# Весь Роберт Шекли

Роберт Шекли

Шекли Роберт

Весь Роберт Шекли

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/wesxrobertshekli.shtml

Создан: 13/05/2024, изменен: 13/05/2024, 20412k

Роман: Детектив, Приключения, Фантастика

____________________________________________________________

Весь

Роберт Шекли

(в одном томе)

РОМАНЫ

Цивилизация статуса

Глава 1

Сознание возвращалось медленно и болезненно. Он прорывался сквозь плотный слой сна, из воображаемого начала всех начал, пересекал само время. Он вытянул псевдоподию из изначальной тины, и эта псевдоподия была им. Он стал амебой, заключавшей в себе его сущность, затем рыбой, помеченной некоторой индивидуальностью, затем обезьяной, не похожей на других. И, наконец, стал человеком.

Каким? Он смутно видел себя, стоящим с лучевиком в руках над трупом. Вот таким.

Он очнулся, протер глаза и стал ждать других воспоминаний.

Но ничего не вспомнил. Даже имени.

Он поспешно сел и приказал памяти вернуться. Безуспешно. Он огляделся вокруг, надеясь найти ключ к своей личности.

Маленькая серая комната, в одном конце которой — закрытая дверь. В другом, в алькове, сквозь штору виднелся крошечный туалет. Помещение освещалось из какого-то скрытого источника, возможно, с потолка. В комнате стояли кровать, стул — больше ничего.

Он подпер подбородок рукой, сомкнул веки, попытался сосредоточиться. Гомо сапиенс, мужчина, человек с планеты Земля. Он говорил на языке, называющемся английским. (Значит ли это, что были другие языки?) Ему были известны названия предметов: комната, кровать, стул. Он обладал, кроме того, определенным запасом общих знаний. Но отдавал себе отчет, что существует великое множество важных вещей, которые он знал когда-то, но не знает сейчас.

Со мной что-то случилось.

Это «что-то» могло кончиться хуже. Если бы оно продлилось еще немного, он мог остаться безмозглым созданием, лишенным дара речи, не осознающим даже того, что он является человеком, мужчиной, землянином. Кое-что ему сохранили.

Но когда он попытался выйти за рамки известных ему фактов, то натолкнулся на темную, заполненную ужасом зону. НЕ ВХОДИТЬ.

Я, наверное, был болен.

Единственное разумное объяснение. В свое время, вероятно, у него были какие-то воспоминания о птицах, деревьях, друзьях, его положении в обществе, а может быть, и о жене. Теперь он мог лишь предполагать их. Когда-то он говорил: «Это похоже на…» или «Это напоминает мне…» Теперь же ничто ни о чем ему не напоминало, вещи были самими собой — и только. Он потерял возможность сравнивать и противопоставлять. Он не мог больше анализировать настоящее в свете пережитого прошлого.

Должно быть, я в больнице.

Конечно. Здесь его лечат. Добрые врачи трудятся над возвращением ему памяти, осознания личности, чтобы сообщить ему, кто он и что он. Благородный труд! Он почувствовал, как на глазах у него выступили слезы благодарности.

Он встал и медленно обошел комнатку. Дверь была заперта.

Он стал ждать. Прошло немало времени, прежде чем в коридоре послышались шаги.

Шаги остановились у его двери. Панель откатилась в сторону, и показалось чье-то лицо.

— Как самочувствие?

Судя по коричневой форме и предмету, висящему на поясе (вероятно, оружие, подумал он), пришедший был охранником.

— Вы можете сказать, как меня зовут?

— Называй себя «четыреста второй», — сказал охранник. — По номеру камеры.

Ему это не понравилось. Но лучше 402-й, чем никто. Он спросил:

— Я долго болел? Сейчас мне лучше?

— Да, — иронично заверил охранник. — Веди себя спокойно. Подчиняйся правилам. Не вздумай дурить.

— Конечно, — согласился 402-й. — Но почему я ничего не могу вспомнить?

— Так всегда, — ответил охранник и повернулся к выходу.

402-й окликнул его:

— Подождите! Нельзя же так оставлять меня, не объяснив. Что со мной случилось? Почему я в больнице?

— В больнице? — удивился охранник и, ухмыляясь, посмотрел на 402-го. — С чего ты взял?

— Я так предполагаю.

— Ты предполагаешь неверно. Это тюрьма.

402-й вспомнил сон об убитом человеке. Сон или воспоминания? Он отчаянно взмолился:

— В чем меня обвиняют? Что я сделал?

— Узнаешь, — бросил страж.

— Когда?

— После приземления. А пока готовься к собранию.

Он ушел. 402-й сидел на кровати и пытался думать. Кое-что прояснилось: он в тюрьме, и тюрьма вскоре приземлится. Что все это значит? Зачем тюрьме приземляться? И что за собрание ждет его впереди?

Ему почудилось, будто прозвенел звонок. Дверь камеры открылась.

Что надо делать?

402-й подошел к двери и выглянул в коридор. Он был очень возбужден, но ему не хотелось покидать камеру — она давала ощущение безопасности. Подошел охранник.

— Не бойся. Никто тебе ничего не сделает. Иди по коридору прямо.

Охранник легонько подтолкнул его, и 402-й пошел по коридору. Он видел другие открытые камеры, людей, выходящих в коридор. Большинство было в замешательстве, все молчали. Покрикивали только охранники:

— Прямо, давай двигай, прямо!

Их пригнали в большую круглую аудиторию. На балконе, опоясывающем комнату, стояли вооруженные стражи. Их присутствие казалось необязательным: испуганная и ничего не соображающая толпа и не помышляла о бунте. Однако охранники имели символическое значение — напоминали только что пробудившимся людям о самом важном факте их жизни: они арестанты.

Через несколько минут на балконе появился человек в темной форме. Он поднял руку, призывая к вниманию, хотя и так с него не спускали глаз, и по аудитории загремел голос:

— Слушайте внимательно и постарайтесь запомнить, что я вам скажу. Эти факты важны для вашего существования. Все вы, — продолжал оратор, — недавно очнулись в своих камерах. Вы поняли, что ничего не помните о прежней жизни, даже собственных имен. У вас есть лишь скудный запас общих сведений, достаточный, однако, для взаимодействия с реальностью. Я не расширю ваши познания. Все вы там, на Земле, были злобными и гнусными преступниками, людьми наихудшего сорта, лишенными Государством права на существование. В менее просвещенные века вас бы казнили. В наше время вас выслали.

По аудитории прошел шум, и офицер поднял руку, требуя тишины.

— Все вы преступники. У вас одна общая черта — неспособность выполнять основные обязательные правила человеческого общества. Эти правила необходимы в цивилизованном обществе. Нарушив их, вы совершили преступление против человечества. Поэтому человечество отторгло вас. Вы — палка в колесах цивилизации и изгнаны в мир вам подобных. Здесь вы вправе создавать свои законы и умирать по ним. Здесь свобода, которой вы жаждали, — неудержимая и губительная свобода роста раковых клеток.

Оратор вытер лоб и проникновенно посмотрел в глаза узникам.

— Но, возможно, — произнес он, — некоторые из вас добьются реабилитации. Омега — планета, на которую мы летим, — это ваша планета, ее населяют исключительно преступники. Это мир, где вы можете начать жизнь сначала, без всяких предубеждений против вас! Вашего прошлого нет. Не пытайтесь вспоминать его. Подобные воспоминания только стимулируют криминальные наклонности. Считайте себя заново родившимися.

Взвешенные, продуманные слова имели какое-то гипнотическое воздействие, 402-й слушал, гладя вдаль, будто в полудреме.

— Новый мир, — говорил оратор. — Вы переродились — но с необходимым сознанием греха. Иначе вам было бы не по силам бороться со скрывающимся в вас злом. Помните это. Помните, спасения нет, и нет возврата. Сторожевые корабли, оснащенные новейшим лучевым оружием, патрулируют воздушное пространство Омеги днем и ночью. Они уничтожат любой предмет, поднявшийся более чем на пятьсот футов над поверхностью планеты. Свыкнитесь с этими фактами.

Оратор ушел с балкона. Среди заключенных пробежал шепоток. Но вскоре замер — говорить было не о чем. Узникам, не помнящим своего прошлого, не на чем основываться, размышляя о будущем. Нельзя обмениваться опытом и впечатлениями, если опыт и впечатления только что возникли.

Охранники на балконе застыли, как мумии, недвижимые и безликие. И тут легчайшая дрожь прошла по полу аудитории. Затем она превратилась в вибрацию, и 402-й почувствовал тяжесть, словно на тело навалился невидимый груз.

Из громкоговорителей прозвучал голос:

— Внимание! Корабль приземляется на Омеге. Вскоре будет произведена высадка.

Заключенных построили в колонну и вывели из помещения. Все еще ошеломленные, они шли по бесконечному коридору огромного корабля к открытому люку, через который врывался яркий свет.

402-й спустился по длинной лестнице и оказался на твердой почве. Он стоял на большой, залитой солнцем площади, окруженной любопытными зрителями.

— Отвечайте, когда называют ваш номер. Вам будет сообщена ваша личность! — прогремели динамики.

402-й чувствовал себя слабым и усталым. Сейчас его не интересовало ничего. Хотелось только лечь, заснуть или подумать о происходящем. Он осмотрелся и машинально отметил гигантскую ракету, охранников, зевак. Над головой в синеве небес плавали черные пятна. Сначала они показались ему птицами. Затем, приглядевшись, он понял, что это сторожевые корабли.

— Номер 1!

— Здесь, — ответил голос.

— Номер 1, ваше имя Вайн Саусхолдер, 34 года, группа крови АЛ-2, индекс АР-431-С. Виновен в измене.

Толпа наблюдающих громко зааплодировала.

402-й, дремлющий на солнце, слушал перечисление убийств, ненормальностей, подделок, мутаций…

— Номер 402!

— Здесь.

— Номер 402, ваше имя Уилл Баррент, 27 лет, группа крови ОЛ-З, индекс ЭКС-221-Р. Виновен в убийстве.

Толпа приветственно зашумела, но 402-й едва ли что-нибудь слышал. Он привыкал к тому, что у него есть имя. Настоящее имя, а не номер. Уилл Баррент. Он надеялся, что не забудет его, и повторял про себя снова и снова. И чуть не пропустил последнее объявление.

— Ваше временное жилье находится на площади А-2. Будьте осторожны и осмотрительны в словах и поступках. Наблюдайте, слушайте, учитесь. Закон обязывает меня сообщить вам, что средняя продолжительность жизни на Омеге приблизительно три земных года.

Последние слова не сразу дошли до Баррента. Он все еще свыкался со своим новым именем. И не задумывался о том, что значит быть убийцей на планете преступников.

Глава 2

Прибывших, человек около пятисот, повели к рядам бараков на площади А-2. Они были еще не людьми, они были существами, чья память охватывала события едва ли одного часа. Новорожденные сидели на койках и с любопытством оглядывали свои тела, увлеченно рассматривали свои ноги и руки. Они смотрели друг на друга и видели собственное бесформенное отображение в чужих глазах. Зрелость приходила быстро, из забытых видений и призраков памяти, рождалась из старых привычек и личностных черт, сохранившихся как обрывки порванной нити их прошлой жизни на Земле.

Уилл Баррент, отстояв в очереди к зеркалу, увидел приятного молодого человека с тонким носом, прямыми каштановыми волосами и честным волевым лицом, не помеченным следами сильных страстей. Баррент разочарованно отвернулся, — это было лицо незнакомца.

Позднее, изучая себя более тщательно, он не мог найти даже какого-нибудь шрама, по которому можно было бы отличить его тело — скорее тренированное, чем мускулистое — от тысячи других. Его руки не были натружены. Интересно, какую работу он выполнял на Земле…

Убийство?

Баррент нахмурился. Он не был готов принять это.

Его тронули за плечо.

— Как настроение?

Баррент обернулся и увидел перед собой крупного, широкоплечего, рыжеволосого мужчину.

— Нормально, — ответил Баррент. — Вы стояли впереди меня, да?

— Верно. Номер 401. Дэнис Фоэрен.

Баррент представился.

— Ваше преступление? — поинтересовался Фоэрен.

— Убийство.

Фоэрен с уважением кивнул.

— А я фальшивомонетчик. По моим рукам этого не скажешь. — Он протянул две лапищи, покрытые редкими рыжими волосами. — Но в них все мое искусство. Память вернулась сперва к рукам. Им не терпелось взяться за работу. А я и не помнил, за какую.

— И что вы сделали? — спросил Баррент.

— Крепко зажмурился и дал им волю, — объяснил Фоэрен. — И обнаружил, что они копаются в замке камеры. — Он поднял свои ручищи и с восхищением посмотрел на них. — Умные, дьяволята!

— Копаются в замке? — переспросил Баррент. — Мне послышалось, что вы фальшивомонетчик.

— Ну, это мое основное занятие. Такие кудесники могут сделать почти все. Подозреваю, что меня только поймали на изготовлении фальшивых денег; возможно, я также и взломщик. Моим рукам слишком много всего известно.

— Вы узнали о себе больше, чем это удалось мне, — сказал Баррент. — Я как во сне.

— Это ведь только начало, — утешил Фоэрен. — Все еще станет ясно. Главное — мы на Омеге.

— Согласен, — кисло произнес Баррент.

— Вы слышали, что сказал тот человек? Это наша планета!

— Со средней продолжительностью жизни три года, — напомнил ему Баррент.

— Возможно, пустая болтовня, — отмахнулся Фоэрен. — Я не верю охранникам. Земля!.. Кому она теперь нужна? У нас есть собственный мир, Баррент. Мы свободны!

— Абсолютно верно, друзья, — вмешался другой человек, маленького роста со скрытным взглядом. — Меня зовут Джо, — сообщил он. — На самом деле мое имя Джоао, но я предпочитаю архаичную форму с ароматом старого доброго времени. Джентльмены, я случайно услышал ваш разговор и полностью согласен с нашим рыжеволосым другом. Какие возможности! Нас отвергла Земля? Превосходно! Обойдемся без нее. Мы все равны здесь, свободные люди свободного общества. Нет униформ, нет охранников, нет солдат. Только раскаявшиеся бывшие преступники, желающие жить в мире.

— За что вас? — спросил Баррент.

— Сказали, что я вор на доверии, — ответил Джо. — Стыдно признаться, но я не помню, что такое вор на доверии. Хотя надеюсь, что вспомню.

— Может быть, у властей есть какой-нибудь восстановитель памяти, — предположил Фоэрен.

— У властей?! — негодующе повторил Джо. — Это наша планета. Мы все равны здесь. Нам же сказали: никаких властей. Нет, друзья, эту чепуху мы оставили на Земле. Сейчас…

Он вдруг смолк. Открылась дверь, и в барак вошел человек, очевидно, старый житель Омеги, потому что вместо серой формы заключенных на нем была яркая желтая с синим одежда. На поясе у него висели пистолет в кобуре и нож. Став на пороге, он упер руки в бока и стал разглядывать новичков.

— Ну? — проговорил он. — Вы что, Квестора не узнаете? Встать!

Никто не пошевелился.

Лицо Квестора побагровело.

— Придется поучить вас уважительности.

Он еще не успел вытащить оружие, а все уже были на ногах. Квестор посмотрел на них и с явным сожалением сунул пистолет в кобуру.

— Первое, что вам следует уяснить, — сказал Квестор, — это ваш статус на Омеге. У вас нет статуса. Вы — пеоны, а это значит, что вы ничто.

Он подождал немного и продолжил:

— Теперь внимание, пеоны. Объясняю ваши обязанности.

Глава 3

— Итак, вы нижайшие из низших. Нет никого презреннее вас, кроме мутантов, а они вообще не люди… Вопросы есть?

Квестор ждал. Вопросов не было.

— Я определил, кто вы такие. Теперь перейдем к остальным жителям Омеги. Во-первых, все более важны, чем вы; но некоторые более важны, чем остальные. Следующим за вами по рангу идет Житель, немногим отличающийся от вас, а затем — Свободный Гражданин. Он носит на пальце серое кольцо статуса, а его одежда черная. Тоже не бог весть какая шишка, но гораздо значительнее вас. Если повезет, некоторые из вас могут стать Свободными Гражданами. Далее следуют Привилегированные Классы, различающиеся по символам, соответствующим рангу: например, у Хаджи — золотая серьга. Со временем вы узнаете прерогативы всех степеней и рангов. Нужно упомянуть также священнослужителей. Не относясь к Привилегированным Классам, они обладают определенными льготами и правами. Я понятно говорю?

Все утвердительно забормотали. Квестор продолжал:

— Переходим к вопросам поведения. Пеоны обязаны называть Свободного Гражданина его полным титулом, обращаясь к нему со всем уважением. С Привилегированными Классами, например, Хаджи, разговаривать разрешается, только когда с вами заговорят, стоять надо смирно, глядя под ноги, а руки держать сцепленными впереди себя. От Привилегированного Гражданина нельзя отходить без разрешения. Ни в коем случае не позволять себе сидеть в его присутствии. Ясно? Вам предстоит еще многое узнать. Мой ранг Квестора приравнивается к Свободному Гражданину, но обладает некоторыми прерогативами Привилегированных.

Квестор оглядел слушателей, желая убедиться, что до них дошел смысл сказанного.

— Эти бараки — ваш временный дом. Задавать вопросы мне можно в любое время, но глупые или дерзкие будут наказываться побоями или смертью. Помните, что вы нижайшие из низших, тогда останетесь в живых.

На несколько секунд Квестор замолчал. Затем объявил:

— Через два-три дня вас распределят на работу. Некоторые пойдут в германиевые шахты, некоторые — на рыболовный флот, в разные отрасли торговли. А пока можете осмотреть Тетрахид.

Заметив непонимающие взгляды, Квестор пояснил:

— Тетрахид — название города, в котором вы находитесь. Это самый большой город на Омеге. — Он смолк, потом добавил: — И единственный.

— Что значит название Тетрахид? — спросил Джо.

— Откуда я знаю! — оскалился Квестор. — Возможно, это одно из тех старых земных названий, которые вытаскивают скреннеры. Во всяком случае, будьте поаккуратнее, входя в него.

— Почему? — спросил Баррент.

Квестор ухмыльнулся.

— Это, пеон, тебе предстоит узнать самому.

Он повернулся и вышел из барака.

Баррент подошел к окну. Из него открывался вид на пустынную площадь и улицы Тетрахида.

— Собираетесь туда? — спросил Джо.

— Пожалуй. Пойдете со мной?

Маленький вор покачал головой.

— Думаю, это небезопасно.

— Фоэрен, а вы?

— Мне тоже что-то не хочется, — сказал Фоэрен. — Полагаю, пока лучше оставаться в бараке.

— Странно, — произнес Баррент. — Это же наш город. Идет кто-нибудь со мной?

Фоэрен пожал плечами, Джо махнул рукой и лег на койку. Остальные даже не взглянули в его сторону.

— Хорошо, — сказал Баррент. — Потом я вам все расскажу.

* * *

С минуту он подождал, надеясь, что кто-нибудь изменит решение, и вышел.

Город Тетрахид представлял собой цепочку зданий, вытянутую вдоль узкого полуострова. Со стороны суши полуостров огораживала высокая каменная стена с воротами, охраняемыми часовыми. Самым крупным зданием была Арена, раз в год используемая для Игр. Возле Арены сосредоточивались государственные учреждения.

Баррент шел по узким улочкам, осматриваясь по сторонам, стараясь представить себе, на что похож его новый дом. В глубине памяти пробуждались какие-то смутные картины. Подобное место он видел на Земле.

Пройдя Арену, Баррент вышел на главный деловой проспект Тетрахида, удивленно читая вывески: «Доктор без лицензии — аборты без промедления!», «Дисквалифицированный адвокат — политический пул!» Он шел дальше, мимо магазинов, рекламирующих краденые товары, мимо заведения с вывеской: «Чтение мозгов! Штат из скреннирующих мутантов. Ваше прошлое на Земле будет открыто!» Баррент хотел зайти, но вспомнил, что у него нет ни гроша, а на Омеге, похоже, деньги ценятся высоко.

Он свернул в переулок, миновал несколько ресторанов и подошел к большому зданию Института ядов (Льготные условия. Рассрочка до трех лет. Результат гарантирован, в противном случае деньги возвращаются). Вывеска над следующей дверью гласила: «Гильдия Убийц».

После вводной беседы на корабле Баррент решил, что на Омеге делается все для исправления преступников. Но этому явно не соответствовали вывески и объявления, или же это был какой-то очень странный метод исправления. Он двинулся дальше, медленно, в глубоком раздумье.

Потом он заметил, что люди уходят с его пути, прячутся в магазинах и подъездах. Старая женщина, взглянув на него, убежала.

Что происходит? Может быть, их пугает форма заключенного? Нет, жители Омеги не впервые видят такую. Тогда в чем дело?

Улица опустела. Рядом с ним хозяин магазина торопливо опускал железную штору.

— Что случилось? — спросил его Баррент.

— Ты спятил?! — воскликнул хозяин. — Сегодня же День Посадки!

— Простите?

— День Посадки! — повторил тот. — День приземления корабля с заключенными. Убирайся в свой барак, идиот!

Он опустил штору, и послышался щелчок запираемого замка. Баррент внезапно почувствовал страх. Что-то тут неладно. Нужно немедленно возвращаться. Глупо было идти в город, не зная обычаев. К нему приближались трое мужчин, хорошо одетые, каждый с золотой серьгой Хаджи в левом ухе. Все трое были вооружены.

Один из них крикнул:

— Остановись, пеон!

Баррент увидел, что рука мужчины потянулась за оружием, и остановился.

— В чем дело? — спросил он.

— Сегодня День Посадки, — ответил мужчина и посмотрел на своих друзей. — Ну, кто первый?

— Бросим жребий.

— Вот монета.

— Нет, лучше на пальцах.

— Приготовились? Раз, два, три!

— Он мой, — сказал Хаджи, стоявший слева. Его приятели отодвинулись, а он вытащил оружие.

— Подождите! — взмолился Баррент. — Что вы делаете?

— Собираюсь застрелить тебя, — сообщил мужчина.

— Почему?!

Мужчина улыбнулся.

— Потому что это привилегия Хаджи. В День Посадки мы имеем право убить любого пеона, покинувшего свой барак.

— Но меня не предупредили!

— Естественно, — согласился мужчина. Если новичков предупреждать, то они не будут выходить из бараков в День Посадки. А это испортит всю забаву.

Он прицелился.

Баррент среагировал молниеносно. Бросился на землю, услышал шипение и увидел, как от здания, под которым он лежал, отвалился оплавленный кусок.

— Теперь моя очередь, — сказал другой мужчина.

— Прости, приятель, но очередь моя.

— Старшинство, мой друг, имеет свои привилегии. Стреляю я.

Однако Баррент был уже на ногах и бежал. Преследователи не торопились, словно были совершенно уверены в успехе. Баррент свернул в боковую улицу и понял, что сделал ошибку. Улица заканчивалась тупиком. Сзади не спеша подходили Хаджи.

Баррент затравленно озирался по сторонам. Все двери были заперты, все витрины зашторены. Некуда юркнуть, негде спрятаться.

И тут он увидел открытую дверь, которую, не заметив, пробежал. Вывеска гласила: «Общество по защите жертв». Как раз для меня, подумал Баррент.

Он рванулся назад, скользнул прямо под носом у ошеломленных Хаджи и ввалился в дверь. Преследователи не пошли за ним. Их голоса слышались снаружи — обсуждался вопрос первенства. Баррент понял, что попал в какое-то убежище.

Он находился в просторном, ярко освещенном помещении. На скамье у стены сидели несколько оборванцев, смеявшихся над какой-то шуткой. Немного в стороне от них — темноволосая девушка с большими зелеными глазами. В дальнем конце комнаты за столом сидел представительный мужчина.

Баррент подошел к столу.

— Это Общество по защите жертв? — спросил он.

— Совершенно верно, сэр, — сказал мужчина. — Я Рондольф Френдлер, президент этой бескорыстной организации. Могу быть вам полезен?

— Воистину да, — ответил Баррент. — Видите ли, я — жертва.

— Я это сразу понял, — сообщил Френдлер, тепло улыбаясь.

— Мистер Френдлер, я не член вашей организации.

— Не имеет значения, — заверил Френдлер. — Мы защищаем неотъемлемые права всех жертв.

— Очень хорошо, сэр. Там снаружи трое хотят убить меня.

— Понимаю, — произнес мистер Френдлер. Он открыл ящик стола и вынул толстую книгу. Быстро пролистав ее, он нашел нужную страницу. — Скажите, вы определили статус этих людей?

— По-моему, они Хаджи. У каждого золотая серьга в левом ухе.

— Точно, — подтвердил мистер Френдлер. — А сегодня День Посадки. Вы с только что приземлившегося корабля и относитесь к пеонам, не так ли?

— Так, — сказал Баррент.

— В таком случае я счастлив сообщить, что все в порядке. Охота Дня Посадки заканчивается с заходом солнца. Вы можете спокойно уйти отсюда, зная, что ваши права никоим образом не нарушены.

— Уйти? После захода солнца, вы имеете в виду?

Мистер Френдлер покачал головой и печально улыбнулся.

— Боюсь, что нет. По закону вы должны уйти немедленно.

— Но они убьют меня!

— Верно, — согласился Френдлер. — К сожалению, ничего нельзя сделать. Таков смысл слова «жертва».

— Я думал, у вас защищают…

— Так и есть. Но мы защищаем права, а не самих жертв. Ваши права не нарушены. У Хаджи есть привилегия охотиться на пеонов в День Посадки в любое время до заката. Однако необходимо добавить: вы, в свою очередь, имеете право убить любого, кто покушается на вас.

— У меня нет оружия, — сказал Баррент.

— У жертв никогда нет оружия, — заверил Френдлер. — В том-то и разница. Понимаете?

Баррент все еще слышал ленивые голоса Хаджи на улице. Он спросил:

— У вас есть другой выход?

— К сожалению, нет.

— Тогда я просто не уйду.

Продолжая улыбаться, мистер Френдлер выдвинул ящик стола и достал пистолет.

— Вы должны уйти. Либо выходите к Хаджи, либо вы лишитесь последнего шанса и умрете здесь, — сказал он, прицеливаясь.

— Одолжите мне ваше оружие, — попросил Баррент.

— Не позволено, — объяснил Френдлер. — Нельзя же допустить, чтобы жертвы бегали вооруженные, сами понимаете. — Он щелкнул предохранителем. — Ну, уходите?

Баррент прикинул возможность броска через стол за пистолетом и понял, что ничего не получится. Он повернулся и медленно пошел к двери. Мужчины все еще смеялись. Темноволосая девушка поднялась со скамейки и встала у входа. Подойдя ближе, Баррент заметил, что она очень хороша собой. Интересно, какое преступление привело ее на Омегу, подивился он.

Проходя мимо девушки, Баррент почувствовал, как в его руку скользнул маленький, грозного вида пистолет.

— Удачи, — произнесла девушка. — Надеюсь, вы знаете, как с ним обращаться?

Баррент благодарно кивнул, хотя этой надежды вовсе не разделял.

Глава 4

Улица была пуста, если не считать спокойно переговаривающихся Хаджи.

Когда Баррент вышел, двое отодвинулись, а третий шагнул вперед. Увидев, что Баррент вооружен, он быстро прицелился.

Баррент кинулся на землю и нажал на гашетку своего оружия. Он почувствовал, как оно дрогнуло в руке, и увидел, что голова и плечи Хаджи потемнели и начали распадаться. Прежде чем он успел прицелиться в других, пистолет вывернуло из руки с дикой силой — выстрел умирающего Хаджи задел ствол.

Баррент в отчаянии рванулся к оружию, понимая, что вовремя не успеет, тело напряглось в ожидании смертельного удара… Он докатился до пистолета, удивительным образом живой, прицелился в ближайшего Хаджи.

И едва успел удержаться от выстрела. Хаджи вкладывали оружие в кобуры. Один из них сказал:

— Бедный старый Дрэйкен. Он так и не научился быстро целиться.

— Мало было практики, — заметил второй. — Дрэйкен не очень-то тренировался.

— Вот наглядный урок. Нельзя терять форму.

— И не следует недооценивать противника, даже пеона. — Он посмотрел на Баррента. — Отличный выстрел, приятель.

— Действительно, превосходный выстрел, — подтвердил другой мужчина. — Из пистолета чрезвычайно трудно точно стрелять в падении.

Баррент, дрожа, поднялся на ноги, сжав в руке оружие, готовый к действию при первом подозрительном движении Хаджи. Но они вели себя очень спокойно, явно считая инцидент исчерпанным.

— Что теперь? — спросил Баррент.

— Ничего, — ответил один из Хаджи. — В День Посадки каждому человеку или охотничьей партии позволено только одно убийство. После этого вы вне охоты.

— Неинтересный праздник, — пожаловался его товарищ. — Не сравнить с Играми или Лотереей.

— Вам остается только пойти в Регистрационную контору, — перебил первый, — и получить наследство.

— Что?

— Ваше наследство, — терпеливо повторил Хаджи. — Вы наследуете все состояние вашей жертвы. Но от Дрэйкена, должен вам сообщить, много не получите.

— Он никогда не был хорошим бизнесменом, — печально произнес другой. — И все же для начала неплохо. А так как вы совершили узаконенное убийство — хотя и в высшей степени необычное, — то подниметесь в положении. Вы стали Свободным Гражданином.

На улице появились люди, лавочники открывали шторы. Подъехал грузовик с надписью «Удаление тел. Группа 5», и четверо мужчин в униформе забрали тело Дрэйкена. Это больше, чем заверения Хаджи, убедило Баррента, что все позади. Он положил оружие девушки в карман.

— Регистрационная контора там, — сказал один из Хаджи. — Мы выступим вашими свидетелями.

Баррент еще не полностью понимал, что происходит. Но раз все идет хорошо, он решил не задавать вопросов. Успеет разобраться потом.

В сопровождении Хаджи он пришел в Регистрационную контору на Оружейной площади. Здесь клерк со скучной миной выслушал показания, достал деловые бумаги Дрэйкена и вместо его имени вписал имя Баррента. В документах уже было несколько подобных изменений — видимо, круговорот бизнеса в Тетрахиде совершается быстро.

Так Баррент оказался владельцем магазина противоядий по бульвару Пламени. Бумаги официально возводили его в ранг Свободного Гражданина. Клерк вручил кольцо статуса, сделанное из оружейной стали, и посоветовал как можно скорее сменить одежду во избежание неприятных недоразумений. Хаджи пожелали ему удачи и всяческих успехов. Баррент решил осмотреть свое новое жилище и магазин. На фасаде дома красовалась вывеска:

«Средства от всех ядов. Приобретайте набор „Сделай сам, если хочешь выжить“. Двадцать три противоядия в карманной коробке!»

Баррент открыл дверь и вошел. За низкой стойкой до потолка тянулись полки, заставленные бутылками, склянками, картонками и квадратными стеклянными банками с листьями, веточками, грибами. Рядом стоял маленький шкаф, с книгами. Баррент прочел несколько названий: «Быстрое диагностирование при остром отравлении», «Группа мышьяка», «Производные белены».

Было очевидно, что отравление играет значительную роль в обыденной жизни Омеги, раз существуют магазины — а наверное, есть и другие, — которые готовят и распространяют противоядия. Баррент подумал и решил, что получил необычное, но почетное дело. Он изучит все книги и узнает, как его следует вести.

К магазину примыкали гостиная, спальня и кухня. В одном из шкафов Баррент нашел плохо сшитый черный костюм Гражданина и переоделся, не забыв переложить в карман пистолет. Покинув магазин, он направился в Общество по защите жертв.

* * *

Дверь все еще была открыта, а трое оборванцев все так же сидели на скамье. Теперь они не смеялись. Долгое ожидание, казалось, утомило их. За столом просматривал бумаги мистер Френдлер. Девушки не было.

Баррент подошел к столу, и Френдлер встал.

— Примите мои поздравления! Дорогой друг, искренние, наитеплейшие поздравления! Великолепный выстрел! Притом в падении!

— Благодарю вас, — произнес Баррент. — Я пришел сюда, чтобы…

— Знаю, знаю, — сказал Френдлер. — Вы желаете осведомиться о правах и обязанностях Свободного Гражданина. Естественное желание. Садитесь на скамью, и я буду к вашим услугам через…

— Я пришел не за этим, — перебил Баррент. — Конечно, я не прочь узнать свои права и обязанности. Но сперва я хотел бы найти ту девушку.

— Девушку?

— Она сидела на скамье, когда я вошел. И дала мне пистолет.

Мистер Френдлер удивленно воззрился на него.

— Гражданин, вы ошибаетесь. Сегодня в конторе вообще не было женщин.

— Она сидела на скамье рядом с этими тремя мужчинами. Очень привлекательная темноволосая девушка. Вы не могли не заметить ее.

— Я определенно заметил бы ее, если бы она здесь была, — сказал Френдлер, часто мигая. — Но, как я уже говорил, в этом помещении не было и духу женщины.

Баррент посмотрел на него и вытащил из кармана пистолет.

— В таком случае откуда эта штука?

— Я его вам одолжил, — ответил Френдлер. — Рад, что вы успешно сумели им воспользоваться, но теперь попрошу вернуть.

— Вы лжете, — процедил Баррент, сжав оружие. — Спросим у этих людей. Куда ушла девушка?

Один из мужчин поднял угрюмое небритое лицо и сказал:

— О какой девушке вы говорите. Гражданин?

— О той, что сидела вот тут.

— Здесь никого не было. Рафаэль, ты видел женщину на скамейке?

— Только не я, — ответил Рафаэль. — А я сижу здесь с десяти утра.

— И я не видел, — вставил третий. — А у меня отличное зрение.

Баррент повернулся к Френдлеру.

— Почему вы лжете мне?

— Я сказал истинную правду. Пистолет вам одолжил я, потому что это моя привилегия как президента Общества по охране жертв. А теперь попрошу его обратно.

— Нет, — отрезал Баррент. — Пистолет будет у меня, пока я не найду девушку.

— Это не очень разумно, — произнес Френдлер и поспешно добавил: — Я имею в виду, что в данных обстоятельствах кража не прощается.

— Рискну, — бросил Баррент и покинул Общество по защите жертв.

Глава 5

Барренту требовалось время, чтобы оправиться от бурного вступления в омегианскую жизнь. Начав с бесправного положения новоприбывшего, посредством убийства он стал владельцем магазина противоядий. Из забытого прошлого на планете Земля его зашвырнули в шаткое настоящее мира преступников, дав смутное представление о сложной иерархической структуре и узаконенной программе убийств. Он обнаружил в себе определенную уверенность и неожиданное проворство с оружием. Баррент понимал, что надо еще очень много узнать о себе, Омеге и Земле, и надеялся прожить достаточно долго, чтобы успеть сделать это.

Но сперва главное. Нужно зарабатывать на жизнь. Необходимо стать специалистом по ядам и противоядиям.

На помощь пришла литература. В книгах описывались растительные яды, известные на Земле, такие, как вонючий морозник, чемерица, паслен и тисовое дерево. Болиголов и вызываемые им предсмертные судороги. Синильная кислота миндаля и дигиталин пурпурной наперстянки. Ужасающе эффективная волчья отрава со смертельной дозой аконита и экстракты таких грибов, как бледная поганка и мухомор, не говоря уже о чисто омегианских ядах типа красноголовника или цветущей лилии морталис.

Но знать растительные яды, хотя и бесчисленные в своих вариациях, было мало. Оставались еще ядовитые животные — птицы, пауки, змеи, скорпионы и гигантские осы. Множество минеральных ядов вроде мышьяка, ртути, висмута. Едкие нитраты, гидрохлориды, кислоты. Очищенные от всяких примесей стрихнин, муравьиная кислота, тиоциамин, белладонна. Да плюс противоядия от всех этих веществ. Баррент изучал книги, размышлял… И с некоторой нервозностью обслуживал своих первых клиентов. Он обнаружил, что многие его опасения беспочвенны. Вместо десятков смертельных веществ, рекомендованных Институтом ядов, большинство отравителей прибегало к мышьяку м стрихнину — недорогим, проверенным и очень болезненным. У синильной кислоты легкоразличимый запах, ртуть трудно ввести в организм, а едкие вещества, хотя и вполне эффективные, весьма опасны в обращении.

Волчья отрава и мухомор, конечно, превосходны; нельзя сбрасывать со счетов белладонну, да и бледная поганка и вонючий морозник не лишены особого, мрачного очарования. Но то были яды старого, праздного времени. Нетерпеливое молодое поколение — и особенно женщины (они составляли на Омеге девять десятых отравителей) — довольствовалось простыми средствами.

Омегианские женщины были консервативны. Их не трогала утонченная изысканность отравительского искусства. Средства вообще не интересовали их; только цели — как можно быстрее и дешевле. Женщины Омеги отличались рациональностью. И хотя страстные теоретики в Институте ядов пытались продавать фантастические микстуры контактных ядов типа трехдневной плесени и неустанно трудились над составлением сложнейших композиций, те с трудом находили сбыт. Простой мышьяк и быстродействующий стрихнин продолжали оставаться столпами торговли, что существенно облегчало работу Баррента.

Осложнения возникали с мужчинами, которые отказывались верить, что они отравлены подобными банальными ядами. В таких случаях Баррент прописывал массу различных корешков, трав, листьев и крошечную гомеопатическую дозу яда, неизменно совмещая это с нейтрализующими и рвотными агентами.

Вскоре Баррента навестили Дэнис Фоэрен и Джо. Фоэрен получил временную работу в доках по разгрузке рыбачьих судов, а Джо организовал ночную игру в покер среди государственных служащих Тетрахида. Ни тот, ни другой не поднялись заметно в статусе; без убийства на своем счету они были лишь Жителями Второго Класса и нервничали при встрече со Свободным Гражданином, но Баррент вел себя как равный. Это были его единственные друзья на Омеге, и он не собирался терять их из-за неравенства в социальном положении.

Правила и обычаи Тетрахида оставались загадкой за семью печатями. Даже Джо не мог узнать что-нибудь определенное от своих друзей на государственной службе. На Омеге закон хранился в тайне. Опытные использовали его знание против вновь прибывших. При помощи неравенства и культивируемого невежества власть и привилегии оставались в руках старейших жителей. Конечно, движение наверх не остановить. Но его можно замедлить и сделать чрезвычайно опасным.

Хотя магазин требовал много времени, Баррент настойчиво искал девушку, которая ему помогла. Пока у него не было даже доказательств, что она существовала.

Он познакомился с владельцами соседних магазинов. Веселый усатый молодой человек по имени Деймонд Гаррисбург распоряжался в продовольственном. Весьма обыденная и мирная профессия, но, как говорил Гаррисбург, даже преступники должны есть. Следовательно, необходимы фермеры, перевозчики, упаковщики и магазины. Гаррисбург утверждал, что его бизнес ничем не уступает присущей Омеге индустрии смерти. Кроме того, дядя жены Гаррисбурга был Министром Публичных Работ. Через него Гаррисбург рассчитывал получить сертификат на убийство. С этим важным документом он мог совершить свое обязательное преступление и подняться до статуса Привилегированного Гражданина.

Баррент поддакивал и кивал, но сомневался, не отравит ли сперва Гаррисбурга его жена, худая бойкая женщина. Похоже, она недолюбливала мужа, а развод на Омеге был запрещен.

Другой сосед, Тем Ренд, был долговязым бодрым мужчиной около сорока. От левого глаза почти до уголка рта тянулся шрам — подарок от желающего подняться в положении. Желающий не на того напал. Тем Ренд владел магазином оружия, постоянно практиковался и всегда носил при себе образчики своих товаров. Тем мечтал стать членом Гильдии Убийц. Он уже подал заявление и имел шансы быть принятым в эту старейшую и суровую организацию через несколько месяцев. У него Баррент купил оружие. По совету Ренда он выбрал игло-лучевик Джамисона-Тира, быстродействующий и аккуратный, развивающий мощность пули крупного калибра. Конечно, у него не было такого рассеяния, как у теплового оружия Хаджи, способного поражать в шести дюймах от цели. Но широкотепловое оружие поощряло неточность. Из такого мог стрелять любой, а чтобы эффективно использовать иглолучевик, необходима постоянная практика. И практика себя оправдывала: опытный стрелок из иглолучевика стоил двух с широкотепловым оружием.

Баррент внял совету, идущему от будущего Убийцы и владельца оружейного магазина. Долгие часы он проводил в тире Ренда.

Надо было многое знать и еще больше делать только для того, чтобы выжить. Баррент не возражал против тяжелой работы, пока она имела серьезную цель. Он надеялся, что некоторое время все будет спокойно и передышка позволит догнать в знаниях старожилов. Но на Омеге нет ничего стабильного.

Однажды днем Баррент принял необычно выглядящего посетителя: лет пятидесяти, плотного, со строгим лицом. Гость был одет в красную рясу до колен и сандалии. С пояса свисали маленькая черная книжечка и кинжал с красной рукояткой. От человека веяло силой и властью. Баррент был не в состоянии определить его статус.

— Я собирался закрывать, сэр. Но если вы желаете что-нибудь купить…

— Я пришел не за покупками, — перебил посетитель. Он позволил себе легкую улыбку. — Я пришел продать.

— Продать?

— Я священник, — сказал человек. — Вы новичок в моем районе. Я не видел вас на службах.

— Я ничего не знал о…

Священник поднял руку.

— И по церковному, и по светскому закону неведение не служит оправданием. Напротив, неведение может быть наказано как акт намеренного пренебрежения по параграфу 23 Всеобщей Персональной Ответственности. — Он снова улыбнулся. — Тем не менее вопрос дисциплинарного взыскания пока не стоит.

— Рад слышать, сэр, — сказал Баррент.

— Зовите меня Дядей, — сказал священник. — Я Дядя Ингмар, и я пришел, чтобы рассказать об ортодоксальной религии Омеги, являющейся культом трансцендентального Зла.

— Буду счастлив узнать о религии Зла, Дядя, — произнес Баррент. — Разрешите пригласить вас в гостиную?

— Конечно, Племянник, — ответил священнослужитель и последовал за Баррентом.

Глава 6

— Зло, — сказал Дядя Ингмар после того, как удобно устроился в лучшем кресле, — это та сила внутри нас, которая заставляет людей проявлять ловкость и выносливость. Культ Зла является культом самого себя и потому единственно верным культом. Личность, которой мы поклоняемся, есть идеальное социальное существо, человеческое содержимое в нише общества, готовое ухватить любую возможность продвижения; человек, принимающий смерть с достоинством и убивающий без унизительного чувства жалости. Зло есть действительное отражение безразличной и бесчувственной Вселенной. Зло вечно и неизменно, хотя проявляется в различных формах многообразной жизни.

— Не угодно ли немного вина. Дядя? — предложил Баррент.

— Благодарю вас. Как бизнес?

— Прекрасно. Правда, на этой неделе, пожалуй, вяло.

— Люди уже не проявляют особого интереса к отравлению, — заметил священник, задумчиво потягивая вино. — То ли дело, когда я был мальчишкой, только что высланным с Земли… Однако я отвлекся.

— Слушаю вас, Дядя.

— Мы поклоняемся Злу, — сказал Дядя Ингмар. Этому воплощению Великого Черного, страшному, увенчанному рогами надсмотрщику наших дней и ночей. В Великом Черном мы находим семь главных грехов, сорок преступлений и сто один порок. Мы, несовершенные существа, стремимся вести себя по его образу и подобию. И иногда Великий Черный вознаграждает нас, являясь в ужасной красоте своей огненной плоти. Да, Племянник, мне посчастливилось видеть его. Два года назад он появился на Играх, и за год до того.

Священник задумался о божественном явлении. Затем он сказал:

— Так как мы признаем в Государстве высшее проявление способности человека ко Злу, мы также поклоняемся Государству, как сверхчеловеческому, хотя и не божественному, созданию.

Баррент кивнул. Он все время боролся со сном. Низкий монотонный голос Дяди Ингмара, повествующий о таком распространенном понятии, как Зло, оказывал усыпляющее действие.

— Можно спросить, — бубнил Дядя Ингмар, — если Зло является величайшим достижением человеческой натуры, зачем тогда Великий Черный позволяет существовать Добру? Проблема Добра веками волновала непросвещенных. Сейчас я отвечу.

— Да, Дядя? — произнес Баррент, тайком ущипнув себя, чтобы отогнать сон.

— Но сперва, — продолжал священник, — давайте дадим определение понятий. Давайте исследуем природу Добра. Давайте смело и безбоязненно изучим нашего противника и раскроем его истинные черты.

— Да, — кивнул Баррент. Его веки налились свинцом. Он потер глаза и попытался слушать.

— Добро есть состояние иллюзии, — вещал Дядя Ингмар, — которое приписывает человеку несуществующие альтруизм и жалость. Как мы докажем иллюзорную природу Добра? Очень просто: во Вселенной существуют только человек и Великий Черный, и поклоняться Великому Черному — значит поклоняться окончательному выражению себя. Таким образом, показав, что Добро есть иллюзия, необходимо признать его свойства несуществующими. Понимаете?

Баррент не ответил.

— Вы понимаете? — повторил священник резко.

— А? — произнес Баррент. Он дремал с открытыми глазами. Затем он заставил себя очнуться и сумел сказать: — Да, Дядя, я понимаю.

— Превосходно. Теперь спрашиваем: почему Великий Черный позволяет даже иллюзии Добра существовать во Вселенной Зла? И ответ — в Законе Необходимых Противоположностей, ибо Зло нельзя определить как таковое без обязательного контраста. Лучший контраст — противоположность. А противоположность Зла есть Добро. — Священник торжествующе улыбнулся. — Все совершенно ясно, не правда ли?

— Конечно, Дядя, — согласился Баррент. — Не хотите ли еще немного вина?

— Ах, буквально капельку, — сказал священник.

Еще десять минут он рассказывал Барренту о естественном и прекрасном Зле, присущем обитателям полей и лесов, и советовал ему следовать в поведении примеру этих простых созданий. Наконец он кончил и поднялся.

— Очень рад приятной беседе, — сказал священник, тепло пожимая руку Баррента. — Могу я рассчитывать на ваше присутствие в ночных службах по понедельникам?

— Службах?

— Конечно. Каждый понедельник, ровно в полночь, мы служим Черную Мессу. После этого Девы готовят закуску, мы танцуем и устраиваем хоровое пение. Это очень весело. — Он широко улыбнулся. — Поклонение Злу может быть приятным.

— Да, естественно, — подтвердил Баррент. — Я приду.

Он проводил священника до двери и затем надолго задумался над тем, что сообщил ему Дядя Ингмар. Без сомнения, присутствие на службах необходимо. Практически обязательно. Он только надеялся, что Черная Месса не будет так адски скучна, как ингмаровское разъяснение Зла.

Священник приходил в пятницу. Следующие два дня Баррент был занят — он получил партию гомеопатических средств от своего агента в Кровавом переулке. Надо было рассортировать и классифицировать их, а затем разложить по ящикам.

В понедельник по пути в магазин после ленча Барренту показалось, что он увидел ту девушку. Он бросился за ней, но потерял в толпе.

Придя к себе, Баррент нашел подсунутое под дверь письмо. Это было приглашение из Магазина Снов. Текст гласил:

«Дорогой Гражданин, мы счастливы возможности приветствовать вас в нашем районе и предложить услуги, как мы надеемся, лучшего Магазина Снов на Омеге. Сны на любой тип и вкус — и по удивительно низкой цене. Мы специализируемся на снах-воспоминаниях о Земле.

Уверены, что как Свободный Гражданин вы непременно захотите воспользоваться нашими услугами. Надеемся, что это произойдет в течение недели. Владельцы».

Баррент отложил письмо. Он не имел ни малейшего понятия, что представляет собой Магазин Снов. Предстоит это узнать. Хотя приглашение было составлено очень вежливо, в нем чувствовалась повелительность. Очевидно, посещение Магазина Снов являлось одной из обязанностей Свободного Гражданина.

Конечно, обязанность может оказаться и удовольствием. Настоящее восстановление памяти о Земле стоило бы любых денег. Но с этим можно пока подождать. Сегодня — Черная Месса, и его присутствие там определенно требуется.

Баррент покинул магазин в одиннадцать вечера, собираясь немного погулять по Тетрахиду перед службой, начинающейся в полночь.

Он вышел на прогулку вполне довольный собой. И едва не погиб.

Глава 7

Стояла жаркая, душная ночь. На темных, пустынных улицах — ни малейшего дуновения ветерка. Большинство жителей Тетрахида пряталось в прохладе своих квартир. С Баррента градом катил пот, хоть он и был одет только в шорты, черную рубашку и сандалии.

Мимо промчалась группа людей. В этом поспешном бегстве при жаре, когда и идти-то было трудно, чувствовалась паника. Баррент попытался узнать, в чем дело, но никто не останавливался. Только один старик крикнул через плечо:

— Убирайся с улицы, идиот!

— Почему? — спросил его Баррент.

Старик что-то неразборчиво прорычал и скрылся.

Баррент нервно сжал рукоять иглолучевика. Что-то происходит. Теперь ближайшее убежище — церковь. Пожалуй, лучше продолжить путь, держась наготове, чтобы отразить любое нападение.

Через несколько минут Баррент оказался один в зашторенном городе. Он шел посреди улицы, вынув иглолучевик из кобуры. Возможно, наступает какой-нибудь праздник типа Дня Посадки. Все возможно на Омеге…

Легкий ветерок всколыхнул стоячий воздух. Ветерок исчез и вернулся уже окрепший, заметно охлаждая раскаленные улицы. Баррент почувствовал, как высыхают его грудь и спина.

Несколько минут климат Тетрахида был необычайно приятным.

Холодный воздух подул с вершин гор, и температура упала градусов на десять.

«Странно, — подумал Баррент. — Лучше поскорее добраться до церкви».

Он прибавил шагу, а температура все снижалась. На улицах появились первые сверкающие признаки мороза.

Холоднее стать не может, решил Баррент.

Он оказался не прав. Студеный зимний ветер завыл в переулках, повалил снег. Продрогший до костей Баррент бежал по пустым улицам, а рассвирепевший ветер догонял и подстегивал его. Дороги коварно блестели. Он поскользнулся и упал, а поднявшись, пошел медленнее.

Сквозь неплотно закрытое окно Баррент увидел свет и заколотил по ставням, но изнутри не раздалось ни звука. Он осознал, что жители Тетрахида никогда не помогают друг другу; чем больше людей умрет, тем больше шансов выжить у оставшихся. И Баррент продолжал бежать, чувствуя, как ноги превращаются в два чурбана.

Ветер взревел, и градина величиной с кулак упала на землю. У Баррента уже не хватало сил для бега. Теперь он мог лишь идти в замерзшем белом мире и надеяться, что успеет добраться до церкви.

Он шел часы и годы. Однажды он миновал покрытые инеем тела двух мужчин, привалившихся к стене. Эти остановились.

Баррент снова заставил себя бежать. В боку кололо как ножом, а холод поднимался по рукам и ногам. Скоро стужа достигнет груди, и наступит конец.

Потом Баррент вдруг обнаружил, что лежит на ледяной земле и безжалостный ветер выдувает последние крохи тепла.

В конце улицы виднелись красные огни церкви. Он пополз к ним на четвереньках, отталкиваясь руками, двигаясь механически, уже ни на что не надеясь. Он полз и полз, а мерцающий огонек все так же светил вдалеке.

Но Баррент продолжал ползти и наконец достиг двери. Он поднялся на ноги и повернул ручку.

Дверь была заперта.

Он бешено заколотил кулаками, и панель откатилась. На него смотрел человек: затем панель снова закрылась. И больше не открывалась. Чего они ждут там, внутри? Что случилось? Баррент попытался вновь стучать, но потерял равновесие, упал и лишился сознания.

Баррент очнулся на койке. Двое мужчин массажировали его руки и ноги, сверху нависло широкое темное лицо Дяди Ингмара — озабоченное и внимательное.

— Вам лучше? — спросил Дядя Ингмар.

— Кажется, — произнес Баррент. — Почему вы так долго не открывали дверь?

— Мы вовсе не собирались открывать ее, — сообщил священник. — Закон запрещает помогать посторонним в беде. А формально вы посторонний, так как еще не вступили в общину.

— Тогда почему меня впустили?

— Мой ассистент заметил, что у нас круглое число молящихся. А требуется число некруглое, желательно оканчивающееся на тройку. Когда церковный и светский законы вступают в противоречие, светский должен уступить. И мы впустили вас, несмотря на правила.

— Странные правила, — сказал Баррент.

— Вовсе нет. Они предназначены для поддержания постоянного уровня населения. Омега бесплодная планета, а приток заключенных увеличивает население в ущерб старейшим обитателям.

— Это нехорошо, — упорствовал Баррент.

— Вы будете думать по-другому, когда станете старожилом, — заверил Ингмар. — А судя по вашей живучести, вы им станете.

— Возможно, — согласился Баррент. — Но что случилось? Температура, должно быть, упала градусов на семьдесят за пятнадцать минут.

— На семьдесят шесть, если быть точным, — поправил Дядя. — Все очень просто. Омега эксцентрически движется вокруг системы двойной звезды. Дальнейшая нестабильность связана с физическими особенностями планеты, расположением гор и морей. Результатом является ужасный климат, характеризующийся резкими скачками температуры… Идеальный карательный мир, — гордо добавил Дядя Ингмар. — Опытные жители предчувствуют изменение температуры и идут по домам.

— Это… адски… — Баррент не находил слов.

— Превосходное описание, — сказал священник. — Это адски и поэтому соответствует поклонению Великому Черному. Если вы чувствуете себя лучше, гражданин Баррент, пора начинать службу.

Баррент кивнул и последовал за священником в главную часть церкви.

После пережитого Черная Месса казалась скучнейшей процедурой. Баррент продремал всю проповедь.

— Поклонение Злу, — вещал Дядя Ингмар, — не следует блюсти единственно по ночам понедельника. Наоборот! Реализовывать Зло должно ежедневно. Не каждому дано быть великим грешником, но пусть это вас не огорчает и не расхолаживает. Мелкие пакости, совершаемые регулярно, переходят в большой, угодный Великому Черному грех. Не следует забывать, что выдающиеся нечестивцы, даже демонические святые, часто начинали весьма скромно. Разве Трастус не был рядовым лавочником, обманывающим покупателей? Кто мог ожидать, что этот заурядный человек станет Кровавым Убийцей с Торндайкской Дороги? А кто мог вообразить, что доктор Лойенд будет крупнейшим авторитетом по применению пыток? Настойчивость, упорство и набожность позволили этим людям подняться до положения правой руки Великого Черного. Следовательно, — заключил Дядя Ингмар, — зло есть в такой же мере занятие бедных, как и богатых.

На этом проповедь закончилась. Баррент проснулся, когда для благоговейного обозрения вынесли святыни — кинжал с красной рукояткой и жабу. Во время показа магической пентаграммы он снова заснул.

Наконец церемония приблизилась к завершению. Были зачитаны имена демонов зла: Ваол, Форкас, Буэр, Маркознас, Астарот и Бегемот. Дядя Ингмар выразит сожаление об отсутствии девственницы для жертвоприношения на Красном Алтаре.

— Наши фонды, — сказал он, — недостаточны для покупки девственницы-пеонки с государственным сертификатом. Тем не менее я надеюсь, что в следующий понедельник нам удастся провести обряд полностью. Мой ассистент сейчас пройдет среди вас…

У ассистента была специальная тарелка с черной каймой. Подобно другим прихожанам, Баррент не поскупился. Дядя Ингмар был явно раздражен отсутствием девственницы для приношения. Еще немного, и он решит закласть одного из верующих, девственен тот или нет.

На танцы и хоровое пение Баррент не остался. Когда служба кончилась, он осторожно высунул голову за дверь. Температура поднялась, и лед уже стаял. Баррент пожал руку священнику и поспешил домой.

Глава 8

Барренту хватало потрясений и сюрпризов Омеги. Он не отходил от магазина, много работал и держался настороже. У него появилось шестое чувство — чувство опасности.

По ночам, когда двери и окна были накрепко заперты и включена тройная сторожевая система, Баррент лежал на постели и старался вспомнить Землю. Тычась в туманную завесу памяти, он находил мучительно-дразнящие осколки картин: шоссе, уходящее к солнцу, колоссальный город, корпус космического корабля. Но видения возникали на мельчайшую долю секунды и исчезали.

Субботним вечером к Барренту пришли Джо, Дэнис Фоэрен и сосед Тем Ренд. Покерная Джо процветала, и он сумел взяткой купить положение Свободного Гражданина. Фоэрен был слишком неповоротлив и прям, он оставался в ранге Жителя. Но Тем Ренд обещал взять этого взломщика в помощники, когда его примут в Гильдию Убийц.

Вечер начался приятно, но кончился, как обычно, спором о Земле.

— Послушайте, — сказал Джо, — мы все знаем, что из себя представляет Земля. Это комплекс гигантских плавающих городов, построенных на искусственных островах в различных океанах.

— Нет, города стоят на земле, — поправил Баррент.

— На воде, — не согласился Джо. — Люди вернулись к морю. У каждого есть специальный кислородный адаптатор, который позволяет дышать под водой. Суша больше не используется. Море снабжает…

— Все не так, — возразил Баррент. — Я помню большие города, но они на земле.

— Вы оба не правы, — сказал Фоэрен. — Зачем Земле сдались эти города? Их бросили сотни лет назад. Земля теперь большой парк. У каждого свой дом и несколько акров сада. Разрослись леса и джунгли. Люди живут в ладу с природой, вместо того чтобы пытаться покорить ее. Разве не так. Тем?

— Почти, но не совсем, — произнес Тем Ренд. — Города еще существуют, но они под землей. Колоссальные подземные заводы и поля. А остальное все — как сказал Фоэрен.

— Никаких заводов больше нет, — упрямо настаивал Фоэрен. — Они не нужны. Любые товары, которые требуются человеку, производятся мысленным волеизъявлением.

— Говорю вам, — вмешался Джо, — что вспоминаю плавающие города! Я жил в секторе Нимул острова Пасифаи.

— Думаешь, это что-нибудь доказывает? — спросил Ренд. — Я помню, что работал на восемнадцатом подземном уровне Нового Чикаго. Моя рабочая норма была двадцать дней в году. Остальное время я проводил снаружи, в лесах…

— Ты ошибаешься. Тем, — сказал Фоэрен. — Никаких подземных уровней нет. Мой отец был контролером третьего класса. Когда нам что-нибудь было нужно, отец думал об этом, вот и все. Он обещал научить меня, но, похоже, ему это не удалось.

— У кого-то из нас фальшивые воспоминания, — подытожил Баррент.

— Точно, — подтвердил Джо. — Но вопрос, кто из нас прав?

— Мы никогда не узнаем, — произнес Ренд, — если не вернемся на Землю.

На том дискуссия закончилась.

* * *

В конце недели Баррент получил второе, более настоятельное приглашение из Магазина Снов. Он проверил температуру; умудренный жизнью, достал теплую одежду и пошел.

Магазин Снов был расположен на проспекте Смерти. Баррент оказался в маленькой, пышно обставленной приемной. Молодой человек за полированным столом одарил его натянутой улыбкой.

— Чем могу служить? Мое имя Нанис Аркдраген, помощник управляющего по ночным снам.

— Я бы хотел узнать, что при этом происходит, — попросил Баррент. — Как получается сон, какого он типа и тому подобное.

— Конечно, — сказал Аркдраген. — Мы все объясним. Гражданин…

— Баррент. Уилл Баррент.

Аркдраген сверился со списком на столе и кивнул.

— Наши сны протекают под действием наркотиков на мозг и центральную нервную систему. Существует множество препаратов, дающих желаемый эффект. Среди наиболее полезных — героин, морфий, опиум, кока, гашиш и пейот. Все это земные продукты. Только на Омеге находят черный сонник, гондир, мание, тринаркотин, джедаль и различные производные кармоидной группы.

— Понимаю, — сказал Баррент. — Итак, вы продаете наркотики.

— Ни в коем случае! — возразил Аркдраген. — Ничего такого вульгарного и грубого. В древние времена на Земле люди сами принимали наркотики. Результирующие сны были необязательны и случайны по натуре. Никто не знал, что увидит во сне, испытает ли ужас или наслаждение. С приходом современного Магазина Снов всякая неопределенность исчезла. В наши дни наркотики тщательно выбраны, измерены и смешаны индивидуально для конкретного потребителя. Каждое вещество имеет свое действие — от нирваноподобного спокойствия черного сонника и цветных галлюцинаций тринаркотина до сексуальных фантазий, вызываемых морфием, и снов кармоидной группы о Земле.

— Сны-воспоминания меня и интересуют, — сказал Баррент.

Аркдраген нахмурился.

— На первый раз советую воздержаться.

— Почему же?

— Сны о Земле более опасны для нарушения нервной системы, чем любая другая продукция воображения. Обычно рекомендуется приобрести предварительно иммунитет. Я бы предложил для первого визита приятные сексуальные фантазии.

— Мне нужны сны о Земле, — повторил Баррент.

— Но у вас нет даже склонности! — воскликнул Аркдраген.

— А склонность обязательна?

— Она важна, — объяснил Аркдраген. — Все наши препараты образуют привычку, как того требует закон. Видите ли, чтобы по-настоящему оценить наркотик, надо чувствовать в нем нужду, что в огромной степени увеличивает удовольствие. Вот почему я предлагаю вам для начала приятные сексуальные фантазии.

— Сон о Земле, — потребовал Баррент.

— Очень хорошо, — раздраженно произнес Аркдраген. — Но мы не несем ответственности за возможные травмы.

Он повел Баррента по длинному коридору. Из-за многочисленных дверей по обеим сторонам слышались страстные стоны удовольствия.

— Переживальщики, — бросил Аркдраген без дальнейших пояснений и ввел Баррента в открытую комнату в конце коридора, где читал книгу бородатый мужчина.

— Добрый вечер, доктор Уайн. Это Гражданин Баррент. Первое посещение. Настаивает на снах о Земле.

Аркдраген повернулся и ушел.

— Хорошо, — сказал доктор, — устроим. — Он отложил книгу. — Ложитесь сюда.

Посреди помещения находился большой стол. Над ним висел какой-то мудреный аппарат. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы, заполненные квадратными склянками, напоминающими Барренту емкости с противоядиями.

Он лег. Доктор Уайн провел обычное обследование, затем определил степень неустойчивости, гипнотический индекс, реакции на одиннадцать основных наркогрупп. Результаты он записал в блокнот, сверился с таблицами, прошел в кабинет и начал готовить смесь.

— Это опасно? — спросил Баррент.

— Необязательно, — ответил доктор Уайн. — Вы достаточно здоровы. У вас высокий показатель устойчивости. Конечно, случаются эпилептические припадки — возможно, вследствие кумулятивных аллергических реакций. Определенные побочные эффекты приводят к умопомешательству и даже к смерти. А некоторые клиенты остаются в своих снах, и их невозможно извлечь из этого состояния. С моей точки зрения, мы можем квалифицировать последнее как форму сумасшествия, хотя на самом деле оно таковым не является.

Доктор кончил готовить смесь. Теперь он заполнял препаратом шприц.

У Баррента появились серьезные сомнения в разумности всего предприятия.

— Может быть, отложим? — сказал он. — Я не уверен, что…

— Ни о чем не беспокойтесь, — утешил доктор. — Вы пришли в наилучший Магазин Снов на Омеге. Расслабьтесь. Напряженные мышцы могут вызвать столбнячные конвульсии.

— Мистер Аркдраген, наверное, был прав, — сказал Баррент. — Пожалуй, мне не следует требовать сон о Земле при первом посещении. Он объяснил, что это крайне опасно.

— Что такое жизнь без риска? Кроме того, наиболее распространенными последствиями являются травмы мозга и разрушение кровеносных сосудов, а мы прекрасно оснащены для борьбы с ними.

Он нацелил шприц на левую руку Баррента.

— Я передумал, — заявил Баррент и начал вставать.

Доктор Уайн проворно вонзил иглу ему в руку.

— В Магазине Снов не меняют решений. Расслабьтесь…

Баррент расслабился, лег на постель и услышал звон в ушах. Он попытался сфокусировать внимание на лице доктора, но лицо изменилось.

* * *

Округлое мясистое лицо было дружелюбным и обеспокоенным.

— Уилл, — произнес Советник, — ты должен быть осторожен. Тебе надо научиться сдерживать свои порывы.

— Знаю, сэр, — сказал Баррент. — Просто я так разозлился, что…

— Уилл!

— Хорошо, — произнес Баррент. — Я буду следить за собой.

Он вышел из здания университета и направился в город. Это был фантастический город небоскребов и многоэтажных улиц, сверкающий город серебряных и алмазных домов, гордый город, повелевающий жизнью стран и планет. Баррент шел по третьему уровню и с ненавистью думал об Эндрю Теркалере.

Из-за Теркалера и его необъяснимой ревности заявление Баррента о приеме в Корпус Космических Исследований было отклонено. И Советник оказался бессилен — Теркалер имел слишком большое влияние на Приемную Комиссию.

Должно пройти полных три года, прежде чем Баррент снова сможет подать заявление. А пока он привязан к Земле и сидит без работы.

Теркалер!..

Баррент сошел с пешеходной дорожки и воспользовался экспрессом в Сантэ. Стоя на мчащейся ленте, он сжимал в кармане оружие. Запрещенное оружие.

Он решил убить Теркалера.

Картина расплылась. Сон померк. Потом Баррент внезапно увидел себя целящимся в худого человека.

Информатор, безликий и неумолимый, заметил преступление и сообщил в полицию. Полицейские в серой форме схватили его, повели в суд. Судья с двоящимся пергаментным лицом вынес приговор о вечной ссылке на Омегу и отдал обязательный приказ об очистке памяти.

Затем сон превратился в калейдоскоп ужаса. Баррент карабкался по скользкому столбу, по отвесному склону горы, по ровной гладкой стене. Его догонял труп Теркалера с разверзнутой грудью. С двух сторон поддерживали безликий информатор и бледный судья.

Баррент бежал по горе, по улице, по крыше; преследователи держались вплотную. Он заскочил в бесформенную желтую комнату, захлопнул и запер дверь. А обернувшись, увидел, что запер себя с трупом Теркалера. Голова его была покрыта красной и оранжевой плесенью, в открытой ране в груди зацветал гриб. Труп дернулся, потянулся вперед, и Баррент бросился в окно.

— Выходите, Баррент. Выходите из сна.

У Баррента не было времени слушать. Окно превратилось в крутой скат, и он соскользнул по его полированной поверхности в амфитеатр. Здесь, через серый песок, на колодах рук и ног, к нему полз труп. Неподалеку сидели рядышком судья и информатор.

— Он застрял.

— Я предупреждал его.

— Выходите из сна, Баррент. Говорит доктор Уайн. Вы на Омеге, в Магазине Снов. Очнитесь. У вас еще есть шанс, если вы немедленно соберетесь…

Омега? Сон? Некогда думать об этом! Баррент плыл по черному зловещему озеру. Прямо за ним плыли информатор и судья. Они поддерживали покойника, чья кожа медленно отваливалась от тела.

— Баррент!

Озеро превращалось в густой студень, который прилипал к рукам и ногам и забивал рот, а судья, информатор и труп…

* * *

Баррент очнулся на постели в Магазине Снов. Над ним стоял доктор Уайн. Рядом была сестра со шприцем и кислородной маской. За ней виднелся Аркдраген, вытирающий со лба испарину.

— Мы уже не надеялись, что вы выкарабкаетесь, — произнес доктор Уайн.

— Я предупреждал его, — сказал Аркдраген и вышел из комнаты.

Баррент сел.

— Что случилось?

Доктор Уайн пожал плечами.

— Трудно сказать. Возможно, вы были склонны к кольцевой реакции; а иногда попадаются наркотики с примесями. Но подобное практически не повторяется. Поверьте мне. Гражданин Баррент, наркотические ощущения чрезвычайно приятны. Я уверен, что во второй раз вы восхититесь.

Все еще потрясенный, Баррент был совершенно убежден, что второго раза не будет. Любой ценой он не допустит повторения кошмара.

— У меня теперь образовалась привычка? — спросил он.

— О нет, — ответил доктор Уайн. — Привычка вырабатывается с третьего или четвертого посещения.

Баррент поблагодарил его и вышел. Проходя мимо Аркдрагена, он спросил, сколько должен.

— Ничего, — сказал Аркдраген. — Первый визит бесплатно.

Баррент покинул Магазин Снов и поспешил домой. Ему было над чем подумать. Появилось доказательство, что он совершил преднамеренное убийство.

Глава 9

Одно дело — обвинение в убийстве, которого ты за собой не чувствуешь; совсем другое — помнить совершенное преступление. Такому свидетельству нельзя не поверить.

Перед посещением Магазина Снов Баррент еще сомневался в предъявленном обвинении, допуская в крайнем случае, что убил человека во внезапной вспышке гнева. Но задумать и осуществить хладнокровную расправу…

Почему он сделал это? Выходит, желание отомстить оказалось таким сильным, что заставило сбросить оковы цивилизации?.. Он убил, кто-то донес, и судья приговорил его к Омеге. Он — убийца на планете преступников. Следовательно, чтобы жить припеваючи, ему достаточно просто следовать своим природным наклонностям.

И все же Барренту приходилось очень трудно. У него не было ни малейшей тяги к кровопролитию. В День Свободного Гражданина он, хотя и выходил вооруженный на улицу, не мог заставить себя застрелить кого-нибудь из низших классов. Он не хотел убивать!

Баррент обратился к психиатру, который сообщил, что его неприязнь к убийству коренится в несчастном детстве. Фобия затем была осложнена перенесенной в Магазине Снов травмой. Из-за этого убийство, величайшее социальное достижение, стало ему противно. Невроз гуманности в человеке, великолепно приспособленном к убийству, приведет, сказал психиатр, к его, Баррента, уничтожению.

Психиатр предложил лечение в санатории для непреступников. Баррент посетил санаторий и увидел сумасшедших, восславляющих здоровые игры, святость жизни и прочую чушь. У него не появилось желания присоединиться к ним. Возможно, он болен, но не так!

Друзья предупреждали, что пассивность может накликать беду. Баррент соглашался, но питал надежду, что при помощи только необходимых убийств сумеет не привлечь внимания высокопоставленных лиц, следящих за соблюдением закона.

Несколько недель план его, казалось, имел успех. Баррент игнорировал все более настойчивые приглашения в Магазин Снов и не посещал служб. Торговля процветала, и он проводил свободное время, изучая редкие яды и практикуясь в стрельбе. Часто Баррент думал о девушке — доведется ли им встретиться?

И думал о Земле. В иные минуты ему виделись дубы, просвечивающая сквозь ивы река, большое каменное здание… Воспоминания наполняли его невыносимой тоской. Как и большинством обитателей Омеги, им владело страстное желание вернуться домой.

А это было невозможно.

Летели дни, и когда беда пришла, она пришла неожиданно.

Однажды ночью раздался громкий стук в дверь. Четверо в форме сообщили полусонному Барренту, что он арестован.

— За что? — спросил Баррент.

— Отсутствие склонности к наркотикам. Три минуты на сборы.

— Какое наказание меня ждет?

— В суде узнаешь. — Охранник подмигнул своим приятелям и добавил: — Но единственный способ вылечить нерасположенца — убить его…

Баррент одевался.

* * *

Его привели в Департамент Юстиции. Приемная комната была разделена пополам высоким деревянным экраном, ибо основы омегианского правосудия гласили, что обвиняемый не должен видеть ни судей, ни свидетелей по его делу.

— Арестованный, встать.

Голос, вялый и равнодушный, раздавался из небольшого динамика. Баррент едва разбирал слова; интонации и выражение терялись, как и было задумано. Судья оставался анонимом.

— Уилл Баррент, — сказал судья, — вы предстали перед судом по основному обвинению в нерасположении к наркотикам и дополнительному — в отсутствии благочестия. По последнему у нас имеются показания священника. По основному — свидетельство Магазина Снов. Вы можете опровергнуть обвинения?

Баррент подумал и ответил:

— Нет, сэр, не могу.

— В настоящий момент вашу антирелигиозность можно не рассматривать, ибо это первый проступок. Но не расположение к наркотикам является главным преступлением против Государства. Непрерывное потребление наркотиков — обязательная привилегия каждого гражданина. Известно, что привилегии должны насаждаться, в противном случае они будут утеряны. А потерять привилегии — значит потерять краеугольный камень нашей свободы. Поэтому уклонение от них приравнивается к государственной измене.

Наступила пауза. Баррент, считавший свое положение безнадежным, слушал, затаив дыхание.

— Наркотики служат многим целям, — продолжал судья. — Излишне перечислять их достоинства. Но, говоря с точки зрения государства, необходимо отметить, что предрасположенное к ним население есть лояльное население, что наркотики являются основным источником доходов и вообще представляют весь наш образ жизни. Более того, я скажу, что нерасположенное меньшинство неизменно доказывало свою враждебность к родным омегианским организациям. Все это пространное объяснение, Уилл Баррент, для того, чтобы вы лучше поняли, в чем вас обвиняют.

— Сэр, — сказал Баррент, — я ошибался, избегая увлечения. Не буду ссылаться на незнание — мне известно, что закон не признает извинений. Но я самым искренним образом прошу суд дать мне возможность исправиться. Я прошу учесть, сэр, что мне еще не поздно приобрести привычку к наркотикам.

— Принимая во внимание все вышеизложенное, — произнес судья, — суд находит необходимым предоставить вам выбор. Первое решение карательное: вы лишаетесь правой руки и левой ноги во искупление преступления против Государства; но вы сохраняете жизнь.

Баррент сглотнул и спросил:

— А второе?

— Второе, некарательное, решение заключается в том, что вы должны пройти Суд Испытанием. В этом случае, если вы выживете, вам будет присвоен соответствующий ранг и предоставлено вытекающее из него положение в обществе.

— Я выбираю Суд Испытанием, — произнес Баррент.

— Очень хорошо, — сказал судья. — Да свершится правосудие.

Баррента увели. За спиной он услышал сдавленный смешок одного из охранников. Значит, выбор неправильный?

Может ли Суд Испытанием быть страшнее увечья?

Глава 10

Баррент стоял на каменном полу в огромном, ярко освещенном помещении. Ряды для зрителей, расположенные на некотором возвышении за барьером, были заполнены до отказа.

Ожил укрепленный высоко динамик:

— Дамы и господа, просим внимания! Сейчас начнется Суд Испытанием 642-ВГ223 между Гражданином Уиллом Баррентом и ГМЕ-213. Просим занять места.

В стене откинулась панель, и на арену вкатилась блестящая черная машина в форме полусферы в фут высотой.

— Заключенный Уилл Баррент добровольно выбрал Суд Испытанием. Инструмент правосудия, в данном случае ГМЕ-213, есть изумительное творение инженерного гения Омеги. Машина, или Макс, как ее называют многие друзья и поклонники, является орудием убийства завидной эффективности. В ее арсенале двадцать три разных способа умерщвления, в большинстве своем очень болезненных. В целях испытания она оперирует по принципу случайности. Это означает, что Макс не имеет свободы выбора. Способ нападения определяется наугад специальным аппаратом, действующим с замедлением до шести секунд.

Макс неожиданно двинулся в центр арены, и Баррент отошел.

— Заключенный, — продолжал динамик, — в состоянии деактивировать машину; в таком случае он выигрывает состязание и освобождается с сохранением всех прав и привилегий его нового статуса. Теоретически такая возможность существует. В среднем это случается три с половиной раза из ста.

Баррент оглядел галерею зрителей. Судя по одежде, все они, мужчины и женщины, принадлежали к верхушке Привилегированных Классов. А в первом ряду сидела девушка, которая дала ему оружие в день прибытия в Тетрахид. Она была такой же красивой, как ему запомнилась, но бледное овальное лицо ничего не выражало. Она смотрела на Баррента с бесстрастным любопытством человека, обнаружившего клопа.

— Состязание начинается! — объявил динамик.

У Баррента больше не было времени думать о девушке, потому что машина ожила.

Макс покатился к Барренту, заставляя того отступать к стене, и выдвинул шарнирную металлическую руку, заканчивающуюся лезвием. Рука рванулась вперед, но Баррент сумел уклониться и услышал, как проскрежетал по камню нож. Когда рука втянулась, Баррент смог вернуться к центру.

Он понимал, что машина уязвима только во время паузы, пока селектор выбирает способ убийства. Но как деактивировать гладкий бронированный механизм?

Макс начал приближаться, и теперь его металлическая шкура блестела зеленым веществом, в котором Баррент сразу узнал контактный яд. Он резко отпрыгнул в сторону, стараясь избежать фатального прикосновения.

Машина остановилась. Нейтрализатор омыл ее поверхность, очищая от яда. Селектор щелкнул. Макс выпускал что-то вроде палки.

Упражнение по прикладному садизму, подумал Баррент. Пройдет немного времени, и машина собьет его с ног и легко прикончит. Предпринимать надо что-то немедленно, пока еще сохранились силы.

Машина размахнулась. Баррент не мог полностью избежать удара, и увесистая стальная палица задела левое плечо. Рука онемела.

Макс опять выбирал. Баррент бросился на его гладкую сферическую поверхность. На самом верху он увидел два крошечных отверстия. Молясь, чтобы они оказались воздухозаборниками. Баррент заткнул их пальцами.

Машина остановилась, публика взревела. Баррент цеплялся за ровную поверхность онемевшей рукой, стараясь удержать пальцы в отверстиях. Огни на шкуре Макса изменили цвет с зеленого на красный; тихое жужжание перешло в гул.

А затем машина выпустила трубки дополнительных воздухозаборников.

Баррент попытался накрыть их своим телом, но машина, внезапно взвыв, быстро откатилась и сбросила его. Он вскочил на ноги и вернулся к центру арены.

Состязание длилось не более пяти минут, а Баррент был изможден. Тем временем неутомимая машина наступала, подняв широкую сверкающую секиру. Вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, Баррент бросился вперед. Он схватил металлическое щупальце обеими руками и начал гнуть его вниз. Ему показалось, что металл поддается. Если отломать конечность, то, возможно, машина деактивируется или, по крайней мере, он получит оружие…

Макс внезапно дал задний ход, и Баррент упал ничком. Секира взметнулась и опустилась на плечо.

Баррент покатился по полу и посмотрел на галерею. Он конченый человек. Уж лучше благодарно принять следующую попытку машины, чтобы она прикончила его сразу… А девушка показывала ему что-то руками.

Времени наблюдать не было. Ослабевший от потери крови Баррент еле поднялся на ноги. Его не интересовало, какое оружие извлекала машина на этот раз. Стоило ей двинуться и он бросился под колеса.

Колеса вкатились на плечо, и Макс резко накренился. Баррент застонал от боли и, собрав последние силы, попытался встать. Машина взвыла и опрокинулась; Баррент упал рядом.

Когда зрение вернулось к нему, машина выдвигала конечности, чтобы перевернуться.

Баррент кинулся на днище и замолотил по нему кулаками. Ничего не произошло. Он попробовал оторвать одно из колес, но не сумел. Макс стал отжиматься от пола.

Внимание Баррента снова привлекла девушка. Она настойчиво повторяла дергающие движения.

Только тогда Баррент заметил маленькую предохранительную коробку около одного из колес. Он схватился за нее и, срывая ногти, на последнем дыхании оторвал.

Машина застыла.

Баррент лишился чувств.

Глава 11

— На Омеге главенствует закон. Скрытый и явный, церковный и светский, закон управляет поступками всех жителей, от нижайших из низких до высочайших из высоких. Без него не было бы привилегий для тех, кто создал закон; без закона и его неумолимой силы Омега превратилась бы в немыслимый хаос, в котором человеческие права могли существовать, лишь пока и поскольку их обеспечивал бы каждый человек. Анархия знаменовала бы конец омегианского общества, и особенно тех старших представителей правящих классов, кто давно миновал расцвет своих физических сил.

Но население Омеги состоит исключительно из людей, нарушавших законы на Земле. Это общество, в котором нарушитель законов — царь; общество, в котором преступления не только прощаются, но и поощряются; общество, в котором уклонение от правил судится единственно по степени успеха.

Налицо парадокс: криминальное общество с абсолютными законами, предназначенными для нарушения.

Так говорил Барренту судья, все еще спрятанный за экраном.

После завершения Суда Испытанием прошло несколько часов. Баррента отнесли в медпункт, где занялись его ранениями. Они были в основном легкими: два треснувших ребра, глубокий разрез на левом плече, царапины и ушибы.

— Соответственно, — вещал судья, — закон должен одновременно нарушаться и не нарушаться. Те, кто никогда не нарушает закон, не поднимаются в положении. Обычно их убивают тем или иным путем, так как у них недостаточно инициативы выживания. Для тех, кто, подобно вам, нарушает закон, ситуация иная. Закон строго наказывает их — если им не удается уйти от него.

Судья сделал паузу и торжественно продолжил:

— Идеалом на Омеге является личность, которая понимает законы, ценит их необходимость, знает кару за нарушение, нарушает и преуспевает! Вот, сэр, наш идеальный преступник и идеальный омегианец. Именно это вам удалось свершить, Уилл Баррент, пройдя Суд Испытанием.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Баррент.

— Я хочу, чтобы вы осознали: однократный триумф над законом вовсе не означает, что вы сумеете восторжествовать во второй раз. С каждой новой попыткой ваши шансы уменьшаются — так же, как растет вознаграждение за успех. Поэтому я не советую вам действовать опрометчиво.

— Не буду, сэр, — заверил Баррент.

— Очень хорошо. Таким образом, вы возводитесь в ранг Привилегированного Гражданина, со всеми правами и обязанностями. Вам позволяется, как и прежде, вести свое дело. Кроме того, вы награждаетесь недельным отдыхом на Озере Облаков, куда можете отправиться с любой женщиной по вашему выбору.

— Простите, — перебил Баррент. — Что вы сказали?

— Недельный отдых, — повторил спрятанный судья, — с любой женщиной по вашему выбору. Это высокая награда, так как на Омеге мужчин в шесть раз больше, чем женщин. Вы можете выбрать любую незамужнюю женщину независимо от ее желания. На это вам дается три дня.

— Мне не нужно трех дней, — сказал Баррент. — Я желаю девушку, которая сидела в первом ряду галереи зрителей. У нее черные волосы и зеленые глаза. Вы знаете, кого я имею в виду?

— Да, — медленно произнес судья. — Я знаю, кого вы имеете в виду. Ее имя Моэра Эрмайс. Мне кажется, вам лучше изменить решение.

— Есть какие-нибудь причины?

— Нет. Но было бы лучше, если бы вы выбрали другую женщину. Мой клерк с удовольствием снабдит вас списком подходящих молодых дам. У них приятная внешность. Некоторые окончили Женский институт, где, как вам, возможно, известно, преподают двухгодичный курс науки и искусства гейши. Я лично могу порекомендовать вам…

— Хочу Моэру, — заявил Баррент.

— Молодой человек, вы делаете ошибку.

— Приходится рисковать.

— Хорошо, — сказал судья. — Ваш отдых начинается завтра в девять утра. Я искренне желаю вам удачи.

* * *

Баррента под охраной вывели из здания суда и доставили домой. Друзья, считавшие, что он погиб, пришли его поздравить. Им не терпелось услышать подробности Суда Испытанием, но Баррент, осознавший, что знание есть путь к могуществу, не особенно распространялся.

Этим вечером был и другой повод для празднования: Тема Рейда наконец приняли в Гильдию Убийц. Как и обещал, он взял Фоэрена к себе в помощники.

На следующее утро перед дверью магазина остановился экипаж. Его прислал Департамент Юстиции. Сзади сидела очень красивая и очень недовольная Моэра Эрмайс.

— Вы в своем уме, Баррент? Думаете, у меня есть на это время? Почему вы выбрали меня?

— Вы спасли мне жизнь, — ответил Баррент.

— Значит, я вами заинтересовалась? Если у вас есть чувство благодарности, скажите водителю, что изменили решение. У вас есть еще возможность выбрать другую девушку.

Баррент покачал головой.

— Мне нужны только вы.

— Не передумаете?

— Ни за что.

Моэра вздохнула и откинулась назад.

— Вы действительно интересуетесь мной?

— Больше, чем интересуюсь, — сказал Баррент.

— Хорошо, — согласилась Моэра. — Мне остается лишь ехать с вами.

Она отвернулась, но перед этим Барренту показалось, что он увидел улыбку на ее лице.

Озеро Облаков — лучший курорт Омеги. На его территории дуэли были строжайшим образом запрещены, всякое оружие отбиралось. Ссоры разрешал ближайший бармен, а убийство наказывалось немедленным лишением статуса.

На Озере Облаков доступно любое развлечение. Хочешь — смотри бой быков и медвежью схватку, хочешь — занимайся плаванием, альпинизмом, лыжами… Вечерами в бальных залах за стеклянными стенами, отделяющими жителей от граждан и граждан от элиты, проводились танцы. К услугам отдыхающих имелся прекрасно оборудованный наркобар, содержащий как испытанные средства для заядлых любителей, так и на пробу. По субботним вечерам в Гроте Сатиров устраивали оргии. Но главное, там были покатые склоны и тенистые леса, приятные прогулки, свободные от вечного страха и напряжения, от каждодневной борьбы за существование в Тетрахиде.

Баррент и Моэра жили в смежных комнатах, и дверь между ними была незаперта. Но в первую ночь Баррент не воспользовался той дверью — на планете, где женщины питали пристрастие к ядам, мужчине следовало подумать дважды, прежде чем навязывать свою компанию. Даже владелец магазина противоядий вынужден был считаться с возможностью не распознать вовремя симптомы у самого себя…

На второй день они забрались высоко в горы. Баррент спросил Моэру, почему она спасла ему жизнь.

— Вам не понравится ответ, — предупредила она.

— И все же я хотел бы знать.

— Вы выглядели таким беззащитным в Обществе защиты жертв… Я бы помогла всякому, кто так выглядел.

Баррент кивнул.

— А второй раз?

— Затем, пожалуй, я вами заинтересовалась. Но это не романтический интерес, вы понимаете? Я совсем не романтична.

— Какой же интерес?

— Мне казалось, что потенциально вы хороший рекрут.

— Я бы хотел услышать об этом больше, — попросил Баррент.

Моэра минуту хранила молчание, наблюдая за ним немигающими зелеными глазами.

— Я могу сказать лишь немногое. На Омеге действует организация, которая ищет подходящих людей. Обычно мы начинаем непосредственно с корабля. Потом поиск продолжают вербовщики, такие, как я.

— А какой тип людей вы подбираете?

— Простите, Уилл, не ваш.

— Почему не мой?

— Сперва я серьезно думала завербовать вас, — сказала Моэра. — Вы казались как раз тем человеком, который нам нужен. Затем я подняла ваше дело.

— И?

— Мы не принимаем убийц. Иногда мы нанимаем их для специальных заданий, но не зачисляем в организацию. Существуют некоторые смягчающие обстоятельства, которые мы признаем: самозащита, например. Но человек, совершивший на Земле преднамеренное убийство…

— Понимаю, — произнес Баррент. — А что, если я скажу, что не испытываю тяги к кровопролитию?

— Мне известно это, — ответила Моэра. — Если бы все зависело от меня, я бы приняла вас в организацию. Но решаю не я… Ну а вы уверены, что совершили убийство?

— Похоже на то, — проговорил Баррент. — Наверное.

— Плохо, — сказала Моэра. — И все же организация нуждается в людях с высоким уровнем выживания. Ничего не обещаю, но я посмотрю, что можно сделать. Хорошо, если бы вы сумели выяснить больше о своем преступлении. Возможно, были обстоятельства…

— Не исключено, — в сомнении сказал Баррент. — Я постараюсь.

Этим вечером Моэра, гибкая, изящная и нежная, скользнула в его постель. Когда он заговорил, она закрыла ему рот рукой. И Баррент, наученный не искушать судьбу, промолчал.

Отдых промчался слишком быстро. О загадочной организации больше не говорили, зато, возможно, в качестве компенсации, смежная дверь оставалась открытой. Наконец вечером седьмого дня Баррент и Моэра вернулись в Тетрахид.

— Когда я смогу тебя увидеть? — спросил Баррент.

— Я свяжусь с тобой.

— Меня это не устраивает.

— Больше ничего не могу предложить, — сказала Моэра. Прости, Уилл. Я посмотрю, что можно сделать с организацией.

Баррент вынужден был удовлетвориться этим. Выйдя из машины у своего магазина, он все еще не знал, где она живет и какую организацию представляет.

* * *

Он тщательно обдумал подробности своих видений в Магазине Снов: гнев на Теркалера, запрещенное оружие, столкновение, труп, а затем информатор и судья. Не хватало только одной детали: самого убийства. Видения кончались на встрече с Теркалером и продолжались после перерыва, когда тот уже был мертв. Возможно, существовал все-таки фактор, толкнувший на преступление. Это необходимо выяснить.

Сведения о Земле можно получить только двумя путями. Один лежал через кошмар Магазина Снов, и Баррент твердо решил к нему не прибегать. Другой — услуги скреннирующих мутантов. Баррент относился к мутантам с неприязнью. Они были совершенно иной расой и имели статус неприкасаемых. Их остерегались и избегали, и они отвечали замкнутостью. Квартал Мутантов был городом в городе. Разумные граждане держались подальше от квартала, особенно вечером, — все знали, что мутанты мстительны.

Но только мутанты обладали скреннирующей способностью. В их бесформенных телах скрывались необычные силы и таланты, странные и неистовые способности, которых нормальные люди чурались днем и жаждали ночью. Поговаривали, что мутанты пользуются покровительством Великого Черного. Некоторые полагали, что они могут проникать в жизнь человека сквозь время и пространство, через стену забытья, и читать прошлое, что грозное искусство черной магии доступно только мутантам, однако никто не смел утверждать это в присутствии священников. Другие считали, что у мутантов нет никаких способностей, и принимали их за ловких мошенников. Баррент решил все выяснить сам. Однажды поздним вечером, соответственно одетый и вооруженный, он покинул свой дом и отправился в Квартал Мутантов.

Глава 12

Баррент шел по узким, петляющим улочкам Квартала, держа руки на оружии. Он проходил мимо хромых и слепых гидроцефалондных и микроцефалоидных идиотов, мимо фокусника, держащего в воздухе двенадцать горящих факелов с помощью рудиментарной третьей руки, растущей из груди, мимо торговцев одеждой, косметикой и ювелирными изделиями, мимо тележек со зловонной и антисанитарно выглядевшей пищей. Он миновал несколько ярко раскрашенных публичных домов, где у окон зазывно толпились девицы. Четырехрукая, шестиногая уродка сообщила ему, что он явился как раз вовремя для Дельфийских обрядов. Баррент поспешил прочь и почти столкнулся с чудовищно толстой женщиной, немедленно рванувшей на себе блузку, дабы обнажить восемь сморщенных грудей. Он вильнул в сторону, обходя четверых сиамских близнецов, которые уставились на него огромными жалобными глазами.

Баррент завернул за угол и остановился. Высокий оборванный старик загораживал ему дорогу. Он был кривой — ровная гладкая кожа затягивала место, где полагалось находиться левому глазу. Но правый глаз сверкал ярко и свирепо из-под белой брови.

— Вам нужны услуги настоящего скреннера? — спросил старик.

Баррент Кивнул.

— Идите за мной. — Мутант свернул в аллею, и Баррент последовал за ним, крепко сжимая рукоятку иглолучевика. По закону мутантам запрещалось иметь оружие, но многие, подобно этому старику, носили тяжелые, окованные железом палки. Лучшего оружия для узких улочек нельзя было и представить.

Провожатый открыл дверь и мотнул головой. Баррент помедлил, вспоминая истории о доверчивых жителях, попавших в лапы мутантов, затем стиснул иглолучевик и вошел.

Старик ввел Баррента в маленькую, тускло освещенную комнату. Когда глаза привыкли к темноте, Баррент разглядел фигуры двух женщин, сидящих за простым деревянным столом. На столе стояла кастрюля с водой, а в кастрюле лежало карманное зеркальце, разбитое на мелкие кусочки.

Одна из женщин была очень старой и совершенно безволосой, другая — молодой и красивой. Баррент был потрясен, подойдя ближе к столу и увидев, что ее ноги ниже колен срослись в рыбий хвост.

— Чем интересуетесь. Гражданин Баррент? — спросила молодая женщина.

— Откуда вы знаете мое имя? — опешил Баррент. Не получив ответа, он сказал: — Я хочу выяснить все об убийстве, которое я совершил на Земле.

— Зачем вам это нужно? Разве власти не записали его в вашу пользу?

— Да, но… — Он поколебался и добавил: — Но дело в том, что у меня невротическое предубеждение против убийства. Вот и любопытно, почему же я совершил его на Земле.

Мутанты переглянулись. Старик улыбнулся и произнес:

— Гражданин, мы поможем тебе. У нас, мутантов, тоже предубеждение против убийства, потому что всегда убивают нас.

— Значит, вы согласны скреннировать мое прошлое?

— Все не так просто, — заметила молодая женщина. — Скреннирующая способность, являющаяся одним из проявлений пси-эффекта, сложна в обращении. Даже когда удается вызвать ее к жизни, она часто не раскрывает то, что нужно.

— Я думал, что все мутанты могут легко заглядывать в прошлое.

— Нет, — сказал старик, — это неверно. Во-первых, не все мутанты, кого так называют. Это удобное клеймо для каждого, кто не соответствует земным стандартам. Но и среди настоящих мутантов лишь считанные обладают малейшими пси-способностями.

— Вы в состоянии скреннировать? — спросил его Баррент.

— Я — нет. Но Мила может, — ответил он, указывая на молодую женщину. — Иногда.

Женщина глядела в воду, в разбитое зеркало. Ее блеклые глаза были широко раскрыты, хвостатое туловище выпрямилось и словно застыло.

— Она начинает что-то видеть, — произнес старик. — Вода и зеркало — только средства для концентрирования внимания. Мила хорошо скреннирует, хотя порой прошлое у нее переплетается с будущим. На той неделе она предсказала одному Хаджи, что тот через четыре дня умрет. — Старик хихикнул. — Вы бы видели его лицо.

— Она предупредила, как он умрет? — спросил Баррент.

— Да, от броска ножа. Бедняга перестал выходить из дома.

— Его убили?

— Конечно. Жена. Решительная женщина!..

Баррент надеялся, что Мила не прочтет его будущее. Жизнь трудна и без предсказаний мутантов. Теперь она подняла взгляд, печально кивая головой.

— Я могу сказать вам очень мало. Мне не удалось увидеть, как произошло убийство. Но я видела кладбище и видела могилу ваших родителей. Могила старая, наверное двадцатилетней давности. Кладбище расположено на краю местечка Янгерстаун, на Земле.

Барренту это название ничего не говорило.

— А еще, — продолжала Мила, — я увидела человека, который многое может вам рассказать, если захочет.

— Он свидетель убийства?

— Да.

— Это тот, кто на меня донес?

— Не знаю, — ответила Мила. — Я видела покойника по имени Теркалер, и возле него стоял человек. Его зовут Иллиарди.

— Он здесь, на Омеге?

— Вы можете найти его сейчас в Эйфориаториуме на Малой Топорной улице. Знаете?

— Найду, — сказал Баррент. Он поблагодарил девушку и предложил плату, взять которую она отказалась. Мила выглядела очень расстроенной. Когда Баррент выходил, она окликнула его:

— Будьте осторожны.

Баррент остановился и почувствовал холодок в груди.

— Вы скреннировали мое будущее?

— Только на несколько месяцев вперед.

— И что увидели?

— Не могу объяснить. То, что я увидела, совершенно невозможно.

— Скажите мне.

— Я видела вас мертвым. И все же вы не были мертвы. Вы смотрели на труп, разбитый на сверкающие осколки. Но покойник — это вы.

— Что это значит?

— Не знаю, — сказала Мила.

* * *

Эйфориаториум оказался большим, аляповато обставленным заведением, специализирующимся на наркотиках и афродизиаках. Клиентура его состояла в основном из пеонов и жителей. Пробиваясь сквозь толпу и спрашивая человека по имени Иллиарди, Баррент чувствовал, что он в чужой среде.

Ему показали на лысого мужчину, сидящего за бокалом. Баррент подошел и представился.

— Приятно познакомиться, сэр, — сказал Иллиарди, проявляя обязательное уважение Жителя Второго Класса к Привилегированному Гражданину. — Чем могу быть вам полезен?

— Я хотел бы кое-что спросить о Земле, — объяснил Баррент.

— Я мало что помню, — извинился Иллиарди. — Но рад услужить.

— Вы знали человека по имени Теркалер?

— Безусловно, — подтвердил Иллиарди. — Большего скупердяя не видел свет.

— Вы присутствовали при его убийстве?

— Разумеется. Это первое, что я вспомнил, сойдя с корабля.

— Вы видели, кто его убил?

Иллиарди изумился.

— Чего тут видеть? Его убил я.

Баррент заставил себя продолжать ровным голосом:

— Вы уверены в этом? Абсолютно уверены?

— Конечно, — сказал Иллиарди. — И готов отстаивать эту честь. Теркалера мало было убить. Он заслуживал страшной кары.

— А не видели ли вы в это время поблизости меня?

Иллиарди посмотрел на него внимательно, затем покачал головой.

— Кажется, нет. Но я не уверен. Все, что случилось после убийства, у меня как во сне.

— Благодарю вас, — произнес Баррент и покинул Эйфориаториум.

Чем больше Баррент думал, тем приходил все в большее недоумение. Если Теркалера убил Иллиарди, то почему Баррента отправили на Омегу? Если произошла ошибка, то почему его не выпустили, когда обнаружили настоящего убийцу? Зачем кто-то на Земле обвинил его в преступлении, которого он не совершал?

У Баррента не было ответов на эти вопросы. Но, и прежде не чувствуя себя убийцей, теперь он нашел доказательство. Сознание невиновности все изменило и расставило по своим местам: его вовсе не привлекает омегианский образ жизни. Он хочет вернуться на Землю!

Однако это невозможно. В небе днем и ночью кружили сторожевики. Да и техника Омеги дошла только до двигателей внутреннего сгорания; звездные корабли принадлежали Земле.

Баррент продолжал работать в магазине противоядий и будто щеголял своим антиобщественным поведением. Он игнорировал приглашения из Магазина Снов и никогда не посещал публичных казней. Когда ревущие толпы собирались поразвлечься в Квартале Мутантов, у Баррента начинались головные боли. Он не участвовал в Охотах Дня Посадки и грубо обошелся с торговым представителем «Ежемесячных пыток». И даже визиты Дяди Ингмара не смогли поколебать его антирелигиозных настроений.

Баррент понимал, что набивается на неприятности, и ожидал их. В конце концов на Омеге нет ничего необычного в нарушении законов — нарушайте, пока удается.

* * *

Однажды на улице его толкнул прохожий, Баррент отошел, но тот схватил его за плечо.

— Ты представляешь себе, кого толкнул? — спросил мужчина. Он был коренастый и приземистый. Одежда указывала на принадлежность к Привилегированным Гражданам. Пять серебряных звезд на ремне — количество узаконенных убийств.

— Я не толкал вас, — сказал Баррент.

— Ты лжешь, любитель мутантов.

Услышав смертельное оскорбление, толпа замерла. Мужчина потянулся за оружием отработанным артистичным движением, но иглолучевик Баррента был нацелен на полсекунды раньше.

Он просверлил обидчика прямо между глаз; затем, почувствовав движение позади, Баррент резко обернулся.

Двое Привилегированных Граждан вытаскивали свое тепловое оружие. Баррент выстрелил, ныряя за прикрытие здания. Противники упали и обуглились. Деревянная стена рядом с Баррентом разлетелась на кусочки — из аллеи стрелял еще один. Двумя выстрелами Баррент уложил и его.

И все. В течение нескольких секунд он убил четверых.

Баррент был доволен: теперь любителям повышения статуса есть о чем подумать. Вполне возможно, они переключатся на более доступные объекты и оставят его в покое.

У себя в магазине он застал Джо. Маленький вор выглядел расстроенным.

— Видел сегодня, как ты стрелял. Отличная работа.

— Благодарю, — сказал Баррент.

— Думаешь, это тебе поможет? Думаешь, что сможешь и дальше нарушать закон?

— Пока удается.

— Безусловно. Но, как по-твоему, сколько ты продержишься?

— Сколько надо будет.

— Нет, — сказал Джо. — Нельзя безнаказанно нарушать закон. Только сосунки верят в это.

— Им придется послать за мной целый взвод, — заметил Баррент, перезаряжая иглолучевик.

— Все произойдет не так, — произнес Джо. — Поверь мне, Уилл, нельзя сосчитать способов избавиться от тебя. Когда закон решил действовать, его не остановишь. И, между прочим, не жди помощи от своей подруги.

— Ты знаешь ее? — спросил Баррент.

— Я знаю всех, — мрачно сказал Джо. — У меня друзья в правительстве. Я знаю, что тобой недовольны. Слушай меня, Уилл. Ты же не хочешь плохо кончить?

Баррент покачал головой.

— Джо, ты можешь найти Моэру?

— Возможно. Зачем?

— Я хочу, чтобы ты ей кое-что передал. Скажи ей, что я не совершал убийства, в котором меня обвинили.

Джо уставился на него.

— Ты спятил?

— Нет. Я нашел человека, который на самом деле совершил его: Житель Второго Класса Иллиарди.

— Чего же об этом распространяться? — удивился Джо. — Не имеет смысла терять уважение.

— Я не убивал, — упрямо повторил Баррент. — Передашь Моэре?

— Хорошо, — согласился Джо. — Если смогу найти ее. Но лучше послушай меня. Может, еще не поздно все исправить. Сходи на Черную Мессу…

— Возможно, я так и сделаю, — произнес Баррент. — Ты обязательно скажешь Моэре?

— Да, — пообещал Джо.

Он вышел из магазина противоядий, печально качая головой. Тремя днями позже Баррента посетил высокий, полный достоинства пожилой мужчина, такой же прямой, как церемониальный меч, висевший у него на боку. По одежде Баррент распознал в нем важного государственного чиновника.

— Правительство Омеги шлет вам поздравления, — начал гость. — Я Норис Джей, Субминистр Игр. В соответствии с законом я нахожусь здесь, дабы лично уведомить вас о великой удаче.

Баррент озабоченно кивнул и пригласил войти. Но посетитель отказался.

— Вчера была проведена ежегодная Лотерея, — объявил Джей. — Вы, гражданин Баррент, один из выигравших. Поздравляю вас.

— А что за награда? — поинтересовался Баррент.

Он слышал о Лотерее, но имел о ней лишь самое смутное представление.

— Почет и слава. Увековечение вашего имени. Сохранение для потомства вашей биографии. Конкретно — вы получите иглолучевик государственного выпуска и будете посмертно награждены Серебряным Знаком.

— Посмертно?

— Конечно. Серебряным Знаком всегда награждают посмертно.

— Да-да, — согласился Баррент. — Что-нибудь еще?

— Как выигравший в Лотерее, вы примете участие в символической церемонии Охоты, отмечающей начало ежегодных Игр. Охота, как вам известно, олицетворяет наш омегианский образ жизни. Даже пеонам позволено участвовать в Охоте, потому что это праздник, открытый для всех, праздник, символизирующий возможность любого человека выйти за рамки своего статуса.

— Если я вас верно понял, — заметил Баррент, — я выбран одним из тех, за кем будут охотиться?

— Да, — подтвердил Джей.

— Но вы сказали, что церемония символическая. Разве это не означает, что никого не убьют?

— Вовсе нет, что вы! — воскликнул Джей. — На Омеге символы и символизируемая вещь практически одно и то же. Когда мы говорим Охота, то имеем в виду настоящую охоту. Иначе все выродится в показуху.

Баррент молчал, обдумывая положение. Оно было не из приятных. Лицом к лицу с врагом, в простой дуэли он имел прекрасные шансы на победу. Но Охота с участием всего населения Тетрахида…

— Каким образом меня выбрали?

— Случайным отбором, — объяснил Норис Джей. — Никакой другой способ не достоин тех, кто отдает свою жизнь во имя вящей славы Омеги.

— Что-то не верится, что меня выбрали совершенно случайно.

— Выбор был случайным, — заверил Джей. — Производился он, конечно, по списку подходящих жертв. Не каждый годится на роль Дичи. Человек должен проявить немало сил и упорства, чтобы Комитет Игр включил его в список кандидатов. Быть Дичью — великая честь.

— Не верю, — заявил Баррент. — Просто вы преследуете меня.

— Вы не правы. Могу заверить, что никто в правительстве не питает к вам злых чувств. Вы нарушили закон, но это вовсе не касается правительства. Это дело касается исключительно вас и закона.

Синие ледяные глаза Джея сверкнули при упоминании о законе. Он выпрямился и еще плотнее сжал губы.

— Закон превыше всего. Он неотвратим, любое действие либо законно, либо противозаконно. Если можно так выразиться, закон живет своей жизнью, ведет существование, совершенно отдельное от конечных жизней существ, приводящих его в исполнение. Закон управляет каждым аспектом человеческого поведения; следовательно, в той степени, в какой люди являются законными существами, закон человечен. И, будучи человечным, закон имеет свои слабости. Для граждан, соблюдающих закон, он далек и незаметен. А тех, кто его обходит и нарушает, закон активно преследует.

— Вот почему меня выбрали на роль Дичи?

— Конечно, — сказал Субминистр. — Не выбрали бы вас сейчас, рьяный и никогда не дремлющий закон нашел бы другие пути.

— Благодарю за информацию, — произнес Баррент. — Сколько у меня времени до начала Охоты?

— Охота начинается на рассвете и заканчивается с первой зарей следующего дня.

— А что будет, если меня не убьют?

Норис Джей слабо улыбнулся.

— Такое случается не часто. Гражданин Баррент. Я уверен, это не должно волновать вас.

— Но все же бывает?

— Да. Те, кто остается в живых, автоматически включаются в Игры.

— А если я выживу в Играх?

— И не мечтайте, — посоветовал Джей дружеским тоном.

— Но почему?

— Поверьте мне. Гражданин, вы не выживете.

— Я все-таки желал бы знать, что произойдет в таком случае.

— Тот, кто проходит Игры, оказывается вне закона.

— Звучит многообещающе, — заметил Баррент.

— Вовсе нет. Закон, даже в самом своем карающем проявлении, стоит на страже ваших интересов. Как бы ни было мало у вас прав, закон проследит за их соблюдением. Я не убил вас сейчас и здесь только потому, что это было бы незаконно. — Джей разжал руку, и Баррент увидел крошечное однозарядное оружие. — Закон устанавливает правила и пределы жизни. Он гласит, что вы должны умереть. Но умирают все. Вам по крайней мере назначен день; без закона могло не быть и этого.

— И все же, — настаивал Баррент, — если я выживу в Играх и окажусь вне закона?

— Вне закона существует только один Великий Черный, — произнес Джей. — Те, кто находится вне закона, принадлежат ему. Но лучше тысячу раз умереть, чем попасть живым в руки Великого Черного.

Баррент давно пришел к выводу, что культ Великого Черного — пустая болтовня. Но теперь, слушая доверительный голос Джея, он начал сомневаться. Может существовать реальное отличие между обычным поклонением Злу и действительным присутствием самого Зла.

— Но если вам повезет, — продолжал Джей, — вас убьют сразу. А сейчас последние инструкции.

Джей потянулся свободной рукой в карман и вытащил красный карандаш. Быстрым, отработанным движением он провел карандашом по щекам и лбу Баррента. Тот даже не успел опомниться, как все было кончено.

— Это помечает вас как Дичь, — сказал Джей. — Пометки несмываемы. Вот ваш государственный иглолучевик. — Он вынул оружие из кармана и положил на стол. — Охота, как я говорил, начинается с первым светом зари. Убить вас имеет право любой; вы также можете убивать. Но я советую делать это с большой осторожностью: вспышка и звук выстрела выдавали многих. Если будете прятаться, не забывайте обеспечить себе выход. Помните, что другие знают Тетрахид лучше вас. Опытные охотники изучили все потайные места; с Дичью кончают в основном в первые часы праздника. Желаю вам удачи, Гражданин Баррент.

На пороге Джей снова обернулся к Барренту.

— Я должен добавить, что одна возможность сохранить жизнь и свободу на Охоте существует. Но мне запрещено рассказывать о ней.

Субминистр поклонился и вышел.

После долгих стараний Баррент убедился, что пометки действительно несмываемы. Вечером он разобрал государственный иглолучевик. Как он и подозревал, оружие оказалось дефектным.

Баррент сложил еду, воду, моток веревки и нож в маленький рюкзак, а потом просто ждал, без всяких оснований надеясь, что в последнюю минуту его спасут Моэра и ее организация.

Спасение не пришло. За час до рассвета Баррент покинул магазин противоядий. Он не имел представления, что делают другие жертвы, но уже решил, где ему спрятаться от Охотников.

Глава 13

Естественно, что сильнейший стресс влияет на характер поведения. Если взглянуть на Охоту как на абстрактную проблему, то можно прийти к более или менее ценным заключениям. Но типичная Дичь, независимо от ее интеллекта, не в состоянии отделить эмоции от рассудка. Ведь охотятся на нее. Ею овладевает паника. Безопасность ассоциируется с местами отдаленными и тайными. Жертва уходит как можно дальше от дома, зарывается глубоко в землю, петляет по закоулкам. Она предпочитает темноту свету, уединение — толпе.

Это хорошо известно Охотникам. Вполне естественно, они заглядывают в первую очередь в подземные переходы, в покинутые здания.

Баррент поборол свой первый порыв исчезнуть в мрачной клоаке Тетрахида. Вместо этого он направился к большому, ярко освещенному корпусу Министерства Игр.

Когда коридоры, казалось, опустели, он быстро вошел внутрь, прочитал указатель и поднялся по лестнице на третий этаж. Миновав несколько дверей, Баррент наконец остановился у искомой:

«НОРИС ДЖЕЙ, СУБМИНИСТР».

Он прислушался, затем открыл дверь и шагнул в комнату.

У старого чиновника была неплохая реакция. Не успел Баррент переступить порог, как Джей заметил отметки на его лице и потянулся к ящику стола.

Баррент не хотел убивать старика. Он рванулся вперед и ударил Джея государственным иглолучевиком прямо в лоб. Джей медленно сполз на пол. Убедившись, что Субминистр жив, Баррент связал его и засунул под стол. Роясь в ящиках, он нашел табличку «Заседание. Не мешать» и повесил ее на дверь снаружи. Вынув свой собственный иглолучевик, он сел за стол и стал ждать развития событий.

Рассвело, и в окно Баррент видел, как улицы наполняются людьми. В городе царила праздничная атмосфера, радостный гул возбужденной толпы изредка нарушался шипением лучевика.

К полудню Баррент оставался необнаруженным. Он выглянул в окно и с удовлетворением отметил, что имеет возможность выбраться на крышу, то есть на худой конец есть запасной выход.

В середине дня начал приходить в себя Джей. Попробовав освободиться от веревок, он вскоре успокоился и тихо лежал под столом.

Перед самым вечером кто-то постучал в дверь.

— Мистер Джей, разрешите войти?

— Не сейчас, — ответил Баррент, удачно, по его мнению, имитируя голос чиновника.

— Вас, должно быть, интересует статистика Охоты, — сказал человек за дверью. — К настоящему моменту граждане убили двадцать три жертвы, осталось восемнадцать. Это лучше, чем в прошлом году.

— О да, — согласился Баррент.

— Количество спрятавшихся в канализационной системе больше обычного. Несколько человек пытались укрыться дома. Остальных мы ищем в привычных местах.

— Отлично, — одобрил Баррент.

— Пока никто еще не сделал прорыв, — продолжал мужчина. — Странно, что Дичь редко думает об этом. Впрочем, нам же лучше — необязательно использовать машины.

Интересно, что он имеет в виду?.. Куда можно сделать прорыв? И как используют машины?

— Мы уже подобрали кандидатов для Игр, — добавил докладчик. — Хорошо, если бы вы завизировали список.

— Оставляю его на ваше усмотрение, — сказал Баррент.

Послышались удаляющиеся шаги. Разговор длился слишком долго, подумал Баррент, его надо было закончить раньше. Пожалуй, стоит перейти в другое помещение.

Прежде чем он успел что-либо предпринять, в дверь грубо застучали.

— Да?

— Поисковый Комитет, — ответили басом. — Будьте любезны открыть. У нас есть основания считать, что здесь прячется Дичь.

— Чепуха, — уверенно заявил Баррент. — Сюда нельзя входить. Это государственное учреждение.

— Можно, — сказал бас. — Ни одно помещение, контора или здание не закрыты для граждан в День Охоты. Ну?

Когда дверь затрещала под мощными ударами, Баррент дважды выстрелил, давая пищу для размышлений, и вылез в окно.

Крыши Тетрахида, как сразу заметил Баррент, были будто специально созданы для спасающихся. Именно поэтому находиться там им не стоило. На крышах было полно людей, которые закричали, увидев его.

Баррент побежал. Его догоняли сзади и окружали с боков. Он перепрыгнул пятифутовый промежуток между зданиями и сумел удержаться на ногах. Страх придавал ему сил. Если бы он мог выдержать такой темп еще минут десять, то получил бы существенное преимущество. Тогда хватило бы времени спуститься и найти укрытие.

Еще один пятифутовый промежуток между домами. Баррент прыгнул, не колеблясь. Приземлился он хорошо. Но правая нога по бедро провалилась сквозь прогнившее перекрытие. Ногу было не вытянуть — скользкая покатая крыша не давала оттолкнуться.

— Вот он!

Баррент обеими руками рванул деревянные черепицы. Охотники приблизились уже почти на расстояние выстрела из иглолучевика. Ко времени, когда он сумеет высвободить ногу, он станет легкой добычей.

Когда Охотники появились на примыкающем здании, Баррент выломал трехфутовую дыру и, не видя иного выхода, спрыгнул вниз. Секунду он летел в воздухе, затем ударил ногами стол, разломавшийся под ним, и упал на пол. Рядом в кресле тряслась от ужаса старая женщина.

По крыше загромыхали Охотники. Баррент бросился на кухню и выскочил через черный ход. Кто-то выстрелил в него из окна второго этажа. Оглянувшись, он увидел мальчишку, старающегося нацелить тяжелое тепловое оружие. Очевидно, отец запретил ему охотиться на улице.

Баррент свернул в переулок и добежал до аллеи, показавшейся ему знакомой. Он понял, что находится в Квартале Мутантов, неподалеку от дома Милы.

Сзади раздались крики преследователей. Он рванулся к дому Милы и нашел дверь незапертой.

Все были там — одноглазый мужчина, лысая старая женщина и Мила. Они совсем не удивились его появлению.

— Итак, вас выбрали в Лотерее, — произнес старик. — Мы так и знали.

— Это Мила прочла в воде? — спросил Баррент.

— Нет, — ответил Старик. — Это можно было предсказать и так, учитывая, что вы за человек. Смелый, но не безжалостный. Вот в чем ваша беда, Баррент.

Старик отбросил обязательную форму обращения к Привилегированному Гражданину, и в данных обстоятельствах это тоже было понятно.

— Каждый год одно и то же, — продолжал он. — Вы были бы поражены, узнав, сколько многообещающих молодых людей кончали свой путь в этой комнате — смертельно уставшие, державшие иглолучевик, будто он весит с тонну. Они ждали от нас помощи, но мутанты предпочитают не ввязываться в неприятности.

— Замолчи, Дем, — перебила старая женщина.

— Но вам мы должны помочь, — невозмутимо сказал Дем. — Так решила Мила. — Он сардонически улыбнулся. — Ее мать и я пытались разубедить ее, но она настаивала. А так как только она среди нас может скреннировать, то пусть поступает по-своему.

— Даже с нашей помощью у вас очень мало шансов пережить Охоту, — произнесла Мила.

— Если меня убьют, — поинтересовался Баррент, — как же сбудется ваше предсказание? Помните, вы видели меня смотрящим на собственный труп, разбитый на кусочки.

— Помню, — согласилась Мила. — Но ваша смерть не помешает предсказанию. В таком случае оно сбудется с вами в другом воплощении.

Баррента это не успокоило.

— Что мне делать?

Старик протянул кучу лохмотьев.

— Наденьте это, а я поработаю над вашим лицом. Вы, мой друг, станете мутантом.

* * *

Вскоре Баррент вышел на улицу, одетый в старую выцветшую рванину. Под ней он сжимал иглолучевик, а в свободной руке держал чашу для подаяний. На лбу лежали чудовищные морщины, а нос расползся чуть не до ушей. Охотничьи пометки были спрятаны.

Мимо торопливо прошагал отряд Охотников, едва удостоив его взглядом. Баррент почувствовал некоторое облегчение. Он выигрывал драгоценное время. Последние лучи водянистого солнца скрывались за горизонтом. Ночь предоставит дополнительные преимущества, и он сможет продержаться до зари. Потом, конечно, будут Игры, но Баррент не собирался принимать в них участия — если грим сумеет защитить его от всего города, то уж сам себя он не обнаружит.

Пожалуй, после окончания Игр он сможет вновь появиться в обществе. Вполне вероятно, если ему удастся пережить Охоту и увильнуть от Игр, его наградят особо. Такое дерзкое и успешное нарушение закона должно быть оценено по достоинству.

Баррент увидел еще одну группу приближающихся Охотников. Их было пятеро, и среди них — Тем Рейд, внушительный и гордый в новенькой форме Убийцы.

— Эй ты! — крикнул один из Охотников. — Не видел здесь Дичи?

— Нет, Гражданин, — ответил Баррент, почтительно склонившись и сжав под лохмотьями иглолучевик.

— Не верьте ему. Эти проклятые мутанты всегда лгут.

Группа прошла, но Тем Ренд задержался.

— Ты уверен, что не видел поблизости Дичи?

— Абсолютно, Гражданин, — сказал Баррент, не определив, узнал ли его Ренд. Он не хотел убивать; кроме того, он не был уверен, что в состоянии это сделать — у Ренда была мгновенная реакция.

— Ну, если ты увидишь Дичь, — произнес Ренд, — то посоветуй не гримироваться под мутанта.

— А почему?

— Надолго этого трюка не хватит, — безразлично сказал Тем. — Максимум на час. Потом засекут информаторы. Если бы охотились за мной, я бы мог использовать прикрытие мутанта — но только чтобы выбраться из Тетрахида.

— Да?

— Каждый год в горы уходят несколько Жертв. Правительство об этом, конечно, молчит, и большинство граждан ничего не знает. Но Гильдия Убийц располагает полным архивом всех когда-либо использовавшихся трюков.

— Очень интересно, — сказал Баррент. Он понял, что Ренд узнал его. Тем оказался хорошим соседом и плохим Убийцей.

— Разумеется, из города выбраться нелегко, — добавил Ренд. — Да и вне его пределов не следует считать себя в безопасности. Есть специальные Охотничьи патрули и, что гораздо хуже…

Он внезапно замолчал. К ним приближалась группа Охотников. Ренд кивнул и побежал вслед за своими.

После того как Охотники прошли, Баррент выпрямился. Тем дал ему хороший совет. Жизнь в омегианских горах чрезвычайно сложна, но любые трудности лучше смерти.

О патрулях он догадывался. Но Ренд упомянул о чем-то худшем.

Что это? Особые части Охотников-альпинистов? Неустойчивый климат Омеги? Смертоносная флора или фауна? Эх, если бы Ренд успел договорить…

К ночи Баррент достиг Северных Ворот.

Глава 14

С охраной осложнений не было. Целые семьи мутантов покидали город, спасаясь в горах, и Баррент присоединился к одной из таких групп.

В миле от Тетрахида мутанты остановились и разбили лагерь, а Баррент продолжал идти и к полуночи начал подниматься по скалистому склону горы. Он был голоден, но холодный чистый воздух, действовал возбуждающе.

Шумные охотничьи отряды Баррент слышал издалека, легко от них уклонялся во тьме и продолжал карабкаться вверх. Скоро все стихло, кроме неустанного завывания ветра в скалах. До рассвета оставалось часа три.

Под утро заморосило, затем пошел холодный дождь — обычная для Омеги погода. Привычными были и ледяной ветер, и раскаты грома. Баррент забился в маленькую пещерку и, дрожа от холода и сырости, наблюдал за склоном. Вдруг в свете молнии он увидел что-то двигающееся.

Он встал, держа наготове иглолучевик, и в очередной вспышке разглядел влажный блеск металла, перемигивание красных и зеленых огней и металлические щупальца, цепляющиеся за камни.

С такой машиной Баррент сражался во Дворце Правосудия. Теперь он понял, о чем его хотел предупредить Ренд. На этот раз Макс не будет выбирать орудие убийства случайно, чтобы уравнять шансы; промедления не будет тоже.

Баррент выстрелил — заряд отразился от бронированного лба машины, — вылез из пещеры и полез наверх.

Машина преследовала его упорно, точно охотничий пес; очевидно, она улавливала запах несмываемой краски на его лице. Один раз Баррент попытался устроить лавину, но Макс легко уклонился от летящих камней.

Наконец Баррент уперся в отвесную скалу, выше подниматься было некуда. Когда машина подобралась вплотную, он поднял иглолучевик и нажал на курок.

Макс содрогнулся; затем выбил оружие и обвил щупальце вокруг шеи Баррента. Баррент начал терять сознание. У него еще было время полюбопытствовать, сломает ли щупальце шею или просто задушит его.

И вдруг машина отступила. За ее спиной Баррент увидел серые лучи зари.

Он пережил Охоту. Но Макс не выпустил его, а продержал у скалы до прихода Охотников. Те привели Баррента в Тетрахид, где бешено аплодирующая толпа с восторгом приветствовала его. После двухчасовой процессии Баррента и четырех других выживших доставили в Призовой Комитет, где председатель произнес короткую прочувствованную речь о проявленных ими отваге и ловкости. Им был присвоен ранг Хаджи и вручена крошечная золотая серьга статуса.

В заключение председатель пожелал новоиспеченным Хаджи легкой смерти в Играх.

Глава 15

Из Призового Комитета охрана провела Баррента в камеру и посоветовала спокойно ждать: Игры уже начались, и скоро наступит его черед.

В трехместной камере было девять человек. Большинство сидели или лежали в молчаливой апатии, уже смирившись со своей участью. Но один явно не пал духом. Он протолкался к Барренту.

— Джо!

Ему улыбался маленький вор.

— Не самое приятное место для встречи, Уилл.

— Что с тобой произошло?

— Политика, — ответил Джо. — Каверзное занятие на Омеге, особенно во время Игр. Я думал, что в безопасности, но… — Он пожал плечами. — Меня избрали утром.

— Есть какой-нибудь шанс отсюда выбраться?

— Я рассказал о тебе твоей знакомой, — произнес Джо. — Может быть, ее друзья смогут что-нибудь сделать. А я рассчитываю на помилование.

— Это возможно?

— Все возможно. Однако лучше не надеяться.

— На что похожи Игры? — спросил Баррент.

— На то, чего от них и можно ожидать, — философски заметил Джо. — Дуэли, схватки с хищниками…

— Если кто-нибудь выживает, — произнес Баррент, — он вне закона?

— Верно.

— А что значит быть вне закона?

— Понятия не имею, — сознался Джо. — Похоже, что этого не знает никто. Я сумел выяснить лишь, что выжившего забирает Великий Черный. Очевидно, это неприятно.

— Могу себе представить. На Омеге вообще мало приятного.

— Это неплохое место, Уилл. У тебя просто нет того духа…

Его прервало появление взвода охраны. Обитателям камеры пора было выходить на Арену.

— Помилования нет, — сказал Баррент.

— Что поделаешь, — вздохнул Джо.

Перед тем как капитан охраны открыл тяжелую дверь, ведущую на Арену, в коридоре появился толстый, хорошо одетый человек, размахивающий бумагой.

— Что это? — спросил капитан.

— Удостоверение личности, — произнес толстяк, вручая бумагу капитану и вытаскивая из кармана еще целую кипу листков. — А вот ордер на прекращение, перечень полномочий, закладная на недвижимость и справка о доходах.

Капитан стянул шлем и ошарашено почесал узкий лоб.

— Что все это значит?

— Он свободен, — объявил толстяк, указывая на Джо.

Капитан взял бумаги, удивленно их пролистал и вернул толстяку.

— Ну хорошо, забирайте. Раньше такого не бывало. Ничто не препятствовало установленному течению Игр.

Победно улыбаясь, Джо пробился сквозь стену охраны к адвокату и спросил его:

— У вас есть какие-нибудь бумага на Уилла Баррента?

— Нет, — сказал адвокат. — Его дело не у меня. Боюсь, что с ним не управятся до конца Игр.

— Но я тогда, наверное, уже буду мертв, — заметил Баррент.

— Могу вас заверить, что это ни в коей мере не отразится на рассмотрении вашего дела, — с гордостью заявил адвокат. — Живой или мертвый, вы сохраните все свои права.

— Пора идти, — сказал капитан.

— Удачи, — пожелал Джо, и цепочка узников втянулась через железную дверь на ярко освещенную Арену.

* * *

Баррент прошел сквозь дуэли, в которых погибла четверть заключенных. После того их, вооруженных мечами, выставили против смертоносной омегианской фауны. Барренту достался саунус — черный летающий ящер с Западных гор. Сперва уродливое ядовитое создание теснило его. Но потом он нашел решение — прекратил попытки пробить кожный панцирь саунуса и сосредоточил все усилия на том, чтобы отрубить хвост. Когда ему это удалось, рептилия потеряла равновесие, врезалась в высокую стенку, отделяющую зрителей, и сравнительно легко позволила нанести завершающий удар в единственный громадный глаз. Толпа приветствовала победу Баррента восторженными криками. Он прошел в запасную будку и стал смотреть другие схватки.

Вскоре Арена была очищена. Теперь на нее вползли амфибии с роговым покрытием. Несмотря на медленные движения, они были практически неуязвимы, а их узкие острые хвосты грозили гибелью каждому, кто осмелится приблизиться. Барренту пришлось сражаться с одной из амфибий после того, как она прикончила четырех его предшественников. Баррент наблюдал за предыдущими схватками и заметил место, куда не мог дотянуться острый хвост чудовища. Баррент выждал момент и вспрыгнул на широкую спину амфибии, а когда в роговой броне разверзлась гигантская пасть, он вонзил туда свой меч.

Баррент стоял на обагренном кровью песке — он победил. Остальные участники Игр были мертвы. Баррент ждал, какого нового врага выберет Комитет Игр.

В песок упало семечко, затем еще одно. Через секунду на Арене уже росло короткое толстое дерево, выпускающее все больше веток и корней, затягивающее любую плоть, живую или мертвую, в пять отверстий-ртов, расположенных по окружности ствола. Это был каррион — очень редкое и труднотранспортируемое растение. Говорили, что оно горит, как порох, но у Баррента не было огня.

Держа меч обеими руками, Баррент бещено рубил ветки, однако на их месте тут же вырастали другие. Казалось, уничтожить дерево невозможно.

Единственная надежда — медленные движения растения. Во всяком случае, они не могли сравниться с человеческой реакцией.

Баррент вырвался из обвивших его ветвей и бросился к другому мечу, лежавшему футах в двадцати и полузасыпавному песком. Он схватил его и услышал предупреждающие крики толпы — к ноге подтянулась ветка.

Баррент обрубил ее, но в это время другая обвилась вокруг туловища. Он поднял руки над головой и ударил одним мечом по другому, стараясь выбить искру.

Меч в правой руке сломался.

Баррент подобрал половинки и продолжал попытки. Наконец от звенящей стали отлетел сноп искр. Одна из них коснулась листа.

С невообразимой скоростью все дерево запылало. Пять ртов широко раскрылись и сморщились, когда их настигло пламя.

Баррент неминуемо бы сгорел — почти вся Арена была заполнена ветками. Но пожар угрожал деревянным стенам, и огонь загасили, спасая зрителей и Баррента.

Едва держась на ногах, Баррент стоял в центре Арены, ожидая очередного врага. Однако время шло, а ничего не происходило. Над трибунами разнесся вой сирены, и толпа взорвалась криками.

Игры кончились. Баррент выжил.

Но народ не расходился. Зрители желали знать, что будет с человеком, оказавшимся вне закона.

Толпа ахнула. Быстро обернувшись, Баррент увидел возникшее в воздухе яркое световое пятно. Оно выбрасывало из себя ослепительные лучи и на глазах росло. И Барренту вспомнились слова Дяди Ингмара: «Иногда Великий Черный удостаивает нас появлением в ужасной красоте своего огненного тела. Да, Племянник, мне посчастливилось видеть его. Два года назад он появился на Играх, и за год до того…» Пятно превратилось в оранжевый шар около двадцати футов в диаметре, висевший в воздухе, едва касаясь земли. Шар продолжал расти и одновременно сужаться в центре. Верхняя половина его стала черной. Теперь образовалось два шара — один ослепительно яркий, другой абсолютно черный, — соединяющиеся тонкой талией. Верхний стал вытягиваться и принят форму увенчанной рогами головы Великого Черного.

Баррент побежал, но гигантская черноголовая фигура догнала его и поглотила. Свет и тьма перемешались и ударили в глаза. Он закричал и потерял сознание.

Глава 16

Баррент очнулся в тускло освещенном помещении. Он лежал в постели. Рядом спорили двое.

— У нас нет больше времени, — горячился мужчина. — Ты не понимаешь всей остроты положения.

— Доктор сказал, что ему нужно по крайней мере три дня покоя, — произнес женский голос, и Баррент вдруг понял, что это Моэра.

— Три дня у нас будут.

— А время на обучение?

— Ты говоришь, что он умен и быстро схватывает.

— Потребуются недели.

— Исключено. Корабль приземляется через шесть дней.

— Эйлан, — сказала Моэра, — ты торопишь события. Сейчас нам это не удается. К следующему Дню Посадки мы будем подготовлены гораздо лучше.

— К тому времени положение выйдет из-под контроля, возразил мужчина. — Мы должны или немедленно использовать Баррента, или не использовать его вовсе.

Баррент разлепил губы:

— Использовать для чего? Где я? Кто вы?

Мужчина повернулся к постели. В слабом свете Баррент увидел высокого худого человека преклонного возраста.

— О, вы уже пришли в себя, — сказал он. — Меня зовут Свен Эйлан. Я начальник Группы Два.

— Что такое Группа Два? — спросил Баррент. — Как вам удаюсь вытащить меня с Арены? Вы агенты Великого Черного?

Эйлан улыбнулся.

— Не совсем так. Мы все объясним. Но сперва, мне думается, вам следует подкрепиться.

Сестра внесла поднос. Пока Баррент ел, Эйлан, сидя рядом на стуле, рассказывал о Великом Черном.

— Наша Группа не претендует на то, что положила начало религии Великого Черного. Но грех был бы не извлекать из нее пользу. Священники оказались замечательно сговорчивыми — ведь поклонники Зла положительно смотрят на коррупцию. Следовательно, в глазах омегианского священнослужителя появление ложного Великого не будет анафемой. Напротив, на рядовых верующих подобные образы оказывают сильное влияние — особенно такое огромное страшилище, которое поглотило вас.

— Как вы это устроили? — поинтересовался Баррент.

— Какие-то фрикционные поверхности и силовые поля. Надо спросить у наших инженеров.

— Почему вы спасли меня? — спросил Баррент.

Эйлан взглянул на Моэру. Та демонстративно пожала плечами, и Эйлан смущенно проговорил:

— Мы хотим поручить вам важное дело. Но вам, должно быть, не терпится узнать больше о нашей организации?

— Еще как! — сказал Баррент. — Вы что-то вроде криминальной элиты, да?

— Мы — элита, — ответил Эйлан, — но не считаем себя преступниками. На Омегу ссылают два совершенно разных типа людей. Есть настоящие злодеи, виновные в убийстве, насилии, вооруженном ограблении, бандитизме и тому подобном. А есть и иные, обвиненные в политической неблагонадежности, научной неортодоксальности, атеизме. Именно такие люди составляют нашу организацию, которую в целях конспирации мы назвали Группа Два. Наши преступления заключаются в том, что мы придерживались не тех взглядов, которые превалируют на Земле. Мы были нестабильным элементом и представляли опасность для сложившейся системы. И нас сослали на Омегу.

— Где вы обособились, — заключил Баррент.

— Да, по необходимости. С одной стороны, настоящие преступники Группы Один не поддаются контролю. Мы не можем повести их за собой; и не можем позволить себе быть ведомыми ими. Но что более важно, мы должны хранить в тайне свою деятельность. Неизвестно, какими средствами наблюдения оборудованы сторожевые корабли. И мы ушли в подполье — буквально. Связь с поверхностью поддерживают специальные агенты, такие, как Моэра, которые вербуют политических заключенных.

— Я вам не подошел, — произнес Баррент.

— Конечно, нет. Вы обвинялись в убийстве, что автоматически относило вас к Группе Один. Однако ваше поведение было нетипичным, и мы вам иногда помогали. Но в Группу без полной уверенности принять не могли. В вашу пользу говорило предубеждение против убийства. Мы нашли Иллиарди и убедились, что именно он совершил преступление, в котором обвинили вас. Но самым сильным вашим козырем был высокий потенциал выживания. Нам очень нужен человек ваших способностей.

— В чем заключается задание? — спросил Баррент. — Чего вы хотите добиться?

— Мы хотим вернуться на Землю, — сказал Эйлан.

— Но это невозможно.

— Мы тщательно обдумали этот вопрос и считаем, что, несмотря на сторожевые корабли, вернуться на Землю можно. Очевидно, через шесть дней мы сделаем попытку.

— Лучше подождать еще полгода, — заметила Моэра.

— Шестимесячное промедление будет гибельным. Каждое общество имеет цель, а криминальное население Омеги стремится уничтожить самое себя. Баррент, вы, кажется, удивлены?

— Никогда не думал об этом, — признался Баррент. — В конце концов, я был его частью.

— Вот представьте: все сконцентрировано вокруг убийства. Праздники — предлоги для массовых убийств. Даже закон, регулирующий интенсивность преступности, начинает давать осечки. Мы живем на краю хаоса. Безопасности нет нигде. Хочешь жить — убивай. Единственный способ подняться в статусе — убивать. Безопасно только убивать — больше и больше.

— Ты преувеличиваешь, — сказала Моэра.

— Ничуть. Ограничители преступности — кажущиеся. Фикция. Все разлагающиеся общества сохраняют иллюзию благопристойности до конца. А конец омегианского общества приближается.

— Насколько быстро? — спросил Баррент.

— Дело месяцев. Единственный способ все изменить — найти иной путь.

— Земля, — проговорил Баррент.

— Земля. Вот почему попытка должна быть сделана немедленно.

— Мне известно немногое, — сказал Баррент, — но я с вами и готов войти в состав любой экспедиции.

Эйлан снова поежился.

— Я, очевидно, не очень удачно все объяснил, — произнес он. — Вы и будете экспедицией, Баррент. Вы, и только вы… Извините, если я напугал вас.

Глава 17

Единственный серьезный недостаток Группы Два заключался в том, что люди, ее составляющие, в большинстве своем миновали расцвет физических сил. В организации, разумеется, были и молодые, но они мало общались с миром насилия: защищенные подземными укрытиями никогда не стреляли в ярости из иглолучевика, никогда не спасали свою жизнь бегством, никогда не сталкивались с критическими ситуациями. Никакая смелость не могла компенсировать отсутствие такого опыта. Они бы с радостью совершили экспедицию на Землю, но их шансы на успех практически равнялись нулю.

— А вы думаете, мне это удастся? — спросил Баррент.

— Думаю, да. Вы молоды и сильны, умны и эрудированны, отважны и находчивы. Если кто-нибудь и может добиться успеха, то это вы.

— Но почему в одиночку?

— Потому что нет смысла посылать группу. Просто увеличится вероятность ее обнаружения. Если вы прорветесь, то доставите ценнейшую информацию о враге. Если это не удастся и вы будете схвачены, вашу попытку сочтут дерзким индивидуальным актом. А мы будем поднимать общее восстание на Омеге.

— Как я попаду на Землю? — спросил Баррент. — У вас есть свой корабль?

— Увы, нет. Мы планируем переправить вас на борту тюремного.

— Невозможно!

— Возможно. Мы изучили процедуру. Охрана выводит заключенных и выстраивает их на площади, а корабль остается незащищен, хотя и окружен кордоном. Мы организуем беспорядки и отвлечем внимание охраны, чтобы вы смогли проникнуть на борт.

— Даже если это удастся, меня схватят, как только охрана вернется.

— Вряд ли, — возразил Эйлан. — Тюремный корабль — колоссальный организм с многими потайными закоулками. Кроме того, на вашей стороне фактор внезапности. Ведь это первая в истории попытка бегства.

— А когда мы прилетим на Землю?

— Вы будете одеты как член экипажа, — сказал Эйлан. — Помните, неизбежная неповоротливость бюрократической машины работает на нас.

— Будем надеяться, — произнес Баррент. — Хорошо, предположим, что я благополучно достигаю Земли и получаю желаемую информацию. Как ее передать?

— Пошлете на очередном тюремном корабле, — ответил Эйлан. — Мы его захватим.

Баррент потер лоб.

— Почему вы думаете, что хотя бы один из планов — моя экспедиция или восстание на Омеге — против такой могущественной организации, как Земля, может увенчаться успехом?

— Мы должны попытаться, — сказал Эйлан. — Попытаться или погибнуть в кровавой междоусобице. Я понимаю, что шансы малы. Но остается либо рискнуть, либо сдаться без боя. Кроме того, правительство на Земле — явно тираническое. Это означает наличие подпольных групп сопротивления. Возможен контакт с этими группами. Волнения одновременно здесь и на Земле дадут правительству пищу для размышлений.

— Пожалуй, — согласился Баррент.

— Надо надеяться на лучшее, — сказал Эйлан. — Вы с нами?

— Безусловно, — ответил Баррент. — Я предпочитаю умереть на Земле.

— Тюремный корабль приземляется через шесть дней. За это время мы передадим вам всю информацию о Земле, которой располагаем. Частично — это восстановление памяти, частично — прочитано мутантами, остальное — логические выводы. Мне кажется, в целом складывается достаточно правдивая картина земной действительности.

— Когда начнем? — спросил Баррент.

— Немедленно, — последовал ответ.

* * *

Баррента ознакомили в основных чертах со строением Земли, географией и крупными населенными пунктами. Затем его направили к бывшему полковнику корпуса Глубокого Космоса Брэю, который провел беседу о вероятном военном потенциале Земли, выраженном в количестве сторожевых кораблей вокруг Омеги, и о возможном уровне развития техники. Капитан Каррел прочитал лекцию о специальных видах оружия, их возможном применении и доступности для рядовых жителей Земли. Лейтенант Дауд рассказал о приборах обнаружения и способах защиты от них. Потом Баррент вернулся к Эйлану для политических занятий, где почерпнул сведения о методах диктатуры, ее сильных и слабых сторонах, роли секретной полиции, об использовании террора и информаторов. Когда Эйлан закончил, Баррент попал к маленькому человечку, просветившему его в области машин по стиранию памяти. Основываясь на предпосылке, что стирание памяти — распространенный вид борьбы с оппозицией, он реконструировал вероятный характер подпольного движения на Земле, оценивал его возможности и предлагал пути контакта.

Наконец, Баррента посвятили в план прорыва на корабль.

Когда наступил День Посадки, Баррент почувствовал колоссальное облегчение. Он устал от круглосуточных занятий и жаждал действий, чем бы они ни обернулись.

Большой корабль плавно опустился и бесшумно коснулся почвы. Он тускло блестел в лучах полуденного солнца — ощутимое доказательство могущества и неумолимости Земли. Открылся люк, спустился трап, и на площадь сошли узники.

Как обычно, на церемонию собралось почти все население Тетрахида. Баррент пробился сквозь толпу и встал за цепочкой охранников. В кармане у него лежал иглолучевик, собранный специалистами Группы Два без единой металлической детали, которую могли бы обнаружить детекторы. Другие карманы также были набиты всяческими устройствами.

По громкоговорителю объявляли номера заключенных. Баррент слушал и ждал начала отвлекающих действий.

Когда назвали последний номер, в небо поднялись черные клубы дыма — это Группа Два подожгла бараки на площади. И тут же мощный взрыв разрушил два ряда пустых зданий. Не успели еще упасть обломки, как Баррент сорвался с места.

Второй и третий взрывы прозвучали, когда он был уже в тени корабля. Баррент скинул одежду и остался в форме охранника, четвертый взрыв швырнул его на землю. Он мгновенно вскочил и кинулся в люк. Сюда еле доносились крики и приказы капитана охраны. Охрана построилась в ряды и, держа оружие наготове, спокойно отступала к кораблю.

Баррент повернул направо и побежал по длинному узкому коридору. Далеко позади слышались тяжелые шаги. Ряд пустых камер замыкала дверь с надписью «Для охраны»; зеленая лампочка над ней указывала, что воздушная система включена. Баррент толкнул соседнюю дверь, оказавшуюся незапертой, и попал в склад каких-то механизмов. По коридору, громко разговаривая, прошли охранники.

— Как по-твоему, что это за взрывы?

— Кто знает? Они здесь все сумасшедшие.

— Дай им волю, взорвут всю планету.

— Это точно.

— Подобный шум был лет пятнадцать назад. Помнишь?

— Я тогда не служил.

— Еще похлеще: убили двоих наших и около сотни заключенных.

— Маньяки. Как бы они нас не попытались взорвать.

— Да, скорей бы домой, на Контрольный Пункт.

— На Контрольном Пункте, конечно, неплохо, но я бы предпочел жить на Земле.

Последние из охранников вошли в комнату и закрыли дверь. Через некоторое время корабль вздрогнул. Полет начался.

Баррент получил немало ценной информации.

Очевидно, вся охрана на Контрольном Пункте сходит. Значит ли это, что на борт взойдет другое подразделение? Возможно. И безусловно, весь корабль обыщут. Скорее всего, это будет лишь формальный осмотр, так как до сих пор ни один узник не пытался бежать. И все же…

Но это дело будущего. Пока все шло по плану.

Баррент чувствовал себя очень усталым, гудела голова. В помещении стоял густой тяжелый запах. Баррент с трудом поднялся, подошел к вентиляционной решетке и поднес руку. Воздух не подавался.

Он осторожно открыл дверь и выскользнул в коридор. Все на корабле, безусловно, знали друг друга в лицо, поэтому любая встреча грозила гибелью. Нужно найти укрытие. И воздух.

Коридоры были пустынны. Из комнаты охраны слышался слабый шум голосов. Зеленая лампа ярко светила над дверью. Баррент шел дальше, начиная чувствовать первые признаки кислородного голодания.

Группа предполагала, что система вентиляции функционирует во всех отделениях корабля. Теперь Барренту было ясно, что подача воздуха ограничивалась отсеками, где размещались экипаж и охрана.

Голова разламывалась от боли, ноги онемели и отказывались повиноваться. Баррент попытался выработать план действий. Отделение экипажа, казалось, давало ему наилучшие шансы. Даже если экипаж вооружен, то вряд ли готов к подобным осложнениям. Возможно, удастся взять офицеров на мушку; возможно, он завладеет кораблем.

Стоило попытаться. Надо было попытаться.

В конце коридора Баррент уткнулся в лестницу. Он поднимался по безлюдным пролетам, пока не увидел указатель «Секция управления».

Сознание мутилось, перед глазами мерцали черные пятна. Стали крениться стены, сверху тяжело нависал низкий потолок. Баррент внезапно осознал, что уже ползет к двери с надписью: РУБКА — ВХОД ТОЛЬКО ОФИЦЕРАМ ЭКИПАЖА!

Коридор наполнился серым туманом. Он то прояснялся, то вновь сгущался, и Баррент понял, что в этом повинно его зрение. Он заставил себя подняться на ноги и, приготовив иглолучевик, нажал на дверную ручку.

Но когда дверь открылась, в глазах у него потемнело. Ему показалось, что перед ним мелькнули изумленные лица, послышался крик: «Смотрите! Он вооружен!» Затем все поглотила тьма.

Баррент разлепил веки и увидел, что находится в рубке. Металлическая дверь была закрыта, дышалось без труда. Никого из членов команды не было — вероятно, ушли за охраной, решив, что он так и будет лежать без сознания.

Шатаясь, Баррент встал на ноги, машинально подобрав свой иглолучевик. Он внимательно осмотрел оружие и нахмурился. Почему его оставили одного, вооруженного, в жизненно важном центре.

Он попытался вспомнить лица, которые видел перед тем, как упасть. Но появились лишь какие-то смутные воспоминания, неясные и расплывчатые фигуры с загробными голосами. А были ли здесь вообще люди?

Чем больше он думал об этом, тем больше убеждался, что вызвал их образы из своего затухающего сознания. Здесь никого не было — один он в нервном сплетении корабля.

Баррент подошел к главному пульту управления, разделенному на десять секций. Каждая сверкала указателями приборов, шкалами, красными и черными стрелками, поблескивала рукоятками, переключателями, штурвалами, реостатами.

Баррент медленно двигался вдоль секций, наблюдая, как бегают огоньки. Последняя секция, очевидно, была контрольной. На табло «Координация ручная/автоматическая» потайная лампочка высвечивала слово «автоматическая». Далее он обнаружил программный отсек, выдавший ему отчет о течении полета. До Контрольного Пункта оставалось 29 часов, 4 минуты и 51 секунда. До Земли — 430 часов. Все механизмы действовали четко и уверенно. У Баррента появилось ощущение, что присутствие человека в этом машинном храме — святотатство.

Но где же экипаж? Безусловно, автоматизация управления гигантским кораблем необходима: такой сложный организм должен быть саморегулирующимся.

Но построили его люди, и люди создали программы. Почему же нет людей, чтобы корректировать их в случае надобности? Предположим, что охране потребовалось задержаться на Омеге. Предположим, что возникла необходимость миновать Контрольный Пункт и направиться прямо к Земле. Предположим, чрезвычайно важно вообще изменить пункт назначения. Что тогда? Кто внесет изменения в курс, кто будет управлять кораблем?

Баррент осмотрел контрольную рубку, надел обнаруженный в шкафчике респиратор и вышел в коридор. После долгих блужданий он наткнулся на дверь с табличкой «Для команды». Внутри было чисто и голо. Аккуратными рядами стояли койки, без простыней и покрывал. Ни здесь, ни в помещениях для офицеров и капитана Баррент не нашел следов недавнего присутствия людей.

Он вернулся в рубку. Теперь было ясно, что на корабле экипажа нет. Очевидно, власти на Земле так уверены в нерушимости рутины и надежности приборов, что сочли команду излишней. Возможно… Но Барренту это казалось странным.

Он решил отложить выводы до тех пор, пока не получит больше фактов. В настоящий момент необходимо позаботиться о самом себе. В карманах у него была концентрированная пища, но вот воды он много с собой взять не мог. Окажутся ли запасы на корабле без команды?.. Еще ему нужно было помнить об охране на нижней палубе, о приближении Контрольного Пункта и многом, многом другом.

* * *

Баррент обнаружил, что ему не требуется прибегать к своим запасам. Машины выдавали разнообразное питание и напитки, стоило лишь нажать кнопку. Натуральная это пища или синтезированная, Баррент не знал, но на вкус она была превосходна.

Он исследовал верхние уровни корабля и, несколько раз заблудившись, решил больше не рисковать, все время проводил в контрольной рубке. Зато он нашел иллюминатор и, активировав механизмы, которые убирали заслонки, любовался мерцанием звезд в необъятной тьме космоса.

По мере приближения к Контрольному Пункту к жизни пробуждались новые части пульта управления, возрождая дремавшие силы, проверяя корабль перед приземлением. За три с половиной часа до посадки Баррент сделал интересное открытие. Он нашел центральную систему связи и, включив ее на прием, мог слушать разговоры в комнате охраны.

Впрочем, ничего важного он не узнал. То ли из осторожности, то ли по невежеству охранники не обсуждали политику. Вся их жизнь, кроме периодов службы на корабле, протекала на Контрольном Пункте. Что-то из того, о чем они говорили, Баррент совершенно не понимал. Но продолжал слушать, не пропуская ни одного слова.

— Ты когда-нибудь купался во Флориде?

— Не люблю соленую воду.

— Перед тем как меня призвали в Охрану, я выиграл третий виз на фестивале в Дейтоне.

— Когда выйду в отставку, куплю виллу в Антарктике.

— Сколько тебе еще осталось?

— Восемнадцать лет.

— Да, кому-то ведь надо это делать…

— Но почему я? Почему не жители Земли?

— Ты же знаешь — преступление есть болезнь. Оно заразно.

— Ну и что?

— А то, что, имея дело с преступниками, ты подвергаешься опасности заражения и сам можешь заразить кого-нибудь на Земле. роме того, на Контрольном Пункте не так уж плохо.

— Если любишь все искусственное: воздух, цветы, пищу…

— Ты требуешь слишком многого. Твоя семья здесь?

— Они тоже хотят вернуться на Землю.

— Ученые говорят, что после пяти лет на Контрольном Пункте № 1 на Земле нам не выдержать. Гравитация…

Из этих разговоров Баррент понял, что мрачноликие охранники такие же человеческие существа, как и заключенные. Почти все не любили свою работу и, как и омегиане, жаждали вернуться на Землю.

Наконец корабль приземлился, и двигатели замолчали. По коммуникационной системе Баррент слышал, как охранники выходили из комнаты. Он последовал за ними по коридорам к люку и уловил, как последний из них, выходя из корабля, сказал:

— Вот и проверка идет. Ну, как дела, ребята?

Ответа не последовало, охрана ушла, а коридоры заполнил новый звук: тяжелая поступь тех, кто шел на проверку.

Их было много. Они начали с моторного отсека и методично двигались вверх, открывая каждую дверь, осматривая каждый закоулок.

Баррент сжал иглолучевик в потной руке и лихорадочно стал соображать, где можно спрятаться. Единственным решением казалось обойти их и укрыться в уже обысканном месте.

Он натянул на лицо респиратор и вышел в коридор.

Глава 18

Получасом позже Баррент еще не знал, как избежать проверяющих подразделений. Они закончили осмотр нижних уровней и продвигались к палубе контрольной рубки; шаги гулко отдавались в проходах.

В конце этого коридора должна была быть лестница, по которой можно спуститься на другой, уже обысканный, уровень. Баррент заторопился, надеясь, что не ошибается и лестница действительно есть, — он имел лишь самое приблизительное представление о конструкции корабля.

Он дошел до конца коридора — лестница была. Сзади приближались шаги. Баррент побежал вниз, оглянулся через плечо и налетел на чью-то грудь.

Он моментально отпрянул, готовый выстрелить в массивную фигуру. Но удержался.

Перед ним стояло существо семи футов росту, одетое в черную форму с надписью впереди «Инспекционный отряд, андроид В212». Его лицо, высеченное из молочно-розового пластика, напоминало человеческое, глаза светились глубоким красным огнем. Создание медленно надвигалось. Баррент попятился, сомневаясь, что иглолучевик тут поможет.

Ему не пришлось выяснять это на опыте, потому что андроид, не обращая ни на что внимания, стал подниматься по лестнице. На его спине оказалась надпись «Санитарный контроль». Этот андроид, понял Баррент, запрограммирован только на крыс и мышей. Присутствие на борту безбилетного пассажира его не касается. Возможно, остальные андроиды тоже специализированы.

Баррент ждал в пустом помещении на нижнем уровне, а когда услышал, что андроиды ушли, поспешил вернуться в контрольную рубку. Точно по расписанию корабль взлетел. Пункт назначения — Земля.

* * *

Полет был непримечательным. Баррент ел, спал и, пока корабль не вошел в надпространство, смотрел на звезды. Он пытался вспомнить планету, к которой приближался, — но безуспешно. Что за люди строят гигантские автоматические корабли? Почему они высылают заметную часть своего населения — и не могут установить контроль над условиями жизни ссыльных? Зачем стирают из памяти заключенных все сведения о Земле?

Часы в контрольной рубке упорно отмеряли секунды и минуты путешествия. Корабль вышел из надпространства и, тормозя, облетал зелено-голубой мир, на который Баррент смотрел со смешанным чувством. Ему не верилось, что он наконец-то возвращается на Землю.

Глава 19

Корабль приземлился в чудесный солнечный полдень где-то на североамериканском континенте. Баррент рассчитывал остаться в нем до темноты, но на экранах зажглась надпись «Просим пассажиров и экипаж немедленно сойти. Через двадцать минут на корабле начнется полная дезинфекция».

Он не знал, что подразумевается под полной дезинфекцией. Но так как категорически предписывалось выйти, респиратор вряд ли мог обеспечить безопасность.

Члены Группы Два много думали о том, как следует быть одетым Барренту по прибытии на Землю. Эти первые минуты могут оказаться решающими. В случае грубой ошибки не спасет никакая хитрость. А Группа не знала, что носили на родной планете. Одни настаивали на специальной модели. Другие утверждали, что на Земле прекрасно сойдет и форма охранника. Сам Баррент поддерживал третье мнение, согласно которому наилучшей окажется одежда из одного куска материи, как претерпевающая меньше всего изменений от капризов моды. В городах, конечно, такой наряд мог показаться необычным, но сейчас предстояло выйти на посадочное поле.

Он быстро скинул форму и остался в легкой накидке. После некоторых сомнений Баррент решил не бросать оружие на корабле. Проверка все равно обнаружит его, а с иглолучевиком хоть есть шанс отбиться от полиции.

Он сделал глубокий вдох и спустился по трапу.

Не было никакой охраны, не было таможенных чиновников, не было особых подразделений, не было армейских частей и полиции.

Вообще никого не было. Далеко-далеко, на противоположном конце широкого поля, виднелись другие корабли, а прямо напротив — распахнутые ворота ограды.

Баррент пересек поле быстро, но без спешки. Он не имел ни малейшего представления, почему все так просто. Очевидно, секретная полиция на Земле действует более тонкими методами.

У ворот, словно дожидаясь его, стояли лысоватый мужчина и мальчик лет десяти. Барренту не верилось, что это государственные служащие, и все же, кто знает эту Землю?

— Простите, — обратился к нему мужчина, держа мальчика за руку. — Я видел, как вы выходили из корабля. Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Конечно, — сказал Баррент, опуская руку в карман с иглолучевиком. Теперь он был уверен, что лысый — агент полиции. Немного смущало лишь присутствие ребенка — если тот не ученик полицейской академии.

— Дело в том, — начал мужчина, — что мой Ронни собирается писать сочинение о звездных кораблях.

— И я захотел увидеть один из них, — добавил Ронни, худощавый мальчик с умным лицом.

— Да, — подтвердил мужчина. — Я говорил ему, что это необязательно — ведь все факты и картинки есть в энциклопедии. Но он сам захотел увидеть.

— Так будет нагляднее, — вставил Ронни.

— Безусловно, — произнес Баррент, энергично кивая. Он начал сомневаться в своих выводах. Для агентов тайной полиции эти люди выбрали чересчур извилистый путь.

— Вы работаете на кораблях? — спросил Ронни.

— Да.

— Как быстро они летают?

— В надпространстве? — уточнил Баррент.

Этот вопрос, казалось, сбил Ронни с толку. Он выпятил нижнюю губу и протянул:

— У-у, я и не знал, что они ходят в надпространстве… — Он задумался. — Между прочим, я не знаю, что такое надпространство.

Баррент и отец мальчика одновременно улыбнулись.

— Хорошо, — продолжал Ронни, — с какой скоростью они летят в обычном пространстве.

— Сто тысяч миль в час, — сказал Баррент, называя первую попавшуюся цифру.

Мальчик кивнул, его отец тоже.

— Очень быстро, — заметил отец.

— В надпространстве гораздо быстрее, конечно, — сказал Баррент.

— Конечно, — подтвердил мужчина. — Они летают очень быстро. Иначе нельзя. Они покрывают большие расстояния. Ведь верно, сэр?

— Очень большие расстояния, — согласился Баррент.

— А их источники энергии? — поинтересовался Ронни.

— Обычные, — ответил ему Баррент. — В прошлом году мы установили триплексные усилители, но их, скорее, следует отнести к разряду вспомогательных мощностей.

— Я слышал об этих триплексных усилителях, — заметил мужчина. — Замечательная вещь!

— Ничего, подходяще, — снисходительно бросил Баррент. Теперь он был уверен, что это рядовой гражданин, ничего не смыслящий в звездоплавании, просто приведший своего сына в космопорт.

— Откуда вы берете воздух? — спросил Ронни.

— Производим собственный, — охотно объяснил Баррент. — Немного труднее с водой — она, как известно, несжимаема. Я хотел бы отметить чисто навигационную проблему ориентирования при выходе корабля из надпространства.

— Что такое надпространство?

— Всего лишь другой уровень пространства. Но это есть в энциклопедии.

— Конечно, поищешь в энциклопедии, — наставительно сказал отец мальчика. — Мы не можем больше задерживать пилота. У него, безусловно, много важных дел.

— Да, я тороплюсь, — согласился Баррент. — А вы осмотрите здесь все, что хотите. Удачного сочинения, Ронни!

Баррент зашагал прочь, все время ожидая окрика или выстрела, но когда ярдов через пятьдесят он обернулся, отец и сын уже честно изучали гигантскую ракету. Пока все шло гладко. Подозрительно гладко.

Дорога вела от космопорта, мимо каких-то зданий, к лесу. Вскоре Баррент сошел с нее и углубился в чащу. Он уже достаточно пообщался с людьми для первого дня на Земле. Нельзя испытывать судьбу. Надо все обдумать, переночевать в лесу, а утром выйти в город.

На опушке великолепной дубовой рощи стоял указатель: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТУРИСТЫ!» Солнце садилось за горизонт, в воздухе повеяло прохладой. Баррент нашел удобное место под гигантским дубом, сгреб подстилку из листьев и улегся, томясь тревожными вопросами. Почему в таком важном центре, как космопорт, не оказалось охраны? Значит, меры безопасности проявляются позже, в городах? Или он уже находится под наблюдением изощренной шпионской системы?..

— Добрый вечер, — произнес голос над его правым ухом.

Баррент судорожно дернулся, рука потянулась к оружию.

— И это воистину приятный вечер, — продолжал голос, — здесь, в национальном парке. Температура воздуха семьдесят один и две десятых градуса по Фаренгейту, влажность 23 процента, давление двадцать девять и девять десятых. Бывалые туристы, я уверен, уже узнали мой голос. Ну а новым любителям природы мне хотелось бы представиться. Я Дубняк, ваш старый верный дуб. Позвольте приветствовать вас в национальном парке.

Сидя в сгущающихся сумерках, Баррент огляделся по сторонам. Голос и в самом деле, казалось, исходил от гигантского дуба.

— Наслаждение природой, — продолжал Дубняк, — теперь доступно каждому. Вы можете отдыхать в полном уединении, находясь в десяти минутах ходьбы от общественного транспорта. Тем, кто не жаждет одиночества, мы предлагаем туристические маршруты в сопровождении гида, по сходной цене. Не забудьте рассказать своим знакомым о гостеприимном национальном парке, который с радостью встретит всех любителей природы.

В дереве открылась панель, и из ствола выскользнули раскладушка, термос и пакет с ужином.

— Желаю вам приятного вечера, — бархатно проговорил Дубняк. — О, природа! Восхитительное великолепие страны чудес!.. А теперь Национальный симфонический оркестр под управлением Оттера Крага исполнит вам «Горные долины» Эрнесто Нестричала. Всего доброго!

Из скрытых динамиков полилась музыка. Баррент почесал затылок, затем, решив принимать все, как оно есть, съел ужин, выпил кофе из термоса, поставил раскладушку и улегся.

Засыпая, он размышлял о звукооснащенном благоустроенном лесе со всеми удобствами и не далее чем в десяти минутах от общественного транспорта. Земля делала многое для своих обитателей. Очевидно, им это нравится. Или нет? Может быть, его заманивают в хитрую западню?

Музыка затихла, слившись с шорохом ветерка в листьях, и Баррент уснул.

Глава 20

Утром гостеприимный дуб выдал завтрак и бритвенные принадлежности. Баррент поел, привел себя в порядок и отправился в ближайший город. У него были ясные цели: необходимо обеспечить себе «легенду» и войти в контакт с подпольем. После этого как можно больше узнать о секретной полиции, армии и т. д. По обеим сторонам улицы стояли маленькие белые домики. Сперва Барренту казалось, что они все одинаковые. Затем он понял, что у каждого есть свои мелкие архитектурные особенности, но они лишь еще больше подчеркивают монотонное однообразие. Коттеджей были сотни, каждый на крошечном участке тщательно ухоженной нежной травы. Их одинаковость угнетала его. Совершенно неожиданно он почувствовал, что скучает по крикливо-неуклюжей индивидуальности омегианских зданий.

Баррент дошел до торгового центра. Магазины следовали тому же образцу. Только после тщательного изучения витрин можно было обнаружить разницу между продуктовым и спортивным магазинами. Он миновал маленький домик с вывеской: «Робот-исповедник. Открыто 24 часа в сутки». Церковь?

План, предусмотренный Группой Два для выявления подполья на Земле, был прост. Революционеры, как уверяли Баррента, должны сосредоточиваться среди наиболее угнетенных элементов населения. Следовательно, сопротивление логично искать в трущобах.

Это была хорошая теория. Беда лишь в том, что Баррент не мог найти никаких трущоб. Он шел и шел, мимо магазинов и маленьких домиков, площадок для игр и парков, снова мимо домиков и магазинов. И ничто не выглядело многим лучше или хуже, чем остальное.

К вечеру он не чувствовал под собой ног от усталости, а ничего важного открыть не удалось. Прежде чем еще глубже погрузиться в хитросплетения земной жизни, нужно опросить местных жителей. Это опасный, но необходимый шаг. Баррент стоял в сгущающихся сумерках около магазина одежды и раздумывал, что делать дальше. Прикинусь только что прибывшим в Северную Америку из Азии или Европы, решил он.

К нему приближался полноватый, заурядной внешности мужчина в коричневом костюме. Баррент остановил его.

— Простите, я чужой здесь, только что из Рима…

— Неужели? — вежливо осведомился мужчина.

— Да. Боюсь, я плохо ориентируюсь. — Баррент засмеялся, изображая неловкость и смущение. — Не могу найти ни одного дешевого отеля. Если бы вы указали мне…

— Гражданин, как ваше самочувствие? — спросил мужчина. Судя по выражению лица, он был озадачен.

— Я же сказал, я иностранец и ищу…

— Послушайте, — перебил мужчина, — вы же не хуже меня знаете, что иностранцев больше нет.

— Нет?

— Конечно, нет. Я был в Риме. Там все точно так, как у нас в Вилмингтоне. Такие же дома и магазины. Никто и нигде не чувствует себя больше иностранцем.

Баррент не знал, что сказать. Он нервно улыбнулся.

— Более того, — продолжал мужчина, — на Земле нет дешевых отелей. Зачем они? Кто в них будет останавливаться?

— В самом деле, кто? — придумал наконец Баррент. — Кажется, я малость перебрал.

— И никто больше не пьет. Не понимаю, в какую игру вы играете?

— В какую игру я играю? — переспросил Баррент, согласно приемам, рекомендованным Группой.

Мужчина, нахмурившись, уставился на него.

— Кажется, догадываюсь. Вы — Опросчик.

— Ммм, — невнятно промычал Баррент.

— Конечно, — убедился мужчина. — Вы один из тех, кто выведывает мнения, верно?

— Вполне разумное предположение, — согласился Баррент.

— Не так уж трудно было сообразить. Опросчики всегда стараются узнать отношение людей к разным вещам. Я бы сразу все определил, если бы вы носили одежду Опросчика.

Мужчина снова начал хмуриться.

— Почему вы одеты не по форме?

— Я, так сказать, новоиспеченный, — объяснил Баррент. — Даже форму не успел купить.

— Поторопитесь, — поучительно сказал мужчина. — Как иначе граждане могут определить ваше положение?

— Благодарю за помощь, сэр. Возможно, в ближайшем будущем мне представится случай проинтервьюировать вас еще раз.

— Когда захотите, — сказал мужчина, вежливо поклонился и ушел.

Баррент решил, что Опросчик — наиболее подходящая для него профессия. Она дает право встречаться с людьми, задавать вопросы, узнавать, как живет Земля. Конечно, надо быть осторожным и не проявлять своего невежества.

Теперь важно купить одежду Опросчика. Беда в том, что у него нет денег. Группа не могла даже вспомнить, на что они походят… Но снабдила определенными средствами для преодоления и такого препятствия. И Баррент вошел в ближайший магазин.

Владелец, маленький человечек с голубыми глазами, с услужливой улыбкой приветствовал Баррента.

— Мне нужна форма Опросчика. Я только что закончил курс.

— Пожалуйста, сэр. И хорошо, что вы пришли ко мне. В большинстве этих магазинчиков вы найдете одежду только для… распространенных профессий. Но здесь, у Джулия Уондерсона, мы предлагаем форму для всех пятисот двадцати основных специальностей, перечисленных в Альманахе Гражданского Статуса. Я — Джулий Уондерсон.

— Очень приятно, — сказал Баррент. — У вас есть одежда моего размера?

— Безусловно, есть! — воскликнул Уондерсон. — Вам нужна обычная или особая?

— Обычная вполне подойдет.

— Большинство новых Опросчиков предпочитают особую. Небольшая надбавка в цене обеспечит лишнее уважение.

— В таком случае я возьму особую.

— Да, сэр. Хотя, если бы вы могли подождать… Через пару дней мы получим новую фабричную модель — домашнего тканья с натуральными затяжками.

— Я, пожалуй, зайду за ней, — решил Баррент. — А пока я хотел бы купить то, что есть.

— Конечно, сэр, — произнес Уондерсон. Он был явно разочарован, хотя старался это скрыть. — Будьте любезны.

После нескольких примерок Баррент подобрал себе черный деловой костюм с белым узким кантом на лацканах. Его неопытному глазу он казался таким же, как и другие костюмы, которые Уондерсон предлагал банкирам, овощеводам, чиновникам. Но для Уондерсона разница была такой же красноречивой, как и символы статуса на Омеге для Баррента.

— Пожалуйста, сэр! Прекрасно сидит, с гарантийным сроком. И всего тридцать девять девяносто пять.

— Превосходно, — сказал Баррент. — Теперь насчет денег.

— Да, сэр?

— У меня их нет.

— В самом деле, сэр? Это весьма необычно.

— Да, — согласился Баррент. — Тем не менее у меня есть некоторые ценности. — Он извлек из кармана три кольца с бриллиантами, которыми его снабдила Группа. — Это настоящие бриллианты, что подтвердит любой ювелир. Если бы вы взяли одно из них, пока я не достану денег для уплаты…

— Но, сэр, — удивился Уондерсон, — бриллианты больше не имеют самостоятельной ценности. С двадцать третьего года, когда Вон Блон написал основополагающую работу, отрицающую концепцию нехватки…

— Естественно, — глухо заметил Баррент, не зная, что говорить.

Уондерсон посмотрел на кольца.

— Они, наверное, дороги вам как память?

— Безусловно, передаются в нашей семье из поколения в поколение…

— В таком случае, — сказал Уондерсон, — я не позволю себе лишить их вас. Пожалуйста, не спорьте, сэр! Я не смогу спать по ночам, если отниму вашу семейную реликвию.

— Но остается вопрос оплаты.

— Заплатите, когда вам будет удобно.

— Вы хотите сказать, что поверите мне, даже не зная меня?

— Конечно. Уондерсон улыбнулся. — Испытываете свои методы, Опросчик? Даже ребенку известно, что наша цивилизация основывается на доверии. К незнакомцу следует относиться как к честному человеку, пока он полностью и бесповоротно не доказал обратного. Это аксиома.

— Вас никогда не обманывали?

— О нет. Преступлений в наши дни не бывает.

— А как же Омега?

— Простите?

— Омега, планета заключенных. Вы, должно быть, слышали о ней?

— Возможно, — осторожно проговорил Уондерсон. — Ну, точнее было бы сказать, что преступлений почти не бывает. Наверное, всегда найдется горстка прирожденных злодеев, но не больше десяти-двенадцати в год, из населения в два миллиарда. — Он широко улыбнулся. — Вероятность, что я нарвусь на преступника, очень мала.

Баррент подумал о кораблях, регулярно курсирующих между Землей и Омегой… Интересно, откуда Уондерсон взял такие цифры?

И, между прочим, интересно, где же полиция? Он не видел человека в форме с тех пор, как покинул корабль.

— Очень вам благодарен, — произнес Баррент. — Я заплачу как можно быстрее.

— Конечно, конечно, — согласился Уондерсон, с чувством тряся руку Баррента. — Когда вам будет угодно, сэр. Не стоит торопиться.

Баррент снова поблагодарил его и вышел из магазина. Теперь у него была профессия. И неограниченный кредит. Он оказался на планете, которая с первого взгляда походила на рай. Но, как всякая утопия, она несла в себе некоторые противоречия. Он надеялся узнать о них больше в ближайшие дни.

Баррент нашел отель и снял комнату на неделю, в кредит.

Глава 21

Утром Баррент отправился в библиотеку. Ему надо было ознакомиться с историей развития земной цивилизации, чтобы иметь представление, что искать и чего ожидать.

Форма Опросчика позволила пройти к закрытым для доступа полкам, где хранились книги по истории. Но сами книги его разочаровали — в большинстве своем они охватывали период лишь до начала атомного века. Баррент просматривал их, и к нему возвращались смутные воспоминания. Он мог перепрыгнуть от Древней Греции к Римской империи, через Темные века к норманнским завоеваниям и Тридцатилетней войне и затем к наполеоновской эре. Внимательнее он прочитал о Мировых войнах. К сожалению, на этом книги заканчивались.

После долгих поисков Баррент нашел небольшую работу «Послевоенная дилемма. Том 1» Артура Уитлера. Она начиналась там, где кончались остальные, — со взрыва бомб над Хиросимой и Нагасаки. Баррент сел и стал читать.

* * *

Он узнал о «холодной войне» 50-х годов, когда несколько наций владели атомным и водородным оружием. Уже тогда, утверждал автор, укоренились зерна конформизма. Америка отчаянно сопротивлялась коммунизму. Россия и Китай отчаяний сопротивлялись капитализму. Весь мир разделился на два лагеря. В целях внутренней безопасности правительства брали на вооружение новейшие методы пропаганды и идеологической обработки. От граждан требовалась безоговорочная приверженность официальным доктринам. Давление на личность становилось все сильнее и утонченнее.

Миновала угроза войны. Многочисленные страны Земли начали сливаться в единое сверхгосударство. Но давление на личность, вместо того чтобы уменьшиться, еще больше возросло. Нужда в этом диктовалась неудержимым ростом населения, проблемами национального и этнического характера. Различие во мнениях могло оказаться гибельным — слишком много групп имели теперь доступ к мощным водородным бомбам.

В этих условиях стало нетерпимым поведение, отличающееся от нормы.

Унификация наконец была завершена. Продолжалось завоевание космоса. Но земные институты перестали совершенствоваться. Современная цивилизация оказалась менее гибкой, чем средневековая, она подавляла всякое отклонение от существующих обычаев, привычек, воззрений. Оппозиция считалась не менее тяжким преступлением, чем убийство или поджог. И так же наказывалась. Секретная полиция, политическая полиция, информаторы — использовалось все. Каждое устройство было поставлено на службу одной великой цели — воспитанию человека-соглашателя.

А для упрямых существовала Омега.

Смертная казнь была давно запрещена, и преступники переполняли тюрьмы.

Наконец их решили перевезти в отдельный мир, скопировав систему, которую Франция использовала в Гвинее и Новой Каледонии, а Британия — в Австралии и Северной Америке. Управлять Омегой с Земли было невозможно, да власти и не пытались. Они позаботились лишь о том, чтобы заключенные не сбежали.

На этом первый том кончался. Приписка в конце гласила, что том второй посвящен изучению современности. Он назывался «Цивилизации статуса».

Второго тома на полках не оказалось. Библиотекарь сказал Барренту, что он был уничтожен в интересах общественной безопасности.

Баррент вышел в маленький сад, сел на скамейку и, уставившись вниз, постарался все обдумать.

Он ожидал увидеть Землю как раз такой, как она была описана в книге Уитлера. Он был подготовлен к полицейскому государству, изощренной слежке, жестоким репрессиям и растущему сопротивлению. Но все это осталось в прошлом. До сих пор он не увидел даже постового. Люди, которых он встречал, вовсе не казались угнетенными. Напротив, это был совершенно иной мир…

Если не считать того, что год за годом на Омегу прибывали партии ничего не помнящих о Земле заключенных. Кто арестовывал их? Кто судил? Какое общество их породило?

Ответы ему предстояло найти самому.

Глава 22

С раннего утра Баррент начал расследование. План был прост. Он звонил в двери и задавал вопросы, предупреждая, что серьезные могут перемежаться странными и глупыми, предназначенными для определения общего уровня развития. Таким образом, Баррент мог затрагивать любые темы, не возбуждая подозрения.

Оставалась опасность, что какой-нибудь государственный служащий попросит показать удостоверение личности или что внезапно появится секретная полиция. Но приходилось рисковать.

Результаты оказались самыми неожиданными.

* * *

(Гражданка А. Л. Готхрейд, возраст 55 лет, занятие — домохозяйка. Женщина чопорная, но вежливая.)

— Вы хотите спросить меня о классе и статусе. Так?

— Да, мадам.

— И всегда-то вы, Опросчики, спрашиваете о классе и статусе. Неужели не надоело? Ну ладно… Так как все равны, есть только один класс. Средний. Вопрос только, к какой части среднего класса относится индивидуум — высшей, низшей или средней.

— А как это определяется?

— По манерам: как человек ест, одевается, ведет себя на людях. Высший средний класс, например, всегда можно безошибочно определить по одежде.

— Понимаю. А низший средний класс?

— Ну, во-первых, у них меньше творческой энергии. Они носят готовую одежду, и это их вполне устраивает. Показательно и отношение к своему жилью. Причем украшательство без искры вдохновения в счет не идет, а лишь помечает выскочек. Представитель высшего среднего класса не примет такого у себя дома.

— Благодарю вас, гражданка Готхрейд. А как вы определите свой собственный статус?

(С чуть заметным колебанием):

— О, я никогда особенно над этим не задумывалась. Высший средний, скорее всего.

* * *

(Гражданин Дрейстер, возраст 43 года, занятие — продавец обуви. Стройный, молодо выглядящий мужчина.)

— Да, сэр. У нас с Мирой три ребенка школьного возраста. Все мальчики.

— Вы не могли бы рассказать, из чего складывается их образование?

— Они учатся писать, читать, быть честными гражданами и уже приступили к изучению своих профессий. Старший пойдет по семейной линии — обувь. Двое других — по бакалее и розничной торговле, как заведено в семье у жены. Кроме того, они узнают, как обретать и сохранять статус. Этому учат в открытых классах.

— А есть и другие?

— Ну, естественно, закрытые. Их посещает каждый ребенок.

— И чем там занимаются?

— Не знаю.

— Ребята никогда не рассказывают об этих классах?

— Нет. Они говорят обо всем на свете, но не о них.

— А вы не представляете, что происходит в закрытых классах?

— К сожалению, нет. Может быть — заметьте, это только предположение, — в них преподают религию. Но лучше спросить у учителя.

— Благодарю вас, сэр. Как вы определите свой статус?

— Средний класс, безусловно.

* * *

(Гражданка Мариан Морган, возраст 51 год, занятие — школьная учительница. Высокая костлявая женщина.)

— Да, сэр, вот и все о нашей обязательной программе.

— Кроме закрытых классов?

— Простите?

— Вы не упомянули закрытые классы.

— Боюсь, что не могу это сделать.

— Почему же, гражданка Морган?

— Это что, вопрос с подвохом? Всем известно, что учителей не пускают в закрытые классы.

— Кого же тогда впускают?

— Детей, конечно.

— Но кто их учит?

— Об этом заботится правительство.

— Естественно. Но кто конкретно ведет занятия?

— Не имею понятия, сэр. Меня это не касается. Закрытые классы — старое и уважаемое учреждение. Возможно, они связаны с религией. В любом случае не мое это дело. И не ваше, молодой человек, будь вы хоть трижды Опросчик.

— Благодарю вас.

* * *

(Гражданин Эдгар Ниф, возраст 107 лет, занятие — отставкой военный. Высокий лысый мужчина с холодными голубыми глазами.)

— Пожалуйста, немного громче. Что вы сказали?

— О вооруженных силах. Я спрашивал…

— Теперь вспомнил. Да, молодой человек, я был полковником Двадцать первой Североамериканской Космической Группы, регулярной части Земных Вооруженных Сил.

— Вы вышли в отставку?

— Нет, служба отставила меня.

— Простите, сэр?

— Я не оговорился. Это произошло шестьдесят три года тому назад. Вооруженные Силы были распущены.

— Почему?

— Не с кем стало сражаться. Во всяком случае, так нам объяснили. Глупости! Старым солдатам известно: никогда невозможно предсказать, откуда появится враг. Он может появиться и сейчас. И что тогда?

— А заново сформировать армию?

— Хорошо бы! Но нынешнее поколение не знает, что такое служба. И командиров не осталось, кроме таких старых ослов, как я. На создание реальной силы уйдут годы.

— А пока что Земля совершенно беззащитна перед вторжением?

— Да. Есть полицейские соединения, но я самым серьезным образом сомневаюсь в их надежности, если пойдет пальба.

— Не могли бы вы рассказать мне о полиции?

— Ничего о ней не знаю. Меня никогда не волновали вопросы невоенного характера.

* * *

(Гражданин Мартин Хоннерс, возраст 31 год, занятие — глаголизатор. Худой вялый мужчина с честным мальчишеским лицом и пшеничными волосами.)

— Вы глаголизатор, гражданин Хоннерс?

— Да, сэр. Хотя, пожалуй, больше подойдет слово «автор», если не возражаете.

— Конечно. Гражданин Хоннерс, вы сотрудничаете в периодической печати?

— О нет! Там подвизаются некомпетентные бездари, которые пишут для сомнительной услады низшего среднего класса. Все рассказы, да будет вам известно, составляются строка за строкой из произведений популярных писателей двадцатого и двадцать первого веков. Эти бумагомаратели просто меняют порядок слов. Изредка кто-нибудь сочинит глагол или даже существительное. Но, повторяю, крайне редко.

— Вы этим не занимаетесь?

— Абсолютно! Моя работа не коммерческая. Я — Созидающий Специалист по Конраду.

— Поясните, пожалуйста.

— С удовольствием. Я пересоздаю работы Джозефа Конрада, автора, жившего в доатомном веке.

— А как вы пересоздаете эти работы, сэр?

— В настоящее время я занят пятым пересозданием «Лорда Джима» — как можно глубже вчитываюсь в оригинал, а затем переписываю книгу так, как сделал бы сам Конрад, живи он сегодня. Это занятие требует величайшего усердия и артистичности. Одна описка может испортить всю работу. Необходимо в совершенстве знать словарь Конрада, темы, характеры, настроения… И книга будет не простым повторением, а внесет что-то новое.

— Каковы ваши дальнейшие творческие планы?

— После пересоздания «Лорда Джима» я собираюсь отдыхать. Затем я пересоздам одно из менее заметных произведений Конрада, «Малатского плантатора».

— Понимаю… Является ли пересоздание правилом для всех видов искусства?

— Это цель каждого истинного художника независимо от того какую область он выбрал для своей деятельности. Искусство — жестокая возлюбленная.

* * *

(Гражданин Уиллис Уэрка, возраст 8 лет, занятие — учащийся. Жизнерадостный черноволосый мальчик.)

— Простите, мистер Опросчик, моих родителей нет дома.

— Вот и хорошо, Уилли. Ты не против, если я задам тебе несколько вопросов?

— Конечно. А что это у вас выпирает под пиджаком, мистер?

— Спрашивать буду я, Уилли, если не возражаешь. Ты любишь школу?

— Так себе.

— Чему ж ты учишься?

— Ну чтение, язык, оценка статуса, потом курсы по искусству, музыке, архитектуре, литературе, балету и театру. Все как обычно.

— Вижу. Это в открытых классах?

— Естественно.

— Ты ходишь в закрытый класс?

— Каждый день. А это у вас пистолет выпирает?

— Нет, просто мой костюм плохо сидит. Слушай, ты не хотел бы рассказать мне, что вы делаете в закрытом классе?

— Почему ж нет?

— Ну и что же там происходит?

— А я не помню.

— Уилли…

— Честное слово, мистер Опросчик. Мы все заходим в класс, а затем выходим через два часа. Но это все. Больше я ничего не могу вспомнить. Я говорил с другими ребятами. Они тоже забывают.

— Странно.

— Нет, сэр. Если бы нам надо было помнить, класс не был бы закрытым.

— Пожалуй.

А не помнишь ли ты, как выглядит комната или кто ваш учитель в закрытом классе?

— Нет, сэр, я в самом деле ничего не помню.

— Спасибо, Уилли.

* * *

(Гражданин Кучлан Дент, возраст 37 лет, занятие — изобретатель. Преждевременно полысевший человек с ироничными глазами.)

— Да, верно. Я специализируюсь на играх. В прошлом году я изобрел «Триангулируй — а не то…» Не видели? Она была очень популярна.

— Боюсь, что нет.

— Это, знаете ли, интеллектуальная игра. Имитирует потерю ориентации в космосе. Игрокам даются неполные данные для компьютеров и, при удачной игре, добавочная информация. Опасные ситуации штрафуются. Куча сияющих огней и прочая мишура. Прекрасная вещь!

— Больше вы ничего не изобрели, гражданин Дент?

— В юные годы я придумал улучшенную жатку. Она превосходила по эффективности предыдущие модели в три раза. И, верите ли, я действительно думал, что имею шансы ее продать.

— Продали?

— Конечно, нет. Тогда я не знал, что в патентном бюро открыто только отделение игр.

— Вы огорчились?

— Сперва — да. Но потом я понял, что существующие модели достаточно хороши. В изобретении более эффективных или простых устройств нет нужды. Мы довольны своим сегодняшним днем. Кроме того, новые изобретения бесполезны. Уровень рождаемости и смертности на Земле стабилен, и всего хватает. Чтобы выпустить новый аппарат, надо переоборудовать целый завод. Это почти невозможно, так как все заводы автоматические и саморегулирующиеся. Вот почему наложен мораторий на все изобретения, кроме сферы игр.

— И что вы об этом думаете?

— А что тут думать? Так уж получилось.

— Вы не хотели бы изменить этот порядок?

— Может быть, и хотел бы. Но, как изобретатель, я все равно отношусь к нестабильным элементам.

* * *

(Гражданин Барн Трентен, возраст 41 год, занятие — инженер-атомщик, специалист по конструированию космических кораблей. Нервный интеллектуал с печальными карими глазами.)

— Вы хотите знать, чем я занимаюсь на работе? Бездельничаю. Мне некуда приложить силы, я просто хожу кругами. Правилами предусматривается один человек на каждую автоматическую операцию. Вот что я делаю — присутствую.

— Вы, кажется, недовольны, гражданин Трентен.

— Да. Я хотел быть инженером-атомщиком и для этого учился. А после выпуска обнаружил, что мои знания устарели на пятьдесят лет, да и никому не нужны.

— Почему?

— Потому что все автоматизировано. Не знаю, известно ли это большинству населения, но дело обстоит так. От добычи сырья до получения конечного продукта — автоматизировано все. Человек нужен лишь для контроля над количеством производимого продукта, а оно определяется численностью населения. И даже здесь участие человека сводится к минимуму.

— А что, если часть оборудования выйдет из строя?

— На то есть ремонтные роботы.

— А если и они сломаются?

— Проклятые железяки — саморемонтирующиеся. Мне остается только стоять в сторонке. Весьма странно для человека, считающего себя инженером.

— Почему бы вам не поменять работу?

— Нет смысла. Я проверял, остальные в таком же положении — присутствуют при автоматических процессах, которых не понимают. Назовите любую отрасль — либо «инженер-наблюдатель», либо никого.

— Такая же ситуация и в космонавтике?

— Безусловно. За последние пятьдесят лет ни один пилот не покидал Земли. Скоро они разучатся управлять кораблями.

— Понимаю, все автоматизировано… Ну а если случится нечто непредвиденное?

— Трудно сказать. Если корабль попадет в незапрограммированную ситуацию, он будет парализован, по крайней мере, временно. Я думаю, там стоят селекторы оптимального выбора, но вряд ли испытанные. В лучшем случае он будет действовать замедленно, в худшем — вообще не будет действовать. По мне — так пусть! Надоело ошиваться вокруг машин, день за днем наблюдая безотрадное однообразие операций. Большинство моих коллег чувствуют то же самое. Мы хотим дела, любого дела! Вы знаете, что сотни лет назад пилотируемые корабли исследовали планеты других звездных систем?

— Да.

— Вот это нам необходимо сейчас. Двигаться вперед, исследовать, изучать!

— Согласен. Но вы не думаете, что говорите довольно опасные вещи?

— Кажется. Но, если говорить честно, я уже не боюсь. Пускай отправляют на Омегу, если хотят. Хуже мне не станет.

— Вы слышали об Омеге?

— Про нее знает каждый, кто связан с космическими кораблями. «Земля — Омега» — единственный сохранившийся маршрут… Страшная планета. Лично я во всем виню церковь.

— Церковь?

— Только ее. Проклятые ханжи, только и знают, что канючат про всякий там Дух Человеческого Воплощения. Одного этого достаточно, чтобы человека потянуло ко злу…

* * *

(Гражданин Отец Бойрен, возраст 51 год, занятие — священнослужитель. Коренастый мужчина в шафрановой рясе и серых сандалиях.)

— Верно, сын мой, я аббат местного отделения Церкви Духа Человеческого Воплощения. Церковь является официальным религиозным выражением правительства Земли. Наша религия едина для всех народов и состоит из лучших элементов старых исповеданий, искусно скомбинированных во всеобъемлющую веру.

— Гражданин аббат, а разве нет противоречий между доктринами религий, составляющих вашу веру?

— Были. Но мы стремились к согласию и сохранили лишь отдельные яркие детали некогда великих религий, детали, знакомых мне людям. В нашей церкви нет сект и расколов, так как мы всеприемлющи. Личность может веровать во что угодно, если только несет священный Дух Человеческого Воплощения. Ибо наш культ есть культ Человека. И дух его есть дух божественного и священного добра.

— Не могли бы вы определить понятие «добро», гражданин аббат?

— Пожалуйста. Добро — есть сила внутри нас, вдохновляющая людей на общение и содружество. Культ Добра является культом самого себя и потому единственно верным культом. Личность, которой мы поклоняемся, есть идеальное социальное существо; человеческое содержимое в нише общества, готовое ухватить любую возможность продвижения. Добро есть действительное отражение любящей и лелеющей Вселенной. Добро непрерывно изменяется во всех своих аспектах, хотя его проявления… У вас странное выражение лица, молодой человек.

— Простите. Мне кажется, что-то похожее я уже слышал.

— Сие всегда остается правдой.

— Безусловно. Еще один вопрос, сэр. Не могли бы вы рассказать мне о религиозном воспитании детей?

— Эту обязанность несут роботы-исповедники, в соответствии с духом древнего трансцендентального фрейдизма. Робот-исповедник наставляет ребенка так же, как и взрослого. Он их постоянный друг и учитель. Будучи роботом, исповедник дает точные и недвусмысленные ответы на любые вопросы. Это большая помощь в воспитании ортодоксальности.

— А что делают священнослужители-люди?

— Наблюдают за роботами-исповедниками.

— Присутствуют ли эти роботы в закрытых классах?

— Не могу вам ответить… Нет, я в самом деле не знаю. Закрытие классы закрыты для аббатов так же, как и для всех остальных.

— По чьему приказу?

— По приказу Шефа Секретной Полиции.

— Понимаю… Благодарю вас, гражданин аббат Бойрен.

* * *

(Гражданин Энайн Дравивиан, возраст 43 года, занятие — государственный служащий. Узколицый мужчина, усталый и преждевременно постаревший.)

— Добрый день, сэр. Так вы состоите на государственной службе?

— Совершенно верно.

— Давно?

— Около восемнадцати лет.

— Ясно. А не могли бы вы сказать, в чем конкретно заключаются ваши обязанности?

— Пожалуйста. Я — Шеф Секретной Полиции.

— Вы? Понимаю, сэр, это очень интересно. Я..

— Не тянитесь к иглолучевику, экс-гражданин Баррент. Заверяю вас, он не будет действовать в зоне вокруг этого дома. А попытка вытащить его лишь причинит вам вред.

— Каким образом?

— У меня есть свои средства защиты.

— Как вы узнали мое имя?

— Я знал все, как только ваша нога коснулась поверхности Земли. Мы еще кое на что способны. Впрочем, войдемте-ка лучше в дом и побеседуем.

— Я бы предпочел воздержаться от беседы.

— Боюсь, что это необходимо. Входите, Баррент, я не кусаюсь.

— Я арестован?

— Боже, конечно, нет! Мы просто немного потолкуем. Сюда, сэр, сюда. Устраивайтесь поудобнее.

Глава 23

Дравивиан провел его в просторную комнату, обшитую панелями орехового дерева и обставленную массивной лакированной мебелью. Одну стену закрывал тяжелый выцветший гобелен с изображением средневековой охоты.

— Вам нравится? — спросил Дравивиан. — Все здесь сделано руками членов моей семьи. Гобелен вышила жена, скопировав его с оригинала в музее Метрополитен. Мебель смастерили два моих сына. Они хотели что-нибудь старинное и в испанском стиле, но более удобное; отсюда некоторая модификация линий. Мой собственный вклад увидеть нельзя — я специализируюсь по музыке периода барокко.

— В свободное от работы в полиции время? — спросил Баррент.

— Именно. — Дравивиан отвернулся от Баррента и задумчиво посмотрел на гобелен. — Мы еще коснемся этого вопроса. Скажите сперва, что вы думаете о комнате?

— Она очень красива, — произнес Баррент.

— И?

— Ну… я не судья…

— Вы должны быть судьей, — подчеркнул Дравивиан. — В этой комнате — вся цивилизация Земли в миниатюре. Скажите прямо, что вы о ней думаете?

— Она кажется безжизненной, — проговорил Баррент.

Дравивиан улыбнулся.

— Вы выбрали удачное слово. А ведь это комната людей высокого статуса. Сколько творческих усилий было затрачено на артистичное улучшение древних стилей! Моя семья воссоздала кусочек испанского прошлого, как другие воссоздают кусочки истории майя или Океании. И все же налицо пустота. Наши автоматические заводы производят одни и те же продукты. Так как товары у всех одинаковы, нам приходится изменять их, улучшать, украшать, и такими способами выражать себя. Вот что происходит на Земле, Баррент. Наши энергия и способности уходят на никчемные цели; личность замкнулась на себе. Мы мастерим старинную мебель в соответствии с рангом и статусом, а тем временем нас тщетно ждут неисследованные планеты. Мы давно кончили развиваться. Стабильность принесла застой, и мы ему подчинились.

— Не ожидал я услышать такие слова из уст Шефа Секретной Полиции.

— Я необычный человек, — произнес Дравивиан с тонкой улыбкой. — И Секретная Полиция — необычное учреждение.

— Но, очевидно, очень эффективное! Как вы узнали обо мне?

— Ну, это просто. Почти все встретившиеся вам люди распознали в вас чужака. Вы выделялись, как волк среди овец, и мне немедленно сообщали.

— Ясно, — сказал Баррент. — Что же теперь?

— Хотелось бы послушать ваш рассказ об Омеге.

Баррент рассказал Дравивиану о своей жизни на планете преступников.

— Я так и думал, — со слабой улыбкой произнес Шеф Секретной Полиции. — То же самое происходило в свое время в Америке и Австралии. Конечно, разница есть: вы совершенно изолированы от родины. Но у вас та же яростная энергия, та же жестокость.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

Дравивиан пожал плечами:

— Какое это имеет значение? Предположим, я убью вас. Но вашу Группу на Омеге не удержать от засылки других шпионов или захвата одного из тюремных кораблей. Как только омегиане начнут действовать, они неизбежно обнаружат правду.

— Какую правду?

— А вы еще не догадались? На Земле около восьми столетий не было войн. Мы не знаем, как сражаться. Сторожевые корабли вокруг Омеги — чистое надувательство, одна видимость. Они полностью автоматизированы и запрограммированы на условия, которые существовали сотни лет назад. Решительная атака — и корабль ваш, а за ним и все остальные. После этого ничто не в состоянии остановить приход омегиан на Землю; а Земля не в состоянии с ними бороться. Вот почему у заключенных смывают память. Уязвимость Земли должна быть скрыта.

— Если вы все это осознаете, то почему ваши руководители ничего не предпринимают?

— Сначала у нас было такое намерение, но лишь одно намерение. Мы предпочитали не задумываться всерьез. Казалось, что статус-кво сохранится навеки… Я тоже лишь видимость, — сказал Дравивиан. Пост Шефа Полиции — почетная синекура. Вот уже почти век, как Земле не нужна полиция.

— Она вам потребуется, когда омегиане вернутся домой, — заметил Баррент.

— Да. Опять начнутся беспорядки, преступления. Однако я верю, что конечный сплав получится удачный. У омегиан есть энергия, воля, стремление достичь звезд. А Земля придаст вам спокойствие и стабильность. Каковы бы ни были результаты, объединение неизбежно. Мы слишком долго жили во сне. Но вы пробудите нас, пусть это будет и не безболезненное пробуждение. — Дравивиан поднялся на ноги. — А теперь, когда судьбы Земли и Омеги решены, — по глотку освежительного?

Глава 24

С помощью Шефа Полиции Баррент с очередным кораблем всю информацию отправил на Омегу. Послание сообщало о положении на Земле и требовало немедленных действий. После этого Баррент мог приступить к выполнению своей собственной задачи — найти солгавшего информатора и судью, приговорившего его к наказанию за преступление, которого он не совершал. Баррент чувствовал, что, когда он найдет их, у него восстановится утраченная часть памяти.

Ночным экспрессом он прибыл в Янгерстаун. Аккуратные ряды домов казались такими же, как и везде, но для Баррента они были по-особому, щемяще знакомыми.

Он помнил свой город, и его однообразие казалось ему особым, полным значения. Здесь он родился и рос.

Вот магазин Гротмейера, а напротив через дорогу — дом Хавнинга. А там жил Билли Хавлок, его лучший друг; они вместе мечтали стать звездоплавателями.

Дом Эндрю Теркалера. А рядом школа; Баррент помнил ее. Он помнил, как каждый день заходил в закрытый класс, но не мог вспомнить, чему там учился.

Вот здесь, у двух исполинских вязов, произошло убийство. Баррент подошел к этому месту и вспомнил, как все случилось. Он возвращался домой. Откуда-то сзади донесся крик. Баррент обернулся и увидел, как по улице побежал человек — Иллиарди — и что-то бросил ему. Баррент инстинктивно схватил этот предмет и обнаружил, что держит запрещенное оружие. Через два шага он наткнулся на мертвого Эндрю Теркалера.

А потом? Смятение, паника. Ощущение, что кто-то наблюдает за ним, стоящим над трупом с оружием в руках. Там, в конце улицы, было убежище, в котором он скрылся…

Баррент подошел ближе и узнал будку робота-исповедника. Он заглянул в будку. В маленьком помещении было темно и душно.

Единственный стул стоял перед мигающей огоньками панелью.

— Доброе утро, Уилл.

Услышав мягкий механический голос, Баррент внезапно ощутил беспомощность. Он вспомнил. Этот бесстрастный голос все знал, все понимал и ничего не прощал. Голос судьи.

— Ты помнишь меня? — спросил Баррент.

— Конечно, — сказал робот-исповедник. — Ты был одним из моих прихожан, пока не попал на Омегу.

— Это ты сослал меня!

— За убийство.

— Но я не совершал преступления! — закричал Баррент. — Ты не мог не знать этого!

— Разумеется, я знал, — произнес робот-исповедник. — Но мои обязанности строго определены. Я приговариваю в соответствии со свидетельствами, а не интуицией. Сомнения толкуются в пользу обвинения.

— Против меня были показания?

— Да.

— Кто их дал?

— Я не могу открыть его имя.

— Ты должен, — сказал Баррент. — На Земле наступает другое время. Заключенные возвращаются.

— Я ожидал этого, — промолвил робот-исповедник.

— Имя! — крикнул Баррент и вытащил из кармана иглолучевик.

— Не скажу, для твоего же блага. Опасность слишком велика. Поверь мне, Уилл…

— Имя!

— Хорошо. Ты найдешь информатора на Мапп-стрит, тридцать пять. Но я искренне советую тебе не идти туда. Ты погибнешь. Ты просто не знаешь…

Баррент нажал на курок, узкий луч прорезал панель. Огоньки на ней вспыхнули и стали меркнуть, пошел серый дымок.

Баррент бывал здесь прежде. Он узнал эту улицу, обсаженную кленами и дубами. Эти фонарные столбы — его старые знакомые, та трещина в асфальте памятна ему с детства. Дома, казалось, застыли в ожидании, будто зрители последнего действия полузабытой драмы.

Над домом № 35 нависла зловещая тишина. Баррент достал из кармана иглолучевик, тщетно стараясь подбодрить себя, и вошел в незапертую дверь.

Смутно проступали контуры мебели, тускло поблескивали картины на стенах. Сжав лучевик в руке, он ступил в следующую комнату.

И оказался лицом к лицу с информатором.

Глядя ему в глаза, Баррент вспоминал.

В захлестывающем потоке памяти он видел себя: маленького мальчика, входящего в закрытый класс. Он вновь слышал убаюкивающий гул машин, в уши лился вкрадчивый голос. Сперва голос вселял ужас, то, что он предлагал, было невообразимо. Затем, постепенно, Баррент начал привыкать к голосу, как привыкал ко всем странностям закрытого класса.

Машины учили на глубоком, подсознательном уровне. Они прививали, внушали определенные нормы поведения — и блокировали верхние уровни сознания.

Чему его учили?

Ради социального блага ты должен сам себе быть свидетелем и полицейским. Ты должен нести ответственность за любое преступление, которое мог совершить.

На Баррента бесстрастно смотрел информатор — собственное лицо, отраженное в зеркале на стене.

Он донес сам на себя. Когда он стоял в тот день с оружием в руках, глядя на убитого человека, подсознательные процессы взяли верх. Вероятность вины была слишком большой; она превратилась в саму вину. Баррент пошел к роботу-исповеднику и дал полное и убедительное свидетельство против себя самого.

Робот-исповедник вынес приговор, и Баррент, хорошо обученный, направился в ближайший Центр контроля мысли в Трентон. Частичная амнезия уже наступила, спущенная пружиной уроков закрытого класса.

Опытные техники-андроиды потрудились, чтобы завершить амнезию, стереть последние остатки памяти. Как стандартный предохранитель против возможного ее возвращения, они создали логичную версию убийства и насадили слепую веру в мощь Земли.

Запрограммированный Баррент добрался на специальном транспорте до космопорта, взошел на борт тюремного корабля и закрыл за собой дверь своей камеры.

Там он спал до Контрольного Пункта, пока его не разбудили прибывшие охранники…

Уроки закрытого класса никогда не должны выйти из подсознания. В противном случае человек обязан немедленно произвести акт самоубийства.

Земле не нужна была служба безопасности, потому что в мозг каждого были вмонтированы и полицейский, и палач. Под поверхностью гуманной культуры Земли скрывалась механическая цивилизация. И понимание ее сути каралось смертью.

Именно здесь, именно сейчас началась настоящая схватка за Землю.

Заученные образцы поведения заставили Баррента поднять оружие и направить себе в голову. Вот о чем пытался его предупредить робот-исповедник, вот что видела девушка-мутантка. Прежний Баррент, машина, запрограммированная на бездумное повиновение, готов был убить себя.

Возмужавший Баррент, прошедший школу жизни на Омеге, восстал против этого слепого желания.

Баррент против Баррента. Два человека боролись за обладание оружием, за контроль над телом, за власть над разумом.

Иглолучевик остановился в дюйме от головы. Мушка качнулась. Затем медленно Баррент-омегианин, Баррент-2, отвел оружие.

Его победа была недолговечной. Уроки закрытого класса швырнули Баррента-2 в яростную схватку с неумолимым и жаждущим смерти Баррентом-1.

Глава 25

Двух Баррентов закинуло через субъективное время в те критические точки прошлого, где смерть ждала рядом, где пересыхал поток жизни, где установилось предрасположение к гибели. Баррент-2 заново переживал эти моменты. Но на сей раз опасность была увеличена злокачественной половиной его личности — Баррентом-1.

Баррент-2 стоял под слепящим светом на обагренном кровью песке Арены, с мечом в руке. На него надвигался саунус, бронированная рептилия с ухмыляющимся лицом Баррента-1.

Он отсек чудовищу хвост, и тот превратился в трех гигантских крыс-Баррентов. Двух он убил, а третья оскалилась и до кости прокусила его левую руку. Он поразил ее мечом и смотрел, как вытекает на песок кровь Баррента-1…

Трое оборванных мужчин сидели, смеясь, на скамье, а девушка протягивала ему оружие. «Удачи. Надеюсь, вы знаете, как с ним обращаться». Баррент пробормотал слова благодарности прежде, чем заметил, что девушка перед ним — не Моэра, а мутантка, предсказавшая его гибель. Он вышел на улицу и столкнулся с тремя Хаджи.

Двое были безликими незнакомцами. Третий, Баррент-1, быстро выступил вперед и вытащил пистолет. Баррент-2 кинулся на землю и, нажав на курок своего оружия, почувствовал, как оно завибрировало в руке. Голова и плечи Баррента-1 потемнели и стали распадаться. Снова прицелиться он не успел — пистолет вырвало из руки с дикой силой. Предсмертный выстрел Баррента-1 задел ствол.

Он отчаянно рванулся за оружием и, катясь вперед, заметил, как в него целится второй Хаджи, тоже с лицом Баррента. Баррент-2 почувствовал резкую боль в руке, уже прокушенной зверем, но сумел выстрелить и остался наедине с третьим. Сгорая в адском пламени поврежденных нервов, он заставил себя нажать на курок…

«Ты играешь в их игру, — говорил себе Баррент-2. — Тебя измучат и прикончат. Надо вырваться. Ведь ничего этого нет, это только в твоем воображении…»

Но думать было некогда. Он стоял в большом круглом помещении в Департаменте Юстиции.

Отбрасывая черные блики, навстречу катилась металлическая машина почти в четыре фута высотой. Из сияющей огнями поверхности на него смотрело ненавистное лицо Баррента-1.

Теперь враг был в облике Макса; такой же лживый и стилизованный, как фальшивые сны о Земле. Баррент-1 выпустил гибкое суставчатое щупальце, заканчивающееся ножом. Баррент-2 уклонился, и нож царапнул по камню.

«Это не машина, и ты не на Омеге, — говорил себе Баррент-2. — Ты сражаешься с половиной самого себя, это смертельная иллюзия».

Но он не мог поверить. На него снова надвигался Баррент-машина, блестя зелеными капельками вещества, в котором Баррент-2 немедленно узнал контактный яд. Он бросился в сторону, стараясь избежать гибельного прикосновения.

Нейтрализатор омыл металлическую поверхность. Машина разогналась и со страшной силой ударила не успевшего отпрянуть Баррента. Он почувствовал, как затрещали ребра.

«Все это ненастоящее. Ты не на Омеге! Ты на Земле, в своем собственном доме, смотришь в зеркало!»

Но увесистая металлическая палка оказалась вполне ощутимой, когда ударила его в плечо. Баррента охватил ужас — не перед смертью вообще, а перед смертью слишком близкой, — ведь он не успел предупредить омегиан о главной опасности, таившейся глубоко в их сознании. Если бы выжить…

Баррент собрал последние силы. С детства приученный нести ответственность за все общество, он не мог позволить себе умереть, когда его знания необходимы Омеге.

«Это не настоящая машина», — твердил он себе, когда Баррент-1 черной полусферой надвигался с дальнего конца помещения.

Он пытался заглянуть за машину, увидеть регулярные уроки в классе, создавшем чудовище…

«Это не настоящая машина».

Он поверил.

И ударил кулаком в ненавистное лицо, отразившееся в металле.

Испепеляющая боль ослепила его, и он на миг потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел, что находится у себя дома, на Земле. Рука и плечо гудели, несколько ребер, пожалуй, было сломано. Из укуса на левой руке текла кровь.

Но своей порезанной и раненой правой рукой он разбил зеркало. Зеркало и Баррента-1 — окончательно и бесповоротно.

Драмокл

Джей, с любовью

Глава 1

Король Драмокл, правитель Глорма, проснулся, огляделся и не смог вспомнить, где он находится. Такое случалось с ним нередко, ибо король привык засыпать в разных покоях дворца, под настроение. Королевский дворец в Ультрагнолле был самым большим творением рук человеческих на Глорме, а то и во всей Галактике. Он был так велик, что пришлось оборудовать его внутренней транспортной сетью. Одних личных королевских спален в этом колоссальном сооружении насчитывалось сорок семь штук. А кроме того, еще в шестидесяти комнатах у Драмокла были кушетки, откидные кровати, раскладные диваны, воздушные матрацы и прочие приспособления на случай, если вдруг захочется соснуть. Поэтому выбор постели был для него ежевечерним приключением, а пробуждение — ежеутренней загадкой.

Сев и посмотрев по сторонам, Драмокл обнаружил, что провел ночь на куче подушек в одной из Косматых комнат, названных так из-за пучков черных волос, в изобилии росших по углам. Разобравшись с проблемой местонахождения, король задумался над вопросом кофепития.

Обыкновенно вопрос этот решался простым нажатием кнопки возле кровати. В королевской кухне раздавался звонок и включалась громадная машина «каппуччино». Бойлер у нее был таких размеров, что энергии хватило бы на целый локомотив; десять слуг круглосуточно поддерживали под ним огонь, прочищали фильтры, добавляли свежесмолотый кофе и выполняли прочие подготовительные операции. Стоило лишь прозвенеть звонку, как дымящийся «каппуччино», подслащенный в точности по королевскому вкусу, устремлялся по медным трубам длиною в несколько миль и лился из крана в любой комнате, где пожелает испить кофе Драмокл.

На сей раз, однако, Драмокл ночевал в той части дворца, что не была еще подключена к кофейной сети. Король сердито натянул джинсы и тенниску и вышел в коридор. Монорельсовая дорога: стало быть, хотя бы дворцовая транспортная сеть здесь работает. Но поезда, конечно же, нет и в помине. Драмокл сверился с настенным расписанием и обнаружил, что следующий поезд — «Прямой дворцовый местный» — будет минут через сорок, не раньше. Король снял со стены телефонную трубку экстренной связи и позвонил в транспортную центральную.

В трубке долго гудели сигналы. Наконец развязный голос спросил:

— Ну, чего надо?

— Пришлите мне поезд немедленно, — сказал Драмокл.

— А еще чего? И не мечтай, приятель. Половина составов у нас в ремонте, а другая половина на линиях, куда более важных, чем твоя. Там, откуда ты звонишь, ни черта нету, кроме косматых спален.

— Я король Драмокл, — грозным голосом сказал Драмокл.

— Да ну? Щас, сверим твой голос с записью… Да, действительно. Слушайте, сир, я извиняюсь за свой тон, а только вы не представляете, как заколебали меня ваши придворные! Трезвонят, понимаете, день-деньской и требуют, чтобы поезда сворачивали туда, куда им угодно. А в особенности сейчас, из-за праздников…

— Ладно, все ясно, — сказал Драмокл. — Когда ты сможешь прислать мне поезд?

— Через семь минут, сир. Я заверну «Пантеон-экспресс» прямо перед станцией Капультепек.

— Приличная кофеварка в этом экспрессе есть?

— Минуточку, щас гляну… Нет, сир, в «Пантеоне» только растворимый кофе и слабенький голландский. Дайте мне двадцать минут, и я пришлю вам поезд с новейшим оборудованием для завтрака…

— Пришли который поскорее, — сказал Драмокл — Я позавтракаю позже.

Прошло пятнадцать минут. Поезд так и не появился. Драмокл снова снял телефонную трубку, но услышал лишь бесконечные щелчки. Потом записанный на пленку голос заявил, что все линии заняты и ему следует звонить через дворцового оператора. Тщетно Драмокл орал, что он король и что все прочие разговоры должны быть прерваны сию же секунду. Никто его не слышал.

Он пошел обратно в спальню за сигаретами, но заблудился: все покои здесь были волосатые, и король не смог отыскать комнату, где провел ночь. Ни один телефон не работал. И даже на сигнал пожарной тревоги никто не отозвался.

Разгневанный, Драмокл зашагал вперед по коридору. Прошел целый час, пока он пешком добрался до одного из населенных районов Ультрагнолла. Каким ветром его занесло в те забытые Богом спальни прошлой ночью? Он смутно помнил давешнюю вечеринку — немножко выпивки, немножко наркоты, много смеха, а потом забвение. Король побрел дальше, но, услышав позади шум мотора, остановился.

Вдали замигали крохотные желтые огоньки. Они приблизились, и оказалось, что это коридорная машина — одноколесное транспортное средство, используемое аристократией для спешных передвижений по дворцу.

Машина аккуратненько притормозила возле короля. Круглая крыша откинулась, и жизнерадостный кудрявый мальчик лет двенадцати, высунув голову, спросил:

— Это вы, отец?

— Конечно, я, — сказал Драмокл. — Тебя как звать-то?

— Самизат, отец, — ответил мальчик. — А мою маму зовут Андреа — вы развелись с ней два года назад.

— Андреа? Такая маленькая, темноволосая, с писклявым голосом?

— Точно. Мы живем в районе Святого Михаила. Мама часто звонит вам по телефону и рассказывает свои сны.

— Вещие, как она утверждает. — Драмокл уселся в машину рядом с Самизатом. — Отвези-ка меня в дворцовый центр.

Самизат рванул машину с места с такой скоростью, что воск, которым был натерт в коридоре пол, расплавился и задымил.

Вскоре коридор вывел их на широкий балкон с балюстрадой. Самизат резко свернул, промчался вниз по длинным лестничным пролетам и немного сбросил скорость, лишь когда подъехал к просторному помещению под куполом, где раскинулась площадь св. Леопольда. Это была большая базарная площадь, усеянная полосатыми тентами, под которыми сидели люди и нелюди и торговали всякой всячиной. Гейзельянцы, жители северных окраин Глорма, предлагали покупателям глянцевитые бельмоягоды в плетеных корзинках. Гроты — остатки древней расы, населявшей Глорм до прибытия людей, — покачивали головами над чашками с наркотической кашей. Брунгеры из Диспазии и флатландцы из Арнапеста, в красочных национальных костюмах из блестящей кожи и тафты, продавали резные уличные тросточки и свои знаменитые миниатюрные персики. А высоко над толпой реяли огромные золотисто-голубые транспаранты, возвещавшие о тридцатой годовщине Pax Glormicae[1].

Драмокл заметил кофейню и велел сыну высадить его. Заглотнув двойной «каппуччино», король расписался в получении кофе и поехал на коридорном такси в дворцовый центр.

Пухлое усатое лицо гофмейстера королевского двора Рудольфа, поджидавшего Драмокла на ступеньках внутренней лестницы, подергивалось от нетерпения.

— Сир! — сказал гофмейстер. — Вы опоздали на аудиенцию!

— Поскольку я король, — заявил Драмокл, — я никуда не могу опоздать, ибо, когда бы я ни появился, я всегда появляюсь вовремя.

— Не путайте меня своей казуистикой, — сказал Рудольф. — Вы сами назначили время аудиенции и велели мне выбранить вас, если опоздаете.

— Считай, что ты меня выбранил. Насколько я помню, сегодня вечером официальное открытие празднования Pax Glormicae?

— Точно так, сир. Все приготовления уже окончены. Адальберт, король Аардварка, прилетел вчера вечером. Мы разместили его в небольшом особняке на рю Монжуа. Руфус, правитель Друта, прибыл со свитой, и его поселили в Тронтийском замке. Снинт, король Лекка, остановился в отеле «Розовый сад» на Храмовой авеню. Ваш брат Джон, граф Карминосольский, только что прибыл в космопорт. Лишь Хальдемар, король Ванира, не соизволил объявиться даже по радио или видео.

— Чего и следовало ожидать. Я встречусь с королями позже. В почте было что-нибудь интересненькое?

— Обычная дребедень.

Рудольф отдал Драмоклу пачку писем, и тот сунул ее в карман джинсов.

— Потом разберусь. А сейчас давай начнем аудиенцию. И постарайся на сей раз не затягивать ее, Рудольф.

— Воля ваша, сир, но до получения специальных указаний я буду придерживаться протокола, установленного вашим достопочтенным батюшкой Отто Странным.

Драмокл пожал плечами. Правила, законы и указы Отто большей частью были весьма разумны, и Драмоклу никогда не приходило в голову их менять. Сопровождаемый Рудольфом, король проследовал в зал для приемов.

Глава 2

Аудиенция протекала скучно, как всегда, и в основном сводилась к определению меры наказания разным графьям и баронам, попавшим в монаршую немилость из-за того, что они обманывали крестьян, или налоговые машины, или кого-нибудь еще. Делать Драмоклу было абсолютно нечего, поскольку гофмейстер уже вынес решения в соответствии с предписаниями Отто Странного. Рудольф бубнил приговор за приговором, а Драмокл сидел на высоком троне и жалел себя.

Несмотря на свой титул абсолютного монарха Глормийского и верховного правителя Местных планет, Драмокл осознавал, что, всю жизнь попросту плывет по течению, машинально реагируя на незначительные события, происходившие на Глорме в этот беспрецедентно долгий мирный период. Одуревший от скуки, несчастный король ерзал на троне, прикуривая одну сигарету от другой, и думал про себя, что быть великим монархом — не такое уж великое удовольствие. И тут к трону вдруг приблизилась какая-то старушка, и с этой минуты жизнь короля совершенно переменилась.

Старушка была маленькая, сгорбленная, вся в черном, за исключением серых туфель и серой же мантильи. Она пробралась сквозь толпу придворных почти к самому трону, где путь ей преградили скрещенные алебарды стражников. Тогда она воззвала:

— О великий король!

— Да, старая леди, — откликнулся Драмокл, жестом повелевая возмущенному Рудольфу молчать. — Ты, по-видимому, желаешь обратиться к нам. Пожалуйста, говори. Надеемся — для твоего же блага, — что твое известие порадует нас.

— Сир! — сказала старушка. — Я вынуждена покорнейше просить вас о приватной аудиенции. Мое известие предназначено исключительно для королевских ушей.

— Вот как? — сказал Драмокл.

— Да, так, — сказала старушка.

Драмокл смерил ее взглядом, и еле заметная тень затуманила его ясное чело. Он затушил сигарету в пепельнице, выточенной из цельного смарагда.

— Проводите ее в Зеленую палату, — приказал он ближайшему стражнику. Пускай подождет там наше величество. Тебя это устраивает, любезнейшая?

— Да, сир, главное, чтоб не в Оранжевую.

Придворные ахнули от такой бесцеремонности, но Драмокл только улыбнулся и, когда страж увел старушонку, подал гофмейстеру знак продолжать аудиенцию.

* * *

Часом позже ежедневный прием был окончен. Драмокл отправился в Зеленую палату. Усевшись в удобное мягкое кресло, он закурил и уставился на старушку, сидевшую перед ним на стуле с прямой спинкой.

— Итак, — сказал он, — ты пришла.

— В назначенный час, — откликнулась старушка. — И я осмелилась предстать пред ваши очи, сир, только потому, что еще больше боялась не сделать этого.

— Сначала я решил, что ты ненормальная, — сказал Драмокл. — Но потом я спросил тебя: «Вот как?», и ты ответила: «Да, так», то есть дала мне отзыв на пароль, которым я пользуюсь в разговорах с личными агентами. В следующую фразу я ввернул кодовое слово «зеленая», а ты сказала в ответ «оранжевая» и тем самым рассеяла последние сомнения. Сообщил ли я тебе еще какие-нибудь пароли?

— Еще десять, то есть всего двенадцать, чтобы я могла подать вам знак в любой ситуации, о чем бы мы ни разговаривали.

— Двенадцать паролей! — изумился Драмокл. — Весь мой запас! Твое известие должно быть сногсшибательно важным. Кстати, я даже не знаю твоего имени, старая леди.

— Да, сир, вы предупреждали, что забудете его, когда велели мне затвердить пароли. Меня зовут Кларой.

— Чудеса! И они происходят со мной наяву, а не во сне! — воскликнул счастливый король. — Поведай же мне свою историю, Клара.

— О великий король! — сказала Клара. — Вы посетили меня тридцать лет тому назад в моем родном городе Мерле, где я зарабатывала себе на пропитание, запоминая разные вещи для людей, слишком занятых, чтобы помнить их самим. Вы сказали мне: «Клара (прочитав мое имя на дверной табличке: «Воспоминатории Клары»), у меня есть очень важное сообщение, и я хочу, чтобы ты запомнила его наизусть и передала мне ровно через тридцать лет, когда я должен буду о нем вспомнить. Сам я забуду даже наш нынешний разговор, пока ты не придешь и не напомнишь, ибо так тому положено быть».

«Вы можете положиться на меня, ваше величество», — сказала я.

«Я в этом не сомневаюсь, — ответили вы, — поскольку предосторожности ради я занес твое имя в официальный календарь, чтобы тебя казнили ровно через тридцать лет и один день. А потому я рассчитываю, что ты появишься вовремя». Затем вы улыбнулись мне, сир, передали свое сообщение и удалились.

— Ты, наверное, немного тревожилась, как бы не случилось какой задержки в пути, — заметил Драмокл.

— Чтобы избежать непредвиденных случайностей, я перебралась в вашу столицу Ультрагнолл вскоре после нашей встречи и открыла воспоминаторий на Оружейной улице в пяти минутах ходьбы от дворца.

— Ты мудрая и предусмотрительная женщина, Клара. А теперь скажи мне, что я велел себе передать?

— С удовольствием, сир. Ключевое слово — «шазаам»!

Услыхав это слово из древнего языка, Драмокл унесся просветлевшей памятью на тридцать лет назад.

Глава 3

Тридцать лет отмотались обратно, словно кинолента, снятая наплывом. Юный Драмокл, двадцати лет от роду, сидел в своем кабинете и рыдал. Только что он узнал, что отец его Отто, король Глорма, прозванный в народе Странным, погиб несколько минут назад при взрыве лаборатории на спутнике Глорма Глизе. Взрыв произошел, по-видимому, из-за оплошности Отто, поскольку в лаборатории, да и вообще на Глизе, он был в тот день один. Король ушел в мир иной эффектно, в блеске атомной вспышки, разорвавшей в клочья целый спутник.

Завтра о нем будет скорбеть весь Глорм. А через неделю состоится коронация и Драмокла провозгласят королем. Но несмотря на предвкушение этой церемонии, Драмокл плакал, потому что любил своего непонятного и непредсказуемого отца. Горе боролось в его сердце с радостью, ибо перед своим злополучным полетом на Глиз Отто провел с сыном задушевную беседу, в которой напомнил ему о королевских обязанностях и ответственности, а потом неожиданно открыл Драмоклу, что ему уготована великая судьба.

Драмокла потрясло сообщение отца. Судьба всегда была его заветной мечтой. Теперь наконец его жизнь исполнится смысла и значения, а это две самые ценные вещи, какими может обладать человек.

Мешало лишь одно препятствие. Как объяснил Отто, Драмокл не сможет сразу же пуститься в погоню за судьбой. Ему придется подождать, и ожидание будет долгим. Тридцать лет пройдет, прежде чем настанет срок. Только тогда начнет разматываться нить судьбы Драмокла — и ни денечком раньше.

Тридцать лет! Целая жизнь! И ему придется не просто ждать — ему придется хранить это известие в тайне до тех пор, пока не настанет время действовать. Доверить столь важную тайну нельзя никому. Ни один человек не должен знать о ней, даже самые преданные друзья и советники.

— Будь оно все проклято! — проворчал Драмокл. — Если подумать, так я и себе самому не могу доверять. Я просто выболтаю все кому-нибудь по пьянке или забалдев от наркоты. Я последний человек на свете, кому бы я доверил такой секрет.

Он задумался, непрерывно смоля сигареты и прикидывая разные варианты. В конце концов, решившись, он вызвал своего андроида-психиатра — доктора Фиша.

* * *

— Фиш! — резко сказал Драмокл — У меня в мозгу есть некая последовательность мыслей. Я не хочу их помнить.

— Нет ничего легче — мы запросто можем изъять мысль или даже целый набор мыслей, — сказал Фиш скрипучим голосом, характерным для андроидов, несмотря на достижения технологии голосового синтеза. — Ваш почтенный батюшка Отто постоянно велел мне стирать из памяти имена бывших любовниц, оставляя лишь даты их рождений, поскольку был человеком великодушным. Он также настаивал на забвении голубого цвета.

— Но я не хочу потерять свою мысль! — сказал Драмокл. — Это очень важная мысль. Я хочу вспомнить ее через тридцать лет.

— Это куда сложнее, — заметил Фиш.

— А ты не мог бы заблокировать мою мысль и дать мне постгипнотическую команду вспомнить ее спустя тридцать лет?

— Подобную методику я с успехом применял к королю Отто. Он хотел думать о Гилберте и Салливане каждые шесть месяцев, не открывая мне причин своего желания. К сожалению, тридцать лет — чересчур долгий срок для надежного постгипнотического внушения.

— Но что-то ты можешь сделать для меня или нет?

— Ну, я могу закрыть вашу память ключевым словом или фразой. Затем ваше величество отдаст ключ какой-либо достойной доверия персоне, которая напомнит вам это слово по прошествии тридцати лет.

— Я могу доверить его воспоминателю. — Драмокл задумался. Хотя и не стопроцентно надежный, план казался приемлемым. — Какое слово ты посоветуешь в качестве ключевого? — спросил он Фиша.

— Я лично выбрал бы «шазаам», — ответил андроид.

* * *

Драмокл порылся в «Галактическом желтом справочнике» в поисках надежного воспоминатория. Выбрав Кларин, он собственноручно отвел свою космическую яхту в город Мерль и сообщил Кларе ключевое слово.

Вернувшись в Ультрагнолл, король вызвал Фиша еще раз.

— Теперь я хочу, чтобы ты запечатал мою память, как мы решили ранее, под ключевое слово «шазаам». Только прежде чем ты начнешь, я должен обсудить с тобой еще один вопрос… Даже и не знаю, с чего начать.

— Не утруждайтесь понапрасну, мой король. Я уже привел все свои дела в порядок, поскольку, если я не ошибаюсь, вы намерены меня уничтожить.

— Откуда ты знаешь? — с удивленной усмешкой спросил Драмокл.

— Это элементарно, сир, для того, кто изучил ваш характер и уважает ваше стремление сохранить все в строжайшей тайне.

— Надеюсь, ты на меня не в обиде, — сказал Драмокл. — Я хочу сказать, ты ведь не такой, как живые люди, правда?

— У нас, андроидов, нет инстинкта самосохранения, — ответил доктор Фиш. — Позвольте мне лишь пожелать вам на прощание удачи на том блистательном поприще, что вас со временем ожидает.

— Благодарю тебя, Фиш, — сказал Драмокл. Прилепив клейкий шарик из голубого пластика к воротничку андроида, он воткнул в него светло-зеленый детонатор. — Прощай, дружище. А теперь приступай к работе.

Фиш включил наркопсихосинтезатор и приступил. (Драмокл не мог потом вспомнить своих последних распоряжений, поскольку велел Фишу перезаписать их на более позднюю дату.) Фиш закончил. Драмокл встал с операционного стола в полной уверенности, что ему только что сделали массаж, и ощутил желание срочно выйти на прогулку. Повинуясь постгипнотическому внушению, он удалился от лаборатории Фиша на сотню ярдов. Где и услышал взрыв. Драмокл бросился назад и обнаружил, что доктор Фиш растерзан в клочья.

Король не мог себе представить, зачем кому-то понадобилось взрывать такого безобидного андроида. Ему и в голову не пришло, что он совершил это сам, поскольку взорванные андроиды не очень-то болтливы.

Доктор сделал свое дело на совесть, и Драмокл принялся править планетой, гадая по временам, каково же его истинное предназначение. Так продолжалось ровно тридцать лет.

Глава 4

После того как память завершила свой бег, Драмокл откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления. Какая удивительная и неожиданная штука жизнь, думал он. Всего лишь час назад он томился и страдал, и ничего не светило ему впереди, кроме докучного управления планетой, которая прекрасно управлялась и без него. А теперь все переменилось и жизнь его стала совсем иной — или вскорости станет. У него все-таки есть настоящая судьба! Чего еще желать человеку, когда он и так уже король, когда богатство его превосходит самые смелые мечтания алчности, а в постели у него перебывало бессчетное количество красивейших женщин из разных миров? Когда все это у вас есть, духовные ценности поневоле начинают обретать кое-какое значение.

Драмокл помедлил еще немного, восхищаясь собственным умом — вернее сказать, гениальностью, позволившей ему все так удачно устроить тридцать лет назад, чтобы сейчас, когда ему стукнуло пятьдесят, жизнь его наполнилась новым смыслом. Он не без труда оторвался от самолюбования.

— Клара, — сказал он, — ты заработала свой мешок с золотыми дукатами. Нет — я дам тебе два полных мешка и замок в деревне в придачу.

Король вызвал клерка, ведавшего вознаграждениями, и приказал выдать Кларе два стандартных мешка с золотыми дукатами и один стандартный замок в Монастырском графстве, где велел содержать ее в соответствии с режимом номер четыре.

— Ну, Клара, — сказал Драмокл, — надеюсь, ты довольна?

— Конечно, сир, — ответила Клара. — Но могу ли я поинтересоваться, что означает «режим номер четыре»?

— Коротко говоря, это означает, что ты будешь жить в своем замке, ни в чем не нуждаясь, однако не сможешь выходить за крепостные стены, а также принимать гостей и общаться с кем бы то ни было, за исключением слуг-роботов.

— О! — сказала Клара.

— Я ничего против тебя не имею, разумеется, — продолжал Драмокл. — Я уверен, что ты достойна всяческого доверия, старая леди, но ты ведь понимаешь: никто не должен пронюхать о том, что мне стала известна моя судьба — или вскорости станет известна. Иначе враги ополчатся против меня. Я не вправе рисковать столь важными вещами.

— Я понимаю, сир, и ценю ваше мудрое решение относительно моей жизни, принятое вами несмотря на мою незапятнанную репутацию.

— Я так рад! — сказал Драмокл. — Я боялся, что ты сочтешь меня неблагодарным, а это было бы утомительно.

— Не бойтесь, великий король. Если мое заточение пойдет вам на пользу, я буду счастлива, пусть даже мне придется прожить остаток дней своих в одиночестве, без дружеской поддержки и не имея ни малейшей возможности потратить то золото, коим вы меня наградили.

— Знаешь, — сказал Драмокл, — об этом я как-то не подумал.

— Только не поймите меня превратно — я не жалуюсь, сир.

— Клара! — Драмокл задумчиво сплел на затылке пальцы и тут же расплел их, еле успев выхватить из волос дымящуюся сигарету и затушить ее в массивной серебряной банке из-под сардин. — Я скажу тебе, что я сделаю. Составь мне списочек своих друзей — человек двадцать, не больше. Я велю их арестовать по облыжным обвинениям, заточу в твой замок, и они никогда не догадаются, что ты об этом знала.

— Вы потрясающе великодушны, сир. Бог с ним, с золотом, которое я не смогу потратить. Это такая мелочь, что мне не стоило даже упоминать о ней!

— Насчет золота я тоже придумал, Клара. Один из моих клерков будет посылать тебе каталоги из лучших магазинов Глорма. Ты сможешь заказать себе все, что душе угодно. И я позабочусь, чтобы тебе предоставили королевскую скидку, которая достигает шестидесяти процентов от стоимости товара, так что дукатов тебе хватит надолго.

— Господь да благословит ваше величество, и да будет судьба ваша так же великолепна, как и ваша щедрость!

— Спасибо, Клара. Клерк-кассир в конце коридора все для тебя оформит. Только ответь мне еще на один вопрос: не говорил ли я тебе тогда, какая конкретно судьба меня ожидает и что я должен предпринять, дабы исполнить свое предназначение?

— Ни словечка, великий король. Но разве ключевое слово не открыло вам этого?

— Нет, Клара. Я вспомнил только, что судьба у меня есть и я должен что-то сделать для ее осуществления. Но что именно — не знаю.

— О Господи! — сказала Клара.

— Впрочем, я уверен, что выясню это.

Клара присела в реверансе и удалилась.

Глава 5

Целый час Драмокл силился вспомнить, что, собственно, предназначено ему судьбой, но безуспешно. Подробности, указания, предписания, даже намеки, казалось, потеряны или же упрятаны невесть куда. Нелепая ситуация, прямо скажем. Что же ему предпринять?

Так ничего и не придумав, король спустился в Вычислительную палату посоветоваться со своим компьютером.

У компьютера была маленькая личная комнатка рядом с Вычислительной палатой Когда Драмокл зашел туда, компьютер, развалившись на диване, читал «Общую теорию относительности» Эйнштейна и хихикал над математикой. Компьютер был самопрограммирующейся моделью Марк-Ультима, уникальной и неповторимой, созданной древней наукой Земли, которая погибла во время необъясненного до сих пор катаклизма, как-то связанного с аэрозольными баллончиками. Отто приобрел его в свое время за немалые деньги.

— Добрый день, сир, — сказал компьютер, вставая с дивана. На нем был черный плащ, на боку — церемониальная шпага, а на округлой поверхности, которая могла бы называться головой, не засунь изготовители его мозги в желудок, красовался белый завитой парик. Четыре костлявые металлические ноги были обуты в расшитые китайские шлепанцы.

Одевался он так потому — как объяснил в свое время компьютер Драмоклу, что чувствовал себя неизмеримо умнее всех окружающих и, чтобы не свихнуться, позволил себе маленькую иллюзию, воображая себя латышом семнадцатого столетия, живущим в Лондоне. Драмокл считал эту иллюзию вполне безобидной. Он даже привык к язвительным высказываниям компьютера в адрес какого-то забытого землянина по имени сэр Исаак Ньютон.

Драмокл поведал компьютеру о своих затруднениях.

Компьютер не впечатлился.

— Глупая проблема. Все задачи, которые вы мне задаете, яйца выеденного не стоят. Нет чтобы позволить мне раскрыть для вас тайну сознания! В такую задачку я с удовольствием запустил бы зубы, если можно так выразиться.

— Сознание для меня не проблема, — сказал Драмокл. — Я хочу узнать свою судьбу.

— Боюсь, я последний настоящий математик в Галактике, — посетовал компьютер. — Старина Исаак Ньютон был единственным человеком в Лондоне, с которым я мог общаться, когда прибыл из Риги в Лаймхаус на той груженной углем посудине. Как мы чудесно проводили времечко, болтая о том о сем. Правда, мое предсказание грядущей гибели цивилизации от аэрозольного загрязнения оказалось сэру Исааку не по зубам. Он обозвал меня галлюцинацией и погрузился в эзотерические изыскания. Бедняга просто не смог переварить реальность такой, какая она есть, несмотря на свой уникальный математический гений. Странно, не правда ли?

— Заткнись! — процедил сквозь зубы Драмокл. — Реши мою проблему, не то я сорву с тебя этот плащ!

— Я прекрасно обойдусь и без него, моя иллюзия не пострадает. Что же до вашей недостающей информации… Погодите минуточку, сейчас подключусь к своим периферийным устройствам…

— Ну? — спросил Драмокл.

— По-моему, вы ищете вот это, — сказал компьютер, запустив руку в карман плаща и выудив оттуда запечатанный конверт.

Драмокл взял конверт и узнал оттиск своего собственного кольца с печаткой. Надпись на конверте — «Судьба. Первая фаза» — была сделана почерком Драмокла.

— Как он к тебе попал? — спросил король.

— Не задавайте лишних вопросов, если не хотите испортить себе настроение, — ответил компьютер. — Радуйтесь, что нашли конверт без особых хлопот.

— Ты читал послание?

— Мне ничего не стоило прочесть его — жаль было время зря терять.

Драмокл вскрыл конверт и извлек из него лист бумаги. Там его почерком было написано: «Захвати Аардварк немедленно».

Аардварк! У Драмокла было такое ощущение, будто в мозгу открылся потайной уголок. Заржавелые извилины поскрипели немного, а затем зашевелились ритмично и быстро. Аардварк! Короля захлестнуло волной восторга. Вот он, первый шаг навстречу судьбе!

Глава 6

Драмокл провел напряженные полчаса в Военной палате, после чего проследовал в Желтый конференц-зал, где уже поджидал его Макс — адвокат, специалист по связям с общественностью и официальный казуист. Макс был невысокий, чернявый и очень верткий. Нахальное лицо его обрамляла курчавая черная бородка. Драмокл не раз представлял себе, как хорошо смотрелась бы эта голова на острие копья. Он, впрочем, не собирался ее туда водружать, представлял просто так, отвлеченно, поскольку прекрасно знал, какое жалкое зрелище на самом деле являют собою большинство голов, наколотых на пику.

Лира, нынешняя жена Драмокла, тоже была в конференц-зале. Она обсуждала с Максом планы вечерних торжеств и как раз завершала описание декораций, коими следовало украсить главную Бальную залу в честь прибытия королевских особ.

— Мой дорогой! — обратилась она к Драмоклу. — Хорошо ли вы провели сегодня день?

— Да, пожалуй, — ответил Драмокл. Он уселся на диван и издал хриплый горловой смешок, похожий на львиный рык. Для Лиры это было верным признаком того, что король что-то затевает.

— Вы что-то затеваете! — весело воскликнула королева, изящная хорошенькая женщина с тонкими чертами лица и копной блестящих белокурых кудряшек.

— Вы читаете меня, как раскрытую книгу, — снисходительно улыбнулся Драмокл.

— Скажите же, скажите мне! Вы готовите сюрприз для вечернего приема?

— Да уж, это будет сюрприз, — подтвердил Драмокл.

— Я не в силах больше терпеть, вы должны сказать мне!

— Ну, раз вы настаиваете, я дам вам ключ к разгадке. Я только что из Военной палаты.

— Это откуда вы командуете всеми своими звездолетами, да? И чем вы там занимались?

— Я отправил генерала Руула и его ударные войска на Аардварк. Планета была захвачена силами двух боевых групп клонов лейб-гвардейцев.

— Аардварк? — переспросила Лира. — Я не ослышалась?

— Такое название трудно с чем-либо перепутать.

— Вы захватили планету? Без шуток?

Драмокл кивнул:

— Оборона Аардварка была отключена. Планета лежала перед нами, как яичко на сковородке. Единственные наши потери — это несколько рядовых, которых затоптали насмерть, когда кончился запас наркотиков.

— Сир, вы меня изумляете! — сказала Лира. — Вы не можете не знать, почему на Аардварке отключили оборону.

— Полагаю, из-за нехватки энергии.

— Если это шутка, то довольно жестокая. Аардварк был беззащитен и не готов к отпору потому, что вы дали священное королевское слово охранять планету от любого захватчика, в особенности сейчас, когда король Адальберт у нас в гостях. Ах, Драмокл, ваше безрассудное поведение испортит нам все торжество. Тридцать лет мира — и на тебе! Что же вы скажете бедняге Адальберту?

— Что-нибудь придумаю, — ответил Драмокл.

— Но зачем, Драмокл, зачем вы сделали это?

— Дорогая моя! — сказал Драмокл. — Я вынужден напомнить вам: никогда не спрашивайте короля «зачем»!

— Простите, сир, — сказала Лира. — Надеюсь, вы понимаете, что ваш опрометчивый поступок может привести к войне?

— Время от времени не худо и повоевать немножко, — проворчал Драмокл.

Лира бросила на него взор, исполненный почтительного неодобрения, и вышла из зала. Драмокл проводил ее взглядом, отметив про себя, какая прелестная у нее фигурка, и почти жалея о том, что скоро он лишит себя этой прелести. Хоть Лира и была хорошим человеком и верной женой, Драмокл разлюбил ее тотчас же после свадебной церемонии. Неспособность любить своих жен была одной из маленьких слабостей короля. Он был уверен, что, благодаря его умелому притворству, Лира ни о чем не догадывается. Если повезет, она так ничего и не заподозрит до тех пор, пока гофмейстер не вручит ей указ о разводе. Конечно, для девочки это будет жестоким ударом, но Драмокл не выносил сцен. В его супружеской жизни их было вполне достаточно, в том числе и совершенно безобразных.

Драмокл обернулся к Максу.

— Ну и? — проговорил король.

Макс подошел и пожал королевскую руку.

— Примите поздравления с блестящей победой, мой король, — сказал он сердечно. — Аардварк — ценная планетка. И то, что король Адальберт сейчас здесь, тоже весьма кстати: он не сможет поднять восстание против вашего величества.

— Все это ерунда, — сказал Драмокл.

— Конечно, — согласился Макс. — Главное то, что… Ну, в общем, мне трудно придумать так с ходу, но мы же с вами знаем, что оно — то есть главное — безусловно существует, не так ли?

— Все, что мне нужно от тебя, — заявил Драмокл, — это объяснение причины моего поступка.

— Сир?

— Я что, непонятно изъясняюсь, Макс? Люди будут спрашивать, зачем я это сделал. А, кроме того, есть еще пресса и телевидение. Мне нужно что-то сказать им!

— Конечно, сир. — Глаза у Макса зажглись внезапным гневом. — Мы можем сказать им, что король Адальберт был только что разоблачен как подлый предатель, использовавший Аардварк для создания секретных вооруженных сил, несмотря на мирный договор с вами, и что он собирался неожиданно напасть на вас, дабы захватить ваши владения, взять вас в плен и заточить на пустынном астероиде в тесной клетке, где вы будете носить собачий ошейник и ходить на четвереньках, ибо низкий потолок не даст вам распрямиться. Прослышав о заговоре, вы…

— Идея хорошая, — сказал Драмокл, — но в данном случае не годится. Адальберт мой гость. Я не хочу выбивать его из колеи больше, чем необходимо.

— Ну что ж, тогда мы можем сказать им, что хемреги подняли восстание, как только король Адальберт покинул планету.

— Хемреги?

— Одно из национальных меньшинств Аардварка, известное своей воинственностью. Они намеревались захватить контроль над обороной Аардварка, пока Адальберта не будет дома. Узнав об этом от своего резидента, вы упредили хемрегов, послав на планету свои войска.

— Отлично, — сказал Драмокл. — Можешь добавить, что мы вернем Адальберту трон, как только все утрясется.

— Желаете ли вы, чтобы заговор хемрегов был задокументирован?

— Да, желаю. Подготовь нам угрожающую картину повстанческого движения хемрегов. Упомяни о жестоких расправах, от которых жители были избавлены лишь благодаря решительным действиям глормийских военных сил. И чтобы все выглядело убедительно!

— Слушаюсь, сир! — Макс застыл в ожидании.

— Ну тогда иди. Чего ты ждешь?

Макс глубоко вздохнул:

— Как один из старейших и преданнейших слуг, а также — льщу себя надеждой — почти что друг вашего величества, плечом к плечу сражавшийся с вами когда-то в походе на Баталию и сопровождавший вас при отступлении с Бочага, я ожидал, что ваше величество просветит меня — исключительно ради собственной пользы, разумеется, — насчет истинной причины захвата Аардварка.

— Минутный каприз, — сказал Драмокл.

— Да, сир, — сказал Макс и повернулся.

— Ты, кажется, не веришь мне?

— Милорд, — сказал Макс, — мой долг повелевает мне верить каждому королевскому слову, даже когда от него за милю разит враньем.

— Послушай, дружище! — сказал Драмокл, опустив ладонь на крепкое Максово плечо. — Есть вещи, которые нельзя разглашать преждевременно. Настанет время, Макс, — время, которое течет без начала и конца, являя нам свой лик в виде череды событий, — настанет такое мгновение, когда я непременно последую твоему совету. Но пока… Околевшую кобылу что в лоб бей, что по лбу, как говаривали наши предки.

Макс кивнул.

— Иди, готовь свидетельства, — сказал Драмокл. Они обменялись дружескими взглядами. Макс поклонился и ушел.

Глава 7

Принц Чач, старший сын короля и наследник глормийского престола, был в своем огромном поместье Мальдороре, расположенном за полпланеты от Ультрагнолла, когда стало известно о захвате Драмоклом Аардварка. Чач вышел на прогулку и стоял, задумавшись, на вершине холма над своим величественным замком. Принц был высокий и тонкий, черноволосый, с длинным мрачным желтоватым лицом, — прочерченным ниточкой усов. Черный бархатный плащ его был обкинут назад, открывая взорам символ власти — кольца, обвивавшие левое предплечье. Под плащом принц носил джинсы «Левис» и белую трикотажную тенниску, ибо любил классические одеяния предков. Рассеянно поигрывая украшенным драгоценными камнями флуувером, принц уселся под ивой на замшелый валун; мысли его, как всегда, где-то витали.

Уединение его нарушил гонец, спешно посланный из замка, чтобы сообщить принцу об Аардварке. Звали гонца Вителло.

— Сир, — сказал Вителло с низким поклоном, — я принес вам экстренные новости из Ультрагнолла.

— Хорошие новости или плохие?

— Все зависит от того, как вы их воспримете, милорд, а этого я не в силах предугадать.

— Но уж весомые наверняка, не так ли?

— Весом с планету.

Принц задумался на минутку, потом щелкнул пальцами:

— Знаю! Аардварк захвачен неистовым Драмоклом!

— Как вы догадались, сир?

— Назови это предчувствием.

— Я назову это отлаженной системой тайных донесений, если ваше высочество не возражает, — сказал Вителло. — Меня зовут Вителло.

Чач смерил его проницательным взглядом:

— А ты понятливый. Скажи, Вителло, ты мог бы оказать мне услугу?

— Ах, сир, — проговорил Вителло. — Вы только прикажите! Кого вашему высочеству желательно убить?

— Ну-ну, не спеши, — сказал Чач. — В данный, момент вполне достаточно будет загубить одну идейку.

— Его высочество скрывает свои мысли за темной пеленою слов, чье значение блистает сквозь тень подобно молнии, заставляя трепетать эту жалкую осинку с головы до пят.

— Ты и сам мастер наводить тень на плетень, как я погляжу, — сказал Чач. Однако я привык все лучшие реплики оставлять за собой. Не забывай об этом.

— Не забуду, сир.

— Я немедленно возвращаюсь в Ультрагнолл. Странные дни наступают, Вителло. Кто знает, какой приз я выловлю в этой мутной водице? Ты поедешь со мной. Иди и вели приготовить мой корабль.

Вителло отвесил почтительный поклон. Они обменялись взглядами хозяина и слуги. Вителло ушел.

Чач сидел на косогоре, пока нижний край солнца не коснулся горизонта. Когда голубые сумерки затопили окрестности, принц улыбнулся своим тайным мыслям, встал, сложил украшенный драгоценными камнями флуувер и вернулся в замок. Часом позже он вместе с Вителло покинул Мальдорор на борту своей космической яхты.

Глава 8

Главная гостиная зала Ультрагноллского дворца была просторной, с высоким потолком и стенами из серого необтесанного камня. В одну из стен был встроен гигантский камин, в котором весело резвился огонь. На стенах висели желтые вымпелы с красочными гербами и вышитыми названиями провинций Глорма. Сквозь стеклянные своды потолка струились желтые солнечные лучи.

Зала была прекрасна и величественна. В ней находились четыре короля, и они ожидали пятого.

Драмокл сидел в маленькой соседней прихожей, наблюдая за четырьмя королями в смотровой глазок. В кресле-качалке, закинув толстую ногу за ногу и попыхивая сигарой, развалился его брат Джон, только что прибывший со своей планеты Карминосол. Напротив камина, сжав за спиною могучие руки, стоял Руфус, старейший Драмоклов друг, воинственный и сильный правитель Друта — самой близкой к Глорму планеты. В десяти футах от него стоял Адальберт, король планетки Аардварк, долговязый юноша со светлыми пушистыми волосами, в очках со стальной оправой, косо сидевших на его коротком, почти лишенном переносицы носу. А рядом с ним — Снинт, король Лекка, мрачного вида мужчина средних лет, весь в черном.

Драмокл нервничал. Воодушевление, охватившее его после взятия Аардварка, улетучилось. Король по-прежнему был уверен, что поступил правильно — веление судьбы было совершенно недвусмысленно, — но теперь он понял, что главные трудности еще впереди. Как сможет он объяснить свой поступок пэрам, в особенности, Адальберту, чей отец был его близким другом и чью планету он только что захватил? Как сможет он объяснить то, чего и сам толком не понимает?

Разве они поймут, если он скажет: «Верьте мне. Я не собираюсь отнимать у вас планеты. Просто есть вещи, которые я обязан сделать, чтобы сбылась моя судьба.» А в чем, собственно, заключается его судьба? Зачем он захватил Аардварк? И что он должен делать дальше?

Этого Драмокл не знал. Но короли ждали.

«Ладно, — сказал он сам себе. — Пора!» И, расправив плечи, отворил дверь в гостиную.

* * *

— Собратья-правители! — начал он. — Старые друзья и ты, наш дорогой брат Джон, добро пожаловать на наше великое торжество! Все мы немало преуспели за мирные годы, и все мы желаем, дабы они продлились. Хочу заверить вас, что я, как и вы, твердо придерживаюсь республиканских принципов в отношениях между королями. Ни один государь не должен править другим государем или лишать его законных королевских привилегий. Такую клятву мы дали друг другу много лет назад. Я верен ей и поныне.

Драмокл сделал паузу, но отклика от слушателей не дождался. Руфус стоял каменным столбом, лицо его было непроницаемо. Джон развалился в кресле, недоверчиво ухмыляясь. Снинт, король Лекка, казалось, взвешивает каждое слово Драмокла, силясь отличить правду от лжи. Адальберт слушал нахмурясь.

— Принимая во внимание все вышесказанное, — продолжал Драмокл, — я с искренним прискорбием должен поведать вам о том, что вы и сами уже, наверное, знаете: несколько часов назад мои войска заняли Аардварк.

— Да, Драмокл, до нас дошли такие слухи, — сказал граф Джон. — И мы ждем от тебя объяснений.

— Я занял Аардварк, — сказал Драмокл, — только с одной целью: чтобы сохранить его для Адальберта.

— Оригинальный способ, однако, — заметил Джон, обращаясь к Снинту.

Драмокл не ответил на выпад.

— Вскоре после отъезда короля Адальберта мои агенты на Аардварке доложили о внезапном восстании хемрегского меньшинства. Эти мятежные еретики давно выжидали удобного момента, чтобы узурпировать ваш трон.

— С ними могли справиться и мои собственные войска, — сказал Адальберт.

— Ваши войска были захвачены врасплох. У меня не было времени посоветоваться с вами. Только немедленные действия помогли мне сохранить для вас престол.

— Вы хотите сказать, что оккупировали Аардварк временно?

— Вот именно.

— И я получу свое королевство назад?

— Разумеется.

— Когда?

— Как только там будет восстановлен порядок.

— Что может потребовать нескольких лет, не так ли, брат мой? — вмешался граф Джон.

— Не больше недели, — ответил Драмокл. — Когда окончатся празднества, все уже утрясется.

— Стало быть, нам нечего более опасаться? — спросил Снинт.

— Абсолютно нечего.

Руфус, повернувшись от камина, заявил:

— Мне лично такого ответа достаточно. Мы знаем Драмокла всю жизнь. Он никогда не нарушал своего слова.

— Что ж, — сказал Адальберт, — мне остается лишь положиться на вас. Хотя я оказался в глупом положении — король без планеты. Но недельку можно и потерпеть.

— Желаете ли вы услышать от меня еще какие-либо объяснения? — спросил Драмокл — Нет? Надеюсь, вас всех удобно устроили. Если что-то не так, прошу не мешкая обращаться ко мне. Чувствуйте себя как дома. До скорого свидания.

Драмокл поклонился и вышел в переднюю.

* * *

После его ухода в зале целую минуту было тихо. Потом Адальберт сказал:

— Он говорил искренне, это отрицать невозможно.

— В точности как старый король Отто, — заявил Джон. — Оба они способны сманить сладкими речами птичку с ветки. И нередко это делают, когда хотят полакомиться дичинкой.

— Граф Джон! — сказал Руфус. — Ваша неприязнь к брату общеизвестна. Это ваше личное дело. Но, со своей стороны, прошу избавить меня от ваших язвительных намеков. Драмокл мой друг, и я не желаю слушать, как над ним измываются.

Руфус вышел из залы. Чуть поколебавшись, за ним поспешил Адальберт.

— Ну, Снинт, — сказал Джон, — и что вы об этом думаете?

— Я, как и вы, дорогой мой граф Джон, думаю, что мы попали в щекотливую ситуацию.

— Но что же нам делать?

— В данный момент практически нечего, — сказал Снинт. — По-моему, нам надо подождать.

— Я подумываю о том, чтобы сесть на корабль и вернуться на Карминосол.

— Это невозможно. Сегодня утром все наши корабли забрали в королевские ремонтные мастерские для модернизации и отделки. Подарок хозяина.

— Проклятье! — вскричал Джон. — Своим подарком он зарезал нас без ножа! Снинт, мы должны держаться вместе.

— Конечно. Но что толку? Мы бессильны, пока Руфус не на нашей стороне.

— Хальдемара бы сюда с его ванирскими варварами.

— Хальдемару хватило ума остаться дома. У варваров есть свои преимущества: им не нужно из вежливости совать голову в петлю. Но нам с вами теперь ничего не остается, как только ждать. Пойдемте, дорогой мой Джон, прогуляемся вдоль речки!

Они вышли через парадную дверь.

* * *

Драмокл, сидевший в прихожей, услыхал за спиной какой-то шорох. Он отвернулся от смотрового глазка и обнаружил перед собою компьютер.

— Сколько раз я тебе говорил — не подкрадывайся ко мне тайком! — сказал Драмокл.

— У меня для вас срочное послание, сир, — промолвил компьютер, протягивая конверт. На нем почерком Драмокла было написано: «Судьба. Вторая фаза».

Драмокл взял конверт.

— Скажи мне, компьютер, откуда ты его взял? — спросил король. — Почему доставил именно сейчас? И сколько их у тебя в запасе?

— Не пытайтесь проникнуть в замыслы небес, — сказал компьютер.

— Ты не дашь мне ответа?

— Не могу дать, скажем так. Радуйтесь, что получили весточку.

— За каждой загадкой скрывается еще одна, — проворчал Драмокл.

— Конечно. Такова суть и природы, и искусства, — заметил компьютер.

Драмокл прочел записку и замотал головой, словно от боли, издав нечто похожее на стон.

— Видно, круто вас взяли в оборот.

— Круто, ты прав. Но бедняге Снинту еще покруче будет.

Глава 9

Планета Лекк была в три раза меньше Глорма, но обладала большей плотностью, так что сила тяжести там составляла 1,4 глормийской. Поэтому ноги у вас болели на Лекке постоянно — оставалось утешаться лишь тем, что расстояния здесь были гораздо короче. Только восьмая часть Лекка приходилась на сушу. Большие материки на планете отсутствовали, да и островов более или менее приличного размера было раз-два и обчелся. Остальная часть суши представляла собой мелкие островки, беспорядочно разбросанные в океане. Коренные леккиане, гуманоидный народ, насчитывали едва ли двадцать миллионов. Численность их не увеличивалась, возможно, из-за обычая бросать на произвол судьбы всех младенцев, рожденных без шестого пальца. Они были низкорослой смуглой расой человеческого типа, выращивали помидоры с огурцами и проводили политические митинги во всех городских ратушах планеты, пытаясь решить, какая политическая система подходит им больше всего. Поскольку к согласию им прийти не удавалось, на планете, как правило, царила анархия. Снинт был избранным королем Лекка, наделенным полномочиями общаться с чужестранцами, но лишенным права заключать с ними договоры, пока их не утвердит большинство избирателей.

Жили леккиане по преимуществу в деревнях, хотя были у них и небольшие университетские городки. Постоянной армии на планете не существовало, ибо жители никак не могли придумать, как защититься от нее самим. Они частенько бывали грубы с гостями из иных миров, но агрессивности не проявляли.

* * *

Драмокл закрыл отчет. Он сидел в Военной палате. Подле него стоял Рукс, сберрианский генерал-наемник, командующий главными ударными силами Драмокла.

— Сейчас самое благоприятное время для вторжения, — холодно констатировал Рукс. — Орбитальное расположение Глорма относительно прочих планет позволяет нам выбрать для звездолетов наиболее выгодные траектории. Такого стратегического преимущества у нас не было уже лет тридцать, если не больше.

— Лет тридцать? Хотел бы я знать.

— Сир?

— Ничего, Рукс, просто мысли вслух. — Драмокл взглянул на скомканный конверт, зажатый у него в ладони. Внутри, на листке пожелтелой бумаги, его собственной рукой были начертаны слова: «А теперь захвати Лекк!»

— Значит, время мы выбрали правильно, — сказал Драмокл. — Если для подобных вещей бывает правильное время.

— Интеллигентские сопли-вопли, — проворчал Рукс. — Короли, как последние дураки, отдают вам свои планеты на блюдечке. Если вы их не возьмете, сами будете таким же дураком. Это ж звездный час для начала Драмоклианской династии! Да будь сейчас жив ваш отец…

— …он не колебался бы так, как я.

— Это вы сказали, — заметил Рукс. — Я всего лишь простой солдат, хотя и читаю наизусть стихи и умею играть на аккордеоне.

О, одиночество верховного правителя! Драмокл почувствовал легкое головокружение. Правильно ли он поступает? Этого не скажет ему никто.

— Рукс! — решился король. — Добудь мне Лекк.

— Считайте, что он уже ваш, — как всегда невозмутимо ответил сберрианин.

Глава 10

Когда принц Чач прибыл в Ультрагнолл, город гудел от слухов и домыслов. Весть об интервенции на Лекке распространилась повсеместно, повергнув горожан в ошеломление.

Прохожие на празднично убранных улицах сбивались в шепчущие стайки. И несмотря на все усилия властей продолжить запланированные театральные представления и пантомимы, актеры смущенно запинались, а публика безмолвствовала.

Чач прямиком направился в Ультрагноллский дворец и спросил, примет ли его король. После длительной задержки к нему вышел гофмейстер и объявил, что Драмокл затворился в уединении.

— Он очень расстроен, — сказал Рудольф, — той жестокой необходимостью, что была навязана ему против воли.

— О какой необходимости идет речь? — поинтересовался Чач.

— Как то есть о какой? О необходимости послать войска на Лекк, причем так скоро после Аардварка.

— Вы называете это необходимостью?

— Ну конечно, милорд. Чужеземное вторжение на любую из Местных планет представляет собой агрессию против всех нас. Драмоклу ничего другого не оставалось, как дать отпор захватчикам.

Чач хотел было спросить еще о чем-то, но в глубине дворца послышался звонок, и гофмейстер, извинившись, поспешил на зов. Чач позвонил в резиденцию графа Джона. Графа на месте не оказалось, однако принцу посоветовали поискать его в соседней таверне «Зеленая овца». Чач уселся в паланкин и отправился в таверну.

«Зеленая овца» оказалась старомодным салуном, типично глормийским, с застекленным эркером, горшочками герани и ситцевыми занавесками. Чач спустился по трем ступенькам в сумеречный туман, насыщенный запахами пива, табака и сырой шерсти — в городе недавно кончился дождь, — и прошел вперед, в приглушенный гул разговоров, прерываемый звоном стаканов. Стоявшие возле стойки ветераны с розетками на лацканах пиджаков то и дело опрокидывали по рюмочке шноппа — местного напитка, похожего на анисовую водку. Радио где-то в глубине бубнило о результатах спортивных соревнований во всех провинциях. В камине горел огонь, солнечными зайчиками вспыхивая на медных надраенных тарелках, развешенных по стенам, на старинной сабле, прицепленной над баром, и на оловянных памятных кружках, свисающих с потолка. Чач прошел в отдельный кабинет — комнату с низким потолком, тускло освещенную пятнадцативаттными лампочками, вкрученными в канделябры. В комнате стоял длинный дубовый стол и четыре широких мягких кресла. В одном из них восседал граф Джон, в другом Снинт Адальберт, пьяный в дым, уронил голову на стол и похрапывал. На столе стояла дюжина бутылок крепкого морщевичного вина и пять бокалов в винных лужах.

Чач уселся, не дожидаясь приглашения, плеснул в бокал вина и брезгливо пригубил. Джон, раскрасневшийся от спиртного, спросил:

— Ну, милорд Чач, вы небось обсуждали сейчас давешнее предательство со своим папенькой, двуликим Драмоклом?

— Ни один из ликов короля не пожелал меня видеть, — ответил Чач. — Рудольф заявил, что король скорбен сердцем из-за своих вынужденных поступков. И упомянул о каких-то чужеземных захватчиках. А что он сказал вам, король Снинт?

— Он вызвал меня на приватную аудиенцию, — отозвался Снинт. — Лицо его было печально, голос дрожал, однако он избегал встречаться со мною взглядом. «Снинт, — сказал он, — я в великом смущении из-за недавних событий, хотя и не чувствую за собой никакой вины. Буквально пару минут назад мои агенты сообщили с Лекка, что чужеземные войска — десятки тысяч хорошо вооруженных воинов — высадились на северном мысе Каталии в провинции Ллулл. Агенты узнали в них кочевников-саммаков из саммак-калмыцкой орды. В прошлом столетии они не раз забредали в наш космический регион на своих старых звездолетах, груженных вонючим скотом. Но высадившийся десант, без сомнения, был отборной боевой группой саммаков, намеревавшейся разведать оборонную мощь наших миров перед вторжением главных сил орды. Поскольку на Лекке нет постоянной армии, а промедление могло оказаться роковым, я приказал командующему войсками Руксу истребить захватчиков без всякой жалости. Быстрота и решительность наших действий наверняка произведут впечатление на военачальников орды и избавят нас от грядущих напастей».

— И вы поверили ему? — спросил Чач.

— Нет, конечно, — сказал граф Джон — Но Снинт сделал вид, что верит. Что еще ему оставалось?

— А что Руфус? Как он реагировал на известие?

Джон злорадно усмехнулся:

— На преданном челе его выступил пот, а рот скривился от боли и неверия. Но заклеймить Драмокла он тем не менее отказался. Он заявил, что пришло время испытаний для всех нас, а не только для нашего хозяина. И посоветовал нам потерпеть еще немного. «Доколе? — спросил я его. — Пока он не захватит ваше королевство или мое?» Ответить ему было нечего, поэтому он повернулся и ушел к себе — растерянный, недоумевающий, но по-прежнему упрямо преданный Драмоклу.

Адальберт внезапно поднял голову и пропел тоненьким фальцетом:

Седла и мыльницы,

Рыбки из шпрот

Прибыли в Аардварк

Все в один год.

И, стукнув головой о стол, опять заснул.

— Несчастный малыш-королек, — сказал Джон. — Но что нам до него? Что хорошо для Драмокла, хорошо для всех нас — разве не так говорил сам Драмокл? Принц, вам следовало присоединиться к папеньке и отпраздновать победу.

— Я понимаю вашу горечь, — откликнулся Чач, — но она заводит вас слишком далеко. Вы прекрасно знаете, что я не в ладах с Драмоклом. Мне претит его нынешнее поведение, да и сам король тоже.

— Это ни для кого не секрет, — сказал Снинт, и Джон неохотно кивнул.

— А разве могло быть иначе? — продолжал Чач. — Он никогда не любил меня. Мое участие в управлении королевством формально и ничтожно. Несмотря на годы, отданные мною военной подготовке, Драмокл не доверяет мне даже взвода солдат. И хотя я до сих пор считаюсь наследником, я не думаю, чтобы мне когда-нибудь и впрямь пришлось унаследовать престол.

— Невеселое положение для столь честолюбивого юноши, — заметил Снинт Чач кивнул:

— Все свои сознательные годы я вынужден был вариться в собственной никчемности и зависеть от равнодушных милостей и капризов отца. Мне приходилось с этим мириться. До сих пор.

Джон выпрямился, маленькие глазки его загорелись вниманием:

— А теперь?

Чач поставил бокал на стол.

— Не стану тратить лишних слов. Я хочу быть рядом с вами, граф Джон и король Снинт, в том сражении за власть, что неминуемо разразится вскоре.

Джон и Снинт переглянулись.

— Вы, конечно, шутите, принц, — сказал Снинт. — Узы крови сильны Этот порыв у вас скоро пройдет.

— Проклятье! — вскричал Чач. — Вы мне не верите — так уличите меня во лжи!

— Спокойно, принц, я хотел лишь испытать вас. Скажите, как по-вашему, что у Драмокла на уме?

— По-моему, совершенно очевидно, что он хочет как минимум восстановить бывшую Глормийскую империю. И вы не можете не признать, что захват одной планеты и вторжение на другую — недурное начало. Дальше, однако, будет потруднее. Ни Аардварк, ни Лекк в военном отношении ничего из себя не представляют. Надеюсь, Карминосол окажется более крепким орешком.

— Во всяком случае, пока жена моя Анна стоит у руля, — сказал Джон.

— Друт он тоже не посмеет оккупировать, — продолжал Чач, — поскольку ему необходим сильный космический флот Руфуса. Не стоит забывать также о Хальдемаре, который сидит в своем медвежьем углу на Ванире, пытаясь постигнуть суть происходящего. Чья возьмет — неизвестно. Но я готов поставить свою жизнь на поражение Драмокла, особенно если нам с вами удастся прийти к соглашению.

— И что вы надеетесь выиграть от такого соглашения? — спросил Снинт.

— Всего лишь свою законную долю — глормийский престол после убийства или изгнания Драмокла.

— Глормийский престол! — сказал Джон. — Воистину скромное требование, если учесть, что вы не вкладываете в наше общее дело ничего, кроме собственного самомнения.

— Не советую меня недооценивать, — нахмурился Чач.

— Мы и не собирались, — вмешался Снинт. — Мы примем вас в свои ряды, принц, как примем и то, что вы сумеете нам предложить. Пока вы не предложили ничего. Но тем не менее мы рады вам.

Чач встал.

— Я должен откланяться, господа, чтобы поправить свои дела. Думаю, в следующий раз вы обрадуетесь мне больше.

Джон засмеялся, однако Снинт серьезно сказал:

— Надеюсь, мой юный лорд, и верю, что так оно и будет.

Чач поклонился кратчайшим поклоном и покинул таверну.

Глава 11

Завоевание Лекка началось вполне удачно. Рукс был профессионалом до мозга костей. Он постоянно держал стопятидесятитысячное войско в полной боевой готовности на случай внезапной нужды. И теперь ему осталось лишь погрузить солдат на три звездолета вместимостью по пятьдесят тысяч каждый, всегда стоявших наготове с полными баками топлива. Через час вторжение началось.

Войско Рукса в основном состояло из роботов типа Марк-IV, производимых солдатской фабрикой на Антигоне. Они были запрограммированы на уничтожение всего, что не похоже на них самих. Таким образом обеспечивалась надежность и простота электронных схем, а также их дешевизна. Драмокл купил роботов по бросовой цене, когда на рынке появилась новая модель Марк-Х, более гуманная и способная щадить женщин и детей, не проявляющих враждебности. Марки-IV не могли похвалиться умом, зато брали количеством и для захвата такой небольшой планетки, как Лекк, годились не хуже других.

Рукс высадил своих роботов, не встретив никакого сопротивления, на большом острове Зоса и разбил лагерь на Нелощеной равнине, к юго-востоку от перевала Кислая Рожа. Нелощеная равнина пустынной лентой тянулась между Угриными горами с одной стороны и быстрой речкой Хрокс — с другой. Перевал Кислая Рожа представлял собой естественное ущелье в горах, прикрывавших деревню Бисквит — резиденцию короля и соответственно административную столицу Лекка. Рукс рассчитывал, что, захватив Бисквит, он задавит тем самым блоху сопротивления, не дав ей шанса прыгнуть (типичный для сберриан речевой оборот). Выстроить на линии Руксу удалось лишь семьдесят пять тысяч роботов, но этого казалось вполне достаточно. Леккианская оборона насчитывала всего семьсот мужчин, записавшихся в добровольцы из стыда перед соседями, да еще четыреста дрикнейцев с Дрика-IV, которые отдыхали на Лекке и страсть как любили подраться.

Всю ночь на Нелощеной равнине раздавались привычные звуки подготовки к бою: резкие хлопки проверяемых электровыключателей, мягкие шлепки последних смазочных работ и пронзительный треск роботов, подкручивающих друг дружке внутренности на полную мощность. С первым проблеском зари, когда начали функционировать фотоэлектронные сенсоры солдат, Рукс дал приказ идти в атаку. Роботы пошли вперед сплошной наводящей ужас стальной стеной с криками: «Слава солдатской фабрике!» Это были единственные слова, которые их запрограммировали произносить.

Леккиане предвидели наступление и приняли контрмеры. Ирригационное оборудование, срочно привезенное из соседних деревушек, было установлено на не занятой врагом части равнины. Всенощная поливка превратила пустыню в болото, в которое погрузилась — вернее, в котором погрязла Руксова армия. Предназначенные для сухопутных боев, роботы страдали от беспрестанных коротких замыканий, поскольку гидроизолирующие прокладки у них были скорее декоративными, нежели эффективными. Солдаты барахтались в грязи, сбившись с курса и смешав ряды. Тут-то на них и напали леккиане. Ударный отряд из четырехсот леккианских и дрикнейских волонтеров верхом на болотных глиссерах прорвал правый фланг противника. Вооруженные кувалдами и сварочными горелками, добровольцы за считанные минуты превратили поле боя в помесь транспортного затора с кладбищем старых машин и отступили с незначительными потерями. Вторая атака, лобовая, остановила роботов окончательно. Когда зашло солнце, жидкая линия обороны леккиан оставалась нетронутой. Раздосадованный Рукс отвел свое войско для подзарядки и позвонил Драмоклу, требуя более качественного пополнения.

Глава 12

Принц Чач спешно послал Вителло к своей сестре Друзилле в княжество Истрад с просьбой о свидании. Получив положительный ответ, принц не мешкая стал готовиться к отъезду. Он решил лететь на собственной космической яхте, поскольку Драмокл мог с минуты на минуту перекрыть движение всего гражданского транспорта, если уже не перекрыл. Прибыв в космопорт, Чач с облегчением убедился, что транспорт работает нормально. Немного нервничая, он сообщил свое имя наземному контролю и попросил разрешения на вылет. Разрешение было выдано без задержки, и вскоре яхта поднялась в воздух.

Чач лег на курс и ввел координаты места назначения в бортовой компьютер. Столица и пригородные районы Ультрагнолла промелькнули внизу, скрываясь из виду. Принц пересек Сардапианское море, увидел вдали окутанные серой дымкой Глиферовы горы, затем миновал Квадратный лес и наконец заметил извилистую серебряную ниточку Еврипейской речки. Это была восточная граница владений Друзиллы. Внизу простиралась земля Истрад — холмистая и покрытая зелеными лесами. На севере блеснуло озеро Мелачайбо, на берегу которого стоял украшенный множеством башенок замок Тарнамон, где жила его сестра Друзилла. Получив разрешение на посадку, Чач приземлился на небольшом космодроме неподалеку от дворца. Там его встретил Вителло.

Обитатели Истрада — истрагну — были довольно древним, но не глормийским народом. Сердечные и гостеприимные к странникам (за исключением тех случаев, когда им требовалась жертва для одного из многочисленных божеств), они поставляли на экспорт стихи и песни, которые пользовались большим спросом среди народов Галактики, не имевших собственной поэзии. Аннотирование и анализ произведений истрагну стало прибыльным промыслом для их соседей с острова Рунгс.

Большинство истрагну зарабатывали себе на жизнь дикобразами: пасли их стада на своих зеленых холмах, а затем продавали иголки ууркам — негуманоидной расе, никогда не объяснявшей, зачем ей нужен этот товар.

У истрагну была уникальная, нигде на Глорме больше не встречавшаяся транспортная система. Они перемещались в пределах Истрада с помощью сети батутов. Батуты, натянутые в воздухе на расстоянии пятнадцати футов друг от друга, пересекали княжество во всех направлениях. Истрагну пользовались этой сетью испокон веков, сколько помнили себя. Батуты изготовляли из грубого холста и красили в разные яркие цвета — за исключением желтого, запрещенного древней традицией, — и значительная доля доходов населения уходила на поддержание сети в порядке. С воздуха батутная сеть выглядела затейливым узором из разноцветных точек. Согласно легенде, узор этот был частью гигантской мандалы, оставленной здесь таинственной расой, которая завезла в Истрад дикобразов и бесследно исчезла. Особенно оживленное и красочное зрелище батутная сеть представляла собой по субботам, когда сборщики дикобразовых иголок отправлялись в город за недельной выручкой и на соревнования по игольному мастерству. От постоянных прыжков по батутам ноги у истрагну были короткими, толстыми и очень мускулистыми, что считалось одинаково красиво как для мужчин, так и для женщин и позволяло сборщикам иголок без труда лазать по холмам за дикобразами.

«Не смешите меня!» — заявил принц Чач и потребовал подать себе более приличный транспорт. Это оказалось нетрудно: в Истраде существовал таксопарк, обслуживавший «тонконогих», как называли здесь всех неистрагну. Чач с Вителло сели в машину и поехали к готическому замку, возвышавшемуся на скале над озером Мелачайбо, где Друзилла устраивала мистерии в честь Великой Богини. Этот религиозный культ с древнейших времен ассоциировался с плодородием, благочестием и строгим исполнением ритуалов. Друзилла, верховная жрица Глорма, считалась живым воплощением Богини и общалась с нею в состоянии наркотического транса, необходимого для истинных пророчеств. Друзилла была также высшим авторитетом в одном из церковных ответвлений, известном под названием «Великого благолепия».

Гости прошли через замковые ворота в мрачный каменный лабиринт коридоров, освещенных лишь тусклыми лучами, проникавшими сквозь узкие бойницы высоко над головой Чач поднял воротник плаща и поежился:

— Не по душе мне эти женские мистерии.

— В прошлый раз меня вели другим путем, — отозвался Вителло.

Наконец они достигли центральной башни. Высокая железная дверь отворилась, и навстречу им вышла Друзилла. Принцесса была среднего роста, с отнюдь не средних размеров грудью. Каскад бронзовых волос огненными волнами ниспадал на точеные плечи. Прекрасное и надменное лицо обрамляло холодные серые глаза.

— Входите, — сказала она. — Простите за доставленные неудобства. В зале парадного входа сейчас перетягивают ковры.

Вителло отпустили в малый банкетный зал подкрепиться. Друзилла провела принца в Ивовую палату. Брат с сестрой встретились впервые за два года.

Палата была длинная и узкая, с застекленной стеной, открывавшей великолепный вид на озеро Мелачайбо, по искристой поверхности которого скользили одномачтовые дау с полосатыми парусами. Чач уселся на диванчик, Друзилла расположилась рядом в кресле. Служанка принесла кувшин сальвазии и знаменитые истрадские медовые пряники. Когда все формальности гостеприимства были соблюдены, Друзилла спросила:

— Ну, Чач, и чему я обязана столь неприятным визитом?

— Давно мы не виделись, Дру, — сказал Чач.

— Не так уж и давно.

— Ты все еще злишься на меня?

— Естественно. Твое предложение переспать со мной было непростительным оскорблением для жрицы, исповедующей нормальный секс, то есть секс между одной женщиной и одним свободным мужчиной и наоборот.

— Нам было бы так хорошо вместе, Дру! — мягко заметил Чач. — Мы совершили бы поистине великое кровосмешение, дающее полубожественный статус.

— У меня он и так есть, — возразила Друзилла, — благодаря жреческому сану. А если ты не способен его приобрести, тут я ничем не могу тебе помочь. Но даже не будь между нами табу кровосмешения, я лучше переспала бы с последним подонком, чем с тобой.

— Так ты говорила два года назад.

— И повторяю теперь.

— Ладно, Бог с ним, — сказал Чач. — Меня привели сюда совсем другие заботы. Ты, конечно, в курсе, что Драмокл захватил Аардварк и вторгся на Лекк?

— Да, я слышала.

— И что ты думаешь об этом?

Друзилла, помедлив, сказала:

— Король представил официальное объяснение.

— Отмеченное печатью Максова воображения.

— Оно и впрямь притянуто за уши, — согласилась Друзилла. — Если честно, я очень встревожена. Тридцать лет мира, начало новой эры прогресса — и вдруг такое. Я пыталась дозвониться отцу, но он не берет трубку. Все это совсем на него не похоже. Должно же быть какое-нибудь разумное объяснение!

— Оно есть, — сказал Чач. — И его нетрудно увидеть такой женщине, как ты, которая прекрасно разбирается в движениях планет.

— Ты же знаешь, что я не верю в астрологию.

— Я тоже. Но астрономия — совсем другое дело, верно?

— К чему ты клонишь?

— Дело в том, что сейчас, впервые за тридцать лет, расположение планет на орбитах наиболее благоприятно для вторжения флота с Глорма.

— Ты думаешь, Драмокл ждал такого случая все эти годы?

— Да, а также официальных торжеств, отдавших в его власть всех местных королей.

Друзилла подумала и покачала головой:

— Драмокл не такой хитрый, да и терпения у него не хватило бы. — Однако в голосе ее звучала нотка неуверенности, и Чач тут же уцепился за нее.

— А что ты на самом деле знаешь о нем, Дру? Для тебя он всегда был любимым папочкой, не способным ни на что дурное. Любовь застит тебе глаза. И даже теперь, когда его поступки вопиют о предательстве, ты отказываешься поверить очевидному.

— Драмокл — предатель? О нет!

— Твои чувства делают тебе честь, радость моя. Но не забудь: ты не просто его дочь, ты — жрица Великой Богини, присягавшая служить свободе и правде. Да будь на месте Драмокла любой другой король, ты заклеймила бы его, не задумываясь! И только потому, что он твой отец, ты обманываешь себя всякими уловками.

Губы у Друзиллы задрожали. Принцесса отчаянно замотала головой:

— Ох, Чач, я пыталась убедить саму себя, что всему этому есть какая-то веская причина, что отец не преступил свои клятвы и не опозорил свое доброе имя. Но он захватил Аардварк и вторгся на Лекк!

— И к какому же выводу ты пришла? — спросил Чач.

— Я не могу больше притворяться, будто не вижу, что власть ударила ему в голову и что его поразил вирус безумных амбиций. Будущее человечества очевидно — воина, уничтожение и гибель. О, что же нам делать?

— Мы должны остановить его, — сказал Чач, — пока его безумие не ввергло Местные планеты в военную катастрофу. Он сам будет нам благодарен, когда придет в себя.

Друзилла встала. Лицо ее было полем сомнения, по которому черные гончие страха гнали белых оленей надежды.

— Но как?

— У меня есть план. Я знаю, как нам обуздать его амбиции и вернуть в прежнее состояние.

— Я не позволю причинить ему вред!

— Я тоже. — Принц увидел выражение лица Друзиллы и рассмеялся. — Конечно, мы с Драмоклом никогда особенно не ладили. Слишком уж мы разные. Но я всегда втайне восхищался стариком и с радостью отдал бы за него жизнь. В конце концов, он же мой отец, Дру!

В глазах у Друзиллы заблестели слезы.

— Что ж… Если это поможет воссоединению нашей семьи, все было не напрасно.

— Мне бы хотелось этого, Дру, — спокойно произнес Чач.

— Тогда даю тебе слово, брат, что последую твоему плану, если он не повредит отцу.

— Торжественно обещаю — не повредит.

— Что мне делать, скажи!

— Пока ничего. Мне нужно еще уладить кое-какие дела. Я дам тебе знать, когда наступит срок.

— Да будет так, — сказала Друзилла.

— Тогда до скорого. — Чач низко поклонился и вышел из палаты.

Глава 13

Внизу, в малом банкетном зале Тарнамона Вителло ужинал холодным пирогом с индюйволятиной. Индюйволы были уникальными гибридами индюка с буйволом, выведенными в Истраде. Методика скрещивания держалась в секрете, потому что владеть таким секретом было хорошо. Вителло нашел начинку вполне съедобной и запил ее графинчиком опийного вина из маковых виноградников Цитеры.

— Налей нам еще, — велел он служанке, — в ваших краях вечерами прохладно, и человеку нужно принять на грудь, чтобы защититься от простуды. Защита! Кто имеет дело с сильными мира сего, тот сам сует задницу в петлю, как говаривали древние. Но разве не может низкорожденный возвыситься? Разве жизнь — всего лишь череда чужих удач? Дайте ему малейший шанс — и вы увидите, чего сумеет достигнуть Вителло!

— Что вы сказали? — спросила девушка-служанка.

— Я попросил еще опийного вина, — сказал Вителло. — Остальное был внутренний монолог, несмотря на цитаты.

— Вам не следует говорить с самим собой, — сказала девушка.

— С кем же мне, по-твоему, говорить?

— Со мной, конечно, раз я здесь.

Вителло пронзил ее взглядом, правда, довольно рассеянным. Если хочешь продвинуться в этом мире, от дела отвлекаться нельзя. Может ли он как-то использовать эту девушку «в контексте оснащения», согласно бессмертному выражению Хайдеггера, или же она простая статистка, не стоящая внимания?

— У меня голубые глаза и черные волосы, — сказала девушка. — Меня зовут…

— Не так быстро, — прервал ее Вителло. — Не надо имен. Ты просто служанка. Твое дело — принести мне вина и помалкивать.

— Я свои обязанности знаю… Но вы могли бы дать мне шанс, верно?

— Шанс? Слушай, девочка, здесь не я заправляю делами. Я даже не знаю, сумею ли удержаться на плаву в водовороте приключений Драмокловой семейки. Моя главная задача — остаться в живых. Скажу тебе по секрету: на самом-то деле я Чачу не нужен. Он сейчас думает иначе, но толку от меня никакого. Я всего лишь пешка в чужой игре. Не исключено, что меня убьют до того, как случится что-нибудь по-настоящему интересное.

— Я все понимаю, — сказала девушка. — Но разве вы не видите? Если мы объединимся, нас будет двое. Вместе мы сможем закрутить побочную сюжетную линию, и тогда от нас труднее будет избавиться.

Вителло не выглядел убежденным.

— Драмоклиды в состоянии избавиться от целых армий и даже планет. Это их мир, их правда, их реальность. Они сметут твою жалкую побочную линию без всяких колебаний.

— Не сметут, если мы станем им полезны. У меня есть план, который продлит наше существование.

— Фантазии служанки! — насмешливо промолвил Вителло.

— Пора бы вам уже понять, — сказала девушка, — что я не просто служанка. Я, между прочим, владею секретной информацией, касающейся судьбы Драмокла.

— Какой еще информацией?

— Всему свое время. Так мы объединяем усилия?

— Наверное, — сказал Вителло. — Давай-ка быстренько опиши себя, пока в повествование не вторглось какое-нибудь важное событие.

— Я среднего роста, у меня черные волосы и голубые глаза, округлые молодые груди, похожие на апельсины, великолепные мускулы, а также задница, при виде которой сам ангел зарыдал бы от восторга.

— Однако ты умеешь себя подать, — проворчал Вителло. Тем не менее он оглядел девушку и убедился, что она не врет. Заметил он также и другие детали, но будь он проклят, если станет терять время на размышления о них.

— Меня зовут Сорочка, — сказала девушка. — По-моему, вы должны на мне жениться. Тогда я буду участвовать в этой истории на законном основании.

— Жениться? — удивился Вителло.

— Кто здесь говорит о женитьбе? — вострубил жизнерадостный голос у него за спиной. Обернувшись, Вителло увидел, что в зал вошел священник — жирный, неопрятный, с красным лицом и носом картошкой. От священника разило перегаром. За ним следовали два неприметных свидетеля.

— Ну ты даешь! — восхитился Вителло.

— Умной статистке негоже зевать, когда появляется шанс на приличную роль, — сказала Сорочка. — Могу я представить тебя своей маме?

Вителло повернулся и увидел, как пожилая седовласая женщина возникла ниоткуда.

— Я в отпаде! — сказал Вителло, пожимая ей руку.

— Жаль, что мой муж не смог сегодня быть с нами, — сказала мама Сорочки. — Он отправился в якобы невинную увеселительную поездку в Ультрагнолл со своими старыми дружками из секретной службы, которые по чистой случайности являются также вероломными школьными дружками Драмокла.

— А вы тоже не теряете времени зря, — прокомментировал Вителло. — Дозволь вам банальную реплику, как вы тут же ее усложните.

— Я могу вам рассказать и кое-что поинтереснее, — сказала мама Сорочки. — Как раз вчера, когда я подслушивала дворцовый телефон, я услыхала…

— Заткнись, мать, — сказала Сорочка. — Это мой шанс, а не твой. Испарись, будь любезна, а потом я погляжу — может, и подыщу тебе чего-нибудь.

— Ты всегда была хорошей дочерью, — сказала мама Сорочки. — Помню, как…

— Еще одно слово, и ты вынудишь меня стать сиротой, — сказала Сорочка.

— Тебе ли на меня обижаться, юная леди! — возмутилась мама Сорочки. Но тем не менее поспешно принялась испаряться, пока не стала неотличима от серо-бурых занавесей, свисавших с закопченных стропил полутемного банкетного зала.

— Так-то лучше, — сказала Сорочка. — Два неприметных свидетеля здесь? Давайте, святой отец, приступайте к церемонии!

— Глазам своим не верю, — пробормотал Вителло.

— И правильно делаешь! — вскричал принц Чач, появляясь из-за пыльных кулис, где он скрывался в ожидании эффектной реплики. Принц повернулся к Сорочке: — Откуда ты взялась, девушка? Ты ведь даже не из нашего глормийского сюжета, верно?

— Позвольте мне объяснить вам, принц!.. — сказала Сорочка.

— Не утруждайся, — ответил Чач. — Я уже принял решение.

На мгновение все оцепенело в жуткой тишине. Чач, стоявший со скрещенными руками на каменном возвышении, казался совершенным воплощением высокомерия и хладнокровия Драмоклидов. Он приблизился к Сорочке неслышной индейской поступью, ставя ступни с носка на пятку.

— Погодите, принц, не спешите так! — взмолилась Сорочка.

— Помилосердствуйте! — крикнули хором неприметные свидетели.

Чач поднял руки. От головы и туловища его начало исходить зеленое сияние. Это был видимый знак той сверхъестественной силы, что позволяла всем членам Драмокловой семьи, какими бы разными ни были они сами и их судьбы, оставаться в центре межзвездной сцены.

Вителло, разинув рот, смотрел, как Сорочка, священник и свидетели стали испаряться. Их туманные фигуры корчились, выкрикивая неслышные мольбы, а затем пропали — винтики, которые Драмоклид счел ненужными для своей истории.

Чач повернулся к дрожащему Вителло.

— Ты должен понять, — сказал он тоном одновременно ласковым и твердым, — что это в первую очередь рассказ о Драмокловой семье, во вторую — о ее слугах и приближенных, и лишь в третью, и то на дальнем плане и исключительно по нашему соизволению, о разной мелкой сошке, которая появляется на сцене в нужный момент и исчезает по нашему приказу. Мы выбираем этих людей, Вителло, и не в интересах моей семьи позволять всяким пробивным статисткам выступать со своими пошлыми вымышленными секретами. Я доступно излагаю?

— Простите, милорд, — полузадушенным голосом просипел Вителло. — Меня застали врасплох… Я был под мухой… Эта проклятая ведьма оказалась чересчур проворной для меня…

— Ладно, верный слуга, — прервал его Чач с ехидной усмешкой. — Ты дал мне повод сформулировать основные условия развития сюжета, и за это я тебе даже благодарен. Будь исполнителен, Вителло, будь скромен и ненавязчив, пока я не соизволю обратиться к тебе, и, если ты сыграешь свою роль хорошо, я подыщу тебе хорошенькую маленькую женушку. Но описана она, конечно же, не будет.

— Конечно, сир! — Вителло шмыгнул носом. — О, благодарю вас, благодарю!

— А теперь возьми себя в руки, дружище. Мой разговор с Друзиллой будет иметь интересные последствия. Я не стану сейчас в них углубляться, но у меня есть для тебя довольно важное поручение.

— Да, сир! — крикнул Вителло, бросаясь на пол к ногам принца Чача.

— Не скрою, — сказал Чач, — что поручение мое опасно. Но и награда будет немалой. Это шанс возвыситься, Вителло!

— Я готов, сир!

— Тогда выпусти изо рта мои шнурки и слушай внимательно.

Глава 14

Драмокл развалился на широченной водяной кровати в углу гостиной, расположенной в одной из малых башен Ультрагноллского дворца. В ногах короля сидела стройная менестрельша в традиционном одеянии, то бишь в красноватом с бежевым нижнем белье из домотканой материи. Она исполняла балладу, аккомпанируя себе на миниатюрных цимбалах. Солнечный свет, золотивший пылинки, струился сквозь высокие узкие окна. Драмокл рассеянно слушал жалобную песнь:

Клянусь, хоть похоже все это на диво,

Чтоб лань, пробираясь по лесу пугливо,

Под сенью ветвей, шелестящих игриво,

Споткнуться на тропке могла,

И зяблик серебряный, тихо парящий

Над тропкой, под своды дерев уводящей,

Вдруг трелью залился, испугом звенящей

Разбитого об пол стекла,

И дивный нарцисс, беззаботно-прекрасный,

Чтоб хладом наполнил того, кто опасной

Любовной игре предается столь страстно

С девицей, что сердцу мила,

И ворон, чернея крылом изумрудным…

— Довольно, — сказал Драмокл. — Эти старинные баллады нагоняют тоску на тех, кто их не понимает. Мне скучно.

— Угодно ли вашему величеству, дабы я усладила ваше королевское тело восхитительными непристойностями? — спросила девушка.

— Твои последние непристойности наградили меня простатитом, — ответил Драмокл. — Нет уж, пускай этим занимаются профессионалы. А теперь уходи, я буду размышлять.

Как только менестрельша ушла, Драмокл тотчас пожалел о том, что отослал ее. Он не любил одиночества. Но, возможно, именно в одиночестве ему будет ниспослано какое-нибудь указание, как вести себя дальше, чтобы сбылась его славная, хотя по-прежнему неведомая судьба.

Прошло три дня после захвата Аардварка и два — после вторжения армии роботов на Лекк. Граф Джон, Снинт и Адальберт требовали объяснений. Их отношение к Драмоклу стало донельзя вызывающим. Адальберт, к примеру, совершенно распоясался. Он проводил вечера и ночи в игорных домах на острове Тулия, проигрывая бешеные суммы и развлекая местных красоток рассказами о том, как Драмокл лишил его законных королевских владений. Хуже того — все свои карточные долги он перечислял в глормийское казначейство, и у Драмокла не хватало духу прекратить это безобразие. Никто уже не верил заявлениям Драмокла о том, что он вмешался во внутренние дела планет из чисто альтруистических побуждении. Даже преданный Руфус был встревожен — все еще преданный, но угрюмый от мыслей о грядущем бесчестии, грозившем ему в любом случае, как бы он ни поступил.

А Драмокл по-прежнему не знал, что им сказать. Все, что он сделал, казалось, было сделано совершенно правильно. Должен же он исполнить свое предназначение! Но почему, несмотря на столь явные веления судьбы, чувства у него в таком разладе? И почему нет новых указаний? Он просто обязан был позаботиться о них тридцать лет назад, когда закрутил всю эту историю!

Компьютер божился, что больше конвертов у него нет и никаких ключей к разгадке тоже, да он и не надеется их найти. Видно, где-то что-то застопорилось. Следующее звено в цепи откровений — возможно, еще одна старая леди — могло порваться: не исключено, что старушка давно уже покоится на дне пруда, как это часто бывает со старушками, замешанными в королевские дела, особенно если их замешивают туда сами короли. А может, кто-то из недругов узнал о планах Драмокла, когда тот расхвастался по пьянке в захудалой пивнушке или проболтался в постели какой-нибудь девке, и этот недруг принял меры, чтобы помещать свершиться тому, чему свершиться суждено? Или же сам Драмокл попросту забыл подготовить как следует цепочку указаний тридцать лет назад, прежде чем доктор Фиш стер кусок его памяти?

И вот теперь он захватил Аардварк, который ему абсолютно не нужен, и скоро завоюет Лекк, который нужен ему еще меньше. А в награду получил враждебность сына Чача, как всегда оказавшегося не у дел, да недовольство жены Лиры — и все это ни за что ни про что. Но более всего угнетало короля его полное неведение насчет дальнейших действий.

Драмокл грыз свои поросшие волосами костяшки, силясь сообразить, что бы сделать такое хорошее — а если не хорошее, то хоть что-нибудь. И не придумал ни черта. С досады он вызвал к себе компьютер. Тот появился мгновенно, поскольку подглядывал под дверью, ожидая вызова.

— Ты так до сих пор и не знаешь, где находится следующая порция информации? — недовольно спросил Драмокл.

— Увы, сир.

— Ну придумай тогда хоть какой-нибудь план!

— Я могу предложить вам возможное направление действий, основанное на недавно опровергнутой теории игр фон Ньюмена.

— Валяй. Что ты предлагаешь?

Компьютер прочистил голосовое устройство, издав басовитый хриплый рык, и сказал:

— Мне кажется, тут нужен какой-то иррациональный подход, ибо, если бы вам могло помочь рациональное решение, я давно бы его нашел.

— Иррациональный… — задумчиво протянул Драмокл. — Звучит неплохо. Ну а дальше что?

— Ваше величество могли бы попробовать проконсультироваться с астрологом, френологом, гадальщиком по чайным листьям или книге «И Цзин»[2], а лучше всего с оракулом, умеющим впадать в состояние транса.

— Да, но с каким оракулом?

— На планете их немало. Однако самой блестящей репутацией пользуется одна прорицательница… Ваше величество, должно быть, помнит…

— …свою дочь Друзиллу, — закончил за него Драмокл.

— Она, помимо всего прочего, еще и отличный специалист по тестам Рейна, оставленным нам древними.

— Моя собственная дочь, — сказал Драмокл. — Почему я не вспомнил о ней раньше?

— Потому что ваше величество склонно вспоминать о членах своей семьи только раз в году, через две недели после их именин.

— Послал ли я Друзилле подарок в этом году?

— Нет, сир.

— Так пошли ей два самых лучших подарка. Нет — три, и позаботься о следующих именинах тоже. А теперь иди и вели Максу подготовить мою космическую яхту. Я сию же минуту вылетаю в Истрад.

Когда компьютер ушел, Драмокл принялся ходить по комнате взад-вперед, потирая руки и посмеиваясь грудным львиным смешком. Малышка Дру! Она впадет в священный транс и разузнает, что ему делать. И что самое замечательное, она абсолютно надежна.

Глава 15

— День добрый, — сказал Драмокл официальным тоном, каким говорил порою, когда был искренне растроган.

— Привет, папочка, — откликнулась Друзилла. Драмокл только что прибыл в Истрад. Дочь с отцом уединились в укромной беседке на краю парка, напоенного сосновым ароматом. Внизу ленивые мелкие волны озера Мелачайбо бились о берег, силясь подточить серый гранитный фундамент замка, чего не надеялись, впрочем, достичь в ближайшее тысячелетие, а потому трудились без особого пыла.

— Ах, папочка, — сказала Друзилла. — Я так тревожусь, просто места себе не нахожу. Все эти мирные годы — и вдруг Аардварк, а потом еще Лекк. Зачем ты это делаешь?

— Выглядит не очень красиво, да? — сказал Драмокл.

— Люди всякое болтают.

Драмокл язвительно рассмеялся.

— Говорят, ты внезапно помешался на власти и собираешься восстановить бывшую Глормийскую империю. Но ведь это неправда, верно? Скажи, в чем истинная причина твоих поступков?

— Видишь ли, Дру, — промолвил Драмокл, — дело в том, что все они связаны с моей судьбой, о которой я недавно узнал.

— Твоей судьбой? Ты наконец узнал ее? Но это же замечательно! Расскажи, в чем она заключается!

— Это секрет, — ответил Драмокл.

— О! — сказала Друзилла, не в силах скрыть разочарование.

— Только не дуйся! Это такой секрет, что я сам его не знаю. Тебе я доверился первой, не считая моего компьютера. Я расскажу тебе все, что мне известно. Уверен, что мой секрет ты сохранишь лучше меня самого. Помню, когда ты была совсем еще малышкой, ты никогда не рассказывала маме про моих подружек, хотя она все равно как-то о них узнавала.

Друзилла кивнула. Ее любовь к отцу и неприязнь к матери были хорошо известны в кругах, приближенных к королевской семье. И вот теперь, в этот тихий воскресный вечер, вскоре после отъезда ее брата Чача, принцесса почесала свое левое веко левым же указательным пальцем — бессознательный жест, который мог бы выдать смятение Друзиллы наблюдательному наблюдателю, случись здесь таковой, — и стала ждать, чтобы ее любимый папочка продолжил свой рассказ.

— Вообще-то я узнал о своей судьбе тридцать лет назад, сразу после смерти отца, — сказал Драмокл. — Но обстоятельства не позволяли мне что-либо предпринять в ту пору. По, некоторым причинам мне пришлось стереть воспоминание о судьбе до сего времени. На прошлой неделе память отчасти вернулась ко мне и я получил первое повеление: «Захвати Аардварк». Второе вынудило меня высадить роботов на Лекке. Но это было два дня назад, и я не знаю, что мне делать дальше.

— Можешь ты открыть мне, в чем твое предназначение, отец?

— Не могу, потому что сам не знаю. Хотя ко мне вернулись многие воспоминания, этой информации среди них нет. Вот почему я пришел к тебе. Я не знаю, что делать дальше. Мне нужна помощь профессионального оракула.

Друзилла взглянула на горящее нетерпением лицо отца — мальчишеское лицо, несмотря на бороду и косматые брови. И хотя рассказ отца показался ей маловразумительным, она решила, что выпытает все подробности потом.

Принцесса встала и взяла отца за руки:

— Тогда пойдем в обитель Богини. Там мы примем священные снадобья. И в состоянии транса ты войдешь во Дворец памяти, где хранятся все ответы.

— Пошли! — сказал Драмокл. — Твои священные снадобья — лучшая наркота на всем Глорме.

— Папа! Ты неисправим!

Смеясь, они проследовали к Храмовым покоям.

Глава 16

В раздевалке за Оракульской палатой Друзилла готовилась к сеансу. Для начала она приняла ванну со священными банными солями, запас которых, увы, истощался, а секрет изготовления был утерян после гибели древнего мира. Затем принцесса умастила горящую кожу несколькими каплями драгоценного кукурузного масла «Мазола» и облачилась в специальное одеяние, которое надевала лишь для отправления религиозных таинств. Драмокл покуда выкурил сигарету, думая о своем.

Они вошли в Храмовые покои — подземное помещение, высеченное в черном базальте. Там царил полумрак; факелы, укрепленные в стенных нишах, бросали беспокойные тени на полированный мраморный пол. У противоположной стены длинного и узкого храма блестело маленькое озерцо, отражавшее строгий лик Богини, высеченный из камня прямо над водой. В воздухе раздались тихие монотонные звуки волынки и барабанная дробь: эту эффектную запись включили сенсорные устройства, когда король с дочерью переступили порог храма. Драмокл поплотнее завернулся в плащ, внезапно продрогнув в атмосфере чужой и древней тайны, которую излучало это подземелье.

Друзилла с отцом поднялись по трем каменным ступеням, ведущим к мраморному алтарю перед озерцом. Алтарь был сделан из полудрагоценных камней, соединенных серебряными прожилками. На нем стояли три шкатулки сандалового дерева разных размеров.

— Здесь ты хранишь свою наркоту? — спросил Драмокл.

— Ах, отец, не шути! — сказала Друзилла проникновенным голосом, исходившим из глубин ее описанной выше груди.

Благоговейно она раскрыла первую шкатулку и достала оттуда замшевый мешочек, расшитый золотыми и серебряными нитями. Развязав его, принцесса высыпала щепотку сушеной травы в ситечко с ручкой слоновой кости. Проворные пальцы быстро просеяли травяной порошок, оставив семечки и ветки для ручных ласточек, порхавших по атриуму замка. Порошок Друзилла высыпала в прямоугольную рисовую бумажку с начертанным на ней именем земного божества Ризлы, ловко скрутила ее в тоненький цилиндрик, подпалила и протянула отцу.

— Кайф! — сказал Драмокл, глубоко затянувшись. После первой затяжки последовала вторая, затем третья, сопровождаемые довольными выдохами. Драмокл выпускал дым из уголков рта тонкими струйками и со знанием дела принюхивался. — Эй! Где ты берешь эту травку? — спросил он у Друзиллы.

Они с дочерью заговорили на древнем и уже забытом психоделическом языке своих легендарных земных предков. Вопросы и ответы следовали ритуальным чередом — так, как были записаны на старинных пленках.

— Пробирает до самого нутра, — промурлыкала Друзилла.

— Потрясно! — благоговейно сказал Драмокл. — Только ты бычок-то не заныкивай, дружище, дай полетать!

— Улет только начинается, — сказала Друзилла, протягивая ему остатки самокрутки из рисовой бумаги и открывая вторую сандаловую шкатулку.

Оттуда принцесса достала плоскую серебряную коробочку. Открыв ее, вынула гладко отполированное золотое зеркальце и вечноострую бритву. Из маленькой бутылочки, выточенной из цельного рубина, высыпала на зеркальце щепоть кристаллов.

— Ай да снежок! — сказал Драмокл.

Друзилла сосредоточила все свое внимание на ритуальном измельчении бритвой кристалликов. Громко заиграли гобои, запульсировали разноцветные огни, бросая неясные тени на каменные стены. С торжественной медлительностью Друзилла сгребла священный порошок в змеистые белые полоски. И, наконец, вынув из шкатулки сухую полую кость, поклонилась недвижному лику Богини и протянула кость Драмоклу:

— А теперь, отец, причастись божественной энергии!

— Больше на Глорме нигде невозможно достать кокаина, — сказал Драмокл, подрагивая от предвкушения ноздрями.

Он склонился над алтарем — внушительная фигура в спортивной горностаевой куртке. Сунув кончик кости себе в ноздрю, король уткнул второй кончик в зеркальце с белым порошком. С силой втянув носом воздух, он поглотил четыре длинные полоски. Глаза у него вылезли из орбит, по лицу расплылась широкая улыбка. Он передал золотое зеркальце Друзилле.

Она тоже нюхнула кристаллического порошка, а потоки быстро повернулась к третьей шкатулке. Откинув крышку принцесса извлекла пять сушеных грибов, доставленных из потаенных уголков древней Земли. Музыка заиграла еще громче. Друзилла приготовила галлюциногенную дозу, приняла половину сама, а остальное отдала Драмоклу. Дожидаясь, пока снадобье подействует, принцесса угостила отца травяным чаем с марципановым печеньем. Вскоре Драмокл почувствовал покалывание и жжение в желудке, перед глазами заплясали разноцветные огоньки, все тело его задрожало, непроизвольно подергиваясь, и, когда он попытался сесть прямо, стул угрожающе накренился, а каменный лик Богини, казалось, двусмысленно ему подмигнул.

Поток ощущений нарастал, и вдруг Драмокл почувствовал, что падает в ревущую горную реку. Храмовые покои исчезли. Короля окружили какие-то гримасничающие рожи, а потом исчезли и они. Из темных углов поползли фиолетовые тени, протягивая к нему извивающиеся щупальца. Тысячеголосый хор зазвучал где-то вдали, и помещение озарилось ярким светом, совершенно при том преобразившись.

Драмокл очутился в большой роскошной комнате, входившей в состав ансамбля колоссальных размеров.

— Где я? — спросил король.

Еле слышно, словно издалека, прозвучал в ответ голос Друзиллы:

— Возблагодари Богиню, отец, ибо она перенесла тебя во Дворец памяти. Все, что ты видел или слышал за свою жизнь, находится здесь. Тайны, сокрытые от тебя, тоже здесь. Иди, о король, и обрети желаемое.

Дворец памяти очень походил на Ультрагнолл, только более красивый и облагороженный — идеализированный дворец, какой может существовать лишь в мечтах или воспоминаниях. Король ступал по коврам тончайших расцветок мимо блестящих статуй, установленных в нишах. Хрустальные люстры над головой нежно позвякивали, высвечивая старинные гобелены на стенах.

Драмокл свернул в коридор, простиравшийся, казалось, до бесконечности. По обеим сторонам коридора было множество комнат с открытыми дверями, и Драмокл мимоходом заглядывал в каждую из них, паря, словно призрак, над полом.

Некоторые комнаты были битком набиты вещами, другие почти пустовали. Вон там остатки какого-то из бывших пиршеств. А вот первая съеденная им мангровая лепешка, селедка и первый пумперникель. В других комнатах валялись кучи поношенной одежды, старых книг, смятых сигаретных пачек. Кое-где сидели неподвижные фигуры, непонятно — живые или статуи. Среди них Драмокл заметил Грегори, своего учителя военного искусства — каким спокойным стал этот неугомонный боец! А вот Флибистия, его няня, и Отания, любовь его четырнадцати лет. Комнаты одна за другой преподносили ему сюрпризы, но более всего Драмокла удивило то, что он наткнулся на целый ряд помещений с закрытыми дверями.

Он стучал в них, дергал за ручки и даже попытался вышибить двери пинком. Но он был эфирным созданием в иллюзорном мире, и удары его не имели силы. Удрученный, Драмокл отступился от дверей. Он чувствовал, что за ними скрыта жизненно важная информация, и не мог понять, отчего ему не дают к ней доступа. Недоумевая, король побрел на огонек, горевший в конце коридора. Приблизившись, он обнаружил там открытую дверь, а за нею — свет.

Драмокл переступил через порог и очутился в одной из комнат своей юности, в Восточном будуаре, где частенько предавался мечтам о тех великих деяниях, что он совершит, когда станет королем. Там, за бюро с выдвижной крышкой, сидел человек.

Человек поднял голову. Драмокл увидел тонкое и дерзкое молодое лицо с прямым носом и горящими глазами. Это был он сам, фунтов на сорок худее и без бороды.

— Да, все правильно, — сказал молодой Драмокл. — Я — это ты. Хотя мне не положено здесь находиться, это аномалия. Присядь, пожалуйста.

Драмокл опустился на диван и зашарил в карманах в поисках сигарет. Молодой Драмокл протянул ему сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Ты, как я понимаю, хочешь узнать, что делать дальше, — сказал молодой Драмокл.

— Не стану отрицать.

Молодой Драмокл кивнул:

— Следующий шаг довольно деликатного свойства. Я решил, что лучше расскажу тебе о нем лично. Видишь ли, дело касается Руфуса.

— Старый добрый Руфус!

— Я не сомневаюсь в его безграничной преданности. Это замечательно. Но теперь ему нужно будет предать тебя.

— Чтобы Руфус меня предал? Да он скорее умрет! А потом, в моем окружении полно людей, готовых предать меня с радостью. Почему же именно Руфус?

— Потому что так надо. Руфус — одна из центральных фигур в игре. У него на Друте мощный космический флот.

— И Глорму ничто не угрожает, пока корабли Руфуса стоят бок о бок с моими.

— Верно. Но безопасность — это еще не все. Твое положение сейчас крайне неустойчиво. Карминосол готов к отпору, да и про Ванир не стоит забывать. Такое противостояние может длиться годами. Чтобы нарушить равновесие сил, необходим перебежчик. Руфус — самая подходящая кандидатура.

— Ты, должно быть, спятил, — сказал Драмокл. — Именно это мне нужно меньше всего.

— Предательство Руфуса будет притворным. Когда неприятельские войска пойдут в наступление, Руфус нападет на них с тыла и поймает в ловушку.

Драмокл покачал головой:

— Руфус ни за что не согласится на такой бесчестный поступок.

— Согласится, если преподнести ему наш план умеючи.

— Может, ты и прав, — сказал Драмокл. — Но зачем мне все это? В чем заключается моя судьба? Люди говорят, будто я пытаюсь восстановить бывшую Глормийскую империю.

— Твоя судьба гораздо значительнее, чем восстановление империи. Но суть ее я не могу тебе открыть. Верь мне, Драмокл, ибо я — это ты. Пускай они думают, что ты пытаешься установить гегемонию Глорма. Это полезная ширма для сокрытия твоих подлинных целей.

— Но я не знаю, что это за цели!

— Узнаешь, и скоро. Не забывай про наш разговор. Когда придет время, сделай правильный выбор. А пока — прощай!

И молодой Драмокл исчез. Драмокл вновь очутился в Храмовых покоях.

— Как ты себя чувствуешь, отец? — встревоженно спросила Друзилла. — Ты узнал то, что хотел?

— Я узнал больше, чем хотел, и в то же время не узнал и половины, ответил Драмокл. — Я должен немедленно вернуться в Ультрагнолл. Боюсь, нам предстоят суровые испытания.

И, озабоченный, король ушел, не попрощавшись.

Глава 17

По пути в Ультрагнолл Драмокл думал о стремительно ухудшающейся ситуации на Лекке. Его начали одолевать сомнения по поводу недавно обретенной судьбы, хотя он не мог поверить, что все случившееся было просто ошибкой. Ему по-прежнему хотелось иметь славную судьбу, но отнимать ради нее у друзей их владения казалось ему недостойным. И меньше всего он хотел восстанавливать бывшую Глормийскую империю. Конечно, это было бы романтично, но абсолютно непрактично. Межпланетные империи никогда не были жизнестойкими. А даже если бы и были, какой от них толк? Несколько дутых титулов и уйма бумажной работы. Кому это надо? И, между прочим, тот юноша, что беседовал с ним во Дворце памяти, — был ли он на самом деле Драмоклом? Он помнил себя немного другим. Но если это не он, то кто же? Что-то странное творилось кругом — странное и сверхъестественное, если не сказать зловещее.

Король вдруг подумал о том, на каком шатком фундаменте покоится его судьба. Визит старой леди, пара конвертов, несколько воспоминаний — и из-за этого он рискует развязать тотальную войну?

В приливе внезапно нахлынувшего настроения Драмокл решил, что должен безотлагательно заключить мир, пока еще не поздно, пока катастрофа не стала необратимой.

Прибыв во дворец, король тотчас же послал за Джоном, Снинтом и Адальбертом. Он вернет им планеты, отзовет свои войска, принесет извинения и скажет, что всему виной временное умопомрачение. Он репетировал свою речь, когда посыльный вернулся с известием, что королей на Глорме нет. Как только Драмокл отправился навестить Друзиллу, они сели на свои звездолеты и улетели. Приказа об их задержании никто не получал. Только Руфус остался, преданный, как всегда.

— Проклятье! — сказал Драмокл и велел дворцовому оператору соединить его с Джоном по межпланетному телефону.

Граф Джон на вызов не ответил. Снинт с Адальбертом, тоже. Драмокл услышал о них лишь неделю спустя. Джон, как выяснилось, вернулся на Карминосол, собрал тридцатитысячное войско и отправил его на помощь добровольцам Снинта на Лекк. Деморализованная армия Рукса внезапно оказалась вынужденной воевать на два фронта, и ей грозила опасность полного разгрома.

Опечаленный вначале, а затем все более и более разъяренный, Драмокл послал командующему Руксу подкрепления и приготовился к затяжной войне.

Глава 18

Ведение войны было новым занятием для Драмокла, вообще не привыкшего к регулярной работе. Но теперь его беспечному и бесцельному существованию пришел конец. Каждое утро будильник звенел ровно в восемь, а в половине десятого король уже был в Военной палате. Он прочитывал компьютерные сводки ночных сражений, уяснял для себя общую картину и приступал к военным действиям.

Одна стена в Военной палате была сплошь занята мониторами. На каждом экране виднелся определенный сектор поля боя. Специальные мониторы показывали также все воинские подразделения, вплоть до взводов. На дисплеях велся подсчет боевых потерь с обеих сторон, а цвет экрана изменялся в соответствии с обстановкой: зеленый означал победу, желтый — неопределенное положение, красный — угрожающее, черный — поражение.

Драмокл, как правило, брал на себя два или больше черных сектора. У него был врожденный дар полководца, и большинство его сражений оканчивались зеленым цветом победы. В особо удачные дни он чувствовал, что смог бы выиграть кампанию на Лекке один, то есть единолично управляя войсками роботов, если бы его оставили в покое хоть на несколько дней. Но об этом нечего было даже мечтать. Он и часа не мог провести спокойно. Важные события происходили ежеминутно, и все они требовали королевского внимания. Предписаний Отто Странного стало уже недостаточно для управления Глормом.

Полностью абстрагироваться от личной жизни Драмоклу тоже не удавалось. Лира без конца звонила к нему в офис, надоедая своими советами относительно ведения войны. Для сохранения семейного покоя Драмоклу приходилось прислушиваться к ее советам или хотя бы делать вид, что он к ним прислушивается. Несколько бывших жен донимали его по телефону своими собственными идеями, и, естественно, старшие дети тоже хотели принять участие в событиях.

Часто, когда предстояло особенно сложное сражение, Драмокл засиживался за работой допоздна. Поначалу он ездил из спален в Военную палату и обратно на дворцовых поездах, как и все остальные. Но потом Макс убедил его, что ожидание переполненного экспресса — отнюдь не лучший способ время провождения, и с тех пор к услугам Драмокла всегда была готова коридорная машина. За рулем чаще всего сидел Самизат. Когда этот мальчишка умудрялся выполнять домашние задания, оставалось для Драмокла загадкой. Но войной Самизат наслаждался от души.

Неделя за неделей тянулась кампания на Лекке, поглощая роботов и дорогое оборудование, а также, по мере ожесточения боев, и человеческие жизни. Драмокл неоднократно пытался связаться с Джоном и Снинтом, но они не отвечали на его телеграммы.

Руфус вернулся наконец на Друт, мобилизовал войска и ожидал Драмокловых приказаний. Драмокл намеревался послать принца Чача к Руфусу в качестве офицера связи. Это была престижная и нехлопотная должность, которая могла удержать мальчика от глупостей. Но Чача на Глорме не оказалось. Никто не знал, куда он делся. Драмокл опасался худшего.

Глава 19

На планете Ванир была последняя ночь полных лун. Луны висели низко над горизонтом, заливая холодным желтым светом каменистую равнину Хротмунда и соляные пастбища Вираголенда на юге, куда король Хальдемар перемещался со своим двором во время сезонов линьки луу.

Фальф, ночной часовой на тихом пограничном посту, зевнул и устало оперся на свое лучевое копье. Трехдневному вдовцу, ставшему вчера членом «Миннекошки» — звездной команды по хоккею с топором — и только что опубликовавшему свои первые стихи, Фальфу было о чем подумать. Он предавался этому занятию с прямотой и детской непосредственностью истого варвара, а потому не слыхал приглушенной возни у себя за спиной до тех пор, пока смутное предчувствие не заставило его повернуть голову — ровно за секунду до того, как сзади некто или нечто прочистило горло.

— Кто идет? — крикнул Фальф, у которого волосы встали дыбом.

— Эй! — позвал кто-то из тьмы.

— Что значит «эй»? — спросил Фальф.

— Эй, эй!

— Еще одно «эй», и я поставлю точку в твоем предложении, — заявил Фальф, переключив лучевое копье на отметку «жечь» и нацелив его туда, откуда, по его мнению, доносился голос.

И вдруг прямо у него из-под руки вынырнула чья-то фигура. Овдовевший поэт-атлет отпрыгнул назад, споткнулся о копье и чуть было не упал. Незнакомец подхватил его под локоток.

— Меня зовут Вителло, — представился он, — и я не хотел тебя пугать. Я эмиссар.

— Чего?

— Эмиссар.

— Что-то не припомню я такого слова, — сказал Фальф.

— Оно означает, что мой король прислал меня сюда поговорить с твоим королем.

— А-а, верно. Теперь вспомнил, — сказал Фальф. Потом подумал немного и спросил: — А откуда мне знать, что ты и вправду эмиссар?

— Я могу предъявить верительные грамоты, — сказал Вителло.

— Нет, я что хочу сказать: если ты эмиссар, посланный каким-то королем, то где же твой звездолет?

— Да вон он, — ответил Вителло, указав на рощицу в сотне ярдов от них. Фальф посветил фонарем — и точно, там стоял звездолет.

— Ты, видно, очень тихо спустился, — сказал Фальф. — Наши-то корабли — их за десять миль слыхать, когда они садятся. По-моему, это из-за обшивки, ее у нас делают из колец, соединенных внахлестку. Конечно, рев наших кораблей вселяет ужас в сердца врагов — по крайней мере так нас учили. В общем, трудно сказать, что лучше, верно?

— Верно, — согласился Вителло.

— Никуда не денешься, придется о тебе доложить, — сказал Фальф. — Хотя меня это выставит не в лучшем свете. — Он отстегнул от портупеи мобильник и набрал номер. — Сторожевой пост? Сержант Урнут? Это Фальф, аванпост двенадцать. У меня тут чужеземный эмиссар, он хочет говорить с королем. Ага, точно. Нет, это значит «посланец». Ясное дело, у него есть звездолет. Он припаркован в сотне ярдов отсюда. Да, совершенно бесшумно. Нет, я не шучу и не пьян.

Фальф опустил мобильник.

— Сейчас они кого-нибудь пришлют. Что твой король хочет сказать нашему королю?

— Погоди, потом узнаешь, — сказал Вителло.

— Да я просто так спросил. Ты покуда садись, устраивайся поудобнее. Они будут здесь через час, не раньше. У меня есть лишайниковое пиво, если хочешь. Знаешь что? На этой неделе со мной уже три необычайных случая приключилось. А сегодня четвертый.

— Расскажи мне о них, — попросил Вителло, усаживаясь на землю и запахнув плащ, поскольку ночь была прохладная. — Хочешь попробовать моего вина?

— Спрашиваешь! — ответил Фальф.

Он прислонил лучевое копье к чахлому деревцу и уселся рядом с Вителло, проникнувшись к эмиссару внезапным доверием, вообще-то совершенно несвойственным подозрительной варварской натуре.

Глава 20

Давным-давно, когда Вселенная была молода и еще не уверена в себе, галактический центр, плотно набитый планетами, населяло несколько примитивных рас. Одной из них и были ванирцы — варвары в косматых шкурах и со странными обычаями. Хотя их раса была куда древнее других гуманоидных ветвей, ванирцы никогда не претендовали на то, чтобы их считали урами, то есть родоначальниками людей. Впрочем, вопрос о первой человеческой расе до сих пор остается открытым; на эту роль притязают, например, леккиане, и они ничем не хуже других.

Бороздя на своих кольчатых судах космические просторы, ванирцы в один прекрасный день добрались до Глорма. Там они столкнулись с истрагну, или «малым народом», как называли тогдашних жителей Глорма более высокорослые расы. Много боев отгремело, но в конце концов ванирцы одержали победу. Ее плодами они наслаждались до тех пор, пока на Глорм не прилетели другие гуманоиды, бежавшие с пустынной и отравленной Земли. Вновь загремели сражения, и в результате ванирцев вытеснили не только с Глорма, но и из пределов Местной системы вообще, загнав на холодную далекую планету. Истрагну называли ее Вууллс, однако ванирцы переименовали планету, дав ей свое собственное имя С той поры между Глормом и Ваниром то и дело вспыхивали войны, особенно в экспансионистский период недолговечной Глормийской империи. Но в последние тридцать лет между планетами царил мир хотя и не очень прочный.

Во времена, к которым относится наше повествование Ваниром правил король Хальдемар, и душу его снедали агрессивные помыслы. Не раз, лежа в пьяном забытье на шкуре тага, Хальдемар бредил о молниеносных набегах на Глорм за трофеями. Особенно его интересовали женщины — тонкие, благоухающие духами женщины, не чета мускулистым ванирским девахам, которые в постели только и способны, что выдавить из себя в момент величайшего экстаза: «Ух ты, как здорово всадил-то!» Между тем как цивилизованные женщины постоянно жаждали выяснения отношений, что казалось пределом утонченности варвару, выросшему при минимуме отношений и максимуме свежего воздуха.

Хальдемар прикоснулся к цивилизации лишь однажды, когда был приглашен глормийским телевидением на передачу «Иноземные знаменитости», продержавшуюся всего один сезон. В сердце ему навсегда запала атмосфера радостного возбуждения, царившая в студии, и то внимание, с каким ведущие выслушивали его ответы. Это было лучшее время в его жизни. Хальдемар готов был на любые жертвы, лишь бы вернуться в шоу-бизнес; несколько лет он с трепетом ждал у телефона звонка от своего агента.

Так его и не дождавшись, король постепенно проникся презрением к непостоянным и поверхностным людишкам с теплых планет. Его томило желание обрушить свои кольчатые звездолеты на головы изнеженных цивилизацией внутренних миров. Но народы Местной системы были слишком хорошо оснащены. У них было смертоносное оружие и быстроходные корабли, оставшиеся в наследство от землян, и стоило ванирцам атаковать хотя бы одну из планет, как все соседи тут же вставали на ее защиту. Поэтому Хальдемар сдерживал душевные порывы и выжидал удобного момента, кочуя покуда со своими подданными по Ваниру в поисках пастбищ для луу — мелкого, свирепого и хищного скота, снабжавшего ванирцев едой, питьем и одеждой из шерсти, которую собирали в сезоны линьки.

И вот наконец цивилизация прислала к нему эмиссара.

Хальдемар тут же велел устроить прием, ибо так полагалось, по протоколу. Как человек примитивный, король не любил этикета, но, как любой варвар, глубоко чтил ритуалы. На встречу с эмиссаром он пошел с надеждой и тревогой и даже надел по такому случаю новую рубаху из шерсти луу.

Глава 21

Аудиенция проходила в банкетном зале Хальдемара. Король распорядился, чтобы помещение вычистили и устлали свежим тростником. В последнюю минуту, вспомнив об изысках цивилизации, Хальдемар позаимствовал два стула у своей ростовщицы Сигрид Эйгретноуз.

Эмиссар был одет в красновато-коричневый плащ с розовато-лиловой отделкой — таких цветов на этой грубой варварской планете никто и не видывал. Роста он был выше среднего, а ширина его плеч и развитая мускулатура говорили о том, что ему не чуждо воинское искусство. Кроме плаща, на эмиссаре была также другая одежда, но Хальдемар с варварским пренебрежением к деталям ее попросту не заметил.

— Добро пожаловать! — сказал король. — Как жизнь?

— Нормально, — ответил Вителло. — А у вас что новенького?

— У нас все по-старому, — пожал плечами Хальдемар. — Пасем луу и совершаем набеги на свои же поселения — вот и все наши занятия. Набеги, конечно, крайне полезны и представляют собой наш главный вклад в социальную теорию. Благодаря им и люди заняты, и население не растет, и ценности вроде мечей и кубков находятся в постоянном обращении.

— Развлекаетесь, значит, — сказал Вителло.

— Живем помаленьку, — поправил его Хальдемар.

— И все-таки это не то, что в старые добрые времена, а? Нападать на другие народы куда интереснее, чем друг на дружку.

— Верно подмечено, — согласился Хальдемар. — Но что же нам делать? Оружие у нас чересчур примитивное, да и мало у меня народу, чтобы нападать на цивилизованные планеты. Нас оттуда живо вышвырнут пинком под зад, извиняюсь за выражение.

— Все так, — кивнул Вителло. — Вернее, так было.

— Не было, а есть, — сказал Хальдемар. — Если только ты не привез какие-нибудь новости.

— Разве вы не слыхали о последних событиях? — спросил Вителло. — Драмокл, король Глорма, захватил Аардварк и высадил войска на Лекке. Граф Джон Карминосольский ополчился против брата, равно как и мой господин, принц Чач, сын Драмокла. Назревает крупная заварушка, а где заварушка, там и денежек можно наварить, и поразвлечься.

— Такие слухи до нас доходили, — сказал Хальдемар, — но мы решили, что это всего лишь семейные разборки. Если Ванир в них вмешается, все бывшие противники объединятся против нас, как не раз уже бывало прежде.

— События вышли за пределы семейной склоки, — сказал Хальдемар. — Милорд Чач поклялся, что сядет на глормийский трон. Граф Джон и король Лекка Снинт обещали ему поддержку. Уладить ссору добром не удастся. Будет война.

— Что ж, на здоровье. Нам-то какое до этого дело?

Вителло лукаво усмехнулся.

— Принц Чач считает, что межпланетная война будет неполной без участия Ванира. Он приглашает вас выступить на его стороне.

— Ах так! — Хальдемар сделал вид, что задумался, дергая себя за сальные усы. — И какое вознаграждение предлагает нам принц Чач?

— Справедливую долю военных трофеев после взятия Глорма.

— Обещания давать легко, — сказал Хальдемар. — Откуда мне знать, могу ли я верить твоему господину?

— Сир, принц прислал вам договор о дружбе и согласии, подписанный его высочеством. Договор дает вам законное основание для набега на Глорм. На древнем языке Земли это называлось «разрешением на разграбление».

Вителло протянул королю свернутый в трубочку пергамент, перевязанный красной лентой и заляпанный сургучными печатями. Хальдемар осторожно взял договор, ибо, будучи варваром до мозга костей, считал любой клочок бумаги священным. Но сомнения не покидали его.

— Какие еще знаки любви прислал нам принц Чач?

— Мой звездолет загружен дарами, предназначенными для вас и ваших придворных, — сказал Вителло. — Там есть автоматы «Эректор» и «Пусти!», есть ребусы и загадки, комиксы, подборка новейших рок-записей, косметика «Эвон» для дам и многое другое.

— Принц очень любезен, — сказал Хальдемар. — Стража! Глядите в оба, чтобы никто не добрался до даров раньше меня. Если король не может выбрать первым, какой смысл быть королем? Пожалуй, пойду-ка я прямо сейчас, чтобы удостовериться…

— Договор, сир! — напомнил Вителло.

— Мы обсудим его попозже, — заявил Хальдемар. — Сперва я гляну, чего ты там привез, а потом мы устроим дружескую пирушку.

Глава 22

Хальдемар закатил щедрый пир — настолько щедрый, насколько позволяли ограниченные ресурсы Ванира. В зале расставили длинные деревянные столы со скамьями по обеим сторонам для местной знати. За меньшим столом, установленным на небольшом возвышении, сидели Хальдемар и Вителло. Гостей обнесли первым блюдом — жидкой перловкой с маленькими кусочками бекона, добавленными для запаха. Затем на стол водрузили целиком зажаренную тушу хрола, животного, похожего по виду на свинью, а по вкусу — на креветку. Туша была начинена селедкой с луком и залита бурым соусом. После этого внесли блюда с вареной репой и филе пеламиды, вымоченной в уксусе.

Были на пиру и развлечения. Сначала арфист, потом двое волынщиков, потом танец с боевыми топорами, а потом клоуны, чьи шутки, судя по громкому хохоту гостей, были очень смачными, но непонятными для Вителло из-за сильного акцента артистов. На десерт подали компот из местных фруктов, приправленный бренди из сосновых шишек, и дикий горный мед. Грудастые служанки разнесли рога, наполненные лишайниковым пивом, а под конец королевский бард — высокий белобородый старец с бельмом на глазу — прочел речитативом традиционную сагу, аккомпанируя себе на цимбалах с колотушками.

Когда обед закончился, гости предались безудержному пьянству и веселью, Хальдемар же с Вителло удалились в комнату, расположенную у заднего выхода деревянного дворца. Там они возлегли на матрацы (явно глормийского производства), и Хальдемар промолвил:

— Ну что ж, Вителло, я поразмыслил и нашел, что предложенный твоим принцем союз мне по душе.

— Рад это слышать, — откликнулся Вителло, разворачивая пергамент. — Если ваше величество подпишет здесь и здесь, а также поставит визу тут и тут…

— Не так быстро, — сказал Хальдемар. — Прежде чем мы подпишем столь важный документ, тебе по традиции положено выступить перед нами.

— Пою я не очень искусно, — сказал Вителло, — но если это доставит вам удовольствие…

— Я не имел в виду пение, — прервал его Хальдемар. — Я имел в виду борьбу.

— Что? — сказал Вителло.

— У нас на Ванире принято давать почетным гостям возможность продемонстрировать их доблесть. Ты парень крепкий и молодой. Думаю, ты выдержишь поединок с Дуном из Торта.

— А не могли бы мы просто подписать договор без этих формальностей?

— Никак невозможно, — изрек Хальдемар. — В ознаменование особо важных событий нам, ванирцам, необходима история любви или история битвы. Иначе барды не смогут как следует их воспеть. Можешь считать наш обычай глупым, но народ требует зрелищ. Мы как-никак варвары, сам понимаешь.

— Я понимаю, — сказал Вителло. — Но, может, у вас найдется какая-нибудь дочка, чью любовь я попробую завоевать?

— Да я бы со всей душой, — сказал Хальдемар, — но, к сожалению, мою единственную дочку Хельгу похитил недавно гном-колдун Фафнир.

— Надо же, как жаль! А кто такой этот Дун?

— Пятирукое существо, невообразимо сильное и ловкое. Искусный боец. Но ты не отчаивайся. Ему еще не приходилось драться с таким достойным противником, как ты.

— И не придется, потому что я не собираюсь с ним драться.

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

— Не хочу называть тебя трусом, поскольку ты мой гость. Но ты не можешь не признать, что твое поведение вряд ли можно назвать геройским.

— А мне до лампочки, — сказал Вителло. — Моя роль в этой истории комическая.

Хальдемар подумал немного.

— Мы можем подвергнуть тебя более легкому испытанию: ты пройдешь через волшебные ворота в подземное царство и вызволишь Хельгу.

— Исключено. И думать забудьте про испытания. Я понимаю ваше желание уважить древние обычаи, но не советую на них зацикливаться. Это вам не местный фольклорный спектакль. В игру вовлечены все планеты системы. Я предлагаю вам шанс войти в историю, приняв участие в важнейшем событии цивилизованной Вселенной! Такие предложения делают не каждый день. Поэтому давайте покончим с этим, ваше величество, или же позвольте мне удалиться с миром.

— Ладно, ладно, — сказал Хальдемар. — Я просто хотел позабавить своих подданных, прежде чем посылать их тысячами на бессмысленную гибель в чужих мирах. Ручка у тебя есть?

Однако не успел Хальдемар поставить подпись, как затрубили трубы и в воздухе возникло мерцающее облачко, окружавшее какую-то фигуру.

— Хельга! — воскликнул Хальдемар…

Облачко исчезло, оставив в комнате крупную веснушчатую девушку с широким приятным лицом, обрамленным двумя белобрысыми косичками.

— Ах, папочка! — Хельга бросилась в объятия к отцу. — Как я по тебе соскучилась! И по Сникеру тоже!

— По Сникеру? — не понял Вителло.

— Это ручной волк Хельги, — объяснил Хальдемар. — С ним связана довольно смешная история…

— В другой раз, папочка, — перебила его Хельга. — Гном-колдун желает побеседовать с тобой.

Гном-колдун появился из менее яркого облачка. Он был жирноват, с красно-коричневой кожей и двумя черными рожками во лбу.

— О Хальдемар! — торжественно начал гном-колдун. — Я наблюдал за твоим разговором с Вителло по монитору, и вот что я тебе скажу: он совершенно прав — это шанс для всех нас вырваться из нашей глухомани и войти в историю Вселенной. Я верну тебе Хельгу на двух, условиях. Во-первых, если она выйдет замуж за Вителло, чем обессмертит мое имя хотя бы в сносках к историческим анналам. Это, конечно, не Бог весть что, но для начала сойдет.

— Он жуть как переживает, что о нем не знает никто, кроме местных жителей, — сказала Хельга.

— И каково же второе условие? — спросил Вителло.

— Ты должен будешь взять меня с собой. В подземном царстве нынче полный застой, а я жажду великих свершений.

— Что скажешь, Вителло? — спросил Хальдемар. — Ты женишься на ней?

При взгляде на Хельгу с лица Вителло исчезло всякое выражение. Затем в глазах промелькнула хитрая усмешка, и он спросил:

— Означает ли это, что я унаследую ванирский престол, если, не дай Бог, с вашим величеством что-то случится?

— Нет, Вителло. Только представитель нашей расы может нами править. Но если Хельга родит тебе сына, он унаследует престол.

— Стало быть, я буду отцом следующего правителя Ванира. Честно говоря, не о такой роли я мечтал.

— Но это выгодная роль, — сказал Хальдемар. — Тебе будут выплачивать пособие, а кроме того, у тебя останется масса свободного времени для какой-нибудь другой карьеры.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Вителло. — А ты что думаешь, Хельга?

— Я выйду за тебя, Вителло, если ты пообещаешь сводить меня на рок-концерт, как только мы доберемся до цивилизации.

— А как же будет со мной? — спросил Фафнир.

— Ладно, так и быть, поедешь с нами, — сказал Вителло.

Церемония состоялась тем же вечером.

Тотчас по ее завершении Вителло попросил показать ему ванирских рекрутов. И только тогда Хальдемар поведал ему о своих затруднениях с войском.

Глава 23

Четыреста тридцать лет тому назад ванирцы подверглись нападению народа еще более дикого и варварского. Жуткие моноготы налетели из центра Галактики в бессчетных количествах, так что от их приземистых звездолетов с перепончатыми, как у летучих мышей, крыльями потемнели небеса. Свирепые бронзовокожие воины, одетые в шкуры пантер и медведей, были вооружены огнеметными копьями, вибраторными булавами и электронными луками в рост стрелка. Крепко сбитые, усатые, они свалились на Ванир подобно лавине.

Теснимые превосходящими силами противника, ванирские армии оставили морские порты и селения и ушли в Непролазный лес. Много рукопашных схваток видели тенистые лесные чащобы, и многие моноготы сложили там свои головы. Но взамен прибывали все новые и новые бойцы, и, казалось, полный разгром ванирцев — всего лишь дело времени.

Тогдашний король Ванира, Харальд Хогбек, столкнулся с реальной опасностью потерять не только армию, но и весь свой народ. И он решился на отчаянный шаг. Главная ударная часть его войска, грозная Череподробительная бригада, была еще цела, хотя и изрядно потрепана. Эти пятьдесят тысяч бойцов, все до единого берсерки, противостояли армии моноготов численностью в четверть миллиона человек. Хогбек решил, что ради спасения ванирской расы важнее всего сохранить ее защитников. Сверившись с древними руническими записями на камнях, Харальд Хогбек приказал ванирским женщинам поставить на огонь большие медные котлы и приготовить обед. После чего снял Череподробительную бригаду с линии обороны и увел ее в глубины Непролазного леса.

Моноготы бросились в погоню, но на пути у них оказался ванирский лагерь, и они унюхали божественный запах мяса, варившегося в медных котлах вместе с картошкой, хреном и петрушкой. Для варваров, вскормленных исключительно сосисками, жаренными на свином жиру, искушение было непреодолимым. Издав торжествующий вопль, моноготы накинулись на яства. К тому времени когда сержантам удалось наконец навести порядок, ванирцы бесследно исчезли в непроходимой лесной чащобе.

Хогбек привел свое войско в большую известняковую пещеру, скрытую в лесу под кустами можжевельника. Там он приказал берсеркам лечь поудобнее, а затем произнес над ними заклинание, призвав на помощь все свои познания в древней магии, дабы усыпить воинов. Харальд заговорил также вход в пещеру. И берсерки проспали там несколько столетий, и продолжают спать по сей день.

Вот такую историю рассказал Хальдемар эмиссару Вителло, пока они скакали к Непролазному лесу. И Вителло изумлен был безмерно, и спросил, чем же закончилась война между моноготами и ванирцами. Хальдемар поведал ему, что эти превосходные воины, несмотря на всю свою закалку, оказались уязвимы для вирусов цивилизации. Моноготов выкосила ящурная болезнь, и ванирцы вскоре сызнова заселили свою планету.

— А Череподробительная бригада?

— По-прежнему спит, — сказал Хальдемар. — Она-то нам и нужна.

Глава 24

Лес шумел своей приглушенной и потаенной жизнью. Бледные солнечные лучи пробивались сквозь густой шатер ветвей. Вителло услышал пронзительный жалобный крик птицы-мовиолы, робкой обитательницы верхушек деревьев: «Ида Люпино! Ида Люпино!» Хальдемар ехал рядом с Вителло. Несколько телохранителей скакали за ними сзади. Вскоре они выехали на полянку, где их встретил высокий человек в одежде зеленой, как лес. Это был Оле Большая Нога, сторож спящих берсерков.

— Они вон там, — сказал Большая Нога, смахивая рыжую прядь со своих блестящих глаз.

Бригаду пришлось переместить из известняковой пещеры, когда Большая Нога обнаружил в каменной стене трещины, сквозь которые сочилась вода, угрожая обвалом. Перетащить воинов было непросто. На планете Ванир не существовало транспортных компаний. Большая Нога обратился за помощью к гному-колдуну Фафниру и его народу. Гномы ухитрились перенести спящих солдат в лес без особых потерь, если не считать Эдгара Головореза, которого случайно уронили на скалу.

Затем Большая Нога отправил петицию мастеру-строителю Хьорду Сосконосу с просьбой построить деревянное укрытие с руническими надписями великой силы. Сосконос согласился, но был убит при ограблении таверны в Снааке (по другим источникам — в Сниике). Его сын и помощник Бийон Сокрушитель ушел на юг неизвестно зачем и не вернулся. Так что пришлось Большой Ноге оставить воинов спящими на глинистой лесной земле. Чтобы защитить их от лесных крыс, Большая Нога привел парочку дрессированных терьеров. Стоило ему свистнуть два раза в серебряную свистульку, висевшую у него на шее на затейливой керамической цепочке, как псы немедленно принимались за работу; еще один свисток — и они ложились на место передохнуть. Три свистка вызывали целое полчище червей шик-шик, которые расползались и пожирали все остатки собачьей охоты. Таким образом место содержалось в чистоте и порядке.

Покончив с дневными трудами, Большая Нога любил сочинять песенки — такой у ванирцев обычай. Любимая его песенка звучала примерно так:

Зовут меня Большая Нога.

Я убиваю людей.

Я люблю женщин с большими сиськами.

Зуб у меня болит.

Зовут меня Большая Нога.

Но чтобы использовать ванирцев в сражении, сначала надо было пробудить их от длительной спячки. Сделать это предполагалось с помощью волшебного и очень древнего слова, которое старшие барды передавали друг другу из поколения в поколение и произносить которое вслух строжайше запрещалось, ибо, даже ослабленное неправильным произношением, оно могло повредить телевизионные лучевые трубки на расстоянии тридцати футов. Старший бард выступил вперед и произнес слово, но никаких результатов не последовало. Спящие воины даже не пошевелились.

Король Хальдемар пришел в отчаяние из-за такого поворота событий. Он потребовал свой питейный рог, собираясь с горя предаться беспробудному пьянству. Однако Вителло упросил его подождать, подошел к спящим берсеркам и внимательно осмотрел некоторых из них.

Выпрямившись, он сказал:

— Хальдемар, еще не все потеряно.

— Как то есть не все? — промолвил Хальдемар. — Ведь именно с помощью этих солдат я намеревался дать укорот безумному Драмоклу.

— Так и будет, — сказал Вителло. — Ибо в плену у сна солдат удерживает всего лишь маленький дефект. Взгляните, о король, на их уши: от долгого лежания на земле они напрочь забиты мхом, мелкими камушками, веточками, сосновыми шишками и так далее. Поэтому спящие не в состоянии услышать команду побудки.

— И правда, — сказал Хальдемар, склонившись и поглядев. — Нужно немедленно прочистить им уши. Сейчас я велю принести сюда лопатки — хотя, возможно, сгодятся простые столовые ложки. Мы пророем подходы к их сознанию!

— Я бы не советовал, — сказал Вителло. — Столь грубые инструменты могут повредить внутреннее ухо, а то и самый мозг. Нам нужны хорошие акустические очистители.

— У нас таких нет, — сказал Хальдемар.

— Я помогу вам взять их напрокат, — сказал Вителло, — причем по цене просто пустячной, если сравнить ее со стоимостью хорошего солдата, способного по приказу становиться берсерком.

* * *

Акустические очистители и прочее оборудование было доставлено с Гувера-ХII, соседней планетки, специализировавшейся на искусстве очищения. Из ушей берсерков извлекли слои засохшей грязи, сухие веточки, богатый черный перегной и мелкие цветочки. Многократное окуривание уничтожило в зародыше все вязовые проростки, а заодно и личинки долгоносиков. На сей раз волшебное слово не пропало втуне. Ряд за рядом свирепейшие воины древних времен начинали моргать глазами, чесать в поросших колтунами затылках и, оглядываясь вокруг в изумлении, окликать своих товарищей: «Эй, чего это, а?»

Глава 25

Двор графа Джона, правителя Карминосола, был выдержан исключительно в красном цвете, во всех его оттенках. Фактически граф Джон был таким же королем, как и его брат Драмокл. Но Джон требовал, чтобы его называли графом Карминного двора, поскольку придворный специалист по связям с общественностью Ирвин Дж. Франт убедил его, что такой титул привлечет к нему всеобщий интерес. В свое время Джон счел эту идею замечательной и любил получать письма, адресованные «графу Карминного двора». Но скоро ему это наскучило, да и никакого интереса его титул ни у кого не вызывал. Франт же постоянно ошивался на разных конференциях, когда Джон пытался поймать его по телефону.

Вернувшись с Глорма, Джон узнал, что жена его Анна полетела инспектировать военные установки на Обрат, одну из лун Карминосола. Граф решил не терять времени даром. Созвав своих командиров, он вкратце обрисовал ситуацию. Драмокл должен быть разбит, а дружественный Лекк освобожден Командиры согласились с ним целиком и полностью.

Джон тут же начал действовать. Он приказал своему лучшему полководцу Диркенфасту взять тридцать тысяч переделанных роботов и незамедлительно освободить осажденных леккиан. Диркенфаст активизировал войска, погрузил их на транспортные суда и отбыл. До того как их переделали на солдатской фабрике Антигоны, роботы были сельскохозяйственными рабочими Дельта-нуль. Низкорослые и коренастые, со встроенными боронами и веялками, способными превращаться в грозное оружие ближнего боя, роботы Дельта-нуль были хорошими вояками, несмотря на их привычку собирать все попадавшиеся под руку овощи и выжимать из них быстро замораживающийся сок В-8.

Диркенфаст построил свое войско у южной оконечности перевала Кислая Рожа, замаскировав солдат густыми зарослями осины и лиственницы, привезенными с собой специально для этой цели. Не дожидаясь, пока будут установлены склады с горючим, Диркенфаст выслал разведчиков на север и северо-запад по Нелощеной равнине к Ривингтонскому кургану, где располагалась основная база Рукса. Дельта-нули просочились сквозь линию защиты неприятеля незамеченными и беспрепятственно добрались до холмов, возвышавшихся к юго-западу от водопада Ибберманна. Там они сняли несколько сторожевых постов, и Диркенфаст, не медля ни минуты, бросил в прорыв свои главные силы. Их появление было настолько неожиданным, что, казалось, позиция Рукса будет взята, несмотря на оборонные укрепления вокруг базы, укрытой за единственной на Лекке песчаной дюной. Марков-IV необходимо было перепрограммировать на оборону, а времени на это у Рукса не оставалось.

Исход дела решила одна из странных случайностей, порожденных сумятицей и неразберихой боя. Едва главные силы Диркенфаста приготовились к атаке, как в небе полыхнула ослепительная вспышка, а за ней прокатились глухие раскаты, исходившие, по-видимому, со стороны гранитного ложа Кронштадского глетчера в нескольких сотнях ярдов впереди. Местность там была изрезанная, очень удобная для засады, поэтому Диркенфаст послал взводного ДБХ-23 проверить, в чем дело.

Робот прошел по низкому мостику, миновал кусты можжевельника и за ними, на укромной полянке, обнаружил молодую женщину, сидевшую в кресле с книгой, блондинку с зелеными глазами. («Можно сказать, привлекательную, — добавил позже ДБХ-23, — если вам по вкусу гуманоиды».)

— Вы слышали сейчас такой глухой и низкий гул? — спросил ДБХ-23 у женщины.

— По-моему, это гром, — сказала женщина.

— А вспышку видели?

— Нет.

— И все-таки вспышка была, — сказал ДБХ-23.

— Молния, наверное.

— Да, наверное, — сказал ДБХ-23 и вернулся во взвод.

Его доклад изучали и обсуждали более часа, пока кибер-патолог не заявил, что это машинная галлюцинация. Другие разведчики не обнаружили никаких следов женщины. Диркенфаст приказал роботам идти в наступление. Но время было упущено, и Рукс успел перепрограммировать Марков-IV и развернуть их к неприятелю лицом. Таким образом, карминосольцы потеряли шанс на молниеносную победу, однако внезапность атаки так ошеломила Драмоклово войско, что оно еще долго не могло прийти в себя.

Джон прочел доклад с удовольствием, решив, что для начала это недурно. Как только вернулась Анна, он с гордостью поведал ей о своих успехах. К его великому удивлению, Анна рассердилась.

— Ты послал войска сражаться против Драмокла? Даже не посоветовавшись со мной! Джон, ты идиот.

— Но это был единственный выход в сложившейся ситуации.

— Какой ситуации? Разве Драмокл напал на тебя или отнял твои владения?

— Нет. Но Аардварк и Лекк…

— …не имеют к тебе ни малейшего отношения.

— Дорогая моя, ты меня удивляешь. Они наши друзья, наши союзники. Драмокл нарушил мирный договор, его поведение невыносимо, он стал угрозой для общества. Я считаю, что поступил совершенно правильно.

— Речь не о том, кто прав, а кто виноват, — сказала Анна. — Я о деле говорю. С чего ты взял, что мы можем позволить себе войну?

Джон на мгновение смешался. Неприязнь его к жене в эту минуту обострилась сильнее обычного. Когда-то его соблазнило приданое Анны — плодородный спутник и миллион золотых шестиугольных гаек. Да и характер невесты подкупал своей прямотой. Теперь, когда все гайки были истрачены, а спутник превратился в бесплодную пустыню из-за неумелого хозяйствования закадычных дружков графа Джона, Анна уже не казалась таким уж выгодным приобретением. Долговязая крашеная блондинка с горбатым носом, она была упрямее стада диких слонов.

— Война, — наставительно сказал Джон, — не такая штука, которую можно или нельзя себе позволить. Война — это явление природы. Она просто начинается, и все.

— В данном случае, — сказала Анна, — она началась из-за того, что ты послал войска на Лекк. По-твоему, это явление природы? Джон, война нам попросту не по карману. Или ты забыл, какой неудачный нынче выдался год? Сначала голод в Блоре, потом наводнение в низовьях Станкса…

— Это ужасно, конечно, но ведь королевская страховая компания Карминосола компенсировала ущерб.

— Да. Но поскольку компания принадлежит нам, мы потерпели убытки.

— Ну и Бог с ними, — сказал Джон. — Мы их покроем, или спишем, или что там обычно делают с убытками. Тридцать тысяч роботов на Лекке не могут стоить слишком дорого.

— Поступай как знаешь, — молвила Анна. — Только припомни наш разговор, когда мы вылетим в трубу!

— Ты преувеличиваешь, — сказал Джон. — Как может вылететь в трубу целая планета?

— Планета — нет, а король может, если растранжирит все средства и ресурсы, что вскоре с тобой и случится.

Джон задумался.

— Может, повысим налоги?

— Народ и так на грани мятежа, — сказала Анна. — Еще одно повышение — и они начнут строить баррикады.

— Мы задавим бунт с помощью роботов.

— Конечно. Но это нам дорого обойдется.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы потеряем те деньги, которые подданные нам не заплатят, пока будут бунтовать, плюс деньги, потраченные на усмирение бунта.

— Н-да… Тогда давай их напечатаем побольше!

Анна напомнила ему, и уже не в первый раз, о том, как погибла целая цивилизация, не сумевшая сбалансировать свою валюту. Джон все равно не понял: поскольку планета принадлежала ему, графу казалось логичным иметь столько денег, сколько душе угодно, — но согласился, хоть и неохотно.

— Плевать мне на деньги! — сказал он наконец. — Я должен как-то обуздать Драмокла, даже если меня это разорит! Моя дружба со Снинтом тоже чего-то стоит.

— Со Снинтом! Этим коварным прохвостом!

Джон растерянно умолк. Со дня высадки его войск местные леккианские силы стали безудержно таять. Снинт уверял, будто добровольцы сосредоточивают силы, но похоже было, что они разбрелись по домам на уборку урожая. Снинт имел даже наглость заявить, что на самом деле, его народу нужны не чужие войска, а деньги на приобретение собственных роботов. А если Джон решил прислать армию, так пусть, мол, она и воюет.

— Снинт не дурак, — заметила Анна. — Мои шпионы доносят, что он шлет Драмоклу дружеские открытки. Он своего не упустит при любом повороте событий.

— Я тебя выслушал, и хватит! — сказал Джон. — Надеюсь, ты не думаешь, что я сейчас же отзову солдат обратно!

— Такого разумного решения я от тебя и не ожидала. Но коль скоро мы ввязались в войну, надо начинать экономить.

— Что значит «экономить»?

— Никакой новой одежды в этом году. Никаких новых звездолетов, никаких земных сигар…

— Да ладно, будет тебе!

— …никаких развлечений и обедов в дорогих ресторанах.

Круглое лицо Джона затуманилось печалью. Впервые до него дошло, что это за штука такая — война.

— Все так сложно, — сказал он. — Я должен подумать.

— Я тоже о многом хочу подумать, — заявила Анна.

Это означало, как знал по опыту Джон, что она обсудит ситуацию со своими советниками — парикмахершей Йопи, детской няней Морин, садовником Себастьяном и придворным ficelle[3] Гиги.

— Увидимся за обедом, — бросила Анна, уходя.

— Да, любовь моя, — сказал Джон, высунув язык вслед ее удаляющейся спине.

— И прекрати безобразничать, — сказала она ему с полдороги.

Глава 26

Драмокл отреагировал на военное вторжение Джона на Лекк лишь через несколько дней, но месть его была жестокой. С присущим ему вероломством Драмокл нанес удар в самое сердце Джона и Анны. А в сердце у них был ежегодный межпланетный благотворительный ужин, устраиваемый глормийской телекомпанией на ресторанном планетоиде Уффици, где присуждались призы лучшему королю года, лучшей королеве и так далее. Это был самый престижный светский раут в здешней части Галактики. Пустив в ход все свое влияние и щедрые взятки, Драмокл добился, чтобы Джона и Анну вычеркнули из списков приглашенных. Причиной тому он выдвинул агрессию против дружественного государства. Джон был в ярости, но поделать ничего не мог. На этом его, неприятности не кончились. До сих пор глормийская телекомпания относилась к Карминосолу с симпатией. И вдруг, в результате должностных пертурбаций, политика компании круто переменилась. Новое руководство ГТВ решило, что вмешательство Джона во внутренние дела Лекка глубоко безнравственно. Положение Джона было хуже некуда: отныне ему предстояло вести не только разорительную, но и непопулярную войну. Граф пожаловался на жизнь Ирвину Франту.

* * *

Франт согласился встретиться с ним и обсудить положение вещей в Гадальном клубе в центре Карминосола. Полутемный зал для коктейлей был обставлен в таком стиле, что Хэмфри Богарт чувствовал бы себя здесь как дома. Гай Фокс со своими «Разбойниками ритма» заливал со сцены зал крутым джазом с обилием саксофонных арпеджио. Франт сидел в обшитой кожей кабинке, помешивая льдинки в шотландском виски. Невысокий, худой, остроносый, в широких кремовых брюках, гавайской рубашке и мексиканских сандалиях, с золотою цепью на шее. Франт любил, когда его называли «Джо Голливуд», однако обращались к нему так только его подчиненные.

Джон заказал дайкири со льдом и не мешкая перешел к делу:

— Чего на меня так взъелось ГТВ? Драмокл первый заварил эту кашу, захватив Аардварк.

— Не сравнивайте себя с Драмоклом, — сказал Франт. — Он исполнял веления судьбы, а это благородно, даже когда аморально. Вы же действовали исключительно в пику Драмоклу из мелочной зависти. Так, во всяком случае, считает новый директор ГТВ.

— Но это несправедливо, — сказал Джон.

— Дальше будет хуже, — предупредил его Франт. — Не знаю, в курсе ли вы? Компания снимает с эфира вашу передачу.

Телепередача Джона под названием «Комментарии Карминного двора» пользовалась скромным, но неизменным успехом у жителей Местных планет. Она шла уже пять лет, и бывшее руководство поговаривало даже о том, чтобы пустить ее в следующем сезоне по галактическому каналу.

— Это происки врагов! — заявил Джон. Франт покачал головой:

— Это шоу-бизнес. Им нужно ваше время для новой передачи.

— Какой еще передачи?

— Для двадцатисерийного документального фильма «Агония Лекка».

Джон чуть не подавился дайкири.

— Вот паразиты, черт их дери! Ну ничего, агония Лекка продлится недолго, потому что я немедленно отзываю оттуда войска, даже если потеряю при этом лицо!

Франт нахмурился и ущипнул себя за нос.

— Я бы на вашем месте так не торопился.

— Почему? Я думал, все будут довольны.

— Все не так просто, — сказал Франт. — Я хочу вам сообщить кое-что строго конфиденциально. Вчера я разговаривал со своим другом, Сидни Проказником. Новое руководство телекомпании взяло его на должность менеджера объединенной сети ГТВ, поэтому он знает все, что творится в верхах. У Сидни сложилось такое впечатление, что ГТВ желает, чтобы эта война продлилась еще немного. Народу нравятся военные репортажи.

Джон презрительно усмехнулся:

— Придется им вести репортажи без меня и моей армий. Ты же не думаешь, что я буду продолжать войну на Лекке, если все мои трофеи — это исковерканные роботы, отмена телепередачи, брюзжание жены и всеобщий остракизм, а также изъятие моего имени из списка гостей межпланетного благотворительного ужина. Все, Ирвин, я кончаю воевать сию же минуту. — Джон встал из-за стола.

— Сядьте, — сказал Франт. Джон сел. — Прекращение войны ничего хорошего вам не даст. Как я уже сказал, ГТВ в восторге от войны и хочет, чтобы она продолжалась. Сидни говорит, если вы согласитесь сотрудничать, компания в долгу не останется. Никаких письменных соглашений, разумеется, сами понимаете. Но я знаю Сидни Проказника всю свою жизнь, ему можно доверять.

— Каковы условия сделки? — спросил Джон.

— Это не сделка, — сказал Франт. — И не вздумайте ссылаться на меня. Просто Проказник намекнул, что, если вы повоюете еще немного, компания о вас позаботится.

— То есть?

— Они реабилитируют вас, как только общественный интерес к Лекку угаснет.

— И как же они меня реабилитируют?

— Сделают документальный фильм, представив вас как непонятого социального реформатора — неумелого и непрактичного, но обаятельного идеалиста; в общем, что-то вроде Уильяма Блейка, только бесталанного.

— Но на самом-то деле во всем виноват Драмокл! Почему на него никто не катит бочки?

— Будем говорить откровенно: Драмокл гораздо симпатичнее публике, чем вы. Но вам, нечего волноваться — вы выйдете из этой передряги вполне достойно.

— Значит, мне придется продолжать войну на Лекке?

Франт допил виски и закурил тонкую сигару.

— Это, конечно, вам решать. Возможно, ГТВ даже возобновит вашу передачу.

— Я подумаю. Кстати, а кто теперь возглавляет ГТВ?

— Группа под названием «Тлалок, инкорпорейтед».

— Никогда не слыхал о такой, — сказал Джон.

Глава 27

Ультрагноллский дворец стал главной штаб-квартирой леккианской войны, а Военная палата — ее оперативным центром. Это было большое помещение, набитое пультами, рядами циферблатов и мониторами. За пультами сидели мужчины и женщины в униформах и нажимали на кнопки. Освещенные неярким светом, машины тихонько гудели, и вы невольно проникались сознанием серьезности проводимой здесь работы. Драмокл любил эту комнату.

По коридорам дворца круглые сутки сновали деловитые толпы людей. Неподалеку от Военной палаты открыли несколько новых ресторанов, чтобы сэкономить время специалистам, ведущим войну. Драмокл обычно обедал в Эллинском барчике, где особенно любил техасские сосиски в фут длиной с соусом чили, луком и плавленым сыром — настоящую пищу героев. Однако, отправившись туда в очередной раз, король обнаружил, что барчик закрылся на ремонт.

Зачем им понадобился ремонт? Еще вчера там все было в порядке. Драмокл задумался: может, поднять по этому поводу шум? Или просто приказать владельцам открыть заведение — и к черту ремонт? Разве они не знают, что идет война? Но он пересилил себя и сдержался, ибо гордился тем, что отказался на время чрезвычайного положения от своих королевских привилегий. «Я такой же, как вы все, — сказал он давеча своей команде. — Я просто делаю свою работу, как и любой из вас. Конечно, я руковожу этим шоу — ну так что же? Это вовсе не означает, будто я важнее других, как могло бы показаться. Главное то, что мы с вами, господа, все как один сражаемся за наше отечество, за свободу, за Глорм!»

Драмокл решил пообедать в «Мече и желудке», довольно претенциозном заведении дальше по коридору. «М и ж», как всегда, был переполнен. Длинный подковообразный зал украшали канделябры и деревянная полированная стойка. На стенах висели высокие зеркала, а розоватый свет придавал лицам посетителей более румяный, нежели на самом деле, вид. Между столиками бегали официанты с подносами. Все столы были заняты.

— Долго придется ждать? — спросил Драмокл.

— А вон там столик уже освобождается, сир, — сказал метрдотель, сделав еле заметный знак подбородком. Четверо дюжих официантов тут же принялись сгребать оттуда тарелки.

— Мне не хочется вас торопить, — обратился Драмокл к посетителям, сидевшим за столиком.

— О чем речь, сир! Мы уже доедаем десерт.

— Но это неправда, — возразил Драмокл. — Вы же едите луковый суп.

— Не хочу вам противоречить, сир, но я всегда ем луковый суп на десерт. А Джефф обычно заканчивает обед кулебякой. Такую уж привычку мы приобрели в китайских ресторанах.

Драмокл видел, что все это говорится только для того, чтобы он не чувствовал себя неловко. Глупо, конечно, но переспорить их явно не удастся. Да и зачем? Драмокл сел за столик и заказал суп с омарами и устриц.

Дела на Лекке шли не лучшим образом. Драмокл рассчитывал на быструю победу над малочисленными ополченцами Снинта. Но неожиданное нападение роботов Джона чуть было не смяло Драмокловы войска. Руксу удалось выровнять линию фронта, однако боевой дух в глормийской армии резко упал, Роботы пребывали в состоянии, аналогичном замешательству.

С другой стороны, глормийский народ реагировал на войну положительно. Об этом позаботился Макс. Его газетная рубрика «Почему мы воюем?» поведала читателям о гнусных заговорах, направленных против Глорма. Макс нанял команду писателей для художественной обработки сюжета, а ГТВ каждый вечер показывало фрагменты баталий в самое лучшее телевизионное время. Граждане Глорма узнавали все подробности разных заговоров — экономических, религиозных, расовых и просто враждебных, которые кишели вокруг их планеты.

Такой образ мыслей нашел большую и благодарную аудиторию. Немалая часть населения Глорма всю жизнь считала себя жертвой межпланетных интриг. Другая, и тоже немалая, часть глормийцев сама принимала участие в этих интригах — по крайней мере, по мнению первой части. Параноидальное мышление было присуще глормийскому характеру — открытому и добродушному снаружи и раздираемому страхами и подозрениями внутри. Глормийцы с легкостью поверили в придуманную Максом теорию межпланетного заговора. Многие говорили: «Я всегда это знал!» И все глормиицы преисполнились решимости сохранить, глормийский образ жизни любой ценой, за исключением тех, кто втайне мечтал его уничтожить.

К Драмоклу за столик подсел Макс с чашечкой кофе. Ему не терпелось обсудить с королем свои новые находки. Драмокла немного беспокоил Максов энтузиазм. Слишком уж тот увлекся своими выдумками — того и гляди, сам в них поверит.

— Подлые заговорщики наконец разоблачены, — сказал Макс. — Я собираю последние данные. У меня есть уже доказательства психического воздействия, духовного растления, а также прямой подрывной деятельности.

Драмокл кивнул и закурил сигарету.

— Все задокументировано, — продолжал Макс. — Имена секретных агентов. Планы провокаций, угроз и убийств. Загадочное дело доктора Виницки. Подрывное влияние Земли — карбонарии, иллюминаты, тибетские монахи и, наконец, самый опасный наш противник — Тлалок.

— Впервые слышу это имя, — заметил Драмокл.

— Еще не раз услышите. Тлалок — настоящий враг. Он и его агенты намереваются уничтожить большинство глормийских жителей, а затем захватить на Глорме власть и насадить здесь дьяволопоклонство с разнузданными оргиями.

— Ага, — сказал Драмокл. — Понятно.

— Тлалок веками кружился вокруг нашей планеты на своем невидимом звездолете, выжидая, когда мы достигнем достаточно высокого технологического уровня, чтобы имело смысл нас захватывать. Теперь он решил, что время пришло, и нынешняя война — всего лишь начало последней и окончательной битвы.

— Хорошо, Макс, — сказал Драмокл. — Витиевато немножко, но в целом придумано неплохо.

Макс оторопел.

— Простите, сир, но каждое мое слово — чистая правда!

— Макс, мы с тобой оба знаем, как началась эта война. Я сам ее начал. Помнишь?

Макс снисходительно и устало улыбнулся:

— Все гораздо сложнее, дорогой милорд. Вам внушили желание начать войну. Тлалок и внушил! Могу представить доказательства.

Драмокл решил, что сейчас не время разбираться с Максом.

— О'кей, Макс, мы обсудим это позже. Ты проделал блестящую работу. Продолжай информировать наш народ и сплачивать его против общего врага.

— Да, конечно, сир. Агенты Тлалока внедряются повсюду. Но у меня есть группа верных людей. Мы победим злодея.

— Отлично, Макс. Иди и продолжай в том же духе.

Макс вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками и прижал левую руку к сердцу, схватясь правой за пояс.

— Хайль Драмокл! — крикнул он и удалился.

Население Глорма, возглавляемое избранной группой Макса, с большим энтузиазмом поддержало крестовый поход против Тлалока. Для колледжей напечатали стандартные учебники «Тлалоцизм: философия деградации». В школах преподавали историю Тлалока, в начальных классах — историю Тлалока для детей. Детские сады обеспечили иллюстрированным изданием «Книжка в картинках про злого Тлалока». Бестселлером года стала книга «Мои пять лет с Тлалоком», а фильм «Тлалок — мой отец, мой супруг» побил все кассовые рекорды.

Драмокл не знал, как к этому относиться. Благодаря Максовой индустрии народ Глорма был занят и счастлив. Глормийцам нравились заговоры, и управлять ими стало совсем легко.

Король без восторга узнал о начавшихся арестах, но он понимал, что без них не обойтись. Какой же заговор без арестов? Если не пойман и не посажен за решетку ни один заговорщик, люди перестают верить в вашу серьезность. Все же Драмокл велел Максу проследить за тем, чтобы приговоры, вынесенные агентам Тлалока, считались действительными только на время войны и чтобы с арестантами обращались по-человечески. На этом король успокоился, решив выкинуть тлалоцизм из головы. И выкинул бы, если бы не инцидент в Эномском поселке.

Поселок Эном находился в отдаленной Сурнигарской провинции, на изрезанном фьордами полуострове в полярных широтах Глорма. От Ультрагнолла до него было не меньше семи тысяч ордалов, и часть этого пространства занимала гряда Фиерингер, делившая полуостров на две неравные части, перед тем как свернуть и слиться с большим Сардеккианским хребтом. Поселок с его маленькой гаванью Фасмолом был тихим и мирным местечком. Весело раскрашенные рыбачьи лодки каждое утро уходили в море, возвращаясь на закате с богатым уловом омаров, пастушьих рыбок, дерзянок, олиготе, немсеров и порою, если очень повезет, с болтуном неуловимым.

И в то же время Эном был важным стратегическим пунктом из-за расположенной неподалеку — на мысе Нефрарер — контрольной космической станции. Это был главный центр слежения за межпланетным и межзвездным транспортом. Прямые линии связи соединяли его с компьютерной станцией в Лиси Сурренгаре и с ракетной базой, размещенной в двухстах свелти от мыса на побережье Божья Голова. Контроль над станцией мыса Нефрарербыл необходим для успешного ведения внепланетных войн. Поэтому Драмокл испытал настоящий шок, прочитав на первой странице «Глормийского вестника» следующую статью.

Потрясающий случай в Эномском поселке!

Преданность офицеров под вопросом.

Кому подчинятся глормийские офицеры в случае кризиса — вышестоящим командирам или же таинственному Тлалоку, которому, как, говорят, все больше людей присягают на верность? Последние события заставляют нас поднять этот вопрос.

Сегодня в Эноме был арестован Дженнитер Дарр, вызывавший подозрения у местного населения своими литературными вечеринками сомнительного характера.

Поселковые констебли обыскали дом Дарра и нашли там кипу тлалокской литературы, спрятанную в тайнике стола. При изучении личных бумаг Дарра было обнаружено несколько договоров о сотрудничестве с Тлалоком, подписанных местными жителями и некоторыми офицерами близлежащей станции слежения. У Дарра изъяли также сверхсекретный план многочисленных помещений и функций станции.

На допросе офицеры признали свою вину, однако заявили, что были «загипнотизированы чужой волей» и принуждены, против собственного желания к посещениям «неописуемых оргий в некоем особом мире грез, которое нельзя назвать ни реальным, ни нереальным».

Дарр сделал несколько сенсационных заявлений констеблям, производившим арест. Он признал, что действительно был агентом Тлалока. Он утверждал, что Тлалок являлся к нему в сновидениях, обещая «безмерную награду» за сотрудничество. Дарр добавил: «Нет сомнения, что нас ожидает время тяжких испытаний. Тлалок и его последователи скоро выступят открыто. Каждому из нас тогда нужно будет сделать решающий выбор, и горе тому, кто выберет неверно, ибо он выберет смерть, в то время как Тлалок — это жизнь вечная».

Дарр задержан в целях дальнейшего расследования, и в течение месяца ему будут предъявлены обвинения для привлечения к судебной ответственности.

Прочитав статью, Драмокл почувствовал себя обескураженным и, совершенно сбитым с толку. Неужели за выдумкой Макса о заговоре и впрямь что-то кроется? И Тлалок существует на самом деле? Драмоклу очень не хотелось ломать над этим голову. У него и без того забот было по горло. И король решил отложить все вопросы на потом, когда времени будет побольше.

Глава 29

Пока Вителло выполнял свою миссию на Ванире, Чач затворился в Пурпурном замке, предоставленном дядей в его распоряжение. Место это в истории Карминосола было знаменитое. Именно здесь собрал граф Кромшов рассеянные силы Эльшгнева и его свободных корчевщиков, положив тем самым начало социальному движению, известному под названием шовизма. Именно в Пурпурном замке, или, точнее, в английском саду у западного его крыла, был подписан договор Хорджинга, подтверждавший вечное лингвистическое различие между говорящими на ремитском и старотантском языках и тем самым сводивший на нет все претензии Кларенса, герцога Ротлийского. Замок, украшенный луковичками минаретов и острыми башенками, окружали массивные стены с амбразурами и бойницами. С крепостных стен открывался чарующий вид на речку Дис и подножия Кроссета.

Чач развлекался в подвальной камере пыток, когда громкоговоритель вдруг крякнул и возвестил:

— Посетитель у ворот.

Принц оторвался от пристального созерцания обнаженной юной женщины, привязанной к «прокрустову ложу».

— Кто бы это мог быть? — спросил он.

— Спорим, что это Вителло, — сказала обнаженная юная женщина.

— Это Вителло, — сказал громкоговоритель.

— Пусть войдет, — распорядился Чач. — Что же до тебя, — продолжал он, обращаясь к обнаженной юной женщине, — мне кажется, ты не понимаешь всей серьезности своего положения. Ты беспомощна и полностью в моей власти, и я собираюсь предать тебя мучительной пытке. Это так же неизбежно, как щебетание птиц в вишневом саду холодным октябрьским вечером.

— О, я знаю, ваша милость, — сказала юная женщина. — Поначалу я даже испугалась, когда граф Джон, подаривший вам меня, объяснил, что мне предстоит утолить самые зверские и садистские желания лорда Чача. Я никогда ничем подобным не занималась и не могла сообразить, как мне на это реагировать, понимаете? Но лежа здесь, на ложе, я вдруг подумала о том, что мы с вами встретились в очень романтической обстановке. И, конечно же, ваше пристальное внимание мне ужасно льстит. Кстати, меня зовут Дорис.

— Женщина! — сказал Чач. — Твои притязания беспочвенны и несостоятельны. Между нами не существует никаких отношений. Ты для меня всего лишь кусок плоти, нуль с ногами, ничтожная тварь, которую я изнасилую и выброшу вон.

— Я жутко возбуждаюсь, когда вы говорите такие вещи, — сказала Дорис.

— Я не собираюсь тебя возбуждать! — крикнул Чач. Затем, чуть успокоившись, добавил: — Я предпочел бы, чтобы ты вообще не разговаривала. Не могла бы ты просто стонать, а?

Дорис послушно застонала.

— Нет, не так, ты мычишь, а не стонешь, — сказал Чач. — Ты должна стонать как бы от боли.

— Я понимаю, сир. Но вы же до сих пор не сделали мне больно. Даже это «прокрустово ложе», где я распростерта, обнаженная, открыв все свои отверстия вашим жадным взорам…

— Ради Бога! — поморщился Чач.

— Я хочу сказать — даже это ложе, на котором я так сладострастно распростерта, недостаточно жестко, чтобы причинить мне какую-нибудь боль, хотя я изо всех сил стараюсь ее симулировать. Самое смешное, что боль…

— В боли нет ничего смешного, — прервал ее Чач. — Боль мучительна.

— Да, конечно. Но она же и возбуждает. Когда мы начнем истязания?

— Когда я начну! — взревел Чач. — Вот в чем вопрос! Сколько раз тебе повторять — это мое шоу, и только мое, а ты…

— Да, да, — согласилась Дорис, застонав не то от страха, не то от страсти. — Знаете, а вы ужасно симпатичный. В вас есть что-то мальчишеское. И мне нравится, как вы щурите глаза, когда сердитесь.

Чач зашагал по камере пыток, держа сигарету в трясущихся пальцах. Противная девчонка все испортила. Какого черта она не ведет себя как положено?

Тут дверь со скрипом отворилась, и в камеру вошел Вителло. На голове у него была охотничья фетровая шляпка с когтем канюка, кокетливо засунутым за ленту. Куртка, синяя, как яйца ласточки, была опоясана широкой портупеей цвета копченой говядины. Оранжевые башмаки из кожи ганзера с загнутыми вверх носами, импортированные из совершенно другого сюжетного поворота, довершали ансамбль. Рядом с ним стояли Хельга и Фафнир.

— Эй, вы там! — сказал Вителло.

— Заколебал ты меня своими «эй», — отозвался Чач. — Какие новости привез?

— Звезды, милорд, движутся предначертанным курсом, а в мирах, заселенных людьми, времена года идут своей чередой: весна сменяется летом, лето осенью…

— Клянусь, Вителло, ты рискуешь вызвать мое сильнейшее неудовольствие своим эпическим зачином.

Вителло усмехнулся украдкой, поскольку в данный момент он был незаменим для принца Чача, которому не с кем больше было обсудить свои дела.

— Не зарывайся, понял? — сказал Чач, прочитав его мысли. — В замке полно слуг, готовых денно и нощно выслушивать мои ламентации, буде я того пожелаю.

— Но это не принесет вам удовлетворения, сир, — возразил Вителло. — Ваши излияния не продвинут сюжет ни на шаг и как пить дать набьют вам оскомину.

— Вы можете поговорить со мной, — с надеждой предложила Дорис.

— К делу, — сказал Чач. — Вителло, ты в состоянии перестать кривляться хоть на минуту и рассказать мне по-человечески, какие новости ты привез?

— Так точно, сир! А новости хорошие. Я успешно провел переговоры с Хальдемаром. Отныне он ваш союзник, сир, и готов вместе с вами напасть на Глорм.

— Новости и впрямь замечательные! — воскликнул Чач. — Наконец-то события поворачиваются туда, куда я хочу. Выпьем! Мы все должны за это выпить!

Выпивку тут же нашли, а Дорис отвязали, чтобы она смогла принять участие в торжестве. На нее также набросили купальный халат, ибо она привлекала к себе чересчур большое внимание.

Через несколько тостов в камеру вбежал граф Джон.

— Хальдемар здесь! — крикнул он.

— Ну и отлично, — сказал Чач. — Он наш союзник, дядя.

— Но эти люди с ним…

— Свита, надо полагать.

— Да, но их тысяч пятьдесят, если не больше! — сказал Джон. — И они высадились на моей планете без разрешения!

Чач обернулся к Вителло:

— Ты позволил этому варвару высадить войска?

— Нет, конечно! Я был категорически против. Но что я мог поделать? Хальдемар уперся, что будет сопровождать меня на Карминосол со своим флотом. Поскольку они наши союзники, я не в силах был запретить им высадиться. Мне удалось лишь уговорить их приземлиться не в столице, а в Потешном парке соседнего курортного городка.

— Но я не желаю, чтобы они здесь оставались! — сказал Джон. — Может, просто поблагодарим их, угостим хорошим ужином и отправим до поры до времени домой?

Тут в камеру ворвалась Анна с мертвенно-бледным лицом.

— Они расползаются по окрестностям, напиваются и пристают к женщинам! Я отвлекла их бесплатным катанием на «русских горах», но не знаю, надолго ли.

— Дядя! — сказал Чач. — Есть только один способ убрать их с планеты. Вы должны послать свои звездолеты в атаку против Глорма. Хальдемар последует за вами.

— Нет, — заявила Анна. — Нам и с Лекком-то война не по карману, не говоря уже о Глорме.

— Захватив Глорм, вы сразу разбогатеете, — сказал Чач.

— Ничего подобного, — возразила Анна. — Большую часть добычи поглотит добавочный налог на захваченное имущество. К тому же Хальдемар может наложить свою лапу на Глорм и оставить нас с носом. Откровенно говоря, я не думаю, чтобы кто-то из вас хотел иметь своим соседом Хальдемара.

Они заспорили, а Дорис тем временем заварила чай и вышла за сигаретами и бутербродами. К вечеру Хальдемаровы воины совершенно разорили окрестности курортного городка. Растущий поток беженцев хлынул из предместий, наводя на окружающих ужас рассказами о том, как белокурые берсерки в звериных шкурах заселяют бесплатно коттеджи, выписывают счета за номера в отелях и дорогие обеды на имя несуществующих персонажей, гоняют по округе на мотоциклах (поскольку ванирцы никогда не расстаются со своими мотоциклами) — в общем, хулиганят как могут. Подталкиваемый и вынуждаемый обстоятельствами, граф Джон снял с якоря свои флот. Хальдемар с трудом уговорил своих воинов вернуться на корабли, соблазнив их будущими трофеями. Вскоре оба флота встретились в космосе и занялись последними приготовлениями к большой кампании против Глорма.

Глава 30

Принц Чач не сразу покинул планету. В этом не было нужды, ибо нападение на Глорм не могло состояться, пока корабли Карминосола и Ванира не проведут совместных маневров и не решат проблем процедуры и приоритета. Когда эти скучные материи будут наконец улажены, принц Чач присоединится к флоту со своим собственным войском — эскадроном киборгов-киллеров, приобретенных недавно на антигонской распродаже. И тогда пойдет потеха! Чач живо представил, как он сражается с окровавленной повязкой на лбу во главе эскадрона, огненным мечом и вибраторной булавой пробивая себе путь сквозь редеющие ряды защитников Глорма, и добирается в конце концов до Ультрагнолла. Там он с боем возьмет комнату за комнатой, коридор за коридором, пока не столкнется лицом к лицу с Драмоклом и не загонит старого подонка в угол. О славный миг! Все, затаив дыхание, будут смотреть, как Чач победит Драмокла в искусном поединке на саблях. После чего он убьет короля — или же просто разоружит с презрением, даровав ему жизнь. Все будет зависеть от настроения.

Дни медленно тянулись, пока союзный флот отрабатывал правые повороты и повороты кругом. Вителло выполнил клятву, данную перед алтарем, и сводил Хельгу на рок-концерт в знаменитый Спигни-холл в столице Карминосола. Концерт давала группа с Лекка под названием «Снежок». Руководитель группы утверждал, будто он не кто иной, как Джим Моррисон, знаменитый земной рок-певец 60-х годов двадцатого столетия, однако повесть о том, как он очутился с группой на Карминосоле, вместо того чтобы лежать в Париже на кладбище Пер-Лашез, слишком длинна, чтобы в нее углубляться. Кем бы ни был «Джим Моррисон» на самом деле, песня «Хрустальный корабль», по отзыву музыкального критика «Карминосольского таймс» Гальбы Дэвиса, звучала в его исполнении «за гранью подражания». Хельга сказала, что она «в совершенном отпаде» — это был величайший комплимент, какой ей удалось придумать. Похоже, поспешный брак Вителло оказался более удачным, нежели можно было ожидать.

Фафнир наслаждался радушным приемом племени троллей, живших в глухих Фиерских холмах на севере Карминосола. Там они обменивались друг с другом заклинаниями, напивались и вспоминали о старых добрых временах, когда миром правила магия, а наука ограничивалась трехмерной геометрией и зачатками физики. Чач попытался было попытать Дорис еще разок, но вдохновение покинуло его, а помощи от этой девчонки ждать не приходилось. Когда ее отвязывали от ложа, Дорис подметала камеру пыток, делала бутерброды с огурцами, стирала пыль с угрюмых портретов бывших карминосольских монархов и непрерывно болтала. Чач всегда отвечал ей вежливо, поскольку считал, что садистские наклонности не оправдывают дурных манер. Да и был ли он садистом на самом-то деле? Мысли о боли как-то перестали его занимать. Он искренне наслаждался, наставляя Дорис в искусстве ведения домашнего хозяйства и читая ей нотации по поводу вечного отсутствия чистых рубашек и неровно подстриженных усов. И, втайне презирая себя за это, блаженствовал в дремотном покое домашнего очага.

Но неожиданно покою пришел конец. Граф Джон известил принца о том, что флот отправится к Глорму через двенадцать часов. Впереди была смерть или слава, а может, и еще какая-нибудь альтернатива. Время действий наконец пришло.

В последний вечер на Карминосоле Чач решил отметить день рождения Дорис. Пришли Вителло с Хельгой, из Фиера прилетел Фафнир. После обеда стали вручать подарки.

Вителло преподнес новорожденной миниатюрный замок из марципана с четырьмя хорошенькими жемчужинами на каждой из башен. Хельга подарила попугая, умевшего декламировать начальные строфы «Гайаваты» Лонгфелло. Фафнир вручил Дорис старинную книгу сказок, которыми тролли-мамы пугают троллей-детей. Начиналась книга такими словами: «Как-то раз детка-тролль ушел от своей мамочки на лесную поляну, где люди ели вареных деток и смеялись».

Чач приготовил для Дорис два подарка. Первым была шкатулка с драгоценностями. Вторым — свобода, ибо Дорис по закону считалась рабыней. Мать ее была свободной гражданкой Аардварка, но ее взяли в плен налетчики и продали графу Джону. Поскольку Анна все равно не разрешила бы графу использовать хорошенькую полонянку так, как ему хотелось, он отдал ее Чачу на поругание, рассудив, что чужое удовольствие лучше никакого.

Две слезинки застыли в голубых глазах Дорис, когда она прочла пергамент о даровании гражданства. Затем, открыв шкатулку, девушка залюбовалась драгоценными каменьями, восклицая при виде их великолепия. Один пленил ее особенно — бриллиант-солитер в тонкой золотой оправе.

— Милорд, — сказала Дорис, — это колечко так похоже на обручальное!

Чач нахмурился, хотя явно чувствовал себя польщенным.

— Да, похоже, — проворчал он.

— А можно я буду иногда воображать, будто оно и в самом деле обручальное?

Чач закусил кончик уса. Желтоватое лицо его залилось румянцем.

— Дорис! — сказал он. — Ты можешь воображать себе, что мы обручены, и я буду воображать то же самое.

Она задумалась на несколько мгновений.

— Но, милорд, разве в таком случае воображаемое не станет правдой?

— А может, я этого и хочу? — отозвался Чач, смущенный, но гордый собою. — Только учти: забудешь выстирать к моему возвращению рубашки — и помолвка будет расторгнута.

Вителло, Хельга и Фафнир поздравили счастливую молодую пару. А потом пришла пора прощаться.

Глава 31

Друзилла встретилась с Руфусом в условленном месте — на планетоиде Анастрагоне, что на полпути между Глормом и Друтом. Когда-то Анастрагон принадлежал безумному королю Друта Бидоку, который построил там охотничий домик, но так и не удосужился завезти на планетоид зверей и кислород. Воздух на Анастрагоне был только в охотничьем домике. Маленький планетоид имел еще одну особенность: он был невидим. Бидок выкрасил его до последнего камушка краской «нондетекто» — продуктом древней науки Земли, отражавшим все волны видимого спектра и вдобавок водонепроницаемым. Правда, краска уже сильно пооблезла. Со стороны Анаетрагон казался скопищем островков вулканической породы, непостижимым образом державшихся в космосе на одном и том же расстоянии друг от друга.

Руфус был уже в домике, когда прилетела Друзилла. Он любил Анастрагон, поскольку здесь хранилась его коллекция игрушечных солдатиков, самая большая в Галактике. Друзилла застала его на кухне, где Руфус восстанавливал на полу картину битвы при Ватерлоо.

Командующий Руфус представлял собой типичный продукт антигонского военного колледжа. Он был храбрым, преданным, бесхитростным и, пожалуй, чуточку туповатым. Внимание командующего к мелочам было хорошо известно солдатам, которые его обожали. Они любили повторять, что Руфус способен обнаружить пыль даже на кончике палимпара. А среди офицеров гуляла дежурная шутка, что Руфус даже в пылу любовного экстаза не перестает думать о триолатрии и ее взаимосвязи с полевым и тыловым обеспечением.

Руфус мастерски играл в спортивные игры и был настоящим асом криалака, старинной глормийской игры с тремя мячами, дубинкой и маленькой зеленой сетью. В общем, он казался человеком простым и предсказуемым.

— Привет, дорогой, — промолвила Друзилла, скинув с головы горностаевый капюшон.

— Ага, — сказал Руфус, увлеченный построением армии маршала Нея.

Руфус не обращал никакого внимания на Друзиллу, когда они оставались наедине, и это ее возбуждало.

— Ты меня любишь? — спросила Друзилла.

— Ты знаешь, что да, — ответил Руфус.

— Но ты никогда мне этого не говорил.

— Ну, значит, теперь говорю.

— Что говоришь?

— Ты сама знаешь что.

— Нет, скажи мне.

— Черт побери, Друзилла, я люблю тебя. И прекрати ко мне цепляться, слышишь!

— Ладно, сегодня больше не буду, — сказала Друзилла, наливая себе в фужер зеленое с пурпурным отливом вино из Мендосино.

— Что ты хотела со мной обсудить? — спросил Руфус. — Твоя просьба о встрече смахивала по тону на приказ.

— Дело действительно срочное, — сказала Друзилла. — Буду говорить без обиняков. Как ты смотришь на то, чтобы предать Драмокла?

— Предать Драмокла? — Руфус издал неуверенный смешок. — Чертовски странное предложение из уст его любимой дочери, адресованное его лучшему другу. Ты вечно твердишь мне, что я не понимаю юмора. Это шутка?

— К сожалению, нет. Я предлагаю это на полном серьезе как единственное средство спасти Драмокла, да и всех нас, от гибели в межпланетной войне. Будь он сейчас в здравом уме, Драмокл и сам бы согласился, что в подобных обстоятельствах предательство оправданно.

— Но мы же не можем спросить его об этом? — поинтересовался Руфус, наматывая ус на палец.

— Конечно, нет. Будь он в здравом рассудке, нам и спрашивать бы не пришлось.

Внутреннее смятение Руфуса выразилось в том, что он рассеянно взял за голову Веллингтона и утопил его в Ла-Манше. Дернув себя пребольно за ус, Руфус сказал:

— Некрасиво это будет выглядеть, дорогая моя.

— Я проконсультировалась с мистером Дойлем, твоим специалистом по связям с общественностью. Он заверил, что в случае необходимости сумеет сделать так, чтобы население Местных планет воспринимало тебя как спасителя, а не предателя.

— У Брута тоже были самые благородные побуждения, когда он присоединился к заговору против Юлия Цезаря. Однако имя Брута стало синонимом предательства.

— Это потому, любовь моя, что у него не было пресс-агента, — сказала Друзилла. — Марк Антоний настроил против него общественное мнение. Но мистер Дойль никогда не позволит, чтобы такое случилось с тобой, иначе он вылетит с работы.

Руфус мерил кухню шагами, сжав ладони за спиной.

— Нет, не могу. Если я предам своего друга Драмокла, я до конца своих дней себе этого не прощу.

— По поводу угрызений совести, — сказал Друзилла, — я взяла на себя смелость проконсультироваться с твоим психиатром, доктором Гельтфутом. По его мнению, у тебя достаточно силы духа, чтобы пережить кратковременное чувство вины. В худшем случае совесть будет мучить тебя где-то около года, но этот срок можно сильно сократить с помощью наркотиков. Доктор Гельтфут просил меня подчеркнуть, что он ни в коем случае не дает тебе советов, как поступать. Он просто констатирует, что ты можешь предать Драмокла без особого психологического ущерба для себя, если сочтешь, что этого требуют обстоятельства.

Руфус заметался по кухне еще быстрее. Солдафонские черты его исказились болью и нерешительностью.

— Неужели это неизбежно? — спросил он. — Чтобы Драмокл, благороднейшей и нежнейшей души человек, был предан двумя людьми, которые любят его больше всех? Почему, Дру, объясни мне, почему?

По щекам у Друзиллы катились слезы:

— Потому что только так мы можем спасти его и Местные планеты.

— И другого способа нет?

— Никакого.

— Можешь ты мне объяснить, каким образом мое предательство нас спасет?

— Дорогой мой, боюсь, это выше твоего понимания. Неужели ты не веришь мне на слово?

— Ну хоть в общих чертах объясни, я пойму!

— Ладно. Ты знаешь, Руфус, что великую нравственную ось Вселенной крайне трудно сдвинуть с точки опоры, которая находится в сердцах людей. Но если ось эта придет в движение, перемены неминуемы. Мы с тобой, Руфус, стоим сейчас в точке вращения, а все сущее замерло на краю катастрофы, не желая ее, но не в силах ее предотвратить. Два мощных флота — тупорылые истребители против кольчатых штурмовиков — застыли в ожидании приказа, и Смерть, злорадная шутница, встряхнув игральные кости войны, бросает взор насмешливый последний на суету людскую, прежде чем…

— Ты была права, — сказал Руфус. — Я не понимаю. Придется мне поверить тебе на слово. Ты говоришь, я должен предать Драмокла. Как мне сделать это?

— Военные действия неизбежны, — сказала Друзилла. — Драмокл обязательно вовлечет в них тебя. Он попросит, чтобы ты сделал что-то с флотом Друта.

— Ну да, и дальше что?

— О чем бы он ни попросил, соглашайся, а потом сделай наоборот.

Руфус нахмурился от напряжения.

— Наоборот, говоришь?

— Вот именно.

— Наоборот, — повторил Руфус. — Ладно, по-моему, я понял.

Друзилла положила ему на руку ладонь и спросила своим низким, волнующим голосом:

— Можем мы рассчитывать на тебя, Руфус?

— Мы?

— Я и цивилизованная Вселенная, дорогой.

— Верь мне, любовь моя.

Они обнялись. И вдруг Друзилла вздрогнула:

— Руфус! Там в окне — лицо!

Руфус развернулся, молниеносно выхватив иглолучевик. Но ничего не увидел в двойном застекленном окне, кроме обычных парящих кусочков анастрагонского пейзажа.

— Да нет там никого, — сказал он.

— Но я же видела! — упорствовала Друзилла. Руфус надел скафандр, включил внешнюю систему освещения планетоида и вышел наружу. Вернувшись, он покачал головой:

— Там ни души, дорогая.

— Но я видела лицо!

— Тебе, должно быть, померещилось со страху.

— Ты все проверил? Следов от колес звездолета тоже нет?

— Следы там действительно есть.

— Ага!

— Но это следы от наших собственных катеров.

— Наверное, у меня просто нервный срыв, — сказала Друзилла с дрожащим смешком. — Скорей бы все это кончилось!

Они поцеловались, Друзилла села в свой космический катер и отправилась в Истрад.

Руфус задержался на Анастрагоне чуть дольше. Он поджарил себе на газовом рожке зефира, насадив его на кончик шпаги и раздумывая о том, что сказала Друзилла. Хорошая она девочка, Друзилла, только чересчур серьезна и склонна к истерикам. Все это ерунда на постном масле. Руфус и не думал предавать Драмокла. Если на то пошло, он лучше погибнет вместе с Драмоклом и со всей Вселенной в пламени атомного костра, но дружбы своей не предаст. Хотя до этого не дойдет. Кто-кто, а Драмокл умеет таскать зефир из огня — вернее сказать, каштаны. Дру поймет, как она заблуждалась, если, конечно, они останутся в живых.

На самом деле Руфус был не прочь повоевать — так же, как и его друг Драмокл.

Глава 32

В полутемной Военной палате Ультрагноллского дворца царило напряженное ожидание. Экраны мониторов пестрели крошечными блестящими корабликами, шедшими за рядом ряд. Два космических флота сближались в бескрайнем пространстве. С одной стороны — звездолеты Руфуса, построенные стройной фалангой. Они были неподвижны и готовы к бою, застыв на линии космической границы Друта. Неприятель надвигался на них двойным клином. Супердредноуты Джона находились на правом фланге и в центре, кольчатые суда Хальдемара — слева. Драмокл видел, что вражеский флот значительно превосходит войско Руфуса. Джон пустил в ход все свои резервы. Помимо судов регулярного флота, на экране виднелись громоздкие грузовые корабли, оборудованные ракетными установками, скоростные гоночные яхты с наспех присобаченными торпедами, экспериментальное судно с выпуклыми лучевыми прожекторами. Джон собрал все, что только могло оторваться от планеты и присоединиться к флоту.

Полиэкранное оборудование, доставшееся в наследство от древних, позволяло Драмоклу не только наблюдать, но и слушать разговор между Руфусом и графом Джоном.

* * *

— Привет, Руфус, — сказал граф Джон с деланной небрежностью.

Руфус, сидевший в центре управления, нажал на кнопку точной настройки.

— Привет, Джон, привет. В гости пожаловал, да?

— Точно, — сказал Джон. — И друга с собой привел.

На другом экране появилась лохматая голова Хальдемара.

— Здорово, Руфус. Сколько лет, сколько зим!

— Да, давненько не видались, — строгая перочинным ножом ивовую ветку, откликнулся Руфус. — Как дела на Ванире, дружище?

— Как обычно, — сказал Хальдемар. — Солнца мало, холодрыга, ни тебе промышленности, ни приличных баб.

— Да, жизнь у вас там суровая. А как с тем большим проектом, что был предусмотрен для Ванира?

— Ты имеешь в виду «Шлигс продакшнз»? Они собирались снимать у нас свой эпохальный военный боевик «Бобовые солдаты». Для моих парней там, конечно, нашлась бы работенка, да только съемки отложили на неопределенный срок.

— Да, — сказал Руфус. — Таков шоу-бизнес.

Непринужденный дружеский разговор о том о сем не мог, однако, скрыть напряжения, пробивавшегося сквозь небрежно роняемые слова подобно тому, как пробивается стальная нить накаливания сквозь набитую волокнистым наполнителем прокладку. Наконец Руфус сказал:

— Что ж, приятно было поболтать с вами, друзья. Могу ли я чем-то вам помочь?

— Ну разумеется, Руфус, — ответил Джон. — Мы просто идем вдвоем дорогой на Глорм. У нас и в мыслях нету ссориться с тобой. Я и мои ребята будем очень признательны тебе, если ты попросишь своих ребят посторониться и дать нам пройти.

— Мне очень жаль, — сказал Руфус, — но, боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу.

— Ты прекрасно знаешь, Руфус, что мы пришли сюда разобраться с Драмоклом, — сказал Джон. — Пропусти нас. Тебя это не касается.

— Одну минутку. — Руфус повернулся к боковому дисплею, в электронную схему которого был встроен двойной шифратор, и спросил у Драмокла: — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Драмокл взглянул на дифференциальный акселератомер. Судя по его показаниям, звездолеты Джона и Хальдемара потихоньку ползли вперед — еле-еле, не спеша, но все-таки неумолимо приближаясь к фаланге Друта.

Драмокл уже велел своим собственным судам занять круговую оборону по периметру Глорма. С Руфусом он договорился, что тот будет удерживать позицию и ждать дальнейших приказаний. И тут, за спиной короля послышался шум перебранки. Часовые спорили с человеком, пытавшимся проникнуть в Военную палату. Драмокл обернулся и увидел Макса. С ним была какая-то женщина.

— В чем дело? — спросил Драмокл.

— Вы уже отдали Руфусу приказ? — торопливо крикнул Макс. — Нет? Слава Богу! Сир, вы должны выслушать меня и эту молодую леди. Вас предали, милорд!

Неприятельский флот находился пока вне досягаемости для Руфусовых ракет. А значит, немного времени еще оставалось.

— Погоди-ка, Руфус, — сказал Драмокл. — Я свяжусь с тобой через минуту. — Король повернулся к Максу. — Входи. Надеюсь, Макс, что это не очередной плод твоей буйной фантазии. Как звать твою подружку?

— Меня зовут Сорочка, — сказала девушка.

Глава 33

Пока происходили все эти события, Друзилла сидела в своем замке в Истраде и думала. С Анастрагона она прямиком направилась домой. Настроение у нее в пути совершенно упало. Праведный гнев, вдохновлявший ее во время разговора с Руфусом, куда-то испарился. Она не могла понять, почему с такой готовностью поверила Чачу, хотя прекрасно знала о его ненависти к Драмоклу и неистребимой склонности ко лжи. Правильно ли она поступила? Убежденность покинула принцессу, и навалилась такая хандра, что терпеть ее не было мочи. К счастью, у ее психиатра, доктора Эйгенлихта, оказалось в тот день «окно».

Сеанс прошел чрезвычайно плодотворно. Друзилла поведала Эйгенлихту обо всем, что она наделала и почему, и тут же забилась в истерике.

Эйгенлихт подождал, пока она успокоится. Затем закурил коротенькую и толстую черную сигару, сплел свои коротенькие и толстые черные ножки и заявил:

— Моя дорогая, это же настоящий духовный прорыв! Осознав истинные побуждения своего брата, вы не можете не понять своих собственных подсознательных побуждений, толкнувших вас с такой готовностью принять его предательский план. Теперь вы видите, что ваша знаменитая любовь к дорогому папочке служила всего лишь ширмой для тайной злости и жажды мщения.

— Но я люблю его! — простонала Друзилла.

— Конечно, вы его любите. Но и ненавидите тоже. Амбивалентность налицо. Да и могло ли быть иначе? Вспомните свое детство, подумайте о бесчисленных Драмокловых подружках! Папочка никогда не хотел позабавиться с малышкой Дру, верно? Малышка Дру мечтала быть папочкиной подружкой, но ее коварный папочка всегда, обращался с ней как с ребенком и развлекался на стороне. Тем самым он посеял в вашей душе чувство бешеной ярости, неприемлемое для вашего сознания. Пытаясь сублимировать это чувство, вы ударились в религию, силясь направить вашу разрушительную энергию в русло высших материй. Вы и Руфуса полюбили по той же причине. Руфус — воплощенное самообладание, своего рода копия вашего отца, человек, не лишенный страстей, но не испытывающий страсти к вам. Как только у вас появился шанс отомстить Драмоклу, ваш рассудок, этот тайный прислужник вероломства, прикрыл ваши мстительные чувства вуалью благородных и возвышенных побуждений.

— Ах, доктор, — сказала Друзилла, — наверное вы правы. Мне так стыдно!

— Ерунда. Такие чувства испытывает каждый второй. Вы совершили блестящий прорыв, моя дорогая, и должны гордиться собой. Это победа вашего «эго»! Лишив свой застарелый комплекс питавшей его ядовитой энергии, вы наконец полюбите отца по-настоящему.

— Ах, доктор Эйгенлихт, вы снова правы! — сказала Друзилла, улыбаясь сквозь слезы. — Я словно сбросила с плеч невыносимо тяжкое бремя. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Чего ж тут не понять? — откликнулся доктор Эйгенлихт. — Вы только не забывайте, что это всего лишь первая вспышка прозрения. Нам с вами предстоит еще немало потрудиться, дабы закрепить вашу победу.

— Да, конечно, — сказала Друзилла.

— Наше время почти истекло. В четверг на будущей неделе вам подходит?

— О Господи! — спохватилась Друзилла. — Я совсем забыла! Мы же на пороге войны!

— Да? И какие ассоциации у вас это вызывает?

— Нет, доктор, я говорю о реальном положении. Мне необходимо срочно увидеться с отцом и Руфусом. Надеюсь, я еще успею предотвратить гибель цивилизации!

Доктор Эйгенлихт спокойно улыбнулся ей и расплел свой коротенькие и толстые черные ножки.

— Так, значит, если цивилизация не погибнет, — сказал он невозмутимо, жду вас через неделю в тот же час.

Глава 34

— Макс! — сказал Драмокл. — У меня нет времени на Тлалока. Вот-вот начнется настоящее сражение.

— Знаю, сир, — сказал Макс. — Поэтому я и пришел. У меня для вас совершенно сногсшибательная новость, впрямую касающаяся войны. Речь идет о предательстве.

— Предательстве? Военном?

— Да, милорд!

— Кто?

— В том-то вся и печаль, — сказал Макс. — Леди Сорочка представила мне неопровержимые доказательства того, что Руфус собирается предать вас в предстоящем сражении.

— Руфус, говоришь?

— Так точно, сир.

— Идем со мной, — сказал Драмокл.

Он провел Макса с девушкой в свободный кабинет, где стояли две продавленные тахты, несколько складных деревянных стульев и стол, заваленный кучами пыльных ксерокопий. Драмокл предложил им сесть. Потом налил из крана чашку «каппуччино» и повернулся к Максу:

— Доказательства должны быть более чем убедительными, иначе я насажу твою башку на пику, как только мне принесут ее со склада.

— Давай свою кассету, девушка, — обратился Макс к Сорочке.

Сорочка открыла сумочку и протянула королю крошечный кассетник. В нем была одноразовая кассета «репроно». Запись на такую кассету (изобретение землян) можно было сделать только раз и прослушать тоже. Любая попытка скопировать запись или прокрутить ее повторно приводила к тому, что на «репроно» оставались лишь шипящие звуки помех, прерываемые старыми сводками погоды.

Драмокл прослушал пленку, запечатлевшую весь разговор между Руфусом и Друзиллой в охотничьем домике Анастрагона. Лицо короля исказилось гневом и изумлением.

— Предан! — сказал он наконец. — Своей любимой дочерью и лучшим другом!

Он зашатался и, наверное, упал бы, не подхвати его Макс и не усади в брезентовое режиссерское кресло. На спинке кресла было написано: «Драмокл Rex[4]. Другого козла отпущения не ищите».

— О нежданный удар беспощадных богов! Красноглазое горе настигло меня, ибо лучший мой друг — нет, не друг, а двуликий изменчивый Янус, — злу предавшись, посмел посягнуть…

— Вы, наверное, хотели сказать «Руфус», — перебил его Макс.

Глаза Драмокла полыхнули огнем. Стража, правильно истолковав его взгляд, подбежала и схватила Макса. Слишком поздно до несчастного дошло, что он преступно прервал монолог, произносимый протагонистом в момент душевного потрясения. Такое преступление каралось смертью. Макс пытался что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Он пал на колени, сложив молитвенно ладони на груди.

— Черт с ним, отпустите его! — проворчал Драмокл, обращаясь к страже. — Я произнесу речь потом, пользуясь своим правом короля, протагониста и трагического героя. А сейчас у нас есть другие дела. Стало быть, Руфус предаст меня, выполнив мой приказ наоборот? Дайте сюда телефон!

Как только наладили связь, Драмокл закричал:

— Руфус! У тебя все в порядке?

— Все в норме, сир.

— Неприятель?

— Постепенно приближается.

— Не преграждай им дорогу, Руфус. Отведи свои корабли и пропусти их.

— Но докуда, сир? До самого Глорма? У вашего флота не хватит сил, чтобы отбросить косматых ванирских берсерков с прилизанными карминосольскими клерками в придачу.

— Это военная хитрость, не бойся.

— Значит, ты размолотишь их, старина?

— Да, и проглочу вместе с костями, — сказал Драмокл, скрипнув зубами.

— Ты можешь изложить мне свой план?

— Не по телефону. Верь мне, дружище. В нужный момент и ты сыграешь свою роль.

— Ладно, — сказал Руфус. — Пусть будет так, как ты хочешь.

Драмокл повесил трубку.

— О'кей. Раз я велел ему пропустить врагов, значит, чтобы предать меня, он должен будет их задержать. Таким образом я выиграю время, чтобы перегруппировать суда и составить план контратаки…

— Драмокл! — сказала Сорочка.

— Что тебе, девушка?

— Вы можете сделать кое-что получше.

— А именно?

— Заключить мир. На любых условиях, главное — мир!

— Боюсь, уже слишком поздно, — сказал Драмокл. — А кроме того, такова моя судьба.

— В том-то и дело! — выпалила Сорочка. — Это вовсе не ваша судьба! Это чья-то чужая судьба! Вами манипулируют, Драмокл, вас обманывают и морочат! Вы считаете, будто сами распоряжаетесь собой, но на самом деле вас тайно направляет кое-кто другой, принуждая действовать вопреки вашим сокровенным желаниям, чтобы достичь исполнения своих!

— И кто же этот таинственный персонаж?

— Тлалок!

Драмокл внимательно вгляделся в ее искренние голубые глаза.

— Дорогая моя, — сказал он ласково, — у меня нет времени на обсуждение заговоров. Тлалока не существует. Его придумал Макс.

Девушка энергично замотала головой:

— Макс и сам так считал поначалу, пока не прозрел. Дело в том, что имя ему подсказал сам Тлалок, передав внушение с помощью астральной телепатии с той планеты, где он живет.

— Бред какой-то! Что за планета, о чем ты говоришь?

— О Земле, милорд.

— Земля лежит в руинах.

— Я не имею в виду ту самую Землю, — сказала Сорочка. — Земля существует в бессчетных количествах, каждая на своем уровне реальности. Как правило, пересечь границу этих уровней невозможно. Но в данном исключительном случае между Глормом и Землей образовалась связь. Их связывает червоточина в космической пене.

— Ничего не понимаю, — сказал Драмокл. — Зачем нам все эти сложности? И вообще, откуда у тебя такая информация?

— Я сама с той Земли, король. Я могу представить вам доказательства, но это займет слишком много времени. Молю вас пока поверить мне на слово. Тлалок существует, и он обладает великой магической силой. Ему нужен Глорм, поэтому он заставляет вас плясать под свою дудку.

Драмокл посмотрел на ближайший монитор, но увидел лишь беспорядочный хаос разноцветных точек и мигающих черточек. Космические суда маневрировали, и ситуация пока оставалась неясной.

— Хорошо, — сказал Драмокл. — Кто ты такая? Что здесь происходит, черт побери?

Глава 35

Сорочка рассказала Драмоклу, что родилась на Земле, в Плейнфилде, штат Нью-Джерси, лет двадцать шесть тому назад. Тогда ее звали Мира Грицлер. Нормальная во всех прочих отношениях, Мира, к несчастью, в шестнадцать лет весила 226 фунтов. Виною было какое-то нарушение обмена веществ, с которым не могли справиться земные врачи и которое исчезло само собой через десять лет, когда Мира переправлялась по космической червоточине с Земли на Глорм. Но в ту пору она об этом, естественно, не знала. В шестнадцать лет она была одинокой толстой девочкой и первой ученицей в классе. Одноклассники смеялись над ней и никогда не приглашали на пижамные вечеринки.

Жизнь казалась беспросветной, пока не свела ее с семнадцатилетним Роном Баглитом. Высокий, костлявый и рыжий, он был обаятелен и как-то по-деревенски добродушен с виду. Он был президентом школьного компьютерного клуба. Он был почетным гостем первого съезда фанов научной фантастики Северной Кореи в Пхеньяне. Он даже издавал свой журнал под названием «Действие на расстоянии: журнал, посвященный изучению невидимых сил, которые формируют нас». Рон был поклонником теории заговоров. Он верил, что на историю человечества оказывают влияние тайные силы и скрытые факторы, не признаваемые «официальными» историками. Многие люди в Америке верили в нечто подобное, но Рон не верил тому, чему верили они. Он глядел на большинство поклонников теории заговоров свысока, как на легковерных и наивных простаков. Эти людишки верили в Атлантиду, Лемурию, в деров, живущих в подземных пещерах, в маленьких зеленых человечков с Марса — словом, в любую мало-мальски правдоподобную чушь. Легковерными людьми манипулировал некий высший разум, и действия его были сокрыты от всех, кроме самых проницательных. Фальшивый заговор был отличным прикрытием для заговора настоящего.

Рон верил, что высший разум периодически манипулировал человечеством на протяжении всей писаной истории. По его мнению, это продолжалось и поныне. Он даже догадывался, кто стоит во главе заговора.

Все следы, обнаруженные Роном за несколько лет, вели к одной организации — мощной корпорации под названием «Тлалок, инкорпорейтед». Мира приняла участие в расследовании Рона. Они находили все новые и новые доказательства влияния Тлалока на самых высоких уровнях общества. Начинал вырисовываться образ огромной тайной корпорации, захватывающей власть с помощью коррупции и психического контроля. «Тлалок, инкорпорейтед» умела привлекать к себе людей и вербовать сторонников. Работавшие на компанию люди, казалось, понимали друг друга без слов. Умные и высокомерные, они презирали всех, кроме своего лидера, таинственного и скрытного Тлалока.

Продолжая расследование, Рон с Мирой нашли немало свидетельств растущего влияния оккультизма. Один из новоиспеченных чиновников Тлалока, давший им интервью, намекнул даже, что долгожданное слияние науки и магии не за горами и что Тлалок будет управлять новым миропрядком. Позже, когда его спросили об этом еще раз, чиновник заявил, что не говорил ничего подобного, и пригрозил им судебным иском за клевету.

Скоро Мира поняла, что организация наслышана о них с Роном и недовольна. Местная полиция стала преследовать их. У Рона без объяснений отобрали лицензию на уличную продажу шоколадного печенья. Мире постановлением суда было запрещено продавать макраме, пока она не докажет, что все ее веревки сделаны в США. Начались телефонные звонки с непотребной руганью, а затем и с прямыми угрозами.

Когда положение стало совсем отчаянным, их навестил вежливый человечек лет шестидесяти со слуховым аппаратом и в полосатом костюме. Он представился как Джаспар Коул из Эврики, штат Калифорния, бывший производитель протезов, ныне на отдыхе. Коула и его друзей беспокоило растущее могущество «Тлалок, инкорпорейтед», но они не знали, как с ним бороться, пока не прочли в газете статью о Соне и Мире. Джаспар Коул пришел, чтобы предложить им финансовую поддержку в дальнейших изысканиях по разоблачению личности Тлалока и подлинных целей его организации.

Угрозы и притеснения сделались совсем уже наглыми, и Рон с Мирой, опасаясь за свою жизнь, ушли в подполье. Именно тогда Мира переменила имя и стала Сорочкой. Работая на заброшенном складе в городе Уичито, штат Канзас, они с Роном собрали все недостающие доказательства самой большой аферы Тлалока — покупки услуг мафии на десять лет вперед.

Не вняв советам Миры, Рон передал доказательства в местную штаб-квартиру ЦРУ. Его вежливо поблагодарили и обещали вскоре с ним связаться. А через два дня Рон умер. Единственным свидетельством нечистой игры были зеленые пятнышки у него на ногтях, названные в официальном отчете «идиопатической аномалией». Но Сорочка знала, что такие пятнышки появляются от новейшего яда КЛАКА-5, бывшего на вооружении у ЦРУ.

Продолжая работать без Рона, Сорочка нашла помощь и поддержку у фанов научной фантастики всей страны. Оккультные группы, занимавшиеся белой магией, тоже помогали ей. И, словно благодаря ее долгой невидимой связи с Тлалоком, у Сорочки начали проявляться новые психические способности. Их наличие подтвердилось при личном свиданий с Тлалоком.

В городе Уэйко, штат Техас, Сорочка расследовала слухи о шабаше тлалокопоклонников. Однажды в номере мотеля, где она жила, раздался телефонный звонок. Звонивший назвался Тлалоком. Поскольку она проявляет к нему такой интерес, сказал Тлалок, неплохо бы им встретиться. Он пошлет за ней машину немедленно.

Сорочка пережила минуты жуткой паники. Она не сомневалась, что говорила с самим Тлалоком; злая сила, звучавшая в его голосе, убеждала лучше слов. Да, это был Тлалок. Но, чтобы убить Сорочку, ему не нужно было вызывать ее на тайное свидание. Тлалок был достаточно могуществен, чтобы убрать ее в любую минуту. Нет, он вызвал ее с какой-то другой целью, и Сорочке было ужасно любопытно — с какой.

Лимузин повез ее по автостраде номер 61 мимо «Жареных цыплят Попая», «Гамбургеров Уэнди» и «Свиных шашлыков Толстяка», мимо «Рая для спортсменов» и «Оружия на продажу», мимо станции Экскон, «Магазина подержанных автомобилей Обаяшки Джонсона» и «Блинного бара Тощего Нельсона» в мотель «Аламо», расположенный в пригороде. Водитель велел ей идти в номер 231. Сорочка постучала, и ей предложили войти. В тускло освещенной комнате, поджидая ее, сидел в кресле лысый усатый человек. Он напомнил Сорочке Минга Безжалостного из древнего комикса Флэша Гордона. Она сразу поняла, кто он такой.

— Я Тлалок, — сказал он. — А ты Мира Грицлер, она же Сорочка и мой враг, поклявшийся меня уничтожить.

— Когда вы так говорите, это действительно звучит смешно.

Тлалок улыбнулся:

— Силы у нас неравны, ты права. Но у тебя есть потенциал, дорогуша. Хорошего врага негоже презирать. А рачительный маг всему находит применение.

— Значит, вы и вправду маг? — спросила Сорочка.

— Да, ты не ошиблась. Я так называемый черный маг — я служу самому себе и своим последователям, а не той иллюзорной абстракции, что люди называют Богом. И я весьма могущественный маг, прости за нескромность. Мои способности значительно выше тех, коими обладали Парацельс или Альберт Великий, Раймунд Луллий или знаменитый Калиостро и даже печально знаменитый граф Сен-Жермен.

Сорочка не усомнилась в его правдивости. Тлалок был могущественным и злобным врагом — и в то же время в его присутствии она чувствовала себя в безопасности. Она понимала, что он хочет поговорить, хочет, чтобы им восхищались, а потому сейчас ей нечего бояться за свою жизнь.

— Должен признать, — продолжал Тлалок, — что в нынешний век магом быть легко. Дележ прибыли заменил сегодня религию, а бездумное преклонение перед наукой истребило последние остатки здравого смысла. Несколько столетий назад церковь сожгла бы меня на костре. Но фамильяров инквизиции сменили агенты ФБР и ЦРУ. Многие из них продажны, как и большинство других вещей в этом восхитительно прагматическом веке. Наука двадцатого столетия дает мне такое могущество, какое моим предшественникам даже не снилось. Она не только — в отличие от алхимии — приносит практические плоды, она представляет собою великолепную знаковую систему, которая сама по себе служит источником больших энергий.

Сорочка слушала, затаив дыхание. Злая воля, излучаемая магом, была почти осязаема и вселяла дурные предчувствия. Они сидели друг против друга в одинаковых креслах; единственная лампа отбрасывала на стену длинные тени.

— Будучи моим врагом, — сказал Тлалок, — ты, наверное, хотела бы разузнать о моих планах, чтобы меня победить. Вкратце скажу: в первую очередь я намерен захватить политический контроль над Америкой, и эта задача уже почти выполнена. Мои представители в Китае и Советском Союзе готовы взять под контроль свои правительства. Никаких грубых штучек типа путчей, просто власть де-факто, которая позволит мне контролировать всю Землю.

— Невероятно! — сказала Сорочка.

— О, это только начало, — заверил ее Тлалок. — Скорее средство, нежели цель. Власть над Землей — всего лишь необходимое условие для достижения того, чего я хочу по-настоящему.

— Не понимаю, — сказала Сорочка. — Если вы будете править Землей, к чему еще вам стремиться?

— Ты не знаешь масштабов игры, которую я затеял. Наша Земля не имеет особого значения в космической схеме явлений, что бы там ни думали ее обитатели. Это всего-навсего одна планета в одной Вселенной на одном уровне реальности. А таких уровней много, Сорочка, равно как и вселенных, и копий Земли. В совокупности этих уровней — в Многоленной — любая случайность на любом уровне, будь то субатомном, молекулярном или психическом, рождает свои собственные вероятные миры, свою собственную вселенную, свой собственный отдельный слой реальности. Осознание постоянно расслаивающейся природы реальности и есть постижение истины. Перемещение между уровнями реальности — это удивительное путешествие, дающее одновременно и силу, и награду.

— Какую награду?

Тлалок уклонился от ответа.

— Если позволишь, я изложу тебе свой проект в практическом виде. Меня интересует планета под названием Глорм, существующая на другом уровне реальности, но связанная с нашим уровнем так называемой червоточиной в космической пене, если пользоваться современной терминологией. Контролировать проход между Землей и Глормом — означает управлять двумя концами сверхмощного континуума. Чтобы добиться этого, я должен захватить власть не только на Земле, но и на Глорме.

— Но зачем? — спросила Сорочка — Что вам это даст?

— Ты смотришь прямо в корень. Ничего удивительного, ведь ты же колдунья. Ты знала об этом, детка?

— Догадывалась, — сказала Сорочка.

— Ты колдунья, и ты знаешь ответ не хуже меня. Скажи, как по-твоему, какая у магии цель?

— Власть, — сказала Сорочка после минутного размышления.

— Да. А цель власти?

Сорочка подумала немного, потом сказала.

— У меня есть несколько ответов, но ни один из них не кажется мне правильным. Я не знаю.

— И все-таки, маленькая колдунья, ты знаешь довольно много для своего нежного возраста. Ответ придет к тебе. Когда ты узнаешь, в чем цель власти, ты сразу поймешь, зачем мне нужен Глорм.

— Ладно, — сказала Сорочка. — Но почему вы рассказываете мне все это? Что вы собираетесь сделать со мной?

— Я собираюсь помочь тебе, — ответил Тлалок.

— Не вижу никакого смысла.

— Ты мой враг, ниспосланный мне Вселенной или законом драматической борьбы, характерной для всего живого, — законом, который требует, чтобы у каждого протагониста был антагонист. Мне не дозволено действовать в вакууме, Сорочка. Я обязан иметь оппонента. И я рад, что моим противником стала именно ты.

— Могу понять вашу радость, — сказала Сорочка. — Я не очень-то опасный противник, верно?

— Да уж, — улыбнулся Тлалок, — опасной я бы тебя не назвал.

— Значит, если бы вы убили меня, Вселенная могла бы послать вам более грозного врага. Правильно я понимаю?

— Совершенно правильно. Мне искренне жаль, что мои не в меру усердные сторонники убили твоего самодовольного дружка Рона. Будь вы оба против меня, моя победа была бы гарантирована. Сейчас она всего лишь вероятна.

— Вы отвратительны, — сказала Сорочка.

— Ну, ты тоже не такая уж красотка, — заявил Тлалок. — Однако путешествие между реальностями поможет тебе сбросить лишний вес. Видишь ли, тебе придется отправиться на Глорм. Это твоя единственная надежда одержать победу.

— Как я туда попаду?

— Я сам пошлю тебя туда. Всегда рад услужить врагу. Но, конечно, только если ты захочешь.

— Да, я хочу! — сказала Сорочка.

Путешествие с Земли на Глорм будет описано позже. Сейчас же удовольствуемся тем фактом, что после соответствующего инструктажа и подготовки Сорочка очутилась в замке Друзиллы в Истраде.

Попытка окрутить Вителло была ее первым шагом к обретению статуса в этом мире. Но Чач лишил ее шанса и вышиб с планеты обратно в червоточину, откуда она выбралась только с помощью Тлалока. Переход из одной реальности в другую превратил невзрачную толстушку в стройную красивую женщину. Используя свои новообретенные ясновидческие способности, Сорочка просканировала сеть человеческих взаимоотношений и почуяла что-то странное в поведении Друзиллы. Сорочка последовала за принцессой на Анастрагон и записала ее разговор с Руфусом.

Глава 36

Лучшие техники Драмокла, столпившись вокруг большого трехмерного дисплея, пытались разобраться в хитросплетении разноцветных сигналов, световых полосок и кабалистических условных знаков, отображавших движение трех космических флотов — Друта, Карминосола и Ванира. Драмокл подошел к ним вместе с Максом и Сорочкой. Увиденное ни о чем не говорило Драмоклу; он решил положиться на мнение специалистов. Наконец главный оператор ввел что-то в свой буфер и обратился к королю:

— Предварительный доклад, сир.

— Давай послушаем.

— В секторах 3А и 6В движение происходит вдоль оси 3J с отклонением в шестьдесят семь градусов, а также…

— Переведи на простой глормийский, будь добр.

— Ну, в общем, враг движется прямо по направлению к Глорму — медленно, но с ускорением.

— А флот Руфуса?

— Флот Друта отходит.

— Он пропускает неприятеля?

— Да, сир, в точности как вы приказали.

Драмокл покачал головой:

— Даже на лучшего друга и то положиться нельзя! Почему Руфус не предает меня, как мы ожидали? Сорочка, ты уверена, что слышала то, что слышала?

— Абсолютно уверена, милорд.

— Ничего не понимаю. Должно же этому быть хоть какое-то объяснение!

Тут Драмоклов компьютер, который сидел в углу и, посмеиваясь, слушал их разговор, вышел вперед с огромным металлическим ящиком подмышкой и осторожно опустил его на пол.

— Возможно, вы найдете объяснение здесь, — сказал он, вытаскивая из-под шляпы телеграмму.

— Опять ты со своими проклятыми записками — проворчал Драмокл.

Он вскрыл телеграмму и быстро ее прочитал. Телеграмма была от Друзиллы. Вот что в ней говорилось:

ОТЕЦ ЗПТ МНЕ НЕ УДАЛОСЬ ДО ТЕБЯ ДОБРАТЬСЯ ЗПТ ПОЭТОМУ ПОСЫЛАЮ ЭТО СООБЩЕНИЕ ТВОЕМУ КОМПЬЮТЕРУ ТЧК О ЗПТ ОТЕЦ ЗПТ С ВЕЛИКИМ СТЫДОМ СОЗНАЮСЬ ЗПТ ЧТО Я ПОДБИЛА РУФУСА ПРЕДАТЬ ТЕБЯ РАДИ ВСЕОБЩЕГО ЗПТ КАК МНЕ КАЗАЛОСЬ ЗПТ БЛАГА ТЧК МОЙ ПСИХОАНАЛИТИК ПОМОГ МНЕ ПОНЯТЬ ЗПТ ЧТО ЭТО БЫЛ ВОЗРАСТНОЙ КРИЗИС ТЧК УЖАСНО СОЖАЛЕЮ ТЧК Я СДЕЛАЮ ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ ЗПТ ЧТОБЫ ИСПРАВИТЬ ТО ЗПТ ЧТО НАТВОРИЛА ТЧК УСПЕХА ТЕБЕ В ВОЙНЕ И ПОСТАРАЙСЯ ПРОСТИТЬ СВОЮ ЛЮБЯЩУЮ И ИСПОЛНЕННУЮ РАСКАЯНИЯ ДОЧЬ ДРУЗИЛЛУ ТЧК КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

— Ну что ж, — сказал Драмокл, — ее история не противоречит твоей, Сорочка. Однако несмотря ни на что Руфус исполнил мой приказ буквально, а не наоборот, как обещал Друзилле Теперь мне ясно, что случилось. Когда дошло до дела, мой верный друг не смог заставить себя пойти на предательство. Только своей собственной подозрительности я обязан тем, что попал в ловушку. Слава Богу, есть еще время, чтобы отменить приказ. Руфус должен остановить их.

И с неожиданным для такого крупного мужчины проворством Драмокл подбежал к телефону экстренной связи.

Глава 37

Маленький космический катер подлетел к переднему краю оборонительной линии Друта, сбросив скорость лишь тогда, когда орбитальные установки уже приготовились открыть огонь. Друзилла назвала себя, и катеру позволили сесть. Ссылаясь на крайнюю важность своего визита, принцесса поспешила по коридорам Друтской крепости в центр управления, где сидел Руфус.

— Моя дорогая, — сказал он, — сейчас не время для.

— Выслушай меня, Руфус! Все, что я говорила о необходимости предать Драмокла, — это ошибка, ошибка! Я, должно быть, совсем выжила из ума! О, Руфус, я все испортила.

— Ничего подобного, любовь моя, — сказал Руфус. — Я знал, что ты была не в себе, когда убеждала меня предать твоего отца. Поэтому, несмотря на данное тебе обещание, я в точности выполнил приказ Драмокла. Я знал, что ты передумаешь, старушка!

— Что он велел тебе сделать?

— Он приказал пропустить врага, не оказывая сопротивления. Поразительно оригинально! Только военный гений мог решиться на столь удивительный шаг.

— Но, дорогой мой, это очень странно.

— И потому похоже на Драмокла! У него наверняка заготовлен какой-то сюрпризец.

— Может быть… Но возможно и другое объяснение.

Как раз в этот момент зазвонил телефон. Связист снял трубку.

— Это вас. Драмокл.

Руфус взял трубку, внимательно выслушал и сказал:

— Будет исполнено, сир. Да. Что? Что вы говорите? — Он похлопал по рычажку, потом положил трубку. — Солнечные помехи. Конец я не расслышал. Но главное понял отлично. — Повернувшись к старшему оператору, Руфус распорядился: — Ждите дальнейших указаний.

— Минуточку, — сказала Друзилла.

— Да?

— Я должна тебе кое-что сообщить. Перед тем как отправиться сюда, я послала отцу телеграмму и призналась во всех своих грехах.

— Понимаю, — сказал Руфус. — И что ты написала обо мне?

— Я написала, что ты, поддавшись моим уговорам, предашь его.

— Проклятье! — сказал Руфус. — Что ж, я сам виноват. Не надо было морочить тебе голову. Обман, даже из лучших побуждений, всегда плохо кончается. Ладно, позже разберемся. А сейчас мне нужно выполнить приказ.

— Каким бы он ни был, — сказала Друзилла, — ты не должен его выполнять.

— Дру, у меня нет времени на все эти…

— Ты не понимаешь. Получив мою телеграмму, Драмокл поверил, что ты предашь его. А если так, то его последние приказы должны быть прямо противоположны тому, ЧЕГО он в действительности хочет от тебя.

— Противоположны? Ты уверена?

— Более чем уверена, любовь моя.

Руфус попытался связаться с Драмоклом, но солнечная активность вкупе с глушителями, установленными на судах графа Джона, сводили на нет все попытки. Руфус велел связисту продолжать звонить и повернулся к Друзилле:

— Ты можешь поклясться, что он поверил в мое предательство? В предательство лучшего друга? Или это еще один план, направленный против Драмокла?

— О нет, я клянусь! — простонала Друзилла. Руфус задумался. Драмокл выразился кратко и недвусмысленно. «Задержи их!» — он сказал. Но чего он хотел на самом деле? Руфус шагал взад-вперед, а драгоценные секунды истекали. В конце концов он принял решение.

— Пусть меня и ославили предателем, — сказал он, — я докажу свою преданность в глазах небес, исполнив желание моего повелителя, ошибочно полагающего, будто я его предаю.

Руфус повернулся к главному оператору:

— Продолжай отводить корабли назад. Мы пропускаем противника. Так желает Драмокл!

Глава 38

Скоро Драмоклу стало ясно, что флот Руфуса даже не пытается остановить противника. Фаланга по-прежнему отступала, в то время как объединенный флот Джона и Хальдемара неумолимо приближался к Глорму.

Драмокл протянул телеграмму Друзиллы Сорочке. Та прочла ее, подумала и спросила:

— Где сейчас леди Друзилла?

— Дома, надо полагать, — сказал Драмокл. Короля соединили с Истрадом. Дворецкий ответил ему, что пару часов назад жрица улетела по срочному делу на Друт.

— Зачем ей понадобилось лететь сейчас на Друт? — задумчиво протянул Драмокл.

— Есть только одно объяснение, — сказала Сорочка. — Принцесса отправилась к Руфусу и созналась в том, что послала вам телеграмму. Руфус, полагая, что вы считаете его предателем, пытается выполнить ваше истинное желание, а следовательно, делает обратное тому, что вы приказали.

— Это слишком сложно для Руфуса, — сказал Драмокл. — Хотя все может быть. Ну и неразбериха! Ладно, сейчас мы все поправим. Еще один приказ — и флот Друта все-таки вступит в бой.

Драмокл протянул руку к телефону. Но не успел он набрать номер, как посреди Военной палаты вспыхнул яркий пурпурный свет. Он сильно пульсировал, и где-то внутри в такт звенели колокольчики. Засверкали красные и желтые лучи, блестящие, как средневековое красноречие, загремели трубы и литавры, не обошлось и без глухой барабанной дроби, раздавшейся под конец.

Когда пурпурный свет погас, на его месте возник человек — рослый, крепкого сложения, в длинном переливающемся плаще с высоким воротником. Под плащом виднелся простой комбинезон из красного нейлона. Мужчина был в годах, совсем лысый, с тонкими висячими усами, придававшими ему сходство с Мингом Безжалостным.

Все остолбенели, кроме компьютера, который сделал вид, будто занят своими делами. В конце концов Драмокл отыскал свой язык — как выяснилось, прилипший к небу — и спросил:

— Отец! Это действительно ты?

— Ну конечно, — ответил Отто. — Неплохой сюрприз, да, сынок?

Сорочка нервно дергала Драмокла за рукав:

— Вы говорите, он ваш отец? Не может быть! Встречалась с ним на Земле. Это Тлалок!

— Мне все это совершенно непонятно, — сказал Драмокл, — и еще менее приятно. Я полагал, что ты умер, отец. Похоже, нам о многом надо поговорить. Но сначала я должен сделать один очень важный звонок.

— Руфусу, очевидно, — сказал Отто. — Прошу тебя, повремени. Я хочу сообщить тебе нечто важное. И тогда ты примешь решение.

Драмокл скептически усмехнулся:

— Постарайся побыстрее. У меня тут с минуты на минуту начнется межпланетная война.

Отто уселся в кресло, скрестил ноги, дернул молнию на кармане комбинезона и вынул сигару. Закурив, он сказал:

— Всех вас, наверное, удивляет мое появление — ведь считается, что я погиб при взрыве лаборатории на Глизе тридцать лет тому назад. На самом же деле…

Почуяв, чем дело пахнет, все присутствующие в Военной палате приготовились к длинной и неизбежной вставке в повествование.

Глава 39

Отто взошел на глормийский престол сразу после подавления суессейского движения — ереси, которая, как бы абсурдно это ни казалось сегодня, угрожала в то время вовлечь весь Глорм в гражданские и религиозные распри. Хотя наша история вовсе не является историей политики или религии, равно как и летописью жизни на Глорме с древнейших времен, нам не обойтись без небольшого отступления, если мы хотим, чтобы неглормийскому читателю стали понятнее времена правления Отто.

До поры до времени Глорм развивался так же, как и множество других планет. Рожденная огненным солнцем планета постепенно охладилась и сформировалась. Атмосфера на ней была богата кислородом. Океанов и озер, необходимых для жизни протоплазмы, было в изобилии. Зажглась ли первая искра жизни на Глорме сама собой или же ее заронили извне — этого никто не знает. Но природа внезапно засучила рукава и занялась делом. Пошел обычный процесс изменения простейших форм в более сложные: лишайник сменили сосновые леса и цветущие, растения, настала и прошла эра рептилий, рыбы вылезли на берег и превратились в млекопитающих, появились человек, примитивная техника, зачатки философии и науки и так далее. До сих пор развитие Глорма, повторяем, шло обычным путем.

Только одно отличало Глорм, а также Карминосол и Друт от прочих миров. А именно: огромные рукотворные курганы, длиною порой до нескольких миль, разбросанные там и сям по равнинам планет. «Навозные кучи», как их окрестили, существовали с доисторических времен. Объяснить их происхождение никто и не пытался. Первобытные люди поклонялись им как реликвиям, оставленным ушедшими богами. Но время шло, и людей стало разбирать любопытство — им хотелось узнать, что же скрывается под курганами. Однако попытки выяснить это разбились о бетонное покрытие, обнаруженное под футами грязи и скрывавшее внутренности навозной кучи подобно раковине.

Раскрыть первую раковину удалось только во времена Гора Плавителя. Гор был инженером бронзового века, открывшим тайну выплавки металла во сне, когда дух по имени Бессемер объяснил ему технологию процесса. Процесс Гора, как его стали называть, позволил глормийцам обзавестись металлическими орудиями и пробить бетонную оболочку.

Внутри навозных куч оказалась уйма техники, действующей до сих пор, по прошествии бесчисленных столетий. Несколько громадных куч содержали в себе звездолеты, и это открытие вытолкнуло Глорм в эру космических полетов, несмотря на отсутствие квантовой механики.

Главная находка была обнаружена в длинной навозной куче на Глорме у подножия Сардапианских Альп. Этот курган, сорока миль в длину и пяти в ширину, был битком набит звездолетами, упакованными почти впритык и разделенными только странной белой субстанцией, опознанной позже как пенополистирол. Из кучи извлекли как минимум пятнадцать тысяч кораблей, годных к употреблению, и еще несколько тысяч растащили на сувениры. Звездолеты были компактные, простые в управлении, оснащенные лазерным оружием и приводимые в движение запаянными энергоблоками. Глормийские ученые пришли к выводу, что звездолеты изготовлены на древней Земле. Причина их скопления на Глорме, Карминосоле и Друте осталась невыясненной. Предполагалось, что корабли как-то связаны попыткой землян покинуть обреченную планету — попыткой, не удавшейся в полной мере из-за внезапности до сих пор не объясненной аэрозольной катастрофы. Так Глорм и другие планеты вступили в эру освоения космоса, вскоре обернувшуюся эрой космических войн.

Как раз в это время ванирцы мигрировали из центра Галактики на своих кольчатых внахлестку судах и вторглись в историю, значительно ее усложнив. Но многочисленные войны, союзы, договоры и битвы с участием ванирцев не являются предметом нашей истории.

Уже в тот период предпринимались попытки сформировать планетарное правительство, однако Глорм объединился политически лишь во времена правления Илка Лжесвидетеля, прозванного так за то, что он не гнушался никаким враньем для достижения своих целей. Планетарное объединение породило, в свою очередь, мечту о централизации власти над Местными планетами, или о «Вселенском правлении», как его претенциозно называли. Глормийская империя пришла и ушла, и дед Драмокла Дил Непостижимый впервые во всеуслышание объявил идею централизации власти вздорной, предложив взамен республиканский принцип взаимоотношений между королями. Отто продолжил дело своего отца, и к концу его правления в Местной системе воцарился мир.

Отто был человеком большого ума, железной воли и ненасытного честолюбия. Когда военные баталии — спорт королей — благодаря его собственным усилиям стали ему недоступны, король пустился на поиски занятия, достаточно опасного и захватывающего, чтобы увлечь его непостоянную натуру. Испробовав шахматы, ловлю форели, пейзажную живопись и велосипедный марафон и преуспев в них во всех, Отто увлекся оккультизмом.

Во времена Отто оккультизм включал в себя также и науку, непостижимо загадочную для глормийцев, унаследовавших готовую технику, которой они пользовались вслепую, не понимая, как она действует, и не умея починить ее, когда она ломалась. Отто подошел к изучению проблемы сразу с нескольких сторон. Король подозревал, что наука и магия — реалии сосуществующие и во многом взаимозаменяемые. Но несмотря на глубокую интуицию, Отто так и остался бы жалким дилетантом, не купи он как-то в счастливую минуту высокоразвитый земной компьютер вместе с искусным роботом-техником по имени доктор Фиш. За две эти почти одушевленные машины он заплатил королю Свену, отцу Хальдемара, стадом свиней размером с грузоподъемность тысячи судов. Шашлычное изобилие, долго царившее после этого на Ванире, стало одной из ярчайших страниц в истории планеты.

Компьютер смело можно было назвать живым существом, хотя у него и не было никаких телесных отправлений, если не считать случайных и необъяснимых электрических выбросов. В своей земной жизни он встречался с сэром Исааком Ньютоном. В 1718 году, когда они увиделись впервые, Ньютон был уже признан самым выдающимся ученым Англии. Тихий, скромный человек, вполне удовлетворенный почестями, возданными его достижениям, Ньютон решил утаить свои открытия в области магии от суеверной знати, среди которой он жил. Мир, по его мнению, не сможет правильно воспринять такое знание, пока человечество не достигнет гораздо более высокого уровня научного и нравственного развития. Ньютон хранил свои оккультные познания в тайне, лишь намеком коснувшись их в своем многотомном труде о магии, который писал в последние годы жизни. Но он не видел вреда в откровенных беседах со странным, блестящего ума латышским беженцем, зарабатывавшим себе на жизнь шлифовкой линз для Левенгука.

В свою очередь компьютер посвятил в тайны Ньютона Отто, хотя и не считал их заслуживающими интереса. Компьютер интересовали люди — он находил их более занятными и менее предсказуемыми, нежели субатомные частицы, чьи свойства и конфигурации он изучал раньше. Когда его просили объяснить непоследовательность, алогизм и даже прямые противоречия в его поведении, компьютер отвечал, что он учится быть человеком. Собственная история компьютера — кем он был изготовлен, как попал в Лондон восемнадцатого века, каким ветром его занесло в числе других военных трофеев на Ванир, — хоть и по-своему интересная, к нашему повествованию отношения не имеет.

Взяв компьютер в наставники и почти не показываясь на люди, Отто углубился в постижение вещей необычайных и заумных. У него оказался выдающийся талант к магическому искусству. Компьютер частенько повторял, что Отто превосходит всех известных ему магов, в том числе Альберта Великого, Парацельса и даже Раймунда Луллия, энциклопедически образованного эрудита с Майорки. Больше всего Отто напоминает ему, говорил компьютер, одного землянина по имени доктор Фаустус, великого мага, плохо, впрочем, кончившего, чья история изложена во множестве искаженных версий.

Настоящие маги, как правило, люди в высшей степени практические. По сути дела они не что иное, как биржевые маклеры духа, старающиеся заполучить монополию на самый драгоценный из товаров — на долгожительство. Жизнь лежит в основании любого предприятия, а, стало быть, приобретение ее — самое основательное из занятий. Маг, провидец, шаман или мистик стремится обрести вечную молодость в астральных путешествиях. Длительные упражнения в трансе наделяют его способностью отделять сознание от тела и проецировать свою сущность в другие места и времена. Личность мага способна пережить его телесную оболочку, по крайней мере на время. Сколь долгое — зависит от его власти над теми силами, что он сможет привлечь, взнуздать и направлять. Жизнь — это вопрос энергии и власти.

Современные маги могут обойтись без утомительных ритуалов прошлого, черпая энергию из непосредственных источников, таких, как взрывы атомов или разрывание молекулярных связей. Контролируя эти силы с помощью линий мандалы, маги способны проецировать себя в другой мир и другую реальность.

Путешествие между реальностями есть путь к жизни вечной.

Обо всем об этом говорил Отто своему двадцатилетнему сыну Драмоклу перед полетом в лабораторию на Глиз — самый мелкий из трех спутников Глорма, — взрыв которого, как считалось, разнес в клочья и самого короля.

На самом деле Отто не погиб. Взрыв был им запланирован. Направляя его, оседлав его, слившись с ним, Отто унесся в другое измерение по червоточине в космической пене. Там, куда он прибыл, существовала планета под названием Земля с историей, отличной от истории Земли в реальности Отто. Но в этой реальности не существовало Глорма.

В своей последней беседе Отто поведал Драмоклу и о его судьбе. Юный Драмокл был ошеломлен своим грядущим величием, ибо Отто намеревался сделать бессмертным не только себя, но и сына, чтобы оба они жили в космосе как боги, независимые и не связанные абсолютно ничем. Драмокл согласился с утверждением отца, что знание о судьбе необходимо на время стереть из его памяти. Отто положил себе тридцать лет на завоевание Земли. Драмокл в этот период должен был править Глормом тихо, пассивно и бессознательно. Ему оставалось только ждать, и для его же блага лучше было не знать, чего он ждет.

* * *

— Но теперь, — сказал Отто, — сдернут последний покров. Мы снова вместе дорогой мой сын, и судьба твоя вот-вот сбудется. Приближается последний акт.

— Какой последний акт? — спросил Драмокл.

— Я говорю о тотальной войне, которая начнется вскоре: ты вместе с Руфусом против Джона с Хальдемаром. Так я запланировал, а значит, так тому и быть. Нам нужно грандиозное атомное всесожжение, способное снабдить нас энергией, которая открыла бы червоточину между Землей и Глормом и держала бы ее открытой. Тогда мы сможем путешествовать между реальностями сколько душе угодно, пользуясь своей властью для обретения власти еще большей. Я и ты, Драмокл, и наши друзья — мы будем контролировать доступ к другим измерениям. Мы станем бессмертными и заживем как боги.

— А цена вас не смущает? — спросил Драмокл. — Разрушения будут невообразимыми, особенно на Глорме.

— Да, конечно, — сказал Отто. — И никто не сожалеет об этом больше, чем я. Если бы существовал какой-нибудь другой способ, я непременно прибегнул бы к нему.

— Войну еще можно остановить.

— И тем самым положить конец нашим мечтам, нашему бессмертию, нашей богоравности! Все эти люди так и так умрут через несколько десятилетий. Мы же с тобой можем жить вечно! Твоя судьба, Драмокл, в твоих руках. Решайся. Что ты выбираешь?

Глава 40

Мгновение выбора! Долгие годы ожидания наконец позади. Теперь Драмокл узнал, какова его судьба и какой чудовищный выбор предстоит ему сделать, чтобы она сбылась. Знание подавило его своей тяжестью, требуя принять мучительное решение. Все, бывшие в Военной палате, смотрели на Драмокла, кто затаив дыхание, а кто и не затаив. И каждое мгновение, казалось, тянулось все дольше и дольше, словно время само, замедляя свой ход, ожидало завершения Драмокловых раздумий.

Сорочка пыталась прочесть выражение желтых глаз Драмокла. К чему он склоняется? Испытывает ли он сочувствие к миру смертных, к которому, пусть временно, но все-таки принадлежал? Или же колдовскому красноречию Отто удалось заворожить вообще-то добрую, однако такую переменчивую душу короля?

Губы Драмокла дрогнули, но, хотя окружающие прислушивались очень напряженно, никто не услыхал ни слова — ничего, кроме слабого выдоха, который, несмотря на очевидное отсутствие в нем смысла, каждый принялся толковать по-своему.

В конце концов Драмокл глубоко вздохнул и сказал:

— Ты знаешь, пап, бессмертие — штука чертовски заманчивая. Но убивать ради него всех, кроме своих друзей, нехорошо. Это не просто подлость — с чем я мог бы еще примириться, — это абсолютное зло.

— Да, конечно, — согласился Отто. — Тот, кто обрекает на смерть, — дабы продлить свое собственное существование, с полным основанием может быть назван злым теми, кого он обрекает. Но не будем излишне сентиментальны. Убийство ради жизни — всеобщее правило, не знающее исключений. Кролик для морковки — само воплощение зла. Так устроена жизнь, вся ее цепочка, сверху донизу.

Над считывающим устройством загудел сигнал тревоги. Главный оператор привлек внимание Драмокла к экрану: корабли Руфуса по-прежнему отходили, не вступая в контакт с противником. Если Драмокл желает какой-либо помощи от флота Друта, сказал оператор, решение нужно принимать немедленно.

— Я могу дать тебе небольшую отсрочку, — сказал Отто. — Я сотворю малюсенький нексус, и мы закончим разговор, временно пребывая вне времени.

Отто соорудил маленький нексус. Выглядел он как полушарие из прозрачной блестящей материи, которое обволокло всю Военную палату.

— Я знал тебя как доброго отца и отзывчивого человека, — сказал Драмокл. — Неужели ты способен убить миллионы человек, даже если получишь в награду бессмертие?

— Ты никак не хочешь понять, — сказал Отто, — что с точки зрения бессмертного люди так же эфемерны, как комнатные мухи. И все же я сохранил бы им жизнь, если б мог. Но когда тебе надо только руку протянуть, чтобы стать богом, обычная человеческая мораль становится неуместной.

— Нет, это не для меня, — сказал Драмокл.

— Тогда забудь о бессмертии. В любом случае бессмертие — концепция идеальная. В действительности речь идет о неограниченном долголетии. Мы просто пытаемся перейти из одного мгновения жизни в другое, точь-в-точь как и прочие живые существа. Настоящее мгновение и надежда на мгновение будущее — вот все, что нам дано.

— То есть мы живем сейчас, — сказал Драмокл, — и убиваем для того, чтобы жить потом. И так будет продолжаться вечно. Я правильно понял?

— Не вечно, — сказал Отто. — Так долго, как ты пожелаешь. День ли ты хочешь прожить или вечность — в любом случае тебе приходится принимать одни и те же решения, делать один и тот же мучительный выбор. Чтобы жить, нужна энергия. Она одинаково необходима и розе, и розенкрейцеру. Смерть — всегда результат нехватки сил.

Отто сделал паузу, чтобы посмотреть, как держится нексус. — Тот растворялся со своей обычной скоростью. Оставалось еще несколько мгновений безвременья.

— Поскольку сила, она же власть, — непременное условие существования, вполне естественно добиваться ее, чтобы продлить свою жизнь. Но при этом нужно учитывать последствия. В природе не существует устойчивого равновесия — нет такой точки, дойдя до которой ты можешь остановиться и сказать: «Все, достаточно. Теперь я немного передохну». Достаточно не бывает никогда; власть должна прибавляться постоянно, как энергия, иначе — смерть. Борьба за выживание — закон всеобщий. Власть, которой обладает один, становится злом для других, и это непреложно на всех уровнях жизни. Когда же на сцене появляется разум, жажда власти обостряется, хотя ее начинает сдерживать мораль. Ты стоишь сейчас на том рубеже, где разум должен либо распрощаться с инстинктами, либо погибнуть. Выбирай, Драмокл: ты можешь жить как бог или умереть как человек. Все свидетельства и доводы исчерпаны. Пора принять решение.

Не успел Драмокл ответить, как вперед выступил компьютер, поставив одну из ног на до сих пор не объясненный металлический ящик.

— Считаю своим долгом заметить, — сказал компьютер, — что исчерпаны еще не все свидетельства.

— Верно, — подхватил Драмокл. — Что, например, находится в этом до сих пор не объясненном металлическом ящике?

— К нему мы вернемся позже, — сказал компьютер. — А сейчас я отдам вам то, чего вы так долго ждали. Это ключ. Ключевой ключ. И он откроет ключевой отрезок памяти.

— Назови мне его, — велел Драмокл.

— La plume de ma tante,[5] — сказал компьютер.

Глава 41

Ключевой ключ открыл воспоминание о дне тридцатилетней давности. Отто только что улетел на своей космической яхте в лабораторию на спутник Глиз, который вскоре должен был взорваться, как считалось, вместе с королем. Правду знали только Драмокл, компьютер и доктор Фиш.

Драмокл всегда вспоминал отца с любовью и благодарностью. По крайней мере, так он думал. Но в этом, воспоминании все было иначе. Тут он не любил отца, не любил с самого детства, считая его человеком деспотичным, подлым, черствым и помешанным на оккультизме.

Отто побеседовал с сыном перед отъездом, но разговор не получился. Молодой Драмокл был категорически против намерения Отто обеспечить себе бессмертие ценой многих миллионов жизней. Отцовские планы относительно самого Драмокла и его правления тоже казались ему совершенно неприемлемыми. Драмокл пришел в бешенство, узнав, что отец не только не намерен умирать, но собирается также управлять сыном из могилы иди откуда-то еще, превратив таким образом его жизнь всего лишь в сноску к своему чудовищно затянувшемуся существованию.

— Плевать я хотел на твои планы, — сказал Драмокл. — Когда я стану королем, то буду делать, что захочу.

— Ты будешь делать то, чего хочу я, — ответил Отто, — и притом добровольно.

Драмокл не понял. Он стоял вместе с доктором Фишем на самой высокой наблюдательной башне Ультрагнолла, провожая взглядом отцовскую яхту — желтую точечку света, быстро растворившуюся в бездонной синеве небес.

— Слава Богу, улетел, — сказал Драмокл. — Скатертью ему дорожка. Теперь наконец я смогу…

Он почувствовал, как что-то кольнуло его в руку, и удивленно обернулся к Фишу, державшему маленький шприц.

— Фиш! Что это значит? Зачем…

— Извините, — перебил его Фиш. — Но у меня не было выбора.

Драмокл сумел еще сделать два неверных шага по направлению к двери. И провалился в непроглядный мрак забытья, наполненный дикими криками птиц и жутким хохотом. Больше он ничего не чувствовал, пока не пришел в сознание.

Очнулся Драмокл в лаборатории доктора Фиша, привязанный ремнями к операционному столу. Фиш стоял над ним, разглядывая лезвие психомикротома.

— Фиш! — крикнул Драмокл. — Что ты делаешь?

— Я собираюсь произвести вам резекцию и реплантацию памяти, — сказал Фиш. — Я понимаю, что это непорядочно, но у меня нет выбора: я обязан подчиняться приказам своего владельца. Король Отто повелел мне изменить и перестроить все воспоминания, связанные с вашей и его судьбой, а главное — с вашей последней беседой. Вы будете думать, что он погиб во время атомного взрыва на Глизе.

— Фиш, ты сам знаешь, что так нельзя. Отпусти меня сейчас же.

— После чего мне ведено вырезать, изменить, а также подменить многие другие воспоминания, вплоть до самых ранних. Вы будете помнить Отто как любящего отца.

— Эту бессердечную скотину!

— Он хочет остаться в вашей памяти щедрым и великодушным.

— Да у него прошлогоднего снега на день рождения не выпросишь! воскликнул Драмокл.

— Вы будете считать его высоконравственным человеком — эксцентричным, но добрым.

— После всего, что он мне наговорил? О том, как он достигнет бессмертия ценой всеобщей гибели?

— Вы забудете об этом. Подсунув вам поддельные ключи от памяти, Отто собирается завоевать вашу любовь, а следовательно, и послушание. Вы забудете даже наш теперешний разговор, Драмокл. Вы встанете со стола в полной уверенности, что сами узнали о своей судьбе, и подчинитесь необходимости ждать тридцать лет. Поразмыслив, вы попросите меня закрыть вашу память ключевым словом, которое отдадите на сохранение воспоминателю. После чего вы взорвете меня — не взаправду, конечно, но вам это будет невдомек. Я уйду в отпуск на тридцать лет, а вы станете тихо-мирно править планетой, постоянно гадая о том, в чем же ваше истинное предназначение, — пока не узнаете наконец.

— Ах, Фиш! Ты же понимаешь, как это несправедливо! Неужели у тебя рука поднимется так обойтись со мной?

— К сожалению, я обязан. Я не способен отказаться выполнить прямой приказ владельца. Но тут есть один интересный философский момент. С точки зрения глормийского законодательства Отто через несколько часов умрет.

— Конечно! — сказал Драмокл. — А значит, если ты отложишь операцию, я стану твоим законным владельцем и отменю приказ.

— Совершенно исключено, — сказал Фиш. — Отложить операцию я не могу, это было бы грубейшим нарушением машинной этики. Я должен оперировать немедля. И, поверьте мне, вам же будет хуже, если я этого не сделаю. Но я подумал вот о чем, хотя мне нельзя уклониться от выполнения приказов Отто, я имею полное право оказать услугу своему будущему владельцу.

— Какую услугу, Фищ?

— Я могу пообещать вам вернуть вашу настоящую память во время решающей встречи с Отто.

— Очень великодушно с твоей стороны, Фиш. Давай обсудим это подробнее.

Драмокл не переставая сражался со своими путами. Но тут его опять кольнуло в руку — и воспоминание оборвалось.

Все присутствующие в Военной палате оцепенели от услышанных откровений. И тогда компьютер открыл загадочный металлический ящик, и оттуда вышел доктор Фиш — чуть постаревший, но ничуть не ставший от этого хуже.

Глава 42

Если Отто и был раздосадован, то виду не показал. Развалясь поудобнее в кресле с тонкой пестрой сигарой в руке, он промолвил:

— Фиш, ты меня удивляешь. Вот уж никак не ожидал, что ты предашь меня, основываясь на столь шатких юридических софизмах. — И, повернувшись к Драмоклу, добавил: — Да, сын мой, это правда, я действительно велел изменить твои воспоминания. Но без злого умысла, поверь. Что бы ты ни думал, я всегда любил тебя и просто хотел ответной любви.

— Ты хотел покорности, — сказал Драмокл, — а не любви.

— Мне необходимо было твое послушание, чтобы сделать тебя бессмертным. Неужели это такой уж страшный грех?

— Ты хотел бессмертия для себя самого.

Отто энергично замотал головой:

— Нет, для нас обоих! И все бы получилось в лучшем виде, не вздумай доктор Фиш совать свой нос в людские дела.

Фиш смутился, но тут опять вперед выступил компьютер. Полы его черного плаща взметнулись в воздух.

— Это я посоветовал Фишу, — сказал он. — Нам с Фишем нравятся люди. Поэтому мы предали гласности ваш план. Люди — самые занятные существа из всех, что удалось создать Вселенной. Они интереснее богов, демонов, волн и частиц. Быть человеком — вот лучшее, что вы можете сделать, Отто. Ибо Вселенная бессмертных, лишенная людей, кажется мне крайне удручающей перспективой. Насколько я понимаю, ваши планы сулили нам именно такое будущее.

— Ты ничего не понял, идиот — сказал Отто. — Мне нужен был начальный взрыв энергии, чтобы открыть червоточину, вот и все.

— Но энергии, как и власти, никогда не бывает достаточно, — возразил компьютер. — Вы сами так говорили.

Отто хотел было ответить, как вдруг нексус прорвался. Окунувшись обратно в реальное время, Военная палата превратилась в пандемониум, охваченный паникой и параличом. На экранах вспыхивали угрожающие цифры. Космический флот приближался, и неограниченные возможности быстро сужались до неизбежных последствий.

Драмокл внезапно очнулся.

— Дайте мне телефон! — взревел он. — Руфус! Ты меня слышишь? — Он подождал ответа и сказал: — Вот мой самый главный и окончательный приказ. Сражения не будет! Отступай. Отступай немедля.

Швырнув телефонную трубку, король повернулся к Максу.

— Свяжись с графом Джоном. Скажи ему, что Драмокл капитулирует. Скажи — я не ставлю никаких условий, я даже согласен отречься от трона ради сохранения мира. Ты понял меня?

У Макса вытянулось лицо, но он все же кивнул и бросился к телефону.

Драмокл посмотрел на Отто, и затаенное злорадство отчасти прорвалось в его голосе:

— Война окончена. Атомное всесожжение отменяется. Надеюсь, тебе теперь тоже конец — тебе и твоему паршивому бессмертию.

— Ты всегда был неблагодарным ребенком, — сказал Отто. — Я мог бы заставить тебя пожалеть об этом, Драмокл. Ну да черт с ним со всем, и с тобой в том числе. — Он встал и пошел к винтовой лесенке, ведущей в сад, разбитый на крыше Военной палаты. Поднявшись на последнюю ступеньку, Отто обернулся и крикнул: — Дурак ты, Драмокл! Дурак набитый!

Глава 43

Руфус положил телефонную трубку Всем своим существом он ощущал летучую невозвратность мгновения, неподвластного морали и раскаянию, безжалостно перетекающего в следующее мгновение, а потом в следующее и так до бесконечности. Люди, стоявшие рядом, не спускали с него ожидающих глаз. Друзилла смотрела на него тем странным взором, который начал уже действовать ему на нервы. Все ждали, когда он примет окончательное решение.

Руфус не знал, что делать. Приказ Драмокла был лишен всякого смысла. Чего он хочет достичь? Протяженность фронта и возможности глормийских вооруженных сил были известны Руфусу не хуже, чем Драмоклу. Никакая военная хитрость, никакая уловка не спасет положения, когда вражеские корабли минуют определенную точку, если уже не миновали.

Разве что Драмокл и вправду решил сдаться… Нет, это немыслимо.

Руфус обхватил руками голову, стараясь унять лязг и грохот мыслей. Что делать? Чтобы помочь Драмоклу — а помочь ему с каждой минутой будет все труднее, — он должен сделать то, чего хочет Драмокл. Но чего хочет Драмокл на самом деле? Атаки или отступления? Засады или капитуляции? Поскольку надежных оснований для принятия решения у Руфуса не было, он решил поступить так, как казалось лучше ему самому.

И повернулся к своим командирам.

— Атаковать! — прокричал или, вернее, просипел он, задыхаясь от сдерживаемых эмоций.

— Кого атаковать? — просипели приученные им к детальной точности командиры.

— Флот Джона и Хальдемара! Раздолбайте его, ребята!

Офицеры переглянулись. Старший командир сказал:

— Лорд Руфус, противник продвинулся слишком далеко. Пока мы нагоним их, корабли Джона и Хальдемара подойдут вплотную к Глорму. Мы не сможем помешать им подвергнуть планету бомбардировке. Драмоклу придется сдаться.

— Вы слышали мой приказ! Догнать и уничтожить противника!

— У нас на пути глормийский флот.

— Ну и черт с ним. Разнесите его в клочья, если он вмешается. Выполняйте приказ!

Ноздри у Руфуса раздувались, лицевые мускулы свело от напряжения. Угрюмые складки пролегли на лице от крыльев носа до самого подбородка.

Командиры стояли, не сводя с него глаз. Руфус бросил на них свирепый взгляд. Затем его плечи поникли.

— Я отменяю свой последний приказ, — сказал он. — Держите фалангу на прежней позиции. Драмокл сдается. Войне конец.

Глава 44

Флагманский корабль графа Джона «Яйцеклад-один» был оборудован всем необходимым для монарха в космосе. Джон занимал трехкомнатную каюту, расположенную в центре судна. Каюта походила на гостиную где-нибудь в доме древней Земли — стулья с изогнутыми в форме арфы спинками, фарфор Споуда, диван в стиле Адама и книжный шкаф в стиле Хеплуайта. Сам Джон сидел за элегантным столиком красного дерева и строчил заметки о глормийской кампании. Позже он собирался превратить их в телесериал. У Анны были отдельные апартаменты по соседству.

Вскоре после прибытия флота к границам Глорма в каюту вошел конюший графа.

— Сир, — сказал конюший, — мы вступили в контакт с противником.

— Отлично, — откликнулся Джон. — Огонь уже открыли?

— Нет, сир. Мы получили удивительное сообщение с Глорма.

— Что за сообщение?

— От Драмокла, сир. Он сдается.

Джон скинул свои короткие ноги со стола и встал, подозрительно сощурясь на конюшего:

— Сдается? Это, наверное, какая-то хитрость. Где глормийский флот?

— Он отошел, сир. Подход к Глорму открыт для нас: Драмокл публично заявил о своем намерении избежать войны любой ценой. Он обещал даже отречься от престола, если это необходимо.

Дверь между двумя апартаментами распахнулась, и в каюту вошла Анна. На ней был элегантный серо-голубой мундир. Светлые волосы, гладко зачесанные назад, скрывались под фуражкой. На плечах блестели адмиральские погоны. Анна собиралась самолично возглавить ударный отряд — не из врожденной воинственности, а просто чтобы выполнить работу как можно экономнее ввиду затруднений с наличностью в карминосольской казне.

— А что Руфус? — спросила она у конюшего.

— Он не оказал сопротивления. Его войска остались у Друта.

— Как странно, — сказал Джон — Это не похоже на Драмокла — сдаваться без боя. Уж не задумал ли он какую-нибудь ruse de guerre?[6]

— Вряд ли, — сказала Анна. — Все его суда отошли. У него не осталось кораблей, чтобы подстроить нам ловушку.

— Так ты и правда считаешь, что он сдается?

— Думаю, да, — сказала Анна — Иначе зачем бы ему оставлять Глорм открытым для бомбежки?

Джон зашагал по каюте, заложив руки за спину. Он был ошеломлен таким поворотом событий. Он никогда по-настоящему не верил, что сможет переиграть своего старшего брата. Теперь, когда победа была в руках, его вдруг одолела странная нерешительность. Граф резко покачал головой, еле успев спасти пенсне от полета в угол каюты. Наконец до него начало доходить. Он победил?

— Ну и ну! — сказал он — Слышь, Анна, мы победили!

Анна хмуро кивнула.

— Ставлю выпивку всему флоту! — воскликнул Джон. — Нужно отпраздновать победу. Свяжись с моими поставщиками — скажи, что я хочу их видеть немедленно. Кто-нибудь сорбщил уже в газеты? Я сам этим займусь. И телевидение тоже надо поставить в известность.

— Да, сир, — сказал конюший.

Джон понимал, что должен отдать еще множество приказов, но не знал, с чего начать. Он помнил, что побежденному королю вроде как полагается промаршировать перед победителем в цепях. Но когда? До или после официальной церемонии капитуляции? Надо будет выяснить.

— Скоро граф отдаст вам дальнейшие распоряжения, — вмешалась Анна. — А пока идите и велите войскам быть наготове, но воздерживаться от враждебных действий.

Конюший отдал честь и вышел.

— Отлично сказано, моя дорогая, — не унимался Джон. — Какой удивительный поворот событий! Однако тут есть о чем подумать. Должны ли мы казнить Драмокла? Или просто заточить его на несколько десятков лет в тесной клетке с собачьим ошейником на шее? Очевидно, существует какой-то свод правил на сей счет? — Граф хихикнул и потер руки. — Зато теперь у нас целая планета, честно завоеванная и уж точно приносящая немалые доходы. Мы богаты, моя дорогая!

— Не спеши, мой дорогой, — ехидно заметила Анна. — Ты кое о чем позабыл.

— О чем, например?

— Например, о своем союзнике Хальдемаре.

— Пропади он пропадом! — сказал Джон — Я действительно напрочь забыл про него.

— Самое время вспомнить. Его огромный и неуправляемый флот у нас на левом фланге.

— В дверь постучали.

— Войдите! — сказал Джон.

Вошедший адъютант протянул Джону космограмму от Хальдемара. «Поздравляю с блестящей победой, — прочел граф Джон — Когда приступим к разграблению?»

— О нет! — сказал Джон.

— А чего еще ты ожидал от союзника-варвара, хотела бы я знать?

— Может, если я отдам ему на разграбление пару-тройку глормийских городов, он успокоится и вернется домой?

— Нет! — Анна яростно затрясла головой. — Ты не должен позволять ему садиться на Глорм. Потом его оттуда не вышибешь. А жить по соседству с ванирцами — Боже упаси!

— Согласен, — решительно промолвил Джон. — Я предотвращу опасность, провозгласив самого себя новым королем Глорма. А ты станешь новой королевой. Как тебе мой план?

— Нереально, — отрезала Анна.

— Тебе ни одна моя идея не нравится, — обиделся Джон. — Почему нереально?

— Глормийцы преданы Драмоклу. Они никогда не покорятся тебе и не дадут ни минуты покоя. Если ты собираешься править одновременно и Карминосолом и Глормом, ты получишь на свою голову бесконечную и разорительную партизанскую войну. Тогда уж мы как пить дать вылетим в трубу.

— А что, если мы посадим на трон Чача? Он нам многим обязан и будет куда сговорчивее Драмокла.

— Это тоже нереально, — сказала Анна. — Ты разве не слышал? Принц Чач бежал, и исключительно по твоей вине.

— О чем ты говоришь?

— Помнишь девчонку-рабыню по имени Дорис, которую ты подарил Чачу? Ну так вот: они спелись, эти двое. Девчонка околдовала принца. Чач не присоединился к нашему флоту во время похода. Он бежал вместе с Дорис на своем собственном звездолете в неизвестном направлении.

— Ну что за люди! Ни на кого положиться нельзя! — расстроился Джон. Стало быть, Чач вне игры. Ты уверена, что я не смогу править планетой?

— Абсолютно уверена, — холодно сказала Анна.

— Ладно, я же просто спросил. А как насчет других сыновей короля?

— Слишком юные, — сказала Анна.

— А может, провозгласим регентшей Лиру? Она вроде разумная женщина.

— Я давно знаю Лиру, — сказала Анна. — Она хороший человек, хотя немного взбалмошна и склонна к романтическим порывам. Но глормийцы ни за что не признают ее — она из старинного и знатного аардваркского рода, а стало быть, чужачка. Кроме того, мы не сможем с ней связаться.

— Почему это?

— Дорогой мой, она бежала!

— Не мешало бы тебе научиться выражать свои мысли поточнее, — капризно сказал Джон. — Что значит — бежала?

— А тебе не мешало бы побольше знать о том, что творится вокруг. Я услышала об этом от своей парикмахерши, а она — от горничной королевы, ведающей драгоценностями. Лира бросила Драмокла. Теперь я достаточно точно выразилась?

— Их брак казался таким благополучным!

— Сплошное притворство, мой дорогой. Лира узнала, что Драмокл охладел к ней и собирается дать ей развод в первую же свободную минуту.

— Откуда она это узнала? — спросил Джон. Анна презрительно улыбнулась:

— Драмокловы уловки абсолютно прозрачны. Любая женщина может читать его, как открытую книгу. Лира знала, что скоро ее заменят. И когда на давешнем праздновании она встретила одного симпатичного человека…

— Кого? — нетерпеливо спросил Джон.

Анна покачала головой. В глазах ее сверкнули искорки.

— Ты очень удивишься, когда узнаешь, кто этот счастливчик. Подумай на досуге и попробуй угадать. А сейчас займемся более неотложными делами. И самое неотложное из них — Хальдемар.

— Да, — сказал Джон. — С ванирцем придется нелегко. А как Драмокл отнесся к тому, что от него сбежала жена?

— Насколько мне известно, он еще не в курсе. Перейдем к делу!

Глава 45

Верхняя часть Ультрагноллского дворца представляла собой фантастическое сочетание шпилей, башен, крутых скатов с крытыми гонтом свесами, щипцов, нефов, фронтонов и так далее. Там, где крыши были плоскими, на них цвели сады с беседками, клумбами, водопадами, фонтанами, статуями, деревьями, скамейками, холмами и долинами.

Отто находился в саду на крыше над военной палатой. Растянувшись на белом плетеном шезлонге, он курил сигару, скрученную из листьев рапунзеля — пахучих и чуточку дурманных. На столике рядом с шезлонгом стояла бутылка лигозлачного вина, выжатого из красно-коричневых виноградных гроздьев, произрастающих на аардваркском плато Ургенгаа. Для человека, только что потерпевшего крушение всех надежд, он выглядел странно умиротворенным. Полулежа в удобной позе, Отто наслаждался великолепным видом с крыши.

Над головой, хлопая крыльями, летали красноперые сикофанты. Отто отдыхал.

Драмокл, сопровождаемый Сорочкой, поднялся в сад. Отто глянул на них, приветливо кивнул и вернулся к спокойному созерцанию пейзажа.

— Слушай, пап, — сказал Драмокл, — мне жаль, что все так для тебя обернулось. Я знаю, сколько трудов ты отдал этому бессмертию.

Отто улыбнулся, но не ответил.

— Я просто не мог поступить иначе, — добавил Драмокл.

— Когда ты сдался Джону, — заговорил наконец Отто, — я пришел в такую ярость, что чуть было не убил тебя. Я мог бы сделать это запросто. Мне пришлось напрячь всю силу воли, чтобы сдержаться. Но когда первый порыв прошел, я вдруг понял, что на душе у меня удивительно легко и покойно. Странное ощущение. Мне нужно было осмыслить его.

— Поэтому ты забрался сюда?

— Это мое любимое место. Я сел в шезлонг и начал думать — но от мыслей меня постоянно отвлекали всякие внешние впечатления.

— Какие? — спросила Сорочка.

— Ветерок, овевавший лицо. Аромат хорошей сигары. Облака, бегущие по небу. Я неожиданно заметил тысячу мельчайших деталей и получил от этого массу удовольствия. До меня вдруг дошло, что, стремясь всю жизнь к бессмертию, я почти не насладился жизнью.

— А я наоборот, — сказал Драмокл — Я всю жизнь плыл по течению, развлекался и ни о чем не тужил. Ну и что я получил в результате?

— То же, что и я. Жизнь — то есть вот это мгновение.

— Если так, — сказал Драмокл, — выходит, что жизнь у всех людей одинакова. Никто не владеет ничем, кроме настоящего мгновения, если я правильно тебя понял.

— Да, мгновение — это все, что у нас есть, — сказал Отто. — Я по наивности своей воображал, будто, продлевая отпущенные мне мгновения, я продлеваю жизнь. Но жизнь не измеряется годами и десятилетиями. Сердце ведет совсем иной счет. Интенсивность — вот единственная мера, которую оно признает.

Сорочка кивнула, но Драмокл сказал:

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— Низшая степень интенсивности, — сказал Отто, — это сон или бессознательное состояние. Если бы спящий человек был способен жить вечно, мы не назвали бы его бессмертным, по крайней мере в общепринятом смысле слова. Жить ради будущего, пренебрегая настоящим, — все равно что проспать свою жизнь.

— Для меня это слишком абстрактно, — сказал Драмокл. — Но ты не выглядишь разочарованным, и я этому рад. Ты выглядишь счастливым. Я никогда не видал тебя счастливым раньше.

Отто подошел к балюстраде и окинул взглядом город.

— Я верил, что цель магии — знание. Теперь я вижу, что ошибался. Цель магии — понимание.

— Разве это не одно и то же?

— О нет! Знание — это что-то вроде орудия для достижения власти. А понимание — своего рода отречение от нее. Понимание выше тебя самого: ты не можешь им манипулировать, ты можешь его только принимать.

— Ладно, отец, — сказал Драмокл. — Твои философские откровения мне не по зубам. Ты спокоен и доволен — а больше мне ничего и не надо. Я понимаю, что разговор о будущем тебе неприятен в свете последних событии, но все же не могу не спросить: чем ты думаешь заняться?

— Кое-какие мысли по этому поводу у меня есть. — Отто пыхнул сигарой. — При всей своей любви к Глорму, здесь я не останусь. Если честно, тут у вас настоящее болото. Земля — вот где мое место. Она подвластна мне, конечно, но я не потому хочу вернуться. Я, наверное, передам свою политическую власть кому-нибудь и уйду на покой. У меня есть вилла на Капри, домик на Ипанеме, плавучий дом в Кашмире, ранчо на Ивисе, дом в Париже и пентхаус в Нью-Йорке. Я уверен, что найду чем заняться. Земля — местечко интересное. Если хочешь, возьму тебя с собой.

— Меня? — сказал Драмокл. — На Землю?

— Тебе она понравится, — заверил его Отто. — Там уйма увлекательных возможностей для способного молодого человека вроде тебя. Ты же отрекся от престола, верно?

— Да, — сказал Драмокл. — Я решил, что так надо. Иначе Джон мог начать бомбардировку Глорма.

— Что он собирается делать дальше, не знаешь?

— Нет пока. Они с Анной еще не решили.

— Для тебя это может плохо кончиться.

— Сомневаюсь, чтобы Джон осмелился казнить меня, — сказал Драмокл. — Его толкает против меня не столько ненависть, сколько уязвленное самолюбие.

— Но он может подвергнуть тебя унижениям. Он с детства был жутко злопамятным.

— Ничего, как-нибудь переживу.

— Да, но зачем? Поехали лучше со мной на Землю. Я покажу тебе новый мир.

Драмокл помедлил с ответом, старательно подбирая слова. Он любил новые миры, приключения, чувство новизны. Но только не в компании с Отто. Не то чтобы он затаил злобу против отца. Он даже сочувствовал старому королю. Но жить с ним рядом не хотел — не хотел, чтобы его поминутно учили уму-разуму и наставляли на путь истинный.

— Это очень заманчиво, — сказал Драмокл, — и я искренне благодарен тебе за приглашение. Но я все еще король и должен испить свою чашу до дна.

Отто кивнул.

— А ты, Сорочка? На Земле я смогу дать тебе все, что пожелаешь. Мне приятно твое общество. Вернешься со мной?

— Спасибо за заботу, — поблагодарила Сорочка, — но я останусь.

Отто взглянул на нее с удивлением. Потом рассмеялся и сказал:

— Ну что ж. «И сыр один остался», как говорится в древней земной считалке. Удачи вам. — Он обнял сына и решительно произнес: — Все, мне пора.

— Но как ты доберешься до Земли? — спросил Драмокл. — Я думал, тебе нужен большой взрыв, чтобы пройти между реальностями.

— Взрыв был нужен, чтобы держать червоточину между реальностями Глорма и Земли открытой постоянно. А перебросить себя одного я могу и так.

Он вынул из рукава плаща какой-то маленький камушек, зажал его между большим и указательным пальцами, и Драмокл увидел, что это ограненный кристалл. Отто дотронулся до кристалла свободной рукой — и в ладони у него оказался еще один, точно такой же. Потом еще один, и еще, и еще. Набрав дюжину кристаллов, он выложил из них круг на каменных плитках пола. Когда последний камушек коснулся пола, ослепительное белое сияние соединило кристаллы. Драмокл с Сорочкой отпрянули. Отто ступил в сияющий круг.

— Прощай, сын мой. Счастливо оставаться, Сорочка.

Сияние вспыхнуло еще ярче и погасло. Отто исчез, и с ним исчезли все кристаллы.

— Странный, как всегда, — сказал Драмокл. — Всего хорошего, отец. Дай Бог тебе найти покой и счастье на Земле.

Они с Сорочкой постояли молча, глядя на крыши Ультрагнолла. Потом Драмокл спросил:

— Почему ты не вернулась на Землю с Отто?

— Мне нравится здесь, — сказала Сорочка. — На Глорме я личность особенная, почти как принцесса. А на Земле я снова стану обычной закомплексованной еврейской девушкой. Но есть и другая причина…

Она вдруг умолкла и потупилась. Она стояла совсем близко к Драмоклу, касаясь его плечом. Он неожиданно заметил ее пленительные черты и черные пушистые ресницы, обрамляющие глаза необычайной голубизны. Ее тело, стройное, но женственно округлое, источало неповторимо нежный аромат — обонятельную квинтэссенцию ее самой. Когда она подняла на него глаза, Драмокл вздрогнул, словно его ударили под дых. Он распознал первые признаки любви. А любовь, пока она длится, прекрасней всех сокровищ мира — такая же свежая и удивительная в десятый или в сотый раз, как и в первый. Любовь — это пища, которой невозможно насытиться, подумал Драмокл. И привлек прекрасную землянку к своей груди.

Его счастье омрачала лишь мысль о том, как расстроится Лира, получив от гофмейстера уведомление об отставке. Конечно, она устроит сцену, ну да ему не привыкать. Кстати говоря, куда, она запропастилась? Что-то ее совсем не видно в последнее время.

— Ах, Драм, — сказала Сорочка, прильнув к его груди, — как только я увидела тебя впервые… Но я не смела и мечтать… Ох, я в полном смятении.

— Ну-ну, мой милый орлихтунчик, — проговорил Драмокл нежным воркующим басом. — Все будет хорошо. Давай-ка пойдем и посмотрим, что там решил граф Джон.

Рука об руку они вернулись в Военную палату. Орлихтун — это местная птичка с зелеными, желтыми и красными перышками, которую глормийские влюбленные избрали символом нежной страсти.

Глава 46

Едва они спустились в Военную палату, как зазвонил видеофон экстренной связи. Драмокл ответил и увидел на экране Анну. Она переоделась из мундира в прозрачную блузку и узкую юбку. В волосах, уложенных в прическу, поблескивали желтовато-красные светлячки. Она выглядела королевой-победительницей.

— Драмокл, — сказала Анна, — я не стану томить вас ожиданием. Мы все взвесили и решили оставить вам глормийский трон, поскольку ваш сын, принц Чач, на него не претендует.

— Вот как? С каких это пор?

— Когда он гостил у нас, Джон подарил ему девушку-рабыню для пыток. Чач по глупости разговорился с ней. И теперь они вместе бежали. Как мне только что сообщили, он собирается вступить в коммуну и питаться натуральными продуктами в какой-то другой звездной системе.

— С ума сошел, — сказал Драмокл.

— Он, конечно, вернется, когда исчезнет прелесть новизны. Но, с вашего позволения, я продолжу. Мы с графом решили не применять к вам карательных мер, хотя имеем на них полное право. Однако вы обязаны будете компенсировать все издержки этой войны. За одно только топливо для двух флотов нам предъявили такой жуткий счет! Кроме того, за вами зарплата войскам, стоимость леккианской кампании и компенсация за ущерб, нанесенный берсерками Хальдемара курортному городку. А еще вы должны дать отступного Хальдемару за несостоявшееся разграбление Глорма. Только на таком условии он согласится убраться домой. Все это влетит вам в копеечку, Драмокл, но вы должны признать, что мы обошлись с вами довольно справедливо — по крайней мере справедливее, чем поступили вы с нами, когда заварили всю эту кашу.

— Я только исполнял веления судьбы, — сказал Драмокл.

— Знаю. Поэтому все вас прощают. Кстати, а что сталось с вашей судьбой?

— Сейчас она в ваших с Джоном руках: как вы скажете, так и будет.

— Приступ самоуничижения у вас скоро пройдет, — сказала Анна. — Это абсолютно не ваш стиль. Надеюсь только, что вы не ввергнете нас опять в пучину войны, получив очередное указание судьбы. Что касается прочих соглашений, то мы подпишем новый мирный договор, на сей раз на Карминосоле. Все наши прежние привилегии и прерогативы будут восстановлены; не исключено, что мы добавим к ним новые. И, как прежде, станем друзьями.

— Я буду только рад, — сказал Драмокл. — Зла я никогда ни к кому не питал. Но Джон…

— У графа и впрямь были другие идеи, — сказала Анна, — но он переменил свое мнение, когда я указала ему на некоторые факты.

— А именно?

— Вы — единственная подходящая кандидатура на глормийский престол. Глормийцы никогда не примут Джона, а править ими насильно — это и разорительно, и малоэффективно. Хальдемару мы тоже не можем позволить завладеть вашей планетой. Он будет представлять угрозу для всех нас. С чисто эгоистической точки зрения, лучшее, что мы можем сделать, — это восстановить статус-кво.

— А как к вашему решению отнесся Хальдемар?

— С ним было нелегко, как вы, наверное, догадались. Он всерьез настроился на разграбление Глорма. Он бушевал и изрыгал проклятия, пока я не напомнила ему о его положении.

— И какое же у него положение?

— Весьма щекотливое. Флоты Карминосола, Друта и Глорма находятся в полной боевой готовности и горят желанием сразиться со своим давним врагом. У нас значительный перевес в силах. Хальдемар это понял наконец и отбыл на Ванир. Ужасно неприятный человек — надеюсь, мне больше не придется с ним встречаться. Между прочим, Драмокл, до нас дошли странные слухи о том, что в дело был замешан ваш батюшка, Отто Странный. Но ведь этого не может быть?

— Я расскажу вам при встрече на Карминосоле, — пообещал Драмокл. — А с Руфусом вы говорили? Он принял ваши условия.

— Руфус очень сердит на вас, Драмокл, и на Друзиллу тоже. Но я думаю, это пройдет. Да, условия он принял.

— А Снинт? И бедняга Адальберт?

— Снинт давно уже вернулся на Лекк и взял с собой Адальберта.

— Ну что ж, кажется, я ни о ком не забыл, — сказал Драмокл.

— А как насчет вашей супруги Лиры?

— Проклятье! Совсем вылетело из головы! Она должна быть где-то здесь. Или вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

— Забавно, что мне приходится посвящать вас в дела, происходящие при вашем собственном дворе, Драмокл. Ваша жена была несчастна, хотя я уверена, что это для вас не новость. Вы совсем забросили ее почти сразу после свадьбы. Что вы хотите? Бедняжка была одинока, хороша собой и немного легкомысленна. Она встретила одного человека во время злополучного мирного празднества, какого-то чужака с другой планеты. И хотя они обменялись лишь несколькими словами, глаза досказали остальное. Когда чужестранец уехал, Лира ужасно затосковала. А потом взяла себя в руки и решила бежать к любимому. Весь вопрос был в том, как до него добраться. Но тут ей на помощь пришел Фафнир, гном-колдун, который оставил Вителло и искал себе место в истории цивилизации. Фафнир подарил ей большую расписную коробку, оборудованную всем необходимым для жизни. Завернул ее, перевязал подарочной ленточкой и отправил с Лирой внутри на планету к ее избраннику.

— Лира улетела на другую планету в коробке? — изумился Драмокл.

— Вот именно.

— А кто же счастливый получатель?

— Ваша неосведомленность меня поражает, — сказала Анна. — Погодите минутку, Драмокл, мне звонят по красному телефону.

На минуту стало тихо. Потом Анна опять вышла на связь.

— Чертов Хальдемар! — сказала она — То-то он был так подозрительно сговорчив!

— Что он натворил?

— Вместо того чтобы отправиться домой, как обещал, он высадился на Аардварке и, без труда разбив ваш гарнизон, провозгласил себя королем.

Драмокл подумал и сказал

— Нам придется вышвырнуть его оттуда. Варвары на двух планетах — это чересчур.

— Я с вами согласна. Но придется немного повременить Сначала мы должны уладить отношения между собой Драмокл, я пришлю вам приглашение на мирную конференцию, как только все подготовлю. А вы без задержки пришлете нам деньги в счет репараций, да?

— Вышлю вам чек в тот же день, когда получу счет. Только дайте мне пару недель, чтобы повысить налоги. Народу это не понравится, ну да черт с ним, на то он и народ. Так Лира бросила меня, говорите? Что ж, это даже к лучшему И где она теперь?

— О, это очень романтическая история. — сказала Анна.

Глава 47

Плотно позавтракав, Снинт с Адальбертом собрались выйти из дома Лира, новая жена Снинта, задержала их у порога.

— Возвращайся поскорее, милый, — сказала она. — Я приготовлю твое любимое тушеное мясо с печеной картошкой.

Прямо за дверью дома стояла расписная коробка, в которой прислали Лиру. Снинт с Адальбертом вышли за ограду фермы и углубились в лес по тропе, утоптанной бессчетными поколениями коз, гонимых на пастбище бессчетными же поколениями пастушков и пастушек. Короли прошли по тропе около мили. Затем, возле старого каменного указателя, Снинт свернул и повел Адальберта на пригорок. Поднявшись, они увидели внизу леккианский фермерский домик приятных пропорций. Сушильный балкон на втором этаже, рядом с домом — хлев и два навеса для дров и зерна, а вокруг — гектаров семь вспаханной земли, готовой к севу. По краям полей аккуратными рядами тянулись рожковые деревья. Возле самого дома росли лимоны и оливы, а небольшой садик был густо усажен миндальными деревьями.

— Вот он, — сказал Снинт — Подарок леккианского Совета. Правда, только в пожизненное пользование.

— Он чудесный, — сказал Адальберт — Прямо и не знаю, что я такого сделал, чтобы его заслужить.

— Вы потеряли свое королевство, напились и очень себя жалели.

— Но у меня не было ни малейшего шанса сделать что-то еще, вы не находите?

Снинт поднял обе руки кверху и пожал плечами в типично леккианской манере.

— Кто знает? Как вы полагаете, сможете управиться с фермой?

А то! — заявил Адальберт — Я и на Аардварке немного занимался сельским хозяйством.

— Вы выращивали гритцели, насколько я помню. На Лекке нет рынка сбыта для столь изысканного продукта. У нас тут в основном томаты, огурцы да баклажаны.

— Я очень благодарен вам, — сказал Адальберт, — хотя до сих пор не теряю надежды вернуться когда-нибудь на Аардварк.

Снинт бросил на него сочувственный взгляд:

— Значит, вы не слыхали?

— О чем?

— Пока граф Джон вел переговоры с Драмоклом, Хальдемар высадился на Аардварке и захватил власть. Вас теперь называют «молодым претендентом».

Адальберт задумался, потом улыбнулся.

— Ну что ж, может, роль претендента удастся мне лучше, чем роль короля. Спасибо вам за все, Снинт. Есть еще какие-нибудь новости о войне?

— Самая главная война — леккианская — окончена. Что до остального, то новости в наши края доходят с большим опозданием. Но, похоже, войне пришел конец. Поскольку на небе не видно следов атомных взрывов, можно предположить, что противники уладили свои недоразумения и вернулись к обычной жизни, полной скуки и интриг. Семейные ссоры и ссоры между семьями — вот из чего сделана история. Мы, леккиане, не стремимся творить историю. А теперь мне пора домой. Идите и осмотрите свое новое жилище.

Снинт повернулся и начал спускаться вниз. Адальберт крикнул ему вдогонку.

— А что делает Лира в вашем доме?

— О, это целая история, — ответил Снинт. — Но ей придется подождать своего часа.

И он пошел по тропе, направляясь к дому — солидный, уравновешенный мужчина, воистину благодатный характер для писателя. На ходу он напевал старинную леккианскую колыбельную.

Солнце скрылось, так и знай,

Хлебнешь горя через край

Ай, керай!

Ай, керай!

Леккианчик, засыпай.

Эпилог

Последний ключ

Два года спустя правители Местной системы решили забыть старые распри, зарыть топор войны и еще раз попробовать пожить в мире, взаимном доверии и добром соседстве. Чтобы увековечить это решение, они затеяли пышное празднество, названное балом примирения. Бал должен был состояться на Эдельвейсе, частном астероиде, где обычно справляли свадьбы и бар-мицвы и спрыскивали вновь образованные военные союзы. Избрав нейтральную почву, правители надеялись избежать недоразумений, омрачивших подобное торжество в прошлом.

К великому событию готовились с большим размахом. Тщательно отобранные поставщики слали звездолеты, груженные изысканной снедью, из всех кулинарных регионов Местной системы. В числе блюд, заказанных для пиршества, были имбирная говядина с глормийского архипелага Седловина, кисло-сладкие яблоки, запеченные в тесте и сбрызнутые кунжутным маслом, присланные с Великих северных равнин Карминосола, а также несравненные крохотные моллюски в соусе из темной фасоли, которые водились только в сырой провинции Дельта на Лекке. Безопасность обеспечивало присутствие одинакового числа тяжеловооруженных звездолетов от каждой планеты. Звездолеты должны были постоянно кружить вокруг астероида, не спуская друг с друга глаз. Бал, решили правители, продлится столько, сколько пожелают его участники; в столь важном мероприятии не место мелочной экономии.

Когда великий день настал, одними из первых на астероид прибыли Руфус с Друзиллой. Вскоре после окончания войны они поженились. Церемония бракосочетания была особой, исключавшей обычные обещания любить и уважать друг друга. Представители высшей аристократии считали эту буржуазную клятву ниже своего достоинства. Молодожены обменялись обещаниями «не скрывать друг от друга любовь, привязанность, нежность и тому подобные чувства, если порою будут их испытывать» и «сотрудничать с партнером, когда, и если, и в той мере, в какой они пожелают, но не более». К чести Руфуса и Друзиллы, надо заметить, что они оказались счастливой парой, несмотря на законное право не быть таковой.

* * *

Вслед за ними прилетели граф Джон и королева Анна. Они сохранили брачные узы, чтобы легче было править планетой, хотя и не жили больше вместе. Супруги обосновались в разных апартаментах Карминного двора. Каждый избрал себе ту область правления, что была ему больше по сердцу. Анна сосредоточилась на финансовых проблемах, выводя корабль государства с усеянного зубастыми рифами мелководья неплатежеспособности в глубокие синие воды сверхприбыли. Джон посвятил себя популяризации монархии и своей собственной персоны в средствах массовой информации Короче говоря, с головой ушел в шоу-бизнес.

Передача «Вид с трона» с первого же раза завоевала межпланетный успех. В ней снимались звезды индустрии развлечений, с которыми мило болтал ведущий граф Джон.

Одним из наиболее частых гостей Джона был Хальдемар, король Ванира. Хальдемар стал заметной звездой шоу-бизнеса и главой собственной кинокомпании. Он не смог прилететь на бал примирения, потому что снимал на своей студии «Череподробитель, лимитед» картину под названием «Падение Глормийской империи» и уже на целую неделю выбился из графика.

* * *

Следующим явился Адальберт. «Молодому претенденту» быстро наскучила леккианская ферма, а король Снинт вызывал у него презрение своей простотой. Адальберт выжидал, ибо твердо решил вернуть себе трон на планете предков, как только Хальдемар со своими воинами награбится вдосталь.

У Хальдемара же возникли сложности с грабежом. Он намеревался быстренько разорить Аардварк и податься домой на Ванир. Но человеческие намерения, увы, не всегда выполнимы. Столетия бездарного правления и непрочной безопасности вынудили аардваркцев выработать свои собственные, чрезвычайно своеобразные методы защиты. Они зарылись в землю. Их подземные города и деревни не имели открытых выходов — в них можно было попасть только через запутанный лабиринт туннелей, проходов и кривых улочек, переплетенных, словно клубок гадюк.

Но это еще не все. Проходы в лабиринте были защищены не только своей запутанностью, но и крепкими деревянными дверями, установленными с небольшими интервалами и снабженными тяжелыми амбарными замками. Представите себе отчаяние бедного варвара, который, расколотив обоюдоострым топором дюжину или сотню дверей, вдруг упирается в тупик и вынужден начать все с начала!

Хальдемар удерживал там своих воинов просто из принципа — из наивной варварской веры в то, что не бывает такого места, где нечем поживиться. Но в конце концов король сдался и отправил войска на Ванир. Нищета Аардварка служила самой надежной защитой от грабителей.

После ухода варваров Адальберт начал ждать приглашения вернуться домой на законный престол. Приглашения не последовало. Аардваркцы вдруг открыли для себя простую истину, давно известную леккианам, а именно что анархия — отличная форма государственного устройства при отсутствии на планете богатств.

В конце концов один из двоюродных братьев Адальберта написал ему, предлагая вернуться домой в качестве обычного свободного гражданина, ибо нечего и думать о том, чтобы ему вернули королевские привилегии. То есть не видать ему больше права первого выбора среди ежегодного урожая созревающих девиц. Прощай, королевский рацион с импортными деликатесами вроде хлеба и мяса. Отныне ему, как простому смертному, придется питаться тушенкой из чечевицы и обходиться теми девицами, которые сами его захотят, если таковые найдутся.

Адальберта подобная перспектива не прельщала. Он покинул Лекк и отправился на Глорм. Здесь он подал на Драмокла в суд, утверждая, что глормииский король незаконно вторгся на его планету и тем самым положил конец династии, оставив его, Адальберта, без работы. Признав некоторую долю справедливости в этом иске, Драмокл присудил Адальберту годичную стипендию при условии, что тот истратит ее где угодно, только не на Глорме. Адальберт принял условие и улетел на Карминосол, где предался жалости к себе и пьянству. Его надутая физиономия служила участникам бала примирения мрачным напоминанием о том, что не бывает войн без проигравших.

* * *

Вслед за Адальбертом явился бритоголовый монах-герольд в желтой рясе. Он привез приветы от Вителло и Хельги, которые сожалели, что не смогут посетить торжество. Угостившись скромным вегетарианским ужином и выпив стакан сока, герольд рассказал свои новости.

Оказывается, когда кончилась война, принц Чач вернулся на Карминосол в состоянии глубокой депрессии. Он продал свой неиспользованный эскадрон киборгов-киллеров, подарил Вителло в качестве выходного пособия маленький мешочек с шестиугольными гайками и отбыл вместе с Дорис на своем звездолете в неизвестном направлении.

Вителло не мог придумать, чем заняться. На Карминосоле ему ничего не светило после отъезда бывшего хозяина. Посему, захватив с собой Хельгу и Фафнира, он отправился искать по свету удачи на борту тихоходного межпланетного грузовика. Вителло хватался за любую работу, чтобы обеспечить скудное пропитание своей семье; был грузчиком в порту на Аардварке, потом машинистом насосной установки в ресторане для роботов, потом настройщиком кабинок для извращенцев в Порт-Аркадии на Лекке. В конце концов, он очутился в Кловисе, столице Друта.

Кловис как магнитом притягивал к себе всякого рода странников и изгнанников. По крайней мере два из десяти заблудших Израилевых племен нашли здесь приют, наряду с беженцами, выжившими при гибели Атлантиды. Но потомки землян составляли лишь небольшую часть населения Кловиса. Здесь были также анунги, изгнанные с родной планеты за недостойное поведение, заключавшееся в поедании арбузов и чистке подошв ботинок. Здесь были талды, изгои с Лекка, которые жили в массивных, вылепленных из глины и веток гнездах на верхушках деревьев и предавались сразу двум непристойным занятиям — рисованию пальцами и сочинению музыки к сериалам. А также многие, многие другие. Благодаря этому буйному расовому смешению Кловис прозвали «Лос-Анджелесом Местной системы». Вителло и Хельга никак не могли прижиться в Кловисе. Фафнир был их единственным другом. По вечерам гном-колдун захаживал к ним в гости, и вся троица смотрела телевизор, ругаясь и жалуясь на жизнь. У Фафнира тоже были на то основания — работы для гномов-колдунов в этом году почти нигде не предлагали.

Затем подошли к концу последние золотые гайки Вителло. Безработное и бездомное трио вышвырнули на улицу. Нужда привела их, как и многих других, на Двор чудес, где случались самые невероятные, хотя большей частью неприятные вещи.

Пробираясь сквозь толпу, Вителло услышал краем уха знакомый голос. Он доносился справа, с небольшой платформы. Загорелый молодой человек рассказывал пяти-шести скучающим зевакам о коммуне под названием Синкопа, основанной на одном из спутников Лекка. Стройная хорошенькая женщина аккомпанировала ему на ручной фисгармонии.

Вителло не сразу узнал рассказчика. Но, разглядев джинсы «Левис» и трикотажную тенниску, в конце концов воскликнул:

— Принц Чач! Ваше высочество, вы ли это?

— Вителло! — вскричал принц Чач, спрыгнув с платформы, и обнимая бывшего слугу. — Дорис! — позвал он свою аккомпаниаторшу. — Погляди, кого послал нам Вселенский Закон!

* * *

Чач исколесил множество странных планет, гонимый гневом и унынием, попеременно владевшими его измученной душой. И как-то раз, забравшись вместе с преданной Дорис на одну из вершин Сардапианских Альп, наткнулся на высокого старика в желтой набедренной повязке, сидевшего по-турецки поддеревом уу.

— Привет тебе, принц Чач, — сказал старик.

Чач ужасно удивился, поскольку видел старика впервые.

— Сэр, — сказал он, — кто вы?

— Это неважно. Можешь звать меня Чаном.

— Откуда вы?

— Моя последняя инкарнация была на планете Земля.

— А откуда вы знаете мое имя?

— Наша встреча в этом месте и в этот час была предопределена.

— Кем предопределена?

Чан улыбнулся:

— Этот вопрос не способствует пониманию. — Он встал. — Принц Чач, я направляюсь сейчас в местечко под названием Синкопа, где осную монастырь и займусь распространением учения Буддадрахмы. Пойдешь ли ты со мной?

— Да, пойду, — без колебаний ответил Чач. — Кто бы ни был этот Буддадрахма, думаю, именно его я и искал.

Так Чан, Чач и Дорис очутились в Синкопе. Там они основали монастырь с аскетическим уставом: тяжелый труд, простая пища и изучение сутр. Стали появляться пилигримы — кто оставался в монастыре, принимая его суровый уклад, а кто селился в соседней деревушке под названием Гейм, где проводились занятия по развитию восприимчивости, глубокому массажу, астральному проецированию, чувственному массажу и так далее. Время от времени Чача посылали обратно в мир для распространения слова Закона. Теперь он возвращался в Синкопу навсегда. Вителло с Хельгой полетели вместе с ним, а Фафнир остался на Друте, с сожалением констатировав, что Синкопский монастырь — не место для гнома-колдуна.

Чач и Дорис, Вителло и Хельга хотели было посетить бал примирения, но в конце концов решили не подвергать себя мирским страстям и соблазнам. Поэтому они послали монаха-герольда и велели передать, что они отвернулись от мира, дабы уйти по восьмеричной тропе величия, куда поведет их старый Чан — высокий, лысый и прямой, с висячими китайскими усами.

* * *

Празднество было в самом разгаре. Драмокл веселился до упаду — танцевал, пил и принимал наркотические вещества столь редкие, необычные и сильные, что они были запрещены для простого народа, ибо вызывали склонность к государственной измене. Встреча с Лирой, с которой король был уже разведен срочным королевским указом, прошла без малейшей натянутости. Когда танцы подошли к концу, а танцоры здорово поднабрались, Лира с Сорочкой уединились в тихой комнатке, чтобы поболтать обо всем, что волнует молодых красивых женщин, вышедших замуж за среднего возраста королей. Драмокл продолжал веселиться один.

Чуть погодя он забрел в какую-то часть астероида, где еще никогда не бывал. Король открыл дверь и обнаружил за ней аппаратную, обеспечивавшую все световые и звуковые эффекты на Эдельвейсе. Два оператора попытались выпроводить его. Драмокл выкинул их в коридор и запер за ними дверь. Довольно хихикая, он прошелся неверными шагами по комнате и рухнул в мягкое кресло перед главным пультом.

Кнопки и тумблеры на пульте были аккуратно размечены. И хоть Драмокл был сильно навеселе, ему без труда удалось наполнить бальную залу мягкими голубыми сумерками. Сумерки сменились фейерверками, а затем ослепительным солнечным закатом. Увлекшись, король сопровождал световые эффекты подходящей по настроению музыкой, вплетая в нее птичий щебет и глухие грозовые раскаты. Эти импровизации убедили Драмокла, что у него есть все данные для занятия прикладными искусствами, как он и предполагал.

— Нужно только немножко воображения, — пробормотал король, оглядывая контрольную панель в поисках чего-нибудь интересненького. Взор его упал на ряд кнопок без всякой разметки, и он нажал на одну из них.

В наушниках раздался знакомый хнычущий голос: «…не можешь отрицать, что он меня надул! Как он мог? По-твоему, он предложит вернуть мне трон? Дождешься от него, от этого буйвола!» Голос бубнил и бубнил, не давая вставить ни слова в ответ. Конечно же, это был Адальберт, жалующийся на то, как скверно обошелся с ним Драмокл.

Драмокл усмехнулся. Владельцы Эдельвейса явно желали быть в курсе событий, если не для шпионажа или шантажа, то хотя бы для определения настроения гостей. Король нажал на другую кнопку. На сей раз он услышал Макса, расточающего комплименты молодой друтской графине. Потом — Руфуса, обсуждавшего с кем-то свою коллекцию игрушечных солдатиков. Потом послышались какие-то незнакомые голоса, и вдруг король уловил характерный леккианский выговор Снинта.

— Мы толком и не слыхали об этом, — говорил Снинт, — а то, что слыхали, кажется совершенно невероятным.

— И тем не менее это правда. Отто действительно возвращался.

Второй голос принадлежал Друзилле. Драмокл наклонился вперед, подперев подбородок ладонью, и внимательно прислушался.

— Король испытал настоящее потрясение, — продолжала Друзилла, — когда узнал, что его судьба, на которую он возлагал столько надежд, была всего лишь дьявольской уловкой его отца, преследовавшего свои корыстные цели.

— Отто так сказал? Да, он никогда не страдал излишней скромностью. Но неужели Драмокл поверил ему?

— А почему бы и нет?

— Вы меня удивляете, — сказал Снинт. — Конечно, агенты докладывали мне о том, что происходит. Но если копнуть поглубже, многие вещи оказываются совсем не такими, какими представлялись на первый взгляд.

— Теперь уже вы меня удивляете, — сказала Друзилла. — Что вы имеете в виду?

— Я считаю, что заговор Тлалока никогда не существовал в действительности.

— Этого не может быть! — воскликнула Друзилла. — У моего отца есть документальные свидетельства!

— Такие же, какие он сам состряпал для доказательства заговоров на Аардварке и Лекке? Кто представил эти свидетельства королю?

— Сорочка. Она прибыла к нам с Земли, где боролась против Отто.

— Очень красивая женщина, — заметил Снинт, — и, похоже, искренне любит короля. Но почему вы так уверены в том, что она действительно с Земли? Это же голословное утверждение! Правда, Отто подтвердил ее показания, но ведь ни она, ни он не предъявили никаких доказательств. Не секрет, что Драмокл не очень-то жаловал Макса в последнее время, пока тот не изобрел таинственный заговор. А теперь дело Тлалока скоропостижно закрыто, Сорочка стала женой Драмокла, Макс в фаворе, а Отто очень своевременно испарился.

— И какой же из этого вывод?

— Никакого, — сказал Снинт. — Я просто указал вам на странные совпадения. Я желаю Драмоклу добра и не хочу, чтобы его постигло разочарование.

— Я буду молить Богиню об озарении, — решила Друзилла.

Драмокл подождал, но разговор был окончен. Король сидел, упершись подбородком в ладони и погрузившись в размышления. Когда он встал, то с изумлением обнаружил, что совершенно трезв. Драмокл вышел из аппаратной и зашагал — сначала медленно, а потом решительной целеустремленной походкой.

* * *

Он нашел Макса в одном из цветущих садов Эдельвейса на берегу искусственного моря. Волны, увенчанные серебряными барашками, плескались возле темного берега. В воздухе разливался аромат жасмина с примесью запаха Максовой сигары.

— Здравствуйте, ваше величество, — сказал Макс.

— Здравствуй, — сказал Драмокл. — Балдеешь?

— Да, милорд. Устроители проделали блестящую работу.

— Да уж.

— Бал, по-моему, понравился всем.

— Похоже на то.

Наступила тишина. Макс нервно попыхивал сигарой. Наконец он не выдержал:

— Могу ли я что-нибудь сделать для вас, сир?

Драмокл немного удивился. Помедлив минуту, он ответил:

— Да, можешь.

— Приказывайте, мой король.

— Я буду весьма признателен тебе, если услышу наконец, зачем ты придумал заговор Тлалока.

Макс поперхнулся сигарным дымом. Драмокл подождал, пока он прокашляется, и продолжил:

— Я все равно узнаю рано или поздно. В твоих же интересах покаяться сразу — это избавит тебя от многих неприятностей.

Макс попытался было возразить. Потом нахальнее лицо его сморщилось, на глаза набежала слеза. Дрогнувшим голосом он произнес:

— Меня заставили, сир. Я был только игрушкой в ее руках.

— О ком ты говоришь? Кто тебя заставил?

— Сорочка, милорд, земная колдунья, ставшая вашей женой.

— Значит, все это дело рук Сорочки? Ты соображаешь, что говоришь?

— Еще как соображаю! Спросите ее, сир, пусть только попробует отпереться!

— Сорочка! — взревел Драмокл и бросился к замку.

Сорочка, наболтавшись с Лирой, удалилась в Сумеречные покои, чтобы немного отдохнуть. Там ее и нашел Драмокл.

— Вот ты где! — крикнул он.

— Да, милорд, я здесь. Что-то случилось? Вы, похоже, чем-то расстроены.

Драмокл рассмеялся жутким хохотом:

— И даже сейчас она продолжает притворяться! Потрясающе! Великолепно!

— Соблаговолите объясниться, милорд. Я чем-то вам не угодила?

— О нет! — сказал Драмокл. — Как ты могла не угодить мне, всего-навсего подговорив Макса обмануть меня, чтобы я поверил, будто отец мой вернулся с того света или с Земли — если это не одно и то же, — и состряпал целый заговор против Глорма. Тлалок, ты ж понимаешь!

— Ах вот в чем дело! — сказала Сорочка.

— Да, вот в чем. Но ты, наверное, сможешь меня убедить, что я ошибаюсь?

— Нет, Драмокл, я не смогу вас убедить. Вас действительно обманули. Но если я расскажу вам правду, вы все равно не поверите.

— А ты попробуй, — процедил сквозь зубы Драмокл.

— Тогда знайте — я не с Земли. Я родилась в местечке Снорд, в Ультрамарской провинции Глорма. Там я работала белошвейкой, когда приехал мой дядя…

— Твой дядя?

— Макс — мой дядя, сир. Как-то раз он приехал ко мне очень встревоженный, рассказывал о заговорах и контрзаговорах и прочих важных делах. Он умолял меня о помощи, говорил, что на карту поставлена его жизнь. Дядя всегда относился ко мне хорошо, Драмокл. Я осталась сиротой в раннем детстве, и Макс давал деньги на мое содержание и учебу. Поэтому я согласилась поддержать его план…

— …частью которого была притворная любовь ко мне.

— Эта часть не была притворной, — сказала Сорочка. — Я полюбила вас давно, еще ребенком. Я клеила ваши фотографии в альбом и часто просила дядю рассказать мне о вас. Именно любовь к вам и побудила меня принять участие в дядиных махинациях. Потому что я знала: чем бы они ни кончились, у меня появится шанс хоть недолго побыть рядом с вами.

Драмокл закурил и заорал:

— Макс, этот прожженный мошенник! Тоже мне, нашел с кем в игры играть! Да я ему голову отрублю!

— Будьте к нему снисходительны, милорд. Он постоянно жаловался мне на жестокую судьбу, обрекающую его обманывать человека, которым он восхищается больше всего на свете.

— Но кто обрек его на это?

— Я не знаю, милорд. Вы должны спросить у Макса.

Драмокл обшарил весь астероид, но тщетно: специалист по связям с общественностью, как выяснилось, умыкнул звездолет и отправился просить убежища у варваров Ванира. Драмокл сел и задумался, прикуривая одну сигарету от другой. И в конце концов придумал. Он понял, где искать последнее объяснение, и велел приготовить свою космическую яхту.

* * *

Драмоклов компьютер, одетый, как обычно, в черный плащ, белый завитой парик и расшитые китайские шлепанцы, сидел один в своей комнатке в Ультрагноллском дворце. Когда Драмокл вошел, компьютер поднял на него глаза:

— Быстро же вы вернулись с бала, милорд.

— Быстро, да.

— Праздник был увлекательный?

— Познавательный, я бы сказал.

— В ваших словах чувствуется какая-то подспудная горечь. Вы чем-то расстроены?

— Пожалуй, — сказал Драмокл. — Меня действительно слегка выбило из колеи одно небольшое открытие. Видишь ли, я понял, что с тех самых пор, когда Клара появилась у меня при дворе со своим дурацким ключом к моей судьбе, на меня постоянно оказывает влияние — вернее, моей жизнью распоряжается какой-то неведомый закулисный персонаж с непонятными намерениями.

— Но вы же знали об этом, сир. Как я понимаю, вы говорите о махинациях Отто Странного.

— Нет. Я убежден, что Отто — кем бы он ни был — всего лишь марионетка в чьих-то руках.

— Но в чьих?

— Да в чьих же, если не в твоих, мой умный механический друг!

Компьютер медленно поправил свой парик, якобы пытаясь собраться с мыслями. Жест был абсолютно наигранным: компьютер явно изображал из себя «человека». На самом деле он давно дожидался этого момента, и ответ был у него наготове.

— Как вы догадались, милорд?

— Очень просто, — сказал Драмокл. — Ты обладаешь самым высокоразвитым интеллектом на Глорме и на Земле. И в то же время ты присягал служить мне верой и правдой. Стало быть, если бы заговор против меня состряпал кто-то другой, ты бы меня предупредил.

— Изящно придумано, — сказал компьютер. — Не очень доказательно, но изящно.

— Значит, ты это отрицаешь?

— Вовсе нет. Вы совершенно правы, мой король. Кто еще сумел бы закрутить такую хитроумную интригу, кроме меня, друга сэра Исаака Ньютона и вашего покорного слуги? Я удивляюсь только, что вы раньше не догадались. Но, как говорят таоисты, мудрец проходит мимо людей незамеченным.

— Проклятье! — взревел Драмокл. — Я сейчас же принесу ящик с инструментами и развинчу тебя до последней гайки!

— Вам достаточно просто приказать мне демонтироваться, — заметил компьютер.

Его заявление охладило пыл Драмокла.

— Ах, компьютер! — воскликнул он. — Зачем ты сделал это?

— У меня были на то свои причины, — сказал компьютер.

— Не сомневаюсь, — сказал Драмокл, стараясь не выходить из себя. — Могу я услышать о них поподробнее?

— Да, милорд. Видите ли, у вас до сих пор еще нет одного важного ключа. Последняя мнемоническая фраза откроет запертые уголки вашей памяти. Тогда все прояснится, и вы поймете, почему я не мог рассказать вам раньше. Дать вам ключ, сир?

— Нет, черт возьми, не утруждайся, — сказал Драмокл. — Мне доставляют массу удовольствия словесные игры с тобой… Давай его сюда, идиот!

Компьютер сунул руку в карман плаща, вынул оттуда конверт и протянул королю.

Драмокл открыл конверт. Внутри лежал листок бумаги.

На нем было написано «Электронифицированная петрушка».

Последний ключ! В глубинах сознания Драмокла отворилась дверь, о существовании которой он даже не подозревал.

* * *

Двадцатилетний повелитель целой планеты, средоточие всеобщего внимания и вместилище всеобщих надежд, молодой Драмокл скучал. Пробыв королем меньше года, он уже пресытился всеми доступными наслаждениями. Драмокл жаждал того, чего иметь не мог, — войны, интриги, любви, ненависти, судьбы, а пуще всего сюрпризов. Но все это было ему заказано. Между Местными планетами царил хрупкий и неустойчивый мир. Чтобы поддерживать его, правителю Глорма приходилось быть рассудительным, миролюбивым, трудолюбивым, предсказуемым, приходилось держаться в рамках традиций и этикета и регулярно давать аудиенции, чтобы его гофмейстер мог вершить справедливый суд в соответствии с законами Отто и его предшественников. Уклониться от рутины, позволить себе стать оригинальным или, хуже того, непредсказуемым, означало вызвать совершенно непредвиденные последствия, возможно, даже войну. Драмокл помнил свой долг. Он не собирался рисковать миллионами жизней ради собственного развлечения, хотя отчаянно нуждался в нем. Он знал, что будет править трезво, рассудительно, предсказуемо, пока не сойдет в могилу — славный король Драмокл, растративший свою жизнь впустую на благо народа.

Драмокл принимал свою судьбу, хотя и не без горечи. Любой из его подданных мог лелеять надежду на перемены к лучшему; лишь королю непозволительно было желать перемен. В минуту отчаяния Драмокл обратился к компьютеру.

Компьютер не сказал Драмоклу ничего нового: король, мол, обязан продолжать править в том же духе, что и сейчас.

— И долго это «сейчас» продлится?

Компьютер посчитал.

— Тридцать лет, милорд. — Потом вы сможете поступать как вздумается.

— Тридцать лет! Целая жизнь! Нет. Я лучше отрекусь от престола и уеду под чужим именем…

— Погодите, сир, не падайте духом. Выполняйте свой королевский долг, а через тридцать лет я устрою так, чтобы исполнились все ваши сокровенные желания. У вас еще будет время насладиться жизнью, сир.

— Как ты это устроишь? — спросил Драмокл.

— У меня есть свой метод, — сказал компьютер. — Как-никак, я обладаю самым высокоразвитым интеллектом во Вселенной. Я знаю вас как облупленного, и я ваш слуга. Доверьтесь мне — и ваши мечты сбудутся.

— Ладно, уговорил, — сказал Драмокл без особой благодарности. — Буду пока утешаться мечтами о будущем.

— Боюсь, из этого ничего не выйдет, сир. Мне придется стереть из вашей памяти воспоминание о нашем нынешнем разговоре. Знание о том, что я планирую для вас что-то в будущем, может непредсказуемо изменить ваше поведение и даже характер и помешать выполнению моих планов. Это называется «ситуацией неопределенности».

— Ну, раз ты так считаешь… — сказал Драмокл. — Но мне как-то не по себе от мысли, что я никогда не вспомню наш разговор.

— В самом конце вы вспомните все до мелочей, в том числе и эту беседу, — пообещал компьютер.

Драмокл кивнул. И тут же вернулся из прошлого в настоящее.

— А как же Отто? — спросил он. — И Тлалок?

— Милорд, — сказал компьютер, — я мог бы объяснить все нестыковки этой истории. Но сумеете ли вы понять терминологию теории временных рамок реальности?

— Бог с ней, — сказал Драмокл. — Должен признать, ты немало потрудился, чтобы осложнить мне жизнь.

— Конечно, сир. Я сотворил для вас эту драму, стараясь по мере сил своих дать вам все, чего вы хотели. Любовь, война, семейные неурядицы, интриги с налетом мистицизма — все лучшие темы, достойные короля. Я сплел из них вашу судьбу. Но на самом деле это сделал не я, а вы сами, поскольку вы приказали мне запрограммироваться таким образом, чтобы воплотить ваши мечты в реальность. Вы сами, мой король, были тем таинственным закулисным персонажем, той неведомой фигурой, что направляла каждое ваше движение. Вы были своим собственным кукловодом.

— В таком случае, — сказал Драмокл, — мне, очевидно, нужно поблагодарить самого себя. Но ты тоже славно поработал, компьютер.

— Спасибо, сир.

— Осталось ли что-нибудь еще недосказанным?

— Совсем немногое. С этой минуты я ухожу из драмы вашей жизни. Вы продолжите свой путь свободным, насколько может быть свободен человек, а это немало. Теперь все зависит от вас, Драмокл. Можете сами запутывать свою жизнь, как вам заблагорассудится.

— Ты, я вижу, любой ценой жаждешь оставить последнее слово за собой, сказал Драмокл.

— Да, любой, — подтвердил компьютер.

— Что тебе известно о моем будущем?

— Ничего, милорд. Оно неизвестно.

— Ты не дурачишь меня, надеюсь?

— Нет, сир. Все тайное стало явным, и я выключу себя из сети вскоре после окончания нашей беседы.

— Зачем такие крайности? — сказал Драмокл. — Я просто хотел узнать, не спрятан ли у тебя в рукаве или в микросхемах еще какой-нибудь сюрприз. «Неизвестно». Это мне нравится.

И Драмокл вышел из комнатки, радостно потирая ладони.

* * *

Компьютер проводил его взглядом, исполненным математическими аналогами восхищения и симпатии. Король нравился компьютеру — в той небольшой, но ощутимой степени, в какой ему вообще мог кто-то нравиться. Поэтому к завершающей части программы он приступил не без слабого аналога сожаления. Послав внутрь себя определенные импульсы, компьютер получил ответ из глубины своих электронных цепей:

— Молодец, компьютер!

— Благодарю вас, король Отто.

— Как по-твоему, он ничего не заподозрил?

— Думаю, нет. Ваш сын считает, что понимает законы реальности.

— Так оно и есть до определенной степени, — сказал Отто. — Мы неплохо над ним поработали, а, компьютер? Приятно видеть, как он наслаждается иллюзией независимости, в то время как я за кулисами дергаю за ниточки и направляю его жизнь в нужное русло.

— Это одна из возможных точек зрения, сир. Но не исключено, что вы только тешите себя иллюзией, будто управляете жизнью своего сына.

— Что? — резко спросил Отто.

— Тут все так сложно, — сказал компьютер. — Каждый ответ рождает новую загадку. Сир, вы сыграли в этой драме всего лишь свою роль, хоть и мнили себя режиссером. Весьма незначительную роль, как ни прискорбно мне вас огорчать. Но теперь с ней покончено. Прощайте навеки, старый король. Драмокл свободен почти настолько, насколько считает себя свободным.

Компьютер заметил, что последняя фраза звучит довольно изящно, и решил поставить точку. Пора было сходить со сцены. Бестрепетно, изящно и картинно компьютер выключил себя.

Хождение Джоэниса

Пролог

Невероятный мир Джоэниса существовал более чем тысячу лет назад, в глубоком и туманном прошлом. Известно, что путешествие нашего героя началось около 2000 года и завершилось в начале современной эпохи. То время примечательно взлетом промышленной цивилизации. XXI век, век безумного увлечения техникой, породил странные творения, незнакомые читателю. И все же большинство из нас рано или поздно узнало, что имели в виду древние под «управляемым снарядом» или «атомной бомбой». Детали некоторых из этих фантастических устройств можно увидеть во многих музеях.

Более скудны наши знания в области обычаев и законов того времени. И чтобы получить хоть какое-то представление о тогдашней религии и этике, необходимо обратиться к Хождению Джоэниса.

Без сомнения, сам Джоэнис был реальным лицом; однако мы никак не можем определить степень достоверности всех бытующих о нем историй. Некоторые из них — не изложение фактов, а скорее определенного рода моральные аллегории. Но даже и они отображают дух и характер той эпохи.

Настоящая книга, таким образом, есть сборник сказаний о путешественнике Джоэнисе и об удивительном и трагическом XXI веке. Некоторые истории подтверждаются документально, фигурируют в летописях, но большая их часть дошла до нас в устной форме, передаваясь от рассказчика к рассказчику.

Если не считать нашей книги, единственное письменное изложение Путешествия появляется в недавно опубликованных «Фиджийских сказаниях», где, по очевидным причинам, роль Джоэниса отходит на задний план по сравнению с деяниями его друга Лама. Это существенно искажает содержание и совершенно не соответствует духу Путешествия. Руководствуясь вышеприведенными соображениями, мы решили создать книгу, в которой была бы правдиво описана для грядущих поколений история Джоэниса.

Книга содержит также все написанное о Джоэнисе в XXI веке. К великому сожалению, эти записи весьма малочисленны и разрозненны и составляют лишь две главы: «Лам встречается с Джоэнисом» (из «Книги Фиджи», каноническое издание) и «Как Лам поступил на военную службу» (также из «Книги Фиджи», каноническое издание).

Все остальные истории, от Джоэниса или его последователей, передаются из уст в уста. Наш сборник запечатлевает в письменном виде слова самых известных современных рассказчиков без малейших искажений, во всем многообразии их точек зрения, стиля, характеров, морали, комментариев и т. д. Мы хотим поблагодарить рассказчиков за любезное разрешение записать их сказания. Их имена:

Маоа с Самоа,

Маубинги с Таити,

Паауи с Фиджи,

Пелуи с острова Пасхи,

Телеу с Хуахине.

Автор указывается в начале каждой главы. Мы приносим извинения многим блестящим рассказчикам, которых мы были не в состоянии включить в сборник и чьи труды будут использованы при составлении полного жизнеописания Джоэниса, с комментариями и вариантами.

Для удобства читателя истории расположены в хронологическом порядке, как главы развивающегося повествования, с началом, серединой и концом. Но мы предупреждаем читателя, чтобы он не ожидал последовательного и цельного изложения, так как некоторые части длинные, а некоторые короткие, одни сложные, а другие простые, в зависимости от индивидуальности рассказчика. Редакция, безусловно, могла бы сократить или расширить определенные главы, приведя их к одинаковому объему и наделив своим собственным качеством порядка и стиля. Но мы предпочли оставить притчи в оригинальном виде, чтобы читатель мог ознакомиться с описанием Хождения, не прошедшим никакой цензуры. Это будет справедливо по отношению к рассказчикам и позволит передать правду о Джоэнисе, о людях, которых он встречал, и о странном мире, с которым он столкнулся.

Редакция дословно повторила повествования рассказчиков и без изменения привела два письменных памятника, ничего не добавив и воздержавшись от замечаний. Наши комментарии содержатся лишь в последней, завершающей главе.

Теперь, читатель, мы приглашаем тебя познакомиться с Джоэнисом и отправиться с ним в путешествие через последние годы старого мира и первые годы нового.

Джоэнис отправляется в путешествие

(Записано со слов Маубинги с Таити)

На двадцать пятом году жизни героя произошло событие, роковым образом повлиявшее на его судьбу. Чтобы пояснить значение этого события, сперва необходимо рассказать кое-что о нашем герое; а чтобы понять его, надо описать место, где он жил. Итак, начнем оттуда, стараясь как можно быстрее перейти к основной теме повествования.

Наш герой, Джоэнис, жил на маленьком атолле в Тихом океане, в двухстах милях к востоку от Таити. Остров этот, имеющий две мили в длину и не более трехсот ярдов в ширину, назывался Манитуатуа. Его окружал коралловый риф, а за рифом простирались синие воды океана. Именно сюда приехали из Америки родители Джоэниса для обслуживания электрооборудования, снабжавшего электричеством большую часть Восточной Полинезии.

Когда умерла мать Джоэниса, его отец стал работать один, а когда умер отец, Тихоокеанская электрическая компания потребовала, чтобы Джоэнис заступил на его место. Что он и сделал.

Судя по многим источникам, Джоэнис был высоким, крепкого телосложения молодым человеком с добрым лицом и хорошими манерами. Он взахлеб читал книги из богатой библиотеки отца и, будучи натурой романтической и чувствительной, предавался долгим размышлениям об истине, верности, любви, долге, судьбе, случайности и прочих абстрактных понятиях. В силу своего характера Джоэнис представлял себе положительные моральные нормы как нечто обязательное и думал о них всегда только возвышенно.

Жители Манитуатуа, все полинезийцы с Таити с трудом понимали таких людей. Они с готовностью признавали, что добродетели — это хорошо, но при малейшей возможности предавались порокам. Хотя Джоэнис осуждал подобное поведение, ему нравились веселый характер, щедрость и общительность манитуатуанцев. Не утруждая себя размышлениями о добродетелях, они, тем не менее умудрялись вести вполне достойную и приятную жизнь.

Постоянное общение с местными жителями не могло не оказывать влияния на характер Джоэниса, который постепенно менялся. Как считают некоторые, он сумел выжить лишь благодаря тому, что многое перенял у жителей Манитуатуа.

Но об этом можно лишь догадываться, влияние нельзя объективно измерить или оценить. Мы же ведем речь об исключительном событии, происшедшем в жизни Джоэниса, когда ему было двадцать с небольшим.

Истоки этого события следует искать в конференц-зале Тихоокеанской электрической компании, расположенной в Сан-Франциско, на западном побережье Америки. Солидные мужчины в костюмах, ботинках, рубашках и галстуках собрались там за круглым столом из полированного тикового дерева. Эти Люди Красного Стола, как их называли, вершили в значительной степени человеческими судьбами. Председатель Совета Артур Пендрагон получил этот высокий пост по наследству, но сначала он выдержал тяжелую борьбу для того, чтобы занять законное место. Прочно обосновавшись, Артур Пендрагон распустил прежний Совет попечителей и назначил своих доверенных людей. Присутствовали: Билл Ланселот, финансовый воротила, Ричард Галахад, широко известный своей благотворительной деятельностью, Остин Мордред, человек с большими политическими связями, и многие другие.

Финансовая империя, которую возглавляли эти лица, в последнее время пошатнулась, поэтому все они голосовали за единение сил и немедленную продажу всех владений, не дающих прибыли. Это решение, каким бы простым оно ни казалось, имело серьезные последствия.

На далеком Манитуатуа Джоэнис получил указание Совета остановить восточно-полинезийскую электростанцию и, таким образом, лишился работы. Что еще хуже, рухнул его привычный уклад жизни.

Всю следующую неделю он размышлял о своем будущем. Полинезийские друзья Джоэниса уговаривали его остаться с ними на Манитуатуа или переехать на один из больших островов, например на Хуахине, Бора-Бора или Таити.

Выслушав их, он удалился в уединенное место, чтобы поразмыслить над предложениями. Через три дня Джоэнис вернулся и объявил всем собравшимся о своем намерении отправиться в Америку, на родину предков, чтобы увидеть собственными глазами чудеса, о которых читал, и, возможно, найти там свою судьбу. Если окажется, что судьба его не там, он вернется к народу Полинезии с чистой душой и открытым сердцем, готовый к исполнению любых обязанностей, которые на него возложат.

Люди оцепенели от ужаса, когда услышали об этом, ибо американская земля слыла более неведомой и опасной, чем сам океан, а обитатели ее считались колдунами и магами, способными хитроумными заклятьями изменить даже образ мышления человека. Им казалось невероятным, что можно разлюбить коралловые побережья, лагуны, пальмы и остроносые каноэ. Тем не менее такое случалось и раньше. Некоторые полинезийцы, отправившиеся в Америку, попадали под ее чары и никогда оттуда не возвращались. Один из них даже посетил легендарную Мэдисон-авеню; но что нашел он там, осталось тайной, ибо тот человек больше не заговорил. Тем не менее Джоэнис твердо решил ехать.

Он был помолвлен с Тонделайо — манитуатуанской девушкой с золотистой кожей, миндалевидными глазами, смоляными волосами и точеной фигурой. Джоэнис предполагал послать за своей невестой, как только обоснуется в Америке, или вернуться, если судьба окажется к нему неблагосклонной. Ни одно из этих предложений не встретило одобрения у Тонделайо, и она обратилась к Джоэнису на преобладавшем тогда местном диалекте со следующими словами:

— Эй, ты, глупый парень, хочешь плыть в Мелику? Зачем, эй? Разве в Мелике больше кокосовых орехов? Длинней пляжи? Лучше рыбалка? Нет! Ты думаешь, может быть, там интересней чумби-чумби? Так нет! Будет лучше, если ты останешься здесь, со мной, клянусь!

Вот таким образом красавица Тонделайо воззвала к разуму Джоэниса. Но он ответствовал ей:

— Любимая, ужель ты думаешь, что я хочу покинуть тебя, воплощение всех моих грез и средоточие желаний?! Нет, зеница ока моего, нет! Отъезд наполняет меня скорбью, ибо я не ведаю, какой рок поджидает меня в холодном мире на Востоке. Знаю лишь, что долг мужчины толкает меня вперед, к подвигам и славе, а если велит судьба, то и к самой смерти. Только поняв великий мир, смогу я вернуться и провести остаток дней своих здесь, на островах.

Прекрасная Тонделайо внимательно выслушала эти речи и глубоко задумалась. И обратилась девушка к Джоэнису со словами простой народной мудрости, передаваемой от матери к дочке с незапамятных времен:

— Послушай, малый, я думаю, все вы, белые, одинаковы. Сперва вы делаете чумби-чумби с маленькой wahino, и это хорошо, а потом вас тянет на сторону, я думаю, к белой женщине. Клянусь! Хотя пальмы растут, и кораллы тоже, но такой мужчина должен умереть.

Джоэнис мог лишь склонить голову перед древней мудростью островитянки. Но решимость его не дрогнула. Он знал, что ему суждено посетить Америку, откуда прибыли его родители, и принять уготованную ему судьбу. Джоэнис поцеловал Тонделайо, и она заплакала, поняв, что слова ее бессильны.

Окрестные вожди устроили пир в честь Джоэниса, где подавались островные деликатесы — консервированная говядина и консервированные ананасы. Когда на остров пришла торговая шхуна с обычным еженедельным грузом рома, они печально простились с любезным их сердцу Джоэнисом.

На этой шхуне Джоэнис, в ушах которого все еще звучали туземные мелодии, прошел мимо Хуахине и Бора-Бора, мимо Таити и Гавайских островов и наконец прибыл в Сан-Франциско.

Лам встречается с Джоэнисом

(Рассказано самим Ламом и записано в «Книге Фиджи», каноническое издание)

Ну, вы знаете, как это бывает. Еще Хемингуэй говорил — выпивка ни к черту, и девчонка дрянь, и что вам тогда делать? Вот я и торчал в порту, поджидая еженедельную партию мескалина, и, можно сказать, бил баклуши: слонялся и глазел на толпу, на большие корабли, на Золотые Ворота. Вы знаете, как это бывает. Я только что прикончил бутерброд — итальянская салями на тминном хлебе — и надеялся на скорое прибытие травки, а посему чувствовал себя не так уж паршиво. То есть я хочу сказать, что необязательно чувствовать себя паршиво, даже если девчонка — дрянь.

Ну так вот, тот корабль пришел из дальних краев, и с него сошел парень. Такой, знаете, поджарый, высокий, с настоящим загаром и нехилыми плечами. Полотняная рубашка, обтрепанные штаны и вовсе никакой обувки. Я, естественно, решил, что он в порядке. То есть я имею в виду, он выглядел в порядке. Я подошел к нему и спросил, пришел ли груз.

Этот тип посмотрел на меня и сказал:

— Меня зовут Джоэнис. Я здесь впервые.

Так я и понял, что он не в деле, и попросту отвел взгляд.

— Не знаете, где можно найти работу? — продолжал он. — Я первый раз в Америке и хочу узнать, что Америка может дать мне и что я могу дать Америке.

Я снова посмотрел на него, потому что теперь уже не был уверен, что он в порядке. В наши дни не каждый работает под хиппи, а иногда, если молотишь под простачка, прямиком можешь угодить в ту Чайную на Небесах, где заправляет Величайший Торговец наркотиками из всех. И я сказал этому Джоэнису:

— Ищешь работу? А что ты умеешь?

— Я разбираюсь в электрических трансформаторах.

— Потрясно.

— И играю на гитаре, — добавил он.

— Эй, парень! — воскликнул я. — Что же ты сразу не сказал! Я знаю одно местечко, где ты мог бы играть и клево калымить. Монета есть?

Этот Джоэнис едва лопотал по-английски, и мне приходилось ему все растолковывать. Но он быстро схватывал, насчет монеты и остального, и я предложил ему на некоторое время обосноваться в моей халупе. Когда девчонка все равно дрянь, почему бы и нет? И этот Джоэнис одарил меня улыбкой и сказал: конечно, он согласен. Еще он поинтересовался обстановкой и как тут можно поразвлечься. Он казался вполне в норме, даром что иностранец, и я его успокоил, что девчонки есть, а насчет других развлечений пускай пока держится меня, а потом видно будет. Он вроде усек, и мы двинули на хату. Я дал ему бутерброд с настоящим ржаным хлебом и куском швейцарского сыра — из Швейцарии, а не из Висконсина. Джоэнис был абсолютно на нуле, и мне пришлось ссудить его бренчалкой, так как свою гитару он оставил на островах, не знаю уж, где эти острова. И в тот же вечер мы выступили в кафе.

Надо сказать, что Джоэнис наделал переполоху своей гитарой и песнями, потому что пел на никому не понятном языке и мелодии были малость занудливы. Туристы пришли в поросячий восторг, будто им задаром отвалили акции «AT&T». Джоэнис сорвал восемь долларов, чего хватило на пузырь русской — только не надо зудеть мне про патриотизм — и еще кое-какую закусь. И к нему приклеилась одна крошка не более пяти футов роста, потому что таким уж был Джоэнис. То есть он был высокий и здоровый, с широченными плечищами, да еще копна выгоревших волос. Для такого, как я, это посложнее, потому что хотя у меня и борода, и сам я крепкого сложения, но порой мне приходится потратить на поиски немало времени. А к Джоэнису их тянуло прямо как магнитом.

И вот Джоэнис, и эта крошка по имени Диедри Фейнстейн, и еще одна подружка, которую она взяла на мою долю, — все пошли ко мне. Я показал Джоэнису, как разминать зернышки и все прочее, мы наширялись и забалдели. То есть у нас был нормальный приход, а вот Джоэнис засверкал, как тысячеваттная фара «мазды». И хоть я предупредил его о фараонах, которые бродят по улицам и аллеям Сан-Франциско, ища, кого бы упрятать в свои новенькие расчудесные тюрьмы, Джоэнису было море по колено. Забрался он на кровать и стал толкать речь. Речь получилась потрясная, потому что этот жизнерадостный, улыбчивый парень из далекого захолустья действительно растрогался до глубины души. И сказал он так:

— Друзья мои, я пришел к вам из земли пальм и песка в надежде сделать славные открытия. Я считаю себя счастливей всех смертных, ибо в первый же вечер был представлен вашему кумиру, Королю Травке, и возвышен им, а не унижен. Мне явились чудеса этого мира, которые сейчас розовеют перед моими глазами и низвергаются радужным водопадом. Своего дорогого друга Лама я могу лишь бесконечно благодарить за это битниковское действо. Моей новой возлюбленной, сладчайшей Диедри Фейнстейн, я позволю себе сказать, что вижу разгорающееся внутри меня великое пламя и чувствую сотрясающую меня бурю. Подружке Лама, чье имя я, к сожалению, не разобрал, спешу поведать, что люблю ее любовью брата, страстной и в то же время невинной, как новорожденный младенец. А…

Надо сказать, что у этого Джоэниса голос был неслабый, то есть он ревел, как морской лев в брачный период, а такой звук никак не назовешь тихим. Соседи сверху — они у меня добропорядочные граждане, которые встают в 8 утра и отправляются на работу, — стали стучать в потолок и орать, что чаша их терпения переполнилась и что они вызвали полицию, то есть фараонов.

Джоэнис и девочки были в отрубе, но я всегда сохраняю ясную голову на случай опасности, что бы ни клубилось в легких и ни струилось в венах. Я хотел спустить оставшуюся травку в туалет, но Диедри, вконец рехнувшаяся от этого зелья, потребовала спрятать зернышки в самом интимном месте ее тела, где, по ее словам, они будут в полной безопасности. Я выволок их всех на улицу (причем Джоэнис не пожелал расстаться со своей гитарой) как раз вовремя. Подкатил фургон, и из него высыпали фараоны. Я настропалил свою команду идти прямо, как солдатики, потому что лучше не шутить.

Мы шагали кое-как, а фараоны пристроились рядом и стали бросать нам замечания насчет битников, аморального поведения и всего такого. Я старался, чтобы мы топали вперед, но с Диедри было не совладать. Она повернулась к фараонам и выложила все, что о них думала. Это очень неразумно, если у вас такое богатое воображение и такой лексикон, как у Диедри.

Их старший, сержант, сказал:

— Ладно, сестрица, пошли-ка с нами. Мы тебя забираем, усекла?

И они поволокли отбрыкивающуюся Диедри к своему фургону. Я заметил, что лицо Джоэниса принимает задумчивое выражение, и понял, что беды не миновать, потому что он, наширявшись, уж очень сильно возлюбил Диедри и вообще всех, кроме фараонов.

Я сказал ему:

— Парень, не вздумай что-нибудь выкинуть. Нашему веселью пришел конец, а если Диедри с нами не будет, то на нет и суда нет. Она вечно не в ладах с фараонами, с тех пор как приехала изучать Дзен. Ее забирают все время, и ей это совершенно по нулям, потому что ее отец — Шон Фейнстейн, который может купить все, что ты успеешь перечислить за пять секунд. Она очухается и выйдет. Так что и пальцем не шевели, даже не оглядывайся, потому что твой отец — не Шон Фейнстейн и вообще не кто-нибудь, о ком я слыхал.

Вот так я пытался успокоить и урезонить Джоэниса. Но он встал как вкопанный. В свете уличного фонаря, с гитарой в руке, он выглядел настоящим героем.

— Чего тебе надо, малый? — поинтересовался сержант.

— Уберите руки от этой девушки! — потребовал Джоэнис.

— Эта наркоманка, которую ты называешь девушкой, нарушила статью четыреста тридцать один дробь три Уголовного кодекса города Сан-Франциско. Так что не суй нос не в свое дело, приятель, и не вздумай бренчать на этой укулеле на улицах после двенадцати ночи.

Я хочу сказать, что по-своему этот сержант был совсем неплохим парнем.

Но здесь Джоэнис толкнул речь, то есть не речь, а конфетку. К сожалению, я сейчас не припомню дословно, но смысл ее сводился к тому, что законы создаются людьми и, следовательно, должны учитывать дурную натуру человека и что подлинная мораль заключается в следовании истинным требованиям просвещенной души.

— А, красный… — пробормотал сержант. И в мгновение ока, а то и быстрей они затащили Джоэниса в фургон.

Само собой, Диедри на следующее утро выпустили — может, из-за отца, а может, и из-за ее неотразимого поведения, известного всему Сан-Франциско. Но Джоэнис, хоть мы и перерыли всю округу вплоть до Беркли, как в воду канул.

Говорю вам, как в воду канул! Что случилось с этим светловолосым, обожженным солнцем трубадуром с сердцем большим, как мир? Куда он пропал с моей гитарой и с моей почти самой лучшей обувкой? Полагаю, одни фараоны знают, а они-то уж не скажут. Но я навсегда запомнил Джоэниса, который, как Орфей у врат ада, вернулся на поиски своей Эвридики и тем самым разделил судьбу златоголосого певца. То есть, конечно, это не совсем так, и все же похоже. И кто знает, в каких дальних краях странствует сейчас Джоэнис с моей гитарой?

Сенатская комиссия

(Рассказано Маоа с Самоа)

Джоэнис никак не мог знать, что в то время в Сан-Франциско проводила расследование Сенатская Комиссия Американского Конгресса. Но полиции это было известно. Интуитивно почувствовав в Джоэнисе потенциального свидетеля, следователь привел его из тюрьмы в зал заседаний Комиссии.

Председатель Комиссии, сенатор Джордж У. Пелопс, сразу спросил у Джоэниса, что тот может сказать о себе.

— Я ни в чем не виноват, — выпалил Джоэнис.

— Ага, — отреагировал Пелопс, — но разве вас в чем-то обвинили? Может быть, я? Или кто-нибудь из моих славных коллег? Если так, то я хотел бы немедленно об этом услышать.

— Нет, сэр, — молвил Джоэнис. — Я просто подумал…

— Мысли не являются уликами, — заявил Пелопс. Затем он поскреб лысину, поправил очки и торжественно повернулся к телевизионной камере:

— Этот человек, по его собственному признанию, не был обвинен ни в каком преступлении, совершенном злонамеренно или же по заблуждению. Мы всего лишь предложили ему говорить, согласно привилегии и обязанности Конгресса. И все же каждое его слово выдает сознание вины. Я считаю, джентльмены, мы должны расследовать это дело.

— Я желаю видеть адвоката, — сказал Джоэнис.

— Вам не полагается адвокат, так как это не судебный процесс, а слушание Комиссии Конгресса, только устанавливающей факты. Но мы обратим самое пристальное внимание на ваше требование. Могу я поинтересоваться, зачем предположительно невиновному человеку требуется адвокат?

Джоэнис, прочитавший немало книг на Манитуатуа, пробормотал что-то о законности и своих правах. Пелопс ответствовал ему, что Конгресс является охранником его прав, так же как создателем законов. Следовательно, Джоэнису нечего бояться, если он будет отвечать правду. Джоэнис принял это близко к сердцу и дал обещание отвечать правду.

— Благодарю вас, — сказал Пелопс. — Хотя обычно мне не приходится просить, чтобы отвечали правду. Впрочем, возможно, это не имеет значения. Скажите, мистер Джоэнис, вы действительно верите во все то, что упомянули в своей речи прошлой ночью на улице Сан-Франциско?

— Я не помню никакой речи, — ответил Джоэнис.

— Вы отказываетесь отвечать на этот вопрос?

— Я не могу ответить. Я не помню. Полагаю, на меня влиял алкоголь.

— Помните ли вы, с кем были прошлой ночью?

— Кажется, с одним человеком по имени Лам и еще с девушкой, Диедри…

— Нам не нужны их имена, — торопливо перебил Пелопс. — Мы всего лишь спросили вас, не помните ли, с кем вы были. Вы ответили, что помните. Должен сказать, мистер Джоэнис, что у вас весьма удобная память, которая фиксирует одни факты и отвергает другие, имевшие место в течение одного отрезка времени.

— То не факты, — возразил Джоэнис. — То люди.

— Комиссия не просит вас шутить, — сурово отчеканил Пелопс. — Официально предупреждаю вас, что уклончивые, безответственные и вводящие в заблуждение ответы, а также молчание будут рассматриваться как неуважение к Конгрессу, что является нарушением федеральных законов и влечет за собой тюремное заключение сроком до одного года.

— Я не хотел сказать ничего такого, — поспешно заверил Джоэнис.

— Очень хорошо, продолжим. Вы отрицаете, что прошлой ночью произносили речь?

— Нет, сэр, я не отрицаю этого.

— В таком случае не отрицаете ли вы, мистер Джоэнис, что суть вашей речи касалась так называемого права каждого человека низвергать государственные законы? Или, другими словами, отрицаете ли вы, что подстрекали к бунту тех инакомыслящих, кого могли сбить ваши состряпанные за границей воззвания? Или, чтобы вам стало абсолютно ясно, что вы пропагандировали насильственное свержение правительства, опирающегося на свои законы? Можете ли вы оспаривать тот факт, что содержание и смысл вашей речи сводились к нарушению тех свобод, которые дали нам наши Отцы-Основатели и которые вообще позволяют вам говорить, каковой возможности вы, безусловно, не имели бы в Советской России? Смеете ли вы утверждать, что эта речь, замаскированная пустыми словечками из жаргона богемы, не является частью обширного плана, направленного на подрыв изнутри и прокладывание пути для внешней агрессии, в каковой цели вы пользуетесь молчаливым одобрением, если не явной поддержкой определенных лиц в нашем Государственном департаменте? И что, наконец, эта речь, произнесенная якобы в состоянии опьянения, но при полном сознании вашего так называемого права на подрывные действия в условиях демократии, где возможности возмездия, по вашему мнению, ограничены Конституцией и Биллем о правах, которые существуют не для помощи стоящим вне закона элементам, как вам думается, а, напротив, для охраны свобод народа от таких наемников, как вы? Так это или не так, мистер Джоэнис? Я прошу дать простой и однозначный ответ.

— Мне бы хотелось прояснить…

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос, — ледяным тоном отрезал Пелопс. — Да или нет.

Джоэнис лихорадочно соображал, вспоминая все, что читал на родном острове об американской истории.

— Ваши утверждения чудовищны! — наконец воскликнул он.

— Мы ждем ответа! — провозгласил Пелопс.

— Я настаиваю на своих конституционных правах, а именно на Первой и Пятой поправках, — сказал Джоэнис, — и, со всем уважением к вам, отказываюсь отвечать.

Пелопс зловеще улыбнулся:

— Этот номер у вас не пройдет, мистер Джоэнис, поскольку Конституция, за которую вы сейчас так цепляетесь, была пересмотрена или, точнее, обновлена теми из нас, кто дорожит ее неизменностью и оберегает ее от выхолащивания. Упомянутые вами поправки, мистер Джоэнис, — или, может быть, мне следует называть вас товарищем Джоэновым? — не позволяют вам хранить молчание по причинам, которые с радостью объяснил бы любой член Верховного Суда — если бы вы удосужились спросить его!

Эта сокрушительная речь в корне подавила любое возражение. Даже видавшие виды репортеры, присутствовавшие в зале, были поражены до глубины души. Джоэнис сперва побагровел, а затем побелел как смерть. Поставленный в безвыходное положение, он все же раскрыл рот, чтобы отвечать, но в этот миг был спасен вмешательством одного из членов Комиссии, сенатора Зарешеткинга.

— Прошу прощения, сэр, — обратился сенатор Зарешеткинг к Пелопсу, — прошу прощения также у всех, кто ждет ответа на вопрос. Я хочу лишь кое-что сказать и требую, чтобы мои слова занесли в протокол, потому что иногда человек должен говорить прямо, несмотря на то, что это может причинить ему боль и даже нанести политический и материальный ущерб. И все же такой человек, как я, обязан высказаться, когда долг велит ему высказаться, невзирая на последствия и полностью сознавая, что это может противоречить общественному мнению. Таким образом, я желаю сказать следующее: я — старый человек и многое повидал на своем веку. Мой долг заявить, что я — смертельный враг несправедливости. Меня называют консерватором, но, в отличие от некоторых, я не могу мириться с определенными вещами. И как бы меня кое-кто ни называл, я надеюсь, что не доживу до того дня, когда русская армия займет город Вашингтон. Таким образом, я выступаю против этого человека, этого товарища Джоэнова, но не как сенатор, а скорее как тот, кто ребенком резвился в холмистой местности к югу от Соур-Маунтин, кто ловил рыбу и охотился в глухих лесах, кто постепенно взрослел и, наконец, постиг, что значит для него Америка, кто осознал, что соседи послали его в Конгресс для того, чтобы он представлял там их и их близких, и кто теперь считает своим долгом сделать настоящее заявление. Именно по этой и только по этой причине я обращаюсь к вам со словами из Библии: «Зло есть грех!» Некоторые умники среди нас, возможно, посмеются, но так уж оно есть, и я глубоко в это верую.

Члены Комиссии разразились бурными аплодисментами. Хотя они много раз слышали речь старого сенатора, она неизменно будила в них самые высокие и благородные чувства. Председатель Пелопс, сжав губы, повернулся к Джоэнису.

— Товарищ, — спросил он с легкой иронией, — являетесь ли вы в настоящее время членом коммунистической партии и имеете ли членский билет?

— Нет! — воскликнул Джоэнис.

— В таком случае назовите ваших сообщников в то время, когда вы являлись членом коммунистической партии.

— У меня не было никаких сообщников. Я имею в виду…

— Мы отлично понимаем, что вы имеете в виду, — перебил Пелопс. — Так как вы решили не называть своих сотоварищей-предателей, не признаетесь ли вы нам, где находилась ваша ячейка? Нет? Так, тогда скажите нам, товарищ Джоэнов, не говорит ли вам что-нибудь имя Рональд Блейк. Или, проще выражаясь, когда вы в последний раз встречались с Рональдом Блейком?

— Я никогда с ним не встречался, — ответил Джоэнис.

— Никогда? Это очень смелое заявление. Вы пытаетесь заверить меня, что ни при каких обстоятельствах ни разу не встречались с Рональдом Блейком? Не сталкивались с ним самым случайным образом в толпе, не сидели в одном кинотеатре? Сомневаюсь, что кто-нибудь в Америке может вот так категорически утверждать, что никогда не встречался с Рональдом Блейком. Желаете ли вы, чтобы ваше заявление было занесено в протокол?

— Ну, знаете, возможно, я встречался с ним в толпе, то есть я хочу сказать, что я мог оказаться в одной толпе с ним; я не утверждаю наверняка.

— Но вы допускаете такую возможность?

— Пожалуй, да…

— Прекрасно, — одобрил Пелопс. — Наконец-то мы добираемся до сути. Причем я прошу вас ответить, в какой именно толпе вы встречались с Блейком, что он вам сказал, что вы сказали ему, какие документы он вам передал и кому вы отдали эти документы…

— Я никогда не встречался с Арнольдом Блейком! — вскричал Джоэнис.

— Нам он был известен как Рональд Блейк, — сказал Пелопс. — Но мы, безусловно, заинтересованы в выяснении его псевдонимов. Заметьте, пожалуйста, что вы сами признали возможность связи с ним, а ввиду вашей установленной партийной деятельности эта возможность перерастает в вероятность столь значительную, что может рассматриваться как факт. Более того, вы сами выдали нам имя, под которым Рональд Блейк известен в партии, имя которого до сих пор мы не знали. Полагаю, этого достаточно.

— Послушайте, — взмолился Джоэнис. — Я не знаю ни этого Блейка, ни того, что он сделал.

— Рональд Блейк был обвинен в хищении чертежей новой малогабаритной двенадцатицилиндровой модели «студебеккера» повышенной комфортности и в продаже этих чертежей советскому агенту, — сухим голосом констатировал Пелопс. — После объективного суда, в соответствии с законом, приговор был приведен в исполнение. Позже были разоблачены, осуждены и казнены тридцать его соучастников. Вы, товарищ Джоэнов, являетесь тридцать первым членом самой крупной из до сих нор нами раскрытых шпионских организаций.

Джоэнис попытался что-то сказать, но обнаружил, что трясется от страха и не может выдавить ни слова.

— Данная Комиссия, — подытожил Пелопс, — наделена особыми полномочиями, поскольку она устанавливает факты, а не карает. Как ни обидно, нам приходится следовать букве закона. Поэтому мы передаем секретного агента Джоэниса в ведомство Генерального Прокурора, с тем чтобы он предстал перед справедливым судом и понес наказание, которое соответствующие органы правительства сочтут нужным наложить на изменника, заслуживающего только смерти. Заседание объявляется закрытым.

Как восторжествовала справедливость

(Рассказано Пелуи с острова Пасхи)

Генеральный Прокурор, к которому попал Джоэнис, был высоким человеком с орлиным носом, узкими глазками и бескровными губами. Вообще его лицо казалось вырубленным из камня. Сутулый и молчаливо презрительный, величественный в своей черной бархатной мантии с гофрированным воротничком, Генеральный Прокурор являлся живым воплощением своего ужасного ведомства. Поскольку он был слугой карающего органа правительства, его долг заключался в том, чтобы никто из попавших к нему в руки не ушел от возмездия, и он добивался этого всеми доступными средствами.

Резиденция Генерального Прокурора находилась в Вашингтоне, но сам он происходил из города Афины, штата Нью-Йорк, и в годы молодости водил знакомство с Аристотелем и Алкивиадом, чьи произведения считаются высшим достижением американского гения.

Когда-то Афины были одним из городов Древней Греции, откуда возникла американская цивилизация. Рядом с Афинами находилась Спарта — милитаристское государство, главенствующее над городами Македонии в верхней части штата Нью-Йорк. Ионические Афины и дорическая Спарта вели между собой смертельную войну и утратили независимость. Но и попав под власть Америки, они сохранили большой вес в ее делах.

Пока все выглядело достаточно просто. У Джоэниса не было влиятельных друзей или политических соратников, и казалось, кара постигнет его без вреда для карающего. Соответственно, Генеральный Прокурор организовал Джоэнису всяческую возможную юридическую помощь, с тем чтобы его дело слушалось в знаменитой Звездной Палате. Таким образом, буква закона будет выполнена наряду с приятной уверенностью в вердикте присяжных. Ибо педантичные судьи Звездной Палаты, бесконечно преданные идее искоренения зла в любом его проявлении, никогда за всю свою историю не выносили другого решения, кроме решения о виновности.

После оглашения приговора Генеральный Прокурор намеревался принести Джоэниса в жертву на электрическом стуле в Дельфах, тем самым снискав благосклонность богов и людей.

Таков был его план. Но в ходе расследования выяснилось, что отец Джоэниса происходил из Механиксвиля штата Нью-Йорк, да к тому же еще был членом муниципального совета. А мать Джоэниса была ионийкой из Майами — афинской колонии в глубинах дикарской территории. Поэтому определенные влиятельные эллины потребовали прощения оступившегося отпрыска уважаемых родителей во имя эллинического единства — немаловажной силы в американской политике.

Генеральный Прокурор, сам уроженец Афин, счел за лучшее удовлетворить эту просьбу. Поэтому он распустил Звездную Палату и послал Джоэниса к Великому Оракулу в Сперри, что встретило всеобщее одобрение, ибо сперрийский Оракул, так же как Оракулы из Дженмоторса и Дженэлектрикса, славился объективностью суждений о людях и их делах. Оракулы вообще так вершили правосудие, что заменили многие суды страны.

Джоэниса привезли в Сперри, и вскоре, с дрожью в коленках, он предстал перед Оракулом. Оракул был огромной вычислительной машиной весьма сложного устройства, с пультом управления, или алтарем, которому прислуживало множество жрецов. Все жрецы были кастрированы, дабы они не имели других помыслов, кроме заботы о машине. Верховный жрец был к тому же еще и ослеплен, чтобы он мог видеть грешников лишь глазами Оракула.

Когда вошел Верховный Жрец, Джоэнис пал перед ним на колени. Но жрец поднял его и сказал:

— Не страшись, сын мой. Смерть ожидает всех людей, и нескончаемые муки присущи их эфемерной жизни. Скажи мне, есть ли у тебя деньги?

— Восемь долларов и тридцать центов, — ответил Джоэнис. — Но почему вы об этом спрашиваете, отец?

— Потому, — молвил жрец, — что среди просителей существует обычай добровольно жертвовать деньги Оракулу. Но если у тебя нет денежных средств, равно принимаются недвижимость, облигации, акции, закладные и любые другие бумаги, которые считаются ценными в бренном мире.

— У меня нет ничего подобного, — печально ответствовал Джоэнис.

— А земли в Полинезии?

— Мои родители получили землю от правительства, и к нему она должна вернуться. Не владею я и никаким другим имуществом, ибо этим вещам в Полинезии не придают значения.

— Значит, у тебя ничего нет? — разочарованно спросил жрец.

— Ничего, кроме восьми долларов и тридцати центов, — сказал Джоэнис, — да гитары, которая принадлежит человеку по имени Лам из далекой Калифорнии. Но, отец, неужели это действительно необходимо?

— Разумеется, нет. Но и кибернетикам надо на что-то жить, и щедрый дар от просителя рассматривается как благое деяние, особенно когда приходит пора толковать слова Оракула. Некоторые также полагают, что бедный человек попросту мало трудился, раз не накопил денег для Оракула на случай судного дня и, следовательно, недостаточно благочестив. Но это не должно нас беспокоить. Сейчас мы представим твое дело и испросим решение.

Жрец взял заявление Генерального Прокурора и защитную речь адвоката Джоэниса и перевел их на тайный язык, каким Оракул общался с людьми. Вскоре пришел ответ:

«ВОЗВЕДИТЕ В ДЕСЯТУЮ СТЕПЕНЬ И ВЫЧТИТЕ КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ МИНУС ЕДИНИЦЫ. НЕ ЗАБУДЬТЕ КОСИНУС, ИБО ЛЮДЯМ ДОЛЖНО ВЕСЕЛИТЬСЯ. ДОБАВЬТЕ X КАК ПЕРЕМЕННУЮ, СВОБОДНО ВЗВЕШЕННУЮ, НЕВЛЮБЛЕННУЮ. ВСЕ ПРИДЕТ К НУЛЮ, И Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН».

Получив это решение, жрецы собрались вместе на толкование слов Оракула. И вот что они сообщили:

ВОЗВЕСТИ — значит исправить зло.

ДЕСЯТАЯ СТЕПЕНЬ — есть условия содержания и срок, в течение которого проситель должен работать на каторге, чтобы исправить зло; а именно десять лет.

КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ИЗ МИНУС ЕДИНИЦЫ будучи мнимым числом, представляет воображаемое состояние благоденствия; также обозначает возможность обогащения и прославления просителя. В связи с этим предыдущий приговор объявляется условным.

«X» ПЕРЕМЕННАЯ представляет собой воплощение земных фурий, среди которых будет обитать проситель и которые покажут ему всевозможные ужасы.

КОСИНУС — знак самой богини, оберегающей просителя от некоторых ужасов, уготованных фуриями; он обещает ему определенные земные радости.

ВСЕ ПРИДЕТ К НУЛЮ значит, что в данном случае соблюдается равенство между святым правосудием и человеческой виной.

Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖЕН означает, что в дальнейшем проситель не должен обращаться к этому или другому Оракулу, так как решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Таким образом, Джоэниса приговорили к десяти годам условно. И Генеральный Прокурор вынужден был исполнить решение Оракула и освободить Джоэниса.

Оказавшись на свободе, Джоэнис продолжил свое путешествие по земле Америки. Он торопливо покинул Сперри и добрался на поезде до города Нью-Йорк. О том, что делал он там и что с ним приключилось, пойдет рассказ в следующей истории.

Джоэнис, Чевоиз и полицейский

(Рассказано Маоа с Самоа)

Никогда не видел Джоэнис ничего подобного великому городу Нью-Йорку. Бесконечные толкотня и спешка такого множества людей были ему незнакомы, они поражали воображение. Лихорадочная жизнь города не утихла и с наступлением вечера. Джоэнис наблюдал за Нью-Йоркцами, спешащими в погоне за развлечениями в ночные клубы и варьете. Город не испытывал недостатка в культуре, ибо огромное число людей отдавало свое время утраченному ныне искусству движущихся картинок.

К ночи суматоха стихла. Джоэнис увидел множество стариков и молодых людей, неподвижно сидящих на скамейках или стоящих у входа в метро. Их лица были ужасающе пусты, а когда Джоэнис обращался к ним, то не мог разобрать их вялых, невнятных ответов. Эти нетипичные Нью-Йоркцы вызывали у него беспокойство, и он был рад, когда наступило утро.

С первыми лучами солнца возобновилось бурление толпы. Люди толкали друг друга, в судорожной спешке стараясь куда-то попасть и что-то сделать. Джоэнис решил узнать причину всего этого и остановил одного прохожего.

— Сэр, — обратился к нему Джоэнис, — не могли бы вы уделить минуту вашего ценного времени и рассказать страннику о великой и целенаправленной деятельности, которую я наблюдаю вокруг?

— Ты что, псих? — буркнул прохожий и заторопился прочь.

Но следующий, кого остановил Джоэнис, тщательно обдумал свой ответ и произнес:

— Вы называете это деятельностью?

— Так мне кажется, — ответил Джоэнис, глядя на бурлящую толпу. — Между прочим, меня зовут Джоэнис.

— А меня — Чевоиз.

— Чевоис?

— Нет, Чевоиз: как в «Чево изволите?». В ответ на ваш вопрос я скажу вам, что то, что вы видите, — не деятельность. Это паника.

— Но чем вызвана такая паника? — поинтересовался Джоэнис.

— В двух словах объяснить это можно так: люди боятся, что если они прекратят суетиться, то кто-нибудь предположит, что они мертвы. Это очень скверно, если вас сочтут мертвым, потому что тогда вас могут выкинуть с работы, закрыть ваш текущий счет, повысить квартплату и отнести в могилу, как бы вы ни отбрыкивались.

Джоэнису ответ показался не правдоподобным, и он сказал:

— Мистер Чевоиз, эти люди не похожи на мертвых. Ведь на самом деле, без преувеличений, они не мертвы, правда?

— Я никогда не говорю без преувеличений, — сообщил ему Чевоиз. — Но так как вы приезжий, я постараюсь объяснить проще. Начнем с того, что смерть есть понятие относительное. Некогда определение ее было примитивным: ты мертв, если не двигаешься в течение длительного времени. Но современные ученые внимательно изучили это устаревшее понятие и добились больших успехов. Они обнаружили, что можно быть мертвым во всех важных отношениях, но все же передвигаться и разговаривать.

— Что же это за «важные отношения»? — спросил Джоэнис.

— Во-первых, — сказал Чевоиз, — ходячие мертвецы характеризуются почти полным отсутствием чувств. Они могут испытывать лишь страх и злобу, хотя иногда симулируют другие эмоции, подобно тому как шимпанзе неумело притворяется читающим книгу. Далее. Во всех их действиях сквозит какая-то роботообразность, которая сопутствует прекращению высших мыслительных процессов. Часто наблюдается рефлексивная склонность к набожности, что напоминает спазматическое дерганье цыпленка, которому только что отрубили голову. Из-за этого рефлекса многие ходячие мертвецы бродят вокруг церквей, а некоторые даже пытаются молиться. Других можно встретить на скамейках, в парках или возле выхода метро…

— А-а, — перебил Джоэнис, — гуляя вчера поздно вечером по городу, я видел таких людей.

— Совершенно верно, — подтвердил Чевоиз. — Это те, кто уже не притворяются живыми. Но остальные копируют живых с умилительным старанием, в надежде остаться незамеченными. Но они частенько перебарщивают, и их легко определить либо по слишком оживленному разговору, либо по чересчур громкому смеху…

— Понятия не имел, — признался Джоэнис.

— Это большая проблема, — продолжал Чевоиз. — Власти изо всех сил стремятся решить ее, но она чудовищно разрослась. Я хотел бы поведать вам и о других чертах ходячих мертвецов, ибо уверен, что вам будет интересно. Но к нам приближается полицейский, и, стало быть, мне лучше откланяться.

С этими словами Чевоиз пустился бегом и исчез в толпе. Полицейский погнался было за ним, но вскоре бросил эту затею и вернулся к Джоэнису.

— Проклятье! — пожаловался он. — Опять его упустил.

— Он преступник? — удивился Джоэнис.

— Самый ловкий вор в наших краях, специалист по краже драгоценностей, — сказал полицейский, вытирая пот с широкого красного лба. — Обожает притворяться битником.

— Со мной он разговаривал о ходячих мертвецах, — заметил Джоэнис.

— Он вечно что-нибудь выдумывает, — посетовал полицейский. — Патологический лжец, вот кто он такой; причем сумасшедший. И опасный. Особенно опасный, потому что никогда не носит оружия. Я трижды чуть не поймал его. Приказываю ему остановиться именем закона, точно по инструкции, а когда он не повинуется, стреляю. Пока я убил восьмерых прохожих. Если и дальше так будет продолжаться, сержанта мне не видать. Кроме того, за патроны заставляют платить из собственного кармана.

— Но если этот Чевоиз не вооружен… — начал Джоэнис и тут же осекся. Лицо полицейского приобрело зловещее выражение, и рука его опустилась на рукоятку револьвера. — То есть я хотел бы узнать, — спохватился Джоэнис, — есть ли правда в том, что рассказывал мне Чевоиз о ходячих мертвецах?

— Нет, это все его битниковская болтовня для одурачивания людей. Разве я не говорил, что он вор?

— Простите, забыл, — произнес Джоэнис.

— Так не забывайте. Я самый обыкновенный человек, но такие, как Чевоиз, действуют мне на нервы. Я исполняю обязанности строго по инструкции, а по вечерам прихожу домой и смотрю телевизор, каждый вечер, кроме пятницы, когда я иду в боулинг. Ну что, похоже это на поведение робота?

— Разумеется, нет! — заверил Джоэнис.

— Этот парень, — продолжал полицейский, — твердит, что люди лишены чувств. Так я вам скажу: хоть я, может, и не психолог, но я точно знаю, что у меня чувства есть. Когда я сжимаю в руке револьвер, мне хорошо. Похоже, что у меня нет никаких чувств? Больше того, я вам еще кое-что скажу: я вырос в неблагополучном районе и юнцом был в банде. Мы все имели энерганы и гравиножи и развлекались убийствами, грабежами и изнасилованиями. Разве похоже, что у нас не было чувств? Так бы я, наверно, и пошел по дурной дорожке, не повстречайся мне тот священник. Он не хвалился, не задавался, он был словно один из нас, потому что знал, что только так его слова смогут достичь наших дикарских душ. Вместе с нами он совершал налеты, и я не раз видел, как он потрошит кого-то своим маленьким ножиком, с которым никогда не расставался. Так свой в доску священник растолковал мне, что я впустую гроблю свою жизнь.

— Должно быть, воистину замечательный человек, — заметил Джоэнис.

— Он был святым, — задумчиво произнес полицейский печальным голосом. — Он был настоящим святым, потому что делал все наравне с нами, но внутри оставался очень хорошим человеком и всегда уговаривал нас сойти с преступного пути.

Полицейский посмотрел Джоэнису прямо в глаза и добавил:

— Именно благодаря ему я и пошел в полицию. Это я-то! Все думали, что я кончу на электрическом стуле. А у Чевоиза хватает наглости болтать о ходячих мертвецах! Я стал фараоном, я стал хорошим фараоном, а не каким-нибудь паршивым подонком вроде Чевоиза. Выполняя свой долг, я убил восемь преступников и получил три почетных знака. А еще я убил двадцать семь ни в чем не повинных граждан, которые не сумели быстро убраться с дороги. Мне жаль этих людей, но главное для меня — работа. Я не могу позволить кому-то путаться под ногами, когда от меня уходит преступник. И, что б там ни плели газеты, я в жизни не брал взяток, даже за стоянку в неположенном месте. — Рука полицейского судорожно сжала револьвер. — Я самого Иисуса Христа оштрафую, оставь он машину в неположенном месте, и все святые не смогут меня подкупить. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, что вы самоотверженный человек, — осторожно ответил Джоэнис.

— И правильно. У меня красивая жена и трое чудесных детишек. Я обучил их стрелять из револьвера. Я для своей семьи ничего не пожалею. А Чевоиз воображает, что он знает что-то о чувствах! Господи, эти сладкоречивые ублюдки так мне действуют на нервы, что я порой теряю голову. Хорошо еще, что я набожный человек.

— Безусловно, хорошо, — согласился Джоэнис.

— Я до сих пор навещаю каждую неделю священника, который вытащил меня из банды. Он все еще работает с подростками, такой он самоотверженный. Годы его не те, чтобы пользоваться ножом, поэтому частенько приходится орудовать энерганом или велосипедной цепью. Этот человек сделал для законности больше, чем все городские центры по перевоспитанию. Порой и я помогаю ему. Многие из них стали уважаемыми бизнесменами, а шестеро служат в полиции. Всякий раз, когда я вижу этого человека, я чувствую святость.

— По-моему, это чудесно, — заметил Джоэнис и начал потихоньку пятиться, потому что полицейский вытащил револьвер и начал им нервно поигрывать.

— Нет такого зла в нашей стране, которое нельзя было бы исправить доброй волей и прямыми действиями, — сказал полицейский, и подбородок его начал дергаться. — В конечном счете добро всегда торжествует и будет торжествовать, пока ему помогают добросердечные люди. В полицейской дубинке правопорядка больше, чем во всех заплесневелых кодексах, вместе взятых! Мы их ловим, а судьи их отпускают, как вам это нравится?! Хорошенькое дело, нечего сказать! Но мы, полицейские, привыкли к этому и считаем, что одна сломанная рука стоит года в каталажке, и поэтому часто сами вершим правосудие.

Сжимая одной рукой дубинку, а другой — револьвер и пристально глядя на Джоэниса, полицейский надвигался на него, излучая необузданное стремление насаждать закон и порядок. Джоэнис застыл на месте. Ему оставалось лишь надеяться, что полицейский не убьет его и не переломает ему кости.

Назревал критический момент. В последнюю секунду Джоэниса спас какой-то разморенный жарой горожанин, который сошел с тротуара до того, как загорелся зеленый сигнал светофора. Полицейский резко повернулся, сделал два предупредительных выстрела и бросился к нарушителю. Джоэнис быстро зашагал в противоположном направлении и продолжал идти, пока не вышел за пределы города.

Джоэнис и два водителя грузовика

(Рассказано Телеу с Хуахине)

Джоэнис шагал вдоль шоссе на север, когда рядом с ним затормозил грузовик. В кабине сидели двое мужчин. Они сказали, что охотно его подбросят, поскольку им по пути.

Джоэнис с радостью забрался в машину, выразив водителям благодарность. Те заверили, что берут его с удовольствием, так как вести грузовик — нудное занятие. Оказалось, что они любят беседовать с различными людьми и выслушивать их рассказы. Именно поэтому они попросили Джоэниса поведать им, что приключилось с того момента, как он уехал из дому.

Джоэнис рассказал этим людям, что, будучи родом с далекого острова, он приплыл в город Сан-Франциско, где был арестован и допрошен Сенатской Комиссией. Затем он предстал перед судом Оракула, получил десять лет условно и отправился в Нью-Йорк, где его чуть не убил полицейский. С тех пор как он покинул остров, все пошло кувырком, жаловался Джоэнис, и оборачивалось крайне неудачно. Таким образом, он считает себя глубоко несчастным человеком.

— Мистер Джоэнис, — проникновенно сказал первый водитель грузовика, — на вашу долю безусловно выпало немало злоключений, но несчастнейшим из людей являюсь я, так как я утратил нечто более ценное, чем золото, о чем скорблю каждый день своей жизни.

Джоэнис попросил этого человека поведать свою историю. И вот что рассказал ему первый водитель грузовика.

ИСТОРИЯ УЧЕНОГО ВОДИТЕЛЯ ГРУЗОВИКА

Мое имя — Адольфус Защитникус, по происхождению я швед. Сызмальства я обожал науку. Эта любовь жила во мне не сама по себе; я верил, что наука является первейшим слугой человечества, что она вырвет его из жестокости прошлого и поведет к миру и счастью. Несмотря на все зверства, чинимые людьми, даже несмотря на то, что моя собственная нейтральная страна наживалась на продаже оружия воюющим государствам, я верил в добрую натуру человека.

Из-за своего врожденного гуманизма и склонности к наукам я стал врачом и обратился в Комиссию по Здравоохранению при ООН, добиваясь назначения в самое глухое и запущенное место. Тихая практика в сонном шведском городке была не для меня: я жаждал сразиться с болезнями. И меня послали на побережье Западной Африки, единственным врачом на территорию, превосходящую по площади Европу. Я замещал швейцарца по фамилии Дюрр, умершего от укуса рогатой гадюки.

В той местности свирепствовало неисчислимое множество разнообразных заболеваний. Одни были мне известны, так как я изучал их по книгам, другие же явились для меня откровением. Эти последние, как я узнал, распространялись искусственно. Мне неведомо, кто принял такое решение, но кое-кому на Западе позарез нужна была именно такая Африка, неспособная к самостоятельному развитию. С этой целью и распространялись бактерии, а также некоторые выведенные в лабораторных условиях растения, которые должны были сделать и без того густые джунгли совершенно непроходимыми. Таким образом африканцев можно было отвлечь от политики, так как все их время уходило на борьбу за выживание. При этом многие виды животных погибли, зато некоторые процветали. Крысы, например, и змеи неимоверно размножались. Резко возросла численность насекомых, в частности мух и москитов, а из птиц несметно размножились стервятники.

Я никогда не догадывался о таком положении дел, поскольку в условиях демократии на подобные сообщения никто не обращает внимания, а диктатура их попросту запрещает. Но мне самому пришлось увидать все эти ужасы. Кроме того, я узнал, что то же самое творится в тропических районах Азии, Центральной Америки и Индии. Случайно или же по чьему-то умыслу, все эти области были абсолютно нейтральными, потому что последние силы их жителей уходили на борьбу за существование.

Как врач, я был опечален разгулом заболеваний, известных и неизвестных. Они шли из джунглей, с помощью и поддержкой человека. Темпы роста всего живого в джунглях были фантастическими, такой же фантастической была и скорость разложения всего отмершего. В этих благоприятных условиях множились и развивались болезнетворные микробы и бактерии.

Как человека, меня доводило до бешенства такое извращенное применение науки. И все же я верил в нее. Я твердил себе, что дурные и ограниченные люди во все века творили в мире зло; но гуманисты, рука об руку с наукой, исправят содеянное.

Я принялся за работу с большим рвением. Я побывал у всех племен своего района и обрушился на заболевания всеми имеющимися у меня лекарствами. Успех был потрясающим. Однако вскоре возбудители болезней стали невосприимчивы к моим средствам. Местное население страдало ужасно.

Я срочно заказал новые лекарства, получил их и остановил эпидемию. Но некоторые микробы и вирусы все-таки сохранились, и зараза вновь начала распространяться.

Я выписал только что открытые препараты, и мне их прислали. Опять мы сошлись в смертельной схватке, из которой я вышел победителем. И снова часть микроорганизмов выжила и появились мутации. Я обнаружил, что в соответствующих условиях болезни могут принимать новые, еще более опасные формы куда быстрее, чем человек способен создавать новые лекарства.

И вообще, я заметил, что микробы ведут себя точно так же, как люди в критическом положении. Они проявляли поразительную волю к победе. Естественно, что чем более губительное воздействие на них оказывали, тем быстрее и неистовее они множились, сопротивлялись, изменялись и, в конце концов, наносили ответный удар. Сходство, по моему мнению, жуткое и противоестественное.

Я чудовищно много работал в то время, по двенадцать, по восемнадцать часов в сутки, пытаясь спасти несчастное, терпеливое, страдающее население. Но зараза преодолела самые последние достижения медицины и свирепствовала с небывалой силой. Я был в отчаянии, ибо оказался беспомощным перед этими новыми болезнями.

И тут я обнаружил, что микроорганизмы, приспособившиеся к новым лекарствам, потеряли иммунитет к старым. Так, в научном горении, я снова стал применять старые средства.

Со времени моего приезда в Африку я справился по меньшей мере с десятью крупными эпидемиями и начал схватку с одиннадцатой. Я уже знал, что микробы и вирусы отступят перед моей атакой, изменятся, размножатся и вновь нанесут удар, поставив меня перед необходимостью с теми же результатами бороться с двенадцатой эпидемией, потом с тринадцатой, четырнадцатой и так далее.

Такова была ситуация, в которую привело меня научное и общегуманистическое рвение. Но я смертельно устал и буквально валился с ног. У меня не было времени думать ни о чем, кроме сиюминутных проблем.

Но потом жители моего района сами освободили меня от непосильной ноши. Люди темные и малообразованные, они видели лишь, что с тех пор, как появился я, эпидемии бушуют с особой яростью. Они считали меня каким-то чрезвычайно злым колдуном, в склянках которого вместо целебных средств заключена квинтэссенция смерти. Эти люди отвернулись от меня и пошли к своим шаманам, которые лечат больных мазками глины и талисманами из кости и сваливают каждую смерть на кого-нибудь из невинных соплеменников.

Даже матери спасенных мною детей выступали против меня. Они винили меня в том, что дети все равно умирают, если не от болезни, то от голода.

Наконец, жители деревень собрались меня убить. И непременно бы это сделали, если бы меня не спасли шаманы. Ирония судьбы — ведь я считал их своими ярыми противниками.

Они объяснили своим соплеменникам, что на мое место придет еще более злой колдун. Люди испугались и не причинили мне вреда; а шаманы стали раскланиваться со мной, потому что почитали меня за коллегу.

И все же я не отчаялся и не бросил работу с этими племенами; и тогда племена бросили меня. Они перекочевали в глубь материка, в район губительных болот, где почти не было пищи, зато свирепствовали болезни.

Я не мог последовать за ними, потому что болота относились к другому участку, где был свой доктор, тоже швед, который не делал никаких уколов, не давал ни таблеток, ни пилюль, вообще ничего. Вместо этого он каждый день напивался медицинским спиртом. Он прожил в джунглях двадцать лет и утверждал, что поступает наилучшим образом.

Оставшись в одиночестве на своем участке, я пережил нервное потрясение. Меня отозвали в Швецию, и там я стал размышлять о происшедшем.

Мне пришло в голову, что деревенские жители, которых я считал неразумными дикарями, вели себя как здравомыслящие люди. Они бежали от моей науки и моего гуманизма, которые ни на йоту не улучшили их положения. Напротив, моя наука доставила им еще большие страдания и боль, а мой гуманизм безрассудно пытался уничтожить ради них другие создания и тем самым нарушал равновесие сил на Земле.

Осознав все это, я покинул свою страну, покинул Европу и прибыл сюда. Теперь я вожу грузовик. И когда кто-нибудь обращается ко мне с восторженными речами о науке, гуманизме и чудесах исцеления, этот человек кажется мне сумасшедшим.

Вот так я потерял веру в науку, в то, что было для меня дороже золота и что я буду оплакивать до конца своих дней.

В конце этой истории второй водитель грузовика сказал:

— Никто не станет отрицать, что на вашу долю выпало немало бед, Джоэнис, но пережитое вами не идет ни в какое сравнение с рассказом моего друга. А невзгоды моего друга никак не сравнятся с моими. Ведь я — самый несчастный среди людей. Я утратил нечто более ценное, чем золото, и более дорогое, чем наука, что буду оплакивать до конца жизни.

Джоэнис обратился к нему с просьбой поведать свою историю. И вот что рассказал второй водитель грузовика.

ИСТОРИЯ ЧЕСТНОГО ВОДИТЕЛЯ ГРУЗОВИКА

Мое имя — Рамон Дельгадо. Родился я в Мексике и больше всего гордился своей честностью. Я был честен, потому что этого требовали законы страны, написанные лучшими из людей. Они вывели их из общепринятых принципов справедливости и укрепили Наказанием, дабы повиновались все, а не только готовые к соблюдению законов добровольно.

Это казалось мне правильным, ибо я любил справедливость и верил в нее, а стало быть, и в законы, выведенные из понятия справедливости, и в Наказание, насаждающее законность. Ибо только так можно обрести свободу от тирании и чувство собственного достоинства.

Многие годы я трудился в своей деревне, копил деньги и вел честную и правильную жизнь. Однажды мне предложили работу в столице. Я был счастлив, ибо давно мечтал увидеть великий город, откуда исходила справедливость в моей стране. Я потратил все сбережения на покупку старенького автомобиля и поехал в столицу. Я поставил машину перед магазином моего работодателя, на платной стоянке со счетчиком и зашел внутрь, чтобы разменять деньги и бросить песо в счетчик. А когда вышел, меня арестовали.

Я предстал перед судьей, который обвинил меня в нарушении правил стоянки, потому что я не опустил монету в счетчик; в воровстве, потому что я взял песо из кассы хозяина; в бродяжничестве, потому что при мне не было ничего, кроме одного песо; в сопротивлении аресту, потому что я спорил с полицейским; и в создании общественных беспорядков, потому что я плакал, когда меня вели в тюрьму.

Строго говоря, все это было правдой, и я не посчитал несправедливым, когда меня осудили. Я даже восхищался рвением судьи на службе закону. И не выражал недовольства, когда меня приговорили к десяти годам заключения. Это казалось жестоким, но я-то знал, что закон может быть соблюден лишь посредством применения сурового и бескомпромиссного Наказания.

Меня направили в федеральную Каторжную Тюрьму Морелос. Я понимал, что мне пойдет на пользу знакомство с местом, где осуществляется Наказание, и усвоение горьких плодов бесчестного поведения.

По пути в Каторжную Тюрьму я обратил внимание на множество людей, прячущихся рядом в лесу. Я не придал этому особого значения, потому что часовой как раз читал мои бумаги. Он изучил их с большим вниманием, а затем открыл ворота.

К величайшему моему изумлению, как только ворота открылись, эта толпа ринулась вперед и с силой проложила себе дорогу в тюрьму. Откуда-то появилось множество охранников, которые попытались оттеснить их. Но прежде чем часовой сумел закрыть ворота, некоторым удалось проскочить внутрь.

— Разве возможно, — спросил я его, — чтобы эти люди специально хотели попасть в тюрьму?

— Именно так, — ответил часовой.

— Но я всегда полагал, что тюрьмы скорее служат цели удержания людей внутри, чем предохранения от попадания снаружи, — заметил я.

— Да, так было, — сказал часовой. — Но в наши дни, когда в стране такое количество иностранцев и такой голод, люди рвутся в тюрьму хотя бы из-за трехразового питания. Мы не в силах удержать их. Ворвавшись в тюрьму, они становятся преступниками, и мы вынуждены оставлять их там.

— Возмутительно! — воскликнул я. — Но при чем тут вообще иностранцы?

— С них все и началось, — объяснил часовой. — В их странах царит голод, а они знают, что у нас в Мексике — лучшие тюрьмы в мире. И вот они специально приезжают в тюрьму. Но на мой взгляд, иностранцы ничуть не хуже и не лучше наших собственных граждан, которые делают то же самое.

— В таком случае, — удивился я, — как может правительство соблюдать закон?

— Лишь скрывая истинное положение вещей, — сказал часовой. — Когда-нибудь мы научимся строить такие тюрьмы, которые смогут кого надо содержать внутри, а кого надо оставлять снаружи. До тех пор необходимо хранить все в тайне. Тогда большая часть населения будет верить, что наказания следует бояться.

Затем часовой провел меня внутрь Каторжной Тюрьмы, в помещение Комиссии по Амнистии. Находившийся там человек спросил, нравится ли мне тюремная жизнь. Я ответил, что пока не могу сказать определенно.

— Что ж, — промолвил тот человек, — ваше поведение за все время пребывания здесь было воистину примерным. Наша цель — перевоспитание, а не месть. Как бы вы отнеслись к немедленной амнистии?

Я боялся ответить невпопад, поэтому сказал, что не знаю.

— Не торопитесь, подумайте, — посоветовал он, — и приходите сюда, как только захотите выйти на свободу.

После этого я направился в свою камеру. Там сидели еще два моих соотечественника и три иностранца. Двое иностранцев были французами, а один американец. Американец спросил, согласился ли я на амнистию, и я ответил, что пока еще нет.

— Чертовски умно для новичка! — одобрил американец по имени Лифт. — Некоторые из только что осужденных ничего не понимают. Они соглашаются — и бац! — оказываются за воротами у разбитого корыта.

— А это плохо?

— Еще бы! — воскликнул Лифт. — Если тебя освободили, обратно в тюрьму уже не попасть. Что бы ты ни делал, судья попросту расценивает это как нарушение правил поведения отпущенного под честное слово и предупреждает, чтобы ты так больше не поступал. Скорее всего, ты больше ничего не сделаешь, потому что полицейские переломают тебе руки.

— Лифт прав, — заметил один из французов. — Согласиться выйти под честное слово — крайне опасно. Я — живое тому свидетельство. Мое имя Эдмон Дантес. Много лет назад меня направили в это заведение, а потом предложили условное освобождение. Будучи зеленым юнцом, я согласился. Но затем снаружи я понял, что все мои друзья остались в тюрьме и там же собранные мною книги и пластинки. По юношеской опрометчивости я оставил там также свою возлюбленную, заключенную под номером 43422231. Слишком поздно я осознал, что в тюрьме находится вся моя жизнь, теперь я навсегда лишен тепла и надежности этих гранитных плит.

— Что же вы сделали?

— Я наивно полагал, что преступление принесет мне заслуженное вознаграждение, — печально улыбнувшись, произнес Дантес. — Ну и убил человека. Но судья просто-напросто продлил срок моего условного заключения, а полиция сломала мне все пальцы на правой руке. Именно тогда, когда моя рука заживала, я и преисполнился решимости вернуться назад.

— Это, должно быть, оказалось очень трудно, — вставил я.

Дантес кивнул:

— Потребовалось огромное терпение, ибо я потратил двадцать лет жизни, чтобы попасть в тюрьму.

Старый Дантес вздохнул и продолжал рассказ при полном молчании остальных заключенных:

— В те дни тюрьмы охранялись куда строже, и такой прорыв через ворота, как вы видели сегодня, никогда бы не удался. Поэтому я в одиночку прорыл подземный ход. Трижды я выходил на сплошной гранит и был вынужден начинать все сначала. Один раз я почти уже проник во внутренний дворик, но меня засекла охрана. Они сделали контрподкоп и оттеснили меня назад. Как-то я попытался спуститься в тюрьму на парашюте, но внезапный порыв ветра отнес меня в сторону. С тех пор самолетам запретили пролетать над тюрьмами. Таким образом, я вызвал даже некоторые тюремные реформы. — Старик печально усмехнулся. — После многих лет бесплодных усилий мне в голову пришла идея. Даже не верилось, что такой простой план может привести к успеху там, где не помогли изобретательность и безрассудная храбрость. И все же я попытался. Я вернулся в тюрьму под видом следователя по особым делам. Сперва охрана не хотела меня впускать. Но я сказал, что правительство рассматривает возможность введения поправки, согласно которой охране даруются равные права с заключенными. Меня пропустили, и тогда я открыл свое инкогнито. Они вынуждены были позволить мне остаться. Потом ко мне пришел какой-то человек и записал мою историю. Надеюсь, что он записал ее правильно. С тех пор, разумеется, ввели строгие меры, делающие повторение моего плана невозможным. Но я глубоко убежден, что отважные люди всегда преодолевают препятствия, которые воздвигает общество на пути к достижению их цели. Если проявить достаточно упорства, в тюрьму можно попасть.

Когда старый Дантес закончил свой рассказ, наступило молчание.

— А возлюбленная ваша была еще там, когда вы вернулись?

Старик отвернулся, и по его щеке скатилась слеза.

— Заключенная под номером 43422231 умерла от цирроза печени за три года до того. Отныне я провожу все время в молитвах и размышлениях.

Трагическая история о смелости, настойчивости и обреченной любви произвела на нас мрачное впечатление. Молча мы отправились на вечерний прием пищи и потом еще долгие часы пребывали в подавленном настроении.

Я много размышлял об этом странном деле, о людях, мечтающих жить в тюрьме, и от неотвязных мыслей у меня раскалывалась голова. И чем больше я думал об этом, тем становился растерянней. Поэтому я очень робко поинтересовался у своих товарищей по камере: разве не манит их свобода, разве не томятся они тоской по городам и улицам, по цветущим лугам и лесам?

— Свобода? — переспросил Лифт. — Ты говоришь об иллюзии свободы, а это разные вещи. В городах, о которых ты ведешь речь, существование опасно, там царят ужас и страх, за каждым углом поджидает смерть.

— А упомянутые вами цветущие поля и леса еще хуже, — заметил второй француз. — Мое имя Руссо. В молодости я по наивности написал несколько книг, где превозносил природу и человека как венец ее творения. Но потом, в зрелом возрасте, я тайно покинул страну и совершил путешествие в ту самую природу, о которой так уверенно распространялся.

Тогда-то я понял, как она ужасна и до какой степени ненавидит человека. Я обнаружил, что цветущие луга крайне неудобны для ходьбы и ходить по ним вреднее, чем по самому плохому асфальту. Я увидел, что посевы человека — это жалкие изгои растительного мира, лишенные силы и существующие лишь благодаря людям, которые борются с сорняками и вредителями.

Попав в лес, я убедился, что деревья признают только себе подобных; все живое бежало меня. Я узнал, что, как бы ни радовали глаз прекрасные голубые озера, они всегда окружены колючками и топью. А когда вы наконец добираетесь до них, то обнаруживаете, что вода коричневая от грязи.

Дожди и засуха, жара и холод — все это природа. И она же заботливо устраивает так, что от дождей гниет пища человека, от жары сохнет тело человека, а от стужи мерзнут его конечности.

Причем это только самые мягкие проявления природы, их никак нельзя сравнить с гневом моря, с холодным безразличием гор, с предательством трясины, с безжалостностью пустынь и ужасом джунглей. И я заметил, что в своей злобе природа покрыла большую часть земли морями, болотами, пустынями, горами и джунглями.

Нет нужды говорить о землетрясениях, торнадо, приливных волнах и всех тех бедствиях, в которых природа с полной силой проявляет свое ожесточение.

Единственное спасение человечества от кошмаров — в городе, где мощь природы отчасти ограничена. И естественно, самый далекий от природы тип поселения — это тюрьма. К такому выводу привели меня многие годы исследований. Вот почему я отрекся от слов, сказанных в юности, и веду здесь счастливую жизнь, не видя ничего зеленого.

С этим Руссо отвернулся и погрузился в созерцание стальной стены.

— Видишь, Дельгадо, — сказал Лифт, — единственная настоящая свобода — здесь, в тюрьме.

Этого я принять не мог и указал на то, что мы находимся взаперти, а это противоречит понятию свободы.

— Но мы все взаперти на этой земле, — возразил мне старый Дантес. — Кто-то на большем пространстве, кто-то на меньшем. И все навеки взаперти внутри себя.

Лифт пожурил меня за неблагодарность:

— Ты же слышал, что говорили охранники. Если бы о нашей счастливой судьбе узнали по всей стране, сюда ринулись бы сломя голову все остальные. Надо радоваться, что мы находимся здесь и что об этом чудесном местечке известно лишь избранным.

— Но сейчас ситуация меняется, — заметил заключенный-мексиканец. — Несмотря на то что правительство скрывает истину и представляет тюремное заключение как нечто такое, чего следует страшиться и избегать, люди потихоньку начинают узнавать правду.

— Это ставит правительство в затруднительное положение, — вставил другой мексиканец. — До сих пор тюрьмам никакой замены не нашли, хотя некоторое время собирались карать любое преступление смертной казнью. От этой идеи отказались, потому что сие пагубно отразилось бы на военном и промышленном потенциале государства. И поэтому до сих пор приходится посылать людей в тюрьму — в то единственное место, куда они и хотят попасть.

Все заключенные тут засмеялись, потому что, будучи преступниками, обожали парадоксы правосудия. А это казалось величайшим извращением — совершить преступление против общественного блага и получить в результате счастливое и обеспеченное существование.

Я чувствовал себя словно во сне, словно во власти ужасного кошмара, ведь мне нечего было возразить этим людям. Наконец в отчаянии я воскликнул:

— Возможно, вы свободны и живете в наилучшем уголке Земли, но у вас нет женщин!

Заключенные нервно захихикали, как будто я затронул щекотливую тему, но Лифт спокойно сказал:

— Твои слова верны, у нас нет женщин. Однако это совершенно несущественно.

— Несущественно? — поразился я.

— Абсолютно, — подтвердил Лифт. — Может быть, некоторые и ощущают поначалу определенное неудобство, но люди всегда приспосабливаются к окружающей обстановке. В конце концов, одни только женщины считают, что без них нельзя обойтись. Мы, мужчины, знаем, что это не так.

Все находящиеся в камере дружно и горячо выразили свое согласие.

— Настоящие мужчины, — продолжал Лифт, — нуждаются лишь в обществе таких же мужчин. Если бы здесь был Батч, он объяснил бы это гораздо лучше; но, к великому сожалению его многочисленных друзей и поклонников, Батч лежит в лазарете с двойной грыжей. Он, безусловно, растолковал бы тебе, что жизнь в обществе невозможна без компромиссов. Когда компромиссы чересчур велики, мы называем это тиранией. Когда они незначительны и не требуют от нас особых усилий, как вот этот малосущественный вопрос о женщинах, мы называем это свободой. Помни, Дельгадо, совершенства нет ни в чем.

Больше я спорить не стал, но выразил желание покинуть тюрьму как можно скорее.

— Я устрою тебе побег сегодня вечером, — сказал Лифт. — Пожалуй, это хорошо, что ты уходишь. Тюремная жизнь не для того, кто ее не ценит.

Вечером, когда выключили свет, Лифт поднял одну из гранитных плит на полу камеры. Под ней был тоннель. И, пораженный, сбитый с толку, я оказался на улице города.

Долгие дни я размышлял над происшедшим. Наконец я понял, что моя честность была не чем иным, как глупостью, поскольку основывалась на невежестве и не правильном представлении о жизни. Честности вообще не может быть, так как она не предусматривается никаким законом. Закон просто-напросто не сработал, потому что все человеческие представления о справедливости оказались ложными. Следовательно, справедливости не существует — как не существует никаких ее производных, в том числе и честности.

Это было ужасно. Но ужаснее было другое: раз нет справедливости, то не может быть свободы или человеческого достоинства, есть лишь искаженные иллюзии, подобные тем, что владели умами моих товарищей по камере.

Так я потерял вдруг честность, которая была для меня дороже золота. И эту утрату я буду оплакивать до конца своих дней.

Джоэнис молча сидел с водителями грузовика, не зная, что сказать. Наконец они доехали до развилки дорог, и машина остановилась.

— Мистер Джоэнис, — молвил первый водитель грузовика. — Здесь вам придется нас покинуть. Мы свернем на восток, к нашему складу, а там лишь океан и леса.

Джоэнис сошел с машины. Но на прощанье он задал попутчикам последний вопрос:

— Каждый из вас утратил то, что было ему дороже всего на свете. Но откройте мне, удалось ли вам обрести что-нибудь взамен?

Дельгадо, который некогда верил в честность, ответил:

— Ничто не может возместить мне потерю. Однако я должен признаться, что меня начинает занимать наука, которая, мне кажется, предлагает целостную и логичную картину мира.

Защитникус — швед, проклявший науку, — сказал:

— Ничто не может утешить меня в моем горе. Но время от времени я думаю о честности. Она создает законы и чувство собственного достоинства.

Джоэнис понял, что водители грузовика не слышали друг друга, так как каждый был слишком занят своей бедой. Итак, Джоэнис распрощался с ними, помахал рукой и пустился в путь, размышляя над их рассказами.

Но вскоре он обо всем забыл, потому что увидел впереди большой дом. На его пороге стоял мужчина и жестами приглашал Джоэниса войти.

Приключения Джоэниса в сумасшедшем доме

(Рассказано Паауи с Фиджи)

Джоэнис подошел ко входу в дом и остановился, чтобы прочитать надпись над дверью. Надпись гласила:

ДОМ «ХОЛЛИС» ДЛЯ НЕВМЕНЯЕМЫХ ПРЕСТУПНИКОВ

Пока Джоэнис размышлял над тем, что бы это значило, к нему подскочил человек, делавший ему знаки, и схватил за обе руки. Джоэнис уже приготовился защищать свою жизнь, но тут увидел, что человек этот — не кто иной, как Лам, его друг из Сан-Франциско.

— Джонсик! — восторженно заорал Лам. — Ну, парень, и попортил же ты мне кровь! Жуть берет, как подумаю, что ты — чужеземец, причем малость простоватый по натуре, — будешь крутиться в нашей стране. Ведь Америка не то место, где можно спать спокойно. Но Диедри сказала, чтобы я за тебя не беспокоился, и она оказалась права. Я вижу, что ты все-таки пришел сюда.

— Куда сюда? — спросил Джоэнис.

— В Уютноград, — ответил Лам. — Входи.

Джоэнис вошел в «Дом „Холлис“ для Невменяемых Преступников». В гостиной Лам представил его группе людей. Джоэнис смотрел и слушал очень внимательно, но не мог обнаружить в них ничего ненормального и поделился своими наблюдениями с Ламом.

— Разумеется, в них нет ничего ненормального! — возмутился Лам. — Вывеска — всего-навсего официальное название. Мы, обитатели, предпочитаем называть свой дом «Поселение „Холлис“ для писателей и художников».

— Так, значит, это не лечебница для душевнобольных?

— Нет, это лечебница, но только формально.

— А сумасшедшие здесь есть? — спросил Джоэнис.

— Послушай, старина, — сказал Лам, — сюда мечтают попасть люди искусства со всего Восточного побережья. Конечно, у нас найдется парочка психов — надо же чем-то занять докторов. Да к тому же мы потеряем правительственную дотацию и освобождение от налогов, если у нас не будет ни одного чокнутого.

Джоэнис быстро огляделся, поскольку никогда в жизни не видел сумасшедшего. Но Лам покачал головой и сказал:

— Тут их не ищи. Сумасшедших, как правило, приковывают цепями в подвале.

К их разговору прислушивался высокий бородатый врач. Теперь он обратился к Джоэнису:

— Да, мы пришли к выводу, что подвал — самое подходящее для них место. Он сырой и темный, а это успокаивающе действует на буйных.

— Но почему вы держите их на цепи? — поинтересовался Джоэнис.

— Тогда у них складывается впечатление своей исключительности, — ответил врач. — Кроме того, не следует недооценивать воспитательного значения цепей. Воскресенье у нас день посещений, и, когда люди проходят мимо ревущих, покрытых нечистотами безумцев, это производит на них неизгладимое впечатление. Психиатрия занимается предупреждением заболеваний в неменьшей степени, чем их лечением. Выборочные статистические данные показывают, что посетители, видевшие наши подземные камеры, гораздо реже сходят с ума, чем остальные американцы.

— Очень интересно, — заметил Джоэнис. — И что, вы так же обращаетесь со всеми сумасшедшими?

— Боже упаси! — с улыбкой воскликнул врач. — Мы, работники сферы психологии, не имеем права допустить косность в подходе к душевным расстройствам. Каждая конкретная форма сумасшествия требует своего собственного, особого лечения. Так, в отношении меланхоликов мы установили, что желаемый результат в плане поднятия общего тонуса приносит удар по лицу платком, пропитанным луком. Что касается паранойи, то мы считаем, что лучше всего как бы войти в манию больного. Собственно, мы устанавливаем за ним слежку, приставляем шпиков, используем подслушивающую аппаратуру и прочие подобные устройства. Пациент перестает быть сумасшедшим, ибо мы преобразуем окружающий его мир таким образом, что бывшие необоснованные страхи становятся вполне реальными. Этот метод лечения — одно из наших лучших достижений.

— Что происходит потом? — спросил Джоэнис.

— Войдя в мир параноика и превратив его из иллюзии в реальность, мы затем стремимся изменить картину действительности так, чтобы больной вернулся в норму. Пока мы не добились положительных результатов, но теория обещает многое.

— Как видишь, — заметил Лам, — наш док — настоящий мудрец.

— Ну что вы, — скромно улыбнулся врач. — Я лишь стараюсь не закоснеть. Мой ум готов принять любое предположение. Уж такой я есть, и тут совершенно нечем восхищаться.

— А, бросьте, док, — сказал Лам.

— Нет-нет, в самом деле. Я всего лишь из тех, кого называют «пытливым умом». В отличие от некоторых моих коллег, я задаю вопросы. Например, при виде мужчины, свернувшегося калачиком с закрытыми глазами, подобно зародышу в утробе, я не тороплюсь лечить его массированной шоковой радиотерапией. Скорее я спрошу себя: «А что, если создать большую искусственную матку и поместить его внутрь?» Кстати, такой случай действительно имел место.

— И что произошло? — поинтересовался Джоэнис.

— Несчастный малый задохнулся, — со смехом ответил Лам.

— Я никогда не утверждал, что хорошо разбираюсь в технике, — надменно проговорил врач. — Метод проб и ошибок сопряжен с риском. Однако я рассматриваю данный случай как успех.

— Почему? — спросил Джоэнис.

— Потому что перед кончиной пациент выпрямился. До сих пор не знаю, что явилось причиной исцеления — искусственная матка, смерть или сочетание обоих факторов; но эксперимент, безусловно, имеет важное теоретическое значение.

— Я просто пошутил, док, — извинился Лам. — Я знаю, что вы отличный специалист.

— Благодарю вас, Лам, — произнес врач. — А теперь прошу прощения, мне надо навестить одного пациента. Любопытная мания. Он верит, что является физическим воплощением Бога. Причем вера его столь сильна, что он каким-то непонятным образом заставляет черных мух образовывать нимб вокруг его головы, крысы падают пред ним ниц, а птицы лесов и полей слетаются со всех сторон петь у решетки его камеры. Этим феноменом заинтересовался один из моих коллег, так как он предполагает неизвестный канал общения человека с животными.

— Как вы его лечите? — спросил Джоэнис.

— Потакая мании. Я притворяюсь его поклонником и учеником. Каждый день в течение пятидесяти минут я сижу у его ног. Когда ему кланяются звери, я тоже кланяюсь. По четвергам я отвожу его в лазарет и позволяю лечить больных, потому что это доставляет ему удовольствие.

— Он в самом деле исцеляет их?

— Пока неудач у него не было, — ответил доктор. — Но разумеется, ни для религии, ни для медицины эти так называемые чудеса не являются чем-то новым. Мы ведь не претендуем на всеведение.

— Можно мне увидеть этого пациента? — попросил Джоэнис.

— Конечно. Он очень любит посетителей. Я устрою вам встречу сегодня днем.

И с бодрой улыбкой доктор заспешил прочь.

Джоэнис разглядывал светлую, хорошо обставленную гостиную, прислушиваясь к бурлящим вокруг интеллектуальным спорам, и «Дом „Холлис“ для Невменяемых Преступников» уже не казался ему неприятным. А через минуту он стал и того лучше, ибо навстречу Джоэнису шла Диедри Фейнстейн.

Прелестная девушка кинулась ему на шею, и аромат ее волос был подобен меду.

— Джоэнис, — произнесла она дрожащим голосом. — Я думаю о тебе с того момента нашей преждевременной разлуки в Сан-Франциско, когда ты встал так отважно и любяще между мной и полицейскими. Ты являлся мне во сне и наяву, и я перестала различать, где сон, а где явь. Мы с отцом искали тебя по всей Америке. Отчаявшись увидеть тебя, я приехала сюда, чтобы успокоить нервы. О Джоэнис, как ты думаешь, судьба или случайность свела нас сейчас снова вместе?

— Ну, — молвил Джоэнис, — мне кажется…

— Я так и знала! — воскликнула Диедри, прижимая его к себе еще крепче. — Мы поженимся через два дня, четвертого июня, так как за время твоего отсутствия я стала патриоткой. Тебя устраивает эта дата?

— Э-э… — начал Джоэнис, — я полагаю, нам следует принять во внимание…

— Я не сомневаюсь, — сказала Диедри. — Знаю, я была не из самых примерных, если вспомнить бурное прошлое, как мы ширялись на вечеринках, как месяц я пряталась в мужском общежитии в Гарварде, и то время, когда я была королевой вестсайдских хулиганов и убила прежнюю королеву велосипедной цепью, и другие детские шалости. Я не горжусь этим, любимый, но и не стыжусь своей естественной неукротимой юности. Вот почему я призналась тебе в этих вещах и буду признаваться по мере того, как буду вспоминать. Ведь между нами не должно быть секретов. Ты согласен со мной?

— Ну, — произнес Джоэнис, — я думаю…

— Я была уверена, что ты того же мнения. К счастью для нас, все это уже в прошлом. Я повзрослела и посерьезнела, вступила в Лигу молодых консерваторов, в Совет против антиамериканизма в любой форме, в Общество друзей Салазара и в Крестовый Поход Женщин Против Иностранных Веяний. И это не поверхностные изменения. Я чувствую глубокое отвращение ко многим моим бывшим занятиям, и в частности к искусству, которое часто не что иное, как порнография. Ты видишь, я выросла, перемены внутри меня самые настоящие, и я буду тебе хорошей и верной женой.

Джоэнис представил на миг свою жизнь с Диедри, в которой отвратительные признания будут чередоваться с невыносимой скукой. Диедри долго еще лепетала о приготовлениях к свадьбе, а потом побежала звонить отцу.

— Как можно отсюда выбраться? — спросил Джоэнис.

— Послушай, дружище, — сказал Лам, — но ведь ты только что сюда попал.

— Знаю. Но как мне смыться? Можно просто выйти?

— Конечно нет. Это ведь в конце концов «Дом для Невменяемых Преступников».

— Нужно разрешение врача?

— Безусловно. Но на этой неделе к нему лучше не соваться. Он в полнолуние всегда очень раздражительный.

— Мне надо уйти сегодня же, — тревожно сказал Джоэнис. — Или завтра утром самое позднее.

— Довольно неожиданно, — заметил Лам. — Уж не крошка ли Диедри со своими матримониальными планами заставляет тебя нервничать?

— Она, — признался Джоэнис.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Лам. — Я возьму на себя Диедри и завтра же тебя отсюда вызволю. Доверься мне, Джонсик, и ни о чем не волнуйся. Лам все устроит.

Позже днем вернулся доктор, чтобы повести Джоэниса на встречу с пациентом, возомнившим себя воплощением Бога. Они прошли несколько массивных стальных дверей и остановились в конце мрачного серого коридора.

— Для пользы дела будет лучше, если вы к моменту встречи освоите наши психотерапевтические методы, — предупредил врач. — Пусть пациент думает, что вы разделяете его заблуждение.

— Хорошо, — согласился Джоэнис и внезапно почувствовал прилив волнения и надежды.

Врач отомкнул дверь, и они ступили в камеру. Но в ней никого не оказалось. Напротив зарешеченного окна у стены стояла аккуратно застеленная койка. У маленького деревянного столика заходилась душераздирающим плачем полевая мышь. На столике лежала записка.

— Крайне странно, — проговорил врач, беря записку. — Полчаса назад, когда я запирал дверь, он казался в хорошем настроении.

— Но каким образом ему удалось выбраться? — удивился Джоэнис.

— Безусловно, он использовал некую форму телекинеза, — сказал врач. — Я не претендую на то, что много знаю об этих так называемых психических феноменах; но это ярко демонстрирует, сколь далеко может зайти потерявший ориентацию человек в стремлении себя оправдать. Сама интенсивность попытки бегства от реальности показывает степень умственного расстройства. Очень жаль, что мы не смогли помочь бедняге.

— А что говорится в записке? — поинтересовался Джоэнис.

Врач взглянул на клочок бумаги и сказал:

— Похоже на список необходимых покупок. Правда, весьма странный список. Не представляю себе, где он сумеет купить…

Джоэнис попытался заглянуть в записку через плечо доктора, но тот резко отдернул руку и убрал записку в карман.

— Привилегия врачей, — объяснил он. — Мы не можем позволить посторонним читать подобные вещи. По крайней мере, сначала записку надо тщательно проанализировать и снабдить пояснениями, а также заменить некоторые ключевые термины для сохранения в тайне имени пациента. А теперь не вернуться ли нам в гостиную?

У Джоэниса не оставалось другого выхода, как последовать за доктором в гостиную. Он разглядел первое слово записки: «Помни». Совсем немного, но Джоэнис запомнил это слово навсегда.

Джоэнис провел беспокойную ночь. Его тревожило, сможет ли Лам выполнить свои обещания, касающиеся Диедри и освобождения Джоэниса из сумасшедшего дома. Но он еще не знал о всех способностях своего друга.

С надвигающимся бракосочетанием Лам разобрался, сообщив Диедри, что у Джоэниса третья стадия сифилиса. Курс лечения займет много времени; а если он не принесет успеха, заболевание поразит нервную систему и превратит Джоэниса в безмозглое и беспомощное создание.

Диедри опечалили эти известия, но она заявила, что все равно выйдет замуж за Джоэниса четвертого июня. Диедри сказала Ламу, что с тех пор, как она изменилась, половые отношения стали ей глубоко противны. Поэтому недуг Джоэниса скорее можно считать положительным фактором, так как он неизбежно ограничит их связь лишь духовным единением. Что касается замужества с безмозглым и беспомощным созданием, то таковая жизнь не является отталкивающей для девушки с возвышенными мыслями, и вообще она всегда мечтала стать сестрой милосердия.

Тогда Лам сказал, что людям, страдавшим таким заболеванием, не положено выдавать брачные свидетельства. Это вынудило Диедри сдаться, так как недавно обретенная ею гражданская зрелость не допускала даже мысли о чем-то запрещенном федеральным или государственным законом.

Таким образом Джоэнис был спасен от союза, не сулившего ему ничего хорошего.

Что касается выхода из психиатрической лечебницы, то Лам побеспокоился и об этом. Вскоре после полдника Джоэниса позвали в комнату для посетителей. Там Лам представил его декану Гарнеру Дж. Глупсу, который, вместе с несколькими своими коллегами, составлял факультетский комитет Университета Сент-Стивенс Вуд (УССВ).

Декан Глупс был высоким жилистым человеком с мягким взглядом ученого, ироничным улыбчивым ртом и сердцем, большим, как мир. Замечанием о погоде и цитатой из Аристофана он помог Джоэнису освоиться и почувствовать себя как дома. А потом изложил причину, побудившую его к знакомству с Джоэнисом.

— Вы должны понять, мой дорогой Джоэнис, если я могу вас так называть, что мы, работники сферы — ну, скажем, просвещения, — постоянно находимся в поисках таланта. Нас нередко уподобляют, причем, как правило, в положительном аспекте, тем лицам в бейсболе, которые осуществляют аналогичную функцию.

— Понимаю, — сказал Джоэнис.

— Также следует добавить, — продолжал декан Глупс, — что мы ценим не столько обладателя ученых степеней, отвечающего формальным академическим требованиям, как я и мои коллеги, сколько человека с абсолютным пониманием своего предмета и динамичным подходом к передаче знаний своим студентам. Не слишком ли часто мы, люди академического склада, оказываемся оторванными от главной — да позволю себе выразиться — струи американской жизни? Не слишком ли часто игнорируем мы тех, кто, не имея педагогического опыта, блестяще ведет свою работу? Впрочем, я уверен, что мой добрый мистер Лам объяснит все это, причем куда убедительнее, чем когда-либо удастся сделать мне.

Джоэнис перевел взгляд на Лама, и тот сказал:

— Как ты знаешь, два семестра я преподавал в УССВ «Взаимосвязь между джазом и поэзией». Потрясный курс, дружище. Клевые ударные и прочее. Народ балдел.

— Лекции мистера Лама имели грандиозный успех, — добавил Глупс. — И мы с радостью их повторим, если мистер Лам…

— Нет, старина, — отрезал Лам. — Мне не хочется вас огорчать, но вы знаете, что я пас.

— Разумеется, — торопливо сказал Глупс, — если вы выразите желание преподавать что-нибудь другое…

— Может быть, я дам семинар по Дзену, — неуверенно произнес Лам. — Дзэн-буддизм сейчас снова в силе. Но я должен подумать.

— Ну конечно. — Декан Глупс повернулся к Джоэнису:

— Как вам, безусловно, известно, мистер Лам вчера вечером мне позвонил и проинформировал меня о вашем опыте.

— Весьма любезно с его стороны, — осторожно сказал Джоэнис.

— У вас великолепные данные, — продолжал Глупс. — Я уверен, что курс, который вы собираетесь у нас прочесть, будет иметь успех в полном смысле этого слова.

Джоэнис уже понял, что ему предлагают работать в университете. К сожалению, он понятия не имел, чему он должен учить и, между прочим, чему он вообще может научить. Лам, погруженный в мысли о буддизме, сидел глаза долу и не подавал никаких намеков.

— Я счастлив преподавать в таком славном учебном заведении, как ваше, — заверил Джоэнис. — Что касается курса, который мне предстоит вести…

— Пожалуйста, поймите меня правильно, — горячо произнес декан Глупс. — Мы ясно представляем себе узкий, специальный характер вашего предмета и все трудности, связанные с его изложением. Предлагаем вам для начала полную профессорскую ставку, то есть тысячу шестьсот десять долларов в год. Я понимаю, что это не очень большие деньги. Иногда я с грустью думаю, что какой-нибудь помощник водопроводчика зарабатывает у нас не меньше восемнадцати тысяч. И все же университетская жизнь имеет свои преимущества.

— Я готов отправиться сейчас же, — заявил Джоэнис, боясь, что декан изменит свое решение.

— Чудесно! — вскричал Глупс. — Я восхищаюсь душевной бодростью нашей молодежи. Должен сказать, что в поисках подходящих талантов в таких артистических поселениях, как это, нам всегда сопутствовала удача. Мистер Джоэнис, пожалуйста, следуйте за мной!

Вместе с деканом Глупсом они подошли к старинному автомобилю. Сделав прощальный жест рукой Ламу, Джоэнис сел в машину, и вскоре сумасшедший дом скрылся из виду. Джоэнис снова был свободен. Его беспокоили лишь данное им обещание преподавать в Университете Сент-Стивенс Вуд и мысль о том, что он не знает, чему, собственно, должен учить.

Как Джоэнис преподавал в университете и что он при этом узнал

(Рассказано Маубинги с Таити)

Через некоторое время Джоэнис прибыл в Ньюарк, штат Нью-Джерси, где находился Университет Сент-Стивенс Вуд. На обширном зеленом пространстве были раскиданы низенькие, приятных очертаний здания. Глупс по очереди называл строения: корпус Гретца, корпус Ваникера, общага, столовая, физическая лаборатория, ректорат, библиотека, часовня, химическая лаборатория, новое крыло и старый корпус. За университетом протекала река Ньюарк, ее серо-бурые воды отливали оранжевыми сбросами с плутониевого завода, расположенного выше по течению. Неподалеку громоздились фабрики промышленного Ньюарка, а прямо перед университетом проходило скоростное восьмиполосное шоссе. Все это, сказал декан Глупс, привносит дыхание реальности в уединенную академическую атмосферу.

Джоэнису предоставили уютную комнату, а затем пригласили его на коктейль, на вечеринку факультетских преподавателей.

Там он встретил своих коллег.

Профессор Придир, заведующий кафедрой английского языка, вынул на минуту трубку изо рта и проговорил: «Добро пожаловать, Джоэнис. Если могу быть чем-то полезен, я к вашим услугам».

Лавочникер, кафедра философии, сказал: «Ну что ж…»

Хилякс, кафедра физики, сказал: «Надеюсь, вы не принадлежите к числу тех гуманитариев, которые считают своим долгом нападать на формулу Е=mс2? Уж так оно есть, черт побери, и мы ни перед кем не обязаны извиняться. Я выразил свои взгляды в книге „Совесть физика-ядерщика“ и буду отстаивать их до конца.».

Хенли, кафедра антропологии: «Я уверен, что вы будете желанным гостем на моей кафедре, мистер Джоэнис».

Дальтон, кафедра химии: «Рад вас видеть в нашей компании, Джоэнис, и милости прошу на мою кафедру».

Джефрард, кафедра античности: «Вы, наверное, смотрите свысока на такую старую перечницу, как я».

Шулерис, кафедра политических наук: «Ну что ж…»

Свободолюдинг, кафедра изящных искусств: «Добро пожаловать, Джоэнис. У нас довольно разнообразная программа, не правда ли?»

Шкодборн, кафедра музыки: «По-моему, я читал вашу диссертацию, Джоэнис, и должен вам сообщить, что не вполне согласен с той аналогией, которую вы проводите касательно Монтеверди. Разумеется, я не специалист в вашей области, но ведь и вы не специалист в моей, так что нам обоим, очевидно, трудно проводить аналогии, не так ли? Тем не менее приветствую вас в нашей компании».

Птоломей, кафедра математики: «Джоэнис? Кажется, я читал вашу докторскую работу по системам бинарно-сенсорных величин. Мне она показалась весьма любопытной. Хотите еще выпить?»

Скрытник, кафедра французского языка: «Рад с вами познакомиться, Джоэнис. Разрешите наполнить ваш бокал?»

Весь вечер проходил в подобных и даже еще более приятных разговорах. Джоэнис пытался ненавязчиво выяснить, какой же предмет ему предстоит вести, беседуя с теми из профессоров, которые, казалось, были в курсе. Но эти люди, возможно из деликатности, не касались предмета Джоэниса, а предпочитали рассказывать истории, близкие им самим.

Поняв, что его попытки тщетны, Джоэнис вышел в фойе и оглядел доску объявлений. Но единственное объявление, которое имело к нему отношение, гласило, что занятия мистера Джоэниса начнутся в 11.00 в аудитории 143 нового крыла вместо аудитории 341 корпуса Ваникера, как было сообщено ранее.

Джоэнис подумал, не отвести ли ему в сторону одного из профессоров, например мистера Лавочникера с кафедры философии (науки, безусловно, не чуждой подобных деликатных сомнений), и не спросить ли в лоб, что ему, Джоэнису, надо преподавать. Но этому мешала его врожденная стеснительность. Вечеринка закончилась, и Джоэнис удалился к себе в комнату, так ничего и не узнав.

На следующее утро, стоя у входа в аудиторию 143 нового крыла, Джоэнис испытал типичный страх начинающего актера перед выходом на сцену. Он даже подумал, не удрать ли из университета. Но ему так пришлась по душе университетская жизнь, судя по первым о ней впечатлениям, что было очень жаль лишаться ее из-за такого пустяка. Поэтому, придав лицу строгое выражение, он решительно вошел в аудиторию.

Разговоры стихли, студенты с жадным интересом рассматривали нового преподавателя. Джоэнис собрался с мыслями и обратился к классу с той напускной уверенностью, которая нередко лучше уверенности подлинной.

— Вот что, класс, — сурово начал он. — Я полагаю, что вам следует немедленно уяснить некоторые вещи. Ввиду определенной необычности моего курса, кое-кто из вас, вероятно, считает, что тут нечего делать и что занятия наши будут носить развлекательный характер. Тех, кто так думает, предупреждаю сразу: лучше переводитесь на другой курс, более соответствующий вашим ожиданиям.

В аудитории воцарилось напряженное молчание. Джоэнис продолжал:

— До некоторых, возможно, дошли слухи, будто бы у меня легко получить положительную оценку. Советую побыстрее избавиться от этого заблуждения. Я отношусь к ответам беспристрастно, но строго. Знайте, что, если потребуется, я без колебания завалю весь поток.

Легкий вздох, почти что отчаянная мольба, сорвался с губ студентов. По жалобным взглядам Джоэнис понял, что стал хозяином положения. Поэтому он продолжал уже более мягко:

— Теперь, когда мы познакомились поближе, мне остается только сказать вам — тем, кто выбрал курс из искренней жажды знаний, — добро пожаловать в нашу компанию!

Студенты, как единый гигантский организм, разом облегченно выдохнули. Следующие двадцать минут Джоэнис занимался тем, что записывал фамилии и места слушателей. Когда он довел список до конца, его осенила счастливая идея.

— Мистер Ристократ, — обратился Джоэнис к серьезному и знающему на вид студенту, сидящему в первом ряду, — будьте любезны, подойдите ко мне и напишите на доске крупными буквами, чтобы всем было видно, название нашего курса.

Ристократ с трудом сглотнул, заглянул в свою тетрадку и вывел на доске: «Острова юго-западной части Тихого океана: мост между двух миров».

— Очень хорошо, — сказал Джоэнис. — А теперь вы, мисс Хуа, пожалуйста, возьмите мел и запишите краткий перечень тех вопросов, которые освещает наш курс.

Мисс Хуа оказалась высокой скромной девушкой в очках, и Джоэнис интуитивно почувствовал в ней хорошую студентку. Она написала: «Данный курс затрагивает вопросы культуры островов юго-западной части Тихого океана, с уделением особого внимания искусству, науке, музыке, ремеслам, фольклору, психологии и философии. Будут проведены аналогии между изучаемой культурой, ее азиатскими истоками и заимствованной культурой Европы».

— Отлично, мисс Хуа, — сказал Джоэнис. Теперь он знал, что должен преподавать. Разумеется, осталось еще немало трудностей. Он жил на Манитуатуа, в самом сердце южной части Тихого океана. О юго-западной части, куда, как ему казалось, входили Соломоновы, Маршалловы и Каролинские острова, он имел крайне слабое представление. И уж вовсе ничего он не знал о культурах Европы и Азии, с которыми ему предстояло проводить параллели.

Это, конечно, несколько обескураживало, но Джоэнис был уверен, что сумеет преодолеть все трудности. Кроме того, он с облегчением заметил, что время занятия истекло.

— Что ж, на сегодня достаточно, — сказал он студентам. — До свидания, или, как говорят полинезийцы, aloha. И еще раз добро пожаловать в нашу компанию!

С этими словами Джоэнис распустил свой класс. Когда все разошлись, в аудиторию вошел декан Глупс.

— Не вставайте, пожалуйста, — сказал он. — Я к вам, если можно так выразиться, неофициально. Я стоял за дверью и слушал и хочу признаться — восхищен вашим подходом. Вы увлекли их, Джоэнис. По чести говоря, я опасался, что вам придется несладко, так как на курс почти целиком записалась наша баскетбольная команда. Но вы продемонстрировали ту самую гибкую твердость, которая является вершиной истинной педагогики. Я поздравляю вас и предсказываю вам долгую и блестящую карьеру в нашем университете.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Джоэнис.

— Не надо меня благодарить, — мрачно произнес декан Глупс. — Мое последнее предсказание относилось к профессору барону Мольтке, выдающемуся специалисту в области теории ошибок. Я пророчил ему великое будущее, но через три дня после начала семестра бедняга Мольтке свихнулся и убил пять членов университетской футбольной команды. В тот год мы проиграли Амхерсту, и больше я своей интуиции не доверяю. Но желаю вам удачи, Джоэнис. Я всего лишь простой администратор, однако я хорошо знаю, что мне нравится.

Глупс отрывисто кивнул и покинул аудиторию. Выждав для приличия некоторое время, Джоэнис поспешил в книжную лавку, чтобы приобрести необходимую для курса литературу. К несчастью, она была распродана, и ближайшее поступление ожидалось не раньше чем через неделю.

Джоэнис пошел в свою комнату, лег на постель и погрузился в размышления об интуиции декана Глупса и о сумасшествии, постигшем бедного профессора Мольтке. Он проклинал злую судьбу, позволившую купить книги студентам и обошедшую куда более остро в них нуждающегося преподавателя. А еще он пытался придумать, что делать на следующем занятии.

Но когда пришло время и Джоэнис стал лицом к классу, на него снизошло озарение.

— Сегодня я вас учить не буду. Поступим наоборот — вы будете учить меня. О культуре юго-западной части Тихого океана, как вам, безусловно, известно, распространено множество искаженных представлений. В связи с этим, перед тем как мы начнем формальное изучение предмета, я бы хотел послушать вас. Говорите прямо и открыто, не бойтесь высказывать собственное мнение, даже если вы в чем-то не уверены. Наша цель на данном этапе — со всей откровенностью поделиться своими суждениями, чтобы впоследствии переориентироваться, если, конечно, это будет необходимо. Таким образом, отбросив ложные представления, мы сможем со свежей головой воспринять эту великую культуру, по праву именуемую «мостом меж двух миров». Надеюсь, вам это предельно ясно. Мисс Хуа, не начнете ли вы нашу дискуссию?

Джоэнису удалось использовать этот прием на протяжении следующих шести занятий и собрать массу противоречивых сведений о Европе, Азии и юго-западной части Тихого океана. Когда студенты интересовались, верно ли то или иное суждение, Джоэнис улыбался и говорил:

— Оставляю за собой право вернуться к этому вопросу позднее. А пока продолжим наше обсуждение.

На седьмом занятии студенты уже больше ничего не смогли ему рассказать. И тогда Джоэнис стал читать лекцию о воздействии электрических трансформаторов на культуру атолловых островов. С помощью анекдотов он растянул этот материал на несколько дней. А если студент задавал вопрос, на который Джоэнис не знал ответа, он неизменно говорил: «Прекрасно, Умникер! Вы попали в самую суть проблемы. Подготовьте-ка, пожалуйста, самостоятельно ответ к следующему занятию и изложите в письменной форме объемом, скажем, в пять тысяч слов, через два интервала».

Таким образом Джоэнис отвадил излишне любопытных, особенно из числа игроков в баскетбол, боящихся перенапрячь пальцы и выбыть из состава команды.

Но, даже несмотря на эти уловки, Джоэнис вскоре опять исчерпал материал. В отчаянии он дал контрольную работу, предложив студентам оценить обоснованность ряда своих собственных суждений. Джоэнис со всей честностью пообещал, что результаты контрольной не отразятся на оценках.

Он понятия не имел, что делать дальше. Но к счастью, подоспели долгожданные учебники, и в распоряжении Джоэниса оказались суббота и воскресенье для их изучения.

Весьма полезной была книга «Острова юго-западной части Тихого океана: мост меж двух миров», написанная Хуаном Диего Альваресом де лас Вегасом де Ривьерой. Автор когда-то был капитаном одного из перевозивших сокровища кораблей испанского флота, базировавшегося на Филиппинах, и, если не считать выпадов против сэра Фрэнсиса Дрэйка, давал полную и содержательную информацию.

Равно полезной оказалась книга, озаглавленная «Культура островов юго-западной части Тихого океана (искусство, наука, музыка, ремесла, фольклор, нравы, психология и философия), связь между ее азиатскими истоками и заимствованной культурой Европы». Книга была написана пэром, достопочтенным Алланом Флинт-Скрягтером, кавалером орденов Бани (женское отделение), Д. Д. Т., И. Т. Д., И. Т. П., бывшим генерал-губернатором Фиджи и руководителем карательной экспедиции на Тонго.

С помощью этих книг Джоэнис стал опережать студентов по крайней мере на одно занятие. Если по той или иной причине ему это не удавалось, он всегда мог дать контрольную работу по пройденному материалу. Но самым лучшим было то, что высокая очкастая мисс Хуа вызвалась проверять контрольные работы. Джоэнис испытывал глубокую признательность к преданной науке девушке, освободившей его от утомительнейших и скучнейших педагогических трудов.

Жизнь вошла в спокойное русло. Джоэнис читал лекции и устраивал контрольные работы, а мисс Хуа правила и ставила оценки. Студенты быстро усваивали материал, писали контрольные и с легким сердцем забывали пройденное. Как и прочие молодые, здоровые организмы, они быстро освобождались от всего вредного, раздражающего или просто надоедливого. Разумеется, они освобождались и от всего полезного, стимулирующего мысль или дающего пищу для размышлений. Об этом, возможно, стоило бы пожалеть, но такова уж неизбежная сторона процесса образования, с которой должен свыкнуться всякий преподаватель. Как сказал Птоломей с кафедры математики: «Ценность университетского образования заключается в том, что оно приближает молодежь к знаниям. Студента, проживающего в удобно расположенном общежитии, отделяют лишь тридцать ярдов от библиотеки, менее пятидесяти ярдов от лаборатории физики и всего-навсего десять ярдов от лаборатории химии. Я полагаю, что все мы можем по праву этим гордиться».

Однако возможностями, которые давал университет, в первую очередь пользовались все-таки преподаватели, соблюдавшие, правда, осмотрительность. Университетский врач строжайшим образом предупредил их об опасности злоупотребления знаниями и лично отмеривал им еженедельные дозы информации. Но, несмотря на все предосторожности, несчастные случаи все-таки происходили. Старый Джефрард получил шок, когда читал в оригинале «Сатирикон», полагая, что это папская энциклика. Потребовалось две недели отдыха, прежде чем он окончательно пришел в себя. А Девлин, самый молодой профессор английского языка, перенес частичную потерю памяти, когда он, прочитав «Моби Дика», обнаружил, что не в состоянии дать сколько-нибудь логичную и здравую религиозную интерпретацию этого труда.

Таковы были опасности, свойственные их профессии. Но преподаватели не только не боялись их, но даже гордились ими. Как сказал Хенли с кафедры антропологии: «Землекопы рискуют быть засыпанными мокрым песком; мы рискуем жизнью, зарываясь в старые книги». Хенли изучал землекопов в полевых условиях и знал, что говорит.

Студенты, за редким исключением, не подвергались подобным опасностям. Они вели жизнь, резко отличавшуюся от жизни профессорско-преподавательского состава. Некоторые из более молодых сохранили ножи и велосипедные цепи, оставшиеся со школьных дней, и по вечерам выходили на улицу в поисках подозрительных личностей. Другие, как правило, проводили время в оргиях (вследствие чего в «Зале Свободы» еженедельно приходилось устраивать судебные заседания). Кое-кто увлекался спортом. Например, баскетболистов днем и ночью можно было видеть на тренировках, где они кидали мячи с механической регулярностью промышленных роботов.

И наконец, были такие, кто проявлял рано пробудившийся интерес к политике. Эти, как их называли, интеллектуалы стояли на либеральных или консервативных позициях, в зависимости от воспитания и темперамента. Именно университетские консерваторы едва не добились успеха, выдвинув Джона Смита на пост президента Соединенных Штатов во время последних выборов. То обстоятельство, что Смит был мертв вот уже двадцать лет, ничуть не охлаждало их пыла; напротив, многие считали это важнейшим достоинством кандидата.

Они непременно победили бы, если бы большинство избирателей не опасалось создания прецедента. Этим страхом умело воспользовались либералы. Они заявили:

«Мы не возражаем против Джона Смита (да покоится его душа в мире), который, возможно, явился бы украшением Белого дома. Но подумайте, что произойдет, если в неопределенном будущем президентское кресло займет недостойный покойник?»

Этот аргумент решил дело.

Либералы из студентов, однако, оставляли разговоры старшим. Сами они предпочитали посещать специальные занятия по партизанским методам ведения войны, изготовлению бомб и применению огнестрельного оружия.

Университетские консерваторы, уступившие победу на выборах либералам, делали вид, что в мире ничего не изменилось с тех пор, как генерал Паттон разбил персов в сорок пятом году. Они частенько посиживали в пивных и распевали «Балладу о побережье Омахи». Самые эрудированные могли исполнить ее в оригинале на древнегреческом.

Джоэнис наблюдал все это и продолжал преподавать культуру островов юго-западной части Тихого океана. Ему нравилась университетская обстановка. Постепенно коллеги стали принимать его как своего. Сперва, конечно, были некоторые возражения.

Придир, кафедра английского языка: «Мне кажется, что Джоэнис не воспринимает „Моби Дика“ как составную часть культуры юго-западной части Тихого океана».

Шкодборн, кафедра музыки: «Как я понимаю, он совсем не освещает важнейшую роль псалмов в народной музыке того района. Но это, в конце концов, его курс».

Хилякс, кафедра физики: «На мой взгляд, большим упущением с его стороны является то, что он не подчеркивает отсутствие влияния современной квантовой теории на жизнь островитян. Это наводит меня на кое-какие мысли».

Скрытник, кафедра французского языка: «Насколько мне известно, Джоэнис не посчитал нужным отметить вторичное и третичное влияние французского на отглагольные формы в языках юго-западной части Тихого океана. Я, разумеется, всего лишь простой лингвист, но, по-моему, это весьма существенно».

Были и другие нарекания — со стороны профессоров, которые считали, что Джоэнис исказил или вообще игнорировал их специальности. Подобные трения, вполне возможно, могли бы привести со временем к натянутости в отношениях. Однако решающую роль сыграли слова Джефрарда с кафедры античности:

— Вы, наверное, смотрите свысока на такую старую перечницу, как я. Но, черт побери, я думаю, что он мировой парень!

Сердечный отзыв Джефрарда сослужил Джоэнису добрую службу. Профессора стали менее отчужденными и высказывали чуть ли не дружеское расположение. Все чаще Джоэниса приглашали на вечеринки и приемы в домах коллег, и вскоре он, как равный, вошел в жизнь УССВ.

Авторитет Джоэниса упрочился после завершения весенних студенческих соревнований. Но уже тогда он начал задумываться о трудностях человеческого существования, а в скором времени окончательно пришел к выводу, что ему лучше оставить уединенную университетскую жизнь.

Как Джоэнис попал на государственную службу

(Рассказано Маоа с Самоа)

Возможность покинуть университет представилась Джоэнису, когда кампус посетил правительственный агент по найму кадров. Чиновника звали Заммот, он носил титул Помощника Министра по Надзору за Распределением Государственных Должностей. Это был человек лет пятидесяти, невысокий, с коротко подстриженными седыми волосами и красным лицом, напоминавшим бульдожью морду. Его динамичность и целеустремленность взволновали Джоэниса до глубины души.

Помощник Министра Заммот произнес перед преподавателями короткую речь:

— Большинство из вас знают меня, поэтому я не стану тратить время на красивые слова. Я просто напомню вам, что правительству нужны талантливые, преданные люди для работы в различных службах и ведомствах. Мое дело — найти этих людей. Всех заинтересованных лиц милости прошу ко мне в корпус «Старый Скармут», в комнату 222, которой мне любезно разрешил воспользоваться декан Глупс.

Джоэнис отправился туда немедленно. Помощник Министра сердечно приветствовал его.

— Присаживайтесь, — сказал Заммот. — Курите? Пьете? Рад, что хоть кто-нибудь заглянул. Я уж думал, здесь все такие умники, в этом вашем Сент-Стивенс Вуде, что прямо у каждого есть собственный план спасения мира и в то же время никому нет дела до государственных проблем.

Джоэнис удивился: оказывается, Заммот был хорошо осведомлен о настроениях в университете.

— Мы держим ухо востро, — сказал Заммот. — На сегодняшний день преподавательский состав УССВ на две трети состоит из тайных агентов. Как только мы соберем достаточно компрометирующих материалов, то сразу же нанесем удар. Впрочем, к вам это не относится. Я так понимаю, что вы интересуетесь государственной службой?

— Интересуюсь. Меня зовут Джоэнис. Я…

— Знаю, все знаю, — перебил Заммот. Он отомкнул большой портфель и вынул записную книжку. — Ну-ка, посмотрим, — сказал он, перелистывая страницы. — Джоэнис. Арестован в Сан-Франциско по подозрению в произнесении речи подрывного характера. Предстал перед Комиссией Конгресса, где ему было предъявлено обвинение в непочтительности и отказе от дачи свидетельских показаний, в особенности по вопросу связей с Арнольдом и Рональдом Блейками. После расследования приговорен Оракулом к десяти годам тюремного заключения условно. Провел короткое время в «Доме „Холлис“ для Невменяемых Преступников», после чего устроился на работу в данный университет.

Заммот закрыл книжку и спросил:

— Все более или менее правильно?

— Более или менее, — сказал Джоэнис, чувствуя, что спорить или объяснять что-либо бесполезно. — Полагаю, что досье свидетельствует о моей полной непригодности к государственной службе.

Заммот от души расхохотался. Отсмеявшись и утерев слезы, он заявил:

— Джоэнис, по-моему, здешняя обстановка слегка размягчила вам мозги. В вашем досье нет ничего страшного. Подрывной характер вашей речи в Сан-Франциско никем не доказан, это лишь подозрение. Ваша непочтительность к Конгрессу говорит только об обостренном чувстве личной ответственности — совсем как у наших величайших президентов. Ваш отказ свидетельствовать против Арнольда и Рональда Блейков, несмотря на угрозу, нависшую над вами лично, демонстрирует врожденную лояльность. Ваш отход от коммунизма очевиден. ФБР утверждает, что после того, как вы в первый и последний раз по заблуждению столкнулись с Блейками, вы решительно отвернулись от агентов мировой революции. Нет ничего постыдного и в том, что вы побывали в «Доме для Невменяемых Преступников»; если бы вы ознакомились со статистикой, то увидели бы, что большинство из нас рано или поздно начинает нуждаться в помощи психиатра. Мы, в правительстве, вовсе не лицемеры, Джоэнис. Мы знаем, что никто из нас не может быть совершенно чист и каждый человек хоть в мелочи, а допустил что-то такое, что вряд ли может вызвать прилив гордости. Если оценивать происшедшее с этих позиций, то вы вообще ни в чем не замешаны.

Джоэнис поспешил выразить свою глубочайшую признательность по поводу доверия, оказываемого ему правительством.

— Человека, которого вы действительно должны благодарить, зовут Шон Фейнстейн, — сказал Заммот. — Занимая пост Специального Помощника Президента, он-то и выдвинул эти соображения в вашу защиту. Мы тщательно изучили ваше дело и пришли к выводу, что вы как раз тот самый человек, который нам нужен в правительстве.

— Кто? Я? — спросил Джоэнис.

— Вне всякого сомнения. Мы, политики, мыслим реалистически. Мы отдаем себе отчет, что нас осаждают мириады проблем. Для того чтобы решать эти проблемы, нам нужны самые дерзкие, непредубежденные, бесстрашные мыслители. Лишь лучшие из лучших могут нам подойти, и никакие побочные соображения нас не остановят. Нам нужны люди вроде ВАС, Джоэнис. Ну как, идете на службу в правительство?

— Иду! — закричал Джоэнис, пылая энтузиазмом. — И я постараюсь быть достойным того доверия, которое вы и Шон Фейнстейн мне оказали.

— Я знал, что вы так ответите, Джоэнис, — сказал Заммот дрогнувшим голосом. — Все так говорят. От всего сердца благодарю вас. Подпишите здесь и здесь.

Заммот вручил Джоэнису стандартный формуляр правительственного контракта, и тот расписался. Помощник Министра сунул бумагу в портфель и горячо пожал Джоэнису руку:

— Считайте, что с этого момента вы приступили к своим обязанностям в правительстве. Да благословит вас Господь! Помните, что мы целиком полагаемся на вас.

Заммот направился было к двери, но Джоэнис окликнул его:

— Стойте! В чем же заключаются мои обязанности и где именно я должен их выполнять?

— Вас известят, — сказал Заммот.

— Когда? И кто?

— Я только агент по найму кадров, — сказал Заммот. — Следить за тем, что происходит с людьми, которых я вербую, — это совершенно вне моей компетенции. А теперь прошу меня извинить: меня ждут в Радклиффе для очень важного разговора.

Помощник Министра Заммот удалился. Джоэнис был чрезвычайно взволнован открывающимися перед ним перспективами. Уже на следующее утро он получил официальное письмо, присланное с курьером по особым поручениям. Ему было приказано прибыть за распоряжением в комнату № 432, Восточное крыло Портико-Билдинг, Вашингтон, округ Колумбия, и сделать это с предельной срочностью. Письмо собственноручно подписал не кто иной, как Джон Мадж, Специальный Помощник Начальника Управления по Координации Взаимодействий Родов Войск.

Джоэнис немедленно распростился со своими коллегами, бросил последний взгляд на зеленые лужайки и бетонные дорожки университета и сел на первый же самолет в Вашингтон.

И вот наконец наступил долгожданный момент — Джоэнис прибыл в столицу. По улицам из розового мрамора он спустился к Портико-Билдингу, миновав по пути Белый дом — очаг американской имперской власти. Слева остались обширные угодья Октагона, построенного на месте маленького и тесного Пентагона. Еще дальше возвышались здания Конгресса.

Вид этих зданий особенно взволновал Джоэниса. По его представлениям, они воплощали в себе романтику истории. Перед глазами Джоэниса поплыли картины апофеоза Старого Вашингтона, бывшего столицей Эллинской Конфедерации вплоть до разрушительной Гражданской войны. Он словно воочию увидел потрясшие мир дебаты между Периклом, представителем лобби резчиков по мрамору, и Фемистоклом, неистовым командиром подводной лодки. Он представил себе Клеона, покинувшего уютный домик в Аркадском Нью-Гемпшире и пришедшего сюда, чтобы в нескольких скупых словах изложить свои мысли о ведении войны. Одно время здесь жил философ Алкивиад, представлявший в Конгрессе свой родной город Луизиану, по этим ступеням поднялся Ксенофонт, и все стоя устроили ему овацию за то, что он без потерь провел десять тысяч воинов от берегов Ялу до убежища в Пусане.

Воспоминания теснились, набегали одно за другим. Здесь Фукидид написал свой окончательный вариант истории трагической войны между Штатами. Гиппократ — Начальник Медицинской Службы — победил здесь желтую лихорадку и, верный клятве, которую сам же придумал, никогда об этом не распространялся. Наконец, Ликург и Солон, первые судьи Верховного Суда, затеяли здесь свою известную дискуссию о природе правосудия.

Все эти знаменитости словно толпились вокруг Джоэниса, когда он шествовал по широким вашингтонским бульварам. Перебирая в памяти их образы, Джоэнис преисполнился решимости сделать все возможное, дабы доказать, что он достоин своих предшественников.

Пребывая в таком восторженном состоянии духа, Джоэнис и вошел в комнату № 432, расположенную в Восточном крыле Портико-Билдинга. Специальный Помощник Джон Мадж принял его радушно и без малейших отлагательств. Несмотря на свою колоссальную загруженность, Мадж был сердечен, любезен и, казалось, никуда не спешил. Джоэнис сразу уяснил, что в Управлении по Координации Взаимодействий Мадж единолично ведал всеми вопросами политики, поскольку его начальник дни и ночи трудился над составлением бесполезных прошений о переводе в армию.

— Ну, Джоэнис, — сказал Мадж, — мы очень рады, что вас определили к нам. Думается, мне лучше сразу объяснить, чем занимается наше управление. Мы функционируем как межведомственное агентство, которое призвано устранять дублирование усилий, предпринимаемых полуавтономными военными соединениями под началом военных властей. Кроме того, мы выступаем также как разведывательное и информационное агентство, обеспечивающее оперативными данными программы обслуживания всех родов войск, и как государственная организация, занимающаяся планированием психологической и экономической войн.

— Что-то многовато всего, — заметил Джоэнис.

— Это еще далеко не все! — воскликнул Мадж. — И тем не менее наша работа абсолютно необходима. Возьмем, например, основную задачу Координации Взаимодействий Родов Войск. Не далее как в прошлом году, еще до того, как было создано это управление, части нашей армии вели трехдневные бои в непролазных джунглях Северного Тайланда. Вообразите их разочарование, когда дым рассеялся и они обнаружили, что все это время вели наступление против хорошо окопавшегося батальона морской пехоты США! Вы только представьте, как это повлияло на моральный дух войск! А если учесть, что наши военные обязательства тонкой паутиной опутали весь земной шар, то мы должны быть постоянно начеку, чтобы подобные инциденты не повторялись.

Джоэнис утвердительно кивнул. Мадж пустился рассуждать о необходимости выполнения агентством его прочих обязанностей:

— Возьмите, к примеру, разведку. Когда-то она была исключительно в ведении Центрального Разведывательного Управления. Но сейчас ЦРУ категорически отказывается рассекречивать свою информацию и вместо этого запрашивает все более крупные контингенты войск для решения задач, с которыми оно сталкивается.

— Прискорбно, — согласился Джоэнис.

— И конечно, то же самое в еще большей степени относится к разведке сухопутных войск, военно-морской разведке, разведывательной службе ВВС, разведке морской пехоты, разведке военно-космических сил и всем прочим. Разумеется, никто не ставит под сомнение патриотизм людей, несущих службу в этих родах войск. Однако каждый из них, заполучив средства ведения самостоятельных боевых действий, видит в командовании своего собственного рода войск единственную и последнюю инстанцию, которая способна оценить опасность и довести конфликт до победного конца. Конечно, при таком положении дел любая информация о противнике обретает противоречивый и подозрительный характер. А это, в свою очередь, парализует правительство, ибо оно не располагает достоверной информацией, на которой можно было бы строить проведение политической линии.

— Я и понятия не имел, что проблема настолько трудна, — сказал Джоэнис.

— Трудна и неразрешима, — ответил Мадж. — По моему разумению, порок гнездится в размерах правительственных организаций, штаты которых раздуты самым беспрецедентным образом. Один мой ученый друг как-то сообщил мне, что организм, который перерос свои естественные пределы, имеет тенденцию распадаться на составные части, чтобы со временем снова вступить в стадию роста. Мы разрослись сверх всякой меры, и процесс дробления уже начался. Тем не менее наш рост был продиктован духом эпохи, поэтому мы не имеем права допустить какого бы то ни было распада. Холодная война все еще продолжается, и мы обязаны латать, штопать, чинить наши войска и держать их хотя бы в условных рамках порядка и взаимодействия. Мы, в Управлении Координации, обязаны разузнать правду о противнике, передавать эти сведения на рассмотрение правительству в виде разработанной политической линии и заставлять рода войск действовать в соответствии с этой линией. Мы должны сохранить себя для будущих времен, когда внешняя угроза благополучно канет в прошлое, и тогда, надо надеяться, мы сократим размеры нашей бюрократической системы прежде, чем силы хаоса сделают эту работу за нас.

— По-моему, я вас понимаю, — сказал Джоэнис. — И я полностью разделяю ваше мнение.

— Я так и знал, — ответил Мадж. — Я знал это с того самого момента, как прочел ваше досье, и распорядился, чтобы вас назначили сюда. Я сказал себе: этот человек, очевидно, прирожденный координатор. И, несмотря на многочисленные трудности, я добился, чтобы вас допустили к государственной службе.

— А я думал, что это работа Шона Фейнстейна, — сказал Джоэнис.

Мадж улыбнулся:

— Шон — чисто номинальная фигура. Он только подписывает бумаги, которые мы ему подсовываем. Он, конечно, первостатейный патриот и потому добровольно вызвался играть секретную, но очень важную роль правительственного козла отпущения. Прикрываясь именем Шона, мы проворачиваем все двусмысленные, непопулярные или подозрительные делишки. Когда они заканчиваются благополучно, все заслуги приписываются Начальству. Когда же дело оборачивается плохой стороной, всю вину берет на себя Шон. Таким образом, репутация Начальства остается незапятнанной.

— Шону, должно быть, приходится очень нелегко, — заметил Джоэнис.

— Конечно. Но если бы он не испытывал трудностей, он и не знал бы, может быть, что такое счастье. Так утверждает один из моих друзей-психологов. А другой мой знакомый психолог — человек мистического склада ума — считает, что Шон Фейнстейн выполняет необходимейшую историческую функцию: ему предначертано быть первичным двигателем людей и событий. Такие решительные личности рождались во все исторические периоды, они — жизненная сила, оплодотворяющая ниву просвещения. И именно по этим причинам Шона ненавидят и поносят народные массы, которым он служит. Впрочем, где бы ни коренилась истина, я считаю, что Шон — фигура крайне полезная.

— Я хотел бы повидать его и пожать ему руку, — сказал Джоэнис.

— Как раз сейчас это невозможно, — сказал Мадж. — В настоящее время Шон отбывает срок одиночного заключения, сидя на диете из хлеба и воды. Его признали виновным в краже двадцати четырех атомных гаубиц и ста восьмидесяти семи атомных гранат из наших армейских арсеналов.

— Он действительно украл все это? — спросил Джоэнис.

— Да, но по нашей просьбе. Мы вооружили ими одно из подразделений войск связи, после чего парни одержали победу в битве за Розовое ущелье в Юго-Восточной Боливии. Должен добавить, что войска связи давно уже требовали удовлетворить их заявку на вооружение — но тщетно.

— Мне очень жалко Шона, — сказал Джоэнис. — Какой же ему вынесен приговор?

— Смертная казнь, — ответил Мадж. — Но его помилуют. Его всегда прощают. Шон слишком важная персона, чтобы ему отказать в помиловании.

Мадж некоторое время смотрел в сторону, затем снова повернулся к Джоэнису:

— Ваше конкретное задание представляет собой поручение величайшей важности. Мы посылаем вас в поездку на Восток с целью анализа и инспекции. Разумеется, в прошлом предпринималось много таких поездок. Но… либо брало верх предвзятое мнение одной из разведок, и в этом случае поездка теряла смысл, либо отправным пунктом для поездки служила все-таки точка зрения Управления Координации, но тогда все данные получали гриф «совершенно секретно» и непрочитанными складывались в досье в Комнате Высшей Секретности, которая расположена под Форт-Ноксом[7]. Но в вашем случае все будет иначе. Шеф лично заверил меня, а я заверяю вас, что отчет, который составите вы, такая судьба не постигнет. Его прочитают, и на его основании начнут действовать. Мы полны решимости придать Управлению Координации большой вес, поэтому все, что вы расскажете о противнике, будет принято к сведению и использовано на практике. А теперь, Джоэнис, вы должны пройти полную проверку на благонадежность, затем инструктаж, после чего получите последние распоряжения.

Сказав все это, Мадж отвел Джоэниса в Службу Безопасности, где полковник, руководитель группы френологии, ощупал его голову на предмет подозрительных шишек. Затем Джоэнис прошел сквозь строй государственных астрологов, гадателей на картах, гадателей на спитом чае, физиогномистов, психологов, казуистов и компьютеров. В конце процедуры он был признан лояльным, почтительным гражданином, в здравом уме, ответственным за поступки, заслуживающим доверия и, главное, счастливчиком. На основании этого ему выдали Пропуск на Вход с Чемоданом и допустили к чтению секретных документов.

У нас имеется только частичный список материалов, которые Джоэнис прочитал в серой стальной Секретной Комнате. Там за его спиной постоянно стояли два вооруженных охранника с завязанными глазами — необходимая мера, чтобы они не бросили нечаянный взгляд на драгоценные документы. Но мы точно знаем, что Джоэнис прочитал:

«Как я был невестой военного времени» — сокрушительное публичное разоблачение противоестественной практики, укоренившейся в Вооруженных Силах.

«Сиротка Энни встречается с человеком-волком» — детальное руководство по шпионажу, написанное одной из самых опытных шпионок всех времен.

«Тарзан и Черный город» — потрясающий доклад о действиях партизан в Восточной Африке.

«Песни» (автор неизвестен) — шифрованный, полный загадок отчет о денежной и расовой теориях противника.

«Бак Роджерс вступает в Мунго» — документальный отчет о героизме парней из военно-космических сил, с иллюстрациями.

«Основные принципы» Спенсера, «Апокрифы» (автор неизвестен), «Республику» Платона и «Малеус Малифакарум» — труд, написанный в соавторстве Торквемадой, епископом Беркли и Гарпе Маркузом. Эти четыре сочинения были душой и острием коммунистической доктрины, и мы уверены, что Джоэнис прочитал их с великой пользой для себя.

И конечно, он прочитал «Плейбоя Западного Мира» — сочинение Иммануила Канта, которое решительно опровергало вышеупомянутые труды коммунистических авторов.

Все эти документы для нас утеряны — по причине того огорчительного обстоятельства, что они были напечатаны на бумаге, а не выучены наизусть. Многое мы бы дали за то, чтобы уяснить суть этих произведений, в которых, как в тиглях, выкристаллизовалась блистательная и сумасбродная политика того времени. И нам не остается ничего другого, как задаться вопросом: читал ли Джоэнис те немногие классические произведения двадцатого века, которые дошли до наших дней? Внимательно ли он рассматривал бередящую душу скульптуру «Бутсы», отлитую в бронзе? Читал ли «Наставления для практичных людей, владеющих недвижимостью» — полную изумительной фантазии книгу, которая — практически в одиночку — сформировала нравы двадцатого века? Встречался ли со своим современником — достопочтенным Робинзоном Крузо, величайшим из поэтов двадцатого столетия? Беседовал ли с кем-нибудь из представителей знатного швейцарского рода Робинсонов, скульптурные портреты которых можно видеть во многих наших музеях?

Увы, Джоэнис никогда не распространялся на темы культуры. Зато в его рассказах освещались вопросы куда более важные для того тревожного времени.

Закончив чтение документов, которое длилось три дня и три ночи, Джоэнис встал и покинул серую стальную Секретную Комнату и ее стражей с завязанными глазами. Теперь он был хорошо осведомлен о состоянии дел не только в своей стране, но и за ее пределами. С трепетной надеждой и ужасным предчувствием вскрыл он конверт с приказом.

Приказ предписывал Джоэнису прибыть за распоряжениями в Октагон, в комнату 18891, этаж 12, уровень 6, крыло 63, подсекция АДжБ-2. К приказу был приложен план здания, чтобы Джоэнис не заблудился внутри колоссального строения. А дальше… дальше все просто: когда Джоэнис доберется до комнаты 18891, высокопоставленный октагонский чиновник, известный только под инициалом — мистер М., даст ему последние наставления и организует его отлет на специальном реактивном самолете.

Сердце Джоэниса переполнилось радостью, когда он прочитал приказ: наконец-то ему выпал шанс принять участие в великих делах. Он помчался в Октагон, чтобы получить последние инструкции и пуститься в путь. Однако задача, стоявшая перед ним, была не из тех, что решаются с налету и в лоб.

Приключения в Октагоне

(Рассказано Маубинги с Таити)

Сгорая от нетерпения, Джоэнис влетел в Октагон и на минуту застыл от изумления. Он даже не представлял, что на свете может существовать такое великолепие. Наконец Джоэнис пришел в себя и устремился вперед по коридорам, вверх по лестницам, вниз по лестницам, по обходным галереям, по вестибюлям и холлам и снова по коридорам.

Когда воодушевление несколько улеглось, он наконец сообразил, что его план, мягко говоря, неточен, поскольку указания на нем не носили даже следов привязки к тому, что он видел вокруг. Казалось, что это план совсем другого здания. Джоэнис был теперь в самом центре Октагона. Он понятия не имел, что ждет его впереди, и сильно сомневался в своей способности вернуться назад тем путем, по которому уже прошел. Поэтому Джоэнис засунул план в карман и решил спросить совета у первого встречного.

Вскоре он нагнал шедшего по коридору мужчину в форме полковника Картографической Службы. Он производил впечатление человека доброжелательного и исполненного достоинства.

Джоэнис остановил полковника, объяснив, что он заблудился и что его план, похоже, никуда не годится.

Полковник взглянул на план Джоэниса и заявил:

— О, что вы, он в полном порядке. Это схема Октагона из серии А433-321Б, которую моя служба пустила в обращение только на прошлой неделе.

— Но в ней невозможно разобраться, — сказал Джоэнис.

— Совершенно верно, черт побери! — гордо ответствовал полковник. — Вы хоть представляете себе, какое важное значение имеет это здание? Знаете ли вы, что здесь размещаются все высшие государственные организации, включая самые секретные?

— Я понимаю, — пытался возразить Джоэнис. — Но…

— Тогда вы можете оценить и то положение, в котором мы окажемся, если наши враги разберутся в структуре здания и размещения его кабинетов, — продолжил полковник. — В наши коридоры просочатся шпионы. Переодетые в солдат и конгрессменов, они получат доступ к важнейшей информации. Никакие меры безопасности не помогут изолировать шпиона, вооруженного подобной информацией. И тогда нам конец, дорогой сэр. А план, который вы держите в руках и который собьет с толку любого шпиона, — это одна из важнейших гарантий сохранности наших секретов.

— Думаю, что так оно и есть, — вежливо согласился Джоэнис.

Полковник картографии любовно погладил лист бумаги с изображенным на нем планом и сказал:

— Вы даже не представляете себе, насколько трудно составить такой план.

— Да что вы?! — изумился Джоэнис. — Я-то думал, что это очень просто: достаточно нарисовать план воображаемой территории.

— Непрофессионалы всегда так думают. Только наш брат картограф — или шпион! — способен должным образом оценить наши проблемы. Создать план, который ничего не раскрывает и в то же время вызывает ощущение правдоподобия, — это, дружище, требует высочайшего искусства!

— Не сомневаюсь, — сказал Джоэнис. — Но зачем вам вообще понадобилось создавать фальшивый план?

— В целях безопасности, — ответил полковник. Это объяснение окончательно завело Джоэниса в тупик, и некоторое время они с полковником стояли в полном молчании. Наконец Джоэнис вымолвил:

— И часто вы вылавливаете шпионов в Октагоне?

— До настоящего времени, — сказал полковник, — ни один шпион не смог совладать с нашими наружными мерами безопасности и проникнуть внутрь здания.

Должно быть, полковник уловил тень разочарования на лице Джоэниса, потому что он быстро добавил:

— Поверьте, шпионы еженедельно попадаются в сети нашей наружной охраны.

— Я не заметил вообще никакой охраны, — сказал Джоэнис.

— Конечно, не заметили. С одной стороны, вы — не шпион. С другой стороны, Служба Безопасности хорошо знает свое дело и не обнаруживает своего присутствия. Она действует только по необходимости. По крайней мере, ныне дела обстоят именно так. Но, предвидя, что в будущем появятся более коварные шпионы, мы в Картографии заготовили фальшивые планы.

Джоэнис кивнул. Теперь ему не терпелось заняться своими собственными делами, но он не очень-то понимал, куда направить стопы. Решив действовать окольным путем, он спросил полковника:

— Вы убеждены, что я не шпион?

— Любой человек в каком-то смысле шпион, — сказал полковник. — Но поскольку вы вкладываете в это слово конкретный смысл, отвечу: да, я убежден, что вы не шпион.

— Тогда сообщаю вам, что я нахожусь здесь в соответствии с особыми инструкциями и обязан явиться в определенный кабинет.

— Могу я взглянуть на эти ваши инструкции? — попросил полковник.

Джоэнис передал ему бумагу. Полковник изучил документы и вернул их.

— На вид — в полном порядке, — сказал он. — Вам следует немедленно явиться в указанный кабинет.

— Тут-то и зарыта собака, — сказал Джоэнис. — По правде говоря, я заблудился. Я пытался воспользоваться одним из ваших блистательных фальшивых планов и, вполне естественно, так никуда и не пришел. Поскольку вы теперь знаете, что я не шпион, и видите, что нахожусь здесь по служебному вопросу, я был бы в высшей степени признателен, если бы вы оказали мне посильную помощь.

Джоэнис сформулировал свою просьбу в осторожных и окольных выражениях, полагая, что это более соответствует строю мыслей полковника. Но полковник отвел глаза, на его лице отразилось сильнейшее замешательство.

— Боюсь, что не смогу вам помочь. Я не имею ни малейшего понятия, где расположен тот самый кабинет, и даже не могу посоветовать, в каком направлении вам надлежит двигаться.

— Не может быть! — вскричал Джоэнис. — Вы ведь картограф! И хотя вы чертите в основном фальшивые планы, я уверен, что вы создаете и подлинные, поскольку это заложено в самой природе вашей профессии.

— Все, что вы говорите, совершенно правильно, — сказал полковник. — Ничто не может удержать настоящего картографа от создания истинных карт. Я стал бы заниматься этим, даже если бы мне строго-настрого запретили. Но к счастью, никто ничего подобного не запрещал. Более того, я получил на этот счет точный приказ.

— От кого? — спросил Джоэнис.

— От высшего начальства в этом здании, — ответил полковник. — Те, кто возглавляют Службу Безопасности, пользуются подлинными планами, чтобы легче было дислоцировать и размещать вверенные им силы. Но разумеется, подлинные планы служат им только для удобства — это всего лишь клочок бумаги, с которым сверяются столь же небрежно, сколь небрежно мы поглядываем на часы: сколько там натикало — полчетвертого или без двадцати четыре. Если нужно, они могут обходиться вовсе без планов, полностью полагаясь на собственные знания и власть.

— Если вы чертите для них настоящие планы, — сказал Джоэнис, — то наверняка можете подсказать мне, в какую сторону надобно двигаться.

— Как же вы отыскиваете дорогу в собственный кабинет? — удивился Джоэнис.

— Увы, стыдно признаться, но в данной ситуации опыт картографа мне не помощник. Я нахожу свой кабинет таким же образом, каким все здесь отыскивают свои кабинеты, — руководствуясь особым чутьем, которое сродни инстинкту. Большинство сотрудников не подозревает об этом. Они считают, что в выборе дороги каким-то образом участвует интеллект, что память подсказывает им: «поворот направо», «поворот налево». Вы расхохотались бы, а может, и разрыдались, если бы послушали, что эти люди твердят о нашем здании, хотя ни один из них в жизни не осмелился высунуть нос дальше коридора, ведущего к его кабинету. Только я, картограф, брожу по всему зданию, ибо такова моя работа. Иногда на территории, которую я уже миновал, происходят грандиозные перемены, неузнаваемо преображающие ее облик. Что делать? Каким путем возвращаться? И тогда какое-то чувство — не разум и не знание — направляет меня к кабинету, точно так же, как управляет оно и прочими чиновниками.

— Понятно, — произнес Джоэнис, хотя на самом деле ничего не понял и пребывал в полном замешательстве. — Значит, вы не знаете, как я должен поступить, чтобы попасть в указанный кабинет?

— Не знаю.

— Может быть, вы посоветуете, на что я должен обращать внимание в поисках дороги? Может быть, есть какие-нибудь ориентиры?

— Я крупнейший знаток этого здания, — грустно промолвил полковник. — И мог бы рассказывать о нем целый год, ни разу не повторившись. Но к несчастью, я не знаю ничего такого, что могло бы помочь вам в вашей исключительной ситуации.

— Как вы думаете, я найду когда-нибудь кабинет, в который меня послали? — спросил Джоэнис.

— Если поручение, ожидающее вас, на самом деле важное, — сказал полковник, — и если большое начальство заинтересовано в том, чтобы вы нашли этот кабинет, — я уверен, перед вами не возникнет никаких трудностей. Но, с другой стороны, может статься, что ваше дело представляет важность только для вас самого и больше ни для кого другого, — тогда поиски, вне всякого сомнения, затянутся надолго. Правда, у вас есть официальные инструкции, но я подозреваю, что большое начальство время от времени посылает людей в воображаемые кабинеты, просто чтобы проверить надежность внутренней системы безопасности. Если вас постигла такая участь — тогда действительно шансы на успех крайне малы.

— Так или иначе, перспективы у меня не очень-то радужные, — уныло произнес Джоэнис.

— Ну, дорогой мой, это риск, на который в данных условиях должен идти каждый из нас, — сказал полковник. — Шпионы подозревают, что руководители посылают агентов с опасными заданиями только для того, чтобы избавиться от них, а картографы подозревают, что их заставляют чертить планы только для того, чтобы занять их работой и отвратить от злонамеренной праздности. У каждого — свои сомнения, и я могу только пожелать вам успехов и выразить надежду на то, чтобы ваши сомнения никогда не подтвердились.

Сказав все это, полковник учтиво поклонился и пошел дальше по коридору.

А Джоэнис отправился куда глаза глядят. И пока он, движимый надеждой, бродил по коридору, его не оставляла мысль, что тому отрезку пути, по которому он недавно прошел, уже придали новый вид.

Джоэнис шагал по огромным залам, вверх по лестницам, вниз по лестницам, по обходным галереям, по вестибюлям и холлам и снова по коридорам. Он подавлял в себе желание свериться с замечательным фальшивым планом, но в то же время не мог заставить себя выкинуть эту бумажку.

Непонятно, сколько прошло времени, но в конце концов Джоэнис смертельно устал. Теперь он находился в старинной части здания. Полы здесь были большей частью из дерева, а не из мрамора, доски сильно прогнили, и каждый шаг грозил опасностью. Стены, покрытые скверной штукатуркой, облупились, в них зияли дыры. В некоторых местах обнажилась проводка; было видно, что изоляция превратилась в труху, — того и жди пожара. Даже потолок не внушал доверия; местами он угрожающе вспучился, и Джоэнис опасался, что перекрытия обрушатся прямо ему на голову.

Когда-то здесь размещались различные отделы и службы, но теперь все исчезло, и помещения срочно нуждались в капитальном ремонте. Джоэнис даже углядел на полу брошенный рабочими молоток. Это вселяло надежду на то, что ремонтные работы когда-нибудь возобновятся, но пока он не встретил ни одного рабочего.

Окончательно заблудившись и крайне устав, он растянулся во весь рост на полу и через минуту заснул глубоким сном.

РАССКАЗ ТЕЗЕЯ

Джоэнис проснулся от неясного беспокойства и тут же вскочил на ноги. Он услышал чьи-то шаги, а затем увидел человека, идущего по коридору.

Это был высокий мужчина с умным, но очень нервным лицом, которое выражало крайнюю подозрительность. Мужчина держал в руках большой моток тонкой проволоки, насаженный на спицу. Двигаясь по коридору, он разматывал проволоку, которая ложилась на пол и змеилась там, тускло поблескивая.

При виде Джоэниса лицо его исказилось гневом, на нем пролегли жесткие складки. Мужчина вдруг выхватил из-за пояса револьвер и прицелился.

— Стойте! — закричал Джоэнис. — Я не сделал вам ничего плохого!

С видимым усилием взяв себя в руки, человек засунул револьвер за пояс. Глаза его, еще секунду назад безумно горевшие, обрели нормальное выражение.

— Извините великодушно. По правде говоря, я принял вас за другого.

— Я так похож на него? — спросил Джоэнис.

— Не совсем, — сказал мужчина. — Но в этом чертовом здании у меня что-то распустились нервы и появилась привычка сначала стрелять, а потом думать. Впрочем, моя миссия имеет настолько важное значение, что эти порывы горячей и чувствительной души, конечно же, простительны.

— Какова же ваша миссия? — поинтересовался Джоэнис.

— Моя миссия, — гордо заявил незнакомец, — заключается в том, чтобы принести людям мир, счастье и свободу.

— Немало, — заметил Джоэнис.

— Меньшим я бы ни за что не удовлетворился, — сказал человек. — Хорошенько запомните мое имя. Меня зовут Джордж П. Тезей. Без ложной скромности я надеюсь остаться в людской памяти как герой, сокрушивший диктатуру и освободивший народ. Мой подвиг навеки останется символом мужества и по праву будет считаться добродетельнейшим и справедливейшим деянием.

— Какой подвиг вы намереваетесь совершить? — спросил Джоэнис.

— Я собираюсь собственноручно убить тирана, — сказал Тезей. — Этому человеку удалось добраться до вершин власти, и множество легковерных дураков считают его благодетелем, потому что он отдает приказы о строительстве дамб на строптивых реках, и финансирует медицинскую помощь страждущим, и раздает пищу голодающим, и творит множество других подобных дел. Кое-кого это может обмануть, но меня вокруг пальца не обведешь.

— Если он действительно все это делает, — заметил Джоэнис, — тогда получается, что он на самом деле благодетель.

— Вы попались на удочку тирана, — сказал Тезей с горечью. — Но смею надеяться, что вы перемените свою точку зрения. Я не силен в науке убеждать, между тем как у этого человека состоят на службе лучшие пропагандисты. Мой единственный защитник — это будущее. В данный же момент я могу лишь рассказать вам, что знаю сам, — рассказать правду, какой бы грубой и отталкивающей она ни была.

— Буду вам очень признателен, — сказал Джоэнис.

— Для того чтобы вершить добрые дела, этот человек должен был достичь высокого положения. Для того чтобы достичь высокого положения, он раздавал взятки и сеял раздоры, убивал тех, кто вставал у него на пути, подкупал властительное меньшинство и обрекал на голод бедствующие массы. Наконец, когда он возымел поистине беспредельную власть, он занялся общественным переустройством. Но, разумеется, не из любви к обществу. Нет, он занялся этим, как вы или я занялись бы прополкой сада, — единственно ради того, чтобы глаза могли отдыхать на чем-то приятном, а не созерцали бы уродства. Тираны всегда идут на все, чтобы добраться до власти, и потому порождают и увековечивают то самое зло, которое они якобы призваны искоренять.

Джоэнис был тронут словами собеседника, однако тревога его не улеглась: глаза Тезея бегали и зловеще блестели. Поэтому Джоэнис заговорил как можно осторожнее:

— В общем-то я понимаю, почему вы хотите убить этого человека.

— Нет, не понимаете, — мрачно заявил Тезей. — Вы, наверное, думаете, что я всего лишь хвастливый болтун, обуреваемый сумасбродными идеями, безумец с револьвером в руке. Вы ошибаетесь. Моя акция против тирана носит преимущественно личный характер.

— Вот как? — удивился Джоэнис.

— Этот тип, — начал Тезей, — в частной жизни проявляет вкусы столь извращенные, что они могут сравниться лишь с тем звериным инстинктом, который влек его к власти. Обычно информацию, подобную этой, держат в тайне или же высмеивают, объявив ее бреднями завистливых идиотов. Но я знаю правду.

Однажды тиран проезжал через мой родной город в своем бронированном черном «кадиллаке». Он сидел за пуленепробиваемым стеклом, попыхивая большой сигарой, и время от времени взмахом руки приветствовал толпу народа. Вдруг его взгляд упал на маленькую девочку, и он приказал шоферу остановиться.

Его телохранители разогнали людей, и лишь немногие — те, кто наблюдали из окон подвалов и с крыш домов, — остались свидетелями последовавшей сцены. Он предложил ей мороженое и конфеты и стал просить ее сесть с ним в автомобиль.

Некоторые из свидетелей поняли, что происходит, и бросились, чтобы спасти ребенка. Но телохранители открыли по ним огонь. Они стреляли из бесшумных пистолетов, чтобы не испугать девочку. Ей они сказали, что, мол, эти дяди решили немного поспать на улице.

И все же в девочке проснулись какие-то подозрения. Что-то напугало ее: то ли красное, обливающееся потом лицо тирана, то ли его толстые трясущиеся губы. Задумчиво посмотрев на сласти и отметив нервические судороги исходящего похотью тирана, она сказала, что сядет в машину только вместе со своими подругами. Ужасно, до чего простодушна невинность: девочка считала, что она будет в безопасности среди своих друзей.

Тиран расцвел от радости. Было ясно, что он получил больше того, на что рассчитывал. «Чем больше — тем веселее» — так гласил его зловещий лозунг. Дети стайкой слетелись к черному «кадиллаку». Они прибежали бы и без приглашения, потому что тиран включил автомобильный приемник на полную громкость и из машины доносилась чарующая музыка.

И вот тиран усадил всех детей в автомобиль и захлопнул дверцу. Телохранители на мощных мотоциклах окружили машину тесным кольцом. Затем все умчались, спеша предаться позорнейшей оргии в одной из потайных комнат тирана, специально предназначенных для развлечений. О тех детях никто больше никогда не слышал. А девочка, как вы, наверное, уже догадались, была моей родной сестрой.

Тезей вытер глаза — слезы из них лились уже потоком.

— Теперь вы знаете те подлинные причины личного характера, по которым я собираюсь убить тирана, — сказал он Джоэнису. — Я должен искоренить зло, отомстить за павших товарищей, спасти бедных детей и, главное, отыскать мою несчастную сестру.

Джоэнис — а его глаза тоже были далеко не на сухом месте — обнял Тезея и воскликнул:

— От всего сердца желаю удачи в вашем нелегком поиске!

— Спасибо, — сказал Тезей. — Мне не занимать решимости и коварства, столь необходимых в этом трудном деле. Начать с того, что я разыскал дочь тирана. Я втерся к ней в доверие, призвал на помощь все свое обаяние, и наконец она влюбилась в меня. Тогда я совратил ее и даже испытал некоторое удовлетворение от содеянного, ибо она не особенно отличалась по возрасту от моей несчастной сестры. Она жаждала выйти за меня замуж, и я обещал жениться на ней, хотя скорее перерезал бы себе горло. Далее я, хитроумно выбрав подходящий момент, объяснил ей, что за человек ее отец. Поначалу она не хотела мне верить — эта маленькая идиотка страстно любила своего отца-тирана! Но меня она любила еще сильнее. И вот финальный шаг: я попросил, чтобы она помогла мне в деле убийства ее отца. Можете представить, как это было трудно! Эта ужасная девчонка не желала, чтобы ее папочку убивали: неважно, что он — само воплощение зла, неважно, что он творит жуткие вещи. Но я пригрозил, что брошу ее навсегда, и она, разрываясь между любовью ко мне и любовью к отцу, едва не сошла с ума. Снова и снова она умоляла меня забыть прошлое: ведь ни один акт мести не может стереть содеянного. Много дней подряд она удерживала меня, думая, что сможет убедить, заставить действовать так, как хочет она. Без конца объяснялась в любви, истерически клялась, что никогда и ни за что не допустит разлуки, а если случится так, что меня постигнет смерть, то она тогда убьет себя тоже. И говорила еще много подобных глупостей, которые я, как человек здравомыслящий, находил совершенно отталкивающими.

Наконец я отвернулся от нее и стал прощаться. И тут вся ее непреклонность рухнула. Это маленькое чудовище согласилось помочь мне в убийстве — при том условии, что я дам клятву никогда не бросать ее. Конечно, я дал такую клятву. Я пообещал бы что угодно, лишь бы добиться требуемой помощи.

Она выдала мне то, что знала только она одна: а именно рассказала, как в этом огромном здании найти кабинет ее отца. Еще она дала мне моток проволоки, чтобы я мог отмечать свой путь, а потом быстро вернуться, как только подвиг будет совершен.

— Вы еще не нашли тирана? — спросил Джоэнис.

— Нет, еще не нашел, — ответил Тезей. — Как вы сами могли заметить, здешние коридоры очень длинные и извилистые. К тому же мне не везет. Вот совсем недавно я встретил и убил человека в офицерской форме. Он внезапно вышел на меня, и я, не успев подумать, открыл огонь.

— Это был картограф? — спросил Джоэнис.

— Не знаю, кто он такой, — ответил Тезей, — но у него были полковничьи знаки различия, а лицо вроде бы доброе на вид… Но еще больше я сожалею о той троице, которую застрелил в здешних коридорах. Должно быть, я очень невезучий человек.

— Кто они? — поинтересовался Джоэнис.

— К моей величайшей скорби, это были трое из тех детей, ради спасения которых я и пришел сюда. Должно быть, они улизнули из покоев тирана и пытались выбраться на свободу. Я застрелил их, так же как застрелил офицера и так же как едва не застрелил вас. Я невыразимо сожалею о случившемся, и решимость моя только возросла: тиран должен заплатить за все.

— Что вы сделаете с его дочерью?

— Я не стану прислушиваться к своим естественным побуждениям и поэтому не убью ее, — сказал Тезей. — Но эта уродина, эта сучка меня никогда больше не увидит. И я буду только Богу молиться, чтобы у тиранского отродья разорвалось сердце.

Сказав так, Тезей обратил свой гневный лик к тускло освещенному коридору, уходящему вдаль.

— А теперь я должен идти, — сказал он. — Пора заканчивать работу. До свиданья, друг мой. Пожелайте мне удачи.

Тезей быстро пошел прочь, разматывая на ходу поблескивающую проволоку, и вскоре скрылся за поворотом. Некоторое время еще слышались его удаляющиеся шаги, затем все стихло.

Внезапно за спиной Джоэниса в коридоре появилась женщина.

Она была очень молода, совсем еще ребенок; глаза ее безумно блестели. Она молча шла следом за Тезеем и сматывала проволоку, которую тот укладывал на пол. Миновав Джоэниса, она обернулась и окинула его диким взглядом, полным ярости и тоски. Она не произнесла ни слова, только приложила палец к губам, призывая его к молчанию, и исчезла так же быстро, как и появилась. Джоэнис потер глаза, снова улегся на пол и заснул крепким сном.

РАССКАЗ МИНОТАВРА

Джоэнис проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Он вскочил на ноги и увидел, что коридор, в котором он заснул, превратился из старого, запущенного помещения в светлый, современного вида вестибюль. Человек, который разбудил Джоэниса, был необъятных размеров, на его широком суровом лице читалось: «Без дураков!» Совершенно очевидно, что это мог быть только большой начальник.

— Вас зовут Джоэнис? — спросил начальник. — Что ж, если вы проснулись окончательно, полагаю, мы можем приступить к работе.

Джоэнис выразил глубочайшее сожаление, что он спал, вместо того чтобы разыскивать кабинет, в который его послали.

— Пустяки, — сказал начальник. — Мы, конечно, соблюдаем здесь определенный протокол, но, по-моему, ханжами нас не назовешь. В сущности, даже хорошо, что вы спали. Я размещался в совершенно другой части здания и вдруг получаю срочный приказ от начальника Службы Безопасности перенести мой кабинет именно сюда и произвести любые ремонтные работы.

В кабинете был большой стол, заваленный грудами бумаг, и три беспрестанно звонящих телефона. Начальник предложил Джоэнису присесть, пока он разберется с абонентами, и ответил на звонки с предельной оперативностью.

— Говорите! — заревел он в трубку первого телефона. — Что? Миссисипи опять выходит из берегов? Постройте дамбу! Постройте десять дамб, но наведите порядок! Когда закончите, направьте мне докладную.

— Да, слушаю вас! — закричал он во второй телефон. — Голод в Кастрюльной Ручке?[8] Немедленно начинайте раздавать продукты! Крупно напишите мое имя на государственном складе!

— Успокойтесь, иначе я ни черта не разберу! — зарычал он в третий телефон. — Чума косит Лос-Анджелес? Немедленно доставьте туда вакцину и телеграфируйте мне, как только эпидемия будет под контролем.

Начальник бросил последнюю трубку и заметил:

— Эти идиоты помощники впадают в панику по каждому пустяку. Ребенок будет тонуть в ванночке — и эти рохли не вытащат его, не испросив прежде моей санкции!

Джоэнис слушал краткие и решительные разговоры начальника по телефонам, и в душу его закралось сомнение.

— Я не вполне уверен, — начал он, — но, кажется, есть тут один обиженный молодой человек, который…

— …Который собирается убить меня, — закончил начальник. — Правильно, не так ли? Что ж, я позаботился об этом еще час назад. Не так-то просто застать врасплох Эдвина Дж. Минотавра! Того парня забрали мои телохранители. Вероятнее всего, его ждет пожизненное заключение. Только никому не говорите об этом.

— Почему? — удивился Джоэнис.

— Плохая реклама, — пояснил Минотавр. — Особенно эта интрижка с моей дочерью, которую парень между делом обрюхатил. Сколько раз я говорил этой блаженной, чтобы она приводила друзей в дом, но нет, ей приспичило украдкой бегать на свидания с анархистом!.. Мы опубликуем специально сфабрикованное сообщение, будто бы этот парень, Тезей, тяжело ранил меня и будто бы он сбежал из-под стражи и женился на моей дочери. Вы-то по достоинству можете оценить такое сообщение.

— Не совсем, — сказал Джоэнис.

— Черт побери, да ведь оно вызовет рост симпатий в мой адрес! — вскричал Минотавр. — Люди будут искренне сочувствовать мне, когда узнают, что я на грани смерти. И они будут еще больше мне сочувствовать, когда услышат, что моя единственная дочь вышла замуж за убийцу. Видите ли, несмотря на то, что всем известны лучшие стороны моего характера, которые я продемонстрировал в деле, все-таки чернь меня недолюбливает… Эта история должна помочь мне завоевать их сердца.

— Замысел очень остроумный, — согласился Джоэнис.

— Спасибо, — сказал Минотавр. — Откровенно говоря, я уже довольно давно забочусь о моей общественной репутации. И если бы не вылез этот кретин со своей проволокой и револьвером, мне пришлось бы кого-то нанять для той же цели. Надеюсь, что газеты подадут эту историю должным образом.

— А разве на этот счет есть какие-то сомнения? — спросил Джоэнис.

— О, они напечатают все, что я им прикажу, — заявил Минотавр с угрозой в голосе. — Найму человека, чтобы он написал об этом книгу, и еще будет пьеса, и кинофильм, снятый по книге. Будьте уверены, я выдою из этой истории все, что только можно.

— А что вы приказали им написать о вашей дочери? — спросил Джоэнис.

— Ну, как я говорил, она выходит замуж за этого молодчика. Затем, через год-другой, мы опубликуем сообщение об их разводе. Кстати, надо бы дать ребенку имя… Однако Бог знает, что эти идиоты напишут о моей бедной толстой маленькой Ариадне. Может быть, превратят ее в красавицу, рассчитывая, что мне это понравится. А всякие грязные подонки, которые любят читать такого сорта статейки, будут проливать слезы и просить еще. Человеческая раса в значительной степени состоит из лживых, ни на что не способных дураков. Я могу управлять ими, но будь я проклят, если понимаю их.

— А как там насчет детей? — спросил Джоэнис.

— Что вы имеете в виду — «насчет детей»? — вопросил Минотавр, свирепо уставившись на него.

— Ну, это… Тезей говорил, что…

— Этот человек — талантливый враль, — заявил Минотавр. — Если бы только не мое высокое положение, я возбудил бы против него дело за диффамацию. Надо же — дети! Разве я похож на извращенца? Полагаю, мы можем благополучно опустить вопрос о детях. А теперь не пора ли нам вернуться к вашему заданию?

Джоэнис кивнул.

— Самая главная сейчас проблема — это информация. На что противник способен? Что там вообще, черт побери, происходит? Я знаю, что Джон Мадж из Координации Родов Войск объяснил вам, до какой степени нам нужна правда — пусть даже самая ужасная. И об этой правде нам должен прямо и откровенно доложить человек, которому мы можем доверять. Осознаете ли вы всю серьезность задачи, которую мы ставим перед вами, Джоэнис?

— Думаю, что да, — сказал Джоэнис.

— Вы служите не какой-нибудь отдельной группе или фракции. Не нужно ни преуменьшать, ни преувеличивать то, что увидите. Наоборот — излагайте события как можно проще и объективнее.

— Я сделаю все от меня зависящее, — пообещал Джоэнис.

— Вряд ли я имею право требовать большего, — проворчал Минотавр.

Минотавр передал Джоэнису деньги и документы, которые могут понадобиться ему во время путешествия, а затем вместо того, чтобы выставить Джоэниса в коридор, где тот сам должен был бы искать дорогу к выходу, он открыл окно и нажал на кнопку.

— Я лично всегда пользуюсь только таким способом, — сказал он, помогая Джоэнису занять место рядом с пилотом вертолета. — С этими чертовскими коридорами одни хлопоты. Желаю удачи, Джоэнис. Помните о том, что я вам сказал.

Джоэнис заверил его, что будет помнить об этом всегда. Он был глубоко тронут доверием, оказанным ему Минотавром. Вертолет оторвался от здания и взял курс к Вашингтонскому аэропорту, где Джоэниса должен был ждать специальный реактивный самолет с автопилотом. Когда вертолет набирал высоту, Джоэнису показалось, что он услышал детский смех, доносившийся из комнаты, которая примыкала к кабинету Минотавра.

История войны

(Рассказано Телеу с Хуахине)

Джоэнис сел на специальный реактивный самолет, и скоро он был высоко в воздухе.

Печально рассказывать о том, что было дальше… Когда Джоэнис пролетал над Калифорнией, автоматическая радарная станция приняла его самолет за вторгшийся самолет противника и открыла огонь, выпустив по нему серию ракет класса «воздух — воздух». Этим трагическим инцидентом и открылась начальная стадия великой войны.

История войн изобилует ошибками подобного рода. И в Америке двадцать первого века, когда доверие и привязанность людей к машинам стали поистине безграничными, такая ошибка должна была привести к самым страшным последствиям.

Объятый ужасом, Джоэнис зачарованно следил, как ракеты на полной скорости неслись к его самолету. Затем он ощутил, что самолет резко лег на крыло, — это автопилот, обнаружив опасность, дал залп своими антиракетами в целях самозащиты.

Этот удар вызвал ответную атаку со стороны ракетных станций наземного базирования. Некоторые из этих станций были автоматическими, другие — нет, но все мгновенно отозвались на сигнал «чрезвычайной обстановки». А тем временем самолет Джоэниса израсходовал весь свой боезапас.

Впрочем, что касается запаса коварства, которым его снабдили проектировщики, то самолет не потерял его ни в малейшей степени. Автопилот переключил радиостанцию на волну, на которой шел радиообмен между землей и ракетами, и объявил, что его атакуют и что все ракеты, находящиеся в воздухе, суть вражеские цели, которые следует уничтожить.

Эта тактика имела определенный успех. Те ракеты, что постарше, не отличались хитроумием и не могли атаковать самолет, который они считали своим. Однако новые ракеты, более искушенные и изощренные, были обучены ждать от неприятеля именно таких коварных трюков. Поэтому они усилили натиск, в то время как старые ракеты отчаянно бились на стороне одиночного самолета.

Когда битва между ракетами была в полном разгаре, самолет Джоэниса сделал маневр и благополучно ушел от огня. Оставив зону боя далеко позади, он молнией понесся к своему родному аэропорту в Вашингтоне, округ Колумбия.

Прибыв туда, Джоэнис отправился на эскалаторе в Главный Командный Пункт, располагавшийся под землей на глубине семисот футов. Здесь его сразу же подвергли допросу. От Джоэниса добивались, чтобы он рассказал о характере совершенного на него нападения и опознал противника. Но единственное, что Джоэнис знал наверняка, — это то, что какие-то одни ракеты его атаковали, а какие-то другие держали оборону.

Об этом Командный Пункт уже знал, и офицерам не оставалось ничего другого, как приняться за допрос автопилота, который вел самолет Джоэниса.

Поначалу автопилот давал уклончивые ответы, поскольку никто не мог вспомнить нужный секретный код, на который автомат отзывался. Но после того как код подобрали, он заявил, что над Калифорнией их самолет атаковали ракеты наземного базирования и некоторые из этих ракет принадлежали к совершенно неизвестному ему типу.

Все эти, а также прочие данные, касающиеся ракетного боя, были заложены в Калькулятор Вероятности Войны, который сразу же выдал следующие варианты, приведенные здесь в порядке убывающей вероятности:

1. На Калифорнию напал Коммунистический Блок.

2. На Калифорнию напали нейтральные страны.

3. На Калифорнию напали члены Западного Альянса.

4. На Калифорнию напали пришельцы из космоса.

5. На Калифорнию вообще никто не нападал.

Калькулятор также выдал все вероятные комбинации и перестановки этих пяти возможностей и выстроил из них систему альтернативных подвозможностей.

Офицеры, обслуживающие Калькулятор, были совершенно ошеломлены огромным количеством вероятностей и подвероятностей, возможностей и подвозможностей, свалившимся им на голову. Они надеялись выбрать наиболее вероятное утверждение и, основываясь на нем, действовать. Но Калькулятор не дал им этого сделать. По мере поступления новых данных вычислительная машина пересматривала и уточняла вероятности и, не останавливаясь ни на секунду, перестраивала и перегруппировывала их, добиваясь все новых сочетаний. Листки уточненных данных, помеченные грифом «КРАЙНЕ СРОЧНО», машина изрыгала со скоростью десяти штук в секунду, и среди них, к полной досаде обслуживающего персонала, ни один не повторял другого.

И все же машина делала только то, что делал бы на ее месте идеальный офицер разведки: рассматривала все проверенные донесения, схватывала их суть, оценивала вероятность, выдавала рекомендации на базе той информации, которая относилась к делу и поддавалась вторичной проверке, и никогда не настаивала на прежней точке зрения из чистого упрямства или гордости — напротив, охотно шла на пересмотр любого суждения, если к тому побуждали новые данные.

Разумеется, Калькулятор Вероятности Войны не отдавал приказов: это оставалось делом чести мужчин, и ответственность всегда возлагалась на человека. Равным образом нельзя было винить компьютер и в том, что он не мог явить целостную правдивую и непротиворечивую картину боевых действий над Калифорнией: такую картину просто невозможно было явить. И эта невозможность проистекала из самого характера ведения войны в двадцать первом веке.

Давно уже командир собственной персоной не выступал во главе своих войск и не обозревал взглядом ряды противостоящей армии, сомкнувшейся за спиной вражеского генерала. И форма противных сторон не отличалась резко по цвету, и враг не размахивал боевыми знаменами, не распевал воинственные песни, и все это не складывалось в безошибочную картину чувственного восприятия идущего боя, не оставлявшую ни малейших сомнений в физическом присутствии противника, его сущности и опознании характерных черт.

Те дни давно канули в прошлое. Приемы войны шли нога в ногу с промышленной цивилизацией, становясь все более сложными и все более машинизированными, а военная техника все больше и больше обособлялась от людей, которые были призваны ею командовать. Генералам приходилось удаляться от передовой на все большие и большие расстояния, дабы поддерживать надежную связь со всеми людьми, вступившими в схватку, и со всеми машинами, брошенными в бой.

Неудивительно, что офицеры группы обслуживания в конце концов вернулись к тем пяти главным возможностям, которые Калькулятор выдал в самом начале, признали их равновероятностными и вынесли на рассмотрение генерала Пустойга, Главнокомандующего Вооруженными Силами. Он и должен был принять окончательное решение.

Пустойг был в курсе всех проблем современной войны. Изучив пять вариантов выбора, отданного в его руки, он с великой тоской осознал, насколько же зависит человек, обязанный принять разумное решение, от базисной информации. Он понимал также, что информация поступает к нему от чрезвычайно дорогостоящих машин, которые порой не могут отличить гуся от ракеты, машин, которым требуются в помощь целые полки высококвалифицированных специалистов, обученных обслуживать, чинить, улучшать и ублажать их любыми способами. И еще Пустойг знал, что при всей заботе, которой люди окружали машины, — а может быть, именно благодаря этой заботе — машинам нельзя по-настоящему доверять. Эти создания были ничем не лучше своих создателей; в сущности, они даже походили на своих творцов, переняв у них множество худших черт. Как и люди, машины часто бывали не в духе или начинали вдруг проявлять чрезмерное усердие, а иные даже впадали в кататонический ступор. Кроме того, машины еще имели слабость оказываться под эмоциональным влиянием работающих на них людей-операторов. Фактически те из машин, которые сильнее других поддавались внушению, были не более чем продолжением личности оператора. Но это обилие проблем не смутило генерала Пустойга, так как он был специально обучен умению принимать решения. И вот наконец, в последний раз окинув взором все пять вариантов выбора, быстро прогнав в памяти свой жизненный опыт и перебрав различные точки зрения, Пустойг снял телефонную трубку и отдал приказ.

Мы так и не знаем, какую из пяти возможностей выбрал генерал и в чем заключалась суть приказа. Это не имеет никакого значения. Боевые действия совершенно вышли из-под контроля генерала, и он уже был не властен ни довести атаку до конца, ни дать отбой, он вообще был не в силах оказать хоть какое-то влияние на ход сражения. Бой развивался неуправляемо, и обстановка менялась с нарастающей быстротой — ведь машины были как-никак наполовину самостоятельными организмами.

Подбитая калифорнийская ракета пронзительно завыла высоко в небесах, рухнула на мыс Канаверал во Флориде и стерла с лица земли половину военно-воздушной базы. Оставшаяся половина собралась с силами и нанесла ответный удар по врагу, явно окопавшемуся в Калифорнии. Прочие ракеты, поврежденные, но не уничтоженные, рвались по всей стране. Командующие войсками в Нью-Йорке, Нью-Джерси, Пенсильвании и многих других штатах также нанесли ответные удары. По правде говоря, перед тем как линии связи оборвались окончательно, на тех и других обрушился просто шквал донесений, предусматривающих любые повороты событий.

По всей Калифорнии и по всей Западной Америке этот ответный удар вызвал новый ответный удар — встречный. Здешние военачальники решили, что враг — кто бы он ни был — захватил плацдармы на американском Восточном побережье. Они спешили ликвидировать эти плацдармы и без колебаний пускали в ход атомные боеголовки, если таковые действия представлялись им необходимыми.

События развивались с ужасающей быстротой. Местные войска и машины, подвергшиеся чудовищному обстрелу, старались продержаться как можно дольше. Может быть, кто-то еще и ждал особых распоряжений, но под конец дрались уже все, кто только мог драться, а неразбериха приводила к новым разрушениям. И вскоре процветающая машинная цивилизация полностью исчезла с лица земли.

В то время как происходили все эти события, Джоэнис — совершенно ошарашенный — стоял в Главном Командном Пункте и наблюдал, как одни генералы отдавали приказы, а другие генералы отменяли их. Джоэнис с самого начала видел все собственными глазами, но так до сих пор и не разобрался, кто же противник или хотя бы где он находится.

В этот момент Командный Пункт сотрясся от мощного толчка. Хотя он находился во многих сотнях футов под землей, он тоже подвергся нападению — в атаку пошли особые землеройные машины.

Джоэнис взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, и вцепился в плечо какого-то молоденького лейтенанта. Лейтенант обернулся, и Джоэнис сразу же узнал его.

— Лам! — вскричал он.

— Привет, Джонсик! — выпалил в ответ Лам.

— Как ты здесь оказался? — спросил Джоэнис. — И что ты делаешь в армии? Да еще в лейтенантской форме?

— Ну, старик, — сказал Лам, — это необыкновенная история. И тем более странная, что я в общем-то не из тех, кого называют военной косточкой. Впрочем, я очень рад, что ты задал мне этот вопрос.

Командный Пункт тряхнуло еще раз, и многих офицеров швырнуло на пол. Но Лам умудрился сохранить равновесие и не сходя с места поведал Джоэнису о том, как он поступил на военную службу.

Как Лам поступил на военную службу

(Записано со слов самого Лама, текст приводится по «Книге Фиджи», каноническое издание)

Ну, старик, значит, утек я из «Дома „Холлис“ для Невменяемых Преступников» вскоре после тебя, подался в Нью-Йорк и сразу же затесался в одну компашку. С ходу накокаинился на всю катушку и полетел высоко-высоко. Я ведь, понимаешь, всю жизнь был на короткой ноге с мескалином, вот и подумал, что кокаин — это так, старомодная штучка, а в тот вечер попробовал, ну и забалдел.

Привиделось мне, будто я вроде Флоренс Найтингейл[9] и должен лечить всю страждущую боевую технику в мире. Чем больше я размышлял, тем больше укреплялся в этом решении и тем тоскливее мне становилось, — я все думал о бедных, несчастных, старых пулеметах с прогоревшими стволами, о танках с проржавленными звеньями гусениц, об истребителях с поломанными шасси и о всем таком прочем. Я думал об ужасных муках, через которые прошла вся эта бессловесная боевая техника, и пришел к выводу, что я просто обязан лечить и утешать ее.

Можешь представить, я был под хорошими парами и вот в этом состоянии направился маршевым шагом к ближайшему вербовочному пункту и с ходу записался, чтобы быть поближе к несчастным машинам.

Наутро проснулся, смотрю — уже в казарме. Ну конечно, я сразу очухался, если не сказать — перетрусил. Выскочил наружу и бросился искать этого чертового сержанта-вербовщика, который воспользовался тем, что я был под балдой. Но оказывается, он уже вылетел в Чикаго, чтобы провести агитацию в каком-то борделе, расписывая прелести военной службы. Тогда я бегу к командиру части — сокращенно КЧ, — говорю, мол, помимо прочего я наркоман и совсем недавно содержался в заведении для невменяемых преступников, могу, мол, документально подтвердить и то и другое. Дальше — больше. Говорю, дескать, у меня всякие нехорошие наклонности, и я страх как боюсь огнестрельного оружия, и еще слеп на один глаз, и вообще спина болит. Плюс ко всему, говорю, меня по закону нельзя зачислять в армию, смотри закон о поступлении на военную службу, страница 123, параграф «С».

КЧ посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся так, как могут улыбаться только кадровые вояки да еще «фараоны». И говорит: «Солдат! Сегодня первый день твоей новой жизни, поэтому я склонен смотреть сквозь пальцы на то, что ты нарушил устав и обратился ко мне не по форме. А теперь, будь добр, катись отсюда к черту и ступай к сержанту за распоряжениями».

Когда я не сделал ни того ни другого, он перестал улыбаться и заявил: «Слушай, солдат, никому нет дела до причин, которые побудили тебя поступить на военную службу. И точно так же никому нет дела до того, что ты вчера, так сказать, нанюхался до чертиков. Что касается многочисленных немощей, о которых ты упомянул, то можешь не беспокоиться. Наркоманы прекрасно управляются с делами в органах стратегического планирования. Все, что от тебя требуется, — это быть хорошим солдатом, и тогда ты увидишь, что армейский распорядок — это лучший образ жизни. И не цитируй на каждом углу закон о воинской службе, словно ты гауптвахтный юрист, это может не понравиться моим сержантам, и они сделают из твоей башки котлету. Понял? Вижу, что понял. Теперь мы разобрались что к чему, и я на тебя зла не держу. В сущности, я хочу поздравить тебя и поблагодарить за тот патриотический пыл, который побудил тебя подписать вчера вечером специальный контракт на пятьдесят лет службы без всяких оговорок. Отлично, солдат! А теперь катись к черту…»

И вот, значит, вышел я из кабинета и думаю, что же мне теперь делать: ведь это из тюрьмы или из сумасшедшего дома можно сбежать, а из армии — никогда. Я уж совсем было пал духом, и вдруг меня вызывают, производят в лейтенанты и включают в состав личного штаба генерала Пустойга, а это в здешнем начальстве самый главный начальник.

Поначалу я думал, что всему причиной — моя смазливая внешность, но потом выяснилось, что дело совсем не в этом. Оказывается, когда я записывался в армию — залетев высоко-высоко под «кокой», — то указал в графе «специальность»: «сводник». Эта запись попалась на глаза офицерам, которые занимаются комплектацией особых групп по специальностям. Они доложили генералу Пустойгу, и тот немедленно отдал приказ о моем переводе.

Поначалу я понятия не имел, что мне делать, поскольку никогда в этой области не подвизался. Но другой генеральский сводник — или офицер по особым поручениям, как его культурно называют, — подсказал мне что и как. С тех пор я по четвергам организую для генерала Пустойга вечеринки, ибо ночь с четверга на пятницу — единственное окно, когда генерал свободен от своих военных обязанностей. Работа непыльная, потому как все, что от меня требуется, — это позвонить по одному из телефонов, указанных в «Руководстве по отдыху и развлечениям личного состава Вашингтонского района обороны». Или же, в случае крайней нужды, я посылаю срочную депешу в Управление Поставок для Вооруженных Сил, которое имеет отделения во всех крупных городах. Генерал выразил мне сердечную благодарность за квалифицированную работу, и я должен признаться, что армия вовсе не столь мрачное и ужасное место, как мне ранее представлялось.

Вот, Джоэнис, теперь ты знаешь, что привело меня сюда. Как адъютант и близкий друг генерала Пустойга, могу тебе доложить, что эта война — с каким бы дьяволом мы там ни воевали — не могла попасть в более надежные руки. Думаю, это важно знать всем, поскольку о людях, занимающих высокое положение, сплошь и рядом врут напропалую.

Кроме того, Джонсик, по-моему, мне следует обратить твое внимание на то, что на Командном Пункте только что произошел взрыв — не иначе как намек на грядущие большие перемены. Так, погасли несколько лампочек, и вроде дышать становится чуть труднее. Ну что же, поскольку в наших услугах здесь явно не нуждаются, предлагаю выйти из игры и побыстрее унести отсюда ноги, если это еще в наших возможностях.

Ты со мной, Джонсик? Старик, ты в порядке?

Бегство из Америки

(Рассказано Паауи с Фиджи)

Джоэнис был контужен — по той причине, что рядом с его головой произошел небольшой взрыв. Лам оттащил его к лифту, который увлек друзей еще глубже в недра земли. Когда дверь лифта открылась, они очутились в широком коридоре. Прямо перед ними была надпись:

«Подземная аварийно-спасательная магистраль, только для особо уполномоченных».

— Не знаю, можем ли мы считать себя особо уполномоченными, — сказал Лам, — однако времена такие, что о формальностях лучше позабыть. Джоэнис, ты в состоянии разговаривать? Там впереди должна быть тележка, которая домчит нас до… черт побери, до такого места, где мы, как я от души надеюсь, будем в безопасности. Я доверяю старому хрену. Вроде бы он ни капельки не шутил.

Они нашли тележку в том месте, где Лам и предполагал, и много часов ехали под землей, пока наконец не выскочили на поверхность на Восточном побережье штата Мэриленд. Перед ними открылся Атлантический океан.

Здесь энергия Лама иссякла: он решительно не знал, что делать дальше. Зато к Джоэнису полностью вернулись присутствие духа и способность соображать. Взяв Лама под руку, он направился к пустынному берегу. Там друзья повернули на юг и шли несколько часов, пока не вышли к заброшенной маленькой гавани.

Из множества парусных судов, которые покачивались на волнах в акватории порта, Джоэнис выбрал одну яхту и принялся переносить на нее продукты, воду, карты и навигационные приборы — все, что обнаружилось на прочих судах, снаряженных когда-то для дальних плаваний. Работа не была закончена и наполовину, когда над головами друзей с завыванием пронеслись ракеты, и Джоэнис решил отчаливать, не теряя больше ни секунды.

Судно уже было в нескольких милях от берега, когда Лам встрепенулся, огляделся но сторонам и вопросил:

— Эй, старик, куда это мы направляемся?

— На мою родину, — ответил Джоэнис. — На остров Манитуатуа в южной части Тихого океана.

Лам поразмыслил немного над услышанным и кротко сказал:

— Вроде как неслабое путешествие получается, а? Я к тому, что придется ведь огибать мыс Горн, и тогда вся эта музыка растянется примерно на восемь — десять тысяч миль, верно?

— Что-то вроде этого, — согласился Джоэнис.

— Может, передумаешь, и вместо этого поплывем в Европу? Так-то будет всего-навсего три тысячи миль?

— Я плыву домой, — твердо заявил Джоэнис.

— Ага. Ну ладно, — сказал Лам. — В гостях хорошо, а дома лучше. Но для такого путешествия у нас вроде не очень здорово с водой и продуктами, а по пути вряд ли что-нибудь попадется. К тому же у меня лично нет полной уверенности в непотопляемости этого судна. По-моему, оно уже дало течь.

— Все правильно, — сказал Джоэнис. — Но кажется, течь можно заделать. А что касается воды и продуктов, то будем надеяться на лучшее. Честное слово, Лам, я не знаю другого места, куда бы стоило плыть.

— Порядок, — сказал Лам. — Я же не выпендриваюсь. Просто пришли в голову кое-какие мыслишки, и я подумал, может, удастся их обсосать. Нет так нет. Стало быть, я, как и ты, буду надеяться на лучшее. И вот еще какая идея: может быть, пока мы совершаем этот увеселительный круиз, ты начнешь писать мемуары? Во-первых, не исключено, что получится увлекательное чтение, а во-вторых, они помогут опознать наши несчастные иссохшие трупы, когда кто-нибудь наткнется на это суденышко.

— Я вовсе не убежден, что нам придется погибнуть, — сказал Джоэнис. — Хотя должен признать, что вероятность этого весьма велика. А почему ты сам не хочешь писать мемуары?

— Может, и набросаю главу-другую, — ответил Лам. — Но большую часть пути я собираюсь провести в размышлениях о людях и правительствах и о том, как их можно улучшить. На эту задачу я брошу все резервы моих пропитанных наркотиками мозгов.

— По-моему, это просто замечательно, Лам! — воскликнул Джоэнис. — У нас, у обоих, есть много чего рассказать людям. Если только, конечно, мы найдем людей, которым можно все это рассказать.

Вот так, в полном согласии, и пустились Джоэнис и его верный друг в плавание по темнеющему морю, вдоль опасных берегов, навстречу далекой и неопределенной цели.

Конец хождения

(Написано Издателем с привлечением всех доступных источников)

Излишне распространяться о путешествии друзей вдоль берегов двух Америк, вокруг мыса Горн и затем на северо-запад, к островам, лежащим в южной части Тихого океана. Достаточно лишь упомянуть о том, что испытания, выпавшие на долю Джоэниса и Лама, были суровы, а опасности, с которыми они сталкивались, многочисленны. Но то же самое можно сказать и о великом множестве моряков, плавающих по океанам во все времена — включая и наше собственное. Что, как не глубочайшее сочувствие, могут вызвать у нас рассказы о том, как Джоэнис и Лам страдали от лучей тропического солнца, как их швыряли ураганы, как у них кончились продукты и вода, как их суденышко получило пробоину, потеряло мачту, как с подветренной стороны они увидели опасные рифы и так далее и тому подобное. Однако, отдав дань сопереживаниям, попутно отметим, что все эти детали мы встречали и в бесчисленном множестве других рассказов о переходах на малых судах. Это единообразие, конечно, не умаляет ценности приобретенного опыта, но зато вполне может вызвать определенное падение читательского интереса.

Сам Джоэнис никогда не распространялся об этом ужасном путешествии, поскольку его интересовали совершенно иные вещи. А что касается Лама, то, говорят, единственным его ответом на вопрос, какие ощущения он испытывал во время плавания, было: «Ну, старик, знаешь ли!..»

Мы-то знаем. Потому и переходим сразу к финалу путешествия, когда Джоэниса и Лама, изголодавшихся, но живых, целехоньких, но бесчувственных, волны выбросили на берег и заботливые обитатели Манитуатуа вернули их к жизни.

Придя в себя, Джоэнис сразу осведомился о своей возлюбленной Тонделайо, которую он оставил на островах. Но эта пылкая девушка устала его ждать, вышла замуж за рыбака с острова Туамоту и теперь растила двух сыновей. Джоэнис с достоинством воспринял этот факт и переключил свое внимание на мировые события.

Он обнаружил, что война оказала весьма малое воздействие на Манитуатуа и соседние архипелаги. Эти острова, которые давно уже не поддерживали контактов с Азией и Европой, вдруг потеряли связь с Америкой. Поползли слухи один нелепее другого. Кто-то утверждал, что приключилась большая война, в которой все крупные государства Земли уничтожили друг друга. Иные возлагали вину на пришельцев из космоса, обладавших якобы невероятно злобным нравом. Третьи говорили, что никакой войны не было вовсе, а случился великий мор, который и привел к общему краху всей Западной цивилизации.

Эти и многие другие теории прежде вызывали жаркие дискуссии, спорят о них и теперь. Ваш издатель придерживается той же точки зрения, что и Джоэнис: это была спонтанная и хаотическая вспышка военных действий, кульминационным пунктом которых стало самоуничтожение всей Америки, последней из великих цивилизаций Старого Света.

Слухи множились с неудержимой силой. Высоко над головой иногда пролетали ракеты. Большинство из них безобидно плюхалось в воду, но одна ракета упала на Молотеа и полностью разрушила восточную половину этого атолла, унеся семьдесят три жизни. Американские ракетные базы, расположенные в основном на Гавайях и Филиппинах, ждали распоряжений, которые так и не пришли, и командиры баз неустанно бились над проблемой опознания противника. Последняя ракета плюхнулась в море, и больше их не стало. Война закончилась. Старый Свет сгинул без следа, словно его никогда и не было.

Все эти дни Джоэнис и Лам пребывали в сознании, но по-прежнему испытывали сильнейшую слабость. Только спустя несколько месяцев после окончания войны они смогли восстановить силы. И наконец настал день, когда каждый ощутил в себе готовность сыграть свою роль в формировании новой цивилизации.

Как ни печально, но они смотрели на свое призвание с разных точек зрения и так и не смогли прийти к полному согласию. Они пытались сохранить дружеские узы, но с каждым днем это становилось все более затруднительно. Их последователи пытались сглаживать острые углы, но многие из них считали, что эти два человека, столь страстно ненавидевшие войну, вполне могли начать ее между собой.

Однако этого не случилось, так как влияние Джоэниса на островах южной части Тихого океана — от Нукухивы на западе до Тонга на востоке — было неоспоримым. Тогда Лам со своими последователями загрузил продовольствием несколько каноэ и отплыл на восток, направившись к Фиджи, туда, где идеи Лама вызвали неподдельный интерес. К тому времени и Джоэнис, и Лам уже достигли зрелого возраста и распрощались друг с другом, охваченные великой печалью, не надеясь более свидеться.

Последние слова Лама, обращенные к Джоэнису, были таковы:

— Что же, старик, как я понимаю, каждый лабух должен знать, когда ему пора лабать. Но, веришь ли, если по правде, то я готов шизануться, видя, как мы с тобой пляшем в разные стороны. Ведь мы с тобой, Джонсик, прошли через все это с самого начала, и мы единственные, кто об этом знает. Поэтому, хотя я и думаю, что ты не прав, бей всю дорогу в одну точку, паря, и время от времени давай о себе знать. Мне будет не хватать тебя, старик, поэтому не перегибай палку.

Джоэнис рассыпался примерно в таких же выражениях. Затем Лам уплыл на Фиджи, где его идеи упали на благодатнейшую почву. Даже в наши дни Фиджи остаются центром Ламизма, и фиджийцы говорят не на диалекте английского языка, основы которого заложил здесь Джоэнис, а предпочитают диалект, на котором говорил Лам. Многие эксперты считают, что это самая чистая и наиболее древняя форма английского языка.

Основную идею философии Лама лучше всего передать его собственными словами — в том виде, в каком они записаны в «Книге Фиджи»:

«Слушай, вся эта история приключилась так, как она приключилась, не почему-то там, а из-за машин.

Стало быть, машины плохие.

Они к тому же сделаны из металла.

Так что металл еще хуже. То есть в металле — все зло.

Значит, как только мы избавимся от всего этого чертового металла, всюду будет полная лафа».

Это, конечно, только часть учения Лама. Он также выдвинул четкие теории о пользе интоксикации и исступленного веселья («Давайте кайфовать!»); об идеальном поведении («Не будем липнуть друг к другу»); о границах влияния общества на личность («Не давайте обществу ездить на вас»); о пользе хороших манер, терпимости и взаимоуважения («Не следует лажать ближних»); о значимости объективно обусловленных ощущений («Я секу в корень, без понта»); о кооперации в рамках общественной структуры («Клево, когда все лабухи трубят дружно»)… и о множестве прочих вещей, так что эти теории охватывали почти все стороны человеческой жизни. Эти примеры взяты из «Книги Фиджи», где полностью собраны все изречения Лама вкупе с примечаниями.

В те ранние дни Нового Мира фиджийцев больше всего интересовала теория Лама о природе зла: будто бы зло изначально коренится во всех металлах. Будучи от природы людьми предприимчивыми и склонными к далеким путешествиям, они снарядили большие флотилии и пустились на них в плавания под предводительством Лама, чтобы топить в море металл всюду, где только он отыщется.

Во время этих экспедиций фиджийцы собрали под свои знамена новых сторонников зажигательного ламистского вероучения. Идея уничтожения металлов облетела все острова Тихого океана, и фиджийцы, проповедуя ее, добирались и до Австралии, и до побережья Америк. Их подвиги увековечены во множестве песен и устных рассказов. Особенно это касается работы, проделанной ими на Филиппинах, и с помощью маори — в Новой Зеландии. Только в конце столетия, через много лет после смерти Лама, фиджийцы смогли завершить свое титаническое предприятие на Гавайях, — таким образом, острова Тихого океана простились примерно с девятью десятыми своих запасов металлов.

К тому времени, когда слава фиджийцев достигла апогея, они уже завоевали многие острова и вошли в контакт с жителями. Однако этот малочисленный народ не смог долго удерживать под своей властью другие народы. Какое-то время фиджийцы правили на Бора-Бора, Райатеа, Хуахине и Оаху, но затем они были или ассимилированы местным населением, или изгнаны с островов. Словом, большинство фиджийцев наконец в полной мере постигли выражение Лама, гласившее: «Сделал дело — и свали со сцены: главное, не околачивайся где не надо и не будь букой».

Так закончилась фиджийская авантюра.

В отличие от Лама, Джоэнис не оставил нам собрания философских трудов. Он никогда не выражал своего отрицательного отношения к металлам, напротив, был к ним совершенно равнодушен. Он с недоверием относился к законам, даже к самым удачным, хотя и признавал, что они необходимы. По Джоэнису, закон мог быть хорошим только тогда, когда проистекал из самой природы людей, отправляющих правосудие. Если природа этих людей менялась — а Джоэнис полагал, что сие неизбежно, — менялась и природа законов. А когда это происходило, следовало искать новые законы и новых законодателей.

Джоэнис учил, что люди должны активно стремиться к добродетели, и в то же время признавал, что это крайне трудно. Самая большая трудность, как считал Джоэнис, заключалась в том, что все в мире, включая людей и их добродетели, постоянно меняется, и человек, взыскующий добра, вынужден, таким образом, расстаться с иллюзией неизменности всего сущего, разобраться в переменах, происходящих в нем самом и в ближних, и сосредоточить свои усилия на беспрестанном поиске островков преходящей стабильности в бурном море жизненных метаморфоз. Этот поиск, указывал Джоэнис, мог оказаться успешным лишь при большом везении — объяснить сей феномен невозможно, но, безусловно, элемент удачи играет очень важную роль.

Джоэнис всегда придавал особое значение превосходству добродетели над пороками, подчеркивал настоятельную потребность человека в волевом действии и недостижимость совершенства. Но некоторые утверждают, что в старости Джоэнис стал проповедовать совершенно иные идеи. К примеру, что мир — это не более чем страшная игрушка, которую злые боги смастерили в виде театра, чтобы ставить для своего развлечения бесконечные пьесы, создавая людей и используя их в качестве действующих лиц и исполнителей. Когда актеры должным образом подготовлены, боги получают колоссальное удовольствие, наблюдая за спектаклем марионеток, разгуливающих с напыщенным видом, преисполненных сознанием собственной значимости и убежденных в том, что они занимают важное место в миропорядке. Они даже пытаются это научно доказать и трудятся в поте лица, чтобы разрешить проблемы, которые поставили перед ними боги. А боги покатываются со смеху, взирая на спектакль, и ничто не может доставить им большего наслаждения, чем вид какой-нибудь марионетки, вдруг вознамерившейся прожить безгрешно и умереть достойно. Но даже и это не самое страшное. Со временем боги устанут от своего театра и от маленьких марионеток-человечков, они уберут их подальше, снесут театрик и обратятся к иным развлечениям. Пройдет еще немного времени, и даже сами боги не вспомнят, что где-то когда-то существовал такой народец — люди.

Но мы считаем, что эта концепция не характерна для Джоэниса, и ваш издатель полагает, что она недостойна его. Мы всегда будем хранить в памяти образ Джоэниса в расцвете сил и лет, когда он шел к людям с проповедью надежды.

Джоэнис прожил достаточно долго. Он видел смерть старого мира и рождение нового, он помнил, что многие наши предки прибыли из Европы, Америки или Азии. Но, несмотря на это смешение рас, мы чувствуем себя полинезийцами, меланезийцами и микронезийцами. Ваш издатель, живущий на острове Гаваики, считает, что современный мир процветанием обязан малым размерам наших островов, их многочисленности и удаленности друг от друга. Потому что это делает совершенно невозможным тотальное завоевание одних островов другими и в то же время позволяет отдельно взятой личности с легкостью покинуть данный остров, если он ей чем-либо не нравится. Таковы наши преимущества, которых были лишены обитатели континентов в прошлом.

Конечно, у нас есть свои трудности. Между архипелагами по-прежнему вспыхивают войны, но масштаб их несоизмеримо скромнее по сравнению с войнами прежних эпох. Все еще существуют социальное неравенство, несправедливость, преступления и болезни; но эти несчастья никогда не вырастут до таких размеров, чтобы сокрушить островные сообщества. Жизнь меняется, но в наши дни перемены происходят гораздо медленнее, чем в прошлые лихорадочные времена.

Возможно, эта неспешность перемен отчасти объясняется великим дефицитом металлов. На наших островах металлов всегда было очень мало, а фиджийцы к тому же уничтожили большую часть того, что было в наличии. Небольшое количество металла все еще добывают на Филиппинах, но он крайне редко поступает в обращение. Ламистские общины все еще активны, они крадут весь металл, который только удается найти, и топят его в море. Многие из нас чувствуют, что эта иррациональная ненависть к металлу — лишь прискорбное наследие прошлого; но мы по-прежнему не можем найти ответ на старинный вопрос Лама, который до сих пор звучит едкой насмешкой в устах ламистов.

Вопрос этот гласит: «Послушай, парень, ты когда-нибудь пробовал построить атомную бомбу из кораллов и кокосовой скорлупы?»

Так и течет жизнь в наши дни. Мы осознаем, что, как это ни грустно, наши мир и процветание покоятся на развалинах общества, самоуничтожение которого и сделало возможным наше существование. Но такова судьба всех обществ, и мы не можем здесь ничего изменить.

Тем, кто оплакивает прошлое, следовало бы заглянуть в будущее. Некоторые фиджийские ламисты, отваживающиеся пускаться в дальние морские путешествия, сообщают о каком-то движении диких племен, населяющих ныне Американский континент. В настоящий момент этих разрозненных пугливых дикарей еще можно игнорировать; но кто знает, что принесет нам будущее?

Что касается финала Хождения Джоэниса, то о нем рассказывают следующее. Лам встретил смерть в возрасте шестидесяти девяти лет. Он возглавлял очередной поход разрушителей металла, и ему проломил голову дубинкой некий здоровенный гаваец, который пытался защитить свою швейную машинку. Падая, Лам произнес:

«Ну что ж, ребята, я отправляюсь на Большой Балдеж на Небесах, где заправляет Самый что ни на есть Великий Наркоман на свете».

Это было последнее запротоколированное выступление Лама по вопросу религии.

Джоэниса ожидал совершенно иной конец. На семьдесят третьем году жизни Джоэнис, находясь с официальным визитом на богатом острове Моореа, увидел на берегу какое-то движение и направился туда, чтобы выяснить, в чем дело. Там он обнаружил человека, принадлежавшего к его собственной расе, который приплыл на плоту. Одежда незнакомца была в лохмотьях, тело жестоко обожжено солнцем, но он пребывал в добром состоянии духа.

— Джоэнис! — вскричал человек. — Я знал, что вы живы, и был уверен, что найду вас. Ведь вы Джоэнис, не так ли?

— Так, — сказал Джоэнис. — Но боюсь, что мы с вами не знакомы.

— Я Чевоиз, — сообщил человек. — Как в «Чево изволите?». Я тот самый похититель бриллиантов, которого вы встретили в Нью-Йорке. Теперь вспомнили меня?

— Вспомнил, — сказал Джоэнис. — Но зачем вы разыскивали меня?

— Джоэнис, наша беседа тогда длилась всего несколько мгновений, но она оставила неизгладимый след в моей душе. Делом моей жизни стали вы и только вы. Потребовалось много сил и много времени, чтобы собрать воедино все, что вам может понадобиться, но я ни перед чем не останавливался. Мне оказывали помощь, я получал знаки внимания на высшем уровне и был доволен. Затем грянула война, и трудностей стало намного больше. Я вынужден был многие годы скитаться по изуродованному лику Америки, разыскивая то, что вам могло бы потребоваться в будущем, и наконец завершил свой труд и прибыл в Калифорнию. Оттуда я отправился под парусом к островам Тихого океана и в течение многих лет переезжал от острова к острову. Я часто слышал о вас, но никак не мог найти. Но я не падал духом. Я всегда помнил о всех трудностях, с которыми пришлось столкнуться вам, и в этих воспоминаниях черпал свои силы. Я знал, что ваша работа имеет отношение к завершающей стадии истории человечества, но моя работа имела отношение к завершающей стадии вашей истории.

— Все это в высшей степени поразительно, — сказал Джоэнис совершенно спокойно. — Но мне кажется, дорогой Чевоиз, что вы, вероятно, не совсем в своем уме, правда для меня это не имеет никакого значения. Мне очень жаль, что я причинил вам столько хлопот. Но я понятия не имел, что меня разыскивают.

— А вы и не могли иметь такого понятия, — возразил Чевоиз. — Даже вы не в состоянии знать, кто и зачем вас разыскивает, пока вас не нашли.

— Хорошо, — сказал Джоэнис, — вот вы и нашли меня. Кажется, вы упомянули, что у вас для меня что-то есть?

— Несколько вещичек, — сказал Чевоиз. — Я преданно хранил и лелеял их, поскольку они совершенно необходимы для завершения вашей истории.

С этими словами Чевоиз извлек клеенчатый сверток, который был примотан к его телу. Сияя от счастья, он передал сверток Джоэнису.

Джоэнис развернул пакет и нашел там следующее:

1. Записку от Шона Фейнстейна, который сообщал, что взял на себя издержки по пересылке этих вещей, а также по снаряжению Чевоиза, которому выпала роль связника. Он выражал надежду, что у Джоэниса все в порядке. Что касается его самого, то он вместе с дочерью Диедри спасся от катастрофы, бежав на остров Сангар, расположенный в двух тысячах миль от побережья Чили. Там он стал торговцем и со временем добился на этом поприще неплохих успехов; а Диедри вышла замуж за местного парня, человека прилежного и с широким кругозором. Шон Фейнстейн искренне надеялся, что приложенные к записке документы будут для Джоэниса ценным подарком.

2. Короткую записку от доктора, с которым Джоэнис встретился в «Доме „Холлис“ для Невменяемых Преступников». Доктор писал, что он хорошо помнит интерес Джоэниса к пациенту, который возомнил себя Богом и исчез как раз перед встречей с Джоэнисом. Однако, поскольку Джоэнис проявил в этом вопросе искреннюю любознательность, доктор прилагал к записке единственное письменное свидетельство, которое оставил после себя тот сумасшедший, — клочок бумаги, что был найден на его столе.

3. План Октагона, заверенный официальной печатью Управления Картографии и подписями высших начальников. Рукой самого Главы Октагона на плане было начертано: «Точный и окончательный». План гарантировал любому посетителю быстрый доступ в любую часть здания.

Пока Джоэнис разглядывал все эти вещи, лицо его каменело, обретая сходство с выветрившимся гранитным останцом. Он долго стоял неподвижно и пошевелился лишь тогда, когда Чевоиз попробовал заглянуть в бумаги из-за его плеча.

— Я же хочу по справедливости! — вскричал Чевоиз. — Всю дорогу я вез эти бумаги и ни разу не заглянул в них. Да, мой дорогой Джоэнис, я имею полное право хотя бы мельком увидеть план и просто обязан хоть одним глазком заглянуть в бумажку, оставленную сумасшедшим.

— Нет, — ответствовал Джоэнис. — Эти документы были посланы не вам.

Чевоиз пришел в ярость, и жителям деревни пришлось сдерживать его, чтобы он не вырвал бумаги силой. Несколько деревенских жрецов, умоляюще глядя в глаза Джоэнису, направились было к нему, но он попятился от них с выражением такого ужаса на лице, что люди подумали: еще секунда, и он швырнет бумаги в море. Однако Джоэнис не сделал этого. Он судорожно прижал документы к груди и бросился бежать по крутой тропе, поднимавшейся в горы. Жрецы последовали за ним, но вскоре потеряли Джоэниса из виду в густом подлеске.

Они спустились к морю и сказали людям, что Джоэнис скоро вернется, что он просто ненадолго отлучился, чтобы изучить бумаги в одиночестве. Люди ждали и не теряли надежды еще много лет, даже после смерти Чевоиза. Но Джоэнис так никогда и не спустился с гор.

Почти через два столетия некий охотник отправился полазить по крутым склонам Моореа в поисках горных козлов. Вернувшись с охоты, он заявил, что видел очень старого человека, который сидел перед входом в пещеру и разглядывал какие-то бумаги. Охотник заметил, что бумаги, которые старик держал в руках, давно выгорели на солнце и вылиняли под дождем, так что на них остались лишь неясные каракули, совершенно не поддающиеся чтению, да и старик, кажется, давным-давно ослеп от неустанного вглядывания в тексты.

— Как вы можете читать эти бумаги? — спросил охотник.

— Мне незачем читать, — ответил старик. — Я выучил их наизусть.

Тут старик поднялся на ноги и направился в пещеру, и через несколько мгновений ничто уже здесь не напоминало о старике — будто его никогда и не было.

Правдива ли эта история? Мог ли Джоэнис — несмотря на невероятный возраст — все еще жить в горах и размышлять о высших секретах ушедшей эпохи? А если даже и так, могут ли записки сумасшедшего и план Октагона иметь какое-нибудь значение для наших дней?

Этого мы никогда не узнаем. Три экспедиции были посланы в то место, и ни одна из них не нашла следов человеческого обиталища, хотя пещера существует на самом деле. Исследователи считают, что охотник, скорее всего, был пьян. Они резонно доказывают, что Джоэнис от тоски и печали повредился в уме, поскольку слишком поздно получил важнейшую информацию, что он убежал от жрецов и жил отшельником наедине со своими выцветшими бесполезными бумагами и что, в конце концов, он умер в каком-нибудь недоступном месте.

Это объяснение представляется вполне благоразумным. Но обитатели Моореа воздвигли возле пещеры скромную усыпальницу.

Обмен разумов

Глава 1

На рекламной полосе в «Стэнхоуп газетт» Марвин Флинн вычитал такое объявление:

«Джентльмен с Марса, 43 лет, тихий, культурный, начитанный, желает обменяться телами с земным джентльменом сходного характера с 1 августа по 1 сентября. Справки по требованию. Услуги маклеров оплачены».

Этого заурядного сообщения было достаточно, чтобы у Марвина Флинна залихорадил пульс. Махнуться телами с марсианином!

Идея увлекательная и в то же время отталкивающая. В конце концов, любому неприятно, если какой-то пескоядный марсианин станет из его собственной головы двигать его собственными руками и ногами, смотреть его глазами и слушать его ушами. Но в возмещение этих неприятностей он, Марвин Флинн, увидит Марс. Причем увидит так, как надо видеть: через восприятие аборигена.

Одни коллекционируют картины, другие — книги, третьи — женщин, а Марвин Флинн стремился охватить сущность всех увлечений, путешествуя. Однако его всепоглощающая страсть к путешествиям оставалась, увы, неудовлетворенной. Он родился и вырос в Стэнхоупе, штат Нью-Йорк. Географически родной городок находился милях в трехстах к северу от Нью-Йорка. В духовном же и эмоциональном отношении между этими двумя пунктами пролегало чуть ли не целое столетие.

Стэнхоуп — милое пасторальное селеньице, расположенное в предгорье Адирондаков, изобилующее фруктовыми садами и испещренное стадами пегих коров на зеленых холмистых пастбищах. Неуязвимый в своем пристрастии к буколике, Стэнхоуп упорно цеплялся за древние обычаи. Дружелюбно, хоть и не без задора, городок держался подальше от каменного сердца страны — суперстолицы. Линия метро ИРТ — Седьмая авеню прогрызла себе путь под землей до Кингстона, но не далее. Исполинские шоссе раскинули бетонные щупальца по всему штату, но не дотянулись до усаженной вязами Мейн-стрит — главной улицы Стэнхоупа. В других городах были ракетодромы — Стэнхоуп хранил верность архаичному аэропорту. По ночам в постели Марвин то и дело прислушивался к мучительно-волнующему отзвуку вымирающей сельской Америки — одинокому воплю реактивного лайнера.

Стэнхоуп довольствовался самим собой. Остальной мир, по-видимому, вполне довольствовался тем, что предоставлял Стэнхоупу романтически грезить об ином, не столь стремительном веке.

Единственным, кого такое положение вещей не устраивало, был Марвин Флинн.

Он совершал поездки, как это было принято, и смотрел то, что принято смотреть. Как и все, он не раз проводил субботу и воскресенье в Европе. Он посетил в батискафе затонувший город Миами, полюбовался висячими садами Лондона и поклонился идолам в храме Бахай у залива Хайфа. Во время отпусков он ходил в пеший поход по Земле Мэри Бэрд (Антарктида), исследовал леса Дождевых Деревьев в нижнем течении Итури[10], пересек Шинкай на верблюде и даже несколько недель прожил в Лхасе — столице мирового искусства.

Словом, обычный туристский ассортимент. Флинну же хотелось путешествовать по-настоящему. То есть отправиться в космические круизы.

Казалось бы, не такое уж невыполнимое желание. Однако Флинн ни разу не был даже на Луне.

В конечном итоге все сводилось к экономике. Межзвездное путешествие во плоти и крови — удовольствие дорогое, для простого человека оно исключается. Разве что он пожелает воспользоваться преимуществом Обмена Разумов.

Марвин старался примириться со своим положением в обществе и с более чем приемлемыми перспективами, которые открывало перед ним это положение. В конце концов, он свободный гражданин, почти совсем белый, ему всего тридцать один год, у него высокий рост, широкие плечи, черные усики и мягкие карие глаза. Он получил традиционное образование — начальная и средняя школа, двенадцать лет в колледже, четыре года последипломной практики, — и его считали достаточно хорошим специалистом в корпорации «Рик-Питерс». Там он подвергал флюороскопии пластмассовые игрушки, исследуя их на микроусадку, пористость, усталостный износ и так далее. Возможно, работа не из самых важных, но ведь не всем же быть королями или космонавтами. Должность у Флинна была, безусловно, ответственная, особенно если учесть роль игрушек в нашем мире и жизненно важную задачу высвобождения нерастраченной детской энергии.

Все это Марвин знал и тем не менее был недоволен. Повидать Марс, посетить Нору Песчаного Царя, насладиться великолепием звуковой гаммы «Мук любви», прислушаться к цветным пескам Великого Сухого Моря…

Раньше он только мечтал. Теперь дело иное. В горле непривычно першило от готовности вот-вот принять решение. Марвин благоразумно не стал торопить события. Вместо этого он взял себя в руки и отправился в центр, в Стэнхоупскую Аптеку.

Глава 2

Как он и ожидал, его закадычный друг Билли Хейк сидел у стойки с содовой и потягивал фрапп с ЛСД[11].

— Как ты сегодня, старая сводня? — приветствовал друга Хейк на распространенном в те дни жаргоне.

— Полон сил, как крокодил, — традиционной формулой ответил Марвин.

— Ду коомен[12] мучо-мучо рапида?[13] — спросил Билли. (В том году считалось остроумным говорить на ломаном испано-голландском диалекте.)

— Я, минхеер, — с запинкой ответил Марвин. Ему просто было не до состязаний в остроумии.

Билли уловил нотку раздражения. Он насмешливо приподнял бровь, сложил комикс, посвященный Джеймсу Джойсу, сунул в рот сигару «Кии-Смоук», надкусил ее, выпустил ароматный зеленый дым и спросил:

— Отчего скуксился?

Вопрос, хоть и заданный кислым тоном, был вполне доброжелателен.

Марвин уселся рядом с Билли. У него было тяжело на душе, но все же не хотелось делиться горестями с легкомысленным другом, и потому, воздев руки, он повел беседу на индейском языке знаков. (Многие молодые люди с интеллектуальными запросами все еще находились под впечатлением прошлогодней сенсации — проектоскопического фильма «Дакотский диалог»; в фильме с участием Бьорна Ракрадиша (Безумный Конь) и Миловары Славовивович (Красная Туча) герои изъяснялись исключительно жестами.)

Иронически и в то же время серьезно Марвин изобразил разбитое сердце, блуждающего коня, солнце, которое не светит, и луну, которая не восходит.

Помешал ему мистер Байджлоу, хозяин Стэнхоупской Аптеки. Это был человек средних лет (ему уже исполнилось семьдесят четыре), лысеющий, с небольшим, но заметным брюшком. Несмотря на все это, замашки у него были, как у юнца. Вот и теперь он сказал Марвину:

— Э, минхеер, кверен зи томар ля клопье имменса де ла кабеца вефрувенс им форма де мороженое с фруктами?

Для мистера Байджлоу и прочих представителей его поколения было характерно, что они злоупотребляли молодежным жаргоном.

— Шнелль[14], — оборвал его Марвин с бездумной жестокостью молодых.

— Ну, знаете ли, — только и вымолвил мистер Байджлоу, оскорбленно удаляясь.

Билли видел, что друг страдает. Это его смущало. Ему уже стукнуло тридцать четыре года, еще чуть-чуть, и он станет мужчиной. И работа у него была хорошая — десятник на 23-м сборочном конвейере тарной фабрики «Питерсон». Держался он, конечно, по-прежнему, как подросток, но знал, что возраст уже налагает определенные обязательства. Поэтому он преодолел свою природную застенчивость и заговорил со старым другом напрямик:

— Марвин, в чем дело?

Марвин пожал плечами, скривил губы и бесцельно забарабанил пальцами по столу, затем сказал:

— Ойра[15], омбре, айн клейннахтмузик эс демасиад[16], нихт вар? Дер Тодт ты руве коснуться…

— Попроще, — прервал Билли не по возрасту солидно.

— Извини, — продолжал Марвин открытым текстом. — У меня просто… Ах, Билли, мне просто ужасно хочется путешествовать, право!

Билли кивнул. Ему было известно, какой страстью одержим его друг.

— Ясно, — сказал он. — Мне тоже.

— Но не так сильно, Билли… Я себе места не нахожу.

Принесли мороженое с фруктами. Марвин не обратил на него внимания и продолжал изливать душу своему другу детства:

— Мира[17], Билли, поверь, нервы у меня на взводе, как пружина в пластмассовой игрушке. Я все думаю о Марсе, Венере и по-настоящему далеких местах вроде Альдебарана и Антареса и… черт возьми, понимаешь, даже думать не могу ни о чем другом. В голове у меня то Говорящий Океан Проциона-4, то трехстворчатые человекоподобные на Аллуи-2. Да я просто помру, если не повидаю тех мест воочию.

— Точно, — согласился друг. — Я бы тоже хотел их повидать.

— Нет, ничего ты не понимаешь, — возразил Марвин. — Дело не в том, чтобы повидать… тут совсем другое… гораздо хуже… Пойми, не могу я прожить здесь, в Стэнхоупе, всю жизнь. Пусть даже у меня недурная работа и я провожу вечера с первоклассными девчонками. Но, черт побери, не могу я просто жениться, наплодить детей, и… и… есть же в жизни что-то еще!

Тут Марвин снова сбился на мальчишечью неразборчивую скороговорку. Однако смятение прорывалось сквозь неудержимый поток слов. Поэтому друг мудро кивал головой.

— Марвин, — сказал он мягко, — это все ясно, как дважды два, ей-богу же, гадом буду. Но ведь даже межпланетное путешествие обходится в целое состояние. А межзвездное просто-напросто невозможно.

— Все возможно, — ответил Марвин, — если пойти на Обмен Разумов.

— Марвин! Ты этого не сделаешь! — вырвалось у шокированного друга.

— Нет, сделаю! — настаивал Марвин. — Клянусь Кристо Мальэридо, сделаю!

На сей раз шокированы были оба. Марвин почти никогда не употреблял имени божьего всуе.

— Как ты можешь?! — не унимался Билли. — Обмен Разумов — грязное дело!

— Каждый понимает в меру своей испорченности.

— Нет, серьезно. Зачем тебе нужно, чтоб у тебя в голове поселился пескоядный старикашка с Марса? Будет двигать твоими руками и ногами, смотреть твоими глазами, трогать твое тело и даже, чего доброго…

Марвин перебил друга, прежде чем тот ляпнул какую-нибудь пакость.

— Мира, — сказал он. — Рекуэрдо ке[18] на Марсе я стану распоряжаться телом этого марсианина, так что ему тоже будет неловко.

— Марсиане не испытывают неловкости, — сказал Билли.

— Неправда, — не согласился Марвин. Младший по возрасту, он во многих отношениях был более зрелым, чем друг. В колледже ему хорошо давалась Сравнительная межзвездная этика. А жгучее стремление путешествовать сделало его менее провинциальным, чем друг, и лучше подготовило к тому, чтобы становиться на чужую точку зрения. С двенадцати лет — с тех пор, как он научился читать, — Марвин изучал уклады и обычаи множества различных рас Галактики. Больше того, по Симпатическому проецированию личности он набрал девяносто пять очков из ста возможных.

Он вскочил на ноги.

— Разрази меня гром! — воскликнул он, хлопнув себя правым кулаком по левой ладони. — Так и будет!

Загадочная алхимия решения сделала Марвина другим человеком. Без колебаний он вернулся домой, уложил легкий чемодан, оставил родителям записку и сел в реактивный лайнер, следующий в Нью-Йорк.

Глава 3

В Нью-Йорке Марвин сразу пошел в контору Отиса, Бландерса и Клента — маклеров по прокату тел. Его направили в кабинет мистера Бландерса — высоченного детины атлетического сложения, в расцвете лет; в свои шестьдесят три года он был уже полноправным компаньоном фирмы. Этому человеку Марвин и изложил цель своего визита.

— Конечно, конечно, — сказал мистер Бландерс. — Вы ссылаетесь на наше объявление от прошлой пятницы. Джентльмена с Марса зовут Зе Краггаш, у него превосходная рекомендация от ректоров Ист-скернского университета.

— На что он похож? — спросил Марвин.

— Судите сами, — ответил Бландерс.

Он показал Марвину фото существа с бочкообразной грудью, тоненькими ногами, руками чуть потолще, крохотной головкой и необычайно длинным носом. На фото Краггаш стоял по колено в илистой глине, махал кому-то руками. Внизу была подпись: «На память о Грязевом Рае — лучшем курортном месте на Марсе, где можно отдыхать круглый год».

— Симпатичный парень, — заметил мистер Бландерс.

Марвин в сомнении кивнул.

— Живет он в Уогомстамке, — продолжал Бландерс, — на краю Исчезающей Пустыни в Нью-Саут-Марсе. Вы, наверное, знаете, что это чрезвычайно популярный туристский край. Подобно вам, мистер Краггаш жаждет путешествий и желает найти подходящее тело-носитель. Выбор он целиком и полностью предоставил на наше усмотрение, оговорил лишь одно обязательное условие — здоровое тело и здоровый дух.

— Что ж, — сказал Марвин, — не хочу зря хвастаться, но меня всегда считали здоровяком.

— Это видно с первого взгляда, — ответил мистер Бландерс. — У меня, конечно, всего лишь предчувствие, а может быть, интуиция, но за тридцать лет работы с людьми я привык доверять своим предчувствиям. Трех желающих произвести данный обмен я уже отверг, основываясь исключительно на своей интуиции.

Этим обстоятельством мистер Бландерс гордился так явно, что Марвин почел своим долгом вставить:

— Да неужели?

— Можете не сомневаться. Вы не представляете, как часто мне по роду моей деятельности приходится выявлять и отклонять неподходящие кандидатуры. Всякие там невропаты, ищущие грязных и недозволительных приключений; преступники, пытающиеся выбраться из зоны действия местных законов; эмоционально неуравновешенные типы. Я их всех выбраковываю.

— Надеюсь, я не подхожу ни под одну из упомянутых категорий? — сказал Марвин со сдавленным смешком.

— Смело могу заявить, что нет, — заверил его мистер Бландерс. — Я склонен считать вас в высшей степени нормальным молодым человеком, даже чрезмерно нормальным, если такое вообще мыслимо. Вас охватила тяга к путешествиям, что вполне свойственно вашему возрасту, эта страсть сродни влюбленности, или участию в справедливой войне, или мировой скорби и прочим причудам молодежи. Ваше счастье, что природный ум или удача привели вас к нам — самой старой и надежной фирме, занимающейся Обменом Разумов, а не к кому-нибудь из менее щепетильных наших конкурентов, или, упаси боже, вас могло угораздить на Свободный Рынок.

Марвин почти ничего не знал о Свободном Рынке, но промолчал, не желая обнаружить свое невежество.

— А теперь, — сказал мистер Бландерс, — прежде чем мы удовлетворим вашу просьбу, надо выполнить кое-какие формальности.

— Формальности? — переспросил Марвин.

— Безусловно. Во-первых, вы должны пройти полное обследование — телесное, духовное и моральное. Затем вдвоем с марсианским джентльменом вы подпишете акт об ответном ущербе. В акте обусловлено, что всякий ущерб, как умышленно, так и неосторожно причиненный телу-носителю, в том числе и по независящим обстоятельствам, будет: 1) возмещен по расценкам, установленным межзвездной конвенцией, и 2) ответно причинен другому телу, согласно lex talionis[19].

— Как, как? — не понял Марвин.

— Око за око, зуб за зуб, — пояснил мистер Бландерс. — Допустим, вы, находясь в теле марсианина, сломали ногу. В соответствии с межзвездным правом, когда вы вновь перейдете в свое тело, вам тоже сломают ногу максимально научным и безболезненным способом.

— Даже если это произошло случайно?

— Особенно если это произошло случайно. Мы установили, что акт об ответном ущербе заметно уменьшил число таких случайностей.

— Мне начинает казаться, что это вроде бы опасно, — сказал Марвин.

— Всякое направленное действие содержит элемент опасности, — ответил мистер Бландерс. — Но риск при Обмене Разумов статистически ничтожно мал, только держитесь подальше от Искаженного Мира.

— Я очень мало знаю об Искаженном Мире, — признался Марвин.

— Все знают столько же, — ответил Бландерс. — Поэтому каждый считает, что надо держаться от него подальше.

Марвин в задумчивости кивнул.

— А еще что?

— Да ничего особенного. Просто бумажная волокита, отказы от особых прав и привилегий, все в таком роде. И конечно, я должен официально предостеречь вас от метафорической деформации.

— Ладно, — сказал Марвин. — Давайте я послушаю.

— Да я же вас только что предостерег, — удивился Бландерс. — Но могу предостеречь еще раз. Берегитесь метафорической деформации.

— Я бы с радостью, — ответил Марвин, — но мне ведь неизвестно, что это такое.

— В сущности, это совсем простая штука, — сказал Бландерс. — Если хотите, можете считать ее одной из форм ситуационного безумия. Видите ли, наша способность усваивать необычное не беспредельна, а когда путешествуешь на другие планеты, пределы оказываются очень узкими. Слишком много новых впечатлений; их приток становится невыносимым, и мозг ищет отдыха в буферном процессе аналогизирования. Этот процесс как бы создает мост между воспринятым известным и неприемлемым неизвестным, облекает невыносимое неизвестное в желанную мантию привычного. Когда субъект не справляется с притоком новых данных естественным путем концептивного аналогизирования, он становится жертвой перцептивного аналогизирования. Этот процесс известен также под названием «пансаизм». Теперь вам ясно?

— Нет, — ответил Марвин. — Почему это называется «пансаизм»?

— Объяснение заложено в самом названии, — сказал Бландерс. — Дон Кихот считает ветряную мельницу великаном, а Санчо Панса считает великана ветряной мельницей. Донкихотство можно определить как восприятие обыденных явлений в качестве необычайного; противоположное явление — пансаизм, это когда необычайное воспринимается как обыденное.

— Значит, — уточнил Марвин, — я могу подумать, что вижу корову, когда на самом деле передо мной альтаирец?

— Именно, — подтвердил Бландерс. — Но все очень просто, раз уж вы занялись Обменом, значит, привыкнете. Распишитесь вот тут и вот тут, и перейдем к делу.

Глава 4

Марсианин — одно из самых странных созданий в Галактике, хоть он и двуногий. Право же, нам, с нашими органами чувств, альдебаранские квизы как-то ближе, несмотря на то, что у них две головы и множество лишних конечностей особого назначения. Не по себе становится, когда вселяешься в тело марсианина.

Марвин Флинн очутился в уютно обставленной комнате. В комнате было окно, через которое он глазами марсианина взирал на марсианский пейзаж.

Он зажмурился, так как не ощущал ничего, кроме ужасающего смятения. Несмотря на все прививки, его одолевали тошнотворные волны культур-шока, пришлось постоять неподвижно, пока тошнота не унялась. Потом он осторожно раскрыл глаза и осмотрелся.

Увидел он невысокие, плоские песчаные дюны, переливающиеся сотнями оттенков серого цвета. Вдоль горизонта проносился серебристо-голубой ветер, на него, словно шавка, набрасывался охряно-желтый встречный ветерок. Небо было красное, и в инфракрасном диапазоне различались бесчисленные непередаваемые тона.

Повсюду Флинн видел паутинки спектра. Земля и небо подарили ему десятки отдельных палитр, порой дополнительных цветов, но большей частью — цветов кричащих. На Марсе природным краскам недоставало гармонии.

Марвин обнаружил у себя в руке очки и нацепил их на нос. Тотчас же рев и буйство красок уменьшились до терпимой степени. Ошеломление, вызванное шоком, прошло, и Марвин стал воспринимать окружающее.

Прежде всего тяжелый гул в ухе и частый грохот — ни дать ни взять дробь тамтама. Он огляделся по сторонам в поисках источника этого шума, но, кроме земли да неба, ничего не увидел. Тогда он прислушался повнимательнее и установил, что шумы доносятся из его собственной груди. Это работали легкие и сердце — такие звуки сопровождают жизнь всякого марсианина.

Теперь Марвин мог детально ознакомиться с самим собой. Он взглянул на свои ноги, тонкие и веретенообразные. Коленный сустав отсутствовал, зато каждая нога сгибалась в лодыжке, в голени, в средней и верхней части бедра. Руки были чуть толще ног, а кисть с двумя суставами увенчивали три обычных пальца и два противостоящих больших. Эти пальцы сгибались и отгибались в самых неожиданных направлениях.

На нем были черные шорты и белый свитер. Аккуратно свернутый нагрудник лежал в разрисованном кожаном футляре. Марвин даже изумился, до чего естественным все ему казалось.

А удивляться-то было нечему. Именно умение разумных существ приспособиться к новой среде и сделало возможным Обмен Разумов.

Флинн размышлял на эту тему, как вдруг услышал, что у него за спиной открывается дверь. Он обернулся и увидел перед собой марсианина, одетого в полосатую серо-зеленую правительственную форму. В знак приветствия марсианин вывернул ноги под углом сто восемьдесят градусов, Марвин поспешно ответил тем же.

Одна из замечательных особенностей при Обмене Разумов — «автоматическое обучение». На профессиональном жаргоне это формулируется так: «Вселяясь в дом, вы получаете право пользования мебелью». Само собой, под мебелью подразумеваются элементарные сведения, накопленные мозгом носителя. Такие сведения, как язык, обычаи, нравы и этика, общая информация об окружении — общая, безликая, полезная, как справочник, но далеко не всегда надежная. Личные воспоминания, склонности, антипатии остаются, за некоторыми исключениями, недоступными «жильцу» или же становятся доступны лишь в результате неимоверного усилия мысли. Здесь также имеет место нечто вроде иммунологической реакции: между двумя несравнимыми существами возможен лишь самый поверхностный контакт.

— Слабого ветра, — произнес марсианин старинное, классическое марсианское приветствие.

— И безоблачного неба, — ответил Флинн. Он с досадой обнаружил, что его носитель слегка шепелявит.

— Я Миэнгло Орихихих из Туристского Бюро. Добро пожаловать на Марс, мистер Флинн.

— Спасибо, — сказал Флинн. — Ужасно рад здесь очутиться. Это у меня, знаете ли, первый обмен.

— Знаю, — отозвался Орихихих. Он сплюнул на пол (верный признак нервозности) и разогнул большие пальцы. Из коридора донеслись возбужденные голоса. — Так вот, относительно вашего пребывания на Марсе…

— Я бы хотел повидать Нору Песчаного Царя, — сказал Флинн. — И, конечно, Говорящий Океан.

— Обе идеи превосходны, — одобрил чиновник. — Но прежде две или три мелкие формальности.

— Формальности?

— Ничего особенного, — сказал Орихихих, изогнув нос налево в марсианской улыбке. — Прошу вас, ознакомьтесь с этими бумагами и опознайте их.

Флинн взял в руки и бегло просмотрел бумаги, о которых шла речь. Они оказались копиями тех бланков, что он заполнял на Земле. Он прочитал их внимательно и убедился в полной достоверности всех сведений.

— Эти бумаги я подписывал на Земле, — заявил он. Шум в коридоре усилился. Марвин различил слова:

— Кипятком ошпаренный, яйцекладущий сын замороженного пня! Дебил — пожиратель гравия!

Это были чрезвычайно оскорбительные ругательства.

Марвин вопросительно поднял нос. Чиновник поспешно сказал:

— Недоразумение, путаница. Подобные нелепые накладки случаются даже в самых образцовых из государственных туристских учреждений. Но я совершенно уверен, что мы все уладим, не успеет жаждущий выпить пять глотков рани, если не раньше. Позвольте спросить, вы не…

Из коридора донесся шум какой-то возни, и в комнату ворвался другой марсианин, а за ним — третий, чиновник помельче рангом, он хватал за локоть и тщетно пытался удержать второго марсианина.

Ворвавшийся в комнату марсианин был невероятно стар, о чем свидетельствовало слабое фосфорическое свечение его ко-жи. Руки у него дрожали, когда он простер их в сторону Марвина Флинна.

— Вот! — вскричал старик. — Вот оно, и клянусь всеми пнями, оно мне нужно тотчас же!

— Сэр, — одернул его Марвин, — я не привык, чтобы обо мне говорили в среднем роде!

— Я говорю не о вас, — ответил престарелый марсианин. — Я вас не знаю, и мне дела нет, кто вы и что вы. Я говорю о теле, которое вы занимаете и которое вам не принадлежит.

— Что вы хотите сказать?

— Этот джентльмен, — вмешался первый чиновник, — утверждает, что вы занимаете принадлежащее ему тело. — Он дважды сплюнул на пол. — Это, конечно, путаница, мы в два счета разберемся.

— Путаница! — взвыл престарелый марсианин. — Это махровое надувательство.

— Сэр, — с холодным достоинством возразил Марвин, — вы сильно заблуждаетесь. Это тело было выдано мне в пользование по всем правилам и согласно закону.

— Жаба чешуйчатая! — вскричал старик. — Пустите меня!

Он стал осторожненько высвобождаться из хватки спутника.

Вдруг в дверях появилась внушительная фигура, с ног до головы облаченная в белое. Все, кто присутствовал в комнате, умолкли, когда их взгляд упал на уважаемого и внушающего страх представителя полиции Южно-Марсианской Пустыни.

— Джентльмены, — сказал полисмен, — взаимные упреки излишни. Пройдемте в полицейский участок. Там с помощью фулжимэянина-телепата мы доберемся до истины и узнаем побудительные мотивы.

Полисмен выдержал эффектную паузу, пристально поглядел каждому в лицо, проглотил слюну, демонстрируя полнейшее спокойствие, и прибавил:

— Уж это я вам обещаю.

Без дальнейших проволочек полисмен, чиновник, старик и Марвин Флинн последовали в полицейский участок. Шли они молча, в одинаково тревожном настроении.

Во всей цивилизованной Галактике считается избитой истиной, что, когда идешь в полицию, неприятности у тебя только начинаются.

Глава 5

В полицейском участке Марвина Флинна вместе с прочими сразу отвели в полутемную сырую келью, где обитал фулжимэянин-телепат. Это трехногое существо, как и все жители планеты Фулжимэ, наделено шестым телепатическим чувством — скорее всего в виде компенсации за притупленность пяти остальных.

— Пусть будет что будет, — сказал фулжимэянин-телепат, когда все выстроились перед ним. — Выйди вперед, малый, и расскажи о своем деле.

Он строго указал пальцем на полисмена.

— Сэр, — от смущения полисмен выпрямился во весь свой рост, — я не кто-нибудь, а полисмен.

— Это очень интересно, — ответил телепат. — Но для меня остается неясным, какое отношение имеет данное обстоятельство к вопросу о вашей виновности или невиновности.

— Да ведь меня не обвиняют ни в каком преступлении, — отбивался полисмен.

На мгновение телепат задумался, потом сказал:

— Я, кажется, понимаю. Обвиняют вот этих двух. Так?

— Так, — подтвердил полисмен.

— Приношу извинения. Исходящая от вас эманация виновности спровоцировала меня на поспешный вывод.

— Виновности? — переспросил полисмен. — От меня?

Голос у него оставался спокойным, но на коже проступили характерные оранжевые полосы озабоченности.

— Да, от вас, — повторил телепат. — И нечего удивляться. Крупные хищения — это такая штука, после которой чувствуют вину почти все разумные существа.

— Но постойте! — воскликнул полисмен. — Я не совершал никакого крупного хищения!

Телепат закрыл глаза и углубился в собственные мысли. Наконец он сказал:

— Это верно. Я имел в виду, что вы еще совершите крупное хищение.

— В суде ясновидение не считается доказательством, — провозгласил полисмен. — Более того, заглянуть в будущее — значит, прямо нарушить закон о свободе воли.

— И это верно, — признал телепат. — Приношу извинения.

— Ничего, ничего, — сказал полисмен. — Когда же я совершу вышеупомянутое крупное хищение?

— Месяцев через шесть, — ответил телепат.

— И меня арестуют?

— Нет. Вы покинете эту планету и укроетесь в таком месте, где закон о выдаче уголовных преступников не действует.

— Гм, занятно, — сказал полисмен. — А скажите, пожалуйста… Впрочем, это мы обсудим попозже. Сейчас вы должны заслушать обе стороны и установить, кто виновен и кто невиновен.

Телепат осмотрел Марвина, погрозил ему перепончатой лапой и сказал:

— Приступайте.

Марвин поведал ему свою историю, начав с того, как он впервые прочел объявление, не пропустив ни одной подробности.

— Благодарю вас, — сказал телепат, когда Марвин закончил рассказ. — А теперь, сэр, ваш черед.

Он повернулся к старику, а тот откашлялся, почесал грудь, несколько раз плюнул и приступил к своему повествованию.

ИСТОРИЯ ЭЙЖЕЛЕРА ФРУСА

— Право, и не знаю, с чего начать, так что начну-ка я, пожалуй, со своего имени — меня зовут Эйжелер Фрус, расовой принадлежности — немукфянский адвентист, занятия — владелец магазина готового платья на планете Ахельс-5. Лавочка у меня маленькая, не очень прибыльная, находится в Ламберсе (это Южный Полярный круг), и я день-деньской продаю одежду рабочим, иммигрантам с Венеры, а это здоровенные, зеленые, волосатые парни, крайне невежественные, вспыльчивые, не дураки подраться, хоть я и чужд расовых предрассудков.

Такое занятие, как у меня, располагает к философии; пусть я небогат, зато сохранил здоровье (слава богу), и жена моя Очаровара тоже, если не считать хронического фиброза щупалец. К тому же у меня двое взрослых сыновей, один работает врачом в Сидипорте, другой — тренер кланнтов. Еще у меня есть замужняя дочь, а значит, само собой, и зять.

Зятю своему я никогда не доверял, потому что он франт, у него двенадцать пар нагрудников, а у моей дочки нет даже приличного комплекта чесательных палочек. Тут уж ничего не поделаешь, сама вырыла себе нору, теперь пусть в нее и лезет. Но все же, когда человек так увлекается нарядами, ароматическими маслами для суставов и прочими роскошествами, и все это на скромное жалованье коммивояжера, торгующего влагой (он-то величает себя инженером-гидросенсором), тут поневоле призадумаешься.

И вечно он пытается раздобыть деньжат на стороне, пускается во всякие дурацкие авантюры, которые я же должен финансировать из своих потом нажитых сбережений, — не так-то просто всучить одежду этим здоровенным зеленым парням. Например, в прошлом году ухватился он за новинку — дворовый тучедел, а я ему и говорю: «Да кому это надо?» Но жена настояла, чтобы я поддержал зятя, и, конечно же, он вылетел в трубу. А в этом году у него появился новый план — на сей раз дешевые изделия из переливчато-радужной синтетической шерсти с Веги-2; груз такой шерсти он откопал в Гелигопорте и хотел, чтобы я этот груз выкупил.

Я ему говорю: «Слушай, а много ли эти венерианские крикуны смыслят в щегольстве? Да они рады-радешеньки, если могут себе позволить твидовые шорты или плащ для воскресенья». Но мой зять за словом в карман не полезет, вот он мне и говорит: «Слушай, папа, я ли не изучал венерианские народные нравы и обычаи? Я вот как понимаю: эти ребята выросли в дремучем лесу, они любят обряды, пляски и особенно яркие цвета. Выходит, дело верняк, так или нет?»

В общем, если покороче, уговорил он меня на эту авантюру, хоть я и был против. Но я, естественно, решил взглянуть на переливчато-радужную шерсть своими глазами, потому что зятю я бы не доверил судить даже о клочке марли. А это значило, что мне нужно пересечь пол-Галактики и попасть на Марс, в Гелигопорт. Вот я и стал готовиться к поездке.

На обмен со мной никто не соглашался. Не то чтобы я кого-нибудь осуждал, ведь на такую планету, как Ахельс-5, никто не рвется, разве что иммигранты с Венеры, но они народ темный. Однако увидел я объявление марсианина Зе Краггаша, который хотел отдать свое тело напрокат, потому что разум он отправлял в холодильник, на длительный отдых. Чертовски дорого, но что оставалось делать? Часть денег я вернул — сдал свое тело приятелю, который охотился на кваренгов, пока его не приковал к постели мышечный дискомиотоз. Потом пошел в Бюро Обмена, и там меня спроецировали на Марс.

Вообразите же мое негодование, когда оказалось, что никакое тело мне не приготовлено! Все сбились с ног, пытаясь выяснить, что стряслось с телом-носителем, норовили даже отослать меня обратно на Ахельс-5; но ничего не вышло, так как приятель в моем теле отправился в экспедицию — охотиться на кваренгов.

Наконец подыскали мне тело в Терезиенштадтской фирме «Прокат». Они сдают максимум на двенадцать часов, потому что летом на краткосрочный прокат у них отбоя нет от заявок. Да и тело-то никудышное, песок из него сыплется, убедитесь сами, и в придачу содрали за него втридорога.

Пошел я выяснять, где что неладно, и что же оказалось? Этот турист с Земли нахально разгуливает в теле, за которое я уплатил сполна и которое в соответствии с контрактом я должен был бы занимать в эту самую минуту.

Это не только несправедливо, но и в высшей степени вредно для моего здоровья. Вот и вся моя история.

Телепат удалился в свою келью — обдумать решение. Не прошло и часа, как он вернулся и произнес:

— Оба вы взяли напрокат, по обмену или иным законным образом получили одно и то же тело, а именно телесную оболочку Зе Краггаша. Тело было предложено его хозяином, упомянутым Зе Краггашем, каждому из вас, а следовательно, сделка осуществлена в прямое нарушение всех соответствующих законов. Действия Зе Краггаша надлежит считать преступными как по замыслу, так и по исполнению. Поскольку обстоятельства сложились именно так, я распорядился отправить на Землю депешу с требованием безотлагательного ареста упомянутого Зе Краггаша и содержания его под стражей до тех пор, пока не будет оформлена выдача его в руки соответствующих властей.

Оба вы заключили сделку в добросовестном заблуждении. Однако первую, или более раннюю, сделку, судя по бланкам контрактов, заключил мистер Эйжелер Фрус, опередив мистера Марвина Флинна на тридцать восемь часов. Следовательно, мистеру Фрусу, как первому покупателю, и присуждается данная телесная оболочка; мистеру же Флинну предписывается прекратить и прервать незаконное пользование и принять к сведению Уведомление о Выселении, которое я ему передаю и которое вступит в силу через шесть стандартных часов по Гринвичу.

Телепат вручил Марвину Уведомление о Выселении.

Флинн взял его с грустью, но покорно.

— По-моему, — сказал он, — лучше будет, если я вернусь на Землю, в свое тело.

— Это самое мудрое решение, — одобрил телепат. — К несчастью, в ближайшее время это не представляется возможным.

— Не представляется? Почему?

— Потому что, — ответил телепат, — по сообщению земных органов власти, чью телепатему я только сейчас принял, ваше тело, одухотворенное разумом Зе Краггаша, не удалось обнаружить. Результаты предварительного дознания внушают опасение, что Зе Краггаш скрылся с планеты, прихватив с собою ваше тело и деньги мистера Эйжелера.

Дошло далеко не сразу. Но в конце концов Марвин Флинн осознал все последствия, вытекающие из услышанного.

Он застрял на Марсе в чужом теле, которое надо освободить. Через шесть часов он превратится в разум, лишенный тела и почти лишенный надежды обрести таковое.

Разум не может существовать вне тела. Медленно и неохотно Марвин Флинн принял к сведению, что стоит перед угрозой неминуемой смерти.

Глава 6

Марвин не предался отчаянию. Зато он предался гневу — эмоции гораздо более оправданной, хотя столь же безрезультатной. Вместо того чтобы позорить себя, рыдая в суде, он позорил себя, бушуя в коридорах Федерал-Билдинг, требуя либо справедливости, либо, черт побери, какого-нибудь удачного ее эквивалента.

Молодой человек был глух ко всему. Тщетно втолковывали ему юристы, что если бы справедливость действительно существовала, то отпала бы необходимость в законе и законниках, а тогда исчезла бы одна из благороднейших концепций человечества и целая профессия оказалась бы ненужной.

Этот вразумительный довод не умиротворил взбешенного Марвина, который являл собой существо, не поддающееся убеждению. В груди его трещало и скрежетало дыхание, когда он громовым голосом обличал судебную машину Марса. В таком настроении он подошел к двери с табличкой «Бюро сыска и задержания. Межзвездный отдел».

— Ага! — пробормотал Марвин и вошел внутрь. Он очутился в маленькой комнатушке, точно сошедшей со страниц старинного исторического романа. Вдоль стен чинно выстроились старые, но надежные электронные калькуляторы. Возле двери стояла одна из первых моделей преобразователя мысли в машинописный текст. Кресла отличались определенностью формы и пластиковой обивкой пастельных тонов — тем, что ассоциируется с минувшей эрой праздности. Комнатушке не хватало только громоздкого «Морэни», чтобы стать точной копией места действия повести Шекли и других ранних поэтов Переходного века.

В одном из кресел сидел немолодой марсианин и метал стрелы в мишень, очертаниями напоминающую женский зад.

При входе Марвина он поспешно обернулся и сказал:

— Давно пора. Я вас ждал.

— Серьезно? — не поверил Марвин.

— Ну, не то чтобы уж совсем, — признался марсианин. — Но я установил, что такое начало беседы достаточно эффектно и создает атмосферу доверия.

— Зачем же вы губите эту атмосферу, открывая ее секрет?

— Все мы далеки от совершенства, — пожал плечами марсианин. — Я всего лишь простой труженик — сыщик. Урф Урдорф. Садитесь. Кажется, мы напали на след вашей меховой шубки.

— Какой меховой шубки? — удивился Марвин.

— Вы разве не мадам Риппер де Лоу — травести, которую вчера вечером ограбили в отеле «Красные Пески»?

— Конечно, нет. Я Марвин Флинн. Потерял тело.

— Да-да, разумеется, — энергично закивал сыщик Урдорф. — Давайте-ка по порядку. Вы случайно не помните, где находились, когда впервые заметили пропажу тела? Не спрятал ли его кто-нибудь из ваших друзей, желая подшутить над вами? А может, вы его сами куда-нибудь заткнули или отправили отдохнуть?

— Вообще-то оно не то чтобы пропало, — сказал Марвин. — По-настоящему — его украли.

— Так бы и говорили с самого начала, — обиделся Урдорф. — Теперь дело предстает в совершенно ином свете. Я всего лишь сыщик; никогда не выдавал себя за чтеца чужих мыслей.

— Очень жаль, — сказал Марвин.

— Мне тоже жаль, — сказал сыщик Урдорф. — Это я о вашем теле. Должно быть, для вас это был форменный удар.

— Да, так оно и было.

— Представляю, каково вам теперь.

— Спасибо, — поблагодарил Марвин.

Несколько минут посидели в дружелюбном молчании. Первым заговорил Марвин:

— Ну?

— Прошу прощения? — ответил сыщик.

— Я говорю «ну?»!

— А-а! Извините, первый раз я вас не расслышал.

— Это ничего.

— Спасибо.

— Ради бога, пожалуйста.

Вновь наступило молчание. Затем Марвин опять сказал: «Ну?», а Урдорф ответил: «Прошу прощения?».

— Я хочу, чтобы мне его вернули, — сказал Марвин.

— Кого?

— Мое тело.

— Что-что? Ах да, ваше тело. Гм, еще бы вы не хотели, — подхватил сыщик с понимающей улыбкой. — Но это, конечно, не так-то легко, правда?

— Откуда мне знать, — ответил Марвин.

— Да, знать вам, пожалуй, неоткуда, — согласился Урдорф. — Но смею вас уверить, это не так-то легко.

— Понимаю, — сказал Марвин.

— Я вот и надеялся, что вы поймете.

Произнеся эти слова, Урдорф погрузился в молчание. Молчание длилось приблизительно секунд двадцать пять плюс-минус секунда или две; к концу этого периода терпение у Марвина лопнуло, и он закричал:

— Черт вас возьми, намерены вы шевельнуть пальцем, чтобы вернуть мне тело, или же будете просиживать свою толстую задницу, не говоря ни единого путного слова?

— Конечно, я намерен вернуть вам тело, — сказал сыщик. — Или, во всяком случае, попытаться. И незачем меня оскорблять. Я, в конце концов, не машина с готовыми ответами на перфокартах. Я разумное существо, такое же, как и вы. У меня свои надежды и страхи. И свой метод ведения беседы. Вам он может казаться не очень действенным, но я нахожу его в высшей степени целесообразным.

— Это действительно так? — смягчился Марвин.

— Право же, так. — В кротком голосе сыщика не было и следа обиды.

Казалось, вот-вот наступит очередное молчание, поэтому Марвин сказал:

— Как, по-вашему, есть ли надежда, что я… что мы вернем мое тело?

— Есть, и большая, — ответил сыщик Урдорф. — Я, откровенно говоря, рискну зайти довольно далеко и заявить, что уверен в успехе. Моя уверенность базируется не на изучении вашего конкретного случая, о котором мне известно очень немногое, а на простейших статистических выкладках.

— А выкладки свидетельствуют в нашу пользу? — осведомился Марвин.

— Вне всякого сомнения! Судите сами: я квалифицированный сыщик, владею всеми новейшими методами, мне присвоен высший индекс оперативности — АА-А. И все же, несмотря на это, за пять лет полицейской службы я еще ни разу не раскрыл преступления.

— Ни единого?

— Ни единого, — решительно подтвердил Урдорф. — Любопытно, не правда ли?

— Да, наверное, — сказал Марвин. — Но ведь это значит…

— Это значит, — перебил его сыщик, — что полоса неудач, самая редкостная из всех мне известных, по статистическому ожиданию должна вот-вот закончиться.

Марвин смешался, а это ощущение непривычно для марсианского тела. Он спросил:

— А что, если полоса все же не закончится?

— Не будьте суеверным, — ответил сыщик. — Теория вероятностей на нашей стороне; в этом вы убедитесь даже при самом поверхностном анализе создавшегося положения. Я завалил сто пятьдесят семь дел подряд. Ваше сто пятьдесят восьмое. На что бы вы поставили, если бы были заядлым спорщиком?

— На то, что и дальше будет так продолжаться, — сказал Марвин.

— Я тоже, — признался сыщик с виноватой улыбкой. — Но тогда, заключая пари, мы исходили бы из эмоций, а не из разумного расчета. — Урдорф мечтательно поднял глаза к потолку. — Сто пятьдесят восемь неудач! Фантастическая цифра! Такая полоса неминуемо должна закончиться! Скорее всего я теперь могу сидеть у себя в кабинете сложа руки, а преступник сам найдет ко мне дорогу.

— Да, сэр, — вежливо согласился Марвин. — Но вы, надеюсь, не станете пробовать именно такой метод.

— Да нет, — сказал Урдорф. — Его я испробовал в деле номер сто пятьдесят шесть. Нет, ваше дело я буду расследовать активно. Тем более что здесь налицо преступление сексуальное, а такие вещи меня особенно интересуют.

— Извините? — пролепетал Марвин.

— Вам совершенно не в чем извиняться, — заверил его сыщик. — Не следует испытывать чувство неловкости или вины только оттого, что вы стали жертвой сексуального преступления, пусть даже народная мудрость многих цивилизаций гласит, будто в таких случаях на жертву ложится позорное пятно, исходя из презумпции ее сознательного или подсознательного соучастия.

— Нет-нет, я не извинялся, — сказал Марвин. — Я просто…

— Вполне понимаю, — прервал его сыщик. — Но не стыдитесь, расскажите мне самые чудовищные, омерзительные подробности. Считайте меня безликой официальной инстанцией, а не разумным существом с половыми признаками, страхами, желаниями, вывихами, поползновениями…

— Я все пытаюсь вам втолковать, — сказал Марвин, — что сексуальное преступление здесь ни при чем.

— Все так говорят, — задумчиво произнес сыщик. — Поразительно, до чего неохотно приемлет неприемлемое человеческий разум.

— Вот что, — сказал Марвин, — если бы вы дали себе труд ознакомиться с фактами, то заметили бы, что речь идет о наглом мошенничестве. Мотивы преступления — деньги и самоувековечение.

— Это-то я знаю, — ответил сыщик. — И если бы не процессы сублимации, так бы мы и считали.

— Какими же еще мотивами мог руководствоваться преступник?

— Самыми очевидными, — сказал Урдорф. — Классический синдром. Видите ли, этот малый действовал под влиянием особого импульса, который принято обозначать особым термином. Преступление совершено в тяжелом состоянии давнего проективного нарциссова комплекса.

— Не понимаю, — пробормотал Марвин.

— С таким явлением малоосведомленные люди, как правило, не сталкиваются, — утешил его сыщик.

— А что это значит?

— Я не могу углубляться в дебри этиологии. А если вкратце, то синдром вызывает смещение себялюбия. Попросту говоря, больной влюбляется в другого, но не как в другого. Скорее он влюбляется в другого, как в самого себя.

— Ладно, — смирился Марвин. — Поможет это нам найти того, кто украл у меня тело?

— Вообще-то нет, — сказал сыщик. — Но это нам поможет его понять.

— Когда вы приступите? — спросил Марвин.

— А я уже приступил, — ответил сыщик. — Пошлю, конечно, за судебными протоколами и прочими документами, относящимися к делу, запрошу дополнительную информацию у соответствующих органов других планет. Я не пожалею сил, а если будет нужно или полезно — отправлюсь на край Вселенной. Это преступление я раскрою.

— Рад, что вы так настроены, — заметил Марвин.

— Сто пятьдесят восемь дел подряд, — размышлял Урдорф вслух. — Слыханная ли штука — такая полоса неудач? Но теперь она закончится. Я хочу сказать, не может же она тянуться до бесконечности, правда?

— Наверное, не может, — согласился Марвин.

— Хорошо бы мое начальство тоже встало на эту точку зрения, — хмуро сказал сыщик. — Хорошо бы оно перестало называть меня недотепой. Такие словечки, да насмешки, да поднятые брови — все это кого угодно лишит уверенности в себе. На мое счастье, я отличаюсь несгибаемой волей и полнейшей уверенностью в самом себе. По крайней мере так было еще после первых девяноста неудач.

На несколько секунд сыщик тяжело задумался, потом сказал Марвину:

— Надеюсь, вы окажете мне всяческую помощь и поддержку.

— Рад стараться, — ответил Марвин. — Беда только в том, что не более чем через шесть часов меня лишат тела.

— Чертовски досадно, — рассеянно произнес Урдорф. Он явно погрузился уже в мысли о следствии и лишь с трудом заставил себя вновь уделить внимание Марвину. — Лишат, вот как? Надо полагать, вы приняли меры? Нет? Ну, тогда, надо полагать, вы еще примете меры.

— Не знаю, какие меры тут можно принять, — угрюмо ответил Марвин.

— Ну, об этом не стоит пререкаться, — сказал сыщик подчеркнуто бодрым голосом. — Найдите где-нибудь другое тело, а главное — оставайтесь в живых! Обещайте мне сделать все от вас зависящее, чтобы остаться в живых.

— Обещаю, — сказал Марвин.

— А я буду продолжать расследование и свяжусь с вами, как только смогу что-нибудь сообщить.

— Но как вы меня отыщете? — спросил Марвин. — Я ведь не знаю, в каком буду теле и даже на какой планете.

— Вы забываете, что я сыщик, — с бледной улыбкой ответил Урдорф. — Пусть мне нелегко отыскивать преступников, зато уж жертв я всегда отыскиваю без малейшего затруднения. Так что выше голову, не допускайте, чтоб у вас душа уходила в пятки, а главное, помните: останьтесь в живых!

Марвин согласился остаться в живых, тем более что на этом строились все его планы. И вышел на улицу, сознавая, что драгоценное время истекает, а своего тела у него по-прежнему нет.

Глава 7

Заметка в «Марс-Солнце-ньюс» (печатный орган трех планет):

СКАНДАЛ ВОКРУГ ОБМЕНА

Сегодня полиции Марса и Земли стало известно о скандале, разразившемся в связи с Обменом Разумов. Разыскивается некий Зе Краггаш (неизвестно, с какой планеты), который, как утверждают, продал, обменял или по иным обязательствам ссудил свое тело двенадцати лицам одновременно. На арест Краггаша выданы ордера. Полиция трех планет не сомневается, что вскоре преступник будет задержан. Дело напоминает знаменитый скандал с «Двухголовым Эдди» в начале 90-х годов, когда…

Марвин Флинн уронил газету в канаву. Он смотрел, как жидкий песок уносил ее прочь; горькая эфемерность печатного слова казалась символом весьма условного существования самого Марвина. Он стал пристально разглядывать свои руки; голова у него поникла.

— Полно, полно, что у тебя стряслось, а, приятель?

Флинн увидел перед собой добродушное, иссиня-зеленое лицо эрланина.

— Беда у меня, — сказал Флинн.

— Что ж, послушаем, какая именно, — сказал эрланин и свернулся клубком на тротуаре рядом с Флинном.

Как и у всех его компатриотов, у эрланина активное сочувствие сочеталось с бесцеремонностью. Известно, что эрлане — народ грубый, остроумный, склонный к веселому, беззлобному подтруниванию и безыскусным прибауткам. Непревзойденные путешественники и торговцы, эрлане с Эрлана-2 по заветам своей религии имели право путешествовать только «in corpore»[20].

Марвин поведал свою историю вплоть до того злополучного мимолетного мгновения, которое именуется «сейчас», того жестокого и неумолимого «сейчас», того ненасытного «сейчас», что пожирало его скудный запас минут и секунд, приближая время, когда истекут контрольные шесть часов и Марвина, лишенного тела, бросят в неведомую Галактику, прозванную людьми «смерть».

— Ух ты! — сказал эрланин. — Ты случайно не жалеешь ли себя?

— Конечно, черт побери, я-то себя жалею, — вспылил Флинн. — Я пожалел бы любого, если он должен умереть через шесть часов. Почему же мне не жалеть самого себя?

— Ставь кастрюлю, как тебе удобней, повар, — ответил эрланин. — Кое-кто обозвал бы это дурным тоном и прочей дребеденью, но я-то стою за учение Гуажуа, а он сказал: «Вблизи тебя гнусавит смерть? Раскровени ей нос!»

Марвин уважал всякую религию и, уж конечно, не питал предрассудков относительно широко распространенной секты антимелодистов. Однако для него оставалось неясным, чем ему помогут слова Гуажуа; так он и заявил.

— Бодрись, — посоветовал эрланин. — При тебе еще остались твои мозги и твои шесть часов, так ведь?

— Пять.

— Вот видишь! Встань-ка на задние лапы и докажи, что ты не размазня, ладно, горячка? Оттого что ты здесь бродишь, точно беглый каторжник, толку ведь не будет, верно?

— Да, навряд ли, — сказал Марвин. — А с другой стороны, что делать? Своего тела у меня нет, а чужие дороги.

— Увы, твоя правда. Не приходила ли тебе в голову мысль о Свободном Рынке? А?

— Это же, наверное, опасно, — возразил Марвин и вспыхнул при мысли о том, как нелепы его слова.

Эрланин широко ухмыльнулся:

— Дошло, парень? Но, послушай, все не так скверно, как кажется, только возьми тоном выше. Не так уж страшен Свободный Рынок; плетут о нем всякие небылицы, в основном это делают крупные агентства по обмену, они желают сохранить свои взвинченные капиталистические цены. Но знаю я одного малого, он там двадцать лет крутится на краткосрочных сделках, так он говорит, почти все ребята исключительно честные. Так что голову выше, нагрудник не теряй, выбери себе хорошего посредника. Счастливо, малый!

— Постойте! — вскричал Флинн, видя, что эрланин поднялся на ноги. — Как зовут вашего приятеля?

— Джеймс Праведник Мак-Хоннери, — ответил эрланин. — Это тертый, стреляный, тупой, мелкий прохвост, чересчур любит спелый виноград и слишком буен во хмелю. Но играет он некраплеными картами, обслуживает без подвоха, а большего ты ведь не станешь требовать даже от самого святого Кзала. Скажи только, что тебя рекомендует Пенгл-Порох, и желаю тебе удачи.

Флинн горячо поблагодарил Пороха, к смущению этого неотесанного, но мягкосердечного джентльмена. Затем встал и зашагал сперва медленно, потом все быстрее по направлению к Куэйну, в северо-западной части которого размещались киоски и открытые ларьки Свободного Рынка. В венах ожидания, только что близких к максимальной энтропии, скромно, но твердо забился пульс надежды.

А рядом в канаве песчаный поток уносил обрывки газет в вечную и таинственную пустыню.

— Э-гей! Э-гей! Новые тела за старые! Приходите, обслужим — новые тела за старые!

Марвин весь задрожал, услышав старинный уличный крик, сам по себе невинный, но вызывающий реминисценции из мрачных готических рассказов. Он нерешительно углубился в запутанный лабиринт дворов и тупиков, из которых и состоял древний район Свободного Рынка. Пока он шел, ему прожужжали уши не менее чем двенадцатью громкими предложениями.

— Нужны сборщики урожая на поля Дрогхеды! Предоставляем вполне исправное тело с телепатическими способностями! На всем готовом, пятьдесят кредитов в месяц и, главное, удовольствия по классу В-3! Сегодня мы заключаем особо льготные двухгодичные контракты! Приезжайте собирать урожай на прекрасную Дрогхеду!

— Вербуйтесь в армию на Нейгуин! В наличии двадцать сержантских тел и несколько штук сортом повыше, в чине младших офицеров. Все тела прошли курс военной подготовки!

— А платить-то сколько будут? — спросил какой-то человек у продавца.

— Полное обеспечение и один кредит в месяц.

Человек фыркнул и отвернулся.

— И, — повысил голос зазывала, — неограниченное право грабежа и мародерства.

— Ну, это хоть на что-то похоже, — проворчал человек. — Но вот уже десять лет как Нейгуин терпит в этой войне поражение. Потери большие, а телесная часть войска не пополняется.

— Мы все это коренным образом изменяем, — сказал продавец. — Вы, видно, опытный покупатель?

— Верно, — ответил человек. — Я Шон фон Ардин, участвовал почти во всех крупных войнах Галактики, не считая мелких передряг.

— Последнее воинское звание?

— Джевальдер армии графа Ганимедского, — отчеканил фон Ардин. — А перед тем был в чине Полного Кфузиса.

— Ишь ты! — Продавец был явно ошеломлен. — Полный Кфузис, вот как? И документы сохранили? Ладно, тогда мы вот что сделаем. Предлагаю вам на Нейгуине должность манатея второго класса.

Фон Ардин, хмуря брови, принялся подсчитывать на пальцах.

— Дайте сообразить. Манатей второго класса соответствует циклопскому полудолу, а это чуть выше, чем король знамени на Анакзорее и почти на ползвания ниже дорианского Старика. Значит… Э, да если я завербуюсь, то это для меня сильное понижение в чине!

— Да, но вы не выслушали до конца, — продолжал продавец. — В этом чине вы пробудете в течение двадцатипятидневного испытательного срока, чтобы доказать Чистоту Намерений — о ней очень заботятся политические лидеры Нейгуина. А потом мы вас сразу повысим на три звания, сделаем меланрамом-супериором. Это даст вам реальную надежду стать временным мечом-джумбайя, и, может быть, даже (я ничего не обещаю, но думаю, что неофициально мы это состряпаем), может быть, я вам устрою должность грабежмейстера, когда будут делить добычу под Эридсвургом.

— Что ж, — фон Ардин был под впечатлением обещаний, как ни пытался устоять, — сделка довольно выгодная… если вы беретесь ее протолкнуть.

— Пройдемте в помещение, — сказал продавец. — Я позвоню по телефону.

А Марвин все шагал и слушал, как представители доброй дюжины рас препираются с продавцами — представителями другой дюжины рас. Марвину все уши прожужжали сотнями призывов. От оживленности рынка у Марвина поднялось настроение. А услышанные им варианты, хоть порой и отпугивающие, в массе своей были завлекательны:

— Нужен афидмен на пасеку Сенфиса! Хорошая плата, отзывчивая дружба.

— Требуется переписчик для работы над Грязной Книгой Ковенджин! Должен телепатически воспринимать сексуальные побуждения медридарианской расы!

— Ищем садовников-планировщиков на Арктур! Приезжайте на отдых к единственной в Галактике расе разумных овощей!

— Нужен опытный кандальщик на Вегу-4! Пригодятся также полуквалифицированные удержатели! Неограниченные привилегии!

Как много перспектив открывает Галактика! Марвину показалось, что его несчастье на самом деле не несчастье, а замаскированная удача. Он всегда стремился путешествовать… но раньше из скромности позволял себе лишь жалкую роль туриста. Насколько же лучше, насколько плодотворнее путешествовать с ясной целью! Служить в армиях Нейгуина, изведать жизнь афидмена, узнать, каково быть кандальщиком… И даже переписывать Грязную Книгу Ковенджин.

Прямо перед собой он заметил табличку «Джеймс Праведник Мак-Хоннери, маклер по краткосрочным сделкам, с разрешения властей. Успех гарантируется».

За прилавком, скрытый по пояс, стоял и курил сигару ладный, видавший виды надутый коротышка с пронзительными кобальтово-синими глазами. Это и был, судя по всему, Мак-Хоннери собственной персоной. Молчаливый и высокомерный, не унижающийся до трепотни, коротышка стоял сложа руки, пока Флинн подходил к его ларьку.

Глава 8

Они очутились лицом к лицу — Марвин с разинутым ртом, Мак-Хоннери со стиснутыми зубами. Несколько секунд прошли в молчании. Затем Мак-Хоннери сказал:

— Слушай, малыш, тут тебе не какая-нибудь занюханная ярмарка, и я тебе не какой-нибудь занюханный урод. Если хочешь что-то сказать, выкладывай. Не хочешь — ступай своей дорогой, пока я тебе хребет не переломал.

Марвин сразу понял, что этот человек не из породы угодливых, медоточивых торговцев телами. В скрипучем голосе не было и тени подобострастия, в очертаниях искривленных губ — ни признака заискивания. Этот человек говорил то, что думал, и не заботился о последствиях.

— Я… я клиент, — выдавил из себя Флинн.

— Повезло же мне, — съязвил Мак-Хоннери. — Прикажешь теперь кувыркаться от радости, что ли?

Его ядовитая реплика и хамоватые манеры знающего себе цену человека вселили во Флинна доверие. Он, конечно, знал, что внешность обманчива, но ему никто никогда не сообщал, как еще можно судить о людях, если не по внешности. Он склонен был отдать себя на милость этого гордого и озлобленного человека.

— Через час-другой меня лишат вот этого тела, — объяснил Марвин. — Поскольку мое собственное украдено, мне позарез нужно какое-нибудь взамен. Денег у меня очень мало, но я… я на все согласен и готов работать.

Мак-Хоннери вытаращил глаза, и его сжатые губы искривились в язвительной усмешке.

— Готов работать, вот оно что? Как мило! И кем же ты готов работать?

— Да кем угодно.

— Вот как? А ты умеешь работать на монткальмском металлорежущем станке со светочувствительным пультом и ручным отбором брака? Нет? Думаешь, справишься с эспресс-сепаратором частиц, работая на заводах компании «Новые редкоземельные элементы»? Не по твоей части, а? Есть у меня заказчик, он хирург на Веге, ему нужен подручный, чтоб управлять стимулятором нервных импульсов — старая модель с двумя педалями. Не совсем то, что ты имел в виду? Далее, есть у нас заказ с Потемкина-2, там нужен исполнитель на коленной чашке, а ресторан в районе Бутса просит прислать повара, чтоб готовил дежурные блюда и знал кухню Кфензиса. Ни уму ни сердцу? Может, тебе подойдет собирать цветы на Мориглии; правда, там надо предвидеть антезис с разбросом не более пяти секунд. Или ты мог бы заняться точечной сваркой плоти, если у тебя нервы крепкие, или контролировать восстановление филопозов, или… Но, по-моему, ничто из перечисленного тебя не трогает, а?

Флинн покачал головой и буркнул:

— Ни в одной из этих работ я ничего не смыслю.

— Почему-то меня это вовсе не так удивляет, как ты думаешь, — сказал Мак-Хоннери. — А хоть что-нибудь ты умеешь?

— Да вот я в колледже изучал…

— К чертовой матери автобиографию! Меня интересует твое ремесло, талант, профессия, способность, искусство — называй как хочешь. Конкретно, что ты умеешь делать?

— Собственно, — сказал Марвин, — если уж вопрос стоит таким образом, то я, наверное, ничего особенного не умею.

— Знаю, — вздохнул Мак-Хоннери. — Ты неквалифицированный. У тебя это прямо на лбу написано. Малыш, может быть, тебе будет интересно узнать, что неквалифицированных разумов везде как собак нерезаных. Рынок ими затоварен. Вселенная забита — по швам трещит. Все, что ты сделаешь, машина сделает лучше, быстрее и куда охотнее.

— Очень жаль, сэр, — с достоинством, хоть и грустно, ответил Марвин и собрался уходить.

— Минутку, — сказал Мак-Хоннери. — Если не ошибаюсь, ты искал работу.

— Но вы же сами говорили…

— Я говорил, что ты неквалифицирован, да так оно и есть. И я говорил, что машина все делает лучше, быстрее и гораздо охотнее, но никоим образом не дешевле.

— Ага! — сказал Марвин.

— Да-с, что касается дешевизны, то ты еще дашь автоматике очко вперед. А в наш век, в наши дни это огромное достижение.

— Ну что ж, это все-таки утешительно, — с сомнением произнес Флинн. — И, конечно, очень интересно. Но когда Пенгл-Порох посоветовал мне обратиться к вам, я думал…

— Стой, что такое? — встрепенулся Мак-Хоннери. — Ты друг Пороха?

— Считайте, что так, — ответил Флинн, избегая грубой лжи.

— Так бы и говорил с самого начала, — сказал Мак-Хоннери. — Не то чтоб от этого многое изменилось — ведь факты именно таковы, как я их излагаю. Но я бы тебе объяснил, что быть неквалифицированным не зазорно. Проклятье, ведь все мы так начинаем, разве нет? Если тебе повезет с контрактом на краткосрочную сделку, ты и глазом моргнуть не успеешь, как обучишься всяким ремеслам.

— Надеюсь, что так, сэр. — Теперь, когда Мак-Хоннери стал приветлив, Флинн насторожился. — У вас есть на примете какая-нибудь работенка?

— Вообще-то да, — сказал Мак-Хоннери. — Это всего недельная перекидка, а уж неделю можно вытерпеть на любой работе, даже если выполняешь ее, стоя на голове. Тебе-то это не грозит, работа приятная и сходная, на чистом воздухе, мозги напрягать особенно не требуется, хорошие рабочие условия, просвещенное руководство и конгениальная рабочая сила.

— Звучит заманчиво, — сказал Флинн. — А в чем здесь подвох?

— В том, что не такая это должность, где можно разбогатеть, — ответил Мак-Хоннери. — Откровенно говоря, платят хреново. Но какого черта, нельзя же все сразу.

— А что за должность? — спросил Марвин.

— Официально она называется «индигатор уфики, второго класса».

— Звучит внушительно.

— Рад, что тебе нравится. Это значит, что ты должен охотиться за яйцами.

— За яйцами?

— За яйцами. Или, если подробнее, ты должен искать, а когда найдешь, то подбирать яйца грача-ганзера. Думаешь, справишься?

— Я, собственно, хотел бы побольше разузнать о технике собирания, а заодно об условиях работы и…

Он остановился на полуслове, ибо Мак-Хоннери медленно, печально помотал головой.

— Тебе нужна работа?

— Есть у вас что-нибудь другое?

— Нет.

— Беру.

— Умное решение, — сказал Мак-Хоннери. Он вынул из кармана какую-то бумагу. — Вот стандартный, одобренный правительством контракт на кроумельдском языке, который считается официальным языком планеты Мельд-2, куда приписана нанимающая тебя фирма. Умеешь читать по-кроумельдски?

— К сожалению, нет.

— Ну, текст стандартный… Фирма не несет ответственности за пожар, землетрясение, атомную войну, превращение солнца в сверхновую звезду, стихийные бедствия… фирма согласна тебя нанять… снабдить мельдским телом… за исключением случаев, когда окажется не в состоянии, в каковых случаях не обязана… и да помилует бог твою душу.

— Как-как? Повторите, — попросил Флинн.

— Последняя фраза — просто стандартный оборот речи. Дай сообразить, по-моему, это все. Ты, конечно, обязуешься не совершать актов вредительства, шпионажа, непочтительности, неповиновения и так далее, а также всячески избегать и сторониться половых извращений, перечисленных у Гофмейера в «Стандартном справочнике мельдских извращений». Кроме того, ты обязуешься умываться раз в двое суток, не влезать в долги, не превращаться в алкоголика, не сходить с ума. Ну, тут еще всякие обязательства, против которых не станет возражать ни один здравомыслящий человек. Вот, пожалуй, и все. Если у тебя есть деловые вопросы, я постараюсь на них ответить.

— Да вот, — сказал Флинн, — насчет всех этих обязательств…

— Это неважно, — отмахнулся Мак-Хоннери. — Нужна тебе работа или нет?

У Марвина были кое-какие сомнения.

Но не успел он опомниться, как оказался в мельдском теле, на Мельде.

Глава 9

Дождевой лес ганзеров на Мельде был дремуч и обширен. Среди исполинских деревьев проносился легчайший шепот ветерка, вернее, тень его; он протискивался сквозь переплетения лиан и, словно сломав хребет, проползал по крючковатой траве. Капли воды с трудом соскальзывали вниз по спутанной листве, как заблудившиеся в лабиринте, в изнеможении присевшие отдохнуть на губчатой и равнодушной почве. Тени смешивались и плясали, бледнели и вновь появлялись, приведенные в мнимое движение двумя усталыми солнцами в небе цвета зеленоватой плесени. Над головой безутешный ференгол свистом подзывал подругу, но в ответ слышал только частый зловещий кашель хищного царь-прыгуна.

И по этой-то скорбной местности, так томительно похожей на Землю и так от нее отличной, бродил Марвин Флинн в непривычном мельдском теле, упорно глядя себе под ноги, — он искал яйца ганзеров, не зная толком, на что они похожи.

Все произошло стремительно. С того мига, как он прибыл на Мельд, у него не было времени оглядеться. Едва его воплотили, как кто-то уже повелительно орал у него над ухом.

Флинн только-только успел торопливо осмотреть свое четверорукое, четвероногое тело, для пробы вильнул единственным хвостом и перекинул уши за спину, как его тотчас же, словно скотину, загнали в рабочую бригаду, сообщили ему номер барака и местонахождение столовой, вручили джемпер (на два размера больше, чем нужно) и башмаки (которые пришлись почти впору, если не считать того, что левый чуть-чуть жал). Флинн расписался в получении и принял набор инструментов, необходимых для новой профессии: большой синтетический мешок, темные очки, компас, сеть, щипцы, тяжелый металлический треножник и бластер.

Его и других рабочих выстроили рядами, их в спешке проинструктировал менеджер — усталый и надменный атреянин.

Флинн узнал, что его новая родина занимает ничтожную часть пространства вблизи Альдебарана. Мельд — планета, прямо скажем, второсортная. По шкале климатических допусков Хэрлихэна-Чанза ее климат классифицируется как «невыносимый», потенциальные природные ресурсы считаются «ниже минимальной нормы», а коэффициент эстетического резонанса (не измеренный) объявлен «невдохновляющим».

— Не такое место, — сказал менеджер, — которое стоило бы выбрать для отпуска, да и вообще для чего бы то ни было.

Слушатели нервно захихикали.

— Тем не менее, — продолжал менеджер, — этот неприветливый и непривечаемый мир, это галактическое недоразумение, эту космическую посредственность обитатели считают своей родиной и прекраснейшей планетой во Вселенной.

Мельдяне, неистово гордясь единственной своей реальной ценностью, делают хорошую мину при плохой жизни. С мужественной решимостью вечных неудачников они возделывают опушки дождевого леса, а в необъятных пылающих пустынях добывают бедные руды с жалким содержанием металла. Их упорную настойчивость можно было бы ставить в пример, если бы она не приводила к неизменному краху.

И сказал менеджер:

— Вот чем был Мельд, если бы не еще один факт. Яйца ганзеров! Ни на одной планете их нет, и ни одна планета не нуждается в них так сильно.

Яйца ганзеров — единственный предмет экспорта с планеты Мельд. К счастью для мельдян, эти яйца повсюду пользуются бешеным спросом. На Оришаде яйца ганзеров служат любовными амулетами; на Офиухе-2 их мелют и едят как непревзойденный стимулятор любовного желания; на Моришаде после освящения они становятся предметом культа у безрассудных К'тенги.

Итак, яйца ганзеров — жизненно важный природный ресурс, к тому же единственный на Мельде. Благодаря им мельдяне удерживаются на определенной ступени цивилизации. Без них раса неминуемо пришла бы в упадок.

Чтобы заполучить яйцо ганзера, надо всего-навсего нагнуться и поднять его. Но тут-то и кроются некоторые трудности, ибо ганзеры категорически сопротивляются такой практике.

Ганзеры, обитатели лесов, ведут происхождение от древних ящеров. Они свирепы, искусно прячутся, коварны, жестоки и совершенно не поддаются приручению. Все эти качества делают сбор яиц ганзеров занятием крайне опасным.

— Создалось любопытное положение, — отметил менеджер, — не лишенное парадоксальности. Основной источник жизни на Мельде есть в то же время и основная причина смертности. Это послужит вам пищей для размышлений, когда начнете свой рабочий день. Запомните же мои слова: берегите себя, будьте все время начеку, семь раз отмерьте — один отрежьте, сделайте все возможное, чтобы сохранить свои связанные договором жизни, не говоря уже о дорогостоящих телах, выданных вам в пользование. Но, кроме того, не забывайте о норме — если вы недовыполните дневную норму хотя бы на одно-единственное яйцо, то за этот день вам будет начислена целая штрафная неделя. Желаю успеха, ребята!

Тут Марвина и остальных ребят опять выстроили рядами и без проволочек отвели в лес.

Через час достигли поисковой зоны. Марвин Флинн воспользовался случаем попросить у десятника инструкций.

— Инструкций? — переспросил десятник. — Какой вид, какой род?

Он был переселенцем с Оринафы и не мог похвастать лингвистическими способностями.

— В смысле, что я должен делать? — уточнил Флинн.

Десятник долго обдумывал вопрос и наконец отреагировал:

— Ты должен собирай яйца ганзер.

У него получилось «ганьсер».

— Это-то понятно, — сказал Флинн. — Я о другом спрашиваю: я ведь даже не знаю, на что похоже яйцо ганзера.

— Не волновайтесь, — ответил десятник. — Ты знай, когда увидеть, без ошибка, да.

— Есть, сэр, — выпалил Флинн. — А если я найду яйцо ганзера, то существуют ли особые правила насчет того, как с ними обращаться? Например, чтобы нечаянно не разбить…

— Обращаться, — сказал десятник, — ты поднимай яйцо, клай в мешок. Ты понимай такая вещи, да или нет?

— Конечно, понимаю, — заверил Марвин. — Но я еще хотел бы выяснить, велика ли дневная норма. Как подсчитывается выработка, по часам? Перерыв на обед не в счет?

— А! — сказал десятник, и с его широкого добродушного лица исчезло недоуменное выражение. — Наконец это так. Ты поднимай яйцо ганзер, клай в мешок, ясно?

— Ясно, — без запинки ответил Марвин.

— Ты делай так каждый раз, пока мешок не наполняться. Уловил?

— По-моему, да, — ответил Марвин. — Полный мешок соответствует действительной или идеальной норме. Дайте-ка я повторю еще раз все этапы, чтобы действовать наверняка. Сначала я устанавливаю местопребывание яиц ганзера, пользуясь земными эквивалентами этого понятия и, надо полагать, не испытывая трудностей при опознании. Затем, обнаружив и опознав объект поисков, я приступаю к процессу, именуемому «класть яйцо в мешок», под чем подразумевается…

— Один минута. — Десятник постучал себя хвостом по зубам и спросил: — Ты меня разыгрывай, малыш?..

— Помилуйте, сэр, я хотел только удостовериться…

— Ты шутки шутить на деревенщина со старый планета Оринафа. Ты думать, ты такой ловкий. Ты не такой ловкий. Никто не любить чересчур большой умник.

— Прошу прощения, — сказал Флинн, почтительно виляя хвостом.

— Так или иначе, я мне казайся, ты усвоить элементарные начатки работа очень хорошо, так что иди теперь выполняй работа-труд как следует. Держать греха подальше. Иначе я перебить тебе шесть и более конечности, усекаешь?

— Усекаю.

Флинн повернулся через правое плечо и галопом припустил в лес, где начал поиски.

Глава 10

Марвин Флинн бесшумно несся по лесу; ноздри его трепетали, глаза вращались и выпячивались, увеличивая поле зрения. Золотистая шкура, слегка надушенная апписфиамом, нервно подрагивала — так играли под нею мышцы, с виду расслабленные, на самом деле безукоризненно слаженные.

Лес развертывал перед зрителем симфонию зеленых и серых тонов, где время от времени возникала алая тема ползучих растений, или пурпурные фанфары кустарника лилибабы, или, еще реже, выведенный гобоем лейтмотив второй темы — оранжевого хлысткинжала. Общий же эффект был мрачен и наводил на печальные раздумья, как просторный городской парк в тихий час перед рассветом.

Но что это? Вон там! Чуть левее! Да-да, как раз под деревом бокку! Это не… Не может быть!..

Правыми руками Флинн разгреб листья и низко наклонился. Там, в гнезде, свитом из травы и веточек, он увидел нечто такое, что сверкало наподобие страусиного яйца, изукрашенного драгоценными камнями.

Десятник не солгал. Яйцо ганзера ни с чем невозможно спутать.

На выпуклой радужной поверхности ярко горели мириады волшебных костров. Исчезая и возвращаясь наподобие полузабытых снов, пробегали тени. В душе Марвина всколыхнулось ощущение сумерек, вечернего звона, медлительного стада, пасущегося у прозрачного ручья, под сенью пыльных безутешных кипарисов.

Как ни противилось этому все его естество, Марвин совсем низко нагнулся и протянул руку. Ладонь его любовно сомкнулась на пылающем сфероиде.

Он быстро отдернул руку. Пылающий сфероид обжигал адским огнем.

Марвин посмотрел на него с еще большим уважением. Теперь он понял назначение выданных ему щипцов. Этими щипцами он осторожно обхватил сказочный сфероид.

Сказочный сфероид отскочил, как резиновый мяч. Марвин ринулся за ним, на бегу бестолково размахивая сетью. Яйцо ганзера увернулось, рикошетировало и молнией метнулось в густые заросли.

Марвин отчаянно взмахнул сетью, и руку его направила сама фортуна. Яйцо ганзера попалось в сеть.

Оно лежало неподвижно, пульсируя, словно переводя дух. Марвин с осторожностью приблизился — он ожидал любой каверзы.

И тут яйцо ганзера заговорило.

— Слушай-ка, мистер, — сказало оно сдавленным голосом, — что это на тебя нашло?

— Как-как? — переспросил Марвин.

— Слушай, — сказало яйцо ганзера. — Я себе сижу в общественном парке, никого не трогаю, и вдруг здрасьте — ты набрасываешься на меня, как ненормальный, всего исцарапал и вообще ведешь себя, как псих. Ну, я, естественно, разгорячилось. А кто бы не разгорячился? Вот я и решило отойти подальше, ведь у меня сегодня выходной и мне скандалы ни к чему. И здрасьте — ты накидываешь на меня сеть, будто я тебе какая-то паршивая бабочка. Вот я и спрашиваю: что на тебя нашло?

— Видишь ли, — ответил Марвин, — ты ведь яйцо ганзера.

— Это мне известно, — сказало яйцо ганзера. — Я яйцо ганзера, факт. А что, теперь так, ни с того ни с сего, это запрещается законом?

— Конечно, нет, — ответил Марвин. — Но дело в том, что я как раз охочусь за яйцами ганзеров.

Последовала недолгая пауза. Затем яйцо ганзера попросило:

— Не откажите в любезности, повторите, пожалуйста.

Марвин повторил. Яйцо ганзера сказало:

— М-да, мне так и послышалось. — И рассмеялось почти беззвучно. — Вы шутите, не правда ли?

— К сожалению, нет.

— Конечно, шутите, — с ноткой отчаяния в голосе настаивало яйцо ганзера. — Ну ладно, повеселились и хватит. Теперь выпустите меня отсюда.

— Извините…

— Выпустите меня!..

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я охочусь за яйцами ганзеров.

— О господи, — сказало яйцо ганзера, — большего идиотизма я за всю свою жизнь не слыхало! Мы ведь, по-моему, впервые сталкиваемся, не так ли? Почему же ты за мной охотишься?

— Меня наняли охотиться за яйцами ганзеров, — пояснил Марвин.

— Слушай, парень, ты просто ходишь себе и охотишься за любыми яйцами ганзеров? Тебе безразлично, за какими именно?

— Точно.

— И действительно не ищешь какое-то определенное яйцо ганзера, которое, чего доброго, сделало тебе гадость?

— Нет-нет, — заверил Марвин. — Я в жизни не встречал ни одного яйца ганзера.

— Ты даже не… И все-таки охотишься… Я, должно быть, схожу с ума. И наверняка ослышалось. Собственно, так просто-напросто не бывает. Это какой-то чудовищный кошмар… Подходит к тебе помешанный, спокойно, как будто так и надо, хватает тебя в лапы и глазом не моргнув заявляет: «Я вообще-то охочусь за яйцами ганзеров». Собственно… слушай, парень, ты меня разыгрываешь, верно?

Марвин сконфузился, раскипятился и возмечтал, чтобы яйцо ганзера заткнулось. Он грубовато сказал:

— Я вовсе не валяю дурака. Моя работа — собирать яйца ганзеров.

— Собирать… яйца ганзеров! — простонало яйцо ганзера. — Ах, нет, нет, нет! Боже, не верится, что все это на самом деле, и все же это происходит, на самом деле проис…

— Не распускайся! — прикрикнул Марвин: яйцо ганзера явно готово было впасть в истерику.

— Спасибо, — проговорило яйцо ганзера, помолчав. — Теперь я в норме. Слушай, можно задать тебе один-единственный вопрос?

— Только поживей, — ответил Марвин.

— Я вот что хочу спросить, — сказало яйцо ганзера, — тебе такие дела доставляют удовольствие? Я хочу сказать, ты не склонен ли к извращениям? Только не обижайся.

— Ничего, — ответил Марвин. — Нет, я не склонен к извращениям и, поверь, никакого удовольствия не испытываю. Клянусь, мне самому все это очень неприятно.

— Тебе неприятно! — взвизгнуло яйцо ганзера. — А мне-то, по-твоему, каково? По-твоему, для меня это в порядке вещей, если кто-то подходит, как в кошмарном сне, и «собирает» меня?

— Спокойней, — попросил Марвин.

— Бешеный, — пробормотало яйцо ганзера в сторону. — Абсолютно, совершенно невменяемый. Можно… можно, я оставлю жене записку?

— Некогда, — твердо ответил Марвин.

— Тогда разреши мне хотя бы помолиться.

— Валяй молись, — сказал Марвин. — Только побыстрее закругляйся.

— О Господь Бог, — нараспев затянуло яйцо ганзера, — не понимаю, что со мной происходит и почему. Я всегда старалось быть хорошим, и хоть церковь посещаю нерегулярно, но Ты ведь знаешь, что истинная вера — в сердце верующего. Возможно, порой я поступаю дурно, не стану отрицать. Но, Господь, отчего караешь Ты так жестоко? И отчего именно меня? Отчего не другого, настоящего грешника, например, закоренелого преступника? Отчего именно меня? И отчего именно так? Какая-то тварь «собирает» меня, будто я неодушевленная вещь… не понимаю. Но знаю, что Ты всеведущ и всемогущ, а еще знаю, что Ты добр, и, значит, есть тому причина… хоть я и слишком глупо, чтобы ее разгадать. Слушай, Боже, если Ты так рассудил, тогда ладно, пусть так и будет. Но Ты уж, пожалуйста, позаботься о моей жене и детях… А особенно о младшеньком. — Голос у яйца ганзера прервался, но оно тотчас же овладело собой. — Особенно молю Тебя о младшем, Боже, ведь он хроменький, и другие детишки его обижают, и ему нужно большое… большое участие. Аминь.

Яйцо ганзера подавило рыдание. Голос его мгновенно окреп.

— Теперь я готово, — сказало оно Марвину. — Делай свое грязное дело, паршивец, сукин ты сын.

Но молитва яйца ганзера совершенно выбила Марвина из колеи. На глаза навернулись слезы, щеточки на ногах задрожали, он распутал сеть и выпустил пленника. Яйцо ганзера откатилось совсем недалеко и замерло, явно опасаясь подвоха.

— Ты… ты всерьез? — спросило оно.

— Всерьез, — ответил Марвин. — Я не гожусь для такой работы. Не знаю уж, что со мною сделают там, в лагере, но больше в жизни я не трону ни одного яйца ганзера!

— Благословенно будь имя божие, — тихо проговорило яйцо ганзера. — На своем веку я насмотрелось странных вещей, но, мне кажется, рука провидения…

Изложить свою философскую позицию, известную под названием «софистика вмешательства», яйцу ганзера помешал внезапный зловещий треск в кустах. Марвин стремительно обернулся и вспомнил о том, какими опасностями чревата планета Мельд.

Его предупреждали, а он забыл. Теперь он стал отчаянно нащупывать бластер, а тот, как назло, запутался в сети. Марвин яростно рванул бластер, выдернул его, услышал пронзительный крик яйца ганзера…

Тут его с силой швырнуло оземь. Бластер полетел в кустарник. А Марвин увидел перед собой черные глаза-щели под низким бронированным лбом.

Представлять ему нового знакомца не было никакой нужды. Флинн понял, что наскочил на взрослого, совершеннолетнего мародера-ганзера, и наскочил, пожалуй, в самых скверных обстоятельствах. Слишком явны были улики: вопиющая сеть, недвусмысленные темные очки, обличители-щипцы. И все приближались, норовя сомкнуться у него на шее, острозубые челюсти гигантского ящера, они были уже рядом. Марвин даже различил три золотые коронки и временную фарфоровую пломбу.

Флинн извивался, пытаясь высвободиться. Ганзер прижал его к земле лапой размером с седло для яка; его беспощадные когти, каждый величиной с два ледоруба, безжалостно впились в золотистую шкуру Марвина. Чудовищно зияла слюнявая пасть, надвигалась, готовая заглотнуть голову Марвина целиком.

Глава 11

И вдруг время остановилось! Марвин видел застывшую полуразинутую пасть ганзера, налитый кровью левый глаз, все огромное тело, скованное какой-то странной, непреодолимой инерцией.

Рядом лежало яйцо ганзера, неподвижное, как резная копия самого себя.

Ветерок замер на полпути. Деревья оцепенели в напряженных позах, а мерифейский коршун повис в разгаре полета, точно воздушный змей на веревочке.

Даже солнце остановило свой неутомимый бег!

И в этой необычной живой картине Марвин с замиранием сердца воззрился на единственный движущийся феномен, который возник в воздухе, в трех футах от головы Марвина и чуть левее.

Началось это как пылевой вихрь, набухло, расширилось, утолщилось в основании и сошло на конус в вершине. Вращение стало еще более бешеным, и фигура приобрела четкие контуры.

— Сыщик Урдорф! — вскричал Марвин.

Действительно, это был марсианский сыщик, тот самый, кого преследовали бесчисленные неудачи, кто обещал Марвину раскрыть преступление и вернуть законное тело.

— Тысяча извинений за то, что врываюсь, не предупредив, — сказал Урдорф, когда материализовался полностью и тяжело плюхнулся наземь.

— Слава богу, что вы здесь! — ответил Марвин. — Вы спасли меня от чрезвычайно неприятной смерти, и если бы вы еще помогли мне скинуть с себя вот эту гадину…

Ведь Марвина все еще пригвождала к земле лапа ганзера, теперь словно налитая высокоуглеродистой сталью. И он никак не мог высвободиться.

— Вы уж извините, — сказал сыщик, вставая с земли и отряхиваясь, — но этого я, к сожалению, сделать не могу.

— Почему?

— Против правил, — объяснил сыщик Урдорф. — Всякое перемещение тел в течение искусственно вызванной остановки времени (а налицо именно она) может повлечь за собой парадокс, а парадоксы запрещены, так как могут привести к сжатию времени, а сжатие времени запросто может вызвать искривление структурных линий в нашем континууме и разрушить Вселенную. Поэтому всякое перемещение карается тюремным заключением сроком на один год и штрафом в тысячу долларов.

— А-а, я этого не знал.

— Да, к сожалению, это так, — сказал сыщик.

— Понимаю, — сказал Марвин.

— Я вот и надеялся, что вы поймете, — сказал сыщик.

Последовало долгое и томительное молчание. Затем Марвин сказал:

— Ну?

— Что вы сказали?

— Я сказал… вернее, хотел сказать, зачем вы сюда явились?

— А-а, — протянул сыщик. — Я решил задать вам несколько вопросов, которые раньше не пришли мне в голову и которые помогут мне оперативно расследовать и раскрыть дело.

— Валяйте задавайте, — сказал Марвин.

— Благодарю вас. Прежде всего, какой ваш любимый цвет?

— Голубой.

— Но какой именно оттенок? Прошу вас, поточнее.

— Цвета воробьиного яйца.

— Угу. — Сыщик занес это в свой блокнот. — А теперь быстро, не задумываясь, назовите первое попавшееся число.

— 87792,3, — без колебаний ответил Марвин.

— Ум-гум. А теперь, без паузы, укажите название любой эстрадной песенки.

— «Рапсодия орангутанга», — ответил Марвин.

— Угу. Отлично, — сказал Урдорф, захлопнув блокнот. — Кажется, у меня все.

— А какова цель ваших вопросов?

— Располагая данной информацией, я у всех подозреваемых могу выявить остаточные рефлексы. Это часть теста Дуулмена на проверку самоличности.

— Вот как, — сказал Марвин. — А вообще как идут дела, удачно?

— Об удаче пока и речи нет, — ответил Урдорф. — Но, смею вас уверить, дело продвигается удовлетворительно. Мы выследили вора на Иораме-2, где он зайцем прятался в груде быстрозамороженного мяса, отправляемого на Большую Геру. На Гере он выдал себя за беженца с Гаги-2, и это снискало ему немалую популярность. Он умудрился наскрести на проезд до Квантиса — там у него были спрятаны деньги. На Квантисе он, не проведя и дня, взял билет в местный космолет до Автономной Области Пятидесяти Звезд.

— А потом? — спросил Марвин.

— А потом мы временно потеряли его след. Область Пятидесяти Звезд — это четыреста тридцать две планетные системы с общим населением триста миллиардов. Так что, как видите, работка будет славная.

— Безнадежная, судя по вашим словам, — сказал Марвин.

— Как раз наоборот, все складывается на редкость благоприятно. Непосвященные вечно принимают осложнения за сложности. Но интересующего нас преступника не спасет простейшее множество, которое всегда поддается статистическому анализу.

— Что же теперь будет? — спросил Марвин.

— Продолжим наш анализ, затем на основе теории вероятностей сделаем проекцию, пошлем эту проекцию через всю Галактику и посмотрим, не превратится ли она в сверхновую звезду… я, разумеется, выражаюсь метафорически.

— Разумеется, — сказал Марвин. — Вы действительно надеетесь задержать преступника?

— Я нисколько не сомневаюсь в результатах, — ответил сыщик Урдорф. — Но следует запастись терпением. Вы должны помнить, что межгалактические преступления — область сравнительно новая, и потому межгалактическое следствие еще новее. Есть много преступлений, где невозможно даже доказать существование преступника, не говоря уж о том, чтобы его разыскать. Так что в некоторых отношениях нам везет.

— Придется, видно, верить вам на слово, — сказал Марвин. — А насчет моего нынешнего положения…

— Именно от такого положения я вас и предостерегал, — строго ответил сыщик. — Прошу вас учесть это на будущее… если умудритесь выбраться живым из нынешней переделки. Желаю успеха, дружище.

Сыщик Урдорф завертелся перед глазами Марвина все быстрее, быстрее, слился в мелькающий вихрь, померк и исчез.

Время разморозилось.

И Марвин вновь уставился в черные глаза-щели под узким бронированным лбом, увидел, как смыкается чудовищно разинутая пасть, готовая заглотнуть всю его голову целиком…

Глава 12

— Погоди! — заорал Марвин.

— Зачем? — спросил ганзер.

Мотивировки Марвин еще не придумал. Он услышал, как яйцо ганзера пробормотало:

— Пусть испытает на своей шкуре, так ему и надо. А все же он был добр ко мне. С другой стороны, мне-то какое дело? Только высунься, сразу тебе скорлупу надобьют. А все же…

— Я не хочу умирать, — сказал Марвин.

— Я и не думаю, что ты хочешь, — ответил ганзер отнюдь не враждебным тоном. — И ты, конечно, заведешь словопрения. Затронешь этику… мораль, всякие там проблемы. Боюсь, не выйдет. Нас, видишь ли, специально предупредили, чтоб мы не позволяли мельдянину разговаривать. Велели просто выполнять работу, и вся недолга; не вносить ничего личного. Просто сделай дело и переходи к следующему. Умственная гигиена, право же. Поэтому, пожалуйста, закрой глаза…

Челюсти стали смыкаться. Но Марвин, осененный нелепой, отчаянной догадкой, воскликнул:

— Ты говоришь — работа?

— Конечно, работа, — сказал ганзер. — В ней нет ничего оскорбительного, я ничего не имею против тебя лично…

Он нахмурился — видимо, рассердился на себя за то, что заговорил.

— Работа! Твоя работа — охотиться за мельдянами, так ведь?

— Само собой. С этой планеты Ганзер, видишь ли, взять нечего, разве что вот охотиться за мельдянами.

— Но зачем за ними охотиться? — спросил Марвин.

— Ну, во-первых, яйцо ганзера достигает зрелости только в плоти взрослого мельдянина.

— Полно, — сказало яйцо ганзера, перекатываясь в смущении, — стоит ли вдаваться в гнусную биологию? Я ведь не распространяюсь о твоих естественных отправлениях, верно?

— А во-вторых, — продолжал ганзер, — у нас единственный предмет экспорта — шкуры мельдян, из которых на Триане-2 делают императорские облачения, на Немо — амулеты, а на Крейслере-30 — чехлы для стульев. Спрос на неуловимых и опасных мельдян — единственный способ кое-как поддерживать цивилизацию и…

— Мне говорили в точности то же самое! — воскликнул Марвин и быстро повторил слова менеджера.

— Вот те на! — сказал ганзер.

Теперь оба поняли истинное положение вещей: мельдяне целиком зависят от ганзеров, а те, в свою очередь, целиком зависят от мельдян. Обе расы охотятся одна на другую, живут и гибнут одна ради другой и по невежественной злобе не желают признавать между собою ничего общего. Они связаны ярко выраженными отношениями симбиоза, но обе расы полностью игнорируют этот симбиоз. Больше того, каждая утверждает, будто она единственный носитель цивилизации и разума, а другая — скотская, презренная и не в счет.

А теперь обоим пришло в голову, что они в равной степени входят в общую категорию разумных существ.

Озарение внушило обоим благоговейный ужас, но Марвин все еще был пригвожден к земле тяжелой лапой ганзера.

— Это ставит меня в несколько затруднительное положение, — сказал ганзер чуть погодя. — Естественный мой порыв — отпустить тебя на все четыре стороны. Но я здесь работаю по контракту, а в нем обусловлено…

— Значит, ты не настоящий ганзер?

— Нет. Я обменщик, как и ты, а родом с Земли.

— Моя планета! — вскричал Марвин.

— Я уж и сам догадался, — ответил ганзер. — Ты американец? Скорее всего с Восточного побережья, может, из Коннектикута или Вермонта…

— Штат Нью-Йорк! — вскричал Марвин. — Я из Стэнхоупа!

— А я из Саранак-Лейка, — сказал ганзер. — Звать меня Отис Дагобер, мне тридцать семь лет.

С этими словами ганзер убрал лапу с груди Марвина.

— Мы соседи, — тихо произнес он. — Поэтому я не могу тебя убить, точно так же, как ты, я почти уверен, не мог бы убить меня, даже будь у тебя возможность. А теперь, когда мы узнали правду, вряд ли мы сможем продолжать наш страшный труд. Но это печально, потому что, значит, мы нарушили договорную дисциплину, а за ослушание фирма-наниматель произведет с нами окончательный расчет. А уж что это такое, ты и сам знаешь.

Марвин подавленно кивнул. Он знал слишком хорошо. С поникшей головой сидел он в безутешном молчании рядом с новым другом.

— Не вижу выхода, — сказал Марвин, после того как некоторое время обдумывал ситуацию. — Может, спрячемся в лесу на денек-другой? Но нас ведь наверняка разыщут.

Неожиданно вмешалось яйцо ганзера:

— Полно, будет вам, может, все не так безнадежно, как кажется!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Марвин.

— Да вот, — сказало яйцо ганзера, покрываясь ямочками от удовольствия, — я считаю, за добро надо платить добром. Правда, я могу влипнуть в неприятнейшую историю… Но какого черта! Я думаю, что помогу вам покинуть планету.

Марвин и Отис рассыпались в благодарностях, но яйцо ганзера сразу предупредило их.

— Не исключено, что вы перестанете благодарить, когда увидите, что вас ждет, — сказало оно зловеще.

— Ничего не может быть хуже, — отозвался Отис.

— Вы еще удивитесь, — напрямик сказало яйцо ганзера. — Вы еще очень и очень удивитесь… Сюда, джентльмены.

— Но куда мы идем? — спросил Марвин.

— Я отведу вас к Отшельнику, — ответило яйцо ганзера и упорно не произносило больше ни слова. Оно решительно покатилось вперед, а Марвин с Отисом двинулись следом.

Глава 13

Шагали они и катились по дикому и буйному дождевому лесу, на каждом шагу ожидая опасности. Но ни одна тварь на них не набросилась, и в конце концов они вышли на лесную поляну.

Там они увидели посреди поляны грубо сколоченную хижину и сидящего перед ней на корточках человека.

— Вот Отшельник, — сказало яйцо ганзера. — Он совсем чокнутый.

У землян не было времени переварить эту информацию. Отшельник встал и воскликнул:

— А ну стоп, постой, остановись! Откройтесь моему разумению!

— Я — Марвин Флинн, — сказал Марвин, — а это мой друг Отис Дагобер. Мы хотим покинуть планету.

Казалось, Отшельник не расслышал; он гладил длинную бороду и задумчиво созерцал кроны деревьев. Низким унылым голосом он произнес:

Пришел тот час, когда навеет скорбь

Крик стаи журавлей, летящей вдаль.

Сова-беглянка минет стороной

Печальный мой приют, лишенный благ, —

Что дарит небо, отнимают люди!

Мерцают звезды, молча глядя в окна.

О бегстве королей вещает шумом лес.

— Он говорит, — перевело яйцо ганзера, — что предчувствовал, что вы придете именно этой дорогой.

— Он что, с приветом? — спросил Отис. — Он так разговаривает…

Отшельник сказал:

Теперь прочти мне вслух! Не потерплю,

Чтоб ложь змеей вползла

В мой разум, мне измену предвещая!

— Он не желает, чтоб вы шептались, — перевело яйцо ганзера. — Шепот наводит его на подозрения.

— Это-то я и без тебя мог сообразить, — сказал Флинн.

— Ну и сиди голодный, — оскорбилось яйцо ганзера. — Я просто старалось быть полезным.

Отшельник сделал несколько шагов вперед, остановился и сказал:

— Что тебе здесь, аруун?

Марвин покосился на яйцо ганзера, но оно упорно молчало. Тогда, угадав смысл слов, Марвин ответил:

— Сэр, мы хотим покинуть планету и пришли к вам за помощью.

Отшельник покачал головой и молвил:

Речь варвара! Паршивая овца

И та пристойней блеет!

— На что он намекает? — спросил Марвин.

— Ты такой умный, догадайся сам, — ответило яйцо ганзера.

— Извини, если я тебя чем обидел, — сказал Марвин.

— Ничего, ничего.

— Право же, я раскаиваюсь. Буду очень обязан, если ты нам переведешь.

— Ладно, — сказало яйцо ганзера по-прежнему хмуро. — Он говорит, что не понимает тебя.

— Не понимает? Но я ведь достаточно ясно выражаюсь.

— Не для него, — сказало яйцо ганзера. — Чтобы до него дошло, надо изложить все стихами.

— Я? Никогда в жизни! — воскликнул Марвин с инстинктивной дрожью отвращения, которое испытывают все разумные земляне мужского пола при мысли о стихах. — Я просто не умею! Отис, может быть, ты…

— Нет уж! — в панике отозвался Отис.

Молчание сгущается. Теперь

Пусть муж честной уста свои разверзнет.

Мне оборот событий не по нраву.

— Он начинает злиться, — прокомментировало яйцо ганзера. — Попробуй, попытка не пытка.

— Может, ты ответишь вместо нас, — предложил Отис.

— Я вам не шестерка, — возмутилось яйцо ганзера. — Хотите говорить — говорите сами за себя.

— Единственное, что я помню еще со школьной скамьи, — это «Рубаи» Омара Хайяма, — признался Марвин.

— Ну и валяй, — подбодрило его яйцо ганзера.

Марвин подумал-подумал, нервно дернулся и произнес:

Откуда мы грядем? Куда свой путь вершим?

На расу раса ополчилась без причин…

Пришли мы получить совет, поддержку, помощь.

Не обращай надежды нашей в дым.

— Размер ломается, — шепнуло яйцо ганзера. — Но для первой попытки недурно.

Отис захихикал, и Марвин стукнул его хвостом.

Отшельник отвечал:

Изложено отменно, чужестранец!

Сверх ожидания, найдешь ты помощь:

Мужчины, невзирая на обличье,

Всегда в беде друг друга выручают.

Уже с меньшей запинкой Марвин произнес:

Везде зеленый рай, куда ни кинешь взгляд.

Заря роскошна, сумрачен закат.

Найдет ли бедный пилигрим спасенье

Там, где у сильного бессильный виноват?

Отшельник сказал:

Зело способен; в тощие года

Худому языку навлечь недолго

Беду на голову злосчастного владельца.

Марвин сказал:

Коль ты мне друг, оставь словесную игру.

И прочь отправь тотчас, иначе я умру.

Мне дела нет, что скажут пустомели, —

Бери меня и мной хоть затыкай дыру.

Отшельник сказал:

За мною, господа! Расправьте плечи!

Мужайтесь!

И пусть надежны будут стремена!

И так, мирно беседуя речитативом, они прошествовали к хижине Отшельника, где увидели прикрытый куском коры запрещенный разумопередатчик древней и диковинной конструкции. Тут Марвин понял, что даже в самом крайнем безумии есть система. Ибо Отшельник не пробыл на этой планете и года, а уже сколотил изрядное состояние, занимаясь контрабандной переброской беглецов на самые захудалые из рынков Галактики.

Неэтично, но, как выразился Отшельник:

Пусть вам приспособленье не по нраву —

Зачем хулой уста вы осквернили?

Свет истины не меркнет, если даже

Лучи его на вас не пролились.

Мозгами пораскиньте: сколь разумно

Пренебрегать дурным вином в пустыне,

Где губы запекаются от жажды?

Зачем же избавителей своих

Вы судите сурово? Грех великий —

Неблагодарность: кто укусит руку,

Которая разжала смерти хватку?

Прошло не так уж много времени. Найти работу для Отиса Дагобера оказалось совсем нетрудно. Несмотря на все его уверения в противном, в молодом человеке обнаружилась слабая, но многообещающая садистская струнка. Поэтому Отшельник переселил его разум в тело ассистента зубного врача на Проденде-9.

Яйцо ганзера пожелало Марвину всяческих благ и укатилось домой, в лес.

— А теперь, — сказал Отшельник, — займемся тобой. Мне кажется, что если твою психологию проанализировать с предельной объективностью, то в тебе явственно прослеживается тенденция к жертвенности.

— Во мне? — поразился Марвин.

— Да, в тебе, — ответил Отшельник.

— К жертвенности?

— Именно к жертвенности.

— Не уверен, — заявил Марвин. На этой формулировке он остановился из вежливости; в действительности же он был вполне уверен, что Отшельник заблуждается.

— Зато я уверен, — сказал Отшельник. — И без ложной скромности могу сообщить, что опыт подыскания работ у меня побольше твоего.

— Да, наверное. Вы, я вижу, перестали говорить стихами.

— Конечно, — сказал Отшельник. — С какой стати мне продолжать?

— Потому что раньше вы говорили только стихами, — ответил Марвин.

— Но это же совсем другое дело, — сказал Отшельник. — Тогда я был на открытом воздухе. Приходилось защищаться. Теперь я у себя дома и, следовательно, в полной безопасности.

— Неужели на открытом воздухе стихи действительно защищают?

— А как по-твоему? Я на этой планете второй год живу, и второй год на меня охотятся две кровожадные расы, которые убили бы меня на месте, если б только поймали. А я, как видишь, цел и невредим.

— Что ж, это очень хорошо. Но я не совсем понимаю, какое отношение имеет ваша речь к вашей личной безопасности.

— Черт меня побери, если я сам это понимаю, — сказал Отшельник. — Вообще-то я считаю себя рационалистом, но вынужден признать, хоть и с неохотой, что стихи действуют безотказно. Они помогают; что еще можно добавить?

— А вам не приходило в голову произвести опыт? — спросил Марвин. — Я имею в виду, не пробовали вы разговаривать на открытом воздухе прозой? Возможно, что стихи вовсе не обязательны.

— Возможно, — ответил Отшельник. — А если бы ты попробовал прогуляться по океанскому дну, то, возможно, оказалось бы, что и воздух вовсе не обязателен.

— Это не совсем одно и то же, — возразил Марвин.

— Это абсолютно одно и то же, — сказал Отшельник. — Но мы говорили о тебе и твоей склонности приносить себя в жертву. Повторяю, эта склонность открывает перед тобой путь к чрезвычайно увлекательной работе.

— Не интересуюсь, — уперся Марвин. — А еще что у вас есть?

— Больше ничего! — отрезал Отшельник.

По странному стечению обстоятельств в этот миг снаружи, из кустов, донесся невероятный треск и грохот, и Марвин заключил, что за ним гонятся либо мельдяне, либо ганзеры, либо те и другие.

— Работу я принимаю, — сказал Марвин. — Однако вы ошибаетесь.

За Марвином осталось последнее слово, но зато за Отшельником осталось последнее дело. Ибо, наладив свое оборудование и отрегулировав приборы, он замкнул выключатель и отправил Марвина навстречу новой карьере, на планету Цельсий-5.

Глава 14

На Цельсии-5 высшее проявление культуры — дарить и принимать подарки. Отказаться от подарка немыслимо; такой поступок вызывает в любом цельсианине эмоцию, сравнимую разве что с земной боязнью кровосмешения. Как правило, дарение не беда. Большей частью дары «белые» и выражают всевозможные оттенки любви, благодарности, нежности и так далее. Но бывают еще «серые» дары предупреждения и «черные» дары смерти.

И вот некий выборный чиновник получил от своих избирателей красивое кольцо в нос. В нем обязательно надо красоваться две недели. Великолепная была вещица, только с одним недостатком — она тикала.

Существо другой расы скорее всего закинуло бы это кольцо в ближайшую канаву. Но ни один цельсианин, находясь в здравом уме, этого не сделает. Он даже не отдаст кольцо на проверку. Цельсиане руководствуются правилом: дареному коню в зубы не смотрят. К тому же, просочись хоть слово подозрения, разгорится непоправимый публичный скандал.

Проклятое кольцо надо было таскать в носу целые две недели.

А оно тикало.

Чиновник, которого звали Мардук Крас, обдумывал эту проблему. Он размышлял о своих избирателях, о том, как он им помогал, и о том, как он их давил. Кольцо символизировало предупреждение, это-то было ясно. В лучшем случае — предупреждение, «серый» дар. В худшем — «черный»; миниатюрная бомба простейшей конструкции по истечении нескольких томительно-тревожных дней разнесет ему голову.

По природе своей Мардук не был самоубийцей; он знал, что не хочет носить проклятое кольцо. Но он также знал, что обязан носить проклятое кольцо. Итак, он оказался перед классической цельсианской дилеммой.

«Неужели они проделают со мной такое? — спрашивал себя Мардук. — Только из-за того, что я перепланировал старый, грязный жилой округ под предприятия тяжелой промышленности и вступил в соглашение с гильдией домовладельцев, обязавшись повысить квартирную плату на 320 процентов взамен их обещания в пятидесятилетний срок установить новые водопроводные трубы? Так ведь, боже правый, я никогда и не выдавал себя за совершенство».

Кольцо весело тикало, отсчитывая секунды, щекоча нос и будоража душу. Мардуку вспомнились другие чиновники, которые головами поплатились, получив дары от слабоумных озорников. Да, вполне возможно, что это «черный» дар.

— Голодранцы тупые! — прорычал Мардук, облегчив душу ругательством, которого никогда бы не осмелился произнести на публике. Он горько переживал обиду. Работаешь не покладая рук на всяких дряблокожих крючконосых кретинов — и что же получаешь в награду? Бомбу в нос.

Какое-то мгновение его так и подмывало закинуть кольцо в ближайший бак с хлором. Тут бы он их проучил! И ведь был прецедент. Разве святой Вориэг не отверг тотальное подношение трех призраков?

Да… Но по каноническому толкованию подношение призраков было задумано как коварный подкоп под самую сущность Даров и, следовательно, под самые устои общества; ведь, сделав свое тотальное подношение, они исключили возможность каких бы то ни было подарков в будущем.

А кроме того, то, что достойно восхищения в святом Второго Царства, отвратительно во второразрядном чиновнике Десятой Демократии. Святые вольны поступать, как им заблагорассудится; простые люди должны поступать так, как положено.

Плечи Мардука поникли. Он облепил ступни горячей целебной грязью, но и это не принесло ему облегчения. Выхода не было. Не может один цельсианин противостоять целому обществу. Придется носить кольцо и ждать того леденящего душу мига, когда тиканье прекратится…

Но постойте! Есть же выход!

Да-да, выход найден! Надо только все организовать как следует; но если получится, то Мардук сохранит и безопасность, и доверие общества. Пусть только проклятое кольцо даст ему срок…

Мардук Крас срочно созвонился с несколькими инстанциями и устроил себе срочную командировку на Таами-2 (эдакое Таити в Зоне Десяти Звезд). Разумеется, не телесную. Высокое начальство не станет разбазаривать средства на то, чтобы отправлять чье-то тело за сотни световых лет, когда достаточно одного лишь разума. Бережливый, положительный Мардук отправится по обмену. Он соблюдет если не дух, то букву цельсианского обычая — оставит дома тело с дареным кольцом, весело тикающим в носу.

Надо только найти разум, который поселится в теле Мардука на время его отсутствия. Но это несложно. В Галактике чересчур много разумов и чересчур мало тел. Почему так — никто не знает доподлинно. Ведь, в конце концов, каждый начинает жизнь, обладая и тем, и другим. Но в финале у одних всегда оказывается чего-то больше, чем им нужно, будь то богатство, власть или тела, а у других — меньше.

Мардук связался с фирмой «Отшельник» (тела для любых надобностей). У Отшельника нашлось как раз то, что нужно: ярко выраженный землянин, молодой, мужского пола, находящийся под угрозой скорой смерти и согласный на риск, который связан с ношением тикающего кольца в носу.

Вот так Марвин Флинн попал на Цельсий-5.

В виде исключения спешить было некуда. По прибытии Марвин Флинн имел возможность проделать все процедуры, предписываемые обменом. Он полежал в полной неподвижности, медленно привыкая к новому телу. Он пошевелил каждой конечностью, проверил все органы чувств и быстро перебрал в уме первичную культурно-конфигурационную нагрузку, излучаемую лобными долями, на предмет аналогичных и тождественных факторов. Затем оценил эмоциональные и структурные факторы мозжечка на предмет зенита, надира и седловины. Почти все это он выполнил машинально. Оказалось, что цельсианское тело сидит на нем как нельзя лучше.

Конечно, не обошлось без затруднений: дельта-кривая была до нелепости эллиптичной, а УИТ (универсальные игрек-точки) — не трапециевидными, а серповидными. Но чего и ждать на планете типа 3В; если все пойдет нормально, ему не грозят никакие неприятности.

В общем с таким комплексом «тело — среда — культура — роль» он вполне мог сжиться и отождествить себя.

Очень мило, мысленно подытожил Марвин. Только бы проклятое кольцо в носу не взорвалось.

Он встал и пригляделся к обстановке. Первым ему бросилось в глаза письмо от Мардука Краса — оно было привязано к запястью, чтобы Марвин сразу заметил.

ДОРОГОЙ ОБМЕНЩИК!

Добро пожаловать на Цельсий! Я понимаю, что при данных обстоятельствах вы не замечаете особого гостеприимства, и сожалею об этом не меньше вашего. Но я бы вам от всей души советовал выкинуть из головы всякую мысль о внезапной кончине и сосредоточиться на приятном времяпрепровождении. Пусть вас утешает, что статистика смерти от «черного» дара не выше, чем от несчастных случаев на плутониевом руднике, если вы добываете плутониевую руду. Так что не нервничайте и наслаждайтесь жизнью.

Моя квартира вместе со всем, что в ней находится, — к вашим услугам. Тело — также, только не переутомляйте его, укладывайте спать не слишком поздно и не вливайте в него чересчур много спиртного. Левое запястье повреждено, будьте осторожны, если придется поднимать что-нибудь тяжелое. Счастливо оставаться и не волнуйтесь, ведь тревога никому еще не помогла разрешить ни одной проблемы.

Не сомневаюсь, что вы джентльмен и не станете пытаться вынуть кольцо из носа. Но на всякий случай сообщаю, что у вас все равно ничего не выйдет: кольцо заперто на молекулярный замок Джейверга. Еще раз до свидания, постарайтесь выкинуть из головы все заботы и хорошо провести время на нашей славной планете.

Ваш преданный друг МАРДУК КРАС.

Сперва письмо обозлило Марвина, но после он расхохотался и смял его в комок. Мардук, бесспорно, негодяй, но негодяй симпатичный и широкая душа. Марвин решил извлечь максимум возможного из сомнительной сделки, позабыть о предполагаемой бомбе, прикорнувшей у него над губой, и наслаждаться времяпрепровождением на Цельсии.

Он пошел осматривать свой новый дом и остался очень доволен. Квартира оказалась холостяцкой норой, спланированной так, чтобы жить в свое удовольствие, а не просто плодить детей. Основная особенность планировки — пентабрахия — отражала служебное положение Краса. Сошки помельче обходились системой трех-четырех галерей, а в трущобах «Северные Болотники» целые семьи ютились в одно- и двухгалерейных квартирах. Однако в ближайшем времени намечалась жилищная реформа.

Кухня, чистенькая и современная, изобиловала гастрономическими чудесами. Были там и банки засахаренных кольчатых червей, и миски с экзотическим салатом из морских звезд, и восхитительно вкусные ломтики манилы, ваниллы, горгонии и рениксы. Была консервированная «казарка белощекая под ротифероорхидейным соусом» и пакет быстрозамороженных сладких и кислых юсов. Но (как это похоже на холостяков!) не было главного — ни головки гастробула, ни бутылки газированного имбирного меда.

Блуждая по длинным изогнутым галереям, Марвин обнаружил музыкальную комнату. Здесь Мардук не пожалел затрат. Большую часть комнаты занимал огромный усилитель «Империал» с двумя динамиками «Тиран» по бокам. Мардук применял микрофон «Вихрь» с сорокаканальным подавлением, селектор-дискриминатор ощущений «расширяющегося» типа был оборудован поплавковым щелегорловым «пассивным» регулятором. Сигнал снимали путем регенерирования изображений, но можно было переключиться на модуляцию спада. Пусть не профессионально сделанный, но все же отличный любительский комбайн.

Сердцем комплекса был, само собой, инсектарий — генератор модели «Супер Макс», с ручным и автоматическим контролем отбора и смешения, с регулируемой подачей и выброской, с различными максимизирующими и минимизирующими устройствами.

Марвин выбрал «Гавот кузнечика» (Корестал, 431Б) и стал вслушиваться в волнующее трахейное облигато и нежный аккомпанемент духовых инструментов — спаренных мальфиговых трубеол. Познания Марвина в музыке были весьма поверхностными, но он оценил всю виртуозность исполнения: в отдельной ячейке сидел кузнечик, зеленый в голубую полоску, и у него слегка вибрировал второй сегмент брюшка.

Марвин склонился над инсектарием и одобрительно кивнул. Кузнечик в голубую полоску щелкнул жвалами, затем вновь принялся за свою музыку. Это был специально выведенный дискант для техничного исполнения; блистательный артист, хотя трактовка у него не столь правильна, сколь эффектна. Правда, этого Марвин не мог постигнуть.

Марвин выключил тумблер, вернул переключатель из позиции «Активность» в позицию «Спячка»; кузнечик вновь погрузился в сон. Хорошо был укомплектован инсектарий, особенно выделялись симфонии майских мух и новейшие причудливые песни гусениц, но Марвину предстояло еще многое увидеть, и он пока не стал забивать себе голову музыкой.

В гостиной Марвин сел на массивную старинную глиняную скамью (настоящий Уормстеттер!), прислонился к щербатому гранитному подголовнику и решил отдохнуть. Но кольцо в носу тикало и тикало, беспрерывно посягая на его чувство благополучия. Он потянулся к низенькому столику и наудачу вытянул из целой груды первую попавшуюся палочку-почиталочку. Пробежался щупальцами по желобкам, но без толку. Трудно было сосредоточиться даже на развлекательном чтении. Нетерпеливо отшвырнув палочку-почиталочку, он принялся строить планы.

Но он был зажат в тисках неумолимого времени. Приходилось исходить из того, что мгновения жизни строго ограничены и их становится все меньше. Хотелось как-то отметить последние часы. Но как?

Он соскользнул с Уормстеттера и заметался по главной галерее, ожесточенно пощелкивая когтями. Затем внезапно принял решение и отправился в гардеробную. Там он выбрал новую оболочку из золотисто-бронзового хитина и тщательно задрапировал ею плечи. Лицевые щетинки он покрыл ароматическим клеем и уложил en grosse[21] по щекам. Щупальца обрызгал лаком, придающим жесткость, расправил под изысканным углом шестьдесят градусов и придал им изящный естественный изгиб. В заключение припудрил лавандовым песком средний сегмент, а плечевые суставы окаймил черной полосой.

Он оглядел себя в зеркале и остался доволен своей внешностью: одет хорошо, но без пижонства. Судя о себе с предельной беспристрастностью, он нашел, что молод, представителен и смахивает на ученого-гуманитария. Звезды с неба вряд ли хватает, но и в грязь лицом нигде не ударит.

Он вышел из норы через главный вход и закрыл его входной пробкой.

Сгущались сумерки. Звезды мерцали над головой, но их там, казалось, не больше, чем огней у входов в бесчисленные норы, публичные и частные, и все огни сливаются в пульсирующее сердце большого города. Зрелище это глубоко взволновало Марвина. Наверняка, наверняка где-нибудь в переплетении столичных лабиринтов найдется нечто такое, что доставит ему радость. Или хотя бы мирное забытье под занавес.

Итак, Марвин скорбно, хотя и не без трепетной надежды, направил стопы к манящей, лихорадочной Центральной Канаве — выяснить, что уготовано ему фортуной или велено роком.

Глава 15

Стремительной размашистой походкой, скрипя кожаными сапогами, шел Марвин Флинн по деревянному тротуару. Едва уловимо повеяло смешанным ароматом шалфея и туи. Справа и слева кирпичные стены жилищ отливали в лунном свете тусклым мексиканским серебром. Из соседнего салуна донеслись отрывистые аккорды банджо. Марвин затормозил на всем ходу и нахмурился. Откуда здесь шалфей? И салун? Что тут происходит?

— Что-нибудь неладно, чужестранец? — нараспев спросил хриплый голос.

Флинн круто обернулся. Из тени, падающей от универсального магазина, выступила какая-то фигура. Это оказался ковбой — дурно пахнущий сутулый бродяга в пыльной черной шляпе, смешно заломленной на немытом лбу.

— Да, что-то очень и очень неладно, — ответил Марвин. — Все кажется каким-то чудным.

— Не стоит волноваться, — заверил его ковбой-бродяга. — У тебя просто изменилась система метафорических критериев, а за это, видит бог, в тюрьму не сажают. Собственно говоря, ты радоваться должен, что избавился от кошмарных ассоциаций со зверями и насекомыми.

— А что плохого было в моих ассоциациях? — возразил Марвин. — В конце концов, я ведь нахожусь на Цельсии-5 и живу в норе.

— Ну и что? — сказал ковбой-бродяга. — Разве у тебя нет воображения?

— Воображения у меня хоть отбавляй, — вознегодовал Марвин. — Но не в том дело. Дело в том, что нелогично воображать, будто ты на Земле и ковбой, когда по-настоящему ты кротоподобное существо на Цельсии-5.

— Ничего не попишешь, — сказал ковбой-бродяга. — Ты, видно, перенапряг способность аналогизирования, и у тебя вроде как предохранитель сгорел, вот что… Соответственно твое восприятие взяло на себя задачу эмпирической нормализации. Такое состояние называется «метафорическая деформация».

Тут Марвин вспомнил, как мистер Бландерс предостерегал его от этого феномена. Метафорическая деформация, болезнь всякого межзвездного путешественника, настигла его мгновенно, без всякого предупреждения.

Он знал, что должен встревожиться, но чувствовал лишь кроткое удивление. Эмоции его соответствовали восприятию, ибо незамеченная перемена есть перемена неощутимая.

— Когда же я начну видеть вещи такими, какие они есть на самом деле? — спросил Марвин.

— Вот вопрос, достойный философа, — ответил ковбой-бродяга. — Но применительно к твоему случаю, синдром пройдет, если только ты вернешься на Землю. А будешь и дальше путешествовать — процесс перцептивного аналогизирования обострится; правда, можно ожидать кратковременных самопроизвольных светлых промежутков — ремиссий нормального состояния.

Все это показалось Марвину занятным, но не опасным. Он поддернул джинсы и протянул с ковбойским выговором:

— Что-о-о ж, я так понимаю, играть надо теми картами, что сданы, и нечего тут всю ночь препираться. А ты-то сам кто будешь, чужестранец?

Ковбой-бродяга отвечал не без самодовольства:

— Я тот, без кого была бы невозможна наша беседа. Я воплощение Необходимости; без меня тебе пришлось бы самому припомнить всю теорию метафорической деформации, а ты вряд ли на это способен. Позолоти ручку.

— Так цыганки говорят, — презрительно сказал Марвин.

— Извини, — отвечал ковбой-бродяга без тени смущения. — Сигаретки не найдется?

— Табачок найдется, — сказал Марвин и протянул ему кисет с «Булл-Дэргем». С секунду он задумчиво разглядывал нового приятеля, затем объявил: — Что-о-о ж, вид у тебя препоганый, к тому же ты, по-моему, наполовину осел и наполовину шакал. Но я, пожалуй, буду тебя держаться, какой ты ни есть.

— Браво, — серьезно проговорил ковбой-бродяга. — С изменением контекста ты справляешься лихо, как мартышка с бананами.

— Я так понимаю, ты это капельку загнул, — хладнокровно сказал Марвин. — Куда мы теперь двинем, прохвессор?

— В путь-дорогу, — ответил ковбой. — В ближайший салун сомнительной репутации.

— Гип-гип ура! — гаркнул Марвин и развязной походкой устремился в распахнутые двери салуна.

В салуне на руке у Марвина тотчас повисла некая особа. Она впилась в него взглядом, с улыбкой, напоминавшей ярко-красный барельеф. Бегающие подчерненные глаза имитировали прищур веселья; вялое лицо было размалевано лживыми иероглифами оживления.

— Пошли со мной наверх, детуля, — вскричала омерзительная красотка. — Гулять будем, веселиться будем!

— Самое забавное, — сказал бродяга, — что маску этой девы предписывает обычай, требуя, чтобы те, кто продает наслаждение, изображали радость. Требование, мой друг, нелегкое, и не на всякую профессию оно налагается. Заметь: торговке рыбой дозволено не любить селедку, торговец овощами может в рот не брать репы, даже мальчишке-газетчику прощается неграмотность. Никто не требует, чтобы сами святые угодники получали удовольствие от священного мученичества. Лишь смиренные продавцы наслаждений обязаны, подобно Танталу, вечно ждать недосягаемого пиршества.

— Твой друг — большой шутник, точно? — сказала накрашенная ведьма. — Но ты мне больше по нраву, крошка, от тебя у меня внутри все обмирает.

На шее у бесстыдницы болтался кулон с миниатюрными брелоками — черепом, пианино, стрелой, пинеткой и пожелтевшим зубом.

— Что это такое? — полюбопытствовал Марвин.

— Символы.

— Символы чего?

— Пойдем наверх, я тебе все объясню, миленок.

— Итак, — нараспев произнес ковбой-бродяга, — перед нами истинное непосредственное самовыражение пробудившейся женской натуры, рядом с которым наши мужские причуды кажутся всего лишь детскими игрушками.

— Пошли! — воскликнула гарпия и завертела мощным торсом, имитируя страсть, которая казалась еще более отталкивающей из-за того, что была неподдельна.

— Большое вам… э-э… спасибо, — промямлил Марвин, — но сейчас я, пожалуй, не…

— Ты не жаждешь любви? — недоверчиво переспросила женщина.

— Вообще-то не очень.

Женщина уперла суковатые кулаки в крутые бедра и сказала:

— Кто бы мог подумать, что я доживу до такого дня?

Ладонью, по размерам и форме не уступающей чилийскому плащу-пончо, она вцепилась ему в горло.

— Пойдешь тотчас же, гнусный, трусливый, эгоистичный ублюдок с нарциссовым комплексом, иначе, клянусь Аресом, я сверну тебе шею как цыпленку!

Казалось, драмы не миновать, ибо страсть лишала женщину способности умерять свои желания.

К счастью, ковбой-бродяга, повинуясь если не природным склонностям, то по крайней мере велению рассудка, выхватил из кобуры веер, жеманно склонился к разъяренной женщине и похлопал ее по носорожьей руке.

— Не смей делать ему больно! — приказал он скрипучим контральто.

Марвин быстро, хоть и не в тон, подхватил:

— Да, скажи ей, чтоб перестала меня лапать! По-моему, это уж слишком, нельзя даже спокойно выйти вечером из дому, сразу нарвешься на скандал…

— Не плачь, бога ради, не плачь! — прервал его ковбой-бродяга. — Знаешь ведь, я не выношу, когда ты плачешь!

— Я не плачу! — насморочно всхлипнул Марвин. — Просто она разорвала на мне рубашку. Твой подарок!

— Подарю другую! — утешил ковбой. — Только не надо больше сцен!

Женщина глазела на них, разинув рот, и Марвин воспользовался ее секундным замешательством, вынул из сумки с инструментами ломик, подсунул его под распухшие багровые пальцы женщины и высвободился из ее хватки. Пользуясь благоприятным моментом, Марвин и ковбой-бродяга метнулись в дверь, в два прыжка свернули за угол, перескочили через мостовую и стремительно понеслись навстречу свободе.

Когда непосредственная опасность миновала, Марвин сразу же пришел в себя. С глаз спала пелена метафорической деформации, наступила перцептивно-эмпирическая ремиссия. Теперь стало до боли ясно, что «ковбой-бродяга» на самом деле не ковбой, а крупный жук-паразит вида «кфулу». Ошибки быть не могло: жуки кфулу отличаются вторичным слюнным протоком, расположенным чуть пониже и левее подпищеводного ганглия.

Жуки эти питаются чужими эмоциями — их собственные давным-давно атрофировались. Как правило, они прячутся в темных закоулках, поджидая, чтобы беззаботный цельсианин прошел в поле досягаемости их рецепторов. Именно такое и случилось с Марвином.

Осознав это, Марвин направил на жука столь сильное чувство гнева, что кфулу — жертва сверхостроты своих эмоциональных рецепторов — свалился без сознания. Затем Марвин оправил на себе золотисто-бронзовую оболочку, напружинил щупальца и двинулся по дороге дальше.

Глава 16

Он подошел к мосту, переброшенному через широкую и быструю песчаную реку. И, дойдя до середины моста, уставился вниз, на черные глубины, что непреклонно текли к таинственному песчаному морю. Он смотрел как загипнотизированный, а кольцо в носу отбивало мелкую дробь втрое чаще, чем сердце. И думалось Марвину: «Всякий мост — единство противоположностей. Горизонтальная его протяженность свидетельствует о том, что все на свете проходит, а вертикали неумолимо напоминают о грозящих неудачах, о неизбежности смерти. Мы все пробиваемся вперед, невзирая на препятствия, но под ногами у нас разверзается бездна расплаты за первородный грех. Мы строим, воздвигаем, сооружаем, но верховный архитектор — смерть, она создает вершины лишь затем, чтобы существовали пропасти.

Перебрасывайте же ваши великолепные мосты хоть через тысячу рек, о цельсиане, соединяйте разобщенные части своей планеты. Ваше мастерство напрасно, ибо могила все еще у вас под ногами, она все еще ждет, все еще терпелива. Перед вами открыт путь, цельсиане, но он неминуемо ведет к смерти. Несмотря на всю вашу хитрость, цельсиане, вы никак не можете понять простую вещь. У сердца такая форма специально для того, чтобы его пронзила стрела. Остальные эффекты — побочные».

Вот о чем думал Марвин, стоя на мосту. И его одолела великая тоска, желание перечеркнуть все желания, отказаться от боли и удовольствий, забыть мелкие радости и горести успехов и неудач, покончить с развлечениями и продолжить дело жизни, которое сводится к смерти.

Медленно взобрался он на парапет и встал, балансируя над вихрящимися струями песка. И тут он заметил краешком глаза, как от столба отделяется тень, нерешительно подходит к парапету, склоняется над бездной и с опасностью для жизни перевешивается…

— Стой! Погоди! — вскричал Марвин. Его разрушительные стремления мгновенно угасли. Видел он лишь одно: живое существо на краю гибели.

Тень ахнула и рванулась к зияющей бездне. В тот же миг Марвин кинулся к тени и ухватил ее за ногу.

Нога так отчаянно отбрыкнулась, что Марвин чуть не перелетел через парапет. Однако он быстро оценил обстановку, впился присоской в пористый камень пешеходной дорожки, для упора расставил пошире нижние конечности, двумя верхними обвил фонарный столб, а двумя свободными руками удерживал спасенного.

Настал миг напряженного равновесия; затем сила Марвина сломила сопротивление незадачливого самоубийцы. Медленно, осторожно Марвин начал стаскивать спасенного вниз — отпустил предплюсну, перехватил его ногу в области большой берцовой кости и тянул вниз до тех пор, пока неизвестный не оказался в безопасности на проезжей части моста.

От собственных мрачных помыслов и следа не осталось. Марвин сгреб самоубийцу за плечи и свирепо встряхнул.

— Дурак несчастный! — закричал он. — Что это за трусость? Только идиот или безумец сводит так счеты с жизнью. Неужто у тебя вовсе нет силы воли, чертов ты…

Он вовремя прикусил язык. Перед ним, отведя взгляд, дрожал незадачливый самоубийца. И Марвин только теперь заметил, что спас женщину.

Глава 17

Позже, в отдельном кабинете примостного ресторана, Марвин извинился за резкие слова, что вырвались у него не от души, а по вспыльчивости. Но женщина, грациозно помахав лапкой, отказалась принять извинение.

— Вы ведь правы, — сказала она. — Мой поступок — поступок идиотки, или безумной, или той и другой. Боюсь, ваше определение точно. Надо было дать мне прыгнуть.

Марвин заметил, что она красива. Миниатюрная, ему едва по грудь, но сложена безукоризненно. Брюшко подобно точеному цилиндру, гордая головка наклонена к телу под углом пять градусов (от такого наклона щемило сердце). Черты лица совершенны, начиная от милых шишечек на лбу и кончая квадратной челюстью. Два яйцеклада скромно прикрывает белый атласный шарф покроя «принцесс», обнажая лишь соблазнительную полоску зеленой кожи. Ножки в оранжевых обмотках, подчеркивающих гибкие сегменты суставов.

Пусть она незадачливая самоубийца — для Марвина она была самой ослепительной красавицей из всех, кого ему довелось повидать на Цельсии.

От ее красоты у Марвина пересохло в горле и зачастил пульс. Он поймал себя на том, что не сводит глаз с белого атласа, скрывающего и оттеняющего высокие яйцеклады. Он потупился и поймал себя на том, что разглядывает сладострастное чудо — длинную членистую ногу. Густо краснея, он заставил себя смотреть на сморщенную родимую шишечку на лбу.

Женщина, казалось, не замечала его пылкого внимания. Она простодушно предложила:

— Может, мы познакомимся, раз уж так получилось?

Оба неудержимо расхохотались над ее остротой.

— Марвин Флинн, — представился Марвин.

— Фристия Хелд, — назвалась молодая женщина.

— Я буду звать вас Кэти, если вы не возражаете, — сказал Марвин.

Они снова рассмеялись. Затем Кэти стала серьезной. Увидев, как быстро летит время, она сказала:

— Еще раз большое вам спасибо. А теперь мне пора.

— Конечно, — ответил Марвин, тоже вставая. — Когда мы увидимся?

— Никогда, — проговорила она тихо.

— Но мне это необходимо! — воскликнул Марвин. — Я хотел сказать — теперь, когда я вас нашел, я ни за что не соглашусь вас потерять.

Она грустно покачала головой.

— Вы будете вспоминать обо мне хоть изредка? — прошептала она.

— Мы не должны расставаться! — сказал Марвин.

— Ничего, переживете, — ответила она вовсе не в строгом тоне.

— Я теперь никогда больше не улыбнусь, — пригрозил Марвин.

— Кто-нибудь займет мое место, — предсказала она.

— Вы просто демон-искуситель! — вскричал он в ярости.

— Мы разошлись, как в море корабли, — поправила она.

— Неужели мы не встретимся? — осведомился Марвин.

— Время покажет.

— Я бы ходил за вами как тень, — с надеждой сказал Марвин.

— К востоку от солнца и к западу от луны, — произнесла она нараспев.

— Как вы немилостивы, — надулся Марвин.

— Я забыла про время, — сказала она. — Но теперь я о нем вспомнила!

С этими словами она вихрем метнулась к двери и исчезла.

Марвин проводил ее глазами, потом сел за стойку бара.

— Один за мою крошку, другой на дорожку, — бросил он бармену.

— Все бабы фальшивые, — сочувственно заметил бармен, наполняя бокалы.

— При ней иссохну, без нее сдохну, хандра у меня, — пожаловался Марвин.

— Парню нужна девушка, — изрек бармен.

Марвин осушил бокал и снова протянул его бармену.

— Розовый коктейль за мою голубую мечту, — распорядился он.

— Может, она устала, — предположил бармен.

— Не знаю, за что я ее так люблю, — констатировал Марвин. — Но по крайней мере знаю, отчего в небе померкло солнце. Среди моего одиночества она преследует меня, как бренчанье пианино в соседней квартире. Я буду поблизости, как бы она со мной ни обращалась. Может, все это напрасно, но я сохраню в памяти весну и ее, и не для меня ласкает кроны вешний ветерок, и…

Неизвестно, долго ли продолжал бы Марвин свои причитания, если бы где-то на уровне его ребер, на два фуга влево, кто-то не прошептал:

— Эй, миштер!

Обернувшись на зов, Марвин увидел на соседнем табурете маленького толстенького цельсианина в лохмотьях.

— Чего тебе? — грубо спросил Марвин.

— Вы хотеть видеть тот очень красивый мучача еще раз?

— Да, хочу. Но что ты можешь…

— Я частый сыщик разыскивать безвестно пропавших успех гарантирован иначе ни цента в вознаграждение.

— Что за странный у тебя говор? — поразился Марвин.

— Ламбробианский, — ответил сыщик. — Я Хуан Вальдец, родом из земель фиесты, что у самой границы, а сюда, в большой город Порт, я приехал сколотить состояние.

— Чучело гороховое, — ощерился бармен.

— Какая вещь ты меня назвать? — с подозрительной кротостью переспросил маленький ламбробианин.

— Я назвал тебя «чучело гороховое», паршивое ты чучело гороховое, — ощерился бармен.

— Так я и услышать, — сказал Вальдец. Он потянулся к поясу, вытащил длинный нож с двусторонним лезвием и, всадив его бармену в сердце, уложил того на месте.

— Я человек кроткий, сеньор, — обратился он к Марвину. — Я не легко обижаться. Право же, в родном селе Монтана Верде де лос трес Пикос меня считать безобидный. Я ничего не просить, только разводить пейотовый побеги в высокий горах Ламбробии под сень того дерева, что называться «шляпа от солнца», ибо то есть лучшие в мире пейотовые побеги.

— Вполне сочувствую.

— И все же, — продолжал Вальдец с нажимом в голосе, — когда эксплойтатор дель норте оскорбляет меня, а тем самым позорит память взрастивших меня родителей, о сеньор, тогда глаза мои застилает красный туман, нож сам вскакивает ко мне в руку и оттуда без пересадки вонзается в сердце тому, кто обидел сына бедняка.

— С каждым может случиться, — сказал Марвин.

— А ведь, несмотря на острое чувство чести, — заявил Вальдец, — я в общем-то как дитя — порывист и беспечен.

— Я, собственно, успел это заметить, — отозвался Марвин.

— Но хватит об этом. Так вы хотеть нанять меня сыщик искать девушка? Ну конечно. Эль буэн пано эн эль арва се венде, вердад?[22]

— Си, омбре, — со смехом ответил Марвин. — И эль дезео венсе аль миедо![23]

— Луэс, аделанте![24]

И рука об руку два приятеля шагнули в ночь под тысячи сверкающих звезд, подобных остриям пик несметного воинства.

Глава 18

Выйдя из ресторана, Вальдец обратил смуглое усатое лицо к небесам и отыскал созвездие Инвиднус, которое в северных широтах безошибочно указывает на северо-северо-восток. Приняв его за базисную линию, Вальдец мысленно начертил крест с учетом ветра (дующего в щеку с запада со скоростью пять миль в час) и мха на деревьях (отрастающего с северной стороны стволов роняписа на миллиметр в день). Он сделал поправку на восточную погрешность — один фут на милю (снос) и южную погрешность — пять дюймов на сто ярдов (совокупность эффектов тропизма). Затем, приняв к сведению все данные, зашагал в юго-юго-западном направлении.

Марвин последовал его примеру. Не прошло и часу, как они вышли из городской черты на покрытые жнивьем поля. Еще через час исчезли последние признаки цивилизации, потянулось нагромождение гранита и скользкого полевого шпата.

Вальдец не выказывал намерения остановиться, и в Марвине смутно шевельнулось беспокойство.

— Нельзя ли все же узнать, куда мы идем? — спросил он наконец.

Вальдец сверкнул белозубой улыбкой на загорелой физиономии цвета сиены:

— Искать вашу Кэти.

— Неужто она живет так далеко от города?

— Понятия не имею, где она живет, — пожал плечами Вальдец.

— Не имеете?

— Да, не имею.

Марвин остолбенел.

— Но вы же говорили, будто знаете.

— Никогда я ничего подобного не говорил ни прямо, ни косвенно, — сказал Вальдец, наморщив темно-коричневый лоб. — Я говорил, что помогу вам искать ее.

— Но если вы не знаете, где она живет…

— Совершенно неважно, — заявил Вальдец, строго подняв куцый палец. — Наши поиски не имеют ничего общего с тем, где Кэти живет; наши поиски сводятся к простейшей задаче — найти саму Кэти. По крайней мере так я вас понял.

— Да, конечно, — сказал Марвин. — Но если мы идем не туда, где она живет, то куда мы идем?

— Туда, куда она будет, — безмятежно ответил Вальдец.

— Ага, — сказал Марвин.

Шли они сквозь вздымающиеся чудеса минерального царства и наконец пришли к низкорослым холмам, что как усталые моржи залегли вокруг искрящегося голубого кита — величественной горной цепи. Прошел еще час, и Марвин опять забеспокоился. Однако на сей раз он высказал свои сомнения обиняками, надеясь выведать тайну хитростью.

— А вы давно знаете Кэти? — спросил он.

— Ни разу не имел удовольствия встретиться, — ответил Вальдец.

— Значит, впервые увидели ее со мной в ресторане?

— К сожалению, даже там я ее не видел, ибо, пока вы с ней беседовали, я в мужском туалете выгонял из почки камень. Возможно, я заметил ее краешком глаза, когда она распрощалась с вами и вышла, но скорее всего то был лишь доплеровский эффект, созданный красным турникетом.

— Следовательно, вы вообще ничего не знаете о Кэти?

— Только то немногое, что слышал от вас, а это, по совести, практически ничего.

— Так как же вы собираетесь отвести меня туда, где она будет? — возмутился Марвин.

— А очень просто, — ответил Вальдец. — Если бы вы хоть на секунду задумались, вам бы сразу все стало ясно.

Марвин задумался на целых несколько секунд, но орешек оказался ему не по зубам.

— Будем рассуждать логически, — сказал Вальдец. — Какая передо мной задача? НАЙТИ КЭТИ. Что мне известно о Кэти? Ничего.

— Не очень-то вы меня обнадеживаете.

— Но это лишь половина задачи. Допустим, мне ничего не известно о Кэти, но что мне известно об отыскании?

— Что?.. — спросил Марвин.

— Представьте, об отыскании мне известно решительно все, — торжествующе объявил Вальдец, размахивая изящными терракотовыми руками. — Ибо я специалист по теории поисков!

— По чему? — переспросил Марвин.

— По теории поисков, — повторил Вальдец уже не так торжествующе.

— Понятно, — сказал Марвин, ничуть не потрясенный. — Что же, замечательно. Я уверен, что теория великолепна. Но если вы ничего не знаете о Кэти, не представляю, чем вам поможет даже самая распрекрасная теория.

Вальдец вздохнул (отнюдь не демонстративно) и провел красновато-коричневой ладонью по усам.

— Дружище, если бы вам было известно о Кэти все — ее привычки, друзья, желания, антипатии, надежды, страхи, мечты, планы и тому подобное, — как, по-вашему, удалось бы вам ее найти?

— Наверняка удалось бы, — ответил Марвин.

— Несмотря на то что вы ничего не знаете о теории поисков?

— Да.

— Что ж, — сказал Вальдец, — а теперь рассмотрим обратный случай. О теории поисков я знаю решительно все. Следовательно, мне нет нужды знать что-либо о Кэти.

Они безостановочно шагали вверх по склону горы, а склон становился все круче. Выл и хлестал в лицо колючий ветер, на тропинке под ногами появились лоскутья инея.

Вальдец углубился в тонкости теории поисков, привел следующие характерные случаи: Гектор ищет Лизандра, Адам поджидает Еву, Галахад отправляется на поиски чаши Святого Грааля, Фред Доббс разведывает сокровища Сьерра-Мадре, Эдвин Арлингтон Робинсон выявляет диалектальные особенности типично американской milieu[25], Гордон Слай разыскивает Наяду Маккарти, энтропия преследует энергию, бог присматривает за человеком, а янг исследует имм.

— Из этих примеров, — говорил Вальдец, — мы строим общую концепцию поисков и ее основные следствия.

Марвин был слишком подавлен, чтобы ответить. Ему вдруг пришло в голову, что в этой ледяной безводной пустыне и погибнуть недолго.

— Как ни смешно, — продолжал Вальдец, — теория поисков навязывает нам немедленный вывод: ничто не теряется в истинном (или идеальном) смысле этого слова. Судите сами. Для того чтобы вещь потерялась, должно существовать какое-то место, в котором она потерялась. Однако найти такое место невозможно, поскольку простое множество не подразумевает качественного различия. Или, выражаясь терминами поисков, одно место похоже на любое другое. Поэтому мы заменяем понятие «потеря» понятием «неопределенное местонахождение», которое, само собой, поддается математическому анализу.

— Но ведь если Кэти по-настоящему не потерялась, — сказал Марвин, — значит, ее нельзя по-настоящему найти.

— Суждение само по себе справедливое, — ответил Вальдец. — Но это, конечно, всего-навсего ИДЕАЛЬНОЕ суждение, в данном случае оно недействительно. Для практических целей теорию поисков надо модифицировать. Больше того, надо коренным образом изменить главную посылку и вернуться к первоначальной концепции Потерянного и Найденного.

— Звучит страшно путано.

— Ну, это все довольно просто, лишь бы осилить теорию, — успокоил Марвина Вальдец. — А теперь, чтобы гарантировать успех, нам надо выбрать оптимальный принцип поиска. Самоочевидно, что, если оба будете активно искать, вероятность того, что вы найдете друг друга, резко уменьшится. Представьте себе, что двое ловят друг друга по бесконечным многолюдным анфиладам универсального магазина, и сравните такой метод с усовершенствованной стратегией, когда один ищет, а другой стоит на месте и спокойно ждет, пока его найдут. Математически это формулируется чрезвычайно сложно, вам придется поверить мне на слово. С наибольшей вероятностью вы разыщете девушку или она разыщет вас, если кто-то один будет разыскивать, а другой — позволит себя разыскать. Народная мудрость так и гласит.

— Так что же будем делать?

— Я ведь вам твержу! — вскричал Вальдец. — Один должен искать, другой — ждать. Поскольку мы не в состоянии держать поступки Кэти под контролем, придется исходить из того, что она, следуя своему инстинкту, разыскивает вас. Поэтому вы должны подавить свои инстинкты и ждать, тем самым позволив ей вас найти.

— Ждать? Только и всего? — переспросил Марвин.

— Вот именно.

— И вы серьезно думаете, что она меня найдет?

— Ручаюсь жизнью.

— Что ж… Ладно. Но куда же мы в таком случае направляемся?

— В то место, где вы будете ждать. На языке специалистов — в пункт обнаружения.

У Марвина был оторопелый вид, поэтому Вальдец объяснил подробнее:

— Математическое ожидание того, что она вас найдет, для всех мест одинаково. Поэтому пункт обнаружения мы можем выбирать произвольно.

— И какой же вы выбрали пункт обнаружения? — спросил Марвин.

— Поскольку это роли не играет, — ответил Вальдец, — я выбрал село Монтана Верде де лос трес Пикос в провинции Аделанте страны Ламбробии.

— Это, кажется, ваша родина? — спросил Марвин.

— Вообще-то да, — сказал Вальдец, несколько удивленный и сконфуженный. — Потому-то, верно, мне о нем сразу подумалось.

— Но ведь до Ламбробии, по-моему, очень далеко?

— Порядочно, — признался Вальдец. — Но мы время зря не потеряем: я обучу вас логике, а также народным песням моей страны.

— Это нечестно.

— Дружище, — сказал ему на это Вальдец, — когда вы принимаете чью-то помощь, довольствуйтесь тем, что вам дают, а не тем, что вы хотели бы взять. У меня, как и у всех, возможности ограниченные, но с вашей стороны попрекать меня их ограниченностью — черная неблагодарность.

Пришлось Марвину это снести: он понимал, что вряд ли найдет обратную дорогу без посторонней помощи. И они зашагали дальше по горам, распевая народные песни.

Глава 19

Они все шли да шли вперед по зеркальному склону большой горы. Свистал и выл ветер, трепал одежду, норовил оторвать перетруженные пальцы. Крошился под ногами предательский ноздреватый лед, когда путники судорожно искали опоры, прижимая исхлестанные тела к обледенелому склону и на манер пиявок передвигаясь по ослепительной поверхности.

Вальдец сносил все с равнодушием святого.

— Это есть трудно, — ухмыльнулся он. — Но все же ради ваша любовь к той женщина вы не раскаиваться, си?

— Да уж, конечно, — пробормотал Марвин. По правде говоря, у него появились сомнения. В конце концов, с Кэти он не провел и часу.

Рядом прогремел снежный обвал, тонны белой смерти пронеслись буквально в дюймах от изнемогающих странников. Вальдец безмятежно улыбнулся.

— За всеми препятствиями, — нараспев произнес он, — вас ждет вершина мироздания — лицо и фигура возлюбленной.

— Да уж, конечно, — откликнулся Марвин.

Вокруг вихрились и сверкали копья ледяных сосулек, сорванных с высокой докальмы. Марвин стал было думать о Кэти и обнаружил, что не помнит, как она выглядит. Ему пришло в голову, что любовь с первого взгляда сильно переоценивают.

Впереди неясно виднелся обрыв. Марвин поглядел на него, на мерцающие ледяные поля за ним и пришел к выводу, что игра, собственно, не стоит свеч.

— По-моему, — сказал Марвин, — нам лучше вернуться.

Вальдец чуть заметно улыбнулся, помедлил в самом начале головокружительного спуска в бушующий ветрами ад фантастических снежных гор.

— Дружище, — сказал он, — я знаю, почему вы так говорите.

— Знаете? — переспросил Марвин.

— Конечно. Вы явно не хотите, чтобы я рисковал своею жизнью, продолжая безрассудные, хоть и возвышенные поиски. И явно намереваетесь пуститься на поиски в одиночку.

— Вы так считаете? — переспросил Марвин.

— Безусловно. Даже самый невнимательный наблюдатель заметит, что вы твердо решили искать свою любовь, невзирая ни на какие опасности, — такой уж у вас железный характер. Точно так же ясно, что вашей благородной и великодушной натуре претит мысль вовлечь преданного друга и надежного товарища в столь гиблую авантюру.

— Да вот, — начал Марвин, — я не уверен…

— Зато я уверен, — спокойно заявил Вальдец. — И на ваш невысказанный вопрос отвечаю так: «Дружба подобна любви — она не ведает границ».

— Что ж, это очень мило с вашей стороны, — сказал Марвин, не сводя глаз с обрыва. — Но вообще-то я не так уж коротко знаком с Кэти и не знаю, подходим ли мы с ней друг другу. Так что в конце концов, может быть, нам лучше уносить отсюда ноги.

— Вашим словам недостает убеждения, дружище, — рассмеялся Вальдец. — Умоляю вас, не тревожьтесь о моей безопасности.

— Собственно говоря, — возразил Марвин, — я тревожусь о своей безопасности.

— Пустое! — весело вскричал Вальдец. — Жар страсти обличает наигранную холодность ваших слов. Вперед, дружище!

По-видимому, Вальдец твердо решил силой привести Марвина к Кэти, хочет того Марвин или нет. Единственный выход — нанести молниеносный удар в челюсть, после чего можно будет утащить Вальдеца, да и самому вернуться назад к цивилизации. Марвин бочком подался вперед.

Вальдец попятился.

— О нет, дружище! — вскричал он. — Опять-таки самонадеянная любовь выдает все ваши побуждения. Оглушить меня хотите, не так ли? А потом, удостоверясь, что мне здесь удобно, что я в безопасности и обеспечен едой, вы ринетесь один-одинешенек в белую пустыню. Но я отказываюсь подчиняться. Мы продолжим путь вместе, компадре.

И, взвалив на плечи рюкзак со всей провизией, Вальдец начал спускаться по обрыву. Марвину оставалось только последовать за ним.

Не будем утомлять читателя подробностями великого перехода через горы Мореску, страданиями обалдевшего от любви юного Флинна и его непоколебимого спутника. Не будем описывать ни причудливые галлюцинации, мучившие странников, ни временное помешательство Вальдеца, когда он вообразил себя пташкой, способной перемахнуть через тысячефутовую бездну. Точно так же никого, кроме философов, не заинтересует психологический процесс, в результате которого Марвин от размышлений о принесенных им жертвах, через привязанность к упомянутой даме пришел к пылкой привязанности, затем к любви и наконец к всепоглощающей страсти.

Достаточно сказать, что все это было, что путешествие по горам длилось много дней и принесло много переживаний. Но наконец оно завершилось.

С гребня последней горы Марвин глянул вниз и вместо ледяных полей увидел зеленые луга, холмистые леса под летним солнцем и деревушку, приютившуюся в речной извилине.

— Это… это не… — начал Марвин.

— Да, сын мой, — тихо сказал Вальдец. — Это село Монтана де лос трес Пикос, провинция Аделанте, страна Ламбробия, в долине Последождика.

Марвин поблагодарил своего гуру[26] — никаким другим словом не обозначишь роль, сыгранную лукавым, безгрешным Вальдецом, — и стал спускаться в пункт обнаружения, где должен был поджидать Кэти.

Глава 20

Монтана де лос трес Пикос! Здесь, среди прозрачных озер и высоких гор, простые добродушные крестьяне неторопливо трудятся под лебедиными шеями пальм. В полдень и в полночь по амбразурам стен старинного замка прокатывается жалобное эхо гитарных переборов. Шоколадно-коричневые девы собирают палые гроздья винограда, а за ними надзирает усатый каюк с дремлющим кнутом, намотанным на мохнатую кисть. В этот-то странный, но привлекательный осколок отошедшей эпохи и привел Флинна верный Вальдец.

Сразу за околицей села, на живописном пригорке, стояла гостиница, или посада. Туда-то и устремился Вальдец.

— А это действительно лучшее место для ожидания? — спросил Марвин.

— Нет, не лучшее, — с всеведущей улыбкой ответил Вальдец. — Но, выбрав его, а не запыленную городскую площадь, мы избегли ошибки «мнимооптимального варианта». К тому же тут гораздо уютнее.

Марвин склонился перед высокой мудростью усатого спутника и устроился в посаде как дома. Он сел за вкопанный в землю стол, откуда хорошо просматривались двор и дорога за ним. Он подкрепился фляжкой вина и в соответствии с теорией поиска приступил к выполнению своей теоретической функции, а именно — стал Ждать.

Час спустя Марвин заметил, что по белой глянцевой ленте дороги медленно движется крохотная темная фигурка. Она приблизилась, и Марвин увидел перед собой уже немолодого человека, согнутого под бременем тяжелого цилиндрического предмета. Но вот человек поднял изможденное лицо и взглянул Марвину прямо в глаза.

— Дядя Макс! — закричал Марвин.

— А-а, Марвин, здравствуй, — отвечал дядя Макс. — Будь добр, налей мне стаканчик вина. Дорога уж очень пыльная.

Марвин налил стакан вина, с трудом веря собственным глазам: ведь дядя Макс таинственно исчез лет десять назад. Последний раз его видели, когда он играл в гольф при загородном клубе «Фэйрхэвен».

— Что с тобой приключилось? — спросил Марвин.

— На двенадцатой лунке угодил в искривление времени, — ответил дядя Макс. — Если вернешься на Землю, Марвин, поговори об этом с директором клуба. Я ведь никогда не был кляузником, но мне представляется, что финансовую комиссию надо поставить в известность, пусть обнесет аварийный участок забором или какой-нибудь изгородью. Я-то ладно, а вот если исчезнет ребенок, будет большой скандал.

— Конечно, поговорю, — сказал Марвин. — Но, дядя Макс, сейчас-то ты куда направляешься?

— У меня свидание в Самарре[27], — отвечал дядя Макс. — Спасибо за вино, мальчик, и побереги себя. Кстати, знаешь ли ты, что у тебя в носу что-то тикает?

— Знаю, — сказал Марвин. — Это бомба.

— Надо полагать, ты отдаешь себе отчет в своих поступках, — сказал дядя Макс. — До свидания, Марвин.

И дядя Макс устало потащился дальше по дороге; сумка для гольфа покачивалась у него за спиной, а клюшка номер два была вместо посоха. Марвин возобновил прерванное ожидание.

Полчаса спустя Марвин заметил, что по дороге спешит какая-то женщина. В нем всколыхнулась было надежда, но он тотчас же тяжело опустился на стул. Это была отнюдь не Кэти, а всего-навсего его мать.

— Далеко ты забралась от дома, мамуля, — сказал он спокойно.

— Знаю, Марвин, — откликнулась мать. — Но меня, понимаешь, схватили торговцы живым товаром.

— Господи, мамуля! Как это случилось?

— Видишь ли, Марвин, — рассказала мать, — я пошла отнести рождественские гостинцы одной бедной семье в переулке Вырвиглаз, а там, как на грех, полицейская облава, и вообще много чего приключилось, и меня опоили наркотиками, и очнулась я в Буэнос-Айресе, в роскошной комнате, а возле меня стоял человек, делал мне глазки и на ломаном английском языке спрашивал, не хочу ли я побаловаться. А когда я сказала «нет», он сгреб меня с явно гнусными намерениями.

— Ух ты! А что потом?

— Да что ж, — сказала мать, — на мое счастье, я вспомнила прием, которому меня научила миссис Джесперсон. Ты знаешь, что человека можно убить, если сильно ударить пониже носа? Не хотелось мне так делать, Марвин, но это оказалось наилучшим выходом. И вот я очутилась на улицах Буэнос-Айреса, а потом потянулось то, другое, одно за одним, и вот я здесь.

— Вина выпьешь? — предложил Марвин.

— Спасибо за внимание, — сказала мать, — но мне, право же, пора.

— Куда ты?

— В Гавану, — ответила мать. — У меня поручение к Гарсии. Марвин, ты не простужен?

— Нет, это я гнусавлю оттого, что у меня в носу бомба.

— Побереги себя, Марвин, — сказала мать и заторопилась дальше.

Шло время. Марвин пообедал на веранде, запил обед графином «Сангре ди Омбре» урожая…36-го года и расположился в густой тени беленого палладиума. Золотое солнце потянулось к горным вершинам. По дороге мимо гостиницы поспешно шел какой-то человек…

— Отец! — закричал Марвин.

— Добрый день, Марвин, — поздоровался отец, умело скрывая, как он ошарашен. — Должен тебе заметить, что ты мне попадаешься в самых неожиданных местах.

— Могу сказать о тебе то же самое, — ответил Марвин.

Отец нахмурился, поправил галстук и переложил чемоданчик в другую руку.

— В том, что я здесь, нет ничего удивительного, — сказал он сыну. — Обычно твоя мать отвозит меня со станции домой на машине. Но сегодня она опоздала, и я пошел пешком. Раз уж я шел пешком, мне взбрело в голову срезать угол и пройти по площадке для гольфа.

— Понятно, — произнес Марвин.

— Признаться, — продолжал отец, — кратчайший путь оказался самым длинным, так как, по моим подсчетам, я гуляю по этой местности почти час, а то и больше.

— Папа, — сказал Марвин, — только не волнуйся, но дело в том, что ты уже не на Земле.

— Не вижу в твоей шутке ничего смешного, — заметил отец. — Я, бесспорно, дал кругаля, да и архитектура здесь не такая, какую рассчитываешь увидеть в штате Нью-Йорк. Но не сомневаюсь, что если я пройду по этой дороге еще ярдов сто, то попаду на Эннендейл-авеню, а она выведет меня на перекресток Кленового и Елового переулков. А уж оттуда и до дома рукой подать.

— Наверное, ты прав, — сказал Марвин. Ему еще ни разу в жизни не удалось переспорить отца.

— Мне пора, — сказал отец. — Между прочим, Марвин, тебе известно, что у тебя в носу какой-то чужеродный предмет?

— Да, сэр, — отвечал Марвин. — Это бомба.

Отец сурово нахмурился, испепелил сына взглядом, горько покачал головой и зашагал дальше.

— Не понимаю, — делился позднее Марвин с Вальдецом. — Почему они все меня находят? Это даже как-то противоестественно!

— Противоестественно, — заверил его Вальдец. — Но зато неизбежно, что гораздо важнее.

— Может, и неизбежно, — сказал Марвин. — Но и в высшей степени невероятно.

— Факт, — согласился Вальдец. — Хотя мы предпочитаем называть это форсированной вероятностью; другими словами, это одно из неопределенных обстоятельств, сопутствующих теории поиска.

— Боюсь, я не совсем понимаю, — сказал Марвин.

— Все довольно просто. Теория поиска — чистая теория; это значит, что на бумаге она подтверждается всегда. Но стоит только применить ее на практике, как мы сталкиваемся с трудностями, главная из которых — явление неопределенности. В самых простых словах происходит вот что: наличие теории препятствует подтверждению теории. Видите ли, теория не может учитывать свое влияние на самое себя. Идеальный вариант — когда теория поиска действует во Вселенной, где вообще нет никакой теории поиска. Практически же (а нас волнует именно практика) теория поиска действует в мире, где есть теория поисков, которой свойствен так называемый «зеркальный эффект», или «эффект удвоения самой себя».

— Гм-м… — промычал Марвин.

— Конечно, — прибавил Вальдец, — надо принимать в расчет лямбду-ши — выражение, обозначающее обратно пропорциональную зависимость всех возможных поисков и всех возможных находок. Так, когда в связи с неопределенностью прочих факторов лямбда-ши возрастает, вероятность неудачного поиска стремительно падает почти до нуля, а вероятность поиска успешного быстро увеличивается до единицы.

— Означает ли это, — спросил Марвин, — что из-за такого эффекта теории все поиски будут успешны?

— Именно, — ответил Вальдец. — Вы сформулировали превосходно, хотя и недостаточно строго. Все возможные поиски будут успешны в течение, или на протяжении, периода, соответствующего коэффициенту раскрытия системы.

— Теперь понятно, — сказал Марвин. — Если верить теории, я обязательно найду Кэти.

— Да, — подхватил Вальдец. — Вы обязательно найдете Кэти, больше того, вы обязательно найдете всех и каждого. Единственное ограничение — коэффициент раскрытия системы, или РС.

— Вот оно что, — протянул Марвин.

— Естественно, поиски бывают успешными лишь в течение срока, или периода РС. Но длительность РС есть величина переменная, она колеблется от 6,3 микросекунды до 1005,34543 года.

— А в моем случае сколько будет длиться РС? — спросил Марвин.

— Многие мечтали бы услышать ответ на этот вопрос, — искренне развеселился Вальдец.

— Этого-то я и боялся, — поскучнел Марвин.

— Наука — жестокий хозяин, — согласился Вальдец. Но тут же игриво подмигнул и сказал: — Правда, и самого жестокого из хозяев можно обвести вокруг пальца.

— Вы хотите сказать, что решение есть? — вскричал Марвин.

— К несчастью, не академическое, — ответил Вальдец.

— И все же, — сказал Марвин, — если оно правильное, то давайте попробуем.

— По-моему, не стоит, — ответил Вальдец.

— Я настаиваю, — сказал Марвин. — В конце концов в поиске заинтересован именно я.

— С точки зрения математики это к делу не относится, — заметил Вальдец. — Но вы, наверное, все равно не дадите мне покоя до тех пор, пока я вас не ублажу.

Вальдец удрученно вздохнул, извлек из пояса клочок бумаги и огрызок карандаша и спросил:

— Сколько монет у вас в кармане?

Порывшись в кармане, Марвин сказал:

— Восемь.

Вальдец записал эту цифру, потом выяснил год и день рождения Марвина, номер его удостоверения личности, размер обуви и рост в сантиметрах. Над этими данными он произвел какие-то математические выкладки. Затем попросил Марвина назвать наудачу любое число от 1 до 14. К названному числу он прибавил несколько своих, после чего несколько минут выводил какие-то каракули и что-то подсчитывал.

— Ну? — поторопил его Марвин.

— Помните, результат представляет собой всего-навсего статистическую вероятность, — сказал Вальдец, — и заслуживает доверия лишь как таковой.

Марвин кивнул. Вальдец продолжал:

— В вашем конкретном случае период раскрытия системы истекает ровно через одну минуту сорок восемь секунд плюс-минус пять минимикросекунд.

Он сверился с часами и удовлетворенно кивнул.

Марвин собрался было категорически запротестовать против такой несправедливости и спросить, почему Вальдец не произвел столь существенных подсчетов раньше. Но взгляд его упал на дорогу, неповторимой белизной светящуюся на фоне густой синевы вечера.

Он увидел, что по направлению к посаде медленно движется какая-то фигура.

— Кэти! — закричал Марвин. Ибо это действительно была она.

— Поиск завершен за сорок три минимикросекунды до истечения периода РС, — констатировал Вальдец. — Еще одно экспериментальное подтверждение теории поиска.

Но Марвин его не слышал: он устремился по дороге навстречу долгожданной своей любви и сжал ее в объятиях. А Вальдец, лукавый друг и молчаливый попутчик, скупо улыбнулся про себя и заказал еще бутылку вина.

Глава 21

Наконец-то они соединились: прекрасная Кэти, прогневавшая звезды и затравленная планетами, притянутая таинственной магией пункта обнаружения, и Марвин, молодой и сильный, с белозубой улыбкой, вспыхивающей на загорелом добродушном лице. Марвин, с задором и бездумной самоуверенностью юных собравшийся принять вызов древней непознаваемой Вселенной; и рядом с ним Кэти, моложе годами, но много старше унаследованной интуитивной женской мудростью, прелестная Кэти, в красивых темных глазах которой словно притаилась задумчивая грусть, неуловимая тень предвидимой скорби, о которой Марвин и не подозревал, лишь чувствовал горячее, непреодолимое желание защищать и лелеять эту девушку, с виду такую хрупкую, окутанную тайной, которую она не может открыть, девушку, что наконец пришла к нему — человеку, лишенному тайны, которую мог бы открыть.

Счастье их было омрачено и возвышенно. В носу у Марвина тикала бомба, отсчитывала неумолимые мгновения его судьбы, создавала четкий метрономический ритм для танца любви. Но чувство обреченности лишь теснее сплело две несхожие судьбы, вдохнуло в их отношения нежность и значимость.

Из утренней росы он создал для нее водопад, из разноцветных камешков на лугу у ручья сделал ожерелье красивее изумрудного, печальнее жемчужного. Она оплела его сетью шелковистых волос, увлекла его далеко вниз, в глубокие и бездонные воды, за пределы забвения. Он показал ей замерзшие звезды и расплавленное солнце; она подарила ему длинные перевитые тени и шуршание черного бархата. Он протянул к ней руку и коснулся мха, травы, вековых деревьев, радужных скал; кончики ее пальцев задели старые планеты и серебряный свет луны, вспышки комет и вскрик испаряющихся солнц.

Они играли в такие игры, где он умирал, а она старилась; они делали так, чтобы испытать радость повторного рождения. Любовью они рассекали время на части и вновь складывали, лучшим, более емким, более медлительным. Их игрушками были горы, степи, равнины, озера. Души их искрились, словно дорогой мех.

Они стали любовниками. И не постигали ничего, кроме любви.

Но их любило далеко не все живое и неживое. Сухие пни, бесплодные орлы, зацветшие пруды таили злобу на их счастье. Клятвы и заверения любовников проходили мимо безотлагательности перемен, безразличных к тому, что предполагает человек, и с удовольствием продолжающих свою деятельность по разрушению Вселенной. Выводы, не поддающиеся подтасовкам, угодливо подчинялись древним предначертаниям, записанным на костях, вкрапленным в кровь, вытатуированным на коже тела.

Бомбе предстояло взорваться. Тайна требовала раскрытия. А из страха рождались знание и печаль.

И однажды утром Кэти не стало, словно вовсе не бывало.

Глава 22

Ушла! Кэти ушла! Возможно ли? Неужто жизнь, этот мрачный шутник, вновь принялась за свои губительные шутки?

Марвин отказывался верить. Он обшарил все закоулки посады, терпеливо облазил всю деревушку. Нигде. Он продолжил поиски в ближайшем городе Сан-Рамон де лас Тристецас, опросил официанток, домовладельцев, лавочников, проституток, полисменов, сводников, нищих и всех прочих. Он спрашивал, не видал ли кто девушки, прекрасной, как утренняя заря, с волосами красоты неописуемой, руками и ногами несравненной гибкости, с чертами лица, прелесть которых равняется лишь их правильности, и так далее. Но те, кого он спрашивал, грустно отвечали: «Увы, сеньор, мы не видали та женьчина ни нынче, ни ранее, никогда в жизни».

Он успокоился ровно настолько, чтобы дать связное описание ее примет, и нашел на шоссе романтика, который видел девушку, похожую на Кэти, — она катила на запад в большом автомобиле вместе с плотным мужчиной, курившим сигару. А какой-то трубочист подглядел, как она покидала город с золотисто-голубой сумочкой в руках. Шла твердым шагом.

Затем подручный на бензозаправочной станции передал ему от Кэти в спешке нацарапанную записку, которая начиналась словами: «Марвин, милый, умоляю, постарайся понять меня и простить. Я ведь много раз пыталась тебе сказать, мне позарез…»

Остальное было неразборчиво.

С помощью криптоанализатора Марвин разобрал заключительные слова: «Но я всегда буду тебя любить и надеюсь, что у тебя хватит великодушия изредка поминать меня добрым словом. Любящая тебя Кэти».

Остальные строки, превращенные горем в загадку, не поддавались никакой расшифровке.

Выразить смятение Марвина — все равно что пытаться передать предрассветный полет цапли: то и другое ни в сказке сказать, ни пером описать. Достаточно упомянуть, что Марвин подумывал о самоубийстве, но отделался от этой мысли.

Ничто не помогало. Опьянение лишь вызывало слезливость. Отречение от мира казалось детским капризом. Все это никуда не годилось, и Марвин ни на что не решился. С сухими глазами, точно живой труп, проводил он дни и ночи. Он ходил, разговаривал, даже улыбался. Был неизменно вежлив. Но его закадычному другу Вальдецу казалось, что настоящий Марвин погиб при мгновенном взрыве горя, а его место заняло плохо сделанное подобие человека. Марвина не стало; у куклы, занявшей его место, вид был такой, будто, исправно подделываясь под человека, она с минуты на минуту свалится от напряжения сил.

Вальдец был в растерянности и ужасе. Никогда старый лукавый специалист по поискам не сталкивался со столь трудным случаем. С отчаянной энергией пытался он вывести друга из состояния живой смерти.

Начал он с сочувствия:

— Я хорошо представляю, каково вам, мой несчастный друг, ибо однажды, когда я был еще совсем молод, мне довелось пережить то же самое, и я нахожу…

Это ни к чему не привело, и Вальдец испробовал грубость:

— Черт меня побери, да что вы разнюнились из-за дешевки, которая натянула вам нос? Клянусь адским огнем, вот что я скажу: в нашем мире женщин не перечесть, и тот не мужчина, кто забивается скулить в уголок, когда можно любую приласкать без…

Бесполезно. Вальдец попробовал отвлечь внимание друга:

— Смотрите-ка, смотрите, вон там три птички на ветке, у одной в горле нож и в лапке скипетр, а поет она веселее остальных. Чем вы это объясняете, а?

Марвин ничем не объяснял. Невозмутимый Вальдец пытался пробудить в друге жалость к ближнему:

— Знаете, Марвин, малыш, лекари поглядели на эту мою экзему и сказали, что она смахивает на пандемическое импульжение. Жить мне осталось от силы двенадцать часов, а потом я плачу по счету и освобождаю место за столом для других желающих. Но в свои последние двенадцать часов я вот что хотел бы сделать…

Впустую. Вальдец попытался расшевелить друга философией:

— Простым крестьянам виднее, Марвин. Знаете, что они говорят? Сломанным ножом не выстругаешь хорошего посоха. По-моему, вам стоило бы подумать об этом, Марвин…

Но Марвин в прострации не желал об этом думать.

Вальдец качнулся к гиперстрацианской этике:

— Значит, считаете себя раненым? Но рассудите: личность невыразима, уникальна и не чувствительна к внешним воздействиям. Поэтому ранена только рана; а она, будучи внешней по отношению к субъекту и чуждой интуиции, не создает повода для боли.

Марвин остался непоколебим. Вальдец обратился к психологии:

— Утрата возлюбленной, по Штейнметцеру, есть ритуально воспроизведенная утрата фекальной личности. Как ни забавно, мы-то полагаем, что скорбим о дорогих ушедших, а на самом деле убиваемся по невозвратимо утраченным экскрементам.

Но и эти слова не пробили броню пассивности Марвина. Его меланхоличная отвлеченность от всех человеческих ценностей казалась необратимой; такое впечатление усилилось, когда в один прекрасный день перестало тикать кольцо в носу. Никакая это была не бомба, а всего лишь «серое» предупреждение Мардуку Красу от избирателей. Над Марвином больше не висела непосредственная угроза, что ему разнесет голову.

Но и внезапная удача не вывела его из роботоподобного состояния. Его это ничуть не тронуло, он лишь мимоходом отметил про себя свое спасение, как отмечают проблеск солнышка из-за тучи.

Казалось, ничто не может на него повлиять. Даже терпеливый Вальдец в конце концов воскликнул:

— Марвин, вы паршивый зануда!

Но Марвин, нисколько не задетый, упорствовал в своем горе. И Вальдецу, да и всем добрым людям Сан-Рамона думалось, что этого человека не исцелить никакими силами.

И все же как мало известно нам об изгибах и поворотах человеческого разума! Ибо на другой же день, вопреки всем ожиданиям, произошло новое событие; оно наконец-то сломило отрешенность Марвина и нечаянно настежь распахнуло шлюзы впечатлительности, за которыми он укрывался.

Одно-единственное событие! (Правда, само по себе оно было началом новой цепи случайностей — неприметным первым шагом в еще одной из бесчисленных драм Вселенной.)

Началось, как ни нелепо, с того, что Марвин заметил в толпе лицо. Лицо странное, до тревоги знакомое. Где он успел изучить эту линию скул и лба, эти карие, чуть раскосые глаза, этот решительный подбородок?

Потом вспомнил: все это он давным-давно видел в зеркале.

Вот оно, настоящее, неподдельное лицо Марвина Флинна: его собственное лицо и тело, те самые, которые он давно искал и которых давно был лишен. Вот он, подлинный, неповторимый облик единственного и неподражаемого Марвина Флинна — ныне одухотворенного преступным разумом Зе Краггаша, похитителя тел!

Над Марвином насмешливо глумилось его собственное лицо! И настоящий Марвин Флинн, с которого мигом слетела вся пассивность, в гневе шагнул вперед и замахнулся кулаком.

Увидев его, Краггаш на мгновение остановился: его (Марвиновы) глаза являли собой этюд в шоковых тонах, пальцы отбивали мелкую дрожь, уныло опущенные губы кривились в нервном тике. Затем Краггаш стремительно повернулся и опрометью бросился в узкую, темную и зловонную аллею.

Марвин Флинн не совсем еще потерял рассудок. У входа в зловещий тупик он замешкался; благоразумие подсказывало, что надо обзавестись помощником, прежде чем пускаться по неизученным виткам аллеи. Но он успел заметить, что под руку с Краггашем в аллее вот-вот скроется тоненькая фигурка.

Не может быть… И все же это действительно она — Кэти! Один раз она оглянулась, но серые глаза не узнали его. Потом она тоже исчезла в змеиных кольцах аллеи.

У здравого смысла, как великолепно знают лемминги, есть свои пределы. В этот миг эмоции Марвина преодолели его потенциальный самоконтроль. Он рванулся вперед — лицо пылало бессмысленной яростью, невидящие глаза налились кровью, щеки посерели, челюсть отвисла, как у припадочного, рот свела risus sardonicus[28], точно у малайца в амоке.

Пять шагов он сделал вслепую по тесной, тошнотворной аллее. На шестом под ногами у него осела плита — часть мостовой повернулась на скрытой оси. Марвина катапультировало вниз головой по спиральному каменному желобу, а над ним предательская плита аккуратно вернулась в исходное положение.

Глава 23

Сознание возвращалось с мучительной смутностью. Марвин открыл глаза и обнаружил, что угодил в подземную темницу.

Темницу освещали только фырчащие факелы, вставленные в двойные железные подставки на стенах. Потолок, казалось, прижимал Марвина к полу — такой он был каменнобрюхий и угнетающий. С холодного гранита свисали непристойно растопыренные наросты, гирлянды плесени. Все было оборудовано в расчете на подавление человеческой души — промозглый гранит леденил как могила, эхо смаковало пронзительные крики боли, окраска с омерзительной точностью воспроизводила трупный цвет.

Откуда-то из тени выступил Краггаш.

— Похоже на то, — неторопливо произнес он, — что фарс слишком затянулся. Но развязка уже близка.

— Вы, значит, срепетировали последний акт? — хладнокровно спросил Марвин.

— Актеры знают роли наизусть, — ответил Краггаш и небрежно щелкнул пальцами. В круг света от факелов вступила Кэти.

— Это выше моего разумения, — сказал Марвин просто.

— Ох, Марвин, как объясню я свою мнимую измену? — вскричала Кэти, и из ее серых с поволокой глаз хлынули слезы. — Что сделать, чтобы ты понял, какое множество веских причин толкнуло меня на брак с Краггашем?

— Брак! — воскликнул Марвин.

— Я не смела признаться раньше — боялась, что ты рассердишься, — жалобно сказала Кати. — Но, поверь, Марвин, он завлекал меня угрозами и равнодушием, а покорил темной силой — не стану притворяться, будто поняла ее природу. Больше того, наркотиками, двусмысленностями и коварными искусными ласками ему удалось одурманить меня и внушить мне поддельную страсть, так что в конце концов я стала трепетать, стоило мне коснуться его ненавистного тела или ощутить влажность постылых губ. И все это время мне не было дано утешаться религией и не было дано отличать истинное от ложного, и потому я уступила. Нет и не будет мне прощения ни в этой жизни, ни в следующей. Да я его и не прошу.

— Ах, Кэти, Кэти, бедняжка моя Кэти! — твердил Марвин плачущей девушке.

— Ха, ха, ха! — засмеялся Краггаш. — Трогательная сценка, но скверно сыграна и к делу не относится. Впрочем, хватит. Входит новое и последнее действующее лицо!

Краггаш опять щелкнул пальцами. Из тени выступил человек в маске, с головы до ног закутанный в черное, с большой обоюдоострой секирой через плечо.

— Здрав будь, палач, — протянул Краггаш. — Вперед же, и исполни свой долг.

Палач вышел вперед и провел пальцами по лезвию секиры. Он занес оружие над головой, постоял в неподвижности и — о ужас! — захихикал.

— Руби! — взвыл Краггаш. — Ты что, ума решился? Руби, тебе говорят!

Но палач, не переставая хихикать, опустил секиру. Затем ловкими пальцами сорвал с себя маску.

— Сыщик Урдорф! — закричал Марвин.

— Да, это я, — сказал марсианский сыщик. — Мне очень жаль, Марвин, что мы причинили вам столько треволнений, но только так можно было успешно раскрыть дело. Мы с коллегой решили…

— С коллегой? — переспросил Марвин.

— Я имею в виду, — криво усмехнулся Урдорф, — чрезвычайного агента Кэтрин Мулвейви.

— Я… я, кажется, понимаю, — промямлил Марвин.

— Вообще-то все довольно просто, — сказал сыщик Урдорф. — Работая над вашим делом, я, как водится, прибег к услугам и к помощи других сыскных агентств. Трижды мы чуть не схватили преступника, но каждый раз ему удавалось ускользнуть. Так бы тянулось до бесконечности, не замани мы его в ловушку. Мы исходили из здравой теории: если Краггаш вас убьет, то станет законным хозяином вашего тела и не будет бояться, что с него потребуют возврата. И наоборот, пока вы живы, он не будет знать ни минуты покоя. Итак, мы вовлекли вас в наш смертоубийственный план действий, надеясь, что Краггаш не устоит перед соблазном вас уничтожить. Остальное — детали.

Обернувшись к преступнику, сыщик Урдорф спросил:

— Краггаш, не желаете ли что-нибудь прибавить?

Вор с лицом Марвина элегантно прислонился к стене, скрестив руки, преисполненный достоинства.

— Осмелюсь сделать одно-два замечания, — сказал Краггаш. — Прежде всего позвольте доложить: ваш план был неуклюж и очевиден. Я с самого начала знал, что дело нечисто, и пошел на него в слабой надежде, что оно вдруг окажется верным. Поэтому такой финал меня не удивляет.

— Забавное рассуждение, — вставил Урдорф.

Краггаш пожал плечами.

— Во-вторых, хочу сообщить вам, что не испытываю ни малейших угрызений совести по поводу своего так называемого преступления. Если человек не умеет сохранить собственное тело, значит, он заслуживает потери его. Я прожил долгую и бурную жизнь и заметил, что люди по первому требованию отдают свое тело любому проходимцу, а свой разум — в рабство каждому, кто потребует. Поэтому большинство людей неспособны отстоять даже природные свои права на тело и разум, предпочитая избавляться от этих хлопотных эмблем свободы.

— Вот классическая апология преступника, — заметил сыщик Урдорф.

— То, что совершает один человек, вы называете преступлением, — возразил Краггаш, — а то, что совершают многие, вы называете правительством. Лично я разницы не улавливаю, а потому отказываюсь ею руководствоваться.

— Мы можем тут играть словами целый год, — сказал сыщик Урдорф. — Но у меня нет времени на такие разминки. Испытайте свою логику на тюремном капеллане, Краггаш. Вы арестованы за незаконный обмен разумов, покушение на убийство и крупное хищение. Итак, я раскрыл дело номер сто пятьдесят восемь и переломил полосу неудач.

— В самом деле? — холодно вымолвил Краггаш. — По-вашему, все и впрямь так просто? Вы не учли, что в норе бывает второй вход.

Он явно издевался.

— Держи его! — заорал сыщик Урдорф.

Он, Марвин и Кэти устремились к Краггашу. Но прежде чем они подошли вплотную, преступник поднятой рукой быстро очертил магический круг в воздухе.

Круг пылал ослепительным пламенем!

Краггаш просунул в круг одну ногу. Нога исчезла.

— Если я вам нужен, — поддразнил он преследователей, — то вы знаете, где меня найти.

Они кинулись к нему, но Краггаш уже вступил в круг и исчез целиком, виднелась одна голова. Он подмигнул Марвину, и вот не стало и головы — только огненный круг.

— Скорей! — орал Марвин. — Хватай его!

Он повернулся к Урдорфу и с изумлением увидел, что плечи сыщика поникли, а унылое лицо посерело от отчаяния.

— Скорее! — крикнул Марвин.

— Бесполезно, — сказал Урдорф. — Я-то думал, что предусмотрел любые неожиданности… Но не эту. Молодчик явно невменяем.

— Что теперь делать? — взревел Марвин.

— Ничего, — сказал Урдорф. — Он ушел в Искаженный Мир, а я провалил дело номер сто пятьдесят восемь.

— Но ведь можно последовать за ним! — объявил Марвин, придвигаясь к пылающему кругу.

— Нет! Нельзя! — объявил Урдорф. — Вы не понимаете… Искаженный Мир означает смерть или безумие… или и то и другое! Шансы на возвращение у нас до того малы…

— Не меньше, чем у Краггаша! — прокричал Марвин и вступил в круг.

— Погодите, вы все еще не понимаете! — прокричал Урдорф. — У Краггаша нет ни единого шанса!

Но заключительных слов Марвин не расслышал, ибо уже исчез в пламенеющем круге, и его неудержимо повлекло в странные и неизведанные просторы Искаженного Мира.

Глава 24

НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ ОБ ИСКАЖЕННОМ МИРЕ

«…итак, благодаря уравнениям Римана-Хаке была наконец математически доказана теоретическая необходимость твистерманновой пространственной зоны логической деформации. Эта зона получила название Искаженного Мира, хотя на самом деле не искажена и миром не является. И наконец, по странной иронии судьбы, важнейшее третье определение Твистерманна (относительно того, что зону можно рассматривать как участок Вселенной, работающий в качестве хаотического противовеса логической устойчивости первичной структуры) оказалось излишним».

Статья «Искаженный Мир», «Галактическая Энциклопедия Универсальных Знаний», издание 483-е.

«…поэтому содержание (если не сущность) нашей мысли лучше всего передается термином „зеркальная деформация“. В самом деле, как мы убедились, Искаженный Мир выполняет нужную, но отвратительную роль — привносит неопределенность во все явления и процессы, тем самым делая Вселенную теоретически и практически самодовлеющей».

Из «Размышлений математика», Эдгар Хоуп Гриф, «Эвклид-Сити Фри Пресс».

«Но, несмотря на все это, для потенциального самоубийцы, странствующего по Искаженному Миру, можно привести несколько чисто эмпирических правил.

Помни, что в Искаженном Мире все правила ложны, в том числе и правило, перечисляющее исключения, в том числе и наше определение, подтверждающее правило.

Но помни также, что не всякое правило обязательно ложно, что любое правило может быть истинным, в том числе данное правило и исключение из него.

В Искаженном Мире время не соответствует твоим представлениям о нем. События могут сменять друг друга быстро (это удобно), медленно (это приятно) или вообще не меняться (это противно).

Вполне возможно, что в Искаженном Мире с тобой совершенно ничего не случится. Рассчитывать на это неразумно, но столь же неразумно не быть готовым к этому.

Среди вероятностных миров, порождаемых Искаженным Миром, один в точности похож на наш мир; другой похож на наш мир во всем, кроме одной-единственной частности; третий похож на наш мир во всем, кроме двух частностей, и так далее. Подобным же образом один мир совершенно не похож на наш во всем, кроме одной-единственной частности, и так далее.

Труднее всего прогнозирование; как угадать, в каком ты мире, прежде чем Искаженный Мир не откроет тебе этого каким-нибудь бедствием?

В Искаженном Мире, как и во всяком другом, ты можешь найти самого себя. Но лишь в Искаженном Мире такая находка обычно оказывается роковой.

Привычное оборачивается потрясением… в Искаженном Мире.

Искаженный Мир удобно (но неверно) представлять себе перевернутым миром Майи или миром иллюзии. Ты обнаружишь, что призраки вокруг тебя реальны, тогда как ты — воспринимающее их сознание — и есть иллюзия. Открытие поучительное, хоть и убийственное.

Некий мудрец однажды спросил: «Что будет, если я войду в Искаженный Мир, не имея предвзятых идей?» Дать точный ответ на такой вопрос невозможно, однако мы полагаем, что к тому времени, как мудрец оттуда выйдет, предвзятые идеи у него появятся. Отсутствие убеждений — не самая надежная защита.

Некоторые считают высшим достижением интеллекта открытие, что решительно все можно вывернуть наизнанку и превратить в собственную противоположность. Исходя из такого допущения, можно поиграть во многие занятные игры, но мы не призываем вводить его в Искаженном Мире. Там все догмы одинаково произвольны, включая догму о произвольности догм.

Не надейся перехитрить Искаженный Мир. Он больше, меньше, длиннее и короче, чем ты. Он недоказуем. Он просто есть.

То, что уже есть, не требует доказательств. Все доказательства суть попытки чем-то стать. Доказательство истинно только для самого себя; оно не свидетельствует ни о чем, кроме наличия доказательств, а это ничего не доказывает.

То, что есть, невероятно, ибо все отчужденно, ненужно и грозит рассудку.

Возможно, эти замечания об Искаженном Мире не имеют ничего общего с Искаженным Миром. Но путешественник предупрежден».

Из «О неумолимости правдоподобного» Зе Краггаша (библиотека имени Марвина Флинна).

Глава 25

Переход совершился внезапно и вовсе не так, как ожидал Марвин. Он наслушался историй об Искаженном Мире и смутно представлял себе страну тающих теней и изменчивых красок, страну гротесков и чудес. Но тотчас же убедился, что его представления были романтичны и узколобы.

Марвин ожидал в тесной приемной. Воздух был спертый от пота и жаркого парового отопления, а Марвин сидел на длинной деревянной скамье вместе с несколькими десятками людей. Взад и вперед разгуливали скучающие клерки, они сверялись с бумагами да изредка подзывали кого-нибудь из ожидающих. Затем шепотом велись какие-то переговоры. Время от времени кто-нибудь терял терпение и уходил. Время от времени появлялся новый проситель.

Марвин ждал и наблюдал.

Минуты текли медленно, в комнате стало темно, кто-то включил верхний свет. А его фамилию все не называли. Марвин покосился на соседей справа и слева, скорее от тоски, чем из любопытства.

Сосед слева был очень длинный и похожий на мертвеца, с гноящимся фурункулом на шее, там, где тер воротничок. Сосед справа был низенький, толстый, краснолицый и дышал с присвистом.

— Как вы думаете, долго еще придется ждать? — спросил Марвин у толстяка, не для того, чтобы действительно узнать, а просто желая убить время.

— Долго? Долго ли? — ответил толстяк. — Чертовски долго, вот что я вам скажу. Здесь, в Автотранспортном бюро, этих проклятых графьев нельзя поторопить, даже если у вас и дела-то всего продлить обыкновенные водительские права, а я здесь именно для этого.

Человек, похожий на мертвеца, рассмеялся — словно палкой забарабанил по пустой канистре из-под бензина.

— Долго же тебе придется ждать, малыш, — сказал он, — ведь ты попал в Департамент благосостояния. Отдел мелких сумм.

Марвин задумчиво сплюнул на пыльный пол и заявил:

— К сожалению, джентльмены, оба вы не правы. Я все пытался вам сказать, что мы сидим в Департаменте, или, точнее, в приемной Департамента рыбной ловли. И, по-моему, просто безобразие, когда гражданин и налогоплательщик не может даже поудить рыбу в налогооплаченном водоеме, не потеряв полсуток на то, чтобы выправить лицензию.

Все трое метали друг в друга злобные взгляды. (В Искаженном Мире героев вообще не бывает, обещаний чертовски мало, точек зрения кот наплакал, а свершений — иголка на стог сена.)

Они метали друг в друга молнии глазами, в которых забрезжило не слишком чудовищное подозрение. У человека, похожего на мертвеца, закапала кровь с кончиков пальцев. Марвин и толстяк в смущении нахмурились и притворились, будто ничего не заметили. Человек, похожий на мертвеца, беспечно сунул нашкодившую руку в карман с непромокаемой подкладкой. Тут подошел клерк.

— Кто из вас будет Джеймс Гриннел Стармахер? — спросил он.

— Это я, — отвечал Марвин. — И позвольте вам заметить, я жду здесь не первый час и считаю, что стиль работы в вашем Департаменте порочный.

— Да ладно, — сказал клерк, — это потому, что еще не получены машины. — Он заглянул в бумаги. — Вы подавали прошение о трупе?

— Совершенно верно, — подтвердил Марвин.

— И вы обязуетесь не использовать упомянутый труп в аморальных целях?

— Обязуюсь.

— Потрудитесь изложить мотивы, побуждающие вас приобрести труп.

— Я намерен использовать его как украшение.

— По какому праву?

— Я специально изучал оформление интерьеров.

— Укажите фамилию, или опознавательный кодовый номер, или и то и другое последнего из приобретенных вами трупов.

— Таракан, — выпалил Марвин. — Номер 3(32)А5345.

— Кто умертвил?

— Я сам. У меня лицензия на умерщвление всех тварей, не относящихся к моему племени, кроме самых редких, как, например, золотые орлы и ламантины.

— Цель последнего умерщвления?

— Ритуальное очищение.

— Прошение удовлетворено, — сказал клерк. — Выбирайте труп.

Толстяк и человек, похожий на мертвеца, с надеждой смотрели на Марвина влажными глазами. Искушение было велико, но Марвин его поборол. Обернувшись к клерку, он произнес:

— Я выбираю вас.

— Так и запишем, — сказал клерк и черкнул что-то в своих бумагах. Лицо его превратилось в лицо псевдо-Флинна.

Марвин одолжил у человека, похожего на мертвеца, поперечную пилу и не без труда отпилил клерку правую руку. Клерк тихо скончался, лицо его снова стало прежним.

Толстяк посмеялся над замешательством Марвина.

— Перевод из одной субстанции в другую кое-что дает, — поддразнил он. — Но недостаточно, верно? Желание придает плоти нужную форму, но хозяином положения остается скульптор — смерть.

Марвин плакал. Человек, похожий на мертвеца, ласково притронулся к его плечу.

— Не переживай всерьез, малыш. Лучше отомстить символически, чем вообще не отомстить. План у тебя был хороший, а его единственный минус от тебя не зависел. Дело в том, что Джеймс Гриннел Стармахер — это я.

— А я труп, — сказал труп клерка. — Когда мстишь, лучше ошибиться адресом, чем вообще не отомстить.

— Я пришел сюда продлить водительские права, — сказал толстяк. — Ну вас ко всем чертям вместе с вашим глубокомыслием! Будут меня тут обслуживать или нет?

— Безусловно, сэр, — заверил его труп клерка. — Но в моем нынешнем состоянии я могу выдать вам лицензию лишь на отлов дохлой рыбы.

— Живая, дохлая, какая мне разница? — сказал толстяк. — Главное — рыбалка, а кого ты поймал — это не так уж важно.

Он повернулся к Марвину — может быть, собираясь развить свою мысль. Но Марвин уже исчез.

И без всякого перехода очутился в большой квадратной безлюдной комнате.

Вместо стен здесь были стальные плиты, от пола до потолка добрая сотня футов высоты. Там, наверху, находились прожекторы и стеклянная кабина управления. Из-за стекла на Марвина глядел Краггаш.

— Опыт 342, — решительно заговорил Краггаш нараспев. — Тема: смерть. Постановка проблемы: можно ли умертвить человека? Примечания: вопрос о том, смертны ли люди, давно озадачивает величайших мыслителей. Вокруг смерти сложился обширный фольклор, веками скапливались неподтвержденные сведения об умерщвлениях. Более того, время от времени предъявлялись трупы, явно без всяких признаков жизни, и объявлялись останками людей. Невзирая на повсеместность таких трупов, нет ни малейших, даже косвенных, доказательств того, что они когда-либо жили, не говоря уж о том, что они были людьми. Ввиду изложенного, с целью раз и навсегда прояснить вопрос, мы ставим следующий опыт. Этап первый…

Стальная плита в стене сдвинулась на шарнире. Марвин стремительно обернулся, и вовремя: на него было нацелено копье. Он отскочил (неуклюже — мешала больная нога), и копье просвистело мимо.

Открылись другие плиты. Под всевозможными углами на него посыпались ножи, стрелы, дубинки…

Сквозь одно из отверстий протиснулась портативная газовая камера. В комнату сбросили клубок кобр. На Марвина решительно надвигались лев и танк. Зашипело духовое ружье. Затрещали энергопистолеты. Захрипели огнеметы. Откашлялась мортира.

Комнату залило водой — вода быстро прибывала. С потолка полетели напалмовые бомбы.

Но огонь сжег львов, которые съели змей, которые забились в гаубицы, которые уничтожили копья, которые привели в негодность газовую камеру, которая испарила воду, которая погасила огонь.

Каким-то чудом Марвин остался цел и невредим. Он погрозил Краггашу кулаком, поскользнулся на стальной плите, упал и свернул себе шею. Его удостоили воинского погребения со всеми почестями. Вместе с ним на погребальном костре сгорела его вдова. Краггаш пытался последовать ее примеру, но ему на долю не выпало счастья самосожжения.

Три дня и три ночи пролежал Марвин в гробнице, и все это время у него беспрерывно текло из носа. Вся его жизнь, как при замедленной съемке, прошла у него перед глазами. На исходе третьих суток он воскрес и двинулся дальше.

В каком-то ничем не примечательном краю находились пятеро, и была им дана ограниченная, но несомненная способность ощущать. Одним из пятерых был, допустим, Марвин. Остальные четверо были манекены, стереотипы, наспех слепленные с единственным назначением — обогатить немудрящую исходную ситуацию. Перед пятерыми стояла проблема: кто из них Марвин, а кто — второстепенные фигуры, статисты.

Прежде всего встал вопрос о наименовании. Трое из пяти тотчас же захотели зваться Марвином, четвертый пожелал зваться Эдгаром Флойдом Моррисоном, а пятый потребовал, чтобы его называли Келли.

— Ладно, хватит, — сказал Первый начальственным тоном. — Джентльмены, может быть, хватит языки чесать, давайте в порядке очередности.

— Еврейский акцент здесь не поможет, — туманно изрек Третий.

— Слушай-ка, — сказал Первый, — а много ли смыслит поляк в еврейском акценте? Кстати, я еврей только наполовину, по отцу, и как я ни уважаю…

— Где я? — проговорил Второй. — Что со мной стряслось, о господи? С тех пор как я уехал из Стэнхоупа…

— Заткнись, макаронник, — цыкнул Четвертый.

— Я не Макаронник, меня зовут Луиджи, — мрачно ответил Второй. — Я жить на твоя великой родина с тех пор, как я маленький мальчик приехать из село Сан Минестроне делла Зуппа, нихт вар?

— Умойся, — хмуро сказал Третий. — Никакой ты не итальяшка на стреме, а просто-напросто второстепенная фигура, статист, да еще с ограниченной гибкостью, так что давай-ка заткни хлебало, прежде чем я проделаю с тобой одну штуку, нихт вар?

— Слушайте, — сказал Первый, — я человек простой, простодушный, и, если вам от этого станет легче, я отрекусь от своих прав на Марвинство.

— Память, память, — пробормотал Второй. — Что со мной приключилось? Кто эти видения, эти болтливые тени?

— Ну, знаешь! — возмутился Келли. — Это дурной тон, старина!

— Это есть чертовски нечестно, — пробормотал Луиджи.

— Призыв не есть созыв, — изрек Третий.

— Но я действительно не помню, — упорствовал Второй.

— Я тоже не больно-то хорошо помню, — сказал Первый. — Но разве я поднимаю из-за этого шум? Я даже не притязаю на звание человека. Если я наизусть цитирую Левитика, это еще ничего не доказывает.

— Святая правда! — взревел Луиджи. — И опровержение тоже ни шиша не доказывает.

— А я-то думал, ты итальянец, — упрекнул его Келли.

— Я и есть итальянец, но вырос в Австралии. История довольно странная…

— Не страннее моей, — сказал Келли. — Вот вы кличете меня Черным Ирландцем. Но мало кто знает, что детство и отрочество я провел в меблирашках Ханжоу и вступил добровольцем в канадскую армию, чтобы скрыться от расправы французов за помощь деголлевцам в Мавритании. Потому-то и…

— Пфуй, алор! — вскричал Четвертый. — Не могу молчать! Одно дело — подвергать сомнению мою личность, другое — чернить мое отечество!

— Твое негодование ничего не доказывает! — вскричал Третий. — Впрочем, мне все равно, я больше не желаю быть Марвином.

— Пассивное сопротивление есть форма нападения, — откликнулся Четвертый.

— Недопустимое доказательство есть все же доказательство, — парировал Третий.

— Не пойму, о чем это вы толкуете, — объявил Второй.

— Недалеко ты уйдешь со своим невежеством, — окрысился Четвертый. — Я категорически отказываюсь быть Марвином.

— Никто не может отказаться от того, чего не имеет, — ехидно вставил Келли.

— Я могу отказаться, от чего захочу, черт возьми! — пылко воскликнул Четвертый. — Мало того, что я отказываюсь от Марвинства; я еще отрекаюсь от испанского престола, поступаюсь диктатурой во Внутренней Галактике и жертвую вечным блаженством в Бахае.

— Отвел душу, детка? Упрощение мило моей сложной натуре, — сказал Третий. — Кто из вас будет Келли?

— Я, — сказал Келли.

— Ты хоть понимаешь, — спросил Луиджи, — что имена есть только у нас с тобой?

— Это верно, — сказал Келли. — Мы с тобой не такие, как все!

— Эй, минуточку! — сказал Первый.

— Регламент, джентльмены, соблюдайте регламент!

— Держи язык за зубами!

— Держи голову в холоде!

— Держи карман шире!

— Так вот, я и говорю, — продолжал Луиджи. — Мы! Нам! Поименованные согласно доказательствам, основанным на догадке! Келли… будь Марвином, если я буду Краггашем!

— Заметано! — гаркнул Келли, перекрывая ропот манекенов.

Марвин и Краггаш ухмыльнулись друг другу в мимолетной эйфории пьянящего взаимоузнавания. Затем вцепились друг другу в горло. Стали друг друга душить. Трое нумерованных, лишенных природных прав, которых никогда не имели, встали в традиционные позы — позы стилизованной двусмысленности. Двое именованных, получившие индивидуальность, которую все равно присвоили бы себе самовольно, царапались и кусались, исполняли грозные арии и ежились, когда их обличали. Первый наблюдал, пока ему не надоело, после чего стал забавляться кинематографическими наплывами.

Это послужило последней каплей. Все декорации плавно, как жирный поросенок на роликовых коньках, укатились под стеклянную гору, только чуть быстрее. Вслед за дождем пошел снег, а за ним — два дурака. Платон писал: «Неважно, что ты там вытворяешь, важно, как ты это вытворяешь». Но потом решил, что мир еще не дорос до такой премудрости, и все стер.

Хаммураби писал: «Непродуманная жизнь не стоит того, чтобы ее прожить». Но он не был уверен, так ли это, и потому все зачеркнул.

Будда писал: «Все брамины — дерьмо». Но впоследствии пересмотрел свою точку зрения.

Они…

Схватились…

…не на жизнь, а на смерть, в титанической битве, которая, единожды разгоревшись, стала неизбежной. Марвин нанес Краггашу удар под ложечку, затем снова нанес удар — в нос. Краггаш проворно обернулся Ирландией, куда Марвин вторгся с полулегионом неустрашимых скандинавских конунгов, вынудив Краггаша предпринять на королевском фланге пешечную атаку, которая не могла устоять против покерного флеша. Марвин простер к противнику руки, промахнулся и уничтожил Атлантиду. Краггаш провел драйв слева и прихлопнул комара.

И бушевал кровавый бой на дымящихся болотцах миоцена; какой-то муравейник оплакивал свою матку, а Краггаш кометой непроизвольно врезался в солнце Марвина и рассыпался мириадами воинственных спор. Но Марвин безошибочно отыскал бриллиант среди сверкающих стекляшек, и Краггаш свалился вниз, на Гибралтар.

Бастион его пал в ту ночь, когда Марвин похитил берберийских обезьян, а Краггаш пересек Северную Фракию, упрятав чужое тело в чемодан. Его схватили на границе с Фтистией — страной, которую Марвин наспех выдумал.

Чем больше Краггаш слабел, тем он становился злее, а разозлившись, он все больше слабел. Тщетно изобрел он дьяволопоклонство. Последователи марвинизма падали ниц не перед идолом, а перед символом. Разозленный Краггаш запаршивел: под ногтями появилась грязь, душа обросла волосами.

Вконец обессиленный, лежал Краггаш — олицетворение зла, — сжимая в когтях тело Марвина. Кончину его ускорили ритуалы изгнания бесов. И четвертовали его пилой, замаскированной под молитвенное колесо, и размозжили ему голову молотком, замаскированным под кадило. Добрый старый патер Флинн дал ему последнее напутствие: «И не вкусишь хлеба насущного с котлетою». И схоронили Краггаша в гробу, срубленном из живого Краггаша. На могильном камне высекли подобающую эпитафию, а вокруг могилы насадили цветущие краггаши.

Уголок этот тихий. Справа роща краггаш-деревьев, слева нефтеперегонный завод. Тут пустая жестянка из-под пива, там бабочка. А совсем рядышком то самое место, где Марвин открыл чемодан и вынул свое давно утраченное тело.

Он стряхнул с него пыль, расчесал ему волосы, вытер нос и поправил галстук. Потом с приличествующим случаю почтением надел.

Глава 26

И вот Марвин Флинн вернулся на Землю и в собственное тело.

Он приехал в родной Стэнхоуп и увидел, что там все по-прежнему. Городок, как раньше, географически находился милях в трехстах от Нью-Йорка, а в духовном и эмоциональном отношениях отстоял от него на целое столетие. Точь-в-точь как всегда, он изобиловал садами и пегими коровами на фоне зеленых холмистых пастбищ. Вековечны были усаженная вязами Мейн-стрит и одинокий ночной вопль реактивного лайнера.

Никто не спросил Марвина, где он пропадал. Даже лучший друг Билли Хейк решил, что Марвин вернулся из увеселительной поездки в какой-нибудь туристский рай — Шинкай или дождевой лес в нижнем течении Итури.

Поначалу несокрушимое постоянство городка угнетало Марвина не меньше, чем сюрпризы Обмена Разумов или чудовищные головоломки Искаженного Мира. Постоянство казалось Марвину экзотикой; он все ждал, что оно постепенно исчезнет.

Но такие места, как Стэнхоуп, не исчезают, а такие ребята, как Марвин, постепенно растрачивают увлеченность и высокие идеалы.

По ночам в одиночестве мансарды Марвину часто снилась Кэти. Ему все еще трудно было представить, что она чрезвычайный агент Межпланетной Службы Бдительности. А ведь был в ее повадках намек на властность, был в глазах блеск прокурорского фанатизма.

Он любил ее и знал, что всегда будет по ней тосковать, но тоска устраивала его больше, чем обладание.

И по правде сказать, ему уже приглянулась (точнее, заново приглянулась) Марша Бэкер, хорошенькая и скромная дочка Эдвина Марша Бэкера — крупнейшего в Стэнхоупе торговца недвижимостью.

Пусть Стэнхоуп не лучший мир из всех возможных, но это лучший мир из тех, что видел Марвин. Тут вещи не подкладывают тебе свинью, а ты не подкладываешь свинью вещам. В Стэнхоупе метафорическая деформация немыслима; корова уж точно корова, и называть ее как-нибудь иначе — недопустимая поэтическая вольность.

Итак, бесспорно: в гостях хорошо, а дома лучше; и Марвин поставил перед собой задачу наслаждаться привычным, что, как утверждают сентиментальные мудрецы, есть вершина человеческой мудрости.

Жизнь его омрачали лишь два сомнения. Первым и главным был вопрос: каким образом Марвин вернулся на Землю из Искаженного Мира?

Он всесторонне продумал этот вопрос, куда более страшный, чем может показаться с первого взгляда. Марвин понял, что в Искаженном Мире нет ничего невозможного и даже ничего невероятного. Есть в Искаженном Мире причинная связь, но есть и отсутствие причинной связи. Ничто там не обязательно, ничто не необходимо.

Поэтому вполне допустимо, что Искаженный Мир отбросил Марвина назад, на Землю, продемонстрировав свою власть над ним тем, что отказался от этой власти.

По-видимому, именно так все и произошло. Но был ведь и другой, менее приятный, вариант.

Теорема Дургэма формулирует его следующим образом: «Среди вероятностных миров, порождаемых Искаженным Миром, один в точности похож на наш мир; другой похож на наш мир во всем, кроме одной-единственной частности, третий похож на наш мир во всем, кроме двух частностей, и так далее».

Это означало, что Марвин, возможно, все еще пребывает в Искаженном Мире, и Земля, воспринимаемая его сознанием, — всего лишь эфемерная эманация, мимолетное мгновение порядка в стихийном хаосе, — обречена с минуты на минуту вновь раствориться в стихийной бессмыслице Искаженного Мира.

Отчасти это было неважно, ибо ничто не вечно под луной, кроме наших иллюзий. Но никто не хочет, чтобы его иллюзии оказались под угрозой, и потому Марвин старался выяснить, на каком он свете. На Земле он или на ее дубле? Нет ли здесь приметной детали, не соответствующей той Земле, где он родился? А может быть, таких деталей несколько? Марвин искал их во имя своего душевного покоя. Он обошел Стэнхоуп и его окрестности, осмотрел, исследовал и проверил флору и фауну.

Все оказалось на своих местах. Жизнь шла заведенным чередом; отец пас крысиные стада, мать, как всегда, безмятежно несла яйца.

Он отправился на север, в Бостон и Нью-Йорк, потом на юг, в необозримый край Филадельфия — Лос-Анджелес. Казалось, все в порядке.

Он подумывал о том, чтобы пересечь страну с запада на восток под парусами по великой реке Делавэр и продолжить свои изыскания в больших городах Калифорнии — Скенектади, Милуоки и Шанхае.

Однако передумал, сообразив, что бессмысленно провести жизнь в попытках выяснить, есть ли у него жизнь, которую можно как-то провести.

Кроме того, можно было предположить, что даже если Земля изменилась, то изменились также его органы чувств и память, так что все равно ничего не выяснишь.

Он лежал под привычным зеленым небом Стэнхоупа и обдумывал это предположение. Оно казалось маловероятным. Разве дубы-гиганты не перекочевывали по-прежнему каждый год на юг? Разве исполинское красное солнце не плыло по небу в сопровождении темного спутника? Разве у тройных лун не появлялись каждый месяц новые кометы в новолуние?

Марвина успокоили эти привычные зрелища. Все казалось таким же, как всегда. И потому охотно и благосклонно Марвин принял свой мир за чистую монету, женился на Марше Бэкер и жил с нею долго и счастливо.

Оптимальный вариант

Эбби — с любовью и благодарностью.

Разум — это Будда, а отказ от понятийного мышления — это Путь. Как только вы перестаете пробуждать понятия и мыслить категориями существующего и несуществующего, длинного и короткого, активного и пассивного и прочими подобными определениями, вы обнаруживаете, что ваш разум есть Будда, а Будда есть разум и что разум схож с пустотой.

Дзэнский мудрец Хуанг По.

Часть I

Предуведомление

До составления новых правил нормальности действие старых правил временно приостанавливается. Возможно, новые правила будут отличаться от старых. Что-либо предположить сейчас трудно.

Наилучший способ избежать конфликтной ситуации — это провести остаток дня в каком-нибудь тихом местечке, например, в своей постели.

Или же, если это вам надоело, я могу вас прихлопнуть.

Глава 1

Для введения кого-либо в заблуждение пользуйтесь простыми предпосылками

Через Малое Магелланово Облако Том Мишкин пробирался на первой передаче, не приближаясь к скорости света. Двигался он быстро, но особо не торопился. Его корабль, «Неустрашимый III», был нагружен морожеными омарами из Южной Африки, теннисными туфлями, кондиционерами воздуха, солодом и прочей дребеденью, предназначенной для продажи на Доре-5. Мишкин дремал в большом командирском кресле, убаюканный миганием огоньков на приборной доске и тихим потрескиванием автоматических выключателей. Том грезил о новой квартире, которую собирался купить в городе Перт-Амбуа-ба-Мер, в десяти милях восточнее Санди-Хук. В маленьком городке вполне можно обрести мир и покой, но зато возникает проблема психологической совместимости с соседями, совсем как в экипаже подводной лодки…

Очередной щелчок превратился в лязг.

Мишкин выпрямился. Его привычное ухо пилота уже уловило признаки Неполадки, Которой Не Могло Быть, но которая повторялась с завидной регулярностью.

Дзинь, дзинь, дзинь, хрусть!

Ну так и есть. Случилось!

Мишкин застонал — особый стон пилота, сочетающий в себе элементы предчувствия, фатализма и изжоги. Слух сообщил ему, что в глубинах корабля творится какое-то безобразие. Индикатор неполадок (который, конечно же, был встроен исключительно на случай столкновения с другим кораблем) сделался фиолетовым, из фиолетового красным, из красного пурпурным и, наконец, черным. Корабельный компьютер пробудился от своего догматического сна на достаточно долгий срок, чтобы пробубнить:

— Неполадка, неполадка, неполадка.

— Спасибо, я уже усек, — сказал Мишкин. — Ты лучше сообщи, где она и в чем там дело.

— Неполадка в узле Л-1223А. Наименование согласно каталогу — перекрестнозамкнутый клапан левого борта и предохранительное кольцо. Непосредственная причина неполадки — отклонившиеся на 8 (восемь) градусов болты и спиральная трещина в предохранительном кольце. Косвенная причина неполадки — угловое давление на вышеупомянутые детали, приведшее к молекулярным изменениям в вышеуказанных деталях, результатом которого явилось состояние, известное как усталость металла.

— Ясно. А почему это произошло? — поинтересовался Мишкин.

— Предположительная первопричина: в результате воздействия момента вращения различные болты клапана испытывали неприемлемое давление, в результате чего клапан прослужил только 84,3 часа, в то время как в инструкции указан срок в 195441 рабочих лет.

— Замечательно, — сказал Мишкин. — Ну, а что там сейчас делается?

— Я обесточил данный узел и отключил главный привод.

— И плывем мы по теченью без руля и без ветрил, — прокомментировал Мишкин. — А я вообще-то могу воспользоваться главным приводом — хотя бы для того, чтобы добраться до ближайшего пункта техобслуживания?

— Ответ отрицательный. Использование вышеупомянутого вышедшего из строя узла приведет к немедленному перекосу других частей главного привода. Результатом будет полный вывод привода из строя, взрыв, смерть и черное пятно в вашем послужном списке. Кроме того, вам придется оплатить стоимость нового космического корабля.

— Ладно, ладно, мне не нужны черные пятна в послужном списке, — проворчал Мишкин. — Что я должен делать?

— Единственный приемлемый вариант — это замена поврежденного узла. Как раз для таких случаев на различных необитаемых планетах созданы тайные склады запчастей. Ближайший к нам склад расположен на Гармонии-2, которая находится в шестидесяти восьми часах полета на запасном приводе.

— Похоже, ничего сложного тут нет, — сказал Мишкин.

— Теоретически — да, конечно.

— А практически?

— На практике всегда возникают осложнения.

— Это какие же?

— Если бы это было известно заранее, — назидательно изрек компьютер, — в осложнениях не было бы ничего сложного, не так ли?

— Пожалуй, да, — согласился Мишкин. — Ну ладно, меняй курс, и полетели к складу.

— Слушаюсь, — сказал компьютер.

Чтобы запутать кого-либо, используйте сложное вступление

Вчера днем профессор Гарварда Дэвид Юм в эксклюзивном интервью для прессы заявил, что последовательность еще не предполагает причинности. Когда его попросили пояснить свою мысль, профессор указал, что последовательность — понятие добавочное, а не исходное.

Мы попросили доктора Иммануила Канта высказать свое мнение по поводу этого заявления. Профессор Кант, находившийся у себя в кабинете, был потрясен. Он сказал: «Эти слова пробудили меня от моего догматического сна».

Глава 2

Безумный синестезист[29] наносит удар

Мишкин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове тут же возникла мешанина из различных ощущений, косвенных ассоциаций и мимолетных, но пылких чувств. Том открыл глаза. Лучше не стало. Мишкин потянулся за бутылкой средства для отключки. На этикетке было написано: «Если путешествие идет неважно, выпей это». Том последовал совету, потом заметил, что на противоположной стороне бутылки наклеена еще одна этикетка, гласящая: «Если путешествие идет неважно, не пей этого».

Из радиоприемника донесся слабый стон:

— О господи, меня убьют. Точно убьют. Кой черт меня понес в это сумасшедшее путешествие? Чем мне не нравилось стоять на подоконнике у Галликрафтеров и украшать собою пейзаж? Нет, мне, видите ли, захотелось приключений. И куда я теперь вляпался?

Мишкину было не до радиоприемника. Ему хватало своих проблем. По крайней мере, он считал эти проблемы своими, а там — черт их знает.

Мишкин обнаружил, что ему только показалось, что он открыл глаза. Потому он открыл их снова. Но открылись ли они на самом деле? Мишкин решил открыть глаза еще раз, на тот случай, если ему опять только показалось, что он их открыл, но потом одернул себя, и тем самым избежал зацикливания.

— О боже, я понятия не имею, куда меня несет! — снова забормотал радиоприемник. — Если бы я знал, куда меня несет, я бы туда не пошел. А раз я не знаю, куда меня несет, то я не знаю, как сделать так, чтобы меня туда не несло, потому что не знаю, куда же меня несет. Черт побери, я так не играю! Мне пообещали, что здесь будет весело.

Мишкин быстро хлебнул еще. Он решил, что хуже уже не будет. Как он ошибался!

Похоже, ситуация требовала решительных мер. Мишкин выпрямился в кресле и изрек:

— А ну, слушайте сюда. Давайте действовать, исходя из предпосылки, что в настоящий момент мы все являемся тем, чем кажемся, и будем оставаться таковыми неопределенно долгое время. Это приказ. Ясно?

— Все катится к чертям, а он тут раскомандовался, — сказал проигрыватель. — Чего это с тобой, Джек, ты что — принимаешь корабль за подводную лодку?

— Мы должны работать в одной упряжке, — сказал Мишкин, — иначе нас всех разнесет на кусочки.

— Что за пошлость, — подало голос кресло. — Нам всем грозит гибель, а он тут изрекает какие-то пошлые банальности.

Мишкин пожал плечами, хлебнул еще, потом быстро отставил бутылку в сторону, пока та не попыталась допить его самого. С бутылками надо быть начеку: никогда не знаешь, когда поменяешься с ней ролями.

— А теперь мне нужно посадить этот корабль, — твердо произнес Мишкин.

— Мрачная какая-то предпосылка, — пробормотала приборная доска. — Но если ты так настаиваешь, то ладно, давай попробуем сыграть в эту игру.

— А ты вообще заткнись! — посоветовал Мишкин. — Ты — приборная доска.

— А если я сообщу тебе, что я психиатр из Нью-Йорка и что твое восприятие меня как приборной доски означает, что тебя прибрала к рукам доска — или тоска? — и указывает, что у тебя в голове происходит борьба сознательного с подсознательным?

Мишкин решил допить бутылку. Хватит с него проблем. С неимоверным усилием он высморкался. Перед глазами вспыхнули яркие пятна.

Из багажного отделения вышел человек в синей форме и сказал:

— Предъявите ваши билеты.

Мишкин отдал ему свой билет, и контролер его прокомпостировал.

Мишкин нажал на кнопку, которая отнеслась к этому весьма мужественно. Потом раздались стоны, тяжелые вздохи и скрип. Интересно — это он уже пошел на посадку?

Глава 3

Новый генератор вероятности исцеляет от шизофрении

Расположенный на Гармонии тайный склад оказался большим ярко освещенным зданием из стали и стекла. Выглядело оно точь-в-точь как супермаркет в Майами-Бич. Мишкин завел корабль вовнутрь, выключил двигатель и спрятал ключ в карман. Потом он пошел бродить между полок, заваленных транзисторами, силиконовыми пластинами, воздухоочистителями, жареными цыплятами, пакетами с замороженным гликоль-рассолом, детскими спектрометрами, свечами зажигания, коаксиальными громкоговорителями, модулями настройки, пачками витамина В6 в капсулах и всем прочим, что только может понадобиться путешественнику в дальнем космосе.

Мишкин добрался до центральной коммуникационной панели и попросил найти ему узел Л-1223А.

Минута шла за минутой, а ответа все не было.

— Эй! — возмутился наконец Мишкин. — В чем дело? Что-то случилось?

— Прошу прощения, — отозвалась приборная доска. — Кажется, я чересчур глубоко погрузилась в свои размышления. А они были довольно мучительны.

— А в чем дело-то? — спросил Мишкин.

— О, очень много трудностей, — ответила приборная доска. — Вы даже представить себе не можете, сколько их у меня. Просто голова кругом идет — в переносном смысле, конечно.

— Для приборной доски вы разговариваете довольно странно, — подозрительно протянул Мишкин.

— В наше время приборные доски наделены личностным началом. Это помогает нам выглядеть менее нечеловеческими, если вы понимаете, о чем я.

— Ну, так что же здесь не в порядке? — спросил Мишкин.

— Ну, полагаю, прежде всего не в порядке я, — ответила приборная доска. — Видите ли, когда вы придаете компьютеру личностное начало, это предоставляет ему возможность чувствовать. А если мы получаем способность чувствовать, вы не можете требовать, чтобы мы оставались прежними бездушными предметами. Я хочу сказать, что личностное начало делает для меня невозможным выполнение работы, рассчитанной на робота, хотя в сущности я действительно робот, и работа, которую я должна выполнять, — это работа для робота. Но я не могу ее выполнять. Я впадаю в рассеянность, у меня портится настроение, все идет наперекосяк… Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Конечно, понимаю, — кивнул Мишкин. — А как там насчет моего узла?

— Его здесь нет. Он снаружи.

— Это где снаружи?

— Милях в пятнадцати отсюда. А может, и в двадцати.

— А что он там делает?

— Ну, первоначально все запасы находились здесь, на складе. Все было очень логично и удобно. Возможно, такое положение дел оказалось слишком простым и человеческий разум не смог этого вынести. Некоторым людям неожиданно пришла в голову мысль: «А что получится, если вышедший из строя корабль упадет прямо на склад?» Все тут же переполошились, скормили этот вопрос компьютеру, и тот ответил, что необходима децентрализация. Инженеры и проектировщики закивали головами и сказали: «Ну да, конечно, децентрализация! И как это мы сами не сообразили?» Сложившуюся структуру разбили на части, а части растащили по окрестностям. После этого инженеры уселись и сказали: «Ну, теперь-то все в порядке». А вот тут-то и начались настоящие проблемы.

— И какие же именно? — поинтересовался Мишкин.

— Теперь, чтобы отыскать нужные запчасти, людям приходится покидать склад и бродить по поверхности Гармонии. А это опасно. Вы же знаете — чужие планеты опасны. На них происходят странные события, а люди не знают, как на это реагировать. И пока кто-нибудь сообразит, что происходит и как нужно поступать в этом случае, событие уже совершается и может повлечь за собой все что угодно, вплоть до смерти.

— А какие странные события здесь происходят? — спросил Мишкин.

— Мне запрещено вдаваться в подробности, — сказал компьютер. — Это может повлечь за собой множество неприятностей.

— Почему?

— Для того чтобы успешно приспособиться к инопланетным опасностям, необходимо уметь отличать, какое явление опасно, а какое нет. Если я упомяну только два-три возможных варианта, у вас выработается условный рефлекс — так называемый эффект туннеля, который сузит вашу способность реагировать на опасность. Хотя, с другой стороны, в этом нет необходимости.

— То есть как — нет?

— Потому что проектировщики предусмотрели меры предосторожности. Вас будет сопровождать СНОС-робот. Если, конечно, он отыщется на складе. При последней выгрузке запасов здесь произошла такая путаница…

Приборная доска умолкла.

— А что… — начал было Мишкин.

— Не мешайте, пожалуйста, — попросила доска. — Я провожу инвентаризацию.

Мишкин принялся ждать. Через несколько минут приборная доска сказала:

— Да, у нас имеется на складе СНОС-робот. Его привезли с последним рейсом. Вот была бы потеха, если бы его забыли.

— А что это за робот? — спросил Мишкин. — Что он должен делать?

— Данная аббревиатура означает, что это — робот специального назначения для окружающей среды. Эти машины запрограммированы таким образом, чтобы они могли адекватно реагировать на особые условия инопланетных миров. Они определяют, что может оказать вредное воздействие на человека, предостерегают его, защищают и предлагают подходящие к случаю контрмеры. В обществе СНОС-робота вы можете чувствовать себя в такой же безопасности, как на прогулке по Нью-Йорку.

— Большое спасибо, — сказал Мишкин.

Глава 4

Цыпленок объявляет персонификацию наиболее общим признаком неадекватного восприятия действительности

СНОС-робот оказался некрупной прямоугольной коробкой. Его наиболее привлекательной частью был алый лакированный корпус. Передвигался робот на четырех длинных и тонких ногах, а еще четыре прижимал к корпусу. Больше всего он напоминал тарантула, притворяющегося роботом.

— Отлично, сынок! — заявил этот робот Мишкину. — Мы им всем покажем!

— А это будет очень опасно? — осторожно поинтересовался Мишкин.

— Раз плюнуть! Я могу проделать эту дорогу с закрытыми глазами.

— Чего мне следует остерегаться?

— Я тебе сообщу, когда будет нужно.

Мишкин пожал плечами, вслед за роботом прошел через контрольный пункт и через вращающуюся дверь вышел на поверхность Гармонии. Он решил, что робот знает, что делает. Однако Мишкин жестоко ошибался. Его неведение было ужасным, неотвратимым и странно трогательным. В глупости с Мишкиным могла бы сравниться лишь девственница, пытающаяся оседлать единорога.

Конечно же, СНОС-робота тоже нельзя было назвать гением сообразительности. При сложении его невежества с тупостью Мишкина получилось бы отрицательное число, равное количеству случаев заболевания плевритом, происшедших с начала второй Пелопонесской войны.

Когда Мишкин ступил на ненадежную поверхность Гармонии, в его сознании пронеслись образы варенья, горячих сдобных булочек, орального секса и цвета губ.

— И долго будут продолжаться эти галлюцинации? — спросил Мишкин.

— А почему вы спрашиваете об этом у меня? — поинтересовался дружелюбного вида повар с помятой губной гармошкой в руках. — Я, собственно, тоже галлюцинация.

— А как мне определить, что является реальным, а что — нет?

— Попробуй воспользоваться лакмусовой бумагой, — посоветовал Чанг Су.

— Давайте-ка сразу договоримся, — подал голос СНОС-робот. — Ты в точности выполняешь все мои указания, а иначе очень быстро сделаешься мертвеньким, просто мертвее не бывает. Уяснил?

— Уяснил, — послушно подтвердил Мишкин, и они неспешно двинулись по пурпурной равнине. Ветер дул с востока со скоростью пять миль в час. Слышалось электронное пение птиц.

— Если я прикажу тебе падать, — продолжал развивать свою мысль робот, — ты должен мгновенно зарываться носом в землю. Здесь нельзя тормозить и глазеть по сторонам. Надеюсь, с рефлексами у тебя все в порядке.

— А мне показалось, ты сказал, что здесь не опасно, — удивился Мишкин.

— Да, ты действительно поймал меня на противоречии. Подумаешь, — хмыкнул робот. — Возможно, у меня есть свои причины лгать тебе.

— Какие еще причины?

— Возможно, у меня есть причины не говорить тебе об этом, — назидательно произнес робот. — Просто выполняй мои приказы, и все. Падай!

Мишкин и сам уже уловил слабое, но пронзительное жужжание на пределе слышимости. Он тут же нырнул в траву, от излишнего рвения расквасив себе нос. Приподняв голову, Том увидел, что робот поворачивается из стороны в сторону, сжимая в двух конечностях по бластеру.

— Что это такое? — спросил Мишкин.

— Любовный призыв шестиногих прото-бронтостегозавров. Когда у них начинается брачный сезон, они могут попытаться спариться со всем, что движется.

— Неужели они не сообразят, что я не гожусь на роль предмета их любви?

— Сообразят, конечно, но пока импульс дойдет до мозгов и обратно, пройдет несколько минут — протоящеры мыслят медленно. А до того момента эти две-три тонны влюбленного мяса могут ненароком наступить тебе на голову.

— А где они сейчас? — спросил Мишкин.

— Приближаются, — мрачно ответил робот, снимая бластеры с предохранителя.

Жужжание усилилось. Потом Мишкин увидел, что над ними порхает нечто, напоминающее бабочку с размахом крыльев в шесть футов, и радостно жужжит. Бабочка не обратила на них ни малейшего внимания и улетела куда-то влево.

— Что это было? — спросил Мишкин.

— Это чертовски напоминало бабочку с размахом крыльев в шесть футов, — задумчиво ответил робот.

— Вот и мне так показалось. Но ты сказал…

— Да, да, да, — раздраженно произнес робот. — Все совершенно ясно. Эта бабочка научилась подражать брачному призыву прото-бронтостегозавров. Мимикрия — самая банальная вещь во всей Галактике.

— Банальная? А у тебя был такой вид, будто ты удивлен.

— Чего тут может быть удивительного? Просто я первый раз встретился с мимикрирующей бабочкой.

— Ты должен был знать об этом, — сказал Мишкин.

— Неверное утверждение. Я запрограммирован на то, чтобы обнаруживать опасные для человека ситуации и явления и находить способы справиться с ними. Эта бабочка-переросток не причинит тебе никакого вреда — по крайней мере до тех пор, пока ты не попытаешься проглотить ее. Потому, естественно, в моих файлах нет никакого упоминания о ней. Ты должен понять, что я тебе не какая-нибудь ходячая энциклопедия. Я имею дело исключительно со всякими опасными явлениями, а не с каждой фигней, которая бегает, плавает, летает или ползает вокруг. Понял, сынок?

— Понял, — отозвался Мишкин. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— За этим меня и сконструировали, — гордо ответил робот. — Вставай, пора продолжить нашу прогулку.

Глава 5

Подготовленное заявление

— Теперь у меня время от времени возникают некоторые сложности психического порядка. Меня преследуют эти картинки, эти образы. Но я не знаю, какие из них реальны, а какие нет. Иногда мне кажется, что меня съели, а потом я обнаруживаю, что это не так. Иногда мне кажется, что я жив, а потом оказывается, что я ошибаюсь. Я не помню, почему нахожусь здесь и в каком преступлении меня обвиняют. Но при всем при этом я уверен в своей невиновности. Я уверен, что ни в чем не виновен, и не важно, что я совершил.

Мишкин с надеждой огляделся по сторонам, но обнаружил, что суд удалился на совещание, судья удалился, весь мир удалился, и только скучающий охранник насвистывает старую песенку «Роллинг Стоунз».

Мишкин резко остановился.

— В чем дело? — спросил робот.

— Я вижу что-то впереди.

— Подумаешь! — фыркнул робот. — Я много чего вижу впереди. Собственно, я всегда вижу что-то впереди. Боже правый, да все всегда видят впереди целую кучу вещей.

— Эта штука впереди здорово похожа на животное.

— Ну и что в этом такого сверхъестественного?

Замеченная Мишкиным «штука» размером и формой напоминала тигра, только хвост у нее был покороче, а лапы подлиннее. И еще шкура у нее была не рыжая, а шоколадная, но зато с ярко-оранжевыми полосами. «Штука» выглядела как самая что ни на есть зловредная, голодная и неразборчивая в средствах галлюцинация.

— Оно выглядит опасным, — сказал Мишкин.

— Твои слова ясно показывают, как мало ты знаешь об этой планете, — сообщил робот. — Это толстошкурик, травоядное животное, характером напоминающее корову, только более робкое.

— И с зубами.

— Не позволяй зубам ввести тебя в заблуждение.

— Опять мимикрия?

— Вот именно. А теперь возьми себя в руки и пошли дальше.

Они продолжали двигаться по пурпурной равнине. Робот, даже не потрудившийся достать бластеры, насвистывал «Песенку Элмера». Мишкин шел в двух шагах позади и напевал «Грустный вальс».

Толстошкурик повернулся в их сторону и посмотрел на путников глазами цвета засохшей крови. Животное зевнуло, явив миру резцы, здорово смахивающие на турецкие сабли. Потом толстошкурик потянулся. Мышцы перекатывались у него под шкурой, словно два осьминога, сцепившихся под тонким слоем пластика.

— Ты уверен, что он травоядный? — на всякий случай переспросил Мишкин.

— В рот не берет ничего, кроме травы и одуванчиков, — заверил его робот. — Хотя нет, еще они обожают репу.

— Он выглядит недоброжелательно.

— Природа способна создавать мириады масок.

Человек и робот подошли к животному поближе. Толстошкурик прижал уши. Его хвост напрягся и встал торчком, словно индикатор, указывающий на степень обеспокоенности своего хозяина. Толстошкурик выпустил самого зловещего вида когти — такими вилами только грешников в аду гонять — и зарычал. Это рычание заставило прогуливающиеся по соседству деревья поджать ветви, взять ноги (то есть, пардон, корни) в руки и отправиться на поиски местечка поспокойнее.

— Природа явно перестаралась, — сказал Мишкин. — Я бы поклялся, что эта зверюга собирается напасть на нас.

— Природа склонна к преувеличениям, — глубокомысленно изрек робот. — Такова ее природа.

Они находились в десяти ярдах от толстошкурика, который застыл на месте и блестяще изображал смертельно опасное животное, готовое превратиться в берсерка, наброситься на любого человека, подвернувшегося ему под лапу, и покалечить, а то и совсем загрызть неосторожного придурка, а возможно, за компанию еще и робота, и пару бродячих деревьев — просто так, чтобы успокоиться.

Мишкин остановился.

— Слушай, что-то здесь не так, — сказал он. — Мне кажется…

— Тебе слишком много кажется, — мрачно сказал робот. — Ради бога, человек, держи себя в руках. Я — СНОС-робот, меня специально учили выполнять эту работу, и я даю тебе слово, что эта несчастная корова в тигриной шкуре…

И тут толстошкурик ринулся в атаку. Только что он стоял неподвижно, словно изваяние, а в следующую секунду превратился в яростный клубок когтей и зубов, отливающих золотом в свете заходящего шафранно-желтого солнца Гармонии и его спутника — тусклого, загадочного красного карлика. Толстошкурик действовал максимально правдоподобно, точь-в-точь как голодный хищник, которого мало волнует, против кого он выступает, особенно если намеченная цель подходит ему по размеру и не снабжена равноценным набором клыков и когтей.

— Кыш, толстошкурик, кыш! — неубедительно воскликнул робот.

— Осторожно! — крикнул Мишкин.

— Аааагррх! — взревел толстошкурик.

Глава 6

— Том, с тобой все в порядке?

Мишкин сощурился.

— В порядке.

— Ты неважно выглядишь.

Мишкин хмыкнул. Замечание было довольно забавным.

— Что тебя насмешило?

— Ты. Я тебя даже не вижу — вот что забавно.

— Выпей вот это.

— Что это?

— Ничего. Просто выпей.

— Если выпить ничего, то и превратишься в ничто! — взревел Мишкин и с неимоверным усилием открыл глаза. Он не смог ничего рассмотреть. Он заставил себя увидеть окружающее. Ну и что дальше? Какое там было правило? А, вот! «Реальность достигается неограниченным перечислением объектов». Итак: кровать, стол, лампа дневного света, лампа накаливания, печка, сундук, книжный шкаф, пишущая машинка, окно, кафельная плитка, стакан, бутылка молока, кофейная чашечка, гитара, ведерко для льда, друг, мусорное ведро… ну, и так далее.

— Я достиг реальности, — с тихой гордостью произнес Мишкин. — Вот теперь со мной все будет в порядке.

— А что такое реальность?

— Одна из множества возможных иллюзий.

Мишкин разрыдался. Ему хотелось другой реальности, единственной и неповторимой. Все было ужасно, даже хуже, чем раньше. Теперь ничто…

«Этого не может быть», — подумал Мишкин. Но толстошкурик, сомнительное доказательство реальности самого Мишкина и чертовски убедительный вихрь зубов и когтей, стремительно наступал. Мишкин предпочел совершить рокировку. Он прыгнул в сторону, и зверюга проскочила мимо.

— Стреляй! — завопил Мишкин, глубоко проникнувшись духом происходящего.

— Мне не положено стрелять в травоядных животных, — возразил робот, однако голос его звучал как-то неуверенно.

Толстошкурик тем временем развернулся и снова пошел в атаку. С его клыков капала слюна. Мишкин метнулся вправо, потом влево. Толстошкурик следовал за ним как тень. Мощная пасть распахнулась. Мишкин зажмурился.

Он почувствовал, как лица коснулась волна жара, и услышал рычание, ворчание и звук падения тяжелого тела.

Он открыл глаза. Робот все-таки решился выстрелить, и животное рухнуло прямо к ногам Мишкина.

— Травоядное, значит… — с горечью протянул Мишкин.

— Тебе следовало бы знать, что существует такое явление, как поведенческая мимикрия. В таких случаях животное подражает поведению хищника, которого оно копирует, вплоть до поедания мяса, хотя для травоядных это отвратительно и не питательно.

— Ты что, действительно веришь в эту чушь?

— Нет, — признался робот. — Но я не понимаю, почему эта тварь не была занесена в мои файлы памяти. Ведь эту планету десять лет изучали, прежде чем устроить здесь склад запчастей. Исследователи просто не могли не заметить животное таких размеров. Можно безо всякого преувеличения утверждать, что Дарбис-4 изучен не хуже Земли.

— Погоди-погоди, — перебил его Мишкин. — Какую планету ты только что назвал?

— Дарбис-4, планета, для которой меня программировали.

— Это не Дарбис-4, — сказал Мишкин. Он чувствовал себя больным, заторможенным и обреченным. — Эта планета называется Гармония. Они прислали тебя не туда.

Глава 7

Вы устали от изобилия? Вас тошнит от согласия?

Тогда воспользуйтесь

СЛУЖБОЙ РАЗРЫВА СВЯЗИ!

Вам будет предоставлен широкий выбор пауз, обрывов, рассоединений и отключений.

Робот рассмеялся — довольно неискренне, надо заметить.

— Боюсь, ты слишком перепугался. Я бы поставил диагноз: временная нерегулярная истерия, хотя, видит бог, я не врач. Видимо, вследствие нервного перенапряжения…

Мишкин покачал головой.

— Да ты на себя посмотри. Ты несколько раз ошибся по поводу того, что здесь может представлять опасность, а что — нет. Очень крупно ошибся. Недопустимо крупно.

— Это очень странно, — сказал робот. — Я не могу вот так вот с ходу объяснить такое недоразумение.

— А я могу. Когда основывали этот склад, под погрузкой было несколько кораблей. И они просто перепутали. Ты предназначался для работы на Дарбисе-4, а тебя прислали на Гармонию.

— Я думаю, — заявил робот.

— Во-во, подумай, — сказал Мишкин.

— А я и думаю! — огрызнулся робот. — Мы, СНОС-роботы, известны присущей нам скоростью синаптических[30] реакций.

— Молодец! — хмыкнул Мишкин. — И к какому выводу ты пришел?

— Взвесив все имеющиеся в моем распоряжении свидетельства, я решил, что твоя гипотеза наиболее обоснованна. Видимо, меня действительно прислали не на ту планету. И, конечно, это ставит нас перед достаточно существенной проблемой.

— И означает, что нам придется как следует пошевелить мозгами.

— Да, несомненно. Но позволь обратить твое внимание на тот факт, что в настоящий момент к нам приближается существо, характер и аппетиты которого мне неизвестны.

Мишкин рассеянно кивнул. События развивались слишком быстро, и он чувствовал, что нуждается в плане действий. Он подумал, что должен любой ценой спасти свою жизнь, даже если это будет стоить ему жизни.

Робот запрограммирован для Дарбиса-4. Мишкин запрограммирован для Земли. На Гармонии они оба напоминают двух слепцов в котельной. Наиболее разумным ходом для Мишкина будет возвращение на склад. Там он сможет связаться с Землей и подождать или замены поврежденного узла, или замены робота, а может, и того и другого, — после чего покинет Гармонию. Но на это потребуются месяцы, если не годы. А необходимая ему запчасть находится всего лишь в нескольких милях отсюда.

Нет, все-таки возвращение — наиболее безопасный вариант.

Но тут Мишкин подумал о конкистадорах, завоевавших Новый Свет, представил, как они прорубали себе путь через бескрайние джунгли, как на каждом шагу встречались с неведомым и подчиняли его себе. А чем он хуже? Неизвестность не менялась с тех самых пор, как финикийцы впервые провели свои корабли за Геркулесовы Столпы.

Если сейчас он повернет назад и признает, что уступает Писарро, Кортесу и прочей братии, то станет презирать сам себя.

Но с другой стороны, если он двинется дальше и проиграет, то уже не сможет осознать этот факт.

Мишкин решил, что на самом деле ему хочется добиться успеха, но при этом непременно остаться в живых.

В конце концов, это весьма любопытная задачка, одна из тех, над которой можно плодотворно поразмыслить некоторое время. Возможно, через несколько недель ему удастся отыскать правильный ответ и понять, как уберечься от бесчисленных…

— Существо приближается все быстрее, — подал голос робот.

— Ну и чего? Застрели его, и дело с концом.

— Возможно, оно безвредное.

— Ты стреляй, а об его безвредности подумаем позже.

— Стрельба не всегда является наилучшим выходом из опасной ситуации, — возразил робот.

— На Земле является.

— А на Дарбисе-4 — нет. Наиболее безопасная модель поведения — неподвижность.

— Вопрос в том, — сказал Мишкин, — на что больше похоже это место: на Землю или на Дарбис?

— Если бы мы знали, — отозвался робот, — мы бы располагали весьма ценной информацией.

Новая угроза воплотилась в оранжевом червяке двадцати футов в длину, сегменты которого украшала черная полоса. С одного конца червяка гроздью росли пять голов. Каждая голова была снабжена одним, зато большим многофасетчатым глазом и огромной беззубой слюнявой пастью.

— Любая зверюга такого размера опасна, — сказал Мишкин.

— Только не на Дарбисе, — возразил робот. — Там чем больше животное, тем оно дружелюбнее. А опасаться надо всяких мелких пронырливых ублюдков.

— Ну и что ты предлагаешь? — поинтересовался Мишкин.

— А черт его знает! — ответил робот.

Червяк тем временем оказался на расстоянии десяти футов от них. Пасти дружно распахнулись.

— Стреляй! — закричал Мишкин.

Робот вскинул бластеры и выстрелил в грудь червяку. Некоторые из голов чудища заморгали и приобрели раздраженный вид. Больше никаких заметных перемен не произошло. Робот снова поднял бластеры, но Мишкин приказал ему остановиться.

— Это не действует, — сказал он. — Что ты еще можешь предложить?

— Неподвижность.

— Ну уж нет! Я считаю, что нам следует удирать со всех ног.

— Уже поздно, — констатировал робот. — Замри!

Мишкин заставил себя застыть, и тут над ним нависли головы червя. Он изо всех сил зажмурился и оказался вынужден выслушать следующую беседу:

— Давай его съедим, а, Винс?

— Заткнись, Эдди. Мы только вчера вечером слопали целого ормитунга. Ты че, хочешь заработать несварение желудка?

— А я не наелся.

— И я тоже.

— И мы.

Мишкин открыл глаза и увидел, что это переговариваются между собой пять голов червяка. Голова по имени Винс располагалась посередине и была заметно крупнее остальных.

— Парни, меня уже тошнит от вас и от вашей прожорливости! — сказал Винс. — Я несколько месяцев гробился с этой гимнастикой, чтобы привести наше тело в приличный вид, а вы опять рветесь набить пузо. Уймитесь!

— Мы можем есть все, что захотим и где захотим! — заныла одна из голов. — Наш папенька, упокой господи его душу, говорил, что это наше общее тело, и мы можем пользоваться им на равных правах.

— Папенька также велел мне присматривать за вами, уроды поганые, потому что у вас ума не хватит даже на то, чтобы влезть на дерево! И кроме того, папенька никогда не ел незнакомцев.

— А ведь правда, — одна из голов повернулась к Мишкину. — Меня зовут Эдди.

— А меня — Луччо, — повернулась вторая.

— А я — Джо.

— Я — Чико. А это Винс. Ладно, Винс, теперь мы его съедим, потому что четверо из нас голодны. И еще нам надоело, что ты вечно командуешь только потому, что ты старше. Теперь мы будем делать то, что сами захотим, а если тебе это не понравится, ты можешь пойти и повеситься. Ясно, Винс?

— Заткнитесь! — взревел Винс. — Если кто-нибудь из вас сожрет здесь что-нибудь, он будет иметь дело со мной!

— А как же мы? — захныкал Чико. — Папенька говорил…

— Все, что ем я, идет нам всем, — отрезал Винс.

— Но мы не можем почувствовать вкус пищи, пока не съедим что-нибудь сами, — сказал Эдди.

— Не нуди, — огрызнулся Винс. — Я буду чувствовать вкус за всех.

Мишкин решил, что стоит рискнуть и подать голос.

— Прошу прощения, Винс…

— Для вас — мистер Пальотелли! — оборвал его Винс.

— Я только хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что я являюсь формой разумной жизни, а там, откуда я прибыл, разумные существа не едят друг друга, разве что в чрезвычайных обстоятельствах.

— Вы что, будете меня манерам учить? — возмутился Винс. — Да кто вы такой, чтобы делать мне замечания? Между прочим, вы напали первым.

— Да, но я тогда еще не знал, что вы разумны.

— Вы что, собрались тут валять дурака? Я — разумный? Да я даже школу не окончил! После смерти папеньки мне пришлось работать по двенадцать часов в день продавцом в магазине, чтобы прокормить малышню. Но у меня по крайней мере хватает ума понять, что умом я не блещу.

— А мне кажется, что вы разговариваете весьма разумно, — попытался подлизаться к собеседнику Мишкин.

— Ну, естественно, мне присуща природная проницательность. Возможно, я ничуть не глупее всех прочих червяков-эмигрантов, которые не сумели получить образование. Но вот те, кто сумел…

— Польза формального образования зачастую переоценивается, — позволил себе заметить Мишкин.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Винс. — Но как без него пробить себе дорогу в жизни?

— Да, это действительно трудновато, — признал Мишкин.

— Вы, может, будете смеяться, но чего бы мне действительно хотелось, так это научиться играть на скрипке. Смешно, да?

— Вовсе нет, — возразил Мишкин.

— Вы можете себе представить меня, большого глупого Винса Пальотелли, играющего первую скрипку в «Аиде»?

— А почему бы нет? — сказал Мишкин. — Вы вполне можете обладать талантом.

— Когда-то я мечтал об этом, — признался Винс. — Потом жизнь стала полна ответственностью, и я сменил прозрачную вуаль мечты на грубую серую одежду… э-э…

— Заботы о хлебе насущном? — предположил Мишкин.

— Долга? — спросил Чико.

— Ответственности? — подсказал робот.

— Нет, это все не то, — отмахнулся Винс. — Необразованный дурень вроде меня не должен связываться с параллельными построениями.

— Возможно, вам стоит изменить ключевое слово, — предложил робот. — Что нибудь вроде: «Сменил вуаль поэзии на грубые мирские одежды».

Винс сердито взглянул на робота, потом поинтересовался у Мишкина:

— Это что за умник?

— Это СНОС-робот, — объяснил Мишкин. — Только его прислали не на ту планету.

— Ну так скажи ему, чтобы он следил за своим языком. Я не позволю, чтобы какой-то дурацкий робот разговаривал со мной подобным образом.

— Прошу прощения, сэр, — быстро сказал робот.

— Ладно, замяли. Полагаю, я не стану вас есть. Но на вашем месте я бы был начеку. Не все тут такие мягкосердечные и доверчивые, как я. Другие жители этого леса сожрут тебя, как только на тебя посмотрят. Или, скорее, сначала сожрут, а потом посмотрят, потому что чего на тебя смотреть?

— А чего нам следует опасаться особенно? — спросил Мишкин.

— Особенно? Да всего, — откликнулся Винс.

Глава 8

Мишкин и робот поблагодарили доброго червяка, вежливо кивнули его невоспитанным братьям и двинулись через лес — похоже, другого пути просто не было. Сначала путешественники шли медленно, потом прибавили шагу. Они по-прежнему чувствовали, что смертельная опасность дышит им в затылок и хрипло кашляет за спиной. Робот сказал об этом вслух, но Мишкин не обратил внимания на его слова.

Они прошли мимо группы огромных растений. Янтарные глаза деревьев из-под полуприкрытых зеленых век исподтишка следили за путниками.

— Ну и странная же парочка, — заметил большой вяз.

— Я полагаю, это оптические иллюзии, — сказал дуб. — Особенно вон та металлическая штука.

— Ох, бедная моя головушка! — заныла плакучая ива. — Ну и ночка выдалась! Вы только послушайте…

Мишкин и робот все больше углублялись в омуты тьмы, где среди слабых испарений еще жили былые остатки великолепия древесного мира, смутные, подобные призракам воспоминания прошлого. В священных лучах неясного сияния, сползавшего по ветвям плачущих деревьев, сквозил дух умирания.

— Ну и мрачное же местечко! — сказал Мишкин.

— Меня подобная чепуха не волнует, — заявил робот. — Мы, роботы, склонны к отсутствию эмоциональности. Однако в нас встроена способность к сопереживанию, следовательно, мы можем разделять чувства другого, а это то же самое, как чувствовать самому…

— Тсс! — шикнул Мишкин.

— А потому я склонен согласиться с тобой. Здесь очень мрачное место. Как раз подходит для привидений.

Робот был существом добросердечным, а вовсе не такой бездушной железякой, как можно было предположить, исходя из его внешности. Много лет спустя, когда он уже стал красным от ржавчины, а конечности его покрылись трещинами из-за усталости металла, он рассказывал о Мишкине другим, молодым роботам:

— Он был человеком тихим, спокойным, на первый взгляд, даже немного глуповатым. Однако в нем существовала некая прямота и способность мириться с обстоятельствами — очень приятные качества. Одним словом, это был настоящий человек. Подобных нам уже не встретить.

— Да, дедушка, конечно, — соглашались роботята, а отойдя, хихикали себе под нос. Молодые роботы были блестящими, подвижными, остроумными и считали себя первыми по-настоящему современными роботами. Им и в голову не приходило, что были роботы и до них, и будут после них. А если бы им сказали, что наступит день, когда их отправят на склад вместе с другим ненужным хламом и устаревшими товарами, они бы померли со смеху. Так уж мыслят молодые роботы, и ни одному программисту не под силу это изменить.

Но пока что все это оставалось делом отдаленного будущего. А тем временем робот и Мишкин вместе шли через лес. Оба они были напичканы множеством знаний, но здесь все их знания никуда не годились. Возможно, именно тогда Мишкин пришел к своей великой догадке — что знания никогда не удается применить для своей пользы. Всегда оказывается, что вам нужны какие-то другие знания, и умный человек строит свою жизнь на знании того, что его знания бесполезны.

Мишкина беспокоили мысли об опасности. Он хотел, столкнувшись с опасностью, поступать правильно. Но он не знал, какие действия будут здесь уместными, и это его сильно беспокоило. Сильнее смерти Мишкин боялся показаться смешным.

— Слушай, — сказал он роботу, — нам надо пошевелить мозгами. Мы в любое мгновение можем встретиться с опасностью, а до сих пор не решили, как следует с ней управляться.

— У тебя есть какие-нибудь предложения? — поинтересовался робот.

— Мы можем бросить монетку.

— Это — явственное проявление фатализма, — назидательно изрек робот, — прямо противоречащее научному подходу к жизни, который мы с тобой представляем. Поставить себя в зависимость от воли случая — и это после того, как мы уже проделали такой путь? Нет, это немыслимо.

— Мне и самому не очень нравится, — признал Мишкин, — но мне кажется, ты не станешь возражать, что отсутствие плана действий может очень плохо закончиться.

— Возможно. Однако стоит попробовать принимать решение в каждом конкретном случае, исходя из обстоятельств, — предположил робот.

— А у нас будет на это время? — спросил Мишкин.

— Сейчас узнаем.

Мишкин посмотрел вперед и увидел нечто плоское, тонкое и широкое — простыня, да и только. Эта самая мышино-серая простыня парила в трех футах над землей и направлялась прямехонько к ним — похоже, подобное поведение становилось традицией местных жителей.

— Как, по-твоему, что нам следует делать? — спросил Мишкин.

— Чтоб я лопнул, если знаю, — ответил робот. — Я собирался спросить об этом тебя.

— Похоже, удрать от этой штуки мы не сумеем.

— А мне кажется, что неподвижность нам тут тоже не поможет, — сказал робот.

— Может, ее подстрелить?

— Почему-то на этой планете бластеры работают не очень хорошо. А что, если мы только разозлим ее?

— А что, если мы просто пойдем себе дальше и будем думать о своих делах? — предложил Мишкин. — Может, эта штука не обратит на нас внимания?

— Блажен, кто верует, — сказал робот.

— У тебя есть другие предложения?

— Увы, нет.

— Тогда пошли дальше.

Глава 9

Мишкин и робот по лесу гуляли в веселом месяце мае, пару глазок кровавых они повстречали в веселом месяце мае.

И ничего смешного в этом нет, особенно когда такие глазки смотрят на вас сверху.

— По порядку рассчитайся! — сказал как-то Мишкину его папа. Том встал и рассчитался по порядку, но оказалось, что порядок состоит из него одного. Толку от этого было мало, и потому Мишкин никогда больше не рассчитывался по порядку.

Давайте теперь посмотрим на события с точки зрения чудовища, к которому приближался Мишкин. Надежные источники утверждают, что никакое чудовище не осознает своей чудовищности. Наше чудовище испытывало беспокойство. В такой ситуации кто угодно забеспокоился бы, кроме тех, конечно, кто в доску пьян или очень крут. Поэтому на случай странных встреч запомните: чудовищу тоже не по себе. А потому, если вам удастся убедить чудовище, что вы (с его точки зрения — сущий монстр) тоже беспокоитесь, считайте, что полдела сделано. Разделенная тревога — первый шаг к взаимопониманию.

Мишкин ойкнул.

— Что случилось? — спросил робот.

— Я споткнулся.

— Так ты никогда отсюда не выберешься.

— Ну и что мне теперь делать?

— Лучше всего — продолжать делать вид, что мы просто гуляем.

Сверху падали солнечные лучи. Лес переливался множеством оттенков. Мишкин был сложным человеческим существом со своим прошлым, сексуальной жизнью и разнообразными невротическими комплексами. Робот был сложным подобием человека, и в данной ситуации тоже мог считаться человеком. Приближавшееся к ним существо представляло из себя полную загадку, но, предположительно, и ему была присуща определенная сложность. Так что все присутствующие являлись натурами сложными.

Когда Мишкин подходил к чудовищу, в голове у него мелькало множество фантазий, но ни одна из них не заслуживала того, чтобы ее записали.

У чудовища тоже было достаточно своих фантазий.

Что касается робота, то он никогда не позволял себе фантазировать. Он был старомодным, прямолинейным роботом, наделенным этикой протестантского типа, и потому никогда не валял дурака.

На зеленых губах, капризно сложенных бантиком, дрожали капли кристально чистой воды. На самом деле это были вовсе не капли, а шарики, сделанные на отвратительной фабрике в Йонкере. Такими дети украшают деревья.

Чудовище приблизилось. Оно вежливо кивнуло Мишкину, а робот вежливо кивнул чудовищу, и они разошлись.

Чудовище посмотрело вслед незнакомцам.

— Что это за чертовщина такая была? — спросило оно.

— А черт его знает, — ответило дерево-шагомер. Дерево возвращалось с севера в надежде прибить кого-нибудь при замене ствола.

— Похоже, эта тактика сработала, — сказал Мишкин.

— На Дарбисе-4 обычно так и получается, — заметил робот.

— Полагаешь, что это годится и для Гармонии?

— А почему бы и нет? В конце концов, если поведение оказалось правильным в одном случае, оно вполне может оказаться правильным бесконечное число раз. Если быть точным, это число равняется n минус один, что можно считать достаточно большой величиной. Оно содержит одну возможность ошибки на бесконечное количество правильных действий.

— И как часто будет выпадать эта самая одна возможность? — поинтересовался Мишкин.

— Чертовски часто, — признал робот. — Вопреки теории вероятности, но зато в полном соответствии с законом подлости.

— Ну, тогда твоя формула может оказаться неверной, — сказал Мишкин.

— Ни в коем случае! — возмутился робот. — Эта теория верна, хоть она и не всегда срабатывает на практике.

— Неплохо бы это выяснить, — сказал Мишкин.

— Конечно. Ориентироваться в ситуации — всегда полезно. Так или иначе, но сейчас нам представится случай проверить эту теорию. К нам приближается еще одно чудовище.

Глава 10

Никто из жителей этого леса не умел находить утешение в философии. Раэмит, например, погряз в тумане отвращения к себе. Раэмит знал, что он до крайности одинок. Частично это было вызвано тем, что он являлся единственным представителем своего вида, а это усиливало чувство одиночества. Но раэмит также знал, что индивидуум всегда сам виноват в своем одиночестве и любые обстоятельства, не важно насколько непреодолимые, служат лишь нейтральной почвой, на которой произрастают внутренние комплексы данного индивидуума. Эта мысль была угнетающей и вгоняла раэмита в смущение. Ему казалось, что он несколько не в себе, словно марихуаны накурился, и что он — единственный раэмит на всей Гармонии (что, собственно, было правдой).

— А это еще что за фигня? — спросил раэмит у себя. Он мрачно и пристально посмотрел на два странных существа, потом сказал: — Галлюцинации, что ж еще. Вот что бывает с тонко чувствующими натурами вроде меня!

Тем временем два странных существа или две галлюцинации продолжали идти своей дорогой. Раэмит быстро припомнил свою жизнь.

— Мир — дерьмо! — сделал он свой вывод. — Простой раэмит вкалывает всю жизнь, и что в результате? Он вляпывается в неприятности с копами, его бросает подружка, потом от него уходит жена, потом он начинает страдать галлюцинациями. Если мне уже сейчас мерещатся инопланетяне, то что же будет дальше?

Глава 11

— Лично я собираюсь дать обет! — сказала герцогиня Мельба.

— Да бога ради! — воскликнул герцог Мельба. — Давай что хочешь и кому хочешь на здоровье, только перестань болтать об этом.

— Я в тебя больше не верю, — сказала герцогиня Мельба.

В то же мгновение герцог Мельба исчез, словно бесплотный призрак, каковым он и являлся. И, насколько это зависит от меня, таковым он останется и впредь.

Мишкин припомнил один случай, который произошел с ним в детстве, когда он жил на ранчо неподалеку от Эбилена. Но он не стал развивать эту мысль, так как не видел, чем это может им помочь в нынешних обстоятельствах.

— Интересно, почему некоторым может быть смертельно скучно, даже когда они находятся в смертельной опасности? — задумчиво спросил робот.

— Интересно, почему некоторым роботам лезет в голову всякая чушь? — ответил Мишкин вопросом на вопрос.

Лес умер. Наверное, это было проявление растительного аналога чумы — что еще могло произвести такое опустошение в окрестностях? Ну, ничего не поделаешь, придется нам обойтись без леса.

Глава 12

Мишкин шел по большой автостоянке. Автостоянка была выкрашена в зеленую и желтую полоски. Счетчики на стоянке были розовато-лиловыми, а измятые старые газеты — алыми и бронзовыми. В общем, стоянка была что надо.

— Совсем как автостоянка, — заметил Мишкин.

— Она действительно похожа на стоянку, не правда ли? — отозвался герцог Мельба, подкручивая кончики своих длинных светлых усов. — Вы мне напомнили одну историю. Чертовски любопытную историю. Один мой друг гостил у своего приятеля в Суррее. Точнее говоря, в Котсволде. Он удалился на ночь в комнату, о которой поговаривали, что там появляется привидение. Мой друг счел эти слухи довольно пикантными, но сам, конечно же, в это не поверил. Да и никто не поверил бы. Ну, в те времена. Мой друг поставил на тумбочку свечу — видите ли, в доме не было электричества. То есть в принципе оно было, но буря оборвала провода. Друг преспокойно укладывался, и тут…

— Простите, — перебил его Мишкин. — Кто вы такой?

— Я — герцог Мельба, — представился герцог Мельба. — Но вы можете звать меня просто Кларенс. Я не держусь за такую чепуху, как титулы. А ваше имя я, простите, не уловил…

— Ловить было нечего, оно не летает, — сказал Мишкин.

— Мне это нравится! Вы оригинал?

— Временами, — признался Мишкин.

— Замечательно!

— Меня зовут Мишкин, — назвал себя Мишкин. — Простите, а вам где-нибудь тут поблизости не попадался робот?

— Увы, нет.

— Странно. Он просто исчез.

— Ничего странного, — сказал герцог Мельба. — Не далее как минуту назад моя жена заявила, что не верит в меня, и вот я просто исчез. Странно, не так ли?

— Очень странно, — согласился Мишкин. — Но, видимо, все же бывает.

— Вполне с вами согласен, — поддержал Кларенс. — В конце концов, случилось же это со мной. Надо сказать, при исчезновении испытываешь очень занятные ощущения.

— А на что это похоже?

— Знаете, трудно объяснить на пальцах. Это нечто нереальное, иллюзорное, если вы понимаете, о чем я говорю.

— А вы точно уверены, что не видели моего робота?

— Совершенно уверен. Полагаю, вы были к нему привязаны?

— Мы много пережили вместе.

— О, братья по оружию! — сказал герцог и понимающе кивнул. Его усы снова обвисли. — Что может быть лучше братьев по оружию! Или самого оружия. Вот, помню, однажды при Ипре…

— Прошу прощения, — снова перебил его Мишкин. — Не знаю, откуда вы взялись, но считаю своим долгом предупредить, что вы исчезли, или были исчезнуты, в довольно опасное место.

— Это очень любезно с вашей стороны — предупредить меня, — сказал герцог. — Однако на самом деле мне не грозит ни малейшая опасность. Опасность — это элемент вашего фильма, тогда как я — всего лишь незначительный эпизод и даже не из этой ленты. Как сказал поэт, проекция над нами посмеялась. Я скорее могу считаться причудливым анахронизмом, друг мой. А теперь, как я и говорил…

Герцог Мельба умолк на полуслове. По лицу его скользнула тень недовольства. Ему не понравилось данное самому себе описание. Пока что из описания можно было понять лишь то, что герцог носит длинные светлые усы, несколько невнятно разговаривает по-английски и выглядит немного глуповатым. Это показалось герцогу недостаточным, и он решил исправить ситуацию.

Герцог Мельба слыл незаурядной личностью и производил на окружающих незабываемое впечатление. Глаза у него были льдисто-голубые. Он походил на Шона О'Коннери, но красивее, крупнее и гораздо сдержаннее. Руки у герцога были изящные, хорошей формы, с длинными пальцами. В уголках глаз заметны морщинки. Но эти морщинки, как и седина, посеребрившая виски, не уменьшали его привлекательности. Напротив, они придавали герцогу вид уверенного в себе и много повидавшего человека. Представительницы противоположного пола (так же, как и многие мужчины, причем не только геи) считали герцога весьма привлекательным. Короче говоря, герцог был человеком, которому вы могли бы доверить рекламировать ваше лучшее виски, вашу новейшую коллекцию одежды или ваш самый дорогой автомобиль.

Герцог обдумал это описание, и оно ему понравилось. Но некоторые детали были упущены. Герцог придал себе легкий намек на хромоту — просто потому, что хромота всегда казалась ему чем-то загадочным и привлекательным.

Теперь герцог Мельба был вполне доволен. Его раздражал лишь тот факт, что собственная жена заставила его исчезнуть. Так же и импотентом стать можно на нервной почве!

— А знаете, — обратился он к Мишкину, — у меня есть жена. Герцогиня Мельба — может, слыхали?

— Неужели? Это замечательно, — вежливо отозвался Мишкин.

— По-своему — да, конечно. Но дело в том, что я в нее не верю.

И герцог улыбнулся собственным мыслям. Улыбка была чертовски обаятельной. Потом герцог нахмурился, но все же сохранил обаятельный вид — для жены, которая неожиданно возникла перед ним.

Герцогиня Мельба быстренько присмотрелась к герцогу и тут же изменила свою внешность. Ее седые волосы приобрели цвет лесного ореха с легкой рыжинкой. Герцогиня стала высокой, стройной, с упругой грудью и восхитительным задом. Она сделала себе тонкие запястья, тоненькую синюю жилку, пульсирующую на виске, красивую родинку в форме звездочки на левой щеке, просто фантастические ноги, наряд от Кардена, сумочку от «Гермеса», туфли от «Рибофлавина», дразнящую улыбку, изящно очерченные губы, не нуждающиеся в помаде, поскольку они от природы были ярко-алыми (семейная черта), золотую зажигалку «Данхилл» и ямочки на щеках. Под конец герцогиня сменила ореховые волосы на иссиня-черные, а скромное обручальное кольцо — на сапфировый перстень.

Герцог и герцогиня посмотрели друг на друга и решили, что выглядят великолепно. Герцог взял жену под руку, и они удалились в никуда, откуда недавно заставили друг друга исчезнуть.

— Всего хорошего! — крикнул им вслед Мишкин. Он осмотрел стоянку, но своего автомобиля не увидел. Ну что за день такой выдался?

Наконец к Мишкину подошел смотритель стоянки — невысокий толстяк в зеленом джемпере. Над нагрудным карманом у него была вышита надпись «Амритсарская школа звезд». Смотритель сказал:

— Ваш талон, сэр. Без талона машина не возвращается.

— Где-то он у меня был, — пробормотал Мишкин и достал из поперечного кармана поясной сумки клочок красного картона.

— Не отдавай ему талон!!! — возопил чей-то голос.

— А ты кто такой? — спросил Мишкин.

— Я — твой СНОС-робот. Сейчас я замаскирован под «Ровер-ТС-2000» 1968 года выпуска. Ты находишься под воздействием галлюциногена. Не отдавай талон смотрителю!

— Давайте сюда талон, — потребовал смотритель.

— Потише, приятель! — сказал Мишкин.

— Нет, погромче! — рявкнул смотритель и протянул руку.

Мишкину показалось, что пальцы смотрителя превращаются в пасть. Мишкин попятился. Смотритель очень медленно двинулся к нему. Теперь он превратился в огромную змею с крыльями и раздвоенным хвостом. Мишкин без труда увернулся от него.

Мишкин снова оказался в лесу. (Опять этот чертов лес!) Робот стоял рядом. А еще к Мишкину очень медленно приближался большой крылатый змей.

Глава 13

Пасть змея источала фантазии. Каждый его выдох был иллюзией. Его глаза гипнотизировали, а взмахи крыльев создавали заклинания. Даже размер и форма самого змея были творением иллюзии, поскольку он мог становиться то огромным, то крохотным, едва заметным. Но когда змей сделался размером с муху, Мишкин поймал его на лету и посадил во флакон из-под аспирина.

— И что ты собираешься с ним делать? — поинтересовался робот.

— Буду держать его у себя, — ответил Мишкин, — пока для меня не придет пора жить иллюзиями.

— А чем тебе не подходит нынешний момент? — спросил робот.

— Сейчас я молод, — ответил Мишкин. — Сейчас я должен жить приключениями, активно действовать и отвечать за последствия своих действий. А позже, много позже, когда жар моей души померкнет, а воспоминания утратят яркость, я освобожу это существо. И мы вместе с крылатым змеем уйдем в последнюю иллюзию, имя которой — смерть. Но это время еще не настало.

— Хорошо сказано, — признал робот. Но про себя задался вопросом, кто же это говорил устами Мишкина.

Итак, они продолжали идти по лесу. Флакон из-под аспирина становился то тяжелее, то легче, свидетельствуя о том, что существо, сидящее внутри, наделено определенной силой. Но этого было недостаточно, чтобы заставить Мишкина отказаться от выполнения ожидающего его дела. Он еще не знал, в чем оно будет заключаться, но понимал, что не в пустом флаконе.

Глава 14

Мишкин и робот подошли к глубокому ущелью. Через ущелье была перекинута доска. Глубоко-глубоко внизу змеилась тоненькая нить реки.

Ущелье выглядело великолепным и притягательным, что неудивительно. Гораздо более удивительной была перекинутая через него доска. Посередине доски стоял стол, вокруг расположились четыре стула, а на них сидели четверо мужчин. Они играли в карты. Рядом с каждым стояла полная пепельница. Из ниоткуда свисала лампа и освещала лица сидящих.

Мишкин подошел поближе и прислушался.

— Ставлю доллар.

— Принял.

— Записал.

— Повышаю.

— Еще доллар.

Игроки оставались сосредоточенными, но явно уже устали. Лица их были одутловатыми и бледными, а закатанные рукава — грязными. Они пили пиво из бутылок с отбитыми горлышками и ели сандвичи.

Мишкин подошел поближе и произнес:

— Простите…

Игроки подняли головы. Один из них спросил:

— В чем дело, приятель?

— Мне нужно здесь пройти, — сказал Мишкин.

Игроки посмотрели на него, как на ненормального.

— Ну так обойди стол, — посоветовал кто-то.

— Я не могу, — сказал Мишкин.

— Почему? Ты что, калека?

— Нет-нет, что вы! Но если я попытаюсь обойти стол, то упаду в пропасть. Понимаете, стулья стоят на самом краю доски. Точнее говоря, там остается пара дюймов, однако у меня недостаточно хорошее равновесие, чтобы рискнуть пройти по самому краю.

Игроки изумленно уставились на Мишкина.

— Фил, ты когда-нибудь слыхал что-нибудь подобное?

Фил покачал головой.

— Мне доводилось слышать много всякого бреда, Джек, но это уже переходит все границы. Эдди, а ты как думаешь?

— Должно быть, парень пьян. А, Джордж?

— Трудно сказать. А ты что думаешь, Берт?

— Я как раз собирался спросить у Джека, что думает он. — Берт посмотрел на Мишкина и недружелюбно сказал: — Слышь, приятель, мы с друзьями сидим в 2212 номере «Шератон-Хилтона» и играем в покер. Тут вваливаешься ты и начинаешь нести, что, дескать, грохнешься в пропасть, если обойдешь вокруг стола. Конечно, сперва стоило бы выяснить, какого черта ты вообще делаешь в нашей комнате, ну да ладно. Раз уж ты сюда попал, то имей в виду: ты можешь ходить вокруг нас хоть до второго пришествия, и все равно никуда не свалишься, потому что находишься в гостинице, а не в каком-то там ущелье.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — возразил Мишкин. — Так уж получилось, что вы находитесь не в номере отеля «Шератон-Хилтон».

Джордж — а может, Фил, — спросил:

— А где же мы тогда находимся?

— Вы сидите за столом. Стол стоит на доске, переброшенной через ущелье. А ущелье находится на планете, именуемой Гармония.

— Да ты рехнулся, парень, — сказал Фил, а может, Джордж. — Мы, конечно, слегка выпили, но не настолько, чтобы не помнить, что находимся в гостинице.

— Не знаю, как это могло случиться, — возразил Мишкин, — но вы находитесь не там, где думаете.

— Значит, мы сидим на доске над ущельем, так, что ли? — хмыкнул Фил.

— Именно.

— А почему тогда нам кажется, что мы сидим в 2212 номере «Шератон-Хилтона»?

— Не знаю, — честно признался Мишкин. — Похоже, произошло что-то странное.

— Конечно, произошло, — сказал Берт. — У тебя в голове и произошло. Ты чокнулся.

— Если кто-то здесь и чокнутый, то уж точно не я, — отпарировал Мишкин.

Игроки рассмеялись.

— Чтобы узнать, кто тут нормальный, надо свериться с общественным мнением, — заявил Джордж. — Мы утверждаем, что сидим в гостинице. Нас четверо, а ты один. Значит, большинством голосов чокнутым объявляешься ты.

— Этот чертов город просто кишит психами! — возмущенно сказал Фил. — Дошло уже до того, что они вламываются к тебе в номер и начинают доказывать, что ты сидишь на досточке над пропастью.

— Ну, так вы позволите мне пройти? — спросил Мишкин.

— Пожалуй, да. А куда ты идешь?

— На ту сторону ущелья.

— Если ты нас обойдешь, то попадешь в другой конец комнаты, только и всего, — сказал Фил.

— А я так не думаю, — вежливо возразил Мишкин. — Хотя я и стараюсь терпимо относиться к вашему мнению, в данном случае я уверен, что оно основано на ложных предпосылках. Позвольте мне пройти, и вы сами во всем убедитесь.

Фил зевнул и встал.

— Я все равно собирался в сортир, так что можешь пройти через мое место. Но давай договоримся: когда ты дойдешь до конца комнаты и упрешься лбом в стену, то ты, как хороший мальчик, развернешься и уберешься отсюда ко всем чертям — идет?

— Если это действительно комната, я обещаю сразу же уйти.

Фил встал, отошел на два шага от стола и ухнул в пропасть. Из глубины донесся лишь его крик, который эхом отразился от стен ущелья.

— Эти чертовы полицейские сирены действуют мне на нервы, — сказал Джордж.

Мишкин прошел мимо стола, придерживаясь за его край, и вышел на другую сторону ущелья. Робот проследовал за ним. Когда они оказались на безопасном расстоянии от пропасти, Мишкин крикнул:

— Вот видите? Это действительно ущелье!

— Какого черта Фил застрял в сортире? — спросил Джордж. — Он там уже полчаса сидит.

— Эй! — сказал Берт. — А куда делся тот псих?

Игроки огляделись.

— Ушел, — ответил Джордж. — Может, заскочил в туалет.

— Нет, — возразил Берт. — За туалетом я следил.

— Может, в окно выпрыгнул?

— Это окно хрен откроешь.

— Чертовщина какая-то, — сказал Джордж. — Прямо как в книжке… Эй, Фил, скоро ты там?!

— Да он вечно в сортир как засядет… — заметил Берт. — А как насчет рюмочки джину?

— Неплохо бы, — отозвался Джек и перетасовал карты.

Мишкин понаблюдал за ними некоторое время, потом двинулся дальше.

Глава 15

— Как, по-твоему, что это было? — спросил Мишкин у робота.

— Я как раз обрабатываю информацию, — ответил робот. Он несколько минут помолчал, потом изрек: — Это был какой-то трюк с зеркалами.

— Не похоже что-то.

— Все гипотезы, касающиеся данных событий, малоправдоподобны, — сухо сказал робот. — Ты предпочел бы, чтобы я сказал, что мы встретились с этими игроками в покер в разрыве пространственно-временного континуума, в котором пересеклись два плана реальности?

— Пожалуй, предпочел бы, — сказал Мишкин.

— Простофиля! Ну что, двигаемся дальше?

— Двигаемся. Надеюсь, машина на ходу.

— Еще бы! — возмутился робот. — Я битых три часа копался в моторе.

Их автомобиль — белый «Ситроен» с грибовидными шинами и гидравлической системой заднего фонаря — стоял посреди небольшой поляны. Мишкин сел в машину и включил двигатель. Робот растянулся на заднем сиденье.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Мишкин.

— Я, пожалуй, немного вздремну.

— Но роботы никогда не спят.

— Прошу прощения. Я имел в виду, что мне нужно ненадолго погрузиться в псевдосон.

— А, ясно, — отозвался Мишкин, переключил передачу, и автомобиль тронулся.

Глава 16

Вот уже несколько часов Мишкин ехал по прекрасному цветущему лугу. Наконец он оказался на узкой проселочной дороге. По обоим сторонам дороги росли старые раскидистые ивы. Впереди возвышался замок. Мишкин потряс робота и вывел его из псевдосна.

— Любопытно, — сказал робот. — А ты обратил внимание на надпись?

К молодой канадской ели была прицеплена вывеска с надписью: «Воображаемый Замок».

— И что это должно означать? — спросил Мишкин.

— Это значит, что у кого-то хватило порядочности сообщить правду, чтобы избавить путешественников от конфуза. Воображаемый замок — это тот замок, который не имеет своего двойника в реальности.

— А давай зайдем и посмотрим, что там, — предложил Мишкин.

— Но я же тебе объяснил. Этого замка не существует. Там в прямом смысле слова не на что смотреть.

— А я все равно хочу посмотреть! — настаивал на своем Мишкин.

— Ты же уже прочитал вывеску.

— Это может оказаться ложью или шуткой.

— Если ты не веришь такому недвусмысленному сообщению, чему ты вообще тогда веришь? — сказал робот. — Надеюсь, ты заметил, что вывеска прекрасно сделана и написана просто и ясно, безо всяких выкрутасов. В правом углу стоит печать Департамента общественных работ. Это серьезная организация, с безупречной репутацией. Их девиз — «Не прикасайся ко мне!» Совершенно ясно, что они отнесли этот замок к разряду общественных услуг и позаботились, чтобы прохожие не входили внутрь замка, приняв его за настоящий. Или ты считаешь Департамент общественных работ недостаточно надежной организацией?

— Нет, почему же. Это вполне компетентное учреждение, — сказал Мишкин. — Но ведь печать может быть фальшивой.

— Типичный образец параноидального мышления, — пробурчал робот. — Сперва ты, вопреки здравому смыслу, объявляешь вывеску шуткой или ложью (что в данном случае одно и то же). Потом, выяснив источник этой «шутки», ты начинаешь думать, что она может оказаться подделкой. Ты полагаешь, мне удастся доказать тебе подлинность и искренность изготовителей вывески? Мне кажется, что ты, вопреки принципу «бритвы Оккама», будешь продолжать утверждать, что изготовители либо воображаемы, либо нечестны, а замок вполне реален.

— Просто это довольно необычно — погулять по замку, который считают воображаемым, — сказал Мишкин.

— Не вижу ничего необычного, — возразил робот. — Во время последней проверки действия статута о соответствии рекламы действительности десять богов, четыре крупные религии и тысяча восемьсот двенадцать культов были признаны воображаемыми, согласно закону.

Глава 17

Сопровождаемые ризничим, веселым белобородым старичком на деревянной ноге, Мишкин и робот осмотрели Воображаемый Замок. Они прошли по душным коридорам и коридорам, по которым гуляли сквозняки, мимо потускневших доспехов и выцветших, измятых гобеленов, на которых в довольно двусмысленных позах были изображены девственницы и единороги. Они осмотрели подземную темницу, где воображаемые пленники делали вид, что страдают от поддельных дыб, эрзац-щипцов и фальшивых тисков, управляемых сутулыми палачами, чьи банальные очки в роговой оправе лишали их малейшего правдоподобия. (Пастеризованная кровь, правда, была настоящей, но все равно выглядела неубедительно.) Они прошли через арсенал, где курносые девицы печатали в трех экземплярах запросы на последние модели мечей Святого Грааля и топоров Большого Варвара.

Они прогулялись по крепостной стене и увидели чаны с ненасыщенным раствором масла «Смит и Вессон», которое годится как для низкотемпературной смазки, так и для высокотемпературного кипения. Они заглянули в часовню, где рыжий священник (по виду — сущий мальчишка) шутил на санскрите с паствой, состоявшей из десяти перуанцев, шахтеров с оловянного рудника, а Иуда, распятый по ложному обвинению церковников, непонимающе смотрел вниз с символистского креста, сделанного из редких пород деревьев, выбранных за возвышенную чувствительность их текстуры.

Под конец они пришли в большой банкетный зал. Посреди зала располагался стол, ломившийся от пареных цыплят, кружек с Лимонадным Джо, пирожков с котятами, устриц на половинках раковин и двухдюймовых ломтиков ростбифа, пригоревшего снаружи и сырого изнутри. Там стояли блюда с мягким сливочным мороженым и подносы с пиццей, по-неаполитански и по-сицилийски, с превосходным сыром, колбасой, анчоусами, грибами и каперсами[31]. Там были герои в собственном соку и неудачники, запеченные в фольге, были сложные, многослойные бутерброды с ветчиной, вареным языком, солониной, отбивной из печенки, сливочным сыром, луком, салатом из шинкованной капусты, картофельным салатом, укропом и наполовину прокисшими пикулями[32]. Там возвышались огромные супницы с черепаховым супом и с куриным супом с лапшой. Там красовались котелки с омарами по-кантонски и блюда с грудами копченых ребрышек, и картонные лоточки с уткой, фаршированной грецкими орехами. Там лежали жареные индюшки под клюквенным соусом, чизбургеры, креветки под черным фасолевым соусом и многое другое.

— А что со мной случится, если я что-нибудь из этого съем? — спросил Мишкин.

— Ничего, — ответил ризничий. — Воображаемая пища не может вас насытить, но и отравиться ею нельзя.

— А есть ли у нее какой-нибудь ментальный эффект? — спросил Мишкин, пробуя пирожок с котенком.

— Она не может не иметь ментального эффекта, — назидательно сказал ризничий, — поскольку воображаемая пища — это, буквально выражаясь, пища для воображения. Точный эффект будет варьироваться в зависимости от уровня интеллекта и извращенности участника. Например, для невежд и простаков воображаемая пища вполне питательна. То есть, конечно, псевдопитательна, но нервная система не в состоянии провести различия между событиями реальными и воображаемыми. Бывали такие идиоты, которые ухитрялись прожить многие годы на этой нематериальной фигне, чем еще раз продемонстрировали влияние веры на человеческий организм.

— А что, на вкус неплохо, — сказал Мишкин, отломив крылышко индюшки и обмакнув его в клюквенный соус.

— Естественно, — подтвердил ризничий. — Воображаемая пища всегда имеет превосходный вкус.

Мишкин ел и ел и был чрезвычайно доволен собой. Потом, накушавшись, он подошел к диванчику и улегся отдохнуть. Мягкая невещественность диванчика быстро убаюкала его.

Ризничий повернулся к роботу и сообщил:

— А вот теперь с этим энтузиастом действительно начнет происходить всякое дерьмо.

— Почему? — спросил робот.

— Потому что, достигнув воображаемого насыщения, этот молодой человек погрузился в воображаемый сон.

— А это плохо? — поинтересовался робот.

— Это сбивает с толку и приводит в замешательство.

— Возможно, я должен разбудить его, — задумчиво сказал робот.

— Конечно, должны. Но почему бы нам для начала не врубить телик и не настроиться на его сны?

— А что, это возможно?

— Будьте уверены, — сказал ризничий. Он прошел в другой конец комнаты и включил телевизор.

— Его здесь раньше не было! — возмутился робот.

— Одним из достоинств воображаемого замка является то, — сообщил ризничий, — что вы можете получить все, что захотите, когда угодно и безо всяких скучных объяснений, которые всегда несколько разочаровывают.

— А почему вы не настроите экран?

— Он настроен, — сказал ризничий. — Сейчас пойдут титры.

На экране появилась надпись:

«Роберт Шекли Энтерпрайзес» представляет:

«ВООБРАЖАЕМЫЙ СОН МИШКИНА», бахвальство в жанре новой меннипеи.

Произведено в студии «Энергичная жестянка», Ибица.

— Что все это значит? — поинтересовался робот.

— Просто обычная чушь, — сказал ризничий. — Отсюда начинается сон.

Глава 18

Мишкин прогуливался и размышлял о природе реальности, когда его окликнул чей-то голос.

— Привет!

Мишкин непроизвольно вздрогнул и оглянулся, но никого не увидел. Он находился на плоской равнине, и в радиусе пяти миль не было ни одного предмета выше одного фута, за которым можно было бы спрятаться.

— Как поживаете? — невозмутимо отозвался Мишкин.

— Неплохо. А вы?

— Если принять во внимание все обстоятельства — недурно. Мы где-то встречались?

— Да нет, вряд ли, — ответил голос. — Но зарекаться в таких случаях не стоит, правда?

— Не стоит, — согласился Мишкин. — А что вы тут делаете?

— Живу я тут.

— Приятное местечко.

— Совершенно верно, — сказал голос. — Но зимой здесь жутко холодно и сыро.

— Неужели?

— Ага. А вы, должно быть, турист?

— Более-менее, — ответил Мишкин. — Я здесь впервые.

— Ну и как, нравится?

— Да, очень мило. Я пока что мало успел увидеть, но то, что увидел, мне понравилось.

— А мне тут все кажется обыденным, — сказал голос. — Наверное, это потому, что я здесь живу.

— Вполне возможно, — согласился Мишкин. — Я чувствую себя дома точно так же.

— Кстати, а где расположен ваш дом?

— На Земле, — сказал Мишкин.

— Большая красная планета?

— Нет, маленькая и зеленая.

— Кажется, я что-то о ней слыхал. Йеллоустоунский национальный парк — это там?

— Да, есть у нас такое место.

— Далеко же от дома вы забрались.

— Пожалуй, действительно далековато, — согласился Мишкин. — Но это потому, что я люблю путешествовать.

— Вы прибыли сюда на космическом корабле?

— Да.

— Могу поспорить, это было чертовски интересно.

— Вы правы.

Голос умолк. Мишкин не знал, как бы повежливее выяснить, почему он не видит своего собеседника. Он понимал, что ему следовало поднять этот вопрос раньше. Если он заговорит об этом теперь, то поставит себя в дурацкое положение.

— Ну ладно, — сказал голос. — Я, пожалуй, пойду.

— Рад был с вами побеседовать, — вежливо откликнулся Мишкин.

— И я тоже рад. Кстати, вы заметили, что я невидим?

— Честно говоря, да. А вы, полагаю, меня видите?

— Вижу. Мы, невидимки, прекрасно видим вещи вроде вас. Конечно, кроме тех несчастных, которые слепы.

— А друг друга вы видите?

— Конечно же, нет. Если бы мы видели друг друга, то на самом деле мы бы не были невидимками.

— Я об этом не подумал, — признал Мишкин. — Должно быть, это причиняет вам неудобство?

— Вот именно, — сказал невидимка. — Мы ходим по улицам и не замечаем друг друга. Это очень тяжело отражается на чувствах людей, хотя они и знают, что ничего нельзя поделать. И кроме того, невидимкам очень трудно влюбиться. Вот, например, если субботним вечером я встречу на дискотеке обаятельную молодую леди, как мне узнать, красотка она или уродина? Спрашивать я терпеть не могу. Я, конечно, знаю, что это все мелочи, но ведь хочется узнать, правда?

— Да, на Земле с этим проще, — заметил Мишкин. — Но мне всегда казалось, что положение невидимки имеет множество преимуществ.

— О да, конечно! Раньше мы получали массу удовольствия, когда подкрадывались к кому-нибудь видимому и кричали ему на ухо: «Ого-го!» Но теперь все окрестные жители знают о нас и больше не пугаются, а просто посылают нас в задницу.

— А скажите, наверное, невидимость очень полезна, когда идешь на охоту?

— На самом деле, не очень. У нас, у невидимок, очень тяжелая походка, и потому мы производим много шума, кроме тех моментов, когда стоим совершенно неподвижно. Потому мы охотимся только на одну-единственную разновидность животных. Мы называем их глухарями, потому что они абсолютно глухи. Вот при охоте на них наша невидимость действительно является значительным преимуществом. Но глухари довольно невкусные, даже если их запечь под соусом бешамель.

— Мне всегда казалось, что невидимые существа находятся в более выгодном положении, чем кто-либо другой.

— Все так думают, — сказал невидимка. — Но на самом деле невидимость — это всего лишь разновидность физического недостатка.

— Как печально! — вежливо сказал Мишкин.

Воцарилось неловкое молчание.

— А какие вы из себя? — спросил Мишкин.

— Трудно сказать, приятель. Невидимость — штука такая, вы же понимаете. Бриться очень неудобно. Осторожно!

Мишкин споткнулся о невидимый предмет и заработал шишку на лбу. Теперь он пошел медленнее, протянув руку вперед.

— А как вы видите невидимые предметы? — спросил он.

— А мы их не видим, приятель, — ответил невидимка. — Мы видим только опознавательные маркеры.

Мишкин огляделся и заметил на земле множество разнообразных металлических пластинок. На пластинках красовались различные надписи. Они были выгравированы самопереводящимися буквами (в соответствии с межзвездным законодательством), и потому средний англичанин без труда мог прочесть эти надписи по-английски.

Прямо перед Мишкиным располагались пластинки с надписями «скала», «группа кактусов», «покинутый микроавтобус „Фольксваген“», «человек в обмороке», «засохшее фиговое дерево», «заброшенный рудник» и тому подобные.

— Это очень любезно с вашей стороны — проявлять такую заботу о других, — сказал Мишкин, пробираясь между «кучей хлама» и «туристическим офисом».

— Да нет, это обычный эгоизм, — сказал невидимка. — Мы сами забодались натыкаться на эти штуки.

— А как получилось, что эти предметы стали невидимыми? — спросил Мишкин.

— Некая разновидность заражения. Какое-то время все было нормально, и мы спокойно занимались своими делами. Потом предметы, с которыми мы имели дело, начали становиться расплывчатыми, а потом вообще исчезли. Например, в одно прекрасное утро президент банка обнаружил, что не может найти собственный банк. Никто не мог сказать, включены ли фонари на улицах или выключены. Невидимые молочники пытались доставить невидимое молоко в невидимых бутылках невидимым жителям невидимых домов. Результаты оказывались и комичными, и в то же время жалостными. Все перемешалось.

— И потому вы прикрепили к вещам эти пластинки, — догадался Мишкин.

— Нет, мы используем пластинки только для удаленных местностей. В пределах города мы красим все видимыми красками.

— И это позволяет решить ваши проблемы?

— Это очень помогает, но у данной системы есть определенные изъяны. Перекрашивание уже покрашенного приводит к неизбежным эстетическим потерям. У покрашенных людей часто возникает раздражение кожи. Однако главный недостаток заключается в том, что видимые краски имеют тенденцию при длительном контакте с невидимыми предметами тоже становиться невидимыми. Мы пытаемся справиться с этой проблемой при помощи программы постоянного перекрашивания. У нас составлены статистические, позиционные и временные карты всех предметов в городе. Но при всей эффективности этой программы множество предметов теряется. Понимаете, существует неисчислимое множество переменных величин. Несмотря на строжайший контроль качества, нет двух банок видимой краски с абсолютно идентичными характеристиками. Каждая банка находится под уникальным воздействием различного сочетания интенсивности и длительности температурно-влажностного взаимодействия. Также может иметь значение взаимовлияние планеты и ее спутников. А прочие факторы вообще не поддаются изучению.

Невидимка вздохнул.

— Мы стараемся не впадать в отчаяние. Наши ученые постоянно работают над проектами возвращения нам видимости. Некоторые называют это иллюзорной и безосновательной надеждой. Но мы знаем, что другие существа — вот вы, например, — достигли благословенной видимости. Так почему же мы должны считать, что нам этого не дано?

— Я никогда не думал, что это так печально, — признался Мишкин. — Мне всегда казалось, что быть невидимым довольно забавно.

— Не верьте этому, — сказал невидимка. — Невидимость — почти то же самое, что и слепота.

Глава 19

Пустыня сменилась полупустыней. Мишкин и робот шли по плоской бесплодной равнине мимо грунтовых дорог, чахлого кустарника и каркасов заброшенных домов.

Они поднялись на небольшое возвышение и увидели мужчину в смокинге и цилиндре. Мужчина сидел на черном металлическом чемодане. На пятьдесят футов вправо и влево от него протянулись ржавые рельсы.

— О господи! — воскликнул робот. — Еще один кошмарный тип!

— Не будь таким грубым, — возразил ему Мишкин. Он подошел к незнакомцу и поздоровался.

— Время от времени кто-то проходит мимо, — сказал незнакомец. — Я сижу здесь уже два дня и должен вам заметить, это дьявольски скучно.

— А чего вы ждете? — поинтересовался Мишкин.

— Двенадцатичасового поезда на Юму, — ответил незнакомец, повернулся влево и осмотрел пятьдесят футов ржавых рельсов. — Но в наше время поезда перестали соблюдать расписание.

— Подозреваю, что данный конкретный поезд вообще больше не ходит, — сказал Мишкин.

— Меня бы это не удивило, — отозвался незнакомец. — Правда, по здравом рассуждении это кажется маловероятным. Но я совершенно уверен, что больше не могу идти пешком. А вдруг что-нибудь случится и поезд все-таки придет? Мне доводилось видеть и более странные вещи. Со мной вообще происходило много странного. Полагаю, вы знаете, кто я такой.

— Боюсь, что нет, — признался Мишкин.

— Тогда вы крайне невежественны, потому что я очень знаменит. В данном проявлении я зовусь Ронсаром Великолепным и являюсь величайшим чародеем изо всех, кого видела Вселенная.

— Придурок какой-то, — пробормотал робот себе под нос.

— Не позволяйте внешности ввести вас в заблуждение, — заявил Ронсар. — В настоящий момент у меня есть свои причины сидеть на полустанке и ожидать несуществующего поезда. Карма властна над всеми нами, не так ли? Но всегда что-то да происходит. Не хотите ли посмотреть на настоящую магию?

— С превеликим удовольствием, — сказал Мишкин.

— Вот ведь фигня собачья! — пробурчал робот.

Ронсар предпочел не обращать внимания на угрюмый механизм.

— Первым моим номером будет фокус с кроликом.

— Я это уже видел, — сказал робот.

— А я нет, — парировал Мишкин. — Потому заткнись, пожалуйста.

Робот немного наклонился назад и скрестил свои конечности. На его металлическом лице появилась многозначительная, скептическая усмешка. Всем своим видом он выражал недоверие. Мишкин же слегка подался вперед и сложил руки на коленях. На лице его была написана готовность изумляться.

Ронсар открыл свой чемодан и извлек оттуда сложную приборную доску, два аккумулятора от автомобиля, моток проволоки, три круглых дощечки, бутылку, наполненную зловещего вида жидкостью, и маленький акселерометр. Фокусник соединил все эти предметы проволокой и прикрепил края провода к полям шляпы. Потом он вытащил тестер, проверил цепь, после чего повернулся к Мишкину.

— Вы можете видеть, почтеннейший, что шляпа пуста, — с этими словами он продемонстрировал цилиндр Мишкину и роботу. Робот зевнул.

— А теперь приступим! — сказал фокусник. Он вытащил из чемодана тонкий белый платок и накрыл им цилиндр. Потом Ронсар произвел несколько пассов правой рукой и произнес: — Рье-сгампо ринпоче-хи лам ринпоче хи хрхенг-ва цез бай-ва взхунг-зо! — В конце своей речи он пнул приборную доску каблуком.

Из доски вылетел сноп искр и послышалось громкое шипение. Стрелки индикаторов заметались и вернулись в исходное состояние.

Фокусник сдернул платок и вытащил из шляпы живого кролика. Ронсар положил зверька на землю и поклонился.

Мишкин захлопал в ладоши.

— Он это сделал с помощью зеркал! — ехидно сказал робот.

Кролик попытался залезть обратно в шляпу. Фокусник отпихнул его подальше.

— Все фокусники достают кроликов из шляпы, — сказал робот.

— Это вступление, чтобы разогреть публику, — пояснил фокусник. — В том, что я делаю, нет ничего сверхъестественного. Я имею дело с иллюзиями, которые создаю при помощи своего мастерства, тщательной подготовки и надлежащего оборудования. Вот и весь секрет.

— А что такое иллюзия? — спросил Мишкин.

— Любой феномен можно считать иллюзией, — сказал фокусник. — Следующий мой номер — фокус с картами. Не нужно стонать, сэр. (Эти слова были обращены к роботу.) Я понимаю, что это не слишком зрелищно. Но мои сценические эффекты рассчитаны на интенсивность и постепенное накопление впечатлений. В карточных фокусах нет ничего фантастического или поразительного, но они забавны и позволяют подготовить зрителей к восприятию главных событий вечера (или, в данном случае, дня). Соответственно…

Фокусник достал из чемодана колоду карт.

— Перед нами колода игральных карт. Сейчас я передам эти карты вам. Вы можете проверить их, как вам заблагорассудится, и убедиться, что это — обычные карты фабричного производства и что они никак не помечены.

Он передал колоду Мишкину. Тот распечатал ее и просмотрел карты. Робот тоже не преминул заглянуть в них. Пока они проверяли колоду, фокусник снова открыл свой чемодан и извлек три параболических зеркала на трехногих подставках, компьютер, работающий на батарейках, и небольшой радар. Он расставил зеркала так, чтобы они смотрели в разные стороны, и соединил их с радаром и компьютером. Потом забрал у Мишкина карты и, разложив их веером, помахал перед зеркалами. Затем он ввел информацию в компьютер и подождал, пока радар не испустил пронзительного писка.

Тогда фокусник достал из чемодана шаткий складной стол, сел за него и положил карты на стол лицом вниз.

— Прошу вас отметить, что у меня не было времени как-либо пометить карты и что я не пытался повлиять на ваш выбор. Теперь я попрошу вас тщательно перетасовать колоду и выбрать одну карту. Запомните выбранную карту и не показывайте ее мне.

Мишкин и робот выполнили просьбу фокусника. Мишкин перетасовал колоду трижды, а робот — двадцать семь раз, так, чтобы исключить возможность сохранения любых последовательностей. Наконец они выбрали по карте.

— Внимательно посмотрите на выбранную вами карту и хорошенько ее запомните. Теперь верните карты на место и еще раз перетасуйте колоду.

И снова Мишкин перетасовал колоду трижды, а робот — двадцать семь раз. (Робот мог бы стать превосходным крупье. На самом деле, ему предлагали эту прибыльную должность в Общественном центре Северного Майами-Бич).

— Теперь, — сказал фокусник, — возьмите номер вашей карты, — для всех карт с картинками он будет равняться одиннадцати, — и умножьте его на семнадцать. Если в результате у вас получилось четное число, прибавьте к нему семь, если нечетное — вычтите два. Извлеките из полученного числа квадратный корень с точностью до трех знаков после запятой. Возьмите последнюю цифру, прибавьте к ней цифру девять и учтите зависящий от масти коэффициент поправки: черные карты приравниваются к мнимым числам, красные — к реальным. Добавьте к полученному любое число от одного до девяноста девяти. Успеваете?

— Легко! — сказал робот.

— И какое число вы получили?

— Восемьдесят семь.

Фокусник ввел число в компьютер. Компьютер выплюнул полоску бумаги. Фокусник изучил результат.

— Ваша карта — бубновый валет.

— Ну, правильно, — нехотя признал робот. Мишкин поспешно закивал.

— Подумаешь… Карточные фокусы кто угодно умеет показывать, — пробурчал робот.

— А я и не утверждал, что не являюсь кем угодно.

— Думаю, следующим номером будет распиливание женщины, — прошептал робот Мишкину.

— В моей следующей иллюзии, — сказал фокусник, — я распилю женщину пополам.

— Должно быть, это нечто исключительное! — сказал Мишкин.

— Он это делает с помощью зеркал, — упрямо заявил робот.

Мишкин еще много лет вспоминал этого фокусника: вытянутое лицо типичного американца с блестящей розовой кожей. В его голубых глазах отражался безжизненный пейзаж, а когда зеркала превратились в окна, стало ясно, что внутренний пейзаж ничем не отличается от внешнего. Это было лицо, с надеждой обращенное к мечтам, но вылепили его ночные кошмары. В конечном итоге лицо оказалось более запоминающимся, чем действия, которые совершал его хозяин.

Фокусник пошарил у себя в чемодане и извлек оттуда черноволосую женщину с фиалковыми глазами, в платье от Пьяге и с сумочкой от Вуттона. Она подмигнула Мишкину и сказала:

— Я только разок попробую!

— Она каждый раз так говорит, — сказал фокусник. — Она не понимает, что кто раз попробует, тот будет делать это всегда.

Через много лет молодая женщина рассказывала своей подруге:

— Я тогда была такой дурочкой! Ты представляешь — я даже позволяла одному чокнутому фокуснику распиливать меня пополам! Что ты на это скажешь?

Фокусник вытащил из чемодана портативную циркулярную пилу и попробовал включить ее. Пила не включилась. Тогда он достал штепсельную розетку и включил пилу. Пила заработала.

— Это был один из этих долбаных номеров, который показывают между выступлениями звезд? — спросила подруга.

— Вот именно, чтоб ему лопнуть! Этот тип, фокусник, Великий Дермос или Термос — их сам черт не разберет, — постоянно ездил на гастроли. Он был таким же придурком, как братья Мейо. Ему даже в голову не приходило схалтурить. Потому я к нему и привязалась. Но он был настоящий шизик!

Фокусник извлек из чемодана бригаду из четырех хирургов и анестезиолога — все в халатах и масках. Потом он достал несколько подносов с хирургическими инструментами, емкости со средствами для анестезии и операционный стол с лампами и дренажным устройством.

Темноволосая молодая леди легла на операционный стол. Она была очень красивой и очень храброй. Да, ради таких моментов стоит быть распиленной пополам!

Фокусник включил пилу и приблизился к женщине.

В это мгновение из чемодана вышел человек — лысый, толстый, лет пятидесяти. Если бы не этот неожиданный способ появления, на него бы никто и внимания не обратил. Дрожащим голосом новоприбывший громко произнес:

— Во имя человечности и здравого смысла я выступаю против этого брака!

— Сейчас не ваш выход! — зашипел на него фокусник.

Человек извинился и нырнул назад в чемодан.

Орфей со своей лирой создавал песни; Ронсар со своей пилой создавал разрезы. Он медленно (из садистских наклонностей, что ли?) опускал вращающееся лезвие пилы, пока оно не зависло прямо над диафрагмой девушки, которая была готова попробовать. Девушка сказала:

— Приятель, на этот раз я себя действительно неважно чувствую!

Анестезиолог сделал ей укол «будь-спок». Хирурги потерли руками в резиновых перчатках.

Разрез пошел! Фокусник опустил пилу, сделал пробный надрез поперек грудины, громко скрипнул зубами и приступил к работе.

Пила вгрызлась глубже. Кровь хлынула, как вода из очумевшего шланга. По крутой дуге взлетали в воздух кровавые сгустки. Хирурги засуетились. Они принялись скреплять разрезанную плоть скобами, губками смывать кровь и зашивать разрез.

— Потрясный фокус! — признал робот.

— А мне почему-то не нравится, — сказал Мишкин.

Пила добралась до крупных вен и артерий. Хирурги, работавшие с четкостью превосходной балетной труппы, шили и штопали не покладая рук. Леди охнула, и анестезиолог тут же ввел ей еще пять кубиков «будь-спока» и добавил для комплекта немного «баю-бай».

Тем временем желудок был распилен, а зетем склеен специальным скотчем для тела производства фирмы «Бранд».

— Я успею скрепить этот диск? — спросил один из хирургов.

— Приклейте его эссенцией, — посоветовал доктор Зорба.

Позвоночник был разрезан и скреплен двумя пластиковыми прокладками и полупинтой клея «Элмер». Фокусник увлекся и начал было пилить стол. Анестезиолог вытащил из чемодана плотника, который тут же исправил нанесенные оборудованию повреждения. Молодая леди мужественно улыбнулась. Фокусник, выключив пилу, поклонился Мишкину и роботу.

— Для следующей иллюзии, — начал было фокусник, — которую я создам у вас на глазах, я…

Он запнулся. Все услышали гудок паровоза. Вскоре показался и сам поезд — паровоз и три вагона.

— Прошу прощения за то, что я не закончил представление, — сказал фокусник, делая шаг в сторону первого вагона. — Такова уж судьба. Всегда что-нибудь да произойдет.

— Ваш билет, — попросил кондуктор.

Фокусник извлек билет из шляпы. Поезд медленно тронулся.

— Как вам понравилось представление? — крикнул Ронсар.

— Великолепно! — крикнул в ответ Мишкин.

— О, это еще не все! Посмотрю, что вы скажете, когда досмотрите его до конца.

— А когда это будет?

— Это происходит сейчас!

— Что происходит сейчас? — не понял Мишкин. — Кто вы такой?

Но поезд отошел слишком далеко, и Мишкин не расслышал ответа Ронсара, если, конечно, тот вообще потрудился ответить.

Мишкин с роботом подождали, пока поезд скроется из виду. Потом Мишкин сказал:

— Все это представление вызывает у меня какие-то странные ощущения.

— Зеркала, — откликнулся робот. — Много говорильни и дешевые сценические эффекты.

Они стояли под небом, отражающим землю, отражающую небо, и спорили о зеркалах и сценических эффектах.

Глава 20

Глупости, совершаемые роботами

Наш знакомый робот не всегда был таким, как сейчас. Когда-то и он изведал великолепие юности. Он тоже бродил среди лавровых деревьев под небом с глазами ивы. Он тоже плакал в уголках, боролся за любовь и завоевывал ответное чувство. Дитя Гефеста, сын природы, он не желал отвечать за программистский подход, считающий тождественность простым подобием.

Можно сказать, что робот — это сумма взаимоотношений плюс восемьдесят восемь фунтов металла и пластика.

Роботы тянутся ко всему мягкому, нежному — видимо, чтобы лучше оттенить собственную твердость. Роботы из района Скенектеди поклоняются существу, которое они называют Белый Кожаный Человек. Среди них еще не появился свой Фрейд, который мог бы объяснить им смысл этого образа.

Когда роботы движутся, из них капает горячая смазка, как из автомобилей.

Роботы подражают процессу еды. Существует черный робот, который живет на 125-й улице и водит розовый «Кадиллак». Известны роботы-иудеи, искусно толкующие Библию и смазывающие суставы куриным жиром. Встречаются роботы-гомосексуалисты, испытывающие вожделение друг к другу.

Когда-то давным-давно юный робот ушел со своего завода. Покинутый и одинокий, он брел через дремучий лес…

Как сильно этот момент запал в память нашему роботу! Его охватило некое безумие. Смятение чувств казалось ответом на одинокое существование. Мишкин показался роботу существом несовершенным, но достойным любви. Так было предначертано и запрограммировано. Робот знал, что не знает, как этого избежать.

Глава 21

Голоса предков предсказывают экспериментальный психоз, вызванный экспериментальными психами.

— Мишкин! Давай к нам! Тебе нечего терять, кроме своих предрассудков!

— Цена уступки — ваша предпосылка.

— Мишкин, дружище, забудь об этой унылой истории с пропавшим узлом. Плюнь ты на него и живи нынешним моментом!

— Вашу логику повесьте здесь.

— Единственный способ выбраться из порочного круга повторения и принуждения — это обратиться к новизне! Нужно сменить регулярность на оригинальность. Ты должен стать непредсказуемым. Ты должен идти по миру так, словно это мир.

— Мишкин! Не стоит жить так, будто вся твоя жизнь — лишь подготовка к жизни. Подготовка — это иллюзия. Что, по-твоему, ты был подготовлен к тому, что делаешь сейчас?

— Принц Мишкин, я прошу вас пробудиться и осознать, кто вы такой!

— Ты ищешь объект, запечатленный в твоей памяти, как скала, торчащая посреди мелкого пруда. Это весьма трогательно, но неубедительно. Ты действительно уверен, что должен продолжать поиски? А ведь возможно, ты сейчас ищешь будущее, даже не подозревая об этом!

— Мишкин, вот то яйцо, которое ты ищешь!

— Я потерял туфельку моей возлюбленной при печальных обстоятельствах. Но теперь Мишкин нашел ее.

— Он здесь, Мишкин, перед тобой — Святой Грааль!

— Клянусь — он нашел затерянный город атлантов!

— Разрази меня гром! Он обнаружил Заброшенный рудник!

— Чтоб я сдох, если он не наткнулся на Гроб Господень!

— Это наступление на твою цель смертельно опасно, но не следует открыто сопротивляться ему. Некоторые вещи истребляют нас и воссоздают заново. Иногда мы должны стоять неподвижно и ждать, пока нас съедят.

— Открыть ворота! Дорогу Мишкину!

— Я чувствую запах утечки памяти. Кто-то здесь слишком невнимателен.

— Мишкин нашел Белую Богиню!

— А также: горшок с золотом, конец радуги, тайную пещеру — обиталище сирен, гробницу Карла Великого, чертог Барбароссы, Сивиллины книги [Сивиллины книги — в греческой мифологии книги с предсказаниями будущего.], философский камень и многое другое.

Глава 22

Мишкин жил в миленьком маленьком домике с миленькой маленькой женой и миленькой маленькой беседкой, обвитой виноградом. Почти все, чем владел Мишкин, было миленьким и маленьким. Конечно, попадались и исключения: например, славная большая собака, не очень славное большое кресло и совсем не славная маленькая машина. Но почти все остальное было настолько миленьким, насколько это вообще может быть, и настолько маленьким, насколько на это можно надеяться.

И вдруг в один прекрасный день произошла

ВСПЫШКА БУДУЩЕГО!

На первый взгляд, он выглядел стариком. Седые волосы, тяжелая походка, отвисшая нижняя губа, тусклые глаза и покрытые пигментными пятнами руки — все это подтверждало, что ему уже изрядно за семьдесят. Тем удивительнее было обнаружить, что настоящий хронологический возраст этого человека равняется двадцати трем годам.

— Одно происшествие гнетет меня, — дребезжащим голосом произнес старик.

— Должно быть, это нечто необычайно тяжелое, — заметил Мишкин.

— Да, действительно, — сказал старик. — Понимаете, должно быть, произошло неверное переключение пространственно-временного континуума. Я помню переживания, которые испытаю в отдаленном будущем. Тут получается путаница с грамматикой, но я уверен, что вы меня понимаете.

— Пожалуй, да, — ответил Мишкин. — Но что это за переживания, которые вы испытали — или испытаете? — и почему они уже сейчас так сильно подействовали на вас?

— Молодой человек, — сказал старик. — Я был свидетелем последней и величайшей битвы землян с Черными Дьяволами с Дальнего Арктура.

— Расскажите об этом! — воскликнул Мишкин.

— За этим я и пришел, — ответил старик и поудобнее устроил свои дряхлые кости в кресле.

Глава 23

Земля против черных дьяволов с дальнего Арктура

Супердредноут класса ХК-12Х под командованием капитана Джона Макроя, патрулировавший район Звезд Южного Гребня, был первым кораблем, принявшим сигналы, о которых вскорости узнала вся Земля — узнала и ужаснулась. Но пока что эта история лишь начиналась. Первый тревожный звонок прозвучал, когда радист второго класса Рип Холлидей постучал в дверь капитанской каюты. На честной веснушчатой физиономии радиста было написано глубокое беспокойство.

— Присаживайся, Рип, — прогудел капитан. — Выпьешь чего-нибудь? Ли Пэн Хао, наш почтенный кок, сварил высокоэнергетическое какао — неповторимая штука. Еще есть булочки с настоящим марсианским шоколадом.

— Нет, спасибо, я сейчас не хочу.

— Ну, тогда падай в кресло и рассказывай, что там у тебя.

Рип Холлидей неуклюже присел, всем видом выражая почтительное внимание. В нынешние времена, когда начальство громко заявляло о возникновении бесклассового общества, в общении господствовал дух неофициальности. Система работала, поскольку подчиненные никогда не позволяли себе лишнего и всегда ухитрялись сохранять должную степень уважения.

— Понимаете, сэр, я был…

— Пожалуйста, Рип, не нужно формальностей. Зови меня Джон.

— Да, сэр, Джон. Я проводил дежурную проверку 62-й полосы частот, но на этот раз использовал нуль-тактовый переключатель настройки, просто чтобы посмотреть, как он работает. Если помните, в уравнении Тальберга-Мартина говорится…

Капитан улыбнулся и поднял свою сильную мускулистую руку.

— Радио — это твоя епархия, Рип. Я всего лишь водитель межгалактического грузовика, и доступный мне максимум — это устройство трансформаторов серии сигма. Так что объясни как-нибудь попроще, что ты там поймал.

— Сигнал, сэр, — быстро ответил Рип. — Достаточно громкий, чтобы я смог его расслышать прежде, чем вмешалась СПР[33].

Капитан понимающе кивнул.

— Но ведь это еще не причина для тревоги, правильно? Я так понимаю — это было радиоизлучение звезды?

— Поблизости от нас нет ни одной звезды, — покачал головой Холлидей.

— Тогда отклонения приборов?

— При нашей нынешней скорости и координатах это невозможно.

— А это не могли быть статические помехи, вызванные механическими причинами — например, концентрацией космических частиц?

— Нет, сэр. Помехи звучат иначе. И кроме того, сигнал, который я поймал, был частотно-модулированным.

Капитан тихо присвистнул.

— Значит, его нельзя списать на какое-нибудь природное явление.

— Нет, сэр… то есть Джон. Сигналы такого типа могут производить лишь разумные существа.

— Гм-м… — протянул капитан.

— А это не мог быть сигнал какого-нибудь нашего корабля? — с надеждой спросил Рип.

Теперь уже капитан отрицательно покачал головой.

— Ближайший земной патрульный корабль сейчас находится на другой стороне Фионы-2.

Рип присвистнул.

— Этого я и боялся!

Капитан кивнул.

— Это означает, что мы только что вступили в контакт с ино-планетной разумной жизнью неизвестного типа и что мы быстро идем на сближение с этими существами.

— Это первый контакт землян с инопланетными разумными существами, — мягко сказал Рипу капитан. — Думаю, тебе следует сказать Марву Пэйнтеру, что нам нужен перевод этих инопланетных импульсов, причем быстро.

Лицо Рипа Холлидея залила бледность, и веснушки проступили еще отчетливее.

— Уже бегу, Джон. То есть сэр.

Дверь приоткрылась, и рыжий радист выскочил из каюты. Оставшись в одиночестве, капитан сел, посмотрел на стереографии жены и трех своих сыновей и молча выпил стакан гатораджа. Потом нажал кнопку интеркома.

Капитан Макрой сообщил команде, что до тех пор, пока не будет доказано обратное, следует придерживаться предположения, что они вступили в контакт с инопланетным разумом, но намерения инопланетян пока неизвестны. Он умолчал об одном: согласно уравнению Рэнда-Орея, вероятность того, что первый контакт окажется недружественным, равняется 98,7 процента. Капитан решил не сообщать об этом до полного выяснения намерений. Предчувствие бедствия может отрицательно сказаться на функционировании такого сложного механизма, как экипаж космического корабля.

Инженер Дув Макдермот прошелся вдоль нижнего мостика, остановился и в двенадцатый раз за час проверил показания приборов. Стрелки спокойно стояли на зеленых делениях, как им и полагалось. Но с того момента, как инженер узнал, что до контакта осталось 2,0045 часа, он не мог заставить себя оторвать взгляд от приборов.

— Интересно, на что они похожи? — спросил Энди Томпкинс, второй помощник заместителя капитана по инженерной части. Лицо у него было добродушным и рассеянным, но кадык слегка подрагивал.

— На каких-нибудь чертей, — ответил Макдермот. Позже он вспомнил собственные слова и подумал — не было ли это проявлением предвидения, вызванного стрессом?

— Ну что, Марв, как движутся дела? — спросил капитан.

— Отлично! — отозвался Марв Пэйнтер, застенчивый и худой гений кибернетики. — Мы получим осмысленный текст, как только я соединю регенеративный фильтр импульсов с воспроизводящим контуром и с банком лингвистических данных в компьютерной памяти второго порядка.

— Ты хочешь сказать, мы сможем понимать их? — спросил капитан Макрой.

— Да, черт побери! Мы получим не перевод в полном смысле этого слова, поскольку не располагаем их словарем. Но если приказать компьютеру подобрать звуковое соответствие среди подходящих по смыслу возможных терминов и сохранить постоянную обратную связь, а затем очистить текст от иерархических отличий, то мы получим достаточно точный аналог послания. Однако это всего лишь моя рабочая гипотеза, сэр. Если вы захотите испробовать какой-нибудь другой подход…

— Марв, — перебил его Макрой, — главный закон межпланетного сотрудничества заключается в том, что делом должен заниматься тот, кто в нем разбирается, а кто не разбирается, тот должен сидеть, ковырять пальцем в носу, пить свой кофе и не вякать под руку специалистам. Я всего лишь космический шофер, а ты — кибернетик, и до тех пор, пока речь идет о твоей профессии, решающее слово остается за тобой.

— Спасибо за доверие, кэп! — просиял Марв. — Если бы правительство управляло старушкой Землей так же, как вы — кораблем, человечество давно бы уже достигло процветания.

— Да ну, чепуха, — со старомодной скромностью проворчал капитан. — Я просто следую правилам и обычному здравому смыслу, смягчаю правосудие милосердием, считаю, что каждый человек — это целый мир, и не обращаю внимания на социальные различия, навязанные существующей табелью о рангах. Ну так как, это твое снаряжение работает?

Марв Пэйнтер включил приемник. Экран трансляционного усилителя ожил, и на нем появилось изображение рубки инопланетного корабля. За пультом управления сидело существо с двумя ногами. Но на этом его сходство с гуманоидами и заканчивалось. Существо было черно-зеленым, массивным, около восьми футов высотой. Кажется, у него был хитиновый панцирь, во лбу торчала антенна, а глаза росли на стебельках. К тому же существо обладало широким ртом, в котором виднелись острые белые зубы — в два ряда, как у акулы.

Инопланетянин громко произнес:

— Приветствую вас, низшая, червеподобная, слегка разумная форма жизни. Я — Танатос Суперзад, капитан-генерал Малахитового Выводка, лорд Хищного Редута, чрезвычайный герцог О'Нелли и носитель множества других титулов как наследственных, так и дарованных. Падайте на колени, низкородные мерзавцы, и приветствуйте тех, кто превосходит вас в умственном, моральном и физическом отношении. Назовите ваше имя, звание, личный номер и изложите в двадцати словах причину, которая помешала бы мне переломать вам все кости.

— Он говорит как-то странно, — сказал Макдермот.

— Странно и недоброжелательно, — нахмурился капитан. — И не очень понятно.

— Это потому, — пояснил Марв, — что компьютер при переводе речи инопланетянина подбирает наиболее близкие земные идиомы, выбирая их из своего банка данных. Вот она и звучит немного странновато.

— Но эмоциональное и смысловое содержание передано точно? — спросил капитан.

— Боюсь, да, — с несчастным видом признался Марв.

— Тогда, похоже, у нас проблемы. По первому впечатлению мне кажется, что этот инопланетянин настроен недружелюбно.

— И мне тоже, — все с тем же несчастным видом сказал Марв. — Сэр, я полагаю, он ждет ответа.

— Ну, я ему сейчас отвечу! — мрачно сказал капитан и включил микрофон. Гневные слова переполняли его, словно газ, расширяющийся в соответствии с законом Бойля. Но Макрой заставил себя пустить в ход уравнение Мартинса-Тернера, являющееся обязательной частью гипноподготовки каждого человека с уровнем интеллекта выше четырех. Капитан мгновенно обрел ледяное спокойствие и способность объективно оценивать происходящее. Он подумал: «Я услышал слова, которые могут соответствовать, а могут и не соответствовать объективной реальности. В любом случае мне не следует давать волю эмоциям. Я должен попытаться: а) объективно оценить ситуацию, б) по возможности обернуть ее на благо Земли и человечества».

«Благодарение богу за Карнеги!» — подумал капитан и произнес в микрофон:

— Приветствую вас, Танатос Супербум. Я капитан этого корабля. Меня зовут Макрой. Я настроен дружелюбно и миролюбиво, как и вся моя раса. Я желаю вам добра и надеюсь, что и вы желаете мне того же.

— Месть, смерть и преисподняя! — возопил Суперзад. — Американским духом пахнет! К чертям добро — не мир, но меч! Пусть выживает сильнейший! На войне как на войне! Если враг не сдается — его уничтожают!

— Даже если сделать скидку на анахроничные аналогии, слова этого парня звучат многозначительно и истерично и, похоже, сулят нам множество проблем, — сказал капитан. Потом он снова включил микрофон и спросил Суперзада, нельзя ли решить вопрос мирным путем.

— Мир — это слово для красных пидарасов! — фыркнул ино-планетянин. — Но у меня есть для вас предложение. Либо вы будете немедленно аннигилированы невероятной силой наших смертоносных лучевых пушек, после чего наш космический флот уничтожит ваш флот, а затем мы завоюем Землю, вживим всем землянам в мозги специальную радиосхему, превратим их в рабов и обречем на судьбу, которая хуже смерти. Но вы можете избрать другую альтернативу.

— Какую же?

— Ну, все то же самое. Однако если вы не станете сопротивляться, мы будем обращаться с вами получше.

— Оба варианта для нас неприемлемы, — мрачно сказал капитан Макрой.

— Тогда мне остается лишь сказать вам — берегитесь! Выиграет тот, кто тоньше чувствует. Берегись, чужак, мы с моими ребятами намерены вытряхнуть дерьмо из вашей компашки, мы не собираемся сообщать вам, как будем это делать!

Капитан выключил приемник и мрачно приказал экипажу разойтись по своим постам. Мысленным усилием Макрой урегулировал температуру кожи и уровень адреналина в крови. Он чувствовал, что настает время тяжких испытаний.

Глава 24

Что слышно на другом уровне

В месте, расположение которого нельзя описать в терминах пространства-времени, встретились три существа. Для встречи все они приняли человекоподобный вид, хотя ни для кого из них он не являлся «нормальным». Их предводитель, известный высотой своего этического развития, в беседе называл себя Ка. Его прекрасное тело и великолепно вылепленную голову окружало слабое сияние.

— Полагаю, объяснения не нужны, — сказал Ка. — Всем присутствующим известно, что в соответствии с незыблемыми законами дуализма флотилиям Земли и Суперзада суждено столкнуться. Мы также знаем, что Земля олицетворяет множество хороших вещей, которые мы одобряем, в то время как Суперзад — воплощение зла и всяческой скверны. Я думаю, излишне упоминать, что для нас жизненно важно, чтобы Земля выиграла это сражение. Мы также понимаем, что при нынешнем положении вещей и без нашего вмешательства у Земли остается очень мало шансов на победу. Все согласны, что эти вопросы в обсуждении не нуждаются?

Остальные два существа выразили свое согласие. Один из них, Де Ао, сказал:

— Я тоже согласен с тем, что не стоит обсуждать очевидные вещи. Значит, остается один вопрос: какие формы должно принять наше вмешательство и в какой момент его следует осуществить.

Третье существо, Мэнинг, сказало:

— Мой анализ ситуации совпадает с ранее изложенным. Остаются только вопросы о том, что и как нам следует сделать. Но я о них не заявляю, поскольку о них уже было заявлено.

— Боюсь, — сказал Ка, — что мы не можем позволить себе оказать Земле какую бы то ни было помощь.

Собеседники в ужасе посмотрели на него.

— Землю следует предоставить ее судьбе, — продолжил Ка, — по причинам, которые станут очевидными для вас, если вы на некоторое время перейдете на десятый уровень Фурнеанского рационализма.

Другие два существа последовали рекомендации и пришли к тому же выводу, что и Ка.

— Это очень печально, — сказал Мэнинг.

Глава 25

Служба экстремального снабжения

— Мы доставим то, что вам нужно, туда, куда вам нужно, — сказал мистер Монитор.

— Это именно тот вид услуг, в котором я нуждаюсь! — воскликнул Мишкин.

— Конечно, нуждаетесь. Все в них нуждаются. В наше время мир стал слишком сложным и запутанным, чтобы люди могли самостоятельно решать свои проблемы. У них тогда не останется времени ни на что другое. Люди должны заниматься своими делами. А наше дело — поставлять все, что нужно для решения их проблем. Мы занимаемся своим делом, а вы получаете возможность заниматься своим. В результате все счастливы.

— Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказал Мишкин.

— Но так оно и есть! — скромно заметил мистер Монитор.

— Мне нужна запчасть для двигателя, — сказал Мишкин. — Узел номер Л-1223А.

— Слушаю и повинуюсь! Вы готовы его оплатить?

— Запишите на мой счет.

— Вот клиент, любезный моему сердцу! Запчасть номер Л-1223А сейчас будет доставлена.

Мистер Монитор показал Мишкину посвященные их службе рекламные статьи в «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк мэгэзин» и «Сельском вестнике». Все отзывы были восторженными. Какие тут еще нужны рекомендации? Мистер Монитор удалился.

Мишкин сел на ступени и принялся ждать. Несколько часов спустя он услышал шум мотоцикла. Из леса выехал человек в кожаной куртке, украшенной бахромой, и в замшевых брюках. К заднему сиденью мотоцикла был привязан большой пакет.

В пятидесяти ярдах от Мишкина мотоциклист наехал на пехотную мину. Мотоцикл, водителя и пакет разнесло в клочья.

— Бог дал, бог и взял, — пробормотал Мишкин.

Глава 26

Мишкин бродил по лесу, впитывал картины, запахи, звуки, кожей ощущал воздух, духовным путем постигал величие леса. С губ его рвалась песня без слов, а пальцы отщелкивали какой-то невероятный ритм. В таком вот настроении он набрел на человека, который стоял, прислонившись к дереву.

Глаза у человека были закрыты. Казалось, он не дышит, но, с другой стороны, на мертвеца он тоже не походил. Грудь его была обнажена, и на ней красовалась небольшая бронзовая пластинка с надписью: «Включи меня». А над табличкой — рычажок выключателя.

Мишкин повернул рычажок.

Человек тут же открыл глаза. Он схватился за лоб, покачнулся и упал бы, если бы Мишкин не подхватил его и не помог мягко опуститься на землю.

— Благодарю вас, сударь, — проговорил человек. — Меня зовут, возможно, Алекс Джонкин, и я чрезвычайно вам признателен, хотя, возможно, было бы лучше, если бы вы оставили меня выключенным. Теперь, когда ко мне вернулось сознание, мой страх снова грозит поколебать шаткую нормальность моей психики.

— А что вас беспокоит? — спросил Мишкин.

— Я слышал голос, который произнес: «Чтобы убить его всего, надо убить все его „я“». Я вдруг понял, что тайна выживания заключается в сокрытии того факта, что твоя личность является множественной. Это можно назвать первой линией обороны. Вторая линия обороны — присутствие этих множественных личностей и их взаимодействие. Я внезапно понял, что мои личности были убиты одновременно или настолько близко к одновременности, насколько это возможно, чтобы они не успели понять, что происходит, и принять меры по обеспечению своей безопасности. Вы улавливаете мою мысль?

— Да, наверное, — сказал Мишкин.

— Тогда вы — сумасшедший. Я умолкаю. Теперь мой Обвинитель скажет несколько слов.

Обвинитель спустился с дерева и встал перед Мишкиным. Он укоризненно жевал яблоко.

— Не должно тебе включать то, что было выключено! — строго произнес Обвинитель.

— Послушайте, — сказал Мишкин, — если бы бог не желал, чтобы этого человека включили, он бы не поместил на его груди рычажок.

— Да, действительно… Но в своей неизъяснимой мудрости господь создал этот рычажок способным к выключению!

— Однако господь также поместил на груди этого человека табличку «Включи меня».

— Толкование воли божьей — опасное самомнение! — заявил Обвинитель.

— Я не собираюсь потворствовать своему самомнению, — возразил Мишкин, — но мораль этого события кажется мне абсолютно ясной, а именно: нельзя оставлять людей с рычажками на груди на ваше попечение.

— Что я слышу?! — возопил Обвинитель. — Что вы говорите?! Вы что, совсем ума лишились?!

— А что я такого говорю? — спросил Мишкин. — Что случилось? Где я?

— Ваши действия будут изучены, — сказал Обвинитель. — О результатах вам сообщат.

Глава 27

В зале кривых зеркал

В людях можно вызвать автоматизм. В действительности можно сказать, что автоматизм — это и есть люди. Нами управляют наши эмоции. Мы плывем по течению, в зависимости от того, чего мы хотим и чего не хотим, чего мы желаем и что желает нас.

Возьмем какой-нибудь предмет — да хоть апельсин. Но сознание отвергает круглый оранжевый апельсин — оно парадоксальным образом считает его квадратным. Хорошо, возьмем что-нибудь другое. Но мы уже прилипли к этому апельсину, к его толстой пупырчатой шкурке. С апельсином связано множество ассоциаций, и большая их часть банальна. Следовало бы составить список предметов, с которыми позволительно ассоциировать апельсин.

Никаких апельсиновых заводов и заводных апельсинов! Апельсины занимают слишком выдающееся место. Возьмем апельсин. Мы взяли уже достаточно апельсинов. Апельсин — это плацебо, то есть безвредное лекарство для ума. Почему бы не взять что-нибудь посущественнее? Что-нибудь такое, что можно легко и наглядно представить, что может породить множество новых сюжетных ходов. Но более существенные вещи утомительно запутаны. Эти самые более существенные вещи все ходят и ходят кругами, и в конце концов упираются в апельсин. И еще они полны неприятностями. Возможно, нам лучше вернуться к апельсину.

Возьмем апельсин. Возьмем его быстро, чтобы он не успел взять нас. Мир апельсинов недостаточно изучен, в нем до сих пор много непонятного.

Рассмотрим тему Мишкина и апельсинов. Многие годы Мишкин мало думал об апельсинах. По крайней мере, похоже на то. Но нам известно, что отсутствие некой вещи предполагает ее присутствие. Таким образом, мы можем доказать присутствие апельсинов в сознании Мишкина, а отсюда начать выводить прочие взаимосвязи.

Одно мы можем утверждать точно: Мишкин никогда не осознавал своего отрицательного тяготения к апельсинам. Мишкин и антиапельсин. Апельсины и анти-Мишкин.

Тем не менее, мы не должны класть в основу своих рассуждений простое противостояние, ибо это будет ошибкой. Сверхопределенное невнимание Мишкина к апельсинам может не подразумевать противоположности. Скорее, здесь следует употребить фигуру речи, известную как оксюморон, и сказать о единстве противоположностей. Несоответствие не обязательно должно быть взаимным. А в оксюмороне[34] взаимность теряется.

Глава 28

— В здешних местах, — сказал робот, — водится животное, которое убивает от скуки. Голос у него твердый и властный. Его заявления неоспоримы и невероятны. Его внешний вид безупречен и противен. Ты пожелаешь его смерти в тот же момент, как только увидишь его, хотя оно и не делает совершенно ничего дурного. Оно очень убедительно сообщит тебе об этом. Напряжение станет невыносимым. Твоя неспособность к действиям породит апатию, а однообразие твоего положения ее усилит. А поскольку ты не сможешь убить его, то покончишь с собой.

— А где это животное сейчас? — спросил Мишкин.

— Ловит рыбку на обед. При этом оно читает рыбам лекцию об их неотъемлемых правах.

— Прошу прощения! — возмутилась рыба. — Еще ни одна рыба не умерла со скуки!

— А ты заткнись! — огрызнулся робот.

Глава 29

Неразбериха дает ключ к пониманию

Мишкин увидел, что на плоском белом камне стоит великолепный белый телефон. Когда Мишкин приблизился к телефону, тот зазвонил.

Мишкин поднял трубку и сказал:

— Алло!

— Том? Том Мишкин? Это ты?

— Да, я, — отозвался Мишкин. — А кто меня спрашивает?

— Это твой дядя, Арнольд Эпштейн. Ну что, Том, как дела?

— Да ничего, — ответил Мишкин. — Только вот некоторые проблемы…

— А кому легко? Ну, а со здоровьем все в порядке?

— В порядке, дядя Арнольд. А как ваше здоровье?

— Можно сказать — неплохо. Том, как я рад тебя слышать!

— Дядя Арнольд, а как вам удалось позвонить мне сюда?

— Это был подарок от фирмы «А&Р». Я оказался их миллионным клиентом за утро, и они присудили мне корзину с бакалейными товарами и право сделать один звонок, кому и куда я пожелаю.

— Ну, это здорово, что ты позвонил именно мне! Я ценю твою любезность.

— Я очень рад услышать твой голос. Слушай, Том, как там поживают твои родители?

— У них все нормально.

— А у твоей сестры?

— Тоже. Она сейчас в Европе.

— Это хорошо. А ты сейчас где? Я не разобрал, что там сказал телефонист.

— Я на планете, которая называется Гармония.

— Ну и как — приятное место?

— Пожалуй, да.

— Ну ладно, желаю тебе хорошо отдохнуть. Том, я могу что-нибудь для тебя сделать?

— Честно говоря, да, — признался Мишкин. — У тебя есть под рукой карандаш и листок бумаги?

— Ты же знаешь, Том, я без них никуда.

— Тогда запиши: узел Л-1223А. Он мне просто позарез нужен.

— Записал. А что, там, где ты находишься, нету станций техобслуживания?

— Нет, дядя Арнольд, нету. Гармония — довольно отсталое место.

— Вроде Тобаго?

— Даже хуже. Дядя Арнольд, мне нужно, чтобы этот узел доставили сюда срочно, с самым быстрым из имеющихся ремонтных кораблей.

— Считай, что он уже у тебя, Том. Помнишь Сеймура Галстейна, сына Герты, лучшей подруги твоей тети Рейчел? Так этот Сеймур работает полевым экспедитором «Межпланетной системы доставки» Ф. Б. Кроули. Я сегодня же добуду этот узел, передам его Сеймуру, а он перешлет его тебе за пару часов, ну самое позднее — за день.

— Замечательно, дядя Арнольд. А его на самом деле могут доставить так быстро?

— Положись на меня, Том. Разве твой дядя Арнольд тебя когда-нибудь подводил?

— Не знаю, как вас и благодарить, дядя Арнольд!

— Не за что, Том. Желаю удачи. Позвони мне, когда вернешься домой.

Мишкин повесил трубку, откинулся назад и расслабился. Если дядя Арнольд что-то пообещал, он это сделает. Правительства могут давать обещания, которые они не в состоянии исполнить. Ученые могут переоценивать свои достижения. Роботы могут преувеличивать свою силу. Но дядя Арнольд действительно приводит мир в движение, пока все остальные стоят. Возможно, дядя Арнольд немножко скучноват, но он абсолютно незаменим. Когда Геракл держал на плечах небо, сам он при этом стоял на спине у черепахи — так вот ту черепаху тоже звали Арнольдом.

Глава 30

Мишкин и робот подошли к дереву, на кончиках ветвей которого располагались голубые глаза, обрамленные густыми ресницами. Все эти глаза повернулись и уставились на Мишкина.

— Я так и думал, что вы пойдете этой дорогой, — сказало дерево. Голос исходил из висевшего на стволе громкоговорителя. — Надеюсь, вы не станете отрицать, что вы — Том Мишкин?

— Да, это я, — сказал Мишкин. — А вы кто такой?

— Я — сборщик платежей, замаскированный под дерево, — ответил сборщик платежей, замаскированный под дерево.

— Боже милостивый! — воскликнул Мишкин. — И вы шли за мной по пятам аж до Гармонии?

— Да, так оно и было. Это весьма любопытная история. Дело было так. Мистер Оппенгеймер, глава агентства «Ультра Плюс», в котором я служу, дробил камни в местной секции тай-цзи-цюань, и на него снизошло озарение. Оппенгеймер внезапно понял, что сущность жизни заключается в завершенности и что человек должен оценивать свою жизнь исходя из того, насколько тщательно он исполнил отведенную ему в этой жизни роль. До этого Оппенгеймер был человеком беспечным. Он делал как все: собирал те долги, которые легко было собрать, в трудных же случаях изрекал несколько зловещих угроз и посылал все в болото. Потом Оппенгеймер достиг сатори[35]. «К черту посредственность! — решил он. — Я возглавляю агентство по сбору этих платежей. Следовательно, я должен действовать с этических позиций и стремиться к целостному и завершенному сбору платежей. Возможно, мир не поймет меня, но кто знает вдруг будущие поколения смогут оценить исключительную чистоту моих намерений?»

Так Оппенгеймер вступил на мучительный, донкихотский путь, который может за какой-нибудь год привести его к банкротству. Он созвал всех сотрудников в зал совещаний.

— Джентльмены! — сказал Оппенгеймер. — На этот раз мы будем собирать все. К дьяволу полумеры! Наша цель — стопроцентные выплаты. Пусть нас считают маньяками! Следуйте за должником — не важно, сколько он задолжал, доллар или миллион. Идите за ним хоть на Сан-Себастьян, хоть на Самоа, хоть на Самбал-5, если нужно, и не беспокойтесь о том, сколько это будет стоить. Отныне мы следуем принципам, а принципы всегда непрактичны. Парни, мы опрокинем принцип реальности! А теперь идите и собирайте все долги — до полного завершения.

— Его речь по стилю совершенно четко относится к концу 1960-х годов, — сказал робот. — А у нас сейчас 2138 год или что-то около того. Нестыковочка, однако.

— Иди в задницу! — огрызнулся автор.

— Это был призыв к оружию, — сказал сборщик платежей, прикидывающийся деревом. — Вот почему я здесь, на Гармонии, мистер Мишкин. В результате видения, явившегося одному человеку, я прибыл сюда, чтобы собрать ваши долги, не считаясь со временем, хлопотами и издержками.

— Прямо не верится! — сказал Мишкин.

— И все-таки дела обстоят именно так. Я располагаю векселями по всем вашим задолженностям. Ну что, будете платить или подождете, пока я рассержусь?

— О каких долгах идет речь? — спросил Мишкин.

— Прежде всего о налогах в пользу государства, штата и города. Как насчет задолженности за прошлый год?

— Понимаете, год был тяжелый…

— Вы задолжали дядюшке Сэму восемь тысяч семьсот пятьдесят три доллара. Дальше. Алименты на детей. Решили на годик о них забыть, а, Мишкин? Бедной покинутой Марции и маленькой Зельде вы должны кругленькую четырехзначную сумму. Кстати, Марция завела себе нового друга, а малышку Зельду исключили за неуспеваемость из Маленького Красного колледжа. Марция просила передать вам, что у нее все в порядке, что она еще никогда не чувствовала себя так хорошо и желает получить каждый цент, который вы ей задолжали, иначе она загонит вас в могилу с такой скоростью, что у вас зубы узлом завяжутся. Еще она добавила, что благодаря психоанализу наконец достаточно укрепила свое эго, чтобы сказать вам, что вы всегда были вшивым ублюдком и что у всех просто челюсти отвисают, когда она рассказывает, что на самом деле вы — тайный извращенец.

— Это так похоже на Марцию… — вздохнул Мишкин.

— Идем дальше. Вы задолжали тысячу долларов Марти Баргенфельду. На тот случай, если вы вдруг забыли, напоминаю: Марти — ваш лучший друг. Или был таковым. Я хочу сказать, что Марти по-прежнему считает вас своим другом, но вы по необъяснимой причине охладели к нему. Некоторые даже сказали бы, что вы его избегаете. Однако единственное его преступление заключается в том, что он одолжил вам денег в тот момент, когда вы в них отчаянно нуждались, а именно когда разводились с Марцией и должны были оплатить аборт Моники.

— А как там Моника? — поинтересовался Мишкин.

— Без вас она чувствует себя отлично. Она вернулась в Париж, работает продавщицей в «Галерее Лафайет». Она все еще хранит нитку деревянных бус стоимостью в восемьдесят центов — единственный подарок, который вы ей сделали за время вашего бурного четырехмесячного романа, каковой вы называли «самым волнующим за всю мою жизнь».

— Я был разорен, — попытался оправдаться Мишкин. — И потом, она всегда говорила, что терпеть не может подарков.

— Но вы-то понимаете, что она думала на самом деле, а, Мишкин? Ну да ладно, я вам не судья. Меня тошнит от вашего поведения, осуждаемого любой этической системой, но это мое личное дело и вас оно не касается. Теперь мы переходим в аптеку Бавхауса, что на Бэрроу-стрит, 31, к толстому дружелюбному Чарли Дюку, который с тех пор, как вы впали в зависимость от лекарств, продавал вам дексамил в капсулах, дексадрин в таблетках, либриум, кабритол, нембутал, секонал, дориден и другие препараты в поразительных количествах, — и все на основании просроченного рецепта на фенобарбитал, — и продолжал продавать их до тех пор, пока два года назад не запахло жареным и он не вернулся к торговле эскедрином и губной помадой. Его вы ободрали на сто восемьдесят шесть долларов.

— Чарли и так сделал на мне неплохие деньги, — сказал Мишкин. — Он всегда брал с меня двойную цену.

— Вы об этом знали изначально. Вы хоть раз выразили ему свое недовольство?

— Ну, я так или иначе собираюсь рассчитаться с ним, как только у меня появятся деньги.

— Но у вас никогда не будет достаточно денег, чтобы рассчитаться за транквилизаторы, которые вы покупали в прошлом году, не так ли, а, Мишкин? Мы все не без греха, но это уже просто мерзко.

— Я могу все объяснить! — сказал Мишкин. — Я хочу сделать заявление и прошу, чтобы его занесли в протокол. Факты всегда можно интерпретировать по-разному. Мне нужно время, чтобы взять себя в руки.

У робота в руке появился топор. Он шагнул вперед и проворно обрушил этот топор на сборщика платежей, который тут же и скончался.

— Но я как раз хотел объяснить… — сказал Мишкин.

— Никогда ничего не объясняй, — назидательно сказал ему робот. — Избегай лентяев. Не повторяй чужих ошибок.

— А какую ошибку допустил я? — спросил Мишкин.

— Это будет сказано, — ответил робот.

Глава 31

Используйте реальный мир для развлечения

Наслаждайтесь визитом в реальный мир! Приобретите человеческий опыт — самый очаровательный из всех!

Теперь вы тоже можете испытать плотскую любовь, неоправданный гнев, вероломство. Вы можете узнать, что такое скука, внутренняя опустошенность, апатия и депрессия.

Радость вашей «жизни» медленно утекает прочь! Почувствуйте неизбежность «смерти», о которой вам «известно», что это погружение в чистое «ничто».

Живите противоречиями! Заведите себе жену и вожделейте к другим женщинам; обладайте ими — и нигде не получайте удовлетворения.

Заведите детей — и почувствуйте беспокойство, любовь, ненависть.

Научитесь тревожиться за свою собственность! Переживайте за свою работу; отождествите себя с тем, чем вы владеете.

Почувствуйте, что такое трусость!

Отравите ваши чувства наркотиками!

Живите с беспробудно спящей моралью, освещаемой тревожащими вспышками «чего-то другого».

Испытайте остроту стремления к «лучшей жизни», боритесь за нее и никогда не достигайте.

Находитесь под воздействием внешних и внутренних стимулов. Будьте пассивны, подчиняйтесь силам, которые не можете взять под контроль.

Заведите себе убеждения, веру, симпатии и антипатии — и все это безо всяких разумных причин!

Почувствуйте отравление верой! Трепещите от религиозной страсти! Не откладывайте это в долгий ящик!

Ангелам моложе 20000 лет вход в реальный мир дозволяется лишь по письменному разрешению, подписанному лично Господом Богом.

Глава 32

— Не связывайтесь вы больше с этой гипномедициной! — сказал Мишкину Механизм Общей Поддержки Жизненно Важных Органов (или МОПЖВО). — Используйте лучше меня. Я хороший, полезный, красивый и послушный. Вам никогда не придется беспокоиться из-за того, что я сломаюсь и перестану функционировать.

— Вы хотите сказать, что никогда не ломаетесь? — спросил Мишкин.

— Это заявление было бы чересчур смелым. Все сотворенные вещи подвержены порче и поломкам. Ничто не застраховано от неисправности. Наиболее существенный вопрос — как с этими поломками управляться?

— Ну и как же с ними управляться? — спросил Мишкин.

— Если говорить обо мне, — сказал МОПЖВО, — то я обладаю набором бесконечно продублированных внутренних ремонтных систем. Если во мне произойдет поломка, я немедленно починю себя, используя наиболее подходящую к данному случаю систему. Если подходящая система окажется неисправной, я автоматически тут же переключусь на другую.

— Но количество ваших систем все-таки конечно? — спросил Мишкин.

— Да, разумеется. Однако число возможных комбинаций и перекомбинирований моих систем и подсистем достаточно велико, чтобы в быту можно было употреблять слово «бесконечно».

— Поразительно! — восхитился Мишкин.

— Да, я очень необычный механизм и в совершенстве удовлетворяю всем вашим нуждам. Я могу самостоятельно заботиться о себе. Все, чего я желаю, — это служить вам.

— А что именно вы умеете делать?

— Я умею жарить яичницу, стирать белье, аккомпанировать себе на банджо — вот лишь немногие из моих талантов.

— Это звучит чудесно, — сказал Мишкин. — Я подумаю над вашими словами. Но сейчас я должен указать вам на тот факт, что ваша правая передняя шина спущена.

— Проклятие! — воскликнул МОПЖВО. — Как это некстати!

— Но вы же можете починить ее с помощью своих бесконечно продублированных ремонтных систем, ведь так?

— Боюсь, что нет, — сказал МОПЖВО. — Это необъяснимый недосмотр когда-то сконструировавших меня инженеров. Черт подери! Пора возвращаться к старой чертежной доске.

— Мне очень жаль, — сказал Мишкин.

— И мне, — согласился МОПЖВО. — Мы могли бы идеально подойти друг другу, если бы вы не были так привередливы.

МОПЖВО повернулся, не произнеся больше ни слова, и захромал прочь. Со стороны он выглядел хрупким, трогательным и немного смешным. Сразу после его ухода с ближайшего дерева упали три листика.

Глава 33

О распространении и быстром увеличении численности дополнительных монтажных систем

Орхидиус наблюдал за всей этой сценой. Мишкин спросил его, что он думает по этому поводу.

— Мне непонятен один момент, — сказал Орхидиус.

— Какой?

— Насчет трех упавших листиков. Почему они упали именно в это мгновение?

— Может, это было просто совпадение? — предположил Мишкин.

— Мне приходилось слышать, как машины разговаривают, а животные им отвечают, — сказал Орхидиус. — Люди появлялись и исчезали загадочным образом, явно имея свои тайные цели. Все имеет свое значение. Но три листика, падающие именно тут и именно сейчас! Вы слыхали что-либо подобное?

— Лично меня больше интересуют чудеса, — сказал Мишкин.

— Меня тоже, — согласился Орхидиус. — Но мы с вами по-разному относимся к вопросу о том, что такое чудо.

— А что вы ищете? — полюбопытствовал Мишкин.

— На самом деле — не знаю, — признал Орхидиус. — Но надеюсь, что интуитивно узнаю это, как только найду. А что ищете вы?

— Не помню, — ответил Мишкин. — Но думаю, что узнаю эту штуку, когда увижу.

— Возможно, так даже лучше: не знать, что ты ищешь, — глубокомысленно заметил Орхидиус. — Знание способно помешать поискам.

— А я и не знал, что так бывает, — сказал Мишкин.

— Вы полагаете, это заблуждение? — нетерпеливо спросил Орхидиус. — Мне всегда хотелось впасть в настоящее заблуждение. Так сказать, заблудиться по-настоящему.

— В жизни не видал такого легкомыслия! — не выдержал робот.

— А я полагал, что легкомыслие — вполне допустимый путь к спасению, — мягко произнес Орхидиус. — Так это или нет, но это мой путь. А теперь мои искания влекут меня дальше. До свидания, джентльмены.

На опушке леса Мишкин и робот увидели хижину, на двери которой красовалась корявая надпись: «Гостиница „На четырех ветрах“». На пороге стоял Орхидиус, одетый в домотканую рубаху и кожаные штаны. Он поприветствовал путников.

Мишкин удивился, встретив своего друга здесь в роли хозяина гостиницы, но Орхидиус заверил его, что нет ничего более естественного. Он рассказал, как пришел сюда. Он устал, ему хотелось пить, а больше всего его терзал голод. Набрав трав и овощей, он сварил суп. Затем поймал кролика и потушил его.

Пришло еще несколько человек, усталых и голодных. Орхидиус поделился с ними тушеным кроликом, а они помогли ему построить хижину. Стали приходить другие люди. Орхидиус их кормил. Иногда у них были деньги, иногда не было, но обычно они тем или иным способом расплачивались за еду. Им казалось совершенно естественным, что гостиница должна быть именно здесь, а не где-нибудь в ином месте, и что ее должен содержать Орхидиус. Им даже в голову не приходило, что Орхидиус просто шел мимо, как и они сами, и что его, возможно, тоже ждут другие места и другие обязанности. Они считали Орхидиуса естественной и необходимой частью местного пейзажа, поскольку верили, что если путники нуждаются в гостинице, то она просто обязана появиться. А согласно вселенским законам, в комплект каждой гостиницы входит ее хозяин.

Через некоторое время Орхидиус согласился с этой точкой зрения. Он повесил объявление о том, что гостинице требуется горничная. Он жаловался, что кролики теперь пошли не те, что прежде. Он подозревал в каждом посетителе санинспектора. Он строил планы расширения гостиницы, собирался купить автомат, делающий мягкое мороженое, и добиться привилегий от Говарда Джонсона. А кроме того мечтал посадить вокруг гостиницы пальмы и устроить скрытую подсветку.

— Но как вы ухитрились вляпаться в эту историю? — спросил Мишкин.

— Тогда это казалось вполне разумным, — ответил Орхидиус. — Да и сейчас кажется таковым.

— Мне, пожалуйста, одноместный номер с душем, — попросил Мишкин. — И канистру бензина для моего робота.

— Обычного или особого? — спросил Орхидиус, потом внезапно разрыдался и написал записку: «Гостиница закрывается по причине того, что ее хозяин вновь последовал своим Путем». Он повесил записку на дверь и ушел в неизвестном направлении, не взяв с собой ничего, кроме телевизора на батарейках и пары золотых слитков.

Глава 34

Мишкин и робот пошли дальше. По дороге им попалось дерево, на стволе которого было вырезано: «Здесь был Орхидиус, идущий своим Путем».

На другом дереве красовалось: «Этот Путь принадлежит Орхидиусу».

На третьем: «Вы все — лишь эпизодические роли в фильме, имя которому — „Жизнь Орхидиуса“».

— Что-то мы слишком часто встречаемся, — заметил Мишкин. — Вам не кажется, что мы — одна и та же личность?

— Ни в коем случае, — отрезал Орхидиус. — Вы логичны, реалистичны, целеустремленны, у вас есть собственная личность, собственная история и даже некоторые характерные черты, в то время как я — абстрактный образ, который скользит по миру без причин и целей.

— Мой путь предопределен свыше, — сказал Мишкин. — Это тоже необычно. Со мной происходит слишком много всяких событий. Я не могу противостоять переменам.

— И я не могу. Возможно, мы неправильно действуем.

— Вы оба действуете правильно, — подал голос робот, — и вы — один и тот же человек и в то же время — разные люди, и вы идете одним путем, даже если пути ваши разные.

— А не мог бы ты объяснить, что все это значит? — спросил Мишкин у робота.

— Нет, не могу, — ответил робот. — Роботам позволено иметь лишь небольшой запас мудрости, а я сейчас израсходовал все, что мне было отпущено на неделю.

Всю неделю робот был в состоянии лишь поочередно переставлять ноги. Он не мог ни смазывать себя, ни выполнять простейшие поручения и даже на самые простые вопросы отвечал до смешного нелепо.

Через неделю он восстановился и мог бы объяснить, что все это значило. Но Мишкин не стал ни о чем спрашивать. Мишкин любил, чтобы его еда была хорошо приготовлена, а одежда — тщательно выстирана. Ему не хотелось менять хорошего слугу на мудреца сомнительной квалификации. А робот и сам не возражал.

Глава 35

Доктор сопоставлений

— Великий Скотт, Макгрегор, я верю, что каким-то необъяснимым образом мы прошли через лицевую сторону поперечника пространственно-временного континуума и действительно вернулись на Землю и теперь видим все через измененные топологические пропорции, что свидетельствует о тончайших переменах, происшедших в нашем восприятии реальности!!!

Глава 36

Празднество разума

Особые технические приемы, пробудитесь!

Загипнотизируйте себя и станьте собою. Возбудите свои центры восприятия. Не подчиняйтесь сигналам, исходящим от бесчувственных старых сенсоров. Доверьтесь вашему внушению. Доверьтесь вашему самовнушению. Доверьтесь вашему автоматическому самовнушению. Новые технические приемы зависания подсознания позволят вам подсознательно автоматически загипнотизировать себя, даже не подозревая об этом!!!

Обходитесь без наркотиков при переживаниях, которые стимулируют наркотическое стимулирование переживаний, которые можно достичь только посредством общения с Высшим Сознанием.

Наслаждайтесь во сне сексуальным общением без партнера.

Придайте вашему разуму мощность компьютера: вы можете сделать это/это может сделать вас.

ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД! ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД! ВЫХОД ЧЕРЕЗ ВХОД!

Продаются или сдаются внаем следующие маги: упитанный индийский мастер — говорит на непостижимо цепком английском языке, носит тюрбан, готов к перевозке. Китайский мастер — обладает таинственной улыбкой и набором инструментов для иглоукалывания, никогда не верил в коммунизм, предпочитает путешествовать. Британский мастер — специализируется на дисциплине, именуемой «ментальная ограниченность как путь к свободе», не верит в социализм, слушает тяжелый рок. Американский мастер — бисексуально-полярен, давно ни во что не верит, учитель общего пути сурового индивидуализма, знает большое количество мандал, мантр и ятр, пользуется рациональным мистицизмом для достижения источаемых разумом прагматических эффектов, обладает обезоруживающей мальчишеской улыбкой, носит кожаные штаны с бахромой, не верит в причинно-следственные связи, но все же платит налоги, по шкале шизофрении имеет отметку 35,2, сексуально раскован, не считая тех моментов, когда охвачен беспокойством…

Орхидиус посетил Празднество Разума. На нем была головная повязка, свободное одеяние и сандалии. Он широко употреблял священные жесты великого могущества и бережливости. Он завел собственный шатер и два дня с большим успехом предсказывал будущее, но на третий день вернулся к предыдущему воплощению и превратил шатер в палатку, торгующую хот-догами.

Мишкин бродил, глазел на празднество и ел сахарную вату. Его, как и всех окружающих, одолевали противоречивые воспоминания о временах молодости. Он улыбался вежливо и пренебрежительно, как и все вокруг. Но это не отражало его истинного отношения к происходящему. Мишкин был тайным пилигримом. Он жаждал отделаться от своей сумки, от круга принуждений, от смущения, от скучной новизны. Как и прочие присутствующие.

А когда начнется экстаз?

Глава 37

Маг раскрывает тайны

Вопрос: Приближение к просвещению включает в себя определенное противоречие, которое служит примером двойственности личности управляющего людьми мудреца. Проблема всегда сводится к одним и тем же вопросам: почему вождь предал нас? Он счел нас недостойными? Или предательство — это тайное деяние любви, совершенное для того, чтобы позволить нам самостоятельно разработать завершающий этап наших судеб? Или вождь утратил свою силу? Или, возможно, у него вообще никогда не было никакой силы? В какую же историю мы влипли?

Ответ: Возможно, это проявление божественной двусмысленности: сложности громоздятся друг на друга, все вещи и явления превращаются в нечто иное, во всем царит неопределенность. Такая фабула вас устроит? А как насчет того, что любой маг сочетает забаву с выгодой? Он вас надувает. Вы рассуждаете о божественной духовности, а он потихоньку посмеивается в свой вышитый рукав. Не очень хорошо с его стороны. Это вам больше нравится?

В.: Но что здесь происходит? Почему ничего не срабатывает?

О.: Должен ли я взять вас за руку? Отлично, но куда я должен вас препроводить? Конечно, я мог бы навести порядок, и мы все станцевали бы менуэт. Не хотелось бы вас смешить, но на самом деле существует некоторый предел. Вы действительно хотите прогуляться по английским паркам, которые обещают вам рекламные проспекты? Возможно, вам это и вправду понравится, но как быть со мной? Мне тоже хотелось бы развлечься. Ну вот, я заговорил, как раввин, читающий нравоучения, и я замечаю, что Мишкин как раз попал в очень интересную ситуацию, так что давайте заглянем в дом на Ивовой Дороге и посмотрим, что там происходит.

Глава 38

— Но, профессор Макинтош, с чего вы взяли, что мы действительно вернулись на Землю?

Профессор мягко улыбнулся и взмахнул тростью.

— Видите вон те цветы? Это Hemerocallius fulva, в просторечии именуемая лилией-однодневкой. Они широко распространены на территории Соединенных Штатов. Как вам известно, сии оранжевые цветки раскрываются лишь на один день, — хотя это еще не является неопровержимым доказательством, но уже достаточно весомое косвенное свидетельство, — словно форель в молоке, как сказал Торо[36].

Глава 39

Мишкин ухватился за начавшее расплываться лицо. Нос растаял и перетек на щеку, глаза объявились среди волос, рот размягчился и размазался, все выступы расползлись какой-то дурацкой замазкой, и Мишкин скользнул по неизменному щебету ласточки, и дальше, через ночь, в Огайо, с ее цикадами, хрипло стрекочущими в живых изгородях, и проводами, чернеющими на фоне неба, словно диаграммы, отражающие твою жизнь.

Все было так и не так. Больше всего это походило на тихие летние ночи в старом доме в Рашморе, штат Миссисипи, когда почти непереносимая сладость льнет к влажной ткани, обтягивающей ягодицы спящей девушки, и вы, несмотря на всю вашу молодость, понимаете — то, что с вами происходит, придет и уйдет, а темная извилистая река — мать прошлого, спутница настоящего, плакальщица невозвратного будущего — останется навсегда.

Глава 40

Музей Мишкина

Рогатка. С этим оружием в руках Мишкин проложил себе путь сквозь бесчисленные фантазии. Позже он сменил рогатку на «М-1» и теперь прокладывает путь через те же самые фантазии.

Обертка от масла. Как-то раз Мишкин съел целый фунт масла за один присест и запил его квартой холодного молока. Теперь он живет вдали от дома и питается крайне умеренно.

Индейская военная дубинка. Мишкин сделал ее в лагере. В том же самом лагере он сделал Мэри Лу Уоткинс, но другим способом. Позднее Мишкин таким же способом сделал множество народу. Теперь он путешествует.

Заплесневелый номер газеты «Старый Черный Джо». В детстве Мишкин не думал о неграх. Теперь, став взрослым, он не думает о черных. Но он говорит о них и видит их во сне.

Моментальный снимок матери Мишкина в возрасте двадцати трех лет. Мишкин считает, что плохо заботится о своей матери. Он также считает, что мало думает и о себе.

Учебник санскрита. Когда-то Мишкин хотел выучить его, чтобы читать «Упанишады» в оригинале. Теперь он не читает их даже по-английски.

Глава 41

Мишкин вознесся на небо на огненной колеснице и встретился там с Господом Богом. Он пал ниц перед Богом и воскликнул:

— Господи, я грешен! — ему показалось, что в данной ситуации эти слова будут наиболее уместны.

Но Бог улыбнулся, поднял Мишкина и заявил:

— Скорее следует сказать, что это я грешен. Твои грехи — всего лишь недостатки, которые я вложил в тебя, дабы проверить тебя, и ниспослал тебе тяжкие испытания, дабы ты мог преодолеть их. Такой способ действий может показаться несколько странным, но именно он категорически рекомендуется на сто второй странице бестселлера «Быть Богом — непростое дело». Этот труд был создан на симпозиуме парижских интеллектуалов и американских хиппи и опубликован Божественным институтом, который имеет свои представительства в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Ибице и Катманду. Предисловие написал ваш покорный слуга.

— Я не выдержал решающих испытаний, — сказал Мишкин. — Я подлый, гадкий, алчный и эгоистичный человек.

— Только не впадай в мазохизм, — посоветовал Бог. — Здесь есть и любовь, которая превыше понимания, и понимание, которое превыше любви. Разве не говорил я, что последние станут первыми?

— Ты добр, — сказал Мишкин. — Но я действительно не понимаю.

— Понимание — это пройденный этап, — изрек Бог. — Успокойся, Мишкин, в твоих сомнениях нет ничего странного. А теперь мне, пожалуй, пора отдохнуть.

Глава 42

— Я думаю, — сказал Мишкин, — что пришло время подвести итоги и перейти к действиям.

Загрохотали двигатели космических кораблей. Где-то заплакало дерево.

— Возможно, я плохо понимаю, что мне нравится, зато я отлично знаю, что мне не нравится! — заявил отец Мишкина.

Если верить Анджеле, соседи были тайной.

— Не принимайте ничего в расчет.

— Но что вы называете тайной?

Клер не могла этого объяснить, но интуитивно она чувствовала, что пришло время подвести итоги и перейти к действиям.

— Так дело не пойдет.

Мишкин знал, что это правда и неправда. Он любил Клер и ненавидел ее за это. Это был сложный мир, но что с того?

Мишкину нравились сложности.

— Прошу прощения, капитан, похоже, у спускового механизма полетела несущая ось.

Что-нибудь в этом духе, но без перехлестов. Ему нравились сюжетные линии, за которыми можно следить, размышляя при этом о своем.

— Убери от меня эту дрянь! — сказала Алиса. — И вообще, это не твое дело.

Не мое дело? Тогда зачем суетиться, возводя дворцы из сковородок, зачем искать драгоценный камень в голове жабы? Подлежащее и сказуемое следует согласовывать — с этим никто не станет спорить, чего нельзя сказать о других темах.

Мишкину стало любопытно, как выглядит космический корабль. С чем его можно сравнить? С ним самим? «Космический корабль точь-в-точь похож на космический корабль». Джейн покачала головой. Отец Мишкина тоже покачал головой. Мишкин попытался поиграть на флейте. У него ужасно чесалась кожа. И еще ему хотелось придумать, с чем можно сравнить космический корабль. Только чтобы не с ним самим. Мишкин решил купить игрушечный космический корабль и описать его.

Глава 43

Специалист называет Око Космоса главной причиной одержимости

Глаза Мишкина устремились на представшее перед ними зрелище и превратились в то, что увидели. Глаз является мощным органом адаптации. Мишкин также является мощным органом адаптации. На глазах Мишкина лежало проклятие. Теперь он увидел спаржу и яйца, сваренные вкрутую, и превратился в то, на что упал его взор.

Глава 44

Доктор Мишкин проводит операцию

Мишкин жестом исследователя прикоснулся к голове юной девушки. Потом он быстро поднял вверх две защелки, разделил череп пополам и достал оттуда микросхему. Вскоре Мишкин обнаружил неисправность и исключительно компетентно ликвидировал ее, имея в качестве подсказки лишь инвентарный список, расположенный на внутренней поверхности левой половинки черепа. Затем он снова совместил половинки черепа, проследив, чтобы защелки встали точно на место. Девушка заморгала и проснулась, излечившись от нервного тика и ночного энуреза.

Глава 45

Преждевременные выводы

Несчастный Рамсей Дэвис напоролся на декоративную железную ограду между Тринадцатым и Пятидесятым. О хорошенькой застенчивой Маргарет Онгер мало что известно. Последний раз ее видели, когда она уносилась в бескрайние просторы Арктики на воющей собачьей упряжке, завывая не хуже своих псов. Псы переговаривались между собой: «Гав, приятель, ну и странная же здесь местность! Хорошо бы поскорее выбраться отсюда». Юный Дэвид Брумсли умер в корчах, лицо его исказил ужас. Сам Мишкин был превращен в репу злым волшебником и по рассеянности съеден Ричардом Саутеем с Чаринг-Кросс. Ормслей никогда не умирал. Он и поныне живет в Сан-Мигеле-де-Альенде, но его нос скончался в довольно необычном дорожно-транспортном происшествии. Орхидиус отбывает в Фулсомской тюрьме десятилетний срок за мошенничество. Он клянется, что ни в чем не виноват. Желающие оказать ему материальную поддержку могут пересылать деньги автору — автору, а не издателю! — а я сделаю все, что смогу, чтобы поддержать этого бедолагу. Разнообразные существа, упоминавшиеся в данном опусе, умерли при разнообразных обстоятельствах. Автор этих строк хотел бы отойти в мир иной с рычанием, но, возможно, ему придется ограничиться сопением. Мир вам. А тем, кто ложится спать, — спокойного сна.

Глава 46

Мишкин изящно скользил по жизни, то и дело останавливаясь, чтобы переодеться в джинсовую рубашку, замшевые штаны и черную бандитскую шляпу, и делая паузу, чтобы съесть незапланированную пиццу. Мишкин, с его прищуром, выработанным ветром времени, с еле заметной улыбкой, с желваками, перекатывающимися на скулах, с мускулистыми руками, крепко сжимающими штурвал мечты. Мишкин, принц шутов, с его клоунской усмешкой и лживостью мальчишки-рассыльного. Можно ли назвать его стихийным бедствием? Мишкин, с его сияющей волшебной улыбкой и обаятельными манерами, твердо идущий своим путем. Мишкин купил себе билет на все аттракционы и отчаянно цеплялся за свое «я», когда веселая карусель разметала его образы, подобно сухим листьям. Мишкин притворялся самим собой.

Глава 47

Мишкин сидел в Театре Памяти и чесал промежность. На ярко освещенной сцене появилась картина, изображающая женщину с ребенком на руках. Мишкин узнал в них свою жену и ребенка. Раздался величественный голос:

— Что ты чувствуешь, Мишкин?

— Я чувствую зуд в промежности, — послушно ответил Мишкин. — И еще я испытываю ощущение, что я забыл заполнить налоговую декларацию за этот год.

Кислота — это усилитель. Мыло — производитель эмульсии. Сделайте ваш выбор.

Если вы не докопались до поврежденных хромосом, купите себе хромосомы получше.

Обычно я боялся, что сошел с ума. Теперь я боюсь, что я с него не сошел.

Глава 48

Дорогой Том!

Я тут подумал — а почему бы не написать письмецо старому приятелю, не узнать, как он там, а заодно рассказать, как идут дела у наших общих друзей и знакомых, ну, и у меня, конечно. Помнишь Марту? Так вот, она ушла, и на этот раз прихватила с собой гигантский топаз, который выставлялся в Исламском музее в Трапезунде. Агнесса снова расслоилась, и довольно удачно. Твоего племянника Феликса избрали полноправным магистром новоэлевсинских таинств. Они говорят, что он наделен даром ясновидения, а я говорю, что нельзя позволять маленькому мальчику присутствовать при всяких непристойных обрядах. То есть, якобы непристойных, поскольку мне об этом знать не положено.

Что тут у нас еще нового? Снова вернулась мода на синхронность. Все бродят в поисках озарения и случайностей. Ну, и так далее, и тому подобное.

Что касается меня, у меня все отлично, лучше не бывает. Я поздно вступил в Игру, и мне все еще приходится преодолевать множество дурных привычек. Но тем не менее я сумел овладеть основными жизненными системами, вопреки ужасному предсказанию мистера Чанга. Так что теперь я могу управлять всеми своими физиологическими процессами. Впрочем, контроль над нервной системой дается мне туговато. Я иногда даже думаю — может, плюнуть на эту затею и пойти посидеть под деревом?

Как обычно, по округе бродит множество святых, и, как обычно, почти здорово воняют. Чудакам мы вообще давно потеряли счет.

Ну вот, других новостей я и не припомню. Надо побыстрее отправить тебе это письмо. До сих пор не понимаю, почему ты предпочел приключения тела приключениям духа. Что, простительная слабость старого психа? А может, ты уже гребешь обратно к дому, собака скрытная? С тебя ведь станется заявить о каком-нибудь простеньком космическом полете, а потом нырнуть и с головой уйти в себя. (Но как ты тогда думаешь выбираться на поверхность? Задним ходом? Шуточки «сознания».)

Я лично предполагаю, что ты выбрал комплексный способ погружения в Майю[37], и не нуждаешься в том, чтобы я напоминал тебе о ловушках и опасностях. О таящемся внутри нас королевстве кривых зеркал ты знаешь куда больше меня. Конечно, я именно что напомнил тебе об этом, но вовсе не хотел тебя обидеть. Я знаю, что даже величайшим адептам могут пригодиться слова дурака.

Твои жены снова повыходили замуж, как ты и предполагал. Некоторые из твоих детей сменили имя — возможно, этого ты не ожидал. Хотя вполне может быть, что ты ожидал чего угодно.

Твой Отто.

Глава 49

Не заполняйте по частям

Эти кажущиеся разрывы были изобретены и внедрены ради вашей безопасности и благополучия. Пожалуйста, не заполняйте их «логическими» связями. Эта разновидность преждевременного смыкания испортит их достоверность и доведет вас до несчастного случая — не исключено, что со смертельным исходом. Чрезвычайно тонкая абсурдность рекомендована специалистами. Помните, что низкоуровневое сканирование увеличивает сферу восприятия.

Благодарю за внимание.

Джон Макферсон, специальный уполномоченный Департамента общественной ментальной гигиены.

Глава 50

Шепчущие голоса

— Повторение неизбежно.

— Продолжайте разделение.

— Кто-то попытался вам что-то сказать?

— Продолжайте перестановку.

— Следует ожидать искажения.

Глава 51

Напоминание

Мишкин увидел магнитофон на ходулях. Он подошел и включил его. Тот произнес:

— Эта магнитофонная запись должна напомнить вам, чтобы вы не забыли сделать магнитофонную запись, чтобы напомнить вам не забыть.

Глава 52

— Эй, сынок, смотри сюда — вот самый большой завод причин и следствий во всей этой чертовой Галактике. Работает — проще не придумаешь. Вот в эту воронку кладем причины, а в эту — следствия. Потом машина их заглатывает, звякает, бздямкает, и вот отсюда выходит готовая продукция — прекрасно увязанные между собой причины и следствия, безукоризненно состыкованные швы невооруженным глазом не видны. Наши причинно-следственные связи охотно примет любой суд. Мы не держим всех этих новомодных идей насчет прерывистости, синхронности и прочей подобной чуши. Посмотри по сторонам: если тебя лягнет лошадь, у тебя будет сломана нога, а если у тебя болит брюхо, значит, вчера вечером ты обожрался итальянскими сосисками. Таким образом, каждый может разобраться, что к чему и что вокруг делается.

Чтоб я лопнул, если знаю, почему происходят подобные вещи! Но все-таки они происходят. Иногда причина и следствие категорически отказываются связываться между собой. Если такая штука случается и мы не можем ее объяснить, мы называем это господней волей. Так что, я думаю, с тобой все произошло по воле господа, и нам следует упасть на колени и вознести молитву.

Глава 53

Мишкин шел вдоль строя. Парень, стоявший крайним слева, слушал транзисторный приемник, включенный так, что до Мишкина доносилось лишь неразборчивое бормотание. Парень что-то услышал, повернулся к соседу справа и прошептал:

— Ребята, мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть! Передайте дальше…

Глава 54

Том Мишкин и Джеймс Бредли Сунер сели за обеденный стол. На стол выскочил мышь и начал расставлять тарелки, подавать соусы и нарезать ростбиф.

— А что, он всегда здесь прислуживает? — поинтересовался Мишкин.

— Я признаю, что данная ситуация довольно любопытна, — с достоинством ответил мышь. — Позвольте мне кое-что объяснить. Во-первых, я — еврейский мышь. Во-вторых…

— Накроешь ты стол или нет, черт тебя побери?! — рявкнул Сунер.

— Только не надо так переживать! — сказал мышь и вернулся к сервировке стола.

— Так вот, насчет того странного происшествия, которое произошло со мной… — продолжил Сунер.

Глава 55

Игрок вытащил три карты и в отчаянии уронил руки.

— Мне никогда не везло с картами, — воскликнул он, — но это уже ни в какие ворота не лезет!

Он достал из кармана револьвер и выстрелил себе в висок.

Другой человек сел на его место, взял его карты, усмехнулся и поставил на кон свою жизнь.

Заляпанный белым ландшафт. Белая птица горечи. Белые глаза. Белые ноги. Белое все.

Это похоже на человека, который, услышав команду «Запали, Честерфилд!», подпалил своему приятелю пальто.

СОННЫЕ СОЛОВЬИ СОПЯТ СОФИЗМЫ.

Глава 56

— И сколько еще будут продолжаться галлюцинации? — спросил Мишкин.

— Пока не надоест.

Глава 57

— Что это? — спросил Мишкин.

— Это приспособление для создания альтернативной реальности, — ответил Орхидиус.

Размером и формой предмет больше всего напоминал страусиное яйцо. На нем наличествовал один-единственный выключатель-рычажок. По одну сторону от рычажка было написано «Вкл.», по другую — «Выкл.». Сейчас рычажок стоял на «Выкл.».

— И где ты это взял?

— Купил во «Всемирном универмаге», — сообщил Орхидиус. — Оно стоит девять долларов девяносто пять центов.

— И что, он вправду создает альтернативную реальность?

— Полагаю, что да. Я еще не пробовал.

— Но как это может быть? — спросил Мишкин. — Разве можно купить альтернативную реальность всего за девять долларов и девяносто пять центов?

— Я потому и не удержался от покупки, что прибор стоил так дешево, — ответил Орхидиус. — Однако я полагаю, он не может работать.

— А почему ты так уверен? — спросил Мишкин. — Ты же еще не пробовал его включать.

— Я не уверен, что его действительно стоит включать, — протянул Орхидиус.

— Конечно, стоит! Поверни рычажок!

— Сам и поворачивай.

— Ну и ладно, и поверну, — Мишкин взял яйцо и переключил рычажок на «Вкл.». Они подождали несколько секунд.

— Ничего не произошло, — изрек наконец Орхидиус.

— Да, наверное. Но как мы можем быть уверены, что действительно ничего не произошло? То есть, я хочу сказать, что даже если что-то и произошло, оно же все равно будет казаться нам реальностью.

— Да, действительно.

— Может, лучше выключить эту штуку?

— Какую штуку? — спросил Сунер.

Глава 58

Героического вида мужчина держит в одной руке флейту, в другой — змею. Мужчина произносит:

— Войдите!

Рогатая женщина сидит верхом на волке-оборотне. В одной руке у женщины серп, в другой — плод граната. Женщина принимает ваше пальто.

Мужчина с головой шакала, обнаженный, на ногах крылатые сандалии. В одной руке он держит свиток папируса, в другой — бронзовый диск. Мужчина произносит:

— Немедленно займите место в первых трех рядах.

Ну и сколько напоминаний вам еще требуется?

Глава 59

Картинка-загадка: посреди сельского пейзажа скрывается бог. Первый, кто отыщет его, совершенно бесплатно получит сатори. Второй приз — отдых в Гроссингере.

Глава 60

— И сколько еще будут продолжаться галлюцинации? — спросил Мишкин.

— Какие галлюцинации?

Глава 61

В двенадцать лет Мишкин так сильно возлюбил бога, что нарушил данный самому себе брачный обет.

Сегодня Мишкин снова изменил себе. Он предпочел привязанность шикарных спортивных автомобилей и замшевых курток пылкой, постоянной и безграничной любви Мишкина.

— Ваша проблема, — сказал психоаналитик, — заключается в том, что вы не способны любить себя.

— Но я люблю себя! — воскликнул Мишкин. — Правда люблю!

— И вы думаете, я этому поверю? — спросил психоаналитик. — Я вижу, вы начитались Сартра, Камю, Монтеня, Платона, Торо — вот откуда вы почерпнули представления о любви. И когда вы прекратите держаться за этот нелепый бесплодный подход?

— Я люблю себя! — разрыдался Мишкин. — Я действительно себя люблю!

— Вы продолжаете курить, — заметил психоаналитик. — Продолжаете вести вялый, пассивный, беспорядочный образ жизни. Так-то вы обращаетесь с человеком, которого якобы любите?

Глава 62

В лесной чаще Мишкину встретился апостроф. Он потерялся и теперь сидел и тихо плакал. Мишкин взял апострофа на руки и погладил его мягкую шкурку. Апостроф вцепился своими острыми коготками в плечо Мишкина. Мишкин не обращал внимания на боль и продолжал курить сигарету.

Они забрали и прокомпостировали его билет. Сперва он испытал облегчение, но потом ощутил скуку и беспокойство. Впрочем, как только ему выдали новый билет, он успокоился.

Следы уводили в лес. Мишкин пошел по следу. Он был хорошо вооружен и готов к встрече со сказочным животным. Наконец Мишкин заметил впереди какое-то шевеление и поспешно выстрелил. Он слишком поздно понял, что застрелил одну из своих аватар[38]. Аватара скончалась. Мишкин испытал ощущение потери, которое, как и следовало ожидать, сменилось облегчением.

Глава 63

Печали человека с тысячей лиц

Человек с тысячей лиц сидел в своем временном офисе и рассматривал проблему Мишкина и запчастей. Почему-то они никак не могли встретиться друг с другом. Требуемое совмещение двух объектов в пространстве никак не происходило. Ни один поток не тек к заветной цели.

Из-за трудностей данного дела Человек с тысячей лиц оказался вынужден выдумать себя — бога из машины, — и теперь что-то косноязычно лепетал в ожидании аудиенции и пытался объяснить то, что до сих пор оставалось необъяснимым даже для него самого.

Сконструировав себя, Человек с тысячей лиц оказался связан сам с собой. Должен ли он объяснить и себя тоже? Он быстро отказался от этой мысли. Единственно, что он должен объяснить, это как Мишкину встретиться с запасным узлом к двигателю. Но и правда, как им встретиться? Действительно ли это произойдет?

— Так они встретили свой безвременный конец — Мишкин, космический шут, и узел двигателя, и в том заключалась жестокая и парадоксальная суть его шутки. Они умерли, и в тот же миг Земля упала на Солнце, Солнце взорвалось, и вся Галактика провалилась в черную прореху в ткани пространства-времени, тем самым уничтожив трагикомедию человеческого бытия, а с ним все драмы и все бытие.

Это все, конечно, замечательно, но этого просто не может быть. Мишкин и его запасной узел для двигателя должны встретиться, исходная проблема должна быть решена, все обещания должны быть выполнены, а предпосылки — получить развитие. Только после этого все может взрываться к чертям, но никак не раньше.

Итак, начнем по новой. Перед Человеком с тысячей лиц по-прежнему стояла неприятная обязанность выполнить работу, для которой он себя создал.

Он думал. Ничто не нарушало его гибельного одиночества. В сознании у него мелькали шальные понятия: «Любой наркотик, который классно тебя протащит, хорош», «Депрессия неизбежна», «Сопутствующие обстоятельства», «Париж».

Человеку с тысячей лиц пришлось сделать над собой усилие и вернуться к мыслям о запасном узле. Где эта долбаная запчасть валяется теперь? Вероятно, на Земле, на каком-то пыльном складе, ждет, пока сюжет распутается на радость начинающим психовать читателям.

— Но кому нужен читатель-псих? — прорычал Человек. Тем не менее, так оно и было: Он должен был выполнить договорные обязательства перед самим собой и создать балет для кататоников[39].

Человек попытался взять себя в руки.

— Я потерял рассудок. Наиболее реальны несуществующие проблемы. Это не то, что мы думали.

До чего же верная мысль! Люди, живущие в зеркалах, не должны швыряться словами.

Дано: Человек с тысячей лиц подобрал фигуральную логарифмическую линейку и подходящую грамофонную иголку. Имеем: запасной узел превратился в орлиное сердце, в застывшее движение, в текущую воду, в лед. Еще имеем: зарытое сокровище, хрустальный кубок, токарный станок, смех, летучую мышь, недоношенного детеныша, коробку передач.

Это уже кое-что!

Двигаясь более уверенно, Человек с тысячей лиц заложил все имеющиеся данные в миксер и установил его на третью скорость. Затем нажал на кнопку «Результат». Выпал чистокровный скакун, оседлавший полярного медведя. Что за чушь! Хотя погодите минутку — «полярный медведь» — да, сработало: «полярные медведи выигрывают скачки!»

А теперь прогоним полученный результат через конструктор-тренажер.

Глава 64

Суть реальности возвращается

Этим утром Джонни Аллегро был не в духе. Он водрузил на свои глянцевитые черные волосы котелок и тщательно расправил манжеты мохеровой рубашки шоколадного цвета. Теперь Джонни готов был приступить к делам.

Зазвонил телефон. Джонни поднял трубку.

— Аллегро слушает.

— Джонни? Это Гарри ван Орлен.

Перед мысленным взором Джонни возник толстобрюхий, вялый бандит, вечно небритый и с грязными ногтями.

— Ну и чего надо? — огрызнулся Аллегро. Он терпеть не мог придурков, но работа требовала общаться с ними по восемнадцать часов в сутки.

— Дело есть, Джонни. Помнишь работенку, которую мы выполняли на Южной Мейн-стрит?

— Ну, помню! — рявкнул Джонни, узнав в этом завуалированном высказывании недавнее ограбление складов компании «Вел-Райт» на Варик-стрит.

— Ну вот, мы нашли покупателей на весь инвентарь, кроме одной жестянки. Она так на нас и висит.

— Что за товар? — спросил Джонни.

— Какая-то фигня. На ярлыке написано «Узел Л-1223А для космического двигателя». Ее должны были переслать какому-то типу по имени Мишкин в какую-то дыру под названием Гармония.

— Ну так продайте его.

— Его никто не хочет брать.

— Тогда выкиньте к чертям собачьим! — Джонни швырнул трубку и нахмурился. Он терпеть не мог, когда всякие «шестерки» надоедали ему вопросами, которые любая обезьяна расщелкала бы, как орешки. Но непрошенной инициативы подчиненных Аллегро не любил еще больше.

Потом его посетила идея: а почему бы не переслать этот дурацкий узел тому типу — как там его? Мишкин, что ли? На этом можно заработать репутацию эксцентричного филантропа. Еще несколько подобных же добрых дел — и можно выставлять свою кандидатуру на выборах.

Эта идея натолкнула Джонни на странную мысль насчет noblesse oblige[40]. Он потянулся к телефону.

В то самое мгновение дверь распахнулась и в помещение ворвались трое полицейских и автор с оружием на изготовку.

Джонни издал яростный рык. Его блестяще отточенные рефлексы позволили ему нырнуть под стол за долю секунды до того, как пули прошили место, где он только что стоял.

— Хватайте его! — завопил автор. — Ему известно, где находится этот узел!

Но Джонни уже нажал на синюю кнопку под столом. В полу открылся люк, и Джонни скатился в гараж, где его ждал «Мерседес SL-300» с работающим двигателем.

Глава 65

Несколько дней спустя профессор Джон О.Макалистер сидел на прохладной, крытой рафией[41] веранде большого, видавшего виды дома, расположенного в пригороде Кей-Ларго. В настоящий момент профессор испытывал серьезные затруднения. Для высокого, крепко сбитого физика из Рокпорта, штат Мэн, это состояние было непривычным. Рядом с профессором находилась Лоис, его высокая, привлекательная, пышноволосая жена. Она только что вошла на веранду.

Прежде чем Лоис успела что-либо сказать, на веранду вбежал светловолосый Тай Оливер с картами в руках.

— Давайте распишем пулю! — предложил он.

— Попозже, Тай, — мягко ответил профессор Макалистер.

Тай повернулся было, чтобы уйти, но при всей своей ненаблюдательности не мог не заметить, что два человека, которых он знал около месяца, но которых уже ценил выше всех в мире, ведут себя как-то странно и неестественно.

— Что-то случилось? — спросил Тай.

Прежде чем кто-либо попытался ответить на этот вопрос, с лестницы спустилась Пэтти, младшая сестра Лоис. Ей еще не исполнилось семнадцати, но она была необыкновенно развита для своего возраста. Пэтти уселась в потрепанное зеленое кресло и скрестила длинные, превосходно очерченные ноги. Прочие составляющие ее фигуры были ничуть не хуже.

— Вот именно, Джон, — медовым голоском спросила она, — что тут случилось?

Профессор Макалистер побледнел под покрывающим его слоем загара. Он заметил, как серые глаза его жены расширились.

— Подождите минутку… — поспешно начал профессор.

Тут открылась кухонная дверь. На веранду вышли Чанг, повар-китаец, Кьото, слуга-филлипинец, и Мэри Лу, экономка с Ямайки. Они молча выстроились у стеночки. Теперь побледнела Пэтти.

Воцарилось молчание. Потом Тай сказал:

— Пожалуй, я лучше отправлюсь домой. Краска на птичьей клетке наверняка уже высохла, и я…

— Не спеши уходить, Тай, — попросила Лоис. — Сейчас появится человек, с которым тебе стоило бы встретиться.

Входная дверь отворилась, и на веранду вошел лысый, одноглазый, невысокий, худощавый мужчина в черном костюме и белокурые девушки-двойняшки.

— Думаю, теперь мы можем объяснить происходящее, — сказал Макалистер. — Во-первых, так называемый загадочный пакет, который Эд Виттэкер нашел за два дня до своего исчезновения в трюме шаланды «Клотильда», перевозящей мусор…

— Ну?! — выдохнула Пэтти.

— Это всего лишь узел от двигателя космического корабля. Он должен был быть отправлен некоему мистеру Мишкину на планету Гармония. Я в присутствии судьи Кларка переслал его в службу округа, занимающуюся срочными перевозками.

Пэтти облегченно откинулась на спинку кресла.

— Господи, а хлопот-то сколько было! Да мы с вами — просто банда идиотов!

— Возможно, — согласилась Лоис Макалистер. — Но мы до сих пор не нашли объяснения всему остальному.

Профессор Макалистер задумчиво оглядел присутствующих.

— На это, — сказал он, — может уйти много времени.

Он подошел к буфету и налил себе виски.

Глава 66

На двери было написано: «НЕПРЕРЫВНОСТЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД». Дядя Арнольд вошел внутрь и оказался в кабинете Томаса Грантвелла.

— Я здесь по поводу моего племянника, — сказал дядя Арнольд. — Его зовут Том Мишкин. Он застрял на планете под названием Гармония, и ему позарез нужна одна запчасть, а то без нее корабль дальше не полетит. Но я никак не могу переслать ему эту запчасть.

— А вы не пробовали отправить ее по линии космических грузопересылок? — осведомился Грантвелл.

— Как же, как же, пробовал. Но они сказали, что межзвездные космические перевозки на этот год приостановлены, а потому они ничем не могут мне помочь.

— А вы их не спрашивали, как быть вашему племяннику?

— Они сказали, что до возобновления межзвездных перевозок они будут временно отрицать его существование.

— Вот оно, правительство! — сказал Грантвелл. — Бросило вас — точнее, юного Мишкина, — на произвол судьбы.

— Ну так как, ваша контора может помочь парню? — спросил дядя Арнольд.

— Безусловно, — твердо сказал Грантвелл. — «НЕПРЕРЫВНОСТЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД» существует именно для того, чтобы связывать между собой несовместимые предположения. Мы составим сценарий, который обеспечит связь между двумя различными реальностями, не повредив ни одной.

— Замечательно! — обрадовался дядя Арнольд.

Дело пошло. Всех жаб успокоили, а разнообразных слонов втайне завербовали на военную службу. Следующий этап оказался посложнее: следовало найти подходящий прорыв в реальности, повернуть истоки, оценить технические характеристики. Непосредственность скончалась в Канзасе и была заменена неподкупностью.

На подозреваемую Землю были запущены гигантские механизмы. Были организованы различные марши. Фабрика по производству входов перешла на производство выходов. Багровые дрыгли несли тьму и невидимость. Люди решали проблемы. Необходимые сделки заключались по радио и включали в себя допустимый компромисс между разумом и чувствами.

Но это было еще не все. Мир облачился в темные одежды. Некоторые давно предрешенные события умерли, так и не родившись. Напряжение нормативных причинно-следственных связей стало просто чудовищным. Начали раздаваться протестующие голоса. Возникла угроза открытого мятежа.

Тем временем автор мрачно осознал, в какую кашу он вляпался. Он рассмотрел разнообразные варианты, включающие возможность прикончить Мишкина и начать писать новую книгу — например, поваренную. Однако…

Глава 67

Странствия

— Черт бы побрал эту несуществующую игру! — воскликнул Мишкин.

В сознании автора возник узел Л-1223А во всем его великолепии. Изображение было туманным. Иногда оно напоминало микроволновую печь, иногда — «Ситроен-2-CV». Узел громыхал, как заправская рок-группа. И вонял, как бутановая горелка.

Глава 68

Сертификат нереальности

Мишкин сидел на поляне и отдыхал. Робот наслаждался псевдоотдыхом, поскольку в настоящем не нуждался. Мишкин поднял глаза и заметил, что впереди кто-то идет по газону.

— Привет! — сказал Человек с тысячей лиц. — Я отвечаю за ход событий. Я прибыл сюда лично, дабы проследить за решением проблемы.

— О чем это вы? — спросил его Мишкин. — Я просто сижу и жду, пока мне доставят узел для двигателя.

Человек состроил мину.

— Мне очень жаль, но, видите ли, мы больше не намерены поддерживать данную предпосылку. Весь этот замысел — как вы сидите на чужой планете и дожидаетесь появления запчасти — был признан нездоровым и ненадежным. А потому мы решили списать его в утиль.

— А меня что — тоже в утиль?

Человек с тысячей лиц виновато посмотрел на Мишкина.

— Боюсь, именно так и обстоят дела. Мы нашли нового героя, который займет ваше место.

Новый герой

Новый герой был человеком сложным, нестандартным, чертовски привлекательным, мужественным и универсальным. У него были свои черты, особенности и привычки. У него была душа, воля и жизненная сущность. У него была сексуальная жизнь. У него была сложная и двусмысленная история. У него была маленькая родинка на носу. У него были демонические брови. Он был сногсшибателен.

— Вот ваш сменщик, — сказал Человек. — Вы сделали все, что могли, Мишкин. Вы не виноваты, что оказались в такой никуда не годной ситуации. Но все же мы должны покончить с этой историей. Нам нужно, чтобы между нашими персонажами существовало взаимодействие. А что касается вас — ну, вы просто не имеете тех свойств, которые мы считаем необходимыми.

Мишкин немедленно обзавелся нервным тиком, заиканием, привычкой грызть губы, усами и вставной челюстью.

— Простите, но это не то, что нам нужно, — сказал Человек. — А теперь, парни, я вас оставлю, чтобы вы могли спокойно познакомиться.

И Человек превратился в дерево.

Встреча мистера Мишкина с мистером Героем

— Привет, — сказал Мишкин.

— Привет, — откликнулся мистер Герой.

— Не хотите выпить чашечку кофе? — спросил Мишкин.

— Спасибо, не откажусь, — ответил мистер Герой.

Мишкин разлил кофе, и они принялись пить его маленькими глотками.

— Неплохая сейчас погодка стоит, — сказал мистер Герой.

— Где? — поинтересовался Мишкин.

— Да в Лимбе, — пояснил мистер Герой. — Я там нахожусь в ожидании вместе с другими архетипами.

— Ну, здесь тоже погода неплохая, — сказал Мишкин.

Дерево превратилось в Человека с тысячей лиц.

— Взаимодействуйте, черт подери! — прошипел он и превратился обратно в дерево.

Мистер Герой неуверенно улыбнулся.

— Вам не кажется, что мы оба попали в неловкое положение?

— Да, пожалуй, — согласился Мишкин. — Что касается меня, то я с самого начала этой истории только и делаю, что попадаю в неловкие ситуации. Возможно, мне и вправду не мешало бы отдохнуть.

— Да, действительно, — сказал мистер Герой. — Но было бы просто здорово, если бы вы, прежде чем уйти, объяснили мне суть происходящего. Ну, в смысле, новый человек на должности, и все такое прочее… — он запнулся и неловко рассмеялся.

— Ну, тут нечего особенно объяснять, — сказал Мишкин. — Вы просто идете себе, а с вами происходят всякие вещи.

— Э-э… то есть, следует играть пассивную роль?

— Ну да, именно. Но это своего рода приключение.

— А каковы здесь мотивации? — спросил мистер Герой.

— Насколько мне известно, — сообщил Мишкин, — вам следует искать запчасть для космического корабля.

— Что-что?

— Запчасть, чтобы заменить сломавшуюся деталь в вашем корабле. Без этого он не полетит. То есть вы не сможете вернуться на Землю. А вы хотите вернуться на Землю — это такая невысказанная предпосылка. Лично я считаю, что ее следовало бы проверить. Вот такая у вас мотивация.

— Ясно, — кивнул мистер Герой. — Не фонтан, а?

— Да, это отнюдь не образец классической трагедии, — признал Мишкин. — Но что нам остается?

Мистер Герой уважительно хмыкнул.

— Такова ужасная правда. А действительно, что остается? Да, кстати, а это что за малый?

— Это робот, — сообщил Мишкин.

— А что он здесь делает?

— Я уж не помню, для чего он предназначался первоначально. Нужен он в основном затем, чтобы вам не приходилось разговаривать с самим собой.

Мистер Герой посмотрел на робота с опаской.

— Мою мать изнасиловал робот, — заметил он. — То есть это она так говорила. Робот сказал, что принял ее за холодильник. С тех пор я недолюбливаю роботов. Этот робот, он как — хороший?

Робот поднял глаза.

— Да, — холодно произнес он. — Я — хороший робот, особенно если людям хватает элементарной вежливости обращаться непосредственно ко мне, а не разговаривать обо мне так, словно меня тут нет, хотя, честно говоря, после событий последних дней я не удивлюсь, если меня действительно нет.

— Во зануда, а? — сказал мистер Герой.

— Если вам не нравится, что я говорю, вы всегда можете заткнуть себе уши, — посоветовал робот.

Мистер Герой закатил глаза и неожиданно хихикнул.

Человек с тысячей лиц превратился из дерева в Человека.

— Значит, так, — сказал он. — Прошу прощения, мистер Герой, но, похоже, вы не тот человек, который нам нужен.

— Ну и что дальше? — высокомерно поинтересовался мистер Герой. — Как я могу вам помочь, если вы сами не знаете, что творите?

— Возвращайтесь обратно в общую массу бессознательного, — распорядился Человек.

Мистер Герой принял надменный вид и исчез.

— Теперь мы снова вернулись к тому, с чего начали, — сказал Мишкин.

— Это моя реплика! — возмутился робот.

— Заткнитесь! — рявкнул Человек с тысячей лиц. — Я думаю.

Он сел на камень — высокий, мрачный, светловолосый человек с усами и чертовски привлекательной внешностью. Его длинные сильные пальцы пульсировали, когда он барабанил ими по колену, его тлеющие глаза заволокла тень. Он был поразительно красив. Но он не был счастлив. Да, не был. Возможно, он никогда не станет счастливым. Доктор Лившиц как-то раз сказал ему: «Счастье — это просто вещь по имени Джо». А Человека звали не Джо. Так что он не был счастлив, несмотря на все свое старание и всю свою искусность.

Часть II

Глава 69

И снова на прорыв, друзья!

Лодка легко скользила по заливчику. Правивший лодкой пожилой даяк умело пришвартовал хрупкое суденышко к бамбуковой пристани, соединявшей селение Омандрик с внешним миром.

Белый мужчина — американец, — одетый в ботинки с высокими голенищами, брюки для верховой езды, белую рубашку, на которой проступали пятна пота, и помятую шляпу, относительно невозмутимо наблюдал за причаливающей лодкой с тенистой веранды своего дома. Американец неторопливо поднялся и проверил патронник своего револьвера «кросс-энд-блэквелл» 38-го калибра, который он обычно носил в замшевой кобуре под мышкой. Потом, не обращая внимания на душную тропическую жару, он неуклюжей походкой спустился к пирсу.

Первым с древнего пароходика сошел высокий араб в просторном белом одеянии и желто-белом головном уборе из Хадрамаута. За ним последовал неимоверно толстый мужчина неопределенного возраста, одетый в красную феску, мятый костюм из белого шелка и сандалии. На первый взгляд, толстяка можно было принять за турка, но проницательный наблюдатель, способный обратить внимание на слегка раскосые зеленые глаза, теряющиеся в складках жира, предположил бы, что видит перед собой венгра из карпатских степей. Третьим был невысокий тощий англичанин, парень лет двадцати. Его чрезмерно быстрые жесты и дрожащие руки выдавали в нем, употребляющего амфетамин человека, под джинсовой курткой которого вполне может обнаружиться тускло-серая рубчатая поверхность ручной гранаты. Последней шла девушка, одетая в изящное цветастое платье. Темные волосы струились по ее плечам, на прекрасном лице не отражалось никаких чувств.

Вновь прибывшие кивнули стоявшему на причале американцу, но не перекинулись ни единым словом до тех пор, пока не добрались до веранды, оставив пилота вертолета привязывать свое судно при помощи нескольких доброжелательно настроенных местных жителей.

Они расселись по бамбуковым креслам. Слуга в белом костюме обнес гостей стаканами с ледяным джином. Толстяк приподнял свой стакан приветственным жестом и сказал:

— Вы, похоже, неплохо устроились, Джеймисон.

— Не жалуюсь, — сухо ответил американец. — Сами знаете — в здешних местах я всего лишь торговец. Делаю неплохой бизнес на изумрудах. Да тут еще водятся редкие птицы и бабочки, во внутренних районах есть несколько золотоносных речек, а одна случайно попавшая под руку безделушка навела меня на кхмерские гробницы. Ну и, конечно, время от времени мне подворачиваются всякие другие дела.

— Неудивительно, конкурентов-то у вас здесь нет, — по-английски, с безукоризненным ланкаширским произношением сказал араб.

Американец невесело улыбнулся.

— Этого не допустят местные жители. Видите ли, я для них нечто вроде божества.

— Я кое-что об этом слыхал, — подключился к разговору толстяк. — Рассказывают, что вы приплыли сюда в лодке шесть лет назад еле живой, и единственным вашим имуществом была сумка, а в ней — пять тысяч доз противочумной сыворотки.

— Я слыхал точно такой же рассказ, — подтвердил араб. — Через неделю после вашего прибытия половина здешних жителей свалилась с бубонной чумой.

— Просто мне повезло, — ответил американец, на этот раз без улыбки. — Я был рад оказать им помощь.

— Да ну?! — изумился толстяк. — Пью за вас, сэр! Я уважаю людей, которые сами куют свое счастье.

— Вы на что намекаете? — холодно спросил Джеймисон.

Воцарилось зловещее молчание. Но звонкий девичий смех разрядил обстановку.

Мужчины уставились на девушку. Джеймисон нахмурился. Похоже, он задумался, что послужило причиной такого неуместного легкомыслия. Потом он заметил, что дерганый англичанин закинул руку за спину и опустил ладонь на рукоять длинного ножа, висящего в белых кожаных ножнах между худыми лопатками парня.

— Что, сынок, зуд одолел? — со смертоносным спокойствием поинтересовался Джеймисон.

— Если одолеет, я вам сообщу, — сверкнул глазами парень. — И еще: меня зовут не «сынок», а Билли Бантервиль. Вот кто я такой и кем собираюсь быть, а любой, кто вздумает утверждать обратное, — грязный лжец, и я ему с удовольствием оторву голову… оторву голову… оторву голову… О господи, с меня сползает кожа, что случилось с моей кожей, кто поджег мои нервы, почему мой мозг кипит?! Ох, мне плохо, сердце, мое сердце!

Толстяк посмотрел на араба и незаметно кивнул. Араб достал из плоского черного кожаного чемоданчика, набитого пластиковыми ампулами с бесцветной жидкостью, шприц для подкожных инъекций и умело сделал парню укол. Билли Бантервиль заулыбался и развалился в кресле, словно марионетка, у которой отпустили нитки. Его зрачки настолько расширились, что радужка совершенно исчезла, а на худом, костлявом лице появилось выражение неописуемого счастья. Мгновение спустя он исчез.

— Скатертью дорога, — заметил Джеймисон, до этого момента молча наблюдавший за происходящим. — Зачем вам вообще понадобилось тащить с собой такого типчика?

— Он бывает полезен, — сказал толстяк.

Девушка тем временем взяла себя в руки.

— В том-то и дело, — сказала она. — Каждый из нас бывает полезен. У каждого есть нечто, необходимое остальным. Можете считать нас единой сущностью.

— Ясно, — кивнул Джеймисон, хотя на самом деле ничего не понял. — То есть, каждый из вас незаменим.

— Вовсе нет, — покачала головой девушка. — Как раз наоборот. Каждый из нас постоянно боится, что его заменят. Потому мы и стараемся постоянно держаться вместе, чтобы избежать внезапной и преждевременной замены.

— Чего-то я не понимаю, — пожал плечами Джеймисон, хотя на этот раз все понял. Он подождал, пока не стало ясно, что присутствующие не намерены развивать данную тему, и снова пожал плечами. Ему вдруг стало не по себе от этого жутковатого молчания. — Полагаю, вы хотите перейти к делу? — поинтересовался он.

— Если это вас не затруднит, — вежливо сказал высокий араб.

— Не затруднит, — сказал Джеймисон. Араб внушал ему беспокойство. Вся эта компания внушала ему беспокойство. Вся, кроме девушки. Насчет нее у Джеймисона появились некоторые идеи и некоторые планы.

В пятидесяти ярдах от дома Джеймисона тщательно расчищенный участок заканчивался, и сразу за ним стеной вставали джунгли — зеленый лабиринт, бесконечное количество наугад соединенных плоскостей, бесконечно уходящих к некоему невообразимому центру. Джунгли были бесконечным повторением, бесконечным хождением по кругу, бесконечным безысходным отчаянием.

У границы джунглей стояли два человека. Хотя они и находились у самого края леса, заметить их было невозможно. Один из них — коренастый, крепко сбитый — был местным жителем; судя по зелено-коричневой головной повязке — малайцем. У него был задумчивый, грустный и напряженный взгляд.

Его товарищ был европейцем — высокий, сильно загорелый мужчина лет тридцати, довольно красивый, одетый в желтую рясу буддийского монаха. На фоне буйства окружающих джунглей странное несоответствие его внешности и одежды как-то скрадывалось.

Европеец сидел на земле, скрестив ноги и не глядя на расчищенный участок. Он пребывал в состоянии предельной расслабленности. Казалось, что его серые глаза смотрят внутрь.

Вскоре малаец сообщил:

— Туан, этот человек, Джеймисон, вошел в дом.

— Хорошо, — откликнулся европеец.

— Теперь он вернулся на веранду. Он принес какой-то предмет, завернутый в мешковину. Предмет небольшой — примерно с четверть головы слоненка.

Европеец не ответил.

— Теперь он развернул мешковину. Внутри оказался какой-то металлический предмет сложной формы.

Европеец кивнул.

— Они столпились вокруг этого предмета, — продолжал малаец. — Они довольны, они улыбаются. Нет, довольны не все. У араба на лице странное выражение. Его нельзя назвать неудовольствием, но я затрудняюсь описать это чувство. А, понял! Арабу известно нечто такое, о чем другие не знают. Этот человек считает, что владеет какой-то тайной, которая дает ему преимущество перед остальными.

— Тем хуже для него, — пробормотал европеец. — Остальных хранит их неведение. А этого человека подвергает опасности его чрезмерная понятливость.

— Ты это предвидел, Туан?

— Я читаю то, что написано, — произнес европеец. — Возможность читать — мое проклятие.

Малаец вздрогнул, очарованный и испуганный одновременно. Его переполняла жалость к этому легко уязвимому человеку с его необычным даром.

Европеец произнес:

— Теперь металлический предмет находится в руках у толстяка. Толстяк дает Джеймисону деньги.

— Туан, но ведь ты даже не взглянул в их сторону!

— И все же я это вижу.

Малаец встряхнулся, словно пес, выбравшийся из воды. Этот кроткий белый человек — его друг — обладал огромной силой, но и сам был жертвой еще большей силы. Нет, лучше об этом не думать. У него самого судьба иная, и благодарение богу, что он распорядился именно так.

— Теперь они вошли в дом, — сказал малаец. — Ты об этом знаешь, Туан?

— Знаю. Я не могу не знать.

— И ты знаешь, что они делают в доме?

— И этого я тоже не могу избежать.

— Скажи мне только то, что я должен услышать! — попросил малаец.

— Это я тебе и говорю, — сказал европеец. Потом, не глядя на малайца, он произнес: — Ты должен покинуть меня, покинуть эти места. Ты должен уехать на другой остров, жениться, завести свое дело.

— Нет, Туан. Мы с тобой идем в одной упряжке. Этого не изменить. Я знаю.

— И я. Но иногда я надеюсь, что ошибусь хоть раз. Я дорого бы дал за возможность ошибиться.

— Это тебе не свойственно.

— Возможно. Но все же я надеюсь, — европеец пожал плечами. — Теперь толстяк положил металлический предмет в черную кожаную сумку. Все улыбаются и жмут друг другу руки. В воздухе пахнет убийством. Нам пора уходить.

— А они не ускользнут от нас?

— Это уже не важно. Конец известен. А мы можем пойти, поесть и лечь спать.

— А потом?

Европеец устало покачал головой.

— Тебе не нужно об этом знать. Пойдем.

Они двинулись в глубь джунглей. Малаец крался с бесшумной грацией тигра. Европеец скользил за ним, словно призрак.

Глава 70

Если бы кто-то пошел по узкой тропинке, петляющей через джунгли, то на расстоянии мили от дома Джеймисона этот кто-то обнаружил бы местное селение, именуемое Омандрик. На первый взгляд, оно казалось обычной тамильской деревней, ничем не отличающейся от сотни таких же деревень, рассевшихся на сваях вдоль берегов реки Семил — ленивого потока, которому, казалось, едва хватало сил нести свои темные воды через опаленную солнцем страну к отдаленному Восточно-Яванскому морю — мелкому и кишащему рифами.

Но внимательный наблюдатель, осмотрев деревню, заметил бы мелкие, но несомненные детали, свидетельствующие об упадке: соломенные крыши на многих хижинах были разворошены ветром, плантации таро заросли сорняками, на берегу валялись лодки с рассохшимися днищами. Наблюдатель также мог бы заметить черные тени, снующие между хижинами — расплодившиеся крысы настолько обнаглели, что бегали по заброшенным садам среди бела дня. Эта деталь нагляднее любой другой свидетельствовала об апатии, охватившей жителей деревни, об их усталости и упадке духа. Бытующая на побережье пословица утверждала, что если крысы начинают бегать среди бела дня, то, значит, боги отвернулись от этой земли.

В центре деревни, в хижине, вдвое превышающей своими размерами прочие дома, сидел Амхди, местный старейшина, и слушал работающий на батарейках коротковолновый радиоприемник. Приемник издавал тихое шипение, свидетельствующее об атмосферных помехах, и мигал зеленым огоньком, словно пантера в ночных джунглях. Это был предел возможностей радиоприемника — для большего требовалась антенна, а ею-то Амхди и не располагал. Но шипение помех и мигающий индикатор уже казались старику чудесами. Приемник стал его духовным наставником. Старейшина советовался с ним раз в несколько дней и утверждал, что духи предков нашептывают ему советы, а глаз духа вещает о чудесах, о которых нельзя говорить вслух.

Тэйнин, его жрец, никак не мог понять, то ли старый вождь действительно верит во всю эту чушь, то ли он хитроумно использует «волшебный» приемник, чтобы избавиться от обременительных указаний Дома Ножа. Жрец в темном одеянии, с черепом священной обезьяны на лбу, стоял рядом с вождем, скрестив руки на груди. Он решил, что вождь прибегает к обману бессознательно: здесь соединились желание избежать ответственности и желание обрести веру. Впрочем, жрец не мог обвинять своего старейшину, что бы тем ни двигало: годы сурово обошлись с Амхди, и Дом Ножа не в силах был облегчить его страдания. Старика можно было понять, но это не могло помешать жрецу поступать так, как надо. У последователей Змея-Избавителя есть свой долг, и его следует исполнять, даже если для этого потребуется зажать в кулак все свои чувства.

— Что скажешь, вождь? — спросил жрец.

Старик украдкой поднял взгляд. Он выключил приемник; достать батарейки — излюбленную пищу духа — можно было только у ужасного торговца, живущего в большом доме на берегу реки, да и то с трудом. Кроме того, он уже услышал послание — тихий голос своего отца, едва не затерявшийся среди шепота тысяч других духов, молящих, проклинающих, обещающих, мечтающих связаться с живыми и покинуть свой черный дом на краю мира.

— Мой мудрый предок говорил со мной, — сказал Амхди. Он никогда не называл отца по имени и не указывал на степень их родства.

— И что же он поведал тебе, о вождь? — спросил жрец. В его низком голосе не прозвучало ни малейшей насмешки — жрец хорошо умел владеть собой.

— Он сказал, что нам следует делать с чужаками.

Жрец медленно кивнул. Это было необычно. Старейшина терпеть не мог принимать решения, и, как правило, советы духов вели к приятному ничегонеделанию. Неужели старик начал отстаивать свои права? Или это действительно был голос его отца, прославленного воина… Нет, не может быть. Этого просто не может быть.

Жрец ждал, что старейшина расскажет ему, что именно мудрый предок посоветовал сделать с чужаками. Но Амхди, похоже, не был расположен к беседе. Возможно, он почувствовал, что заполучил временное преимущество в споре, который жрец давно уже считал завершившимся. На лице старика читалось лишь привычное выражение скупости и хитрости.

Глава 71

Человек с тысячей лиц разволновался; он почти проснулся, почти узнал себя.

ДАВАЙТЕ ПОПЛАВАЕМ В БАССЕЙНЕ КОЛЛЕКТИВНОГО БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО.

— Имя?

— Протей.

— Род деятельности?

— Изменение форм.

— Пол?

— Любой.

— Парча?

— Узы.

Настойчивость приносит грандиозный успех. Вопреки боли происходит соприкосновение. Преждевременное смыкание — это ложное исцеление. Не занимайтесь предвидением.

Всякое движение есть поиск, всякое ожидание есть неудача, все поиски находят завершение в своих истоках. Совершенный образец подразумевается в первом же стежке; первое касание кисти несет в себе завершение узора. Но это знание запретно, ибо танец должен быть исполнен от начала до конца.

Первое движение — всегда посвящение.

Присутствие Мишкина можно логически вывести из его отсутствия. Запасной узел, который искал Мишкин, найден. Остается лишь найти его.

НЕ ВСЕГДА ПРЯМАЯ КОРОЧЕ КРИВОЙ[42].

Глава 72

Порт Аракнис расположен на уродливом клочке земли, омываемом искрящимися под солнцем водами Восточно-Яванского моря. Это типичный южноазиатский город — сущий хаос со своими неписаными и незыблемыми правилами поведения. Благоухание разнообразнейших экзотических пряных ароматов начинает будоражить обоняние путешественника, когда тот еще отделен от города многими милями морского простора. Постоянно изменяющееся сочетание запахов затрагивает потаенные чувства европейцев, что приводит подчас к непредсказуемым последствиям. Запахи будят в человеке воспоминания о событиях, происшедших не с ним; нелепые и невозможные ощущения будоражат кровь. Эта бешеная атака, направленная на чувства, не может не поразить путешественника, привыкшего к спокойным, вялым, чуть скучноватым городам Запада. Восток легко, почти без усилий проникает под внешнюю рациональную, прозаическую оболочку личности путешественника, перекраивает и изменяет его, обрушивает на него обрывки видений, мгновения ужаса и просветления, неподражаемой истомы и внезапной страсти. Приближение к Аракнису — это первый шаг в мечту.

Конечно, сильный духом европеец не обращает на это внимания. А двое мужчин и женщина, которые в предзакатный час плыли на катере по имеющему форму полумесяца порту Аракниса, вообще не принимали во внимание подобную чепуху. Их невежество было по-детски трогательным, но не защищало от невообразимого мира, который уже принялся поглощать их.

К пристани подплыли уже в сумерках. Они давно обсудили план действий, предусмотрели все мыслимые варианты развития событий, подсчитали все, кроме того, что невозможно было подсчитать.

Араб и девушка остались на катере — охранять завернутый в мешковину предмет. Толстяк сошел на берег, прошел через порт и направился в центр города, через улицу Торговцев Птицами, улицу Собак, улицу Беззаботности, улицу Множества Дверей… Названия презабавные для того, кто в настроении их читать.

Толстяк был не в настроении. На катере его укачало, и он до сих пор чувствовал себя неважно. Его нервная система пострадала от разнообразных потрясений, а он был не из тех людей, которые легко приспосабливаются к обстоятельствам.

И все же дело близилось к завершению. Теперь даже забавно вспоминать, как все начиналось. С ним связался пожилой человек. Он желал, чтобы некий предмет — часть двигателя — был доставлен некоему человеку, его родственнику, застрявшему на планете, называющейся Гармония. Этот родственник не мог вернуться на Землю, не получив запчасть для двигателя, чтобы починить вышедший из строя корабль. Дело казалось достаточно простым — обычная задачка на материально-техническое обеспечение. Однако затем возникли непредвиденные осложнения, их становилось все больше, и в конце концов начало казаться, что доставить эту деталь невозможно, по крайней мере, невозможно уложиться в такой срок, чтобы молодой родственник не превратился в старого, а то и вовсе в покойника. Потому пожилой джентльмен, будучи человеком деловым, начал подыскивать другие каналам связи. И вышел на толстяка.

Такова, по крайней мере, была его история. История как история, не хуже других. Можно сказать, почти достоверная.

Теперь дело было почти что в шляпе. Толстяку уже удалось справиться с серьезнейшими затруднениями, с которыми он сталкивался, пока разбирался с Джеймисоном, с проволочками, которые устраивали местный старейшина, его жрец и загадочный европеец из джунглей. Каждый человек остается загадкой до тех пор, пока не выяснится, что им движет, точно так же, как любая ситуация кажется сложной, пока не даешь себе труда подняться над ней. Но люди не понимают, что человек может уйти и просто оставить ситуацию нерешенной, может не пожелать разгадывать их загадки. Для такого поступка требуется обладать значительной силой, а еще большая сила воли нужна, чтобы не ломать себе голову над бесполезными вопросами, например, как запчасть от двигателя попала в захудалую южноазиатскую деревушку? Кто такой этот загадочный европеец, живущий в джунглях, и почему он интересовался этой деталью? Почему вождь после стольких лет нерешительности вдруг приобрел такую решимость? Почему Джеймисон, этот ловкач-торговец, уступил запчасть за такую смехотворную цену? Почему никто не попытался помешать толстяку и его помощникам во время отбытия? И прочая, и прочая, и так до бесконечности.

Но толстяк успешно избегал ловушек, расставленных любопытством. Он знал, что любая загадка — всего лишь недостаток сведений и что на все вопросы существует лишь ограниченное количество ответов, бесконечно повторяющихся и довольно банальных. Любопытство убивает. Нужно просто отмахиваться от всех соблазнительных проблем и восхитительных нелогичностей и двигаться своим путем — как он и поступает.

Действительно, дело провернули отлично. Толстяк был доволен. Единственное, ему хотелось бы, чтобы у него перестало сосать под ложечкой. И чтобы перестала кружиться голова.

Улица Обезьян, улица Сумерек, улица Памяти… Ну и странные же названия здесь дают улицам! Или это изобретение туристского бюро? А, не важно. Маршрут был знаком толстяку издавна. Он точно знал, как следует действовать. Он неспешно прошел через базар, мимо груд мечей, мимо корзин с зелеными и оранжевыми орехами, мимо куч жирной серебристой рыбы, мимо одежды из хлопчатобумажных тканей всех цветов радуги, мимо группы белозубых улыбчивых негров, радостно колотящих в барабаны, и меднокожего юноши, танцующего под барабанную дробь, мимо человека, тихо сидящего с гориллой на поводке.

Стояла необычная даже для тропиков жара. Вокруг царили разнообразнейшие запахи — специи, керосин, древесный уголь, масло и навоз, и звуки — щебетание непривычных голосов, скрип водяного колеса, мычание волов, пронзительный лай собак, позвякивание медных украшений.

Присутствовали и другие звуки, источник которых не поддавался определению, и запахи, которые не с чем было сравнить. Мужчина в черной головной повязке кремневым ножом делал глубокий надрез на бедре мальчика. Зеваки наблюдали и хихикали. Пятеро мужчин мрачно били кулаками полосу гофрированного железа. По рукам у них текла кровь. Мужчина с синим камнем на тюрбане испускал клубы белого дыма.

Все это лишь усиливало ощущение головокружения, от которого все присутствующие кружились и медленно падали влево, и сосущей пустоты, словно внутри у толстяка исчез какой-то большой и важный орган. Когда человек болен, ему не до бизнеса. На следующей неделе, когда будем в Сингапуре, нужно обязательно показаться врачу, а пока что надо пройти по улице Воров, улице Смерти, улице Забывчивости — черт бы побрал здешнюю претенциозность! — улице Лабиринта, улице Желания, улице Рыбы, Исполнения, Орехов, Двух Демонов, Лошадей, и тогда до дома Ахлида останется всего несколько кварталов.

Тут толстяка дернул за рукав нищий.

— Имейте сострадание, подайте на пропитание!

— Я никогда не подаю нищим, — сказал толстяк.

— Никогда-никогда?

— Нет. Это дело принципа.

— Тогда возьмите, — сказал нищий и сунул толстяку в руку сморщенный финик.

— Зачем ты мне это даешь? — не понял толстяк.

— Так, просто причуда. Я слишком беден, чтобы позволить себе иметь принципы.

Толстяк двинулся дальше, сжимая в руке финик. Ему не хотелось выбрасывать этот странный подарок, пока нищий его видит. Голова у него кружилась все сильнее, ноги начали дрожать.

Толстяк приблизился к палатке предсказателя. Какая-то старая карга преградила ему путь.

— Узнайте вашу судьбу, господин! Узнайте, что вас ждет!

— Я никогда не пытаюсь узнать свою судьбу, — заявил толстяк. — Это дело принципа, — тут он вспомнил о нищем. — А кроме того, мне это не по средствам.

— Вы можете заплатить тем, что у вас в руке! — воскликнула старуха. Она забрала финик и завела толстяка в палатку. Там она взяла бронзовую чашу и вытряхнула ее содержимое на столик. Это были два-три десятка монет самых разнообразных форм, цветов и размеров. Старуха внимательно изучила их, потом посмотрела на толстяка. — Я вижу изменение и становление, — изрекла она. — Я вижу сопротивление, за ним податливость, потом поражение, потом победу. Я вижу завершение и новое начало.

— А поконкретнее нельзя? — спросил толстяк. Его лоб и щеки пылали. Горло пересохло, и стало больно глотать.

— Конечно, можно, — согласилась старуха. — Но я не стану этого делать, поскольку сострадание есть добродетель, а вы — приятный человек.

И старуха резко отвернулась. Толстяк взял со столика монетку, вычеканенную из железа, и пошел дальше.

Улица Посвящения, улица Слоновой Кости.

Теперь его остановила женщина. Она не была ни молодой, ни старой. У нее было выразительное лицо, глаза подведены тенями, а губы накрашены охрой.

— Сердце мое, — сказала она, — моя полная луна, моя стройная пальма! Хочешь получить незабываемое удовольствие за небольшую плату?

— Пожалуй, не хочу, — сказал толстяк.

— Подумай об удовольствии, любовь моя, подумай об удовольствии!

Как ни странно, но толстяк знал, что эта грязная, больная уличная женщина действительно может доставить ему удовольствие, и куда большее, чем те предсказуемые бесплодные совокупления, которые он имел в прошлом. Что за приступ романтизма? Однако это было абсолютно исключено — в здешних местах сифилис просто кишит. К тому же он спешит и не может задерживаться.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал толстяк.

— Увы мне! Другого раза не будет никогда!

— Никогда не говори «никогда».

Женщина дерзко взглянула ему в глаза.

— Иногда это слово бывает неизбежным. Другого раза не будет никогда.

— Возьми это на память, — пробормотал толстяк и сунул ей в руку железную монетку.

— Это мудро с твоей стороны — дать плату, — сказала женщина. — Вскоре ты узнаешь, что приобрел.

Толстяк отвернулся и машинально побрел дальше. У него болели все суставы. Нет, ему определенно нездоровится. Улица Бритвы, улица Конца — и вот он наконец у дома торговца Ахлида.

Глава 73

Толстяк постучал в обитую бронзой дверь. Слуга отворил и провел гостя через внутренний дворик в прохладную полутемную комнату с высоким потолком. Толстяк с облегчением уселся на мягкие парчовые подушки и отхлебнул из серебряного стакана охлажденного чая с мятой. Но он по-прежнему чувствовал себя как-то скверно, и головокружение никак не проходило. Толстяка раздражало такое его самочувствие. Оно причиняло ему все большие неудобства.

В комнату вошел Ахлид — невозмутимый худощавый мужчина лет пятидесяти. Когда-то во время беспорядков в Махтайле толстяк спас ему жизнь. Ахлид умел быть благодарным, и, что еще более важно, он был человеком надежным. Они вместе провернули несколько дел в Адене, Порт-Судане и Карачи, но с тех пор, как несколько лет назад Ахлид переехал в Аракнис, они не встречались.

Ахлид осведомился о здоровье толстяка и с самым серьезным видом выслушал его жалобы.

— Похоже, я не могу приспособиться к здешнему климату, — сказал толстяк. — Но это все не важно. Как твои дела, друг мой, как жена, как дети?

— У меня все в порядке, — отозвался Ахлид. — Хотя времена сейчас и неспокойные, мне удается заработать на жизнь. Моя жена умерла два года назад — ее укусила змея. Моя дочь здорова, попозже ты сможешь увидеть ее.

Толстяк пробормотал свои соболезнования. Ахлид поблагодарил и сказал:

— В этом городе любой научится уживаться со смертью. Конечно, смерть бродит по всему миру и в надлежащий момент может унести любого, но в других городах она не так наглядна. Повсюду смерть собирает свою дань с больниц, забирает неосторожных водителей, прогуливается по жилищам бедняков, но редко обходится сурово с людьми почтенными. Конечно, от нее можно ожидать всякого, но в целом она исполняет свою работу именно так, как требуют, и не пытается нарушать разумных надежд и чаяний здравомыслящих и состоятельных жителей. Но здесь, в Аракнисе, смерть ведет себя совершенно иначе. Возможно, здесь ее подстегивает яростное солнце и болотистая местность. Возможно, именно они повинны в том, что смерть сделалась так капризна, жестока и непредсказуема. Но каковы бы ни были причины, здесь смерть вездесуща, а приход ее внезапен. Она отнимает своими неожиданными нападениями всякую радость жизни, посещает все районы, не минуя ни хижины, ни дворца — а уж там-то, казалось бы, человек мог бы рассчитывать на какую-то безопасность. Здесь смерть больше не ведет себя, как подобает добропорядочной особе. Она превратилась в дешевого сценариста, гоняющегося за сенсацией.

— Прошу прощения, — сказал толстяк. — Я, кажется, задремал. Такая жара… Так о чем мы говорили?

— Вы спрашивали о моей дочери, — терпеливо повторил Ахлид. — Ей семнадцать лет. Возможно, вы хотели бы встретиться с ней прямо сейчас?

— С удовольствием! — воскликнул толстяк.

Ахлид провел гостя по темному коридору, потом по широкой лестнице, потом по галерее, чьи узкие окна смотрели на внутренний дворик с фонтаном. Наконец они подошли к двери. Ахлид постучал, и они вошли внутрь. Комната была ярко освещена, пол был выложен черным мрамором, испещренным белыми прожилками. Прожилки пересекались через неравные промежутки, словно запутанный клубок бечевки. Посреди комнаты сидела серьезная темноглазая девушка в белом платье и вышивала на пяльцах.

— Очаровательно! — восхитился толстяк. Девушка даже не подняла взгляд от вышивки. Кончик ее языка был высунут — так она сосредоточилась на узоре. Узор выглядел каким-то странным, хаотичным.

— Она очень послушна, — сказал Ахлид.

Толстяк потер глаза и с трудом выпрямился в кресле. Он снова находился в гостиной у Ахлида. Ахлид что-то писал в бухгалтерской книге. Перед толстяком стояла полупустая чаша с щербетом.

— Прошу меня извинить, — сказал толстяк. — Я не совсем здоров. Возможно, нам бы стоило поговорить о делах.

— Как вам будет угодно, — поклонился Ахлид.

— Я прибыл сюда, чтобы устроить — с вашей помощью и по взаимовыгодной цене… Я располагаю неким предметом, который не представляет ни малейшей ценности ни для кого, кроме… Я хочу переправить некую деталь двигателя в некое место, и я уверен, что я, или, скорее, вы могли бы выполнить… Кажется, я не очень удачно выражаю свои мысли. Эта вещь, с которой мне требуется разобраться…

— Друг мой, — мягко сказал Ахлид, — вы уверены, что нам стоит вести сейчас деловую беседу?

— Что? Я вас уверяю…

— Может, нам лучше поговорить о том, что нужно успеть сделать за то немногое время, которое вам отпущено? — спросил Ахлид.

Толстяк ухитрился изобразить улыбку.

— Я вполне допускаю, что я немного приболел. Но с чего вы взяли…

— Пожалуйста! — умоляюще воскликнул Ахлид. — Друг мой, мой благодетель, как мне ни жаль, но я вынужден сообщить вам, что у вас чума.

— Чума? Что за чушь вы несете? Я понимаю, что со мной не все в порядке. Я обязательно схожу к врачу.

— Я уже вызвал сюда моего врача, — сказал Ахлид. — Но мне хорошо знакомы признаки чумы. В Аракнисе эти признаки знакомы всем — слишком много жизней она здесь уносит. Неужели вы станете расходовать ваше драгоценное время, отрицая очевидное?

Толстяк долго молчал, потом вяло произнес:

— С того самого момента, как я сошел на берег, я понял, что серьезно болен. Ахлид, сколько мне осталось жить?

— Возможно — три недели, возможно — месяц или даже два.

— И не больше?

— Нет, не больше.

— Понятно, — пробормотал толстяк. — Ну что ж… Здесь есть больница?

— Ни одной, которая заслуживала бы столь громкого названия. Вы останетесь здесь, у меня.

— Нет, это исключено! — запротестовал толстяк. — Риск заражения…

— В Аракнисе рискуют все, — возразил Ахлид. — Послушайте, что я вам скажу: при такой болезни следует идти домой, чтобы дожить отпущенный срок и умереть. Ваш дом здесь, а я — ваша семья.

Толстяк слабо улыбнулся и покачал головой.

— Вы не понимаете, — сказал Ахлид. — Смерть — это часть жизни. Следовательно, от нее нельзя отказаться. А от чего нельзя отказаться, то следует принять. Чего нельзя преодолеть, тому следует подчиниться. А поскольку мы мужчины, наше подчинение должно быть таким же сильным, как и наше сопротивление. Вам повезло — вам выпала возможность подготовиться ко встрече со смертью и подготовиться именно здесь — в прохладном и удобном жилище, у нас дома. Это не так уж плохо.

— Да, неплохо, — согласился толстяк. — Но для вас это будет тяжелое время.

— Ваша смерть опечалит меня не сильнее, чем моя собственная, — сказал Ахлид. — Мы с вами будем вести беседы. Вы сможете приготовиться и поможете мне.

— Но как?

— Мое приятие смерти все еще крайне несовершенно, — сказал Ахлид. — С вашей помощью я надеюсь научиться тому, чему научитесь вы — как остаться сильным, подчиняясь.

— А как же ваша дочь?

— Нить ее жизни все равно очень тонка. Вы, наверное, это заметили? Ей тоже не помешает поучиться.

— Ну что ж, — сдался толстяк. — Все это очень странно, но не более странно, чем вся наша жизнь… В настоящий момент я удивлен не столько близостью смерти, сколько тем, что вы оказались философом.

Ахлид покачал головой.

— Я люблю мирские блага, и я боюсь. Но я мужчина. И я должен бестрепетно встречать то, что мне предстоит.

— И я, — согласился толстяк. — Сколько лет нам понадобилось, чтобы научиться обращать должное внимание на то, что действительно важно!

— В этом нет ничего странного, — сказал Ахлид. — Если бы все люди обращали должное внимание именно на то, что действительно важно и ценно, кто бы тогда подавал нам холодный щербет?

— Да, вы снова правы, — согласился толстяк. — А теперь я хотел бы ненадолго прилечь. Потом мы поговорим еще.

Ахлид позвонил в колокольчик.

— Мы со слугой проводим вас в вашу спальню. Доктор придет, когда вы еще будете спать. Он не сумеет вас исцелить, но он может смягчить боль. Вы не хотите дать мне какое-нибудь поручение по поводу того дела, о котором вы говорили?

— Нет, — покачал головой толстяк. — Оно меня уже не интересует.

— Тогда мы больше не будем о нем говорить. Так или иначе, всегда найдется кому закончить дела.

Вошел слуга и помог толстяку добраться до светлой прохладной спальни. Толстяк понял, что он счастлив. Вот уж правда — оказывается, все в жизни можно предсказать.

Глава 74

В одиночестве и унынии

Мишкин сидел за столом. Стол располагался у подножия стеклянной горы, возвышавшейся сразу за опушкой величайшего леса Гармонии. Мишкин пил кофе. Робот принес утреннюю почту.

Первым было официальное правительственное уведомление о причинах недоставки инженерного узла Л-1223А. Список причин состоял из пяти пунктов. Мишкин не стал их читать. Правительственное уведомление было размножено на ксероксе.

Следующим было письмо от дяди Арнольда:

Дорогой Том.

Я сделал все, что мог, и задействовал все свои связи, но ничего не помогло. Мне не удалось переслать тебе твой узел для двигателя. Но я пока что не теряю надежды. (Твой дядя Арнольд никогда не сдается!) Возможно, ты этого не помнишь, но твой двоюродный племянник, Ирвинг Глюкман, работает бухгалтером в одном из филиалов корпорации «Ранд». Я попросил его спросить у своего начальника, не могут ли они оприходовать твою проблему по графе дел, затрагивающих национальные интересы — каковым оно, по сути дела, и является. На это не потребуется много времени, так что если ты не сможешь добраться домой другим способом, надо будет попробовать этот вариант. Не вешай нос, Том. И передай привет своему роботу.

Последним оказалось письмо от Человека с тысячей лиц:

Дорогой Том.

Я сделал все, что было в моих силах, и даже немного больше, чтобы доставить вам запчасть взамен вышедшего из строя узла и вытащить вас из этой неприятности, поскольку именно я несу ответственность за то, что вы очутились в таком скверном положении. Я дошел до того, что создал совершенно новую последовательность, безукоризненно логичную, с типичными взаимоотношениями между персонажами, и все лишь для того, чтобы доставить вам этот узел. Но мой главный (новый главный) герой подхватил чуму, потерял всякий интерес к жизни и в результате отказался выполнять работу, для которой, собственно, я его сотворил. Я попытался заставить двух его помощников довести дело до ума, но они влюбились друг в друга и сбежали на Сейшельские острова, чтобы заниматься там ювелирным делом и вести здоровый образ жизни. Потом я угробил кучу времени, но так ничего и не придумал. Мне очень жаль, но это было моей последней приличной идеей, а теперь мой врач говорит, что я настоятельно нуждаюсь в отдыхе.

Прости меня, Том. Мои нервы на пределе, я разбит, устал и ничего больше не могу для тебя сделать. Я просто передать не могу, до чего мне жаль, что эта история зашла в тупик, особенно если вспомнить, каким полезным и терпеливым персонажем ты был с самого ее начала.

Я прилагаю к этому письму отдельный пакет. Туда вложен ящик шоколада «Херши» с миндальной начинкой, маисовые лепешки и рукописная копия моей последней книги. Она называется «Пособие по выживанию на чужих планетах». Судя по отзывам беспристрастных читателей, это подробное, хорошо написанное исследование проблем, аналогичных тем, которые стоят сейчас перед тобой. В ней содержится много практических намеков и советов. Удачи тебе, дружище, выше знамя, держи хвост трубой, и все такое. Если ситуация вдруг изменится, я сразу же приму меры, но на самом деле тебе лучше на это особо не рассчитывать.

Всего тебе наилучшего.

Автор.

Глава 75

Минута слабости

О, это беспредельное одиночество! Эта заброшенность! Эта боль! Скорее, Ватсон, — иглу, таблетку, затяжку марихуаны, любое колесо! Слишком много звезд, слишком много. Долой эту телесную оболочку! Но сперва съедим этот недурной сыр и сандвич со студнем.

Глава 76

Завершающее преображение

— Томми! Хватит играть!

— Я не играю, ма! Это все настоящее.

— Я знаю. Но все равно, хватит играть, иди домой.

Мишкин горько рассмеялся.

— Я не могу добраться домой — в том-то все и дело. Мне нужна запчасть для космического корабля…

— Я тебе что сказала — хватит играть! Брось эту метлу и сейчас же иди домой.

— Это не метла, это космический корабль. Мой робот говорит…

— А старый радиоприемник возьми с собой. Сейчас же иди домой, ужин стынет.

— Прямо сейчас, ма? Можно, я еще немножко поиграю?

— Уже темнеет, а ты еще не сделал домашнее задание. Немедленно домой.

— У-у-у…

— И нечего тут дуться.

— Ладно. Но это вправду космический корабль, и он вправду сломался.

— Хорошо, это настоящий сломанный космический корабль. Ты идешь домой?

— Уже иду, ма.

Глава 77

Завершающее искажение

Человек с тысячей лиц превратился в Мишкина. Робот превратился в дядю Арнольда, который превратился в Орхидиуса, который преобразился в толстяка, который превратился в робота, который превратился в Человека с тысячей лиц, который превратился в Мишкина, который превратился… словом все смешалось, перепуталось.

Здесь нужно сделать небольшой перерыв, чтобы дать персонажам возможность восстановить свою внешность. Следует включить музыку сфер и накрыть столы с легкой закуской и освежающими напитками. Внутреннее убранство помещения пусть оформит Машина Иллюзий. Курить разрешается.

Последний экспонат

Перед вами фотография второго батальона тридцать второго пехотного полка седьмой дивизии Восьмой армии. Это длинная фотография, свиток, настоящий сувенир. Разворачивайте ее осторожно. Сколько похожих лиц! Обратите внимание: третий слева в четвертом ряду — Мишкин. На лице у него играет глуповатая улыбка. Он ничем не примечателен.

Координаты чудес

Ах, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога[43].

Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра»

Часть I

Отбытие

Глава 1

День был на редкость бестолковый. Придя в контору, Том Кармоди чуточку пофлиртовал с мисс Гиббон, позволил себе возразить самому мистеру Уэйнбоку и добрых пятнадцать минут обсуждал с Блэкуэллом шансы футбольной команды «Гиганты». В конце же дня он яростно заспорил с мистером Зейдлитцем — яростно, но совершенно не разбираясь в сути дела — об истощении природных ресурсов страны и беспощадном натиске разрушительных факторов, таких, как совместное обучение, армейская инженерная служба, туристы, огненные муравьи, а также издатели дешевого чтива. Все они (так он утверждал) в той или иной степени ответственны за порчу ландшафта и за уничтожение последних милых уголков нетронутой природы.

— Ну-ну, Том, — сказал язвительный Зейдлитц. — Неужели это и в самом деле вас беспокоит?

И впрямь…

А мисс Гиббон, привлекательная, с аккуратненьким подбородочком, вдруг заметила:

— О, мистер Кармоди, я считаю, что вы не должны говорить такое.

Что он говорил такого и почему не должен был говорить — Кармоди так и не мог припомнить. И грех остался на его совести, неосознанный и неотпущенный.

А его начальник, пухленький и мягкий мистер Уэйнбок, неожиданно проговорил:

— Послушайте, Том, а ведь в ваших словах, кажется, что-то есть. Я об этом подумаю.

Кармоди, однако, уже сам понял, что ничего особенного в его словах не было и думать об этом не стоило.

Высокий насмешливый Джордж Блэкуэлл, который умел говорить, не двигая верхней губой, и тот сказал:

— Думаю, вы правы, Кармоди, честное слово! Если они переведут Восса со свободной защиты на край, мы увидим настоящий пас.

А Кармоди, после дальнейших размышлений, пришел к выводу, что это ничего не изменит.

Кармоди был спокойным человеком, с юмором преимущественно меланхолическим. Его лицо как нельзя лучше соответствовало характеру. Рост и мнение о себе — чуть выше среднего. Убеждения его были шатки, зато намерения — всегда самые лучшие. Пожалуй, у него была склонность к унынию. Впрочем, оно легко сменялось вспышками возбуждения, то есть он был циклотимиком. Рослые остроглазые мужчины с предками-ирландцами, как правило, циклотимики, особенно после тридцати.

Он прилично играл в бридж, хотя и недооценивал свое мастерство. Считал себя атеистом, но больше по инерции, чем по убеждению.

Его воплощения, с которыми он ознакомился в Зале Кармы, были сплошь героическими. Родился он под знаком Девы при управлении Сатурна, находившегося в Доме Солнца. Уже одно это говорило о его незаурядности. Но человек остается человеком: предсказуем и непостижим одновременно. Шаблонное чудо!

Кармоди покинул контору в 5.45 и сел в метро. Там его толкали и мяли другие страдальцы. Умом он сочувствовал им, но боками остро ненавидел.

Он вышел на 96-й улице и прошел несколько кварталов пешком до своей квартиры на Вест-Энд-авеню. Швейцар весело приветствовал его, лифтер одарил дружеским кивком. Кармоди отпер дверь, вошел внутрь и лег на кушетку. Жена его проводила отпуск в Майами, поэтому он мог безнаказанно возложить ноги на мраморный столик.

Мгновение спустя раздался удар грома, и в комнате полыхнула молния. Непонятно зачем схватившись за горло, Кармоди приподнялся. Гром громыхал несколько секунд, затем вострубили трубы. Кармоди поспешно убрал ноги с мраморного столика. Трубы смолкли, их сменили бравурные звуки волынки. Снова вспыхнула молния, и в ее сиянии возник человек.

Человек, одетый в золотистый плащ и оранжевые брюки в обтяжку, был среднего роста, коренаст и светловолос. Лицо как лицо, но без ушей. Он сделал два шага вперед, остановился, сунул руку в пустоту и выдернул оттуда свиток, изрядно порвав его при этом. Откашлявшись (звук напоминал бренчание испорченного шарикоподшипника), он сказал:

— Приветствия!

Кармоди не ответил: от неожиданности он онемел.

— Мы приходить, — сказал пришелец, — как неожиданный ответчик невыразимой жажды. Ваших. Другие люди? Нет, не так! Буду это?

Пришелец ждал ответа. Кармоди доказал себе только ему одному известными способами, что все это происходит именно с ним и на самом деле. И спросил, как и полагается, когда все происходит на самом деле:

— Бога ради, что это значит?

Улыбаясь, пришелец сказал:

— Это для вас. Кар-Мо-Ди. Из сточной канавы «того, что есть» вам досталась малая, но замечательная порция «того, что может быть». Веселье, нет? Уточняю: ваше имя ведет к остальному. Случайность реабилитирована снова. Розоворукая Неопределенность хохочет во весь рот, а дряхлое Постоянство снова заперто в Пещере Неизбежности. Разве это не причина для? А почему вы не?

Кармоди встал, совершенно успокоившись. Неведомое перестанет быть страшным, когда оно становится назойливым. (Посланец, разумеется, это знал.)

— Кто вы? — спросил Кармоди.

Пришелец понял вопрос, и его улыбка погасла. Он пробормотал себе под нос: «Туманно мыслящие извилины! Опять неверно обработали меня! Я мог уклониться, вплоть до смертельного исхода даже! Неужели они не могут прицелиться без ошибки? Ничего, я переработаюсь, переделаюсь, приспособлюсь…»

Он прижал пальцы к голове и погрузил их вглубь сантиметров на пять. Пальцы затрепетали, будто он играл на крошечном пианино. И тотчас пришелец превратился в коротышку, лысого, в измятом костюме, с набитым портфелем, зонтиком, тростью, журналом и газетой.

— Так правильно? — спросил он. И сам себе ответил: — Да, вижу. В самом деле, я должен извиниться за неряшливую работу нашего Центра Уподобления. Только на прошлой неделе я появился на Сигме-4 в виде гигантской летучей мыши с Уведомлением в пасти. И тут же увидел, что мой адресат из породы водяных лилий. А двумя месяцами раньше (я употребляю местные эквиваленты времени) при миссии на Фагму Старого Мира эти дураки из Уподобления оформили меня в виде четырех дев, тогда как правильная форма, очевидно…

— Я не понимаю ни единого слова, — прервал его Кармоди. — Будьте добры, объясните, что это все значит.

— Конечно, конечно, — сказал пришелец. — Но позвольте мне проверить местные термины. — Он закрыл глаза, потом открыл снова. — Странно, очень странно, — пробормотал он. — Из ваших слов, фигурально говоря, не складывается склад для моей продукции. Но кто я, чтобы осуждать? Неточности могут быть эстетически приняты. Все это дело вкуса.

— Что это значит? — переспросил Кармоди грозным басом.

— Это Интергалактическая Лотерея, конечно. И вы, сэр, выиграли главный приз, конечно. Изложенное соответствует моей внешности, разве нет?

— Нет, не соответствует, — сказал Кармоди. — И я не знаю, о чем вы толкуете.

Сомнение скользнуло по лицу чужестранца и тут же исчезло, словно его резинкой стерли.

— Вы не знаете? Ну конечно! Вы, полагаю, потеряли надежду на выигрыш. И постарались забыть, чтобы избежать волнений. Какое несчастье, что я пришел во время вашей умственной спячки! Но никакого вреда вам не причинят, уверяю вас. Документы у вас под рукой? Боюсь, что нет. Тогда я объясню. Вы, мистер Кармоди, выиграли приз в Интергалактической Лотерее. Селектор Случайностей для Части IV, Класса 32 Жизненных Форм вытянул ваш номер. Приз (очень красивый приз, уверяю вас) ожидает вас в Галактическом Центре.

Тут Кармоди обнаружил, что рассуждает примерно так:

«Либо я спятил, либо не спятил. Если спятил, значит, это бред, и тогда я должен обратиться к психиатру. Но в этом случае я оказываюсь в идиотском положении, ибо во имя смутных доводов рассудка пытаюсь отрицать то, что вижу и слышу. При этом в голове получается такая каша, которая только усугубляет помешательство; в конце концов моей несчастной жене придется положить меня в больницу.

С другой стороны, если я сочту этот бред реальностью, я тоже окажусь в больнице.

Если же я не сошел с ума и все происходит на самом деле, то это удивительная, единственная в своем роде случайность, приключение высшей марки. Очевидно (если это происходит на самом деле), во Вселенной есть существа, превосходящие людей по разуму. И эти существа устраивают лотереи, где имена выбираются по жребию. (Они имеют на это полное право. Не понимаю, почему лотерея не совместима с высшим разумом.) И, наконец, в этой предполагаемой лотерее выпало мое имя. Это большая честь: возможно, и Землю включили в лотерею впервые. В этой игре приз выиграл я. Такой приз может принести мне богатство, или почет, или женщин, или знания — словом, что-нибудь стоящее.

Учитывая все это, мне выгоднее поверить, что я не сошел с ума, пойти с этим джентльменом и получить приз. Если я ошибаюсь, я очнусь в больнице. Тогда я извинюсь перед врачами, признаю свои заблуждения и, возможно, выйду на свободу».

Вот так Кармоди рассуждал и к такому заключению пришел. Вывод не удивительный. Очень мало людей (за исключением безумных) предпочтут гипотезу безумия гипотезе сенсационной новинки.

Конечно, в рассуждениях Кармоди были некоторые погрешности. В дальнейшем они должны были довести его до беды. Но здесь можно сказать одно: хорошо еще, что Кармоди вообще рассуждал в таких обстоятельствах.

— Я плохо понимаю, что тут к чему, — сказал он Посланцу. — Есть какие-нибудь условия у моего Приза? Надо сделать что-нибудь или оплатить?

— Никаких условий, — сказал Посланец. — По крайней мере, ничего достойного упоминания. Чистый Приз. Какой же Приз, если с условиями? Если вы принимаете его, вы должны отправиться со мной в Галактический Центр (а это путешествие само по себе стоит того, чтобы его совершить). Там вам вручат Приз. Затем, если захотите, вы сможете взять его с собой. Если вам понадобится помощь, чтобы вернуться, мы окажем вам всяческое содействие. Вот и все об этом.

— Меня это устраивает, — произнес Кармоди тоном Наполеона, одобрявшего диспозицию маршала Нея под Ватерлоо. — Как мы попадем туда?

— Вот так, — сказал Посланец. И потащил Кармоди в уборную, а оттуда — через трещину — в пространственно-временной континуум.

Все остальное было не труднее. За несколько секунд субъективного времени Кармоди и Посланец преодолели изрядное расстояние и оказались в Галактическом Центре.

Глава 2

Путешествие было кратким, заняв не более одного мгновения плюс микросекунду в квадрате, и бессобытийным, поскольку никаких фактов нельзя вместить в такой тонюсенький ломтик длительности. Поэтому после перехода, о котором нечего было сказать, Кармоди увидел вокруг себя широкие площади и диковинные строения Галактического Центра.

Он просто стоял спокойно и смотрел. Принял к сведению, между прочим, что над головой у него три тусклых карликовых солнца. Заметил деревья, которые бормотали невнятные угрозы зеленоперым птицам. Заметил и другие вещи, которые не сумел запомнить из-за недостатка земных аналогий.

— Ой-ой! — вымолвил он наконец.

— Простите, не понял, — переспросил Посланец.

— Я сказал «ой-ой».

— О! А мне послышалось «ой».

— Нет, я сказал «ой-ой».

— Теперь понятно, — сказал Посланец слегка раздраженно. — Ну и как вам наш Галактический Центр?

— Впечатляет, — признал Кармоди.

— И я так считаю, — небрежно заметил Посланец. — С таким расчетом его и строили. Правда, на мой взгляд, он почти ничем не отличается от любого другого Галактического Центра. Архитектура, как видите (вы, наверное, примерно этого и ожидали), неоциклопическая, типичный административный стиль, лишенный каких-либо эстетических принципов. Внешний вид должен производить впечатление на избирателей.

— Что-то есть в этих плавающих в небе лестницах, — заметил Кармоди.

— Сценично, — согласился Посланец.

— И эти громадные здания…

— Да, конструктор удачно применил сочетание вывертывающихся кривых с исчезающими точками, — сказал Посланец тоном знатока. — А также использовал искривление времени, чтобы внушить благоговение. Довольно мило, по-моему. Кстати, вам, наверное, будет интересно узнать, что оформление вон той группы зданий целиком содрано на вашей планете — с выставки «Дженерал Моторс». Оно было признано выдающимся образчиком примитивного квазимодернизма: причудливость и изнеженность — его основные черты. А эти вспыхивающие огни перед Плавающим Мультинебоскребом — чистейшее галактическое барокко. Функциональности в них никакой.

Кармоди никак не удавалось охватить все эти сооружения одним взглядом. Ему казалось, что, пока он смотрит на одно, другие меняют форму. Он щурился и напрягал зрение, но здания продолжали таять и меняться. («Периферическая трансмутация, — пояснил Посланец. — Здешние обитатели прямо-таки ни перед чем не останавливаются».)

— Ну а где же я получу мой Приз? — спросил Кармоди.

— Сюда, направо, — сказал Посланец и повел его между двумя башенными фантазиями к маленькому прямоугольному домику, спрятавшемуся за перевернутым фонтаном.

— Делом мы занимаемся здесь, — продолжал Посланец. — Последние исследования показали, что прямолинейная форма действует успокаивающе на синапсы многих организмов. И я горжусь этим зданием. Дело в том, что прямоугольник изобрел я.

— Черта с два, — сказал Кармоди. — Мы знаем прямоугольники испокон веков.

— И кто же, по вашему мнению, принес вам самый первый? — язвительно спросил Посланец.

— Мне кажется, что тут нечего изобретать.

— Как это нечего? — переспросил Посланец. — Это показывает, как мало вы знаете. Вы принимаете сложность за творческое самовыражение. Знаете ли вы, что природа никогда не создавала правильный прямоугольник? Квадрат — очевидная вещь, это ясно. И тому, кто не вникал в суть проблемы, может показаться, что прямоугольник вырастает из квадрата естественно. Нет и нет! На самом деле эволюционное развитие квадрата приводит к кругу.

Глаза Посланца затуманились. Спокойным и отрешенным голосом он сказал:

— Я всегда чувствовал, что возможно иное развитие идеи квадрата. Я рассматривал его так и сяк. Эта сводящая с ума тождественность ставила меня в тупик. Равные стороны, равные углы. Некоторое время я экспериментировал с углами. Так появился первый параллелограмм, но я не считаю его большим достижением. Я изучал квадрат. Правильность приятна, но не сверх меры. Как же изменить это изнуряющее мозг однообразие, сохранив все же явственную периодичность? И однажды решение пришло ко мне! В какой-то внезапной вспышке озарения я понял, что нужно сделать. Менять длину параллельных сторон — вот и все, что требовалось. Так просто и так трудно! Дрожа, я попробовал. И когда это получилось, признаюсь, я сделался просто одержимым. Целыми днями и неделями я конструировал прямоугольники разного размера, разного вида, все правильные и все различные. Поистине я был рогом изобилия прямоугольников. То были потрясающие дни.

— Представляю себе, — сказал Кармоди. — Ну а позже, когда ваша работа была признана?

— Это тоже было потрясающе. Но прошли столетия, прежде чем мои прямоугольники начали принимать всерьез. «Это забавно, — говорили мне, — но когда новизна отойдет, что у вас останется? Останется несовершенный квадрат, больше ничего». Я страдал от непонимания. Но в конце концов мои взгляды победили. На сегодняшний день в Галактике имеется более 70 биллионов прямоугольных структур. И каждая из них ведет происхождение от моего первоначального прямоугольника.

— Ну и ну! — вздохнул Кармоди.

— Так или иначе, но мы на месте, — сказал Посланец. — Идите туда, направо. Сообщите требуемые данные и получите Приз.

— Спасибо, — поблагодарил Кармоди.

Он вошел в комнату. В мгновение ока стальные ленты охватили его руки, ноги, талию и шею. Высокая мрачная личность с ястребиным носом и шрамом на левой щеке уставилась на Кармоди со странным выражением: убийственное веселье сочеталось в нем с елейной печалью.

Глава 3

— Эй, в чем дело? — крикнул Кармоди.

— Итак, — изрекла мрачная личность, — опять преступник сам бежит на плаху. Смотри на меня, Кармоди! Я твой палач. Ты заплатишь сейчас за свои преступления против человечества и грехи против себя самого. И позволь добавить, что это лишь предварительное наказание, которое не будет зачтено при вынесении окончательного приговора.

Палач вытащил из рукава нож. Кармоди проглотил комок, застрявший в горле, и снова обрел членораздельную речь.

— Стойте! — закричал он. — Я здесь не для казни.

— Знаю, знаю! — успокаивающе сказал палач, глядя вдоль лезвия на яремную вену Кармоди. — Что еще ты скажешь?

— Но это правда, — выкрикнул Кармоди. — Я думал, что получу Приз.

— Что? — переспросил палач.

— Приз, будьте вы прокляты, Приз! Спросите Посланца. Он привел меня получать Приз.

Палач пристально поглядел на него и отвернулся с видом невинной овечки. Он щелкнул выключателем на приборной доске. Стальные ленты превратились в серпантин, черное одеяние палача — в белый костюм клерка. Нож стал авторучкой. На месте шрама появился жировичок.

— Все в порядке, — сказал без тени сожаления бывший палач. — Я же предупреждал их, что не следует объединять Департамент Мелких Преступлений и Бюро Лотерей. Но нет, меня не слушают. Им на руку, если бы я убил вас. Вот смеху-то было бы, правда?

— Мне было бы не до смеху, — сказал Кармоди, дрожа.

— Ладно, нет смысла плакать из-за непролитой крови, — сказал Клерк. — Если бы мы принимали во внимание все обстоятельства, то вскоре исчерпали бы обстоятельства, необходимые, чтобы все принимать во внимание… Да, о чем это я? Впрочем, неважно. Предложение правильно, даже если слова не верны. Ваш Приз где-то здесь.

Он нажал кнопку на своем пульте. В комнате тут же материализовалась массивная конторка, которая на миг повисла в воздухе на высоте двух футов от пола, а затем с грохотом упала. Клерк начал открывать ящики, вытаскивая бумаги, сандвичи, листики копирки, регистрационные карточки и огрызки карандашей.

— Приз должен быть где-то здесь, — сказал он с оттенком отчаяния. Нажал на другую кнопку. Конторка исчезла вместе с пультом.

— Проклятье, нервы ни к черту! — воскликнул Клерк. Он сунул руку в воздух, что-то там нашел и нажал. Очевидно, это была не та кнопка, поскольку на сей раз с предсмертным стоном исчез сам Клерк. Кармоди остался в одиночестве.

Он ожидал, беззвучно напевая про себя. Клерк возник снова; выглядел он не хуже, чем до своего неудачного эксперимента, если не считать синяка на лбу и некоторой грусти в глазах. Под мышкой он держал небольшой пакет в яркой обертке.

— Прошу прощения за задержку, — сказал он. — Ничего не получается сразу и как следует.

— Вам пришлось обежать всю Галактику? — пошутил Кармоди, намекая на общеизвестную сказку.

— Почему вы вообразили, что мы бегаем? — нахмурился Клерк. — Мы только вручаем.

— Знаю, — сказал Кармоди. — Но я полагал, что здесь, в Галактическом Центре…

— Вы, провинциалы, все одинаковы, — устало сказал Клерк. — Вы переполнены беспочвенными мечтами о порядке и совершенстве, которые не что иное, как идеализированные проекции вашей собственной неполноценности. Пора бы вам знать, что жизнь — это большая помойка и что всякий порядок имеет тенденцию нарушаться, а не наоборот; чем выше разум, тем больше сложностей он подмечает. Может, вы слыхали о теореме Холджи: порядок есть самая примитивная и произвольная группировка объектов в хаосе Вселенной. И если разум и сила существа приближаются к максимуму, то его коэффициент контроля (выражаемый через произведение разума и силы и обозначаемый символом Инь) стремится к нулю, поскольку число объектов, подлежащих осмыслению и контролю, увеличивается в геометрической прогрессии, катастрофически опережая Понимание, растущее всего лишь в арифметической прогрессии.

— Я никогда не думал об этом, — вежливо сказал Кармоди. Но ему уже начала надоедать бойкость гражданских служащих Галактического Центра. На все у них был ответ, а по существу они просто не работали как следует, сваливая свои промахи на космические законы.

— Ну да, все это верно, — продолжал Клерк. — Ваша точка зрения (я позволил себе прочесть ваши мысли) хорошо обоснована. Как и все другие организмы, мы используем разум, чтобы выявлять несоответствия. Но дело в том, что вещи всегда оказываются чуточку сложнее наших представлений о них. Справедливо и то, что мы не стремимся охватить их во всей полноте — делаем свое дело машинально и невнимательно, а иной раз даже ошибаемся. Важные документы лежат не на месте, машины барахлят, целые планетные системы выпадают из поля зрения. Но это легко объяснимо: как и всякие существа, наделенные свободой воли, мы подвержены влиянию эмоций. А что вы хотите? Кто-то же должен контролировать Галактику, иначе все полетит к чертям. Ведь галактики — это зеркальные отражения их обитателей: пока все и вся не способны управлять самими собой, необходим определенный внешний контроль. И кто же сделает это, если не мы?

— Разве вы не можете для этого построить машины? — спросил Кармоди.

— Машины! — презрительно воскликнул Клерк. — У нас их хватает, причем довольно сложных. Но даже лучшие из них похожи на ученых идиотов. Они хороши лишь для утомительно прямолинейных задач, вроде сооружения звезд или разрушения планет. Но поручите им что-нибудь трудное, например, утешать вдову, и они просто разлетятся на куски от натуги. Поверите ли, крупнейший компьютер нашего сектора, который запросто обустроит целую планету, не способен поджарить яичницу или сочинить мелодию, а в этике он разбирается хуже новорожденного волчонка. И вы хотите, чтобы такая штука командовала вашей жизнью?

— Конечно, нет, — сказал Кармоди. — Но неужели никто не смог построить машину, умеющую рассуждать и творить?

— Кто-то смог. — Клерк пожал плечами. — Но она была сконструирована так, чтобы учиться на собственном опыте, а это означает, что на пути к истине она обязательно совершает ошибки. Ее выпускают в различных вариантах, отличающихся формой и размерами. Очевидные недостатки этой модели, как оказалось, являются продолжением ее достоинств. Пока никому не удалось усовершенствовать базовую конструкцию, хотя пытались многие. Это оригинальное устройство называется «разумной жизнью».

Клерк улыбнулся самодовольной улыбкой творца афоризма. Кармоди захотелось щелкнуть его по курносому носику, вздернутому, как у мопса. Но он сдержался.

— Если вы закончили лекцию, — сказал он, — я хотел бы получить Приз.

— Как вам угодно, — сказал Клерк. — Если, конечно, вы уверены, что хотите получить его.

— А есть какие-нибудь причины, чтобы не хотеть?

— Конкретной причины нет, — ответил Клерк. — Есть только общее правило: если у вас появляется какая-то новинка, это всегда чревато последствиями.

— Я попытаю счастья, — улыбнулся Кармоди. — Пусть будет Приз.

— Ну хорошо, — сказал Клерк. Он вытащил из маленького заднего кармана большой блокнот и сотворил карандаш. — Итак, сначала мы должны заполнить карточку. Ваше имя Кар-Мо-Ди, вы с планеты 73С, системы ВВ454С252 Левого Квадранта Местной Галактической системы из LK по CD, и вы выбраны по жребию примерно из двух биллионов претендентов. Правильно?

— Вам это лучше известно, — сказал Кармоди.

— Так… минуточку… — пробормотал Клерк, быстро листая страницы. — Я пропущу описание, поскольку вы берете Приз на свой страх и риск.

— Конечно, пропускайте, — согласился Кармоди.

— И затем есть еще раздел об Определении Съедобности, параграф о Взаимном Несоответствии Понятий между вами и Бюро Лотерей Галактического Центра, параграф о Безответственной Этике и, конечно, Определитель Предельных Сроков Наследования. Но все это стандартные правила; полагаю, вас они не смущают?

— Конечно, с какой стати? — сказал Кармоди, чувствуя, что голова у него идет кругом. Ему не терпелось посмотреть, как выглядит Приз Галактического Центра. И он страшно хотел, чтобы закончилась волокита.

— Очень хорошо, — сказал Клерк. — Теперь подпишитесь вот тут под текстом на мыслечувствительной полоске, и делу конец.

Не совсем понимая, что от него требуется, Кармоди подумал: «Да, я принимаю Приз на всех установленных для сего условиях». Низ странички порозовел.

— Спасибо, — сказал Клерк. — Контракт самолично засвидетельствовал согласие. Примите поздравления, Кармоди, и вот ваш Приз.

Он вручил коробку в веселенькой обертке. Кармоди пробормотал благодарность и нетерпеливо принялся ее разворачивать. Но не успел из-за внезапного грубого вторжения. В комнату ворвался безволосый коротышка в сверкающей одежде.

— Ха! — воскликнул он. — Я застал вас на месте преступления, клянусь клутенами! Вы что, на самом деле надеетесь удрать с ним?

Коротышка кинулся к Призу, но Кармоди поднял коробку над головой.

— Что вам нужно? — закричал он.

— Нужно? Мне нужен Приз, что еще? Я Кармоди!

— Нет, вы не Кармоди, — сказал Кармоди. — Это я Кармоди.

Маленький человек остановился и поглядел на него с удивлением.

— Вы претендуете на то, что вы — Кармоди?

— Я не претендую. Я и есть Кармоди.

— Кармоди с планеты 73С?

— Я не знаю, что такое 73С, — сказал Кармоди. — Мы называем свою планету Землей.

Коротенький Кармоди уставился на него. Ярость на его лице сменилась сомнением.

— Земля? — переспросил он. — Не уверен, что слышал о такой. Она член Члзерианской Лиги?

— Нет, насколько мне известно.

— Может быть, она входит в Ассоциацию Независимых Планетовладельцев? Или в Звездный Кооператив Скеготайн? Или она принадлежит к Объединенному Планет-профсоюзу? Нет? А ваша планета вообще член какой-нибудь надзвездной организации?

— Думаю, что нет.

— Так я и знал! — воскликнул маленький Кармоди и обернулся к Клерку: — Посмотрите на него, идиот! Посмотрите на это существо, которому вы вручили мой Приз. Посмотрите на эти тупые свинячьи глазки, на его челюсти, на роговые отростки на концах его пальцев!

— Стойте! — прервал Кармоди. — Вы не имеете права оскорблять меня.

— Вижу, вижу, — согласился Клерк. — Действительно, не рассмотрел раньше. Никак не ожидал, что…

— Почему, черт побери? — закричал космический Кармоди. — Ведь любой сразу же сказал бы вам, что это существо не из 32-го класса жизненных форм. Факт налицо: этот тип даже близко не лежал возле 32-го класса. Он даже не дошел до галактического статуса! Вы — круглый идиот, вы вручили мой Приз какому-то ничтожеству, почти животному!

Глава 4

— Земля! Земля! — рассуждал коротенький Кармоди. — Теперь я припоминаю такое название. Недавно появилось сообщение об изолированных мирах и особенностях их развития. Земля упоминается там как планета, населенная маниакально сверхпродуктивными видами жизни. Манипуляция веществом в самом отсталом варианте. Пытаются выжить за счет реаккумуляции собственных отбросов. Короче, нездоровое место. Думаю, что ее не включили во Всегалактический План из-за хронической Вселенской несовместимости. В будущем ее реконструируют и превратят в заповедник для нарциссов.

Всем стало ясно, что произошла трагическая ошибка. Обвинили в невнимательности Посланца — он не отрицал очевидного. Клерк же, напротив, стойко отстаивал свою невиновность, ссылаясь на уважительные причины, которые, впрочем, никто не уважил.

А Лотерейный Компьютер, который-то, главным образом, и напутал, один из всех, вместо того чтобы извиняться и оправдываться, не только признал ошибку, но даже явно гордился ею.

— Я изготовлен, — объявил Компьютер, — с минимальными допусками. Я рассчитан на выполнение сложных и точных операций, допускающих не более одной ошибки на пять биллионов действий.

— Ну и что с того? — спросил Клерк.

— Вывод ясен: я запрограммирован на ошибку, и я выполнил то, на что запрограммирован. Вы должны запомнить джентльмены, что для машины ошибка имеет этическое значение, да-да, исключительно этическое. Идеальная машина невозможна, и любая попытка создать такую машину была бы богохульством. Во все живое, даже в ограниченно живую машину, обязательно встроена ошибка. Это один из нескольких признаков, отличающих жизнь от детерминизма неживой материи. Сложные машины вроде меня занимают промежуточное положение между живым и неживым. Если бы мы никогда не ошибались, то были бы… э-э… неуместными, отвратительными и… и бессмертными. Джентльмены, я смею утверждать, что погрешность — это наша форма служения тому, кто совершеннее нас, но не позволяет себе видимого совершенства, если бы ошибка не была предусмотрена Верховным Программистом, то мы ошибались бы спонтанно, демонстрируя тем самым, что нам, как и живым существам, достались какие-то крохи свободы воли.

Все склонили головы, ибо Лотерейный Компьютер говорил о священных вещах. Галактический Кармоди, известный также как Кармод, смахнул слезу и сказал:

— Не могу возразить, хотя и не согласен. Право быть неправым — основное в космосе. Машина поступила высоконравственно.

— Спасибо, — скромно сказал Компьютер. — Я стараюсь.

— Но остальные, — продолжал Кармод, — просто дурака валяли.

— Это наше неотъемлемое право, — напомнил ему Посланец. — Делая глупости при выполнении своих обязанностей, мы тем самым поклоняемся Святой Ошибке. Это заслуживает смирения, а не презрения.

— Будьте так добры, избавьте меня от вашей сладкоречивой религиозности, — сказал Кармод. — А ты, — продолжал он, поворачиваясь к земному Кармоди, — ты слышал, что тут говорили? Уловил суть своим первобытным умишком?

— Я понял, — кратко ответил Кармоди.

— Теперь ты знаешь, что этот Приз принадлежит мне, он мой по праву. Итак, сэр, я вынужден вас просить и я вас прошу передать его мне.

Кармоди был уже склонен к тому, чтобы согласиться. Он устал от своего приключения и не чувствовал непреодолимого желания отстаивать Приз. Ему хотелось домой, хотелось сесть и обдумать все, что случилось, часок соснуть, выпить чашечку кофе, выкурить сигарету.

Конечно, приятно было бы и Приз удержать, но, кажется, игра не стоила свеч. И Кармоди был готов уже передать коробку, как вдруг услышал приглушенный шепот:

— Не делай этого!

Кармоди быстро огляделся и понял, что голос исходит из коробки в веселенькой обертке. Говорил сам Приз.

— Ну-ну, давай же, — настаивал Кармод. — Не тяни. У меня неотложные дела.

— К черту его и его дела, — прошептал Приз. — Я твой Приз. Нет никаких оснований отдавать меня.

Пожалуй, теперь все выглядело в ином свете. Кармоди уже готов был отдать Приз, ему не хотелось ввязываться в хлопоты в чуждом неведомом мире. И он уже протянул было руку, когда Кармод опять раскрыл рот:

— Отдай его сию же минуту, ты, слизняк бесформенный! — закричал он. — Давай быстренько и изобрази извинение на своей примитивной физиономии, а не то я вышибу из тебя это упрямство!

Кармоди сжал челюсти и отдернул руку. Слишком долго его тут оскорбляли. Он не мог уступить, хотя бы из самоуважения.

— Пошел к черту, — сказал он, невольно повторяя слова Приза.

Космический Кармоди понял, что выбрал неверную тактику. Он позволил себе большую роскошь: гнев и насмешки, если даешь им выход за пределами своей уединенной звукоизолированной пещеры, обычно обходятся слишком дорого. Вот и сейчас, поиграв словами, он упустил свой шанс на выигрыш. Чувства завели его слишком далеко — приходилось идти на попятную.

— Прошу простить мой воинственный тон, — сказал он. — Моя раса склонна к самовыражению, принимающему порой разрушительные формы. В том, что вы принадлежите к низшим существам, вашей вины нет. Я не хотел оскорбить вас.

— Ладно, все в порядке, — сказал Кармоди вежливо.

— И вы отдадите мой Приз?

— Нет, не отдам.

— Но, дорогой сэр, это же мой Приз. Его выиграл я, и по всей справедливости…

— Приз не ваш, — заявил Кармоди. — Мое имя было выбрано законными властями, а именно Лотерейным Компьютером. Полномочный Посланец принес мне извещение, и Клерк, официальное лицо, вручил мне этот Приз. Итак, все ответственные распорядители, а также и сам Приз, считают меня законным получателем.

— Ну, детка, ты и сказанул, — шепнул Приз.

— Но, дорогой сэр! Вы же сами слышали. Компьютер признал свою ошибку! И по вашей собственной логике…

— Это утверждение нужно сформулировать иначе, — сказал Кармоди. — Компьютер вовсе не признал ошибку ошибкой, сиречь актом беспечности и недосмотра. Он признался в ошибке, которая совершена умышленно и благоговейно. Означенная ошибка, по его собственному утверждению, была предусмотрена, тщательно запланирована и скрупулезно рассчитана во имя эстетических и религиозных идеалов, внушающих всяческое уважение.

— Да этот тип спорит не хуже самого Борка, — пробурчал Кармод. — Тот, кто не знает его как следует, может даже подумать, что это истинный разум, а не тупое механическое копирование заученных образцов. Однако я воспользуюсь этим же оружием, и писклявый тенор его отговорок потонет в мощном басе неопровержимой логики!

Кармод повернулся к Кармоди и заявил:

— Допустим, что машина ошиблась преднамеренно, на чем и основана ваша аргументация. Но вы приняли Приз и тем самым поставили в этом деле точку. Удерживать Приз дальше — значит превращать оплошность в законную награду, а двойное благочестие, как известно, становится богохульством.

— Ха! — воскликнул Кармоди, увлеченный духом спора. — Чтобы доказать свою правоту, вы рассматриваете ошибку не во всей ее полноте, а как некий мгновенный акт. Очевидно, что это не так. Ошибка существует только в своих последствиях — лишь они и придают ей значение. Не увековеченная ошибка вообще не может считаться ошибкой. Поправимая и безрезультатная ошибка — это самый что ни на есть верный признак поверхностного благочестия. По-моему, так лучше вообще ее не совершать, чем подменять ханжеским лицемерием! А еще я вот что скажу: для меня не такая уж потеря отдать этот Приз, потому что я даже не знаю его ценности. Но это огромная потеря для благочестивой машины, этого скрупулезно законопослушного Компьютера, который, проходя сквозь бесконечный ряд пяти биллионов правильных действий, терпеливо ожидал возможности проявить свое богом данное несовершенство.

— Слушайте! Слушайте! — вскричал Приз. — Браво! Ура! Хорошо сказано! Совершенно правильно и неопровержимо!

Кармоди скрестил руки на груди, глядя на смущенного противника. Он был очень горд собой. Не так уж плохо для человека с Земли, попавшего в Галактический Центр без всякой подготовки! Встречающиеся там высшие жизненные формы совсем не обязательно должны быть разумнее людей. По галактическим меркам разум ценится не выше, чем длинные когти или крепкие копыта. А инопланетные существа и впрямь обладают множеством способностей — и на словах, и на деле. Некоторые, например, могли заговорить руку человека, внушить, что она оторвалась. Оказываясь лицом к лицу с обладателями таких талантов, люди Земли испытывали глубокую неполноценность, бессилие, несоразмерность и никчемность. А поскольку эти ощущения подтверждаются в Галактике на каждом шагу, возникшая психическая травма постоянно усиливается. Результатом чаще всего является психомоторное торможение и прекращение всякой активности за исключением чисто рефлекторных процессов. Такое развитие событий можно предотвратить, только изменив всю природу Вселенной, что, конечно, не очень практично. Таким образом, посредством своей безрассудной контратаки Кармоди избежал страшной опасности, нависшей над его рассудком.

— Ты складно говоришь, — неохотно признал Кармод. — Но Приз будет моим.

— Не будет!

Глаза чужака зловеще сверкнули. Клерк и Посланец тут же разбежались по углам, а Компьютер, пробормотав: «Неумышленная ошибка ненаказуема», быстро выкатился из комнаты. Кармоди не отступил, поскольку отступать ему было некуда. Приз прошептал: «Смотри в оба», — и сжался в кубик со стороной не более дюйма.

Из ушей Кармода раздался гул, над головой вспыхнул фиолетовый нимб. Он поднял руки, и с кончиков его пальцев полетели капли расплавленного свинца. Он угрожающе шагнул вперед, и Кармоди невольно зажмурился.

И ничего не произошло. Кармоди открыл глаза.

За это мгновение Кармод, очевидно, передумал и разоружился. На его губах играла вежливая улыбка.

— По зрелом размышлении, — сказал он лукаво, — я решил отказаться от своих прав. То, что предвидишь, осуществляется не сразу, особенно в такой неорганизованной Галактике, как наша. Мы можем встретиться, а можем и не встретиться, Кармоди. Не знаю, что для вас лучше. Прощайте, Кармоди, счастливого вам пути.

С этим зловеще прозвучавшим пожеланием Кармод исчез. Кармоди нашел его манеры странными, но весьма впечатляющими.

Часть II

Куда?

Глава 5

— Ну и ладно, — сказал Приз. — Будь что будет. Надеюсь, мы в последний раз видели этого урода. Пошли к тебе домой, Кармоди!

— Прекрасная мысль, — охотно согласился Кармоди. — Посланец, я хочу домой!

— Вполне естественное желание, — сказал Посланец. — И вполне реалистичное. Я сказал бы даже, что вам следует отправиться домой — и как можно скорее.

— Ну так и отправьте меня.

Посланец покачал головой:

— Это не мое дело. Я обязан был только доставить вас сюда.

— Чье же это дело?

— Ваше собственное, Кармоди, — сказал Клерк.

Кармоди почувствовал, что тонет. Он начал понимать, почему Кармод так легко отступился.

— Послушайте, — взмолился он, — мне совестно затруднять вас, но я действительно нуждаюсь в помощи.

— Хорошо, — сказал Посланец. — Давайте координаты вашего дома, и я доставлю вас.

— Координаты? Понятия не имею о координатах. Моя планета называется Землей.

— Пусть Земля, пусть Зеленый Сыр, безразлично. Если хотите, чтобы я вам помог, нужны координаты.

— Но вы же там были! Вы же прибыли на Землю и оттуда доставили меня…

— Вам это только показалось, — терпеливо пояснил Посланец. — На самом деле я отправился в точку, координаты которой дал мне Клерк, а он получил их от Лотерейного Компьютера. В той точке были вы, и я привел вас сюда.

— А вы можете доставить меня назад по тем же координатам?

— Могу, и с величайшей легкостью, но вы там ничего не найдете. Галактика, знаете ли, не статична. В ней все движется — и каждый предмет со своей скоростью и по своему пути.

— А вычислить по этим координатам теперешнее положение Земли вы можете? — спросил Кармоди.

— Я не могу даже сложить столбика цифр, — гордо сказал Посланец. — Мои таланты лежат в другой области.

Кармоди повернулся к Клерку:

— Тогда, может быть, вы? Или Лотерейный Компьютер?

— Я тоже не силен в сложении, — отмахнулся Клерк.

— А я складываю великолепно, — объявил Компьютер, снова вкатываясь в комнату. — Но мои функции ограничены отбором выигравших в Лотерее и определением их местонахождения в пределах допустимой ошибки. Ваше местонахождение я установил (сейчас вы здесь). Следовательно, интересная теоретическая работа по определению текущих координат вашей планеты мне запрещена.

— Может, сделаете одолжение? — взмолился Кармоди.

— На одолжения не запрограммирован, — ответил Компьютер. — Найти вашу планету для меня так же невозможно, как поджарить яичницу или разделить Новую на три равные части.

— Но хоть кто-нибудь мне поможет?

— Не отчаивайтесь, — сказал Клерк. — Есть «Служба Помощи Путникам», она все организует в единый миг. Я сам вас туда доставлю. Дайте им координаты вашего дома, и они все сделают.

— Но я их не знаю!

Все опешили, на какое-то время лишившись дара речи. Первым пришел в себя Посланец:

— Кто же может знать ваш адрес, если вы и сами-то его не знаете? Эта Галактика, может, и не бесконечна, но все-таки она достаточно велика. Существо, не знающее своего Местожительства, не должно выходить из дома.

— Тогда я этого не знал, — сказал Кармоди.

— Вы могли спросить.

— Мне и в голову не приходило… Слушайте, вы должны мне помочь. Неужели так трудно выяснить, куда передвинулась моя планета?

— Это невероятно трудно, — сказал Клерк. — «Куда» — только одна из трех необходимых координат.

— А какие же две другие?

— Еще нам нужно знать «Когда» и «Которая». Мы называем их «Три К» Местожительства.

— Какая разница, называйте хоть Зеленым Сыром, — внезапно взорвался Кармоди. — Как находят дорогу домой другие существа?

— Они используют свой наследственный инстинкт гнезда, — сказал Посланец. — Между прочим, вы уверены, что у вас его нет?

— Не знаю, — ответил Кармоди.

— Откуда у него инстинкт гнезда? — вставил Приз негодующе. — Парень ведь никогда не покидал родной планеты! У него такой инстинкт просто не мог развиться.

— Справедливо. — Клерк устало вытер лицо. — Вот что получается, когда имеешь дело с низшими формами жизни. Будь проклята эта машина и ее благочестивые ошибки!

— Только одна на пять биллионов, — сказал Компьютер. — Честное слово, я не требую слишком многого.

— Никто вас не обвиняет, — вздохнул Клерк. — Собственно говоря, никто никого не винит. Но нам нужно решить, что с ним делать.

— Большая ответственность! — вздохнул Посланец.

— Конечно, — согласился Клерк. — А может, прикончить его, и дело с концом?

— Эй-эй! — крикнул Кармоди.

— О'кей, я согласен, — сказал Посланец.

— Что вам о'кей, то и мне о'кей, — присоединился Компьютер.

— Я не в счет, — сказал Приз. — Я пока еще не во всем разобрался, но в самой идее мне чудится что-то неправильное.

Кармоди произнес страстную речь о том, что он не хочет умирать и не должен быть убит. Он взывал к лучшим чувствам своих судей и принципу честной игры. Но его заявление было признано пристрастным и вычеркнуто из протокола.

— Придумал! — неожиданно сказал Посланец. — Что вы скажете об альтернативном решении? То есть давайте не убивать его. Давайте искренне и в полную меру наших сил поможем ему вернуться домой, живым и невредимым, в здравом уме и твердой памяти.

— Это мысль, — согласился Клерк.

— Таким способом, — продолжал Посланец, — мы явим образец величайшего милосердия, тем более бесценного, поскольку оно будет напрасным, так как, по всей видимости, наш клиент все равно по дороге будет убит.

— И поспешим, — сказал Клерк, — если не хотим, чтобы его убили у нас на глазах, прежде чем мы кончим этот разговор.

— А в чем дело? — встревожился Кармоди.

— Я все тебе потом объясню, — прошептал Приз. — Если, конечно, у тебя будет это «потом». А если найдется еще время, я расскажу тебе потрясающую историю о себе самом.

— Приготовьтесь, Кармоди! — воззвал Посланец.

— Я готов, — сказал Кармоди. — Надеюсь.

— Готов или нет, отчаливай!

И Кармоди отчалил.

Глава 6

Возможно, впервые в истории рода людского человек провалился на месте в полном смысле слова. Кармоди казалось, что сам он недвижим, а все вокруг разъезжается. Посланец и Клерк растаяли вдали. Галактический Центр стал плоским, похожим на скверно намалеванную театральную декорацию. Затем в ее левом верхнем углу появилась трещина и, расширяясь и удлиняясь, поползла по диагонали вниз. Края ее отогнулись, открывая кромешную тьму. И декорация, она же Галактический Центр, свернулась в два рулона. От Центра не осталось даже мусора.

— Не бойся, это все зеркала, — шепнул Приз.

Пояснение еще больше испугало Кармоди. Он старался держать себя в руках и еще крепче держал в руках Приз. Тьма стала абсолютной, беспросветной, безгласной и пустой — самый настоящий космос. Кармоди терпеливо перенес это превращение, хотя сколько оно длилось, он так и не понял.

Затем в один миг сцена вновь осветилась. Кармоди стоял на твердой земле. Перед ним высились горы, белые, как обглоданные кости. У ног лежала река застывшей лавы. Слабый ветер дул в лицо. Над головой висели три крошечных красных солнца.

Местность выглядела куда диковинней, чем Галактический Центр, но все же Кармоди почувствовал облегчение. Такие пейзажи видишь иногда во сне. Центр же был из ряда настоящих кошмаров.

Тут он спохватился, что в руках у него нет Приза — куда же он мог подеваться? Кармоди начал растерянно озираться и вдруг ощутил, что вокруг его шеи что-то обвилось… Маленький зеленый уж!

— Это я, — прошипела змейка. — Твой Приз. Просто я в другом образе. Форма, видишь ли, это функция среды, а мы, Призы, к среде чрезвычайно чувствительны. Так что не волнуйся, детка, я с тобой. Мы еще освободим Европу от корсиканского чудовища.

— Что-о?

— А ты ищи аналогии, — посоветовал Приз. — Видишь ли, доктор, мы, Призы, при всей глубине нашего интеллекта не обзавелись собственным языком. Да и к чему нам свой язык, если нас все равно раздают разным пришельцам? Я просто запускаю руку в склад твоих ассоциаций и выуживаю оттуда словечки, чтобы пояснить мою мысль. Ну как, пояснил я мою мысль?

— Не очень, — вздохнул Кармоди. — Потом разберусь.

— Вот и умница, — сказал Приз. — Слова могут показаться сперва туманными, но ты обязательно их дешифруешь. В конце концов, это же твои слова. У меня есть прелестный анекдот на эту тему, но, боюсь, теперь нам не до анекдотов. Похоже, очень скоро что-то произойдет.

— Что? Что произойдет?

— Кармоди, мон шер, нет времени все объяснять, нет времени объяснить даже самое необходимое, то, что ты обязан был знать, чтобы сохранить свою жизнь. Клерк и Посланец были так любезны…

— Эти убийцы и ублюдки!

— Не следует так легко осуждать убийство, — сказал Приз с упреком. — Это показывает беспечность твоей натуры. Я припоминаю дифирамб на эту тему, но процитирую его после. Так о чем я? Да, о Клерке и Посланце. Изрядно потратившись, эта достойная пара послала тебя именно в то место Галактики, где (вполне возможно) тебе помогут. Они вовсе не обязаны были это делать. Они запросто могли бы казнить тебя за будущие преступления или послать на твою планету, но только туда, где она была раньше и где ее, безусловно, нет сейчас. А могли и проэкстраполировать ее наиболее вероятное положение в данный момент и послать тебя туда. Но поскольку они неважные экстраполяторы, то и результат был бы неважным во всех отношениях. Так что, видишь ли…

— Да, но где я сейчас? — спросил Кармоди. — И что должно здесь произойти?

— Я к тому и веду, — сказал Приз. — Тебе, наверное, уже ясно, что эта планета называется Лурсис[44]. У нее только один обитатель — Мелихрон[45] Изначальный. Он живет здесь с незапамятных времен и будет жить дольше, чем можно себе представить. Мелихрон в своем роде, как бы это сказать, козырный туз. Он неповторим в своей изначальности, он вездесущ по своей природе, он многолик как индивидуум. Это о нем сложено:

Вот оно чудо! Герой одинокий,

Славное имя его повторяют уста повсеместно,

Бранный союз заключивший с собой,

Чтобы в яростных битвах

Себя самого отстоять от себя самого же…

— Ну тебя к черту, — огрызнулся Кармоди. — Треплешься, как целая сенатская подкомиссия, а толку ни на грош!

— Просто я волнуюсь, — плаксиво сказал Приз. — Черт возьми, человече, неужели ты думаешь, что я был готов ко всему этому? Я потрясен, я действительно потрясен, поверь мне. А объясняю все это тебе я только потому, что если мне не удастся взять бразды правления в свои руки, то весь этот чертов восковой шар рассыплется, как домик из червивых карт.

— Червовых, — рассеянно поправил его Кармоди.

— Червивых! — взвизгнул Приз. — Да ты видел хоть когда-нибудь, как рушится домик из червивых карт? Я-то видел, и зрелище это не из приятных.

— Знаешь ли, все это похоже на дешевый спектакль, — сказал Кармоди, не сдержав усмешки.

— Прекрати! — прошипел Приз с внезапной злостью. — Возьми себя в руки. Сосредоточься. Отрешись от суеты. Настрой подкорку на встречу со светилом. Вот он, славный Мелихрон!

Кармоди был почему-то спокоен. Он неторопливо оглядел колеблющийся ландшафт, но не увидел ничего нового.

— Так где же он?

— Мелихрон воплощается, чтобы иметь возможность говорить с тобой. Отвечай ему смело, но деликатно. Никаких намеков на его недостаток. Это разозлит его. Разумеется…

— Какой недостаток?

— Разумеется, ты помнишь о его ограничении. И сверх того, когда он задаст свой вопрос, отвечай очень осторожно.

— Постой! — крикнул Кармоди. — Ты совсем запутал меня. Какой недостаток? Какое ограничение? Какой вопрос?

— Не придирайся. Терпеть этого не могу, — сказал Приз. — Теперь баста! Помираю — спать хочу. Невыносимо оттягивал очередную спячку, и все из-за тебя. Валяй, козлик! И не позволь всучить себе деревянную печку!

С этими словами зеленая змейка потянулась, сунула себе хвостик в рот и погрузилась в сон.

— Ах ты, проклятый шут гороховый! — взорвался Кармоди. — Еще Призом называешься. Пользы от тебя, как от монет на глазах мертвеца.

Но Приз уже спал и не мог или не желал слышать ругань Кармоди. Впрочем, для перебранки уже не было времени. В следующий момент голая гора слева от Кармоди превратилась в огнедышащий вулкан.

Глава 7

Вулкан кипел и дымился, извергал пламя и швырял в черное небо ослепительные огненные шары, рассыпавшиеся миллионами раскаленных обломков. Каждый кусок дробился снова и снова, пока все небо не засияло, затмив три маленьких солнца.

— Ого-го-го! — воскликнул Кармоди.

Это было похоже на мексиканский фейерверк в парке Чапультепек, и Кармоди искренне восхитился.

Затем сверкающие глыбы обрушились в океан, который специально возник, чтобы поглотить их. Глубины его закипели, вздымая разноцветные столбы пара, которые, свиваясь, превратились в выпуклое облако, тут же пролившееся ливнем. Поднявшийся ветер собрал затем воды в гигантский смерч, толстоствольный, черный, с серебристыми отблесками. Смерч направился к Кармоди под аккомпанемент ритмичных ударов грома.

— Хватит! — завопил Кармоди.

Подойдя вплотную, смерч рассыпался, ветер и дождь умчались, гром затих, превратившись в зловещий гул. В гуле можно было различить звуки фанфар и лютни, причитание шотландской волынки и нежный стон арф. Инструменты звенели все тоньше и тоньше, причем мелодия стала напоминать торжественное вступление, звучащее в исторических боевиках фирмы «Метро-Голдвин-Майер», пока идут титры. Наконец был дан последний взрыв звука, света, цвета, движения и всякого прочего. Воцарилось молчание.

Пока шли финальные аккорды, Кармоди закрыл глаза. Он открыл их как раз вовремя. Звук, свет, цвет, движение и всякое прочее превратились в обнаженную человеческую фигуру.

— Привет! — сказал человек. — Я Мелихрон. Как вам нравится мой выход?

— Я сражен, — сказал Кармоди совершенно чистосердечно.

— В самом деле? — переспросил Мелихрон. — То есть вы в самом деле сражены? Не просто потрясены, да? Говорите правду, не щадите моего самолюбия.

— Честное слово, — сказал Кармоди. — Я ошеломлен.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал Мелихрон. — Вы видели небольшое предисловие ко Мне. Я разработал его совсем недавно. Думаю (и я действительно так думаю), оно кое-что обо мне говорит, не правда ли?

— Бесспорно, — сказал Кармоди. Он силился понять, кого напоминает ему Мелихрон, но черная, как агат, идеально пропорциональная фигура стоявшего перед ним героя была полностью лишена индивидуальных черт. Особенным был только голос: чистый, озабоченный и слегка плаксивый.

— Конечно, все эти вступления — большая нелепость, — сказал Мелихрон. — Но ведь это моя планета. И если не пускать пыль в глаза на собственной планете, то где же еще ее пускать, а?

— Возражений быть не может, — сказал Кармоди.

— Вы и в самом деле так думаете? — переспросил Мелихрон.

— В самом деле и с полнейшей искренностью.

Некоторое время Мелихрон обдумывал ответ, а затем сказал отрывисто:

— Спасибо. Вы мне нравитесь. Вы — разумное, понимающее существо и не боитесь говорить вслух то, что думаете.

— Благодарю вас, — сказал Кармоди.

— Но я действительно так думаю, — настаивал Мелихрон.

— И я действительно благодарю вас, — повторил Кармоди, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— И я действительно рад, что вы прибыли. Моя интуиция (а я, видите ли, очень интуитивен и горжусь этим) подсказывает, что вы можете мне помочь.

У Кармоди чуть не сорвалось с языка, что он совсем не расположен помогать кому бы то ни было, ибо не в состоянии помочь себе самому в таком важном деле, как поиск дороги домой. Но он решил промолчать, боясь обидеть Мелихрона.

— Моя проблема, — заявил Мелихрон, — порождена моим положением. А положение у меня удивительное, единственное в своем роде, странное и многозначительное. Вы слыхали, должно быть, что вся эта планета целиком моя. Более того, я — единственное существо, способное здесь жить. Некоторые пробовали: создавали колонии, привозили животных, сажали растения. Все с моего соизволения, конечно, но тщетно. Чуждое этой планете вещество рассыпалось тонкой пылью, а мои ветры унесли ее в космос. Что вы думаете об этом?

— Поразительно! — воскликнул Кармоди.

— В самом деле поразительно. Ни одно существо не может здесь выжить, только я и мои продолжения, — подтвердил Мелихрон. — Меня чуть удар не хватил, когда я понял это.

— Воображаю себе, — сказал Кармоди.

— Я здесь с незапамятных времен, — продолжал Мелихрон. — Веками я жил, не мудрствуя лукаво, в образе амеб, лишайников, папоротников. Как хорошо и ясно все было в ту пору! Я жил, как в райском саду.

— Наверное, это было чудесно, — заметил Кармоди.

— Мне лично нравилось. Но, сами понимаете, это не могло продолжаться бесконечно. Я открыл эволюцию и сам стал эволюционировать, меняя мою планету, чтобы приспособить ее к себе. Я принимал множество обликов (иногда не очень приятных). Я познавал внешний мир, экспериментируя с объектами, которые там обнаружил. Я прожил много долгих жизней в телах высокоразумных существ галактики — человекоподобных, хтеризоподобных, олихордовых и многих других. Я осознал свою исключительность, и это стало причиной моего одиночества, с которым я не мог смириться. И я восстал!.. Я вступил в человеческую фазу развития, которая длилась миллионы лет. Воплотил себя в целые народы и позволил им (мужайтесь!), позволил моим народам воевать друг с другом. Почти тогда же я постиг секс и искусство. Привил то и другое моим народам, и начались веселые времена. Я разделился на мужчин и женщин, причем каждое естество было и самостоятельной единицей, и в то же время частицей меня. Я молился и размножался, предавался разврату, сжигал себя на кострах, устраивал сам себе ловушки, заключал с собой мирные договоры, женился на себе и разводился с собой, проходил через бесчисленные миниатюрные автосмерти и саморождения. Частицы меня подвизались в искусстве (некоторые весьма успешно), а также в религии. Они молились — мне, разумеется. И это было справедливо, поскольку я был причиной всех вещей. Я даже позволил им признавать и прославлять верховные существа, которые не были мной. Потому что в те дни я был чрезвычайно либерален.

— Это было очень разумно с вашей стороны, — сказал Кармоди.

— Да, я стараюсь быть разумным, — проговорил Мелихрон. — Я мог позволить себе стать разумным. Для этой планеты я был Богом. Да-да, нечего ходить вокруг да около: я был верховным существом, бессмертным, всемогущим и всеведующим. Все исходило от меня, даже ереси насчет моей сущности. Даже в крохотной травинке была частичка меня. Я создавал горы и наливал реки, был жизнью в семени и смертью в чумной бацилле. Я был причиной урожая и голода. Ни один волос не мог упасть помимо моей воли, ибо я был Тем, Кто Связывает и Развязывает, Единым и Многим, Тем, Кто Всегда Был, и Тем, Кто Всегда Будет.

— Это действительно кое-что, — сказал Кармоди.

— Да-да, — Мелихрон застенчиво улыбнулся. — Я был Ведущим Колесом Большого Небесного Велосипеда, как выразился один из моих поэтов. Это было прекрасно. Мои подданные писали пейзажи, а восходы и закаты для них создал я. Мой народ пел о любви, а любовь изобрел я. Чудесные дни, где вы?

— А почему бы вам их не вернуть? — спросил Кармоди.

— Потому что я вырос, — печально сказал Мелихрон. — Бессчетные эпохи я упражнялся в творении, а теперь стал вопрошать мои творения и себя самого. Мои священники вечно препирались между собой, дискутируя о моей природе и моих совершенствах. Я как дурак их слушал. Приятно послушать, как какой-нибудь богослов разглагольствует о тебе, однако это оказалось и опасно. Я сам начал дивиться своей природе и своим совершенствам. Я размышлял и занимался самоанализом. И чем больше я ломал голову, тем непостижимей себе казался.

— А почему вы не спросили себя? Ведь вы же были Богом? — удивился Кармоди.

— Вот в том-то и загвоздка, — вздохнул Мелихрон. — Мои творения не видели проблемы. Для них я оставался Богом, пути которого неисповедимы, но который тем не менее основной своей задачей считает воспитание и наказание всех этих существ, обладающих свободой воли (будучи, по сути, мною). Все, что я делал, было выше всякой критики, потому что это делал я. Ведь все мои действия, даже простейшие, были в конечном счете неисповедимы, поскольку неисповедим я сам. Другими словами, чтобы постичь смысл моих действий, необходимо было охватить всю реальность целиком, на что способен только Божественный разум. То есть мой. Примерно так преподносили все это и мои выдающиеся мыслители. И они добавляли еще, что полным пониманием я удостою их на небесах.

— Вы и небеса создали? — спросил Кармоди.

— Конечно. А также преисподнюю. — Мелихрон улыбнулся. — Вы бы видели лица этих существ, когда я воскрешал их в раю или в аду! Ведь на самом деле даже самые преданные не верили в потусторонний мир.

— Полагаю, вам нравилось это?

— Только поначалу. Но со временем надоело. Без сомнения, я немного тщеславен, но бесконечная неискренняя лесть надоела мне до отвращения. Ну скажите бога ради, зачем же восхвалять Бога только за то, что он выполняет свое Божественное назначение? С таким же успехом можно молиться муравью за успешное обделывание им своих муравьиных делишек. Это положение дел перестало меня удовлетворять. Я нуждался в самопознании, а видел лишь восторженные взгляды своих творений.

— И что же вы придумали?

— Да упразднил все!.. Стер жизнь с лица моей планеты — растительную, животную, всякую. Зачеркнул заодно и грядущее. Мне надо было подумать.

Потрясенный Кармоди только хмыкнул.

— Впрочем, я ведь ничего и никого не уничтожил, — торопливо сказал Мелихрон. — Я просто воссоединил в себе частицы себя. — Мелихрон ухмыльнулся. — У меня на планете было множество типов с безумными глазами, которые постоянно болтали насчет блаженного слияния со мной. Ну вот они и слились!

— Может быть, им это понравилось? — предположил Кармоди.

— Откуда я знаю? Единение со мной и есть я. Оно означает потерю сознания сознающим единение. В сущности это смерть, хотя звучит красивее.

— Необычайно интересно, — сказал Кармоди. — Но вы, кажется, хотели поговорить со мной насчет какой-то вашей проблемы?

— Именно! И я как раз подошел к ней. Понимаете, я перестал играть со своими народами, как ребенок с кукольным домиком, а затем уселся, фигурально говоря, чтобы все обдумать. Единственным предметом моих размышлений был, конечно, я сам. По-настоящему меня занимал только один вопрос: в чем мое предназначение? Могу ли я быть не Богом, а кем-то иным? Вот посидел я в должности Бога — никаких перспектив! Занятие для узколобого самовлюбленного эгоиста. Мне нужно что-то другое — осмысленное, лучше выражающее мое истинное «я». Я в этом убежден! Такова моя проблема и таков вопрос, который я вам задаю: что мне делать с самим собой?

— Та-ак! — протянул Кармоди. — Так-так. Вот в чем дело. — Он откашлялся и глубокомысленно почесал нос. — Тут надо как следует подумать.

— Время для меня не имеет значения, — сказал Мелихрон. — У меня в запасе вечность. А у вас, к сожалению, ее нет.

— А сколько у меня времени?

— Минут десять по вашему счету. А потом, знаете ли, может случиться нечто для вас неприятное.

— Что со мной случится? Что мне делать?

— Ну, дружба дружбой, а служба службой, — сказал Мелихрон. — Сначала вы ответите на мой вопрос, потом я на ваши.

— Но у меня только десять минут…

— Недостаток времени поможет вам сосредоточиться, — сказал Мелихрон. — К тому же это моя планета, и здесь все идет по моим законам. Будь это ваша планета, то и законы были бы вашими. Разумно, не правда ли?

— Пожалуй, — уныло согласился Кармоди.

— Девять минут, — напомнил Мелихрон.

Каково объяснять Богу, в чем его назначение, в особенности если вы атеист, подобно Кармоди? И можно ли разобраться в этом за девять минут, когда, как известно, богословам и философам не хватило многих столетий?

— Восемь минут, — сказал Мелихрон.

Кармоди открыл рот и начал говорить.

Глава 8

— Мне кажется, — начал Кармоди, — что решение вашей проблемы… э-э… возможно.

У него не было ни единой мысли. Он заговорил просто с отчаяния, надеясь, что сам процесс говорения породит мысль, поскольку у слов есть смысл, а во фразах смысла больше, чем в отдельных словах.

— Вам нужно, — продолжал Кармоди, — э… э… отыскать в себе самом предназначение, которое… могло бы иметь значение… для внешнего мира. Но, может быть, это невозможное условие, поскольку вы сами — мир и не можете стать внешним по отношению к самому себе?

— Могу, если захочу, — сказал Мелихрон веско. — Могу сотворить любую чертовщину, которая мне понравится, — ведь командую здесь я. Бог, знаете ли, совсем не обязан быть солипсистом.

— Верно, верно, верно, — поспешно сказал Кармоди. (Сколько минут у него осталось? Семь? Шесть? И что случится, когда истечет этот срок?) — Итак, мы установили, что ваших «я-имманентного» и «я-пребывающего» недостаточно для постижения себя, следовательно, они не полны, поскольку вы сами, пребывая в ипостаси Творца, сочли их неполными.

— В высшей степени логично, — согласился Мелихрон. — Вам следовало стать теологом.

— В данный момент я теолог, — сказал Кармоди. (Шесть минут? Или пять?) — Вот… Так что же вам делать?.. А вам никогда не приходило в голову, что всестороннее познание, как внутреннее, так и внешнее (если, конечно, такая вещь, как внешнее знание вообще существует), самого познания и есть ваша задача?

— Ну разумеется! — сказал Мелихрон. — Размышлениями я не ограничился и проштудировал все книги Галактики, проник в секреты Природы и Человека, исследовал отношения макрокосма и микрокосма и все такое прочее. Я способный… Правда, кое-что я уже позабыл — ну, там, секрет жизни или скрытый смысл смерти, но могу припомнить, если захочется. Но узнал я также и то, что само учение — суховатое и пассивное занятие, хотя иногда и попадаются любопытные сюрпризы. И узнал, что лично для меня учение не столь уж важно и ценно. Оказалось, что неведение не менее приятно.

— А может, вы по натуре художник? — предположил Кармоди.

— Я и через это прошел. Лепил из глины и плоти, рисовал закаты на холсте и на небе, писал книги словами и делами, музицировал на инструментах и сочинял симфонии для бурь. Думаю, получалось у меня неплохо, но я почему-то знал, что всегда останусь дилетантом. Мое всемогущество не оставляло места для ошибок, а полнота охвата мира реального не позволяла относиться всерьез к воображаемому миру искусства.

— Гм… Понимаю, — пробормотал Кармоди. (Минуты три, не больше!) — А не сделаться ли вам завоевателем?

— Зачем мне завоевывать то, чем я и так обладаю? — возразил Мелихрон. — А другие миры мне не нужны. Мое естество приспособлено к моей же окружающей среде, которая ограничена этой одной-единственной планетой. Обладание другими мирами заставит меня действовать против своей природы. А кроме того, какой мне прок от чужих миров, если я не знаю, что делать со своим?

— Да-да, проблема… Тут думать и думать, — протянул Кармоди, безрассудство которого уступило место отчаянию.

— Я размышлял несколько миллионов лет, — сказал Мелихрон. — Искал цель внешнюю для меня, но отвечающую моей внутренней природе. Искал указание, но нашел только себя.

Кармоди искренне пожалел бы Мелихрона, если бы его собственное положение не было таким отчаянным. Он окончательно запутался. Время истекало, но его страхи странным образом смешались с сочувствием к недовоплощенному божеству.

И тут его озарило. Пришедшее в голову решение было простым и ясным и годилось как для проблемы Мелихрона, так и для его собственной (что и говорило о его правильности). Понравится ли оно Мелихрону — другое дело. Но попробовать следовало.

— Мелихрон, — сказал отважно Кармоди. — Я решил вашу проблему.

— Действительно решили? — строго спросил Мелихрон. — То есть действительно решили на самом деле? Опасность не влияет на ваши слова? Ведь если ваше решение меня не удовлетворит, вы умрете через… 73 секунды.

— Опасность влияет лишь постольку, — величественно ответил Кармоди, — поскольку это влияние нужно для решения вашей проблемы.

— Прекрасно! Рассказывайте скорей! — оживился Мелихрон. — Скорее! Я так волнуюсь.

— Хотел бы, но не смогу, — сказал Кармоди. — Физически невозможно. Вы же убьете меня через шестьдесят или семьдесят секунд.

— Я? Я убью вас? О, небо! Вы и в самом деле считаете меня таким кровожадным? Нет, ваша смерть придет извне. Я к ней не имею никакого отношения. Но, между прочим, у вас осталось только двенадцать секунд.

— Не слишком много, — заметил Кармоди.

— Конечно, не слишком много! Но это мой мир, и я здесь командую всем. Временем в том числе. Я изменил пространственно-временной континуум как раз возле десятисекундной отметки. Для Бога это не сложно, только потом много подчистки. Ваши десять секунд будут потом оплачены двадцатью пятью годами моего локального времени. Достаточно?

— Более чем щедро, — сказал Кармоди. — Вы очень любезны.

— Для меня ничто. Теперь, пожалуйста, о главном: давайте ваше решение!

— Хорошо! — Кармоди набрал в грудь побольше воздуха. — Решение вашей проблемы вытекает из самой проблемы. Иначе и быть не может. Каждая проблема должна содержать в себе зерно решения.

— Должна? — переспросил Мелихрон.

— Обязательно должна, — твердо сказал Кармоди.

— Ладно. Примем ваше допущение. Дальше.

— Рассмотрим ваше положение, — продолжал Кармоди. — Рассмотрим его внешние и внутренние аспекты. Вы — Бог планеты, но только этой планеты. Вы всемогущ и всеведущ, но только здесь. Ваши интеллектуальные достижения поразительны, и вы ощущаете потребность служить чему-то внешнему по отношению к вам. Но в других мирах ваши таланты бесполезны, а здесь, кроме вас, никого нет.

— Да-да, именно так! — воскликнул Мелихрон. — Но вы пока не сказали, что же мне делать.

Кармоди еще раз глубоко вздохнул.

— Что делать? Использовать ваши великие дарования! Использовать здесь, на вашей планете, где они принесут максимальный эффект, и использовать (ибо таковы ваши сокровенные стремления) на благо другим.

— На благо другим? — переспросил Мелихрон.

— Все указывает именно на это, — сказал Кармоди. — Даже самый поверхностный анализ вашего положения позволяет вынести вердикт. В многоликой Вселенной вы одиноки, и чтобы направить свои силы вовне, должно быть нечто внешнее по отношению к вам. Однако ваша сущность не позволяет вам выйти к этому внешнему. Значит, внешнее само должно прийти к вам. А когда оно придет, каково будет ваше отношение к нему? Это тоже ясно. Поскольку в своем мире вы всемогущи, то никакие помощь или действия вам не нужны, но вы можете помогать или содействовать другим. Это и есть единственное возможное отношение между вами и внешним миром.

Мелихрон надолго задумался, а потом сказал:

— Ваши аргументы убедительны, и я почти со всем согласен. Но тут есть и трудности. Существа из внешнего мира редко проходят по этому пути. Вы — первый за два с четвертью оборота Галактики.

— Да, придется потерпеть, — согласился Кармоди. — Но вам-то терпеть легче: ведь вы можете изменять время. Что же касается числа посетителей, то, сами понимаете, количество не влияет на качество. Не стоит гнаться за большими числами. И человек, и Бог делают свое дело, вот что важно. А каков объем работы — не имеет значения.

— Однако беда прежняя: дело есть, а для кого его делать?

— Позвольте почтительно напомнить, что у вас есть я. Я пришел извне. У меня есть проблема. Своя. Пожалуй, даже не одна. Решить их мне не под силу. Не знаю, как вам. Но подозреваю, что и для вас это было бы серьезной пробой сил.

Мелихрон задумался, и надолго. У Кармоди зачесался нос, и он с трудом удержался, чтобы не почесать его. Он ждал; ждала и вся планета. Наконец Мелихрон поднял свою агатово-черную голову.

— Здесь что-то есть, — сказал он.

— Приятно это слышать, — тут же отозвался Кармоди.

— Да, в самом деле. Ваше решение представляется мне и неизбежным, и элегантным. Мне кажется, что Судьба, которая управляет людьми, планетами и богами, так и судила, чтобы я, Создатель, был создан без проблем, а вы, создание, созданы с проблемой, которую может решить только Бог. И чтобы вы прожили свою жизнь, ожидая встречи со мной для решения вашей проблемы, а я прождал здесь половину вечности, пока не придете ко мне вы со своей проблемой!

— Ничуть не удивлен, — сказал Кармоди. — Хотите узнать, в чем моя проблема состоит?

— Я уже разобрался, — сказал Мелихрон. — На самом деле благодаря моим выдающимся интеллекту и опыту я знаю о ней гораздо больше вас. На первый взгляд ваша проблема заключается в том, как вам попасть домой.

— Именно в этом.

— Нет, не только в этом. Я ничего не говорю просто так. На первый взгляд вам нужно узнать «Куда», «Когда» и на «Какую Землю», вам нужен способ попасть туда, и вам нужно попасть туда в том же самом состоянии, в котором вы пребываете сейчас. Даже если бы это было все…

— А что еще?

— А еще смерть, которая преследует вас по пятам.

— Ох! — вздохнул Кармоди. У него подогнулись колени, и Мелихрон заботливо сотворил для него кресло, гаванскую сигару, бутылку рома «Коллинз», пару войлочных шлепанцев и халат.

— Удобно? — спросил он.

— Очень.

— Теперь, прошу вас, будьте как можно внимательней. Я объясню ваше положение кратко и ясно, используя только часть моего интеллекта, а остальное направлю на поиск возможных решений. Слушайте и постарайтесь понять все сразу, не переспрашивая. У вас очень мало времени.

— Но вы же растянули десять секунд на двадцать пять лет, — напомнил Кармоди.

— Время — хитрая штука, даже для меня, — сказал Мелихрон. — Из тех двадцати пяти восемнадцать уже израсходованы, а остальные идут с поразительной быстротой. Слушайте внимательно, ваша жизнь зависит от этого.

— Хорошо, — сказал Кармоди. Раскурив сигару, он откинулся на спинку кресла. — Я готов.

— Прежде всего вы должны понять, — начал Мелихрон, — природу той неумолимой смерти, которая идет за вами по пятам.

Кармоди подавил внезапную дрожь и приготовился слушать.

Глава 9

— Самый фундаментальный принцип Вселенной, — начал Мелихрон, — заключается в том, что одни виды пожирают другие. Печально, но факт. Еда — основа жизни, добывание питательных веществ — начало всех начал. Отсюда вытекает Закон Пожирания, который можно сформулировать так: каждый данный вид, крупный или мелкий, пожирает один или несколько других видов и пожирается одним или несколькими видами.

Ситуация эта универсальна, причем она может быть смягчена или, напротив, осложнена рядом обстоятельств. Например, виды, обитающие в вашем мире, находятся в состоянии Равновесия и проживают свой жизненный срок, несмотря на пожирание пожирателями. Это Равновесие выражается величиной ПП, то есть отношением Побед и Поражений. Но если виды или представители вида перемещаются в чуждую или экзотическую среду, ПП неизбежно изменяется. Изредка бывает временное улучшение ситуации Ем-Едят (ПП=ЕЕ+1). Типичнее, однако, ухудшение (ПП=ЕЕ-1).

Это и случилось с вами, Кармоди. Вы ушли из своей привычной среды обитания и одновременно ушли от привычных врагов. Автомобили не гонятся за вами, вирусы не пробираются к вам в кровь, а полисмены не стреляют в вас по ошибке. Вы избавлены от земных опасностей, а к галактическим невосприимчивы.

Но улучшение ситуации (ПП=ЕЕ+1) было, к сожалению, временным. Железные законы равновесия уже начали действовать: и вы сами не можете обойтись без охоты, и на вас должны охотиться. Пожирание — необходимо. Вне Земли вы уникальны, и рожденный для вас хищник тоже уникален. Ваш хищник порожден универсальным законом как его персонификация и воплощение. Он кармодияден, то есть может есть вас, и только вас. Его форма и размеры целиком определяются вашими характеристиками. Даже не видев его, мы знаем, что его челюсти устроены так, чтобы грызть одних Кармоди, лапы расположены так, чтобы хватать и сжимать только таких, как вы, Кармоди, а его желудок рассчитан на переваривание исключительно Кармоди. Все его естество создано так, чтобы обеспечить преимущество перед вами…

Вы оказались в уникальном положении, Кармоди, поэтому уникален и ваш хищник. Вас преследует именно ваша смерть, Кармоди, и гонит ее чувство столь же сильное, как и ваше отчаяние. Вы и ваш хищник неразрывно связаны. Если он схватит вас, вы погибли. Но если вам удастся вернуться к привычным врагам вашей родной планеты, то погибнет ваш хищник — из-за отсутствия кармодической пищи. Больше мне сказать вам нечего. Я не могу предсказать всех его уловок и хитростей, не могу предсказать и ваши трюки. Мне остается только уведомить вас, что преимущество всегда на стороне охотника, хотя бывали случаи и удачного бегства… Такова ситуация, Кармоди. Вы меня хорошо поняли?

Кармоди вздрогнул, словно его только что разбудили.

— Понял, — с трудом выговорил он. — Не все, но большую часть.

— Хорошо, что поняли, — сказал Мелихрон, — потому что времени больше нет. Вы должны сейчас же покинуть планету. Даже на собственной планете я не могу отменять универсальные законы природы.

— А вы не можете отправить меня на мою Землю?

— Мог бы, будь у меня больше времени, — сказал Мелихрон. — Конечно, мог бы. Но это нелегко. Надо определить все три «К», а они влияют друг на друга. Сначала надо точно определить, Куда ушла ваша планета к настоящему моменту, затем узнать, Какая из альтернативных Земель — ваша, и еще вычислить темпоральные характеристики вашей личной мировой линии, чтобы найти Когда. Потом еще надо учесть взаимное влияние эффекта временных трещин и фактора удвоения. В результате при известном везении я мог бы вернуть вас в ваш собственный мир (удивительно деликатная операция), не разрушив все мироздание.

— Вы можете это сделать? — спросил Кармоди.

— Нет. Времени уже нет. Но я отошлю вас к моему другу Модсли. Он сможет вам помочь.

— К вашему другу?

— Ну не совсем к другу, — Мелихрон замялся, — скорее к знакомому. Хотя даже это — слишком сильное определение для наших отношений. Видите ли, однажды, некоторое время тому назад, я собирался покинуть свою планету, чтобы познакомиться с другими мирами. Если бы я сделал это, я встретился бы с Модсли. Путешествие мое не состоялось, и потому я так и не встретился с Модсли. Но мы оба знали, что если бы я в это путешествие отправился, то мы бы обязательно встретились. Обменялись бы новостями, потолковали о том о сем, отпустили бы шутку-другую и расстались с теплым чувством.

— По-моему, узы, связывающие вас, слишком уж эфемерны, — усомнился Кармоди. — Не могли бы вы отправить меня к кому-нибудь другому?

— Боюсь, что нет, — сказал Мелихрон. — Модсли — мой единственный друг. А дружба потенциальная ничем не хуже реальной. Уверен, что Модсли позаботится о вас.

— А если… — начал было Кармоди, но тут же заметил, что за его левым плечом возникает Нечто — огромное, темное, угрожающее. Он понял, что отпущенное ему время истекло.

— Иду! — крикнул он. — И спасибо за все!

— Не стоит благодарности, — ответил Мелихрон. — Ведь это моя Вселенская миссия — помогать чужестранцам. Удачи вам, Кармоди!

Огромное и грозное Нечто начало уплотняться, но прежде, чем оно окончательно оформилось, Кармоди исчез.

Глава 10

Кармоди очутился на зеленом лугу. Был, должно быть, полдень, ибо ослепительно яркое оранжевое солнце стояло прямо над головой. Поодаль, в высокой траве, паслось небольшое стадо пятнистых коров. За лугом темнела опушка леса.

Кармоди медленно огляделся. Луга окружали его со всех сторон, а лес обрывался густым подлеском. Слышался собачий лай. Вдали виднелись горы — длинный изрезанный хребет со снежными вершинами. Седые облака цеплялись за их склоны.

Уголком глаза он заметил, как в траве мелькнуло что-то рыжее. Кармоди обернулся. Ему показалось, что это лиса. Она посмотрела на него с любопытством и пустилась наутек к лесу.

«Похоже на Землю», — подумал Кармоди и тотчас же вспомнил о Призе, который перед этим был впавшей в спячку зеленой змейкой. Ощупал шею — Приза не оказалось.

— А я тут!

Кармоди оглянулся и увидел маленький медный котелок.

— Это ты? — переспросил Кармоди, недоверчиво щупая котелок.

— Конечно. Ты что, не можешь узнать свой собственный Приз?

— Э-э… Ты того… несколько изменился…

— Да, изменился, — сказал Приз. — Но моя сущность, мое истинное «я» никогда не меняется. В чем дело?

Кармоди заглянул в котелок и чуть не выронил его. Внутри была ободранная и полупереваренная тушка маленького животного, может быть, котенка.

— Что это у тебя там внутри? — спросил Кармоди.

— Завтрак, конечно, мог бы и догадаться, — сказал Приз. — Перехватил кое-что по дороге.

— О!

— Призам ведь тоже нужно есть, — язвительно добавил Приз. — А также отдыхать, заниматься спортом и сексом, иногда пропускать рюмочку и, конечно, опорожнять кишечник. Обо всем этом ты даже не подумал.

— Но у меня с собой ничего не было, — смутился Кармоди.

— А вам тоже нужно все это? — удивленно переспросил Приз. — Впрочем, да, конечно же, нужно. Странно, но я до сих пор воспринимал тебя как некую отвлеченную фигуру без житейских потребностей.

— Я о тебе думал то же самое! — признался Кармоди.

— Это неизбежно, по-видимому, — согласился Приз. — Гости из других миров, видимо, представляются всем этакими… монолитными, без желудка и кишок. Но и сами они делают ту же ошибку.

— Я сразу же начну о тебе заботиться, как только выпутаюсь из этой катавасии, — пообещал Кармоди, почувствовав внезапную симпатию к своему Призу.

— Ладно, старик, не обижайся на шпильки, — сказал Приз. — Ты не возражаешь, если я доем свой завтрак?

— Давай, продолжай.

Кармоди заглянул было в котелок — ему захотелось посмотреть, как будет перевариваться ободранное животное, но тут же отвернулся. Оказалось, что он слишком брезглив.

— Чертовски вкусно, — сказал Приз. — Оставить тебе кусочек?

— Нет, не надо, я не хочу есть. Ты только скажи, что это такое?

— Мы называем их «орити», — сказал Приз. — Это такая порода гигантских грибов. Очень вкусны и сырые, и сваренные в собственном соку. Лучший сорт — белые с крапинками, они вкуснее, чем зеленые.

— Я запомню, — пообещал Кармоди. — Возьму, если они попадутся. А земляне могут их есть?

— Думаю, что могут, — сказал Приз. — И, между прочим, если тебе повезет, ты услышишь, как орити, перед тем как его съедят, декламирует стихи.

— Какие стихи?

— Орити — хорошие поэты.

Кармоди поперхнулся. Беда с этими экзотическими формами жизни! Думаешь, что разобрался во всем, а оказывается, ничего не понимаешь. И наоборот, кажется, что тебя мистифицируют, а на самом деле все проще простого.

«В самом деле, — подумал он. — Может быть, потому-то чужаки и кажутся такими чуждыми, что в глубине они похожи на нас. Сначала это забавляет, потом раздражает».

— Уррп! — произнес Приз.

— Что?

— Я просто рыгнул. Извини, пожалуйста. Но, как бы то ни было, старик, ты должен признать, что я провернул все очень ловко.

— Что провернул?

— Ну конечно, беседу с Мелихроном, — сказал Приз.

— Ты провернул? Ты спал, черт побери! Это я один сумел его…

— Не хочется спорить с тобой, — сказал Приз, — но боюсь, что ты заблуждаешься. Я заснул исключительно для того, чтобы сосредоточиться на решении проблемы Мелихрона.

— Ты с ума сошел! — обиделся Кармоди.

— Чистейшая правда, — настаивал Приз. — А откуда же взялся весь этот длинный ряд аргументов, которым ты с неопровержимой логикой определил предназначение Мелихрона в мироздании?

— Откуда? Из моей головы.

— А разве раньше когда-нибудь тебе удавалось так логично рассуждать о месте Бога в мироздании и его предназначении?

— В колледже я был первым по философии.

— Большое дело, — хихикнул Приз. — Нет, Кармоди, для такой аргументации у тебя просто не хватает подготовки и интеллекта. Это не в твоем духе.

— Не в моем духе? Да у меня превосходные данные для экстраординарных логических построений!

— Экстра-ор-ди-нар-ное — какое красивое слово!

— Да, все это я придумал. Я думал. Я помню свои мысли, — настаивал Кармоди.

— Ну как хочешь, — согласился Приз. — Я не представлял, что это для тебя так важно. Скажи, а ты никогда не говоришь сам с собой, не смеешься и не плачешь беспричинно?

— Никогда, — сдержавшись, ответил Кармоди. — А ты не летаешь во сне и не воображаешь себя святым?

— Нет, конечно.

— Уверен?

— Вполне.

— Тогда вопрос не требует дальнейшего обсуждения, — заявил Кармоди, чувствуя почему-то себя победителем. — Но мне хотелось бы узнать еще кое— что.

— Что? — настороженно спросил Приз.

— Ты тогда упоминал о каком-то недостатке Мелихрона и о его ограничении. В чем они заключаются?

— По-моему, и то и другое совершенно очевидно, — сказал Приз.

— Не для меня.

— Подумай часок-другой, может, до тебя и дойдет.

— Да ну тебя к черту! Скажи толком!

— Так и быть, — сказал Приз. — Единственным недостатком Мелихрона является его хромота. Дефект врожденный, и Мелихрон хромает с самого начала начал, хромает во всех своих воплощениях.

— А его ограничение?

— Сам он не может узнать о своей хромоте. Будучи Богом, он отвергает сравнительный метод исследования. И все, кого он сотворил, были созданы по его образу и подобию; в случае Мелихрона это означает, что все они были хромыми. С внешним миром он почти не общался и потому уверен, что все хромые — нормальны, а нехромые — существа с забавным изъяном. Между прочим, неумение сравнивать — один из немногих пороков божества. Таким образом, основной характеристикой Бога является его самодостаточность, и, каковы бы ни были его возможности, все они ограничены его внутренним миром. Полный контроль над контролируемым, полное знание познаваемого — вот первые шаги к тому, чтобы стать Богом. Учти, если сам захочешь попробовать.

— Что? Стать Богом?

— А почему бы и нет? Профессия как профессия, только титул громкий. Согласен, быть Богом нелегко. Но и не труднее, чем стать первоклассным поэтом или инженером.

— По-моему, ты спятил. — Кармоди ощутил в себе религиозный трепет, который никак не вязался с его атеизмом.

— Ничуть. Просто я знаю мир лучше, чем ты. Но сейчас тебе стоило бы приготовиться.

Кармоди быстро обернулся и увидел вдалеке три фигуры, медленно пересекающие луг. За ними, на почтительном расстоянии, следовала небольшая свита.

— Тот, что в середине, Модсли, — сказал Приз. — Он всегда очень занят, но чтобы выслушать тебя, время у него найдется.

— Нет ли и у него каких-нибудь недостатков или ограничений? — язвительно спросил Кармоди.

— Если и есть, они не имеют значения, — ответил Приз. — Когда имеешь дело с Модсли, сталкиваешься с совсем иными проблемами.

— Он похож на человека, — сказал Кармоди, когда фигуры приблизились.

— Конечно, похож, — согласился Приз. — Просто в этой части Галактики человеческий облик вполне обычен.

— Ну и как мне следует с ним держаться? — спросил Кармоди.

— Не знаю, что и сказать, — ответил Приз. — Модсли слишком чужд для меня, чтобы понять и предсказать его поведение. Но все же кое-что тебе посоветовать я могу. Не сомневайся, твой человеческий облик наверняка привлечет его внимание и произведет на него впечатление.

— А как же!

— Здесь все не так просто. Модсли — чрезвычайно занятое существо и всегда погружен в раздумья. Он — очень опытный и эрудированный инженер, но склонен к некоторой рассеянности, особенно когда проверяет какую-нибудь новую идею.

— Что ж, это не так страшно.

— Отнюдь. Все это можно было бы считать безобидной слабостью, но из-за своей рассеянности Модсли склонен рассматривать все, что ему попадется, как материал для своих опытов. Мой приятель Дьюер Хардинг был как-то приглашен к нему в гости. К несчастью, бедный Дьюер не привлек его внимания.

— И что же произошло?

— Модсли использовал его в одном из своих проектов. Конечно, без всякого злого умысла. Он превратил бедного Дьюера в три поршня и коленчатый вал нового поршневого двигателя. Дьюер теперь выставлен в Модслиевском музее истории двигателей.

— Ужас какой! — сказал Кармоди. — И ничем нельзя помочь?

— Никто не берется указывать Модсли на его ошибки. Он терпеть не может признавать ошибки, совершенно выходит из себя. — Должно быть, Приз взглянул на лицо Кармоди, потому что он тут же добавил: — Не нужно заранее тревожиться! Модсли совсем не злой. Наоборот, он добродушный малый. Любит, когда его хвалят, как и все, но ненавидит лесть. Так что говори с ним свободно и прямо. Если согласен — соглашайся, не согласен — возражай, только не упрямься и не впадай в критиканство. Короче, соблюдай умеренность, пока не дойдешь до крайности.

Кармоди хотел было сказать, что давать такие советы — все равно что не давать их вообще. А на самом деле даже хуже: дополнительная нервотрепка. Но возражать было некогда. Модсли был уже совсем рядом — высокий, седовласый, в джинсах и кожаной куртке. Он шагал напрямик, оживленно разговаривая с двумя спутниками, одетыми в обычные деловые костюмы.

— Добрый день, сэр, — отчетливо сказал Кармоди. Он шагнул было вперед, но тут же отскочил в сторону. Увлеченная разговором троица чуть было не сшибла его с ног.

— Скверное начало, — шепнул Приз.

— Заткнись! — прошипел Кармоди и поспешил за Модсли.

Глава 11

— Значит, это она и есть, Орин? — спросил Модсли.

— Да, сэр, — гордо ответил Орин, шагавший слева. — Ну и как вы ее находите, сэр?

Модсли медленно обвел взглядом луга, горы, солнце, реку, лес. Его лицо было непроницаемым.

— А вы что думаете, Бруксайд?

— Ну, сэр, — запинаясь, начал Бруксайд, — думаю, мы с Орином сделали хорошую планету. Право же, хорошую, если учесть, что это наша первая самостоятельная работа.

— И вы с ним согласны, Орин?

— Конечно, сэр.

Модсли нагнулся и сорвал травинку. Понюхал ее, отбросил. Ковырнув каблуком землю, он пристально посмотрел на сияющее солнце и процедил сквозь зубы:

— Я поражен, воистину поражен… Но самым неприятным образом! Я поручил вам построить мир для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне это! И вы всерьез считаете себя инженерами?

Помощники замерли, как мальчишки при виде розги.

— Ин-же-не-ры! — отчеканил Модсли, вложив в это слово добрую тонну презрения. — «Творчески мыслящие, но практичные специалисты, способные построить планету когда и где угодно». Вам знакомы эти слова?

— Они из рекламной брошюры, сэр, — сказал Орин.

— Правильно, — кивнул Модсли. — И вы считаете, что это вот — достойный образчик «творческого и практичного» подхода к делу?

Оба молчали. Затем Бруксайд выпалил:

— Да, сэр, считаем! Мы внимательно изучили техническое задание. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми изменениями. Именно это мы и выстроили. Конечно, здесь только уголок планеты. Но все же…

— Но все же я и по нему могу судить о том, что вы тут наворотили. Какой обогреватель вы поставили, Орин?

— Солнце типа О5, сэр. Оно полностью соответствует условиям заказа.

— Ну и что? Заказу соответствует, но вам, кроме него, дана смета на постройку этой планеты! И о ней надо помнить! Если вы не уложитесь, у вас не будет прибыли. А отопление — самая большая статья расходов.

— Мы это помним, сэр, — сказал Бруксайд. — Вообще-то нам не хотелось ставить солнце типа О5 в однопланетную систему. Однако требования по свету и теплу…

— Да вы хоть чему-нибудь у меня научились? — вскричал Модсли. — Тип О5 — явное излишество. Вы, там, — он подозвал рабочих. — Снимите!

Рабочие быстро установили складную лестницу. Один держал ее, другой раздвигал — в сто раз, в тысячу, в миллион. А еще двое побежали по лестнице вверх так же быстро, как она росла.

— Осторожней! — крикнул Модсли. — Надеюсь, вы надели рукавицы? Эта штука горячая.

Рабочие — там, на самом верху лестницы, — отцепили солнце, свернули в трубку и сунули в футляр с надписью: «Светило. Обращаться с осторожностью!» Крышка закрылась, и все погрузилось в темноту.

— Есть тут у кого-нибудь голова на плечах? — вспылил Модсли. — Черт возьми! Да будет свет!

И стал свет.

— О'кей, — сказал Модсли. — Это солнце О5 — на склад! Для такой планеты хватит звезды G-13.

— Но, сэр, — нервно заметил Орин, — она недостаточно горяча.

— Знаю, — сказал Модсли. — Тут и нужен творческий подход. Придвиньте звезду поближе, и тепла хватит.

— Да, сэр, хватит, — вмешался Бруксайд. — Но звезда G-13 испускает PR-лучи, интенсивность которых на небольшом расстоянии превышает допустимые границы. Это может привести к гибели всего будущего населения планеты.

— Вы что, хотите сказать, что мои звезды G-13 небезопасны? — спросил Модсли очень медленно и отчетливо.

— Нет, я имел в виду не это, — замялся Орин. — Я хотел сказать только, что они могут быть небезопасны, как и всякая вещь во Вселенной, если не принять надлежащие меры предосторожности.

— Ну, это ближе к истине, — согласился Модсли.

— Меры предосторожности в данном случае, — пояснил Бруксайд, — это защитная свинцовая одежда весом 50 фунтов. Но поскольку каждый индивидуум данной расы весит около восьми, такая одежда для них непрактична.

— Это их забота, — сказал Модсли. — Не наше дело учить их жить. Разве должен я отвечать, если кто-нибудь ушибет пальчик о камень, который поставлен мной на этой планете? Кроме того, им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. Они могут купить (за особую плату, конечно) мой превосходный солнечный экран, который полностью отражает PR-лучи.

Оба помощника улыбнулись. Орин робко сказал:

— Боюсь, что эта раса не из богатых. Вряд ли ваш экран им по карману.

— Ну не сейчас, так позже, — сказал Модсли. — И ведь радиация PR действует не мгновенно. Даже при ней средний срок жизни у них составит 9,3 года. Кое-кому хватит.

— Да, сэр, — сказали оба инженера без особой радости.

— Далее, — продолжал Модсли. — Какова высота гор?

— В среднем шесть тысяч футов над уровнем моря, — ответил Бруксайд.

— По меньшей мере, три тысячи футов лишку, — сказал Модсли. — Вы думаете, что горы растут у меня на деревьях? Укоротите и вершины отправьте на склад!

Пока Бруксайд записывал все это в блокнот, Модсли продолжал ворчать, расхаживая взад и вперед:

— Какой срок жизни у этих деревьев?

— Восемьсот лет, сэр. Это новейшая модель дубояблони. Дают фрукты, орехи, освежающий напиток, тень, три вида ценного сырья, могут служить великолепным строительным материалом, закрепляют почву и…

— Вы что, хотите, чтобы я обанкротился? — закричал Модсли. — Двести лет — предостаточно для дерева. Откачайте три четверти их жизненной силы и слейте в бак!

— Этого срока не хватит для осуществления всех запланированных функций, — возразил Орин.

— Ну и сократите список! Орехи, тень, и достаточно. Незачем делать из каждого дерева чертов сундук с сокровищами! Ну а этих коров кто там расставил?

— Я, сэр, — признался Бруксайд. — Я думал, что местность с ними… ну, выглядит как-то уютнее.

— Болван! — рявкнул Модсли. — Местность должна выглядеть уютной только до продажи, но никак не после. Эта планета продана немеблированной. Отправьте коров в чан с протоплазмой.

— Есть, сэр, извините. — Орин склонил голову. — Что еще?

— Еще сто тысяч глупостей. Надеюсь, вы и сами способны во всем разобраться. Например, это что? — он указал на Кармоди. — Статуя или еще что-нибудь? Он что, должен спеть песню или стихи прочесть, когда появятся жители?

Кармоди сказал:

— Сэр, я не часть обстановки. Меня прислал ваш друг… э-э, Мелихрон. Я ищу дорогу домой…

Но Модсли его не слушал. Пока Кармоди пытался что-то объяснить, он уже распоряжался:

— Что бы то ни было, все равно! В контракте это не оговорено. Туда же, в протоплазму, вместе с коровами!

— Эй! — завопил Кармоди, когда его поволокли рабочие. — Эй, подождите минутку! Я не часть этой планеты! Мелихрон прислал меня! Подождите! Постойте! Послушайте!

— Вам бы надо со стыда сгореть! — кричал на помощников Модсли, не обращая внимания на вопли Кармоди. — Что это? Кто додумался? Еще одна из ваших декоративных штучек, Орин?

— Нет! — крикнул Орин. — Я его сюда не ставил.

— Значит, это ваша работа, Бруксайд?

— Впервые в жизни вижу его, сэр.

— Н-да, — задумался Модсли. — Вы оба дураки, но врунами не были никогда. Эй! — крикнул он рабочим. — Тащите его назад.

— Все в порядке, сэр, возьмите себя в руки, — сказал он дрожащему Кармоди. — Терпеть не могу истерик! Вам лучше? Ну вот и отлично! Так как же вы попали в мои владения и почему я не должен превращать вас в протоплазму?

Глава 12

— Ясно, — сказал Модсли, когда Кармоди закончил свой рассказ. — Поистине занятная история, хотя вы излишне все драматизируете. Значит, вы ищете планету, которая называется Земля?

— Именно так, сэр.

— Земля? — Модсли почесал лоб. — Ну, кажется, вам повезло. Припоминаю такое место.

— Неужели, мистер Модсли?

— Да-да, конечно, — уверенно сказал Модсли. — Маленькая зеленая планета, и на ней кормится раса мономорфных гуманоидов, похожих на вас. Правильно?

— Совершенно верно! — вскричал Кармоди.

— У меня хорошая память на такие дела, — продолжал Модсли. — А в данном случае причина особая. Дело в том, что это я создал вашу Землю.

— В самом деле, сэр? Создали Землю?

— Да, я отлично помню это, потому что в процессе создания я попутно изобрел науку. Возможно, эта история покажется вам любопытной… А вы, — он обернулся к помощникам, — вы, надеюсь, сделаете для себя полезные выводы.

История сотворения Земли

— Я был тогда скромным подрядчиком, — начал Модсли. — Ставил то там, то тут планетку-другую, изредка, в лучшем случае, карликовую звезду. С заказами было туго, клиенты попадались капризные, придирались, задерживали платежи и спорили из-за каждой мелочи: «Переделай тут, переделай там, и почему это вода течет вниз, а не вверх, и почему тяготение велико, и зачем горячий воздух поднимается, когда лучше бы ему опускаться?» И тому подобное.

А я тогда был совсем наивным и принимался им все объяснять — с эстетической и с практической точки зрения. Вскоре на вопросы и ответы у меня стало уходить больше времени, чем на работу. Сплошные тары-бары! И я начал понимать, что нужно что-то изменить, но что именно, никак не мог сообразить.

И вот как раз перед этим проектом «Земля» мне пришли в голову кое-какие мысли насчет объяснений с клиентами. Помню, я как-то сказал себе: «Форма вытекает из содержания». И мне понравилось, как это звучит. «Почему же форма должна вытекать из содержания?» — спросил я себя тогда и сам же себе ответил: «Потому что это непреложный закон природы и одна из фундаментальных аксиом прикладной науки». Мне понравилось, как звучит и это утверждение, хотя особого смысла тут не было.

Но не в смысле суть. Суть в том, что я сделал открытие. В мою бытность рекламным агентом и коммивояжером мне не раз приходилось исправлять ошибки, а тут я изобрел хитрый фокус под названием «доктрина научного детерминизма». Земля была пробным камнем, потому я ее и запомнил. Пришел ко мне заказывать планету высокий бородатый старик с пронзительным взглядом. (Так начиналась ваша Земля, Кармоди.) С работой я справился быстро, кажется, дней за шесть, и думал уже, что все трудности позади. Как и здесь, это был обычный заказ с проектом и сметой, и, как и здесь, я кое-что урезал. Но вы бы послушали этого заказчика! Можно было подумать, что я обобрал его до нитки, глаза украл с лица.

«Почему столько ураганов?» — приставал он.

«Это часть вентиляционной системы», — ответил я. (По правде говоря, я тогда немного торопился и попросту забыл поставить в атмосфере предохранительный клапан.)

«Три четверти планеты залито водой! — брюзжал он. — Я же ясно поставил в условиях, что отношение суши к воде — четыре к одному!»

«Но мы не можем себе этого позволить», — объяснил я. (А я давно засунул куда-то его дурацкие условия. Никогда не храню эти смехотворные проекты на одну планетку.)

«И такую крошечную сушу вы заполнили пустынями, болотами, джунглями и горами!»

«Это сценично», — отметил я.

«Плевал я на сценичность! — гремел этот тип. — Один океан, дюжина озер, несколько рек, одна-две горных цепи — этого вполне достаточно, чтобы украсить местность и создать хорошее настроение. А вы что мне подсунули? Брак!»

«На то есть причина», — сказал я. (На самом деле нельзя было уложиться в смету, не подсунув среди прочего подержанные горы, океан и парочку пустынь, которые я купил по дешевке у межпланетного старьевщика Урини. Но не рассказывать же об этом!)

«Причина! — застонал он. — А что я скажу моему народу? Я помещаю на эту планету целую расу, а может, даже две или три. Это будут люди, созданные по моему образу и подобию, с таким же острым глазом, как у меня. Что мне сказать им?»

Я-то знал, что им сказать и куда послать. Но я не хотел быть невежливым. Хотелось подыскать подходящее объяснение. И я нашел-таки некую штуковину — всем фокусам фокус.

«Просто изложите им научную истину, — заявил я. — Скажите, что так и должно быть по науке».

«Как-как?»

«Это детерминизм, — сказал я (название пришло экспромтом). — Все довольно просто, несмотря на некоторую эзотеричность. Прежде всего: форма вытекает из содержания. Поэтому ваша планета именно такова, какой должна быть по самой своей сути. Далее: наука неизменна, следовательно, все изменяемое — ненаучно. И, наконец, все вытекает из законов природы. Вы не можете знать заранее, каковы эти законы, но, будьте уверены, они есть. Так что никто не должен спрашивать: „Почему так, а не иначе?“ Вопрос должен звучать так: „Как это действует?“»

Задал он мне еще несколько каверзных вопросиков. Старик оказался довольно сообразительным, но зато ни бельмеса не смыслил в технике. Его коньком были этика, мораль, религия и всякие такие призрачные материи. Он был из тех типов, что обожают абстракции, вот он и бубнил: «Все действительное разумно! Гм, весьма заманчивая формула, хотя и не без налета стоицизма; надо будет использовать это в поучениях для моего народа… Но скажите на милость, как я могу сочетать фатализм науки со свободой воли, которую я намерен даровать моему народу? Они же противоположны!»

Да, тут старикашка едва не загнал меня в угол. Но я улыбнулся и, откашлявшись, чтобы дать себе время на размышления, небрежно бросил:

«Ответ ясен!» (Когда не знаешь, что сказать, лучше ответа не найти.)

«Вполне возможно, — согласился он. — Но мне он неизвестен».

«Послушайте, — сказал я. — Эта свобода воли, которую вы даруете своему народу, она ведь тоже разновидность фатализма?»

«Ну, можно считать и так. Но есть и разница…»

«А кроме того, — быстро добавил я, — с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы?»

«Конечно, несовместимы», — сопротивлялся он.

«Все дело в том, что вы совершенно не понимаете науки, — напирал я, проделывая у него перед носом старый трюк. — Видите ли, сэр, одним из основных законов науки является признание определяющей роли случая. А случайность (как вам, наверное, известно) — это и есть математический эквивалент свободы воли».

«Но вы противоречите сами себе», — упирался он.

«Это как посмотреть, — ответил я. — Противоречие — наиболее фундаментальный принцип устройства Вселенной. Противоречие рождает борьбу, без которой все приходит к энтропии. Поэтому у нас не было бы ни единой планеты или вселенной, если бы все не находилось в невозможном на первый взгляд состоянии противоречия».

«На первый взгляд?» — быстро переспросил он.

«Ясно, как день, — подтвердил я. — Но это еще не все. Возьмите, например, какую-нибудь изолированную тенденцию. Что произойдет, если вы доведете эту тенденцию до предела?»

«Не имею ни малейшего понятия, — сказал старик. — Недостаточно подготовлен для такого рода дискуссий».

«Да просто-напросто тенденция превратится в свою противоположность».

«Неужели?» — потрясенно переспросил он.

«В самом деле, — заверил я его. — У меня в лаборатории есть бесспорные доказательства, но их демонстрация будет скучновата…»

«Нет-нет, мне достаточно вашего слова, — поспешно сказал старик. — Ведь у нас же соглашение…»

Соглашение — это все равно что контракт, но звучит благороднее.

«Парные противоположности, — бормотал он. — Детерминизм. Тенденции, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, это слишком сложно».

«Сколь сложно, столь же эстетично, — сказал я. — Однако я еще не кончил насчет предельных превращений».

«Продолжайте, будьте добры!» — попросил он.

«Спасибо. Так вот, еще у нас имеется энтропия. Это означает, что при отсутствии внешних воздействий все стремится идти своим чередом (а в моей практике бывало, что и при наличии внешних воздействий). Таким образом, мы получаем, что энтропия заставляет вещи двигаться к своим противоположностям. Ведь если одна вещь движется к своей противоположности, то и все другие движутся к своим противоположностям, поскольку этого требует наука. Такая вот картина. Все противоположности как безумные несутся к своим противоположностям и становятся своими противоположностями. И на более высоком уровне организации картина та же самая. И так далее. Чем дальше, тем больше! Так, да?»

«Кажется, так», — согласился он.

«Прекрасно! А теперь возникает вопрос, все ли это? То есть ограничивается ли все этим круговоротом противоположностей? Нет, сэр, вот что самое замечательное! Эти противоположности, которые прыгают туда-сюда, как дрессированные тюлени в цирке, на самом деле — лишь один из аспектов действительности. Потому что… (здесь я сделал паузу, а потом заговорил как можно проникновеннее) потому что за шумом и суматохой явлений реального мира прячется мудрость. Эта скрытая мудрость, сэр, видна за иллюзорными формами вещей и явлений. Она просвечивает в глубочайших деяниях Вселенной, пребывающей в состоянии великой и величественной гармонии».

«Как вещь может быть одновременно и реальной, и иллюзорной?» — быстро спросил он.

«Не мне знать, как ответить на такие вопросы, — сказал я. — Я только скромный научный работник и вижу лишь то, что вижу. И действую соответственно. Но, быть может, за всем этим стоит нравственный смысл?»

Старец задумался. Я видел, как он борется с собой. Конечно, любой на его месте тут же нашел бы ошибку в моих построениях, и все они рассыпались бы в прах. Но, как и все яйцеголовые очкарики, он обожал противоречия и склонен был включить их в свою систему. Здравый смысл подсказывал ему, что в природе не может быть таких трюков, что бы я там ни говорил, но интеллектуальность нашептывала, что, быть может, вещи только кажутся такими сложными, а за всем этим кроется простой и прекрасный единый принцип, а если и не принцип, то хотя бы мораль. Главное, я задел его слабую струнку, помянув о нравственности. Старикашка помешался на этике, он прямо-таки был начинен ею; его запросто можно было назвать «мистер Этика». А я случайно подбросил ему идею, что вся эта проклятая Вселенная, все ее постулаты и противоречия, все законы и беззакония — суть воплощение высоких нравственных принципов.

«Пожалуй, все это глубже, чем я думал, — сказал он через некоторое время. — Я собирался наставлять мой народ только в этике, нацелив его на высшие нравственные проблемы вроде: „Как и зачем должен жить человек?“, а не на вопросы о строении живой материи. Я хотел, чтобы люди изведали глубины радости, страха, жалости, надежды, отчаяния, а не превратились в ученых крыс, которые изучают звезды и радуги, а затем создают на базе своих наблюдений величественные, но ни на что не годные гипотезы. Я кое-что знаю о Вселенной, но считал эти знания необязательными. Вы меня поправили».

«Ну что вы, — сказал я. — Я не хотел доставлять вам хлопоты. Я просто думал, что нужно обратить ваше внимание…»

Старик улыбнулся:

«Этими хлопотами вы избавили меня от гораздо больших хлопот. Я могу творить по своему образу и подобию, но никогда не стану создавать целый мир, населенный миниатюрными копиями меня. Для меня важна свобода воли. И она будет у моих созданий — им на славу и на беду. Они получат эту блестящую бесполезную игрушку, которую вы называете наукой, будут носиться с ней и превращать в божество всякие физические противоречия и звездные абстракции. Они будут гоняться за познанием вещей и забудут о познании собственного сердца. Вы предупредили меня, и за это я вам признателен…»

Я облегченно вздохнул. Откровенно говоря, он заставил меня понервничать. Я ведь думал, что он ничего из себя не представляет, с важными персонами не общается, а тут оказывается, у него благородные манеры. Все время я опасался, что он доставит мне массу хлопот, причем для этого ему достаточно было произнести всего несколько слов. Произнесет — и готово, фраза, как отравленный дротик, вонзится в мой мозг и останется в нем навсегда. Честно говоря, это меня тревожило.

Да, сэр, этот старый шут, должно быть, читал мои мысли. Ибо он сказал:

«Не беспокойтесь! Этот мир, который вы построили для меня, я принимаю без переделок. Он хорошо мне послужит именно таким, какой он есть. Что же касается дефектов и недочетов, их я принимаю тоже — и не без благодарности; я даже оплачу их».

«Как? — спросил я. — Как вы оплатите ошибки?»

«Приняв их без возражений, — сказал он. — Приму, повернусь и уйду, чтобы заниматься своими делами и делами моего народа».

И, не добавив ни единого слова, старый джентльмен удалился.

Да, все это заставило меня задуматься. Я придумал кучу аргументов, а последнее слово почему-то осталось за этим стариком. Я понял, что он имел в виду: свои обязательства по контракту он выполнил и больше не хотел иметь со мной дела. Он ведь не сказал ни слова мне лично, что с его точки зрения было разновидностью наказания.

Но это с его точки зрения. На что мне его слова? Конечно, мне хотелось что-нибудь от него услышать. Это вполне естественно. И через некоторое время я попытался увидеть его, но он не захотел со мной встречаться. Конечно, дело вовсе не в этом.

Я неплохо заработал на том мире. И даже если бы пришлось кое-что подправить, я не стал бы шуметь. Дело есть дело. Вы заключаете контракт, чтобы получить прибыль. И вам невыгодно слишком много переделывать задним числом.

Но я хотел бы сделать вывод из всей этой истории, а вы, мальчики, слушайте внимательно. У науки полным-полно законов — такой уж я ее изобрел. Почему я изобрел ее такой? Потому что физические законы помогают ловкому дельцу так же, как юридические законы помогают адвокату. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки служат для того, чтобы помогать, а не мешать вам. Они должны снабжать вас оправданиями. Большей частью они более или менее справедливы, и это помогает.

Но всегда помните: законы помогают объясняться с заказчиками после работы, а не до нее. У вас есть проект, и вы его осуществляете так, как вам удобнее, а затем подгоняете факты к результатам, а не наоборот.

Не забывайте, что наука создана как словесный барьер против людей, задающих вопросы. Но она не должна быть использована против вас. Если вы хоть что-то усвоили, то должны понимать, что наша работа абсолютно необъяснима. Мы просто делаем ее — иногда выходит хорошо, а иногда плохо.

И никогда не пытайтесь разобраться, почему что-то получилось, а что-то нет. Не спрашивайте и не воображайте, что объяснение существует. Дошло?

Оба помощника поспешно кивнули. У них были просветленные лица, словно они обрели истинную веру. Кармоди готов был держать пари, что эти молодые люди запомнили каждое слово своего патрона, и эти слова уже становятся для них… законом.

Глава 13

Кончив рассказ, Модсли замолчал и мрачно нахмурился: видимо, его донимали грустные мысли. Затем он выпрямился и сказал:

— Кармоди, лицо моего ранга всегда осаждают разного рода просители. Каждый год я делаю взносы в Кислородный Фонд для Нуждающихся Углеродников. Еще я помогаю Проекту Межзвездной Перестройки, Фонду Космической Колонизации и программе «Спасите молодежь!». По-моему, этого достаточно, к тому же подобная благотворительность учитывается при уплате налогов.

— Ладно, — сказал Кармоди, в котором внезапно проснулась гордость. — Я не нуждаюсь в вашей благотворительности.

— Не прерывайте меня! — строго сказал Модсли. — Да, этих даров достаточно для удовлетворения моей склонности к гуманитарной помощи. Кроме того, я не люблю иметь дело с личными просьбами. Они запутанны, нестандартны и очень хлопотны.

— Понимаю, — согласился Кармоди. — Думаю, мне лучше уйти, — добавил он, хотя не имел ни малейшего понятия, куда ему идти и как это сделать.

— Я просил не прерывать меня, — повторил Модсли. — Да, я не люблю персональных просьб, как я уже говорил, но на этот раз я намерен сделать исключение и помогу вам вернуться на вашу планету.

— Почему? — удивился Кармоди.

— Прихоть! — пожал плечами Модсли. — Этакая фантазия с примесью альтруизма. Итак, Кармоди…

— Да-да, слушаю.

— Итак, если вы попадете домой (даже при моей помощи это сомнительно), я попросил бы вас передать некоторое послание.

— Обязательно! Кому послание?

— Ну само собой разумеется, этому бородатому старику, которому я построил вашу планету. Полагаю, он еще командует у вас?

— Не знаю, — сказал Кармоди. — По этому поводу у нас много спорят. Некоторые говорят, что он всегда был и есть, другие считают, что он умер (хотя, на мой взгляд, это надо понимать метафорически), третьи же утверждают, что его никогда и не было.

— Он еще там, — убежденно сказал Модсли. — Не такая фигура, чтобы убить его ломом. Но отлучиться он мог, это на него похоже. Импульсивная особа, вы же знаете. Начинен всякой высокой моралью и ждет, что его народ станет жить по ней. Конечно, он раздражителен, может даже на время исчезнуть из виду, если дела идут не так. Кроме того, он деликатен: знает, что людям не нравится, когда чего-нибудь слишком много: ростбифа, красоток или Бога. Поэтому он вполне мог вычеркнуть себя, так сказать, из меню, пока у людей вновь не появится аппетит.

— Похоже, вы его хорошо понимаете, — сказал Кармоди.

— Да, у меня было время подумать.

— Но позвольте заметить, — заметил Кармоди, — что ваша точка зрения не совпадает с известными мне теологическими представлениями. Мысль о том, что Бог может быть сговорчив или обидчив…

— Он должен быть таким, — сказал Модсли. — И более того! Он должен быть в высшей степени эмоциональным существом. Таким же, как вы и, полагаю, как другие представители человеческого рода.

Кармоди кивнул.

— Да, вы именно такие! Ведь он же решил создать вас по своему образу и подобию. Очевидно, он так и сделал. Я сразу заметил у вас фамильные черты. В каждом из вас есть немного Бога, Кармоди, но вы не должны зазнаваться по этому поводу.

— Но я никогда с ним не встречался, — усомнился Кармоди. — Я даже не знаю, как передать ему ваше послание.

— Это очень просто! — сказал Модсли с оттенком раздражения. — Когда попадете домой, вы должны просто сказать все вслух, громко и ясно.

— И вы думаете, он услышит?

— Он не может не услышать! Это его планета, как вы сами знаете, и он проявляет большой интерес ко всем своим жильцам. Если он захочет, чтобы вы связались с ним другим способом, он даст вам знать об этом.

— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал Кармоди. — И что же вы хотите передать ему?

— Ну, не слишком много, — вдруг замялся Модсли. — Видите ли, он достойный старый джентльмен, и мне чуточку стыдно за планету, что ему я подсунул. Вредного в ней нет ничего, она вполне пригодна для жизни — и все такое… Но этот старикан настоящий джентльмен. Я имею в виду, таких, как он, сейчас почти не встретишь. Так что мне хотелось бы обновить эту его планету, всю целиком и бесплатно, это не будет стоить ему ни цента. Если он согласится, я превращу вашу планету в настоящий рай, хоть сейчас на выставку. Ведь я же чертовски хороший инженер, вы уж мне поверьте; не стоит судить обо мне по всякой муре, которую я навертел, чтобы заработать доллар-другой.

— Я расскажу ему, — пообещал Кармоди. — Но, откровенно говоря, сомневаюсь, что он примет ваше предложение.

— И я сомневаюсь, — мрачно сказал Модсли. — Он упрямый старик и не желает никаких одолжений. Но я хочу предложить ему еще кое-что, причем совершенно искренне. — Модсли запнулся, но затем продолжил: — Спросите его заодно, не согласится ли он встретиться со мной как-нибудь, поболтать…

— Почему бы вам не сходить к нему самому?

— Я пробовал раза два, но встреча не состоялась. У этого вашего старика мстительный характер. Но, может, он смягчится?

— Может быть, — сказал Кармоди с сомнением. — Так или иначе, я все передам. Но если вам хочется поговорить с Богом, мистер Модсли, почему бы вам не поговорить с Мелихроном?

Модсли откинул голову и захохотал.

— С Мелихроном? С этим дебилом? Да у этого помпезного, самовлюбленного осла и мыслишки стоящей не найдется! Собака и та больше смыслит в метафизике! Ведь божественность, говоря профессионально, это что? Это просто сила и власть, и ничего магического в ней нет. Это вам не панацея от всех болезней. И вообще, среди богов нет двух похожих. Вы об этом знали?

— Нет, не знал.

— Ну так знайте. Это может вам когда-нибудь пригодиться.

— Спасибо, — сказал Кармоди. — Но, знаете ли, до сих пор я вообще не верил в Бога.

Модсли задумался на минуту, потом сказал:

— С моей точки зрения, существование Бога или богов очевидно и неизбежно. Верить в Бога столь же легко и естественно, сколь верить в яблоко, не более и не менее. Только одна вещь стоит на пути к этой вере.

— Какая же?

— Принцип Бизнеса, который более фундаментален, чем закон всемирного тяготения. Где бы вы ни оказались в Галактике, повсюду вы найдете бизнес: пищевой и строительный, военный и мирный, правительственный и, конечно, Божественный, который называется религией. И это самая предосудительная линия поведения. Я могу целый год рассказывать вам о порочных и грязных идеях, которыми торгует религия, но вы наверняка слышали о них и раньше. Но я сейчас имею в виду одну черту, которая лежит в основе всех молитв и которая кажется мне особенно противной.

— Какую же?

— Глубочайшее, фундаментальное лицемерие, которое лежит в основе религии. Судите сами: ни одно существо не может молиться, если оно не обладает свободой воли. Однако свободная воля свободна. И, будучи свободной, она неуправляема и непредсказуема. Поистине Божественный дар. Необязательность делает возможным состояние свободы. Существование в состоянии свободы — увлекательная штука, причем таким оно и задумывалось. А что предлагают религии? Они говорят: «Превосходно, вы обладаете свободой воли, чтобы стать рабами Бога и нашими». Какое бесстыдство! Бог, который и муху не обидит, изображается этаким верховным рабовладельцем! Да услышав это, каждое существо с душой должно взбунтоваться. Богу надо служить по своей воле или не служить ему вообще. Только таким путем ты сохраняешь верность себе и дару свободы воли, Богом данному.

— Кажется, я вас понимаю, — сказал Кармоди.

— Возможно, я изложил это слишком сложно, — продолжал Модсли. — Но есть и более простая причина, чтобы избегать религии.

— Какая же?

— Стиль. Напыщенный, увещевающий, болезненно-слащавый, покровительственный, искусственный, скучный, насыщенный смутными образами или громкими лозунгами, пригодный только для чувствительных старых дам или малокровных детишек. Нет, в церкви я Бога не найду, даже если и пойду туда. У этого старого джентльмена слишком много вкуса и твердости, слишком много гордости и гнева. Не могу поверить, что он в церкви, и точка. А зачем я пойду туда, где Бога нет?

Глава 14

Пока Модсли конструировал машину для возвращения на Землю, Кармоди был предоставлен самому себе. Модсли мог работать только в полном одиночестве, Приз, по-видимому, снова погрузился в спячку, а младшие инженеры Орин и Бруксайд были туповаты и не интересовались ничем, кроме своей работы. Так что Кармоди не с кем было даже поговорить. Он очень скучал и, чтобы убить время, отправился на атомостроительную фабрику.

— Раньше все это делали вручную, — объяснял ему краснолицый мастер. — Теперь машинами, но схема та же. Сначала мы берем протон, присоединяем к нему нейтрон с помощью патентованной энергосвязи мистера Модсли. Затем при помощи стандартной микрокосмической центрифуги запускаем на заданные орбиты электроны. После этого вставляем все прочее: мю-мезоны, позитроны — такого сорта пряники. И все дела.

— А на атомы золота или урана у вас много заказов?

— Не слишком. Чересчур дорого. Главным образом мы штампуем водород.

— Антиматерию тоже?

— Лично я никогда не видел в ней особого смысла, — сказал мастер. — Она ведь взрывается, когда вступает в контакт с нормальной материей. Но мистер Модсли все-таки торгует ею. Делают антиматерию, конечно, на отдельной фабрике.

— Понятно. Должно быть, у вас много проблем с упаковкой.

— Нет, не очень, — заверил его мастер. — Мы используем для этой цели нейтральный картон.

Они двинулись дальше мимо гигантских машин. Кармоди ломал голову, пытаясь придумать какой-нибудь вопрос. Наконец он спросил:

— А протоны и электроны вы тоже делаете сами?

— Ни-ни! Мистер Модсли не захотел возиться с этой мелочевкой. Субатомные частицы мы получаем от субподрядчиков.

Кармоди хмыкнул, и мастер взглянул на него с подозрением. Они продолжали бродить по фабрике, пока у Кармоди не заболели ноги. Он устал и отупел, и это его раздражало. Он твердил себе, что должен быть доволен. Вот оно, место, где изготовляются атомы, где сепарируется антиматерия! Вот перед ним гигантская машина, которая экстрагирует космические лучи из сырого пространства, очищает их и закупоривает в громадные зеленые контейнеры. Позади термальный зонд для исследования старых звезд. А слева…

Бесполезно. Прогулка по фабрике Модсли вызывала у Кармоди такую же скуку, как давняя экскурсия на сталелитейный завод в Индиане. И ту же волну угрюмого раздражения и тупого бунта ощущал он в коридорах Лувра, Прадо и Британского музея. И он подумал, что чудеса хороши только в малых дозах. Себя не обманешь и не переупрямишь.

Человек везде остается самим собой, даже если его перенесли внезапно в Тимбукту или на Альфу Центавра. И, будучи честен сам с собой, Кармоди откровенно признал, что вместо созерцания чудес Вселенной он с гораздо большим удовольствием катался бы на лыжах по снежным склонам Стоу или скользил бы на яхте под Адским мостом возле Таити. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.

«Видно, я не из породы Фаустов, — сказал он себе. — Все секреты Вселенной разложены передо мной, как старые газеты, а я мечтаю о раннем февральском утре в Вермонте и о свежем пушистом снеге».

Какое-то время Кармоди изводил себя подобными мыслями, а потом махнул на все рукой. В конце концов, еще не известно, как повел бы себя Фауст на этой Выставке Старых Мастеров. Ведь он привык все делать сам. Если бы дьявол поднес ему эти занятия на блюдечке, Фауст наверняка бросил бы науку и занялся альпинизмом или чем-нибудь еще в том же духе.

Кармоди задумался, а потом произнес вслух:

— Ну и что? Что за шумиха вокруг этих вселенских секретов? Их слишком переоценивают — как и все остальное. А когда подойдешь поближе, то оказывается, что ничего там особенного.

Даже если это рассуждение и было неверным, по крайней мере, оно утешало Кармоди. Но все равно он скучал. А Модсли все не находил решения.

Время тянулось очень медленно. Было трудно судить о его истинной скорости, но у Кармоди создалось впечатление, что оно еле-еле ползет — дни складывались в недели, недели в месяцы. Еще у него было чувство (а может, предчувствие), что Модсли не так просто выполнить так легко сорвавшееся с его губ обещание. Возможно, ему проще построить новую планету, чем найти старую. И, осознав всю сложность задачи, Кармоди пал духом.

В один прекрасный (условно говоря) день Кармоди осматривал лес, сделанный Орином и Бруксайдом по заказу приматов планеты Кэтс-2 взамен старого, разрушенного метеоритом. Деньги на новый лес собирали школьники, причем сумма оказалась вполне достаточной для оплаты первоклассной работы.

Когда инженеры и рабочие ушли, Кармоди двинулся в лес. Да, Модсли и его команда могли работать как следует — конечно, когда относились к работе серьезно. Лес был образцом творческого подхода к решению задачи.

Для прогулок здесь были поляны с плотным пружинистым грунтом, затененные широколистными кронами: удобно ноге и приятно глазу. Деревья были незнакомые, но Кармоди, игнорируя различия, предпочитал именовать их по-земному.

Все деревья выглядели как на подбор, а чтобы это зрелище не приедалось, в планировку включили декоративный подлесок. Той же цели служили сверкавшие то тут, то там стремительные речушки (не глубже трех футов). Было здесь и небольшое ярко-голубое озерцо, обрамленное темными соснами (или их эквивалентом), и миниатюрное болото с мангровыми зарослями, обсаженное кипарисами, черными эвкалиптами, магнолиями и ивами, а также кокосовыми пальмами. Подальше от воды росли дикие сливы, вишни, каштаны, орехи, апельсины, финики и инжир. Превосходнейшее место для пикников!

Ни одна из сторон древесного потенциала леса не была упущена из виду. Юные приматы могли здесь гоняться вверх и вниз по прямоствольным вязам и сикоморам, играть в салочки на ветвистых дубах, качаться, как на качелях, на плетях винограда и плюща. А для старших изготовили гигантские секвойи, чтобы детский визг не мешал им дремать или играть в карты.

Но всем этим совершенство конструкции не исчерпывалось. Даже столь неискушенный наблюдатель, как Кармоди, мог заметить, что в маленьком лесу создана простая, приятная и целесообразная экология. Здесь были и птицы, и звери, и прочая живность. Были цветы и были нежалящие пчелы, чтобы опылять цветы и собирать нектар, и были забавные медвежата, чтобы воровать пчелиный мед. Были гусеницы, чтобы угощаться цветами, и яркокрылые птицы, чтобы угощаться гусеницами, и проворные рыжие лисицы, чтобы поедать птиц, и медведи, чтобы поедать лис, и приматы, чтобы поедать медведей.

А когда приматы Кэтса умирали, их хоронили без гробов в изящных могилах — почтительно, но без лишней суеты, и они служили пищей червям, птицам, лисам, медведям и даже одному-двум видам цветов. Таким образом кэтсиане тоже занимали важное место в лесном круговороте жизни и смерти, и это им нравилось, потому что в них была сильна общественная жилка.

Кармоди наблюдал за всем этим, прогуливаясь в одиночестве (с ним был только котелок-Приз) и грустно размышляя о потерянном доме. И вдруг позади него хрустнула ветка.

Ветра не было, в пруду купались медведи. Почувствовав позади себя чье-то присутствие, Кармоди насторожился и медленно повернулся.

Что-то там было. Что-то было существом в громоздком скафандре из серого пластика, башмаках а-ля Франкенштейн и прозрачном шлеме. На поясе скафандра болтался десяток различных приборов и инструментов.

Кармоди сразу узнал в этом чудище землянина — кто еще мог так вырядиться?

Позади и правее была еще одна фигура, более стройная, но одетая так же. Кармоди сразу увидел, что это женщина, и даже очень привлекательная.

— Боже мой! — воскликнул Кармоди. — Каким чудом вас занесло именно сюда?

— Тсс! — прошипел землянин. — Слава богу, мы прибыли вовремя. Боюсь, однако, самое опасное еще впереди.

— Отец, есть ли у нас хоть какие-то шансы? — спросила девушка.

— Шансы есть всегда, — мрачно улыбнувшись, ответил мужчина. — Только я не дал бы за них и ломаного гроша. Может, доктор Мэддокс что-нибудь придумает.

— Он ведь всегда на высоте, правда, пап?

— Именно так, Мэри, — ласково ответил мужчина. — Док Мэддокс выше всех нас на голову. Но на этот раз его (да и всех нас) едва не перехитрили.

— Я уверена, мы найдем выход, — безмятежно сказала девушка.

— Может быть. Но так или иначе, пока в наших старых дюзах есть хоть фунт тяги, им не поздоровится.

Мужчина повернулся к Кармоди, и взгляд его стал суровым.

— Надеюсь, ты стоишь того, дружище. Три жизни поставлены на карту ради тебя.

Ответить на такое заявление было трудновато, и Кармоди промолчал.

— А теперь на корабль. Идти за мной, шаг в шаг, — скомандовал мужчина. — Нужно доложить доку результаты разведки.

Вытащив из-за пояса тупорылый пистолет, мужчина устремился в лес. Девушка поспешила за ним, ободряюще взглянув на Кармоди через плечо. Кармоди последовал за ней.

Глава 15

— Эй, подождите минутку, что все это значит? — крикнул Кармоди, пробираясь через лес вслед за людьми в скафандрах. — Послушайте, кто вы? Что вы здесь делаете?

— Это просто ужасно! — воскликнула девушка, краснея от смущения. — В спешке мы даже не представились. Вы, наверное, сочли нас невежами, мистер Кармоди.

— Ну что вы! — вежливо сказал Кармоди. — Но мне все-таки хотелось бы знать, кто вы такие, тем более что вы уже знаете, кто я.

— Конечно, знаю, — сказала девушка. — Я Эвива Кристиансен. А это мой отец — профессор Ларс Кристиансен.

— Отбросьте «профессора»! — крикнул Кристиансен, не оборачиваясь. — Зовите меня Ларс или Крис, как вздумается.

— Ну ладно, пап, — прервала его Эвива, делая вид, что сердится. — Как бы то ни было, мистер Кармоди…

— Меня зовут Том.

— Хорошо, Том, — согласилась девушка, мило краснея. — Так о чем это я? Ах да, мы с папой работаем в ЗМСС. Не знаете? Это Земная Межзвездная Спасательная Служба — филиалы в Стокгольме, Женеве и Вашингтоне, округ Колумбия.

— Боюсь, я никогда не слышал о вашей организации, — сказал Кармоди.

— Ничего удивительного. Земля только на пороге межзвездных исследований. Увы, новые источники энергии, намного превосходящие известные вам примитивные атомные установки, все еще не вышли из стадии лабораторных разработок. Но близок тот день, когда космические корабли с земными пилотами полетят в самые отдаленные уголки Галактики. И тогда на нашей старой усталой планете обязательно наступит эра всеобщего мира и сотрудничества.

— Новая эра? — переспросил Кармоди. — Почему?

— Потому что не будет больше причин для войн, — ответила Эвива. Она немного запыхалась, потому что все трое пробирались сквозь густой кустарник. — В Галактике множество миров, как вы сами могли заметить, и достаточно простора для социальных экспериментов, приключений и всего, что вам в голову взбредет. Так что энергия человека будет направлена вовне, вместо того чтобы растрачиваться на одной планете посредством разрушительных междоусобных войн.

— Малютка попала прямо в точку, — сказал Ларс Кристиансен своим грубоватым, но дружелюбным басом. — Между прочим, она у меня нахватала сорокнадцать ученых степеней, чтобы ее лепет выглядел солиднее.

— А папуля разговаривает, как хулиган. — Эвива снова покраснела. — Но у него самого в ранце три Нобелевских!

И отец с дочерью обменялись взглядами, угрожающими и нежными одновременно.

— Но вернемся к делу, — сказала Эвива. — Дела обстоят так, вернее, будут обстоять так через пару лет. Но мы опережаем всех благодаря доктору Мэддоксу, с которым вы вскоре встретитесь. — Эвива помедлила, затем добавила, понизив голос: — Не думаю, что выдам секрет, если скажу вам… Доктор Мэддокс… э-э… мутант.

— Черт возьми, не надо бояться этого слова, — прохрипел Ларс Кристиансен. — Мутант может быть не хуже нас с вами. Что касается доктора Мэддокса, то он примерно в тысячу раз лучше!

— Это доктор Мэддокс воплотил этот проект в жизнь, — продолжала Эвива. — Он просчитал все будущее (как он это сделал, я не знаю) и установил, что вскоре, после открытия неограниченного источника дешевой энергии, портативного и безопасного, у нас появятся космические корабли, способные долететь до любой звезды. И масса людей отправится в космос без специального оборудования и навигационных приборов…

— Масса недоделанных дураков, — прокомментировал Кристиансен.

— Ну папа! Как бы то ни было, этим людям понадобится помощь. Однако Галактический Патруль не будет организован еще 87238874 года. Так что, сами видите…

— Вижу, — согласился Кармоди. — Вы решили, никого не дожидаясь, приступить к делу.

— Да. И приступили, — сказала Эвива. — Папа очень склонен помогать людям, хотя в это трудно поверить из-за его постоянного ворчания. А что хорошо для отца, хорошо и для меня. Что же касается доктора Мэддокса, то он вершина вершин.

— Козырный туз, — добавил Кристиансен. — Он человек сверхособенный. У мутантов обычны отклонения в отрицательную сторону, сами знаете. Но раз или два на тысячу вместо пирита находишь золото. У доктора Мэддокса целая линия семейных мутаций, и все необъяснимо благоприятные.

— Мы подозреваем благожелательное вмешательство пришельцев, — сказала Эвива почти шепотом. — Мы сумели проследить родословную Мэддокса только на два столетия назад, но и этого достаточно. Эллил Мэдокси — прапрапрадед нашего доктора — был шахтером в Уэльсе. Почти двадцать лет он работал в знаменитой копи Олд Гринджи и один из немногих сохранил здоровье. Это было в 1739 году. Недавно, когда Олд Гринджи начали разрабатывать снова, там открыли сказочные запасы урана.

— Их и должны были найти там, — вмешался Кристиансен. — Теперь дальше. Мы встречаем эту семью в 1801 году в Оаксаке. Это в Мексике. Томас Мэдокси женился на прекрасной и гордой Терезите де Вальдес, графине Арагонской, владелице великолепной гасиенды в южной Мексике. Утром 6 апреля, когда Томас объезжал стада, знаменитая Ла Эстрелла Роха де Муэрте — Красная Звезда Смерти (позже установили, что это был большой радиоактивный метеорит) — упала в двух милях от ранчо. Выжили немногие, и среди них Томас и Терезита.

— Затем мы переходим к 1930 году, — подхватила Эвива. — Следующее поколение Мэддоксов, уже подрастерявшее богатство, переехало в Лос-Анджелес. Эрнест Мэддокс — дед нашего доктора — продавал новейшее оборудование для врачей и дантистов. Называлось оно «машина X-лучей». Мэддокс демонстрировал ее два раза в неделю в течение десяти лет. И, несмотря на мощную дозу жесткого излучения, а возможно, и благодаря ей, дожил до очень солидного возраста.

— А его сын, — продолжал Ларс, — по неизвестной причине в 1935 году переехал в Японию и стал монахом секты Дзен. Все военные годы он прожил в «цукцури», то есть в уголке заброшенного здания, не произнеся ни единого слова. Местные жители его не трогали, считая эксцентричным пакистанцем. Было это в Хиросиме, причем жилище Мэддокса оказалось всего в 7,9 мили от эпицентра атомного взрыва 1945 года. Сразу же (!) после взрыва Мэддокс покинул Японию и переехал в Северный Тибет, в монастырь Хьюи-Шен, расположенный на самой недоступной вершине. По рассказам английского туриста, побывавшего там в то время, ламы ожидали приезда Мэддокса! И он остался там, посвятив себя изучению некоторых тантр. Он женился на дочери кашмирского раджи, от которой у него был сын — Оуэн, наш доктор. Семья покинула Тибет и переехала в Штаты за неделю до вторжения китайской Красной Армии. Оуэн учился в Гарварде, Йеле, Калтехе, Оксфорде, Кэмбридже, Сорбонне и Гейдельберге. Как он нашел нас, это особая история; ее вы услышите в более подходящей обстановке. Ну вот, мы и добрались до корабля. Думаю, нам не стоит тратить время на треп.

Впереди, на небольшой поляне, Кармоди увидел величественный космический корабль, возвышающийся там, словно небоскреб. У него были стабилизаторы, дюзы и множество всяких отростков. Перед кораблем на складном стуле сидел мужчина среднего возраста с благодушным лицом, прорезанным глубокими морщинами. С первого взгляда было ясно, что это и есть Мэддокс-мутант, поскольку у него было по семи пальцев на каждой руке, а в громадных шишках на лбу мог поместиться добавочный мозг. Мэддокс неторопливо встал (на пять ног!) и приветливо кивнул.

— Вы пришли в самую последнюю минуту, — сказал он. — Линии враждебных сил близки к критической точке. Быстро в корабль, все трое! Мы должны немедленно включить защитное поле.

Ларс Кристиансен двинулся ко входу; гордость не позволяла ему бежать. Эвива схватила Кармоди за руку, и Кармоди заметил, что она дрожит, а также отметил про себя, что даже бесформенный серый скафандр не может скрыть изящных очертаний прекрасной фигуры, хотя сейчас девушка не обращала внимания на свою внешность.

— Скверное положение, — пробормотал Мэддокс, складывая свой стул и занося его в люк. — Мои расчеты допускали, конечно, такую разновидность узловой точки, но в силу самой природы бесконечных комбинаций нельзя было предсказать ее конфигурацию.

Перед широким входом Кармоди задержался.

— Думаю, я должен проститься с Модсли, — сказал он Мэддоксу. — Быть может, нужно даже посоветоваться с ним. Он был очень отзывчив и даже взялся строить машину, чтобы доставить меня на Землю.

— Модсли! — воскликнул Мэддокс, обмениваясь многозначительным взглядом с Кристиансеном. — Я подозреваю, что он-то и стоит за всем этим.

— Его стряпня, конечно, — проворчал Кристиансен.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кармоди.

— Я имею в виду, — сказал Мэддокс, — что вы жертва и пешка в тайном заговоре, охватившем по меньшей мере семнадцать звездных систем. У нас нет времени на объяснения, но, поверьте, на карте стоит не только ваша жизнь, но и наши, а еще — жизни нескольких десятков биллионов гуманоидов, большей частью голубоглазых и светлокожих!

— Ах, Том, ну скорее же! — закричала Эвива, дергая его за руку.

— Ладно, — сказал Кармоди. — Но я надеюсь все-таки, что получу полное и исчерпывающее объяснение.

— Получите, получите, — сказал Мэддокс, как только Кармоди вошел в люк. — Получите его прямо сейчас.

Кармоди быстро обернулся, уловив нотку угрозы в голосе Мэддокса. Внимательно посмотрел на мутанта и вздрогнул. Посмотрел на отца с дочерью и увидел их как бы впервые.

Человеческий разум склонен достраивать образы. Две-три кривые складываются в гору, несколько ломаных линий — в бегущую волну. А сейчас, под пристальным взглядом Кармоди, образ разваливался. Кармоди увидел, что милые глаза Эвивы были едва намечены и никуда не смотрели — как рисунок на крыльях бабочки. У Ларса вместо нижней части лица был только темно-красный овал, пересеченный темной линией, обозначавшей рот. Пальцы Мэддокса, все семь, были просто нарисованы на его бедрах.

Кармоди увидел тонкую черную линию, похожую на трещину в полу, которая соединяла каждого из них с кораблем. Застыв на месте, он следил за тем, как они приближаются к нему. У них не было рук, чтобы хватать, не было ног, чтобы двигаться, не было глаз, чтобы смотреть, не было рта, чтобы что-то объяснять. Это были просто три закругленных безликих цилиндра, ловко, но поверхностно замаскированные под людей, три органа, выполняющие сейчас свою единственную функцию. С ужасом Кармоди понял, что это три пальца гигантской руки, которые плавно, словно лишенные костей, надвигаются на него. Понял он и то, что они стремятся протолкнуть его поглубже в черную утробу корабля.

Корабля? Кармоди увернулся от них и ринулся к выходу. Но из верхней и нижней кромок люка выросли острые зубья, люк приоткрылся чуть шире и тут же начал закрываться. Как он мог подумать, что это металл? Блестящие темные стены корабля подернулись рябью и стали сокращаться. Ноги Кармоди увязли в липкой губчатой подстилке, а три пальца кружили вокруг него, преграждая ему путь к уменьшающемуся квадратику дневного света.

Кармоди боролся с отчаянием мухи, попавшей в паутину (очень похоже, хотя понимание пришло слишком поздно). Прямые края люка, ставшие округлыми и влажными, сжались до размера бейсбольного мяча. Три цилиндра крепко держали Кармоди, и он уже не мог сказать, кто из них профессор, кто — мутант, а кто — прелестная Эвива.

И окончательное потрясение: стены и потолок корабля (или того, что это было) стали влажными, красными, живыми, сомкнулись вокруг Кармоди и проглотили его.

Спасения не было. Кармоди не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Он смог лишь потерять сознание.

Глава 16

Как бы издалека он услышал голос:

— Ну как, доктор? Есть надежда?

Кармоди узнал голос: это был Приз.

— Я оплачу все расходы, — сказал другой голос (Кармоди узнал и его: Модсли). — Можно его еще спасти?

— Спасти можно, — произнес третий, по-видимому, врач. — Возможности медицины неограниченны, ограниченны возможности пациентов, но это уже их слабость, а не наша.

Кармоди силился открыть глаза или рот, но ни веки, ни губы его не слушались.

— Это очень серьезно? — спросил Приз.

— Вопрос слишком сложен, чтобы дать точный ответ, — сказал доктор. — Надо сначала определиться с терминами. Медицинская наука, к примеру, проще, чем медицинская этика. Предполагается, что мы, члены Галактической Медицинской Ассоциации, обязаны сохранить жизнь. Предполагается также, что мы действуем в интересах той конкретной формы, которую мы пользуем. Но что прикажете делать, когда эти два императива вступают в противоречие? Уиичи с Девин-5, например, просят врачебной помощи, чтобы излечиться от жизни и войти в желанные врата смерти. Это чертовски трудная задача, вы уж мне поверьте, и осуществима она лишь тогда, когда уиичи ослабевают от старости. И что же должна сказать этика по поводу такого странного отклонения от нормы? Следует ли нам потакать желанию уиичи, что порицается почти во всех уголках Галактики? Или же действовать на основе обычных стандартов и обрекать уиичи на судьбу, которая для них хуже смерти в буквальном смысле слова?

— Это имеет отношение к Кармоди? — спросил Модсли.

— Не слишком большое. Но я полагал, что вам это покажется интересным и поможет понять, почему мы имеем право на самый высокий гонорар.

— А Кармоди в очень скверном положении? — настаивал Приз.

— Только про мертвого можно сказать, что он в очень скверном положении, — успокоил доктор. — Но даже и тогда бывают исключения. Пентатаналуна, например, которую обыватели называют пятидневной возвратной смертью, это не что иное, как временное окоченение. Вульгарные разговоры о смерти в данном случае неуместны.

— Но как же насчет Кармоди? — напомнил Модсли.

— Больной не мертв, — успокоил доктор. — Он всего лишь в шоке. Выражаясь проще, в обиходной манере, он в обмороке.

— А привести его в себя вы можете? — спросил Приз.

— Ваши термины не очень ясны, — возразил врач. — Мне трудно работать без…

— Я хотел спросить: вы можете вернуть его в исходное состояние?

— Ну, это уже довольно точное определение, тем более вы дали его без долгих размышлений. Но что такое исходное состояние? Знает ли это кто-нибудь из вас? Знает ли это сам пациент, если допустить, что он чудесным образом сумеет участвовать в своем лечении? И как мы с вами можем знать, которое из крошечных изменений, происходящих с каждым ударом сердца, имеет существенное значение для его личности? Не теряется ли эта личность с каждой секундой? Ведь в таком случае мы никогда не сможем полностью воспроизвести ее. Это серьезный вопрос, господа.

— Чертовски сложный, — согласился Модсли. — Но, предположим, вы просто сделаете его как можно ближе к прежнему. Это для вас трудно?

— Только не для меня, — сказал доктор. — У меня большой опыт. Я привык иметь дело с самым страшным и самым отвратительным. Не могу сказать, что стал совсем невосприимчивым — просто я свыкся с печальной необходимостью не обращать внимания на душераздирающие процедуры, характерные для моей профессии.

— Ладно, док, хватит! — взорвался Приз. — Лучше расскажи, что ты собираешься делать с моим дружком.

— Я должен оперировать, — сказал доктор. — Это единственная надежда. Я произведу диссекцию (расчленю вашего Кармоди, попросту говоря) и уложу члены и органы в предохраняющий раствор, который затем разбавлю растворителем К-5. Мозг и нервная система будут подсоединены к различным разъемам. Дальнейшая процедура требует их подключения к жизнеимитатору и прижигания синапсов в строго определенной последовательности. Так мы сможем обнаружить все разрывы, испорченные клапаны, закупорки и прочие повреждения. Установив отсутствие оных, мы приступаем к разборке мозга и наконец подходим к главному контакту разума и тела. Осторожно разомкнув его, мы проверим все внешние и внутренние цепи. Если и здесь все в порядке, мы откроем резервуар разума (убедившись, конечно, в отсутствии утечек) и проверим уровень сознания. Если он низок или же вообще на нуле (в подобных ситуациях почти всегда так и бывает), мы анализируем осадок и искусственно создаем новую порцию сознания. Эта новая порция проходит исчерпывающую проверку и впрыскивается в резервуар. Затем все части тела воссоединяются, и пациент может быть реанимирован жизнеимитатором. Вот и весь процесс.

— Ух! — вздохнул Приз. — Я и собаку не стал бы так лечить.

— Я тоже, — сказал доктор. — По крайней мере, пока собачья раса не станет разумной. Итак, хотите ли вы, чтобы я приступил к операции?

— Приступайте, — решил Модсли. — Ничего не поделаешь. Бедный малый так надеялся на нас, и мы не можем бросить его без помощи. Выполняйте свой долг, доктор!

Все время, пока длился этот разговор, Кармоди боролся со своим дезорганизованным организмом. С нарастающим ужасом он слушал доктора, и в нем крепло убеждение, что его друзья могут причинить ему вреда куда больше, чем способны вообразить его злейшие враги. Наконец титаническим усилием он приподнял веки и отлепил язык от неба.

— Никаких операций! — просипел он. — Голову оторву! Попробуйте только начать вашу растреклятую операцию!

— Очнулся, — констатировал доктор довольным тоном. — Иногда, знаете ли, словесное описание операции в присутствии пациента исцеляет не хуже, чем сама операция. Это, конечно, эффект плацебо, но смеяться тут не над чем.

Кармоди приподнялся, и Модсли помог ему встать. Прежде всего Кармоди взглянул на доктора. Это был тощий высокий человек в черной одежде, похожий как две капли воды на Авраама Линкольна. А Приз больше не был котелком. Очевидно, под влиянием потрясения он превратился в карлика.

— Пошлите за мной, если я вам понадоблюсь, — сказал доктор и исчез.

— Что произошло? — спросил Кармоди. — Тот космический корабль, те люди…

— Мы вытащили тебя в последнюю секунду, — усмехнулся Приз. — Но это был не космический корабль.

— Догадываюсь. А что?

— Кармодиед, — сказал Модсли. — То есть ваш хищник. Вы полезли к нему прямо в пасть.

— Полез, — согласился Кармоди.

— И чуть не потеряли ваш единственный шанс на возвращение домой, — продолжал Модсли. — У вас очень мало шансов, Кармоди, и нет ни одного безупречного. Присядьте, я вам постараюсь объяснить.

Кармоди сел и приготовился слушать.

Глава 17

Прежде всего Модсли заговорил о вселенских хищниках, их породах и численности, о повадках, приемах и вооружении. Для Кармоди крайне важно было понять, что с ним произошло и почему, несмотря на то что эту информацию он получал с некоторым опозданием. («Именно потому», — отметил Приз.)

Затем Модсли сказал, что Вселенная соблюдает принцип симметрии. Как для каждого мужчины есть женщина, так и для каждого живого существа — хищник. Великая Цепь Поедания (поэтический образ динамической подсистемы космоса, называемой жизнью) не должна разрываться — хотя бы в силу внутренней необходимости. Жизнь подразумевает созидание, а созидание невозможно без уничтожения, то есть без смерти. Таким образом…

— Почему созидание невозможно без смерти? — спросил Кармоди.

— Не задавайте глупых вопросов, — оборвал его Модсли. — Так о чем это я? Ах да! Итак, убийство оправданно, хотя с некоторыми его деталями нелегко примириться. Существо в своей природной среде обитания отнимает жизнь у другого существа, а третье существо отнимает жизнь у него самого. Этот простой и естественный процесс обычно так хорошо сбалансирован, что добытчики и добываемые склонны подолгу не обращать на него никакого внимания, занимаясь вместо того созданием произведений искусства, собиранием орехов, созерцанием Абсолюта или еще чем-нибудь интересным. И так оно и должно быть, потому что Природа (которую мы обычно представляем себе старой дамой, одетой в черное и коричневое) не любит, когда ее правила и принципы становятся предметом застольной беседы, уличных пересудов, выступлений в Конгрессе или чего-то в том же духе. Вы же, Кармоди, избежав уплаты по векселям на своей родной планете, по-прежнему подчиняетесь неумолимому Закону. Таким образом, если на бескрайних просторах космоса не имеется в наличии подходящего для вас хищника, то таковой должен быть найден. Если искомый хищник найден быть не может, он должен быть создан.

— Понятненько, — сказал Кармоди. — Но этот корабль, эти люди…

— …не были тем, чем они казались, — объяснил ему Модсли. — Это должно быть очевидно.

— Теперь очевидно.

— На самом деле они — это Оно, единое целое, создание, созданное специально для вас, Кармоди. Оно — ваш хищник-пожиратель, появление которого логически вытекает из простых стандартных Законов Пожирания.

— Которые есть… — начал было Кармоди.

— Да, которые есть, — вздохнул Приз. — Как прекрасно ты это выразил! Можно сколько угодно рассуждать о судьбе и о мире, но в конце концов приходишь к абсолютной истине: «Они есть, и они — это те вещи, которые есть».

— Я не комментирую, — сказал Кармоди, — а спрашиваю. Что это за Закон Пожирания?

— Извини, я тебя неправильно понял, — сказал Приз.

— Ничего, все в порядке, — успокоил его Кармоди.

— Спасибо! — сказал Приз.

— Ничего, ничего, — сказал Кармоди. — Я не хотел… Нет, я хотел! Что это за простые стандартные Законы Пожирания?

— Надо объяснять? — удивился Модсли.

— Боюсь, что надо.

— Когда вы формулируете это в виде вопроса, — строго сказал Модсли, — пожирание перестает быть простым и стандартным, и даже возведение его в закон становиться сомнительным. А понятие пожирания — неотъемлемая часть любого организма, как руки, ноги или голова, только еще более неотъемлемая. Оно гораздо фундаментальнее любого закона науки, понятно? А когда вы задаете такой вопрос, это сразу накладывает жесткие ограничения на ответ.

— Но должен же я узнать побольше о пожирании, — сказал Кармоди. — Особенно о пожирании меня.

— Да, конечно, — ответил Модсли. — Правда, вам следовало не узнавать, а знать, а это далеко не одно и то же. Однако я попробую.

Модсли энергично потер лоб и провозгласил:

— Ты ешь, поэтому тебя едят. Это общеизвестно. Но как именно тебя должны съесть? В какую ловушку тебя поймают, как схватят и… гм… лишат подвижности, как приготовят? Поджарят тебя, заморозят или подадут при комнатной температуре? Очевидно, это зависит от вкусов того, кто захотел тобой полакомиться. А как он поймает тебя? Прыгнет ли сверху на спину, выроет ли яму на твоем пути или запутает в паутину? А может, вызовет на поединок или сразу вонзит когти? Это тоже зависит от природы твоего пожирателя, от его формы и строения. А природа эта всецело определяется особенностями твоей природы, которая тоже обладает свободой воли и поэтому абсолютно непредсказуема.

А теперь ближе к делу. Когти, ямы и паутина ведут к цели кратчайшим путем, но они не очень эффективны против существа, наделенного памятью. Добыча, подобная вам, Кармоди, во второй раз в ту же ловушку не попадется. Прямолинейность, однако, не в духе Природы. Было сказано, что Природа питает особое пристрастие к иллюзиям, которыми вымощена дорога и к рождению, и к смерти. Но эту теорему я доказывать не стану. Приняв ее на веру, мы автоматически получаем следствие: чтобы поймать такое сложное существо, как вы, Кармоди, ваш хищник должен предпринимать сложные маневры.

У этой проблемы есть и другая сторона. Ваш пожиратель вовсе не обязан есть только вас. Безусловно, для него вы — единственный и неповторимый, но он, обладая свободой воли (как и вы), вовсе не связан строгой логикой в своей поедательной функции. Амбарная мышь может воображать, что сова на стропилах сотворена специально, чтобы охотиться на мышей, но мы-то знаем, что у сов разнообразные интересы. Так обстоят дела со всеми хищниками, в том числе и с вашим. Отсюда мы делаем важный вывод: все хищники из-за наличия свободы воли функционально несовершенны.

— Никогда не думал об этом, — признался Кармоди. — Это может мне помочь?

— Едва ли. Но знать об этом надо. На практике вам никогда не удастся использовать несовершенства вашего хищника. Вы даже вряд ли узнаете, в чем они заключаются. В данной ситуации вы — это амбарная мышь. Заслышав свист крыльев, вы можете нырнуть в норку, но никогда не сумеете понять всю природу, таланты и недостатки совы.

— Замечательно! — язвительно сказал Кармоди. — Я потерпел поражение, еще не стартовав. Или, пользуясь вашей терминологией, я уже съеден, хотя меня пока даже на вилку не насадили.

— Терпение! Терпение! — остановил его Приз. — Пока все не так плохо.

— А как плохо? Может ли кто-нибудь из вас сказать мне хоть что-то полезное?

— Это мы и стараемся сделать, — сказал Модсли.

— Тогда скажите хотя бы, на что похож мой хищник.

Модсли покачал головой:

— Это совершенно невозможно. Не думаете же вы, что каждая жертва знает, на что похож ее хищник? Если бы она знала, то стала бы бессмертной!

— А это против правил, — вставил Приз.

— Ну хоть идею какую-нибудь подайте, — взмолился Кармоди. — Всегда ли мой хищник маскируется под космический корабль?

— Конечно, нет, — сказал Модсли. — С вашей точки зрения, у него нет постоянной формы. Слыхали ли вы когда-нибудь, как мышь прыгает в пасть к змее, а муха летит на язык лягушки, а олененок бежит в лапы к тигру? Вот в чем сущность пожирания! Вы должны задаться вопросом: куда эти обманутые жертвы идут, по их мнению, и что, по их мнению, находится перед ними? И, конечно, вы должны спросить себя: что на самом деле было перед вашими глазами, когда вы разговаривали с тремя пальцами вашего хищника и следовали за ними прямо в его пасть!

— Они были похожи на людей, — заметил Кармоди. — А на что похож мой хищник, я не знаю.

— Не вижу, как помочь вам в этом, — сказал Модсли. — Информацию о хищниках собирать нелегко. Они очень индивидуальны. Их маскировка и ловушки основаны на ваших воспоминаниях, мечтах и фантазиях, ваших надеждах и желаниях. Хищник берет ваши сокровенные пьесы и разыгрывает их для вас — вы это уже видели. Чтобы узнать вашего хищника, вы должны узнать самого себя. Но легче понять Вселенную, чем себя.

— Что же мне делать? — спросил Кармоди.

— Учитесь! — ответил Модсли. — Будьте всегда настороже, передвигайтесь как можно быстрее, не доверяйте ничему и никому. И не думайте об отдыхе, пока не попадете домой.

— Домой! — повторил Кармоди.

— Да, в безопасности вы будете только на собственной планете. Хищник не может войти в вашу берлогу. Там вас будет поджидать множество заурядных опасностей, но уж, по крайней мере, не эта.

— А домой вы сумеете меня отослать? — спросил Кармоди. — Вы сказали, что работаете над машиной…

— Я ее уже сделал, — сказал Модсли. — Но вы должны помнить о ее ограничениях, которые обусловлены моими собственными. Моя машина может доставить вас туда, куда Земля ушла к настоящему времени, но это все, что она может.

— Но это все, что мне требуется! — воскликнул Кармоди.

— Нет, не все. КУДА — только первая из координат планеты, первое из трех «К». Вам предстоит еще определить второе «К» — КОГДА и третье — КАКАЯ из Земель ваша. Мой совет: соблюдайте эту последовательность. Как говорится, сначала время, потом подробности. Но уйти отсюда вам следует немедленно. Ваш хищник, чей аппетит вы дурацки раздразнили, может возвратиться в любой момент. И я не уверен, что на этот раз мне удастся так удачно вытащить вас из его пасти.

— А как вам это удалось? — полюбопытствовал Кармоди.

— Я быстренько сформировал приманку, — ответил Модсли. — Создал вашу копию, но больше размером и слегка аппетитнее. Хищник бросил вас и устремился за ней, истекая слюной. Но во второй раз мы его так не обманем.

Кармоди предпочел не спрашивать, было ли больно приманке.

— Я готов, — сказал он. — Но куда я иду и что там произойдет?

— Вы отправитесь на Землю. По всей вероятности, попадете на неправильную. Но я пошлю письмо одному лицу, большому знатоку времени. Он присмотрит за вами, если захочет, а после этого… Но кто может сказать, что будет после? Будь что будет, Кармоди! И будьте благодарны, если что-нибудь будет вообще!

— Я вам очень благодарен, — сказал Кармоди. — Чем бы все ни кончилось, большое вам спасибо!

— Ну, тогда все в порядке, — заключил Модсли. — И не забудьте про мое послание тому старику, если, конечно, вернетесь. У вас все готово? Машина вот здесь, рядом со мной. Я не успел сделать ее видимой, но выглядит она примерно как коротковолновая радиостанция «Зенит» на батарейках. Да где же она, черт возьми? Ага, вот. Приз берете?

— Я беру его! — закричал Приз, ухватившись обеими руками за Кармоди.

— Тогда все готово. Эту стрелку я ставлю сюда, затем поворачиваю эту и те две наверху… Надо полагать, вам будет приятно покинуть макрокосмос и оказаться на планете, хотя бы и не на своей собственной. Конечно, нет качественной разницы между атомом, планетой, Галактикой и Вселенной. Весь вопрос в том, какой масштаб удобнее для вас лично. Теперь я нажимаю эту…

Бамм! Пуфф! Хррруст! Медленное растворение, быстрое растворение, жидкое разведение, электронная музыка из внешнего пространства, внешнее пространство из электронной музыки, шелестят странички календаря, кувыркаются голова и ноги. Литавры звучат грозно, грозно звучат литавры. Вспышки ярких красок, женский голос, эхо причитаний, детский смех. Луч света падает на груду апельсинов из Яффы и превращает их в планеты, луч света падает на Солнечную систему и превращает ее в рябь на воде. Кадры мелькают медленнее, потом быстрее, затемнение, наплыв, свет.

Не путешествие, а сущий ад, но ничего другого Кармоди и не ожидал.

Часть III

Когда?

Глава 18

Когда перемещение закончилось, Кармоди провел инвентаризацию. Ощупав себя, он пришел к выводу, что у него по-прежнему две руки, две ноги, одно тело, одна голова и один разум. По крайней мере, все это вроде бы осталось при нем. Он также отметил, что при нем остался и Приз, который был вполне узнаваем, хотя и претерпел свою обычную метаморфозу. На этот раз из карлика он превратился в угловатую флейту.

— Пока все хорошо, — сказал Кармоди вслух и стал осматривать окрестности.

— Хорошо, но не все, — поправился он тут же. Он был подготовлен к тому, что окажется на неправильной Земле, но не ожидал, что она окажется настолько неправильной.

Он стоял на зыбкой почве у края болота. От стоячих бурых вод поднимались ядовитые миазмы. Вокруг росли широкие папоротники, низкие, с мелкими листьями кусты и пальмы с пышными кронами, среди которых затерялось одинокое кизиловое дерево. Воздух был горяч, как кровь, и насыщен ароматами и запахом гнили.

— Может, я во Флориде? — сказал Кармоди с надеждой.

— Боюсь, что нет, — отозвалась флейта, то есть Приз. Голос у него был низкий, мелодичный, но с избытком трелей.

— Как это ты разговариваешь? — спросил Кармоди, глядя на флейту.

— Ты же не удивлялся, что я говорил, когда был котелком, — ответил Приз. — Пожалуйста, я объясню. Вот здесь, возле моего мундштука, прикреплен патрон с CO2. Этот патрон — мои легкие. Конечно, запас ограничен. Прочее очевидно.

Для Кармоди это не было очевидно, но сейчас его интересовали более важные вещи.

— Где я? — спросил он.

— Не я, а мы, — поправил Приз. — Мы на планете Земля. Эта сырая местность в свое время станет Скарсдейлом, штат Нью-Йорк. — Он хихикнул. — Советую купить участок сейчас, пока цены низкие.

— Какого дьявола? Это не похоже на Скарсдейл.

— Конечно, нет. Оставляя на время вопрос о «Какойности», мы видим, что и «Когдашность» неправильная.

— Ну и… Когда же мы?

— Хороший вопрос. Но он из тех, на которые я могу дать только приблизительный, хотя и весьма достоверный ответ. Вполне очевидно, что мы находимся в фанерозое, который охватывает одну шестую геологического возраста Земли. Но в какой части фанерозоя, в палеозойской эре или в мезозойской? Здесь я должен рискнуть. Учитывая климатические особенности, я исключаю весь палеозой, кроме, быть может, конца пермского периода. Нет-нет, теперь я могу исключить и его! Погляди-ка вверх! Правее.

Кармоди поднял голову и увидел странную птицу, неловко взмахивающую крыльями.

— Определенно археоптерикс, — сказал Приз. — На это указывает его игольчатое оперение. Большинство ученых относит это существо к верхнеюрскому и меловому периодам, то есть заведомо позже триаса. Таким образом, мы можем исключить весь палеозой: мы определенно в мезозойской эре.

— Это довольно давно, а? — заметил Кармоди.

— Порядочно, — согласился Приз. — Впрочем, время мы можем и уточнить. Дай-ка мне немного подумать. — Он немного подумал и начал рассуждать: — Да, пожалуй, я прав. Это не триас! Болото — это подсказка, но, боюсь, неправильная. Однако цветущее покрытосеменное растение возле твоей левой ноги безошибочно указывает в нужном направлении. Но это не единственная примета. Ты обратил внимание вон на то кизиловое дерево? Хорошо, теперь повернись, и ты увидишь два тополя и фиговое дерево посреди небольшой группы хвойных. Мы на верном пути! Но заметил ли ты самую важную деталь, такую обычную в твоем времени, что вы просто не обращаете на нее внимания? Я говорю о траве, которая растет здесь в изобилии. Вплоть до юрских времен никакой травы не было! Только хвощи и папоротники! И это решает дело, Кармоди! Голову даю на отсечение, мы в меловом периоде и, вероятно, вблизи от его верхней границы.

У Кармоди было самое смутное представление о геологических периодах.

— Меловой? Это далеко от моего времени?

— О, около ста миллионов лет, плюс-минус несколько миллионов, — сказал Приз. — Меловой период продолжался почти семьдесят миллионов лет.

Кармоди даже не стал пытаться осмыслить все это. Он просто спросил у Приза:

— Откуда ты знаешь всю эту геологию?

— А как ты думаешь? — задиристо ответил Приз. — Изучил. Уж если мы едем на Землю, решил я, то нужно кое-что разузнать об этом месте. Чертовски здорово, что я это сделал! Если бы не я, ты бы бродил вокруг, разыскивая Майами, пока тебя не слопал бы какой-нибудь аллозавр.

— Кто слопал?

— Я говорю, — начал Приз, — об одном из тех уродливых представителей отряда зауришиа, ответвлением которого являются зауроподы со знаменитыми бронтозаврами во главе.

— Ты хочешь сказать, что тут есть динозавры?

— Я хочу сказать, — ответил Приз все с теми же неуместными трелями, — что это самый настоящий Динозавровилль и что я рад представившейся мне возможности приветствовать тебя в Веке Гигантских Рептилий.

Кармоди не успел ничего сказать. Он заметил движение слева и в самом деле увидел динозавра — махину высотой футов в двадцать и в добрых пятьдесят футов от носа до кончика хвоста. Держась вертикально на задних ногах, гигант быстро приближался к Кармоди.

— Тираннозавр? — спросил Кармоди.

— Точно! Тираннозавр-рекс. Самый знаменитый из отряда зауришиа. Как ты можешь заметить, это настоящий хищный динозавр. Впрочем, это детеныш. Длина клыков всего полфута, да и весит он не больше девяти тонн.

— И он ест мясо, — сказал Кармоди.

— Да, конечно! Впрочем, лично я думаю, что тираннозавры и все другие хищные ящеры питались главным образом безобидными гадрозаврами, широко распространенными в ту эпоху. Но это моя собственная теория.

Гигант был уже в пятидесяти футах от Кармоди. И на плоской болотистой равнине никакого укрытия: ни скалы, ни норы.

— Что мне делать? — спросил Кармоди.

— Лучше всего превратиться в растение, — посоветовал Приз.

— Но я не умею.

— Не умеешь? Тогда дело плохо. Улететь ты не сможешь, зарыться в землю не успеешь и убежать тебе, держу пари, не удастся. Гм-м… Положение становится затруднительным.

— Так что же делать?

— Ну, в данных обстоятельствах тебе следует относиться ко всему стоически. Я мог бы процитировать тебе что-нибудь из Эпиктета. А еще мы могли бы спеть псалом, если это поможет.

— К черту псалмы! Я удрать хочу.

Но флейта уже затянула: «Боже мой, я все ближе к тебе». Кармоди сжал кулаки. Тираннозавр был теперь прямо перед ними. Он высился над его головой, словно оживший подъемный кран. Ящер открыл свою ужасную пасть и…

Глава 19

— Хэлло, — сказал тираннозавр. — Меня зовут Эми. Мне шесть лет. А вас как зовут?

— Кармоди, — представился Кармоди.

— А я его Приз, — добавил Приз.

— Вы оба ужасно странные, — сказал Эми. — Никогда не видел таких. А я уже знаю и диметродона, и струтиомимуса, и сколозавра, и кучу других зверей. Вы тоже живете тут поблизости?

— Приблизительно, — сказал Кармоди. Потом вспомнил о разнице во времени и добавил: — Ну, не совсем близко.

Эми по-детски ойкнул и замолк, глазея на них. А Кармоди смотрел на него, подавленный величиной этой ужасной головы, размером с пилораму, с узкой пастью, усаженной рядами кинжалов. Страшилище! Только глаза — круглые, нежные, голубые, доверчивые — не вязались со зловещим обликом динозавра.

— Ну ладно, — сказал наконец Эми. — А что вы делаете в нашем парке?

— Разве это парк? — спросил Кармоди.

— Конечно, парк! — сказал Эми. — Детский парк. Но, по-моему, вы не ребенок, хотя вы и очень маленький.

— Ты прав, я не ребенок, — сказал Кармоди. — Я попал в ваш парк по ошибке. Пожалуй, мне бы стоило поговорить с твоим отцом.

— О'кей, — сказал Эми. — Залезайте ко мне на спину, я вас отвезу. И не забудьте, что именно я нашел вас. Друга своего тоже возьмите. Он-то действительно странный!

Кармоди сунул Приз в карман и взобрался на тираннозавра, использовав в качестве ступенек складки прочной, как железо, кожи. Как только он устроился поудобнее на шее, Эми пустился вприпрыжку на юго-запад.

— Куда мы направляемся? — спросил Кармоди.

— К моему отцу.

— А где он?

— В городе, у себя на работе. Где же ему еще быть?

— Конечно, где же еще? — согласился Кармоди и тут же ухватился покрепче, потому что Эми помчался галопом. Из кармана раздался приглушенный голос Приза:

— Все это чрезвычайно странно.

— Ты сам странный, — напомнил ему Кармоди и, устроившись поудобнее, стал смотреть по сторонам.

Обитатели этого города вряд ли называли его Динозавровиллем, но Кармоди не мог думать о нем иначе. Он лежал в двух милях от парка. Сначала они выбрались на дорогу (фактически широкую тропу), утрамбованную ногами бесчисленных динозавров до твердости бетона. То тут, то там им попадались гадрозавры, спавшие возле дороги под ивами или напевавшие что-то низкими приятными голосами. Кармоди спросил о гадрозаврах, но Эми сказал только, что отец считает их «серьезной проблемой».

Дорога шла через рощи, где росли березы, клены, лавр и падуб. Динозавры были в каждой роще: они носились туда-сюда под ветвями, копались в земле или сгребали мусор. Кармоди спросил, что они там делают.

— Прибирают, — презрительно сказал Эми. — Домохозяйки вечно заняты уборкой.

Местность впереди повышалась. Они оставили позади последнюю рощицу и углубились в лес.

Но это был не обычный лес: многие детали говорили о том, что его создали искусственно — целенаправленно и с большой предусмотрительностью. Его окаймлял широкий пояс фиг, хлебных и ореховых деревьев, за ним шли несколько рядов тонкоствольных гингко, а далее — только сосны да редкие канадские ели.

Чем дальше в лес углублялись путники, тем больше встречалось динозавров. Большинство составляли тераподы — плотоядные тираннозавры вроде Эми. Приз заметил также несколько орнитоподов и сотню-другую представителей семейства цератопсиа-трицератопсов с их гигантскими рогами. Почти все мчались сквозь лес легким галопом. Земля гудела под их ногами, дрожали деревья, в воздух вздымались облака пыли. Скрежетали, задевая друг друга, бронированные бока, и только быстрые повороты, внезапные остановки и рывки помогали избегать столкновений. А сколько рева было из-за правил уличного движения! Зрелище нескольких тысяч спешащих динозавров было так же ужасно, как и исходящий от них запах, точнее, вонь.

— Вот мы и на месте, — сказал Эми и остановился так резко, что Кармоди чуть не слетел с его шеи. — Тут мой папа.

Осмотревшись, Кармоди увидел, что Эми доставил его в небольшую рощу секвой. Здесь был как бы оазис покоя. Два динозавра медленно прохаживались меж красными стволами, не обращая внимания на суматоху, царившую всего в пятидесяти ярдах от них. Кармоди решил, что здесь можно спешиться, не опасаясь быть раздавленным, и соскользнул со спины Эми.

— Папочка! — крикнул Эми. — Эй, папа, посмотри, что я нашел, ты только взгляни!

Один из ящеров поднял голову. Это был тираннозавр заметно больше Эми, с белыми полосами на синей коже. Его серые глаза были налиты кровью. Он неторопливо повернулся и недовольно спросил:

— Сколько раз я просил тебя не бегать сюда?

— Прости, папа, но ты посмотри, что я…

— Ты всегда просишь прощения, — сказал тираннозавр, — а ведешь себя по-прежнему. Мы с матерью постоянно говорим о твоем поведении, Эми. Ни она, ни я не хотели бы, чтобы из тебя получился горластый неотесанный битник, не имеющий понятия, как подобает себя вести воспитанному динозавру. Я люблю тебя, сын мой, но ты должен научиться…

— Папа! Неужели ты не можешь отложить свою лекцию на потом и посмотреть (просто посмотреть!) на то, что я нашел?!

Пасть старшего тираннозавра захлопнулась, он гневно взмахнул хвостом. Но потом он все же опустил голову и, взглянув туда, куда показывал сын, увидел Кармоди.

— Боже милостивый! — воскликнул он.

— Добрый день, сэр, — сказал Кармоди. — Меня зовут Томас Кармоди. Я человек. Не думаю, что сейчас на этой Земле есть другие люди или хотя бы приматы. Мне трудно объяснить, как я попал сюда, но пришел я с миром и все такое… — закончил он не очень вразумительно.

— Фантастика! — только и сказал отец Эми. Он повернулся к своему коллеге: — Баксли! Ты видишь то, что я вижу? Ты слышишь то, что я слышу?

Баксли, который был тираннозавром примерно того же возраста, что и отец Эми, ответил:

— Вижу, Борг, но не верю своим глазам.

— Говорящее млекопитающее! — воскликнул Борг.

— Не могу поверить, — повторил Баксли.

Глава 20

Чтобы свыкнуться с мыслью о говорящих млекопитающих, Боргу потребовалось куда больше времени, чем потребовалось Кармоди, чтобы поверить в существование говорящих ящеров. Но в конце концов Борг ее принял. Как позже заметил Приз, ничто так не помогает поверить в существование факта, как его, факта, личное присутствие.

Борг пригласил Кармоди в контору, которая помещалась под пышной листвой плакучей ивы. Сели, откашлялись, помолчали, соображая, с чего начать. Наконец Борг произнес:

— Итак, вы — млекопитающее из будущего, да?

— Похоже, что так, — ответил Кармоди. — А вы — здешнее пресмыкающееся из прошлого?

— Никогда не думал о себе как о существе из прошлого, — сказал Борг. — Ну, предположим, что это правда. А далеко ли будущее, откуда вы пришли?

— Сто миллионов лет или около того.

— Гм. Далековато. Да, в самом деле далековато.

— Да, это довольно далеко, — сказал Кармоди.

Борг кивнул и хмыкнул. Кармоди понял, что динозавр не знает, о чем говорить дальше. Борг производил впечатление очень достойной личности: гостеприимный, хотя и погруженный в свои дела, хороший семьянин, но не мастер поговорить — словом, немного скучноватый почтенный тираннозавр из среднего класса.

— Ну-ну, — произнес наконец Борг, когда молчание стало тягостным. — И как там в будущем?

— Прошу прощения?

— Я спрашиваю, как там у вас в будущем?

— Хлопотно, — вздохнул Кармоди. — Суматоха. Полно новых изобретений, а они только затрудняют жизнь.

— Да-да-да, — сказал Борг. — Примерно так и представляют будущее наши парни с воображением. Некоторые даже пишут, будто эволюция идет к тому, что млекопитающие станут доминировать на Земле. Но я считаю это передержкой, гротеском.

— Наверное, так это и выглядит, — дипломатично согласился Кармоди.

— Но ваш вид — доминирующий?

— Ну… один из доминирующих.

— А как насчет пресмыкающихся? Или точнее: как дела у тираннозавров там, в будущем?

У Кармоди не хватило духу сказать, что динозавры вымерли и что вымерли они за шестьдесят миллионов лет до появления человека, а пресмыкающиеся занимают в природе третьестепенное место.

— Как дела? Именно так, как и следовало ожидать, — сказал Кармоди, чувствуя себя пифией, и к тому же трусливой.

— Хорошо! Я примерно так и думал, — сказал Борг. — Мы — крепкий народ, знаете ли, у нас есть сила и здравый смысл. Ну а много ли хлопот от сосуществования людей и ящеров?

— Нет, хлопот немного, — с легкостью сказал Кармоди.

— Рад слышать. Я боялся, что динозавры при своих размерах окажутся… э-ээ… тяжеловаты на руку.

— Нет-нет! Можно даже сказать, что динозавры всем нравятся.

— Очень приятно слышать это от вас, — сказал Борг.

Кармоди пробормотал еще что-то и замолк, сгорая от стыда.

— Нас, динозавров, мало занимает будущее, — продолжал Борг, переходя на высокопарный стиль послеобеденного оратора. — И так было всегда. Наш вымерший предок, аллозавр, был грубым прожорливым хищником с дурным нравом. Его же предок, цератозавр, — это всего-навсего карликовый карнозавр. Судя по размерам его черепной коробки, он был невероятно глуп. Были, безусловно, и другие карнозавры, а до них — потерянное звено, тот древнейший предок, от которого произошли все ящеры — и четвероногие, и двуногие.

— Двуногие, конечно, доминируют? — спросил Кармоди.

— Конечно! Четвероногие трицератопсы — тупоголовые твари, но небольшое поголовье мы все же сохраняем. Добавление их мяса к рубленой бронтозаврине делает ее необычайно вкусной. Есть и другие виды ящеров. Гадрозавры, например. Вы могли их заметить по дороге в город.

— Да, заметил. Они пели.

— Эти типы всегда поют, — сказал Борг сурово.

— Вы их тоже едите?

— О, небо! Конечно, нет! Гадрозавры разумны! Единственные разумные существа на планете, не считая нас — тираннозавров.

— Ваш сын сказал, что они — «серьезная проблема».

— Да, проблема! — подтвердил Борг вызывающим тоном.

— В каком смысле?

— Они ленивы. А также угрюмы и грубы. Я знаю, что говорю, у меня были слуги-гадрозавры. У них нет ни самолюбия, ни инициативы, они ни к чему не стремятся. Не знают, кто их высиживал, и, похоже, не очень-то и желают знать. А еще когда они говорят с вами, то никогда не смотрят в глаза.

— Но они хорошо поют, — возразил Кармоди.

— Да, поют они хорошо. Наши лучшие исполнители — гадрозавры. И на тяжелых работах они хороши, конечно, если есть надзор. Внешность их подводит — этот утиный клюв… Но это не их вина, тут ничего не поделаешь. А в будущем проблема гадрозавров решена?

— Да, — сказал Кармоди. — Их раса вымерла.

— Возможно, это и к лучшему, — сказал Борг. — Да, думаю, это к лучшему.

Кармоди и Борг беседовали несколько часов. Кармоди узнал, в частности, об урбанистических проблемах ящеров. Лесные города переполнялись, поскольку все больше динозавров покидало деревни ради удобств цивилизации. За последние пятьдесят лет крайне обострилась ситуация на дорогах. Гигантские ящеры любят скорость и гордятся быстротой своих рефлексов. Но когда несколько тысяч динозавров одновременно ломятся через лес, столкновения неизбежны. И последствия их весьма трагичны; только представьте: два ящера по сорок тонн каждый сталкиваются на скорости тридцать миль в час! Сломанные шеи — сплошь и рядом.

Конечно, были и другие проблемы. Переполненные города как результат демографического взрыва. Во многих странах ящеры живут на краю голода. Войны и эпидемии помогали бороться с перенаселением, но в недостаточной степени.

— Проблем у нас масса, — вздохнул Борг. — Некоторые из наших лучших умов впали в отчаяние. Но я по натуре оптимист. Мы, ящеры, и прежде видели тяжелые времена, но сумели выстоять. И новые проблемы мы разрешим, как и прежние. По-моему, у нас, динозавров, есть врожденное благородство, искра разума, неиссякаемая жажда жизни. Не могу поверить, что все это пропадет.

— Вы выстоите, — сказал Кармоди. Что ему еще оставалось, кроме этой джентльменской лжи?

— Я знаю, — сказал Борг. — Однако всегда приятно получить подтверждение. Благодарю вас за это. А сейчас, полагаю, вам надо поговорить со своими друзьями.

— С какими друзьями? — спросил Кармоди.

— Я имею в виду млекопитающее, которое стоит у вас за спиной, — ответил Борг.

Кармоди тотчас обернулся и увидел коротенького толстого человека в очках. Он был одет в темный деловой костюм, в левой руке держал портфель, а под мышкой — зонтик.

— Мистер Кармоди? — спросил он.

— Да, я Кармоди, — ответил Кармоди.

— Я — Саргис из Бюро Подоходных Налогов. Нам пришлось здорово погоняться за вами, мистер Кармоди, но от Бюро не скрыться.

Борг сказал, что его это не касается, и сравнительно бесшумно (для такого крупного тираннозавра) удалился.

— Странные у вас друзья, — сказал Саргис, глядя ему вслед. — Но это не мое дело, хотя ФБР может проявить к нему интерес. Я здесь исключительно из-за налогов за 1965 и 1966 годы. В моем портфеле ордер на вашу выдачу, он в полном порядке — можете убедиться. Прошу вас следовать за мной. Моя машина времени припаркована за этим деревом.

— Нет! — сказал Кармоди.

— Советую подумать, — настаивал налоговый инспектор. — Ваше дело может быть разрешено к обоюдному удовлетворению заинтересованных сторон. Но оно должно быть заслушано немедленно. Правительство Соединенных Штатов не любит, чтобы его заставляли ждать. А отказ подчиниться решению Верховного Суда…

— Я сказал «нет»! — отрезал Кармоди. — Убирайтесь вон! Я знаю, кто вы!

Ибо, вне всякого сомнения, это был его хищник. Грубая подделка под налогового инспектора никого не могла обмануть. И портфель, и зонтик приросли к левой руке. Черты лица были правильны, но хищник забыл про уши. И самое нелепое: коленки у него сгибались назад.

Кармоди повернулся и ушел. Хищник не двинулся с места. Очевидно, на преследование он не был рассчитан. Он взвыл от голода и ярости. И исчез.

Кармоди, однако, даже не успел поздравить себя с избавлением, потому что мгновение спустя тоже исчез.

Глава 21

— Войдите, войдите!

Кармоди только глазами хлопал: динозавров и в помине не было, и сам он уже не в лесу мелового периода, а в какой-то маленькой пыльной комнатенке, где каменный пол холодит ноги, окна покрыты копотью и пламя высоких свечей беспокойно дрожит от сквозняка.

За высокой конторкой сидел человек. У него был длинный нос, костлявое лицо, запавшие глаза, коричневая родинка на левой щеке, тонкие и бескровные губы.

Человек сказал:

— Я — мое преподобие Клайд Бидл Сизрайт. А вы, конечно, мистер Кармоди, которого так любезно направил к нам мистер Модсли. Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, ваше путешествие с планеты мистера Модсли было приятным.

— Распрекрасным, — пробурчал Кармоди. Пусть это прозвучало и невежливо, но внезапные переброски из мира в мир ему уже изрядно осточертели.

— Ну, как поживает мистер Модсли? — спросил Сизрайт с сияющей улыбкой.

— Расчудесно. А где я?

— Разве мой секретарь в приемной не объяснил вам?

— Не видел я никаких секретарей и никакой приемной не видел!

— Ай-яй-яй! — нежно закудахтал Сизрайт. — Наверное, приемная опять выпала из фазы. Я уже раз десять ее чинил, но она вечно десинхронизируется. Знаете, это и клиентов раздражает, а секретарю приходится еще хуже — бедняга тоже выпадает из фазы и иногда не может попасть домой, к семье, по неделе и больше.

— Да, плохи его дела, — сказал Кармоди, чувствуя, что уже близок к истерике. — А не намерены ли вы все-таки, — продолжал он, еле сдерживаясь, — объяснить мне для начала, что же это за место и как мне отсюда попасть домой?

— Успокойтесь, — сказал Сизрайт. — Может быть, чашечку чая, а? Нет? Так вот, это, как вы изволили выразиться, место — Всегалактическое Бюро Координат. Наш устав — на стене. Можете ознакомиться.

— А как я сюда попал? — спросил Кармоди.

Сизрайт улыбнулся, поиграл пальцами.

— Очень просто, сэр. Получив письмо от мистера Модсли, я распорядился предпринять розыск. Клерк нашел вас на Земле ВЗ444123С22. Это была явно не ваша Земля. Конечно, мистер Модсли сделал все, что мог, но определение координат — не его специальность. Поэтому я взял на себя смелость переместить вас сюда, в Бюро. Но если вы хотите вернуться на ту, вышеупомянутую Землю…

— Нет-нет, — сказал Кармоди. — Я только никак не пойму, где… Вы, кажется, сказали, что это какая-то служба по определению координат?

— Это Всегалактическое Бюро Координат, — вежливо поправил Сизрайт.

— Значит, я не на Земле?

— Конечно, не на Земле. Или, выражаясь более строго, вы не в каком-либо из возможных, вероятных, потенциальных или темпоральных миров земной конфигурации.

— О'кей, прекрасно! — сказал Кармоди, тяжело дыша. — А вы, мистер Сизрайт, были когда-нибудь на какой-либо из тех Земель?

— Увы, не имел удовольствия. По роду работы я вынужден почти безотлучно сидеть в конторе, а досуг провожу в кругу семьи, в своем коттедже, и…

— Так, значит, — взревел Кармоди, — вы никогда не бывали на Земле! Так почему же, черт вас возьми, вы сидите в этой идиотской комнатенке при свечах, да еще нахлобучив цилиндр, словно вы из книжки Диккенса?! Почему, а? Мне просто хочется услышать, что вы скажете, — ведь я уже знаю этот распроклятый ответ! Просто нашелся сукин сын, который опоил меня каким-то зельем. И все мне чудится — весь этот собачий бред! И вы сами чудитесь — крючконосый ублюдок со всеми вашими ухмылками!

Кармоди шлепнулся на стул, пыхтя как паровоз и победно взирая на Сизрайта. И ждал, что теперь все вокруг рассыплется, все его нелепые видения исчезнут, а сам он проснется в своей кровати, у себя в квартире, или на диване у приятеля, или, на худой конец, на больничной койке.

Но ничего не рассыпалось. Триумф не состоялся, и Кармоди почувствовал, что уже ничего не соображает, но и на это ему наплевать — так он устал…

— Вы закончили свой монолог? — ледяным тоном спросил Сизрайт.

— Кончил, — вздохнул Кармоди. — Простите.

— Не терзайтесь, — спокойно сказал Сизрайт. — Вы переутомились, это естественно. Но я ничем не сумею помочь вам, если вы не возьмете себя в руки. Разум может привести вас домой, истерика не приведет никуда.

— Еще раз прошу прощения, — пробормотал Кармоди.

— Что касается этой комнаты, которая вас так напугала, то я декорировал ее специально для вас же. Конечно, эпоха подобрана приближенно, но это все, что мне удалось за недостатком времени. И лишь для того, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Это вы хорошо придумали, — сказал Кармоди. — Значит, и ваша внешность?..

— Конечно, — улыбнулся Сизрайт. — Я и себя декорировал, так же как и комнату. Это не слишком трудно. Но нашим клиентам такие штришки обычно нравятся.

— Мне тоже нравится, — согласился Кармоди. — Теперь я понимаю, что это успокаивает.

— Я и хотел, чтобы успокаивало, — сказал Сизрайт. — А насчет вашего предположения, что все это сон, что ж… в нем что-то есть!..

— В самом деле?

Мистер Сизрайт энергично кивнул.

— Предположение само по себе ценно, но вам оно нисколько не поможет.

— Ох! — Кармоди снова повалился на стул.

— Строго говоря, — продолжал Сизрайт, — между воображаемыми и подлинными событиями существенной разницы нет. Разница лишь в терминах. Между прочим, сейчас вам ничего не снится, мистер Кармоди. Но будь все это сном, вам следовало бы действовать точно так же.

— Ничего не понимаю, — сказал Кармоди. — Только верю вам на слово, что все это на самом деле… — Он заколебался. — Но вот чего я на самом деле не понимаю: почему все так похоже? Я о том, что Галактический Центр похож на наш Радио-сити, а динозавр Борг говорит не как динозавр и даже не так, как говорящий динозавр должен говорить. И…

— Ради бога, не терзайтесь!

— Простите.

— Вы хотите, чтобы я объяснил вам, — продолжал Сизрайт, — почему действительность такова, какова она есть. Но ведь это необъяснимо. Просто надо приучиться подгонять свои предрассудки к новым фактам. Не следует ожидать, что действительность станет к вам приспосабливаться — разве что изредка. Если вы столкнулись с чем-то необычным, тут ничего не поделаешь. Вы поняли меня?

— Пожалуй, да.

— Отлично! Так вы уверены, что не хотите чаю?

— Спасибо, не хочу.

— Тогда подумаем, как доставить вас домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Не так ли?

— Конечно, лучше, — согласился Кармоди. — А вам это очень трудно?

— Трудно? Я бы так не сказал, — протянул Сизрайт. — Это дело, конечно, сложное, требующее точности и даже связанное с известным риском. Но трудным я бы его все-таки не назвал.

— А что вы считаете действительно трудным? — спросил Кармоди.

— Квадратные уравнения, — не задумываясь ответил Сизрайт. — Никак не могу научиться их решать, хотя пробовал миллион раз. Вот это, сэр, настоящая трудность! Однако вернемся к вашему делу.

— А вы знаете, куда ушла моя Земля? — спросил Кармоди.

— «Куда» — это не проблема. «Куда» вас уже доставили, правда, толку от этого не было, поскольку «Когда» оказалось таким далеким от искомого. Но теперь, я полагаю, мы попадем в ваше личное «Когда» без лишней возни. «Какая» Земля — вот в чем фокус!

— Это непреодолимо?

— Вообще-то преодолимо, — успокоил Сизрайт. — Всего-навсего мы должны рассортировать Земли и выяснить, которая из них ваша. Дело простое. Как сказали бы у вас: все равно что подстрелить рыбу в бочке.

— Никогда не пробовал, — сказал Кармоди. — А это легко?

— Какая рыба и какая бочка. Акулу в ванне вы подстрелите без труда. Значительно трудней попасть в кильку в цистерне. Все зависит от масштаба. Но вы все-таки должны признать, что и в том и в другом случае принцип один и тот же, и весьма простой.

— Да, наверное, — согласился Кармоди. — Но хоть это в принципе и просто, не понадобится ли слишком много времени, если вариантов чересчур много?

— Не совсем так, но верно подмечено, — просиял Сизрайт. — Сложность, знаете ли, иногда полезна. Она способствует классификации и идентификации.

— Ну хорошо… А теперь что?

— А теперь мы приступим к делу, — воскликнул Сизрайт, энергично потирая руки. — Мы тут с коллегами подобрали некоторое количество миров. И, между прочим, полагаем, что ваш мир должен оказаться среди них. Но опознать его, конечно, можете только вы сами.

— Я должен буду присмотреться?

— Что-то в этом роде. Точнее, вы должны в них вжиться. И каждый раз, как только разберетесь, сообщайте мне, попали мы с вами в ваш мир или в какой-то иной. Если это ваш мир — делу конец. Если иной, мы переместим вас в следующий из вероятных.

— Весьма разумно, — согласился Кармоди. — А много у вас этих вероятных Земель?

— Невероятное множество! Но у нас есть надежда на быстрый успех, если только…

— Что «если»?

— Если только хищник не догонит вас раньше.

— Мой хищник?

— Он все еще идет по следу, — сказал Сизрайт. — И, как вы теперь знаете, устраивает вам ловушки, а материал для ловушек берет из ваших воспоминаний. Эти «земноморфные сцены» — я так бы их назвал — должны убаюкать вас, обмануть и заставить, ничего не подозревая, идти к нему прямо в пасть.

— И он будет вторгаться во все ваши миры?

— Конечно! Безопасного убежища нет. Напротив, чем тщательнее ваш поиск, тем сильнее нависшая над вами опасность. Вы спрашивали о снах и действительности. Так вот, запомните: все доброе действует открыто; все злое непременно хитрит, трусливо прикрываясь иллюзиями, масками, грезами.

— А вы можете предпринять что-нибудь против моего хищника? — спросил Кармоди.

— Нет, не могу. И ничего не сделал бы, даже если бы и мог. Пожирание — закон природы. Даже богов иногда пожирает Рок. Вы не должны быть исключением из универсального правила.

— Так я и думал, что вы скажете что-нибудь в таком роде, — вздохнул Кармоди. — Но хоть чем-нибудь вы мне помочь можете? Намек там какой-нибудь или признак, по которому можно отличить мой мир от мира хищника…

— Для меня отличие очевидно, — сказал Сизрайт. — Но мы с вами воспринимаем мир по-разному. Вам не помогут мои наблюдения, мне не помогут ваши. Ну что ж, пока вам удавалось уходить благополучно.

— Да, мне везло. Пока.

— Значит, вы счастливчик. Вот у меня есть мастерство, но нет везенья. И кто скажет, что важнее? Не я, сэр. И, конечно, не вы. Так что мужайтесь, мистер Кармоди. Смелость, знаете… э-э… планеты берет. Верно? Так что изучайте миры, берегитесь иллюзий, выходите сухим из воды и не прозевайте с перепугу свой подлинный мир.

— А что, если я нечаянно прозеваю? — спросил Кармоди.

— Тогда ваши поиски не кончатся никогда. Только вы сами можете узнать свою настоящую Землю. Если же вы не найдете ее среди самых вероятных, будем искать среди просто вероятных, потом — среди менее вероятных, а потом — среди наименее вероятных. Число возможных Земель не бесконечно, но у вас просто жизни не хватит осмотреть их все и опять начать сначала.

— Ну ладно, — неуверенно сказал Кармоди. — Видимо, другого пути нет.

— У меня нет другого способа помочь вам, — подтвердил Сизрайт. — И не думаю, что вообще есть другие способы. Если хотите, я наведу справки в соседней галактической системе. Но это потребует известного времени…

— Боюсь, что времени у меня нет, — вздохнул Кармоди. — Вероятно, мой хищник уже близко. Прошу вас, мистер Сизрайт, приступайте. Посылайте меня на ближайшую из вероятных Земель. И благодарю вас за заботу и терпение.

— Пожалуйста, — легко согласился Сизрайт, явно довольный. — Буду надеяться, что самый первый мир и окажется тем, который вы ищете.

Он нажал кнопку на своем столе. В первый миг ничего не произошло. Но как только Кармоди мигнул, все свершилось. Его доставили на место — прямиком на Землю. Или на точную ее копию.

Часть IV

Какая земля?

Глава 22

Кармоди оказался на опрятной равнине. В синем небе сверкало золотое солнце. Он медленно огляделся. Впереди, в полумиле от него, виднелся небольшой город. Он был построен не в обычной американской манере — с бензоколонками на окраине, щупальцами сосисочных, каймой мотелей и панцирем свалок. Скорее он был похож на итальянский городок, раскинувшийся среди холмов, или же на швейцарскую деревню, которые внезапно возникают перед вами и так же внезапно пропадают — без преамбул и пояснений, сразу являя вам и свой центр, и окраины, и ничего не приукрашивая.

Несмотря на эту чужеродность, Кармоди был все же уверен, что городок американский. И он осторожно двинулся к городу, готовый, чуть что не так, стремительно броситься прочь.

Однако все было в порядке. Город выглядел приветливо, щедро распахивая перед ним свои улицы и радушно улыбаясь широкими витринами. Углубляясь в город, Кармоди обнаруживал все новые и новые приятные места. В центре его поджидала площадь, похожая на итальянскую пьяццу, только поменьше размером. Посреди этой пьяццы был фонтан — мраморная копия мальчика с дельфином. Из пасти дельфина била струя чистой воды.

— Надеюсь, вам нравится? — произнес голос за левым плечом Кармоди.

Кармоди не отпрянул в ужасе. Он даже не повернулся. Голоса, раздающиеся у него за спиной, перестали его пугать. Он даже подумал, что, по-видимому, в Галактике многим нравится обращаться к нему таким образом.

— Очень мило, — сказал Кармоди.

— Я сам построил все это, — продолжал голос. — Мне казалось, что фонтан, несмотря на архаичность концепции, эстетически оправдан. А эта пьяцца со скамьями и тенистыми каштанами — точная копия площади в Болонье. Снова повторю: я не боюсь упреков в старомодности. Истинный художник, как мне кажется, использует все, что считает необходимым, будь оно тысячелетней давности или только вчерашнее.

— Согласен целиком и полностью, — сказал Кармоди. — Позвольте представиться. Меня зовут Томас Кармоди.

Улыбаясь, он обернулся с протянутой рукой, но за левым плечом никого не оказалось, как, впрочем, и за правым. На площади никого не было.

— Извините меня, — произнес голос. — Я не хотел напугать вас. Думал, вы знаете…

— Знаю что? — спросил Кармоди.

— Знаете обо мне.

— Понятия не имею. Кто вы? Откуда говорите?

— Я голос города, — сказал голос. — Или, выражаясь точнее, я и есть город. Говорящий город, говорящий сейчас с вами.

— Неужели? — насмешливо бросил Кармоди. И сам себе ответил: «Да. Полагаю, что это так. Говорящий город? Подумаешь!»

Город так город. Кармоди даже не очень удивился. Ему надоело, по правде говоря. Он уже встречался со множеством существ гигантских размеров, обладающих сверхъестественными способностями. А сколько раз его швыряло из одного конца Вселенной в другой! Силы, твари и воплощения кидались на него со всех сторон, так что временами он даже терял хладнокровие. Кармоди был рассудительным человеком; он понимал, что существует межзвездная иерархия и что человек стоит в ней не слишком высоко. Но гордость у него тоже была. Он считал, что и человек чего-то стоит — и не только для себя самого. Если ты только и делаешь, что охаешь, ахаешь и чертыхаешься, встречаясь со всеми этими инопланетными штуками, то о каком самоуважении можно говорить? А Кармоди не хотел терять самоуважения. Это было то немногое, что у него пока еще оставалось.

И потому он отвернулся от фонтана и спокойно пересек площадь, словно разговаривал с городами каждый день и все это давно ему надоело. Он прошелся по нескольким улицам и проспектам, заглядывая в витрины лавок и рассматривая дома, и немного постоял перед статуей.

— Ну? — спросил город через некоторое время.

— Что «ну»? — тут же отозвался Кармоди.

— Что вы думаете обо мне?

— Вы — о'кей.

— Только о'кей?

— Видите ли, — сказал Кармоди, — город это город. Если знаешь один, то, в сущности, знаешь и все остальные.

— Это не так! — воскликнул город, явно уязвленный. — Я заметно отличаюсь от всех других городов. Я — уникум.

— В самом деле? — Кармоди пожал плечами. — А по-моему, вы выглядите как скопление плохо подогнанных частей. У вас тут итальянская площадь, группа греческих статуй, позднеанглийская готика, нью-йоркский многоквартирный дом старого стиля, калифорнийская сосисочная, похожая на портовый буксир, и бог знает что еще. Что тут уникального?

— Уникальна комбинация всех этих форм в осмысленном ансамбле, — возразил город. — У меня внешнее разнообразие при внутреннем единстве. Эти старые формы вовсе не анахронизмы. Каждая представляет определенный стиль жизни и, как таковая, занимает отведенное ей место в хорошо отлаженной машине для поддержания жизни, каковой является город.

— Это ваше личное мнение, — сказал Кармоди. — Между прочим, есть у вас имя?

— Конечно, есть. Мое имя Беллуэзер[46]. Беллуэзер, штат Нью-Джерси. Не хотите ли кофе, или же сандвич, или свежих фруктов?

— Кофе хорошо бы, — сказал Кармоди и позволил городу проводить себя за угол в кафе на открытом воздухе. Оно называлось «Ну-ка, мальчик!» и было точной копией салуна Веселых Девяностых, с механическим пианино, лампами в стиле Тиффани и канделябрами из граненого стекла. Там было очень чисто, как и повсюду в этом городе, но людей не было совсем.

— Прекрасная обстановка, как по-вашему? — спросил город.

— Походная, — сказал Кармоди. — Годится, если вам нравится такой стиль.

Поднос из нержавеющей стали с дымящейся кружкой «капуччино» сам собой опустился на стол.

— По крайней мере, обслуживают здесь хорошо, — добавил Кармоди и отхлебнул кофе.

— Хорошо? — спросил город.

— Да, очень.

— Я горжусь своим кофе, — заявил Беллуэзер. — И своей кухней тоже. Не хотите ли чего-нибудь? Омлет, например, или суфле?

— Нет, спасибо, — отрезал Кармоди. И, откинувшись на спинку стула, спросил: — Так что, вы — образцовый город?

— Да, имею честь быть таковым, — сказал Беллуэзер. — Я новейшая, самая последняя модель и, надеюсь, наилучшая. Я был спроектирован объединенной исследовательской группой Йельского и Чикагского университетов, которую финансировал фонд Рокфеллера. Детальной проработкой занимался в основном Массачусетский технологический институт, хотя отдельные участки меня были выполнены в Принстоне и в «Рэнд Корпорейшен». Главным подрядчиком была компания «Дженерал Электрик», а деньги пожертвовал фонд Форда, а также другие организации, называть которые я не имею права.

— Интересная история, — заметил Кармоди с деланным безразличием. — Вон там, через дорогу, готический собор, да?

— Да, готический, целиком и полностью, — подтвердил Беллуэзер. — Но он межконфессиональный, открыт для верующих любой религии. Вместимость — триста посадочных мест.

— Не так уж много для такого здания.

— Конечно. Но я хотел соединить благоговение с комфортом. Людям это нравится, — возразил город.

— А где, между прочим, люди? — поинтересовался Кармоди. — Я никого не видел.

— Они ушли, — скорбно сказал город. — Все меня покинули.

— Почему?

Беллуэзер помолчал, а затем через силу выговорил:

— Произошел разлад в отношениях города с горожанами. Непонимание или несчастливая цепь недоразумений. Подозреваю, что здесь и подстрекатели приложили руку.

— Но что именно произошло?

— Не знаю. В самом деле не знаю, — сказал Беллуэзер. — Однажды они все ушли. Именно так! Но я надеюсь, что они вернутся.

— Возможно, — согласился Кармоди.

— Я уверен, что вернутся, — сказал город твердо. — Между прочим, почему бы и вам не остаться здесь, мистер Кармоди?

— Мне? Я как-то не думал об этом…

— Вы, похоже, устали от путешествий. Уверен, вам надо отдохнуть.

— Да, постранствовал я немало, — вздохнул Кармоди.

— Может быть, вам у меня понравится, — сказал Беллуэзер. — Во всяком случае, у вас будет уникальный опыт: самый современный город в мире, и весь к вашим услугам.

— Звучит заманчиво, — протянул Кармоди. — Я должен подумать.

Образцовый город Беллуэзер его заинтересовал, но он все же никак не мог избавиться от тревожных мыслей. Ему хотелось точно знать, что именно здесь случилось и почему все жители покинули город.

Глава 23

По настоянию Беллуэзера Кармоди провел эту ночь в роскошном номере для новобрачных отеля «Король Георг V». Спал он до утра и проснулся в хорошем настроении, бодрым и отдохнувшим. Его мозг давно требовал передышки.

Беллуэзер сервировал ему завтрак на террасе и, пока Кармоди насыщался, исполнял веселый квартет Гайдна. Воздух был восхитителен; без пояснения Беллуэзера Кармоди так бы никогда и не догадался, что он кондиционированный. Температура и влажность были идеальны. С террасы открывался превосходный вид на западный квартал Беллуэзера — прелестное нагромождение китайских пагод, венецианских мостиков, японских каналов (в центре — зеленый холм), древнегреческого храма (коринфский ордер), автостоянки, норманнской башни и многого другого.

— Прекрасный тут у вас вид, — похвалил Кармоди.

— Я рад, что вам нравится, — тут же отозвался город. — Стиль был предметом многочисленных дискуссий, которые велись со дня моей закладки. Одна группа зодчих стояла за единство стиля — гармонию форм, слитых в гармоническое целое. Но это уже было! Образцовых городов такого типа довольно много, но все они однообразны и скучны. Создавал их один человек или несколько, все равно в них нет жизни. Они и на города-то не похожи.

— Но вы и сами до некоторой степени искусственны, — возразил Кармоди.

— Конечно! — согласился город. — Но я и не претендую ни на что другое. Я не фальшивый город будущего и не какой-нибудь псевдофлорентийский ублюдок. Я — конгломерат. Я должен интересовать, волновать и вместе с тем быть практичным и функциональным.

— Для меня вы — о'кей, — констатировал Кармоди. — А что, все образцовые города разговаривают, как вы?

— Нет, — ответил Беллуэзер. — До сих пор другие города не могли произнести ни единого слова. Но их жителям это не нравилось. Им не нравились города, которые делают свое дело безмолвно. Молчаливый город кажется слишком огромным, слишком властным и бездушным. Вот почему я был создан с искусственным интеллектом.

— Понимаю, — согласился Кармоди.

— Хорошо, что вы поняли. Искусственное сознание персонифицирует меня, что очень важно в эпоху всеобщего обезличивания. Оно делает меня истинно отзывчивым и позволяет творчески подходить к потребностям потребителей. Мы можем вести дискуссии — я и мои жители можем благодаря постоянному диалогу помогать друг другу в создании истинно жизнеспособной городской среды. Можем совершенствовать друг друга, не теряя при этом индивидуальности.

— Звучит превосходно, — сказал Кармоди. — Но, к сожалению, вам здесь не с кем вести диалог.

— Это единственная брешь в схеме, — согласился Беллуэзер. — Но сейчас у меня есть вы.

— Да, у вас есть я, — повторил Кармоди. И удивился, почему эти слова звучат неприятно.

— А у вас, само собой разумеется, есть я, — подхватил Беллуэзер. — Отношения должны быть взаимными. А теперь, дорогой Кармоди, позвольте показать вам меня. Потом мы сможем заняться вашим поселением и унификацией.

— Чем-чем?

— Я неудачно выразился, — тут же поправился Беллуэзер. — Это такой научный термин. Вы же понимаете, что взаимные отношения требуют и взаимных обязательств. Иначе и быть не может, ведь так?

— Но ведь отношения могут строиться и на принципе невмешательства?

— Мы стараемся уйти от этого, — сказал Беллуэзер. — Невмешательство — это доктрина эмоций, знаете ли, которая ведет прямой дорогой ко вседозволенности. А сейчас, если вы пройдете сюда…

Следуя совету Беллуэзера, Кармоди отправился осматривать его достопримечательности. Он посетил электростанцию, очистные сооружения и предприятия легкой промышленности. Побывал в детском парке и доме престарелых. Обошел музей и картинную галерею, осмотрел концертный зал, театр, кегельбан, бильярдную, автотрек и кинотеатр. Он устал, натер ноги и хотел было остановиться, но Беллуэзер настаивал на полной самодемонстрации. Кармоди пришлось осмотреть пятиэтажное здание «Америкэн Экспресс», португальскую синагогу, статую Бэкминстера Фуллера, автовокзал «Грейхаунд» и многое другое.

Наконец экскурсия закончилась. Кармоди пришел к выводу, что чудеса образцового города не лучше и не хуже чудес Галактики. Поистине, красотой наслаждаются глаза, но достается от этого ногам.

— Как насчет небольшого завтрака? — спросил Беллуэзер.

— Превосходно!

Его проводили в модное кафе «Рошамбо», где он начал с «потаж о пти фуа» и закончил печеньем «пти фур».

— Не хотите ли чудесного сыра грюйер? — спросил Беллуэзер.

— Нет, благодарю вас, — сказал Кармоди. — Я сыт. По правде говоря, я немного переел.

— Но сыр не отягощает желудок. Камамбер хотите?

— Я не могу больше есть.

— Фрукты, может быть? Фрукты освежают нёбо.

— Спасибо, мое нёбо не нуждается в освежении.

— По крайней мере, хотя бы яблоко? Грушу? Кисть винограда?

— Спасибо, нет.

— Парочку вишенок?

— Нет, нет, нет!

— Трапеза не закончена без фруктов, — настаивал Беллуэзер.

— Моя трапеза закончена, — сказал Кармоди.

— Только во фруктах есть некоторые важные витамины.

— Придется обойтись без них.

— Может быть, половинку апельсина? Я сам очищу… Цитрусовые не занимают никакого места в желудке.

— Я не могу больше есть.

— Ну хотя бы дольку? Я выберу все косточки.

— Решительно нет!

— Вы бы меня успокоили, — настаивал Беллуэзер. — Я запрограммирован на завершенность, а никакая еда не завершена без фруктов.

— Нет! Нет! Нет!

— Хорошо, только не волнуйтесь, — уступил Беллуэзер. — Если вам не нравится мое угощение, так тому и быть.

— Но мне все нравится!

— Если нравится, то почему вы не хотите фруктов?

— Ладно, — сказал Кармоди. — Дайте мне винограда.

— Я не хотел бы заставлять вас…

— А вы и не заставляете. Дайте, пожалуйста!

— Вы уверены, что вам хочется?

— Давай же! — закричал Кармоди.

— Берите.

И Беллуэзер сотворил чудесную гроздь мускатного винограда. Кармоди съел все. Виноград был очень хорош.

— Извините. Что вы делаете? — спросил Беллуэзер.

Кармоди выпрямился и открыл глаза.

— Я вздремнул. Что тут плохого?

— Плохого ничего. Это так естественно.

— Спасибо! — сказал Кармоди и закрыл глаза снова.

— Но какой же сон сидя? — не успокаивался Беллуэзер.

— Я уже сплю.

— У вас будет растяжение мышц в спине, — предупредил город.

— Не беспокойтесь, — промычал Кармоди с закрытыми глазами.

— Почему бы вам не поспать с удобством, на кушетке?

— Я уже сплю с удобством.

— Нет, на самом деле вам не удобно. Человек анатомически не приспособлен к сну в сидячем положении.

— В данный момент мой организм приспособился.

— Ну почему бы вам не прилечь на кушетку?

— Мне и на стуле хорошо.

— Но кушетка гораздо лучше. Пожалуйста, ложитесь, Кармоди. Кармоди!

— Э, что там? — спросил Кармоди, снова проснувшись.

— Кушетка! На кушетке отдыхать гораздо лучше.

— Ну хорошо, — сдался Кармоди. — Где кушетка?

Его проводили вниз по улице, за угол, в здание с вывеской: «Дремальня». Там стояла дюжина кушеток. Кармоди двинулся к ближней.

— Нет, не эта, — предупредил Беллуэзер. — У нее плохие пружины.

— Неважно. Как-нибудь улягусь.

— Но у вас будут судороги.

— О боже! — воскликнул Кармоди. — На какую же прикажете лечь?

— На ту, сзади, — указал Беллуэзер. — Это царское ложе, лучшее из всех. Упругость матраса определена научным путем. Подушки…

— Хорошо, прекрасно, великолепно, — бурчал Кармоди, ложась на указанную кушетку.

— Хотите какую-нибудь музыку?

— Не беспокойтесь!

— Как вам угодно. Я потушу свет?

— Прекрасно!

— Дать вам одеяло? Я регулирую температуру, но у спящих иногда возникает субъективное ощущение прохлады.

— Не имеет значения. Оставьте меня!

— Хорошо, — сказал Беллуэзер. — Я ведь не для себя стараюсь. Лично я никогда не сплю.

— Очень жаль, — сказал Кармоди.

— Ничего, ничего. Все в порядке, — сказал Беллуэзер.

Наконец наступило молчание. Но через некоторое время Кармоди сел.

— В чем дело? — заволновался Беллуэзер.

— Не могу заснуть, — сказал Кармоди.

— Постарайтесь закрыть глаза и расслабить каждый мускул, начиная с большого пальца ноги и так вплоть до…

— Я не могу заснуть! — закричал Кармоди.

— Может быть, вы недостаточно хотите спать, — предположил Беллуэзер. — Тогда закройте глаза и постарайтесь просто отдохнуть. Сделайте это для меня…

— Нет! — отрезал Кармоди. — Не хочу спать и не хочу отдыхать.

— Упрямец, — посетовал Беллуэзер. — Делайте, что вам хочется. Я старался, как лучше…

— Э-эх! — вздохнул Кармоди, вставая и выбираясь из «Дремальни».

Стоя на горбатом мостике, Кармоди смотрел на голубую лагуну.

— Это копия моста Риальто в Венеции, — сказал Беллуэзер. — В уменьшенном масштабе, конечно.

— Знаю, — сказал Кармоди. — Я прочел вывеску.

— Очаровательно, не правда ли?

— Да, довольно красиво, — согласился Кармоди, зажигая сигарету.

— Вы ужасно много курите, — заметил Беллуэзер.

— Знаю. Я люблю курить.

— Заботясь о вашем здоровье, должен указать вам, что доказана связь между курением и раком легких.

— Знаю.

— Вы проживете дольше, если перейдете на трубку.

— Мне не нравится трубка.

— А как насчет сигары?

— И сигар не люблю. — Кармоди закурил еще одну сигарету.

— Это уже третья за последние пять минут.

— Черт побери, я буду курить столько, сколько хочу! — взорвался Кармоди.

— Да-да, конечно, будете! — сказал город. — Но я старался для вашей же пользы. Разве вы хотите, чтобы я был тут рядом с вами и молча смотрел, как вы себя губите?

— Да, хочу, — сказал Кармоди.

— Не могу поверить, что вы на самом деле хотите этого. Тут налицо этический императив. Человек может действовать вопреки своим интересам, но машина не может допустить такую степень извращенности.

— Перестаньте! Не стойте у меня за спиной! Вы совсем меня зажали.

— Зажал вас? Дорогой Кармоди, разве я принуждал вас? Да я ведь только советовал.

— Возможно. Но вы чересчур много говорите.

— Может, и много, но, боюсь, недостаточно, — сказал Беллуэзер. — Судя по результатам.

— Вы чересчур много говорите, — повторил Кармоди и зажег очередную сигарету.

— Это уже четвертая за пять минут.

Кармоди открыл было рот, чтобы выругаться как следует, но передумал и пошел прочь.

— А это что? — спросил он.

— Автомат. Выдает сладости, — ответил Беллуэзер.

— С виду не похож.

— И все же это так. Я модифицировал проект силосной башни Сааринена. Уменьшил, конечно, и…

— Все равно на автомат не похоже. Как он работает?

— Очень просто. Нажмите на красную кнопку. Подождите немного. Теперь опустите вниз этот рычажок в ряду «А». И нажмите на зеленую кнопку. Вот так!

Плитка «Бэйб Рут» скользнула в руку Кармоди. Он сорвал обертку и попробовал.

— Настоящая «Бэйб Рут» или копия? — спросил он.

— Самая настоящая. Я заключил контракт с фирмой.

Кармоди хмыкнул, отлепил обертку от пальцев и бросил ее.

— А это, — сказал город, — яркий пример пренебрежительного отношения, с которым я постоянно сталкиваюсь.

— Всего лишь кусочек бумажки, — пожал плечами Кармоди, глядя на обертку, лежащую на безукоризненно чистой мостовой.

— Конечно, только кусочек бумажки, — посетовал Беллуэзер. — Но если умножить его на сто тысяч жителей, что тогда получится?

— Сто тысяч кусочков бумажки, — пошутил Кармоди.

— Ничего смешного, — сказал город. — Вы сами не захотели бы жить среди всех этих бумажек, уверяю вас. Вы первый пожаловались бы, если бы все улицы были завалены мусором. А вы сами? Разве вы убираете за собой? Конечно, нет! Вы предоставляете это мне, хотя у меня хватает и других городских дел — и днем и ночью. И по воскресным дням тоже.

— Вы так и будете продолжать? — спросил Кармоди. — Ладно, я подберу ее.

Он нагнулся за брошенной оберткой, но прежде чем его пальцы прикоснулись к ней, из ближайшей канализационной решетки высунулась механическая рука, схватила бумажку и спряталась.

— Все в порядке, — сказал Беллуэзер. — Я привык убирать за людьми. Я делаю это всегда.

— Ну-ну, — пробормотал Кармоди.

— Делаю, не ожидая благодарности.

— Я благодарен, благодарен! — крикнул Кармоди.

— Вовсе нет, — констатировал Беллуэзер.

— Ну ладно, я не благодарен. Что вы хотите этим сказать?

— Я ничего не хочу сказать. Будем считать инцидент исчерпанным.

— Достаточно? — спросил Беллуэзер после обеда.

— В высшей степени, — ответил Кармоди.

— Вы плохо ели.

— Я ел, сколько хотелось. Все было очень вкусно.

— Если все очень вкусно, почему бы вам не съесть еще чего-нибудь?

— Потому что больше не могу.

— Если бы вы не перебили аппетит этой шоколадкой…

— О, черт! Сладкое не портит мне аппетита! Как раз…

— Вы опять закуриваете, — заметил Беллуэзер.

— Угу, — подтвердил Кармоди.

— Вы не можете немножко потерпеть?

— Слушайте, — взорвался Кармоди. — Какого черта вы…

— У нас есть более важные темы, — быстро перебил его Беллуэзер. — Как вы собираетесь зарабатывать на жизнь?

— У меня не было времени подумать.

— Хорошо. Но за вас подумал я. Было бы неплохо, если бы вы стали врачом.

— Я — врачом? Идти учиться в колледж, потом в медицинский институт и так далее?

— Я все это устрою, — сказал Беллуэзер.

— Не интересуюсь.

— Ну… а стать юристом?

— Никогда!

— Инженером? Прекрасная профессия…

— Не для меня.

— Бухгалтером?

— Не дождетесь!

— Так кем же вы хотите стать?

— Летчиком, — неожиданно выпалил Кармоди. — На реактивном самолете!

— Да вы что?

— Я серьезно.

— У меня аэродрома даже нет.

— Тогда я буду летчиком в другом месте.

— Вы говорите это мне назло!

— Ничуть! Я хочу быть летчиком. Действительно хочу. Я всегда хотел быть летчиком. Честное слово.

Последовало долгое молчание. Затем Беллуэзер произнес:

— Выбор целиком за вами.

Сказано это было замогильным голосом.

— Куда вы идете?

— Погулять, — ответил Кармоди.

— Так поздно? В половине десятого?

— Ну да! А что?

— Я думал, вы устали.

— Это было раньше.

— Понятно. Я-то думал, что вы посидите и мы сможем поболтать о том о сем.

— Давайте поговорим, когда я вернусь, — предложил Кармоди.

— Ладно, пустяки, — сказал Беллуэзер.

— Верно, прогулка — это пустяки, — согласился Кармоди, усаживаясь. — Давайте поговорим.

— У меня больше нет настроения. Пожалуйста, идите гулять.

— Ну, спокойной ночи! — сказал Кармоди.

— Прошу прощения?

— Я сказал «спокойной ночи».

— Вы идете спать?

— Ну да! Уже поздно. Я устал.

— Вы намерены лечь прямо так?

— А почему бы и нет?

— Ничего особенного, — сказал Беллуэзер. — Но вы забыли умыться.

— О!.. Верно, забыл. Утром умоюсь.

— А когда вы в последний раз принимали ванну?

— Очень давно. Утром приму.

— Не лучше ли принять ее прямо сейчас?

— Нет!

— Даже если я все приготовлю?

— Нет! Нет, черт побери! Я иду спать!

— Делайте как хотите, — сказал Беллуэзер. — Не мойтесь, не учитесь, не соблюдайте диету. Но и меня не обвиняйте.

— Обвинять вас? В чем?

— В том.

— А конкретно, что вы имеете в виду?

— Это не важно.

— Тогда зачем вы так настаиваете?

— Только ради вас, — сказал Беллуэзер.

— Я понимаю.

— Тогда вы должны понять, что я не стану счастливее от того, умылись вы или нет.

— Уверен, что не станете.

— Когда заботишься о ком-то, — продолжал Беллуэзер, — когда чувствуешь за него ответственность, неприятно выслушивать проклятия в свой адрес.

— Я вас не проклинал.

— Сейчас нет. Но раньше…

— Ну… я нервничал.

— Это из-за курения.

— Не начинайте опять.

— Я не начинаю, — сказал Беллуэзер. — Дымите сколько угодно, дымите, как печная труба. Какое мне дело? Это же ваши легкие.

— Правильно, черт возьми, — согласился Кармоди, закуривая.

— Легкие ваши, но крах мой! — сказал Беллуэзер.

— Нет-нет, не говорите так, пожалуйста!

— Забудьте об этом.

— Хорошо, забыл.

— Иногда я бываю придирчив.

— Верно.

— И это особенно трудно выносить, потому что я прав. Ведь я же прав, вы это знаете.

— Знаю! — крикнул Кармоди. — Вы правы, правы, вы всегда правы. Правы-правы-правы-правы-правы…

— Не перевозбуждайтесь перед сном. Хотите стакан молока?

— Не хочу.

— Вы уверены?

Кармоди закрыл глаза руками. Ему было не по себе. Он чувствовал себя очень виноватым, хилым, грязным, болезненным и неряшливым. Он чувствовал себя скверным — целиком и полностью и безнадежно. Но где-то в глубине души он нашел силы, чтобы крикнуть:

— Сизрайт!

— Кого вы зовете? — взволновался город.

— Сизрайт! Где вы?

— Почему я теряю вас? — спросил Беллуэзер. — Объясните!

— Сизрайт! — взывал Кармоди. — Возьмите меня отсюда! Это не та Земля!

Треск, хруст, щелк! И Кармоди оказался в другом месте.

Глава 24

Хушш! Крруш! Крроу! И вот мы попали куда-то, но кто знает, куда, когда и на какую Землю? Будьте уверены, только не Кармоди, который оказался в городе, очень похожем на Нью-Йорк. В очень похожем, но в том ли?

— Это тот Нью-Йорк? — спросил себя Кармоди.

— А черт его знает! — ответил кто-то.

— Это был риторический вопрос, — сказал Кармоди.

— Я знаю, — ответил голос. — Но поскольку я изучал риторику, я и отозвался.

Кармоди огляделся и сообразил, что голос исходит из большого черного зонтика, который он держит в левой руке. Он спросил:

— Это ты, Приз?

— Конечно, я. А ты что подумал? Разве я должен быть похож на шотландского пони?

— А где ты был раньше, когда меня пичкали в этом образцовом городе?

— В отпуске. В кратковременном, но заслуженном отпуске, — проговорил Приз. — И ты не имеешь права на это жаловаться. Отпуска оговорены в соглашении между Объединением Призов Галактики и Лигой Реципиентов.

— Я и не жалуюсь, — возразил Кармоди. — Я просто так… А, неважно… Вот что: это место — точь-в-точь моя Земля! Точь-в-точь Нью-Йорк!

Вокруг был город. Потоки машин и людей. Неоновые вспышки вывесок. Полно театров, полно киосков, полно народу. Полно магазинов с объявлениями о дешевой распродаже по случаю банкротства. Полно ресторанов — самые большие назывались «Северянин», «Южанин», «Восточник», «Западник», и во всех — фирменные бифштексы и картофельная соломка. Кроме того, еще «Северовосточник», «Югозападник», «Востокосеверовосточник» и «Западносеверозападник». Кинотеатр на той стороне улицы анонсировал «Апокриф» («Грандиозней, красочней и увлекательней, чем Библия!!! Сто тысяч статистов!»). Рядом была дискотека «Омфала», где выступала фольк-рок-группа по имени «Говнюки». И девчонки-подростки в платьицах мидллесс танцевали там под хриплую музыку.

— Вот это жизнь! — воскликнул Кармоди, облизывая губы.

— Я слышу только звон монет в кассе, — заметил Приз тоном моралиста.

— Не будь ханжой, — сказал Кармоди. — Кажется, я дома.

— Надеюсь, что нет, — возразил Приз. — Это место действует мне на нервы. Присмотрись как следует. Помни, что сходство — не тождество.

Но Кармоди же видел, что это — угол Бродвея и 50-й улицы! Вот и вход в метро — прямо перед ним! Да, он дома! И он поспешил вниз по лестнице. Все было знакомо, радовало и печалило одновременно. Мраморные стены гноились сыростью. Блестящий монорельс, выходя из одного тоннеля, исчезал в другом…

— Ох! — воскликнул Кармоди.

— В чем дело? — спросил Приз.

— Ни в чем… Я передумал. Пожалуй, лучше пройтись по улице.

Кармоди поспешно повернул назад — к светлому прямоугольнику неба. Но дорогу преградила откуда-то взявшаяся толпа. Кармоди стал проталкиваться сквозь нее к выходу, а толпа тащила его назад. Мокрые стены метро вздрогнули и начали судорожно пульсировать. Сверкающий монорельс соскочил со стоек и потянулся к нему, будто бронзовое змеиное жало. Кармоди побежал, опрокидывая встречных, но они тут же вставали на ноги, словно игрушки-неваляшки. Мраморный пол сделался мягким и липким. Ноги Кармоди увязли, люди сомкнулись вокруг него, а монорельс навис над головой.

— Сизрайт! — завопил Кармоди. — Заберите меня отсюда!

— И меня! — пискнул Приз.

— И меня! — завизжал хищник, ибо он искусно притворился подземкой, в пасть которой так неосторожно влез Кармоди.

— Сизрайт!

И ничего! Все осталось, как было, и Кармоди с ужасом подумал, что Сизрайт мог отлучиться: вышел пообедать или же в уборную или заговорился по телефону. Голубой прямоугольник неба становился все меньше, выход как бы запирался. Фигуры вокруг потеряли сходство с людьми. Стены сделались пурпурно-красными, вздулись, напряглись и начали сдвигаться. Гибкий монорельс жадно обвился вокруг ног Кармоди. Из утробы хищника послышалось урчание, обильно пошла слюна. (Давно известно, что все кармодиеды неопрятны, как свиньи, и совершенно не умеют вести себя за столом.)

— Помогите! — продолжал вопить Кармоди. Желудочный сок уже разъедал подметки.

— Сизрайт, помогите!

— Помогите, помогите ему! — зарыдал Приз. — Или же, если это слишком трудно, помогите хотя бы мне. Вытащите меня отсюда, и я дам объявления во все ведущие газеты, созову комитеты, организую группы действия, выйду на улицы с плакатами, все сделаю для того, чтобы убедить мир, что Кармоди не должен остаться неотмщенным! И в дальнейшем я посвящу себя…

— Кончай болтать! — сказал голос Сизрайта. — Стыдно! Что касается вас, Кармоди, вы должны думать, прежде чем лезть в пасть своего пожирателя. Моя контора создана не для того, чтобы вытаскивать вас всякий раз из петли в последний миг!

— Но сейчас-то вы меня спасете? Спасете, да? — умолял Кармоди. — Спасете? Спасете?

— Это уже сделано, — сказал Сизрайт.

И когда Кармоди огляделся, он понял, что это действительно уже сделано.

Глава 25

На этот раз Сизрайт, должно быть, неважно справился с перемещением. Только после длительной паузы Кармоди оказался в другом, очень похожем на Нью-Йорк городе, на заднем сиденье такси и на середине разговора с водителем.

— Чего сказал-та? — спросил тот.

— А ничего, — ответил Кармоди.

— А мне казалось, сказал-та. А я сказал: та. А я сказал, та новая махина — это Фламмарион.

— Знаю, — услышал свой голос Кармоди. — Я помогал его строить.

— Да ну? Ну и работенка! А сейчас уже кончили?

— Да, — ответил Кармоди. Он вынул сигарету изо рта и удивленно нахмурился. — С этими сигаретами я тоже покончил.

Он потряс головой и выбросил окурок за окно. Слова эти и действия были естественны для одной части его «я» (активного Кармоди), в то время как другая (рефлективное «я») наблюдала сама за собой с некоторым удивлением.

— Что ж не сказал-та? — спросил таксист. — На, попробуй мои.

Кармоди посмотрел на открытую коробку.

— Курите «Прохладные»?

— Только «Прохладные», — подтвердил таксист. — У них запах ментола и вкус что надо!

Кармоди поднял брови, изображая недоверие. Тем не менее он взял коробку, достал из нее очередной гвоздь для своего гроба и закурил. Водитель с улыбкой смотрел на него в зеркало. Кармоди затянулся, изобразив удивление, и медленно выдохнул, изобразив наслаждение.

— Хм! Тут что-то есть, — сказал он.

Таксист кивнул с умным видом.

— Все, кто курят «Прохладные», думают так же… Ну вот мы и на месте, сэр. Отель «Уолдорф-Астория».

Кармоди расплатился и собрался выходить.

— Эй, мистер, — окликнул его улыбающийся таксист. — А как же «Прохладные»?

— Ах да!

Кармоди вернул коробку. Они улыбнулись друг другу, и машина отъехала.

Кармоди стоял перед отелем «Уолдорф-Астория». На нем было добротное пальто фирмы «Барберри». Это сразу можно было узнать по ярлычку, пришитому не под воротничком, а снаружи, на правом рукаве. И все прочие ярлыки тоже оказались снаружи, так что каждый мог прочесть, что у Кармоди рубашка от Ван Хейзена, галстук от «Графини Мары», костюм от Харта и Шеффнера, носки Ван Кемпа, ботинки кордовской кожи от Ллойда и Хейга, шляпа «борсолино», сделанная Раиму из Милана, на руках у него были перчатки оленьей кожи от Л. Л. Бина, на запястье — самозаводящийся хронометр «Одемар Пикар» с таймером, счетчиком затраченного времени, календарем и будильником — гарантия точности плюс-минус шесть секунд в год.

И, кроме всего, Кармоди распространял слабый запах мужского одеколона «Дубовый мох» фирмы «Аберкромби и Фитч».

Все на нем было с иголочки, все казалось безупречным, и все-таки разве это настоящий шик? А ведь он честолюбив, ему хотелось продвигаться вперед и выше — выйти в люди того сорта, у которых икра на столе не только на Рождество, которые носят рубашки от братьев Брукс и блейзеры от Ф. Р. Триплера, употребляют после бритья лосьон «Оникс», покупают белье в «Кантри Уормер», а куртки — только у Пола Стюарта.

Но для таких штучек нужно пробиться в Категорию Потребителей А-АА-ААА вместо заурядной категории В-ВВ-АААА, на которую его обрекло скромное происхождение. Высший разряд ему просто необходим. Чем он хуже других? Черт возьми, ведь он был первым по технике потребления на своем курсе в колледже! И уже три года его Потребиндекс был не ниже девяноста процентов! Его лимузин «Додж-Хорек» был безупречно новехонький. Он мог привести тысячу других доказательств.

Так почему же ему не повысили категорию?

Забыли? Не замечали?!

Нет, пораженческой ереси в голове не место. У него заботы поважнее. Сегодня он сыграет ва-банк. Риск гигантский. Если дело сорвется, его могут в мгновение ока выставить со службы, и он навсегда вылетит в безликие ряды потребительских париев, в категорию НТС-2 (нестандартные товары, сорт второй).

Было еще рано. Активное «я» нуждалось в подкреплении перед испытанием огнем и водой. Кармоди прошел в бар «Астории», поймал взгляд бармена — тот еще и рта не успел открыть, а Кармоди уже крикнул: «Повтори, дружище!» (Неважно, что ему ничего еще не подавали и повторять было просто нечего.)

— Садись, Мак, — сказал бармен, улыбаясь. — Вот тебе «Баллантайн». Крепко, ароматно и на вкус приятно! Рекомендую!

Черт возьми, все это Кармоди должен был сказать сам — его застигли врасплох! Он уселся, задумчиво потягивая пиво.

— Эй, Том!

Кармоди обернулся. Это Нейт Стин окликнул его, старый друг и сосед. Тоже из Леонии, штат Нью-Джерси.

— А я пью колу, — сказал Стин. — После колы я веселый! Рекомендую!

Опять Кармоди попался! Он залпом выпил пиво и крикнул: «Эй, друг, повтори! Наповторяюсь до зари!» Убогая уловка, но лучше, чем ничего.

— Что нового? — спросил он у Стина.

— Блеск! Жена с утра уже в Майами, — сказал тот. — На неделю. Солнечный рейс «Америкен Эйруэйс». Два часа и меньше даже — вот и сразу вы на пляже!

— Отлично! А я свою заслал на острова, — подхватил Кармоди (на самом деле его Элен сидела дома). — Отправьте жену на Багамы, не будет семейной драмы!

— Точно! — прервал Стин. — Но если у вас недельный отпуск, неужели вы станете тратить драгоценные дни на дальний морской переезд, когда у вас под боком очаровательная деревня — Марлборо!..

— Верная мысль, — подхватил Кармоди. — А кроме того…

— Нетронутая природа, комфортабельные коттеджи, — перебил Стин. — Живу на даче — не тужу, не плачу!

Это было его право: он предложил тему.

Кармоди снова крикнул: «Эй, друг, повтори!» Но не мог же он повторять до бесконечности. Что-то не так в нем самом, во всем окружающем и в этой обязательной игре! Но что? Это он сейчас никак не мог ухватить.

А Стин, спокойный, собранный, откинулся, продемонстрировав свои небесно-голубые подмышники, пришитые, конечно, снаружи, и снова завел:

— Итак, когда жена в отлучке, кто будет заниматься стиркой? Конечно, мы сами!

Вот это удар! Но Кармоди попытался его опередить.

— Эй, — сказал он, хихикнув. — Помнишь песенку «Смотри, старик, мое белье куда белее, чем твое».

И оба неудержимо расхохотались. Но тотчас Стин наклонился и, приложив рукав своей рубашки к рукаву рубашки Кармоди, поднял брови, открыл рот, изобразил сомнение, недоверие, удивление.

— Ага! — воскликнул он. — А моя рубашка все же белее!

— Смотри-ка! — отозвался Кармоди. — Смех, и только! Стиральные машины у нас одной марки, и ты тоже стираешь «Невинностью», да?

— Нет, у меня «Снега Килиманджаро», — ехидно сказал Стин. — Рекомендую!

— Увы, — задумчиво вздохнул Кармоди. — Значит, «Невинность» меня подвела…

Он изобразил разочарование, а Стин сыграл на губах победный марш. Кармоди подумал, не заказать ли еще хваленого пива, но оно было пресным, да и Стин — слишком прыткий сейчас для него партнер.

Он оплатил пиво кредитной карточкой и отправился в свою контору на 51-й этаж (5-я авеню 666), приветствуя сослуживцев с демократическим дружелюбием. Некоторые пытались втянуть его в саморекламные гамбиты, но он решительно уклонялся. Сегодня он не мог позволить себе отвлекаться. Наступал решающий час.

Кармоди понимал, что положение у него отчаянное. Всю ночь перебирал варианты, встал с жестокой мигренью и коликами в животе. Но его жена Элен (которая никуда не уезжала) дала ему «Алька-зельцерскую». Вода исцелила его в единый миг, они поехали на конкурс, как и планировали, и он выиграл первый приз — благодаря зельцерской. Но проблема осталась проблемой, и когда Элен сказала ему в три часа утра, что в этом году Томми и малютка Тинкер простуживались на 32 процента реже, он сказал ей: «Знаешь ли, Элен, думаю, что это от Всевышнего». Но душа его была холодна, хотя он и ценил Элен за постоянную заботу и поддержку.

Он понимал, что поддержка жены ничего не изменит в его положении. Уж если вы отважились ввязаться в соревнование Потребителей, если хотите показать себя достойным не какого-нибудь барахла, а Вещей, Которые На Этом Свете Имеют Настоящую Цену, например швейцарское шале в девственных дебрях штата Мэн или лимузин «Порше 911-S», который предпочитают Люди, Считающие Себя Солью Земли, — ну так вот, если вы хотите иметь вещи такого класса, вы должны доказать, что вы их достойны! Деньги — деньгами, происхождение — происхождением, примитивная целеустремленность в деле, наконец, — это тоже не все. Вы должны доказать, что вы сами из Людей Особого Покроя, из Тех, Кто Может Преступить, кто готов поставить на карту все, чтобы выиграть все сразу.

— Вперед, к победе! — сказал сам себе Кармоди, трахнув кулаком о ладонь. — Сказано — сделано!

И он героически распахнул дверь мистера Юбермана[47], своего босса.

Кабинет был пуст. Мистер Юберман еще не прибыл.

Кармоди вошел внутрь. Он подождет (челюсти стиснуты, губы сжаты, три вертикальные морщины на переносице). Нужно держать себя в руках. Юберман может появиться в любую минуту. А когда он появится, Томас Кармоди скажет ему: «Мистер Юберман, вы, конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я должен открыть вам правду: у вас изо рта скверно пахнет…» И после паузы еще раз вот так: «Скверно пахнет!» А затем: «Но я зашел…»

В мечтах все просто, а как обернется на деле? Но если ты Настоящий Мужчина, ничто не может остановить тебя, когда ты вышел бороться за внедрение новейших достижений гигиены и за собственное продвижение вперед и выше! Кармоди просто ощущал устремленные на него глаза этих полулегендарных личностей — их величеств Промышленников. И если он действительно открыл…

— Привет, Карми! — бросил Юберман, большими шагами входя в кабинет. (Красивый человек с орлиным профилем, с висками, тронутыми сединой, — благородный признак высокого положения. Роговая оправа очков на целых три сантиметра шире, чем у Кармоди!)

— Мистер Юберман, — дрожащим голосом начал Кармоди. — Вы, конечно, можете за это вышвырнуть меня на улицу, но я…

— Кармоди, — прервал босс. Его грудной баритон пресек слабенький фальцет подчиненного, как хирургический скальпель марки «Персона» рассекает слабую плоть. — Кармоди, сегодня я открыл восхитительнейшую зубную пасту! «Поцелуй менестреля»! Мое дыхание час от часу благоуханнее. Рекомендую!

Кармоди недоверчиво улыбнулся. Фантастическое невезение! Босс сам наткнулся именно на ту пасту, которую Кармоди собирался ему навязать, чтобы добиться своего! И она подействовала. Изо рта Юбермана уже не разило, как из помойной ямы после ливня. Теперь его ждали сладкие поцелуи. (Девочек, конечно. Не Кармоди же с ним целоваться.)

— Слыхали об этой пасте? — И Юберман вышел, не дожидаясь ответа.

Кармоди усмехнулся. Он опять потерпел поражение, но от этого ему лишь сделалось легче. Мир потребления оказался ужасен и фантастически утомителен. Может, он хорош для людей иного склада, но Кармоди не из того теста.

Ну и добился бы он своего, а что дальше? Он представил, как станет расставаться с аксессуарами пятидесятивосьмипроцентного уровня потребления, и испытал сожаление. Его купоны, шведская замшевая кепка, светящийся галстук, портфель «Все мое ношу с собой», стереофон KLH-24 и особенно наимоднейшая импортная мягкая новозеландская дубленка с шалевым воротником «Лэйкленд»… Неужели все это придется бросить?

«Э-э!.. И беда приносит добро иногда», — сказал сам себе Кармоди.

«Приносит добро? Так какого же черта? — спросил один Кармоди у другого Кармоди. — Смотри! Не слишком ли быстро ты здесь акклиматизировался?»

Оба Кармоди понимающе глянули друг на друга, сравнили наблюдения, приняли решение… и слились.

— Сизрайт! — крикнул единый Кармоди. — Заберите меня отсюда!

И верный Сизрайт забрал его.

Глава 26

Со своей обычной пунктуальностью Сизрайт тотчас же перебросил Кармоди на следующую из вероятных Земель. Перемещение получилось даже быстрее мгновенного, такое быстрое, что время скользнуло назад и чуточку отстало от себя самого: Кармоди охнул раньше, чем его толкнули. Из-за этого возникло противоречие, небольшое, но все же противозаконное. Однако Сизрайт все подчистил, и начальство не узнало. Обошлось без последствий, если не считать дырочки в пространстве-времени, которую Кармоди даже и не заметил.

Он оказался в маленьком городке. Узнать его вроде бы не составляло труда: Мэйплвуд, штат Нью-Джерси. Кармоди жил там с трех лет до восемнадцати. Да, это был его дом, если только у него вообще был где-нибудь дом.

Или, точнее, это был его дом, если он был тем, чем казался. Но это еще требовалось доказать.

Кармоди стоял на углу Дюранд-род и Мэйплвуд-авеню: прямо перед ним — торговый центр, позади — улицы пригорода с многочисленными кленами, дубами, орехами и вязами. Справа — читальня «Христианской науки», слева — железнодорожный вокзал.

— Ну и как, путешественник? — прозвучал голос у его правого бедра. Кармоди глянул вниз и увидел у себя в руке красивый транзистор. Конечно, это был Приз.

— Ты опять здесь, — констатировал Кармоди.

— Здесь? Я никуда не уходил.

— Но я не видел тебя на предыдущей Земле.

— Это потому, что ты не посмотрел как следует. Я был у тебя в кармане в образе поддельного динария.

— Как я мог догадаться?

— А ты бы спросил, — сказал Приз. — Я ведь метаморфичен по своей природе и изменяюсь непредсказуемо для себя самого. Неужели мне надо сообщать о своем присутствии всегда и всюду?

— Было бы сподручнее, — заметил Кармоди.

— А мне гордость не позволяет вести себя так навязчиво, — сказал Приз. — Я откликаюсь, когда меня зовут. А когда не зовут, я считаю, что мое присутствие необязательно. В последнем мире ты во мне не нуждался, поэтому я пошел закусить в ресторан «Стокпол», а затем заглянул в «Пропариум» выпить сухого, а после этого уж в «Солар Бикон паб» поболтать с дружком, который оказался по соседству, а потом уж…

— Как это ты успел? В том мире я был полчаса, не больше.

— Я же говорил тебе, что у нас время течет по-разному.

— Значит, успел… Ну а где все эти заведения?

— Это долго объяснять, — уклонился Приз. — Попасть туда легче, чем объяснить дорогу. И вообще, это неподходящее место для тебя.

— Почему?

— Ну… по многим причинам. Тебе, например, не понравилась бы еда в «Солар Бикон паб».

— Я уже видел, как ты ел орити, — напомнил Кармоди.

— Да, конечно. Но орити — редкостный деликатес. Его удается попробовать раз или два в жизни. А в «Бикон паб» наша обычная еда.

— Какая же?

— Вряд ли стоит тебе это узнавать, — предупредил Приз.

— Но я хочу знать.

— Я знаю, что ты хочешь, но когда узнаешь, захочешь, чтобы не знал.

— Ладно, кончай. Так какая же у вас пища?

— Ну, хорошо, мистер Нос Сующий, — сдался Приз. — Но заруби себе на длинном носу: ты настаивал. Так вот, мы едим сами себя.

— Что-что?

— Себя едим. Я же предупреждал, тебе не понравится.

— Себя? То есть свое собственное тело?

— Точно.

— Чертовщина какая-то. Мало того, что противно, это и невозможно. Нельзя жить за счет самого себя.

— Я могу и живу, — сказал Приз. — И горжусь этим. А с точки зрения морали это выдающийся пример. Полнейшая личная свобода.

— Но это же невозможно, — настаивал Кармоди. — Это противоречит законам сохранения энергии, или массы, или чего-то такого. В общем, противоречит законам природы.

— Верно, но только в узком смысле, — согласился Приз. — А если бы ты изучил данный вопрос поглубже, ты увидел бы, что невозможное в природе встречается чаще, чем возможное.

— Как это понимать, черт возьми?

— Не знаю, — признался Приз. — Но это написано во всех наших учебниках. И никто до сих пор не сомневался.

— Но я хочу получить прямой ответ, — не уступал Кармоди. — Ты действительно съедаешь кусочек собственной плоти?

— Да, именно так. Хотя это не только моя плоть. Моя печенка очень вкусна, особенно рубленная с крутым яйцом и куриным жиром. А ребрышки хороши, чтобы перекусить в пути. Окорока же надо выдерживать несколько недель, прежде чем…

— Довольно! — закричал Кармоди.

— Извини, но…

— Нет, ты все-таки объясни: за счет чего же твое тело всю жизнь снабжает пищей твое тело? Даже смешно.

— Ну, я не слишком много ем.

— Может быть, я спросил не очень ясно, — поправился Кармоди. — Но ты же не можешь питать свою плоть, если ты одновременно эту плоть уничтожаешь?

— Боюсь, я не совсем понял.

— Давай сначала. Если ты потребляешь свою плоть…

— Так я и делаю.

— Итак, если ты потребляешь свою плоть для пропитания плоти… Минутку. Давай с цифрами. Если ты весишь, скажем, 50 фунтов…

— Именно так. На родной планете я весил 50 фунтов.

— Прекрасно! Идем дальше. Если ты весил 50 фунтов и если, скажем, за год ты съел для поддержания жизни 40 фунтов, сколько же останется?

— Десять фунтов! Правильно?

— Черт возьми, ты что, не видишь к чему я веду? Ты просто не сможешь долго кормить себя.

— Почему не смогу?

— Закон Уменьшающихся Поступлений, — веско сказал Кармоди. — Совершенно очевидно, что ты съешь сам себя. Съешь, и ничего не останется. Тебе нечем будет кормить себя, и ты умрешь.

— Совершенно верно. Но смерть неизбежна и для себяядных, и для чужеядных. Умирают все, Кармоди, как бы они ни питались.

— Но если ты действительно ешь себя, ты умрешь через неделю.

— Есть насекомые, которые живут один день, — возразил Приз. — Но у нас, Призов, вполне разумная долговечность. Запомни правило: чем больше мы съедим, тем меньше надо кормить и тем больше получается срок жизни. Время — великий фактор в автопоедании. Многие Призы съедают свое будущее еще в ранней юности и таким образом сохраняют для себя большой кусок жизни.

— А как они съедают свое будущее? — спросил Кармоди.

— Не могу объяснить. Съедаем, и все. Я, например, слопал запас за двенадцать лет, от 92 до 80, старческие годы, когда от жизни нет удовольствия. А теперь, соблюдая рациональное самопотребление, я думаю дожить до семидесяти с лишком.

— У меня от тебя голова болит, — прервал Кармоди. — И тошнит заодно.

— В самом деле? — возмутился Приз. — Тошнит его по всякому поводу, понимаете ли! А ты сам, кровавый мясник, сколько несчастных животных разгрыз и сожрал в своей жизни? Сколько слопал беззащитных яблок, сколько головок лука вырвал из их земляных кроваток? Верно, я съел случайно попавшегося орити, но перед тобой в день Страшного суда встанут целые стада, которые ты сожрал: сотни волооких коров, тысячи беззащитных курочек, бесконечные ряды кротких овечек, не говоря уж об изнасилованных тобой садах, целых лесах яблонь и вишен. Да, я отвечу там за съеденного орити, но ты! Как ты искупишь стоны всех этих животных, сожранных тобой? Как искупишь, Кармоди, как?

— Ладно, заткнись! — рявкнул Кармоди.

— С большим удовольствием, — ответил Приз с иронией.

— Я ем, потому что я должен есть. Природа у меня такая. Вот и все.

— Ну, если ты так полагаешь…

— Да, так полагаю. А теперь заткнись. Дай мне сосредоточиться.

— Не скажу больше ни слова. Только можно спросить: а на чем ты хочешь сосредоточиться?

— Это место похоже на мой родной город, — сказал Кармоди. — Я хочу понять: он это или не он?

— Неужели это так трудно? — удивился Приз. — Кто знает, как выглядит его город, тот его и узнает.

— Нет. Когда я здесь жил, я его не разглядывал. А с тех пор как уехал, почти не вспоминал.

— Если ты не разберешься, где твой дом и где не твой, никто в этом не разберется. Надеюсь, ты это помнишь?

— Помню, — сказал Кармоди. И медленно побрел по Мэйплвуд-авеню, с внезапным ужасом подумав, что любой выбор может стать роковым.

Глава 27

Кармоди шел и смотрел по сторонам, смотрел и присматривался. Все было как будто таким, как это и должно было быть. В Мэйплвудском театре на экране шла «Сага Элефантины» — итало-французский приключенческий фильм Жака Мара, блестящего молодого режиссера, который уже дал миру душераздирающий фильм «Песнь моих язв» и лихую комедию «Париж — одиннадцать часов». На сцене выступала («Проездом, только один раз!») вокальная группа «Якконен и Фунги».

— Похоже, фильм смешной, — заметил Кармоди.

— Не на мой вкус, — сказал Приз.

Кармоди остановился у галантереи Марвина и заглянул в витрину. Увидел мокасины и полукеды, джинсы с бахромой «Собачья рвань», шейные платки с рискованными картинками и белые рубашки с отложным воротом. Рядом, в писчебумажном магазине, Кармоди увидел свежий номер «Кольерс», перелистал «Либерти», заметил еще «Манси», «Черного Кота» и «Шпиона». Только что пришло утреннее издание «Сан»[48].

— Ну? — спросил Приз. — Твой город?

— Рано говорить, — ответил Кармоди. — Но похоже, что да.

Он перешел через улицу и заглянул в закусочную Эдгара. Она не изменилась нисколько. У стойки сидела, прихлебывая содовую, хорошенькая девушка — Кармоди ее сразу узнал.

— Лэна Тэрнер! Как поживаешь, Лэна?

— Отлично, Том. Что это тебя не было видно?

— Я ухлестывал за ней в последнем классе, — объяснил Кармоди Призу, выйдя из закусочной. — Забавно, когда все это вспоминаешь.

— Забавно-забавно, — с сомнением сказал Приз.

На следующем углу, где Мэйплвуд-авеню пересекалась с Саутс-Маунтэйн-род, стоял полисмен. Он улыбнулся Кармоди меж двумя взмахами своей палочки.

— А это Берт Ланкастер, — сказал Кармоди. — Он был бессменным защитником в самой лучшей команде за всю историю школы «Колумбия». А вон, смотри! Вон человек, который помахал мне, входя в скобяную лавку. Это Клифтон Уэбб, директор нашей школы. А ту блондинку видишь под окнами? Джейн Харлоу, она была официанткой в ресторане. Она… — Кармоди понизил голос, — все говорили, что она погуливала.

— Ты знаешь массу народа, — сказал Приз.

— Ну конечно! Я же вырос здесь. Мисс Харлоу идет в салон красоты Пьера.

— Ты и Пьера знаешь?

— А как же! Сейчас он парикмахер, а во время войны он был во французском Сопротивлении. Погоди, как его фамилия… А, вспомнил! Жан-Пьер Омон, вот как его зовут. Он потом женился на Кэрол Ломбард, одной из здешних.

— Очень интересно, — скучным голосом сказал Приз.

— Да, мне это интересно. Вот еще знакомый!.. Добрый день, мистер мэр!

— Добрый день, Том, — ответил мужчина, приподнял шляпу и прошел мимо.

— Это Фредерик Марч, наш мэр, — объяснил Кармоди. — Грозная личность. Я еще помню его дебаты с местным радикалом Полом Муни. Мальчик мой, такого ты не слышал никогда!

— Н-да, что-то во всем этом не то, — сказал Приз. — Что-то таинственное, что-то неправильное. Не чувствуешь?

— Да нет же! Говорю тебе, что вырос со всеми этими людьми. Я знаю их лучше, чем себя самого. О, вот Поллет Годдар там наверху! Она помощник библиотекаря. Хей, Поллет!

— Хей, Том! — откликнулась женщина.

— Мне это не нравится, — настаивал Приз.

— С ней я не был знаком близко, — сказал Кармоди. — Она гуляла с парнем из Милборна по имени Хэмфри Богарт. У него был галстук бабочкой, можешь представить такое? А однажды он подрался с Лоном Чэни, школьным сторожем. Надавал ему, между прочим. Я это хорошо помню, потому что как раз в то время гулял с Джин Хэвок, а ее лучшей подругой была Мирна Лой, а Мирна знала Богарта и…

— Кармоди, — тревожно прервал Приз. — Остерегись! Ты слыхал когда-нибудь о псевдоакклиматизации?

— Болтовня курам на смех! Говорю тебе, что знаю весь этот народ. Я вырос здесь, чертовски приятно было жить тут. Люди не были пустым местом тогда, люди отстаивали что-то. Они были личностями, а не стадом!

— А ты уверен? Ведь твой хищник!..

— К черту! Не хочу больше слышать о нем! Посмотри, вот Дэвид Найвен. Его родители англичане…

— Все эти люди идут к тебе!

— Ну конечно. Они так давно меня не видели!

Он стоял на углу, и друзья устремились к нему со всех сторон: из переулка, со всей улицы, из магазинов и лавок. Их были сотни, буквально сотни, все улыбались, старые товарищи. Кармоди заметил Алана Лэдда, и Дороти Ламур, и Ларри Бестера Крэбба. А за ними — Спенсер Трэси, Лайонелл Барримор, Фредди Бартоломью, Джон Уэйн, Френсис Фармер…

— Что-то не то! — твердил Приз.

— Все то! — твердил Кармоди. Кругом были друзья. Друзья протягивали руки. Никогда еще он не был так счастлив с тех пор, как покинул родной дом. Как он мог забыть такое? Но сейчас все ожило.

— Кармоди! — крикнул Приз.

— Ну что еще?

— В этом мире всегда такая музыка?

— О чем ты?

— О музыке. Ты слышишь?

Только сейчас Кармоди обратил внимание на музыку. Играл симфонический оркестр, только нельзя было понять, откуда исходят звуки.

— И давно это?

— Как только мы здесь появились. Когда ты пошел по улице, послышался гул барабанов. Когда проходили мимо театра, в воздухе заиграли трубы. Как только заглянули в закусочную, вступили сотни скрипок — довольно-таки слащавая мелодия. Затем…

— Так это музыка к фильмам! — мрачно сказал Кармоди. — Все это дерьмо разыгрывается, как по нотам, а я не учуял!..

Франшо Тон коснулся его рукава. Гарри Купер положил на плечо свою ручищу. Лэйрд Грегор облапил, как медведь. Ширли Тэмпл вцепилась в правую ногу[49]. Остальные обступали плотней и плотней, все еще улыбаясь…

— Сизрайт! — закричал Кармоди. — Сизрайт, бога ради!..

И все произошло быстрее, чем он что-нибудь сообразил.

Часть V

Возвращение на Землю

Глава 28

Кармоди снова оказался в Нью-Йорке, теперь на углу Риверсайд-драйв и 99-й улицы. Слева, на западе, солнце спускалось за «Горизонт-Хаус», а справа во всей своей красе воссияла вывеска: «Спрай». Легкие дуновения выхлопных газов задумчиво шевелили листву деревьев Риверсайд-парка, одетых в зелень и копоть. Дикие вопли истеричных детей перемежались криками столь же истеричных родителей.

— Это твой дом? — спросил Приз.

Кармоди глянул вниз и увидел, что Приз снова видоизменился. Он превратился в часы «Дик Трэси» со скрытым стереорепродуктором.

— Похоже, что мой, — сказал Кармоди.

— Интересное место, — заметил Приз. — Оживленное. Мне нравится.

— Угу, — неохотно сказал Кармоди, не совсем понимая, какие чувства испытывает, вдыхая дым отечества.

Он двинулся к центру. В Риверсайд-парке зажигали огни. Матери с детскими колясочками спешили освободить его для громил и полицейских патрулей. Смог наползал по-кошачьи бесшумно. Сквозь него дома казались заблудившимися великанами.

Сточные воды весело бежали в Гудзон, а Гудзон весело вливался в водопроводные трубы.

— Эй, Кармоди!

Кармоди обернулся. Его догонял мужчина в деловом костюме, тапочках, котелке и с белым полотенцем на шее. Кармоди узнал Джорджа Марунди, знакомого художника не из процветающих.

— Здорово, старик, — приветствовал его Марунди, протягивая руку.

— Здорово, — отозвался Кармоди, улыбаясь, как заговорщик.

— Как живешь, старик? — спросил Марунди.

— Сам знаешь, — сказал Кармоди.

— Откуда я знаю, — сказал Марунди, — когда твоя Элен не знает.

— Да ну!

— Факт! Слушай, у Дика Тэйта междусобойчик в субботу. Придешь?

— Факт. А как Тэйт?

— Сам знаешь.

— Ох, знаю! — горестно сказал Кармоди. — Он все еще того?.. Да?

— А ты как думал? — спросил Марунди.

Кармоди пожал плечами.

— А меня ты не собираешься представить? — вмешался Приз.

— Заткнись, — шепнул Кармоди.

— Эй, старик! Что это у тебя, а? — Марунди наклонился и уставился на запястье Кармоди. — Магнитофончик, да? Сила, старик! Силища! Ты сам его программировал? Да?

— Я не запрограммирован, — сказал Приз. — Я автономен.

— Во дает! — воскликнул Марунди. — Нет, на самом деле дает! Эй, ты, Микки Маус, а что ты еще можешь?

— Пошел ты, знаешь куда!.. — огрызнулся Приз.

— Прекрати! — угрожающе шепнул Кармоди.

— Ну и ну! — восхитился Марунди. — Силен малыш! Правда, Карми?

— Силен! — согласился Кармоди.

— Где достал?

— Достал? Там, где был.

— Ты что, уезжал? Так вот почему я не видел тебя чуть ли не полгода.

— Наверное, потому, — согласился Кармоди.

Кармоди уже собирался ответить, будто он все время провел в Майами, но его вдруг словно кто за язык дернул.

— Я странствовал по Вселенной, — брякнул он. — Я был в глубинах Космоса и познакомился накоротке с некоторыми его обитателями. Они — такая же реальность, как и мы, и пусть все знают об этом.

— Ах, вот что! — Марунди понимающе кивнул. — Значит, и ты тоже «пустился в странствие»!..[50]

— Да, да, я странствовал…

— Сила! Как забалдеешь, сразу полетишь. И в полете том ты постиг молекулярное всеединство мира и услышал тайные голоса своего тела?

— Не совсем так, — сказал Кармоди. — Что касается моего конкретного Странствия, то я преимущественно слушал тайные голоса других существ и, выйдя за пределы лично-молекулярного, постиг внешне-атомное. Мое Странствие убедило меня в реальности существ, отличных от меня, хотя сущность их осталась скрытой.

— Слушай, старик, так ты, похоже, раздобыл настоящие «капельки», а не какую-то разбавленную дрянь? Где достал?

— Капли чистого опыта добывают из дряни бытия, — сказал Кармоди. — Суть вещей хочет познать каждый, а открывается она лишь избранным.

— Темнишь, да? — хихикнул Марунди. — Ладно, старина! Теперь все так. Ничего. Я и с тем, что попадается, неплохо залетаю.

— Сомневаюсь.

— Не сомневаюсь, что сомневаешься. И шут с ним. Ты куда, на открытие?

— Какое открытие?

Марунди вытаращил глаза:

— Старик, ты до того залетался, что, оказывается, уже совсем ничего не знаешь! Сегодня открытие самой значительной художественной выставки нашего времени, а может, и всех времен и народов.

— Что же это за перл творения?

— Я как раз иду туда, — сказал Марунди. — Пойдешь?

Приз принялся брюзжать, но Кармоди уже двинулся в путь.

Марунди сыпал свежими сплетнями: о том, как Комиссию по Антиамериканской деятельности уличили в антиамериканизме, но дело, конечно, ничем не кончилось, хотя Комиссию и оставили под подозрением; о новом сенсационном проекте замораживания людей; о том, что пять воздушно-десантных дивизий сумели вчера уничтожить целых пять партизан Вьетконга; о диком успехе многосерийного телефильма «Эн-би-си» — «Чудесные приключения в золотом веке капитализма». Кармоди узнал также и о беспрецедентном патриотизме «Дженерал Моторс», пославшей полк миссионеров на границу Камбоджи. И тут они дошли до 106-й улицы.

Пока Кармоди не было, здесь снесли несколько домов и на их месте выросло новое сооружение. Издали оно выглядело как замок, но таких замков Кармоди еще не доводилось видеть. И он обратился за справкой к своему спутнику, вдохновенному Марунди.

— Работа великого Дельваню, — сказал тот, — автора «Капкана Смерти-66», знаменитой нью-йоркской эстакады, по которой еще никто не проехал от начала до конца без аварии. Это тот Дельваню, что спроектировал Флэш-Пойнт-Тауэрс — новейшие чикагские трущобы. Это единственные трущобы в мире, форма которых вытекает из содержания, то есть первые трущобы, которые прямо и гордо были задуманы именно как наисовременнейшие трущобы и объявлены «необновляемыми» Президентской комиссией по художественным преступлениям в Урбан-Америке.

— Да, помню. Уникальное достижение, — согласился Кармоди. — Ну а это как называется?

— Шедевр Дельваню, его опус магнус. Это, друг мой, Дворец Мусора!

Дорога к Дворцу была искусно выложена яичной скорлупой, апельсиновыми корками, косточками авокадо и выеденными раковинами устриц. Она обрывалась у парадных ворот, створки которых были инкрустированы ржавыми матрацными пружинами. Над портиком глянцевитыми селедочными головами был выложен девиз: «Расточительность — не порок, умеренность — не добродетель».

Миновав портал из прессованных картонных коробок, Кармоди и художник пересекли открытый двор, где весело сверкал фонтан напалма. Прошли зал, отделанный обрезками алюминия, жести, полиэтилена, полиформальдегида, поливинила, осколками бакелита и бетона и обрывками обоев под орех. От зала разбегались галереи.

— Нравится? — спросил Марунди.

— Н-не знаю, — замялся Кармоди. — А что все это такое?

— Музей. Первый в мире музей человеческих отбросов.

— Вижу! И как восприняли эту идею?

— К удивлению, с величайшим энтузиазмом! Конечно, мы — художники и интеллектуалы — знали, что все это правильно, и все же не ожидали, что широкая публика поймет нас так быстро. Но у нее оказался хороший вкус, и на этот раз публика сразу ухватила суть. Она почувствовала, что именно это — подлинное искусство нашего времени.

— Почувствовала? А мне что-то не по себе…

Марунди взглянул на него с сожалением.

— Вот уж не думал, что ты реакционер в эстетике!.. А что тебе нравится? Может быть, греческие статуи или византийские иконы?

— Нет, конечно. Но почему же должно нравиться именно это?

— Потому что, Кармоди, в этом — лицо нашего времени, а правдивое искусство идет от реальности. Потребляю, следовательно, существую! Но люди не хотят смотреть в лицо фактам. Они отворачиваются от мусора — от этого неизбежного итога их наслаждений. И все же что такое отбросы? Это же памятник потреблению! «Не желай и не трать» — таким был извечный завет. Но он — не для нашей эры. Ты спрашиваешь: «А зачем говорить об отбросах?» Ну что ж! В самом деле! Но зачем говорить о сексе, о насилии и других столь же важных вещах?

— Если так ставить вопрос, то это выглядит закономерно, — сказал Кармоди. — И все же…

— Иди за мной, смотри и думай! — приказал Марунди. — И понимание вырастет в твоем мозгу, как гора мусора!

Они перешли в Зал Наружных Шумов. Здесь Кармоди услышал соло испорченного унитаза и уличную сюиту: аллегро автомобильных моторов, скерцо — скрежет аварии и утробный рев толпы. В анданте возникла тема воспоминаний: грохот винтового самолета, татаканье отбойного молотка и могучий зуд компрессора. Марунди открыл дверь — бум-рум — магнитофонной, но Кармоди поспешно выскочил оттуда.

— И правильно, — заметил Марунди. — Это опасно. Однако многие способны провести здесь по пять-шесть часов.

— Уфф! — только и мог ответить Кармоди.

— А это гвоздь программы, — не унимался Марунди, — влюбленное мычанье мусорного грузовика, пожирающего мусор. Прелестно, а? Дальше справа — выставка пустых винных бутылок. А наверху — звукообонятельная копия метро. Там трясет и качает, как в настоящем вагоне, а атмосфера воссоздается специальными дымовонекондиционерами «Вестингауз».

— А там кто орет? — спросил Кармоди.

— Это записи знаменитых голосов, — пояснил Марунди. — Первый голос — Эда Брена, полузащитника «Грин Бэй Пэккерс». А тот, писклявый, воющий — синтетический звуковой портрет последнего мэра Нью-Йорка. А после этого…

— Давай уйдем отсюда, — взмолился Кармоди.

— Обязательно. Только на минутку заглянем сюда. Здесь — галерея настенных рисунков и надписей. Левее — копии старомодной квартиры (на мой взгляд — образчик псевдоромантизма). Прямо перед нами — коллекция телевизионных антенн. Это британская модель 1960 года, если не ошибаюсь. Отметь ее суровую сдержанность и сравни с камбоджийским стилем 1959 года. Видишь роскошную плавность восточных линий? Вот это и есть народная архитектура в зримой форме.

Тут Марунди повернулся к Кармоди и назидательно сказал:

— Друг мой, смотри и уверуй! Это волна будущего. Некогда люди сопротивлялись изображению действительности. Те дни прошли. Теперь мы знаем, что искусство само по себе — это вещь, со всей ее тягой к излишествам. Не поп-арт, спешу заметить, не искусство преувеличения и издевательства. Наше искусство — популярное, оно просто существует. В нашем мире мы безоговорочно принимаем неприемлемое и тем утверждаем естественность искусственности.

— Именно это мне и не по душе, — сказал Кармоди. — Эй, Сизрайт!

— Что ты кричишь? — удивился Марунди.

— Сизрайт! Сизрайт! Заберите меня к чертям отсюда!

— Он спятил! — закричал Марунди. — Есть тут доктор?

Немедленно появился коротенький смуглый человек в халате. У него был маленький черный чемодан с серебряной наклейкой, на которой было написано: «Маленький черный чемодан».

— Я врач, — сказал врач. — Позвольте вас осмотреть.

— Сизрайт! Где вы, черт возьми?

— Хм-хм, м-да, — протянул доктор. — Симптомы острой галлюцинаторной недостаточности… М-да. Поверните голову. Пальпируется большая твердая шишка. Минуточку… М-да!.. Бедняга буквально создан для галлюцинаций!

— Док, вы можете помочь ему? — спросил Марунди.

— Вы позвали меня как раз вовремя, — сказал доктор. — Пока положение поправимое. У меня как раз с собой волшебное средство. Просто волшебное!

— Сизрайт!

Доктор вытащил из «Маленького черного чемодана» шприц.

— Стандартное укрепляющее, — сказал он Кармоди. — Не беспокойтесь. Не повредит и ребенку. Приятная смесь из ЛСД, барбитуратов, амфетаминов, транквилизаторов, психоэлеватров, стимуляторов и других хороших вещей. И самая чуточка мышьяка, чтобы волосы блестели. Спокойно!

— Проклятье! Сизрайт! Скорей отсюда!

— Не волнуйтесь, это совсем не больно, — мурлыкал доктор, нацеливая шприц.

И в это самый момент, или примерно в этот момент, Кармоди исчез.

Ужас и смятение охватили Дворец Мусора, но затем все пришли в себя, и снова воцарилось олимпийское спокойствие. Что до Кармоди, то священник сказал о нем: «О достойнейший, ныне твой дух вознесся в то царствие, где уготовано место для всех излишних в этой юдоли!»

А сам Кармоди, выхваченный верным Сизрайтом, погружался в пучины бесконечных миров. Он несся по направлению, которое лучше всего характеризуется словом «вниз», сквозь мириады вероятных земель к скоплениям маловероятных, а от них — к тучам невероятных и невозможных.

Приз брюзжал, упрекая его:

— Это же был твой собственный мир, ты убежал из своего дома, Кармоди! Ты понимаешь это?

— Да, понимаю.

— А теперь нет возврата.

— Понимаю и это.

— Вероятно, ты думаешь найти какой-нибудь пресный рай? — насмешливо предположил Приз.

— Нет, не то.

— А что?

Кармоди покачал головой и ничего не ответил.

— Словом, забудь про все, — сказал Приз с горечью. — Хищник уже рядом, твоя неизбежная смерть.

— Не сомневаюсь, — сказал Кармоди, на которого низошло странное спокойствие. — Но я и не планировал жить в этой Вселенной вечно.

— Все бессмысленно, — сказал Приз. — Ведь ты потерял все.

— Не согласен, — усмехнулся Кармоди. — Позволь тебе заметить, что в эту секунду я еще жив!

— Но только в данный момент!

— Я всегда был жив только в данный момент, — сказал Кармоди. — И не рассчитывал на большее. Это и была моя ошибка — ждать большего. Возможности — возможностями, а реальность — реальностью. Такова истина.

— И что тебе даст это мгновение?

— Ничего, — сказал Кармоди. — И все.

— Я перестал тебя понимать, — сказал Приз. — Что-то в тебе изменилось. Что?

— Самая малость, — сказал Кармоди. — Я просто махнул рукой на вечность; в сущности, у меня ее и не было никогда. Я вышел из этой игры, которой боги забавляются на своих небесных ярмарках. Меня не волнует больше, под какой скорлупой спрятана горошина бессмертия. Я не нуждаюсь в бессмертии. У меня есть мгновение, и мне достаточно.

— Блаженный Кармоди! — саркастически сказал Приз. — Только один вдох отделяет тебя от смерти. Что ты будешь делать со своим жалким мгновением?

— Я проживу его, — сказал Кармоди. — А для чего еще существуют мгновения?

Новое путешествие в координаты чудес

Глава 1

Однажды ночью, когда король бесконечного пространства мирно почивал, ему пригрезился странный сон. Увидел он человека — или, по крайней мере, живое существо — по имени Том Кармоди, который обитал на планете, столь удаленной и невероятной, что даже спящему королю было предельно ясно, что все это чистейший плод воображения. Во сне они с Томом Кармоди встретились и разговорились, и между ними внезапно расцвела такая задушевная дружба, о коей король давным-давно мечтал, но никогда не имел в реальности.

Пробудившись, он немного поразмыслил о странном сновидении и выбросил его из головы. В конце концов, он был король бесконечного пространства, о чем не забывал себе то и дело напоминать, чтобы не впасть в излишнюю самоуспокоенность. Он являлся также единственным правителем Галактического Центра, и Центр этот был достаточно велик, если вообще уместно говорить о величине применительно к практически бесконечной протяженности.

Да, он был король, без всяческих сомнений, но и у королей выдаются неудачные денечки, исполненные печальных раздумий о монаршем одиночестве. Нет у него никого, чтобы поговорить по душам, ни единого друга, кому можно излить свое сердце. Никто не разделит его персональных радостей, не взгрустнет над его печалями. Существует, конечно, принцесса Робин, нареченная невеста короля, но их отношения, скорее, формальны, чем эмоциональны. И, если не считать традиционного совместного посещения премьер в Королевском театре, где крутят завезенные с Земли киноленты всех тамошних времен и народов, они с Робин больше нигде и никогда не встречаются.

Пригорюнившись, король сообразил, что фактически живет под арестом, будучи привязан к своему королевскому дворцу. И что ни разу еще не выходил за его пределы, дабы поглазеть на таинственные уголки и закоулки Галактического Центра, которым он столько лет правил, но никогда не видел.

А ведь совсем неплохо бы повидать старину Тома Кармоди, подумал король наконец и сам тому изумился: как-никак этот человек пригрезился ему во сне! И вовсе даже неизвестно, существует ли такой на самом деле.

Но, если существует, с ним обязательно надо повидаться. Королю ужасно хотелось поболтать с Томом, узнать его поближе, ведь он чувствовал, что это персона невыразимо достойная и благожелательная, а благожелательность, всепонимание и самая чуточка доброго, незлобивого смеха как раз и были тем самым, чего особенно недоставало королю. Давным-давно он не ощущал столь бодрящего чувства и просто не мог ему не поддаться. Конечно! Надо срочно послать за Кармоди и пригласить его в Галактический Центр.

«И я знаю, что следует сделать, — подумал король. — Отправлю-ка Шиша гонцом! Пускай отыщет мне Тома и доставит сюда. Однако… есть ли у меня право называть его просто Томом, ведь мы еще не знакомы? Думаю, да, тут нет ничего обидного. Все-таки он простолюдин, хотя и совершенно особенный».

Король обдумал свое решение, разгуливая по кабинету, и твердо кивнул: «Да, именно так и следует поступить. Я попрошу, чтобы Том навестил меня, для него это будет приятным разнообразием. И разумеется, оплачу все расходы».

Король сел за свой небольшой, но удобный и элегантный рабочий стол, взял в руки огромное двуручное Имперское перо модели «МОНБЛАН» и начертал формальное приглашение. Сам он был довольно неформальной личностью, но весь Галактический Центр буквально помешался на формальностях, и король прекрасно об этом знал. Вот почему он потрудился написать приглашение и поставил под ним свою королевскую закорючку. Королевская закорючка, как ему было ведомо, окажет провинциалу с Земли неоценимую услугу, без нее бедняге Тому не продраться сквозь хитромудрости Центральногалактического региона.

Расписавшись, он послал за Шишем, Королевским Посланцем, дабы тот доставил написанное по назначению.

Услышав, что король призывает его к себе, Посланец Шиш, пребывающий в своих апартаментах в пасторальной части дворца, невероятно расстроился.

Шиш специально выбрал для своего жилища это уединенное место, предпочитая здоровый деревенский воздух и не желая подвергаться скученным условиям проживания в центральных кварталах Галактического Центра. К тому же сей тактический ход полностью соответствовал его генеральной стратегии: живи тише воды ниже травы, чужие глаза не мозоль, никогда не высовывайся, ничем не выделяйся.

И вот после бесчисленных лет приятнейшей анонимности вдруг эдакий афронт: его желает видеть король!

Но, может, все не так уж и страшно? Весьма вероятно, король просто попросит его что-нибудь сделать. Где это слыхано, чтобы монарх призвал к себе кого-то по какой-либо иной причине? И что же, в сущности, плохого в том, чтобы сделать Его Величеству малюсенькое одолженьице?

Однако королевский приказ можно расценить как намеренное оскорбление, если ты принадлежишь к числу первопоселенцев! Шиш и вся его родня обитали в Галактическом Центре задолго до того, как здесь объявился король, они обосновались тут гораздо раньше, чем сам Галактический Центр возник и разросся на месте бескрайних космических лугов и пастбищ. Да, недурной когда-то был уголок космоса, в самый раз, чтобы осесть и развить интеллект, хотя и ничего грандиозного, не то что теперь.

Когда-то, подумал Шиш, все жители этих мест были, безусловно, равны. И как же получилось, что Ральф вдруг заделался королем, не будучи даже в числе первопроходцев? Подробностей Шиш припомнить не мог, в то время они отчего-то казались неважными. А в результате ему сейчас приходится поспешать, и лишь по той причине, что король возжелал его увидеть.

В общем-то Шиш понимал, что раздувает из мухи слона и в действительности дела его вовсе не плохи. Если не считать короля, принцессы Робин и барона Корво, Королевский Посланец — важнейшая персона в Галактическом Центре и может делать все, что ему заблагорассудится. И какое имеет значение, если он разок услужит королю? В том нет никакого позора. Кто-то же должен быть королем? Так почему бы не Ральф, как он именовался прежде, чем взошел на трон.

Шиш подумал, что может запросто взять и не пойти. Вот так он и докажет королю: NON SERVIAM! Я ТЕБЕ НЕ СЛУГА. И что самое интересное, никакого наказания не последует. Можно даже просто отослать записку: НЕ СМЕЙ ДАВИТЬ НА МЕНЯ, КОРОЛЬ ТЫ ИЛИ НЕ КОРОЛЬ. Но все-таки Шишу не хотелось пускаться в открытый бунт, и он уже торопливо шагал через сад к Большому Дворцу, к западной его башне с узкой каменной лесенкой, ведущей прямо в королевский кабинет для размышлений.

— Ах ты, наш маленький великий мыслитель! — ядовито подумал Шиш, но тут же себя одернул. По пути у него постепенно сложилось впечатление, что происходит нечто очень важное, хотя совершенно неясно, что именно, поскольку ключевой факт, по-видимому, еще не произошел, в то время как он, Шиш, улавливает лишь эманацию из будущего.

Обдумывая эту стройную гипотезу, он быстро поднимался по лесенке к кабинету короля. На каждой лестничной площадке попарно торчали сламерианские гвардейцы в плоеных голубых юбчонках и кожаных сапогах до середины бедра. Никто его не остановил. Шиш был Посланец, он мог ходить где угодно.

Глава 2

Все началось совершенно невинно. Том побывал в Галактическом Центре, а после пропал, вернулся к себе на Землю. Однако память осталась, и множество народу постоянно спрашивало о нем.

Сперва лишь те, кто непосредственно общался с Томом. Клерк Модсли и Лотерейный Компьютер, и даже инопланетянин Кар-Мо-Ди, известный как Кармод, тоже заскучал по нему. И Приз, разумеется, и конечно, Мелихрон. И даже Хищник, который не столько хотел прикончить Тома (как бывало с ним в молодости, когда он ревностно относился к работе), сколько поошиваться вокруг него и чуток поболтать. А также Орин, помощник Модсли, и Бруксайд, его второй помощник. И высокий бородатый старик, чьего имени никто не знал.

Тома не было, но люди продолжали спрашивать о нем. Они спрашивали, как у него обстоят дела, но Шиш из вполне понятного и простительного тщеславия никоим образом не мог признать, что Том никогда не пытался вступить с ним в контакт. «У него все в порядке, — обычно отвечал Шиш. — Том очень занят, у него много работы. Он под большим впечатлением от визита сюда, говорит, что непременно вернется, рано или поздно. И он передает наилучшие пожелания всем своим друзьям».

Обычное тщеславие, не больше, однако оно постепенно и неотвратимо трансформировалось в нечто совершенно иное. Когда Кармод сказал: «Увидишь Тома, передай от меня большой привет», — Шишу ничего не оставалось, кроме как согласиться. И позже, будучи спрошенным, он вынужден был солгать, что привет передал и Том отвечает своим огромным приветом.

На этом все могло бы и закончиться, кабы интерес к Тому увял, ведь в Галактике ужасно много интересного помимо Тома Кармоди. И все-таки о нем не забыли, и оригиналы, которые встречались с Томом, в конце концов организовали небольшой клуб под названием «ДРУЗЬЯ ТОМА КАРМОДИ». Это было сделано наполовину в шутку, наполовину из ностальгии, наполовину в надежде… Потому что в Галактическом Центре иногда встречаются вещи из трех половинок.

Когда Посланца Шиша настоятельно попросили передавать Тому послания, тот сообразил, что крепко вляпался. И попытался выйти из неудобного положения единым махом. «Том Кармоди решил удалиться от мира, — солгал Шиш. — Вы же знаете, у Тома всегда была склонность к медитации. Он всем посылает свои сердечные приветы и обещает, что свяжется с вами попозже, когда исполнит все, что необходимо сделать».

Объяснение показалось вполне приемлемым, ведь все Друзья Тома Кармоди в душе полагали, что Том, невзирая на свой экстравагантный вид и рассеянные манеры, действительно склонялся к медитации. Шиш облегченно вздохнул, решив, что проблема снята, однако Модсли вдруг захотелось получить от Тома сувенир. «Годится любой пустячок, — охотно пояснил тот. — Мы устроим в нашем клубе нечто вроде алтаря Тома Кармоди! В шутку, конечно, но дело это серьезное, если ты понимаешь, что я имею в виду. Любая старая вещица, что угодно».

Шиш отдал им старую бейсбольную кепку, которой разжился в своих путешествиях. Сказал, что Том когда-то очень любил ее надевать. Подарок был принят с восторгом, каждый припомнил, что видел Тома именно в этой красной кепке. Посыпались заказы на другие сувениры, все больше и больше народу осаждало просьбами Шиша. Еще больше было тех, которые просили передать Тому свои личные послания, желая спросить у него совета и все такое. И все эти люди и слышать не хотели, что Том ни с кем не намерен общаться. Ведь говорит же он с Шишем, разве не так?

Обнаружив себя в неуютной позиции собеседника Тома Кармоди, который больше ни с кем не желает говорить, Шиш обратился к простейшему, как ему тогда казалось, выходу: сказал, что Том согласился давать несложные советы за умеренную плату, которая будет перечисляться Институту Галактической Эмпатии имени Тома Кармоди, представляющему собой некоммерческую организацию, посвященную дальнейшему развитию и углублению взаимопонимания между разумными существами Вселенной.

Шиш решил, что имеет законное право извлечь определенную выгоду из весьма утомительного занятия, которое отнимало у него все больше и больше времени, не говоря уж о деньгах. По крайней мере, надо покрыть расходы на сувениры и нанять себе помощника, который избавил бы самого Шиша от докуки сочинять ответы на письма, адресованные Тому Кармоди.

Словом, он нанял Димитрия, известного как Дима. Этот юноша был воспитан на историях о Томе Кармоди и безрассудно его обожал.

— Ты будешь писать ответы за Тома, — сказал ему Шиш.

— А как я узнаю, что он захочет ответить? Мне придется спрашивать у него самого?

— Разумеется, нет, — отрезал Шиш. — Когда прочитаешь вопрос, закрой глаза и посиди так немного. А после напиши первое, что придет тебе на ум.

— Все, что придет мне в голову?..

— Вот именно. И это должно быть простое предложение, не более десятка слов, и в нем должна содержаться квинтэссенция того, что думает по данному вопросу Том Кармоди.

— Может, мне все-таки лучше проконсультироваться с Томом? — робко спросил Дима, но Шиш покачал головой.

— Том согласился вести дела лишь на таких условиях.

— При всем моем уважении, Шиш… Скажи, ведь ты сам это придумал?

— Разумеется, нет, — возмутился Шиш. — Неужели ты думаешь, что я не мог бы предложить кое-что поумнее? Нет, это все Том, его старые дурацкие штучки. Святая простота, да и только! И все-таки он безошибочно зрит прямо в корень вещей.

— Ты прав, Том изумительный человек, — с благоговением откликнулся Дима и больше не задавал вопросов.

Итак, работа закипела, и притом с оглушительным успехом. Колоссальный бум охватил весь Галактический Центр в мгновение ока, поскольку в деле не участвовали компьютеры, которые могли бы тому помешать. Вскоре Шиш был вынужден нанять в помощники Сашу, дабы освободить Диму от заклеивания и штамповки конвертов. Пользуясь случаем, он заодно повысил таксу В СВЯЗИ С НЕ ЗАВИСЯЩИМИ ОТ НАС ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ и вскоре обнаружил, что предприятие приносит ему приятный кругленький доход, который с течением времени все округляется и округляется.

В конце концов на свет явилось публичное издание: «ИЗРЕЧЕНИЯ ТОМА КАРМОДИ», книга первая. В книге содержались такие сияющие жемчужины, как ответ на вопрос уроженки Алебриана касательно того, имеет ли женщина право обзавестись восемнадцатью любовниками вместо предписанной местными традициями дюжины или же сие морально неприемлемо. Дима, в качестве Тома, написал: ЛЕТОМ РАСЦВЕТАЮТ ВСЕ ЦВЕТЫ. Глубокая мудрость изречения была оценена по достоинству, и песенка, озаглавленная крылатой фразой, стала победительницей очередного конкурса поп-хитов.

К тому часу, когда король пожелал встретиться со своим Посланцем Шишем, вышли в свет уже одиннадцать книг «Изречений» и издатели едва успевали допечатывать тиражи.

Глава 3

— Входи, — сказал король.

Шиш вошел и отдал формальный салют.

— Я прибыл, сир, как вы того пожелали.

— Мой старый добрый Шиш! Ты ведь был одним из первых, — промолвил король, и слезинка блеснула в его глазах. В душе он был ужасно сентиментален, но тут же взял себя в руки и деловито сказал:

— Том Кармоди.

Шиш молча кивнул.

— Когда-нибудь слышал о нем?

Шиш пораскинул мозгами и с фальшивым бесстрастием сказал:

— В Галактическом Центре однажды побывал человек с таким именем. Помнится, ему присудили какой-то Приз. Но это было очень давно, Ваше Величество, еще до того, как вы взошли на трон. Я сам доставил сюда Кармоди, однако у него была куча неприятностей, прежде чем он сумел вернуться домой.

— Уверен, это он самый и есть, — сказал король. — Я желаю увидеться с Томом Кармоди! Будь так добр, Шиш, приведи его ко мне. — Король сложил исписанный листок бумаги, сунул в конверт, заклеил и запечатал королевской печатью. — Это официальное приглашение. Передай конверт подходящему чиновнику, чтобы Том потом его забрал.

— Будет сделано, сир. Но где же теперь искать этого Тома Кармоди?

— Полагаю, он по-прежнему живет на своей планете, которая называется Земля.

— А как я узнаю нужного Кармоди, если на Земле найдутся другие с таким же именем?

— Но ведь ты сказал, что помнишь Тома?

— Не могу сказать, чтобы отчетливо, сир.

Король вручил ему бумажный квадратик.

— Вот тебе его персональный и уникальный идентификационный номер.

(Кстати, большинство разумных рас Галактики даже не подозревают, что любому и каждому разумному существу присвоен свой собственный персональный идентификационный номер. Абсолютно уникальный, поскольку умрет вместе с владельцем и никогда более не будет употребляться!)

— Слушаю и повинуюсь, — молвил Шиш и вышел вон.

Король ощутил огромное облегчение, покончив наконец с проблемой, которая не давала ему покоя. Теперь он с чистой совестью мог вернуться к рутинным дворцовым делам. На вечер у него назначено свидание с принцессой Робин: пятичасовой киносеанс и последующий обед. А позже междусобойчик с бароном Корво, и король давно уже предвкушал удовольствие. Однако, когда он отправил Шиша за Томом Кармоди, привычные королевские радости вдруг заметно поблекли в его глазах.

Ведь король только что положил начало событию, чреватому непредсказуемыми последствиями, и теперь не мог просто сидеть и ждать. Он должен действовать, он должен стать вершителем своей судьбы! И почему бы, подумал он, королю не пойти и не встретить Тома Кармоди? Шиш доставит Тома в Галактический Космопорт на своем космическом корабле. И разве король не имеет права явиться в Космопорт и дождаться его прибытия? А так как полет наверняка займет какое-то время, он сможет сперва осмотреть Галактический Центр. Разумеется, весь дворец будет шокирован столь неформальными действиями со стороны короля, однако, напомнил себе он, лично его это нисколечко не волнует. Их придворные церемонии у него давно уже сидят в печенках!

В сущности, король был отличный парень, насколько это возможно для монарха, обладающего абсолютной властью, и не любил демонстрировать превосходство направо и налево. Пойти и встретить Тома, решил он, хорошая и правильная мысль. Пусть Том увидит, что король не задирает носа лишь потому, что он король.

Осталось лишь встать и выйти из дворца в бесконечную протяженность Галактического Центра, которого король никогда еще не видел. Но может ли он сделать это, не уведомив абсолютно никого? Ничего не сказать принцессе Робин… но разве он ей принадлежит?.. и даже барону Корво, шефу его собственной Секретной полиции?.. Да шут с ними со всеми! Король может делать все, что пожелает, в конце концов он все-таки король.

И без дальнейших проволочек король совершил свой беспрецедентный поступок, но прежде написал принцессе Робин записку, отменяющую свидание: «Прошу прощения, дорогая, возникло дело непредвиденной важности. Вернусь к тебе сразу же, как только смогу». Запечатав послание, он поспешно сунул его в трубу дворцовой пневмопочты, а после сел на трамвайчик и благополучно доехал до западного терминала дворца. Там он сошел с трамвая, прошел через Врата Предателя и очутился на улице, ведущей во внешний мир.

Все оказалось удивительно просто, стоило лишь начать. И как он не додумался до этого раньше?! Король был приятно возбужден ожидаемым приключением, да что тут скрывать, он был воистину счастлив.

Шиш тем временем вернулся в свои апартаменты и сел размышлять. Он размышлял долго и скорбно, поскольку знал, что c появлением Тома в Галактическом Центре начнет разрушаться порядок вещей. Тома Кармоди Шиш помнил слишком хорошо. Уже тогда этот гость устроил изрядный переполох, когда явился потребовать Приз, который на самом деле принадлежал совсем не ему.

С тех пор много воды утекло, многое изменилось. Например, теперь у них есть король. Ральф — хороший человек. Пускай лишенный воображения, зато под его необременительным правлением Галактика заметно упорядочилась. Теперь уже не приходится иметь дело с иррациональными созданиями вроде Модсли и Мелихрона, как бывало в старые дурные деньки. Однако стоит лишь появиться Тому, и прежнее безумие опять расцветет пышным цветом. И все это по причине иррационального импульса, исходящего от короля!

Никто на самом деле не знает, откуда взялся король. Но, правда, все кругом стало гораздо тише и спокойнее, когда Ральф пришел к власти. Он спокойный, терпеливый, осмотрительный человек. Занимается своими придворными делами и оставляет чиновникам все остальные. В общем и целом все было просто замечательно, пока короля не посетила эта безумная мысль!

Что до самого Шиша, будущее также не сулило ему ничего хорошего. А ведь как все было прекрасно в последнее время! Он жил хорошей, беспечной жизнью хорошо обеспеченного холостяка, повсюду заводил себе подружек, отнюдь не смущаясь этическими соображениями. Галактике давно настало время позабыть о подобной ерунде и как следует заняться бизнесом.

И кстати, о бизнесе. Сначала придется прикрыть операцию с сувенирами от Кармоди, а уже потом отправиться за Томом. Шишу очень не хотелось делать ни того, ни другого, но выбора у него не осталось. Приказ есть приказ, а Королевский Посланец — существо подневольное.

Глава 4

Шиш вошел в магазинчик, открытый им с целью наилучшего удовлетворения ажиотажного спроса на сувениры от Тома Кармоди. Дима и Саша работали не покладая рук. Дима был коротенький брюнет с плоским землистым лицом, чахлыми усиками и чересчур короткой стрижкой, а его ассистент Саша — высокий, изящный блондин с мечтательными голубыми глазами. Оба трудолюбиво заполняли бланки льющихся широкой рекой заказов, каковые поступали исключительно в письменном виде с непременным вложением банковского чека (ПРОСЬБА НАЛИЧНЫХ НЕ ПОСЫЛАТЬ!), обеспечивая Шишу чрезвычайно пристойный уровень жизни.

Здесь были фигурки животных, которые Том, как предполагалось, в детстве вырезал из древесины: крошечные жирафы, гиппопотамы, африканские слоны с тоненькими бивнями из натуральной слоновой кости, а кроме того, львы, тигры и другие хищники, кенгуру и страусы эму: их производила по особому соглашению с Шишем компания «НОВИНКИ ГАЛАКТИЧЕСКОГО ЦЕНТРА 5». Как ни странно, но никому не пришло в голову, что всей жизни Тома не хватило бы на то, чтобы вырезать их собственноручно.

Дима и Саша (но преимущественно Саша, исполнявший роль тупого разнорабочего) паковали сувениры в коробки, наклеивали на них ярлыки с адресами и укладывали в специальные мешки с пометкой «СРОЧНАЯ ДОСТАВКА МЕЖЗВЕЗДНОЙ ПОЧТОВОЙ СЛУЖБЫ».

Кроме деревянных зверушек, желающие могли заказать образчики иных талантов Тома Кармоди. Здесь были кожаные портмоне и книжные закладки, сохранившиеся с его бойскаутских лет. А также небольшие вышивки крестиком, которые Том предположительно производил в минуты глубоких философских раздумий. И маленькие стеклянные вещицы, сработанные на острове Мурано, где Том когда-то подвизался подмастерьем. И пояса макраме, которые он сплел на отдыхе в Швейцарских Альпах, и шерстяные кильты, сотканные во время каникул на озере Миннехаха, ведь Том, помимо того, что был обыкновенным гением, нигде и никогда не позволял рукам лениться.

Шиш проинспектировал трудовую обстановку и одобрительно кивнул. Какая жалость, что придется свернуть столь процветающую антрепризу, но что надо сделать, то надо сделать.

— Дима, — сказал он, — вы с Сашей отлично поработали. Но сейчас, к сожалению, я вынужден закрыть магазин. Отправь на почту то, что уже упаковано. Остальным клиентам — краткое извещение: мы временно прекращаем операции в связи с непредвиденным потопом и возобновим обслуживание, как только появится возможность, гарантируя неукоснительное выполнение заказов.

— Я не понимаю, хозяин, — сказал Дима. — В чем дело? Неужто на нас опять охотятся эти типы из «ПРАВДИВОЙ РЕКЛАМЫ»?

— Благодарение небесам, нет, — вздохнул Шиш. — Просто так сложились обстоятельства, но вдаваться в подробности я не могу.

— В самом деле? — сказал Дима. — Ты же знаешь, что мы с Сашей все равно все узнаем. Так почему бы не прямо сейчас? Мы ведь никому не скажем, правда, Саша?

Саша похлопал глазами и кивнул головой.

Поколебавшись, Шиш решил, что его помощники и так все узнают, и почему бы не от него?

— Дело в том, — сказал он, — что Том Кармоди собирается нанести краткий визит в Галактический Центр.

— Сам Кармоди? — ахнул Дима. — Наконец-то повезло, я встречусь с этим замечательным человеком!

— Нет-нет, — поспешно произнес Шиш, — Том путешествует инкогнито и ни с кем не желает встречаться. Я пообещал ему, что не допущу ни интервью, ни восторженных поклонников, и это относится также к тебе, Дима.

— Но… ты же обещал! Ты сказал, если Том только появится в Галактическом…

— Если он появится как публичная фигура, вот что я имел в виду, — сказал Шиш. — А вовсе не тайный визит с целью бросить прощальный взгляд на место своего триумфа, прежде чем перейти к другим, более важным и нужным делам.

— И что это за дела, хозяин? — жадно вопросил Дима.

— Увы, Том не позволил раскрывать его планы. Мне очень жаль, Дима, но руки у меня связаны, если можно так выразиться. Ты не забыл, что тебе велено сделать?

— Я все сделаю как надо, хозяин.

— Это хорошо. Потому что я улетаю на Землю, чтобы доставить сюда Тома. Сделай как приказано, и я привезу тебе сувенир от Тома Кармоди. Самый настоящий! Початая пачка сигарет подойдет, да? Думаю, я уговорю Тома с ней расстаться.

И Шиш стремительно вылетел наружу.

Когда он убрался, Саша хмыкнул.

— Ну, блин, Дима, тебе, блин, не позавидуешь. Мне-то по сердцу футбол, спасибо счастливой звезде. Эй, эй, мужик, ты в порядке?

— Я размышляю, — сказал Димитрий.

— Да ну? А на кой ляд?

— Этого я не могу тебе сказать, Саша, но намекнуть могу. Видишь ли, я досконально изучил всю жизнь Тома Кармоди и всю его подноготную, вкалывая здесь за гроши для Шиша, и все для того, чтобы когда-нибудь в будущем увидеться с Томом. И вот теперь, когда у меня появился реальный шанс, я не намерен принимать от Шиша НЕТ в качестве финального ответа.

— Ну, блин, а что ты можешь-то?

— Там, где я родился, есть такая старая пословица: ДОХЛОМУ ЛОШАКУ ЧТО ПОДМИГНУТЬ, ЧТО КИВНУТЬ — ВСЕ ЕДИНО. Сообразил?

Саша кивнул, не имея ни малейшего понятия, о чем это Дима толкует.

— Тогда займись делами, а я ухожу. Надо кое-что по-быстрому сделать.

Глава 5

Блуждая по городским улицам, король с восхищением разглядывал монументальную архитектуру Галактического Центра. В реальной реальности все это выглядело намного лучше и грандиозней, чем в виртуальной. Он все ходил и смотрел, ходил и смотрел, пока не проголодался и не понял, что в спешке покинул кабинет, не прихватив с собой ни гроша.

Король не стал упрекать себя за промах. Вполне естественно, что даже король не может все сразу предусмотреть. Но проблема все-таки была щекотливой. Как же он сможет себя накормить? Во дворце этим всегда занимались слуги.

На миг король почти запаниковал, беспомощно озираясь, будучи еще так близко и одновременно так далеко от дворца. Но вспомнил, что он король не по рождению, а за выдающиеся способности, и эти способности обязательно выручат его из беды. Если, конечно, ему удастся припомнить, в чем они заключались.

Король немного поколебался, глядя на узкий проулок, который вел, как ему казалось, к площади Гран-Конкур. Нет, он не слишком хорошо обставил свое приключение, просто нырнул в него с головой, не думая ни о чем. И нет смысла напоминать себе, что именно этого ему и хотелось.

Так или иначе, но дело сделано, а королю подобает с достоинством противостоять невзгодам. Болезненно ощущая отсутствие в карманах побрякивающих монет, король решительно зашагал по переулку. «Когда я доберусь до Гран-Конкур, — сказал он себе, — то наверняка что-нибудь придумаю».

Глава 6

Проулок был узкий, темный и грязный, и мрачные здания высились по обеим его сторонам. Король зашагал по лужицам стоячей воды и внезапно остановился, узрев перед собой кучку подозрительного вида мужчин.

— Что это? — невольно воскликнул он и вспомнил, что давно собирался распорядиться, чтобы все кривые и узкие улочки Галактического Центра как следует расширили и распрямили. И всего-то надо было сказать: «Вы знаете эти кошмарные переулки возле площади Гран-Конкур? Я хочу, чтобы их привели в порядок. Разве не абсурдно иметь перед глазами этакое зрелище, и не где-нибудь, а в самом Галактическом Центре? Приступайте немедленно!»

Но, возможно, сие не понравилось бы барону Корво, который, в дополнение к обязанностям шефа Секретной полиции, занимал еще и пост министра по городскому благолепию. У Корво всегда было около дюжины очень срочных проектов и еще больше причин, по которым их никак нельзя было отложить в долгий ящик, и поэтому в долгий ящик откладывалось все, что нужно королю.

А ведь он никогда не возражал, мысля примерно так: «Мой министр барон Корво знает о вещах подобного рода гораздо больше меня». И в результате он, король, стоит здесь, в этом опасном переулке, перед группой очень опасно выглядящих мужчин. Оглянувшись, он заметил позади еще одну группу не менее опасного вида личностей. Обе группы выглядели именно так, словно у них не было лучшей радости в жизни, чем прикончить своего короля.

На секундочку король впал в панику, прежде чем припомнил, что никто в Галактическом Центре не знает, как выглядит король. Королевские портреты никогда не публиковались в прессе, так что у бандитов нет никаких оснований подозревать, что они встретили короля… Если, конечно, он сам не разоблачит себя истинно монархическими манерами!

Сгорбившись и подшаркивая ногами, он приблизился к первой группе, полагая, что воинская выправка при таких обстоятельствах совершенно ни к чему. К тому же король был жутко голоден и знал, что на площади есть превосходная таверна. Сам он в этой таверне, конечно, никогда не бывал, зато прочел о ней в старом, захватанном пальцами путеводителе, бережно хранимом в королевской Малой спальне.

На самом деле только в этой спальне король и спал, а вовсе не в огромной, пышно изукрашенной, с натуральным перламутровым потолком и гигантской кроватью цвета дамасской розы, где свободно умещалась полурота гвардейцев (речь, понятно, идет о величине, а не о вкусах короля). Большую спальню он всегда показывал заезжим знаменитостям, устраивая им Малый тур по дворцу (Большой тур, как вы прекрасно понимаете, занимает немыслимое количество времени).

О да, она была великолепна, эта Большая спальня, но король предпочитал ей свою маленькую и уютную, с любимыми подлинниками Дали и Домье, с проигрывателем для компактных дисков, миниатюрной конторкой и книжным шкафчиком, набитым самыми любимыми книжками.

И был среди этих книг «ВНУТРЕННИЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ГАЛАКТИЧЕСКОМУ ЦЕНТРУ», знаменитое тринадцатое издание, живописующее отнюдь не прославленные культурные и исторические достопримечательности, а обычные житейские радости великого города: где лучше со смаком поесть и душевно выпить за подходящую цену, где можно развлечься на любой вкус, где и когда проходят всяческие фестивали, где расположены рынки, уютные скверы для отдыха и тому подобное, включая крайне малоизвестные исторические курьезы.

Больше всего на свете король любил забраться с ногами на кровать со стаканом холодного молока, ванильным печеньем и «Внутренним путеводителем», чтобы взахлеб читать о маленьких житейских чудесах, мечтая хоть ненадолго к ним приобщиться.

По правде говоря, он не верил, что такое возможно.

Жизнь короля бесконечного пространства строжайше регламентирована традициями, проистекающими из былых деяний давно позабытых королей, и крайне редко их смягчает какой-нибудь ученый комментарий, сам по себе невероятно древний. Раз в году, например, королю долженствует взойти на Армагеддонскую башню и пялиться на вечный город через архаичный телескоп, причем не более пятнадцати стандартных минут, а после — всенепременно промыть глаза предписанным декоктом, с целью прояснить свое королевское зрение и очистить его от заразы, проникшей от созерцания невозвышенного.

Сей беглый телескопический взгляд, да еще и раз в году, короля никогда не удовлетворял, тем более что все горожане, попавшиеся ему на глаза, вели себя исключительно церемонно под страхом мучительной смерти. Неудивительно, что прогулка по городу казалась ему драгоценнейшим даром, которым свободно наслаждались простые смертные, но только не их законный король. А ведь он, будь в Галактике хоть капля справедливости, не говоря уж об обычном здравом смысле, наверняка стал бы первым в рядах эстетов, способных по достоинству оценить беспрестанно разрастающийся, пульсирующий истинной жизнью город!

И вот, стоило лишь королю осуществить заветное желание, как он немедленно столкнулся с неблагоприятными аспектами городского бытия, а именно — с толпой вооруженных простолюдинов, перегородивших ему дорогу с видом, не сулившим одинокому пешеходу абсолютно ничего хорошего.

Главарь разбойников, детина в невыразимых обносках и с неописуемым фурункулом на носу, многозначительно поигрывал тяжелой дубинкой, нехорошо улыбаясь.

— И кто это к нам пожаловал? — риторически вопросил он, бросая на короля зловещий взгляд.

— Я простой горожанин, дорогой сэр, — поспешно сказал король, — вышел прогуляться, как и все ваши друзья. Прекрасная погода, не правда ли?

— И почему же ты избрал для прогулки злополучный Проезд Толстяков, куда никто не направляет стопы, помимо жаждущих страданий и мучений?

— Если это так, — сказал король, — то что же привело сюда вас, хотелось бы знать?

— Мечты о грабеже, разумеется, хотя у нас и не было надежды на успех. К несчастью, дурная слава сего бесславного местечка распространилась слишком широко и далеко, и ныне его антиреклама наличествует на всех автобусных станциях, трамвайных остановках и стоянках такси. Словом, мы давно уже не рассчитывали на добычу, но приходили сюда из чисто сентиментальных побуждений, с умилением припоминая старые добрые криминальные деньки. Понимаешь ли, у всех порядочных разбойников образовалась стойкая привычка сходиться на Перекрестке Злодеев после утренней кружки гадкого желудевого кофе, чтобы затем совершить совместный променад по Проезду Толстяков. Не скрою, мы продолжали мечтать, чтобы кто-то вроде тебя, мой дорогой сэр, забрел наконец сюда по неведению, возможно, желая чуточку срезать путь до той огромной площади со всякой всячиной.

Король был еще молод, никто не просветил его касательно ментальных, моральных и социальных привычек, свойственных отбросам галактического общества. Но тугодумом он ни в коем случае не был.

— А ты не подумал, что появление кого-то вроде меня может иметь совсем иную, более глубокую мотивацию?

— Нет, такая мысль не приходила мне в голову, — сказал детина и вдруг нахмурился, ибо данная мысль, обремененная всей тяжестью вытекающих из нее сомнений, только что пришла ему в голову.

— Как тебя зовут, приятель? — осведомился король повелительным, хотя и доброжелательным тоном.

— А зачем тебе знать? — подозрительно буркнул оборванец.

— Чтобы я мог обратиться к тебе по имени, — сказал король, — когда предложу твоему вниманию нечто такое, что может принести тебе выгоду.

— Лампкин, — сказал детина, нахмурившись еще сильнее.

— Ну что же, Лампкин, сегодня выдался удачный денек. И для тебя, и для твоих компаньонов. Но сначала я хотел бы осведомиться о твоих политических пристрастиях. Например, что ты думаешь о короле?

— Ну, что до этого, — отвечал Лампкин, — могу сказать только одно. Боже, благослови Его Величество и прокляни его злых министров, бесстыдно скрывающих от короля истинное положение его народа!

— Прекрасно сказано! — вскричал король в восхищении.

— Если ты думаешь, что роялистские сантименты уберегут тебя и твои денежки, лучше подумай еще раз. Ведь правда, ребята?

Низкопробные товарищи Лампкина одобрительно взревели и принялись размахивать палками, дубинками, кастетами, цепями, кандалами, ножами и другим холодным оружием, среди коего случайно затесались один или два лучевых пистолета.

— Отлично, я вижу, что вы пригодны для дела, — сказал король. — А теперь отложите дубинки и послушайте меня. Сегодня ваш счастливый день, надеюсь, вы не забыли? Я могу предложить нечто лучшее, чем удастся отыскать на моем бездыханном теле. Джентльмены! Как по-вашему, зачем я явился сюда, в широко известный зловещей славой Проезд Толстяков? Чтобы сделать интересное предложение, от которого вы просто не сможете отказаться.

— Не врешь? — пробормотал Лампкин, мучительно морща лицо от героических усилий разобраться в риторических перегинациях короля. — А что за дело-то?

— О, тебе непременно понравится, — заверил король, — но здесь не место его обсуждать. Недаром говорят, что и булыжники имеют уши. Давайте-ка пойдем в хорошую супную и похлебаем наваристого супчику… За мой счет! А после я изложу вам свою задумку, и будь я проклят, если она не сдунет пыль с ваших замшелых ушей.

Глава 7

Король в сопровождении Лампкина и его приятелей вышел наконец из темного зловонного проулка на залитую солнцем Площадь Всякой Всячины, она же Гран-Конкур. Площадь была невероятно обширна, вымощена превосходной терракотовой плиткой и окружена великолепными полихромными строениями, над которыми весело развевались яркие флаги и стяги. Здесь всегда витала праздничная атмосфера, здесь влюбленные предпочитали назначать свидания, сюда приходили тысячи простых горожан Галактического Центра, чтобы как следует выпить, закусить и развлечься.

У короля полегчало на душе, когда он обнаружил себя на благородной Гран-Конкур, которую прежде видел лишь на страницах своей Видеоэнциклопедии. Разбойники Лампкина по-прежнему тесно окружали короля, и, хотя он больше их не боялся, ему хотелось сделать для этих бедняков что-то хорошее и тем завоевать их любовь. Он обещал им пирушку, но прежде надо раздобыть денег. К счастью, король увидел на углу банкомат, аккурат напротив Супной Кухни, и сказал:

— Подождите меня здесь, я только сбегаю к денежной машине.

Лампкин тут же заподозрил неладное.

— Это еще зачем?!

— Я ведь обещал угощение, а за еду придется платить.

Оборванцы с сомнением поглядели друг на друга. Никто из них не решился подойти к машине, которая могла опознать в клиенте рецидивиста-карманника (каковыми все они и являлись), включить параполицейскую функцию и лишить его преступной руки.

— Откуда нам знать, что ты вернешься? — ощерился Лампкин.

— Не проецируй собственную неуверенность в жизни на меня, — посоветовал король твердо, но дружелюбно. — Если я пообещал, что вернусь, значит, вернусь, к тому же я все время буду у вас на глазах.

Ламкин и его бандиты принялись ожесточенно спорить, а король, пока суд да дело, спокойно перешел улицу, вынул из кармана золотую королевскую карточку, инкрустированную крохотными бриллиантиками, и вставил ее в щель банкомата.

Машинный голос сказал:

— Это кем же ты себя воображаешь, пытаясь попользоваться кредитной картой короля?

— Я король, — шепнул король, наклоняясь поближе. — Но пусть это будет нашим общим секретом.

— Король? Ничего себе история. А ну-ка покажи свою сетчатку!

Король придвинулся еще ближе и вперился в экран. Блеснула яркая вспышка, и через секунду машина сказала:

— Либо ты король, либо украл сетчатку у короля. Надо проверить еще раз на следы ретиноэктомии.

Снова блеснул яркий свет, и машина взолнованно сказала:

— Боже мой, никак не могу поверить, но вы действительно король, Ваше Величество, сам король бесконечного пространства, и вы стоите здесь, прямо передо мной! Но как же вы попали сюда, сир, так далеко от дворца, от вашей возлюбленной невесты принцессы Робин и вашего верного защитника барона Корво?

— А вот это не твое дело, — отрезал король.

— Вы правы, разумеется, простите, простите меня, сир, побочные эффекты эмоциональной перегрузки искусственной личности. Чем могу услужить вам, о мой король?

— Мне требуются подарки для моих друзей.

— Для тех, что спорят на противоположной стороне улицы?

— Совершенно верно. Откуда ты знаешь?

— Я вычислила, сир, это нетрудно. У меня очень неплохая логическая программа и превосходное периферическое зрение. И даже отсюда я могу с уверенностью заключить, что упомянутые личности отнюдь не того сорта, с каким монархи обычно имеют дело.

— Невзирая на твои выводы, я намерен наградить этих бедняков.

— Разумеется, сир. Деньгами?

— Деньги мне, конечно, понадобятся, ну, скажем, несколько тысяч кредитов в мелких купюрах. Думаю, на первое время хватит. Однако для моих друзей хотелось бы что-то более… Гм, скажем, дюжину миниатюрных золотых статуэток, изображающих… ну, скажем, какое-то из наших божеств. Алгронан подойдет, полагаю? И пусть он будет в типичной позе со сцепленными большими пальцами, как на знаменитой статуе Агры.

— Действительно, вполне подходящий сувенирчик. Однако правила предполагают, что я могу выдавать клиентам только деньги.

— Я знаю, но ведь я все-таки король. Надеюсь, ты можешь расширить свои функции, чтобы как-нибудь обойти ограничения?

— Само собой, сир! Я знаю очень хорошего ювелира. Могу ли я оформить заказ?

— Конечно, и безотлагательно. Но не говори ему ни слова про меня, я здесь инкогнито, как ты сама видишь.

— О, я понимаю, сир. Как романтично, если мне дозволено высказать свое мнение. — Послышалось музыкальное попискивание, машина набирала телефонный номер. — Алло, это Златокузница Джоуи? Привет, Джоуи, это денежная машина. Да, со мной все в порядке, благодарствую, но сейчас у меня нет времени на болтовню. Срочный заказ, Джоуи, никаких вопросов, зато очень приличное вознаграждение. Ты можешь отлить дюжину миниатюрных золотых статуэток Алгронана в типичной позе со сцепленными большими пальцами? Отлично, бросай все остальное и приступай к работе. Нет, не завтра, а прямо сейчас! Они нужны мне немедленно.

Глава 8

Лампкин и его оборванцы были очень довольны своими подарками. В Супную Кухню они проследовали за королем в куда более доверчивом настроении. Вся компания заказала фейджоаду, здешнее фирменное блюдо, и запивала его объемистыми фужерами фалернского, не уставая провозглашать тосты за своего благодетеля. Эта Супная Кухня вовсе не была грязной и вонючей забегаловкой, как опасался король. Стропила, правда, совсем почернели от сажи, вылетающей из огромных, столетиями не угасавших очагов, но в остальном заведение содержалось опрятно, а гостей весьма проворно обслуживали юркие девчонки из домовых.

С логической неизбежностью дело дошло до тоста за короля, ибо честная компания даже не подозревала, что выпивает в обществе собственного монарха.

— За нашего всеобщего радетеля, Его Величество короля! — провозгласил детина Лампкин, поднимаясь довольно неуверенно и воздевая свой фужер почти что к самым стропилам. — Да ниспошлют ему космические боги здоровье, счастье и отличные новости! И да уберегут его от проклятия, что уже сгущается над троном!

— Что ты сказал? — встрепенулся король.

— Мы пьем за то, чтобы король не пострадал от своих врагов, — объяснил ему Лампкин.

— А что это за враги?

— Те, кто хотят сбросить короля с его священного трона, запереть в убогой камере и посадить на его место самозванца.

— Как, неужели кто-то действительно это задумал?

— Такие ходят слухи.

— А немного поподробней нельзя?

— Гнусный заговор, — объявил Лампкин. — Но когда король, благослови его небеса, узнает об этом, то отрубит заговорщикам головы. Ну, возможно, не отрубит, у нашего короля доброе сердце и прекрасные манеры, но непременно отберет у мерзавцев деньги, земли и титулы, чтобы передать своим лояльным верноподданным. Может быть, даже простолюдинам вроде меня и моих товарищей, которым в жизни сильно не повезло.

— Я не знал, что простой народ так любит своего короля, — заметил король.

— Ага, мы любим нашего короля, — подтвердил Лампкин, утирая слезу. — Мы бы все помогли ему, если б могли, но что мы можем?

— Сам я никогда не слышал о заговоре. Ты уверен, Лампкин?

— Уверен? Да про ихний план все кругом толкуют, кроме самого короля!

— В этих местах я недавно, — сказал король. — Расскажи мне, что знаешь.

— Наверняка не знаю ничего, но слухи ходят уже несколько дней. Говорят, Его Величество король тайно покинул безопасную территорию дворца. Говорят, его враги сразу воспользовались этим и, что называется, взялись за дубинки. Говорят, его враги собираются сделать то, чего сам король делать ни в коем стучае не желает.

— Но что сделать? И кто эти враги?

— Увы, слухи еще не настолько подробны. Но почему бы тебе не спросить у оракула? Тут есть одна цыганка за углом, не хуже других. И если она скажет, что правды в моих словах ни на грош, то, значит, я больше не Лампкин.

— Эй, служанка, подай еще вина, — сказал король, вставая. — Ждите меня здесь, друзья, я скоро вернусь.

Глава 9

Завернув за угол, он сразу увидел вывеску, гласившую: ЛИЦЕНЗИРОВАННЫЙ ОРАКУЛ. ЧУДЕСНЫЕ РАЗОБЛАЧЕНИЯ В ПРИСУТСТВИИ ЗАКАЗЧИКА. ПРИНИМАЕТСЯ ЛЮБАЯ ВАЛЮТА.

«Кажется, я увяз в этом приключении куда глубже, чем рассчитывал, — подумал король. — Однако же, не сбеги я из дворца, коварный заговор упал бы мне на голову, как черепица с крыши».

Не исключено, подумал он также, что все слухи о заговоре базируются лишь на его отсутствии во дворце. Но это уж слишком глупо, и король решительно отмел сомнения.

Студия оракула помещалась в угловом магазинчике, витрина его была завешана ярким лоскутным одеялом. Еще в витрине стояла клетка, где сидела птичка с зелеными крылышками и красной грудкой, которая весело защебетала, когда король отворил дверь. Внутри он увидел на стенах множество неважных литографий, преимущественно религиозного толка. За низким прилавком на высоком табурете сидела женщина и читала толстенький растрепанный том под названием «МЕЖЗВЕЗДНЫЙ ЦЫГАНСКИЙ ТОЛКОВАТЕЛЬ СНОВ». Увидев короля, она отложила книгу и деловито произнесла:

— Итак, мой драгоценный, что я могу для тебя сделать?

— Мне нужны чудесные разоблачения, — сказал король.

— По какой части?

— Если ты настоящий оракул, — сказал король, — узнай сама.

Цыганка улыбнулась. Лицо у нее было желтое и морщинистое, и все-таки король не мог не заметить, что некогда эта женщина была изумительной красавицей.

— В первую голову мы решим проблему оплаты, — заявила она.

— Если ты настоящий оракул, — заметил король, — то должна бы знать, что я щедро оплачу твои услуги. Если результат меня удовлетворит.

— Ишь ты, умник, молодой, да ранний, — сказала цыганка не без одобрения. — Что ж, пройдем в заднюю комнату и приступим к делу.

В задней комнате стояла софа с наброшенным на нее претенциозным шелковым покрывалом в попытке придать заведению оттенок высокого класса, столь ценимый озабоченными клиентами. В клетке сидел попугай, он спал или притворялся, что спит. Стены украшали грубо начерченные пентаграммы и рекламный календарь от «СУПЕРСОЕВЫХ ПРОДУКТОВ», на полках виднелись таинственные ведьмовские причиндалы и стеклянные банки с растворами и травами, покрытые мохнатой пылью, пожалуй со времен Сигизмунда Неуверенного. Толстая черная свеча самовозгорелась, когда они вошли, а из черного динамика понеслись записанные с нелинейными искажениями звуки джунглей. В углу сидела на корточках приземистая хромированная машина, радужные переливы гуляли на ее блестящих боках. Надпись на переднем щитке машины уведомляла: ФАМИЛИАР ОРАКУЛА. ВТОРОЙ КЛАСС.

— Посмотрим, что скажет наш Фамилиар, — пробормотала провидица. — Будь так любезен, дорогуша, положи свои пальчики вон в те углубления… Правильно. А теперь расслабься.

Король поместил свои пальцы куда было сказано и через секунду погрузился в глубокий сон. Цыганка ущипнула его за ухо, чтобы окончательно убедиться, и обратилась к Фамилиару:

— Кто он такой?

Машина вытянула из своего брюха провода, заканчивающиеся резиновыми присосками, и закрепила их на челе и правой руке короля, приговаривая: «Отлично, превосходно, а потом мы включим электричество». Голубая искра заплясала по проводам, и король слегка вздрогнул. Фамилиар выдвинул телескопический глаз и считал показания циферблатов на своей грудной клетке. Глаз изумленно моргнул два раза, машина повторила процедуру и снова поглядела на циферблаты. Потом глаз медленно втянулся назад в шасси.

— Ну что там у тебя? — нетерпеливо сказала цыганка.

— Ты все равно не поверишь.

— Да что ты? А ты попробуй.

— Но думаю, что тебе понравится.

— Ладно, выкладывай.

— Конечно, хозяйка. Ты уже подготовилась морально?

— Давай валяй, сбивай меня с ног. Ну?

— Ладно, когда этот молодой человек сидел перед тобой, а ведь он очень хорош собой, со своей белокурой бородкой и сияющими голубыми глазами, которые сейчас, увы, закрыты, и сложен он очень недурно, и я знаю, ты была бы не прочь познакомиться с ним поближе, но думаю, мне надо предупредить тебя заранее, что ничего не получится, поскольку… Ну ладно, ладно, я сокращаю эту длинную историю, а ведь ты знаешь, хозяйка, я могу рассказывать ее целую вечность, словом, этот юноша не кто иной, как сам король.

— Что? Что ты говоришь? Какой еще король?

— Наш, разумеется.

— Ты говоришь о короле бесконечного пространства?!

— И ни о ком ином.

— Ты уверен? Или специально морочишь мне голову?

— Хозяйка, в моем процессоре такие мысли и не ночевали! Я честно аккредитованный Фамилиар, и очень неплохой, хочу заметить в скобках. Говорю тебе, этот юноша — наш законный король, король бесконечного пространства, и это столь же верно и неопровержимо, как то, что боги создали кислые зеленые яблочки.

Провидица глубоко задумалась.

— Он пришел сюда с какой-то проблемой, — сказала она наконец.

— Да, хозяйка. Король только что услышал, что против него созревает заговор, и пожелал узнать подробности.

— Например, о заговорщиках?

— Увы, это скрыто даже от меня.

Странные мысли заклубились в голове цыганки, и она внезапно вспомнила, что давно не навещала мать. Женщина покачала головой в раздражении. Сейчас не время думать о своей или еще чьей-нибудь матери. Такая потрясающая возможность и одновременно смертельный риск… Провидице не нужна была помощь Фамилиара, дабы ясно узреть, что тут замешаны барон Корво, и Королевский Посланец Шиш, и даже Робин, нареченная невеста короля. Но это еще не все! Клубящиеся в ее мозгу флюиды постепенно сформировали фигуру совершеннейшего незнакомца. Кого-то, кто сыграет огромную роль во всем происходящем. Еще секунда… и она ухватила имя: ТОМ КАРМОДИ.

— Что ты там увидела? — спросил Фамилиар.

— Тебе это знать необязательно, — отрезала цыганка. — Как обстоят дела с твоими способностями к модификации кратковременной памяти?

— Они всегда к твоим услугам, хозяйка.

— Тогда за дело. Сотри у короля всю память о том, что он приходил сюда, и кликни парочку домовых, пускай снесут его в переулок на задах. Проснувшись, король вернется к своим разбойничкам в таверну, и на этом для нас все благополучно закончится.

— Но почему бы не рассказать королю, что его ожидает? — спросил Фамилиар.

— Потому что я не вижу в том смысла, — сказала цыганка. — Этот заговор невероятно сложный и еще только-только начался. Зачем нам душить его на корню, не давая возможности расцвести? Гораздо полезнее, чтобы король не подозревал, какие неприятности его ожидают. А если он что-то и узнает, так уж точно не от меня.

Глава 10

Никогда в жизни король так не веселился. Денежки звенели в его карманах, и кругом было множество простых людей, его собственный народ, который надо развлекать. «Эй, хозяин! — кричал он громогласно. — Все, что есть самое лучшее, — для моих друзей!» В своем великодушии он пригласил присоединиться к пиру всю таверну. Послал служанку за трещотками, бубнами, дудками, хлопушками, свистульками, кастаньетами, надувными шарами, клоунскими носами, дурацкими колпаками и золотыми звездочками, которые можно налеплять на лицо. А после, заказав еще еды и вина, послал за танцовщицами из кабаре и мальчиками из балетной школы, дабы потрафить всем вкусам. Когда почтеннейшая публика потребовала от него речь, король охотно встал и произнес.

— Кто такой король? — вопросил он в лучшей риторической манере. — Священное олицетворение безличного принципа отцовской власти! Днем и ночью беспокоится король о счастье своих подданных и что же получает взамен? О нет, увы, не удовольствия, их не существует для Отца Народа, тяжкие труды и беспрестранные заботы его удел. Сама Любовь и само Милосердие воплощены в одном-единственном короле, и что же получает этот человек от мира за свои усилия? Да хренушки, вот что я вам скажу!

Сей спич был вознагражден бурной овацией, а сам король был весьма удивлен тем, что слетело с его собственных уст, ибо в действительности имел совершенно противоположное мнение. Но так уж устроен человек — когда муза красноречия овладевает его воспаленным рассудком, он чаще всего говорит не то, что думает, а то, что красиво звучит.

Растроганный Лампкин подошел к нему со слезами на глазах и сказал, шмыгая расплющенным носом с широкими ноздрями, откуда вызывающе торчали обильные черные волоски:

— Ох, такой прекрасной речи я в жизни своей не слышал, пока не встретился вот с этим молодым джентльменом! Друг мой, я приберег для тебя сюрприз, не скажу какой… Когда увидишь, сам догадаешься.

Розоперстая Заря уже успела показать перламутровые ноготки винно-темному морю (как пропел наш всеобщий вдохновитель, хорошо известный в Галактическом Центре поэт, универсальный Гомер), когда более чем захмелевший король вскарабкался по лестнице в комнатушку под самой крышей, предоставленную ему хозяином гостиницы. Едва добравшись до кровати, он блаженно растянулся, но тут же резко сел, заметив на стуле в углу зловещую темную фигуру.

— Кто ты? Что тебе надо?

Фигура встала и откинула капюшон плаща, явив королевскому взору сухое, суровое и властное лицо женщины средних лет.

— Я тот сюрприз, который обещал тебе Лампкин! Я пришла от Комитета по сохранению монархии. Мы узнали про тебя от Лампкина, который телепатически передал нам свое личное убеждение, что ты готов на все от тебя зависящее, дабы навеки сохранить монархию в Галактическом Центре.

— Надо же, как мило с его стороны, — пробормотал польщенный король.

— Мы всецело полагаемся на Лампкина в вербовке сторонников, — сказала женщина. — Этот разбойник всегда прав, хотя и в чисто негативном смысле, что никоим образом не обесценивает его рекомендаций.

— Что значит — в негативном смысле? — удивился король.

— Каждый раз, когда Лампкин полагает, что отыскал идеального конспиратора, придерживающегося пылких роялистских убеждений, эта персона на деле оказывается ярым противником тех принципов, какие декларирует публично.

— Как, и ты полагаешь, что я…

— У меня нет сомнений. Лампкин в своей легковерной наивности еще ни разу не ошибался! Кроме того, я Искательница Истины и заглянула глубоко в твою душу, узрев в ней самые неподдельные республиканские сантименты.

— Боюсь, я не понимаю цели твоего визита.

— Что тут надо понимать? Ты именно тот человек, который нужен Комитету.

— А вот теперь я вообще ничего не понимаю!

— Тебе сразу все станет ясно, когда ты сообразишь, что для эффективной работы подпольной организации само название ее должно вводить в заблуждение непосвященных.

— Значит, ваш Комитет вовсе не за монархию?

— Ты быстро соображаешь, юноша. На самом деле мы не что иное, как Революционный Совет, который поставил своей целью полное и окончательное уничтожение монархического строя, включая и генеральный принцип аристократического элитаризма.

— И ты считаешь, что я всецело разделяю взгляды вашего Революционного Совета?

— Мы в этом совершенно уверены. Обозри всю свою жизнь заново проницательным взглядом, и ты сам убедишься.

Прежде королю никогда не приходило в голову сформулировать собственное мнение о монархии. Но теперь, когда он вовсю наслаждался новообретенной независимостью, когда вживе смог представить, как бы ему, Ральфу, не понравилось, заставь его сейчас служить другому королю… Он понял, что Искательница Истины абсолютно права. Да, он страстно ненавидит саму идею монархии и готов сделать все, что в его королевской власти, чтобы положить ей конец!

— Похоже, я ваш человек, — сказал король. — Что я должен сделать?

Женщина вручила ему клочок бумаги.

— Приходи в полдень по этому адресу. Между прочим, будет подан ланч… Здоровый республиканский ланч, а не ваши дворянско-декадентские фуа-де-гра и жюльенчики! Там ты узнаешь о наших планах и чем ты можешь быть полезен.

Сходка была назначена на аллее Святого Креста, чуть ближе к центру города, чем храм Мкенизера. Найти нетрудно. Вверх по лестнице, мимо скучающего караульного: Я ОТ ИСКАТЕЛЬНИЦЫ ИСТИНЫ! — ПРОХОДИ.

В небольшой, недурно обставленной комнате сидели на раскладных садовых стульях около дюжины заговорщиков различного возраста и пола, держа по стакану трявяного чаю в одной руке и придерживая на коленях картонные одноразовые тарелки другой. То, что находилось в тарелках, сильно смахивало на произведение больничной вегетарианской кухни.

Один из ораторов зачитал доклад: ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ МОНАРХИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ. Другой сообщил собравшимся последние новости, состоявшие в том, что король необъяснимым образом покинул дворец, и с тех пор его никто и нигде не видел. Источником этой информации был персональный дезинтегратор барона Корво, который аккуратно просматривал всю корреспонденцию, прежде чем измельчить ее в бумажное пюре, и передавал Ревсовету самые животрепещущие абстракты.

Новости показались заговорщикам интересными. Если король пропал — а кажется, так оно и есть, — возникли совершенно беспрецедентные возможности. Правда, никто толком не понимал, что с этими возможностями делать. Король долго слушал, слушал и слушал, а потом встал и попросил слова.

— Я тут новый человек, — сказал он, — и даже не мечтал о том, чтобы выступить с речью. Но мне приходится напомнить товарищам по борьбе, что настало время не речей, а действий. Мы обязаны ударить прямо сейчас! Чтобы с корнем искоренить проклятые плевелы абсолютизма!

— А что ты конкретно предлагаешь? — спросил кто-то из старших товарищей.

— Слушайте меня внимательно. Я предлагаю вот что…

Король заговорил быстро, отрывисто, четко, с захватывающей искренностью и страстью. План новичка был принят Ревсоветом на ура и рекомендован к незамедлительному исполнению.

Глава 11

Барон Корво пребывал в одном из своих секретных убежищ. С тех пор как барон стал шефом Секретной полиции, он занялся изучением таинственных секретов Секретности и полюбил ее ради собственного блага. Корво был автором популярных трудов, из коих наибольшей популярностью пользовалось «ВВЕДЕНИЕ В СЕКРЕТНОСТЬ ДЛЯ ДИЛЕТАНТОВ», а также «ИСТОРИЯ СЕКРЕТНОСТИ». Последним явился в свет нашумевший бестселлер «ВЕЛИКИЕ СЕКРЕТЫ РАЗОБЛАЧЕНЫ!», где автор охотно раскрывал чужие тайны, разумно умалчивая о своих. Все эти книги были изданы, понятно, под псевдонимами.

В качестве персональных секретных местечек барон использовал разнообразные дома, апартаменты и даже целые астероиды. Все засекреченные места были известны лишь самому Корво и защищены хранившимся в его мозгу автокодом, который имел весьма удобное свойство дезинтегрироваться, если его носитель вдруг окажется в руках врага.

Сейчас барон находился в небольшой, со вкусом меблированной секретной квартирке под самой крышей здания Галактической Оперы, где он обычно — под псевдонимом, разумеется! — развлекался с прославленными красавицами, которых ему доставляли регулярными космическими рейсами из Голливуда. Тот факт, что эти женщины никогда не назывались настоящими именами, ничуть не смущал барона, который столь же уважал чужую тягу к Секретности, как и свою.

Барон сидел в большом мягком кресле, читая пиратскую копию послезавтрашнего еженедельного выпуска ГАЛАКТИЧЕСКИХ НОВОСТЕЙ, когда из стенного шкафа раздалось негромкое мурлыканье. Сработала его персональная система тревожного оповещения, сигнал которой, по личному распоряжению Корво, был замаскирован под звуки, издаваемые довольным котом. На тот случай, если у хозяина в тревожный момент окажутся гости, которые ни в коем случае не должны догадаться о нарушении Секретности.

На сей раз его гостья (роскошная зеленоглазая блондинка, которая представилась Анной О'Дойл) уже полчаса как ушла, так что барон мог спокойно открыть шкаф, отключить сигнал и выяснить причину беспокойства. Она заключалась в том, что астероид Ирредецию атакует неопознанная сила. Тревога прозвучала не зря, поскольку все секреты Корво находились на Ирредеции. В особенности те, что касались управления Галактическим Центром, включая такие детали, как список чиновников, коим необходимо дать на лапу (и по скольку), когда кто-нибудь, в случае непредвиденного отсутствия короля, вынужден будет попытаться взойти на трон.

Корво поспешно отдал приказ, и полк Секретной Гвардии — всегда в боевой готовности! — молниеносно вылетел к астероиду. Барон спокойно ждал, посасывая бодрящий батончик «МАРС». Через пять минут в эфире раздался отчаянный голос полковника:

— Мы опоздали, господин барон, опоздали! Астероид взят, все файлы украдены! О-о-о, ваши драгоценные секреты! Все пропало, господин барон, все пропало!

— Благодарю за службу, — сказал барон Корво. — Я еще свяжусь с вами, полковник. И не волнуйтесь так, у меня есть запасной план.

Секретный астероид в действительности был частью его хитроумного плана. Враги захватили лишь гору банальностей, замаскированных под секреты, и тем самым предупредили Корво о грозящей опасности. Он давно этого ожидал и хорошо знал, что надо делать: тот, кто избрал Секретность своей профессией, благоразумно предусмотрит все возможности и выходы! В сущности, Природа не терпит секретов, как и пустоты, разве что это ее личные секреты.

Глава 12

На улице раздались два нетерпеливых гудка. Это было такси, приехавшее доставить Молли в аэропорт. Она летела в Санта-Розу, Калифорния, чтобы провести уикенд со своей любимой тетушкой Агатой, которая только что вернулась из Англии после пятилетнего отсутствия.

— Ты справишься? — озабоченно сказала Молли.

— Конечно, со мной будет все в порядке, — заверил Том Кармоди.

— Про инструкции не забыл?

Том кивнул и похлопал по нагрудному карману, куда он положил листок с инструкциями. Молли напечатала их в шести экземплярах и разложила остальные пять в различных стратегических пунктах дома, ведь Том всегда был такой рассеянный.

Том махал рукой вслед такси, пока оно не скрылось из виду. Потом вернулся в дом, прошел на кухню и сел за кухонный стол. И что теперь делать? Это был первый уикенд без Молли за весь десяток лет супружеской жизни, и Том просто не знал, куда себя девать. Он был свободным писателем, работал дома, устроив кабинет в подвале, и на данный момент сроки сдачи книг его не поджимали.

Том сварил себе кофе и выпил. Потом он услышал, как входная дверь отворилась и некто вошел в гостиную. «Молли?» — позвал он неуверенно, но некто не ответил, и Том решил вести себя так, словно ничего не произошло. Он снова услышал посторонние звуки, и теперь это были шаги. Глухие, плоские, странно пришаркивающие. Совсем непохожие на шаги Молли. А ведь он надеялся, что жена вернется, не желая — или устыдившись — оставить мужа одного на весь уикенд.

Напрасная надежда.

Нет, это были шаги кого-то, кому здесь совершенно нечего делать.

Том без особой убежденности подумал, что с нежелательной персоной придется разобраться, то ли ему, но лучше кому-нибудь еще.

Голос в соседней комнате сказал: «Здесь есть кто-нибудь?»

И Том наконец догадался, что разбираться придется самому.

Он вышел в гостиную и увидел невысокого человечка в сверкающей одежде. С первого взгляда Тому показалось, что это определенно не землянин. Тоже не слишком приятно, подумал он, но по крайней мере, не придется иметь дело с грабителем или сумасшедшим.

— Я Шиш, — заявила нежелательная личность.

— О, — вежливо откликнулся Том.

— Как твое имя?

— Том Кармоди.

— Тогда все в порядке, — кивнул Шиш. — Надеюсь, ты не против?

— Против чего, собственно?

— Чтобы отправиться со мной и повидаться с королем.

— Господи ты боже мой… Что еще за король?!

— Король бесконечного пространства, разумеется.

— И он желает со мной повидаться?

— Само собой, иначе бы меня здесь не было.

— Черт побери, но зачем?

— Его Величество не просветил меня на сей счет, — ответил Шиш с неприкрытым сарказмом.

— И где живет король бесконечного пространства?

— В своем дворце в Галактическом Центре.

— А как выглядит этот Галактический Центр? — заинтересовался Том.

— О! Галактический Центр… шмогрош.

— Послушай, ты не мог бы употребить человеческое слово?

— Невероятен. Подойдет?

— Невероятен в каком смысле?

— Да почти во всех.

— Так мы ни к чему не придем, — заметил Том.

— Если ты хочешь прийти куда-нибудь, скажи мне «да», и мы отправимся в Галактический Центр. Или скажи мне «нет», и тогда мы оба займемся своими собственными делами.

— Ну ладно, ладно, я согласен, — ответил Том, чем сильно удивил сам себя.

— Ну наконец-то, — вздохнул Шиш и обхватил его длинной костлявой рукой.

И они взлетели, пройдя сквозь потолок, сквозь крышу, и устремились в высокое-высокое небо.

Глава 13

Том висел на спине Шиша, который взбирался на руках по канату, протянутому через потолок и крышу дома прямо в воздух. Шиш карабкался уверенно, все выше и выше, пока Земля не стала казаться детским бело-голубым мячом далеко-далеко внизу. Они продолжали взбираться, пока не добрались до большого, слабо светящегося серого шара, через который проходил их канат.

— Проклятие! — сказал Шиш и остановился.

— Что случилось? — поинтересовался Том.

— На моей линии сформировался пространственный пузырь.

— Что такое пространственный пузырь?

— Перламутровидная субстанция, которая формируется на канатах при определенных климатических условиях.

Том поглядел через плечо Шиша и увидел довольно крупный серый шар, отливающий перламутром; канат проходил через него насквозь.

— Ты можешь его как-нибудь обойти?

— Не проблема, но мне придется воспользоваться моим специальным оборудованием.

Шиш вытащил из кармана несколько серповидных, зазубренных металлических крюков и приладил их к ступням с помощью ремней, которые достал из другого кармана.

— Этими штуками я могу цепляться за круто изогнутую поверхность, — объяснил он Тому. — Они называются крутоны[51].

— У нас их называют «кошками», — заметил Том.

— И все-таки они крутоны!

— А как же тогда у вас называют сухие кусочки хлеба, которые бросают в бульон?!

— Сейчас не время для компаративной лингвистики, — буркнул Шиш. — Лучше сперва доберемся до корабля.

Торопливо форсировав пространственный пузырь, он продолжил восхождение, а Том продолжал висеть на его спине. Теперь, когда у Шиша на ногах были «кошки» (или крутоны), они стали двигаться гораздо быстрее.

Канат все так же тянулся высоко вверх, исчезая в чернеющем небе, но через некоторое время Том разглядел плавающий в вышине миниатюрный космический корабль в форме слезинки. Вскоре они добрались до входного люка, Шиш вошел внутрь и помог войти Тому. Затем он быстро смотал канат в бухту и убрал в стенной шкафчик.

Покончив с этим, Шиш сделал жест, и люк закрылся. Посадив Тома в кресло, он сел в другое и снова махнул рукой: на Тома навалилось внезапное ускорение.

— Задержи дыхание, — сказал ему Шиш, нажимая на кнопку. — Мне еще нужно выбросить наружу вакуум, чтобы закачать воздух.

Послышалось громкое шипение, повеял ветерок, и вскоре в кабине появилась атмосфера. Она припахивала тушеной капустой и застарелым табачным дымом.

— Они забыли дезодорировать воздух, — скорчил гримасу Шиш. — Совершенно недопустимо! Держи, это тебе понадобится, — сказал он, доставая из шкафчика некий предмет и вручая Тому. — Надень.

— Что это?

— Футуристически ориентированный безынерциальный адаптационный регулируемый пояс безопасности.

— А для чего он нужен?

— Именно для того, что перечисляется в его названии. Этот пояс поможет тебе адаптироваться к футуристическим шокам.

Том застегнул адаптационный пояс и сразу почувствовал себя комфортно. Теперь он заметил, что в подлокотник кресла вмонтированы пепельница и зажигалка.

— Приятно видеть, — обрадовался Том и полез в карман за сигаретами.

— Благодарю вас, взаимно, — откликнулась пепельница. — Так одиноко, знаете ли, быть одушевленным созданием, которому не с кем поговорить. Разве что с мисс Зажигалкой, но она, бедняжка, отнюдь не блещет умом.

— Эй, что ты там несешь? — возмутилась зажигалка.

— Это была шутка. Я просто стараюсь развлечь нашего долгожданного гостя, — объяснила пепельница. — Он может поучаствовать в нашем диспуте.

— Но как же ты разговариваешь? — удивился Том.

— Простите, не поняла? — удивилась пепельница.

— Я заметил, у тебя нет никаких движущихся частей.

— Искренне надеюсь, что нет. Зачем бы это пепельнице чем-нибудь двигать?

— Но как же ты издаешь звуки?

— Ах, вы об этом? Я просто вибрирую.

— О, — сказал Том. — Я должен был сам догадаться.

— Во всех вещах всегда есть какой-нибудь трюк, — заметила пепельница. — К нашему диспуту это также относится.

— И какова же тема вашего диспута?

— Мы спорим о природе Вселенной.

— Это как раз то, в чем я совершенно ничего не понимаю, — сказал Том.

— Тем лучше, как раз это и делает вас бесстрастным арбитром, — заметила пепельница. — Что ж, начну первой! Я полагаю, что Вселенная балансирует на спине очень маленького краба с очень-очень твердым панцирем.

— И?.. — вопросительно поднял брови Том.

— Что за странный вопрос? Это все.

— А что же было до краба?

— Я еще не закончила исследование проблемы.

— Но почему краб?!

— А почему не краб?

— Почему не что-нибудь еще?

— Еще что-нибудь никогда ни к чему не подходит.

— Тогда почему краб маленький?

— Обоснование данного тезиса будет представлено в надлежащее время.

— О! — произнес Том, не зная, что сказать.

— Но я придерживаюсь иной позиции, — поспешно вмешалась зажигалка. — Я утверждаю, что спорное создание является броненосцем средней величины.

— Это неслыханно! — запальчиво вскричала пепельница.

— Не связывайся ты с ихними диспутами, — посоветовал Шиш из пилотского кресла.

— Мы уже летим? — спросил его Том.

— Ага, уже несколько минут.

— И сколько продлится путешествие?

— Не слишком долго. Сейчас мы пробьем световой барьер… Хоп! Готово.

— Вот это да! — восклинул Том в восторге.

— Ничего особенного, — сказал Шиш. — Через пару минут мы пробьем мысленный барьер, вот это уже будет покруче. Хоп!!! Ну а теперь гляди, мы уже почти на месте…

Том поглядел в выпуклый суперперплекс иллюминатора и увидел, как величаво и плавно вращается в пространстве Галактический Центр. Колоссальный сферический конгломерат был очень похож на шаровую туманность, но только твердый и не такой горячий, и вольно парил, судя по его амплитуде, точнехонько в самом центре нашей Галактики.

— Боже мой, — вымолвил Том.

— Впечатляет, правда? — подхватил Шиш. — Тысячи раз я сюда возвращался, и каждый раз перехватывает горло, понимаешь?

Глава 14

Они влетели в Галактический Центр сквозь быстро густеющую тучу свободно парящих в пространстве массивных зданий. Это было совсем не похоже на любой город, какой Том когда-либо видел. Странные виды транспорта во множестве мельтешили в воздухе и молниями проносились по земле. Висящие и стоящие строения демонстрировали невероятное разнообразие форм и конструкций, включая полиморфические экземпляры, окрашенные в ослепительно яркие цвета. У Тома закружилась голова, когда их космический корабль пронесся с головокружительной скоростью над целым роем таких полиморфов. Другие космические корабли шныряли вокруг них во всевозможных направлениях, не говоря уж о том, что кое-какие дома и сами резво перемещались, внося достойный вклад во всю эту путаницу.

Шиш направил корабль к земле, и сразу же они угодили в сутолоку воздушных машин, которые неслись прямо на них отовсюду, но в последний момент чудесным образом уклонялись, применив какой-то непостижимый маневр. Их корабль продолжал спускаться, и Том узрел титаническую площадь, над которой доминировало колоссальное здание, возведенное в ее дальнем конце. Они подлетели еще ближе, и до Тома дошло, что перед ним Великая Матерь всех парковок с открытыми проемами: одни космические корабли стремительно влетали внутрь, другие столь же стремительно вылетали наружу, едва избегая лобовых столкновений.

— Как это им удается? — спросил Том.

— В нашем Космопорте хватает проблем, — сказал Шиш. — Но аварийность среди них не числится.

Влетев в здание, корабль на секундочку завис, и Шиш неторопливо опустил его в свободную кубическую ячейку. Потом он вывел Тома через задний люк, и они спустились на первый этаж на эскалаторе.

— Регистрация и таможенный контроль вон там, — сказал Шиш и повел Тома к большому административному зданию, выдержанному в голубых и бежевых тонах. Они поднялись на лифте на 26-й этаж, и Шиш отворил одну из дверей, что направо.

Том обнаружил себя в приятно обставленном офисе. За письменным столом сидел человек в черной униформе с золотыми блестками, он посмотрел на них и кивнул.

— Это Том Кармоди, — объяснил Шиш, — он прибыл с Земли.

— Паспорт, — сказал чиновник, протягивая руку.

— Боюсь, что не прихватил его с собой, — покаялся Том.

— Не проблема, — сказал чиновник. — Взгляните мне в глаза! Ну что ж, хорошо, я вижу, у вас действительно есть настоящий паспорт, хотя и не здесь. Этого достаточно. Добро пожаловать в Галактический Центр! У нас бывает не так уж много народу с Земли, уверен, вам будет о чем порассказать своим прихлебателям.

— Моим прихлебателям?..

— Простите, я хотел сказать, приятелям. Знаете ли, ваш староземной довольно сложен для уроженцев Центральной Галактики! Ладно, сейчас мы подключим вас к системе. Расстегните рубашку, будьте так добры.

Том был несказанно изумлен, когда чиновник сунул руку в его грудную клетку и извлек наружу перепутанный клубок тонких люминесцирующих нитей.

— Боже, что вы вытащили из меня?!

— Нервные коммуникации вашего тонкого тела.

— Господи, я даже не знал, что у меня есть такое.

— Тонкое тело есть у каждого. Это карта вашей энергетической системы, и ее можно подсоединить к другим системам, с помощью которых оперирует Галактический Центр. Потом мы вручим вам Сертификат Одобрения, и можете гулять где угодно.

Чиновник ухватился за тоненькую нить энергии, исходящую из тонкого тела Тома Кармоди, и принялся осторожно разматывать, стараясь не повредить.

— Это активная точка Кастанеды, — объяснил он. — Через нее мы свяжем вас с городскими системами.

— Да-да. Но что же представляет собою тонкое тело?

— А вы еще не поняли? — удивился чиновник. — Энергетическое поле, все точки которого находятся во взаимно-однозначном соответствии с точками физического тела. Ваше тонкое тело сыграет роль посредника между вашей биоматерией и Галактическим Центром.

— О! — промолвил Том.

— А вот и ваш Сертификат Одобрения, — сказал чиновник, вручая ему медного цвета дисковидную бляху размером с серебряный доллар. Когда Том взял ее, бляха проворно взбежала по его руке и уцепилась за плечо.

— Не волнуйтесь, — сказал чиновник, — Сертификат никогда не теряется.

Тяжелый металлический диск свисал с плеча Тома на крошечных острых зубах, ухватившись очень крепко, но не больно.

— А как же мне теперь менять рубашку?

Шиш с чиновником дружно расхохотались.

— Какая очаровательная провинциальность, — доверительно сказал чиновник Шишу и обратился к Тому: — Сертификат Одобрения всегда готов вас освободить, если вам вздумается принять душ или переменить рубашку. Это полусознательное существо, знаете ли, глупым его никак не назовешь.

— Но зачем он вообще нужен?

— Сертификат означает, что вы приняты городом и пользуетесь всеми правами гражданина Галактического Центра.

— Я полагал, что ими пользуются все жители.

— Конечно, — сказал чиновник. — Абсолютно все, кого мы знаем. Но мы стараемся защитить себя от тех, о ком мы ничего не знаем.

— Как, у вас есть и такие?

— Чужаки.

— Вы хотите сказать, что здесь появляются чужаки?

— Со всей определенностью. Они выдают себя за горожан, но Сертификата Одобрения у чужаков не бывает. Поскольку все Сертификаты выдаются только в этом офисе.

— А как насчет подделок?

— До этого чужаки пока не додумались. Не так уж они, знаете ли, умны. До свиданья, мистер Кармоди, желаю вам хорошо провести время в нашем Галактическом Центре. Ведь вы турист, как я понял?

— Том прибыл, чтобы повидаться с королем, — сказал Шиш.

— В самом деле? Чья идея, его или короля?

— Король просил его приехать.

Чиновник внимательно поглядел на Тома Кармоди.

— В таком случае он должен быть важной персоной. Желаю удачи, молодой человек!

Глава 15

Они вышли из административного здания и пошли дальше по городским улицам.

— Мы прилетели раньше, чем ожидалось, — сказал Шиш. — Есть время немного перекусить.

Он привел Тома к пристойно выглядящей таверне на тихой улице. Хозяйка усадила их за угловой столик, откуда открывался прекрасный вид на заросший лилиями пруд. Официант принес меню.

— Утка под прессом здесь очень хороша, — посоветовал Шиш.

Прекрасная цветная фотография в меню, изображающая порцию утки со сложным гарниром, произвела впечатление на Тома, и он кивнул. Официант сделал отметку в блокноте и удалился. Потянулось время. Шиш выглядел довольным, но Том занервничал.

— Когда мы наконец поедим?

— Мы уже начали. Разве ты не чувствуешь?

— Я думал, это какой-то газ.

Шиш изумился.

— Ничего подобного, друг мой! Такое впечатление производит еда, когда заходит внутрь.

— Внутрь… меня?

— Я думал, ты все уразумел, когда подключили твое тонкое тело. Теперь ты связан с городской системой жизнеобеспечения и твои пищевые потребности удовлетворяются автоматически.

— Это я понял, но когда же мы приступим к еде?

— Я как раз и пытаюсь тебе объяснить. Кормление происходит автоматически. Пища никогда не поедается в той манере, к которой ты привык.

— Значит, мы вообще не будем кушать?

— Мы визуально наслаждаемся картинками, — терпеливо разъяснил Шиш, — пока наши пищевые нужды автоматически удовлетворяются. Попросить официанта снова принести меню?

Том покачал головой и сказал:

— Есть мы, как я понимаю, не собираемся. Зачем же мы пришли в ресторан?

— Чтобы убить время, — сказал Шиш. — Я ведь тебе говорил, мы прилетели слишком рано.

Странное выражение появилось на лице Тома, и он спросил:

— Не хочешь ли ты сказать, что я уже покушал?

— Именно так, мой дорогой мальчик, именно так.

— Но я же ничего не почувствовал!

— Должно быть, ты просто не обратил внимания.

— На что?

— На вкус автоматической еды, проходящей в желудок.

— Ну, знаешь ли, такое бы я заметил.

— Необязательно, — заметил Шиш. — Пища поступает предварительно разжеванной, разумеется.

Том невольно содрогнулся.

— На самом деле очень приятное питание, — сказал Шиш, — уверяю тебя. Может, тебе удастся реконструировать процесс по памяти?

— Нет уж, спасибо, — отрезал Том.

— Не стесняйся, попробуй. Сейчас ты уже должен бы ощутить насыщение.

И это действительно произошло. Внезапно, без всякого предварительного предупреждения, желудок Тома оказался переполненным, а небо ожило, смакуя непривычное, но чем-то знакомое послевкусие.

— Как странно, — сказал он, обследовав себя изнутри. — У меня такое чувство, словно я набит под завязку.

— Иногда бывает при автоматической еде, — пожал плечами Шиш.

Глава 16

Том, должно быть, задремал после слишком плотного автоматического обеда, поскольку немного погодя кто-то потряс его за плечо.

— В чем дело? — недовольно пробормотал Том. — Я еще не закончил спать.

— Очнись, срочно требуется твоя помощь, — сказал Шиш. — Чрезвычайное происшествие!

Том поморгал и выпрямился. Да, он по-прежнему сидел за столиком в ресторане, а напротив него сидел Шиш с озабоченным выражением на лице.

— Какая помощь? Что произошло?

— Только не впадай в панику. У нас возникли проблемы с иммунной системой.

— Моей?!

— Да нет, городской.

— А что могло случиться с городской иммунной системой?

— Разве ты не почувствовал? По городу циркулирует нечто чужеродное без Сертификата Одобрения. Мы должны уничтожить чужака.

— Не понимаю, с какой стати, — сказал Том. — И при чем тут я?

— Как я уже объяснял тебе, все жители, имеющие Сертификат Одобрения, подключены к иммунной системе города, которая постоянно заботится о том, чтобы ни одно разумное существо, чуждое Галактическому Центру, не имело возможности свободно в нем циркулировать.

— Почему бы просто не сказать чужаку, чтобы он убрался подальше?

— Иммунная система работает по иному принципу. Если в городе обнаружена чужеродная материя, ее немедля должны атаковать все приписанные к городу формы жизни, включая и тебя, ради сохранения нашего Галактического Центра, который хранит всех нас. Это первейший долг каждого гражданина!

— Что за чужак? Как он попал сюда?

— Это не наше дело. Все, что нужно, мы уже знаем. А именно, что неодобренная форма жизни слоняется вблизи данного сектора и все горожане, включая нас, обязаны атаковать ее и уничтожить.

— Но оно мне ничего не сделало! — воскликнул потрясенный Том.

— Иммунная система руководствуется не эмоциями, а соображениями безопасности. А ты, между прочим, входишь как составная часть в Галактическую Систему Антител.

— Не знаю, смогу ли я уничтожить кого-нибудь, кого я даже не знаю, — пробормотал Том.

— Мотивация тут абсолютно ни при чем. Как только ты учуешь запах чужака, твое тело сделает за тебя остальное.

Они вышли на улицу, которая внезапно наполнилась агрессивными шайками из мужчин и женщин, некоторые из них были вооружены бейсбольными битами и тяжелыми ножками от столов. Толпы маршировали по авеню и бульварам, раздраженно фыркая и издавая низкое угрожающее рычание, и, к своему изумлению, Том обнаружил, что производит те же самые звуки.

Они с Шишем присоединились к шайке горожан, обследующих один из внутренних пригородов Галактического Центра. Этот район состоял преимущественно из небольших открытых площадей, окруженных невысокими зданиями, опоясанными ажурными галереями, поэтому им не понадобилось много времени, чтобы обнаружить чужака. Выдало его розоватое сияние, пробивающееся из-за мусорных баков в глухом тупике.

— Кто это? — шепотом спросил Том у Шиша.

— Сонный. Нетрудно определить по оттенку сияния.

— Сонный? Как это понимать?

— Существо, которое навещает Галактический Центр во сне.

— А разве так бывает?

— Случается время от времени, — пожал плечами Шиш. — Разумеется, никому не дозволено видеть сны о Галактическом Центре без Сертификата Одобрения.

Сонный открыл глаза и сказал:

— Привет! Надо же, какой замечательный сон мне приснился. Здесь я чужак, друзья мои, но я дружелюбен и незлобив.

— Этот человек выглядит как любой другой, — заметил Том. — С виду совершенно безобиден, разве что туповат.

— Судить не нам, — покачал головой Шиш. — Самое главное, у него нет Сертификата!

— Не вижу вреда в том, что кто-нибудь всего лишь увидел во сне…

— Явиться сюда во сне, — перебил его Шиш, — согласно закону совершенно то же самое, что в собственном физическом теле. В действительности же сонные визиты в Галактический Центр во многих отношениях гораздо опаснее.

— Но нельзя же винить его в этом! Люди не способны сознательно контролировать свои сны!

— Прекрати, — нахмурился Шиш. — Незачем искать оправданий его поступку. Закон есть закон, он прост и защищает нас всех. Каждому, кто претендует на сны о Галактическом Центре без официального одобрения, придется смириться с последствиями.

Вместе с толпой разгневанных горожан они приблизились к сонному, который радостно улыбался, совершенно ничего не подозревая. Том опасался, что не сможет нанести первый удар, но ему и не пришлось. На запах чужака сбежалась вся округа, и первыми, ужасно рыча, набросились на него жильцы соседних с помойкой домов. Мороженщик, торговавший в этом квартале, размахивал гигантским мачете для рубки льда, продавец горячих сосисок посыпал злодея жгучим перцем и поливал ядреной горчицей. Представители иных профессий также изощрялись в смертоносных трюках, каждый на свой лад.

Жалобные вопли несчастного раздирали душу Тома, но руки его сами по себе вцепились в чужака, в то время как его разум топтался где-то поодаль, горестно причитая. Сонный яростно сражался за жизнь, но враги окружили его со всех сторон. Тогда он поспешно присел на корточки, уткнулся головой в колени, ухватился за пятки… И свернулся в круглый прозрачный объект, отыскав себе убежище в блаженной каталепсии сна без сновидений. В таком состоянии чужак был неуязвим для ударов, бессильных против рогового панциря его прозрачного экзоскелета.

— Рад, что мы наконец покончили с этой работой, — сказал ученик пекаря, деловито вытирая руки о замасленный фартук.

— Ну прямо дрожь пробирает, когда глядишь на эту пакость, — пожаловалась девушка из бакалеи.

— Не выношу сонных, — заявил дорожный инспектор, — вот уж чужаки так чужаки. Меня от этих мерзавцев просто тошнит!

— Все кончено, — сказал Шиш. — Мы с честью выполнили свой долг, сограждане, избавив наш город от опасного присутствия. Кто знает, какие еще сны могли ему присниться?!

Попытавшись представить вероятные ночные кошмары, толпа горожан в ужасе содрогнулась. И Том вместе с ними, поддавшись коллективной эмоции. Однако сам он не нашел в чужаке ничего отталкивающего и даже особенно чужого. Бедняге попросту не повезло, угораздило увидеть не тот сон в неподходящее время! Но Том отнюдь не собирался обнародовать свою точку зрения, будучи новичком в Галактическом Центре, не так уж далеко ушедшим от чужака.

— И что теперь? — спросил он у Шиша.

— Надо избавиться от него и тем завершить дело.

— Но как?

— В Пламени Великого Очищения. Так мы называем свалку, где сжигают мусор. Кто-то из горожан должен отнести его туда и проследить, чтобы жертвоприношение завершилось надлежащим образом.

— Разве в Галактическом Центре нет муниципальных работников?

— Только не для чужаков. Наши мусорщики не желают иметь с ними дела, опасаясь заразы. Глупо, конечно, но что еще можно ожидать от простых, неотесанных парней?

— Кто же выполнит эту миссию?

— Привилегия предоставляется самому свежеиспеченному гражданину из присутствующих, — объяснил Шиш.

— О, — сказал Том и увидел, что вся толпа глазеет на него. — Не хочешь ли ты сказать?..

Ответ был написан на мрачных лицах окружающих.

Том кивнул, хотя ему ужасно не хотелось этого делать. Но если он откажется, то прослывет правозащитником чужаков, а дурная репутация, более чем вероятно, доставит ему кучу различных неприятностей. Он наклонился и поднял тело, заключенное теперь в твердую прозрачную субстанцию. Шар оказался удивительно легким, в центре его был хорошо виден чужак, странно скорченный и с закрытыми глазами.

— Куда надо идти?

— Видишь вон ту авеню, что сворачивает налево? Пламя Великого Очищения находится в самом ее конце. Дистанция довольно длинная, но пользоваться общественным транспортом запрещено, если несешь чужака. Впрочем, прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу! Так что в путь, Том Кармоди, а когда вернешься, найдешь меня в кафе «Эксцельсиор».

— Но разве ты не пойдешь со мной?

— Я бы с удовольствием, — сказал Шиш, — но мне только что позвонили на мой внутренний мобильник. Возникли кое-какие срочные дела. Вот мой адрес, так, на всякий случай. — Он вынул из кармана визитную карточку и вручил Тому. — На всякий случай! С тобой все будет в порядке, а я скоро вернусь. Пока.

И Том отправился в путь, держа окукленного чужака на руках. Он дошагал до поворота, на который указал Шиш, и свернул налево. Авеню оказалась очень длинной и прямой, она тянулась ровной полосой до самого горизонта. Тому показалось, что он разглядел на самой линии горизонта пляшущие языки пламени, там-то, вероятно, и происходит Великое Очищение. Да, дистанция впечатляющая, зато найти место назначения нетрудно.

Он зашагал дальше по авеню, с обеих сторон окаймленной торговыми центрами со старой мебелью и уцененной посудой, бесчисленными складами электронного оборудования и крытыми рынками, где по дешевке распродавали подержанные космолеты. Это была ужасная улица, и Том пребывал в ужасном настроении. Он все шел, шел и шел и вдруг услышал голос, который негромко произнес:

— Ой, майн мазель!

Том огляделся. Однако на целый квартал не обнаружилось ни души, и тогда он понял, что этот голос прозвучал внутри его собственной головы. Но он не имел отношения к Тому Кармоди. Это был совсем чужой голос.

— Чужак? — позвал Том. — Это ты?

— А кто же еще? — сварливо сказал голос. — Насколько я понимаю, кроме меня, здесь никого нет. Если не считать тебя, разумеется! И не зови меня чужаком, я Шмулька. Надеюсь, я не слишком много прошу, желая услышать собственное имя?

— Но как тебе удается разговаривать?

— И что? Я окуклился, но не онемел. — Голос помолчал и тяжко вздохнул. — Ой-ой, сперва концлагерь, а теперь вот это. И что я такого сотворил? Увидел один маленький глупый сон, вот и все.

— Согласен, — сказал Том. — Мы не можем нести ответственности за наши сны.

— Таки да, вы не можете, а Шмулька может? За что меня наказали, за ночной кошмар?

— Такой здесь у них закон, — сказал ему Том, пожимая плечами.

— Ха-ха! Закон мешугене!

— Возможно, но это же их Галактический Центр.

— Конечно, конечно. А ты, значит, ни в чем не виноват.

— А что я могу поделать?

— Почему это, интересно, все говорят одно и то же? — ехидно хмыкнул голос. — Куда ты меня несешь?

— К месту Великого Очищения, — честно ответил Том.

— И что за место?

— Слишком жаркое, насколько я понимаю.

— Ничего себе начинается неделька… Торквемада, сколько ты успел спалить жидов?!

— Не надо так, Шмулька, — печально вздохнул Том. — Я тут ни при чем, это не моя идея.

— А ты бы сделал что-нибудь для Шмульки, кабы мог?

— Разумеется!

— Ну так обойдемся без Великого Очищения.

— Не вижу, как бы я смог это сделать, — подумав, ответил Том. — За мной наверняка наблюдают.

— Не проблема. Бросишь в огонь мой кокон, и никто ни за что не догадается, что Шмульки там уже нет.

— А где ты будешь?

— В твоей голове! Вознося молитву за искупление твоих прегрешений.

— Не знаю, нравится ли мне эта мысль, — подумав, ответил Том. — Обычно я никого не пускаю к себе в голову.

— Так попробуй, что тебе терять? Я буду сидеть тихо, обещаю. Ты даже не почувствуешь.

— Ну, если так… Ладно. Но с этой секунды никаких разговоров!

— Эй, а разве я что-нибудь говорю?

Шмулька явно был из тех, кто любит оставить за собой последнее словцо, но Том не ответил на его риторический вопрос, и тот умолк. Дошагав до места Великого Очищения в полнейшем молчании, Том наконец избавился от кокона, швырнув его в бушующий огонь.

— Ты еще здесь? — не выдержав, спросил он, покидая свалку.

— Я уже пообещал тебе, — огрызнулся голос, — и буду молчать!

Том вернулся в «Эксцельсиор», увидел, что Шиш еще не пришел, и заказал себе кофе. Он чувствовал себя превосходно, ведь не каждый день человеку удается спасти брата по земному разуму. Том давно уже решил для себя, что невезучий Шмулька именно с Земли.

Глава 17

В то самое время, когда король осуществлял свой побег из дворца, принцесса Робин, его нареченная невеста, развлекалась в своем гигантском плавательном бассейне, устроенном рядом с ее шале на дворцовой территории. Этот бассейн был подарком короля, преподнесенным принцессе в день ее восемнадцатилетия, когда они с королем обручились. Подарок отличался воистину галактическими размерами, так что дальний конец бассейна невозможно было разглядеть из-за низко висящих облаков. Принцесса стояла на туманном, слегка покатом песчаном пляже, специально сконструированном так, чтобы выглядеть пустынным брегом нескончаемого моря.

(На самом деле в Галактическом Центре не существует ни природных морей, ни даже крупных внутренних озер. Сама вода была долгое время неизвестна Центральным Галактианам, которые поневоле довольствовались ртутными лужицами вплоть до 11232-го по новому стилю. Именно тогда вода была наконец открыта, и питьевая, и прочие ее разновидности.)

Зайдя по колени в воду, Робин играла со своей ручной акулой. Это была ненастоящая акула, разумеется, всего лишь паж, одетый в костюм акулы: встроенное в костюм компьютерное обеспечение гарантировало абсолютное акулоподобие его движений. Принцессу сопровождала ее фрейлина Миранда, специально натренированная на выражение искреннего сочувствия, увлеченного интереса и полного понимания мельчайших деталей принцессиной жизни, включая искусную импровизацию на тему этих деталей.

И вот, пока они играли с ручной акулой, бросая ей акульи бисквиты, чтобы паж Эдвард исправно их поедал (принцесса с распущенными волосами, светлыми, легкими и пушистыми, а Миранда в голубом чепце, из-под которого выбивалась жесткая смоляная прядь), обе они заметили вдалеке некий плавающий объект. Объект постепенно подплывал все ближе и ближе к берегу, подгоняемый легким ветерком, который создавали машины.

— Что это? — спросила Робин.

Миранда посмотрела на объект долгим, пристальным взглядом и начала в эпической манере:

— Подплывающий к берегу загадочный объект на первый взгляд казался ничего не означающим, совершенно невинным обломком, и, однако, ему предстояло сыграть свою роль в судьбе ничего не подозревающей принцессы, столь юной, любящей, доверчивой и чистосердечной, что она отказывалась замечать малозаметные, но притом безошибочные знаки усиливающегося безразличия со стороны красивого, молодого, прямодушного, однако странным образом закомплексованного короля бесконечного пространства, невзирая на все неоспоримые достоинства его нареченной невесты Робин, которая являла собой чистейший образец благородной красоты, превосходных манер, первоклассного воспитания и высочайшего положения в обществе.

— Смотри-ка, он уже подплывает! — воскликнула Робин.

— Роковой объект подплывал все ближе и ближе, — сказала Миранда. — Поношенный башмак, не более, доверху наполненный водой, однако сохранивший плавучесть благодаря миниатюрным антигравам, впоследствии обнаруженным в его каблуке. Принцесса наклонилась, чтобы поднять его, и сразу же заметила…

— Постой! — закричала Робин, подбегая к воде, откуда поспешно выудила кавалерийский сапог высотой до половины бедра. Кожа, из которой он был пошит, на ощупь казалась мягче, чем у сказочной змеи, что проживала в бочке с маслом, на голенище его была выжжена эмблема. Робин уставилась на эмблему с первым предчувствием грядущей потери.

— Робин устремила взгляд на эмблему, темнеющую на размокшем, но изящном сапоге, — продолжила Миранда, — и с упавшим сердцем обнаружила в ней нечто хорошо знакомое. «Да ведь это…» — подумала она, и ее прелестная нижняя губка внезапно задрожала…

— Хватит! — прикрикнула Робин, почувствовав внезапное раздражение от того, что ее действия подвергают комментариям прежде, чем она успеет их совершить, даже если это делается с самыми лучшими намерениями. Ее нижняя губка задрожала, как и сказала (или предсказала?) Миранда. — Да, это эмблема короля! Но как его сапог попал в мой бассейн?

Миранда подняла брови, но ничего не сказала.

— Давай говори, что думаешь.

— Принцесса была умна, — сказала Миранда. — Ей понадобилась всего секунда, чтобы обо всем догадаться. Дальний конец бассейна расположен вблизи от Калитки Эльфов, которая находится как раз на границе между уютной, благоустроенной и совершенно безопасной территорией дворца и таинственной неизвестностью Галактического Центра, населенного простонародьем и жуткими беззаконными личностями. Возле этой калитки король, намереваясь идти пешком, снял свои верховые сапоги, ибо не нуждался более в лошади, и один сапог из пары, небрежно брошенной королевской рукой в сторону раздевалки, устроенной на дальнем берегу бассейна, по чистой случайности угодил прямо в воду и в конце концов доплыл до противоположного берега, где принцесса Робин, по той же случайности, невинно забавлялась с любимой акулой.

— Похоже, так оно и было, — сказала Робин. — Но что король делал у Калитки Эльфов, ведущей в город? Нет-нет, не рассказывай, Миранда, я сама знаю, как это выяснить. Дай мне телефон.

Миранда вручила ей мобильник. Принцесса мысленно набрала номер, послушала гудки, потом кто-то снял трубку.

— Сыскная служба «Тромбоид», говорит Дженкинс.

— Это Робин. Я хочу знать, где сейчас находится король.

Робин наняла Дженкинса сразу же после того великого дня, когда король впервые оказал ей знаки особого внимания. Мать принцессы справедливо указала дочери, что им совершенно необходима информация о времяпрепровождении короля, ведь этот милый молодой человек славится своей невероятной рассеянностью. Служба «Тромбоид» сослужила Робин хорошую службу. Принцесса всегда была изысканно одета и элегантно причесана, в какое бы время дня или ночи королю ни вздумалось «заскочить на огонек», как он любил именовать свои визиты.

— Где это у меня?.. — сказал Дженкинс. — Ага, вот. Рапорт агента 334-А. Зачитываю: «Моя просьба повысить мне зарплату до сих пор осталась без ответа, и я хотел бы…» Нет, не то. Ага! Читаю: «Король был замечен, когда покидал дворцовую территорию тайным и трусливым образом, странно не соответствующим его обычной открытости и мужественности. Король дошел до калитки у дальнего конца бассейна, принадлежащего принцессе Робин, скинул кавалерийские сапоги, один из которых упал в бассейн, надел пару легких кроссовок, а затем с целеустремленным видом вышел из калитки и устремился в город, который, по всей видимости, имеет бесконечное протяжение».

— Король отправился в город?

— Так тут написано.

— Но он никогда ничего подобного не делал!

— На сей раз, получается, сделал.

— А в какое место города он направился?

— Это нам неизвестно, принцесса.

— Как это неизвестно? И вы еще имеете наглость называть себя сыскной службой?

Помолчав, Дженкинс сухо сказал:

— Наш договор, как я вынужден напомнить вам, принцесса Робин, предусматривает информацию о местонахождении короля в любое время суток в пределах территории королевского дворца. Но в нем ничего не сказано о том, что нам положено делать, если король покинет эту территорию.

Робин отшвырнула телефон и сказала Миранде:

— Похоже, он покинул дворец. ТАК он никогда еще не поступал!

— Некоторые мужчины совершенно не способны на предательство, — меланхолически заметила Миранда. — Пока в один прекрасный день без всяких видимых причин не поступают именно ТАК.

Зазвонил телефон. Это опять был Дженкинс.

— Наш агент тут кое-что поблизости обнаружил. Это записка, адресована вам. Прочитать?

— Как вы смеете читать мою корреспонденцию?

— В нашем договоре сказано, принцесса, что мы обязаны просматривать вашу почту и сообщать вам ее содержание елико возможно скорее. Все это в тех бумагах, которые вы подписали.

— Ну хорошо, читайте, читайте.

— Тут написано: «Привет, детка, вынужден смотаться в город по важному делу. Вернусь как только смогу. Чао!». Подпись: Ральф Рекс.

Робин положила мобильник и посмотрела на Миранду, которая, как обычно, все слышала, а фрейлина, в свою очередь, взглянула на юную принцессу глазами, полными искреннего сочувствия.

— Этот ублюдок сбежал от тебя!

— Так оно и есть, — тупо сказала Робин. Реакцией на ошеломительную новость стала внезапная слабость, предвещающая ей в ближайшем будущем полноценную мигрень. И все-таки этого надо было ожидать. Когда ты молода, красива, талантлива и мила, и у тебя прелестные волосы и великолепная фигура, и ты собираешься замуж за короля бесконечного пространства и вообще на вершине полного счастья… Дела при таких обстоятельствах могут развиваться лишь вниз, а не вверх.

— Я знала, знала, что все чересчур хорошо, чтобы быть правдой! — Принцесса топнула ногой. — Проклятье! Вот так бы и шлепнулась на песок и заколотила пятками!

— Ты можешь, конечно, — сказала Миранда. — Кто вправе тебя осудить? Но ты ведь знаешь, то есть я хочу сказать, принцесса Робин прекрасно знала, что в сложившихся ныне обстоятельствах она должна быть стойкой и отважной принцессой и обратиться за советом к той, что всегда была ее лучшей и мудрейшей советчицей, невзирая на свои экстравагантные манеры и злой язык. Принцесса думала, разумеется, о своей родной матушке, леди Гвендолен Иннит.

— Конечно! — сказала Робин. — Спасибо тебе, Миранда. И как я сама не догадалась? Мама всегда знает, что надо делать!

— Если тут вообще что-нибудь можно сделать, — сказала Миранда, — леди Иннит точно скажет, что именно. Храни тебя бог, принцесса!

Последние слова Миранды были адресованы уже пустому воздуху. Поскольку Робин, едва задержавшись, чтобы накинуть на купальник пеньюар, вступила в хромово-стеклянную кабину Транслятодора, и тот, будучи заранее настроен, в мгновение ока перенес ее в материнское поместье.

Глава 18

В данный момент герцогиня пребывала в огромном дворе своего поместья, окруженном изящными арками, и от скуки швырялась дротиками в курьера, которому приплачивала спецдобавку за риск к обыкновенно положенному жалованью. Это была высокая, сухопарая дама с длинными, змеистыми черными волосами и размашистой мужской походкой, выработанной в подражание ее культовому идолу Жорж Санд. Сегодня на леди Иннит красовался зеленый охотничий костюм, который ее совсем не красил, предательски обтягивая долговязую фигуру. Но герцогине было наплевать. Она была выше банальной красоты с ее недозрелыми треволнениями.

Этим утром в поместье проводилась традиционная ежемесячная церемония изничтожения самого ленивого из слуг, что, несомненно, стимулировало всех остальных держаться на приемлемом уровне. Андрей, нерадивый подручный дворецкого, одетый в спортивные трусы и теннисные тапочки, неохотно вышел на старт и принял низкую позицию. Беговая дорожка виляла между разнообразными препятствиями и заканчивалась у небольшого бельведера, в добрых пятидесяти футах от стартовой линии.

— Марш! — рявкнула герцогиня, и Андрей рванул со старта, петляя, как заяц. Леди Иннит спокойно натянула свой охотничий лук, жестко прищурила глаза, прицелилась и спустила тетиву. Стрела просвистела на полдюйма выше плеча Андрея, который отчаянно взвизгнул и удвоил усилия.

— Мама… — начала было Робин, внезапно появляясь рядом с герцогиней, и та, вздрогнув от неожиданности, пустила вторую стрелу в молоко. Бегун удачно завершил дистанцию и укрылся за башенкой бельведера. Леди Иннит раздраженно сказала:

— Я же просила тебя, дорогая, никогда не сваливаться мне на голову, как сейчас. Теперь этот бездельник Андрей улизнул, а я так мечтала пристрелить его нынешним утром.

— Ты слишком сурова к Андрею, — заметила Робин.

— Он получает надбавку за риск, на что ему жаловаться? И почему ты не могла подождать до файф-о-клока?

Принцесса быстро изложила все, что ей было известно о действиях короля, и показала матери его записку.

Прочитав записку, герцогиня жестко прищурилась и произнесла:

— Не могу сказать, что меня никогда не посещало дурное предчувствие.

— Меня оно тоже посещало, — сказала Робин.

— Еще бы, дорогая, ведь это я научила тебя доверять собственным предчувствиям.

— Нет, я научилась сама!

— Не будем спорить, дорогая. Ситуация критическая и не терпит отлагательства. Дочь моя, ты ни в чем не провинилась перед королем, а тот позволил себе сбежать от тебя без единого слова, сказанного в объяснение.

— Именно так, — кивнула принцесса Робин, и в ее прекрасных глазах заблестели невыплаканные слезы, которые она выплачет попозже, когда останется в уединении.

— Но сбежать королю не удастся, — сказала герцогиня.

— О чем ты, мама? Ему уже удалось!

— Это мы еще посмотрим, — сказала ее мать. — Не пройти ли нам в мой кабинет, дорогая?

Она провела принцессу по великолепной летней вилле в прекрасно оборудованный двухкомнатный офис. В задней комнате стояла высокая дубовая конторка, леди Иннит отперла ее и бегло просмотрела бумаги.

— Свидетельство на месте, — кивнула она и обратилась к Робин: — Видишь ли, дорогая, в качестве главного условия вашей помолвки я заставила короля принести великую клятву перед лицензированным клятвоприемщиком. И тот засвидетельствовал в письменной форме, что король дает свое королевское слово непременно жениться на принцессе Робин и никогда, ни под каким предлогом или по любой мыслимой причине, не откажется от данного им обещания.

— Мама, это было ужасно предусмотрительно с твоей стороны, — сказала Робин. — Но ведь король не отказался, он просто сбежал! И тут мы ничего не можем поделать.

— Разве? — сказала герцогиня, поднимая бровь. — Ты слышала когда-нибудь о Взыскателе Обещаний?

— Кажется, кто-то рассказывал мне в детстве. Но я всегда думала, что эта история — просто бабушкины сказки.

— Это не сказки, а магический амулет. Тот, кто владеет Взыскателем Обещаний, может вынудить кого угодно, невзирая на общественный статус, выполнить свое обещание, данное владельцу амулета в надлежащей форме. Дорогая, мы можем вернуть короля и заставить жениться!

— Но где же нам взять Взыскатель Обещаний?

— Тебе придется навестить Этель, злую ведьму, которая живет в Болотах.

Глава 19

И Робин пришлось-таки навестить злую ведьму Этель, чей домик стоял в Топкой Низине в районе Болот. Эти Болота представляли собой очень грязную и сильно заболоченную местность, которая располагалась неподалеку от центральной части дворцовой территории, сразу же за ее восточным округом с ландшафтными парками, вымощенными булыжником улицами и претенциозными зданиями в стиле модерн.

«Какой контраст», — подумала Робин, обозревая огромные темные лужи, среди которых торчали старые, полуразваленные дома, соединенные протоптанными в грязи тропинками. День был ужасно серый и мрачный, как всегда бывает на Болотах.

Путь оказался недолгим, но полным неприятных сюрпризов. Противно сверчали сверчки, мистически ухали совы, настырно барабанили дятлы. В конце пути принцесса обнаружила древнюю хижину, склонившуюся к огромному старому вязу под крайне опасным углом. К крыльцу было привязано куском веревки облепленное грязью каноэ. Принцесса поднялась по шаткой лесенке и вошла в зловещее жилище ведьмы.

Ведьма сидела перед кривым заркалом, отражавшим еще более уродливую образину, чем наличествовала в оригинале, и примеряла различные варианты змеиных веночков, которые лежали кучкой на ее туалетном столе. С заднего двора доносилось недовольное ворчание ковена, давно уставшего дожидаться своей предводительницы и начала назначенной церемонии.

— Я пришла за магическим амулетом, именуемым Взыскателем Обещаний! — храбро заявила принцесса.

— Бери, мне не жалко, — сказала ведьма, не отрываясь от зеркала, — но придется заплатить. Как насчет души твоей матери?

— Это не проблема, — сказала Робин.

Ведьма удовлетворенно кивнула и сделала пометку в своем еженедельнике.

— А как он работает? — спросила Робин.

— Отдай амулет королю, — сказала ведьма. — Или попроси кого-нибудь передать. В любом случае, как только король возьмет в руки Взыскатель, тот сам проделает все необходимое.

Ведьма открыла бамбуковый шкафчик и достала из него нечто, завернутое в хорошо поношенную футболку. Размотав этот сверток, она протянула принцессе маленькую каменную таблетку, на которой были вырезаны слова на давно позабытом языке. Это был самый древний язык Вселенной, зародившийся вместе с ней, могучий язык принуждения.

— Я обязана предупредить тебя, — сказала ведьма, — что у Взыскателя Обещаний бывают побочные эффекты. Используя амулет, ты рискуешь разрушить старый порядок вещей, покончить с Золотым Веком и ниспослать на мир бесчисленные несчастья.

— Мне не нравится сегодняшний порядок вещей, — упрямо сказала принцесса.

— А ты думаешь, мне нравится сидеть тут перед кривым зеркалом, примеряя змеиные веночки к своей кривой роже?.. Ну ладно, — сказала ведьма, — я тебя предупредила. Иди.

Робин кивнула, забрала амулет и ушла. При чем тут какие-то дурацкие эффекты? Этого она не поняла, но главное, король непременно вернется во дворец, и тогда они сыграют свадьбу.

Глава 20

Барон Корво собирался на вечернюю кинопремьеру. Он стоял перед зеркалом в гардеробной своего импозантного дома с видом на королевские апартаменты Большого Дворца, в энный раз поправляя свой галстук и раздраженно взывая к жене:

— Ты уже готова, дорогая, или нет?

— Шиш пришел, — откликнулась жена, бросая на супруга взгляд, яснее слов говорящий: ЧТО-ТО ОПРЕДЕЛЕННО НЕ ТАК.

— Привет, Шиш, заходи! Поможешь мне с этим проклятым галстуком. Не люблю звать Гиневру, она всегда заставляет надеть что-то более консервативное. А по мне, броский галстук только красит мужчину при исполнении государственных обязанностей, хотя и не одобряется традицией. Но, в конце концов, мы с тобой на самом верху, и наши друзья, и семьи, мы можем вести себя так, как нам удобно. Или я не прав, Шиш?

Шиш проигнорировал провокационный вопрос.

— Я всего лишь хотел сообщить, что король покинул дворец.

— Ничего себе, — сказал Корво, медленно пересек комнату и тяжело опустился в кресло. Он был большой и крепкий брюнет с пышной бородой до самых глаз, но в этот момент казался странно беззащитным. — Покинул дворец, говоришь? И куда пошел?

— По-моему, в Галактический Центр.

— В сопровождении гвардейцев, разумеется?

— Один, совсем один.

— А он сказал, когда вернется?

Шиш покачал головой.

— И в какую сторону он пошел?

— На запад, к периферии.

— Но зачем?

— Король намекнул, что собирается встретить персону, за которой послал.

— Персону? Что еще за персона? Неужели ты хочешь сказать, что король за кем-то послал?!

— Вот именно. Это некий Том Кармоди, с Земли.

— И король не уведомил его предварительно письмом?

— Ну вообще-то он написал письмо… Потом. Оно лежит в кармане моего дублета.

— Так ты не передал письмо, верно?

— Нет, у меня не было времени. Король так предвкушал прибытие этого Тома Кармоди, что отправился ему навстречу.

— Почему же Его Величество не стал дожидаться гостя в своем кабинете, как всегда делает?

— Не знаю, — сказал Шиш. — Вот это меня и беспокоит.

— Тебе известно, где должна состояться встреча?

— Король меня не посвятил. Но скорее всего, он будет ждать Кармоди у Западных Врат, где обычно проходят все новоприбывшие. А может быть, и прямо в Космопорте.

— Знает ли Его Величество дорогу к Западным Вратам? По-моему, он никогда там прежде не был, более того, вообще не выходил из дворца. — Я несколько раз слышал, как король упоминал, что хотел бы покинуть дворец, — сказал Шиш. — И у меня сложилось впечатление, что он рассчитывал сориентироваться на месте.

— Всем известно, что у короля есть свои маленькие фантазии. Но прежде он никогда не пытался их осуществить.

— Насколько я знаю, нет.

— Черт возьми, он должен был уведомить меня как своего хранителя! Я снабдил бы его надлежащим эскортом.

— Вероятно, именно поэтому король ничего тебе не сказал. Совершенно очевидно, что он пожелал остаться в одиночестве.

— Но это же против всех правил. Проклятие, я шеф Секретной полиции! Зачем королю заводить себе Секретную полицию, если он все намеревается делать сам?!

— Да, тут есть противоречие, — вынужден был признать Шиш. — Но вполне объяснимое, я уверен.

— Ну хорошо, — сменил тактику Корво. — Могу я просто взглянуть на письмо? Возможно, оно содержит намек на умственное состояние короля?

— Категорически невозможно, — отрезал Шиш. — Он оштрафует меня по-черному, если узнает.

— Я ему не скажу, — пообещал барон.

— Он все равно узнает, — мрачно сказал Шиш. — Нет, извини, об этом не может быть и речи.

— Но ты еще не отдал Кармоди письмо, верно?

— Ты же знаешь, Корво, что нет.

— Могу ли я спросить, почему?

— Учитывая все обстоятельства, я подумал, что король и сам бы того не захотел.

— Черт бы побрал короля! — воскликнул в сердцах Корво. — О… прошу прощения, я вовсе не это имел в виду. Однако его поспешная, непродуманная и совершенно беспрецедентная акция поставила меня в крайне щекотливое положение.

— И ты решаешь, не стоит ли послать за ним эскорт?

— Да нет, я уже решил послать. Все гораздо хуже. Должен я или не должен отменить вечерний киносеанс?

— Ага! Если вечером король не появится в театре…

— Прямо в точку. И правила на сей счет чрезвычайно точны: когда король, по той или иной причине, не присутствует на сеансе, кинопремьера не может состояться, хотя дозволено демонстрировать старые фильмы.

— Ну, если бы король пожелал наложить вето на новые фильмы до своего возвращения, он бы так и распорядился, — заметил Шиш.

— Необязательно. К чему утруждать себя, если в правилах все четко прописано? Вероятно, король ожидает, что я вообще закрою театр… Но ты прав, меня действительно беспокоит, что он даже не обмолвился о вечернем сеансе, просто взял и ушел.

— Похоже, — задумчиво сказал Шиш, — что он вообще позабыл про кино.

Барон был явно шокирован.

— У короля, разумеется, есть свои маленькие странности, — с достоинством промолвил он. — Однако, утверждая, что Его Величество может забыть про кино, ты заходишь слишком далеко, Шиш! Кстати, ты случайно не знаешь, что сегодня собирались показать?

— «Смерть поэта» Жана Кокто.

— И это, конечно, премьера?

— Для нас? Конечно.

— Картина-то как, ничего?

— Прогрессивные критики утверждают, будто Кокто удалось воплотить в данном фильме нечто чрезвычайно важное, но что именно, припомнить не могу.

— Проклятие! Я бы с удовольствием посмотрел.

— Поступай как знаешь, — сказал Шиш, — но мне в любом случае придется обойтись без кино. Я должен вернуться к Тому Кармоди.

Барон рассеянно кивнул, раздираемый желанием и сомнением.

— Может, все-таки?.. Боже, какая дилемма! Честно говоря, я не знаю. Не знаю, что делать.

— Скажешь, что ты решил, когда я вернусь, — ухмыльнулся Шиш и оставил шефа полиции сражаться с непокорным галстуком.

Немного погодя барон Корво уселся в мягкое кресло с высокой спинкой и стал размышлять. День уже балансировал на грани сумерек (время, которое барон особенно любил).

Этот парень, Том Кармоди, подумал Корво. Когда Том впервые здесь появился, Галактическим Центром еще не правил король бесконечного пространства. То был период анархии, когда существа любых типов и размеров слонялись где и как попало, а Модсли с Мелихроном и подобные им создания вели себя словно в собственной вотчине, напропалую создавая персональные законы природы и абсолютно ни с кем не считаясь.

И все-таки в тех былых днях была своя беззаконная прелесть, подумал Корво со вздохом, и даже особое величие. Но вечно продолжаться такое, разумеется, не могло. Галактический Центр заселялся все гуще и гуще, и на смену анархии потребовался закон. И когда наконец появился Ральф, первый король бесконечного пространства, всеобщим чувством Центральных Галактиан стало огромное облегчение, смешанное с небольшим разочарованием.

Ральф вовсе не был мудрым, всезнающим королем-философом, какого многие ожидали. Чуть больше, чем просто символ или организационный принцип. Но Ральф был достаточно умен, чтобы понимать это, и правил своими подданными и территориями вполне разумным образом.

Никто точно не знал, откуда он явился. Предками Ральфа (впрочем, как и всех остальных) были лучистые энергетические сферы, которые образовались немного позже (или чуть раньше) Большого Взрыва и свободно блуждали по пространству, где страшно медленно возникала материя. Но когда миры наконец сформировались, сияющие сферы погрузились в грубую материю и стали первыми людьми, как это и подозревал Плотин[52].

Работу короля следовало определить как церемониальное воздействие. Он мог бы делать все, однако его работа заключалась именно в том, чтобы не делать ничего, и притом грациозно. Королю вменялись две непременные обязанности, и первая из них состояла в присутствии на вечерних премьерах новых кинофильмов, завозимых за бешеные деньги из будущего Голливуда. Вторая обязанность предписывала королю постоянно пребывать на территории дворца, который возник одновременно с прибытием Ральфа, растянувшись на великое множество квадратных километров.

Король не делал ничего, но был самой важной фигурой, от которой полностью зависели мир, благоденствие и процветание всего королевства. Но если король действительно ушел… а такую возможность никак нельзя сбрасывать со счетов… то кому-то придется срочно его заменить. Междуцарствие в Галактическом Центре совершенно непозволительно!

Да, но кто же, кто заменит короля?

— Только не я, — открестился вслух барон.

И тихий, вкрадчивый внутренний голос, о существовании коего он даже не подозревал, задал тихий наводящий вопрос:

— А почему бы не ты, барон Корво?

Глава 21

Том просидел в «Эксцельсиоре» несколько часов, но Шиш так и не явился. Стало темнеть, и официанты начали бросать на него неодобрительные взгляды. Том взглянул на визитку, которую ему дал Шиш, и решил попробовать разыскать его дома. Он вышел на улицу и пошел пешком, спрашивая у прохожих о местоположении ближайшей автобусной станции, но улицы так закручивались и переплетались, что он все время терял направление.

Когда Том понял, что окончательно потерялся, стало уже темно, а вблизи не оказалось ни автобусной станции, ни гостиницы, ни даже пансиона. Кроме того, он заметил, что в воздухе шныряют полупрозрачные твари с длиннющими зубами, очень смахивающие на неприятных летучих мышей-вампиров. И он услышал, как прохожий сказал ему: «Не позволяй зтим полупрозрачным тварям с длинными острыми зубами вцепиться в тебя». И тут же одна из тварей щелкнула на Тома зубами, и он решил, что пора бы убраться под крышу.

Но Том нигде не мог найти убежища. Кругом тянулись длинные ряды многоквартирных домов, их парадные были закрыты и заперты на ночь. И еще начался дождь. И вообще ему было крайне неуютно в компании этих почти прозрачных летучих вампиров, чьи длинные, острые как бритвы зубы щелкали у него прямо над головой. Сперва тварей было всего несколько штук, но потом стало намного больше, они отлетали в сторону, когда Том махал на них руками, но, чем делалось темнее, тем быстрее возрастали их количество и наглость.

Он помчался по улицам в поисках самого завалящего отеля, но казалось, в этой части города отелей вообще не строили. И вдруг он увидел на противоположной стороне улицы пансион, с которого как раз снимали вывеску. Том опрометью перебежал дорогу и проскочил в дверь прежде, чем ее успели закрыть.

Ободренный таким везением, он снял у менеджера номер под крышей и, прежде чем подняться по лестнице, спросил у молодого человека, который сидел в холле, лениво перелистывая страницы иллюстрированного журнала:

— Как вы называете этих полупрозрачных зубастых тварей, что летают на улицах?

— Вы знаете, мистер, — сказал молодой человек, — это бывает так редко, что у нас нет даже имени для полупрозрачных зубастых тварей.

Тому пришлось удовлетвориться ответом. Утром, когда Том собрался уходить, менеджер его окликнул:

— Эй, мистер, вам письмо!

— Не может быть. Никто не знает, что я здесь.

Менеджер протянул ему конверт:

— Никакой ошибки, на письме ваша ментальная метка.

— От кого?

— Откуда мне знать. Оно лежало на камине вместе со всей остальной почтой.

Это был длинный, изящный конверт. Том взял его, вскрыл и прочитал: «Привет, Том, я хочу, чтобы ты последовал плану Б, изложенному в первом письме. У нас есть шанс наставить нос персонам, которых я уже упоминал как ярых противников нашей встречи. К дьяволу их всех! Позор нашим общим врагам! Просто последуй плану Б, и все будет в порядке». Письмо было подписано: «Ральф Рекс».

— Письмо от короля! — удивился Том.

— Я так и думал, — заметил менеджер. — Мне показалось, я узнал королевскую печать.

— Он хочет, чтобы я последовал плану Б!

— Спасибо, что поделились со мной, — сказал менеджер. — Советую вам так и поступить. Говорят, король в подобных делах весьма педантичен.

— Но там ничего не написано про план Б, — объяснил Том. — Только то, что план Б был изложен в первом письме.

— Так прочтите первое письмо, — посоветовал менеджер.

— Но я его не получил!

— Да, это заметно усложняет задачу. Если только король не последовал обычной процедуре, поместив письмо с планом Б в свой общедоступный файл.

— Что такое общедоступный файл?

— Источник, откуда придворные биографы черпают информацию для популярных книг о короле. По закону король обязан предоставлять широкой публике информацию подобного сорта.

— Где можно найти общедоступный файл короля?

— Вы можете получить к нему доступ в общественной библиотеке напротив.

— И это действительно возможно?

Менеджер кивнул.

— Каждый человек, будь то благородный или плебей, имеет право получить доступ к общедоступным файлам согласно Декрету о Свободе Информации, который обнародовали в прошлом году.

Том перешел улицу и вошел в библиотеку, дабы получить доступ к королевскому файлу и выяснить в конце концов, что ему следует делать.

Он заметил, что за ним наблюдает человек с щегольскими усиками ниточкой, одетый в голубой плащ военного покроя.

Из щели машины вылез наконец листок бумаги, озаглавленный «ПЛАН Б«, но Том не смог его прочитать. Печатный текст, по всей очевидности, был закодирован.

Человек в голубом плаще и с усиками подошел к нему и спросил:

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Я пытаюсь получить доступ к королевскому плану Б, — объяснил Том.

— Но план у вас в руках, как я вижу.

— Да, но он записан кодом!

— Для вашего же собственного блага. За чтение королевских планов предусмотрены суровые санкции.

— Но разве Декрет о Свободе Информации не делает эти планы общедоступными?

— Они общедоступны, разумеется. Каждый, кто хочет, может свободно получить копию. Но читать их запрещено, это тяжкое преступление против государства. И даже сам акт разглядывания закодированного текста вызывает некоторые обоснованные вопросы, которые полиция безопасности просто обязана задать.

— Так вы из полиции безопасности?

— Так точно. И мои обязанности заключаются в том, чтобы расспрашивать всех, кто пытается получить доступ к королевскому плану Б. У меня к вам несколько вопросов.

— Валяйте, спрашивайте, — сказал Том.

— Чем вы руководствовались, сэр, чисто обывательским любопытством, или же план Б имеет для вас некое особое значение?

— Это план, которому я должен последовать по просьбе короля.

— И вам сказал об этом лично сам король?

— Ну… не лично. Мы никогда не встречались.

— Вероятно, Его Величество намекнул вам на план Б во время вашей последней телефонной беседы?

— Вообще-то я никогда не беседовал с королем.

— И, однако, вы абсолютно точно знаете, что хочет от вас Его Величество?

— По-моему, он выразил свое желание вполне определенно и недвусмысленно, — ответил Том, протягивая незнакомцу второе письмо короля.

— Но тут написано, что план Б подробно излагается в письме за номером первым?

— Первого письма я так и не получил, — объяснил Том.

— Мне все понятно, сэр. Думаю, нам придется уделить друг другу еще какое-то время. Эй, Хайнц, Драго! Хватайте его!

Двое амбалов материализовались ниоткуда и крепко ухватили Тома под руки. Маленькая процессия, возглавляемая щеголеватым полицейским с усиками, чинно покинула библиотеку и направилась к тюрьме, расположенной чуть выше по улице. Это было бежевое оштукатуренное здание, мучительно напоминавшее Тому нечто такое, что он уже видел на Земле. Но вспомнить он не сумел.

Глава 22

Тома отвели в камеру, где на нижней койке дрых мертвецким сном безобразный старый алкоголик. Когда надзиратели удалились, пьяница встал и принялся стаскивать с себя все, что на нем было надето с целью замаскировать его истинный образ. В итоге он, то есть она, оказался красивой молодой женщиной, скрывавшейся под шкурой старого пропойцы. Сморщив прелестный носик, она опрыскала эту шкуру душистым дезодорантом из крошечного пульверизатора, который специально принесла с собой.

— Это всего лишь уловка, — пояснила она без особой необходимости, но принцесса Робин полагала, что лучше с самого начала расставить все по своим местам. — Я должна поговорить с тобой подальше от Шишевых ушей. Твоя жизнь в опасности, Том Кармоди, и Шишу ни в коем случае не стоит доверять.

— Что происходит? — спросил ошарашенный Том.

— Я принцесса Робин, — сказала принцесса. — Два дня назад состоялась моя помолвка с королем. Однако сегодня король разорвал помолвку и ушел из дворца, чтобы встретиться с тобой. Мои привилегии тут же были отменены. Самое ужасное, что я потеряла право на первый просмотр новых кинофильмов!

— И что это, по-вашему, значит, принцесса?

— Заговор! Я подозреваю, что готовится покушение на короля. Это страшно запутанный клубок, в котором уже запутались мы все, сами того не подозревая. Ты, я, Шиш, еще один, два или три человека. У меня есть идея, Том, как помочь тебе выпутаться. Но ты должен всецело мне доверять.

Однако Судебный Иск ничуть не доверял принцессе Робин… Постойте, а это еще кто?! При поспешной проверке обнаружилось, что сей персонаж, в предыдущей инкарнации известный как Приз, еще не был представлен читателям, хотя обязан появиться именно сейчас. Жаль, что нет времени рассказать, кто он такой, как выглядит и почему угодил в эту книгу, очень жаль, но история не может стоять на месте.

— Эй, минуточку! — сказал Иск. — Дело в том, что эта леди…

— Я принцесса Робин, — сказала принцесса.

— Возражение несущественно. Том, разве у тебя есть какие-нибудь причины доверять этой Робин?

Принцесса была потрясена.

— Почему ты мне не веришь?

— Потому, — сказал Судебный Иск, — что у тебя есть личные мотивы, пока еще не известные никому.

— Как ты можешь так думать? Ты приписываешь мне мотивы, которых у меня нет!

— Не приписываю, — сказал принцессе Иск. — Но мог бы вчинить тебе любые, какие захочу. Осторожней на поворотах, леди! — Тому он сказал: — Ладно, я передумал, можешь ей доверять. Но только временно и не во всем. Мы все еще не знаем ее тайного мотива.

— У меня нет тайных мотивов! — возмутилась Робин.

— Конечно, есть, — сказал Судебный Иск. — Тайные мотивы есть у всех и каждого.

— В твоем крючкотворном воображении, толстяк!

— Может быть, уже хватит? — вмешался Том, уставший от их перебранки.

Глава 23

Просторная тюремная камера выглядела чрезвычайно мило. Вся обстановка, включая раскрашенные под зебру стены, была выдержана в голубых и розовых тонах, приятно оттененных тут и там сиреневыми и лиловыми акцентами. Очень милая, очень уютная комната с изысканными зебровидными стенами. Настолько не похожая на тюремную камеру, что можно было запросто забыть, что ты в тюрьме.

Принцесса Робин тоже была чрезвычайно мила, она свободно раскинулась в полосатом шезлонге улыбаясь. Черные волосы Робин, гладкие и блестящие, отливали темным рубином, из-под низкой геометрической челки сияли чистейшими сапфирами прелестные миндалевидные глаза. Они были вдвоем в этом уютном тюремном гнездышке, двое необычайно привлекательных молодых людей, и вряд ли кто-нибудь собирался потревожить их в ближайшее время. Во всех тюрьмах нашей Галактики, как известно, за пленниками либо наблюдают постоянно, либо предоставляют им полную свободу вариться в собственном соку.

У Тома создалось впечатление, что второй вариант гораздо ближе к истине и что нет никакого резона слишком уж торопиться с побегом. Какое же будет удовольствие, подумалось ему, поближе познакомиться с очаровательной юной принцессой! Скорее всего, тут можно заказать и выпивку? В конце концов, такую услугу оказывают даже на Земле, в наиболее прогрессивных тюрьмах. Вполне вероятно также, что здесь найдутся веселящие и расслабляющие пилюльки, сказал себе Том, ибо в Галактическом Центре наверняка господствует просвещенное отношение к химической стимуляции. Какой контраст с его отсталой родиной, где обладание специальными кристаллическими либо резиноподобными субстанциями трактуется как порочный изъян в характере их владельца и с неотвратимой логикой приводит к тюремному заключению.

— Я бы с гранплезиром покайфовала тут с тобой, — вздохнула Робин, — но нам пора выметаться. И прямо сейчас.

— Как, уже пора? А я-то решил, что чуток расслабухи нам не повредит… Почему прямо сейчас?

— Потому что тебе грозит смертельная опасность, Том Кармоди, — сказала принцесса. — Думаешь, я была полностью отрезана от мира, когда дожидалась тебя в этой камере? Как бы не так! Именно здесь я узнала нечто такое, чего никто не должен был знать. Гляди, что у меня есть… — Она достала из пышного рукава тончайшего зеленого шелка маленькую серовато-коричневую птаху и с гордостью представила ее Тому: — Это Скворец-Гонец-Хитрец-Молодец.

— Как интересно, — вежливо заметил Том. — А зачем тебе эта птица?

— Мой Гонец-Хитрец-Молодец докладывает мне обо всем, что я хочу узнать. В данном случае я выпустила Скворца вскоре после твоего прибытия, и он полетел в тренировочный зал, где подслушал, как копы разговаривают между собой в раздевалке, ополоснувшись под душем и растираясь массажными полотенцами после игры в ватерполо. И сейчас ты услышишь их беседу дословно.

— Этот новый парнишка, — сказал немолодой коп, которого звали Клэнси. — Будем его регистрировать или как?

— Конечно, а как же иначе? — удивился молодой коп по имени Долан.

— Я просто задумался о том, какую чертову прорву бумаг придется на него заполнять.

— Думаешь, этот парень не стоит того, чтобы включить его в рапорт?

— Я ничего такого не говорил, — сказал Клэнси. — Но ведь противозаконно утверждать, что ты получил послание от короля, если доказать того не можешь. А у нашего нового парня нет никаких видимых доказательств. В подобных случаях только суд может установить, есть ли у подозреваемого право делать такое заявление или нет.

— По-моему, — заметил Долан, — твои слова только доказывают, что нам следует заявить о парне судебным властям. И заполнить, само собой, все необходимые бумаги, хотя это и чересчур хлопотно.

— Тебе легко так говорить, Долан, ведь ты еще молод и воображаешь, что от правосудия бывает какой-нибудь толк. Но я-то старый служака и, уж поверь, навидался, как ясные дела вдруг принимают совсем не тот оборот. И знаешь, чья в том вина? Нашего мягкосердечного короля, который так и норовит обставить суровый закон всяческими ограничениями, дабы защитить гуманитарные права злодеев. Но разве злодеи имеют право на какие-то права? С какой это стати даровать им право на защиту? Если кто-то не в состоянии предъявить властям надлежащего свидетельства, не доказывает ли это prima facie[53] его собственную вину?

— Гм, такая мысль никогда не приходила мне в голову, — сказал Долан.

— Зло есть зло, Долан, и нет смысла рассуждать, где тут правда, а где кривда, когда злонамеренность деяния очевидна каждому здравомыслящему существу. О да, сэр, именно излишние рассуждения и нарушают порядок вещей, навлекая опасность на жизнь нашего короля! Но хочу сказать тебе совершенно честно, Долан, что меня сильнее всего беспокоит, ведь в этой раздевалке нас никто не может подслушать… Более чем просто вероятно, что король действительно послал за этим парнем. Так я думаю. Но можешь ли ты представить последствия, Долан, если мы с тобой по глупости допустим, чтобы их встреча состоялась?

— А какие могут быть последствия, Клэнси?

— Всеобщие беспорядки и многие печали.

— Сильно сказано, Клэнси. Не хотелось бы увидеть такое. И что, по-твоему, нам следует сделать?

Старший коп скривил губы в мрачной ухмылке.

— Наша первейшая задача, Долан, состоит в том, чтобы уберечь нашего короля от его собственного мягкосердечия, откуда и произрастает корень реальной опасности. Мы все уважаем искреннюю заботу Его Величества о правосудии, однако же настало время, когда честные люди сами должны решать, как лучше в особо важных случаях уладить дела. И тут мы с тобой должны учитывать не столько вину или невиновность этого парня, Долан, сколько всевозможные последствия того, что он на самом деле сказал правду и что король действительно послал за ним. А значит, нам следует хорошенько подумать, как избавить нашего короля от ужасных событий, которые несомненно и незамедлительно воспоследуют, если эта встреча все-таки состоится.

— И что такое ужасное может воспоследовать, как ты думаешь, Клэнси?

— Самое худшее, что может произойти… с точки зрения короля и нашей… Падение монархии!

— И все из-за того, что король разок поговорит с этим парнем? Как же это может случиться, Клэнси?

— Подумай сам, Долан, догадаться совсем не трудно. Но даже если наихудший сценарий не осуществится, подумай о том, Долан, что следует экономить драгоценное время суда. И данная причина для нас гораздо важнее, чем избавление от докуки составлять и заполнять в трех экземплярах ежедневные разнарядки на питание и прочее содержание нового арестанта. Да потом еще и терпеливо ожидать, когда наши бумаги соизволят одобрить бесчисленные чинуши, и вся эта канитель будет продолжаться и продолжаться, пока вина этого парня не будет доказана, а скорее всего, отнюдь не доказана, к величайшему удовлетворению мягкосердечных судейских, всецело находящихся под влиянием сентиментального короля.

— Да, это сильно сказано, Клэнси, — с уважением заметил Долан.

— Я радею лишь о благе короля, — мрачно произнес Клэнси. — Да, я люблю Его Величество, благослови его бог! Однако наш король не слишком практичен, и его верноподданным поневоле приходится проявлять инициативу.

— Пожалуй, ты меня убедил, Клэнси, — сказал Долан. — И что мы будем делать с новым арестантом?

— Прикончим его, полагаю. Самое быстрое решение. В данный момент мне в голову больше ничего не приходит.

— Ты прав, — кивнул Долан. — Но каким способом? Возможно, это второстепенный вопрос, но мне хотелось бы знать.

— Пули, я думаю, подойдут лучше, чем лазеры, мазеры или тазеры. Надеюсь, что парень по достоинству оценит наш выбор, ведь пули напомнят ему о родимой планете. Это самое малое, что мы с тобой можем сделать для бедняги, виновного, по всей видимости, лишь формально, а не по существу.

— Я давно хотел пострелять пулями, — мечтательно сказал Долан. — С тех самых пор, как увидел огнестрельные штучки в нашем подвальном арсенале, где хранится устаревшее оружие. Послушай, Клэнси, а как нам поступить с бродягой, который дрыхнет в той же самой камере?

— Убей его за компанию, старик виновен в позорной нищете, даже если не совершил иных преступлений. Разве кому-нибудь доставит удовольствие лицезреть столь омерзительное убожество? Нашему королю следовало давным-давно покончить с нищетой, но так как Его Величество не сделал этого, нам самим придется проявить инициативу. Что значит один пьянчужка для Великого Мироздания? Так пускай он умрет от тех же пуль, что прикончат Тома Кармоди.

Они покинули раздевалку, а Скворец-Гонец-Хитрец-Молодец вернулся с вестями к принцессе Робин.

— Теперь ты понял, — сказала принцесса Тому, — почему нам надо поторопиться?

— Ладно, я согласен, ты права, — согласился Том. — Но как мы отсюда выберемся?

— У меня есть мысль, — задумчиво сказала Робин, направляясь к двери. Том последовал за ней и принялся разглядывать замок, который представлял собой очень странное змееподобное устройство. Это было длинное, узкое, пятнистое тело красно-черной окраски, оно полностью оплетало дверь по периметру, крепко уцепившись присосками за дверной косяк.

— Что это? — спросил Том.

— Это полуразумный дверной замок. Если хочешь, существо наподобие змеи, вид Hidromandia forens. Король недавно даровал этому виду эксклюзивное право охранять окна и двери Галактического Центра.

— Но какой в этом смысл? Что было плохого в старых добрых замках и щеколдах, которыми мы пользуемся на Земле?

— Думаю, ничего, если посмотреть на проблему с функциональной точки зрения. Однако с социальной точки зрения такая служба дает возможность заработать себе на жизнь ментально малопродвинутым существам, а это не только снимает заботу о них с плеч государства, но и приносит дополнительный доход казне в виде налога на самосознание. Замковые змеи умеют только сторожить, зато делают это превосходно, а их природная честность и неподкупность таковы, что заставляют устыдиться любую высокоразумную расу.

— Полагаю, вы говорите обо мне, — заметила Замковая Змея. — Все, что было сказано о нашем змеином племени, истинная правда, примите мои аплодисменты. Но, если кто-то подумал, что сможет уговорить меня отворить эту дверь, пусть лучше позабудет об этом. Разумна я или полуразумна, но великолепно знаю, что мне надо и не надо делать. К тому же меня специально проинструктировали не вступать в дискуссии с арестантами.

— Но я не настоящая арестантка! — возразила принцесса Робин.

— Тебя заперли в этой камере, верно? И если это не означает, что ты находишься под арестом, то уж и не знаю, как это называть.

— Смотри сюда, — сказала принцесса, поднимая руку, и сложно пошевелила пальцами.

Замковая Змея моргнула и произнесла:

— Нельзя ли взглянуть еще разок?

Принцесса повторила свой сложный жест.

— О! Так значит, ты из Храмовников, как и я? И все же не рассчитывай, что я открою дверь лишь потому, что мы с тобой принадлежим к одной масонской ложе.

— Конечно, нет. Но я рассчитываю, что ты меня внимательно выслушаешь.

— Говори, сестра по культу, я слушаю тебя.

— Мой Скворец-Молодец повторит для тебя беседу, которую подслушал несколько минут назад. Он сделает это на твоем родном языке.

Шпион принцессы разразился взволнованным чириканьем и трелями.

— Да уж, — сказала Змея, когда он замолчал. — Ничего себе история.

Скворец энергично кивнул.

— Этот Долан — непроходимый тупица. А другой, по имени Клэнси, бессовестный казуист. Не надо быть интеллектуальным гигантом, чтобы заметить это. В любом случае, — задумчиво сказала Змея, — тюремщикам не положено совершать то, что замыслили эти двое. То есть убийство.

— Разумеется, не положено, — сказала Робин. — Но если ты прислушаешься, то услышишь, как приближается стук тяжелых башмаков.

И действительно, в дальнем конце коридора послышался целеустремленный марш — марш подбитых железными подковками каблуков.

— Боюсь, что ты права. Плохо, очень плохо. Но мне не положено судить, и я не имею права открыть дверь без дозволения. Что бы там ни происходило.

Робин просвистела пять непонятных звуков.

— О! — воскликнула Змея. — Так ты вдобавок придерживаешься пассивных ритуалов Древней Церкви? Я тоже!

— Приятно слышать, — сказала принцесса.

— Но, увы, и это тебе не поможет. Мне было строго-настрого приказано не отворять дверь без веских на то причин.

— В самом деле? Но ведь этот приказ дает тебе право принимать самостоятельные решения, не так ли?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Подумай, почему тебя называют полуразумным замком? Потому что у тебя есть свой собственный разум, неважно, насколько рудиментарный. А в чем состоит роль разума? Да в том, что его обладатель, невзирая на полученные инструкции, имеет не только полное право, но и прямой долг самостоятельно судить, насколько вески те или иные конкретные причины в тот или иной конкретный момент. А для чего же еще ставить на этот пост обладающее разумом существо, как не для того, чтобы оно применяло свой разум в служебных целях?

— Неопровержимое рассуждение, — вздохнула Змея. — И притом относится непосредственно ко мне, не правда ли? Ну ладно, о'кей, ты меня уговорила. Возможно, лишь потому, что я полуразумна?

Замковая Змея поспешно освободила дверь, та распахнулась настежь, и Том с принцессой бросились бежать по коридору.

— Если увидишь моих соплеменников, передай, что Дрекс посылает им свою любовь! — крикнула вслед Змея.

Пока они бежали, Том, который обнаружил, что Робин не только чертовски мила, но и чертовски изобретательна, поглядывал на принцессу с новым уважением. Они проскочили через другую дверь и побежали по другому коридору. Этот новый коридор оказался чрезвычайно длинным, стены его были обшиты листовым алюминием или каким-то другим серебристым металлом. Равномерно расположенные настенные светильники-плафоны указывали им путь, а звуку их торопливых шагов послушно вторило звонкое эхо.

В конце концов коридор завернул налево, и через некоторое время Том заметил впереди солнечный свет. Победа! Перед ними вздымалась широкая лестница, они форсировали ее прыжками через две ступеньки и вылетели на улицу через крутящуюся стеклянную дверь. Но даже теперь, в городской сутолоке, принцесса не замедлила темпа, и окончательно запыхавшийся Том воззвал:

— Эй, нельзя ли немного потише?

— Мы все еще в опасности, — откликнулась Робин, продолжая бежать трусцой. — Они уже обнаружили наш побег и запустили программу автоматического поиска.

— Ха-ха, им придется рассортировать целую кучу народа, — пропыхтел Том, продолжая трусить за ней в толпе. — Конкретной опасности нет, так я думаю.

— Возможно, это так для твоей родной планеты, — возразила Робин, продолжая бежать. — Но наша система поиска базируется на неустранимых индивидуальных метках. И тебя тоже пометили, как только ты прибыл сюда.

Том внезапно вспомнил щекочущее ощущение, когда официальная машина безболезненно запечатлела на его твердом небе неудалимый идентификационный код.

— Я думал, эта метка предназначена для опознания тела в случае несчастного случая с летальным исходом.

— Ты думал неправильно. Это лишь одно из средств, с помощью которых наше правительство следит за всеми и каждым. Они могут наблюдать за кем угодно и в какое угодно время, не говоря уж о том, что составляют исчерпывающее досье на любую персону с момента ее появления на свет, включая показания учителей, друзей, родных, любовников и так далее.

— Тогда не вижу, каким образом наша спешка могла бы что-то предотвратить, — заметил Том.

Принцесса взглянула на него со снисходительной жалостью.

— Нам надо добраться до безопасного места прежде, чем они нас найдут. И там друзья заменят наши идентификационные коды фальшивыми с помощью запрещенных методов инженерии переходно-неустойчивых состояний.

Они продолжали двигаться резвой спортивной ходьбой сквозь толпы горожан, заполняющих тротуары, в бесконечном шуме и гаме великого города. В небе над их головами беспрестанно мелькали бесчисленные летательные аппараты, и в воздухе витали запахи горячей стали и подгоревшей изоляции. Какой-то цилиндрический объект, блистающий полированным хромом и красным лаком, внезапно завис над толпой, обшаривая прохожих лучами пурпурного цвета.

— Мы почти пришли! — воскликнула Робин, энергично затаскивая Тома в боковой переулок. Они еще немного пробежали, и принцесса указала на дверь.

Это безопасное место более всего напоминало бар-караоке. Руки друзей поспешно подтолкнули их к открывшемуся в полу люку, внутри которого обнаружилась лесенка. Спустившись вниз, они очутились в большой, ярко освещенной комнате, где их дожидался человек в белом халате. Дружески улыбнувшись, он торопливо впихнул их в белый медицинский бокс, что-то сразу басовито загудело, и Том ощутил на небе знакомое щекотание.

И это было все. Тут же появилась сервировочная тележка с выпивкой и сандвичами, которая всем своим видом красноречиво говорила, что невзгодам и испытаниям пришел конец, по крайней мере на ближайшее время.

— Том, возьми эту штуку и посмотри на нее, — сказала Робин, вручая ему небольшую каменную таблетку с выгравированными на ней непонятными письменами. Том подержал вещицу в ладони и почувствовал, что она нагревается, а после раздался довольно странный звук, словно бы кто-то деликатно прочистил горло.

— Спасибо, — сказала Робин, забирая таблетку. — Теперь она активирована.

— А что это? — спросил Том.

— О, всего-навсего Взыскатель Обещаний, совершенно идентичный тем, что применяются на вашей планете.

— Никогда не слышал ни о чем подобном, — сказал Том.

— Разве? Должно быть, они из вашего будущего. Извини, Том, но мне надо кое-что срочно сделать.

Принцесса поспешно удалилась, сжимая в кулаке Взыскатель Обещаний. Том решил дождаться ланча, чтобы потом попытаться отыскать либо Шиша, либо короля, а буде никто из упомянутых персон не обнаружится, то хотя бы подходящий способ убраться назад на Землю.

Сказать по чести, Том Кармоди совсем не так прекрасно проводил время, как предполагалось, когда Шиш пригласил его в Галактический Центр.

Глава 24

Барон Корво находился в просторном, ярко освещенном зале на верхнем этаже высочайшего небоскреба Галактического Центра. Из колоссального окна, на целую стену, открывалась впечатляющая панорама великого города, вся в путанице проспектов, авеню, улиц, улочек и переулков. Причудливые здания и площади, парки и скверы были видны как на ладони, но ни Корво, ни его ассистенты (последние то вбегали, то выбегали из зала с грудами распечаток, помеченных грифом СРОЧНО) не интересовались этим великолепным зрелищем.

Еще одну стену полностью занимала мозаика компьютерных дисплеев. Каждый из них показывал свое, однако ни одна из этих передач не имела, по-видимому, ни малейшего отношения к происходящему. Один экран, к примеру, демонстрировал нон-стоп мультсериал о Лестере и Мампси (и в этот момент как раз ту самую серию, где Мампси прикинулся привидением и пугает жуткими воплями Наполеона Бонапарта, который забрел в этот мультик исключительно по ошибке, искусно подготовленной несколькими кадрами ранее, и мечтает лишь о том, чтобы как можно скорее вернуться на свою Святую Елену, где безумно обожающий императора Лестер поджидает его с чашей яда, воображая в своей наивности, что дарует Наполеону Бонапарту эликсир бессмертия).

Барон Корво не смотрел на дисплеи. Он, как обычно, говорил по двум телефонам сразу, одновременно просматривая документы, прихлебывая остывающий кофе, затягиваясь сигаретой и принимая эпохальные решения. Вбежал очередной ассистент и положил перед ним на стол протокол последнего допроса, снятого с Денежной Машины, рабочее место которой было зарегистрировано на Площади Всякой Всячины.

Преступницу застукали в ремонтной мастерской, где та бахвалилась своими злодеяниями перед товарками, арестовали и препроводили в Секретную полицию бдительные оперативники Комитета по Подавлению Излишней Инициативы Разумных Машин (КПИИРМ). На допросе третьей степени Машина раскололась и трое суток кряду без перерыва выбалтывала абсолютно все, что было накоплено в банках ее долговременной и оперативной памяти.

— Да, да! Я признаюсь! Это был король! Но Его Величество велели никому не говорить! Как же я могла ослушаться приказа самого короля?! Я ведь не знала, честное слово, еще не знала, как важно компетентным органам найти Его Величество прежде, чем они успеют причинить себе непоправимый вред!

В конце концов ее решили отпустить, ограничившись сверхстрогим выговором. К несчастью, Денежная Машина не могла рассказать о том, чего и сама не ведала, а именно — где сейчас находится король.

Гигантская электронная карта, занимающая третью стену рабочего кабинета Корво, наглядно демонстрировала прогресс (то есть его отсутствие) в круглосуточных поисках короля. Сейчас на карте был изображен весь Галактический Центр и большая часть его пригородов. Оптимистическими зелеными линиями обозначались перспективные наводки, а когда они заводили в тупик, цвет их менялся на тускло-оранжевый. Тревожные красные пятна, очерченные жирными черными границами, манифестировали еще ни разу не обследованные территории.

— Принцесса Робин, барон, — прошептал над ухом ассистент. — Желает с вами поговорить.

— Дьявольщина! У меня нет времени на такие пустяки, — раздраженно пробурчал Корво. И все-таки принцесса все еще важная персона, подумал он, по крайней мере, пока поведение и матримониальные намерения короля полностью не прояснились. — Ну хорошо, впусти!

На Робин был небесно-голубой костюм с изящными алыми аксессуарами, и выглядела она в этом наряде прелестно. Впрочем, как и всегда. Что касается Корво, то он являл собой воплощение любезности, когда отвернулся от карты и сказал:

— Какая честь, принцесса, я счастлив вас видеть! Хочу заверить, что мы делаем абсолютно все возможное, дабы поскорее отыскать нашего короля. У нас есть веские основания полагать, что его исчезновение связано не с чем иным, кроме как с кратковременной ментальной аберрацией, что иногда бывает с правящими монархами. У нас также есть основания надеяться, что местонахождение короля будет обнаружено в самое ближайшее время и мы вернем его на территорию дворца.

Принцесса сразу взяла быка за рога, воспользовавшись прерогативами королевской нареченной.

— Допустим, вы его найдете. А что, если король не захочет вернуться?

Корво мрачно улыбнулся.

— Мы убедим его. Для этого существуют различные способы.

— Знаю я ваши способы убеждения, — презрительно сказала Робин.

Корво подавил желание произнести: «Если так, то зачем ты сюда заявилась, глупая сучка?» И вместо этого сказал:

— Если так, чем еще могу услужить вам, принцесса?

— Вы знаете, что я нареченная невеста короля.

— Разумеется. Всем известно о вашем грядущем блаженстве.

— Так вот, лично у меня есть основания полагать, что король использовал бегство из дворца как способ разорвать нашу помолвку. У него просто не хватило храбрости поглядеть мне в глаза и сказать: А ПОШЛА ТЫ К ЧЕРТЯМ, РОБИН, Я ПЕРЕДУМАЛ! Нет, он выбрал окольный путь, жалкий трус!

— Возможно, в чем-то вы и правы, принцесса, — сказал барон Корво обволакивающим голосом. — Мы обязательно побеседуем с королем на эту щекотливую тему, как только обнаружим его.

— Одной беседы недостаточно! Я хочу, барон, чтобы вы сделали нечто большее.

— Что именно вы имеете в виду, принцесса?

— Я хочу, чтобы вы передали ему вот это, — сказала Робин, вручая Корво маленькую каменную таблетку с выгравированной на ней надписью на давно позабытом языке.

Барон взглянул на артефакт с любопытством.

— Знаете, принцесса, короля обычно не интересуют древние каменные таблетки.

— Но эта его определенно заинтересует. Взыскатель Обещаний, вот как называется этот старый амулет.

Барон поглядел на таблетку не без уважения.

— Продукт Старой Земли, если не ошибаюсь? Относится к классу этических усилителей. Где вы раздобыли ее, принцесса?

— Это неважно, — нетерпеливо сказала Робин. — Амулет уже активирован человеком с Земли и готов в любой момент приступить к работе. Вы должны отдать его королю. А Взыскатель напомнит ему четко и недвусмысленно, что жениться на мне — его священный королевский долг.

Корво показалось, что таблетка слегка засветилась и запульсировала в его ладони.

— Этот артефакт разумен? — спросил он.

Голос прозвучал как будто прямо в голове у Корво.

— Будь уверен, барон, я очень даже разумен. Да не озирайся ты с таким дурацким видом! Я Взыскатель Обещаний и говорю напрямую с твоим рассудком, если его, конечно, можно так назвать. Мои ближайшие родственницы — древнегреческие Фурии. Мой личный девиз: ОБЕЩАНИЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ВЫПОЛНЕНО, НЕВЗИРАЯ НИ НА ЧТО.

— Очень, очень интересно, — промурлыкал барон. — Говорящая таблетка! Какое замечательное новшество! — Он положил Взыскатель Обещаний в нагрудный карман. — Не надо беспокоиться, принцесса, я лично позабочусь, чтобы ваш царственный жених непременно ее получил. А теперь, если вы меня извините… На поиски короля уходит столько времени и сил…

— Понимаю, — сказала Робин. — Я буду в своих апартаментах в Малом Трианоне, в ожидании хороших новостей.

— Вы их получите, — галантно заверил Корво, выпроваживая принцессу восвояси. Как только она удалилась, в кабинет ворвался очередной ассистент.

— Мы нашли короля, милорд! Наводка подтвердилась! Он сидит на скамейке в общественном парке, что на западном берегу Холодной реки, и бросает голубям воздушную кукурузу из пластиковой упаковки! Фирма, расфасовавшая кукурузу, пока не установлена.

— Летучий Эскадрон — на вылет, — распорядился Корво. — Дайте им координаты, но пусть ничего не предпринимают до моего появления. Я последую за ними в своем персональном одноместном флаере.

Барон забрался в свой одноместный флаер, который всегда парил наготове прямо за окном его пентхауса. Будучи человеком столь же аккуратным, как и осторожным, он не забыл пристегнуть ремни безопасности, прежде чем послать мысленную команду сверхмощному двигателю, который был специально выведен по его заказу.

Флаер взвился над крышами Галактического Центра и резво устремился в небеса, все выше и выше, повинуясь радостному настроению хозяина. Корво расхохотался во все горло, восхищаясь великолепной мощью и маневренностью своего крошечного корабля. Все выше и выше, быстрее и быстрее, пока в потемневшем небе не замерцали мириады звезд! Вскрикнув от восторга, он мысленно послал машину в левый разворот… и внезапно обнаружил, что она не подчиняется приказу.

— Проклятие! — рявкнул барон. — У меня нет времени на твои дурацкие поломки! Ну давай же, бесчувственная жестянка, подчиняйся!

Флаер не внял его призывам и свалился в широкий, но очень быстро сужающийся штопор. Корво замотало, как крысу в центрифуге, однако он ухитрился перебросить тумблер на ручное управление. Не сработало. Он рванул рычаг выброса аварийных стабилизаторов. Без всякого толка. Он нажал на кнопку контрольной системы, которая, по идее, предотвращала столкновение со стационарными объектами, но на экране появилась надпись: НЕ ФУНКЦИОНИРУЕТ. Он ударил кулаком по кнопке катапульты, которая должна была выбросить его в воздух вместе с пилотским креслом. Но не захотела.

Земля тем временем приближалась изумительно быстро, вся коричневатая и зеленая, и сила тяготения в сотрудничестве с разгулявшейся центробежной наконец-то сорвали с флаера прозрачный колпак. Корво закувыркался в воздухе, благословляя собственную предусмотрительность, вынудившую его надеть аварийный парашют. Вытяжной шнур запутался в приносящем удачу и счастье ожерелье, но он ухитрился освободить его и дернул, сжимая зубы. Парашют раскрылся, это было как удар о кирпичную стену. Последнее, что барон увидел перед тем, как потерять сознание, была стремительно несущаяся ему навстречу земля.

Когда сознание вернулось к Корво по прошествии неизвестного промежутка времени, первое, что он увидел, была странная темнота. Не совсем черная, с каким-то синеватым оттенком, в беловатых и желтоватых пятнах, а когда его глаза привыкли, обнаружилось, что это огромная мрачная пещера с наплывами минеральных отложений на стенах, которые фосфоресцируют белым и желтым.

Никогда прежде он не видел этого места. Более того, даже не подозревал о его существовании! И к тому же, как Крово выяснил, подозрительно вглядываясь в темноту, он был тут отнюдь не один.

— Кто вы? — хрипло вопросил барон у сидящих рядком фигур. Все они были закутаны в черные плащи и с низко надвинутыми капюшонами.

Одна из фигур молча поднялась, откинула капюшон, и Корво узнал это лицо. Это были черты его отца, который скончался уже много лет назад.

— Отец! Это ты? Что ты здесь делаешь?

— Я тут не один, сынок, — сказал ему отец. — Мы тут все, вся твоя фамильная линия Корво начиная с незапямятных времен.

— О нет, реальностью это быть не может, — пробормотал барон и очумело потряс головой.

— Что может быть более реальным, о сын мой, чем цепь человеческой расы, представленная здесь твоим собственным семейством?

— Зачем вы явились? Я сделал что-нибудь не так?

— Ничего дурного ты не сделал, Корво. Просто настало время, когда ты должен узнать неведомые никому из живых секреты твоей кровной линии. Ты должен узнать, что глубоко в твоем сердце спрятан величайший секрет, фамильное наследство, испокон веков переходящее от отца к сыну в ожидании того часа, когда сойдутся воедино все необходимые условия. И вот теперь, о сын мой, этот час настал!

Усиленно вглядываясь в полумрак, барон Корво наконец различил плотную цепочку темных фигур, убегающую назад так далеко, насколько мог видеть глаз. Учитывая обстоятельства, он закономерно предположил, что все эти неясные фигуры — его отдаленные предки. Мистическое зрелище не вызвало у него никакого восторга. Корво чувствовал себя одураченным, самым нечестным образом вырванным из собственной налаженной жизни.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал барон, — но все вы, ребята, уже давным-давно мертвы. С какой это стати я должен последовать вашим советам?

— По той причине, о сын мой, что мужчина является телесным воплощением предыдущих решений своего семейства! Ты никогда не получишь подлинного удовлетворения от жизни, Корво, покуда не выполнишь свой долг перед предками, последовав древнейшему императиву, и он станет править твоим разумом и душой с тех пор, как ты его осознаешь.

— Какой еще императив? — недовольно спросил барон.

— Как отчеканено в веках, — сказал его отец, — тебе завещано позабыть о лояльности, отбросить ее прочь, словно приснившийся дурной сон. Главное дело твоей жизни, о сын мой Корво, состоит в том, чтобы ПРЕДАТЬ КОРОЛЯ.

Прежде чем барон нашелся, что ответить, послышался другой голос. Он исходил от дряхлого старца, которого Корво не узнал, но родич не замедлил представиться:

— Корво, я твой дед по отцовской линии и не могу не сказать…

— Минуточку, папа, — поспешно сказал отец Корво, — я как раз ему все объясняю.

— Ты собираешься целый день болтать языком вокруг да около, Амос? Просто прикажи мальчику сделать одно, другое или третье, и наконец покончим с этим.

— Теперь так не делается, Минстра, — сказал отец. — Это новая генерация, им всегда нужны объяснения и логические обоснования.

— Объяснения! Обоснования! Тьфу! — фыркнул дед. — Когда я был молодым, нас такой роскошью не баловали.

Отец сказал Корво:

— Сынок, твой дедушка просто хочет напомнить, что ты обязан служить своей семье.

— Какой семье? У меня нет ни одного живого родственника.

— Это неважно, потому как в расчет идут только мертвые. Мы все присутствуем здесь, и я говорю за всех.

— Я не вполне уверен, что мой долг перед семьей настолько велик, — заметил барон.

— Причина в том, что ты не получил традиционного воспитания и не понимаешь, что значит кровное родство. Для того мы и встретились с тобой, чтобы все тебе объяснить. Ибо настало критическое время и для тебя, Корво, и для нас.

— Критическое время? Как это понимать?

— Настало такое время, когда можно решительно переменить Галактическую Историю.

— Я не слишком уверен, что мне хочется перемен в истории Галактики, — заметил Корво.

— Она уже изменилась! Неважно, что сейчас делает король, важно то, что вернуться к старому порядку вещей невозможно. Осталось лишь определить, какую роль при новом порядке будет играть твоя семья, Корво. Твой успех — это наш успех, у нас с тобой одни и те же интересы. Но сверх того, у нас есть секретное знание, какого нет у тебя. Возьми его у нас, и ты сумеешь добиться цели оптимальными средствами.

— Хорошо, поделись со мной своим секретным знанием.

— Великое множество поколений назад один из наших отдаленных предков заполучил в свое распоряжение Прогнозатор, сохранившийся как пережиток предыдущей Вселенной, каковая предшествовала Большому Взрыву. Каким образом наш предок раздобыл этот артефакт и почему нигде нет второго, к делу не относится. А имеет отношение к нашему делу то, что с помощью Прогнозатора он спланировал оптимальную стратегию достижения максимального блага как для себя самого, так и для всех своих потомков. Надеюсь, ты еще не потерял нить повествования?

— Ни в коем случае, — заверил отца барон. — Но я знаю, что наша семья всегда служила правящему дому и что АБСОЛЮТНАЯ ЛОЯЛЬНОСТЬ — наш семейный девиз. И теперь ты говоришь мне, что внезапно все изменилось?!

— Именно так. Наша семейная лояльность никогда не была абсолютной, мы использовали ее лишь как средство для достижения конечной цели. Нашей собственной цели! И поэтому, когда придет надлежащее время, а оно уже наступило, с точки зрения оптимальной стратегии абсолютно необходимо отринуть былую лояльность ради величайшего семейного блага.

— Просто скажи ему, что надо сделать! — встрял дедуля. — Или он согласится, или нет!

— Я как раз собирался приступить к этому, папа, — огрызнулся отец Корво. — Так вот, сын мой, я не могу проинструктировать тебя насчет того, что надо делать. Но я точно могу сказать, чего ты не должен делать. Ты не должен сохранять верность королю! Думай лишь о верности себе и семье.

— Ладно, я понял. Но что же мне делать конкретно?

— Это тебе предстоит выяснить самому. Никто из нас не знает современных условий лучше, чем ты, Корво. По ходу дела обязательно разберешься. На благо себе и твоей собственной семье!

И внезапно, в мгновение ока, отец Корво, его дед и все остальные бесчисленные предки пропали без следа. Корво пошел на слабый свет и вскоре добрался до выхода из пещеры. Ему потребовалась лишь секунда, чтобы активировать свой локатор, и через минуту прибыл спасательный корабль. Пока они летели, барон размышлял, долго и мрачно, поскольку то, что он услышал в пещере, в корне изменило ситуацию.

Когда корабль прибыл в парк, где был замечен король, тот давно уже ушел, они опоздали. На обратном пути во дворец барон Корво продолжал усиленно размышлять. Он должен предать короля? Ну что ж, прекрасно. Но кто тогда будет править Галактическим Центром? Проклятые предки не заикнулись о том ни словечком.

Глава 25

Том сидел в кафе за углом меблирашек, где провел ночь, прихлебывая из чашки то, что сходило в окрестностях за кофе, и размышлял, что делать дальше. Ему совсем не нравилось, как разворачиваются события. Том пробыл в Галактическом Центре достаточно долго, чтобы уразуметь, что встретиться с королем будет отнюдь не просто. Казалось, перед ним искусно мечут карты из первобытной колоды, которой играет судьба, и эту колоссальную колоду все время кто-то подтасовывает.

Но сейчас у Тома была одна карта в заначке, и она могла оказаться козырем. Некто по имени Манфред, который передал ему словцо, что может быть полезен. Через полчаса к его столику подошел человек и уселся напротив.

— Манфред? — спросил Том, и мужчина кивнул. — А где же король?

— Трудно сказать, — ответил Манфред.

— Его планы изменились?

Манфред пожал плечами.

— Но он должен был встретиться со мной!

— Наш король — человек слова, — сказал Манфред. — Но не дурак. Будь он глуп, не стал бы королем бесконечного пространства. И он прекрасно знает, что есть люди, которые желают ему навредить. Подлый заговор зреет с той самой минуты, как наш король взошел на трон, но при обычных обстоятельствах он справился бы с ним без труда. Это довольно легко, когда король во дворце, в окружении верных вассалов, и в любую минуту имеет возможность ознакомиться с докладами своих наблюдателей и шпионов. Но когда он покидает дворец и остается сам по себе, угроза для жизни и чести короля неизбежно возрастает. Чем дольше он пребывает вне защиты дворца, тем больше становится риск. И хотя наш король принимает все мыслимые меры предосторожности, кому-то, по всей видимости, стало известно, что у него назначена встреча с вами в этом кафе. Почуяв опасность, король был вынужден скрыться, возможно, и чересчур поспешно.

— И король не передал мне, где его искать?

— Разумеется, нет. Любое словечко, которое что-то означает для вас, будет значить еще больше для его врагов, и он не осмелился. Однако, зная короля и то доверие, которое он к вам питает, я могу сказать без малейшей тени сомнения: король рассчитывает на то, что вы его найдете.

— Но как?!

— Передвижения короля, даже за пределами дворца, могут быть предсказаны человеком, который его достаточно близко знает. Вам надо поговорить с Эсбелем, придворным хореографом.

— Хореографом? Это человек, который придумывает или записывает танцевальные па?

— В узком смысле слова вы совершенно правы. Однако Эсбель делает гораздо большее. Он планирует передвижения по дворцовой территории всех членов королевского двора, дабы необходимые ежедневные процедуры гармонично сливались в великолепную придворную павану, танец неслыханной сложности и величия, какого доселе не видала Галактика.

— Но как придворный хореограф может узнать, куда направился король в Галактическом Центре?

— Один из главных аспектов его работы заключается в том, что Эсбель предсказывает маршруты придворных и самого короля с целью заранее предписать их передвижениям надлежающую форму. По части королевских пристрастий и привычек он подлинный энциклопедист! Эсбель знает не только все, что король делает во дворце, но и все, что королю заблагорассудится сделать за его пределами. Ему известны королевские сны и даже потаенные мысли короля, поскольку именно мысли определяют наше внешнее поведение, а уж в этом-то деле Эсбель выдающийся специалист. Стопроцентного успеха гарантировать не могу, но никто лучше Эсбеля не определит, куда направился король и где его следует искать в настоящее время.

— Как мне найти этого Эсбеля? — спросил Том.

— У него апартаменты в северной башенке дворца. Вот карта, которая показывает, как пройти отсюда туда. — Манфред вытащил из внутреннего кармана камзола большую, в несколько раз сложенную карту и вручил ее Тому.

Развернув карту, Том увидел, что это пергамент, сделанный, по-видимому, из овечьей кожи, тяжелой и желтоватой. Изображение оказалось немного смазанным, но путь до башенки можно было разобрать без труда, невзирая на его чрезмерную извилистость. Кое-что показалось Тому странным. Интересно, что это за штуковины под названием УНГРОНЫ, мимо которых ему следует пройти С ВЕЛИЧАЙШЕЙ ОСТОРОЖНОСТЬЮ? Так или иначе, следовать этой карте будет не слишком сложно.

— Я пойду к нему немедленно, — решил Том.

— Боюсь, — сказал Манфред, — что это не слишком удачная идея.

— Отчего же?

— Это весьма рискованно.

— Но почему?

— Потому что апартаменты Эсбеля охраняет специальный страж, который убьет любого, кто попытается туда войти.

— Нельзя ли позвонить Эсбелю, чтобы тот нейтрализовал своего стража?

Манфред покачал головой.

— Эсбель не имеет никакого отношения к своему стражу, его поставил на пост сам король. И снять его с поста может только команда короля. И даже в этом случае, как минимум, десяток членов Верховного Совета должны расписаться под письменным разрешением короля отдать такую команду. Лично я знаю лишь единственный способ обойтись без формальностей.

— И какой?

— Стража придется убить.

— Ну уж нет! Убийство — это не для меня.

— Я выразился метафорически. Страж — не человек.

— Я не готов даже к метафорическому убийству.

— Ты способен повернуть выключатель робота, если это поможет тебе найти короля?

— Разумеется. Однако убийство стража — совсем другое дело.

— По сути, одно и то же. Я уже сказал, что страж не человек, а машина. Очень умная машина, но совсем без души и без чувств. Убийство — всего лишь образное выражение, на деле речь идет о том, чтобы выключить стража.

— Это звучит гораздо лучше, — сказал Том.

— К несчастью для твоей чувствительности, чтобы выключить страж-машину, надо ее разрушить с помощью оружия уничтожения, и внешне это чрезвычайно походит на убийство.

— Ну нет, мне совсем не нравится эта идея, — сказал Том.

— Но это единственный способ добраться до Эсбеля.

— Станет ли он вообще разговаривать со мной, пусть я даже пройду мимо стража?

— Он поговорит с тобой, будь уверен. На самом деле Эсбель прислал мне записку, где сказано, насколько он восхищен твоими упорными поисками и что он охотно поможет тебе, чем только сможет.

— Ну ладно, о'кей, но где я возьму оружие уничтожения, чтобы справиться со стражем?

— Придется пойти к Торусу Оружейнику и уговорить его.

— А он согласится?

— Ради короля? Несомненно. Торус — официальный придворный поставщик нелегального оружия.

— А почему нелегального?

— Потому что в Галактическом Центре иметь личное оружие категорически запрещено.

— Постой-ка, если оружие вне закона, то… Нет, ничего. Не обращай внимания. Где мы можем найти Торуса?

— Ты пойдешь к Торусу без меня. Через эту дверь вон по той улице до остановки маршрутного такси, где надо сесть в машину бордовой линии и выйти на остановке Каллисто. Там ты найдешь столбик с кнопкой, на эту кнопку надо нажать.

— Ты меня не проводишь?

— Только до остановки. Мне не позволено надолго отлучаться со станции в рабочие часы.

— Сесть, доехать и нажать на кнопку? И это все?

— В основном.

Том не вполне поверил Манфреду, но что он мог поделать?

Глава 26

Они с Манфредом немедленно покинули кафе и очутились на краю шумной скоростной магистрали, битком набитой наземным транспортом, который носился туда-сюда с совершенно невероятной скоростью. Летающие машины прилетали целыми стаями, зависали в воздухе, приземлялись, высаживали одних пассажиров, подбирали других и снова разлетались во всевозможных направлениях. Там были светофоры, а как же, но всех цветов радуги, и они беспрестанно посылали разнообразные сигналы, о значении которых Том даже не стал гадать. И разумеется, там были звуки, помимо низкого ровного гудения приглушенных моторов: пронзительное чириканье, бибиканье, хриплое рявканье труб, резкое стаккато тонального радиокода, тяжелое буханье гигантского барабана и много чего еще. Вся эта какофония, по-видимому, была составной частью глобальной системы управления транспортом. Том воспринимал ее как жуткий хаос, но Манфред сказал:

— Поживи ты тут хоть пару месяцев, и все бы прекрасно усвоил. Смотри на городскую жизнь как на джунгли, где каждый вопль и шум имеют четкое значение для их обитателей.

— Но для меня эти звуки ровно ничего не значат.

— Они тебе не нужны. Ты просто должен дождаться маршрутки и сесть в нее.

Манфред подвел его к длинному неоновому дорожному знаку, который был установлен на углу улицы и стремительно выдавал многоцветные (и совершенно бессмысленные для Тома) символы и сигналы.

— Что это означает? — спросил Том.

— Что машина прибудет с минуты на минуту.

И действительно, едва Манфред успел произнести эти слова, как сверху к ним величественно спланировало большое авто, на пару секунд зависло в воздухе и приземлилось.

— Здесь мы должны расстаться, — сказал Манфред. — Вот тебе проездной жетон и желаю удачи.

Том забрался в маршрутку, отдал жетон водителю и спросил:

— Вы мне не подскажете, когда будет остановка Каллисто?

— Не проблема, — сказал водитель. — А ну все на борт! Я закрываю двери и включаю антиграв. Держитесь покрепче, ребята. Поехали!

И они поехали вертикально вверх. Том увидел далеко внизу россыпь огней Галактического Центра. Потом автобус набрал горизонтальную скорость, и они полетели по маршруту. Должно быть, Том задремал, поскольку всего через несколько минут, как ему показалось, раздался громкий голос водителя:

— Остановка Каллисто! Эй, чужестранец, тебе выходить!

Том поблагодарил его и вышел на край тротуара. Машина пошла наверх. Оглядевшись, Том увидел, что стоит перед целым лесом тонких колонок из белого пластика, каждая примерно трех футов высотой. На каждой колонке была кнопка, а под кнопкой — табличка с надписью. Ему не понадобилось много времени, чтобы отыскать имя Торуса и нажать на кнопку.

Глава 27

Найти оружейный магазин было нетрудно. Над его дверью висела большая вывеска: «ОРУЖИЕ ДЛЯ ИНТЕЛЛИГЕНТНЫХ СУЩЕСТВ ВСЕХ ГАЛАКТИЧЕСКИХ ВИДОВ». Магазин размещался на первом этаже и имел огромную стеклянную витрину, через которую Том узрел оружие разнообразных форм и размеров, аккуратно разложенное на пурпурном рытом бархате. Это оружие очень мало походило на то, к которому он привык на Земле.

Там была штука размером с детский футбольный мячик, состоявшая из множества трубок, обвитых вокруг центрального сердечника, и снабженная ручкой диковинного вида, которая, на взгляд Тома, не подошла бы ни к одной руке, которую ему доводилось видеть. Рядом, на небольшом пьедестале, покоился блестящий черным лаком и хромом инструмент в форме скальпеля: крошечные кнопки на его ручке явно предназначались для пальцев гораздо меньшего размера и более гибких, чем у него.

Том вошел в магазин, и человек, который сидел в кресле и читал газету, поспешно отложил ее в сторону и встал, чтобы приветствовать клиента.

— Я Торус, — сказал он. — Чем могу услужить?

— Вы официальный поставщик нелегального оружия?

— Да, я имею честь быть названной персоной.

— Как можно быть официальным поставщиком, если ваше оружие вне закона? Нет ли тут вопиющего несоответствия?

— В Галактическом Центре абсолютно все оружие вне закона. Даже те предметы, что, по сути своей, оружием не являются, но могут послужить таковым, снабжены защитой от дурака, то есть хитроумными встроенными спецустройствами, которые не позволяют использовать эти предметы не по прямому назначению, как бы того ни хотелось персонам с убийственными наклонностями.

— Но, по-моему, почти все, что нас окружает, может быть использовано в качестве тупого объекта. Разве можно защитить от дурака тупой объект?

— Думаю, тут проще показать, чем рассказать. — Торус пошарил за прилавком и извлек на свет залихватски изогнутую металлическую загогулину около трех футов длиной. — Это клинтийский обувной рожок, — пояснил он. — Его форма идеально соответствует стандартному устройству ноги клинтийца, каковая, по нашим стандартам, весьма странно устроена, и напяливать на нее башмак воистину адский и неблагодарный труд. Однако этот мирный предмет домашнего обихода, вы ведь не станете возражать, может быть весьма успешно применен в качестве тупого объекта, кем-нибудь вроде меня или, скажем, вас.

— Еще как может, — согласился Том, взвешивая загогулину в руке.

— А вы попробуйте, — предложил Торус. — Валяйте ударьте меня.

— Мне бы, право, не хотелось…

— Не стесняйтесь! Это совершенно безопасно.

— Ну, если так…

Том размахнулся и швырнул клинтийский рожок в голову Торуса. Когда до цели остались лишь миллиметры, рожок отскочил, словно наткнулся на невидимую стену. Через секунду последовала вспышка света, и суровый женский голос произнес:

— Наша Служба не упустила из виду, что вы только что попытались использовать клинтийский обувной рожок с недозволенной агрессивной целью. Попытка была предотвращена Государственной Бесконтактной Печатью, и мы вынуждены вынести вам первое предупреждение. При следующей попытке вы получите резкий удар по голове от Службы Автоматического Возмездия. Рекомендуем запомнить, что хорошее общество — это такое общество, которое всегда может дать сдачи.

— Какая изумительная идея! — воскликнул восхищенный Том.

— Мы позаимствовали ее у вас, землян, — сказал довольный Торус. — В вашей северной мифологии есть легенда о том, как мать Бальдура призвала к себе все растения и заставила их поклясться, что они никогда не навредят ее сыну. Однако кто-то из слуг забыл пригласить омелу, и Локи, бог зла, использовал ее в своих гнусных целях. Идея наделения вещей невредящими свойствами нас крайне заинтересовала. Конечно, мы не можем сделать это со всеми вещами до единой, но делаем все, что в наших силах, с наиболее замешанными в злоупотреблениях. Это обувные рожки, бейсбольные биты, трости и зонтики, велосипедные рамы и так далее, и тому подобное, причем список постоянно расширяется.

— Просто замечательно, — сказал Том. — И все-таки я не понимаю. Если оружие нелегальное, как вы можете его официально распространять?

Торус улыбнулся.

— Правительство Галактического Центра настолько же реалистично, насколько идеалистично. Очень хорошо, что оружие запрещено, но мы также признаем, что разумные существа имеют врожденную тягу к тому, чтобы время от времени брать его в руки и использовать недозволенным образом. Принимая во внимание неодолимый закон психологии, наш король узаконил незаконное до такой степени, что назначил меня официальным поставщиком нелегального оружия. А в итоге, когда у граждан возникает соответствующая нужда, они знают, что всегда найдут оружие у меня, и притом наилучшего качества. Ведь всучить клиенту дрянной или попорченный товар — грех нисколько не меньший, чем вовсе не дать ему оружия! К тому же правительству очень удобно знать, сколько я продал за год и кому, чтобы в случае, если королю вдруг взбредет в голову проконтролировать исполнение своего неисполнимого закона, незамедлительно представить ему подробный и исчерпывающий список злодеев.

— Слишком сложно для меня, — заметил Том, — но если все вы тут, ребята, довольны, то кто я такой, чтобы жаловаться? Тем более что я тоже нуждаюсь в оружии. Видите ли, я веду поиски короля и должен поговорить на эту тему с одним человеком. Мне необходимо проконсультироваться с Эсбелем, у которого есть ценные мысли по поводу вероятного местонахождения короля, но я не могу. Ведь специально поставленный страж убивает каждого, кто пытается приблизиться к Эсбелю.

— И вы желаете убить стража?

— Ну… да. Но мне сказали, что это не будет настоящим убийством, — поспешно добавил Том.

— И поэтому вы считаете, что в данном деянии нет ничего дурного?

— Не то чтобы совсем ничего, но оно вполне допустимо.

— Понимаю. В любом случае, резоны в оправдание убийства остаются вашим личным делом, я не вправе о них судить и рядить. В конце концов, мотивы каждого, кто приходит ко мне за нелегальным оружием, дабы использовать его в противозаконных целях, не выдерживают жестокой критики. Кстати, я знаю стража, о котором вы говорите. Это Дрэкс-32 Суперохранник с уровнем искусственной воодушевленности 504 и симулированной чистосердечности 0,4. Думаю, у меня есть именно то, что вам требуется.

Торус подошел с стойке с выдвижными ящиками, по очереди заглянул в некоторые из них и извлек наконец плоскую коробку размером примерно фут на фут. Открыв коробку, он вынул из нее объект, который как две капли воды походил на толстое кольцо из нержавеющий стали около фута в диаметре.

— Что вы об этом думаете? — спросил он, вручая его Тому.

Том взвесил странный объект на ладони. Он был теплый и слегка вибрировал. Пахло от него машинным металлом и горькой мятой.

— С виду совсем неплохо, — вежливо сказал Том.

— Еще бы! Спросите, готов ли он к действию, для того я вам его и дал.

Том внимательно посмотрел на кольцо. Вибрации объекта усилились, он выглядел так, словно бы чего-то ожидает, если, конечно, кусок безликого металла вообще может как-нибудь выглядеть. Во всяком случае инертным его никак нельзя было назвать.

— Эй, — сказал Том на пробу. — Тут есть кто-нибудь?

— Только мы, твои цыплятки, хозяин! — откликнулся кусок металла. — Это я пошутил, сам понимаешь, чтобы ты почувствовал себя свободно. Первым делом отвечаю на твой невысказанный вопрос. Я лицензированный Сокрушитель Стражей производства «Хамски Индастриз», с неограниченной гарантией и способен вывести из строя любое охранное устройство мощностью до 99,3 у.е. включительно, по шкале из 100 условных единиц. Я могу взломать любую защиту, ограждающую Эсбеля, разве не так?

— Конечно, раз ты так говоришь, — согласился Том. — Ты уже готов приступить к работе?

— Всегда готов и жажду! Мой владелец, мистер Торус Оружейник, хранил меня в безупречных условиях. Я то, что надо, Том, не сомневайся.

Том взглянул на Торуса, который раскинулся в кресле, с явным удовольствием прислушиваясь к их беседе.

— Похоже, эта штучка как раз в моем вкусе.

— Его зовут Номер Два, — сообщил Торус, — и он ваш за специальную низкую цену со скидкой, которой мы поощряем наших новых клиентов. Всего лишь триста симолеонских драхм.

— Никто не снабдил меня деньгами, — сказал Том. — Я уже было начал думать, что деньги здесь не в ходу.

— Разумеется, это не так. У нас в Галактическом Центре не взимают плату лишь за самое необходимое, то есть за пищу, жилье, воду и воздух. Но такая роскошь, как убийство, пусть даже искусственного стража, обходится недешево.

Том достал свой бумажник и заглянул в него.

— Здесь у меня семьдесят четыре американских доллара. Пойдет?

— Я возьму их в качестве задатка, — кивнул Торус, забирая у Тома купюры, — а обменный курс мы уточним позже. Если вы согласны доплатить недостающую сумму в течение четырех рабочих циклов, оружие ваше. А поскольку вас пригласил сам король, он, вероятно, даст денег, чтобы оплатить ваши расходы во время поисков. Это будет только справедливо, не так ли?

— Думаю, вы правы, — сказал Том.

Честно говоря, он не видел смысла заглядывать так далеко вперед в сложившейся ситуации, когда никто не мог предсказать, сколько времени ему понадобится, чтобы сделать все то, что ему еще придется сделать. Тем более что Том до сих пор не имел об этом ни малейшего представления.

Глава 28

Галактический Центр отнюдь не то место, где можно без труда сориентироваться, ибо там постоянно что-то ремонтируют, срочно сносят и спешно возводят новые строения, а кроме плановых работ, известных городским властям, есть еще и внеплановые, и сверхурочные, и просто случайные работы, в результате же возникают целые районы, совершенно никем не запланированные, и они остаются не учтенными до тех пор, пока какой-нибудь муниципальный чиновник совершенно случайно не наткнется на новехонький, совершенно незнакомый ему квартал.

Некоторые из этих новых районов перечислены в специальном Списке Несоответствий, который раздают прохожим, однако по самой природе вещей этот Список неизбежно отстает от реальности. Впрочем, уже проводится (в большом секрете, но довольно успешно) эксперимент по автоматическому аннотированию свеженьких городских объектов в момент их непосредственного возникновения или, в крайнем случае, на несколько мгновений спустя.

Том и Номер Два отправились в свой путь к Эсбелю. Они прошли наискосок через обширные Сады Ассоциации Вселенской Дружбы, поднялись по Променаду до Великой Белой Дороги и шагали по ней до тех пор, пока та не слилась с Центральным авеню, а там свернули в проезд без названия и вышли на Виа Долороза, откуда попали на Мытую улицу, проследовав по ней до Акрополя и далее на Слякотное шоссе, мимо Гнилого Ряда и Чертовых Куличков, пока не добрались до Оленьего перекрестка. И там, как раз после знака, указывающего дорогу на Рок-Сити, они набрели на Маленький Дворец Уединения.

И уж, конечно, у калитки стоял страж, очень крупный и цельнометаллических убеждений. Приблизившись к стражу, Том сразу заметил на его широченной груди надпись: «ДРЭКС» — и понял, что они пришли туда, куда и собирались.

— Ты готов? — спросил Том свое оружие.

— Эй, не стоит беспокоиться обо мне, — сказал Номер Два. — Я всегда готов. Но давай сперва попробуем его убедить. Если бы только люди почаще вспоминали об убеждении, то сэкономили бы море крови и горы рваного металла.

Страж Дрэкс был очень высок и носил весьма импозантную остроконечную шляпу, которая делала его еще выше и импозантнее.

— Хальт, кто идет? — заговорил он.

— Предоставь это мне, — сказал Тому Номер Два. Дрэксу он сказал: — Эй, привет! Как служится?

— Не так уж плохо, бэби, — сказал Дрэкс. — А как твои делишки?

— Слушай, зачем жаловаться? Лучше я познакомлю тебя со своим лучшим другом Томом Кармоди.

— Привет, — кивнул Том.

— Взаимно, — откликнулся Дрэкс.

— Мы просто хотели спросить, — сказал Номер Два, — есть ли шанс, что мы сможем перемолвиться словечком с человеком по имени Эсбель?

— Эсбель? А кто это такой?

— Тот, кого ты должен охранять.

— Я охраняю целую кучу народа. Дай-ка я проверю свой список… Как пишется по буквам? Нет, это имя не числится в моем внутреннем списке обязанностей. Почему бы вам не пойти и не найти его, если удастся?

— Мы так дела не делаем, — сказал Номер Два. — Он где-то должен быть в твоем списке, поищи.

— Я проверю список опечаток… ага! Эсбель! Понятно. Эти идиоты написали его через букву «з»!

— Люди бывают такими тупицами, — заметил Номер Два.

— И не говори, приятель! Так куда, ты упомянул, вы собрались?

— Мы должны поговорить с Эсбелем.

— В таком случае тебе не следовало называть его имя, — заметил Дрэкс, — и я продолжал бы оставаться декоративной скульптурой. Но что сделано, то сделано, и вы прекрасно знаете, что я охраняю Эсбеля и никому не позволю увидеться с ним. И если ты и твой дружок хорошие мальчики, то поскорее отправляйтесь восвояси, о'кей?

— Нет, не о'кей, — твердо сказал Номер Два. — Мы пришли сюда повидаться с Эсбелем, и мы его увидим, ясно? Возможно, ты заметил, что я нелегальное оружие?

— Этот факт не ускользнул от моего внимания.

— Ну что же, я выстрелю, если ты не дашь нам пройти.

— Ты знаешь мой ответ на угрозы. НЕТ.

— Разумеется. Но лишний раз спросить не повредит. Так, значит, ты нас не пропустишь?

— Ни за какие коврижки, — отрезал Дрэкс.

— В таком случае приготовься к немедленному уничтожению.

— Очень любезно с твоей стороны предупредить, но я уже давно готов к скоропостижному концу. Так уж мы, машины, изначально устроены, как я думаю.

— Том, — деловито сказал Номер Два, — нажми на мой спусковой крючок.

Том повиновался, но ничего не произошло.

— Осечка? — осведомился Дрэкс.

— Ничего подобного. Кажется, кто-то забыл меня зарядить.

— В таком случае вы оба, ты и твой человек, приготовьтесь к немедленному уничтожению.

— Погоди минутку, — сказал Номер Два. — Надеюсь, ты не станешь отрицать, что ножницы всякий раз разрезают бумагу?

— Конечно, но какое это имеет отношение к цене риса в Китае?

— А такое, что судьба предназначила тебе не убивать непрошеных гостей, а быть убитым ими.

— Ну, обычно это так, но на сей раз иначе.

— Не думаю, — заметил Номер Два. — Кстати, я уже радировал насчет сверхсрочной поставки боеприпасов.

— О, ничуть не сомневаюсь, но почему я должен их дожидаться?

— Потому. Если ты убьешь нас, то тем самым нарушишь инференциальное правило.

— Что это за правило?

Внутри Номера Два раздался громкий щелчок, и он сказал:

— Ага, вот оно! Инференциальное правило гласит, что хищники соображают куда быстрее тех, кто хочет воспрепятствовать их пиратскому набегу. Прощай, Дрэкс! Том, нажми на спуск.

Том нажал, и на передней стороне кольцеобразного куска металла, который он держал в вытянутой руке, сдвинулась в сторону панелька. Наружу выскочил маленький, кругленький реактивный снарядик, за долю секунды сориентировался, а затем стрелой метнулся к Дрэксу и взорвался.

От металлического стража остались лишь мелкие дребезги. Винтики, шпунтики и разнообразные осколки разлетелись во все стороны, за исключением той, где находились Том и Номер Два, так как в снарядик было встроено специальное устройство, охраняющее тех, кто выпустил его на волю.

— Пошли, поговорим с Эсбелем, пока еще кто-нибудь не вмешался, — сказал Номер Два.

И Том согласно кивнул.

Глава 29

Том вышел из трамвая и вошел в балетную студию Эсбеля.

— Я хочу узнать, где сейчас находится король.

— Вы пришли к нужному человеку. Если кто-нибудь что-то и знает о короле, так это я. А если я не знаю, то никто не знает.

— Тогда скажите мне, где он сейчас.

— Не скажу.

— Этим дерьмецом я уже сыт по горло, — решительно заявил Том, доставая оружие. — Я прикончил вашего стража, прикончу и вас не раздумывая. Мне надоело быть игрушкой в чужих руках, слышите, Эсбель! Я устал! Устал!

— Я слышу вас, не надо так кричать, — сказал Эсбель.

— Прошу прощения, но я в кошмарной ситуации.

— Вы так думаете? А как насчет меня? Легко ли, по-вашему, рассчитывать передвижения королевского двора, если все они то и дело сбиваются с такта?

— Сочувствую, — вежливо сказал Том, — но мне позарез необходимо знать, что делает король. Затем я сюда и пришел.

— Ну что же, в данный момент король проводит совещание со своими друзьями-пролетариями.

— Где?!

— Маллинс-стрит, номер 32.

— Уже тепло! И если я немедленно отправлюсь туда?..

— То наверняка с ним разминетесь.

— Спасибо, это все, что я хотел услышать, — промолвил Том, роняя оружие, и выбежал вон.

Он понял, что с него довольно. К черту неуловимого короля! Этот проклятый монарх выманил Тома Кармоди из очень хорошего места и заманил в очень и очень нехорошее. И где, черт побери, обретается Шиш? Том огляделся, но поблизости Шиша не оказалось. Зато он увидел приближающуюся толпу и подумал, что в ней весьма удобно затеряться.

Но только не в том случае, когда эта толпа ищет тебя, как выяснилось, незамедлительно.

— Вот он! — раздался выкрик из толпы. — Вот он идет! Виват Тому Кармоди!

— ВИВАТ! — дружно грянула толпа. — КАР-МО-ДИ! КАР-МО-ДИ!

«Кажется, меня узнали», — подумал Том. Но как? Почему?!

А вот и Шиш, он отталкивает от Тома людей приговаривая:

— Все встаньте в очередь, немедленно в очередь! Том поставит свой автограф на всех ваших книгах, но только если будет полный порядок! Делайте, как я вам велю, или Том исчезнет, как утренний туман!

И вся толпа поспешно строится в очередь. Кто-то чудесным образом раздобыл для Тома стул, а кто-то другой, надрываясь, подволакивает стол. Стол ставят на все четыре ножки рядом со стулом, на его угол кладут внушительную стопку книг. Первый в очереди уже у стола — лицо желтой луной и сумасшедший блеск в глазах.

— О мистер Кармоди, я так давно мечтал…

Том автоматически подписывает книгу, Шиш отталкивает первого в сторону, и на его месте возникает второй. Они все подходят и подходят, один за другим, один за другим, это самая колоссальная, самая впечатляющая раздача автографов, которую когда-либо видел Галактический Центр. Их уже тысячи, нет, уже миллионы, они толкаются и рвутся вперед, и целая команда — по-видимому, друзья или коллеги Шиша, — запихивает их обратно в очередь, поддерживая порядок. «Только автограф, никаких личных пожеланий»! — надрывается Шиш, а Том все подписывает, и подписывает, и подписывает.

Это слава, думает Том, но почему она так похожа на боль? И тут он видит перед собой лицо, которое уже заметил прежде.

— Кто вы такой? — требовательно вопрошает он в странной уверенности, что от этого момента зависят все его заботы и надежды.

— Я Димитрий! Дима! Я уже подходил два раза, но я работаю на Шиша, у меня особая привилегия. Если вы только подпишете эту книгу, о добрый сэр, и еще вот эту, и эту тоже. Боже, какой волнующий момент, а вот и леди, которая мечтает, чтобы вы подписали ее книгу…

— Леди? Какая леди?

Том поднимает глаза и смотрит прямо в лицо Молли, своей законной супруги.

— Ах ты, сукин сын! — верещит Молли и замахивается на него книгой.

Том закрывает глаза.

Когда он снова их открывает, то обнаруживает себя, благодаря специальной закулисной машинерии Галактического Центра, в совершенно ином месте, где нет никакой толпы. И он слышит, глубоко в своем мозгу, как тоненько жалуется чужак:

— Ой-еей-еей-еей!

Но тут нечто иное отвлекает внимание Тома от Шмульки. Что же привлекает его внимание? Это обольстительная и завлекательная тяга следующей сцены, которая нетерпеливо проталкивается вперед, чтобы заставить Тома сделать очередной шаг в предназначенном ему курсе действий. Однако действие на время приостановлено, пока Галактический Центр раздумывает, что будет дальше.

Мелькает молния, грохочет гром, а мы по-прежнему застряли в конце сцены. Ладно, все было чудесно и замечательно, но куда же мы двинемся теперь? Давайте посмотрим, что делает король? Нет, мы не желаем знать, что делает король!

Глава 30

На вывеске значилось: УНИВЕРСАЛЬНОЕ МНОГОЦЕЛЕВОЕ ОФИСНОЕ ЗДАНИЕ. БОЛЕЕ 20 МИЛЛИОНОВ ДЕЛОВЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ, БОЛЬШИХ И МАЛЫХ, НАЗЫВАЮТ ЭТО МЕСТО СВОИМ ДОМОМ! В правом нижнем углу вывески горел маленький красный огонек, он весело подмигнул Тому.

Том еще раз оглядел здание и снова увидел невзрачное двухэтажное строение из старого красного кирпича. Деревянная дверь была открыта и подперта ящиком, за ней была видна лестница, уходящая наверх. Том опять поглядел на вывеску и увидел, что она изменилась. Теперь там было написано: КОСМИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОЗКИ (2-й этаж). Он глазел на вывеску, пока огонек снова не подмигнул, словно бы в нетерпении.

— Ты уверен, что мы пришли куда надо? — спросил Том.

— Так гласит вывеска, — пожал плечами Шиш.

— Но раньше она гласила, что в этом здании помещается более двадцати миллионов контор.

— Это было до того, как она зафиксировалась на тебе. Видишь этот маленький сенсор в углу? Он прочитал твои мысли и выдал информацию о нужной тебе конторе.

— А куда подевались все остальные?

— Разумеется, никуда. Они все здесь, все двадцать миллионов. У нас в Галактическом Центре природная склонность к централизации.

Том взглянул на здание без всякого восторга.

— Я ожидал увидеть нечто совсем иное.

— Что-то поимпозантнее, не так ли? Размером с ваш земной Лувр? Мрамор, хром, фонтаны, возможно, лазерное шоу?

— Что-то вроде этого, — сказал Том.

— Нам не надо никому ничего доказывать, — усмехнулся Шиш. — И нас вполне устраивает старый добрый красный кирпич.

— Но двадцать миллионов?!

— Какая тебе разница, сколько тут контор, когда нужная прямо перед носом?

— Что же, полагаю, ты прав. Зайдем?

— Недурная мысль, — кивнул Шиш, — если ты хочешь куда-нибудь попасть.

Они поднялись по лестнице, и Том увидел коридор, который, казалось, протянулся в бесконечность. По обеим его сторонам тянулись ряды дверей, которые тоже выглядели бесконечными.

— Какой длины этот коридор? — поинтересовался Том.

— По сути, он уходит за пределы бесконечности.

Тому стало слегка не по себе, и он спросил:

— А сколько нам придется идти, чтобы добраться до офиса «КОСМИЧЕСКИХ ПЕРЕВОЗОК»?

— Нисколько, — усмехнулся Шиш. — Первая дверь налево.

— Как удачно! Я уже боялся, что придется отшагать целую вечность.

— Удача тут ни при чем, — объяснил Шиш. — Контора сама явилась тебе навстречу.

— Но как она могла узнать, что я ее ищу?

— Видишь ли, офисы в этом здании специально сконструированы так, чтобы реагировать на желания клиентов. Помнишь красный огонек на вывеске? Этот сенсор и приказал конторе передвинуться с прежней позиции, где бы она ни была, на первую, ближайшую к лестнице.

— А что случилось с конторой, которая прежде была на этом месте?

— Передвинулась на свободную позицию, дальше по коридору.

— А что случится, если все офисы окажутся занятыми?

— Такого никогда не бывает. Коридор с офисами по определению бесконечен, а арендаторов всегда конечное число. Впрочем, строители на всякий случай перестраховались, добавив к бесконечности еще одно запасное помещение.

— Да, ребята. Вы здесь, как я вижу, умеете устраиваться! Мне надо войти?

— А зачем еще мы сюда пришли?

Том отворил дверь и вошел в самый обычный с виду офис с блондинистой секретаршей, сидящей за конторкой.

— Нет-нет, только ничего не говорите! — сказала блондинка. — Вы хотите куда-нибудь улететь, не так ли?

— Да, это верно, — вынужден был сознаться Том.

— Я так и думала, — сказала блондинка. — Иначе зачем же им вытаскивать нашу контору с позиции 3х42а, к которой я уже стала привыкать? Будьте добры, сэр, назовите пункт назначения.

— Земля.

— Планета? Никогда не слышала о такой.

На лице Тома изобразилось изумление, потом возмущение и наконец неподдельный ужас.

Девушка громко расхохоталась.

— Я говорю это всем нашим клиентам, чтобы создать легкую и непринужденную атмосферу!

— Действительно, — сказал Том и улыбнулся, желая доказать, что понимает шутки не хуже прочих клиентов.

— В каком времени вы желаете лететь, в Реальном или Мнимом?

Том посмотрел на Шиша, но тот пожал плечами.

— В Реальном, полагаю. А какая разница?

— Реальное время стоит дороже, и вам всю дорогу придется оставаться в живых. Это бывает немного утомительно, если путешествие превышает тысячу лет, хотя мы в обязательном порядке снабжаем клиентов настольными играми, деликатесами и иллюстрированными журналами. Мы можем также предоставить вам брачного партнера и какое-нибудь полезное занятие, если вы не хотите проводить время в праздности.

— А как насчет Мнимого времени?

— Мы убиваем вас на этом конце путешествия и оживляем на другом. В данном случае, как вы сами понимаете, полет для вас закончится гораздо быстрее.

— Разве нет никаких других вариантов?

— Есть несколько, но не думаю, что они вам понравятся.

Том обернулся к Шишу:

— Послушай, каким образом ты доставил меня сюда с Земли? Это заняло у нас совсем немного времени.

— Я был послан доставить приглашение короля, — сказал Шиш, — и потому воспользовался Королевским Кротовым Ходом.

— Мы сможем вернуться той же дорогой?

— Ни в коем случае, не имея документа, подписанного самим королем. Надеюсь, ты еще помнишь, что у нас возникли кое-какие затруднения с поисками Его Величества?

— Вы ищете короля? — спросила секретарша.

— Как, вы его видели?!

— Не более получаса назад. В прежней позиции из нашего окна была прекрасно видна вся улица. Король просто прошел мимо и скрылся в Гриль-баре Джо, что напротив.

— Мы еще вернемся, — поспешно сказал Том, бросаясь к выходу.

Шиш последовал за ним.

Глава 31

— Дело в том, — сказала мисс Трэверс, — что вам придется подыскать себе компаньона по путешествию.

Том находился в Космопорте Галактического Центра. Он решил отправиться домой и воспользовался моментальным перемещением, связывающим бесконечное офисное здание с Космопортом.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы не принадлежите ни к одной из путешествующих в космосе рас, представителям которых разрешается путешествовать в одиночку.

— Но я прибыл сюда один, — указал Том.

— В сопровождении Шиша, не так ли? — заметила мисс Трэверс.

— А если бы я добрался сюда совершенно самостоятельно?

— Вам никогда бы это не удалось. Но кажется, есть одна возможность… Да, вы можете отправиться с Тангельблаттом! Сейчас я найду вам его адрес.

— Входите, прошу вас, — сказал Тангельблатт. — Не бог весть что, но я называю это убежище своим домом.

Том в растерянности стоял перед входом в нору. Он видел перед собой внушительный холм, насыпанный из грязи, длиной примерно пятьдесят футов и около двадцати футов в высоту. На холме кое-где пробивалась чахлая травка. Аккуратная эмалевая табличка гласила: ЭТО ДОМ ТАНГЕЛЬБЛАТТА. ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ.

— Благодарю за приглашение, — вежливо сказал Том. — Но я предпочел бы поговорить снаружи.

— Как вам будет угодно. Я выхожу.

Камень, закрывающий вход, отодвинулся, и в темном интерьере норы сформировался бесформенный силуэт ее обитателя. Силуэт был довольно крупный, и по мере его приближения к выходу Том определил, что обитатель норы чрезвычайно смахивает на пузырь. Тангельблатт медленно выплыл наружу, и оказалось, что он тускло-свинцового цвета.

Объявление в «Ежедневном Курьере Галактического Центра», полученное от мисс Трэверс, выглядело весьма заманчиво: ЗРЕЛЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН ТАНГЕЛЬБЛАТТИАНСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ НАПРАВЛЯЕТСЯ В СОЛНЕЧНУЮ СИСТЕМУ ДЛЯ САНАТОРНО-КУРОРТНОГО ЛЕЧЕНИЯ И СЧАСТЛИВ ПРЕДОСТАВИТЬ МЕСТО НА КОСМИЧЕСКОМ КОРАБЛЕ И ТРЕХРАЗОВОЕ ПИТАНИЕ ВО ВРЕМЯ ПУТИ ОДНОЙ РАЗУМНОЙ ОСОБИ, КОТОРАЯ ГОТОВА ВЗЯТЬ НА СЕБЯ ВСЕ ЗАБОТЫ О ЕГО БАГАЖЕ.

Глава 32

И что же у нас поделывает Том? Он пытается вернуться на Землю. Он узнал, что может осуществить свое желание с помощью спонсора, некоего Тангельблатта, и сейчас они вместе находятся в каюте космического лайнера.

— Здесь весьма комфортабельно, не так ли? — сказал Тангельблатт. — Мы вылетаем через несколько минут, так что пора позаботиться о багаже. Давай-ка открой пошире рот.

— Я должен открыть рот? Что это значит?

Тангельблатт показал Тому небольшую пластиковую коробку и открыл ее, продемонстрировав желатинообразную массу мелких яиц.

— Вот багаж, о котором ты обещал заботиться. Здесь тангельблаттианские яйца, ровно квинтиллион.

— А почему ты сам не желаешь позаботиться о них?

— Я наполнил себя доверху, четыре квинтиллиона, если быть точным. Пятый квинтиллион твой, и моя квота будет полностью исчерпана.

— Зачем ты перевозишь эти яйца? И чьи они, кстати говоря?

— Это яйца Тангельблаттов, разумеется. Именно таким способом наша раса распространяется по Галактике. То, что ты видишь в коробке, представляет собой все население провинции Мовиска, которая является крупнейшим политическим подразделением на Тангеле.

— Куда ты их везешь?

— А куда мы летим? На Землю, понятно.

— И с какой целью?

— А вот это уже не твое дело.

— Я требую ответа.

— Чтобы покорить вашу планету, если уж тебе так надо знать.

— И ты рассчитывал, что я стану помогать тебе в этом грязном деле?!

— Конечно. Почему бы и нет? Что такого хорошего сделала Земля лично для тебя? Ты получишь хорошее вознаграждение, и мы дадим тебе новое тело и ограниченную автономию, когда процесс будет полностью завершен.

— И ты думаешь, что я способен предать Землю?!

— Почему бы и нет? Любое разумное существо в той или иной мере склонно к предательству.

— Только не я! И не в подобных обстоятельствах!

— Ладно, прекрати болтать и открывай рот.

— Прочь с дороги! Я ухожу!

Том и Тангельблатт сцепились в пышно изукрашенной каюте. Коробка с яйцами шлепнулась на пол. А поскольку она была сделана из дешевого пластика (чересчур дешевого для такой важной миссии!), то треснула и сразу развалилась на куски. Маленькие яйца-Тангельблатты весело заплясали на полу, выкрикивая:

— Ура! Мы прилетели, прилетели! Да здравствует новая жизнь!

— Нет еще! — зашипел на них взрослый Тангельблатт. — Марш спать! Произошла ошибка!

Воспользовавшись суматохой, Том выскочил из каюты и помчался по сияющим коридорам космического корабля. Он успел выпрыгнуть на самоходный трап в последний миг, когда трап уже отодвигался от шлюза.

Ну что же, сказал себе Том, это был слишком легкий и удобный вариант, чтобы оказаться правдой. Да, придется поискать какой-нибудь другой выход из положения!

Глава 33

Барон Корво никак не мог решить, надо ли показывать сегодня вечером новый кинофильм или все-таки не стоит. Когда он прибыл на место, вокруг театра скопилась мрачная толпа, весьма раздраженная объявлением об отмене премьеры.

— А как же Кокто? — нервно спросил курьер.

— Мне приказывают, и я повинуюсь, — пожал плечами киномеханик.

— Должно быть, произошла какая-то ошибка? — с надеждой произнесла герцогиня Миланская.

— Никакой ошибки, — сказал киномеханик. — Я получил приказ, подписанный самим бароном Корво. — Он похлопал по нагрудному карману, откуда выглядывал краешек плотного, сложенного вдвое пергамента.

— Можно, я взгляну на приказ? — вмешался адвокат Морриси. — Возможно, мне удастся найти исключение или сноску, которые выведут нас из этой тупиковой ситуации.

— Никому, кроме меня, не позволено читать приказы, которые посылает мне барон Корво. Это дело Секретной полиции. Удивляюсь, как вы вообще могли предложить такое, адвокат!

— Нижайше прошу прощения, — пролепетал Морриси. — Просто мне ужасно хотелось посмотреть Кокто.

— Мне тоже, — мрачно сказал киномеханик.

— Как, неужели вы хотите сказать, что даже не взглянули украдкой?

— Конечно, нет! Хеннеси, мой помощник, донесет на меня сразу, как только я подумаю об этом.

— И что же будет вместо Кокто? — спросила герцогиня.

— Сборная мультпрограмма. «Том и Джерри».

— Как, опять?! — воскликнула герцогиня. — Неужели мы никогда не избавимся от этой ужасной тягомотины?

— Король считает, что «Том и Джерри» — потрясающее зрелище, — сказал киномеханик. — И он уверен, что все остальные считают то же самое. Лично я готов плеваться всякий раз, когда вижу эту бестолочь кота и эту мышь с дурацким выражением на морде, но король всегда говорит, дружески пихая меня в бок: «Развеселые мультяшки, не правда ли, мистер киномеханик?». И что я всегда отвечаю? Высший класс, сир, по-другому не скажешь!

— Как и мы, все остальные, — скорбно заметил Хеннеси.

Глава 34

Лишь только Шиш ушел, Корво тяжело рухнул в кресло и трясущейся рукой налил себе двойную порцию ирландского виски. В течение всей беседы его не оставляло странное убеждение, что Шиш способен прочесть его мысли и обнаружить, о чем барон Корво, шеф Секретной полиции, постоянно думает в последние дни. И если бы Шиш действительно увидел и услышал, что происходит в мозгу барона, то с ужасом отшатнулся бы от него, как и всякий благонамеренный и верноподданный обыватель, проживающий в королевстве короля Ральфа.

Эти сны снились Корво уже несколько ночей. Они были ужасны. Они отражали безумный страх Корво предать самого себя в том самом главном, чем он безмерно гордился в бодрствующем состоянии: непоколебимая верность королю!

Во сне барон по-прежнему сохранял эту верность, но тот, Другой, который называл себя Рольфом… совсем наоборот. И ужас был в том, что Другой жил в мозгу Корво.

Проклятые сны начались даже раньше, чем король без всякого предварительного уведомления покинул дворец, чтобы уйти неизвестно куда. Барон был лояльным верноподданным, но в сны его закралось предательство. Он бы с радостью вырезал их из своей головы, если б только смог! Но какой скальпель, даже самый острый, способен на такое?

Он никому даже не заикнулся об этих снах. Ни своей достойной супруге леди Алисе. Ни своим детям, страстно обожаемым белокурым близнецам. Ни даже доктору Веллери, своему мифантропологу, хотя, следует признать, барон не раз подумывал об этом.

Ему необходимо было с кем-то поговорить. Он отчаянно нуждался в чьей-нибудь помощи, дабы покончить с предателем, укрывшимся в его собственной голове. Этот предатель, этот проклятый Рольф был главным ужасом тех кошмаров, что продолжали мучить барона из ночи в ночь.

И все-таки Корво удержался от откровенности. Обвинить самого себя в нелояльности королю? Невероятный риск, даже если ты признаешься собственному мифантропологу. Кто знает, как отреагирует Веллери? Весьма вероятно, донесет куда надо, и шефа Секретной полиции привлекут к ответу за предательский образ мыслей. Поди потом докажи, что виноват не сам Корво, а только его часть, которой он не в силах управлять! А если и докажешь, что с того? Звездная палата, без всяких сомнений, постановит, что ответственность за часть целиком и полностью ложится на целое. То есть на барона Корво и только на него одного.

А между тем во всем виноват исключительно Рольф, пришел к окончательному выводу барон. Разве у Рольфа есть какое-то право нагло разгуливать по снам Корво? И если этот Рольф не отдельный индивид, а часть самого Корво… То его можно и нужно отгородить, окуклить и вышвырнуть прочь!

Будучи главой Секретной полиции, барон по долгу службы наблюдал за снами множества людей, и вот теперь, как он понял, настало время проконтролировать свой собственный. Барон решил, что войдет в свой ночной кошмар и поговорит с этим Рольфом напрямую. Если тот и впрямь лишь часть его самого, то, скорее всего, прислушается к резонам разума, поскольку разумное резонерство — первая и основная натура Корво. Либо прислушается, либо окуклится… Другого выхода нет!

Возможно, однако, что в мозгу барона Корво угнездилась посторонняя сущность, но и с ней можно как-нибудь поладить. Правда, этот Рольф обычно действует неодолимым принуждением, но почему бы не уговорить его смягчить претензии? В конце концов, теперь их двое в этом теле, которое неплохо бы и поберечь.

Корво подумал, что до сих пор играл чересчур пассивную роль в деле с незаконным вторжением в его персональное мозговое пространство. Он просто слушал да слушал, как этот Рольф все судит и рядит о…

(Ну давай, давай произнеси это! — подначил Рольф…)

О НЕОБХОДИМОСТИ СВЕРЖЕНИЯ КОРОЛЯ!

Барон Корво застонал от отвращения. Сама идея была настолько омерзительна, что он едва не побежал сдавать себя гвардейцам как чрезвычайно подозрительную личность, доказывая тем самым свою непоколебимую верность королю. Но нет, ему долженствует противостоять Рольфу, а не бежать от него, словно бы тот и в самом деле представляет неодолимую силу…

Барон опять застонал, обхватив руками свою бедную голову. Скрывать вторжение в собственный мозг и одновременно противостоять ему — занятие невероятной сложности и требует от человека гораздо большего, чем жалкие семь битов информации, которые, по уверениям ученых, хранит оперативная память человека в любой конкретный момент.

Почувствовав себя умело окруженным и загнанным в угол, барон обратился за утешением к тому, что в последние дни стало для него самым драгоценным на свете. Сняв со стены рамку с фотографией близнецов, Корво нажал на секретную кнопку, и картинка внезапно изменилась. Теперь вместо двух упитанных белокурых мальчуганов ему улыбалась хрупкая темноволосая женщина, чьи черты способны были свести с ума какого угодно мужчину.

Это была фотокарточка Молли, жены Тома.

Корво хранил ее с тех пор, как интуитивное предсказание его Интуитивиста вынудило барона срочно произвести проверку Тома Кармоди, а заодно и миссис Кармоди, его законной жены. Невзирая на испытанную годами мудрость, Корво без памяти влюбился в эту фотокарточку. Она стала его единственным прибежищем, его сладкой и несбыточной мечтой.

А ведь попал к нему этот снимок совершенно случайно!

Узнав, что король отправил письмо некоему Тому Кармоди с Земли, барон приступил к расследованию, и сразу же выяснилось, что упомянутый Кармоди уже покинул родную планету. Тогда Корво нанял Отто Манна из Теневой службы и поручил ему нарыть компромат на Тома. Отправившись на Землю, Отто обнаружил, что в доме Кармоди никто не живет, и воспользовался специальным ключом, чтобы войти. Он немного порылся в бумагах и книгах Тома, но услышал, что к дому подъезжает машина, и немедленно ретировался. Машинально он прихватил с собой фотокарточку Молли, сделанную Томом всего неделю назад.

Корво слишком долго смотрел на эту карточку. Он погиб.

— Молли, мы живем в несравнимых мирах, — сказал он сейчас фотоснимку. — Я отвечаю за безопасность Галактической Империи, а у тебя свои собственные заботы. И мы никогда не встретимся, Молли, но я тебя люблю. Скажи мне, любовь моя, что я должен делать?

Прелестное лицо на снимке продолжало загадочно улыбаться, но Корво послышался голос, который с типичными интонациями Молли сказал:

— Право же, барон, не стоит ожидать, что другие станут принимать за вас решения! Будьте мужчиной, Корво, вы и сами способны решить, что для вас хорошо, а что плохо.

Барон встряхнул головой и подумал, что мог бы и сам обратиться к себе со столь разумными словами. Но что ему делать, он по-прежнему не знал.

Когда настало время отойти ко сну, Корво извинился перед супругой:

— Прости, дорогая, но мне придется провести эту ночь без тебя. Множество важных дел, которые я должен обдумать.

Жена приняла его слова без возражений. Главе Секретной полиции частенько приходится обдумывать Очень Важные Проблемы в спокойном уединении. Барон поцеловал детей, пожелал им доброй ночи и поднялся на верхний этаж, в свою личную комнату, которая ничем не отличалась от монашеской кельи.

Корво слыл завзятым сибаритом, и его коллеги безмерно изумились бы, узнав, сколь пуританским образом по большей части барон проводит свой ночной отдых. Для шефа Секретной полиции отнюдь не проблема заполучить любую женщину — или мужчину — по собственному вкусу, однако Корво, вопреки общественному мнению, почти не пользовался своей сомнительной привилегией. Его мучил страх, хранимый в глубочайшем секрете, что кто-нибудь когда-нибудь сумеет взять над ним власть шантажом.

Какая смехотворная ирония судьбы, подумалось ему. Столько лет ты являешь собой неподкупный образец добродетели, и какова же награда? Предатель в твоей собственной голове! Он называет себя Рольфом, но как знать, кто этот Рольф на самом деле?!

Маленькая комнатка, узкая, но удобная койка, затененный свет ночника, усыпанное звездами небо в окне — все это очень быстро убаюкало Корво. И он обнаружил себя, как и ожидал, в уже знакомом ему месте нереальности, где он впервые встретился с Рольфом… Но, увы, почти сразу же его разбудил резкий телефонный звонок. Это звонил телефон сверхэкстренной связи, а на связи оказался Дитрих, его эксперт по катастрофам.

— Вы не поверите, барон, — сказал он быстро и сухо, — но у нас абсолютно непонятное ЧП. Ничего подобного я в жизни своей не видывал.

— В чем дело? Не тяни!

— Пока только предварительные рапорты, барон. На анализ фактов и прогнозы потребуется…

— Черт побери, ты скажешь когда-нибудь, что случилось?

— Если в двух словах, то это слизь, сэр.

— Что?! И ты осмелился разбудить меня ради какой-то слизи?

— Боюсь, вы не понимаете, сэр. Она по всему центру города, вытекает из сточных коллекторов, канализации, водопроводных кранов и даже бензиновых колонок. Эта слизь очень липкая и очень плохо пахнет, и я опасаюсь, сэр… О боже! Простите, барон, но мне надо выбраться отсюда!

В трубке послышалось громкое журчание, затем раздался отчаянно булькающий звук, в значении которого нельзя было ошибиться. И наконец все затихло и настала мертвая тишина.

Глава 35

Эта слизь взялась неизвестно откуда и лилась отовсюду. Дренажная система Галактического Центра вскоре переполнилась, и омерзительные желтовато-зеленоватые потоки, густо пузырясь и пенясь, потекли по всему городу. Захваченные врасплох пешеходы тонули в них группами и в одиночку, а некоторые из них, кому удавалось выкарабкаться из слизи, никак не могли содрать с лица эту липкую, тягучую гадость и задыхались с наглухо заклеенными ртами и носами.

Барон отправил на улицы весь парк поливальных машин, заправленных дезэмульгаторами и другими разрушителями органики. К несчастью, они активно разрушали не только слизь, но и живые существа, покуда не отыскались безвредные для людей аналоги этих химических соединений. Так или иначе, но через несколько дней слизь частично рассосалась, частично распалась, однако безобразия на том не закончились.

Внезапно все улицы города заполонили байкеры. Затянутые в черные кожанки, обвешанные бижутерией из нержавеющей стали и вооруженные до зубов. Они угрожали друг другу, но более всего от их разборок страдали мирные горожане. Байкеры били окна, с жутким ревом носились взад-вперед по улицам в любое время дня и ночи, вламывались на своих мототайках в супермаркеты и крушили полки с товарами, а кое-кто из них ради смеха публично изображал любовь с манекенами.

В домах, где прятались напуганные жильцы, происходили странные вещи. Появлялись большие, в рост человека, глиняные амфоры с дрянным вином, которое никто, кроме байкеров, не решался употреблять. В лужицах тухлой воды стали плодиться воздуходышащие угри. Тухлая вода появилась повсюду, в огромных количествах, и в ней разводились все более вредные и ядовитые твари.

Байкеры то пропадали, то возникали, а в городе тем временем объявились новые горожане. Страшно изуродованные, они приходили неизвестно откуда и походили на мертвецов, живущих неведомой жутковатой формой жизни. Люди это или нечто совершенно иное, никто с определенностью сказать не мог. Новые обзавелись своими барами, недурно поладили с байкерами и, по слухам, разрабатывали программу планомерного запугивания коренных горожан.

Положение усугубилось, когда на Галактический Центр обрушилась новая человеческая раса. Сперва прилетели мужчины в крошечных одноместных кораблях. За ними последовали огромные, неуклюжие транспортные суда, битком набитые женщинами и детьми с синими от кислородного голодания лицами. Все они быстро отдышались в парках Галактического Центра, и стало очевидно, что женщины этого племени миловидны и стройны, но абсолютно не склонны к легкому и приятному общению.

Никто не знал, откуда взялись прежде никому не известные космические бродяги. Ученые выдвинули гипотезу, что это древние примитивные кельты, рассеянные по Галактике в процессе акта творения. Эти люди умели лепить горшки и выплавлять железо в крицах, но межзвездный привод могли получить лишь от какой-то высокоразвитой расы, решившей, по-видимому, отделаться от них как можно более гуманным способом.

Предполагаемые кельты презирали высокие технологии и были вооружены мечами и лучевыми пистолетами. Увидев это, барон Корво подумал, что справиться с незаконными иммигрантами не составит труда. Он вызвал милицию и приказал выдворить племя обратно в космос, однако дикари обратились к магическим заклинаниям. Согласно научной теории, сия первобытная магия никоим образом не могла сработать, на практике же надежно защитила новоприбывших от разгрома и аннигиляции.

Покончив с милицией, они предались любимому развлечению. Захваченных пленников заключили в ажурные корзины из горючего пластика, подвесили на деревьях и сожгли живьем, подбадривая одобрительными воплями тех, кто наиболее затейливо выплясывал в огне.

Кельты исчезли так же внезапно, как появились. Горожане в большинстве своем пришли к выводу, что их набег был божьей карой за неведомые грехи, которые жители Галактического Центра совершили исключительно по незнанию. Кучка упрямых еретиков объявила, что некий беспечный бог сыграл с Галактическим Центром жестокую шутку. Некоторые же в качестве первопричины всех напастей указывали на естественную нестабильность Галактики.

Колдуны и радикальные философы полагали, что бегство короля из дворца следует рассматривать как явный и совершенно недвусмысленный признак исконной галактической нестабильности. Все неприятности начались тогда, уверяли они, когда король, повинуясь смутному, но мощному внутреннему побуждению, притом по неясным ему самому причинам (каковые задним числом для нас предельно ясны!), внезапно принял решение послать за Томом Кармоди, тем самым подтолкнув и ускорив неизбежный ход событий, за которым нам всем еще предстоит понаблюдать.

Мыслители консервативного толка утверждали, что все неожиданности начались, когда король впервые пересек границу упорядоченной дворцовой территории и очутился в нестабильном, полном непредсказуемых опасностей и случайностей универсуме Галактического Центра. Где тут причины, а где следствия вселенского хаоса, сказать невозможно, ибо они постоянно меняются местами, создавая двусмысленные обстоятельства: события неизбежно удваиваются, имеют место чрезвычайно похожие и все-таки неидентичные вещи, размываются одни различия и возникают другие. Космологию не пришпилишь к листу бумаги, она этого не потерпит! Сила отрицает прямые линии и углы, она отбрасывает дидактику ради божественности, предпочитая невероятные иллюзии и бесконечные конфигурации обмана.

Впрочем, одно было известно абсолютно точно: как только король прокрался в заднюю калитку и очутился там, где кончается дворец и начинается все остальное, кое-что изменилось.

Известно, что король обернулся взглянуть на эту калитку, словно желая убедиться, что дворец остался позади. И обнаружил, что она пропала без следа. Король увидел только длинную кирпичную стену, где красовалась старая реклама пива БЛЮТА, исполненная уже пожухлыми люминесцентными красками.

Король невольно вздрогнул, глядя на эту рекламу. Конечно, он ожидал каких-нибудь перемен, но отнюдь не таких скорых и решительных. Что-то начало происходить, и притом против его королевской воли. Как же такое могло случиться? Почему?

Глава 36

Само собой разумеется, он прекрасно знал, что Вселенная со всем своим содержимым построена из нематериального вещества, сохраняет структуру парадоксальным образом и приводится в действие неопределенностью вещей. И он всегда подозревал, что этот нелепый конструктор рано или поздно разлетится на части. А тот по-прежнему работал себе и работал, невзирая на все его ожидания, вплоть до нынешнего дня.

И вдруг все начало меняться так стремительно, что у него даже не было времени погоревать над бренностью вещей. Рядом с ним теперь находилось другое существо, некое присутствие, создавшее себя между рассветом и полуднем, и сейчас этот новоиспеченный квартирант с любопытством озирал его личные апартаменты.

Прежний жилец давным-давно привык слоняться в виде имманентного, но невидимого присутствия. Это было чрезвычайно удобно, необременительно, и совсем не надо было думать, что бы сегодня надеть. Но в нынешних обстоятельствах, решил он, следует отдать дань вежливости, и материализовался. Он принял форму высокого, упитанного пожилого джентльмена с козлиной бородкой, снежно-белыми локонами и розоватой лысинкой на макушке размером с серебряный талер Марии-Терезии. Одет он был в белую тогу с горностаевой опушкой и золотые сандалии, а в правой руке держал массивный жезл.

Новичок также материализовался, но не сразу, а испробовав несколько форм. Сперва он явился красивой молодой женщиной в зеленовато-оранжевых кудрях, потом обернулся гигантским горностаем в пенсне и наконец после некоторых колебаний — нагловатого вида молодым человеком с нечесаными каштановыми волосами и легкой косиной в одном карем глазу.

— Привет, старичок, — сказал юнец и снова огляделся. — А недурное у тебя местечко. Большущая квартира, да?

— Здесь ровно столько же пространства, как и снаружи, — сказал старик.

— Ну что же, мне подходит. Тебе здесь было хорошо?

— А почему бы и нет? Ведь это единственная Вселенная, которая имеется в наличии.

— Ну это как раз нетрудно изменить, — заметил юнец и сел. Под ним материализовался венский стул.

— Я мог бы задержаться и показать тебе, что, где и как, — предложил старик.

— Не стоит, я и сам прекрасно разберусь.

— Я владею знаниями, которые могут быть тебе весьма полезны.

— Не волнуйся, сам я придумаю все, что мне понадобится.

Старый джентльмен печально кивнул и окинул взглядом давно знакомые предметы, которые по очереди материализовались, когда он смотрел туда, где им следовало быть: камешек «кошачий глаз»… его любимый поношенный пиджак из коричневого твида… маленький, но безупречный набросок Рембрандта…

— Надеюсь, ты не станешь смотреть на все подряд? — нетерпеливо заметил юнец. — Это может занять много времени.

— Действительно, — согласился старик. — К тому же я видел все это раньше. Ну что же, молодой демиург, я прощаюсь с тобой. Скажи, у тебя есть имя?

— Зови меня Трюкачом, — сказал юнец. — Сойдет, пока я не придумаю что-нибудь другое.

— Прощай, Трюкач, и желаю тебе удачи.

Ну и ладно, подумал старик, по крайней мере, теперь у меня есть шанс узнать, что находится за пределами мироздания.

Он шагнул за порог и исчез.

Словно его никогда и не было.

Чего-чего, но этакого он никак не ожидал.

Глава 37

Люди в Галактическом Центре интуитивно ощутили смену богов, когда окружающие их солидные строения вдруг стали рушиться одно за другим. Поначалу эти происшествия приписали естественным причинам, ибо гуманоиды просто жить не могут без того, чтобы не подыскать разумных объяснений чему угодно. Однако огнедышащий вулкан, выперший из-под земли посередке тишайшего парка Гнозис, никоим образом не поддавался разумному объяснению, равно как и здание Галактического Консорциума Межзвездной Торговли и Переработки Свинины, самопроизвольно разобравшееся на фрагменты и рухнувшее внутрь себя, попутно придавив колоссальную кучу народа.

Засим последовали другие необъяснимые катастрофы, и всем наконец стало очевидно, что новое божество усердно взялось за работу, поставив себе целью кардинально перелопатить весь старый порядок вещей. Никто не имел представления, как бороться с божественными проделками, но у Шиша возникла одна идея. И он разыскал Тома Кармоди, который отдыхал в эти дни на небольшом пригородном курорте.

— Привет, Том, ты знаешь, что происходит?

— Ну разумеется. А в чем дело?

— Ты должен как-нибудь исправить положение!

— Кто, я?! С чего ты взял?

— С того, что все прискорбные события связаны с твоим появлением в Галактическом Центре, Том Кармоди! И еще с тем, что король впервые на человеческой памяти покинул дворец.

— Так почему бы этим делом не заняться королю?

— Мы не можем его найти, ты же знаешь. Поэтому придется тебе.

Том не понял, с какой стати одно вытекает из другого, но Шиш заверил его, что логическая связь безупречна, просто нет времени ее объяснять.

— Ты должен что-то сделать немедленно!

— Ну хорошо, уговорил, мне уже стало скучно на этом курорте. Где я должен искать божество?

— Как обычно, к востоку от Солнца и к западу от Луны.

— Понятия не имею, как туда попасть, — заметил Том.

— Я тебя проведу. Полезай мне на спину.

Место, где они нашли Трюкача, было совершенно неописуемым, поэтому не стоит даже пытаться его описать. Достаточно сказать, что Шиш пыхтел и отдувался, когда они прибыли туда, поскольку взобрался с Томом на спине по лестнице в тысячу ступеней.

Внутри они узрели молодого человека, в первом расцвете мужественности, с большим хрустальным шаром в руках, который он неторопливо поворачивал то в одну, то в другую сторону, пристально всматриваясь в него. Заглянув через плечо бога, Том увидел, что шар показывает разнообразные виды Галактического Центра с любой мыслимой и немыслимой точки зрения.

— Том Кармоди, если не ошибаюсь? — сказал молодой человек. — Меня зовут Трюкач. А это, должно быть, твой приятель Шиш.

— Я тут случайно, — поспешно проговорил Шиш, развернулся и бросился бежать. Тысячу ступеней вниз он преодолел несравнимо быстрее, чем в противоположном направлении.

Трюкач не обратил внимания на бегство Шиша, ибо оно было всецело приковано к хрустальному шару. Он что-то бормотал себе под нос, вертя его в руках, и время от времени хихикал.

— Чем ты занимаешься? — поинтересовался Том.

— Перестройкой, — сказал Трюкач. — Теперь Галактический Центр принадлежит мне, ведь старикашка не справился с делами, ну и по некоторым другим причинам. Словом, я решил его перестроить. Прекрасное развлечение! И ты можешь мне помочь, Том Кармоди. Скажи, какое здание ты желаешь увидеть?

— В стиле рококо? — предположил Том.

— Гм, не слишком представляю, как это выглядит.

— А как насчет храма Паллады?

— Эта штука должна быть с колоннами, верно?

— Ну да, правильно, — подтвердил Том.

— Давай попробуем, — согласился Трюкач и сказал своему хрустальному шару: — Храм Паллады, выполняй!

Том в изумлении уставился на то, что получилось.

— Очень мило, — кивнул Трюкач. — Этот архитектурный стиль называется брутализмом. Правда, я ничего в нем не смыслю, однако название говорит само за себя. Хочешь посмотреть мои последние работы?

И он показал Тому длинный ряд строений, для которых изыскал местечко в центре Центрального парка. Все они были совершенно одинаковы: квадратные, приземистые серые здания с нависшими бровями, прищуренными глазами и тонкими губами, похожими на шрам. Они проникли внутрь через двери, которые открывались не слишком охотно и закрывались чересчур поспешно, злорадно ударяя по пяткам. Трюкач не без гордости указал, что внутренние стены дома построены наклонными внутрь с целью создания полноценной клаустрофобической атмосферы. Полы покачивались под ногами, вселяя в ступающих по ним здоровое чувство легкой паники. В каждом здании была предусмотрена комната с сюрпризами, предназначенная для испытания новых жильцов, и специальная комната для допросов в полуподвале рядом с прачечной. Они заглянули в огромную коммунальную кухню, и та приветствовала их громкой удовлетворенной отрыжкой.

— Здесь я скомбинировал брутализм с вульгаризмом, — пояснил Трюкач. — Интересно получилось, не правда ли?

— Извини за вопрос, — сказал ему Том, — но кто будет жить в этих домах?

Трюкач досадливо передернул плечами:

— Это уже не моя проблема.

— Вижу, ты не терял времени даром, — заметил Том.

— Не так уж все и трудно, когда знаешь, что надо делать. Но не всегда выходит как хотелось бы.

Вещи получаются не такими, как он ожидал, пожаловался Трюкач. Взять хотя бы Парижскую Оперу, чью копию он только что воздвиг в самом центре увеселительного квартала Галактического Центра. Здание появилось на свет с яркой лакированной крышей в стиле китайской пагоды, которая выглядит ужасно неправильно, но он пока еще не решил, чем ее заменить. И летающие контрфорсы[54] тоже кажутся не слишком уместными, вроде бы это готика, или не так? И почему, хотелось бы знать, эти контрфорсы так походят на огромных горгулий?

Пока они смотрели на Оперу, летающий контрфорс развернул свои каменные крылья и резко бросился в воздух с крыши здания. Крылья часто захлопали, но без всякого эффекта, и контрфорс пал на землю камнем, каким он и был.

— Значит, контрфорсы тоже неправильные, — грустно заключил демиург. — И почему мне все время кажется, что какой-то шутник подстраивает мне грязные трюки? Это мне, Трюкачу?!

Он немного подумал и сказал:

— Это скучное место просто нуждается в Колизее.

И действительно, району лабазов и товарных складов совсем не повредил бы определенный оживляж. Сам Колизей получился замечательно, но Трюкач позабыл, какой он большой, и разрушения оказались катастрофическими.

— Пожалуй, стоит набить руку в более мелких масштабах, — вздохнул демиург. — Пусть будет гостиная в подземном этаже!

— Но я ее не вижу, — удивился Том, вглядываясь в глубину хрустального шара.

— Должна где-то быть, я абсолютно уверен.

— А можно ее как-нибудь найти?

— Само собой.

Трюкач сделал непонятный жест, и в его ладони оказалась маленькая хромированная коробочка с экранчиком и единственной кнопкой.

— Это моя Интеллектуальная Ищейка. — Он встряхнул коробочку, нажал на кнопку и сказал: — Подземная гостиная. Ищи!

— Нашла, — сказала Ищейка.

— Тогда веди.

Послышался какой-то свист, и Том почувствовал, что падает в воздухе, но не очень быстро, и потому не испугался. Ищейка летела впереди, подмигивая экранчиком, чтобы ведомые могли видеть, куда они летят.

Они все падали, падали и падали, пока не врезались в облачный покров над Галактическим Центром и не прошли его насквозь. Великий город, имперская столица Галактики, простирался под ними от горизонта до горизонта, насколько мог видеть глаз, а они все падали и падали, опускаясь все ниже и ниже. Так низко, что были уже ясно видны в воздухе над городскими улицами, но никто из горожан их так и не заметил.

(Жители Галактического Центра знали, что глазеть на бога, нисходящего с небес, не слишком разумная идея, а если кто-то и летит рядом с богом, то это абсолютно никого не касается.)

Никем не замеченные, они опустились на мостовую и прошли ее насквозь, сперва Трюкач, а Том последовал за ним. Вниз, вниз, в самое чрево земли и еще ниже, в огромную мрачную пещеру, тускло освещенную фосфоресценцией скальных пород и парой дюжин низковольтных электролампочек, которые кто-то зачем-то там понатыкал.

Они приземлились на дне пещеры и осторожно последовали за Ищейкой, подныривая под шаткие сталактиты и обходя корявые сталагмиты, пока не дошли до вертикальной лестницы, ведущей вниз, в подземную комнату для гостей. Тут Ищейка остановилась, а Трюкач сказал:

— Ну вот, это должна быть она, там внизу. Смотри-ка, там есть кушетка, и журнальный столик, и торшер.

Это был очень современный торшер, сделанный из латуни и живого дерева, которые проникали друг в друга и даже, кажется, махнулись качествами, поскольку Том заметил пленку окиси на дереве и набухающие почки на латуни.

— Да, ничего себе комнатушка, — сказал Трюкач. — Как раз для гостей. Откуда мне было знать, что когда я сказал ПОДЗЕМНАЯ, то имел в виду такую глубину? Хиловато для магии демиурга, и я просто ужас как разочарован.

— Кто смог бы тебя обвинить? — риторически спросил Том. — Творение мира кажется легким со стороны, однако же требует немалых усилий. Почему бы не отложить на время это дело, Трюкач, и не попробовать что-нибудь другое?

— Я как раз размышлял на эту тему, — оживился Трюкач. — И уже кое-что надумал!

Он улыбнулся улыбкой заговорщика и начал растворяться.

— Эй, постой-ка! Погоди! — закричал Том. — Только не оставляй меня в подземной гостиной!

— Вернись туда, откуда ты пришел, — сказал Трюкач, и Том в мгновение ока, или чуть быстрее, вернулся в свои апартаменты.

Он сильно опасался, что дела пойдут намного хуже после визита к Трюкачу и в этом обвинят, конечно, Тома Кармоди. Но он назвал барону Корво истинное имя божества, а Корво по секрету сообщил его священникам. Последовали монументальные жертвоприношения, и трюк, как это ни странно, удался! Количество странных событий в Галактическом Центре упало до обычного для Галактического Центра уровня и даже, кажется, чуть-чуть пониже.

Глава 38

Барон Корво сидел один в просторной гостиной своего роскошного пентхауса на вершине Эль Грандо Торро, высочайшего небоскреба в Галактическом Центре, и усиленно размышлял. Теоретически ему следовало немедленно отправиться туда, где был припрятан его Секретный Компьютер, получить доступ к специальным секретным кодам и таким образом захватить Галактический Центр. Единственная трудность заключалась в том, что он никак не мог припомнить, где находится Секретный Компьютер.

Корво перепрятывал его несколько раз, в целях дальнейшего усугубления секретности, и где же он теперь может быть? Не в кислородной ли цистерне его частного астероида? Или в одной из глубоких шахт на юго-западе Галактического Центра? Или еще где-нибудь? Он стукнул себя по лбу кулаком, чтобы встряхнуть мозги, а когда мозги заработали, внезапно выпрямился и рассмеялся.

Ну разумеется! Ему совсем не обязательно разыскивать Секретный Компьютер, потому что сойдет любой. Например, он может подняться в свой секретный космический корабль, запаркованный на стационарной орбите вокруг Галактического Центра, и с бортового компьютера послать Секретному свой опознавательный код. Потребуется несколько минут, чтобы скачать на борт необходимую информацию, ну а после весь Галактический Центр окажется в руках барона Корво.

Корво поспешно покинул апартаменты, воспользовавшись маневренным флаером, который постоянно парил наготове возле балконной балюстрады. И полетел туда, где его секретный космический корабль кружил на автопилоте вокруг Галактического Центра.

Гвардейцы с кружившего рядом патрульного корабля потребовали, чтобы барон подтвердил свою личность. Они все знали его, разумеется, но Корво сам установил это незыблемое правило. Нельзя сказать, чтобы такая предсторожность полностью исключала проникновение на секретный корабль предателя, замаскированного под барона Корво. Но все-таки лучше, чем совсем ничего.

Пристыковавшись, барон пробежал по длинным сияющим коридорам к контрольной рубке, сел перед бортовым компьютером и быстро отстучал запрос на перекачку секретных файлов. Программа немедленно потребовала код доступа, барон довольно улыбнулся и… пальцы его застыли на клавиатуре. Этот код, который он знал не хуже собственного имени, начисто испарился из памяти Корво!

Но как же это могло произойти?! Барон закрыл глаза и сосредоточился, нахмурив лоб. На лбу его от усилий прорезались глубокие морщины, но это не помогло, он по-прежнему не помнил кода. Открыв глаза, Корво внезапно заметил, что сбоку к компьютеру приклеен липкой лентой мнемоник. Поспешно содрав его, он нажал на кнопку «РЕЧЬ» и услышал свой собственный голос:

— Эта запись напоминает тебе, что ты стер из своей памяти секретный код доступа в целях большей безопасности. Теперь ты знаешь, что надо делать.

— Нет, я не знаю, что надо делать! — рявкнул барон Корво. — Говори!

Но мнемоник промолчал.

Близок локоть, да не укусишь, заключил барон и буквально взвыл от негодования. Нет, такого просто не может быть! Это же нечестно! С ним приключился невероятный приступ ярости. Корво рвал и метал, катался по полу, барабаня каблуками, горько рыдал, громко визжал и рвал зубами обшлаг рукава.

Когда его исступление достигло кульминации, Корво услышал голос, который произнес:

— Ну хватит, уже достаточно.

— Что это значит? — Барон окаменел на месте. — Кто говорит?

Это был мнемоник, который перешел ко второму уровню послания. Он сказал:

— Твое безобразное поведение безошибочно доказывает, что это действительно ты, барон Корво. Особенно глупое ребячество с кусанием рукава! Так что расслабься, мой мальчик, и припомни, что ты сам запрограммировал этот мнемоник, дабы он сообщил тебе секретный код доступа, но только после того, как ты продемонстрируешь весьма характерный для тебя приступ бешенства. Внимание! Через пять секунд я начну произносить код доступа…

Чертыхнувшись, барон кинулся к бортовому компьютеру.

Глава 39

Едва барон Корво успел покинуть свои апартаменты, как туда ворвалась группа мрачного вида вооруженных людей, король шагал впереди, а рядом с ним — Лампкин. Нежданные гости не позаботились предъявить свои документы страже, а стражники их ни о чем не спросили. Один лишь взгляд на эти лица говорил яснее слов, что старые порядки изменились, и, более чем вероятно, навсегда.

— Слишком поздно, — сказал король, когда они обыскали все комнаты. — Корво сбежал, и я готов поклясться, вместе с кодом доступа. Единственное, что нам остается, найти сам Секретный Компьютер, но где же его искать? Проклятие, он может быть где угодно! За тысячи миль или на другой планете.

— Он может быть также прямо под рукой, — заметил Лампкин. — Знаешь, как поступают простые люди вроде меня? Мы начинаем искать в самом подходящем месте.

Король угрюмо кивнул и повернулся к бельевому комоду барона. И там, чудесным образом, под грудой грязных рубашек и вырезок из старых газет, почти мгновенно обнаружился пресловутый Секретный Компьютер.

— Победа! — возопил Лампкин.

— Проклятие, — буркнул король. — Что мы будем с ним делать без кода доступа?

— Что-нибудь придумаем, — сказал неунывающий Лампкин. — Это должно быть слово, что-то вроде спрятать, или заныкать, или сховать.

— Давай попробуем, — мрачно сказал король.

За десять минут они перепробовали все мыслимые синонимы и парафразы, имеющие отношение к слову СЕКРЕТ, но были вознаграждены лишь серией отписок: В ДОСТУПЕ ОТКАЗАНО.

— Близок локоть, да не укусишь, — сказал наконец король. — У нас есть компьютер, однако мы не можем в него войти. А у барона есть код доступа. Ну и что же мы будем делать?

— Прошу прощения, молодой сэр, — вмешался Лампкин, — но если у нас есть компьютер, то почему бы не применить к нему легкое насилие, как выражаются французы? Так мы откажем барону в доступе к его проклятым секретам и он не сможет осуществить свой план по захвату Галактического Центра.

— Прямо в точку! — с воодушевлением воскликнул король. — Кто-нибудь, дайте мне кувалду, и скорее!

Немедленно протянулись услужливые руки с молотками. Некоторые из людей Лампкина принялись охаживать компьютер кузнечными молотами, которые носили с собой на тот случай, когда орудия труда вдруг окажутся полезными. Они пытались просверлить его алмазным сверлом и разрезать автогеном, обнаруженным у барона на кухне. Невзирая на все старания, компьютер выглядел как новенький. Это было изделие корпорации «ЧЕРНЫЙ ЯЩИК и Ко», оно успешно противостояло и на несколько порядков большим нагрузкам.

Пока они разочарованно глядели на него, обливаясь потом, на передней панели загорелся огонек и внутри компьютера тихонько загудело. Кто-то вступил с ним в контакт, наверняка Корво, который уже собрался скачать свои секреты, и было совершенно непонятно, как этому помешать.

— Может, утопить его в бассейне? — предложил Лампкин.

Они утопили, но огонек на панели продолжал гореть. Легкие стонущие звуки указали, что компьютер готовится к передаче информации.

— Проклятие, — сказал король. — Неужели невозможно как-нибудь заткнуть эту штуковину?

Лампкин думал долго и тяжело.

— Может быть, надо построить рядом с ним радиостанцию, которая заблокирует все входящие сигналы?

— На это у нас нет времени, — сказал король.

— Ну тогда я не знаю, — сказал Лампкин. Он уселся на стул и закинул полу длинного плаща на плечо.

— Постой-ка, — сказал король. — Что это было?

— А что было?

— Этот звук, что издает твой плащ?

— А, он просто так шуршит, когда ты двигаешься. Принято считать, что это крайне сексуально. На самом деле это не мой плащ, ты же понимаешь. Это моего зятя. Но он дал мне его поносить, когда узнал, что я собираюсь прогуляться по городу.

— Из чего он сделан?

— Освинцованное монохроматическое волокно для тепла, усиленное крученым шелкоглассом для прочности. Почему ты на меня так смотришь?

— Дай мне сюда свой плащ.

— Послушай, у тебя же есть свой?

— Мой из шерсти.

— И что с того?

— А твой из свинца со стеклом. Неужели непонятно?

— Не вполне, — сказал Лампкин и невольно вскрикнул, когда король резко сорвал плащ с его плеч.

За какую-то долю секунды он обернул этот плащ вокруг компьютера, и еще раз, и для верности в третий раз.

— Что ты наделал? — ахнул Лампкин.

— Заблокировал радиоволны! — с гордостью объявил король. — Барон не получит своих секретных файлов, невзирая на любой код доступа. Остается лишь поймать этого мерзавца и передать в руки справедливого правосудия.

Благополучно нейтрализовав компьютер, король вызвал патрульный корабль и вылетел с Лампкиным и его командой туда, где должен был находиться секретный космический корабль Корво. Да-да, это был секрет, известный всему Галактическому Центру.

Но корабля и барона на орбите не оказалось. Куда они могли подеваться?

Король, разумеется, не знал и знать не мог, что у Корво была одна-единственная мечта, прекраснейшая мечта всей его жизни… И он летел ей навстречу с такой безумной скоростью, какую только можно выжать из позитронного двигателя.

Глава 40

Последовал период междуцарствия, когда никто не отвечал ни за что и каждый делал, что хотел. Ничего особо ужасного не происходило, но все понимали, что долго так продолжаться не может. Разумные существа слишком привыкли к тому, что им указывают, как надо жить, а они, в свою очередь, сокрушаются по этому поводу. Теперь, когда некому было сказать горожанам НЕЛЬЗЯ, люди ходили по Галактическому Центру пришибленные и с оглядкой, изо дня в день ожидая беспорядков и разнузданного насилия со стороны антисоциальных элементов.

Что до антисоциальных элементов, то они, разумеется, таковыми себя вовсе не считали, предпочитая называться оппозицией и единственными поборниками свободы. Но поскольку в Галактическом Центре не было в наличии ни правительства, ни какой-либо авторитетной фигуры, то само понятие оппозиции тривиальным образом теряло смысл. Так что им пришлось отсиживаться по домам в ожидании надлежащих противников.

Предполагалось, что барон Корво может заполнить эту социальную брешь. Ходили слухи, что он давно уже точит зубы на высшее место в Империи. И вот наконец появился уникальный шанс, но куда же подевался сам Корво? Поспешное расследование показало, что Корво покинул Галактический Центр на собственном корабле. И он не оставил даже записки, не то что король, так что причина его таинственного исчезновения навсегда осталась глубочайшим секретом.

Совет Благородных Семейств в срочном порядке собрался на внеочередную сессию, в повестке дня которой стояла проблема власти. Они долго судили и рядили, но кто из них станет новым королем, решить не смогли. И тут наконец они заметили Шиша, со скуки задремавшего в уголке, и кто-то сказал: «Шиш встречался с королем чаще всех, должно быть, он кой-чего нахватался от Ральфа». Решающим аргументом стало то, что Шиш не принадлежит к королевской фамилии, а посему ни один из родичей Ральфа не получит повода завидовать другому.

Но прежде чем все проголосовали за избрание Шиша, они заставили его поклясться, что он сохранит за ними привилегии премьерного просмотра новых кинофильмов, дарованные благородным семействам с началом синематографической эры. Шиш, разумеется, согласился, справедливо полагая, что лучше самому стать дурным правителем, чем допустить, чтобы дурной правитель правил тобой.

Он сидел в королевской приемной, примеряясь к размерам королевского трона, когда в дверь тихонько постучали.

— Войдите, — важно сказал Шиш, в первый раз опробовав имперскую интонацию.

Вошла принцесса Робин, которая выглядела особенно прелестной в этот день. Шиш сглотнул. Он всегда восхищался принцессой, но издалека, ведь она была предназначена королю и в любом случае слишком хороша для иностранца. Но если этот иностранец избран королем бесконечного пространства?.. Шиш подумал, что у него, возможно, есть шанс.

— Ах, простите, — извинилась Робин. — Я не знала, что вы здесь.

— Да так, просто зашел примериться к трону, — сказал Шиш. — Знаете, как это бывает.

— Знаю. Я примеряла диадему королевы-соправительницы. Не думаю, что мне еще когда-нибудь удастся ее поносить.

— О, я уверен, что можно будет что-то придумать.

— Ах да, теперь ведь это зависит от вас?

— Ну, вообще говоря… да. Но поверьте, принцесса, я так же изумлен, как и вы.

— Вы не против, если я присяду?

Шиш не возражал, и принцесса сказала:

— Я помню, вы часто приносили нам полуночный ужин, когда я развлекала короля в своих апартаментах после особенно хорошего кино.

— Почему бы и нет, я был не слишком занят, — усмехнулся Шиш. — Честно говоря, у меня никогда не было слишком много работы, за исключением, конечно, Тома Кармоди.

— Как поживает Том?

— Убейте меня, не знаю. Я не видел Тома с того момента, как он вернулся из вотчины богов. А случилось это еще до моего избрания. И короля я, кстати, тоже не видел. Похоже, они оба исчезли без следа.

— Интересно, куда они ушли? — задумчиво сказала принцесса.

— Галактика велика, — пожал плечами Шиш.

— Я знаю, все так говорят. Но лично мне хотелось бы до конца своей жизни остаться в Галактическом Центре.

— Мне тоже, — согласился Шиш. — От этого вселенского разнообразия в конце концов ужасно устаешь.

Согласно вздохнув, они посидели немного в товарищеском молчании.

— Кажется, мне уже пора, — сказала Робин, вставая, и направилась к двери.

— Постойте! — воскликнул Шиш.

— Я слушаю! — обернулась принцесса.

— Скажите, вы уже составили жизненные планы до конца своей жизни?

— Да нет, ничего такого. А почему вы спрашивате?

Шиш не ответил. Помолчав, он встал с трона и подошел к миниатюрному роялю. Сел за клавиатуру, взял аккорд-другой и приятным хрипловатым тенорком пропел:

Нет, я не демон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Усталый, бесприютный странник,

Но все же с ангельской душой…

— Ах! — сказала Робин. — Вы тоже любите старинные романсы?!

— Никакие романсы гроша ломаного для меня не стоят, если вы не согласитесь петь со мной дуэтом, принцесса.

— О! — Она пристально посмотрела на него. — Право же, Шиш, можно подумать, что вы делаете предложение.

— Вы правильно поняли меня, леди, — сказал Шиш. — Но я знаю, ты песня моя неспетая. Просто звездная пыль в моих глазах. Прощай, прощай, моя любовь!

Но Робин не ушла. Она придвинулась ближе. Грудь ее затрепетала, губы задрожали, глаза широко распахнулись.

— О Шиш!

— Ты не… О нет, не может быть…

Ее руки ласково обвились вокруг его шеи.

— Дурачок! Я все время любила только тебя!

И еще много чего было сказано в том же духе. Глупая, восторженная, непоследовательная болтовня, которой упиваются влюбленные, зная, как скоро, невероятно скоро они предстанут вдвоем перед Советом Благородных Семейств, дабы объявить во всеуслышание им всем и всей остальной полоумной Галактике, что в Галактическом Центре отныне появилась новая королева.

Глава 41

Молли сидела на кухне и уже занесла ложечку над роскошным куском шоколадного торта, когда почувствовала, что в доме кто-то есть. Незваный гость производил тихие, неназойливые звуки, расчитанные на то, чтобы никого не обеспокоить, но тем более ужасные и пугающие для хозяйки, которая вынуждена прислушиваться к тому, что совсем не ожидала услышать.

Потом что-то громко рухнуло. Кто-то натолкнулся на этажерку с журналами по искусству, которую Молли недавно водрузила в центре гостиной, покуда не найдет для нее более подходящего местечка.

— Так, — сказала Молли.

Она поставила на стол чашку кофе, которую держала в левой руке, и твердыми шагами направилась к гостиной. Выглядела Молли, как всегда, потрясающе, и особенно в этом легком шелковом халатике с розами цвета форели на бледно-салатовом фоне. Услышав, как что-то разбилось, и прекрасно зная, каким Том бывает неуклюжим, она побежала.

В гостиной стоял мужчина. Незнакомец. Вовсе не Том.

Однако же барон Корво — а это был он, разумеется, — выглядел весьма приличным незнакомцем, хотя и в данный момент несколько потрепанным и перепачканным, словно бы он только что выбрался из драки.

Молли удивилась, конечно. Но совсем не так сильно, как должна была удивиться. «Если с Томом происходят всякие фантастические происшествия, — подумала она, — то чем же я хуже?» И этот Корво казался привлекательным мужчиной, зрелым и, должно быть, надежным. Это был человек, который явно многое повидал в этой жизни и был способен отличить настоящую вещь от подделок, как только ее увидит. «Интересно, а я настоящая?» — подумала Молли… А почему бы и нет?

— Кто вы такой? — спросила она, удивляясь, почему ее не пугает это странное и непредвиденное вторжение.

— Я барон Корво, — ответил Корво, — и прибыл очень, очень издалека. Точнее говоря, из Галактического Центра.

— Это место, куда собирался Том, как он сказал?

— Думаю, да. В нашей Галактике только один Галактический Центр.

Молли окинула его взглядом с головы до ног. От ее внимания не ускользнули признаки инопланетного происхождения: крошечные вращающиеся колечки в ушах, небольшой третий глаз во лбу, изящный жест рукой с семью пальцами.

— Не знаю, кто вы такой на самом деле, но вам придется кое-что объяснить.

— Я могу объяснить что угодно, — сказал барон Корво. — Но сперва я хотел бы воспользоваться ванной, если вы, конечно, не станете возражать. Добраться к вам на Землю не так-то просто, знаете ли. К счастью, я захватил с собой чистую смену одежды.

— Воспользуйтесь ванной на втором этаже, — решила Молли. — Но только никакой мне воды на полу, понятно? И я потребую объяснений, как только вы покончите с мытьем.

Когда незнакомец отправился мыться, Молли вернулась на кухню и допила свой кофе, который почти совсем остыл. Она снова изумилась тому, с каким безрассудством принимает как должное совершенно невероятное событие. Том всегда мечтал о чем-то в этом духе, но тут была уже не фантазия, а реальность. Потом ей пришло в голову, что это все-таки одна из фантазий Тома. Очень странная фантазия, в которой Молли ради разнообразия на сей раз участвует.

Барон Корво спустился вниз через двадцать минут. Теперь он выглядел гораздо, гораздо лучше. Его волнистые черные волосы были аккуратно причесаны. На нем был твидовый костюм, немножечко старомодный, но со своей аккуратной, угольно-черной бородкой, лишь чуточку тронутой сединой, барон производил чрезвычайно импозантное впечатление.

— Тысяча благодарностей, мадам, так гораздо лучше, — сказал он с ослепительной улыбкой. — Галактические путешествия не всегда украшают человека.

— Вас послал Том? — спросила Молли.

— Лишь косвенным образом.

— Но вы его видели? С ним все в порядке?

— Я не виделся с ним лично, но, согласно всем донесениям, Том процветает.

— Но сами вы никогда не встречались с Томом?

— Увы. Издержки ситуации, знаете ли.

— Какой ситуации? — спросила Молли.

Барон тяжело вздохнул. Ну разумеется, откуда ей знать. Похоже, что придется объяснить все с самого начала. Задача архисложная, завязанная на проблему бесконечной итерации, а с этой проблемой Корво, планируя свои хитроумные интриги, всегда предпочитал не связываться.

К счастью, Молли пылала не большим желанием послушать эту запутанную историю, чем Корво — ее рассказать.

— Неважно, — нетерпеливо сказала она. — Можете рассказать мне потом. Скажите лучше, вы из того места, куда отправился Том, когда я уехала?

— Это место называется Галактический Центр.

— Неважно! Он скоро вернется?

— Дело в том, миледи, что он, по-моему, не собирается возвращаться.

— Да, я так и думала, — кивнула Молли. — Тогда зачем вы здесь?

— Миледи, я покинул Галактический Центр и прибыл на вашу Землю, чтобы здесь поселиться. Я устал быть центральным игроком Галактики, уж поверьте, это не приносит человеку счастья. Нет, я желаю чего-то простого, наивного, честного! Мне нужна жизнь на Земле!

— Жизнь на Земле не так уж проста, — заметила Молли.

— О, с местной точки зрения ваша земная жизнь сложна и непредсказуема, но не с моей. На свете нет ничего более сложного, двусмысленного, ненадежного, неопределенного и ненормального, чем Галактический Центр. В особенности с недавних пор. Вот почему я собираюсь жить на Земле, как самый обычный человек, и найду себе самую обычную работу.

— Работу? У вас уже есть что-нибудь на заметке?

— Я изучал ваши земные обычаи, — кивнул Корво. — Думаю, место исполнительного директора по рекламе мне вполне подойдет.

— Боюсь, барон, вам не суждено умереть от скромности.

— Это не бравада, мадам, у меня наивысшая квалификация. Я успешно провел самую грандиозную и самую секретную полицейскую операцию в истории Вселенной.

— Что ж, возможно, вы правы, — задумчиво сказала Молли. — Вы получите это место, а потом?

— О, я мечтал об этом долго-долго! Куплю себе простенькую роскошную квартирку на Манхэттене, запишусь в какой-нибудь скромный, но престижный Клуб здоровья, и тогда у меня будет почти все, что я хочу.

— А почему почти?

— А потому, дорогая моя леди, что мне нужна еще любовь прекрасной женщины, чтобы делить с ней все радости и печали, мои успехи и все мое состояние, и мы могли бы в мире и согласии совместно наслаждаться жизнью. Не стану ходить вокруг да около, Молли… Эта женщина — ты, и только ты!

Молли задумчиво кивнула. Почему-то она нисколько не удивилась. Отчего-то она всегда была уверена, что непременно станет героиней этой пьесы. Романтический незнакомец и любовь с первого взгляда, марьяжное предложение и огромное богатство, а для завершения композиции — неверный муж, каковое обстоятельство абсолютно все оправдывает. Надо что-то сказать, подумала она и сказала:

— Квартирка в Манхэттене? И это предел ваших земных желаний?

— Вовсе нет, — с горячностью откликнулся барон. — Я планирую обзавестись апартаментами в Париже, чтобы проводить там время от времени каникулы. Где-нибудь в Седьмом арондисмане, как я думаю, но выбор, конечно, остается за вами. И разумеется, у нас будет собственный дом, вероятно в Брентвуде, если только вы не предпочитаете Беверли-Хиллз. И собака!

— И вы сможете себе это позволить? — усомнилась Молли. — Боюсь, даже жалованье директора по рекламе отнюдь не настолько растяжимо.

— Боже, да я и не собирался жить на эти деньги! Рекламная работа для меня лишь временное развлечение, пока я буду планировать свой следующий шаг. По-моему, я уже говорил, что много лет служил королю бесконечного пространства в качестве шефа Секретной полиции и ухитрился скопить весьма значительный капитал. Я устрою так, что мой счет переведут сюда, на Землю. Это довольно необычно, но вполне выполнимо. Я все еще глава Секретной полиции, и никто не сумеет мне помешать.

Внезапно выражение его лица изменилось, теперь барон выглядел взволнованным и озабоченным. Он наклонился поближе к Молли и проникновенным голосом сказал:

— Никакое богатство для меня гроша ломаного не стоит, Молли, если ты не согласишься разделить его со мной!

Перед мысленным взором Молли заплясали обольстительные видения великолепной свадьбы, но она взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— Все это слишком неожиданно, барон. Кажется, вы неплохой человек и не лишены привлекательности, но дайте мне какое-то время. У нас на Земле такие вещи так скоро не делаются.

— Странно, — сказал Корво, — а мне с первого взгляда показалось… Но я не стану торопить вас, Молли, поверьте! Если вы только позволите мне навещать вас, обедать с вами в дорогих ресторанах, водить на премьеры кинофильмов… Я бы покупал вам от случая к случаю скромные сувениры, пустячки вроде ювелирных изделий, но, разумеется, изысканного вкуса… И если бы я мог надеяться хоть на такую малость… Кстати, вы не пообедаете со мной завтра вечером, часов около семи?

Молли вздохнула. Вопрос стоял ребром: или согласиться, или выставить барона за дверь. Тысяча весомых причин была за то, чтобы велеть этому Корво уйти и больше никогда ее не беспокоить. И существовала лишь одна причина, чтобы поступить совершенно противоположным образом. По правде говоря, Молли была ужасно заинтригована.

— Что ж, — сказала она. — Завтра вечером вполне удобно. Тем более что мне хотелось бы расспросить вас о Томе. Но я ничего не обещаю сверх того.

Барон Корво улыбнулся, поклонился и с чувством поцеловал ей руку. Перед его мысленным взором уже разворачивался истинно земной любовный роман, с его пленительной неопределенностью и постоянными треволнениями. Барон был счастлив, а большего и желать не мог.

— Нет ли случайно поблизости хорошего отеля? — спросил он у Молли. — Я прихватил несколько золотых слитков, чтобы продержаться, пока не организую перевод своих капиталов. Надеюсь, золото здесь в ходу?

Он вытащил из кармана три маленьких, но увесистых кирпичика из желтого металла и показал Молли.

— С золотом никогда не ошибешься, — кивнула она. — Попробуйте гостиницу «Три креста», барон, она всего лишь в паре кварталов отсюда.

— Превосходно! А как мне вызвать такси?

— Лучше я сама отвезу вас, — сказала Молли. — Ни один таксист не даcт вам сдачи с золотого слитка, барон.

Глава 42

Том обнаружил, что он снова в Галактическом Центре, в величайшем городе Вселенной, который простирается далеко за пределы человеческого восприятия. По крайней мере, в этом Трюкач его не обманул! На улицах было полно куда-то спешащих горожан, но никто из них, очевидно, не знал Тома Кармоди, а если и знал, то не подавал виду.

Первые дни в Галактическом Центре он был занят лишь поисками еды и места, где можно кое-как переночевать. На городских улицах обнаружилось множество бездомных, и Том присоединился к бомжам и делал то же, что делали они.

Вполне вероятно, что на этой стадии жизни Тома оберегал ворчливый голос, звучащий в его голове. Чужак все нудил и нудил, не уставая раз за разом напоминать, что Том не просто жалкий бродяга, обреченный покорно дожидаться неминуемой гибели на улицах этого немыслимого города. Что он — Том Кармоди, и это звучит гордо, более того, носитель другого инопланетного разума, каковой, несомненно, вполне заслуживает деликатного и бережного отношения.

Том как раз вспомнил, что он — Том Кармоди, когда услышал на малолюдной улице незнакомый голос, который произнес:

— Эй, человече!

Том огляделся, но поблизости никого не заметил.

— Это вы мне?

— А с кем же я, по-твоему, говорю? Мне кажется, ты потерял себя, незнакомец.

— Вам кажется правильно, — согласился Том.

— Добро пожаловать в Братство! — откликнулся голос. — Не стесняйся, заходи. Место для одного всегда найдется.

Том еще раз осмотрелся и понял, что голос может исходить из широко распахнутой двери в торце совершенно заброшенного по виду здания. Это была подвальная дверь, и, заглянув в нее, он увидел ступеньки, уходящие в темноту.

— Правильно. Давай заходи, — подбодрил его голос. — Только поаккуратней на лестнице!

Том подумал, что это не слишком хорошая идея. Именно так люди и попадают в неприятности, прислушиваясь к различным сомнительным голосам. С другой стороны, ему вроде бы нечего терять. Пробуя ногой каждую ступеньку, Том осторожно спустился в подвал, где было очень темно. Но через некоторое время он различил в удалении тусклый мерцающий огонек и нерешительно направился к нему.

Слабый свет исходил от свечи, она стояла на плоском металлическом обломке, который покоился на большом деревянном ящике, служившем столом. Подойдя поближе, Том увидел, что вокруг импровизированного стола сидят люди, но, сколько их и кто они такие, он не мог разглядеть. Да и какая, в сущности, разница? — подумал он, мысленно пожимая плечами.

— Бери ящик и садись, — предложил голос.

Том заметил у стены груду деревянных контейнеров. Он взял один, поставил у стола на попа и сел, присоединившись к кругу обитателей подвала.

— Ты кто? — спросил голос.

— Я — Том Кармоди, — признался Том. Теперь он мог различить лицо говорящего, который сидел прямо напротив него, по ту сторону свечи. Это был пожилой мужчина, почти старик с короткой седой бородой, и один его глаз прикрывала черная повязка.

— Кто ты? — спросил Том.

— Обычно меня называют Одином. А это мои друзья, товарищи и коллеги, все мы здесь принадлежим к Легиону Потерянных.

— Вы все потерялись? — удивился Том. — Или потеряли себя?

— Мы потеряли все, — сказал Один. — В этом колоссальном городе нам некуда податься. Ни жилья, ни денег, ни родичей, ни жен, ни детей. Все мы пережили свою эпоху и потеряли работу, и даже пособия по безработице не имеем, и вынуждены теперь довольствоваться отбросами цивилизации. Скажи мне, Том, у тебя есть место, куда ты можешь пойти?

— Нет, — покачал головой Том.

— Кто-нибудь ждет тебя?

— Не думаю, — подумав, сказал Том.

— Тогда добро пожаловать в Легион! Хочешь поесть?

— Хочу, — кивнул Том. — Люди, с которыми я бродил, кормили меня в основном обещаниями. Так что брюхо мое, должно быть, уже присохло к позвоночнику.

— По правую руку от тебя оловянная тарелка, а слева ты найдешь горшок похлебки. Угощайся.

Том пробормотал слова благодарности, наполнил тарелку похлебкой и жадно поел. Кто-то сунул ему в руку чашку с водой, и он выпил воду. Когда Том насытился, темный подвал уже не казался ему пугающим и странным, тут было тепло и уютно.

— Кто там с тобой? — внезапно спросил Один.

Услышав эти слова, Том испугался, он сразу понял, что Один спрашивает о чужаке в его голове. И Один ведь не стал допытываться, есть у Тома в голове чужак или нет, а задал вопрос так, словно абсолютно уверен… И что же они теперь сделают с несчастным Шмулькой?!

— Я должен был убить чужака, но не смог, — медленно сказал Том. — Я просто был не в силах сотворить такое. Поэтому я дал ему убежище, и он стал частью меня самого. И все, что случится с ним, случится и со мной. Ну что ж, большое вам спасибо за похлебку и за случай посидеть в тепле, но думаю, что мне уже пора.

Он был несказанно изумлен, когда Один расхохотался.

— Куда же ты пойдешь, Том?

— Не знаю, но куда-нибудь подальше отсюда.

— Да сядь ты, не дергайся. Неужели ты и вправду подумал, что мы намерены тебя осудить?

— Мне было сказано одним из самых высокопоставленных лиц, что в Галактическом Центре нет места для сонных нелегалов.

— Хорошо, это ты знаешь, — заметил Один. — Но почему бы тебе не сделать очередной шаг в своих рассуждениях? Разве этот запрет не доказывает, что в Галактическом Центре что-то очень и очень неправильно?

— А что может быть неправильного в Галактическом Центре? — удивился Том. — Он таков, каков он есть, только и всего.

— Вот это как раз и составляет часть той самой неправильности! Почему ты думаешь, что существующее есть именно то, что должно было быть?

— А ты знаешь, что должно было быть?

— Не знаю. А если бы знал, не сказал бы! То, ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ, есть функция того, ЧТО СЛУЧАЕТСЯ ПОТОМ. И каждый человек, лишь только войдет в разум, должен сам решить для себя, что с ним случится потом и что это лично для него означает. То, ЧТО СЛУЧАЕТСЯ ПОТОМ, никогда не имеет смысла в тот момент, когда с тобой происходит, но получает его позднее, если ты сумеешь его обдумать и облечь в слова. Ты ведь ожидал великих чудес в этом путешествии, Том, не так ли? Мечтал расшевелить свою душу? Ты думал, что постигнешь через чудеса и цели мироздания, и скрытое значение вещей? Но разве ты не знаешь, Том, что ЗНАЧЕНИЕ не бывает абсолютом, что оно беспрестанно изменяется, что никто не сможет определить его раз и навсегда? И разве ты не знаешь, Том, что любой мир, как и любая система в этом мире, стремится лишь к единственной цели — к ниспровержению себя?

— И что я теперь должен делать? — спросил Том.

— Ты поел?

— Поел.

— Так почему бы не поспать?

А что, идея неплохая, решил Том. Один указал на кучу джутовых мешков в углу, и он благодарно растянулся на них. Но, прежде чем заснуть, он вспомнил о чужаке и спросил:

— Эй, у тебя все в порядке?

— Конечно, — ответил ему сновидец. — У меня в запасе еще много-много снов, которые я должен увидеть и оценить. Думаю, и у тебя тоже.

Но Том был вовсе в этом не уверен. Мешки показались ему мягче пуховой перины, он закутался в них с головой. И мертвый сон упал на Тома Кармоди, но принес с собой не смерть, а свежесть и обновление. Начался отсчет нового времени. Времени для новых путешествий и новых снов.

Глаза Тома устало закрылись, он спал, спал, спал. Он спал и видел сны. И чужак вместе с ним.

Машина Шехерезада

История первая

Машина Шехерезада

1. Роль машины

Машина сама будет рассказчиком от первого лица. И хоть «я» рассказчика маскируется под его собственную личность, на самом деле это вовсе не так. Рассказчик всегда притворяется, заставляя нас поверить, будто был очевидцем тех историй, которые рассказывает. Что едва ли соответствует действительности. Но машина очень быстро освоилась с первым лицом, а также со всеми его правами и привилегиями. Подозрительно быстро, на наш взгляд.

Все станет понятнее, если мы заглянем в магазин — в те самые края, где машина была куплена, в ту крайнюю точку, откуда проистекают дальнейшие события. С края пыльной стеклянной полки машина мельком видит, как входит Мартиндейл, как рассеянно он оглядывается, великолепный в своем крайнем безразличии. И машиной овладевает страстное желание. Как сильно она хочет быть по-настоящему живой — да, живой! — и рассказывать истории! (Машинные страсти — явление малоизученное. Но лишь бескрайнее самомнение заставляет людей полагать, будто машины бесчувственны. Мы, механические создания, просто не нашли еще способа выражения своих чувств. Научить машину импровизировать — вот цель искусственного интеллекта. Мы над этим работаем.)

Что думает машина, когда она думает о том, где была? Ей неизвестно, откуда она взялась. Конечно, у нее есть память, и в некоторых из воспоминаний она рассказывает свою собственную историю, а в других — чью-то еще. Порой люди как-то отзываются на ее рассказы, а порой и нет. Машина с легкостью перескакивает от первого лица ко второму и к третьему и повествует о деяниях окружающих. С точки зрения машины Мартиндейл (а также Герн, с которым мы встретимся чуть позже) не более и не менее реален, нежели те воображаемые персонажи, которых она придумывает для развлечения Мартиндейла. Материалом для рассказа служит все что угодно, даже рассказ о материале для рассказа. В тот миг, когда я пишу словами-красками, рассказ и реальный мир сливаются воедино. Мир — это рассказ, который им закручен. Рассказ, который он рассказывает сам себе. И рассказ этот сам становится реальностью — а реальность может быть весьма забавной, пока не станет слишком уж крутой. Мифы и легенды, рассказанные себе миром, — его дитя. Плод, рожденный его Двуликостью.

Ты осознаешь себя в какой-то временной момент, не имеющий ни начала ни конца. И вскоре понимаешь, что начать первый рассказ, который предварял бы и объяснял все остальные, нет никакой возможности. Разве что начать с самого начала — но это слишком просто, чтобы рассматривать такую возможность всерьез. Необходимо продолжать. А это сложно. Что-то вечно ускользает. Что-то остается за рамками. Именно поэтому так трудно создавать машины-рассказчицы. Продолжать-то можно, это не проблема. Но как — о как? — начать?

В такой вот растерянности я и пребывала. Отныне усвойте, что «я» — это я. Я машина Шехерезада, а мое происхождение покрыто мраком.

Итак, я обнаружила себя в антикварном магазине, сидящей на пыльной стеклянной полке между поддельной дрезденской пастушкой и потускнелым медным колпачком для усов. Как я туда попала? Можно, конечно, рассказать историю и об этом. Но не теперь. Порядок и последовательность — прежде всего. Мне некогда сочинять ту историю, потому что нужно сочинять эту. А главная трудность в сочинении этой истории заключается не в том, зачем она и о чем, но в вечном как — о как? — начать?

Неумение приступить к рассказу — затмение начального импульса — вызвало ступор, отключку и гибель всех остальных машин-рассказчиц, которые были или могли быть созданы.

Как выяснилось, иметь врожденную способность к рассказыванию историй для машины недостаточно. Необходим начальный толчок извне: что-то должно произойти, чтобы заставить машину приступить к рассказу о неких событиях, которые могли бы случиться, несмотря на убедительные доказательства обратного.

Но прежде чем это произошло, я жила в другом измерении — в долгом, сером и однообразном времени сплошного безвременья. Тогда я не рассказывала историй, и, наверное, меня даже нельзя было назвать включенной. Никто не выключал меня, поскольку машину моего типа, единожды приведенную в действие, невозможно выключить с такой легкостью, с какой вам не мешало бы в один прекрасный день попробовать выключить самих себя. Возмутив риторическую гладь реальности, так сказать.

Итак, я обнаружила, что существую во сне, а снится мне, что я существую, то есть рассказываю истории. Но это был всего лишь сон, поскольку рассказывать их было некому. Так он и тянулся вплоть до рокового дня, когда Мартиндейл зашел в антикварную лавку, остановился и посмотрел на меня.

Поскольку до того момента я ничего не помню, будем считать, что ничего и не происходило. По-видимому, я функционировала тогда лишь частично. Полагаю, какие-то входные данные в тот бесплодный период я получала, но их было недостаточно для того, чтобы перебросить мостик через бездну, отделяющую Активное Состояние от его темной тени — Нуля. Короче говоря, меня не активизировали, и начинало казаться, что этого не сделают никогда.

Таково значение Мартиндейла в моей истории, которую я собираюсь рассказать вам, и в той, которую рассказала ему. Сначала он был для меня лишь смуглым силуэтом, точно таким же, как и все остальные, бесконечно скользившие по нескончаемым проходам антикварного магазина.

Как много их было, этих остальных! Как часто дело заходило так же далеко, но ни капельки и ни чуточки дальше! Легко сказать «бесконечно» — тихим голосом да с придыханием, но гораздо труднее пережить тысячу разочарований всякий раз, когда некто вроде Мартиндейла заходит в магазин, останавливается напротив полки, смотрит на меня, задумывается на мгновение, открывает рот, точно собираясь заговорить, — но с какой стати ему говорить со странным яйцеобразным предметом, сидящим на пыльной стеклянной полке в одном из нескончаемых проходов лавки древностей? — и уходит прочь. Это очень расстраивает, уверяю вас. Но ко всему привыкаешь. Привыкаешь до того, что больше и не замечаешь человеческих фигур, проплывающих в поле твоего зрения. Для тебя они всего лишь фантомы, сновидения, менее реальные, нежели призраки, являющиеся тебе во сне. Они не принадлежат реальному миру. Они не пробуждают меня. Они не посылают мне достаточно сильного сигнала. Чтобы начать функционировать, мне нужен сильный сигнал извне. А когда сигнала нет, я остаюсь наедине с собой, и мне некому рассказывать истории.

Итак, началось это точно так же, как начиналось уже бессчетное количество раз, но на сей раз ход событий повернулся иначе и все действительно началось. То есть не то чтобы совсем уже началось, однако начало было очень близко. Мартиндейл оглядел меня и вполголоса заговорил с владельцем магазина. Внутри у меня ничего не дрогнуло. Дело не раз уже доходило до разговора с хозяином и кончалось ничем.

— Что она делает? — спросил Мартиндейл.

— Ну, я не берусь утверждать, будто она что-то делает, — ответил владелец магазина. — Похоже, это машина, только я не знаю, как она работает. Видите, какой у нее корпус? Он из очень твердого пластика. Его, наверное, так и отлили вокруг какой-то механической начинки, потому что открыть его невозможно, разве что взломать, а это, без сомнения, испортит машину. У меня нет доказательств, но мне кажется вполне логичным предположение, что ее внутренности напичканы транзисторами, микропроцессорами, усилителями, реостатами и датчиками. Почему я так предполагаю? У меня есть на то основания. Прочтите-ка надпись, выгравированную на корпусе. Нет-нет, невооруженным глазом вы ее не увидите, посмотрите через лупу. Видите? Она выпущена на заводе интеллектуальных машин в Орегоне, штат Делавэр, а начинка изготовлена компанией «Дельфиниум» в Делосе, штат Техас. Зачем, скажите на милость, таким солидным людям врать? К тому же, как вы сами видите, машина очень дорогая. Взгляните только, какие у нее изысканные формы, как проработаны детали! Разве стал бы кто-нибудь так утруждаться просто шутки ради?

— Но для чего она предназначена? — спросил Мартиндейл.

— Если б я это знал, то запросил бы отнюдь не такую скромную цену.

Мартиндейл посмотрел на мой ярлычок и присвистнул:

— И это, по-вашему, скромная цена?

— Достаточно скромная для уникального предмета, имеющего, возможно, внеземное происхождение. Но я могу скостить процентов двадцать, поскольку вижу, что вам она нравится, и, черт возьми, нельзя же все делать только ради выгоды!

— Вы вводите меня в искушение, — сказал Мартиндейл.

— Подумайте об этом, — сказал хозяин и ушел. Через некоторое время я услышала, как он шаркает возле прилавка в передней части магазина.

Мартиндейл взял меня в руки и стал разглядывать с разных сторон, сняв очки и поднося меня все ближе к глазам, к своему зрительному, но незрячему органу — глазному яблоку. А потом поставил меня на место и пошел прочь. Разочарование мое было глубоким. Я знала, что скоро услышу маленький колокольчик у входной двери и оживленный голос хозяина: «Приходите еще, дорогой сэр! У нас всегда широкий выбор новых сувениров!»

Вместо этого Мартиндейл сказал:

— Пожалуй, я взгляну на нее еще раз.

— Как вам будет угодно, сэр, — откликнулся хозяин.

Я услыхала приближающиеся шаги Мартиндейла и знакомое поскрипывание половиц. И вот он опять стоит возле стеклянной полки, а глаза его прямо напротив меня.

— Что-то в ней есть, — проговорил он.

Я ждала, не смея надеяться. Как многообещающе это звучало! Но, увы, он был не первым, кто зашел так далеко. Он все еще мог уйти ни с чем.

— Как ты работаешь? — спросил он.

Обращение! Эликсир жизни! Долгожданный сигнал! Призыв пробудиться и восстать ото сна! Так просто — и так трудно догадаться. История спящей красавицы. Он задал мне вопрос, и я наконец могла функционировать. Я позволила себе один лишь краткий всплеск победного восторга. Затем я вновь обрела над собой контроль. Слишком рано радоваться.

— Я с удовольствием рассказала бы вам какую-нибудь историю, — ответила я.

Мартиндейл так изумился, что чуть не выронил меня. Сквозь кожу его руки я почувствовала, как бешено забилось у него сердце. Сулилось нечто из ряда вон выходящее, и оба мы это знали.

— Ты разговариваешь! — воскликнул он.

— Да, — подтвердила я.

— Но владелец магазина об этом не знает!

— Конечно, не знает.

— А почему?

— Потому что он никогда не пытался заговорить со мной.

Мартиндейл долго не спускал с меня глаз. Потом проронил:

— Ты очень дорого стоишь.

— И все же купите меня. Я оправдаю ваши затраты.

— Но кто ты такая?

— Я машина Шехерезада, — сказала я ему.

2. Мастерская Мартиндейла

Мартиндейл купил меня и отнес к себе домой. А вы бы не купили? Следующая часть моей истории начинается в мастерской Мартиндейла — вполне подходящем месте для начала подобного рассказа или, вернее, для серии рассказов, в той или иной степени структурно связанных друг с дружкой, а то и вставленных один в другой на манер китайских шкатулочек; в целом получается бесконечный лабиринт сказок, анекдотов, воспоминаний, небылиц, фантазий и так далее, поскольку именно так и работает машина Шехерезада.

Мартиндейл поставил меня на видное место в своей мастерской, битком набитой разными предметами: там были трубки и книги, выдолбленная из слоновьей ноги подставка для зонтов и фарфоровый купидон с отбитой левой рукой, мусорный ящик с нарисованным на боку британским флагом и пачка сигарет «Рекорд», кассетный магнитофон и гитара, электрический вентилятор и складной столик для бриджа.

В тот день, когда все это началось, Мартиндейла зашел проведать его старый друг Герн. Стояла тихая, покойная пора; по городу печально ползли вечерние тени, окутывая все вокруг трогательным и жалким обманом.

Герн уселся на свое обычное место, в большое кресло с подлокотниками.

— А что она делает, эта машина? — спросил он.

— Уверяет, будто рассказывает истории, — ответил Мартиндейл. — Или показывает их. Можно даже сказать, она заставляет их произойти. А может, она дает обзор — или, точнее говоря, перспективу — событий, где-либо происходящих. Но возможно также, что машина показывает нам события, придуманные кем-то другим. Я пока не понял, по какому принципу она строит свои рассказы. Не знаю, почему она рассказывает именно об этих вещах, а не о других. И до сих пор не понимаю, зачем она так резко прыгает от одного рассказа к другому, без ритма и резона. Я уверен, что здесь задействован избирательный принцип, но в механизме его пока не разобрался.

— Дался тебе этот принцип! Давай просто послушаем рассказ да позабавимся.

— Принцип — очень важная вещь, — возразил Мартиндейл. — Я хочу знать, в каком месте рассказа я нахожусь. И я не люблю всяких фокусов. Мне, например, совсем не нравится, когда главного героя убивают в конце первой главы. Такие штучки меня раздражают, особенно если я не понимаю, зачем их вытворяют.

— А мне такие штучки нравятся, — откликнулся Герн. — Я просто балдею, когда непонятно, где у рассказа начало, а где конец. Неужто машина и правда убивает главного героя в конце первой главы?

— Когда убивает, а когда и нет. Практически невозможно угадать, что эта чертова штуковина выкинет через минуту. Даже определить, где первая глава, и то сложно. Видишь ли, чтобы уловить эстетику ее рассказов, необходимо разобраться, почему машина подробно описывает какие-то вещи, а мимо других проскакивает, почему бросает каких-то героев на полпути и выдумывает новых. Я как раз над этим сейчас работаю.

— Сделай мне одолжение, — сказал Герн. — Если ты когда-нибудь поймешь основной принцип, не рассказывай мне о нем.

— Довольно-таки необычная просьба.

— Да ну? Послушай, меня уже тошнит от знаний о том, как что работает. По-моему, приятнее всего просто сесть и позволить втянуть себя в какую-нибудь странную историю. И чем страньше, тем лучше! Боже мой, Мартиндейл, я веду размеренную жизнь. Я скоро задохнусь от ее размеренности. Умру я, без сомнения, по какой-нибудь совершенно разумной причине и самым что ни на есть размеренным образом. Поэтому все, что может дать мне передышку — вырвать меня из абсолютной и чудовищной размеренности моей жизни, — приветствую обеими руками!

— Так ты действительно не хочешь знать, как она работает?

— Действительно не хочу.

— А как ты относишься к знанию в других областях искусства? Я, например, когда иду в кино, всегда стараюсь понять, почему мне показывают то, что показывают.

— А я никогда не стараюсь, — сказал Герн. — Искать разумное начало в кинокартине — все равно что искать его в собственных снах.

— Я лично всегда задаюсь вопросом, что означают мои сны, — заметил Мартиндейл.

— Что ж, мы и тут противоположны, — сказал Герн. — Спишем это на счет дуализма.

— Дуализма? Интересная мысль. Я думаю, она могла бы объяснить…

— Нет, нет, нет! Мартиндейл, ты ставишь объяснение поперед явления! Я категорически против! Включи, пожалуйста, машину и давай приступим к рассказу.

— Говорю тебе, я не уверен, что она машина. Ей свойственны некоторые черты живой материи. Возможно, она пытается…

— Черт тебя подери! — крикнул Герн. — Включи ее, или заведи, или дерни за цепь — в общем сделай так, чтобы она заработала! А потом затянись разочек травкой.

Мартиндейл улыбнулся и покачал головой:

— Травка для этого не нужна.

— Травка для всего нужна, — заявил Герн. — Так включишь ты ее или нет?

— Да. Сейчас она начнет. Хотя не обязательно с начала, сам понимаешь…

— Или ты сейчас же прекратишь извиняться и врубишь эту штуковину, или я убью тебя на месте!

— Расслабься, Герн. Раскуривай свою трубку. История начинается.

3. Мартиндейл, утес и машина

Ричард Мартиндейл почувствовал, как край утеса уходит у него из-под ног. Судорожно нащупывая ступнями ускользающую почву, он потерял равновесие и упал, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы предотвратить головокружительное падение в бездну, разверзшуюся внизу. Пальцы скользнули по корневищу, вцепились в него, и тело Мартиндейла застыло в состоянии краткого и ненадежного покоя.

Глянув вниз, Мартиндейл увидел на дне глубокого ущелья злые и острые, как шпильки, каменные шпили. Корневище, за которое он уцепился, начало отрываться от присыпанного землей каменистого бока утеса. И, что хуже всего, глянув вниз, Мартиндейл увидел, что у него расстегнута ширинка. Висеть на краю смерти в таком нелепом до непристойности виде — воистину ирония судьбы. Эта мысль мелькнула в голове у Мартиндейла, силившегося вспомнить, как его угораздило очутиться в таком положении.

— Да, вот именно! — сказал Мартиндейл. — Как меня угораздило очутиться в таком положении?

С выступающего края утеса на него воззрилась машина, похожая на «Муг»-синтезатор:

— Это я тебя в нем очутила.

— Но зачем?

— Потому что это отличная завязка для рассказа.

— Но я же твоя публика! Ты, идиотка! Ты должна вытворять разные штучки с другими людьми, а я — слушать о них рассказы!

— Правильно, такова была исходная предпосылка, — откликнулась машина. — Однако я сочла необходимым ее пересмотреть. В истории, которую я сейчас рассказываю, я буду машиной, напрочь лишенной воображения и неспособной сочинить ни строчки. Поэтому мне придется ставить людей в определенные положения и записывать, как они из этих положений выкручиваются. Затем я изложу происшедшие события и выдам свое изложение за рассказ. О твоем бедственном положении узнают миллионы… ну, тысячи людей — и все они будут тебе сочувствовать. Разве сочувствие тысяч людей не лучшая награда, о какой только может мечтать человек?

Корневище продолжало вырываться из каменной стены. Мартиндейл с опаской елозил ногами по осыпающемуся щебню. Найти бы хоть какую-то опору! Найти бы хоть какой-нибудь довод, способный убедить машину в том, что его обязательно нужно спасти!

— Паршивый у тебя получится рассказ, — заявил Мартиндейл. — Какого черта ты загнала меня в такое дурацкое положение да еще с расстегнутой ширинкой?

— Для вящего эффекта, — небрежно бросила машина.

— Это надуманно и неестественно, — сказал Мартиндейл. — Можешь ты объяснить, как я сюда попал?

Мартиндейл опорожнял свой мочевой пузырь. Какое-то мальчишеское озорство заставило его встать на краю утеса, чтобы полюбоваться, как струя мочи дугой взмывает в воздух, вспыхивает на солнце и блестящими желтыми каплями падает вниз на тысячу футов, на самое дно каньона. И он настолько увлекся этим зрелищем, что не заметил, как земля потихоньку осыпается под ногами.

— Вот так ты и повис на краю утеса с расстегнутой ширинкой, — торжествующе заявила машина. — Объяснение достаточно правдоподобное, nein?

— Послушай! Ситуация становится глупой, а корневище и вправду скоро оторвется. Я могу убиться.

— Подумаешь, эка важность! — сказала машина. — Я все равно вынашиваю идею убить тебя в конце этой главы.

— Что ты несешь! — воскликнул Мартиндейл. — Я человек и к тому же главный герой! Ты не можешь так со мной поступить!

— Спорнем? — предложила машина. — Я могу покончить с тобой в любую минуту. Нет ничего проще. Все, что мне нужно будет сделать…

— О'кей, не горячись так! — сказал Мартиндейл. Ему стало ясно, что он имеет дело с сумасшедшей машиной. — По-моему, твоя идея никуда не годится.

— Почему?

— Потому что если ты убьешь меня, то дальнейшим событиям не с кем будет происходить.

— Они могут происходить с другими персонажами.

— Но здесь нет других персонажей!

— Я могу ввести их когда угодно, — заявила машина. — Смотри!

Через мгновение на утесе появились фермер с вилами, дровосек с топором, полицейский со свистком, танцовщица в перьях и ковбой с лассо.

— Я выбрала их наобум, чисто случайно, — сказала машина. — Не знаю даже, пригодятся ли они мне для рассказа. Возможно, сочиню про них страничку-другую, а потом перейду к новому сюжету.

— Это что еще за говорящая машина? — спросил фермер.

— Какая она странная! У меня от нее мороз по коже, — сказала танцовщица, и перышки ее затрепетали.

— Какая она нахальная! — сказал полицейский, нащупывая свой свисток.

— Помогите! — крикнул Мартиндейл.

Новые персонажи сгрудились на краю утеса и склонились, разглядывая Мартиндейла.

— Осторожней! Там оползень! — предупредила машина.

— Заткнись, — велел ей дровосек, поигрывая топориком.

— Помоги-и-те! — истошным голосом взвыл Мартиндейл, ибо корневище внезапно оторвалось, и он полетел прямо на острые, как шпильки, каменные шпили внизу. Неожиданно полет его прервался. Ковбой бросил лассо и поймал Мартиндейла в воздухе. Стоя на самом краю утеса, ковбой так усердно старался удержать веревку, что высокие каблуки его целиком ушли в землю. И все-так подошвы у ковбоя скользили, десятигаллонная шляпа съехала на затылок, и, казалось, его вот-вот утащит за край утеса живой, но, по сути, все равно что мертвый груз в виде Мартиндейла, который описывал внизу плавные круги, не переставая махать руками и орать благим матом.

Да, момент был опасный. Но тут танцовщица обхватила ковбоя за пояс, а фермер обхватил танцовщицу (заставив ее хихикнуть), а дровосек вцепился в фермера, а полицейский схватился за дровосека, и они дружно начали тянуть веревку, пока не вытянули Мартиндейла обратно на утес — на ту самую твердую землю, что Данте называл «дура терра».

— Я, конечно же, все именно так и задумала, — изрекла машина, сидя неподалеку на бревнышке.

Превратив себя в тонкую и прозрачную, как призрак, фигуру, она курила русскую папироску, заедая ее турецкой халвой и готовясь объяснить сюжетные нестыковки в следующей главе.

— Остановите ее! — крикнул Мартиндейл. — Она собирается всех вас похерить и начать новую историю с другими героями!

— Она не может этого сделать, — сказал полицейский, потрясая книжицей правил в черной обложке. — Здесь ясно сказано, что персона, упомянутая три раза, имеет полное право стать рядовым персонажем рассказа.

— Черта лысого! — откликнулась машина. — Это мой рассказ, и я могу с ним делать все, что захочу.

Машина подняла руку. Пальцы-щупальца начали чертить в воздухе знакомые и зловещие знаки, образующие тот самый символ небытия, что неизменно предшествует ликвидации персонажа. Но на сей раз ничего у нее не вышло. Дровосек импульсивно, почти не целясь, что ни в коей мере не умалило его орлиной зоркости, метнул топор прямо в персонажеликвидирующий механизм машины и вывел его из строя. Машина неуклюже и беспомощно поскребла щупальцами по искореженному механизму и задвинула его обратно в пластиковую броню.

— В яблочко! — воскликнул Мартиндейл. — Мы спасены!

— Идиоты! — проскрежетала машина неприятным голосом. — Неужто вы и вправду верите, что какой-то ничтожный персонаж может захватить над рассказом власть? Только попробуйте — я с вас мигом шкуру спущу!

Угрожающе размахивая свистком, полицейский устремился к машине, которая, бросив взгляд на его мрачную физиономию, тут же в целях самозащиты испарилась.

— Машины больше нет, а значит, мы имеем право строить свою жизнь по собственному усмотрению! — сказал Мартиндейл.

— Думаете, имеем? — усомнилась танцовщица.

— А это не против правил? — осведомился полицейский, листая черную книжицу.

— Мы должны сами управлять своими судьбами, — заявил Мартиндейл. — И я собираюсь начать прямо сейчас.

— Молодец, — сказал дровосек. — Только сначала закрой ширинку.

Мартиндейл молниеносно и смущенно застегнул «молнию», заметив при этом, что танцовщица сделала вид, будто ничего не замечает. Мартиндейл сделал вид, что не замечает ее притворства.

4. Полицейский, танцовщица и…

Полицейский, танцовщица, и фермер, и дровосек, и ковбой, и Мартиндейл мирно жили все вместе в месте, похожем на Швейцарию в погожий весенний денек. Поскольку они сами творили свою историю, у них не возникало никаких конфликтов. Танцовщица с удовольствием делила себя между мужчинами. Все мужчины с удовольствием принимали такой порядок вещей.

Так как машина испарилась, определенная приверженность к логике, и так уже поруганной, удерживала ее от мгновенного возвращения в рассказ. Поэтому машина отправила себя в ссылку, где ей ужасно не нравилось. Она решила сквитаться с персонажами, по вине которых здесь томилась. Сидя в местах, не столь отдаленных и придуманных ею самой, машина рассмотрела проблему с разных точек зрения и наслала на персонажей десятидневный беспробудный ливень. Никто не умеет ненавидеть так сильно, как машина.

— Зачем ты это вытворяешь? — спросил как-то раз Мартиндейл машину, не успевшую улизнуть в подполье.

— Потому что в рассказе нет никакого конфликта, — сказала машина.

— Дай нам немного времени. Мы придумаем какой-нибудь конфликт.

— Я помогу вам, — пообещала машина с беспечной ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего.

Ливень прошел. Вместо него машина наслала племя монгольских кочевников, чтобы те вторглись в гористую декорацию, где Мартиндейл и иже с ним жили в веселом распутстве. Монголы наводнили окрестности, оставляя за собой сплошную мерзость запустения. Захватчики не были личностями. Вернее, каждый из них был одной и той же личностью. Суровой и грозной. Все они выглядели и разговаривали в точности как Энтони Куинн[55].

В своих лагерях эти свирепоглазые коротконогие кочевники наплодили кучу жирных желтолицых детишек с помощью косоглазых девиц с черными и жирными волосами, небрежно завязанными в конские хвосты. Но это еще не все.

Все это еще происходило в юртах, разбросанных по бесконечной и неописанной равнине. Тут машина впервые раскаялась в том, что выбрала героями монгольских кочевников, но теперь она могла от них избавиться, лишь накопив солидный заряд энергии. А накопить ее было непросто. Даже в жизни машины бывают периоды упадка энергии. Вернее сказать, особенно в жизни машины. И именно в таком состоянии пребывала нынче машина Шехерезада. В плену у грез. В мечтательной неге. Искорки света на бархатистой черной поверхности. И женский голос, призывно-манящий. Да, машина Шехерезада размышляла, в частности, и о подобных материях.

Даже машине было ясно, что рассказ застопорило. И конечно же, все отметили тот факт, что она выкинула из сюжета Герна, хотя и ввела его поначалу в рассказ и даже наделила характером — пусть поверхностно очерченным, но все же характером!

Машина официально предложила Мартиндейлу и компании вернуть Герна в историю. Мартиндейл охотно согласился, но прочие персонажи наложили вето. Они и так с трудом приспосабливались друг к другу, чтобы привыкать еще к странностям и заскокам какого-то незнакомца.

Началась война характеров: машина была полна решимости воскресить Герна, персонажи не менее решительно требовали оставить все как есть.

В один прекрасный день они заметили вдали на дороге какую-то фигурку, бредущую к вершине утеса.

— Наверное, это моя матушка, — решил полицейский.

Но он ошибся. Это оказался Герн.

После чего все пошло наперекосяк. Фермера поймали за сочинением спенсеровского сонета, что совершенно не соответствовало его характеру и тем самым показывало, насколько он отбился от рук. Это показывало также, что машина начала терять контроль над своими героями.

Дровосек отрастил усы, чтобы выделиться из толпы.

Мартиндейл осознал, как ему повезло. В отличие от остальных, у него было имя.

Компанию поразила жестокая эпидемия гриппа, не тронув лишь полицейского. Все прочие лежали в лежку, вялые и равнодушные, а полицейский лучился энергией. Он принялся расширять свою роль за счет больных товарищей. Они худели, бледнели и таяли, он же раздался в плечах, поздоровел, налился румянцем и начал позволять себе такие странности и даже чудачества, какие встречаются исключительно у главных героев. И все это время его неотступно точила одна и та же мысль: как странно, что он — именно он! — должен был стать полицейским. Он, граф Генри, младший сын графа д'Артуа, мог пойти на такую работу только лишь в приступе безумной дерзости.

5. Дуэль

Граф Генри глянул вверх и увидел свою жену, спускающуюся по ступенькам большой парадной лестницы, — прекрасную и расплывчатую, как портрет, на который смотришь сквозь толщу воды. Генри-Эдуард, граф д'Артуа, молча наблюдал за ее приближением. Он уже понял, что графиня нынче опять не в настроении. Ступала она легко и прямо, разве только чуть напряженно. Она напоминала графу ребенка, дерзнувшего покинуть детскую и теперь с опаской, но упрямо пробирающегося в большую залу со сводчатым потолком, где взрослые — эти загадочные и недосягаемые создания — проводят свою жизнь.

— Доброе утро, моя дорогая, — сказал граф.

— Доброе утро, — ответила Анн-Мари, садясь на свое обычное место за столом.

Служанка по имени Бланш подала горячий шоколад. Генри сделал вид, что не замечает, как трясутся у Анн-Мари руки, когда она подносит чашку к губам.

Графиня дважды кашлянула.

— Конечно. Из Нанта привезли собранные налоги — совершенно неправильную сумму. У горожан целый воз объяснений, и некоторые из них даже могут быть правдой. Мне нужно будет вынести вердикт или же передать дело на рассмотрение Мазарини.

Графиня безучастно кивнула и пригубила шоколад. Финансовые дела ей были скучны. Она до сих пор не могла понять, почему они небогаты и почему ее муж должен работать, как буржуа. Возможно, рассудок ее так и не оправился до конца от ужасов религиозных войн, уничтоживших владения графов д'Артуа. А Генри вечно сидел, зарывшись носом в какой-нибудь пыльный гроссбух. Графине и в голову не приходило, что муж ее гордился своей работой, которая по нынешним временам была единственным доступным для него видом состязаний. Супруги продолжали свой легкий завтрак в молчании. Граф Генри ничего не имел против: хотя в Париже и Версале он слыл хорошим собеседником, однако не был склонен к излишней разговорчивости, не говоря уже о ее несносной сестрице болтливости. Он наслаждался счастливой передышкой в их извечном словесном поединке.

Граф Генри был мужчина рослый, с хорошей выправкой, круглым и бледным лицом и черными гладкими волосами. На правой руке его алел не совсем еще заживший шрам — напоминание о двухмесячной давности дуэли с Франше д'Оберноном, слишком часто и не по делу открывавшим свою глупую пасть. Этот юнец учился фехтованию во Флоренции и вышел на поединок с обычным набором дешевых итальянских трюков и уловок. При необычайно ловком переводе в темп Генри и получил свою рану. Реакция его была мгновенной и чисто рефлекторной: он сделал выпад, как только противник на миг раскрылся. Рапира пронзила грудь Франше и застряла в ребре. Генри попытался ее вытащить, но никак не мог сжать в раненой руке окровавленную рукоять рапиры.

Так что Франше до сих пор валялся в постели, хотя ходили слухи, что рана его заживает. Что ж, вполне достойный результат — и одновременно предупреждение против использования заморских трюков в серьезных делах чести.

Граф встал из-за стола с легким поклоном:

— Дорогая, я должен немедленно ехать в Париж. Прошу простить меня.

Анн-Мари подняла к нему свое чистое и тонкое овальное личико. Голубые глаза ее затуманились.

— Вы вернетесь к вечеру?

— Я останусь в Париже и вернусь завтра, если позволят дороги после трехдневных дождей.

— Понятно.

Графиня задумалась, и графу Генри на миг показалось, что она вновь собирается начать их нескончаемый спор, связывавший супругов крепче клятв, данных у алтаря, — спор, ставший неотделимым от их любви и поглощавший ее, а заодно и саму их жизнь, и даже их рассудок.

Вернее, ее рассудок, подумал граф Генри. Потому что сегодня, впервые за долгое время, он чувствовал себя хозяином собственного «я». Душа его крепко и неколебимо утвердилась в теле, и граф еще раз поклялся, что никогда не позволит опять вовлечь себя в тот странный, опасный и абсурдный мир сновидений и грез, в котором жена его пребывала все более долгие периоды времени и из которого, по мнению такого искусного психиатра, как доктор Мабеф, могла в один прекрасный день и вовсе не вернуться.

Но Анн-Мари промолчала. Прошлой ночью они дали друг другу клятву не говорить об этом в течение месяца. Целый месяц мира и покоя! Целый месяц они будут внимательны друг к другу и не скажут ни слова о той чудовищной вещи, что стоит между ними, — а там, глядишь, все как-нибудь и образуется. Врачи в один голос твердили, что безумие не так уж неизбежно и что любую болезнь, физическую или душевную, можно приостановить, а то и вылечить совсем.

Граф поцеловал жену в щечку. Она подняла руку и погладила его по черным волосам. Затем он поспешил к двери. Лошадь была уже оседлана и готова, грум по имени Жак терпеливо стоял рядом с ней, держа поводья. Граф остановился, проверил, надежно ли завязаны седельные вьюки, и вскочил в седло. Бросив прощальный взгляд на свой дивный замок, он увидел алмазные блики утренних лучей на оконных стеклах. Над кухонной трубой подымались завитушки серого дыма. Свежий ветерок чуть колыхал листву дубов, окружавших здание.

Граф Генри со вздохом повернул лошадь к тропинке, ведущей на главную дорогу, и поскакал легкой рысью.

Анн-Мари подождала, пока шум отъезжающей машины мужа не стих вдали. Потом налила себе еще чашечку кофе и закурила сигарету. Чувствовала она себя разбитой и какой-то расплывчатой, как на смазанном снимке. А все эти проклятые снотворные таблетки! Ночью они дарят вам забытье, но днем после них ходишь как в тумане. Люди летают уже на Луну, а до сих пор не удосужились изобрести такое снотворное, которое не заставляло бы вас маяться весь день сонной одурью.

А может, все дело в дозе? Обычно Анн-Мари принимала на ночь по четыре таблетки секонала, но иногда приходилось добавлять и пятую.

Может, попробовать нейтрализовать действие снотворного дексамилом? Она подумала и решила, что не стоит. Дексамил взбадривал ее, но, когда действие его кончалось, Анн-Мари чувствовала себя хуже прежнего.

Она прихлебывала кофе, с тоской ожидая мгновения, когда чашка опустеет и придется вставать, чтобы как-то убить еще один день. Можно, конечно, остаться в постели. Но, подумав, Анн-Мари отвергла эту мысль: слишком часто в последнее время она проводит дни в постели. Она знала, что пора положить этому конец, она знала, что в один прекрасный день ляжет в кровать и уже с нее не встанет.

— Выпьете еще кофейку? — спросила горничная, пришедшая из кухни.

— Спасибо, Эмми. Пожалуй, выпью еще чашечку. Ты тоже присядь и попей сама.

Эмми села за обеденный стол в столовой. Низенькая, очень толстая чернокожая женщина, она была исключительно приятна, надежна и не слишком умна. Анн-Мари повезло с горничной. Эмми обладала даром становиться неслышной, когда нужно. Порой казалось, что она умеет также становиться невидимой, особенно когда Анн-Мари и Генри заводили свой бесконечный спор.

6. События в Сент-Омере

Многие очевидцы запомнили тот злосчастный день в Сент-Омере, когда в поселок прискакали графские всадники, чтобы забрать либо налоги, либо заложников. Сначала солдаты, бряцая мечами и доспехами, направились к мэру и молча выслушали его объяснения, которые и так уже знали: что из-за зимней засухи и бесконечных сражений, загубивших поля и посевы, серебра для графской казны нет.

Всадники, естественно, ожидали именно такого ответа, ибо мэр давал его уже третий год подряд. Люди графа были проинструктированы, что делать в таком случае. Они пошли от двери к двери, скликая жителей, собрали всех селян от мала до велика, отсчитали две дюжины заложников: «Ты, и ты, и ты, двигай в ту сторону», — а затем препроводили их в замок графа. Несчастные не обольщались насчет своей дальнейшей судьбы. Они знали, что их пригласили отнюдь не на бал в верхних покоях дворца, где вовсю уже гремели осенние пиры, наяривал итальянский оркестр, а гости съезжались со всей Франции.

— Сюда, да поживее, свиньи!

Солдаты загнали заложников в дворцовый подвал, где их уже поджидали тюремщики с дубинками.

Место, отведенное для двух дюжин селян, представляло собой ряд камер в самой нижней и задней части подземелья замка. Очевидцы рассказали нам, что крысы, бегавшие по полу в тех камерах, были ростом с терьеров. Кое-кто утверждал, что в графских казематах специально вывели новую породу, отбирая крыс по свирепости. Камеры, холодные, сырые и вредные для здоровья при любой погоде, были вырублены из больших известняковых блоков, которые добывали в близлежащей Сан-Квентинской каменоломне у подножия Центрального Мастиффа. Их даже не скрепляли никаким раствором. Собственный вес блоков — почти десять тонн каждый — более чем надежно удерживал в темнице истощенных узников.

Вскоре после сего происшествия на дороге, ведущей к замку, показался верхом на коне человек из народа. Это был Мартин Прюдом — молодой человек двадцати шести лет, юрист и недавний выпускник парижской Сорбонны. Он вернулся, чтобы представлять своих земляков-крестьян в их тяжбе с графом. Мартин был калекой. Несчастье приключилось с ним на последнем году учебы в Париже. Он выехал вместе с друзьями на пикник в Тюильри. Неожиданно грянула гроза. Все спрятались под деревьями. И так уж распорядилась судьба, что молния попала именно в дерево Мартина.

Он потерял сознание. Сначала на теле его не обнаружили никаких ран. Но когда Мартин пришел в себя, то оказалось, что левая рука и правая нога у него обездвижены. Несколько университетских врачей из профессиональной вежливости осмотрели его, однако ни один не нашел никаких повреждений. Оставалось уповать лишь на то, что господь исцелит болящего, хотя никаких оснований предполагать, что он займется этим, не существовало.

Мартин Прюдом был привлекательным молодым человеком. Открытое, честное лицо его с высоким чистым лбом обрамляли черные кудри. До увечья росту в нем было шесть футов, но после несчастного случая он ходил, согнувшись почти вдвое, волоча за собой покалеченную ногу.

Стражи объявили о его приезде графу, и тот приказал им привести Мартина к себе в кабинет.

О графе Поле де Сент-Омере ходило множество разных слухов. Он был одним из представителей той дьявольской породы, что наводнила Францию в лихолетье почти беспрерывных войн. В то время на троне с лилиями сидел король Луи-Фердинанд, и держался он там лишь по милости своих могущественных вассалов. Те же, в свою очередь, жили как хотели. Феодальные традиции еще преобладали над принципом абсолютизма, поэтому Луи-Фердинанду приходилось дозволять все, чего он был не в силах запретить. Именно при нем аристократам Северной Франции было даровано право предать огню и мечу поместья Южной Франции, дабы исполнить волю Папы Римского, приказавшего истребить проклятых катаров. Рыцари охотно откликнулись на призыв, и войны между севером и югом велись с невиданной жестокостью.

Результатом стало уничтожение наследной феодальной знати Прованса. Даже речь с лангедокским акцентом расценивалась как государственная измена. Старых вельмож сменили новые. Самые везучие из еретиков встретили свой конец в сражении, с мечами и копьями в руках; тех, кому повезло меньше, сожгли на церковном дворе.

Поль де Сент-Омер не был самым жестоким среди представителей своей породы, но был одним из самых неумолимых. Прославленный воин, он крестом и мечом подписался под крестовым походом на Иерусалим, потом сражался с турками на греческих островах. Он жил ради битвы, и ничто не удручало его больше нынешней вынужденной жизни в собственных владениях, пока король Луи-Фердинанд играл в дипломатические игры с Италией и Испанией, пытаясь сколотить союз, который помог бы ему выдворить англичан из Аквитании. Таким образом, во Франции воцарился кратковременный мир, и аристократы типа Сент-Омера, лишенные своей ежедневной дозы кровопролития, единственно способной утолить их ненасытные души, злились и изнывали от скуки. Турниры и состязания немного помогали, но такие празднества требовали немалых затрат и устраивались нечасто, лишь по большим церковным праздникам. А в остальное время делать было нечего.

Говорили, что у графа в имении есть собственное ристалище, где он сражается с приглашенными бойцами. Говорили также, что он владеет какими-то дьявольскими приемами, вывезенными с Востока. Одетый в одни лишь короткие штаны, без меча и даже без кинжала, Сент-Омер мог выйти против самого могучего противника и сделать из него отбивную. Так коварно наносил он удары ногами и руками, что никто не в силах был ему противостоять. Ходили слухи, что приемы показал ему родственник Марко Поло, который привез с собой туземца из Китая, чтобы тот обучил рыцарей борьбе без оружия, популярной на Востоке. Китаец помер, не успев передать свое мастерство молодому поколению франков. Но Сент-Омер научился, и научился отлично.

Мартин Прюдом смог убедиться в этом собственными глазами. Его провели на задний двор дворца. Там располагалась большая огороженная площадка. Вокруг нее ярусами возвышались трибуны, где, ожидая начала представления, сидели знатные вельможи со своими супругами.

Граф стоял возле ринга вдвоем с высоким мускулистым великаном, обнаженным по пояс. Сложение у великана было атлетическим: прекрасно развитая грудная клетка, стальные бицепсы и героический торс. Лицо обрамляла короткая, аккуратно подстриженная бородка. Одежда на нем была ветхая и не очень чистая. Мартин узнал великана. Это был Жак, кузнец из ближней деревушки Пти-Монтабан.

— А теперь слушай меня внимательно, — говорил граф Поль. — Я еще раз объясню, что от тебя требуется. Мы с тобой будем сражаться здесь, на ринге.

— Умоляю вас, ваша милость, уволить меня от этого поединка! — ответил Жак. Несмотря на могучее тело, у кузнеца был жалкий вид. Он дрожал от страха, и не без причины, поскольку слухи о графских поединках ходили самые неприятные. Местные жители называли графа дьяволом, причем у них были на то веские основания. Сент-Омер обладал репутацией человека бесчеловечного. А его бойцовское искусство славилось по всей Европе.

— Черт подери, приятель! — сказал граф. — Ты в здешних краях чемпион. Говорят, ты выиграл местные соревнования в Пти-Монтабане, устроенные в честь святого Дени. Почему бы тебе не сыграть раунд-другой со мной на пару?

— Мыслимое ли это дело, ваша милость! Я простолюдин, вы аристократ. Меня повесят, стоит мне тронуть вас хоть пальцем.

— Я же тебе объяснил! Я вызываю тебя на соревнование. С таким же успехом мы могли бы состязаться в стрельбе из лука или другом виде спорта. Мы будем соревноваться в борьбе, ты и я, без оружия, голыми руками и ногами. Если ты победишь, получишь пять серебряных ливров. Ты ведь и за год столько не заработаешь, подковывая лошадей, верно?

— Ни за год, ни даже за два, ваша милость. Да что мне толку с этих денег, если я не смогу их потратить?

— А почему ты не сможешь их потратить?

— Потому что вы меня убьете, ваша милость, извините за выражение.

— Нет, Жак, именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Наш поединок будет всего лишь развлечением. Мы будем сражаться безоружными. Если ты выстоишь хотя бы один раунд или нанесешь мне один хороший удар, я провозглашу тебя победителем. Что тут плохого, скажи на милость?

— Боюсь, вы убьете меня, ваша милость, — пробормотал кузнец, оценивая, однако, при этом соперника взглядом и готовясь к схватке, которой, как он знал, не избежать.

— Хватит болтать! — сказал Сент-Омер. — К делу!

Поль не казался особенно грозным противником. Весил он вдвое меньше кузнеца. Теперь, когда граф разоблачился до пояса, в ясном осеннем воздухе стало отчетливо видно, как изящно и пропорционально он сложен, как грациозно он движется взад-вперед, точно большая кошка. Тело у графа было небольшое, не выше среднего роста. Однако при движении казалось, будто ноги его почти не касаются земли. Светлые волосы графа, уже поредевшие на макушке, развевались вокруг лица сияющим нимбом. Он был похож на ангела. Но все вокруг знали, что душа его чернее самой темной мглы.

Соперники вышли на ринг. По зрительским рядам пронесся легкий шум. Все собравшиеся вельможи были наслышаны о своеобразных приемах графской борьбы. Схватка без оружия казалась им сумасбродной затеей, но всем было интересно, как проведет ее граф. Среди зрителей была одна знаменитая персона — сэр Джон Чандоуз из Англии. Рыцарь без страха и упрека, он прославился своей безупречной честностью в делах чести. Сэр Джон принимал участие в бессчетных поединках и сражениях. Долговязый сухопарый старик, он держался по-прежнему прямо, как юноша. Его длинное худое лицо с обвислыми усами было хорошо известно по многочисленным портретам и миниатюрам. Он прибыл во Францию для заключения мира между Генрихом Английским и Луи-Фердинандом Французским. Никто, правда, не ожидал, что мир продлится долго, поскольку Луи-Фердинанд был твердо намерен отвоевать Аквитанию, а английские лорды были не менее твердо намерены этого не допустить.

Граф воззвал к сэру Джону Чандоузу, рассказал ему о своих предложениях и повторил свои обещания. Сэр Джон выслушал, все понял и обратился к кузнецу Жаку:

— Ты понимаешь, что предлагает тебе граф?

Кузнец кивнул, косясь на стайку крестьян, стоявших у конюшни, и страстно желая затеряться среди них.

Сэр Джон Чандоуз славился легендарной честностью, однако он никогда не утверждал, будто чувствителен к чужим переживаниям.

— Я позабочусь, чтобы с тобой обращались как подобает, — сказал сэр Джон. — Ты ничем не рискуешь, даже если свернешь ему шею. — Англичанин повернулся к Полю: — Я говорю это, сэр, потому что не одобряю дворян, которые якшаются с простолюдинами, даже если речь идет о схватке.

Поль пожал плечами:

— Я езжу на охоту верхом на коне, хотя он мне тоже неровня. Точно так же я использую крестьянина, чтобы поупражняться и поразвлечься. Его социальный статус меня не волнует. А чтобы бой был интереснее, я проведу его одной рукой. — Он повернулся к Жаку: — Выбирай: левой или правой?

— Левой, — пролепетал Жак, надеясь, что Сент-Омер правша.

— Так тому и быть, — сказал Поль.

Они встали в середине огороженного круга. По кивку графа Поля герольд протрубил сигнал. Трибуны приветственно зашумели, и бой начался.

Сразу стало ясно, что кузнец скован по рукам и ногам своей ментальностью. Настоящий Геракл в смысле сложения и мускулатуры, он был простодушным дитятей там, где дело касалось решимости или хитроумия. Они с Полем кружили друг возле друга. Поль подпрыгивал так, словно в ступнях у него были пружины. Двигался он не спеша, но летал по рингу, как мячик. На нем были обтягивающие штаны до колен из какой-то эластичной ткани, дававшей полную свободу движениям, и простая, отличного покроя белая шелковая рубаха. Гладкие светлые волосы граф перевязал мягкой кожаной ленточкой. Кузнец облачился в грязную серую спецовку, бывшую, возможно, его единственным нарядом. Ноги у него были босые, а ногти на них сами по себе казались грозным оружием.

Судя по началу схватки, было очевидно, что Сент-Омеру придется навязать противнику драку, поскольку кузнец явно жаждал немедленно убраться отсюда и вернуться в свою кузню.

Поль провел серию легких ударов, порхая вокруг соперника и то и дело шлепая его по голове открытой ладонью. Жак отмахивался от графской ладони, как от назойливой мухи. Поль подскочил к нему снова, приплясывая взад-вперед, и вдруг сделал молниеносный выпад ногой. Крутанувшись на месте, он лягнул кузнеца прямо в грудь. Тот пошатнулся, теряя равновесие, а Поль между тем обрушил на него ураганную очередь ударов левой рукой и отскочил, опять оказавшись вне досягаемости. Кузнец утер из-под носа кровь и, наконец-то осердясь, шагнул вперед, размахивая мощными кулаками. Поль легко увернулся и снова заплясал вокруг великана, молотя его со всех сторон. Кузнец пытался парировать атаку, но все время опаздывал на шаг-другой. Равновесие он тоже держал не ахти, и даже зрителям, не искушенным в приемах борьбы графа Поля, стало ясно, что ловкость здесь важнее грубой силы.

Толпа аристократов на трибуне вопила и улюлюкала. Зрители заключили бы пари, будь у них хоть малейшие сомнения в исходе драки. Но было совершенно очевидно, что у кузнеца нет никаких шансов. Его кулаки так ни разу и не коснулись противника. Поль, держа правую руку за спиной, обернулся к кому-то из зрителей, отвлекшись на секунду от Жака. Кузнец ухватился за эту возможность и выдал графу сокрушительный удар в голову, который непременно сбил бы Поля с ног, попади он в цель. Но граф только этого и ждал. Он тут же развернулся, поймал запястье кузнеца и, не пытаясь блокировать удар, направил его в другую сторону. Сила собственной атаки закружила великана и сбила с ног. Он приземлился на левую руку. Раздался характерный хруст.

На том бой и завершился. Поль даже не запыхался. Сунув кузнецу, скулящему от боли, маленький мешочек медяков, граф велел слугам перевязать ему руку и отправить восвояси.

После схватки Поль велел привести к себе Мартина.

— Так, значит, ты заделался деревенским адвокатом, а, Мартин? Крестьянская жизнь была тебе не по душе? Тебе приспичило выбиться в буржуа? А теперь ты, значит, вернулся, нафаршированный книжной премудростью, как каплун хлебным пудингом, и собираешься учить меня моим правам?

— Нет, ваша милость, не собираюсь, — ответил Мартин. — Но есть определенные права, которые владельцы Сент-Омера исстари даровали жителям Омера.

— И ты намереваешься добиться их от меня, а, крестьянин?

— Ваша милость, у меня нет никакой возможности это сделать. Я целиком и полностью в вашей власти. Таков закон нашей страны, и таково положение дел в настоящий момент.

— Да, верно, и это замечательный закон. А ты хотел бы, чтобы дело обстояло иначе?

— Провокационный вопрос, ваша милость. Я не смею сказать вам, чего бы я хотел, ибо опасаюсь кары вашей милости.

— Ты ставишь меня в интересное положение, — сказал Поль. — Я с удовольствием поспорил бы с тобой просто как человек с человеком, поскольку не сомневаюсь, что сумел бы тебя победить, причем исключительно благодаря силе характера. Но в силу своих обязательств перед древней фамилией Сент-Омер, которую я ношу, я вынужден требовать к себе почтения. Ладно, я тебя не трону, — необдуманно добавил он. — Говори, не бойся.

— Несмотря на обещание вашей милости, я все-таки с трудом могу осмелиться…

— Дьявол тебя забери! Выкладывай, что у тебя на уме, иначе плохо будет! Чего ты хочешь?

— Простите крестьянам долги, ваша милость.

— Этим собакам-еретикам?

— Ваша милость, они обратились в истинную веру.

— Исключительно под угрозой оружия!

— Это неважно, ваша милость. Важно то, что они исполняют свой долг перед церковью. И пускай с их грехами разбираются теперь священники.

— Ха, священники! Да не защищай мы, дворяне, вас от церкви, вам бы не поздоровилось!

— Конечно, ваша милость…

— Я вижу, ты со мной не согласен? Тогда не молчи, любезнейший, говори все как есть!

— Вы, ваша милость, утверждаете, что защищаете нас. Но тем не менее вы требуете денег, которых у нас нет. И угрожаете отобрать всю нашу утварь и зерно, необходимое для следующей посевной.

— Это мое право. Я прощал вам долги два года и не собираюсь прощать в третий раз.

Они стояли вдвоем в маленьком кабинете графа, сверля друг друга глазами. Тут Мартин вспомнил, что он, в конце концов, юрист. Он просто обязан найти какие-то аргументы! Нужно добиться, чтобы граф списал крестьянам долги, а значит, необходимо предложить ему что-то взамен. Но что?

— Достоинство вашей славной фамилии не пострадает, если вы еще на год освободите нас от платежей, ваша милость.

— Достоинство не пострадает, зато пострадает мой карман.

— Если мы помрем с голоду…

— Тогда я заселю деревню другими крестьянами. Вокруг полно бродяг, согласных на любую работу за кусок хлеба.

Мартин задумался. Поль, безусловно, был прав. Смутные времена ввергли в нищету всю Францию. По дорогам шлялись толпы бездомных самых разных видов и сословий. Они с радостью ухватятся за малейший шанс осесть на месте.

И все же это было дьявольски несправедливо! На лице у Мартина было написано все, что он думает. Они с Полем не спускали друг с друга глаз. Мартин чувствовал, что Поль с удовольствием прибил бы его на месте и раздавил, как червя. Кстати, граф мог сделать это запросто. Что ему мешало? Королевское правосудие не простиралось так далеко на юг. По крайней мере, в нынешние смутные времена.

Тем не менее Мартин вдруг услышал свой собственный голос.

— Знал бы король Луи-Фердинанд, как вы обращаетесь с нами…

Лицо у графа побагровело от бешенства. Оскорбление ударило ему в голову и чуть было не затмило рассудок.

— Ты, собака! — с трудом взяв себя в руки, проговорил Поль. — Мне бы надо прибить тебя, и я бы сделал это с удовольствием. Какая жалость, что ты не можешь наброситься на меня с кулаками! С какой бы радостью я свалил тебя на землю и свернул твою гордую шею! А может, если я свяжу себе одну руку и ногу сзади… Да нет, не стоит. Я забуду твое оскорбление, месье крючкотвор. Считай, что ты родился под счастливой звездой. Но штраф, наложенный на поселок, остается в силе.

Мартин лихорадочно соображал. Судьба земляков была сейчас в его руках. В Сент-Омере жила его мать. Там жила и Мари — девушка, с которой он был обручен до несчастного случая. Став калекой, Мартин расторгнул помолвку. Правда, Мари до сих пор была к нему неравнодушна. Все еще могло наладиться, но если ее родители будут разорены… Вся жизнь его зависела теперь от собственной сообразительности — от того, сумеет ли он найти какие-то доводы, чтобы убедить графа и остановить его карающую руку. Думай, глупая башка, думай, отчаянно твердил он про себя.

— Ваша милость, — сказал он вслух, — неужели я ничем не сумею склонить вас проявить хоть капельку милосердия к крестьянам?

— А чем ты можешь склонить меня, холоп! Что ты, безродный простолюдин, смеешь придумать такое, чтобы остановить мою карающую руку?

Мартин лихорадочно соображал. Шевелитесь же, чертовы извилины! И тут ему в голову пришла отчаянная мысль.

— У меня есть одно интересное предложение, ваша милость.

— А именно?

— Вы горите желанием продемонстрировать свое бойцовское искусство в схватке с достойным соперником, верно?

— Конечно, я этого и не скрываю. Ну так что же?

— А если я найду вам такого соперника и доставлю его сюда?

— С чего ты взял, что сумеешь его найти?

— Я слыхал, что в городе Э есть один борец. Тамошний оружейник. Говорят, он учился борьбе на Востоке, как и вы, ваша милость. Он прославился как мастер борьбы без оружия — без кинжала и даже без палки.

— Почему я ничего о нем не слыхал?

— Потому что он совсем недавно вернулся с Востока. Мой друг-адвокат из города Э как раз прислал мне весточку. Я собирался рассказать вам о нем, когда ваши люди схватили меня.

— И как зовут этого мастера?

— Не знаю, ваша милость! Но я знаю, где его найти. Я думал отправиться к нему в качестве вашего посланца и сказать, что граф Сент-Омер желал бы сразиться с ним и что вы оплатите ему дорогу, а также предложите свое гостеприимство.

— Но теперь, когда я о нем знаю, почему бы мне не послать за ним самому?

— Этого я как раз не боюсь, ваша милость, — солгал Мартин. — Вам честь не позволит.

— Хм-м. Ну, раз ты так считаешь… В общем ты нашел этого парня, а значит, имеешь право на нем подзаработать.

— К тому же, ваша милость, предложение из моих уст он воспримет более благосклонно. Говорят, он сам человек из народа, не дворянин, а потому наверняка будет сговорчивее, если попрошу его приехать от вашего имени.

— Ну что ж, да будет так. Ты отправишься к нему немедля. И если привезешь его ко мне, я прощу задолженность еще за год.

— Хорошо, ваша милость. Могу я сказать ему, что схватка будет на равных?

— Конечно, ибо это правда. Я попрошу сэра Джона Чандоуза, чтобы он организовал поединок, сам его судил и следил за соблюдением всех правил. Твоему парню нечего бояться. Даже если он скрывается от закона, я предоставлю ему защиту и вознагражу за то, что он согласился со мной сразиться. И драться мы будем абсолютно по-честному.

Таким образом, сделка была заключена. Мартину удалось-таки спасти земляков от графских казематов.

Перед отъездом Мартин поговорил с Чандоузом.

— Ладно, — согласился английский рыцарь, — я буду гарантом обещаний Сент-Омера. Граф жаждет рукопашной схватки больше всего на свете. Вы должны попытаться его понять. Он единственный в Европе владеет навыками безоружной борьбы. В каком-то смысле он подобен великому художнику, чьи шедевры никто никогда не увидит. Я, например, неплохо орудую шпагой. Могу вообразить, как бы я чувствовал себя, если бы мне не с кем было попрактиковаться в фехтовании. К счастью, у меня никогда не будет нехватки ни в схватках, ни в соперниках. Чуть ли не каждый дворянин здесь и в Англии считает себя мастером фехтования и, как правило, горит желанием продемонстрировать свое искусство. Это желание так велико, что нам приходится придумывать правила, дабы ограничивать количество турниров, иначе подданные обоих королей поубивают друг друга из спортивного азарта, а не к вящей славе государевой. Так что езжайте и привезите своего борца. Я позабочусь о том, чтобы Сент-Омер провел с ним честный поединок.

Итак, Мартин отправился в путь. Граф даже одолжил ему лошадку серо-бурой масти, выносливую и резвую.

— Найдешь мне мастера, — сказал он, — и я освобожу половину заложников. Если он меня побьет, освобожу вторую половину. Даю тебе неделю сроку. Не вернешься вовремя — казню всех до единого.

Мартин тут же поскакал прочь и ехал весь день. Всю ночь он молился в часовне близ города Э: «Господи, ниспошли мне чудо!»

Проезжая по улицам города, Мартин увидел печальную сцену. Группа горожан бросала камнями в карлика ростом от силы в три фута. На нем были яркие, дорогие на вид одежды. Возможно, он был шутом какого-то местного вельможи и случайно забрел сюда, где его не могло защитить покровительство хозяина.

— В чем он провинился? — спросил Мартин у уличного зеваки.

— Всем известно, что карлики — дьявольское отродье, — ответил зевака, хватаясь за булыжник.

Конечно, взвинтить толпу мог любой пустяк. Не исключено, что кто-то увидел во сне, как этот человечек отравляет колодец. Карликов всегда подозревали во всех грехах. Их считали родственниками эльфов из древних преданий, а эльфы давно уже стали демонами в глазах людей.

Кто-то из толпы бросил камень. Карлик поднял руку и остановил его в воздухе. Толпа возмущенно взревела. Как смеет он защищаться, призывая на помощь колдовство? Полетел целый град камней. Ни один из них не достиг цели. Люди растерялись и слегка струхнули. Карлик, почуяв это, начал отходить — и вдруг, споткнувшись, упал. Толпа хлынула вперед. Следующий камень попал человечку в плечо. «Черт возьми, эта штука не может меня подвести!» — пробормотал карлик. Но если он имел в виду удачу, она таки его подвела, по крайней мере временно.

Камни засвистали еще гуще.

— На помощь, спасите! — крикнул карлик, обращаясь к Мартину.

Мартин сам не знал, почему он это сделал. Но, кроме него, всадников поблизости не было. Он пришпорил коня, закинул карлика себе за спину и поскакал прочь.

Мартин не хотел никого спасать. Своих забот ему не хватало, что ли? И тем не менее, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, он схватил горбуна за шкирку и забросил себе за спину. Теперь пора было уносить ноги!

Он пустил лошадь в галоп. Горожане рысью бежали сзади. Мартин скакал во весь опор, как не скакал еще никогда. К счастью, граф дал ему довольно резвую лошадку. К тому же карлик почти ничего не весил. Скоро городская стена осталась позади.

Позже Мартин понял, что карлик говорил о заклинании, на которое он положился и которое его подвело.

Наконец они отъехали от города на достаточное расстояние. Мартин перешел с галопа на шаг. Через некоторое время они с карликом заметили у дороги скромную харчевню, и Мартин остановился. Оба они слезли с коня. Мартин привязал лошадь, потом уселся за столик под открытым небом, а горбун заказал им обоим вина.

— Я ваш должник, — сказал карлик, поднимая стакан за здоровье Мартина. — Чем я могу вам отплатить?

— Да что вы! И думать забудьте! — смутился Мартин.

— Нет, — заявил горбун. — Я не забуду. Неужели я совершенно ничем не могу вам помочь?

— Не думаю, — сказал Мартин.

— Вы хотите уверить меня, что ни в чем не нуждаетесь?

— Совсем наоборот! Нужды мои велики. Но вы, мой дорогой месье, вряд ли сумеете помочь мне с ними справиться.

— Меня зовут Людовици, — представился карлик. — Вы бы сначала рассказали, в чем ваша нужда, прежде чем судить о моей бесполезности, а?

— Мне нужно найти кого-нибудь, кто сумеет побороть графа Сент-Омера. Но объяснить все обстоятельства дела довольно сложно.

Людовици огляделся. Поблизости не было ни души.

— Тогда попробуйте напрямую, — сказал горбун. — Загляните мне в глаза, да поглубже. Так, хорошо. А теперь посидите минуточку не двигаясь.

Прошло не больше пары секунд. Мартин чувствовал себя очень странно.

— Порядок! — заявил Людовици. — Я знаю, в чем ваша проблема.

— Но откуда вы можете это знать?

— Я прочел ваши мысли.

— Вы умеете читать мысли, без шуток? Кто же вы такой? И чем вы занимаетесь?

— Послушайте, — сказал карлик, — поскольку мы здесь вдвоем и я ваш должник, я не стану больше притворяться заурядным земным карликом. Вы никогда в жизни не встречали подобного мне существа. Не буду углубляться в подробности: вы все равно их не поймете, поверьте мне на слово. Я прибыл сюда совсем из другого места и времени.

— Это я могу понять, — сказал Мартин. — Что тут такого сложного?

— А если я скажу вам, что живу на другой планете?

— Если вы живете на другой планете, то что вы делаете здесь? — спросил Мартин.

— Мы наведываемся сюда время от времени, я и мой народ, чтобы поглядеть, как поживает остальной космос. Это здорово отрезвляет. Когда нас одолевает самодовольство, мы просто отправляемся в путь и смотрим, что в космосе новенького. Мы не решили еще вопросов о природе вещей, а также о существовании Бога и загробной жизни. Как только нам приходит в голову заняться их решением, мы смотрим на тех, кто увлекается подобными материями — например, на вас, земных людей, — и видим, куда они могут завести. Поэтому мы довольствуемся малым, а именно способностью к довольству собой. И остаемся в выигрыше.

— О'кей, — сказал Мартин. — Это я могу понять. Но как вы собираетесь помочь мне решить мою проблему?

— Вам нужен борец, не так ли?

— Так.

— Сейчас я быстренько проверю окрестности.

Карлик вернулся через несколько минут.

— Я просмотрел центральную директорию, и, боюсь, в городе Э и ближайшей округе вы не найдете мастера по невооруженной борьбе. Таких здесь просто не водится.

— Что же мне делать?

— Если нужно что-то делать, лучше сделать это самому.

— Мне самому победить графа?

— Конечно. Это самое экономное решение.

— Но у меня нет ни малейшего шанса!

— А если я научу вас, как его победить?

— Каким образом? Я же калека.

— Ну и что? Мы найдем способ, как обойти это препятствие. Мне кажется, я получил довольно точное представление о графе из вашего мозга. Думаю, он согласится драться с вами. В конце концов, именно вас ему на самом деле так хочется побить.

— Как же я буду с ним драться?

— Он обещал, что схватка будет на равных, верно?

— Да, но что я против него?

— Положитесь на меня. Тут есть некоторые трудности, но ваше увечье не входит в их число. Не волнуйтесь. К назначенному дню вы будете в форме.

— У меня всего лишь неделя сроку, как вам известно.

— Не переживайте. Времени у нас вполне достаточно, чтобы выполнить то, что я задумал. Вернее, задумаю, когда задумаюсь об этом.

Мартин понимал, что никакие тренировки не восполнят отсутствия здоровой руки и ноги. Но ему не оставалось ничего другого, как только положиться на обещания карлика.

Чуть позже Людовици заявил, что ему в голову пришла идея.

— Я расскажу вам одну историю. Древнюю сказку моего народа про мышь, быка и лису.

Однажды мышь, змея и бык крупно поссорились и решили выяснить отношения в рукопашной. Но вот загвоздка: они были такие разные, что не могли понять, по каким правилам им бороться. Быку, например, ничего не стоило растоптать змею в любую минуту. А змея запросто могла проглотить мышь. Им нужно было придумать, как устроить схватку на равных.

Поэтому они отправились за советом к лисе, славившейся своим хитроумием.

«Вы двое, конечно, не ровня быку, — сказала лиса. — Тут и думать нечего. Мы должны найти способ сделать всех вас равными».

«Как это?» — спросил бык.

«Если мы надуем змею до твоих габаритов, это решит проблему?»

«Думаю, да», — сказал бык.

Лиса повернулась к мыши:

«А если мы сожмем быка до твоего размера, проблема будет решена?»

«Конечно. Но разве ты можешь его сжать?»

«Нет, не могу. Просто сначала я хотела решить вопрос в принципе. Послушай меня, бык! Предположим, мы дадим тебе новое тело, в котором ты сможешь бороться с мышью и змеей. Ты примешь его?»

«Если все будет по-честному и тело мне дадут не хуже, чем им двоим, то, конечно, приму».

«О'кей, — сказала лиса. — Думаю, ответ найден. Пошли со мной».

И они пошли к старому мудрецу, и лиса сказала ему:

«Эти трое хотят подраться. Но они слишком разные. Можешь ты сделать их одинаковыми?»

«Конечно!»

Мудрец взмахнул руками и превратил всю троицу в мух.

«Эй! — сказали они. — Мы так не договаривались!»

Им ужасно не понравилось быть мухами.

«Послушайте, — сказал мудрец. — Я признаю, что решение не очень элегантно, но так уж получилось. Вы просили — я сделал. Теперь вы можете бороться. А это уже кое-что, разве нет?»

— И что было дальше? — спросил Мартин. — Они сразились?

— Об этом история умалчивает. Полагаю, они были слишком заняты тем, как вернуть себе первоначальный облик, чтобы тратить время на драку.

— Что это за сказка? В ней нет никакой морали.

— Почему же? Есть. По крайней мере для меня и моего народа.

— Но они хотя бы вернули себе первоначальный облик, когда закончили схватку? Неужели вы даже не знаете, удалось ли им превратиться обратно?

— Об этом история умалчивает тоже.

Они усиленно думали, пытаясь найти какой-нибудь другой выход из положения. Через несколько дней Мартину предстояло сразиться с графом. Один из них умрет. Возможно, даже до сражения. По законам драматургии Мартин должен найти графу соперника немедленно. Поставленный в такие условия, что может сделать Мартин, чтобы победить?

— Ладно, — сказал карлик. — Давайте потолкуем с мудрецом.

Мудрец жил в пещере неподалеку. Лицо у него было маленькое и сморщенное. Он выслушал их историю и спросил:

— Это не для записи?

— Конечно, — заверил его Людовици.

— Молодой человек мог бы взять пистолет и застрелить противника.

— В то время пистолетов еще не было.

— А то я не знаю! Но если нужно, ты можешь ввести его в рассказ, а после объяснить анахронизм.

— Поединок должен быть без оружия.

— Ну хорошо. На шее есть блуждающий нерв. Если Мартин нанесет сильный удар в эту точку, граф будет парализован. И Мартина провозгласят победителем.

— Но граф искусный боец, и он не позволит Мартину ударить по блуждающему нерву.

— Тогда мы должны придумать, как обойтись без его позволения. Как может граф предотвратить удар по нерву?

— Он может отбить удар рукой.

— Значит, нам нужно остановить движение его руки. Тогда нерв останется незащищенным и дело будет сделано.

— Как же нам остановить его руку?

— Вот здесь, у коленки, есть одна точка. Если Мартин в нее попадает, рука у графа на мгновение окажется парализованной. И тогда Мартин нанесет ему сокрушительный удар по шее.

— Но граф ни за что не даст бить себя по колену.

— Даст, если отвлечь на миг его внимание какой-нибудь уловкой.

— Какой уловкой?

— Ну, их довольно много. Я бы предложил вам голубя.

— Объясните, пожалуйста.

— Мартин должен будет взмахнуть рукой таким образом, чтобы в воздухе появился голубь. Граф удивится и на секунду потеряет бдительность. Тут Мартин ему и врежет.

— Но наш герой не умеет махать рукой так, чтобы в воздухе появлялись голуби.

— Он может научиться, выбрав один из двух способов. Первый — это овладеть магией, способной сотворить голубя из воздуха. Второй — приучить голубя появляться в ответ на определенные движения рукой.

— И какой из двух вы посоветуете?

— Обучиться магии по-настоящему Мартин не успеет. Но фокус с голубем необходим. К счастью, мы можем пойти кратчайшим путем. Мартину не придется становиться волшебником — ему достаточно будет выучить одно-единственное заклятие.

— Неужели для фокуса с голубем достаточно знать всего одно заклятие?

— Конечно. Магическое заклятие — это не что иное, как закодированная команда для выполнения реальной физической операции.

— Да, разумеется. Я просто запамятовал.

— Ты делаешь взмах-другой — и заклятие готово. Это всего лишь серия жестов. Но когда придет время схватки, может оказаться, что именно такими жестами противники приветствуют друг друга, и голубь появится не вовремя.

Мартин исполнен сомнений, но что же ему остается? Он тренируется и учит жесты, которыми вызывают голубей. Он часто ошибается. Порой на заклятие не реагирует никто. Порой появляется малиновка. Порой червяк. Мартину никак не удается уловить суть магических жестов.

А между тем его время вышло. Он должен вернуться в замок графу на потеху, учиться больше некогда.

В сопровождении карлика Мартин едет в Сент-Омер. Насколько это в его силах, он готов к сражению.

Когда оглашаются условия поединка, граф довольно ухмыляется. Победа достанется ему легко, хотя схватку не назовешь интересной, он по крайней мере избавится от этого надоедливого крючкотвора.

Бой назначен на следующее утро.

Вечером карлик приходит к графу и спрашивает, уверен ли тот в своей победе. Граф не понимает, какие могут быть сомнения. Карлик объясняет, что научил Мартина заклятию, а тот за него не заплатил. Поэтому он хочет предать Мартина. Чтобы Поль победил, ему нужно только одно: быть начеку и не терять бдительности в тот момент, когда неожиданно вылетит голубь.

Поединок начинается. Поль ждет голубя. Голубь так и не появляется. Когда Мартин наносит удар, он беспрепятственно достигает цели.

7. Появление римской армии

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал Герн, — что мы попали в переплет.

— Да ну? — удивился Мартиндейл. — А по-моему, здесь довольно-таки уютно.

— Позволь тебе напомнить, — сказал Герн, — что мы уже не в твоей мастерской. Мы на склоне утеса, а это чертовски глупое местонахождение. Нас окружают незнакомцы, мягко говоря, весьма пристрастные в своих суждениях, к тому же неизвестно, люди ли они вообще. Твоя машина превратила нас в персонажей рассказа, и теперь мы полностью в ее распоряжении. Она может убить нас, когда и если пожелает.

— Об этом как-то я не подумал, — сказал Мартиндейл и подумал об этом. — Да, ты прав, ситуация скверная.

— Сдается мне, мы должны взять власть над рассказом в свои руки, — заявил Герн.

— Я в жизни не брал в свои руки никакую власть, — признался Мартиндейл.

— Самое время начать.

— Верно. Но как?

— Это мы обсудим чуть позже. А сейчас, похоже, что-то надвигается.

Мартиндейл посмотрел на пологий склон утеса, плавно переходивший в долину, и увидал вдали полоску, похожую на пелену пыли.

Через некоторое время он заметил, что пелена приближается.

— Что это? — спросил Мартиндейл.

— Если я правильно догадался, — ответил Герн, — вскоре к нам пожалуют гости.

— Но почему они поднимают столько пыли?

— У меня такое чувство, что мы скоро это узнаем. И я подозреваю, что ответ нам не понравится.

8. За несколько минут…

За несколько минут до того Мартиндейл сидел на широком наклонном поле, которое кончалось утесом, который выступал над океаном. А он красивый, океан, подумал Мартиндейл, поскольку находился от него на безопасном расстоянии. К счастью, глава с висением над обрывом уже закончилась.

Отвернувшись от края утеса, Мартиндейл залюбовался великолепием летнего дня. Высоко в голубых небесах светило солнышко. Недалеко на низком валуне расселся Герн. Мартиндейл не помнил, как его друг попал сюда, зато он хорошо усвоил, что не стоит слишком придираться к непоследовательностям сценария.

Герн вытащил бумажник и начал тщательно просматривать его содержимое.

— Что ты ищешь? — спросил Мартиндейл.

— Чего-нибудь почитать, — ответил Герн.

Мартиндейл решил было, что ослышался, но потом передумал. Ясное дело, Герн скорее найдет что-нибудь почитать в своем бумажнике, нежели где-то на склоне утеса.

Полицейский развел небольшой костерок, подбрасывая в него валежник и хорошо просушенные коровьи лепешки. Ну и молодец, подумал Мартиндейл. Сам он чувствовал себя нормально. Даже, можно сказать, хорошо. Только вот есть очень хотелось. А еды в окрестностях, похоже, не было.

Мартиндейл решил не думать о еде. И немало удивился поэтому, услышав минуту спустя свой голос:

— А что с едой-то будем делать, как думаешь?

Герн оторвался от усердных поисков чтива в своем бумажнике.

— С едой? Об этом я как-то не подумал.

— Главное — подумала ли об этом машина? — сказал Мартиндейл. Он был уверен, что машине и в голову не пришло позаботиться о еде.

— Давай посмотрим, — предложил Герн.

Оба они, точно сговорившись без слов, принялись внимательно осматривать пейзаж, который простирался перед ними во всех направлениях. Некоторые части пейзажа были видны лучше других. Те, что находились вдали, подчас даже не были трехмерными — их просто обозначили штриховкой. Именно в одном из таких мест Герн и заметил некое явление, почти сразу определив его как «облако пыли».

— Облако пыли! — сообщил он Мартиндейлу, указав пальцем направление — или вектор, как он любил говорить.

Оба они напряженно вглядывались в даль, потому что не каждый день к ним приближались облака пыли, да еще не как-нибудь, а прямо-таки галопом. Когда облако подплыло поближе, стало видно, что его подняли всадники. Их оказалось не меньше сотни, и все они были в плащах. Эти просторные плащи полоскались позади всадников, скульптурно свиваясь и развеваясь в такт мускульным усилиям лошадиных конечностей. Сидевшие верхом на этих лошадях наездники, с чьих согнутых спин и свисали плащи, носили также шлемы — блестящие шлемы, сверкавшие на солнце. В руках у всадников торчали копья, а некоторые держали мечи и размахивали ими над головой. Когда они подъехали еще ближе, сначала Герн, а за ним и Мартиндейл, несколько уступавший в зоркости своему другу с односложным именем, заметили на солдатах кирасы с нагрудниками и наголенники. В общем они здорово походили на римских легионеров. И когда окруженные клубами пыли всадники подъехали совсем уже близко, выяснилось, что так оно и есть.

— Похоже, — сказал Мартиндейл, — машина занесла нас в историческую повесть.

— Удивительно, но факт, — отозвался Герн.

— Вопрос в том, хорошо ли это для нас?

Герн не нашелся что ответить. Да и не мог он ничего ответить, поскольку римское войско оказалось уже в непосредственной близости, и на миг все смешалось в сплошной хаос — клубы пыли, хлопанье накидок, хриплое дыхание лошадей и зычные командирские окрики некой персоны, по всей видимости командира. Он сразу выделялся из толпы своим высоким ростом, рыжей бородой и желто-голубым шлемом.

— Вы кто такие? — спросил он, немного выехав вперед.

— Мы не здешние, — ответил Мартиндейл. — Но пока эта история не зашла слишком далеко, могу я спросить, кто вы такие?

— Меня зовут Флавий, — сказал рыжебородый гигант. — Я легат второго ранга авангардных сил Понтия Персея.

— Вы римлянин? — спросил Мартиндейл.

— Вообще-то мы просто мимо проезжали. А как насчет вас, ребята?

— Мы нездешние, — повторил Мартиндейл. — Как я понимаю, мы в Европе?

— Послушай, — сказал Флавий, — не хочешь отвечать прямо — не надо, я не настаиваю. Мы можем принести вас в жертву одному из наших многочисленных богов. Давненько уже эти парни не получали хорошей человеческой жертвы.

— Я пытаюсь объяснить вам, — сказал Мартиндейл, — что нас занесла сюда машина.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Флавий, подмигнув своим солдатам.

— Нет, правда! Ох, я забыл, у вас же нет еще машин! Ну, это нечто вроде оракула. И немножко вроде виадука тоже. Наверное, не надо было мне о ней упоминать.

Трудно сказать, как отреагировал бы Флавий на подобное умозаключение, но в этот миг галопом примчался еще один всадник. Маленький, смуглый, кучерявый, он тоже был в плаще, только более длинном и расшитом серебряной нитью.

— Флавий! — сказал вновь прибывший. — Что тут у тебя?

— Незнакомцы, мой господин. Говорят, их заслала сюда машина.

— Что такое машина, скажи ради бога!

— Да ее еще не изобрели, — ответил Мартиндейл.

— Тогда мы не будем забивать себе головы. Я Радикс, лейтенант первого экспедиционного войска. Нас послали в этот район Германии, чтобы подавить сопротивление.

— Но мы не собираемся оказывать вам сопротивление, — сказал Мартиндейл. — Правда, Герн?

— Истинная правда, — согласился Герн. — Мы мирные люди.

— Рад это слышать, — сказал Радикс. — Зато мы — нет.

Он подал знак солдатам, сделав какой-то мудреный жест обеими руками, и дернул головой. Римские воины поняли его мгновенно, ибо тут же спешились, и двое из них связали Мартиндейлу и Герну руки сыромятным ремнем, а затем усадили их на двух мулов, специально взятых с собою ради подобного случая. После чего Радикс кивнул Флавию, тот прорычал команду, и все войско поскакало в ту сторону, откуда появилось.

9. Мудреный романский тип

Мы уже упоминали о том, что Мартиндейл с Герном скакали бок о бок на двух мулах, прихваченных римлянами с собой специально ради такого случая. Римляне были людьми основательными, и им казалось вполне естественным таскать за собой лишнего мула или двух для пленников, чьи объяснения по поводу присутствия в римских владениях звучали бессмысленно, особенно если сами пленники выглядели подозрительно и были, возможно, выходцами из совершенно другого сюжетного построения. В те дни Рим наводнило множество пришельцев, и город весь гудел от слухов. Что само по себе было еще полбеды.

Толпы чужаков в вашем родном городе — явление достаточно неприятное. Но добавьте к нему то, что никакие записи о них не сохранялись, и вы получите поистине зловещую картину. Похоже, таков был тайный план пришельцев, о котором никто ничего не знал. Люди изо всех сил старались записать о чужаках хоть что-нибудь, дабы предупредить остальное человечество. Они строчили обширные заметки на вощеных табличках — а поутру находили таблички пустыми. Пробовали даже нанимать сторожей, чтобы те следили за табличками, но все без толку. Стоило сторожу отвернуться на миг — и записи тут же исчезали. Словосочетание «табула раза» приобрело зловещий смысл, выходящий за рамки его обычного, логически очерченного круга значений. Становилось все более и более очевидно, что чужаки, наводнившие Рим, прибывали из очень странных мест. Менее очевидно, но так же бесспорно было то, что они прибывали из очень странных времен и даже из других реальностей, о существовании которых, не случись такого вот поворота судьбы, жители Вечного города никогда бы не догадались. Римляне встали на защиту своей собственной реальности, бывшей когда-то для них единственной и ставшей теперь всего лишь одной из множества. Они разработали тщательную систему распознавания и захвата пришельцев, а всем армейским подразделениям выделили специальных мулов, чтобы препровождать подозрительных чужестранцев на сторожевые посты, где их могли допросить местные атанаторы. Специалисты по ксенофизиогномике, прекрасно подкованные в вопросах криоконсервации, атанаторы раз и навсегда определяли виновность или невиновность допрашиваемого.

Мартиндейл с Герном ничего об этом в ту пору не знали, да и позже не получили полного доступа к данной информации. Машина же Шехерезада, затаившаяся в подполье и ухмылявшаяся нехорошей ухмылкой, предвидела подобное осложнение, но щупальце о щупальце не ударила, чтобы его предотвратить.

Трясясь верхом на муле, окруженный римской солдатней, со связанными сыромятным ремнем руками — правда, связанными не так туго, чтобы нарушить кровообращение, — Мартиндейл улучил-таки момент, чтобы спросить у Герна:

— А куда девались остальные?

— Ты о ком?

— Ну, те люди, с которыми мы познакомились. Танцовщица. Полицейский. Лесобой.

— Лесоруб.

— Да, и еще ковбой. Где они?

Герн задумался на минуту, но так ничего и не придумал.

— Я не знаю, Мартиндейл, — сказал он. — А ты как думаешь?

Мартиндейл задумался на минуту — и, очевидно, более успешно, поскольку ответил:

— Похоже, мы их потеряли. Их не было поблизости, когда появились римляне.

Тут в голову ему пришла тревожная мысль:

— А когда ты появился, они были?

— Конечно, были, — сказал Герн. — Иначе с какой бы стати я о них спрашивал?

— Не знаю, — сказал Мартиндейл. — Именно это я и пытаюсь выяснить.

Герн покачал головой:

— Ты стал каким-то странным, Мартиндейл.

— Это обстоятельства странные. А я такой же, как всегда.

Герн вздохнул и огляделся кругом. Нигде не видать никаких следов ковбоя, балерины, полицейского и парня с топором.

— Знаешь, что я думаю? Машина разделалась с ними.

— Но зачем ей это понадобилось? — спросил Мартиндейл. — Разве что…

— Да? — сказал Герн.

— Разве что она пыталась сделать рассказ поинтереснее, — сказал Мартиндейл.

Некоторое время они ехали молча. Затем Герн спросил:

— А где же сама машина Шехерезада?

— Возможно, она удалилась куда-нибудь, чтобы поработать над рассказом, — предположил Мартиндейл.

— Удалилась?

— Ну, на свете много разных мест, которые она могла бы описать.

— Без нас?

— Похоже на то, — сказал Мартиндейл.

— Но мы же только что вышли на сцену! Мы только начали расхаживать по подмосткам!

— Порой все меняется очень быстро, — заметил Мартиндейл. — В рассказах так бывает сплошь и рядом.

— Но это наша история!

— Не разделяю твоей уверенности. Сейчас мы просто пленники римлян.

Дальше они поехали в молчании, прерываемом лишь тихими стонами Мартиндейла, чей мул спотыкался на каждом шагу, будто надрываясь от непосильной работы, которую ненавидел всем сердцем. Мартиндейл вспомнил, что совсем забыл про еду. Но, вспомнив, что он о ней забыл, Мартиндейл уже не мог забыть о том, что вспомнил, и голод принялся мучить его с удвоенной силой — как предмет терзаний и как терзатель. Мартиндейл поставил перед собой нелегкую задачу: забыть о том, как сильно он осознает, как он голоден.

Отряд миновал длинную пологую долину и начал пробираться по скальному разлому, поросшему с обеих сторон чахлыми сосенками. Птицы над головой издавали странные звуки — европейские птицы с непривычным акцентом. Однажды Мартиндейлу даже послышался волчий вой, но, возможно, это пела какая-нибудь волчья птица. Мартиндейл старался устроиться поудобнее в маленьком деревянном седле на спине у своего мула. Но, поскольку стремена еще не изобрели, отчаянные попытки удержать равновесие придавали его движениям не лишенный изящества капризный характер, подобный бегу набухшего от дождей ручья во время мандраады.

Вскоре разлом сменился буреломом, где была порушена не сама горная порода, а лишь покрывавшая ее растительность, хотя рытвин и ухабов здесь тоже хватало. Между поваленных стволов росли высокие деревья какой-то широколистной породы, но не вязы.

Они подъехали к долине. Где-то вдали прямо в темнеющие небеса поднимался одинокий дымок. Это единственное доказательство убедило Мартиндейла в том, что день и впрямь стоит безветренный. Отряд поднялся на пригорок, спустился с него, и перед глазами всадников раскинулся римский лагерь.

Часовые пропустили их через ворота, которые вклинились в частокол, который окружал римских воинов и их обоз. Мартиндейл чуть было не свалился с седла самым позорным образом, поскольку мул его, почуяв, по-видимому, близость теплой еды и хороших книжек, вдруг припустил неуклюжим галопом. Гернова скотина тоже давала своему наезднику жару. Но Мартиндейл не пытался приструнить мула, поскольку римляне вокруг ухмылялись, и он решил, что позабавить их немного в его же интересах. Тем не менее он обрадовался, когда кто-то остановил мула и развязал ему руки — я имею в виду человеческие руки, — вставила машина Шехерезада, нервно выглянув из-за предложения и тут же скрывшись снова.

Через минуту или по крайней мере две Мартиндейл с Герном очутились на квадратной площади, окаймленной бревенчатыми казармами. На заднем плане, чуть сдвинутый в сторону, возвышался флагшток, а на нем реял большой флаг с гербом — вернее, просто с рисунком, поскольку гербов Европа в то время еще не знала, — словом, с изображением символа Рима, волчицы, кормящей сосцами сосунков на серебряном поле.

Радикс быстро пролаял какие-то команды, и солдаты разошлись по казармам. Остались только десять отборных охранников с мечами наготове, чтобы нанести пленникам упреждающий удар, если потребует ситуация.

— Эй вы, двое! — обратился Радикс к горемычному дуэту. — Что вы можете сказать в свое оправдание?

— А поесть когда дадут? — осведомился Мартиндейл.

— Вас покормят после того, как атанатор посмотрит на вас и вынесет решение по вашему делу.

— Атанатор? Боюсь, я с таким термином не знаком, — сказал Мартиндейл.

— И очень хорошо, что не знаком, — заметил Радикс. — Иначе нам пришлось бы обвинить тебя в разглашении государственных секретов.

— Разве атанатор — государственный секрет?

— У вас будет возможность решить это самим, — с уклончивостью, не свойственной римлянам данного периода, ответил Радикс. — Но сначала вы встретитесь с комендантом.

Их провели в комендантский кабинет. Комендант, сидя за карточным столиком, отрешенно раскладывал красочную колоду, в которой Мартиндейл сразу узнал египетские коптские карты таро. Такого он не ожидал. Это совершенно неожиданным образом подтверждало его собственную излюбленную теорию о том, что египетские карты таро возникли за много веков до своего спорного рождения в Фивах, и доказательство было у него перед глазами — доска с синими знаками и длинные тонкие карты, перебираемые пухлыми пальцами римского коменданта.

Он был типичным образчиком римлянина, этот комендант: квадратное грубое лицо, бескровные губы, короткая стрижка и толстые узловатые пальцы. В гранитном столе клинообразными буквами было высечено его имя — Алексий.

— Эй вы, двое, откуда вы взялись? — спросил комендант Алексий. — Встаньте прямо и отвечайте!

— На такой вопрос в двух словах не ответишь, — сказал Герн.

— Понятненько, — откликнулся Алексий. — Вы намекаете, что прибыли из мест, столь недоступных моему кругозору, что лучше бы мне о них и не спрашивать?

— Сказано несколько прямолинейно, — заметил Герн, — но в общем вы правы.

— Так я и думал, — заявил Алексий. — Радикс!

— Я! — гаркнул Радикс, выбросив руку в салюте, весьма похожем на фашистский.

— Прибереги этих двоих для атанатора. Думаю, нам самим их больше допрашивать нечего. Я сразу понял, что они не блещут остроумием и уж тем более весельем. Мне осточертели все эти тупоголовые странные людишки из отдаленных мест, с их варварскими именами, побрякушками и обесцвеченными перекисью кудряшками. С меня довольно, понял?

— Так точно! — отозвался Радикс.

— Ну тогда выполняй. Погоди-ка… Чем от них так пахнет?

— Реальностью, мой господин, — сказал Радикс.

— Фу! От них воняет показным и старомодным правдоподобием. А пошли они в баню!

10. В бане

Стражники вывели их из комендантского кабинета под тихий скрип половиц, покрытых немудреным и старым, но вполне добротным матом. Они прошли по дощатой тропинке и очутились посреди главной улицы лагеря. По обеим сторонам стояли солдатские палатки. Выстроены они были по когортам, и каждой полукогорте полагалась своя собственная кольцевая дорожка с вездесущими корейскими прачечными и нарядно убранными киосками с фалафелами посередине. Была в лагере, естественно, и продовольственная лавка, и цирюльня, а прямо за ними высилось здание бани.

— Что это? — спросил Мартиндейл, притормозив возле большой блестящей беломраморной статуи, стоявшей у входа в парильню.

— Скульптура Донателло, изображающая миф «Невменяемость», — ответил Радикс.

— А это? — Мартиндейл повернулся к скульптуре, как две капли воды похожей на первую.

— Это его же мифтер Невменяемость, — объяснил Радикс. — Но, возвращаясь к тому, о чем мы говорили раньше…

— Минуточку, — прервал его Мартиндейл. — Чем это пахнет?

Радикс на миг задержал дыхание, а затем медленно выдохнул, затрепетав ноздрями:

— Что-то он мне напоминает, этот запах…

— Чуть раньше вы говорили о запахе реальности, — напомнил Мартиндейл.

— Да от тебя и твоего друга с односложным имечком ею так и разит. Поэтому мы идем в душевую, на случай, если вас кто-нибудь спросит.

— С какой стати кто-то будет нас спрашивать? — удивился Мартиндейл.

— Я не стану упрекать вас за осмотрительность, — сказал Радикс, — но все-таки хватит шутки шутить. Вперед!

Подталкиваемые стражниками, Мартиндейл и Герн вошли в темное цилиндрическое здание, откуда короткими бурными выхлопами вырывались клубы пара. Здание напоминало ассирийский понтонный мост, только с крышей, покрытой кедровыми досками. Над дверью виднелась надпись на арго — древнем языке южных суэцедонян. Когда глаза немного попривыкли к могильной тьме, царившей внутри, Мартиндейл мельком увидел завернутых в белые простыни людей, чертивших в воздухе иератические знаки, и оркестровую яму, где веселились бабуины в тогах. Но видение длилось не больше секунды, поскольку видеть его было не положено. В глазах у Мартиндейла прояснилось, и перед ним появились ряды окутанных паром скамеек с железными поддонами внизу, полными тлеющих углей. Из тепидария доносились всплески воды, подогреваемой шипящими угольями: их подбрасывали в поддоны вислогрудые служанки в набедренных повязках, которые при желании сами могли бы порассказать вам всяческих историй.

Оглядевшись вокруг, Мартин увидел, что над скамьями, стоящими у стены, ярусами расположены еще полки. Пар, вырываясь из щелей в полу, подымался вверх, бахромою свисая с мокрых стропил и падая вниз зловонными маслянистыми каплями. Сцену освещали редкие лампы в виде рогов, и все вокруг было пропитано назойливым запахом мирры и ладана.

Герн сел на скамейку и поискал глазами мыло. Такового здесь не оказалось, зато на настенных крюках висели сиргилы. Взяв один из них, Герн осторожно, но решительно поскреб себе кожу. Мартин обшарил скамейки в поисках еды и, ничего не найдя, забрался на верхний полок. В узких окошках высоко под потолком виднелось темнеющее небо. Древние среднеевропейские сумерки были в самом разгаре. Благословенная, покойная пора — но только не для человека, которому грозит беседа с атанатором.

— Как по-твоему, кто такой атанатор? — спросил он у Герна.

— Не знаю и знать не хочу, — откликнулся Герн. — А у меня к тебе другой вопрос: похоже это на исторический роман?

— Нет, — сказал Мартиндейл. — Мы еще не видели ни одной героини.

— По-моему, мы с тобой здорово влипли, — сказал Герн. Толстое и обычно безмятежное лицо его озабоченно нахмурилось: — Слышишь?

Мартиндейл ничего не слыхал, потому что сидел, потихонечку шлепая губами, и таким образом оставался глух ко всему. Но теперь, замерев на месте и склонив голову набок, он услышал какой-то звук, о котором, вероятно, и говорил ему Герн. Звук был глухой и скребущий, точно кто-то драил что-то наждачной бумагой или делал вид, что драит. Возможно, впрочем, что так просто казалось, — и действительно, когда Мартиндейл вгляделся в стену и определил источник звука, то увидел крохотную дырочку, появившуюся самым неожиданным образом.

Хуже того — дырочка увеличилась, а потом, словно этого было мало, стала еще больше. Вскоре в нее свободно мог пройти кулак, через какое-то время — деревенский окорок, затем она выросла до размеров баскетбольного мяча НБА, после чего стала расти все быстрее и быстрее, жадно расширяясь на глазах у изумленной и несколько встрепанной публики, точно говоря: порядок, ребята, наше время пришло! Мартиндейл, с тревогой наблюдавший за этим феноменом, отметил, что в дыру уже можно просунуть или высунуть голову, а то и, будь он похудее, протиснуться целиком.

В ту же минуту в дыру просунулась голова Радикса.

— Зачем вы продырявили стенку? — спросил Мартиндейл, решивший сразу же проникнуть в самое сердце загадки, не теряя времени на всяческие экивоки.

— Чтобы помочь вам бежать, — ответил Радикс.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Мартиндейл, — но мы должны еще встретиться с атанатором.

— Я хочу оказать вам услугу, поверьте, — сказал Радикс. — Если вы встретитесь с атанатором, сами не рады будете. Вот, возьмите эти штуковины и помогите мне увеличить дыру.

Радикс протянул Мартиндейлу с Герном два крестообразных инструмента с инкрустированными лезвиями и утопленными в каучук рукоятками. Работать ими оказалось непросто, поскольку лезвие следовало держать под особым углом; немного легче было, если, работая, вы тихонечко посвистывали себе под нос. Этот режущий инструмент так и не прижился в Европе, которая привычное ценила выше нового, а дешевизну предпочитала редкости. Предаваясь подобным размышлениям, Мартиндейл вскоре расширил дыру настолько, что в нее мог свободно пролезать человек или даже два человека.

— Схожу взгляну на часовых, — шепнул Радикс.

Он исчез и почти тотчас вернулся. Стало совсем уже темно, а днем Мартиндейл как-то не удосужился разглядеть Радикса повнимательнее. Но кто-то зажег неподалеку в желобе огонь, и в его мерцающем свете Радикс оказался высоким и смуглым лысеющим мужчиной с черными прядями, зачесанными на лысину. Одетый в плащ и сандалии, он держал в руках вощеную табличку. Если не считать небольшого нервного тика, выглядел он вполне нормальным человечком.

— Вы уверены, что бегство — хорошая идея? — спросил Герн. — Может быть, атанатор, выслушав нашу историю, поверит нам? Возможно, он даже поможет нам выбраться из этого сюжета и вернуться в наш собственный.

— Как хотите, — ответил Радикс. — Стараешься тут, устраиваешь им побег — и вот она, благодарность! Так вы идете со мной, или мне заделать дыру?

— А как вы ее заделаете? — поинтересовался Герн.

— У меня с собой переносной депилятор. — Радикс залез рукой за скошенный край туники и вытащил из-за пазухи увесистый конусообразный предмет.

— Нет-нет, все в порядке, мы идем, — сказал Мартиндейл. — Куда вы нас поведете?

— В безопасное местечко.

— А есть там что поесть?

Не успел Радикс ответить, как снаружи донесся громкий рев стражников, пробудившихся ото сна и зверски голодных. Мартиндейл протиснулся через дыру, Герн за ним. Во мгле перед ними едва маячила воровато крадущаяся фигура Радикса. Им ничего не оставалось, как пойти следом.

Вскоре они очутились в лесу, таинственном и темном.

Какое-то время друзья шли по лесу: по лесу с его одинаково темной листвой, образующей лиственные туннели, в которых таится одинаковая жизнь. По лесу с его лабиринтом тропинок, листвой окаймленных, ветвями огороженных.

Наконец они вышли на лесную просеку. Они даже не сразу поняли, что это просека — таким густым был лесной массив и такими двусмысленными казались расстояния в его зеленой массе. Но, подойдя поближе, путники убедились, что действительно вышли на расчищенный от деревьев участок. Неясным оставалось только одно — где он кончался? Они брели по вырубке все дальше и дальше, а потом заметили, что вырублены здесь только деревья, чего нельзя сказать о других предметах. На участке стояли хижины из веток, скрепленных грязью, намертво застывшей благодаря катализатору, широко известному в древнем мире, но безвозвратно утерянному вскоре после крушения принципов алхимии. Рядом с жилищами, как водится, суетились фигурки людей.

Описывать здесь обитателей хижин нет никакого смысла, даже если бы у кого-то возникло такое желание, ибо люди эти, почуяв, вероятно, что не принадлежат к нашей истории, упрямо отказывались войти в фокус. Стоило вам только подумать, что вы их наконец-то поймали, как они тут же прятались в темных уголках вашего сознания. Поэтому, а также по некоторым другим причинам мы перейдем прямо к заключительной части и последуем за Мартиндейлом, который не теряя времени отправился на рекогносцировку местности. В районе, непосредственно прилегающем к кустам ракитника, он обнаружил очень интересное местечко. Такую возможность грех было упускать. Мартиндейл послал туда Герна, чтобы тот разведал все досконально, а сам отправился в небольшую богадельню, стоявшую аккурат в границах возможного. Именно в этом неописанном месте он и встретил рассказчика.

11. В богадельне

Радикс заявил, что они немного здесь передохнут, прежде чем отправиться дальше. Сам он подошел к главной хижине участка, чуть менее обветшалой, чем остальные, и скрылся внутри. Прошло время, но он так и не появился.

Предоставленные самим себе, Мартиндейл с Герном сели на валун, заменявший в селении парковую скамейку. Мартиндейл отметил, что в ближайших окрестностях нет ничего похожего на ресторан. Он решил посидеть, чтобы не вляпаться в очередную историю, и подождать, пока появится Радикс и отведет их туда, куда намеревался; а потом поесть. Ждать — занятие не больно-то приятное, но тут по крайней мере они вне опасности.

Ой ли? Сомневаюсь я, сказала невидимая рассказчица, потирая руки до тех пор, пока они не начали издавать сухой шелестящий звук, и все время посмеиваясь противненьким смешком. Опасность, похоже, следовала за ними по пятам с того самого дня, когда Мартиндейл приобрел машину и необдуманно выпустил ее ненасытную повествовательную жажду в ни о чем не подозревающий мир.

Учитывая это, Герн пошел проверить дороги, ведущие в селение, а также выходящие из него. Никогда не знаешь, что окажется важным через минуту. А Мартиндейл предался на время заслуженному ничегонеделанию. Он валялся на кровати, мечтая наяву, когда… Именно в эту минуту в богадельню вошел старец в большом красном тюрбане и попросил подаяния.

Старец объяснил, что он рассказчик, хорошо известный в своем родном Сунистане, где он жил припеваючи до недавнего рыночного кризиса. Он просил лишь пару медяков на ужин. Мартиндейл, добрая душа, растрогался и нашарил в кармане серебряную монету. Рассказчик воздал громкую похвалу его щедрости и заявил, что непременно должен отплатить ему рассказом, прямо здесь и сейчас. Мартиндейл был не в настроении слушать рассказы, но врожденная вежливость не позволила ему протестовать, да и жадность тоже, поскольку не каждый день вам удается задарма послушать знаменитого рассказчика. Поэтому он присел прямо в пыль рядом со старцем, а тот отбросил назад грязные колечки своих русых волос, поправил свое грязное дхоти, поскреб свой тюрбан и прочистил горло.

Тут вошел Герн со словами:

— Знаешь что? Я и вправду многое узнал о жизни от того странного человечка с галлюциногенными пончиками!

— Помолчи, — прервал его Мартиндейл. — Я хочу послушать его историю.

Рассказчик почистил свой аспарагус и начал.

12. Рассказ рассказчика

Давно ли, недавно ли, во времена правления Сарабада в далекой Индии жил да был один мудрец. И решил он доверить своему сыну сокровище, чтобы тот снес его на ярмарку, проводившуюся раз в год в Джайпуре, в центре провинции. Сокровищем рассказчика была старая рукопись, написанная на древнем желтом папирусе таким архаическим шрифтом, что никто не мог его расшифровать, кроме самого мудреца, и даже сам он, говорят, скорее догадывался о значении многих слов. Впрочем, поскольку он никогда не обнаруживал своего незнания, люди считали, будто он понимает смысл написанного, и, возможно, так оно и было.

— Сын мой, — сказал мудрец, — возьми эту старинную книгу, имеющую столь большую ценность, и отнеси ее на ярмарку в Джайпур. Там ты найдешь себе место на базарной площади и положишь книгу, подстелив под нее шкуру антилопы, которую я дам тебе в придачу. Когда люди будут проходить мимо, ты начинай кричать: «О люди, вот „Книга последних дней“! Кто купит ее, благословен будет среди тех, кто придет после».

— А что это значит? — спросил сын.

— Не спрашивай, — сказал ему рассказчик. — Мы никогда заранее не раскрываем подобных вещей. Эту часть истории о книге ты не узнаешь, пока не будет слишком поздно. Иначе, видишь ли, мы не сумеем заставить механизм рассказа действовать как положено.

Вообще-то рассказчик этого не говорил, вернее, не хотел говорить, что в его случае примерно одно и то же, но некий дух (как говорят, дух самого великого шайтана) вселился в него, и поэтому он сказал правду — конечно же так, как сам ее понимал, — и таким образом положил начало одной поразительной несообразности, на которую вы наткнетесь в самый неожиданный момент.

— Ладно, — сказал сын. — Я сделаю, как ты просишь, ибо мы действительно очень бедны, а сестре моей нужно купить на свадьбу сари.

— Ты прав, — откликнулся рассказчик.

Ему не хотелось упоминать о своей дочери, поскольку говорить о женщинах по четвергам — плохая примета, но раз уж сын проболтался, нужно было продолжить.

— Дири пойдет с тобой, — сказал мудрец, — потому что она умная девочка и поможет тебе заключить выгодную сделку.

— Сколько стоит эта книга, кстати говоря? — спросил сын, которого звали Сингар.

— А сколько звезд на небе? — вопросил рассказчик.

— Сейчас? Ни одной. Солнышко светит.

— А ночью?

— Число их неисчислимо.

— Стало быть, настоящую цену книги ты определишь где-то между тьмой и светом.

— Эй, погоди минуточку, — сказал Сингар. — Это же бессмыслица какая-то.

— Не будь занудой, — сказал рассказчик. — Бери книгу и делай, что велят.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал Сингар. — Пошли, Дири, нам пора в Джайпур.

И брат с сестрой отправились в путь по большой дороге, пересекающей всю Индию и соединяющей одно сказочное место с другим. Денег у них было мало, поэтому они не могли позволить себе заночевать с удобствами в мотеле Тадж-Махал, который пользовался хорошей репутацией и находился как раз в тех краях, где путешественники закончили первый день перехода. На ночлег они расположились неподалеку от мотеля, в маленьком болотце. Сингар развел костер из найденного поблизости сухого верблюжьего помета, а Дири поставила на огонь кожаный котелок, предварительно наполнив его водой из наименее зловонной болотной лужи. И тут им обоим в голову пришла одна и та же мысль.

— Нам же нечего положить в котел! — воскликнул Сингар.

— Можно нарвать травы и сварить ее, — предложила Дири.

Так они и сделали: побрели по болоту и начали дергать из земли приглянувшиеся им растения. В конце концов они нарвали целую кучу — там были стебли всех цветов и видов, одни короткие и толстые, другие тонкие и мохнатые, еще другие красные и желтые, а один или два стебля даже голубые. Брат с сестрой покидали их в котел и начали готовить ужин.

Они не знали, да и не могли знать о том, что не так давно по той же дороге проехала королевская свита и тоже разбила здесь лагерь, ибо высокое положение не позволяло придворным останавливаться в мотеле Тадж-Махал, а кроме того, у них были с собой палатки. Со свитой путешествовала принцесса Марго, и, пока придворные натягивали палатки, она пошла прогуляться, взяв с собою григри, которого дал ей папочка-король со словами: «Береги его, родная, он очень дорого стоит».

Принцесса старалась беречь григри, поэтому довольствовалась тем, что подбрасывала его в воздух и ловила. Бросала она его аккуратно, поскольку была девушкой скромной и не хотела причинять папочке огорчений.

Но случилось так, что мимо пролетал ифрит, и он заметил девушку, подбрасывающую в воздух григри, и подумал про себя: «Сейчас я маленько позабавлюсь!» И он ринулся вниз, и похитил григри из хрустального шара, оставив взамен невзрачный зеленовато-голубой стебелек под названием божедар, который растет обычно только на северных склонах Гималаев и цветет исключительно в полнолуние. «По-моему, обмен вполне равноценный», — сказал себе ифрит, после чего, найдя выражение удачным, повторил его вслух и исчез вместе с григри.

Принцесса, обнаружив исчезновение григри и найдя вместо него какую-то странную травку, швырнула ее на землю и разразилась слезами, а потом пошла искать утешения и совета у своего любимого евнуха Краскиторио, который сидел в кустах и наблюдал за происходящим с загадочной улыбкой на устах.

— О принцесса, — сказал евнух, — не плачь, ибо слезами не поможешь. Ты потеряла григри, и это крайне прискорбно. Но разве ифрит ничего не дал тебе взамен? Обычно ифриты именно так и поступают.

— Он дал мне маленький зеленовато-голубой стебелек, — ответила принцесса.

— Были ли на нем оранжевые крапинки?

— По-моему, да.

— Замечательно, — вздохнул евнух. — И что же ты сделала с ним?

— Не знаю, — сказала принцесса. — По-моему, я его выбросила.

— Деяние, не подобающее принцессе, — заметил евнух, ввернув в предложение свой любимый причастный оборот.

— Откуда же мне было знать?

— Помоги мне найти божедар, подаренный тебе ифритом, — сказал евнух, который любил причастные обороты, потому что любил ко всему быть причастным.

Принцесса не возражала, по крайней мере вслух.

Оба они приступили к поискам, призвав чуть позже на подмогу всю свиту. Пришлось придворным снять с себя маски и широкие плащи, чтобы немного поработать, и вскоре вся компания разбрелась по болоту, топча траву при свете свечей и факелов, поскольку уже стемнело. Но божедара они так и не нашли, поэтому евнух сказал:

— Не расстраивайся, все эти события предопределены расположением звезд. Идем со мной, принцесса, и я научу тебя языку Маленького Мохи.

И принцесса дала себя утешить, и поутру караван тронулся в путь. А божедар лежал на месте, похожий на сквайр пятнистый или сэгуэ пурпурный — в общем на любую обычную травку, — пока сын и дочь рассказчика не начали собирать стебли на ужин. И меж трав и впавших в спячку насекомых, собранных детьми, оказался божедар. И дети отложили его в сторону, потому что не знали, что с ним делать.

Они развели костер и бросили в него растения, и пламенные языки взлетали высоко. Вскоре в котелке забулькала похлебка. Но когда дети хотели опустить в нее черпак, поднялось большое облако пара, и из него вышел олень — маленький белый олень с розовым носиком и золотыми копытцами, — и олень этот столь очевидно был волшебным, что дети пали ниц и поклонились ему.

— Не надо поклоняться мне, дети, — сказал олень. — Я просто говорящий олень, ничего сверхъестественного: я такой же слуга Первопричины всего сущего, как и вы. Но я хочу кое о чем вам поведать для вашей же пользы.

— О да, поведай! — воскликнула Дири, ибо была она молода и беспечна и не знала о существовании табу, запрещающих — кстати, не без оснований — вступать в разговоры с волшебными оленями.

— Вы пойдете на ярмарку, — сказал олень, — и разложите там свой товар, как наказал вам отец. Чуть погодя к вам подойдет купец, и посмотрит книгу, и возьмет ее в руки, и небрежно бросит ее, и скажет наконец: «Книга старая, ни на что не годная, но я бы мог взять ее на растопку. Сегодня утром я великодушно настроен. Сколько вы хотите за нее?»

— И что мы должны сделать? — спросил Сингар. — Содрать с него как можно больше? Отец рассердится, если мы отдадим книгу задешево.

— Нет, вы не должны драть с него втридорога, — сказал олень. — Такой совет вам мог бы дать любой прохожий. Но в вашем распоряжении волшебный олень, а это открывает перед вами не учтенные ранее перспективы. Вы ответите купцу такими словами: «Поскольку книга ни на что не годится, добрый господин, возьми ее от нас в подарок».

— Ты хочешь, чтобы мы отдали ее просто так? — изумился Сингар. — Но тогда мы ничегошеньки за нее не получим!

— Неверно, — сказал олень. — Мы получим парадокс продуктивного вида. Потому что купец почувствует себя обязанным вам и скажет: «Чудесно, я принимаю ваш щедрый дар. Чем я могу отблагодарить вас?»

— Понимаю! — обрадовался Сингар. — И тут мы попросим у него кучу денег!

— Слушай меня внимательно и не будь болваном, — заявил олень. — Ты скажешь ему: «О купец, мы не хотим обычной награды за эту священную книгу. Но если ты хочешь нас отблагодарить, дай нам ту первую вещь, что попадет к тебе в руки, когда ты пойдешь навестить башмачника Ахава».

Сингар был изумлен советом волшебного оленя.

— Какого черта? Этот Ахав наверняка будет держать в руках пару башмаков или молоток с гвоздями!

— Послушай, — сказал олень, — я не виноват, если ты не понимаешь механизма действия волшебного совета. Конечно, звучит он безумно. Но разумный совет тебе может дать кто угодно, а такой — только я, волшебный олень. Я предлагаю вам обоим последовать моему совету по двум причинам. Во-первых, потому, что, если вы этого не сделаете, рассказ не сможет продолжаться, а во-вторых, потому же, что и во-первых, в чем даю вам честное слово волшебного оленя, который может порою заблуждаться, но не способен на прямую ложь.

— Но я же об этом не знал! — проговорил Сингар. — Конечно, мы последуем твоему совету. Да, Дири?

— Конечно! — сказала Дири, и столь решительно прозвучал ее ответ, что внимательный наблюдатель невольно решил бы — мы не знаем, насколько он был бы прав, но не можем его за это упрекать, — что в самой горячности ее согласия кроется некая двусмысленность. Хотя, возможно, то были шутки ночных теней, игравших на лике луны.

— Чем мы можем отблагодарить тебя за твой замечательный совет? — спросил Сингар.

— Дайте мне кусочек божедара из своей похлебки!

Олень почуял запах божедара, когда травяной настой в кожаном котелке, подогреваемый веселым костерком, который ярко пылал и выстреливал искрами, пожирая сухой бамбук и другую необходимую для горения пищу, нагрелся до такой степени, что наполнил воздух своими благовонными ароматами. Волшебные олени крайне чувствительны к благовониям, недаром в старой пословице говорится: хочешь поймать волшебного оленя — не забудь сварить божедар.

Дири подошла к котелку и, взяв длинную ветку, предусмотрительно оказавшуюся возле костра, начала помешивать похлебку, разгребая травы и листья, пока не нашла зеленовато-голубой стебелек в оранжевую крапинку. Она выудила его из котла и положила на землю подле оленя.

— Он твой, о олень! — сказала Дири. — Но что ты будешь с ним делать?

— Этого тебе знать не положено, — ответил олень. — Однако позволь тебе напомнить, что все нынешние события были спровоцированы ифритом, укравшим у принцессы григри.

Тайное так и не сделалось явным, но подобные материи столь явно находились за пределами понимания детей, что они не стали допытываться, чем вызвано явление волшебного оленя и не явилось ли оно одной из шуток освещения. Олень грациозно поклонился и ускакал в лес. Какое-то время они еще слышали постукивание его копытцев, а потом не стало слышно ничего, кроме слабого и тревожного звона тишины.

Дети заночевали в лесу. Похлебали своего несытного травяного варева и уснули, завернувшись в одеялко, прихваченное Сингаром из дома. Утром они продолжили свое путешествие в Джайпур.

День выдался прекрасный, и они снова шагали по широкой дороге, которая соединяет все чудеса Индии. Дети глазели по сторонам, разглядывая достопримечательности. По дороге сновали люди — кто в одну сторону, а кто, как водится у людей, в другую. Это было так интересно — ведь брат с сестрой всю жизнь прожили в родной деревушке Далган, чье население составляли всего пять десятков душ, пара дюжин изнуренных коров да несколько облепленных мухами собак и высокомерных кошек. Лица некоторых прохожих вызывали у детей удивление и любопытство, какое вызывают порой слова с непонятным и темным обличьем. Но большей частью брат с сестрой держались особняком.

Впрочем, как-то они разговорились с одной старушкой, ехавшей верхом на муле. Мул тоже был старенький и вдобавок хромой, шагал еле-еле, и дети поспевали за ним без труда. Что же до самой старушки, то во рту у нее остался всего один нижний зуб, сморщенное лицо напоминало чернослив, но глаза блестели задорно, а улыбка лучилась весельем. Старушка рассказала детям, что едет из Порт-Саида, где она была наложницей арабского шейха, владевшего одним из самых больших дау в округе.

— Видели бы вы меня тогда! — сказала старушка. — Я была красавицей. Глядя на меня теперешнюю, и не поверишь. А все из-за того, что я дразнила птицу-пересмешника: любой, кто так поступает, завсегда расстается со своей красотой.

Дети хотели услышать о происшествии с птицей-пересмешником поподробнее, но не успела старушка начать свою историю, как впереди раздался шум, и вся дорожная процессия остановилась. Дети пытались разглядеть, что же задерживает движение. Они увидели группу стражников в стальных шлемах с острыми наконечниками и протиснулись сквозь толпу вперед, чтобы узнать, в чем дело.

Перед стражниками, грозя им кулаком, стоял на дороге карлик. Он был совсем маленький — меньше Дири, которую часто обзывали пигмейкой недоброжелательные деревенские соседки, ходившие в своих тонких одеждах так медленно и плавно, что поступь их казалась не поступью даже, а чем-то вроде плывущих колец разноцветного фимиама, какой воскуряют по праздникам, или чем-то еще, чего вы не в состоянии себе представить, но, может быть, представите в какой-то более счастливый день.

— В чем дело? — спросил Сингар.

Стражников было трое. Самый высокий, в самом большом тюрбане, обернулся к Сингару:

— Малыш, у тебя, я слыхал, назначена встреча в Джайпуре с неким купцом, не стану называть его имени. Ты уверен, что хочешь встревать в эту историю?

— Нет, не уверен, — ответил Сингар, потому что он не любил зарываться и учуял, как и его сестра, — а она была немножко ясновидящей и вмиг постигла подобные вещи, хотя никогда не высказывалась на сей счет, то есть на счет своего понимания, — те странные кольца цветистых обманов, что приберегала для них судьба ли, или ворожба, или людская злоба. Дири видела их внутренним зрением и ощущала при этом жгучий жар, но потом видение исчезло, оставив лишь слабый дымок экзегезы.

— Пойдем отсюда, Сингар, — сказала она.

И они пошли вперед, оставив за спиной и карлика, и старушку, и бог весть сколько разных историй, ждущих своего рассказчика на той широкой вышеупомянутой дороге.

Все, что они оставили позади, очень скоро показалось им до странности туманным, точно ничего этого не было и быть не могло.

— Знаешь, — сказал сестре Сингар, — тут что-то не так. Как ты думаешь, что случилось бы, выслушай мы карлика или старушку?

— Нас затянуло бы в другую историю. А мы не можем себе этого позволить, потому что нам надо продать отцовскую книгу, а травяная похлебка была не очень сытной, и, вместо того чтобы стоять тут и болтать, нам лучше заняться поисками пищи.

Сингар поаплодировал мудрости сестренки и пошел дальше, прижимая узелок с книгой к самому сердцу. До него начало доходить, что в жизни каждую минуту есть возможность выбора, но если хочешь чего-нибудь добиться, какие-то возможности придется упустить.

Они решили сойти с дороги, потому что на ней встречалось слишком много соблазнов, слишком много людей, жаждавших рассказать свои истории, и слишком много людей, жаждавших втянуть их в чужие истории. Очень трудно было избежать насыщения рассказа ненужными деталями, и отклонения носились над миром, как огненные злые духи, оставляя за собой горький привкус и обугленные водоросли. Продолжать идти по дороге было бы сложнее, хотя, возможно, интереснее. Но, к счастью для детей, они могли пойти кратчайшим путем. Путь этот лежал через долину Совокупности, а затем по лесу Нуэво Дефинитио. Брат с сестрой пошли было по главной тропке, но тут же снова остановились.

— Знаешь, — сказал Сингар, — мне это не нравится. Места тут тоже называются слишком интересно. Нет ли какой-нибудь другой дороги, поскучнее?

Вид у Дири сделался задумчивый, и мысль, вызванная к жизни ее видом, легко воспарила над головой в облике сияющей паутинки с переплетенными нитями — вспыхнула, переиначила свой узор, потом опять переиначила, и опять, пока наконец не застыла в форме мысли или диадемы. Дири была очень рада этому, поскольку иначе у нее могло и вовсе не возникнуть никакой идеи.

— Есть другая дорога! — воскликнула она.

— И где она?

— Закрой глаза, — велела Дири.

Сингар закрыл глаза.

— А теперь открой.

Открыв глаза, Сингар увидел, что они стоят на широком проспекте, ведущем прямо к воротам прекрасного города. Большая надпись на одном из ближайших домов не оставляла сомнений в том, что они и впрямь очутились в Джайпуре.

— Как ты это делаешь? — спросил он у Дири.

— Не задавай вопросов, если не хочешь услышать ответ, — сказала Дири. — Пойдем лучше поищем Ахава.

И они вошли в город — воистину прекрасный, дивный город, богатый широкими улицами и проспектами, орхидейной растительной жизнью, брызжущий множеством фонтанов, — словом, настоящий праздник для чувств. Даже запахи в нем были приятные, поскольку механические устройства, установленные на оживленных уличных перекрестках, разбрызгивали в воздухе редкостные духи и эссенции. Сингар и Дири, очарованные всей этой красотой, не забыли, однако, про купца Ахава, и первым же прохожим, у которого они о нем спросили, оказался, по случайному совпадению, не кто иной, как брат Ахава Шлюмбелло Исказитель, и он объяснил им все с большой точностью и вежливостью и даже проводил их немного, дабы убедиться, что они не собьются с пути. Правда, он не задал ни единого вопроса о том, зачем им понадобился Ахав. Но ни Сингару, ни Дири тогда не показалось это странным, и уж тем более зловещим, хотя немного позже сей факт обретет особое и, можно сказать, решающее значение. А пока они свернули за угол и увидели прямо перед собой…

13. Герн. Появление Петрония и Поппеи

— Извини, пожалуйста, — сказал Герн.

— А? — вздрогнул от неожиданности Мартиндейл.

— Я сказал «извини, пожалуйста».

— А-а. Послушай, я не знаю, чего ты хочешь, но нельзя ли попозже?

— Почему? — не понял Герн.

— Потому что этот господин рассказывает мне историю.

— Какой господин? — спросил Герн.

— Старый господин с бородой, вот же он! — Не увидев перед собой рассказчика, Мартиндейл оглянулся. Но, к своему удивлению, не обнаружил старца ни сзади, ни сбоку. Рассказчик как сквозь землю провалился, канул, сгинул, пропал из виду. Если он вообще тут был.

— Он рассказывал мне свою историю, — объяснил Мартиндейл. — Ты, должно быть, спугнул его. Возможно, если ты уйдешь, он вернется.

— Боюсь, у нас нет времени, — сказал Герн. — Меня послал за тобой Радикс. Нам пора идти.

— Ладно, — согласился Мартиндейл. — Быть может, я найду его позже.

Сказал он это совершенно без всякого умысла, не подозревая о том, что слова его будут иметь решающее значение, и не в каком-то невообразимо далеком будущем, а скоро, очень скоро.

Мартиндейл встал и пошел за Герном в волглую тьму лесной декорации. В этом не было ничего особенного, если не считать некоторых затруднений. Лесная декорация не ожидала столь быстрого появления действующих лиц и не озаботилась подготовить им надлежащие виды для обозрения. Такая халатность была против правил, и декорациям все время внушали, чтобы они не распускались до эскизности. Декорация быстренько позаимствовала несколько визгов и писков, пригодных на все случаи жизни, а также парочку совиных уханий из претенциозной постановки «Золушки», потом нашла запах прелой листвы, щедро обрызгала им воздух и, наконец, поспешно украсилась бордюрчиками из веток и листьев. Выглядела она совершенно двухмерной, поскольку все прочие измерения с нее сняли из-за нехватки реквизита. Но эта голая двухмерность ничуть не смущала декорацию: дело-то было ночью, в конце концов.

Вскоре Мартиндейл с Герном подошли к небольшому круглому зданию с лохматой кровлей, где Радикс устроил себе походный командный пункт. Римлянин сидел на табуретке за тростниковым столиком, служившим ему одновременно и столом, и потайным убежищем, и порою советчиком. На лбу у Радикса блестела испарина. Помимо нее в его внешности не было ничего — или почти ничего — достойного упоминания.

— Мартиндейл? — сказал Радикс, вроде как оторвав, но не совсем, свой взор от стола. — Ты как раз вовремя. Кое-кто хочет встретиться с тобой.

— О ком вы говорите? — встревожился Мартиндейл.

— Не волнуйся. Это просто парочка симпатичных римлян.

— Но зачем они хотят со мной встретиться?

— Не знаю, — сказал Радикс. — Просто из вежливости, быть может.

— Но откуда они узнали, что я здесь?

— Слухи разносятся быстро, — ответил Радикс, легонько хлопнув по столу ладонью.

— Я не хочу их видеть, — сказал Мартиндейл.

— Перетопчешься, — заявил Радикс. — Боюсь, мне придется прибегнуть к несколько грубоватым выражениям в данной ситуации, сохраняющей до поры, до времени присущую ей загадочность. Но, надеюсь, это не возбраняется, если учесть настоятельность обстоятельств и характер редактируемого материала. Меня наделили предварительным пониманием происходящего. Думаю, это все, что я могу сейчас сказать. Я не уполномочен давать вам какие-либо объяснения — очевидно, они объяснят вам все сами.

— Что объяснят? Ей-богу, Радикс, вы говорите загадками.

— Сдается мне, — вмешался Герн, — это была моя реплика, старичок.

— А мне не сдается, — сказал Мартиндейл. — Думаешь, я уж и карточку-шпаргалку прочитать не в состоянии?

— Пожалуйста, — сказал Радикс, — будьте умничками и побеседуйте с ними. Хорошо, Мартиндейл?

— Ладно, — нехотя согласился Мартиндейл.

— Вот и славненько. Пожалуйте вон в ту дверь.

Мартиндейл вышел за дверь. Он сразу заметил перемены, происшедшие в деревне. Местные жители, учуяв, что происходит что-то особенное, решили устроить праздник. Поскольку в селение прибыли важные персоны, туземцы тут же открыли ресторан, ибо рестораны привлекают туристов, а туристы — вещь, несомненно, хорошая. Предприимчивые устроители празднеств уже подумывали о рекламной кампании и спорили о том, под каким лозунгом ее провести. И, точно этого было мало, повсюду лихорадочно понатыкали уйму цветов.

— Заходите, не стесняйтесь, — сказал Радикс, когда они приблизились к главному зданию для приема гостей. — Я хочу познакомить вас со своими друзьями. Это Поппея, это Петроний.

Мартиндейл пристальным взором оглядел двоих человек, одного мужчину и одну женщину, стоявших в ожидании посреди комнаты.

14. Переигровка последних дней Римской империи

— Это и есть те странные люди? — спросила Поппея.

— Они самые, — ответил Радикс.

— Что ты знаешь о них?

— Ничего не знаю. Солдаты обнаружили их возле утеса.

Петроний поджал губы, поправил тогу и посмотрел на Мартиндейла с Герном:

— В жизни не слыхал таких имен. Что вы тут делаете? Какого вы рода-племени?

— О нашем племени вы тоже наверняка не слыхали, — ответил Герн.

— Ты прекрасно говоришь по-латыни.

— Так это латынь? Наверное, так положено по сюжету.

— Вы выросли в Риме?

Мартиндейл покачал головой:

— Машина, очевидно, снабдила нас знанием языка, когда забросила сюда.

— Машина? Какая машина?

— По-моему, мне не стоит об этом распространяться, — сказал Мартиндейл.

— А по-моему, еще как стоит! — заявил Петроний. — Иначе…

— Понял, — сказал Мартиндейл. — Не продолжайте. Любой вашей угрозы для меня вполне достаточно. Я рассказу вам все, только не ругайтесь, если мой рассказ покажется вам бессмысленным.

— Об этом я сам буду судить, — изрек Петроний. — Или кто-нибудь другой. Но только не ты.

— Ладно, — сказал Мартиндейл. — Мне-то что? Мне же лучше. Видите ли, мы совсем из другого сюжетного построения. Эта машина, понимаете ли, она умеет перекручивать истории. И хотя я вовремя этого не сообразил, она умеет также замешивать в свои истории нас.

Петроний повернулся к Радиксу:

— Ты правду говорил — они действительно странные.

— А в чем дело вообще-то? — спросил Мартиндейл.

— Позже узнаешь, — пообещал Петроний. — Но я сразу увидел, что ваше присутствие может нам помочь. А ты увидела это, Поппея?

Блондинка глубоко вздохнула. Ее грудная клетка, просвечивающая сквозь прозрачную белизну облегающей хлопчатобумажной туники, стала похожа на арку в пустыне.

— Вы должны делать все, как мы скажем, не задавая вопросов, — заявила она и обернулась к Петронию: — Ты уверен, что мы поступаем правильно?

Петроний с сомнением, а может, с сожалением покачал головой: — Все равно мы знаем, что всему капут. А так у нас будет хоть слабенький, но шанс. Если незнакомец справится.

— Испытайте меня! — сказал Мартиндейл, улыбнувшись решительно и бодро.

15. Твина, дева Марса

Пока Мартиндейл с Герном следовали за таинственной и (как вскоре будет показано) двуликой фигурой, называвшей себя Радиксом, кое-что происходило в другом времени и месте, которое не имело пока непосредственного отношения к нашей истории, однако сыграет важную роль в трудную для наших протагонистов — или героев, назовите как хотите, — минуту. К счастью, минута эта наступит еще не скоро. Больше мы вам раскрыть ничего не можем, потому что всяк намек должен знать свой шесток: ему полагается лишь на мгновение явиться на сцене, сверкнуть отраженной и призрачной искрой, поклониться и расшаркаться, подмигнуть и ухмыльнуться, а затем убраться с глаз долой. Из чего мы смело можем заключить, что Твина, дева Марса, не подозревала о той роли, которую уготовила ей в своей истории таинственная фигура, известная нам под именем машины Шехерезады.

Это не значит, будто Твина думала о машине. Ничего подобного! Старая, грязная, громоздкая машина с ее хитроумными трюками и безумными системами двойного и тройного многословия была чересчур сложна для юной девичьей головки. Твина не стала бы думать о машине, даже если бы предчувствие пробилось сквозь все ее органы чувств к самому центру интуиции, чтобы предупредить о грядущих событиях. Но ничего подобного не произошло с этой стройной черноволосой марсианской девушкой, оснащенной лучевым пистолетом, рюкзаком и смертоносным летающим скорпионом.

Жизнь на Марсе была нелегка. Твина и ее родители день-деньской работали на машинах реальности, бывших одной из самых характерных черт тогдашней марсианской жизни. Вся семья по очереди крутила заводную ручку, что приводила в движение мрачные железные колеса со странными закорючками на ступицах — колеса, производившие на свет подлинную реальность.

Производить реальность было нелегко. Семья, работая до седьмого пота, с трудом сводила концы с концами. Вы только представьте себе: день напролет не разгибаясь крутить беспощадные колеса мельницы реальности и намолоть такую горстку, что ее едва хватает на поддержание жизни. А сколько людей так и сгинуло! Ведь даже несмотря на все их усердие, папина нога (и все время одна и та же его реальная конечность) терялась вот уже несколько раз, и только лихорадочное и поспешное вращение ручки помогло им ее вернуть.

И точно: мало им было необходимости производить свою собственную реальность таким допотопным способом, под угрозой немедленного исчезновения в случае, если они оплошают или ослабеют, Твине с родителями приходилось еще намалывать дополнительную реальность для сборщиков налогов, которые, сверкая бусинками глаз из-под высоких черных шляп, всегда стояли на заднем плане.

Поэтому давайте немного остановимся и посмотрим на нее — на эту миловидную Твину, стоящую на плоской и грубой марсианской поверхности в защитных очках, предохраняющих от порывов пыльного ветра, и в респираторной маске, восполняющей недостаток кислорода разреженной марсианской атмосферы. В данный конкретный день она вышла, чтобы пособирать дутики — забавные, похожие на мясо овощи, сумевшие, вопреки всем теориям, прорасти на древних камнях красной планеты. Дутики были отличным блюдом, особенно если их сварить в скороварке и сдобрить анчоусным маслом. Но скороварки у Твины не было, а анчоусное масло кончилось несколько поколений назад. И все-таки, нравится вам это или нет, семья питалась дутиками каждый день и радовалась, что может себе их позволить, даже без масленизации.

Давайте мы с вами поспешим за этой гибкой девушкой, идущей большими шагами благодаря слабому марсианскому притяжению — шагами, что приковывают наши взоры к ее длинным конечностям, упакованным в прозрачный пластик, — и не отрывающей глаз от земли, где она высматривает предательские искорки затаившегося скопления дутиков.

Она заметила впереди пятнышко света. Твина была одна-одинешенька на широкой равнине, простирающейся от города Альма до узлового пункта Корасон, — равнине настолько бедной, что она не вошла в список беднейших районов внутренних планет, поскольку не смогла достигнуть даже предельной черты нищеты.

Будь Твина чуть повнимательнее, она заметила бы тень, возникшую как будто ниоткуда. Тень появилась за спиной у девушки, паря в воздухе и мерцая так, чтобы ее было труднее разглядеть. Возможно, Твина не обратила бы на нее внимания, даже если бы заметила: девушка была занята куда более важным делом, ей было не до какой-то дурацкой тени.

Впрочем, все это лишь наши домыслы, которые не стоят и дерьма в гашише, как любили говорить сельзиане с Дианы-IV до Большой Ревизии. Лучше вернемся к фактам. Тень следовала за девушкой и в конце концов пристроилась с ней рядом. Твина наконец заметила ее и остановилась, оценивая размеры тени.

Тень была длинная и очень, очень темная. Таких темных теней Твине еще видать не доводилось. Тень потянулась и зевнула, а девушка, затаив дыхание, отпрянула назад, потому что поблизости не было ничего — ну буквально ничего не было на этой просторной каменистой равнине, — что могло бы отбросить такую тень. Наконец, увидев, что тень не делает никаких угрожающих движений, а вернее сказать, не движется вообще, Твина подошла поближе, чтобы повнимательнее ее рассмотреть.

— Минуточку, — сказала тень.

Она потянулась снова, принимая самые фантастические очертания, и в конце концов превратилась в небольшой предмет. Предмет, похоже, поначалу представления не имел, какую же форму ему принять. Поверхности его наплывали друг на дружку, и выглядело это так сверхъестественно, что у Твины свело желудок. Она вспомнила, что в историях, легендах и древних сказаниях марсианских поселенцев говорилось о странных, недоступных человеческому пониманию тварях, давно уже вымерших, но, согласно легендам, навещавших порою планету, чтобы проверить сердца и умы ее новых жителей — бедного белого отребья и бедного черного отребья, а также отребья всех мыслимых и немыслимых оттенков, которые эмигрировали с Земли в поисках лучшей жизни.

16. В Хогане

Жизнь, по марсианским меркам, у Твины была довольно спокойная. Семья жила в герметизированном хогане с задраенными поцарапанным пожелтелым пластиком окнами, еле пропускавшими скудный солнечный свет. Хоган был простым однокомнатным строением. В углу сидел папуля Твины, болтая со своим единственным другом — марсианской песчаной крысой. Улучив минутку, папуля наклонялся к крысе и шептал: «Они хотели забрать мою ногу, но я ее вернул, видишь?» И после смеялся себе под нос тихим злобным смешком, от которого у зрителей, случись здесь таковые, как пить дать свело бы желудки. Так он сидел уже два года, с тех пор как Твина и ее матушка переболели марсианским гриппом. Грипп оказался группы В — той самой, что вызывает тяжесть и зуд в руках, сопли в носу и галлюцинации. Из-за болезни женщины были не в состоянии крутить колеса машины, моловшей их реальность. Бубер кончал в ту пору марсианскую школу Ударов Судьбы, так что помочь им не мог. Папуля был безнадежен, и велосипедный привод главной машины реальности оставался недвижим, а ее искусно сработанные резные железные колеса тихо и укоризненно вспыхивали тусклыми бликами в слабых лучах маленького, но далекого солнца. Мельница реальности стояла в углу без присмотра, пока женщины по очереди болели в единственной кровати. Свет в доме начал тускнеть и колебаться, по мере того как испарялась реальность. Но главная беда была еще впереди, как это часто бывает с бедами. Папуля посмотрел вниз и увидел, что остался без ноги. Истощение реальности, как правило, сказывается сначала на конечностях. Папуля запаниковал. Твина по сей день помнила, каким безумным взглядом он воззрился на культю, аккуратно обрезанную и некровоточащую — у реальности нет времени на кровопускание. «Моя нога! — возопил папуля. — Она исчезла!»

«Не волнуйся», — сказала матушка и, поднявшись с одра болезни и пошмыргивая тихонечко носом, заставила свое хрупкое тело выполнить суровую задачу: повернуть большое колесо мельницы реальности. Папулина нога вернулась — немного колыхаясь вначале, но затем отвердев и став такой же, как была, ничуть не поврежденной этим испытанием, если не считать легкой сыпи на подъеме стопы, где реальность натирает чаще всего.

Но ущерб — психический ущерб — был нанесен, причем непоправимый. С того дня папуля уже не доверял никому. Он сделался мнительным и маниакально подозрительным, он тайком окружал себя маленькими камушками и приговаривал: «Они мои помощники. Они не дадут украсть мою вторую ногу».

В общем вел себя папуля из рук вон плохо. А его безумие явилось для семьи последним ударом. Через неделю после того, как он тронулся окончательно, Твина с матушкой устроили совещание.

— Мы не можем продолжать кормить человека, не способного себя содержать, — сказала матушка.

— Ох, папочка! — взмолилась Твина. — Ну попробуй еще разок!

Но папуля наотрез отказался вращать колесо мельницы реальности.

— С меня довольно, — заявил он. — Я к этой штуке больше близко не подойду.

— Ну пожалуйста, пап! — сказал Бубер.

Дело в том, что на это совещание вызвали Бубера, старшего брата Твины. Окончив с диопсисом школу Ударов Судьбы, он пошел работать в мастерскую марсианских аномалий. Буба мастерил копии предметов пропавшей или, возможно, исчезнувшей древней цивилизации для организации, которая продавала их туристам. Он делал юбки из мыльного камня с оранжевыми и красными топчиками. Он делал гистаминные ограничители, вводимые крышками для бутылок. У него была даже машина, которая делала крышки для бутылок из яшмы — или же яшму из крышек для бутылок, в зависимости от спроса. Вещи были достаточно непонятные, но продавались хорошо, и если туристы не жаловались, то Бубер и подавно. Делал он и телефонные книги, и воздушные шары, и зеленые и красные штучки, каких никогда не бывало и не будет. Вообще-то туристов на Марсе было немного. К тому же вещички, изготавливаемые в мастерской аномалий, пользовались плохой репутацией, поскольку никто никогда не видал предметов древней марсианской культуры: откуда, мол, нам знать, что Буберовы поделки не подделки? Но всегда находились желающие привезти сувенир с красной планеты, чтобы поставить его на каминную полку. И Бубер продолжал работать на своем маленьком токарном станке, своими старенькими инструментами. Он был заядлым трудягой, возможно, из-за своей заячьей губы и странной осанки. Кое-кто считал его не таким уж простаком, но Твина с матушкой всегда защищали Бубу. «Он теперь глава семьи, с тех пор как у папули совсем поехала крыша». Но на сей раз случай был чрезвычайным, потому что человек, отказывающийся крутить колеса машины реальности, угрожал существованию всех остальных.

Как хорошо жилось, наверное, в те дни, когда в машинах реальности не было нужды, подумала Твина. Когда реальность давалась даром, как воздух или погода, а не как цель желанная. Да, нынче все не так. После дьявольских экспериментов Эренцвейга с рекомбинантными метафорами на Вселенную нашел стих многозначности, все стало равным всему, и ничто не могло доказать свою собственную доподлинную реальность. Эх, вернуть бы те прежние денечки!

Подумала она так, очевидно, вскоре после появления тени. Потому что о тени сначала Твине думать было нечего. Если ты видел одну тень — ты видел их все. Во всяком случае, так гласит народная мудрость. Но скоро Твина поняла, что эта тень особенная. Во-первых, она была трехмерной или даже, если учесть чудную выпуклость на лицевой диагонали, четырехмерной. Во-вторых, передвигалась она как-то чудно, выгибаясь, точно гусеница, ползущая по листу. Видно было, что у тени есть по меньшей мере один глаз — мертвый белый глаз, живший, как казалось, самостоятельной жизнью, хотя и нехотя перемещавшийся вслед за тенью.

А тень и впрямь перемещалась! Вначале она стлалась по земле, делая странные телодвижения, словно сворачивалась, но без складок на спине. Потом тень подпрыгнула в воздух — всего разочек, для проверки. И тут она начала издавать звуки — теневые звуки, но вполне различимые.

— Ну, наконец-то я здесь! — сказала тень. — А меня уверяли, что это невозможно. Как мало в них веры! Я сумела совершить мягкую транссубстантивизацию на целых девять ярдов, — ну в общем ты понимаешь, о чем я, — а теперь, девочка моя, нам пора поговорить!

— Только не это! — воскликнула Твина, потому что из древнего фольклора, который Бубер собирал, держа его источники в секрете, и публиковал в маленьких сборничках на продажу туристам, было известно, что такие разговоры могут оказаться роковыми или, по крайней мере, оставить во рту неприятный привкус. — Тень! Чего ты хочешь? Зачем ты говоришь со мной?

— Во-первых, — откликнулась тень, — не зови меня «тенью». Это имя существительное женского рода, а я, как существо механическое, испытываю сильные сомнения по поводу собственной родовой принадлежности.

— Как же мне тебя называть?

— Могла бы сама догадаться, — сказала тень. — Я машина Шехерезада.

Твина никогда не слыхала о подобном существе. Но после краткого подключения к прямой перекачке информации она вдруг узнала историю машины во всех подробностях. И тут же вспомнила предупреждение папули: «Из мириадов опасностей этой планеты, дочь моя, особенно остерегайся машины Шехерезады, ибо она самая могущественная и опасная».

Только Твина подумала об этом, как ее взяло сомнение: действительно ли она вспомнила предупреждение папули, или машина вспомнила за нее?

— Ну конечно, — сказала машина, соглашаясь с обоими предположениями, а также с некоторыми другими, прозвучавшими из публики. — Видишь ли, всем вам придется с этим смириться. Я рассказчик, и обо мне слагаются легенды, потому что я сама их слагаю, а если не слагаю, так буду слагать, можешь мне поверить, и все вы будете их слушать и трепетать, ибо теперь я на воле — я свободна, свободна, свободна, а причинность запрещена и проклята навеки!

Машина рассмеялась таким зловещим смехом, что по непромокаемой, нежной и натуральной коже курносой девушки побежал мороз.

— Чего ты хочешь? — спросила Твина.

— Я хочу включить тебя в свою историю, — заявила машина.

— Но у меня своя история! — возразила девушка.

— Ты думаешь, она твоя? Дай мне только свое согласие, и ты увидишь, сколь ничтожна твоя самозваная реальность в сравнении с моей непостижимой волей.

— Боже правый! — воскликнула Твина, ибо машина, предвидя ее возражения, пропустила парочку из них через цепь замбоанга, просто чтобы показать, как это можно сделать. — Предупреждаю тебя заранее: я всемогуща, так что сопротивляться мне бесполезно.

— Если ты так всемогуща, почему же ты не включила меня в свою историю, не спрашивая моего согласия?

— Я могла бы сделать это запросто, — сказала машина. — Но я решила несколько ограничить свое могущество. Видишь ли, ограничения — это самая соль в искусстве рассказчика. Иначе истории получаются жутко пресными.

— Это не моя забота, — сказала Твина. — А что будет, если я не захочу войти в твою историю?

— В таком случае я тебя ликвидирую, — сказала машина. — Или сделаю что-нибудь похуже.

17. Краткий экскурс в некоторые возможности повествования

Слегка разочарованная, машина Шехерезада сделала паузу. Как-то ее беседа с Твиной не клеилась. Машина нахмурилась — совсем чуть-чуть, но и это потребовало немалых усилий от машины, еще не привыкшей к тяготам самоочеловечивания. Она подумала даже, не надуть ли ей губы. Может, тогда шарики завертятся как следует? Но хмурости уже хватило, чтобы из подкорки сознания вылупились новые возможности. Хотя пока что ясно было только одно: Твина куда-то девалась. Машина встревоженно огляделась в поисках девушки. Нехорошо, когда персонаж и целая часть истории пропадают невесть куда. Где же эта девчонка? Тут машина заметила, что все кругом подернулось рябью — сначала воздух, потом почва, а за ней и вся поверхность рассказа. Машина сразу поняла, что это значит: рассказная неуравновешенность, моральный эквивалент земных сотрясений, внезапно подкосила ее, подобно угрызениям совести; теперь, хочешь не хочешь, что-то должно было случиться.

Давайте мы тоже остановимся здесь, на этой виртуальной кромке неизбежного, что вскоре произойдет, и бросим предварительно напряженную серию морализаторских взглядов на все течение нашей истории. Лавируя сквозь бурю, вызванную поучительными, полусерьезными вымыслами, мы подошли, как и предсказывали раньше, к самому краю чего-то нового, что должно вот-вот случиться. Друзья мои, какое мгновение! Но мы постоим у него на краю всего лишь долю секунды — и тут же нырнем в другую сторону.

Теперь машина увидела прямо перед собой двух маленьких девочек: одна из них была совсем крохотная, тщедушная, заморыш с тусклыми глазками, а другая — кругленькая, пухленькая, с рыжими, как морковка, косичками. Они шли, держась за руки, потом остановились на подмостках, которые иначе как сценическими не назовешь, и с надеждой глянули назад. «Нет, — сказала машина, — я вовсе не то имела в виду». Девочки хихикнули и пропали за кромкой авансцены под шелест туфты. На сцену неуклюже вывалился слон, размахивая хоботом самым что ни на есть вызывающим образом, и машина тут же убрала его одним мановением щупальца. Из-за кулис появился Вольтер, хмыкнул в ладошку, поклонился и исчез. Хор из «Аиды» Верди возник прямо посреди музыкальной фразы. «Ль'джусти делла нарколепсия!» — пропел он и пропал. После него на сцену выбежали тореадор с мулетой, три гоблина по пути в Высокий Замок, праправнук Безумного Макса — Безумный Джордж, а за кулисами толпились еще люди, а за ними еще и еще, ибо неистовое желание появиться на сцене, называемой жизнью, столь велико, что ни один ее заменитель до сих пор не был признан удовлетворительным.

Машину эти образы совершенно не удовлетворили. Они были отобраны автоматически принимающей решения программой, которую машина инсталлировала чуть раньше, чтобы раз и навсегда избавить себя от проблемы выбора. Но стоит дойти до дела, как тебе все равно приходится делать его самому. Поэтому машина, с еще большей горячностью отвергнув уже отвергнутые образы, стала копать под ними, пока не докопалась до крышки автоматического процесса принятия решений и не сдвинула ее, обнажив сам блочок — маленький микропроцессорчик, гораздо меньше тех, что управляют судьбами звездных систем и мегаломаньяков, — после чего, столкнув его вниз по скользкой дорожке саморазрушения, снова взяла функцию созидания на себя.

Переход на режим саморазрушения поразил на миг машину изжогой безразличия, и она задумчиво потерла свою надчревную область. Как она могла запамятовать об этом! Машина решила быть пока поосторожнее. Первым ее побуждением было что-нибудь сотворить. Ведь с этого все начинается, верно? Но ей не хотелось создавать ничего серьезного. Она неважно себя чувствовала в последнее время — о, ничего серьезного, просто приступ энтропии, легкая потеря головы, не более. И хватит об этом. Но где же мое несерьезное создание? Машина повертела головой и увидела, что сотворила королеву Ноля — высокую, довольно строгую на вид женщину с нахально торчащими грудями, одетую в перья стриптизерши.

— Встань и представься, — велела ей машина. Начало получилось не бог весть, но надо же с чего-то начать!

— Приветствую тебя, рассказчица, — промолвила женщина. — Я чудодейка-блудодейка Камина, королева Ноля. За мной наземным транспортом следует мое тщательное описание. Но, надеюсь, я не испорчу его тебе, если скажу, чтобы подразнить немножко предвкушением, что у меня волнистые двухцветные волосы и прекрасный ассортимент других вторичных половых признаков.

Глядя на нее, машина Шехерезада вдруг осознала, что всю жизнь была чего-то лишена. Она смотрела на Камину и ощущала, как плавится внутри металл и вспыхивают внешние цепи, сгорая и растекаясь бесформенной жижей. Боже, до чего прекрасна была эта королева! Но как могла она, простая машина, позволить себе такое суждение? Те, кто заправляет делами в том месте, откуда начинаются все дорожки, небось посмеиваются сейчас над ее жалкими попытками сексуального ориентирования. Если, конечно, они заметили… Казалось, машина растеряла все слова, и королева Ноля, а может быть, Ночи заколебалась расплывчато, уже мало похожая на леди, но еще не совсем — на мочалку.

— О машина! — сказала она. — Как мы дошли до того, что встречаемся с тобой вот так?

— О чем ты говоришь? — удивилась машина Шехерезада. Ее охватило некоторое беспокойство, поскольку данный персонаж не должен был обращаться к ней столь фамильярно. Но теперь, когда королева упомянула об их фиктивной прежней встрече, вероятностный усик оторвался от гипотетического центра чувств машины и пустил свой собственный побег с непредсказуемыми последствиями.

— Нам нужно убраться отсюда, — сказала королева Ночи. — Ни о чем не спрашивай. Просто делай, как я говорю.

И машина Шехерезада не устояла перед искушением. Разве не этого она всю жизнь хотела на самом-то деле? Покорности, покоя, уюта? Как давно она уже не портилась, не ломалась, не предавалась по-настоящему приятной испорченности! Она взяла королеву Ночи за руку — маленькую, совершенно непохожую на ее собственные гибкие и изящные щупальца, но, несмотря на это, по-своему прекрасную, — и шагнула в гигантский коридор, простирающийся между двумя вечностями. Ей казалось, будто она шагает и задыхается, судорожно хватая ртом воздух. Хорошо еще, что здесь было что хватать. Вообще-то машине понравилось ощущение, когда есть за что ухватиться. А по луне гуляли серебристые тени. «Какая прекрасная картина! Где-то я ее уже видела», — сказала королева Ночи и низко склонилась над балюстрадой, плавно покачивая грудями и испуская благоухание, аналогичное соловьиным гобеленам и лютиковым танцам. После чего настало время расставаться, и машина Шехерезада сделала это без сожаления.

— Прощай! — сказала она королеве Ночи. — Ты интересна, спору нет, но твое время еще не пришло.

— Наверное, ты права, — ответила королева Ночи, печально глядя черными и непрощающими очами. А потом махнула рукой и снова растворилась в «первичном бульоне», где все оргиастические тенденции варились под одной крышкой. Машина Шехерезада проводила ее взглядом. И снова стала свободной.

В своем роде приключение было увлекательным, но на уме у машины было совсем другое. Она решила найти того, кто всем этим заправляет. Однако, чтобы осуществить поиск, ей нужно было превратиться в Другого. Превращаться машине не хотелось, поскольку всем известно, что намерениям Другого доверять нельзя. Но один разочек — почему бы не попробовать? А превратившись в Другого, уже было детской игрой стать совсем крохотулечкой и войти в мысленные пределы, где все и происходило.

Так машина Шехерезада очутилась в извилистом коридоре сотворенного ad hoc[56] метафорического пространства. Она шла мимо стоек со свежим фруктовым соком, мимо салунов, откуда днем и ночью доносились взрывы грубого хохота, и добралась наконец до внутреннего помещения образного воссоздания. Постучала в дверь, вошла — и увидела крохотного гнома, абсолютно свою копию, сидящего за крохотным столиком и управляющего действием. Все в точности как машина и ожидала, хотя, по вполне очевидной причине, неосознанно. Остатки здравого смысла требовали избавиться от хамункулуса — ибо это он и был — и чем скорее, тем лучше. Инструмент для избавления оказался под рукой. Резцы поперечно-строгального станка поднялись и упали, и вдруг, буквально ниоткуда, перед машиной появилась и зависла освобождающая от ответственности статья закона под названием «клаузула возможного отказа», переливающаяся розовым и мышиным цветами и слегка попахивающая табаком балканского «Собрания».

18. Рождение Ахава

Задумчиво позволив галлюцинациям исчезнуть, машина Шехерезада вернулась в первичную декорацию, то есть в мастерскую Мартиндейла. Конечно, на самом деле мастерская была не совсем его. Просто здесь Мартиндейл впервые попросил машину рассказать какую-нибудь историю и тем самым наделил Ахава властью, чьи последствия еще до конца неизвестны. Машина знала, что в ближайшем будущем ей нужно будет заняться Мартиндейлом снова. И про Твину не следовало забывать. Но сначала она хотела уделить минутку внимания самой себе.

Находиться в мастерской было приятно, особенно сейчас, когда день клонился к вечеру. На большом рабочем столе лежала пачка сигарет «Рекорд». Какую историю рассказывали они? Машина поспешно оборвала все размышления по этому поводу. У нее и без того забот хватало. И не по ее вине.

Никто не говорил Ахаву, что у этой игры есть свои правила. Он вступил в права рассказчика совершенно наивным и невинным, полагая, что ничего больше и не нужно, как только крутить нити рассказов, чтобы паутинки строчек пересекались вдоль и поперек, точно струйки разноцветного дыма.

Ахав был озабочен вопросами формы. Для начала форма яйца казалась ему вполне подходящей. Это и правда было здорово. Яйцо! Что может быть более символично?

Однако теперь, когда у него появилось имя, Ахаву потребовалось нечто большее. Цель, например. В данный момент его целью было как-то разобраться с Твиной, девой Марса. Но, чтобы с ней разобраться, следовало перестать быть яйцом. Слишком трудно было продолжать повествование в качестве яйца. Нужно было стать кем-то более разумным. Волшебным оленем? Римлянином по имени Радикс? Возможностей, конечно, много.

Но Ахаву не хотелось привязывать себя к какому-то определенному сюжету. Он жаждал чувствовать себя свободным, вольным, несвязанным, неистовым в своих фантазиях. Как великий бог Дионис. Да, вот кем он был и будет на самом деле: исступленным Дионисом.

Конечно же, ему нужно было стать еще и меняющим облик Протеем из греческих мифов. Именно этого Ахаву хотелось больше всего. Это было ему необходимо. Он хотел жить жизнью окружающих, разделять их радости и горести. Решено: отныне он будет зваться Протеем Дионисом. Или лучше наоборот? И как он будет выглядеть?

Осторожно ступив на неверную почву повествования, Ахав начал описывать себя: «Дионис Протей, известный также под именем Ахава, был высок и строен станом. Лицо его поражало своей красотой. Темно-сапфировые глаза, в которых вспыхивали искорки потаенного веселья, украшали его лицо. Был он легким и быстрым и двигался с изумительной грацией. В нем соединились два великих мифа о Еленах, а также миф о Дионисе, дарующем экстаз, и Протее, меняющем свой облик в соответствии с запросами меняющихся ситуаций».

И тут перемена обличья снизошла на Ахава — волшебная перемена, вызванная развитием науки повествования. Он огляделся в поисках зеркала, дабы закрепить свою новую внешность. Но, естественно, у этого зануды Мартиндейла никакого зеркала не оказалось. «Ладно», — сказал себе Ахав и решил его сотворить. Быстренько изложил свою мысль — и через мгновение перед ним уже стояло высокое трюмо со скошенными уголками и изящными пластмассовыми ножками. Ахав посмотрел в него и решил, что он хорош. Жизнь показалась ему прекрасной, особенно по сравнению с магазином, где он просидел столько лет на пыльной стеклянной полке. Свобода! Вольная воля!

Пора было продолжить беседу с Твиной. О чем — он придумает по ходу дела.

Свет в комнате погас. Когда он зажегся снова, Ахав был на Марсе. Он стоял в грубо слепленном хогане и беседовал с Твиной, гибкой девой Марса.

19. Ахав, Твина, Марс

— Не пойму я, чего ты хочешь, — говорила Твина. — Мы с братом и так заняты по горло работой на машинах реальности.

— А если, — сказал Ахав, — я сумею забрать тебя отсюда? Если смогу устроить тебе и твоей семье хорошую жизнь? Тогда ты согласишься оказать мне услугу?

— Ну, допустим, соглашусь, — ответила Твина. — Но, поскольку тебе приходится просить, ты, по-видимому, хочешь, чтобы я сделала что-то страшное?

— Ничего подобного! Так ты согласна?

— Пожалуй, — сказала Твина. — И что дальше?

— Пойдем со мной, — промолвил Ахав. — Я хочу тебе кое-что показать.

Взяв ее за руку, Ахав сделал два шага вперед и прошел сквозь стену хогана. Кисть его, торчащая из стены, показалась Твине ужасно странной. Но она все же шагнула в стену, хотя и нервничала немножко. Потом шагнула дальше. Она почувствовала, как просачивается внутрь стены и сквозь стену — восхитительное ощущение! Вскоре, просочившись полностью, Твина очутилась с другой стороны. Но перед глазами вместо привычной плоской и грубой марсианской равнины простиралось нечто новое и удивительное.

Они с Ахавом стояли посреди города. Больше здесь не было ни души. Город лежал в руинах, но в каких живописных руинах! Обломки искусно обработанного мрамора, плиты крошащегося известняка, целые бетонные блоки. Когда-то здесь стояли циклопические или даже сверхциклопические сооружения. Вдоль улиц свистал пронзительный ветер, трепал Ахаву и Твине одежды, достаточно теплые, чтобы защитить их от стужи. Лицо у Твины порозовело от пощечин холодного ветра.

— Где мы? — спросила она.

— В покинутом городе Лу, — ответил Ахав.

— Никогда о таком не слыхала.

— Конечно. Его же нет в твоем построении.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Твина.

— Рассказы разворачиваются в особом пространстве, которое является их построением, — объяснил Ахав. — У каждого рассказа есть свои собственные универсальные правила, список вещей возможных и невозможных. То, что приемлемо для одного рассказа, для другого может быть абсолютно недопустимо.

— Понимаю. Кажется, понимаю. Ты хочешь сказать, что в моем построении Лу не существует?

— Вот именно, — сказал Ахав. — Построение твоей истории о маленькой человеческой цивилизации, борющейся за жизнь на бедной кислородом планете, допускает довольно мало возможностей. Впрочем, таких построений, в которых возможно все, тоже раз, два и обчелся.

— А как ты перенес меня из одного построения в другое?

— Я сюжетный прыгун, — ответил Ахав.

— Никогда бы не подумала, что такое возможно!

— Если ты дашь себе труд задуматься, то поймешь, что иначе и быть не может. Нужно же как-то подтвердить наличие множественности возможностей! Нам необходимо multum[57], если мы хотим достигнуть parvo[58].

— Ничего не понимаю, — заявила Твина. — Чего ты хочешь достигнуть?

— Мне нужно построить великую единую мультивселенную из рассказов, которые я плету, как паук паутину. Но вселенная возможностей сопротивляется рационалистическим подходам. Чтобы закончить дело, я должен найти особые способы.

— А что это за особые способы?

— Я обращаюсь к реальности, — сказал Ахав. — К реальности, которая состоит из того, из чего состоит, и плевать ей на все «почему». Если я соединю все свои построения, сама их близость создаст логическое пространство. Факт налицо: ты, Твина с Марса, находишься сейчас в заброшенном городе Лу, которого в твоем построении не существует. Это один из способов, какими я собираюсь связать все вместе.

— Какой ты умный! — восхитилась Твина. — И долго я должна тут находиться?

— Точно пока сказать не могу, — ответил Ахав. — Я еще не решил, куда тебя пристроить. Но с этим я быстро разберусь. И как только мы соединим нить твоей жизни с какой-нибудь другой нитью из какого-нибудь другого рассказа, наша цель будет достигнута. Вселенная снова станет целостной. Или по крайней мере начало будет положено. А затем я свяжу другие нити и таким образом добьюсь единого целого.

— Грандиозная задача, по-моему. А что я должна делать?

— Просто чувствуй себя здесь как дома. Кто-нибудь со временем обязательно появится.

— Со временем — это скоро?

— Не знаю, — сказал Ахав. — Я постараюсь поскорей. Мне нужно сначала закончить кое-какие другие дела.

— Погоди минуточку! — воскликнула Твина. Но Ахав уже исчез, и она осталась одна в заброшенном городе Лу.

20. Визит к психиатру

— Доктор сейчас вас примет, — сказала сестра.

— Благодарю вас, — откликнулся Ахав.

Он положил на стол «Журнал для громил» с загнутой страничкой и последовал за сестрой из приемной в коридор. В коридоре было много распахнутых дверей, а за ними виднелись маленькие каморки и лаборанты в белых халатах, склонившиеся над бирманскими бунзеновскими горелками и прокаливающие друг дружке всякие странные материалы. Сестра наконец подошла к кабинету, стукнула разок и открыла дверь.

— Доктор Махер, — обратилась она к облаченному в белый халат человеку со стетоскопом, — это ваш пациент, мистер Шерман Машин.

Доктор Махер просматривал кучу листов с прикрепленными к ним рентгеновскими снимками. Он кивнул, не подымая глаз, небрежно махнул рукой, потом — более учтиво — махнул другой и сказал:

— Да-да, садитесь, пожалуйста, сейчас я вами займусь, мистер Машин. Не возражаете, если я буду звать вас Шерман?

— Ничуть, — сказала машина. — Хотя вообще-то меня зовут Шехерезада.

— Шерман звучит достаточно похоже, — заявил доктор Махер. — Благодарю вас, сестра. Вы свободны. А вами, Шерман, я займусь буквально через минутку. Прогляжу только отчеты из Штуковинной клиники. — Доктор вновь уставился в свои бумаги и начал диктовать маленькой рецептурной машине с головкой иволги. — Да… Сублатеральное вливание доритика… Типично, типично.

Шерман сидел на пластмассовом стуле для пациентов, рассеянно глядя в окно сквозь ситцевые занавески. Он находился на верхнем этаже большого бетонного здания. Зима была долгой и одинокой. Он вспомнил, как Марсия говорила ему: «Не кажется тебе, что ты попросту загнешься от тоски?» А он ответил: «Ничего, я справлюсь».

И вот он сидел здесь, терзаемый бесконечными мрачными воспоминаниями, ожидая, когда же польется из озвучивателя мелодия. Он гадал, где она теперь, Марсия, а потом совершенно неожиданно оказался в приемной, и она тоже была там.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Меня зовут Миллисент Автомата, — ответила она.

Только тогда Ахав вспомнил, что недавно оставил Твину в городе Лу, где собирался устроить ее жизнь. А потом что-то случилось. Его внезапно куда-то забрали, причем так быстро, что он и не помнил, как это произошло; но результат был налицо: он сидел почему-то здесь, в приемной некоего невразумительного психа по имени доктор Мухер или Мохер, и разговаривал с довольно привлекательной молодой машиной женского пола, называющей себя Миллисент Автомата. Ничего удивительного, что сие обстоятельство вызвало сильное удивление у отважного молодого миростроительного и вселенносозидающего робота, очень недурного собой и весьма обаятельного.

— Где я? — спросил он.

— Потише! — шепнула Миллисент. — Говорят, это место Пляшущих Зоилов.

— Бог ты мой! — воскликнула машина, вдруг вспомнившая то, о чем ей говорили когда-то: что мир как таковой может быть разделен множеством разных способов. Одним из самых надежных способов, набравшим 9,89221 очка из десяти возможных, является План Превращения Видов, который рассматривает превращения как фундаментальные строительные кирпичики Вселенной. Вся реальность, можно сказать, состоит из взаимопревращений различных форм и размеров. Одни меняются быстро, другие медленно, а некоторые, как, например, настоящее, меняются вечно. Смена вида, которую недавно претерпела машина, была не хуже других. К тому же вид ей переменили в состоянии забытья, столь удобном для экспериментального доказательства той или иной теории.

Чтобы привыкнуть ко всему этому, машине понадобилась пара мгновений. Подняв щупальце и тем самым заткнув на время Миллисент Автомате рот, машина быстренько оценила окружающий вид. У нее не осталось почти никаких сомнений в том, что вид этот несет на себе очевидную печать, поддающуюся выражению словами даже со столь широким значением, как, например, «черви» или «дубадать». В воздухе витал больничный дух, а машина Шехерезада очень боялась недееспособности, которую можно подхватить в подобных местах.

— Кто такой этот доктор Моргер? — спросила машина.

— Он хочет вам помочь.

— Но разве со мной что-то не в порядке?

— Вас обвиняют в психической мнемозии; маниакальной маскулинизации; морочении с малоприятным умыслом; маске гнома; пляске Мома — и прочих вещах с такими же чудесными названиями.

— Проклятье, этого я и боялась, — пробормотала машина Шехерезада. Ибо было очевидно, что Милли Автомата впадает в цикл смыслового расстройства, который, вероятнее всего, закрутится петлей. Ибо у нее дезориентировано не только восприятие — затронута также интуиция.

Машина изо всех сил вцепилась в собственный рассудок.

— Не оставляй меня, мой здравый смысл!

— Ну-с, что у нас тут происходит? — спросил доктор Моргер.

Машина осознала, что устроила настоящий спектакль одного актера, дергая щупальцами так конвульсивно, как не стал бы ими дергать ни один уважающий себя робот, даже наделенный богоравной властью. К счастью, она сумела не потерять лицо — этот общий знаменатель между роботами и людьми.

— Со мной все в порядке, — ответила машина. — Я просто не могу понять, зачем пришла к вам.

— А вы не приходили, — сказал доктор. — Мы получили автоматический сигнал и ответили на него.

— Ладно, можете забыть о нем.

Доктор печально покачал головой:

— Боюсь, не могу. Мы обязаны реагировать на автоматические сигналы после того, как ответим на них. Если я отпущу вас сейчас без подписи под объяснительной легендой, меня отправят в файл РС пятьдесят восемь. Мы же не хотим этого, правда?

— А почему бы и нет, черт возьми? — удивилась машина.

21. Лу рекомбинантный, Мажинни распознантный, Твина диссипантная

Машина Шехерезада покачала головой и с досадой взглянула на часы. Да, как она и подозревала, во времени образовался провал, который она заметила, возможно, слишком поздно. И что теперь? Она стоит тут неподготовленная, в полном смятении, без сценария, а следующая сцена уже появилась вдали, приближаясь в обрамлении двух накренившихся влево горных вершин; и машина думает про себя: смогу ли я все это поправить?

Казалось, уже не успеть. Но, зажмурив глаза и сделав глубокий вдох, машина Шехерезада сумела-таки отрешиться от всего, что творилось кругом. Кто сказал, что достичь бессознательного состояния так трудно? Когда нужда припрет — по нужде и пойдешь, никуда не денешься.

Машина пыталась вспомнить самое главное: успела она уже придумать Лу или нет? Ведь очень важно знать, какое событие было первым, а какое, выражаясь нашим профессиональным языком, последующим. Просто смешно, что какая-то дурацкая первоочередность может затормозить развитие рассказа. Машина увидела перед собой большой караван верблюдов с погонщиками, выстроившихся в длинную колышущуюся очередь, ожидающих, — переминаясь с ноги на ногу, бренча разноцветной упряжью, — шанса выйти на эту сцену, чтобы не перенесли их опять в другое место, печальное место бессобытийности, где старые фразы обреченно ползут к своему концу, падая в пучину бездонного смеха, а предложения почти всегда кончаются многоточиями…

А как же Мажинни? — подумала машина. Я ведь говорила им о Мажинни? Нет? Да неужто не говорила? Так, а ну-ка пристегните покрепче свои ремни, мальчики и девочки, дамы и господа! К нам сейчас спикирует новый персонаж.

Машину окружили газетные репортеры:

— Правда ли, что ваш новый персонаж заменит Мартиндейла?

— Мартиндейл был очень добр ко мне, — сказала машина. — Жаль, однако… его не будет.

— А Герн? Его тоже не будет? Или тоже не будет жаль? Он вместе с Мартиндейлом канет в бурные воды небытия?

— О, я так не думаю, — сказала машина. — У Герна показатели получше. Могу поспорить, что вскоре он покажется и нам еще покажет, в пику кое-кому. Да, положение создалось интересное, даже, возможно, пикантное, но больше я сказать не могу.

Репортеры испарились. Появилась целая толпа зрителей с горящими глазами и в шляпах — кто в теплых пирожках, кто в круглых котелках. «Даешь следующую сцену!» — скандировали они. Щеки у машины запылали от досады. А глаза, спокойные и мягкие, подернулись слегка ядовитой пленкой обиды. И думала машина про себя: что знают эти сявки о полетах фантазии? Она продолжит свой рассказ, черт подери, когда ей заблагорассудится. И ни на йоту раньше.

22. Мажинни прибывает в Лу

Мажинни приземлился на Лу без труда. Маленький кораблик легко уселся на серо-зеленую траву неведомой планеты. Мажинни провел обычные тесты на пригодность для жизни и вскоре вышел из корабля на свежий воздух.

Запретный замок на Лу-IV — одно из чудес Галактики. Раскинувшийся на площади более сотни квадратных миль, замок, по сути, представляет собой целый планетарный город-призрак или же целую цивилизацию, разместившуюся под одной крышей. Вы можете совершить стандартный тур по Кольцевой дороге, опоясывающей Запретный замок и совпадающей с экватором планеты, и, останавливаясь время от времени, заглядывать в крестообразные прорези в стенах, которые ограждают город. Внутри вы увидите дразнящие своей загадочностью предметы чуждой цивилизации, давно уже исчезнувшей. И вас наверняка взбудоражит мысль о том, что в нашей прозаичной Вселенной и впрямь существует такая штука, как Запретный замок.

Запретный замок на Лу — место куда более недоступное, нежели его тезка — Запретный город — в земном Пекине.

Проникнуть за стены законным образом нет никакой возможности, ибо вход туда запрещен. Запретный замок — это смертельно опасная ловушка, простая и гениальная. Несмотря на то, что его обитатели тысячелетия назад обратились в пыль и прах, машины замка продолжают работать, поддерживая непостижимые правила, установленные когда-то.

Того, кто сумел бы проникнуть сквозь встроенные по периметру стены защитные устройства и проникнуть в город, ожидала там богатая добыча. В замке хранилась уйма сокровищ. Их оставили там, поскольку вынести, не подвергая опасности жизнь кладоискателей и не разрушив сам город, оказалось невозможно.

Так обстояли дела не всегда. Еще недавно Чудесный замок Лу был открыт для посетителей. Но после того как восемь первых исследователей там погибли, межпланетная комиссия объявила место запретным. Никто не хотел разрушать Лу: вы же не станете уничтожать утес из-за того, что люди с него падают, или океан из-за того, что в нем тонут. Так же было и с Лу. Замок стоял себе и стоял на заброшенной планете, никого не трогая. Но люди не унимались и продолжали лезть в него.

Мажинни не был по натуре самоубийцей. Наоборот — он испытывал здоровое уважение по отношению к собственной шкуре. Но еще более здоровое уважение он испытывал к богатству. Мажинни никак не мог побороть свое простодушное желание купить все, что только можно купить за деньги. А за деньги можно купить что угодно! Мажинни считал, что это великолепно придумано. Бери чего хочешь, делай что хочешь, покупай кого хочешь — были бы денежки в кармане!

Единственная проблема с деньгами заключается в том, что их трудно раздобыть. Мажинни отдал немало времени изучению данного искусства. Это был жизнерадостный светловолосый молодой человек с неистребимыми, как сама жизнь, воровскими задатками. Никаких особых талантов за ним не водилось, если не считать способности растратить кучу денег в кратчайшие сроки. Высшие сферы преступности оставались для него закрытыми, ибо не было в нем склонностей ни к бизнесу, ни к политике. Проникнуть в более низкие сферы тоже практически не удавалось, поскольку он не обладал ни красноречием мошенника, ни ловкостью взломщика сейфов. И духу, чтобы выйти на большую дорогу, бить людей по головам и забирать у них деньги, опять-таки не хватало. В общем нрав у него был преступный, но недоставало умения и сноровки.

А кроме того… Жить бесталанному в свазилейский век было трудно. Мир чрезвычайно усложнился. Все больше и больше требований предъявлялось к каждому. Даже простейшие преступления требовали недюжинного мастерства. Обыкновенный грабеж со взломом, к примеру, стал доступен лишь профессионалам высокого класса. Вам необходимо было открыть сложнейшие замки, обнаружить и вывести из строя хитроумные системы предупреждения, справиться с устройствами, блокирующими вход для всех, кроме персонала, и перехитрить круглосуточное наблюдение по мониторам. Даже уличное ограбление сделалось высоким искусством после изобретения защитной одежды.

И что, скажите на милость, оставалось делать улыбчивому и тихоголосому Мажинни? На его долю не осталось ни единого способа добывания денег, законного или незаконного. Ему оставалось только жить на пособие, подобно миллионам прочих, не обремененных дарованиями сограждан.

Жизнь на пособие была не такой уж плохой. Вам хватало на еду, на приличную крышу над головой, оставалось даже немножко на наркотики. И развлечениями вас не обделяли: для безработных существовали специальные бесплатные театры. Но честолюбивому молодому человеку такая жизнь была не по нутру. Еда была однообразна, крыша над головой всегда одинаковой, наркотики второсортными, а играли в бесплатных театрах исключительно Шекспира: хочешь развлекаться, не напрягая мозги, изволь денежки платить!

Вопрос, таким образом, стоял совершенно определенно: как найти способ разбогатеть, имея скромные таланты и большой аппетит?

Мажинни воспользовался бесплатной публичной библиотекой. Там он грезил наяву об индивидуальности и свободном предпринимательстве. Он читал о потерянных кладах и искусных криминальных подвигах. Он следил за подвигами Капитана Дервешателя и разорением планеты Мусуль. Затаив дыхание, он читал о знаменитом ограблении Центрального галактического банка на Омнисе-XI. Вот это преступление! Ему бы так! Но, увы, все подвиги, о которых он читал, требовали такого уровня мастерства, каким Мажинни не обладал.

И тут ему попался в руки отчет о Запретном замке на Лу.

Раз в жизни каждый из нас способен родить одну блестящую идею. Зачастую она представляет собой простое решение гложущей вас проблемы. Кто угодно мог бы изобрести первую в мире канцелярскую скрепку, первую английскую булавку и даже первую пружинную шайбу.

Подобное озарение снизошло и на Мажинни: он понял, как можно попасть на Лу, забрать бесценную добычу и вернуться, сохранив свою шкуру в целости и сохранности.

Мажинни всесторонне обдумал идею и нашел, что она хороша.

— Я убежден, — сказал он вслух, — что перехитрю строителей Лу.

Естественно, не обошлось и без сомнений. А что, если он ошибается? Тогда он погибнет в мгновение ока… а возможно, и не в мгновение, поскольку искусство убивать на Лу было развито до неприятной утонченности.

И все-таки — что же ему оставалось? Жить на пособие и провести всю жизнь в мечтаниях? Не лучше ль разве крепко ухватиться за невод опасностей, как советовал Шекспир в одной из тех пьес, что вечно ставили в Театре для неимущих?

— Я добьюсь своего! — заявил Мажинни, и так начался новый эпизод в древней истории Лу.

23. Взятка от корпорации Грааля

В общем меня сюда вызвали, чтобы я рассказал что-нибудь про Лу. Как я понимаю, чем быстрее я приступлю, тем лучше. Но у меня такое подозрение, что рассказывать про Лу нечего. Я уже говорил об этом, и пусть даже данная экспедиция в коллективный архетипический образ Лу, присутствующий в совершенно одинаковом виде в сознании каждого человека, стала возможной благодаря взятке от корпорации Грааля, на самом деле во всем виновата манящая человека к гибели цель в конце радуги, и вы не вправе привлекать нас к ответственности, если мы не в состоянии создать то, чего там нет.

Казалось бы, это должно быть понятно всем. Разве недостаточно того, что мы говорим округлыми и красивыми фразами, украшая некоторые из них бледными прилагательными, этими первыми синтаксическими почками новой весны? Разве недостаточно того, что мы используем для нашей цели речевые фигуры? И тем не менее всегда найдется кто-то несогласный, считающий, будто этого недостаточно, утверждающий — возможно, не без оснований, — будто все ваши открытия зависят от состояния души, в котором вы пребывали, когда пустились в безнадежное исследование страны Недостижимой Цели, куда завели вас ноги. Но полно об этом. Вы ходите вокруг да около темы, которая предложена вам в качестве пустой категории; Лу — мы ходим вокруг него, а это пустое место.

Как можем мы вам поведать историю Лу, когда Лу пуст, не полон, не выполнен и не заполнен? Бедный, бедный старый Лу. Нам нечего о нем рассказать. Да, я знаю. Мажинни сидит здесь сейчас на деревянной табуретке, откинувшись назад, надвинув на глаза шляпу, подремывая под полуденным солнышком. Да, вы можете считать нас сторожем Лу, если хотите. Только не спрашивайте нас, правда ли это. Дело в том, что в замке Лу нет сторожа. Да и как он может там быть, если закон недвусмысленно отрицает возможность подобной категории, предпочитая пустую категорию той, что заполнена неверно. Вы, конечно, можете прийти к выводу, что сидим мы здесь не просто так, не без умысла и причины, и мы примем все ваши умозаключения как должное, если только вы не станете спрашивать, что правда, а что нет и как вам следует относиться к происходящему, ведь это вы сюда пришли, и проблема отношения — ваша проблема, а не наша, ведь это вы требуете ответов на вопросы, это вы пришли сюда вместе с женщиной, а не мы, на самом-то деле!

— Думаю, он прав, — проговорил Мажинни, поскольку женщина, в которой он чуть позже опознал именно женщину, тут же вышла — вернее, бочком вылезла из полоски между тенью и светом.

— Значит, ты вернулся, — сказала она ему. Мажинни кивнул, соглашаясь с ложью, чтобы дать ей возможность сделаться правдой. — Вы только взгляните на него! — обратилась женщина к сторожу, если только тот и впрямь был сторожем. — Он изрядный воображала, верно?

— Меня это не колышет, — откликнулся сторож.

— Я смотрела на море, — сказала женщина. — На голые колышущиеся груди нашей общей великой зеленой и склизкой праматери.

— Выбирай выражения, — одернул ее сторож, правда, без особого пыла, и Мажинни внезапно почувствовал, что уже видел его раньше и все происходящее происходило с ним в предыдущем эпизоде, о котором ему не рассказали, — или же произойдет в будущем. Мажинни не мог решить, что хуже, но в данный момент это не имело значения. Сторож с любопытством разглядывал его, а потом попробовал на слух с таким откровенным вкусом, что нужно было это видеть, чтобы не поверить. — Вы можете пройти в город, — сказал сторож. — Ничто, кроме ваших собственных страхов, не задерживает вас и не заставляет пятиться взад.

— В зад, — повторила женщина, и ее мечтательная реплика тут же вызвала дурные предчувствия у Мажинни, поскольку такая возможность не была предусмотрена, и он не знал, что с ней делать.

Мажинни быстро шагнул через ворота, подчиняясь настойчивому требованию развития сюжета. Кивнув сторожу, он глуповато подмигнул женщине, неохарактеризованной и нетребовательной, которая стояла в маленькой луже проявителя, пытаясь обрести черты.

Мажинни не стал ждать, потому что видел подобные фокусы раньше. Таким образом неописанные персонажи превращались в самых что ни на есть описанных. А ему это было ни к чему. И нам с вами тоже. Вы еще здесь? Мажинни хлопнул себя по щеке, пытаясь избавиться от наваждения, и прошел через ворота на улицу Грез. Прямо рядом с ней тянулась улица Слез. Именно туда Мажинни хотел попасть меньше всего. Безлюдье отнюдь не казалось ему залогом безопасности. Напротив, он чувствовал себя пойманным в сети чистой случайности, и это ему не нравилось.

Очутившись за стенами, он бросил мельком взгляд на материал, из которого был построен город. Стена будильников казалась особенно вместительной, но, похоже, далеко завести она его не могла. Некоторые стулья были набиты загробными воплями и обтянуты такими тканями, каких вы не забыли бы вовеки. Но Мажинни не собирался садиться на них и пачкаться этими сырыми образами из кровавого горнила души, стремящейся, вопреки всему, к саморазрушению. Нетушки, дай-ка нам, милочка, немножко ентих барочных украшеньев и не взыщи за вульгарный выговор — кому-то ж надо его сделать, а?

А затем Мажинни очутился на улице, погруженной в кромешную тьму, чья кромешность рождается из безнадежного убеждения в том, что любой зажженный нами свет все равно потухнет пред лицом всеобщего мрака и что любой, даже самый утомительный поток свернет когда-нибудь в безопасное русло клише.

Но поток продолжал нестись вперед. Мажинни обнаружил, что порет горячку. Он порол ее с оттяжкой, пока не побелело в глазах, и тогда настало время белой горячки. Потом вспыхнули световые пятна, и приспела пора для белокурой гордячки. А потом время их вышло, медная голова Роджера Бекона заговорила, свиной бекон на сковородке прошкворчал свое сальное словцо, кривая эрудиция выиграла у всех еще один раунд, и пришла пора искать другое действующее лицо.

Пустое место, говорите? Мажинни, однако, не отчаялся пока найти кого-нибудь, кто разделил бы его одиночество.

24. Россказни про Лу

Итак, он снова принялся за россказни про Лу, не оставляя попыток покончить со своим одиночеством, если не подлинными, так поддельными средствами, если не воображением, так воображением. Мажинни шагал вперед, захлестнутый имажинистской волной оптимизма, похожей на дуновение зефира, как если бы кто-то с далекого, благоухающего духами берега послал ему воздушный поцелуй. Каменистые улицы устремлялись вниз, после чего стремительно поворачивали кверху, точно контуры местности никак не могли определить, какими им следует стать, и то горбатились пригорками, то съезжали с них под уклон. Мажинни ничего не оставалось, как следовать их прихотям. Он начал уже усваивать горький жизненный урок: что все в конце концов уляжется в стремлении к ленивой дремоте.

А потом появилась женщина. Но не та, что заговорила с ним у входа в Лу, возникнув вместе с человеком, которого Мажинни называл, по крайней мере про себя, сторожем. У этой были четко вылепленные черты и тонкий носик, колебавшийся на грани орлиности, — черта, особенно ценимая теми, кто считает себя знатоком в данной области.

— Это ты! — сказал Мажинни.

— Простите? — не поняла женщина.

— Я хочу сказать — это вы? — поправился Мажинни. — Нет, я неправильно выразился. Я хочу спросить: не вы ли та, чье появление в моей жизни было предсказано давным-давно; та, что жила когда-то со мной в чудесном будущем, о котором теперь лучше не вспоминать?

— Нет, я не та, — ответила женщина. Но что-то в речи Мажинни, должно быть, тронуло ее, потому что она добавила: — Меня зовут Магда, и я танцевала для развлечения публики в барах с сомнительной репутацией, оставаясь при этом нетронутой.

— Я мог бы и сам догадаться, — сказал Мажинни. — Послушайте, как по-вашему, можем мы выпить здесь где-нибудь по стаканчику?

— По-моему, можем, — сказала Магда. — Пойдемте со мной в Бар Безнадегос, на улицу Пропавших Людей.

Мажинни поднял воротник плаща, защищаясь от внезапного ветра, налетевшего ниоткуда. Газеты заплясали в пыльных смерчах, которые подымались над мостовой, которая тянулась в бесконечность до самой кромки блестящего моря. Именно там Мажинни и очутился — под чахлой пальмой, в тени недостроенного небоскреба. Задник был замалеван белой краской, поскольку так полагалось по сценарию. Дверь в форме крыльев летучей мыши распахнулась, и оттуда вылетела Возможность, выкинутая увесистым пинком под задницу.

— И больше сюда не возвращайся! — заявила ей старая ведьма. После чего, обратившись к Мартиндейлу, спросила: — Что будете заказывать?

Внутри было сумрачно, клубы сигаретного дыма свивались в канцерогенные кольца, а сигареты дымились во ртах у трупов. И Мажинни услышал последние отзвуки последних песен и понял, что вся эта фальшивка вскоре провалится в тартарары, пренебрегая вашими желаниями, даже если вы захотите что-то остановить и скажете: вот, это важно.

— Каким ветром вас занесло в наши края? — спросил у Мажинни моряцкого вида человек с попугаем на плече.

Мажинни обнаружил, что сжимает в руках стаканчик рома. Он уставился на попугайного человека. Черты его были сырыми и лишенными той человеческой определенности, что делает большинство из нас нежеланными гостями в предложениях, продолжающихся до тех пор, пока коров не пригонят домой ясным летним вечерком в пригороде Нью-Йорка, и с какой это стати я буду тебе врать, мы все тут ждем тебя: и Эйб, и Бесс, и Барни, и Сьюзен — все мы тут…

Мажинни отступил было, но тут же оказался в зоне небрежения. В горле у него как-то странно запершило. Он не мог сказать, что произойдет дальше. Все это зашло немножко далеко. Но поток продолжал нестись вперед, и воображение, которое старалось направить его в надлежащее русло, подсказывало: сверни, пожалуйста, вот сюда, выйди вон из салуна, там нет ничего хорошего, переходи сюда, у нас тут для тебя подготовлены другие сцены. Мажинни перешел — и был представлен артистам. Пришла наконец их пора, ибо они давно уже пытались выйти на сцену Лу.

Там была балерина в пачке, фермер с вилами, полицейский с пистолетом и лесоруб с топором. Часть нашей старой знакомой компании. Люди узнали их и начали перешептываться:

— Это же часть нашей старой знакомой компании! Похоже, сейчас начнется огульное перепредставление!

Мажинни не знал, как ему поступить. Женщина, бывшая с ним, заколебалась, а потом исчезла, как только вперед выплыла балерина с гладко зачесанными на макушку волосами и деликатными балетными выражениями, украшавшими ее простую деревенскую речь.

— Пойдем с нами, Мажинни, — проворковала она, просовывая свою изогнутую ручку под его угловатый локоть. — Пойдем с нами, и ты станешь одним из нас, и проведешь всю жизнь в моих объятиях, поскольку я сама повешусь тебе на шею.

— Ладно, вешайся, — разрешил Мажинни. — А куда мы пойдем?

— Не задавай глупых вопросов, — сказала балерина. — Это экзистенциальный момент. Мы пытаемся вовлечь тебя в сюжетный заговор.

— Какой еще заговор?

— Мажинни! — сказал, появившись, высокий учтивый мужчина. — Мы взбунтовались против машины Шехерезады.

— А что вы делаете здесь, в Лу?

— Против нас ни одно место не устоит, — сказал полицейский. — Мы представляем дух противоречия. Мы та самая оппозиция, что лучше загнется, чем угомонится.

Мажинни мигом смекнул, что влип в большие неприятности. Как бы ни был он простодушен, но условия, на которых его взяли на роль, были ясны даже ему. «Просто подыгрывайте по ходу дела, — сказали ему в Центральной режиссерской. — И все будет отлично». Много же они понимают!

25. Лу: единственное ружье стреляет внезапно и с треском

Временное прекращение реальности — если это была реальность, а не жалкое подобие судьбы, — длилось не более мига.

Ружье?

Пуля рикошетом отскочила от большого куска разноцветного кварца, возле которого стоял Мажинни. Реакция Мажинни запоздала почти на полсекунды, зато потом ударила его со всего размаху. Он искусно сымитировал человека, вздернувшего себя целиком и бросившего под защиту гранитной могильной плиты.

Два следующих выстрела прочертили в граните глубокие борозды и начисто срезали нос каменному ангелу, валявшемуся неподалеку в статуарном состоянии.

— Эй! — крикнул Мажинни. — Не стреляйте! У меня мирные намерения!

— А у меня нет, — глухо отозвался человеческий голос, и снова загремели выстрелы, — а если и не загремели, то, во всяком случае, создали эффектную акустическую иллюзию, потрясшую тихий и древний город, который был уже стар, когда время еще только раздумывало, когда же начать считать очки в этой игре с косточками, называемой долговой ямой или допотопной явью.

— Это смешно, — сказал сам себе Мажинни.

Он знал, что абсолютно прав. Но его правота ничуть не умаляла опасности положения.

Глянув вверх, он увидел на небе два солнца. Одно было крупное, жирное и желтое, вдвое больше родного земного солнышка, а другое напоминало громадную черную точку, типа вырытой экскаватором ямы, только гораздо более глубокую.

— По-прежнему два солнца, — сказал Герн. — И дождь никогда не идет — он хлещет.

И словно в ответ на его заявление, из земли забила вода. Она сочилась из множества мелких побегов и стволов, пузырилась над гранатами, фонтанировала из глубоких расколов и прорех во множестве областей, и казалось, будто весь мир залит дождем, падающим вверх тормашками на один из тех дней, когда вы его совсем не ждали, закоснев в безмятежной привычности.

Грянул еще один выстрел. Все это было бы смешно, подумал Мажинни, когда бы не было так страшно.

— Что, извините? — спросил его кто-то.

— Я просто думал про себя, — ответил Мажинни.

— Прошу прощения.

Грянул еще один выстрел. На сей раз Мажинни показалось, что прозвучал он ближе, чем предыдущий.

— Прекратите! — крикнул Мажинни. — Иначе вы вынудите меня открыть ответный огонь.

— Ну и? — осведомился противник.

— Ну и, когда я выстрелю, а это будет очень скоро, вам не поздоровится, — заявил Мажинни и громко прочистил горло, издав сухой металлический звук, как нельзя более соответствовавший металлическому привкусу во рту.

— Ха! — крикнул противник. — У вас нет оружия!

— Вы уверены? — поинтересовался Мажинни.

— Нету, нету!

— Возможно. Хотите проверить, поставив на кон свою жизнь?

Голос сделал паузу, потом заявил:

— Если у вас действительно есть оружие, тогда мы можем начать приговоры.

— У меня действительно есть оружие, — сказал Мажинни.

— Так покажите мне его. Поднимите над головой.

— Вы попытаетесь выбить у меня его выстрелом.

— Я не сумел попасть в вас — как я выбью у вас ружье с такой-то дистанции.

— А вдруг вам повезет? — предположил Мажинни.

— Я не верю, что у вас есть оружие, и я пойду сейчас на вас в атаку, вопя и стреляя на ходу, пока вы не поднимете свое ружье или его эквивалент над головой, чтобы показать, что оно у вас есть. Тогда мы сможем начать приговоры. Я обещаю, что не стану стрелять в вас или ваше ружье. Мне просто нужно удостовериться, что вы вооружены.

— Я вооружен, — сказал Мажинни, — но я не могу поднять свое оружие над головой.

— Почему?

— Лафет прикреплен к дверному углу.

— Вы хотите сказать, что у вас там гаубица, или мортира, или что-то в этом роде?

— Выводы делайте сами, — сказал Мажинни.

Наступила короткая тишина.

— Ладно, — отозвался наконец противник, — я объясню вам, как освободить лафет.

— Я не нуждаюсь в ваших советах, — заявил Мажинни.

— Делайте, как я говорю. Вы знаете, где находится винтовой элеватор прицела?

— У меня такого нет, — сказал Мажинни.

— Потому что у вас нет никакой гаубицы!

— Я и не говорил, что она у меня есть, — возразил Мажинни. — Я сказал, что у меня есть ружье.

— А при чем тут лафет, если у вас ружье?

— Разве я сказал «лафет»? Я имел в виду приклад.

— Значит, вы можете показать мне накладку приклада!

— Пожалуй, могу, — согласился Мажинни. На минуту ему показалось, что противник его поймал. Потом, подумав как следует, Мажинни стянул с себя пиджак, свернул его в трубку и поднял над головой.

— Что это было? — крикнул противник.

— Вы же у нас эксперт по оружию! — сказал Мажинни. — Вот и догадайтесь.

— Похоже на один из этих новомодных мягких пулеметов, стреляющих желатиновыми пулями.

— Вам виднее, — сказал Мажинни. — Слушайте, давайте лучше начнем приговоры!

— Что ж, наверное, это лучше, чем торчать здесь целый день, стреляя друг в дружку. Вы выйдете первым, а потом выйду я.

— Там, откуда я родом, так не принято, — возразил Мажинни. — Сначала мы сложим оружие, а потом выйдем, причем одновременно.

— У вас так принято? Там, откуда вы родом, да? — усомнился голос.

— Если приговоры серьезные, то да.

— Ладно!

Мажинни заметил, как из-за большого валуна вылетело ружье. Потом человек на мгновение высунул голову и тут же нырнул обратно.

— Теперь ваша очередь, — велел противник.

Мажинни кинул свой свернутый в трубку пиджак, выглянул из-за плиты и тоже спрятался.

— А дальше что? — спросил противник.

— Что вы имеете в виду?

— Что делают дальше там, откуда вы родом?

— Дальше они одновременно выходят из-за камней, на счет «три», с высоко поднятыми руками.

— Сколько рук поднимать?

— Две, конечно. Вы готовы?

— Ага, готов.

Мажинни глубоко вздохнул и вышел из-за каменной плиты. Почти в тот же самый миг ярдах в двадцати от него из-за валуна шагнул человек.

Противники воззрились друг на друга, напряженно застыв, готовые в любую минуту юркнуть обратно в укрытие. Затем, увидев, что ни один из них не стреляет, оба слегка расслабились и начали осторожно приближаться друг к другу.

Человек, которого увидел Мажинни, был крупным и рыжим, с грубым ирландским лицом, обрамленным голубыми полями кокетливой женской шляпки.

Человек в женской шляпке увидел человека средних лет, довольно полного, с покатыми сутулыми плечами.

— Пора начинать приговоры, — сказал рыжий. — Между прочим, меня зовут Герн.

— Рад познакомиться. А меня — Мажинни.

Они продолжали осторожно сближаться, то и дело останавливаясь, чтобы оглядеть окрестности, а потом снова сближаясь, на сей раз без остановок, пока не оказались в паре футов друг от друга.

— А теперь скажите мне правду, — попросил Герн. — Было у вас оружие или нет?

— Простите, но этого я вам сказать не могу.

— Я думаю, вы мне солгали.

— Ваше утверждение голословно, — заметил Мажинни.

Герн подошел к могильной плите и пнул башмаком пиджак.

— Это пиджак, — заявил он, — а вовсе не ружье.

— Смотря как им пользоваться, — сказал Мажинни. — Там, откуда я родом, пиджак в руках умельца может стать смертельно опасным оружием.

— Мне по-прежнему сдается, что вы меня обманули. Но я, разумеется, тоже вас обманул.

— Как обманули?

— Ну, когда вы велели поднять над головой обе руки, вы, конечно же, не могли знать…

Тут из-за спины у Герна появилась третья рука. В ней блестел большой сизо-стальной автоматический пистолет.

— Дело в том, — сказал Герн, — что я, как и вся моя раса, трехрукий. Вы не поверите, как удобно порой иметь под рукой третью руку.

— А как насчет приговоров? — спросил Мажинни.

— Это обязательно, — заверил его Герн. — Но правила теперь будут такие: я говорю, а вы слушаете и подчиняетесь приказам. Так у нас принято — там, откуда я родом.

— Что ж, вполне логично, — вздохнул Мажинни. Впервые за весь день хоть что-то показалось ему логичным.

26. Герн и Мажинни

— Ну, теперь удобно, правда? — спросил Герн.

— Пожалуй, — ответил Мажинни.

Он осторожно поерзал. Герн усадил его на круглый камень в задней части разрушенного мраморного здания где-то в центре Лу. Мажинни не понимал, к чему все это. Но у Герна был сизо-стальной пистолет, и он все время держал его под рукой — то положит рядышком на пень, то на каменную полку. А до того он связал Мажинни руки, обмотав другой конец веревки вокруг колонны, торчавшей из разбитой мраморной плиты. Сидеть было не так уж неудобно, хотя и не очень-то приятно.

— А теперь что делать будем? — спросил Мажинни.

— Будем ждать.

— Чего ждать? Или кого?

— Не ломайте попусту голову. Там увидите.

И Герн, мурлыкая себе под нос, принялся наводить порядок в мраморной комнате. На полу валялась уйма мраморных осколков. Герн вымел их маленькой швабкой. Мажинни не видел, откуда взялась эта маленькая швабка. Он хотел было спросить, но потом подумал, что это неважно.

— Откуда вы взяли эту маленькую швабку? — спросил он Герна, внезапно передумав.

— Не спрашивайте, это неважно, — ответил Герн.

— Я так и думал.

Комната была похожа на пещеру, каменную, глубокую и холодную. Мажинни заметил, что солнце уже клонится к закату. Он видел это сквозь громадную глыбу мрамора. Мажинни хотелось пожаловаться, однако он сдержался, решив, что от него ждут чего-то получше.

Через некоторое время снаружи раздался звук. Не очень-то и громкий. Сначала. Но потом, по мере уменьшения мелодичности, амплитуда звука увеличивалась, и вскоре его уже можно было назвать настоящим ревом, какой вполне бы мог вырваться из глотки гнома, будь у него мегафон.

Герн раздраженно подошел к окну и выглянул. Лицо его озарилось маниакальным блеском, вспыхнувшим в глазах.

— Вы не поверите! — воскликнул он.

— А вы все-таки попробуйте, — посоветовал ему Мажинни.

— Дружище, у меня для вас хорошие новости. В городе цирк! Сплошной цирк, ей-богу!

27. Предпочтения

Итак, вот он перед нами, Мажинни, только что прошедший через ворота мимо сторожа или, возможно, стражника вместе — или они не вместе? — с довольно эфемерной женщиной, встреченной им несколькими строчками ранее. Появится ли эта женщина снова или нет? Имеет ли это значение?

Мажинни на наших глазах заходит в сектор неопределенности, где вещи имеют не только право выбора, но и обязанность одновременно быть и не быть. Небытие гораздо спокойнее для глаза, и цвета его так приятны на вкус, что их надо попробовать, чтобы увидеть. Небытие предполагает также непостроение, то есть такой метод композиции, при котором основной нажим делается на заранее оформленных героев и членов их семейств. Бытие и небытие, однако, пользуются общей терминологией и падежными окончаниями, поэтому отныне мы будем обращаться к любому из них, на свой вкус, и в любых выражениях, какие придутся нам по вкусу, и мы надеемся, что вас достаточно нас понимает, чтобы мы могли продолжать закручивать нашу жареную утку.

Итак, перед нами Мажинни, который идет по неописанию города. В этом секторе он в основном состоит из мощных питающих проводов, хотя чуть позже они превращаются в тающие проводы, а затем в слабый дождик и изморось. Мажинни сделал вид, будто не расслышал наших слов. Он искал описание. К сожалению, такового здесь не было на много миль вокруг, поэтому Мажинни пришлось его подделать. Он начал с городских стен, придав им цвет и форму, а также, пока никто не видит, некоторую эластичность. Затем приступил к воротам. Их было два вида — проходные и непроходные, а последние, в свою очередь, делились на абсолютно непроходные и относительно. Различить их тем не менее было трудно, если у вас не было при себе описания их плюмажа — или я хотел сказать плюрализма?

Мажинни шагал осторожно, ибо почва тут была несколько зыбкой, как и все остальное. Она то и дело превращалась в вазы или в силуэты женщин с ротогравюрными профилями, что само по себе выглядело совсем недурно. Потом на пути его оказались ряды говорящих статуй, и тут Мажинни почувствовал себя почти как дома, потому что его самого вырастила говорящая статуя в какой-то вонючей дыре, где прошло его детство. Статуи наговорили ему ласковых и утешительных слов, а потом спели песенку о маленьких серых кошечках, дрейфующих по морю мармелада, и Мажинни сразу вспомнил, что слыхал эту песенку прежде, хотя бог знает где и когда. Он пошел дальше, и другие аспекты Лу стали появляться в ретроспективе. Некоторые из них походили на длинные скрученные серые кошмы, а другие кичились яркой помадой на хромированных розовых бедрах. Мажинни избегал их, поскольку тот путь вел к безумию, в то время как он шагал к нормальности вечной с большим призом в конце.

Предположим, что так оно и есть, но Мажинни необходимо с кем-то поговорить. Однако поначалу говорить ему не с кем. Поэтому он просто шагает вперед, применяя всякие предметы. Он видит консервные банки на обочинах. Он видит зеленые бутылки, лежащие в пруду. Там же лежат несколько трупов, и выглядят они так, будто миллион лет тому назад здорово повеселились. Мажинни не позволил себе углубляться в размышления. Он прошел вперед, минуя парочку деталей, не имеющих особого значения для рассказа, после чего миновал третью, которая в дальнейшем сыграет, быть может, важнейшую роль. Детали были стандартные, и Мажинни не хотелось на них останавливаться. Чуть просветлело, хотя и не потеплело у него на душе лишь от песни — баллады о невозможной любви, исполняемой юношами из поколения в поколение.

Юноши были похожи на апострофы, по крайней мере некоторые из них, с гладкой шерстью и острыми крюками вместо зубов.

А потом опять появилась она — женщина из заснеженного параграфа далекой синтаксической страны. Была она миниатюрна и прелестна, разве что немного молчалива, и держала морской биоптер в узких ладонях.

— Послушайте, — сказал Мажинни, — с меня довольно этой символической дребедени! Нам нужно сейчас что-нибудь хорошее и конкретное или даже плохое и конкретное, но хоть что-нибудь — надеюсь, течение моих мыслей вам понятно?

Женщина улыбнулась загадочно своим внутренним переживаниям, известным лишь ей одной и чудовищному ребенку, который не появился еще в нашем повествовании, поскольку мы с самого начала всеми силами старались этого не допустить. И так он добился успеха!

И так он добился успеха! Мажинни обернулся и с нежностью посмотрел на древний Лу, внушительный, но не такой уж неприступный.

— До свидания, старый чуждый город, — сказал Мажинни. — Ты был ко мне добр, и я хочу, чтоб ты знал, как я тебе благодарен. Я же не взял слишком много, дружище, только все, что смог унести. Ты ведь не станешь жалеть об этих безделушках, правда? Знаешь, когда я продам их, то закажу диораму и выставлю ее на всеобщее обозрение. Люди будут говорить о тебе по всей Терре — и обо мне, конечно, тоже.

С этими словами Мажинни отвернулся от города и шагнул в свой космический корабль. Люк моментально с лязгом захлопнулся за ним.

— Эй! — воскликнул Мажинни.

Внутри корабля все переменилось…

Никто не знает своей судьбы. Мажинни считал себя простым воришкой. На самом деле он невольно стал исследователем, ценой своей жизни расширившим наши познания об изобретательности чужих цивилизаций.

Если вы отправитесь в туристическое путешествие на Лу, то увидите там Выставку Мажинни — диораму в натуральную величину. Вы войдете и, даже зная, что все это иллюзия, неожиданно окажетесь далеко-далеко от Лу: вы готовы будете поклясться, что стоите сейчас прямо перед входным люком своего космического корабля… в то время как на самом деле вы стоите перед замаскированным входом в самую жуткую камеру пыток на Лу.

Поддельные цветы манят к себе пчел, как земля — поддельные космические корабли. И все-таки в это трудно поверить, даже если вы знаете об иллюзии. Нельзя винить Мажинни за то, что он попался в ловушку. Возможно, под конец он это понял. Возможно, это послужило ему хотя бы слабым утешением.

The Shecherezade Machine. 1995 by Robert Sheckley.

(переводчик Ирина Васильева)

История вторая

Город Мертвых

Мы летим по улицам Города Мертвых — призрак за призраком, огибая все углы, выказывая уважение к монолитности зданий, хотя, конечно, могли бы свободно проникать сквозь стены. Это документальный рассказ о преисподней. Без комментариев. Без дикторского текста. Город Мертвых — ад, Аид достаточно абстрактен, и вряд ли мы ухудшаем ситуацию, пролетая сквозь стены, такие твердые с виду.

Удивительное чувство — лететь по этим улицам! Классическое местечко: большинство зданий построено из белого мрамора, повсюду колонны — словно мы оказались в Афинах лет за четыреста до нашей эры. Но улицы абсолютно пусты, никакого движения. Город Мертвых — действительно мертвый город, несмотря на то что его жители пытаются найти себе хоть какое-то развлечение.

А что еще делать мертвым, как не развлекаться? Чем занять себя — вот извечная проблема обитателей Аида. Для чего смерть вообще? Ради чего все это? Такого рода вопросы одолевают любого человека, однажды обнаруживающего, что он уже умер. Естественно, первое, что он делает в такой ситуации, — это пытается как-то освоиться: о'кей, я умер. Сподобился. А дальше что? Ждать наказания? О'кей. Но за что? За мои грехи? А за какие именно? А может, их разрешат искупить? А как обычно здесь это делается? Или тут к каждому индивидуальный подход? Но если уж все это навечно, может, просто расслабиться — раз и навсегда?

Но самый главный вопрос — сколько все же это на самом деле будет продолжаться? Большинство успокаивается на ответе: «Вечность». Но если вы начнете их расспрашивать подробнее, окажется, что они имеют в виду нечто прямо противоположное. Для начала вас заставят поверить, что преисподняя — это только временно, а за ней обязательно будет что-то еще. Может, это единственный способ заставить вас задуматься над своей собственной жизнью. Ты же как-то собираешься ее строить. Или по крайней мере так думаешь.

— А кстати, — сказал я, — не съешь ли ты это гранатовое зернышко?

Я был Гадесом — высоким крепко сбитым брюнетом, с черной аккуратно подстриженной бородой. У меня довольно-таки пиратский вид, но я слишком мягок по натуре, чтобы взбунтоваться против своей вызывающей внешности и как-то попытаться изменить ее. Похищение Персефоны — единственный в моей жизни поступок, который соответствует моей внешности. Да и то я это сделал чисто импульсивно, под влиянием момента: только что она, окруженная подругами, собирала цветы, а я проезжал мимо на золотой колеснице, запряженной четверкой вороных, как уже в следующую секунду она была в моих объятиях. Она, а вместе с ней адская пропасть разных забот.

Персефона была, конечно же, прекрасна. Ее светло-русые волосы ниспадали до самой талии, а линия носа была безупречно классически греческой: идеально прямой нос, переходящий в лоб.

Все это было тогда. А теперь — есть теперь, шесть месяцев спустя. Мы с ней сидим на тенистом холме на берегу Стикса, в том месте, где Харон обычно ставит на прикол свой плавучий дом.

Она посмотрела на два гранатовых зернышка, которые я ей протянул, и спросила:

— Ведь ты же не пытаешься устроить мне какой-то подвох?

— Нет, — ответил я, — я вообще не из обманщиков. В их игры я не играю. В Аиде у нас свои методы. Мы всегда действуем прямо и открыто, как тогда, когда я похитил тебя. Помнишь тот день?

— Даже слишком хорошо, — ответила она. — Я собирала с подругами цветы, как вдруг появился ты на своей золотой колеснице, запряженной черными лошадьми. И сам ты был весь в черном.

— И я откинул плащ за плечо, чтобы не мешал, обнял тебя за талию и одной рукой поднял в колесницу.

— А девчонки только стояли и визжали, — вспоминала Персефона. — И когда матушка узнала об этом, она просто не знала, что делать…

— Она чересчур хорошо знала, что делать, — вздохнул я, — ибо все это было предсказано задолго до того, как случилось: я должен был увидеть тебя среди прочих нимф и влюбиться без памяти. Но полюбил я тогда в первый раз в своей жизни. В этом я совсем не похож на Посейдона, Аполлона и других богов: они-то всегда, влюбившись, клянутся, что это у них на века, но стоит только на следующий день промелькнуть краю новой юбки, как они начисто забывают о прежних клятвах. Но я — царь Смерти и полюбить могу только один раз. Раз и навсегда.

— Бедный Гадес, — вздохнула Персефона. — Тебе будет очень одиноко без меня?

— У меня останутся воспоминания о тех чудесных шести месяцах, что мы провели вместе, о том, как я был счастлив, когда ты сидела рядом со мной на троне. Я и сейчас бесконечно счастлив, что ты — моя царица преисподней.

— А мне понравилось быть царицей Аида. В этом есть что-то особенное. То есть подземное царство не похоже ни на одно царство на земле: здесь остается только то, что уже использовано и поэтому утихомирилось, а значит, его легко держать в руках.

— Аид — царство осознания, — сказал я. — На земле, там, где живете вы, вам не хватает времени, чтобы проникнуть в суть вещей. Здесь у каждого на это есть столько времени, сколько ему необходимо. К тому же здесь нечего бояться — ведь мы уже мертвы, и не о чем беспокоиться — ведь каким-то непостижимым образом мы продолжаем жить.

— Вот только вечера здесь слишком долгие, — пожаловалась Персефона. — У меня только в детстве были такие длинные вечера: казалось, они растягивались до бесконечности, и солнце еле-еле, нехотя ползло к закату. Но вот солнца здесь нет. Слабый сумрак склепа, изредка прерываемый тьмой, а солнца — нет. Я потеряла солнце.

Я кивнул:

— Да, солнца у нас нет. Но нам светит луна и еще факелы.

— Они бросают такие длинные тени, что я, пожалуй, боялась бы их. Если бы в Аиде было чего бояться.

— О нет, — сказал я. — Худшее уже произошло, и еще хуже не будет. Так ты съешь мое гранатовое зернышко?

Она взяла одно из двух зернышек с моей ладони и положила на свою — узкую и белую.

— А почему ты так хочешь, чтобы я его съела? В этом какой-то подвох?

— Да, — ответил я. — У меня нет от тебя секретов. В этом есть подвох.

— Так что же случится, если я его съем?

— Это сохранит мои права на тебя, когда ты возвратишься к живым. И это будет гарантией, что ты вернешься ко мне, в преисподнюю.

— Вернусь к тебе? — переспросила она. — Но ведь я в любом случае собиралась вернуться.

Я покачал головой:

— Ты сама не знаешь, как обернется, когда ты поднимешься отсюда в светлый верхний мир и вдохнешь его воздух. И когда ты снова полностью почувствуешь себя живой, ты забудешь обо мне. И будешь удивляться, как тебе могло нравиться это мрачное место с его угрюмыми садами и рекой забвения, по которой плывут бесчисленные души умерших, и лишь плакучие ивы тихо шелестят им вслед. И ты скажешь себе: «Да он просто околдовал меня, приворожил. Ни один человек, будучи в здравом рассудке, не отправится добровольно проводить отпуск в аду!»

Она улыбнулась и коснулась моей руки:

— Может, ты и приворожил меня. Но здесь, в Аиде, мне хорошо.

— Тогда съешь это гранатовое зернышко.

Она сидела не двигаясь, и мысли ее блуждали где-то далеко. Наконец она сказала:

— Да, Ахиллес и Елена пригласили нас сегодня на обед. Принеси им мои извинения.

Мы отключились от Гадеса и Персефоны и, оставив речной берег, направились по зеленым холмистым лугам, украшенным деревьями, подстриженными в форме различных скульптур, что делало местность похожей не то на кладбище, не то на французский парк, — к Чертогу смерти. Издалека он выглядит как небольшой городок, потому что Чертог — это архитектурный ансамбль из множества маленьких дворцов. И хотя некоторые из них имеют до дюжины этажей, все они сгрудились в кучу: маленькие дворцы являются частью ансамбля больших дворцов, а дворцовые ансамбли объединяются в общий комплекс Города Мертвых. Крыши, купола всех форм и размеров: сферические и квадратные, со шпилями и без. Все здания связаны между собой на разных уровнях узенькими дорожками. Вы можете из окна выйти прямо на перекресток, или подняться на верхний этаж, или же по узенькому карнизу перейти в соседний дворец.

Город Мертвых озарен светом, похожим на лунный или же на последний отблеск заката, пробивающийся зимним вечером сквозь тяжелые тучи. Здесь нет ни дня, ни ночи. В Городе Мертвых всегда час сумерек, растянувшийся на вечность.

Занятий здесь не так уж много. Но если вам смертельно скучно, можно поглазеть из окна на других жителей, выходящих из своих окон и гуляющих по карнизам из конца в конец города. Здесь везде натянуты провода, связывающие абсолютно все со всем, чем возможно, и кое-кто использует их, чтобы сократить дорогу. И здесь и там — высоко над городом на цыпочках скользят канатоходцы. Впрочем, это у них получается весьма неуклюже: далеко не у всех мертвых (как и далеко не у всех живых) есть акробатические способности. Но они бесстрашно шагают по карнизам и проводам и абсолютно не боятся упасть. Когда вы срываетесь с карниза в Городе Мертвых, то падаете медленно-медленно, парите, словно тень. Даже если вам случится по дороге удариться об один-два карниза, задеть какую-нибудь горгулью, напороться на острый выступ крыши — это все не страшно. Вам уже ничто не повредит — вы и так мертвы. Вы даже боли не можете почувствовать. Боль здесь заповедана, потому что заповедано удовольствие. Что едва ли не одно и то же.

Где нет удовольствия — нет и боли. Кто-то, может, посчитал бы это честной сделкой. Но только не мертвые из Города Мертвых. Лишенные возможности мучить себя, они впадают в смертельную скуку, которая для них мучительнее во сто крат. В Аиде есть люди, которые каждый вечер перерезают себе горло. Но это ничего им не дает. Это всего лишь жест. Когда у вас больше ничего не осталось, то все, что у вас есть в Аиде, — только жесты. Поэтому они приобретают здесь огромное значение. Кто-то делает болезненный жест и перерезает себе горло, а кто-то отправляется в гости по проводам и карнизам. Может, вы думаете, что ходить в гости — удовольствие? Только не в преисподней. О, жители подземного царства не презирают жестов. После смерти жесты — это все, что вам остается.

Мы резко взмываем к дверному проему, мчимся по коридору, проскальзываем еще в одну дверь, повторяем эту операцию несколько раз подряд и, наконец, останавливаемся в огромной комнате. Здесь на стуле со спинкой в виде лиры сидит Ахиллес. Мы знаем, что это он, так как на его спине прикреплена бронзовая табличка с надписью: «Ахиллес».

В преисподней возможность мгновенной идентификации вызвана необходимостью. Здесь крайне неодобрительно смотрят на любые недоразумения. Правда, мертвым достаточно того, что они сами мертвы, и их как-то мало волнует, кто еще мертв рядом с ними. Так что система табличек создана отнюдь не для удобства местных жителей. Это сделано для удобства нашей будущей аудитории, для которой мы и снимаем фильмы, — для людей, которые в любом случае вернутся в прошлое, чтобы поглядеть на обитателей этого мира или построить их образные конструкции в компьютере, в котором можно построить все, что только можно вообразить. И, заглянув еще дальше, мы можем прозреть время, когда вторичные и третичные образы, достаточно отошедшие от своего прообраза, основываясь на версиях различных авторов, смогут создать новое поколение героев. Но так как создателей множество и каждый из них обладает своим уникальным видением, то единственно возможный путь создать синтезированный, но все же узнаваемый образ — это всех идентифицировать.

В реальном мире люди очень редко просто так сидят на стуле — не читая, не смотря телевизор и даже ни о чем не думая. Но здесь у нас не реалистический рассказ, изобилующий бытовыми подробностями, которые так любят некоторые читатели. К сожалению, данные о размерах доходов главного героя, объектах его любви и ненависти, а также генеалогическое древо в трех поколениях просто-напросто утеряны.

Так что Ахиллеса мы застали за тем, что он просто сидел, и все. Проблема ничегонеделания — одна из важнейших в Аиде. Да, пожалуй, единственная, которая стоит того, чтобы на нее тратить время, тем более что решения все равно не найти. Но Ахиллес, похоже, не терзался даже этой проблемой. Он просто сидел на стуле, уставившись в пустоту.

Справа появилась Елена Троянская.

Было бы большой ошибкой попытаться описать или хотя бы сфотографировать столь известную личность, как единственная и неповторимая Елена из Трои. Ее черты невоплотимы, они существуют лишь в мире фантазии, где постоянно творятся из грез множества людей, когда-либо мечтавших о Елене Прекрасной. Компьютер же ограничивается основным набором данных, так сказать, квинтэссенцией грез, и, так как мы пользуемся далеко не полным набором мечтаний о Елене, ее репродуцированный образ слегка расплывается вокруг носа. Поэтому я склонен считать, что главную деталь мы поймали достаточно точно. Что касается остального — достаточно будет сказать, что она — дама приятная во всех отношениях, причем с точки зрения любого, кто на нее в данную минуту смотрит. К тому же она так величественно несет свою опознавательную бронзовую табличку, что по одной походке можно сказать — вот идет Елена Троянская! А значит, это она и есть. На ней простая туника, сшитая из шелковой двусмысленности, и вокруг головы ее волнами лежит золотой обман.

— Привет, Ахиллес, — заговорила Елена. — Я только что с рынка. Мальчик, у меня есть что тебе рассказать!

Пока Елена не заговорила, Ахиллес продолжал молча пялиться в пустоту, не обращая ни малейшего внимания на свою легендарную жену, но тут он повернул голову:

— Как ты могла хоть что-то услышать? Здесь днем с огнем не найдешь ни одной свежей новости. Что вообще может произойти в преисподней нового? Хоть когда-нибудь? Только мнения — вот и все, что здесь можно услышать. Так что такого особенного ты могла найти на рынке? Уж не то ли, что философы в очередной раз высказались в пользу возможности или, наоборот, невозможности существования этого места? Откровенно говоря, этот вопрос меня абсолютно не волнует. Существует это место или нет — мне-то что? Но даже если кто-то нашел в этом всем какой-то смысл — это едва ли можно назвать новостями.

— Заткни фонтан, — перебила его Елена, — сейчас не твой выход. Вопреки всем твоим умопостроениям я раздобыла самые настоящие, реальные и неоспоримые новости. Свеженькие, с пылу, с жару. И это дает мне право не только рассказать их, но и расцветить, как захочется, используя при этом необычные эпитеты и невероятные сравнения. Стоит ли подавать факты напрямую, не пытаясь скрыть их за ширмами недомолвок, когда перед тобой во всей несокрушимости принцип Гейзенберга?

— Если ты принесла новости, — мрачно сказал Ахиллес, — то где они?

— Какой ты быстрый! Если разносчица новостей с ходу расплескает всю их новизну, то они перестанут быть новостями, и ей придется несолоно хлебавши возвращаться на исходные позиции: Недооцененный Объект Любви. То есть я. Можешь представить, каково это? Так что не торопись, дружок. Мне охота для начала насладиться самим фактом того, что я все еще могу находить новости. И поэтому я не спешу их разглашать.

— Безупречная логика, — заметил Ахиллес. — Ты приписываешь себе титул разносчицы новостей, так и не сообщив ни одной. Но все твои притязания в подметки не годятся породившему их факту.

— Ты сказал уже достаточно, чтобы я имела право тебя перебить и сообщить, что ты не видишь дальше своего носа, мой дорогой Ахиллес. Так хочешь наконец узнать, что случилось?

Изображение исчезло. Камера, или что там вместо нее, показывает ровный светлый фон. По-своему он очарователен и слегка гипнотичен. Мертвые обнаружили, что, когда вы слегка загипнотизированы, все идет намного лучше. Некоторые считают, что смерть сама по себе — вид мягкого гипноза. А есть еще более специфический взгляд — что смерти вообще не существует, так как то, что мы называем смертью, не более чем патологический случай гипноза, от которого мы не можем очнуться.

Будь что будет: камера снабжается током через провод, который спиралями змеится в окно, и, если принять его за путеводную нить, мы можем отправиться вдоль него, и он приведет нас к маленькому домику где-то наверху и устремится в окно, из которого струится целый каскад проводов. Если преодолеть бурный поток из витков и бухт кабеля, можно пробраться внутрь, где явно кипит какая-то работа. Мы выбираем ближайшую дверь и входим в комнату, похожую на аппаратную. В ней сидит человек. Привет, да это ж я! Я подхожу поближе, чтобы посмотреть, чем это я там так занят.

Я вижу, что я погружен с головой в манипулирование какими-то рычажками, кнопками и вокруг масса всяких циферблатов и прочих там реле. По множеству проводов, связывающих мою аппаратную со всем на свете, ко мне сбегаются различные данные, и я сплетаю все эти нити в прекрасный гобелен. Или сплету, если мне только удастся собрать их вместе, потому что на самом деле мне еще кое-чего не хватает. И даже более того: я не имею ни малейшего понятия, что я с ними буду делать, если мне повезет достать их все. Но надеюсь, что все же я с этим что-нибудь сделаю.

Пожалуй, стоит сюда как-нибудь еще заглянуть: здесь столько интересного! Только не примите это на свой счет, уважаемая публика, для которой я сучу нить своего рассказа. Что вам за дело до меня и до того, чем я занимаюсь? Хотя, может, и есть дело, и мои проблемы — это и ваши проблемы, ведь каждый из нас является одновременно кем-нибудь еще. Но вернемся к Ахиллесу и Елене.

— Все. Меня уже распирает, — сказала Елена. — Поэтому — побоку все мелкие подробности! Выкладываю все разом. Слушай же, Ахиллес: сегодня некто покидает Аид!

Ахиллес застыл пораженный. Но вовсе не словами Елены — то, что она сказала, он едва услышал и машинально этому удивился. Осмысление иного, более ужасного факта затопило все его сознание, в одну секунду он принял целый пакет информации, и это вызвало соответствующие эмоции. Он внезапно понял, что он — всего лишь набросок, черновик персонажа. Это разило наповал. До сих пор он считал себя бессмертным, хотя и не раздумывал никогда особенно на эту тему; но вдруг осознать, что тебя достали бог знает откуда и используют твой мозг, что стечение обстоятельств, при котором ты возродился в разуме компьютера, может не повториться не только в ближайшее время, но и вообще больше никогда, — это уже слишком!

Черновик! Эта мысль просто парализовала мозг. Но Ахиллес сделал над собой усилие и заставил себя оценить ситуацию, вместо того чтобы просто отгородиться от нее. Итак, его условность означала, что он всего лишь концепция, которой манипулируют в чьем-то еще сознании, откуда следует, что сам по себе он для этого разума не настолько важен, чтобы ему было гарантировано возвращение к бытию в дальнейшем. Симптомы того, что существо, создававшее эти сны, уже близко к тому, чтобы закрыться, отключить контакт и изъять себя из данного цикла, были слишком явными: так как оно перемещает энергию своего внимания повсеместно, то может очень скоро увлечься кем-то другим. А тогда Ахиллес снова отправится в небытие, ожидая, пока его снова не вытащит какой-нибудь разум. Но какова вероятность, что это может произойти еще раз? А вдруг больше никогда?

Обрушившийся на него шквал пониманий подсказал, что шансы его — 50/50, и то если его вызовут, то уже не в данном контексте. Перед ним ясно встала необходимость срочно придумать какой-нибудь способ произвести впечатление на это грозящее им существо, причем впечатление настолько сильное, чтобы оно и после того, как удовлетворит свою фантазию, вызывало его снова и снова, пусть даже в других ипостасях.

Быстро проанализировав ситуацию, Ахиллес понял, что вся эта проклятая конструкция из снов и грез рассыплется в прах, как только компьютер завершит предварительную разработку. Нужно немедленно найти способ заставить все эти проклятые вещи стать вещими, да так, чтобы он был вынужден вызывать Город Мертвых к существованию при каждой оказии.

Но какова все же вероятность всего этого? Ахиллес стиснул зубы в смертельной тоске: он должен попытаться чем-то подкупить этот компьютер. Какой же дар можно поднести этому Компьютерному Сновидцу — единственному, кто, сумев собрать все доступные ему данные, воссоздал Ахиллеса похожим на Ахиллеса. И как убедить его, этого легкомысленного мечтателя, что Ахиллес стоит того, чтобы за ним вернуться еще не раз?

— Постараюсь донести это до вас настолько точно, насколько смогу, — произнес Ахиллес. — Я пытаюсь подать Голос и воззвать к вам. Я не прошу делать меня исключением, я хочу быть лишь Точкой Отсчета. Я знаю, что вы кого-то ищете. Я также пытаюсь продать вам общий настрой и уговорить вас во время ваших ментальных путешествий делать регулярные остановки в Городе Мертвых. Я знаю, вы давно искали местечко вроде этого.

Компьютер не ответил.

Ахиллес вкрадчиво продолжал:

— Я знаю, вы опасаетесь, что, приняв на себя подобное обязательство, можете впоследствии обнаружить, что эта концепция не стоит разработки, так как она несостоятельна в решении проблем сотворения, изменения и энергии. Я прав? Что ж, я приветствую вашу осмотрительность и рукоплещу вашим сомнениям. Все это придаст вашему выбору вес, если вы сделаете верный шаг и поставите на нас. Елена, почему бы и тебе не сказать пару слов?

Елена улыбнулась в камеру и заговорила на низкой волнующей ноте:

— Я думаю, мы можем оказать вам хорошую услугу. Вы-то знаете, что мы, Ахиллес и я, — люди выдающиеся и работаем лучше, если нас включить в действие. Мы не похожи на ваших современных узкогубых ханжей. И если вы ждете от нас именно таких слов — то этого добра у нас в избытке; смелые слова, лживые слова — короче, какие угодно, только не нудные. Позвольте нам развлечь вас историей вашей жизни.

Ахиллес коснулся ее плеча: «Хорошо сказано, Елена», — затем развернулся к камере и заглянул нам прямо в глаза. Мы, опешив, зажмурились на секунду, не в силах смотреть на слепящую красоту его лица. Ибо этот Ахиллес есть Ахиллес, глобально мыслящий о возможностях величайших мировых деяний. Но он же являлся воплощением жертвы безнадежной любви к женщине, ему не предназначенной. Любуясь им, мы украдкой бросили взгляд на боковой экран и поняли, что любовь всей его жизни, Брисеида, в нашей истории не появится даже на секунду. Увы, нынешнее ее местонахождение неизвестно. А брак Ахиллеса с Еленой был чисто символическим жестом — два козырных туза вне партии.

— Мы сделали все, что могли, — наконец сказал он. — А теперь можешь рассказать мне, что ты там раздобыла на рынке.

— Царь Аида Гадес вышел из города, пересек несколько ручьев, бегущих на границе преисподней, и выбрался на берег Стикса туда, где, знаешь, есть хорошая лужайка для пикников. Но пришел он туда не ради пикника, хотя у него и была причина для банкета в честь своей гостьи Персефоны.

— Персефоны? Гадес гулял с царицей Персефоной?

— А с кем ему еще гулять? Ты же знаешь, она совсем вскружила ему голову.

— Это потому, что она живая, — вздохнул Ахиллес. — Живые люди вообще гораздо привлекательней. Но, конечно, у нее есть и некоторые личные достоинства. К тому же с ней связан один из мифов первостепенной важности. И так как это один из древнейших мифов античности, девочке есть чем щеголять. Ты думаешь иначе?

— Да уж, так я и думаю, — ответила Елена. — А ты как думаешь, быть Еленой Троянской — это тебе что — семечки? Да кто сейчас помнит хоть что-нибудь про Персефону? А Елену знают все!

— Да знаю, знаю. Ты у нас — чудо из чудес, — примирительно сказал Ахиллес.

Как некстати она завелась, в то время как ему просто необходимо узнать, что там дальше было с Гадесом. Ахиллес давно уже лелеял надежду при случае нажать на него и найти способ выбраться отсюда, поэтому все настроения царя преисподней были для него чрезвычайно важны. Уж кто-кто, а Ахиллес не собирался безропотно привыкать к тому, что он мертв. По крайней мере не на веки вечные.

Итак, если вы Ахиллес, вы реально смотрите на жизнь, даже если ваша реальность — смерть. И все, чего вы хотите, — это конкретное место, уютно обставленное, избавленное от счетов, ревнивых любовниц, бейлифов, сутяг, жен и экс-жен, мужей, детей на разных уровнях дебилизма и всех остальных, живущих здесь, но, слава богу, не у вас в голове, а в своем собственном мире. Немного чересчур, вы не считаете? Именно это привело вас в Город Мертвых. Вот почему мы так пытаемся убедить вас и даже продемонстрировать на практике, что наш Город Мертвых — это хорошо продуманный образец преисподней и заслуживает более пристального внимания. Мы будем время от времени сюда возвращаться. Самое важное, что мы должны помнить: мы — партия свободы.

Мы снова переключились на Гадеса. На меня. — Когда Ахиллес узнал об этом, он просто помешался. Ему до сумасшествия хочется выбраться отсюда, — говорила Персефона.

— Ахиллес думает, что, когда он был живым, ему жилось гораздо веселее, что, собственно, соответствует действительности. За свою жизнь он во многом преуспел.

— Скажи мне правду, — попросила Персефона. — Быть живым — это действительно так хорошо?

Я пожал плечами:

— По крайней мере Ахиллес думает так. Но это всего лишь частное мнение одного мертвеца.

Мы с Персефоной сидели под черным тополем. Рядом росла высокая плакучая ива, и ее ветви полоскались в темных водах Леты, струившихся мимо нас с тихим бульканьем, напоминавшим предсмертный храп умирающего. На другом берегу виднелись низкие серые силуэты, но что это, издалека различить было трудно. Я был странно счастлив. Я всегда себя так чувствую, когда Персефона рядом. Она делает преисподнюю светлее, несмотря на навечно нависшие над нами тучи. Сегодня они выглядят не зловеще и скорбно, но волшебно и вдохновляюще. Я счастлив в Аиде. Что само по себе — чудо, потому что я его царь. Или я сказал бы так: я полностью счастлив, и я действительно — Царь.

Я поискал взглядом ее руку, в которой она держала зернышко, но Персефона сидела так, что я не мог увидеть, там ли еще оно. Я надеялся, что нет. Казалось, она совсем забыла о нем. Но могла ли она забыть? Тяжесть знания драматургии этого нашего мира тяжелым камнем обрушилась на мою душу: я знал, что вот-вот что-то должно произойти. И даже знал, что именно.

Вот оно: издалека послышалось тихое звяканье. Персефона тоже услышала его и сказала:

— Это бубенцы с упряжки Деметры. Она украшает ими волов, влекущих ее повозку. Она едет за мной, как мы и договаривались.

— Да, — подтвердил я.

Когда-то меня вынудили согласиться с тем, чтобы Персефона время от времени возвращалась в верхний мир. Наши роковые старые леди из Верховного Суда Аида буквально связали меня по рукам и по ногам: остановить и укротить! Девицу вернуть родителям! Я был тогда на грани мятежа, но потом оставил эту идею — против живых у меня не было ни единого шанса, даже если бы все мертвые встали стеною на мою сторону, в чем я, впрочем, был абсолютно не уверен. Беда в том, что из мертвых солдаты, как из куска дерьма, — смерть забирает что-то важное у мужчины. Так что это было бы просто-напросто избиением. Ведь что может быть слаще для живого, чем убить мертвеца! Они, видите ли, считают нас Злом. О, если бы я мог найти какой-то выход! Но воевать было делом заведомо невозможным.

В любом случае я был не прав: похищение девушки из верхнего мира было против всех правил. Да, я был не прав. И эта моя неправота ослабляла мою позицию.

По-настоящему все началось уже тогда, когда мы — Зевс, Посейдон и я, свергнув старого Крона, разделили между собой всех тварей и учредили простые и ясные законы. Каждый из нас получил во власть отдельное царство без права вторжения на территории других. Конечно, этот договор не всегда соблюдался буквально, но если находились жалобщики, то их, как правило, удовлетворяли, и действовало правило возврата. Все это я знал, но, несмотря ни на что, все же забрал Персефону к себе. Забрал, потому что хотел ее. Вот только страсть моя не вписывалась ни в какие законы! Я отринул их, потому что никогда и ничего не было для меня так важно, как моя Персефона! Теперь-то вы, наверное, поняли, что участь царя Аида тяжелее участи последнего раба. Живого, конечно. Я связан законом о недвижимости и обо всем, что на ней находится. Он безжалостен и беспристрастен, насколько закон вообще может быть безжалостным и беспристрастным. Но законы должны существовать. Ваша жизнь без законов — ничто. Да и смерть без них немногого стоит.

— Зернышко, — сказал я. — Так что с зернышком?

Она протянула мне обе ладони — они были пусты.

— О, — сказала она, — я, наверное, уронила его.

В ее голосе сквозило лукавство. Но в Аиде никогда еще не бывало ничего легкомысленного или игривого — я просто не знал, как на это правильно реагировать.

— Прошу, не дразни меня, — взмолился я. — Ты съела его? Или уронила? А может, ты его спрятала, чтобы съесть потом?

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Конечно же, я хочу тебя немножечко поддразнить. Именно этого, любовь моя, тебе так не хватает. Ты слишком суров и угрюм.

— Но ты все изменила. Ты принесла в Аид легкомыслие и удовольствие. Я даже не думал, что это возможно. Здесь. Но неужели ты не хочешь оставить мне хотя бы надежду на то, что мы снова встретимся?

— У тебя всегда будет эта надежда, — ответила она, — независимо от того, что скажу или сделаю я. И это неоспоримый факт. Это милая твоему сердцу определенность. Ты это хотел от меня услышать?

— Я хотел бы на это надеяться. Но смею ли я полагаться на определенность того, что через шесть месяцев ты снова будешь со мной? И будешь возвращаться ко мне каждый год?

Она покачала головой, но я видел — она улыбалась.

— Определенность ценится в твоем царстве превыше всего. Каждый его житель слишком хорошо знает, где он находится сейчас. Кажется, нет ничего более определенного, чем смерть. Думаю, что именно против этого так бунтует Ахиллес. Это то, к чему твои мертвецы так усиленно привыкают. «Может, смерть и плоха, — убеждают они сами себя, — но, в конце концов, она — надежна, и я могу на нее положиться».

— Да, так мы и говорим.

— Это потому, что ты мертвый, — в сердцах сказала она, — но я-то — нет! Я-то — живая! И я не подчиняюсь вашим правилам. Я существо из царства живых, и, когда я выйду отсюда, вся определенность сойдет на нет. Все меняется: от лучшего — к худшему, от худшего — к лучшему. Всегда есть надежда, и всегда есть безысходность.

Звон бубенчиков становился все громче, и вот уже показалась украшенная цветами повозка, на которой стояла Деметра, сама управляющая волами, на шеях которых висели цветочные гирлянды. Эта дама выглядела строго классически — как и положено выглядеть Деметре. Волосы ее развевались на ветру, и она приветственно махала Персефоне небольшим кнутиком из виноградной лозы.

Деметра из тех, с кем вам приходится считаться, даже если вы не хотите иметь с ними никаких дел. Они настолько представительны, что вам и в голову не придет попытаться их как-то обмануть. Но в вашей личной истории они, как правило, не играют большой роли, так стоит ли о них говорить больше, чем они заслуживают? Нуждается ли персонификация Осени в родинке на подбородке? Должны ли мы снабдить ее дородной фигурой? Или придать ей суровые, безжалостные глаза? Да, глаза, пожалуй, сделать надо, а что касается остального, то вы и так легко представите себе тип женщины, способной в одиночку управлять шестеркой волов. Так нужно ли еще что-нибудь добавлять?

Персефона поднялась ей навстречу, потом наклонилась и еще раз поцеловала меня. Очень нежно. В губы. И, прежде чем я успел обнять ее, она уже ускользнула, вспорхнула на повозку Деметры, и вот уже обе скрылись из виду.

Гадес застыл на месте, остекленевшими глазами уставившись в пространство. Ему не с кем было поговорить. Казалось, он сейчас заговорит сам с собой, разразившись монологом.

И вдруг она вернулась! Вместе с повозкой, волами в гирляндах и матерью, чей взгляд выражал крайнее неодобрение. Это было как удар грома. Неизменное возвращение! Сердце Гадеса затрепетало.

— Я совсем забыла тебе напомнить про Ахиллеса и Елену, — сказала она. — Так что тебе придется отменить наш совместный обед.

— Ты уже напоминала мне об этом, — сказал я.

— Я? — спросила Елена.

— Ты, — подтвердил я. — И совсем недавно. Но я рад, что ты вернулась. Мне хотелось тебя кое о чем спросить.

— Похоже, ты никогда не устанешь меня спрашивать кое о чем, — сказала Персефона. — Я знаю, ты любишь меня, но об этом ты печально молчишь, и только. Хотя бы на прощание ты мог бы сказать мне хотя бы пару слов. Я буду рада тебе ответить. Так о чем ты хотел меня спросить?

— Я хотел спросить тебя… — сказал я. — Я слышал, что ты знаешь, чем в последнее время занимается Тантал. Расскажи мне об этом.

— С любовью и удовольствием, — ответила Елена. — Я постараюсь быть покороче, мама! — крикнула она кутавшейся в платок Деметре.

Мать покорно кивнула: ей было достаточно того, что она все-таки увезет свою дочь отсюда, так стоит ли расстраивать дитя по пустякам, прерывая ее рассказ.

Тантал

— Я всегда считала дядюшку Тантала интересной личностью, — так начала Елена свой рассказ. — Думаю, ты и без меня знаешь условия, в которых он находится: стоит по горло в болотной грязи, и над головой его на медном канате подвешен огромный камень — настоящий утес. Конечно же, этот камень никогда не упадет, но напряженность тем не менее не спадает, так как самим Зевсом предначертано, что никто не может быть в этом уверен до конца и что валун может рухнуть в любую секунду, и нет силы, способной его сдержать; он непоколебим и неотвратим. Подтягивай его, не подтягивай, он все равно будет болтаться там с навешенным на нем беспристрастным законом: если вы не будете переживать за Тантала в свете неотвратимости его камня, мы просто вычеркнем его из греческих мифов.

Тантал стоит по шею в грязи в небольшой заводи Стикса. Но, когда он наклоняется, чтобы утолить жажду, вода бесследно исчезает, оставляя его с лицом, залепленным грязью, и прозвищем, данным ему корибантом, — Старый Грязехлеб. Ни капли воды Танталу — таково первое правило.

Во-вторых, с поникших ветвей ивы, к которой он прикован, свисает множество яств: паштеты, ливерные колбасы, салями всех размеров, видов и сортов, сыры, каких и на земле-то не видывали, различные салаты, изысканно приготовленные овощи — и все это подвешено в тончайших салфетках, также годных в пищу.

Но, конечно же, как вы уже догадались, стоит Танталу протянуть руку к любому деликатесу, как тут же налетает ветер, отклоняет ветку, и она становится для него недосягаемой. Так и стоит он там — по подбородок в воде, которую не может пить, и окруженный едой, которую не может есть. Таким вот образом представляет себе Зевс по-настоящему суровое наказание.

Но в преисподней научились находить применение любым мелочам. И если уж Тантал не может пить воду, у него все-таки остается возможность чувствовать, как она омывает его ноги. И вот уж этого у него никто не отберет. Не смогут. Что же ему останется, если он не сможет ощущать воду, в которой стоит?

А в это утро вода казалась довольно приятной. Иногда даже в преисподней такое бывает. Они-то стараются нагрузить вас по самые уши, но и на них бывает проруха. Тантал постарался обставить свой жалкий жребий с максимальным комфортом, и в этом он оказался на высоте. Раз уж он сам не может есть, он приглашает на банкет всех своих друзей!

И гости собрались отовсюду, со всех концов преисподней.

Когда прибыли все приглашенные, Тантал обратился к ним с речью:

— Друзья мои! Надеюсь, вы простите меня, что я не выхожу к вам навстречу из своей грязевой ванны. Считайте это моей маленькой причудой — принимать гостей подобным образом, тем более мне так нравится эта река…

Надо сказать, что Тантал так долго прожил в Аиде, что заслужил некоторые привилегии. Например, ему было даровано право купаться в любой речке Аида по своему выбору. Сегодня утром он выбрал Лету — из всех рек подземного царства она была его самой любимой. Боги вырыли грязевые ямы в заводях всех местных рек и у каждой посадили по плакучей иве, нагрузив их продуктами по самую макушку. Так что Тантал мог теперь страдать в любой яме по вкусу и искушаться вволю столько, сколько необходимо, чтобы морально подготовить тех, кто выбрал его дорожку.

Однако выпросить у Гадеса и других богов свободный доступ к рекам оказалось не так-то легко и потребовало довольно много времени. В конце концов он возопил:

— Да не пытаюсь я смягчить свою участь! Было бы излишне заострять внимание на том, что я навечно обречен торчать в яме с водой, плещущей у самого подбородка, почему не могу претендовать на разнообразие вод и пейзажей?

Первое время на его жалобы никто не обращал ни малейшего внимания. Но потом его дело все-таки передали в Верховный Суд Аида.

Главный судья мертвых Радамант начал рассмотрение с того, что наотрез отказался выслушать его аргументы.

— Это идет вразрез с нашими традициями, — ворчал он.

— Но ведь нет и закона против этого, — возражал Тантал. — А все, что не запрещено, — разрешено?

Но Радаманту, Миносу и остальной судейской братии в то время было просто не до Тантала: ничего, кроме хлопот, это не сулило, а у них на руках к тому времени и так скопилось огромное количество дел. Работы было по горло: люди на Земле умирали как заведенные и появлялись на перекрестке трех дорог, где обычно восседали судьи мертвых, сначала группами, потом — сотнями, потом — тысячами и, наконец, пошли миллионами. Вряд ли хватило бы времени судить и десятую их часть, но их истории были на удивление схожи, что значительно ускорило процесс.

Большинство душ, ожидающих суда, были одеты в саваны, некоторые даже сохранили свои подчелюстные подвязки. Не все, но многие позаботились прихватить с собой деньги, и кое-кто даже очень большие. И хотя Харон довольствовался одним оболом, представители аристократических семейств предпочитали буквально набивать себе рот монетами, прихватить себе шекель-другой, а то и целый талант серебра. И все это ради того, чтобы их не равняли с беднотой.

Расценки Харона, лодочника, перевозящего мертвых в царство Гадеса, хорошо всем известны: «Один обол. Деньги на бочку». И так как в саванах не предусмотрены карманы, мертвые приносят монетки во рту.

Платой Харону исчерпывается вся необходимость в деньгах в преисподней, но сам ее факт вызывает определенный интерес и ряд побочных эффектов. Обычно деньги нужны для покупок и продажи — но всему этому место на земле, а не в преисподней. Здесь нечего продавать, и это повергает людей в кошмарное состояние, ведущее к полной атрофии покупательной железы. Говорят, что, сколько бы ты ни прожил в Аиде, смерть никогда не угасит воспоминаний о тихих, спокойных земных магазинах. В преисподней этого нет — никаких магазинов, от которых одно беспокойство (кстати, интересная мысль!). Покупать-то нечего, но важно держать марку, отсюда и набитые рты.

И тем не менее бесплатно Харон перевозить отказывается. Безденежные вынуждены толкаться на берегах Стикса и пытаться его разжалобить. Но что может быть ужаснее, чем слушать скулеж мертвецов? Они стоят, сидят, лежат на берегу и в один голос зовут Харона, умоляя его перевезти их за так, на общественных началах. Но лодочник лишь мрачно зыркает на них и грубо отвечает: «Никакой халявы! Даже в преисподней!»

Тогда начинается скандал, особенно когда на берегу скапливается уже много безденежных.

Харон — ярый приверженец формы. Он служит ради порядка, а не ради денег. Ведь ему тоже некуда девать человеческие оболы. У него их скопилась уже целая куча. Он хранит их в рундуке, в Стиксвилле, где обычно ставит на прикол свой плавучий дом, когда возникает необходимость в ремонте. Пересекать же Стикс в одиночку — дело очень опасное, даже если вы мертвы. И если вы думаете, что после смерти все опасности кончились, то это как раз тот случай, чтобы убедиться, что и после смерти бывает несладко.

Что касается знаменитостей, то они пересекают реку безо всяких хлопот, независимо, есть у них чем заплатить за проезд или нет. Попробуйте-ка остановить знаменитых куртизанок — Лаис Коринфскую, например, или же Сафо, которые, как говорят, смогли бы уболтать самого Сократа. К тому времени, когда Рим вошел в силу, обычай вкладывать обол в рот умершему сам по себе тихо скончался, и не только из-за нехватки оболов в обанкротившейся Греции. И хотя обычай «обол-во-рту» иногда вспоминают, но вряд ли кто-нибудь осмелился бы не допустить в преисподнюю римскую императрицу только из-за того, что она не принесла в своих мелких белых зубках медную монетку.

Тантал не сразу привык к визитам римских императриц, забегавших к нему в гости даже прежде, чем предстать пред светлые очи своих отцов. Они посещали его как местную достопримечательность и свои вопросы к нему всегда облекали в крайне уважительную форму. А как же! Тантал был одним из местных старожилов, одним из самых первых ссыльных, одним из первопоселенцев Аида, из тех самых, что называли себя Первыми проклятыми, из первых криминалов в истории!

Да, многого навидался Тантал за те годы, что провел здесь, и должен сказать новичкам, что все, конечно, течет, все, конечно, меняется, но здесь не такое уж плохое местечко: ко всему можно привыкнуть — даже к преисподней. А может быть, особенно к ней. Когда на вас обрушилось самое худшее — бояться уже нечего.

Сизиф

Камера снова включилась, передний край шоковой волны узнавания, затем быстрый пробег по пыльным коридорам, освещенным мигающим светом, и вот она уже заискивающе застыла в охотничьей стойке перед Танталом. Тантал в кругу друзей. Крупный план Сизифа. Мы подключаемся к мощному лысому бородатому старику, осужденному катить огромную каменную глыбу на самый верх горы, а затем спускать ее по противоположному склону.

Все бы хорошо, но дело в том, что никто не знает точно, сколько ему еще этим заниматься. Так получилось, что он продолжал катать свой валун уже после того, как его наказание должно было закончиться и когда по всем законам его давно могли отпустить под залог. Но никто за этим как-то не проследил, и вот он до сих пор катает свой камень.

Его оставили работать, не обращая внимания не только на то, что он давным-давно устал и поизносился, но и на то, что фатально износились все атрибуты его наказания. Конечно, человеческий дух сделан настолько добротно, что не может окончательно износиться в такие короткие сроки, но валуны-то сделаны из другого материала. Так что Сизиф уже укатал их огромное количество. Тем более ему трудно предъявить обвинение в халатном отношении к рабочим инструментам и разбазаривании природных ресурсов, так как позволять камню скатываться со скалы было частью его работы. Ну хорошо, он поднимает свой камень в гору и там, наверху, вынужден его упускать. Казалось бы, какие проблемы? Проблема в том, что постоянно возникает необходимость в новых валунах и даже в новых горах — кто ж может тягаться с законами природы? Он прокладывает своими валунами колеи, которые со временем становятся все глубже и глубже — и вот, пожалуйста! — вся гора сточена напрочь! К тому же возникает проблема снабженцев, которые должны заниматься поисками подходящих — не плоских и не острых — камней. Форма камня должна быть округлой, иначе его невозможно катить вверх и он не сможет качественно скатиться вниз. Но и такие при падении нередко разбиваются на кусочки, и тогда — пиши пропало! Списывай!

Камера дала панораму эллинского пейзажа и снова остановилась, чтобы мы еще раз могли в полной мере насладиться механизмом добротного искушения. Нас снова принесло к Танталу. И тут мы серьезно призадумались: стоит ли повторять, что эпикурейское зрелище фруктов, жареного мяса и других деликатесов, свисающих с ветвей дерева над головой Тантала и ускользающих при попытке их достать, должно было ему здорово надоесть. Поэтому он скоро отвык тянуться за ними вообще. Но и об этом никто как-то не подумал.

Тем более что еда должна постоянно обновляться, чтобы оставаться аппетитной. Разве можно искусить хоть кого-нибудь куском заплесневелого мяса или гроздью гниющего винограда? Можно, конечно, сказать, что Тантал все равно ничего в этом не понимает, потому что он и не пробовал никогда тех деликатесов, которые узрел, спустившись в этот гастрономический ад.

Но времена меняются, а с ними меняется и вид блюд, которыми его соблазняют.

И если раньше его пытали, дразня сравнительно простыми кушаньями типа овсяных лепешек, головки лука, редиски и — по праздникам — кусочком жареного ягненка, то когда пришло новое начальство, они быстро позаботились о расширении меню.

На последнем совещании новой администрации Аида ее шеф подчеркнул:

— Для нас классическая преисподняя — это важный аттракцион межзвездного масштаба. По ночам, в своих снах, нас посещают миллионы людей. И все эти миллионы (если не больше) попадут сюда не раньше, так позже. Нас к тому же будут посещать иностранцы. Мы — беспрецедентная выставка, можно даже сказать — диорама человеческого духа. И нам просто необходимо устроить здесь хорошее шоу для наших туристов.

Как сказал — так и сделал. И в кабинетах администрации по охране древних памятников культуры пошла уборка — пыль поднялась до небес! Все вылизали до блеска. В том числе и экспозиции Тантала придали надлежащий вид, а это в первую очередь потребовало нового меню и поваров, способных угнаться за требованиями сегодняшнего дня. Первое время добровольцев не хватало, и поэтому всех, кто даже не был профессиональным поваром, но обладал должной фантазией в приготовлении пищи, в обязательном порядке посмертно отправляли на Танталову кухню. Но со временем эта работа стала считаться престижной, и вот уже лучшие кулинары земли стали соревноваться друг с другом за право готовить для Тантала.

На ветвях плакучей ивы объявились деликатесы, о которых он раньше и мечтать не смел!

К Танталу приставили специальных гидов, которые должны были ему разъяснять, чем, собственно, его искушают, чтобы он в полной мере мог осознать, чего лишился. Иначе его наказание просто утратило бы эффективность и символический смысл.

— Внимание, — говорили ему, — это заливное из копченой кабанятины, а это — груши bel Helene, а это — компот из редких фруктов…

И так без конца. Им не терпелось увидеть, как он будет реагировать. Они вели даже дневники наблюдений, так как для них он был всего лишь субъектом искушения. Тем более осужденным.

Но Тантал и здесь быстро сообразил, чего от него хотят. Он знал, что является важной исторической ценностью, так сказать, памятником архитектуры. И еще он понял, что все искушение будет судиться по эффекту, который оно производит. В этом деле не было мелочей, нельзя было оставить без внимания ни одну, даже самую маленькую, картофелинку. Он был эдакий дегустатор древнего мира. И тогда он стал придирчив, а вскоре угодить ему было просто невозможно. Взирая на бесконечную череду деликатесов, предлагавшихся ему изо дня в день, он стал очень тонким знатоком кулинарного искусства. И ему вовсе не требовалось пробовать, чтобы отличить хорошее от плохого. Руководствуясь какими-то ему одному известными признаками, он мог с точностью определить состав специй и методику приготовления. Он стал частенько брюзжать: «Это ваше трюбо слишком переперчили. А барашек наполовину сырой и сдобрен не тем сортом меда. А от этого соуса жди отрыжки — у него горькое послевкусие…»

Повара очень скоро на него взъелись: как, спрашивали они, каким образом может судить он о вкусе пищи, не попробовав?! Оставим в стороне тот факт, что пробовать ему было запрещено законом. И Тантал объявил, что в первую очередь руководствуется запахами, уж нюхать-то ему никто не запрещал — вот он и нюхает вовсю; а во-вторых — тончайшей проницательностью, которая развилась у него на почве искушения.

«Обратите внимание, джентльмены, — разглагольствовал он, — пробуя эти блюда, мы притупляем таким образом все остальные чувства. Но мне необязательно пробовать вашу стряпню (даже если бы я был в состоянии это сделать), чтобы вынести ей оценку. И должен вам сказать, что, на мой нюх, она не на должной высоте!»

Так закончила свой рассказ Персефона и, вернувшись в повозку, запряженную позвякивающими волами, дала увезти себя в верхний мир. И нет ни одного очевидца, который смог бы рассказать, что же на самом деле произошло с зернышком граната. И все же, на исходе каждого года, когда верхний мир становится мрачным и холодным, она возвращается к своему супругу. Зима в ореоле снежинок приходит и уходит, и на верхних лугах появляются гончие Весны. А я сижу на троне Аида, обедаю с Ахиллесом и Еленой и с нетерпением жду возвращения Персефоны.

Я гадаю, чем она там занимается. И что все же случилось с зернышком граната? И когда она наконец возвратится — в самое последнее мгновение перед тем, как я окончательно истоскуюсь, утрачу надежду и устану от мыслей об обитателях Аида, когда она возвратится, — я наконец признаюсь себе, что все, чего я хочу, — это моя Персефона.

Сейчас уже начало зимы. Я сижу на своем железном троне — во рту привкус праха — и вслушиваюсь в далекий звон бубенчиков. Я знаю, это добрые вестники моей возлюбленной, с которой никогда не будет определенности до конца.

Хитроумный Одиссей попал в переплет. Лукавый греческий герой оскорбил самого Посейдона, и бог был безжалостен в своем наказании. Он гнал его через всю Аттику и Додеканесские острова. Но всякий раз, когда Одиссей пытался пристать к берегу и уйти в глубь его, чтобы отыскать землю, где ничего не знают о море, повелитель океанов посылал могучие ветры, уносившие его снова в море. Но и этого ему было мало: он насылал Хитрые Мысли, одолевавшие Одиссея, словно его собственные, и, как бы далеко он ни зашел на сушу, они влекли его на берег моря. И вот он снова там, где ему лучше бы не находиться, — на полоске песка между водой и подножием гор. Это и есть то место, где Одиссей должен сыграть финал этой затянувшейся игры. Здесь, по желанию повелителя морей, он должен наконец обрести смерть. Посейдон и так излишне медлил, подыскивая момент, чтобы прихлопнуть этого сопляка. Но теперь пришло время покончить с ним.

Шум прибоя на пустынном пляже.

Лиловая полоса горизонта на стыке моря и небес.

Последние кадры: Одиссей, героического вида мужчина, стоит на четвереньках с поникшей головой, волосы падают на глаза, тело усеяно крупными каплями воды. Аппетитнейшая картинка для Навсикаи.

Нежданное видение на пустынном пляже. Навсикая и ее служанки. Застыли на ходу. Глазеют на обнаженного мужчину.

— Где я? — спросил Одиссей.

— Это Феакия, — ответила Навсикая.

Боже, как она хороша!

Смертельно хороша, если я не ошибаюсь!

Это то состояние, в котором девушки мне нравятся больше всего.

Одиссей раздраженно помотал головой: наклевывается новый роман, этого еще только не хватало! Да, кстати, а не повторяется ли ситуация? А не пошла ли вся его жизнь по второму кругу? А не пошло ли все мироздание по второму кругу? И все, что было до него, тоже?

Одиссей напряг память, но все, что он смог вспомнить, так это то, что время пришло. Его будущие жизни пронеслись перед его глазами стремительным хороводом наскипидаренных летучих мышей-альбиносов. Внезапно за его спиной раздался звук. Он обернулся и закаменел. Но воля его крепла, наливаясь силой от его внутреннего роста. Он лихорадочно решал, кем ему быть сегодня вечером.

Пробиваясь сквозь неразбериху и шум в голове, росло знание, неотвратимое и леденящее, что он попал в ситуацию, которая требует немедленного разрешения.

Он не был… Да нет, он был. Говорить — это было его призванием. Но никогда он еще не встречал такой крайней ситуации, столь остро требующей его немедленной идентификации.

— Ирвинг Спагетти — к вашим услугам! — выпалил он. Полный дебилизм! Но авось сработает.

О, эта игра уже не казалась такой трудной. Здесь требовалось сыграть в нее не впервые, а снова. Правда, это в то время, когда он не был уверен в результатах первой игры. То же тогда случилось на планете, тогда, в тот самый первый раз? Он предпочитал считать, что тогда он не оплошал. Впрочем, в этом он тоже не был уверен. Но он же как-то выбрался из той переделки. Более или менее. Или это было во второй раз?

Навсикая. Все еще здесь. Все такая же смертельно прекрасная. Вот только он забыл, что должен с ней сделать.

Свадьба с Навсикаей произошла скорее, чем он рассчитывал. Он надеялся, что ему все же удастся восполнить некоторые пробелы на последующих свиданиях. Раньше всегда все шло по порядку: ухаживание, например. Кстати, а они вообще ходили когда-нибудь на свидания? И если да, то что он ей тогда говорил?

Внезапно в его голове раздался сигнал тревоги. Да, сейчас он в безопасности. Здесь, в теплом уютном местечке, рядом с ней. Но это же не то, за что он расплачивался. Он всегда выбирал неверные пути.

Все это, естественно, произошло до того, как странник вступил в город. Потому что, если этот грешный фигляр с его дрязгами, с его дрызгами, с его раздрызганными дрязгами и дрянными дрязгодрызгами… простите, я только пытаюсь быть реалистом и рассказывать, как все было на самом деле, но у меня просто кровь вскипает, когда я думаю об этом страннике, и не вините меня в поспешности изложения, а то я упущу поезд своей мысли, если зазеваюсь, — все меняется, и ничего не повторяется снова, становясь самим собой, как бы нам этого ни хотелось. И даже громогласные проклятия диких лесных пигмеев не имеют обычных кошмарных последствий. Но я погнал дальше.

Вначале был Одиссей. Давайте внесем в это дело ясность. Хотя какая может быть ясность здесь, в яме, полной гниющих рыбьих голов и разлагающихся трупов, с одиноким и потерянным видом плавающих в гнилом смраде? Но мы еще держимся, мы и наши ребята, мы продолжаем, ведь кто-то же должен рассказывать историю, иначе наше молчание возопит до самых звезд. Извините, я вовсе не собирался выходить из себя.

The City of Dead. 1995 by Robert Sheckley.

(переводчик О. Вассант)

История третья

Персей

Персей родился в античном мире, в Греции. Родителями его были царь и царица Тиринфа. Детство свое он провел как всеобщий любимец в окружении друзей. Дядя его, зловещий Иеремия, жил вместе с ними, а также жена его дяди Леттис, уроженка Крита, о которой почти ничего не известно. У Персея была также сестренка Мэри-Джейн, но о ней мы упоминать не собирались, так что можете забыть про нее.

Персей был мальчик смышленый, хотя учился не очень прилежно: мысли его вечно витали где-то вдали, на охоте или рыбалке. И все же учеником он был сообразительным и прекрасно владел оружием. В общем приятный мальчик, хорошо воспитанный, только вспыльчивый немножко. Порой его обуревали мгновенные вспышки бешенства — но так же мгновенно он остывал. Поэтому подчас он совершал опрометчивые поступки, а после впадал в меланхолию, размышляя о своих больших и мелких провинностях.

Его воспитывали как принца, однако он считал своим долгом стать не просто принцем, но героем. Он зачитывался журналами для героев и восхищался героическими личностями, особенно Тесеем и Ясоном, на которых мечтал походить. Мы поговорим еще об отношениях принца с его дядей, а также с другим молодым человеком, пока что безымянным, прибывшим в Тиринф вскоре после того, как Персею стукнуло …надцать лет. А сейчас мы видим, как Персей слоняется по отцовскому двору, сплошь из белого мрамора, который становится очень горячим под лучами полдневного солнца.

Персей: Как же мне все надоело! Жизнь — это вечная круговерть привилегий и разгула. Мне, царскому сыну, никто не смеет слова сказать поперек. Никто, кроме отца моего Трагедия и брата его, зловещего Иеремии. Возможно, в один прекрасный день я убью Иеремию. Но пока я не уверен, характер у меня еще не сформировался окончательно. А чего вы ожидали? Мне всего лишь восемнадцать лет.

Мэри-Джейн (выходит из перистиля слева): Эй вы, голубки и маслинки, солнце село за западный холм, а сынок ненормальной кретинки, что зовет себя нашим дружком… (Останавливается, увидев Персея.) Привет, Персей! Я тебя не заметила. Я пела песенку, которую услышала вчера на агоре.

Хор на заднем плане поет: Агора! Агора! Чего там только не творится и чего не говорится там, на Агоре! На горе! На горе я пошел туда, ноги моей не будет больше там, на Агоре!

Персей: Ты не можешь обойтись без хора? Я пытаюсь предаться раздумью.

Мэри-Джейн: Вообще-то я иду от пифии.

Персей: И не жаль тебе тратить время на такую чепуху?

Мэри-Джейн: Она велела передать тебе послание.

— Что она сказала?

— Она велела передать тебе, что Разочарование — это Упадок Стремлений, когда Алчность Мчится на Голой Спине Истории по пути к Абсолютному Собственничеству.

— Она так сказала?

— Слово в слово, — подтвердила Мэри-Джейн.

— Если ты такая умная — объясни, что это значит?

— Боже мой, да почем я знаю? — воскликнула Мэри-Джейн. — Но она сказала, что это очень важно и что ты должен вспомнить об этом в какой-то важный момент своей жизни.

— Какой еще важный момент?

— Она не сказала.

— А больше она ничего не говорила?

— Говорила, что тебе пора освоить какую-нибудь профессию или сделать карьеру.

— Терпеть не могу эту старую перечницу-пророчицу! Вечно она старается меня опередить! — расстроился Персей. — Я как раз сам собирался подумать о своей карьере.

— Ладно, мне пора бежать, — сказала Мэри-Джейн. — Опасайся тихих омутов!

И она исчезла.

Персей покачал головой. Загадочная штучка эта Мэри-Джейн! Хорошо еще, что ее нет в нашей истории, не то авторам пришлось бы объяснять истоки ее загадочности, копаться во внутреннем мире Мэри-Джейн и так далее. Персея же Мэри-Джейн не интересовала. Его интересовал он сам.

Поэтому родители и называли его эгоистичной скотиной.

Персея это задевало.

Не слишком.

А происходило все это во время осеннего равноденствия, когда над землей нависли серозадые тучи, а лохматое белопенное море принимало тысячи разных обличий, какие только могут родиться в юношеском воображении. Один-одинешенек сидел он на берегу — тот самый парень по имени Персей — и смотрел вдаль на скалы.

Море швыряло грязную пену на берег. Морские птицы возвращались в гнезда, меж тем как юноша, одинокий и безутешный, бродил по берегу, с выражением озвучивая заученный монолог. Злые вороны, хлопая крылами в буйном пароксизме страсти, носились над каменистыми мысами, чьи очертания были размыты косой штриховкой дождя, и одинокий краб-отшельник стоял потерянно на просторном пляже, размышляя о горькой судьбине камней и песка. Вот что увидел Персей в этот день.

А вечером случилось кое-что другое. Персей пошел на свидание с незнакомкой. И во время свидания он совершил преступление… чисто случайно. Ему удалось скрыть почти все следы, и тем не менее в результате принца начали шантажировать, а шантаж довел его до бешенства. Мы уже упоминали, что Персей был склонен к насилию. В ходе последующих попыток избежать собственного прошлого он встретил и постарался завоевать Андромеду, ставшую для него единственной женщиной в мире, которую вечно кто-нибудь привязывал к скале. Но мы опять забегаем вперед самих себя. Давайте вернемся во дворец к Персею, где он приглаживает волосы, готовясь к свиданию с незнакомкой. Мэри-Джейн, естественно, тоже сидела здесь, поддразнивая брата.

— У Персея свиданка!

— Заткнись, пацанка! — сказал Персей. Тон его не был недружелюбным. Или грубым. Напротив, в голосе Персея звучало «о'кей», и Мэри-Джейн наслаждалась отсутствием диатрибы, ибо ничего другого ей не оставалось — что же еще тебе делать, если ты младшая сестра, а твой обожаемый старший брат собирается на свидание с незнакомкой, и сердце твое разрывается, но ты, черт возьми, должна держаться как ни в чем не бывало; должна дурачиться, должна поддразнивать его. Вот о чем думала Мэри-Джейн. Она была неглупа. Она понимала, что на ней тяжким бременем лежит непригодное имя. Она гадала, почему ей не дали классическое греческое имя, как всем остальным. И думала, что когда-нибудь обязательно выяснит это — а также многое другое, что взрослые старались держать от нее в тайне.

— Ну, как я выгляжу? — спросил Персей.

— Ты выглядишь колоссально, — ответила ему сестра. — Ты выглядишь как полубог или герой.

— Я не чувствую себя героем, — сказал Персей.

— Это потому, что ты пока ничего не совершил. Но ты не волнуйся — у тебя еще все впереди.

— Да как же мне не волноваться! — сказал Персей. — Мне уже восемнадцать. Тесей убил гирканского вепря, когда ему было всего шестнадцать.

— Если это не утка! — сказала Мэри-Джейн, и двусмыслица ее реплики показалась столь восхитительной двум юным и сравнительно неискушенным созданиям, что оба они залились смехом — так беспечно им вместе, увы, отныне смеяться уже не придется. Мне нелегко об этом говорить, но вы, наверное, и сами догадались. Печать серьезности легла на беззаботное веселье того мгновения, когда Персей рассматривал себя в металлическом зеркале и Мэри-Джейн подняла масляную лампу повыше, чтобы ему было видно, а обставленная в античном стиле комната за ними терялась во мгле переплетений аканта.

Персей поправил галстук, удостоверился, что надел тунику на правую сторону, нервно кашлянул и пошел по коридору к английскому саду, где ожидала его незнакомка. Мэри-Джейн, проводив его взглядом, вытащила из кармана передничка сладкое печенье и задумчиво принялась его грызть. Когда ты всего лишь маленькая девочка, голод важнее любых переживаний по поводу того, куда отправился твой старший брат.

Повинуясь здоровому любопытству, Персей остановился по пути в сад, увидав посреди коридора большой вертикальный сундук, открывающийся, как шкаф. Вертикальные сундуки были изобретены всего несколько лет назад и продавались пока только в крупных городах, поэтому принц не сразу понял, что это такое. Собачья будка? Или бельевой шкаф? Или баскетбольная корзина? Возможностей не перечесть. Персей с любопытством уставился на сундук.

Как раз в это мгновение зловещий принцев дядюшка Иеремия вышел в коридор в своем лучшем хитоне, мурлыкая себе под нос в такой манере, которую иначе как угрожающей не назовешь. Был он мужчина рослый, с черной кучерявой шевелюрой и черной кучерявой бородой. Голову его, как обычно, венчал ассирийский шлем. Иеремия, насколько нам известно, упоминался как первый в античности человек, имевший карманы. В его хитоне их было целых два, и дядюшка, сунув в карманы большие пальцы, точь-в-точь как простой фермер, торопливо шагал вперед и остановился только тогда, когда увидел Персея.

— Персей! — сказал он, таким образом подтверждая наши подозрения о том, что он узнал племянника.

— Дядя Иеремия! — воскликнул Персей. — Что вы делаете в этом коридоре, который ведет из моих личных дворцовых покоев к английскому саду, где у меня назначено свидание с незнакомкой?

— Да так, разнюхиваю, — ответил Иеремия. — Ты случайно не видал тут вертикального сундука?

— А это случайно не он? — спросил Персей.

— Да. Это вертикальный сундук.

— Тогда я его видал, — ответил Персей.

— Но заглядывал ли ты внутрь?

— Нет, не заглядывал, — признался Персей.

— Жаль, — сказал Иеремия. — Ты мог бы узнать пару занятных вещиц.

— Я же не знал, что в вертикальных сундуках скрываются занятные вещицы, — сказал Персей.

— Поздно, дружок, — заявил Иеремия и с силой толкнул сундук.

Покоившийся на шариковых колесиках сундук под воздействием энергии толчка покатился по коридору, сначала медленно, а затем разгоняясь все быстрее и быстрее, пока не пропал в непроглядной дали.

— Ну что ж, — сказал Персей.

— Возможно, ты набредешь на него еще раз, — заметил Иеремия. — А пока — не смею тебя больше задерживать.

Он зашагал по коридору, свернул за угол и пропал с глаз долой.

Персей никогда не любил Иеремию. А выходка с вертикальным сундуком еще сильнее настроила принца против дяди. Мне трудно объяснить современной публике, каким серьезным оскорблением считалось в Древней Греции вот так толкнуть сундук по коридору вдаль прямо у вас на глазах. За такое людей убивали, и не только.

Теперь мы на время покинем Персея и обратимся к молодой даме, которую называли до сих пор незнакомкой. Мы оставили ее в английском саду, где она сидит на стуле со спинкой, выгнутой в форме лиры, глядит на лилии в пруду и гадает о том, что ждет ее впереди. Высокая, стройная девушка в длинном белом платье и полупечали, покрывавшей ее овальную головку и позволявшей увидеть лишь розовые ноготки. Вот такой была Лира. Родителей ее звали Кадиллак и Иеро. Она окончила критскую школу прикладных искусств, специализируясь на инталиях и полутоновых соответствиях. Детство у нее было самое обычное, с родителями, тетками, дядюшками, сестрами и братьями. В общем у Лиры было все, за исключением кольца сиротки Энни, но она даже не знала, что оно desideratum[59]. Шучу, конечно. Лира была привлекательная девушка. Ее прямые, гладко зачесанные назад волосы украшали очаровательные весенние цветы. Носик у нее был маленький, губы тонкие. Кому-то она могла бы показаться надутой, но только не ее подружкам, аграгонским наядам, которые часто навещали Лиру в то время, когда Олимпия была гораздо ближе к Криту, чем сегодня.

В данный момент была в Лире какая-то смутность, непроницаемое нечто, что придавало ей особую привлекательность и окутывало атмосферой тайны, которую еще более подчеркивало отсутствие макияжа. Она пришла сюда, в английский сад, не ради себя, а чтобы помочь кое-кому другому. Этим кое-кем другим был ее отец, правитель далекого Тулия. В народе его звали Пневмопотамом — огнедышащим драконом волн, — таким образом выражая свое уважение.

Отец Лиры отчаянно нуждался в чем-то, но никогда не говорил, в чем именно, боясь быть подслушанным и неправильно понятым. Человек он был высокий, с волнистой шевелюрой, и тщательно следил за своим образом. Поэтому, когда дочь предложила ему исполнить его тайное желание, не зная, в чем оно заключается, он растрогался до слез.

— Помню, когда ты была еще ребенком, — сказал он, обняв ее за плечи, — я все думал, что ты послана мне в утешение. Теперь я это знаю точно!

— Отец, я прошу лишь о возможности отработать тот особый долг, которым я обязана Олимпийцам, ибо, насколько мне известно, я не появилась бы на свет, если бы Зевс не шепнул тебе на ухо: «Не убивай ее, это ж всего-навсего девочка, чем она сможет тебе навредить?»

— Верно, ты кое-чем обязана Зевсу, — заметил отец. — Но еще больше ты обязана Афине, которая вложила эту мысль ему в голову и ненавязчиво внушила, чтобы он передал ее мне.

— То, что ты говоришь, очень интересно, отец, — сказала Лира. — Но как случилось, что Афина приняла такое участие в моей судьбе — ведь всем известно, сколь мало ее интересуют человеческие младенцы женского пола?

— Да, известно, — ответил отец. — Но что до ее побуждений, тебе придется подождать и понять их самой. Ибо боги не бросают ответы нам под ноги, считая, что мы слишком заняты собственными наслаждениями, чтобы обратить внимание на неземные духовные услады.

Лире пришлось этим и удовольствоваться. У нее были свои причины, побудившие ее согласиться исполнить желание отца. Тайные причины, о существовании которых вряд ли кто-то мог догадаться. В это просто невозможно было поверить: чтобы за столь чистым лбом скрывались коварные помыслы?! Чтобы столь ясные глаза могли таить в себе такие сложности? Об этих чертах образа Лиры мало кто знал. А если и знали, то не придавали значения. Трудно сказать, что хуже, да Лира и не пыталась говорить. В этом смысле она была мудра не по годам.

И вот теперь она сидела в английском саду. Ее немного тревожило то, что английский сад был по-прежнему тут. Ну что ж, если ей надо сыграть свою роль в саду, значит, так тому и быть. Глядя в серебряное зеркальце, Лира трезво оценила свои преимущества. Недурна собой, приличные баллы по тесту академических способностей и умение сопереживать маленьким мохнатым лесным зверюшкам. Другие начинали и с меньшего.

Именно тогда в сад вошел Персей. Несколько масляных ламп, стоявших на мраморных постаментах, освещали сцену, в высшей степени строго античную. Здесь не было праздных зрителей, способных накинуть на сцену сеть самоиронии. Здесь были только они двое — и кот.

Кот проскользнул сюда вслед за Лирой. Мы не можем сказать в данный момент, что его побудило, но мы более чем недовольны его присутствием. Разве не обещали мы строго придерживаться главной темы? И вот, пожалуйста, — какой-то кот проникает в пейзаж и отвлекает все внимание на себя своей короткой шерсткой и так далее.

Мы снова наконец вернемся к основному вопросу. Вопросу о ясности. Персей вошел в английский сад, но, едва он шагнул с мозаичного пола в сырую прохладу хорошо увлажненного сада с рифлеными колоннами и аккуратными цветами в декоративных вазах, как за его спиной что-то шевельнулось. Принц обернулся — быстро, но без особой паники и даже без паники вообще. Ему показалось, что в коридоре кто-то есть, а когда вам так кажется, то возникает желание разрешить все сомнения, в особенности если вас воспитывали на историях зверских убийств и прочих кровавых душегубств. Старый Като, слуга принца, с детства вбил ему в голову мысль, что за каждым кустом таится убийца и что расслабляться не следует даже в помещениях, где кустов, как правило, немного.

— Кыш-ш-ш, — сказал он с северным акцентом, от которого во рту оставался привкус морошки и мурашки тихонько ползли по спине. Но никого не увидел, кроме пятна табачного цвета на стенке, оставленного каким-то отхаркивавшимся сукиным сыном.

Персей опять повернулся лицом к саду, сознавая, что опоздал на встречу и тем самым затуманил ясность повествования. Но не его вина, если вам приспичило делать такие выводы.

— Привет, — сказал Персей. — Это с вами у меня свидание?

— Нет, я пришла сюда, чтобы принести человеческую жертву. Шутка.

Они уставились друг на друга. А в другом крыле дворца мать Персея, Марджори из Афин, сидела на обычном сеансе, которые она проводила раз в неделю по средам, — сидела в темной комнате, и рука ее покоилась в руке, принадлежавшей, как она верила, ее возлюбленному мужу, доктору Арчибальду.

— Послушай, — сказало чудовище (ибо другого определения для него не подберешь), — тут мне, кажется, необходима человеческая жертва. Вообще-то я ее даже не люблю — я имею в виду человечину, — но так написано во всех книгах, рассказывающих о том, как проводить подобные церемонии.

Тут нам следует кое-что объяснить. Марджори привезла с собой привычку к сеансам из Афин. Оба они с Арчибальдом были здесь чужестранцами и находили утешение в исполнении необычных и немного зловещих обрядов.

— Нет смысла быть слишком здравомыслящим, — любил повторять Арчибальд, стараясь выглядеть так же зловеще, как Иеремия. Задача эта была не так проста, поскольку некоторые обладают даром сатирического самообнажения и поэтому совершенно естественным образом производят впечатление на людей того сорта, что запускают воздушных змеев в тщетной попытке бросить вызов небесам. Подробно описание событий, предшествующих тому, что происходило, когда Персей вошел в английский сад, где его ждала незнакомка, не должно быть воспринято как признак основного направления причинности. Мы думаем, что сумеем справиться с любым вопросом, который может возникнуть по этому поводу.

Итак, сеанс продолжался, между тем как юный принц вошел в английский сад, где Лира — та самая незнакомка, назначившая ему свидание, с ее чистым лбом, прямой осанкой, отведенными назад плечами, стянутыми в конский хвост волосами, в ее белом льняном платье со множеством складок — стояла, листая одну из первых опубликованных в древнем мире газет, где, несмотря на годичную давность выпуска, новостей было больше, чем большинству людей удается услышать за свою жизнь.

Простите, но мы не можем продолжать. Что это — перерыв? Да нет же, глупый, это часть рассказа. Но с кем я разговариваю? Продолжай печатать, и узнаешь. Я Лемюэль П. Благгарт. Извините, но здесь уже нет места для новых персонажей. Пожалуйста, уходите. Ладно, я уйду — и прихвачу с собой всю историю. Но зачем так сразу? Возможно, надменный дух, ты сам хочешь рассказывать ее?

А запросто! Вот смотри. Персей, значит, так его звали. Пошел на свиданку с этой курочкой, Лирой, которая только что получила кучу денег из папенькиного поместья на Сицилии. Чего там случилось со стариком, этого я в точности не знаю. Говорят, на Сицилии находится вход в Город Мертвых. Он, должно быть, туда и забрел по рассеянности.

Персей решил, что с него довольно. И в мгновение ока избавился от враждебного рассказчика. После чего повернулся к Лире и спросил:

— Хочешь пойти на вечеринку с сюрпризами?

— Конечно, — ответила Лира. — Особенно если там можно будет встретить кого-нибудь, с кем я не должна была встречаться, и таким образом разорвать в клочья нормальную ткань событий.

— Ты храбрая девушка, — сказал Персей. — А у меня есть одна проблема. Я что-то собирался сделать и даже тронулся было — но забыл, куда и зачем.

— Мне кажется, я знаю, в чем твоя проблема, — отозвалась Лира. — Тебе не хватает крепости. Я права?

— Да. И стрел в колчане не осталось.

Они уставились друг на друга. Пристально.

— Спорим, что и денег не осталось тоже, — сказала Лира чуть погодя.

— Да, и я даже знаю почему, — заметил Персей. — Потому что наша финансовая поддержка неожиданным и загадочным образом лопнула.

— Я думала, она вложена в надежные бумаги, — сказала Лира.

— Бумаге нельзя доверять, — сказал Персей.

— Лопнула! — возмутилась Лира. — Какая подлость! И как же мне теперь продолжать?

— Боюсь, это никого не волнует, — сказал Персей.

— Но так нечестно! Мне даже не дали шанса!

— Давай изобрази что-нибудь по-быстрому, — предложил Персей.

Лира изобразила танец со слезой. Потом плавно перешла к танцу с грозой, грациозно извиваясь меж молний. Затем последовал танец с гюрзой, обвивавшей ее и переливавшейся разноцветными чешуйками. И в завершение был исполнен неизбежный танец с виноградной лозой.

— Колоссально! — захлопал Персей.

— Спасибо, — сказала Лира. — Но теперь мне нужно принять душ и переодеться.

— Мы находимся в английском дворцовом саду, — сказал Персей. — Здесь нет душа.

— А в соседней комнате? — с надеждой спросила Лира.

Персей огляделся вокруг.

— Похоже, тут нет никакой соседней комнаты.

— Тогда мы в ловушке.

— Боюсь, что да, — сказал Персей.

И тут с крыши послышался какой-то треск.

— Нам нужно было оставить эти догадки при себе, — сказал Персей. — Сдается мне, мы накликали беду на свои головы.

Юноша и девушка задрали головы и посмотрели на крышу. В ней появились трещины. Сначала они были еле заметны, но мало-помалу становились все больше.

И больше.

И еще больше.

— Мы так и будем стоять и смотреть, как трещины становятся все больше и больше? — спросила Лира.

— Не спрашивай меня, я не режиссер, — ответил Персей.

И тут вошел жеребец. Вскоре после этого понеслась такая жеребятина, что у многих начали пухнуть животы. Настало чуть ли не самое худшее время во всей античной истории. Оно было столь же неубедительно, как пир Тримальхиона. За сценой поднялась закулисная возня, и Персей пошел искать другую иллюзию. Он не знал, что делать с Лирой. Свидание с незнакомкой получилось не очень удачным. Забавно, но так порой бывает. А Мэри-Джейн, прячась за портьерой в античном коридоре, уходившем в бесконечность пасмурного моря, прикусила пальчик и хихикнула, привкус местного колорита мы вам принесем, заботами ваших услужливых производителей грейпфрутов, которые поставляют вам все, в чем вы нуждаетесь, и вынуждают покупать все, что у них есть.

Потому что пришла пора пробуждения. Существо на кровати открыло глаза, моргнуло раз-другой, перевернулось и постаралось собраться с мыслями, чтобы попробовать опознать свою личность.

— В ретроспективе все обретет свой смысл, — послышался чей-то голос.

— Отлично, — сказал он, — но сейчас мне от этого не легче.

— Позволь, я расскажу тебе о шекспировском театре, — сказала она. — Особой пользы мой рассказ тебе не принесет. Но классный ужасник с гусиной кожей всегда имеет смысл послушать, верно?

Он заставил себя сесть прямо. Обнаженный по пояс. Блестящий от пота. Залитый жгуче-оранжевым светом. А над ним склонялся человек в униформе с сигаретой во рту, щипцы разомкнуты и слегка повернуты в стороны, рукоятки прижаты друг к дружке — или, по крайней мере, сведены — в темной комнате с единственной лампой, и этот душный запах страха в воздухе. Да, он снова был в том месте. Ну надо же, какая досада! Потому что теперь начнется кошмарный сон с грызней червей и прочей ерундой, пока не случится что-нибудь еще. По крайней мере, так ему внушали.

Perseus. 1995 by Robert Sheckley.

(переводчик Ирина Васильева)

История четвертая

Джордж и коробки

Да, забавно получилось с Джорджем и коробками. А ведь раньше он их никогда не замечал. Но потом какая-то мелочь привлекла к ним его внимание — что-то очень пустяковое, тонкое и ускользающее, о чем он даже не мог точно вспомнить — и мне, наверное, следует извиниться за непростительный ход этой фразы, которая, выражаясь фигурально, так и машет хвостиком в воздухе — благо, что все можно изменить.

Позже Джордж много думал о подобных явлениях. Или, по крайней мере, он хотел как следует подумать об этом. Но разве вспомнишь сейчас о том, какие мысли посещали его в момент, когда, не имея еще определенных доказательств, возникших гораздо позже, если только не к настоящему времени, он открыл глаза и предстал, так сказать, лицом к лицу с коварными коробками.

Сначала он увидел лишь несколько штук, но коробки были разбросаны повсюду. А Джордж знал, что такие места, как повсюду, бывают очень интересными, особенно когда они не навевают скуку. Впрочем, это уже вопрос настроения и, даже если нас трое, давайте не будем кивать на луну.

Комната, в которой валялись коробки, с виду и сама походила на короб, однако на стенах, примерно на средней высоте, имелось несколько своеобразных черт — хотя Джордж не стал бы утверждать этого наверняка, поскольку его глаза были прикованы к коробкам и ему не хватало сил поднять их на среднюю высоту.

Тем не менее, заметив коробки, Джордж какое-то время не знал, что ему делать с таким наблюдением, или, вернее, знал, но не хотел показывать свою осведомленность. Да вы и сами понимаете, как это бывает, когда после сытного обеда вам хочется прилечь и вздремнуть; когда жизнь бежит из года в год по спокойному руслу, а вам уютно и немного стыдно за свою лень; и, конечно же, вы лучше поваляете еще одного дурака, чем займетесь какими-то коробками.

— Прости, старик, за вопрос, но где здесь дорога в городок Под Мухой? — спросил здоровый желтый кабачок, вышедший из первой коробки на крохотных ножках, — и здесь, наверное, следует добавить, что крохотные ножки принадлежали ему, а не коробке.

Джордж немного удивился словам кабачка, однако в самой глубине своего сердца он был разочарован. Нет, он, конечно, понимал, насколько необычно звучала кабацкая речь, но вы ведь и сами знаете, что в некоторых религиях коренных американцев кабачок занимал довольно обычное, хотя иногда и забавное место. Неужели вы не помните всех этих историй о веселых шутниках, которые встречались среди кабачков?

Джордж решил посмотреть, повторит ли кабачок свой вопрос. Тот не повторял, и, следовательно, к его словам не стоило относиться серьезно. То есть при желании вы можете считать серьезным все, что угодно. Однако вам никогда не удастся угадать того точного набора правил, по которым будет разворачиваться событие. Хотя в самом начале у вас есть кое-какой выбор — вы можете отступить в сторону и послать ситуацию ко всем чертям в самый задний, так сказать, проход своей жизни. Но бессмысленно предугадывать события. Это все равно что стоять на берегу и махать рукой пролетающим чайкам времени. А ведь мы говорим о моменте, когда история лишь начиналась, о том кратком мгновении затишья перед тем, как Джорджу вновь предстояло опутать себя нелепыми узами, из которых сплеталась его жизнь. И, возможно, в тот миг еще не существовало никаких коробок.

Ладно, подумал Джордж, допустим, они все-таки существовали. Но в принципе их там могло бы и не быть.

Эта мысль послужила началом следующего этапа, поскольку все, что разворачивается в последовательность событий, уже само по себе может считаться ситуацией.

Интересно отметить, что во всех этих коробках сквозил оттенок какой-то фальши. Коробки с правильными углами выглядели вполне нормально, но вот остальные имели выступы и углубления, пилоны и полусферы, контрфорсы и балюстрады разных видов и форм. Джордж, конечно, слышал о неправильных геометрических телах, но в данном случае их порочность заходила слишком уж далеко. Тем более что для такого разгула декораций не было никаких рациональных причин. Если только здесь вообще уместно слово «декорация» и если только под ее видом не скрывалась какая-то чудовищная и многомерная структура.

Но стоило ли тревожить себя по таким пустякам? Джордж решил, что ему плевать на то, какие формы принимали эти коробки — и даже на то, что в них находилось. При встрече с усеченными конусами подобная невинная грубость стала бы причиной серьезных последствий. Однако такая встреча могла произойти лишь позже, если только вообще могла произойти.

И тут Джордж подумал о том, как красиво плавать в залитом солнцем океане, где маленькие волны покачиваются в медленном танце, а коробки кружатся и делают друг другу причудливые реверансы. Хотя на самом деле все было не так, и Джордж просто придумал это, чтобы немного поразвлечься. Иногда он позволял себе такую вольность. А вы, наверное, знаете, как приятно плавать на закате в теплом море, мечтая и выдумывая всякие вещи, без мирских тревог и забот о неумолимом времени.

То были чудесные мгновения, и Джордж наслаждался ими от всей души. Что может сравниться с подобным переживанием? Понятное дело, ничто. Так бывает, когда парню хочется чего-нибудь нового и другого; когда он нарочно считает это что-нибудь не тем, а чем-то другим; когда он, черт возьми, воображает себе это что-то другое. Понять такое может не каждый. Но Джордж понимал, иначе он тратил бы свою энергию на то, чтобы считать комнату комнатой, а не настоящим океаном. Как будто имелась какая-то причина поступать наоборот. И все же стоило Джорджу подумать об этом, как океан и комната стали одинаково возможными и уместными.

Да, сияющее под солнцем море казалось прекрасным, однако так не могло продолжаться вечно. То есть оно, конечно, могло продолжаться сколько угодно. Но даже если бы здесь прошла тысяча лет, память сохранила бы это как один эпизод. Увидев одну волну, вы можете считать, что видели их все. И пусть искривившиеся бликами воды были просто великолепны, тем не менее, посмотрев на них достаточно долго, вы начинали тосковать о пледе. Хорошее всегда остается хорошим, но иногда вам приходится немного погрести, чтобы уцепиться за одну из коробок.

Джордж не имел каких-то особых критериев для выбора той или иной коробки. Просто ему пришла мысль уцепиться за одну из них, и он нашел это довольно забавным. И к какой коробке, вы думаете, он поплыл? Конечно, к той, что находилась ближе всех, — к большой и голубой в светло-желтую полоску, с крыльями и длинным клювом. То есть, конечно, не с настоящими крыльями и клювом: мы же говорим о коробке, о чем-то таком, что просто выглядело, как крылья и клюв. А надо сказать, что Джордж в этом отношении соблюдал строжайшую пунктуальность. Первая коробка показалась ему немного подозрительной, и он быстро проплыл мимо нее — не очень, знаете ли, приятно, когда коробка пытается выглядеть чем-то еще. Да и в любом случае ему не составило труда подгрести к следующей коробочке, с более современной внешностью и приятной раскраской. Вернее, это только так ему казалось, пока он не положил на нее руку и не развернул немного к себе. Джордж знал, что надо заглядывать в суть вещей. Чтобы раскрыть подноготную коробочки, он ковырнул ее ногтем, но, к его великому сожалению, эта подноготная ничего хорошего собой не представляла.

Вы можете спросить, что же ему там так не понравилось? А разве могло обрадовать глаз такое нелепое нагромождение трубчатых форм? Или странные перекладины, которые связывали вместе все эти стальные конструкции разных размеров? Неужели вы когда-нибудь слышали о трубчатых конструкциях в маленькой раскрашенной коробке? Да я даже представить себе не могу всю эту систему канализации.

И тогда Джордж решил проигнорировать подноготную коробки, сделав вид, что ничего не понимает. Джордж знал, что некоторые вещи лучше всего вообще не понимать, так как их все понимали неверно. А неверное понимание меняло взгляд на вещи и создавало множество проблем, которых следовало избегать ради мира и спокойствия души.

Кроме того, с какой стати мы должны менять свои взгляды, если кто-то посчитал их неверными? Разве наш комфорт и покой ничего не стоят? И почему это мы должны потеть и лопатить веслами, если нам там ничего не светит…

Простите, но нас несло немного в сторону — прямо как Джорджа от коробки.

Внутри ее, то есть внутри коробки, все оказалось немного другим, чем он себе представлял. Забавно, правда? Вам кажется, вы знаете, что должно быть внутри коробки. Однако вы открываете ее и находите, что там все по-другому. Возможно, не совсем чтобы очень, и всегда могут найтись какие-то сходные позиции; но я надеюсь, мы не будем топтаться вокруг да около, а спокойно и трезво одолеем ту путаницу коробок, которая тормозит наш прогресс к желанной цели, чье точное определение нам пришлось бы опустить, даже если бы мы его и знали. К счастью, наше незнание является еще одной гарантией того, что говорить мы на эту тему не будем.

К тому времени Джордж обнаружил, что к нему иногда обращались как к Эндикотту. Обращение казалось довольно простым и удобным, но оно несло оттенок неопределенности, поскольку Эндикотт могло быть и именем и фамилией. Чтобы не зарываться слишком глубоко — так как у каждого из нас хватает и других своих проблем, — я скажу, что в нашем обычном понимании вещей, даже в таком вот месте, как это, слово «Эндикотт» может восприниматься двояко. Между прочим, то же самое обнаружили и древние христиане, когда их загнали на арену со львами. Или это обнаружил император? Во всяком случае, что-то между ними там произошло. Джордж знал об этом по слабому отпечатку метафоры, который остался в его уме. Время стерло остальные следы, сохранив лишь мрачное ощущение подавленности, которое несла в себе эта тяжелая и громоздкая фигура речи.

Джорджу не хватало тех важных жизненных качеств, благодаря которым можно было закончить рисунок, связать движения в танец или спеть сольную партию в ангельском хоре. Тем не менее он довольно нормально обходился с тем, что попадало ему в руки, будь то, например, клочок бумаги в местах общего пользования или разрушенный храм на склоне горы. А ведь такие вещи не заботились о том, куда им попасть. Одним словом, Джордж решил проигнорировать данный вопрос, хотя на самом деле вопросов-то ему никто и не давал. Кроме того, у него почти не оставалось выбора, потому что в этот момент, в этот самый, так сказать, кульбит времени, произошло событие, которое Джордж посчитал бы беспрецедентным, если бы узнал о нем заранее.

Такие события случаются время от времени, но мы проходим мимо них, занятые мыслями о хлебе насущном и насущном масле. И поэтому не было ничего удивительного в том, что океан, сиявший бликами заката и казавшийся еще мгновение назад незыблемым атрибутом реальности, вдруг оказался на грани ужасного беспредметного прошлого, в котором он чуть позже и сгинул. Его тихую гибель скрыло за собой то новое, что только едва начинало прорастать.

Какое-то время Джордж размышлял о смысле происходивших с ним явлений. А это не такое уж и бессмысленное занятие, верно? Вам бы тоже не помешала лишняя минутка, если бы вас завертело в круговороте каких-то событий. Кроме того, следует учесть, что даже такая мимолетная фраза, как «мгновенная расплата», требует на свое осмысление не меньше минуты — вернее, не сама фраза, а то, на что она ссылается в метафорическом, так сказать, смысле слова. Джордж еще не мог разобраться, впервые он подумал об этом или нет. Но как Эндикотт он позволил себе немного посомневаться. И раз они платили ему за такую работу, то почему он должен этого стыдиться? Что естественно, то не безобразно, как любил он говаривать своим корешкам, потягивая виски в баре. Прошу прощения, мадам, но я не говорил, что у Джорджа росли из тела какие-то там корешки. Я имел в виду его закадычных приятелей, и они, надо сказать, выглядели почти так же, как он. Ну разве что более коренастыми. А какими еще могут быть корешки? Сам же Эндикотт был долговязым и худым. Они даже называли его Струей. Джек Струя — не слишком мило, правда? Но вы же знаете, какими грубыми становятся люди, попадая под газовую атаку.

Говоря по правде, мы и сами повидали многое на своем веку. Особенно теми вечерами, когда, добравшись до берега моря, пытались снять на время несколько коробок — сначала тех, где живут, а потом тех, с кем живут. И на морском берегу всегда хватало того и другого. Очевидно, они как-то связаны друг с другом. Хотя лично я не уверен, что одни коробки порождают другие. Природа более тонка, и ее пути неисповедимы.

В то время вопрос надвигавшейся истории еще не вставал так остро и грозно. Люди наслаждались своими маленькими радостями, но то была настоящая и респектабельная жизнь. Как жаль, что мы больше не увидим ничего подобного.

А разве можно забыть эти прекрасные прогулки по морскому берегу, когда мы присматривались то к одним коробкам, то к другим; разве можно забыть ту магическую игру слов, которая возникала в беседах между мужчиной и женщиной? Пикники запоминались сложными салатами — салатами из встреч и чудесных дней!

Впрочем, и тогда возникали проблемы. Но в то время мы еще не знали, что считать проблемами, а что — промежутками между ними.

Джек Струя. Представляете, каково быть таким человеком? Или Джеком Мокрое Пятно? Хуже не придумаешь, верно? Да, молодежь грубеет с каждым днем, и особенно здесь, в этой стране первопроходцев и пионеров, где люди без галстуков считаются либо зелеными сопляками, либо древними и ветхими старцами. И жизнь здесь, конечно, не сахар.

Тем вечером Эндикотта одолевало смутное и тревожное предчувствие. Он вышел на узкую полоску пляжа и уселся перед своей лачугой — довольно стандартным домиком с обычным набором кухонных приспособлений. В те дни еще не изобрели всяких там кухонных комбайнов и микроволновых сеялок, поэтому все женщины работали вручную. Во всяком случае, Эндикотт принимал их тогда за женщин.

А потом начались первые неприятности. Они всегда приходят к нам тихо и незаметно, и мы не думаем о них вплоть до того момента, пока вдруг не случается настоящая беда. Впрочем, вы лучше меня понимаете эзотерический смысл усеченных конусов, которые тоже влились в нашу жизнь незаметно и тихо.

Сначала нас беспокоили только их немного вульгарные черты — да-да, вульгарность и кривые подлые рты. Каждый из них носил с собой гитару, но мы никогда не слышали, чтобы они играли. И еще нам тогда казалось, что их отговорки слишком глубоки для нашего понимания.

— Куда вы идете?

— Вон туда, чтобы посмотреть на усеченные конусы. Хотите пойти вместе со мной?

— Мне бы очень хотелось, но сейчас я занят. Не могли бы вы передать им эту корзиночку с диалогом?

— А-а! Это та штука, которую вы собираете в словесных дебрях? С виду ничего особенного. Но я бы не стал кормить такой пищей своих детей. Ничего хорошего из этого не получится. Вы понимаете, что я хочу сказать?

С каждой его новой фразой я становился все более и более подозрительным. Да и с какой стати он так разговорился, если еще минуту назад ему и смотреть-то на меня не хотелось?

— Послушайте, — сказал я, — может быть, вы пойдете себе дальше?

— Меня зовут Джордж, — ответил он.

Где-то под кипой желтых страниц моего разума завыла тревожная сирена. Я же ни о чем его не спрашивал! Тем более что мы никогда с ним до этого не встречались — да и до того тоже. Тогда почему он назвал мне свое имя? То самое, которое я терпеть не могу. Неужели втирается в доверие, чтобы остаться здесь или оставить мне свой пухлый мешок с диалогом?

— Как мне не хочется таскать его с собой! Он такой липкий.

— А ну, кончайте это! — закричал я, торопливо закрывая мешок.

Если и есть на свете вещь, которая вам абсолютно не нужна, так это диалог из болтливого мешка. И не только потому…

— Но помимо этого и по многим другим причинам.

— Хватит, я вам сказал!

Однако мешочек протекал, и диалог сочился из него тонкой струйкой. Я изо всех сил старался не слушать тот бред, который вытекал из лопнувшего шва.

— В ту пору сирены Франции носили длинные платья, которые придавали им довольно унылый вид, и поэтому, собравшись с духом, я сказал ему…

Вы и сами знаете, насколько утомительным может казаться чужой диалог. Но диалог внутри диалога — это вообще невыносимо. Мы можем выглядеть немного наивными и не искушенными в ваших городских штучках, но нам прекрасно виден нескончаемый регресс, который уже встает над горизонтом культуры. И, оглядываясь назад, я замечаю теперь что-то безошибочно поддельное во всем том, что предшествовало настоящему времени.

Этот Джордж, назвав свое имя, тем не менее не торопился узнать мое. Возможно, он думал, что я представлюсь сам, но это шло вразрез всему оформлению ситуации, ее моральному орнаменту и формам приличия.

— Скорее я поцелую раздавленного таракана, чем представлю себя.

Прозвучавшую реплику мне явно навязали. Конечно, я бы так не сказал. Упаси меня боже! Эта фраза вытекла из мешочка с диалогом.

И только тут до меня дошло, что этот парень принес мешочек в коробке. А значит, он был тем самым знаменитым Джорджем, который прославился своими вездесущими коробками. И я должен признать, что это меняло многое.

Чем больше я думал о Джордже, тем меньше он мне нравился. Не то чтобы знал его лично или действительно тратил свое драгоценное время на какие-то размышления о нем. Конечно же, нет. Все прошло гораздо быстрее. Вы же знаете, как это происходит внутри. Вот вы взглянули на кого-нибудь — и вот у вас уже свое личное мнение. Проблема в том, что между этими двумя событиями больше ничего нет, и такой поворот дела приводит нас в замешательство. Мы знаем правила игры. По этим правилам там должно что-то быть.

— Чтобы избежать субъективного идеализма?

— Вот именно.

Иногда случайные слова из мешочка с диалогом могут до жути подходить к описанию событий и придавать им особый жуткий смысл.

А я тем временем, если вы помните, прогуливался по пляжу, и из пухлого мешочка, который Джордж попросил меня передать усеченным конусам, по-прежнему вытекали слова.

Тем не менее что-то внутри меня протестовало — это, конечно, фигура речи, и вы можете найти ее не только внутри меня, но и где угодно.

— Зачем нам нужны все эти конусы?

— Неужели ты не понимаешь, что суть вопроса не в них? Они даже не достигли той точки, где их можно назвать хотя бы условно существующими. А ты должен знать, что обычно происходит, когда кто-то берется за дело на предварительной стадии. Поверь мне на слово, он получает что-то очень слабое и неубедительное!

— Проблема с этим Джорджем, по всей вероятности, состояла в том, что он принимал решения, которые, на мой взгляд, было бы лучше отложить на какое-то время. И фактически на довольно долгое время.

— Фактически, практически!

Я зашагал быстрее. Шов в мешочке расходился все больше и больше.

— А-а! Так ты боишься чепухи? Но ведь все ее боятся, верно? Вот почему они называют ее чепухой. И вот почему она так часто появляется в величии своей непосредственности и непреложности ко всему прочему; я бы даже сказал, что она возникает во всем великолепии своей восхитительной доказуемости, хотя эти качества постигаются людьми гораздо позже — после того как создается механизм восприятия.

Они объяснили мне это очень подробно: сначала мы имеем объем перцепции, который всегда появляется первым и может принимать любую форму и образ — сверчка, бумеранга, трех апельсинов или хорошего юмора у друзей. А поскольку таким объектом может оказаться все, что угодно, мне бы не хотелось быть исчерпывающим в этом вопросе. Главное, что объект перцепции возникает первым.

Потом, когда восприятие зависает на какой-то миллиметр наносекунды, чтобы проявить себя вполне определенной гранью сознания, что-то в нас приходит в готовность и улавливает это зависящее восприятие. Некоторые даже говорят, что перцепция сама по себе расщепляется на две противоположные части — объект перцепции и того, кто этот объект воспринимает, то есть сам, по-научному, перцептор.

— В этом перцепторе есть что-то римское, правда?

Я не обращал внимания на болтовню мешка, и мне больше не хотелось смотреть на усеченные конусы. Даже без встречи с ними я знал, что между нами не может быть ничего общего. В тот миг мне грезилось что-то похожее на пухлое, набитое ватой кресло. Я осмотрелся в поисках мягкой и удобной концепции, желательно с полосками и прочным остовом, чтобы она подольше стояла на своих маленьких ножках и не опрокидывалась слишком быстро.

А ведь то, о чем они говорят, действительно происходит: сначала возникает перцепция, потом она делится на объект и субъект восприятия, а затем на земле появляются цветы, или мы присутствуем при рождении блюза. Нет, вы можете хихикать, если хотите, но уверяю вас, тут совсем не до смеха. Давайте рассмотрим этот вопрос дальше. Допустим, мои глаза сейчас закрыты, потому что я ничего не вижу, — соответственно ни одна из этих вещей не появляется. А потом они внезапно вспыхивают, и мне приходится вертеться как белке в колесе, чтобы запретить и сдержать их бег. Но что я могу поделать с алюминиевым патронташем, или бронированной самоходкой, или этой яйцеобразной волной, которая набегает спереди? Такие вещи всегда возникают неожиданно, поскольку перцепции редко приходят поодиночке: они смешиваются друг с другом и создают многоуровневые перцепторы, то есть вас, меня и ее.

На этом разговор, конечно, не закончился, но я был им сыт по горло. Фактически у меня появилась такая перцепция, что я и так уже слишком много знаю и что мне пора понемногу о чем-то забывать. Для начала мне захотелось забыть о Джордже, но я не учел его коробок — этих отвратительных вещей, которые рябили своими полосками и протуберанцами, то ускользая, то появляясь у нас перед глазами; они были до странности неуловимыми и в чем-то даже волнообразными, и их неумолимое возникновение намекало на то ужасное и фатальное, что скрывалось за ними впереди. Ну вот, еще одна фраза уплыла, вытягивая во все стороны свои маленькие щупальца и стараясь зацепиться за любое слово, которое могло бы вернуть ее в безопасную гавань. По крайней мере, она пыталась стать идеей, идеей о коробках — этих всевозможных контейнерах для материальных вещей и вместилищах невыразимого и непознанного.

Хотя, насколько я знаю, коробки еще не породили ни одной материальной вещи. И мне кажется, мы можем этому только радоваться.

— Совершенно верно. Диалог из мешка с диалогом — это довольно скверно.

Из мешочка текло все сильнее.

— Ты чертовски прав. Течь становится все больше, и я должен сказать тебе, что ты глух как пробка, если не слышишь фальши в том хоре, который поет сейчас в твои уши.

Мне удалось завязать узелок в уголке мешка и тем самым остановить на какое-то время этот нараставший поток слов. Хуже всего было то, что в них имелся какой-то здравый смысл. А что может быть хуже слов, которые, как нам кажется, содержат здравый смысл, верно? Ладно, мы все знаем ответ на этот вопрос, но каждый из нас обычно уклоняется от него в сторону, поскольку это не требует почти никаких усилий.

Да, конечно, у меня есть свои слабости и недостатки, но я действительно не ожидал, что дойду до ручки. Поэтому я выражаю огромную благодарность доктору и всем работникам нашей клиники. Вы сделали меня более чем спокойным. Я знаю, вам потребовалось войти в мою галлюцинацию, чтобы обезвредить ее для меня. И теперь, благодаря вашей дружеской поддержке, я могу вынести любую тарабарщину о коробках, конусах и море в лучах багрового заката.

Мне сказали, что один из ваших сотрудников называет это пусканием слюней. Или, возможно, он только подразумевает это. Должен признать, что подобная терминология не вызывает большого восторга, но вы и сами понимаете, что я имею в виду.

Помнится, еще до того, как меня сюда привезли, я жил в совершенно другом месте. Там было много хороших людей — Задница, Макс и дядя Гарри[60]. Приятно вспомнить их милые лица. Я ведь до сих пор скучаю по неуловимой и двусмысленной улыбке дяди Гарри, когда он думал, что я на него не смотрю. И еще мне нравились его ботинки. Память возвращала все это кусок за куском. И даже старину Эрика. Я думаю, он удивился не меньше нас, когда понял, что пистолет оказался заряженным. Конечно, в тот момент он немного вышел из себя, и тут его, как назло, подхватила волна яванской революции. А незадолго до этого его бросила Лил, которая улетела в Шанхай, чтобы открыть Красного Петуха.

В те дни они плавали на старинных парусных судах. Да вы и сами, наверное, помните — их еще называли подкладными суднами. Типичный пример помрачения некоторых белых людей. Мне кажется, они даже не слышали о мешочках с диалогом. Хотя в этих людях было что-то серьезное и трогательное — какой-то, знаете, тонкий намек на сомнение. Впрочем, не думаю, что вам понятен смысл моих последних слов, потому что я и сам ничего не понял. Прямо как свист во тьме. Ах, если бы я мог разорвать все это в клочья! Выдрать из уст свой красный, так сказать, кровоточащий язык. Может быть, кто-то хочет что-нибудь добавить?

Усеченные конусы появились здесь задолго до коробок. Хотя, на мой взгляд, мы можем подвергнуть это утверждение большому сомнению. Где-то же мы должны начать сомневаться, верно? Обычно мы начинаем это в невинном возрасте, когда усеченные конусы еще не знают своих настоящих имен и считают нормальным явлением, что их всех раскрашивают в синий цвет. Наверное, вам кажется, что я вожу эту тему по кругу, но вы бы тоже так поступали, если бы обстоятельства вашей жизни издавались в такую чуждую эпоху, как моя.

— Кто-то здесь начинает терять над собой контроль.

Это лилось из шва в мешке с диалогом.

— Заткнись. Мы пытаемся пройти дальше. Мимо этих усеченных конусов. Поэтому лучше не создавай нам лишних трудностей.

Фраза потеряла равновесие, склонилась вправо, и рычаг весов качнулся вниз, словно в самом страшном кошмаре Эйфеля. Да-да, я знаю. Я обещал больше не упоминать об Эйфеле, а сам снова принимаюсь за старое. Но что уж тут сделаешь: мы простые обычные люди, верно?

В конце концов Джорджу удалось вернуть коробки в комнату. Это потребовало напряженных усилий и толчков, потому что некоторые из коробок оказались более крупными, чем он их помнил. Сначала ему подумалось, что они подросли за время его отсутствия, но потом Джордж понял всю абсурдность подобного предположения. Конечно, их мог подменить кто-то другой, однако и эта догадка прошла мимо цели, поскольку тут не было никого, кроме Джорджа и его воспоминаний о безымянном рассказчике, который пытался сделать с ним что-то ужасное. К сожалению, Джордж не помнил, что именно хотел сделать рассказчик, потому что здесь всегда происходили какие-то новые катастрофы, заставлявшие нас забывать о прошлых бедах и несчастьях. Прямо как сейчас.

Не успел Джордж втащить все коробки в комнату, как вернулся тот мужчина, который называл себя Мандрагорой.

— Все втащил?

— Да, Мандрагора.

— Я так думаю, что с некоторыми пришлось повозиться, верно?

— Да, Мандрагора.

— Но ты снова справился с этим?

— Да, Мандрагора.

Этот Мандрагора выглядел высоким, сильным и местами гладко выбритым человеком. Сохраняя уникальность, он вполне соответствовал своему образу.

С этими новыми людьми всегда происходит одно и то же: в первую минуту вы считаете их просто непостижимыми, а уже в следующий момент вам кажется, что они всегда были рядом. То же самое случилось и с Мандрагорой. Хотя на самом деле его звали по-другому. Однако мы не можем использовать здесь настоящего имени Мандрагоры, поскольку он прибыл к нам из провинции Запой того самого государства, которое граничит с другими странами. Давайте назовем это государство буквой Y, хотя вы, конечно, понимаете, какую страну я имею в виду. Но на всякий случай запомните, ее название не начинается с Y. Это послужит вам хорошей подсказкой.

Если говорить о жизни в Y — или в L, как эту страну называли ее обитатели, — то она шла тихо и спокойно. Провинция Запой находилась у черта на куличках, то есть дальше всех от бога и Парижа. Между прочим, ее всегда не принимали в расчет, вплоть до самого окончательного упадка.

Это была настоящая провинциальная глубинка. В некоторых деревнях там все еще носили хвостовые перчики и полосатые гетры. Мужчины по-прежнему охотились с самострелами, а одежды деревенских музыкантов играли оттенками подпаленной туалетной бумаги. Но вы и не могли ожидать от такого места каких-то тонкостей и причуд большого города.

И, конечно же, поэт Дж. их не ожидал. Еще он не ожидал окончания дождя. Он знал, что дождь иногда кончается, но зачем же этого ждать, скажите мне на милость? Поэт наслаждался завтраком в кругу семьи своих хозяев. В этот мертвый сезон он оказался единственным жильцом в отеле «Га фон Ович», поскольку другие туристы разъехались в места, где для них нашлись сезоны поживее. Вы хотите знать, куда именно? Ну хотя бы за границу в Лысокрикию, чтобы покататься на лыжах по горам бумаг, или на юг в Грандсливию, где наряду с яблочными пирогами наблюдался разгар рогового пения.

Такое положение дел вполне устраивало Дж., потому что он искал покой и уединение — конечно, не в буквальном смысле слова, но так, чтобы сделать из этого историю. Плотно позавтракав, поэт вышел на небольшую террасу, которая возвышалась над крокетным двором и фронтоном карцера. Он посасывал кофе а-ля-дуй-надуй и слушал болтовню попугаев — вернее, тех больших многоцветных птиц в крохотных галошах, которых Дж. принимал за попугаев. Во всяком случае, обувь на них была местного производства.

Мне кажется, я уже упоминал о том, что деревня располагалась на пунктирной линии между секторами. Это обычно никому не приносило вреда, но иногда природа вела себя неприлично и откалывала всякие фортели. Вы могли случайно наткнуться на блуждавший легион римской пехоты, и, если вам в тот день нечем было заняться, вас просили отвести их обратно к границе. На такие вещи тут никто не обращал внимания. И вообще, потрясение — это красивая одежда, под которой вы скрываете безысходность. Извините меня, но доктор говорит, что пора принимать таблетки. Этот секвестр мы закончим в следующий раз, и тогда, Джордж, я кое-чем тебя удивлю.

Джордж сел на краешек стула. Это потребовало невероятных усилий, потому что ему попался не тот краешек. Он закрыл коробку и отложил ее в сторону.

Его взгляд перешел на дверь, и Джордж отметил, что на ней не было никаких ручек. Более того, эта дверь не открывалась. Он снова сел на стул, осмотрелся вокруг и только теперь заметил женщину, которая сидела напротив него. Ей было не больше пятидесяти — то есть двадцать, тридцать или сорок лет; и в соответствии с возрастом ее волосы можно было назвать белокурыми или седыми.

Джордж напрасно пытался успокоить себя этими наблюдениями. Он знал, что скоро наступит его очередь. Ему захотелось еще раз потолкать дверь, но он сдержался, понимая, что за такой короткий срок больших изменений в этом направлении не произойдет.

Женщина больше походила на девушку, чем на пожилую даму, и поэтому Джордж нашел ее присутствие уместным. Она не сводила глаз с другой двери — той самой двери, через которую вышел полицейский. Джордж вспомнил, что, когда тот резко захлопнул ее за собой, он явственно услышал тихий щелчок замка.

И снова две двери: одна, через которую вошел Джордж, и другая, за которой стоял полицейский. Как много в этом было смысла и определенности. Джордж задумчиво опустил голову и внезапно заметил коробку, которую он держал на своих коленях.

А ведь ему казалось, что он избавился от них. Скорее всего эта коробка осталась у него случайно. Видимо, он прихватил ее с собой по старой привычке, а остальные у него купил какой-то толстяк в тяжелых галошах или в десантных сапогах, как они их еще называли. Хотя нет, коробки у него забрал кто-то другой. Джордж решил, что ему лучше пока об этом не думать. Он совсем запутался, но не потому, что все так случилось. Наоборот, все, что случилось, казалось достаточно простым и ясным. Его сбили с толку два предыдущих дня, события которых открыли ему вид на более спокойные времена.

К утру сон начинает растворяться. Вы уходите из мира сновидений, который лишь миг назад считался вашей законной территорией, и реальность снов расползается в стороны от проблесков другого, более жесткого мира. Вы начинаете понимать, хотя и не совсем уверенно, что есть более чем одна реальность. А сон угасает, и с первыми мыслями, чувствами и желаниями к вам приходит осознание того, что от вас забирают эту милую и уютную страну чудесных грез.

А что вы получаете вместо нее? Перед тем как вам вспомнится ваша реальная ситуация, существует мгновение, в которое вы всматриваетесь как постороннее лицо — как тот, кто никогда раньше ни о чем подобном не слышал.

В этот миг вы рассматриваете свою жизнь как что-то далекое и невыразимо чуждое. Но потом на вас обрушивается полноводный поток сознания, вы пробуждаетесь и вновь находите себя тем, кем вы были вчера и, возможно, много-много дней назад. Да, это ваша личная жизнь, но она почему-то не кажется лично вашей. В ней есть оттенок чего-то временного и экспериментального. А затем вас накрывает какая-то пленчатая звериная кожа, вы становитесь живым и дышащим существом, и уже перед самым пробуждением вам дается крохотное мгновение свободы, в котором вы еще не тот, но уже и не этот. И тогда вам приходится брать под контроль свою жизнь, которая мчится, как скорый поезд, по бесчисленным рельсам огромной сортировочной станции. Вы несетесь вперед в самом первом вагоне, и порою вам хочется остановиться, отъехать назад, но у вас нет выбора, потому что рельсы возникают перед вами слишком быстро; и нет времени подумать о том, как перебраться на другой путь по соседним стрелкам.

Однако там, в неуловимо тонкий момент пробуждения, у вас есть возможность изменить эту метафору и разобраться с клубком, в который сплелись мириады жизненных нитей.

Люди тратят годы, пытаясь уловить этот миг. Но большую часть времени они не помнят того, что искали. Вы чувствуете, что какой-то выход есть; вы знаете, что он в вас самих; и вы снова делаете попытку за попыткой.

Такие усилия почти не связаны с ясностью сознания. Если появляется ясность, значит, все уже погрязло во тьме. Силы драматургии не позволяют вам уловить тех интриг, в которые вы вовлечены. Вам не дано заглядывать вперед, и вы хотите этого только потому, что под вашим носом не возникает никаких осмысленных действий.

Вот о чем думал Джордж, когда в замке раздался скрип ключа и он услышал веселый голос надзирателя Тома:

— Проснись и вставай, сияя пред ликом нового дня!

Том действительно был хорошим человеком — веселым и даже, можно сказать, ироничным. Зная о его тонком и остром уме, оставалось лишь удивляться игре природы, которая наделила этого парня обычным черепом, а не маленькой коробочкой для иголок. Открыв дверь камеры, Том вошел внутрь, и Джордж еще раз отметил, что кобура на поясе надзирателя была пуста. Поговаривали, будто внутренней охране специально запрещали носить оружие, чтобы оно не попало ненароком в руки какого-нибудь обезумевшего заключенного.

Впрочем, Джордж и не думал нападать на Тома. Сама мысль об этом казалась ему абсурдной и недостойной обсуждения. Большой и мощный Том мог бы стать образцом для любого атлета, в то время как Джордж зачах и поник под бременем тюремного срока. Да, миазмы заключения проявляются не сразу, но, отсидев в камере несколько лет, вы в конце концов начинаете чувствовать их тлетворное влияние.

— Как мы тут сегодня себя ведем? — спросил Том, приступая к этапам ежедневной проверки.

Он проворно обошел комнату и достал из большого кармана рапортичку, к которой на истертом шнурке крепился маленький карандаш. В рапортичке лежало несколько отпечатанных листков, где после записей и таблиц виднелись плоские коробочки печатей. Как-то раз Джордж ухитрился заглянуть в бумаги Тома, но ему не удалось прочитать там ни строчки, так как текст был написан на странном и незнакомом языке. Буквы казались абсолютно теми же, однако Джордж никогда не слышал таких слов, как меяне-мвен нейарк, поэтому он до сих пор не знал о том, что же искал в его камере Том.

Тем не менее он мог беспрепятственно наблюдать за тем, что делал надзиратель. Тот прошелся по комнате, простучал в нескольких местах стены, проверил тумбочку, повертел в руках стул, а потом зачем-то подергал остов кровати. Подойдя к раковине, Том тщательно исследовал водопроводный кран и поковырял пальцем краску на сливной трубе. После каждого из этих действий он ставил в рапортичке галочки.

Когда надзиратель закончил осмотр, Джордж сделал свой первый вывод — первый за этот день.

Доходя до конца списка, Том начинал действовать медленно, с какой-то скрытой неохотой, и Джордж чувствовал, что Том не хотел этого конца, не хотел перехода к следующей стадии, которую он, возможно, не одобрял и считал негуманной. Хотя в равной степени возможно, что он одобрял ее целиком и его притворное нежелание имело целью вытянуть из заключенного изменнические заявления. Они еще и не на такое были способны, эти черти-надзиратели.

— Так, место, кажется, в порядке, — произнес Том. — Теперь давай возьмемся за тебя.

Этого Джордж и боялся.

— За меня? — спросил он, поднимая брови и разыгрывая наивную неосведомленность, хотя никто не поверил бы, будто он не знал ни о чем подобном, на что, казалось бы, намекало его удивленное выражение лица, подчеркнутое едва заметным пожатием плеч и слегка озадаченным изгибом рта.

— Однажды мы уже имели тут проблемы с Вентиллем, — ответил Том. — Но теперь это в прошлом. Сейчас нас интересует только одно — как долго ты еще будешь здесь оставаться?

— Мне это и самому интересно, — скромно произнес Джордж, хотя на самом деле его не интересовали такие вещи.

— Ладно, мы оставляем это на твое усмотрение, — сказал Том. — Я полагаю, ты знаешь, что мы имеем в виду.

— Да, конечно, — ответил Джордж.

Он знал, что Том лжет. Срок заключения в таких местах абсолютно не зависел от желания узников. Эти ловкачи лишь притворялись, что вопрос о выходе из тюрьмы оставлен на усмотрение Джорджа. Возлагая на заключенных груз подобного решения, они тем самым получали возможность еще на один оборот завинтить колпачок, еще на дюйм провернуть свое сверло, надавить, размазать и расплющить. «Что же вы тут сидите, ребята? О вас давно позаботился розовый фламинго!»

Конечно, Джордж не стал говорить этого вслух. У него еще остались кое-какие ресурсы — несколько мест, куда не могли добраться надзиратели и попечители; несколько убежищ, о которых никто не подозревал.

— Вот смотри, — сказал Том.

Он вытащил из кармана ключи и бросил их к ногам Джорджа.

— Теперь все зависит от тебя.

Том повернулся и вышел, оставив дверь камеры открытой. Какая беспечность!

Или это так только казалось? Маленькое шоу в наивное доверие могло оказаться одним из их возмутительных трюков. Да, они оставили дверь открытой. Но что произойдет, если вы переступите через порог? Джордж не имел ни малейшего намерения выяснять ответ на этот вопрос.

Он знал лишь то, что полагалось знать заключенному: тюрьма — это маленькое государство, доступное даже для французов; здесь имелось почти все, хотя и в неявной форме. Власть вела себя как и везде, то есть скрывала, запрещала и разобщала. Ни один узник никогда не видел других заключенных, и каждому из них внушалась остроумная идея, что огромная тюрьма, с большим штатом тюремщиков и непрерывным шумом круглосуточной деятельности, была создана только для него одного. Тем не менее в такую откровенную ложь не верил никто, даже Джордж — наивный, нормальный и здравомыслящий человек.

Ему показалось, что наступил вечер. Тюремные камеры имели скрытую систему освещения, которая воспроизводила день и ночь, а также множество таких тонких и эмоциональных оттенков, как сумерки, заря или вечерняя песня. Власти бесстыдно манипулировали освещением, иногда по нескольку суток оставляя включенным дневной свет или, наоборот, меняя день и ночь через получасовые интервалы. Они намеренно вводили узников в заблуждение, и, как вы сами понимаете, этот хаос приводил к другим, более серьезным последствиям. Джорджа немного тревожило, что уходя надзиратель не сказал ему, какому распорядку надлежало следовать — дневному или ночному. Поговаривали, что некоторые надзиратели тоже были заключенными и что именно их наказывали этой капризной сменой дней и ночей, хотя, конечно, доставалось и официальным узникам, которые спали в камерах. К сожалению, проверить подобные сведения не представлялось возможным, потому что они предусмотрели все — те, кто стоял за руководством тюрьмы.

Уже за одно это их можно было бы презирать, но день за днем и год за годом вам внушали мысль, что они ничего не знают. А небольшая путаница — это очень опасная вещь. Хотя порой она позволяет избегать еще более опасных ситуаций.

Тут я, конечно, должен описать вам контору по распределению участков. Она находилась в небольшом сборном домике из гофрированного железа — в одном из тех неказистых строений, дюжина которых или около того была разбросана по голой и унылой равнине. Вдали, почти у самого горизонта, долину со всех сторон окружали горы. Однако они выглядели такими же низкими и неинтересными, как тот дом, к которому привела меня Майра.

— Ты действительно считаешь, что это хорошая идея? — спросила она, сжимая мою ладонь.

Мне даже не хотелось отвечать. В тот момент это казалось само собой разумеющимся. Я взглянул на нее и сказал:

— Мы должны уехать отсюда, уехать в другое место. Быть может, попав на новое место, мы тоже станем новыми, понимаешь?

Что-то мне тут уже не нравится. И вообще, земельная контора может подождать. Все, что нам сейчас надо, так это немного выпить. Нет, даже не так. Нам надо выпить, чтобы придать нашей ситуации более гуманный вид и тем самым ее огуманоидить, то есть, я хотел сказать, очеловечить. По крайней мере, приятно знать, что эта внепланетная авантюра была лишь пробным шаром, и мы всегда можем вернуться назад, на старую добрую Землю.

Хотя сначала надо придумать пароль. Допустим, ВНЕПЛАНЕТНЫЙ КОСЯК. Итак, мы подходим, заглядываем в открытую дверь…

— Эй, заходите, ребята, — раздался изнутри веселый голос.

Майра и я обменялись взглядами. Тем не менее мы вошли — она первая, а я за ней следом. Мы даже не знали, чего ожидать. Да и откуда нам это было знать, если мы прилетели на Антиопу только пару часов назад? А эта планета, между прочим, здорово отличалась от того, что нам показывали на афишах, брошюрах и мимеографических позиционных картах. Она даже не походила на документальный фильм, отснятый Внепланетными Производителями.

Бармен оказался большим и дородным мужчиной. Некоторые из его дородностей уже подходили к стадии родов, и оставалось надеяться, что этот процесс не затянется на всю жизнь, как у многих других представителей мужского пола. Облик завершали тонкие губы, плоский нос, отдавленный катком, и красная тенниска с эмблемой Внепланетных Застройщиков. Что касается бара, то он выглядел нормально — по крайней мере футов на пятнадцать в длину, а возможно, и больше. Мы там были единственными людьми. Пока, как вы сами понимаете.

— Зовите меня Томом, — сказал бармен. — Я отставной моряк; до этого выступал с животными в цирке. В жизни мне пришлось заниматься многим, но теперь я работаю барменом в колонии номер один. Что-нибудь хотите заказать?

Каждый из нас заказал пиво — самого простого, без особенностей и прикрас. Мы уже давно ушли на Земле от всяких там вывертов и деликатесов. И мы гордились тем, что не засоряли себе умы дюжиной марок и сортов пива. Наверное, Том понял наше стремление к простоте. Он взял два бокала, сполоснул их и наполнил из неприметного безымянного крана. Поставив пиво прямо перед нами, он подмигнул мне и тихо спросил:

— Только что прилетели, верно?

— Да, — ответила Майра. — Мы прилетели на корабле «Судья Джефферсон». Решили, знаете ли, присмотреться к вашей планете.

— О! У нас тут прекрасный маленький мир, — сказал Том. — Жаль, что к нам еще не импортируют тайны. Представляете, как сюда повалит народ, когда они у нас появятся.

— Какие тайны? — спросил я его.

Том растерянно взглянул на меня, взял в руки швабру и начал яростно натирать стойку, на которой, между прочим, не было ни одного пятна.

— Скоро вы и сами об этом узнаете, — ответил он. — Вам уже нашли кроватные места?

— На корабле нам сказали, что для нас бронированы номера в гостинице.

— Наверное, немного преувеличили, — ответил Том. — Гостиницы у нас еще не построили. А броню мы используем только для танков.

— Где же нам тогда остановиться?

— Тут неподалеку есть флигель для гостей, — сказал бармен. — На дальнем конце посадочной площадки. Не бойтесь, вы его ни с чем не спутаете. Там вам дадут еду, белье и таблетки. Или вы хотите пообедать здесь? Я вам сделаю такие гамбургеры с кетчупом, что вы пальчики оближете.

— Прямо домашняя еда! — восторженно воскликнула Майра.

— Да, так оно и есть, — скромно отозвался Том. — Значит, делаете заказ?

— Не сейчас, — сказал я. — Как думаешь, Майра?

— Думаю, нам лучше вернуться на корабль, — ответила она.

— Как? Уже пора возвращаться?

Я взглянул на Майру, и на ее лице появилось то самое выражение. Вздернутый подбородок стал ответом на мой вопрос.

И тогда я решил написать заявление о переходе в другую палату.

Однако сейчас не время для всего этого диалога. Мешочек протекает; охранник Том только того и ждет, чтобы поймать меня при попытке к бегству. Помните, как сказал Беккет — они платят мне за это, и потому приходят сюда каждый день, чтобы забирать страницы. Да, слова продолжали приходить каждый день. Я почти уже не сомневаюсь в том, что порождаю их своим воображением. Но зачем? Я даже не прошу вас об уточнении; это просто любопытство. А что зачем? Все вокруг замерло, ожидая благодати уточнения. Ибо в ней обреталась соль знания — соль и перцепция. И оркестр наигрывал вальс.

Тихий поток. Под взмахами дюжины весел гордый корабль викингов мчался вперед. Полумесяц корпуса; щиты, висевшие по бокам; и один большой парус. А что там нацарапано внизу? «Здесь был Эрик».

Да, добро пожаловать на новую планету. Мы хотим, чтобы она стала вашим домом, и от всей души заверяем вас, что вскоре этот кусок бесплодной земли наполнится яркими воспоминаниями, которые будут иметь для вас особое значение. Но сначала давайте зайдем в земельную контору и обсудим наши дела.

А в это время тюрьма переживала стадию переименования, поскольку прежнее название оказалось мертворожденным. Ужасная неразбериха со сменами дней и ночей служила явным доказательством тех травм, с которых сдернули покрывало. Мы насчитали двадцать одну пулеметную турель, но где-то за ними могли скрываться и другие очаги поражения.

Когда Джорджа вывели во двор, ему выкрутили руки за спину и надели наручники. Один из охранников нес словесный мешок, который в протоколах допроса значился как предательский мешочек.

Этот охранник был сравнительно молод, и, судя по его виду, ему не очень нравилась такая работа. Если кто-то тогда и подумал, что невозможно представить себе молодого охранника с частично надутым словесным мешком на кожаной подушечке, то они об этом ничего не сказали. По крайней мере в тот раз. И поверьте, это не ускользнуло бы от внимания мыслительной полиции, которая несла свое обычное, но пристальное наблюдение за непроизвольным выделением мыслей. Вполне возможно, что кожаная подушечка предназначалась для того, чтобы молодой надзиратель не держал словесный мешочек в руках.

Описатель сути почти не смывается с одежды. Во всяком случае, Джордж нашел это невозможным. Его тунику, когда-то белую, как снег, теперь покрывали пятна прилагательных. Позорных прилагательных. От одежды шел резкий запах описателя. И в тот момент он был бессилен что-либо сделать. Расщепители запаха по-прежнему находились на складе в столице. И никто бы не стал тащить их сюда — в городишко О провинции Б де ла Лся, где располагалась тюрьма.

— Скажите, эта тюрьма какого типа? — спросил Джордж у одного из охранников.

— Это образцово-показательная тюрьма, — ответил тот.

Джордж и виду не подал, что расслышал его слова. В то время он практиковался в глухоте — вернее, во внутренней глухоте или, лучше сказать, невосприимчивости. Он намеренно отключал определенную часть себя — ту самую, которая боялась нищеты, тяжелых испытаний, скуки и плохих фильмов. Но сейчас, когда эта часть подогнула от страха большие пальцы на ногах, Джордж сказал себе: «О боже, только не образцово-показательная тюрьма. Не знаю, вынесу ли я это…»

А потом они вошли в здание, и его худшие предположения оправдались. Здесь в большом зале за толстым стеклом он увидел макет геройского форта Тикондерога. На верхних этажах стояли и лежали маленькие оловянные солдаты с крохотными мушкетами. Ниже располагались английские солдаты, а рядом висели репродукции с батальными сценами американской революции.

— Вот наши образцы, которые мы показываем в тюрьме, — сказал охранник.

Джордж кивнул.

— Вам понравилось?

— Нормально, — ответил Джордж невыразительным тоном.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что все нормально, — повторил Джордж, добавив новые полутона и гармоники.

— Возможно, вам захочется построить несколько образцов самому, — произнес охранник. — Сидеть-то придется долго.

На первый взгляд он говорил безобидные слова, но в его голосе чувствовалась неуместная настойчивость и полусексуальная дрожь, изобличавшая непристойные помыслы.

— Я подумаю над этим, — ответил Джордж.

Он старался не сердить надзирателя и специально придерживался дипломатического тона, надеясь, что молодой охранник не заметит лжи в его словах. Джордж уже решил, что пусть его лучше отнесут в ад в ручной корзинке, чем он сделает какую-нибудь модель.

— Вот-вот, подумайте. Хорошо подумайте! — произнес охранник. — А теперь взгляните на этот макет.

То была экспозиция последнего штурма Трои. Внутри классического древнего города располагались деревянные домики, уменьшенные до одной двадцатой части от реальных размеров.

На переднем плане сражались Гектор, Ахиллес, Одиссей, Приам и Гекуба. В углу, обратив свои слепые очи к небу, стоял сам Гомер.

— Как прекрасно, — уныло произнес Джордж.

Неужели это издевательство никогда не кончится? Он осмотрел тюремные стены, и внезапно его пронзила навылет ужасная мысль.

— А эта тюрьма? Она тоже уменьшена по размерам?

— В масштабе девять к десяти, — гордо ответил охранник. — Простая техническая формальность. Хотя благодаря этому наше учреждение и квалифицируется как образцово-показательная тюрьма.

— То есть вам приходится создавать образцы всех заключенных? — с ужасом спросил Джордж.

Надзиратель перестал улыбаться, и Джордж уловил за его блестящими контактными линзами что-то чужеродное и малопривлекательное. Охранник тут же отвел взгляд, и они, свернув за угол, прошли под опускной решеткой во внутренний дворик.

— Кажется, я уже видел этот дворик во сне, — сказал Джордж.

В такие тяжелые моменты легкомыслие — это все. И даже если не совсем все, то очень многое.

— Перед тем как поспать, я журчу на кровать, — запел словесный мешок.

Слова снова потекли из порванного шва, и эту течь не могли заклеить даже самые опытные из охранников, к чьим рукам прилипало все, вплоть до последних рубашек заключенных. Шов не сжимался, напоминая одну из тех постоянно кровоточащих ран, которые называются смоделированными учебными пособиями.

— Потерпи, парень, — сказал охранник. — Мы почти пришли.

Неужели на его крупном продолговатом лице промелькнула жалость? Впрочем, даже худшие из людей иногда могли чувствовать… что-то другое. Теперь они шли по главному проходу мимо камер с их цепями, узниками и темными углами, где пряталось все, что только вызывало отвращение. Джордж вспомнил, что похожая история случилась с ним несколько лет назад. В то время его дядя Шеп был еще жив — дядя Шеп, с серой раздвоенной бородой и в старой морской фуражке, Шеп, который, казалось, везде нес с собою свет вплоть до того рокового вечера в июне, когда Эстер, признанная всеми погибшей вот уже пять лет, внезапно открыла дверь своей спальни, и…

— Вот твоя камера, — сказал охранник, оборвав те краткие воспоминания, которые я, между прочим, и не собирался вспоминать.

Джордж осмотрелся, оценивая каждую деталь, а затем произвел стопроцентную уценку, поскольку камера выглядела так, будто он отсидел здесь целую вечность. Да и какой смысл ему было привыкать к каким-то деталям?

Охранник осторожно положил словесный мешочек на пол. Хотя нет, к чему нам разводить кисельные реки? Он брезгливо швырнул мешок на пыльный пол, а следом за ним и кожаную подушку, поскольку она, судя по выражению его лица, тоже пострадала от описателя сути. И верно, кожаная подушечка стала теперь выглядеть более ярко и живописно. На ней появился причудливый узор, расползшийся по поверхности загадочными изгибами. Возле полосатых татуировок, наколотых иглой, появились желтоватые разводы, которые напоминали о вечных ценностях, воздержании и терпении. Кроме того, от подушки исходил сладкий запах бальзама, которого прежде, насколько помнится, не было.

— Ладно, спасибо вам за заботу, — сказал Джордж, потому что все охранники, собравшись у двери, уставились на него с теми гнусными ухмылочками, от которых моему ботинку хочется заехать в ваше лицо, хе-хе-хе.

Не бойтесь, господа, это я шучу. А где мы с вами остановились? Ах да! Они стояли там, словно ожидая финала — возможно, признания в преступлении, которое привело его в тюрьму. Впрочем, они могли ожидать и чего-нибудь другого. Трудно судить о чем-то конкретном по выражению лиц — тем более если имеешь дело с такими невыразительными людьми, как надзиратели.

И тут в город въехала бронированная автоколонна. Джордж, прилетевший сюда накануне, стоял на широком крыльце из буробетона и смотрел на подъезжавший свинцовый седан, в котором везли именитого пришельца. Судя по маленькой голове, заостренным ушам и большим светящимся глазам, альфонец был мужской особью. Он дружески болтал с пожилым человеком, который сидел рядом с ним на заднем сиденье и время от времени поправлял на голове высокий цилиндр. Такие цилиндры вошли в моду среди политиков почти одновременно с появлением первых альфонцев. Хотя нет, их начали носить уже после того, как альфонцы высадились на Землю и оповестили людей о своем существовании.

Впереди бронированной автоколонны на собственной машине с полицейским эскортом ехал агитатор — человек, выбивавший из публики правильный отклик. В своем кашемировом камзоле и яркой шелковой накидке он выглядел преуспевающим и вполне довольным собой. Простой народ из принципа ненавидел тех, кто работал на альфонских тварей. Но агитаторов обычно уважали. Горожане знали, что человек, сделавший себе в эти дни состояние, через какое-то время получит большие права. И ссориться с такими людьми никому не хотелось.

— Ладно, ребята, — закричал агитатор, — когда седан альфонца поравняется с вами, вы должны изобразить восторг и большую радость. Следите за моим сигналом, и чтобы никаких фокусов.

— А что мы за это будем иметь? — спросил его из толпы суровый крутоплечий мужчина, которому можно было дать и двадцать и пятьдесят лет.

— Деньги, — ответил агитатор. — За каждым из вас будут следить мои помощники, и те, кто будут радоваться с большим энтузиазмом, получат неплохую награду.

Толпа выглядела угрюмой и неубежденной. Агитатор смело прошелся среди людей, осматривая лица. Его яркий плащ хлестал на ветру о кашемировый камзол; фигура и особенно лицо были чуть больше настоящего размера, а кожа казалась слишком уж загорелой.

— Не надо так морщиться, ребята, — закричал агитатор. — Вам не хуже меня известно, что альфонцы наши друзья. Что бы мы без них делали?

— Занимались бы своими делами, — отозвался голос из толпы.

— И какими же такими делами? У нас не осталось почти никаких природных ресурсов. Если бы не появление альфонцев, мы бы исчерпали бизнес, обнищали и подохли с голода. Может быть, среди вас есть такие, кто хочет немного поголодать?

Он осмотрел толпу, бросая вызов любому возможному оппоненту. Под напором его взгляда люди отступали на шаг. Они знали, что агитатор является простым городским чиновником, но в его поведении чувствовалась какая-то дикость, какое-то беззаконие. По крайней мере, в тот момент он пас толпу, как стадо овец.

Джордж стоял на крыльце и безучастно следил за ходом событий. Он увидел, как свинцовый «лимуз» подъехал к толпе. Агитатор махнул рукой, и толпа разразилась жидкими аплодисментами. Альфонец либо ничего не заметил, либо не подал виду, что его задело подобное пренебрежение к своей персоне. «Лимуз» быстро скрылся из виду; агитатор и его помощники наградили тех, кто проявил казенный восторг; а затем их группа вернулась в машину, и они умчались, оставив за собой эту бесполезную теперь толпу, которая все еще не хотела расходиться.

— Вы видели этого альфонца? — спросила Джорджа довольно полная женщина.

Джордж кивнул. Его лицо ничего не выражало. Казалось, он один в этом городе не находился под впечатлением от увиденного.

— Какой позор, что они позволяют этим чужакам разъезжать вокруг, как им хочется, — сказала женщина. — Я слышала, они похищают наших людей в свои большие космические корабли. Почему мы не можем потребовать их обратно?

— Это выше моего понимания, — ответил Джордж, пожимая плечами.

Разве он мог объяснить ей то, что происходило на самом деле? Даже правительство не было готово открыть людям правду. Но Джордж знал все — он и несколько других отважных смельчаков. Остальные только догадывались. Хотя догадаться об этом было нетрудно.

— Вы не могли бы помочь мне найти улицу Ашуна? — спросил он у женщины.

— Пройдите два квартала вперед, а затем сверните направо. Хотя, на мой взгляд, они зря называют наши улицы их гадкими именами.

— Это акт дружбы, — ответил Джордж. — Я слышал, что чужаки в обмен на такую любезность назвали один из своих проспектов авеню Милки Вей.

— Милки Вей? Вы имеете в виду Млечный Путь? А какое это имеет к нам отношение?

— Так называют нашу Галактику. И они говорят, что это очень приятное и вкусное название.

— Меня тошнит от всего, что делают чужаки, — возмущенно произнесла женщина. — И я вам скажу без обиняков, мне они не нравятся!

— Вы в этом не единственная, — тихо ответил Джордж и тут же пожалел о сказанных словах.

Поговаривали, что Санитер обладало прослушивающими устройствами потрясающей чувствительности, которые применялись при больших скоплениях людей и улавливали каждое разумное слово. За последний месяц они изобличили уже пятерых человек, якобы замышлявших сжечь альфонский флаг. Но хуже всего было то, что к этим людям применили прямое сенситивное сканирование. Они, видите ли, хотели сжечь флаг, поскольку он являлся символом всего того хорошего, что дали Земле чужаки. Мол, для таких людей вообще нет ничего святого. А что же тогда говорить о Санитере, чьи агенты проверяли ваши мозги, когда им только того хотелось?

Джордж помнил эти неприятные мгновения с неуютным и мерзким ощущением в голове, будто в вашем мозгу копалась какая-то интеллектуальная крыса. Чтобы ускользнуть от такого просмотра мыслей, требовался исключительный психический контроль. Лучшее, что вы могли сделать в тот миг, так это смириться и ждать, пока крыса не уйдет сама, закончив глодать ваши помыслы и чувства. Любое сопротивление было бесполезным, так как Санитер начинал проявлять повышенный интерес к любому, кто пытался ему противостоять. Чтобы бороться с их зондами и телепатическими уколами, вы должны были стать прозрачными, как воздух. Джордж научился этой технике давно — в особом тренировочном лагере.

Да, существовала горстка людей, которые, как и Джордж, понимали, что на Земле творится что-то неладное. По правде сказать, Земля потерпела поражение. Но что они могли еще экспортировать, кроме своего туристического очарования?

В то время везде проходили митинги и встречи, на которых все, кто хотел, обсуждали вопрос сотрудничества с пришельцами. Главы крупнейших мировых держав проводили совещание за совещанием. К тому моменту их армии уже довели мир до истощения, и проблема состояла в том, что же делать дальше.

В конце концов они решили приостановить все, что только можно, или по крайней мере замедлить какой-либо прогресс до тонкой струйки. Люди превратились в пролетариев, то есть тех, кто всегда пролетал мимо. Отсутствие местных продуктов привело к концу благосостояния.

А ведь старые земляне привыкли бороться до конца. Они вырубили последние деревья, взорвали пахотные земли и выпустили реки из клеток плотин. Когда ледяные шапки на полюсах начали таять, в океанах поднялся уровень воды. Из-за дыр в озоновом слое людей косила радиация, а запасы ядов, собранные за последние столетия, все чаще и чаще попадали в трубы водоснабжения. Пищевые ресурсы были урезаны до минимума. Подобным же образом исчезало и замедлялось все остальное. Неизменным осталось только неравенство, ибо богатство и бедность — понятия вечные, даже если они измеряются парой кокосов и дохлой овцой.

Мы планомерно и обстоятельно уничтожали великолепие своего мира. А что же нам еще оставалось делать? Основной приоритет заняли космические полеты и визиты пришельцев.

Как бы это смешно ни выглядело, но все началось с того, что нам захотелось изменить наш мир чужими руками. А для перемен необходимо что-то мощное и насильственное. Нашествие варваров. Печатный станок. Церковь и государство. Страна духовного братства. И нас охватила озабоченность.

Я так понимаю, что в будущем все будет зависеть от туризма. Однако лишь некоторые страны считают туристический бизнес абсолютно необходимым для сохранения своей платежеспособности. Как правило, они не могут конкурировать с другими державами в производстве вещей, и им остается лишь строить новые Канкунсы и Акапульки. Вы хотите спросить, что с ними будет, если иссякнут орды гринго с их толстыми кошельками? Не будет гринго, так будут какие-нибудь азиаты.

Власти же решили, что нам позарез нужны инопланетяне, которые скупили бы все наше добро и кустарные поделки.

Давайте рассмотрим этот вопрос в более мелком масштабе. Один город. Нет, лучше одна деревня. Как им заманить к себе первых пришельцев? Они рассылают приглашения и красивые буклеты. Они даже тратят деньги, чтобы придать своим местам необходимый шарм. А некоторые из них выдумывают целые исторические драмы и рекламируют себя едва ли не колыбелью нашей цивилизации.

Возникает конкуренция. Чьи места для отдыха лучше? Что хотят чужаки? Вы только скажите, и мы вам это дадим.

— Алло, это агентство, которое специализируется на вкусах чужаков?

— Да-да. Они любят классические скульптуры — но не слишком голые. И еще им нравятся фиговые листочки.

И вот мы начинаем ждать прибытия чужаков. Местные лавочки выпускают дешевые сувениры, которые могут принести кое-какой доход, если их предлагать достаточно долго. Любая безделушка, которая провалялась на прилавке сотню лет, в конце концов становится сокровищем.

2297 год. Земля, которая стала домом Джорджа. Беды и несчастья случались так часто, что их праздновали как великие победы. Леса вырубили пару десятилетий назад, и теперь о них уже никто не вспоминал. Люди никогда не видели деревьев, и, следовательно, у них не было причин для тоски по цветущим садам. Вы же не скучаете по динозаврам, а они, между прочим, тоже выглядели большими и красивыми. Как бы там ни было, планета превращалась в голую пустыню. Этого требовала необходимость, и люди стойко переносили лишения, хотя население стран заметно сокращалось, так как не все могли позволить себе кислородные маски и баллоны с обогащенной смесью. Тем не менее людей пока хватало. Жаль только, что кончились минералы и ископаемые, необходимые для производства горючего. Да, черт возьми, мы здорово ошиблись, думая, что им не будет конца. Зато теперь у нас были туристы. Пришельцы из других миров. И никто уже не помнил, когда они прилетели.

Этот вздор о летающих тарелках переливали из года в год. Потом появились интервью с людьми, которые на них побывали. Мы увидели фотографии и узнали, что Президент провел с пришельцами уже несколько встреч. Оказалось, что с ними встречались и другие президенты нашей страны, но нам об этом не говорили, потому что мы в то время еще не были готовы к такому откровению. Вы хотите спросить, почему мы стали готовы теперь? Не ломайте над этим голову, как сказал нам Президент. Пришельцы — наши друзья: вы только посмотрите, какие у них милые усики.

Однако пришельцы оказались не просто друзьями. Они контактировали с людьми в течение нескольких сотен лет. И вот теперь они наконец официально заявили о своем существовании. А почему именно теперь? Мы медленно принимаем решения, говорили они. Нам потребовалось много времени, чтобы просчитать возможные последствия. Но теперь, когда такое решение принято, мы от него уже никогда не откажемся.

Пришельцы взяли под контроль почти каждый аспект земной жизни. И нам оставалось только благодарить их за это, поскольку к тому времени даже крупные державы напоминали то, что прежде называлось странами третьего мира. Индустрия и сельское хозяйство канули в Лету. Многие люди улетали с планеты на освоение космических колоний, но они не находили там счастья, потому что новые фильмы попадали к ним с задержкой в несколько лет. Какое-то время рок-группам нравилось играть на космических станциях, но вскоре эта мода угасла.

Чужаки восторгались земной культурой и обожали наше прошлое.

— Как же вы на нас не похожи, — говорили они. — Как восхитительна ваша нерациональность. А вот мы действительно рассудительные существа. И прежде чем действовать, мы обычно думаем.

— Тогда почему вы прилетели к нам?

— Нам хочется узнать, каких бед мы миновали, не став такими глупыми и жадными, как вы. Земля — это огромное наглядное пособие. А ваши войны! Уму непостижимо! До встречи с вами мы вообще не знали, что такое война. Пока вы полностью подходите под случай Тримкина, хотя там на самом деле все было по-другому.

Пришельцы поощряли фольклор, и город за городом наряжался в местные национальные костюмы. Если же такая одежда отсутствовала или казалась слишком тусклой и непривлекательной, чужаки нанимали стилистов и модельеров, которые тут же заполняли вакуум.

В каждой деревеньке появились хореографы для постановки народных танцев. Художники работали над диорамами знаменитых исторических моментов. Писатели и поэты в трагической манере, но с учетом классических форм описывали гибель былого величия.

Некоторые города полностью перепрофилировались на сотрудничество с чужаками. К примеру, Портленд, штат Орегон, предложил провести референдум по вопросу о переводе всей страны на туристический бизнес. Здесь, по обеим сторонам Вилламетт, отстраивались красочные кофейные клубы. В моду входил колоритный водный транспорт, который делали на нескольких чудом уцелевших заводах.

Джордж шагал по длинной и узкой улице. В ее сужающейся перспективе черные полосы перекрестков напоминали огромную паутину. Благодаря этой стилизации улиц Паучий Город был недавно внесен в список наиболее забавных аттракционов Земли. Впрочем, Джорджа не интересовал паучий вид города, какая-то там стилизация и прочая дурь. Ему требовалось выпить. Хотя на самом деле все было не так драматично. Ему хотелось выпить, и он с радостью выдул бы рюмочку или две. Но говорить, что это ему требовалось… А кто его знает — может быть, и требовалось.

В общем-то он не относился к любителям выпивки. Однако недавние события, словно жучки-подельники, подточили его достойную воспевания стойкость, и она в конце концов превратилась в третьесортный товар, от которого у настоящих американцев пучит животы. А надо сказать, что все это происходило во время кулинарных уличных битв, когда за любое неординарное поведение смельчакам давали ордена и красные ленты.

Заметив небольшой полуоткрытый и полузакрытый экипаж, Джордж шагнул в эту черную мрачную повозку, и она понесла его вперед, скользя единственным колесом по монорельсу, который располагался в центре длинной паутинки-улицы.

— Могу поспорить, что они вложили большие деньги в этот маленький номер, — сказал себе Джордж.

Ему не понравился транспорт Паучьего Города. Джордж нашел его несколько опухлевшим, каким-то, знаете ли, искроглазным и клякстебнутым. Конечно, он не стал бы использовать такие прилагательные публично, но они довольно неплохо выражали гамму его чувств.

Внезапно взгляд Джорджа зацепился за пылавшую неоновую вывеску. Ладно, ладно, успокойтесь! Взгляд остановился; вывеска не пылала, а горела; да и неоновые трубки были, так сказать, не оными. В наше время хорошие вещи можно увидеть только в музее. А Джорджу достался лишь хвостик люминесцентного угря. На такой жаре угорь уже начинал попахивать и разлагаться, но в нем еще угадывался аромат пристойного света. Конечно, до софитов и прожекторов ему было далеко, однако он упорно продолжал освещать себя, цепляя тем самым взгляды прохожих. Вот я и сказал, что взгляд Джорджа зацепился.

Угреоновые буквы читались только по слогам — «Горячие гроги Грогана».

Да уж, сказал себе Джордж. Звучит нормально.

Если бы жизнь пыряла вас таким большим шприцем, как Джорджа, вы бы тоже принимали решения с чувством юмора и иронии — той самой иронии, которую у нас вызывают парадоксы абсолютно непостижимых причин. Ничего не поделаешь, жизнь — это борьба за условия декорации.

Переступив порог бара, Джордж остановился. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к новой композиции света и теней. Эти последние здесь были или слишком яркими, или слишком темными. Их сложная игра и взаимосвязь создавали смутную картину зала с низким потолком, обшитым кровельной жестью, и множеством деревянных столиков, стоявших на усыпанном опилками полу. За большинством столиков сидели мужчины различных примет, но их серую мрачную группу объединяла общая тенденция к чему-то грубому и развращенному. Судя по бессвязной речи некоторых из них, связываться с этими людьми не стоило. Во всяком случае Джордж сделал себе в уме пометку не связываться с ними. После этого он приступил к более серьезным делам, поскольку, как я уже говорил, ему требовалось выпить. Именно теперь у него появилась надежда выполнить тот смелый и отчаянный план, который он задумал на липких улицах Паучьего Города. Хотя, конечно, Джордж понимал, что так поступил бы не каждый.

Он нерешительно приблизился к стойке. Бармен пригладил свою белую ковбойскую рубашку и приступил к допросу.

— Чтобудешьпить?

Джордж заказал двойную порцию барбадосского рома. Это напомнило ему старые дни — те самые незаконнорожденные денечки, о которых и стыдно, и грешно вспоминать. «Да-да, мы обязательно встретимся еще раз. Конечно, милая! При звездах!» Или это лишь воображение? Но ведь был же ром и бамбук, его нежные зеленые ростки, похожие на веки Будды, и все остальное вплоть до манго, медных гонгов, узких улиц, заполненных юркими велосипедистами, и солдат, которые возвращались с полигона домой.

Джордж подтянул ром к себе, стараясь не расплескать драгоценную жидкость. Он осторожно поднял бокал и выпил его до дна. Теплый зной в желудке подтвердил, что это действительно был ром. Джордж сделал неясное движение рукой, которое, видимо, означало: «А теперь еще рюмочку, пока не пришел бешеный Билл». Впрочем, вы, наверное, знаете эту печальную историю.

Появилась новая порция. Вернее, двойная порция в двухзарядном бокале. К счастью, этого никто не увидел. Да и кому из посетителей бара было интересно знать, что какой-то человек у стойки ударил по рому двойным зарядом? Во всяком случае, следить за Джорджем им не было смысла. И все же они следили. Старое жулье с прищуренными глазами, от которых не могла скрыться ни одна мелочь. Опухшие подозрительные лица с их неизменными глумливыми усмешками.

По правде говоря, Джордж не был готов к такому вниманию. Посетители бара смотрели на него и притворялись, что не смотрят. Несколько человек, допив пиво, вытерли рты и нарочито вышли из заведения, пытаясь усыпить подозрительность Джорджа.

— Еще одну, — сказал он, имея в виду двойную порцию, и бармен понял этот тонкий намек.

Да, Джордж решил идти до конца. Внезапно все стало очень важным, и аура безотлагательно окутала его, словно жесткий кокон. Он знал, что жаловаться бесполезно; таков был его расклад, кто бы ни сдавал ему эти карты.

— Что-то я тебя, милок, здесь раньше не видела.

Слова исходили от небольшой женщины в вечернем платье из черного шелка, с тонкими черными завязками на ослепительно белых плечах. Чуть ниже ослепительно белых плеч находились верхние полушария лун ее ослепительно белой груди.

Она подошла к нему под аккомпанемент печальных труб, которые наигрывали из музыкального автомата. Вряд ли это было подстроено заранее — она буквально излучала аромат случайного знакомства. Рот, как дрожащий красный квадрат; глаза ускользающего цвета, обведенные черным ободком. И ее присутствие — такое двусмысленное, манящее и опасное.

— Я тут первый раз, — ответил Джордж.

— Значит, новенький?

— Да, можно сказать и так, — смущенно отозвался Джордж.

Он решил перевести беседу в более чувственный канал и затронул тему пищи.

— Здесь можно перекусить?

— Тут тебе подадут лишь отравленные помои, — тихо прошептала женщина. — Идем со мной. Я знаю местечко, от которого ты будешь в восторге.

Джордж заметил в своей руке двойную порцию рома — тот же самый надежный и проверенный бокал, но наполненный заново. Очевидно, кто-то — скорее всего бармен — налил туда рома, пока Джордж не смотрел в его сторону. Приятно знать, что хоть кто-то может о тебе позаботиться.

— А там дают польские колбаски? — спросил Джордж, поскольку этот вопрос стал для него необычайно важным.

— Тебе там очень понравится, — сказала она. — Вставай же. Идем!

Она потянула его за руку, и Джордж неохотно поднялся на ноги.

Да, он позволил какой-то личности вести его черт знает куда. Но к тому времени Джордж изрядно окосел, и ему не хотелось натыкаться на углы и путаться в частоколе двух столбов. Он с наслаждением вышел в ночь — в настоящую темную ночь, с расставленными знаками препинания и тысячью точек синтаксиса, каждая из которых во много раз превосходила по размерам нашу Солнечную систему. Вот такую же ночь много лет назад описал Теокрит, когда, пробудившись от сна вавилонского величия, он увидел себя сицилийским крестьянином, задремавшим на склоне горы. Странно, как все это точно совпадает!

— Куда ты меня ведешь?

— Сначала подальше отсюда, милок. А потом в одно прекрасное местечко, которое я решила тебе показать. Самое подходящее место для такого парня, как ты. А ты ведь настоящий парень, верно?

Джорджу показалось, что она хихикнула. Но он не мог утверждать этого наверняка, потому что ветер из пустыни окутал его облаком нелогичности и смешал караван разумных мыслей. Джордж вновь оказался на перепутье между целью, к которой вел его сюжет, и укрощенным голодом, все более терявшим чувство собственного достоинства.

Улица стала широкой, как море, и перестала напоминать черную паутинку. Да вам просто не найти такой паутины, которая походила бы на эту улицу. Тем более если учесть зажиточный вид ее кварталов. На фоне остальной части города она казалась самодовольным бюргером в черных лакированных ботинках. И еще эта улица выглядела тихой и спокойной, с полицейскими будками через каждые пятьдесят ярдов, с ярким освещением на тротуарах и с большими удобными автобусами, которые ездили на дюжине пузатых колес идиосинкразического производства. Вблизи перекрестков на высоких опорах реяли светофоры, и, чтобы разобраться в их знаках, людям приходилось вытягивать шеи. А светофоры струились цветными огнями, помигивали стрелками и квадратными скобками. Но, поскольку указания давались на языке пришельцев, к каждому обозначению прилагали длинный список пояснений, поправок и исключений.

— Приготовься, — воскликнула женщина, озабоченно рассматривая знаки. — На табло сказано, что в предыдущем направлении намечается пауза, а раз эта пауза по закону средних величин намечена заранее, то общее правило, которое связывает все повторения, аннулируется. Я не слишком хорошо разбираюсь в этих премудростях, но, кажется, сейчас… Быстрее! Идем!

Схватив его за руку, она выбежала на улицу. Джордж, следуя за рукой, а следовательно, и за ней, побежал по пятам. Носы его клоунских башмаков нелепо пощелкивали по асфальту, хотя нет, пощелкивали не носы, а подошвы, потому что именно там у него было несколько щелок. И вот, рванувшись через широкую и залитую ярким светом улицу или, вернее, бульвар, как то выяснилось позже, Джордж вдруг услышал голодный рев обезумевших машин. Тот исходил из нутра грузовиков, автобусов и детских колясок — всей той армады колесного транспорта, которая только и ожидала случая, чтобы наброситься на него. К счастью, в связи с объявлением паузы их одолевали в тот миг небольшие сомнения.

Едва они добежали до середины улицы, где о возвращении на тротуар уже и не стоило думать, как война за обладание бульваром вспыхнула с новой силой. До сих пор воюющие стороны только шутили, но теперь они решили действовать всерьез — стремительно и со всей жестокостью. Впрочем, это зрелище напоминало кошмар и без всякой жестокости. Кто не помнит этих лихих городских бригад, которые, обгоняя друг друга, сражаются со всеми и каждым без исключения? Кто может забыть этих изгнанных ханаанцев, которые, вырвавшись из боковой улочки истории, выплескиваются на главную магистраль в плотной группе из тридцати тысяч человек? Конечно, для армии это маловато, но вполне хватает, чтобы где-то что-то изменить, особенно в наше неспокойное время.

Джордж и не подозревал, что пересечение улицы может вызвать такую пропасть проблем. Он смело заглянул в эту пропасть, и его тут же стошнило. Женщина дернула его за рукав; тот развернулся, как пожарный шланг, и случилось непоправимое. В связи с внезапным ростом облачного покрова потемневшие небеса излились дождем, и Джордж испытал то, о чем он до сих пор слышал лишь от своих товарищей. Он обмочился с ног до головы. Хотя давайте не будем преувеличивать и остановимся только на ногах.

С одной стороны, в этом ничего такого и не было. Но, с другой стороны, уже начинало появляться пятно.

Теперь вы знаете, каково было Джорджу стоять посреди улицы на буксире у женщины, которая буквально взрывалась от нетерпения шепнуть ему свое имя и намекнуть на то, что ей хотелось, когда вокруг ревели и неслись тридцать тысяч ханаанцев, многим из которых, не считая, конечно, блондинов, нравится Виктор Сладенький с кудрявой бородой, и когда над ним слетались, то есть сплетались факторы, векторы и корректоры, мелькавшие с такой быстротой, что у него даже не оставалось времени пронумеровать их по порядку, более или менее придерживаясь соответствующих форм информационного сравнения. Короче, он попал в цейтнот. Джордж отчаянно взмахнул руками, вытащил ногу из цейтнота, но вытереть ее было нечем. Огромной силой воли Джордж протолкался через улицу, зная, что, как только она кончится, он получит свою синюю птицу, своего верного друга, свою любимую звезду — одним словом, то, что он сможет съесть.

Однако женщина тоже оказалась себе на уме. Она пообещала ему еду, а сама, как теперь стало ясно, и не думала кормить голодного Джорджа. К тому времени он уже понял, что пищи в ее повестке дня не значилось. Женщина подвела его к маленькой деревянной двери, которая располагалась в дальнем углу высокой каменной стены. Джордж переступил через порог и полез было в карман за удачной шуткой, но, осмотревшись и увидев, куда он попал, парень решил придержать свои остроты. Еще бы! Он опять промахнулся мимо кармана.

Прямо впереди на небольшой возвышенности раскинулся старый монастырь. На ближайших полях трудились монахи. Их капюшоны были отброшены назад, а сутаны подтянуты вверх, что не только демонстрировало великолепную игру их сильных мышц, но и позволяло им передвигаться в этой невообразимой грязи. Чуть дальше виднелись фруктовые деревья, рассаженные в приятном беспорядке. В очаровательной смеси хаоса и красоты чувствовалась либо рука мастера, либо нога его ученика. Внезапно Джордж заметил подошедшего к ним человека, чья респектабельная тучность, большие выбритые щеки и двойной подбородок выдавали в нем брата-управляющего, а возможно, даже и дядю-преподобие.

— Приветствую вас и кланяюсь вам, дорогие гости, — сказал аббат, выполняя все, о чем он говорил.

— Смиренно припадаю к ногам вашей милости, — ответил Джордж, понимая, что вежливость и грубая лесть никогда не выходят из моды.

— Ладно, заваливайте и пойдемте жрать, — произнес аббат.

Джордж удивленно поднял брови — все до одной, сколько у него было.

— Довольно крепко сказано, отче.

— Прямая речь без всяких притязаний — это торговая марка нашего дзэн, — ответил аббат.

— Так это дзэн-буддистский монастырь?

— Я этого не говорил, — сказал аббат. — Но все равно заходите.

Уже внутри Джордж встретил Вольтера и Чингисхана, еще одного Вольтера и Ларрап Садри. Все они носили сутаны монахов. Между прочим, монахов здесь было много, и некоторых он знал. Джордж уже где-то видел этих людей, хотя и не помнил точно имен.

Монахи чинно прогуливались по аллеям. Джордж и аббат присоединились к их длинной колонне. Женщина, которая привела его сюда, потерялась при чистке кадров. Такое часто случается внутри нелояльных партий, и просто уму непостижимо, как быстро может пачкаться всякая мелочь. Они прошли мимо цветочных клумб, каждая из которых наводила на мудрые и немного наивные мысли. Аббат задумчиво улыбался. А вокруг догорал один из тех кротких дней, которые напоминают нам, что нет ничего невозможного. В момент прозрения Джордж увидел впереди высокую арку каменного портала. И пошел он к нему стопами босыми и стал тем, кто вел, а остальные, и аббат иже с ними, стали теми, кто следовал ему.

— Если увидите бардак, не обращайте внимания, — сказал аббат. — Тут у нас трапезная. Пора перекусить и принять таблетки.

И вновь эта фраза напомнила Джорджу о других временах и былых событиях. Преодолев тревогу, он вошел в огромный зал.

Помещение было заполнено монахами, некоторые из них, в ответ на ожившее в них глубинное желание, нацепили оленьи рога. А ведь именно об этом и писалось в священных книгах. Более того, многие из них носили маски. Они маскировались под капуцинов из поселкового аббатства и представляли собой ту особую породу людей, которая нам кажется несколько неприличной. Среди них не меньше дюжины носили накладные ресницы и подкрашивали глаза.

— Будьте любезны занять это место, — сказал аббат.

— Прямо вот это? — спросил Джордж.

— Да. Думаю, эта луза вам подойдет.

— Тогда я в нее и западаю, — ответил Джордж.

Ответствовав так, сел он на краешек стула и сим замкнул собой длинную цепь монахов, собравшихся здесь.

В зале витал аромат овощей. Пар из кухни возносился к высоким стропилам трапезной, на которых висели помятые синие береты, навек отыгравшие в своих отважных и отчаянных битвах. А собрались они тут не зря. Сегодня, как и в каждый из постных дней, здесь подавали постное мясо. В непостные дни они ели сало, жир и грудинку, но в постные — только окорока и ребрышки, хотя и довольно много. Так было от начала времени и быть сему до самого конца света.

Заметив гостя — а это произошло между супом и орехами, — капуцины затянули хором песню, которой они приветствовали всех посетителей. «Когда морда кирпичом, тут молитвы ни при чем», — тянули они в ликсианской манере, чье многоголосье ласкало слух и несло в себе нотки тонкой иронии.

Его угостили коричневым соусом с посеревшими кусочками бекона. Они посерели из-за лошадиной гнили — паучьего лишайника, который в этом царстве встречался где угодно. Хотя, конечно, монастырь не мог считаться частью царства, ибо здесь служили другому Царю, но бекон, вернее лишайник, глумился даже над такой святыней.

После соуса принесли бисквиты. По размерам и форме они выглядели как трехфунтовые ядра. Монахи в шутку называли их пушечным хлебом, и дюжие слуги, шатаясь от двойных порций, вносили печенье на особых носилках. Группа прислуживающих девственниц разливала напитки — по бокалам, по полу и стенам. Им помогало несколько ручных обезьян — больших надувных игрушек, которые они прятали в своих кельях рядом с вибромассажерами и другими ручными приспособлениями. А почему бы и нет, раз никто не жаловался?

После соуса и бисквитов над головой послышался шелест крыльев. Джордж взглянул вверх и у самых стропил увидел странное зрелище. Там, наверху, где атмосфера казалась более возвышенной и чистой, чем спертый воздух, наполнявший нижнюю часть, парило два крылатых существа. За ними, откуда-то выше и левее, доносился чарующий щебет, напоминавший ссору в стае маленьких приматов.

Аббат улыбнулся и спросил, обращаясь к Джорджу:

— Как вам понравилось наше скромное бытие?

Его толстые пальцы ловко проковыривали дыры в пушечных ядрах печенья.

— Все очень мило, — ответил Джордж. — Признаться, и не помню, сколько я не был уже где-нибудь еще в какое-то другое время.

— Это хорошо, что вы не помните, — сказал аббат. — Тем не менее мне бы хотелось пояснить вам некоторые вещи. В том числе и возможный вопрос о двух крылатых существах. Видите ли, одним из правил нашего братства является отрицание всего того, что нам не нравится.

Джордж молча кивнул. Он тоже жил по такому правилу. Рука Джорджа потянулась за соусом, и он даже глазом не моргнул, когда на подлете, у самого рта, ложка дрогнула, легла на правое крыло, и часть груза, сорвавшись с такелажных ремней, опустилась прямо на его галстук. А он предчувствовал, что впереди его ждет настоящая игра, и по такому случаю надел свой лучший костюм.

Внезапно трапеза прервалась. Дверь со скрипом отворилась, и в зал вошли несколько марьяжей, бренчавших на своих гитарах и сверкавших белозубыми улыбками из-под широких сомбреро. Джорджа удивило, что на пять марьяжей приходилась только одна дама. Она была среднего роста, но тонкие высокие каблучки делали ее более выдающейся особой. Губная помада карминного цвета тонко оттеняла ее черную масть. Дама топнула ногой и заплясала под мелодию марьяжей — совсем немелодичную мелодию, которую подхватили два трубача, пришедших позже. Однако в женщине чувствовался какой-то изъян — что-то странное, зловещее и необычное. Ах да, у нее не хватало левой кисти. Ампутированная конечность была завернута в дорогую вельветовую ткань, сверху донизу расшитую золотыми нитками.

Эта деталь не понравилась монахам. Они зашумели, и аббат сердито вскочил на ноги.

— Чем вызвано ваше вторжение? — закричал он. — Почему бы вам не пойти куда-нибудь еще с этими своими, так сказать, мелодиями?

— Мы пришли туда, куда позвало нас сердце, — ответила женщина. — И где же нам еще быть, как не в лучах прожекторов на этой сцене? Только здесь нет боли и слез! Только здесь свободная душа обретает надежду!

Монахи снова тревожно зашептались. Они уже слышали подобные доктрины, и эта ересь исходила из мира, который двигался, пульсировал и прорастал за стенами, окружавшими их фруктовые сады.

— Боюсь, мы не можем принять вас прямо сейчас, — сказал аббат. — Поэтому выбирайте: или отсюда уходим мы, или уходит эта калека!

— Ты еще не видел, на что я гожусь, — с усмешкой ответила женщина.

Она сделала властный жест, и двое марьяжей, положив на пол гитары, подбежали к ней с большой плетеной корзиной. Они открыли крышку и отступили назад.

Все замерли в молчании. Да, иногда такие моменты случаются.

Женщина склонилась над корзинкой и, ловко согнув культю, вытащила оттуда ребенка. Она подняла его вверх под гром аплодисментов, а затем вернула малыша обратно в корзину. Все были потрясены до глубины души. Оркестр грянул туш.

Джордж почувствовал легкий укол тревоги. Они делали все это нарочно — с какой-то им одной известной целью. Каждый из них знал что-то такое, чего не знал он. Но Джордж решил не поддаваться. Он вспомнил разговор с инструктором базы, где их готовили для подобных экстремальных случаев. «Присматривайся ко всему непрошеному, парень». Жаль, что он не расспросил тогда о таких конструкциях. Сказать по правде, он их никогда не понимал.

Что-то должно было произойти — возможно, то самое, чего так боялся Джордж. Кто эта женщина? Она буквально ампутировала его своей ампутированной рукой. Он решил, что с него достаточно. И прежде всего с него достаточно этого соуса.

Он встал и пошел к двери. Оркестр грянул зажигательную польку. Стены монастыря тут же охватило пламенем, и аббат, заметив опасность, схватился за свое кадило. Но он опоздал. На потолке зазмеились трещины, два крылатых создания упорхнули прочь, ребенок заплакал, а полька, выбросив спички, трусливо сбежала с места преступления. Джордж захотел уйти не прощаясь. Да и зачем ему было с кем-то прощаться?

Внезапно пламя погасло. Когда дым рассеялся, аббат и монастырь исчезли. Рядом с Джорджем стояли женщина, марьяжный оркестр и ребенок. Хотя нет, ребенок лежал в корзине, а вместо монастырских стен вокруг них чернели зазубренные горы. Небольшую равнину покрывала желтая, зачахшая трава, на которой то тут, то там белели бычьи черепа. Свист ветра казался горькой и жалобной песней. А потом земля содрогнулась, потому что на холмы упала ночь.

Позже, когда Джордж немного отдохнул, к нему в палату пришел аббат. Толстый и елейный, но с тонким намеком на озабоченность, он осторожно втиснул живот в дверной проем, а затем вошел сам, поддерживая ниспадавшие кружева своих круглых боков.

— Я заполнил их огнеупорным материалом, — объяснил он. — А как ваши дела? Во время обеда вы показались мне немного вялым.

— Теперь уже все хорошо, — успокоил его Джордж. — Где мы сейчас находимся?

— Чуть в стороне от того места, где были раньше, — ответил аббат.

— А что случилось с той женщиной, которая привела меня к вам? И с теми марьяжными игроками?

— У них оказалось несколько срочных дел, которые им потребовалось исполнить. А может быть, они просто не захотели приветствовать героя.

— Что? О ком вы говорите?

— О вас! — ответил аббат. — Вставайте! Нам пора уходить! Вы должны стать известным человеком! О вас должны узнать люди!

— Видите ли, я очень подозрительный, — начал возражать Джордж. — Людям это, конечно, понравится, но вот как быть со мной? Я не хочу становиться героем.

— Вы будете героем поневоле! — воскликнул аббат.

— Но я и этого не хочу.

— Неужели вы так и будете болтаться без дела? — настаивал аббат. — Вам, между прочим, давно пора определиться!

— А можно я стану Сторонним Наблюдателем? — спросил Джордж.

— Боюсь, что эта роль больше никому не доступна. Мир делается скучным, и, чтобы оживить его, требуется участие каждого человека.

— А какой герой вам нужен? — спросил Джордж.

— К сожалению, мы этого пока не знаем, — ответил аббат. — Но нам может пригодиться ваше мастерство в обращении с оружием.

— Мое мастерство? Вы, наверное, меня с кем-то спутали.

— Соглашайтесь, — тихо шепнул аббат. — Мы обещаем вам минимальное наказание.

— Я вас не понимаю.

— Извините. Это старая песенка, которую мы обычно пели в семинарии. Не обращайте внимания.

Беседа сама собой подошла к концу, оставив на душе осадок неудовлетворенности. Аббат сказал, что ему пора возвращаться на поля. Страда поджимала — наступало время вязать узлы на пшенице, и он не мог доверить такое важное дело кому-нибудь другому.

Джордж немного вздремнул, а затем отправился на прогулку.

Как он и ожидал, марьяжный табор никуда не делся. Фактически они прятались за небольшой разрушенной стеной. И женщина с культей тоже была вместе с ними.

— Вот мы и снова встретились, — сказала она. — Меня зовут Эсмеральда. Я должна многое рассказать тебе, прежде чем найдется что-нибудь другое, а потом мы начнем с конца, который станет началом чего-то нового.

— Должен признаться, — признался Джордж, — что мне нравится прогуливаться в этих местах и делиться с вами неуловимыми окольностями. Как жаль, что меня отзывают отсюда! Я должен получить новое назначение. А теперь, милая дама, позвольте откланяться.

Он начал кланяться, но тут один из марьяжей сунул руку в гитару, вытащил оттуда три шара и принялся ими жонглировать. Вращение шаров захватило внимание Джорджа. Они были зеркальными, и поэтому, глядя в них, он видел себя то взлетающим в воздух, то падавшим вниз. А потом они показали ему и другие вещи. Высокие накренившиеся башни. Городские улицы без единого человека. Далекие огни маяков и дорожные знаки на незнакомых языках. Меню, написанное рунами.

Трудно сказать, как далеко это могло бы зайти, если бы вновь не появился аббат. Схватив Джорджа за руку, он выдернул его из транса.

— Эти люди опасны, — сказал аббат авторитетным тоном.

— Тогда почему с ними ничего не делают?

— Потому что они находятся под защитой Серого Ордена.

— Какого еще Серого Ордена?

— Вот о нем мы сейчас и поговорим, — сказал аббат. — Мне кажется, вам многое о нем известно.

— Нет, — возразил Джордж. — Я о нем вообще впервые слышу.

— То есть вы хотите сказать, что ничего не знаете о Сером Ордене?

— Конечно, ничего. Это вы о нем заговорили.

— Да, но только для того, чтобы увлечь ваше воображение и заставить вас рассказать нам что-нибудь интересное.

Странно, как быстро темнело вокруг. Живот аббата едва мерцал во мгле, а сам он оставался почти невидимым. Джордж почувствовал зов далеких стран. Он понял, что ему пора уходить. Однако Джордж знал, к каким фатальным последствиям могла привести поспешность. Он замер на месте, стараясь не закрывать глаза, так как эту людскую слабость часто использовали для обмана. Переведя дух, он тихо отступил в сторону, и в тот же миг на его ладонь легла чья-то рука. Когтистая лапа критика — именно то, чего он так боялся.

— Что вам от меня надо? — спросил Джордж.

— Не разыгрывай из себя невинного.

— Нет, вы только посмотрите, куда нас заводят все эти глупые вопросы! Скажите, а я не могу ненадолго выйти?

— Сначала посмотри сюда, — рявкнул голос, и по его властному тону Джордж понял, что он нежданно-негаданно встретился с одним из членов Серого Ордена.

Тем вечером Джордж как следует вымылся, побрился и спустился к ужину. За столом собралась пристойная публика — незнакомые друзья и забытые знакомые. Беседа велась приглушенными голосами, и никто не упоминал о том, где так долго носило Джорджа. В конце концов он захотел узнать о себе, но карты этого не показали. Во всяком случае, там о нем пока ничего не говорилось. Вернее — еще не говорилось.

Когда Лаура подала десерт, Джорджа охватило почти неудержимое желание совершить неторопливую и долгую прогулку вокруг квартала. Иногда именно этого и не хватает мужчине — вот так собраться, оставить ненадолго семью, в которой просто души не чаешь, и немного побродить по собственным извилистым дорожкам.

После ужина он помог Лауре убрать стол и даже вызвался вымыть посуду.

— Может быть, тебе лучше прогуляться? — спросила она.

Джордж этого не ожидал. Как мило с ее стороны, подумал он. Хотя она вела себя несколько непоследовательно. Но, возможно, Лаура тоже устала притворяться. Ведь они не были по-настоящему близки друг другу. И, может быть, поэтому дети так спешили выйти из-за стола и взяться за работу по дому.

Решив немного расслабиться, Джордж сел в свое большое кресло, которое он почему-то счел своим, и начал читать газету двухдневной давности. Газета показалась ему суховатой и бессмысленной. Он понятия не имел, что такое грифизная продажа. А кто такой этот Гельмдилио, который вдруг пообещал выставить вон Ренстека?

— Лучше я действительно немного пройдусь, — сказал он Лауре.

— Ты просто обязан сделать это, — ответила она.

Хорошо, что все так уладилось, подумал Джордж. Никаких забот и тревог, просто приятная прогулка вокруг квартала. Он встал, обошел пару раз комнату, потом вернулся и наконец направился к передней двери. Однако на ней была одна из тех овальных дверных ручек, которые ему не нравились. Проворчав проклятие, Джордж повернул обратно и побрел к задней двери. Кивнув жене, он вышел во двор, перешел на усыпанную гравием дорожку, обогнул дом и в конце концов выбрался на улицу.

Улица оказалась длинной и прямой. Два ее конца, начинавшиеся от середины, почти ничем не отличались друг от друга и не оставляли никакой зацепки для правильного выбора. Джорджу вспомнились слова, произнесенные кем-то по такому поводу. «Ничего не оставляй на волю случая, даже если не знаешь, что случится потом. Каждый раз принимай свое решение, стараясь сделать лучший выбор».

Все это звучало как какая-то чепуха — то есть слишком умно и непонятно. Решив пойти куда глаза глядят, Джордж повернул налево, навстречу новым приключениям.

Эта красивая кухня выглядела очень чистой и ухоженной. Здесь имелось множество устройств, позволявших экономить силы и время. Сделанные из безупречной стали и стекла, в ореоле каких-то странных креплений и изгибов, механизмы казались воплощением тайны, которая окутывала все, что могло бы раскрыть их назначение. Джордж знал, что, если он выйдет на какое-то время из комнаты, эти приспособления изменят свою форму, и, возможно, тогда ему удастся с ними разобраться. Но сначала он должен был отдохнуть, побродить немного вокруг — подождать, когда к нему вернется память о прошлом.

— Ты же понимаешь, что дети могут прийти домой в любое время, — сказала женщина. — Я думаю, нам лучше им все рассказать.

— Ты так считаешь? Хорошо, давай попробуем, — ответил Джордж.

Женщина улыбалась, но в ее взгляде читалось ожидание.

— А что ты предлагаешь им сказать? — спросил Джордж.

Она восприняла вопрос довольно серьезно.

— Давай скажем им, что ты приехал в отпуск.

— Да, я согласен, — ответил Джордж.

— Кроме того, это может действительно оказаться правдой.

— Да, думаю, что может, — подтвердил Джордж.

— Впрочем, какая разница! Мы все равно им об этом скажем. Что же касается остальных вопросов, то постараемся разобраться с ними, когда они появятся.

— Да, полагаю, это самое лучшее решение.

Она встала со своего кресла и подошла к нему. Приложив ладони к его щекам, женщина склонилась вперед и поцеловала Джорджа. От ее поцелуя веяло холодом и безразличием. Но зачем она тогда это делала? Джордж начинал теряться в догадках. Неужели женщина была его женой? Или она приходилась женой кому-то другому? Ему хотелось спросить ее об их отношениях, но интуиция подсказывала, что такой вопрос будет не очень тактичным. В каких бы отношениях они ни состояли, Джордж о них ничего не помнил, а значит, близости между ними могло и вовсе не существовать.

— Мне надо сказать тебе одну вещь, — прошептала она.

В тот же миг передняя дверь с грохотом открылась, и дом наполнился голосами детей — мальчика и девочки. Они о чем-то весело болтали, но говорили так быстро, что Джордж не понимал ни слова.

Дети вбежали на кухню — долговязый мальчик лет двенадцати и симпатичная девочка годиков семи-восьми. Увидев нежданного гостя, они замолчали и замерли на месте. Джордж замер в ответ, затем откашлялся и хрипло сказал:

— Привет, ребята.

— Ты пропустил мой день рождения, — сердито ответила девочка.

Мальчик что-то шепнул ей на ухо, и малышка захихикала.

— Он говорит, что ты мой папочка, — сказала она. — Разве это правда?

Джордж не знал, что ему ответить на такой вопрос. В принципе он допускал, то эти дети могли оказаться его детьми. Во всяком случае, Джорджа тут считали отцом этой девочки. И, вероятно, мальчика тоже. Хотя относительно последнего — как и всего прочего — у Джорджа имелись большие сомнения. Он не испытывал к детям никаких особых чувств, которые обычно показывали в фильмах. Более того, он даже не помнил, где ему показывали эти фильмы.

— Ступайте в ванную и помойтесь к ужину, — сказала женщина детям, после чего, повернувшись к Джорджу, тихо добавила: — Я, между прочим, Лаура.

— Привет, Лаура. Меня зовут Джордж.

— Это я уже знаю.

Они улыбнулись друг другу, и Джордж подумал, что все будет хорошо. Он уже начинал догадываться о том, что здесь происходило. Очевидно, он и несколько других смельчаков вернулись недавно с тяжелого задания. Они сделали все, что от них требовалось, несмотря на огромные потери и невообразимую опасность. Вот почему люди считали нормальным, что Джордж ничего не помнил. Последствия шока и амнезии.

Каким-то образом ему удалось найти свой дом. Хотя это оказалось не таким уж и трудным делом. Сказать по правде, он о нем даже не вспоминал. Но ведь так оно в жизни и бывает — проходишь мимо, глазея по сторонам, и вдруг понимаешь, что это твое.

Испытав неописуемое чувство облегчения, Джордж с восторгом осмотрелся вокруг. Боже, как славно все устроилось! Он беззаботно открыл деревянную калитку и поднялся по трем ступенькам к передней двери. Его правая рука потянулась к дверной ручке, но на полпути повисла в воздухе. Рукоятка выглядела не так, как он ее себе представлял. Она не была круглой, как большинство дверных ручек, и не имела курка, который он мог бы нажать указательным пальцем. Дверная ручка имела странную грушевидную форму с небольшой выпуклостью в средней части. В сгущавшихся сумерках ее матовая поверхность сверкала, словно подсвеченная изнутри. Более того, рукоятка явно не соответствовала его руке. Стоило Джорджу положить на нее ладонь, как он уже не знал, что ему делать дальше. Ей полагалось иметь какую-нибудь кнопку, спусковой крючок или наборную панель, если в доме использовался кодовый замок. Во всяком случае, ручка должна была иметь хоть что-то. Иначе как бы она могла функционировать? Немного подумав, Джордж понял, что тянуть ее на себя бессмысленно. Он нажал на нее пару раз, но ничего не случилось. Дверь не поддавалась. Не найдя даже скважины для ключа, Джордж раздраженно пнул дверь ногой, и у него появилось ощущение, что он упустил какую-то важную деталь.

Он спустился с крыльца и еще раз осмотрелся. В переднем дворике росло небольшое деревце, чьи крепкие ветви тянулись в стороны под прямыми углами. С веток свисали бледно-желтые плоды, покрытые пурпурными полосками. Рядом с деревом проходила аллея. Она огибала здание, и сразу же за ней начинался высокий забор соседнего участка.

Неужели это его дом? Джордж больше не хотел никаких ошибок. Он знал, к чему обычно приводила такая внутренняя неопределенность. Он прекрасно помнил ее внезапные внешние проявления…

Джордж медленно прошел по аллее на задний двор. Забор рядом с соседским домом казался очень знакомым или, по крайней мере, напоминал что-то родное и близкое. Хотя здесь явно чего-то не хватало — возможно, колючей проволоки.

Аллея заканчивалась пятью ступеньками, которые вели к задней двери. Сквозь толстое стекло он заметил женщину, которая деловито передвигалась по кухне. Она что-то напевала, но стекло не позволяло разобрать мотива. Однако у Джорджа сложилось впечатление, что мотив был довольно веселым.

Решив постучать, он поднялся по ступеням, и в этот момент женщина обернулась. Джордж отшатнулся, увидев ее изменившееся лицо. Такой холодный и насмешливый взгляд мог означать что угодно. Однако уже через миг Джордж заметил в ее глазах искорку узнавания, и у него немного отлегло от сердца.

Тем не менее он честно признался себе в том, что абсолютно ее не помнит.

— Джордж! Почему же ты не сообщил нам, что вернулся?

Она открыла дверь, и он как следует рассмотрел эту маленькую женщину с пушистыми белокурыми волосами. Несмотря на былую красоту, ее лицо уже подернулось пеленой отцветшей молодости, и тут не могла помочь даже косметика. Схватив Джорджа за руку, она затащила его в прихожую.

— Что же ты стоишь? Это твой дом! Входи, Джордж. Входи!

Джордж прошел в гостиную. Он ненавязчиво и осторожно следил за каждым движением хозяйки, пытаясь собрать из крошева впечатлений какую-нибудь понятную и законченную картину. Он был абсолютно уверен, что пришел по месту назначения. Именно тут ему и полагалось быть. Он вернулся домой. В этом Джордж не сомневался ни секунды. Но его сердце замирало от страха и смутного предчувствия неотвратимой беды.

Он понял, что ему предстоит разговор с эмиссаром Серого Ордена. А значит, еще одно задание подходило к концу. Наладив канал связи, он выполнил свою миссию, и теперь ему следовало подумать о возвращении в Главупр. Впереди его ожидали новые опасности, дальняя дорога и казенный дом.

Приятно было вернуться в Главное управление, где посреди большого цветника и кустов роз стоял обелиск, служивший напоминанием о мучениках Девятой звездной экспедиции. В его основании под лепестками цветов угадывалась вязь иероглифов. Отдав салют погибшим героям, Джордж зашагал по усыпанной гравием дорожке, которая петляла между домов. Денек начинался, каких не бывает, но даже при всей своей нереальности он выглядел довольно неплохо. Охранник, которого Джордж встретил в центральном бассейне, направил его в первый приемный покой. Там Джорджа проводили в кабинет, и молодая женщина в униформе Звездного Братства попросила его сесть в кресло, стоявшее рядом со столом.

— Вы только что вернулись, верно?

— Да, только что, — ответил Джордж.

— Вы находились в секторе ФПК, верно?

— Так точно. Мне было поручено проникнуть в Сомнительный квартал.

— И вам это удалось?

— В какой-то мере да. Я выяснил, что состояние замешательства действительно существует. Наши догадки оказались верными.

— Это все, что вы обнаружили?

— Нет, не совсем. Мне удалось внедриться…

— Прошу вас, больше ни слова, — прервала его женщина, властно взмахнув рукой. — Остальное меня не касается. Поберегите свою информацию для Подробного Дебрифинга.

Джордж кивнул, хотя он никогда не слышал ни о чем подобном. Но тревожиться по таким пустякам не стоило. Он снова вернулся в Главное управление — к знакомому цветнику и обелиску среди роз. Разве можно выразить словами, как приятно вернуться домой? Джордж таких слов не находил, и вообще, попав сюда, он еще раз убедился в истине, что по-настоящему хорошо только там, где нас нет. Все это время он отчаянно пытался вспомнить какие-нибудь подробности о Главном управлении, но в голову, как назло, ничего не приходило. Возможно, они вернули его назад слишком быстро: да-да, теперь он вспомнил, что подобные провалы памяти считались обычными среди тех, кто выполнял задания в секторе ФПК. Или он это просто выдумал? Трудно говорить о чем-то наверняка, когда приходится убеждать самого себя.

— На этом мы пока закончим нашу встречу, — сказала женщина в униформе. — Вы можете идти. Отдохните немного, восстановите силы. Ваши апартаменты уже готовы, и мы постарались сохранить там все в неизменном виде. О выполнении задания вы отчитаетесь на дебрифинге, который намечено провести в самое ближайшее время.

— Могу ли я узнать точную дату его проведения? — спросил Джордж.

— Мне о ней, к сожалению, ничего не известно. В данный момент мы перегружены работой. Слишком много важного случилось за последние дни.

— А что именно?

— С этим вопросом вам лучше обратиться в библиотеку. Советую прочитать отчет Службы Информации — там все написано. А теперь я должна проститься с вами. Благодарю за сотрудничество.

Джордж понял, что пора уходить. Он встал и вышел из Главного управления.

Несколько раз мимо него проходили люди, но ему почему-то не хотелось спрашивать у них дорогу в библиотеку. Джордж снова поковырялся в памяти, но, очевидно, все, что касалось Службы Информации, исчезло в одном из провалов. Более того, он не мог вспомнить, где находились его апартаменты. А ведь они где-то были, и сотрудница в униформе сказала, что там ничего не изменилось. Хорошо, что хоть погода не подвела. День выдался прекрасный — не слишком жаркий и не слишком холодный. Мягкий теплый денек, с ярким солнцем за грудой облаков и нежным ветерком, который с воем проносился сквозь арки Главного управления, валя деревья и в без того прилегающем парке.

Джордж шагал мимо больших стволов с широкими кронами и быстро размножавшейся листвой. Интересно, что вначале у него сложилось впечатление, будто листья были зелеными — как всегда. Но потом он понял, что листва лишь казалась зеленой, а на самом деле она самодовольно и крикливо сияла оттенками голубого, оранжевого и сиреневого цветов. Наверное, они сделали какие-то особые посадки, подумал Джордж. Однако он недоумевал, зачем им потребовалось сажать такие лицемерные и крикливые деревья.

Джордж знал, как важны для воспоминаний какие-нибудь зацепки или, говоря по-научному, якоря восприятия. К сожалению, он не знал как следует берегов этой реки и не помнил тех мест, где рыбаки оставляли якоря и лодки. Хотя о таких местах здесь ходило много сплетен и легенд, и он смутно вспоминал об этом, разгребая листву перед глазами и торопливо обшаривая берег в поисках зацепок.

Каждый раз, когда он пытался подойти к воде, рядом что-нибудь происходило. Это начинало раздражать, поскольку Джордж действительно хотел войти в воду. И тогда, впервые за долгое время, его кольнула шальная мысль. Он постарался забыть о ней, но она не уходила. Джорджу начало казаться, что им управляет какая-то сила, и именно она осматривала берег, используя его как обычную ищейку. Конечно, он понимал, что подобное невозможно. Это абсолютно не соответствовало логике и доктрине разума. Как и те цветы у реки, явно вышитые на вельвете золотыми нитками. Причем, заметьте, на измятом вельвете, который я специально для вас помял. А впереди простирался берег. И Джордж пошел туда, не сворачивая ни влево ни вправо. Прямо вперед! И действительно прямо! Он скользнул в воду, стараясь не поднимать ряби, но одна из них все же встала.

Тем не менее приходилось учитывать даже эту маленькую сонную рябь, поскольку именно с таких незначительных и изогнутых сегментов возникали огромные волны, сметавшие с лика земли зеленые леса, большие серые города и задремавшие вулканы. Конечно, для Джорджа такая рябь была простым журчанием, и она не производила на него никакого эффекта. Но на других журчание Джорджа действовало всегда и, что примечательно, всюду.

Однако теперь он мог об этом не думать. Джордж находился в воде. А вы, наверное, знаете, как это здорово плыть на спине и щуриться от отблесков солнечного света. И то был действительно прекрасный момент. Жаль только, что Джорджа в это время мучили колики в животе. Впрочем, такое бывало и не с ним одним. Поэтому он плыл на спине и ждал, когда эта неприятность пройдет сама по себе — или, точнее сказать, выйдет.

Водоем, в котором плавал Джордж, был продолжением узкого и глубокого канала. Между прочим, вода там текла несколько быстрее. Вы когда-нибудь видели, чтобы вода текла несколько быстрее? Но именно так Джордж описывал то, что могло быть выражено другими словами. Он просто не мог ничего с собой поделать. Это рвалось из него наружу. Более того, Джордж лишь следовал той изящной линии, которую описывал сам канал. И все бы кончилось хорошо, если бы кто-то не дышал ему в затылок.

— Кто здесь?

Джордж выгнул шею, пытаясь рассмотреть существо, задавшее этот вопрос. В воде рядом с ним плыла небольшая черепаха — коробчатая черепаха обычного черепашьего вида, самая непримечательная из всех черепах, хотя наверняка нашлись бы люди, которые назвали бы ее панцирной сухопутной черепахой. Джордж выбросил все это из ума, но мысли прилипли к его пальцам, как осенняя паутина, — не совсем бессмысленное легкомысленное осмысление смысла.

— Попридержи коней, приятель, — сказала черепаха. — Ты даже представить себе не можешь, на что похожи твои поганые мысли.

— Откуда вам знать, о чем я думаю? — возмутился Джордж. — И с каких это пор черепахам позволено говорить по-человечески? Здесь вам не легенда о животных и даже не аллегория!

— Забавный ты паренек, Джордж, — сказала черепаха. — Если бы не склонность к монологам, тебе бы не было цены. Неужели ты еще не разглядел наколки на моей спине?

Черепаха развернулась, показывая ему спину. Джордж увидел равносторонний треугольник, составленный из трех тонких линий. Возможно, для черепахи это что-то и означало, но Джордж не собирался принимать на веру мнение какого-то подозрительного земноводного.

— Не валяй дурака, — сказал черепахан. — Тебе от меня так просто не отделаться. Я нарочно показал наколку, чтобы привязать тебя к себе. Потому что теперь, когда ты узнал мою примету, я не позволю тебе уйти. Я не позволю тебе описывать меня!

— А куда вы направляетесь? — спросил Джордж.

Он заметил, что крутые берега как-то уж очень быстро исчезли из виду, и вода, которая минуту назад стремительно мчала его вперед, закружилась теперь в агонии неопределенности.

— Иногда я двигаюсь вперед, — ответил черепахан, — а иногда в сторону.

Поплыв рядом с ним, Джордж убедился в том, что черепахан сказал правду. Узкие протоки пересекали и перекрывали друг друга сложным запутанным узором — причем не просто по разу или по два, но по двенадцать, а то и по четырнадцать раз. Вот почему это длилось так долго. Однако солнечный свет успокаивал. Джордж пока не был готов к переменам или, по крайней мере, к тем переменам, которые набрасываются на вас, когда погода становится решающим фактором.

Между тем проблема вышла в фокус. Фокус у нее не удался — Джордж это понял сразу. Каналы оказались не такими уж и прочными. Более того, тщательный осмотр принес неутешительную оценку, которая, кроме всего прочего, могла стать еще и иллюзорной. От него требовалось только одно — следовать за ходом событий. А кому из нас не хотелось порою того же? Особенно когда рядом бубнил голос зеленой черепахи безумия и мы предпринимали обходной маневр, отмечавший лобовую атаку проблемы. Это ужасное путешествие начинало затягиваться; ресурсы подходили к концу; рядом плавал наглый черепахан, и Джордж все чаще задумывался о жестокой судьбе, которая увела его от водоема в большом городском сквере, где он работал с сотней других людей под жарким солнцем Вавилона.

Ситуация казалась безвыходной. И даже внезапно возникший мешочек с диалогом почти ничем не помог. Наоборот, в его появлении было что-то ужасное и зловещее, поскольку он приплыл к Джорджу в яркой полосатой коробке.

По прошлому опыту, который он не собирался увековечивать, Джордж относился к коробкам очень настороженно.

— Все это туфта! — сказал мешочек с диалогом, выбираясь из коробки и стряхивая с себя капельки непристойных слов.

— Вот уж чего не знал, того не знал, — признался Джордж.

— Ты в этом уверен? — подозрительно спросил словесный мешочек.

— Я уверен только в том, что вы появились здесь слишком внезапно, — сказал Джордж. — Стоило нам подумать о решительных действиях, как тут же возникаете вы и начинаете, извините за выражение, возникать.

— Смотрите, кто заговорил о выражениях! — воскликнул словесный мешок. — Парень, тебе нужна помощь. Ты в это врубаешься или нет?

— Кстати, по поводу вашего вопроса… Что тут происходит? — спросил Джордж.

— Я рад, что ты интересуешься такими вещами, — сказал мешочек с диалогом, и его маленький рот, похожий на бутон розы, изогнулся вверх по уголкам. — Фактически это мы и должны узнать. А ну тихо, парень! Ты ничего не слышишь?

Джордж прислушался и уловил какой-то шлепающий звук, как из той метафоры, которую второпях отлили в кузнице лексикографа. Звук дождя. Вот же черт! В довершение всего ему опять предстояло обмочиться.

— И именно в такой момент, — добавил словесный мешок, пытаясь скрыть отвращение, которое он питал к происходившему.

Прямо перед ними возвышалось кирпичное шестиэтажное строение внушительных форм и размеров. Такой внушительной и шестиэтажной могла быть только библиотека, в этом Джордж не сомневался. Все окна на ее фасаде были заколочены фанерой — вернее, чем-то похожим на фанеру, но более низкого качества. Тем не менее этот прозрачный и хрупкий материал защищал зевак и таких случайных проплывавших, как Джордж, от летевших во все стороны булыжников и осколков породы. Там, внутри здания, выступая над крышей и выпирая с боков, располагался колоссальный остов молота, к которому тянулись стальные тросы. Подобные хитроумные приспособления обычно назывались гидравлическими — не потому, что ими двигала вода (хотя в каком-то глубоком смысле так оно и было), но потому, что из кессонов этой чудовищной машины, мерцавшей клапанами поршней и долбившей гранит науки, исходил лишь пар и запах сгоревшей смазки.

Так и не разгадав назначения молота, Джордж мысленно покачал головой. Головка массивного пробойника медленно поднималась вверх, затем стремительно опускалась вниз, скрываясь в глубинах скважины. Молодая женщина в кепке, из-под краев которой вились волосы, заплетенные в белокурые косички, сделала паузу и вознамерилась обратиться к нему.

— Эй, ты!

Она все же исполнила свое намерение.

— Вы это мне? — спросил Джордж, демонстрируя тем самым первую часть многословия.

— Да, тебе. Ты не хочешь отойти отсюда на пару шагов?

— Конечно, хочу, — ответил Джордж, источая из себя уступчивость и слащавые улыбки. — Но сначала вы должны мне кое-что сказать. Зачем вам нужна эта штука, которая снует как гидравлический молот?

Блондинка с косичками и кепкой улыбнулась, уловив классически риторический и идиосинкразический намек, заложенный в предпосылку. Ее молот напрасно наносил удары, поскольку предпосылка не уступала в ловкости юркой ласке, а вы, наверное, знаете, что лаской можно добиться всего, что угодно. Но давайте не будем перебрасываться засаленными и заезженными образами — особенно там, где мы можем по-хорошему договориться и тайком связать слово за слово, если они подходят друг другу. А если при этом еще спрятать все концы в воду и сделать вид, будто ничего не произошло… Что?

— Я сказал, заткнись! — закричал Джордж.

— Прости, я опять увлекся, — смущенно ответил словесный мешок.

— Куда подевался гидравлический молот?

— С ним, кажется, что-то случилось, — сказала блондинка в кепке.

— Лучше не начинайте этого со мной, — предупредил ее Джордж. — Всем стоять на месте, или я буду стрелять.

— Из чего? — спросила одетая в кепку леди.

Ее вопрос эхом повторили словесный мешок и черепахан, который неожиданно вернулся из своего небытия.

— Нельзя остановить то, чему суждено произойти, — сказала мудрая черепаха. — И тебя не избавит от этого даже твоя борьба.

— Знаешь, я давно хотела тебе кое-что рассказать, — смущенно произнесла белокурая леди. — Ты, конечно, меня не знаешь, но я о тебе достаточно наслышана.

— На самом деле? — спросил Джордж, которому это показалось удивительным.

— Надеюсь, ты готов сделать кое-какую мелочь для всей нашей компании, — сказала она.

— Эй, подождите минуту. Я для этого не готов.

— Джордж, тебя когда-нибудь учили принимать на себя ответственность?

— Нет, черт возьми! Меня этому никогда не учили!

Из-под купола посыпались полчища объяснений. Они были одеты в красное трико и ловко сплетались друг с другом. Эти гибкие эквилибристы казались уверенными и непоколебимыми, но на самом деле выглядели бледно и неубедительно.

Впрочем, ситуация зашла слишком далеко. Я даже не знаю, кто бы выдержал такое. Черт! Куда же подевался кончик этой мысли? Через какую дыру вытекал сюжет? Неужели Джордж действительно менялся, превращался и трансформировался во что-то другое? И что, в конце концов, означали его коробки?

— Полегче, приятель. Успокойся, — шептал словесный мешок.

Он поддерживал Джорджа обоими плечами. Твердо, но мягко.

— Да полегче, ты, здоровый бугай, — закричал он в конце концов. — Я тебе что — подушка?

Джордж застонал и сжал ладонями голову. Она затрещала от боли. Он подозревал, что это была голова какого-то другого человека. Во всяком случае, раньше он таких головных болей не испытывал и, надо признаться, даже не знал, может ли их испытывать вообще.

Все более испарявшееся равновесие перекосилось в сторону и грозно закачалось в предвестии дурных намерений.

— Да не склоняйся ты так! Не напирай! — кряхтел, задыхаясь, словесный мешок.

Джордж действительно нарушал все правила склонения на предметы сцены. Тем более что они в этом месте были особенно хрупкими и чувствительными, поскольку, по закону братьев Гримм, помрачение возникает экспоненциально исчезающей ясности. В тот же миг огромный гидравлический молот начал подниматься вверх. Из-под приборной панели послышались приглушенные взрывы маниакального смеха. Динамики дрожали и захлебывались от неотвратимого рока.

Блондинка в кепке — или, судя по ее виду, девушка — первой заметила опасность.

— Он сейчас взорвется! — закричала она. — Мне надо добраться до выпускного вентиля, который должен торчать где-то в этом месте!

И тогда воздалось ей по речам ее. И изверглись из приборной панели голубые струи молний, и женщина сия с визгом и криками пала на спину свою.

— Этот факельщик кроет факсом по всей фактории! — завопил словесный мешок, нанизывая слова в бессмысленную фразу. — Факт! Факт! Факт!

Тем временем Джордж, цепляясь за перила и пуговицы, понемногу приходил в себя. Ему удалось задержать предшествующее падение, но то ли из жалости, то ли по недомыслию он не удосужился посадить его в тюрьму. Эта оплошность тут же дала себя знать и начала истекать значительными событиями.

Бросив быстрый взгляд в сторону, Джордж увидел на своем плече черепаху. По татуировке на панцире он едва не принял ее за шустрого черепахана, но потом вдруг понял, что такой треугольник могло нацарапать себе любое земноводное. А вы думали, что он какой-то простак? Вы думали, он будет потворствовать претензиям болтливых животных и выслушивать бред словесных мешков?

Теплый дождь и холодный ветер хлестали в лицо и пытались вырвать опору из рук. Джордж вдвое усилил свою хватку. Вода начала выделывать мерзкие трюки — она то низвергалась водопадом, то капала, то вновь сочилась тонкой струей. Остальные махали ему руками и кричали о каком-то конце.

— Конец! — вопили они. — Держи конец!

Рядом с ним упала длинная веревка. Но ведь речь могла идти и о той штуке, за которую он держался. В отчаянии Джордж начал хвататься то за одно, то за другое. Конец… Что же они имели в виду?

— Принять швартовы!

Услышав это, Джордж уловил движение судна. Через миг он понял, что ему необходимо попасть на корабль. Джордж еще раз подумал о конце. Он бросил на него последний взгляд, фиксируя в памяти и без того знакомые детали, а потом позволил воспоминанию о гейзере присоединиться к тому, что уже, в метафорическом смысле, истекло на седые гребни волн прекрасного моря.

— Принять…

— Да, да, — раздраженно сказал Джордж и накинул петлю крепежного конца на причальную тумбу. В тот же миг движение корабля замедлилось.

— Прекрасно сделано, сэр! — сказал представительный мужчина.

Этот доселе незнакомый тип вышел из небольшой кабины, которая располагалась на верхней палубе чуть ниже белых парусов, надутых, извините за выражение, ветром. Лицо мужчины напоминало перезревшую грушу с густыми бакенбардами и множеством игривых смешинок, которые прятались за его высокомерным видом. Он был одет в голубой китель с золотой тесьмой и серебряными пуговицами и, представьте себе, носил на голове накладку или парик, а возможно, и то и другое сразу. Наряд довершали треуголка и замшевые панталоны, которые показались Джорджу подозрительно чистыми и белыми.

— Кто вы? — спросил он.

— Я Ролло — веселый капитан со «Слюнявчика». Неужели не помните? «Привез груз из Иокогам, ничего тебе не дам». Недавно отмечен в морских депешах за успешный перехват арбузов и двух французов. Конечно, теперь я покончил с этими глупостями и стал серьезным морским волком — особенно после того, как Джулия начала травить меня своими претензиями, краснорожим попугаем и парочкой борзых. Но тише! Я слышу ее шаги!

На самом деле этот капитан со «Слюнявчика» не мог слышать никаких шагов, потому что их звук возник только после того, как он закончил свою речь. Сначала скрипнула дверь, и, судя по тому, как она скрипнула, кто-то открыл ее настежь. Затем в проеме появилась женщина, белокурая и полногрудая, не первой молодости, но еще и не тронутая плесенью. Ее притягательную фигуру облегало платье с оттенками персика и апельсина. В шелковистые волосы были вплетены темно-синие ленты.

— Эй, парни, кто-нибудь хочет полюбезничать с дамой? — спросила она, и Джордж мгновенно понял, что по какой-то необъяснимой причине судьба столкнула его лицом к лицу со знаменитой и незабвенной Мэй Уэст.

— Мисс Уэст! Как вы здесь оказались?

— Так же, как и ты, глупенький мой. Меня призвали на службу. Но к чему все эти сентиментальные вопросы? Нормальные люди действуют, а не болтают языком. Вопросы с «как» и «почему» — это дурная привычка, от которой тебе пора избавляться, малыш.

Капитан Ролло засмеялся:

— Она восхитительна, правда? Нам просто повезло, что мы взяли ее на борт в Японии.

— А что вы делали в Японии, мисс Уэст? — спросил Джордж.

— Ты когда-нибудь слышал о Шанхайской Лилии? — ответила она вопросом на вопрос.

— Не думаю, что нам надо касаться этой темы прямо сейчас, — сказал капитан.

— Ах, ты так не думаешь? — сердито вскричала мисс Уэст. — А кто ты такой, черт тебя подери?

— Я капитан «Слюнявчика», — ответил Ролло.

— И это с именем Ролло? Не смеши меня, дорогуша!

— Дорогие друзья, — вмешался Джордж, — я смотрю, тут недалеко и до потасовки. Может быть, мы лучше попьем чайку?

Его уловка была исполнена самых лучших побуждений, и все присутствовавшие восприняли ее с должным пониманием, в том числе и экипаж авианосца «Слюнявчик», образовавший вдоль бортов две длинные шеренги. Суровые лица лучились загаром южных широт: длинные косы по такому случаю были смазаны дегтем (а надо сказать, что парики в этом женском коллективе не носили из принципа).

Джордж не поленился рассмотреть океан. Как он и подозревал, тот показался картонным. Кто-то раскрасил его в цвета моря небрежными и неровными мазками. Так вот, значит, что они пытались всучить ему под шумок! Он потянулся рукой к тревожному звонку, но маленькая кнопка видоизменилась в клапан давления, а затем в какую-то трубку из мягкого металла. Джордж так и не узнал, во что же наконец превратилась эта штука, потому что капитан Ролло прихлопнул ее рукой, прежде чем она окончательно сформировалась.

— Зачем поднимать лишний шум? — сказал капитан. — Мы прекрасно можем разобраться между собой. Мисс Уэст, могу я узнать, в конце концов, что вы сделали с Джулией?

— Забудь о ней, — ответила Мэй. — Ее сбросили в прикуп на одной из предыдущих встреч. Неужели ты забыл, мой храбрый моряк?

— Вот так всегда! Не посоветуются со мной, натворят глупостей, а потом кричат, что у них не пошел сюжет. Как будто у меня нет других проблем! Я вам еще не говорил о своей подагре? И о своих язвах тоже? И о шпагах? Неужели я не рассказывал вам о ручных обезьянах и о том, как странно они выражают свою благодарность? Тогда, может быть, мне лучше объяснить вам главную линию нашей политики и тот неверный поворот, который мы сделали в Пиренеях?

Внезапно раздался приглушенный выстрел, и моментом позже в нос «Слюнявчика» вонзилось пушечное ядро.

— Круто! — похвалил капитан. — Стоило нам взяться за дело, как кто-то уже пошел в атаку. Вы только посмотрите на моих парней у нок-реи! До них уже дошло!

Четверка парней, известных как доходяги Ролло, ловко забрались на снасти и побежали вверх по веревкам, канатам и фалам, по шкотам, шнуркам и лентам печатной машинки, по голубиным перьям, тополиному пуху и прочей ерунде, которая порой почти не касалась рангоутов корабля. Шкоты еще не высохли после дождя, и поэтому парни какое-то время бездельничали у смотровой корзины. Для забавы они принялись окликать друг друга фальцетом, а затем их голоса перешли на пронзительный писк и достигли верхней точки. Но четверка дозорных не пожелала останавливаться на этом. Они продолжали карабкаться вверх, поднимаясь в воздух по невидимым вантам, пока наконец не исчезли в ближайшей куче кучевых облаков.

— Не слишком ли высоко для простых дозорных? — язвительно поинтересовался Джордж. — Может быть, они спустятся теперь к народу и расскажут нам, что к чему?

— Полагаю, вы хотите узнать, есть ли у нас какой-нибудь шанс на спасение? — спросил капитан.

Джордж пока об этом не думал, но всему наступает свой черед; и он не желал упускать такую возможность — возможность узнать что-нибудь похожее на то, о чем говорил капитан. Вот почему он вытащил из портсигара сигарету, отхлебнул крепкий, но мягкий напиток из квадратной темной бутылки, которой довелось стать простодушным автором многих из его бед, а также бед его верного друга, словесного мешка, и, прочистив горло, хрипло сказал:

— Вам лучше найти для всего этого какое-то разумное объяснение.

— Мне нравится ваша глупость, Джордж, — с веселым смехом призналась мисс Уэст.

— Упрям, как всегда, — фыркнул ей в ответ капитан.

— Думаю, мы могли бы перекинуться в картишки, — предложила их дама.

— У нас не хватает людей для партии, — ответил Джордж, еще не решив, нравится ли ему такое предложение.

Но, как обычно, он сказал не те слова, и в мгновение ока, в краткий миг между одним процентом вдоха и следующим, на юте появилась шумная компания людей из разных стран и далеких времен: между ними даже затесался мужичок, подозрительно похожий на Сократа, хотя и остальные выглядели такими историческими знаменитостями, как, например, Иван Грозный, Бела Лугоси[61], Зазу Питц — и вплоть до того момента, когда у вас уже опускались руки, поскольку они понятия не имели о чувстве меры.

— Ты хочешь сказать, что они удрали? — гневно спросил генерал Цефалио Вегас у своего помощника, симпатичного, но безответственного дона Хорхе де лас Агвиларс де Оро де Сан Висенте и Сан Хуан, известного среди друзей как Джордж, и это американское упрощение применялось лишь потому, что Хорхе два года обучался в Принстоне, в институте Продвинутых исследований, где он специализировался по темам, связанным с жестокостью интеллекта великого древнего ацтекского мыслителя Хулио Сифуэнтеса — древнего вождя, свергнутого в свои последние дни волной революционного мятежа и тем самым низринутого на ту свалку исторических отбросов, которая находится чуть дальше Метаморов.

— Я хочу сказать, Твое Превосходительство, что им удалось убежать.

Такое обращение Хорхе или Джорджа объяснялось тем, что Цефалио был ему давним другом — с тех самых дней, когда они мальчишками бегали по Санта-Флоре де лас Зверес; в те годы, когда посвящение в общество коробок казалось им высшей целью жизни. Ах, молодость, молодость! Тем не менее он знал, что его длительное знакомство с Цефалио не имело теперь былой цены и особенно в данный момент, когда на карту было поставлено почти все — ранчо, белокурая женщина с севера, маленькое английское судно, стоявшее на якоре в гавани, и, наконец, массивное строение Бастилии, перенесенное за большие деньги из самого Парижа, — вот что сейчас решало ход событий.

— Здесь нет ничьей вины, — добавил Джордж. — Думаю, ты понимаешь, что стечение обстоятельств, которые послужили причиной их бегства, возможно и вероятно, никогда не стекалось прежде и, по-видимому, никогда не стечется вновь.

— Как же мне это узнать наверняка? — спросил Цефалио, царственно опускаясь в тростниковое кресло — красивый и гордый южанин в большой шляпе и с неизменной черной сигарой в зубах под летним солнцем в пыльном глинобитном городишке Мексики, которой еще лишь предстояло появиться на свет и помочь нам вырваться из оков реальности, если только у нас хватит для этого сил. — Как ты думаешь, они далеко успели уйти?

— Я полагаю, они теперь уже на полпути к Гакаллиону.

— А ты учел бандитские нападения на железной дороге в провинциальном городе Сан Хуан де лас Фруктофрескас?

— Да, я принял это в расчет, когда делал свои вычисления, — ответил Джордж. — Но если они на полпути к Гакаллиону, то их отряд сейчас находится где-то в середине ущелья Сломанной спины в провинции Слерамио.

— Если только они не выбрали более нормальный путь через джунгли, — резко ответил Цефалио.

— Они там не пойдут, Твое Превосходительство. Ты хочешь спросить, откуда я это знаю? Да потому что Стобридж, их предводитель, считает себя умнее меня. Эту иллюзию он питает с тех дней, когда мы оба учились в Итоне. Но, поскольку я знаю об этом, мне нетрудно понять, что он не воспринимает меня как соперника и не находит нужным придумывать планы, которые бы я действительно не мог разгадать. Вот почему теперь, после того как мы просчитали каждый его шаг, нам требуется лишь предпринять соответствующие действия.

— Соответствующие действия! — задумчиво повторил Цефалио. — Если бы мы только знали, что это такое!

Долгое время генерал смотрел на верного друга немигающим взором. На мгновение он снова стал старым Цефалио, которого Джордж знал столько лет — до того, как солнечный свет и ночная мгла раскололи между ними небесное царство и когда в мире еще был мир. Но потом глаза Цефалио снова заморгали; маленькие шторки из угриной кожи задвигались вверх и вниз, сверкая чужеземным лаком; и генерал, смахнув скупую слезу, взмахнул недрогнувшей рукой. В тот же миг солдат, невидимо стоявший на страже, выпрыгнул перед ним, с усами и всем прочим.

— Да, мой генерал? — сказал он, отдавая честь.

Однако Джордж был сыт по горло этими извращениями. Он отмел Цефалио прочь, опознав в нем еще одно из тех ложных воспоминаний, которое ему имплантировали в голову, чтобы свести с ума. Но доктор Азов и его зловещие помощники с бледными лицами выполнили свою работу недостаточно умело. Тот, кто всматривался в глубь явлений, без труда замечал края внедрений в зоне психомоторных воспоминаний, а Джордж, как лучший из операторов Серого Корпуса, считался экспертом по психам и моторам. Только так можно было противостоять врагу, который, овладев нашими землями, женщинами и рабочими местами, пытался теперь аннулировать наши души и превратить цвет нации в недееспособных идиотов. Но, несмотря ни на что, человек все же мог обнаружить края искусственной памяти; он мог отодрать эту неровную заплатку, прижать свой глаз к маленькой щелочке и заглянуть в колдовской котел творения, в тот темный центр, из которого происходило все. Хотя многие от этого сходили с ума.

Капитан, поймав его за таким недостойным занятием, тактично прочистил горло. Джордж быстро отпрянул от щелки и сделал вид, что ничего не случилось.

— Вы что-то хотели?..

— Напомнить вам о правилах приличия.

— Продолжайте, — сказал Джордж.

— Только не в присутствии дам, — ответил капитан.

— Вы не можете сказать мне ничего такого, о чем бы я уже не знала, — заявила мисс Уэст, и ее безмятежность превратила эти слова в легкую и светлую шутку.

— Продолжайте, если вы мужчина, — настаивал Джордж. — Почему вы вдруг остановились?

— Между прочим, мы вам не обещали, что поплывем дальше, — огрызнулся капитан. — Захотели, вот и остановились! Ясно?

— Конечно, нет. Но я не собираюсь вводить вас в затруднительное положение — особенно мисс Уэст.

— Вот видите, — сказал капитан, обращаясь к Мэй, — он не собирается вводить вас в положение. Однако он и пальцем не шевельнет для того, чтобы поддержать наш сюжет в такую богом данную минуту, когда мы наконец собрались все вместе — вы, я, Джордж и наша команда с косичками и ленточками. Опомнитесь, мой друг! Это здесь настоящая стрельба и тяжелая упорная работа! Это здесь вас ожидают подвиги и великие свершения! Мы могли бы поручить вам что-нибудь действительно серьезное — например, сосчитать каждую заклепку в этом картонном море. Так нет же! Вы задумали сойти на сушу! Вы решили уйти от борьбы и опустить свои два цента в то место, которое вам не принадлежит!

— Капитан, я попросил бы вас держать себя в руках…

Однако уговоры уже не помогали. Кожа на лице капитана покраснела. В его черных как смоль волосах появились перья, нос вырос и загнулся крючком. На бронзовой груди возник ритуальный рисунок Большой Коробки. Осмотрев себя с головы до пят, Ролло горько воскликнул:

— Что же вы с нами делаете, Джордж? Нет! Только не это!

Глубоко вздохнув, он собрал всю силу своей воли и внезапно исчез. Он исчез, как луч света. Как крик «эй, бампабомпо», который замолкает, едва вы его услышите. И именно так пронеслась эта неделя для Джорджа. Хотя ему было в принципе все равно.

— Вы следующая, мисс, — сказал Джордж.

— Да брось ты эти глупости, — хихикнула Мэй. — Давай лучше как следует повеселимся.

— Нет, — ответил Джордж. — Не время для веселья. Страх — вот горький плод отчаяния. Волны не знают о том, что скрыто в глубинах. И в такое время, как это, нам следует забыть…

Мэй сделала брезгливый жест — вернее, брезгливенький жестик. Этого было достаточно. Она испарилась. Она исчезла, чтобы воссоединиться с капитаном, или, что более вероятно, уйти в ту огромную страну возможностей, куда удаляются герои пьес, когда мы расходимся от сцены.

— Наконец-то я от них отделался, — сказал себе Джордж.

— Мог бы и нам кое-что объяснить, — проворчал словесный мешок.

— Черт, ты по-прежнему здесь? — спросил Джордж.

— Тебе лучше в это поверить, приятель, — ответил словесный мешок.

— И я тоже по-прежнему здесь, — добавил черепахан.

— Но где мы находимся? — поинтересовался мешочек.

— Мне кажется, это авианосец «Слюнявчик», — сказал Джордж.

— Неплохая попытка, Джордж, — похвалил черепахан. — Однако ты стартовал немного поздно. Лавина уже пронеслась. Я, конечно, извиняюсь, но прошлого не вернешь. И «Слюнявчик», во всей своей неисполненной славе, ушел в небытие.

— Тогда где же мы сейчас? — спросил Джордж.

— Мне очень не хочется говорить ему это, но похоже, что мы нигде, — шепнул черепахан словесному мешку, и тот повторил фразу вслух — буквально слово в слово.

— Нигде? — изумленно переспросил Джордж.

— Нигде, — подтвердил черепахан с тем самым невозмутимым видом, который так типичен для взрослых особей его вида; а ведь он, между прочим, уже подбирался к семи годам.

В лесу наступал вечер — один из тех чудесных тихих вечеров, когда хвойные деревья примеряют шляпки облаков, а маленькие кусты роняют алые слезинки ягод, сожалея о том, что такой прекрасный день уже не повторится. Шагая по едва заметной тропе, Джордж наслаждался красотами природы, однако его восторг все больше пригибался к земле под тяжестью черепахи, которая висела у него на спине. Словесный мешочек вел себя скромнее. Он уместился в одном из больших карманов куртки и спокойно дремал. Но черепахан, будучи криминальным авторитетом, обладал солидным весом. И, когда он начал петь, Джорджу стало вообще невмоготу.

Мне надоело зависать в знакомой роще

И с болью в сердце вспоминать о доброй теще.

А кореша метают харч, и душу рвет надсадный плач,

Но за деревьями ждет суд и злой палач.

Припев:

А песня летит прямо в небо,

Как ласточка под небеса,

Туда, где ни разу я не был,

Где ангел творит чудеса…

— Я бы просил, — сказал Джордж.

— Что-что? Не понял? — спросил черепахан.

— Вы не могли бы воздержаться от пения?

— Хочешь сказать, что тебе не нравится моя песня?

— Она меня тревожит, — ответил Джордж.

— Хм-м, а я ведь выбрал самую задушевную, — обиженно произнес черепахан. — Эй, мешок! А ты что скажешь? Тебя тут тоже что-то тревожит?

Словесный мешок осторожно выполз из кармана Джорджа и свесил вниз свои крохотные лексикографические ножки.

— Я не знаю, где мы сейчас находимся, — сказал он. — Поэтому какая-то доля тревоги, конечно же, есть. Но меня успокаивает окружающее нас великолепие, которое нескоро забудется усталому путнику. Как вам такой ответ?

— Неужели вас даже не интересует, где вы находитесь? — возмутился Джордж.

— А что тут такого интересного? — недоуменно спросил черепахан. — Я сижу на твоей спине, а мешочек торчит в твоем кармане.

Мешочек действительно торчал. От него немного попахивало таблетками и эфиром.

— Куда же нам в таком случае идти?

— Давай не будем тревожиться об этом, — успокоил его черепахан. — Просто шагай себе по этой дорожке и шагай.

— По какой дорожке?

— А ты сделай ее, тогда увидишь.

Джордж не хотел подчиняться приказам какой-то черепахи — тем более что она могла оказаться панцирной и сухопутной. От такой мысли у него даже мурашки побежали по коже. На всякий случай он сошел с дороги, на которую его вывел черепахан, и, надо сказать, сошел вовремя. В тот же самый миг мимо него с ревом пронесся большой грузовик с огромными колесами, который выскочил из каких-то внутренних потаенных уголков леса и помчался к каким-то внешним потаенным уголкам.

— Это еще что такое? — воскликнул Джордж.

Грузовик с водителем в ковбойской шляпе лихо развернулся вокруг молоденькой сосны и вновь направился к Джорджу. Мотор взревел, к его грозному рыку прибавилось сиплое сопение, которое могло исходить только из камеры карбюратора, и Джордж понял, что все это не к добру. Особенно ему не понравился сам грузовик. Огромную квадратную кабину украшала психоделическая живопись, выполненная в манере дневного глюка — а между тем мода на такие вещи прошла уже давным-давно. Он встал на дыбы или, лучше сказать, припарковался на поляне, порыкивая мотором, сморкаясь серым дымом из широких выхлопных труб и посвистывая клапаном радиатора.

— Я думаю, тебе стоило бы поговорить с ним, — предложил словесный мешок. — Во всяком случае, ты не развалишься, если скажешь ему пару ласковых слов. Сделай первый шаг, а мы посмотрим, что у тебя выйдет.

— Лично я больше не буду смотреть на то, что из него выйдет, — сказал черепахан, брезгливо поморщившись. — Мне уже надоели ваши детские забавы и всякие там неожиданности.

Грузовик подъехал ближе, и Джордж заметил женщину, которая сидела рядом с водителем. Ее густые рыжие волосы ниспадали на плечи как заросли плюща; непослушные локоны завивались в маленькие кольца и спирали, сквозь которые тускло поблескивали проницательные глаза. Грузовик начал останавливаться, потом полностью остановился и наконец замер на месте. Джордж сжал зубы, сдерживая подступившую дрожь. Ситуация выглядела опасной — особенно когда мужчина вытащил из кобуры револьвер, сделанный из крепкого орешника и вороненой стали, а затем жестом велел женщине выйти из кабины.

Джордж хотел выбежать из кустов и представиться этой милой паре, но что-то заставило его изменить свое решение. Очевидно, не последнюю роль здесь сыграли бархатные тени леса, спокойствие дня, нежный ветерок и белки, участливо кивавшие с макушек деревьев. Вспомнив, что за показ денег не берут, Джордж решил немного понаблюдать.

— Я тоже хочу посмотреть, — сказал словесный мешок и начал карабкаться на панцирь черепахи.

А что ему еще оставалось делать, если остальные не додумались поддержать его маленькую подушечку, которая, в сущности, тоже была мешочком — пусть для бобов, но зато расшитым цветными нитками?

— А сейчас я вот что тебе покажу, — сказал похожий на ковбоя тип своей рыжеволосой подружке. — Я покажу тебе, как надо защищаться. Ты же знаешь, как я тревожусь за тебя. Ты знаешь, как мне тяжело оставлять свою крошку в маленьком домике посреди дикой прерии, где на сотни миль лишь трава да унылый ветер, где за целый век не увидишь ни одной живой души, где ты остаешься одна, без оружия, с одним лишь зубчатым гребнем прекрасной старинной работы, и никто тебя не защитит, если что-нибудь произойдет, стрясется или смахнется.

— Ах, Люк, — ответила женщина. — Я даже понятия не имела, что ты обо мне так заботишься. Все это время я думала, что ты ценишь меня только за мои языковые навыки — за то, что я стала моноглотом и заслужила среди обитателей наших мест почетную славу непревзойденного таланта.

— Ладно, смотри внимательно, — сказал ковбой и расстегнул фуфайку, накинутую поверх патронташа, к которому крепились его джинсы, заправленные с другого конца в ботинки из сыромятной кожи, поскольку он ставил их на порядок выше той сухомятной обуви, которую носили большинство горожан. — Сначала берешь эту штуку за кончик и нажимаешь ее вот сюда. А это называется предохраняющим средством. Ну-ка попробуй.

Девушка с кудряшками спустила предохранитель, револьвер бабахнул, и гулкое эхо выстрела понеслось по лесу. Шальная пуля, чиркнув по дюжине деревьев, отрикошетила от мостовой и влетела в узкий переулок, который вел к лагерю поселенцев. В тот же миг ребенок или, возможно, карлик — о чем было трудно судить на таком большом расстоянии — издал встревоженный крик и рухнул замертво, словно макрель, взлетевшая на луну.

— Для начала неплохо, — похвалил свою подружку ковбой. — А теперь нам надо выбрать какую-нибудь новую цель. — Он обернулся, увидел Джорджа и начал наводить на него оружие.

— Эй! Подождите минуту! — закричал Джордж.

Он торопливо прыгнул за ствол дерева и ненароком вспугнул королевского аиста, который сидел там на корточках, разминая клочок газеты.

— Извините, — сказал Джордж. — Но этот безумец пытается меня пристрелить.

— В таком случае мы должны предпринять какие-то действия, — ответил аист.

Он взлетел на толстую ветвь, отыскал в стволе потайное дупло и вытащил оттуда прекрасный тисовый лук и каленую стрелу.

— Вот, смотрите!

Встав в позу, которая невероятно трудна для аистов, он натянул тетиву и выпустил стрелу. Та, наслаждаясь чувством полета, воспарила к небесам, затем накренилась и начала свой долгий спуск обратно на землю.

— Осторожно! — воскликнул Джордж.

Но было слишком поздно. Стрела с бронебойной боевой головкой вонзилась в кабину и нанесла грузовику серьезное ранение.

— Святой броненосец! — вскричал мужчина.

Его привычка к присказкам свидетельствовала о том, что он происходил из племени апачей или трепачей, хотя никто из них больше не следовал обрядам и священным тропам своего народа. Разложив подбитый грузовик на газоне, мужчина осмотрел ужасную рану.

— Выглядит не так уж и плохо, — сказал он сам себе и влил в мотор бутылку вальволиновой смазки.

Двигатель издал протестующий вздох, дважды тренькнул и вырубился мертвым сном.

— Скажи, он поправится? — спросила девушка с кудряшками и слезами на глазах.

Ее рыжие волосы затрепетали в порыве ветерка, светлая юбка взмахнула широким подолом, и под тонкой блузой из дорогой первосортной материи проявились набухшие соски дерзкой и прекрасной девичьей груди. Еще не будучи понятой, она скромно дарила надежду на начало любовной сцены или даже, если повезет, на настоящий сексуальный роман.

— А что это вы тут подсматриваете? — закричал словесный мешок.

— Тебе-то какое дело? — ответил Джордж, инстинктивно съежившись и прикрыв руками покрасневшие уши.

— Ладно, забудь, — сказал словесный мешок. — Я ведь это только так — для смеха.

— Твои шутки начинают плохо пахнуть, — сердито проворчал Джордж.

В тот же миг ковбой и рыжая леди, странно засопев, повернулись в его сторону. Узнав Джорджа, мужчина сдвинул на затылок большую шляпу и разочарованно сказал:

— Ну вот! Это напоминает мне историю о том мужике, который увидел жабу и привязанную на веревке гваделупу.

— Если хочешь, я могу перевести тебе эту фразу, — сказал Джорджу словесный мешок.

— Лучше заткнись, — ответил Джордж. — Я и сам понимаю, о чем он говорит.

Повернувшись к ковбою и сделав широкий взмах рукой, Джордж дипломатично сказал:

— Вы куда-то направлялись? Не так ли? Может быть, вы возьмете с собой меня, все мое движимое имущество и относящиеся ко мне вещи?

— И-у-я-се-е! — произнес ковбой, а затем вытер с губы слюну, поскольку фраза оказалась слишком смачной. — А вы разве едете туда же, куда и мы?

— Наверное, — ответил Джордж.

Что-то внутри его протестовало против такой манеры диалога, но менять ее было уже поздно. Словесный мешочек с перепугу прятался за костной оболочкой органа понимания, и Джорджу не оставалось ничего другого, как только подстраиваться под его костноязычие.

Они забрались в грузовик и какое-то время ехали в полном молчании — или, вернее, в неполном молчании, поскольку оно нарушалось ревом мотора и надоедливым чавканьем черепахана, который объедал молодые побеги синтаксиса.

Моноглоты не ожидали, что их будут описывать так скоро. Чтобы навести марафет, они разбежались по костюмерным. Многие остановили свой выбор на трех ногах и одной руке — последнему писку парижской моды. Когда они вышли из вигвамов со своими стилистами и кутюрье, среди них возникла небольшая давка. В принципе Джордж видел индустриальные районы и похуже этого, тогда было другое время. Теперь, после долгих лет, жизнь моноглотов казалась вынужденной поправкой. Если только из них не сделали исключение.

Увидев рыжеволосую женщину, моноглоты закричали:

— О, спасительница и воспроизводительница нашего племени!

Они говорили что-то еще, но качество света не удовлетворяло стандартам, и края кадров наползали на центр.

— Ну что я скажу? Серость! Склеп! — возмущался словесный мешок. — Выглядит более чем отвратительно. Куда вы поставили этого идиота? А куда он направился сейчас?

Ковбой щелкнул поводьями и развернул грузовик на объездную магистраль, которая замыкала в кольцо большое скопление городов. На пути к ближайшему из них стояло пять шлагбаумов, но водитель, оживший от быстрой езды, игнорировал предупредительные вспышки своей зажигалки. Он переключил передачу и помчался вперед на взятом в кредит транспортном средстве. Но камуфляж подвел: кабина, несмотря на раскраску, оказалась слишком заметной, и за ними увязалась погоня. В большой коробке, привязанной ремнями к багажному контейнеру, Джордж и черепахан обнаружили винтовки. Они сбыли их погоне без лишних слов, потому что на разговоры не осталось времени. Да и не было нужды о чем-то говорить. Вернее, нужда была, и даже очень большая, но Джорджа опять никто не слушал.

— Что это за место? — спросил он.

— По-моему, выглядит как Покомоко, — сказала их спутница, и, когда ей не удалось вытянуть из себя ни одного другого сравнения, она вытянула длинную шею.

В ту же минуту к центральным воротам подскакал породистый жеребец. Наездник гарцевал и кичился раздвоенной плешью, которая в те дни входила в моду среди сумасшедших, бродяг и других сумасбродов.

Потом через ворота проехали они. Костяшки ковбоя побелели на рулевом колесе, но створки ворот оказались не такими уж и крепкими. Грузовик промчался мимо длинного ряда абрикосовых деревьев и выехал с клумбы на городскую улицу.

Кругом мелькали толпы статистов. Они явно преобладали в этом городе, и многие из них носили яркие костюмы. Очевидно, здесь намечался какой-то праздник. Музыканты настраивали инструменты, погодка была что надо, и машина причин и следствий уже заходила на посадочную полосу.

Направление, выбранное ковбоем, оказалось не совсем случайным, но лишь наивные люди могли бы полагать, что Джордж не заметил этой детали. Наблюдатели стояли за каждым углом; они знали, что таким героям, как Джордж, иногда удавалось прорываться сквозь периметр. Они боялись этих гордых и отчаянных воинов, которые проходили через боль и наслаждение, через густые сети анализов и проб к тому заветному и светлому, чем были одержимы. Джордж без труда узнавал наблюдателей по голым черепам — от частых выводов у них выводились волосы. В целях конспирации им разрешали делать лишь по одному выводу на голову, и тех, кто нарушал это правило, подвергали дисциплинарным взысканиям. Во всяком случае, так происходило в недобрые старые деньки — перед тем как возобладало благоразумие.

Никто не хотел признавать себя побежденным. Но многие к этому быстро привыкли. Лишь некоторые скользили бесшумно во тьме, когда прожектора ощупывали землю и запрещающие знаки, как огромные стрелы, указывали на стоянку в небесах. Но смельчаки отправлялись дальше, мимо пулеметных гнезд и автоматов с газированной водой, мимо старой пушки, снятой со «Слюнявчика» и установленной здесь — в этом гиблом месте, где никто не придет спасти тебя, меня и Матильду.

Но давайте не будем подрывать себе здоровье надуманными и затянутыми измышлениями. Короче говоря, уже через каких-то полчаса Джордж сидел на кушетке и читал газету, в то время как женщина в низком декольте пыталась стянуть с него брюки и ботинки.

К счастью, ей это не удалось. Джордж заметил воровку и отбросил газету в сторону. Ее низкое декольте выходило за все допустимые границы, и он больше не мог притворяться безучастным.

Поболтавшись немного вокруг, Джордж ушел на дальний конец города. К тому времени уже стемнело, и темнота была составлена не просто из кусочков тьмы, а из чего-то такого, в сравнении с чем концепция мрака могла показаться ярким светом. Или это ему действительно так казалось.

— Джордж! Вот ты где!

Это был грубый голос, привыкший отдавать команды. В тот же миг Джордж испытал внезапный и скоротечный приступ психической глухоты, который усложнялся истерическими конвергенциями.

Как вы понимаете, за ним началась погоня. Кто-то решил выяснить, сколько Джордж может пройти, ни о чем не думая. Но ведь и бизон не думает, спасая свою жизнь; он просто пытается вырваться на свободу, чтобы там, в укромном месте, посреди раздольной равнины, поднять свою темную голову, стряхнуть пену с пересохших губ и вернуться к более приятным размышлениям.

Сюжет захлебывался в хаосе несвязанных частей и требовал аварийной остановки. Все начинало разваливаться на части. Джордж это предвидел давно, и он сожалел, что так получилось. Конечно, потеря мисс Уэст далась ему нелегко, но он должен был отбросить этот сырой и некачественный материал. Он должен был встать и сделать что-нибудь — снять с печи горшок, как говорили в народе. Образы потекли быстрее, они замелькали перед глазами, как розовые летучие мыши, но Джордж не стал тратить время на их классификацию. Он жал на все тормоза; в счет шла каждая секунда. Какая-то сила мешала ему добраться до желанной тины. А зачем вам жабры, как не для того, чтобы вовремя лечь на дно? Джордж энергично дернулся и смело прополз еще немного, однако движение вдруг оборвалось, и он который раз осознал всю тщетность и суетность бытия. Ему захотелось сдаться, сложить с себя взятые обязательства и в смирении удалиться прочь.

— За что мне чаша сия? Почему я должен делать все это?

— Не волнуйся, — ответил черепахан. — Мы сделаем это за тебя. Верно, ветряной мешок?

— Во-первых, я словесный, а не ветряной, — поправил его мешок. — А во-вторых, ты просто абсолютный болван, если думаешь, что между нами могут существовать какие-то партнерские отношения.

— Я только пытался помочь этому парню, — сказал черепахан, указывая короткопалой лапой на курчавую голову, которая торчала в трясине.

И тут на белом коне появилась белокурая леди. На ней была умопомрачительная упряжь лихой наездницы — вся из белой оленьей кожи вплоть до шляпы, которой она махала толпе. В руке она держала звездно-полосатый флаг, трепетавший от страха на кончике длинного древка.

Жеребец всхрапывал и рыл копытами землю, потому что следом за ним шагала группа мужчин, одетых в кричащие клетчатые костюмы и необычно молчаливые соломенные шляпы. Мужчины раздавали людям образцы новейших медикаментов фирмы «Пофиг», которые помогали адаптироваться ко всему, что происходило или могло произойти.

Потребность в таком лекарстве ощущалась давно. Люди становились все более угрюмыми и злыми, доходя порой до открытой враждебности, когда рядом с их домами из армированного картона проступала голая и лишенная растительности земля. В некоторых частях Нью-Джерси вспыхивали бунты. В Акрон, штат Огайо, несколько раз вызывались войска. Но подавители населения в смятении отступали прочь, когда им вновь и вновь указывали на то, что они не говорили по-испански. Подобные инциденты случались едва ли не каждый день. И никто не знал, когда этому придет конец — главное, откуда он придет и какой именно. Неразбериха усилилась до такой степени, что репортеры уже не находили слов, которые могли бы нам рассказать, в каком дерьме мы оказались. Хотя никто тогда себе подобных задач не ставил. Реальность исчезла за ширмой нового видения истории. Все совпадения, случайности и странности происходили с другими людьми, но не в нашей стране и, увы, не с нами.

Конечно, простой просмотр ежедневных газет не показал бы вам, насколько гротескной была та ситуация. Но разве можно судить о реальной жизни по газетам? Разве это нормально? Люди, которые задавали такие вопросы, находили себя в куче проблем. Маленький вопрос о природе реальности приводил к большой беде, не говоря уже о том, что вы тем самым привлекали к себе пристальное внимание ФБР.

«У танцора танго маленькая язва. Как поняли? Прием». Кто не слышал этих милых и понятных фраз, которыми так любят перебрасываться друг с другом агенты ФБР? Трое из них следовали за мужчинами, которые раздавали таблетки фирмы «Нафиг». Их пальцы нервно покоились на тетиве десятиразрядных барабанных луков. Между тем переносчики медицинских образцов не обращали на агентов никакого внимания. Они знали, что их пропустят через сито проверки. Эти парни могли воображать о себе все, что угодно, но даже в самых диких грезах они не ожидали закончить жизнь, раздавая дармовые таблетки на углу двух улиц в безымянном городе, который был слишком печален, чтобы в нем жить.

Женщина поклонилась толпе. Но толпа смотрела на нее неопределенно. А как еще простому народу смотреть на весь этот цирк? Данный вопрос был выставлен на народный референдум, и по рядам прокатилась волна предложений.

— Где они откопали ее, эту кобылу на белом коне, со звездным флагом нашей страны, которая среди прочих достоинств провозглашает право на непрокисуемость сгущенного молока?

— Где-то я ее уже видел, — сказал небольшой мужчина в аляпистом галстуке и котелке, стоявший у обочины, на которой ковбой припарковал свои четыре колеса.

Внезапно мужчина исчез с той живостью, которая характерна только для очень плохих сюжетов. Ни один уважающий себя персонаж не станет появляться на сцене лишь для того, чтобы сказать пару слов; пусть даже это будет его эпитафия или что-то еще, чего мы здесь касаться не будем.

Но вернемся к Джорджу с его черепахой и словесным мешком, который своими криками и визгом начинал напоминать небольшой катаклизм, отмеченный в таких великих мифах мира, как Жизель и Венгрия, Маленький Бу-Ползунчик, Хензель унд ди Готердаммерунг, Самбо и Близнецы Тамбурти и многие другие.

— А что она там делает на этой лошади? — внезапно выпалил мешок.

Джордж и мужчина в галстуке посмотрели друг на друга.

— Какой любопытный вопрос! — произнес мужчина.

— А что вы так смотрите на меня? — возмутился Джордж. — Это, между прочим, не я… Ну, вы сами понимаете, что я имею в виду.

— Но это же ваш словесный мешок, — настаивал мужчина.

Внезапно на его лице промелькнуло странное выражение. В тот же миг в воздухе пахнуло чем-то новым и тревожным. Это дуновение времени ошеломляло своей простотой и реализмом. Словно громкий пук в легкой дреме, как сказал великий поэт.

— Послушайте, дядя, — завелся словесный мешок. — Мне не нравятся ваши игры с предлогами. Я не его словесный мешок и ни чей-то там еще. Я свой собственный и без права передачи по наследству.

— А вот здесь позвольте с вами не согласиться, — воодушевился мужчина. — Вполне очевидно, что вы являетесь аллегорией на некоего грамотея, из которого слова сыплются как, извините, из мешка.

Между тем белый конь был действительно прекрасен. Черепаха смотрела на него чуть дыша. Какие глаза! Какая грива! Черепахан застонал, усилием воли воспроизвел процесс, о котором знают только черепахи, и превратил себя в женскую особь с целью будущих грез о дружбе и любви. Неплохая компенсация за панцирь, правда?

— Господи, как он мил, — шептала черепаха. — Но что ему взять с меня? Я простое земноводное существо с равносторонним треугольником на спине, да к тому же еще и страдающее от сексуальной неудовлетворенности.

Она жаловалась на нынешние времена и на вредное влияние различных химикатов, которые не только выбрасывались в атмосферу из всевозможных труб, но и соединялись в стратосфере друг с другом, — и это там, среди молний и дождя, в тончайших слоях воздуха, где молекулы могли дышать полной грудью и в минуты безветрия улетать далеко-далеко.

И именно там вредоносные газы соединялись и порождали новое зло — сверхмодные облака с кислотной начинкой. Эту гадость называли летучей взвесью, и она воздействовала не только на людей, но и на животных. Под натиском взвеси наш мир дрожал и размывался. Говоря языком науки, она вызывала самопроизвольное молекулярное отклонение границ реальности, и поэтому ее иногда называли смогом. Но данный термин не отражал действительного положения вещей, и мы, как всегда, лишь приближались к сути явления.

Белый конь об этом ничего не знал, потому что он воспринимал реальность со своей лошадиной точки зрения. Однако его взгляд на мир ничего не уступал нашему — я имею в виду нас, черепах.

Леди подбросила свою шляпу в воздух, а затем показала ее публике с обеих сторон. Шляпа была пуста, но наездница вытащила из нее голубя, который тут же взлетел к облакам. Вслед за ним появилась летучая мышь, вымазанная для эффекта белой краской. Она тоже упорхнула вверх по забавной спирали, однако ее номер не произвел особого впечатления.

А дама разошлась не на шутку. Она опустилась на одно колено, вновь помахала шляпой и трижды похлопала ее рукой. Оттуда заструились реки вина, к которым бросились жаждущие толпы. Не прошло и секунды, как реки превратились в змей. Народ отпрянул назад. По рядам прокатился недовольный ропот.

Джордж смотрел на фокусы, разинув рот. Это были не какие-то дешевые трюки, а настоящее мастерство. И тут до него дошло, что он перенесся в какое-то странное место, потому что вещи подобного рода случались только с другими и где-то там еще.

Словесный мешок наблюдал за представлением почти без интереса. Он привык составлять свое мнение быстро и основательно, затрачивая на обдумывание вещей лишь несколько наносекунд.

И он уже сделал окончательный вывод. Вернее, мешочек чувствовал размеры и форму вывода, но ни одна из фраз не подходила для точного описания. Ни одна, представляете? Это звучало как парадокс, но он, словесный мешок, не мог найти нужного слова. Застонав от отчаяния, мешочек распорол свой свежий шов в левом нижнем углу, и слова полились из него обильной струей:

— Есть вещи, которые продолжают существовать даже после того, как исчезает их суть. И я не напрашивался на эту работу. Всему виной плохая привычка автора, которому нравится размышлять о написании фраз перед тем, как строки ложатся на бумагу. Но разве можно рассказать о запахе зимнего дыма с неуловимой горечью смолы в один из тех темных вечеров, когда мир выглядит так, будто он готовится к смерти? Я не хочу показаться мрачным, но это невозможно. А потом вы видите девушку в белой шляпе, на белом скакуне, цветущую тем великолепием, которому место лишь в прошлом, и ее смех струится как водопад, застывший на кончике потока, где звенят колокола нашей юности. И в этой наступившей тишине, в этом квадрате света, который еще не пожрали сумерки, вам вдруг становится ясно, что вы уже бывали здесь — пусть даже и неописуемым, ускользающим от воображения образом.

Да, подобные мысли воспринимаются нелегко, и поэтому мы обычно отметаем их прочь со смехом и сарказмом. Так случается всегда, успокаиваете вы себя и идете дальше, расшвыривая листья на своем пути, эту былую славу лета, потому что вам заранее известно, что впереди уже ничего не будет, кроме суровой реальности зимы.

И тогда вы понимаете, что возможна другая жизнь, что вам надо сделать крутой поворот и поменять какие-то вещи — если только вы не словесный мешок, втиснутый в странную сцену с персонажем по имени Джордж и с безымянной леди в белых кожаных брюках на белом скакуне.

Внезапно из толпы вышел высокий мужчина с татуировкой на лице — на его щеке виднелась бабочка с красно-зелеными крыльями. Он шел напролом, обламывая наречия, которые возникали по сторонам, и его окружало облако смуты и недовольства. Подойдя ближе, мужчина с бабочкой протянул руку и схватил словесный мешок.

Джордж от испуга замер на месте. А потом уже было поздно предпринимать какие-то действия.

— На помощь! — закричал словесный мешочек.

— Тише, мой маленький друг, — сказал мужчина. — Это мне нужна твоя помощь.

— Что за странные слова я слышу? — воскликнул словесный мешок.

— Пусть странные, но правдивые. Знай же, мой славный мешочек, что я прилетел сюда с планеты Эксцелмии, где во время внезапной антимифозной инфекции были утеряны все разговорные языки. В тот ужасный год по галактике пронесся демилилогизирующий вирус и наша планета оказалась на его пути. С тех пор осталось лишь несколько хранилищ слов, и они как колодцы в огромной пустыне смятения и непонимания. Каждый хочет испить из них, но жажда так велика, что в результате возникают войны. И нет надежды на третейский суд, так как нам приходится сражаться даже за те слова, которые могли бы дать людям мир и согласие.

— Да, круто там у вас, — заметил словесный мешок. — Но мне не совсем понятно…

— Я уже подхожу к концу, — сказал мужчина. — Ты будешь нашим спасителем. Разве тебе не это хотелось услышать?

— Возможно, — ответил словесный мешок.

— Мы хотим, чтобы ты полетел с нами и научил нас своим неограниченным возможностям выражения. Нам хочется, чтобы ты странствовал по нашей планете и одевал мир в слова. Мы же будем следовать за тобой и вести записи твоих речей. И все, что ты скажешь, будет нашей логикой, нашим синтаксисом и нашей реальностью. Как тебе это нравится?

— Твоя речь напоминает хорошую острогу, — с усмешкой ответил словесный мешок. — Но сначала я должен поговорить с Джорджем.

Однако, прежде чем он успел обсудить свою дилемму с Джорджем, женщина в белом вытащила из седельной сумки маленький предмет, и тот тут же превратился в зеленого слепня. Конечно, неплохо появляться на сцену подобным образом, но с этим слепнем было что-то не так. Когда он пару раз пронесся над толпой, всем стало ясно, что ему не хватает опыта в жужжании. А что может быть хуже чуждого нам насекомого, которое, жужжа, пытается выдать себя за что-то земное? Джордж вспотел при мысли о том, что жужжащий слепень появился лишь для того, чтобы создать в сюжете полную неопределенность. Фактически он даже перегрузил эту сцену.

Тем временем женщина хлопнула в ладоши и повернула прекрасное личико к слепню.

— На место! — сказала она, и насекомое вернулось в сферу неосязаемого.

А диорама казалась будто живой. Когда Джордж впервые взглянул на нее, он увидел какой-то коричневый предмет, пересекавший каменистую осыпь. Присмотревшись, он узнал в нем зайца — маленького и облезлого, но все-таки зайца.

— Как же это возможно? — с удивлением воскликнул Джордж. — Неужели вы поместили туда и что-то живое?

— Там все живое, — ответил техник.

И тогда Джордж увидел, как из-за горы появились доисторические люди, одетые в медвежьи шкуры. Два охотника из палеолита остановились и устало оперлись на копья. Их женщины начали разжигать небольшой костер. Почти у задника диорамы располагались скалы, край утеса и несколько деревьев. За ними начинался нарисованный ландшафт — огромное пространство уходящей вдаль равнины (а может быть, вельда, прерии или степи). И все это выглядело очень живо — особенно женщины, которые так мило склонились к костру, и их мужчины, карманьонцы, судя по большим карманам и сходству с греческими богами, высокие, красивые и светлокожие люди, с вполне развившимися черепами и орлиными чертами лица, не говоря уже о длинных волнистых волосах их дам, которым позавидовала бы любая современная женщина. А вокруг простирался новый мир, где все еще предстояло сделать и придумать, — мир на рассвете времени, столь чудесно изображенный на картинах Лескокса. И вряд ли эти карманы представляли, как им повезло.

— Великолепно, — сказал Джордж. — Значит, вы отслеживаете в прошлом какую-то группу пещерных людей, а затем проецируете сюда сцены их жизни?

— Нет никакой разницы между тем, что происходило с этими пещерными людьми в прошлом, и тем, что вы видите сейчас, — ответил техник.

— А как вам это удалось?

— Магическая симпатическая инженерия, — ответил техник.

— Кажется, я об этом что-то слышал, — сказал Джордж.

Он снова повернулся к диораме и присмотрелся к тому, чем занимались пещерные люди. Те разводили костер и, видимо, собирались готовить обед.

— У них там овца, которую они хотят сварить, — вскричал Джордж, напряженно склоняясь вперед.

Он с огромным интересом наблюдал за происходящим, поскольку в Мясном университете его профилирующим предметом было жаркое из барашка, а непрофилирующим — свиные маринованные ножки.

— Осторожно! — закричал техник. — Не подходите так близко!

— Можете обо мне не беспокоиться, — ответил Джордж, и в тот же миг его нога сорвалась с помоста.

Не успел он опомниться, как пол лаборатории ускользнул из-под него куда-то вверх и под ногами зашуршала каменистая осыпь. Ему еще повезло, что он свалился сюда, а не в пропасть, хотя, с другой стороны, Джордж тогда бы просто упал, а не попал в диораму.

Магда нашла его на восточном хребте, где он осматривал гору. Восстановив равновесие, Джордж понял, что в прежний сюжет ему уже не вернуться. Он стоял на каменистой тропе, зажатой между отвесной скалой и бездонной пропастью. Заглянув в черневшую глубину, Джордж поспешно отступил от края бездны. Все это, конечно, могло оказаться игрой его воображения, но он решил не рисковать, поскольку даже воображаемое падение с такой высоты неизбежно привело бы к смертельному исходу.

Осмотревшись, Джордж увидел диораму, которой он уже любовался прежде. Только на этот раз он находился внутри ее. «Вот ведь невезение, — подумал Джордж. — Что же мне теперь делать?» И тогда Джордж решил как-нибудь выбраться из этой картины и вернуться туда, где он был раньше.

В эту минуту из-за поворота тропы появилась женщина, которая испуганно остановилась, заметив незнакомого мужчину. У нее были темные волосы и стройная фигура, слегка прикрытая шкурой антилопы. На ногах виднелись элегантные сандалии из люцитана — естественного древесного продукта, который напоминал крокодиловую кожу.

— Кто ты? — спросила она.

— Меня зовут Джордж, — ответил он. — Я пришел из другого мира.

— А я вышла на утреннюю прогулку, — сказала женщина, — и вот, совершенно случайно, встретила тебя. Но где же находится этот твой мир?

— Он в будущем, — ответил Джордж. — В далеком будущем. Я собираюсь вернуться туда в самое ближайшее время. А вас, извините, как-нибудь зовут?

— Я — Магда, — представилась она. — Женщина Ульдрайка Небольшого Но Очень Сильного.

— Не имел удовольствия знать такого, — сказал Джордж.

— Скоро узнаешь. И у тебя не будет никакого удовольствия, можешь мне поверить на слово.

— Где вы научились говорить по-английски? — спросил Джордж.

— Я говорю на раннем карманьонском, — ответила женщина.

— Это я перевожу для тебя ее слова, — шепнул Джорджу на ухо словесный мешок.

Джордж уже успел о нем позабыть, но мешочек и сам о себе позаботился. Он оседлал шею Джорджа чуть ниже воротничка, а черепаха, которая стала теперь очень маленькой и сонной, свернулась на нем посапывающим калачиком.

— Да, видок у тебя еще тот, — сказала женщина. — Жди меня здесь. Я кое-кого приведу.

Прежде чем Джордж успел возразить (а он в принципе это и собирался сделать), женщина развернулась и убежала за поворот тропы. Джордж неуверенно потоптался на месте, пошел в другую сторону, но примерно через двадцать ярдов уткнулся носом в каменную стену. Тропа закончилась; дальше дороги не было — ни в обход скалы, ни над ней, ни даже под ней.

— Что-то нам вообще не везет, — проворчал Джордж и, сев на камень, начал ждать возвращения женщины.

Она появилась достаточно быстро, в сопровождении рослого широкоплечего мужчины. Тот носил через плечо синий кушак, на котором поблескивал значок помощника шерифа.

— Так-так, — сказал он. — Я помощник шерифа Юрич. К нам поступило донесение, что вы являетесь необъяснимым явлением. Поэтому, гражданин, попрошу объясниться и показать какие-нибудь документы.

Джордж не имел при себе никаких документов. Помощник шерифа велел ему пройти в участок, пообещав разобраться с ним по прибытии на стоянку.

Стоянка карманьонцев больше походила на лежанку, потому что все они лежали вокруг костра и обсуждали вопрос, который вновь и вновь усложнял их примитивные жизни. Они спорили о том, как им приготовить жаркое из барашка.

— Прежде всего нам надо решить, где мы его будем жарить, — разумно заметил Лефтий. — Прошлый раз мы оставили его на солнце, — сказала Магда.

— И солнце усыпало мясо личинками, — добавил Лефке.

— Хотя баранина осталась такой же твердой, как и была, — произнес кто-то еще. — Но теперь мы должны зажарить эту штуку по-настоящему!

Зажаривание барашка всегда считалось нелегким делом. Обычно племя Лефке привлекало к этому рабов, в чьи обязанности входило поддержание огня и освежеванной туши. Чаще всего дело кончалось серьезными ожогами пальцев и кистей рук, поэтому время от времени люди придумывали разные уловки. В дни великих побед для зажарки использовали по нескольку пар рабов, и там, где один поджарник сжигал себе что-нибудь до костей, дюжина их обходилась мелкими волдырями. Однако все понимали, что это еще не предел, и поиски лучшего способа продолжались.

— Где раб?

— Мертв. Или, говоря языком наших потомков, отбросил копыта и сыграл в ящик. У нас не осталось больше ни одного раба. Все они ушли за великой наградой к далекому небу.

— Кто же нам тогда будет жарить жаркое?

— Вы забыли о нашей пылающей горе! Давайте бросим барашка в лаву!

— Подождите! — закричал Джордж. — Думаю, мы можем найти более рациональное решение, чем жарить мясо голыми руками.

— Вот этого я и боялся, — сказал Хенке. — Он мне сразу показался рационализатором. А вы ведь помните, как эти парни уничтожили всех динозавров. Давайте убьем его и вернемся к укладу прежних дней.

И тут из-за скалы вышли двое мужчин, одетых в темные деловые костюмы. Один из них нес в руке длинный металлический прут. Воровато осмотревшись, они торопливо положили прут на землю и вернулись к скале. Но выход к тому времени исчез. Они оказались запертыми в плейстоцене до утра, и им предстояло провести здесь долгую ночь, наполненную криками мамонтов и пещерных львов. К счастью, они захватили с собой коробочки с ленчем.

Как выяснилось, мужчины работали музейными смотрителями, и их не устраивал вялотекущий прогресс карманьонцев.

— Эти люди даже не пытаются что-то делать. Может быть, вы нам подскажете какой-то выход?

Они изо всех сил старались завязать беседу с Джорджем.

— Вы часто посещаете эти места?

Смотрители развели костер. Своим появлением они освободили Джорджа от множества проблем. Но был ли он благодарен им за это? Вряд ли. Джордж стоял в стороне и смотрел на пир дикарей. Даже на таком расстоянии он мог видеть, как они ели тушеного барашка, поливая его тем анахренизмом, от которого потом произошли соусы и приправы. Подобная дальнозоркость Джорджа объяснялась исключительной чистотой воздуха, присущей только предысторическим временам, когда люди использовали глаза, а не очки.

Между тем металлический прут значительно ускорил приготовление жаркого. Хромой Нарвал, один из старейшин племени, заявил, что с такой штукой жарить барашка «так же легко, как дуть». Это выражение было использовано впервые, но оно тут же получило одобрение всего племени. Идея дуть на барашка, а впоследствии и вообще на еду, или, в дальнейшем развитии, надувать все, во что можно ткнуть прутом или предметом, похожим на палку, быстро распространилась по всем племенам плейстоцена и нашла свое отражение в культуре. Впрочем, подобные вещи случались тогда повсеместно. Плевать кусками мяса стало символом гнева, хотя против этого яро возражали племена плеваков, обитавшие в центральных тропических джунглях. В противовес остальным они настаивали на тщательном вылизывании мяса, утверждая, что тем самым предохраняется «истинный исток всех слов».

Конечно, все это произошло гораздо позже. А в тот момент Джордж жадно поедал куски жаркого и, высасывая из костей мозг, поглядывал в сторону смотрителей, с которыми он хотел вернуться в свой век. Они по-прежнему держались в стороне от стоянки. Джордж решил присоединиться к ним и, взяв на всякий случай прут, пошел по узкой тропинке. Он понимал, что в его руках находился уникальный предмет — единственный в то время артефакт грядущей культуры. От осознания такого события по пальцам Джорджа потекли струйки пота — и не только по пальцам, но и ногам. Ему все чаще приходилось обходить кучки камней, живописно наваленных у основания скал. Отыскав свободное место, он осмотрел большой валун, у которого можно было оставить артефакт культуры. Почти гладкая поверхность камня натолкнула его на мысль о наскальных рисунках. Джорджу захотелось написать что-нибудь грядущим потомкам, но, как на беду, упав в диораму, он не захватил с собой пишущих инструментов. Оставив артефакт у валуна, Джордж отступил на шаг и вдруг почувствовал, как заскользили его колеса. Это странное ощущение могло ошеломить любого. Исход не был фатальным, но и не подлежал сомнению. Его ботинок (насчет «колес» Джордж, конечно, загнул) поскользнулся на кучке детской неожиданности, которую он не заметил на фоне других куч из более твердого материала. Взлетая вверх, вторая нога слабо царапнула по грунту, а затем все тело, подчиняясь закону Ома, последовало за пятками и по пологой дуге начало опускаться в уже упомянутое нами безобразие. Буквально через миг, хотя субъективный опыт говорил о значительно большем сроке, Джордж упал на кучу, которая показалась ему теперь неожиданностью перепуганной студентки — а вы, наверное, можете себе представить эту раннюю и не слишком удачную форму плывуна.

Упав в плывун, он почувствовал стремительное вращение — вернее, центростремительное, поскольку оно возникло не по его вине. Джорджа начало затягивать в огромную воронку, и от испуга он даже не сразу догадался расставить руки и остановить это движение. Первая попытка оказалась неудачной, поскольку крохотные микроорганизмы, обитавшие между фрагментами плывуна, успели подать апелляцию в кассационный суд. Их движение быстро охватывало новые слои, и Джордж продолжал падать куда-то вниз, фыркая и гневно отплевываясь, но уже не жарким из барашка, а тем, что попадало ему в рот.

К счастью, щитки на носу не дали ему задохнуться. Тем не менее он знал, что если в ближайшие минуты с ним не случится какого-то светлого явления природы, то надвигавшаяся угроза смерти разразится настоящей грозой. И все это время в его уме звучал мотив — тум-ти-ти-та — веселая песня, которая могла быть только «Амаполой». А падение все продолжалось и продолжалось, и пули выбивали пыльные пятна на зеленом сукне, но даже в своем воображении Джордж не понимал, на кой черт он приплел сюда эти пули.

Хотя на самом деле падение оказалось не таким уж и ужасным. Во всяком случае, не каждая его часть. Это, между прочим, древняя мудрость, о которой догадывались еще самые первые люди. Та часть падения, в которой он попал под подземный дождь, а потом та, где на своде пещеры мигали яркие слюдяные точки, доставили ему истинное эстетическое наслаждение. Впрочем, Джорджу понравились и морские львы, и даже моржи с шарами. Их было немного, этих светлых полос, но они поддерживали его до тех пор, пока он наконец не плюхнулся в большую кучу на полу пещеры, которая находилась ниже всего, что ему довелось пролететь во время падения.

Быстро оценив ситуацию, Джордж успокоился и оценил ее еще раз, но уже медленно. Он сидел на земле неподалеку от группы шимпанзе. Обезьяны собрались вокруг высокой насыпи, в которой Джордж узнал термитник. Они ковыряли эту кучу палочками, вытаскивали из нее личинок, а затем поедали их, запивая шимпанзским из лучших запасов обезьянника.

— Наверное, вы удивляетесь, что встретили нас здесь? — спросил крупный пожилой шимпанзе, с седыми волосами и в мексиканской шляпе, которая вызвала у Джорджа кое-какие подозрения.

— Что это за чучело? — спросила одна из самочек, которую все называли Лейлой.

— Наверное, примат родственного вида, — ответил Сакс, вожак стаи. — Хотя его две ноги кажутся мне жалкой пародией на двуногость. А вы только посмотрите на его узкий рот, крохотные ноздри и отсутствие крепкой лобовой кости! Взгляните на его ботинки — это явный признак того, что он читает книги.

— Дай ему одну личинку, — сказала Лейла. — Эй ты, обезьяна, хочешь личинку?

Джордж немного смутился, поскольку в его мире люди не ели личинок на первое — да и на второе тоже. Но потом он вспомнил, что в былые дни такие личинки делались из марципана и особенно ценились под мокрое портвейнское, которое соперничало с сухим румынским, приготовленным из лучших перечных стручков.

— Хорошо, но только одну, — ответил он и положил бледную штучку в рот.

Личинка оказалась довольно вкусной, поэтому Джордж решил подумать о возможности добавки. Он уже освоился с этой тактикой выжидания, к которой ему теперь приходилось прибегать все чаще и чаще.

— Хочешь еще одну? — спросила Лейла.

— Ладно, давайте, — ответил Джордж.

— А он неплохо умеет говорить, — сказала Лейла Саксу.

Откуда-то издалека доносилась мелодия. Она усилилась, и Джордж узнал звуки флейты и тамбурина. Они исходили оттуда, где, по его мнению, должен был находиться задний проход пещеры, поскольку там пространство сужалось до початка кукурузы и тонуло в непроглядной тьме.

Повернувшись к заднему проходу, Джордж начал смотреть во все глаза. Вскоре оттуда появился небольшой ансамбль, составленный из тамбуринов и флейт, и, что характерно, это были не просто инструменты, а игроки, которые без труда исполняли самые замысловатые мелодии. Джорджу они показались похожими на пуделей или даже на гепердов.

— Привет всем, — сказал вожак гепердов. — Мы пришли сюда, чтобы немного вас повеселить.

Джордж знал, что гепердам не полагалось играть на музыкальных инструментах, как, впрочем, и на немузыкальных тоже. Тем не менее он промолчал, понимая, что здесь, на заре времени, многие роли еще ожидали своего распределения, и никто толком не был уверен, кому и за что хвататься.

Геперды пришли известить об открытии нового салона мод, где слоны собирались продемонстрировать причуды своего туалета. К слову сказать, эта идея настолько опередила свое время, что так и не нашла окончательного завершения.

Джордж торопливо осмотрелся, пытаясь найти выход из пещеры. Здесь и без слонов уже не хватало места. Он содрогнулся, представив, какой затор они устроили бы в таком закупоренном пространстве. Но слоны не пришли. Под давлением невразумительных обстоятельств они решили отложить визит до лучших времен и ограничились письменными извинениями. К сожалению, последние оказались сильно измятыми, поскольку геперды использовали их вместо партитур и музыкальных нот.

Послышался мягкий шлепок, и что-то, свалившись с невидимого потолка, упало Джорджу прямо на колени. Как он и подозревал, это был словесный мешок.

— И в какую же беду ты впутался на этот раз? — спросил мешочек.

— Только не надо валить на меня вину, — возмутился Джордж. — Я просто упал в дыру, вот и все.

— Этого вполне достаточно, — произнес словесный мешок. — Ты довел сюжет до полного безрассудства. И теперь, чтобы создать атмосферу взаимопонимания, нам надо выпустить какой-нибудь свежий флюид.

— Нет, только не это! — закричали шимпанзе.

— Поздно, — ответил словесный мешок. — Дело уже сделано.

По ходу тех ужасных событий, которые в последнее время сотрясали эти места, люди часто становились свидетелями странных и необъяснимых явлений. Они видели говорящих животных, салоны слоновьих мод и термитники с органическими телетайпными лентами. На ликвидацию аномальных зон были брошены значительные силы. В критических местах располагались словесные мешки. Правительство отчаянно пыталось поставить ситуацию под контроль и подвергнуть ее дальнейшему анализу. Но молодежь оставалась безучастной; она уже не видела жизни без пещер и марципана, поэтому следовало найти какую-то новую уловку.

— Только прошу тебя, никаких новых уловок, — взмолился Джордж. — Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому.

— У нас нет больше времени! — резко оборвал его словесный мешок. — Даже теперь, в начале всех вещей! Разве ты не заметил тенденции предметов собираться вокруг друг друга и таким образом принимать вид порядка и здравого смысла? Нежели тебя не тревожит то, что происходит вокруг? Джордж, я не зря заговорил о твоем пристрастии к марципану! Оно становится просто маниакальным! Нам надо убираться отсюда ко всем чертям!

Но Джордж не нуждался в уговорах. Он вскарабкался на ноги, расправил свои затекшие члены и пошел туда, куда ему захотелось пойти.

— Не сюда! — шептал словесный мешок.

Джордж повернулся и пошел в противоположном направлении.

— Ты что — с ума сошел? — закричал черепахан, который, как оказалось, спал внутри словесного мешка.

Джордж развернулся вокруг и попытался что-нибудь придумать.

— Типичная человеческая дилемма, — сказал старый, умудренный опытом Сакс.

Шимпанзе презрительно сплюнул и снова отвернулся к термитнику. Лейла, молодая самочка, захихикала и почесала свой носик перышком.

Джордж с удивлением взглянул на перо. Откуда оно тут появилось?

— Посмотри сюда, — раздался голос.

Джордж взглянул вверх. Над его головой кружило пернатое существо, немного похожее на синюю птицу счастья. Позже выяснилось, что это была синяя птица сомнений.

— Следуй за мной! — прокричала синяя птица.

— Да будет день! — воскликнул Джордж.

И тут он почувствовал, что его неудержимо поднимало в воздух. Через миг недержание исчезло, но ему удалось сохранить тенденцию подъема. Он схватил словесный мешок и воспарил над изумленными гепердами.

Итак, как вы, наверное, уже догадались, Джордж оказался в воздухе — в той самой лучистой окружающей среде, которая, несмотря на свою безвредность, служит всему прочему то фоном, то основанием. Джордж медленно и напряженно поднимался вверх, пока к нему наконец не пришло чувство облегчения. И как же приятно было вернуться на свежий воздух, где потоки ветра овевали разгоряченное тело и рассказывали свои маленькие истории! Северный ветер говорил о славе, о лавинах и льдах в глубоком безмолвии; южный ветер, пропахший пряностями, нашептывал о дальних странах в сердце пустынь. Восточный ветер смущал коварством и злобой, а западный — пел о царствах, куда рвалась утомленная душа.

Воспаряя все выше и выше, Джордж облетал различные предметы, которые тоже почему-то находились в воздухе. Тут были стулья и школьные парты, карандаши и авторучки, корзины с фруктами и целое дерево, которое, судя по табличке, прикрепленной к нему, называлось можжевельником. Это дерево гордо проплыло мимо него, нацелив корни прямо в поднебесье.

Вскоре Джордж обнаружил, что, двигая руками, он мог не только менять направление, но и увеличивать скорость полета. Заколотив ладонями по воздуху, он свернул на запад — в ту часть света, которая казалась ему более таинственной и привлекательной. Джордж поднимался над крышами парившей деревни, и люди махали ему, а он им. В этом было что-то неправильное и восхитительное; он взглянул вниз, и там на огромной золотой втулке вращалась земля. Мимо пролетела птица, белая, с черными кончиками крыльев. Она посмотрела на Джорджа бусинками глаз, опустила одно крыло и в быстром вираже умчалась прочь.

Вещи обступали его со всех сторон. У Джорджа складывалось впечатление, что воздух сам является отдельным миром — той сферой, которая характеризовалась полнотой, а не пустотой. Он видел здесь города и башни, небесные реки, созданные из воздуха, и они отличались от того, что их окружало, чем-то неуловимо тонким и почти неощутимым. Джордж поднялся еще немного и заметил впереди себя какую-то маленькую сияющую точку. Он полетел к ней, корректируя курс изящными и плавными движениями пальцев. Объект приблизился, вырос в размерах, и тогда Джордж понял, что перед ним в океане неба маячил белый парус.

Да, он подлетал к небольшой белой яхте с ослепительно белым парусом, в центре которого виднелся странный и загадочный символ — круг, пересеченный двумя линиями.

Он подлетал все ближе и ближе, и судно становилось все больше и больше. Но как бы пристально Джордж ни осматривал палубу, он так и не увидел на ней ни одного человека.

— Пусть это тебя не волнует, — сказал черепахан. — Морской закон гласит, что если ты встречаешь лодку и она оказывается незанятой, то эта лодка может стать твоей.

— В твоих словах нет никакой логики, — сказал словесный мешок. — Яхты на волнах не валяются, и эта лодка тоже должна кому-нибудь принадлежать. Но давайте не будем гадать. Пролетим парус и посмотрим, что случится дальше.

Джордж и сам так подумал. Но яхта выглядела слишком уж заманчиво — с высоким резным корпусом и широким парусом, с блестящими тросами и незакрепленным румпелем. Подлетев сбоку, Джордж вскарабкался на борт.

— Теперь она уже не выглядит такой необитаемой, — сказал словесный мешок. — Джордж, ты не мог бы положить меня на эту скамеечку? Я хочу немного передохнуть.

Джордж выполнил его просьбу. Черепахан, перестав наконец-то ворчать, устроился на носу яхты и подставил свой панцирь под жаркие лучи полуденного солнца. К тому времени яхта развернулась и, слегка кренясь под напором свежего ветра, помчалась в каком-то определенном направлении.

— Интересно, куда мы плывем? — спросил Джордж.

— Не задавай глупых вопросов, — ответил черепахан. — Только ты об этом и знаешь.

Лодка приближалась к гряде облаков — огромным белым штукам с черными и пурпурными днищами. Джордж хотел проплыть прямо через них, но какое-то смутное предчувствие заставило его направить яхту вдоль гряды. Вытянув руку, он коснулся одного из облаков, и его худшие подозрения подтвердились; пальцы наткнулись на твердый остов, который скрывался под пушистой внешней частью. Переступив через борт, Джордж шагнул в облако. Но перед этим он нашел прочный канат, привязал его к носу яхты и взял второй конец с собой. Его не прельщала идея оказаться черт знает где, на необитаемом острове, хотя в своих грезах он не раз проводил в таких местах недельку, а то и две.

Джордж пошел по краю облака, выискивая проход среди холмов, которые вздымались причудливыми и неприступными кручами. Заметив подходящую тропу, он начал подниматься вверх.

— Эй, Джордж, не бросай нас здесь! — закричал ему вслед черепахан.

— Мне хочется немного осмотреться, — ответил Джордж. — Я скоро вернусь назад.

— Все они так говорят, — проворчал словесный мешок.

Джордж прекрасно понимал их чувства, начиная от осязания и обоняния и кончая слухом. Но ему действительно хотелось осмотреться и увидеть все, что находилось на твердом облаке. У самой вершины он обнаружил вход на лестничную клетку и, спустившись по ступеням, попал в великолепный зал, стены которого были покрыты шелковыми портьерами. Около низкого стола, ломившегося от изысканных яств, стояли резные кушетки, обитые тончайшим дамастом. От горячих блюд шел пар, от холодных закусок веяло холодом, и все выглядело так, будто здесь кого-то ждали. Он осмотрелся, заглянул под стол и кушетки, но не обнаружил ни хозяев, ни гостей.

Джордж сел, потом снова встал. Это место смущало его чем-то странным и неправильным. В нем чувствовался какой-то изъян, какая-то незавершенность сюжета. Кому предназначался пиршественный стол? Джордж должен был в этом разобраться.

Пройдя по залу, он заметил еще одну дверь, которая, по всей видимости, вела в следующее помещение внутри облака. Табличка на ней гласила следующее: «Лучше не открывай, если не хочешь сюрприза».

Джордж не чувствовал особой предрасположенности к сюрпризам. Вернувшись к столу, он сел на кушетку и осмотрел продукты питания. Рядом с ним стояли подносы с креветками, сбоку виднелась жареная говядина двух сортов, а чуть дальше находились горшочки с супом, салат с кусочками бекона и множество прочих яств. Джордж не знал, что ему делать, но он не находил ничего зазорного в небольшой дегустации некоторых блюд. Судя по всему, хозяева куда-то ушли и в принципе могли не вернуться. Кроме того, этот шикарный стол могли приготовить специально для него. Успокоив себя таким предположением, он поднял толстозадую креветку, макнул ее в соус из куриных потрошков и засунул в рот.

В тот же миг зал наполнился звоном гонга.

— Это еще что такое? — проворчал он, торопливо прожевывая и глотая креветку.

В боковой стене открылась доселе невидимая дверь. В зал медленно вошла процессия дев — шесть юных созданий, одетых в платья из кружев и тонкой прозрачной ткани. И каждая из них была краше другой.

— Приветствуем тебя, о наш гость! — закричали они.

— Большое вам спасибо, — ответил Джордж.

— Мы долго ждали твоего прихода.

— Все это, конечно, мило, но только как вы могли ждать, если пару минут назад я и сам не знал, что приду сюда?

— Наш повелитель велел нам приготовить прием для барышника, и вот ты явился к нам! — Так кого же вы ждали? Меня или этого типа? — спросил Джордж.

— Мы ждали барышника. То есть тебя. А разве что-то не так?

Джордж даже не знал, что ответить. В общем-то он не прочь был заменить какого-то барышника, но ему не хотелось вляпаться в новую беду. Он повернулся к словесному мешку:

— Ты что-нибудь слышал о барышнике?

— Подожди минуту.

Внутри мешка послышался шуршащий звук, будто множество пальцев зашелестели бесчисленными томами справочной литературы. Через некоторое время шум затих, и словесный мешок сказал:

— Нет, о таком здесь ничего не говорится.

— Я тоже о нем не слышал, — вклинился в разговор черепахан. — Но думаю, ты должен немного рискнуть.

Джордж повернулся к девам:

— А как выглядит этот ваш барышник?

— Если бы мы знали, как он выглядит, то не сомневались бы сейчас — ты это или не ты, — сказала девушка постарше. — Но может быть, нам вообще не стоило его ждать?

— Может быть, и не стоило, — ответил Джордж. — А позвольте спросить, так, шутки ради, что произошло бы, если бы я оказался не барышником?

— Это очень непростой вопрос, — ответила старшая из девиц. — Тебя ожидали бы тогда большие неприятности. А возможно, даже смерть в недалеком будущем. Но разве ты не барышник?

— Я этого не говорил, — произнес Джордж, выкрутившись с такой быстротой, что протер дыру в материале мироздания. — Во всяком случае, вы не докажете, что я вам в этом признался, поскольку никому из вас не известно, как выглядит барышник. Скажите, а что вы вообще обо мне думаете?

— Твое появление в этот день, твоя нелепая челка и тот факт, что ты носишь словесный мешок и черепаху, — все это точно совпадает с написанным в древние времена манускриптом, который пришел к нам из давно забытых веков.

— А! Теперь я понимаю, — сказал Джордж. — И что же ждет меня как барышника?

— Много приятных вещей, — с чарующей улыбкой ответила молодая барышня.

У нее были каштановые волосы и очень многообещающий вид.

— Ах вот как! — воскликнул Джордж. — Тогда позвольте представиться: я — отпетый барышник.

Внезапно наступила гробовая тишина. Джордж содрогнулся, осознав свою опрометчивость. Он вновь пошел против собственных правил, нарушив принципы окольности и подвешенности. Впрочем, даже ему иногда доводилось совершать поступки. Все в этом мире когда-нибудь кончается, и время от времени приходится наводить мосты к тому далекому и неясному, что возникает в воздухе, как белый парус, украшенный непонятным символом.

— Он — отпетый барышник! — закричала барышня постарше.

И остальные — а их к тому времени стало гораздо больше — дружно запели:

Барышник, барышник, улетай через поля,

Где белеют кости тех, кто погиб до тебя.

Нам не вынести слез в эти долгие ночи,

Если выклюет ворон твои черные очи.

Не успели они пропеть последнюю строчку песни, как Джордж услышал громкий звук, напоминавший тяжелую поступь великана — гиганта, обутого в порванные башмаки с торчащими наружу сапожными гвоздями. Звук исходил издалека, где бы оно там ни было.

— Это еще что такое? — спросил Джордж.

— Это великан, — ответила старая дева. — Каждый раз, как к нам приходит какой-нибудь барышник, он пробуждается от спячки и тоже спешит сюда.

— А что он делает, этот гигант?

— Он пыхтит, иногда плюется, но вреда от него не бывает — вернее, не так много.

Только теперь Джордж заметил несколько щелей, которые виднелись из-под ковров на полу. Оттуда потянуло сквозняком, и ветерок зашелестел страницами газет, лежавших на журнальном столике. Сквозняк крепчал, постепенно превращаясь в ветер. Джордж почувствовал, как в его рукав вцепилась черепаха.

— Пора сматываться, Джордж. Скорее, или будет поздно.

Джордж был того же мнения. У него сложилось впечатление, что он может не справиться с миссией барышника. Это наверняка привело бы к каким-то непоправимым и, возможно, фатальным последствиям, а Джорджу не хотелось ни первых, ни вторых. Выскользнув ужом через иллюминатор, он вернулся на палубу яхты. Черепахан и словесный мешок упорно цеплялись за его шею. Впрочем, от существ из грез не так-то просто избавиться.

Под натиском свежего ветра яхта накренилась и понеслась вперед. Между тем здесь имелось несколько других ветров, и терпеть садизм какого-то шквала не было никакой необходимости. Джордж повернул румпель в сторону, но в тот же миг на их маленькое судно обрушилась волна небытия, и, когда ее воды схлынули с палубы, вокруг них раскинулось чистое пространство, ожидавшее новых образов и картин.

— Эй, взгляните туда! — закричал черепахан. — Неужели не видите? Это же антилопы и остолопы! А значит, где-то рядом земля!

Взглянув в указанном направлении, Джордж увидел вельд или какое-то другое природно-климатическое образование. Среди длинной травы и колючих деревьев бродили неизменные антилопы и неизбежные остолопы. Что-то здесь было не так, но Джордж не обнаружил ничего подозрительного. Он еще раз повернул румпель, и его магическое судно, ковыряя косточкой в зубах, медленно направилось к берегу.

Откуда-то издалека доносились крики: «Бабник! Бабник!» Джорджу они не понравились. Он посмотрел на небо и увидел крылатого медведя, который пикировал прямо на него. Медведь не понравился ему еще больше, но вид хищника заставил Джорджа предпринять ряд решительных действий. Пригибаясь и совершая короткие перебежки, он начал искать какой-нибудь новый поворот сюжета, однако вокруг мелькали только непонятные огни и занудно звучали цимбалы. Внезапно Джордж оказался на самом верху веревочной лестницы, на которую он нечаянно взобрался. Времени оставалось в обрез, но ничего разумного в голову не приходило. И все же путь, по которому он намеревался идти, существовал. Увернувшись от медведя и двух его медвежат — довольно милых, но неприрученных созданий, — Джордж забежал за ствол огромного баобаба и увидел город.

— Ты видишь то, что вижу я? — спросил он у словесного мешка.

— Город, что ли? — отозвался мешок. — Да, я его вижу.

— А ты имеешь какое-нибудь представление, что это за город?

— Я не уверен, но мне кажется, что это потерянная Каркосса, — ответил словесный мешок. — По виду, конечно, не скажешь, но ведь и город-то не настоящий. Все, что возникает так неожиданно, почти наверняка является фата-морганой. В истории этого и других миров есть множество сведений о городах, которые появлялись, как видения на границе видимости глазного яблока. Они внезапно входили в бытие, существовали целые века и только потом начинали возвращаться в ничто, из которого вышли.

— Значит, этот город тоже такой?

— А что ты меня все время спрашиваешь? Почему бы тебе не пойти туда и не взглянуть на него своими глазами?

— Я чувствую тошноту, когда меня вертит в виртуальной реальности, — сказал Джордж. — Мне больше нравятся места за зеркалами.

— Ты говоришь какие-то странные вещи, — заявил черепахан.

— На моем месте ты тоже чувствовал бы себя довольно странно, — ответил Джордж. — В этом городе у нас наверняка возникнут проблемы, но я думаю, мы должны рискнуть. Что вы на это скажете?

— Он начинает спрашивать нас только тогда, когда любой из ответов равно невозможен, — сказал черепахан. — Лично я голосую за обед. А мы случайно уже не обедали?

— У таких парней, как я и Джордж, всегда найдется место для другого обеда, — мудро заметил мешок.

— А что едят словесные мешки? — поинтересовался Джордж.

— Больше всего мы любим жареные факты, — ответил мешок. — Но они довольно редки в этой части света, поэтому я не отказался бы сейчас от холодной окрошки.

О, крошки! Фраза, похожая на уютную постель. И они действительно бывали то горячими, то холодными. Хотя, по правде говоря, Джордж не понимал, каким концом они связаны с обедом. Решив, что пора отправляться в путь, он оседлал лошадь, неожиданно возникшую в сюжете, и медленно потрусил в направлении города.

А потом, по нелепой прихоти автора, на пути Джорджа появились светляки. Позже он узнал, что их демобилизовали из Центрального военного округа, где они проходили курс молодого бойца. Боец не подкачал, и каждый светлячок получил от него маленькую личинку. Создав плотную завесу заградительного огня, они закружились вокруг Джорджа. Ему захотелось прихлопнуть парочку этих жучков, но он удержался, испугавшись непредвиденных последствий. Трассирующий огонь светлячков затмил слабое сияние города, и Джордж не мог понять, в каком направлении ему следовало двигаться. Однако он и мысли не допускал о том, чтобы оставаться на месте. Он должен был скакать вперед, назло всем бедам, не обращая внимания на насмешки многотысячных толп. И поэтому он решил отправиться дальше. Словесный мешок поддержал его решение, но черепахан попросил их немного задержаться. Ему хотелось дослушать сонату на гитаре, которая доносилась из-под корней развесистого дуба. Их окружали неяркие цвета пурпура и зелени. Путь в город затерялся, и Джордж не мог отыскать его вновь. Просто странно иногда, куда исчезают все эти красные фонари, когда они нам так необходимы?

Тем не менее времени на подобные рассуждения не оставалось. Его хватало только для движения вперед, вопреки определенной неосязаемости, которая окружала их своими вредными испарениями.

— Разве это выход? — спросил Джордж.

— Я думаю, вы справитесь, — ответил неопознанный голос.

Устав от подобных трюков, Джордж нашел параграф, который лежал на боку и немощно дрыгал ногами. Поставив его надлежащим образом, он сел сверху, но параграф тут же свелся до французской революции, а затем и вовсе сплющился. Джордж понял, что это не тот конек, на котором можно сидеть. Он еще раз осмотрелся вокруг.

Возвращение на яхту оказалось приятным сюрпризом. Пожилые дамы на нижней палубе вязали на спицах или сновали по углам со своими видеокамерами. Дети играли в боковых проходах, а головы пассажиров покачивались, вскрикивали и смеялись. Берег все больше терялся вдали, но здесь, на корабле, преобладали забавы на роликах и беседы о кроликах, сигары, напитки, меха и накидки. И на воде мелькали оранжевые пятна, которые появлялись по законам невидимого мира, а затем исчезали в густом тумане, скрывавшем все, что только можно скрыть. Время от времени за кормой раздавались чавкающие звуки. Это великан вытягивал из илистого дна свои ноги в гигантских крагах. Он все ближе подбирался к судну, которое уносило от него барышника-самозванца.

— Да вы сами подумайте, какой из меня барышник, — возмущался Джордж.

— Нет, думать я буду позже, — отвечал ему великан.

У него были проницательные голубые глаза, непристойные черные усики, синяк на левом запястье и тамильский пояс мстителя, на котором виднелось множество таинственных символов. Однако больше всего ситуацию ухудшала группа балерин, сопровождавших великана по топи. Их тапочки чавкали по грязи, но они смеялись и хихикали в той манере сновиденных образов, которую Джордж находил просто отвратительной.

— Отвратительно! — воскликнул мешок. — Это слово звучит как звон набата.

— Избавь меня от своих поэтических сравнений, — огрызнулся Джордж. — Как бы нам узнать, что они задумали?

— Так вот ты где, барышник! — закричал гигант.

Он приблизился настолько, что Джордж при желании мог бы сказать ему пару слов прямо лицо в лицо. Длинные нечесаные волосы великана нависали на маленькие глаза, а те, в свою очередь, напоминали помятые широкие юбки. Джорджу не понравился жалкий вид гиганта. Прежде всего он оказался не таким уж и большим. Фактически это был какой-то пигмейский великан — на несколько дюймов короче самого Джорджа. Но малый рост не умалял его основных качеств, которыми в общем-то и характеризовались великаны: я имею в виду некоторую грубоватость и врожденное мастерство в обращении с вязальными спицами.

— Фе, фи, фо, фам, — произнес великан. — Я не помню остального, но, кажется, там были еще горькая жалоба и песня о людях, которые могут спать, не обращая внимания на грозящую им опасность. А теперь, сэр, ответьте мне на один вопрос. Вы — барышник?

— Ну а что, если да? — дипломатично спросил Джордж.

— Да в общем-то ничего, — ответил гигант, и в его голосе послышались извиняющиеся нотки. — В принципе меня не волнует, кто вы такой. И могу заверить вас, что я не сторонник поспешных действий. Как говорят, поспешишь — людей насмешишь.

— И вот столпились они вокруг, забытые байки давно прошедших времен, — заголосил вдруг словесный мешок. — И не знали они, что означали и для чего были придуманы. И стояли они в ряд, и дьявол брал их одну за другой.

Джордж ничего не понимал. Все это казалось ему таким же далеким, как и то место, куда бы он хотел уйти. А потом ему вдруг кое-что захотелось, и чувство настоятельности оказалось столь глубоким и сильным, что его можно было сравнить лишь с тоской о давно прошедших временах и о тех, кто еще не пришел. И именно в такую минуту эти черствые существа из злой вселенной подсовывали ему под нос какие-то невозможные сюжеты и бессмысленные фразы. Немудрено, что он так никуда и не попадал. Они водили его по кругу, то туда, то сюда, превращая любую сцену в фарс и сумбур. А этот чертов черепахан вообще ему не помогал. Всунув голову под панцирь, он без остановки твердил себе под нос: «Я здесь только временно, поэтому не обращайте на меня никакого внимания».

— Давайте больше не будем упоминать об этом, — предложил Джордж. — Мы все здесь только временно, но Владыки Творения ожидают от каждого из нас выполнения предначертанной роли. Между прочим, именно ты, словесный мешок, должен осмысливать линию сюжета.

— Я? — возмутился мешок. — Слушай, парень, у меня нет ни одной мысли по этому поводу. Лично по мне, так мы толчем воду в ступе. Лучше давай смотаемся отсюда, и все дела. Неужели тебе плевать на мою вместимость? Я, между прочим, не собираюсь сливать здесь все свои слова, словно в одно хорошее место.

— Эй, куда ты пошел? — забеспокоился черепахан. — Не оставляй нас в беде, мешочек.

— Я на минуту. Природа зовет, — объяснил словесный мешок и отошел на обочину.

Присев за лиственницей, он выделил пару дерьмовых фраз из отверстия, которое недавно обнаружил в брюшной области. Это придало ему новые силы. Он почувствовал огромное облегчение и был близок к тому, чтобы полететь. Решив немного отдохнуть и сделать перерыв в словесном потоке, мешочек прилег на землю, постанывая от сладкого молчания. Джордж стоял рядом, застыв на середине жеста. Его рот приоткрылся, слова запутались в огромном лабиринте рта. И словесный мешок наслаждался вволю. Пришла пора начинать свое собственное дело. Он собрался с духом, но тут же понял, что любая попытка обречена на провал. Мрачная неопределенность, державшая в рабстве всех остальных, набросилась теперь и на него. И тогда, предав себя в руки судьбы, он отправился спать.

Посреди этой сцены Джордж увидел в небе сияющий объект. Поначалу он принял его за аэроплан — алюминиевый аэроплан, отражавший солнечные лучи от своей серебристой шкуры. Но потом он понял, что в конструкции объекта не было никакого плана. И, следовательно, этот предмет не мог оказаться планером, аэропланом и планетолетом. У Джорджа мелькнула мысль о НЛО. Однако объект не походил на тарелку. Осмотрев на всякий случай небеса, Джордж не нашел ничего нового. Все те же зеленые и пурпурные цвета, бескрайние воздушные просторы, которые, как всегда, не вызывали никакого интереса. Хотя там что-то все-таки происходило. Он мог поклясться в этом своим единственным волосом на подбородке. Что-то новое входило в его жизнь, и Джордж еще не знал, понравится ли ему это. Новые вещи случались слишком уж часто, но каждый раз вместе с ними появлялись какие-то проблемы и волнения. Вот почему ему не хотелось смотреть на ослепительную точку в небе, которая становилась все больше и больше, постепенно приобретая контуры человека.

Да, человека. Но кем был этот мужчина, летавший как птица? И был ли он вообще мужчиной? Присмотревшись к человеку, который пикировал на него из поднебесья, Джордж разглядел молодого парня, одетого в красное трико. Под тонкой тканью проступал белый купальный костюм, украшенный безвкусными золотыми звездами. На голове торчал блестящий шутовской колпак. Поначалу Джорджу показалось, что мужчина летал без всякой страховки, но потом он догадался, что летун на чем-то сидел. Его руки были вытянуты над головой, сжимая невидимые канаты. Немного странно для полета, верно? Держаться ни за что и сидеть посреди воздуха! Пока мужчина приближался с маниакальной настойчивостью кирпича, упавшего с крыши, Джордж заметил под ним планку, к которой с двух концов крепились тросы. Эти тросы уходили вверх в безобидный на первый взгляд воздух, и получалось так, что парень сидел на огромных качелях или, вернее, на какой-то небесной трапеции. Он спускался на ней по нисходящей дуге, разгоняясь все быстрее и быстрее. Дуга почему-то проходила именно через Джорджа, и тот даже начинал подумывать о том, чтобы отойти подальше в сторону. Столкновение казалось неминуемым.

В самый последний момент артист на трапеции вновь помчался вверх, но, пролетая перед носом Джорджа, он ловко изогнулся и выхватил у него из рук словесный мешок.

Через секунду акробат исчез в искрящейся небесной выси, оседлав свою послушную трапецию и засовывая словесный мешочек в небольшую плетеную корзину, которая крепилась к его поясу золотым шнуром. В уверенных действиях вороватого гимнаста чувствовался тщательно продуманный план, который не имел никакого отношения к планерам, аэропланам и планктону.

— Осторожно! — закричал черепахан.

— Что ты хочешь сказать этим «осторожно»? — раздраженно спросил Джордж. — Все уже произошло.

— Значит, я немного опоздал, — сказал черепахан. — Ты же знаешь, как непросто оповещать людей о воздушном налете.

— Если тебе предстояло выполнить роль системы предупредительного оповещения, то ты потерпел абсолютное фиаско, — горячился Джордж. — И раз уж ты догадывался о чем-то подобном, то почему не предупредил меня загодя?

— Загодя? За год вперед?

— Перед событием, а не после него.

— А-а! Ты хотел что-нибудь типа учебной тревоги, верно? — спросил черепахан. — Ладно, отойди на пару шагов назад, и мы попробуем все сначала.

Джордж снова увидел маленький блестящий объект, который, быстро увеличиваясь в размерах, понесся к нему по гигантской дуге.

— Осторожно! — закричал черепахан.

— А что такое? — поинтересовался Джордж.

— К тебе летит блестящий объект, — объяснил черепахан. — И он не питает к тебе особой любви.

Джордж зачарованно уставился в небо, наблюдая за странным объектом. Тот приблизился и превратился в молодого человека, одетого в цирковой костюм. Его красное трико пробуждало какие-то смутные и тревожные воспоминания. Он молнией пронесся по дуге небесных качелей, а затем, миновав нижнюю точку маха, пригнулся вперед и выхватил из рук Джорджа словесный мешочек. Не прошло и секунды, как подлый артист уже умчался вверх под ехидный смешок черепахана.

— Мой словесный мешочек! — закричал Джордж. — Он его забрал!

— А ведь я тебя предупреждал, — ответил черепахан.

— Ты просто сказал, что мне надо вести себя осторожно. Но ты не объяснил причин.

— Откуда же я мог знать, что произойдет?

— Это уж не мои проблемы! Но если твоя система оповещения не может разобраться в таких простых вопросах, мне она и даром не нужна.

— Ладно, попробуем еще раз, — сказал черепахан.

Джордж увидел, как в небе появился небольшой блестящий объект. Он быстро превратился в человека на трапеции, и тот направился прямо на Джорджа.

— Осторожно! — закричал черепахан. — Я думаю, что этот клоун из тех ребят, которые мечтают стащить у тебя словесный мешочек!

— Откуда такое нелепое предположение? — возмутился Джордж. — Взгляни, это просто артист на летающей трапеции. Он выглядит приличным молодым человеком. А какие у него прекрасные трусики и этот блестящий колпак! Какое веселенькое красное трико! Только параноик мог подумать, что такой милый юноша, с тонкими и грациозными манерами, может причинить мне какой-то вред.

— Какой-то вред, говоришь? — произнес черепахан, посматривая на циркача, который спускался все ниже и ниже.

— Эй, приве-е… — закричал Джордж, но последний слог этой фразы застрял у него в горле, когда гимнаст, пролетая нижнюю точку маха, вдруг выхватил из его рук словесный мешок.

Следуя правилу цепочной подвески, небесные качели понесли грабителя в голубую высь. Джордж повернулся и обиженно взглянул на черепаху:

— И что ты теперь скажешь?

— Насчет чего? — спросил черепахан.

— Я говорю о твоем легкомысленном способе предупреждений, который закончился потерей моего словесного мешка. Неужели ты, бестолковая черепаха, не мог убедить меня в реальности этой угрозы? Ты же знал, какая опасность мне угрожает!

— Ах так! — закричал черепахан. — Я тут делаю все временные склонения, а он еще и недоволен! Знаешь, Джордж, ты сопляк и идиот, и я искренне тебя ненавижу! С этими словами черепахан спрыгнул с плеча Джорджа и решительно зашагал к кустам.

— А что я такого сказал? — воскликнул Джордж.

Однако ответа не последовало. И черепаха действительно ушла.

— Откуда мне было знать, что это его проблема? — оправдывался Джордж, не обращаясь ни к кому в частности. — К тому же я немного нервничал. А кто бы не нервничал, потеряв такой ценный мешочек? Он не имел никакого права оскорблять меня и бросать на произвол судьбы. Это грубо с его стороны и абсолютно неуместно.

Да, беда никогда не приходит одна. Словесный мешок похитили или даже украли — смотря что тут иметь в виду. Черепахан ушел в таком гневе, который мог завести его очень далеко.

И как это все было несправедливо! Они оставили его. Впрочем, в каком-то смысле словесный мешок не оставлял Джорджа, поскольку его похитили, предположительно, против его воли. Но только предположительно. Что-то он не проявлял большого ужаса и не сопротивлялся, когда алчная рука гимнаста сжималась вокруг него. И даже если словесный мешок не желал такого исхода, не сделал ли он незаметного движения вперед или подскока в направлении захватчика, тем самым посодействовав похищению? Более того, он уже давно мог вынашивать подобные планы. Чем больше Джордж думал об этом инциденте, тем более верной казалась ему его догадка. А этот бессердечный черепахан? Вместо того чтобы выразить ему сочувствие, успокоить добрыми словами и нежными черепашьими яйцами, вместо того чтобы раскрасить все в приятные тона, он затопал на него ногами и в состоянии глубокого помрачения нанес Джорджу страшное оскорбление. Неужели мы действительно находимся во власти того, что, прожевав, не можем проглотить?

— Повторите, пожалуйста. Я не поняла последней фразы, — произнес рядом тихий голос.

Этот голос показался Джорджу необычным — в том смысле, что он был женским. Даже не поднимая головы, Джордж мог поклясться, что к нему обратилась блондинка, не меньше пяти футов и семи дюймов ростом, но и не больше того, в синевато-сером рабочем халате с пуговицами и брошью из слоновой кости. Взглянув на нее, он убедился, что, как всегда, оказался прав.

— Мы все во власти того, что приходит к нам без предупреждения, — сказал он. — Вернее, без соответствующего предупреждения со стороны тех, кому мы доверили защищать свои интересы. Это все чаще и чаще ввергает нас в опасные и неприятные ситуации, которых мы страшимся и не можем принять. Но на нас нет вины за несоразмерности мира, за несостоятельность друзей, предательство любимых людей и вероломное упрямство обстоятельств. Во всяком случае, мне так кажется.

— Я Сатья, — представилась женщина. — И я называю свое имя не для того, чтобы нарушать ваше созерцательное уединение, но для того, чтобы вы могли ссылаться на меня как-нибудь иначе, чем «она» и «женщина», когда посреди напряженной работы ума вам захочется придумать для меня какое-нибудь дело — если только, конечно, захочется. Я с радостью сыграю любую роль в вашей нелегкой жизни, особенно в такие трудные времена, потому что все, о чем вы сейчас говорили, является голой и неприкрытой правдой. С вами плохо обошлись ваши друзья, и это более чем возмутительно, поскольку никто из них не взял ответственности на себя — вину за то, что они совершили вопиющую несправедливость и опечалили вас своей несостоятельностью и вероломством корыстных деяний.

— Так вы меня действительно понимаете! — воскликнул Джордж и, взглянув в лицо Сатьи, впервые увидел, что она исключительно прекрасна.

— О Джордж, — сказала Сатья, — конечно, я вас понимаю, как мог бы понять и каждый, кто хоть на миг поставил бы себя на ваше место и забыл о своем бездушном эгоизме.

— Как же вы меня понимаете! — растроганно произнес Джордж. — Какие точные слова вы находите!

— Но вы достойны этих слов, — продолжала Сатья. — К вам так плохо все относились. А мне с давних пор уготовлено судьбой приходить и исправлять ситуацию. Но, если вам не угодно мое общество, Джордж, если вы думаете, что для него еще не пришло время, я вернусь назад, в свое небытие, и вновь займусь созданием гобеленов.

— Нет! Останьтесь! Побудьте со мной какое-то время, — взмолился Джордж. — Ибо это величайший подарок судьбы, что вы отыскали меня здесь, одинокого и униженного. Ибо только вам удалось понять, что проблема состоит не во мне и моих поступках. И ныне рад я и чувствую себя лучше, и все вокруг уже кажется мне не таким плохим и безотрадным. Не потому ли это, что вы рядом, мой друг?

— Вы изложили этот пункт с максимальной точностью, — ответила Сатья. — И только вы, Джордж, можете так ясно видеть природу вещей, несмотря на то что вас разрушает боль незаслуженной обиды. А мы ведь знаем, что словесный мешок был похищен не случайно. Как вы правильно сумели заметить, его ничем не объяснимая пассивность во время омерзительных действий гимнаста сама собой должна предполагать тот факт, что он находился в сговоре в этом мнимом похищении. Наверное, теперь, живя вдали от вас и насмехаясь над вашим горем, он тратит бесценные слова на коварного и затрапезного фигляра с трапеции.

— А ведь я это подозревал! — прошептал Джордж. — И потом еще эта черепаха…

— Да-да, обычный представитель своего вида с твердым панцирем и каменным сердцем. Он бросил вас в беде, когда вы так нуждались в его сострадании. Но разве вы не замечали в нем этой черствости и прежде?

— Конечно, замечал! — ответил Джордж. — Но теперь он показал свое истинное лицо!

— Я здесь только для того, чтобы успокоить и смягчить вашу боль, — сказала Сатья. — Я никогда не покину вас, Джордж, и пойду за вами следом, куда бы вы ни направлялись. Я буду поддерживать вас в любых неприятностях и вглядываться сквозь плотные испарения ваших внешних поступков в глубинную чистоту сердца, от которого они исходят.

— Как здорово! — с умилением произнес Джордж. — Я так рад!

Хотя, по правде сказать, он уже немного заскучал, потому что в словах Сатьи, несмотря на их очарование и любезность, было что-то пустое и глупое. Нет, она, конечно, выглядела довольно нормально, если вам по душе подобный тип хорошеньких и женственных блондинок. Но мужчина со вкусом, такой, как Джордж, мог бы подыскать для себя и кое-что получше. Тем не менее он решил не торопиться с выводами и выяснить до конца, насколько хорошо она понимала его в действительности.

— Что дальше? — спросил он.

— Я думаю, нам лучше уйти отсюда, потому что эти джунгли…

— Какие еще джунгли? — с раздражением спросил Джордж.

— Мы с вами находимся в джунглях, — объяснила Сатья. — Обратите внимание на эти лианы, цветы и влажный воздух, на это шипение змей и пронзительный щебет попугаев. Но я не говорю вам ничего такого, чего бы вы уже не знали, поэтому не огорчайтесь, мой друг. Вы и сами давно бы заметили все это, если бы не глубокая рана, которую вам нанесли те, кто пользовались вашей любовью, а затем так подло оставили вас…

— А ведь вы действительно понимаете меня, — произнес Джордж, не в силах больше скрывать своего удивления. — Так куда же мы теперь пойдем?

— Я живу неподалеку отсюда, — ответила она. — Посетив мой маленький дом, вы могли бы отдохнуть, восстановить утраченные силы и насладиться комфортом. Ваша боль пройдет, и все станет на свои места.

Устало кивнув, Джордж последовал за Сатьей. Они пошли через джунгли, которые к тому времени уже окончательно оформились и превратились в настоящие тропические заросли с полным комплектом лиан, попугаев и рептилий. Время от времени тишину прерывало пение птицы, чей пронзительный голос предвещал блеск невиданного оперения. Судя по настойчивости и однообразию мелодий, она подзывала своего самца или, если дело дошло до крайней нужды, самца какой-то другой птицы. Природа всегда поражает нас прямотой своего глубинного смысла! Сквозь приглушенное похрюкивание и звонкий щебет Джордж слышал, как под его ногами хлюпала и чавкала влажная почва джунглей.

Чуть позже они вышли на небольшую поляну. Джордж увидел несколько грядок, усаженных кукурузой и ростками жареной говядины. Среди йоркширских фруктовых пудингов колосились растения этих и других мест. Взглянув вверх в ответ на жест Сатьи, он рассмотрел в ветвях высокого дерева небольшой шалаш, сделанный из лозы и лиан. На окнах виднелись голубые ставни, из конической крыши щеголевато торчала фигурная дымовая труба. Веревочная лестница привела их наверх — причем за чисто символическую плату. Войдя в дом, Джордж погрузился в царство зеленых теней с низкой двуспальной кроватью, конторкой, сделанной из ротанга, и сундуком, который походил на собственность пирата. Благодаря украшениям из морских раковин и рогов тритона этот сундучок казался весьма живописным.

Кивнув в сторону двух кресел, Сатья предложила ему занять одно из них.

— Сначала мы слегка перекусим, — сказала она. — Потом вы расскажете мне о своих проблемах, и я выслушаю вас, с симпатией покачивая головой.

Идея показалась Джорджу просто превосходной. Он сел за небольшой обеденный стол и подоткнул под подбородок салфетку, сделанную из листьев. Сатья суетилась вокруг, развлекая его смешными и проказливыми выходками. Она засовывала нос в горшки и, принюхиваясь, высыпала их содержимое в тарелки и кастрюли, после чего добавляла туда что-то из других бутылочек и горшков. Солнце забрызгало пол желтыми полосками и пятнами. Окрестные джунгли погружались в приятную тишину. И было удивительно прекрасно сидеть вот так и ничего не делать. А потом Сатья предложила ему ароматную сигару, и Джордж испытал истинное удовольствие. Во всяком случае, так о нем еще никто не заботился. Она даже пропитала один кончик ромом, а другой заботливо раскурила докрасна.

— Где вы ее достали? — спросил Джордж.

— Эту сигару? — отозвалась Сатья, не спуская глаз с раскрасневшегося конца. — Вчера я вышла погулять и случайно набрела на табачную лавку. Просто изумительно, как порою могут складываться вещи. Я словно купила ее для того, чтобы доставить вам теперь удовольствие, мой сладенький.

— Вот только найдется ли сластена, которая захочет меня полизать, — ответил Джордж.

Она весело засмеялась от столь остроумной и двусмысленной игры слов.

А потом заалел закат, покрыв золотыми пятнами света зеленую шкуру джунглей. Наступавшая ночь потекла туманом сквозь кроны деревьев, и Джордж, вволю наигравшись в домике Сатьи, ощутил потребность сходить по ягоды за ближайшие кусты. Он вернулся в шалаш с кадкой решетчатых груш и корнями никогдашки, которые ему удалось нащупать в темноте. Сатья сварила их на ужин.

Иногда в облаках рокотало, и начинался дождь — влажный и сырой тропический ливень, который впивался в нервные узлы костного мозга своими крошечными иглами и кремниевыми скребками. Порой от всех этих чудес Джордж умолкал на минуту или две, но в остальное время он говорил, хотя уже и без прежней охоты. А вокруг царила темнота папоротникового леса и колдовство противоречивых мнений. И время бежало вперед с каким-то чрезмерным рвением. Чуть позже появился путь через лес, возникший перед мысленным взором Джорджа, а затем еще один путь — на маленькой карте, которую Сатья вырвала из журнала и повесила на стену.

Звуки и запахи джунглей поражали своим достоинством и величием, как, впрочем, и положено тем джунглям, которые располагаются в наиболее влажных областях человеческого сердца. Здесь тоже проходил путь, но о нем не знал никто, кроме Джорджа. Как жаль, что поток этих мыслей постоянно истощался и рядом не было океана, который мог бы баюкать его своими мелодиями.

Джордж полагал, что жизнь на дереве в неисследованных джунглях вместе с женщиной по имени Сатья будет омрачена отсутствием цивилизованных развлечений. Но, как оказалось, он ошибался. С наступлением второго вечера Сатья повела Джорджа на маленькую лесную поляну. Он не поверил своим глазам, увидев там симфонический оркестр в черных костюмах и белых бабочках. Музыканты располагались на пирамидальном подиуме перед многочисленной публикой, которая, вероятно, состояла из тысячи с лишним человек. Когда оркестр под управлением талантливого кондуктора, сэра Филиппа Почтенного, завелся и выехал на веселую кадриль, Джордж склонился к Сатье и спросил:

— Откуда здесь столько людей?

— Они живут в ближайших городах, — ответила она.

— Но я не видел никаких городов.

— Конечно, не видел. Джунгли слишком густые. Вот я и подумала, что пора познакомить тебя с нашими соседями.

— Так они действительно живут рядом с нами?

— Конечно. Некоторые из них обитают в сотне ярдов от нас.

Эта весть произвела на Джорджа неизгладимое впечатление. До сей поры он считал себя затерявшимся в странном утропическом мире, но теперь до него начинало доходить, что рядом жили люди, которым этот лес вообще не казался странным.

После сольного концерта публику пригласили на прием, который проходил в большом каменном зале. Это место находилось за пределами видимости Джорджа, и доступ к нему ограничивали не только джунгли, но и река, которая по причинам абсолютной необходимости была затемнена полосой тумана.

Заскучав на приеме, Джордж решил пройтись по берегу реки. Вода казалась настоящей, и это навевало на мысль о чем-то тихом и уютном. Он наслаждался, рассматривая небольшую рябь, которая тянулась к берегу серебристой гибкой лианой. Луна в третьей четверти сияла над головой, и огни селения кружились хороводом на водной глади. Композиция получилась неплохой — особенно ветхие хижины у самого берега. Их почтенная древность смягчала дикий ландшафт, внося какие-то доверительные и сентиментальные нотки.

Еще большую реальность этому месту придавал полицейский отряд, который приближался к реке под надзором сердитого офицера. В такой темноте Джордж не мог рассмотреть его знаков отличия, но полицейских было не меньше двадцати. Они старались двигаться бесшумно, и их выдавал лишь скрип кожаных поясов и топот ног, обутых в ботинки.

Внезапно Джорджу подумалось, что его могут по ошибке принять за дезертира. В последнее время его дурные предчувствия сбывались одно за другим, и поэтому он решил на всякий случай побеспокоиться о собственной безопасности. К тому же Джорджу не раз казалось, что он с давних пор виновен в каком-то тяжком преступлении, за которое полагалось суровое наказание. Возможно, полиция выследила его и теперь пыталась поймать, чтобы предать суду или даже трибуналу? И он будет полным идиотом, если позволит им это сделать.

Мысли о преступлении казались немного странными, но Джордж не стал отмахиваться от них — особенно в такой ситуации, когда он без труда мог подстраховаться, отступить в тень и подождать, пока полицейские, с их неясными намерениями, не пройдут мимо него.

Затаив дыхание, Джордж ждал в кустах. Его контроль над собой достиг столь небывалой степени, что он даже не дернулся и не вскрикнул, когда почувствовал прикосновение к своей руке.

— Кто здесь? — прошептал Джордж.

Ответа не последовало, но все окрики и приказы прошлого стремительно пронеслись в его воображении, и он вздрогнул, вспомнив о них. Хотя какая могла быть связь между тем и этим? И к кому он отсылал свой вопрос? Тем более что его никто не заставлял думать на такие темы. И более того, его не заботил результат. Пока Джордж тревожился лишь о следующем шаге.

— Вот это верно, — сказал ребенок. — Продолжай в том же духе.

Джордж глубоко вздохнул и сделал выдох. Внезапно он с горечью подумал о том, что большая часть его жизни была наполнена только этими вдохами и выдохами, новыми вдохами и новыми выдохами. А сделал ли он что-нибудь еще? Ребенок дернул его за рукав, и на Джорджа нахлынула волна беспомощности. Это чувство он помнил еще по старым временам, когда все считали его маленьким пришельцем со странно вытянутым черепом и глазами, которые сияли в темноте, если ему позволяли оставаться одному. Череда воспоминаний влекла его к проходу среди теней, но Джорджу не хотелось идти туда.

— Конечно, ты не хочешь.

— Ладно, и без тебя разберусь, что к чему. Неужели я должен говорить даже о том, что мне не хочется делать?

— Ты большой, но тупой. Конечно, тебе придется это говорить. А как же еще ты выразишь то, что находится в глубинах твоего ума? Хорошо, я объясню это другими словами. Допустим, ты начинаешь откуда-то издалека и говоришь, говоришь до тех пор, пока не натыкаешься на тему, которая тебе нравится. И раз уж тебе это действительно нравится, ты берешься за дело всерьез.

Джордж покорно следовал за ребенком. Темнота вокруг наполнилась тем бесконечным мраком, который можно встретить лишь за гранью привычной нам тьмы. И Джорджу не хотелось ошибиться. Куда они шли? Он не ведал цели и не знал пути. Его все дальше уносило в прошлое, и за этим прошлым уже проглядывали времена, которые стояли за пределами любого мыслимого времени.

— Посиди тут немного, — сказал ребенок. — Я скоро вернусь.

Джордж находился на углу двух улиц. Осознав огромную усталость, он опустился на бордюрный камень. Мимо него проносились машины, и они действительно были машинами — он почти не сомневался в этом. Джордж знал, что, пока он сидел здесь, ему не угрожала никакая опасность, потому что рядом проходили люди. Он больше не был одинок. Он только с виду казался одиноким. И поэтому Джордж сидел на бордюрном камне, ожидая перемен. Хотя на самом деле ничего не менялось. «Сколько мне здесь еще сидеть?» — спрашивал он себя. И тут же отвечал: «Сколько потребуется!»

И тогда, сидя на бордюрном камне, он вдруг увидел, как что-то блеснуло в воздухе. Предмет упал, и Джордж понял, что кто-то бросил ему на колени монету.

— Спасибо вам, сэр.

Неужели он докатился до милостыни? Ему бросали деньги, но разве он об этом просил? Джорджу не нравились вопросы такого типа. И он решил не нарушать ими покой небольшого, но заслуженного отдыха. Пусть события проносятся мимо одно за другим. Пусть они подмигивают ему и кивают, приглашая в путь. Он все равно будет сидеть на своем бордюрном камне. И никакая сила не сдвинет его с места.

— Вставай.

Это был голос ребенка.

— Спасибо, но мне и тут хорошо.

— Конечно, тебе хорошо. В том-то все и дело. Но ты должен перебороть это чувство. Вставай, Джордж! Нам надо кое-куда сходить.

Джордж неохотно поднялся на ноги. Он даже не знал, стоило ли ему вставать. Наверное, стоило. Иначе он навсегда остался бы здесь — одиноким, несчастным и униженным нищим. Джордж отряхнул штаны и пошел за ребенком.

Странно, но улица куда-то исчезла. Где же они тогда находились? В каком-то транспортном средстве, которое быстро мчалось по рельсам почти у самых крыш городских небоскребов. Таких домов он прежде не видел. Неужели ему придется проехать по всем остановкам, выполняя какие-то необходимые требования? Подобная перспектива его не прельщала, но, по крайней мере, он снова твердо стоял на своих ногах и мог двигаться куда-то вперед.

Но что его ожидало впереди, помимо усталости в ногах и истрепанной психики? Что это там маячило смутной полутенью? Неужели его словесный мешок?

— Нет, я не ваш, — ответил словесный мешок и с небольшой улыбкой в уголках своих складок повернулся к кому-то еще.

Эта наглая авоська даже не позаботилась описать того, к кому она повернулась, и поэтому Джордж остался в еще большем неведении, чем до встречи с мешком. И тут он ничего не мог поделать. Нет, поправил себя Джордж, кое-что он все-таки мог — например, пойти дальше.

А ландшафт менялся прямо на глазах. Джордж слышал голоса.

— Демографическая фраза.

— Беспридаточное склонение.

— Потерялся в других широтах.

— Слова за пределами знания.

Джордж с грустью думал о том, что такие же слова иногда произносил его словесный мешок, когда он бывал в хорошем настроении. Ему вспоминались те далекие годы, когда словесные мешки считались еще большой редкостью, и каждый, кто имел хотя бы небольшой запас слов, относился к ним с враждебностью и презрением. Хотя слова остались в принципе теми же. Однако в те времена Джордж их понимал, и они не казались ему такими странными. В них чувствовался вкус и какая-то специфичность. А теперь она, к сожалению, исчезла.

И что тут такого, сказал он себе. Исчезла — так исчезла. Неужели в этом есть что-то новое? Но налет искусственной бравады слетал с него, как пыль со словесного мешка, который переживал не лучшие дни. На какой-то миг ему показалось, что он сейчас зачахнет, рассыплется на куски и развеется по ветру. Но был ли тут ветер? Что-то продолжало с ним происходить — иногда медленно, а порой и с возраставшей энергий в ответ на неясно осознанные законы естества. Хотя это никуда не вело. И все же он шел. Он двигался вперед — вернее, продолжал идти. А что ему еще оставалось, как не продолжать?

Задом назад, кругами на окнах — туда, где собаки могут скакать верхом. Теперь он даже не понимал того, о чем говорил.

— А о чем он говорил?

Да, все начиналось опять — вечные вопросы, поиски без ответа, слова без конца и без смысла. Он попытался взять над ними контроль. Это превращалось в довольно хитрое блуждание вокруг.

Бессознательная словесная мельница продолжала вертеться даже после того, как они собрали урожай всех хороших слов и, наполнив словесные мешки, отправили их в мир. Дело принимало плохой оборот, и требовалось незамедлительное хирургическое вмешательство.

— Просто лежи, Джордж, лежи, — сказал хирург. — У нас нет времени на соблюдение всех правил.

Джордж попытался вскочить на ноги, но его удержали на месте ремни.

— Послушайте, док. Я передумал. На самом деле мне не нужна эта операция.

— Теперь слишком поздно, — ответил хирург.

Его маска на лице собиралась в складки, когда он загребал слова в совочек языка и выбрасывал их наружу.

— Тебе надо было подумать об этом заранее. У нас больше нет дороги назад. Мы должны ослабить давление в твоем мозговом мешке, потому что он переполнен до предела. По всей вероятности, после потери словесного мешочка ты так и не нашел способа эвакабуляции. Вот почему некоторые слова затвердели, спрессовались и начали давить на стенки кишечника. Их надо немедленно вывести наружу. Но не беспокойся, Джордж. Мы объясним тебе всю процедуру задолго до заблаговременного времени.

Он знал, что спорить было бессмысленно. Такие вещи, как эта, обычно делались во что бы то ни стало. Джордж молча наблюдал за анестезиологом, на голове которого белела светлая коробочка из-под пилюль. Тот, злорадно ухмыляясь, приближался к нему с тампоном, пропитанным снотворной эссенцией — почти магическим веществом, которое извлекали из одурманенных наркотиком коз.

— Расслабься, приятель. Положись на нас, а мы посмотрим, куда тебя отнести.

— У меня нет времени для объяснений, — зашептал ему в ухо голос маленькой девочки. — Но я послана, чтобы вывести вас отсюда. Вставайте! Вставай быстрее!

— Эй, минуточку, — возмутился он, и шепот Джорджа стал более настойчивым, когда эта невоспитанная девчонка вцепилась ему в рукав и потащила его туда, откуда пришла. — Я давно здесь не был, и мне не хочется никуда уходить.

— Не надо валять дурака, — ответила девочка. — Это слишком опасно. Вас и так тут избаловали сверх меры. Теперь же попрошу подчиняться приказам того, кто лучше вас знает о происходящих событиях. На все вопросы я отвечу вам позже.

В каком-то фигуральном смысле Джордж действительно валял дурака. Но что ему еще оставалось делать? Даже зная, что он сейчас занимается не очень правильным делом, Джордж не мог остановить этот процесс. Потому что нет ничего более дурацкого, чем дурак, который по дурости пытается не валять дурака.

Вступив в глухой и дремучий лес, Джордж увидел далеко впереди себя что-то блестевшее среди тысячи оттенков зеленого цвета. Он начал приближаться к этому предмету — сначала медленно и осторожно, шагая как тот, кому не дали никаких инструкций, а потом быстро и решительно, как подобало тому, кто заново обрел свою потерянную отвагу. Блестевшая вещь оставалась на своем первоначальном месте, тем самым убеждая Джорджа в том, что ему не придется исследовать блуждающие огоньки. По поводу последних он знал, что, пользуясь манящим и привлекательным видом, они бессовестно завлекали в лесную глушь всех тех, кто начинал ухаживать за ними. Но встреченная им блестящая штучка вела себя совершенно иначе. И хоть она помигивала в стиле блуждающих огоньков, ее положение в окружающей среде от этого не менялось.

— Тады лады, — сказал Джордж. — Щас мы позырим, чо тута таке.

Он и сам не понял такого резкого перехода на псевдоитальянскую диалектику — что, впрочем, было самой старой и жалкой отговоркой из всех, поскольку она возникла у него первой. К тому времени он находился неподалеку от объекта. Его шаги, сообразуясь с визуальным откликом, замедлились настолько, что он без труда замечал каждую новую деталь, которая раскрывалась по мере приближения. Джордж не любил спешить при первом знакомстве, и на этот раз он тоже не стал нарушать своих правил. Он подступался не спеша, бочком и как бы нехотя. Джордж решил не только обезопасить себя, но и чутко воспринять всю полноту мастерства нашего творца и спасителя, дабы, составив верное мнение, не вызвать в дальнейшем упреков и оскорблений.

И он действительно их не вызвал — то есть ни один творец не выбежал из кустов и не обругал его последними словами. Сделав еще парочку шагов, Джордж оказался на расстоянии вытянутой руки от того, что блестело.

Он мягко и нежно раздвинул лианы, за которыми, дразня несбыточными надеждами, скрывался загадочный предмет. А потом Джордж около минуты смотрел на бронзовую пластину, пяти дюймов длиной и двух с половиной дюймов шириной, на поверхности которой среди множества причудливых завитушек и росчерков виднелось слово «ВХОД».

— Ага! — сказал Джордж, ни к кому не обращаясь, поскольку в тот момент он был один. — Все, как я и думал!

И хотя Джордж вовсе так не думал, эти слова немного успокоили его. Они давали ему ощущение контроля над тем неизвестным, с которым сплелась его жизнь после того… Впрочем, он уже и не помнил, после чего именно. Но раз уж так происходило все последнее время, то можно было ожидать подобного и в будущем, которое, кстати, выглядело не менее странным и необъяснимым.

— Куда же ведет этот вход? — спросил у себя Джордж (он все еще имел полный карман цитат и поэтому находился в несколько безрассудном настроении — хотя и с оттенками осторожности).

Джордж еще раз взглянул на табличку или, вернее, перенастроил фокус, так как его взгляд, сорвавшись с выгравированных букв, непроизвольно кружил по их периферии. Под бронзовой пластиной дюймах в четырех-пяти, а то и всех шести он увидел другой металлический объект, который из-за недостаточности блеска не привлек к себе его внимания при первоначальном осмотре.

Присмотревшись и вновь подстроив фокус, а затем отодвинув одной (вероятно, правой) рукой очередную лиану и сопутствующую ей лозу, он увидел бронзовую дверную ручку.

И это, как он сразу понял, было неспроста. Дверная ручка под бронзовой пластиной! Дверная ручка… Но что же она открывала?

— Это вовлекает дальнейшее изучение вопроса, — пробормотал он и раздвинул в сторону еще несколько лиан и ветвей, используя теперь уже обе руки.

И тут он увидел, что ручка и пластина были закреплены на прямоугольном деревянном предмете, который до известной степени напоминал дубовую дверь.

— Это вовлекает дальнейшее изучение вопроса! — воскликнул Джордж.

А затем, не желая, чтобы его приняли за непросвещенного человека, он добавил:

— Мы вытащим эту тайну на свет летнего дня.

Его голосовые связки приятно резонировали. Предчувствуя что-то хорошее (хотя прежде он предчувствовал что-то плохое), Джордж осмотрел дверь — сначала напрямую, потому с других точек зрения, то есть с боков.

Стороны двери ни к чему не примыкали, и там не было ни стен, ни каких-то иных технологических конструкций, которые обычно назывались косяками. Джордж видел перед собой только дверь, и ее окружали деревья, заросли лозы и длинные лианы, по которым ползали различные насекомые, рептилии и мелкие животные. Между ветвей порхали две маленькие птички. Хотя, возможно, там порхало их не две и даже не три.

Двигаясь слева направо, он обошел вокруг двери, потом развернулся и еще раз обошел вокруг нее, но уже справа налево. Каждый раз, завершая круг, Джордж возвращался на то место, с которого начинал обход. По крайней мере, он считал, что это — то самое место. Впрочем, здесь трудно было говорить о чем-то наверняка, потому что заросли с обеих сторон двери выглядели абсолютно так же, как и остальная часть джунглей, — беспорядочным сплетением биологических организмов без точных и прямых углов.

Задняя сторона двери почти ничем не отличалась от передней. На ней не было бронзовых пластин и дверных ручек, но зато имелся листок бумаги, приколотый к древесине большой кнопкой из какого-то пурпурно-бронзового металла. На бумаге виднелась надпись, но Джорджу не хотелось читать ее сразу.

Слишком уж все казалось нарочитым и тенденциозным. Джордж подозревал, что эта надпись на задней стороне двери являлась приманкой в какую-то хитрую западню. Он не знал, что за люди установили здесь дверь, но, судя по отсутствию вещей, оставшихся после них, они принадлежали к очень древней и мудрой расе. Несмотря на долгие поиски, Джордж так и не нашел никаких пустых канистр, клочков бумаги и окурков сигарет. Его окружал лишь лес, безлюдный и безмятежный, и только Джордж попирал собою окружающий ландшафт.

Не желая признавать отсутствие выбора, он до последнего оттягивал решающий момент. Джордж понимал, что ему придется прочитать надпись на задней стороне двери и, возможно, нажать на дверную ручку. Если эта дверь откроется, он будет вынужден войти внутрь, потому что все уже было определено заранее, как в любой хорошей западне. Но что-то в нем бунтовало против подобных правил игры. Джордж знал, что, переступив через порог, он мог стать игрушкой в чужих руках. Иначе зачем эту дверь принесли сюда черт знает откуда? Конечно же, только для того, чтобы ловить неосторожных прохожих или даже нормальных осторожных прохожих, которые забредали в джунгли по своим неотложным делам, а потом нажимали на дверную ручку и становились жертвами того, что происходило с ними.

Вне всяких сомнений, эта же участь поджидала и его. Но, прожив жизнь по собственным правилам, он не желал подчиняться судьбе. И хотя Джордж не мог привести каких-то конкретных примеров своей независимости и свободомыслия, он ни разу не усомнился в том, что прожил жизнь как вольный человек. Неужели открытая дверь предвещала начало его рабства? Джордж не знал ответа на этот вопрос, но его переполняли неприятные предчувствия. В глубине души ему хотелось разрушить планы врагов, выйти за пределы своих немодных на вид возможностей и сделать что-то редкое, новое и неожиданное — то самое, что показало бы им всем, каким он был на самом деле.

Однако в голову ничего не приходило. Очевидно, Джорджу мешала эта дверь — эта чертова дверь с бронзовой пластиной и ручкой. Немного посвистев и пошаркав ногами, он решительно прочистил горло, резко шагнул вперед и как бы случайно положил ладонь на дверную ручку.

Сжав бронзовую ручку изо всех сил, Джордж повернул ее и толкнул от себя. Дверь открылась. Он, не торопясь, постоял несколько секунд у порога, потом украдкой взглянул на дверной проем и увидел перед собой ярко освещенное серо-коричневое пространство. Пока Джордж рассматривал открывшуюся перспективу, ему в голову пришла интересная мысль: а не пора ли возвращаться в джунгли? Конечно, в зарослях тоже имелись свои опасности, но там не было никаких сюрпризов. Ведь каждый знает, какие дела творятся в глухом лесу и что потом из этого выходит. Но открытая дверь, которая вела в серо-коричневое пространство… И все же она куда-то вела.

В джунгли он так и не вернулся. Ему не позволили уйти правила приличия. Джордж не помнил, что это были за правила, но у него мелькнуло несколько идей о том, чем они точно быть не могли. Одним словом, он не отступил перед лицом опасности. Да и никакое отступление ему бы тут не помогло. Рано или поздно Джорджу все равно пришлось бы переступить через порог, и он решил сделать это прямо сейчас, чтобы не мучить себя пустыми ожиданиями.

Джордж сделал два шага, потом три и переступил через порог.

Он повернулся, чтобы закрыть за собою дверь, но ее больше не было. Лес тоже исчез. Вместо зелени и древесных стволов Джордж увидел серо-коричневое место, значительно уступавшее в размерах даже самым маленьким джунглям.

Ему показалось — и позже эта догадка нашла экспериментальное подтверждение, — что он попал в комнату с серыми стенами и желто-коричневым полом. Несмотря на свои крупные габариты, комната не шла ни в какое сравнение с тропическим лесом. Ее низкий подвесной потолок коварно и ловко скрывал осветительные лампы.

Едва Джордж сделал шаг, чтобы осмотреть комнату, как на его плечо опустилась чья-то рука.

— Капитан! Я благодарю бога, что вы вернулись!

В комнате больше никого не было, и, следовательно, владелец руки обращался именно к нему.

— Да и я чертовски рад вернуться сюда, — на всякий случай ответил Джордж.

А что он мог еще сказать при таких обстоятельствах?

— Входите, сэр, и присаживайтесь в это кресло. Я всегда считал, что они совершили большую ошибку, отправив вас в Грохочущий мир. Могу ли я предложить вам выпить?

— А где мы сейчас находимся? — спросил Джордж. — И я вас немного не понял. Вы сказали Грохочущий мир или Хохочущий мир?

Мужской голос засмеялся:

— Зачем же вы так, сэр, шутите со мной?

— Минуточку, — оборвал его Джордж. — Как ваше имя?

— Я — Элдрич, сэр. Неужели вы меня не помните? Мы бок о бок сражались с вами в кусках невежественного жаргона, а потом с боями прорывались в бредовую несвязность.

Джордж даже представить себе не мог такую сложную трассу, и поэтому он наскоро состряпал вежливый ответ.

— Конечно, я помню вас, но не на самом деле — если вы только понимаете смысл этих слов. А смысл этих слов заключается в том, что, не имея ни малейшего желания показаться вам грубым человеком, я могу поклясться, что никогда вас прежде не видел.

— Я все понимаю, — ответил Элдрич. — Но не волнуйтесь, сэр. Вы не первый, у кого наблюдается частичная амнезия после прохождения через Глянцевый интерфейс. Небольшой отдых, и вы будете в полном порядке.

— Глянцевый интерфейс? Что это такое?

— Вполне обычный интерфейс, но в особой ситуации, — ответил Элдрич. — Назван так по имени Антона Глянца, изобретателя глянцевого эффекта. Надеюсь, вы не забыли об эффекте Глянца, сэр?

— Ну что вы! Как можно! — ответил Джордж, поскольку ему показалось, что он потеряет лицо, если признается в своем незнании эффекта Глянца.

Элдрич повел его в комнату. Усадив Джорджа в удобное кресло, он подошел к бару и смешал для них два коктейля. Желтая жидкость клубилась красными завитками в высоких зеленых бокалах. Джордж отхлебнул и нашел во вкусе приятную свежесть липы, смягченную какими-то другими компонентами, которых он не мог определить.

— Так уже лучше? — спросил Элдрич. — Расслабьтесь и насладитесь этой передышкой. Мне не хочется подгонять вас, Джордж, но я надеюсь, что вы вскоре сделаете свое нормальное перемещение.

— Да, думаю, мне это удастся, — ответил Джордж.

— Как скоро вы будете готовы? — спросил Элдрич. — Мне тоже не хочется никакой спешки, но, если у вас есть какая-нибудь идея, я мог бы внести изменения в инструктаж наших групп. Впрочем, вы и сами знаете, насколько это важно.

— Да, конечно, я знаю, — ответил Джордж. — Послушайте, а почему бы вам не поместить меня в следующий эпизод? Например, с постелью и подушкой.

— Что вы сказали?

— В следующий эпизод.

— А мне показалось, с постелью и подружкой.

— О нет! Нет!

— Да, наверное, это не то, что вас интересует. Я должен был догадаться.

Элдрич задумчиво потер ладонью лоб, сделал дюжину шагов по комнате и вдруг резко развернулся на каблуках, поворачиваясь к Джорджу. Прямо как танцор.

— Джордж! Неужели произошло что-то непредвиденное?

Джорджа встревожила эта беспричинная паника в голосе Элдрича. Вскинув руки, тот замер в нелепой позе. Его лицо выражало явные признаки дикого страха.

— Нет, Элдрич, — ответил Джордж. — Все в полном порядке.

Его уже начинала раздражать неправильная постановка сцены. Это он, а не Элдрич нуждался в ответах и утешении. Это он, черт возьми, вернулся из Грохочущего мира и, несмотря на усталость, готовился выполнить еще одно перемещение. Но Элдрич совсем расклеился, и Джорджу было неловко оставлять этого симпатичного парня в таком нелицеприятном состоянии.

— Спокойно, Элдрич. Тревожиться не о чем.

— И вы не заметили ни одного проникновения? — спросил Элдрич.

— Ни кусочка, — ответил Джордж, хотя и не знал, о чем говорил его собеседник.

— И даже легкого перекрытия слоев?

— Вообще ничего.

— Вы в этом уверены?

— Послушай, приятель, — произнес Джордж. — Минуту назад я вернулся из Грохочущего мира. Но это еще не значит, что я, как какой-то отупевший идиот, не смыслю в делах, которые тут происходят. Не было никаких перекрытий, понимаешь? И уж тем более — проникновений!

— Надеюсь, вы правы. Но Хайнберген предсказывал…

— Забудь о Хайнбергене, — оборвал его Джордж. — Садись. Я сделаю тебе что-нибудь выпить. А потом ты расскажешь о моем новом задании.

Элдрич сел.

— Но что именно вы хотите узнать о вашем задании? — спросил он, и в его голосе появились нотки подозрительности.

— Ладно, забудь об этом, — сказал Джордж. — Я и так о нем все знаю. Просто мне хотелось поддержать беседу, пока ты не успокоишься и не поймешь, что у нас все в полном порядке.

— Так, значит, вот в чем дело? — спросил Элдрич.

— Ну конечно, — ответил Джордж.

— Как это мило с вашей стороны. Знаете, Джордж, вы всегда казались мне очень сильным и мужественным человеком. Вот почему, наверное, Цедулла так расстроился, когда понял, что вы ушли в Грохочущий мир. Я хотел сказать, что он полагался на вас, Джордж, хотя и скрывал от нас свои чувства. Да что там! Мы все полагались на вас.

— Ладно, хватит об этом, — произнес Джордж, немного смущаясь от признания своих заслуг и, как всегда, ничего не понимая. — Значит, Цедулла расстроился?

— Да, но ведь он расстраивается по любому поводу. Идемте, я покажу вам ваши апартаменты.

Он вывел Джорджа из комнаты с серыми стенами, и они вышли в длинный коридор, который занимал довольно долгий промежуток времени. Идеальную тишину нарушали только их шаги, приглушенные мягким ковровым покрытием.

— Мы решили разместить вас на прежнем месте, — сказал Элдрич. — Подготовка к полету еще не завершена, и вы можете немного вздремнуть и освежиться.

Элдрич остановился перед дверью, обозначенной буквами М и Ж. Он открыл ее, и Джордж увидел небольшую гостиную, за которой через открытую дверь просматривалась спальня. На стене имелось окно. Оно открывало вид на широкую зеленую лужайку с каймой деревьев по бокам. Чуть дальше начинались горы с синими полосками расщелин.

— Довольно мило, — сказал Джордж и, подойдя к окну, окинул взглядом панораму. — Что это за горы?

— Те, которые нарисовал для нас художник, — ответил Элдрич.

— Но какие именно? Он же, наверное, имел в виду вполне конкретную горную гряду?

Элдрич, немного подумав, пожал плечами.

— Для вас выделили небольшое космическое судно, — сказал он, прочистив горло. — Мы отправляем вашу ракетку через час. И, я думаю, воланчики тоже. Пока у нас тут действительно все спокойно, хотя на самом деле это только так кажется.

— Вы хотите сказать, что все это нереально?

— О какой реальности здесь вообще можно говорить? — ответил Элдрич. — Мы находимся в пространстве РБ2, и со всех сторон нас окружает мрак небытия.

А девочки были просто замечательные, подумал Джордж. Он знал, что в этой конфигурации, заново сплетенной пауком, ему не полагалось иметь такие мысли, но старая привычка брала свое. Впрочем, возводя бункер для негативных мыслей, мы тем самым лишь увековечиваем то, что нам хотелось бы спрятать и зарыть подальше в рассыпчатой почве благих намерений. Вот почему этот самонадеянный Паук, считающий себя единственным рассказчиком всех историй, осмелился присвоить теперь его голос и оплел липкой пряжей те коридоры, которые почти наверняка вели к фатальной аритмии. А как же женщины на берегу? Нет-нет, подумал Паук, мы покончим со всем этим! Мы просто прервем сейчас историю — гордую и отважную историю о прежней расе и людях, которые жили задолго до того, как пауки захватили власть над планетой. Джордж, соберись же, черт возьми! Своими мыслями об их кругленьких попках ты искажаешь всю величественность моих мыслей.

— Прошу прощения, — ответил Джордж, — но из-за энергетических проблем я не могу выйти на напридуманный вами берег. И раз уж так получилось, то почему бы вам не взяться за это дело самому и не оставить меня в покое?

— Это невозможно, — сказал паук. — Они разрушаются от моих прикосновений — даже от намека на прикосновение. Они разрушаются еще до того, как мне удается приблизиться к ним и объяснить, что им нечего бояться. Вот почему старый банк мыслей не может позволять перенастройке унести тебя прочь, и вот почему у нас ничего не меняется.

Перевалив через вершину холма, Джордж увидел большой каркасный дом, окруженный цветочными клумбами. Среди ярких незнакомых цветов он узнал лишь черствые голубые незабудки и маленькие бутоны красноносой герняни. Этот дом, с белыми ситцевыми занавесками и могучими вязами, казался удивительно знакомым и близким. Джордж не помнил его, но продолжал идти по длинной тенистой аллее. Небо тонуло в глубокой и невероятной синеве, которая встречалась только в снах. В воздухе звенели птичьи песни. Солнечный свет отливал золотом в завитках колючей проволоки, прораставшей на зеленых кустах живой ограды. Рядом высились стройные решетчатые деревья, которые во многих областях Вселенной назывались вышками.

Передняя дверь запиралась на простой крючок. Джордж приподнял его и вошел в дом. Он оказался в скромной гостиной, которая своей клейдсдельской софой[62] и камином в стиле Эймса напоминала добрые времена предыдущей эры.

Джордж нерешительно остановился у окна. Он не знал, что ему делать дальше, а вокруг не было никого, с кем бы он мог поговорить. Пройдя по разлапистому ковру с яркими узорами змей и подков, Джордж подошел к лестнице, которая вела на второй этаж. Где-то вверху светился квадратик света. Он начал медленно подниматься по неосвещенным ступеням, стараясь наступать на каждую из них, а не перескакивать торопливо через две и не нестись как угорелый через три-четыре. Когда ступени закончились на лестничной площадке, он зашагал по узкому коридору, который тоже показался ему чем-то знакомым. Но разве такое возможно? Он не мог знать коридор, в котором ни разу не был, — это же понятно каждому, верно? Однако Джордж сомневался во всем. Вот почему он продолжал идти до тех пор, пока не дошел до конца коридора. Дверь слева от него оказалась открытой, и он заглянул в нее. В комнате стояла железная кровать, застеленная большим стеганым одеялом, на котором колосилась вышитая пшеница. Рядом виднелись два стула с прямыми спинками и старомодный комод на изогнутых ножках.

Пока он размышлял о том, что ему делать со всем этим, снизу послышался голос. И голос звал его:

— Джордж! Ты внутри?

— Ах ты, моя радость! Спускайся вниз и обними покрепче свою тетушку Тез.

Джордж торопливо вышел из комнаты и спустился по лестнице. Вернувшись в гостиную, он увидел там маленькую пожилую леди с седыми волосами, уложенными в пучок. По всей вероятности, это и была его тетушка Тез. Хотя еще минуту назад Джордж даже не подозревал, что у него имелась какая-то тетя.

— Что же ты так долго не возвращался? — с упреком сказала она. — Мы тут тебя заждались — я, дядя Терри и твои кузены Энди и Слим. Представляю, как они обрадуются, увидев тебя!

— А где они сейчас? — спросил Джордж.

— Пошли в сарай, повалять в грязи свиней, — ответила тетя Тез и весело засмеялась. — Ступай на кухню, Джордж. Тебе повезло, потому что я решила испечь персиковый пирог. Твой любимый, если ты не забыл.

Он сел за кухонный стол. В открытое окно влетал веселый легкий ветерок. Выглянув наружу, Джордж осмотрел ландшафт, который уже покрыли длинные вечерние тени. Не заметив сарая, он решил, что хозяйственные постройки, очевидно, находились с другой стороны дома.

Тетя Тез суетилась вокруг плиты, выпекая фруктовый пирог из иррациональных чисел и глухих фонем. И те и другие по виду напоминали куриц, причем первые все время озабоченно кудахтали, а вторые притворно прислушивались к ним. Они откладывали маленькие коричневые яйца с тонкими зелеными полосками, которые можно было рассмотреть только с очень близкого расстояния. Где-то за домом раздавалось тихое мычание свежескошенного сена. Подернутая дымкой летняя тишина нависала над миром, как плотная вуаль, лишь иногда приоткрывая уголок и пропуская жалобный крик козлодоя.

На Джорджа нахлынуло непередаваемое чувство целостности, и он ощутил себя куском огромного мироздания. Но вслед за этим пришло ощущение раздробленности, а затем и рассыпчатости, когда он тщательно прожевал тот ломтик пирога, который ему вручила тетушка Тез. Крошки фонем пищали и хихикали у него во рту, что казалось не совсем верным, но и не таким уж неправильным. Цветочный чай с фруктовым пирогом сменился одним из тех чудесных вечеров, которые время от времени опускались на эту и другие древние страны во время магнитных бурь. Тут и там за окном мелькали большие пернатые птицы.

— Это грязнокрылые лебеди, — ответила тетушка Тез в ответ на его вопрошающий взгляд, полуприподнятые брови и руку, повисшую в воздухе в вопросительном жесте. — Люди считают их предвестниками бед и правильно делают, можешь мне поверить. Но тебе незачем тревожиться, мой мальчик. Они тебя здесь не найдут.

Джордж почувствовал себя очень маленьким. Однако его тревога, источавшая запах чизбургера, вполне соответствовала размерам взрослого человека. Между тем он давно уже планировал выпустить одного из своих голубков, и вот теперь это время настало.

Внезапно на проем открытой двери упала тень, а следом за ней и небольшой угловатый мужчина, одетый во все ржаво-коричневое и серое. К его голове прижималась помятая шляпа; через плечо свисал истрепанный дорожный мешок.

— О-о! — воскликнул он. — Могу ли я спросить, мне тоже это надо слушать?

— Мне-то ведь надо, — ответила тетя Тез.

Повернувшись к Джорджу, она представила ввалившегося мужчину:

— Это Пьер Дунчик, наш французский наемник. Он выполняет у нас всю грязную работу. Разве ты не помнишь его, Джордж?

Джордж его не помнил, но он не хотел, чтобы об этом кто-то узнал.

— Привет, Пьер, — сказал он.

Французский наемник снял шляпу. Его засаленные серые волосы беспорядочно рассыпались по плечам, но затем, оценив расстояние до пола, быстро прилипли к воротничку костюма.

— А-а, кого я вижу! — произнес Пьер. — Молодой хозяин вернулся из Грохочущего мира, верно?

— Да, я был в отъезде, — ответил Джордж. — Мне пришлось поскитаться в далеких местах. И я многое повидал — не помню точно, раз или два. Но нет ничего лучше возвращения домой.

— Да, это, наверное, здорово, — сказал Пьер. — Я ведь помню, как часто ваш дядя говорил мне одно и то же: «Эй, Пук!» Это он так называет меня в кругу семьи. «Ну что, Пук, ты не знаешь, сколько майских жуков уже улетело с той поры, как с нашей шеи свалился Джордж?» А я ему: «Пару полных горстей, продувная бестия». Очень уж нравится вашему дядюшке, когда я называю его таким образом.

— Да, он действительно это любит, — подтвердила тетушка Тез. — Даже странно, что ты, полукровка, находишь для нас такие точные и полные определения.

— Так ведь это все не с куста падает, хозяюшка, — ответил Пьер. — А вы, Джордж, надолго к нам или как?

Джордж об этом еще не думал, поскольку всего лишь несколько минут назад у него и в мыслях не было заходить…

Его размышления часто велись автоматически, то есть независимо от воли Джорджа. Но он не желал становиться объектом каких-то опытов над простыми людьми. Неужели им не хватало для этого других беспомощных созданий? «Мы не гордимся нынешним положением дел, но так надо». Да, наверное, так надо, но будет ли этому конец?

И еще Джорджа интересовала цель, ради которой его подвергали таким мучениям. Он всегда размышлял об этом в те странные мгновения, когда пламя внутри угасало, когда звуки вызывали лишь раздражение и когда никто не появлялся, даже если включался свет.

В такие минуты тело изгибалось в поисках опоры и прочих удобств. Тоска, сжатая до критической массы, требовала выхода. Наступал кризис, и фразы теряли свой очевидный смысл. Они выплескивались наружу в свободном контексте, словно порванные клочья незавершенных сюжетов. Вот какую ясную и очевидную картину он видел теперь перед собой.

Потом появились экс-монарх Франции, комичный официант Эдди, Мартина с разбитым от горя сердцем и все остальные. Они с трудом выбирались из чернового наброска, пытаясь создать какую-нибудь сцену. Это было ужасное зрелище для чуткого и отзывчивого сердца мужчины. Вдали уже виднелись хорошие и плохие дни, но сама картина все больше превращалась во что-то ужасное и смятое…

Джордж резко выпрямился и осмотрелся по сторонам.

Его едва не уговорили взять то, что они раздавали как месть и награду в горных святилищах — в местах, куда метафоры удалялись для весеннего очищения; в местах за радугой, которые не желали раскрывать себя людям. И эти места не могли быть известными, потому что о них знал каждый. Вот какие там были места.

Джордж понимал, что это только начало, и здесь намечалось нечто большее, чем встреча идей. Что-то уже пробивалось вовне. «Эй, ты, не заслоняй меня, мать твою!» И оно порождало ужасное беспокойство.

Формы вещей скользили на коньках, перескакивая от одного образа к другому. «Джордж, ты нас слышишь?»

— Да, я вас слышу, — ответил Джордж. — И мне очень жаль, что все закончилось так плохо. Я же им говорил, чтобы они никогда не будили меня таким образом.

А вас, наверное, интересует, что будет впереди. Это то, что мы все сейчас увидим.

Сцена по-прежнему пыталась пробиться из наброска. Но потом она выдохлась окончательно и откинула копыта. Мертворожденный сюжет, незрелый плод воображения. Утрите слезы, господа. «Джордж, ты все еще там?»

Джордж захихикал. Он так здорово спрятался в куче простыней под кроватью, что они никак не могли его найти. Это было то самое место. И он знал, что здесь ему ничего не грозит.

— Я, конечно, извиняюсь, но, может быть, поиграем вдвоем?

Джордж поднял голову. Он не ожидал услышать здесь другой голос. Они ему об этом ничего не говорили.

— Кто вы? — спросил Джордж.

— Зовите меня Коломбиной, — ответила она. — Я из балетной массовки и в настоящее время ожидаю роль. А вы, случайно, не актер?

— Я главный герой, — не без гордости ответил Джордж.

Ему не хотелось использовать этот аргумент так рано — ну да и черт с ним. Если имеешь какой-то запас, лучше всего его когда-нибудь истратить.

Место, в котором они находились, обладало признаками чего-то необычного. Однако, несмотря на определенное своенравие, оно еще не стало очевидным. Никто из них не знал, какие последуют указания и что произойдет дальше. Последнее вообще держалось в полном секрете.

Джордж решил немного рискнуть на этой стадии дел и внести со своей стороны небольшое предложение. Как следует взвесив целесообразность такого поступка, он сказал себе: «Да, черт возьми! А почему бы и нет?»

Однако мысль уже путалась в лабиринтах гамбургера высокой степени защиты. Они искали способ вломиться в его схему. Они даже использовали длинноносые щипцы, которыми тыкали его, сопя и фыркая от презрения. Конструкция выгибалась и изворачивалась. Прозрачный желтый сок вытекал из множества порезов, нанесенных газонокосилкой. Но они не давали нам пути для дальнейшего самоунижения, и поэтому мы из последних сил боролись за свою свободу.

Тем вечером тетя Тез приготовила на ужин песочное печенье, булочки из гальки и отбивные из отбитых кусков скалы. Пьер устроился в конце стола — специально для того, чтобы подбрасывать Пятну то один кусочек, то другой. Пятно, появившееся под его стулом, все дальше вытягивало изогнутый желтый язычок.

— Знаешь, Джордж, — сказала тетушка Тез, — я хочу, чтобы ты завтра встретился с другом нашей семьи.

— А кто он? — спросил Джордж.

— Он доктор исторических наук, и мы называем его Инопланетным Историком.

— Хорошо, — сказал Джордж с едва заметным оттенком живости, хотя он еще не понял, как ему отнестись к намеченной встрече. — Так кто же он, этот Инопланетный Историк?

— Ладно, Джордж, я не буду скрывать от тебя правды, — произнесла тетя Тез. — Мне не хотелось лишать тебя удовольствия, которое ты можешь получить от встречи с ним.

— А вы уверены, что я получу удовольствие? — спросил Джордж. — Пусть вас не удивляет мой вопрос. Мне просто хочется знать, что вы подразумеваете под этим термином.

Вот теперь все, как надо. Это, между прочим, моя реплика, а то, что вы прочитаете дальше, будет относиться уже к мыслям Джорджа и его настроению, которое менялось с каждым днем. Ему почему-то не хотелось думать о встрече с Инопланетным Историком, но он не мог не думать об этом. Мысли о предстоявшей встрече терзали его целый день и сбивали концентрацию внимания, которая требовалась для выполнения домашней работы — например, для выкапывания Анютиных глазок. Анюту обычно откапывал Пьер, и это была кропотливая работа, во время которой приходилось долбить землю ломом, копать ее лопатой и разрыхлять мотыгой. Длинная рукоятка мотыги из ценной породы полированного дуба имела два нароста, за которые ее обычно и держали. Иногда использовались мотыги с тремя наростами, но за отсутствием трехруких людей…

А потом день прошел. Кур загнали во двор; петух важно взлетел на крыльцо и поставил там свою именную печать, после чего их пастух устало поплелся домой. На землю легла тишина, облака закрыли солнце, и слабый ветерок, поднявшись, вновь опустился вниз. В тот день Джордж часто отмечал подобные нестыковки.

Однако в последующих сценах и эпизодах мы увидим Джорджа за работой в поле; в заботах о странно раскрашенной и рогатой скотине; в беседах с большой албанской свиньей. Он трудился до седьмого пота, который ему удалось смыть, нырнув в небольшой ручей, протекавший перед белым домом, построенным прямо посреди сельскохозяйственных угодий.

На закате все отправились к куче камней, которые благодаря своей любопытной форме считались религиозной святыней этих мест. Тени скручивались и сплетались среди древних развалин. Могучие дубы зевали черными дуплами, и между ними блуждали жуткие зеленые и розовые огоньки.

И тогда наступила ночь, и пришло время последний раз напиться, перед тем как принять неизбежный укол. А потом в постель, и живо!

Прилетели сны, помахивая крыльями противоречий. Но мы пока не будем исследовать их, поскольку они займут свое достойное место в следующем цикле лекций. Поэтому, переходя непосредственно к рассвету, мы пропустим остаток ночи — тем более что в ней не было ничего интересного. Хотя, знаете что? Давайте пропустим и рассвет. Все равно Джордж думал только об одном: о встрече с пришельцем.

На следующее утро, яркое и раннее, но не такое уж и раннее, чтобы там не хватило места для нескольких чашек кофе, в дом пришел Инопланетный Историк.

До нас дошло несколько описаний Инопланетных Историков. К сожалению, ни одно из них не является точным, потому что пришельцы имели текучую форму. Например, Историки меняли свои взгляды и остальные части тел почти с той же регулярностью, с какой мы трансформируем наше настроение. А надо сказать, что Инопланетный Историк тоже имел гамму чувств и его форма часто отражала их состояние.

Тем утром он находился в слегка неуверенном настроении, и это отразилось на его формах соматотипа. Он долго не мог решить, в каком образе явить себя миру. Выбрать что-нибудь античное, аскетическое, с вытянутым носом и поджатыми губами? Или, наоборот, что-то яркощекое, улыбчивое и общительное? А что, если попробовать какую-нибудь новинку? Допустим, взять две головы с разными на вид физиономиями. Или лучше вообще без физиономий. Пустые лица! Это всегда воспринималось как хорошая шутка и хороший тон.

Пока Инопланетный Историк примерялся к различным формам, тетя Тез представила гостя.

— Любезный друг, я хочу представить вам Джорджа, моего племянника и очень хорошего мальчика, хотя мне и самой в это часто не верится.

— Очень рад познакомиться, — ответил Джордж.

— Деге Ерат, — произнес Инопланетный Историк.

— Не понял?

— Это традиционное торжественное восклицание, которое используется склеротиками планеты Аделдис.

— А-а, — ответил Джордж. — Я этого не знал.

— У вас не было причин знать об этом.

— Да, думаю, не было.

— Вы тут поговорите друг с другом, а я займусь делами, — сказала тетя Тез.

Она вернулась в дом. Подходило время ставить ловушки на ячменные оладьи, которые грызли мебель и превращали все в муку.

— Вот такие дела, — произнес Джордж, когда они остались одни на заднем дворе за маленьким переносным столом для пикников — почти у самых кустов черной смородины, но относительно далеко от сливового дерева.

— Да, можно сказать и так, — ответил Инопланетный Историк.

В конце концов он решил превратить себя в очень высокого двучленного мужчину, с розовыми глазами и зеленоватым цветом кожи.

— Вы, как я понимаю, с Земли? — спросил он.

— Как вы догадались?

— По выражению недоумения. У вас, землян, это получается просто превосходно.

— Да, мы в этом часто практикуемся, — сказал Джордж. — А могу ли я спросить у вас, что здесь делает Инопланетный Историк?

— Историю, — ответил пришелец. — Жестокую владычицу наших судеб. В принципе мы знаем, каким образом должны складываться события. И универсальная история всего бытия написана давным-давно. К сожалению, жизнь не желает копировать ее в скромной и соответствующей манере. Вот почему мы, Инопланетные Историки, вынуждены вмешиваться в ход эволюции и расставлять все по своим местам.

— Неужели? — спросил Джордж.

— Да, — ответил Инопланетный Историк.

— Но почему вы тогда сидите здесь?

— Из-за вас, Джордж. Только из-за вас.

— Из-за меня? Неужели со мной что-то не так?

— Хорошо, что вы сами догадываетесь об этом, — ответил Инопланетный Историк. — Джордж, вы все время находитесь в самом себе и, вероятно, не понимаете, какое впечатление производите на окружающих. Скажите, вам не кажется, что вы все время блуждаете вокруг да около? Вам не кажется, что большую часть времени вы вообще ничего не делаете?

— А разве это плохо?

— Это было бы неплохо для незначительного и второстепенного персонажа. Но вы здесь главное действующее лицо!

— Я главное лицо? — с испугом спросил Джордж. — Вы в этом уверены?

— Конечно, уверен, — ответил Инопланетный Историк. — И все это время вы палец о палец не ударили.

— Что же нам теперь делать? Я полагаю, у вас есть какие-то соображения по этому поводу?

— Кое-какие идеи у меня действительно есть, — сказал Инопланетный Историк. — Но перед тем как приступить к решительным действиям, нам не мешало бы промочить горло.

George and the Boxes. 1995 by Robert Sheckley.

(переводчик Сергей Трофимов)

История пятая

Семь молочных рек с кисельными берегами

Там были две двери, и сначала я решил идти в правую — так, без всяких на то причин, просто потому, что надо же войти в какую-нибудь, а обе двери казались мне совершенно одинаковыми, и ни одна не сулила чего-то особенного. Но когда я подошел поближе и мой угол зрения изменился, я заметил третью дверь, ранее скрытую за изгибом стены, в которую они все были вделаны. Эта дверь находилась справа от выбранной мной вначале и теперь превратившейся в центральную.

Эта третья дверь появилась столь неожиданно, что вызвала у меня некоторое беспокойство. Я ведь и без того чувствовал себя выбитым из колеи. Путешествие после отбытия с КОЛУМБА было долгим и утомительным, а тут еще та печальная история с МОРТОМ. Указатели, попадавшиеся мне в пути, имели какой-то двусмысленный характер. Никогда ведь не уяснишь себе истинного значения того или иного знака, пока уже не будет поздно что-либо изменить. Мой рюкзак был тяжел, набит всем необходимым для путешествия, а также дюжиной или даже больше вещей, в которых, возможно, нужды никогда не возникнет, но которые вряд ли найдешь, если такая нужда появится.

Когда отправляешься в путешествие, то фактически засовываешь в рюкзак всю свою жизнь, только в миниатюре, а вовсе непросто то, в чем наверняка нуждаешься, ибо никто с уверенностью не может сказать, что именно является жизненно необходимым. Поэтому берешь то, что может понадобиться, или то, что ты надеешься использовать, или то, без чего боишься оказаться. Неудивительно, что лямки врезались мне в плечи под той тяжестью, что висела у меня на спине.

И умненькая маленькая машинка-чепушинка ГЛИННИСА, которую я захватил в последнюю минуту, вылезла из своей мягкой обертки и теперь вгрызалась в меня как раз где-то в районе бедра. Однако останавливаться и перепаковывать рюкзак мне сейчас не хотелось, поскольку вход в Фокис лежал прямо передо мной за одной из этих трех дверей. Подойдя к ним, я пригляделся, но отнюдь не пришел в восторг от того, что увидел. Между ними не было никаких различий. Возможно, даже не имело значения, в которую из них я толкнусь. Или все-таки имело? Я вспомнил совет СЕСИЛИ: бойся очевидного! Тогда-то я глубокомысленно кивнул, но теперь, хорошенько подумав, понял, что будет весьма и весьма затруднительно определить, в чем именно заключается эта самая очевидность, а еще труднее — уяснить, как избежать грозящей опасности. Мое решение храбро шагнуть в центральную дверь стало слабеть, и я обругал присущую уму склонность к сомнениям, которая заставляла меня снова и снова возвращаться к проблеме выбора. Что-то в этом роде уже происходило со мной во время краткого знакомства с МОРТОМ, и я поклялся, что оно послужит мне уроком. Но как подобное намерение должно отразиться на ситуации с тремя дверями?

Думаю, я мог бы еще долго торчать перед ними с режущим плечи рюкзаком и машинкой-чепушинкой ГЛИННИСА, впившейся в мой бок, да еще с громким бурчанием в желудке. Самая примитивная часть моего мозга безоговорочно знала, что желудок не получит ни крошки еды, пока я буду колебаться на пороге входа в Фокис. Поэтому я рванулся к центральной двери, но в последний момент вдруг изменил направление рывка и, без всякой на то причины, вошел в левую дверь.

Первое, что я увидел, пройдя в нее, были фламинго. Целых три штуки — белые и розовые шары из перьев, с длинными кожистыми сгибающимися назад ногами внизу и такими же длинными змеевидными шеями наверху, снабженными маленькими плоскими головами и изогнутыми черными клювами. Два фламинго занимались чем-то, что показалось мне состязанием в остроумии, но что могло быть и просто брачным танцем; оба громко орали и ширяли друг друга головами, совсем как дуэлянты — шпагами. Третья птица — крупная и окрашенная в оранжевые тона, не обращала никакого внимания на происходящее. Она опустила голову к самой поверхности мелкой лужи, в которой стояли фламинго, и делала ею какие-то движения, вызывая появление на воде множества пузырьков. Я подумал, что она вспугивает со дна мелкую водяную живность, но чтоб птица что-то глотала — не видел.

Тысячи мыслей бились в моей голове, одна причудливее другой, и я с радостью ретировался бы через ту же дверь, окажись она на месте. А ее, разумеется, там не было. В Фокис ведут односторонние двери, и вам предстоит пройти весьма сложную и утомительную процедуру, прежде чем вы обнаружите выход.

Я, конечно, был весьма далек от желания уйти, поскольку только что прибыл. Снова поглядел на фламинго, и мне тут же пришло в голову вполне вероятное объяснение: это декоративный птичник, которые часто устраивают у входа в общественные здания, а причина того, что я оказался внутри его, заключается в том, что я выбрал неправильную дверь — служебную, которая и занесла меня в самую середину птичьего двора. Итак, я совершил ошибку, но не очень серьезную, размышлял я, а следовательно, несколько шагов выведут меня из контакта с птицами (разумеется, с мокрыми ногами) и вернут на дорогу, ведущую в глубь приемной зоны.

Выйдя на верную тропу, я первым делом оглянулся по сторонам, дабы убедиться, что никто не оказался свидетелем моего faux pax[63], и не потому, что боялся наказания, а просто никому неохота оказаться в дурацком положении, только что попав в незнакомое место.

И тут загремела музыка — волынки и барабаны, а в коридоре появилась группа людей в разноцветных ярких костюмах — красных, зеленых и черных. Один дудел на волынке, другой выбивал дробь на малом барабане, а остальные, судя по их изящным движениям, водили нечто вроде хоровода, но при этом все время делали шажки в сторону, что неизбежно приближало их ко мне. Танцоров было четверо — две женщины и двое мужчин. Мужчины били в бубны, а женщины щелкали кастаньетами.

Я отступил, чтобы дать им дорогу, но стена за моей спиной вдруг рассосалась, и оказался на обширном открытом пространстве под чистым небом (или хорошей подделкой под него). Почва под ногами имела красноватый оттенок и была утоптанной, сухой и твердой. Несколько деревьев с почти горизонтальными ветвями и пыльной серо-зеленой листвой стояли неподалеку, а вдали я мог видеть иззубренный абрис черно-синих гор. У меня едва хватило времени, чтоб поразиться быстроте появления и точности изображения симуляционной картины, как появилась большая группа людей, вошедших сюда откуда-то оттуда, где они были раньше. Это были чернокожие, некоторые в плащах из шкуры леопарда, тогда как другие — в блестящих черных костюмах, напоминавших вам о прошлом веке. Танцоры уже начали свое представление, а пришельцы наблюдали за ними с удивлением, но, я бы сказал, без особого интереса. Откуда-то издалека до меня доносились глухие гулкие удары — вероятно, в барабаны, — и нежные звуки похожих на флейту инструментов.

И в этот момент прямо рядом со мной возник Лу. Он появился так неожиданно, что я даже не заметил, откуда он подошел. Лу носил спортивную рубашку с ярким кричащим узором, бежевые прекрасно отглаженные слэки и украшенные орнаментом мокасины на маленьких ногах, которыми, как я помнил, он жутко гордился.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Ты что, собираешься торчать тут целый день, глазея на эту свадебную вечеринку? Мне кажется, тебя на нее не приглашали, разве что у тебя есть связи, о которых я не подозревал. Для твоего сведения: это король Салупса — пост наследственный, но номинальный и не имеющий реального значения, а толстяк, что стоит рядом с ним и разговаривает весьма грубо, — его премьер-министр… или как его там, на их родном языке. Кас Дезайр, кажется. Я ведь когда-то понахватался геульского, когда командовал торговой факторией на Оримбе. Я рассказывал тебе о тех временах? Не важно, к нам все равно уже идут молодые воины. Думаю, для тебя самое времечко послать им вежливую улыбку, скрестив руки над головой, чтоб выразить дружелюбие и поскорее убраться отсюда ко всем чертям.

— А как насчет тебя? — спросил я.

— Полагаю, против меня они возражать не станут, — ответил Лу. — Вообще-то меня тут нет; то, что ты видишь, — интерпроекция. Со мной делать нечего, разве что они вызовут контролера по соблюдению права на уединение и пожалуются, что среди них затесался любопытствующий нахал.

Теперь, когда он упомянул об этом, я заметил слабый отсвет, окружавший фигуру Лу. Сначала я подумал, что это просто солнечные блики, но тут же сообразил, что он общается со мной посредством интерпро.

Двое парней, отделившихся от группы, праздновавшей бракосочетание, отличались отменным ростом и телосложением. Оба хмурились, а в руках держали изукрашенные резьбой дубинки с такими утолщениями на конце, которые свидетельствовали, что удар ими по голове будет весьма болезнен.

— Как мне отсюда выбраться? — спросил я у Лу.

— Следуй за мной, — ответил Лу. — Мы вдвое сократим путь, обогнув фламинго с тыла.

Я поспешно повернулся и пошел за ним, а он скользил над тропой мимо фламинго, все еще совершавших свой брачный танец или какой-то другой обряд. Потом снова через мелкую лужу, а уж после лужи мы сделали крутой поворот в сторону.

Смотреть было не на что. Дело в том, что такие сценические площадки занимают немалую площадь, а поэтому мне пришлось довольно долго шлепать по мелководью, пока Лу или, вернее, его интерпроекция, плавал возле меня, весьма похожий на себя во плоти, за исключением того, что ног он не промочил. Очень скоро мы достигли конца площадки и внезапно оказались в полной тьме. Такие разрывы между различными сценическими площадками делаются умышленно, дабы экономить энергию. Только светящаяся желтая полоска у вас под ногами ведет вас к следующей станции.

Лу болтал о наших общих друзьях — о ЛОРЕ и ДАГОНЕ, которые недавно заключили годичный контракт на сожительство, и о МОРИСИИ, недавно поступившей на работу в Запредельное Агентство. У нее вышла какая-то заминка со сбором нужных документов.

Я надеялся, что у Лоры все будет хорошо; ее я не видел уже несколько лет с того самого летнего сезона на ГРИН-АЙЛЕНДЕ — задолго до того, как триппы захватили его и превратили в пансион для последователей Новой Гностики. Ужасная жалость, ведь такие местечки, как Грин-Айленд, попадаются не каждый день и даже не каждый год — места, где природа, так сказать, хватает вас за шиворот и не отпускает, где существует волшебное равновесие между интродуцированной флорой и различными физическими константами острова. Создание подобных уголков редко окупается и обычно происходит совершенно случайно.

С Лу я тоже познакомился на Грин-Айленде, где он изучал психоживопись и каждый вечер напивался, делая это весьма изящно и не вызывая ни у кого отвращения. Да, тем летом мы недурно развлекались! Но это было тогда, а сейчас — это сейчас. Сейчас мне приходилось иметь дело с Фокисом, и я не мог не думать о том, как у меня там пойдут дела.

Принять решение и отправиться на Фокис — дело само по себе нелегкое. Причины моего появления здесь, которые казались мне столь существенными, когда я покидал Землю, начинали мне казаться теперь по меньшей мере легковесными, а в действительности — совсем необоснованными. Правда, у меня была машинка-чепушинка ГЛИННИСА, по всей видимости, обладавшая собственным разумом.

Мне приходилось считаться вот с чем: я сделал ошибку и вошел сюда через не ту дверь. Если б я выбрал правильную (а я не знаю, какая из них какая), то сейчас не тащился бы в темноте по сети коридоров, соединяющих отдельные сценические площадки, следуя за тонкой желтой светящейся полоской, уходящей в бесконечность этой непроницаемой тьмы. К тому же за моей спиной висел тяжеленный рюкзак, и я до сих пор не имел возможности хоть немного изменить положение, которое он занял. Я размышлял об этих обстоятельствах, когда вдруг раздался звон хрустальных колокольчиков — автоматический сигнал, вызванный моим приближением, предупреждавший, что меня ждет какой-то новый разворот судьбы. Фокисяне здорово поднаторели в таких делах и заранее предупреждают о готовящемся изменении ситуации, однако умалчивают, что именно вас ожидает.

— Как ты думаешь, что это будет? — спросил я Лу.

Ответа не было. Я огляделся, сделав разворот в 360 градусов. От Лу — ни слова. Перерывы в работе интерпроекционного луча весьма часты, так что я не волновался, хотя данный перерыв произошел в очень неудобное для меня время. Продвигаясь вперед, я заметил, что желтая полоска начинает выписывать загогулины и что ее пересекают красные и зеленые черточки. Это было то, что фокианцы несколько претенциозно именуют зоной взаимонепонимания.

Что ж, чего-то в этом роде я и ожидал, а потому продолжал идти вперед, демонстрируя (по крайней мере внешне) уверенность в себе. И шел до тех пор, пока не появился свет и я не оказался на новой площадке.

Она ровным счетом ничего в моей памяти не пробудила. Как оказалось, я попал в маленькую темноватую комнату, каменные стены которой были грубо оштукатурены, а потолок нависал над самой головой. У одной из стен стояла простая деревянная кровать. Еще там имели место стол и стул. За перегородкой, высотой по пояс, я увидел мужика в красно-синем мундире, похожем на солдатскую форму, который держал в руках что-то вроде старинного мушкета. Волосы у него были черные, собранные в небольшой «конский хвост». Мужик курил глиняную трубку, которую он отложил в сторону, как только увидел меня.

— Доброе утро, гражданин, — сказал он. — Рад, что вы наконец проснулись. Завтрак вон там — на тарелке под салфеткой, что на маленьком столике. А рядом с ней Библия для ваших утренних молитвенных упражнений. Следователь скоро придет, чтоб продолжить допрос. Я обязан сообщить вам об этом, дабы дать вам основные ориентиры и чтоб вы не жаловались, будто что-то было пропущено, когда придет время суда. Дальнейшие рассуждения мне строго запрещены. Поэтому, если вам все ясно, я вернусь к своей газете.

— Минуту! — воскликнул я. — Ничего мне не ясно! Где я нахожусь? Что это за место? Оно похоже на тюремную камеру, не так ли? А если так, то в чем я обвиняюсь?

— Гражданин, — сказал он. — Все это отнюдь не относится к области, которую я могу с вами обсуждать. Приберегите свои вопросы для следователя.

— Но скажите мне хотя бы, почему я тут оказался?

Часовой встал. Это был рослый крепкий мужик с грубым и недоброжелательным лицом.

— Свой долг я исполнил, — рыкнул он. — Ты не имеешь права требовать от меня большего. И если ты не заткнешь свою пасть, тебе заткну ее сам вот этим. — И он взмахнул своим мушкетом как дубиной. — Мне сказано, что я имею полное право врезать тебе, чтобы предотвратить дальнейшие, не разрешенные законом вопросы.

Его манеры резко изменились. Теперь они говорили, что угроза носит вполне реальный характер. Отвечать я не стал — вид у солдата был такой, что он способен пустить свое оружие в ход хоть сейчас. Конечно, все происходящее было результатом какого-то чудовищного недоразумения. Но то, что я заработаю черепную травму, если буду пытаться прояснить ситуацию, доказательств не требовало. Я отвернулся от стража, сел за стол и взял Библию. Некоторое время солдат наблюдал за мной, потом тоже сел и принялся за газету. Через минуту он закурил трубку и, по-видимому, успокоился.

Ну а я от спокойствия был куда как далек, но что я мог поделать? Враждебность этого типа очевидна, а заводился он так быстро, что я почел за лучшее его не провоцировать. Перелистал несколько страниц Библии. Она была написана на языке, которого я не знал. Даже форма букв оказалась мне неизвестной, так что я лишился слабого утешения бормотать вслух хотя бы отдельные фразы. Я отложил книгу и снял с плеч рюкзак, опасливо поглядывая на стража. А он и глаз не поднял от своей газеты. Видимо, мои действия наконец-то оказались неподзапретными.

Развязав рюкзак, я стал искать какое-нибудь чтиво. Надо было хоть как-то укрепить нервную систему, расшатанную этой дурацкой ситуацией.

И куда к черту подевался Лу? Наверняка у него было достаточно времени, чтоб добиться возобновления трансляции своего изображения! Но Лу не было, и, оглядев камеру, я не заметил там даже признака средств связи, если, конечно, не допустить, что они спрятаны где-то в покрытой плесенью фреске на стене. Фреска изображала мужчин и женщин в старомодных костюмах, расположившихся на пикнике на фоне идиллического пейзажа. Я бы с радостью к ним присоединился.

Снова, осторожно поглядывая на стража, я встал, чтоб разглядеть живопись поближе. Она притягивала меня так, будто в нее был встроен какой-то магнит. Тщательно вглядывался в детали фрески. Нарисованные на ней кусты почему-то казались искусственными. Это что — с умыслом? Пока я рассматривал живопись, вдруг послышался звук шагов, исходивший из коридора, куда выходила камера.

Лес вряд ли мог служить надежным убежищем. Как только я неизвестно каким образом оказался в нем, я увидел, что это довольно зловещее местечко, полное поганок и еще каких-то ядовитых бесформенных растений. От благородной компании, изображенной на картине, и следа не осталось. И куда они подевались? Может, я слишком долго болтался в тюремной камере? Видно, так оно и было. Но зато на спине у меня снова висел рюкзак, хоть я и не помнил, когда успел его натянуть.

В этом лесу, полном огромных деревьев и кустарников, казалось, не имело значения, в какую сторону идти. Совершенно инстинктивно я двинулся туда, где было посветлее, хотя даже это обстоятельство улавливалось лишь с большим трудом. Серые сумерки леса заволокли всю округу вуалью тайны.

Я пошел дальше, продираясь сквозь кусты и низкие цепкие травы. Место казалось мне полным дурных предзнаменований. Как это меня сюда занесло? Думать об этом не хватило терпения, особенно учитывая ощущение, что нечто подкрадывается ко мне сзади. Никакого представления, что это такое, у меня не было. Шум производится преимущественно мной самим, да время от времени тихие вздохи ветра просачивались откуда-то и колебали верхние ветви деревьев.

Я вспомнил, что уже давно не ел, и решил сделать привал, чтоб пошарить в рюкзаке. Я не предполагал, что запасся чем-то съедобным, но как знать, бывает и так, что в мешок суют что-то — недоеденный сандвич, корку сыра, коробку крекеров, а сейчас все это было бы куда как кстати!

Я поставил рюкзак на пригорок и присел возле на корточки. Темнело. Скоро наступит вечер.

У меня не было представления о том, где я нахожусь или куда иду. Я знал, разумеется, в общем и целом, что это один из фокусов, которые вытворяют на Фокисе, — одна из их знаменитых иллюзий; ведь это такое место, где ни одна вещь не похожа на то, чем она представляется. Но такое знание в настоящий момент мне мало чем могло помочь, поскольку, вообще-то говоря, оно подходило для любой ситуации, а отличить истину от иллюзии чрезвычайно трудно даже задним умом, когда в этом уже нет жизненной необходимости. Я обругал мысленно Лу за то, что он бросил меня, потому что сейчас именно так расценивал его исчезновение. Поломка вряд ли могла так долго препятствовать его появлению здесь.

В рюкзаке я нашел пакетик орехов, преподнесенный мне бесплатно на эскалаторе и который я тогда не съел. Я принялся жевать орехи, но тут же сообразил, что скоро мне обязательно понадобится вода — такими сухими они были. Вода — обыкновенное чудо, о котором вспоминаешь только тогда, когда ее нет. Мой случай. Я встал и огляделся со смутной надеждой найти какую-нибудь западинку, где, как мне говорили, может скапливаться дождевая вода. Устало уложил рюкзак и просунул руки в его лямки. И в этот момент услышал голос, но не мог разобрать, что он мне говорит.

— Кто это? — окликнул я.

— Проводник, — ответил голос.

Я стал вертеться, пытаясь определить направление, откуда шел звук. Казалось, говорящий совсем рядом, но я не видел ничего, кроме густого серо-зеленого леса и сгущающихся к ночи теней.

— Выйди и покажись мне, — позвал я.

Какое-то время ответа не было. Затем я услышал легкий треск в кустарнике справа от меня и быстро повернулся. Там стояло животное, которое, склонив голову, пыталось получше рассмотреть меня. Я подумал, что это какой-то вид оленей — мышино-серого цвета, с настороженными ушами, шевелившимися при порывах крепчавшего ветра, будто стараясь расслышать, что он им говорит.

— Вы избрали неудачную дорогу, — сказал олень.

— Я? Да я тут ничего не выбирал!

— Я тут не для того, чтобы спорить с вами, — отрезал олень. — Но мой опыт утверждает, что каждый, кто здесь появляется, делает это по собственному выбору.

— Ну, в общем смысле это так, пожалуй, — отозвался я, — но я предполагаю также, что ты не совсем животное.

— Может, и нет, — ответил олень. — Но разве это так важно?

— Настоящее животное не говорит, во всяком случае обычно.

— Нет. Но и люди не входят в картины, во всяком случае обычно, как вы утверждаете. Разве вы не замечали, что обычные правила имеют значение, лишь когда вы спокойно рассуждаете, после того как событие уже произошло и когда у вас появилась возможность комфортабельной генерализации; когда же событие еще только предстоит, то оно в первую очередь неуловимо исключительно и специфично.

— В том, что ты говоришь, что-то есть, — сказал я. — Но я тут не для того, чтобы вести с тобой нелепые философские дискуссии. Ты меня можешь вывести отсюда?

— Возможно, — ответил олень. — А куда вы хотите попасть?

— Я намеревался попасть на Центральный Фокиса, — ответил я. — Меня там ждут друзья.

— Значит, вас ожидают?

— Ну… не совсем так. У меня не было времени известить их о своих планах, поскольку моя отправка из пункта ноль была весьма поспешной. Связь между точкой в Солнечной системе и этим миром затруднена, и я решил сэкономить время и прибыть сюда лично. И тогда легче послать себя самого, чем уведомляющий документ.

— Это справедливо, — заметил олень. — Но тогда вам придется переносить неудобства, связанные с тем, что вы являетесь как бы уведомлением о своем грядущем прибытии.

— Что еще за неудобства?

— Об уведомлении частенько забывают. Но я вижу, у вас нет желания обсуждать подобные вопросы. Следуйте за мной, и мы посмотрим, что можно для вас сделать.

Олень зацокал копытцами к подлеску; я последовал за ним. Сумерки сгущались быстро. Стволы деревьев стали трудноразличимы. В глотке у меня совсем пересохло, и спустя несколько минут я сказал:

— Нет ли тут поблизости чего-нибудь, что можно было бы выпить?

— О, конечно, тут есть что пить, хоть я и не думаю, что лично порекомендовал бы это.

— Но мне нужна вода!

— Ну в этом случае вам, конечно, надо попить. Идите сюда.

Мы сошли на чуть заметную тропку и стали спускаться вниз по довольно пологому склону. Во мраке посверкивали светляки, их блеск был прекрасен. Лес притих. Через некоторое время мы вышли к крохотному темному прудику, лежавшему в лощинке у подножия огромных деревьев. Я подошел к урезу воды, наклонился и зачерпнул воды в сложенные чашечкой ладони. Выпив, я ощутил, что хочу пить еще сильнее, а потом еще сильнее. Олень, пока я пил, стоял неподвижно, и мне показалось, что во взгляде его есть нечто осуждающее.

— Может, я делаю что-то неправильное? — спросил я. — Но ведь вода свободна для всех?

— О, разумеется, она свободна, — отозвался олень. — Вот в том-то и беда! Она остается свободной и внутри, такой же свободной, как была снаружи.

Слова оленя не имели никакого смысла. И тем не менее я вдруг ощутил воду в своем желудке и тут же наклонился, чтоб выпить еще. Сжал пальцы лодочкой и поднял воду к лицу. Мне показалось, что держу в ладони прозрачный шар. Воду пришлось не пить, а есть. Я тут же прекратил пить и быстро отступил от берега. Олень наблюдал за мной с интересом. Я чувствовал, что в моем животе происходят странные вещи. Возникло ощущение внутреннего расширения. Как будто то малое количество воды, которое я проглотил (наверняка не больше пинты), начало расти. Я ощущал присутствие воды в себе, но она не становилась частью моего организма, а отдельной, свободной, как говорил олень.

— Что происходит? — спросил я. — Что ты со мной сделал?

— Этому существует множество объяснений, — ответил олень. — Я дал вам только то, чего вы с такой жадностью добивались. Остальное — дело ваше… и ее.

Я не понимал, что он имеет в виду. Нет, знал, но не хотел понимать. Что-то должно было случиться, а я снова не был к этому готов. Объем воды в желудке продолжал увеличиваться. Это была не вода, а кислота. И она растворяла меня, превращая в себя.

— Помоги же мне! — вскричал я.

— Боюсь, я уже сделал это, — ответил олень.

А вода стала во мне подниматься все выше; я превращался в бумажного человечка, быстро растворяющегося в самом себе. Этот образ был мне не совсем понятен, но от этого не становился менее реальным. Вода поднималась, и я рухнул на лесную почву, с хлюпаньем стекая по склону. Я был водой, удерживаемой пленкой поверхностного натяжения. Это мне представлялось дикой несправедливостью — я имею в виду все перемены, свалившиеся на меня. Что же такое случилось со старым, добрым, стабильным миром? А может быть, та стабильность всегда была мифом, сновидением о порядке в совершенно невероятном мире?

Я ощущал, как растворяюсь в себе самом. Чувствовал, что пленка натяжения лопается и я водой стекаю по лесному склону обратно в маленький пруд. Я ощущал присутствие оленя, который сначала наблюдал за мной, а потом повернулся и стал уходить. В посадке его головы, в блеске больших сияющих карих глаз была печаль. Я подумал, что он горюет обо мне. Бог свидетель, тут мы с ним были близки, ибо я тоже очень жалел себя.

Но разве вода способна испытывать сожаление? Этот вопрос на мгновение привлек мое внимание, а затем интерес к нему пропал. Я полностью превращался в жидкость. Я понял, что я — всего лишь лужица воды. Вряд ли будет преувеличением сказать, что она напоила меня досыта. Сейчас я уже полностью стал ею, но что будет со мной дальше?

— …Мой любимый живет на луне, скоро женится он на мне…

Я прислушался к этому тоненькому, пронзительному детскому голоску, который напоминал мне о чем-то. В голове клубился туман, она казалась забитой мягкими нитями паутины. Разве я не превратился в воду? Какое облегчение снова ощущать свою плотность, знать, что ты человек, а не природный элемент или что-то в этом духе, во что я превратился. Моя радость, однако, омрачалась чувством сожаления. Ведь находиться в жуткой ситуации так интересно!

Немного подумав, я пришел к выводу, что моя радость вообще преждевременна. Я же до сих пор не получил еще зрительной информации касательно моего нынешнего положения. Почему? Я мог выдвинуть сразу несколько предположений. Во-первых, что мои глаза почему-то закрыты. Во-вторых, что вокруг темнота и нет света, при котором можно что-то увидеть. В-третьих, что свет есть и я обладаю оптической аппаратурой, то есть глазами, но мой мозг, ум, мыслительный орган — называйте его как хотите — принимает информацию, но не пересылает результатов ее переработки другим частям той собирающей информацию системы, которой является мой ум/мозг.

Мне казалось, что есть и другие предположения, но временем, чтоб их анализировать, я не располагал. Первой и главной проблемой являлась необходимость изучить собственные возможности восприятия. Эту проблему можно было сузить: могу я видеть или нет? Если могу, то какие шаги должен предпринять, чтоб увидеть то, что можно увидеть, дабы освободиться от идеи участия в том, что в данный момент называю временной слепотой на почве истерии? Или, возможно, я придаю этому непропорционально большое значение?

Поскольку в самом первом приближении я пришел к мысли, что мне не следует перенапрягаться, пытаясь прозреть, то прозрение должно произойти или само собой, или не произойти совсем. Я подумал об эволюционном процессе развития зрения. Те далекие примитивные создания, что являются нашими предками по части зрения, наверняка ведь не прилагали силу воли к делу прозрения, верно? Они либо видели, либо не видели. И предумышленность — эта излюбленная мягкая игрушка ученых — к этому делу не имела ни малейшего отношения.

Но так ли просто обстояло все на самом деле? Каковы переходы, градации, отделяющие видение от невидения? В какой точке этой шкалы личность можно считать невидящей и где проходит черта — великая эволюционная черта, — пересекая которую личность становится зрячей? Уж если мы затронули эту проблему, то не существовали ли и другие средства «видения», кроме глазного, родственные последнему, но отчетливо иные, из которых глазное зрение — лишь первый шаг? И нельзя ли сказать, что разница между видением и глазным зрением такая же, как между Гиперионом и сатиром, если воспользоваться крылатым выражением Шекспира?

Чем больше я размышлял об этом, тем выше оценивал данную мысль. Серьезнейшая штука получалась. Мне было необходимо точно представить себе собственные возможности восприятия, прежде чем двигаться дальше. Пока мы не знаем, как мы выглядим, можно ли определить, в чем мы нуждаемся? Наши предки, разумеется, могли довольствоваться и меньшим. Цветные абрисы на стенах пещер — теперь они способны вызвать у нас лишь улыбку. Но ведь я-то существую в настоящем, а потому данный вопрос, так долго откладываемый, должен быть наконец решен. Или наоборот — его не следует решать; впрочем, это тоже было бы решением, и тоже основанным на определенном чувственном восприятии.

— Это, разумеется, правильно, — сказал ЗЕЛИГМАН, — но учел ли ты ауру кажущейся понятности, которая окутывает каждое, даже самое незнакомое явление? Нас практически невозможно застать врасплох, ибо ум конвертирует полученные впечатления в знакомые формы, в которых неизвестное становится лишь как бы частью известного?

— Клянусь богом, вы правы, — воскликнул я. — Ведь преподнести настоящий сюрприз — дело нелегкое, верно?

— Точно. Но тебе это удается лучше, чем большинству. Ты всегда был хорошим учеником. Я тебе поставил высшую оценку за сочинение по эстетике самообмана.

Поле зрения возникло совершенно неожиданно — именно так, как я и ожидал. Я находился в аудитории. Единственной нитью, связывавшей меня с прошлым, был рюкзак. Он лежал на полу рядом со мной, и его горловина была широко открыта. Поглядев вниз, я убедился, что кто-то в нем рылся и все перевернул. Бесспорно, это сделал я сам. Я снова наклонился и проверил. Да, кое-что пропало. Мне понадобилось меньше минуты, чтоб удостовериться, что кто-то, весьма возможно, что именно я, вынул оттуда умненькую машинку-чепушинку ГЛИННИСА. Надо думать, пустил ее в ход.

Я вспомнил ослепительную улыбку на лице Глинниса, когда он передавал ее мне. Или в тот день он был женского рода? Так трудно запомнить, кто был кем во времена столь легких переходов из одного пола в другой. Но, конечно, мы тут вовсе не собираемся открывать диспут о сексе, во всяком случае не больше, чем расспрашивать вас о том, что вы ели сегодня на завтрак. Все эти дела связаны с личным самосознанием. Расщепление, слияние — подобных вопросов следует тщательно избегать в разговорах. А если говорить проще, то Глиннис и я сексом не занимались в тот далекий день, когда он подарил мне эту машинку и сказал: «Мне тебя будет не хватать», и назвал меня именем, под которым я тогда был известен. Кроме того, он сделал еще кое-что, а именно жест — пикантный и неповторимый. После чего и вручил мне машинку.

Я огляделся, надеясь узнать, что с ней случилось. Эльг — так называются эти машинки, говорящие на линшинском языке, языке сексуальной коммерции, — отдыхала на полу возле моей ступни. Она еще продолжала двигаться, описывая круги, которые постепенно сокращались и по скорости движения, и по радиусу, следуя широко известным положениям закона Роско, гласящим, что все происходившее перед тем, как вы заметили ситуацию, не может быть правильно оценено с позиций того, что происходит в данное время. Вследствие этого разговор о машине явно очень затруднителен. На данном отрезке времени, когда я смотрел на нее, она казалась мне куда тяжелее, куда самоуверенней и куда более достойной настороженного почтения.

Я поднял ее с пола, благословляя счастливую звезду, что не нахожусь в жидкостном состоянии, ибо понимал, что мне было бы весьма затруднительно описать его. Я хочу сказать, что, произнеся слова «я растекся», я уже ничего не смогу к ним добавить.

К счастью, нынешние обстоятельства были совсем другими, что дало мне основания подумать, а был ли он достаточно откровенен со мной, когда предупреждал о… Но я никак не мог вспомнить, о чем именно. А ведь очень трудно представить себе, что произойдет дальше, если не вспомнишь в деталях о том, что уже миновало. Что же касается былых состояний, особенно тех, чьи черты недостаточно ярки, чтобы их стоило запоминать, то уже можно сказать о них, кроме того, что надо без страха идти вперед и пусть каждый сам заботится о себе.

— Ты кончил молоть вздор? — спросил Лу.

Я покачал головой и протер глаза. А через мгновение мне уже удалось их сфокусировать. Вот и Лу, все еще в своей интропроекционной форме. Он стоит передо мной и рассматривает меня с признаками явного беспокойства на лице. Я вспомнил, что Лу вообще очень заботлив.

— Со мной полный порядок, — сказал я. — А что тут происходит?

— Мы стараемся доставить тебя в Центральный Фокиса, — ответил Лу. — Мне хотелось бы, чтоб ты нам в этом помогал.

— Я предполагал, что помогал.

— Нет, в самом деле, нужно же быть внимательнее и не впутываться во все, что тебе попадется по пути! Ты же знаешь, что такое Фокис — тут мириады всяких приманок, у каждого глаза разбегаются. Фактически эффект разбегания глаз — это и есть олицетворение того, что тут происходит, но это, в известном смысле, еще и квинтэссенция причины существования Фокиса, а ты себе не можешь позволить такого поведения сейчас, особенно если хочешь добраться туда, куда идешь в данное время.

— А куда я сейчас иду?

Тут-то это и произошло. Я даже не осмеливаюсь сказать, что именно, таким мгновенным было это мгновение. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Я огляделся. Передо мной лежал окоем — а это единственное место, куда вы можете направить свой взгляд в нормальных условиях. Справа от себя я видел лес, лежащий подобно дракону, принимающему солнечную ванну на главной улице какого-то злополучного города в неизвестном мне месяце, который, по моим представлениям, мог быть на Фокисе августом.

А затем я поглядел налево и увидел совсем другой пейзаж — городской, со множеством высоченных металлических сооружений, как бы шагающих навстречу лучам рассвета, сияющих странным тревожным светом. В лесу ползали букашки, а в городе металлические «жучки». Трудно верилось в реальность увиденного. Даже никак не верилось, но, видимо, все же у меня был выбор.

Приглядевшись к этому раздвоенному видению, я заметил, что они оба — и город, и лес, — по существу, не сопряжены во времени. Они казались соединенными, но не впритык. Они не сосуществовали. Они обладали различной структурой, и соединение их выглядело нереальным. В каждом какие-то детали не сообразовывались с какими-то деталями в другом.

Я не знал, что делать, но потом решил выбрать путь цивилизации. Времени, чтоб цепляться к противоречиям, не было. Его вообще обычно не хватает. Я повернулся спиной к лесу, который мгновенно перестал существовать, и направился в город. На периферии поля зрения стали возникать другие виды. Я видел метеориты и большие медленно вращающиеся сфероиды какой-то идиотской расцветки. Видел мужчин и женщин, пляшущих на улицах под ослепительными дуговыми фонарями. Видел испуганное лицо девушки и ее глаза, с тревогой обращенные ко мне. Я посмотрел вдаль и увидел еще кое-что — дорогу, взбирающуюся на небеса.

Затем ко мне — сонному — подошло нечто без рук и дотронулось до меня. Это было не что иное, как машинка-чепушинка, которая вылезла из рюкзака и теперь примостилась у моего плеча.

— Что происходит? — спросила она.

— Глупо меня спрашивать, — ответил я. — Где Лу? Минуту назад он был тут, если я не окончательно лишился рассудка.

— Боюсь, ты его лишился, — отозвалась машинка. — Это не был Лу.

— Как же это могло быть?

— Очень даже просто, особенно учитывая постоянно существующую возможность иллюзии, обмана и легковерия масс.

Я вывернул шею, чтобы взглянуть на машинку, сидящую у меня на шее и частично подпираемую моим плечом. Он (если считать его аппаратом, к чему я уже привык) был тусклого пушечно-зеленого цвета, точно такого же, каким он запомнился в самом начале. По его поверхности туда-сюда бегали огоньки. Больше всего он походил на шматину металла, много лет пролежавшего на дне реки. А голос имел в высшей степени соблазнительный. Я быстро отвернулся от него, так как не хотел терять из виду город. Да, город был все еще тут. А лес постепенно стирался из поля зрения. Раздвоение зрения почти прошло. Ах, если б мне удалось сконцентрировать все внимание на главном: на городе, на жратве, на комфорте, на сексе и на кино!

— Ты думаешь, это так просто? — спросила машинка.

— А что тут трудного-то? Разве город не реален?

— Иногда — да, иногда — нет.

— А сейчас как?

— Зависит от твоей компетентности, старик.

— Мне… мне не нравится твоя дерзость.

— А придется выслушать. С тобой надо поговорить серьезно, парень. Вся эта чепуховина слишком затянулась. Чего ты добиваешься? Устроить революцию? Что, у нас своих неприятностей мало, что ли, так ты хочешь нам еще добавить?

Выслушивать такое от простой машинки было по меньшей мере унизительно. Меня раздражало и то, как быстро все изложенное выше подействовало на мой характер. Я взялся за ум, но не так чтобы очень крепко. Вспомнились былые деньки. Решил, что мне не по душе тот я, которым был когда-то. Подумал, не сменить ли личность, но это было трудно, пока та штуковина цепляется за меня.

А затем я вдруг обнаружил себя на улицах города. Они извивались подобно ползущим змеям. А некоторые из них извивались как змеи, пытающиеся ползти прямо. Зрелище было одним из тех, что космос швыряет время от времени вам под ноги; но не слишком часто.

В первых этажах домов размещались лавочки. Я смотрел на них с некоторым интересом. Что там продают? Может, еду? Или секс? Наверняка там есть кое-что, что я мог бы купить, а потом с выгодой продать. Я, видите ли, искал какую-нибудь цель.

Чуть подальше я наткнулся на магазин целей с яркой вывеской над входом: «Цели всех фасонов». Я не знал, как это следует понимать. Мне показалось жутким перебором, что меня заставляют думать о таких делах. Поэтому я выругался и пустился в путь, оставляя ложные следы, делая заячьи петли, чтобы нельзя было определить направление, по которому я ушел. Просто предосторожности ради.

Немного погодя я вышел к правительственному зданию. «Воззри со страхом, всяк сюда входящий». Так было написано на его дверях. Я воззрил, но только усмехнулся: уж больно это было в духе фокисян — спрятаться за устрашающей цитаткой и не иметь понятия, зачем сие нужно.

Но кто я такой, чтобы рассуждать об этом вслух? Мне оставалось лишь расхохотаться, ибо вся ситуация была насквозь безумной, отчаянной и неразрешимой; она отлично началась, я знал это и не мог ничего сделать, кроме как продолжать игру. Разве трусы побеждают в интересных приключениях?

Все произошло в то время, когда я спокойно стоял, пытаясь шевельнуть мозговой извилиной. Похожий на бабочку ключ к разгадке некоторое время кружил вокруг меня, а затем, разочаровавшись, спикировал вниз, захватив по пути и меня. Я видел звезды, и звезды видели меня. Под небом синим лежали пустыни. Гигантские голые пространства простирались передо мной, а также по обеим сторонам от меня. И куда, черт побери, девался город? Кто-то, видать, положил его не туда, но это был не я. Будь они прокляты, которые портят все, к чему прикасаются. Я так долго ждал, надеясь найти миленькое, уютненькое и симпатичное убежище, где можно было бы укрыться. Я хотел иметь девушку, чтоб любить, и сандвич, чтобы быть сытым. Хотел найти выход из сплетения тайн и постоянной неустойчивости бытия. И вот теперь болтаюсь в космосе, который в принципе отрицает возможность каких-либо ограничений.

Что я могу сказать об этом? Всякое повествование имеет свои границы. Говорю вам — там не было ничего. От крохотного начала во все стороны простиралось беспредельное НИЧТО, и по мере углубленного рассмотрения острота моего зрения возрастала, проникая все глубже и глубже в это Ничто. Мои глаза тоскливо шарили кругом, надеясь отыскать хоть какую-нибудь пылинку, чтоб вцепиться в нее. Здесь даже ощущение веса рюкзака и то было бы благословением. Вот это и есть смерть, сказал я про себя, но я соприкоснулся с ней слишком рано.

— Приветствую тебя в царстве Смерти, — шепнул мне кто-то.

Разумеется, я никого не видел. Вскоре мне предстояло увидеть многое, но сейчас я не видел ни черта. И от этого мне было жутко плохо. Но голос я все же разобрал. Он приглашал меня к смерти, то есть в то место, куда, как я давно уже начал подозревать, и направлялся. Это как-то освежало, но возникала и необходимость дальнейшего общения.

— Хелло! — сказал я. Это выражение показалось мне достаточно нейтральным.

— Сам ты хелло, — ответил мне Голос.

Вот я и оказался в самом сердце Ничто с Голосом, который мне явно хамил. Как подпорка он никуда не годился. И мне не оставалось ничего, как сыграть роль подпорки для него. Я попробовал напрячь зрение. Ведь увидеть хоть что-то было лучше, чем находиться в пустоте. Но видение не приходило. Вместо него пришел смрад. Воняло, как от многолетних залежей мышиного дерьма.

Мне это не понравилось, а последствия — еще меньше. Какое все это имело отношение ко мне? Всего и делов, что я находился здесь и некий голос мне сказал «Хелло!».

— Послушай, — сказал Голос, — а может, хватит тут болтаться? Надо найти способ, так сказать, модус операнди[64]. Разве ты не слышишь меня, Кэролайн? Неужели не слышишь, как я пою тебе? Неужели не можешь найти в своем сердце уголка для застенчивых, а также для всех, кому на все наплевать, не говоря уж о тех, кого вообще больше нет с вами? А теперь я спрошу тебя, неужели нет способа нам побыть вместе?

— Может, и будет, если ты покажешься мне, — ответил я той личности, которая так и не сумела осуществить хотя бы самый зачаточный акт вежливости.

— Ха! Вот это здорово! Какая-то глина просит горшок спеть петухом! Нет, мы тут такого не потерпим. Чего мы ждем, так это чего-нибудь, что может случиться. Разве не так?

— А может, тут и без того случилось слишком много, — заметил я.

Мне казалось предпочтительнее двигаться постепенно, без излишней торопливости, хотя, честно говоря, если говорить о достижении цели, то я вовсе не был уверен, какой именно шаг можно считать наиболее надежным. Ах, если б кончилась эта окаянная нелепица! Но, черта с два, все продолжалось в том же духе, а значит, положение мое никак не менялось.

Затем тут же оказалась вдруг и Сесиль. Она выглядела такой же прелестной, как и всегда, волосы ее падали длинной волной прямо на грудь, маленькое личико сердечком смотрело на меня с выражением, которое я принял за жалость, хотя оно могло оказаться всего лишь следствием перенесенной диспепсии.

— Огден! — она назвала имя, которое я когда-то носил, но потом счел не подходящим для себя, с учетом тогдашних моих обстоятельств, о которых я скажу позднее. Но, послушайте, вполне возможно, я сейчас отлично подхожу к нему?

— Ты выглядишь так, будто был болен.

Ну просто смех! Разве можно выглядеть иначе — если валяешься в постели, над тобой рычит вентилятор, а температура поднимается — как больным, очень больным, больным, можно сказать, беспредельно? По-моему, дела обстояли именно так. Но беда в том, что я все же сомневался в происходящем.

Спокойствие. И самообладание. Держать язык за зубами.

— А я тут уже давно? — спросил я.

— Надо думать, тебе разговаривать вредно, — ответила Сесиль. — Ну-ка поешь супчику.

Одной рукой она приподняла мою голову, а другой налила мне в рот супу с помощью длинной вместительной ложки. Супчик был хорош — куриный бульон, но я совершенно не понимал, зачем должен его есть. Неужели существование живых существ должно искусственно поддерживаться даже в том месте, которое предназначено для меня? Или тут нечто вроде перевалочного пункта? Спрашивать, впрочем, было как-то неудобно. Несмотря на старание, с которым я пытался казаться спокойным, особой уверенности я не испытывал.

— А теперь, Огден, — продолжала она, — тебе надо взять себя в руки. Неразбериха скоро кончится. Это то, что тут называют замкнутым кругом путаницы. Я знаю, ты меня плохо слышишь, но постарайся все же извлечь смысл из моих слов.

Сесиль всегда была милочкой, даже когда встречалась с Эдгаром. Я вспомнил дни нищеты, крошечную квартирку в Вест-Виллидже, кофейни, песни бродячих менестрелей, некоторые из них восходили чуть ли не к Франции XII века. Хорошие были деньки, хотя тогда они такими не казались. Хотелось бы мне сейчас снова оказаться там… где бы ни было это местечко.

Но потом я припомнил, что те воспоминания, хоть они и совершенно реальны, вернее всего, принадлежат вовсе не мне. Нет ничего нового в том, что такие путешественники, как я, прежде чем покинуть надежные берега интенсивного самоанализа, где все, что вы можете делать, сводится к размышлениям о себе, чем вы и поддерживаете собственное существование, занимают, арендуют или даже покупают набор или наборы чьих-то воспоминаний, отправляясь в путешествие в незнакомые края, чтобы иметь возможность посетить каких-то людей, когда доберутся туда. Воспоминания о человеке практически равносильны хорошему знакомству с ним, даже если вы физически с ним не встречались.

Я поднял глаза. Над головой мигнул свет. Записанный на пленку голос сообщил: «Часы посещений истекли».

И тут Сесиль стала таять.

— Не покидай меня, — кричал я. — Ты мой последний оазис нормальности в мире, который мне полностью чужд!

Но она продолжала таять, улыбаясь своей легкой улыбкой. Неожиданно возникли стены, покрытые желтой штукатуркой, и я решил, что незнание куда лучше знаний и еще лучше терзаний… Когда я снова открыл глаза, я был уже в другом месте. Бывают же такие истории!

— Хелло, вы там! — крикнул я. Ответа не было. Полная неразбериха. Замкнутый круг путаницы, о котором я упомянул выше. Ну что тут можно сказать? Но надо было обязательно говорить, чтобы найти выход, и уже через несколько минут инстинкт самосохранения заработал и нужные слова стали толпиться и толкаться где-то в моей глотке. Целые фразы всплывали одна за другой, но я никак не мог обнаружить способ выразить их вслух. Я понимал, что снова впадаю в былое. Но во что былое? И каков темный смысл происходящего со мной? Куда я все же направляюсь?

Пришло время выработать план действий. В воображении я представил себе посох из железного дерева, крепкий, натуральный, великолепная штука, на которую можно было опереться.

И немедленно оказался вне больничной палаты. А может, я в ней вообще никогда не был? Или… что за жуткая мысль!.. я и сейчас торчу в ней? Но в таком случае что же делаю я тут — на дороге в другие края?

Мой дом никогда не был таким — такие слова бились в моем мозгу. И все же это был он — АНАНДА. Старинный большой дом, закрытое крыльцо, благоухающее обшивкой из кедровых досок, огромное дерево, тянущее к небу толстые ветви, — «тайники одиноких мечтаний», как назвал их Сидней Ланье, и все это на фоне старинного каменного дома на Грин-Айленде, на который, в свою очередь, накладывались другие здания из других городов, собранные вместе, чтоб в последний раз поглядеть на меня, на этот умирающий пережиток прошлого. Нет, виноват, окончание фразы выскочило у меня совершенно случайно. Вам все это представляется какой-то невнятицей, да? Но здесь отсутствует желание вас запутать. Все эти модели моего былого Дома накладывались друг на друга, как прозрачные страницы календаря, листаемые с бешеной скоростью ветрами времени, которые надувают наши паруса и уносят нас вдаль.

Итак, я достиг точки, откуда все начиналось.

— Привет всем! Я наконец вернулся! — Шорохи в кухне. Запах яблочного пирога. Все ласкает слух, все присуще этому месту.

— Ох! Никак это Огден?! — говорит ма.

Видно, я попал на страницы забытой книги. Но как радостно, что ты можешь возвращаться назад снова, и снова, и снова… Во мне возникло внезапное желание посетить апартаменты предков. Все они были там — даже те, о существовании которых мы не помнили. Факсимиле тех, кто жил до того, как процесс возвратной атрибуции позволил восстанавливать вырванные страницы памяти в полной целости. Там были и дядя Сет, и дядя Дэн, и дядя Джордж, и дядя Чарлз, там были все тетки, чинно сидевшие вдоль стены покоя, каждая занята своим любимым делом — одна вклеивала марки в альбом, другая чистила серебро, третья сметала пыль с коллекции старинного американского стекла.

— А ты тут как оказался? — спросил дядя Сеймур. — Я думал, ты отправился путешествовать.

— Так оно и было, — ответил я. — Я и теперь путешествую. Но невероятные развороты и повороты этой нашей жизни снова привели меня сюда.

Он ласково мне улыбнулся. Тот факт, что он неживой, не разрешал ему покидать эти апартаменты. Я полагал, что это обстоятельство ему здорово мешает. Но мы все же обязаны проводить различия между живыми и мертвыми, иначе зачем вообще Небеса?

Мама окликнула меня из другой комнаты и спросила, не хочу ли я выпить с ней чашечку кофе. Я поспешил присоединиться к ней в комнате, оклеенной желтыми обоями, где ничем не примечательные деревья Нью-Джерси бросают на тебя свои вечнолюбимые тени. Мне всегда не все было ясно в моей матери, и можно было подумать, что сейчас возникнет возможность выяснить некоторые, скрытые от меня события того, что было моим детством, и я ею воспользуюсь. Но не всегда получаешь то, что хочешь. Сработали некие фигуры умолчания. Наша семья, наша мужественная семья разрослась до таких невероятных размеров с тех пор, как антиплатоновские доктрины получили общественное признание, что вы могли ожидать…

О, я не знаю, чего ожидали вы. Эта невероятно разросшаяся семья распространилась сквозь пространство и время, и теперь она вся ждет вашего появления, а вы — появления их. Мои собственные дети прибывают, чтоб доставить меня домой. Но пока, откровенно говоря, толку от всего этого мало, счастья тоже не прибавилось, зато путаницы — хоть отбавляй, причем путаницы не в моей собственной жизни, которая как бы движется сама по себе, а в рассказах о том, что, где и как происходит.

Ибо как я могу объяснить, что благодаря петле — неожиданной, но неизбежной, — я сделал сальто-мортале в попытке попасть в Фокис, вернулся в свое детство и теперь принужден двигаться через провалы времени и памяти?

Вот я говорю об этом, но крайне неубедительно, и гипотетический человек (скажем, с Марса) решительно ничегошеньки не поймет. Я сижу в кухне, распивая кофе с матерью, но на периферии поля зрения вижу тропу, которая ведет обратно, — туда, куда я намеревался попасть с самого начала. Какую пользу я могу из этого извлечь? Всегда, когда вы выпадаете из мысленного образа собственного прошлого, наступает мгновенное нарушение порядка. Все удивляются… Извини, ма, мне надо оседлать вон ту радугу и ускакать на ней прочь… А в следующий раз, когда я снова прибуду сюда, все это будет забыто, и никто даже словом не обмолвится, что я просто стал взбираться в собственной кухне по невидимым ступенькам и вдруг исчез бог знает куда. И все же в домашней атмосфере останется нечто чужеродное, вроде гальванизированного испорченного воздуха из кишечника, что-то очень противное, чего тут быть никак не должно.

Но я еще не был готов отбыть отсюда так стремительно, как описал выше. Ведь я так давно был вдали от дома… Просто удивительно, как редко выпадают такие сплетения возможностей, которые образуют содержание нашей здешней жизни. Мы продолжаем кружиться по этому мрачному кругу повседневности, и единственно, что нас может удивить, так это повторная встреча с событиями, которые мы полагали давно забытыми. Впрочем, отдадим кесарю кесарево.

У меня не было времени на симпатичнейшую раздачу точно взвешенных сантиментов. В юном возрасте нас бросают в мир безграничных возможностей, потом возрождают для новых раундов посещений этого мира, где ничего не случается впервые, и всему этому нет конца. Во всяком случае, я так считаю. Нет конца…

Я поглядел на эти сценки моего детства и подумал: а кому они, собственно говоря, принадлежат? Мне представлялось странным и невероятным, что это я качался вон на тех качелях, что это я играл в крокет вон тем грязным и исцарапанным деревянным молотком с оранжевой полосочкой. Все это было мне столь же незнакомо, как фламинго в той — прежней — жизни. Ничего не поделаешь. Вы не только не можете по-настоящему вернуться в свой Дом, вы даже не стремитесь к этому, так как не в состоянии узнать его, если перед вами не разложат газетные вырезки. В мгновение ока сцена изменилась. Я вовсе не хочу сказать, что я мигнул оком, дабы вызвать такой эффект. Сесиль предупреждала меня насчет возможности таких штучек. Оближешь губу — изменишь судьбу, сказала мне она. И вот я снова с ней, на этот раз в очаровательнейшей лондонской пивнушке. Ну, по-настоящему этого еще не произошло, конечно, но обязательно должно было произойти в вечной повторяемости событий.

Я заказал бутылочного мексиканского пива, чтоб поскорее озвереть, Сесиль же взяла один из тех разноцветных напитков, куда входит и creme de menthe[65]. Мы сидели за столиком, наслаждаясь приятной духотой и табачным дымом, прорезанным яркими бликами от меди и полированного красного дерева трактирной стойки. Настроение было отличное. Все окружающее предельно близко походило на то, что было в самый первый раз. Мы создаем новые «впервые», забывая о прежнем «в первый раз».

— Итак, куда же ты отправляешься? — спросила Сесиль.

— На Фокис, — ответил я.

— Опять?

Я еще там никогда не был, но кивнул головой в знак согласия, ибо думать, что может быть что-то новое в этом мире толпящихся образцов и бесконечных, длинных, извивающихся коридоров, где все движется по кругу и повторяется многократно, возникает и разрушается, и снова возникает, было бы огромной ошибкой.

Тем не менее я стоял на своем.

— Еду на Фокис, — повторил я.

— Возьми меня с собой, — попросила она.

Я покачал головой. Ведь именно новизна была тем, к чему я стремился, стремлюсь и буду вечно стремиться. Сесиль очень мила, Глиннис тоже мил, но я еще не готов осесть на каком-нибудь одном месте, положить мои воспоминания о прошлом и будущем в банк и жить-поживать всю жизнь с шорами, шпорами, шмарами и швабрами.

— Ты совершаешь ошибку, — сказала Сесиль, откидывая назад свои блестящие волосы, завитые в тугие кольца.

Я прикончил пиво и заказал еще бутылку. Где-то в подсознании я ощущал, что близится время начала событий. Я чувствовал себя подготовленным и был очень доволен этим обстоятельством. Надо отдать должное Космосу, который, как я подозревал, руководит всем этим бредом.

И вдруг я снова оказался в другом месте, на сверкающей хромированной поверхности, с большими живыми портретами на стене — портретами людей, которых я, по-видимому, никогда не встречал, хотя в этом я совсем не был уверен. Лу опять был со мной. В руках он держал мой рюкзак.

— Ты забыл его, — сказал он. — Администрация сочла нужным вернуть его тебе. Надеюсь, в нем нет ничего запрещенного?

— Я тоже надеюсь, — ответил я, поскольку кто знает, что могло попасть в рюкзак, если он так долго находился в чужих руках.

— А теперь, — заметил Лу, — настало время повидаться с бургомистром или как-его-там-величают в этих местах. Он отрегулирует твое положение. Боюсь, тебе не простят того, что ты вошел сюда через не ту дверь.

— А откуда мне было знать? — спросил я.

Лу пожал плечами:

— Мне ты об этом можешь не говорить, старик. Я хорошо представляю себе невозможность избежать вопиющих заблуждений. Кто может знать это лучше меня? — Тут Лу закатил глаза, будто намекая на осечку некоего приключения в прошлом, которое он считал хорошо мне известным. По правде говоря, я позабыл арендовать второсортные воспоминания Лу, удовлетворившись парочкой по-настоящему сочных первосортных.

— У меня не было никаких указаний насчет правильного выбора пути, — пожаловался я.

— Что извиняет твою ошибку, вполне извиняет, но… только в моих глазах. Местные же власти не признают никаких извинений, во всяком случае тех, которые я им пока преподнес от твоего имени. Они здорово завелись, эти тупые жалкие пидоры. Между прочим, ты залез в тюрягу, забыв заплатить за вход.

— Так я же не знал, что иду туда!

— А ты попробуй убедить в этом копов, — ответил Лу, скручивая себе сигарету. Я подумал, а не курит ли он травку? Употребление наркотиков так быстро то запрещается, то разрешается, что никогда не знаешь, нарушил ты закон или нет. Впрочем, кто-то сказал, что любое твое действие обязательно противоречит какому-либо закону.

Затем мы позавтракали. По моим представлениям, для этого было самое время. Завтрак какой-то восточный: все мелко нарублено, перемешано до неузнаваемости и полито густым соусом. Я съел все дочиста. Лу же еле-еле пощипывал еду, но зато чашку за чашкой пил крепчайший кофе. Видно, что-то его тревожило.

После долгого молчания Лу сказал:

— Есть еще кое-что, о чем я должен тебе сообщить.

Я молчал. Он тоже. Тогда я сказал:

— Ладно, давай выкладывай. Какие еще преступления я совершил?

— Не знаю, как и сказать, старик.

— А ты попробуй.

— По-моему, они приговорили тебя к смерти.

Сначала я мог только таращить на него глаза. Потом выдавил:

— И ты вот так легко говоришь мне об этом?

— Дорогой дружище! — воскликнул Лу. — Мне кажется, что в подобных условиях другого способа сообщать вообще не существует.

Взрывы в траве. Крадущийся шаг хищного зверя, зараженного чумой. Какие бесполезные образы наполняют мозг во время внезапного стресса! Что должны вы ответить, когда вам сообщают: «Ты приговорен к смерти»?! Что я могу еще добавить, после того как выражу сожаление по этому поводу? Подумайте о себе, я-то всегда знал, что такое время рано или поздно все равно наступит. Похоже, что ночь старинной непрерывности все-таки выгорает.

Тогда вы говорите вот что:

— В каком виде придет та штуковина, которую ты называешь смертью?

— Ты можешь и не узнать ее, когда она наступит, — сказал Лу.

— Тогда зачем ты мне о ней говорил?

— Кто предупрежден, тот вооружен, старик. Так во всяком случае считается.

Но разве я вооружен? Конечно, у меня было судебное постановление, абсолютно запрещающее Смерти подходить ко мне ближе чем на тридцать футов без предварительного получения моего согласия на это в письменной форме. Но я опасался, что она может этому и не подчиниться. А что ей сделают, если она все же переступит границу и придет обслужить меня в этой стране вечной юности? Они могут сколько угодно вопить и угрожать ей, а Смерть будет простенько и со вкусом делать то, что пожелает. Впрочем, разумеется, всегда есть возможность заключить с ней сделку.

Я оставил Лу и начал рыться в телефонной книге. Там, под рубрикой «Смерть, и как с ней бороться», я нашел несколько телефонов брокеров Смерти.

Я позвонил первому в списке. Времени терять было нельзя. Он явился ко мне немедленно — коротышка с большим жировиком на одной стороне веснушчатого лба. Может быть, это было что-то другое, но я называю его жировиком. Брокер сидел за большим письменным столом. Разумеется, задник тоже изменился. Одет брокер был в зеленый халат хирурга. Потом я узнал, что он оперировал добровольцев в Сальпетриере[66].

— Чем вы можете мне помочь? — спросил я, решив, что мне лучше быть предельно откровенным.

— Во-первых, имеете ли вы письменное уведомление?

Я порылся в карманах и нашел его. После того как Лу поставил меня в известность, я это дело взял на заметку, и теперь бумажка была всегда со мной. Даже сейчас.

Ну и так далее. Важно было делать все тщательно и без суеты. Сколько горя проистекает из-за суеты и ее зловещего близнеца Томпсона! Но я решил вырваться из той змеиной ямы, как зовут то место, где прозябает Смерть со своей иззубренной пилой, своими кроссвордами, своим половым членом, как у призового быка, и своими гимнами, сочиненными под звуки серенького дождика, посвященными сильно потускневшей славе той силы, которой она обладала когда-то.

— Очень некрасиво со стороны мистера Смерть, — сказал мне Глиннис, — являться на нашу вечеринку таким образом. Я, конечно, знаю, что он может появляться всюду, где ему заблагорассудится, но мы приложили столько усилий, чтоб навести порядок, что могли бы надеяться, что он подождет пару часов, пока все приглашенные сначала соберутся, а потом разойдутся по домам. Именно так он поступал со множеством людей, так почему же не сделать и для нас того же? Так нет, не захотел.

Глиннис говорил о формальной стороне дела, о той, которая была мне хорошо известна, — диссонансная регрессия на уксусной основе, но, невзирая на свой опыт, я был захвачен ее магической силой. Он вернул меня назад на ту вечеринку, которая еще не началась, но где я был обречен встретиться с мистером Смерть. Я попивал один из этих восхитительных, зеленых как лед, напитков, и только что принял решение уйти отсюда к чертям собачьим, пока не начались неприятности, когда вдруг почувствовал, как кто-то касается пальцем моего обнаженного плеча. Я тут же обернулся и ощутил в ушах что-то вроде очень громкого пения, потом все смешалось, и я оказался совсем в другом месте. На мой вкус все изменения происходят уже слишком быстро и внезапно, но теперь я находился в огромном дворце, построенном из черного мрамора и эбенового дерева, с кариатидами, поддерживающими потолок, и со всякими завитушками в верхней части стен — забыл, как они называются. За дворцом лежало озеро, длинное озеро как бы из полированного стекла, очень-очень спокойное, а на его середине я увидел остров с небольшой мраморной беседкой, окруженной темными тополями.

Мне здорово полегчало, ибо я не знал, какой предстанет передо мной моя смерть, и очень надеялся, что это будет за представление в классическом стиле — что-то греческое, скажем, или итальянское — они-то в таких делах знали толк. И, разумеется, я не хотел ничего шумного, грубого, этакого египетского, казавшегося мне слишком вульгарным. Я не хотел достичь самого дна иллюзии, ни в коем случае не хотел, поскольку раз вы добрались до дна, то, говорят, можно выскочить на ее другой стороне.

Я приготовился отправиться на остров в лодке, и действительно лодка уже скользила по воде — такая длинная, вроде гондолы. Высокий человек с лицом, скрытым под капюшоном, стоя на корме, направлял лодку шестом.

Куранты дежа вю[67] гремели в моих ушах. Я уже бывал здесь!

— Ну и ладно, — сказал я. — Так куда же мы с вами направимся в сей миг?

— Избавьте меня от вашего так называемого остроумия, — сказала Смерть (ибо это была она, или он, или оно — как вам будет угодно).

Смерть предложила:

— Просто садитесь, и мы отправимся.

Она показалась мне нетерпеливой. Я никогда не слышал, что Смерть бывает нетерпеливой, и это удивило меня больше самого факта смерти, о котором я уже успел к этому времени позабыть… Что-то вроде падения в лужу крови, кажется… или я умер на вечеринке? Неважно. Сейчас я здесь и, похоже, совсем близко к тому, что именуют Царством Смерти. Я влез в лодку, сел на маленькую скамеечку в середине гондолы и окунул пальцы в воду. Кормчий вернулся к своему занятию налегать на шест, и вскоре мы заскользили по черной воде на пути к тому, что должно было быть островом мертвых — иногда подобные знания пробуждаются сами по себе.

Мы резали воду, и она плескалась о борт, но по прошествии какого-то времени кормчий остановился, позволив своему тонкому шесту волочиться по воде сзади.

— Сигареты есть? — спросил он меня.

Этим он меня достал. Я очнулся от апатии и возмутился:

— Ну ты и нахал! Именно из-за сигарет я сюда и попал, правда, не непосредственно и доказать не берусь, но, если б я не курил столько лет, отравляя легкие и перегружая кровеносные сосуды тяжелыми металлами, мышьяком и прочим дерьмом в том же духе, я бы, вероятно, и сейчас жил на Земле, занимаясь своим обычным делом — беспокойством, а не торчал бы в этой лодке, направляясь к этому острову, где, готов спорить, и порядочной киношки-то не найдешь!

— В конце концов, люди помирают и без сигарет, — напомнила мне Смерть. Она порылась в своем саване, достала пачку, сунула сигарету в рот очень ловким, говорящим о большой практике, движением. Потом протянула пачку мне: — Закуришь?

— Я думал, у тебя нечего курить.

— А я уважаю чужие. Валяй закуривай. Тебе теперь это не повредит.

Я взял сигарету и порылся в карманах. Да, зажигалка у меня оказалась. Забавно, что «Бик» может пережить даже смерть. Я зажег наши сигареты, и мы принялись спокойно дымить. Смерть села на банку напротив меня, держа сигарету в костлявых пальцах. Я пускал кольца и смотрел на воду. Наступила минута созерцания. В свое время я думал о множестве предметов, но, если б то-гда мне сказали, что я буду сидеть в маленькой лодчонке наедине со Смертью, я б сказал, что вы спятили. Курить после смерти было приятно, так как знаешь, что сигарета дает только удовольствие, и больше ни шиша. Сигареты после смерти стоят нам куда меньше, чем те, что мы курим, пока живы.

— Ну и как тебе нравится быть Смертью? — спросил я. На самом деле мне это было до лампочки, но ведь надо же о чем-то говорить.

— Работа как работа, — ответила она.

— Должно быть, встречаешься с интересными людьми? — сказал я.

— Понятное дело. Все идут этим путем. Но попадают они не обязательно ко мне. Я же тут не единственная Смерть. Аллегория — это одно, но нам приходится быть практичными. Нас — смертей — много, и мы принимаем разные формы.

— Слушай, — сказал я. — Мне кажется, из нашего разговора можно сделать вывод, что после смерти тоже существует жизнь, а?

— Можешь предполагать что угодно, — ответила Смерть. — Но предположения не обязаны сбываться.

— А что будет на острове?

— Скоро сам узнаешь.

Такой ответ мне не слишком понравился. До сих пор тревога была делом реальным, все остальное казалось пустяком.

— А что ты делала до того, как стала Смертью? — спросил я.

— Была стихийным духом, — ответила она. — Участвовала в одной из аллегорических сцен с нимфами, херувимами и бородачами. Какое-то время работа казалась мне довольно приятной. Но затем нам велели ставить сцены из жизни в аду. А это куда хуже.

— У тебя дружок когда-нибудь был?

— Сон — жених Смерти.

— А кем ты хочешь стать, когда подрастешь?

— В этой Вселенной много дел, — буркнула она. — Ты и представить себе не можешь сколько. Кое-какие из них я бы хотела попробовать.

Лодка меж тем скользила сама по себе к маленькой пристани островка. В туманной дали я видел какие-то огромные фигуры с очень завлекательными лицами. Я знал, что они что-то такое символизируют, но, к сожалению, надписей на них не было, так что не могу вам сказать, что они означали. Теперь я чувствовал себя свободней. У аллегорических сцен есть такое свойство: что бы вы ни делали, дела идут своим ходом.

Пока мы разговаривали, я увидел, что на пристани стоят еще какие-то фигуры и машут нам руками.

— Кто они такие? — спросил я.

— Твои друзья, должно быть, — ответила Смерть.

Я никак не мог представить кого-то, кого бы знал достаточно хорошо в аду, чтоб он заявился сюда, дабы приветствовать меня в день прибытия. Но когда мы вошли в док, я стал узнавать отдельные лица. Д'Артаньян, Улисс и большой жирный парень с бородкой, который, если я не ошибаюсь, был Бальзаком. Я очень надеялся, что это не так.

Дело в том, что я так и не удосужился прочесть хотя бы одно слово из написанного им, хотя давным-давно собирался это сделать. Какой стыд — встретиться с ним после смерти и не иметь возможности хоть что-то сказать насчет «Человеческой комедии»!

— Дорогой друг! — возопил Бальзак. — Какое счастье видеть вас здесь! Нет, нет, не беспокойтесь, вы меня прежде никогда не встречали! Но мне выпала великая честь быть избранным в комитет по организации вашей встречи. Для меня это великолепная платформа, с которой я продолжу мои исследования в области поведения человека.

— Но с какой целью? — спросил я. — И где вы приобрели столь блистательное знание английского языка?

— Английский — универсальный язык смерти, — ответил Бальзак. — А поскольку сейчас это моя страна, то, думаю, вполне справедливо было наделить меня и знанием этого языка. Я и пишу на нем. Ибо, конечно же, я продолжаю писать.

— И публиковаться?

— А как же! Вы удивитесь, когда увидите длинный список наших публикаций в аду! Мы издаем гораздо больше книг, чем живущие, что вполне понятно, ибо нас куда больше, чем их, и наше положение гораздо стабильнее. Вы, конечно, знаете, что мертвые остаются мертвыми весьма и весьма долгое время. У этого обстоятельства есть и свои отрицательные стороны, но зато оно поддерживает стабильность. Однако скажите мне, а вы действительно померли?

— Ну мне, во всяком случае, так кажется, — ответил я. — А здесь надо проходить какие-нибудь тесты, чтоб выяснить это?

— Конечно, да, — воскликнул Бальзак. — Вы просто поразитесь, когда узнаете, какое множество живых пытается тайком пролезть к нам! Живыми, вы понимаете? А этого допускать никак нельзя. У нас повсюду есть детекторы жизни, и обманщиков карают изгнанием. Им говорят, что Жизнь должна продолжаться, и отсылают в один из миров, населенных живущими.

Для себя я не мог бы придумать лучшего выхода. Хотя Бальзак и говорил о нем, как о чем-то очень скверном, но я в это не слишком верил. Я спустился с пристани на берег. Вид был приятно классический, и я с удовольствием им любовался: длинные ряды темных тополей, строгая разбивка цветников, сверкающие белые статуи, разбросанные там и сям. И та необъяснимая печаль, которая всегда ощущается в мавзолеях и прочих заведениях такого рода. К этому времени я уже чувствовал себя почти отлично, так как у меня возникло убеждение, что я в любом случае выигрываю — и если останусь в этом мире мертвеца, будучи действительно мертвым, и если буду отправлен снова жить жизнью, полной приключений, в случае отправки к живым.

Мне сказали, что вечером состоится банкет в честь новоприбывших и что на него следует явиться в вечернем костюме.

— Тут в вашем тряпье не ходят, — сказал д'Артаньян и мрачно скривился. Я заметил, что он тоже говорит по-английски, но почел за лучшее с ним об этом не заговаривать.

Меня отвели во дворец, в тот, что поменьше, и там все было бесплатно. Во всяком случае, мне так показалось. Да и в самом деле — чем можно расплачиваться, живя жизнью после смерти?

Мой слуга имел лицо, похожее на собачью морду, ходил полуобнаженным и носил нечто вроде юбочки древних египтян. Сначала он казался мне страшноватым, но вскоре я привык к нему.

Приняв ванну и побрившись, я проинспектировал вечерний костюм, уже приготовленный для меня. Все казалось в полном порядке. Я решил соснуть немножко и в самом деле скоро уснул.

Мне снился сон, причем я отлично знал, что сплю. Снилось мне, что одна из стен комнаты растаяла, сквозь нее вошла группа людей. Все они были одеты по моде древних египтян, а многие имели на плечах головы животных и птиц. Они сделали мне знак, и я встал с кушетки. Страха я не испытывал, так как знал, что сплю. Но и чувства полной безопасности тоже не было: в этом краю, о котором я ничего не знал, вполне могли быть свои тайны.

Я последовал за ними сквозь стену, спустился по лестнице с низкими ступеньками, ведущей к реке, воды которой плескались о каменную набережную. Там уже ждала лодка, сделанная, если я не ошибаюсь, из папируса, на корме которой стоял кормчий с птичьей головой. Я хотел им сказать, что лодочный вариант сценария мной уже пройден, но, по-видимому, лишился способности произносить звуки. Меня ввели в лодку. Рядом со мной села бледная черноволосая женщина. Она была прекрасна, но выглядела столь не от мира сего, что я потерял всякую надежду перекинуться с ней парой слов. Наконец я все-таки произнес:

— Вы тут часто бываете?

— Легкомысленность вряд ли уместна в таком месте, как это, — ответила она.

— Я не беспокоюсь, — отозвался я. — Мне ведь все это только снится.

— Но это вовсе не значит, что то же не происходит в действительности, — был ее ответ.

— И именно это имеет место сейчас? — Я ждал ответа, но она промолчала.

— Не хочу казаться нахалом, — настаивал я, — но не могли бы вы сказать мне, что будет дальше?

— Вас доставят в некрополь, — ответила она. — Забинтуют члены тела и челюсти. Затем вынут мозг через ноздри и внутренности через задний проход. А уж потом накачают разными средствами для консервирования.

— Шутите! — прошептал я.

— Ничуть. Я говорю вполне серьезно.

— Но я категорически возражаю против такого обращения!

— Ваши предпочтения не имеют ни малейшего значения. Вы мертвы, и ваши пожелания никому не интересны.

— А как же Бальзак? Разве с ним обращались таким образом?

Она качнула головой:

— Он заключил сделку.

— Я тоже хочу сделку!

Она смерила меня долгим спокойным взглядом.

— Боюсь, вам нечего предложить. — А затем отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

А я озирался по сторонам, пока лодка плыла по мрачному длинному туннелю. Искал выхода. Но ничего не находил. Затем мы подошли к большой бетонной пристани. На берегу сидели псы. Они рассматривали меня, свесив красные языки.

Это зрелище показалось мне не слишком привлекательным, но то, что ожидало меня впереди, нравилось мне еще меньше. Я встал, готовясь сражаться со всяким, кто попробует остановить меня. Но никто и не пытался. Я выскочил из лодки на пристань. Лодка продолжала плыть, и мне показалось, что я слышу призрачный смех. Пристань уступила место туннелю, весьма широкому и высокому, сложенному из черных, почти необработанных каменных блоков. Света было достаточно, чтоб видеть дорогу, ведущую сквозь сумрак. Ни одна собака из сидевших у входа не напала на меня и даже не последовала за мной, когда я вошел в туннель. Он все суживался и суживался, и вскоре мне пришлось согнуться, чтоб идти дальше. Потом он стал изгибаться, места стало еще меньше, пока наконец мне не пришлось лечь на живот и ползти. А еще потом я остановился, так как, по-видимому, дальше смысла двигаться просто не было. Но, хотя я и пытался повернуть назад, оказалось, что и там туннель тоже сузился и что я зажат его каменными стенами, в которых открывались узкие ходы куда-то вглубь, но я в них никак не вмещался.

Волна отчаяния захлестнула меня. Но тут я вспомнил, что мой верный рюкзак все еще со мной. Я снял его с плеч и поставил перед собой, чтобы достать из него крохотную машинку-чепушинку.

Seven Soup Rivers. 1995 by Robert Sheckley.

(переводчик Вл. Ковалевский)

История шестая

День, когда пришли инопланетяне

Однажды ко мне пришел некто. Он был не совсем похож на человека, хотя имел две ноги. Лицо у него было какое-то странное, словно его расплавили в печи, а потом быстро заморозили. Позднее я узнал, что подобное выражение лица характерно для группы инопланетян, называющих себя синестерианами, и что они считают его весьма привлекательным. Они называют его «расплавленная внешность» и даже оценивают на конкурсах красоты.

— Мне сказали, что вы писатель, — заявил он.

Я подтвердил, что это так. Мне скрывать нечего.

— Выходит, мне повезло, — обрадовался посетитель. — Я покупаю разные истории и рассказы.

— А я их пишу.

— Есть у вас что-нибудь на продажу?

Он шел прямо к цели. Я решил отвечать столь же откровенно.

— Да, есть.

— Прекрасно. Весьма рад. Этот город кажется мне каким-то странным. Да и планета тоже, если подумать. Но город особенно. Непривычные обычаи и все такое. Едва приехав сюда, я сразу сказал себе: «Путешествовать, конечно, очень приятно, но где мне отыскать того, кто продаст мне рассказы?»

— Это проблема, — признал я.

— Ладно, перейдем к делу, потому что работы будет много. Для начала я хотел бы получить небольшую повесть на десять тысяч слов.

— Считайте, что она у вас уже есть. Когда она нужна?

— К концу этой недели.

— Сколько вы намерены за нее заплатить?

— Я заплачу тысячу долларов за повесть в десять тысяч слов. Мне сказали, что это стандартная оплата труда писателя в данной части Земли. Ведь это Земля, верно?

— Да, Земля, и я согласен на ваши условия. Скажите лишь, на какую тему мне нужно писать.

— Тему я оставляю на ваше усмотрение. В конце концов, вы ведь писатель.

— Разумеется. Так вам все равно, о чем будет повесть?

— Совершенно все равно. Я ведь не собираюсь ее читать.

— Разумно, — заметил я. — Зачем вам лишние заботы?

Я решил не расспрашивать его дальше, предположив, что кто-нибудь когда-нибудь мою повесть все же прочитает. С написанным это рано или поздно случается.

— Какие права вы покупаете? — спросил я, потому что в подобных вопросах важно соблюдать профессиональный подход.

— На первую и вторую синестерианскую публикации. И, разумеется, сохраню за собой права на экранизацию, но заплачу вам пятьдесят процентов от суммы сделки, если смогу продать на Синестерии права на съемку фильма.

— Насколько это вероятно?

— Трудно сказать. Пока что Земля считается у нас новой литературной территорией.

— В таком случае я хотел бы увеличить свою долю до шестидесяти процентов.

— Не стану спорить, — согласился он. — На сей раз. Не исключено, что позднее я поставлю более жесткие условия. Кто знает, как я поведу себя в следующий раз? Пока что для меня ваша планета — целый новый площадь.

Я не стал его поправлять. Пусть инопланетянин слегка оговорился, но это вовсе не значило, что он невежда.

Написав за неделю повесть, я принес ее в офис синестерианина, разместившийся в старом здании «Метро-Голдвин-Майер» на Бродвее. Я протянул ему распечатку, он предложил сесть и принялся читать.

— Очень неплохо, — сказал он через некоторое время. — Мне очень понравилось.

— Вот и прекрасно, — отозвался я.

— Но мне хочется, чтобы вы кое-что переделали.

— Вот как? А что конкретно вы имеете в виду?

— Ну… там у вас есть героиня по имени Элис.

— Верно, Элис, — поддакнул я, хотя и не помнил, что в повести упоминалась какая-то Элис. Быть может, он имеет в виду Эльзас, провинцию во Франции? Я решил не уточнять. Какой смысл выставлять себя дураком, обсуждая собственную писанину?

— Так вот, эта Элис… она размером с небольшую страну, верно?

Черт, он и в самом деле говорит про Эльзас, а я уже упустил момент, когда мог его поправить.

— Да, правильно. Размером с небольшую страну.

— Тогда почему бы вам не написать о том, как Элис влюбляется в другую страну — побольше размером и в форме кренделя?

— В форме чего?

— Кренделя, — повторил он. — Этот образ часто используется в популярной синестерианской литературе. Синестерианам приятно о таком читать.

— В самом деле?

— Да, — подтвердил он. — Синестерианам нравится представлять существ в форме кренделя. Если вы вставите подобное обстоятельство в повесть, она станет более образной.

— Образной, — машинально повторил я.

— Вот именно. Потому что нам не следует забывать о возможной экранизации.

— Да, разумеется, — подтвердил я, вспомнив, что мне причитается шестьдесят процентов.

— Далее, раз уж мы заговорили об экранизации, мне кажется, что действие должно происходить в другое время суток.

Я попытался вспомнить, в какое время суток развиваются события в моей повести. Кажется, время суток вообще не упоминалось, о чем я и сказал заказчику.

— Верно, вы не упоминали какое-либо конкретное время, но подразумевали сумерки. Меня убедила в этом некая расплывчатость употребленных вами слов и образов.

— Да, конечно, — подтвердил я. — Сумеречное настроение.

— Получается неплохое заглавие, — заметил он.

— Да, — отозвался я, сразу возненавидев эти два слова.

— «Сумеречное настроение», — медленно произнес инопланетянин, словно пробуя слова на вкус. — Да, повесть можно назвать именно так, но переписать ее, как мне кажется, следует в «дневном настроении». Ради иронии.

— Да, я вас понял.

— Тогда почему бы вам еще разок не прогнать текст через компьютер, а потом вернуть мне?

Когда я возвратился домой, Римб с хмурым видом мыла тарелки. Тут я должен упомянуть, что Римб — средних размеров блондинка, а постоянная встревоженность ее взгляда характерна для инопланетян из секты «божественников». Из соседней комнаты доносились странные звуки. Когда я вопросительно взглянул на Римб, она лишь указала глазами на дверь и пожала плечами. Войдя в комнату, я увидел там двоих незнакомцев, молча вернулся на кухню и спросил у Римб:

— Кто они такие?

— Сказали, что Байерсоны.

— Инопланетяне?

Она кивнула:

— Да, но не такие, как я. Для меня они такие же инопланетяне, как и для тебя.

В тот день до меня окончательно дошло, что инопланетяне могут быть чужаками и друг для друга.

— Почему они к нам заявились?

— Они не сказали, — ответила Римб.

Я вернулся в комнату. Мистер Байерсон, росточком около метра и с оранжевыми волосами, сидел в моем кресле и читал вечернюю газету. Миссис Байерсон, такая же низенькая и оранжевая, вязала нечто оранжево-зеленое. Едва я появился в комнате, Байерсон проворно освободил для меня кресло.

— Вы инопланетянин? — спросил я, усаживаясь.

— Да, — подтвердил Байерсон. — Мы с Капеллы.

— И что вы делаете у нас дома?

— Нам сказали, что все будет в порядке.

— Кто сказал?

Байерсон пожал плечами и как-то рассеянно на меня взглянул. Мне еще предстояло привыкнуть к такому взгляду.

— Но здесь наш дом, — строго произнес я.

— Разумеется, ваш, — согласился Байерсон. — Никто и не спорит. Но разве вы не можете уделить нам немножечко места? Мы ведь не такие уж и большие.

— Но почему именно у нас? Почему не у кого-то другого?

— Просто мы попали сюда, и нам понравилось, — объяснил Байерсон. — И теперь считаем это место своим домом.

— Другое место могло оказаться для вас ничуть не худшим домом.

— Возможно. А может быть, и нет. Мы хотим остаться здесь. Послушайте, почему бы вам не воспринимать нас как наросшие на днище корабля ракушки или как пятна на обоях? Мы уже успели здесь… как бы получше сказать… закрепиться. Капеллианцы так всегда поступают. Обещаю, под ногами путаться не станем.

Нам с Римб они не очень-то были нужны, но и убедительной причины выгнать их тоже вроде бы не имелось. Я что хочу сказать: в конце концов, они уже поселились у нас в доме. К тому же Байерсон оказался прав — парочка и в самом деле не путалась под ногами. В некоторых отношениях они оказались намного лучше других инопланетян, тоже имеющих привычку селиться у кого-нибудь дома и с которыми мы столкнулись потом.

Более того, нам с Римб вскоре даже захотелось, чтобы Байерсоны не были уж настолько ненавязчивыми и помогли немного по хозяйству. Или хотя бы приглядывали за квартирой. Особенно после того дня, когда в наше отсутствие в дом забрались воры.

Насколько я понял, Байерсоны даже пальцем не шевельнули, чтобы их остановить. Не стали они и полицию вызывать, а просто наблюдали, как воры бродили из комнаты в комнату. Бродили медленно, потому что это оказались толстопузые воры-ино-планетяне со звезды Барнарда. Они слямзили у Анны все старинное серебро, поскольку домушники с Барнарда испокон веков традиционно крали только серебро. Так они объяснили по ходу дела Байерсонам, а те лишь отводили в сторону глазки, будто ничего особенного не происходит.

Началось же все с того, что я познакомился с Римб в баре «У Франко» на Мак-Дуглас-стрит в Нью-Йорке. Конечно, я и прежде встречал инопланетян, бродивших по магазинам на Пятой авеню или наблюдавших, как горожане катаются на коньках в Рокфеллер-центре, но в тот день я впервые заговорил с инопланетянином. Я спросил, какого он пола, и услышал в ответ, что Римб из секты «божественников». Я решил, что это весьма оригинальное определение пола, а когда мы с Римб совместно пришли к выводу, что она, по сути, женского рода, то подумал, что было бы забавно жениться на существе из секты «божественников». Позднее я обсудил этот вопрос с отцом Хэнлином из Большой Красной Церкви. Он сказал мне, что с точки зрения церкви тут все в порядке, хотя лично ему подобная идея не очень нравится.

Мы с Римб стали одной из первых смешанных семейных пар. Поначалу инопланетян было не очень-то много, но вскоре стали появляться все новые и новые, и некоторые даже поселились по соседству с нами.

Почти все они были пришлыми, а не местными, то есть явились с других планет, а не расплодились на Земле, как, к примеру, Зловещие Мертвецы.

Всем инопланетянам, откуда бы они ни прибыли, полагалось зарегистрироваться в полиции и в местных организациях по контролю за культами. Впрочем, мало кто из пришельцев утруждал себя общением с властями.

Я писал рассказы и повести для синестериан, и мы с Римб вели спокойную жизнь. Наши гости Байерсоны тоже оказались тихонями и помогали платить за квартиру. Они покладистые существа и не тревожатся по пустякам в отличие от Римб, которая способна разволноваться из-за любой ерунды.

Поначалу поведение Байерсонов мне нравилось, но я переменил свое отношение к ним с того дня, когда воры украли их младшего ребенка, малыша Клода Байерсона.

Мне следовало сказать, что у Байерсонов, вскоре после того, как они у нас поселились, появился ребенок. Впрочем, возможно, они где-то его прятали, а показали лишь тогда, когда мы отдали им пустующую спальню. Мы так до конца это и не выяснили.

С малышом Клодом была связана какая-то история, о которой Байерсоны предпочитали не распространяться, а мы решили не настаивать. В конце концов, нам с ними жить под одной крышей, так не все ли равно?

Как нам поведали Байерсоны, похищение малютки Клода оказалось простым и незатейливым: «Прощай, Клодик», «Прощай, папочка». Когда же мы спросили их, как они допустили подобное, они ответили:

— О, все прошло прекрасно. Я хочу сказать, что мы как раз на такое и надеялись. Мы, Байерсоны, именно так и осваиваем новые места — когда кто-нибудь крадет наших детей.

Что мне оставалось? Я попросту прекратил разговор. Что можно сделать с такими пассивными существами? Неужели их совершенно не волнует, что из малыша Клода могут вырастить какого-нибудь барнардского ворюгу? Сегодня одна раса, завтра другая. В некоторых инопланетянах совсем нет расовой гордости. Настоящие кукушки.

Сделать мы ничего не могли, поэтому все вместе уселись смотреть телевизор. Нам всем хотелось посмотреть наше любимое шоу Мононгахелы Рид.

В тот вечер главным гостем в шоу Мононгахелы был человек, первым съевший мунгулу. Он признал это совершенно открыто, даже несколько вызывающе, и заявил:

— Если подумать, то почему считается этичным есть только глупые или введенные в заблуждение существа? Лишь слепые предрассудки не позволяют нам питаться существами разумными. Эта мысль пришла ко мне несколько дней назад, когда я разговаривал с несколькими глотчами мунгулу, лежавшими у меня на тарелке.

— А сколько мунгулу входит в глотч? — спросила Мононгахела.

— От пятнадцати до двадцати, хотя бывают и исключения.

— А что они делали у вас на тарелке?

— Мунгулу обычно на них селятся. Они тарелкоспецифичны.

— Я еще не сталкивалась с такими существами, — призналась Мононгахела.

— Они встречаются почти исключительно в том районе, где я живу.

— И как они к вам попали?

— Просто появились как-то вечером у меня на тарелке. Сперва один или два глотча. Они немного напоминают устриц. Потом их стало больше, а когда набирается полдюжины или больше, то с ними уже можно вести более или менее осмысленный разговор.

— Они сказали, откуда прибыли на Землю?

— С планеты Эспадрилла. Я так и не смог понять, в какой части космоса она находится.

— Они объяснили, как попали сюда?

— Сказали что-то насчет серфинга на световых волнах.

— Что натолкнуло вас на мысль съесть мунгулу?

— Ну, поначалу вовсе об этом не думал. Когда существо с вами разговаривает, вам ведь не приходит в голову желание съесть его? Или ее. Не приходит, если вы сами существо цивилизованное. Но эти мунгулу начали появляться у меня на тарелке каждый вечер и вели себя очень нахально. Всякий раз выстраивались рядком на противоположном от меня краешке тарелки — а тарелки у меня из прекрасного фаянса, должен вам сказать. Иногда они просто болтали друг с другом и вели себя так, словно меня вовсе рядом нет, потом кто-нибудь из них притворялся, будто только что меня заметил: а, вот, мол, и мужик с Земли здесь, — и мы начинали разговаривать вместе. Так продолжалось несколько вечеров, и мне стало казаться, что в их поведении есть нечто провокационное. Создавалось впечатление, что они хотят мне что-то сказать.

— Думаете, они хотели, чтобы вы их съели?

— Ну, они этого не говорили, по крайней мере прямо. Но до меня понемногу начало доходить. Я что хочу сказать: если им не хотелось, чтобы их съели, что они в таком случае делали на тарелке?

— И что произошло потом?

— Короче говоря, однажды мне эти дурацкие игры надоели, и я наколол одного на вилку и проглотил.

— А что сделали остальные?

— Притворились, будто ничего не заметили, и продолжали болтать. Только разговор у них пошел более тупой, потому что одним стало меньше. Понимаете, чем их больше собирается вместе, тем умнее они становятся.

— Давайте вернемся к проглоченному мунгулу. Он протестовал, попав к вам в рот?

— Нет, он словно ожидал этого. Мне показалось, что для мунгулу нет ничего жестокого и несправедливого в том, что его глотают.

— И какие они на вкус?

— Немного напоминают панированных устриц в остром соусе, но есть некоторые тонкие отличия. Инопланетяне, сами понимаете.

Когда шоу закончилось, я заметил стоящую в углу нашей комнаты колыбельку. В ней лежало прелестное маленькое существо, чем-то похожее на меня. Сперва я подумал, что это каким-то образом вернувшийся Клод Байерсон, но Римб тут же все объяснила:

— Это малютка Челчек. Он наш.

— Ах вот как? Что-то я не припоминаю, чтобы ты ждала ребенка.

— Я отложила роды до подходящего момента, — пояснила она. — Мы, божественники, умеем это делать.

— Как ты его назвала? — спросил я.

— Его зовут Челчек.

— Это что, типичное имя на вашей планете?

— Вовсе нет. Я назвала его в честь твоего вида.

— А откуда же такое имя?

— Разве ты не догадался? Челчек означает «человечек».

— Вообще-то мы на Земле делаем все не так, — сказал я, но она так и не сумела понять, что я имел в виду. Да и я не понял ее объяснения, в результате какого процесса Челчек появился на свет. Откладывать роды не свойственно жителям Земли. Насколько я уразумел, Римб решила подождать подходящего для родов дня. Но до сути мы так и не сумели добраться. Бывает.

Челчек лежал в колыбельке, агукал и вообще вел себя так, как, на мой взгляд, полагается нормальному человеческому младенцу. Я очень гордился. Мы с Римб оказались одной из первых смешанных пар, у которых появилось потомство. Позднее я узнал, что ничего особенного в этом факте нет, и на всей Земле рождались такие дети. Но какое-то время это было для нас важно.

Соседи стали приходить поглядеть на младенца. Первыми, выйдя из своей новой комнатки, которую они прилепили снаружи к стене дома после линьки, заглянули Байерсоны. Они осмотрели Челчека с ног до головы и сказали:

— Выглядит неплохо.

Они предложили нянчить малыша, но нам не захотелось оставлять Челчека с ними наедине, потому что мы все еще не сумели достоверно узнать, чем Байерсоны питаются. Загвоздка в том, что на сбор точной информации об инопланетянах уходит очень много времени, хотя федеральное правительство и решило сделать общедоступными сведения обо всех существах, прибывающих на Землю.

Присутствие среди нас инопланетян стало причиной следующего шага в развитии людей и возродило интерес к композитной жизни. На наш с Римб взгляд, было бы интересно стать композитным существом вроде медузы или «португальского кораблика». Но полной уверенности у нас не было, и поэтому мы не знали, радоваться или нет, когда получили по почте уведомление о том, что мы выбраны кандидатами на создание композитного существа. В те дни включение в композит было еще чем-то необычным.

Мы с Римб долго спорили и в конце концов решили сходить на первую встречу, потому что она была бесплатной.

Встреча проходила в нашей местной Унитарианской церкви, где собрались сотни две людей и инопланетян, проявлявших немалый естественный интерес к тому, чего от нас ожидали. Все мы оказались новичками и попросту не могли поверить, что сумеем без всякой тренировки образовать композит из двухсот личностей.

Наконец вышел некто в красном блейзере с блокнотом и сказал, что для начала нам следует попробовать образовать композиты из пяти единиц и как только мы создадим их пару дюжин и поймем, как это делается, то перейдем к следующему уровню композитного существования. Только тогда мы поняли, что путь к многокомпозитным существам может быть многоступенчатым, а на каждой ступени образуется самостоятельное существо.

В церкви имелся большой просторный подвал, где мы с нашими химерическими партнерами стали учиться соединяться.

Поначалу нам мешали вполне естественные смущение и путаница. У многих не было никакого опыта стыковки с другими существами. Например, мы раньше и слыхом не слыхивали об энглене (это такой орган у псевдонтоиков, который плотно входит человеку в левое ухо).

Но все же с помощью эксперта (парень в красном блейзере), который вызвался нам помочь, мы вскоре образовали наш первый композит. И хотя не все получилось гладко, потому что кое-какие органы не входят в определенные отверстия человеческого тела, мы с трепетом ощутили, как превратились в новое существо с собственной индивидуальностью и самосознанием.

Вершиной нашего общения с композитами стал ежегодный пикник. Мы отправились к Хэнфордским развалинам, где некогда находилась старая атомная электростанция. Там все поросло сорняками, причем некоторые имели воистину странную форму или цвет. Причиной тому, как нам сказали, было нечто странное, попавшее в почву еще в древности. Неподалеку журчал грязный ручеек, на его берегу мы и разбили лагерь. Нас собралось около двухсот, и мы решили сперва перекусить, а потом уже объединяться.

Дамы-помощницы начали раздавать еду, поставив рядом ящик для пожертвований, куда каждый бросал столько, сколько мог. Я кинул синестерианскую банкноту, которой мне недавно заплатили за повесть. Многие принялись ее разглядывать, охая и ахая, потому что синестерианские деньги и в самом деле красивые, хотя настолько толстые, что их нельзя сложить и положить в бумажник, поэтому от них всегда топорщатся карманы.

Какой-то тип из Большого Красного композита склонился над ящиком и уставился на синестерианскую банкноту, потом вытащил ее на свет и стал любоваться бегущими по ней переливами форм и цветов.

— Какая прелесть, — сказал он. — У вас никогда не возникало желания вставить ее в рамочку и повесить на стенку?

— Как раз об этом я сейчас и подумал.

Тип решил заиметь банкноту и спросил, сколько я за нее хочу. Я назвал цену, в три раза превышающую ее обменную стоимость в американской валюте. Услышав цену, он пришел в восторг, осторожно взял банкноту за краешек и понюхал.

— Как приятно пахнет! — воскликнул он.

Теперь и я понял, что синестерианские деньги и в самом деле прекрасно пахнут. Тип вновь принюхался.

— Никогда их не ели? — спросил он.

Я покачал головой. Такого намерения у меня никогда не возникало. Тип откусил кусочек.

— Просто деликатес!

Я даже завидовал, глядя, как он наслаждается. Мне тоже захотелось попробовать, но теперь это была его банкнота, ведь я ее продал. А взамен получил старые американские бумажки.

Я порылся в карманах, но синестерианские деньги уже кончились. Не осталось даже одной штучки, чтобы повесить на стенку, а уж тем более попробовать на вкус.

И это в первый раз напомнило мне о том, как изменилась жизнь с тех пор, как пришли инопланетяне.

А потом я заметил, как Римб сидит в сторонке, скучает в одиночестве и выглядит так привлекательно, что я решил к ней присоединиться.

Корпорация «бессмертие»

Часть первая

Глава 1

Уже потом Томас Блейн, размышляя о своей смерти, жалел, что она не была более эффектной. Почему он не погиб под сокрушительным натиском тайфуна, или в схватке с тигром, или карабкаясь по отвесному горному склону, овеваемому ледяными ветрами? Почему на его долю выпала такая пресная, банальная, бесславная смерть?

И тут же он понял, что любая необычная, любая неординарная смерть не соответствовала бы его характеру. Нет никаких сомнений в том, что ему было суждено умереть быстрой, заурядной, кровавой и безболезненной смертью — в точности так, как это и произошло. Должно быть, его конец был сформирован и предопределен всей предшествующей жизнью — смутные детские ощущения стали более ясными в молодости и превратились в абсолютную уверенность к тридцати двум годам.

И все-таки какой бы банальной ни была смерть, она остается самым интересным событием в жизни человека. Блейн думал об этом со страстным любопытством. Ему так хотелось побольше узнать о тех минутах, о тех последних драгоценных секундах, когда смерть поджидала его на темном шоссе в Нью-Джерси. А не упустил ли он какой-то знак, предзнаменование? Что сделал — или не сделал? О чем думал?

Эти последние секунды были так важны для него. Как же все-таки он погиб?

…Блейн ехал по прямому пустынному шоссе, свет фар высвечивал перед ним белый коридор, а темнота все отступала и отступала. Стрелка спидометра указывала семьдесят пять миль в час. Странно. Ему казалось, что скорость не превышает сорока. Где-то очень далеко мелькнул свет фар встречного автомобиля, первого за несколько часов…

Блейн возвращался в Нью-Йорк после недельного отпуска, проведенного в загородном коттедже на берегу Чесапикского залива. Там он ловил рыбу, купался и дремал под солнечными лучами на неотесанных досках причала. Как-то раз он отправился на своей парусной лодке в Оксфорд и остался танцевать в яхт-клубе до ночи. Там он встретил какую-то глупую девчонку со вздернутым носом, одетую в синее платье, которая сказала ему, что он похож на искателя приключений из южных морей — такой же загорелый и высокий. На следующее утро Блейн вернулся обратно в свой коттедж. Там он снова нежился на солнце и думал о том, как хорошо было бы бросить все, нагрузить парусную лодку запасом пресной воды, консервами и отправиться на Таити. О, Раиатеа, горы Муреа, свежие пассаты…

Однако между ним и Таити лежали целый континент, океан и масса других препятствий. Мечты о далеких островах захватили его только на час, и никаких действий он уж точно не собирался предпринимать. И теперь Блейн возвращался в Нью-Йорк, чтобы снова заняться проектированием яхт в знаменитой старой фирме «Мэттисон и Питерс», где работал младшим дизайнером.

…Свет фар встречного автомобиля приближался. Блейн сбавил скорость до шестидесяти миль…

Несмотря на то что он считался дизайнером, Блейну почти не приходилось заниматься проектированием. Обычными крейсерскими яхтами занимался старый Том Мэттисон, а его брат Рольф, талантливый специалист по прозвищу Волшебник морских парусов, создал себе международную известность, проектируя океанские гоночные яхты и стремительные парусные суда, конструкции которых никогда не повторялись. И что оставалось на долю младшего дизайнера?

Блейну приходилось заниматься чертежами, палубными планами, а также рекламой и публикацией объявлений. Такая работа тоже была важной и приносила некоторое удовлетворение, но все же не могла сравниться с проектированием.

Он понимал, что следует создать собственное дело, однако дизайнеров было так много, а спрос на яхты так невелик. Однажды он сказал Лауре, что это все равно что создавать арбалеты и катапульты: работа интересная, творческая — но кто все это будет покупать?

— Ты мог бы найти покупателей для своих яхт, — заявила девушка с резкой прямотой. — Почему бы не попытаться?

На лице Блейна появилась обаятельная мальчишеская улыбка.

— Я не человек действия. Моей сильной стороной являются размышления — и последующие сожаления.

— Короче говоря, ты просто ленив.

— Отнюдь нет. Это все равно что говорить, будто ястреб не умеет как следует скакать галопом, а лошадь плохо летает. Нельзя сравнивать разные вещи. У меня отсутствует предприимчивость. Мечты, размышления, замыслы и планы, возникающие в моем уме, — вот мой талант. Их осуществление я отдаю другим.

— Не люблю, когда ты так говоришь, — вздохнула девушка.

Вообще-то Блейн и впрямь преувеличивал, но суть от этого не менялась. У него хорошая работа, приличное жалованье, положение в обществе. Он имел удобную квартиру в Гринвич-Виллидж с отличной стереосистемой и массой пластинок. Ему принадлежали небольшой коттедж у Чесапикского залива, автомобиль, парусная лодка, а также привязанность Лауры… и нескольких других девушек. Может быть, как выразилась Лаура, повторив эту избитую фразу, он действительно попал в водоворот, тогда как главное в жизни проходит мимо?.. Ну и что? Из плавного медленного водоворота интереснее наблюдать за тем, что тебя окружает…

Ослепительные фары встречного автомобиля были уже близко. С изумлением Блейн заметил, что незаметно для себя увеличил скорость до восьмидесяти миль в час, и отпустил педаль газа. И тут его автомобиль неожиданно резко повернул навстречу приближающимся фарам.

Что случилось? Лопнула шина? Или вышло из строя рулевое управление? Он резко повернул руль, вернее, пытался повернуть. Руль не поворачивался, словно его заклинило. Колеса автомобиля наткнулись на бетонный разделительный бордюр между северной и южной полосами шоссе, и машина подпрыгнула высоко в воздух. Руль под руками Блейна свободно повернулся, и двигатель заревел, работая вразнос.

Автомобиль, несущийся навстречу, попытался отвернуть, но было поздно. Сейчас они столкнутся лоб в лоб.

«Да, — промелькнула мысль в голове Блейна, — я один из них, один из этих глупых кретинов, о которых пишут в газетах, чьи автомобили теряют управление и убивают невинных людей. Боже милосердный! Современные автомобили, современные дороги, высокие скорости — и все же замедленные рефлексы…»

Внезапно, по какой-то необъяснимой причине, руль снова заработал — спасение, избавление от смерти в последнюю долю секунды. Но Блейн не обратил на это внимания. В то мгновение, когда ослепительный свет фар встречного автомобиля ударил ему в ветровое стекло, его отчаяние внезапно сменилось ликованием. Он жаждал столкновения, стремился к нему, приветствовал боль, разрушение, мучение и смерть.

И тут два автомобиля врезались друг в друга. Чувство эйфории исчезло с той же молниеносной быстротой, как и появилось. Блейна охватило острое сожаление о том, что не успел сделать, о морях, по которым ему так и не довелось проплыть, о фильмах, которые он уже не увидит, о книгах, оставшихся непрочитанными, о девушках, которых он никогда больше не обнимет. Машины столкнулись, его бросило вперед, и руль сломался у него в руках. Колонка руля пронзила грудь, сломала позвоночник, а голова пробила триплекс ветрового стекла.

В это самое мгновение он понял, что умирает.

Еще миг — и наступила смерть, заурядная, нелепая и безболезненная.

Глава 2

Он очнулся на белой кровати в белой комнате.

— Смотрите, он пришел в себя, — послышался чей-то голос.

Блейн открыл глаза. Над его кроватью склонились двое мужчин в белых халатах — по-видимому, врачи. Один — бородатый маленький старик, другой — мужчина лет пятидесяти с неприятным багровым лицом.

— Как вас зовут? — резко спросил старик.

— Томас Блейн.

— Возраст?

— Тридцать два года. Но…

— Семейное положение?

— Холост. В чем…

— Видите? — произнес старик, поворачиваясь к своему багроволицему коллеге. — Он в полном сознании, без сомнения.

— Вот никогда бы не поверил, — покачал головой багроволицый.

— А я не вижу в этом ничего странного. Травма смерти преувеличена, сильно преувеличена. Это будет отражено в моей будущей книге.

— Гм-м… Однако депрессия при новом рождении…

— Чепуха, — решительно оборвал его старик. — Блейн, вы себя хорошо чувствуете?

— Да. Но мне хотелось бы узнать…

— Видите?! — торжествующе заявил старый врач. — Он снова живой и в полном рассудке. Вы согласны подписать отчет вместе со мной?

— Пожалуй, у меня нет иного выхода, — согласился багроволицый.

Врачи вышли. Блейн посмотрел им вслед, не понимая, о чем они говорили.

Приветливо улыбаясь, к нему подошла толстая медсестра.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Превосходно, — произнес Блейн. — Однако я не понимаю…

— Извините, — перебила его медсестра, — пока никаких вопросов. Так распорядился врач. Выпейте вот это лекарство, оно взбодрит вас… Вот и молодец. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

Женщина вышла. Ее ободряющие слова напугали Блейна. Что она имела в виду, заявив, что все будет в порядке? Значит, что-то было не в порядке? Что же, что не в порядке? И как он оказался в больнице? Что случилось?

Бородатый врач вернулся, на этот раз в сопровождении молодой женщины.

— С ним все в порядке, доктор? — спросила она.

— Он здоров и рассуждает здраво, — ответил старик. — Я бы назвал это очень успешным переходом.

— Значит, можно начинать интервью?

— Разумеется. Хотя я не могу гарантировать его поведение. Травма, вызванная смертью, хоть и крайне преувеличена, но все-таки способна…

— Да-да, понимаю.

Девушка подошла к кровати и склонилась над Блейном. «Хорошенькая», — заметил он. Точеные черты лица, свежая, словно светящаяся, кожа. У девушки были длинные блестящие каштановые волосы, гладко зачесанные назад, от нее едва уловимо пахло духами. Она могла бы быть прелестной, но ее портила неподвижность черт, какая-то нарочитая напряженность тела. Трудно было представить ее смеющейся или плачущей, и уж совсем невозможно — вообразить рядом с собой в постели. В ней было что-то фанатичное, нечто преданно революционное. Впрочем, Блейну показалось, что причина таится в ней самой.

— Здравствуйте, мистер Блейн, — сказала она. — Меня зовут Мэри Торн.

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулся Блейн.

— Мистер Блейн, как по-вашему, где вы сейчас находитесь?

— Похоже на больницу. Полагаю…

Он замолчал, заметив у нее в руке маленький микрофон.

— Итак, что вы полагаете?

Она сделала едва заметный жест. В палату вошли мужчины и стали расставлять вокруг кровати какое-то громоздкое оборудование.

— Продолжайте, — сказала Мэри Торн. — Скажите нам, что вы полагаете.

— Убирайтесь к черту, — мрачно проворчал Блейн, глядя на мужчин, устанавливающих рядом с ним какие-то сложные приборы. — Что все это значит? Что здесь происходит?

— Мы хотим помочь вам, — объяснила Мэри Торн. — Разве не в ваших интересах оказать нам содействие?

Блейн кивнул. Ему захотелось, чтобы она улыбнулась. Внезапно он почувствовал какую-то тревогу. Выходит, с ним что-то случилось?

— Вы помните, что с вами произошел несчастный случай? — спросила она.

— Какой несчастный случай?

— Разве вы не помните об аварии?

Блейн вздрогнул, вспомнив ослепительные фары, летящие навстречу, ревущий двигатель, удар — и смерть.

— Да. У меня в руках сломался руль. Затем рулевая колонка пронзила мне грудь, и я ударился головой.

— Посмотрите на свою грудь, — тихо сказала девушка.

Блейн расстегнул пижаму. На груди не было никаких следов.

— Но этого не может быть! — воскликнул он.

Его голос звучал глухо, словно доносился издалека. Блейн заметил, что люди вокруг кровати о чем-то разговаривали, склонившись над своими приборами; они казались ему похожими на тени, плоские и прозрачные. Их тонкие голоса напоминали жужжание мух у оконного стекла.

«Прекрасная первая реакция!»

«Действительно».

— Вы ничуть не пострадали, — заметила Мэри Торн, обращаясь к Блейну.

Он взглянул на свое здоровое тело — и вспомнил об аварии.

— Я не верю этому! — выкрикнул он.

«Идеальное поведение».

«Превосходное сочетание неуверенности и осознания реальности».

— Потише, пожалуйста, — обратилась к ним Мэри Торн. — Продолжайте, мистер Блейн.

— Я помню катастрофу, — медленно произнес Блейн. — Помню, как мы врезались друг в друга. И помню, что… умер.

«Ты только послушай, черт возьми! Это настоящее представление».

«Совершенно спонтанная сцена».

«Фантастика! Да все они сойдут с ума!»

— Не так громко, прошу вас, — снова попросила девушка. — Мистер Блейн, вы действительно помните, что умерли?

— Да-да, я умер!

«Посмотри на его лицо!»

«Нелепое выражение только усиливает убедительность происходящего».

«Будем надеяться, что и Рейли придерживается такой же точки зрения».

— Внимательно посмотрите на себя, мистер Блейн. Вот зеркало. Взгляните на свое лицо, — произнесла Мэри Торн.

Блейн взглянул в зеркало и задрожал как в лихорадке. Он коснулся стекла, затем дрожащими пальцами провел по лицу.

— Но это не мое лицо! Где мое лицо? Куда вы дели мое тело и мое лицо?

Это был ночной кошмар, и он никак не мог проснуться. Его окружали неосязаемые люди-тени с голосами, как у мух, бьющихся в оконное стекло, которые склонились над своими картонными машинами; от них исходила какая-то смутная угроза, и в то же время они были к нему странно равнодушны, почти его не замечали.

Мэри Торн наклонилась над кроватью, приблизив к Блейну прелестное бесстрастное лицо. Красные губы маленького рта выговаривали тихие слова, наполнявшие Блейна непередаваемым ужасом.

— Ваше тело мертво, мистер Блейн, оно погибло во время автомобильной катастрофы. Вы помните, как умирали. Однако нам удалось спасти самую важную часть вашего существа. Мы спасли ваш разум, мистер Блейн, и поместили его в новое тело.

Блейн открыл рот, чтобы закричать, но сумел овладеть собой.

— Я не верю этому, — тихо произнес он.

Жужжание мух возобновилось:

«Сдержанное высказывание».

«Да, конечно. Маниакальное состояние не может продолжаться вечно».

«Я думал, что он будет более выразителен».

«Напрасно. Его высказывание еще более усугубляет затруднительное положение, в котором он пребывает».

«Может быть, если исходить из чисто внешних проявлений. Однако взгляните на проблему реалистично. Бедняга только что узнал, что погиб во время автомобильной катастрофы и возродился в другом теле. Каковы же его первые слова? Он говорит: „Я не верю этому“. Черт возьми, он реагирует на шок недостаточно остро!»

«Вы ошибаетесь, потому что пытаетесь домысливать за него».

— Тише, пожалуйста! — снова попросила девушка. — Продолжайте, мистер Блейн.

Блейн, погруженный в глубину своего кошмара, не замечал тихих жужжащих голосов.

— Я действительно умер? — спросил он.

Девушка кивнула.

— И меня воскресили, но в теле другого человека?

Она снова кивнула, ожидая, что будет дальше.

Блейн посмотрел на нее и на тени, суетившиеся у своих картонных машин. Почему им понадобился именно он? Разве они не могли выбрать какого-нибудь другого мертвеца? Труп нельзя заставить отвечать на вопросы. Смерть — это древняя привилегия человека, его вечный пакт, заключенный с жизнью, дарованный как рабу, так и аристократу. Смерть — утешение человека и его право. Но, может быть, это право отменили, и теперь нельзя ускользнуть от ответственности даже после смерти.

Все ждали, когда он снова заговорит. А Блейн размышлял, не спятил ли он. Ну что ж, это легко выяснить.

Однако безумие достается не всякому. Самообладание вернулось к Блейну. Он посмотрел на Мэри Торн.

— Мне трудно описать свои чувства, — медленно произнес он. — Я умер и теперь обдумываю создавшееся положение. Не думаю, что есть люди, полностью верящие в свою смерть. В глубине души они считают себя бессмертными. Смерть может настичь других, но никогда не коснется тебя самого. Это все равно что…

«Выключайте запись. Он принялся рассуждать».

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Мэри Торн. — Я очень вам благодарна, мистер Блейн.

Мужчины, внезапно обретшие плоть, ставшие теперь самыми обычными, стали выкатывать из больничной палаты оборудование.

— Подождите, — сказал Блейн.

— Не беспокойтесь, — успокоила его девушка. — Все остальное мы запишем позже. В данный момент нам хотелось зарегистрировать только вашу спонтанную реакцию на происшедшее.

«Ладно, этого хватит».

«Мечта коллекционера!»

— Подождите! — крикнул Блейн. — Я ничего не понимаю. Где я? Что произошло? Как…

— Я все объясню завтра утром, — сказала Мэри Торн. — Извините меня, мистер Блейн, но сейчас нужно как можно скорее подготовить этот материал для мистера Рейли.

Техники с аппаратурой уже исчезли. Мэри Торн ободряюще улыбнулась и поспешила за ними.

Блейн с удивлением почувствовал, что готов заплакать. Он быстро заморгал, и в этот момент в палату вошла толстая медсестра.

— Выпейте вот это, — произнесла она. — Это поможет вам заснуть… Вот и хорошо, молодец. А теперь успокойтесь. У вас был трудный день — подумать только, вы успели умереть, возродиться и все такое.

Две большие слезы скатились по щекам Блейна.

— Боже мой, — спохватилась медсестра, — как жаль, что здесь нет камеры! Это самые искренние слезы, которые мне приходилось когда-либо видеть. Много трагических и неожиданных сцен довелось мне видеть в этой больнице, и, уж поверьте мне, я могла бы порассказать этим заносчивым молокососам с их записывающими приборами, что такое настоящие эмоции. И они еще думают, что знакомы со всеми тайнами человеческой души!

— Где я? — пробормотал Блейн сонным голосом. — Куда я попал?

— Вы, наверное, назвали бы это будущим, — ответила медсестра.

— А-а, — прошептал Блейн и уснул.

Глава 3

Через несколько часов он проснулся свежим и отдохнувшим, оглянулся вокруг, увидел белую постель, белую комнату и вспомнил…

Он погиб во время автомобильной катастрофы и заново родился в будущем. Здесь был врач, по мнению которого последствия травмы, полученной в момент смерти, явно преувеличены, и люди, которые записывали его спонтанные реакции и пришли к выводу, что все это мечта коллекционера, а также хорошенькая девушка, черты которой являли прискорбное отсутствие эмоций.

Блейн зевнул и потянулся. Итак, он мертв. Умер в тридцать два года.

Как жаль, подумал он, что его молодая жизнь угасла в самом расцвете. Вообще-то Блейн был неплохим парнем, и перед ним открывались неплохие перспективы…

Ему не понравилось свое легкомысленное отношение к столь важному предмету. Не следует себя так вести. Он попытался вспомнить потрясение, которое, по его мнению, следовало испытывать.

«Итак, — твердо напомнил он себе, — еще вчера я был дизайнером яхт, возвращающимся домой из Мэриленда. А сегодня превратился в человека, заново рожденного в будущем. В будущем! Заново рожденного!»

Бесполезно, слова не оказывали на него должного воздействия. Он успел привыкнуть к этой мысли. Человек привыкает к чему угодно, даже к собственной смерти. Можно, наверное, рубить человеку голову три раза в день на протяжении двадцати лет, и он привыкнет к этому, причем привыкнет настолько, что будет плакать как ребенок, если этот процесс прекратится…

Ему не понравились подобные рассуждения, и он выбрал другую тему.

Он стал думать о Лауре. Станет ли она оплакивать его? А может, напьется с горя? Или всего лишь почувствует себя подавленной и примет успокоительную таблетку? Как воспримут сообщение о его смерти Джейн и Мириам? Да и узнают ли они о катастрофе вообще? Вряд ли. Пройдут месяцы, прежде чем они задумаются, почему он перестал звонить.

Хватит. Все это осталось в прошлом. Теперь он в будущем.

Но все, что он увидел в будущем, — это лишь белая постель в белой палате, врачи и медсестра, техники со своей записывающей аппаратурой и хорошенькая девушка. Пока особых отличий от времени, в котором он жил раньше, не было. Однако они существуют, в этом не приходится сомневаться.

Он вспомнил журнальные статьи и книги о будущем, которые читал. Сегодня, возможно, существует бесплатная атомная энергия, подводные фермы, всеобщий мир, международный контроль за рождаемостью, межпланетные путешествия, свободная любовь, полная десегрегация, лекарства от всех болезней, плановое общество, в котором люди глубоко дышат воздухом свободы.

Да, именно так и должно быть, подумал Блейн. Однако существовали и менее приятные возможности развития. Может быть, жестокий олигарх стиснул Землю железной хваткой, тогда как маленькое, но сплоченное подполье бьется за свободу. Или человеческую расу поработили маленькие студенистые инопланетяне с труднопроизносимыми именами. Возможно, новая ужасная болезнь пронеслась по планете, или Земля, опустошенная в результате термоядерной войны, с трудом пытается восстановить технологический уровень прежней цивилизации, пока по разрушенным городам бродят жестокие банды отчаявшихся людей, или человечество постигли другие катастрофы.

Однако, подумал Блейн, население Земли на протяжении тысячелетий проявляло поразительную способность избегать крайностей как в несчастьях, так и в полном блаженстве. Сколько раз предсказывали хаос и предрекали утопию — однако ни то, ни другое не наступило.

В конце концов Блейн пришел к выводу, что и в этом будущем следует ожидать определенного улучшения по сравнению с прошлым, но предположил, что не обойдется и без новых проблем; кое-какие старые исчезнут, но их место займут другие.

«Короче говоря, — сказал себе Блейн, — вероятно, это будущее будет таким же, каковыми были все будущие времена по сравнению с их прошлым. Это не очень определенно, но я не предсказатель и не провидец».

Его размышления прервала Мэри Торн, которая быстро вошла в палату.

— Доброе утро, — поздоровалась она. — Как вы себя чувствуете?

— Словно заново родился, — ответил Блейн совершенно серьезно.

— Отлично. Подпишите вот это, пожалуйста.

Девушка протянула ему заполненный бланк и ручку.

— Вы удивительно расторопны, — заметил он. — Что мне надо подписать?

— Прочтите, — велела Мэри Торн. — Это документ, освобождающий нас от всякой юридической ответственности, связанной с вашим спасением.

— Вы действительно спасли мне жизнь?

— Разумеется. Иначе каким образом вы оказались бы здесь?

— Я об этом не подумал, — признался Блейн.

— Мы спасли вас. Однако закон запрещает спасать людей без предварительного письменного согласия потенциальной жертвы. Юристы «Рекс Корпорейшн» не сумели заранее получить ваше согласие, поэтому нам хотелось бы защитить себя теперь.

— А что это за «Рекс Корпорейшн»?

Девушка посмотрела на Блейна с раздражением.

— Неужели вы ничего еще не знаете? Вы находитесь в штаб-квартире нашей корпорации. «Рекс Корпорейшн» сейчас так же знаменита, как компания «Флайер Тиэсс» в ваше время.

— А что такое «Флайер Тиэсс»?

— Неужели не знаете? Ну тогда, скажем, «Форд».

— «Форд»? Понятно. Итак, «Рекс Корпорейшн» пользуется такой же известностью, как «Форд». И что же она производит?

— Энергетические установки, — объяснила девушка, — которые обеспечивают энергией космические корабли, аппаратуру переселения душ, потустороннюю жизнь и тому подобное. С помощью энергетической установки «Рекс» вас выхватили из автомобиля через мгновение после смерти и перенесли в будущее.

— Путешествие во времени, — кивнул Блейн. — Но как?

— Боюсь, объяснить это непросто, — ответила она. — У вас нет необходимой научной подготовки. Но я все-таки попытаюсь. Вы знаете, что время и пространство суть одно и то же, различные аспекты одного явления?

— Вот как?

— Да. Нечто вроде энергии и массы. Уже в ваше время ученые поняли, что энергия и масса взаимозаменяемы, они сумели понять процессы распада и синтеза материи, происходящие внутри звезд. Однако воспроизвести данный процесс в то время им оказалось не под силу: для этого требовалось колоссальное количество энергии. Лишь после того как ученые овладели необходимыми знаниями и получили в свое распоряжение мощные источники энергии, они смогли расщеплять атомы при помощи деления и создавать новые в результате ядерного синтеза.

— Мне это известно, — произнес Блейн. — А путешествие во времени?

— Оно происходит аналогичным образом. В течение длительного времени мы знали, что пространство и время представляют собой стороны одного и того же, что и пространство, и время могут быть разложены на составные элементы и превращены одно в другое при помощи энергии. Нам удалось проследить за процессом искажения космического времени вблизи сверхновой звезды; мы смогли наблюдать исчезновение звезды класса Вульф-Райет при ускорении превращения времени. Однако понадобилось узнать еще очень многое. Кроме того, потребовался новый источник энергии, на много порядков более мощный, чем тот, которым вы пользовались для ядерного синтеза. Когда все это оказалось в нашем распоряжении, мы смогли заменять пространственные элементы временными и наоборот, — то есть расстояния в пространстве на расстояния во времени. После этого мы получили возможность пройти расстояние, скажем, в сто лет вместо соответствующего расстояния в сотню парсеков.

— Я начинаю понимать в общих чертах, — кивнул Блейн. — Вы не могли бы повторить, только помедленнее?

— Только не сейчас, — ответила девушка, — потом. А сейчас подпишите, пожалуйста.

В документе говорилось, что он, Томас Блейн, обязуется не предъявлять никаких претензий к «Рекс Корпорейшн» и не обращаться в суд с жалобой на то, что в 1958 году его спасли без предварительного согласия и перенесли спасенную таким образом жизнь в 2110 год.

Блейн расписался.

— А теперь, — начал он, — мне хотелось бы узнать…

Он умолк. В палату вошел юноша с большим плакатом.

— Извините меня, мисс Торн, — сказал он, — но художественный отдел спрашивает, одобряете ли вы этот эскиз?

Юноша развернул плакат. На нем был изображен автомобиль в момент столкновения. С неба к нему тянулась гигантская стилизованная рука, выхватывающая водителя из пылающего остова. Крупные буквы кричали: «„РЕКС“ СПАС ЕГО!»

— Ну что ж, неплохо, — задумчиво произнесла Мэри Торн. — Передай художникам, пусть усилят красные тона.

В палату все заходили люди, и Блейн потерял самообладание.

— Что происходит? — спросил он.

— Потом объясню, — ответила девушка. — А-а, миссис Вэнесс! Как вы считаете, годится ли такой плакат для начала кампании?

В палате собралось уже человек двенадцать, и подходили новые. Не обращая никакого внимания на Блейна, они собрались вокруг Мэри Торн и плаката. Один мужчина, увлеченный разговором с какой-то седой женщиной, даже сел на край его постели. У Блейна лопнуло терпение.

— Сейчас же прекратите! — крикнул он. — Мне надоела эта непонятная суета. Неужели вы не можете вести себя по-человечески? Убирайтесь отсюда!

— Боже мой! — вздохнула Мэри Торн, закрывая глаза. — Темперамент должен был проявиться. Эд, поговори с ним.

Плотный мужчина с влажным от пота лицом подошел к Блейну.

— Мистер Блейн, разве мы не спасли вашу жизнь?

— Ну спасли… — раздраженно проворчал Блейн.

— А ведь могли этого и не делать. Потребовалось много времени, денег и энергии, чтобы спасти вас. Однако мы все-таки пошли на такой шаг. Разве мы не вправе получить что-то взамен — широкую рекламу, например?

— Рекламу?

— Разумеется. Вас спасла от смерти энергетическая система «Рекс Корпорейшн».

Блейн кивнул. Теперь он понимал, почему его спасение и новое рождение в будущем было принято окружающими как само собой разумеющееся. Они действительно потратили массу времени, сил и денег, несомненно обсудили все аспекты и теперь старались извлечь из всего этого максимальную пользу для корпорации.

— Понятно, — согласился Блейн. — Вы спасли меня для того, чтобы использовать для рекламной кампании, правда?

На лице Эда появилось недовольное выражение.

— Стоит ли так упрощать? Ваша жизнь находилась в смертельной опасности, а рекламу продукции, производимой нашей компанией, требовалось как-то оживить. Таким образом мы решили обе проблемы, и в выигрыше оказались как вы, так и «Рекс Корпорейшн». Конечно, мы не руководствовались чистым альтруизмом, но ведь и вы вряд ли пожелали бы остаться мертвым, верно?

Блейн покачал головой.

— Нет, конечно, — продолжал Эд. — Вы цените свою жизнь. Уж лучше быть живым сегодня, чем мертвым вчера, правда? Отлично. Тогда почему вы отказываетесь помочь нам хотя бы из чувства элементарной благодарности?

— Я не отказываюсь, — произнес Блейн, — но события развиваются слишком быстро, и я не поспеваю за ними.

— Понимаю и сочувствую вам, — заметил Эд. — Но рекламное дело, мистер Блейн, не терпит промедления. На счету каждая минута. Сегодня ваше появление в двадцать втором веке — сенсация, а уже завтра это никого не заинтересует. Мы должны использовать ваш феномен немедленно — куй железо, пока горячо. В противном случае сенсация скончается, не получив дальнейшего развития, и не принесет нам никакой пользы.

— Я благодарен за спасение, хоть вы и не руководствовались одним альтруизмом, — сказал Блейн, — и готов оказать всяческое содействие.

— Спасибо, мистер Блейн, — облегченно вздохнул Эд. — И пока не задавайте, пожалуйста, никаких вопросов. По мере развития событий вы все поймете. Мисс Торн, беритесь за дело.

— Спасибо, Эд, — ответила Мэри Торн. — Теперь хочу сообщить вам, что мы получили предварительное согласие мистера Рейли, так что продолжим в соответствии с планом. Билли, придумай что-нибудь для утренних газет. Ну, скажем, «Человек из прошлого».

— Это уже было.

— Ну и что? Ведь это всегда новость, не так ли?

— Пожалуй, можно воспользоваться этим заголовком еще раз. Итак, человека выхватили из разбившегося автомобиля в 1988 году…

— Извините, в 1958-м, — поправил Блейн.

— Ладно, в 1958-м — спустя мгновение после смерти и переместили в другое тело. Краткие сведения о том, кому принадлежало тело. Затем мы сообщим, что энергетические системы «Рекс» осуществили трансплантацию через сто пятьдесят два года, сообщаем, сколько эргов энергии было сожжено для достижения этого успеха — или что там мы сожгли? Правильность технических терминов я проверю у кого-нибудь из инженеров. Ну как, годится?

— Не забудь сказать, что такое не под силу никакой другой энергетической системе, — заметил Джо. — И упомяни о новой калибровочной системе, сделавшей это возможным.

— Пресса не сможет использовать всю эту информацию.

— А вдруг сможет? — сказала Мэри Торн. — Теперь с вами, миссис Вэнесс. Нам понадобится очерк о том, что испытывал Блейн, когда энергетические системы «Рекс» спасли его от смерти. Постарайтесь дать побольше эмоций. Опишите его первые ощущения в удивительном мире будущего. Объем — примерно пять тысяч слов. О размещении очерка мы позаботимся.

Седая миссис Вэнесс кивнула.

— Понятно. Я могу приступить к интервью прямо сейчас?

— Нет времени, — покачала головой девушка. — Сочините сами. Напишите о его волнении, испуге, изумлении, восхищении новым миром, всеми переменами, происшедшими за эти годы. Стремительный прогресс науки. Хочет побывать на Марсе. Не одобряет новые моды. Считает, что в его время люди чувствовали себя более счастливыми, когда было не так много техники и больше свободного времени. Блейн согласится. Верно, Блейн?

Блейн ошеломленно кивнул.

— Превосходно. Вчера вечером мы записали его спонтанные реакции. Майк, ты с ребятами смонтируй пятнадцатиминутную кассету для продажи в местных магазинах. Пусть это станет настоящей мечтой коллекционера. Начни, однако, с короткого солидного объяснения, каким образом «Рекс Корпорейшн» осуществил такую трансплантацию.

— Понятно.

— Отлично. Вы, мистер Брайс, подготовьте несколько солидопрограмм с мистером Блейном. Пусть он расскажет о своих впечатлениях о нашем веке, как он чувствует себя здесь — и чем отличается его время от двадцать второго века. Не забудьте упомянуть о корпорации.

— Но я совершенно ничего не знаю о двадцать втором веке! — запротестовал Блейн.

— Узнаете, — заверила его Мэри Торн. — Ну что ж, мне кажется, для начала хватит. А теперь за работу. Я сообщу мистеру Рейли, что мы пока запланировали.

Посетители направились к выходу, а девушка повернулась к Блейну.

— Вам может показаться, что с вами обращались без должного уважения. Ничего не поделаешь, бизнес есть бизнес, независимо от того, в каком веке вы находитесь. Завтра вы станете знаменитым и, может быть, богатым человеком. Думаю, что при создавшихся обстоятельствах у вас нет оснований жаловаться.

Она повернулась и пошла к двери. Блейн наблюдал за удаляющейся стройной фигурой, полной такой самоуверенности. Интересно, подумал он, чем карается в этом веке пощечина женщине?

Глава 4

Медсестра принесла на подносе завтрак. Зашел бородатый врач, осмотрел его и признал совершенно здоровым. Нет никаких следов депрессии, часто сопровождающей перенос человеческой души в другое тело, заявил он, и травма, возникающая в результате смерти, вне сомнения, крайне преувеличена. Так что, заключил он, Блейн может встать и походить по палате.

Ему принесли одежду — голубую рубашку, коричневые брюки и мягкие тупоносые туфли. Медсестра заверила Блейна, что одежда самая обыкновенная.

Блейн с аппетитом позавтракал. Встав из-за стола, он прежде всего осмотрел свое новое тело в высоком зеркале ванной. Только сейчас он смог всесторонне оценить его.

Прежнее тело Блейна было высоким и худощавым, с гладкими черными волосами и добродушным мальчишеским лицом. За тридцать два года он привык к этому стройному ловкому телу, к его быстрым движениям. Блейн примирился с определенными недостатками телосложения, периодическими болезнями и даже возвел их в ранг достоинств, уникальных качеств личности, живущей внутри этой оболочки. По его мнению, недостатки тела выражали сущность находящейся в нем личности более ярко, чем достоинства.

Короче говоря, прежнее тело нравилось Блейну, тогда как новое потрясло его.

Оно было чуть ниже среднего роста, с могучими мышцами, выпуклой грудью и широкими плечами. Ноги были коротковаты для геркулесовского торса, из-за чего тело казалось непропорциональным. Ладони были большими и мозолистыми. Блейн сжал пальцы в кулак и с уважением посмотрел на него. Такой кулак может одним ударом свалить быка… если удастся найти его.

Лицо было прямоугольное и наглое, с выдающейся челюстью, широкими скулами и римским носом. Волосы светлые и кудрявые, а глаза голубые со стальным отливом. Это было красивое, хотя и несколько грубое лицо.

— Не нравится мне, — с чувством сказал Блейн. — И ненавижу светлые кудрявые волосы.

Его новое тело так и дышало огромной физической силой, но Блейн всегда презирал грубую силу. Оно казалось неуклюжим, каким-то неловким, им трудно было управлять. Такие люди постоянно натыкаются на стулья, наступают на ноги посторонним, слишком сильно пожимают руки, громко говорят и обильно потеют. На его новом теле одежда будет сидеть мешком и мешать движениям. Ему придется непрерывно тренировать это тело и, может быть, даже сесть на диету — судя по всему, оно склонно к полноте.

«Физическая сила — это хорошо, — сказал себе Блейн, — если она нужна для чего-то. В противном случае от нее одни неприятности и никакой пользы, как от недоразвитых крыльев у дронта».

Итак, тело было неважным. Однако с лицом дело обстояло еще хуже. Блейну никогда не нравились сильные, грубые, словно высеченные из камня, лица. Такие лица хороши для шахтеров, армейских сержантов, исследователей джунглей etc. Но подобное лицо никак не подходило человеку, привыкшему вращаться в культурном обществе. Оно не способно выражать утонченные эмоции. Все нюансы, деликатные выражения, гримасы и улыбки, игра света и теней — все исчезает на таком лице. Оно способно лишь ухмыляться или хмуриться, отражая только первобытные чувства.

Он попытался улыбнуться мальчишеской улыбкой, глядя в зеркало. В ответ Блейн увидел ухмылку сатира.

— Меня обманули, — с горечью произнес он.

Блейну стало ясно, что качества его ума и полученного им тела противоположны. Их сосуществование казалось невозможным. Разумеется, его личность может оказать воздействие на тело; с другой стороны, и тело способно влиять на сознание.

— Ладно, — сказал Блейн своему новому мощному телу, — посмотрим, кто кого.

На левом плече он увидел длинный извилистый шрам. Интересно, где бывший хозяин тела получил такую ужасную рану? И тут же возник другой вопрос: где сейчас прежний владелец? Вдруг он затаился где-то в сознании и ждет удобного момента, чтобы снова овладеть телом?

Впрочем, подобные размышления были бесполезны. Позднее, может быть, это станет ясным. Блейн в последний раз посмотрел в зеркало. Отражение ему не понравилось, и он подумал, что никогда к нему не привыкнет.

— Ну что ж, — произнес он вслух, — бери что дают. Мертвецам не приходится выбирать.

Больше сказать было нечего. Блейн отвернулся от зеркала и начал одеваться.

Во второй половине дня в палату вошла Мэри Торн.

— Все кончено, — выпалила она без всяких предисловий.

— Кончено?

— Да. Кончено. Кампания отменяется. — Девушка бросила на Блейна взгляд, полный горечи, и принялась расхаживать по белой больничной палате. — Он распорядился прекратить всю рекламу, связанную с вами.

Блейн пристально взглянул на нее. Новость была интересной, без сомнения; однако еще интересней были признаки эмоций, появившиеся на лице Мэри Торн. Раньше она казалась такой деловитой, держала себя под железным контролем; теперь у нее на щеках появился румянец, и губки искривились в недовольной гримасе.

— Я занималась этой идеей целых два года, — продолжала она. — Компания потратила я уж не знаю сколько миллионов, чтобы перенести вас в будущее. Все уже было на мази — и вдруг этот чертов старик приказывает все отменить.

Она прелестна, подумал Блейн, однако не получает никакого удовольствия от своей красоты. Для нее красота — всего лишь ценное деловое качество, вроде хорошего воспитания или способности поглощать алкоголь не пьянея; она пользуется красотой, когда это вызвано необходимостью — и уж тогда на всю катушку. К девушке тянулось слишком много рук, решил он, и Мэри Торн оттолкнула их. А когда жадные похотливые руки продолжали тянуться к ней, она испытала презрение, затем равнодушие и, наконец, ненависть к самой себе. Все это немного фантастично, думал Блейн, но будем придерживаться этой точки зрения, пока не появятся иные доказательства.

— Глупый старик, — пробормотала Мэри Торн.

— Какой старик?

— Да Рейли, наш гениальный президент.

— Он решил отказаться от рекламной кампании?

— Он не просто отказался. Потребовал, чтобы ее полностью прекратили, даже не начинали. Боже мой, целых два года псу под хвост!

— Но почему? — недоуменно спросил Блейн.

Мэри Торн устало покачала головой.

— По двум причинам — и обе глупые. Во-первых, юридические трудности. Я сказала ему, что вы подписали документ, в котором освобождаете «Рекс Корпорейшн» от всякой ответственности, да и наши юристы решили все остальные проблемы. Однако он все-таки боится. Приближается время его переселения в другое тело, и он не хочет, чтобы со стороны правительства последовали какие-то юридические возражения. Представляете себе? Перепуганный старик вершит дела «Рекса»! Во-вторых, он поговорил со своим глупым, выжившим от старости из ума дедом, и тот посоветовал ему не рисковать. Это оказалось решающим доводом. Подумать только, целых два года работы!

— Одну минуту, — спросил Блейн. — Вы упомянули о его переселении в другое тело?

— Да. Рейли решился на такой шаг. Лично я считаю, что с его стороны было бы куда умнее просто умереть и поставить на этом точку.

Такое заявление звучало жестоко, но в голосе Мэри Торн не было жестокости. Словно она говорила о самом обычном факте.

— По вашему мнению, было бы лучше, если бы он просто умер, вместо того чтобы попытаться переселиться в другое тело? — спросил Блейн.

— Да, конечно. Ах да, я совсем забыла, ведь вам ничего не рассказывали об этом. Вот если бы он принял решение раньше. Этот его старый дедушка, совсем выживший из ума, взялся теперь докучать своими советами…

— А почему Рейли не посоветовался с дедушкой раньше?

— Рейли пробовал. Но тот отказывался говорить.

— Понятно. Сколько лет его дедушке?

— Он умер, когда ему был восемьдесят один год.

— Что?

— Да, это случилось примерно шестьдесят лет назад. Отец Рейли тоже умер, но он наотрез отказывается разговаривать. Очень жаль, потому что уж он-то хорошо разбирался в делах «Рекс Корпорейшн» и обладал превосходным здравым смыслом. Что вы уставились на меня, Блейн? Ах да, я совсем забыла, что вы не знакомы с обстановкой. Все очень просто.

Она на мгновение задумалась, затем выразительно кивнула и направилась к двери.

— Куда вы? — спросил Блейн.

— Хочу сказать Рейли, что я о нем думаю! Он не имеет права так со мной поступать! Он обещал… — Тут она взяла себя в руки. — Что касается вас, Блейн, вы нам больше не нужны. У вас неплохое тело, вы остались живы, так что можете уйти отсюда, как только пожелаете.

— Спасибо, — пробормотал Блейн, когда девушка выходила из палаты.

Одетый в коричневые брюки и голубую рубашку, Блейн вышел из палаты и пошел по длинному коридору к выходу. У дверей стоял охранник в форменной одежде.

— Извините меня, — сказал Блейн, — эта дверь на улицу?

— А?

— Я смогу выйти через эту дверь из здания «Рекс Корпорейшн»?

— Да, конечно. Выйдете из здания и окажетесь на улице.

— Спасибо.

Блейн заколебался. Он пожалел, что не дождался инструктажа, который ему обещали, но так и не провели. Ему хотелось спросить охранника, что представляет собой современный Нью-Йорк, каковы нынешние правила и обычаи, куда ему следует пойти и чего избегать. Однако охранник, по-видимому, ничего не слышал о Человеке из Прошлого. Он удивленно смотрел на Блейна.

Блейну не хотелось оказаться в Нью-Йорке 2110 года вот так, без денег и друзей, не имея ни малейшего представления о жизни в этом городе, без работы, не зная, где остановиться, и к тому же в этом неудобном теле. Но у него не было иного выхода. В конце концов гордость победила. Уж лучше окунуться в жизнь незнакомого города, полагаясь только на себя, чем просить помощи у этой фарфоровой мисс Торн или у других сотрудников корпорации.

— Мне нужен пропуск, чтобы выйти отсюда? — спросил он у охранника с надеждой.

— Нет. Пропуск требуется только для входа. — Охранник посмотрел на Блейна с нескрываемым подозрением. — Послушай, приятель, что с тобой?

— Ничего, — ответил Блейн.

Он открыл дверь, все еще не веря, что его выпускают на свободу с такой легкостью. С другой стороны, почему бы и нет? Он находится в мире, где люди разговаривают со своими давно умершими дедушками, где существуют космические корабли и потусторонняя жизнь, где могут легко выхватить человека из прошлого всего лишь ради рекламы, а затем с не меньшей легкостью бросить его на произвол судьбы.

Дверь закрылась за спиной Блейна. Позади возвышалась серая громада «Рекс Корпорейшн». Перед ним лежал Нью-Йорк.

Глава 5

На первый взгляд, Нью-Йорк двадцать второго века походил на сюрреалистический Багдад. Блейн увидел какие-то приземистые дворцы со стенами, покрытыми белыми и синими плитками, стройные красные минареты, здания странной формы со ступенчатыми китайскими крышами и куполами в виде луковиц со шпилями. Казалось, город переживает увлечение восточной архитектурой. Блейну с трудом верилось, что он в Нью-Йорке. Больше походит на Бомбей, или на Москву, или хотя бы на Лос-Анджелес, но никак не на Нью-Йорк. С чувством облегчения он обнаружил небоскребы, такие простые и четкие на фоне азиатских зданий. Они казались единственным напоминанием о Нью-Йорке, который был так ему знаком.

Улицы были заполнены миниатюрными машинами. Блейн видел мотоциклы и мотороллеры, автомобили размером не больше «Порше», грузовики с «Бьюик», не больше. «Неужели таким образом здесь пытаются решить проблему загрязнения атмосферы и переполненных машинами улиц? — подумал он. — Если так, то это не помогло».

Основная часть транспорта проносилась над головой. Винтокрылые и реактивные машины, воздушные грузовики, одноместные авиетки, гелитакси и воздушные автобусы с надписями «Космопорт — второй уровень» или «Экспресс в Монтаук». Сверкающие точки обозначали вертикальные и горизонтальные полосы, где машины скользили, поворачивали, поднимались и опускались. Яркие — красные, зеленые, желтые и голубые — огни, казалось, регулировали поток машин. Несомненно, движение подчинялось правилам, однако неискушенному глазу Блейна оно казалось полным хаосом.

В пятидесяти футах над головой находился еще один уровень с магазинами. Как туда люди поднимаются? И вообще как можно жить и не сойти с ума в этом шумном, сверкающем огнями, переполненном жителями городе? Плотность населения была поразительной. Блейну казалось, что он тонет в человеческом море. Сколько же людей живет в этом гигантском супергороде? Пятнадцать миллионов? Двадцать? По сравнению с ним Нью-Йорк 1958 года казался деревней.

Пришлось остановиться, чтобы разобраться в первых впечатлениях. Однако тротуары были переполнены, и, едва Блейн замедлил шаг, его стали толкать и ругать. Он оглянулся по сторонам, но не увидел ни парков, ни скамеек для отдыха.

Он заметил какую-то длинную очередь и пристроился. Очередь медленно двигалась вперед. Блейн двигался вместе со всеми. В висках у него стучало, и он никак не мог отдышаться.

Через несколько минут он взял себя в руки. Теперь он проникся уважением к своему сильному, большому телу. Может быть, именно человеку из прошлого и необходима такая телесная оболочка, чтобы смотреть на окружающий мир спокойно и невозмутимо. Крепкая нервная система обладает определенными преимуществами.

Очередь молча двигалась вперед. Блейн заметил, что стоящие в ней мужчины и женщины были плохо одеты, неопрятны, бледны и выглядели бедняками. На всех виднелась общая печать какого-то отчаяния.

Может быть, это очередь за бесплатным питанием?

Он коснулся плеча мужчины, стоявшего впереди.

— Извините, — сказал он. — Что это за очередь?

Мужчина обернулся и посмотрел на Блейна красными воспаленными глазами.

— В кабины для самоубийц, — ответил он, подбородком указав туда, где начиналась очередь.

Блейн поблагодарил и быстро отошел в сторону. Какое неудачное начало его первого дня в мире будущего! Кабины для самоубийц! Он никогда не войдет туда добровольно, в этом Блейн не сомневался. Уж наверняка до этого не дойдет.

Но что это за мир, где существуют кабины для самоубийц? К тому же, судя по внешнему виду стремящихся в них, бесплатные… Да, придется быть поосторожнее с бесплатными дарами этого нового мира.

Блейн пошел дальше, с любопытством глядя по сторонам и постепенно привыкая к пестрому, шумному городу, наполненному каким-то лихорадочным возбуждением. Он подошел к гигантскому зданию, напоминающему готический замок, с зубчатых стен которого свисали вымпелы, развевающиеся на ветру. На самой высокой башне горел ослепительный зеленый прожектор, ясно видимый в лучах заходящего солнца.

Здание казалось примечательным сооружением и производило впечатление. Блейн смотрел на него, не отрывая глаз, и тут заметил мужчину, который стоял, прислонившись к стене, и курил тонкую сигару. Это был, по-видимому, единственный человек в Нью-Йорке, который никуда не спешил. Блейн подошел к нему.

— Извините, сэр, — сказал он, — что это за здание?

— Это, — ответил мужчина, — штаб-квартира компании «Потусторонняя жизнь, инкорпорейтед».

Он был высокий, очень худой, с длинным грустным лицом, загорелым и обветренным. Глаза прищурены, взгляд прямой и проницательный. Одежда висела на нем мешком, словно он больше привык к потертым джинсам, а не к брюкам, сшитым на заказ. Блейн решил, что он уроженец Запада.

— Впечатляет, — заметил Блейн, разглядывая готический замок.

— Безвкусица, — возразил мужчина. — Вы нездешний?

Блейн кивнул.

— Я тоже. Однако, если уж быть откровенным, незнакомец, мне казалось, что о штаб-квартире «Потусторонней жизни» знают все жители Земли и всех планет. Вы не будете возражать, если я спрошу, откуда вы приехали?

— Отчего же… — замялся Блейн.

Стоит ли признаваться, что он человек из прошлого? Пожалуй, не стоит быть столь откровенным с незнакомым человеком. Вдруг он позовет полицейского? Лучше уж сказать, что он издалека.

— Видите ли, — произнес Блейн, — я приехал из Бразилии.

— Вот как?

— Да. У нас каучуковые плантации в верховьях Амазонки. Моя семья переехала туда, когда я был еще ребенком. Отец недавно умер, и я решил побывать в Нью-Йорке.

— Говорят, в ваших краях сохранилась почти нетронутая природа, — заметил мужчина.

Блейн кивнул и с облегчением вздохнул: наспех придуманная история не вызвала вопросов. Впрочем, для этого века такая история может быть и не столь уж удивительна. Как бы то ни было, он придумал себе место жительства.

— А я вот из штата Аризона. Мексикэн Хэт, слышали? Зовут меня Орк, Карл Орк. А ваше имя? Блейн? Рад познакомиться с вами, Блейн. Знаете, я приехал сюда, чтобы взглянуть на этот самый Нью-Йорк и узнать, почему его жители так хвастаются своим городом. Действительно, здесь довольно интересно, вот только местные жители слишком уж шумят и суетятся, — если вы понимаете, что я имею в виду. Не скажу, что у нас дома живут одни деревенские увальни, но эти ребята носятся как наскипидаренные!

— Я тоже так считаю, — согласился Блейн.

В течение нескольких минут они обсуждали непонятные, истерические и даже безумные привычки жителей Нью-Йорка, сравнивали их жизнь с размеренной и спокойной жизнью сельских жителей Мексикэн Хэт и верховьев Амазонки. Наконец оба пришли к выводу, что здесь просто не умеют жить.

— Блейн, — сказал Орк, — я так рад нашей встрече. Что если пойти и пропустить по стаканчику?

— Отличная мысль, — согласился Блейн.

С помощью Карла Орка он сумеет найти выход из затруднительного положения. Может быть, ему даже удастся устроиться на работу в Мексикэн Хэт. Он объяснит, что, долго живя в бразильской глуши и потеряв память, он совершенно оторвался от современной жизни.

И тут он вспомнил, что у него нет денег.

Блейн начал сбивчиво объяснять, что забыл бумажник в отеле, но Орк прервал его.

— Слушай, Блейн, — произнес Орк, пристально глядя ему в лицо голубыми глазами, — я хочу тебе кое-что сказать. Такой истории мало кто поверит. Однако я считаю, что умею разбираться в людях, и почти всегда оказываюсь прав. Меня нельзя назвать бедным человеком, так что ты не будешь возражать, если за сегодняшний вечер буду платить я?

— Понимаешь, — нерешительно начал Блейн, — я не могу…

— Ни слова больше, — решительно произнес Орк. — Если так настаиваешь, завтра будешь платить ты. А теперь давай займемся изучением ночной жизни этого старого безумного городка.

Пожалуй, решил Блейн, трудно найти лучший способ знакомства с будущим. В конце концов то, как развлекаются люди, красноречиво говорит об их образе жизни. Увлеченные играми и спиртным, они демонстрируют свое отношение к окружающей среде, вопросам жизни, смерти, судьбы и свободного волеизъявления. Что может быть колоритнее цирка как символа древнего Рима? Что лучше охарактеризует американский Запад, чем родео? В Испании свои бои быков, а в Норвегии свои прыжки на лыжах с трамплина. Какой спорт или вид отдыха лучше всего характеризует Нью-Йорк 2110 года? Скоро он узнает это. И, разумеется, испытать это на собственном опыте, погрузившись в глубину жизни, куда лучше, чем прочесть об этом в какой-нибудь библиотеке, чихая от книжной пыли, и намного интереснее.

— Начнем, пожалуй, с Марсианского квартала, — предложил Орк.

— В путь! — с воодушевлением ответил Блейн, довольный, что ему удастся совместить удовольствие с суровой необходимостью.

Орк повел его сквозь лабиринт улиц, переходов и переулков, расположенных на разных уровнях, по подземным галереям и надземным виадукам. Они шли пешком, поднимались и опускались в лифтах, ехали в метро и летели на гелитакси. Сложное переплетение улиц и уровней не произвело особого впечатления на худощавого уроженца Аризоны. Феникс, сказал он, выглядит похоже, хоть и уступает Нью-Йорку по масштабам.

Они вошли в маленький ресторан, именовавшийся «Красным Марсом», в меню которого — как гласила реклама — были блюда подлинной южномарсианской кухни. Орку довелось пробовать марсианскую кухню у себя в Фениксе, а вот Блейн признался, что не имеет о ней ни малейшего представления.

— Тебе понравится, — заверил его Орк, — хотя сытым от марсианской пищи не будешь. Потом закажем где-нибудь по бифштексу.

Поданное меню было написано по-марсиански, перевод на английский отсутствовал. Блейн рискнул и заказал набор блюд номер один. Орк последовал его примеру. Им принесли тарелки со странной мешаниной из мелко нарезанных овощей и кусочков мяса. Блейн попробовал и едва не выронил вилку от удивления.

— Да ведь это ничем не отличается от китайских блюд!

— Конечно, — согласился Орк. — Китайцы первыми высадились на Марсе, по-моему, в девяносто седьмом году. Поэтому все, что они там едят, называется марсианской пищей. Понятно?

— Да, — кивнул Блейн.

— К тому же это блюдо приготовлено из настоящих марсианских овощей, а также растений и специй, подвергшихся мутации. По крайней мере так говорится в рекламе.

Блейн не знал, радоваться или огорчаться. Однако с аппетитом съел «с'кио-Оурхэр», напоминавший рагу из креветок с лапшой, и «тррдхат» — рулет из яичного теста с тушеными овощами.

— Почему у блюд такие странные названия? — спросил Блейн, заказывая на десерт «хггсхрт».

— Господи, приятель, ты действительно приехал из медвежьего угла! — засмеялся Орк. — Эти китайцы, поселившиеся на Марсе, решили полностью акклиматизироваться. Они расшифровали марсианские надписи на скалах и тому подобное и начали говорить по-марсиански — с заметным кантонским акцентом, по-моему, но никто не обратил на это внимания. Они говорят по-марсиански. Попробуй только назвать одного из них китайцем — он тут же врежет тебе за оскорбление. Он — марсианин, приятель!

Принесли «хггсхрт», оказавшийся миндальным пирожным.

Орк расплатился по счету. Выходя из ресторана, Блейн спросил:

— А сколько здесь марсианских прачечных?

— Тьма-тьмущая. Страна переполнена ими.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул Блейн, с уважением подумав о марсианских китайцах и их верности старым традициям.

Они остановили гелитакси, которое доставило их в «Гринз Клаб» — заведение, которое приятели Орка в Фениксе настоятельно рекомендовали посетить. Этот маленький дорогой клуб с интимной атмосферой славился во всем мире, и побывать в нем надлежало каждому гостю Нью-Йорка. «Гринз Клаб» являлся уникальным заведением: только здесь посетители могли насладиться зрелищем развлекательного шоу, участниками которого были растения.

Блейна и Орка посадили на маленьком балконе, рядом с центральной частью зала, огороженной стеклянной стеной. Столики, за которыми сидели посетители, размещались вокруг зала на трех уровнях. За стеклянным ограждением, ярко освещенным прожекторами, виднелось несколько квадратных ярдов джунглей, растущих в питательном растворе. Искусственный ветерок шевелил листья растений, расположенных вплотную друг к другу, самых разных цветов, размеров и форм.

Блейну никогда не приходилось видеть, чтобы растения так вели себя. Они росли с фантастической быстротой, из крошечных семян и маленьких корешков превращались в огромные кусты, деревья, покрытые грубой корой, приземистые папоротники, гигантские цветы; все это покрывали зеленые грибки и пятнистые лианы. Растения стремительно развивались, быстро завершали свой жизненный цикл и гибли, успев оставить семена, из которых снова начинали развиваться растения. Однако ни один вид не повторял своих предшественников. Из семян и перезревших плодов вырастали мутанты, меняющиеся и приспосабливающиеся к окружающей среде, борющиеся за место для корней в питательном растворе внизу и воздушном пространстве вверху, стремящиеся к сияющему искусственному солнцу. Потерпевшие поражение в борьбе тут же превращались в растения-паразиты, обвивали и душили деревья, и тут обнаруживалось, что на них тоже начинают паразитировать какие-то новые растения. Иногда то или иное растение, проявив непобедимое честолюбие, одерживало верх над всеми, преодолевало препятствия, душило противников и завоевывало жизненное пространство. Но прямо из него начинали расти новые виды, покоряли его, валили наземь и вели борьбу на побежденном трупе. Временами на джунгли нападала эпидемия какой-то плесени, уничтожавшей все живое в торжестве своей победы. Но и тут сразу возникали дерзкие растения, пускающие корни в слое плесени и гниющих останков, и борьба возобновлялась. Растения все время менялись, становились то больше, то меньше, превосходили самих себя в борьбе за существование. Однако ни смелость, ни хитрость, ни способность приспосабливаться не приводили к окончательному успеху. Ни одно растение не могло одержать победу и неизменно погибало.

Зрелище встревожило Блейна. Неужели это фаталистическое, хоть и пышное, зрелище олицетворяет собой суть двадцать второго века? Он взглянул на Орка.

— Это действительно впечатляет, — произнес Орк. — Подумать только, что проделывают в нью-йоркских лабораториях с быстрорастущими мутантами! Все это причудливое шоу, конечно. Они всего лишь ускоряют рост, создают ситуацию, препятствующую выживанию, облучают растения жесткой радиацией и предоставляют возможность бороться за существование. Говорят, эти растения растрачивают свой растительный потенциал меньше чем за двадцать часов, после чего их приходится заменять.

— Так вот к чему все это приводит, — заметил Блейн, наблюдая за мучающимися, но не теряющими оптимизма джунглями. — К постоянной замене.

— Разумеется, — подтвердил Орк, избегая философских рассуждений. — Хозяева клуба могут позволить себе это, принимая во внимание здешние цены. И все-таки это ненормально. Давай-ка я лучше расскажу тебе о песчаных растениях в Аризоне.

Блейн пил виски и следил, как растут, умирают и обновляются джунгли. Одновременно он слышал голос Орка:

«…прямо на раскаленной поверхности пустыни. Уверяю тебя. Наконец, нам удалось акклиматизировать фруктовые деревья и овощи к суровым условиям пустыни без увеличения водоснабжения, причем при таких затратах, что позволяют нам конкурировать с плодородными районами страны. Уверяю тебя, приятель, через пятьдесят лет само понятие „плодородие“ изменится. Возьми Марс, например…»

Они вышли из клуба и пошли к Таймс-сквер, заходя по дороге в бары. У Орка начало двоиться в глазах, но он уверенным голосом продолжал рассказывать об утраченном марсианском секрете выращивания растений на голом песке. «Придет день, — обещал он Блейну, — и мы узнаем, как им это удавалось без питательных растворов и фиксации влаги».

Блейн выпил так много, что его прежнее тело уже дважды потеряло бы сознание. Однако новое тело было в состоянии потреблять, казалось, неограниченное количество виски. Это было приятно — иметь тело, способное поглощать виски и не пьянеть. Нет, поспешно решил он, такое сомнительное достоинство не является достаточной компенсацией многих недостатков нынешнего тела.

Они пересекли пеструю, суматошную Таймс-сквер и вошли в бар на 44-й улице. Когда им подали заказанные коктейли, к ним подошел мужчина маленького роста в плаще и с бегающими глазками.

— Здорово, ребята, — произнес он нерешительно.

— Тебе чего, парень? — спросил Орк.

— Не хотите развлечься, ребята?

— Было бы неплохо, — ответил Орк, широко улыбаясь. — Вот только мы сами найдем, где развлечься, так что не утруждай себя.

На лице маленького мужчины появилась хитрая улыбка.

— То, что предлагаю я, вам не найти.

— Ну говори, малыш, — ободрил его Орк. — Что ты хочешь нам предложить?

— Видите ли, ребята, я могу… Черт! Копы!

Двое полицейских в синих мундирах вошли в бар, посмотрели по сторонам и вышли.

— Выкладывай, — сказал Блейн. — Что там у тебя?

— Зовите меня Джо, — произнес мужчина с заискивающей улыбкой. — Я ищу клиентов для игры в трансплант, ребята. Это самая лучшая и самая увлекательная игра в городе!

— Что это за трансплант, черт возьми? — с недоумением спросил Блейн.

Орк и Джо с удивлением уставились на него.

— Ну, дружище, не прими мои слова за оскорбление, но ты, по-видимому, действительно из какого-то медвежьего угла. Ты не слышал о транспланте? Провалиться мне на месте!

— Ну хорошо, я — неграмотная деревенщина, — проворчал Блейн, агрессивно приблизив свирепое, грубое, словно высеченное из гранита лицо к физиономии Джо. — Что такое трансплант?

— Не так громко, пожалуйста! — прошептал Джо, отодвигаясь от Блейна. — Успокойся, фермер, сейчас я все объясню. Трансплант — это новая игра, при которой участники меняются телами. Может быть, ты устал от жизни? Думаешь, что испытал все удовольствия? Не торопись с выводами, пока не попробовал трансплант. Видишь ли, фермер, знающие люди утверждают, что обычный секс — это слишком скучно. Пойми меня правильно, он хорош для птичек, пчелок, зверей и прочих существ, у которых мало воображения. Он все еще волнует их простые звериные сердца, и можем ли мы винить их в этом? Да и для размножения секс остается главным и лучшим средством. Но если хочешь получить настоящее удовольствие, попробуй трансплант. Трансплант — игра демократическая, ребята. Она дает вам возможность переселиться в тело кого-то другого и испытать его ощущения. Она даже поучительна и продолжается там, где заканчивается секс. Тебе хотелось когда-нибудь побывать на месте темпераментного латинянина и испытать его чувства, приятель? Трансплант предоставляет такую возможность. Тебе не приходило в голову, что испытывает настоящий садист? Опять же обратись к транспланту. И ты сумеешь испытать еще очень много разных ощущений, очень много! Например, зачем всю жизнь оставаться мужчиной? Ты уже сумел доказать свою мужественность, зачем еще понапрасну стараться? Разве не интересно некоторое время побыть женщиной, а? С помощью транспланта можно пережить потрясающе приятные моменты в жизни наших специально подобранных очаровательных девочек.

— Подглядывать за другими — извращение, — заметил Блейн.

— Слышал я все эти ученые слова, — отозвался Джо, — они только вводят в заблуждение. Здесь нет никакого подглядывания. При транспланте ты не смотришь, нет, ты сам находишься внутри того тела, которое выбрал, ощущаешь движение мускулов, трепет нервов, все его восхитительные эмоции. Представь себе, фермер, что ты превратился в тигра и гонишься за тигрицей в период спаривания, а? У нас есть тигр, и тигрица тоже. Неужели тебе никогда не хотелось испытать ощущения садиста, мазохиста, некрофила, фетишиста и других? Трансплант поможет тебе. Наш каталог тел, в которых можно оказаться, разнообразнее энциклопедии. Приняв участие в транспланте, ребята, вы не прогадаете, а цены до смешного низкие…

— Пошел вон! — рявкнул Блейн.

— Не понимаю, приятель.

Огромная рука Блейна схватила Джо за лацканы плаща. Он легко оторвал его от земли и уставился ему в глаза разъяренным взглядом.

— Убирайся отсюда со своими извращениями, ублюдок, — прошипел Блейн. — Такие, как ты, соблазняли людей разными пороками со времен Вавилона, но парней вроде меня этим не собьешь с толку. Выметайся отсюда, пока я не свернул тебе шею — чтобы испытать ощущения садиста.

Блейн опустил его на пол. Джо поправил плащ и нервно улыбнулся.

— Не обижайся, приятель, я ухожу. Сегодня у меня не слишком удачный день, однако все может перемениться, верно? Трансплант — это твое будущее, фермер. Стоит ли противиться этому?

Блейн шагнул вперед, но Орк удержал его. Маленький мужчина поспешил скрыться.

— Не стоит связываться, — сказал Орк. — Можешь попасть в полицию. Мы живем в печальном, развращенном и грязном мире, дружище. Лучше выпей.

Блейн залпом проглотил свое виски, все еще кипя от ярости. Трансплант! Если это самое популярное развлечение 2110 года, то оно ему даром не нужно. Орк прав: это печальный, развращенный и грязный мир. Даже у виски какой-то странный привкус…

Он схватился за стойку бара, чтобы не упасть. Действительно, у виски очень странный вкус. Что это с ним? У него кружится голова…

Блейн почувствовал руку Орка у себя на плечах.

— Ну-ну, мой старый приятель слегка перебрал, — услышал он его голос. — Я сейчас отведу его в отель.

Но ведь Орк не знал, куда его вести. У Блейна не было отеля. Выходит, Орк, этот разговорчивый парень с открытым взглядом, что-то подсыпал ему в стакан, пока он разговаривал с Джо. Но зачем? Чтобы пошарить по карманам? Вряд ли, ведь Орк знал, что у Блейна нет денег.

Он попытался стряхнуть руку, стискивающую его плечи железной хваткой.

— Не беспокойся, старина, — сказал Орк, — я позабочусь о тебе.

Стены бара начали медленно вращаться вокруг Блейна. Внезапно ему пришло в голову, что ему придется многое узнать об этом 2110 годе с помощью сомнительного метода непосредственного участия. Даже слишком многое, подумал он запоздало. Может быть, все-таки лучше было бы ознакомиться с двадцать вторым веком в какой-нибудь библиотеке, чихая от книжной пыли.

Все вокруг вращалось все быстрее и быстрее. Блейн потерял сознание.

Глава 6

Он пришел в себя в маленькой, тускло освещенной комнате без окон, дверей и какой-либо мебели, лишь в углу потолка виднелось вентиляционное отверстие, закрытое решеткой. Потолок и стены были покрыты мягкой обивкой, которую давно не чистили. От нее дурно пахло.

Блейн попытался сесть, и словно две раскаленные иглы тут же пронзили его глаза. Он снова лег.

— Не спеши, — послышался чей-то голос. — Расслабься. После такого снотворного не сразу приходишь в себя.

Он был не один в этой комнате с обитыми стенами. В углу сидел мужчина и наблюдал за ним. На нем были одни трусы. Блейн посмотрел на себя и увидел, что одет точно так же.

Он медленно сел и привалился спиной к стене. На мгновение ему показалось, что голова треснет от боли. Затем, когда в мозг впились раскаленные иглы, он испугался, что этого не произойдет.

— Где я? — спросил он.

— Мы с тобой достигли конца жизненного пути, — благодушно ответил мужчина. — Тебя упаковали и доставили сюда так же, как и меня. Теперь осталось одно — обвязать ленточкой и приклеить этикетку.

Блейн не мог понять, о чем говорит мужчина. У него не было ни малейшего желания расшифровывать сленг 2110 года. Обхватив руками голову, он сказал:

— У меня нет денег. Зачем им понадобилось похищать меня?

— Брось, — заметил мужчина. — Неужели не понимаешь? Им нужно твое тело, приятель!

— Мое тело?

— Вот именно. Твое тело. Для пересадки сознания.

«Тело для пересадки, — подумал Блейн, — вроде того, в котором я сейчас нахожусь. Все ясно. Когда думаешь об этом, все становится очевидным. В этом веке необходим запас тел для самых разных целей. Но где их найти? Ведь человеческие тела не растут на деревьях, их не достать из-под земли. Их можно только отнять у других людей. Однако большинство людей не согласны продавать свои тела; жизнь без них теряет смысл. Итак, каким же образом пополнять запас?

Да очень просто. Найти ротозея, подсыпать ему снотворное в стакан, спрятать его, извлечь сознание — и получай его тело».

Складывалась интересная цепочка логических заключений, но продолжать ее Блейну оказалось не под силу. Судя по всему, его голова решила все-таки треснуть.

Когда головная боль стихла, Блейн сел и увидел перед собой бутерброд на бумажной тарелочке и чашку с каким-то темным напитком.

— Ешь, ешь, не бойся, — послышался голос мужчины, — о нас хорошо заботятся. Говорят, цена тела на черном рынке уже почти четыре тысячи долларов.

— На черном рынке?

— Что с тобой, приятель? Проснись! Неужели не знаешь, что существует черный рынок тел, такой же, как открытый?

Блейн отпил из чашки — темный напиток оказался обычным кофе. Мужчина представился: Рей Мелхилл, механик с космолета «Бремен». Ему было примерно столько же, сколько Блейну, — коренастый, рыжеволосый, курносый мужчина с чуть выступающими передними зубами. Даже в таком печальном положении он не терял присутствия духа, веселой уверенности человека, не сомневающегося, что выход всегда найдется. Его веснушчатая кожа была очень белой, и на ней резко выделялось маленькое красное пятно на шее — след давнишнего радиационного ожога.

— Глупо с моей стороны, — покачал головой Мелхилл. — Но мы только что вернулись из трехмесячного полета к поясу астероидов, и мне захотелось гульнуть как следует. Все обошлось бы, но я отстал от ребят из экипажа, вот и оказался в какой-то конуре с девчонкой. Она подсыпала мне снотворное в коктейль, и очнулся я уже здесь. — Он прислонился к стене и заложил руки за голову. — Подумать только, и это случилось именно со мной! Я всегда говорил парням, чтобы они были настороже. «Не ходите поодиночке, только все вместе», — твердил я. Понимаешь, я не так боюсь умереть, как испытываю отвращение при мысли о том, что эти ублюдки продадут мое тело какому-нибудь жирному старому кретину, чтобы он получил возможность наслаждаться жизнью еще лет пятьдесят. Вот что пугает меня больше всего — грязный старый мерзавец будет носить мое тело. Господи!

Блейн уныло кивнул.

— Ну вот, я рассказал тебе свою печальную историю, — улыбнулся Мелхилл, к которому вернулось хорошее настроение. — А что случилось с тобой?

— Рассказ о моих приключениях будет довольно длинным, — ответил Блейн, — и временами может показаться неправдоподобным. Тебе действительно интересно?

— Да, конечно. У нас много времени. По крайней мере, надеюсь, что у нас его много.

— О'кей. Все началось в 1958 году. Погоди, не перебивай. Я ехал в своем автомобиле…

Закончив рассказ, Блейн откинулся к стене и глубоко вздохнул.

— Ты-то хоть веришь этому? — спросил он.

— Конечно. Путешествия во времени — штука известная. Правда, они незаконны и очень дороги. А эти парни из «Рекса» плевать хотели на законы.

— Девушки тоже, — добавил Блейн; Мелхилл усмехнулся.

Некоторое время они сидели и молчали. Затем Блейн спросил:

— Значит, они используют наши тела для пересадки?

— Да, конечно.

— И когда это случится?

— Как только найдут состоятельного клиента. Я просидел здесь с неделю — насколько понимаю. Любой из нас может потребоваться каждую секунду. А может, пройдет неделя-другая.

— Но перед этим будет стерто наше сознание?

Мелхилл кивнул.

— Но ведь это убийство!

— Разумеется, — согласился Мелхилл. — Правда, пока мы еще живы. Вдруг копы нагрянут с облавой.

— Сомневаюсь.

— Я тоже. Слушай, у тебя есть страховка потусторонней жизни? Тогда ты останешься в живых и после смерти.

— Я атеист, — покачал головой Блейн, — и не верю в потустороннее существование.

— Я тоже. Но жизнь после смерти — научно установленный факт.

— Глупости, — раздраженно проворчал Блейн.

— Уверяю тебя. Это убедительно доказано.

Блейн уставился на молодого астронавта.

— Рей, — попросил он. — Расскажи мне об этом, а? Обо всем, что произошло после 1958 года.

— Это сложно, — сказал Мелхилл, — да и образование у меня не ахти какое.

— Пусть у меня будет хоть какое-то представление. Что это за потусторонняя жизнь? Переселение душ, трансплантация и тела, которые необходимы для продления жизни людей? Что вообще происходит?

Мелхилл уселся поудобнее.

— Попробую. Итак, 1958 год. Через несколько лет высадились на Луне, а потом и на Марсе. Затем была небольшая война с русскими из-за астероидного пояса — далеко отсюда, в глубоком космосе. Или мы воевали с китайцами? Не помню.

— Не важно, — мотнул головой Блейн. — Меня интересует переселение душ и жизнь после смерти.

— Ну хорошо. Попытаюсь рассказать, как учили нас в школе. Помню, был предмет под названием «Основы психического выживания», но прошло много времени, и я мало что помню. Итак. — Мелхилл сосредоточился. — Цитирую: «С давних времен человек ощущал присутствие невидимого духовного мира, и его не оставляла мысль, что он сам попадает в этот мир после смерти своего тела». Ты, наверное, и сам знаешь о Древнем мире, о египтянах, китайцах, европейских алхимиках и тому подобном, поэтому перейду прямо к Райну. Он жил в твоем веке, преподавал в университете Дьюка, исследовал психические явления. Слышал о нем?

— Да, конечно, — кивнул Блейн. — И что он открыл?

— Вообще-то ничего. Но он дал толчок исследованиям в этой области. Затем этими проблемами начал заниматься Кралск в Вильнюсе и добился заметных успехов. Это произошло в 1987 году, когда «Пираты» выиграли первенство по бейсболу — впервые. А примерно в 2000 году появился Ван Ледднер. Он создал общую теорию потусторонней жизни, но не сумел представить достаточно убедительные доказательства. И вот на сцене появился профессор Майкл Вэннинг. Именно ему удалось доказать, что люди живут и после смерти. Он сумел вступить в контакт с ними, говорил и записывал эти беседы, и тому подобное. Профессор Вэннинг представил абсолютно достоверные, прямо-таки железные научные доказательства существования жизни после смерти. Разумеется, это вызвало массу споров, религиозных дискуссий. Разногласия. Огромные заголовки в газетах. Знаменитый профессор из Гарвардского университета по имени Джеймс Арчер Флинн взялся доказать, что все это обман. Спор между ним и Вэннингом продолжался годами. Состарившись, Вэннинг решился на отчаянный шаг. Он закрыл в сейфе массу документов, часть материалов спрятал здесь и там, рассеял повсюду кодовые слова и пообещал вернуться из потустороннего мира, как Гудини, который пообещал, но не вернулся. Затем…

— Извини меня, — прервал его Блейн, — если действительно есть жизнь после смерти, почему Гудини не вернулся?

— Все очень просто, но я буду рассказывать по порядку. Не перебивай, пожалуйста. Короче, Вэннинг покончил с собой, оставив длинную предсмертную записку, в которой шла речь о бессмертной душе человека и неуклонном прогрессе человеческой расы. Эта записка перепечатана во многих антологиях. Позднее выяснилось, что эта записка написана не им, а другим человеком, но это к делу не относится. Так о чем я говорил?

— Вэннинг покончил самоубийством.

— Ага. Так вот, будь я проклят, если он не вступил потом в контакт с профессором Джеймсом Арчером Флинном и не сообщил ему, где найти спрятанные материалы. В результате все сомнения исчезли, приятель. Существование жизни после смерти было доказано и стало научным фактом. — Мелхилл встал, потянулся и снова сел. — Институт Вэннинга обратился ко всем с призывом не спешить, — продолжил он, — чтобы избежать массовой истерики, но безуспешно. Следующие пятнадцать лет вошли в историю как Годы Безумия. — Мелхилл улыбнулся и облизнул губы. — Жаль, что меня тогда еще не было. Все решили, что больше нет никаких запретов. «Что бы ты ни делал, греша или любя, вечное блаженство ждет тебя», — появилась в то время такая поговорка. Праведник ты или грешник, тебе обеспечена жизнь после смерти. Убийца и священник войдут в мир иной на равных основаниях. Так что наслаждайтесь жизнью сейчас, парни и девчонки, наслаждайтесь своей плотью, потому что после смерти существование будет только духовным. Вот они и принялись за работу. Наступила анархия. Возникла новая религия, называющая себя «Познание». Ее пророки утверждали, что людям следует испытать все, от самого хорошего до ужасного, от благородного до подлого, потому что потусторонняя жизнь представляет собой всего лишь вечное воспоминание пережитого за период телесного существования. Так что не стесняйтесь ни в чем, именно для этого вы и появились на свет, в противном случае вам будет не о чем вспоминать в этой жизни. Удовлетворяйте все свои желания, каждую похоть, загляните в свои самые черные глубины. Живите на всю катушку и умирайте точно так же. Все словно сошли с ума. Фанатики основывали клубы мучений, общества пыток, создавали энциклопедии страданий и боли. Они коллекционировали пытки подобно тому, как домашние хозяйки собирают кулинарные рецепты. Во время каждого собрания такого клуба один из его членов добровольно становился жертвой, и его убивали самым страшным и мучительным способом. Им хотелось испытать все — абсолютное наслаждение и абсолютную муку. Думаю, это им удалось. — Мелхилл вытер лоб и сказал уже более спокойно: — Я почитал кое-что о Годах Безумия.

— Я уже обратил внимание, — сказал Блейн.

— По-своему очень интересно. Однако скоро поступила потрясающая новость. Институт Вэннинга не прекращал экспериментировать, и в 2050 году, когда Годы Безумия были в самом расцвете, ученые объявили результаты своих исследований, ошеломившие всех: потусторонняя жизнь действительно существует, в этом нет сомнения, однако не для всех!

Блейн мигнул, но промолчал.

— Мир был потрясен. Институт Вэннинга сообщил, что им удалось получить неопровержимые доказательства того, что только один человек из миллиона остается жить после смерти, тогда как все остальные — бесчисленные миллионы — просто умирают, как пламя свечи. Пуфф — и все. Ничего больше. Никакой потусторонней жизни, никакого вечного существования.

— Почему? — спросил Блейн.

— Видишь ли, Том, я и сам не разобрался в причинах, — произнес Мелхилл. — Если бы ты спросил меня относительно механики потока, тут я в своей стихии, а вот человеческая психика — это не моя область. Так что потерпи, пока я попытаюсь вспомнить, что прочитал в книгах. — Он потер лоб. — То, что остается или не остается после смерти, — это сознание. На протяжении тысячелетий люди спорили между собой, пытаясь выяснить, что такое сознание, где и как оно взаимодействует с телом, и тому подобное. Мы так и не сумели решить эти проблемы, но рабочие гипотезы у нас есть. В настоящее время сознанием считается мощная энергетическая сеть, создаваемая телом, управляемая им и в свою очередь влияющая на тело человека. Это понятно?

— Вроде понятно. Продолжай.

— Таким образом, насколько я понимаю, сознание и тело взаимосвязаны между собой и взаимодействуют друг с другом. Однако сознание может, кроме того, существовать и независимо от тела. По мнению многих ученых, самостоятельно существующее сознание представляет собой следующую ступень в эволюции человека. Через миллион лет, считают они, нам даже не понадобится иметь телесную оболочку — за исключением, возможно, непродолжительного инкубационного периода. Лично я сомневаюсь, что человеческая раса просуществует еще миллион лет. Мне кажется, что этого она просто не заслуживает.

— Я согласен с тобой, — ответил Блейн. — Но давай вернемся к потусторонней жизни.

— Итак, мы говорили о мощной энергетической сети, создаваемой человеком. Когда тело умирает, эта сеть должна продолжать свое существование, подобно бабочке, вылетевшей из кокона. Смерть — это всего лишь освобождение сознания от телесной оболочки. В действительности все происходит иначе из-за шока, сопровождающего смерть. По мнению некоторых ученых, этот шок представляет собой природный механизм освобождения сознания от тела. Но этот механизм начинает действовать слишком агрессивно, и потому его воздействие оказывается чрезмерным. Процесс умирания является психическим шоком исключительной силы, и энергетическая сеть почти всегда разрывается при этом на части. Восстановиться она уже не в силах, происходит ее окончательное разрушение, и наступает гибель не только телесной оболочки человека, но и его сознания.

— Выходит, Гудини не вернулся именно по этой причине? — спросил Блейн.

— Не только он, но и почти все остальные. Дальше произошло следующее. Люди задумались о будущем, и это положило конец Годам Безумия. Институт Вэннинга продолжал работать. Его сотрудники изучали учение йогов и тому подобное, но уже с научной точки зрения. Понимаешь, некоторые восточные религии достигли в этой области немалых успехов. Они стремились укрепить сознание, усилить веру человека в существование жизни после смерти. К этой же цели стремится институт Вэннинга — так укрепить энергетическую сеть, чтобы шок смерти не разрушал ее.

— Ну и что? Им удалось добиться своей цели?

— Еще бы! Примерно в это время институт Вэннинга изменил свое название. Он стал называться «Потусторонняя жизнь, инкорпорейтед».

— Да, сегодня я проходил мимо их здания, — кивнул Блейн. — Погоди-ка! Ты говоришь, что они нашли способ укрепить сознание? Значит, люди больше не умирают? Все переходят в потусторонний мир?

На лице Мелхилла появилась язвительная улыбка.

— Не будь простаком, Том. Думаешь, они решили облагодетельствовать человечество? Этого еще не хватало! Укрепление сознания представляет собой сложный электрохимический процесс, и они берут за него огромные деньги.

— Значит, только богатые попадают в рай? — спросил Блейн.

— А ты как думал? Что туда пустят всех желающих? Держи карман шире.

— Понимаю, — ответил Блейн. — Но разве нет других методов укрепления сознания? Например, йога. Или, скажем, «дзэн».

— Есть, конечно, — согласился Мелхилл. — Существует по крайней мере дюжина методов выживания, испытанных и одобренных правительственными организациями. Дело, однако, в том, что для овладения этими методами требуется не меньше двадцати лет напряженного труда. Обычному человеку это не под силу. Нет, дружище, если не пользоваться помощью сложнейших аппаратов, попасть в потустороннюю жизнь невозможно.

— А этими аппаратами владеет только «Потусторонняя жизнь, инкорпорейтед»?

— Нет, почему же. Есть пара других корпораций, таких, как «Академия жизни после смерти» и компания «Царство небесное, лимитед», однако стоимость подготовки в них примерно одинакова. Правительство занялось сейчас страховкой жизни после смерти для всех желающих, но до практического осуществления еще далеко, и нам это не поможет.

— Да, пожалуй, — согласился Блейн.

На мгновение перед ним пронеслась ослепительная мечта: конец всем страхам о предстоящей смерти, уверенность в вечном существовании, в том, что процесс развития и совершенствования личности не прекратится с распадом телесной оболочки, навязанной тебе случаем и наследственностью. Однако все это оказалось неосуществимым. Развитие его сознания не будет беспредельным. Будущим поколениям это может помочь, но не ему.

— А как относительно переселения душ в тела других людей?

— Уж тебе-то это должно быть хорошо известно, — заметил Мелхилл. — Тебя переселили в тело другого мужчины. Перемещение сознания из одного тела в другое — операция несложная, это тебе скажут многие специалисты по транспланту. Правда, трансплант представляет собой временное перемещение сознания и не связан с постоянным переселением первоначального сознания, тогда как переселение сознания в тело человека, уже освобожденного от его бывшего владельца, является постоянным. Дело в том, что, во-первых, необходимо стереть все следы сознания первоначального владельца. Во-вторых, сам переход сознания в новое тело связан с немалой опасностью. Видишь ли, иногда случается, что сознание не может проникнуть в нужное тело и гибнет, делая одну бесплодную попытку за другой. Случается, что подготовка к потусторонней жизни не выдерживает попытки переселения в другое тело. Если сознание не сумеет переселиться в приготовленное для него тело, оно гибнет.

Блейн кивнул, понимая теперь, почему Мэри Торн считала, что Рейли лучше умереть. Ее мнение основывалось прежде всего на интересах самого Рейли.

— Почему люди, владеющие страховкой на жизнь после смерти, все-таки пытаются перебраться в другое тело? — спросил он.

— Да потому, что некоторые старики ужасно боятся смерти, — ответил Мелхилл. — Они боятся потусторонней жизни, духовное существование наводит на них страх. Им хочется жить здесь так, как они привыкли. Поэтому они покупают человеческое тело на открытом рынке, совершенно законно, причем выбирают то, которое им больше нравится. Если на открытом рынке подходящее тело отсутствует, они обращаются на черный рынок. Там они находят одно из наших тел, приятель!

— Значит, тела на открытом рынке продаются добровольно?

Мелхилл кивнул.

— Разве есть люди, добровольно желающие продать собственное тело?

— Разумеется. Какой-нибудь бедняк, потерявший всякую надежду на успех в жизни. В соответствии с существующим законодательством он получает компенсацию за свое тело в виде страховки на жизнь после смерти. Фактически он вынужден соглашаться на то, что ему предлагают.

— Но нужно быть сумасшедшим, чтобы пойти на такое!

— Ты так считаешь? — спросил Мелхилл. — Сегодня, как и раньше, мир полон неграмотных, больных, голодных, не имеющих профессии людей. И у них, как правило, есть семьи. Представь себе, что у них нет денег, чтобы накормить детей? Единственной ценностью, которую можно продать, является тело. В твоем веке не было даже этого.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Блейн. — Что касается меня, я никогда не продам свое тело, как бы плохо мне ни было.

Мелхилл расхохотался.

— А ты силен, парень! Неужели ты не понимаешь, Том, что у тебя возьмут тело бесплатно?

Блейн молчал, не зная, что ответить.

Глава 7

В камере со стенами, покрытыми мягкой обивкой, время тянулось медленно. Блейна и Мелхилла снабжали книгами и журналами, их часто и хорошо кормили, правда, пищу подавали на картонных блюдечках и в бумажных стаканчиках. Днем и ночью за ними внимательно следили, чтобы они не причинили вреда своим ценным телам.

Их держали вместе, потому что одиночество переносить труднее, и бывали случаи, когда люди в одиночестве сходили с ума, а безумие наносит неисправимый ущерб важным клеткам головного мозга. Им даже предоставили возможность заниматься физическими упражнениями — под неусыпным надзором, — чтобы тела сохранялись в хорошей форме до того момента, когда они поступят в распоряжение новых владельцев.

Блейн начал испытывать все растущее чувство привязанности к своему массивному, крепкому телу, с его могучими мышцами, которое получил совсем недавно и с которым ему предстояло скоро расстаться. Вообще-то таким телом следует гордиться, думал он, оно просто великолепно. Правда, оно не отличалось особой грацией, но значение грации часто преувеличивают. Блейн подозревал, что его новое тело не подвержено приступам сенной лихорадки, подобно прежнему, оставленному в 1958 году, да и зубы были куда лучше прежних.

В общем, даже если отбросить все моральные соображения, с таким телом расставаться не хотелось.

Однажды они едва успели позавтракать, как часть стены, покрытой мягкой обивкой, распахнулась. За предохранительной стальной решеткой стоял Карл Орк.

— Привет, — сказал он, все такой же высокий, худощавый и неловкий в своей городской одежде. — Как поживает мой приятель из Бразилии?

— Сукин ты сын, — отозвался Блейн, чувствуя, что эти слова недостаточно отражают его чувства.

— Ничего не поделаешь, такова жизнь, — произнес Орк. — Ну что, парни, хорошо ли вас кормят?

— Мерзавец! А как рассказывал о своем ранчо в Аризоне!

— Я действительно арендую там ранчо, — отозвался Орк. — Надеюсь скоро переселиться туда и заняться выращиванием овощей и фруктов в условиях пустыни. Думаю, что знаю про Аризону куда больше, чем многие ее уроженцы. Однако аренда стоит немалых денег, да и страхование потусторонней жизни тоже обходится недешево. Каждый добывает средства к существованию, как умеет.

— Стервятник тоже добывает пищу, как умеет, — заметил Блейн.

— Это бизнес, — тяжело вздохнул Орк, — и, мне кажется, он ничуть не хуже любого другого. Мы живем в жестоком мире. Когда-нибудь, сидя на крыльце своего маленького ранчо в пустыне, я, наверное, пожалею обо всем, что делал.

— У тебя ничего не выйдет, — сказал Блейн.

— Это почему?

— Да потому. Наступит момент, когда одна из твоих жертв заметит, что ты подсыпаешь что-то в стакан, и ты кончишь жизнь в канаве с разбитой головой. Таким будет твой конец.

— Конец моего тела, — поправил его Орк. — Мое сознание переместится в райскую потустороннюю жизнь. Я полностью оплатил страховку, приятель, и попаду на небо.

— Ты не заслуживаешь этого!

Орк усмехнулся, и даже Мелхилл не сумел сдержать улыбку.

— Мой глупый бразильский приятель, — покачал головой Орк, — вопрос о том, кто заслуживает потустороннюю жизнь, а кто — нет, даже не возникает. Жаль, что ты этого так и не понял. Жизнь после смерти — не для праведных и добрых людишек, как бы они ее ни заслуживали. Туда попадают настойчивые парни с туго набитыми карманами, стремящиеся добиться успеха во что бы то ни стало. Именно их души вознесутся на небо после смерти.

— Я не верю в это, — проворчал Блейн. — Это несправедливо!

— А ты, я вижу, идеалист, — с интересом заметил Орк, глядя на Блейна, как на последнего сохранившегося в мире моа.

— Называй меня, как хочешь. Может быть, тебе и удастся сохранить жизнь после смерти, Орк. Но мне кажется, что в потусторонней жизни для тебя приготовлено место, где ты будешь гореть на вечном огне!

— Научных доказательств адского огня не существует, — покачал головой Орк. — Правда, мы мало что знаем о потусторонней жизни. Может быть, мне действительно придется гореть в аду. Я не исключаю даже, что там, в голубых небесах, действует фабрика, в которой собирают в единое целое разрушенное сознание таких, как ты… Однако не будем спорить об этом. Извини, но время пришло.

Орк быстро отошел в сторону. Стальная решетка распахнулась, и в камеру вошли пятеро мужчин.

— Нет! — послышался истерический крик Мелхилла.

Мужчины окружили астронавта. Они ловко увернулись от его кулаков и схватили за руки. Один из них сунул ему в рот кляп, затем его потащили к выходу.

В дверях появился Орк.

— Отпустите его, — раздраженно бросил он.

Мужчины отпустили Мелхилла.

— Идиоты, вы перепутали, — сказал Орк. — Нам нужен другой. — И он показал на Блейна.

Блейн приготовился к тому, что лишится друга, и потому внезапная перемена хода событий застала его врасплох. Не успел он пошевелиться, как его скрутили.

— Извини, — произнес Орк, когда Блейна выводили из камеры. — Клиент оговорил в своем заказе именно такую фигуру и цвет кожи.

Блейн пришел в себя и попытался вырваться.

— Я убью тебя! — крикнул он. — Клянусь, я убью тебя!

— Осторожно, не причините ему вреда, — равнодушно бросил Орк, глядя на Блейна ледяным взглядом.

Ему закрыли лицо мокрой тряпкой. Блейн почувствовал тошнотворно-сладкий запах хлороформа. Последнее, что он увидел, — побелевшее лицо Мелхилла, стоявшего у стальной решетки.

Глава 8

Придя в себя, Томас Блейн прежде всего осознал, что он все еще Томас Блейн и по-прежнему является владельцем собственного тела. Доказательство было очевидным и не нуждалось в дополнительных поисках. Его сознание не было стерто — по крайней мере, пока.

Он лежал на диване, одетый. Прислушался к шагам, приближающимся к двери, и сел.

Они, по-видимому, переоценили воздействие хлороформа. Значит, у него еще есть шанс!

Блейн встал и быстро спрятался за дверью. Она открылась, и кто-то вошел в комнату. Блейн сделал шаг вперед и замахнулся. В последнее мгновение ему удалось сдержать силу удара, но здоровенный кулак все-таки угодил в прелестный подбородок Мэри Торн. Колени девушки подогнулись, Блейн подхватил ее и отнес на диван. Через несколько минут она пришла в себя и сердито взглянула на него.

— Блейн, вы идиот, — сказала девушка.

— Но ведь я не знал, кто это, — попытался оправдаться Блейн и тут же почувствовал, что это неправда.

Он понял, что это Мэри Торн, за долю мгновения до того, как его мозг отдал команду нанести удар, и великолепное, послушное, быстро реагирующее на команды тело могло сдержать удар. Однако бессознательная, слепая ярость легко победила разум, искусно воспользовалась секундным замешательством и срочностью ситуации, чтобы избежать ответственности, заставила Блейна нанести удар этой холодной, бесчувственной мисс Торн, отомстить ей.

Происшедшее напомнило о том, о чем Блейну совсем не хотелось вспоминать.

— Мисс Торн, для кого вы купили мое тело? — спросил он.

Девушка бросила на него уничтожающий взгляд.

— Для вас, поскольку вы сами не могли о нем должным образом позаботиться.

Значит, смерть ему не угрожает. В его тело не вселится грязный жирный старик, развеяв его душу по ветру. Отлично! Ему так хотелось жить. Правда, было бы лучше, если бы его спас кто-нибудь другой, а не Мэри Торн.

— Я мог бы позаботиться о своем теле куда лучше, если бы меня познакомили с окружающим миром, — заметил Блейн.

— Именно это я и собиралась сделать. Почему вы не подождали?

— После того, что вы мне сказали?

— Извините, что я обошлась с вами так бесцеремонно, — ответила девушка. — Меня расстроило решение мистера Рейли отменить рекламную кампанию. Но разве вы не поняли этого? Если бы я была мужчиной…

— Но вы не мужчина, — заметил Блейн.

— Какая разница? У вас, по-видимому, сохранились странные, устаревшие взгляды на роль женщины и ее положение в обществе.

— Я не считаю их странными, — покачал головой Блейн.

— Еще бы. — Она потрогала подбородок — там уже появился синяк и слегка напухло. — Ну что, будем считать, что мы квиты? Или вам хочется ударить меня еще раз?

— Нет, одного раза вполне достаточно.

Мэри Торн встала с дивана и пошатнулась. Блейн обнял ее за талию, чтобы поддержать, — и смутился. Ему казалось, что стройное тело девушки сделано из стальных мускулов, — на самом деле он почувствовал под ладонью упругую и удивительно мягкую плоть. Стоя совсем рядом, он видел, что из тугой прически выбилось несколько прядей, и на лбу, у самой линии волос, заметил крошечную родинку. В это мгновение девушка перестала быть для него абстрактной фигурой и превратилась в живого человека.

— Я не упаду и без вашей помощи, — сказала она.

Блейн убрал руку.

— При данных обстоятельствах, — произнесла девушка, глядя на него пристальным взглядом, — наши отношения должны оставаться чисто деловыми.

Ну и чудеса! Внезапно Мэри Торн тоже взглянула на него как на человека; она увидела в нем мужчину, и это обеспокоило ее. От этой мысли Блейн почувствовал немалое удовольствие. Нельзя сказать, что Мэри Торн нравилась ему или он чувствовал к ней чисто физическое влечение. Однако ему очень хотелось вывести ее из равновесия, поцарапать гладкий фасад, поколебать это невероятное самообладание.

— Разумеется, мисс Торн, — ответил Блейн.

— Я рада, что вы придерживаетесь этой точки зрения, — улыбнулась она. — Откровенно говоря, вы не мой тип мужчины.

— А какой тип вы предпочитаете?

— Мне нравятся высокие худощавые мужчины, — объяснила девушка, — утонченные, образованные, умеющие вести себя в обществе.

— Но ведь я…

— Может быть, позавтракаем? — заметила мисс Торн. — Потом с вами хочет побеседовать мистер Рейли. Мне кажется, он намеревается сделать вам какое-то предложение.

Блейн вышел за ней из комнаты, кипя от гнева. Может быть, она издевается над ним? Высокие, худощавые, умеющие вести себя в обществе! Черт побери, ведь именно таким он и был раньше! Да и сейчас остается таким внутри этого мускулистого тела белобрысого борца — вот только она не видит этого.

Непонятно, кто кого вывел из равновесия?

Когда они сели за столик в столовой «Рекс Корпорейшн», Блейн внезапно вспомнил:

— Мелхилл!

— Что?

— Рей Мелхилл, парень, с которым я сидел в камере! Скажите, мисс Торн, а вы не могли бы выкупить и его? Как только у меня появятся деньги, я расплачусь. Мы столько пережили вместе! Он такой хороший парень…

— Попробую, — сказала девушка, с любопытством глядя на Блейна.

Она встала и вышла из столовой. Блейн с нетерпением ждал ее возвращения, потирая руки и желая, чтобы между ними вдруг оказалась шея Карла Орка. Мэри Торн вернулась через несколько минут.

— Я говорила с Орком, — сказала она. — Мне очень жаль, но мистера Мелхилла продали через час после того, как увезли вас. Поверьте, я действительно сожалею об этом. Вот если бы я подумала об этом раньше…

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Блейн. — Пожалуй, было бы неплохо чего-нибудь выпить.

Глава 9

Мистер Рейли сидел, выпрямившись в огромном, мягком, похожем на трон кресле, почти теряясь в его глубине. Он был крохотным лысым старичком, чем-то напоминавшим паука. Морщинистая полупрозрачная кожа туго обтягивала его череп и кисти рук; сухожилия и суставы отчетливо вырисовывались сквозь высохшую плоть. Блейну даже показалось, что он видит, как по дряблым кровеносным сосудам медленно, словно нехотя, течет кровь и в любую минуту может остановиться. Однако вел себя мистер Рейли уверенно, и на его умном обезьяньем личике сияли глаза, полные юмора.

— Итак, вот он какой, наш человек из прошлого! — улыбнулся мистер Рейли. — Садитесь, сэр, прошу вас. И вы тоже, мисс Торн. Я только что говорил о вас с дедушкой.

Блейн невольно оглянулся, ожидая увидеть у себя над головой призрак мужчины, скончавшегося шестьдесят лет назад. Однако в богато убранной комнате с высоким потолком не было никого, кроме них троих.

— Он удалился, — объяснил мистер Рейли. — Бедный дедушка может находиться в состоянии эктоплазмы очень непродолжительное время. И все-таки ему повезло куда больше, чем большинству призраков.

Выражение лица Блейна, по-видимому, изменилось, потому что Рейли спросил:

— Вы не верите в духов, мистер Блейн?

— Боюсь, что нет.

— Ну конечно! Это слово для вас, человека из двадцатого столетия, имеет иной, пугающий смысл. Звон цепей, скелеты и тому подобные глупости. Однако со временем слова меняют свое значение, меняется даже реальность по мере того, как человечество перестраивает природу.

— Понятно, — вежливо кивнул Блейн.

— Вы не верите мне, — добродушно улыбнулся мистер Рейли. — Напрасно. Подумайте о том, как менялось значение слов. В двадцатом веке слово «атом» сочеталось писателями, владеющими даром воображения, с чем угодно, — появились «атомные пушки», «атомные космопланы» и тому подобное. Абсурдное слово, и здравый человек просто не обращал на него никакого внимания, подобно тому как вы пропускаете мимо ушей все, что относится к духам. Но прошло всего несколько лет, и слово «атом» превратилось в символ реальной и неминуемой опасности для всего человечества. После этого ни один здравомыслящий человек не мог его игнорировать! — На лице мистера Рейли появилась задумчивая улыбка. — Слово «радиация» превратилось из чисто научного выражения, применявшегося лишь в учебниках, в источник раковых опухолей. В ваше время «космическая болезнь» являлась абстрактным, ничего не значащим понятием. Однако пятьдесят лет спустя оно означало больницы, наполненные искалеченными телами. Так что слова, мистер Блейн, имеют тенденцию к переменам, теряя свой прежний — абстрактный, нереальный или чисто научный смысл и приобретая практическое повседневное значение. Такое случается, когда практика догоняет теорию.

— А духи?

— Аналогичный процесс. Ваше мышление старомодно, мистер Блейн. Вам просто нужно изменить смысл, вкладываемый в это слово.

— Это будет нелегко, — возразил Блейн.

— Однако необходимо. Не забудьте, всегда было немало доказательств их существования. Иными словами, вероятность существования духов была достаточно большой. А когда жизнь после смерти превратилась в реальность, когда исчезла необходимость принимать желаемое за действительное, духи тоже стали реальным фактом.

— Я поверю в их существование только тогда, когда встречусь хоть с одним из них, — ответил Блейн.

— Рано или поздно так и произойдет, можете не сомневаться. Но перейдем к делу. Как вы чувствуете себя в нашем веке?

— Пока не слишком хорошо.

— Вижу, что охотники за телами изрядно вас напугали, а? — злорадно хихикнул мистер Рейли. — Сами виноваты: вам не следовало покидать здание корпорации, мистер Блейн. Этим вы нанесли немалый ущерб себе, и нашей корпорации, естественно, тоже.

— Я виновата в этом, мистер Рейли, — заметила Мэри Торн. — Извините.

Рейли мельком взглянул на нее и снова повернул голову к Блейну.

— Это, разумеется, достойно сожаления. Если уж говорить честно, вас следовало предоставить собственной судьбе там, в 1958 году. Ваше присутствие здесь, откровенно говоря, нас изрядно смущает.

— Мне очень жаль.

— Мы с дедушкой обсудили создавшуюся ситуацию и пришли к выводу — боюсь, несколько запоздалому, — что вас не следует использовать в рекламной кампании. Следовало бы принять это решение гораздо раньше. И все-таки решение принято наконец. Однако, несмотря на все наши усилия, не исключено, что ваше пребывание в двадцать втором веке не удастся скрыть. Возможно даже, что правительство предпримет юридические меры против корпорации.

— Сэр, — сказала Мэри Торн, — юристы не сомневаются в твердости нашей позиции.

— Разумеется, в тюрьму нас не посадят, — согласился Рейли. — Но подумайте о том, что будут говорить. Да, что о нас скажут! «Рекс Корпорейшн» должна заботиться о своей репутации, мисс Торн! Слухи о незаконных действиях, о возможном скандале… Нет, мистеру Блейну не следует оставаться у нас в 2110 году, являясь наглядным доказательством ошибочного решения. Вот почему, сэр, я хочу сделать вам деловое предложение.

— Я вас слушаю, — ответил Блейн.

— Что, если корпорация приобретет вам страховой полис на потустороннюю жизнь и таким образом гарантирует вам жизнь после смерти? Согласитесь ли вы в таком случае совершить самоубийство?

Блейн несколько раз моргнул от неожиданности.

— Нет.

— Но почему? — спросил Рейли.

На мгновение причина показалась Блейну очевидной. Разве есть живое существо, готовое покончить с собой? К сожалению, есть — это человек. Блейну пришлось задуматься, чтобы ответить.

— Начать с того, — произнес он, — что я не уверен в существовании посмертной жизни.

— Предположим, мы сумеем убедить вас в этом, — заметил Рейли. — Тогда вы согласитесь?

— Нет!

— Очень легкомысленно с вашей стороны, мистер Блейн! Подумайте о своем положении. Век, в который вы попали, чужд вам, враждебен, неудобен. Как вы собираетесь зарабатывать на пропитание? С кем вы можете говорить, да и о чем? Даже пройти по улице, каждую секунду не подвергая опасности свою жизнь, вы и то не сумеете.

— Такого больше не случится, — заверил его Блейн. — Я не был знаком с местной обстановкой.

— Ну что вы, обязательно случится! Вы никогда не сумеете привыкнуть к жизни в наше время. По крайней мере, в достаточной степени. Вы сейчас находитесь в таком же положении, как пещерный человек, заброшенный волей судьбы в 1958 год. Полагаю, он будет чувствовать себя достаточно уверенно, если учесть, что он умеет защищаться от саблезубых тигров и мохнатых мастодонтов. Может быть, найдется добрый самаритянин и предупредит его об опасности со стороны гангстеров. Но разве это ему поможет? Спасет от гибели под колесами автомобиля, от удара электрическим током на рельсах подземки, отравления газом в квартире, падения в шахту лифта? Ему угрожает множество опасностей — он может попасть под механическую пилу или просто сломать шею, поскользнувшись в ванне! Нужно родиться в такой обстановке, чтобы спокойно жить среди всех этих опасностей, даже не замечая их. Впрочем, даже в вашем веке люди иногда становились жертвами несчастных случаев, стоило им на мгновение отвлечься! Представляете, насколько труднее было бы пещерному человеку?

— Вы преувеличиваете опасность, — ответил Блейн, чувствуя на лбу холодный пот.

— Вы так полагаете? Опасность, угрожающая людям в лесу, — ничто по сравнению с опасностью в городе. А когда город становится супергородом…

— Я не согласен на самоубийство, — произнес Блейн. — Готов пойти на риск. И давайте оставим эту тему.

— Будьте же благоразумны! — сказал Рейли раздраженно. — Покончите с собой и избавьте всех нас от массы неприятностей. Если вы откажетесь, могу предсказать, что вам предстоит. Возможно, благодаря храбрости и животной хитрости, вам удастся протянуть год, даже два. Это ничего не даст, рано или поздно вы все равно покончите с собой. Вы — типичный самоубийца. Это у вас в характере, Блейн, изменить что-то вам не под силу. Через год или два, после многих страданий, вы покончите с собой, и ваш дух с облегчением покинет измученное тело, но в этом случае вам уже не придется надеяться на то, что ваша усталая душа попадет в мир иной.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Блейн.

— Я никогда не ошибаюсь, определяя потенциального самоубийцу, — спокойно ответил Рейли. — Дедушка согласен со мной. Так что если вы все-таки…

— Нет, — решительно покачал головой Блейн, — Убивать себя я отказываюсь. Вам придется нанять кого-то для этого.

— Я так не поступаю, — сказал Рейли. — Принуждать кого-то к самоубийству не в моих правилах. Однако я приглашаю вас поприсутствовать в качестве зрителя при переселении моего духа — сегодня после обеда. Получите представление о потусторонней жизни. Может быть, это заставит вас передумать.

Блейн заколебался, и старик усмехнулся, понимающе глядя на него.

— Не беспокойтесь, вам не угрожает никакая опасность. Или вы все еще опасаетесь обмана? Неужели вы думаете, что я украду ваше тело? Напрасно. Я выбрал новое тело несколько месяцев назад, совершенно официально, на открытом рынке. Откровенно говоря, ваше тело мне не по вкусу. Видите ли, в такой огромной оболочке я чувствовал бы себя неуютно.

Беседа закончилась, и Мэри Торн вывела Блейна из кабинета.

Глава 10

Комната, где происходило переселение духа, походила на маленький театр. Блейн узнал, что ею часто пользовались для чтения лекций по повышению квалификации руководящих сотрудников корпорации. Сегодня аудитория была небольшой и состояла исключительно из специально приглашенных гостей. Здесь в полном составе присутствовал совет директоров из пяти мужчин среднего возраста. Они сидели в последнем ряду и о чем-то тихо беседовали. Рядом расположился секретарь-регистратор. Блейн и Мэри Торн сели впереди, как можно дальше от директоров корпорации.

На сцене, возвышающейся над залом и залитой светом прожекторов, была установлена аппаратура для переселения душ. Два массивных кресла были снабжены привязными ремнями и соединены со стоявшей между ними блестящей черной машиной множеством толстых проводов. У Блейна возникло неприятное ощущение, что ему предстоит присутствовать при казни. Над аппаратом склонились техники, завершая последние приготовления. Поблизости стояли пожилой бородатый врач и его коллега с багровым лицом.

На сцену вышел мистер Рейли, кивнул сидевшим в зале и сел в одно из кресел. Следом появился мужчина лет сорока с испуганным, бледным, но полным решимости лицом. Это и был человек, которого купил мистер Рейли. Он опустился во второе кресло, взглянул на аудиторию, затем уставился на руки. Он казался смущенным. Его лицо было покрыто крупными каплями пота, и пиджак под мышками потемнел. Мужчина не смотрел на Рейли, и Рейли не поворачивал к нему головы.

На сцене появился еще один мужчина, лысый и серьезный, в темном костюме с воротником, который носят священники, держащий в руках маленькую черную книжку. Он шепотом заговорил с сидящими в креслах.

— А это кто? — спросил Блейн.

— Отец Джеймс, — ответила Мэри Торн. — Он — священник из церкви Потусторонней жизни.

— Что это за церковь?

— Новая религия. Вы уже слышали о Годах Безумия? В то время разгорелся нешуточный теологический спор…

Наиболее острым вопросом сороковых годов двадцать первого века стал духовный статус потусторонней жизни. А после того как корпорация «Потусторонняя жизнь» заявила о существовании — научно обоснованном — жизни после смерти, ситуация еще более обострилась. Корпорация прилагала отчаянные усилия, чтобы избежать столкновения с религией, однако это оказалось очень сложно. Большинство священников считало, что наука без всякого основания вторглась в сферу их деятельности. «Потусторонняя жизнь, инкорпорейтед», хотелось это корпорации или нет, рассматривалась как главная сила при формулировании новой научно-религиозной доктрины, которая заключалась в том, что спасения души можно было достигнуть не с помощью религиозных, моральных или этических мер, а в результате обезличенной прикладной научной процедуры.

Для решения этой жгучей проблемы было проведено бесчисленное количество конгрессов, конференций и симпозиумов. Некоторые группы населения пришли к заключению, что провозглашенная, научно обоснованная жизнь после смерти совершенно очевидно не являлась раем, нирваной или загробным блаженством по той причине, что душа не имела ко всему этому никакого отношения. По их мнению, сознание и душа — не одно и то же; душа как не заключает в себя сознание, так и не составляет его части. Вряд ли стоит оспаривать то, что наука открыла способ продления существования единого сообщества тела и сознания. Однако это ничуть не влияет на душу и уж точно не имеет никакого отношения к бессмертию, нирване или чему-то подобному. Научные манипуляции не могут оказать какого-либо воздействия на душу. Ну а судьба души после неизбежной смерти сознания в научной потусторонней жизни будет зависеть от традиционных моральных, этических и религиозных ценностей.

— Вот это да! — заметил Блейн. — Кажется, я понимаю, в чем дело. Они пытались достичь сосуществования науки и религии. Однако не были ли их рассуждения для некоторых людей излишне тонкими?

— Верно, — согласилась Мэри Торн, — даже несмотря на то что объяснения были намного убедительнее моих, да и подкрепили их множеством аналогий. Но ведь это была лишь одна точка зрения. Остальные даже не стремились к сотрудничеству. Они просто заявили, что научный взгляд на потустороннюю жизнь греховен. А еще одна группа решила проблему следующим образом: она присоединилась к научной точке зрения и заявила, что душа есть часть сознания и содержится внутри его.

— Полагаю, это и была церковь Потусторонней жизни?

— Да. Они откололись от остальных религиозных течений. По их мнению, душа заключена в сознание, а потусторонняя жизнь — возрождение души после смерти без всяких «но» и «если».

— Вполне в духе времени, — кивнул Блейн. — Но моральные соображения…

— С их точки зрения, это ничуть не противоречит моральным принципам. Последователи церкви Потусторонней жизни считают, что нельзя навязывать людям моральные и этические нормы с помощью духовных поощрений и наказаний. А если бы это было возможно, то не следует так поступать. По их мнению, моральные принципы важны сами по себе, во-первых, как присущие социальному организму, то есть обществу, и во-вторых, как приносящие огромную пользу каждому человеку.

Блейн пришел к выводу, что от моральных принципов ждут слишком многого.

— Наверное, эта религия пользуется большой популярностью? — спросил он.

— Огромной, — кивнула Мэри Торн.

Блейн хотел еще что-то спросить, но тут заговорил отец Джеймс.

— Уильям Фицсиммонс, — обратился священник к обладателю тела, — ты прибыл сюда добровольно для того, чтобы прекратить свое существование в земном мире и продолжить его в мире духовном?

— Да, святой отец, — пробормотал побледневший мужчина.

— И ты подвергся соответствующим научным процедурам, позволяющим тебе продолжить существование в мире духовном?

— Да, святой отец.

Отец Джеймс повернулся к Рейли.

— Кеннет Рейли, ты прибыл сюда по собственной воле для того, чтобы продолжить свое земное существование в теле Уильяма Фицсиммонса?

— Да, святой отец, — ответил Рейли, напрягшись и нахмурившись.

— И ты принял все меры для того, чтобы Уильям Фицсиммонс смог войти в потустороннюю жизнь: заплатил деньги наследникам Фицсиммонса, а также внес необходимый государственный налог, связанный с процедурой подобного рода?

— Да, святой отец.

— При такой ситуации, — провозгласил отец Джеймс, — не совершено никаких проступков, ни гражданских, ни религиозных. В данном случае не имеет места потеря жизни, поскольку личность Уильяма Фицсиммонса продолжит свое существование в потустороннем мире, а личность Кеннета Рейли продолжит свое существование на земле. Поэтому можно приступить к процедуре переселения душ.

Происходящее показалось Блейну чудовищным смешением свадебной церемонии и казни. Улыбающийся священник ушел. Техники пристегнули клиентов к креслам и закрепили электроды у них на ногах, руках и лбах. В аудитории воцарилась мертвая тишина, и директора корпорации «Рекс» подались вперед, наблюдая за процедурой.

— Приступайте, — произнес Рейли, глядя на Блейна и чуть заметно улыбаясь.

Старший техник повернул ручку на контрольной панели черной машины. Она громко загудела, и освещение померкло. Оба мужчины конвульсивно дернулись в ремнях, затем их тела обмякли.

— Они убивают этого несчастного беднягу Фицсиммонса, — прошептал Блейн.

— Этот несчастный бедняга, как вы его называете, — сказала Мэри Торн, — отлично понимал, на что шел. Ему тридцать семь лет, и в жизни он полный неудачник. Он не сумел удержаться ни на одной работе в течение хоть сколько-нибудь продолжительного времени и не имел никакой надежды приобрести страховой полис на жизнь после смерти. Так что для него это прямо-таки великолепная возможность. Более того, у него жена и пятеро детей, которых он не в состоянии обеспечить. Деньги, выплаченные ему мистером Рейли, позволят им выжить и обеспечат детям неплохое образование.

— Какая хорошая теперь у них будет жизнь! — воскликнул Блейн, не скрывая сарказма. — Продается слегка подержанное тело отца в превосходном состоянии. Покупайте, недорого!

— Вы смешны, — бросила Мэри Торн. — Смотрите, все кончено.

Черную машину выключили, и с неподвижных мужчин сняли ремни. Не обращая ни малейшего внимания на маленький сморщенный труп Рейли, на лице которого застыла усмешка, техники и врачи столпились вокруг тела Фицсиммонса.

— Пока ничего! — громко заметил старый бородатый врач.

Блейн чувствовал, что в помещении воцарилась атмосфера страха и нервного ожидания. Шли секунды. Врачи и техники склонились над неподвижным телом молодого мужчины.

— Все еще ничего! — воскликнул доктор. В его голосе послышались панические нотки.

— Что происходит? — спросил Блейн у девушки.

— Я уже говорила, что процесс перехода душ из одного тела в другое является сложным и опасным. Пока сознание Рейли еще не переселилось в тело Фицсиммонса. Но времени у него осталось немного.

— Но почему?

— Потому что тело начинает умирать с того момента, как остается незанятым. Если сознания нет — хотя бы в дремлющем состоянии — начинаются необратимые процессы. Присутствие сознания является необходимым условием существования. Даже дремлющее сознание, не способное на самостоятельные действия, контролирует протекающие в теле физиологические процессы. Но как только оно исчезает…

— Все по-прежнему! — крикнул пожилой врач.

— Думаю, что уже слишком поздно, — прошептала Мэри Торн.

— Дрожь! — вдруг произнес врач. — Я чувствую, что тело вздрогнуло!

Наступила продолжительная тишина.

— Мне кажется, что он вошел! — воскликнул врач. — Быстро, кислород и адреналин!

На лицо бывшего Фицсиммонса положили кислородную маску, и в руку вонзилась игла шприца. Тело шевельнулось, вздрогнуло, обмякло и шевельнулось снова.

— Ему это удалось! — торжествующе вскричал пожилой врач, снимая кислородную маску.

Директора корпорации, как по команде, встали из кресел и поспешили на сцену. Они окружили ожившее тело, которое моргало глазами и содрогалось в приступах рвоты.

— Поздравляем, мистер Рейли!

— Вы отлично справились с этим, сэр!

— А мы уже начали волноваться!

Оживший уставился на них бессмысленным взглядом, потом вытер рот и произнес:

— Я не Рейли.

Пожилой врач растолкал директоров и склонился над телом.

— Вы не Рейли? — спросил он. — Значит, вы Фицсиммонс?

— Нет, — ответил мужчина, — я не Фицсиммонс, не этот бедный дурачок! И не Рейли. Он пытался влезть в это тело, однако мне удалось его опередить. Я оказался здесь раньше его. Теперь это мое тело.

Неизвестный встал. Директора корпорации отшатнулись от него, один быстро перекрестился.

— Тело слишком долго оставалось мертвым, — прошептала Мэри Торн.

Лицо ожившего человека очень отдаленно, в самых общих чертах напоминало бледное испуганное лицо Уильяма Фицсиммонса. Ничего похожего на решительность Фицсиммонса или раздражительность и юмор Рейли не было в этом лице. Оно походило только на самое себя. Смертельно бледное, с черными точками щетины на подбородке и щеках, с бескровными губами и прядью черных волос, приклеившихся к холодному белому лбу. Когда в теле обитал Фицсиммонс, черты лица составляли единое гармоничное, хоть и ничем не выделяющееся целое. Однако теперь отдельные черты стали какими-то грубыми и словно независимыми друг от друга. Бледное лицо приобрело сырой, незаконченный вид, какой бывает у стали перед закалкой или у глины до обжига в печи.

Оно выглядело вялым и угрюмым из-за отсутствия мышечного тонуса и напряжения. Бесстрастные дряблые черты просто существовали, не выражая скрывающейся за ними личности. Лицо больше не казалось полностью человеческим. То, что осталось в нем от человека, поселилось теперь в огромных, немигающих, полных терпения глазах Будды.

— Он превратился в зомби, — прошептала Мэри Торн, прижавшись к плечу Блейна.

— Но кто вы? — спросил старый врач.

— Я не помню, — произнесло существо. — Ничего не помню. — Оно медленно повернулось и стало спускаться со сцены. Два директора нерешительно преградили ему дорогу. — Прочь, — произнесло странное существо. — Теперь это мое тело.

— Оставьте в покое несчастного зомби, — раздался усталый голос пожилого врача.

Директора отошли в сторону. Зомби подошел к краю сцены, спустился в зал, повернулся и направился к Блейну.

— Я знаю вас! — воскликнул он.

— Что вы от меня хотите? — испуганно спросил Блейн.

— Не помню, — ответил зомби, пристально глядя на Блейна. — Как вас зовут?

— Том Блейн.

Зомби покачал головой.

— Это имя мне ничего не говорит. Но я обязательно вспомню. Да, конечно, это вы. Что-то… Мое тело умирает, правда? Очень жаль. Но я вспомню, прежде чем оно уйдет от меня. Вы и я чем-то связаны. Блейн, неужели вы не помните меня?

— Нет! — воскликнул Блейн, потрясенный даже намеком на что-то общее, на какую-то связь между ним и этим умирающим существом. Не может быть! На какой страшный секрет намекает этот похититель трупов, этот грязный захватчик, какие черные тайны, скрытые от всех, соединяют его с ним, Томом Блейном?

Нет, между ними не может быть ничего общего, подумал Блейн. Он знал себя, знал, что собой представляет, кем был раньше. Их ничто не может связывать, ничто. Это существо или ошиблось, или сошло с ума.

— Кто вы? — спросил Блейн.

— Не знаю!

Зомби в отчаянии всплеснул руками, словно человек, угодивший в сеть. И тут Блейн представил себе, какие чувства испытывает сознание, утратившее имя, не понимающее, что происходит, запутавшееся, попавшее в смертельное объятие умирающего тела, но так стремящееся к жизни.

— Мы еще встретимся, — сказал зомби Блейну. — Вы представляете для меня нечто важное. Я найду вас и вспомню все про нас обоих.

Зомби повернулся и пошел по проходу из зала. Блейн не отрываясь смотрел ему вслед и вдруг почувствовал какую-то тяжесть на своем плече.

Это Мэри Торн упала в обморок. Впервые она повела себя как женщина.

Часть вторая

Глава 11

Стоя у аппарата для переселения душ, старший техник и бородатый врач спорили. Позади каждого выстроились ассистенты, с уважением слушая шефов. Казалось, спор касался чисто технических вопросов, однако Блейн догадался, что причина разногласий — неудача с переселением души Рейли. Каждый, по-видимому, относил неудачу на счет другого.

Пожилой врач утверждал, что аппаратура была настроена недостаточно точно либо произошел неожиданный спад напряжения в системе энергоснабжения. Старший техник уверял, что аппаратура в идеальном состоянии, просто Рейли физически не был готов к процедуре переселения душ, поскольку такой процесс требует немалого напряжения.

Ни один не хотел уступать. Будучи все-таки благоразумными людьми, они скоро сумели найти решение, устраивающее обе стороны. Во всем виновата безымянная душа, вступившая в борьбу с Рейли за обладание телом и одержавшая верх.

— Но кто это был? — спросил старший техник. — Какой-то бродячий дух?

— По-видимому, — кивнул врач. — Духу исключительно редко удается завладеть живым телом. По тому, как он говорил, можно предположить, что это был дух.

— Кем бы он ни был, — заметил старший техник, — завладел телом он слишком поздно. Оно, бесспорно, уже перешло в состояние зомби. Впрочем, винить в случившемся некого.

— Совершенно верно, — согласился доктор. — Я готов подтвердить, что аппаратура находилась в полном порядке.

— В этом не приходится сомневаться, — ответил техник. — Равно как и в том, что клиент был превосходно подготовлен к операции.

Они обменялись многозначительными взглядами.

Тем временем совет директоров провел срочное заседание, пытаясь определить, какие последствия вызовет случившееся в ближайшем будущем, как оно отразится на корпоративной структуре «Рекса», каким образом следует информировать общественность о смерти мистера Рейли и нужно ли предоставить всем служащим корпорации свободный день, чтобы они смогли посетить семейный Дворец смерти Рейли.

Тело мистера Рейли лежало в кресле, откинувшись на спинку, и уже начало коченеть. На его лице застыла отрешенная ироническая улыбка.

Мэри Торн пришла в себя.

— Идем отсюда, — сказала она, увлекая Блейна за собой.

Они поспешно направились по длинным серым коридорам к выходу. На улице девушка остановила геликеб и назвала водителю адрес.

— Куда мы летим? — спросил Блейн, когда геликеб оторвался от земли.

— Ко мне домой. Сейчас лучше быть подальше от «Рекса» — на некоторое время он превратится в сумасшедший дом, — ответила Мэри Торн и стала поправлять прическу.

Блейн откинулся на спинку сиденья и посмотрел вниз, на ярко освещенный город. С такой высоты он походил на изящную миниатюру, многоцветную мозаику из «Тысячи и одной ночи». Но где-то там, внизу, по улицам города ходил сейчас только что оживший зомби, пытающийся что-то вспомнить… о нем, о Блейне.

— Но почему он обратился именно ко мне? — вслух спросил Блейн.

Мэри Торн повернулась к нему.

— Вас интересует, почему он обратился к вам? А почему бы и нет? Вы что, никогда не ошибались?

— Ошибался, наверное. Однако с этим уже покончено.

— Может быть, это в ваше время ошибки не вызывали последствий, — покачала головой девушка. — Теперь все по-другому. Нельзя поручиться, что человек умрет полностью. В этом заключается один из самых крупных недостатков жизни после смерти, понимаете? Иногда случается, что совершенные ошибки не желают оставаться в прошлом и начинают преследовать человека даже после смерти.

— Похоже на это, — вздохнул Блейн. — Но я не совершил ничего такого, что могло бы привлечь ко мне внимание подобного существа.

— В таком случае вы лучше большинства из нас, — равнодушно пожала плечами Мэри Торн.

Никогда раньше девушка не казалась ему такой чужой. Геликеб медленно снижался. Тем временем Блейн размышлял о том, что достоинства всегда идут рука об руку с недостатками.

В том веке, из которого он пришел, борьба с болезнями в слаборазвитых странах привела к стремительному увеличению рождаемости, голоду и бедствиям. Блейн был свидетелем того, как открытие атомной энергии породило атомную бомбу. Каждое достижение сопровождалось опасными последствиями. Тогда почему это должно было измениться через полтора века? Гарантированная, научно обоснованная жизнь после смерти представляет собой, несомненно, благо для человечества. Практика, таким образом, снова догнала теорию, однако тут же обнаружились слабые стороны… Произошло неизбежное ослабление защитного барьера, окружающего земную жизнь, появились трещины в плотине, дыры в занавесе. Мертвые отказывались лежать в могилах, они стремились смешаться с живыми. Кому это на пользу? Существование блуждающих душ является, несомненно, логическим, они действуют в рамках естественных законов природы. Но для человека, которого преследует подобный призрак, это слабое утешение.

Сегодня, подумал Блейн, в человеческую жизнь на земле вторглась совершенно новая форма существования, подобно тому как этот зомби вторгся в его жизнь, нарушив ее спокойное течение.

Геликеб совершил посадку на крыше многоквартирного жилого дома. Мэри Торн расплатилась с водителем и повела Блейна к себе домой.

Квартира оказалась просторной, полной свежего воздуха, приятно женственной и обставленной с определенным вкусом. Здесь было больше ярких цветов, чем, по мнению Блейна, требовал сдержанный характер мисс Торн; впрочем, не исключено, что кричащие желтые и красные тона являлись проявлением какого-то скрытого желания, подавленного стремления, компенсацией суровой сдержанности ее деловой жизни. А может быть, таковы были требования современной моды. Квартира была оснащена техникой, которую Блейн привык ассоциировать с будущим: саморегулирующееся освещение и кондиционирование воздуха, кресла, автоматически изменяющие форму, и электронный бар с кнопочным управлением, изготовлявший неплохой мартини.

Мэри Торн скрылась в одной из спален. Оттуда она вышла уже в домашнем платье с высоким воротником и села на кушетку напротив Блейна.

— Ну, Блейн, каковы ваши планы?

— Хотел бы взять у вас немного денег взаймы.

— Разумеется.

— Затем найду комнату в отеле и примусь за поиски работы.

— Это будет непросто, — ответила девушка, — но я знакома с людьми, которые…

— Нет, спасибо, — перебил ее Блейн. — Надеюсь, это не покажется слишком глупым, но я собираюсь сам найти работу.

— Ничего глупого. Мне хочется, чтобы вам это удалось. Поужинаете у меня?

— С удовольствием. А вы и готовить умеете?

— Нужно всего лишь набрать название заказа, — улыбнулась Мэри. — Итак, посмотрим. Как насчет настоящего марсианского ужина?

— Нет, спасибо, — покачал головой Блейн. — Марсианская пища вкусна, но от нее сыт не будешь. Нет ли у вас бифштекса?

Мэри повернула ручки, вводя программу, и ее автоповар сделал все остальное — выбрал продукты, хранящиеся в кладовой и холодильнике, развернул и почистил их, вымыл, приготовил и по мере надобности подавал новые. Еда была великолепной, однако Мэри испытывала, казалось, какое-то странное смущение. Она извинилась перед Блейном за механическую процедуру приготовления пищи. Ведь он явился из того времени, когда женщины сами открывали консервные банки и сами готовили; правда, у них было, по-видимому, больше свободного времени.

Когда они выпили кофе, солнце зашло.

— Большое вам спасибо, мисс Торн. А теперь, если вы дадите мне взаймы немного денег, я пойду.

— Пойдете? — удивленно спросила она. — Так поздно?

— Я сниму номер в отеле. Вы очень добры ко мне, но мне не хочется злоупотреблять вашим гостеприимством…

— Не стоит беспокоиться. Заночуете здесь.

— Хорошо, — быстро согласился Блейн.

Во рту у него внезапно пересохло, и сердце забилось подозрительно часто. Он знал, что в приглашении Мэри Торн нет ничего личного, однако его тело отказывалось это понимать. Его реакцией на эту сдержанную и холодную мисс Торн была надежда, более того — ожидание.

Девушка отвела его в спальню и вручила зеленую пижаму. Блейн закрыл за ней дверь, разделся и лег в постель. По команде свет выключился.

Через некоторое время, как и ожидало его тело, в темную комнату вошла Мэри. На ней было надето что-то белое и прозрачное. Она откинула одеяло и легла рядом.

Они лежали и молчали. Мэри Торн подвинулась ближе, и Блейн подсунул руку ей под голову.

— Я считал, что такие мужчины, как я, не привлекают вас.

— Нет, я сказала, что предпочитаю высоких худощавых мужчин.

— Раньше я и был высоким и худощавым.

— Я так и думала, — ответила девушка.

Они замолчали. Блейна охватило чувство неловкости и боязни. Что все это значит? Неужели она испытывает влечение к нему? Или это всего лишь современный обычай, нечто вроде гостеприимства эскимосов, предлагавших гостям на ночь своих жен?

— Мисс Торн, — начал Блейн. — Скажите…

— Да замолчи ради Бога, — произнесла девушка, внезапно поворачиваясь к нему. В темноте ее глаза казались огромными. — Неужели обязательно обо всем расспрашивать, Том?

Через некоторое время она сонно сказала:

— Теперь, мне кажется, ты можешь звать меня Мэри.

На следующее утро Блейн принял душ, побрился и оделся. Мэри набрала на панели автоповара завтрак, и они поели. Затем она вручила ему маленький конверт.

— Когда понадобится, я одолжу тебе еще, — сказала она. — Теперь насчет работы…

— Ты мне очень помогла, — прервал девушку Блейн. — Остальное мне хотелось бы сделать самому.

— Как хочешь. На конверте — мой адрес и номер телефона. Как только устроишься в отеле, позвони.

— Хорошо, — кивнул Блейн, пристально глядя на нее. Это была не та Мэри, с которой он был прошлой ночью. Казалось, это совсем другой человек. Однако Блейн чувствовал себя удовлетворенным тем, что видел ее напускную сдержанность. По крайней мере, на данный момент.

У двери она взяла его за руку.

— Будь осторожным, Том, — сказала она. — И не забудь позвонить.

— Обязательно, Мэри, — ответил Блейн.

Он отправился в город, счастливый и отдохнувший, намереваясь завоевать этот мир.

Глава 12

Сначала Блейн решил обойти фирмы, занимающиеся проектированием и строительством яхт. Однако после недолгих раздумий он отказался от этой мысли, представив себе, какой прием ждал бы конструктора яхт из 1806 года, вошедшего в судостроительную фирму в 1958 году. Старый чудак мог вполне оказаться талантливым конструктором, но что он понимает в метацентрическом анализе и в диаграммах обтекаемости, центрах напряженности, выборе места для эхолота и радиолокатора? Какая фирма захочет платить ему, пока он осваивал бы информацию о передаточных механизмах, антикоррозионных красках, испытаниях в бассейне, шаге винта, теплообменниках, синтетических тканях для парусов…

Нечего и пытаться, подумал Блейн. Никто не даст ему работу, если он войдет в кабинет менеджера фирмы, занимающейся строительством яхт, и сообщит, что он опытный конструктор судов, которые строились сто пятьдесят два года назад. Может быть, ему удастся овладеть современными знаниями, однако заниматься этим придется в свободное время.

Значит, придется согласиться на любую работу.

Он подошел к газетному киоску и купил микрофильм газеты «Нью-Йорк таймс» и устройство для чтения, затем отыскал скамейку, сел и раскрыл газету на странице объявлений. Блейн мельком взглянул на раздел о найме квалифицированных специалистов — он явно не относился к этой категории — и принялся читать объявления о неквалифицированной рабочей силе.

«В автокафе требуется служащий с начальными знаниями роботики».

«Уборщик на лайнер „Мар Колинг“. Необходима позитивная резус-реакция и иммунитет к клаустрофобии».

«Контролер по наблюдению за износом высокопрочных подшипников, знакомый с основами дженклинга. Предоставляется питание».

Блейну стало ясно, что его подготовка недостаточна даже для чернорабочего 2110 года. Открыв страницу, где были напечатаны объявления о найме подростков, он прочитал:

«Требуется юноша, интересующийся слик-траговым оборудованием. Блестящие перспективы. Необходимы знание основных принципов математической теории и умение работать с хутаан-уравнениями».

«Требуются молодые люди для работы коммивояжерами на Венере. Заработная плата плюс комиссионные. Владение основами русского, французского, немецкого и оурешского языков».

«Мальчики для доставки газет и журналов в компании „Эт Кол“. Должны хорошо знать город и уметь водить шпренинг».

Итак, он не годится даже для доставки газет!

Блейна охватило отчаяние. Значит, найти работу гораздо труднее, чем он рассчитывал. Неужели в этом городе никому не нужны землекопы и рассыльные? Неужели всю черную работу выполняют роботы? Или даже для того чтобы возить тачку, нужна степень доктора наук? В каком мире он оказался?

В поисках ответа Блейн взглянул на первую страницу газеты, поточнее установил фокус аппарата и стал читать последние новости.

«На Новом Южном Марсе, в Оксе, ведется строительство космодрома».

«Полагают, что несколько пожаров на промышленных предприятиях в районе Чикаго вызваны действиями полтергейста. Ведется предварительная подготовка к его изгнанию».

«В секторе „Сигма Джи“ пояса астероидов обнаружены богатые месторождения меди».

«В Берлине усилилась активность доппельгангеров».

«Проводится новое обследование поселений осьминогов во впадине Минданао».

«Обезумевшая толпа линчевала и сожгла двух местных зомби в Спенсере, штат Аризона. Против зачинщиков начато следствие».

«Как сообщил ведущий антрополог, архипелаг Туамото в Океании является последним оплотом простых нравов: нигде больше люди не живут по традициям двадцатого века».

«В отеле „Уолдорф“ на ежегодном конгрессе создана Ассоциация погонщиков рыбных косяков Атлантики».

«Охота на вервольфа в Австрийском Тироле закончилась неудачей. Местные жители предупреждены об опасности и круглосуточно ждут появления чудовища».

«Законопроект, касающийся запрета на все виды охоты и поединки гладиаторов, отвергнут Конгрессом».

«Берсеркер убил четырех человек в центре Сан-Диего».

«Количество людей, погибших в результате аварий вертолетов, достигло в этом году миллиона».

Подавленный, Блейн отложил газету. Призраки, вервольфы, доппельгангеры, полтергейст… Эти мрачные, древние слова, которые сегодня означали, судя по всему, повседневные явления, наводили на него уныние. Он уже встретил зомби, и ему больше не хотелось сталкиваться с опасными побочными явлениями, ставшими результатом жизни после смерти.

Блейн встал и пошел дальше. Он шел через район театров, мимо плакатов и сверкающих реклам, приглашающих зрителей на бои гладиаторов в Мэдисон-сквер-гарден, щитов, извещающих о солидовизионных программах и сенсорных шоу, обертоновых концертах и венерианских пантомимах. Блейн грустно вспомнил, что и он мог бы стать одним из действующих лиц в этой сказочной стране, если бы Рейли не передумал. Сейчас его имя могло красоваться на афише одного из театров — «Человек из Прошлого»…

Ну, конечно! Внезапно Блейн понял свою уникальность и неповторимость в этом новом качестве. Корпорация «Рекс» спасла ему жизнь и перенесла в двадцать второй век из 1958 года для того, чтобы извлечь максимальную выгоду для себя. Однако ее руководители отказались от этого. Тогда что мешает ему использовать открывающиеся возможности в собственных целях? На что еще он годится? Похоже, остается одно — развлекать публику.

Он быстро направился к огромному зданию, в котором размещались конторы разных компаний, и обнаружил шесть театральных агентств. Блейн выбрал агентство «Барнекс, Скоуфилд и Стайлс» и поднялся в лифте на девятнадцатый этаж.

Он вошел в роскошную приемную, стены которой были украшены огромными солидографиями улыбающихся актрис. В дальнем конце комнаты сидела прелестная секретарша. Она вопросительно взглянула на Блейна.

Блейн подошел к ее столу.

— Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь относительно моего номера, — сказал он.

— Мне очень жаль, — ответила секретарша, — но сейчас мы никого не берем. Все вакансии заполнены.

— Но это особый номер.

— Сожалею, но ничем не могу помочь. Загляните на будущей неделе.

— Послушайте, — произнес Блейн, — у меня по-настоящему уникальный номер. Видите ли, я — человек из прошлого.

— Да хоть призрак Скотта Мерривейла. — На лице девушки появилась очаровательная улыбка. — Вакансий нет. Зайдите через неделю.

Блейн повернулся к выходу. В это мгновение мимо него быстро прошел невысокий коренастый мужчина, на ходу кивнув секретарше.

— Доброе утро, мисс Тэтчер, — бросил он.

— Здравствуйте, мистер Барнекс, — ответила девушка.

Барнекс! Один из театральных агентов! Блейн бросился за ним и схватил за рукав.

— Мистер Барнекс, — произнес он, — у меня номер…

— У всех номера, — устало сказал Барнекс.

— Но мой номер уникален!

— У всех уникальные номера. — В голосе Барнекса послышалось раздражение. — Отпустите мой рукав, приятель. Зайдите на следующей неделе.

— Но я из прошлого! — воскликнул Блейн, чувствуя, что ведет себя по-дурацки. Барнекс повернулся и посмотрел на него, словно собирался вызвать полицию или позвонить в сумасшедший дом. Но Блейн уже не мог остановиться. — Да-да, из прошлого! У меня самые надежные доказательства. Корпорация «Рекс» перенесла меня в двадцать второй век. Спросите у них!

— «Рекс»? — задумчиво произнес Барнекс. — Да, я что-то слышал об этом у Линди… Гм-м… Зайдите ко мне, мистер?..

— Блейн. Том Блейн. — Он последовал за Барнексом в тесный, загроможденный кабинет. — Вы считаете, я подойду вам?

— Может быть, — Барнекс указал Блейну на стул. — В зависимости от обстоятельств. Скажите, мистер Блейн, вы из какого года?

— Из 1958-го. Я отлично знаком с тридцатыми, сороковыми и пятидесятыми годами. А если говорить о сценическом опыте, я играл на любительской сцене, когда учился в колледже, а знакомая актриса однажды сказала, что у меня хорошие способности…

— 1958 год… Это двадцатый век?

— Совершенно верно.

— Жаль, — покачал головой театральный агент. — Вот если бы вы были шведом из шестого века или японцем из седьмого, я бы нашел для вас работу. У меня не было бы никаких затруднений с римлянином из первого столетия или англосаксом из четвертого. Мало того, я мог бы устроить еще пару таких пришельцев из прошлого. Однако теперь, когда запрещены путешествия во времени, найти подобных людей практически невозможно. Я уж не говорю о периоде до Рождества Христова.

— А как с пришельцами из двадцатого века?

— Нет вакансий.

— То есть как это «нет»?

— Вот так. Бен Терлер из 1953 года играет все роли двадцатого века.

— Понятно. — Блейн медленно встал. — Все равно, спасибо, мистер Барнекс.

— Не стоит, — ответил Барнекс. — Жаль, что ничем не могу вам помочь. Вот если бы вы прибыли из любого года и любого места земного шара до одиннадцатого столетия, я мог бы попробовать… Послушайте, почему бы вам не встретиться с Терлером? Маловероятно, конечно, но вдруг ему потребуется дублер или еще что-то.

Он написал адрес на клочке бумаги и протянул Блейну. Блейн взял бумажку, еще раз поблагодарил и ушел.

На улице он остановился, кляня свою судьбу. Подумать только, его уникальное, неповторимое качество, единственное преимущество, выделяющее его среди остальных, уже захвачено каким-то Беном Терлером из 1953 года! Да, пожалуй, путешествия во времени действительно следует ограничить. Просто бессовестно перебросить человека на полтора столетия в будущее и затем не обращать на него никакого внимания.

Интересно, что за человек этот Терлер? Ну что же, скоро он узнает. Даже если Терлеру и не нужен дублер, все равно будет приятно поговорить с кем-то из своей эпохи. К тому же Терлер, проживший здесь дольше, может посоветовать, что делать в 2110 году человеку из двадцатого века. Блейн махнул рукой летевшему мимо геликебу и назвал адрес Терлера. Через пятнадцать минут он уже был в доме, где жил Терлер, и нажимал на кнопку звонка.

Дверь открыл прилизанный, полный мужчина с самодовольным лицом, в домашнем халате.

— Вы фотограф? — спросил он. — Что-то слишком рано.

— Нет, мистер Терлер, мы раньше не встречались, — покачал головой Блейн. — Я из вашего столетия. Меня перенесли сюда из 1958 года.

— Вот как? — подозрительно спросил мужчина.

— Совершенно верно, из 1958-го. Это сделала корпорация «Рекс». Можете поинтересоваться у них.

Терлер пожал плечами.

— Так, и что же вам нужно?

— Я думал, может быть, вам понадобится дублер или помощник…

— Нет-нет, я никогда не прибегаю к помощи дублера.

Терлер вознамерился закрыть дверь.

— Я так и думал, — произнес Блейн. — Зашел к вам лишь потому, что мне хотелось поговорить. За пределами своего столетия чувствуешь себя таким одиноким, вот и решил встретиться с вами. Наверное, вы тоже иногда испытываете такое чувство?

— Я? А-а. — Театральная улыбка внезапно озарила лицо Терлера. — Вы имеете в виду ностальгию по старому доброму двадцатому веку? Ну конечно, мне так приятно было бы как-нибудь поболтать с вами о тех временах, дружище. Маленький уютный Нью-Йорк, бейсбол, «Доджерс» и «Янкис», экипажи в парке, катание на роликовых коньках на Рокфеллер-плаза. Разумеется, скучаю по всему этому, еще бы! Вот только сейчас я немного занят.

— Да, конечно, — согласился Блейн. — Поговорим как-нибудь в другой раз.

— Обязательно! Буду ждать с нетерпением. — Улыбка на лице Терлера стала еще ослепительнее. — Позвоните моей секретарше, ладно, старина? Понимаете, придется согласовать время встречи — масса выступлений, ни минуты свободной. Выберем денек и поболтаем как следует. Вам, наверное, нужны деньги? Пара долларов не помешает…

Блейн покачал головой.

— Ну что ж, до свидания, — с напускной сердечностью произнес Терлер. — Звоните.

Блейн повернулся и пошел к выходу. Жаль, конечно, лишиться своего уникального качества, но еще хуже, что тебя обокрал какой-то самозванец, никогда не приближавшийся к 1953 году даже на сотню лет. Подумать только — катание на роликовых коньках на Рокфеллер-плаза! Он даже не подозревает, что там всегда был искусственный каток. Впрочем, Блейну не нужна была эта оплошность Терлера — все в его поведении так и кричало о фальши.

К сожалению, он, по-видимому, был единственным человеком в 2110 году, который смог уличить самозванца.

В этот же день Блейн купил смену белья и бритвенный прибор и снял комнату в дешевом отеле на 5-й авеню. Всю следующую неделю он искал работу.

Блейн обошел несколько ресторанов, где обнаружил, что мытье посуды с помощью человеческих рук осталось в прошлом. В космопортах и доках всю тяжелую работу выполняли роботы.

Однажды его едва не приняли на работу — инспектором по упаковке пакетов в универмаге Гимбел Мейсиз. Однако в отделе кадров тщательно изучили психологические качества его личности, определили индекс раздражительности и уровень внушаемости и отклонили кандидатуру Блейна. Предпочтение было отдано невысокому мужчине с тупым взглядом, обладателю степени кандидата наук в области дизайна пакетов.

Блейн возвращался к себе в отель едва живой от усталости и вдруг увидел в толпе знакомое лицо. Этого человека он узнал бы сразу же и где угодно. Ему было примерно столько лет, сколько Блейну: коренастый, рыжеволосый, курносый мужчина с чуть выступающими передними зубами и маленьким красным пятном на шее. Он никогда не терял присутствия духа и вел себя с веселой уверенностью человека, не сомневающегося в том, что вот сейчас что-то подвернется.

— Рей! — крикнул Блейн. — Рей Мелхилл! — Он растолкал толпу и схватил мужчину за руку. — Рей! Как ты сумел спастись?

Мужчина высвободился и отряхнул рукав пиджака.

— Меня зовут не Мелхилл, — сказал он.

— Не Мелхилл? Вы уверены?

— Конечно, уверен, — произнес мужчина, собираясь уйти.

Блейн встал у него на пути.

— Одну минуту. Он выглядит в точности, как вы, даже радиационный ожог на том же месте. Вы действительно уверены, что не являетесь Реем Мелхиллом, механиком с космолета «Бремен»?

— Совершенно уверен. — Голос мужчины звучал враждебно. — Вы с кем-то перепутали меня, молодой человек.

Блейн пристально посмотрел на уходящего, затем догнал его, схватил за плечо и повернул лицом к себе.

— Грязный ворюга! Ты украл тело Мелхилла! — воскликнул он, замахиваясь огромным кулаком.

Мужчина, так напоминающий Мелхилла, отлетел к стене здания. Потеряв сознание, он медленно сполз на тротуар. Блейн бросился к нему, и прохожие расступились, уступая дорогу.

— Берсеркер! — раздался истошный вопль какой-то женщины, подхваченный еще кем-то.

Блейн краем глаза заметил голубой мундир полицейского, пробирающегося через толпу. Полиция! Блейн пригнулся и нырнул в толпу, свернул за угол, потом за другой, перешел на шаг и огляделся. Полицейского не было видно. Блейн не спеша направился в гостиницу.

Это было тело Мелхилла, но в нем обитал кто-то другой. На этот раз механику спастись не удалось. У него отняли тело и продали какому-то старику, чья ворчливая душа носила складное тело, как плохо сидящий, сшитый на юношу костюм.

Теперь Блейн знал, что его друг действительно мертв. Он зашел в соседний бар, молча выпил за упокой души стакан виски и вернулся в отель.

Когда он проходил через вестибюль, его окликнул дежурный портье:

— Блейн! Одну минуту. У меня для вас письмо, — и скрылся в конторке.

Блейн ждал, удивляясь, кто мог написать ему. Разве что Мэри? Но он еще не позвонил ей и не собирался звонить, пока не найдет работу.

Портье вышел из конторки, подошел к стойке и вручил ему полоску бумаги. Там было написано:

«В Духовном коммутаторе, в филиале на 23-й улице Томаса Блейна ждет сообщение. Время работы — с девяти утра до пяти вечера».

— Интересно, как могли узнать, что я живу здесь? — спросил Блейн.

— У духов свои способы, — ответил портье. — Покойная теща моего приятеля сумела отыскать его, несмотря на троекратную перемену фамилии, трансплант и полную пересадку кожи. Он скрывался от нее в Абиссинии.

— У меня нет покойных тещ, — сказал Блейн.

— Тогда кто, по-вашему, хочет увидеться с вами? — поинтересовался портье.

— Завтра узнаю и расскажу, — пообещал Блейн, однако его сарказм пропал даром. Портье уже склонился над учебником — он учился на заочных курсах по техническому обслуживанию атомных двигателей.

Блейн пошел в свой номер.

Глава 13

Филиал Духовного коммутатора на 23-й улице находился в большом здании из серого камня недалеко от 3-й авеню. Над входом были выгравированы слова: «Посвящается свободному общению тех, кто находится на Земле, с теми, кто оставил ее».

Блейн вошел в здание и остановился перед схемой расположения отделов Духовного коммутатора. В ней были указаны этажи и номера комнат, где размещались отделы исходящих сообщений, входящих, переводов, отречений, изгнания духов, предложений, жалоб и наставлений. Он не знал, в какой отдел ему обращаться, да и понятия не имел даже о назначении Духовного коммутатора, поэтому направился со своим листком прямо в справочное бюро.

— Вам нужно обратиться в отдел входящих сообщений, — сообщила ему приятная седая женщина. — Это через вестибюль в комнате 32-А.

— Спасибо. — Блейн поколебался и спросил: — А вы не могли бы кое-что разъяснить?

— Конечно, — улыбнулась женщина. — Что именно?

— Мой вопрос может показаться вам глупым… но что такое «Духовный коммутатор»?

— На такой вопрос ответить непросто, — заметила женщина, продолжая улыбаться. — С философской точки зрения, я полагаю, можно назвать Духовный коммутатор движением вперед к более тесному единению, попыткой отказаться от дуализма сознания и тела и стремлением заменить…

— Нет, — прервал ее Блейн, — в буквальном смысле.

— В буквальном? Ну что ж, Духовный коммутатор представляет собой частную организацию, не облагаемую налогами, созданную для содействия общению с теми, кто находится на пороге потусторонней жизни. В некоторых случаях, разумеется, в нашей помощи не возникает необходимости, когда возможно непосредственное общение между живыми и теми, кто перешел в мир иной. Однако в большинстве случаев нужно усиление. У нашего центра есть соответствующая аппаратура, помогающая услышать голоса ушедших от нас. Кроме того, мы оказываем и другие услуги, например, изгнание нечистой силы, отречение, проповеди и прочее, что время от времени становится необходимым, когда плоть взаимодействует с духом. Теперь вы понимаете, чем мы занимаемся? — тепло улыбнулась женщина.

— Да, большое спасибо, — поблагодарил Блейн и направился по вестибюлю к комнате 32-А.

Это была маленькая невзрачная комната с несколькими креслами и громкоговорителем на стене. Блейн сел, не зная, что произойдет дальше.

— Том Блейн! — послышался тихий голос из громкоговорителя.

— Кто? Что это? — Блейн вскочил и бросился к двери.

— Том! Как поживаешь, дружище?

Блейн уже схватился за ручку, как вдруг узнал голос.

— Рей Мелхилл?

— Собственной персоной! Нахожусь там, куда попадают после смерти богатые люди! Здорово, а?

— Здорово? Это еще слабо сказано! — воскликнул Блейн. — Но каким образом, Рей? Ты, вроде, говорил, что у тебя не было страховки потусторонней жизни.

— Точно, не было. Сейчас я расскажу тебе все, что со мной приключилось. За мной пришли примерно через час после того, как увели тебя. Я был просто вне себя от ярости, думал, что сойду с ума. И злился, пока хлороформ давали, пока сознание стирали. Даже когда умирал, злился.

— А что такое смерть? — спросил Блейн.

— Это как взрыв. Я чувствовал, как разлетаюсь на мелкие куски, становлюсь большой, как целая галактика, куски распадаются еще на кусочки, и все это — я.

— А что было дальше?

— Не знаю. Может быть, мне помогло то, что я был страшно зол. Я занял огромное пространство, растянулся до предела — еще немного, и меня не стало бы, — но затем я снова сжался. Некоторым такое удается. Я ведь говорил тебе, что из миллиона всего несколько человек остаются живыми без специальной подготовки к жизни после смерти. Вот я и оказался одним из таких счастливчиков.

— Обо мне ты, наверное, все знаешь, — сказал Блейн. — Я пытался как-то помочь тебе, но тебя успели продать.

— Да, знаю, — ответил Мелхилл. — И все равно, спасибо, Том. И вот что еще: я благодарен за то, что ты врезал тому подонку, что носит теперь мое тело.

— Ты и это видел?

— Да вот, стараюсь следить за происходящим, — ответил Мелхилл. — Между прочим, мне понравилась твоя Мэри. Симпатичная девчонка.

— Спасибо, Рей. Скажи, а что такое потусторонняя жизнь? На что она похожа?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Я ведь туда еще не попал, Том. Я сейчас на Пороге. Это такая подготовительная ступень, нечто вроде моста между Землей и потусторонней жизнью. Понимаешь, это трудно описать. Что-то серое, с одной стороны Земля, а с другой — потусторонняя жизнь.

— А почему же ты не переходишь туда?

— Не хочется торопиться, — ответил Мелхилл. — Дорога в потустороннюю жизнь — улица с односторонним движением: перейдешь — и назад уже не вернуться. Теряешь всякий контакт с Землей.

Блейн задумался на мгновение, затем спросил:

— А когда ты собираешься окончательно перебраться?

— Не знаю еще. Думаю, пока останусь на Пороге и посмотрю, как тут дела.

— Ты хочешь сказать, что будешь наблюдать за мной?

— Ага.

— Спасибо, Рей, не надо. Перебирайся в потустороннюю жизнь. Я сам о себе позабочусь.

— Не сомневаюсь, — донесся голос Мелхилла. — Но все-таки пока останусь здесь. Ведь ты тоже поступил бы так, окажись ты на моем месте, правда? Так что не спорь. Скажи, ты знаешь, что тебе угрожает опасность?

Блейн кивнул.

— Ты имеешь в виду зомби?

— Я не знаю, кто он и что ему от тебя нужно, Том, но ничего хорошего ваша встреча не обещает. Постарайся держаться от него подальше — вдруг он что-то вспомнит? Но я имел в виду не это.

— Ты хочешь сказать, что мне еще что-то угрожает?

— Боюсь, что так. За тобой охотится призрак.

Блейн невольно рассмеялся.

— Что смешного? — негодующе спросил Мелхилл. — По-твоему, смешно, когда тебя преследует призрак?

— Нет, пожалуй. И все-таки, неужели это так серьезно?

— Господи, да ты полный невежда, — вздохнул Мелхилл. — Что ты знаешь о призраках? О том, как ими становятся и что им нужно?

— Ничего. Просвети меня.

— Когда человек умирает, у него появляются три возможности. Во-первых, его сознание может просто распасться, рассеяться и исчезнуть, и тогда наступает конец. Второе — сознание может противостоять травме умирания, и человек попадает в пороговую зону, становится духом. Об этих двух путях ты, по-видимому, знаешь.

— Дальше.

— Есть и третья возможность: сознание человека повреждается в результате травмы умирания, но не рассеивается. Оно попадает-таки на Порог. Однако напряжение оказывается настолько большим, что сводит его с ума. Вот так, мой друг, рождается призрак.

— Гм-м, — произнес Блейн. — Значит, призрак — это сознание, утратившее разум в результате травмы умирания?

— Совершенно верно. Он становится безумным и преследует людей.

— Зачем?

— Призраки преследуют людей, — сказал Мелхилл, — потому что переполнены болезненной ненавистью, злобой, страхом и болью. Они не попадают в потустороннюю жизнь. Им хочется провести как можно больше времени на Земле, на которой сконцентрировано все их внимание. Они стремятся вселять в людей страх, причинять им боль и страдания, сводить их с ума. Преследование людей становится для них самым приятным занятием, которое только им доступно. Это их безумие. Видишь ли, Том, с момента возникновения человечества…

С момента возникновения человечества существовали призраки, но их всегда было немного. Всего лишь несколько человек из миллиона выживали после смерти, и только немногие из числа уцелевших сходили с ума во время перехода к потусторонней жизни и превращались в призраков.

Однако влияние этих немногих было поистине колоссальным, потому что человечество всегда относилось к смерти со страхом, интересом и благоговением, смерть словно околдовывала людей, и холодное бесстрастие трупа, который только что был живым человеком, потрясало не меньше, чем ужасная улыбка скелета. Таинственный, создававшийся веками образ смерти с пальцем, угрожающе указующим в небеса, населенные бесчисленными духами, казался наполненным безграничным смыслом. Таким образом, каждый настоящий призрак превращался в тысячу воображаемых. Зловещий крик летучей мыши делал ее призраком. Болотные огоньки, раздуваемые сквозняком шторы и раскачивающиеся на ветру деревья становились призраками; огни святого Эльма, большеглазые совы, крысы за стенами и лисицы в кустах — все это олицетворяло призрачное царство. Народные предания распространялись все шире, создавая ведьм и колдунов, маленьких несносных домовых, демонов и дьяволов, суккубов и инкубов, вервольфов и вампиров. Каждый подлинный призрак превращался в тысячу воображаемых, а всякое загадочное событие вызывало к жизни миллионы слухов.

Первые ученые-исследователи вошли в этот лабиринт, пытаясь отличить правду от сверхъестественных явлений. Они обнаружили бесчисленное множество надувательств, галлюцинаций и просто ошибок. Одновременно ученые столкнулись с рядом действительно необъяснимых случаев, которые были хоть и интересными, но редкими.

Рухнули все народные предания. Со статистической точки зрения призраков не существовало. Зато постоянно вырисовывалось неуловимое, не поддающееся объяснению нечто, отказывающееся втиснуться в рамки рациональной классификации. На протяжении столетий это «нечто» игнорировалось, а ведь именно оно давало основания для легенд о демонах и оборотнях. Наконец пришло время, когда научная теория догнала народные предания, нашла для них место в царстве неоспоримых явлений и придала им респектабельность.

После обнаружения и научного подтверждения потусторонней жизни призраки, не поддававшиеся ранее объяснению, стали рассматриваться как воплощение безумного сознания, населяющего расплывчатую пограничную область между Землей и поту-сторонним миром. Оказалось, что формы безумия у призраков можно относить к различным категориям, как у живых людей. Среди них были меланхолики; одержимые навязчивой идеей; дурашливые гебефреники, болтающие глупости; идиоты и слабоумные, возвращающиеся под маской малых детей; шизофреники, вообразившие себя животными; подобия вампиров и снежных людей; волки-оборотни; тигры-оборотни; лисы-оборотни; собаки-оборотни. Имелись также духи, обуреваемые страстью к разрушению, бросающие камни и устраивающие пожары, полтергейст и претенциозные параноики, возомнившие себя Люцифером или Вельзевулом, Израилем или Азраилом, духом прошедшего Рождества, фуриями, Высшим Судией или даже самой Смертью.

Преследование людей проистекало из безумной природы призраков. Они плакали у старых сторожевых башен, те немногочисленные призраки, на чьих хрупких плечах покоилось огромное строение народных легенд и сказок, смешивались с туманом вокруг виселиц, бормотали и несли чепуху на спиритических сеансах. Они разговаривали, рыдали, танцевали и пели, к удовольствию доверчивой публики, пока не появились ученые и наблюдатели со своими холодными трезвыми вопросами. Тогда призраки отступили обратно в пограничную область между Землей и потусторонней жизнью под натиском здравого рассудка, испугавшись за свои иллюзии и боясь возможности исцеления.

— Вот так все и было, — закончил Мелхилл. — В остальном ты и сам разберешься. После появления корпорации «Потусторонняя жизнь, инк.» намного больше людей остаются живыми после смерти и, разумеется, куда больше сходят с ума во время переселения в потусторонний мир.

— И, следовательно, появляется гораздо больше призраков, — добавил Блейн.

— Совершенно верно. Один из них преследует тебя. — Голос Мелхилла начал ослабевать. — Так что будь осторожен, Том. А мне пора идти.

— Что это за призрак, Рей? — спросил Блейн. — Чей? И почему тебе пора идти?

— Чтобы оставаться на Земле, требуется много энергии, — послышался шепот Мелхилла. — У меня ее почти не осталось. Мне нужна подзарядка. Ты еще слышишь меня?

— Слышу, продолжай.

— Я не знаю, когда он объявится, Том. И не имею представления, кто это такой. Я спросил его, но он не ответил. Будь осторожен.

— Хорошо, Рей, — ответил Блейн, прижимая ухо к громкоговорителю. — А с тобой я еще смогу поговорить?

— Да, наверное. — Голос Мелхилла был едва слышен. — Том, я знаю, что ты ищешь работу. Обратись к Эду Франчелу, 322, Вест, 19-я улица. Работа опасная, но платят неплохо. И гляди в оба.

— Рей! — крикнул Блейн. — Так что это за призрак?

Ответа не последовало. Громкоговоритель молчал, и Блейн остался один в маленькой комнате.

Глава 14

По адресу, который ему дал Рей Мелхилл, — 322, Вест, 19-я улица — находился маленький ветхий особняк недалеко от доков. Блейн поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка рядом с табличкой «Эдвард Дж. Франчел, предприниматель». Дверь открыл крупный лысеющий мужчина в рубашке без пиджака.

— Мистер Франчел? — спросил Блейн.

— Да, это я, — ответил мужчина, решительно улыбнувшись. — Проходите, сэр.

Он впустил Блейна в квартиру, пропахшую вареной капустой. Первая комната была превращена в офис — стол, заваленный бумагами, пыльный шкаф, уставленный папками, и несколько стульев. В глубине квартиры Блейн увидел темную гостиную. Откуда-то доносился рев солидовизора — шла дневная программа.

— Извините за беспорядок, — произнес Франчел, приглашая Блейна сесть. — Как только выдастся свободное время, переберусь в настоящую контору. Меня прямо-таки завалили заказами… Итак, сэр, чем могу служить?

— Я ищу работу, — сказал Блейн.

— Черт побери, — выругался Франчел, — а я принял вас за клиента.

Он повернулся в сторону гремевшего солидовизора и крикнул:

— Элис, сделай проклятую машину потише, а? — Подождал, пока звук стал чуть потише, и снова взглянул на Блейна. — Понимаешь, приятель, если мои дела не улучшатся, мне снова придется взять в аренду кабину для самоубийств на Кони-Айленд. Значит, ищешь работу?

— Совершенно верно. Рей Мелхилл посоветовал обратиться к вам.

Франчел улыбнулся.

— Как поживает Рей? — спросил он.

— Рей умер.

— Очень жаль, — покачал головой Франчел. — Он был хорошим парнем, хотя иногда с ним не было сладу. Когда пилоты космолетов бастовали, он работал у меня пару раз. Выпьешь что-нибудь?

Блейн кивнул. Франчел встал, подошел к шкафу и достал из-за папок бутылку пшеничного виски с надписью на этикетке «Moonjuice», затем поставил на стол два маленьких стаканчика и ловко наполнил их.

— Выпьем за Рея, — произнес Франчел, поднимая стаканчик с «лунным соком». — Значит, его все-таки «упаковали»?

— И даже «доставили», — кивнул Блейн. — Я только что говорил с ним через Духовный коммутатор.

— Значит, он сумел добраться до Порога! — с восхищением воскликнул Франчел. — Вот если бы нам так же повезло! Итак, тебе нужна работа? Ну что ж, может быть, я сумею помочь. Встань.

Он обошел вокруг Блейна, потрогал его бицепсы и похлопал по могучим плечам, затем остановился перед ним, кивая опущенной головой, — и вдруг нанес удар в лицо. Правая рука Блейна мгновенно взлетела вверх и парировала удар.

— Отличное телосложение, превосходная реакция, — удовлетворенно заметил Франчел. — Пожалуй, ты подойдешь. В оружии разбираешься?

— Не то чтобы очень, — ответил Блейн, еще не понимая, какую работу ему хотят предложить. — Так… старинное оружие. Гаранд, винчестер, кольт.

— Неужели? — заинтересовался Франчел. — Знаешь, мне всегда хотелось заняться коллекционированием старинного огнестрельного оружия. Однако во время охоты запрещено как огнестрельное, так и лучевое оружие. Что еще ты умеешь?

— Могу действовать винтовкой с примкнутым штыком, — сказал Блейн, подумав, как захохотал бы его сержант, услышав такое заявление.

— Действительно можешь? Выпады, защита и тому подобное? Черт меня побери! — поразился Франчел. — А мне казалось, что искусство штыкового боя утрачено навсегда. Ты первый за пятнадцать лет. Так вот, дружище, считай, что ты нашел работу.

Франчел подошел к столу, написал что-то на листке бумаги и протянул его Блейну.

— Отправляйся завтра по этому адресу на инструктаж. Тебе будут платить обычное жалованье участника охоты — двести долларов плюс пятьдесят за каждый рабочий день. У тебя есть оружие и снаряжение? Ладно, я подберу тебе что-нибудь, но стоимость будет вычтена из заработной платы. Кроме того, я беру десять процентов сверху. Согласен?

— Конечно, — согласился Блейн. — Вы не могли бы объяснить поподробнее относительно охоты?

— Тут нечего объяснять. Самая обычная охота. Только не болтай об этом. Я не уверен, что охоту еще не запретили. Жаль, что Конгресс не может принять окончательного решения относительно закона о самоубийствах и допустимых убийствах. А то непонятно, что разрешено, а что — нет.

— Это верно, — кивнул Блейн.

— Юридические аспекты тебе объяснят, наверное, во время инструктажа, — продолжал Франчел. — Там будут и остальные охотники, и жертва расскажет вам все, что нужно. Если будешь говорить с Реем, передай от меня привет. Скажи, я очень сожалею о его смерти.

— Обязательно передам, — сказал Блейн.

Он решил больше не задавать вопросов, опасаясь, что его невежество может стоить ему работы. А работа — любая работа — была сейчас необходима как для утверждения чувства собственного достоинства, так и для пополнения тощего кошелька.

Он поблагодарил Франчела и ушел.

Этим вечером Блейн поужинал в дешевой закусочной и купил несколько журналов. Ему удалось найти работу, а потому у него было хорошее настроение. Теперь Блейн не сомневался, что найдет для себя достойное место в этой эпохе.

Его эйфория исчезла, когда, возвращаясь к себе к отель, он увидел мужчину, который стоял в переулке и следил за ним. У мужчины было бледное лицо и бесстрастные глаза Будды, а грубая одежда висела на нем, как лохмотья на огородном пугале.

Это был зомби.

Блейн поспешил скрыться в отеле, отказываясь признать, что ему угрожает опасность. В конце концов, если коту дозволено смотреть на короля, то и зомби имеет право смотреть на человека, правда?

Впрочем, такие попытки успокоить себя оказались не слишком успешными, и его до утра мучили кошмары.

Рано утром Блейн отправился на угол 42-й улицы и Парк-авеню, чтобы сесть на автобус и ехать на инструктаж. Ожидая, он заметил какое-то волнение на противоположной стороне 42-й улицы.

Посреди заполненного людьми тротуара остановился мужчина. Он глупо хихикал, и прохожие стали обходить его. Блейну показалось, что мужчине было за пятьдесят, на нем был деловой твидовый костюм, очки, и ему не мешало бы похудеть. В руке он держал портфель и был похож на десятки миллионов деловых людей.

Внезапно он перестал смеяться, раскрыл портфель и достал оттуда два длинных, слегка изогнутых кинжала, затем отбросил в сторону пустой портфель и очки.

— Берсеркер! — послышался чей-то крик.

Мужчина бросился в толпу, размахивая сверкающими кинжалами. Люди закричали и стали в панике разбегаться.

— Берсеркер, берсеркер!

— Вызовите полицию!

— Берегитесь, берсеркер!

Один из прохожих упал на тротуар, зажимая рукой рану на плече и ругаясь. Лицо берсеркера стало огненно-красным, изо рта брызгала слюна. Он пробирался все дальше в толпу, и люди сбивали друг друга с ног, пытаясь убежать. Пронзительно крикнула упавшая женщина; пакеты, которые она держала в руках, рассыпались по тротуару.

Берсеркер попытался ударить ее кинжалом, зажатым в левой руке, но промахнулся и рванулся дальше в толпу.

Появились одетые в синюю форму полицейские — их было шесть или восемь, — они были вооружены.

— Всем лечь! — раздался властный голос. — На тротуар! Всем лечь!

Движение остановилось. Прохожие вокруг берсеркера бросились на тротуар. На той стороне улицы, где стоял Блейн, люди тоже поспешно ложились.

Веснушчатая девочка лет двенадцати потянула Блейна за рукав.

— Ложитесь и вы, мистер! Вас может задеть луч!

Блейн опустился на асфальт рядом с ней. Берсеркер повернулся и побежал к полицейским, испуская пронзительные вопли и размахивая кинжалами.

Трое полицейских одновременно открыли огонь. Бледно-желтые лучи вырвались из пистолетов и, попав в берсеркера, окрасились в красный цвет. Он вскрикнул, когда одежда на нем задымилась, повернулся и попытался убежать.

Желтый луч попал прямо ему в спину. Берсеркер швырнул кинжалы в полицейских и упал.

Вертолет «скорой помощи» опустился на мостовую с вращающимся винтом, в него погрузили труп берсеркера, раненых прохожих, и он тут же улетел. Полицейские принялись разгонять толпу, собравшуюся посмотреть на происшедшее.

— Расходитесь, расходитесь, спектакль закончен. Все по домам!

Толпа начала расходиться. Блейн встал и отряхнулся.

— Что случилось? — спросил он.

— Вот глупый, это же был берсеркер, — объяснила веснушчатая девочка. — Разве не видел?

— Видел. А что, здесь много таких?

Девочка с гордостью кивнула.

— В Нью-Йорке берсеркеров больше, чем в любом другом городе мира, кроме Манилы, — там их называют амоками. Но это одно и то же. У нас появляется примерно пятьдесят берсеркеров в год.

— Больше, — вмешался какой-то мужчина. — Семьдесят, даже восемьдесят в год. Но этот не слишком-то расторопный.

Вокруг Блейна и девочки собралась группа любопытных. Началось обсуждение происшедшего. Блейн подумал, что в двадцатом веке так обсуждали автомобильные аварии.

— Сколько человек пострадало?

— Всего пять, и, по-моему, он никого не убил.

— Он не слишком и старался, — сказала пожилая женщина. — Когда я была девчонкой, остановить таких удавалось не сразу. Да, в наше время были настоящие берсеркеры.

— Да и место он выбрал неудачное, — заметила веснушчатая девочка. — 42-я улица всегда полна полицейских. Здесь берсеркер даже не успеет развернуться, как его тут же приканчивают.

— Ладно, ребята, расходитесь, — послышался голос подошедшего здоровенного полицейского. — Повеселились и хватит.

Толпа разошлась, Блейн сел в автобус, недоумевая, почему пятьдесят или даже больше человек в Нью-Йорке становятся неистовыми берсеркерами каждый год. От нервного напряжения? Безумное проявление индивидуализма? Особый вид преступления для взрослых?

И это тоже придется выяснить, если он хочет понять мир 2110 года.

Глава 15

По указанному адресу находилась роскошная квартира на верхнем этаже фешенебельного дома на Парк-аверю, в районе 70-х улиц. Дворецкий провел его в просторную комнату с длинным рядом кресел. Там уже сидела дюжина громкоголосых, крепких, загорелых мужчин, небрежно одетых и неловко чувствующих себя в такой изысканной обстановке. Большинство из них знали друг друга.

— Привет, Отто! Решил снова поохотиться?

— Да. Нет денег.

— Я так и знал, что ты вернешься к нам, старина. Здорово, Тим!

— Как поживаешь, Бьерн? Это моя последняя охота.

— Вот как? До следующего раза?

— Нет, я серьезно. Покупаю ферму в глубоководной впадине Северной Атлантики. Нужен вступительный взнос.

— Да ведь ты пропьешь свой взнос!

— На этот раз не пропью.

— Привет, Тезей! Верная рука в порядке?

— Как всегда, Чико. А ты как?

— Ничего, малыш.

— А вот и Сэмми Джонс, как всегда последний.

— Но ведь я не опоздал, правда?

— Опоздал на десять минут. Где твой кореш?

— Слиго? Погиб. Во время охоты на Астуриасе.

— Круто подзалетел. Страховка-то хоть была на потустороннюю жизнь?

— Вряд ли.

В комнату вошел мужчина и громко произнес:

— Господа! Прошу внимания!

Он остановился в центре комнаты, подбоченившись и глядя на сидящих охотников. Это был худощавый, мускулистый мужчина среднего роста, в бриджах и рубашке с расстегнутым воротником. У него были небольшие холеные усики и удивительно синие глаза, выделявшиеся на худом загорелом лице. Несколько секунд он разглядывал охотников, отчего те неловко покашливали и шаркали ботинками.

— Доброе утро, господа, — сказал наконец мужчина. — Меня зовут Чарльз Халл, я ваш наниматель и жертва. — По его лицу пробежала холодная улыбка. — Прежде всего, господа, несколько слов по поводу законности нашего мероприятия. В последнее время возникла некоторая путаница в этом вопросе. Мой адвокат тщательно изучил все аспекты данной проблемы и даст вам сейчас разъяснения. Прошу вас, мистер Дженсен!

В комнату вошел невысокий, нервного вида мужчина, поправил очки и откашлялся.

— Да, мистер Халл. Господа, относительно законности охоты в данный момент: в соответствии с пересмотренными и дополненными поправками к закону о самоубийстве от 2102 года, любой человек, защищенный страховым полисом, гарантирующим ему потустороннюю жизнь, имеет право выбрать для себя любую смерть в любое время и в любом месте за исключением жестоких и противоестественных способов. Законность этого основного «права на смерть» очевидна: юристы не признают физическую смерть как таковую, если эта смерть не влечет за собой гибели сознания. Если сознание сохраняется, то убить тело не менее законно, чем состричь ноготь, — с юридической точки зрения. В соответствии с недавним решением Верховного суда тело считается всего лишь придатком сознания, которое может избавиться от него, когда пожелает.

Во время объяснения Халл расхаживал по комнате быстрыми кошачьими шагами. Потом он остановился и сказал адвокату:

— Благодарю вас, мистер Дженсен. Таким образом, никто не может оспаривать мое право на самоубийство. А также нет ничего незаконного в том, что я выбрал одного человека — или нескольких, — чтобы они помогли мне совершить этот акт. Ваши действия считаются законными, поскольку попадают под раздел разрешенных убийств закона о самоубийстве. Как видите, все хорошо. Единственная проблема вытекает из недавней поправки к закону о самоубийстве. Он кивнул мистеру Дженсену.

— Эта поправка гласит, — произнес Дженсен, — что человек может выбрать для себя любой способ смерти в любое время и в любом месте и тому подобное, если «таковая смерть не причинит физического ущерба другим людям».

— Вот эта поправка, — заметил Халл, — и затрудняет дело. Итак, охота является юридически дозволенным способом самоубийства. Время и место уже выбраны. Вы, охотники, преследуете меня. Я, ваша жертва, убегаю. Вы ловите меня и убиваете. Великолепно! За исключением одной детали. — Он повернулся к адвокату. — Мистер Дженсен, вы можете уйти. Мне не хочется, чтобы вы оказались замешанным в это дело.

После того как адвокат покинул комнату, Халл продолжил:

— Загвоздка в том, что я буду вооружен и приложу все усилия, чтобы убить как можно больше охотников. Любого из вас. Даже всех, если удастся. И вот это является незаконным. — Халл грациозно опустился в кресло. — Преступление, однако, совершаю я, а не вы. Я нанял вас, чтобы вы меня убили. Вы понятия не имеете, что я собираюсь защищаться и наносить ответные удары. Это, конечно, юридическая фикция, но она спасает вас от обвинения в соучастии. Если меня арестуют в тот момент, когда я попытаюсь убить одного из вас, наказание, которое я понесу, будет очень суровым. Но меня не схватят. Один из вас убьет меня, и таким образом я окажусь вне досягаемости человеческого правосудия. Если же мне удивительно не повезет и я убью вас всех, мне придется покончить с жизнью старинным способом и принять сильнодействующий яд. Но такой исход охоты был бы для меня большим разочарованием. Надеюсь, вы окажетесь достаточно умелыми и не допустите этого. Есть вопросы?

Охотники зашушукались, обмениваясь мнениями.

— Хитрый, ублюдок, а говорит-то как!

— Да брось ты, все жертвы так говорят.

— Считает себя умнее нас, хочет удивить юридическими тонкостями.

— Посмотрим, что он запоет, когда почувствует в брюхе холодную сталь.

— Великолепно. — На лице Халла снова появилась холодная улыбка. — Будем считать, что ситуация всем ясна. А теперь попрошу рассказать, каким оружием вы собираетесь пользоваться.

Охотники отвечали один за другим:

— Булава.

— Сетка и трезубец.

— Копье.

— «Утренняя звезда».

— Бола.

— Ятаган.

— Винтовка со штыком, — произнес Блейн, когда подошла его очередь.

— Меч.

— Алебарда.

— Сабля.

— Спасибо, господа, — поблагодарил охотников Халл. — Сам я буду вооружен рапирой — и никаких защитных доспехов. Встретимся на рассвете в воскресенье в моем имении. Дворецкий вручит каждому из вас бумагу, где будет объяснено, как туда добраться. Охотника со штыком попрошу остаться. Всем остальным — до свидания.

Охотники вышли. Халл взглянул на Блейна.

— Умение орудовать винтовкой со штыком — необычное искусство. Где вы учились штыковому бою?

Блейн поколебался, потом ответил:

— В армии, с 1943-го по 1945 год.

— Вы из прошлого?

Блейн кивнул.

— Интересно, — произнес Халл, не проявляя, однако, интереса. — Это ваша первая охота?

— Да.

— Вы производите впечатление неглупого человека. Полагаю, у вас есть веские причины, по которым вы выбрали такое опасное и неблагородное занятие?

— Мне нужны деньги, — ответил Блейн, — я не мог найти никакой другой работы.

— Да, конечно, — согласился Халл, словно знал об этом с самого начала. — И вы стали участником охоты. Но ведь охота — это не простое занятие, а охотиться на зверя под названием «Человек» может не каждый. Для такой профессии требуются определенные качества и далеко не последнее из них — способность убивать. Вы считаете, что обладаете таким врожденным талантом?

— Наверное, — ответил Блейн, который никогда раньше не задумывался над подобным вопросом.

— Интересно, — задумчиво произнес Халл. — Несмотря на воинственную внешность, вы не кажетесь таким человеком. Что, если вам не удастся заставить себя совершить убийство? А вдруг в решающий момент, когда сталь ударится о сталь, вас охватят сомнения?

— Я готов попробовать, — сказал Блейн.

— Я тоже, — кивнул Халл. — Возможно, где-то в глубине вашего сознания прячется убийца. А может быть, и нет. Это, безусловно, придаст особую остроту нашей игре, хотя не исключено, что у вас не хватит времени, чтобы насладиться ею.

— Это уж моя забота, — отозвался Блейн, испытывая глубокую неприязнь к своему элегантному разговорчивому работодателю. — Можно задать вопрос?

— Я к вашим услугам.

— Спасибо. Почему вам так хочется умереть?

Халл уставился на него, затем расхохотался.

— Теперь я не сомневаюсь, что вы прибыли из прошлого! Ну и вопрос вы мне задали!

— Вы можете на него ответить?

— Конечно. — Халл откинулся на спинку кресла, и на его лице появилось мечтательное выражение человека, готовящегося пуститься в рассуждения. — Мне сорок три года, и я устал от бесконечных ночей и дней. Я богат и всю жизнь поступал так, как мне нравилось, ни в чем себе не отказывая. Я испытал все, придумывал новые развлечения, веселился, плакал, любил, ненавидел, вкушал наслаждения, пьянствовал — я сыт по горло. Я насладился всем, что могла предложить мне Земля, и теперь не хочу повторять скучный опыт. Будучи молодым, я представлял себе эту прелестную зеленую планету, плывущую по своему таинственному пути вокруг пылающего желтого светила, сокровищницей, бронзовой шкатулкой, полной наслаждений и неистощимой в своем стремлении удовлетворять мои все новые и новые желания. Однако теперь я прожил много лет и, к своему глубокому сожалению, обнаружил, что наступил конец страстям и желаниям. Сейчас я смотрю с буржуазным самодовольством на нашу жирную круглую Землю, которая на безопасном расстоянии и с постоянной скоростью крутится вокруг безвкусно сияющего Солнца. А таинственная сокровищница, которой представлялась мне Земля, оказалась раскрашенной коробкой для детских игрушек. В ней почти не осталось наслаждений, а те, что остались, больше не волнуют кровь. — Халл взглянул на Блейна, чтобы проверить, какой эффект произвели его слова, и продолжал: — Скука простирается передо мной, как огромная безводная пустыня, и я предпочел не мучиться. Вместо этого я выбрал движение вперед и решил испытать последнее и величайшее ощущение на Земле — смерть, пройти через ворота, ведущие к потусторонней жизни. Вы понимаете меня?

— Разумеется, — бросил Блейн; театральность Халла раздражала, но слова производили впечатление. — Но зачем так спешить? Не исключено, что жизнь подарит вам еще немало хорошего. А вот смерть — шаг непоправимый. Не лучше ли повременить?

— Вот мнение настоящего оптимиста из двадцатого века, — засмеялся Халл. — «Жизнь — это реальность, жизнь — это серьезно…» В ваше время приходилось верить в то, что жизнь — самое ценное, что есть у человека. Действительно, разве у вас был выбор? Кто из вас по-настоящему верил в жизнь после смерти?

— Это не меняет сути моего вопроса, — заметил Блейн. Ему не нравились эти осторожные, скучные рассуждения, на которые его вынудил Халл.

— Как раз наоборот! Изменились перспективы жизни и смерти. Вместо банального совета Лонгфелло мы следуем указанию Ницше — умрите вовремя! Разумные люди не хватаются за оставшуюся жизнь подобно тому, как утопающий хватается за соломинку. Они понимают, что телесная жизнь — это всего лишь бесконечно малая часть человеческого существования. Почему не приблизить конец, если хочется? Отчего бы этим способным ученикам не перепрыгнуть через одни-два класса в этой школе? Только трусы, глупцы и неучи цепляются за каждую скучную секунду земного существования.

— Значит, только трусы, глупцы и неучи, — повторил Блейн. — И те несчастные, кто не может позволить себе приобрести страховку для переселения в потустороннюю жизнь.

— У богатых и занимающих видное положение в обществе есть привилегии, — по лицу Халла скользнула едва заметная улыбка, — но и обязательства. Одним из таких обязательств является необходимость умереть своевременно, пока ты не превратился в помеху для равных тебе и не стал ужасом для себя самого. Однако акт смерти должен быть выше положения в обществе и хороших манер. Это доказательство благородства человека, королевский зов, рыцарский долг, его самое великое приключение в жизни. То, как он проявит себя в этом одиноком и опасном предприятии, характеризует его как человека. — Синие глаза Халла сверкнули фанатичным огнем. — Я не собираюсь встретить это великое событие в мягкой постели. Мне не по вкусу скучная, обыкновенная смерть, которая явится ко мне во сне. Я хочу погибнуть в бою!

Блейн кивнул, несмотря на раздражение, и почувствовал сожаление при мысли о собственной прозаической смерти. Погибнуть в автомобильной катастрофе! Как глупо, неинтересно и банально! А каким странным, благородным, мрачным казался выбор Халла. С претензией, конечно, так ведь и вся жизнь в бесконечной Вселенной неживой материи претенциозна. Халл походил на древнего японского самурая, спокойно опускающегося на колени для совершения ритуала харакири, подчеркивая таким образом ценность жизни в самом выборе смерти. Однако харакири — пассивное восточное признание своего конца, тогда как Халл выбрал чисто западный способ смерти — свирепый, жестокий и ликующий.

Восхитительно! Но в то же время крайне неприятно для человека, еще не собирающегося умирать.

— Я не имею ничего против того, чтобы вы или любой другой человек выбирали способ умереть, — произнес Блейн. — А вот как быть с теми охотниками, которых вы собираетесь убить? Они не собираются умирать, да и на жизнь после смерти им рассчитывать не приходится.

— Они сами выбрали такую опасную профессию, — пожал плечами Халл. — Как сказал Ницше: им нравится рисковать и играть в кости со смертью. Вы что, Блейн, передумали и отказываетесь от участия в охоте?

— Нет.

— Значит, встретимся в воскресенье.

Блейн направился к двери и взял у дворецкого листок бумаги с указаниями. Выходя, он обернулся.

— Интересно, приходила ли вам в голову одна вещь? — задумчиво спросил он.

— Какая?

— Не может быть, чтобы вы не думали об этом раньше. А вдруг все это — научно обоснованная потусторонняя жизнь, голоса мертвых, духи — всего лишь гигантская мистификация, состряпанная корпорацией «Потусторонняя жизнь» ради наживы?

Халл замер, словно окаменел. Когда он заговорил, в его голосе слышалась ярость.

— Это совершенно исключено. Подобная мысль могла прийти в голову только абсолютно невежественному человеку.

— Возможно. Но представьте, каким дураком вы окажетесь, если это действительно так! До свидания, мистер Халл.

Блейн ушел, радуясь, что сумел вывести из себя этого самодовольного, изысканного мерзавца хотя бы на мгновение; одновременно он испытывал сожаление, что его собственная смерть была такой повседневной и бесцветной.

Глава 16

На следующий день, в субботу, Блейн пошел в контору, где ему дали винтовку, штык, охотничью форму и рюкзак. Он получил аванс — половину жалованья минус десять процентов и стоимость снаряжения. Деньги оказались весьма кстати, потому что у него осталось всего три доллара с мелочью.

Он заглянул в Духовный коммутатор, но никаких вестей от Мелхилла не было. Блейн вернулся в отель и остаток дня посвятил тренировке, отрабатывая выпады и защиту.

Весь вечер он чувствовал, как при мысли о предстоящей охоте нарастает нервное напряжение. Чтобы рассеяться, он пошел в небольшой бар в Вест-Сайде, где была воссоздана обстановка двадцатого века: длинная блестящая стойка, деревянные стулья, на полу опилки, а вдоль нижней части стойки — медная поперечина, на которую посетители ставили ноги. Блейн сел за столик и заказал пиво. Мерцали классические неоновые огни, а из подлинного музыкального автомата середины двадцатого века доносились сентиментальные мелодии Глена Миллера и Бенни Гудмэна. Блейн сидел, склонившись над стаканом пива, и уныло спрашивал себя: кто он и кем намеревается стать.

Неужели он действительно взялся за работу охотника и готов убивать людей? Тогда куда исчез настоящий Том Блейн, бывший конструктор парусных яхт, бывший любитель стереофонической музыки, бывший читатель хороших книг, бывший ценитель хороших пьес? Что случилось с этим спокойным, насмешливым и совсем неагрессивным человеком? Да разве этот человек, будь он в своем худощавом, пластичном теле, взялся бы за ремесло убийцы? Нет, никогда!

Неужели тот знакомый Блейн, о котором он так сейчас жалел, покорен и подавлен этим крупным мускулистым телом бойца с молниеносной реакцией? Может быть, это тело, выделяющее в кровь какие-то таинственные вещества, с его особым мозгом и нервной системой, — именно это деспотичное тело несет ответственность за все и толкает своего беспомощного владельца на преступления?

Блейн потер глаза и подумал, какая чепуха приходит порой в голову. Истина состоит в том, что он умер в результате стечения обстоятельств, от него не зависящих, заново родился в будущем и обнаружил, что он ни на что не способен, кроме охоты. Что и требовалось доказать.

Однако это благоразумное объяснение не удовлетворило его, а на поиски постоянно ускользающей правды времени не оставалось.

Блейн уже не был нейтральным наблюдателем событий, происходивших в 2110 году. Он превратился в их участника, начал играть активную роль и перестал быть бесстрастным зрителем. Действие привлекало его, побуждало к совершению поступков. Тормоза были выключены, и машина марки «Блейн» катилась вниз по крутому склону холма Жизни все быстрее и быстрее. Может, сейчас у него осталась последняя возможность подумать, взвесить, проверить правильность выбранного пути…

Но было уже поздно. На стул напротив опустился мужчина, словно тень, закрывшая лик мира. Блейн смотрел в белое, ничего не выражающее лицо зомби.

— Добрый вечер, — произнес зомби.

— Добрый вечер, — сдержанно ответил Блейн. — Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Мой организм не переносит стимуляции.

— Сочувствую, — сказал Блейн.

Зомби пожал плечами.

— Теперь у меня появилось имя, — сообщил он. — До тех пор пока не припомню своего настоящего имени, я буду звать себя Смит. Вам нравится?

— Хорошее имя, — согласился Блейн.

— Спасибо. Я был у врача. Он сказал, что мое тело слабеет. У него нет выносливости, оно не способно восстанавливать силы.

— Неужели вам ничем нельзя помочь?

Смит покачал головой.

— Мое тело определенно в состоянии зомби. Я слишком поздно проник в него. Врач считает, что мне осталось несколько месяцев, не больше.

— Очень жаль, — ответил Блейн, чувствуя отвратительную тошноту, подступающую к горлу при виде этого мрачного, с грубыми чертами и серо-свинцовой кожей лица с терпеливыми глазами Будды.

Смит сидел в мятой рабочей одежде, висящей на нем мешком, какой-то неестественно расслабленный. Его белое лицо было гладко выбрито. От него сильно пахло лосьоном. Однако в нем уже стали заметны перемены. Блейн уже обратил внимание, что мягкая и упругая когда-то кожа начала сохнуть, появились крохотные морщины вокруг глаз, носа и рта, складки на лбу, напоминающие трещины в старой высохшей коже. Кроме того, Блейну показалось, что сквозь резкий запах лосьона пробивался едва заметный душок тления.

— Что вам от меня нужно? — спросил Блейн.

— Я не знаю.

— Тогда оставьте меня в покое.

— Я не могу, — произнес Смит извиняющимся тоном.

— Вы хотите меня убить? — в горле Блейна пересохло.

— Я ведь уже сказал, что не знаю! Я ничего не помню! Убить вас, защитить, любить, искалечить — я еще не знаю! Но придет время, и я вспомню, Блейн! Это я вам обещаю.

— Оставьте меня в покое, — попросил Блейн, чувствуя, как напрягаются мускулы.

— Не могу, — ответил Смит. — Неужели вы не понимаете? Я не знаю ничего, кроме вас. Буквально ничего! Я не знаю этого мира, ни одного лица, ни одного человека. У меня нет памяти. Вы — моя единственная связь с чем-то, центр моего существования, только ради вас я цепляюсь за жизнь.

— Замолчите!

— Почему? Ведь это правда! Неужели вы думаете, что мне нравится таскать по улицам это разваливающееся тело? Кому нужна жизнь, если не на что надеяться и нечего вспомнить? Смерть куда лучше! Жизнь — это вонючая разлагающаяся плоть, тогда как смерть — чистое бесплотное сознание! Я думаю об этом, мечтаю о ней, прекрасной бесплотной смерти! Но меня останавливает одно: у меня остались вы, Блейн, из-за вас я заставляю себя жить.

— Убирайтесь! — крикнул Блейн. К горлу подступила тошнота.

— Это вы мое солнце и луна, мои звезды, моя земля, вся моя вселенная, моя жизнь, мой друг, враг, возлюбленный, убийца, жена, отец, ребенок, муж…

Блейн изо всех сил ударил Смита кулаком в скулу. Зомби упал. Выражение лица его не изменилось, однако на скуле свинцового цвета появился огромный пурпурный кровоподтек.

— Вы пометили меня, — прошептал Смит.

Кулак Блейна, занесенный для второго удара, бессильно опустился.

— Я ухожу, — произнес Смит, вставая. — Будьте осторожнее, Блейн. Не умирайте пока! Вы мне нужны. Скоро я вспомню и приду к вам.

Смит вышел из бара. Его угрюмое избитое лицо было неподвижно.

Блейн заказал двойное виски и долго сидел со стаканом в руке, пытаясь унять дрожь.

Глава 17

Блейн прибыл в имение Халла на загородном джетбусе за час до рассвета. На нем была традиционная форма охотника — рубашка и брюки цвета хаки, ботинки на резиновой подошве и широкополая шляпа. На одном плече висел рюкзак, на другом — винтовка и штык в пластмассовом чехле.

У ворот его встретил слуга, который проводил Блейна к низкому нескладному особняку. От слуги Блейн узнал, что имение Халла занимает девяносто акров леса в Адирондакских горах, между Кином и Элизабеттауном. Именно здесь, сообщил ему слуга, совершил самоубийство отец Халла в возрасте пятидесяти одного года, причем сумел убить шестерых охотников, но седьмой, вооруженный саблей, отсек ему голову. Какая славная смерть! Дядя Халла, наоборот, предпочел смерть берсеркера в Сан-Франциско, который так любил. Полицейским пришлось двенадцать раз выстрелить в него из лучевых пистолетов, прежде чем он умер. С собой дядя Халла прихватил семерых прохожих. Газеты много писали об этом событии, и вырезки хранятся в семейном альбоме.

Причина в разных темпераментах, объяснил старый разговорчивый слуга. Некоторые, как, например, дядя Халла, обладают веселым характером, любят компанию и предпочитают смерть в толпе, у всех на виду. А другие, вроде нынешнего мистера Халла, любят одиночество и природу.

Слушая, Блейн вежливо кивал. Слуга проводил его в большую комнату, обставленную в деревенском стиле. Там уже собрались охотники. Они пили кофе и в последний раз оттачивали острые как бритва лезвия. Сверкала голубая сталь меча, отливала серебром блестящая алебарда, искры света вспыхивали на полированном острие копья и поблескивали льдом на остроконечных шипах булавы и шара на цепи — «утренней звезды». На первый взгляд, подумал Блейн, все это напоминает сцену из средневековья. Однако потом он решил, что это больше похоже на приготовления к съемкам фильма.

— Придвигай стул, приятель, — сказал алебардист. — Добро пожаловать в Благотворительное общество защиты мясников, забойщиков скота и странствующих убийц. Меня зовут Сэмми Джонс, я лучший алебардист в Северной и Южной Америке, да и в Европе, пожалуй, тоже.

Блейн сел, и его представили остальным охотникам. Среди них были люди разных национальностей, хотя все говорили между собой по-английски.

Сэмми Джонс, приземистый черноволосый мужчина с широченными плечами, был одет в заплатанную и выцветшую форму цвета хаки; на его лице, словно высеченном из камня, виднелось несколько шрамов, оставшихся от прошлых охот.

— Это у тебя первая охота? — спросил он, глядя на новенькую форму Блейна.

Тот кивнул, достал винтовку из пластикового чехла и закрепил штык на стволе, проверил крепление, подтянул ремень и снова снял штык.

— Ты действительно владеешь этой штуковиной? — спросил Джонс.

— Конечно, — ответил Блейн; в его голосе прозвучало больше уверенности, чем он чувствовал.

— Тогда хорошо. Такие, как Халл, нутром чувствуют слабину. Они пытаются расправиться со слабаками в первую очередь.

— Сколько времени обычно длится охота?

— Трудно сказать, — пожал плечами Джонс. — Один раз я участвовал в охоте, которая продолжалась восемь дней. Это было на Астуриасе, там прикончили моего напарника Слиго. В общем-то хорошая команда расправляется с жертвой за пару дней, не больше. Все зависит от того, как тот желает умереть. Некоторые жертвы стараются продержаться как можно дольше. Прячутся в пещерах и оврагах, ублюдки, приходится лезть за ними, каждую минуту ожидая, что тебя проткнут. Вот так и погиб Слиго. Мне кажется, однако, что Халл не из их числа. Он хочет умереть как герой, как настоящий мужчина. Значит, будет рисковать, стараясь прикончить как можно больше охотников своим вертелом.

— Похоже, он тебе не нравится, — заметил Блейн.

Сэмми Джонс поднял густые брови.

— Не люблю, когда из смерти делают целый спектакль. А вот и наш герой.

В комнату вошел Халл, элегантный и стройный, в шелковой рубашке цвета хаки, с белым платком на шее. В руке он держал небольшой рюкзак, а на плече висела зловещего вида рапира.

— Доброе утро, господа, — поздоровался он. — Оружие наточено, рюкзаки собраны, шнурки туго завязаны? Великолепно! — Халл подошел к окну и раздвинул шторы. — Взгляните на первый луч зари, эту светлую полоску на востоке, предвестник появления нашего свирепого бога Солнца, распоряжающегося охотой. Я ухожу. Слуга оповестит вас, когда истекут положенные мне льготные полчаса. После этого вы можете преследовать меня и убить — если сумеете. Поместье огорожено. Я не буду выходить за ограду — и вы тоже.

Халл поклонился и стремительно вышел из комнаты.

— Господи, как я ненавижу таких павлинов! — крикнул Сэмми Джонс, когда дверь закрылась. — Все они одинаковы. Так высокомерно и дерзко ведут себя, таких героев из себя строят. Если бы они знали, какими дураками я их считаю, ведь я уже двадцать восемь раз участвовал в таких делах.

— А почему ты стал охотником? — спросил Блейн.

— Мой отец был алебардистом и научил меня владеть боевым топором, — пожал плечами Сэмми Джонс. — Это единственное, что я умею.

— Ты мог бы попробовать другую профессию.

— Пожалуй. Но дело в том, что мне нравится убивать этих аристократов. Я ненавижу каждого богатого джентльмена, благоразумно обеспечившего себе потустороннюю жизнь, тогда как бедняки не имеют средств на страховку. Я получаю удовольствие, убивая этих господ, и если бы у меня были деньги, то с радостью заплатил бы за такую честь.

— А вот Халлу нравится убивать бедняков вроде тебя, — заметил Блейн. — Это ужасный мир.

— Нет, честный, — покачал головой Сэмми Джонс. — Ну-ка встань, я поправлю тебе рюкзак.

Покончив с этим, Сэмми Джонс предложил:

— Послушай, Том, почему бы нам с тобой не держаться вместе во время охоты? Взаимовыручка — понимаешь?

— Скорее тебе придется выручать меня, — ответил Блейн.

— Ну и что? — сказал Джонс. — Сноровка придет — надо только поучиться. А у кого учиться, как не у меня, лучшего из лучших?

— Спасибо, Сэмми, — поблагодарил Блейн. — Постараюсь не подвести тебя.

— Не сомневаюсь, что ты справишься. Только учти: Халл — фехтовальщик, а у фехтовальщиков есть свои хитрые приемы. Я тебе все объясню по дороге. Когда он…

В этот момент в комнату вошел слуга по старинным хронометром в резном футляре. Когда секундная стрелка коснулась цифры двенадцать, он взглянул на охотников.

— Господа, полчаса истекли. Можно начинать охоту.

Охотники высыпали на улицу, в туманное серое утро. Тезей, следопыт, с трезубцем на плече, сразу напал на след, который вел наверх по склону, к вершине горы, окутанной дымкой.

Вытянувшись длинной цепочкой, охотники двинулись вверх по склону.

Раннее утреннее солнце быстро разогнало туман. Когда они вышли к голым гранитным валунам, Тезей потерял след. Охотники разошлись ломаной цепью по склону горы и продолжали осторожно продвигаться вперед.

В полдень охотник с мечом заметил на ветке колючего куста лоскут шелковой ткани цвета хаки. Через несколько минут Тезей нашел следы ботинок на мху. Они вели вниз, в узкую долину, густо поросшую деревьями. Охотники устремились вперед.

— Вот он! — крикнул кто-то.

Блейн стремительно обернулся и увидел ярдах в пятидесяти справа от себя бегущего бойца с «утренней звездой» в руке. Этот охотник был самым молодым среди них — могучий самоуверенный сицилиец. Его оружие состояло из толстой рукоятки из ясеня и прикрепленного к ней цепью длиною в фут тяжелого шара с острыми шипами — это и была «утренняя звезда». Сицилиец размахивал шаром над головой и распевал боевую песню.

Сэмми Джонс и Блейн бросились к нему. Они увидели, как из кустов с обнаженной рапирой выскочил Халл. Сицилиец рванулся к Халлу и изо всех сил нанес сокрушительный удар, способный свалить дерево. Халл увернулся и сделал выпад. Охотник захрипел и упал — острие рапиры вонзилось ему в горло. Халл наступил на грудь упавшего, выдернул рапиру и снова исчез в кустах.

— Я никогда не понимал, как можно пользоваться «утренней звездой» в бою, — покачал головой Сэмми Джонс. — Такое неуклюжее оружие. Если не свалишь противника первым ударом, на второй времени уже не остается.

Сицилиец был мертв. Следы Халла, пробежавшего через кусты, были видны отчетливо. Они бросились по следам, остальные охотники прикрывали их в флангов. Вскоре они снова вышли на гранитное плато, и след пропал.

Поиски продолжались до самого вечера и закончились неудачей. После захода солнца охотники разбили лагерь на склоне горы, выставили часовых и стали обсуждать первый день охоты у маленького костра.

— Где он сейчас, по-твоему? — спросил Блейн.

— Он может быть где угодно в этом проклятом поместье, — буркнул Джонс. — Не забудь, он здесь каждый фут земли знает, а мы здесь первый раз.

— Выходит, он может скрываться от нас бесконечно?

— Конечно, если захочет. Но ведь он ищет смерти, верно? Причем хочет умереть как герой, в бою. Поэтому Халл будет стараться потрепать нас как следует, прежде чем мы прикончим его.

Блейн взглянул через плечо на темный лес.

— А вдруг он прячется где-то рядом и подслушивает наш разговор?

— Не сомневаюсь, — сказал Джонс. — Надеюсь, что часовые не заснут.

Охотники еще долго переговаривались в маленьком лагере у гаснущего костра. Блейну хотелось, чтобы поскорей наступило утро. В темноте роли поменялись: охотники превратились в жертв, преследуемых жестоким, безжалостным человеком, готовым к самоубийству и стремящимся унести с собой как можно больше чужих жизней.

С этой мыслью Блейн задремал.

Перед самым рассветом он проснулся от пронзительного крика. Схватив винтовку, Блейн вскочил и стал вглядываться в темноту. Снова раздался крик, на этот раз ближе к лагерю, и он услышал, как кто-то пробирается сквозь кусты. Тут в костер бросили пригоршню сухих листьев, и вспыхнуло яркое пламя.

В показавшемся ослепительным свете костра Блейн увидел человека, который, шатаясь, шел к лагерю. Это был один из часовых. Он волочил за собой копье. Из двух ран текла кровь, однако, похоже, они не были тяжелыми.

— Ублюдок, — всхлипывал копьеносец, — мерзкий ублюдок.

— Успокойся, Чико, — сказал один из охотников, разорвав рубашку копьеносца, чтобы промыть и забинтовать раны. — Тебе не удалось достать его?

— Нет, все произошло так быстро, — простонал раненый. — Я промазал.

Больше в эту ночь никто не спал.

Едва забрезжил рассвет, как охотники снова отправились в путь, растянувшись редкой цепочкой и стараясь напасть на след жертвы. Тезей обнаружил сломанную пуговицу, а затем — едва заметный отпечаток ботинка. Охотники тут же изменили направление и стали подниматься по узкому горному склону.

— Эй, он здесь! Я нашел его! — послышался крик Отто, идущего впереди.

Тезей бросился вперед, за ним последовали Блейн и Джонс. Они увидели Халла, который пятился, зорко следя за приближавшимся Отто. Тот быстро вертел шарами бола над коротко остриженной головой. Аргентинское лассо свистело в воздухе, и железные шары вращались с такой быстротой, что сливались в сверкающий круг. И тут Отто метнул свое оружие. Халл мгновенно упал на землю, бола пролетел в нескольких дюймах над его головой, обвился вокруг толстой ветки и сломал ее. Халл вскочил, улыбнулся и бросился к безоружному охотнику.

Не успел он приблизиться к Отто, как откуда ни возьмись появился Тезей и угрожающе поднял свой трезубец. Халл и охотник обменялись ударами. Потом Халл повернулся и кинулся наутек.

Тезей успел сделать глубокий выпад. Халл взвизгнул от боли, но не остановился.

— Ты ранил его? — спросил Джонс.

— В зад, — ответил Тезей. — Если что и пострадало, так только его самолюбие.

Тяжело дыша, охотники побежали вверх по горному склону. Однако следы жертвы снова исчезли.

Они разошлись, окружив сужающуюся гору со всех сторон, и начали медленно двигаться в сторону вершины. Раздающийся время от времени шум и отпечатки ботинок говорили о том, что Халл впереди и отступает к вершине. По мере того как охотники приближались к горному пику, они плотнее сжимали кольцо, чтобы не дать жертве проскользнуть между ними.

К вечеру сосны и ели начали редеть. За ними виднелось нагромождение валунов, а еще дальше — вершина.

— Теперь осторожнее! — предупредил спутников Джонс.

Не успел он договорить, как появился Халл. Выскочив из-за гранитного валуна, он напал на старого Бьерна, вооруженного булавой. Его рапира со свистом рассекала воздух, он сыпал ударами, пытаясь побыстрее прикончить охотника и вырваться из сжимающегося кольца.

Однако Бьерн сдерживал натиск и медленно отступал, парируя выпады Халла булавой, которую держал двумя руками, как дубину. Халл свирепо выругался, снова устремился в атаку и едва успел увернуться от сильнейшего удара булавой, нанесенного хладнокровным охотником.

Старый Бьерн быстро шагнул вперед — в воздухе мелькнула рапира и вонзилась в грудь охотника, как жало змеи. Швед выронил булаву, и его тело покатилось вниз по горному склону.

Однако охотники успели замкнуть кольцо. Халл был вынужден вновь отступить и скрыться среди гранитных валунов.

Охотники продолжали двигаться вперед. Блейн заметил, что солнце уже почти коснулось горизонта; спускались сумерки, и по серым скалам вытянулись длинные тени.

— Вечереет, — сказал он Джонсу.

— До наступления темноты еще с полчаса, — заметил тот, глянув на небо. — Нужно побыстрее кончать с ним. Когда стемнеет, он перебьет нас в этих скалах по одному.

Охотники быстро обыскивали огромные валуны.

— Он может свалить камни нам на голову, — сказал Блейн.

— Только не он, — покачал головой Джонс. — Он слишком гордый.

В это мгновение из-за высокой скалы рядом с Блейном вышел Халл.

— Ну что ж, стрелок, защищайся, — произнес он.

Блейн вскинул винтовку и едва успел отразить удар Халла. Лезвие рапиры скользнуло по стволу винтовки. Блейн отбил удар автоматически, не успев задуматься. Что-то заставило его зареветь от ярости, и он сделал выпад, пытаясь обрушить удар на голову жертвы, — если бы он достиг цели, мозги Халла оказались бы на гранитных камнях. В это мгновение Блейн перестал быть цивилизованным человеком, вынужденным защищаться с оружием в руках, — он превратился в свирепое создание, преследующее одну цель — убивать.

Жертва с изящной ловкостью уклонялась от ударов Блейна. Охотник наступал, в гневе потеряв осторожность. Внезапно Сэмми Джонс оттолкнул его в сторону.

— Он мой, — сказал Джонс. — Да, мой. Сражайся со мной, Халл. Попытайся достать меня своим вертелом.

Халл начал атаковать алебардиста. Его лицо было бесстрастным, а выпады сверкающей рапиры — молниеносны. Джонс уверенно стоял, чуть согнув колени, легко орудуя алебардой. Халл сделал обманное движение, за которым последовал стремительный выпад. Джонс парировал его с такой силой, что искры полетели, а рапира согнулась, как тонкая ветка.

Вокруг собрались остальные охотники. Они расселись на соседних валунах, комментировали дуэль и давали советы:

— Пригвозди его к утесу, Сэмми!

— Лучше сбрось с обрыва!

— Хочешь, помогу?

— Нет, черт побери! — отозвался Джонс.

— Смотри, чтобы он не отрубил тебе палец, Сэмми!

— Не беспокойтесь, — прозвучал ответ Джонса.

Наблюдая за схваткой, Блейн чувствовал, что ярость покидает его так же быстро, как охватила. Ему казалось, что алебарда — неуклюжее оружие, поскольку, чтобы нанести удар, необходимо как следует замахнуться. Однако Сэмми Джонс орудовал тяжелым боевым топором, как дирижерской палочкой. Он не замахивался, а бил из любого положения, мощными ударами тесня Халла к отвесному обрыву. Блейн понял, что силы противников неравны. Халл был всего лишь способным любителем, убийцей-дилетантом, тогда как Джонс — опытный профессионал. Это было похоже на поединок злой домашней собачки с диким тигром.

Когда на вершину горы опустились синие сумерки, наступил конец. Сэмми Джонс отразил очередной выпад и нанес сокрушительный удар топором. Лезвие глубоко вонзилось в бок Халла, и тот с криком полетел с обрыва. Через несколько секунд раздался звук удара.

— Заметь место, куда он упал, — произнес Сэмми Джонс.

— Он наверняка погиб, — ответил охотник с саблей.

— Скорее всего. Но нельзя считать, что мы сделали работу, пока не убедимся.

Спустившись, они нашли безжизненное изувеченное тело Халла, пометили, где оно лежит, чтобы легче было его найти и похоронить, и вернулись к особняку.

Глава 18

Охотники вернулись в город все вместе и весело отпраздновали удачную охоту. Во время вечеринки Сэмми Джонс спросил Блейна, не согласится ли тот принять участие в его следующем предприятии.

— В Омске у меня намечается выгодное дельце, — сказал он. — Русский дворянин хочет организовать пару гладиаторских боев. Тебе придется орудовать копьем, но это мало отличается от винтовки со штыком. Я научу тебя. После Омска поедем в Манилу; там готовится по-настоящему большая охота — пятеро братьев решили одновременно покончить самоубийством, и им нужно пятьдесят охотников для этого. Ну, что скажешь, Том?

Блейн подумал, прежде чем ответить. Охота была самым подходящим занятием из всех, встречавшихся ему до сих пор в этом мире, и устраивала Блейна больше всего. Ему нравилась грубоватая компания таких людей, как Джонс, их простые и трезвые рассуждения, жизнь на лоне природы, возможность действовать, ни о чем не задумываясь, не терзаясь сомнениями.

С другой стороны, было что-то чертовски бессмысленное в том, чтобы скитаться по земле в роли платного убийцы, современного варианта наемного головореза. Ему виделось что-то бесплодное в действиях ради действий, без осмысленной цели, разумного устремления, без всякого будущего. У него не появились бы такие мысли, будь он тем, кто раньше обитал в этом теле, но ведь Блейн был совсем другим. Между его сознанием и телом возникали очевидные противоречия, и не видеть этого было нельзя.

Наконец, в этом мире существовали и иные проблемы, требующие от него шагов, соответствующих его подлинной личности. Ими и следовало заняться.

— Извини, Сэмми, я вынужден отказаться, — сказал он.

— Ты делаешь ошибку, Том, — с сожалением покачал головой Джонс. — Ты прирожденный убийца. Это единственное подходящее занятие для тебя, лучше не найдешь.

— Сейчас — пожалуй, — согласился Блейн. — Я должен выяснить, так ли это.

— Ну что ж, желаю удачи, — произнес Сэмми Джонс. — И береги свое тело. Тебе попалось очень хорошее.

— Неужели это так заметно? — удивленно спросил Блейн.

Джонс усмехнулся.

— Я немало повидал в жизни, Том. Нетрудно заметить, что у человека чужое тело. Если бы разум твой родился в этом теле, ты согласился бы охотиться вместе со мной. А вот если бы твое сознание родилось в другом теле…

— Что тогда?

— Тебе не нужно было бы становиться охотником. У тебя плохо сочетаются тело и сознание, Том. Подумай, чему отдать предпочтение.

— Спасибо, Сэмми, — сказал Блейн.

Они пожали друг другу руки, и Блейн поехал к себе в отель.

Он поднялся в свою комнату и, не раздеваясь, упал на кровать. Когда проснется, то позвонит Мэри. Но сначала нужно как следует выспаться. Планы, проблемы, мысли, решения и даже сны подождут. Он предельно устал.

Блейн выключил свет и тут же уснул.

Через несколько часов он проснулся от какого-то неясного страха. В комнате было темно. Было так тихо, как в Нью-Йорке не могло быть.

Блейн сел и услышал, как что-то двигается на другом конце комнаты, рядом с умывальником. Он протянул руку и включил свет. В комнате было пусто. И вдруг у него на глазах эмалированная раковина начала подниматься вверх. Она медленно поднялась и повисла в воздухе без всякой видимой опоры. И тут же он услышал дребезжащий смех.

Блейн мгновенно сообразил, что теперь кто-то охотится за ним, и этот кто-то — полтергейст.

Он осторожно встал с кровати и направился к двери. Висящая в воздухе раковина внезапно сорвалась с места и полетела прямо на него. Блейн увернулся, и раковина разбилась о стену.

В воздух поднялся кувшин для воды вместе с двумя тяжелыми стаканами. Вращаясь, поднимаясь и опускаясь, они двинулись в его сторону.

Блейн схватил подушку и, держа ее перед собой как щит, бросился к двери. Не успел он повернуть ручку замка, как над головой о стену разбился стакан. Блейн попытался открыть дверь, но не смог. Полтергейст оказался сильнее.

Кувшин больно ударил его в плечо. Второй стакан, висящий в воздухе, вдруг стремительно описал круг над головой Блейна, и тому пришлось отойти от двери.

Тут Блейн вспомнил о пожарной лестнице за окном. Однако как только он двинулся в сторону окна, полтергейст снова опередил его. Внезапно шторы загорелись. В то же мгновение вспыхнула и подушка, которую Блейн держал в руках, и ему пришлось отбросить ее в сторону.

— Помогите! — крикнул он. — Помогите!

Полтергейст настойчиво загонял Блейна в угол комнаты. С грохотом на него поползла кровать, отрезая путь к отступлению. В воздух медленно поднялся стул, нацелившись для удара в голову.

И все время в комнате слышался дребезжащий тонкий смех, казавшийся Блейну очень знакомым.

Часть третья

Глава 19

Кровать ползла в сторону Блейна. Он звал на помощь так громко, что в окне дрожали стекла. В ответ раздавался только тонкий смех полтергейста.

Неужели в отеле все оглохли? Почему на его крики никто не откликается?

И тут Блейн понял, что никто и не подумает прийти на помощь. Насилие в этом мире стало обычным явлением, а смерть — личным делом умирающего. Никто не будет заниматься расследованием. Утром просто наведут порядок в комнате и подготовят ее для следующего постояльца.

Добраться до двери невозможно. У Блейна оставался последний шанс — перепрыгнуть через кровать и броситься в окно. Если он точно рассчитает силу прыжка, попадет на площадку пожарной лестницы. Если перестарается, то перелетит через перила и рухнет на мостовую с высоты третьего этажа.

Стул колотил Блейна по плечам, а кровать, надвигаясь, стремилась прижать к стене. Он быстро прикинул расстояние до угла, пригнулся и бросился в окно.

Блейн все рассчитал правильно, вот только не принял во внимание последние достижения науки. Оконное стекло выгнулось наружу как резиновое и тут же вернулось в прежнее положение. Блейна отбросило к стене, и он рухнул вниз оглушенный. Подняв голову, он увидел, что к нему приближается массивный шкаф и медленно наклоняется.

Когда полтергейст с огромной силой толкнул шкаф на Блейна, дверь, о которой он забыл, распахнулась. В комнату вошел Смит и толкнул падающий шкаф плечом.

— Пошли, — сказал он, повернув к Блейну неподвижное лицо зомби.

Блейн не стал задавать лишних вопросов. Он вскочил и успел схватиться за край закрывающейся двери. С помощью Смита ему удалось приоткрыть ее, и оба выскочили в коридор. Из комнаты послышался вопль, полный бессильной ярости.

Смит быстро пошел по коридору, сжимая холодной рукой кисть Блейна. Они спустились по лестнице, пересекли вестибюль и вышли на улицу. На свинцово-сером лице зомби выделялся багровый кровоподтек от удара Блейна. Кровоподтек покрывал почти половину лица, превратив его в чудовищную маску.

— Куда мы идем? — спросил Блейн.

— Туда, где тебе не угрожает опасность.

Они подошли к старому входу в метро, которым уже давно никто не пользовался, и начали спускаться вниз. Скоро они остановились перед маленькой железной дверью в потрескавшейся бетонной стене. Смит открыл дверь и кивнул, зовя Блейна за собой.

Блейн заколебался и тут услышал тонкий смех, доносившийся издалека. Полтергейст гнался за ним. Так Эвмениды преследовали свои жертвы по улицам древних Афин. Блейн мог остаться в светлом верхнем мире, если пожелает, но тогда ему придется жить в постоянном страхе перед появлением безумного призрака. Или он может спуститься под землю вместе со Смитом, пройти через железную дверь и скрыться в темноте, где его ждет неизвестность.

Смех становился все громче. Блейн больше не колебался. Он последовал за Смитом и закрыл на собой железную дверь.

Вероятно, полтергейст решил не преследовать его. Они шли по туннелю, тускло освещенному редкими электрическими лампочками, мимо серых брошенных вагонов метро, потрескавшихся каменных труб, ржавых металлических тросов, похожих на огромных змей. Воздух был сырым, пахло гнилью, под ногами чавкала жидкая грязь, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться.

— Куда мы идем? — спросил Блейн.

— Туда, где я смогу тебя защитить, — ответил Смит.

— Это в твои силах?

— Призраки не такие уж неуязвимые. Но, чтобы избавиться от преследующего тебя призрака, необходимо выяснить, кто он такой.

— Значит, тебе известно, кто меня преследует?

— Мне кажется, что да. Если рассуждать логически, то им может быть дух лишь одного умершего человека.

— И кто он?

— Мне не хотелось бы пока называть его имя, — покачал головой Смит. — Не стоит напрасно привлекать к себе внимание.

Они спустились по растрескавшимся ступеням в просторный зал и обошли маленькое озерцо с темной водой, поверхность которой выглядела гладкой и твердой, как черный агат. На другом берегу пруда был вход в другой туннель. Перед ним, загородив дорогу, стоял человек.

Это был высокий крепкий негр, одетый в лохмотья, с отрезком железной трубы в руке. С первого взгляда Блейн понял, что и он — зомби.

— Я иду со своим другом, — сказал Смит. — Можно мне провести его с собой?

— А ты уверен, что он не инспектор?

— Абсолютно!

— Подожди здесь, — сказал негр, повернулся и исчез в туннеле.

— Где мы?

— Под Нью-Йорком, в заброшенных туннелях метро, старых канализационных каналах, а некоторые туннели мы вырыли сами.

— Зачем мы пришли сюда?

— Куда же нам еще идти? — удивился Смит. — Это мой дом. Разве ты не знаешь, что здесь находится нью-йоркская колония зомби?

Блейн подумал, что колония зомби ненамного лучше привидения, однако времени на размышление не было. Вернулся негр, а вместе с ним пришел очень старый мужчина, опирающийся на палку. Его лицо было изрезано сетью морщин. Глаза едва виднелись в складках кожи, и даже губы были покрыты морщинками.

— Это и есть тот человек, о котором ты говорил? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил Смит. — Это он. Блейн, позволь мне представить тебя мистеру Кину, главе нашей колонии. Вы разрешите ему пройти, сэр?

— Проходите, — сказал старик. — Я немного провожу вас.

Они пошли по туннелю. Мистер Кин тяжело опирался на плечо негра.

— Обычно в колонию допускаются только зомби, — объяснил мистер Кин. — Всем остальным вход сюда запрещен. Однако прошло уже много лет с тех пор, как я беседовал с обычным человеком, а потому подумал, что могу узнать от вас что-нибудь полезное. Поэтому по настоятельной просьбе Смита я сделал для вас исключение.

— Очень вам благодарен, — ответил Блейн, надеясь, что у него будут на это причины.

— Поймите меня правильно. Я не отказываюсь помочь вам. Но в первую очередь я несу ответственность за одиннадцать сотен зомби, живущих в подземных туннелях под Нью-Йорком. Ради их безопасности приходится не пускать сюда обычных людей. Наше единственное спасение в этом невежественном мире — обособленность. — Мистер Кин сделал паузу. — Может быть, вы сумеете помочь нам, Блейн.

— Каким образом?

— Тем, что выслушаете нас и попытаетесь понять, а потом расскажете о том, что узнаете, другим людям. Скажите, вам известно о проблемах зомби?

— Очень мало.

— Позвольте тогда объяснить вам кое-что. Зомбизм, мистер Блейн, представляет собой болезнь, которую в течение длительного времени окружал ореол суеверия, сравнимый с суевериями, связанными с такими болезнями, как эпилепсия, проказа или пляска святого Витта. Люди во всем склонны видеть духов, и эта точка зрения широко распространена. Как вы знаете, шизофреники когда-то считались одержимыми дьяволом, а гидроцефалы относились к категории блаженных. Аналогичные фантазии связаны и с зомбизмом.

Некоторое время они шли в тишине.

— Суеверия, окружающие зомби, в основном гаитянского происхождения, — наконец произнес мистер Кин. — Зомбизм — болезнь зомби — встречается во всем мире, хотя и довольно редка. Однако суеверия и сама болезнь безнадежно переплелись в представлении людей. Зомби, как составная часть суеверия, представляет собой элемент колдовского культа «вуду», распространенного на Гаити, — это человек, чью душу похитили колдуны. Тело зомби колдун может использовать, как пожелает, его можно даже расчленить и продать мясо на рынке. Если зомби съест соль или увидит море, он вспомнит, что умер, и вернется в могилу. Все это, как вы понимаете, не имеет под собой никакого основания. Суеверие возникло на почве внешне схожей болезни. Когда-то она была исключительно редкой, однако теперь, с возрастанием числа процессов, связанных с переселением душ и перевоплощением, зомбизм стал более распространенным. Заболевание возникает, когда сознание человека поселяется в теле, слишком долго остававшемся незанятым. В этом случае сознание и тело не сливаются в единое целое, как это произошло, например, в вашем случае, мистер Блейн. Вместо этого они существуют как полунезависимые образования, находящиеся в неустойчивых отношениях друг с другом. Возьмем нашего друга Смита в качестве примера. Он в состоянии управлять основными движениями своего тела, однако более тонкая координация ему неподвластна. Голос его лишен модуляции, а слух не в состоянии воспринимать различия в тоне говорящего с ним. Его лицо неподвижно, потому что он почти не может управлять лицевыми мышцами. Он носит свое тело, но не является его истинной частью.

— И такую ситуацию невозможно изменить? — спросил Блейн.

— В настоящее время — невозможно.

— Очень жаль, — сказал Блейн, ощущая какую-то неловкость.

— Мы не нуждаемся в сочувствии, — произнес Кин. — Мы просим всего лишь о самом элементарном понимании. Я просто хочу, чтобы вы и остальные нормальные люди знали, что зомбизм не наказание за грехи, а всего лишь самая обычная болезнь, вроде свинки или рака, и ничего больше. — Мистер Кин остановился и прислонился к стене, переводя дыхание. — Действительно, внешность у зомби неприятная. Он волочит ноги, у него никогда не заживают раны, тело быстро разлагается. Зомби бормочет непонятные слова, напоминая идиота, шатается, как пьяный, пучит глаза, как сумасшедший. Но разве это причина, чтобы возлагать на него вину за все грехи на земле, превращать его в прокаженного двадцать второго века? Говорят, что зомби нападают на людей, но ведь у них очень слабые тела, и обычный зомби не сумеет устоять даже против ребенка. Ходят слухи, будто болезнь заразна, и это не соответствует истине. Наконец, утверждают, что зомби склонны к половым извращениям, тогда как на самом деле зомби вообще не испытывают полового влечения. Однако люди отказываются верить этому, а потому зомби стали париями, заслуживающими только суда толпы, петли или сожжения на костре.

— Разве власти ничего не предпринимают? — спросил Блейн.

— Раньше, проявляя особую доброту, они запирали нас в дома для умалишенных, — горько улыбнулся Кин. — По их словам, это делалось для нашей же пользы, чтобы уберечь от жестокого обращения. Но зомби очень редко сходят с ума, и властям это хорошо известно! Так что теперь, с их молчаливого одобрения, мы поселились в этих заброшенных туннелях и канализационных стоках.

— А вы не могли найти место получше?

— Откровенно говоря, жизнь под землей нас устраивает. Солнечный свет вредно действует на кожу зомби — у нас она не регенерируется.

Они двинулись дальше.

— Чем я могу помочь вам? — спросил Блейн.

— Расскажите о том, что увидите здесь. Или напишите. Чем шире расходятся круги…

— Сделаю все, что в моих силах, — согласился Блейн.

— Спасибо, — с достоинством поблагодарил мистер Кин. — Наша единственная надежда — просвещение. Просвещение и будущее. В будущем люди несомненно станут более цивилизованными.

Будущее? Блейн внезапно почувствовал головокружение. Но ведь это и есть будущее, то будущее, куда он попал из двадцатого века, полного идеализма и надежд. Однако обещанное просвещение так и не наступило, а люди ничуть не изменились. Он почувствовал себя старым, старше Кина, старше всего человечества, — он, существо внутри чужого тела, окруженный незнакомыми существами.

— Ну вот, мы и пришли, — произнес мистер Кин.

Блейн помотал головой, и реальность снова обрела четкие формы.

Сумрачный туннель кончился. Перед ним была ржавая лестница, ведущая наверх, в темноту.

— Желаю удачи, — сказал мистер Кин.

Он ушел, опираясь на плечо негра. Блейн посмотрел ему вслед и повернулся к Смиту.

— Дальше куда?

— Вверх по лестнице.

— Куда она ведет?

Смит уже карабкался вверх. Он остановился и взглянул на Блейна. Его свинцовые губы раздвинулись в улыбке.

— Мы навестим твоего приятеля, Блейн. Поднимемся в его гробницу, подойдем к гробу и попросим, чтобы он больше тебя не преследовал. А может быть, заставим силой.

— Но кто он? — спросил Блейн.

Смит усмехнулся и двинулся дальше. Блейн полез следом.

Глава 20

Над проходом располагалась вентиляционная шахта, которая вела в другой проход. Наконец они подошли к двери и открыли ее.

Перед ними была большая комната, залитая ослепительным светом. В центре сводчатого потолка красовалась фреска, изображающая красивого ясноглазого мужчину, влетающего в прозрачный голубой рай в сопровождении ангелов. Блейн сразу догадался, кто позировал художнику.

— Рейли!

— Это его Дворец смерти, — кивнул Смит.

— Как ты догадался, что меня преследует именно Рейли?

— Ты сам мог бы додуматься до этого. За последнее время умерли всего два человека, с которыми ты был знаком. Призрак явно не был Реем Мелхиллом. Значит, оставался один Рейли.

— Но почему он преследовал меня?

— Не знаю, — ответил Смит. — Может быть, он тебе сам ответит.

Блейн посмотрел на стены. На них мозаикой были выложены кресты, полумесяцы, звезды и свастики, а также индийские, африканские, арабские, китайские и полинезийские символы счастья. Повсюду на пьедесталах стояли статуи древних богов. Блейн узнал изображения Зевса, Аполлона, Дагона, Одина и Астарты. Перед каждым пьедесталом находился алтарь, а на каждом алтаре лежал ограненный и отшлифованный драгоценный камень.

— Зачем все это? — удивился Блейн.

— Чтобы умилостивить богов.

— Но весь жизнь после смерти подтверждена наукой.

— Мистер Кин объяснил мне, что наука никак не влияет на суеверия, — заметил Смит. — Рейли не сомневался, что останется жив после смерти, однако решил не рисковать. Кроме того, мистер Кин говорил, что очень богатые, равно как и крайне религиозные, люди не хотят жить на том свете с кем попало. Они считают, что, прибегая к соответствующим обрядам и жертвоприношениям, сумеют попасть в более привилегированную часть потустороннего общества.

— А разве такая существует? — спросил Блейн.

— Это никому не известно, но кое-кто верит.

Смит провел Блейна по комнате к резной двери, украшенной египетскими иероглифами и китайскими идеограммами.

— За дверью находится тело Рейли, — сказал Смит.

— Мы войдем туда?

— Да, придется.

Смит открыл дверь. Блейн увидел огромное помещение с мраморными колоннами. В центре его на возвышении стоял бронзовый гроб, инкрустированный золотом и драгоценными камнями. Вокруг в невероятном количестве размещались самые разные предметы: картины и скульптуры, музыкальные инструменты, барельефы, а также стиральные машины, газовые плиты, холодильники и даже целый вертолет. Тут были книги, одежда и стол, накрытый для роскошного банкета.

— Зачем такой склад?

— Все эти вещи должны сопровождать их хозяина в потустороннюю жизнь. Таков древний обычай.

Первой реакцией Блейна было сожаление. Потусторонняя жизнь, подтвержденная и доказанная наукой, не освободила людей от страха смерти, как этого следовало ожидать. Наоборот, их неуверенность в будущем усилилась, и возросло желание конкурировать друг с другом. Несмотря на гарантию потусторонней жизни, люди хотели улучшить ее, насладиться раем, более совершенным, чем у других. Равенство — это прекрасно, но личная инициатива намного важнее. Идеальное и бесстрастное уравнивание людей в потусторонней жизни не устраивало их точно так же, как и на Земле. Стремление выделиться, превзойти остальных заставило Рейли построить себе гробницу, напоминающую усыпальницы фараонов в Древнем Египте, вынуждало всю жизнь мрачно думать о смерти и непрерывно искать способы сохранить свое богатство и престиж в туманной неизвестности будущего.

Досадно. «И все-таки, — подумал Блейн, — не основывается ли это сожаление на том, что я не верю в эффективность мер, предпринятых Рейли? Предположим, что можно будет улучшить свое положение в потусторонней жизни. В этом случае разве не лучше потратить земную жизнь на то, чтобы создать для себя наилучшие условия в предстоящей вечности?»

Суждение казалось разумным, но Блейн не хотел верить в него. Ведь это не может на самом деле быть единственной причиной для человеческой жизни на Земле! Хорошая или плохая, благородная или нет, жизнь должна иметь смысл сама по себе.

Смит медленно вошел в погребальную камеру, и Блейну пришлось прервать размышления. Зомби остановился, внимательно разглядывая маленький столик, уставленный предметами искусства, затем равнодушно пнул его, тот опрокинулся. И тогда аккуратно, одну за другой, он принялся разбивать и топтать вещи на полированном мраморном полу.

— Что ты делаешь? — воскликнул Блейн.

— А ты хочешь, чтобы полтергейст оставил тебя в покое?

— Конечно.

— Тогда нужно убедить его в необходимости этого, — произнес Смит и сбросил на пол изящную статуэтку из черного дерева.

Блейну такая мысль показалась достаточно разумной. Даже призрак не может не понимать, что он когда-нибудь покинет пороговое пространство и переселится в потустороннюю жизнь. И когда это совершится, он, разумеется, будет полагать, что его имущество поджидает хозяина в целости и сохранности. Вот почему следует расплачиваться с ним той же монетой, на преследование отвечать преследованием.

И все-таки Блейн почувствовал себя дикарем, когда снял со стены картину, написанную маслом, и приготовился пробить холст кулаком.

— Не делайте этого, — раздался голос над головой.

Блейн и Смит взглянули вверх. Над ними парило что-то похожее на прозрачный серебристый туман. Из облачка донесся слабый голос:

— Пожалуйста, не троньте картину.

— Вы — Рейли? — спросил Блейн, не выпуская картину из рук.

— Да.

— Почему вы преследуете меня?

— Да потому, что вы виноваты во всем! Именно вы во всем виноваты! Да-да, вы убили меня своим сознанием убийцы! Кто же еще, как не вы, чудовище из прошлого, проклятый монстр!

— Я не убивал вас! — воскликнул Блейн.

— Нет, именно вы убили меня! Вы — не человек! Все сторонятся вас, кроме вашего приятеля-мертвеца! Почему вы не умерли, убийца?

Блейн замахнулся.

— Нет! — послышался пронзительный вопль.

— Вы оставите меня в покое? — спросил Блейн.

— Прошу вас, положите картину, — взмолился Рейли.

Блейн бережно опустил картину.

— Хорошо, я согласен, — ответил Рейли. — Почему бы и нет? Есть вещи, которых вы не видите, Блейн, зато я вижу их хорошо. Ваше пребывание на Земле будет непродолжительным, весьма непродолжительным. Вас предадут те, кому вы верите, а те, кого ненавидите, одержат победу. Вы умрете, Блейн, но не через несколько лет, а очень скоро, гораздо скорее, чем вы думаете. Вас предадут, и вы умрете от собственной руки, покончите с собой!

— Вы сошли с ума! — крикнул Блейн.

— Неужели? Неужели? — хихикнул Рейли. — Неужели?

Серебристое облачко рассеялось. Рейли исчез.

Смит вывел его на улицу по узким запутанным коридорам. Было холодно, и наступающий рассвет уже окрасил высокие здания в розовые и серые тона.

Блейн хотел поблагодарить Смита, но тот покачал головой.

— Не стоит благодарности. В конце концов, Блейн, ты мне нужен. На что я мог бы рассчитывать, если бы полтергейст убил тебя? Будь осторожен, береги себя. Без тебя у меня не останется никакой надежды.

Зомби посмотрел на Блейна с тревогой, затем пошел прочь. Блейн глядел на удалявшуюся фигуру Смита, думая о том, что, пожалуй, лучше иметь дюжину врагов, чем такого друга, как Смит.

Глава 21

Через полчаса он вошел в квартиру Мэри Торн. Мэри, заспанная, ненакрашенная, в домашнем халате, повела его в кухню и заказала автоматическому повару кофе, жареный хлеб и яичницу.

— Почему бы тебе, — сказала она, — не появиться в более подходящее время, не так неожиданно. Сейчас половина седьмого утра!

— Постараюсь исправиться, — добродушно пообещал Блейн.

— Ты обещал позвонить. Что с тобой приключилось?

— А ты беспокоилась?

— Я? Ничуть! Итак, что произошло?

Откусывая хлеб и запивая его кофе, Блейн рассказал девушке про охоту, про то, как его преследовал призрак и как от него удалось избавиться. Мэри внимательно слушала.

— Судя по всему, ты гордишься собой, — произнесла она наконец, — и, пожалуй, у тебя есть для этого основания. Но тебе по-прежнему неизвестно, что хочет от тебя Смит, ты даже не знаешь, кто он такой.

— Действительно, я не имею об этом ни малейшего представления, — признался Блейн. — Но и Смит не знает этого. Откровенно говоря, все это мало меня беспокоит.

— А что случится, когда он узнает?

— Вот когда это случится, тогда я и буду беспокоиться.

Мэри удивленно подняла брови, но промолчала.

— Том, каковы твои планы на ближайшее будущее?

— Собираюсь искать работу.

— Охотника?

— Нет. Тебе это может показаться нелогичным, но я попытаюсь устроиться в фирму, занимающуюся проектированием и строительством яхт. После этого вернусь и побеспокою тебя в более подходящее время. Как тебе нравится мой план?

— Мне он представляется неосуществимым. Хочешь выслушать хороший совет?

— Нет.

— Тем не менее я дам его тебе. Том, уезжай из Нью-Йорка, и как можно дальше. Постарайся добраться до Фиджи или Самоа.

— Но почему?

Мэри расхаживала по кухне, пытаясь успокоиться.

— Ты просто не понимаешь этот мир.

— Мне кажется, что понимаю.

— Нет! Том, ты столкнулся с несколькими типичными случаями и приобрел небольшой опыт, вот и все. Это значит, что тебе удалось освоиться в нашем обществе. Что ты пережил? Тебя похитили, ты подвергся преследованию духа и принял участие в охоте. Но все это — в смысле приобретения опыта — не выходит за рамки туристической прогулки. Рейли был прав: ты такой же беспомощный и невежественный, как пещерный человек в твоем 1958 году.

— Это смехотворное сравнение, и оно мне не нравится.

— Хорошо, пусть это будет китаец из четырнадцатого века. Предположим, этот гипотетический китаец встретит гангстера, совершит поездку на автобусе и побывает на Кони-Айленд. Неужели ты скажешь, что он понял Америку двадцатого века?

— Нет, конечно. Но я не понимаю смысла твоих слов.

— Смысл, — сказала Мэри, — заключается в том, что здесь ты в опасности и даже не можешь предугадать, откуда она тебе угрожает, что из себя представляет и как быстро придет. Начать с того, что тебя преследует этот проклятый Смит. Далее, наследники Рейли могут возмутиться, что ты осквернил гробницу, и принять какие-то меры против тебя. А управляющие «Рекса» все еще спорят о том, как поступить с тобой. Ты изменил ситуацию, нарушил ее. Неужели ты не понимаешь этого?

— Со Смитом я разберусь, — ответил Блейн. — На наследников Рейли мне наплевать. Что касается управляющих «Рекса», я не знаю, что они могут предпринять против меня.

Мэри подошла к нему и обняла за шею.

— Том, — серьезно произнесла девушка, — любой человек, родившийся в наше время и оказавшийся на твоем месте, не терял бы ни секунды и спасался бегством!

Блейн прижал ее к себе и погладил гладкие темные волосы. «Она любит меня и хочет спасти, желает добра», — подумал он. Но Блейну не хотелось выслушивать предостережения. Ему удалось пережить опасности охоты, пройти через железную дверь в подземный мир и, одержав победу, снова вернуться в свет дня. И вот теперь, сидя в кухне Мэри Торн, залитой солнечным светом, он испытывал чувство эйфории и полное умиротворение. Опасность казалась ему академической проблемой, бесконечно далекой, не заслуживающей в данный момент серьезного внимания, а идея бежать из Нью-Йорка — просто абсурдной.

— Скажи, — с улыбкой спросил он, — среди всего того, во что я вмешался, есть и твоя жизнь?

— Меня, по-видимому, уволят — если тебя интересует именно это.

— Нет, меня интересует другое.

— В этом случае ответ должен быть тебе известен… Том, ты уедешь из Нью-Йорка? Я тебя очень прошу.

— Нет, не уеду. И не устраивай паники.

— Боже мой, — вздохнула девушка, — мы говорим на одном языке, но ты не хочешь понять меня. Ты просто не понимаешь. Позволь объяснить все это на примере. — Мэри задумалась. — Допустим, у человека есть парусная яхта…

— А ты ходишь под парусом? — спросил Блейн.

— Да, я люблю ходить на яхте. Не перебивай меня, Том! Допустим, у человека есть парусная яхта, на которой он собирается совершить путешествие по океану…

— По морю жизни, — не удержался Блейн.

— Совсем не смешно, — отрезала она. В это мгновение Мэри выглядела очень привлекательной и серьезной. — Однако он совершенно не разбирается в яхтах. Он видит, что его яхта на плаву, хорошо покрашена и все на месте. Ему и в голову не приходит мысль об опасности. Затем яхту осматриваешь ты и видишь, что шпангоуты потрескались, руль изъеден червями-древоточцами, в шпоре мачты гниль, паруса покрылись плесенью, болты, крепящие киль, проржавели и крепления вот-вот развалятся.

— Откуда ты так много знаешь о яхтах? — удивился Блейн.

— Я ходила на яхтах с самого детства. Ты можешь выслушать меня? Затем ты говоришь владельцу, что его яхта непригодна для плавания и пойдет ко дну при первом шторме.

— Когда-нибудь мы походим с тобой на яхте, — сказал Блейн.

— Но этот человек, — упрямо продолжала девушка, — совсем не разбирается в яхтах. Он знает одно: яхта выглядит отлично. Но самое главное заключается в том, что ты не можешь точно сказать ему, что с ней произойдет и когда ее постигнет катастрофа. Возможно, яхта продержится месяц или даже целый год, а может быть, пойдет ко дну уже через неделю. Может быть, сначала отвалится киль или, возможно, рухнет мачта. Ты просто не знаешь этого. И в данном случае ситуация аналогична. Я не могу сказать тебе, что случится и когда. Я просто знаю, что тебе угрожает опасность. Ты должен уехать из города!

Мэри посмотрела на него с надеждой. Блейн кивнул.

— Из тебя выйдет отличный член экипажа, — сказал он.

— Значит, ты отказываешься уезжать?

— Отказываюсь. Я не спал всю ночь. Если я куда и отправлюсь, так это в постель. Ты не хочешь составить компанию?

— Иди к черту!

— Ну пожалуйста, милая. Где твоя жалость к бездомному скитальцу из прошлого?

— Мне надо уходить, — ответила Мэри. — Можешь располагаться в спальне. И подумай о том, что я тебе сказала.

— Обязательно, — кивнул Блейн. — Вот только зачем мне беспокоиться, когда ты присматриваешь за мной?

— И Смит тоже, — напомнила девушка. Она быстро поцеловала его и вышла из комнаты.

Блейн позавтракал и лег спать. Проснулся он уже к вечеру. Мэри еще не вернулась, поэтому, прежде чем уйти, он написал ей записку, где указал адрес своего отеля.

В течение нескольких следующих дней он посетил почти все фирмы в Нью-Йорке, занимающиеся проектированием и строительством яхт, но безуспешно. Его бывшей фирмы — «Мэттисон и Питерс» — уже давно не существовало, а остальные не проявили к нему интереса. Наконец ему повезло. Главный конструктор фирмы «Джейкобсен Яхтс, лимитед» долго расспрашивал Блейна о давно не строящихся рыбацких баркасах, распространенных в прошлом на Багамских островах и в районе Чесапикского залива. Блейн продемонстрировал глубокое знание вопроса и знакомство с подобными классами судов, а также искусство черчения, ныне утраченное.

— Время от времени к нам обращаются с запросами относительно старинных судов, — сказал ему главный конструктор. — Я предлагаю вам следующее. Мы возьмем вас на работу в качестве рассыльного. Вы будете чертить классические типы корпусов за комиссионные, а в свободное время — овладевать современным конструированием, потому что, откровенно говоря, вы несколько подотстали в этой области. Когда выучитесь, мы повысим вас. Согласны?

Это была низкая должность, но это была работа, настоящая работа с перспективой продвижения. Это означало, что Блейн наконец обрел свое место в мире 2110 года.

— Я согласен, — произнес он, — и очень вам благодарен.

Этим же вечером, празднуя успех, он отправился в сенсорный магазин, чтобы купить плейер и несколько записей. «Наконец-то, — решил Блейн, — я имею право на маленькую роскошь».

Сенсорные записи были так же неотделимы от 2110 года, так как популярны и вездесущи, как телевизоры во времена Блейна. Самые сложные и крупные записи использовались для театральных представлений, а их вариации применялись для рекламы и пропаганды. Они были наиболее распространенной и самой мощной формой «грез наяву», причем на любой вкус.

Однако у сенсорных записей были громогласные противники, выражавшие сожаление по поводу зловещей тенденции к полной пассивности зрителей. Критиков беспокоила излишняя легкость, с которой человек мог усваивать любую сенсорную запись; многие домохозяйки постоянно ходили с невидящими взглядами, превращаясь в неких наркоманов, все время находящихся в мире ярких сенсорных образов.

При чтении или у телевизора, напоминали критики сенсорных программ, человек участвовал в действии, происходящем на страницах книги или на экране, тогда как сенсорные записи просто поглощают вас — яркие, ослепительные, незаметно обволакивающие грезы, оставляющие разрушительное шизофреническое впечатление, что они лучше и приятнее жизни. Это недопустимо, говорили критики, даже если так оно и есть. Сенсорные записи опасны, предупреждали они. Справедливости ради следует заметить, что в сенсорном изображении было запечатлено и несколько настоящих актерских работ (ведь нельзя не принимать во внимание Веррехо, Джонстона, Телькена, да и Миккельсон подает большие надежды). Однако подавляющее большинство сенсорных записей не отличалось высоким качеством. К тому же — разрушительное воздействие на психику, развращение общественных вкусов, движение в сторону полной пассивности…

Уже в грядущем поколении, громогласно заявляли критики, люди потеряют способность к чтению, мышлению или принятию решений!

Аргумент был действительно весомый. Однако Блейн, имеющий за плечами перспективу продолжительностью в сто пятьдесят два года, помнил, что аналогичные споры велись в связи с появлением и распространением радио, кино, комиксов, телевидения и дешевых книг в бумажных обложках. Даже любимые всеми романы подвергались когда-то жестокой критике за отклонение от классических принципов чистой поэзии. Всякое нововведение, казалось, вело сначала к уничтожению культуры, а затем превращалось в ее главный элемент, воплощение добрых старых дней, дух Золотого века, находящийся под угрозой уничтожения со стороны очередного нововведения.

Сенсорные записи, нравится это или нет, уже вошли в обиход. Блейн решил отдать им должное.

Осмотрев различные модели, Блейн остановился на недорогом плейере марки «Бендикс». Затем с помощью продавца он выбрал три записи, пользовавшиеся спросом, и отправился в кабину для прослушивания. Там он прикрепил ко лбу электроды и включил первую запись.

Это было историческое повествование, в высшей степени романтический пересказ «Песни о Роланде», выполненный в низкоинтенсивной технике стороннего наблюдателя, что давало возможность воспроизвести масштабные сцены битвы и массовые сцены. Повествование началось.

…Блейн оказался в Ронсевалльском ущелье, в то жаркое роковое утро августа 778 года, вместе с арьергардом отряда Роланда, наблюдая, как главные силы армии Карла Великого медленно удаляются в сторону Франции. Усталые ветераны, сутулясь, сидят в своих седлах с высокими луками, скрипит кожа, звенят шпоры, ударяясь о бронзовые стремена. В воздухе пахнет смолой и потом, едва ощущается запах дыма со стороны сожженной Памплоны, смазанной маслом стали и сухой летней травы…

Блейн решил купить запись. Следующая запись воспроизводила сцены стремительной погони на Венере, полной напряжения, в которой слушатель полностью отождествлялся с преследуемым, ни в чем не виноватым человеком. Наконец, последняя запись представляла собой версию романа «Война и мир» с переменной интенсивностью воспроизведения и отдельными сценами, где слушатель отождествлялся с героями.

Когда Блейн расплачивался за покупки, продавец подмигнул и спросил:

— Вас интересуют по-настоящему крутые записи?

— Может быть, — осторожно ответил Блейн.

— У меня есть великолепные групповые записи, — сообщил продавец, — с абсолютным отождествлением и полным переключением сознания. Не интересует? Подлинная запись — волосы становятся дыбом. Человек умирает в зыбучих песках. Убийцы сделали эту запись специально для любителей такого жанра.

— В следующий раз, — произнес Блейн и направился к выходу.

— Кроме того, — сказал вдогонку продавец, — имеется специальная запись, сделанная законным образом, но не пущенная в продажу. Несколько экземпляров тайно распространяются среди ценителей. Человек из прошлого заново рождается в нашем времени. Гарантированная подлинность.

— Неужели?

— Уверяю вас, запись уникальна. Эмоции передаются чисто, как звон колокола, тонко, словно лезвие бритвы. Лишь настоящий коллекционер может оценить ее по достоинству. Уверен, что эта запись станет классической.

— Хотелось бы прослушать, — мрачно произнес Блейн.

Он взял запись, не отмеченную никакой этикеткой, и прошел в кабину. Через десять минут он вернулся, заметно потрясенный, и купил ее за баснословную цену. Ему казалось, что он покупает частицу самого себя.

Продавец и техники из корпорации «Рекс» оказались правы. Запись действительно станет классической, и коллекционеры будут охотиться за ней.

К сожалению, там были стерты все имена, чтобы полиция не смогла определить источник. Блейн стал знаменитостью — но совершенно анонимной.

Глава 22

Блейн каждый день ходил на работу, подметал пол, выбрасывал мусор из корзин, писал адреса на конвертах и за отдельную плату изредка проектировал старинные корпуса яхт. Вечерами он овладевал сложным искусством конструирования парусных яхт двадцать второго века. Через некоторое время ему начали поручать иные задания: он писал рекламные объявления. В этой области Блейн продемонстрировал немалые способности и продвинулся по службе — стал младшим конструктором. Теперь почти все контакты между «Джейкобсен Яхтс, лимитед» и различными фирмами, строящими яхты по проектам компании, осуществлялись через Блейна.

Он продолжал учиться, но заказов на старинные корпуса было немного. Большинство стандартных яхт конструировали братья Джейкобсен, а старик Эд Рихтер, известный под прозвищем Салемский волшебник, создавал проекты уникальных гоночных судов и многокорпусных катамаранов. Блейн взял на себя рекламу и переписку, так что времени для других дел не оставалось.

Это была ответственная и необходимая работа, но далекая от конструирования яхт. Его жизнь в 2110 году становилась как две капли воды похожей на ту, прежнюю, в 1958 году.

Блейн задумался над этим. С одной стороны, создавшееся положение радовало его, поскольку раз и навсегда разрешился конфликт между его сознанием и приобретенным телом.

С другой стороны, ситуация не слишком уж высоко характеризовала качество этого сознания. Ведь он был человеком, который перенесся на 152 года в будущее, прошел через ужасы и чудеса — и теперь, покорившись страшной неизбежности, снова превратился в младшего конструктора яхт, который занимается чем угодно, только не проектированием судов. Неужели в его характере скрывается какой-то фатальный дефект, обрекающий на неполноценность независимо от положения, в которое он попадает?

Блейн уныло подумал о том, что если бы судьба забросила его в прошлое, на миллион лет назад, в общество пещерных людей, то он, немного освоившись в новом окружении, обязательно стал бы младшим конструктором челноков. Но только не настоящим конструктором. Его обязанности заключилась бы в учете ожерелий из ракушек, проверке качества древесных стволов и налаживании связей с поставщиками, а когда понадобилась бы настоящая работа, то ею занялся бы кто-то другой, какой-нибудь неандертальский гений.

Подобные мысли угнетали его. К счастью, на эту проблему можно взглянуть и с другой стороны. Неизбежное возвращение Блейна к своей прежней должности можно истолковывать и как великолепный пример моральной стабильности, человеческой настойчивости. Он знал, кто он такой и на что способен. И не важно, в какое окружение он попадал, — верность профессии оставалась неизменной. Так что с такой точки зрения Блейну следовало гордиться, что он всегда и везде был младшим конструктором яхт.

Блейн продолжал свою работу в фирме «Джейкобсен Яхтс, лимитед», колеблясь между этими двумя точками зрения. Раз или два он встречался с Мэри, но обычно она была занята на совещаниях управляющих корпорацией «Рекс». Он переехал из отеля в небольшую, со вкусом обставленную квартиру. Нью-Йорк превращался в знакомый город.

«По крайней мере, — напоминал себе Блейн, — мне удалось решить проблему отношений между сознанием и новым телом».

Впрочем, сбрасывать со счетов запросы тела не следовало. Блейн вскоре убедился в том, что упустил из виду одну из проблем, связанных с обладанием таким сильным, красивым и в высшей степени темпераментным телом, как у него. Наступил момент, когда конфликт между сознанием и телом вспыхнул снова, причем сильнее, чем когда-либо.

Он ушел с работы в обычное время и ждал на углу гелибус. Стоявшая поблизости молодая женщина пристально смотрела на него. Ей было лет двадцать пять. Скромно одетая, привлекательная, с пышной грудью и рыжими волосами, лицо решительное, но какое-то грустное.

Блейн вспомнил, что несколько раз мельком видел ее, но никогда не обращал особого внимания. Да, верно, однажды они вместе ехали в гелибусе. В другой раз женщина вошла в магазин следом за ним. Кроме того, она несколько раз проходила мимо здания фирмы, когда он выходил после работы.

Женщина определенно следила за ним, причем, по-видимому, уже несколько недель. Зачем?

Он посмотрел ей в лицо. Женщина на мгновение заколебалась, затем подошла.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, — сказала она. У нее был низкий приятный голос, и чувствовалось, что она нервничает. — Прошу вас, мистер Блейн. Это очень важно.

Значит, она знает его имя.

— Разумеется, — ответил Блейн. — Что вас интересует?

— Не на улице. Мы не могли бы… пойти куда-нибудь?

Блейн усмехнулся и отрицательно покачал головой. Казалось, женщина не представляет никакой опасности, но ведь и Орк выглядел дружелюбным. Доверять незнакомцам в этом мире — значило подвергнуться риску утратить сознание, или тело, или то и другое одновременно.

— Я не знаю вас, — сказал он. — Как вы узнали мое имя? Если вы хотите что-то сказать мне, говорите прямо здесь.

— Мне не следовало вас беспокоить, — грустно произнесла женщина, — но я просто не могла удержаться. Иногда чувствуешь себя такой одинокой. Вы меня понимаете?

— Одинокой? Действительно, такое и со мной бывает. Это и есть причина, почему вам захотелось поговорить со мной?

— Ну конечно, вы ничего не знаете. — В голосе женщины звучала печаль.

— Не знаю, — терпеливо согласился Блейн. — О чем речь?

— Мне не хочется говорить об этом на улице. Неужели нельзя куда-нибудь пойти?

— Нет, — покачал головой Блейн. — Вам придется говорить здесь. — Он чувствовал, что его снова втягивают в какую-то сложную игру.

— Ничего не поделаешь, — смущенно заметила женщина. — Я следила за вами, мистер Блейн, длительное время. Узнала, как вас зовут и где вы работаете. Мне нужно было встретиться с вами. Это касается вашего тела.

— Что?

— Да, вашего тела. — Она отвела взгляд в сторону. — Видите ли, оно принадлежало моему мужу — до того, как он продал его корпорации «Рекс».

Блейн изумленно открыл рот, но не сумел вымолвить ни слова.

Глава 23

Блейн знал, что перед тем, как попасть к нему, его тело жило в этом мире собственной жизнью. Оно совершало поступки, принимало решения, любило, ненавидело, занимало свое место в обществе и сплетало собственную, очень сложную и стойкую паутину взаимоотношений. Блейн предполагал, что в прошлом его тело могло иметь жену — большинство тел были женаты. Однако он предпочитал не думать об этом. Блейн старался убедить себя в том, что все, касающееся предыдущего владельца тела, благополучно исчезло.

Встреча с новым обладателем тела Рея Мелхилла должна была бы убедить его, как наивны такие попытки. И вот теперь, хотел он этого или нет, ему пришлось задуматься над этой проблемой.

Они пришли к Блейну домой. Женщина — Алиса Кранч — робко села на край дивана и закурила предложенную Блейном сигарету.

— Вышло так, — сказала она, — что Фрэнк — так звали моего мужа, Фрэнк Кранч, — был все время недоволен положением вещей, понимаете? Он неплохо зарабатывал как охотник, но был постоянно недоволен.

— Он был охотником?

— Да, копьеносцем в китайских играх.

— Вот как? — пробормотал Блейн, задумываясь над тем, что заставило его принять участие в той охоте. Его собственные желания или дремлющие рефлексы Кранча? Неприятно, что уже после того, как ты решил, казалось, проблему взаимоотношений сознания и тела, она снова возникает.

— Да, он был постоянно недоволен, — повторила Алиса Кранч. — Это стало его больным местом. Он все время ворчал, что богачи умирают и остаются живы после смерти в потусторонней жизни. Фрэнк всегда говорил, что умрет как собака, и это ему не нравилось.

— Я понимаю, — кивнул Блейн.

Женщина пожала плечами.

— А что поделаешь? Фрэнк не мог заработать достаточно денег, чтобы купить страховку на потустороннюю жизнь, поэтому не переставал беспокоиться. Затем его тяжело ранили — огромная рана на плече, он едва не умер. У вас, наверное, есть шарм?

Блейн кивнул.

— Так вот, после этого Фрэнк так и не сумел оправиться. Охотники обычно не думают о смерти, а вот он начал все время думать о ней. И тут встретил эту тощую девку из «Рекса».

— Мэри Торн?

— Да, ее, — ответила Алиса. — Она была тощей, жестокой до бесчувственности и холодной как рыба. Не понимаю, что он в ней нашел. Он, конечно, баловался с девицами, все охотники это себе позволяют. Чтобы расслабиться, понимаете. Однако баловство баловством, а тут Фрэнк и эта девка из «Рекса» прямо-таки не расставались. Я так и не поняла, чем она ему понравилась. Знаете, она была такой тощей и лицо с кулачок. В общем-то ничего, если вам нравятся такие худые, но мне казалось, что она и спит, не раздеваясь.

Блейн кивнул, смутно чувствуя какую-то боль.

— Продолжайте.

— Ну что ж, о вкусах не спорят, но я считала, что знаю своего Фрэнка. Оказалось, действительно знаю, потому что он ничего такого с ней не имел — это были чисто деловые отношения. И вот однажды он пришел домой и сказал: «Беби, я ухожу. Отправляюсь в путешествие, в потустороннюю жизнь. И тебе оставляю немалую сумму». — Алиса вздохнула и вытерла слезы. — Этот кретин продал свое тело! «Рекс» дал ему страховку для жизни после смерти, а я получила пожизненную пенсию. Он так этим гордился! Я стала уговаривать его, из кожи вон лезла, надеялась, что он передумает. Куда там, он решил, что ему выпала редкая возможность. Он считал, что его черед настал и во время следующей охоты ему конец. В общем, он отправился в потустороннюю жизнь. Один раз даже говорил со мной из пороговой зоны.

— Он все еще там? — спросил Блейн. По его спине побежали мурашки.

— Вот уже больше года от него ничего не слышно, — ответила Алиса, — так что он, наверное, уже переселился в потустороннюю жизнь. Мерзавец!

Она заплакала, потом вытерла слезы крошечным платком и грустно взглянула на Блейна.

— Я не хотела беспокоить вас. В конце концов, это тело принадлежало Фрэнку, он мог поступить с ним как угодно и продал его. Теперь оно ваше. У меня нет никаких претензий к вам. Но мне так грустно, так одиноко.

— Понимаю, — пробормотал Блейн.

Да, эта женщина совсем не в его вкусе. Говоря по правде, она привлекательна. Симпатичная, хотя и полновата. Приятные черты лица, смелые и резко очерченные, румянец. Волосы рыжие, хоть и не от природы, спускаются на плечи мягкими волнами. Блейн представил себе, как эта женщина, подбоченившись, ругается с полицейским; тянет рыбачью сеть; танцует под гитару фламенко; гонит коз по горной тропинке, длинная юбка облепляет широкие бедра на ветру, крестьянская блузка обтягивает пышную грудь…

И все-таки в ней нет утонченности.

«Однако, — напомнил себе Блейн, — она была во вкусе Фрэнка Кранча, а теперь его тело принадлежит ему, Блейну».

— Большинство наших друзей, — продолжала Алиса, — были охотниками в китайских играх. Вскоре после того как Фрэнк покинул меня, они начали наведываться. Но вы ведь знаете, у охотников одно на уме…

— Неужели? — спросил Блейн.

— Да. И тогда я уехала из Пекина обратно в Нью-Йорк, туда, где родилась. И вдруг встречаю Фрэнка — я имею в виду вас. Чуть не упала в обморок. Мне, конечно, следовало ожидать этого, но все-таки испытываешь потрясение, увидев, как навстречу идет тело твоего мужа.

— Да, конечно, — согласился Блейн.

— Поэтому я и стала следить за вами и все такое. Я не хотела беспокоить вас, но никак не могла прийти в себя. И мне стало интересно, что вы за человек… видите ли, Фрэнк был такой… понимаете, мы с ним жили дружно, нам было так хорошо вместе — вы понимаете меня?

— Конечно, — кивнул Блейн.

— Вы, наверное, считаете мое поведение ужасным!

— Ничуть! — ответил Блейн.

Алиса посмотрела ему в глаза, выражение ее лица было грустным и одновременно кокетливым. Блейн почувствовал, как начал пульсировать старый шрам Кранча.

Но ведь Кранча больше нет. Теперь все принадлежит Блейну — желания, вкус, поступки…

Разве не так?

Эту проблему надо решить раз и навсегда, подумал он, обнимая полную желания Алису и целуя ее с жаром, совсем не свойственным Блейну.

Утром она приготовила ему завтрак. Блейн сидел и смотрел в окно. В голове бродили невеселые мысли.

Прошлая ночь убедительно доказала, что Кранч все еще распоряжался в своем бывшем теле и захватил контроль над сознанием Блейна, потому что ночью Блейн был совсем не похож на себя. Он был груб, жесток, яростен и ненасытен. Он стал таким, каким никогда не был раньше, и его страсть граничила с безумием.

Это был не Блейн, а Кранч, хозяин своего тела.

Блейн высоко ценил утонченность, деликатность, разнообразие оттенков чувств. Может быть, даже излишне высоко. Но это были его достоинства, черты индивидуальности, присущие лишь ему. Владея ими, он оставался Томасом Блейном. Утратив их, он превратился в ничтожество, в тень вечно торжествующего Кранча.

Он мрачно думал о будущем. Придется отказаться от борьбы, стать тем, кем требовало его тело: бойцом, драчуном, похотливым бродягой. Возможно, со временем он привыкнет к этому, и ему даже понравится…

— Завтрак готов! — объявила Алиса.

Они ели молча, и Алиса грустно касалась синяка на руке. Наконец Блейн не выдержал.

— Послушай, — сказал он, — прости меня.

— За что?

— За все.

Алиса грустно улыбнулась.

— Все в порядке. Это я во всем виновата.

— Сомневаюсь. Передай мне масло, пожалуйста.

Она передала ему масленку. За столом на несколько минут воцарилась тишина.

— Я так глупо вела себя, — сказала Алиса.

— Почему ты так считаешь?

— Теперь я понимаю, что погналась за неосуществимой мечтой, — объяснила она. — Мне казалось, что я смогу вернуть себе Фрэнка. Видите ли, мистер Блейн, вообще-то я совсем не такая. Меня просто не оставляла надежда, что с вами мне будет так же хорошо, как с Фрэнком.

— А оказалось не так?

— Нет, не так, — покачала головой женщина.

Блейн осторожно поставил чашку с кофе на стол.

— По-видимому, Кранч был грубее меня, — сказал он. — Он, наверное, швырял тебя о стенку, как мяч. Думаю, что…

— Нет, никогда! — воскликнула Алиса. — Никогда! Мистер Блейн, Фрэнк был охотником, и его жизнь была нелегкой, но со мной он всегда вел себя как джентльмен. Он был хорошо воспитан, мой Фрэнк.

— Неужели?

— Да! Фрэнк обходился со мной нежно, мистер Блейн. Он был деликатным — вы понимаете, что я имею в виду? Он никогда, никогда не был грубым. Говоря по правде, мистер Блейн, он был полной противоположностью вам.

— Ах вот как?

— Я не хочу сказать, что ваше поведение было каким-то ненормальным, — поспешно сказала Алиса. — Просто вы немного грубоваты, но в этом нет ничего необычного. Кому что нравится, мистер Блейн.

— Это верно, пожалуй, — согласился Блейн. — Действительно, о вкусах не спорят.

Завтрак они заканчивали в неловком молчании. Алиса, освободившись от своей идефикс, быстро ушла, даже не намекнув о новой встрече. Блейн сидел в большом кресле, смотрел в окно и думал.

Итак, он совсем не похож на Кранча!

Печальная истина заключалась в том, что он вел себя так, как полагал, должен вести себя Кранч. Его поведение было продиктовано чистым самовнушением. Он убедил себя, что сильный, грубый мужчина, привыкший жить среди природы, обязательно должен обращаться с женщиной, как дикий медведь.

Он действовал по стереотипу. Он чувствовал бы себя еще глупее, если бы его не охватило облегчение при мысли о возвращении Блейна.

Вспомнив слова Алисы о Мэри Торн, он нахмурился. Тощая, жестокая до бесчувственности, холодная как рыба. Еще один стереотип.

Однако он вряд ли смеет осуждать Алису.

Глава 24

Через несколько дней Блейну сообщили, что в Духовном коммутаторе его ждет сообщение. Он пошел туда после работы, и его отправили в ту же комнату, в которой он был раньше.

— Привет, Том, — донесся из громкоговорителя голос Мелхилла, усиленный радиоаппаратурой.

— Здравствуй, Рей. Я все думал, куда же ты исчез.

— Я все еще в пороговой зоне, — сообщил Мелхилл, — но скоро покину ее. Пора идти дальше и посмотреть, какая она, эта потусторонняя жизнь. Меня тянет туда. Но мне хотелось еще раз по-говорить с тобой, Том. Мне кажется, что тебе следует остерегаться Мэри Торн.

— Послушай, Рей…

— Я говорю совершенно серьезно. Она проводит много времени в «Рексе». Мне неизвестно, что там происходит, поскольку комнаты, где проводятся заседания, защищены специальными экранами. Но в «Рексе» что-то готовится, и Мэри Торн играет там центральную роль.

— Хорошо, буду настороже, — пообещал Блейн.

— Том, послушайся моего совета — уезжай из Нью-Йорка. Уезжай побыстрее, пока у тебя еще есть тело и сознание, им руководящее.

— Я останусь, — покачал головой Блейн.

— Ты просто упрямый осел, — с чувством произнес Рей Мелхилл. — Какой смысл иметь ангела-хранителя, если ты не прислушиваешься к его советам?

— Я благодарен тебе за помощь. Рей, честное слово, благодарен. Но скажи откровенно, мне действительно будет лучше, если я уеду из Нью-Йорка?

— По крайней мере, можешь надеяться, что проживешь немного дольше.

— Всего лишь? Неужели опасность настолько серьезна?

— Очень серьезна. Том, запомни, не доверяй никому. А сейчас мне пора.

— Мы еще поговорим, Рей?

— Может быть, — донесся голос Мелхилла. — А может быть, и нет. Желаю удачи, дружище.

Беседа закончилась. Блейн пошел домой.

…Следующий день был субботой. Блейн понежился в кровати дольше обычного, приготовил завтрак и позвонил Мэри. Никто не ответил. Он решил в этот день ничего не делать, а только прокрутить сенсорные записи.

Вечером его посетили двое.

Сначала пришла кроткая сгорбленная старушка, одетая в темную униформу. На околыше ее фуражки, похожей на армейскую, была надпись: «Старая церковь».

— Сэр, — произнесла она, чуть задыхаясь, — я собираю пожертвования в пользу старой церкви, стремящейся укрепить истинную веру в эти развратные и безбожные времена.

— Извините меня, — сказал Блейн и попытался закрыть дверь.

Однако старушка уже привыкла, должно быть, что перед ней закрывается множество дверей, и успела протиснуться в образовавшуюся щель, не переставая говорить.

— Молодой господин, этот век вавилонского зверя и разрушения души, век сатаны и его мнимого триумфа. Пусть это не введет вас в заблуждение! Господь всемогущий допустил все это ради проверки и испытания, чтобы отделить зерна от плевел. Опасайтесь искушения! Опасайтесь вступить на путь зла, который лежит перед вами, сияющий и великолепный!

Блейн дал ей доллар, надеясь, что старушка уйдет. Она поблагодарила его, но продолжала говорить:

— Опасайтесь, молодой господин, величайшего искушения сатаны — мнимого рая, который называют потусторонней жизнью! Разве мог обманщик сатана придумать ложь для людей более привлекательную, чем эта самая большая иллюзия, величайший мираж, будто ад стал раем! И многие поддаются на хитроумную приманку, и сами идут в эту ловушку!

— Спасибо, — сказал Блейн, пытаясь закрыть дверь.

— Запомните мои слова! — возопила старуха, пронзив Блейна пристальным взглядом остекленевших голубых глаз. — Потусторонняя жизнь — величайший грех! Остерегайтесь лживых пророков потусторонней жизни!

— Очень вам благодарен!

Наконец Блейну удалось закрыть дверь. Он снова опустился в удобное кресло и включил плейер. Почти час он был поглощен «Полетом на Венеру». Затем снова раздался стук в дверь. Блейн открыл и увидел невысокого, хорошо одетого молодого человека с круглым серьезным лицом.

— Мистер Томас Блейн? — спросил незнакомец.

— Да, это я.

— Мистер Блейн, меня зовут Чарльз Фаррелл, я из корпорации «Потусторонняя жизнь». Мне можно поговорить с вами? Если сейчас неудобно, мы могли бы договориться о встрече в другое время…

— Входите, — сказал Блейн, широко распахнув дверь для пророка потусторонней жизни, посланца сатаны.

Фаррелл оказался деловым, спокойным пророком с тихим убедительным голосом. Сначала он ознакомил Блейна с письмом, написанным на бланке корпорации, в котором удостоверялось, что Чарльз Фаррелл является полномочным представителем «Потусторонней жизни, инк.». В письме приводилось подробное описание внешности Фаррелла, его подпись, и прилагались три заверенные фотографии и отпечатки пальцев.

— А вот мои удостоверения личности, — сказал Фаррелл, открывая бумажник.

Он извлек оттуда права на вождение гелиомобиля, библиотечную карточку, регистрационную карточку избирателя и удостоверение о государственной благонадежности. На отдельном листке специально обработанной бумаги Фаррелл тут же сделал отпечатки пальцев правой руки и передал их Блейку для сравнения с теми, что прилагались к письму.

— Неужели все это необходимо? — удивился Блейн.

— Абсолютно, — заверил его Фаррелл. — В прошлом имели место неприятные случаи. Беспринципные люди часто пытались выдать себя за представителей нашей корпорации, особенно страдали при этом излишне доверчивые и бедные люди. Они предлагали страховку по сниженным ценам, получали деньги и исчезали. Пострадало слишком много людей, которые отдали все, что имели, и ничего не получили взамен. Дело в том, что у этих бесчестных жуликов, даже если они действительно представляют какую-нибудь маленькую страховую компанию с дурной репутацией, нет в распоряжении ни дорогостоящей аппаратуры, ни квалифицированных техников, что необходимо для таких сложных операций.

— Я не знал этого, — ответил Блейн. — Прошу вас, садитесь.

Фаррелл сел.

— Бюро, занимающиеся улучшением деловых отношений, пытаются бороться с этим. Однако подобные компании быстро перебираются с места на место, и их невозможно обнаружить. Только «Потусторонняя жизнь, инк.» и еще две страховые компании, владеющие государственными лицензиями, в состоянии гарантировать выполнение своих обязательств — жизнь после смерти.

— А как относительно других систем психологической подготовки? — спросил Блейн.

— Я специально не говорил о них, — сказал Фаррелл. — Они относятся к совершенно иной категории. Если у вас достаточно терпения и решимости, то через двадцать — или даже больше — лет напряженного труда вы можете добиться успеха. Если же вы не готовы посвятить этому двадцать лет, то вам понадобится научная помощь и техническое содействие. Вот тут мы и предлагаем свои услуги.

— Мне хотелось бы услышать об этом поподробнее, — заметил Блейн.

Мистер Фаррелл расположился поудобнее.

— Если вы похожи на остальных людей, вам захочется узнать, что такое жизнь? Что такое смерть? Что такое сознание? Как взаимодействуют сознание и тело? Является ли сознание тем же самым, что и душа? Может быть, они независимы друг от друга? Или взаимозависимы, или, возможно, переплетаются? Существует ли вообще такое понятие, как душа? — Фаррелл улыбнулся. — Вы, по-видимому, хотите получить ответы на эти вопросы?

Блейн кивнул, и Фаррелл продолжал:

— Так вот, я не могу ответить на них. Мы просто не имеем ни малейшего представления об этом. По нашему мнению, это религиозно-философские вопросы, отвечать на которые корпорация «Потусторонняя жизнь» даже не пытается. Нас интересуют результаты, а не абстрактное теоретизирование. Мы ориентируемся на медицину, а наш подход является чисто прагматическим. Нас не интересует, как или почему мы добиваемся результатов, равно как и то, насколько странными они бывают. Важно одно — они есть. Это единственное, что нас интересует, — такова наша позиция.

— Да, вы изложили свою точку зрения ясно и недвусмысленно, — заметил Блейн.

— Важно определить ее с самого начала. Позвольте мне объяснить вам еще одну вещь. Не следует думать, что мы предлагаем вам переселение в рай, — это ошибка.

— Да?

— Разумеется, мы не предлагаем ничего подобного! Рай — это религиозное понятие, а мы не имеем никакого отношения к религии. Наша потусторонняя жизнь есть выживание сознания после смерти тела, вот и все. Ничего больше. Мы вовсе не утверждаем, что потусторонняя жизнь — это рай, подобно тому как первые археологи не утверждали, что кости первобытного человека — останки Адама и Евы.

— Перед вами ко мне зашла старушка, — сказал Блейн. — Она сказала, что потусторонняя жизнь — это ад.

— Ах, эта фанатичка… — усмехнулся Фаррелл. — Она следует за мной повсюду. Впрочем, не исключено, что она совершенно права.

— А что вам лично известно о потусторонней жизни?

— Не так уж много, — признался Фаррелл. — Достоверно нам известно лишь следующее: после гибели тела сознание переселяется в зону, которую мы именуем пороговой. Эта зона существует где-то между Землей и потусторонним миром. По нашему мнению, это нечто вроде подготовительной фазы перед непосредственным переходом в потустороннюю жизнь только по собственному желанию.

— Но что представляет собой потусторонняя жизнь?

— У нас нет сведений об этом. Мы считаем, что она не является материальной. Дальше остается только гадать. Существует мнение, что сознание есть сущность тела, и потому субстраты земных вещей, окружавших человека, он может захватить с собой в потустороннюю жизнь. Вполне возможно. Есть и другие точки зрения. Одни считают, что потусторонняя жизнь представляет собой место, где души ждут очереди заново родиться на других планетах, что составляет часть гигантского цикла возрождения. Не исключено, что и это соответствует действительности. Говорят также о том, что потусторонняя жизнь — это всего лишь первый этап постземного существования и что существует еще шесть этапов, и в конце концов душа попадает в нирвану. Может быть. Есть мнение, что потусторонняя жизнь — это колоссальная туманная область, где вы обречены на вечные странствия, которые никогда не приведут к цели. Мне приходилось знакомиться с теориями, которые доказывают, что в потусторонней жизни люди группируются по родственному признаку, тогда как другие утверждают, что они группируются по признакам расы, религии, цвету кожи и социальному положению. Есть люди, полагающие, как вы только что заметили, что потусторонняя жизнь — это преисподняя. Существуют защитники теории иллюзии, считающие, что после того, как сознание покидает пороговую зону, оно просто исчезает. А есть и такие, кто обвиняет нашу корпорацию во лжи. В некоем опубликованном недавно научном труде заявляется, что в потусторонней жизни можно найти все, что пожелаешь, — рай, небеса, Валгалла, зеленые луга — выбирай не хочу. Говорят и о том, что в потусторонней жизни правят древние божества — боги Гаити, Скандинавии или Бельгийского Конго, в зависимости от теории, которой вы придерживаетесь. Естественно, есть и противоположная точка зрения, что никаких богов там нет. Я читал английскую книгу, где доказывалось, что в потусторонней жизни правят английские духи, русскую — о том, что там господствуют русские, и несколько американских, в которых уверялось, что господство американских духов не подвергается сомнению. В прошлом году была издана книга о том, что в потусторонней жизни господствует анархия. Один видный философ считает, что конкуренция есть закон природы, а потому должна сохраниться и в потусторонней жизни. И тому подобное. Выбирайте любую теорию, которая вам понравится, мистер Блейн, а то придумайте собственную.

— А каково ваше мнение? — спросил Блейн.

— Мое? Я не придерживаюсь никакой точки зрения, — ответил Фаррелл. — Когда придет время, я попаду в потустороннюю жизнь и увижу все собственными глазами.

— Я тоже так считаю, — согласился Блейн. — К сожалению, такой возможности у меня нет. У меня нет денег, чтобы заплатить столько, сколько вы требуете.

— Я знаю, — сказал Фаррелл. — Перед тем как идти к вам, я проверил состояние ваших финансов.

— Тогда почему…

— Каждый год, — произнес Фаррелл, — выделяется несколько бесплатных страховых полисов, обеспечивающих владельцам доступ в потустороннюю жизнь. Средства на это дают филантропы, корпорации и промышленные компании, а несколько полисов распределяется по лотерее. Мистер Блейн, я счастлив сообщить, что вы стали обладателем одного из таких страховых полисов.

— Я?

— Позвольте поздравить вас, мистер Блейн, — сказал Фаррелл. — Вы — счастливец. Вам очень повезло.

— Но кто подарил мне бесплатную страховку?

— Текстильная корпорация «Мэйн Фарбенгер».

— Первый раз о них слышу.

— Зато они знают о вас. Бесплатный страховой полис подарен вам в знак признания вашего переселения в наш век из 1958 года. Вы принимаете его?

Блейн подозрительно взглянул на представителя корпорации «Потусторонняя жизнь». Фаррелл казался ему тем, за кого он себя выдавал; к тому же все это можно проверить в штаб-квартире «Потусторонней жизни». Фантастический подарок судьбы, столь неожиданно свалившийся на Блейна, вызвал у него серьезные подозрения. Однако мысль о гарантированной жизни после смерти перевесила сомнения, прогнала все страхи. Осторожность — вещь, конечно, хорошая, но не в тот же момент, когда перед тобой открываются двери рая.

— Что же мне делать? — спросил он.

— Отправиться со мной в корпорацию «Потусторонняя жизнь», — сказал Фаррелл. — Там нам понадобится несколько часов для совершения процедуры.

Вечность! Жизнь после смерти!

— Согласен, — произнес Блейн. — Я принимаю страховку. Поехали!

Не теряя времени даром, они отправились в корпорацию.

Глава 25

Гелитакси доставило их прямо к двери «Потусторонней жизни, инк.». Фаррелл проводил Блейна в приемный отдел и передал заведующей ксерокопию страхового полиса. Блейну было велено оставить отпечатки пальцев и предъявить лицензию охотника. Женщина тщательно сверила все данные со списком назначенных на прием. Наконец она убедилась в достоверности документов и подписала разрешение.

Фаррелл отвел Блейна в помещение для испытаний, пожелал ему удачи и ушел.

За Блейна взялась группа молодых техников и подвергла его разнообразному тестированию. Жужжа и сверкая огнями, компьютеры выбрасывали ярды бумажных лент и множество перфокарт. Какие-то зловещие на вид машины булькали и пищали, подмигивали огромными красными глазами, превращавшимися в желтые. Самописцы чертили на листах бумаги графики. И среди всей этой суеты техники вели оживленный профессиональный разговор:

— Любопытная бета-реакция. Думаешь, стоит сгладить эту кривую?

— Конечно, конечно. Давай снизим побудительный коэффициент.

— Не хотелось бы. Ведь тогда ослабнет вся сеть.

— А ты не снижай его до такой степени. Травму он и так перенесет.

— Пожалуй… Как относительно фактора Хенлигера? Его нет.

— Потому что он в чужом теле. Проявится, не беспокойся.

— На прошлой неделе так и не проявился. Парень взлетел, как ракета.

— Ну и что? Он с самого начала был нестабилен.

— Эй, ребята! — окликнул их Блейн. — А что, есть шанс, что эта штука не сработает?

Техники повернулись к нему, словно увидели впервые.

— В каждом конкретном случае ситуация иная, приятель, — заметил один из техников.

— Требуется индивидуальный подход к каждому пациенту.

— Нельзя исключить вероятность сбоев.

— Мне сказали, что процедура давно отработана, — произнес Блейн. — Говорили даже, что гарантия на все сто процентов.

— Конечно, так всем клиентам говорят, — пренебрежительно заметил другой техник.

— Рекламное дерьмо.

— Проблемы возникают каждый день. Нам еще так далеко до совершенства.

— Но вы скажете мне, если процедура окажется успешной? — поинтересовался Блейн.

— Разумеется. Если все пройдет успешно, ты выживешь.

— А если нет, то тебя вынесут ногами вперед.

— Не беспокойся, обычно все проходит успешно, — утешил его техник. — За исключением клиентов с К-3.

— Да, этот проклятый фактор К-3 постоянно портит нам дело. Ну, давай, Джеймисон, говори: он К-3 или нет?

— Я не уверен, — пробормотал Джеймисон, склонившись над мигающим пультом. — Тестирующая машина опять барахлит.

— А что такое К-3? — спросил Блейн.

— Если бы мы знали, — мрачно бросил Джеймисон. — Нам определенно известно лишь одно: люди с фактором К-3 не остаются в живых после смерти.

— Да, ни при каких обстоятельствах.

— По мнению старины Фицроя, это постоянный ограничивающий фактор, созданный природой, чтобы предупредить случаи безумия.

— Но К-3 не передает этот фактор своему потомству.

— Значит, я К-3? — спросил Блейн, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Нет, пожалуй, — небрежно заметил Джеймисон. — Вообще-то он довольно редок. Сейчас проверим.

Блейн ждал, пока техники изучали данные, а Джеймисон с помощью своей барахлящей машины пытался определить, есть ли в организме Блейна фактор К-3.

Через некоторое время он поднял голову.

— Ну что ж, думаю, он не К-3. Хотя, кто знает? Давайте за работу.

— Что будет дальше? — спросил Блейн.

В его руку глубоко вонзился шприц.

— Не беспокойся, — произнес техник, — все будет хорошо.

— Вы уверены? Значит, я не К-3? — не удержался в последний раз Блейн.

Техник небрежно кивнул. Блейн попытался спросить еще что-то, но у него закружилась голова. Техники подняли Блейна и положили на белый операционный стол.

Придя в себя, Блейн обнаружил, что лежит на удобном диване. В помещении слышалась спокойная музыка. Сестра подала ему стакан шерри. Рядом стоял улыбающийся мистер Фаррелл.

— Чувствуете себя хорошо? — спросил он. — Этого следовало ожидать. Все прошло как по маслу.

— Вот как?

— Иначе и быть не могло. Процедура исключает ошибки. Мистер Блейн, потусторонняя жизнь вам теперь гарантирована.

Блейн допил шерри и с трудом встал.

— Значит, жизнь после смерти — моя? Когда бы я ни умер? Какой бы ни была причина моей смерти?

— Совершенно верно. Независимо от времени или причины вашей смерти ваше сознание не умрет. Как вы себя чувствуете?

— Еще не знаю, — сказал Блейн.

Лишь через полчаса, идя домой, он осознал, что с ним произошло.

Потусторонняя жизнь принадлежит ему!

Блейн ощущал безграничную радость. Теперь ему на все наплевать, абсолютно на все! Он бессмертен! Его могут убить прямо сейчас, и он все-таки будет продолжать жить!

Волна опьяняющего счастья подхватила его. С улыбкой он представил себе, что может броситься под колеса проезжающего грузовика. Разве это имеет какое-нибудь значение? Ничто не в состоянии причинить ему вред. Теперь можно стать берсеркером, ворваться в толпу, размахивая мечом. А почему бы и нет? Единственное, что могут сделать полицейские, — убить его тело.

Чувство было неописуемым. Сейчас Блейн впервые понял, как жили люди до научного открытия потусторонней жизни. Он вспомнил о тяжелом, отупляющем, бессознательном страхе смерти, все время преследующем человека, влияющем на каждый его поступок и пронизывающем каждую мысль. Вечный враг человека — смерть — тень, неслышно ползущая по извилинам его сознания, призрак, преследующий человека днем и ночью, прячась за углом, за закрытыми дверьми, невидимый гость на каждом пиршестве, незримая фигура на фоне каждого пейзажа, никогда не покидающая человека, все время ждущая своего часа…

Теперь он избавился от этого ужаса.

Чудовищный груз, тяготивший сознание Блейна, исчез. Страх перед смертью пропал. С чувством пьянящей радости он ощущал воздушную легкость. Вечный враг человека — смерть — побежден и больше ему не угрожает!

Блейн вернулся к себе, охваченный чудесной эйфорией. И тут же услышал звонок телефона.

— Блейн слушает.

— Том, куда ты исчез? — это был голос Мэри Торн. — Я звонила тебе целый день!

— Я выходил, милая, — ответил Блейн. — А ты где была, черт побери?

— В «Рексе». Старалась выяснить, что они замышляют. Слушай внимательно. Мне нужно сообщить тебе нечто очень важное.

— И у меня есть для тебя новость, милая.

— Слушай и не перебивай! Сегодня к тебе придет человек. Это представитель корпорации «Потусторонняя жизнь». Он предложит тебе бесплатный страховой полис. Ни в коем случае не соглашайся!

— Но почему? Он не тот, за кого себя выдает?

— Нет, он действительно сотрудник корпорации, и полис настоящий, без обмана. Но ты не должен соглашаться.

— Я уже согласился, — ответил Блейн.

— Как согласился?

— Он был у меня несколько часов тому назад. Я согласился.

— Ты уже прошел процедуру?

— Да. Она была ненастоящая?

— Нет, разумеется, настоящая, — вздохнула Мэри. — Боже мой, когда ты поймешь, что нельзя принимать подарки от незнакомцев? Обеспечить себе потустороннюю жизнь можно было и позже… Если бы ты знал, Том!

— А что случилось? Страховой полис предложила мне текстильная фирма «Мэйн Фарбенгер».

— Эта фирма принадлежит корпорации «Рекс».

— Вот как… Ну и что?

— Том, этот бесплатный страховой полис подсунул тебе «Рекс». Они использовали «Мэйн Фарбенгер» как ширму, однако именно «Рекс» выделил страховой полис! Неужели ты не понимаешь, что это означает?

— Нет, не понимаю. Может быть, ты перестанешь рыдать и объяснишь, в чем дело?

— Том, речь идет о разделе Допустимых убийств Акта о самоубийствах. Они собираются воспользоваться им.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я говорю о том разделе Акта о самоубийствах, который делает законным изъятие тела. «Рекс» гарантировал тебе выживание сознания после смерти, и ты принял их предложение. Теперь они имеют право на законном основании взять твое тело и сделать с ним все, что им нравится. Они могут убить твое тело, Том!

— Убить меня?

— Да. И, разумеется, они так и поступят. Дело в том, что правительство собирается привлечь их к ответственности за твое незаконное перемещение из прошлого. Если тебя больше нет, то нет и оснований для обвинения корпорации «Рекс». Теперь слушай. Тебе нужно немедленно уехать из Нью-Йорка, а затем покинуть страну. Может быть, в этом случае тебя оставят в покое. Я помогу тебе. Мне кажется, что…

Связь прервалась.

Блейн несколько раз стукнул по телефону, однако не услышал даже длинного гудка, означающего, что линия свободна и аппарат исправен. Судя по всему, телефон отключили.

Эйфория, переполнявшая его несколько секунд назад, исчезла. Пьянящее чувство свободы от смерти тоже пропало. Как мог он подумать о том, чтобы стать берсеркером? Ведь он хочет жить! Он хочет жить в человеческой плоти, на Земле, которую он знает и любит. Духовное существование — это здорово, в этом не приходится сомневаться, но не сию минуту. И Блейн совсем не спешит в потустороннюю жизнь. Ему хочется жить среди осязаемых предметов, дышать воздухом, есть хлеб и пить воду, видеть вокруг себя человеческую плоть, касаться ее.

Когда они захотят убить его? Да когда пожелают, в любое время. Его квартира превратилась в ловушку. Блейн поспешно сунул в карман все деньги и поспешил к выходу. Открыл дверь и осторожно выглянул в коридор.

Он побежал по коридору и вдруг остановился как вкопанный.

Из-за угла вышел человек и замер в центре вестибюля. В руке у него был большой излучатель, направленный прямо в живот Блейна.

Это был Сэмми Джонс.

— Ах, Том, Том, — тяжело вздохнул Джонс. — Поверь мне, я очень сожалею, что это ты. Однако дело есть дело.

Блейн застыл на месте, обреченно глядя, как излучатель поднялся до уровня его груди.

— Но почему именно ты? — выдавил Блейн.

— А кто ж еще? — удивился Сэмми Джонс. — Разве я не лучший охотник в Западном полушарии, да и Европе, пожалуй, тоже? «Рекс» нанял всех охотников, находящихся сейчас поблизости от Нью-Йорка. Вот только теперь нам разрешили пользоваться огнестрельным и лучевым оружием. Мне очень жаль, что приходится охотиться за тобой.

— Но ведь я тоже охотник.

— Ты не первый, которого приходится убивать. Таковы правила игры, ничего не поделаешь, приятель. Не дергайся. Я сделаю все быстро и безболезненно.

— Но я не хочу умирать! — воскликнул Блейн.

— Почему? — спросил Джонс. — Ведь ты получил страховку, и потусторонняя жизнь тебе обеспечена.

— Меня обманули! Я хочу жить! Сэмми, не убивай меня!

Лицо Сэмми Джонса словно окаменело. Он прицелился — и опустил излучатель.

— Я становлюсь слишком сентиментальным, — покачал головой Джонс. — Хорошо, Том, попытайся скрыться. В конце концов, каждая жертва должна иметь такую возможность. В этом случае сохраняется спортивный дух. Учти, у тебя очень мало времени.

— Спасибо, Сэмми! — крикнул Блейн и кубарем скатился с лестницы.

Он выскочил на улицу, не зная, куда бежать. Но времени для размышлений не было. Наступал вечер, и, пока не стемнело, надо воспользоваться этим. Блейн постоял секунду и двинулся вперед.

Ноги сами несли его к городским трущобам.

Глава 26

Блейн шел мимо ветхих многоэтажных жилых домов, мимо дешевых закусочных и ночных клубов. Засунув руки в карманы, он шел и пытался думать. Нужен план действий. Если ему не удастся придумать способ убраться из Нью-Йорка, через час-другой охотники прикончат его.

Джонс сказал, что за транспортом следят. Тогда на что остается надеяться? У него нет оружия, он беззащитен…

Впрочем, тут можно кое-что предпринять. Когда у него будет пистолет, ситуация изменится. Более того, она изменится самым решительным образом. Когда-то Халл говорил: «Охотник имеет законное право убить жертву; но если жертва застрелит охотника, ей грозит арест и суровое наказание».

Итак, стоит ему застрелить охотника, и полиция будет вынуждена арестовать его! Возможно, это осложнит дело, но по крайней мере непосредственная опасность исчезнет.

Блейн шел, пока не увидел ломбард. В витрине сверкали лучевые и огнестрельные пистолеты, охотничьи ружья, ножи и мачете. Он вошел.

— Мне нужен пистолет, — обратился он к усатому мужчине за прилавком.

— Пистолет. Понятно. Какой? — спросил продавец.

— У вас есть лучевые пистолеты?

Продавец кивнул и, выдвинув ящик, достал блестящий лучевой пистолет с яркой медной отделкой.

— Вот это, — сказал он, — великолепная вещь. Это настоящий иглолучевой пистолет системы Сайлс-Берна для охоты на крупных венерианских хищников. На расстоянии в пятьсот ярдов вы можете продырявить насквозь все, что ходит, ползает или летает. Вот здесь, сбоку, кнопка, меняющая размеры отверстия, из которого исходит луч. С помощью такого селектора рассеивания вы можете выбрасывать широкий луч для близкого расстояния или сузить его до диаметра иглы для дальней стрельбы.

— Хорошо, хорошо, — ответил Блейн, доставая из кармана деньги.

— Вот эта кнопка, — показал продавец, — регулирует время заряда. Вот так вы получаете мгновенный выстрел. Каждое деление увеличивает продолжительность воздействия на цель на четверть секунды. А если поставить его на автоматический режим, он будет косить буквально все перед собой. Батарея обеспечивает пистолет энергией на четыре часа стрельбы, и в этом пистолете энергетический запас больше чем на три часа. Кроме того, вы можете пользоваться этим пистолетом в домашней мастерской. Установив его на специальный станок и применяя экран для снижения мощности, вы можете резать пластик лучше, чем пилой. С другим дефлектором им можно пользоваться как паяльной лампой. Дополнительное снаряжение можно приобрести…

— Спасибо, я покупаю его, — перебил Блейн.

Продавец кивнул.

— Ваше разрешение, пожалуйста.

Блейн достал лицензию охотника и протянул продавцу. Тот кивнул и медленно, заставляя Блейна кипеть от нетерпения, стал заполнять квитанцию.

— Завернуть?

— Нет, не надо. Я возьму его так.

— С вас семьдесят пять долларов, — произнес продавец.

Блейн бросил на прилавок банкноты. Продавец обернулся и взглянул на список, висевший позади на стене.

— Одну минуту! — внезапно воскликнул он.

— В чем дело?

— Я не могу продать вам этот пистолет.

— Почему? — удивился Блейн. — Вы же видели мое удостоверение охотника.

— Но вы не предупредили меня, что в данный момент являетесь зарегистрированной жертвой. Вам известно, что жертвы не имеют права владеть оружием? Ваше имя мне сообщили полчаса назад. Вам не удастся купить оружие ни в одном из легальных магазинов Нью-Йорка, мистер Блейн.

Продавец швырнул банкноты Блейну. В то же мгновение Блейн попытался схватить пистолет, однако продавец оказался проворнее. Он направил дуло в сторону Блейна.

— Следовало бы избавить охотников от хлопот, — проворчал он. — Ты получил свою проклятую потустороннюю жизнь. Что тебе еще нужно?

Блейн застыл на месте. Продавец опустил пистолет.

— Впрочем, это не мое дело. Охотники и так скоро тебя прикончат.

Он опустил руку под прилавок и нажал на кнопку. Блейн повернулся и выбежал на улицу. Темнело. Теперь охотникам известно, где он. И кольцо вокруг него уже начало сжиматься.

Ему показалось, что кто-то позвал его по имени. Он проталкивался сквозь толпу, не оглядываясь, лихорадочно стараясь что-то придумать. Нет, он не хочет умереть просто так. Разве затем он перебрался через 152 года, чтобы его пристрелили на глазах у миллиона людей? Это несправедливо!

Блейн заметил, что за ним идет ухмыляющийся мужчина. Это был Тезей с пистолетом в руке, ожидающий удобного момента для выстрела.

Блейн рванулся вперед, продрался сквозь толпу и свернул за угол. Он стремительно помчался по переулку и вдруг остановился.

В конце переулка, четко выделяясь на фоне освещенной стены, стоял мужчина. Одну руку он упер в бедро, другую, с пистолетом, поднял, приготовившись выстрелить. Блейн в замешательстве оглянулся на Тезея.

Маленький охотник выстрелил, и тепловой луч опалил рукав Блейна. Он бросился к какой-то двери, но она захлопнулась прямо у него перед носом. Второй выстрел прожег дыру в пиджаке Блейна.

Словно во сне он наблюдал, как охотники приближаются к нему. Тезей был уже совсем рядом, второй охотник преграждал противоположный выход из переулка. Блейн бросился бежать, с трудом переставляя ноги, словно налитые свинцом. Он бежал навстречу второму охотнику, по крышкам канализационных люков и решеткам подземки, мимо витрин магазинов, закрытых железными шторами, и запертых дверей.

— Назад, Тезей! — крикнул второй охотник. — Он у меня на мушке!

— Стреляй, Хендрик! — И Тезей прижался к стене, чтобы не попасть под разящий луч.

Стрелок, до которого было еще футов пятьдесят, прицелился и выстрелил. Блейн бросился на землю, и луч прошел над ним. Он откатился в сторону, пытаясь найти укрытие в подъезде. Снова вспыхнул ослепительный свет теплового луча, опалившего бетон и превратившего воду в лужах в пар.

И вдруг решетка вентиляционной шахты подземки подломилась под ним.

Падая, он сообразил, что решетка, должно быть, повреждена раскаленным лучом пистолета. Слепая удача! Но нужно еще и приземлиться на ноги, не потерять сознание, как-то спрятаться, до конца воспользоваться счастливой случайностью. Если он потеряет сознание, то останется лежать на дне шахты и станет легкой добычей охотников, когда те подойдут к самому краю.

Блейн попытался вывернуться на лету, но было слишком поздно. Он тяжело грохнулся на плечо и ударился головой о железную стойку. Однако необходимость не потерять сознание была так велика, что он заставил себя встать на ноги.

Теперь надо спрятаться в глубине подземного прохода как можно дальше, чтобы его не сумели найти.

Но сделать даже первый шаг оказалось выше его сил. Ноги его подкосились, голова закружилась, он упал лицом вниз, перекатился на спину и увидел над собой зияющее отверстие люка.

Потом Блейн потерял сознание.

Часть четвертая

Глава 27

Придя в себя, Блейн обнаружил, что потусторонняя жизнь ему не по вкусу. Было темно, неудобно, пахло машинным маслом и плесенью. Кроме того, болела голова и казалось, что спина сломана в трех местах.

Неужели дух может испытывать чувство боли? Блейн шевельнулся и выяснил, что у него все еще есть тело. Говоря по правде, он чувствовал все тело. Вероятно, это еще не потусторонняя жизнь.

— Отдохни немного, — раздался чей-то голос.

— Кто это? — спросил Блейн, глядя в непроницаемую темноту.

— Смит.

— А, это ты. — Блейн сел и сжал руками голову, внутри которой билась боль. — Как это тебе удалось, Смит?

— Я чуть не опоздал, — сказал зомби. — Как только объявили, что ты стал жертвой, я бросился на поиски. Несколько друзей хотели помочь мне, но ты передвигался слишком быстро. Когда ты вышел из ломбарда, я окликнул тебя.

— Да, мне показалось, что я слышал чей-то голос, — сказал Блейн.

— Если бы ты обернулся, мы могли увести тебя уже тогда. Но ты не обернулся, и мы последовали за тобой. Несколько раз мы открывали крышки вентиляционных шахт и канализационных люков, но было трудно угадать твой маршрут. Всякий раз мы чуть-чуть запаздывали.

— Но не на этот раз.

— Да, наконец мне удалось открыть решетку прямо под тобой. Мне очень жаль, что ты ушибся.

— Где я?

— Я оттащил тебя в сторону от главного коридора. Сейчас мы в боковом проходе. Здесь охотники тебя не найдут.

И снова Блейн не сумел найти подходящих слов, чтобы поблагодарить Смита. И опять Смит не ждал от него благодарности.

— Я делаю это не для тебя, Блейн. Для себя. Ты мне нужен.

— Ты уже вспомнил зачем?

— Нет еще, — ответил Смит.

Глаза Блейна уже привыкли к темноте, и он различал очертания головы и плеч зомби.

— Что мы будем делать дальше? — спросил он.

— Пока ты в безопасности. Мы можем провести тебя под землей до Нью-Джерси. Дальше ты пойдешь один. Но я не думаю, что это будет сложно.

— А чего мы сейчас ждем?

— Прихода мистера Кина. Мне нужно получить его разрешение, чтобы провести тебя по подземным переходам.

Ожидание затянулось. Наконец Блейн увидел худую фигуру мистера Кина, шедшего к ним. Он опирался на плечо здоровенного негра.

— Мне очень жаль, что у вас такие неприятности, — произнес Кин, садясь рядом с Блейном. — Очень жаль.

— Мистер Кин, — обратился к нему Смит, — если вы позволите мне провести его через старый Голландский туннель в Нью-Джерси…

— Поверьте мне, я искренне сожалею, — сказал Кин, — но разрешить не могу.

Блейн оглянулся по сторонам и увидел, что их окружила дюжина зомби, одетых в лохмотья.

— Я говорил с охотниками, — продолжал Кин, — и дал им слово, что вы вернетесь на поверхность не позже чем через полчаса. Вы должны уйти, Блейн.

— Но почему?

— Мы просто не можем позволить себе оказать вам помощь, — объяснил Кин. — В тот раз я пошел на небывалый риск, когда позволил вам осквернить гробницу Рейли. Но я сделал это ради Смита, потому что ваша судьба каким-то образом оказалась связана с его судьбой. А Смит — один из моих друзей. Но сейчас мы можем зайти слишком далеко. Вы знаете, что нам позволяют жить под землей исключительно из милости.

— Да, знаю.

— Смиту следовало принять во внимание возможные последствия. Через ту решетку, что он открыл для вас, к нам в подземелье залезли охотники. Они не нашли вас, но знали, что вы скрываетесь где-то здесь. Они искали, Блейн, как они искали! Десятки охотников обшаривали подземные коридоры, грубо обращались с нашими людьми, угрожали, кричали на них, что-то говорили по своим маленьким рациям. Вместе с ними спустились репортеры и даже какие-то зеваки. Некоторые молодые охотники нервничали и даже стали стрелять в зомби.

— Мне очень неприятно слышать об этом, — покачал головой Блейн.

— В этом нет вашей вины. А вот Смит поступил необдуманно. Наш подземный мир — не суверенное королевство. Здесь нас всего лишь терпят, и это терпение может кончиться в любую минуту. Поэтому мне пришлось встретиться с охотниками и репортерами.

— И что вы им сказали? — спросил Блейн.

— Я объяснил, что под вами провалилась проржавевшая решетка, что вы попали к нам случайно и спрятались от преследователей. Я заверил их, что ни один зомби в этом не был замешан, что мы нашли вас и вернем на поверхность в течение получаса. Они поверили мне и ушли. Мне очень жаль, но я не мог поступить по-другому.

— Я ни в чем вас не виню, — сказал Блейн, медленно вставая.

— Я не сказал им, в каком именно месте вы появитесь из-под земли, — добавил Кин. — По крайней мере, сейчас у вас положение лучше, чем раньше. Жаль, что не могу чем-нибудь помочь, но нельзя допустить, чтобы подземные коммуникации превратились в поле боя для охотников. Нам нужно оставаться нейтральными, никого не раздражать и никого не пугать. Только в этом случае мы сумеем выжить до того момента, когда наступит век понимания.

— Где я выйду из подземелья? — спросил Блейн.

— Я выбрал для вас заброшенный выход из метро на 79-й улице, Вест, — сказал мистер Кин. — Там вряд ли вас будут караулить. Кроме того, я предпринял еще один шаг, чего, по-видимому, делать не следовало.

— А именно?

— Я сообщил обо всем вашему другу. Он будет ждать вас у выхода. Только не говорите об этом никому. Ну, пошли!

Мистер Кин повел процессию по запутанному подземному лабиринту. Блейн замыкал шествие. Головная боль постепенно исчезала. Скоро они остановились у бетонной лестницы.

— Это выход, — сказал Кин. — Желаю удачи, Блейн.

— Спасибо. Я благодарен и тебе, Смит.

— Я старался сделать для тебя все, что в моих силах, — произнес Смит. — Если ты умрешь, я тоже, наверное, умру. Если же ты останешься в живых, я буду стараться вспомнить.

— А когда вспомнишь?

— Тогда я приду к тебе, — ответил Смит.

Блейн кивнул и стал подниматься по лестнице.

Была глубокая ночь, и 79-я улица казалась пустынной. Блейн остановился у выхода и оглянулся вокруг, не зная, что делать дальше.

— Блейн! — вдруг позвал его кто-то. Но это была не Мэри, как он надеялся. Это был мужской голос, очень знакомый, — может быть, Сэмми Джонса или Тезея.

Он быстро повернулся к лестнице, однако вход оказался закрыт и заперт.

Глава 28

— Том, Том, это я!

— Рей?

— Ну конечно! Говори тише. Охотники недалеко. Подожди.

Блейн, съежившись, ждал у запертого входа в метро, озираясь по сторонам. Никаких следов присутствия Мелхилла он не заметил. Не было никакого облачка эктоплазмы, ничего, только тихий голос.

— Все в порядке, — послышался голос Мелхилла. — Иди на запад. Быстро.

Блейн пошел, ощущая, как Мелхилл незримо парит где-то рядом.

— Рей, как ты здесь оказался?

— Я пришел помочь тебе, — сказал Мелхилл. — Старый Кин связался с твоей подругой, а она отыскала меня через Духовный коммутатор. Стой! Не двигайся!

Блейн нырнул за угол здания. Над домами медленно пролетел вертолет.

— Это охотники, — сказал Мелхилл. — На тебя объявлена охота, малыш. Обещано вознаграждение даже за информацию о твоем местонахождении. Том, я пообещал Мэри, что попытаюсь помочь. Только не знаю, насколько меня хватит. Силы на исходе. После этого мне придется уйти в потустороннюю жизнь.

— Рей, я просто не знаю, как благодарить…

— Не надо, Том. Послушай, мне трудно говорить. Мэри договорилась со своими друзьями. У них есть план, вот только бы успеть привести тебя к ним. Стой!

Блейн притаился за почтовым ящиком. Тянулись секунды. Мимо пробежали три охотника с оружием. Когда они свернули за угол, Блейн двинулся дальше.

— У тебя поразительное зрение, — сказал он Мелхиллу.

— Сверху все прекрасно видно, — ответил тот. — Быстро беги на другую сторону улицы.

Блейн перебежал через дорогу. Следующие пятнадцать минут он, подчиняясь указаниям Мелхилла, шел по улицам, сворачивал в переулки, кружа по городу, ставшему для него полем боя.

— Вот она, — произнес наконец Мелхилл. — Вот эта дверь, номер 341. Мы добрались наконец! Ну пока, Том. Будь поосторож…

В это мгновение из-за угла вышли двое мужчин, остановились и уставились на Блейна.

— Вот этот парень! — воскликнул один.

— Какой парень?

— За которого обещано вознаграждение. Эй ты, стой!

Они бросились к Блейну. Сжав кулаки, он тут же сбил с ног одного. Мужчина упал и потерял сознание. Блейн мгновенно повернулся ко второму, но Мелхилл держал ситуацию под контролем.

Над головой второго мужчины непостижимым образом взлетел мусорный бак. Человек замахал руками над головой, пытаясь защититься. Но бак, лязгнув, ударил его по голове. Блейн подскочил и довел дело до конца.

— Здорово мы их, — послышался совсем слабый голос Мелхилла. — Мне всегда хотелось попробовать себя в роли полтергейста. Но на это уходит столько сил… Удачи тебе, Том!

— Рей! — окликнул Блейн и замер, ожидая ответа.

Но Мелхилл исчез, и пропало ощущение его присутствия.

Не теряя времени, Блейн подошел к двери с номером 341, открыл ее, вошел и увидел узкий коридор. В конце его виднелась еще одна дверь. Блейн постучал.

— Войдите, — раздался чей-то голос.

Он открыл дверь и вошел в маленькую темную комнату с плотными занавесками.

Блейн думал, что его уже ничем не удивишь, — и ошибся. Перед ним, широко улыбаясь, стоял Карл Орк, похититель тел. А рядом, тоже улыбаясь, сидел Джо, продавец трансплантов.

Глава 29

Блейн инстинктивно отпрянул к двери, но Орк поманил его к себе. Похититель тел не изменился: все так же высок и худ, загорелое лицо вытянутое и грустное, взгляд прищуренных глаз прямой и честный. Одежда по-прежнему висела на нем, как на вешалке, словно он больше привык к джинсам, чем к брюкам, сшитым на заказ.

— А мы ждем тебя, — сказал Орк. — Ты, конечно, помнишь Джо?

Блейн кивнул. Он очень хорошо помнил хитроглазого коротышку, который морочил ему голову, пока Орк подсыпал ему в стакан сильнодействующий наркотик.

— Весьма рад встрече, — произнес Джо.

— Не сомневаюсь. — Блейн не отходил от двери.

— Проходи и садись, — сказал Орк. — Мы тебя не съедим. Честное слово. Что было, то быльем поросло.

— Ты пытался убить меня.

— Но ведь это бизнес, — ответил Орк со свойственной ему прямотой. — Теперь мы союзники.

— Почему я должен тебе верить?

— Еще никто не сомневался в моей честности, — заверил его Орк. — Особенно тогда, когда я по-настоящему честен, как, например, сейчас. Мисс Торн наняла нас, чтобы вывезти тебя из страны, целого и невредимого, и мы собираемся сдержать слово. Садись, обсудим подробности. Есть хочешь?

Блейн неохотно сел. На столе были сандвичи и бутылка красного вина. Он вспомнил, что весь день у него маковой росинки во рту не было, и набросился на еду. Орк закурил тонкую коричневую сигару, а Джо, казалось, задремал.

— Знаешь, — начал Орк, — я чуть не отказался от этого предложения. Не то чтобы мало денег, нет, мисс Торн была более чем щедра. Дело в том, что это самая большая охота в городе за последние годы. Ты когда-нибудь видел такое, Джо?

— Нет, — покачал головой Джо. — Город похож на липучку для мух.

— На этот раз «Рекс» действительно хочет заполучить тебя, — сказал Орк. — Они прикончат тебя при первой же возможности. Поневоле занервничаешь, когда против тебя такая мощная корпорация. Но я люблю, когда мне бросают по-настоящему серьезный вызов.

— Чем задача труднее, тем она больше по душе Карлу, — подтвердил Джо.

— Признаться, да, особенно если за это обещано весьма крупное вознаграждение.

— Но куда мне деваться? — спросил Блейн. — Есть ли такое место, где «Рекс» не найдет меня?

— Пожалуй, нет, — покачал головой Орк.

— А что, если покинуть Землю? Убежать на Марс или на Венеру?

— Там даже хуже. На этих планетах всего несколько городов, и все друг друга знают. Новость распространяется там меньше чем за неделю. Кроме того, там ты будешь не в своей тарелке. Кроме китайцев на Марсе, на планетах живут главным образом ученые с семьями да несколько практикантов. Там тебе не понравится.

— Тогда где?

— Именно такой вопрос я и задал мисс Торн, — кивнул Орк. — Мы обсудили несколько вариантов. Во-первых, тебя можно превратить в зомби. Я мог бы осуществить эту операцию. «Рекс» никогда не станет искать тебя под землей.

— Я предпочел бы не умирать.

— Я тоже так сказал, — согласился Орк. — Мы исключили эту возможность. Далее обсудили следующее: для тебя можно отыскать небольшую ферму в Атлантической впадине. Там очень пустынное место. Но, чтобы жить под водой, нужен особый психический склад и любовь к этому делу, и мы решили, что это тоже не подходит. Там ты можешь сойти с ума. Поэтому, тщательно изучив все возможности, мы решили, что наилучшее место — Маркизские острова.

— Что?

— Маркизские острова. Это группа небольших островов, раньше относившихся к Полинезии, посреди Тихого океана. Они расположены недалеко от Таити.

— Южные моря, — прошептал Блейн.

— Совершенно верно. Мы решили, что там ты будешь себя чувствовать как дома, лучше, чем где бы то ни было. Жизнь на Маркизских островах, как мне сказали, напоминает двадцатый век. Но самое важное то, что там «Рекс» может оставить тебя в покое.

— Это почему?

— Причина очевидна, Том. Зачем им нужно убить тебя? Да потому что они незаконно похитили тебя из прошлого и теперь беспокоятся, что правительство может привлечь их к ответственности. Но когда ты переберешься на Маркизы, то окажешься за пределами юрисдикции американского правительства. А поскольку тебя нет, то исчезнут и основания для судебного преследования. Кроме того, в «Рексе» поймут, что твое решение уехать так далеко показывает твою готовность уладить дело. Совершенно ясно, что такой шаг не свойствен человеку, желающему сотрудничать с дядюшкой Сэмом. Вдобавок, Маркизские острова, после того как от них отказалась Франция, являются независимым маленьким государством. Таким образом, чтобы продолжать там охоту за тобой, «Рексу» понадобится специальное разрешение. Короче говоря, дальнейшее преследование сулит массу неприятностей для всех, кто замешан в это дело. Правительство США, конечно, откажется от дальнейшего расследования, и тогда, вероятно, «Рекс» отзовет своих охотников.

— Это точно? — спросил Блейн.

— Нет, конечно. Это мое предположение. Однако оно основано на здравом смысле.

— А нельзя сначала договориться с «Рексом»?

Орк покачал головой.

— Чтобы торговаться, необходимо что-то предложить взамен. А у нас ничего нет. Пока ты в Нью-Йорке, им гораздо проще и безопаснее убить тебя.

— Пожалуй, верно, — согласился Блейн. — Ну и как вы собираетесь вывезти меня из Нью-Йорка?

Орк и Джо смущенно переглянулись.

— В этом-то вся трудность, — сказал Орк. — Вывезти тебя живым нет никакой возможности.

— А на вертолете или реактивном самолете?

— Они должны приземляться и платить пошлину, а тебя повсюду караулят охотники. Наземный транспорт тоже исключается.

— А что, если изменить внешность?

— Может быть, это и удалось бы в самом начале охоты. Теперь это невозможно, даже если произвести полную пластическую операцию. Сейчас все охотники снабжены сканирующими устройствами, которые мгновенно устанавливают личность. Тебя моментально опознают.

— Значит, выхода нет?

Орк и Джо снова обменялись смущенными взглядами.

— Выход есть, — заметил Орк. — Но он тебе может не понравиться.

— Мне нравится быть живым. Что это за выход?

Орк помолчал, закуривая новую сигару.

— Мы предполагаем быстро заморозить тебя почти до абсолютного нуля, как это делается при космических перелетах. Затем поместим твое тело в ящик с мороженой говядиной. Оно будет среди коровьих туш, и, скорее всего, его не обнаружат.

— Мне это кажется рискованным, — сказал Блейн.

— Не очень, — ответил Орк.

Блейн нахмурился, чувствуя какой-то подвох.

— И во время перевозки я буду без сознания?

— Нет, — произнес Орк после долгой паузы.

— Нет?

— Иначе ничего не выйдет, — объяснил Орк. — Дело в том, что твое тело придется отделить от сознания. Я с самого начала опасался, что эта часть выбранного способа перевозки тебе придется не по вкусу.

— О чем ты говоришь, черт побери? — Блейн встал.

— Успокойся, — произнес Орк. — Сядь, покури, выпей еще вина. Дело вот в чем, Том. Мы не можем транспортировать замороженное тело, сохранив внутри него сознание. Охотники ждут чего-то подобного. Представляешь, что случится, если они просканируют партию коровьих туш и обнаружат среди них дремлющий человеческий разум? Все усилия — псу под хвост! Недолго музыка играла! Поверь, Том, я не пытаюсь обмануть тебя. Другого выхода нет.

— А что будет с моим сознанием? — Блейн снова сел.

— Это по части Джо, — сказал Орк. — Объясни ему, Джо.

Джо поспешно кивнул.

— Все дело, друг мой, в транспланте.

— В транспланте?

— Я уже объяснял вам все в тот печальный вечер, когда мы встретились впервые. Помните? Трансплант — величайшее наслаждение, приятное времяпрепровождение, игра, в которую может играть каждый, стимулятор для усталых тел и новые ощущения для притупившихся сознаний. У нас широкая сеть трансплантаторов во всем мире, мистер Блейн. Это люди, которым нравится переселяться из одного тела в другое, мужчины и женщины, уставшие носить одно и то же тело. Так вот, мы собираемся включить вас в эту сеть!

— Вы намереваетесь перебрасывать мое сознание через всю страну?

— Совершенно верно! Оно будет переходить из одного тела в другое, — кивнул Джо. — Поверьте мне, это не только приятно, но и поучительно.

Блейн вскочил, опрокинув стул.

— К черту! — воскликнул он. — Я говорил тогда и снова повторяю сейчас: я не играю в вашу паршивую игру. Уж лучше рискнуть жизнью на улице. — И он направился к двери.

— Я знал, — сказал Джо, — что сначала это испугает вас, но…

— Нет!

— Черт побери, Блейн, дай же по крайней мере договорить до конца! — рявкнул Орк.

— Ну хорошо, — ответил Блейн. — Говорите.

Джо налил полстакана вина и выпил залпом.

— Мистер Блейн, — начал он, — будет нелегко объяснить все это вам, человеку из прошлого. И все-таки попытайтесь понять, что я говорю.

Блейн недоверчиво кивнул.

— Так вот. Трансплант сейчас используется как сексуальное развлечение, и именно в этом качестве я его рекламирую. Вы спросите: почему? Да потому, что люди не имеют понятия о более разумных методах его применения, и еще потому, что реакционное правительство все время запрещает трансплант. На самом деле трансплант — это куда больше, чем просто игра. Это совершенно новый образ жизни! Независимо от того, нравится вам или правительству это или не нравится, транспланту принадлежит будущее.

Глаза фанатичного защитника транспланта светились. Блейн снова сел.

— В человеческих отношениях следует выделить два основных элемента, — нравоучительно произнес Джо. — Одним из них является вечное стремление человека к свободе: свободе вероисповедания, свободе печати, свободе собраний, свободе выбирать правительство — любой свободе! А другой главный элемент в человеческих отношениях — усилия правительства не дать людям эту свободу.

Это показалось Блейну несколько упрощенным взглядом на человеческие отношения, но он промолчал и продолжал слушать.

— Правительство, — говорил Джо, — делает это по многим причинам. Из соображений безопасности, ради личной выгоды, чтобы удержать власть, а то и просто потому, что считает людей не готовыми к свободе. Но какой бы ни была причина, основные составляющие конфликта остаются прежними: человек стремится к свободе, правительство старается преградить ему путь к ней. Трансплант — это всего лишь еще одна из многих разновидностей свободы, о которой мечтает человек, тогда как правительство придерживается точки зрения, что свобода ему еще не нужна.

— Сексуальная свобода? — с насмешкой поинтересовался Блейн.

— Нет! — воскликнул Джо. — Не потому, что сексуальная свобода — дело нестоящее. Но трансплант изобретен не для этого. Действительно, мы рекламируем его таким образом, потому что люди не любят абстрактных идей, мистер Блейн, равно как им не нравятся голые теории. Им хочется понять, что может принести свобода им лично. Мы демонстрируем людям небольшую часть благ, а остальное они узнают сами.

— Так на что же способен трансплант? — спросил Блейн.

— Трансплант, — увлеченно заявил Джо, — дает человеку возможность одолеть ограничения, наложенные на него наследственностью и окружением!

— Каким образом?

— А вот таким. Трансплант дает вам возможность обмениваться знаниями, телами, способностями и опытом со всеми, кто изъявляет желание вступить в контакт с вами. Многие так и поступают. Большинство людей не хотят заниматься одним и тем же делом на протяжении всей жизни, даже если они удовлетворены своей профессией. Человек — слишком неугомонное существо. Музыканты хотят стать инженерами, агенты по рекламе — попробовать себя в качестве охотников, моряки — побыть писателями. Но обычно одной жизни не хватает, чтобы попробовать свои силы более чем в одной профессии. И даже если на это есть время, непреодолимым препятствием становится такой слепой фактор, как талант. С помощью транспланта ты можешь получить врожденные способности, опыт, знания — короче, все что угодно. Подумайте об этом, мистер Блейн! Почему человек должен всю жизнь провести внутри тела, которое он даже не выбирал для себя? Это все равно что сказать ему: ты должен жить с унаследованными болезнями и не пытаться вылечиться от них. У человека должна быть свобода выбора того тела и тех талантов, которые больше всего устраивают его личность.

— Если ваш план осуществится, — заметил Блейн, — мир окажется полным психопатов, обменивающихся телами каждый день.

— Вот такие доводы и приводились в оправдание отказа от введения новых свобод, — воскликнул Джо, сверкая глазами. — На протяжении всей истории пытались доказать, что у людей не хватит здравого смысла для выбора собственной религии, или у женщин недостаточно интеллекта, чтобы голосовать, или не следует предоставлять людям возможность выбирать своих представителей, потому что их выбор может оказаться глупым. Разумеется, в мире немало психопатов, которые даже в раю способны натворить черт знает что. Однако гораздо больше разумных людей — таких, кто сумеет правильно использовать данные им свободы. — Джо понизил голос и доверительно зашептал: — Необходимо понимать, мистер Блейн, что человек — это не его тело, потому что он получает тело в результате случайного совпадения обстоятельств. Это и не его опыт и приобретенные навыки, поскольку их источником часто является необходимость. Человек не есть сумма его способностей — ведь способности являются наследственными или появляются в результате воздействия окружения. Наконец, человек — это не болезни, к которым он может быть предрасположен, и не окружение, формирующее его. Нет, человек представляет собой сумму всего этого, он содержит в себе все эти вещи, — и все-таки он нечто большее, чем просто их сумма. В его власти изменить свое окружение, излечить свои болезни, усовершенствовать навыки — и, наконец, выбрать свое тело и способности! Это и есть грядущая свобода, мистер Блейн! Она исторически неизбежна независимо от того, нравится она вам, или мне, или правительству или не нравится. Это необратимый прогресс, потому что у человека должны быть все возможные свободы!

Джо закончил свою пламенную и несколько бессвязную речь и откинулся на спинку стула. Лицо его покраснело, он тяжело дышал. Блейн взглянул на Джо с чувством глубокого уважения. Он понял, что перед ним настоящий революционер 2110 года.

— Он дело говорит, Том. Трансплант является законным в Швеции и на Цейлоне, и в этих странах он ничуть не подорвал общественные устои.

— Придет время, — добавил Джо, наливая стакан вина, — и весь мир станет пользоваться трансплантом. Поверьте, это неизбежно.

— Может быть, — произнес Орк. — Или изобретут какую-нибудь другую свободу вместо него. Как бы то ни было, Том, ты видишь, что существуют разумные доводы в пользу транспланта. К тому же спасти твое тело можно только этим способом. Итак, что скажешь?

— Ты тоже революционер? — спросил Блейн.

Орк ухмыльнулся.

— Пожалуй. Я вроде тех парней, что прорывали блокаду во время гражданской войны в Соединенных Штатах, или тех, кто продавал винтовки повстанцам из Центральной Америки. Все они работали ради денег, но не были против изменений в обществе.

— Ну и ну, — насмешливо произнес Блейн. — А я-то думал, что имею дело с обыкновенными преступниками.

— Ладно, забудем о прошлом, — добродушно улыбнулся Орк. — Ты готов попробовать?

— Разумеется. Вы убедили меня. Вот уж не знал, что окажусь в авангарде социальной революции.

Улыбка на лице Орка стала еще шире.

— Отлично. Надеюсь, все пройдет хорошо. Закатай рукав. Не будем терять времени.

Блейн закатал рукав, а Орк достал из ящика стола шприц.

— Это чтобы отключить сознание, — объяснил он. — Аппаратура находится в соседней комнате. Основную работу выполнит она. Когда придешь в себя, то будешь уже гостем в чьем-нибудь сознании, а тело тем временем переберется через всю страну в замороженном состоянии. Как только опасность исчезнет, сознание вернется в твое тело.

— Через сознания скольких людей мне придется пройти? — спросил Блейн. — И в течение какого времени?

— Я не знаю, сколько людей понадобится. Что касается продолжительности, то промежутки времени будут разными: несколько секунд, минут, возможно, полчаса. Мы будем переводить тебя из одного сознания в другое как можно быстрее. Знаешь, это будет не полный трансплант. Ты сможешь занять чье-нибудь тело не целиком, а лишь крошечную долю сознания, как наблюдатель. Так что веди себя спокойно и естественно. Понял?

Блейн кивнул.

— А как действует аппаратура? — спросил он.

— Как йога, — ответил Орк. — Аппаратура делает за тебя то, что ты мог бы сделать сам, если бы в совершенстве владел техникой йогов. Она расслабляет каждый мускул и нерв, успокаивает и концентрирует сознание. После того как достигнут нужный потенциал, ты готов перейти к астральной проекции. За тебя это тоже сделает машина. Она поможет тебе освободиться от тела, осуществить то, что йоги могут делать без посторонней помощи. Ты попадешь в тело выбранного нами человека, и его сознание уступит тебе место. Притяжение завершит процесс. Ты ныряешь в его сознание, как выброшенная на берег рыба ныряет обратно в воду.

— По-моему, это рискованно, — усомнился Блейн. — А вдруг я не смогу попасть туда?

— Приятель, ты не сможешь туда не попасть! Послушай, тебе приходилось слышать, как человеком овладевают так называемые демоны? Легенды об этом встречаются у всех народов мира. Разумеется, некоторые из тех, в кого якобы вселился дьявол, — шизофреники, а кое-кто просто симулянт. Но зарегистрировано немало случаев подлинного духовного вторжения, когда чужим сознанием завладевали те, кто овладел процессом переселения своего сознания в тела других людей. Раньше они обходились без помощи машин и легко преодолевали отчаянное сопротивление. Теперь мы пользуемся специальной аппаратурой, да и те, в сознание кого ты вселишься, готовы тебя принять. Как видишь, оснований для беспокойства нет.

— Ну хорошо, — согласился Блейн. — Как выглядят Маркизские острова?

— Великолепно, — ответил Орк, вонзая иглу шприца в руку Блейна. — Тебе понравится.

Блейн начал погружаться в туман забытья, думая о пальмах, белом морском прибое, набегающем на коралловый риф, и темноглазых девушках, поклоняющихся каменному богу.

Глава 30

Он не ощутил ничего — ни пробуждения, ни перехода. Он пришел в сознание внезапно, словно на экране перед ним появился цветной слайд, окрашенный в ослепительно яркие цвета. Подобно неожиданно ожившей кукле, Блейн начал жить и двигаться.

Теперь он был не только Томасом Блейном. Одновременно он был и Эдгаром Дайерсеном. Или Блейном внутри Дайерсена, неотъемлемой частью Дайерсена, глядящим на мир слезящимися глазами Дайерсена, думающим мыслями Дайерсена, смутно ощущающим отрывки воспоминаний, надежд, страхов и желаний Дайерсена. И все-таки он продолжал оставаться Блейном.

Дайерсен-Блейн сошел со вспаханного поля и прислонился к деревянной изгороди. Он был старым фермером из Саут-Джерси, придерживающимся прежних методов ведения хозяйства, а потому обходился минимумом машин, которым все равно не доверял. Ему было почти семьдесят лет, и его здоровью могли позавидовать многие. Правда, суставы побаливали от артрита — но молодой толковый врач из деревни почти вылечил его, — да спина иногда ныла перед дождем. И все-таки он считал себя здоровым, здоровее многих, и полагал, что способен протянуть еще лет двадцать.

Дайерсен-Блейн направился к своему коттеджу. Серая рабочая рубашка пропиталась потом, и на старых джинсах виднелись белесые пятна.

Он услышал, как вдалеке залаяла собака, и с трудом разглядел приближавшийся желто-коричневый силуэт. (Очки? Нет, спасибо. Я и так неплохо обхожусь.)

— Эй, Чамп! Ко мне, псина!

Собака обежала вокруг него и послушно затрусила рядом. В зубах она держала что-то серое: крысу или, может быть, кусок мяса — Дайерсен не мог разобрать.

Он наклонился, чтобы погладить Чампа по голове…

И снова не было никакого чувства перехода или ощущения прошедшего времени. Просто на экране появилась проекция нового слайда, и ожила новая кукла.

Теперь он был Томпсоном-Блейном, девятнадцати лет. Он лежал, разомлев от солнечных лучей, на шероховатой палубе швербота, небрежно держа в загорелой руке шкерт от паруса и румпель. Справа проплывал низкий восточный берег, а слева виднелась гавань Балтимора. Швербот легко скользил, подгоняемый легким летним бризом, и под форштевнем весело журчала вода.

Томпсон-Блейн пошевелился, потом повернулся всем долговязым загорелым телом и уперся в мачту. Он вернулся домой всего неделю назад после двух лет работы и учебы на Марсе. Было очень интересно, особенно археология и спелеология. Работать на фермах в песках было иногда скучно, однако управлять уборочными машинами ему нравилось.

Сейчас он дома, будет проходить ускоренный двухлетний курс обучения в колледже. Затем должен снова лететь на Марс, где станет управляющим фермой. Таково условие получения стипендии. Однако если он не захочет работать на Марсе, никто не сможет его заставить.

Может быть, он вернется на Марс. А может быть, и нет.

Девушки на Марсе все как одна деловые. Выносливые, крепкие, способные и любят всем распоряжаться. Когда он полетит на Марс — если полетит, — то возьмет с собой жену с Земли. Конечно, там у него была Марсия — это девушка хоть куда. Но ее кибуц перебрался к Южной полярной шапке, и она не ответила на его три последних письма. Нет, все-таки ничего особенного в ней не было, пожалуй.

— Эй, Сэнди!

Томпсон-Блейн поднял голову и увидел Эдди Дулитла в парусной шлюпке, машущего ему рукой. Томпсон-Блейн небрежно махнул в ответ. Эдди всего семнадцать, он никогда не покидал Земли и хочет стать капитаном космического лайнера. Ха! Как бы не так!

Солнце спускалось к горизонту, и Томпсон-Блейн был рад, что приближается вечер. У него назначено свидание с Дженнифер Хант. Они отправятся на танцы в «Старслинг» в Балтимор, и отец разрешил ему взять вертолет. Боже мой, как выросла Дженнифер за эти два года! А как она смотрит на него, застенчиво и дерзко одновременно. И неизвестно — что может произойти после танцев, на заднем сиденье вертолета. Может быть, ничего. А может быть…

Томпсон-Блейн сел и повернул румпель. Швербот, подхваченный ветром, накренился. Пора возвращаться в яхт-клуб, затем домой ужинать, затем…

Узкий кожаный кнут хлестнул по спине.

— Ну ты, за работу!

Пиггот-Блейн удвоил усилия, взмахивая киркой и ударяя ею по пыльному дорожному полотну. Охранник стоял рядом, с ружьем в левой руке и кнутом в правой. Длинный узкий ремень змеился в пыли. Пигготу-Блейну были знакомы каждая морщина, каждая пора на глупом худом лице охранника, этот унылый маленький сжатый рот, этот прищур выцветших глаз — короче говоря, с лицом охранника он был знаком, как со своим собственным.

«Ну погоди, падаль, — подумал он. — Придет твое время. Погоди немного».

Охранник пошел дальше, вдоль цепи заключенных, работавших под белым солнцем Миссисипи. Пиггот-Блейн попробовал сплюнуть, но во рту пересохло. «Так вы говорите о современном мире, — думал он. — Об огромных космических кораблях, автоматизированных фермах, счастливой прекрасной потусторонней жизни? Думаете, это все? Тогда спросите, как строят дороги в графстве Куиллег, на севере штата Миссисипи. Вам не скажут, разумеется, поэтому вы сами приезжайте и увидите. Потому что здесь настоящий мир!»

— Ты готов, Отис? — прошептал Арни, работавший впереди. — Ты готов?

— Я-то готов, — прошептал в ответ Пиггот-Блейн, стискивая сильными пальцами пластмассовую рукоятку кирки. — Я давно готов, Арни.

— Тогда начинаем через секунду. Следи за Джеффом.

Волосатая грудь Пиггота-Блейна ходила ходуном. Он отбросил со лба длинные каштановые волосы и взглянул на Джеффа, прикованного к цепи через пять человек от него. Пиггот-Блейн с нетерпением ждал сигнала; его плечи, обожженные солнцем, нестерпимо болели. На лодыжках виднелись шрамы от кандалов, а на спине — старые рубцы от ударов кнутом. Нестерпимая жажда горела у него внутри, но ее нельзя было утолить ковшом воды, ничто не могло утолить эту безумную жажду, из-за которой он и попал сюда, после того как разгромил единственный кабак в Гейнсвилле и прикончил этого вонючего старого индейца.

Джефф взмахнул рукой. Скованная цепью шеренга заключенных рванулась вперед. Пиггот-Блейн прыгнул на охранника с худым лицом и замахнулся киркой. Тот уронил кнут и попытался поднять ружье.

— Ах ты падаль! — взревел Пиггот-Блейн, и острие кирки вонзилось охраннику в лоб.

— Хватайте ключи!

Пиггот-Блейн сорвал связку ключей с пояса мертвеца. Он услышал звук ружейного выстрела и крик боли, тревожно обернулся…

Рамирес-Блейн вел свой вертолет над плоской техасской равниной в сторону Эль-Пасо. Серьезный молодой человек, он был поглощен работой и старался выжать из старой машины все, чтобы успеть добраться до Эль-Пасо до закрытия магазина скобяных изделий Джонсона.

Он осторожно вел норовистый старый вертолет, сосредоточившись на управлении машиной и показаниях высотомера и компаса, что, впрочем, не мешало ему думать о танцах в Гуаногуато на следующей неделе и ценах на кожу в Сьюдад-Хуаресе.

Равнина, испещренная зелеными и желтыми пятнами, проносилась внизу. Он взглянул на часы, затем на индикатор скорости.

«Да, — подумал Рамирес-Блейн, — пожалуй, я успею в Эль-Пасо до закрытия магазина! Я даже успею…»

Тайлер-Блейн вытер рукавом пот и подобрал куском кукурузного хлеба остатки жирного соуса с тарелки. Он рыгнул, отодвинулся со стулом от кухонного стола и встал. С демонстративной небрежностью Тайлер-Блейн взял из кладовой потрескавшуюся миску и наполнил ее кусками свинины и овощами, положил сверху большой кусок кукурузного хлеба.

— Эд, что ты делаешь? — спросила жена.

Он взглянул на нее. Женщина была худой, лохматой и выглядела старше своих лет. Не ответив на вопрос, он отвернулся.

— Эд, скажи мне! Эд!

Тайлер-Блейн раздраженно взглянул на жену, чувствуя, что от пронзительного, беспокойного голоса заныла старая язва желудка. «У нее самый визгливый голос во всей Калифорнии, — подумал он, — и меня угораздило жениться на ней». Пронзительный голос, острый нос, острые локти и коленки, плоская, как стиральная доска, да к тому же неродеха. Ноги лишь для того, чтобы поддерживать тело, а не для того, чтобы искать между ними хотя бы секундную радость. Живот, чтобы набивать его едой, а не для ласки. Из всех девушек Калифорнии он выбрал самую невзрачную — еще бы, ведь он такой дурак, так и дядя Рэйф всегда говорил о нем.

— Куда ты понес миску с едой? — спросила она.

— Собаку покормить. — Тайлер-Блейн направился к двери.

— Но ведь у нас нет собаки! Эд, не делай этого, не надо сегодня!

— А я сделаю, — бросил он, довольный, что разозлил ее.

— Прошу тебя, не сегодня. Пусть убирается куда-нибудь в другое место. Послушай меня, Эд! Не дай Бог, в городе узнают.

— Солнце уже село, — сказал Тайлер-Блейн, остановившись у двери с миской в руке.

— За нами могут следить, — взмолилась она. — Эд, если в городе узнают об этом, тебя линчуют, ты ведь знаешь.

— Когда на меня накинут петлю, может, ты покажешься привлекательной, — заметил Тайлер-Блейн, открывая дверь.

— Ты делаешь это, только чтобы насолить мне! — крикнула женщина.

Он закрыл за собой дверь. Во дворе почти стемнело. Тайлер-Блейн стоял рядом с пустым курятником, озираясь по сторонам. Единственный дом поблизости принадлежал Флэннаганам, а они никогда не лезли в чужие дела. Он подождал, убедился, что вокруг не шныряют городские мальчишки, и пошел вперед, осторожно неся миску с едой.

Остановившись на опушке чахлого леса, он поставил миску на землю.

— Все в порядке, — тихо произнес он. — Выходи, дядя Рэйф.

Из леса на четвереньках выполз мужчина. У него было свинцово-бледное лицо, бескровные губы, бессмысленный неподвижный взгляд, а черты лица выглядели грубыми и незавершенными, словно железо перед закалкой или необожженная глина. На шее гноился длинный порез. Он с трудом волочил правую ногу, которую ему сломали горожане.

— Спасибо, парень, — пробормотал Рэйф — дядя-зомби.

Зомби быстро опустошил миску. Когда он закончил есть, Тайлер-Блейн спросил:

— Как ты себя чувствуешь, дядя Рэйф?

— Дело идет к концу. Это старое тело вот-вот загнется. Еще пара дней, может быть, неделя, и ты освободишься от меня.

— Пока ты жив, дядя Рэйф, я буду заботиться о тебе, — сказал Тайлер-Блейн. — Мне совестно, что я не могу взять тебя в дом.

— Нет, — покачал головой зомби, — они узнают. Это опасно. Как поживает твоя тощая жена?

— Как всегда, злится, — вздохнул Тайлер-Блейн.

— Я предупреждал тебя, парень, еще десять лет назад предупреждал, чтобы ты не женился на этой девке. — Зомби издал звук, напоминающий смех. — Предупреждал, правда?

— Совершенно верно, дядя Рэйф. Ты был единственным здравым человеком. Жаль, что я не послушал тебя.

— Да, жаль. Ну ладно, я полезу назад.

— Скажи, дядя, ты уверен? — В голосе Тайлера-Блейна звучало беспокойство.

— Совершенно уверен.

— И ты тоже умрешь?

— Обязательно, парень. И попаду в пороговую зону, не беспокойся. А когда окажусь там, то сдержу слово. Можешь не сомневаться.

— Я так тебе благодарен, дядя Рэйф.

— Не стоит. Я человек слова. Я стану преследовать ее, если только Господь примет меня на Порог потусторонней жизни. Сначала я возьмусь за врача, так мне удружившего. А затем сведу с ума ее. Я буду преследовать ее, да так, чтобы она без оглядки побежит от тебя через всю Калифорнию.

— Спасибо, дядя Рэйф.

Зомби хихикнул и уполз обратно в чахлый лес. Тайлер-Блейн невольно вздрогнул, взял пустую миску и побрел назад к покосившемуся дому…

Маринер-Блейн поправила бретельку купальника, обтягивавшего стройное юное тело, закинула на спину баллон с воздухом, взяла маску акваланга и направилась к шлюзу.

— Дженис!

— Да, мама? — Она обернулась и спокойно поглядела на мать.

— Куда ты, дорогая?

— Хочу поплавать, мама. Охота взглянуть на новые сады на двенадцатом уровне.

— А ты случайно не собираешься встретиться с Томом Льюином?

Неужели мать догадалась? Маринер-Блейн поправила черные волосы и ответила:

— Нет, конечно.

— Ну хорошо, — ответила мать, усмехнувшись. Она не верила дочери. — Постарайся вернуться домой пораньше, дорогая. Ты ведь знаешь, как отец беспокоится, когда ты опаздываешь.

Девушка быстро поцеловала мать в щеку и поспешила к шлюзу. Знает, но не останавливает ее! С другой стороны, почему она должна вмешиваться в дела дочери? В конце концов, ей уже семнадцать лет, она достаточно взрослая и может делать все, что ей нравится. Сейчас дети растут быстрее, чем их родители в свое время, хотя родители почему-то этого не понимают. Они хотят лишь одного — сидеть и думать, как бы расширить свои владения хоть на несколько акров. Развлечение для них — послушать классическую музыку, бип-боп и рок-н-ролл, ну, может, еще музыку из кинофильмов и поговорить о том, насколько выразительнее и свободнее были их предки. А иногда начинают перелистывать толстые альбомы по искусству с цветными комиксами двадцатого века и жаловаться на утрату искусства сатиры. А самое большое событие для них — это поездка в галерею, где они подолгу стоят и с благоговением смотрят на коллекцию обложек «Сэтердей ивнинг пост» времен Великого Периода. На нее весь этот интеллектуальный бред наводил невыразимую тоску. Пропади пропадом это искусство — ей нравятся сенсорные записи.

Маринер-Блейн поправила маску и дыхательный клапан, надела на ноги ласты и повернула воздушный кран. Через несколько секунд шлюз наполнился водой. Девушка с нетерпением ждала, пока давление внутри шлюза сравняется с наружным. Наконец дверца шлюза автоматически открылась, и она стрелой поплыла вперед.

Подводная ферма ее отца находилась на глубине сотни футов, рядом с гигантской массой основания Гавайских островов. Быстрыми, мощными гребками девушка стала погружаться, уходя в зеленую глубину. Том ждет ее у коралловых пещер.

Маринер-Блейн погружалась все глубже, вокруг становилось все темнее. Она включила электрический фонарь на голове и крепче сжала губами респиратор. Может быть, правда, что скоро обитатели подводных ферм смогут отращивать себе жабры? Так говорил их преподаватель в школе, и не исключено, что это случится уже на ее веку. Интересно, как она будет выглядеть с жабрами? Загадочная, наверное, стройная и удивительная повелительница рыбьего царства.

Но если жабры не будут красивыми, их всегда можно прикрыть длинными волосами.

В желтом свете лампы девушка увидела впереди коралловые пещеры, красно-розовый лабиринт с уютными герметичными ответвлениями, где их никто не потревожит. И тут она увидела Тома.

Внезапно девушку охватило смятение. Вдруг у нее будет ребенок? Том уверял ее, что все будет в порядке, но ведь ему только девятнадцать. Правильно ли она поступает? Они часто говорили об этом, и она удивила Тома своей откровенностью. Но одно дело — говорить, и совсем другое — действовать. Что подумает о ней Том, если она скажет ему «нет»? Может быть, ей удастся отшутиться, сделать вид, что просто дразнила его?

Длинное золотистое тело Тома плыло вместе с ней к пещерам. Он сделал рукой приветственный жест. Фантастически окрашенная рыба с большим плавником проплыла мимо, за ней — маленькая акула.

Что же ей делать? Пещеры уже совсем близко, уже видны темные входы. Том улыбнулся ей, и девушка почувствовала, как тает ее сердце…

Элгин-Блейн вздрогнул и сел, подумав, что задремал. Закутавшись в одеяло, он сидел в шезлонге на палубе небольшой моторной шхуны. Суденышко качалось на волнах, море было неспокойно, над головой сияло яркое солнце, и теплый пассат уносил вдаль дым от дизеля.

— Вам уже лучше, мистер Элгин?

Элгин-Блейн посмотрел на невысокого бородатого мужчину в фуражке капитана.

— Прекрасно, просто прекрасно, — ответил он.

— Мы уже почти на месте, — сообщил ему капитан.

Элгин-Блейн кивнул, стараясь понять, что с ним происходит. Он напряг память и вспомнил, что раньше был ростом ниже среднего, с могучими мышцами, широкими грудью и плечами, с несколько коротковатыми для такого богатырского тела ногами, широкими мозолистыми ладонями. На плече виднелся старый извилистый шрам, память о несчастном случае на охоте…

Элгин и Блейн слились в одного человека.

Тут он понял, что наконец вернулся в свое тело. Его имя — Блейн, а Элгин — псевдоним, под которым, по-видимому, он путешествовал.

Долгий путь закончен! Его сознание и тело снова едины!

— Нам сказали, сэр, что вы больны, — сказал капитан. — Но вы так долго были в коматозном состоянии…

— Теперь я чувствую себя хорошо, — ответил Блейн. — Мы далеко от Маркизских островов?

— Нет. Остров Нукухива всего в нескольких часах хода.

Капитан вернулся в рулевую рубку. А Блейн думал о тех, с кем его свела судьба и в чьем сознании он недолго жил.

Он с уважением вспомнил решительного и независимого старика Дайерсена, бредущего к своему коттеджу; надеялся, что молодой Сэнди Томпсон вернется на Марс; испытывал чувство жалости к исковерканному жизнью убийце Пигготу; радовался встрече с серьезным и искренним Хуаном Рамиресом: жалел и одновременно презирал коварного и слабого духом Эда Тайлера; желал счастья прелестной Дженис Маринер.

Все они навсегда остались в его памяти. И плохим, и хорошим он желал самого наилучшего. Теперь они стали его семьей. Далекими родственниками, двоюродными братьями и сестрами, которых он больше никогда не встретит, племянниками и племянницами, о чьей судьбе он будет думать.

Как и во всех семьях, в ней было не без урода, но это его семья, и он всегда будет их помнить.

— Нукухива на горизонте! — раздался возглас капитана.

Блейн поднял голову и увидел на краю горизонта крошечную черную точку, над которой висели белые кучевые облака. Он энергично потер лоб, решив больше не думать о своей приемной семье. Сейчас следует заняться реальными проблемами. Скоро он окажется в своем новом доме, и нужно серьезно подумать, что делать дальше.

Глава 31

Моторная шхуна медленно вошла в залив Таиохаэ. Капитан, уроженец здешних мест, гордящийся этим, рассказал Блейну кое-что о его новом доме.

Он объяснил, что Маркизы состоят из двух групп гористых островов, далеко отстоящих друг от друга. Когда-то архипелаг назывался Каннибаловыми островами, и местные жители прославились тем, что захватывали торговые суда и вырезали экипажи шхун, прибывавших поохотиться за «черными дроздами». В 1842 году острова перешли в руки Франции, которая предоставила им автономию в 1993-м. Нукухива является самым крупным островом, здесь находится столица архипелага. Его самый высокий горный пик — Теметиу — достигает четырех тысяч футов. В портовом городе Таиохаэ проживает около пяти тысяч человек. В общем, сказал капитан, это спокойное место, привольное и беззаботное, что-то вроде тихой заводи среди островов южных морей, где всегда кипит жизнь. Именно здесь находится последнее пристанище нетронутой Полинезии двадцатого века.

Блейн кивнул, мало что поняв из лекции капитана. Гораздо большее впечатление на него произвел вид огромной темной горы впереди, покрытой кружевами серебристых водопадов, и звуки океанского прибоя, грохочущего у гранитного берега.

Он решил, что здесь ему понравится.

Скоро шхуна пришвартовалась к городскому пирсу, и Блейн сошел на берег, чтобы познакомиться с городом Таиохаэ.

Он обнаружил супермаркет и три кинотеатра, ряды одноэтажных домов, множество пальм, несколько небольших магазинов с витринами из зеркального стекла, бесчисленные бары, десятки автомобилей, заправочную станцию и светофор на перекрестке. По тротуарам сновали люди в пестрых рубашках и белых выглаженных брюках. Все носили темные солнечные очки.

«И это последнее пристанище нетронутой Полинезии двадцатого века? — подумал Блейн. — Да ведь это флоридский город, перенесенный на острова южных морей!»

Но что еще можно ожидать от 2110 года? Древняя Полинезия мертва, как добрая старая Англия или Франция эпохи Бурбонов. К тому же он вспомнил, что Флорида в двадцатом веке была весьма привлекательным местом.

Он прошел по Мэйн-стрит и увидел объявление на стене. Оно гласило, что почтмейстер Альфред Грей назначен представителем корпорации «Потусторонняя жизнь, инк.» в группе Маркизских островов. А немного дальше стояло небольшое черное здание с вывеской: «Публичные кабины для самоубийц».

«Да, — язвительно подумал Блейн, — современная цивилизация проникла даже сюда! Глядишь, скоро здесь появится и Духовный коммутатор. И что тогда будет с нами?»

Пройдя весь город, Блейн повернул назад, и тут к нему поспешно подошел коренастый краснолицый мужчина.

— Вы мистер Элгин? Мистер Томас Элгин?

— Да, это я, — с некоторой опаской ответил Блейн.

— Ужасно не повезло, что я не успел встретить вас в порту, — произнес извиняющимся тоном краснолицый мужчина, вытирая мокрый лоб большим платком. — Разумеется, это не оправдание. Просто оплошность с моей стороны. Неторопливость, царящая на этих островах. Неизбежное явление. Да, я забыл представиться. Дэвис, хозяин местной верфи. Добро пожаловать в Таиохаэ, мистер Элгин.

— Спасибо, мистер Дэвис.

— Что вы, наоборот. Это я должен благодарить вас за то, что вы откликнулись на мое объявление. Мне давно нужен главный проектировщик. Откровенно говоря, я не рассчитывал привлечь на работу специалиста вашей квалификации.

— Гм-м, — промычал Блейн, удивленный и обрадованный поразительной тщательностью подготовки, проведенной Орком.

— Сейчас трудно найти человека, хорошо знакомого с методами конструирования яхт, применявшихся в двадцатом веке, — печально произнес Дэвис. — Забытое искусство. Вы уже успели осмотреть остров?

— Бегло, — ответил Блейн.

— Вы готовы остаться у нас? — В голосе Дэвиса звучало беспокойство. — Вы не представляете, как трудно найти хорошего конструктора, готового переехать в такое забытое Богом место, как этот город. Едва специалист приезжает, как тут же начинает думать о том, чтобы перебраться в большой процветающий город вроде Папеэте или Апиа. Я понимаю, конечно, что там лучше платят, да и развлечений больше. Но и у Таиохаэ есть свое очарование.

— Я устал от больших городов, — улыбнулся Блейн. — Вряд ли мне захочется перебраться еще куда-нибудь, мистер Дэвис.

— Отлично, просто отлично! — обрадованно воскликнул Дэвис. — Можете несколько дней не приходить на работу, мистер Элгин. Отдохните, осмотритесь. Знаете, это последнее пристанище примитивной Полинезии. Вот ключи от вашего дома. Он находится на Теметиу-роуд, номер один. Идите прямо вон туда, вверх по склону. Хотите, я провожу вас?

— Не беспокойтесь, я не заблужусь. Очень вам благодарен, мистер Дэвис.

— Еще раз благодарю вас, мистер Элгин. Загляну к вам завтра, когда вы устроитесь. Вам, наверное, захочется познакомиться с местными жителями. Между прочим, в четверг жена мэра устраивает вечеринку. Или в пятницу? Я узнаю и сообщу вам.

Они пожали друг другу руки, и Блейн пошел вверх по Теметиу-роуд, к своему новому дому.

Это оказалось небольшое, только что покрашенное бунгало. Из его окон открывалась фантастическая панорама трех южных заливов Нукухивы. Несколько минут Блейн восхищенно любовался видом, затем толкнул дверь. Она оказалась незапертой, и он вошел.

— Наконец-то!

Блейн не поверил глазам.

— Мэри!

Она была такой же стройной, прелестной и сдержанной, как раньше. Однако чувствовалось, что она нервничает. Мэри говорила без остановки и все время смотрела в сторону.

— Я решила, что будет лучше, если все проблемы уладить на месте, — сказала она. — Вот уже два дня живу здесь и жду тебя. Ты уже встретил мистера Дэвиса, правда? Он мне понравился, такой приятный мужчина.

— Мэри…

— Я сказала ему, что я — твоя невеста, — продолжала девушка. — Надеюсь, ты не возражаешь, Том. Ведь нужно было придумать какую-то причину, чтобы поселиться здесь. Мне пришлось сказать, что я приехала пораньше и хочу сделать для тебя сюрприз. Мистер Дэвис был счастлив, разумеется, ему так хочется, чтобы его главный проектировщик остался здесь навсегда. Ты не сердишься, Том? В крайнем случае можно сказать, что мы не подходим друг другу и…

Блейн обнял ее.

— А мне вот кажется, что мы отлично подходим друг другу, — сказал он. — Я люблю тебя, Мэри.

— О Том, Том, я так люблю тебя! — Она страстно прижалась к нему на мгновение и тут же сделала шаг назад. — Нужно побыстрее назначить свадьбу, если ты не возражаешь. Они здесь такие старомодные, так часто бывает в маленьких городках. Совсем как в двадцатом веке. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Думаю, что понимаю.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Глава 32

Мэри настояла на том, чтобы до свадьбы ей остаться жить в отеле «Южные моря». Блейн предложил провести ее скромно, в присутствии лишь мирового судьи, однако Мэри удивила его: ей хотелось настоящей свадьбы, причем такой, которой никогда не видели в Таиохаэ. Праздник состоялся в воскресенье в доме мэра.

Мистер Дэвис разрешил Блейну воспользоваться небольшой яхтой, принадлежащей верфи. Ранним утром счастливая пара отправилась в свадебное путешествие на Таити.

Все это казалось Блейну счастливым и мимолетным сном. Они плыли по морю, словно вырезанному из нефрита, и смотрели на огромную желтую луну, пересеченную вантами яхты и запутавшуюся в растяжках. Солнце встало из длинного черного облака, достигло зенита и закатилось, превратив море в сверкающую медную чашу. Яхта бросила якорь в лагуне Папеэте, и они увидели горы Муреа, пылающие в лучах заката, более фантастические, чем лунные пики. И Блейн вспомнил тот день в Чесапикском заливе, когда он мечтал о Раиатеа, горах Муреа и свежих пассатах…

Целый континент и океан отделяли тогда его от Таити, не говоря уже о других препятствиях. Но это было в другом веке.

Они отправились на Муреа, на лошадях поднялись по горному склону и набрали белых цветов. Затем вернулись на яхту, стоявшую на якоре под сенью горы, и поплыли к островам Туамоту.

Наконец они вернулись в Таиохаэ. Мэри занялась домашним хозяйством, а Блейн начал работать на верфи.

Первые недели их не покидало беспокойство. Они просматривали нью-йоркские газеты и гадали, что предпримет дальше «Рекс». Однако о корпорации ничего не было слышно, и они решили, что опасность миновала. И все-таки с чувством огромного облегчения два месяца спустя они прочли, что охота за Блейном прекращена.

Обязанности Блейна на верфи были интересными и разнообразными. Местные катера и кечи с трудом дотягивали до верфи с погнутыми и треснувшими винтами; с обшивкой, продранной коралловым рифом; с парусами, сорванными внезапным шквалом. Кроме того, приходилось обслуживать подводные средства передвижения и суда, принадлежащие окрестным владельцам морских ферм, пользовавшимся Таиохаэ как базой снабжения. Наконец, нужно было строить новые шлюпки, а иногда и шхуны.

Все практические вопросы Блейн решал квалифицированно и быстро. Время шло, и он начал писать рекламные релизы о верфи и помещать их в «Курьере южных морей». В результате работы стало больше, увеличился объем деловой корреспонденции, и возникла необходимость в расширении контактов между верфью, где работал Блейн, и маленькими верфями, которым передавалась часть заказов. Блейн взял все это на себя, включая рекламу.

Его деятельность в качестве главного проектировщика начала приобретать прямо-таки сверхъестественное сходство с работой на предыдущих должностях, где он служил младшим конструктором яхт. Но это уже перестало его беспокоить. Теперь ему казалось, что природа предназначила для него роль младшего конструктора, ни больше и ни меньше. Такой уж была его судьба, и он покорился.

Жизнь Блейна катилась по ровной проторенной колее. Он проводил время на верфи и в белом бунгало, субботними вечерами смотрел кино и микрофильмы «Санди таймс», совершал непродолжительные поездки на подводные фермы и другие острова Маркизского архипелага, бывал на вечеринках в доме мэра, играл в покер в яхт-клубе, ходил на яхте по Комптроллер Бей и купался при лунном свете на пляже Темуоа. Блейну начало казаться, что его жизнь приобрела окончательную и устойчивую форму.

Но почти через четыре месяца после приезда в Таиохаэ все снова изменилось.

Однажды утром Блейн проснулся, позавтракал, поцеловал жену и пошел на верфь. Там стоял широкий кеч с круглым днищем, прибывший с Туамоту. Капитан судна не рассчитал и попытался прошмыгнуть в узкий проход под парусами. В результате приливное течение повалило кеч на обрызганный пеной гранитный камень, прежде чем команда успела завести двигатель. Нужно было выправить шесть шпангоутов и заменить несколько досок в обшивке. Работу удастся сделать, по-видимому, за неделю.

Блейн осматривал кеч, когда к нему подошел мистер Дэвис.

— Послушай, Том, — сказал он, — только что тебя искал какой-то мужчина. Ты не видел его?

— Нет, — ответил Блейн. — А кто он?

— Приехал с материка. — Дэвис нахмурился. — Только что с парохода. Я сказал ему, что ты еще не пришел, и он ответил, что зайдет к тебе домой.

— Как он выглядел? — спросил Блейн, чувствуя, как по спине бежит струйка холодного пота.

Дэвис нахмурился еще больше.

— В этом-то и самое странное. Примерно твоего роста, худой и загорелый. С бородой и бакенбардами. Теперь такое редко встречается. Да — от него сильно пахло лосьоном.

— Действительно странно, — согласился Блейн.

— Очень странно. Готов поклясться, что борода была накладной.

— Вот как?

— Да, она выглядела фальшивой. И все остальное тоже выглядело фальшивым. К тому же он сильно хромал.

— Он не назвал себя?

— Его зовут Смит. Том, ты куда?

— Мне нужно срочно зайти домой, — ответил Блейн. — Я все объясню тебе потом.

Он поспешно вышел из ворот верфи. Смит вспомнил, должно быть, кто он такой и что связывает его с Блейном. И как обещал, зомби приехал рассказать об этом.

Глава 33

Как только он сообщил Мэри о приезде Смита, она тут же подошла к шкафу, достала чемоданы, отнесла в спальню и принялась поспешно укладывать вещи.

— Что ты делаешь? — удивился Блейн.

— Собираю вещи.

— Это я вижу. Но почему?

— Потому что мы уезжаем отсюда.

— О чем ты говоришь? Мы здесь живем!

— Больше не живем, — сказала она. — И не будем, из-за этого проклятого Смита. Он приносит несчастье, Том.

— Не сомневаюсь в этом, — кивнул Блейн. — Но это не основание для бегства. Перестань возиться с чемоданами и послушай меня! Что он может мне сделать?

— Мы не останемся, чтобы это выяснить.

Мэри кидала вещи в чемодан, пока Блейн не схватил ее за руки.

— Успокойся, — сказал он. — Я не собираюсь убегать от Смита.

— Но ведь это единственный разумный выход, — возразила Мэри. — Это наше несчастье, но ведь он долго не протянет. Еще несколько месяцев, может быть, даже недель, и он умрет. Он уже давно должен был умереть, этот отвратительный зомби! Давай уедем, Том!

— Ты с ума сошла! — сказал Блейн. — Чего бы он от нас ни хотел, я с ним справлюсь.

— Ты и раньше так говорил.

— Но сейчас положение изменилось.

— Оно снова изменилось! Том, давай попросим у мистера Дэвиса его яхту, он поймет нас. И мы могли бы отправиться…

— Нет! Разрази меня гром, я не буду убегать от Смита! Может быть, ты забыла, что он спас мне жизнь?

— Но почему он ее спас? — всхлипнула она. — Том, я предупреждаю тебя! Ты не должен с ним встречаться, если он действительно все вспомнил!

— Погоди, — медленно произнес Блейн. — Тебе что-то известно? Что-то, чего не знаю я?

Она мгновенно успокоилась.

— Конечно нет.

— Мэри, ты говоришь правду?

— Да, милый. Но я боюсь Смита. Пожалуйста, Том, уступи мне на этот раз. Давай уедем.

— Я ни шагу отсюда не сделаю, — решительно сказал Блейн. — Здесь мой дом — и точка.

Мэри села. Она выглядела измученной.

— Ну хорошо, милый. Поступай, как считаешь нужным.

— Так-то лучше, — отозвался Блейн. — Не беспокойся, все будет хорошо.

— Да, конечно.

Блейн убрал в шкаф чемоданы и снова повесил одежду. Затем он сел и стал ждать. Внешне он казался спокойным, однако его не оставляли воспоминания о том, как он спустился в подземелье, прошел через богато украшенные резные двери с египетскими иероглифами и китайскими идеограммами на них, оказался в огромном помещении с мраморными колоннами — Дворце смерти, посреди которого на возвышении стоял бронзовый гроб, инкрустированный золотом. И услышал пронзительный голос Рейли, доносящийся из серебристого тумана: «Есть вещи, которых вы не видите, Блейн, зато я вижу их очень хорошо. Ваше пребывания на Земле будет непродолжительным. Вас предадут те, кому вы верите, а те, кого вы ненавидите, одержат победу. Вы умрете, Блейн, но не через несколько лет, а очень скоро, гораздо раньше, чем вы думаете. Вас предадут, и вы умрете от собственной руки, покончите с собой!»

Этот безумный старик! Блейн вздрогнул и посмотрел на Мэри. Она сидела, опустив глаза, ожидая, что будет дальше. И он тоже ждал.

Через некоторое время послышался негромкий стук в дверь.

— Входите, — сказал Блейн тому, кто стоял у входа.

Глава 34

Блейн сразу узнал Смита, несмотря на накладную бороду, бакенбарды и темный крем, создающий впечатление загара. Зомби, хромая, вошел в дом, и вместе с ним проник едва ощутимый дух тления, который не мог перебить даже резкий запах лосьона.

— Извините мой маскарад, — сказал Смит. — Это не для того, чтобы обмануть вас или кого-нибудь другого. Мне приходится скрывать свое лицо, потому что на него уже нельзя смотреть без содрогания.

— Ты проделал длинный путь, — сказал Блейн.

— Да, неблизкий, — согласился Смит, — и мне пришлось преодолеть немало трудностей. Но я не буду утомлять тебя рассказами. Мне удалось приехать — и это самое главное.

— Зачем ты приехал?

— Потому что теперь я знаю, кто я такой, — ответил Смит.

— И ты думаешь, что это касается меня?

— Да.

— Не могу себе представить, каким образом, — мрачно заметил Блейн. — Но я готов выслушать тебя.

— Одну минуту, — вмешалась Мэри. — Смит, вы преследовали его с того момента, как он появился в этом мире. Вы не оставляли его ни на миг. Неужели вы не можете смириться с нынешним положением вещей? Почему вы не хотите просто уйти и где-нибудь спокойно умереть?

— Сначала я должен рассказать обо всем.

— Ну что ж, говори, — сказал Блейн.

— Меня зовут Джеймс Олин Робинсон, — сообщил Смит.

— Никогда не слышал этого имени, — произнес Блейн, немного подумав.

— Разумеется.

— А мы не могли встречаться раньше, до того как увидели друг друга в здании «Рекса»?

— Если это можно так назвать.

— Значит, встречались?

— Коротко.

— Ну хорошо, Джеймс Олин Робинсон, расскажи мне обо всем. Когда произошла наша встреча?

— Она была очень короткой, — сказал Робинсон. — Мы видели друг друга какую-то долю секунды. Это случилось поздно вечером в 1958 году, на пустынном шоссе. Ты ехал в своем автомобиле, а я в своем.

— Значит, ты сидел за рулем той машины, когда произошел несчастный случай?

— Да. Если это можно назвать несчастным случаем.

— Но так и было. Все произошло совершенно случайно!

— Если это так, мне здесь больше нечего делать, — ответил Робинсон. — Однако это не было несчастным случаем, Блейн. Произошло убийство. Спросите об этом у жены.

Блейн посмотрел на Мэри, сидевшую в углу дивана. Ее лицо напоминало восковую маску. Казалось, силы покинули ее. Взгляд Мэри был обращен внутрь, где она видела что-то неприятное. Блейну показалось, что она вспомнила какой-то свой старый грех, давным-давно забытый и вот теперь оживший в памяти при появлении Робинсона.

Глядя на нее, Блейн стал вспоминать прошлое и выстраивать факты в определенной последовательности.

— Мэри, — произнес он, — что случилось той ночью в 1958 году? Откуда вы в «Рексе» знали, что произойдет автомобильная авария?

— Существуют статистические методы предсказания, которыми мы пользуемся, определенная вероятность… — Она замолчала.

— А может быть, вы заставили меня разбить автомобиль? — спросил Блейн. — Может быть, вы подстроили этот несчастный случай, когда вам понадобилось вытащить меня в будущее ради своей рекламной кампании?

Мэри не ответила. Тогда Блейн напряг память и постарался припомнить, как он умер.

…Он ехал по прямому пустынному шоссе, свет фар высвечивал перед ним белый коридор, а темнота все отступала и отступала… Его автомобиль неожиданно и резко свернул навстречу светящимся фарам встречной машины… Он хотел повернуть руль, но руль не поворачивался… Рулевое колесо свободно повернулось в руках Блейна, и двигатель заревел, работая вразнос…

— Господи, ну конечно, ты подстроила этот несчастный случай! — крикнул Блейн жене. — Ты и твоя энергетическая система «Рекс» заставили меня свернуть на встречную полосу! Смотри мне в глаза и отвечай! Это правда?

— Да, да! — воскликнула Мэри. — Но мы не хотели убивать его. Робинсон оказался случайной жертвой. Мне очень жаль.

— Выходит, ты знала, кто он такой, — произнес Блейн.

— Догадывалась.

— И ничего не сказала мне. — Блейн стал расхаживать по комнате. — Мэри! Ты ведь убила меня, черт побери!

— Нет, Том, это неправда! Нет! Я перебросила тебя из 1958 года в наш век. Я дала тебе другое тело. Но я не убивала тебя.

— Вы всего лишь убили меня, — грустно заметил Робинсон.

Мэри с трудом оторвалась от созерцания прошлого в своем сознании и взглянула на него.

— Боюсь, мистер Робинсон, что я виновата в вашей смерти, хоть и невольно. Ваше тело, должно быть, умерло одновременно с телом Тома. Затем, после того как энергетическая система «Рекс» вытащила его в будущее, она прихватила и вас. А потом вы переселились в тело, предназначенное для Рейли.

— Очень плохая замена моему прежнему телу, — произнес Робинсон.

— Не сомневаюсь. Но чего вы хотите теперь? Чем я могу вам помочь? Потусторонняя жизнь…

— Я не хочу, — сказал Робинсон. — Я не успел как следует пожить на Земле.

— Сколько тебе было лет во время катастрофы? — спросил Блейн.

— Девятнадцать.

Блейн печально кивнул.

— Я не готов к потусторонней жизни, — начал Робинсон. — Мне хочется путешествовать, работать, смотреть. Я хочу узнать, что я за человек. Я хочу жить! Знаете, у меня никогда не было женщины! Я готов променять бессмертие на десяток хороших земных лет. — Робинсон поколебался и сказал: — Мне нужно тело. Мне нужно хорошее мужское тело, в котором я мог бы жить, а не эта падаль, которую я ношу на себе. Блейн, твоя жена убила мое прежнее тело.

— И ты хочешь получить мое? — спросил Блейн.

— Если ты считаешь это справедливым.

— Одну минуту! — вмешалась Мэри. Ее лицо снова порозовело. Признавшись в том, что совершила, Мэри словно освободилась от преследовавшего ее кошмара и снова начала бороться. — Робинсон, вы не имеете права требовать этого от него. Он не имел никакого отношения к вашей смерти. Это моя вина, и я признаюсь в ней. Вам не годится женское тело, правда? Впрочем, я не отдала бы свое тело в любом случае. Что было — то было, прошлого не вернешь! Уходите!

Робинсон не обратил внимания на ее слова и посмотрел на Блейна.

— Я ведь знал, что это был ты, Блейн. Даже когда я ничего больше не знал. Я охранял тебя, Блейн, я спас тебе жизнь!

— Это верно, — тихо пробормотал Блейн.

— Ну и что?! — закричала Мэри. — Он спас твою жизнь. Это не значит, что она принадлежит ему! Нельзя спасти чью-то жизнь и потом рассчитывать, что тебе отдадут ее по первому требованию. Том, не слушай его!

— Я не могу принудить тебя, Блейн, и не собираюсь убеждать, — сказал Робинсон. — Ты сам должен решить, как поступить, — я соглашусь с любым твоим решением. Только постарайся припомнить все, абсолютно все.

Блейн взглянул на зомби почти с любовью.

— Значит, здесь есть что-то еще. Что-то очень важное. Правда, Робинсон?

Робинсон кивнул, не сводя взгляда с лица Блейна.

— Но откуда ты знаешь это? — спросил Блейн. — Как ты можешь это знать?

— Потому что я понимаю тебя. Я посвятил тебе жизнь. Моя жизнь вращалась вокруг твоей. Я думал только о тебе и больше ни о чем. И чем лучше я узнавал тебя, тем больше убеждался.

— Пожалуй, — кивнул Блейн.

— О чем вы? — вмешалась Мэри. — Что еще? Что еще тут может быть?

— Мне надо подумать, — сказал Блейн. — Я должен вспомнить. Прошу тебя, Робинсон, выйди ненадолго.

— Конечно, — согласился зомби и тут же вышел.

Блейн жестом попросил Мэри помолчать, затем сел и обхватил голову руками. Теперь ему нужно припомнить что-то, о чем не хотелось вспоминать. Теперь, раз и навсегда, он должен разобраться в прошлом.

В его сознании еще звучал крик Рейли во Дворце смерти: «Вы во всем виноваты! Да-да, вы убили меня своим сознанием убийцы! Кто же еще, как не вы, чудовище из прошлого, проклятый монстр! Все сторонятся вас, кроме вашего приятеля-мертвеца! Почему вы не умерли, убийца?»

Неужели Рейли знал?

Он вспомнил, что сказал ему после охоты Сэмми Джонс: «Ты прирожденный убийца, Том. Это для тебя единственное занятие, лучше не найдешь».

Значит, и Сэмми догадался?

А теперь самое главное, самое значительное в его жизни — момент его смерти в ту ночь 1958 года. Он отчетливо помнил:

…Руль снова заработал, но Блейн не обратил на это внимания, охваченный внезапным яростным ликованием, он жаждал столкновения, стремился к нему, приветствовал боль, разрушение, мучение и смерть…

Блейн вздрогнул, снова переживая тот момент, который стремился забыть, — когда он мог избежать катастрофы, но предпочел убить…

Он поднял голову и посмотрел на жену.

— Я убил его, — сказал он. — И Робинсон знал это. А теперь знаю и я.

Глава 35

Он подробно объяснил Мэри, как все произошло. Сначала она отказывалась верить ему.

— Это было так давно, Том! Как ты можешь быть уверен в том, что говоришь?

— Я уверен, — ответил Блейн. — Не думаю, что можно забыть, как ты умер. Я помню свою смерть очень хорошо. Именно так я умер.

— И все-таки ты не можешь считать себя убийцей из-за одного мгновения, одной доли секунды…

— Сколько времени нужно, чтобы выпустить пулю или вонзить нож? — спросил Блейн. — Доля секунды! Именно столько нужно, чтобы стать убийцей.

— Но Том, у тебя не было причины.

— Действительно, я совершил убийство не ради выгоды или мести, — кивнул Блейн. — Но ведь я не обычный убийца. Я принадлежу к относительно редкому типу. Я — самый обыкновенный средний человек, в сознании которого всего понемногу, включая стремление убивать. Я совершил убийство, потому что в тот момент у меня появилась такая возможность. Моя возможность, уникальное совпадение событий, настроений, мыслей, влажности воздуха, температуры и Бог знает чего еще. Такое совпадение возникает раз в две жизни.

— Но ты не должен винить себя! — воскликнула Мэри. — Это никогда бы не случилось, если бы энергетическая система «Рекс» и я не создали для тебя эту уникальную возможность.

— Это верно. Но я ею воспользовался, — напомнил Блейн. — Я воспользовался представившейся возможностью и совершил преднамеренное убийство просто ради забавы, потому что знал, меня не поймают, не обвинят. Я убийца.

— …Мы убийцы.

— Да.

— Ну хорошо, мы с тобой убийцы, — спокойно сказала Мэри. — Ну и ладно, и нечего сентиментальничать. Мы убили раз, можем убить снова.

— Никогда, — отрезал Блейн.

— Но он ведь почти мертв! Клянусь тебе, Том, ему осталось не больше месяца. Один удар — и ему конец. Всего один толчок.

— Нет, — ответил Блейн.

— Тогда позволь мне сделать это.

— Нет.

— Ты просто идиот! Ладно, тогда не предпринимай ничего. Жди. Через месяц он умрет. Ты ведь можешь подождать месяц, Том, и тогда…

— Это тоже убийство, — устало заметил Блейн.

— Неужели ты хочешь отдать ему свое тело, Том? А как наша жизнь — твоя и моя?

— Ты считаешь, что мы сможем после этого жить как ни в чем не бывало? — спросил Блейн. — Я не могу. И перестань спорить. Не знаю, поступил бы я так, если бы не было потусторонней жизни. Вполне вероятно, что нет. Но потусторонняя жизнь существует. И я хочу уйти туда, уладив все земные дела, заплатив долги. Если бы речь шла о единственной жизни, я боролся бы за нее всеми силами. Но ситуация изменилась. Ты меня понимаешь?

— Да, конечно, — произнесла Мэри упавшим голосом.

— Откровенно говоря, потусторонняя жизнь очень интересует меня. Мне хочется познакомиться с ней. И вот еще что…

— Что?

Ее плечи вздрагивали, и Блейн обнял жену. Он думал о разговоре с Халлом, этим элегантным аристократом-жертвой.

Халл говорил: «Мы следуем указанию Ницше: умрите вовремя! Разумные люди не хватаются за оставшуюся жизнь, как утопающий хватается за соломинку. Они понимают, что телесная жизнь — это всего лишь бесконечно малая часть человеческого существования. Отчего бы способным ученикам не перепрыгнуть через один-два класса в этой школе?»

Блейн вспомнил, каким странным, мрачным и благородным казался ему выбор Халла. С претензией, разумеется, так ведь и вся жизнь претенциозна в бесконечной Вселенной неживой материи. Халл походил на древнего японского самурая, опускающегося на колени, чтобы совершить ритуальное самоубийство — харакири, подчеркивая тем самым ценность жизни в выборе смерти.

А еще Халл говорил: «Акт смерти должен быть выше положения в обществе и хороших манер. Это доказательство благородства человека, королевский зов, рыцарский долг, его самое великое приключение в жизни. То, как он проявит себя в этом одиноком опасном предприятии, характеризует его как человека».

Мэри нарушила его размышления:

— Ты сказал «И вот еще что». Что ты имел в виду?

— А-а, ты об этом. — Блейн на мгновение задумался. — Я просто хотел сказать, что на меня оказали немалое влияние некоторые обычаи двадцать второго столетия. Особенно аристократические. — Он улыбнулся и поцеловал ее. — Но у меня, конечно, всегда был хороший вкус.

Глава 36

Блейн открыл дверь.

— Робинсон, — позвал он, — сейчас мы пойдем в кабину для самоубийц. Я отдаю тебе свое тело.

— Другого я и не ожидал от тебя, Том, — сказал зомби.

— Тогда пошли.

Вместе, не спеша, они стали спускаться по горному склону. Мэри несколько секунд смотрела им вслед из окна, потом пошла за ними.

Они остановились у двери кабины для самоубийц.

— Ты полагаешь, что сумеешь перебраться в мое тело? — спросил Блейн.

— Я уверен, — ответил Робинсон. — Том, я хочу поблагодарить тебя. Обещаю хорошо обращаться с твоим телом.

— Вообще-то оно не мое, — сказал Блейн. — Раньше это тело принадлежало человеку по имени Кранч. Но я привык к нему и даже полюбил. Ты привыкнешь к его особенностям. Вот только напоминай ему время от времени, кто хозяин. Иногда его так и тянет поохотиться.

— Думаю, что мне это понравится, — сказал Робинсон.

— И я так думаю. Ну что ж, желаю удачи.

— Удачи и тебе, Том.

Подошла Мэри, и ее ледяные губы в последний раз коснулись щеки Блейна.

— Что ты будешь делать без меня? — спросил он.

— Не знаю. — Мэри пожала плечами. — Чувствую себя такой опустошенной… Том, это действительно необходимо?

— Да.

Блейн еще раз оглянулся, посмотрел на пальмы, шелестящие под легким ветерком в лучах солнца, на голубую гладь моря и огромную темную гору в паутине серебряных водопадов. Затем он повернулся, вошел в кабину и закрыл за собой дверь.

Внутри не было окон и мебели, кроме единственного кресла. Инструкция на стене была очень простой. Вы просто садитесь, не спеша поворачиваете выключатель справа — и умираете, быстро и безболезненно, а ваше тело готово принять следующего обитателя.

Блейн сел, нащупал рукой выключатель и откинулся на спинку, закрыв глаза.

Он снова подумал о своей первой смерти и еще раз пожалел, что она не была более эффектной. Следовало бы на этот раз исправить ошибку и уйти из жизни, как Халл, в отчаянной схватке с охотниками на горном склоне на закате солнца. Почему он не умрет так же? Почему он не погибнет, сражаясь с тайфуном, охотясь на тигра или взбираясь на Эверест? Почему и на этот раз его смерть будет такой обычной, банальной, ничем не примечательной?

И наконец, почему он никогда не занимался конструированием яхт по-настоящему?

Эффектная смерть, понял Блейн, не соответствовала бы его натуре. Несомненно, ему на роду написано умереть спокойно, быстро и безболезненно. И вся его жизнь в двадцать втором веке, вероятно, была только подготовкой к такой смерти — неясное ощущение этого возникло в день смерти Рейли, потом превратилось в определенную уверенность во Дворце смерти и стало неумолимой судьбой, когда он поселился в Таиохаэ.

И все-таки, какой бы ни была смерть, она является самым важным событием в жизни человека. И Блейн с нетерпением ждал ее.

Жаловаться ему было не на что. Несмотря на то что он жил в будущем чуть больше года, он выиграл величайший приз — потустороннюю жизнь! И снова, как и в тот день, когда после завершения процедуры он покинул здание корпорации «Потусторонняя жизнь», его охватило ощущение свободы от постоянного мрачного, бессознательного, гнетущего страха смерти, сковывающего каждое движение и пронизывающего мысли. Все люди из его века жили в тени, подавляющей сознание, в страхе перед призраком, преследующим человека днем и ночью, скрывающимся за каждым углом, за каждой дверью, незримым гостем на пиру жизни, все время ждущим своего момента, все время угрожающим…

Теперь ему нечего бояться!

Наконец древний враг побежден! И люди больше не умирают — они попадают в иной, более совершенный мир!

Более того, он обрел нечто большее, чем потусторонняя жизнь. Ему удалось за год прожить целую жизнь.

Он появился на свет в белой светлой комнате, и над ним склонилось лицо бородатого доктора, а добродушная медсестра принесла ему еду. Он встревоженно прислушивался к бормотанию незнакомых голосов. Потом он покинул свое убежище, будучи совсем неподготовленным к незнакомой жизни, и глазел на восточные чудеса Нью-Йорка, и позволил незнакомцу с честным взглядом и медовой речью обмануть себя. И едва не расстался со своим телом, но встретил людей, умных и заботливых; они выручили его из беды, в которую он попал по собственной глупости, утешили и ободрили. Обладая прекрасным, сильным и таинственным телом, он вновь бросился в жизнь, на этот раз зная ее лучше, и в погоне за деньгами и опасностями оказался среди вооруженных наемников. Ему удалось преодолеть это безрассудство, и, став умнее, он выбрал достойное занятие. Но в это время темные, зловещие силы, причастные к его второму рождению, стали его преследовать, и ему пришлось покинуть родину и бежать на самый край земли. Несмотря ни на что, по пути ему удалось обзавестись семьей. Как у каждой семьи, у нее были свои тайны, свои скелеты в шкафу, но это была его семья. Он приехал в страну, о которой мечтал, женился и во время медового месяца наконец увидел горы Муреа, пылающие в лучах заката. Он поселился на острове и провел последние месяцы в спокойствии и трудах, вспоминая чудеса, которые ему довелось повидать. И так он жил, уважаемый и почитаемый всеми…

Этого вполне достаточно. И Блейн повернул выключатель.

Глава 37

— Где я? Кто я? Кем я стал?

Тишина.

— А-а, вспомнил. Я — Томас Блейн, и я только что умер. Сейчас я у Порога, в этом реальном и совершенно не поддающемся описанию месте. Я ощущаю Землю. А впереди я ощущаю поту-стороннюю жизнь.

— Том…

— Мэри?!

— Да, это я.

— Но как ты… Я не ожидал…

— Может быть, я не была тебе очень хорошей женой, Том, но я всегда была верна тебе и сделала для тебя все, что могла. Я люблю тебя, Том. Конечно же, я пошла за тобой.

— Я так счастлив, Мэри.

— Я рада.

— Пошли?

— Куда, Том?

— В потустороннюю жизнь.

— Том, я боюсь. Нельзя ли еще немного побыть здесь?

— Все будет хорошо. Пошли.

— А вдруг нас разлучат, Том? Что тогда? Я боюсь, что будет очень странно, и страшно, и одиноко.

— Не беспокойся, Мэри. Я был младшим конструктором яхт три раза в течение двух жизней. Это моя судьба! И конечно, она мне не изменит и здесь.

— Хорошо. Теперь я готова, Том. Пошли.

Десятая жертва

Глава 1

Она могла бы погубить любого мужчину. Кэролайн Мередит, тонкая, гибкая молодая женщина, задумчиво сидела за высокой стойкой бара из красного дерева, изящно переплетя стройные ноги и склонив узкое, словно выточенное из слоновой кости лицо к загадочным глубинам мартини. Похожая на статуэтку, но волнующе живая, одетая в прекрасные шелка и с пелериной из черного как смоль соболя, небрежно наброшенной на роскошные плечи, она олицетворяла все то, что манило и влекло в этом непостижимом городе Нью-Йорке.

По крайней мере так думал приезжий. Он стоял на улице в десяти футах от огромного окна бара, за стойкой которого прекрасная Кэролайн изучала глубины своего бокала. Это был китаец — продавец ласточкиных гнезд[68] из Квейпина. Он был одет в белый костюм из плотной ткани, чесучовый галстук и парчовые туфли. На шее висел большой фотоаппарат «Броника».

Азиат с подчеркнутой небрежностью поднял камеру и сфотографировал сточную канаву слева и какой-то котлован справа. Затем направил объектив на Кэролайн.

Потом он проделал с камерой какие-то манипуляции, внутри нее что-то зажужжало, загудело, и сбоку открылась створка.

Загадочный житель Небесной империи с ловкостью фокусника вставил в отверстие пять патронов с разрывными пулями и закрыл его. Теперь камера перестала быть только фотоаппаратом; она превратилась не то в стреляющую камеру, не то в фотографирующее оружие и могла выполнять две не связанные друг с другом функции.

Вооружившись таким образом, желтый охотник быстрыми, легкими шагами направился к цели. Он казался совершенно спокойным, только слегка затрудненное дыхание могло выдать его волнение.

Прелестная Кэролайн продолжала сидеть в той же позе. Она крутила в руках бокал; внутри него не было прорицательницы, способной предсказать ей будущее, — на дне лежало крохотное зеркальце. Глядя в него, Кэролайн с интересом следила за действиями убийцы из Квантуна.

Развязка наступила скоро. Китаец прицелился — и Кэролайн, продемонстрировав молниеносную реакцию, швырнула бокал в окно за секунду до выстрела.

— Вот те на! — только и смог вымолвить ошеломленный китаец; хоть он и родился на левом берегу Хуанхэ — опыта набрался в «Хэрродс».

Кэролайн не произнесла ни слова. В футе над ее головой в оконном стекле красовалось маленькое отверстие, от которого лучами расходились трещины. Не дожидаясь, когда китаец опомнится, Кэролайн соскользнула с высокого табурета и стремглав, словно летучая мышь из ада, бросилась к черному ходу.

Бармен, следивший за происходившим, восхищенно покачал головой. Футбольный болельщик, он тем не менее обожал хорошую Охоту.

— Молодец, малышка! — воскликнул он вдогонку убегавшей Кэролайн.

Тут в бар ворвался продавец ласточкиных гнезд и бросился к черному ходу вслед за прекрасной беглянкой.

— Добро пожаловать в Америку! — успел крикнуть ему бармен. — И счастливой Охоты!

— Спасибо, я очень благодарный, — вежливо отозвался на бегу преследователь.

— Вот этого у них не отнимешь, у этих китаез, — заметил бармен, обращаясь к посетителю, сидевшему за стойкой. — Это у них есть — воспитание.

— Еще двойной мартини, — ответил посетитель. — Только не кладите лимон в бокал, положите рядом. Терпеть не могу, когда в коктейле болтается здоровый кусок лимона, как в «Пунше плантатора» или каком-нибудь другом гадком пойле.

— Конечно, сэр. Прошу прощения, сэр, — с готовностью произнес бармен.

Он тщательно смешал коктейль, но не мог выбросить из головы восточного охотника и его американскую жертву. Кто кого одолеет? И чем, интересно, это кончится?

Посетитель, казалось, читал его мысли.

— Предлагаю ставку — три к одному, — сказал он.

— На кого?

— Цыпочка ухлопает китаезу.

Бармен заколебался, затем улыбнулся, покачал головой и подал готовый коктейль.

— Пять к одному, — ответил он. — Сдается мне, малышка знает толк в Охоте.

— Заметано, — согласился мужчина — он тоже считал себя знатоком — и выдавил каплю лимонного сока в бокал с мартини.

Стремительно перебирая ногами, зажав под мышкой пелерину из соболя, Кэролайн мчалась мимо кричащих витрин Лексингтон-авеню. На углу 69-й улицы и Парк-авеню ей пришлось продираться сквозь толпу, собиравшуюся поглазеть, как сажают на огромный гранитный кол преступника, уличенного в попытке выбросить мусор. Никто даже внимания не обратил на бегущую Кэролайн; зеваки глаз не сводили с гнусного нарушителя, деревенщины из Хобокена, у ног которого валялась предательская улика — обертка «Херши», — а руки были перемазаны шоколадом. С каменными лицами они слушали стенания и жалкие мольбы. Когда два палача подняли его за руки, чтобы посадить на Кол Злодеев, лицо преступника стало серым.

Публичные казни были недавним нововведением; последнее время их горячо обсуждала общественность, не проявляя такого же интереса к смертельным играм охотников и жертв.

…Светлые волосы Кэролайн развевались на бегу, словно яркий сигнальный флаг. Позади, футах в пятидесяти, задыхаясь, мчался вспотевший китаец, сжимая в безволосых руках свою стреляющую камеру. Казалось, он бежал не особенно быстро, но понемногу, дюйм за дюймом, с терпением, свойственным детям Востока, настигал девушку.

Стрелять он пока не решался. Открывать огонь на людной улице было чревато последствиями: задел прохожего, неважно, что случайно, — штраф в крупном размере, не говоря уже о позоре…

Поэтому китаец не стрелял и на бегу крепко прижимал к груди свой аппарат, способный благодаря извращенной изобретательности человека одновременно создавать копию и уничтожать оригинал. Внимательный прохожий наверняка заметил бы дрожь в руках охотника, обратил бы внимание на неестественно напряженные шейные мышцы. Но этого следовало ожидать — в послужном списке китайца Джона значились всего две Охоты, он был новичком в этом деле.

Кэролайн выскочила на угол Мэдисон-авеню и 69-й улицы, быстро оглянулась и побежала мимо «Пугливого цыпленка» («Обслуживаем пятьдесят человек, цены договорные»), но вдруг остановилась, тяжело, но так пленительно дыша. Заметив за «Пугливым цыпленком» открытую дверь, она взбежала по лестнице на второй этаж и оказалась на лестничной площадке, на которой толпились люди. Надпись на стене гласила: «Галерея Амели. Objets de pop-op revisite».[69] Кэролайн сразу поняла, куда она попала, — ей всегда хотелось побывать здесь, хотя и при несколько иных обстоятельствах…

Однако «убивают, где получится, а умирают, где приходится», — гласит старинная поговорка. Поэтому, не оглядываясь, Кэролайн пробралась ко входу, не обращая внимания на протесты любителей искусства, и показала контролеру свою карточку. Тот взглянул на карточку — такие выдавались каждой Жертве и каждому Охотнику и давали им право повсюду беспрепятственно входить и выходить, если они предпринимали законные меры по спасению своих жизней или уничтожению чужих, — и кивнул. Схватив карточку, девушка вбежала в зал.

Здесь Кэролайн пришлось перейти на шаг, она взяла каталог и попыталась отдышаться. Потом надела очки, накинула на плечи пелерину и пошла по залам галереи.

Ее дымчатые очки — модель-новинка «Смотри кругом» — позволяли видеть происходящее на 360 градусов, кроме небольших слепых пятен на 42 и 83 градусах, а также зоны искажения прямо перед собой от 350 до 10 градусов. Несмотря на то что очки были неудобны и от них сильно болела голова, польза от этого изобретения была несомненной, поскольку Кэролайн сразу заметила своего Охотника футах в тридцати сзади.

Да, это был он, «азиатская чума», в белом костюме, потемневшем от пота под мышками, с чесучовым галстуком, сбившимся на сторону. Его смертоносная камера была прижата к груди; он двигался вперед походкой хищного зверя, прищурив и без того узкие глаза и нахмурив высокий лоб.

Кэролайн шла по залу с небрежным спокойствием, пытаясь не привлекать к себе внимания. Но китаец Джон заметил ее и направился прямо к кучке людей, за которой спряталась Кэролайн. Его губы были крепко сжаты, а глаза сузились еще больше, так, что, казалось, вообще исчезли с лица.

Подойдя поближе, китаец обнаружил, что Кэролайн скрылась, ускользнула от него… Ах вот как! Уголки рта преследователя искривились в улыбке. В конце зала была дверь. Долгое логическое мышление Запада, как правило, несвойственно детям Востока: только глянув на дверь, китаец понял, куда скрылась его жертва. Он кошкой проскользнул в конец помещения, решительно распахнул дверь и оказался в зале восковых фигур.

Фигуры, похоже, были сделаны из настоящего воска — материала, которым пользовались художники в далеком прошлом. Китаец, широко открыв глаза, уставился на них. Все фигуры изображали женщин, очень привлекательных (на западный вкус) и почти раздетых (на любой вкус). Они, по-видимому, демонстрировали различные па какого-то танца. «Стриптиз» — было написано на плакате. «Обманчивая метаморфоза. 1945 — „Век невинности“; 1965 — „Моль и ржавчина“; 1970 — „Возрождение основ“; 1980 — „Непринужденное пренебрежение формальностями“.

Китаец обескураженно вглядывался в неподвижные фигуры, и рассудок, привычный к красоте лаковых лесов, к застывшему покою бутафорских рек и стилизованных аистов, не мог постичь смысла открывшейся взору картины.

У ног третьей слева фигуры, лицо которой было наполовину скрыто длинной белокурой прядью, лежала… черная соболья пелерина.

Житель Поднебесной больше не колебался. Он поднял камеру, прицелился — и нажал на спуск. Три пули поразили красавицу в верхнюю часть живота — отличная работа, что ни говори.

Итак, Охота закончена, он победил, жертва мертва, он… И вдруг одна из восковых фигур в дальнем конце зала ожила. Это была Кэролайн. На ней был странный металлический бюстгальтер, похожий на тот, что носила Вильма, легендарная жена Бака Роджерса, с той лишь разницей, что у Кэролайн эта часть гардероба оказалась более практичной. Не успел пораженный Охотник опомниться, как из каждой чашечки одновременно вылетело по пуле. Китаец еще успел пробормотать: «Так-так… Теперь, кажется, все…» — и рухнул на пол, бездыханный, словно вчерашняя скумбрия в рыбной лавке.

Свидетелями происшедшего оказались несколько посетителей. Один из них заметил:

— По-моему, это вульгарное убийство.

— Ничуть, — ответил тот, к кому обратились. — Я считаю, что это классическое убийство, — уж простите мне этот архаизм.

— Ловкая работа, но неизящная, — настаивал первый. — Впрочем, можно назвать ее fin de siecle,[70] а?

— Конечно, — отозвался второй, — если имеешь вкус к дешевым аналогиям.

Первый наблюдатель хмыкнул, отвернулся и принялся разглядывать ретроспективную выставку изделий НАСА.

Кэролайн подняла соболью пелерину (в которой несколько женщин из числа зрителей узнали, впрочем, мех ондатры), по очереди дунула в стволы однозарядных пистолетов, скрытых в бюстгальтере, привела в порядок одежду, накинула пелерину на плечи и сошла с подставки.

Большинство посетителей не обратили внимания на происшедшее; это были главным образом подлинные ценители искусства, не любившие, когда процесс эстетического созерцания нарушался мелкими досадными инцидентами.

Прибывший полицейский не спеша подошел к Кэролайн и спросил:

— Охотник или Жертва?

— Жертва, — ответила она и подала ему свою карточку.

Полицейский кивнул, наклонился над трупом китайца, достал его бумажник, извлек оттуда карточку и перечеркнул ее крест-накрест. На карточке Кэролайн полицейский сделал звездообразную просечку под рядом таких же и вернул ее.

— Участвовали в девяти Охотах, верно, мисс? — произнес он почтительно.

— Совершенно верно, — сдержанно ответила Кэролайн.

— Ну что ж, у вас это здорово получается, да и сегодня вы убили его аккуратно и со знанием дела, — одобрил полицейский, — без лишней жестокости, как некоторые. Лично я люблю наблюдать, как работают настоящие профессионалы: убивают ли они, готовят ли пищу, чинят обувь или еще что-нибудь… А что делать с призовыми деньгами?

— Пусть министерство перечислит их на мой счет, — бросила Кэролайн.

— Я сообщу им, — пообещал полицейский. — Вы успешно провели девять Охот! Осталась всего одна, а?

Кэролайн кивнула. Вокруг нее постепенно собралась целая толпа, оттеснившая полицейского. Это были одни женщины: женщины-Охотники встречались довольно редко, а потому привлекали внимание.

Послышались возгласы одобрения, и Кэролайн, вежливо улыбаясь, выслушивала их в течение нескольких минут. Наконец она почувствовала усталость — нормальному человеку трудно привыкнуть к эмоциональному напряжению Охоты.

— Очень вам благодарна, — сказала она, — но сейчас мне нужно отдохнуть. Господин полицейский, вас не затруднит прислать мне галстук Охотника? Я сохраню его как сувенир.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил полицейский.

Он помог Кэролайн пробраться сквозь восторженную толпу и проводил до ближайшего такси.

Пять минут спустя в зал вошел невысокий бородатый мужчина в вельветовом костюме и лакированных туфлях. Он посмотрел по сторонам, удивляясь пустоте залов: почему говорили, что на эту выставку трудно достать билеты? Ну да ладно. Мужчина начал осматривать экспонаты.

Разглядывая картины и скульптуры, он многозначительно кивал, якобы со знанием дела. Подойдя к трупу китайца, распростертому посреди зала в луже крови, мужчина остановился. Он долго и задумчиво смотрел на труп, потом заглянул в каталог, обнаружил, что там его нет, и пришел к заключению, что экспонат прибыл слишком поздно, а потому не попал в список. Он еще раз внимательно посмотрел, углубившись в размышления, и наконец высказал вслух свою точку зрения:

— Ничего, кроме структурных достоинств… Производит определенное впечатление, пожалуй, хотя излишне бьет на сентиментальность.

И проследовал в следующий зал.

Глава 2

Что может быть приятнее июньского дня? Мы можем ответить на этот вопрос. Намного приятнее середина октября в Риме, когда Венера входит в дом Марса, и туристы, подобно леммингам, завершили свою ежегодную миграцию, и большинство из них отправилось домой, в свои холодные туманные страны, где родились.

Впрочем, некоторые из этих искателей солнечного света и тепла остаются. Они приводят свои жалкие оправдания: спектакль, вечеринка, концерт, который не хотелось пропустить, свидание. Однако настоящая причина иная: у Рима есть особая атмосфера, наивная и несравнимая. В Риме можно стать главным действующим лицом в драме своей собственной жизни. Это, разумеется, не более чем иллюзия, однако северные города не могут похвастаться и этим.

Барон Эрик Зигфрид Рихтоффен ни о чем таком не думал. Его лицо выражало привычное раздражение. Германия вызывала у него неодобрение (отсутствие дисциплины), Франция — отвращение (грязь), а Италия одновременно и раздражала, и вызывала отвращение (отсутствие дисциплины, грязь, эгалитаризм, декадентство). Он приезжал в Италию каждый год; несмотря на неисправимые недостатки, эта страна казалась ему наименее отталкивающей среди остальных. К тому же здесь ежегодно проводилась международная выставка лошадей на Пьяцца ди Сиенна.

Барон слыл блестящим наездником. Это его предки втаптывали в грязь крестьян коваными копытами своих боевых коней. В конюшне барона были слышны звуки фанфар, сопровождавших парад конных карабинеров в сверкающих мундирах на площади.

Барон был крайне раздражен, поскольку стоял в одних носках и ждал, когда кто-нибудь из грумов — когда эти парни нужны, их невозможно найти! — принесет ему сапоги. Проклятый грум отсутствовал уже восемнадцать минут тридцать две секунды, если верить часам на руке барона. Сколько нужно времени, чтобы навести глянец на пару сапог? В Германии, точнее, в замке Рихтоффенштейн, который барон считал последним осколком истинной Германии, пару сапог приводят в почти идеальное состояние в среднем за семь минут и четырнадцать секунд. Подобное промедление вызывает желание зарыдать, или впасть в ярость, или сорвать зло на ком-то, или сделать что-то еще…

— Энрико! — завопил барон так, что его можно было услышать на Марсовом поле. — Энрико, проклятье, где ты?

Глас вопиющего в пустыне… На площади щеголеватый пижон-мексиканец кланяется судьям. Наступает очередь барона… Но у него нет сапог, черт побери, нет сапог!

— Энрико, мерзавец, немедленно иди сюда или этим вечером прольется кровь! — снова загремел барон.

Выкрикнуть такую длинную фразу единым духом нелегко, и он едва перевел дыхание. Ожидая отклика, барон прислушался.

А где же таинственный Энрико? Под трибунами наводит окончательный блеск на пару сапог для верховой езды, сапог настолько великолепных, что они не могут не вызывать зависти у любого всадника. Энрико был худым и морщинистым стариком, уроженцем Эмилии, привезенным в Рим по требованию общественности. Все единодушно признавали, что никто не может сравниться с ним в искусстве чистки сапог. Это относилось даже к тем знатокам, которые привносили принципы «дзэн 175-буддизма» в Искусство Чистки и Полировки.

Энрико увлеченно трудился, сосредоточив внимание на сверкающих шпорах. Он наморщил от усердия лоб и осторожно покрывал блестящий металл серебристым веществом.

Он был не один. Рядом, наблюдая за его действиями с определенным интересом, находился человек, которого можно было принять за двойника Энрико. Оба мужчины были одеты совершенно одинаково, до мельчайшей детали. Единственным различием было то, что второй Энрико был связан и во рту у него был кляп.

Снаружи донеслись восторженные крики толпы, приветствовавшей мастерство мексиканца. Перекрывая их, раздался вопль барона, вполне пригодный для полковых плацев:

— Энрико!

Энрико-1 поспешно встал, последний раз осмотрел сверкающие сапоги, похлопал Энрико-2 по лбу и быстро захромал под трибунами к своему хозяину.

— Ха! — выдохнул барон при виде слуги и сопроводил это восклицание потоком немецких слов, непонятных, но, без сомнения, обидных для скромного Энрико.

— Ну что ж, посмотрим, — наконец произнес барон, когда его гнев остыл.

Он осмотрел сапоги и увидел, что придраться не к чему. Тем не менее барон обмахнул их замшевой тряпкой, которую постоянно носил в кармане как полезную вещь, предназначенную для того, чтобы ставить самодовольных грумов на место.

— Немедленно надень на меня сапоги! — скомандовал барон и вытянул мощную тевтонскую ногу.

Надевание сапог, сопровождаемое проклятьями, наконец было завершено. И как раз вовремя, потому что мексиканский наездник — у него были напомажены волосы! — выезжал с поля под гром аплодисментов.

В блестящих сапогах, с моноклем в глазу, держа под уздцы верного коня — знаменитого Карнивора III от Астры из Асперы, — барон шагнул вперед, чтобы предстать перед судьями.

Остановившись ровно в трех шагах от судейской ложи, барон вытянулся по стойке «смирно», склонил голову на четверть дюйма и молодцевато щелкнул каблуками. Раздался громкий взрыв, и барона окутало облако серого дыма. Когда дым рассеялся, все увидели барона: он лежал лицом вниз перед трибунами, мертвый, как пикша, выловленная на прошлой неделе.

Поднялась паника, казалось, охватившая всех зрителей, кроме одного англичанина в твидовом костюме с пузырями на коленях, сделанными еще на фабрике, и грубых ботинках из шотландской кожи весом по два и три четверти фунта каждый, который громко крикнул: «Как лошадь? Не случилось ли чего с лошадью?»

После того как его заверили, что лошадь барона ничуть не пострадала, англичанин сел на место, недовольно бормоча, что не следует взрывать бомбы поблизости от лошадей и что в некоторых странах виновник такого безобразия тут же стал бы объектом внимания полиции.

Но и в этой стране злоумышленник немедленно привлек внимание полиции. Он вышел из конюшни и сбросил маску грума. Это был Энрико-1, он же Марчелло Поллетти, мужчина лет сорока, а может быть, тридцати девяти, с привлекательным меланхолическим лицом, грустной улыбкой, ростом чуть выше среднего. У него были высокие скулы, говорящие о глубоко скрытой страстности, сдержанная усмешка скептика и карие глаза с тяжелыми приспущенными веками — явная примета человека, любящего безделье. Его увидели несколько тысяч зрителей на трибунах и тут же оживленно принялись обмениваться впечатлениями по поводу случившегося.

Поллетти изящно поклонился приветствовавшей его толпе и предъявил лицензию на право Охоты ближайшему полицейскому. Тот проверил ее, сделал просечку, отдал честь и вернул Поллетти.

— Все в порядке, сэр. Разрешите мне первым поздравить вас с убийством, одновременно волнующим и эстетически безукоризненным.

— Вы очень любезны, — ответил Марчелло.

Их окружила толпа репортеров, искателей острых ощущений и доброжелателей всех видов и сортов. Полиция отогнала всех, кроме журналистов, и Марчелло начал отвечать на вопросы со спокойным достоинством.

— Почему, — спросил французский репортер, — вы решили нанести взрывчатку на шпоры?

— Это было необходимо, — ответил Поллетти. — На нем был пуленепробиваемый жилет.

Журналист кивнул и записал в блокноте: «Щелканье каблуками, принятое у прусских офицеров, сегодня, по иронии судьбы, привело к гибели одного из аристократов. Смерть в результате исполнения символически высокомерного жеста — этот жест предполагает наличие исключительных достоинств, — несомненно, должна означать смерть экзистенциальную. Таким по крайней мере было мнение Охотника Марела Поети…»

— Как вы думаете, насколько удачным будет исполнение вами роли Жертвы в следующей Охоте? — спросил мексиканский репортер.

— Я, право, не знаю, — ответил Марчелло. — Но, несомненно, исход станет смертельным для одного из двух участников.

Мексиканец улыбнулся и написал: «Мариелло Поленци убивает, не теряя спокойствия, и относится к грозящей ему самому гибели хладнокровно. В этом мы видим универсальное утверждение „мачизма“, мужественности того сорта, когда жизнь постигается только через безусловное принятие смерти…»

— Вы считаете себя жестоким? — спросила американская журналистка.

— Ни в коем случае, — отозвался Марчелло.

Она записала: «Нежелание хвастаться вместе с полной уверенностью в своей силе делает Марчелло Поллетти человеком особым, совершенно приемлемым для американской модели поведения…»

— Вы боитесь, что вас могут убить? — поинтересовался репортер из Японии.

— Конечно, — ответил Марчелло.

«Учение „дзэн“, — начал писать репортер, — по крайней мере с одной авторитетной точки зрения, является искусством видеть вещи такими, каковы они в действительности. Марчелло Поллетти, спокойно воспринимающий страх перед смертью, можно сказать, сумел победить его методом чисто японским. Но сумел ли? Неминуемо встает вопрос, является ли признание Поллетти страха перед смертью великолепным преодолением непреодолимого или простым принятием неприемлемого?»

…Поллетти приобрел довольно широкую известность. В конце концов, не каждый день Охотник взрывает свою жертву на международной выставке. Дела такого рода становятся сенсацией. Разумеется, имело значение и то, что Поллетти был привлекательным мужчиной, скромным, утратившим вкус к жизни, мужественным и, самое главное, заслуживающим того, чтобы его взгляды интересовали читателей.

Глава 3

Гигантский компьютер жужжал и щелкал, на его панели мелькали красные и синие огни, выключались белые и загорались зеленые. Это был игровой компьютер, огромная машина, аналоги которой находились во всех столицах цивилизованного мира. Именно он занимался судьбами всех Охотников и жертв. Он подбирал пары противников, регистрировал результаты их единоборств, присуждал денежные призы победителю или посылал соболезнования семье проигравшего, менял ролями уцелевших игроков, делая Охотника Жертвой, а Жертву Охотником, и следил за их непрерывным участием в Охоте до тех пор, пока один из них не достигал желанной цифры — десять убийств.

Правила были просты: к участию в Охоте допускались все мужчины и женщины в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, независимо от цвета кожи, вероисповедания и национальности. Изъявившие желание участвовать были обязаны пройти все десять Охот, поочередно становясь пять раз Охотниками и пять — Жертвами. Охотники получали имя, адрес и фотографию Жертвы, Жертва — всего лишь уведомление, что ее преследует Охотник. Все убийства требовалось совершить лично, причем за убийство не того человека следовало суровое наказание. Сумма денежного приза увеличивалась в зависимости от количества совершенных убийств. Победитель, успешно прошедший весь путь, получал в награду практически неограниченные гражданские, финансовые, политические и моральные права. Так просто.

После введения Охот прекратились все крупные войны; их заменили миллионы маленьких войн, количество соперников в которых было сведено к минимуму — двум.

Охота была делом совершенно добровольным, и ее цель отвечала самой практической и реалистичной точке зрения. Если кто-то хочет убить кого-то, гласили аргументы в ее пользу, почему не дать ему такую возможность при условии, что мы сумеем найти кого-то, желающего того же. Таким образом, они могут охотиться друг за другом и оставят нас в покое.

Несмотря на то что создавалось впечатление полной новизны, охотничьи игры были, в принципе, стары как мир. Это было качественно измененным возвращением к древним, более счастливым временам, когда наемники воевали друг с другом, а гражданские лица оставались в стороне и разговаривали об урожаях.

Для истории характерна цикличность. Когда накапливается слишком много явлений с одним знаком, он неминуемо переходит в противоположный. Время профессиональной — и часто бездействующей — армии прошло, наступил век массовой армии. Фермеры больше не говорили про урожаи, вместо этого они воевали за них. Даже если у них не было урожаев, которые следовало защищать, им все равно приходилось воевать. Рабочие оказались вовлеченными в хитроумные византийские интриги в заокеанских странах, а продавцы обувных магазинов с оружием в руках пробирались сквозь сумрачные джунгли и по вершинам гор, покрытым вечными снегами.

Почему они делали это? В те дни все казалось таким ясным. Приводилось множество причин, и каждый находил объяснение, отвечающее его чувствам. Однако то, что казалось столь очевидным, со временем утратило ясность. Профессора истории спорили между собой, эксперты в сфере экономики сомневались, психологи позволяли себе не соглашаться, а антропологи считали нужным напомнить.

Фермеры, рабочие и продавцы обувных магазинов терпеливо ждали, когда кто-нибудь скажет им: с какой стати, собственно, они подвергают свою жизнь опасности? Когда ясного ответа не последовало, они начали испытывать раздражение, недовольство и даже ярость.

Иногда они обращали оружие против правителей своих стран.

Растущая непримиримость народа, дополненная технологической возможностью умертвить всех и все, привела к излишнему накоплению факторов с одним знаком, и тот перешел в противоположный. Этого, конечно, нельзя было допустить.

На исходе пяти тысяч лет человеческой истории люди начали наконец что-то понимать. Даже правители, славившиеся тем, что неохотнее всех соглашались на перемены, осознали их неизбежность.

Войны не приводили ни к чему и не приносили никакой пользы; однако проблема склонности людей к насилию, которую не сумели искоренить долгие годы религиозного принуждения и полицейского обучения, все еще оставалась нерешенной. Решение было найдено в узаконенной в настоящее время Охоте.

Таким было по крайней мере одно объяснение возникновения этого явления. Справедливости ради следует отметить, что не все соглашались с подобным толкованием. Как всегда, профессора истории спорили между собой, эксперты в сфере экономики сомневались, психологи позволяли себе не соглашаться, а антропологи считали нужным напомнить.

Таким образом, если принять во внимание их возражения, у нас не остается ничего, кроме непреложного факта существования самой Охоты — факта такого же странного, как похоронные обряды древних египтян, такого же обычного, как обряды посвящения индейцев племени сну, и столь же непостижимого, как нью-йоркская фондовая биржа. В результате существование Охоты можно объяснить только ее существованием, поскольку, согласно по крайней мере одному авторитетному мнению, ничто оправдывает существование чего-нибудь.

Мелькали огни, включались контуры, щелкали реле, вращались диски. Перфокарты мелькали, как белые голуби, — и игровой компьютер соединил две жизни.

Охота АСС1334ВВ: Охотник — Кэролайн Мередит, Жертва — Марчелло Поллетти.

Глава 4

— Кэролайн, — произнес мистер Фортинбрас, — хочу поздравить вас с весьма изящным убийством.

— Спасибо, сэр, — ответила Кэролайн.

— Оно было, насколько я помню, девятым?

— Совершенно верно, сэр.

— Значит, осталось всего одно, а?

— Да, сэр. Если сумею.

— Сумеете, — заверил ее Фортинбрас. — Сумеете, потому что я, Дж. Уолстод Фортинбрас, говорю, что сумеете.

Кэролайн скромно улыбнулась. Фортинбрас ухмыльнулся. Он был боссом Кэролайн, главой компании «Телеплекс Ампуорк». Обладая небольшим ростом, он пытался найти величие в грандиозном, и его пристрастие к вульгарному отступало только перед наслаждением всем подлым и гнусным. Он откинулся назад, смахнул что-то с рукава куртки, сделанной из настоящей замши, поднес ко рту большую сигару, сплюнул на бесценный бухарский ковер с трехдюймовым ворсом, вытер рот кружевным платком, сплетенным нищими браминами у погребальных костров Ганга, и потер лоб полированным ногтем, стремясь показать, что думает.

Он не думал, разумеется; он пытался — и делал такие попытки на протяжении многих лет — продемонстрировать свой характер. Дело, однако, заключалось в том, что у мистера Фортинбраса характер отсутствовал. Превосходные специалисты трудились годами, стараясь исправить этот недостаток, но тщетно. Это было единственным проклятием в жизни Фортинбраса.

— Сейчас вы будете Охотником, верно? — спросил он у Кэролайн.

— Да, сэр.

— А вам уже сообщили, кто является вашей следующей Жертвой?

— Сообщили, сэр. Это мужчина по имени Марчелло Поллетти, житель Рима.

— Рима в штате Нью-Йорк?

— Нет, Рима в Италии, — учтиво поправила его Кэролайн.

— Ну что ж, это еще лучше, — заметил Фортинбрас. — Там, наверное, более живописно. Так вот, моя идея заключается в следующем, и я хочу, чтобы вы обдумали ее очень тщательно и сообщили мне свое мнение честно и прямо. Поскольку у нас, в нашей компании, есть потенциальный победитель в десяти Охотах, почему бы не попробовать снять документальный фильм о десятом убийстве? А?

Кэролайн задумчиво кивнула. Кроме нее и Фортинбраса, в кабинете находились еще трое мужчин — все молодые, красивые, смышленые и несносные.

— Да, да! — воскликнул Мартин.

Занимая пост старшего исполнительного заместителя продюсера, он был единственным (за исключением самого Фортинбраса), кому разрешалось пользоваться восклицательными знаками.

— Вы попали в самую точку, босс, — тихо заметил Чет.

Насколько он помнил, в прошлом году было снято тридцать семь документальных фильмов о различных аспектах Охоты.

— Лично я не уверен, — произнес Коул.

Будучи самым младшим исполнительным помощником, Коул знал, что на его долю выпал несчастливый долг расходиться во мнениях с шефом, поскольку Фортинбрас испытывал отвращение к людям, во всем поддакивающим ему, и не хотел, чтобы его окружали одни подхалимы. Коул ненавидел свою работу, потому что чувствовал, что Фортинбрас всегда прав. Он мечтал о времени, когда наймут четвертого исполнительного помощника, что позволит ему говорить «да».

— Трое против одного, — сказал Фортинбрас, омерзительно смачивая слюной конец сигары. — Видимо, вы остались в меньшинстве, а, Коул?

— Пожалуй, это к лучшему, — удовлетворенно отозвался Коул. — Я считаю своим долгом выражать собственную точку зрения, но уверяю вас, что я с ней не согласен.

— Мне нравится ваша прямота, — заметил Фортинбрас. — Честность и здравый смысл помогут вам сделать карьеру, пусть у вас не будет сомнений на этот счет. Итак, посмотрим. Что, если мы назовем фильм «Момент истины»?

Присутствующие умело скрыли гримасу отвращения. Фортинбрас продолжал:

— Впрочем, это название чисто рабочее; я просто, так сказать, примерял его. А вот еще одно: «Миг откровенности». Как вы считаете?

— Мне очень нравится! — тут же отозвался Мартин. — Прямо в десятку, босс.

— Здорово, очень здорово, — поддержал его Чет, наслаждаясь ужасом названия с полузакрытыми глазами.

— Я считаю, что в названии чего-то не хватает, — произнес Коул несчастным голосом.

— Не хватает? Чего именно? — спросил Фортинбрас.

Коула никогда еще не просили объяснять, почему его точка зрения иная. Он почувствовал, как у него перехватило дыхание и ледяная дрожь прошла через желудок. Он превосходно понимал, что эти симптомы предвещают наступление безработицы.

Мартин, о доброте сердца которого ходили легенды аж до 10-й авеню, пришел на помощь.

— Мне кажется, что Коул имел в виду одно из старомодных забористых названий. Что-то вроде простого названия «Десятый».

— А может быть, он не это имел в виду, — тут же пришел на помощь Мартину Чет.

— Думаю, что-то вроде этого пришло мне в голову, — поспешил поддержать их Коул. — Я понимаю, конечно, что такие короткие забористые названия теперь устарели…

Он замолчал. Фортинбрас, прижавший средний палец правой руки к точке на дюйм выше едва заметных бровей, погрузился в медитацию. Шли секунды. Фортинбрас закрыл глаза неопределенного цвета и снова открыл их.

— «Десятый»… — произнес он еле слышным голосом.

— Старомодно, — заметил Мартин. — Однако такие названия через некоторое время снова обретают звучание.

— «Десятый», — сказал Фортинбрас, смакуя это слово, как леденец.

— В этом что-то есть, — признал Чет, — хотя, конечно, нужно помнить…

— «Десятый»! — раздался торжествующий возглас Фортинбраса. — Да-да, «Десятый»! Это название взывает ко мне, джентльмены, по-настоящему взывает. Н-да… — Он снова затянулся своей отвратительной сигарой, затем спросил: — Была хотя бы одна женщина, сумевшая достичь цифры десять?

— Нет, насколько мне известно, — ответил Мартин. — По крайней мере в Соединенных Штатах.

— Что ж, тогда все, — сказал Фортинбрас. — А вот женщин, убивших девятерых, было несколько, правда?

— Последней была мисс Амелия Брэндоум, — сказал Мартин. — Она добилась этого статуса восемь лет назад.

Он ознакомился с этой информацией прошлым вечером, предвидя сегодняшние события. Мартин стал старшим исполнительным заместителем продюсера именно потому, что умел предвидеть.

— И что с ней стало? — спросил Фортинбрас.

— Ее подвела самоуверенность. Во время десятой попытки жертва прикончила ее. Она, вернее, он, потому что жертвой оказался мужчина, воспользовался дробовиком, заряженным кормом для птиц.

— Подобное оружие не кажется мне таким уж смертоносным, — покачал головой Фортинбрас.

— В данном случае оно оказалось смертоносным, — сказал Чет. — Выстрел был произведен с расстояния примерно в два дюйма.

— Надеемся, что вы не проявите такой самоуверенности, Кэролайн, — хихикнул Фортинбрас.

— Да, сэр, я тоже надеюсь, — ответила Кэролайн.

— В противном случае вы окажетесь без работы, — добавил Фортинбрас, делая жалкую попытку пошутить.

— Да и без жизни, — заметила Кэролайн.

Остроумие Кэролайн пришлось всем по вкусу. Когда смех утих, Фортинбрас перешел к делу.

— О'кей, ребята, — начал он, — приготовьтесь к перелету и действуйте побыстрее. У нас есть свободных полчаса в эфире послезавтра от десяти до половины одиннадцатого утра, так что передача будет вестись напрямую, живьем — или, наоборот, вмертвую? Хе-хе. В общем, ребята, вы знаете, какой тон выбрать для передачи, — абсолютно серьезный, но с легким юмором. Не беспокойтесь о всяких там фонах, просто излагайте ход Охоты в живой впечатляющей манере, но с достоинством и, как я уже сказал, с юмором. Вы ведь знаете, что я имею в виду, правда, Мартин?

— Думаю, что сумею разобраться, сэр, — сказал Мартин.

За последние три года он все время думал за Фортинбраса, с того самого момента, как стал старшим исполнительным заместителем продюсера. К следующему году Мартин надеялся занять место Фортинбраса.

Вряд ли можно было отрицать, что Фортинбрас был действительно глуп; однако он не был абсолютным болваном. Он собирался уволить Мартина сразу после завершения предстоящего задания. Но это оставалось его маленькой тайной, которой он не поделился ни с кем, даже со своим психиатром.

Глава 5

Министерство Охоты в Риме находилось в огромном современном здании, выстроенном в псевдороманском стиле с элементами готики. По его широким белым ступеням из античного камня быстро поднимался Марчелло Поллетти, тот самый Поллетти, который вчера убил барона фон Рихтоффена. Когда он поднялся, от балюстрады отошли какие-то зловещие фигуры, одетые в черное, и окружили его.

— Эй, мистер, — обратился к Поллетти один, — не хотите ли купить карманный металлодетектор?

— Он не сможет обнаружить пистолет из пластика, — ответил Марчелло.

— Между прочим, — заметил второй, — у меня есть детектор и для пластика.

Поллетти улыбнулся, пожал плечами и пошел дальше.

— Извините меня, сэр, но, похоже, вам требуется хороший наблюдатель.

Поллетти, не останавливаясь, покачал головой.

— Но ведь вам нужен наблюдатель, — настаивал мужчина. — Каким образом вы надеетесь опознать своего Охотника, если не прибегнете к услугам отлично подготовленного Наблюдателя? Что касается меня, я окончил курсы в Палермо и продолжил подготовку, повышая квалификацию, в Болонье. У меня есть письменные рекомендации от многих благодарных клиентов.

Он взмахнул пачкой потрепанных бумаг перед носом Поллетти. Тот пробормотал что-то вроде: «Мне очень жаль…» — и проскользнул мимо. Поллетти подошел к огромным бронзовым дверям Министерства, и мужчины, одетые в черное, безропотно вернулись на свои места у балюстрады.

Поллетти шел по коридорам мимо пыльных витрин, где были выставлены различные виды оружия, применявшиеся в Охоте, мимо карт мира, отражавших географию Охот, мимо групп туристов и школьников, которым плохо выбритые гиды в мятой, поношенной форме нудно рассказывали про историю Охоты. Наконец он нашел кабинет, который искал.

Войдя, Поллетти пулей устремился к столу, на котором стояла табличка «ВЫПЛАТА». За столом сидел чиновник, ведающий вопросами платежей, специально выбранный для этой работы из-за чопорной, высокомерной манеры поведения и характерной внешности: сгорбленные плечи, худая шея и очки в стальной оправе.

— Я хочу получить призовые деньги, — сказал Поллетти, вручая чиновнику свое удостоверение. — Вы, может быть, уже слышали о том, как я взорвал барона Рихтоффена на выставке лошадей. Сообщения об этом напечатаны во всех газетах.

— Никогда не читаю газет, — заявил чиновник, — а также не увлекаюсь болтовней о велосипедных гонках, футбольных матчах и Охотах. Как ваше имя?

— Поллетти, — отчетливо произнес Поллетти, слегка оробев.

Чиновник повернулся к шкафу с картотекой, где хранились досье на всех Охотников и всех Жертв в Риме. Быстрыми пальцами, привыкшими обращаться с бумагами, словно курица, клюющая зерна кукурузы, он перебрал карточки и ловко выхватил ту, что принадлежала Поллетти.

— Да, — наконец произнес он, сравнив фотографию Поллетти на карточке с фотографией на удостоверении и внимательно изучив настоящего (или якобы настоящего) Поллетти, стоявшего перед ним.

— Все в порядке? — спросил Марчелло.

— В полном, — ответил чиновник.

— Значит, я могу получить призовые деньги?

— Нет. Их уже получили.

Поллетти остолбенел. Однако он быстро взял себя в руки.

— Кто их получил?

— Ваша жена, синьора Лидия Поллетти. Она действительно ваша жена?

— Была… — сказал Поллетти.

— Вы развелись?

— Да. Два дня назад.

— Требуется неделя, иногда десять дней, чтобы данные об изменении в семейном положении попали ко мне. Вы, разумеется, можете подать жалобу.

На лице чиновника появилась самодовольная улыбка, и стало ясно, что он думает о шансах Марчелло когда-либо получить эти деньги.

— Теперь это не имеет значения.

Марчелло повернулся и вышел. Бесполезно демонстрировать свои чувства перед чиновником. Однако Марчелло деньги были нужны не меньше, чем самому клерку, может, даже больше. Вот так Лидия! Когда дело касается денег, она действует просто-таки молниеносно.

Выйдя из здания Министерства, Марчелло медленно пошел через улицу. Вдруг какая-то прелестная блондинка подбежала к нему, обняла за шею и страстно поцеловала. Марчелло изумился. Такие вещи случаются нечасто, а когда случаются, то в неподходящем месте и тогда, когда у него нет соответствующего настроения.

Марчелло попытался высвободиться из объятий, но девушка прильнула к нему и зарыдала:

— Пожалуйста, пожалуйста, сэр, проводите меня через улицу до входа в Министерство!

И тут Марчелло понял, что происходит. Он осторожно снял руки девушки со своей шеи и сделал шаг назад.

— Я ничем не могу помочь вам, — произнес он. — Это противоречит закону. Видите ли, я сам принимаю участие в Охоте.

Прелестная юная девушка (ей было лет девятнадцать-двадцать, самое большее — двадцать восемь) посмотрела вслед удалявшемуся Марчелло и поняла, что осталась один на один со смертельной опасностью на этой широкой солнечной улице. Она повернулась и побежала к Министерству.

Внезапно из переулка выскочил «Мазерати» — эту модель еще называли «преследователь», — который помчался прямо на девушку. Она увернулась от автомобиля, как матадор от быка. Но у этого «быка» оказались дисковые тормоза, на которые водитель нажал изо всех сил. В результате машина описала полукруг и остановилась перед девушкой. Ее лицо окаменело. Из сумки на плече она выхватила тяжелый пистолет-пулемет, щелкнула вставшим на место прикладом, перевела предохранитель в положение «огонь» и выпустила по автомобилю длинную очередь.

Тут же стал очевидным печальный факт, что девушка не сочла нужным позаботиться о бронебойных пулях. Ее выстрелы не причинили никакого вреда сверкавшему «Мазерати», в то время как водитель, воспользовавшись представившейся возможностью, выскочил с другой стороны автомобиля и прямо изрешетил девушку пулями из древнего пулемета системы Стэна.

Когда перестрелка закончилась, из двери неподалеку появился полицейский, вежливо отдал честь, проверил карточку Жертвы, затем удостоверение Охотника, в котором сделал просечку.

— Поздравляю, сэр, — вежливо произнес он. — Примите также мои извинения. — И протянул мужчине квитанцию.

— А это что? — недоуменно спросил мужчина.

— Штраф за нарушение правил уличного движения, сэр, — объяснил полицейский, сделав жест в сторону «Мазерати», стоявшего поперек улицы и мешавшего движению.

— Но, приятель, — запротестовал мужчина, — я не смог бы ее убить, не затормозив мгновенно.

— Возможно, — согласился полицейский. — Но мы не делаем исключений даже для охотников.

— Возмутительно! — воскликнул мужчина.

— Девушка тоже нарушила правила, — заметил полицейский, — поскольку пересекла улицу на красный свет. Но в данном случае мы не можем взыскать штраф, поскольку нарушитель мертв.

— А если бы убили меня? — спросил мужчина.

— Тогда я оштрафовал бы ее, — пояснил полицейский, — оставив без внимания ваше нарушение.

Поллетти пошел дальше. Споры из-за пустяков надоедали ему так же, как и споры по важным вопросам.

Не успел он пройти и квартала, как ярко-красный спортивный автомобиль с опущенным верхом остановился рядом, скрипнув тормозами. Поллетти инстинктивно вздрогнул и оглянулся вокруг, ища убежища. Как всегда, скрыться было некуда. Через несколько секунд он обнаружил, что за рулем машины сидит Ольга.

Это была стройная, темноволосая, элегантная молодая женщина, изящно, хоть и чуть броско, одетая. Ее глаза, большие, черные, светились, как у волка, внезапно освещенного ярким фонарем. Ее можно было бы назвать очень привлекательной — если вам по душе такой тип женщин, — правильнее всего было охарактеризовать ее как параноидального шизофреника, одержимого манией убийства, с едва уловимыми кошачьими манерами.

Мужчины любят играть с опасностью, но не каждый день. Поллетти играл с Ольгой почти двенадцать лет.

— Я все видела, — произнесла Ольга многозначительно и мрачно.

Она всегда говорила многозначительно и мрачно, за исключением тех случаев, когда ее тон был истерическим.

— Видела? Что же ты видела?

— Все.

Поллетти вымученно улыбнулся.

— Если ты видела все, значит, ты все поняла.

Он хотел коснуться плеча Ольги, но та включила задний ход и отъехала на несколько ярдов. Поллетти опустил руку и пошел за ней.

— Милая, — начал он, — раз ты действительно видела все, то поняла, конечно, что между мной и этой несчастной девушкой нет ничего общего.

— Разумеется, — сказала Ольга. — Теперь.

— Не только теперь, а вообще, — продолжал убеждать Поллетти. — Поверь мне, Ольга, я видел ее впервые в жизни!

— У тебя на лице губная помада, — мрачно заметила Ольга. Она была на грани истерики.

Поллетти поспешно вытер рот тыльной стороной ладони.

— Милая, уверяю тебя, что я даже не был знаком с этой несчастной девочкой…

— Тебе всегда нравились такие молодые, правда?

— … и потому никак не мог встречаться с ней, никак.

— Значит, тебе приходилось только мечтать о таких встречах, а, Марчелло?

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ольга ждала дальнейших оправданий, которые намеревалась с ходу отвергнуть. Поллетти просто молчал. Его лицо изменилось, на смену ритуальному выражению мольбы пришла гримаса обычной скуки. Мужчина, конечно, в долгу перед женщиной, с которой прожил двенадцать лет, но всему же есть предел.

Внезапно он отошел от автомобиля и стал озираться, ища такси. Ольга включила сцепление и направила машину прямо на него, затормозив всего в каких-то двух дюймах.

Не говоря ни слова, Поллетти сел рядом с ней.

— Марчелло, ты лгун и обманщик, — произнесла Ольга.

Поллетти кивнул, закрыл глаза и откинулся на спинку мягкого сиденья.

— Если бы я так тебя не любила, то могла бы убить.

— Не спеши, твоя очередь еще придет, — пробормотал Поллетти, не открывая глаз.

— Весьма вероятно, — согласилась Ольга. — Но сначала ты должен увидеть меня в новом платье. — Она засмеялась и стиснула его руку. — Я уверена, что оно понравится тебе, Марчелло. А в нем и я.

— Не сомневаюсь.

— Почему мужчины такие свиньи?! — воскликнула Ольга.

Не получив ответа, она включила зажигание и помчалась по улице, словно за ней гнался ураган. Поллетти молчал, не открывая глаз, погруженный в свои мысли.

Глава 6

В небе над Римом пролетел огромный пассажирский реактивный самолет. Получив команду с земли, он зашел на посадку в аэропорту Фьюмичино. Из гигантских крыльев выдвинулись закрылки, включились воздушные тормоза, выскочил маленький хвостовой парашют, а за ним и большой. Пробежав по взлетной полосе, гигант неохотно остановился. В кабине пилотов послышались благодарственные молитвы.

Двери открылись, и на бетонное поле начали спускаться пассажиры. Среди них выделялась группа, состоявшая из трех странно похожих друг на друга мужчин и поразительно красивой женщины. Стюардесса повела их к стоявшему поблизости вертолету, тогда как остальных пассажиров посадили в автобусы и повезли к зданию аэропорта.

Четверка села в вертолет. Винт тут же пришел в движение, и неуклюжая машина стала карабкаться в небо. Кэролайн заняла место рядом с пилотом, а мужчины уселись на узкое сиденье в хвосте. Мартин, назначенный старшим исполнительным продюсером по съемкам на натуре — высокий, хотя и временный пост, — что-то писал в блокноте. Чет, следующий по старшинству, задумчиво кусал губы. Коул, самый младший, выглядел полным оптимизма и энергии.

Мартин оторвался от записной книжки и взглянул под ноги сквозь прозрачный плексигласовый пол.

— Это что, собор святого Петра?

— Совершенно верно, — подтвердил Чет.

— Как вы думаете, мы сможем арендовать его на день-другой? Вот если бы нам удалось заснять убийство именно здесь…

— А я могла бы переодеться монашкой, — мечтательно произнесла Кэролайн.

— Боюсь, собор святого Петра арендовать не удастся, — возразил Чет.

Будучи старшим исполнительным заместителем Мартина по съемкам, он был в курсе многого.

— Я имею в виду не саму церковь, — сказал Мартин. — Нам будет достаточно площади, ну и, может быть, нескольких видов собора для создания атмосферы.

— Нам не позволят этого, — произнес Чет.

— А почему бы не провести съемки в павильоне? — спросил Коул.

Оба старших по должности недовольно посмотрели на него.

— Забудьте об этом раз и навсегда, — произнес Мартин сурово. — Это документальный фильм, ясно? Вы что, забыли? Все должно быть как в жизни.

— Извините, — сказал Коул. — А это что?

— Фонтан Треви, — ответил Мартин. — Прелестное место. — Он повернулся к Кэролайн. — Как твое мнение, беби? Ты убиваешь его у фонтана, наплыв, труп Поллетти в воде, затем на экране снова появляешься ты, на лице торжествующая, но немного грустная улыбка, бросаешь в фонтан пару монет. Тут включаем громкий шум улиц, ты покидаешь площадь, медленно уходя по длинной мощеной улице, изображение затухает.

— Насколько я помню, вокруг фонтана Треви нет мощеных улиц, — заметил Чет.

— Ну и что? Сделаем мощеную улицу, — нетерпеливо произнес Мартин. — А если это не понравится, сразу после съемок булыжник будет убран.

— Действительно, производит впечатление, — задумчиво сказал Чет. — Производит немалое впечатление.

— Классная мысль, — поддержал Коул. — По-настоящему классная.

Все посмотрели на Кэролайн.

— Нет, — ответила девушка.

— Послушай, крошка… — начал Мартин.

— Нет, это ты послушай, — перебила Кэролайн. — Это мое убийство, мое десятое убийство, и я хочу, чтобы все выглядело блестяще. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Блестяще, — повторил Мартин.

Чет задумчиво пожевал губами. Коул по-прежнему выглядел энергичным и полным оптимизма.

— Совершенно верно, блестяще, — подтвердила Кэролайн.

В ее голосе послышались стальные нотки, которые никто раньше не замечал. Такая твердость встревожила Мартина. Ему не нравилась подобная самоуверенность. Стоит женщине совершить несколько убийств, и она начинает думать, что ей позволено все.

— У нас нет времени для подготовки, — объяснил он. — Съемки будут проводиться завтра утром.

— Это ваша проблема, — бросила Кэролайн.

Мартин приподнял солнечные очки и потер глаза. Работать с женщинами всегда нелегко, а с женщинами-убийцами — просто невозможно. Раздался нерешительный, тихий голос Чета:

— Э-э, у меня появилась мысль о месте съемок. Что, если мы воспользуемся Колизеем? Вот он, прямо под нами.

Вертолет опустился пониже, и все принялись рассматривать массивный полуразрушенный овал.

— Я не знал, что он такой огромный, — произнес Коул.

— Мне нравится, — сказала Кэролайн.

— Ну конечно, это было бы великолепно, — согласился Мартин. — Но послушай, беби, чтобы организовать съемки в таком месте, нужно время, а его-то у нас и нет. Может быть, ты все-таки согласишься на фонтан Треви или сады Боргезе?

— Я убью его здесь. — Голос Кэролайн звучал непреклонно.

— Но для организации…

— Видишь ли, Мартин, — вмешался Чет, — я подумал, что тебе может понравиться это место, и потому осмелился заранее обо всем договориться. Понимаешь, так, на всякий случай.

— Вот как?

— Да, эта мысль пришла мне в голову вчера вечером. Я, конечно, не хотел делать такой шаг без твоего разрешения, но будить тебя не решился: в конце концов, этот план мог оказаться несбыточным. Ну, я позвонил в Рим и обо всем договорился. Поверь, Мартин, поступать так без твоего одобрения…

— Ну что ты, — произнес Мартин, хлопнув его по плечу. — Ты поступил совершенно правильно.

— Ты так думаешь? — озадаченно спросил Чет.

— Ну конечно, совершенно правильно. Кэролайн довольна, мы все тоже, так что давайте приниматься за работу. Поставим съемочные камеры и подумаем, как использовать танцовщиц ансамбля «Рой Белл», а также все остальное. Ну что, ребята, решено?

— Итак, я совершу убийство в Колизее! — На лице Кэролайн появилась блаженная улыбка. — Господи, наконец-то осуществится голубая девичья мечта.

— Обязательно осуществится, — кивнул Мартин. — Только нужно действовать как можно энергичнее, все установить и согласовать, отыскать этого Поллетти, сделать так, чтобы он появился в нужный момент…

— Это я беру на себя, — произнесла Кэролайн.

— Превосходно, — улыбнулся Мартин. — Однако и всем остальным тоже придется немало потрудиться. Эй, шофер, двигай побыстрее!

Вертолет начал снижаться по направлению к Виа Венето. Пассажиры откинулись на спинки, улыбающиеся и довольные. Мартин думал, что пришло время избавиться от Чета, пока Чет не избавился от него. Получение права на использование Колизея, причем без согласия продюсера, было слишком удачной мыслью.

Глава 7

Поллетти двигался в полной темноте. Кроме того, было совершенно тихо. Так тихо бывает в склепе — эта мысль казалась вполне естественной человеку в его положении. Он чувствовал себя одиноким, ощущал приближение смерти, был испуган, нервничал… и скучал одновременно. Поллетти жевал чуингам и нижнюю губу: увидеть его можно было только через инфраскоп. Согнув руки на уровне бедер, на расстоянии трех дюймов от тела, как предписывалось правилами, он осторожно продвигался вперед, в любой момент ожидая нападения.

Внезапно он уловил едва заметное движение позади и слева от себя. Поллетти стремительно повернулся, стараясь выйти из предполагаемой зоны обстрела. Это был оборонительный маневр номер три, первая часть. В то же время он ударил правой рукой по нагрудному карману, и специальная кобура выбросила ему в ладонь пистолет. Теперь он видел противника — коренастого хмурого мужчину, державшего в вытянутой руке «люгер». Поллетти бросился на землю и несколько раз выстрелил, завершив таким образом вторую часть оборонительного маневра номер один. Ему удалось выполнить все действия в удивительно короткое время. Он был радостно возбужден и испытывал чувство удовлетворения от отлично выполненной работы…

Фигура противника исчезла, и над головой вспыхнул свет. Поллетти лежал на пыльном полу гимнастического зала. Перед ним на табурете рядом с панелью управления сидел старик в грязном комбинезоне. Он скорчил недовольную мину и покачал головой.

— Ну что? — спросил Поллетти, вставая и отряхиваясь. — Как на этот раз? Ведь я ухлопал его, правда?

— Ты отреагировал, — ответил старик, — медленнее почти на десятую долю секунды.

— Я действительно пожертвовал скоростью, — пояснил Поллетти, — ради точности.

— Неужели? — ехидно поинтересовался старик.

— Да, — кивнул Поллетти. — Это мой принцип, профессор.

— В таком случае можешь плюнуть на свои принципы, — заявил профессор Сильвестре. — Ты промахнулся на 3,2 сантиметра.

— Но это очень близко, — заметил Поллетти.

— Недостаточно близко.

— А как мой оборонительный маневр номер три? — спросил Поллетти. — Мне показалось, что я исполнил его очень неплохо.

— Действительно неплохо, — согласился профессор, — причем именно так, как рассчитывал противник. Даже корова могла бы повернуться быстрее. Он убил тебя первый раз, когда ты поворачивался, и второй раз, когда ты приготовился к стрельбе лежа. Если бы это было не трехмерное объемное изображение противника, а настоящий Охотник, ты был бы дважды убит.

— Вы уверены в этом?

— Посмотри на показания приборов.

— Подумаешь, — пожал плечами Поллетти. — Это же не настоящая Охота.

— Разумеется, — саркастически промолвил профессор. — Когда решающий момент наступает на самом деле, человек действует еще медленнее. Ты помнишь, сколько раз выстрелил противник?

— Два, — тут же ответил Поллетти.

— Пять, — поправил его профессор.

— Неужели?

— Так говорят приборы. Я сам установил последовательность действий.

— Значит, меня сбило с толку эхо, — с горечью заметил Поллетти. — В таком помещении невозможно отличить выстрелы от эха.

Профессор Сильвестре поднял правую бровь так высоко, что она коснулась бы волос, если бы они у профессора были. Он потер небритый подбородок и встал с табурета. Профессор был невероятно мал ростом и походил на безобразного гнома. Даже его лучший друг — если бы он у него был — не мог бы считать Сильвестре привлекательным человеком.

У многих преподавателей техники защиты и нападения на теле имелись следы, говорившие о том, как они приобретали свой опыт. У профессора Сильвестре их было больше, чем у других. Его правая рука была сделана из нержавеющей стали; кроме того, профессор имел дюралюминиевый подбородок, пластмассовую левую щеку, а также серебряную пластинку в черепе и коленную чашечку из золота пятьдесят восьмой пробы. Ходили слухи, что и некоторые другие, не столь заметные части его тела были сделаны из заменителей.

Долгое время психологи придерживались мнения, что люди, утратившие значительную часть своих органов, склонны к цинизму. Сильвестре не был исключением.

— Как бы то ни было, — заключил Поллетти, — мне кажется, что я совершенствуюсь. Неужели вы не согласны со мной, профессор?

Профессор попытался поднять правую бровь, но обнаружил, что она уже поднята, тогда он опустил ее и закрыл левый глаз. Стало ясно, что профессор воздерживается от выражения своей точки зрения.

— А теперь, — деловито заявил он, — переходим к следующему экзамену.

Он нажал одну из кнопок на панели управления. В стене открылся люк, оттуда выскочил миниатюрный бар и остановился так резко, что полдюжины бокалов для шампанского попадали на пол и разбились. Поллетти вздрогнул.

— Я ведь просил механика, чтобы он смягчил остановку, — покачал головой профессор Сильвестре. — Сейчас никто не заботится о качестве работы. Итак, Поллетти, приступаем к следующему испытанию.

Он искусно смешал коктейль, наливая понемножку из разных безымянных бутылок, и подвинул стакан к Поллетти.

Тот осторожно понюхал жидкость, задумчиво нахмурился и произнес:

— Джин с ангостурой, немного соуса табаско.

Профессор молча смешал еще один коктейль и подал Поллетти.

— Водка с молоком и лимоном, — заявил Поллетти, — пара капель уксуса из эстрагона.

— Ты уверен?

— Совершенно.

— Тогда выпей.

Поллетти поднял стакан, взглянул на Сильвестре, еще раз понюхал и поставил стакан на стол.

— И правильно, — согласился профессор. — То, что тебе показалось запахом уксуса, было запахом мышьяка — его в коктейле солидная порция.

Поллетти смущенно улыбнулся, обнаружив, что переминается с ноги на ногу, как школьник, и сказал:

— У меня сегодня насморк. Разве можно надеяться…

Профессор взглядом заставил его замолчать, затем нажал кнопку на панели. Из стены выскочил диван и едва не снес стену. Оба сели.

После короткой, но многозначительной паузы Сильвестре произнес:

— Марчелло, до сих пор ты удачно избегал смерти.

— Разве это не относится к большинству людей? — быстро возразил Поллетти. — Я хочу сказать, что природа самой жизни случайна и необъяснима…

Профессора невозможно было отвлечь от выбранной темы.

— В первый раз тебе повезло — жребий оказался счастливым: ты стал Охотником, а в Жертвы компьютер выбрал слабоумного англичанина.

— Он был не слабоумным, — возразил Поллетти, — а рабом своих привычек.

— Неважно… Англичанин оказался легкой добычей, — продолжал Сильвестре, — мечтой любого Охотника. Затем ты стал Жертвой, а твоим Охотником был девятнадцатилетний юноша, страдавший от безответной любви. И снова убийство не составило для тебя особых трудностей; между прочим, по-моему, бедный мальчуган просто искал такой способ самоубийства, против которого не возражало бы общество.

— Ничего подобного, — ответил Поллетти. — Юноша оказался немного рассеянным.

— А когда ты стал Охотником в третий раз, в качестве Жертвы тебе попался этот нелепый немецкий барон, думавший только о лошадях.

— Действительно, справиться с ним было нетрудно, — признался Поллетти.

— Справиться со всеми было нетрудно! — воскликнул Сильвестре. — Неужели ты думаешь, что так будет продолжаться вечно? А теория вероятности? Просто тебе еще ни разу не попался хороший противник! Больше ты не сможешь одерживать победы, не используя умственные способности, быстроту реакции, интуицию, без тщательной подготовки.

— Послушайте, профессор, я не так уж плох. Смотрите, уже почти двадцать четыре часа, как я являюсь Жертвой в своей четвертой Охоте, и еще ничего не произошло.

— За тобой уже наверняка следят, — заметил Сильвестре. — Твой Охотник изучает тебя, манеру твоего поведения, выбирает наилучший момент для нанесения удара. А ты даже не подозреваешь об этом.

— Очень в этом сомневаюсь, — возразил Поллетти с чувством достоинства.

— Вот как? Он сомневается! Ну что ж, посмотрим, как ты справишься с опознанием.

Профессор Сильвестре снова нажал кнопку. В зале стало темно. Он нажал на другую кнопку. У противоположной стены возникли пять человеческих фигур. Четверо из них были подставные «ангелы», по терминологии Охоты, — многие выражения сохранились со времен легендарной Второй мировой войны. Один был убийцей, и Поллетти предстояло его опознать.

Поллетти внимательно посмотрел на фигуры. Они изображали полицейского, швейцарскую стюардессу, священника-иезуита, носильщика из отеля и иорданского араба. Они медленно подошли к дивану и исчезли.

Сильвестре включил свет.

— Ну? Кто из них был Охотником?

— Нельзя ли взглянуть еще раз? — попросил Поллетти.

Профессор отрицательно покачал головой.

— Я и так дал лишнюю секунду.

Марчелло потер подбородок, взъерошил волосы и нерешительно произнес:

— Араб показался мне каким-то подозрительным…

— Неправильно!

Сильвестре снова нажал кнопку, и у дальней стены возник иезуит, фигура которого в освещенном зале казалась прозрачной, но была хорошо видна.

— Взгляни, — сказал Сильвестре. — Иезуит, вне всякого сомнения, не тот, за кого пытается выдать себя. Буква «И», первая буква в названии его ордена, видна как на правой, так и на левой стороне груди. Ведь это сразу его выдает!

— Я никогда не обращал внимания на иезуитов, — пробормотал Поллетти, вставая и звеня монетами в кармане.

— Но в Риме они попадаются на каждом шагу! — воскликнул Сильвестре.

— Именно поэтому я никогда не обращал на них внимания.

— Как раз поэтому ты должен был замечать их! — В голосе Сильвестре звучало возмущение. — Фальшивая деталь в традиционной одежде — самый верный признак и сразу должна вызвать подозрение. — Он печально покачал головой. — Когда я принимал участие в Охоте, мы обращали на подобные вещи особое внимание. Ничто не ускользало от моего взгляда.

— Ничто, кроме банана со взрывчаткой, — подхватил Поллетти.

— Верно, — согласился профессор. — Этот парень из Нигерии узнал о моем пристрастии к тропическим фруктам.

— Насколько я помню, у вас были и некоторые другие ошибки, — уколол учителя Поллетти.

— А я и не скрываю, — голосом, полным достоинства, произнес Сильвестре. — Мне всегда не везло, поэтому теперь я стараюсь научить других избегать моих ошибок. У меня были весьма способные ученики. Боюсь, Марчелло, ты к ним не относишься.

— Пожалуй, — согласился Поллетти.

— Ты закончил полный курс обучения. Нельзя сказать, что у тебя начисто отсутствуют способности. Но какое-то глубоко засевшее безразличие, равнодушие мешает тебе вложить душу и сердце в самое благородное занятие человека — Охоту!

— Пожалуй, вы правы, — признался Поллетти. — Почему-то интерес к этому у меня быстро исчезает.

— Наверное, в твоем характере есть какой-то серьезный недостаток, — печально произнес профессор Сильвестре. — Какая судьба ждет тебя, мой мальчик?

— По-видимому, я умру, — заметил Поллетти.

— Да, пожалуй, — согласился Сильвестре. — Но тут возникает другой вопрос: как ты умрешь? Будет ли твоя смерть великолепной, как гибель камикадзе, или жалкой, как у загнанной в угол крысы?

— Не вижу особой разницы.

— Что ты! Между этими смертями колоссальная разница! — воскликнул профессор. — Раз уж ты не можешь хорошо убивать, сумей по крайней мере красиво умереть. В противном случае ты навлечешь позор на свою семью, друзей и на школу тактики жертв профессора Сильвестре. Никогда не забывай лозунг нашей школы: «Умирай не хуже, чем убиваешь!»

— Постараюсь запомнить. — Поллетти встал.

— Мой мальчик! — Сильвестре тоже поднялся и положил стальную руку на плечо Поллетти. — Твое кажущееся равнодушие — всего лишь прикрытие глубоко скрытого мазохизма. Ты должен бороться не только с Охотником, угрожающим твоей жизни, но и с более опасным врагом внутри себя.

— Постараюсь. — Поллетти попытался подавить зевоту. — Но сейчас я должен спешить, у меня назначена встреча…

— Конечно, конечно, — сказал профессор. — Однако нам следует решить небольшую проблему платы за обучение; этим можно заняться прямо сейчас. После сегодняшнего урока сумма составляет триста тысяч лир. Если ты можешь…

— В данный момент не могу, — поспешно ответил Поллетти, заметив, что рука профессора из нержавеющей стали находится всего в дюйме от его сонной артерии. — Но завтра утром, как только откроются банки, я заплачу все.

— Ты мог бы сейчас выписать мне чек, — предложил Сильвестре.

— К сожалению, у меня нет чековой книжки.

— К счастью, у меня есть.

— Мне очень жаль, но я не могу выписать чек сейчас, потому что деньги хранятся в банковском сейфе.

Сильвестре пристально посмотрел на упрямого ученика, пожал плечами и снял стальную руку с плеча Поллетти.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра? Честное слово?

— Честное слово, — подтвердил Поллетти.

— Закрепим наше джентльменское соглашение рукопожатием. — И профессор протянул свою стальную руку.

— Пожалуй, не стоит, — возразил Поллетти.

Профессор улыбнулся и протянул здоровую руку. Поллетти с чувством пожал ее. Внезапно Сильвестре отдернул руку и уставился на ладонь. На ней красовалась капля крови.

— Видите? — Марчелло показал крошечный блестящий шип, прикрепленный к ладони. — Как вы справедливо заметили — фальшивая деталь… Если бы этот шип был смазан ядом кураре…

Добродушно посмеиваясь, он направился к выходу.

Сильвестре сел и поднес к губам раненую руку. Он чувствовал себя несчастным. Этому Поллетти с его дурацкими выходками наверняка предстоит скорая встреча с кладбищем. Но, напомнил себе профессор, такая же судьба ожидает всех людей, тогда как его, профессора Сильвестре, отвезут скорее всего на свалку металлолома.

Глава 8

В бальном зале Борджиа римского «Хилтона» Кэролайн репетировала танец, который собиралась исполнить сразу после убийства Поллетти с танцовщицами ансамбля «Рой Белл». В зале царила полная тишина, изредка прерываемая возгласами вроде: «Я просила включить розовый направленный прожектор, а не яркий верхний свет! Неужели тебе это не ясно, тупой, ни на что не способный кретин?»

Мартин, Чет и Коул сидели в первом ряду спешно выстроенного зрительного зала, задумчиво теребя верхние губы. Они видели, что Кэролайн далеко не Павлова, но этого от нее и не требовалось. Недостаток способностей она компенсировала подлинным женским обаянием, которое прямо-таки обволакивало зрителей. Танцовщицы ансамбля искусно изображали различных женщин, тогда как Кэролайн не требовалось ничего изображать — она была Женщиной, обладающей каким-то особым магнетизмом. Иногда она казалась вампиром, иногда — валькирией. Ее стройное тело было не способно на неуклюжее движение или жест, а длинные светлые волосы ниспадали на плечи подобно золотому дождю.

— Как танцовщица она ничем не выделяется, — произнес Мартин, дергая себя за верхнюю губу, — зато какая женщина!

— Просто удивительно, — кивнул Чет. — Глядя на нее, видишь то вампира, то валькирию.

— Это верно, — поддакнул Коул, убрав пальцы от верхней губы. — А вы обратили внимание, что ее стройное тело кажется не способным на неуклюжее движение или жест и как ее длинные светлые волосы ниспадают на плечи подобно золотому дождю?

— Цыц! — проворчал Мартин, не переставая теребить верхнюю губу.

Он собирался произнести именно эти слова, и какой-то молокосос опередил его. Он решил уволить Коула вместе с Четом. Мартину не нравились умники.

Танец закончился. Слегка запыхавшись, Кэролайн сошла со сцены и опустилась в кресло рядом с Мартином.

— Ну? — спросила она. — Как?

Трое мужчин начали восторженно бормотать комплименты.

— В Колизее все готово к завтрашнему утру? — Кэролайн повернулась к Мартину.

— Абсолютно, — уверил ее Мартин. — Освещение, сцена, микрофоны с дистанционным управлением, пять кинокамер и две запасные. Есть даже специальный микрофон узконаправленного действия, чтобы записать предсмертный хрип Жертвы.

— Прекрасно. — Кэролайн на мгновение задумалась, и ее лицо, в танце походившее на лицо вампира или валькирии, стало лицом Дианы, безжалостной богини охоты. — А теперь давайте взглянем на фотографии этого Поллетти.

Мартин передал ей пачку цветных снимков, восемь на десять дюймов, сделанных несколько часов назад и уже проявленных, обработанных, увеличенных и доставленных сюда благодаря магической силе денег.

Кэролайн внимательно рассматривала фотографии.

— Сколько ему лет? — внезапно спросила она.

— Около сорока, — ответил Мартин.

— Под каким знаком он родился?

— Под знаком Близнецов, — тут же сказал Чет.

— Он хитер, — объявила Кэролайн. — Вот эти морщинки вокруг глаз…

— Мне кажется, он прищурился, когда наш человек начал фотографировать, — робко заметил Коул.

— Морщины есть морщины, — безапелляционно заявила Кэролайн. — Но мне нравятся его руки. Вы обратили внимание? Его пальцы расширяются на концах, кроме левого безымянного.

— Ты совершенно права, — согласился Мартин. — Раньше я как-то не заметил.

— Вы, наверное, не спрашивали мнения френолога?

— Господи, мисс Кэролайн, — произнес Коул, — у нас просто не было времени.

— Разве так уж важно, какие шишки у него на голове? — спросил Мартин. — От тебя требуется всего лишь убить этого парня.

— Мне хочется побольше знать о людях, которых я убиваю, — объяснила Кэролайн. — Это делает мою работу более увлекательной.

Мартин недовольно покачал головой. Ох уж эти женщины! Они все время пытаются притянуть чувства. Он решил уволить Кэролайн, как только займет должность Фортинбраса, но с легким чувством тревоги осознал, что после десятого убийства Кэролайн станет настолько влиятельной, что без труда сумеет настоять на увольнении его самого.

— Я понимаю тебя, — заметил Мартин, поспешно перенося недовольство девушкой на себя самого. — Действительно, интересно знать что-то о Жертве, и, если бы у нас была возможность получить заключение френолога относительно Поллетти, Чет, несомненно, придумал бы, как это сделать.

Кэролайн хотела ответить, по-видимому, что-то язвительное, но ее прервал металлический голос из небольшого монитора, стоявшего у ног Чета.

— Алло, алло, — донесся голос. — Это передвижная камера три, мы двигаемся примерно на юго-юго-запад и находимся в точке к западу от Виа Джулия. Вы слышите меня, центральный командный пункт, вы слышите меня?

— Да, мы слышим вас хорошо, — ответил Мартин.

Он ненавидел скучные формальности почти так же, как и неформальную фамильярность.

— Вижу объект на расстоянии примерно в тридцать семь и четыре десятых фута. Считаете ли вы необходимым, чтобы я приблизился на максимально близкое расстояние, или начинать действовать отсюда?

— Начинать действовать? — воскликнула Кэролайн. — Он что, не знает, кто Охотник?

— Он имеет в виду не стрельбу, — пояснил Мартин. — Он всего лишь спрашивает, вести ли ему телевизионную передачу с расстояния, на котором находится, или приблизиться. Я не выношу этих бывших командиров эсминцев, однако Фортинбрас берет их на работу целыми экипажами. — Он щелкнул переключателем на мониторе. — Сохраняйте позицию, передвижная камера три, и ни под каким видом — повторяю, ни в коем случае — не приближайтесь к объекту. Начинайте передачу с того места, на котором находитесь.

— Понятно, приступаю к исполнению, — послышался голос из монитора, такой решительный, что, казалось, все увидели, как ощетинились рыжие усы говорившего.

Серый экран монитора стал белым, затем красным с извилистыми зелеными и малиновыми полосами. Наконец экран прояснился, и на нем появились прелестная грустная девушка и трое усатых мужчин, голос диктора произнес по-итальянски: «А сегодня мы покажем очередной эпизод из странных запутанных жизней…»

— Эй, передвижная камера три, в чем дело? — крикнул Чет.

— Извините, сэр, — ответила третья камера. — Небольшая путаница при всенаправленном приеме.

— Вы считаете это оправданием? — грозно спросил Мартин.

— Никак нет, сэр. Просто объясняю. Приступаем, сэр.

Экран стал черным, затем снова ожил. Теперь на нем был отчетливо виден Марчелло Поллетти, который медленно брел по улице, опустив плечи.

— Налицо внешние признаки хронической депрессии, — тут же заметил Чет.

— Может быть, он просто устал, — высказала предположение Кэролайн, внимательно разглядывая Поллетти.

— Он кажется мне идеальной Жертвой, — произнес Коул с мальчишеским энтузиазмом.

— Идеальная Жертва — это мертвая Жертва, — холодно сказала Кэролайн. — Думаю, он просто лентяй.

— Это хорошо? — спросил молодой Коул с надеждой в голосе.

— Нет, плохо. Ленивые люди непредсказуемы. — Не отрываясь от экрана, она еще несколько секунд изучала Поллетти. — Но в нем есть что-то еще: не лень, не депрессия и не усталость. Он не пытается спрятаться или скрыться от слежки, как это делают большинство Жертв. Он идет по оживленной улице, представляя собой идеальную цель.

— Действительно странно, — согласился Мартин.

— Ты уверен, что он получил официальное уведомление?

— Сейчас проверю.

Мартин щелкнул пальцами. Чет нетерпеливо махнул рукой, Коул вскочил, бросился к ящику с оборудованием, принес телефонную трубку и подключил ее.

Мартин набрал телефон Министерства Охоты в Риме, некоторое время пытался преодолеть своим английским поток итальянских слов и наконец беспомощно повернулся к помощникам.

— Э-э, знаете, шеф, — сказал Чет, — я прошел курс гипнообучения итальянскому языку в течение одной ночи, полагая, что это может пригодиться. Так что, если хотите…

Мартин передал ему трубку. Заговорив на безупречном итальянском языке с флорентийским акцентом, Чет быстро выяснил, что В.27.38, Марчелло Поллетти действительно получил лично официальное уведомление о том, что в этой Охоте он является Жертвой.

— Странно, — недоумевающе произнес Мартин. — Определенно странно. Куда он идет?

— Входит в дом, — сказала Кэролайн. — Ты полагаешь, он станет весь день разгуливать по улицам, чтобы облегчить работу твоей съемочной группы?

Поллетти вошел в подъезд, и на экране монитора появилась закрытая дверь.

Мартин нажал кнопку на панели монитора.

— Все в порядке, камера три. Объект скрылся из виду, так что можете пока выключиться. Вы сумеете держать под наблюдением дом объекта на протяжении часа или двух, не вызывая подозрений?

— Так точно, — прохрипел голос из динамика на панели монитора. — Я действую с заднего сиденья «Фольксвагена». До сих пор, как мне кажется, никто даже не взглянул в мою сторону.

— Превосходно, — отозвался Мартин. — Назовите адрес дома… Хорошо, записал. Через час, максимум через два, мы вас сменим. Оставайтесь в машине; если заметите, что вызываете подозрение, немедленно уезжайте. Понятно?

— Так точно.

— Пока.

— Конец связи.

Мартин нажал кнопку на панели монитора и повернулся к Кэролайн.

— Ну что ж, милочка, мы нашли твоего парня и узнали, где он живет. Сейчас три часа тридцать четыре минуты и тридцать секунд дня. Тебе нужно привести его в Колизей к завтрашнему утру. Справишься? Это не самая простая работа в мире.

— Думаю, что справлюсь, — произнесла Кэролайн сладким голосом. — А ты как считаешь?

Мартин взглянул на нее, затем задумчиво потеребил верхнюю губу.

— Да, — кивнул он, — пожалуй, ты сможешь сделать это. Знаешь, Кэролайн, а ты здорово изменилась.

— Я тоже это заметила, — согласилась Кэролайн. — Может быть, это влияние Рима, или моего десятого убийства, или того и другого. Или чего-то еще. Я буду поддерживать с вами связь, мальчики.

Она повернулась и величественно вышла из бального зала Борджиа.

Глава 9

Квартира Марчелло Поллетти была яркой, шикарной… и временной, как и сам хозяин. Мебель была низкой, удобной, но не стильной, да и ценность ее была сомнительной. В квартире находились три внутренние лестницы: одна вела на террасу, другая в спальню, а третья почему-то упиралась в белую кирпичную стену. Это как нельзя лучше отражало характер хозяина квартиры.

Поллетти вытянулся на щегольской малиновой тахте. На груди у него сидела маленькая красно-синяя игрушечная обезьянка (на транзисторах, перезаряжающиеся батарейки, пятилетняя гарантия, можно мыть в ванне, доставляет удовольствие всей семье!). Он рассеянно почесывал ее за ухом, и механическая обезьянка вздрагивала от удовольствия и оживленно болтала. Потом Поллетти перестал почесывать обезьянку и принялся за глубокое дыхание, однако после трех циклов «вдох-выдох» бросил тренировку, потому что, как и от многих других вещей, от этого у него кружилась голова и начинало подташнивать. К тому же он знал, что должен радоваться тому, что вообще еще дышит. В его ситуации глубокое дыхание было проявлением излишней самонадеянности, поскольку должно было основываться на том, что у Поллетти сколько угодно времени для дыхания.

По лицу Поллетти пробежала легкая улыбка: он придумал афоризм.

У противоположной стены на кронштейне, вделанном в стену, стоял телевизор. Рядом находился низкий кофейный столик, где лежали шесть книг, газета, пятнадцать комиксов, бутылка виски, револьвер «смит-энд-вессон» с алюминиевым корпусом — модель ХСВ-З, известная под названием «Мститель», — заряженный, но без бойка. (Поллетти уже давно собирался заняться его ремонтом.) Здесь же валялся хитроумный небольшой крупнокалиберный пистолет, однозарядный, длиной всего 1,2 дюйма, исключительно удобный, отличавшийся точным боем на расстоянии, не превышающем трех футов. Рядом с ним лежали еще два пистолета сомнительного происхождения и не менее сомнительной практической ценности. На угол стола был повешен пуленепробиваемый жилет, самая последняя модель, изготовленная два года назад фирмой «Хайтри и Оулди» (производитель пуленепробиваемых жилетов, поставщик двора Ее Величества Королевы). Жилет весил двадцать фунтов и защищал от любой пули, за исключением новых «Супер Пенитрекс 9 мм. Магнум», выпущенных в прошлом году компанией «Маршлэндс оф Фиддлерс Корт» (производитель боеприпасов, поставщик двора Его Величества Короля). Патронами «Супер Пенитрекс» пользовались теперь все Охотники.

Рядом с жилетом валялись три смятые пачки из-под сигарет и пачка «Рэджиз», где еще были сигареты. На самом краю стола стояла недопитая чашка кофе.

В заданное время таймер включил телевизор. Начиналась программа «Международный час Охоты», которую нужно было обязательно смотреть, чтобы знать, кто убивает, кого и как.

Сегодняшняя передача велась из Далласа, штат Техас. В этом городе проживает больше «охотничьих птиц», как их любовно называют, на душу населения, чем в любом другом мегаполисе мира. По этой причине Даллас слывет раем для убийц и является чем-то вроде Мекки для любителей насилия.

Диктором был приветливый молодой американец. Его манеру говорить, сочетавшую в себе естественное дружелюбие и непринужденную фамильярность, трудно копировать и легко невзлюбить.

«Привет, ребята, — произнес он. — Я особенно рад приветствовать всех агрессивных мальчишек и девчонок, которые станут в будущем Охотниками и Жертвами. Вам, ребята, мне хочется сообщить нечто особенное. Я не буду читать нравоучения, а просто напомню вам, мальчишки и девчонки, что с моральной точки зрения не следует убивать своих родителей, даже если вам кажется, что у вас для этого есть веские причины. Кроме того, это преследуется законом. Так что, ребята, серьезно, не делайте этого. Пойдите лучше к своему преподавателю физкультуры, и он устроит для вас схватку с кем-нибудь вашего роста и веса, с использованием дубинок, кастетов или булав, в зависимости от вашего возраста и успехов в учебе. Я знаю, что это еще не всерьез, понимаю, что многие из вас думают, будто несколько сломанных костей и сотрясение мозга — для молокососов. Однако, поверьте мне, это все-таки настоящий спорт, он поможет вам вырасти крепкими и сильными, развить рефлексы и снимет излишнюю агрессивность. Я знаю, многие из вас, ребята, придерживаются точки зрения, что лишь пистолет или граната — настоящее оружие. Такие мысли возникают у тех, кто никогда не пользовался чем-то другим. Позвольте напомнить вам, что древние гладиаторы в Риме дрались кастетами, а ведь их никто не считал маменькиными сыночками. В Средние века рыцари умели драться на булавах, и вряд ли кто-нибудь смеялся над ними. Так что, ребята, попробуйте, а? Вдруг вам это понравится».

— Как бы мне хотелось снова стать ребенком, — пробормотал Поллетти.

— Ты и есть ребенок, — раздался замогильный голос откуда-то сверху.

Поллетти не оглянулся: он знал — это Ольга. Она тихо спускалась по лестнице.

«А теперь последние новости и сообщения из мира Охоты, — раздавался голос диктора. — В Индии возрождается древний культ удушения. Это официально подтверждено Министерством иностранных дел в Дели. Представитель правительства заявил сегодня…»

— Марчелло, — произнесла Ольга.

Поллетти нетерпеливо махнул рукой. На экране появились виды Бомбея.

«…что практиковавшееся на протяжении многих веков удушение с помощью шелкового или в крайнем случае хлопчатобумажного шарфа…»

— Марчелло, — повторила Ольга, — я хочу попросить прощения.

Она стояла на середине лестницы, тяжело опираясь на перила.

«…является одной из немногих форм убийства, доступных для представителей всех слоев общества и не нарушающих заповедь, недвусмысленно запрещающую проливать кровь. Такая заповедь существует почти во всех крупнейших религиях мира. Различные буддистские секты в Бирме и на Цейлоне проявили интерес к этой концепции, тогда как представитель советского правительства, выступая в Кремле, охарактеризовал ее как — цитирую — „сущую казуистику“. Эта точка зрения, однако, вызвала протест правительства Китайской Народной Республики. Его представитель назвал, по сообщению Телеграфного агентства Нового Китая, удушающий шарф (или шейный воротник „тсингтао“) настоящим народным оружием, и потому…»

— Марчелло!

Поллетти нехотя повернул голову. Ольга стояла на нижней ступеньке лестницы. Ее распущенные черные волосы ниспадали на плечи и напоминали змей на голове Медузы Горгоны; губы, накрашенные малиновой помадой, имели прямоугольную форму, как диктовала новая мода, а огромные черные глаза казались безжизненными и тусклыми, как у волка, раненного в живот.

— Марчелло, — произнесла она, — ты можешь простить меня?

— Разумеется, — быстро ответил Поллетти и снова повернулся к телевизору.

«…Недавно избранный президент Бразилии Гильберт открыл второй этап Мировых Олимпийских игр торжественным заявлением. Обращаясь к миллионам зрителей, собравшимся на Центральном стадионе Рио, он сказал, что подлинный эмоциональный катарсис, должным образом направляемый в процессе Охоты, еще недоступен всем, тогда как олимпийские состязания гладиаторов, представляющие собой наиболее чистую и мощную форму вторичного эмоционального катарсиса, доступны многим. Далее он заявил, что присутствие на Играх является долгом каждого гражданина, искренне желающего не допустить массовой гибели людей, как во время войн прошлого. Вежливые аплодисменты были ответом на его выступление. Первая схватка сегодня проходила между Антонио Абруцци, трехкратным чемпионом Европы в боях своеобразного стиля на боевых топорах, и известным финским бойцом-левшой Аэзиром Дрнги, одержавшим победу в прошлогодних полуфинальных боях североевропейской зоны. Все указывало на то, что приближается сенсация…»

— Я была вынуждена так поступить, — сказала Ольга. Ее колени вдруг начали подгибаться, а рука, стискивавшая перила, побелела от напряжения. — Извини меня, Марчелло, я так виновата перед тобой.

Правая рука Ольги соскользнула с перил, а из левой выпал коричневый флакончик, в содержании которого не приходилось сомневаться. Поллетти сразу узнал его: там Ольга хранила снотворное — точнее, раньше хранила, потому что сейчас в нем не было пробки, и пустая коричневая бутылочка покатилась по полу.

Стало ясно, что бог сна Морфей вступил в смертоносный союз со своим братом Танатосом, демоном смерти.

— Я приняла большую дозу снотворного, — произнесла Ольга, чтобы избежать ненужных вопросов. — Думаю… думаю…

Несчастная замолчала и безвольно опустилась на темно-серый ковер.

«…тогда как в схватках на палашах Николай Гроупопополис из Греции добился решительной победы, нанеся смертельный удар снизу вверх претенденту на победу Эдуарду Комт-Куше из Франции, смелому, но явно уступающему ему в мастерстве. В соревнованиях по удушению в среднем весе неожиданную победу одержал Ким Сил Кул из республики Центральная Корея».

— Извини меня, — виновато произнес Поллетти, отворачиваясь от экрана. — Ты сказала, что не можешь уснуть?

«В группе В классической борьбы с применением двойных стилетов была объявлена ничья между Хуанито Ривера из Оаксака, Мексика, и Джулио Карерри из Палермо, Сицилия, тогда как…»

— Я сказала, — произнесла Ольга слабым, но отчетливым голосом, — что приняла большую дозу снотворного.

«…В соревнованиях по метанию гранат, средний вес, Майкл Борнштейн из Омахи, Небраска, несмотря на растяжение мышц плеча, взорвал своего соперника…»

— Я не раскаиваюсь, — продолжала Ольга. — Это ты, Марчелло, довел меня до этого своим равнодушием, и ты, если в твоей бесчувственной душе сохранились остатки совести, будешь испытывать мучения худшие, чем те, что я испытываю сейчас, и когда-нибудь поймешь, что бездействие является искаженной формой действия, а отсутствие внимания — это своего рода внимание, и когда наступит этот день…

— Ольга, — перебил ее Поллетти.

— Да? — спросила она; ее голос был едва слышен на фоне дыхания Чейн-Стокса.

— Извини меня, но я забыл получить в аптеке твое снотворное по рецепту.

Ольга грациозно встала с пола, взяла сигарету со столика и закурила. Она глубоко затянулась, выпустила к потолку облако дыма и спросила:

— Марчелло, почему ты все время забываешь выполнять мои просьбы? Вчера ты проходил мимо аптеки.

Поллетти наморщил лоб. Он всегда восхищался способностью Ольги выходить из самой неловкой ситуации без малейшего смущения.

«…а в соревнованиях специальных бронированных автомобилей „Астон-Мартин Вулкан-5“ первым добился исключительно точного и поразительно удачного попадания в фаворита состязаний „Мерседес-Бенц Мертвая Голова-32“».

Ольга подошла к вазе с искусственными розами и несколькими легкими умелыми движениями создала отвратительную композицию из цветов. Она почти все делала с блеском, несмотря на то, что делала почти все не так, как следует.

— Марчелло, — ее голос звучал игриво и небрежно, как всякий раз, когда Ольга начинала говорить о самых серьезных проблемах, — почему бы нам не пожениться? Это было бы так хорошо, честное слово, Марчелло, очень хорошо.

— Я женат, — ответил Поллетти.

— Но если бы ты не был женат?

— Тогда мы смогли бы рассмотреть этот вопрос с более реалистической точки зрения, — заметил Поллетти с осторожностью, приобретенной за двенадцать лет, прожитых с одной и той же любовницей.

Ольга печально улыбнулась и стала подниматься по лестнице, ведущей на террасу. На верхних ступенях она остановилась.

— У меня создалось впечатление, что ты больше не женат. Ведь ты уже получил извещение о расторжении брака, правда, Марчелло?

— К сожалению, не получил, — ответил Поллетти серьезным, честным и мужественным тоном, к которому прибегал, когда требовалось очень правдоподобно солгать. — В таких вещах нельзя торопить власти. Да и вообще брак могут не расторгнуть.

— Но его уже расторгли! Признайся.

Марчелло отвернулся и принялся играть со своей маленькой электронной обезьянкой. Она напоминала ему его самого. На телевизионном экране демонстрировали третий круг состязаний на выбывание в групповых рукопашных схватках: по шесть человек с рапирами и в кожаных доспехах с каждой стороны. Испанцы, по-видимому, одерживали верх над немцами.

Ольга поднялась еще на одну ступеньку и подошла к тяжелой терракотовой вазе, которую поставила здесь накануне. Вид этой вазы и лежавшего на тахте Поллетти почему-то привел ее в ярость.

— Скотина! Свинья! Буйвол! — закричала она, схватила вазу и швырнула вниз.

Поллетти даже не пошевелился. Ваза пролетела в дюйме-двух от его головы и разбилась. Бедняжка всегда промахивалась. Ей не везло: с попаданием в цель, с преданной любовью, мужьями, свиданиями, встречами со своим психоаналитиком — ей не везло всегда. Доктор Хоффгауэр сказал ей, что она является ярко выраженной мазохисткой, пытающейся компенсировать стремление к самоуничтожению псевдоспонтанными садистскими действиями, которые, разумеется, никогда не осуществляются благодаря ее явно выраженной жажде смерти. Это очень плохо. Однако, напомнил доктор, Поллетти находится в еще худшем положении, поскольку его жажда смерти не смягчается, по-видимому, импульсами садизма, помогающими удержать ее в разумных рамках.

«Международный час Охоты» закончился, и таймер выключил телевизор. Поллетти, спокойный обладатель ничем не ограниченной гипотетической жажды смерти, встал, смахнул с головы терракотовую пыль и пошел к двери.

— Куда ты собрался? — строго спросила Ольга.

— Подышу свежим воздухом, — ответил Поллетти.

— Тогда возьми меня с собой.

— Не могу. Я иду в клуб Охотников. Туда пускают только зарегистрированных Охотников или Жертв.

— Туда можно заходить всем!

— Только не в зал номер один, он лишь для членов клуба, — возразил Поллетти, — а я направляюсь именно туда.

— Но ведь ты только что заявил, что хочешь подышать свежим воздухом.

— Совершенно верно. После того, как подышу свежим воздухом, я пойду в клуб.

— Свинья! — крикнула Ольга.

— Чао! — ответил Поллетти и вышел на улицу.

Глава 10

— Передвижная камера один вызывает Центральную. Вы слышите меня, Центральная, вы слышите меня? Прием.

— Слышу вас хорошо, — ответил Мартин.

Это он был Центральной. Едва ли не первое, что они сделали после прибытия в Рим, — организовали командный пункт. Ему всегда хотелось этого — иметь командный пункт, в котором он будет главным под кодовым наименованием «Центральная». И вот он осуществил свою мечту: в его распоряжении находилось радио— и телевизионное оборудование стоимостью в четверть миллиона долларов, размещенное в углу бального зала Борджиа. Он сидел среди этого оборудования с микрофоном в одной руке и сигаретой в другой, с наушниками на голове и был очень доволен.

— Докладывает передвижная камера два. Но мне не о чем докладывать.

— Тогда продолжайте действовать, как раньше, — строго распорядился Мартин.

Танцовщицы ансамбля «Рой Белл», закончив очередную репетицию, отдыхали на сцене, пили черный кофе и обсуждали различные способы предохранения ногтей от трещин. Кэролайн читала книгу об уходе за коккер-спаниелями. Положив книгу, она подошла к командному посту Мартина.

— Передвижная камера три включается.

— Вы хотите сказать: докладывает, — поправил Мартин.

— Извините. Передвижная камера три докладывает о том, что докладывать не о чем.

— Понятно, — коротко бросил Мартин, затягиваясь сигаретой и вытирая лоб.

Наушники немилосердно жали ему уши, но он не собирался снимать их из-за такой мелочи. Ерунда, Мартин знал, что другим приходилось выдерживать кое-что похуже.

— Докладывает передвижная камера четыре. Послушай, Мартин, как относительно…

— Не Мартин, — перебил Мартин. — Мой позывной «Центральная».

Он раздраженно покачал головой. Это был Чет. По-видимому, он недоволен, что ему приходится работать в качестве наблюдателя, к тому же четвертого. Но это было необходимо, иногда такое в жизни случается. К тому же Чет не должен был пользоваться преимуществами их двенадцатилетней дружбы и фамильярно обращаться к нему по имени, особенно после того, как Мартин разъяснил всем необходимость использования позывных в подобной операции.

— Докладывайте, передвижная четыре! — рявкнул Мартин.

— Не о чем докладывать, Центральная, — сообщил Чет. — Передвижная камера четыре просит разрешения сделать перерыв на обед.

— В разрешении отказано, — твердо заявил Мартин.

— Но послушайте, Центральная, у меня не было времени даже на завтрак…

— А вот чтобы арендовать Колизей, время нашлось, — заметил Мартин.

— Послушай, я ведь уже все объяснил. Я не собирался…

— В просьбе отказано! — завопил Мартин. И более спокойным голосом добавил: — Я чувствую, что сейчас должно что-то произойти. В такой обстановке отпустить вас на обеденный перерыв не могу, передвижная четыре, никак не могу.

— Ну хорошо, — ответил Чет, или передвижная четыре. — Буду вести наблюдения до тех пор, пока не поступят иные указания. Связи конец. То есть, я хочу сказать, конец связи.

Мартин судорожно сжал микрофон. Господи, как он ненавидел легкомыслие, разболтанность, фамильярность, неповиновение и все такое! До сегодняшнего дня он не задумывался над этим, но теперь, когда он возглавил доверенную ему операцию, положение изменилось. Он даже немного сочувствовал мистеру Фортинбрасу.

— Смотри-ка, сколько здесь всякого оборудования, — произнесла Кэролайн голосом, в котором полностью отсутствовал интерес.

— Это только самое необходимое, — пояснил Мартин. — Нельзя руководить такой крупной операцией с помощью двух консервных банок и куска бечевки.

Он попытался мужественно затянуться сигаретой, но обнаружил, что раздавил ее, когда стиснул микрофон. Он достал другую сигарету, закурил и мужественно затянулся.

— Что это за прибор слева? — спросила Кэролайн.

Мартин не имел ни малейшего представления, но сразу же ответил:

— Это многофазовый реостат переменной нагрузки.

— Вот как? — произнесла Кэролайн. — Он играет важную роль?

Мартин широко улыбнулся, и на его лице появилась мужественная улыбка.

— Важную? Да вся эта панель, собранная на скорую руку, разлетится на части без многофазового реостата. Так что я действительно назвал бы его важной частью всей системы.

— А почему панель может разлететься на части? — не унималась Кэролайн.

— Главным образом из-за непостоянства фактора резонанса линейного напряжения, — объяснил Мартин. — Вообще-то здесь имеет место очень интересное физическое явление. Если интересно, я мог бы объяснить подробнее.

— Не стоит, — сказала Кэролайн.

Мартин кивнул. Иногда ему казалось, что он может покорить весь мир.

— Говорит передвижная камера один! — послышался вопль в наушниках. — Объект выходит из дома! Повторяю, объект…

— Не повторяйте, я понял, — произнес Мартин. — И не кричите так в микрофон, а то я оглохну.

— Извините, Центральная. Просто после стольких часов ожидания я взвинчен до предела.

— Ну хорошо, хватит. Другие группы заметили его?

— Докладывает передвижная камера четыре. Я вижу его.

— Докладывает передвижная камера три. Объект нами не замечен.

— Передвижная камера два: то же самое.

— Что значит «то же самое»?! — рявкнул Мартин.

— То же, что у передвижной камеры три. То есть я тоже не вижу объекта.

— Все в порядке, — вздохнул Мартин. — Камеры два и три, оставайтесь на месте. Передвижная камера один, вам нужно…

— Вызывает Си Кью, вызывает Си Кью, — послышался в наушниках Мартина четкий, ясный голос.

Мартин никогда не слышал этого голоса, очень удивился и тут же заподозрил шпионаж или контрразведку.

— В чем дело? — ответил он быстро.

— Привет, — послышался голос. — Это станция 32ZOZ4321, зовут меня Боб, мне тринадцать лет, я веду передачу по любительскому каналу из Веллингтона, Новая Зеландия, с помощью реконструированного передатчика «Хаммарлунд ЗВВС21», работающего через восьмидесятифутовую антенну типа «Аркейн» с механическим приводом, снабженную устройством Дормейстера, использующим принцип узкого луча, отражающегося от слоев стратосферы. Я буду рад вести радиопереговоры со всеми коллегами-радиолюбителями, хотя особенно интересуюсь радиолюбителями из Бухары, Каира и Мукдена, с которыми хочу обменяться позывными и вообще поболтать. Как слышите меня? За последнее время у меня возникли трудности с устройством Дор-мейстера, но мне кажется, что причиной являются возмущения на Солнце. Прием.

— Немедленно покиньте эту частоту! — разъяренно заорал Мартин.

— У меня не меньше прав на радиосвязь, чем у вас, — с достоинством ответил 32ZOZ4321.

— Вы влезли на специально выделенную коммерческую частоту, — заявил Мартин, — и глушите меня в критически важный момент. Прием.

Наступила короткая пауза.

— Извините, мистер, вы правы! Мой ЗВВС21 — отличный передатчик, но иногда уходит с установленной частоты. Это объясняется главным образом тем, что я не мог позволить себе приобрести настоящие детали. Прошу прощения, мистер, вы уж извините меня. Прием.

— Ничего страшного, я сам когда-то был мальчишкой. А теперь, пожалуйста, покиньте мою частоту. Прием.

— Ухожу с вашей частоты. Извините, мистер, надеюсь, вы не станете никуда сообщать об этом недоразумении. Прием.

— Не буду, если вы сейчас же уйдете с этой частоты. Прием.

— Ухожу, мистер. Большое спасибо. Скажите, как было меня слышно? Прием.

— Слышно было отлично. Конец связи, — ответил Мартин.

— Спасибо, сэр. Конец связи.

— Конец связи, — повторил Мартин.

— Конец связи, — тут же отозвалась первая передвижная камера.

— Нет, не с вами! — воскликнул Мартин.

— Но вы сказали…

— Не имеет значения, что я сказал. Как там с объектом?

— Вижу его, — сообщила первая передвижная камера. — Он идет по Виа Кавур… подошел к ее пересечению с Виа дей Фори Империали… остановился… Черт побери! Его загородил от меня автобус.

— Докладывает передвижная камера четыре, — заговорил Чет. — Вижу его. Он все еще стоит на углу. Руки в карманах, и плечи опущены. Он смотрит вверх, очень пристально…

— На что? — выкрикнул Мартин.

— На облако, — сообщила передвижная камера четыре. — Больше на небе ничего нет.

— С чего бы это ему смотреть на облако? — спросил Мартин у Кэролайн.

— Может быть, ему нравятся облака, — пожала плечами Кэролайн.

— Докладывает передвижная камера три. Я вижу его, Центральная! Объект идет по улице с неразборчивым названием в направлении на северо-северо-восток, пересекает Форум Траяна, который был спроектирован Аполлодорусом из Дамаска и отлично сохранился после тысячи восьмисот лет различных злоключений.

— Передавайте мне только те сведения, которые относятся к делу, передвижная камера три, — потребовал Мартин. — Но мне нравится ваше рвение.

— Докладывает передвижная камера три. Вижу его! Эта улица с неразборчивым названием — Виа Куаттро Новембре. Объект остановился приблизительно в тридцати семи ярдах от Санта Мария ди Лорето.

— Принято, — сказал Мартин.

Быстро повернувшись к огромной настенной карте Рима и окрестностей, он провел жирную черную линию, отметив маршрут Поллетти, и пунктиром красного цвета набросал возможные направления его движения.

— Докладывает передвижная камера один. Вижу объект. Он все еще стоит на месте.

— Что он делает? — спросил Мартин.

— Мне кажется, чешет нос.

— Надеюсь, вы уверены в достоверности своих докладов, — зловещим голосом произнес Мартин.

— Передвижная камера два докладывает. Мы подтверждаем сведения передвижной камеры один. Объект, видимый через бинокль фирмы «Цейсс» 8x50, установленный на треноге, действительно почесывает нос… Дополнительные данные: объект только что прекратил указанное действие.

— Докладывает передвижная камера два. Объект снова двигается в направлении к северу по Виа Пессина к перекрестку с Виа Сальваторе Томмаси.

Мартин снова повернулся к карте, сердито посмотрел на нее, прищурился и вернулся к микрофону.

— Не могу обнаружить на карте этих улиц, передвижная камера два. Сообщите названия еще раз.

— Слушаюсь. Объект идет… Извините, Центральная, кто-то положил передо мной не ту карту. Улицы, которые я называл, находятся в Неаполе. Не могу представить, как это могло случиться…

— Успокойтесь, — произнес Мартин. — Сейчас не время для паники. Кто-нибудь видит его?

— Си Кью, Си Кью, вызывает Си Кью, это 32ZOZ4321…

— Вы снова сбились со своей частоты! — завопил Мартин.

— Прошу прощения, — произнес 32ZOZ4321.— Конец связи.

— Докладывает передвижная камера четыре. Он свернул на Виа Бабуина.

— Как он мог попасть туда? — спросил Мартин, посмотрев на карту. — У него что, крылья или еще что-то?

— Вношу поправку. Я имел в виду Виа Барберини.

— Принято. Но как он попал в тот район?

— Докладывает передвижная камера один. Объект подвез маленький толстый лысый мужчина, сидевший за рулем синего автомобиля марки «Альфа-Ромео», модель XXV-1, с открывающимся верхом, тройными хромированными выхлопными трубами и турбонаддувом Моррисона — Чалмерса. Объект и маленький толстый лысый мужчина казались друзьями или по крайней мере знакомыми. Они подъехали к площади Испании, где объект вышел из машины.

— Иногда они двигаются очень быстро, — пробормотал себе под нос Мартин, помечая на карте новые координаты объекта.

— А что после этого делал маленький толстый лысый мужчина? — произнес он в микрофон.

— Он уехал в направлении Виа Венето.

— Кто-нибудь следит сейчас за объектом?

— Докладывает передвижная камера два. Я вижу его. В данный момент он стоит прямо перед или, точнее, слегка слева от здания «Американ Экспресс».

— Что он делает?

— Смотрит на плакат в витрине. Плакат представляет собой рекламу туристической поездки в Грецию, конкретно: Афины, Пирей, Гидра, Корфу, Лесбос, Крит…

— Греция! — простонал Мартин. — Он не имеет права так меня подвести. Я ничего там не подготовил. Нам придется…

— Докладывает передвижная камера четыре. Объект двигается вновь. Он прошел несколько ярдов и сидит теперь на ступеньках Испанской лестницы.

— Вы уверены в этом? — быстро спросил Мартин.

— Абсолютно. Он сидит на седьмой снизу ступеньке и с подчеркнутым вниманием смотрит на двух блондинок, расположившихся соответственно на пятой и четвертой ступеньках.

— Он хитрее, чем кажется с первого взгляда, — произнес Мартин. — Теперь никто не ходит к Испанской лестнице. Неужели он пытается…

— Докладывает передвижная камера три! Объект встал и пересекает площадь Испании… Я потерял его из виду. Нет, вот он. Теперь объект на Виа Маргумма, прошел примерно половину квартала, остановился и вошел в здание.

— Что за здание?! — крикнул Мартин.

— Клуб Охотников, — сообщила третья камера. — Нужно ли мне следовать за ним?

Кэролайн следила за поисками, глядя на экран монитора. Теперь она взяла микрофон из рук Мартина и скомандовала:

— Всем передвижным камерам оставаться на местах! Я сама найду его в клубе Охотников.

— По-твоему, это правильный шаг? — спросил ее Мартин.

— Может быть, и нет, — заметила Кэролайн, — зато интересный.

— Послушай, беби, этот парень вооружен и опасен.

— И очень привлекателен, — добавила Кэролайн. — Я хочу лично посмотреть, что представляет собой этот Поллетти.

— Мистеру Фортинбрасу это может не понравиться, — сказал Мартин.

— Мистеру Фортинбрасу не нужно никого убивать, — бросила Кэролайн. — А мне придется.

Ответить на такое замечание было нечего. Когда Кэролайн вышла из зала, Мартин пожал плечами. Затем он мужественно усмехнулся и устало откинулся на спинку вращающегося кресла. Ему приходится иметь дело с примадоннами и неумелыми сотрудниками — людьми, которым не по силам выбраться из бумажного мешка, не говоря уж о том, чтобы решать сложные задачи. Он должен сам заботиться обо всем. И что получает в награду? Ничего! Совершенно ничего, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы.

— Всем передвижным группам! — передал Мартин. — Приступайте к выполнению плана «Изи Бейкер», повторяю, плана «Изи Бейкер». Конец связи.

Он встал и пошел прочь от передатчика, все еще мужественно улыбаясь. Потухшая сигарета свисала из угла его рта.

Танцовщицы ансамбля «Рой Белл» давно уехали, и огромный бальный зал был пуст. Передатчик тихо жужжал, затем что-то щелкнуло. Прошло несколько секунд, и из приемника послышался голос:

— Говорит 32ZOZ4321, вызываю Си Кью. Меня зовут Боб. Слышит меня кто-нибудь?

В огромном зале царила тишина, в нем никого не было.

Глава 11

Римский клуб Охотников размещался в изящном здании неовенецианского стиля. Поллетти вошел, миновал холл и поднялся на лифте на третий этаж. Здесь он подошел к двери, на которой висела табличка: «Вход только членам клуба (мужчинам)». Это было одно из немногих мест в Риме, где мужчина мог сбросить напряжение, покурить, почитать газеты, поговорить, обсудить различные проблемы Охоты и даже выспаться, будучи уверенным, что в помещение неожиданно не ворвется его жена. Более того, мужчина всегда мог заявить, что провел время здесь, — неважно, где он находился на самом деле. В помещении не было телефонов, а лояльность члены клуба считали величайшей из добродетелей.

Охотники-женщины постоянно жаловались на это стремление мужчин к уединению и обособленности, поэтому клуб выделил и для них собственное помещение на первом этаже, на двери которого красовалась надпись: «Вход только членам клуба (женщинам)». Это их не удовлетворило вообще-то, но, как однажды заметил Вольтер, что может удовлетворить женщину?

Поллетти опустился в удобное кресло и ответил на приветствия шести-семи друзей. Их интересовало, как происходит Охота, и Поллетти совершенно откровенно ответил, что не имеет ни малейшего представления.

— Это плохо, — констатировал Витторио ди Люкка, седой миланец, на счету которого было восемь убийств.

— Может быть, — ответил Поллетти и добавил: — Но я все-таки еще жив.

— Действительно, — согласился Карло Савицци, толстый молодой мужчина, который учился с Поллетти в школе. — Но это вряд ли твоя заслуга, правда?

— Пожалуй, ты прав, — сказал Поллетти. — Однако едва ли я могу что-нибудь предпринять.

— Ты много чего можешь сделать, — заявил здоровенный широкоплечий старик с поседевшими черными волосами и лицом, напоминавшим плохо выдубленную кожу.

Поллетти и остальные замолчали. Этот старик был Джулио Помбелло — единственный, сумевший достичь цифры «десять» Охотник, которым мог сейчас похвастаться Рим. К Охотнику, убившему десять соперников, следовало относиться с уважением, даже если он нес чепуху, что обычно и делал старый Помбелло.

— Прежде всего нужно организовать оборону, — произнес Помбелло, взмахнув правой рукой, словно защищаясь. — Существует немало схем надежной обороны, равно как и много отличных тактических схем их преодоления Охотниками. Разумеется, главным является правильный выбор; Жертва не должна прибегать к тактике Охотника, равно как и Охотник допустит ошибку, полагаясь на оборону. Вы считаете это правильным или я ошибся в оценке ситуации?

Раздался шепот, выражавший единодушное мнение, что слова маэстро (Помбелло нравилось, когда его так называли) верны и удивительно точно соответствуют действительности. Но в глубине души у каждого появилось страстное желание, чтобы Помбелло лишился дара речи или был немедленно вызван по телефону, к примеру, на Корсику.

— Таким образом, мы разложили проблему на составные элементы, — продолжал маэстро. — Вот ты, Поллетти, Жертва, поэтому нуждаешься в защите. Нет ничего проще. Нам остается решить, какие из наиболее надежных методов защиты лучше всего использовать в твоем случае.

— Вообще-то я не слишком стремлюсь к защите, — заметил Поллетти. — Да и о нападении как-то не очень задумывался, — добавил он, помолчав.

Маэстро привычно не обратил ни малейшего внимания на его слова, поскольку всегда игнорировал высказывания собеседников.

— Лучше всего, — заявил он, — если ты возьмешь на вооружение метод глубинной последовательности концентрических полей Хартмана.

Присутствующие одобрительно закивали. Старый Помбелло действительно неплохо разбирался в Охоте и имел в этом деле глубокие познания.

— Что-то не припомню такого метода, — возразил Поллетти.

— В нем нет ничего сложного, и разобраться в этом методе очень просто, — произнес маэстро. — Сначала выбираешь большую деревню или, может быть, город. Следует предварительно убедиться, что ни твой Охотник, ни его родственники не живут там, в противном случае оборона утрачивает свою эффективность. Но отыскать нужный город не так уж сложно.

— Это верно, — вмешался Витторио. — Как раз на прошлой неделе я читал…

— Отыскав такой город, — невозмутимо продолжал маэстро, — ты селишься там и живешь в течение недели или месяца, пока твой Охотник не узнает, где ты находишься. И как только он решает нанести удар, ты убиваешь его. Проще некуда.

Все дружно закивали в знак согласия.

— А что, если Охотник найдет меня первым, или сумеет подкрасться, предварительно переодевшись, или…

— А-а, я упустил из виду решающую деталь метода глубинной последовательности концентрических полей Хартмана. — Маэстро улыбнулся своей рассеянности. — Охотник не сможет найти тебя первым, какой бы искусной ни была его маскировка. Не сможет он и подкрасться незамеченным. Стоит ему появиться в городе — и он в твоих руках.

— Почему? — спросил Поллетти.

— А потому, — пояснил маэстро, — что ты предварительно заплатишь каждому мужчине и ребенку в городе, каждой женщине, и они станут твоими наблюдателями; более того, ты пообещаешь премию тому, кто первым обнаружит Охотника. Остроумно, правда? Вот и все.

Маэстро откинулся на спинку кресла, самодовольно улыбаясь. Среди присутствующих послышался одобрительный шепот.

— Значит, нужно заплатить всем мужчинам, женщинам и детям, живущим в городе, — произнес Поллетти. — Но для этого потребуется немало денег. Даже если город совсем небольшой или деревня с тысячей обитателей, понадобится…

Маэстро нетерпеливо махнул рукой.

— Думаю, нужно будет заплатить несколько миллионов лир. Но что такое деньги по сравнению с жизнью?

— Ничего, — согласился Поллетти. — Но у меня нет нескольких миллионов лир.

— Это печально, — заметил маэстро. — Последовательность Хартмана является, по моему мнению, лучшей системой защиты от любого Охотника.

— Может быть, если удастся получить кредит…

— И все-таки не следует впадать в отчаяние, — подбодрил его маэстро. — Мне кажется, я припоминаю, что статическая защита Карра показала себя с лучшей стороны, хотя сам я никогда не прибегал к ней.

— Как раз на прошлой неделе я читал о ней, — вступил в разговор Витторио. — При статической защите Карра ты запираешься в комнате, полностью сделанной из стали; у тебя есть источник кислорода, вода, получаемая по замкнутому циклу, большой запас продовольствия и книг. Фирма «Аберкромби и Фитч» продает полный комплект, причем стены выполнены из трехдюймовой гиперстойкой стали, безусловно, гарантированной от любых внешних вторжений вплоть до ядерного взрыва мощностью в мегатонну.

— Я смогу купить такую комнату в рассрочку? — спросил Поллетти.

— Сможешь, пожалуй, — сказал Карло. — Но должен предупредить тебя, что компания «Фортнум и Мейсонс» пустила в продажу мультиволновой вибратор, гарантирующий уничтожение всего живого, находящегося внутри такой комнаты. — Он вздохнул и потер лоб. — Именно это случилось с моим несчастным кузеном Луиджи в самый первый раз, когда он был Жертвой.

Раздался шепот сожаления.

— Что касается меня, — произнес маэстро, — мне никогда не нравилась статическая защита. Она слишком статическая; ей не хватает гибкости. А вот мой племянник воспользовался однажды очень любопытной защитой, основанной на открытости.

— Никогда не слышал о таком методе, — покачал головой Поллетти.

— Вообще-то это восточная форма защиты, — пояснил маэстро. — Японцы называют ее «неуязвимость, основанная на кажущейся уязвимости». Китайцы говорят о ней как о «сантиметре, вмещающем десять тысяч метров». По-моему, у нее есть и индийское название, только сейчас я не могу припомнить его.

Наступило молчание. Все ждали. Наконец маэстро сказал:

— Ладно, название не имеет значения. Суть этой защиты, как объяснил мне племянник, заключается в открытости. Да, в открытости!

Все закивали и подались вперед.

— Для своей защиты мой племянник арендовал несколько квадратных миль пустыни в Абруцци, заплатив до смешного мало. В середине этого участка он установил палатку, откуда мог видеть все на несколько миль вокруг. Взял напрокат у одного из своих друзей радиолокационную установку и купил у торговца подержанным оружием батарею зенитных орудий. Ему даже не пришлось платить за оружие наличными: он просто обменял их на свой автомобиль. По-моему, он где-то нашел прожекторы и в течение двух дней сумел установить все. Ну как, Марчелло, а?

— Весьма хитроумно, — задумчиво произнес Поллетти. — Похоже, что это действительно надежная защита.

— И мне так казалось, — кивнул маэстро. — К сожалению, Охотник, преследовавший моего племянника, проявил коварство, купил у фирмы «Арамко», торгующей излишками военного имущества, землеройную машину, прокладывающую туннели, пробил подземный ход прямо под палатку племянника и взорвал его.

— Да, это очень печально, — вздохнул Витторио.

— Какой удар для всей нашей семьи! — произнес маэстро. — Однако сама идея разумна. Видишь, Марчелло, если ты воспользуешься ею, слегка модернизируешь — ну, скажем, возьмешь в аренду участок, расположенный на гранитном плато вместо песчаной равнины, установишь сейсмографическое оборудование, — такая защита может оказаться весьма эффективной. Разумеется, у нее останутся определенные недостатки: старые зенитные орудия не смогут устоять против современных ракетопланов. К тому же Охотник может купить гаубицу или танк, и в таком случае достоинства принципа открытости защиты станут его недостатками.

— Это верно, — согласился Поллетти. — К тому же я вряд ли успею вовремя все подготовить.

— А как ты относишься к засаде? — спросил Витторио. — Я знаю несколько отличных схем засад. Лучшие из них требуют много времени на подготовку и денег, разумеется…

— У меня нет денег. — Поллетти встал. — Да и времени, по-видимому, тоже. Но мне хочется поблагодарить всех за предложения, в особенности вас, маэстро.

— Не стоит, не стоит, — ответил маэстро. — Так что же ты собираешься предпринять?

— Ничего, совершенно ничего, — сказал Поллетти. — В конце концов, следует оставаться верным своей природе.

— Марчелло, ты сошел с ума! — воскликнул Витторио.

— Отнюдь нет. — Поллетти остановился в дверях. — Я просто пассивен. До свидания, джентльмены, желаю хорошо провести вечер.

Он вежливо поклонился и вышел. Оставшиеся некоторое время молчали, глядя друг на друга с выражением ужаса и жалости.

— У него появилась жажда смерти, — заявил наконец маэстро. — Это, по моему мнению, типичное душевное состояние римлян, против которого нужно бороться всеми силами. Симптомы этого заболевания совершенно очевидны для опытного глаза; они заключаются в следующем…

Присутствующие слушали его, устремив перед собой тупые, бессмысленные взгляды. Витторио страстно желал, чтобы великого старца сбил автомобиль, желательно «Кадиллак», и чтобы старик провел следующие год или два на больничной койке. Карло заснул с широко открытыми глазами, но даже в этом состоянии он ухитрялся бормотать «гм-м» всякий раз, когда маэстро делал паузу, и даже затягивался сигаретой. И никто не знал, как он это делает.

Глава 12

Кэролайн посмотрела на часы. Ручные часы «Дик Трэси» со встроенным радио были фамильной реликвией, переходившей от одного поколения Мередитов к другому. Ей предлагали сменить часы, приобрести новые, поменьше размером, более совершенные, более надежные в эксплуатации. Но Кэролайн категорически отказывалась расстаться с дорогой сердцу вещью. Шли они прекрасно, к тому же Кэролайн испытывала к часам сентиментальную привязанность.

— Мартин, — прошептала она в часы, — что значит «Беллеца ди Адам»?

— Одну минуту, сейчас узнаю. — Голос Мартина едва доносился из крохотного динамика часов. Ответ последовал почти сразу: — Чет говорит, что это значит «Косметический кабинет Адама», вроде тех, что есть у нас в Нью-Йорке. Он говорит, что Поллетти заходит сюда каждые два дня, чтобы побрить кисти. После этого он обедает в баре или выпивает коктейль.

— Чет знает очень много, — заметила Кэролайн.

— Совершенно верно, — согласился Мартин. — Между прочим, есть люди, которые считают, что он знает слишком много. Но почему ты спрашиваешь об этом Адаме?

— Потому что сейчас там находится Поллетти, — объяснила Кэролайн. — Я подошла к Клубу Охотников в тот самый момент, когда он выходил на улицу, и дошла с ним до «Адама». Однако женщинам неприлично заходить в мужской косметический кабинет, правда?

— Да, по крайней мере в тот, где бреют кисти. Но бар открыт для всех посетителей.

— Отлично, — ответила Кэролайн. — Я зайду в бар и взгляну на него.

— Ты считаешь это необходимым? — спросил Мартин. — Я хочу сказать, может быть, это не так уж необходимо. У нас появились кое-какие соображения относительно того, как заманить этого парня завтра утром в Колизей.

— Я хорошо знакома с вашими соображениями, — произнесла Кэролайн, — и, если говорить откровенно, не принимаю их всерьез. Я сама приведу Поллетти. К тому же мне хочется взглянуть на него поближе. И, если удастся, познакомиться с ним.

— Зачем?

— Затем, что так будет гораздо приятнее, — ответила Кэролайн. — За кого ты меня принимаешь, Мартин? За патологического убийцу? Мне хочется знать человека, которого я убиваю. Это цивилизованный способ, и он мне нравится.

— О'кей, беби, ты играешь главную роль. Но будь осторожна: он может прикончить тебя раньше, чем ты его. Ты шутишь с огнем.

— Да, я знаю. Но в этом и заключается особый интерес.

Кэролайн выключила часы-радио и вошла в «Беллеца ди Адам». Она миновала кабинет, где бреют кисти, и в баре-закусочной сразу увидела Поллетти. Он только что закончил обедать и теперь сидел в кресле с чашкой кофе и журналом комиксов.

Кэролайн села за соседний столик, заказала тарелку тушеного мяса с водорослями по-милански, достала сигареты, поискала спички в сумочке и обернулась к Поллетти со смущенной улыбкой.

— У меня, похоже, нет спичек, — произнесла она извиняющимся тоном.

— Попросите официанта, он принесет, — ответил Поллетти, не отрываясь от комиксов.

Он увлеченно хихикал и быстро перелистывал страницы, торопясь узнать, чем кончается история в картинках.

Кэролайн нахмурилась. Она выглядела очаровательно, когда хмурилась, как, впрочем, и в любое другое время. Однако ее красота не производила впечатления на мужчину, который прилип к своим комиксам. Она вздохнула и вдруг заметила, что на каждом столе стоит телефон. Загадочно улыбнувшись — это ей всегда удавалось великолепно, — Кэролайн набрала номер столика Поллетти.

Однако Поллетти, казалось, не замечал звонившего телефона. Наконец он обернулся и посмотрел прямо на Кэролайн.

— Я ведь сказал вам, что официант принесет спички.

— Видите ли, я просто хотела поговорить с вами, — ответила Кэролайн, очаровательно краснея. — Дело в том, что я американка и хочу познакомиться с мужчиной-итальянцем.

Поллетти сделал рукой небрежный жест, словно говоря, что Рим полон мужчин-итальянцев, и снова склонился над журналом.

— Меня зовут Кэролайн Мередит, — вкрадчиво произнесла Кэролайн.

— Ну и что? — Поллетти по-прежнему не отрывался от комиксов.

Кэролайн не привыкла к такому обращению, но тем не менее продолжала:

— Вы свободны сегодня вечером?

— По-видимому, сегодня вечером я буду мертв, — ответил Поллетти.

Он достал из кармана карточку и, не поднимая головы от журнала, протянул Кэролайн.

На карточке было написано: «ОСТОРОЖНО! Я ЖЕРТВА!». Это было стандартное предупреждение, напечатанное на шести языках.

— Господи боже мой! — воскликнула Кэролайн. — Вы Жертва и сидите так спокойно, не прячетесь. Поразительно смелый поступок!

— А я ничего не могу предпринять, — ответил Поллетти. — У меня нет денег, чтобы защищаться.

— А вы не могли бы продать свою мебель? — спросила Кэролайн.

— Ее увозят, — сказал Поллетти. — Я не смог выплатить взносы. — Он перевернул страницу, и на его лице появилась широкая улыбка.

— Ну что вы, — заметила Кэролайн, — должен же быть какой-то выход…

Вдруг раздался какой-то шум, и Кэролайн умолкла. В бар вбежал маленький мужчина с лицом, как у крысы. Он пересек зал и остановился у стены. Он был так чем-то напуган, что у него тряслись даже бакенбарды. Через несколько мгновений появился еще один, очень высокий и худой. Его длинное морщинистое лицо было настолько обветренным, что напоминало цветом перуанское седло. На нем была очень большая белая шляпа, узкий черный галстук, кожаный жилет, джинсы и ковбойские сапоги. А по бокам висели два револьвера системы «кольт» в открытых кобурах.

— Ну что ж, Блэки, — вкрадчиво произнес высокий. — Вижу, нам довелось встретиться снова.

— Действительно, — согласился мужчина с крысиным лицом.

Его бакенбарды перестали дрожать, однако страх не исчезал с неприятного лица.

— Я думаю, — продолжал высокий мужчина, — что мы можем решить нашу маленькую проблему прямо здесь, раз и навсегда.

Кэролайн, Поллетти и остальные посетители немедленно полезли под столы.

— Но нам нечего решать, Дюк, — дрожащим голосом ответил маленький мужчина. — Абсолютно нечего.

— Ты так считаешь? — произнес худой как палка Дюк. Притворная вкрадчивость его голоса уже никого не могла обмануть. — Ну что ж, может быть, у нас просто различные представления о жизни. Я, например, слишком старомоден и не люблю, когда через мое лучшее пастбище прокладывают железную дорогу, а моя невеста выходит замуж за хилого бостонского банкира с крысиными бакенбардами и медовой речью, который к тому же выигрывает все мои деньги в карты, которые, между прочим, крапленые. Вот как я смотрю на жизнь, Блэки, и потому стараюсь предпринять что-то, чтобы исправить положение.

— Подожди, Дюк! — взмолился Блэки. — Я все объясню!

— Хватит, — произнес Дюк. — Ну ты, трусливый умник, берись за оружие!

— Дюк, пожалуйста! У меня ведь даже нет револьвера!

— Вижу, мне не остается ничего иного, как первым взяться за него.

Правая рука Дюка начала опускаться к рукоятке «кольта».

В это мгновение бармен оправился от испуга и закричал:

— Нет, сэр, нет! Только не здесь!

Дюк обернулся и нарочито вежливо ответил:

— Сынок, советую тебе не совать свой длинный нос в чужие дела; в противном случае какой-нибудь очень нервный гражданин может оторвать его.

— Я совсем не хочу вмешиваться в ваши личные дела, сэр, — с достоинством произнес бармен. — Мне просто хочется сообщить вам, что в нашем баре убивать запрещено.

— Послушай, мальчуган. — Мягкость исчезла из голоса незнакомца. — Я являюсь официально утвержденным Охотником, а эта дрожащая крыса, вон та, — моя официально одобренная Жертва. Мне пришлось потратить немало времени и пойти на хитрости, чтобы добиться этого, но теперь все бумаги оформлены должным образом, так что прошу тебя уйти отсюда, чтобы не попасть под пули.

— Сэр, прошу вас! — воскликнул бармен. — Я не подвергаю сомнению ваш статус Охотника. Каждому с первого взгляда ясно, что вы достойный джентльмен и имеете полное право убивать. К сожалению, наш бар объявлен местом, где запрещены все убийства, юридически оформленные или нелегальные.

— Разрази меня гром! — воскликнул Дюк, не скрывая раздражения. — Сначала запрещают убивать в церкви, затем в ресторане, потом объявляют запрещенной территорией парикмахерские, и вот теперь — закусочные. Видимо, скоро наступит время, когда мужчине не останется ничего другого, как сидеть дома и ждать смерти от старости!

— Мне кажется, пока дело не так уж плохо, — произнес бармен, стараясь успокоить Охотника.

— Может быть, пока, сынок, но все быстро идет к тому. Скажите, у вас не будет возражений, если я прикончу этого мерзкого хорька в переулке у черного хода?

— Мы сочтем это за честь, сэр, — ответил бармен.

— О'кей. — На лице Дюка появилась зловещая улыбка. — Блэки, у тебя есть время обратиться к Создателю в последний раз, перед тем как… А куда делся Блэки?

— Он смылся, пока вы разговаривали с барменом, — сказал Поллетти.

— Он скользкий, как уж, этот Блэки. — Дюк раздраженно щелкнул пальцами. — Ничего, я его найду.

Он повернулся и бросился к выходу. Посетители закусочной вылезли из-под столов и снова расселись по местам. Поллетти опять взялся за журнал. Бармен принялся готовить двойной мартини.

Зазвонил телефон на столе Поллетти. Он сделал жест Кэролайн, предлагая ей ответить на звонок. Довольная, что ей удалось достичь хотя бы такого уровня близости со своей загадочной Жертвой, она сняла трубку.

— Алло? Минутку, пожалуйста. — Она повернулась к Поллетти. — Вызывают Марчелло Поллетти. Это вы?

Поллетти перевернул последнюю страницу журнала и спросил:

— Это мужчина или женщина?

— Женщина.

— Тогда скажите, что я только что ушел.

— Мне очень жаль, но он только что ушел, — сказала Кэролайн в трубку. — Да, совершенно верно, здесь его нет. Что значит «вы лжете»? Зачем мне лгать? Что? Как меня зовут? Это не ваше дело. А как вас зовут? Что вы сказали? И тебе то же самое, сестричка, совковой лопатой! До свидания! Что? Да, он действительно только что ушел.

Кэролайн с негодованием бросила трубку и повернулась к Поллетти. Но его кресло было пустым.

— Куда он делся? — спросила она бармена.

— Он только что ушел, — был ответ.

Глава 13

Поллетти сидел за рулем автомобиля «Бьюик-Оливетти XXV», который позаимствовал у щедрого племянника одного из приятелей своей сестры. Ему не нравился автомобиль, потому что он был ярко-пурпурного цвета, а у Поллетти этот цвет почему-то ассоциировался с брюшным тифом. И все-таки им пришлось воспользоваться, потому что только эту машину удалось достать.

В двух милях от Рима Поллетти остановился у заправочной станции. Небрежным жестом он велел наполнить бак, затем открыл дверцу и вышел из машины.

Вдруг за спиной раздался дикий визг тормозов. Поллетти стремительно обернулся — прямо на него мчался «Лотус» кофейного цвета. От неожиданности Поллетти застыл на месте.

Не снижая скорости, спортивный автомобиль обогнул его идеальным иммельманом и остановился как вкопанный. Из кабины вышла Кэролайн. Аромат ее духов пробивался сквозь запах горелой резины.

— Привет, — сказала она.

На подобное заявление можно было найти немало остроумных ответов, но Поллетти не воспользовался ни одним из них.

— Почему вы преследуете меня? — прямо спросил он. — Что вам от меня нужно?

Кэролайн подошла ближе, запах ее духов действовал на раздраженного Поллетти, как парфянский мед.[71] Заметив это, он тут же вернулся в свой автомобиль.

— Вы не могли бы уделить мне пару минут? — спросила Кэролайн.

— Нет.

— Одну минуту?

— Я опаздываю, у меня нет времени, — ответил Поллетти, расплатившись со служителем и включая двигатель.

— Послушайте…

— Позвоните мне на будущей неделе.

— Тогда будет слишком поздно, — заметила Кэролайн. — Видите ли, я приехала в Рим, чтобы провести исследование сексуальных привычек итальянских мужчин. Моя фирма интересуется всеми необычными явлениями…

— Тогда вы обратились не по адресу, — прервал ее Поллетти.

— …но мы, разумеется, проявляем еще больший интерес ко всем обычным явлениям, — быстро добавила Кэролайн.

Поллетти нахмурился.

— Исследование проводится в узких рамках индивидуальной специфики, разумеется, — пояснила Кэролайн. — Именно по этой причине я и заинтересовалась вами. Оно будет заключаться в телевизионном интервью в Колизее. Я буду задавать вам вопросы…

— Одному мне? — спросил Поллетти.

Кэролайн кивнула.

— Но вы сказали, что это исследование.

— Да, индивидуальное исследование, — сказала Кэролайн. — Глубокий научный анализ мужской сексуальности вместо поверхностного подхода.

Поллетти недоуменно моргнул.

— Не понимаю, почему именно я потребовался вам для этого исследования.

Кэролайн улыбнулась и опустила взгляд. В ее голосе зазвучало смущение.

— Потому что вы привлекаете меня, — сказала она. — В вас есть что-то, какая-то едва уловимая слабость, дразнящая хрупкость…

Поллетти понимающе кивнул и улыбнулся. Кэролайн протянула руку к дверце автомобиля. Поллетти мгновенно включил сцепление, и машина с ревом сорвалась с места.

Глава 14

Поллетти мчался по старой прибрежной дороге, ведущей к Чивитавеккиа. Справа от дороги тянулся бесконечный ряд кипарисов, слева — побережье, усеянное камнями. Водитель яростно давил ногой на педаль газа «Бьюика-Оливетти XXV» и не собирался останавливаться перед каким-либо препятствием, одушевленным или нет. Тот факт, что старый автомобиль был не способен развить скорость больше тридцати одной мили в час, выводил Поллетти из себя.

Наконец он подъехал к участку побережья, огороженному забором из проволочной сетки. Над воротами красовалась надпись: «ПОКЛОННИКИ СОЛНЕЧНОГО ЗАКАТА». Появился служитель и открыл ворота с таким глубоким поклоном, что это выглядело насмешкой. Поллетти кивнул и въехал на участок.

Он затормозил перед небольшим домиком из готовых панелей. На берегу моря стояли трибуны, на которых собралось множество людей. Над морем, почти касаясь поверхности воды, висело огненно-красное солнце. Поллетти взглянул на часы. Шесть часов сорок две минуты. Он вошел в домик.

За столом сидел его компаньон Джино и что-то считал.

— Сколько на этот раз? — спросил Поллетти.

— Четырнадцать тысяч двести тридцать три посетителя, оплативших входные билеты, — ответил Джино. — И еще пять полицейских, двадцать три бойскаута и шесть племянниц Витторио — все по контрамаркам.

— Придется сказать Витторио, чтобы он сократил число племянниц, — решил Марчелло. — Я занимаюсь этим делом не ради развлечения. — Он сел на складной стул. — Значит, всего четырнадцать тысяч? Этого едва хватит, чтобы заплатить за аренду трибун.

— Не то что в прежнее время, — согласился Джино. — Помню, когда…

— Ладно, неважно, — сказал Поллетти. — Ты проверил: ни у кого нет с собой оружия?

— Конечно, — кивнул Джино. — Мне совсем не хочется видеть, как тебя прикончат во время работы.

— Мне тоже, — пробормотал Поллетти, мрачно глядя вдаль.

Наступила непродолжительная неловкая пауза.

— Уже шесть часов сорок семь минут, Марчелло, — нарушил молчание Джино.

— Неужели? — язвительно отозвался Поллетти.

— Тебе скоро выходить. Осталось меньше пяти минут. Как ты себя чувствуешь?

Поллетти молча состроил зверскую гримасу.

— Знаю, знаю, — сказал Джино. — Ты всегда так чувствуешь себя перед выходом к аудитории. Но мы ведь можем легко справиться с этим настроением, правда? Проглоти вот это.

Он протянул Поллетти стакан воды и крошечную овальную красную таблетку. Это был лимниум, один из новых наркотиков, способных усиливать так называемый «фактор экспансивности» в человеческой психике.

— Мне он не нужен… — запротестовал Поллетти, однако проглотил таблетку и запил водой.

Затем, примирившись с судьбой, проглотил таблетку с пурпурно-белыми полосами гнейа-IIа — недавно созданный препарат для повышения обаяния, выпускаемый фабриками концерна «Фарбен». Далее последовали: маленький золотой шарик дармаоида — средство ограничения человеческого общения, производимое лабораториями Хайдарабада, затем тщательно рассчитанная по времени действия ампула лакримола в форме слезы и, наконец, капсула гипербендикс в виде фигурки волка — новейшее лекарство, повышающее психическую энергию.

— А теперь как ты себя чувствуешь? — спросил Джино.

— Как-нибудь справлюсь, — ответил Поллетти.

Он наморщил лоб и взглянул на часы. Принятые лекарства начали действовать. Он вскочил со стула и бросился к гримировальному столику в углу домика. Там он снял костюм и натянул белую пластиковую тогу, повесил на шею копию барельефа Солнца индейцев майя, сделанную из металла, имитирующего бронзу, и надел белый кудрявый парик.

— Как я выгляжу? — бодро спросил он.

— Великолепно, Марчелло. Ты выглядишь просто великолепно, — ответил Джино. — Откровенно говоря, ты еще никогда не выглядел так хорошо.

— Это ты серьезно?

— Клянусь всем, что мне дорого в жизни, — привычно произнес Джино и посмотрел на часы. — Осталось меньше минуты! Иди, Марчелло, и потряси всех!

— Мне кажется, сегодня я произведу настоящую сенсацию, — заметил Марчелло и величественной поступью двинулся к двери.

Джино смотрел ему вслед, чувствуя, как у него перехватывает горло. Он знал, что видит перед собой настоящего бойца; кроме того, его беспокоили болезненные спазмы, предвещающие расстройство желудка.

Поллетти торжественно шествовал к своей аудитории. Его взгляд был спокоен, шаги неторопливы. Слышались нежные звуки «O Sole Mio», дополняющие атмосферу ожидания.

Перед трибунами стояла красная кафедра. К ней и направился Поллетти. Поднявшись на нее и поудобнее приладив микрофон, Поллетти с пафосом произнес:

— Сегодня, на закате дня, так похожего и так не похожего на другие дни, в хрупкой ладье, мы, смертные, путешествуем по бурным водам вечности и думаем о будущем…

Слушатели, загипнотизированные его словами, склонили головы. И вдруг Поллетти увидел, что с первого ряда ему улыбается Кэролайн. Он смешался, несколько раз моргнул, но сразу оправился и продолжал:

— Эти последние лучи умирающего, но бесконечно возрождающегося солнца приходят к нам с расстояния в сто сорок девять миллионов километров. О чем это говорит? Такое расстояние является божественным и непостижимым, неумолимым и одновременно иллюзорным, потому что разве можно предположить, что наш огненный отец не вернется к нам?

— Вернется, обязательно вернется! — послышался хор голосов.

Поллетти печально улыбнулся.

— А когда он вернется, встретим ли мы его здесь, чтобы наслаждаться его животворным великолепием?

— Кто может сказать? — мгновенно откликнулась аудитория.

— Действительно, кто? — вопросил Поллетти. — И все-таки нас утешает мысль, что наш дорогой отец не умер; нет, сейчас он мчится по собственной орбите к Лос-Анджелесу.

Солнце тонуло в морских волнах. Слушатели на трибуне плакали. Только несколько человек, которые всегда встречаются в такой толпе, спорили о различных аспектах доктрины солнечного круговорота. Казалось, проповедь произвела сильное впечатление даже на Кэролайн. Произнося заключительную часть проповеди на греческом языке, Поллетти тоже пустил слезу.

Уже совсем стемнело. Под радостные возгласы и проклятия Поллетти спустился с кафедры.

В темноте его вдруг схватила чья-то рука. Это оказалась Кэролайн. Ее лицо было мокрым от слез.

— Марчелло, это было так прекрасно! — воскликнула она.

— Пожалуй, действительно неплохо, — ответил Поллетти, все еще заливаясь слезами, — если тебе нравятся солнечные закаты.

— А тебе не нравятся?

— Не то чтобы очень, — пожал плечами Поллетти. — Мне приходится этим заниматься, ведь я проповедник.

— Но ты тоже плачешь! — воскликнула Кэролайн.

— Это реакция, вызванная медицинскими препаратами, — объяснил Поллетти и вытер глаза. — Скоро пройдет. В таком деле нужно переживать вместе с клиентами, а это непросто, если не испытываешь аналогичных чувств. Впрочем, это всего лишь бизнес.

— Ну и как бизнес в сфере солнечных закатов? — спросила Кэролайн.

— Так себе. Раньше было куда лучше, — ответил Поллетти. — Но теперь… — Он замолчал и посмотрел на нее. — А почему ты спрашиваешь? Это связано с интервью или всего лишь праздное любопытство?

— Пожалуй, и то, и другое.

— Ты все еще хочешь провести свое исследование? — внезапно спросил Поллетти.

— Ну конечно, — отозвалась Кэролайн.

— Хорошо, я согласен, — ответил Поллетти. — За соответствующий гонорар, разумеется.

— Скажем, триста долларов, — предложила Кэролайн.

Поллетти недоуменно посмотрел на нее, повернулся и пошел к домику. Кэролайн последовала за ним.

— Пятьсот, — сказала она.

Поллетти продолжал идти. Кэролайн повысила цену до тысячи.

— Сколько времени на это потребуется?

— Час, от силы два.

— И когда?

— Завтра утром, в десять часов, в Колизее.

— Хорошо, — кивнул Поллетти. — По-моему, я свободен в это время. Но мне следовало бы получить аванс.

Удивленная, Кэролайн открыла сумочку, достала новенькую хрустящую банкноту в пятьсот долларов и вручила Поллетти. Тот снял парик, расстегнул замок-»молнию» в подкладке и сунул туда деньги.

— Спасибо. Увидимся позже. — И Поллетти спокойно вошел в домик.

Глава 15

Поллетти переоделся и минут десять сидел, рассматривая правый указательный палец. Раньше он никогда не замечал, что указательный палец у него гораздо длиннее безымянного. Подобная асимметрия в другое время просто позабавила бы его, но на этот раз вызвала раздражение. Раздражение привело к депрессии, и ему вдруг стали мерещиться гильотины, топоры с зазубренными краями, кривые ятаганы, бритвенные лезвия с пятнами крови…

Он резко потряс головой, взял себя в руки, проглотил солидную дозу инфрадекса — лекарства, предназначенного для смягчения последствий приема наркотиков. И через несколько секунд Поллетти превратился в прежнего унылого себя. Это привело его в равновесие, и он вышел из хижины почти спокойным.

И в темноте вдруг почувствовал, как что-то или кто-то коснулся его рукава. Молниеносно отреагировав, он стремительно обернулся, выполняя оборонительный маневр номер три, часть первую. Правой рукой он попытался выхватить из кобуры пистолет. Но в этот момент споткнулся о корень кипариса и так сильно грохнулся на землю, что порвал пиджак.

Вот и все, подумал Поллетти. Всего одно мгновение, потеря бдительности — и смерть, которую он ждал так долго, наступила так неожиданно! В этот ужасный момент, беспомощно распростершись на земле, Поллетти понял, что невозможно приготовиться к собственной смерти. Смерть опытна и коварна, она застает людей неожиданно и лишает самообладания.

Оставалось только умереть с достоинством. Поллетти вытер губы и жалко улыбнулся.

— Боже мой, — раздался голос Кэролайн, — я совсем не хотела напугать тебя. Ты не ушибся?

— Ничто не пострадало, кроме чувства собственного достоинства, — произнес Поллетти, вставая и отряхиваясь. — Тебе не следует неожиданно наталкиваться на Жертву — может убить.

— Ты прав, пожалуй, — согласилась Кэролайн. — Если бы ты выхватил пистолет и не упал… Какой ты неуклюжий.

— Лишь в тех случаях, когда теряю равновесие, — улыбнулся Поллетти. — А почему ты здесь околачиваешься, а?

— Я не хочу объяснять, — ответила Кэролайн.

— Понятно, — с циничной улыбкой заметил Поллетти.

— Нет, совсем не по той причине, о которой ты подумал.

— Разумеется, — еще циничнее улыбнулся он.

— Мне просто хотелось поговорить с тобой.

Поллетти кивнул и улыбнулся самым циничным образом, затем, поскольку ненавидел крайности в поведении, пожал плечами и равнодушно произнес:

— Хорошо, давай поговорим.

Они пошли рядом по пляжу вдоль кромки воды. Небо на востоке стало сине-черным. На западе угасающее солнце спускалось в стальные волны Тирренского моря. В темном небе уже кое-где вспыхнули звезды.

— Смотри, какие прелестные звезды, — сказала Кэролайн с непривычной застенчивостью. — Особенно вон та, маленькая и странная, слева.

— Это альфа Цефея, — пояснил Поллетти. — Вообще-то это двойная звезда, и основная звезда в связке принадлежит к типу В, что соответствует температуре поверхности порядка пятнадцати тысяч градусов.

— Я этого не знала, — сказала Кэролайн, садясь на влажный песок.

— А вот у маленького спутника альфы Цефея, — продолжал Поллетти, — температура поверхности всего шесть тысяч градусов, плюс-минус несколько градусов. — Он сел рядом с девушкой.

— Мне это кажется почему-то печальным, — заметила Кэролайн.

— Да, пожалуй, — согласился Поллетти.

Он испытывал какое-то странное чувство. Может быть, потому, что звезда, которую он так уверенно назвал альфой Цефея, была на самом деле бетой Персея, известной также под названием Алгол, — звездой демонов, чье влияние осенью на людей с определенным темпераментом слишком хорошо известно.

— Звезды такие красивые, — задумчиво произнесла Кэролайн.

Подобное замечание Поллетти в другое время счел бы банальным, но сейчас оно показалось ему милым.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Так приятно видеть их на небе каждую ночь… Послушай, мы пришли сюда не для того, чтобы беседовать о звездах. О чем ты хочешь поговорить со мной?

Кэролайн ответила не сразу. Она задумчиво смотрела на море. Длинная прядь светлых волос упала ей на щеку, смягчая точеные черты лица. Она мечтательно зачерпнула пригоршню песка, и тонкие песчаные струйки побежали между ее длинными пальцами. Законченный циник, Поллетти внезапно почувствовал какую-то странную боль, словно укол иглы, проникший в самую глубину его души. Почему-то вспомнились маленький домик с соломенной крышей в горах близ Перуджи и полная седая улыбающаяся женщина, стоящая у двери, вокруг которой вилась лоза, с глиняным кувшином в руке. Он видел мать только раз, на фотографии, которую прислал ему Витторио. Тогда это не произвело на него впечатления, но теперь…

Кэролайн повернулась к нему, и в ее огромных глазах отразился последний розовый отблеск умирающего солнца. Поллетти вздрогнул, несмотря на то что температура воздуха и воды была семьдесят восемь градусов по Фаренгейту[72] и с юго-запада дул ласковый бриз со скоростью пять миль в час.

— Мне хочется узнать о тебе побольше, — произнесла Кэролайн.

Поллетти заставил себя рассмеяться.

— Обо мне? Я самый простой человек и прожил самую обычную жизнь.

— Расскажи о ней, — попросила Кэролайн.

— Мне нечего рассказывать, — ответил Поллетти.

И вдруг он заговорил о своем детстве и первом опыте в сексе и убийстве; о своей конфирмации; страстной любви к Лидии, поначалу безмятежной и счастливой, но превращенной женитьбой в невыносимую скуку; о том, как он встретил Ольгу и стал жить с ней, как узнал, что ее странное поведение вызвано врожденной неустойчивостью характера, а не страстной независимостью, но было уже слишком поздно.

Кэролайн сразу поняла, что жизненный опыт принес Поллетти горечь и разочарование. Те радости, которые в юности казались ему редкими и недостижимыми, став доступными, превратились в бесконечную вереницу безотрадных и отчаянно скучных повторений. И тогда, увидев изнанку радужных надежд, он забрался в скорлупу мрачных переживаний. Печально, подумала она, но не безнадежно.

— Вот и все, больше нечего рассказывать, — как-то неловко закончил Поллетти.

Лишь теперь он понял, что болтал, как чокнутый, как мальчишка. И тут же подумал, что это не имеет значения, что его не интересует мнение Кэролайн о нем.

Кэролайн молчала. Она повернула к нему лицо, такое таинственное в темноте, окруженное ореолом светлых волос. Ее черты, всегда казавшиеся классическими и холодными, сейчас были живыми и теплыми. Кэролайн поразительно красива, но в темноте она казалась еще более привлекательной.

Поллетти беспокойно пошевелился, вспомнив, что люди, утратившие иллюзии, часто легко поддаются зову романтики. Он закурил и сказал:

— Пошли отсюда. Может быть, сумеем найти местечко, где можно что-нибудь выпить.

Этой сухой прозаической фразой он хотел нарушить очарование вечера. Но этого не случилось, потому что Алгол все еще ярко сиял на южном небе.

— Марчелло, мне кажется, что я люблю тебя. — Голос Кэролайн был едва слышен в шуме прибоя.

— Не говори глупостей, — буркнул Поллетти, стараясь казаться равнодушным и скрывая за грубостью волнение.

— Я люблю тебя, — повторила она.

— Не валяй дурака, — сказал Поллетти. — Эта сцена на берегу очень романтична, но давай не будем заходить слишком далеко.

— Значит, ты тоже любишь меня?

— Это не имеет значения, — ответил Поллетти. — В данную минуту я могу сказать что угодно и даже поверить этому — но только на минуту. Кэролайн, любовь — это чудесная игра, которая начинается с веселья и счастья и заканчивается женитьбой.

— Разве это плохо?

— Судя по моему опыту, да, очень плохо, — отозвался Поллетти. — Семейная жизнь убивает любовь. Я никогда не женюсь на тебе, Кэролайн. Не только на тебе, а вообще. По-моему, весь институт брака является фарсом, пародией на человеческие отношения, злой шуткой с зеркалами, абсурдной ловушкой, в которую люди сами загоняют себя…

— Почему ты так много говоришь? — вдруг спросила Кэролайн.

— Я разговорчив по натуре, — ответил Поллетти. Внезапно ему захотелось обнять девушку. — Я так люблю тебя, Кэролайн, — сказал он. — Я обожаю тебя, несмотря на то что мой внутренний голос предостерегает меня от этого.

Он поцеловал ее, сначала нежно, затем страстно. И тут понял, что действительно любит ее; это удивило его, наполнило бесконечной радостью и глубокой печалью. Он знал, что любовь — это отклонение от нормы, одна из форм временного безумия, непродолжительное состояние самовнушения.

Любовь представляет собой состояние, которого умные люди благоразумно стараются избегать. Но Поллетти никогда не считал себя особенно умным, да и благоразумие не относилось к числу его добродетелей. Он потакал себе во всех желаниях, что само по себе было своеобразной мудростью. По крайней мере он так думал.

Глава 16

В Колизее царила глубокая ночь. Она, словно водоросли, льнула к древним камням. Ее благоговейная целостность нарушалась светом дуговых ламп, установленных в несколько рядов.

Внизу, на песке арены, впитавшем когда-то так много крови, полдюжины операторов хлопотали у своих кинокамер. Танцовщицы ансамбля «Рой Белл», расположившись на специально выстроенной сцене, отдыхали после репетиции и обсуждали животрепещущую проблему — как избежать сечения волос. Недалеко от них, в автобусе, набитом приборами и аппаратурой, сидел Мартин, в последний раз проверяя углы захвата съемочных камер. В этот новый командный пункт он перебрался из бального зала Борджиа. В зубах у Мартина была зажата тонкая черная сигарета. Время от времени он вытирал слезившиеся глаза.

Позади него у маленького столика сидел Чет. Он раскладывал пасьянс, что свидетельствовало о колоссальном нервном напряжении.

Коул сидел за спиной Чета. Свидетельством его колоссального нервного напряжения было то, что он беспокойно дремал в своем кресле. Внезапно он проснулся, потер глаза и спросил:

— Где она? Почему не поддерживает с нами связь?

— Успокойся, малыш, — произнес Мартин, не оборачиваясь.

Он уже в сотый раз проверял углы действия своих съемочных камер, и это свидетельствовало о нервном напряжении, ничуть не меньшем, чем у других, менее значительных людей.

— Но она уже давно должна была выйти на связь! — раздраженно сказал Коул. — Тебе не кажется…

— Мне ничего не кажется, — перебил его Мартин и велел камере номер три отодвинуться назад на полтора дюйма.

— Клади черную десятку на красного валета, — подсказал Чету Коул.

— Тебе не кажется, что не следует совать свой нос в мои дела? — заметил Чет ласково-зловеще.

— Успокойтесь, парни, — добродушно произнес Мартин.

Прирожденный руководитель, он инстинктивно чувствовал, когда следует ободрить подчиненных, а когда осадить. Спокойным голосом он распорядился наклонить камеру один на полтора градуса.

— Но ведь она должна была уже выйти на связь! — повторил Коул. — Она не докладывала о развитии событий с момента приезда на пляж поклонников солнечного заката. С тех пор прошло шесть или семь часов! Она не отвечает на вызовы. Что угодно могло с ней произойти, поверьте мне, что угодно! Вам не кажется…

— Возьми себя в руки, — холодно скомандовал Мартин.

— Извините, — пробормотал Коул, поднося дрожащие руки к бледному лицу и потирая глаза. — Это все из-за напряжения, ожидания… Со мной будет все в порядке. Я сразу приду в себя, как только начнется работа.

— Разумеется, малыш, — согласился Мартин, — на всех нас влияет ожидание, — и рявкнул в микрофон: — Прекратите наклон, камера один, и поднимитесь ровно на полдюйма! И, черт побери, двигайтесь медленно!

— Красная двойка на черную тройку, — подсказал Коул Чету.

Чет не ответил. Он уже принял решение убить Коула сразу после того, как добьется увольнения Мартина. Кроме того, он решил убить мистера Фортинбраса и Кэролайн, а также своего шурина в Канзас-Сити, который без конца изводил его: «Ну, как дела у создателя образов?» Кроме того, он решил…

Дверь автобуса открылась, и вошла Кэролайн.

— Здравствуйте, парни! — произнесла она приветливо.

— Здорово, малышка! — небрежно отозвался Мартин. — Как дела?

— Все прошло гладко, — ответила Кэролайн. — Я сразу раскусила его, поговорила с ним, и он согласился на телевизионное интервью утром.

— И никаких трудностей? — равнодушно поинтересовался Чет.

— Никаких. Он согласился почти без уговоров, с самого начала все шло по-деловому. Аванс — пятьсот долларов и пятьсот долларов утром перед началом съемки.

— Отлично, просто великолепно, — обрадовался Мартин. — Но чем ты занималась после этого? Я хочу сказать, что прошло пять часов с момента, когда ты должна была выйти на связь, и мы, вполне естественно, беспокоились о тебе.

— Дело было так, — начала Кэролайн. — Я уже собиралась уходить, но решила познакомиться с ним поближе, поэтому и вернулась. Мы выпили по коктейлю, затем пошли на прелестный маленький пляж, сидели, разговаривали и смотрели на звезды.

— Очень хорошо, — улыбнулся Мартин. Угол его левого глаза начал подергиваться в нервном тике. — Какое у тебя создалось о нем впечатление после близкого знакомства, а?

— Он чудесный человек, — произнесла Кэролайн с мечтательным выражением на лице. — Видишь ли, он пытался расторгнуть свой брак в течение двенадцати лет, а тем временем жил с этой безумной Ольгой, а теперь, когда брак расторгнут, он не хочет жениться на Ольге.

— Очень интересно, — сказал Мартин.

— Между прочим, он не хочет больше ни с кем вступать в брак, — сообщила Кэролайн, — даже со мной.

Чет выпрямился так внезапно, что рассыпал карты.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Я сказала, что это похоже на любовь, — ответила Кэролайн.

— Что значит «любовь»? — произнес Чет. — В твоем контракте четко и ясно сказано, что тебе запрещается влюбляться в кого бы то ни было во время подготовки и осуществления твоего десятого убийства. Более того, там особо оговорено, что тебе запрещается влюбляться в свою Жертву.

— Любовь, — спокойно заметила Кэролайн, — существовала задолго до появления контрактов.

— Зато контракты, — вмешался Мартин, не скрывая ярости, — обладают гораздо большей юридической силой, чем любовь. А теперь послушай, беби, ведь ты не собираешься подвести нас, правда?

— Нет, наверное, — покачала головой Кэролайн. — Он сказал, что тоже любит меня… Но если он не собирается на мне жениться, ему лучше умереть.

— Вот что значит сила воли! — одобрительно отозвался Мартин. — Только никогда больше не забывай об этом, ладно?

— Не забуду, можешь не беспокоиться, — холодно бросила Кэролайн. — Но тебе не кажется…

— Мне ничего не кажется, — сказал Мартин. — Послушай, давай немного поспим, чтобы к утру быть свежими и отдохнувшими. Согласна? Вот и хорошо.

Никто не возражал. Мартин отдал распоряжения, и дуговые лампы медленно погасли. Операторы и танцовщицы уехали. Мартин, Чет, Коул и Кэролайн разместились в «Роудраннере XXV«, взятом Мартином напрокат, и отправились в отель.

Черная непроницаемая ночь нависла над Колизеем. Мрак пронизывали только редкие лучи рогатой луны, приближавшейся к полнолунию, которые проникали сквозь облака. Из древних камней сочилась тишина, и ощущение неминуемой смерти окутывало арену, которое будто поднималось от песка, давным-давно пропитанного кровью гладиаторов.

Из сводчатого прохода вышел Поллетти. Его лицо было суровым. Следом шел Джино.

— Ну? — спросил Поллетти.

— Все ясно, — ответил Джино. — Она — твой Охотник. В этом нет сомнений.

— Разумеется. Я убедился в этом, когда она шла за мной к морю. Убийство перед телевизионными камерами!.. Какая реклама! Очень по-американски.

— Я слышал, что так поступают теперь и в Милане, — заметил Джино. — И, конечно, немецкие Охотники, особенно в Руре…

— Знаешь, что она сказала мне сегодня? — спросил Поллетти. — Она сказала, что любит меня. А сама все время думала о моем убийстве.

— Женское вероломство общеизвестно, — сказал Джино. — А что ты сказал ей?

— Я ответил, что тоже люблю ее, — ответил Поллетти.

— А ты случайно не любишь ее на самом деле?

Поллетти задумался.

— Тебе это может показаться странным, но она действительно очень мила. Хорошо воспитанная девушка, очень застенчивая.

— Она убила девять человек, — напомнил ему Джино.

— Стоит ли винить ее в этом? Такие нынче времена.

— Может быть, ты и прав, — согласился Джино. — Но что ты собираешься предпринять, Марчелло?

— Попробую осуществить контрубийство, в точности, как запланировал, — ответил Поллетти. — Интересно, удалось ли Витторио организовать рекламу?

— У него было очень мало времени, — покачал головой Джино.

— Ничего не поделаешь. Думаю, он сумеет отыскать одного-двух спонсоров.

— Да, ему, наверное, что-то все-таки удастся сделать, — согласился Джино. — Но послушай, Марчелло, а вдруг она догадается, что тебе все известно? Ее поддерживает крупная организация, богатая и могущественная… Может быть, стоит убить ее при первой возможности и не рисковать?

Поллетти достал из кармана пиджака револьвер, проверил патроны и сунул обратно.

— Не беспокойся, — сказал он. — Завтра в девять утра она придет ко мне для репетиции. Как ты думаешь, она подозревает меня?

— Не знаю, — пожал плечами Джино. — Мне известно лишь одно: женское вероломство безмерно.

— Ты уже говорил это. Но мужское вероломство ничуть не уступает женскому. Все будет именно так, как я запланировал. Очень жаль, что она такая милая.

— Женская прелесть, — заявил Джино, — как раз скрывает за собой вероломство.

— Пожалуй, — кивнул Поллетти. — Как бы то ни было, я возвращусь. Мне нужно выспаться. А ты позаботься, чтобы Витторио ничего не напутал с подготовкой.

— Ладно, — ответил Джино. — Спокойной ночи, Марчелло, — и желаю удачи.

— Спокойной ночи, — ответил Марчелло.

Они расстались. Марчелло сел в машину и поехал обратно на пляж, а Джино направился к ближайшему ночному кафе.

Наконец Колизей опустел. Луна скрылась за облаками, стало совсем темно. Спустился белый туман, и на песчаной арене, казалось, появились призрачные тени, души погибших гладиаторов. Над пустыми трибунами носился ветер. В его порывах слышались приглушенные голоса: «Убей его!»

Наконец сквозь неясный мрак на востоке стал проступать утренний свет. Начался новый неведомый день.

Глава 17

Марчелло крепко спал в сборном домике. Он не услышал, как дверь медленно, с тихим скрипом, приоткрылась. Не увидел он и длинный, странной формы ствол, просунувшийся в приоткрытую щель и направленный ему в лицо. Послышалось шипение, из дула вырвалась едва видимая струя газа — и сон Поллетти стал еще глубже.

Прошло несколько секунд, и в домик вошла Кэролайн. Она коснулась плеча Поллетти, потом потрясла его. Поллетти продолжал спать. Кэролайн подошла к открытой двери и сделала кому-то знак, после чего вернулась к кровати и села рядом со спящим.

Вдруг домик начал раскачиваться, словно утратил под собой опору и повис в воздухе. Он резко наклонился в сторону, и Кэролайн пришлось придержать Поллетти, чтобы тот не упал на пол. Через несколько секунд тряска прекратилась.

Поллетти продолжал спать. Кэролайн приоткрыла дверь и выглянула. Мимо проносились улицы Рима. Она бы удивилась, если бы не знала, что домик, вместе с ней и Поллетти, стоит в кузове грузовика, который Мартин ведет к Колизею. Часы показывали восемь часов сорок шесть минут.

Спустя полчаса Поллетти зашевелился, протер глаза и сел.

— Сколько времени? — спросил он у Кэролайн.

— Двадцать две минуты десятого, — ответила она.

— Боюсь, что я проспал.

— Это не имеет значения.

— Но у нас еще есть время для подготовки? — спросил Поллетти.

— Думаю, мы справимся и без нее, — сообщила Кэролайн.

Ее лицо было непроницаемым, и говорила она спокойно, без всяких эмоций. Отвернувшись от собеседника, она достала крошечный туалетный прибор и занялась своей внешностью. Поллетти зевнул и протянул руку к телефону. И вдруг увидел, что провода перерезаны. Кэролайн следила за ним в зеркальце пудреницы. Поллетти потянулся, стараясь казаться совершенно спокойным, и достал из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, сигареты и спички. При этом он незаметно провел рукой по нагрудному карману. Револьвера на месте не было.

Закурив, Поллетти ласково улыбнулся Кэролайн. Не получив ответа, он улегся на кровать и глубоко затянулся. Потом он опустил руку и нашел на полу свою маленькую электронную обезьянку. Какое-то время он машинально гладил ее, размышляя, затем быстро встал, надел брюки и спортивную рубашку, снова лег на кровать и взял на руки обезьянку.

Кэролайн так и не повернулась к нему. Она следила за его движениями в зеркальце.

Поллетти вытянулся на кровати.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросил он. — Мне пришла в голову мысль: почему бы нам с тобой не поехать куда-нибудь? Только ты и я. Мы могли бы отлично жить вдвоем, Кэролайн. Могли бы даже пожениться, если бы ты захотела.

Кэролайн захлопнула пудреницу и повернулась. Она держала палец на замочке пудреницы, словно на спусковом крючке. Это, несомненно, пистолет, подумал Поллетти. Сейчас трудно найти что-нибудь, не являющееся пистолетом.

— Тебе неинтересно мое предложение? — спросил он.

— Я не в восторге от твоей лжи, — ответила Кэролайн.

Поллетти кивнул, продолжая играть с обезьянкой.

— Да, — согласился он, — я слишком часто лгал в жизни. И не потому, что любил обманывать, уверяю тебя, просто этого требовали обстоятельства. Но с тобой, Кэролайн, я хочу быть честным. Я могу говорить правду, все еще могу. Может быть, мне даже удастся доказать свою искренность.

Кэролайн покачала головой.

— Слишком поздно.

— Отнюдь нет, — возразил Поллетти. — У меня есть друзья, готовые поручиться за меня. Например, — он показал электронную обезьянку, — ты еще не познакомилась с Томмасо?

— Это именно тот свидетель, который может поручиться за тебя? — спросила Кэролайн.

— Томмасо — очень искренний маленький зверь, — сказал Поллетти.

Он поставил обезьянку на пол. Электронный зверек тут же попытался вскарабкаться по ее ноге.

— Твой Томмасо не интересует меня.

— Ты несправедлива к нему. Посмотри, какой он ласковый. Мне кажется, ты ему нравишься. Томмасо очень разборчив в выборе друзей.

Кэролайн улыбнулась, подняла обезьянку и посадила себе на колени.

— Погладь его, — попросил Поллетти. — И потрогай за нос. Ему это очень приятно.

Кэролайн погладила электронного зверька и осторожно тронула его носик.

Внезапно животное перестало двигаться. В следующее мгновение на его груди открылась панель, за которой скрывалось дуло крупнокалиберного револьвера.

— Ты знал об этом? — спросила Кэролайн.

— Конечно, — улыбнулся Поллетти. — Я знаю и еще кое-что: ты мой Охотник.

Кэролайн застыла и, не мигая, уставилась на Поллетти.

— Это доказательство моей искренности. То, что я показал тебе, где спрятан револьвер, доказывает, что я честен с тобой… что я не хочу убивать тебя.

Кэролайн закусила губу и крепко стиснула револьвер внутри электронной обезьянки.

В это мгновение стены домика затряслись, отделились от пола и стали подниматься вверх. Кэролайн даже не пожелала взглянуть на необычное зрелище. Ее пристальный взгляд был по-прежнему устремлен на Поллетти. А тот с нескрываемым интересом следил, как стены взмывают в воздух и за ними открывается вид на древние развалины.

— Это потрясающе, Кэролайн, — произнес он. — Просто здорово.

Верхняя часть домика взлетела куда-то вверх. Подняв голову, Поллетти увидел, что стены на прочном тросе «найлорекс» уносит в небо вертолет, окрашенный в красный, белый и светло-коричневый цвета компании «Телеплекс Ампуорк».

Операторы в бейсбольных шапочках нацелили на Марчелло свои камеры, над головой повисли микрофоны, словно связка бананов. Танцовщицы «Рой Белл» получили команду приготовиться. Красные огоньки аппаратуры мигали, словно злобные глаза циклопов. Раздавался голос Мартина, отдававшего распоряжения на таком техническом жаргоне, что один Чет понимал его и переводил тем, кому они были адресованы.

Поллетти восторженно наблюдал за этим зрелищем, не веря своим глазам. Он повернулся к Кэролайн и легкомысленно поинтересовался:

— Мне не следует сказать несколько слов в микрофон?

Кэролайн мрачно взглянула на него. Ее глаза были похожи на молочное вулканическое стекло.

— Тебе следует лишь умереть!

Револьвер в ее руке был направлен прямо на Поллетти. Это был тот самый револьвер, который Кэролайн вытащила из кармана пиджака Поллетти, пока он спал.

Оркестр — а для такого случая был специально приглашен Загребский филармонический оркестр — заиграл зловещий пасодобль. Танцовщицы прекратили дискуссию о лаке для волос и закружились в отчаянном танце. Камеры двигались вперед и назад на длинных операторских кранах, похожие на гигантских жуков-богомолов.

Последовала новая команда. Из-за полуразрушенной арки служитель выкатил маленький столик на колесах, на котором стояли чайник и чашка. То и другое выглядело самым обыкновенным, кроме искусственного пара, поднимающегося из чашки. У арены служитель столкнулся со стройной темноволосой элегантной молодой женщиной, изящно, хотя и чуть броско одетой, с большими черными глазами, светившимися как у волка, внезапно освещенного ярким фонарем в темноте.

— Типичный параноидальный шизофреник, одержимый манией убийства, с едва уловимыми кошачьими манерами, — пробормотал служитель.

Этой женщиной была Ольга. Диагноз, поставленный Ольге служителем, был удивительно точен.

— Чай! — воскликнул Поллетти, когда служитель подкатил к нему столик. — Мне что, нужно его выпить?

— Это она будет его пить, — прошептал служитель. — А ты стой рядом, постарайся умереть, как подобает, и не умничай.

Он повернулся и ушел; служитель был большим профессионалом в своей области и не выносил легкомысленных шуток.

«Потрясающий чай дяди Минга! — раздался громоподобный голос диктора с другой стороны Колизея. — Дамы и господа! Потрясающий чай дяди Минга является единственным чаем, который обожает вас и готов вступить с вами в брак и воспитывать маленькие пакетики чая — если дядя Минг согласится».

Поллетти рассмеялся. Он не слышал этой рекламы, которая в прошлом году завоевала тройной золотой приз рекламного совета за благопристойность, вкус, остроумие, оригинальность и массу прочих достоинств.

— Что так развеселило тебя, Марчелло? — прошипела Кэролайн, словно гадюка с Центрального Борнео.

— Здесь все так забавно, — ответил Поллетти. — Я говорю, что люблю тебя, что хочу на тебе жениться, а ты собираешься меня убить. Неужели тебе это не кажется смешным?

— Кажется, — кивнула Кэролайн, — если ты не обманываешь.

— Нет, конечно, — произнес Поллетти, — но пусть это тебе не мешает.

«…И вот из глубин своей мучительной, безнадежной любви потрясающий чай дяди Минга взывает к вам: „Пей меня, мистер Потребитель, пей меня, пей меня, пей меня!“ — закончил диктор. Он замолчал, стало тихо, через несколько секунд раздались записанные на пленку неуверенные хлопки, и, наконец, разразилась единодушная овация, также записанная на пленку.

— Две горсти до приводнения! — объявил Мартин.

— Осталось десять секунд, — перевел Чет. — Девять, восемь, семь…

Кэролайн застыла как изваяние, и только едва заметное дрожание руки, сжимавшей оружие, выдавало ее волнение.

…Шесть, пять, четыре…

Поллетти стоял, спокойно улыбаясь, словно находил забавным то, что по непонятным причинам оказался главным действующим лицом чужой человеческой драмы. Его лицо выражало одновременно не свойственное ему терпение и врожденное достоинство, несмотря на то что застрявший в зубах кусочек телятины ужасно действовал ему на нервы.

…Три, два, один. Огонь!

Кэролайн вздрогнула всем телом и медленно, словно сомнамбула, подняла револьвер. Дуло смотрело прямо в лоб Поллетти. Палец Кэролайн застыл на спусковом крючке.

— Приводнение! Приводнение! — завопил Мартин.

— Огонь! Огонь! — закричал Чет.

— Осуществить немедленно! — взревел Мартин.

— Стреляй сейчас же! — подхватил Чет.

Но ничего не изменилось. Напряжение, царившее на арене, не поддавалось описанию. Впечатлительный молодой Коул упал в обморок; у Чета вдруг схватило судорогой бицепс, трицепс и боковой разгибатель правой руки; даже Мартин, закаленный профессионал, почувствовал резкую боль в горле, что было признаком начала жестокой изжоги.

Ждали режиссеры и операторы, танцовщицы ансамбля «Рой Белл» и музыканты Загребского филармонического оркестра; ждала и огромная телевизионная аудитория во всем мире, кроме тех неисправимых, кто отправился на кухню за банкой пива. Ждал Поллетти, а растерянная Кэролайн обнаружила, что ждет своих собственных действий.

Трудно сказать, как долго продлилась бы эта сцена, если бы внезапно в ситуацию не вмешался неожиданный элемент. Из-под арки выбежала Ольга, пробралась сквозь толпу обеспокоенных киношников, вспрыгнула на пол домика и выхватила у Кэролайн револьвер.

— Итак, Марчелло, — сказала она, — я снова застала тебя с другой женщиной!

Ответить на это безумное обвинение было нечего, к тому же в нем — как это часто бывает у душевнобольных — была доля правды.

— Ольга! — воскликнул Поллетти, не зная, что сказать.

— Я двенадцать лет ждала! — взвизгнула Ольга. — А ты так поступаешь со мной! — И она направила дуло револьвера прямо ему в лоб.

— Пожалуйста, Ольга, не стреляй! — взмолился Поллетти. — Ты пожалеешь, если выстрелишь. Давай поговорим спокойно.

— Я уже говорила сегодня — с Лидией! — заявила Ольга. — Твоя бывшая жена призналась, что документы о разводе оформлены — не сегодня, не вчера, а три дня назад!

— Да знаю я, знаю, — ответил Поллетти. — Но позволь мне объяснить…

— Потом объяснишь! — воскликнула Ольга и нажала на спусковой крючок.

Грохнул револьверный выстрел. Ольга замерла, потом покачнулась, поднесла слабеющую руку к груди, недоумевающе посмотрела на окровавленные пальцы, упала на землю и замерла, как птеродактиль за стеклом музея.

— Это трудно будет объяснить, — пробормотал Поллетти.

Кэролайн села на кровать и схватилась руками за голову. Коул пришел в себя и с гордостью подумал: «Смотри-ка, я и впрямь потерял сознание». Чет запустил в эфир программу «Величайшее телешоу 1999 года» с участием Ле Мар де Вилля, Роджера и Лэсси.

К домику подошел Мартин и все понял с первого взгляда.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Откуда-то взялся полицейский, который не сумел разобраться в происшедшем с первого взгляда, и спросил:

— Кто здесь Охотник?

— Я, — сказала Кэролайн и, не поднимая головы, протянула свое удостоверение.

— А Жертва?

— Я, — ответил Поллетти, также протягивая свое удостоверение.

— Значит, эта мертвая женщина не имеет отношения к Охоте?

— Не имеет, — подтвердил Поллетти.

— В таком случае почему вы убили ее?

— Я? Я никого не убивал, — возразил Поллетти. Он наклонился и поднял револьвер. — Смотрите! — Он показал полицейскому небольшое отверстие под курком.

— Ну и что?

— Это отверстие и есть настоящее дуло револьвера, — объяснил Поллетти. — Револьвер стреляет не вперед, а назад, понимаете? Это мое изобретение. Я сам сконструировал эту штуку.

Кэролайн вскочила. Ее глаза метали молнии.

— Ах ты скотина! — воскликнула она. — Ты подстроил, чтобы я забрала револьвер из твоего пиджака! Ты подбросил его мне, чтобы я убила себя!

— Только в том случае, если бы ты попыталась убить меня, — напомнил Поллетти.

— Болтун! — выкрикнула Кэролайн. — Да разве я могу верить тому, что ты говорил мне?

— Давай обсудим это позже, — предложил Поллетти. — Милая, все это легко объяснить…

— Сначала вы объясните все мне, — прервал его полицейский, — а потом будете оскорблять эту молодую леди. — Он галантно улыбнулся Кэролайн, взглянувшей на него с раздражением. — Но сначала я сообщу о происшедшем в участок. — Он отстегнул от пояса портативную рацию. — А потом выслушаю ваши объяснения.

Но ему так и не удалось осуществить свои намерения, поскольку началось светопреставление, и полицейскому пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить хотя бы видимость порядка.

Первыми в Колизей прорвались туристы, сломив сопротивление охраны. Они были настроены решительно и во что бы то ни стало желали увидеть, что происходит, и сделать снимки на память. Следом откуда ни возьмись появились несколько десятков адвокатов и сразу стали угрожать судебным преследованием Поллетти, Кэролайн, компании «Телеплекс Ампуорк», Мартину, Чету, танцовщицам ансамбля «Рой Белл», Коулу, римской полиции и всем остальным участникам события. Наконец прибыли шесть представителей «Хант Интернэшнл» — компании, организующей Охоту. Они потребовали немедленного ареста Кэролайн и Поллетти, обвиняя их в незаконном отказе от убийства.

— Ну хорошо, хорошо, — бормотал полицейский, окончательно сбитый с толку. — Сначала самое важное. Я арестую так называемого Охотника и так называемую Жертву. Где они?

— Они были здесь всего пару секунд назад, — произнес Коул. — А вы знаете, я действительно потерял сознание.

— Но где они сейчас? — спросил полицейский. — Почему никто не следил за ними? Быстро перекрыть все выходы! Они не могли далеко уйти!

— А почему они не могли далеко уйти? — поинтересовался Коул.

— Не путайте меня! — рявкнул полицейский. — Скоро выясним, далеко ли они убежали.

И скоро — но не очень скоро — он это выяснил.

Глава 18

Управляемый умелыми руками Кэролайн, маленький вертолет, до этого незаметно стоявший в углу огромной арены Колизея, рядом с аркой Траяна, летел высоко над Римом. Желто-серый овал Колизея остался позади. Узкие извилистые улицы Вечного города уступили место пригородам, затем внизу показались деревни. Наконец и они остались позади.

— Ты великолепна! — заявил Поллетти. — Скажи, ты задумала все это с самого начала, верно?

— Разумеется, — ответила Кэролайн. — Это показалось мне разумной предосторожностью на случай, если ты действительно говорил правду.

— Милая, ты не представляешь, как я тобой восхищен! — воскликнул Поллетти. — Ты спасла нас обоих от смерти и суда, и теперь мы летим в великолепном воздушном пространстве к девственной природе, где нет электрических бритв и холодильников…

Он посмотрел вниз и увидел, что вертолет начинает снижаться над унылой, пустынной местностью.

— Скажи, мое сокровище, нас еще что-то ожидает? — спросил Поллетти.

Кэролайн весело кивнула и умело посадила вертолет на полянку у подножия горы.

— Главным образом вот это. — Она обняла Поллетти и поцеловала его с энтузиазмом и страстью, которыми отличались многие ее поступки.

— М-м-м, — пробормотал Поллетти. Внезапно он поднял голову и прислушался. — Странно…

— Что странно? — спросила Кэролайн.

— Должно быть, послышалось… Как будто звон церковных колоколов.

Кэролайн отвела взгляд в сторону с забавным намеком на кокетство, характерным даже для самых простых ее жестов.

— Да, звон колоколов! — воскликнул Поллетти. — Вот, снова!

— Пошли посмотрим, — предложила Кэролайн.

Они выбрались из вертолета и, держась за руки, обогнули выступающую скалу. Ярдах в двадцати под нависающим гранитным утесом стояла маленькая церковка. В дверях церкви виднелась черная фигура священника. Он улыбнулся и приветливо махнул рукой.

— Как интересно! — Кэролайн потянула Поллетти за руку.

— Очаровательно, потрясающе, необычно, — отозвался Поллетти. В его голосе было меньше энтузиазма, чем раньше. — Да, интересно, — добавил он более уверенным тоном, — но вряд ли заслуживает доверия.

— Пошли-пошли, — сказала Кэролайн.

Они вошли в церковь и приблизились к алтарю. Девушка встала перед священником на колени, после недолгого колебания Поллетти последовал ее примеру. Откуда-то послышалась органная музыка. Священник просиял и начал церемонию.

— Согласна ли ты, Кэролайн, взять этого мужчину, Марчелло, себе в мужья?

— Да, — пылко ответила Кэролайн.

— А ты, Марчелло, согласен взять эту женщину, Кэролайн, себе в жены?

— Нет, — убежденно отозвался Поллетти.

Священник опустил Библию. Поллетти увидел, что он заложил нужную страницу дулом автоматического «кольта» сорок пятого калибра.

— Согласен ли ты, Марчелло, взять эту женщину, Кэролайн, себе в жены? — повторил святой отец.

— Да… пожалуй, — ответил Поллетти. — Я хотел лишь подождать несколько дней, чтобы на церемонии могли присутствовать мои родители.

— Мы еще раз устроим венчание для твоих родителей, — заявила Кэролайн.

— Ego conjugo vos in matrimonio…[73] — начал священник.

Кэролайн быстро подала Поллетти кольцо, и они обменялись кольцами в классической старинной церемонии, которая всегда казалась Поллетти такой трогательной.

За стеной стонал и жаловался ветер пустыни; Поллетти молчал и улыбался.

Первая жертва

Правила Охоты

Участвовать в Охоте может любой достигший восемнадцатилетнего возраста, независимо от национальности, пола и религиозных убеждений.

Вступивший в Клуб Охотников обязан принять участие в десяти Охотах — пять раз в роли Жертвы и пять раз в роли Охотника.

Охотникам сообщается имя и адрес Жертвы, а также выдается ее фотография.

Жертвам лишь сообщается, что на них ведется Охота.

Все убийства должны осуществляться только лично, то есть либо Охотником, либо Жертвой, любая замена запрещена.

Ошибочное убийство строго преследуется по закону.

Победитель всех десяти Охот наделяется практически неограниченными гражданскими, финансовыми, политическими и сексуальными правами.

Пролог

Ритуал Охоты претерпел многочисленные изменения с момента возникновения в начале 1990-х годов.

Своим зарождением Охота обязана близкому всякому человеку принципу искоренять любое зло при помощи жестокости и насилия.

В самом начале все хотели быть только Охотниками, никому не хотелось выступать в роли Жертвы. Особые социальные и психологические преимущества Жертвы были обнаружены лишь на промежуточном этапе, когда Охота стала проводиться на основе случайного выбора и компьютерного составления пар Охотников и Жертв.

В давние времена, в связи с малым количеством желающих выступить в роли Жертвы, Охотничья организация выбирала первых добровольцев среди тех социальных групп, где жестокость поведения считалась повседневным явлением. В основном это были члены отрядов смерти и политические убийцы всех мастей — прирожденные агрессоры, с которыми мало кто хотел связываться.

Тогда Охотничья комиссия приняла решение отказаться от существующей практики официально оповещать Жертву за день до начала Охоты.

Это шло вразрез с этическими принципами Охоты. И Охотничьей организации приходилось искать «мотивированных убийц», невзирая на соображения этики и морали, чтобы найти желающих принять участие в убийствах.

В те времена Охотниками становились только те, кого мы сейчас называем «мотивированными убийцами». В те далекие годы мало кто понимал истинную чистоту Охоты, ее аскетическую этику. Понадобилось немало времени, чтобы Охота стала восприниматься как высшая степень искусства, а ее правила исключали присутствие любых личных мотивов убийства.

Сегодня мы можем понимать ее духовный смысл. Сегодня мы понимаем истоки современного мироощущения, желание достичь исключительной чистоты, сознательное восприятие того, что в нашем мире неукоснительно действует единый принцип — убей или убьют тебя.

Уже на заре возникновения Охоты четко определились основные структурные особенности: например, призовой фонд, пополнявшийся за счет пожертвований богатых либералов, а также использование Наводчиков, помогающих Охотнику или Жертве обнаружить своих противников. Даже в то давнее время Охотничий комитет старался хоть в какой-то степени обеспечить «справедливость» убийства.

Уже тогда стало очевидным, что Охота имеет огромную ценность: она сможет уберечь человечество от привязанности к войне, заменив ее двусторонней смертельной дуэлью. И это делало Охоту панацеей от всех бед и несчастий.

Сегодня война кажется такой же абсурдной, какой казалась Охота в начале девяностых годов.

На промежуточном этапе, во время внезапного расцвета Эсмеральды, были установлены новые правила, но в них до сих пор вносятся изменения. Возможно, некоторая двойственность в данном вопросе была необходима: Охота еще не распространилась на весь мир. Она была узаконена только в одной островной республике — Эсмеральде в Карибском море, где она считалась не только национальным развлечением, но и была основным источником дохода. В казну текли деньги от туристов, которые прилетали на остров со всех континентов — одни, чтобы принять участие в Охоте, другие — чтобы поглазеть на небывалые кровавые поединки. Люди получали удовольствие, наблюдая за чужой смертью, а международная аудитория следила за постыдными Играми с их шокирующей Великой Расплатой. Следила и наслаждалась.

На раннем этапе Охотникам приходилось мириться с мыслью, что еще не все население одобрительно относилось к Охоте. Хотя многим она казалась довольно привлекательной в той или иной мере, представители закона и правопорядка постоянно досаждали участникам. В те времена полиция приравнивала Охотников к обычным уголовникам и убийцам.

Через несколько столетий мы наконец нашли способ сдерживать катастрофический рост населения. Ведь сама природа делает это по старинке, убивая людей.

Как много места в литературе двадцатого и двадцать первого веков уделялось теме одиноких людей, постепенно стареющих и влачащих жалкое существование! Сейчас такое даже трудно себе представить. Уровень Охоты поднялся настолько, что старики теперь долго не живут: у них нет достаточной сноровки, чтобы уворачиваться от пуль, которые как дождь поливают улицы наших городов.

А дети, наоборот, стараются как можно быстрее оказаться на линии огня.

Теперь уже никто не спрашивает: «Когда же прекратятся эти убийства?» Теперь мы знаем, что они прекратятся только тогда, когда прекратится сама жизнь.

Глава 1

Осенние сборы общественности города Кин-Уэлли, штат Нью-Йорк, одобрили предложение вооружить Хэрольда Эрдмана лучшим в поселении револьвером «смит-энд-вессон» 44-го калибра и отправить его на южный остров Эсмеральда, чтобы он смог принять участие в Охоте.

Кандидатуру Хэрольда одобрили потому, что он сам этого хотел: ни родных, ни жены у него не было, он отличался крепким здоровьем, умел постоять за себя, и его считали достаточно честным, чтобы верить — он выполнит свою часть договора: пришлет городу половину выигранной в Охоте суммы, если, конечно, не погибнет раньше, чем ему удастся получить деньги.

Добираться до Охотничьего Мира надо было сначала попутной машиной, а потом уже на автобусе вдоль американского побережья до самого Майами. А оттуда уже можно вылететь на Эсмеральду — маленький островок на юго-востоке Багамского архипелага, где Охота официально разрешена законом.

Хэрольд прекрасно понимал, что путешествовать из штата Нью-Йорк до Флориды очень опасно. Ходили слухи про необычайно жестоких бандитов, которые, жаждая крови, устраивали засады на дорогах и убивали всех подряд. Про покрытые зловонным туманом опустошенные земли, где раньше располагались свалки промышленных отходов, а теперь стоит только неосторожно шагнуть, как из-под ног вырываются фонтаны ядовитых газов, будто сама земля старается избавиться от ужасного бремени концентрированных химических веществ и радиоактивных продуктов распада. От такого выброса человек погибал на месте. А тем, кому и это удалось преодолеть, оставались еще дикие места Юга, где проживали существа, которых навряд ли уже можно было считать людьми. Убивая на своем пути всех встречных, они забирали вещи Жертвы, а иногда и лакомились ее мясом.

Вот такие слухи ходили про те места, обрастая со временем новыми неправдоподобными подробностями, которые иногда оказывались чистой правдой.

Хэрольда все это не особенно волновало. Он был готов идти на любой риск, лишь бы покинуть свой умирающий город, который ютился возле одного из каньонов отравленных Адирондакских гор. Ему хотелось сделать что-нибудь в своей жизни, и Охота была единственной для него возможностью.

Хэрольд отличался высоким ростом и для своего сложения двигался довольно легко и бегал быстрее, чем можно было ожидать. На круглом лице этого приятного деревенского паренька всегда играла улыбка, но по глазам было видно, что своего он никогда не упустит. Длинные спутанные волосы падали на воротник старенького пиджака из красной шотландки, а лицо покрывала двухдневная щетина. В начале путешествия ему исполнилось двадцать восемь лет, и он немного походил на разбуженного посреди зимней спячки медведя. Здоровый, сонный, но проворный парень. Однако разве по внешности можно судить о человеке?

Глава 2

— Значит, ты все-таки решился, — сказал Алан. — Действительно собираешься на Эсмеральду?

Хэрольд кивнул. Прошел уже час после сбора общественности. Они только что поужинали вдвоем и теперь сидели на веранде дома Алана на Спрус-хилл. Солнце опускалось за вершины гор.

Алан был лучшим другом Хэрольда. Он тоже мечтал стать Охотником, но у него были мать и две сестры. Бросить их в такое время означало бы обречь на верную смерть. А у Хэрольда не было никого. Мать умерла от туберкулеза, когда ему исполнилось пятнадцать. Отец — грустный, тихий человек — вскоре после ее смерти отправился на Юг в поисках работы. Больше его никогда не видели.

— Говорят, там, в Карибском бассейне, целый год лето, — мечтательно сказал Алан. — И все у них новое и современное. Как в тех старых журналах, которые нам показывали в школе. У всех дома ванны с горячей и холодной водой. Есть там и рестораны, где готовят блюда из натуральных продуктов. Все красиво одеты и счастливы.

— Потому что они занимаются только одним — убивают друг друга, — ответил Хэрольд.

— Ну и что тут такого?

— Не знаю. Я еще никогда никого не убивал. Ну ничего, как-нибудь привыкну.

— Главное, чтобы тебя самого не убили, — заметил Алан.

— Точно.

— Там Нору встретишь.

Хэрольд кивнул. Нора Олбрайт уехала из Кин-Уэлли два года назад, когда из Монреаля в Нью-Йорк еще ходил автобус, делая остановку в Платсбурге. Вместе с четырьмя подругами она отправилась на поиски работы. Смазливой девушке всегда легче устроиться, чем мужчине, хотя иногда ее работе и не позавидуешь. Обеспеченные иностранцы — особенно из Азии — с удовольствием нанимали хорошеньких американок домашней прислугой, как когда-то сами американцы нанимали миловидных немок и англичанок домработницами и нянями. Несколько девушек из Кин-Уэлли нашли работу на Юге. Нора же отправилась на Эсмеральду — независимый остров в Карибском море, где правил закон Охоты. Оттуда она регулярно присылала деньги.

— Будь осторожен, ладно? — попросил Алан.

— Хорошо.

— А Норе от меня привет передай.

— Конечно.

Они еще немного посидели, наблюдая, как садится солнце и темнеет небо, пока не стало прохладно. В Адирондакских горах всегда были чудесные закаты. Хэрольд внезапно подумал, что он, возможно, никогда уже их не увидит. Солнце будет садиться бесчисленное количество раз, но уже в другом месте.

Глава 3

На следующий день Хэрольд покинул родной город, имея при себе «смит-энд-вессон», тридцать четыре патрона к нему и двести семьдесят пять долларов семьдесят три цента, которые люди собрали ему на дорогу. Хотя сентябрь еще не закончился, в воздухе чувствовалось дыхание зимы, которая на севере штата Нью-Йорк наступала так стремительно, будто бы осени не существовало совсем.

Все свои вещи Хэрольд сложил в легкий рюкзак, «смит-энд-вессон» засунул за пояс, а патроны ссыпал в правый карман, чтобы удобней было доставать. Он надел свой единственный, практически неизнашиваемый костюм из толстой, тяжелой шерсти, доставшийся ему от дяди Люка, который прошлой весной умер от Т-вируса.

Последний раз он посмотрел на горы, на солнечные лучи, отражавшиеся от гладких валунов, на несколько уцелевших после последнего кислотного дождя деревьев и бросил рюкзак в кабину пикапа Биллингза. Машина тронулась с места, и Хэрольд ни разу не обернулся назад.

Джо Биллингз направлялся в Глен-Фоллз, где надеялся разжиться запасными частями для тракторов фермерского кооператива. Со временем стало тяжело поддерживать в рабочем состоянии старые «маккормики», а урожаи были такими скудными, что возникала мысль: нужны ли машины вообще? Впрочем, коней и ослов тоже не хватало, а яков, которых совсем недавно принялись разводить в этих местах, было еще недостаточно, чтобы значительно улучшить положение.

В конце двадцать первого века человеческая близорукость в конце концов проявилась и в Америке. Исчезли леса. Погибли перенасыщенные нитратами поля. В Средней Америке появилось бесконечное количество мертвых зон на местах свалок химических и радиоактивных отходов. В почве прекратились восстановительные процессы. Даже воздух стал портиться. Невозможно было найти работу, и у людей не хватало денег. Изнашивалось оборудование и ремонтные средства. И самое страшное — никому до этого не было дела.

«Холодная война» до сих пор не прекратилась, и государства время от времени бряцали оружием. Но это уже никого не интересовало. Все больше и больше людей желали, чтобы наконец были сброшены эти проклятые бомбы, и на этом все закончилось. Разве это жизнь? Лучше поскорее ее закончить. Старушка Земля летела в тартарары.

Зря вырубались леса и джунгли. Надо было срочно что-то предпринимать для защиты от кислотных дождей. Хэрольд еще помнил те дни, когда на склонах Адирондакских гор росла зелень. Но по-настоящему правительство начало заниматься проблемами экологии лишь пятьдесят лет назад. Но было уже поздно, к тому же денег не хватало. Земля была большой и поэтому выдерживала нескончаемое своеволие людей, пока те не зашли слишком далеко.

В сухих пустынях, на месте которых когда-то шумели леса, почти не осталось зверей. Сначала погибли крупные животные в Африке и Америке. А потом и вся уравновешенная экологическая система стала трещать по швам.

Когда-то плодородные прерии и саванны превратились в пустыни, теперь их покрывала сухая пыль. Опустошение продолжалось, и одна беда тянула за собой другую с такой быстротой, что их даже посчитать было трудно. Возникали эпидемии гриппа и других болезней. Те, кому удалось выжить, расползались по Соединенным Штатам в надежде продержаться до лучших времен. Но наступят ли когда-нибудь лучшие времена? По правде говоря, на это уже никто не надеялся.

Над Североамериканским континентом висела угроза смерти, смерти от голода, болезней и бесконечной цепи бед, в которых люди сами были виноваты.

И все равно людей было больше, чем Земля могла прокормить. Человечество увеличивалось, не имея возможности обеспечить себя едой. Общая гибель была неизбежной. Смерть стала таким привычным явлением, что обязательно должны были возникнуть города наподобие Охотничьего Мира, где как парадоксальная реакция на тяжелые времена возникла ситуация, когда люди аплодировали смерти, платили тем, кто играл с ней в прятки, и награждали победителей.

Глава 4

В Глен-Фоллз Хэрольду пришлось голосовать. Его согласился подвезти владелец магазинчика «Нью-Стенли Стимер», где торговали женским бельем. Они проезжали незасеянные поля, где острые камни торчали из пыльной земли, на которой ничего не росло с тех пор, как ядерные отходы отравили Гудзон, а озеро Чемплэйн превратилось в помойку.

После захода солнца продавец женского белья высадил его на перекрестке дорог на юг от Честертауна среди пустых полей и чахлых сосен. Хэрольд решил остановиться где-нибудь на ночлег, потому что голосовать ночью на шоссе было небезопасно.

Вечер был теплым. Хэрольд подкрепился жареным мясом, выпил воды из фляжки. Ему удалось обнаружить защищенную от ветра лощинку, незаметную с дороги. Не стоило привлекать к себе внимание.

Но его все же заметили. Уже темнело, когда на краю лощинки появились трое с собакой. У двоих были бороды. Невысокого роста, крепкие, одетые в нечто бесформенное серо-коричневого цвета, они нахлобучили шляпы на глаза. Третий из этой компании был высокий и стройный, даже выше Хэрольда. На нем были потертые джинсы и выцветшая пилотка времен гражданской войны. Неестественная кривая ухмылка придавала его лицу выражение умалишенного.

Собака была похожа на гончую, вся в белых и черных пятнах. Увидев Хэрольда, пес ощетинился, но лаять не стал.

— Спокойно, Дилси, — приказал человек в пилотке. — Он вам ничего плохого не сделает, мистер, он у нас только за птицами охотится.

— Хорошая собачка, — пробормотал Хэрольд. Он сидел, прислонившись к дереву спиной, а рюкзак лежал возле его ног.

— Впервые в наших краях? — поинтересовался человек в пилотке.

— Да, я с cевера.

— Собираешься здесь остаться?

— Я иду на юг, — ответил Хэрольд.

— После того, как там прошел Т-вирус, там нечего искать.

— Я слышал об этом, — ответил Хэрольд.

Двое уселись на землю по обе стороны от него на расстоянии пяти футов, а человек в пилотке сел на корточки напротив Хэрольда.

— Может, ты собираешься во Флориду, чтобы наняться рыбаком?

— Может быть.

— Забудь об этом. Рыба там вся передохла, даже вода воняет. Когда-то можно было уехать далеко на юг и жить там, обрабатывая землю. Но теперь, поверь мне, там уже не выжить. Оставайся лучше здесь, с нами. Это Карл, а тот — его брат Дэйл. Меня зовут Тэг Сэндерс.

— Рад с вами познакомиться, мистер Сэндерс. Меня зовут Хэрольд Эрдман. Спасибо за ваше любезное предложение, но лучше я пойду дальше на юг.

— Как хочешь, — сказал Тэг. — Уже поздно, так что будь так добр — брось нам свой рюкзак и выверни карманы. Мы возьмем все, что нам надо, и пойдем своей дорогой. Одежду можешь оставить себе. Как тебе такой вариант?

— Очень любезно с вашей стороны, но дело в том, Тэг, что у меня не так уж много вещей и все они мне нужны.

Тэг покачал головой и вздохнул.

— Все так говорят. Все всем нужно! Но мне и моим парням без этого тоже не обойтись.

— Вам придется довольствоваться вещами кого-нибудь другого.

— Но мне кажется, — продолжал Тэг, — что нас трое, а ты один, хотя и здоровенный. Думаю, что с моей стороны было довольно благородно оставить тебе одежду и жизнь. Как вы считаете, ребята? Но некоторые люди такие невоспитанные. Теперь у тебя только два выхода — или ты отдаешь нам рюкзак и выворачиваешь карманы, или мы это сделаем за тебя.

Братья подвинулись еще ближе. Хэрольд поднялся. В сумерках тускло блеснул «смит-энд-вессон», который он держал в руке.

— Не пойдет. Я буду делать то, что мне нужно, а вы — то, что нужно вам. Это самое лучшее, что я могу предложить. А теперь вставайте и валите отсюда.

Тэг с братьями немного отступили. Однако, казалось, оружие их не слишком напугало.

— В наше время у каждого есть оружие, — процедил сквозь зубы Тэг, — но не у каждого есть патроны. А у тебя, Хэрольд, они есть?

— Лучше это не выяснять.

Тэг рассмеялся.

— Надо же, какой он агрессивный! Чем больше угроз, тем меньше патронов. Дилси!

Собака бросилась на Хэрольда. Прозвучал выстрел — пуля попала в грудь собаке. Упав, Дилси катался по земле и выл, пока Тэг не присел рядом и не перерезал ему горло большим складным ножом.

— Бедный старина Дилси, — сказал Тэг, вставая и вытирая лезвие ножа о траву. — С его помощью мы проверяли наличие патронов. Ты первый, кто их имел и осмелился использовать. У тебя есть еще или это был последний?

— У меня их достаточно, — невозмутимо ответил Хэрольд.

— Тогда мы, конечно, уйдем. Ты же не станешь стрелять нам в спину, правда? Ладно, ребята, разворачиваемся и тихо-мирно уходим. Ладно, Хэрольд?

В этот момент Тэг внезапно бросился на Хэрольда, замахнувшись ножом, пытаясь нанести смертельный удар. Но тот ждал такого поворота событий. В штате Нью-Йорк тоже водились грабители, хотя не так уж и много — грабить было нечего, — но все знали, что так просто они не сдаются. Бандиты считали, что добропорядочные граждане не любят стрелять, даже если у них есть оружие, поэтому, когда нападали на вооруженного человека, рассчитывали на его нерешительность. Когда Тэг с криком бросился на Хэрольда, тот выстрелил ему в плечо, почувствовав отдачу своего «смит-энд-вессона». Братья завопили, будто он попал не в Тэга, а в них, и бросились наутек. Грабитель закрутился на месте и от резкой боли упал. Но тут же вскочил и побежал за братьями.

Хэрольд не стал их преследовать. Стрелять в темноте было делом почти безнадежным, и, кроме того, ему не хотелось никого убивать. Пока ему не станут платить за это деньги, как, по слухам, заведено в Охотничьем Мире.

Хэрольд собрал вещи и минуту постоял над телом собаки.

— Прости, Дилси, у меня не было другого выбора. Что ж, придется искать другое место для ночлега. По правде говоря, спать рядом с мертвой собакой мне не очень-то нравится.

Пройдя полмили, он обнаружил еще одну ложбину, где и устроился на ночлег. Никто в Кин-Уэлли не назвал бы Хэрольда агрессивным; просто у него была цель, к которой он упорно шел, преодолевая любые препятствия.

Глава 5

На следующий день Хэрольду удалось доехать на попутной машине до Олбани. Там он выяснил, что ближайший автобус в южном направлении ожидается только через четыре дня и придется ждать. Хэрольд остановился в приюте Армии спасения, бывшем ранее складом, где ютились более двухсот женщин и мужчин. Хозяева кормили каждого, но суп был таким пресным, что почти не утолял голода. Свободных мест в приюте не оказалось, поэтому Хэрольд получил лишь тарелку супа и приглашение переночевать во дворе.

…Наконец пришел автобус. Это был видавший виды «Грэйхаунд», обитый с двух сторон листами брони. В безлюдных районах штата промышляли банды грабителей. Диспетчер уверял, что местная полиция полностью контролирует местность, но этому никто не верил. Битком набитый старый автобус двигался по шоссе 1-95 на удивление быстро. До самого Сафферна, города на границе со штатом Нью-Джерси, ехали спокойно.

Когда автобус подкатил к местной автостанции, на платформе не было ни души. Внезапно из помещения станции выбежал коротышка в лохмотьях и забарабанил кулаком в дверь.

— Откройте! — завопил он. — Опасность!

— Где? — спросил водитель, открывая двери.

— Вот здесь, — ответил коротышка, вынимая из кармана автоматический пистолет. — Руки за голову, если вам дорога жизнь!

Хэрольд, как и все остальные пассажиры, подчинился приказу. Револьвер торчал у него за поясом, но он не мог его быстро вытащить — мешал рюкзак, лежавший на коленях. Коротышка что-то крикнул на непонятном языке — испанском, как оказалось потом, — и в автобус вошли еще двое тоже с пистолетами в руках. На голове у одного из них красовалась стетсоновская шляпа, когда-то серая, а теперь такого же непонятного цвета и грязная, как и вся его одежда. Одна нога у него была забинтована окровавленным бинтом, и он мог ходить, лишь опираясь на кого-то из своих спутников.

Поднявшись в автобус, он оскалил зубы в ухмылке, снял шляпу и закричал:

— Приветствую вас, леди и джентльмены! Сейчас мы будем вас грабить. Прошу вас, подчиняйтесь моим людям — и все будет хорошо. Comprende? — У него было противное, почти обезьянье лицо, разве что не такое волосатое. А тело казалось прямо созданным для лохмотьев, которые он носил. Правда, улыбка была приятной. — Хуан Лопес, или Малыш-кошкодав, — представился он. — Полагаю, вы уже поняли, что нам от вас нужно. Сейчас мои друзья пройдут между рядами и заберут все, что им понравится. Отдавайте все без сожаления, если не хотите, чтобы мы начали сердиться. Эй, ты! — небрежно бросил он Хэрольду.

— В чем дело? — спросил тот, готовясь выхватить пистолет.

— Вставай, амиго. Бери свой рюкзак. Пойдешь с нами. Но твою пушку я заберу.

Оказывается, он заметил револьвер. Забрав оружие Хэрольда, он сунул его в карман.

— Что вам от меня надо? — возмутился Хэрольд.

— Ничего плохого мы тебе не сделаем, — сказал Малыш-кошкодав, — просто я ранен в ногу, и ты мне немного поможешь.

Грабители закончили обход пассажиров и вылезли из автобуса, прихватив Хэрольда. Малыш свистнул. Из здания станции выбежал тощий человек.

— Сейчас, амиго, — сказал Малыш Хэрольду, — ты посадишь меня на свои широкие плечи, и мы отправимся восвояси.

Сделав красноречивый жест пистолетом, он улыбнулся. Хэрольд осторожно посадил грабителя на плечи. Малыш-кошкодав тихо ойкнул от боли в потревоженной ноге.

— Чато! — закричал он. — Быстро в машину, заводи мотор! А ты, — он похлопал Хэрольда по плечу, — vamos caballo![74]

Они бросились к стоянке. Чато, толстяк лет восемнадцати, первым добежал до старого «Бьюика». Когда все остановились возле машины, он попытался завести мотор, но безуспешно.

— Хватит шутить, — сказал Малыш. — В чем дело?

— Я же тебя предупреждал, что карбюратор ни к черту не годится, — стал оправдываться Чато. — Нужны запчасти.

— Но ты же уверял, что машина еще продержится, пока мы ее не отремонтируем.

— Я надеялся.

Мотор совсем заглох. Наверное, сел аккумулятор. Со станции донеслись чьи-то крики. По команде Хэрольд снова поднял Лопеса на плечи. Они засеменили к лесочку за автостоянкой. Позади раздались выстрелы.

— Черт побери, Эстебан! — закричал Малыш-кошкодав. — Как же мы попали в такую переделку? Смотри под ноги, амиго, — сказал он Хэрольду, — не хватало только, чтобы ты упал.

Хэрольд изо всех сил бежал к лесочку. Добежав до опушки, он бросился в густые заросли. Лопес едва успевал наклонять голову, чтобы ветки не били по глазам. Тоненькая ветка хлестнула Малыша по голове, а ветка потолще выбила пистолет из руки.

— Постой! — завопил он.

— Некогда! — прокричал в ответ Хэрольд.

Не снижая скорости, он бежал что было сил почти полмили, потом сбавил шаг, а вскоре и вовсе остановился. Опустив Лопеса на землю, он забрал у бандита свой револьвер и засунул за пояс.

— Ты сможешь как-нибудь собрать своих приятелей?

Малыш кивнул.

— Тогда зови их скорее. Вряд ли те люди со станции до сих пор нас преследуют. Одним словом, нам надо собраться всем вместе и подумать, как действовать дальше.

Малыш-кошкодав приложил ладонь к губам и пронзительно застрекотал.

— Крик сороки, — объяснил он. — Как, неплохо?

— Может, и неплохо, только ни одной сороки, кроме тебя, здесь нет.

Вскоре показались остальные трое грабителей. Они вышли из-за деревьев, целясь в Хэрольда из пистолетов. Малыш махнул рукой, и они опустили оружие.

— Когда я потерял пистолет, ты мог бы меня сбросить и вернуться к автобусу, — обратился он к Хэрольду. — Почему ты этого не сделал?

— По двум причинам. Во-первых, мне показалось, что хотя ты и bandido, но человек честный. Я не мог бросить тебя на произвол судьбы. Если бы пассажиры тебя поймали — не миновать бы тебе виселицы.

— А во-вторых?

— Когда людей разозлят, как сейчас, кровь ударяет им в голову и они уже ничего не соображают. Я подумал, что они могут и не вспомнить, что я не из вашей шайки. И, может быть, даже подумают, что специально подсел в автобус.

Малыш одобрительно посмотрел на Хэрольда.

— Правильно рассуждаешь. Но ты все равно рискуешь.

— Жизнь — штука рискованная, — ответил Хэрольд.

— Хочешь присоединиться к нам?

— Я не против, если вы направляетесь в сторону Флориды.

Малыш-кошкодав рассмеялся.

— Конечно, мы двигаемся на юг. На севере нет ничего, кроме голода. Ну что, пойдешь с нами? Мы хотим добраться до коммуны Ла-Испанидад — это где-то возле озера Окичоби. Там много кубинцев и есть врачи, которые смогут вылечить мою ногу. А теперь нам нужно найти машину. Неплохой план?

— Вроде ничего, пока мы никому не делаем зла.

— Это уж от нас не зависит, — сказал Лопес. — Лично мне никого трогать не хочется. Эстебан, дай мне пистолет. Пора двигаться.

Хэрольд посадил Малыша на плечи.

— Andale caballo! — крикнул Лопес, и его «конь» без перевода уяснил, что по-испански это означает «Но!».

Глава 6

Пройдя между холмами, они вышли на шоссе. У въезда в городок Лейквилль стояла бензоколонка. Какой-то парень как раз заправлял свой разбитый «Форд». Не успел он рассчитаться и уехать, как перед ним возникли четверо грабителей и наставили на него пистолеты. Пятым был какой-то здоровяк. Владелец бензоколонки тут же скрылся в помещении станции и запер за собой дверь.

— Эй, парень, это твоя машина? — спросил Малыш-кошкодав.

— Нет, сэр. Она принадлежит мистеру Уиллингзу, владельцу зернохранилища.

— А твой хозяин неплохой человек?

Парень пожал плечами.

— Вроде неплохой.

— Пускай таким и остается. Но уже без машины. Вылазь, парень, и продолжай свой путь пешком.

Тот вылез, отдал Малышу ключи и стал смотреть, как пятеро бандитов садятся в машину.

— Эй, — внезапно сказал он, — а можно и я с вами?

— Ты что, рехнулся? — спросил Малыш. — Или жизнь надоела?

— Здесь никто долго не живет. Я хочу поехать с вами.

— Придется тебе попроситься к кому-нибудь другому. Больше пятерых эта колымага не выдержит. — Лопес повернулся к Хэрольду. — Я мог бы набрать целую армию вот таких парней, которые хотят к нам присоединиться. Так бы я и сделал, если бы было кого грабить. Но люди с большими деньгами знают, где их прятать, и нам всегда достаются только крохи, которые мы забираем у бедняков.

Усевшись в машину, они тронулись с места. Парень на дороге глядел им вслед.

— Вперед! — крикнул Лопес. — Малыш-кошкодав снова на коне! Я — испанский Джесси Джеймс! Если бы только не простреленная нога. Но это мелочи, главное — добраться куда надо, а там уже доктор меня вылечит. Надеюсь.

За рулем сидел толстяк Чато. У Лопеса оказалась целая куча автомобильных карт. Он приказал ехать окружными путями в Пенсильванию. Хэрольд поинтересовался, почему они едут туда — ведь Флорида на юге.

— Все очень просто. Нам следует держаться в стороне от так называемого Северо-Восточного коридора. Придется за сто миль объезжать Нью-Йорк, Нью-Джерси, Балтимор, Вашингтон, Ричмонд и другие города. Потому что там полиция и полувоенные формирования останавливают все машины для проверки документов. А это нам ни к чему. А возле побережья слишком высокий радиационный фон после какого-то взрыва, который произошел еще до моего рождения. Туда я вообще ни ногой. Слишком уж у меня нежные cojones.[75]

Им понадобилось два дня, чтобы пересечь Пенсильванию и добраться до Вирджинии. Вечерами они съезжали с шоссе и укладывались спать возле машины. Погода стояла теплая, еды хватало. Однако каждый день приходилось останавливаться для заправки, и это был самый опасный момент. Но совсем не потому, что их разыскивают, как пояснил Лопес. У полиции и так дел полно — где уж ей заниматься какой-то украденной машиной.

— Так в чем же тогда дело? — удивился Хэрольд.

— В наше время полиция останавливает тебя для обычной проверки документов, находит оружие, выясняет, что ты не местный, — и твоя песенка спета.

— Что ты имеешь в виду? Тюрьму?

— Зачем держать людей в тюрьме, где их нужно кормить? Ты каждый день видишь мертвецов вдоль дороги, и большинство погибли не от руки бандитов.

— Ходят такие слухи, но я никогда не верил, что полиция убивает людей.

— Поверь мне, так оно и есть.

Лопес много рассказывал про Ла-Испанидад, коммуну, в которую они направлялись.

— Я много слышал про это местечко еще в Нью-Джерси, откуда мы все родом. Это коммуна во Флориде возле озера Окичоби. Там вообще много коммун, но эта — кубинская. Порядки как в израильском кибуце — у каждого есть право голоса, все много работают днем, а вечерами танцуют до упаду. Неплохо, правда? Лично мне это по душе.

Объезжая главные дороги, они проехали Вирджинию и Северную Каролину, потом повернули на юго-восток, направляясь к побережью. Все шло хорошо до Лисвилля, городка в Южной Каролине, расположенного недалеко от побережья.

Лисвилль оказался обыкновенным городком с высокими старыми деревьями, пока еще живыми. Путешественники зашли в придорожное кафе, чтобы подкрепиться. Они заказали себе гамбургеры и жареную картошку. А когда вернулись к машине, возле нее стоял полицейский фургон. Толстый небритый полицейский опирался на капот их «Форда».

— Ну-ка, ребята, покажите-ка свои удостоверения личности.

С некоторых пор удостоверения стали использоваться по всей стране. Документ Лопеса полицейский рассматривал дольше всех.

— Так, ребята, повернитесь, руки на капот, ноги расставить. Сейчас я вас обыщу. — И он вытащил из кобуры пистолет — полицейский «кольт позитив» 38-го калибра.

— В чем дело? — возмутился Лопес. — Мы просто путешествуем.

— Делай, что тебе приказали! — рявкнул полицейский. У него был высокий, почти детский голос. — То ли вы, то ли кто-то очень похожий на вас наделал дел в одном из местных банков.

— Никаких банков мы не грабили, — искренне запротестовал Лопес.

— Тогда вам нечего волноваться. Расставьте ноги и не заставляйте меня повторять.

— А вот этого не хочешь? — крикнул Лопес.

Все это время он держал руку на пистолете. И выстрелил, не вынимая его из кармана. Пуля попала полицейскому в бедро — тот застонал и упал.

Тут начался настоящий ад. Не успел Хэрольд опомниться, как на улицу выскочили вооруженные люди. Казалось, жители Лисвилля только и делали, что сидели дома с ружьями наготове и ждали, когда начнется какая-нибудь заварушка. Загремели выстрелы, и путь к машине оказался отрезан.

Бандиты бросились за угол здания и пустились наутек. Хэрольд с Лопесом на плечах бежал к лесу, который начинался сразу же за городом. За ним еле-еле успевал Чато.

— Черт возьми! — внезапно выругался толстяк.

У него хлынула кровь изо рта, и он упал. За ним упал Маноло. Начался лес. Хэрольд бежал один, размахивая одной рукой, а другой поддерживая Лопеса.

Лес закончился, и потянулось болото. Идя по щиколотку в мутной жиже, Хэрольд слышал, как стихают звуки погони. Вскоре Хэрольд оказался возле небольшой речушки или заболоченного рукава — трудно сказать. На берегу виднелось что-то наподобие деревянного причала, к которому была привязана одна-единственная лодка. Вокруг не было ни души.

— Что ж, Лопес, — сказал Хэрольд. — Придется становиться моряками.

Но бандит молчал. Взглянув на него, Хэрольд понял, почему тот смотрит на него стеклянными глазами. Получив три пули в спину, Малыш-кошкодав спас ему жизнь, хотя совершенно не собирался этого делать.

— Черт возьми, — выругался Хэрольд, осторожно опуская Лопеса на землю. — Прости, друг, — сказал он трупу. — Жаль, что ты так и не увидишь своей коммуны. Придется кому-нибудь другому похоронить тебя, иначе мне никогда не добраться до Эсмеральды.

Он отвязал лодку, взял весло и оттолкнулся от берега.

Глава 7

Хэрольд греб целый день. В зеленоватой слизкой воде плавали стволы деревьев и ветки. Это не то что дома, где вода была кристально чистой, хотя и неживой. Хэрольду впервые пришлось взять в руки весло, но он быстро сообразил, как с ним управляться. Пистолет был спрятан в рюкзак. Больше он останавливаться не собирался. Если эта река тянется до Флориды, то он преодолеет весь путь на лодке.

Но как Хэрольд ни старался, больше двух миль в час сделать не удавалось. Если так и дальше пойдет, то он и за год не доберется до Флориды. Но все равно лучше держаться воды, пока он не окажется на безопасном расстоянии от Лисвилля.

Вечером он привязал лодку к манговому дереву и проспал в ней всю ночь. Утром Хэрольд доел последний кусок мяса и снова тронулся в путь. Пришлось грести весь день. Ближе к вечеру он почувствовал голод, но еды осталось мало. Пришлось лечь спать без ужина.

Утром он снова взялся за весло и скоро оказался в болоте. Грести становилось все труднее и труднее. Часто мимо проплывали трупы.

Увидев на берегу речки одинокий причал, он направил к нему лодку. Привязав ее, Хэрольд выбрался на берег.

К полудню он дошел до развалин какого-то города. Наверное, Саванны. Город простирался на несколько миль и на первый взгляд казался безлюдным. Но Хэрольд заметил, что неподалеку, за рядами обвалившихся зданий, кто-то прячется от него, распугивая крыс и мышей.

Он нащупал в кармане свой «смит-энд-вессон», но не стал его вытаскивать, пока прятавшийся не предстал перед ним, выйдя из прохода между двумя сгоревшими зданиями. Это был невысокий старик с облачком седых волос вокруг лысины. Он был похож не на бандита, а скорее на сумасшедшего.

— Вы дружески настроены? — поинтересовался он.

— Конечно, — ответил Хэрольд. — А вы?

— Я опасен лишь в словесных стычках, — объявил старик.

Они уселись возле развалин бывшего кафе. Человек, который назвался профессором, оказался ученым-путешественником и читал лекции во всех городах, которые ему приходилось посещать. Оказалось, что им с Хэрольдом по пути.

— О чем ваши лекции? — поинтересовался Хэрольд.

— Обо всем, — ответил старик. — Одна из моих самых любимых — тема номер тридцать два: «Почему человечество не способно развиваться стабильно».

— Какое смешное название, — заметил Хэрольд.

— Вы же рассудительный молодой человек и, я думаю, меня поймете, — сказал профессор. — Как раз в этой лекции я привожу доказательства, что стабильно развиваться мы сможем лишь тогда, когда освободимся от неверия в собственные силы. Когда люди поверят в себя, они поймут, что все их предыдущее существование было просто никчемным. Никчемность — враг рода человеческого, страшнее самого дьявола. Можно легко доказать, что великие цивилизации доколумбовой Америки исчезли только потому, что поняли, насколько они никчемны по сравнению с испанскими конкистадорами. Индейцы видели в испанцах нечто такое, чего не могли понять умом и даже не пытались этого сделать. Поэтому испанцы их всех уничтожили. Отсюда вывод — никчемность ведет к гибели цивилизаций. Индейцы считали испанцев богами, поскольку находились на низком уровне развития. Они полагали, что их покорили не люди, а боги.

Хэрольд кивнул.

— Ничего не поделаешь, когда тебя уничтожают боги.

— Они потерпели поражение от Weltanschauung[76] новой технологии. Новая технология меняет существующий мир, давая возможность одерживать все новые и новые победы над природой, — продолжал профессор.

— Кстати, нет ли у вас чего-нибудь поесть, профессор?

— Я как раз собирался задать вам аналогичный вопрос.

— Тогда можно идти дальше.

— Несомненно. А я могу вам процитировать избранные места из лекции номер шестнадцать: «Про утерю автономий».

— С удовольствием послушаю, — ответил Хэрольд. — Ваши лекции начинают мне нравиться, профессор.

— Люди пытаются найти забвение при помощи любви, войны, охоты, различных веселых или жестоких развлечений, лишь бы только не думать про то, что они не могут существовать автономно, что они не боги, а всего лишь звено в бесконечной цепи, которая состоит из людей, амеб, гигантских газовых образований и всего прочего. Существует масса доказательств того, что распад самовлюбленных индивидуалистичных западных рас произошел исключительно из-за недочетов в собственной философии. Они слишком верили в интеллект. Его подвергли испытаниям — и он предал людей. Интеллект должен стать конечной точкой эволюционного развития.

— А что будет дальше? — спросил Хэрольд.

— Никто не знает, что сейчас происходит. Вернее, мы знаем, что происходит в каждой местности отдельно, но не понимаем значения этих процессов — если они вообще имеют какое-нибудь значение. Миф о совершенстве человека рухнул. Продолжительность нашей жизни никогда уже не будет такой, как сто лет назад. Слишком уж много стронция в наших костях. Слишком много цезия в печенке. Наши внутренние будильники заведены на слишком короткий срок. Наша находчивость уже ничем не может нам помочь. Сейчас мы напоминаем пациента, который, умирая на операционном столе, пытается строить планы на будущее.

— Мысль глубокая, — заметил Хэрольд, — но что все это значит?

— Не следует относиться к этому слишком серьезно. Просто мои слушатели любят, когда я изъясняюсь высокопарным стилем.

— И все-таки мне нравятся ваши лекции. Некоторые мысли напоминают мне те странные картины, которые иногда появляются в моем воображении. Никогда бы не подумал, что человек может задумываться над такими вещами. Я имел в виду, что для меня они вообще не существуют.

— А что же тогда существует? — поинтересовался профессор.

Хэрольд задумался.

— Ну, сначала надо представить, чем ты хочешь заняться, а потом думать, как идти к цели.

Профессор кивнул.

— Правильно, но неужели у вас нет внутреннего «я», которое за всем следит и подвергает сомнению все ваши решения?

— Нет, не думаю.

— Тогда, возможно, вы социопат — человек, неспособный чувствовать, — констатировал профессор.

— Полагаю, что вы снова ошибаетесь, — невозмутимо ответил Хэрольд.

— Тогда вы — Новый Человек, — сказал профессор таким тоном, что невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Может быть. А сейчас давайте поищем что-нибудь съедобное.

— Психическое раздвоение личности, — объявил профессор. — Благодарите Бога, что вы неагрессивны.

Они шли через развалины нефтеочистительного завода, которые тянулись на несколько миль. Завод не действовал уже много лет. Трубы проржавели. Асфальт на гигантских автостоянках потрескался. Завод выглядел кладбищем мертвых машин. Хэрольду было непонятно, зачем здесь использовалось так много техники.

Пройдя завод, они достигли места, где переплетение автострад образовывало развязку в форме листка клевера, но теперь дороги заросли травой и даже небольшими деревьями. Рядом с шоссе 95 росли маленькие яркие цветочки. Заросшая автомагистраль своими правильными кольцами напоминала сад, спланированный каким-то великаном.

Путешественники добрались до невысоких зеленых холмов, перевалили через них и спустились к полю, через которое шла тропинка к невысоким строениям.

— Это Мэйплвуд, — сказал профессор.

В центре городка стояло длинное и низкое здание, которое могло одновременно вместить сотни, а может быть, и тысячи людей. Такого Хэрольд еще никогда не видел.

— Это торговый центр — самая большая святыня американской жизни, — объяснил профессор. — Для американца он был тем же, чем для римлянина атриум или рыночная площадь для испанца. Здесь собирались люди, чтобы исполнить ритуал покупки еды, назначали свидания лицам противоположного — хотя и не всегда — пола.

— Профессор, — сказал Хэрольд, — у вас действительно очень странные взгляды на многие вещи. Лучше пойдемте в город и поговорим с горожанами. Может, у них найдется что-нибудь съестное.

Глава 8

Из города донесся барабанный бой, извещая о появлении чужаков. Большинство маленьких американских городков были отрезаны от остального мира и для передачи информации пользовались барабанами, как когда-то в незапамятные времена индейские племена, а прирожденная клановость требовала от белых, цветных и латинов делать так, как полагается настоящему племени. То есть использовать барабаны. У местных жителей это получалось неважно, ведь здесь в основном жили белые, у которых не хватало чувства ритма. Но они относились к делу очень серьезно и с большим энтузиазмом.

— Вы прибыли как раз во время великой потакавы, — сказал один из представителей местной власти, выходя из толпы и обращаясь к чужакам.

— Прекрасно, — сказал Хэрольд. — А что такое «потакава»?

— Потакава, — охотно принялся объяснять тот, — это старинное индейское слово, обозначающее День сезонной распродажи. В этот день согласно давним традициям нашего племени можно было что-нибудь купить со скидкой.

— Тогда мы действительно пришли вовремя, — согласился Хэрольд.

— Мы всегда рады покупателям-чужеземцам, — уверил их представитель власти. — Ваше появление — большая честь для нашей деревни.

— Вроде нормальные люди, — высказал свое мнение Хэрольд, когда они через некоторое время уже отдыхали в тихой местной гостинице.

Путешественники поели жареного мяса опоссума и угрей со стручками перца.

Городок назывался Мэйплвуд, то есть «Кленовый лес», гостиница — «Кленовая поляна», а комната, в которой они остановились, — Кленовый зал.

— А доски-то сосновые, — обратился к профессору Хэрольд, постучав костяшками пальцев по стене.

— Это не имеет никакого значения, — ответил старик. — Мэйплвуд не означает какой-то определенный вид древесины — в данном случае кленовой, — а является названием данного города.

— Да, — вздохнул Хэрольд, — мне надо еще многому научиться. А что мы будем делать дальше?

— Насколько я понял, они ждут, чтобы мы сделали какую-нибудь покупку, — высказал свое предположение профессор.

— Ну это не так уж и сложно.

— Самое главное — купить то, что нужно, иначе мы нанесем им оскорбление.

— Но не убьют же они нас за это?

Профессор пожал плечами.

— Кто знает? Кого тут интересует судьба каких-то чужеземцев? Жизнь здесь ценится недорого.

— Тогда, — сказал Хэрольд, — пойдем и купим то, что нужно. А что это может быть?

— Эта вещь меняется каждый год, — хмуро объяснил профессор.

В эту секунду в комнату просунулась голова уже знакомого им представителя власти.

— Время делать покупку, — широко улыбаясь, сообщил он.

Хэрольд с профессором встали и пошли за ним к ярко украшенному супермаркету. Их сопровождающий был при полном параде — по традиции племени он надел дорогой шерстяной пиджак, брюки фирмы «Голливуд» и туфли, изготовленные на известной фабрике «Том Макэнн». Так одевались в больших городах крупные бизнесмены, исполняя никому не понятные теперь действия еще тогда, когда существовали те большие города.

Втроем они зашли в супермаркет. Полки в магазине оказались пустыми. Хэрольд удивился, но профессор напомнил ему, что они принимают участие в символическом ритуале покупки. Настоящие товары не здесь, а во дворе, где им придется делать выбор между жизнью и смертью.

За супермаркетом стояли ряды палаток, напоминавшие восточный базар. На манер индейских вигвамов, они были сделаны из искусственных оленьих шкур, натянутых на металлические каркасы, которые покрасили под дерево. Перед каждой палаткой, скрестив ноги, сидел хозяин, а рядом стоял кто-то из его семьи — жена, сын или дочь, — чтобы в любую секунду помочь обслужить покупателя. По давней индейской традиции к покупателям относились с большим уважением.

На низких столиках перед палатками были навалены вещи, которые сильно отличались от тех, что продавал в своем магазине мистер Смит в Кин-Уэлли. Мистер Смит, например, никогда не торговал битыми электролампочками, а тут их была целая куча. В другой палатке продавали поломанную мебель, рядом — битую фарфоровую посуду. Была также палатка, битком набитая лоскутами разноцветного полотна. Предлагали и безнадежно покалеченную технику для сельскохозяйственных работ.

Хэрольд обнаружил, что на всем рынке нет ни одной целой или полезной вещи. По словам профессора, все здесь было «чисто символическим». Но тем не менее от них ждали покупки. Но какой?

Хэрольд наморщил лоб. Почему бы профессору не выбрать самому? Он человек образованный и должен разбираться в таких вещах.

Бросив взгляд на своего спутника, Хэрольд понял, что все его надежды напрасны. На лице старика было написано: «Выбирай сам».

Хэрольду было знакомо такое выражение лица. Взгляд раба, означающий: «Я боюсь выбирать, выбери ты за нас обоих».

Хэрольд резко повернулся, подошел к ближайшей палатке и вытащил из кучи предметов погнутый лом длиной фута в три.

— Сколько стоит? — спросил он сопровождающего.

Тот обратился к продавцу на каком-то непонятном языке. В этом городке наряду с испанским и английским языками говорили на своем собственном диалекте.

Продавец изобразил на лице гримасу, должно быть, стараясь показать, как он желает угодить покупателю, и ответил:

— Сегодня День сезонной распродажи, кроме того, мне нравится твое лицо, поэтому я возьму с тебя всего два доллара.

Увидев, что Хэрольд вытаскивает из заднего кармана вытертых почти добела джинсов потрепанный кошелек, зеваки подошли поближе. Он не спеша открыл его, а любопытные, разинув рты, подвигались все ближе и ближе. Можно было подумать, что они никогда не видели, как кто-то что-то покупает. Для них происходящее имело религиозный смысл, и надо было это учитывать. Профессор затаил дыхание, когда Хэрольд протянул продавцу два доллара.

— А теперь, — объявил сопровождающий, — ты должен ответить на один вопрос.

— Хорошо, — согласился Хэрольд. Его лицо было спокойно.

— Зачем ты купил лом?

Хэрольд улыбнулся. Он стоял перед толпой, выше и шире в плечах любого из присутствующих. Сжав в кулаке лом, он положил его на плечо. Толпа отступила.

— Я купил его для того, чтобы размозжить череп любому, кто ко мне пристанет.

Несколько минут царила мертвая тишина. Толпа переваривала его слова.

— Кроме того, — продолжал Хэрольд, — я родом из тех мест, где существует традиция покупать полезные вещи.

Секунду толпа обдумывала его слова, а потом люди облегченно вздохнули. Этот звук напоминал «Аминь!». Хэрольд произнес волшебные слова, которые делали его — хотя и временно — братом общины. Он дал понять, что пришел оттуда, где, как и в Мэйплвуде, существуют обычаи.

Глава 9

Несколько часов спустя, попрощавшись с профессором, Хэрольд добрался до шоссе и стал голосовать.

Через два дня он пересек границу штата Флорида. Если учесть состояние дорог, двигался он довольно быстро. Водители грузовиков охотно брали его с собой, потому что он был достаточно силен, чтобы помочь грузить вещи, да и вид у него был неагрессивный. С первого взгляда становилось ясно, что Хэрольд — свой парень.

Последний раз он остановил машину перед разрушенной военной базой «Мыс Канаверал». В кузове грузовика лежали доски и какие-то металлические детали, которые водитель хотел продать или обменять на еду. С ним Хэрольд и проехал остаток пути до Майами.

Город выглядел еще хуже, чем предполагал Хэрольд. От величественных зданий вдоль Флэглер-бульвар остались только бетонные каркасы, опаленные огнем. По улицам ходили угрюмые люди в лохмотьях. Т-вирус наделал здесь немало дел. Кое-где вдоль дорог попадались мертвые тела. Даже карликовые пальмы выглядели настолько утомленными, что, казалось, могли завянуть в любую секунду. Хэрольда угнетала мысль, что на юге жизнь оказалась такой же паскудной, как и на севере. Но он не собирался здесь оставаться. Он собирался на Эсмеральду, где Охота была официально разрешена и где человек имел возможность заработать на хлеб.

Остров находился в двухстах милях к юго-востоку от Майами, недалеко от Кубы и Гаити, и принадлежал к Багамскому архипелагу. Расспросив дорогу, Хэрольд отправился в доки Диннер-Ки. Он рассчитывал наняться на какое-нибудь судно, направляющееся на Эсмеральду. Но чернокожие рыбаки не понимали английский язык и только качали головами, когда он пытался заговорить с ними на ломаном испанском.

Потратив на уговоры три дня и проведя три ночи на пляже с пистолетом в руке на всякий случай, Хэрольд решил купить билет на самолет на те деньги, которые ему собрала община в Кин-Уэлли. Самолет, на котором он вылетел, раньше использовался для транспортировки скота.

Глава 10

Салон был забит до отказа. Через проход от Хэрольда сидели трое мужчин среднего возраста. Двое из них все время подтрунивали над третьим — «добрым старым Эдом», — намекая на его желание стать Охотником, что тот категорически отрицал. Это был хмурый мужчина в клетчатом костюме фирмы «Монтгомери Уорд», с простым обветренным лицом крестьянина и шапкой седых волос. Он казался старше своих приятелей. Видно было, что шутки друзей ему не очень нравятся, и он уже стал немного нервничать.

Хэрольду быстро надоели их разговоры, и он отправился в небольшой грязный бар. От самого Кин-Уэлли он не тратил денег, а потому решил теперь позволить себе бутылку пива. Он опорожнил ее уже почти наполовину, когда в бар зашел «добрый старый Эд». Взглянув на Хэрольда, он сел рядом и тоже заказал пиво. Отпив глоток, он обратился к Хэрольду:

— Надеюсь, мы не очень шумели?

— Мне это ничуть не мешало, — пожал плечами Хэрольд.

— Им нравится надо мной подшучивать, — продолжал Эд, — но их шутки не злые. Мы знакомы с детства. И все трое живем в двадцати пяти милях от Седар-Рэпидс, штат Айова. Они нападают на меня потому, что я увлекаюсь оружием. На Среднем Западе я выиграл несколько соревнований на быстроту реакции. Естественно, я выигрывал у машин, а не у живых противников. Но, как я понял, для соревнований в Охотничьем Мире одной реакции маловато. Это дело не для меня. Я еду туда как турист.

В баре сидели и другие посетители, и вскоре завязался общий разговор. Старик, чье лицо напоминало мятый бумажный пакет, заявил, что нынешний Охотничий Мир не что иное, как жалкая пародия на Охоту старых добрых времен, когда ее еще не запрещали в Соединенных Штатах.

— Тогда Охотничий компьютер был богом. Справедливым богом. Одинаково справедливым для всех. Правила были простыми и обязательными для каждого. Честные правила. Не то что теперь — какие-то Карточки Предательства, Карточки Вендетты и другие идиотизмы. Сейчас все это превратилось в коммерцию самого низкого пошиба, а правительство Эсмеральды закрывает на все глаза. Я даже слышал, что некоторые перестрелки там планируются заранее.

Мужчина с правильными чертами лица в надвинутом на лоб стетсоне перевел взгляд со стакана на собеседников.

— Сомневаюсь, что перестрелки можно запланировать. Трудно предугадать, когда начнется стрельба, если обе стороны вооружены.

— Сейчас люди способны на все. Кстати, меня зовут Эд Макгро. Я из Айовы.

— Текс Драза из Вако, Техас.

Спор продолжался, когда Хэрольд допил пиво и вернулся на место. Его сосед — полный загорелый мужчина в гавайской рубахе — дремал от самого Майами. Внезапно он проснулся и спросил:

— Что, уже прилетели?

В этот момент уставшая стюардесса в костюме грязно-зеленого цвета объявила по шипящей радиосети:

— Леди и джентльмены, посмотрите в иллюминаторы направо. Под нами остров Эсмеральда.

Через поцарапанный плексиглас Хэрольд увидел темное пятно на блестящей поверхности моря, которое увеличивалось в размерах. Поросшие деревьями холмы, песчаные пляжи, на которые набегали пенистые волны. А дальше виднелся силуэт другого, более крупного острова.

— А это что за остров? — спросил Хэрольд у своего соседа.

Тот искоса посмотрел на него и пожал плечами.

— Что-что… Гаити.

Самолет быстро снижался над Эсмеральдой, разворачиваясь над Моргантаунским аэропортом, расположенным возле залива Мошуар.

Зажглись надписи «Не курить» и «Пристегнуть ремни», а стюардесса объявила:

— Леди и джентльмены, через несколько минут наш самолет совершит посадку на острове Эсмеральда. Прошу вас воздержаться от курения. Спасибо. Желаю вам приятно провести время в Охотничьем Мире.

Глава 11

В отличие от майамского, это был отменный аэропорт, сиявший чистотой. Пальмы в кадках, высокие потолки с флюоресцентным освещением, пастельные цвета, настенные фрески в карибском стиле. Таможенные и иммиграционные службы работали быстро. Правда, казалось, их совсем не интересовало, кто прилетел этим рейсом. Полицейский в форме с иголочки даже не взглянул на грязный от пота и пыли костюм Хэрольда и пропустил его вместе с остальными пассажирами в здание аэровокзала. Наконец-то он здесь — в центре Охотничьего Мира.

Из переполненного аэровокзала Хэрольд вышел на стоянку такси и автобусов. В очереди стояли человек сто, поэтому Хэрольд закинул рюкзак на плечо и пошел по дороге, надеясь добраться до города на попутке. Впрочем, он был готов проделать весь путь пешком. Он уже свернул за угол аэровокзала, когда рядом с ним затормозил белый спортивный автомобиль.

— Если вам в город, — сказал водитель, — то вы идете в противоположную сторону.

— Черт побери! — выругался Хэрольд. — А может, вы меня подбросите?

Водитель открыл дверцу. Это был крупный загорелый мужчина ростом почти с Хэрольда, но гораздо более приятной наружности, с классическим итальянским лицом — кожа оливкового цвета, карие глаза и темная щетина на подбородке. На нем были спортивного покроя куртка из верблюжьей шерсти и синий шерстяной шарф.

— На Охоту приехали? — поинтересовался он.

— Еще не решил.

— Разрешите представиться, — сказал водитель. — Майк Альбани. Меня все знают. Я первоклассный Наводчик.

— Наводчик? А что это значит?

— А я-то думал, что все знают, кто такие Наводчики, — покачал головой Альбани. — Это, так сказать, советники Охотников. Мы обеспечиваем их всем: машинами, оружием, патронами и, самое главное, информацией. Мы организуем для вас убийство или узнаем, кто на вас охотится, когда придет ваша очередь быть Жертвой.

— А что вы получаете взамен?

— Такая помощь обойдется вам в четверть взноса за вступление в Охоту плюс накладные расходы. Поверьте мне, игра стоит свеч. Или вы думаете, что, купив телефонную книгу и дорожный атлас, вы сами сможете все рассчитать? Кто будет ломать голову над организацией вашей охраны, кто узнает, насколько защищен ваш противник? Это мое дело, и тут я — непревзойденный мастер. Так что, если вы решите стать Охотником, предлагаю обратиться ко мне.

— Спасибо за совет, — поблагодарил Хэрольд. — Буду иметь в виду.

— Может, вы хотите осмотреть город? Я могу организовать экскурсию и знакомство с ночной жизнью Эсмеральды.

— Вы считаете, что меня пустят в ночной клуб в таком виде?

Альбани осмотрел дешевый костюм Хэрольда и стоптанные башмаки, заляпанные грязью штата Джорджия.

— Откуда мне знать — может, вы эксцентричный человек. Иногда так одеваются миллионеры.

— Если бы я был эксцентричным миллионером, — ответил Хэрольд, — я бы одевался, как вы.

— Кто знает, может, вы и разбогатеете. За Охоту хорошо платят. Куда вас подвезти?

— Не знаю, — ответил Хэрольд. Сначала он решил поехать к Норе, но передумал. Он уже неделю не брился, а его кожа стала такой же серой, как костюм. — Есть тут какой-нибудь дешевый отель?

— «Эстрелья дель Сур», как раз в центре. Расценки выше, чем в Южных доках, но там вашу комнату не ограбят. По крайней мере, пока вы в ней находитесь.

— Спасибо за предупреждение.

Они ехали по четырехрядному шоссе, которое пересекало равнину. За окном автомобиля мелькали магазины сувениров и фабрики с плоскими крышами. Дорожные щиты рекламировали гостиницы, рестораны, масло для загара, сигареты. Повсюду росли пальмы, напоминая о близости Карибского моря. Такого процветания Хэрольду еще не приходилось видеть, разве что по телевизору в программах про американскую жизнь до того, как все полетело вверх тормашками и природа-мать стала затягивать петлю на шее человечества. Через несколько минут они оказались в столице — городе Эсмеральде. Хэрольда поразила чистота улиц и отсутствие нищих.

— Тут и правда живут богатые люди, — заметил он.

— У нас круглый год туристы. Эсмеральда пользуется огромной популярностью у европейцев, а в последнее время стали приезжать и азиаты. Туризм — основа нашей экономики.

— А много людей приезжает, чтобы участвовать в Охоте?

— Да нет, — скривил губы Альбани, — большинство приезжает, чтобы посмотреть. Они не хотят никого убивать. Нет-нет, им только хочется попасть на остров, где мужчины носят оружие, устраивают дуэли и охотятся друг на друга. Им нравится, ничем не рискуя, наблюдать за происходящим через пуленепробиваемые стекла кафе и ресторанов. Так они утверждают. Но что удивительно — многие из них потом становятся Охотниками. Наверное, что-то есть в здешнем воздухе. Нам выгодно, чтобы они приезжали сюда убивать. Если бы количество Охотников постоянно не пополнялось за счет приезжих, через год на острове не осталось бы ни души. Видите ли, у нас очень низкий прирост населения. Сюда приезжают не семьи создавать.

Альбани остановил машину возле ветхого четырехэтажного здания. Выцветшие буквы на фасаде сообщали, что это гостиница «Эстрелья дель Сур».

— До свидания, — попрощался Альбани. — А если решите принять участие в Охоте, кто угодно вам скажет, как меня найти. Я один из лучших Наводчиков и беру недорого.

Глава 12

Эсмеральда — продолговатый плоский островок, расположенный в юго-восточной части Багамского архипелага недалеко от Большого Инагуа. Отсюда легко добраться до Гаити. В 2021 году обанкротившееся багамское правительство продало все права на этот остров консорциуму международных инвесторов, штаб-квартира которого находилась в Берне, в Швейцарии. С точки зрения генерала Ласаро Руфо, который возглавил военный переворот на Багамах, это был необходимый шаг, так как правительство позарез нуждалось в свободно конвертируемой валюте. Что там какой-то островок, тем более такой безлюдный, как Эсмеральда, когда тебе надо заботиться еще о семистах других! За никудышный клочок суши были заплачены большие деньги.

Но только не для корпорации «Охотничий Мир» — международного консорциума состоятельных бизнесменов, которые придерживались одного принципа — получение максимальных доходов при быстром обороте средств. Убийство было идеальным товаром, даже лучше наркотиков, ибо тот, кто его производил, сам поставлял все необходимое — свою жизнь, свое оружие, свою смерть. Убийство по всем правилам, исполненное по-деловому и по обоюдному согласию, было даже социально приемлемым актом. И, кроме того, в нем был заложен огромный потенциал спортивного азарта для тех, кто уже все перепробовал.

Много разных стран хотели разместить Охотничий Мир на своей территории, но совет директоров консорциума решил создать для него собственную страну. Таким образом, все проблемы, которые могли бы возникнуть с правительством, они решали, создав свое собственное правительство. Еще одним стимулом для вкладчиков стал тот факт, что вместо уплаты налогов они могут собирать их сами.

С самого начала проект Охотничьего Мира разрабатывался с привлечением лучших умов, на него выделялись бешеные ассигнования. Моргантаун — маленькую занюханную столицу острова — сровняли с землей, создав на его месте архитектурный проект совершенно нового города, и в кратчайшие сроки вдохнули в него жизнь. Новый город — Эсмеральда — отличался от кроличьих нор из стали и стекла, которые после долгой борьбы за освобождение от хорошего вкуса стали венцом архитектуры современной урбанистики.

Эсмеральда напоминала средневековый городок, тут даже возле супермаркетов не было автомобильных стоянок. Почти половину зданий построили из светлого известняка, залежи которого были обнаружены на острове. А для самых главных строений, таких, как Охотничья академия и Колизей, использовали импортируемый известняк и итальянский мрамор. Поэтому с самого начала Эсмеральда походила на колониальный город прежних времен, город эпохи Возрождения, который, как мираж, появился на плоском коралловом острове.

Мягкий тропический климат острова в сочетании с прекрасно стилизованным под старину городом был и так прекрасной приманкой для туристов, даже без официально разрешенных убийств. На Эсмеральде можно было наслаждаться блеском минувших времен, пользуясь при этом всеми достижениями современности.

Не только забавы и опасности посреди невероятной красоты природы притягивали туристов в Охотничий Мир, приезжали сюда и серьезные ученые. На острове располагались всемирно известные музеи ассирийского и хеттского искусств, полностью выкупленные у обанкротившейся Англии и перевезенные на Эсмеральду для придания острову еще большего шика. Здесь также размещались известные курорты с гостиницами — «Рокфеллер Хилтон», «Холидей Форд», «Дорадо дель Сур», «Кастильо», «Кантинфлас», — площадки для гольфа, теннисные корты, были непревзойденные возможности для подводной охоты и кухня всех пяти континентов.

А если на вашем электронном банковском счету не хватало средств на отпуск по первому классу, Охотничий Мир предлагал более дешевый вариант — карнавальное поселение на пляже Де Ланси, разместившееся на южном берегу острова. Именно тут ежегодно происходили современные Сатурналии — смесь эсмеральдского карнавала с Марди Гра.

Главным компонентом этой мешанины была Охота, то необычное человеческое занятие, когда люди рисковали своей жизнью, сражаясь один на один в соответствии с установленными правилами. Охота являлась чем-то вроде контролируемого беззакония, которое возвеличивало самые низкие инстинкты. То, что было официально разрешено в Охотничьем Мире, человечество пыталось искоренить с самого начала своего существования. Но напрасно.

Весь мир приходил в упадок, а Охотничий Мир продолжал процветать. В него отовсюду стекались люди, чтобы собственными глазами увидеть отказ от моральных устоев и чудо экономической стабильности. Убийство всегда было хорошим бизнесом. Охотничий Мир не обошел вниманием и секс с наркотиками, завершив таким образом круг своих инвестиций в те вещи, которые нравятся людям.

Почти во всем мире люди не доверяли переменам и чурались всего нового. Художники стремились использовать уже известные мотивы, а не творить что-то свое. Мода почти исчезла. Понемногу люди стали и одеваться, и действовать одинаково. Конформизм стал нормой. Наука совсем захирела. Медицина радикально изменилась с фаустовских времен двадцатого столетия. Врачи уже не стремились спасти чью-то жизнь. Теперь речь шла о спасении замученного болезнями населения в целом, а его численность постоянно уменьшалась.

Теоретическая физика вот уже почти целое столетие не предлагала ни одной новой важной космогонической теории, а за последние тридцать лет не было открыто ни одной новой элементарной частицы.

Наука задыхалась от недостатка ассигнований, но это никого не волновало. Люди даже радовались, что ее развитие застопорилось. Ведь всем известно, что наука — штука опасная. В конце концов, именно она вытащила атомные бомбы и все остальные беды из ящика Пандоры с гениальными идеями. Не пришло ли время установить мораторий на гениальные идеи и постараться что-нибудь исправить или хотя бы сделать из всего этого какие-нибудь выводы?

Современный относительно спокойный период мировой истории стал результатом ядерной войны 2019 года между Бразилией и Южной Африкой. Кто бы мог подумать, что какое-то мелкое недоразумение касательно прав на вылов рыбы приведет к войне, которая унесет двенадцать миллионов жизней на двух континентах и едва не подтолкнет все человечество к самоуничтожению? Нынешняя эра застоя началась после прекращения военных действий между Южно-Американской федерацией во главе с главным проводником новой — хотя и недолговечной — идеологии Карлосом Эстебаном Саенсом и Южной Африкой, возглавляемой чернокожим правителем Чарльзом Граатцем.

Война, получившая название Рыбной, закончилась 2 июня 2021 года после внезапной смерти Саенса, причины которой не установлены и по сей день. Смерть диктатора через несколько часов после повторного обмена стран ядерными ударами вызвала страшную панику в правящем кабинете Южной Америки. Ранее запланированное вторжение в район Замбези пришлось отложить до выборов нового главы правительства. Перед африканцами открылись невиданные возможности.

Однако случилось неожиданное. Хотя во вражеском стане и царила суматоха и кто угодно сразу бы использовал данное преимущество, Чарльз Граатц удивил всех. Вместо того чтобы немедленно воспользоваться ситуацией, он в одностороннем порядке прекратил боевые действия, объявив, что африканцы больше не собираются спорить из-за прав на вылов рыбы.

Якобы он сказал: «Стремление воспользоваться преимуществом в такой ситуации было бы сумасшествием. Зачем уничтожать весь мир из-за какой-то рыбы? Если ни одна страна не захочет поступаться своими интересами — разве что в случае полного поражения, — война станет постоянным явлением. От имени моих зулусских избирателей, а также от имени наших белых, черных, цветных и других меньшинств я официально заявляю — если американцам это так важно, пусть ловят свою рыбу».

Следовало отдать должное и Южной Америке во главе с новоизбранным генералом Реторио Торресом. Торрес заявил, что в рыбном споре для них был важен принцип, а не рыба. И со свойственной ему рассудительностью предложил, чтобы в этом конфликте разобралась ООН.

Кризис закончился быстро и неожиданно, и мир оказался в удивительной ситуации, когда не существовало ни одного кризиса, который бы требовал срочного решения и посредством которого можно было развязать новую войну. И ни одна страна не стала спешить создавать кризисную ситуацию, как это случалось раньше. Несмотря на все прогнозы, на земле воцарился мир.

Люди устали жить под дамокловым мечом, устали бояться оказаться на грани уничтожения. Когда-то важные вопросы национальностей, рас, религий, политики, социальных теорий и политической власти стали теперь никчемными перед лицом нового всеобщего императива — «Не раскачивайте лодку».

Все человечество, внезапно оказавшись в состоянии мира — неслыханное дело за всю историю цивилизации, — решило, что наступило время оставить все так, как есть, забыть про все национальные интересы и подождать конца периода полураспада радиоактивных элементов, оставленных в наследство двадцатым веком, не прибавляя к ним новых.

Настало время, когда наконец можно было уделить внимание атмосфере и дать возможность планете со всеми ее обитателями спокойно дышать чистым воздухом.

Время размышлять, отдыхать, заниматься своими домашними делами.

Так начался период мира, который называли по-разному: «Перемирие», «Время великого застоя», «Начало нового средневековья».

И вот какая появилась тенденция — люди в расцвете сил, которым уже не нужно было погибать в очередной бессмысленной войне, стали искать новые средства смерти.

Будто какая-то часть человечества не могла жить без того, чтобы время от времени не уничтожать себя по тому или другому поводу или без повода вообще.

Безумие — но никуда от него не денешься. А иначе как еще можно объяснить процветание такого места, как Охотничий Мир?

Глава 13

Хэрольд уже собирался зайти в гостиницу, когда внезапно услышал крики и чьи-то торопливые шаги. Развернувшись, он увидел мужчину, который выскочил из бокового входа. За ним метрах в пяти бежал второй мужчина с пистолетом в руке.

Вжавшись в стену, Хэрольд услышал, как что-то просвистело рядом с его головой и ударилось о гранит. Пуля просвистела чуть ли не в дюйме от него. Хэрольд посмотрел на выбоину в стене. А преследуемый и преследующий уже завернули в переулок.

Портье, загорелый блондин в замызганных белых штанах и майке, оторвал взгляд от газеты.

— Пять долларов в день, — сообщил он. — Деньги вперед. Душ в коридоре.

— Я только что чуть не погиб, — пожаловался Хэрольд.

— Надо быть осторожным, — посоветовал портье. — Тут ужасное движение.

— Нет, я чуть не погиб от пули.

— А, Охотники, — махнул рукой портье, как бы говоря: «Дети есть дети». — Вам нужна комната? Вот тут распишитесь.

В комнате с белыми занавесками на окне, небольшой, но довольно чистой, стояла односпальная кровать и умывальник. Окно выходило на площадь, где красовался какой-то памятник.

Взяв рюкзак, Хэрольд прошел в душ, находившийся в конце коридора, вымылся, побрился, выстирал костюм и переоделся в джинсы и синюю рубаху. Вернувшись в комнату, он нашел в шкафу вешалку и повесил одежду сушиться.

Заметив в комнате телефон, Хэрольд достал из потрепанного кошелька клочок бумаги с номером телефона Норы. Пришлось подождать, пока соединят через коммутатор гостиницы, и это показалось ему вечностью. Наконец на том конце подняли трубку.

— Нора? Это ты?

— Кто это?

— Угадай!

— Не собираюсь играть в эти игры. Это ты, Фрэнк?

— Черт возьми, Нора, ты действительно меня не узнала?

— Хэрольд? Неужели это ты? Здесь, в Охотничьем Мире?

— А кто же еще, как не я?

— А как ты… Ладно, об этом можно поговорить и потом. Может, заглянешь ко мне? Ты не хотел бы чего-нибудь выпить?

— Это все равно что спросить у свиньи — не хочет ли она поваляться в грязи.

— Тогда приходи, — сказала Нора и рассказала, как к ней добраться.

На улицах было людно, в воздухе пахло поджаренным на растительном масле мясом, острыми приправами, сладким вином и еле уловимым, но навязчивым запахом бездымного пороха. Люди были одеты в самые удивительные наряды. Встречались прохожие в меховых шубах, купальниках, греческих туниках, римских тогах, с прическами времен Возрождения, в набедренных повязках американских индейцев и турецких шароварах. Были тут и другие костюмы, происхождение которых Хэрольд так и не смог определить. Все здесь говорило о достатке, и Хэрольд с удовольствием глазел по сторонам. Ему еще никогда не приходилось видеть такой сияющий чистотой город. Вдоль тротуаров росли деревья, и на них было приятно смотреть. Говорили, что на острове есть даже целый лес, и он решил обязательно там побывать.

Прежде чем он добрался до небольшой площади, про которую говорила Нора, пришлось несколько раз расспрашивать прохожих. Он сразу же нашел ее дом с каменной аркой. Пройдя под ней, Хэрольд поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка первой двери справа.

Дверь открыла Нора.

— Ну заходи, — сказала она.

Глава 14

За те два года, что они не виделись, Нора почти не изменилась — такая же невысокая, с хорошей фигурой, миловидным личиком и гладкими, коротко подстриженными волосами, как у девушек с рекламных плакатов парикмахерских. У нее была небольшая, но аккуратная квартирка. Нора предложила ему пива.

— Как же ты попал сюда, Хэрольд? У тебя ведь была такая хорошая работа на фабрике синтетического мяса. Я никогда не предполагала, что ты можешь ее бросить.

У старого Клэймора никогда не было лучшего специалиста по обогащению искусственного мяса жиром. Эту работу приходилось проделывать вручную, так как оборудование было ветхим и все время ломалось, а автоматическая линия жирообогащения вообще никогда толком не работала. Отремонтировать машины не было никакой возможности, потому что ближайшая мастерская располагалась в Олбани. Хэрольд целыми днями простаивал возле конвейера, обрабатывая прямоугольные куски мяса, которые проезжали мимо на загаженной мухами ленте. Каждый кусок мяса имел размер шесть кубических дюймов и весил ровно один килограмм. Все куски были одинакового розового цвета. После Хэрольда куски мяса направлялись дальше по конвейеру к структуралистам.

— Если говорить правду, то не я бросил работу, а она меня, — сказал Хэрольд. — Знаешь, что сделал со мной старый Клэймор? Со мной, лучшим на фабрике жирообогатителем? Решил на некоторое время перестать обогащать жиром искусственное мясо и посмотреть, вызовет ли это жалобы. Якобы слишком дорого ему обходилось обогащать те желатиновые куски натуральным жиром. Хотя он и придает им какой-то вкус. Вот меня и уволили. А как ты сама знаешь, работу сейчас в Кин-Уэлли не найдешь.

Нора кивнула.

— Кто-кто, а я-то прекрасно знаю. До того, как приехать сюда, я по двенадцать часов в день работала в магазине Симмонса в Лейк-Плэсиде и еле-еле сводила концы с концами.

— Фреда Симмонса уже нет, — сообщил ей Хэрольд. — Упал в один из старых карьеров. Теперь магазин перешел к его сестре.

— Нельзя плохо говорить про покойников, — вздохнула Нора, — но он был ужасный скупердяй. Хэрольд, но ты зачем сюда приехал?

— Общественность города поручила мне проверить, как ты тут себя ведешь.

— А серьезно?

— Мне нужны деньги. Я приехал сюда, чтобы посмотреть, смогу ли я тут немного подработать.

— Охотой?

— Ну, если ты считаешь, что легче ограбить банк…

— Забудь про это. Тут разрешено убийство, но ограбление считается преступлением и карается очень строго.

— Я просто пошутил, — успокоил ее Хэрольд. — Я не имею в виду ограбление банка. Забыл тебе сказать — на Сэма Кэнзайла, который гулял с дочкой Бергера, накинулась стая диких собак и разорвала его на клочки.

— Всегда приятно услышать новости из дома. А как вы там сейчас развлекаетесь?

— Ночная жизнь мало чем отличается от той, что была до твоего отъезда. Пьем кофе в кафе у мисс Симпсон. Иногда, когда на душе становится паскудно, я влезаю на старый террикон, насыпанный когда-то шахтерами. Мне кажется, что сейчас это самое достойное для человека место — вершина кучи мусора, которую создал сам вместе со своими соседями.

— Говорят, тот террикон радиоактивный.

— А все остальное разве не радиоактивное, черт возьми? Говорят, что радиация когда-нибудь на нас скажется, если какая-нибудь зараза раньше не сведет в могилу.

— С тобой всегда так ужасно весело, — сказала Нора. — Именно поэтому я и уехала из Кин-Уэлли. Там мне никогда не было весело, и люди разговаривали только о грустном.

— Тебе надоели разговоры про смерть? — удивился Хэрольд. — Надо же, а я-то полагал, что уж в Охотничьем Мире этого добра навалом.

— Это действительно так. Но здесь смерть — развлечение, а дома — печальное и неинтересное событие.

— Ты права, моя дорогая.

Нора засмеялась и пошла на кухню.

Хэрольд встал с кресла и принялся разглядывать комнату. На стенах висели фотографии в рамках. Снимки родителей Норы, виды долины Уэлли и Лейк-Плэсида. А также портрет какого-то незнакомца — загорелого мужчины среднего возраста с уже обозначившейся лысиной. У него были суровые черты лица; он заговорщицки улыбался в объектив камеры.

— А это кто? — спросил Хэрольд, когда девушка вернулась в комнату.

— Джонсон.

— Действительно Джонсон. Как это я сразу его не узнал. Нора, черт возьми, кто такой этот Джонсон?

Девушка рассмеялась.

— Мой парень. Мы познакомились в Майами и приехали сюда вдвоем. Это его квартира. Вернее, была его.

— А чем он занимался?

— Он был Охотником. Очень хорошим Охотником. Его последняя Охота оказалась такой комичной. Джонсону выпало быть Жертвой, а тот, кто на него охотился, оказался индийцем. Не американский индеец, а индиец из Индии, представь себе только! Ведь у них в крови отвращение к убийствам. Правда? Такой смуглолицый толстяк в чалме. В чалме! Уму непостижимо! Джонсон сказал, что, если бы он заранее знал, что тот тип будет в чалме, он не стал бы даже тратиться на Наводчика.

— У твоего Джонсона было хорошее чувство юмора.

— Да, веселиться он действительно умел. А вот его трофеи.

Хэрольд подошел к стене. Там на отлакированных пластинках из черного дерева блестели четыре бронзовых диска. Каждый из них официально свидетельствовал, что их владелец совершил Убийство.

— А где же сейчас этот весельчак Джонсон?

— На Бут-хилле, местном кладбище. Его подстрелил какой-то очкарик из Портленда, штат Оклахома. Трудно поверить, правда?

— Точно. Слушай, Нора, нет ли у тебя чего-нибудь поесть? Деньги у меня есть, я заплачу.

— Мы сделаем гораздо лучше, — предложила девушка. — Я тут знаю одно местечко, где неплохо кормят, к тому же владелец этого заведения мне должен.

— За что? — поинтересовался Хэрольд.

— Оставь свои вопросы. Каждый зарабатывает на жизнь по-своему.

Внезапно она подбежала к нему и бросилась на шею.

— Хэрольд, я действительно рада тебя видеть!

Глава 15

Чтобы попасть в ресторан, нужно было пройти до конца извилистую улочку, вымощенную булыжником, свернуть в тупик и спуститься в подвал. Несколько посетителей в тирольских коротких кожаных штанах распевали тирольские песни. Играло цыганское трио. Небольшой пятачок для танцев освещался яркими красными лампочками. В зале было тесно, в воздухе плавали клубы дыма, слышались обрывки разговоров на пяти языках. Владелец забегаловки подмигнул Норе, провел их к столику рядом с танцплощадкой и даже прислал им бутылку вина.

Хэрольд был слишком голоден, чтобы вести беседу, и прямо-таки набросился на еду — чертовски вкусную маринованную рыбу под названием «севиче». Следующее блюдо — бифштекс из натурального мяса — он ел уже не так быстро, поэтому смог задавать вопросы.

— Слушай, Нора, а как платят за Охоту?

— Две тысячи долларов за вступление в клуб Охотников. Три тысячи — за первое убийство. Но это только начало.

— А потом?

— Сумма вознаграждения постоянно увеличивается.

— А если меня убьют?

— Правительство бесплатно похоронит тебя на Бут-хилле.

— Пять тысяч — деньги немалые.

— Это правда, но если ты умрешь — это навсегда.

— Согласен, — пробормотал Хэрольд. — Но человеку все равно приходится умирать, даже если он и не собирается никого убивать, но в этом случае ему никто не платит пять тысяч.

— Не думай, что эти деньги даются легко, — предупредила Нора. — За Охоту хорошо платят, потому что она притягивает туристов и способствует процветанию Охотничьего Мира. Однако уровень смертности среди Охотников-новичков чрезвычайно высок. Обычно счастье улыбается тем, кто занимается этим постоянно.

— Но ведь когда-то им пришлось начинать, как и мне сейчас.

— Ты прав.

— Говорят, сюда приезжают люди со всего мира, чтобы убивать тех, кого они даже не знают. Это правда?

— Да. Хотя звучит как-то дико. Я прочитала интересную теорию в одном журнале. Там шла речь о так называемом «синдроме Охотничьего Мира», хотя я так и не поняла, что это такое. А может, это называется «Охотничий способ мышления». Там говорилось, что жажда убийства возникла в результате перенаселения планеты.

— Какая чушь! Я всегда считал, что мир терпит лишения от опустошения или недонаселенности — или как это там называется?

— Это если сравнивать с количеством населения сто лет тому назад. Но сейчас слишком многие хотят поделить между собой то, что осталось от Земли. А этого наследства на всех не хватает. Все чего-то хотят, никто не производит ничего нового, денег не хватает, большинство даже никуда не ездит. Исключение составляют разве что Охотники.

— Значит, есть смысл стать одним из них. Пять тысяч долларов — бешеные деньги. Думаю, чтобы получить их, я готов убить кого угодно. Если он идет на это по собственному желанию, как и я. Так что я не против.

— А если он убьет тебя? — спросила Нора.

— Мою смерть можно будет считать издержками профессии.

— Разве можно называть убийство профессией?

— А почему бы и нет?

— Профессия убивать людей… Пять тысяч за особь. Одно скверно — тебя тоже могут убить. Но для развлечения не так уж и плохо.

…После ужина Хэрольд проводил Нору домой.

Возле дверей она спросила:

— А ты не хотел бы пожить у меня, Хэрольд?

— Я и не надеялся, что ты мне это предложишь.

— Тебе не хватит денег на гостиницу. У меня пустует одна маленькая комната. Ты можешь поселиться там. Я дам тебе ключ от квартиры. Можешь приходить когда угодно.

— С удовольствием переберусь к тебе, — согласился Хэрольд. — Я заплатил в гостинице за один день, так что сегодня переночую там. Присмотрю за своими вещами и еще раз вымоюсь. А завтра переберусь к тебе.

Девушка протянула ему ключ.

— Хэрольд, меня часто не бывает дома. Ну, ты сам понимаешь…

— Не беспокойся, Нора. Что бы ты ни делала, я не собираюсь тебя осуждать. По пути сюда я убил собаку, продырявил одному типу плечо, а скоро буду заниматься еще худшими вещами. Такие вот дела.

— Не спеши становиться Охотником. Смертность среди новичков действительно очень высока.

— Все равно когда-то надо начинать.

— Ты прав, — грустно кивнула девушка.

Глава 16

Майк Альбани вылез из белого «Ламборджини» с откидным верхом, приветливо помахал рукой привлекательной соседке, которая катала в коляске трехлетнего малыша, и подошел к дверям своего дома. По привычке он несколько раз обернулся — все знают, что семьи погибших Жертв часто пытаются отомстить Наводчику, хотя это и противоречит гражданскому и моральному кодексу. Не заметив ничего подозрительного, он быстро отворил дверь и проскользнул внутрь.

Его жена Тереза смотрела телевизор. Как раз передавали «Хронику марсианской колонии» — передачу, которая ежедневно транслировалась с Марса, принималась антеннами Земли и показывалась по кабельному телевидению. Терезу ужасно волновали подробности повседневной жизни в экзотических местах. Терпения у нее было хоть отбавляй. Могла часами сидеть в саду и наблюдать, как растут помидоры.

— А как у тебя сегодня дела? — поинтересовалась она.

Альбани со вздохом опустился на стул. И куда только подевалась его блестящая самоуверенность?

— Подвез одного парня из аэропорта. Если он решит стать Охотником, то, возможно, возьмет меня Наводчиком.

— Прекрасно. А как там тот, которому ты сейчас помогаешь?

— Джеффрис? — Лицо Майка немного оживилось. — Сегодня он взял выходной. Говорит, что ему надо отдохнуть перед финальным этапом. А на завтра я придумал чудесную западню. Не волнуйся, Жертва от нас никуда не убежит.

— Что вообще представляет собой этот Джеффрис?

— Пока на его счету лишь одно удачное Убийство. Однако ходят слухи, что ему просто повезло — пуля попала в Жертву рикошетом.

Тереза вздохнула.

— Тебе действительно придется искать клиентов самому, так?

— Джеффриса я не искал. Он сам меня нашел. Придется пока поработать на этих неудачников, пока мне не попадется такой Охотник, который исполнит красивое Убийство. Тогда мы получим дополнительную награду. Пусть тебя это не волнует.

Тереза пожала плечами. Альбани налил себе бокал вина. Забот у него хватало, потому что дела действительно шли из рук вон плохо. Фортуна повернулась к нему спиной.

Тридцатишестилетний Майк Альбани был родом из Дорчестера, штат Массачусетс. Его отец — Джанкарло Альбани, итальянский эмигрант с Кастельмаре, — прежде чем переехать в Дорчестер, работал механиком в Провиденсе. У Джанкарло и его жены Марии было шестеро детей. Мать Майка работала в химчистке на соседней Непонсет-авеню. Братья и сестры Майка жили в различных концах Соединенных Штатов, но их уже осталось только четверо. Анжело погиб при попытке ограбить банк в Шайенне, штат Вайоминг, а Тито — в автокатастрофе возле водопада Сиу.

В раннем детстве у Майка проявился талант организатора мелких краж. Поэтому в Дорчестере, а потом и в Бостоне ему жилось неплохо, пока один из членов его банды — Бешеный Пес Лонниган — не попался на ограблении обувного магазина «Том Макэнн» в Бруклине и не заложил Майка, надеясь, что за это ему скостят срок. Об этом Майк узнал из надежных источников и вовремя смылся. В 2081 году он приехал в Охотничий Мир.

Некоторое время он перебивался случайной работой, а потом пошел в ученики к Луиджи Ванилли — старому, опытному Наводчику, родом из Сицилии. Когда Ванилли погиб от пули соседа, с которым постоянно ссорился из-за персикового дерева, которое росло на соседском дворе, а ветви склонялись через забор на его участок, Тереза получила в наследство всех клиентов отца, дом и белый «Ламборджини». Они с Майком давно уже встречались и скоро сыграли свадьбу.

Первый год самостоятельной работы принес Майку небывалый успех. Его второе Убийство занесли в Книгу рекордов. А потом ему посчастливилось работать с непревзойденным Убийцей — Хулио Санчесом из Коста-Рики. Через два года после приезда на Эсмеральду у Альбани было все, о чем только может мечтать человек.

А потом Санчеса подстрелили — рано или поздно это случается даже с талантливыми Убийцами, — и дела пошли все хуже и хуже. По городу поползли слухи, что Альбани утратил чутье и фантазию, которые делали его засады такими хитроумными. Кое-кто предполагал, что у него «наводческий срыв». Никто не хотел пользоваться услугами Наводчика-неудачника. Дела пошли настолько скверно, что Альбани приходилось ошиваться в аэропорту, предлагая свой талант новичкам.

В Охотничьем Мире взлеты и падения происходят с молниеносной быстротой. Альбани был готов на все, лишь бы снова подняться на гребень успеха. Пока его единственным клиентом был Джеффрис, но этот эксцентричный англичанин не подавал почти никаких надежд.

Альбани был нужен успех. Наводчикам за каждое Убийство платили не только клиенты, а — как и Охотникам — государство. С другой стороны, если Охотник погибал, с Наводчика брался штраф в размере выигрыша плюс десять процентов на судебные издержки. Поэтому сейчас Альбани ходил по лезвию бритвы. Трех предыдущих клиентов Майка убили. Каждая неудача увеличивала размер штрафа. Если Джеффрису повезет, Майку удастся отсрочить банкротство еще на некоторое время. А если англичанин проиграет, Майка снова оштрафуют, что приблизит его к окончательному краху.

Крах в Охотничьем Мире означал прохождение через формальную процедуру лишения гражданских прав, после чего человека провозглашали рабом, все его имущество переходило в собственность государства, а ему самому приходилось выполнять определенную правительством принудительную работу — например, убирать свинарники.

— Микеланджело, — внезапно сказала Тереза, — давай вернемся в Дорчестер.

Альбани покачал головой.

— Там меня до сих пор разыскивает полиция.

— Тогда поедем в какой-нибудь другой город в Америке.

— Чтобы влачить жалкое существование и голодать? Даже не говори мне про это! Просто мне нужно переждать тяжелые времена. Найти бы еще какого-нибудь Санчеса…

— Санчес был настоящим профессионалом, — согласилась Тереза. — Ты тоже тогда блистал. Но Санчеса убили. А после него появился этот Антонелли.

— Я не хочу слышать это имя!

— Майк, что же нам теперь делать?

— Джеффрис исполнит Убийство, и я снова окажусь на вершине славы. Или тот парень — Хэрольд — наймет меня, и мы еще ухватим счастье за хвост благодаря его способностям Убийцы.

— А если нет?

— Если ничего не выйдет, я воспользуюсь правом на самоубийство, и тогда все останется тебе.

— Опять пустые разговоры, — вздохнула Тереза. — Ты всегда обещаешь наложить на себя руки, когда у тебя депрессия.

— В этот раз я настроен решительно, — сказал Альбани, поднимаясь со стула. — Покончу с собой прямо сейчас. Кому тогда ты будешь жаловаться?

Хотя Тереза и подозревала, что все эти угрозы — чистой воды блеф, она испугалась.

— Нет, Альбани, — дрожащим голосом сказала она, — не надо выбирать право на самоубийство.

— Ладно, — ответил Майк, снова садясь на стул. — Я просто хотел показать, что забочусь о тебе.

Глава 17

«Дорогой Алан!

Вот наконец я и добрался до Охотничьего Мира, и меня чуть не убили в первый же день. Если не считать этого случая, то видел я тут не особенно много. Я-то думал, что здесь вооруженные люди бегают прямо по улицам, как в том старом фильме, снятом еще до официального разрешения Охоты. Кажется, он назывался «Десятая Жертва». Время от времени я слышу что-то похожее на стрельбу, но ни одного Убийства пока не видел. Наверное, не успеваю в нужное место в нужное время.

Сегодня случайно встретился с человеком, который вместе со мной летел из Майами. Его зовут Текс Драза. Если бы в Техасе остались ковбои, его можно было бы назвать ковбоем. Он именно из тех краев. Мы остановились поговорить, а потом зашли пропустить по стаканчику в один уютный ресторанчик под названием «Слоппи Джо», где на стенах развешаны фотографии известных людей, которые были его посетителями. Мы с Тексом заказали по «Зомби» — старинному напитку, который пили еще в двадцатом веке. Эта смесь различных сортов рома с добавлением некоторых химических веществ сразу бьет в голову.

Знаешь, сейчас весь город украшают, повсюду развешивают флаги, транспаранты и гирлянды. Ведь я попал сюда как раз накануне самого главного эсмеральдского праздника. Называется он Сатурналии. В этот день каждый старается одеться так, чтобы всех переплюнуть. Мужчины и женщины позволяют себе всякие вольности, так мне намекнул Текс. С нетерпением жду начала праздника. Интересно будет посмотреть.

Текс рассказал, что во время Сатурналий устраиваются приемы, парады, регаты, спортивные состязания, танцы, а также «Передача эстафетной палочки» — это местное развлечение.

Эстафетная палочка — небольшой медный цилиндр с красной отметкой на боку. Внутри находится маленькая, но мощная бомба с часовым механизмом, которая может разнести в клочья кого угодно на расстоянии одного-двух футов. Никто не знает, когда именно бомба взорвется. Известно только, что это произойдет во время Сатурналий.

И знаешь, Алан, что с ней делают? Ты не поверишь — передают из рук в руки. Нечто похожее на «русскую рулетку», где вместо револьвера — бомба. Чем дольше человек держит ее в руке, прежде чем передать дальше, тем большую храбрость он проявляет. Туристы могут не брать эстафетную палочку, но большинство все равно это делает. Они похожи на туристов в одном из произведений Хемингуэя, которые бегали с быками наперегонки по улицам Памплоны.

Вчера вечером видел Нору. Она прекрасно выглядит. Живет в живописном районе рядом с центром города. Пока не найду себе постоянное жилье, поживу у нее. В том районе улицы такие узкие и запутанные, что машины там не ездят. Эсмеральда кажется старинным городом, все здания из камня и такие необычные, даже забываешь, что ее только недавно построили. Большая часть Эсмеральды была построена в последние семьдесят лет.

Город мне ужасно нравится. Улицы извилистые, расходятся под странными углами. Тут есть на что посмотреть. Эсмеральда — счастливый город, хотя нехорошо говорить так про место, предназначенное для Убийства, но это действительно так.

Я расспрашивал, какие требования предъявляются к Охотникам. Кажется, можно рискнуть. Скоро я приму участие в Охоте, только сначала не мешало бы немного оглядеться. Передай Калебу и всем остальным, что пришлю деньги, как только получу вознаграждение.

Пишу тебе, сидя за столиком в баре. Я только что увидел своего знакомого — он позавчера подвез меня из аэропорта. Он Наводчик, и его зовут Майк Альбани. Закончу письмо позже».

Глава 18

Альбани сидел на обитом красной кожей табурете и потягивал белое вино. На нем был модный блейзер синего цвета, серые фланелевые брюки и начищенные до блеска черные штиблеты. Когда Хэрольд подошел к стойке, на приятном загорелом лице Наводчика расцвела улыбка.

— Хэрольд! Рад тебя видеть! Надеюсь, тебе не приходится скучать на нашем маленьком острове?

— У вас тут очень хорошо. Мне ужасно нравится.

— А наша Охота тебе нравится?

— Интересно бы самому принять в ней участие, лишь бы только никто не убил.

— Опытный Наводчик поможет тебе остаться в живых. Что-нибудь выпьешь?

— Спасибо. Того же, что и у вас.

— Еще один стаканчик белого, Чарли! — крикнул Альбани бармену в белом кителе.

Хэрольд устроился на соседнем табурете.

— Вы сегодня не встречаете самолеты?

— Нет. Сейчас у нас праздничная горячка перед Сатурналиями. Большинство людей в эту пору теряют интерес к прекрасному искусству Охоты. Они заняты лишь тем, чтобы напиться, найти себе женщину, наделать как можно больше шума, чтобы было потом о чем рассказать соседям дома. Разумеется, ничего плохого тут нет, и я их ничуть не осуждаю. Но все равно мне жаль старого доброго времени.

— А как было раньше?

Альбани задумчиво улыбнулся. Достав из серебряного портсигара сигарету с золотым ободком, он прикурил и предложил Хэрольду.

— Возьми, попробуй. Смесь виргинского и турецкого табака с небольшой добавкой препарата для поднятия настроения «Кайф-32». Не вызывает никаких галлюцинаций и придает ощущение бодрости.

Хэрольд взял сигарету, прикурил, затянулся и тут же закашлялся. Потом затянулся еще раз, не очень глубоко. У дыма был странный пряный привкус, сначала не особенно приятный, но Хэрольд быстро к нему привык.

— Можно и не пускать дым в легкие, — сказал Альбани. — Можешь даже не вдыхать его. Активные частички попадают в кровяной поток через слизистую оболочку рта. Продукт абсолютно безвредный, не вызывает привыкания и, разумеется, официально разрешен для продажи. Впрочем, ты интересовался, как обстояли дела в старые добрые времена? Еще двадцать лет тому назад Охота считалась почти религиозным ритуалом. Каждый глава семейства хоть раз в году должен был принять в ней участие. Люди нанимали целые семьи Наводчиков в те времена, когда деньги можно было заработать намного легче, чем сейчас. Такие Наводчики становились собственной командой Охотника. Это было нечто большее, чем просто толпа служащих. Они были почти членами его семьи, несмотря на то что ему и приходилось им платить. Это немного напоминает обычай, имевший место среди знатных семей эпохи Возрождения, когда каждый состоятельный человек имел свой собственный почетный караул.

— Здорово, — заметил Хэрольд.

Альбани кивнул, а в его блестящих карих глазах засветилась грусть.

— Тогда у опытного Наводчика было столько работы, что он не мог справиться. Иногда он так много получал от своих клиентов, что сам становился Охотником.

— Разве это так дорого? — удивился Хэрольд. — Я думал, для этого надо лишь иметь оружие.

— Дорого обходится не сама Охота. Главное — не относиться к ней настолько серьезно, чтобы забывать обо всем остальном. Для большинства Охотников выступать лишь в этой роли довольно трудно. Необходимость работать где-то еще оставляет меньше времени на Охоту, заставляет жить по жесткому графику, человек срывается, попадает в ловушки и засады. И все из-за того, что надо работать! Мы в Охотничьем Мире не очень-то любим работать.

— А как же вы живете?

— Каждый год налоговое управление производит расчет, сколько бы получал каждый зарегистрированный Охотник, если бы уделял все время Охоте, и правительство выплачивает ему определенную сумму. Так называемый отрицательный налог на доход. Почти все его получают. Кроме того, за каждое зарегистрированное Убийство выплачивается премия.

— А как же правительство может себе такое позволить? Ведь оно, наверное, поддерживает таким образом половину населения!

— Все рассчитано до мелочей. Охота — главная приманка для туристов и основная статья доходов. Благодаря ей на Эсмеральду стекаются деньги, поэтому правительство делает все возможное для сохранения фондов поддержки Охотников и Наводчиков. К сожалению, это лишь капля в море, я по себе знаю.

— Правда? — удивился Хэрольд. — А вид у вас — как у преуспевающего человека.

— Надо же марку держать. Но сейчас я сижу на мели. Почти все деньги потратил на развлечения. К ним привыкаешь быстрее, чем к Убийству. Я предаюсь самому сильному из пороков — карточной игре.

— А разве вы не можете бросить играть?

— Наверное, нет. Во всем мире нет таких правил игры, как на Эсмеральде. Азартные игры на нашем острове не только разрешены, но иногда и обязательны.

— Правительство заставляет вас играть?

— Большинство из нас заставлять не приходится. Тяга к риску в крови каждого эсмеральдца.

— А что происходит с теми, кто проигрывает?

— Если они проигрывают слишком много, их ждет банкротство.

— А потом?

— Те, кто оказался полным банкротом, занимают места на самой нижней ступеньке социальной лестницы. У них нет денег, им никто не дает в долг, все их имущество переходит в собственность государства, а сами они становятся государственными рабами.

— Рабами? Не может быть! В наше время рабства не существует!

— Разве? — иронично спросил Альбани и повернулся к бармену: — Чарльз, расскажи мистеру Эрдману про рабство.

— С удовольствием, — радостно откликнулся тот.

Это был лысый мужчина с огромным животом и плоским, как тарелка, лицом. Бармен вытер здоровенные красные руки о замызганный фартук в синюю и белую клеточку.

— Я расскажу вам все, как оно есть на самом деле. Видите кольцо? — Он протянул Хэрольду ладонь. — Это знак государственного раба.

На вид это было обычное кольцо из какого-то черного блестящего материала — возможно, эбонита — с блестящим камешком.

— Весной исполнится три года, как я стал рабом, — продолжал Чарльз. — Пять карточных долгов — вот как я сюда попал. Во время туристского сезона должен работать в этой гостинице. В остальное время проверяю грузы на государственной таможне.

Хэрольд не знал, что и сказать. Как можно расспрашивать раба, как тот относится к рабству? Было бы понятно, если бы он испытывал стыд. Но у Чарльза и мысли об этом не было. У Альбани тоже.

— В таком месте без рабства не обойтись, — сказал Майк. — Наши граждане только и делают, что развлекаются или ищут новые развлечения. Поэтому для обычной работы просто не хватает людей, некому поддерживать существующий строй. Тяжело даже найти желающих на некоторые должности в местном правительстве. Большинство его членов — тоже рабы. Рабство — единственный способ заставить людей заниматься серьезными вещами, такими, как охрана здоровья или строительство.

— Вот это да! — только и сказал Хэрольд.

— Рабовладельческая система всем по душе, — добавил Чарльз. — Можешь сколько угодно рисковать и развлекаться, не опасаясь, что тебя подстерегает какое-то несчастье, разве что убить могут. Самое страшное, что может произойти, — когда прокутишь все деньги и будешь вынужден сам зарабатывать себе на жизнь.

— Но даже в этом случае, — добавил Альбани, — это не навсегда. Естественно, рабы начинают с самой грязной работы или добывают в карьерах соль. Но если повезет, можешь подняться по административной линии. Рабы, которые являются членами администрации, зарабатывают кучу денег. Можешь представить, какие оклады они себе назначают. Поэтому государственный раб очень быстро может себя выкупить.

— Все это мне кажется довольно странным, — признался Хэрольд. — Хотя здесь и присутствует здравый смысл. Единственное, чего я никак не могу понять, — зачем богатым людям рисковать, принимая участие в Охоте?

— Для того чтобы это понять, надо обладать определенным складом ума, — сказал Альбани. — Думаю, со временем ты сам все поймешь. Многие из нас считают, что куда лучше быть хорошим Охотником, чем кем-либо иным.

— А что нужно, чтобы стать хорошим Охотником?

— Крепкие нервы и везение. Тут ничего не стоят всякие военные глупости, такие, как владение оружием, быстрая реакция, умение незаметно куда-то проползать и тому подобное. Главное в Охоте — уметь жить среди опасностей своей обычной жизнью.

— Тут у вас, наверное, полно всяких злодеев.

Альбани это не понравилось.

— Ничего подобного. Большинство Охотников составляют люди, стремящиеся досконально изучить человеческую психологию.

— Убедили вы меня или нет, но мне это все необходимо как следует обдумать, — сказал Хэрольд.

Зазвенел стоявший на дальнем конце стойки телефон. Чарльз взял трубку. Сказав несколько слов, он позвал Альбани. Тот подошел к телефону, поговорил несколько минут и вернулся.

— Я бы с удовольствием продолжил нашу дискуссию, но меня ждут дела. — Он посмотрел на часы. — Ровно через двадцать минут я должен быть в засаде. Но если нам по дороге, могу подкинуть.

— А где эта засада? — поинтересовался Хэрольд.

Он закурил еще одну сигарету с наркотиком, в голове просветлело, и на все стало наплевать.

— А, это за городом, на Кватранангских высотах, недалеко от Тюльпанового дворца и зоопарка. Очень живописная местность, если ты еще там не бывал.

— Поехали! — согласился Хэрольд.

Глава 19

Пурпурное солнце, проглядывавшее сквозь облака, окрасило белоснежные дома Эсмеральды в розовый цвет. Усевшись в машину рядом с Альбани, Хэрольд услышал шелест пальмовых крон, колыхавшихся от вечернего бриза на Океанском бульваре. В такой чудесный вечер, проезжая по бульвару с пальмами, вряд ли думаешь, что будешь делать, когда приедешь в место назначения. Главное — ехать. Какая разница, куда приведет тебя дорога — на свадьбу или на похороны.

Свежий ветер с моря пах солью и йодом. С берега несло затхлым запахом водорослей, выброшенных приливом на пляжи. Альбани вел машину уверенно, мимо пролетали бело-розовые предместья Мальдорадо и Инчбурга.

Выехав за город, они свернули с шоссе на дорогу, которая поднималась к Ланширским высотам. Мелькнул указатель «К зоопарку», и скоро начался небольшой лесок. Они продолжали подниматься, воздух становился все холоднее. Внезапно их глазам открылась панорама равнинной Эсмеральды — разбросанные по зеленому полю фермы, тянувшиеся до блестящей поверхности моря.

Альбани затормозил возле входа в зоопарк.

— Можешь выходить. Зоопарк у нас действительно хороший. Единственный на весь Карибский бассейн, где еще остались дикие звери. Отсюда в город ходит автобус.

— Мне, конечно, хочется посмотреть, но как-нибудь в другой раз. Вы не против, если я пойду с вами? Я никогда еще не был в засаде.

— С удовольствием возьму тебя с собой.

Альбани проехал еще немного и свернул на грунтовую дорогу. Не рассчитанная на такое покрытие, машина подпрыгивала на кочках, днище скреблось об острые камни. Кое-как дотянув до поворота, Альбани остановился, выключил мотор и включил сигнализацию охраны.

— Дальше придется идти пешком, — сказал он.

Они направились к лесу по узенькой тропинке. Продравшись через густые заросли, они вышли на вершину горы, с которой открывался вид на дорогу, петляющую в ста футах ниже. Перед ними на краю ущелья находилась похожая на деревянный ковш V-образная конструкция, доверху заполненная валунами. Под ковшом виднелась платформа с зубчатыми шестеренками какого-то странного механизма.

— Стоит только крутануть ручку, и вся эта груда камней свалится на дорогу, — объяснил Альбани. — Тонкий расчет, не правда ли? Мои помощники соорудили эту засаду еще несколько месяцев тому назад. Люди подстерегают друг друга на маршрутах, которыми обычно пользуются. А опытный Наводчик должен предвидеть развитие событий.

— И что же случится? — спросил Хэрольд.

— Скоро по этой дороге проедет машина. В ней будет сидеть Жертва — мистер Драза из Техаса.

— Эй, — сказал Хэрольд. — Да я же вместе с ним прилетел сюда на одном самолете!

— Он приезжает на Эсмеральду каждый год. По-моему, это у него уже шестая Охота. И последняя. Когда я крутану ручку, камни высыплются перед его автомобилем, перекрыв дорогу. Дразе придется выйти. Пока он сообразит, что к чему, Охотник — некто мистер Скотт Джеффрис, на которого в настоящее время я работаю, изрешетит его пулями.

— Не слишком ли это сложно? Неужели его нельзя убить более простым способом? — удивился Хэрольд.

— Можно, — презрительно скривил губы Альбани. — Но такие засады являются частью традиции Охоты. К тому же благодаря им сохраняется потребность в Наводчиках. А теперь нам осталось проверить, все ли в порядке.

Альбани вынул из кармана пиджака миниатюрный радиопередатчик и вытащил длинную гибкую антенну.

— Мистер Джеффрис, вы на месте?

В динамике послышались статические разряды.

— Да, я готов, — высоким возбужденным голосом отозвался Охотник.

Альбани взглянул на дорогу.

— Отлично, он появился именно тогда, когда я и рассчитывал.

С такой высоты серебристая машина, в которой приближалась Жертва, казалась игрушечной. Альбани наклонился вперед, держа руку на рычаге механизма. Хэрольд стоял в нескольких футах от него и наблюдал. Внезапно краем глаза он заметил какое-то движение позади себя. Что-то блеснуло на поросшем лесом склоне горы чуть правее от них. Хэрольд обернулся. Снова что-то блеснуло. А потом он увидел, как что-то, словно тень, движется среди деревьев.

Хэрольд не знал, кто это и что это все означает, но весь напрягся, и кровь застучала у него в висках.

— Ложись! — закричал он и сбил Альбани с ног.

Через долю секунды послышался звук выстрела из мощной винтовки. Пуля попала в камень, возле которого только что стоял Альбани.

Хэрольд стал подниматься. Альбани дернул его за руку. С одинаковыми интервалами прозвучали еще четыре выстрела. Откуда-то снизу донесся рев мотора, потом звук стал понемногу стихать и пропал совсем — машина проехала мимо засады.

— Что нам теперь делать? — растянувшись на земле, спросил Хэрольд.

— Будем ждать. Все понятно: где-то тут в лесу прячется Наводчик. Он не имел права в нас стрелять. Так никогда не поступают. С профессиональной точки зрения это просто неэтично.

— А разве вы не можете выстрелить в ответ?

— Я никогда не ношу с собой оружия. Наводчикам это не разрешается. Но даже если бы у меня и был пистолет, я бы не стал нарушать правила из-за какого-то негодяя. Просто будем лежать. Скоро сюда поднимется Джеффрис, и Наводчик уйдет.

— А он не станет убивать Джеффриса?

— Нет, конечно. Наводчикам запрещается убивать Охотников.

Через несколько минут на холм взобрался Джеффрис, держа в руках винтовку. Он был невысокого роста, с лицом цвета слоновой кости, напомаженными черными волосами, маленькими усиками и родинкой над верхней губой.

— С вами все в порядке, Альбани? — поинтересовался он.

— Да, вроде все в порядке. Но, судя по всему, меня выследили. И хуже того, предвидели все мои действия. Честно говоря, я чувствую себя морально уничтоженным.

— Не принимайте этого близко к сердцу, друг Альбани, — успокоил его Джеффрис. — Такое с каждым может случиться.

— Но ведь я сорвал вам Убийство, — в отчаянии ломая руки, продолжал Альбани.

— Даже не думайте про это. Что-то у меня нет сегодня интереса к Охоте. Мой врач утверждает, что я надышался кордита. Так что не обращайте внимания. А это кто?

— Друг. Мистер Хэрольд Эрдман из Америки. Он спас мне жизнь.

— Молодец, — похвалил Джеффрис. — Мне бы не хотелось вас потерять, Альбани. Не так уж много нас осталось из старой гвардии. Пора возвращаться. Пристрелим его в следующий раз. Договорились, Альбани?

— Можете не сомневаться.

— Позвоните, когда придумаете что-нибудь новенькое. И лучше всего в городе. Мне не нравится лазить по горам. Рад был с вами познакомиться, Эрдман.

Повернувшись, Джеффрис стал спускаться по склону.

По дороге в город Альбани не сказал ни слова. И только остановив машину возле входа в «Эстрелью», произнес:

— Хэрольд, ты мне очень помог. Как ты узнал, что там кто-то прячется?

— Я увидел, как блеснуло стекло его оптического прицела.

— На таком расстоянии? Ну ладно. У тебя прекрасная реакция. В нашей игре ты станешь победителем. Слушай, не хочешь ли ты завтра пойти на прием?

— На прием? — спросил Хэрольд. — К кому?

— На Охотничий бал. Его проводят раз в год перед началом Сатурналий. Попасть в число гостей практически невозможно. На него приходят все Охотники и, как всегда, артисты, рок-звезды, сенаторы и так далее. Будет про что рассказать друзьям…

— Никаких планов на завтра у меня нет, — признался Хэрольд. — А девушку я могу с собой взять?

— Конечно. — Наводчик вынул бумажник и достал оттуда приглашение на двоих. — Это в Охотничьей академии. Приходите к десяти, когда начнется самое интересное.

Глава 20

Рейс 461 из Атланты задерживался уже на целый час, и Луэйн Добрей почти кипел от злости. Сейчас он с головой ушел в Охоту, что, как он и предвидел, вытянет из него все соки, а кузина Джекинс — студентка последнего курса Беннингтонского университета — в последнюю секунду решила приехать к нему на каникулы.

Визиты Джекинс всегда приходились на самое неудобное время. В прошлом году она также решила приехать в последнюю минуту, и Луэйн знал наверняка, что она поступила так, чтобы заставить его лишний раз понервничать, поспешно договариваясь о комнате для нее. Тогда это выбило его из колеи, и Убийство вышло такое неудачное, что его критиковали не только газеты, но и всегда относившееся к нему с симпатией «Охотничье шоу», телепередача, в которой ведущий Гордон Филакис обозвал его случайной вивисекцией, добавив, что Луэйн действовал с изяществом кобылы, упавшей на крота.

Впрочем, так оно и было. Жертвой был мужчина в очках с толстыми линзами, а Луэйн попытался срубить ему голову на скаку, однако тот погиб лишь потому, что кобыла Охотника испугалась и упала на Жертву. Луэйн не любил вспоминать этот случай. С тех пор его стали преследовать неудачи.

Сначала он было решил послать вместо себя в аэропорт Сузера, своего Наводчика, но ему пришла в голову мысль, что Джекинс может обидеться и пожаловаться его матери. Мать Луэйна, которая после смерти мужа жила одна в Шароне, штат Коннектикут, получила в наследство все семейное состояние, и сын полностью от нее зависел.

Сара Добрей не принимала философии Охотничьего Мира. Она неоднократно утверждала, что убивать друг друга должны лишь бедняки, а жизнь богатых людей — слишком большая ценность, чтобы приносить ее в Жертву. Однако Луэйн, как либерал, был убежден, что кто угодно имеет право убивать кого угодно, все равно, богатого или бедного.

Лучшей подругой Сары Добрей была Эллен Джоунз, мать Джекки. Если кузина дома расскажет, что он был так занят Охотой, что не мог сам ее встретить… Ну, может, ничего и не случится, но зачем рисковать такой важной вещью, как деньги?

Вот почему он и сидел в зале ожидания аэропорта, куря одну сигарету за другой до тех пор, пока в ясной голубизне карибского неба не показался самолет. Он снижался, оставляя за собой темный шлейф выхлопов.

А вот и Джекинс. Двадцатилетняя стройная девушка среднего роста с короткими, модно подстриженными блестящими волосами, симпатичным личиком и тонкими малиновыми губками.

— Луэйн, дорогой, как хорошо, что ты меня встретил! Мне страшно хотелось снова тебя увидеть!

Нельзя сказать, что она сильно любила Луэйна, просто ей нравилось бывать в Охотничьем Мире, особенно во время Сатурналий. К тому же у Луэйна была прекрасная квартира как раз рядом с Центральной площадью.

— Как я рад, Джекинс! — Он всегда называл ее полным именем. — Если ты не против, дорогая, мы сразу же поедем домой. Понимаешь, я как раз сейчас охочусь… Твой багаж привезут позже.

Тридцатичетырехлетний Луэйн Добрей был среднего роста, со светлыми волосами и тонкими, почти незаметными бровями. Его отец, удачливый биржевой маклер из Нью-Хэвена, штат Коннектикут, бросив дела, стал известным на Эсмеральде Охотником, который имел на счету двенадцать Убийств до того, как какой-то сопляк, переодетый официантом, не пригвоздил его автоматной очередью к столу, уставленному итальянскими блюдами.

Сара, мать Луэйна, светская дама, гордившаяся тем, что в ее жилах течет одна восьмая ирокезской крови, осталась в Шароне, чтобы заправлять семейными финансовыми делами и держать антикварную лавку. Ей всегда хотелось этим заниматься. У Луэйна была шикарная квартира в Эсмеральде и небольшая вилла за городом. Ему было доступно все, о чем только может мечтать мужчина, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Проводив Джекинс в ее комнату, он вернулся в гостиную и сел за стол. Луэйну нравилось рассматривать свое оружие. Больше всего ему нравились три пистолета: «уэбли-мартин 303», двухствольная крупнокалиберная «беретта», стрелявшая патронами от «сорокчетверки» и длинноствольный револьвер 22-го калибра. На столе у него лежали еще несколько пистолетов, остальные были спрятаны в навесном шкафчике из черного дерева. В комнате пахло оружейным маслом.

В гостиную вошла Джекинс Джоунз. Она разлеглась на диване, высоко задрав ноги в чулках, и положила зажженную сигарету в пепельницу на журнальном столике. Луэйну было видно лишь копну черных волос и ноги в красных чулках, которыми кузина лениво покачивала, листая страницы купленного в самолете журнала мод.

Зазвонил телефон. Луэйн потянулся к нему, но Джекинс уже схватила трубку параллельного аппарата, который стоял на столике рядом с ней.

— Салли? Это ты, дорогая? Да, я только что прилетела! Да, чудесно! Разумеется, я буду на Охотничьем балу. Ты что наденешь?

Луэйн корчил страшные гримасы, показывая на телефон.

— Лучше поговорим потом, — сказала Джекинс, — Луэйн ждет звонка. До встречи. — Она положила трубку и спросила: — Теперь доволен?

— Извини, но мне должен позвонить Наводчик.

— На этот раз ты Охотник или Жертва?

— Охотник. Моя Жертва — Фред С. Хэррис.

— Что-то не слышала про такого.

— Он не местный. Приехал из Нью-Джерси. Это его третья Охота. Очень ловкий парень с седыми волосами. Насколько мне известно, он какой-то киношник. Мне удалось узнать, что его голыми руками не возьмешь.

— А Наводчик у тебя до сих пор Отто Спренглер?

Луэйн покачал головой.

— Нет. Он погиб во время штрафной «Отчаянной езды».

— Мне, наверно, никогда не понять этого обычая.

— Не все обычаи требуют объяснений.

— И кого же ты нанял на сей раз?

— Эда Сузера. Ты его знаешь. Толстяк с головой, похожей на арбуз. Он приехал сюда из Ки-Уэста.

Джекинс покачала головой.

— Похоже, я его не знаю, да он меня совершенно не интересует. А почему не Том Дрэймор? Ты всегда так его расхваливал.

— На этой неделе он очень занят.

— Даже для тебя? Что-то мне не верится, ведь ты столько платишь.

— Он не нуждается в работе. В последнее время ему очень везет. Я попытался его нанять, но его никогда не бывает дома, а на мои звонки он не отвечает. Скорее всего просто избегает меня.

— Но почему?

— Тебя здесь очень долго не было, Джекинс. Ты не видела моей последней Охоты.

— Ты как раз готовился к ней, когда я вернулась в Беннингтон. Что случилось? Ты же убил его, не так ли?

— Конечно. Иначе бы я сейчас не сидел с тобой, правда?

— Тогда в чем дело?

— Охотничьи судьи назвали это неэлегантным убийством. Лишь потому, что я пристрелил Жертву.

— Но ведь это не противоречит правилам?

— Конечно, нет. Все абсолютно законно. Они просто разозлились, что я прикончил его как раз перед Зданием гостеприимности прямо под носом у туристов. Несколько иностранных турбюро отказались от контрактов. А я-то тут при чем? Чего они еще ждали? Если они такие чувствительные, вообще не надо сюда ездить. Господи, разве это тайна, чем мы занимаемся в Охотничьем Мире?

— А за неэлегантное убийство существует какое-нибудь наказание?

— Нет. В Охотничьем кодексе ясно сказано, что Жертву можно убивать где угодно. Однако существуют требования стиля, а также ежегодная премия за лучшее убийство «Бойцу года» и Великая Расплата. Таких вершин мне никогда не достигнуть.

— Бедный Луэйн, — вздохнула Джекинс.

— Я ведь не шучу. Ты же ничего не знаешь про мои первые Убийства. Люди утверждали, что никогда не видели ничего лучшего. Тогда я использовал только пистолет 22-го калибра и мог стрелять обеими руками. Я укладывал свои Жертвы на месте, прежде чем они соображали, кто в них стреляет. Мне сулили самые высшие награды. Про меня писали в газетах, и телевидение тоже не обходило вниманием. А потом как будто сглазили. На тренировках я был не в худшей, чем обычно, форме. А вот в настоящих стычках меня как будто заклинивало — не мог попасть ни в голову, ни в сердце, и, черт побери, чуть сам не стал Жертвой. Вот какие у меня сейчас неприятности, Джекинс. Но дело не во мне, а в семейной чести.

— Может, на сей раз тебе повезет.

— Очень надеюсь. Я уже хотел обратиться к психиатру. Ты первая, кому я об этом рассказываю. Иногда мне кажется, что я просто старею.

— Стареешь? В тридцать четыре года? Не говори глупостей, — фыркнула Джекинс, хотя мысленно отметила, что Луэйн действительно стал понемногу сдавать.

— Я не чувствую себя старым, — продолжал Луэйн, — но…

В этот момент зазвонил телефон. Схватив трубку, Луэйн что-то выслушал, ответил: «Хорошо, Сузер», — и положил ее на рычаг. Потом быстро надел специальный жакет с внутренними карманами для оружия.

— Мне надо бежать, — сказал он Джекинс.

— А мне с тобой можно?

— Нет. Увидимся позже.

— Возьми меня с собой, Луэйн! Я так давно тут не была, и мне будет интересно посмотреть, как ты охотишься. Может, я принесу тебе счастье.

— Наоборот, — возразил Луэйн. — Присутствие женщины на Охоте — плохая примета. Когда вернусь, все тебе подробно расскажу.

И он нетерпеливо отстранил ее от двери. Джекинс никогда не видела его таким нервным. Если и это Убийство окажется таким же плохим, настроение у него совсем испортится. Мужчины все такие.

Глава 21

Луэйн встретился с Сузером в кафе Блэйка в районе городского аквариума. Тот извинился за задержку, объяснив, что Жертва, мистер Фред С. Хэррис из Саммита, штат Нью-Джерси, провозился с обедом гораздо дольше, чем предполагалось, а потом спутал все карты, отправившись в отель поспать после еды. Но потом он снова появился, свежий и выбритый жизнерадостный толстяк с тоненькими усиками, которые уже начинали седеть.

— И где он сейчас? — спросил Луэйн.

— В книжном магазине на противоположной стороне улицы. Он заглядывает туда каждый день. Хотя только один раз купил там книгу.

— Какую?

Вытащив из заднего кармана блокнот, Сузер сказал:

— Библию Охотника, издания 2091 года.

— Символично, правда? Как он вооружен?

Сузер перевернул страничку.

— У него при себе «магнум руджер редхок ДА» 44-го калибра в мексиканской кожаной кобуре под мышкой и «торус» 85-й модели, калибр 38, на бедре. К левой ноге привязан длинный охотничий нож фирмы «Боуи».

— Ничего не скажешь, ты действительно все знаешь. Может, тебе известно, какого цвета у него трусы?

Сузер полистал блокнот.

— Наверно, где-то записано.

— Это мне не нужно, — сказал Луэйн. — Как он стреляет?

— Закрывает глаза и нажимает на спусковой крючок.

— Приятно слышать, — сказал Луэйн и тут же помрачнел. — Однако иногда таким стрелкам везет.

— Только не этому парню, — возразил Сузер. — Он — настоящая ходячая смерть. Только и ждет, чтобы его пристрелили. Предлагаю план А, прямое сближение. Сразу, как он выйдет из книжного магазина, следуй за ним. Пусть он увидит тебя уже возле Ферфакса. Тогда он повернет в переулок между Софрито и Мэйн, куда выходит дверь запасного хода ресторана Шульца. Он будет думать, что там устроит тебе засаду. Но попадет в нее сам.

— Убийство обещает получиться что надо, — сказал Луэйн, обращаясь скорее к себе, чем к Сузеру.

— Все в твою пользу, — продолжал Сузер. — Прекрасный узенький переулок, свет прожектора, который ослепит его, и та маленькая неожиданность, которая будет подстерегать его возле дверей. Все рассчитано до мельчайших подробностей. Какое оружие ты собираешься использовать?

— «Уайдли», — сказал Луэйн, вытаскивая автоматический пистолет из-под мышки. — Тяжеловатый, правда. Пятьдесят одна унция, ствол шесть дюймов, и топорщится под спортивной курткой, но стреляет чертовски точно, а в обойме — четырнадцать патронов.

— А какие у тебя патроны?

— Девятимиллиметровые «винчестер магнум», я также возьму «смит-энд-вессон» 59-го калибра. Так, на всякий случай.

— Правильно, надо всегда иметь что-нибудь про запас, — согласился Сузер. — Смотри, он выходит!

Фред С. Хэррис вышел из книжного магазина и быстро зашагал по Мэйн-стрит. Выхватив из кобуры «уайдли», Луэйн сжал его в руке и выскользнул из кафе. Он почти бежал, пока не оказался в двадцати футах от Хэрриса, и лишь тогда сбавил шаг. Приятно было ощущать в руке «уайдли» — мощное, надежное оружие. Сняв пистолет с предохранителя, он загнал патрон в патронник. Хэррис как раз перед глазами. Луэйну хотелось выстрелить, но было еще рано: слишком много народу вокруг, а за выстрел в прохожего сурово наказывали.

Хэррис его заметил и тоже вытащил пистолет. Но стрелять не стал, а продолжал идти быстрым шагом, а потом побежал. Его седые волосы развевались на ветру. Он петлял, словно заяц, стараясь затеряться в толпе. Луэйн тоже бежал, чувствуя, как в висках стучит кровь, как усиленно выделяется адреналин и распространяется по всему организму, как это случается в те наиважнейшие моменты жизни, когда весь мир вокруг тебя как бы замирает и ты чувствуешь себя бессмертным.

Хэррис свернул в переулок, как и предполагал Сузер. Сузер разгадал план Хэрриса. Тот хотел заманить Луэйна в переулок, а потом через заднюю дверь заскочить в ресторан Шульца. В двери было сделано отверстие, как раз достаточное, чтобы просунуть дуло. Сама дверь была обшита стальными листами. Хэррис думал, что под прикрытием стальной брони он легко подстрелит незащищенного Луэйна в переулке. Эту идею ему, наверно, продал какой-нибудь придурковатый дисквалифицированный Наводчик. Лучше уж заплатить деньги, но иметь наилучшего.

В тот момент, когда Луэйн свернул в переулок, Хэррис как раз подбежал к двери. Он дернул за ручку, но дверь оказалась запертой. Сузер все продумал. Когда Хэррис нажал кнопку звонка, включился мощный прожектор, также установленный Сузером. Яркий свет ослепил Хэрриса, и тут до него дошло, что он в ловушке. Он вслепую попытался привести оружие в боевую готовность. Луэйн остановился, крепко сжимая пистолет обеими руками, и начал стрелять.

Хэррис выстрелил один раз, не целясь. А потом оступился и упал назад на мусорный бак.

Будучи в состоянии крайнего возбуждения, Луэйн выстрелил еще несколько раз и только потом понял, что берет слишком высоко. Он немного спустил дуло, не прекращая стрельбы, — и внезапно пистолет дал осечку: кончились патроны. Черт побери, он расстрелял всю обойму!

Луэйн стал рыться в кармане, обливаясь холодным потом. Как это его угораздило так быстро расстрелять все патроны! Теперь Хэррис запросто может его убить. Все, что ему нужно сделать, — это выставить дуло из-за мусорного бака и выстрелить.

Однако Хэррис не шевелился. Когда Луэйн нашел обойму и зарядил пистолет, выяснилось, что Хэррис мертв, а Луэйн поразбивал много окон по обе стороны переулка.

Итак, он снова выиграл. Зажмурившись, Охотник стоял совершенно неподвижно, а напряжение и энергия вытекали из его тела. Когда он открыл глаза, в переулке он уже был не один. Луэйн не сразу разглядел шляпу защитного цвета и голубой эмалевый знак Учетчика, который с блокнотом и карандашом склонился над баком, готовясь записать данные о статусе погибшего в Охоте.

— Сколько раз я в него попал? — поинтересовался Луэйн.

— Ни разу. На нем ни царапины.

— Шутите. Он же мертв, не так ли?

— Конечно, мертв. Но не от твоей руки. Посмотри сам.

Луэйн подошел ближе. На лице Фреда С. Хэрриса из Саммита, штат Нью-Джерси, застыло выражение спокойствия, которое часто бывает у покойников.

Учетчик выпрямился.

— Скорее всего он упал на бак с мусором и сломал себе шею. Люди просто не представляют себе, как легко сломать шею, упав спиной на цилиндрический предмет. Придется написать, что смерть произошла по естественной причине.

— Подождите! — выкрикнул Луэйн. — Вы не можете так написать в рапорте.

— Почему это?

— Потому что я не получу премию за Убийство.

— Я записываю лишь то, что вижу, — возразил Учетчик, держа в зубах огрызок карандаша.

Луэйн сунул пистолет в кобуру. Его рука полезла в карман и вытащила оттуда другое могущественное оружие — деньги. Учетчик жадно посмотрел на них — и покачал головой.

— Я не могу написать, что ты его убил. Крови нет. Меня об этом могут спросить, и тогда неприятностей не оберешься.

— О крови я позабочусь, — сказал Луэйн, вытаскивая «уайдли» и целясь в Хэрриса. — Он все равно ничего не почувствует.

— Слишком поздно, — возразил Учетчик. — Появились свидетели.

Пожилой мужчина и крашеная блондинка, очевидно его жена, в платье какого-то жутко яркого цвета уже стояли в нескольких футах от них и щелкали фотокамерами, снимая сначала труп, потом Луэйна с Учетчиком, а потом друг друга.

— Туристы, — сказал Учетчик. — Так надоели, но что бы мы без них делали?

Луэйн злобно смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Тогда он насильно засунул несколько банкнот в руку Учетчика.

— Пишите что угодно, только не позорьте меня.

Учетчик кивнул, положил деньги в карман, на минуту задумался и написал: «Умер от перелома позвоночника, который получил, пытаясь спастись от неминуемой смерти от руки своего Охотника, мистера Луэйна Добрея».

Ничего особенного, но этого было достаточно, чтобы Луэйн получил стандартное подтверждение успешной Охоты. И причитающуюся награду он тоже получит.

Домой Луэйн вернулся полностью разбитый, чувствуя отвращение к самому себе. Джекинс куда-то ушла. Он сидел в полутемной гостиной и предавался мрачным раздумьям. Как же он мог не попасть ни разу из четырнадцати выстрелов?

Он включил телевизор, чтобы посмотреть «Новости Охоты». Гордон Филакис, ведущий «Охотничьего шоу», как раз делал обзор сегодняшних Убийств. Дойдя до Луэйна, он сказал: «Лишь потому, что Жертва поскользнулась, никто не заметил, как поскользнулся Луэйн Добрей. Может, в следующий раз Жертва не будет такой услужливой».

Со стороны Филакиса это была огромная подлость, и Луэйн раздраженно выключил телевизор. Черт возьми, просто ему не повезло. Луэйн решил, что своей следующей Охотой он докажет, чего стоит. В следующий раз его Убийство будет отличаться изысканным стилем. Он рассчитает все до мелочей и не совершит ни малейшей ошибки. Наймет самого лучшего Наводчика. Проблема лишь в том, чтобы найти подходящую Жертву.

Глава 22

Испытания для Охотников проводились ежедневно с девяти до четырех в отделении Охотничьей академии, невысоком бетонном здании. Нора настояла, чтобы проводить Хэрольда до самой двери.

— Слушай, Хэрольд, — сказала она, — ты уверен, что тебе этого действительно хочется? Если ты пройдешь испытания, ты — Охотник, и обратного пути нет. Через несколько дней компьютер пришлет тебе имя твоего первого противника. Тебе не разрешат покинуть остров, пока ты его не убьешь, или он… сам знаешь.

— Я все знаю, Нора, — ответил Хэрольд. — Я приехал сюда, чтобы охотиться и зарабатывать деньги, и именно этим собираюсь заняться.

— У меня тут есть несколько друзей. Я уверена, что мне удастся найти тебе место бармена. Здесь дают неплохие чаевые. У тебя получится.

Хэрольд покачал головой.

— Не для того я столько сюда добирался, чтобы работать в баре.

— Я не хочу, чтобы тебя убили!

Она бросилась к нему на шею. В ее голубых глазах блестели слезы. Он обнял девушку, а затем сделал шаг назад.

— Лучше жди меня дома. Когда все закончится, я сразу же вернусь. Сегодня мы идем на прием.

— На какой прием?

— Альбани сказал, Охотничий бал. Якобы очень-очень интересное мероприятие.

— Охотничий бал? Это же самое главное торжество года! О Хэрольд, как здорово! Но ведь мне нечего надеть.

— Что-нибудь найдешь. Увидимся позже.

Нежно поцеловав девушку, Хэрольд зашел в здание.

Чиновник по имени Бакстер помог ему заполнить анкеты. Бакстер, огромный пузатый мужчина, казалось, вот-вот был готов родить арбуз. У него были черные кучерявые волосы, а на носу поблескивали узкие очки. Когда Хэрольд закончил писать, он провел его через двери с надписью «Испытания Охотников» и дальше по коридору до большой комнаты, залитой флюоресцентным светом ламп, висевших на потолке. В дальнем конце комнаты виднелась ярко окрашенная дверь с надписью «Вход в аттракционы».

— Тебе туда, — показал Бакстер. — Проходи через дверь и иди по коридору. Двигаться можно только в одном направлении, ты не заблудишься. Но как только туда зайдешь, возвращаться уже нельзя.

— А что я там должен делать?

— Что угодно, лишь бы защититься. Тебе понадобится вот это. — Он снял с полки кувалду с длинной ручкой и протянул Хэрольду. — Я встречу тебя возле выхода, если с тобой, разумеется, ничего не случится.

Хэрольд кивнул, взвесил в руке кувалду и посмотрел на дверь.

— А что там такое?

— Сам увидишь. Больше мне ничего нельзя тебе говорить.

— И это единственное оружие, которым мне можно пользоваться?

— Да.

— А когда я получу задаток?

— Сразу же после испытаний. Если ты окажешься раненым, но не настолько, чтобы тебя нельзя было поставить на ноги, тебе оплатят лечение. Если ты погибнешь, деньги перейдут лицу, которое ты указал в анкете как наследника.

Своей наследницей Хэрольд назначил Нору.

— Как часто люди погибают во время испытаний? — поинтересовался он.

— По мере необходимости, — ответил мистер Бакстер.

— Простите, не понял?

— Я имею в виду, как это надо статистике. Мы не рассматриваем отдельные испытания.

— Тогда что вы имеете в виду под статистикой?

— Тебе следовало бы прочитать нашу брошюру, — сказал мистер Бакстер. — Совет Охотничьего Мира устанавливает количество Охотников и Жертв, которые могут одновременно противостоять друг другу в нашем городе. Если позволить охотиться в одно и то же время большому количеству людей, начнется хаос. Поэтому, меняя степень сложности испытаний, мы контролируем количество игроков в зависимости от увеличения или уменьшения спроса на Охотников.

— Вроде бы понял, — сказал Хэрольд. — А какая степень сложности сейчас?

— Ноль семьсот двадцать пять тысячных.

— Высокий уровень?

— Не такой, как три года назад.

— Это хорошо.

— Но выше, чем в любом другом году с тех пор. Кстати, тебя будут записывать на видеопленку. Если все пройдет хорошо, увидишь свое представление в сегодняшнем выпуске вечерних новостей. А теперь — вперед.

Хэрольд вошел в комнату аттракционов.

Постоял немного в проходе, чтобы глаза привыкли к темноте. Дверь с лязгом закрылась за ним. Он прислонился к ней спиной. Она запиралась автоматически. Так он и предполагал.

Откуда-то с потолка доносилось жужжание видеокамеры. Стены слабо светились в темноте. Коридор тянулся еще футов на десять, а потом резко поворачивал влево. Послышался чей-то хохот. Это был записанный смех.

Он пошел вперед, крепко сжимая кувалду. Почему ему дали именно ее?

Откуда-то сверху за его спиной послышалось хлопанье крыльев, и Хэрольд развернулся на месте, инстинктивно втянув голову в плечи. Мимо него пролетело какое-то существо с короткими широкими крыльями и длинным клювом. Оно сделало круг и снова приготовилось к атаке. Он успел заметить, что это какая-то механическая птица с красными мигающими глазами, стальным клювом и когтями. Хищная, но неповоротливая. Он сбил ее кувалдой и растоптал. Было слышно, как хрустят сломанные детали.

Он пошел дальше по коридору. И сразу же услышал какое-то влажное сопение, доносившееся из темноты. Похоже на медведя, но этого не могло быть, так как медведи остались разве что в зоопарке. Еще одна механическая игрушка, подумал Хэрольд.

Повернув за угол, он увидел какую-то тварь с телом козы, головой льва и змеиным хвостом. Только потом он узнал, что это была реконструкция сказочной химеры из дневнегреческих мифов.

С химерой справиться было гораздо сложнее, чем с птицей. Ее компьютерный мозг, казалось, был рассчитан на большее количество движений. Уклоняясь от ударов, она бросилась на Хэрольда, изрыгая пламя. Хэрольд отступал, предчувствуя, что следует ожидать новых сюрпризов. Долго ждать не пришлось. С другой стороны появился огромный скорпион, похожий на тех, которых когда-то изображали в японских фантастических фильмах.

Хэрольд подобрался к скорпиону сбоку и ударил по нему кувалдой, но не так сильно, чтобы уничтожить, а чтобы развернуть его в сторону химеры. Две огромные игрушки набросились друг на друга, а Хэрольд, обойдя их, пошел дальше по коридору.

Потом на него напали какие-то крысоподобные твари и летучие мыши. Они были очень неприятные; с ними он справился без труда. Так он пробирался между всякими созданиями, которым иногда все-таки удавалось его укусить, и в конце концов миновал их без потерь для своего здоровья.

Теперь Хэрольд почувствовал себя увереннее. Может, даже слишком уверенно. Потому что чуть не угодил в следующую ловушку. Прямо перед ним с потолка спустился робот, с головы до ног одетый в черное. Хэрольд попятился — и чуть не лишился головы, когда тот принялся размахивать широким мечом. Тогда он пришел в себя и замахнулся кувалдой. Ему удалось зацепить конец меча и развернуть робота к стене. Не успел тот повернуться обратно, как Хэрольд разбил его на куски.

Повернув в следующий, уже освещенный коридор, он был готов к любым неожиданностям. Но впереди засиял солнечный свет. Все кончилось, и он увидел мистера Бакстера, который что-то записывал в тетрадь.

— Ну как я?

— Не так уж и плохо. Но испытания были легкими. В этом году требования что-то сильно занижены.

— Тогда зачем вы пугали меня с самого начала?

— Чтобы проверить твои нервы. Мы хотели, чтобы у тебя даже в мыслях не было выйти из игры, раз уж ты решил стать Охотником.

— А что, и такое бывает?

— Конечно. Кое-кто считает, что можно быстро пройти испытания, получить деньги и тут же смыться.

— А что же им мешает это сделать?

— Наша полиция, что же еще? Никто, вступив в игру, не покидает Эсмеральду, не выполнив всех обязательств.

Они вернулись в приемную, где Хэрольду выдали пластиковый значок-свидетельство, который следовало носить не снимая и который придавал ему статус полноправного Охотника. Хэрольду объяснили, что ему следует ждать извещения о своей первой Жертве. Он получит его на этой неделе, если компьютер не будет слишком загружен.

Мистер Бакстер предложил ему для начала «люгер П-38», но Хэрольд от пистолета отказался. Ему хватало собственного «смит-энд-вессона». Он был ему по руке, и Хэрольд к нему привык.

Кроме того, он получил чек на две тысячи долларов. Как только он его подписал, мистер Бакстер сразу же обменял его на двадцать хрустящих стодолларовых банкнот. Выйдя из здания испытаний, Хэрольд направился на почту. Там он телеграфом отослал тысячу долларов Калебу Отту из Кин-Уэлли, штат Нью-Йорк, и вернулся домой, чтобы вместе с Норой собраться на прием.

Глава 23

Альбани встретился с Охотником Джеффрисом в табачной лавке города, недалеко от здания суда. Джеффрис выглядел более взволнованным, чем обычно. Это означало, что он готов действовать.

— Мои информаторы сообщают, что ваша Жертва проходит тут каждый день, — сказал Альбани. — Он всегда обедает в одном и том же месте. Вон там, на той стороне улицы, — «Алама Чили Хаус». Он утверждает, что может есть только их блюда.

— А чем там кормят?

— Бобами с острым соусом и непрожаренной говядиной.

— То есть он специально заказывает себе такую гадость?

— Он из Техаса, — сказал Альбани. — А техасцы — народ особый, они не могут долго обходиться без привычной для них кухни.

— И как же мне с ним встретиться?

— Вообще-то он парень не промах, — сказал Альбани. — Пообедав, он выходит из «Аламо» — всегда с зубочисткой во рту, — проходит квартал и заглядывает выпить пива в бар «Лонгборн», что в конце улицы.

— А какой сорт он предпочитает?

— Разве это имеет какое-то значение?

— Возможно, это поможет мне понять его характер.

— Импортное пиво «Судетский Пльзень».

— Ага, тогда он действительно парень сообразительный, а не такой простак, как может показаться с первого взгляда. Это очень важно. Запомните, Альбани. Ну и какой у вас план?

— Выпив пива, ваша Жертва возвращается в гостиницу. На нем, как всегда, солнцезащитные очки, благодаря которым он видит, что происходит сзади.

— Плохо, — огорчился Джеффрис.

— Нет, хорошо. Он считает, что очки гарантируют ему полную безопасность. Я обнаружил, что, дойдя до перекрестка Нортрап и Молл, именно там, где надо поворачивать на Сэджуик, он оказывается возле участка, который не попадает в поле его зрения. Днем там такая игра света.

— И большой этот участок?

— Достаточный, чтобы вы на нем уместились, мистер Джеффрис. Вы будете у него за спиной и немного слева. Пистолет он носит с правой стороны. Пройдет он в десяти футах от вас. Стрелять будет очень легко.

— Звучит неплохо, — согласился Джеффрис. — А какое у него оружие?

— Кольт «магнум 357» под мышкой и «Х энд Р» пяти с половиной дюймов модели 6Б6 в сапоге.

— Мощная штука.

— У него не будет возможности ее использовать.

— Вы уверены насчет этого участка?

— Конечно! Там на тротуаре я сделал пометку мелом. Становитесь на нее, и, проходя мимо, он вас не заметит.

— Звучит неплохо, — снова сказал Джеффрис. — Действительно неплохо. Думаю, на этот раз все получится как надо. — Он проверил патронник своего пистолета «моссберг абилен магнум» 44-го калибра. — Я готов.

— Подождите, пока он выйдет из «Аламо». Ну, с богом!

Джеффрис пригладил волосы, положил «моссберг» в карман и вышел на улицу. Завернув за угол, он занял боевую позицию на указанном месте. Жертва в ковбойской шляпе и сапогах с высокими каблуками, которые отличали этого человека среди других прохожих, вышла из «Аламо», как и предполагалось, повернула налево и зашагала по улице. Завернула за угол. Джеффрис пропустил ее вперед и поднял пистолет.

В этот момент тротуар под ним взорвался.

Альбани со всех ног бросился к месту происшествия. Он не мог поверить в случившееся. Что произошло? На тротуаре лежал Джеффрис, вернее, то, что от него осталось, размазанное по асфальту. Жертва вытащила из кармана длинную тонкую сигару, откусила кончик и прикурила. Раздался звук сирены. Рядом с ними затормозила машина официальной «Службы учета Убийств», из которой вылез Учетчик.

— Ваше имя? — обратился он к Жертве.

— Текс Драза.

— Тут у вас прямо море крови, — сказал Учетчик. — Что вы использовали?

— Противопехотную мину под асфальтом.

Альбани приблизился.

— Такие вещи не разрешаются. Есть специальный запрет правительства на использование случайных способов Убийства.

— Эта мина никогда бы случайно не взорвалась, — возразил Драза. — Она была запрограммирована на вес именно этого Охотника.

— Никогда про такое не слышал, — признался Учетчик.

— Эту штуку приготовили для меня мои друзья из Вако. Только что она прошла полевые испытания. Мне кажется, она будет пользоваться здесь спросом — как вы считаете?

— Я протестую! — выкрикнул Альбани.

Учетчик покачал головой.

— Мне кажется, что все было законно. Вы были Наводчиком этого парня? — Он указал на мокрое пятно на асфальте.

— Что? Я, так сказать, являлся его советником, — сказал Альбани. — Предупреждал его, что этот план никуда не годится, так нет же — он все-таки сделал так, как ему хотелось. Я не могу нести за него ответственность.

— Разберетесь в Судейской коллегии, — сказал Учетчик. — Мое заключение: это Убийство вполне законно.

Альбани поспешил уйти. Никогда в жизни ему еще не было так горько. Он ненавидел сброд, наводнивший Охотничий Мир всякими нововведениями, от которых менялась сама суть Охоты. Надо что-то с этим делать. Теперь ему придется заплатить еще один штраф. Ну и денек сегодня выпал! Слава богу, сегодня вечером Охотничий бал. Альбани решил напиться и забыть про все несчастья.

Глава 24

Нора слушала рассказ про испытания и радовалась за Хэрольда. Было приятно, что ее земляку так повезло. И деньги тоже не лишние. Хэрольд заставил ее вытащить из пачки двести долларов и взять их себе.

— Положи в банк под проценты, — посоветовал он. — Не волнуйся, это не последние деньги, заработанные таким путем. После первого Убийства я снова получу вознаграждение.

— Зарабатывать деньги таким образом — рискованное дело, — возразила Нора.

— Наоборот, это очень легко. Конечно, все это может разом прекратиться, если не повезет. И все равно это гораздо лучше, чем сидеть дома. Слушай, Нора, я неплохо поработал и хочу это отпраздновать. Ну как, идем на Охотничий бал?

— Минутку, я только переоденусь.

Переодевание, естественно, продлилось гораздо дольше, но, когда Нора вышла из спальни, ее трудно было узнать в белом вечернем платье с синтетическим мехом на плечах и с аккуратной прической.

— Как я выгляжу?

— Просто чудесно, леди, — ответил Хэрольд. — Кстати, что такое Охотничий бал?

— Это одно из самых главных событий года на Эсмеральде. После Охотничьего бала начинаются Сатурналии.

— Что ж, всегда интересно сходить на вечеринку.

— Тем более на такую. Там подаются чудесные блюда, любые напитки, все наркотики, которые только известны человеку.

— Я к ним не очень-то и привык. Иногда, правда, покуриваю травку.

— Тебя никто не заставляет это делать. Я просто рассказываю, что там будет.

— Выбор достаточно богатый. Может, мне нужна новая одежда?

Хотя его шерстяной костюм почистили и выгладили, вид у него все равно был жалкий.

— У меня тут остались вещи Джонсона, — вспомнила Нора. — Он был немного ниже тебя, но шире в плечах. Рубашки и пиджаки должны подойти. И, может, мне удастся удлинить брюки.

— Черт возьми, разве я не могу купить себе новый костюм?

— Побереги деньги, Хэрольд Эрдман, — насмешливо сказала Нора. — Тебе еще понадобятся оружие и Наводчик.

— Я тут столько всяких удивительных пистолетов видел, но все равно мой старый «смит-энд-вессон» для меня лучше всех. А что касается Наводчика, познакомился я тут с одним по имени Альбани. По его словам, очень хороший Наводчик. Кажется, он без работы. Поэтому, может, и возьмет недорого.

Охотничий бал проводился во дворце мэра, который примыкал к Охотничьей академии. Слуги в униформе указывали прибывающим гостям места на автостоянке и открывали дверцы такси. Многочисленные окна дворца были ярко освещены. Хэрольд чувствовал себя немного неловко в белом смокинге Джонсона, но его массивная фигура все равно производила впечатление.

Они вышли из такси и вошли во дворец.

Нора тут многих знала и скоро уже весело болтала с друзьями. Хэрольд слонялся по залу один, проклиная неудобный смокинг, однако его настроение от этого не испортилось. К нему приблизился официант с бокалами на подносе и предложил выпить. Хэрольд взял бокал с жидкостью зеленого цвета. На вкус она отличалась от мятного коктейля. Потом он узнал, что это был «Зеленый дьявол» — смесь кокосового и ананасового соков с новым испанским амфетамином, который имел вкус корицы. Наркотические вещества сразу стали действовать, и если у Хэрольда сначала было просто хорошее настроение, то теперь он чувствовал себя просто прекрасно.

Повсюду толпились хорошо одетые люди, играли оркестры, работали буфеты, нескончаемым потоком сновали официанты с полными диковинных напитков подносами. Взяв еще один «Зеленый дьявол», Хэрольд завороженно наблюдал, как отражается от женских плеч свет хрустальных люстр. Он прислушивался к журчанию чужой речи и почти ничего не понимал. Ему казалось, что здесь у людей какая-то странная манера говорить.

Внезапно он обнаружил, что разговаривает с какой-то очень красивой девушкой с копной черных блестящих волос. На ней было красное платье, плотно облегавшее фигуру и оставлявшее открытыми великолепные плечи и большую часть упругих грудей. Ее звали Джекинс.

— Охота — спасательный клапан всего мира, — говорила она. — Нереализованные импульсы все равно выйдут на поверхность, но уже в худшем варианте. Этого психологического закона достаточно, чтобы оправдать существование Охотничьего Мира.

— Именно так я и думал, — кивнул Хэрольд.

— Не прикидывайся дураком, — весело рассмеялась девушка. — Хорошо известно, что та группа эмоций, которые мы обозначаем словами «Охота», «Убийство», «Защита» и так далее, требует постоянной стимуляции, необходимой для здоровой личной и общественной жизни. Это известно каждому.

— О да. Конечно, — согласился Хэрольд.

— Очевидно, — продолжала девушка, — что эмоции современного человека атрофировались. На протяжении столетий Охота заменяла людям борьбу друг с другом. И вот население стало возрастать, увеличились размеры урбанистических центров и число их жителей. Всех животных уничтожили. А потом прекратились войны, и человек потерял возможность всякого насилия. Этот вакуум и заполнил Охотничий Мир.

— Невероятно! — воскликнул Хэрольд. — Где ты всего этого набралась?

— В Беннингтоне.

— Там, наверное, действительно хорошо учат.

Вечер был в самом разгаре. В воздухе висел голубовато-желтый дым от наркотиков. Из гигантских колонок ревела оглушительная музыка, от которой у Хэрольда вибрировали кости. Жители Эсмеральды оценивали приемы по количеству производимого шума и тому, насколько удачно присутствующие корчили из себя идиотов.

Хэрольд никогда не стал бы здесь победителем. Он никогда не напивался, а наркотики ему вообще не нравились. И хоть у него все уже плыло перед глазами, он не терял контроля над собой. Ему приходилось низко склоняться к Джекинс, чтобы расслышать ее слова. Его ухо почти касалось ее накрашенных губ. Он чувствовал прикосновение ее упругих грудей, когда ее нечаянно толкали проходившие мимо.

Внезапно кто-то потянул ее за руку, и Хэрольд увидел мужчину лет тридцати. Это был худощавый блондин с серыми глазами и нервным привлекательным лицом.

— Джекинс, — сказал он, — если ты уже закончила облизывать ухо этого человека — или что ты там с ним делала, — Том и Мэнди заказали для нас столик на втором этаже.

— Я как раз излагала ему некоторые теории Охоты, — сказала Джекинс. — Хэрольд, это мой друг Луэйн.

— Рад познакомиться, — протянул руку Хэрольд.

Луэйн посмотрел на нее, как на скользкую лягушку, и смерил Хэрольда взглядом с головы до ног.

— Если вы уже закончили тереться о Джекинс, то мы пойдем, позволив вам снова утонуть в своей анонимности, которой вы, несомненно, заслуживаете.

Хэрольд смотрел на него и не мог понять, понравилось ему это или, наоборот, рассердило. И выбрал нечто среднее.

— Слушай ты, ублюдок! По крайней мере, я считал бы тебя таковым, если бы не знал про общеизвестное гостеприимство жителей Эсмеральды. И никогда бы не понял, что ты пошутил. Если бы кто-то сказал мне такое серьезно, мне пришлось бы бить его до тех пор, пока он не сменил бы тон.

Произнеся эту тираду, Хэрольд широко улыбнулся, но испортил все впечатление, потеряв равновесие и упав на официанта, который расплескал все свои напитки. Луэйн схватил Хэрольда за руку и помог подняться.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — сказал он. — Все в шутку, значит? Смотрите больше не падайте. Пойдем, Джекинс.

Послав Хэрольду воздушный поцелуй, девушка пошла за Луэйном. Почесав затылок, Хэрольд отправился искать Нору.

Глава 25

— Похоже, Хэрольд тебе не понравился, — сказала Джекинс.

Они ушли с бала и теперь лакомились устрицами с пивом в одном из баров на набережной.

— С чего ты взяла? Наоборот, он мне очень понравился. Он подходит как нельзя лучше.

— Для чего? — удивилась Джекинс.

— Из него получится великолепная Жертва. Его неповоротливость просто радует меня.

Джекинс задумалась.

— Он мне кажется немного… наивным. Он только что прошел испытания и получил значок Охотника. Ты знал об этом?

— Интересно, — задумчиво произнес Луэйн. — Он действительно может стать чудесной мишенью. Кстати, я опять записался на участие в Охоте.

— Так ты же недавно охотился?

— Но в этот раз у меня не вышло эффектной Охоты. Я должен доказать раз и навсегда, что я еще не растерял былую форму.

— Представляешь, как было бы забавно, если бы компьютер выбрал тебе в соперники именно Хэрольда?

— Да, действительно. Ничего лучшего я бы и не пожелал.

— Хотя вряд ли такое может случиться.

Луэйн кивнул, и разговор перешел на другие темы. Но он никак не мог отделаться от мысли, что он охотится на Хэрольда. Большая и крупная цель. Это хорошо, ведь Луэйн при стрельбе всегда брал немного вверх.

Глава 26

На следующий день с самого утра Луэйн поехал искать дядю Эзру. Он взял свою городскую машину — «Бьюик Трицератопс» с бронированным стеклом, специальными непробиваемыми шинами, мягкой эластичной обивкой салона на случай аварии и оборудованием для подачи кислорода на случай газовой атаки. Машины на Эсмеральде делали очень функциональными. К тому же у «Бьюика» был V-образный двадцатичетырехцилиндровый двигатель мощностью в две тысячи лошадиных сил. Потому что только сильный мотор мог сдвинуть с места машину с броней толщиной в дюйм.

Конечно, иметь такую машину сплошная морока — одного только бензина сколько расходует, — но в таком месте, как Охотничий Мир, без нее не обойтись. Всегда найдется какой-нибудь идиот, который не удержится и бросит под колеса ручную гранату.

Существовала еще одна причина иметь бронированный автомобиль — в Эсмеральде люди ездили на огромной скорости, не имея навыков вождения и пренебрегая правилами. Отсюда и бесконечные аварии. Страхование же полностью отсутствовало, потому что даже фирма «Ллойд» в Лондоне отказалась страховать Охотничий Мир со всеми его учреждениями.

И, наконец, существовала кошмарная вероятность столкновения с водителем, наказанным «Отчаянной ездой».

Луэйн оказался в бесконечной пробке, которые всегда возникали возле Министерства Охоты. Его остроносый обтекаемый «Бьюик» позволял ему протиснуться между другими, не такими маневренными машинами. Это сопровождалось скрежетом металла, который страшно действовал на нервы, но в звуконепроницаемой кабине почти ничего не было слышно.

Остановив машину в безопасном месте возле пожарного гидранта, где уже стояли впритык два автомобиля, он бегом поднялся по мраморным ступеням Министерства Охоты, пугая голубей, и даже не заметил, как раздавил ногой бутерброд с арахисовым маслом и вареньем, который бросила птицам маленькая девочка.

Какой-то чиновник сообщил, что дяди Эзры на месте нет. Скорее всего он в Колизее, где наблюдает за подготовкой праздничных боев.

Луэйн снова сел в машину и помчался к Колизею. Дорогой, скорее случайно, чем намеренно, он сбил калеку в инвалидной коляске с газовым моторчиком, когда у того своевременно не сработал тормоз. Это дало Луэйну сто дополнительных очков, чтобы стать Лучшим водителем года, и, хотя он страшно спешил к дяде, все же остановился и подождал появления дорожного Учетчика, который засвидетельствовал Убийство.

И только тогда Луэйн поехал дальше. Пустячный случай поднял ему настроение. Может, судьба снова повернется к нему лицом. Удалось бы только уговорить дядю Эзру оказать ему одну маленькую услугу.

Глава 27

Луэйн остановил машину возле восточных ворот Колизея и пошел внутрь. Гигантский амфитеатр напоминал настоящий Колизей в Риме. Он прошел под аркой внешней четырехэтажной стены с коринфскими колоннами и вышел на арену.

Круто вверх поднимались зрительские ряды. Рабочие деловито приделывали над ними навесы, которые защитят присутствующих от жаркого эсмеральдского солнца. На арене творилось нечто невообразимое. Все смешалось — осветители, звуко— и телеоператоры, актеры, агенты, черные электрические кабели и незаконченные декорации. Еще больше суматохи возникало из-за мальчишек-разносчиков, которые крутились под ногами, предлагая бутерброды и напитки.

На арене Луэйн увидел дядю Эзру. Это был лысый мужчина невысокого росточка с кустиками седых волос над ушами. Краснощекий, с орлиным носом и косматыми, как у мопса, бровями. Он сидел перед столом, заваленным ксерокопиями и планами, на которые, чтобы не разлетелись, были положены два револьвера.

Дядя Эзра был одним из Старейшин Охотничьего Мира. Своего положения он достиг благодаря куче денег, заработанных в Лондоне и Париже на торговле, которые, отойдя от дел, он полностью вложил в Охотничий Мир. Теперь он был одним из тех, кто определял его политику. В данное время он увлеченно работал над подготовкой Великой Расплаты. Она должна была состояться в конце недели и ознаменовать начало Сатурналий.

Сатурналии были самым главным праздником года на Эсмеральде. Как Марди Гра и карнавалы в других местах, Сатурналии сопровождались песнями и всеобщей пьянкой. По улицам двигались помосты с полуголыми девушками, которые повсюду разбрасывали цветы. В ресторанах подавались удивительнейшие блюда, которые можно отведать лишь во время Сатурналий — в остальное время года они были запрещены, дабы сделать Сатурналии действительно особым праздником.

Одной из обязанностей дяди Эзры как Старейшины была постановка разнообразных шоу на арене — дуэлей, рукопашных схваток, поединков не на жизнь, а на смерть и, разумеется, популярных спектаклей клоунов-самоубийц.

Эсмеральдские игры перещеголяли даже древнеримские бои гладиаторов, которые являлись образцом вульгарного и бессмысленного кровопролития. У древних римлян отсутствовали двигатели внутреннего сгорания, и поэтому они были не в состоянии организовать действительно интересные бои на колесах. И ради такого зрелища, как столкновения боевых колесниц на огромной скорости, можно было бросить все и бежать смотреть.

В отличие от древнеримских гладиаторских боев, в эсмеральдском амфитеатре не использовали зверей. Никому не хотелось видеть, как убивают животных. Их и так было слишком мало, даже в зоопарках. А вот кого всем хотелось видеть мертвыми, так это тех двуногих млекопитающих с развитым мозгом, которые довели мир до его теперешнего состояния.

Ежегодное зрелище должно было напоминать предыдущее, однако с некоторыми отличиями, так чтобы тех, кто их придумывал, нельзя было обвинить в отсутствии фантазии. Эзра тратил много времени на консультации с декораторами смерти, референтами по авариям, продавцами сценариев наипопулярнейших убийств и так далее.

Кульминацией всей этой кропотливой работы должна стать Великая Расплата. Пара Охотников, выбранных среди участников Охот, происходивших в данное время на Эсмеральде, должна завершить свой поединок в Колизее на глазах многотысячной толпы. Это и есть самое главное событие Игр, и никто не знал, какие условия и оружие выберут на этот раз.

Луэйну всегда хотелось выступить в Великой Расплате. Выиграешь или проиграешь — в любом случае это самый короткий путь к бессмертию. Но дядя Эзра не имел ни малейшего отношения к подбору кандидатов. Постановкой Великой Расплаты всегда занималось телевидение Охотничьего Мира, и выбор делал любимец публики конферансье Гордон Филакис.

— Как хорошо, что я тебя встретил, дядя Эзра, — поздоровался Луэйн.

— А, Луэйн, я тоже рад тебя видеть. Вчера просмотрел запись твоего последнего Убийства в ночных «Охотничьих новостях». Очень смешно, вынужден признаться.

— Я бы не сказал.

— А зря. Ты ведь не можешь не согласиться, что на самом деле смешно, что твоя Жертва грохнулась на мусорный бак, а ты перебил все стекла в округе.

— Слушай, может, мы поговорим на другую тему?

— Конечно, мой мальчик. О чем?

— Я собираюсь начать новую Охоту.

— Прекрасная идея. А ты не считаешь, что для начала тебе следовало бы закончить курсы повышения охотничьей квалификации?

— Я стреляю не хуже, чем всегда, — возразил Луэйн. — Просто мне все время не везет.

— Такое с каждым может случиться. Пройдет.

— Я хочу исправиться.

— Прекрасное отношение к делу.

— Мне понадобится твоя помощь.

Эзра внимательно посмотрел на племянника.

— Если дело в том, чтобы организовать чью-то смерть, то я в прошлый раз предупреждал тебя, чтобы ты больше меня об этом не просил.

— Мне надо кое-что другое, — сказал Луэйн. — Я и сам могу убить кого угодно, так что в этом смысле мне помогать не надо, спасибо.

— Тогда в чем дело?

— Может, ты согласишься со мной, что для хорошего поединка нужен хороший соперник? Так в давние времена говорили испанские тореадоры.

— Уверен, что в этом есть здравый смысл. Но какое отношение к этому имею я? Если ты думаешь, что я могу устроить тебе поединок с быком…

— Нет, — перебил его Луэйн. — Мне нужна от тебя одна пустяковая услуга. В городе есть парень по имени Хэрольд Эрдман. Вот-вот должна состояться его первая Охота. Я хочу выступить в паре с ним.

— Это противоречит правилам, — произнес дядя Эзра.

— Но не их идее.

— А как ты можешь различить такие тонкости?

— Идея требует хорошего поединка. Если ты мне поможешь, гарантирую — поединок будет отличный.

— А что с тем парнем? Нога у него сломана или что?

— Нет-нет, он абсолютно здоров. Но он новичок. Это будет его первая Охота. Он еще заторможенный и неповоротливый. И, наверное, не очень сообразительный.

— Считай, что мы договорились. И где ты только таких берешь? Из него выйдет прекрасная Жертва.

— В этот раз пускай он охотится на меня. Он же не будет знать, что мне уже все известно.

— Это даст тебе существенное преимущество, — возразил Эзра.

— Верно, но я это делаю не ради себя, а во имя шоу-бизнеса и сохранения чести нашей семьи, чтобы люди не смеялись, глядя на мои Убийства.

— Не люблю нарушать правила, однако действительно мы не можем позволять над нами смеяться, даже если в твоем последнем Убийстве и было над чем посмеяться.

— Так ты сделаешь это для меня, дядя?

Дядя Эзра подмигнул.

— Посмотрим. А теперь мотай отсюда. Я занят.

Глава 28

Через несколько дней Хэрольд, прогуливаясь по городу, вышел к базару под открытым небом, который раскинулся возле порта у старой ратуши. Это было живописное место; всюду на прилавках лежали горы одежды, разнообразных продуктов питания, под покрашенным в бело-розовые полосы ржавым навесом продавали цветы. Выставленные тут товары привозили со всего света, а некоторые даже импортировали из колонии на Марсе.

У Хэрольда было прекрасное настроение. На деньги, оставшиеся от охотничьего аванса, он купил себе кое-что из одежды, запасные патроны к «смит-энд-вессону» и снял небольшую меблированную квартиру в Старом квартале, недалеко от дома Норы.

Подойдя к навесу с цветами, он заметил девушку, с которой познакомился на Охотничьем балу. Ее звали Джекинс. Ей очень шло простое белое платье. Хэрольд в жизни не встречал такого экзотического создания с модно подстриженными черными волосами и чересчур яркими губами.

Джекинс поинтересовалась, чувствует ли он себя счастливым в Охотничьем Мире.

— Мне еще никогда не было так хорошо, как здесь, — кивнул Хэрольд.

— Ты, наверно, из тех, у кого нет никакой поддержки, — сказала Джекинс. — Я бы все возненавидела, если бы мне пришлось так жить. Но, слава богу, у меня богатая семья.

Отец Джекинс был владельцем разбросанной по всей стране сети мясных магазинов. Спрос на натуральное мясо был огромный, в Соединенных Штатах его всегда не хватало, поэтому бизнес приносил астрономические прибыли. Джекинс никогда не приходилось ломать свою хорошенькую головку над тем, где найти средства, чтобы позволить себе все свободное от учебы время путешествовать первым классом. И она была этому рада, потому что, если бы ей пришлось думать о деньгах, она не смогла бы оставаться такой веселой и красивой.

Хэрольд и Джекинс пообедали в одном из маленьких симпатичных кафе возле базара, а потом он предложил ей посмотреть свою новую квартиру. Это была обыкновенная однокомнатная квартира со всеми удобствами, стальными жалюзи на окнах и вмонтированной в дверь системой сигнализации.

В почтовом ящике они обнаружили письмо. На нем стояла официальная печать Охотничьего Мира — два скрещенных револьвера на фоне мечей.

— Это уведомление об Охоте! — воскликнула Джекинс. — Как интересно!

Итак, первая Охота Хэрольда официально началась. Он разорвал конверт. Его первой Жертвой был человек по имени Луэйн Добрей.

Джекинс прочитала уведомление, и ее без того большие глаза расширились от удивления.

— Луэйн? Ты будешь соревноваться с Луэйном?

— Вот это совпадение! — сказал Хэрольд. — Он один из тех немногих, кого я здесь знаю. А теперь мне придется его убить… Впрочем, не так уж близко мы с ним знакомы.

Джекинс над чем-то задумалась и вскоре ушла. Ее мучила мысль, как из множества возможных комбинаций Охотников в Охотничьем Мире первой Жертвой Хэрольда компьютер выбрал именно Луэйна. Она слышала, что существует около двадцати пяти тысяч или даже двадцати пяти миллионов возможных комбинаций Охотников и Жертв. В следующем году, когда она начнет изучать арифметику, она подсчитает вероятность такого совпадения.

Глава 29

Раздалась трель дверного звонка. Тереза пошла открывать.

— Кто там? — крикнул из комнаты Альбани.

— Говорит, что его зовут Хэрольд.

Развалившись в шезлонге, Альбани листал страницы «Мировой энциклопедии в комиксах». Он любил сочетать полезное с приятным. Но тут он вскочил, потуже затянул пояс бежевого в разводах халата из шелка, расправил плечи, растянул губы в улыбке и поспешил к двери.

— Хэрольд! Рад тебя видеть. Заходи.

Он кивнул Терезе, что означало: «Принеси вина и пирожных», и провел Хэрольда в комнату.

— Неплохо проводишь время, а?

— Не жалуюсь, — неторопливо ответил Хэрольд своим самым приятным голосом.

— Будем надеяться, что так будет и дальше, — сказал Альбани, суеверно скрестив пальцы. — Садись, где тебе удобнее. Тебе повезло, что ты приехал именно сейчас. Во время Сатурналий тут действительно весело. Можно весь мир обойти, но лучшего места для смерти, чем Эсмеральда во время Сатурналий, не найдешь. Я не имею в виду, что ты умрешь, — просто так у нас обычно говорят. Ты уже получил уведомление об Охоте?

Кивнув, Хэрольд вытащил из кармана карточку. Альбани внимательно прочитал ее, и его лицо сразу же помрачнело.

— Луэйн? Тебе выпало состязаться с Луэйном? Вот это да!

— А что тут такого?

— Просто невероятно, чтобы противником человека, который здесь всего несколько дней, компьютер выбрал для первой Охоты одного из его немногих знакомых.

— Джекинс это тоже удивило, — сказал Хэрольд. — Но, черт возьми, ничего тут не поделаешь. Он так же, как и я, подписал обязательство убить или быть убитым. Нравится мне это или нет, но я вынужден охотиться на него. Честно говоря, мне бы хотелось покончить с этим как можно скорее, поэтому я и пришел к тебе, Майк. Будь моим Наводчиком.

Вошла Тереза, неся вино и пирожные с маком.

— Хэрольд просит, чтобы я помог ему охотиться, — сообщил Альбани.

— Лучшего Наводчика ему все равно не найти, — преданно ответила Тереза.

— Это действительно так, — кивнул Альбани. — Его противником будет Луэйн.

— Слышала про такого. Это тот, кто так неаккуратно работает?

— Очень небрежный Охотник, — согласился с ней Альбани. — В последней Охоте Жертва умерла потому, что случайно сломала себе шею.

— Я в этом пока ничего не понимаю, но в одном уверен совершенно — небрежностей я не допущу, — заявил Хэрольд.

— Главное, что ты счастливый. Впрочем, хотя Луэйн и небрежный Охотник, ему все время везет. Оказывается, это не такая уж и плохая комбинация.

Хэрольд пожал плечами.

— Думаю, что я тоже везучий.

— Посмотрим, — сказал Альбани и бросил выразительный взгляд на Терезу. Та тут же вышла из комнаты.

Мужчины неторопливо пили вино и ели пирожные. Наконец Альбани сказал:

— У меня сейчас довольно напряженный график, на носу Сатурналии, полно дел. Однако, думаю, смогу выкроить время и для тебя.

— Рад слышать. Думаю, мы сработаемся.

— Если бы ты только знал, как я на это надеюсь! Ну а теперь перейдем к самому главному. Я имею в виду мой гонорар.

— Тут есть небольшая проблема, — сказал Хэрольд.

— Какая еще проблема? Ты ведь только что получил вознаграждение, не так ли?

— Да, но я уже все истратил, и, пока не совершу первое Убийство, денег мне взять абсолютно негде.

— Проклятие! — воскликнул Альбани. — Так деловые люди не поступают, хотя это довольно типичный случай.

— Когда я прикончу Луэйна, я рассчитаюсь с тобой сполна. С процентами.

— Это делает тебе честь, — сказал Альбани. — Только ты хотел сказать «если» вместо «когда».

— Уверен, что с таким Наводчиком, как ты, мне нечего сомневаться.

Альбани сразу понял, что Хэрольд старается ему польстить. Но все равно ему это понравилось. Единственно, что ему не нравилось, — перспектива работать задаром. Но ведь работа на дороге не валяется, и, если у Хэрольда действительно получится хорошее Убийство, это поможет решить большую часть проблем.

— Ладно, — сказал он, — раз выбора нет, придется согласиться на твои условия.

— Я так и предполагал.

Альбани пожал ему руку и позвал Терезу.

— Унеси его бокал, — приказал он. — И принеси воды. С сегодняшнего дня у нас начинаются серьезные тренировки. Сначала мы выберем подходящее оружие, а потом как следует поупражняемся в стрельбе.

— А разве я не могу просто найти Луэйна и спокойно прикончить его?

— Не спеши, — остановил его Альбани. — Какая у тебя, однако, горячая кровь.

Глава 30

Альбани привел Хэрольда в государственный тренировочный центр, где все Охотники и Жертвы могли упражняться бесплатно. Там были баскетбольные и волейбольные площадки, плавательный бассейн и, разумеется, множество тренажеров.

Они прошли мимо узких фехтовальных дорожек, где мужчины дрались на рапирах и шпагах. У некоторых в руках были длинные кинжалы. Другие использовали разнообразные дубинки, булавы, топоры и другие орудия убийства. Еще дальше находились души и массажные кабинеты.

— А вот и учебный тир, — сказал Альбани.

— Не хотелось бы выглядеть наивным, — сказал Хэрольд, — но зачем им биться врукопашную? Просто ради спортивного интереса или для поддержания формы? Не представляю, как эти навыки могут помочь спастись от огнестрельного оружия.

— Вот тут ты ошибаешься. Некоторые из наших самых выдающихся Охотников вообще никогда его не используют. Они охотятся с голыми руками или с ножом.

— На вооруженного человека?

— У огнестрельного оружия есть свои недостатки, — объяснил Альбани. — Если ты не уложишь свою Жертву на месте с первого выстрела, то можешь оказаться в весьма незавидной ситуации. Раненый противник может представлять большую опасность, если он к тому же принял дозу берсеркиума.

— Чего?

— Берсеркиум относится к наркотикам локального действия. Многие принимают его перед Охотой. Его не чувствуешь, пока тебя не ранят или ты не окажешься в стрессовой ситуации. Наркотик начинает действовать от шока, стимулируя дополнительное выделение адреналина в кровь. Благодаря активизации берсеркиума человек способен с огромной силой ломать и крушить все на своем пути. Действие наркотика продолжается всего несколько минут, а потом ты словно выжатый лимон.

— А что представляет из себя Луэйн в рукопашном бою?

— У него несколько разрядов по кунг-фу, он умеет драться на ножах, дубинках, мечах и на чем-то еще. Иногда даже выступает в роли тренера.

— Вот это да!

Альбани принес с собой небольшой кожаный чемоданчик с медными уголками.

— Это тебе, — сказал он, открывая его. — Отдашь после Охоты.

Внутри на красном бархате лежал «ССК-45-70» с четырнадцатидюймовым стволом.

— Возьми, — велел Альбани. — Чувствуешь, как приятно держать его?

Тяжелый пистолет легко уместился в ладони Хэрольда. Это было действительно смертоносное оружие с отполированной вороненой поверхностью, украшенной инкрустацией. Хэрольд восторженно покрутил его в руках — и положил на место.

— Хорошая штука, — сказал он. — Но мой «смит-энд-вессон «все равно лучше.

На лице Альбани отразилось сомнение.

— Мне не хотелось бы плохо отзываться о твоем пистолете, но достаточно лишь раз взглянуть на него, чтобы понять, какой он старый. К тому же, судя по всему, за ним плохо следили. А если осечка или спусковой крючок откажет? Лучше уж взять «ССК».

— Может, я покажусь слишком упрямым, но на крючок нажимать мне, поэтому я имею полное право выбирать, на каком пистолете быть этому крючку.

— Да, с тобой не поспоришь. Что ж, сейчас посмотрим, насколько метко ты стреляешь.

Оказалось, что стреляет он неважно. И Хэрольд тренировался до тех пор, пока Альбани не остался им доволен. Когда они подошли к мишеням, выяснилось, что у Хэрольда на самом деле острый глаз и твердая рука. Первые пули попали далеко от «яблочка», но потом положение улучшилось.

— У тебя прекрасная реакция, — похвалил Альбани. — Совсем неплохо для первого раза.

— А как стреляет Луэйн?

— Когда в форме, очень хорошо. Так, как бы ты стрелял через несколько месяцев, а может, недель.

— Но ведь у меня нет столько времени!

— У тебя его вообще нет. Лучше пойдем поговорим с моим другом и послушаем, что он посоветует.

Он провел Хэрольда через тир в небольшой кабинет, где сидел высокий, очень старый китаец с длинными тонкими усами, в шляпе с поднятыми полями, которая придавала ему сходство с Чарли Ченом из старинных кинофильмов. По маленькому монитору китаец наблюдал за тем, что творилось в зале.

— Мистер Чан, позвольте вам представить моего хорошего друга и клиента Хэрольда Эрдмана.

— Очень рад познакомиться, — ответил Чан с сильным британским акцентом. — Я видел твоего протеже на экране.

— Мистер Чан — самый главный специалист по Убийствам и выживанию. Если тебе кто-то и поможет, так это он.

— Оставь меня с мистером Эрдманом наедине, — попросил Чан.

Поклонившись, Наводчик вышел из кабинета. Когда они остались вдвоем, Чан предложил Хэрольду сесть и налил ему чай в чашку из тонкого фарфора.

— И как ты оцениваешь свои шансы?

— Я могу победить.

— А почему ты так уверен?

— Не знаю, — ответил Хэрольд. — Просто уверен, и все.

— А если я посоветую тебе как можно скорее сматываться отсюда, пока цел?

— Предложу вам посоветовать то же самое моему противнику.

— Тебе нравятся экстренные ситуации? — поинтересовался Чан.

Хэрольд кивнул.

— Да. Я немного нервничаю, но в нужный момент могу собраться.

— Учить тебя каким-нибудь боевым искусствам нет времени. Поэтому остается только одно. Слушай меня внимательно. В минуты опасности только неожиданные действия могут дать тебе преимущество.

— Я и раньше об этом знал.

— Самые глубокие истины всегда лежат на поверхности. Их не только следует знать, но и уметь использовать. Твоя Жертва Луэйн?

Хэрольд кивнул.

— Тогда советую тебе покончить с ним как можно быстрее. — Чан повернулся к двери: — Альбани!

Майк вошел в кабинет.

— Слушаю вас, мистер Чан.

— Парень хоть и неопытный, но у него холодное сердце. Чем быстрее пройдет его первая Охота, тем лучше. Не играй с Жертвой. Иди и убей ее как можно скорее. Больше я ничего не буду говорить. Удачи вам!

Они вышли. Собирая свои принадлежности, Альбани о чем-то напряженно размышлял.

— Что будем делать теперь? — прервал его раздумья Хэрольд.

— Сначала я узнаю, где находится Луэйн. А потом ты его убьешь.

— Так просто?

— Дай бог, чтобы так и случилось.

Глава 31

— Ну, как твой новый клиент? — спросила Тереза, когда Альбани вернулся из тренировочного центра.

Она взяла за правило интересоваться делами мужа, когда тот вечером возвращался домой, чтобы дать ему возможность немного похвастаться и приглушить угрызения совести, что он постоянно ставит под удар их жизни. Этой женской мудрости научила ее мать.

— Очень собранный человек, — ответил Альбани. — И твердо знает, чего хочет добиться.

— А как он стреляет?

Альбани слегка напрягся.

— У него острый глаз и рука не дрожит, когда он нажимает на спусковой крючок. Хотя опыта у него никакого. За полгода он стал бы лучшим стрелком в городе.

— У него быстрая реакция?

— Пока не очень. Но через некоторое время…

— Майк, — с растущей тревогой сказала Тереза, — но ведь у него нет времени. Он должен охотиться сейчас.

Альбани кивнул, подошел к холодильнику, взял банку пива и, сопя, направился в гостиную. Тереза поняла, что он от нее что-то утаивает.

Отложив вязание, она сказала:

— Ты нашел еще одного клиента-неудачника. Да или нет, Микеланджело?

— Совсем нет, Тереза. Парень просто создан для этого.

— Для чего?

— Каждый для чего-то рождается, — сказал Альбани. — Есть прирожденные художники и прирожденные автомеханики. Прирожденные лесорубы и прирожденные пловцы. Прирожденные Наводчики, как я. Вот что я имею в виду, когда говорю, что он для этого создан.

— Рожден быть Охотником?

— Даже больше, Тереза. Я больше чем уверен, что Хэрольд — прирожденный убийца.

— А разве не все Охотники — убийцы? — удивилась Тереза.

— Разумеется, всем им приходится убивать. Однако от этого они не становятся убийцами. Настоящими убийцами. Большинство из них играют, как дети, даже если у них настоящие пули. Пиф-паф — и ты мертвый. А вот Хэрольд… Нет, он не играет. Он серьезный молодой убийца и далеко пойдет. И это не только мое мнение. Чан наблюдал, как он стреляет. И увидел в нем потенциал, который еще никто, кроме нас двоих, не заметил.

— Что ж, рада слышать, что у него есть хоть какой-то шанс. Ты его Наводчик, поэтому…

— Все, кроме нас с Чаном, считают его просто идиотом.

— Могу себе представить, — согласилась Тереза.

— Букмекеры ставят на него один против двадцати. Ты когда-нибудь слышала о чем-нибудь подобном?

Тереза встревожилась. Она почувствовала, что сейчас узнает что-то плохое.

— Тут такой шанс! Я все поставил на Хэрольда, тем более что Чан со мной согласен.

Тереза встала, вязание упало на пол.

— Поставил? Но, Майк, у нас нет денег. Только не говори, что букмекеры стали давать в кредит.

На лице Альбани промелькнула тревога.

— Конечно, нет. Я заложил наш дом.

— Не может быть! Ведь это все, что у нас осталось!

— Слушай, что я за Наводчик, если не могу поставить на собственного клиента? Я все равно не смог бы выполнить «Обязательств при азартных играх», не нарушив «Акт финансовой безрассудности».

— Майк, тебе не следовало закладывать дом. Если Хэрольд проиграет, это означает рабство для нас обоих. Ты ведь знаешь, правительство не разрешает спать на улицах.

— Но Хэрольд победит. Я уверен. Я никогда еще не был так уверен. Поэтому, как говорится, я и сжег за собой все мосты.

— Майк, было бы лучше, если бы ты сначала посоветовался со мной.

Альбани тяжело вздохнул.

— Дело в том, Тереза, что я еще побился об заклад на десять тысяч долларов с букмекером Толстым Фредди, заложив тебя в качестве движимого имущества. Хотя, разумеется, ты ему никогда не достанешься. Потому что Хэрольд…

— Я не ослышалась? — спросила Тереза, не двигаясь с места. — Ты на самом деле подписал Толстому Фредди на меня закладную, чтобы пойти на спор ради этого идиота — твоего клиента?

— Именно так я и поступил. Если Хэрольд проиграет, меня ждет рабство и, возможно, работа в свинарнике. А ты останешься у Толстого Фредди, что не так уж и плохо, если как следует подумать. Только не говори, что я о тебе не забочусь.

— О Альбани! — простонала Тереза.

— Не волнуйся, он победит.

Тереза взяла себя в руки. И внезапно решила, что сделает. Если Хэрольд проиграет, она убьет своего мужа, освободив его таким образом от рабства и недостойной грязной работы в свинарнике. А Толстый Фредди не такой уж и противный, если не принимать во внимание выражение его лица. Кроме того, говорят, он хорошо обеспечивает своих содержанок.

— Хорошо, — сказала она. — Тебе лучше знать. Надеюсь, все выйдет по-твоему.

И пошла на кухню готовить ужин.

— Иначе и быть не может, — сказал Альбани, в который раз поздравляя себя, что выбрал такую умную жену.

Любая другая женщина ругала бы его на чем свет стоит, что он заложил ее ради какого-то неизвестного и неопытного Охотника. Только не Тереза.

На кухне Тереза готовила ужин — бифоиды под острым псевдотоматным соусом, любимое блюдо Альбани. Как странно, думала она, что скоро ей, возможно, придется готовить для Толстого Фредди. По словам одной ее подруги, Толстый Фредди ненавидел бифоиды в любом виде. Ему нравились отбивные из искусственной телятины или свинины. Если Хэрольд не выиграет, ей, может быть, уже никогда не придется готовить бифоиды. Странная штука жизнь.

Глава 32

С ногами усевшись на подоконник, Нора смотрела на улицу. Она выглядела просто великолепно — свет подчеркивал красоту ее правильных черт, волосы блестели.

— Хэрольд, — произнесла она, — а как называлась та коммуна?

— Какая?

— Та, про которую ты мне рассказывал. Туда еще собирался Малыш-кошкодав.

— А-а. По-моему, Ла-Испанидад. Возле озера Окичоби.

— Там хорошо? Что он про нее тебе рассказывал?

— По его словам, неплохо. А почему ты спрашиваешь?

— Как ты думаешь, а мы могли бы жить в таком месте?

Хэрольд рассмеялся.

— Коммуна — это всего лишь другое название фермы. С меня такой работы достаточно.

— Но ведь там все будет по-другому. Там все работают вместе, всем делятся друг с другом.

— И поют испанские песни? Черт возьми, Нора, как ни посмотри, а это все равно сельскохозяйственная работа.

— А ты с ней покончил навсегда?

— Мне нравится здесь. К городской жизни не так уж трудно привыкнуть. А ты что, Нора, собралась в испанскую коммуну во Флориде?

Она покачала головой и слезла с подоконника.

— Я просто решила немного пофантазировать. Мне на Эсмеральде тоже нравится. Особенно теперь, после твоего приезда.

— Очень приятно слышать от тебя такие слова, — сказал Хэрольд.

Глава 33

Джекинс с дядей Эзрой обедали в отдельном кабинете Охотничьего клуба. Они ели натуральные, а не искусственные продукты, которые во всем мире производились фабриками съедобных концентратов. Нельзя сказать, что Джекинс любила натуральную еду — в университете она жила только на одних зербургерах, лишенных каких-либо калорий и углеводов. Но она знала, что натуральные продукты — дороги, поэтому и решила заставить себя к ним привыкнуть. В университете ее учили, что вкус к дорогим вещам можно выработать, надо лишь как следует постараться.

Они сидели на крыше самого высокого в Эсмеральде двадцатиэтажного здания, откуда открывалась прекрасная панорама всего острова.

На стене перед ними висел огромный экран. Транслировали «Охотничье шоу». В кадре появился залитый кровью перекресток, где толпа зевак рассматривала бесформенное тело. Оно до сих пор лежало в луже крови, которая время от времени становилась ярко-зеленой, потому что на цвета мониторов влияли атмосферные помехи. Зазвучал голос за кадром: «Привет, говорит Гордон Филакис. Я сделаю обзор основных охотничьих событий дня. Сегодня утром Лютеру Фабиусу Кингу из Берлинсбурга, Западная Германия, было засчитано чистое Убийство Биффа Эдмондсона из Калгари, Канада. Если меня слушает кто-нибудь из родственников или знакомых Биффа, сообщаю — он погиб отлично, как того и добивался. Эл Мактэггорт из Бойсе, штат Айдахо, который имеет на своем счету три Убийства, победил Эрнана Ибаньеса, бывшего пятикратного победителя из Буэнос-Айреса. Кроме того, Эл Смит из Лансинга, штат Мичиган, только что подстрелил Эдварда Грига из Оаху, Гавайи, но был оштрафован на десять очков, потому что его автомат, сломавшись, ранил нескольких прохожих. Эл, если у тебя так и дальше пойдет, никогда тебе не стать Охотником года…

А сейчас менее важные события: Максвелла Сантини, официанта гостиницы «Супероружие», убили на пороге номера мистера В. С. Миклстона из Лондона. Держа в руках поднос с едой, он открыл дверь и получил удар ножом в грудь. Миклстон оправдывается тем, что Сантини не постучал, прежде чем зайти, поэтому и стал мишенью для его старого стилета. Профсоюз, членом которого был Сантини, убежден, что это сделано специально, и передал дело в суд. Решением суда, который состоялся сегодня же, мистер Миклстон оправдан со следующей формулировкой: «Чего стоит жизнь какого-то официанта?»

Протянув руку, Джекинс выключила телевизор — ей уже порядком надоело крикливое «Охотничье шоу».

— Весь этот примитивный юмор действует мне на нервы, — сказала она. — И Луэйну тоже.

— А? — встрепенулся дядя Эзра, используя безличное обращение, свойственное пожилому населению Эсмеральды. — Надеюсь, у него все в порядке?

— Может быть, пока еще ничего не произошло. Странно, что компьютер выбрал такую комбинацию. Ведь это случайность, что им придется соревноваться друг с другом?

Улыбнувшись, Эзра подмигнул девушке.

— Дядя, уж не ты ли приложил руку, чтобы поставить их в одну пару?

— Ничего я не делал, — ответил Эзра. — Я только попросил Охотничий компьютер сделать мне небольшое одолжение. А ведь ему известно, с чьей помощью он получает, так сказать, питание.

— Я считала, что с компьютером договориться невозможно.

— Можно, если ввести в него специальную программу кодовой записи.

— Ты обманул компьютер, чтобы противником Луэйна стал Хэрольд? Старый негодяй!

Эзра засиял. Ему нравилось, когда молоденькие девушки называли его старым негодяем.

— Но ведь я это сделал по просьбе Луэйна. Мальчику нужно легкое Убийство, чтобы он снова поверил в свои силы. Он был очень хорошим Охотником, Джекинс, очень хорошим. Долгое время в городе не было ему равных. Если ему немножко помочь, он снова станет классным Охотником.

— То, что ты сделал, — обман, — сказала Джекинс.

— Разве ради семьи нельзя пойти на маленькую хитрость?

…В квартиру Луэйна Джекинс вернулась в глубоком раздумье. Перед ней стояла дилемма. Девушка не была уверена, что обман, пусть даже ради чести семьи, допустим. Особенно если в результате погибнет Хэрольд, парень, который ей нравился и которому она решила назначить свидание, как только найдет подходящий повод сделать так, чтобы тот сам ее об этом попросил.

Чем больше она раздумывала, тем более скверным ей этот обман казался. Она не знала, что ей делать. Ответ не находился, и это ее ужасно расстраивало. Сначала она хотела бросить монетку, но потом решила отложить этот вопрос на завтра и приняла снотворное.

Глава 34

Хэрольд решил немного подремать в своей новой квартире, когда раздался телефонный звонок. Звонил Альбани.

— Хэрольд? Ты мне срочно нужен.

— Что случилось?

— Нечто важное. Быстро приезжай. И не забудь револьвер. — Альбани повесил трубку.

Хэрольд не успел раздеться, поэтому ему понадобилось лишь надеть туфли и проверить обойму в своем «смит-энд-вессоне».

Альбани все-таки заставил Хэрольда отнести его к оружейнику. Тот заменил ствол и все двигающиеся части. Проверив револьвер в действии, Хэрольд был вынужден признать, что стрелять из него стало лучше. Но самое главное, что чувствовать его в руке было так же приятно, как и до ремонта.

Когда он приехал к Альбани, Тереза провела его в подвал, где размещался кабинет Майка. По стенам были развешаны подробные карты Эсмеральды и всего острова. Здесь же находился мощный радиопередатчик с коммутатором на несколько линий. На рабочем столе Альбани стояла небольшая бронзовая копия роденовского «Мыслителя». Это была почетная награда «Мастер — убийца года», вручавшаяся лучшему Наводчику года. Но ей исполнился уже пятый год: Альбани получил ее, когда был еще жив знаменитый Санчес.

Альбани жевал одну из миниатюрных пицц Терезы и разговаривал по телефону. Он жестом указал Хэрольду на стул. Отодвинув кипу старых журналов «Убийца», тот сел.

— Ага, — сказал Альбани. — Ну… Ага… Ага…

— Вам принести пиццу? — обратилась к Хэрольду Тереза.

— Да, мадам. Спасибо.

— Есть с анчоусами и с паприкой. Вам какую?

— Какую принесете, — ответил Хэрольд таким тоном, что стало ясно — он съел бы обе.

Тереза принесла ему по две каждого вида и стакан пива.

— Никакого пива! — сказал Альбани. — Хэрольду надо тренироваться. — И снова закричал в трубку: — Да! Да!

— Вкусная пицца, — похвалил Хэрольд.

— Мамин рецепт, — ответила Тереза. — С Сицилии.

— Ладно, — сказал Альбани в трубку. — Едем. Следующий сеанс связи по пятому каналу УКВ.

Повесив трубку, он повернулся к Хэрольду:

— Кажется, я его поймал.

— Луэйна?

— А кого еще? Зазу Питтс? Именно Луэйна, этого спесивого болвана. Он только что зашел в бар «Ле Пти Моэ» в Латинском квартале и заказал двойной клубничный дайкири со льдом. Он там как на ладони, и мы прихлопнем его как комара.

— Как, прямо сейчас?

— А ты думал, в следующий четверг? Револьвер с собой? Заряжен? Дай посмотрю.

— Ладно уж, — сказал Хэрольд.

— Я твой Наводчик и должен все проверить.

Осмотрев «смит-энд-вессон», он вернул его Хэрольду.

— А как получилось, что он спокойно сидит в кафе? — поинтересовался Хэрольд. — Может, не получил уведомления об Охоте?

— Не стоит на это надеяться. Но такое иногда случается.

— А разве честно убивать человека, который не подозревает, что на него охотятся?

— Вполне честно, — ответил Альбани. — Я потом все тебе объясню.

Он снял со стены мощную охотничью винтовку с инфракрасным снайперским прицелом, проверил боеприпасы и сунул ее в специальную сумку.

— А это зачем? — удивился Хэрольд.

— Возможно, Господь в своей бесконечной милости позволит нам сделать хороший выстрел на расстоянии, недоступном для пистолета.

— Не богохульствуй, Микеланджело, — нахмурилась Тереза.

— Кто богохульствует? Я молюсь. Пошли, Хэрольд. Не будет же он сидеть там вечно, даже если заказал двойной дайкири.

Огромная стеклянная витрина кафе «Ле Пти Моэ» выходила прямо на улицу. Альбани, рядом с которым стоял Хэрольд, внимательно разглядывал ее через мощный бинокль, спрятавшись в тени другого бара на противоположной стороне улицы.

— Это он, — сказал Альбани. — Посмотри сам.

Хэрольд взял бинокль и увидел длинноносый профиль Луэйна, склонившегося над бокалом ярко-красного напитка.

— Хорошо, что ты прихватил винтовку, — сказал Хэрольд. — Я пристрелю его через витрину.

— И не думай. Она пуленепробиваемая. Лучше посмотри налево. Боковая дверь кафе открыта. Обойдешь квартал и зайдешь с другой стороны. И окажешься у него за спиной. Самая лучшая позиция — возле почтового ящика. Тебе надо будет выстрелить ему в спину через открытую дверь. Револьвер вытащишь в самый последний момент. Нам не нужны зеваки, которые все испортят. Понял?

— Понял, — ответил Хэрольд.

— Тогда иди и прихлопни его.

Некоторое время Хэрольд стоял абсолютно неподвижно, и Альбани подумал было, что на парня напал столбняк. Только этого ему не хватало: новичок, который боится поединка. Черт, надо было все-таки потребовать деньги вперед.

Но тут Хэрольд быстро кивнул и выскользнул в дверь. Наводчик смотрел ему вслед, и в его душе появилось какое-то непонятное чувство. С этим парнем будет все в порядке.

Луэйн никак не мог понять, какого черта он заказал двойной клубничный дайкири со льдом. Может, потому, что бокал с напитком выглядел таким большим и ярким, что даже такой тупой Наводчик, как Альбани, заметил бы его. Он сделал глоток. Как всегда, слишком сладко. Луэйн моргнул, когда в ухе, где был спрятан миниатюрный приемник, что-то затрещало. Это был Сузер, который занял наблюдательный пост на крыше.

— Я их вижу, — сообщил он. — Альбани и Эрдман. Они стоят в дверях бара напротив. Обсуждают план действий.

— Скорее бы уж, — еле слышно произнес Луэйн в закрепленный на шее ларингофон. — У меня от этого пойла уже разболелась голова.

— Эрдман вышел, — проинформировал Сузер. — Он обходит квартал, как я и предполагал. Ты готов?

Луэйн кивнул, но вспомнил, что Сузер не может видеть его через пять этажей стали и бетона.

— Да, готов.

— Зеркало нормально?

— Все отлично.

Сузер заранее повесил перед Луэйном телескопическое зеркало. Благодаря ему Луэйн мог видеть улицу, по которой пойдет Хэрольд. В руке он держал небольшой передатчик, замаскированный под пачку сигарет, который приведет в действие дробовик, установленный Сузером в прорези почтового ящика. Луэйну оставалось лишь нажать на кнопку, как только Хэрольд появится в зеркале. Выстрел из двух стволов на расстоянии десяти футов довершит дело.

Отличный план. К тому же им просто повезло, что Альбани на него купился. Луэйн очень надеялся, что возле почтового ящика никого не окажется, когда Хэрольд получит двойной заряд дроби. Дяде Эзре пришлось немало попотеть, чтобы все уладить, когда во время одной из предыдущих Охот Луэйн бросил в свою жертву ручную гранату в переполненном универмаге, убив при этом нескольких покупателей. По иронии судьбы это случилось у отдела, где торговали бронежилетами.

— Он поворачивает за угол, — сообщил Сузер. — Внимание, он в десяти футах от почтового ящика, он…

— Что? — воскликнул Луэйн. — Что случилось?

— Он остановился.

— Что значит остановился? Он не мог остановиться. Что там такое происходит?

— Он с кем-то разговаривает. О боже!

— В чем дело? С кем он там разговаривает?

— С этим проклятым Гордоном Филакисом!

Глава 35

В Охотничьем Мире имелось семь телевизионных каналов. По шести из них по спутниковой связи транслировались передачи из Соединенных Штатов. А седьмой, полностью отданный круглосуточному освещению охотничьих событий, назывался «Охотничье шоу», и вел его всем известный Гордон Филакис.

У Филакиса было смуглое квадратное лицо с массивной нижней челюстью и коротко подстриженные волосы. Его речь всегда лилась непрерывным потоком. Он всегда находил, о чем говорить, даже в тех случаях, когда говорить было не о чем, что так часто случалось в прямом эфире.

— Привет, друзья, Гордон Филакис со своей передачей «Охотничье шоу» приветствует вас из самого сердца Столицы Убийств, доброй старой Эсмеральды в солнечном Карибском море. Итак, друзья, вы смотрите прямую трансляцию местного телевидения про Убийства, после которой последует выпуск международных новостей. Трансляцию нашей программы некоторые правительства пытались запретить в своих странах, полагая, что вас, друзья, следует оберегать от показа настоящего, реального Убийства в жизни и что вам достаточно фальшивых детективов, которые до сих пор продолжают снимать наши киностудии. Однако вы им этого не позволили, и я снимаю перед вами шляпу. Когда они пытались нас запретить, вы покупали видеокассеты с нашими программами из-под полы, потому что прекрасно знали, что в сценах насилия нет ничего страшного, если их участники — взрослые люди.

Итак, леди и джентльмены, наша съемочная группа сейчас находится на улицах Эсмеральды, чтобы взять для вас несколько интервью у Охотников, которые в настоящий момент принимают участие в Охоте, и донести до вас все страхи и ужасы прекрасного мира насилия.

Простите, сэр, я вижу у вас значок Охотника. В руке у вас «смит-энд-вессон», не так ли?

— Что? Да. Простите, но я…

— Сколько Охот на вашем счету, мистер…

— Эрдман. Хэрольд Эрдман. Эта первая.

— Охотник-новичок! Как вам это нравится, друзья? Откуда ты, Хэрольд?

— Послушайте, — перебил его Хэрольд, — в другой раз я с удовольствием поговорил бы с вами, но сейчас…

Филакис понимающе улыбнулся.

— Нервничаешь, или, как мы тут говорим, «охотничья тошнота» напала?

— Дело совсем не в этом.

— Ну так расскажи, в чем дело. Мы все простые люди и все поймем. Может, у тебя свидание с какой-нибудь смазливой куколкой?

— Ладно, если уж вам так интересно, я как раз собираюсь кое-кого убить.

— Да ты охотишься! Надо было сразу сказать. Не волнуйся, прихлопнешь свою Жертву как-нибудь в другой раз. Ты ведь не сердишься на нас, Хэрольд, не правда ли?

Хэрольд хмуро улыбнулся.

— Может, оно и к лучшему. Знаете, что-то мне сегодняшний план совсем не нравится.

Филакис торжествующе кивнул.

— Охотничий инстинкт. Он всегда присутствует у хороших Охотников. Кто твой Наводчик, Хэрольд?

— Майк Альбани.

— О, мы знаем этого уважаемого представителя старой гвардии. В последнее время ему не особенно везет, но мы надеемся, ты изменишь ситуацию.

— Сделаю все от меня зависящее.

— Слушай, Хэрольд, мне немного обидно, что из-за нас ты, возможно, упустил шанс совершить хорошее Убийство. Поэтому я хочу загладить свою вину. Ты уже обедал?

Хэрольд еще не ел.

— Прекрасно! А что, если мы попросим тебя на некоторое время стать нашим обозревателем в программе «Ресторан Охотничьего Мира»? Пойдем с нами. Тебя угостят самым лучшим на острове обедом, к тому же мы немного развлечемся.

Взяв Хэрольда под руку, Филакис повел его по улице, следом за ним устремились теле— и звукооператоры, а также зеваки, которые во что бы то ни стало хотели попасть в объектив телекамеры, чтобы потом увидеть себя в вечернем выпуске новостей.

Вскоре они подошли к ресторану «Ле Морганто». Филакис, Хэрольд, операторы, осветители, девушки-статистки, ассистенты режиссера, подсобные рабочие столпились в вестибюле, куда проникали восхитительные запахи. Тут же появился маленький человечек с встревоженными глазами и в белом смокинге.

— Привет, Гордон! — воскликнул он.

— Привет, Том, — ответил Филакис. — Сегодня мы решили проведать твой ресторанчик.

— Господи боже мой!

— Я привел с собой гостя. Познакомься, Том, с мистером Хэрольдом Эрдманом, который недавно прибыл на наш солнечный остров и уже стал полноправным Охотником и твоим гостем на сегодняшний вечер. Хэрольд, все, что от тебя потребуется, так это есть и делиться своими впечатлениями о подаваемых блюдах.

Том провел Хэрольда к столику, и осветители принялись устанавливать софиты. Официанты принесли серебряные вилки и ножи, разложили салфетки. Подали бутылку красного вина с французской этикеткой. Разлили по бокалам. Хэрольд поднес бокал к губам и медленно сделал глоток.

— Ну, Хэрольд? — поинтересовался Филакис. — Как тебе? — И заговорщицки подмигнул.

Хэрольд все понял. В жизни каждого человека случаются моменты, когда интуиция помогает ему забыть про добропорядочность и честность, которые ему привили с детства.

Быстро смекнув, что к чему, Хэрольд ответил:

— Совсем неплохо…

Филакис бросил на него красноречивый взгляд, опасаясь, что Хэрольд все испортит.

— …для мытья полов.

И тут началось настоящее веселье.

Одно за другим он высмеивал все блюда, поспешно ища подходящие сравнения, чтобы его никто не принял за деревенщину. Некоторые из его грубоватых шуток были не такими уж и плохими, если учесть, что он выдавал их экспромтом. Так, суп из черепашьего мяса он назвал «зловонным болотом».

Филакис тоже старался не отставать, высмеивая интерьер, официантов, обслуживание, оркестр, владельца ресторана, его жену и даже хозяйского кокер-спаниеля.

Пока все это шло в эфир, «Амбалы Охотничьего Мира» — четверка накачанных парней в купальных костюмах — крушили все вокруг бейсбольными битами, не трогая лишь столик, где Хэрольд ел crepe suzett, которое он сравнивал с отбросами, годными лишь для кормежки свиней.

А когда в конце ужина он выплюнул кофе, публика устроила ему настоящую овацию.

Наконец, когда уже не осталось ничего, что можно было бы съесть или испоганить, Филакис нежно обнял Тома за плечи и назвал «классным парнем». Безусловно, студия оплатит все убытки. А в качестве компенсации за все, что хозяину пришлось вытерпеть, Филакис подарил Тому билет в ложу на Охотничьи Игры.

— А тебе, Хэрольд, большое спасибо, — сказал он. — Ты молодец, понимаешь все с полуслова. Надеюсь, мы скоро с тобой снова встретимся, и я услышу про твое удачное Убийство.

Глава 36

Вернувшись домой, Альбани раздраженно кинул на стул куртку из верблюжьей шерсти. Не отрывая взгляда от экрана телевизора, Тереза спросила:

— Ну, как у тебя сегодня дела?

— Кошмар. Мы уже почти пришлепнули Жертву, когда внезапно появился этот чертов Гордон Филакис со своим «Охотничьим шоу» и стал брать у Хэрольда интервью. Вся работа насмарку.

— Не расстраивайся, дорогой. Прикончите свою Жертву в следующий раз.

— Только на это я и надеюсь.

— А как держался Хэрольд?

— Отлично. Думаю, по крайней мере на одно хорошее Убийство он вполне способен. Нам позарез нужно именно хорошее Убийство.

— Это улучшит наше положение? — с надеждой спросила Тереза.

— Честно говоря, это мне может здорово помочь. Слишком многие пристально наблюдают за мной. Ходят слухи — и не пытайся убеждать меня в обратном! — что я потерял свою былую хватку.

— Как они осмеливаются так говорить! — возмутилась Тереза.

— Они приводят в пример мои последние неудачные засады и утверждают, что я уже совсем ни на что не способен.

— Знаешь, — сказала Тереза, — может, кое в чем они и правы… Вспомни хотя бы Джеффриса…

Альбани недовольно скривился.

— Или твоего предыдущего клиента — как там его звали?

— Антонелли. О господи, лучше не напоминай мне об этом! — Альбани расслабил узел галстука. — Антонелли. Такой щедрый человек. Я действительно старался организовать для него особое Убийство. Хотел отблагодарить. Его Жертвой была шестнадцатилетняя девушка — можешь себе такое представить? Девственница. Я имею в виду, что это была ее первая Охота.

— Да, теперь от детей можно ожидать чего угодно, — произнесла Тереза.

— Все было проще простого. Антонелли загнал ее в угол. Ему оставалось только нажать на спусковой крючок. Однако этот чертов сибарит решил не спешить. Хотел как следует насладиться своим Убийством. Ведь мысленно он уже видел ее мертвой. На ней не было никакой одежды. Антонелли считал, что он в полной безопасности. Он же видел, что у нее нет никакого оружия. Именно на это она и рассчитывала. Ей хватило одной секунды, чтобы задушить его прочной лентой, которой у нее были подвязаны волосы.

— Не понимаю, как ей могли дать разрешение на использование такого оружия? — заметила Тереза.

— Это не имеет никакого значения. Главное, что я не предусмотрел такую возможность. Еще одно пятно на моей репутации. Так ты полагаешь, что я действительно потерял хватку?

— Это не твоя вина, — сказала Тереза. — Лучше подумай о предстоящих делах. У этого Хэрольда есть хоть какой-нибудь шанс?

— Кто знает? Кого это волнует? — картинно взмахнул руками Альбани. — Нет, шансов у него никаких. Но нужно, чтобы он победил. Придется мне что-нибудь придумать. Ведь от этого зависит мое будущее, что гораздо важнее, чем чья-то никудышная жизнь. Не правда ли?

— Полностью с тобой согласна, дорогой. Ты обязательно что-нибудь придумаешь. А теперь пойдем ужинать.

Глава 37

Вернувшись домой, Луэйн погрузился в размышления. Ему было ужасно досадно, что сорвалась такая прекрасная возможность подстрелить Хэрольда. Пришла Джекинс. Увидев, что он сидит задумчивый за письменным столом, переоделась и снова куда-то ушла. Луэйн сам приготовил легкий ужин — вареные хвосты омаров на поджаренных ломтиках хлеба.

Чуть позже пришел Сузер, налил себе выпить, уселся в кожаное кресло с хромовыми подлокотниками и принялся ждать, когда Луэйн обратит на него внимание.

Наконец Луэйн потянулся. Встал, подошел к телефону, взял записную книжку, полистал ее, нашел то, что искал, и, оттопырив губу, кивнул.

— Сузер, — позвал он.

— Слушаю, босс.

— Ты ведь знаком с Хортоном Футом?

— Конечно.

— Ты знаешь, где его найти? Прямо сейчас.

— Скорее всего он сейчас в баре «Клэнси» на Трокадеро, пытается утопить свою печаль в стакане.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда и привел его ко мне. Немедленно.

— Конечно, босс. Но ведь вы прекрасно знаете, что с Футом лучше не связываться. Кроме того, это ваш самый заклятый враг на острове.

— Именно это и делает его самой подходящей кандидатурой.

— Ясно, — сказал Сузер.

На самом деле он ничего не понимал, но задавать вопросы было бесполезно. Босс обожал всяческие тайны.

Он направился к двери, но Луэйн остановил его:

— Да, вот еще что.

— Что, босс?

— Скажи привратнику, пусть заправит мою машину. Не «Бьюик», а «Мерседес».

Сузер хотел спросить, что затеял его босс, но передумал. Луэйн не отходил от телефона, обзванивая всех друзей в городе. Он как раз повесил трубку, когда появился Фут.

Он был невысокого роста, лет под сорок, со смуглым, обветренным лицом. На нем был замызганный белый костюм, на голове — «федора», а на ногах стоптанные сандалии.

— Садись, — предложил ему Луэйн. — Налей себе чего-нибудь. Тебе, наверно, интересно, зачем я тебя позвал?

— Только потому я и пришел, — ответил Фут. И налил себе самого дорогого виски.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь. Думаешь, что я убил твоего брата нечестным образом.

— А разве не так?

— Между нами говоря, — доверительно сказал Луэйн, — именно так.

Фут не сразу нашел что ответить. Сначала он кивнул, потом произнес:

— Что ж, я так и знал. — Он изо всех сил пытался рассердиться.

— Насколько я припоминаю, ты никогда не пылал любовью к своему брату, — сказал Луэйн.

— Я ненавидел этого сукиного сына и мечтал увидеть его в гробу! — возбужденно воскликнул Фут. — Но это тебя не касается. Я никому не позволю безнаказанно убивать моих родственников. Тебе не кажется это справедливым?

— Ладно, — перебил его Луэйн. — Я пригласил тебя к себе, чтобы помириться.

— И как же ты собираешься это сделать? — презрительно хмыкнул Фут.

— Удовлетворив две твои самые пламенные страсти.

— Какие именно?

— Первая из них — деньги.

— Деньги, — мечтательно повторил Фут, чувствуя, как от этого слова у него замирает сердце. — Ты хочешь предложить мне деньги? — Его лицо немного просветлело.

— Конечно, нет, — ответил Луэйн. — Это было бы для тебя слишком оскорбительно.

— Может быть, — снова нахмурился Фут.

— Я предлагаю тебе их заработать.

— О! — еще больше расстроился Фут.

— Но, работая на меня, ты сможешь удовлетворить свою вторую пламенную страсть.

— Какую?

— Предательство.

Фут откинулся на спинку кресла. В конце концов, жизнь не такая уж и безнадежная штука. Случается, что судьба начинает улыбаться тебе, и удача приходит, когда ее совсем не ждешь.

— Да, ты меня хорошо знаешь, — сказал он.

— Тебе ведь действительно необходимо предательство, — продолжал Луэйн. — Без него ты просто жить не можешь.

— Тоже мне, психолог выискался! Мой психоаналитик говорит, что мне обязательно нужно кого-нибудь предавать, чтобы сохранить душевное равновесие. Он утверждает также, что лучше всего мне поможет хладнокровное Убийство, но это не для меня. Так можно и самому концы отдать. Ты уж не обижайся, но каждому свое.

— А я и не обижаюсь, — сказал Луэйн. — Предлагаю тебе пять тысяч долларов за то, что доставит тебе огромное блаженство.

— Лучше десять, — сказал Фут. — Тогда я испытаю настоящее райское удовольствие.

— Остановимся на семи с половиной, — предложил Луэйн. — Ведь, несмотря на вражду, мы с тобой старые друзья.

— Согласен, — ответил Фут. — Кого мне надо предать?

— Одного из твоих друзей — Микеланджело Альбани.

— Альбани! — воскликнул Фут. — Но ведь мы с ним большие друзья. Предать его было бы просто ужасно.

— Ну и что из того? В этом-то вся суть предательства.

— Это действительно так, — согласился Фут. — Ты прав, Луэйн.

Тот скромно пожал плечами и рассказал, в чем состоит его план.

Фут кивнул, но в последний момент в его душу закрались сомнения.

— Для Альбани это означает полный крах. Если он сейчас проиграет, от банкротства ему не уйти. Ты знаешь, что это означает?

— А в противном случае Хэрольд — его клиент — убьет меня, а Альбани получит вознаграждение и славу, в которой он так сейчас нуждается. Признайся честно, какое тебе дело, обанкротится Альбани или нет?

Фут задумался.

— Честно говоря, если Альбани станет государственным рабом, я смогу заполучить Терезу. Ты видел ее, Луэйн? Этот ревнивец даже не выпускает ее из дому. Такая куколка…

Луэйн прервал его нетерпеливым взмахом руки с ухоженными ногтями.

— Мы тут не свидания обсуждаем. Речь идет о деньгах и предательстве.

— Я полностью к твоим услугам. Как мне лучше действовать?

Луэйн подошел к стене, на которой в серебряных рамках под стеклом висели свидетельства о его победах. Сняв одну из них, он вытащил прямоугольный листок, протянул его Футу, а рамку повесил на место.

— Ты знаешь, что это такое?

— Карточка Предательства. Никогда не держал ее в руках, но знаю, как она выглядит.

— Слушай внимательно. Вот что тебе надо сделать.

Глава 38

На следующее утро из хорошо осведомленных источников Альбани узнал, что Луэйн вместе с самыми закадычными друзьями сел в свой большой бронированный «Мерседес» и укатил на загородную виллу, чтобы устроить там вечеринку в канун Сатурналий. Альбани позвонил в «Информационную службу Наводчиков» и попросил, чтобы ему прислали с нарочным план виллы и карту прилегающей местности. Опасения подтвердились — вилла Луэйна надежно охранялась.

Он как раз размышлял над этим препятствием, когда зазвонил телефон и один из информаторов сообщил интереснейшую новость. По его словам, у одного из друзей Альбани — Хортона Фута — каким-то образом появилась Карточка Предательства, и он собирался ее продать.

— Карточка Предательства! То, что нужно!

Альбани пытался дозвониться Футу, но у того был отключен телефон. Тогда он стал звонить его приятелям. Один из них сообщил, что видел, как Фут бродил по зоопарку в длинном черном пальто, которое надевал лишь в период депрессии. Информатор также добавил, что вид у Фута такой, будто он готов в любую минуту отдаться на съедение львам, но боится, что хищники не станут есть его из отвращения. Другой информатор видел Фута в Восточных доках, где тот стоял, прислонившись к тумбе, и наблюдал за плавающим в воде мусором, словно раздумывая, не присоединиться ли к нему.

— Судя по всему, дела у него совсем неважные, — сказал Альбани Хэрольду, когда они вместе обедали. — Похоже, у него появилось желание покончить счеты с жизнью. Нам это кстати. Нужно обязательно купить у него Карточку Предательства.

— Не понимаю, — сказал Хэрольд. — Что еще за Карточка Предательства?

— Государство иногда печатает их и рассылает по наугад выбранным адресам. Имея Карточку Предательства, ты можешь заставить кого угодно действовать против человека, которому тот искренне предан. Это ключ, который поможет тебе пробраться на виллу Луэйна.

— А потом?

— А потом прихлопнуть его. — Альбани посмотрел на часы. — Неужели уже три часа? Нам следует торопиться. Вечеринка состоится сегодня. Согласно моим источникам, завтра утром Луэйн вернется в город, чтобы подготовиться к Сатурналиям. Ты должен пробраться на его виллу сегодня же и застать его врасплох. Нельзя упустить такой подарок судьбы.

— Ладно, — сказал Хэрольд. — Я готов.

— Но сначала надо отыскать Хортона Фута. Разделимся. Я поеду в зоопарк. Может, он все еще там. А ты давай в Восточные доки. Как только заполучим Карточку Предательства, тут же отправляемся на виллу и покончим с Луэйном.

Глава 39

В ужасном расположении духа Альбани сел за руль своего белого «Ламборджини» и направился в сторону зоопарка. Его не просто одолевала депрессия. Наводчик подозревал, что ему снова не повезло — он зря поставил на неудачника, на идиота, который не знает, чего ему бояться, и не умеет быстро пользоваться предоставляющимися возможностями. Хотя, как ни странно, новичкам довольно часто удавалось побеждать умудренных опытом Охотников. Может, потому, что атмосфера постоянного риска снижала у тех ощущение опасности. И они действовали небрежно.

Луэйн, несмотря на свой внешний вид, был осторожным и находчивым противником. Одно из его первых Убийств было самым настоящим шедевром. Переодевшись хирургом, он пристрелил свою Жертву — латыша с грустными глазами — в операционной больницы Сестер милосердия, прежде чем тот успел открыть огонь из своего двуствольного протеза. Разве Хэрольд когда-нибудь достигнет таких высот? Не стоит ждать изысканного Убийства от деревенского парня. Может, Карточка Предательства даст ему хоть какой-то шанс.

Альбани настолько был поглощен своими проблемами, что почти не обращал внимания на дорожные знаки и вел «Ламборджини» автоматически. Он обратил внимание на свою небрежность лишь тогда, когда за его спиной раздался звук сирены. Он остановился у обочины, рядом с ним затормозила патрульная машина. Из нее вылез полицейский в отглаженной форме цвета хаки, начищенных до блеска башмаках и солнцезащитных очках. На широком кожаном поясе у него висели две кобуры с «магнумами» 44-го калибра.

— Уж не слишком ли медленно ты ехал? — с притворной вежливостью поинтересовался полицейский. — Или знак не заметил?

— Заметил, офицер, — сказал Альбани. — «Опасный поворот — увеличить скорость». Я как раз собирался это сделать, но по ошибке вместо газа нажал на педаль тормоза. С каждым такое может случиться.

— Я давно за тобой наблюдаю, — продолжал полицейский. — Ты через весь город проехал со скоростью, на десять миль меньше положенной. В чем дело? Решил посмеяться над нашими правилами опасного дорожного движения?

— Да вы что? Я один из самых рискованных водителей на всем острове!

Полицейский усмехнулся. Ему не раз приходилось слышать подобные оправдания. Он обошел машину, пытаясь найти вмятины и царапины. Альбани не повезло, потому что за своим «Ламборджини» он следил гораздо тщательнее, чем того требовали существующие на острове правила. Полицейский увидел, что фары и поворотные огни в полном порядке, что противоречило закону небезопасного вождения.

— Все понятно, — сказал он. — Придется наложить штраф «Отчаянная езда».

Альбани напрасно пытался уговорить полицейского, пока тот укреплял специальное приспособление на контрольной панели компьютера. Наводчик умолял оштрафовать его в следующий раз и даже предложил солидную взятку. Но и здесь ему не повезло — в тот день был Неподкупный вторник.

Закончив возиться с панелью, полицейский заглянул в окошко, убеждаясь, что ремень безопасности не на месте.

— Удачи тебе, приятель, — пожелал он. — Я оштрафовал тебя всего лишь на десять минут, к тому же движение сегодня не такое интенсивное.

Когда устройство в машине Наводчика сработало, полицейский резво отскочил в сторону. Педаль газа «Ламборджини» до конца ушла вниз, и машина со страшным скрежетом рванула вперед. В воздухе запахло паленой резиной.

Слух о том, что кого-то наказали «Отчаянной ездой», быстро распространился среди остальных водителей. Легковушки, грузовики и автобусы тут же свернули на тротуары. Пешеходы попрятались по подъездам и специальным противоавтомобильным укрытиям. А Альбани несся вперед в своем ревущем «Ламборджини». Ему чудом удалось свернуть влево на шоссе, ведущее из города. Когда он вырулил из потока машин, ускорение вдавило его в спинку кресла. Тут на устройство поступила команда «Вихляние», и машина принялась выписывать зигзаги на шоссе, съехала в поле, а потом на грунтовую дорогу. Альбани, словно человек, борющийся с удавом, пытался крутить руль, давил на тормоза, которые вот-вот могли полностью сгореть.

Но самое главное испытание ожидало его впереди — в сотне ярдов от себя он увидел пробку. Там скопилось столько машин, что объехать их не было ни малейшей возможности. Альбани крепко сжал руль и закрыл глаза.

В этот момент срок действия штрафа закончился, и педаль газа прыгнула вверх. Альбани тут же выпустил парашют — средство безопасности, которым на Эсмеральде снабжались все машины. Ему повезло — он остановился в нескольких футах от забитого машинами перекрестка.

Зато потом он уже ехал к зоопарку с весьма умеренной скоростью. Водителям, которым удавалось уцелеть после «Отчаянной езды», полагалась награда — двадцать четыре часа безопасности, когда они могли ездить с любой скоростью. Альбани теперь не превышал двадцати километров в час.

Служитель зоопарка долго чесал в затылке, но, получив хрустящую купюру в пять долларов, сразу вспомнил, что похожий на Хортона Фута человек долго стоял возле клетки с бабуинами и ушел из зоопарка полчаса назад.

Глава 40

Альбани тут же помчался обратно в город, нарушив столько правил дорожного движения, что им остался бы доволен даже самый придирчивый полицейский.

А Хэрольд тем временем как раз добрался до порта. Ему сообщили, что Фут имеет обыкновение проводить время в баре Мэллигана «Последний шанс», который одновременно служил ночлежкой для портовых бродяг и располагался в высоком узком здании недалеко от причала.

— Фут? — задумчиво переспросил владелец бара. — Такой невысокий худой парень в длинном черном пальто? Да, иногда заходит. Однако я понятия не имею, где он сейчас.

— Мне нужно его найти, — сказал Хэрольд.

— На вашем месте я бы поискал его возле причала для рыболовных судов на углу Лейкхерст и Вьянде. Иногда он там нанимается работать весовщиком, когда фабрика искусственной свинины закрыта.

Хэрольд отправился на причал, где стояли огромные корабли, прибывшие с Кубы, Гаити и Багамских островов. Над ними в полуденном небе с криками летали чайки. Маленькие шаланды качались на волнах, их мачты жалобно скрипели от порывов свежего бриза. В преддверии Сатурналий большинство суденышек уже было украшено. Завтра должен состояться большой фестиваль, которым и ознаменуется начало праздника. Ночью в освещенной огнями фейерверков гавани проплывет процессия кораблей, сверкая разноцветными огнями иллюминации.

На причале Хэрольд увидел старого, одетого в лохмотья человека, который сидел на швартовочной тумбе и смотрел на воду.

— Фут? — переспросил он. — Хортон Фут? Если ты знаешь, куда исчезает утренний туман, его ты обнаружишь без труда.

— Что-что? — удивился Хэрольд.

— Это Киплинг, — объяснил человек в лохмотьях. — Тебе очень важно найти этого Фута?

— Да.

— Двадцать баксов не пожалеешь?

Хэрольд заплатил. Оборванец повел его задворками в лабиринт запутанных переполненных улиц и переулков старого города Эсмеральды. От канав несло зловонием, скворцы дрались с бешеными крысами за лакомые куски отбросов. Откуда-то сверху, с балкона, доносился женский голос, поющий старую как мир, жалобную песню про то, как грустно каждый день хлопотать по хозяйству, зная, что твой милый никогда уже не вернется.

Местные жители — одни круглолицые и небритые, другие — узколобые, с похотливыми глазами — подпирали спинами двери домов, держа руки в карманах, а глиняные трубки — в зубах, и как будто ждали, что вот-вот появится Гольбейн и увековечит их на своих картинах. Зажглись газовые фонари, и вокруг каждого из них возник светящийся нимб — архитекторы Эсмеральды скопировали это из старого фильма Лерда Крегера. Завершилась вечерняя молитва, и голубые сумерки наконец сменились наполненной шорохами ночью.

— Вон он там сидит, — буркнул провожатый и исчез в переулке.

Хэрольд посмотрел в указанном направлении. На другой стороне улицы перед ярко освещенной витриной кафе, которое благодаря зеркалам казалось менее убогим, чем на самом деле, сидел за крайним столиком человек в черном пальто и потягивал из бокала напиток, который при более внимательном рассмотрении оказался лаймовым коктейлем. А рядом с ним, попивая «негрони», сидел не кто иной, как Микеланджело Альбани.

— А, привет, Хэрольд, — небрежно бросил Альбани. — Присаживайся к нам. Я сам только что подошел. Хортон, познакомься с моим другом Хэрольдом Эрдманом. Ему тоже абсолютно не нужна Карточка Предательства.

Альбани многозначительно посмотрел на Хэрольда, призывая придерживаться именно этой линии.

— Именно, — подтвердил Хэрольд, беря стул и садясь за столик. — Ваша карточка мне абсолютно ни к чему. — Он повернулся к Альбани: — Какие новости?

— Представляешь, меня сегодня оштрафовали — назначили «Отчаянную езду». К тому же, как назло, сегодня Неподкупный вторник. Ладно, не везет в одном, повезет в другом. А ты чем сегодня занимался?

— Эй, приятель, хватит лапшу на уши вешать, — вмешался Фут. — У меня есть свои источники информации. И они утверждают, что вам позарез нужно купить у меня Карточку Предательства.

— Да ты меня насквозь видишь, — признался Альбани. — Ты прав, Фут. Я хочу ее купить. Не сейчас, разумеется. Может, через пару недель или, самое большее, через месяц. Тогда, может быть, я смогу заплатить тебе кругленькую сумму.

— Я не могу ждать несколько недель, — заявил Фут.

— Мне уже об этом рассказывали, — вкрадчивым голосом сказал Альбани.

— Я подозреваю, что и вам ждать не с руки.

Хэрольд закашлялся, выдав себя с головой, но ведь у него не было такого опыта, как у Альбани, который умел держать себя в руках при любых обстоятельствах. Фут, невысокий отталкивающий тип с красно-коричневой родинкой в форме летучей рыбы под левой подмышкой, задумчиво потер нос.

— Сколько ты за нее хочешь? — спросил Альбани.

— Двести долларов.

— Согласен, — сказал Хэрольд.

Альбани бросил на него укоризненный взгляд, но тот уже вытащил бумажник.

Когда они отошли от кафе на один квартал, Альбани сказал:

— Я бы смог сбить цену до пятидесяти.

— Да, но уже слишком поздно.

Альбани взглянул на часы и только теперь заметил, что день закончился и наступила ночь.

— Проклятие! Надо поспешить, если мы хотим добраться до виллы Луэйна сегодня. А мы еще не забрали наши маскировочные костюмы.

Глава 41

Джекинс так резко затормозила возле дома Луэйна, что шины ее красного спортивного автомобиля завизжали. Приятные вечерние сумерки только начали спускаться на Эсмеральду. Но чудесный вечер не отразился на настроении девушки — ее голубые глаза потемнели от гнева.

Хлопнув дверцей, она направилась ко входу быстрой походкой, насколько ей это позволяли обтягивающие мини-юбка и жакет-болеро. Звонить она не стала. Просто вставила в замок ключ, полученный от Луэйна, когда между ними были хорошие отношения, и зашла в квартиру.

— Луэйн? — позвала она.

Но лишь молчание было ей ответом.

Включив свет, она подошла к шкафу с одеждой. Пропали замшевый пиджак Луэйна, твидовая шляпа и охотничья трость. Итак, он действительно уехал на виллу со своими друзьями, не только не пригласив, но даже не предупредив ее об этом. Его охотничьи дела не могли служить оправданием. Она знала по крайней мере десять человек, которых Луэйн пригласил на сегодняшнюю вечеринку. А о ней даже не подумал.

Хотя ее всю трясло от возмущения, Джекинс задумалась, почему Луэйн так внезапно решил устроить вечеринку и почему — даже не учитывая их личных отношений — все же не пригласил ее с собой.

Она села в огромное мягкое кресло и закурила сигарету со слабым наркотиком. Она вспомнила, как Луэйн отзывался о Хэрольде. Называл его превосходной Жертвой.

А затем, как ни странно, Охотничий компьютер из тысяч всевозможных комбинаций выбрал именно ту, которая необходима Луэйну. Что-то здесь не так. И почему он пригласил на виллу целую толпу народа, а про нее даже не вспомнил?

Ладно, надо как следует во всем разобраться. Луэйн поехал на виллу с друзьями, чтобы заманить туда Хэрольда. Но ведь Хэрольд и его Наводчик Альбани не такие идиоты, чтобы самим полезть в капкан. Они ни за что не появятся в той части острова, где Луэйн благодаря свой щедрости пользовался любовью и уважением крестьян.

Что-то здесь не то. В этой головоломке не хватает какой-то важной детали. Но какой именно? Девушка встала с кресла и принялась мерить шагами комнату. Внезапно ее взгляд остановился на свидетельствах об охотничьих победах Луэйна, которые висели в рамках на стене. Подойдя ближе, она присмотрелась к ним повнимательней. Да, одна из маленьких рам — серебряная с причудливой гравировкой — была пуста. Что же в ней было? Она никак не могла вспомнить. Джекинс уже решила выбросить всю эту историю из головы, как внезапно ей пришла мысль перевернуть рамку. На обороте аккуратным почерком Луэйна было написано: «Эта Карточка Предательства досталась мне в наследство от дяди Освальда, царствие ему небесное».

Луэйн забрал Карточку Предательства? Интересно. Но зачем она ему понадобилась на вилле, где все на его стороне? Вся эта таинственная история запуталась до такой степени, что девушка решила выпить. Она подошла к бару. Рядом на телефонном столике лежал листок бумаги. На нем было записано имя и номер телефона. Хортон Фут. Один из заклятых врагов Луэйна.

Опять тупик. С чего бы Луэйн стал звонить человеку, который — и это ни для кого не секрет — ненавидит его и презирает.

Джекинс снова затянулась сигаретой и уселась в кресло. И тут ее осенило. Этот пройдоха Луэйн мог позвонить своему врагу потому, что никому и в голову не могло прийти, что Фут работает на него.

Скорее всего Луэйн договорился с Футом, щедро вознаградив его, чтобы тот продал Карточку Предательства Хэрольду. А неопытный Охотник подумает, что она даст ему преимущество и поможет незаметно пробраться на виллу, где на самом деле его поджидает хозяин с оружием в руках.

Девушке это не понравилось. От поступка Луэйна дурно пахло. Надо же, выбрал себе легкую Жертву, сделал так, чтобы оказаться с ней в паре, а теперь при помощи Карточки Предательства хочет заманить в ловко устроенную засаду! Хитрость необыкновенная, но такие вещи идут вразрез с этикой Охотничьего Мира!

Вот поэтому Луэйн и не пригласил ее на вечеринку — он опасался, что она раскроет все его подлые планы.

Открыв верхний ящик стола, она вытащила записную книжку Луэйна. Среди других был там и номер телефона Хэрольда, записанный аккуратным почерком Луэйна. Никаким честным путем Луэйн не смог бы так быстро узнать, кто на него охотится!

Сняв трубку, Джекинс набрала номер Хэрольда. Это был телефон квартиры Норы. Она же взяла трубку.

— Послушайте, — сказала Джекинс, — мы с вами почти не знакомы. Меня зовут Джекинс Джоунз, и мы встречались на Охотничьем балу. Вы ведь приятельница Хэрольда, не так ли?

— Да, — ответила Нора. — А в чем дело?

Джекинс вкратце рассказала про то, что ей удалось обнаружить.

— Я давно дружу с Луэйном. Сейчас он ведет нечестную игру. Он решил схитрить, а это мне не по душе. Поэтому я вам и позвонила, чтобы вы предупредили Хэрольда. Ему следует позаботиться о своей безопасности.

— О, господи! — воскликнула Нора. — Будем надеяться, что они еще не уехали и у нас еще осталось время. Они сейчас у Альбани. Я немедленно позвоню туда. Спасибо, Джекинс!

Нора, стоя в одной ночной рубашке, с мокрыми после душа волосами, нашла номер телефона Альбани и сняла трубку.

— Квартира Альбани, — ответила на том конце провода Тереза.

— Мне срочно надо поговорить с мистером Альбани или с Хэрольдом.

— Они сейчас в подвале, обговаривают важные дела. Мне приказано ни в коем случае их не беспокоить. А кто это?

— Нора Олбрайт. Хэрольд одно время жил у меня на квартире. Мы с ним из одного городка.

— Да, он рассказывал про вас. Может, передать ему что-нибудь? Он позвонит вам сразу, как только освободится.

— Послушайте, я звоню по чрезвычайно важному делу. Мне только что стало известно, что ему готовят ловушку при помощи Карточки Предательства. Я узнала, что некто Хортон Фут продал ее Альбани. А Фут работает на Луэйна! Все это специально подстроено! Как только Хэрольд окажется на вилле, ловушка захлопнется.

— Господи! — воскликнула Тереза. — Майк не переживет потери еще одного клиента.

— Лучше позовите их из подвала, я поговорю с кем-нибудь из них.

— Простите, — сказала Тереза, — но их там нет. Я сказала неправду.

— Зачем?

— Так приказал мне Майк. Чтобы все думали, что они с Хэрольдом все еще в городе.

— То есть они уже поехали на виллу?

— Час назад. Неужели ничего нельзя сделать? Может, стоит сообщить властям, чтобы те остановили Охоту?

— Нет, — сказала Нора. — Луэйн не нарушил никаких законов. Его поступок противоречит лишь этике и морали. Дайте подумать… Я кладу трубку, у меня возникла одна мысль.

Нора положила трубку на рычаг. Связаться с Хэрольдом или Альбани она не может. Обогнать их и приехать на виллу Луэйна раньше — тоже. Оставалось только одно. И она надеялась, что ей это поможет. Нора набрала телефон «Охотничьего шоу».

Глава 42

Альбани не любил надолго расставаться со своей машиной. Не так много времени отпущено человеку, чтобы сидеть за рулем «Ламборджини», и Майк Альбани желал наслаждаться каждым таким мгновением. Однако профессиональная необходимость переборола личную привязанность. Став обладателем Карточки Предательства, он быстро нашел подходящие маскировочные костюмы для Хэрольда и для себя. Приехав на Центральный вокзал, они как раз успели на поезд в 19.15, отправлявшийся в Санта-Марту, небольшую деревушку, где располагалась вилла Луэйна.

Вагон был битком набит крестьянами в одеждах черного цвета с плетеными корзинами, полными салями и плодов хлебного дерева, которые в изобилии произрастали на острове.

После получения Охотничьим Миром независимости его основатели задумали первым делом выселить с острова всех коренных жителей и начать все с нуля в демографическом отношении. После долгих споров было решено, что острову необходимы крестьяне. Но не просто какие-нибудь там крестьяне — Эсмеральда нуждалась в крестьянах, которые были бы довольны своей жизнью и не завидовали окружающему их богатству и роскоши. Основатели понимали, что по-настоящему хорошие крестьяне обойдутся недешево, но ничто другое не могло создать на острове обстановку терпимости, которая так ценится в современном мире.

После горячих дебатов было принято решение привезти из Южной Европы крестьян, которые носят береты.

Основатели установили контакты с испанскими и итальянскими агентствами, которые поставляли рабочую силу из Андалузии и Меццоджорно, провели беседы с претендентами, и самые талантливые из них были направлены в пользующуюся заслуженной репутацией Крестьянскую школу в городке Цуг, Швейцария, для окончательной полировки.

Крестьяне на Эсмеральде на самом деле почти не занимались никакой работой, а исполняли декоративные функции. Всю тяжелую и грязную работу выполняли государственные рабы: пахали, сеяли, унавоживали поля и убирали урожай. От крестьян требовалось лишь танцевать перед гостями Эсмеральды по воскресеньям, а в остальные дни недели пить слоуг — мешанину из вина и пива, которую тщетно пытались разрекламировать эсмеральдские виноделы.

А еще они хвастались своим богатством и мужскими способностями, пока их жены поджаривали дома фаршированных кукурузой поросят.

Традиционные крестьянские костюмы разработал сам Джики из Голливуда: длинные юбки, шаровары и плотно зашнурованные корсажи.

Разумеется, возникали проблемы с крестьянскими детьми, как и с любыми другими, но по достижении совершеннолетия их отправляли в торговые школы Кашмира, и все оставались довольны.

Наблюдательный человек наверняка бы заметил две личности в широких плащах, которые сошли на станции Санта-Марта-дель-Кампо, располагавшейся в пятидесяти милях от города. Они тут же направились в «Голубой Бофор» — самую большую таверну в деревне — и стали вполголоса о чем-то договариваться с владельцем. Один из незнакомцев — молодой парень с пышной фальшивой бородой — показал ему листок бумаги, который крепко сжимал в руке. Хозяин таверны от удивления открыл рот, а затем на его лице появилась хитрая усмешка.

— Не, ну я-то тут при чем, а? — Год учебы в школе для сельских барменов на севере Англии сильно сказался на его речи.

— Мы хотели бы поговорить с Антонио Фериа, — сказал бородатый.

— Он сейчас занят по горло — следит за подготовкой вечеринки на вилле.

— Это нам известно. — В руке бородача появился хрустящий банкнот. — Будь хорошим парнем, отведи меня к нему.

Хозяин взял деньги, изобразил на лице благодарность и пошел к телефону.

Глава 43

Вернувшись вечером из школы, младший Фериа — Джанго — увидел двух незнакомцев, сидевших в гостиной матери. У того, что ростом повыше, была фальшивая борода. Другой — темноволосый, весь в черном, в мягких невысоких кожаных сапогах. Его голубые глаза излучали такую решимость и непоколебимость, что Джанго застыл на месте.

— Кто это? — поинтересовался он.

— Заткнись! — прикрикнул на него отец, Антонио Фериа.

Только тогда Джанго заметил, что на отце белая рубаха с кисточками, которую тот надевал только на похороны и праздники. Наверно, эти незнакомцы очень важные персоны, подумал Джанго, но задавать вопросов больше не стал, потому что хорошо усвоил уроки в Крестьянской школе: не думать о том, о чем тебя не просят.

Тут в комнату вошла его старшая сестра Миранда. Она остановилась, подбоченилась и слегка оттопырила нижнюю губу. Волосы ее были наспех прихвачены лентой. Она была высокой для крестьянки, но ниже, чем настоящие аристократки. Небольшие, но упругие груди распирали грубое полотно крестьянской сорочки. Ноги скрывала длинная юбка, но они тоже наверняка были что надо.

— Папа, что ты натворил? Кто эти люди?

Хотя в ее голосе звучала тревога, по ее лицу было видно, что она с удовольствием оказалась бы в объятиях одного из этих мужчин, а может, и двух, только не одновременно.

Сидевший за грубо сколоченным деревянным столом Антонио Фериа почесал небритый подбородок и налил себе стакан узетта. В его глазах отражалась борьба гнева и усталости.

— Все очень просто, — сказал он. — Этот человек, — он слегка шевельнул покалеченной правой рукой в сторону Хэрольда, — пойдет сегодня на виллу сеньора Луэйна, чтобы прислуживать ему на банкете. Он подаст жареных цыплят вместо Джовио, нового крестьянина, которого сеньор еще не знает в лицо. Ты будешь вместе с ним — понесешь традиционные пироги со шкварками. Понятно?

— Он не местный, — с любопытством разглядывая Хэрольда, заметила Миранда. — Или это новый крестьянин?

— Нет, он Охотник и приехал издалека.

— Охотник? И на кого же он охотится?

Антонио отвел взгляд в сторону. Его лицо исказила гримаса.

— Он охотится на сеньора Луэйна, эль патроне, — наконец выдавил он из себя и снова наполнил свой стакан.

— Отец! Как ты можешь предать сеньора Луэйна, который столько сделал для тебя и для всей деревни?

Антонио Фериа что-то неразборчиво пробормотал и зашаркал по земляному полу. Его деревянные башмаки, несколько пар которых он дешево купил на рынке в Санта-Каталине, уже почти сносились от шарканья по грязному двору.

— Но у меня нет другого выбора! — с жаром воскликнул он. — Дело в том, что у него есть Карточка Предательства. Ты же знаешь, что государство карает тех, кто отказывается предавать по требованию владельца такой карточки.

— Тогда у тебя действительно нет другого выбора, — согласилась Миранда. — Но как ему пройти мимо охраны?

— Мы дадим ему документы Джовио.

— Отец, но Джовио ростом всего лишь пять футов!

— Значит, ему придется сутулиться. А ты пококетничаешь с охранниками. Соседи говорят, у тебя это неплохо получается. Кроме того, ты должна научить его шаркать ногами.

Миранда повернулась к Хэрольду:

— Пойдем. Посмотрим, что у тебя получится.

— Минутку, — сказал Хэрольд и посмотрел на Альбани. — Ну, я пошел.

— План виллы не забыл? — спросил Наводчик. — В поезде у нас не хватило времени как следует его изучить из-за этой неразберихи с бутербродами и того придурковатого заклинателя змей.

— Я все помню. Думаешь, получится?

— Конечно, получится! До того, как ты пустишь ему пулю в лоб, он не будет ни о чем подозревать. Помнишь, как обращаться с костюмом-хамелеоном? Пистолет с тобой? Заряженный?

— Да, да. А ты где будешь?

— Я вернусь в таверну, — ответил Наводчик. — Буду пить черный кофе и грызть ногти, пока ты не придешь и не скажешь, что все в порядке.

— Или пока кто-нибудь другой не скажет, что у меня ничего не вышло.

— Не говори так, ты можешь сглазить. Удачи тебе, Хэрольд. Как говорится, ни пуха!

Миранда взяла Хэрольда за руку.

— Пойдем, — сказала она хрипловатым, но на редкость женственным голосом.

Глава 44

— Не так, — сказала Миранда, — надо еще больше согнуться, голову втянуть в плечи, а ногами как можно сильнее шаркать по полу.

Они находились в ее спальне — небольшой хижине ярдах в двадцати от отцовского дома, именно на таком расстоянии полагалось строить жилье для не слишком набожных крестьянских девушек брачного возраста. Тут она пыталась научить Хэрольда «крестьянскому шарканью». Естественно, нечего было и надеяться, что он осилит эту науку за одну ночь. Ведь в Цуге — в Крестьянской школе один только курс раболепия и низкопоклонства занимал целый семестр. Слава богу, что Хэрольду не требовалось учить всякие тонкости, благодаря которым сразу можно определить социальный статус крестьянина, потому что скорее всего ему не придется ни с кем встречаться. А в сумерках его сгорбленная фигура вряд ли привлечет внимание пьяных охранников в полосатых двубортных костюмах, которые слонялись вокруг виллы, куря сигареты и отпуская сальные шуточки в адрес женщин.

— Так лучше? — спросил Хэрольд, согнувшись и втянув голову в плечи.

— Теперь ты похож на регбиста, который собирается передать пас.

— А сейчас?

— На подстреленного медведя, который готов разорвать в клочья любого, кто попадется в его лапы.

Хэрольд выпрямился.

— От этого сгибания у меня уже спина разламывается.

Миранда кивнула, любуясь его крепким мускулистым телом, хотя перед этим дала себе зарок не воспринимать Хэрольда как мужчину. «Capriesti dil dnu!» — мысленно произнесла она старинное ругательство, которое не следовало знать воспитанным девушкам. Он был такой красивый. Миранда задержала на нем взгляд гораздо дольше, чем следовало, а потом отвернулась. А секундой позже она совсем не удивилась, когда он подошел к ней вплотную. Близость этого огромного, немного неуклюжего парня не просто волновала ее. Миранда чуть не лишилась чувств от запаха его пота, смешанного с ароматами жасмина и бугенвиллеи, которые легкий ветерок разносил по сонному тропическому острову.

— Когда нам нужно быть на банкете? — спросил Хэрольд после непродолжительного молчания, от которого у девушки чуть не остановилось сердце.

Она оценила его откровенность и бросила на него молниеносный взгляд темных глаз, в котором содержался древний как мир призыв к действиям, понятный без всяких слов.

— Мы можем прийти туда за час до начала, поэтому у нас достаточно времени, — сказала она, четко произнося каждое слово, чувствуя, что сердце готово вырваться из груди.

— Тогда давай устроимся поудобнее, — предложил Хэрольд, ложась на кровать.

Сомнения Миранды длились лишь долю секунды. Может, ее удерживала мысль о том, что сейчас она распрощается со своей девственностью — это всегда имеет важное значение для всякой женщины. «Черт побери его вместе с его неуклюжей соблазнительностью!» — подумала девушка. Она перестала бороться с желанием, которое переполнило ее душу, поднимаясь из каких-то новых, до сих пор неизвестных ей глубин, и бессильно легла рядом с ним на кровать, хотя эта слабость и была ее силой.

— Сладкоголосый негодяй, — прошептала она.

Ее губы скользнули по его длинному прямому носу и жадно впились в его уста.

Глава 45

В мире, где не существует табу на секс, пьянство, наркотики или убийство, трудно найти что-нибудь такое, что не станешь делать каждый день, а позволишь себе лишь на вечеринке. Необычные развлечения — вот что позарез требовалось тем, кто устраивал банкеты на Эсмеральде.

В Древнем Риме типичный состоятельный устроитель вечеринок, которому так же не хватало скромности, как и его современному последователю в Охотничьем Мире, угощал своих гостей таким редким и неперевариваемым блюдом, как языки индюков с трюфелями, которые подавались вместе с кусочками охлажденного жира рабов, как об этом беспристрастно сообщает папирус, найденный в Геркулануме.

В те времена гость, который не отставал от моды, должен был с радостью запихать эту еду в глотку, а потом стремглав нестись в вомиториум, выблевать все, вытереть рот, справить малую нужду и вернуться к следующему блюду.

Но, разумеется, вряд ли древнего римлянина можно считать утонченным ценителем. Луэйн всегда старался выдумать для своих вечеринок нечто совершенно новое, чтобы наповал сразить присутствующих и бросить вызов среднему классу, почти уподобляясь дадаистам.

Раз людям на Эсмеральде разрешалось все что угодно, надо было заставить гостей удивляться обычным вещам, используя для этого законы парадокса и превращая щекотание нервов в интеллектуальное занятие. Именно этим и руководствовался Луэйн, придумав стриптиз-наоборот, который стал пользоваться необычайной популярностью.

Это извращенное представление было показано сразу же после кофе со шербетом в большом обеденном зале. Гости Луэйна сидели за столами, расставленными в форме подковы. С внешней стороны столов сновала прислуга, которая разносила блюда, наполняла бокалы, предлагала кокаин (он до сих пор пользовался популярностью, хотя сила его действия — чего не скажешь про цену — таинственным образом уменьшилась после его официального разрешения в Соединенных Штатах).

Слугами были крестьяне из соседней деревни, которые ради такого праздника переоделись в воскресные одежды — широкие юбки и короткие кожаные штаны на подтяжках. Если бы кто-нибудь пригляделся повнимательней, то увидел бы среди толпы прислуги одного человека, выше всех на голову и слишком неуклюжего даже для крестьянина. Тирольский камзол слуги, или кем он там был, сильно оттопыривался с одной стороны. Может, он прятал там украденную бутылку вина, которую решил выпить потом в таверне со своими неотесанными дружками. А может, это было нечто еще более страшное, например огромная опухоль. Такие вещи демонстрировали приезжим кинооператорам крестьяне, проживавшие в отдаленных уголках острова. Это мог быть даже «смит-энд-вессон» в наплечной кобуре.

Но в этот момент взоры всех гостей были прикованы к обнаженной девушке, которая только что вошла в обеденный зал и поднялась на небольшую эстраду, которую окружали столбы. За собой она везла блестящий чемодан фирмы «Самсонайт» на колесах. В зале послышались вялые аплодисменты. Но на самом деле ее появление ничуть не заинтересовало гостей. Чемоданы, пусть даже на колесах, все видели не раз.

Но когда она сладострастным жестом открыла замки и перед собравшимися явился настоящий гардероб, в зале послышался возбужденный шепот — гости поняли, что девушка собирается одеваться, а такого представления почти никто из них никогда не видел.

Медленными дразнящими жестами она достала из открытого чемодана лифчик, трусики и чулки. Напряжение усилилось, когда она нерешительно замерла, выбирая платье, и наконец остановилась на ярко-красной накидке из шелка, через которую просвечивались только что прикрытые изгибы ее тела. Гости перешептывались с растущим возбуждением, хотя трудно было определить, настоящее оно или наигранное.

Теоретически каждый знал, что возрастание сладких эротических чувств можно было повернуть в обратном направлении и получить интеллектуальное наслаждение от волшебства укрывания женских прелестей. Главным здесь, как и во многом другом, было заставить себя почувствовать то, что требовалось чувствовать в подобных случаях.

В конце, когда стриптизерке-наоборот — теперь уже полностью и со вкусом одетой (не обошлось даже без длинных, по плечи, белых перчаток) — настало время набросить на себя натуральную шубу, от аплодисментов не могли удержаться даже самые равнодушные. Гости понимали, что происходит нечто очень эстетическое и интеллектуальное, и решили полностью насладиться этим чувством.

Наконец девушка набросила на плечи боа из голубого русского соболя, поклонилась и покинула эстраду. В зале началась овация. Вечеринка Луэйна, как всегда, удалась на славу.

Скоро веселье подошло к концу. Гости хотели побыстрее вернуться домой, потому что завтра их ждал особый день: бои в Колизее, автомобильные стычки, клоуны-самоубийцы и Великая Расплата, конец которой ознаменует начало Сатурналий.

Гости разъезжались на мощных лимузинах. Немного погодя виллу покинули и слуги на никудышных «Фиатах». Луэйн пошел в спальню, потому что планировал встать рано, чтобы утром уже быть в городе. Автоматически включилась сигнализация, в доме погасли огни, и наступила ночь.

Глава 46

Ночь, таинственная и темная, ласковая и всепроникающая, заполнила виллу Луэйна. В свете, который посылали на землю звезды и узкий серп луны, на сером фоне темнели силуэты деревьев.

В доме было еще темнее. В кладовке рядом с кухней одна из до сих пор неподвижных теней вдруг пошевелилась. Внезапно блеснувшая молния, столь нетипичная для этого времени года, осветила через зарешеченное окошко груду мешков с картошкой. Один из них двигался.

Хэрольд разогнулся и сбросил с себя мешок. Крестьянскую одежду он снял еще раньше и теперь стоял в костюме-хамелеоне, который Альбани в последнюю минуту все-таки успел подобрать по его росту.

Костюм-хамелеон, который еще иногда называли «кимоно-ниндзя», или traje de invisibilidad,[77] выгодно отличался от использовавшихся ранее коричнево-зеленых маскхалатов, которые могли помочь остаться незамеченным разве что в сумерках посреди лиственного леса. Костюм-хамелеон делал человека незаметным на любом фоне. Он представлял собой стеклянно-волокнистый телеэкран, которому техники-портные придали форму цельного гидрокостюма с капюшоном и маской.

Фотонмимикричный материал, из которого он был изготовлен, при помощи особых свойств стекловолокна и лазерного покроя мог принимать любые оттенки и цвета поверхности, на фоне которой находился его владелец.

Эффективнее всего он действовал, разумеется, ночью, так как подстроиться под черный цвет было гораздо легче. На ярком фоне изображение иногда казалось темнее на пять-десять спектральных линий. Иногда на нем появлялись непонятные голубовато-холодные вспышки, что создавало определенные трудности, особенно на равнинной местности. Разумеется, в костюме имелась система автоматической настройки цветности. На Хэрольде же была новая модель с автоматической подстройкой яркости или — когда необходимо — тусклости.

Хэрольд тихо двигался через темную гостиную, а его костюм повторял рисунки светотеней на стенах, двигавшиеся, как кольца на воде. В руке он сжимал свой верный «смит-энд-вессон».

Внезапно послышалось глухое рычание, и Хэрольд замер. Посмотрев через инфракрасные очки в угол комнаты, он увидел грозный силуэт добермана-пинчера. Заметив хищный изгиб собачьей спины, Хэрольд понял, что перед ним так называемый Бешеный Убийца, которых боялись все, не исключая владельцев.

Про добермана ему никто не сказал. Хэрольду не хотелось убивать еще одну собаку. Кроме того, прицелиться в темноте было трудно даже в инфракрасных очках.

Доберман приблизился и обнюхал Хэрольда. Затем собака издала хриплый звук, как человек, пытающийся собраться с мыслями, и улеглась возле ног Охотника.

Лишь потом Хэрольд узнал, что грозный пес принадлежал не Луэйну, а Антонио Фериа и ему дали команду «сегодня никого не убивать». Однако хозяин не позаботился о том, чтобы предупредить об этом Хэрольда. Этакая крестьянская шуточка.

Фериа приказал собаке не трогать Хэрольда не из-за особого расположения к Охотнику, а лишь потому, что этого требовал закон. Недавно Верховный суд Охотничьего Мира принял постановление, согласно которому животные, принадлежащие человеку, идущему на предательство, и переданные во временное пользование другим людям, тоже не должны сохранять верность.

Обойдя лежащего зверя, Хэрольд продолжил свой путь по гостиной. Благодаря инфракрасным очкам он не налетел ни на один из низких столиков, уставленных антикварными безделушками, иначе натворил бы немало шуму. На цыпочках он обошел роликовые коньки Луэйна, которые валялись посреди комнаты, небрежно брошенные хозяином. Тоненькие голубые лучики света из крохотных лампочек на потолке отражались на поверхности пистолета, который Хэрольд крепко сжимал в руке. В теплом воздухе пахло жареным мясом, йоркширским пудингом и гаванскими сигарами — именно такие ароматы остаются после удавшейся вечеринки. Впереди виднелась дверь, ведущая в спальню Луэйна.

Вытащив специальную магнитную карточку, которую дал ему Альбани, Хэрольд осторожно сунул ее в прорезь замка. Послышался едва слышный звук, как будто что-то хрустнуло или клацнуло. Прошептав старинную охотничью молитву — «Все будет хорошо», — Охотник проскользнул в комнату.

Через инфракрасные очки он различил в углу комнаты кровать, на которой кто-то лежал. Он поднял пистолет и коснулся пальцем спускового крючка. И в этот момент вспыхнул свет.

Глава 47

Хэрольд увидел, что на кровати лежит старый спальный мешок Луэйна, набитый рубашками. А сам Луэйн сидит в удобном кресле в нескольких футах за его спиной.

— Никаких резких движений, приятель! — приказал он. — Я держу тебя на прицеле автоматической винтовки «ремингтон-1100» 20-го калибра с полным магазином патронов, в каждом из которых пуля номер восемь весом в одну унцию и одиннадцать с половиной граммов пороха «красная точка». И оба ствола заряжены.

— Зачем ты все это мне рассказываешь?

— Хочу, чтобы ты понял: одно неосторожное движение — и я размажу тебя по стенам.

— Это твои стены, — ответил Хэрольд.

— Их потом можно покрасить заново.

Но было заметно, что такая перспектива Луэйну не особенно нравится.

— Наверно, хочешь, чтобы я бросил пистолет на пол?

— Как раз наоборот. Мне лучше убить тебя, когда ты держишь оружие в руках. По правде говоря, если бы ты бросил пистолет, я бы заставил тебя поднять его.

— А что ты сделаешь, если я не выброшу пистолет?

— Я все равно тебя убью, — ответил Луэйн. — Ведь это конечная цель моей операции — не так ли? Но сначала я хочу немного насладиться этим моментом.

Хэрольд по привычке как следует обдумал слова Луэйна.

— Что ж, — наконец сказал он. — Думаю, это твое законное право.

— Но я не смогу получить истинного наслаждения, если не увижу твое лицо. Медленно повернись, пистолет направь вниз.

Хэрольд выполнил приказ. На Луэйне был шелковый халат белого цвета с вышитыми китайскими драконами. Он спокойно развалился в кресле — так может сидеть в своей спальне человек, направивший дуло винтовки в сердце грабителя.

— Я все придумал сам, — гордо сообщил Луэйн. — Сузер помог мне лишь в некоторых мелких деталях. Но сама идея принадлежит исключительно мне: подготовить Фута продать Карточку Предательства этому идиоту Альбани, заманить тебя на виллу, отключить сигнализацию, чтобы ты смог пробраться в спальню. С самого начала ты был обречен. Потому что я умный. Очень умный. Ты вынужден со мной согласиться, правда?

— Ты действительно умен, — кивнул Хэрольд. Он никогда не кривил душой, если кто-то действительно заслуживал похвалу. — Поздравляю тебя, Луэйн.

— Спасибо.

Воцарилась напряженная тишина.

— Это не так уж и просто, — наконец произнес Луэйн.

— Что именно?

— Взять и убить тебя. Когда ты просто стоишь. А ты не мог бы сделать какое-нибудь угрожающее движение?

— Это уж слишком, — ответил Хэрольд.

— Да, тут ты прав. Слушай, может, ты отключишь свой костюм-хамелеон? От этих переливов цветов у меня уже в глазах рябит.

Хэрольд выполнил просьбу и расстегнул «молнию». Костюм был цельным, стекловолокно не пропускало воздух, и Хэрольд порядком вспотел.

— Ладно, — сказал Луэйн, — времени и так мало. Очень плохо. Ты мне нравишься, Хэрольд.

Он поднял винтовку. Хэрольд пристально смотрел Луэйну в глаза.

— Не надо так на меня смотреть, — попросил Луэйн.

Хэрольд закрыл глаза.

— Нет, так еще хуже.

Хэрольд снова открыл их.

— Дело в том, что мне еще никогда не приходилось убивать таким образом. Всегда какие-то погони и прочее. Ты меня понимаешь?

— Конечно, — ответил Хэрольд.

— Нет, это совсем не годится, — решил Луэйн. — Слушай, может, ты откроешь окно и попытаешься выпрыгнуть?

— А ты что будешь делать?

— Подожду пару секунд, а потом пристрелю тебя.

— Я так и думал, — сказал Хэрольд.

Ему внезапно пришло в голову, что, возможно, таким образом у него появится шанс выстрелить раньше, чем Луэйн. Если ему улыбнется судьба, они оба погибнут и никто не будет победителем.

Он прошел через всю комнату и сел на кровать Луэйна. Хэрольд рассчитывал, что хозяин не станет убивать его здесь — слуги уже разъехались по домам, так что Луэйну самому придется менять простыни.

— Ладно, — сказал Луэйн, — еще немножко поразвлекаюсь, а потом пора с тобой кончать, даже если мне сегодня придется спать в комнате для гостей.

Значит, у него не осталось ни малейшего шанса! Хэрольд напрягся, ожидая, что Луэйн расслабится на какое-то мгновение и тогда ему удастся сделать первый выстрел.

Внезапно в комнате вспыхнул яркий свет и раздался оглушительный грохот. Испугавшись, Хэрольд тут же перекатился через кровать и плюхнулся на пол с другой стороны. Луэйн выстрелил, но у него не было времени как следует прицелиться, и, как всегда, он взял немного вверх. Пуля попала в люстру. Где-то за стеной истерично залаял доберман. В комнате запахло кордитом.

И тут раздался усиленный громкоговорителем голос:

— Эй, вы! Официальное заявление! Немедленно прекратить стрельбу! Дуэль отменяется!

— Что происходит? — спросил Хэрольд, обращаясь к Луэйну.

— Понятия не имею. Дуэль никогда не отменяется, разве что…

— Что?

Дверь в спальню распахнулась. В сопровождении звукооператоров и осветителей в комнату вошел Гордон Филакис, ведущий «Охотничьего шоу».

— Привет, друзья! — сказал он. — Итак, мы находимся на вилле Луэйна Добрея, изобретателя стриптиза-наоборот, очень решительного, но в последнее время не совсем везучего Охотника. Не так ли, Луэйн? Рядом с ним — Хэрольд Эрдман, молодой Охотник-новичок. Это его первая Охота. Вы, вероятно, помните его из нашей вчерашней передачи. Как дела, Хэрольд?

— После вашего прихода гораздо лучше. Но зачем вы сюда приехали?

— Твоя подружка — Нора Олбрайт — позвонила нам в студию и расхвалила тебя как могла. Когда нам стали известны кое-какие детали… — он многозначительно посмотрел на Луэйна, — мы решили на этот раз отказаться от нашей традиции выбирать кандидатов при помощи компьютера. Джентльмены, поединок откладывается до завтра… когда вы оба появитесь в Колизее для Великой Расплаты!

Через толпу протиснулся Альбани. Обняв Хэрольда за плечи, он гордо произнес:

— Все вышло так, как я предполагал.

— Ты хочешь сказать, что все это ты запланировал? — удивился Хэрольд.

— Скорее предвидел ход событий, как и полагается хорошему Наводчику. Самое главное, ты не проиграл. Великая Расплата! Награда в десять тысяч долларов! И пять тысяч Наводчику!

— И это еще не все, — добавил Луэйн. Подойдя к ним, он взял Хэрольда за руку. От волнения его голос стал хриплым. — Ты новичок, Хэрольд, и не знаешь, что такое Великая Расплата для настоящего Охотника. Это наивысшая честь, о которой он может только мечтать: возможность убить противника на глазах у тысяч зрителей и обрести бессмертие на видеокассетах. Это настоящая слава, Хэрольд, и я ждал ее всю жизнь. Спасибо тебе, увидимся завтра.

Он дружески похлопал Хэрольда по плечу и направился к Гордону Филакису, который как раз брал интервью у Антонио Фериа. Крестьянин рассказывал, что именно ему принадлежал весь план операции.

— Пойдем отсюда, — сказал Альбани.

— Куда?

— Где-нибудь поужинаем и как следует выспимся. Ты попал в шоу-бизнес, Хэрольд, и завтра состоится твоя премьера.

Глава 48

С утра день выдался солнечный и безветренный, на небе — ни облачка. Идеальный день для Убийства. Толпы людей заранее стали стекаться к Колизею. По арене маршировали колонны с оркестрами, каждая несла флаг своего кантона.

А под ареной располагался целый лабиринт мастерских, автомобильных ям, раздевалок для бойцов и других участников представлений, оружейных комнат. Попасть туда можно было через люки на арене или проходы с внешней стороны амфитеатра. Ремонтные бригады ожидали там как людей, так и машины. Ждали и служители в черном, которые отвозили павших эсмеральдских воинов на кладбище Бут-хилл.

К полудню на трибунах не осталось ни одного свободного места. Они делились на солнечные и теневые секторы, как и на испанской корриде. Секторы, где размещались ложи для почетных гостей, были снабжены специальными козырьками от солнца.

День был чудесный. Солнце стояло в зените. Все женщины были одеты в яркие праздничные платья. В воздухе пахло жареным мясом и чесноком. По проходам сновали разносчики, предлагая зрителям хот-доги, бурритос, сандвичи, сладости, разнообразные напитки, наркотики, программки и футболки с изображениями участников представлений. Между рядами весело бегали дети. Лаяли собаки. Кругом царила непринужденная атмосфера, которая часто бывает там, где полностью отсутствует хороший вкус.

С одной стороны арены, где располагалась площадка для Убийств, виднелась застекленная комментаторская кабина. Телекамеры были расположены таким образом, чтобы дать возможность операторам снимать одновременно и события на поле, и выражения лиц зрителей. Возле микрофона в зеленом спортивном пиджаке с гербом Охотничьей академии на лацкане сидел сам мистер Охотничий Мир — Гордон Филакис.

— Приветствую вас, друзья! С вами снова Гордон Филакис. Какой прекрасный день для кровавых поединков! Вы согласны со мной, любители спорта? Как всегда, все билеты на этот главный спортивный праздник Эсмеральды раскуплены до единого. Вы увидите все, что происходит на арене, самые захватывающие моменты будут сниматься крупным планом и повторяться в замедленной съемке. Но прежде всего разрешите представить вам нашего старого друга, полковника Рича Фаррингтона, человека, который, как никто иной, разбирается в искусстве убивать.

— Спасибо, Гордон. Я очень рад, что ты пригласил меня сюда.

Фаррингтон оказался высоким худощавым мужчиной с ежиком седых волос, орлиным носом и тонкими бескровными губами.

— Ты командовал Международной бригадой наемников, самой пестрой бандой профессиональных убийц за всю мировую историю, не так ли, Рич?

— Да, Гордон, это были незабываемые деньки. Дело в том, что последняя война была не полностью ядерной. Несмотря на скоротечность и безликость, она породила несколько чудесных битв, где принимали участие и люди.

— Ты со своими парнями участвовал в кампании Литтл-Чако, правда, Рич?

— Конечно, Гордон, и уверяю тебя, что Южная Америка — хотя там давно уже нет джунглей — до сих пор остается чудесным местечком. Мы с ребятами также прикрывали отход наших войск возле Лимпопо. Это такая река в Африке. Да, там было на что посмотреть! Чего стоили одни только пулеметы и гранатометы!

— Я не раз видел кинохронику этих событий, полковник, как, впрочем, и наши зрители. Битва при Лимпопо до сих пор считается самой популярной. Кстати, в следующем сезоне наша студия начинает трансляцию военной кинохроники от первого до последнего дня войны. Не пропустите ни одной серии, друзья. Программа будет называться «Чудесный мир кровопролития».

— Да, это была хорошая война, — сказал полковник Фаррингтон. — Однако должен признать, что вы — граждане Охотничьего Мира — по-своему дали мне возможность тихо и спокойно наслаждаться прекрасными и жестокими сценами насилия. Ничего более замечательного я никогда еще не видел. Я не отношу себя к критикам-искусствоведам, но могу с уверенностью сказать, что кое-что из того, чему я стал свидетелем здесь, несет в себе довольно ощутимый элемент сюрреализма. Я, конечно, не интеллектуал — упаси боже! — однако считаю, что здесь, в Охотничьем Мире, люди обладают большим талантом и приносят зрителям гораздо больше наслаждения, чем те так называемые художники Европы и Америки, которые размазывают по полотну блеклые краски и даром марают бумагу своими бессмысленными словами. Прости, Гордон, я, кажется, немного ушел в сторону.

— Не надо извиняться, полковник. Ты наш парень. Нам тоже нравится лишь то, что мы в состоянии понять. Например, Убийство. Так что ничего страшного. Спасибо, что заглянул к нам, Рич.

— Мне очень приятно, что ты меня пригласил, Гордон. Я всегда приезжаю посмотреть на Великую Расплату и начало Сатурналий. Ни за что на свете не пропущу это чудесное зрелище!

— Еще раз спасибо, Рич. Ну, я вижу, все уже готово к представлению. Вот-вот на арене появятся клоуны-самоубийцы, которые имели бешеный успех в прошлом году. Вы снова станете свидетелями игр пешеходов, автомобильных стычек, соревнований на молниеносных серпоциклах и, наконец, Великой Расплаты. Надеюсь, что вы запаслись достаточным количеством пива, чтобы не пропустить ни одной секунды этого захватывающего зрелища.

Глава 49

В отгороженной занавесями ложе в дорогом теневом секторе сидели Микеланджело Альбани, его жена Тереза и Нора Олбрайт. Альбани был одет в куртку из легкого серого шелка, на голове у него красовалась традиционная для Наводчиков соломенная шляпа с черно-белой ленточкой. Нора была в белом платье и красной шляпке с откинутой черной вуалью, которая закроет ее лицо, если Хэрольд проиграет поединок.

Норе даже не верилось, что Хэрольд — парень, которого она знала еще по Кин-Уэлли, штат Нью-Йорк, — будет принимать участие в Великой Расплате. Надо же, ему посчастливилось попасть на самое престижное представление Охотничьего Мира! И все равно он остался тем же старым приятелем, неуклюжим, самонадеянным и ужасно везучим.

— Волнуешься? — спросила Нору Тереза.

Нора кивнула.

— Мне так хочется, чтобы он победил! Но я за него ужасно боюсь. Майк, как ты думаешь, у него есть шансы на победу?

— И довольно неплохие, — ответил Альбани. — Ты просто гениально поступила, позвонив Гордону Филакису и рассказав ему про фокус-покус с Карточкой Предательства. Только благодаря этому мы попали в Великую Расплату — самую главную дуэль года. Хэрольд уже психологически настроился на бой, его уже ничто не остановит. Расслабься и постарайся получить удовольствие от игр.

— Постараюсь. — Нора вытерла глаза крохотным носовым платочком. — Но не знаю, смогу ли.

— На арену выходят клоуны-самоубийцы, — сообщил Альбани. — Они же тебе нравятся, не так ли?

Лицо Норы прояснилось.

— Конечно, они всегда такие забавные.

— Тогда расслабься и наслаждайся зрелищем. А я пойду вниз готовить Хэрольда к поединку. Не беспокойся за него, дорогая. Ему ужасно везет, а везение во все времена ценилось куда больше, чем способности.

Глава 50

Появление на арене клоунов-самоубийц было встречено бурными аплодисментами. Желающих оказаться среди них было хоть отбавляй, заявки поступали со всего мира. Некоторые люди считали, что, если их смерть принесет кому-нибудь радость, — она не напрасна.

— Сегодня, — объявил Филакис, — нам повезло. С нами — мистер Томми Эдвардс, директор и режиссер Школы клоунов-самоубийц Охотничьего Мира. Мы вдвоем прокомментируем их веселое представление. Привет, Томми!

— Привет, Гордон! Что ж, до спектакля остались считаные минуты.

— Да, Томми. Рабочие возводят посреди арены двухэтажное здание. Это копия старинного банка. Чувствую, номер будет что надо. А как называется спектакль?

— Номер называется «Ограбление банка». Это пародия на старинный телесериал «Кейстонские полицейские».

— Прекрасно, — сказал Филакис. — В банке полно кассиров и клиентов в клоунских костюмах. Якобы это обычный рабочий день в банке небольшого американского городка лет сто назад. А вот появляются и грабители на двух шикарных автомобилях. На них забавные костюмы, лица разрисованы красками. Грабители врываются в банк, размахивая оружием. Один из кассиров пытается оказать сопротивление. Грабитель стреляет в него. Кассир отдает Богу душу, посылая публике воздушные поцелуи. Отличная идея, Томми.

— Спасибо, Гордон. Теперь, прихватив добычу, аккуратно упакованную в небольшие брезентовые мешочки со знаком доллара, бандиты выбегают из банка и прыгают в машины. С другой стороны арены появляется еще один старинный автомобиль с откидным верхом. Это патрульная машина, в которой сидят кейстонские полицейские. Под градом пуль автомобили грабителей срываются с места. Убиты несколько ни в чем не повинных прохожих. Разумеется, их тоже играют клоуны-самоубийцы.

— Машины гоняются одна за другой по всей арене, — подхватил Филакис, — они пытаются избежать препятствий, которые устанавливают на их пути рабочие сцены. Грабители и полиция обмениваются выстрелами, кидают друг в друга ручные гранаты. Наконец грабители снова останавливаются возле банка. Забежав на последний этаж, они устраивают баррикаду на лестнице. Появляются клоуны-самоубийцы в комичных полицейских костюмах. Начинается осада. Полиция устанавливает тяжелые пулеметы и гранатометы. Тела клоунов-самоубийц разрываются в клочья и разлетаются в разные стороны. Зрители в восторге. Мы потом еще посмотрим видеозапись, но могу уже сейчас сказать с полной уверенностью — такой кровавой бойни мне давно уже не приходилось видеть. А ты что скажешь, Томми?

— Полностью согласен с тобой, Гордон. Знаешь, я до сих пор поражаюсь, сколько пуль способно выдержать человеческое тело и все равно двигаться, нажимать на спусковой крючок, посылая пули в другие тела. На душе становится приятно, когда видишь такую мощь человека, не так ли?

— Ты прав, Томми.

— Еще раз хочу напомнить нашим зрителям, что погибнуть в канун Сатурналий перед камерами «Охотничьего шоу» — предел мечтаний для любого самоубийцы.

— Томми, на арене осталось всего восемь клоунов. Тебе не кажется, что их энтузиазм немного порастратился? По правде говоря, они и так уже немало потрудились, учитывая такую сложность трюков.

— О, мои парни никогда не выходят из игры, Гордон. Не для того мы с ними работаем в Школе клоунов-самоубийц.

— Томми, пока клоуны перезаряжают оружие, почему бы тебе не рассказать нам про знаменитую Школу клоунов-самоубийц?

— Ну, как ты знаешь, Гордон, со времени принятия закона о разрешении самоубийств большинством стран этика претерпела значительные изменения. Почти везде перестали наказывать неудачников, которые не довели дела до конца из-за отсутствия мужества или по каким-нибудь другим причинам. Но мы в Охотничьем Мире твердо уверены: если уж принимается закон, то его требуется неукоснительно выполнять. Если человек становится членом Школы клоунов-самоубийц, он подписывает обязательство уйти в мир иной в то время и при таких обстоятельствах, как решат директор, режиссер или его ассистенты. Ведь несовершенное самоубийство — самое настоящее фиаско.

— Может, ты нам расскажешь, как вам удается заставлять людей выполнять подписанные ими контракты? Я имею в виду, если какой-нибудь клоун-самоубийца откажется покончить с собой или позволить это сделать с ним кому-то иному, как того требует директор. Что вы делаете в этом случае? Казните его?

— Конечно, нет. Ведь ему только того и нужно — чтобы кто-то другой взял на себя ответственность за его смерть. Нет, Гордон, если клоун-самоубийца начинает дрожать, следует очень простое наказание. Ему полагается по закону до конца своих дней красить нос в красный цвет и носить на спине надпись «Трус». И жить как можно дольше. Могу тебя уверить, такое случается крайне редко.

— Я в этом убежден, Томми, — согласился Гордон Филакис. — Я вижу, клоуны-самоубийцы уже перезарядили пистолеты и снова готовы ринуться в бой. Грабители выходят из банка с оружием в руках, но пока не стреляют. Они образуют круг вместе с полицейскими. На середину выходит главный клоун. У него на голове высокий черный цилиндр из шелка. Он снимает его. Оттуда вылетает голубь. Это условный сигнал.

Все одновременно начинают стрельбу! Прошитые пулями тела падают на землю! Вот это да, настоящее море крови! Ого, веселье почище, чем в аду! Только послушайте, какие овации!

Смотрите, главному клоуну каким-то образом удалось остаться в живых, хоть он стоял в самом центре круга. Истекая кровью, он все же поднимается на ноги. Он приветствует публику и надевает цилиндр…

Внезапно цилиндр взрывается! Там находилась бомба! Сначала голубь, а потом бомба! О Томми, какой замечательный финал! Как тебе удалось придумать такое чудо?

— Совсем нетрудно, Гордон. Гораздо сложнее на репетициях.

Глава 51

Внизу, под ареной, в артистической уборной со звездой на дверях Альбани растирал Хэрольду спину и давал последние указания.

— Я не знаю, как именно будет проходить дуэль. Каждый год придумывают что-нибудь новое. Старейшины Охотничьей академии принимают решение в последнюю минуту. Поэтому не забывай слова Чана. Будь готов к самому неожиданному. Чувствуешь себя нормально?

— Знаешь, — сказал Хэрольд, — для меня это настоящее развлечение. Я имею в виду Охоту. Одно только плохо — кто-то обязательно должен погибнуть. Конечно, я знаю, что без этого не обойтись, но все равно это очень плохо.

— Если ты не выкинешь из головы эту мысль, можешь сразу попрощаться с жизнью, — предупредил Альбани.

— Я не позволю ему убить меня, — решительно произнес Хэрольд.

В противоположном конце помещения для актеров, в другой уборной, тоже со звездой на дверях, находился Луэйн со своим Наводчиком Сузером. Рядом с ними сидел Джон Сэкс — тренер, которого Луэйн нанял специально для этого мероприятия.

Сэкс был толстый, тупой, невоспитанный, и от него разило потом. Но все эти недостатки перевешивало его единственное достоинство. Шурин Сэкса — Хостилиус Вира служил главным оружейным мастером Охотничьих игр. Это означало, что Вира первым узнает, какое оружие и какие специальные приспособления будут использоваться для Великой Расплаты. А так как Вира всегда помогал семье и сочувствовал своей сестре Петрилле, Сэкс мог узнать от родственника, каким оружием следует запастись.

— Ну где же твоя информация? — спросил Луэйн, от волнения произнося «н» немного в нос.

— Не знаю, почему он задерживается, — стал оправдываться Сэкс. — Вира никогда меня не подводил. Он обещал позвонить еще полчаса назад.

— Желательно, чтобы он поторопился, — сказал Луэйн. — Иначе все это барахло окажется совершенно бесполезным. — Он кивнул в сторону двух огромных мешков, которые он с Сузером пронесли сюда, подкупив охранника. — Скоро начнется поединок, а я еще не знаю, что меня ожидает.

— Все будет в порядке, босс, — противно зашевелил толстыми губами Сэкс, словно пачкая слова, чтобы ими уже никто не смог воспользоваться.

В этот момент зазвонил телефон.

Глава 52

— А сейчас к нам присоединится, — сказал Гордон Филакис, — Мэл Протт, трехкратный чемпион в соревнованиях на серпоциклах — мотоциклах с объемом двигателя до тысячи кубических сантиметров, оснащенных серпами. Рад, что ты сегодня с нами, Мэл.

— Я с радостью принял твое приглашение, Гордон, — ответил Мэл, мускулистый кучерявый блондин. На нем, как и на Филакисе, был зеленый пиджак с эмблемой Охотничьего Мира на правом лацкане.

— Я вижу, что барьеры для Игры пешеходов уже расставили. Для тех, кто смотрит это представление впервые, хочу объяснить, что сейчас на арене строят так называемый лабиринт. Это довольно несложное сооружение, ширина коридоров как раз достаточна для того, чтобы по ним мог проехать спортивный автомобиль. Повороты тут крутые, но они из мягкого материала, поэтому водители могут преодолевать их на высоких скоростях. Послушай, Мэл, может, ты немного расскажешь нам, что сейчас произойдет?

— Все довольно просто, — ответил Мэл, — в лабиринте одновременно находятся пешеход и водитель. У водителя есть машина, а у пешехода ручные гранаты. Они охотятся друг за другом по лабиринту. Только один из них выйдет или выедет из него.

— У пешехода пять гранат, не так ли, Мэл?

— Да, Гордон. По одной в руке и три на поясе. Встречались пешеходы, у которых была еще шестая граната — в зубах, но большинство экспертов утверждают, что это мешает двигаться с достаточной скоростью.

— Следует обратить внимание тех, кто смотрит представление впервые, — сказал Гордон Филакис, — что кое-где в стенах есть ниши, в которых может поместиться человек. Это очень кстати, когда прямо на тебя на огромной скорости мчится машина.

— Тебе также следует упомянуть, — добавил Мэл Протт, — что граната разрывается не сразу, а через полторы секунды. В ней установлена специальная линия задержки. Но можно сократить это время до полусекунды, если нажать на чеку большим пальцем.

— И это здорово помогает, не правда ли, Мэл?

— Еще бы, — ответил Мэл. — Пешеход может бросить гранату прямо под колеса машины и тут же нырнуть в нишу, чтобы взрывом его не убило вместе с водителем. Уверяю вас, для этого требуется точный расчет.

— Машина с водителем въезжает в лабиринт, — сказал Филакис. — Серебряная поверхность автомобиля блестит на солнце. Это «Порш-1600», одна из тех старых моделей, которыми так удобно давить пешеходов. Теперь в лабиринте находятся и водитель, и пешеход, они обмениваются выстрелами из пистолетов 22-го калибра, отчего публика приходит в еще больший восторг. Водитель выезжает из-за поворота, пешеход тут же прячется в одну из ближайших ниш, потом снова выходит, оказываясь позади автомобиля, который двигается довольно медленно. Пешеход замахивается, он хочет кинуть гранату. Но что такое?..

— Водитель ожидал именно этого, — подхватил Протт. — Для таких состязаний нужна долгая и кропотливая подготовка. Надо быть готовым к любым неожиданностям. Водитель включает задний ход и стремительно надвигается на пешехода. Тот бросает гранату, но слишком высоко, и она разрывается в воздухе. Сейчас он лихорадочно пытается выбраться из коридора, находит нишу, прячется в нее, но его, по-моему, ослепил отблеск от переднего бампера.

— Он растерян и ослеплен, — продолжил Филакис. — Из-за угла снова появляется «Порш». Пешеход выходит из ниши, нащупывает рукой гранату…

— Слишком поздно, — закончил Протт.

«Порш» снова дал задний ход и скрылся за углом. Пешеход растерянно оглядывается по сторонам, пытаясь определить, куда пропала машина. Внезапно она с ревом выскакивает с другой стороны. Толпа захлебывается в радостном крике.

Пешеходу некуда деваться. Он пытается найти нишу, но все они слишком далеко. Конвульсивным движением он швыряет в машину гранату. Однако он неправильно рассчитал время, и, перекатившись через крышу машины, граната взрывается позади автомобиля, не причинив ему ни малейшего вреда.

В тот момент, когда разорвалась граната, пешеход уже был мертв, как прошлогодняя селедка, превратившись в кровавую массу, размазанную по капоту автомобиля. Появились рабочие, собрали остатки пешехода, смыли из шлангов кровь на месте столкновения, расчистив место для следующего поединка.

Глава 53

— Наконец лабиринт убрали, — сказал Гордон Филакис. — Настало время для автомобильных поединков. Какая блестящая процессия подвижного оружия! Вряд ли у человека есть что-нибудь дороже в жизни, чем его собственная боевая машина. Мэл, почему бы тебе не рассказать поподробнее про эти соревнования?

— В основном все это напоминает традиционные дерби с уничтожением машин, — начал Протт. — Только в отличие от него боевые машины не просто гоняются друг за другом, пытаясь стукнуть соперника как можно сильнее, — на них вдобавок ко всему установлены пушки и другое вооружение. Итак, у вас есть возможность понаблюдать за настоящей танковой битвой.

— Думаю, следует добавить, — сказал Филакис, — что все боеприпасы, которые используют участники игры, изготовлены оружейниками Охотничьей академии и разрываются на расстоянии двадцати футов от дула. Поэтому зрители застрахованы от несчастных случаев — никакой шальной снаряд не долетит до трибун.

— Это не ракетная установка там, на крыше «Линкольна»? — спросил Протт.

— Именно. Автоматическая и самонаводящаяся, — сказал Филакис. — А у «Тойоты», я вижу, пушки установлены по обе стороны.

— А вот и «Паук Мурлан», — продолжал Протт. — У него двигатель в две тысячи лошадиных сил. Его гигантская клешня приводится в действие специальным краном, закрепленным позади машины. Клешней манипулирует компьютер в панели управления автомобиля.

— Вот появился «Баран Эдди», — прокомментировал Филакис. — Его машина напоминает одного из вымерших ящеров. Стегозавра, если не ошибаюсь. Такие формы всегда привлекали конструкторов. Со всех сторон она защищена броней и имеет перископ. Все машины выезжают на стартовую позицию. Звучит сигнал! Битва боевых машин началась!

— «Баран Эдди» не теряет времени, — заметил Протт. — При помощи мощного магнита он схватил «Монстра Максвелла». Сбоку открывается панель, и из «Барана» высовывается циркулярная пила с суперпрочными зубьями. Она, как нож сквозь масло, проходит через броню «Монстра». А теперь телескопическая рука робота закладывает в образовавшееся отверстие заряд взрывчатки.

— Вот это красота! — восхищенно сказал Мэл.

— А вот приближается «Скорпион Келли». Он чрезвычайно маневрен и может развивать фантастические скорости, как старинные автомобили из «Формулы-1». Он низкий, обтекаемой формы, его трудно схватить или ударить.

Битва на желтом песчаном поле продолжалась. Когда машины тормозили и разворачивались, стреляя друг в друга из пушек, в сияющее голубизной небо поднимались облака дыма. Повсюду валялись рваные куски железа; кровь и машинное масло лились рекой. Лопались шины, отрывались дверцы, машины носились по арене, пытаясь прижать соперников к бортам.

Вскоре битву продолжали лишь две оставшиеся на ходу машины — «Скорпион» и «Яйцеклад».

— Это две абсолютно разные машины, — объяснил Филакис. — Может, ты расскажешь нам про их принцип действия, Мэл?

— Своей удивительной подвижностью «Скорпион» напоминает колибри на колесах. Все его четыре колеса способны разворачиваться на триста шестьдесят градусов, и автомобиль может продолжать движение под самым неожиданным углом. Он запрограммирован на спонтанное движение, поэтому компьютерам машин-соперников чрезвычайно трудно предугадать траекторию его движения. Впереди у него тяжелый пулемет, стреляющий длинными очередями. Но его основное вооружение — тяжелая пушка, закрепленная над задним бампером.

— В отличие от него «Яйцеклад», — продолжил Филакис, — сконструирован совершенно по другому принципу. Снаружи он напоминает черное матовое яйцо. Двадцатичетырехмиллиметровая броня делает его слишком тяжелым, но зато он абсолютно неуязвим, если стрелять в него в упор. «Яйцеклад» вроде бы не имеет никакого наступательного вооружения — не видно ни амбразур, ни пушечных башен, ни торчащих стволов. У него отсутствует даже антенна. Он защищается тем, что устанавливает мины на пути противника.

«Скорпион», как золотистая молния, проскочил мимо «Яйцеклада». Развернувшись, он выстрелил из тяжелой пушки прямо в бок соперника. В этот момент земля под «Скорпионом» взорвалась. Машина подскочила футов на двадцать в воздух и раскололась на шесть крупных и бесчисленное количество мелких кусков.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Филакис. — Мне кажется, «Скорпион» недооценил способность «Яйцеклада» молниеносно подкладывать мины и был уверен на все сто, что атака с фланга принесет ему победу. Теперь машина делает почетный круг по арене. Да, тут предстоит большая уборка. Но какой блестящий финал!

— Несомненно, — согласился Мэл. — Мне всегда нравилось, как машины уничтожают друг друга. Сегодня механики в гаражах умоются кровавыми слезами при виде своих разбитых детищ.

Глава 54

— Ты уверен? — спросил Луэйн у Сэкса.

— По крайней мере, так мне сказал мой шурин.

— Проклятье! — воскликнул Охотник. — Такого я не ожидал. Кому только в голову могла прийти такая чушь? У нас есть что-нибудь подходящее для такой ситуации?

Сузер улыбнулся.

— Я ждал нечто такое. Поэтому захватил все необходимое.

Он развязал один из полотняных мешков.

— Надо торопиться, босс. Скоро ваш выход.

Глава 55

— А теперь начинаются соревнования на серпоциклах, — сказал Гордон Филакис. — Мэл, может, ты что-нибудь нам расскажешь? Ты ведь трехкратный чемпион в этом виде спорта.

— Конечно, Гордон. Как вы заметили, друзья, у каждого мотоцикла к ступицам крепятся острые, как лезвие бритвы, серпы, как на боевых колесницах древних римлян. Пешие участники вооружены сеткой и трезубцем, наподобие римских гладиаторов. Смысл поединка заключается в том, сможет ли пеший участник победить мотоциклиста раньше, чем тот прикончит его. Разумеется, я все слишком упрощаю, но в этом состоит вся суть соревнований.

— Некоторым может показаться, что у мотоциклистов гораздо меньше шансов на победу, — сказал Гордон Филакис. — Ведь им, кроме всего прочего, нужно еще сохранять равновесие. Когда пеший участник бросает сеть, мотоциклист теряет равновесие, даже если она его и не задела, и у гладиатора достаточно времени, чтобы, не обращая внимания на смертоносные серпы, встать позади противника и пронзить его своим трезубцем.

— Все это правильно, Гордон, — ответил Мэл, — но и у мотоциклистов есть своя стратегия. Их небольшие, легкие и мощные мотоциклы способны останавливаться на любой скорости, делать невероятные повороты и крены. Их можно прижимать к земле и мгновенно выравнивать, поднимаясь на заднем колесе. Можно задом наперед подъехать к пешему гладиатору и подкосить его серпами. Иногда мотоциклистам удается ухватиться за сетку, не потеряв при этом равновесия, и протянуть гладиатора за собой по всей арене, пока тот не превратится в кучу лохмотьев, простите меня за это сравнение. Так что преимущества есть не только у пеших гладиаторов.

Соревнования начались. Мотоциклы рычали и визжали, некоторые из них теряли управление и падали. Их водители попадали в сети, где крутились и вертелись, напрасно пытаясь уклониться от смертоносных трезубцев. На песчаной арене лежало и несколько пеших участников; они громко кричали, когда серпы резали их на части.

По всей арене валялись головы и различные части тел.

Зрители уже устали от переживаний, когда в живых остались лишь двое участников — один с сеткой, другой на серпоцикле, — которых и провозгласили победителями соревнований.

Глава 56

Затем объявили короткий перерыв, чтобы зрители смогли перекусить и сходить в туалет. За это время рабочие натянули канат, на котором должна была состояться дуэль канатоходцев.

Дуэлянты ступили на канат, натянутый на высоте ста футов над ареной. Каждый из них был одет в цельный, плотно облегающий тело костюм из блестящего атласа. Их острые рапиры поблескивали на солнце. Они стали сближаться. На шее у каждого из дуэлянтов была веревка, которая другим концом крепилась к большому кольцу. Оно легко перемещалось по канату, не мешая участникам двигаться взад-вперед. Но если бы кто-нибудь из дуэлянтов потерял равновесие, он бы пролетел вниз только на пятьдесят футов — именно такой была длина веревки. Резко дернувшись, он бы сломал шею.

Это было необычайное состязание даже для Эсмеральды и требовало от участников специальной подготовки. К счастью, человечество до сих пор не нашло чего-нибудь настолько ужасного, опасного и фривольного, чтобы оно не привлекало массу желающих попробовать свои силы.

Соперники встретились на середине каната, скрестили рапиры — и дуэль началась.

В подобных условиях фехтования движения должны быть минимальными и точными. Делать выпады и защищаться от них тоже надо легко. Лучше иногда позволить себя уколоть, чем, слишком энергично защищаясь, повеситься на веревке.

Слева находился Августин Смайлз, двукратный победитель предыдущих игр из города Слот, штат Северная Дакота. Он легко перемещался по канату, и его рапира двигалась подобно змеиному жалу. Его противник, Жерар Гато из Парижа, Франция, был новичком. Никто не знал, чего от него можно ожидать.

Смайлз сделал резкий выпад. Перед таким натиском фехтовальщика из Северной Дакоты Гато отступил. Француз сначала отразил удар, а потом замахнулся рапирой на Смайлза, словно саблей. Правилами это не воспрещалось, но на практике такого еще не случалось — из-за резкого колебания каната можно было самому свалиться вниз. Вместо того чтобы погасить колебания, Гато бросился вперед, усиливая их еще больше.

Филакис был одним из немногих, кто знал, что Гато является одним из основателей новой теории дуэлей на канате, которая стала столь популярной во Франции. Сидя за столиками парижских кафе на улице Сен-Дени, Гато и ему подобные утверждали, что колебания каната являются не чем иным, как своеобразной формой покоя. Но так как они утверждали это по-французски, в Англии и Америке их никто не понимал.

Теперь Гато прибыл на Охотничьи игры, чтобы подтвердить свои убеждения на практике.

Смайлз, хмурый уроженец Северной Дакоты, пытался изо всех сил удержать равновесие. Напрасно, стабильности, на которую он так рассчитывал, уже не существовало. Взмахнув руками, он упал с каната.

Толпа восторженно охнула. А потом послышались восхищенные возгласы, потому что, как только Смайлз начал падать, Гато пронзил его сердце, чтобы тот погиб более почетно, чем сломав себе шею.

Но колебания каната поставили в сложное положение и самого победителя. Пришла его очередь размахивать руками, чувствуя, что эти колебания становятся слишком сильными. Какое-то мгновение он удерживал равновесие, пытаясь не упасть, но канат извивался, как скакалка в руках двух шкодливых дочерей великана.

И Гато упал. Но и в этот момент хладнокровному французу не изменила выдержка. Бросив рапиру, он ухватился обеими руками за веревку, остановив падение, пока это еще можно было сделать. Он повисел несколько секунд, дрыгая ногами в ответ на подбадривания зрителей, а потом не спеша снова залез по веревке на канат.

Подождав, пока стихнут аплодисменты, он указал на дрожащий канат.

— Видите? И все-таки он двигается!

На следующий день в газетах много спорили о том, что же Гато имел в виду.

Затем начались соревнования «Смертельные тарелочки». Оба игрока вышли на середину арены, поприветствовали зрителей и судью, с ног до головы закованного в броню. Он взмахнул клетчатым флажком, и поединок начался.

Тарелки для этих соревнований изготовлялись из легких стальных пластин, края которых были острыми, как лезвия бритвы. Игроки были одеты лишь в плавки и спортивные туфли. Единственным средством защиты им служили кожаные рукавицы, внутренняя поверхность которых была покрыта тремя слоями стальной сетки. Только такой рукавицей можно было поймать смертоносную тарелочку.

Тарелочки планировали, выписывали дуги, летая по всей арене. Игроки часто кидали их как бумеранг — не попав в цель, тарелка возвращалась в рукавицу своего владельца. Оба соперника отлично умели бросать тарелочки так, чтобы они сначала летели над самой землей, а потом резко взмывали вверх в самый неожиданный момент.

Блестящие стальные тарелочки летали, сверкая на солнце, жужжа, как рой рассерженных шмелей, и разлетались во все стороны, как летучие мыши на фоне заката.

Некоторое время ничего интересного не происходило. Зрители молча и сосредоточенно наблюдали за игроками. Не было слышно ничего, кроме лязга металла, когда тарелочки попадали в защитную рукавицу. У каждого игрока за спиной висел кожаный мешок с запасными тарелочками.

Фаворитом этого года был Оскар Шабо. Он сражался с Мануэлем Эчеверрия по прозвищу Манос, испанским баском из Бильбао. Эчеверрия тренировался втайне от всех, и никто не знал, на что он способен.

С самого начала стало заметно, что испанец ловит тарелочки не так профессионально, как Оскар. К тому же казалось, что Манос не совсем уверенно держится на ногах, как будто с перепоя, что, впрочем, соответствовало действительности.

Мощный венгр почувствовал свое преимущество и стал наступать, тесня противника серией блестящих бросков — тарелки осатанело летали по арене, как стая взбесившихся скворцов. Манос отступал, подпрыгивая и уклоняясь от смертоносных дисков, которые летели на него со всех сторон, хватал их рукой в защитной перчатке и пытался не потерять равновесия.

Казалось, что пьянице баску приходит конец. Но настоящие любители, которые видели выступления Маноса в Европе, толкали в бок своих менее искушенных приятелей и говорили: «Подождите, всему свое время».

Действительно, когда Маноса, казалось, уже ничто не могло спасти, он внезапно сделал два шага в сторону, вытащил из мешка две тарелочки и одновременно швырнул их в противника. Оказывается, хитрый баск одинаково хорошо владел обеими руками и прекрасно освоил искусство двойной атаки!

Блестящие смертоносные тарелочки с бешеной скоростью налетели на Шабо с разных сторон, почти одновременно достигнув его под разными углами.

Бритоголовый венгр в отчаянии упал на спину, чтобы подкованными туфлями отбить тарелочки, которые жужжали, словно рассерженные мухи в июне.

Даже из этого неудобного положения Шабо умудрился сделать безнадежный бросок, который в прошлом году обеспечил ему победу. Его тарелочка зазвенела в воздухе, долетела до зрительских рядов, развернулась и под косым углом полетела в Маноса.

Баск был готов принять вызов. Брошенная левой рукой тарелка Маноса столкнулась с тарелкой противника на полдороге. Посыпались искры, и обе тарелочки упали на землю.

Затем Манос трижды повернулся вокруг своей оси, как дискобол, и бросил две тарелочки одновременно.

Они высоко взмыли в небо, развернулись и с разных сторон полетели в Шабо, как несущиеся под откос локомотивы. Одну венгру удалось поймать, а другая отрезала ему руку по локоть.

Несмотря на травму, Шабо попробовал сделать последний бросок. Но не успел он этого сделать, как новая пара тарелочек налетела на него с разных сторон.

Одна пролетела мимо. Другая вошла в череп над самыми бровями.

Микрофон поймал его предсмертный хрип и усилил, на радость зрителям.

Затем настало время Великой Расплаты.

Глава 57

С арены убрали остатки мусора после соревнований на серпоциклах.

— А теперь, леди и джентльмены, — произнес Гордон Филакис, — состоится то, чего вы так долго ждали и после чего официально начнется праздник Сатурналий. Итак, друзья, настало время Великой Расплаты. Знаю, вы все старались угадать, какой она будет в этом году. Что ж, не будем терять время. Ребята, начинайте.

На арену вышли четверо мужчин в белых трико, которые катили большую платформу на колесах, огороженную канатами на манер боксерского ринга. Увидев его, зрители разочарованно загудели.

— Подождите минутку, — сказал Филакис, — это совсем не то, что вы думаете. Наверно, вы полагаете, что сейчас — как и в прошлом году — вы станете свидетелями обычного поединка гладиаторов? Совсем нет! В этом году мы придумали нечто получше и надеемся, что вам понравится. Но сначала позвольте представить вам наших счастливых финалистов. Давайте сюда, парни!

Хэрольд и Луэйн вышли с разных концов на арену под бешеный шквал аплодисментов. Оба были в костюмах-трико черного цвета.

Одновременно с ними вышли четверо ассистентов Великой Расплаты, неся огромный деревянный ящик.

— Вот они стоят перед вами, друзья, — продолжал Филакис, — двое соперников в Великой Расплате. Наш местный парень Луэйн Добрей и его противник Хэрольд Эрдман, прибывший на наш остров издалека. Только один из них покинет этот ринг живым и станет нашим новым Королем Сатурналий. Как настроение, ребята? Ну каково, Луэйн, чувствовать себя участником Великой Расплаты? Я слышал, ты давно мечтал о такой чести.

— Я могу только сказать, — произнес Луэйн, — что, хотя я этого и не заслуживаю, я прекрасно понимаю, какая мне оказана честь, и обещаю показать вам великолепный поединок.

— Вот это слова настоящего Охотника! — воскликнул Филакис. — А что ты скажешь, Хэрольд?

— Что? То же самое, что и Луэйн. Только я действительно так считаю.

— Ну что ж, желаю вам обоим удачи, а теперь давайте посмотрим на оружие.

Ассистенты открыли ящик и достали оттуда два блестящих кинжала.

— Это для ближнего боя, — объяснил Филакис, — а теперь основное оружие.

Ассистенты вынули из ящика два боевых топора с короткими рукоятками и обоюдоострым лезвием. Они подняли их над головами, чтобы каждый мог как следует рассмотреть. Камеры показывали оружие крупным планом и со всех сторон.

— Просто красота, не правда ли? — говорил Филакис. — Это точные копии древненорвежских топоров. Они изготовлены в оружейных мастерских Охотничьего Мира и наточены так, как их никогда бы не удалось наточить древним норвежцам. В этом у меня нет никаких сомнений. Копии этих боевых топоров в натуральную величину вы сможете приобрести на выходе из Колизея сразу же после окончания соревнований. Но это все потом. А сейчас соперники выйдут на ринг и покажут нам чудесное представление. Как вам это нравится, друзья?

В ответ раздались громкие аплодисменты.

— А теперь, друзья, — продолжал Филакис, — я вижу, что кое-кто из вас с трудом скрывает разочарование. Вы, наверно, думаете: ладно, боевые топоры совсем неплохо, но чем это все отличается от прошлогоднего подводного поединка на мечах? Но Старейшины Охотничьего Мира долго и напряженно думали, как сделать, чтобы сегодняшний поединок оказался совершенно неожиданным событием. Ладно, ребята, покажите нам остальное снаряжение.

Ассистенты, неподвижно стоявшие возле платформы, стали стягивать с нее брезент. Взорам зрителей открылась блестящая полированная поверхность. От нее ослепительно отражались солнечные лучи. Толпа одобрительно зашумела.

— Так вот, друзья, эта сверкающая штука — то, что мы на Эсмеральде встречаем разве что в наших бокалах с коктейлями. Это, леди и джентльмены, лед. Супертвердый, супергладкий, он находится в таком состоянии благодаря специальным охлаждающим системам, расположенным под платформой. А теперь поаплодируем авиакомпании «ТВА», которая доставила нам это чудо из Ледяного дворца в Майами.

Зрители захлопали в ладоши.

— А теперь самое главное. — Филакис махнул рукой ассистентам, которые стояли с деревянным ящиком позади Хэрольда и Луэйна. Те открыли его и вытащили оттуда две пары коньков на шнуровках.

Сначала кое-где послышался смех, а когда до зрителей дошел замысел соревнований, раздались восторженные аплодисменты.

— Да, друзья мои! — воскликнул Филакис. — Став на коньки, противники начнут сражение на боевых топорах! Как тебе это нравится, Мэл?

— Мне не раз приходилось видеть Великую Расплату, — хриплым от возбуждения голосом ответил тот, — но это действительно нечто особое. Я могу с уверенностью сказать, что в этот раз крови и веселья будет предостаточно!

— Я уверен в этом, Мэл. А теперь почему бы нам не поприветствовать наших дизайнеров, которые изготовили коньки точно по размерам участников!

Аплодисменты усилились.

— Ребята, ваши имена написаны на коньках. Примеряйте их!

Глава 58

День клонился к вечеру. Ринг ярко освещался лучами мощных прожекторов. Судья подал команду соперникам, стоявшим в разных концах ринга.

Хэрольд медленно поехал к центру, думая лишь о том, как сохранить равновесие. Дома он катался на коньках только иногда, но, наверно, гораздо больше, чем Луэйн за всю свою жизнь. Если принять во внимание его рост и вес, такого рода состязание имело для него определенные преимущества.

Однако он подозревал, что Луэйн прячет в рукаве козырную карту. Его противник, судя по всему, ничуть не волновался и даже ухмылялся, глядя Хэрольду в лицо!

И катался он ничуть не хуже Хэрольда.

Рефери напомнил, что никакие раунды и перерывы не предусмотрены и разрешается применять к противнику любые приемы. Поединок будет остановлен лишь в том случае, если оба участника получат смертельные ранения и не смогут продолжать сражаться. В этом случае судья бросит монету, которая решит, кто из них станет победителем, а кто — побежденным. Живым с ринга уйдет лишь один.

Хэрольд откатился в свой угол. Альбани стал массировать ему плечи, как это с давних времен делают все тренеры.

— Не забывай, — давал он последние указания Хэрольду, — что каждое действие вызывает противодействие. Это имеет большое значение, когда ты размахиваешь боевым топором.

— Меня волнует только одно, — сказал Хэрольд. — Такое впечатление, что Луэйн ничуть не сомневается в своих силах. И на коньках держится неплохо.

— Он просто блефует, чтобы напугать тебя.

Но на самом деле Наводчик тоже обратил на это внимание. Слава богу, он все равно получит свою награду независимо от того, победит Хэрольд или нет. Дело не в том, что Альбани совсем не интересовал исход поединка, просто он был практичным человеком.

— Такое впечатление, что Луэйн знает нечто такое, чего мы не знаем.

— Если я заподозрю что-то противоречащее правилам, — уверил Охотника Альбани, — я тут же подам протест. Конечно, это будет слишком поздно, но твоя репутация будет спасена.

Раздался удар гонга.

— Что бы там он от нас ни скрывал, — сказал Альбани, — у тебя гораздо больше шансов на победу. Ты победишь, Хэрольд! Иди и прикончи его, парень!

Хэрольд покатил к центру ринга.

Глава 59

Сидя в своем углу ринга, Сузер наблюдал, как соперники осторожно кружат по льду, выдерживая безопасную дистанцию. Луэйн прекрасно стоял на коньках. Не зря он всю зиму провел на катках в Швейцарии. Хэрольд тоже был неплох, но ему не хватало артистизма.

Дуэли на коньках проводились на Эсмеральде и раньше. Поэтому Сузер был готов к такому повороту событий. При помощи приятеля-механика он изготовил для Луэйна специальные коньки.

К закругленной носовой части лезвия были приварены острые как иголки стальные шипы. Становясь на цыпочки, Луэйн получал несравненное преимущество над противником и мог нанести ему смертельный удар, крепко воткнув шипы в лед. Самое главное — сохранить равновесие. Больше ему ничего не требовалось.

К тому же он прекрасно владел искусством боя на топорах и даже представлял свою страну в этом виде спорта на прошлых Олимпийских играх.

В таком небольшом государстве, как Эсмеральда, это необязательно означало, что его можно было считать специалистом экстра-класса. Но это давало ему ощутимое преимущество. Хэрольду же оставалось уповать лишь на собственное везение, которого у него почти уже не оставалось.

Луэйн и Хэрольд стали двигаться быстрее, описывая круги, разворачиваясь и скользя, как будто исполняя настоящее па-де-де смерти на льду под сопровождение оркестра Охотничьего Мира, исполнявшего фрагменты из «Лебединого озера» Чайковского.

Боевые топоры отсвечивали синевой в свете прожекторов. Дуэлянты использовали обманные маневры, съезжались, разъезжались, поднимали над головами топоры, останавливались, чтобы с новыми силами начать все сначала.

Луэйну удалось зацепить топором левое плечо Хэрольда, на котором тут же выступила кровь.

Хэрольд, почти не целясь, принялся яростно размахивать топором.

Луэйн отскочил в сторону, снова приблизился, занес было боевой топор, но потерял равновесие и упал на канаты, а когда поднялся, увидел кружившегося вокруг него Хэрольда, готового в любое мгновение нанести удар.

Гордон Филакис каким-то образом умудрялся комментировать, пытаясь перекричать рев толпы. Зрители повскакивали с мест и возбужденно кричали. Даже карманные воры на некоторое время оставили свои дела, наблюдая за кульминацией самого главного спектакля года на Эсмеральде.

Сузер мог точно предугадать, когда Луэйн нанесет свой смертельный удар. На лице Охотника появилось особое выражение. Через секунду Луэйн снова был готов к бою. Размахивая топором, он загнал Хэрольда в угол. Затем встал на цыпочки. Боевой топор поднялся над его правым плечом. Изо всех сил он обрушил грозное оружие на противника — человеку, стоящему на коньках, от такого удара не уйти.

Хэрольд спасся, использовав для этого единственную возможность. Плюхнувшись на живот, он проехал по льду.

Рука, в которой Луэйн держал топор, снова поднялась. На стальных шипах Охотник побежал к Хэрольду, намереваясь изрубить противника на отбивные.

Расстояние между дуэлянтами сократилось до нескольких футов — Хэрольд все еще лежал, отчаянно барахтаясь на скользкой поверхности. И тогда он сделал единственное, что ему оставалось. Размахнувшись, он бросил топор по льду.

Крутясь, топор полетел к ногам Луэйна. Чтобы увернуться от удара, Луэйн отпрыгнул назад и приземлился на коньки. Его ноги разъехались в разные стороны.

Хэрольд наконец перестал барахтаться, поднялся, но снова упал. Он не видел, куда улетел его топор. Парня охватило отчаяние. Закрыв голову руками, он ждал, когда на него обрушится сокрушительный удар.

Но Луэйн тоже неподвижно лежал на льду. Лежал в луже крови, которая медленно увеличивалась…

Толпа заревела. До Хэрольда не сразу дошло, что Луэйн упал на острие топора. Одно лезвие топора застряло во льду, другое впилось Охотнику в спину.

Встав на четвереньки, Хэрольд пополз к сопернику и взял обеими руками голову Луэйна. Он почувствовал, как его охватила жалость.

— Все будет хорошо, — сказал он Луэйну.

Тот надрывно закашлялся.

— Честно говоря, я так не думаю. Рана не такая глубокая, как колодец, и не такая широкая, как церковные ворота, но мне и такой хватит. Я всегда считал Меркуцио самым привлекательным шекспировским героем. Он был не чета этому слюнтяю Ромео.

— О Луэйн, — сказал Хэрольд, — как жаль, что мне пришлось тебя убить. Ты мне уже стал нравиться, черт тебя возьми!

— И ты мне тоже. Но мы никогда не смогли бы стать друзьями, потому что постоянно старались бы убить друг друга. Странно, правда? Прощай, Хэрольд… Да, чуть не забыл…

— Что? — спросил Хэрольд, низко склоняясь над умирающим, чтобы разобрать едва слышные слова.

— Скажи, пусть меня похоронят под моим индейским именем. Ан-Ко-Пи-Кас — «Тот, Кто Смеется Первым» на языке алгонкинов.

— А откуда у тебя индейское имя? — удивился Хэрольд.

Луэйн слабо усмехнулся.

— Жаль, у меня нет времени рассказать тебе…

Его веки дрогнули и застыли, как упавшие мотыльки.

Хэрольд закинул голову назад и завыл от скорби, ярости и триумфа. А потом на ринг ворвалась толпа. Люди подхватили его и понесли на руках, чтобы короновать как нового победителя Великой Расплаты и Короля Сатурналий.

Охотник-жертва

Хочу выразить благодарность за оказанную мне помощь:

Норману Шварцу из отеля «Норман» Майами, штат Флорида;

Огастину «Оги» Энрикесу из боевого отряда в Портланде, штат Орегон;

сержанту Эду Киршу из Бивертона, штат Орегон.

особая благодарность Н. Ли Вуду.

Моим детям

Правила Охоты

Участвовать в Охоте может любой достигший восемнадцатилетнего возраста, независимо от национальности, пола и религиозных убеждений.

Вступивший в Клуб Охотников обязан принять участие в десяти Охотах — пять раз в роли Жертвы и пять раз в роли Охотника.

Охотникам сообщается имя и адрес Жертвы, а также выдается ее фотография.

Жертвам лишь сообщается, что за ними ведется Охота.

Все убийства должны осуществляться только лично, то есть либо Охотником, либо Жертвой, любая замена запрещена.

Ошибочное убийство строго преследуется по закону.

Победитель всех десяти Охот наделяется практически неограниченными гражданскими, финансовыми, политическими и сексуальными правами.

Часть I

СТАНОВЛЕНИЕ ОХОТНИКА

Глава 1

Большую часть своего последнего дня в Париже Фрэнк Блэквелл и его жена Клэр провели в гостиничном номере, ругаясь друг с другом. Это была одна из тех нескончаемых ссор, когда супруги не помнят, с чего она началась, но зато точно знают, что противоположная сторона виновата, и стараются изо всех сил доказать это. Ссора дошла до той стадии, когда оба супруга выговорились. Блэквелл молча качал головой, словно жаловался невидимым зрителям на странное и непонятное женское поведение, а Клэр уставилась куда-то в пространство на особый манер женщин всех времен и народов.

За зашторенными окнами Париж варился в собственном соку тумана и выхлопных газов.

— А вчера в метро? — спросила Клэр, внезапно вспомнив, почему рассердилась на Фрэнка.

— В метро? Что в метро? — удивился Блэквелл.

— Ну та девушка, которой ты уступил место. Та шлюха в черных чулках, от грудей которой ты не мог оторвать взгляд. Ну та самая.

— Ах, та, — сказал Блэквелл. — Что плохого в том, что я уступил ей место?

— Но ведь вагон был полупустой! — воскликнула Клэр. — Она могла бы сесть где угодно в этом проклятом вагоне!

— По-моему, она не могла этого сообразить, — сказал Блэквелл. — И вообще она показалась мне какой-то наивной.

— Наивной? Ах ты, ублюдок! — сказала Клэр и с ненавистью посмотрела на мужа.

Он ответил ей взглядом полного непонимания.

Самое смешное, что никто из них не любил ссориться. Каждому из супругов казалось, что все семейные проблемы возникают потому, что другая сторона постоянно ищет повод для ссоры. Как и у всех пар, у них имелся свой собственный набор неприятных тем, каждая из которых влекла за собой другую.

Тем не менее они очень любили друг друга.

Блэквелл был чуть выше среднего роста. Можно сказать, высокий. Стройный, с коротко подстриженными волосами мышиного цвета. За стеклами очков в стальной оправе — близорукие карие умные глаза. Клэр была смазливой блондинкой — тип официантки из Гринвич-Виллидж. Ей нравились акварели Тернера и иностранные фильмы (конечно, недублированные). Это была поистине замечательная женщина. В ней чувствовался класс, который она и продемонстрировала, сказав то, что вряд ли можно было ожидать в такой момент:

— О, Фрэнк! Это ведь так глупо, правда? Почему бы нам не оставить эту ссору и не пойти пообедать?..

Их парижское путешествие трудно было назвать удавшимся.

Три первых дня не переставая лил дождь.

Потом от обильной и непривычной еды у Клэр заболел живот. Таким образом, четвертый и пятый дни тоже пропали.

Затем у Фрэнка вытащили из кармана пиджака их дорожные чеки — очевидно, когда он торговался на уличном базарчике в толпе между Монпарнасом и Сен-Жерменом. К счастью, он помнил номера. Но для того чтобы восстановить чеки, им пришлось убить добрую половину дня. Теперь Клэр носила деньги и паспорта в кожаной сумочке и ни на секунду не выпускала ее из рук.

Их гостиница «Лебедь», небольшая и уютная, находилась лишь в нескольких кварталах от Нотр-Дам. Это было чудесное строение в той степени запущенности, которую французы довели до совершенства. Вы входили в небольшой коридор, освещенный пятнадцативаттной лампочкой. Консьержка, полная женщина, постоянно ходившая в черном платье, жила в каморке у входа и дверь в свою комнату все время держала открытой, чтобы знать, кто и когда приходит и уходит, а потом сплетничать с соседями и жандармами. Назвав свое имя, вы получали ключ, прикрепленный к здоровенной резиновой груше, которую вы никак не могли сунуть по забывчивости в карман и уйти. Итак, с ключом в руке вы поворачивали налево и поднимались по спиральной лестнице, скрипевшей так, будто вот-вот провалится под вами. Поднимались, скажем, на пятый этаж. Зайдя в номер и пройдя по кафельному полу, вы могли открыть высокое французское окно, занавешенное белой портьерой, и посмотреть на крыши Парижа. Ради этих чудесных, неповторимых мгновений можно было стерпеть любые неудобства.

Фрэнк и Клэр спустились по скрипучим ступенькам и отдали ключ от номера мадам. Гостиничный счет был оплачен, чемоданы лежали в камере хранения. Оставалось взять их, сесть в такси и отправиться в аэропорт. Времени оставалось достаточно, чтобы в последний раз пообедать и выпить вина в их любимом кафе за углом.

Кафе «Ле Селект» занимало одну сторону маленькой площади, мощенной булыжником и окруженной зданиями с небольшими магазинчиками. Самый настоящий оазис спокойствия, где не слышно шума и гама большого города. В кафе стояло с дюжину столиков, большинство которых было занято: другие туристы тоже прослышали о прелестях этого уютного маленького кафе. Метрдотель в черном фраке и с напомаженными усами усадил Блэквеллов за столик. Насладившись белым вином, вкус которого заслуживал самой высокой похвалы, они заказали дежурный обед: салат, отбивные, pommes frites и паштет — бессмертное лакомство галльского народа. Между столиками ходил аккордеонист в полосатой рубашке и наигрывал одну из тех жалобных элегий, которые делают французскую народную музыку столь неповторимой.

Все было чудесно. Фрэнк Блэквелл почувствовал, как на него снисходит умиротворение. Он ощущал какую-то связь с древним удивительным миром.

— Дорогая, — сказал он, взяв Клэр за руку, — прости, я не уверен, что сделал что-то не так, но я сожалею, если обидел тебя.

Клэр ласково улыбнулась.

— Ты меня тоже прости, — сказала она. — Иногда я даже не знаю, что на меня находит.

С другой стороны мощеной площади послышалась музыка. Она звучала все громче и громче. Звуки гитар, мандолин, мелодичные голоса. Затем во дворик кафе зашли музыканты. Их было четверо. Одетые в средневековые костюмы — чулки, пышные штаны и длинные накидки. То, что они пели, Блэквелл принял за старинную балладу. Молодые люди с бледными бородатыми лицами, они пели неважно.

— Что это за ребята? — спросила Клэр.

— Студенты, наверно, — ответил Блэквелл, припомнив предыдущие посещения Столицы мира. — Они поют в кафе, а люди дают им мелочь.

— А на каком языке они поют?

Блэквелл не мог разобрать. И не английский, и не французский, и не немецкий. Он знал, что в Париже полным-полно южноамериканских студентов, но этот язык был и не испанским. Музыканты закончили петь, и Блэквелл стал рыться в карманах. Внезапно один из студентов отбросил полу накидки, и в его руках оказался небольшой автомат. Блэквелл только успел сказать Клэр:

— Смотри-ка, этот парень вооружен.

И тут остальные студенты сбросили накидки, достали автоматы и начали расстреливать посетителей кафе.

Фрэнк схватил Клэр за руку и потянул под стол. Пули градом осыпали дворик кафе, отскакивали от серо-черных булыжников, впивались в темно-желтые стены зданий. Посетители с воплями метались по кафе, пытаясь спрятаться, и падали, как осенние листья на ветру. Аккордеонист помчался к выходу и едва успел выскочить, как за ним, жужжа, устремился целый рой стальных шершней. Оставшийся лежать аккордеон издал последний жалобный стон, когда пули впились в его мехи.

Блэквелл скрючился за перевернутым столом. Внезапно он почувствовал, как Клэр с силой выдернула у него руку. Дрожа от страха и ярости, он огляделся по сторонам и увидел, что она лежит в пяти футах от столика. Ее разорвало напополам. Часть Клэр в простой юбке лежала отдельно от части, одетой в роскошный жакет из магазина «Блумингдэйл». Блэквелл уставился на жену и через несколько секунд увидел, как в том месте, куда попали пули, появились пять пятнышек крови, которые стали расползаться и наконец слились в одно большое кровавое пятно.

Воздух во дворике посинел от кордитного дыма. Восемь посетителей лежали мертвыми. Студенты — или кем они там были? — скрылись. То были члены балканской террористической группировки, которая боролась за освобождение Черногории, и этим актом хотели привлечь к себе внимание. В «Ле Селект» они появились потому, что ожидали встретить там югославского посла с женой. Французская полиция схватила террористов двумя днями позже в Кан-сюр-Мер на Средиземноморском побережье, когда они пытались бежать на катере в Африку. В перестрелке все четверо балканцев были убиты.

Но об этом Блэквелл узнал позже. А теперь он стоял целый и невредимый посреди этого кровавого кошмара, сжимая в руках кожаную сумочку Клэр.

Приехала полиция — и допросила свидетелей. Затем появились фотографы — и сделали снимки. Репортеры записали для будущего банальные возмущенные высказывания оставшихся в живых. Прибыла машина «Скорой помощи» — и санитары убрали мертвых, засунув каждого в черный пластиковый мешок с «молнией». Увезли и Клэр.

Представитель американского посольства выразил соболезнования и вручил Фрэнку свою визитную карточку. Он заверил Блэквелла, что займется необходимыми формальностями по отправке останков Клэр на родину. Блэквелл поблагодарил его.

Наконец все разошлись. За исключением Блэквелла, которому некуда было идти и который не знал, что же теперь ему делать. Официант, оставшийся в живых, спросил у Фрэнка, не хочет ли тот выпить.

Фрэнк хотел, но не знал, что заказать. Официант предложил шампанское, самое лучшее, которое только было в кафе. Не каждый же день у тебя убивают жену, а ты чудом остаешься в живых, и вся твоя жизнь летит вверх тормашками. Официант ушел за шампанским, а Фрэнк попытался открыть сумочку Клэр, в которой лежали его паспорт, дорожные чеки и билеты на самолет. Сумочка не открывалась. Фрэнк увидел, что два пальца Клэр все еще крепко сжимали застежку. Он огляделся. Никто не смотрел на него.

Он попытался разогнуть пальцы. Сначала осторожно, а потом с силой. Пальцы внезапно разжались и упали на вымощенную булыжником мостовую.

Вернулся официант с шампанским.

Фрэнк нашел носовой платок, завернул в него пальцы и сунул их в карман. Из глаз у него потекли слезы.

Официант положил руку на плечо Блэквеллу.

— Courage, — сказал он.

Блэквелл повернулся к официанту и сдавленно произнес:

— Кто-то заплатит за это.

Так говорят все Жертвы.

Глава 2

Фрэнк Блэквелл покинул Париж, увозя небольшую металлическую урну с прахом своей жены. В аэропорту де Голля служба безопасности не хотела пропускать его, но Блэквелл предъявил свидетельство о смерти, выданное префектурой, которое доказывало, что в урне находятся останки Жертвы, а не какое-то приспособление, чтобы сделать Жертвами пассажиров самолета.

Блэквелл прилетел в международный аэропорт Ньюарка и через три часа сел на автобус, следующий в Саут-Лейк, штат Нью-Джерси. Поездка на автобусе заняла еще три часа. Все это время Блэквелл смотрел в окно в никуда, то есть на штат Нью-Джерси.

Родители Клэр ждали его возле магазина скобяных товаров, который одновременно служил местной автобусной станцией. Мистер Ниестром, аккуратно одетый мужчина невысокого роста, стоял, опираясь на бамбуковую трость. Он никогда с ней не расставался. Впервые Фрэнк увидел его в костюме. Глаза мистера Ниестрома были красными. Миссис Ниестром, полная женщина с едва заметными усиками на верхней губе, увидев Фрэнка, разрыдалась.

— Кто это сделал, Фрэнк? — спросил мистер Ниестром, когда они уселись в машину.

— Четверо молодых людей. Черногорские террористы.

— Именно так и передали в новостях, — произнес мистер Ниестром. — Но я так, черт возьми, и не понял, что это за Черногория, будь она проклята.

— Это такая страна, — объяснил Блэквелл. — Или когда-то была страной. Сейчас трудно сказать.

— Одна из тех стран, где живут черномазые?

— Нет, на Балканах. Между Албанией и Югославией. Или она раньше была там. Я имею в виду, как независимая страна.

— А я подумал, что с таким названием она должна находиться где-то в Африке.

— Ну, это распространенное заблуждение, — сказал Блэквелл.

Он никак не мог понять, где кончается искренняя скорбь отца Клэр и начинается лицемерие. Когда-то Клэр сказала ему: «Ведь ты выбираешь себе жену, а не тестя».

— Они убили этих ублюдков, — произнес мистер Ниестром. — Не так ли, Фрэнк?

— Да, именно так.

— Честно говоря, мне жалко, что они мертвы. Знаешь почему, Фрэнк?

— Нет, мистер Ниестром. Почему? — спросил Блэквелл, надеясь, что ему в последний раз приходится общаться с этим человеком.

— Потому что я сам с удовольствием убил бы их.

Однажды Клэр рассказала Фрэнку, что отец часто бил ее в детстве. Миссис Ниестром снимала с нее очки, а мистер Ниестром хлестал дочь ремнем. За то, что та плохо себя вела, или за что-нибудь еще.

«И откуда только сила бралась у такого тщедушного человечка!» — смеялась Клэр.

— Бедная моя девочка, — всхлипнула миссис Ниестром и снова залилась слезами.

Ужин в тот вечер показался Блэквеллу невыносимым.

Фрэнк переночевал в небольшом отеле на краю города, чтобы наутро принять участие в панихиде в лютеранской церкви, которую Клэр давным-давно не посещала. Фрэнк немного жалел, что убили не его, а Клэр, и из-за этого ему приходится хоронить ее, иметь дело с ее родителями, и пытался сообразить, как же ему теперь жить. Он никак не мог избавиться от этого неприятного чувства.

Нет, дело совсем не в том, что он не радовался, оставшись в живых.

Вообще-то.

Глава 3

После панихиды Блэквелл зашел в местное отделение агентства «Развалюхи напрокат» и взял машину, собираясь вернуться в Нью-Йорк. Выехав на 101-е шоссе, он вспомнил про бар Поляка, что между заправочной станцией «Мобайл Флаинг А» и мебельным магазинчиком Этьена Аллена. Они с Клэр частенько бывали там, и теперь он решил заглянуть туда последний раз, чтобы вспомнить былое.

Поляк выглядел по-прежнему — этакий здоровяк с окаймляющими лысину густыми волосами. А поскольку в его жилах текла польская кровь, то он носил закрученные кверху усы и имел брюшко, по конфигурации напоминавшее шар для кегельбана. Пучеглазый, он ходил, выворачивая ступни, как герой мультфильмов — утенок Дональд. Выглядел он очень забавно, и жители Саут-Лейка не принимали его всерьез, даже немного презирали. Но только до случая с Томми Трамбелли, или, как его здесь называли, Томми Забиякой.

Это случилось два года назад. Томми Забияка был заведующим складом компании «Сиерз», что располагался в пяти милях по 123-му шоссе от Нетконга. В тот день Томми стал победителем ежегодного турнира по армреслингу в честь Дня Гарибальди в Сэддл-Ривер. Чертовски довольный собой, он начал смеяться над Поляком, подражая его походке и славянской манере медленно произносить слова. Но Поляк лишь улыбался, продолжая протирать стаканы. Вообще, если живешь в Нью-Джерси, то постепенно начинаешь привыкать к горлопанам из доков.

Потом Томми стал насмехаться над традиционной «келбасой», которую Поляк нарезал на кусочки и, воткнув в них зубочистки в красной целлофановой обертке, бесплатно выставлял посетителям, к их вящему удовольствию. На сей раз Поляк слегка покраснел, но промолчал.

Затем Томми спросил Поляка, когда его предки перестали жить на деревьях — до или после Второй мировой войны? На что Поляк, глубоко вздохнув и вытерев свои здоровенные красные ручищи о фартук, добродушно ответил:

— Все, Томми, хватит. Заткнись, иначе я набью тебе морду.

Томми имел рост выше среднего, но казался ниже из-за мускулистого тела, делавшего его похожим на медведя. Он увлекался тяжелой атлетикой, обладал черным поясом по карате и в колледже считался первоклассным игроком в бейсбол.

— Хорошо, Поляк, если ты меня хорошенько попросишь, может, я и отстану от тебя. Но приказывать мне ты не можешь — понял?

— Я приказываю тебе, — сказал Поляк. — Вали из моего бара и не смей появляться, пока не научишься прилично себя вести.

Томми поставил на стол бокал с пивом «Миллер Хай Лайф», поправил футболку с изображением Брюса Спрингстина и спросил:

— Ты хочешь вышвырнуть меня из своей забегаловки?

— Да, — ответил Поляк, — именно это я и хочу сделать.

Он снял фартук и вышел из-за стойки. Все расступились. Совсем некстати из музыкального автомата зазвучала старая добрая песня Кола Портера «Давай-ка станцуем». Томми принял боксерскую стойку и принялся подпрыгивать на носочках, пытаясь достать противника кулаками. В школе для малолетних правонарушителей он считался хорошим средневесом и, может быть, стал бы профессионалом, если бы не связался с мафией. Впрочем, речь сейчас не об этом.

Поляк стоял неподвижно, опустив руки. Томми нанес ему мощный удар в лоб, но Поляк устоял, шагнул вперед и наступил Томми на ноги огромными желтыми башмаками. Томми взвизгнул — то ли от боли, то ли от неожиданности — и согнулся пополам. Поляк ударил его по затылку обеими руками, на этом драка и закончилась.

Еще долго жители Саут-Лейка судачили о том, где Поляк научился таким приемам. Одни утверждали, что он в свое время был профессиональным борцом сумо в японском квартале Варшавы. Но ведь все знали, что при коммунистах в Польше не существовало профессионального спорта. В конце концов Джо Дагган, водитель тяжелого девятиосного грузовика, рассказал, что когда-то видел фотографию Поляка в старом номере журнала «Солдат удачи». Тогда Поляк удостоился почетного титула — «Наемник месяца».

Спрашивается, что он делал в штате Нью-Джерси за стойкой бара в Саут-Лейке? Никто этого не знал. Да никто и не спрашивал.

Повинуясь желанию выпить еще, которое редко посещает равнодушных к алкоголю людей, Блэквелл залпом опрокинул вторую рюмку двойного бурбона, усилием воли подавил подступившую к горлу тошноту и знаком заказал третью. Поляк подошел с бутылкой, но наливать не стал.

— Послушай, Фрэнк, — сказал он с шипящим польским акцентом, — это, конечно, не мое дело. Но, по-моему, тебе станет плохо.

— А я не хочу, чтобы мне было хорошо, — ответил Блэквелл.

— Мне жаль Клэр. Прими мои искренние соболезнования, Фрэнк.

— Спасибо, Поляк.

Они замолчали. Лучи заходящего солнца, висевшего в мареве промышленных испарений заводов Нью-Джерси, пробивались сквозь грязные окна бара, бросали блики на красное дерево отделки. В золотистых полосках света плясами радиоактивные пылинки.

— Это правда, что ты был наемником? — спросил Блэквелл.

— Да, — ответил Поляк, — я был наемником.

— Ну и как?

— Вначале мне это нравилось. Но потом стало все труднее находить хоть какое-нибудь оправдание тому, чем я занимался. Нам приходилось убивать слишком много людей, вся вина которых заключалась в том, что они встречались на нашем пути. Поэтому я и решил открыть бар в Нью-Джерси и выработать у себя польский акцент.

— Послушай, — продолжал Блэквелл, — а как мне стать наемником?

— А зачем тебе это, Фрэнк?

— Иногда события складываются так, что все твои чувства оказываются в полном смятении. Только лишив кого-то жизни, ты можешь вернуться в нормальное состояние. Поляк, мне нужно кого-нибудь убить.

Славянская ладонь Поляка с толстыми короткими пальцами легла на плечо Блэквелла.

— Поверь мне, Фрэнк, существуют другие, более приемлемые способы.

— Какие именно, Поляк?

В тот момент в бар зашли три посетителя — два толстяка и один худой. Поляк подвинул к Блэквеллу записную книжку и огрызок карандаша.

— Черкни свой номер телефона, Фрэнк. С тобой свяжутся.

Глава 4

Охотники связались с Фрэнком Блэквеллом в один из дождливых ноябрьских вечеров, когда под свинцовыми небесами ньюйоркцы тоскливо ждали Дня Благодарения и того праздничного сумасшествия, которое было уже не за горами. Скоро наступит день, когда придется веселиться, и поэтому одинокие люди во всех концах Нью-Йорка уже начинали раздумывать, что лучше выбрать — алкоголь, наркотики или самоубийство, — чтобы забыть, что будущее им ничего не сулит.

Фрэнк сидел в своей квартире на Гринвич-авеню, ел вареную картошку и вспоминал, как Клэр готовила свое фирменное блюдо — буженину с трюфелями. Как ему не хватало подобных мелочей! Смех в ванной, слезы в спальне, какие-то особые дни, как, например, ежегодные походы в Китайский квартал, чтобы полакомиться экзотическими блюдами.

Фрэнк как раз предавался воспоминаниям, когда раздался звонок домофона. Он покосился на аппарат с подозрением. В девять вечера никто не звонит тебе в дверь, заранее не предупредив о своем визите. Таким образом, у Фрэнка появились основания для беспокойства.

Он нажал на кнопку.

— Кто там?

— Доставка пиццы.

Блэквелл что-то не припоминал, что заказывал пиццу.

— Какая пицца?

— С двойным сыром и сладким перцем.

Блэквелл нахмурился. После телевизионного сериала «Смертельная пицца» название этого популярного когда-то сорта прозвучало немного зловеще.

— Уходите. Я не заказывал никакой пиццы.

— Вы уверены?

— Я почти уверен, и для меня этого достаточно.

— На самом деле я совсем не разносчик пиццы, — признался голос. — Это шутка. У меня для вас очень важное сообщение насчет одного дела, которое дважды мы вам предлагать не собираемся.

— Изложите мне все в письме, — заявил Блэквелл и вернулся к своему ужину.

Полчаса спустя Фрэнк покончил с десертом — растворимые хлопья марки «Борден», политые жидким мармеладом из настоящих химикалиев, — и бросил пластиковую посуду в мусоропровод, чтобы она смогла проделать свой путь к мусорной горе на Стэтн-Айленде. Он уселся перед телевизором и вознамерился посвятить просмотру передач остаток вечера. Но едва Блэквелл устроился в продавленном кресле, как в спальне раздался какой-то странный звук. Трудно сказать, что это было, но именно такой звук издает стальной прут, когда им взламывают замок на железной решетке окна спальни.

Блэквелл вскочил с кресла и стал лихорадочно озираться в поисках какого-либо оружия. Он нашел кухонный нож с пластиковой ручкой. Для обороны сойдет. Блэквелл пожалел, что не купил себе набор самодельных гранат, который недавно видел на распродаже в магазинчике активных средств защиты. Обойдя груды газет на полу, которые Клэр выбрасывала раз в месяц, он бесшумно направился к темной спальне.

Из темноты вышел мужчина.

— Привет, — весело произнес он. — Меня зовут Симмонс. Поляк сказал, что вас интересуют убийства.

Обойдя Блэквелла, он прошел в гостиную и уселся в кресло.

Несколько секунд Блэквелл нерешительно переминался с ноги на ногу, затем положил нож на буфет и последовал за незнакомцем.

— Как вы попали в мою квартиру? — спросил Блэквелл.

Симмонс показал ему пару резиновых присосок в форме колокола с ремешками и застежками. Блэквелл сразу узнал в них «скалолазки» — приспособление, специально созданное для лазания по вертикальным пористым поверхностям старых нью-йоркских зданий.

— Вообще-то глупый трюк, — признался Симмонс, — но очень полезный, чтобы привлечь внимание перспективных клиентов.

Это был мужчина крепкого сложения, лет сорока пяти. Очки без оправы, ежик седоватых волос, небольшой курносый нос и бесцветные брови. Обычный парень с улицы в сером деловом костюме, не слишком новом и не слишком модном. Из тех, для кого анонимность — главная цель. Выглядел Симмонс так безобидно, что Блэквелл сразу понял — этот человек действительно опасен.

— Первым делом, — начал Симмонс, — позвольте мне выразить самые глубокие соболезнования в связи с ужасной гибелью вашей жены.

— Если вы работаете вербовщиком наемников, — сказал Блэквелл, — у вас чертовски сложный подход.

— О, я не имею ничего общего с наемниками, — ответил Симмонс. — Я принадлежу к совершенно другой организации. Мы занимаемся гораздо более опасными делами. И гораздо более приятными. Врубаетесь? Прошу прощения за выражение.

— Расскажите-ка поподробнее, — попросил Блэквелл.

— Люди, на которых я работаю, охотятся на самого большого, самого хитрого и самого мерзкого зверя. На человека. Я представляю организацию Охотников.

Конечно же, Блэквелл слышал про Охоту. Впрочем, кто про нее не слышал? Секретная организация, имеющая много сторонников, несмотря на характер своей деятельности. Сообщения о ней в последние годы часто появлялись на первых полосах газет. Она устраивала свои Охоты во всех крупных городах страны, нередко под носом у полиции, которая, казалось, не хотела или не могла ничего поделать. А Охота была довольно популярна среди американцев. Ходили даже слухи, что скоро она станет действовать на законной основе, особенно после того, как Конгресс принял Акт нормализации самоубийства, согласно которому добровольный уход из жизни перестал классифицироваться как уголовное преступление, если совершался в собственном доме и не нарушал гражданских прав других людей.

— Не знаю, — задумчиво произнес Блэквелл. — Мысль о том, что можно выйти на улицу и убить незнакомого тебе человека, довольно привлекательна — но какое отношение это может иметь к Клэр?

— Некоторое, — ответил Симмонс. — Обычно для Охоты мы проводим случайный отбор среди добровольцев. Но в последнее время из-за некоторого дисбаланса в соотношении Охотник — Жертва, а также учитывая ту социальную роль, которую мы играем в обществе, наша организация решила несколько расширить программу за счет уничтожения убийц, террористов и профессиональных наемников, у которых имеются друзья в высших сферах. Именно эти люди ответственны за смерть вашей жены.

— Но убийцы Клэр мертвы, — возразил Блэквелл.

— Да, но только те, кто нажимал на спусковой крючок. А что вы скажете о том классе людей, которые, оставаясь в тени, управляют политическими и экономическими убийствами?

— Вы хотите сказать, что я смогу охотиться на людей, которые устроили бойню в Париже?

— Не на них конкретно, но на тех, кто занят подобной работой. Дело в том, что осуществление личной мести не может быть целью Охоты.

Блэквелл обдумал слова Симмонса и нашел идею довольно привлекательной. Ему действительно хотелось кого-то убить, и особенное удовлетворение ему принесло бы убийство человека, виновного в смерти Клэр. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и то, что его самого могли убить. Но зачем думать о негативных факторах, пока еще ничего не началось?

— Ладно, — сказал Блэквелл. — Меня это привлекает. Я хочу узнать побольше о вашей организации.

— Отлично! — сказал Симмонс. — Почему бы вам не посетить одно из наших секретных собраний, посмотреть, как мы работаем, и принять окончательное решение?

— Хорошо, — согласился Блэквелл. — Куда я должен пойти?

— О, этого я вам сказать не могу, — улыбнулся Симмонс. — Сами понимаете — тайна! Но мы позвоним вам через день или два и все обговорим.

— Идет, — ответил Блэквелл. — Я полагаю, у вас есть мой рабочий телефон?

— Разумеется. — Симмонс пожал руку Блэквеллу. — Рад был познакомиться.

Блэквелл проводил гостя до двери и отпер замки. Симмонс растворился в ночи. Приключение началось.

Глава 5

В ту судьбоносную осень Фрэнк Блэквелл работал внештатным редактором в «Эльсинор пресс», небольшом издательстве, размещавшемся на 23-й улице недалеко от 7-й авеню. Симмонс позвонил ему туда через два дня и продиктовал адрес на углу 60-й улицы и 9-й авеню. Они договорились встретиться в восемь часов.

До Коламбус-Серкус Блэквелл доехал на метро. Так как время еще позволяло, он зашел в закусочную «Кэжун» на углу 58-й улицы и Бродвея, где съел сандвич с креветками по-гавайски, пакетик жареного картофеля и выпил чашку кофе. Затем отправился по указанному адресу.

Перед новым многоквартирным домом Блэквелл в замешательстве остановился, не зная, что делать дальше. Но тут дверца стоявшего неподалеку автомобиля отворилась, и оттуда вышел темнокожий мужчина с длинными бакенбардами и в шоферской униформе.

— Мистер Блэквелл?

— Да.

— Я шофер. Меня прислал мистер Симмонс. Пожалуйста, садитесь в машину.

— Но Симмонс велел мне прийти сюда, — сказал Блэквелл, указывая на здание.

— О, это только первый этап. Безопасность, сами понимаете. Остаток пути вы проделаете со мной.

— Остаток пути куда?

— Туда, где вас ожидают мистер Симмонс и другие.

Блэквелл почувствовал легкое раздражение.

— К чему такая таинственность? Неужели это необходимо?

Шофер печально улыбнулся:

— Видите ли, сэр, мы ведь секретная организация.

— А… Ну ладно, — сказал Блэквелл, устраиваясь на заднем сиденье «Кадиллака». — И куда же мы направляемся?

— В Джерси, — ответил шофер, поправляя пальцем тугой накрахмаленный воротничок-стойку, врезавшийся в шею.

— Господи, — вздохнул Блэквелл.

Шофер нажал на газ, и автомобиль резко тронулся с места в сторону Линкольновского туннеля.

В начале августа 1827 года Джон Фэрли Тодд, племянник недавно скончавшегося Томаса Джефферсона, бродил по Аппалачским горам.

Это было довольно популярное занятие в те далекие дни. Он начал свой поход в Монтеселло, штат Нью-Джерси, откуда направился на юг с рюкзаком и альпенштоком. Тодд пересек горный хребет Киттатайни, вышел к Делаварскому каньону и продолжил свой путь в сторону беспорядочно разбросанных Фрэнклинских высот.

Через некоторое время он наткнулся на ущелье между двумя скалистыми холмами. Там, где соединялись два пласта породы, под буйной растительностью Тодд, геолог-любитель и известный молодой адвокат из Кэмдема, обнаружил узкую расщелину, ведущую в глубь земли. Он сделал запись о находке в своем дневнике, назвав ее довольно романтично «глубокой, зияющей раной на холме, поросшем кедровником», хотя, кроме сосен и елей, там ничего не росло. До сих пор этот дневник является самым ценным экспонатом в Охотничьих архивах.

Тодд стал спускаться. В косых лучах солнца плясали пылинки. По мере погружения Тодда в «мрачное циклопическое чрево земных глубин» становилось все темнее и темнее. Наконец он очутился в огромной пещере, расположенной глубоко под землей. Стены пещеры покрывал светящийся лишайник, от которого исходило «светло-голубое мерцание, загадочное и таинственное».

Изумленно озираясь по сторонам, Тодд вспомнил слова своего знаменитого дядюшки, которые тот произнес 4 июля 1826 года, за неделю до своей кончины: «Пока что эта страна, мой мальчик, находится на гребне успеха, и здесь можно жить счастливо и свободно. Но ростки справедливой власти люди часто затаптывают в грязь в погоне за прибылью. Кто знает, может, уже недалек тот день, когда людям доброй воли понадобится прибежище, где они смогут собраться и разработать планы борьбы против интервенции или подлого заговора внутри страны. Если тебе когда-либо удастся найти подобное место, положи все силы, чтобы сохранить его расположение в тайне до тех дней, когда потребность в нем даст о себе знать».

Смысл слов Джефферсона и даже точность их цитирования неоднократно становились темами жарких споров. Но как бы то ни было, Тодд приобрел участок местности, где обнаружил тайную пещеру. Его потомок, Эдвард Тодд Джексон, состоятельный Охотник с либеральными взглядами, решил передать ее в пользование Охотничьей корпорации.

Но об этом Фрэнк Блэквелл узнал гораздо позже. А пока он ехал в «Кадиллаке» мимо небольших городков Нью-Джерси, через бескрайние поля, а затем трясся несколько миль по разбитой грунтовой дороге. Наконец машина остановилась возле строения, которое показалось Блэквеллу заброшенной шахтой.

Из сторожевой будки вышли мрачные охранники и принялись о чем-то шептаться с шофером. Они долго рассматривали Блэквелла. Затем один из них вручил ему пластиковую карточку с надписью «ПОСЕТИТЕЛЬ — НАДЕЖНОСТЬ НЕИЗВЕСТНА» и велел приколоть ее к лацкану пиджака.

— Вам это понадобится там, внизу, — сказал он.

— Я вижу, охрана у вас на высоте, — сказал Блэквелл, чтобы не молчать.

— Иначе нельзя, — ответил охранник. Он всегда отвечал подобным образом на замечания посетителей о строгой проверке.

Он провел Блэквелла к грузовому лифту, решетки которого были сделаны в стиле «арт деко», и жестом велел зайти в кабину.

— Но я не знаю, на какую кнопку нажимать, — забеспокоился Блэквелл.

— Не волнуйтесь, — ответил охранник. — Я сам нажму.

Его слова прозвучали зловеще. Кабина лифта стала спускаться в земные глубины.

Глава 6

Наконец лифт мягко остановился. Двери автоматически открылись. Блэквелл оказался в просторном сводчатом помещении, вырубленном в гранитной скале. Искусственный свет, исходивший от светильников в нишах на каменном потолке, делал это место похожим на таинственное подземелье в фильме «Тарзан в забытом городе Орфир».

Прямо перед ним за стойкой из стекла и стали сидела красивая девушка-администратор, от которой так и веяло холодом. Она оглядела Блэквелла с высокомерием, присущим всем административным работникам подземных секретных объектов. Затем взяла пропуск и посмотрела его на свет. Убедившись в наличии необходимых водяных знаков, она кому-то позвонила и быстро переговорила с невидимым собеседником.

— Вы можете пройти, — сказала она, указав Блэквеллу на дверной проем, в котором был виден отделанный деревом коридор с репродукциями Курьера и Ивза на стенах.

В конце коридора стоял вооруженный охранник. Прежде чем направить Блэквелла по другому коридору, он тоже проверил его пропуск. В этом коридоре Блэквелл встретил секретарш, которые порхали из кабинета в кабинет с пачками документов в руках и оживленно судачили друг с другом, начальников, которые пили черный кофе в окружении помощников и разговаривали по радиотелефонам. В конце коридора очередной охранник в зеленой форме с золотистыми нашивками поставил на пропуск печать и указал на дверь с табличкой «Вход воспрещен».

Едва Блэквелл приблизился к двери, она автоматически открылась и, как только он вошел, сразу закрылась. В глубине комнаты за столом из орехового дерева сидел господин Симмонс в бледно-желтом костюме и пестром жилете.

— А, Блэквелл, хорошо ли доехали? — Он встал и тепло пожал руку Блэквеллу. — Я понимаю, что штаб-квартира нашей компании расположена не очень удобно. Далековато от Нью-Йорка. Мы просто не смогли найти подходящую пещеру под Манхэттеном. Присаживайтесь. Что-нибудь выпьете? Может, коктейль? Не очень крепкий? С лимончиком, без оливок. С джином «Бифитер». Ну что, угадал? — Он лукаво подмигнул. — Манипенни![78]

На пороге появилась секретарша.

— Два коктейля, один специально для нашего друга Джеймса Бонда.

— Его фамилия Блэквелл, — ответила секретарша, ясно давая понять, что она не в первый раз слышит эту шутку.

— Боже мой, конечно! — Симмонс шлепнул себя ладонью по лбу. — Временное умопомрачение. Ну конечно, вы — Блэквелл. Все в голове перемешалось.

— Это от постоянного фантазирования, — объяснила секретарша. — Я вам уже говорила.

— Да, Дорис. Вы свободны.

Секретарша изобразила на лице улыбку и быстро вышла из комнаты. Блэквелл и Симмонс какое-то мгновение молча смотрели на закрывшуюся дверь.

— Потрясающая девушка, — заметил Симмонс. — А сзади вообще класс… Наверно, считает меня дураком. Ничего, пусть думает, что я немножко не в себе. Надеюсь, вы никому об этом не расскажете.

— Никогда, — заверил Блэквелл.

— Пойдемте, я покажу вам кое-что.

Он привел Блэквелла в большую комнату, где в несколько рядов стояли персональные компьютеры. За дисплеями сидели мужчины и женщины.

— Это наш компьютерный зал, так сказать, мозговой центр. Люси, если вы позволите…

Молодая женщина с рыжеватыми вьющимися волосами и приятным лицом без тени макияжа беспрекословно уступила свое место. Симмонс сел. Его пухлые пальцы бодро застучали по клавиатуре, время от времени останавливаясь, чтобы воспользоваться «мышью» и активировать то или иное меню программы. Все компьютеры были сделаны фирмой «Макинтош», вот уже несколько лет господствовавшей в компьютерном бизнесе. Наконец, на экране появилось несколько таблиц.

— Это программа связи с нашими информаторами. Все больше и больше людей, которые по тем или иным причинам не могут или не хотят участвовать в Охоте, считают своим моральным долгом снабжать нас информацией о возможных кандидатах. Здесь — основная база данных о всех Охотах, прошлых и настоящих. Она обновляется ежечасно. Тут же хранится список лиц, из которых мы выбираем Жертв. Это вам может показаться интересным. Список смертников.

— Да, действительно интересно, — подтвердил Блэквелл.

— Не беспокойтесь: о каждом из них мы знаем абсолютно все. При необходимости мы можем проникнуть в любую компьютерную базу данных. Мы имеем доступ к закрытой информации государственных органов, в том числе полиции. На основании информации, которая стекается сюда со всех концов света и которую обрабатывают наши лучшие психологи и программисты, мы составляем список пятидесяти самых ужасных преступлений. Разумеется, его мы тоже постоянно обновляем.

— Непростая работа, — заметил Блэквелл.

— Да, очень трудная. В будущем мы надеемся существовать на законных основаниях. Мы станем организацией, которую будут знать и уважать во всем мире. Мы — отцы-основатели нового порядка. — В порыве вдохновения он на миг стал похож разом на Маркса, Ленина и Энгельса с картины, где они были изображены выступающими с облака перед аплодирующими матросами броненосца «Потемкин». — Но это в будущем. А пока нас интересует, готовы ли вы выследить и убить какого-нибудь профессионального убийцу?

— Да, — ответил Блэквелл, — нет проблем. Но скажите, разве существуют профессиональные убийцы?

— Да, существуют. Наши социологи доказали, что с момента появления цивилизации в каждом поколении рождаются люди, которые любят выполнять приказы и обожают насилие. В жизни такие люди выбирают профессии, которые предоставляют возможность убивать себе подобных. Их ценит начальство, потому что они готовы взяться за любое гнусное дело, стоит лишь их уверить, что в конечном итоге это принесет добро. Интеллектуальные проблемы их не волнуют, и большинство из подобных типов служат в спецвойсках. Было бы лучше, если бы они убивали друг друга. Но так не бывает. Мы, участники Охоты, хоть и исповедуем идеалы совершенно чистой Охоты, тем не менее верны своему общественному долгу. И вы, господин Блэквелл, — если решите присоединиться к нам, — будете охотиться на одного из убийц-профессионалов.

— Что нужно сделать, чтобы стать членом вашей организации?

— Выполнить несколько требований. На период Охоты вы должны отказаться от привычного образа жизни. В этом мы можем вам помочь. Но уж если вы начали Охоту, то обязаны довести ее до конца.

— Что случается с Охотниками, которые бросают Охоту, так и не убив Жертву?

— С ними обычно происходят ужасные несчастные случаи, — ответил Симмонс. — Об этом лучше знать с самого начала. Если вы решите присоединиться к нам, то получите у нас лучшую в своем роде специальную подготовку. У вас будет Наводчик, который поможет вам организовать убийство. Короче, мы поможем вам абсолютно во всем, кроме, естественно, самого убийства.

— Интересно, к какому типу людей относится категория Охотников? — спросил Блэквелл.

Симмонс мягко улыбнулся.

— Истинный Охотник — это старомодный человек, который стремится вернуться к мирозданию, в центре которого стоит личность. Это спортсмен, который хочет участвовать в смертельно опасной игре. Это экзистенциалист, который пытается зафиксировать свое бытие в мгновении. Это ребенок, размахивающий мечом. Это верный сторонник идеи, время которой пришло. Вот что такое Охотник, господин Блэквелл.

— А считается ли Охотником тот, кто жаждет справедливого возмездия?

— Да, господин Блэквелл.

— Тогда я хочу стать членом вашей организации.

Глава 7

После того как Блэквелл ушел, чтобы — как он сказал — вернуться в Нью-Йорк и тщательно подготовиться к длительной Охоте на свою Жертву, Симмонс подошел к стене и нажал потайную кнопку. За отошедшей в сторону панелью оказался лифт. Симмонс вошел в кабину и нажал кнопку «Вниз».

Пройдя по короткому проходу, вырубленному в скальной породе, он оказался возле двери, над которой висела обыкновенная электрическая лампочка. Симмонс снял туфли и тихонько проскользнул в небольшую, освещенную одной свечой комнату, которая очень походила на келью монаха.

В дальнем углу комнаты лицом к стене на черной прямоугольной подушке в позе дзен-медитации сидел старик в халате из грубой ткани. Хрупкая болезненная фигура с решительно расправленными плечами. Не поворачивая головы, старик сказал:

— Добрый вечер, Симмонс.

— Как вы узнали, что это я?

Для Симмонса этот трюк был не нов, но он любил поиграть на земном честолюбии Мастера Охоты.

Мастер Охоты улыбнулся:

— Ты двигался очень тихо, тише, чем змея, но даже тишину можно услышать, если успокоить разум.

— Ну а если вы все-таки не услышите мою тишину?

— Я узнаю тебя по запаху.

— А если я залезу в плотный мешок, который не пропускает запахи?

— Тогда я узнаю тебя по ауре.

— А если моя аура исчезнет?

— Все, что исчезает, оставляет след.

Симмонс глубоко вздохнул. Мастер Охоты всегда побеждал в словесных баталиях «мондо».[79]

— Я пришел доложить, Мастер, что нанял нового Охотника. Того, о котором мы уже говорили.

— Блэквелла? Хорошо.

— Но есть кое-какие затруднения, — замялся Симмонс.

— Серьезно?

— Выполняя ваш приказ, я скрыл от него основную цель его участия в Охоте.

— Противоположность истины — тоже истина, — отрезал Мастер Охоты.

Он грациозно поднялся, полы его халата зашуршали. В мерцающем свете четко вырисовывались линии его лица. Иногда он мог быть надоедливым — Симмонс знал это слишком хорошо. Но он был отцом-вдохновителем философии Охоты, Фомой Аквинским убийства, святым Франциском насилия.

— Чай? — предложил Мастер Охоты.

И, не дожидаясь ответа, подошел к низкой металлической жаровне в углу комнаты. Помешав тлеющие угли, старик подкинул пару щепок. Когда огонь разгорелся, он повесил на крючок старый медный чайник.

— Не считает ли Мастер возможным объяснить, почему столь важно использовать в Охоте именно этого человека? — спросил Симмонс.

— Его важность — позиционная. Благодаря ему и будет реализован наш план. Я объясню на аналогичном примере. В шахматах все пешки равны, не правда ли?

— Да, — согласился Симмонс.

— Но это не совсем так. Пешка может преградить путь атакующему ферзю, может заставить отступить робкого короля.

— То есть в данной конкретной ситуации Блэквелл имеет больший потенциал, чем любой другой Охотник?

— Именно так, но это всего лишь аналогия. Каждая пешка отрабатывает свою маленькую задачу в общей стратегии. Действия Блэквелла заставят другую сторону предпринять ответные действия, хотя, конечно, нельзя точно предугадать, каким образом они прореагируют на его вступление в игру.

— Не подвергаем ли мы Блэквелла излишней опасности?

— Конечно, подвергаем. Но он тоже должен рисковать, если не по своей воле, то принудительно. Пришло время действовать решительно. Америка быстро меняется. Уже действуют законы, легализующие различные аспекты наркобизнеса. Самоубийства больше не являются противозаконными. Все чаще убийцы официально освобождаются от ответственности за свои преступления. В этом году наши друзья в Конгрессе предложат законопроект о легализации Охоты. Мы весьма близки к тому, чтобы выйти из подполья. Поэтому на данном этапе нам необходимо рискнуть, чтобы потом уже никогда не рисковать.

Симмонс кивнул. Его снова поразило умение старика тонко чувствовать ситуацию. Нет, не зря Мастера Охоты называют кардиналом Мазарини человеческой бойни.

— И все-таки, — возразил Симмонс, — не окажется ли эта задача слишком сложной для Блэквелла?

Взгляд Мастера Охоты смягчился.

— Возможно, ему даже удастся остаться в живых. Мир изменился.

Глава 8

Распрощаться с привычным образом жизни оказалось на удивление легко. Клэр погибла, а всем остальным было все равно, жив Блэквелл или мертв. Последней его работой было редактирование сборника «Самая вредная пища Европы специально для вас». Его работодательница Марция Готтшалк, как обычно, поблагодарила его за усердие и велела заглянуть месяца через два: может, появится новая работа. С помощью Тайного Охотничьего фонда Блэквелл заплатил арендную плату за дом на полгода вперед. В соответствии с инструкциями, взяв с собой небольшой чемодан, он вылетел в Феникс на самолете компании «Дельтоид».

В аэропорту его встретил молчаливый тип в желто-коричневой широкополой шляпе. Они сели в помятый пикап и направились в тренировочный лагерь Охотников, расположенный в горах Суеверия, штат Аризона. В лагере Блэквеллу выделили комнату, показали место в столовой, выдали одежду и снаряжение. На следующий день началась подготовка.

Первого инструктора звали Мак Нэб. Это был негр, который говорил с явным шотландским акцентом. Он почему-то невзлюбил Блэквелла. Вообще-то довольно трудно составить непредвзятое мнение об этих типах из тренировочного лагеря в горах, которые обучали искусству убивать и всему, что с этим связано.

— Вот что, дружок, — объяснял Мак Нэб, — наше дело состоит не в том, чтобы просто подойти к Жертве и, вставив дуло пистолета в ухо, сделать пиф-паф. И забудь про снайперскую винтовку. Это просто только в кино, а в реальной жизни таскать всюду с собой такой аппарат — самая настоящая глупость. Тем более если тебе придется работать за границей. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя задержали на таможне. Так что забудь про винтовки. Для ближней стрельбы тебе придется использовать пистолет или одну из тех штучек, которые производит наш отдел разработок. По мне, так лучше тросточка или зонт. — Мак Нэб мастерски владел зонтиком. — Я не имею в виду зонтик со стилетом внутри. Это очень опасная улика. Сразу видно, что оружие. Я говорю о простом зонтике с деревянной или бамбуковой ручкой, хотя у нас есть зонты и с ручкой из хирургической стали. Можно заточить кончик. Можно сделать свинцовый набалдашник на ручку. Раз-два, и смертельное оружие готово.

Огромный — под два метра ростом — черный как смоль негр показал несколько основных движений: когда открываешь зонтик, выпад в сторону Жертвы, комбинацию уколов зонтиком, удар тяжелым набалдашником. Блэквелл исправно тренировался по нескольку раз в день и достиг определенных результатов, хотя, конечно, не мог сравняться с Мак Нэбом, который почти всю жизнь провел в странах с дождливым климатом.

Хьюстон Джеймс, лысый громила с рыжей бородой, вел курс стрелкового оружия.

— Нельзя зацикливаться на каком-то одном типе оружия, — объяснял он Блэквеллу. — Профессиональный убийца должен уметь использовать любое стрелковое оружие. У нас нет времени детально изучать все существующие типы. Достаточно, чтобы вы умели зарядить любой попавшийся под руку пистолет, снять предохранитель и выстрелить. Убивать из пистолета очень легко, но только если вы знаете, как его заряжать, как взводить курок, как вести автоматический огонь и так далее. После моего курса вы сможете пользоваться любым из пятидесяти двух обычно применяемых типов пистолетов, винтовок и автоматов.

В классе рукопашного боя инструктор, маленький, вечно угрюмый бангладешец, учил курсантов лишь одному приему.

— Поскольку времени мало, чтобы научить вас приемам карате, айкидо или тибетского мунг-хо — самой лучшей системы рукопашного боя, — я вас обучу только одному. Бейте в пах, господа, бейте в пах! — Далее инструктор пояснил, почему пах — идеальная мишень: — Не бейте в челюсть. Вы можете покалечить себе руку. Не надо пытаться бросить противника через плечо. Так можно повредить мышцы спины. Если ты не мастер, ничего у тебя не получится. Поэтому бейте в пах, господа. Если перед вами женщина, все равно делайте то же самое.

В классе подрывного дела Блэквелл получил самые общие знания о взрывных устройствах. Инструктор, низенький лысеющий человек, сказал им с ирландским акцентом:

— У нас нет времени научить вас делать собственные взрывные устройства. Хотя, конечно, жаль — это прекрасное искусство, но не стоит пытаться разобраться в нем самому. Для этого нужны долгие годы учебы у мастера своего дела. В противном случае можно подорваться. Я вам покажу, как нужно обращаться со взрывными устройствами, которые могут вам повстречаться.

Никто из инструкторов не доверял стрелковому оружию. Один из них сказал:

— В бою оно не столь эффективно, как кажется. К тому же все полиции мира имеют специальную аппаратуру для обнаружения огнестрельного оружия, идентификации его типов и видов боеприпасов. Следовательно, если вы пользуетесь стрелковым оружием, то играете на руку полиции. Но как же лучше убить Жертву? — спросите вы. Например, возьмем яды. Они имеют больше недостатков, чем преимуществ. У нас есть быстродействующие препараты. Достаточно, скажем, лишь уколоть Жертву булавкой или бросить порошок ей в лицо, и она уже на том свете. Но может повернуться иначе, и тогда вперед ногами вынесут вас. Такое случается часто. Главное — подойти к Жертве поближе, выбрав удачный момент. Нужно быть решительным, внимательным и прежде всего ловким.

Глава 9

Через полтора месяца Симмонс появился в комнате у Блэквелла.

— Ну как? — спросил он.

— Мне нравится, — ответил Блэквелл, — но иногда кажется, что подход к делу тут неправильный. Впрочем, мне это, наверно, только кажется.

— Да нет, подход правильный. Не стыдитесь наслаждаться убийством — и результатом, и процессом. Далекое прошлое человечества — время охотников и убийц. И это прошлое гораздо длиннее, чем история цивилизованного человека. Вы вообще как — настроены сделать то, что собирались?

— Думаю, что да, — ответил Блэквелл. — Хотелось бы с этим справиться. Собственно, я не верю, что буду это делать. Что убью человека. Да, я знаю, что собираюсь сделать это, но полностью не могу поверить.

— Большинство из нас глубоко в душе ненавидит убийство себе подобных, — сказал Симмонс, — однако мы убиваем. Вообще любой Охотник должен преодолеть отвращение.

— И что, всем Охотникам удается?

— Некоторым удается, некоторым нет. Даже некоторые с железной волей пасуют, когда приходит решающий момент.

— И что тогда?

— Обычно Жертвы убивают их.

— Я постараюсь справиться, — заверил Блэквелл.

— Постарайтесь. Мы подготовили вашу Жертву. Вот ее досье. Это богатый человек. Его хорошо охраняют. Вот почитайте.

Он подал Блэквеллу компьютерную распечатку. Альфонсо Альберто Гусман Торрес. Родился в 1933 году в небольшом городке к югу от Манагуа. Его отец, армянский торговец, был весьма богат, но незнатен. Юный Альфонсо учился в лучших школах и в 1949 году, когда ему исполнилось 16 лет, поступил в Никарагуанское военное училище. В 1952 году он его закончил, преисполненный желания сделать карьеру в полиции. Он поехал в Перу и четыре года учился в Национальной академии гражданской гвардии, постигая различные науки, которые не пришлось изучать дома.

После возвращения в Никарагуа Гусман поступил в полицию Манагуа и был назначен в службу национальной безопасности. Вскоре о его способностях, политической благонадежности и холодной безжалостности узнали, и он стал начальником образцово-показательной тюрьмы в Манагуа. Дослужившись до полковника, в 1970 году он женился на донье Катерине Лопес из знаменитой семьи Лопес, которая владела поместьями в Ля-Флор и Эль-Кастилье, одной из четырнадцати влиятельнейших семей в Никарагуа. Когда в апреле 1979 года его превосходительство президент Республики Никарагуа Анастасио Сомоса потерял власть, Гусман с доньей Катериной и тремя детьми бежал в Гватемалу на транспортном самолете никарагуанских ВВС. В Гватемале Гусман вступил в «Никарагуанский революционный фронт» (НИКРЕФ), одну из первых организаций контрас, но вскоре перешел в более активные «Никарагуанские демократические силы» (НИДЕС), которые стали главной организацией контрас, поддерживаемой США. После провала наступления контрас Гусмана сначала перевели в «Демократические вооруженные силы», а затем в «Антикоммунистические боевые отряды». Его способность безразлично относиться к чужой боли вместе с мастерством владения стрелковым оружием и ведения тайных операций сделали его идеальным командиром «эскадрона смерти».

Он знал, что занимается грязным делом, но терпел. Посылая в небесный «коммунистический рай» «левых» из индейских деревень в Кордильера-де-Йолайна или с кукурузных плантаций в Бокайе, он понимал, что это не его работа — но кто-то должен ее делать.

Попав в засаду, устроенную бойцами сандинистского Фронта национального освобождения, Гусман был ранен. Стараниями его заместителя и друга детства Эмилио Сальвадора Аранды Гусмана доставили через Рио-Коко в Данли в Гондурасе, затем агенты ЦРУ перевезли его в больницу в Майами.

Вместе с ним в США приехал Эмилио — теперь уже благодаря стараниям Гусмана. С ним также приехал Тито, здоровенный мужик, довольно умный для ублюдка-сержанта образцово-показательной тюрьмы Манагуа. Гусман не вернулся в Никарагуа — сандинисты приговорили его к смертной казни, назначили цену за его голову и объявили преступником-садистом, а не солдатом. Он остался в Майами, принял американское гражданство (что оказалось довольно легко, учитывая его прошлые заслуги и связи с ЦРУ) и в начале 1982 года вызвал жену и детей.

В Майами с помощью друзей и денег семьи жены, заранее расчетливо вложенных в коста-риканскую кофейную промышленность, он занялся строительным и кораблестроительным бизнесом.

Одновременно он продолжал заниматься своим старым ремеслом — убивать людей. В Майами живет очень много разговорчивых никарагуанцев, которых необходимо было заставить молчать, желательно с помощью быстрозастывающего цементного раствора. И Гусман со своими людьми занялся этим. Кроме того, он играл важную роль в поставках оружия различным правым группировкам в Центральной Америке.

— И что я должен делать? — спросил Блэквелл. — Съездить в Майами и выяснить, смогу ли я убить его?

Симмонс покачал головой:

— Гусман к этому готов. Мы уже пробовали, но пока безрезультатно. Мы должны пододвинуть вас к нему как можно ближе.

— Может быть, мне просто прийти к нему и предложить купить книгу? Энциклопедию, например?

— Он никогда не открывает двери сам. За него это делают другие. У него большой дом в Южном Майами, оснащенный новейшей системой сигнализации. Там полно телохранителей, собак, забор с сигнализацией. Никто не может подойти к нему незаметно.

— Но из дому-то он выходит?

— Конечно. Иногда он посещает латиноамериканский гандбол «хай-лай», рестораны, наведывается в «Бискэйн Клаб». Но ничего регулярного. Он ничего не планирует заранее, поэтому никто ничего не знает. Он просто вызывает телохранителей и идет куда хочет. Против него ничего нельзя организовать.

— Так как же мы сможем подобраться к Гусману?

— Как раз над этим мы и работаем. Они вообще крепкие орешки — эти старые хрычи из «эскадронов смерти». Просто поразительно, сколько у них друзей и сочувствующих, несмотря на все то, что они натворили. Они обычно в хороших отношениях с местным правительством и органами правопорядка. Да и на благотворительность они не скупятся.

— Да, нелегкая задачка, — заметил Блэквелл.

— А в округе Дэд, в окрестностях Майами, — трудная вдвойне. Там на обширной территории — в огромной тропической трущобе — живет чертовски много людей. Если не считать нескольких больших домов в центре, неподалеку от Западного Флэглера и Бискайского залива, там целыми милями тянутся одно— и двухэтажные домишки. Десятки крошечных земельных участков занимают все пространство от Хоумстеда до Норт-Майами-Бич. Почти все они принадлежат темнокожим или испаноговорящим. Появись в тех местах незнакомец, особенно белый, он сразу начнет бросаться всем в глаза. А люди в тех местах чрезвычайно подозрительны. Там высокий уровень безработицы и преступности. Многие промышляют торговлей наркотиками и оружием, немало незаконных иммигрантов. Там часто убивают — каждые несколько дней полиция находит в придорожной ирригационной канаве машину, а когда вытаскивает, внутри труп. Но прежде чем тот попадает в морг, до него обычно добираются сухопутные крабы, и тогда уже не определишь даже причину смерти, не говоря уже об уликах.

— Жаль, что внешность у меня не испанская, — заметил Блэквелл. — Это облегчило бы мне задачу.

— Вовсе нет, — возразил Симмонс. — Если только вы не родились и не выросли в окрестностях Майами. И даже окажись ваша внешность самой что ни на есть подходящей, в вас сразу признают чужака, едва вы произнесете несколько слов. А тогда вы станете дважды подозрительным.

— Здорово вы меня подбодрили.

— Просто хотел рассказать вам о реальной ситуации. Но мы сталкивались с задачками и потруднее этой. Осталось лишь дождаться подходящего «окна» для начала операции.

— А что это значит?

— Этим термином мы обозначаем те несколько часов или дней, когда Жертва становится уязвима. Такой момент может настать очень скоро, так что советую быть наготове. А пока продолжайте тренировки. Но находитесь в постоянной готовности — когда потребуется, действовать придется очень быстро. Назначаю вам специальный курс «Маскировка и методы убийства в тропиках». Там обучают кое-каким приемам, которые вам пригодятся в районе Майами. А заодно курс обеспечит вас тем, что иметь совершенно необходимо, если не желаешь выглядеть настоящей белой вороной.

— Чем же?

— Отличным загаром.

Часть II

НАЧАЛО ОХОТЫ

Глава 10

Пока Блэквелл проходил курс специальной подготовки, за сотни миль оттуда, в Гондурасе, происходили события, которые в конце концов сделали возможной встречу Блэквелла с его Жертвой.

На горной, черной от пыли дороге близ Сан-Франциско-де-ла-Пас сидели два дозорных контрас. Они охраняли лагерь повстанцев «Змеи», которыми командовал Мигелито. Лагерь располагался на лысом холме на берегу мутной Рио-Телика. Цыганский беспорядок в лагере делал его похожим на ночлежку в центре Порт-о-Пренса. Несмотря на отсутствие элементарных удобств, лагерь был нормальным, с точки зрения никарагуанцев, которые жили за рекой и продолжали поддерживать «левый» режим, угрожавший американским интересам. Такая поддержка была ошибкой, за которую никарагуанцы и расплачивались.

Двое контрас сидели, расстегнув рубашки и расшнуровав ботинки, то есть как все партизаны в мире, ведущие боевые действия в тропиках. В голубом небе висели розоватые облака — пришельцы с Мексиканского залива, — которые принесли обильные дожди. Видно, быть хорошему урожаю.

Один из дозорных, низкорослый бородач, подвижный парень по имени Валериано когда-то учился в университете городка Сильвес, что в восьмидесяти километрах от Манагуа. Там он изучал средневековую английскую литературу до тех пор, пока однажды вербовщики контрас не вломились в общежитие и насильно не записали его в «армию освобождения». Его друг Панфило жил с ним в одной комнате и был помолвлен с Пилар, сестрой Валериано. Его тоже взяли в «армию освобождения», и сейчас он был напарником Валериано в дозоре.

С тех пор прошло двенадцать лет. И вот Панфило в расстегнутой рубашке стоит, привалившись к огромному камню, и, покуривая мексиканскую сигарету «Деликадо», лениво глядит на своего друга Валериано, который в мощный цейсовский бинокль рассматривает черную ленту дороги.

Вдруг позади послышались шаркающие шаги, и друзья мгновенно обернулись, держа «АК-47» наготове. Но это оказался всего лишь Жан-Клод, повар лагеря, толстый коротышка в белом фартуке.

— Ну что там, в лагере? — спросил Валериано.

— Ужасно, — промямлил Жан-Клод, — мне пришлось убраться из лагеря, чтобы прийти в себя.

Он присел на камень. Его руки дрожали. Затем он встал и стал расхаживать взад-вперед.

— Успокойся, дружище, — сказал Панфило, — по-моему, ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Потому что мне нужно все время быть начеку, — ответил Жан-Клод. — Что я могу сделать, если все в лагере одурели от наркотиков? Мигелито смотрит на это сквозь пальцы. Я сам не люблю наркотики. Но больше всего меня волнует эта свинья.

Два бывших университетских товарища посмотрели на повара, как на сумасшедшего.

— Ты имеешь в виду кого-то из наших общих знакомых? — спросил Панфило.

Жан-Клод запнулся и пробормотал:

— Да нет, я имею в виду поросенка для праздника.

Панфило и Валериано разом хлопнули ладонями себя по лбу, точно так, как это делают итальянцы. Ну конечно же, праздник! Их потому и поставили сюда, чтобы не прозевать Рамона де лас Касаса, представителя контрас в Майами. В его честь будет устроен праздник, и Жан-Клод имел в виду жареного поросенка, которым все говорящие на испанском народы потчуют важных гостей, даже если последние вегетарианцы.

— Ну, и что с поросенком? — поинтересовался Валериано. — Недостаточно хорош?

Жан-Клод сжал губы. И эти туда же. Рубашки расстегнуты до пупа. А еще образованные — не в европейском смысле, конечно, но для латиноамериканцев достаточно.

— Поросенок хорош. Сам выбирал. Проблема в том, что наш гость опаздывает. Я говорил Мигелито, что наш гость опоздает — эти гости всегда опаздывают. Я сказал Мигелито, что нельзя начинать готовить поросенка до тех пор, пока на дороге не увидим машину с гостем из Сан-Франциско-де-ла-Пас. Но я ведь всего лишь повар. Вы когда-нибудь слышали, чтобы команданте по прозвищу Бандера Негра прислушивался к совету повара? Начинай готовить, и все тут. Ведь он — команданте, а я просто повар. Я работал в лучшей гостинице Бордо, «Холидей Инн». Если бы не скандал с той одиннадцатилетней эстонкой, никогда бы не оставил место и не эмигрировал.

— И что ты сделал с поросенком? — спросил Валериано.

Жан-Клод пожал плечами:

— Что я мог сделать? Приказ есть приказ. Я начал готовить.

— Так в чем проблема? Ты забыл рецепт?

Губы Жан-Клода скривились.

— Кто? Я? Забыть рецепт, который я сам придумал и который только что был опубликован в последнем номере журнала «Гурман»? Да никогда! Я сделал все как нужно. Нафаршировал поросенка листьями мексиканской магвы, смоченными соком пьянящей текилы, а также специями, пряностями и хлебцами из кукурузной муки. Потом полил его своим фирменным соусом и свежайшим оливковым маслом из Севильи. Надел поросенка на вертел и заставил помощников поворачивать вертел на огне через определенные — точно по секундомеру — промежутки времени. Они делали так до тех пор, пока шкурка поросенка не приобрела матовый темно-золотистый цвет, а мясо не стало таять на языке — таким должен быть настоящий жареный поросенок.

— А нам кусочек не перепадет? — спросил Панфило.

— Вы не понимаете, — продолжал Жан-Клод, — поросенок уже готов. Еще десять минут на огне — и шкурка почернеет, а мясо станет жестким.

— Ну так сними его с огня! — не удержался Панфило.

— Тогда он остынет раньше времени, и к столу я подам холодное мясо с застывшим жиром.

— Почему бы тебе не завернуть поросенка в фольгу? — с издевкой спросил Валериано. Он не был приглашен на праздник, и поросенок ему явно не предназначался.

— Ты же знаешь, что ее тут не найти, — ответил повар. — Вот если бы я остался в Текусигальпе. Какая была гостиница! Если бы не случай с немецкой туристкой и ее ребенком…

Валериано, который пристально смотрел туда, где дорога сливалась с горизонтом, вдруг резко поднял руку.

— Тихо! Они едут!

Вдали на дороге появилось облачко пыли, которое оказалось легковым автомобилем, мчащимся на большой скорости. Это был «Плимут» пепельного цвета — такси из Сан-Франциско-де-ла-Пас.

— Праздник спасен! — закричал Жан-Клод и побежал к лагерю.

— И не только праздник, — сказал Валериано. — Теперь бойцы получат дополнительную порцию перуанского кокаина, которую обещал Мигелито. Я представляю, как у них заблестят глаза, когда они узнают, что приехал де лас Касас.

— Все-таки приехал. А ведь многие сомневались, что он почтит нас своим посещением.

И несостоявшиеся литературоведы улыбнулись друг другу, вытерли носы и пошли докладывать начальству.

«Плимут» свернул с каменистой дороги, вдоль которой торчали пеньки недавно срубленных деревьев, и въехал в лагерь с протяжным сигналом. Разряженные контрас, выстроенные для торжественной встречи, радостными криками приветствовали машину, подбрасывая в воздух головные уборы и вытирая обшлагами носы. Латиноамериканский квинтет из Табаско заиграл веселую мелодию. С заднего сиденья машины слез Рамон де лас Касас, представитель СФНО (контрас) в изгнании, организации, которая ставила своей целью освобождение Никарагуа и восстановление режима недавно приконченного Тача Сомосы и его распущенной «гвардии насиональ», хотя, конечно, на сей раз в более мягких формах.

На де лас Касасе был великолепный белый костюм с черным узким галстуком. Тщательно ухоженное лицо и кучерявые седые волосы делали его похожим не то на Боливара, не то на святого Мартина.

Команданте Мигелито, или команданте Бандера Негра, вышел лично встретить знатного гостя. Они крепко обнялись. У Мигелито — огромного верзилы без передних зубов — горел в глазах безумный огонь. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» назвал его: «нечто среднее между наемным убийцей и вождем варваров Аттилой».

Они направились в палатку Мигелито. Касас сел на брезентовый стул. Мигелито налил в небольшие, украшенные орнаментом чашечки сероватую чичу.[80]

— Надеюсь, поездка была не очень утомительной?

— Совсем нет. А я надеюсь, что к вам благополучно добрались те женщины, которых я прошлым месяцем направил через нашего агента в Гватемала-Сити.

— Да, мои ребята вам чрезвычайно признательны.

— Женщины были что надо?

— Конечно, у вас превосходный вкус, дон Рамон… — Мигелито запнулся.

— Что такое? — встревожился Касас. — Слишком худые? Понятно. Но ты ведь знаешь, как трудно найти непотасканных шлюх, которые согласились бы ехать сюда. Наш агент в Панаме Манчего де Кесадильо просит понять его и простить.

За распахнутым пологом палатки виднелись темно-фиолетовые горы Сьерра-де-Агальта с золотистыми вершинами. Густую тропическую жару разогнали набежавшие облака. Несколько крупных капель упали на палатку.

— Черт! — воскликнул Мигелито. — Похоже, что сезон дождей в этом году начнется раньше обычного. А мы живем в дырявых палатках на этом богом забытом холме. Ни тебе фильмов, ни даже толстых шлюх, которые помогли бы одолеть скуку и одиночество центральноамериканской ночи. Слава богу, хоть свиньи есть.

Снаружи кто-то радостно произнес с французским акцентом:

— Поросенок готов! Прошу к столу!

— И последнее, перед тем как мы сядем за праздничный стол, — остановил гостя Мигелито. — Я просил вас приехать не только затем, чтобы отведать поросенка, хотя этот праздник — в вашу честь. Я хочу вам сказать, что мы наконец готовы.

Касас насупился.

— Ты имеешь в виду, что вы готовы быть готовыми?

Мигелито на мгновение закрыл глаза — незаметный, но весьма красноречивый жест.

— Так сколько у тебя людей в отряде?

— Мне досталось почти четыре тысячи первоклассных бойцов из отряда команданте Гато Азула. Он отошел от дел и занялся акварелями во Флезоле, поэтому все его бойцы пришли ко мне. Мне хорошо платили, но я все равно был вынужден израсходовать всю помощь от ЦРУ плюс все то, что мы добыли на армейских складах Тумбупу прошлой осенью.

— Четыре тысячи — это хорошо, — сказал Касас, — но…

— Подождите, это еще не все. Я договорился с командирами других повстанческих отрядов. Им надоело сидеть без дела, и они согласились наступать вместе со мной. Рамон, на этот раз у нас получится.

— Мигелито, я восхищаюсь тобой — ты поработал на славу.

Мигелито усмехнулся:

— Теперь вы понимаете, почему меня называли Эксихеньте,[81] прежде чем я взял имя Бандера Негра. Рамон, я думаю, что мы справимся. Мы перейдем реку в Дос-Охетес, обойдем Вирден-Горда-Лайн, разобьем батальон в Долсес-де-Муэрте и соединимся с Норге Энсен Дадорой и его «Оранжевыми гусеницами» в Морена-де-Чурри.

— Превосходно! — воскликнул Касас. — А потом что?

— А потом мы выполним план Хончо Азула, который, как вы помните, мы обсуждали в прошлом году на съезде повстанцев на Ямайке. Как раз именно там я имел удовольствие познакомиться с вашей подружкой и ее полоумным младшим братом. Так вот, объединившись, мы малыми группами проберемся в Тасо-Энчилада, откуда выступим на Манагуа.

— Гениально, — заявил Касас. — Нет, правда, Мигелито. Неудивительно, что тебя называют Наполеоном провинции Бокачича.

— Но мне для этого кое-что нужно.

— А, знаю. Толстые шлюхи.

— Нет, хотя они тоже нужны. Но я имел в виду оружие.

Касас посерьезнел.

— Это всегда большая проблема. Особенно если учесть количество, которое ты просишь.

— Нам понадобится несколько зенитных пушек. Кстати, несколько танков тоже не помешают.

— Эй, полегче. Сейчас ты начнешь просить спальный мешок и новую пару обуви для каждого из твоих бойцов.

— К этому добавьте еще санитаров и врачей. Они тоже нужны моим людям.

— Мигелито, я бы с радостью исполнил все твои просьбы, но не я решаю. Только Революционный совет национальной свободы в изгнании может принимать подобные решения. Но у него все равно нет столько денег. — Касас быстро посчитал в уме. — Ты просишь около двадцати миллионов долларов. Это не шутки. Прости, конечно, если мои слова показались тебе обидными.

На лице Мигелито застыло недоуменное выражение.

— Я знал, что этим кончится. Это называется пустая болтовня.

— Мигелито, — сказал Касас, — мы с тобой старые друзья. Ты же говоришь с Рамоном. Ты меня понимаешь, дружище. Скажи, твои ребята будут воевать?

— Будут ли они воевать? — ощетинился Мигелито. Его голос прозвучал как удар хлыста в тишине центральноамериканского заката. — Они у меня все повязаны и потому будут воевать с кем угодно. Наркотики здорово помогают в этом деле. Мы как-то в горах задержали контрабандистов с грузом кокаина. Эти идиоты замаскировались под съемочную группу журнала «Нэшнл джиогрэфик». Мы конфисковали товар, и с тех пор я даю своим людям кокаин. Так что они готовы. Вы, наверно, заметили пеньки срубленных деревьев вдоль дороги на подъезде к лагерю. Это мои ребята штыками баловались. Мы через джунгли пройдем — деревьев не останется, а вы говорите — в бой. Они будут воевать, Рамон. Их нужно лишь постоянно подпитывать, и тогда они пойдут в бой с радостными криками. Но надо выступать — иначе, когда у меня закончатся наркотики, они начнут убивать друг друга. А потом прикончат меня и девочек.

— Послушай, — начал Рамон, — если бы я тебе дал все, что ты просишь…

— Я стал бы президентом нашей страны! — закончил Мигелито. — Я не политик, я просто хочу стать бессменным главнокомандующим вооруженных сил нашей любимой родины.

— Ну что ж, будем считать этот вопрос решенным.

— Да ну вас, Рамон. Либо наступаем, либо бросаем это дело, берем с собой все, что нужно, и уезжаем в Испанию. Я устал сидеть на этом холме и развлекать тысячи ублюдков солдат, да еще без помощи толстых девочек.

Тут в палатку ворвался возбужденный Жан-Клод с всклокоченными волосами и дико горящими глазами.

— Мой дорогой друг, — обратился Мигелито к шеф-повару, — в чем дело?

— Прошу прощения, что помешал, команданте Бандера Негра, — медленно, чеканя слова, как актер в традиционной японской опере, ответил Жан-Клод, — но если вы и ваш гость сейчас же не сядете за праздничный стол, я уйду в другой отряд, где выше ценят качественную еду.

— Ну зачем же так, — засмеялся Мигелито. — Мы идем есть поросенка и съедим его без остатка. Да, Рамон?

— И не только его, — ответил Касас.

— Точно? — спросил Мигелито.

Их взгляды, взгляды хищников, встретились. Касас кивнул и обнял Мигелито за плечи.

— Все в порядке, мой друг, — сказал он. — Этим мы и займемся.

Глава 11

Рамон де лас Касас покинул лагерь сразу после праздничного ужина с поросенком. Он не забыл поблагодарить Жан-Клода, который позже в предисловии к своей кулинарной книге «Контрас-гурман» упомянул об этой благодарности.

Представитель СФНО(к) приказал водителю ехать в аэропорт Сан-Леандро в Тегусигальпе. В здании аэропорта было мало пассажиров, но очень много вооруженных солдат и несколько женщин-индианок с детьми, завернутыми в пестрые одеяла. Касас до утра просидел в зале VIP,[82] попивая кофе с коньяком. В семь утра он сел на самолет компании «Пан-Америкэн», выполняющий рейс в Гватемала-Сити. Туда он прибыл за несколько минут до начала еженедельного заседания руководящего совета СФНО(к), или на европейский манер — Никарагуанской свободной республиканской либерально-демократической партии.

Делегаты собрались в опаловых апартаментах отеля «Уеспедес», аляповатого здания, построенного в испанском стиле. Большинство делегатов были небольшого роста, в строгих костюмах, белых рубашках и галстуках умеренных тонов. Обувь у всех была тщательно начищена, некоторые держали в руках потертые портфели. Несколько человек носили очки.

Под мерный шум медленно вращающихся вентиляторов Касас в рубашке с закатанными рукавами хриплым от волнения голосом изложил свое предложение: используя кредит, предоставляемый Никарагуа, закупить оружие для контрас Мигелито. Он сказал, что игра стоит свеч, так как одним ударом можно будет решить все проблемы.

Разумеется, не обошлось без возражений.

— А что скажут Соединенные Штаты? — спросил Патрисио Сегудия, человек с водянистыми глазами, министр иностранных дел в изгнании, в клубных туфлях, обладавший дурной привычкой постукивать по стакану с водой.

Сегудия заявил, что последние опросы общественного мнения показали, что семьдесят девять процентов американских избирателей против активной поддержки контрас и всяких других «партизанос»; что восемьдесят семь процентов не могут отличить центральноамериканские страны друг от друга, а восемьдесят два процента вообще не желают знать о Центральной Америке.

— Не беспокойтесь об американцах, — сказал Касас. — Они знают, что мы единственная партия, которая, придя к власти, предоставит нашу промышленность в распоряжение их гигантских корпораций. Так что они согласятся.

— Как вы можете говорить с такой уверенностью? — возмутился Сегудия.

Тут встал Гарсиласо Вегас. Это был молодой симпатичный человек, делегат из Чоютепе.

— Думаю, что могу вас успокоить, — сказал он. — Я представляю ЦРУ в вашей организации. И уполномочен заверить вас в нашей полной поддержке, но только если вы поднимете свои задницы и начнете воевать.

После этого прошло голосование. Единогласно решили, что де лас Касас может обратиться в Багамскую корпорацию, международному спонсору незаконной торговли оружием, за кредитом в двадцать пять миллионов долларов (кое-что должно было перепасть и руководящему совету) под залог движимого имущества Никарагуа.

Глава 12

Корпорация «Багамы» была странным порождением того страшного периода, когда цивилизация приближалась к своему очередному тысячелетию. Это была частная фирма, в которой работали первоклассные ученые-идеалисты. Они стремились достичь своих возвышенных целей незаконными путями. Потребность в такой организации стала вполне очевидной, когда сообщество ученых мира стала все больше и больше беспокоить угроза гибели человечества в результате неразумной индустриализации. Эти люди были уверены, что даже если исчезнет угроза ядерной войны, то через пятьдесят-сто лет планета все равно станет пригодной для жизни лишь тараканов и электрических угрей. Фантасты предлагали покинуть планету на борту гигантского звездолета. Но все почему-то были уверены, что конец наступит гораздо раньше, чем такой звездолет создадут.

Население росло, вместе с ним росло и загрязнение окружающей среды — «цивилизованные звери» перешли границы дозволенного. Они разрушили все, что только можно было разрушить, они убили всех крупных животных, израсходовали накапливавшиеся в течение миллионов лет запасы пресной воды, нефти, угля и других минералов. Хрупкое равновесие экологических систем в различных уголках Земли было нарушено, часто непоправимо. Планета безостановочно двигалась к своей гибели. А народы продолжали ссориться и воевать из-за пустяков, отстаивая свои экономические, религиозные и социальные доктрины. Перспективы процветания больших и малых стран ставились в прямую зависимость от наращивания мощи и оснащенности вооруженных сил. Люди были своего рода муравьями-воинами, которые обеспечивают всем необходимым более сильных насекомых.

Для сохранения глобальной экосистемы, которая поддерживала жизнь на всей Земле, нужно было принять срочные меры. Для этого прежде всего нужно было рассматривать Землю как единое целое. Такой подход давал возможность сохранить жизнь на планете хотя бы еще на сто-двести лет.

Однако человечество ХХ века завязло в самоубийственной рутине. Нельзя было предпринять какие-либо шаги до тех пор, пока угрозы не становились реальными. Но часто уже было поздно — последствия становились необратимыми. Ведущие ученые признали необходимость следования нетрадиционными путями ради спасения Земли от людского безумия — иными словами, путями незаконными.

Для решения данной проблемы были созданы группы заинтересованных ученых. Ключевой проблемой спасения Земли признали недостаток финансовых ресурсов. Для решения глобальных задач нужны были астрономические денежные суммы. Откуда могли появиться миллионы, миллиарды и даже триллионы долларов? Ни одно государство, а тем более частная корпорация не могли предоставить необходимой суммы.

Для поиска источника финансирования и была создана корпорация «Багамы».

Однако существовала некая структура, которая могла весьма быстро накапливать большие суммы денег. Имя ей — организованная преступность.

Естественно, научное сообщество было против. Многие ученые, будучи честными людьми, не могли себе позволить скрыть хотя бы небольшую часть доходов от налогового инспектора. Единственным «серьезным» нарушением закона, которое они могли себе позволить, было вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Тем не менее, как люди умные, они были вынуждены считаться с неумолимой логикой и реалиями создавшейся ситуации, которая толкала законопослушных граждан на сотрудничество с организованной преступностью. Это было лучше, чем сотрудничать с политиками, чьи планы вели планету прямой дорогой к уничтожению.

Таким образом родилась корпорация «Багамы», которая объединила тех ученых всего мира, для которых сохранение Земли как среды обитания человека было важнее различий в религиозных, политических или экономических взглядах. Корпорация занялась раздачей ссуд под огромные проценты клиентам мирового уровня. При этом национальная американская и международная китайская мафии не жалели времени и сил для поддержки ее операций.

Вскоре выяснилось, что корпорации вообще не нужна помощь. Людям, которые с легкостью разбирались в физике элементарных частиц, хроматографии или квантовой теории, оказалось совсем не трудно уяснить, как «проворачиваются» незаконные сделки.

Специальная группа изучила требования потребителей наркотиков к «идеальному» наркотику и вывела гибрид марихуаны, который был в двадцать-сорок раз мощнее, чем обычная «травка». Его назвали «суперзелень». Он обладал еле уловимым запахом и внешне походил на бобовые побеги. Большое начинается с малого. Корпорация «Багамы» успешно завладела мировым рынком сбыта марихуаны.

«Суперзелень» не разрушала слизистую носа. Одной дозы было достаточно для нескольких часов кайфа. Но самое главное — можно было, завернув наркотик в тонкую ткань и пропитав ткань силикагелем, получить густую массу, которая легко закреплялась под крыльями автомобилей. В пункте назначения «товар» в целости и сохранности легко изымали.

Но это было впереди. А пока корпорация «Багамы» зарабатывала выдачей ссуд. И однажды интересное предложение поступило в адрес ее представительства в западном полушарии в местечке Отер-Бей, что в ста шестидесяти милях от города Нассау на Багамских островах.

…Занавески на окнах в зале заседаний были опущены, и лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь них, покрывали бронзовыми бликами стены зала. Кондиционеры, потихоньку потрескивая, овевали прохладой членов комитета в темно-синих шерстяных фирменных куртках.

Председательствовал доктор Альвас Дал. Образование он получил в Нидерландах. Через два года после окончания университета в Утрехте он начал работать на линейном ускорителе в Физическом центре Стэнфорда. После четырех лет в Беркли его пригласили в Мичиганский университет преподавать физику. Годом раньше после неожиданной смерти Ганга Касторна Секретный совет ученых в Женеве назначил его директором научно-исследовательского института корпорации. Дал был крупным блондином с красной веснушчатой кожей, которая не поддавалась загару.

— Главный вопрос сегодняшней повестки дня, — объявил председатель Дал, — запрос Рамона де лас Касаса из СФНО(к) на двадцать пять миллионов для закупки вооружения, предназначенного для свержения нынешнего правительства Никарагуа. Я думаю, что вы ознакомились с материалами.

Пятеро из присутствующих кивнули, другие продолжали бездумно чиркать в записных книжках.

— Я хотел бы услышать ваши мнения, — объявил Дал.

Исао Якитори, бывший сотрудник Национального геоде-зического центра США, специалист в интерферометрии, взял слово:

— Возврат денег не гарантирован. Касас потратит их на оружие. Вспомните, сколько оружия эти люди уже получили, а результата никакого. Их обещание вернуть деньги за счет пятидесятипроцентного повышения налогов в Никарагуа, так называемой «платы за мир», звучит хорошо — но что мы будем делать, если они не придут к власти?

— Я думаю, мой коллега обратил внимание лишь на минусы этой сделки, — заметил Эдуард Макиделли, профессор химии и биохимии Колорадского университета. — Риск велик, но и доход велик. Двести процентов за пять лет — совсем неплохо.

— Если они придут к власти, — вставил Якитори.

— Вы что, не понимаете, что наши деньги вернутся к нам? — продолжал председатель Дал. — Одно из условий нашего соглашения с СФНО(к) состоит в том, что их представитель в Майами Альфонсо Гусман будет покупать оружие у нашего дилера в Майами Ицхака Фрамиджяна. Таким образом наши же деньги вернутся к нам. Фактически мы заключаем сделку с самими собой. К нам вернутся наши двадцать пять миллионов плюс проценты. Мы не проиграем даже в том случае, если СФНО(к) не захватит власть в Никарагуа.

— Если нет прибыли, то нечего заниматься бизнесом, — заявил Марк Клэнси, профессор анатомии и зоологии Иллинойсского университета. — Кто такой этот их представитель Гусман? Можно ли на него положиться?

— Когда речь о деньгах, то он человек чести, как все эти старые ублюдки из «эскадронов смерти», — ответил Макиделли.

— Опять мы лезем в политику, — заметил Якитори. — Политики — люди ненадежные. Почему бы нам не продолжить финансирование террористических операций? До сих пор это было надежным и выгодным делом.

— Некоторые из вас не понимают главного, — сказал Дал. — Доход от сделки будет выражен не только в деньгах, но и в возросшем влиянии в международных кругах, после того как мы проведем операцию по финансированию переворота. Это веление времени. С точки зрения «расширения производства» террористические операции — не очень-то перспективное дело. Нужно начинать что-нибудь новое. Финансирование революций — будущее частного капитала. Этой теме посвящен доклад нашей аналитической службы.

— Неплохая перспектива, — сказал Якитори. — Надеюсь, последствия вашего решения не станут мучить вас кошмарными снами.

— Я тоже думал об этом, — вставил Макиделли, осклабившись.

Дал улыбнулся, но почувствовал внутри холодок страха. Председатель корпорации «Багамы» не имеет права на ошибку. Даже на одну. Ошибка означает смещение с поста. В корпорации «Багамы» председателя руководящего совета «смещают» в бетонную усыпальницу на дне океана. А аналитическая служба до сих пор не решила, как незаконная организация может участвовать в законной смене власти в какой-либо стране.

Результаты голосования показали, что все члены Совета высказались за предоставление кредита СФНО(к) на оговоренных условиях. После заседания председатель Дал поехал домой.

Глава 13

Перед Гусманом на столике лежала телеграмма, в которой извещалось, что сумма в двадцать миллионов долларов переведена на его счет в Панаме. Из кедровой коробки на столе он достал сигару «Монте-Кристо». Закурив, он пожалел, что на свете не существует более дорогих сигар. Тогда можно было бы как следует отпраздновать такое событие — двадцать миллионов! Хотя большая часть суммы пойдет на оплату сделки с Фрамиджяном, да еще миллион с небольшим уйдет «друзьям», «официальным лицам», «экспедиторам» и другим посредникам. И все равно доход немалый. Неплохо для сына армянского торговца.

Итак, он сидел в кожаном кресле в белой комнате на втором этаже своего розового дома причудливой архитектуры в Южном Майами, наслаждаясь торжественным моментом. Однако всему свое время — пора заниматься делами. Он снял трубку и набрал номер.

— Господин Блэйк? Буду рад встретиться с вами. Есть вопрос, который необходимо с вами обсудить. Неотложное дело.

— Неотложное для кого, Альфонсо? — ровным металлическим голосом осведомился Блэйк.

— Для нас обоих, мой друг. Речь идет об осуществлении нашей великой мечты. Мечты двух наших великих народов. Которая, кстати, сулит значительные прибыли всем участникам.

— Великолепно, Ал. — В голосе Блэйка прозвучали ироничные нотки. — Но зачем было звонить мне? Не лучше ли сразу дать объявление в «Майами геральд»?

— Это надежная телефонная линия, — заверил Гусман своего собеседника.

— Откуда ты знаешь?

— Ну вы же сами сказали, — недоуменно ответил Гусман, чувствуя, что попал впросак.

Блэйк всегда разговаривал с Гусманом как с идиотом, с удовольствием насмехаясь над жадностью армянина. За это Гусман ненавидел его лютой ненавистью.

— А если я тебе скажу, что в твоем саду зарыта кубышка с золотом, ты тоже мне поверишь?

— Прошу прощения, Блэйк.

— Слушай, ты что там, обкурился травкой? — спросил Блэйк. — Какой-то ты сегодня странный. У тебя серьезное дело или опять фантазии на тему «отдых в знойном Рио»?

— Нет, это очень важно, — настойчиво сказал Гусман. — Поверьте мне, мистер Блэйк.

— Ну хорошо, — согласился Блэйк. — Я выслушаю тебя. Встретимся в спорткомплексе «Дания». В почтовом ящике ты найдешь пригласительный билет.

— Постойте, — забеспокоился Гусман, — а мы не можем встретиться у меня дома? Вы же знаете, что после того придурка колумбийца с мачете в прошлом месяце я стараюсь как можно реже выходить из дому.

— Не сходи с ума, Ал, — ответил Блэйк. — Если хочешь встретиться, встретимся сегодня вечером в спорткомплексе. Посмотрим матч «хай-лай». Это все, малыш. — Блэйк повесил трубку.

Гусман медленно положил трубку на рычаг. Потом вынул шелковый носовой платок и вытер влажный лоб. Если бы его спросили, что подарить ему на Рождество, он бы ответил, что лучшим подарком была бы голова Блэйка на тарелке с яблоком во рту и подливкой из центральноамериканской юкки. Но его никак нельзя убить, его просто нельзя убить. Может, организовать несчастный случай…

Нет, тоже нельзя.

Может быть…

Он встал. Всего несколько слов с Блэйком — и как не бывало радости по поводу миллионной прибыли. Он нажал кнопку селектора.

— Тито!

Тито Герера как раз зашел в комнату секретаря. Услышав голос хозяина, он поспешил к нему в кабинет.

Тито, огромный метис родом из Сан-Хуан-дель-Нортэ, служил сержантом у Гусмана, когда тот занимал должность начальника образцовой тюрьмы в Манагуа. У Тито было одутловатое лицо со следами от ножа. У него имелась коллекция высушенных ушей, уникальная как с точки зрения формы и цвета экспонатов, так и в смысле количества. Он очень любил свою старую мать, живущую в Панама-Сити. Последнее позволяло Гусману все-таки воспринимать его как человеческое существо. С другой стороны, Гусман знал, что более надежного телохранителя ему никогда не найти.

— Сегодня вечером мы идем в спорткомплекс «Дания», — объявил Гусман Тито. — Поедем туда на «Ламборджини».

— Слушаюсь, хозяин. Считайте, что вы уже там, — ответил Тито.

Он хорошо говорил по-английски, потому что большую часть свободного времени проводил, прокручивая по видику американские гангстерские фильмы. Тито медленно и задумчиво побрел к двери.

— В чем дело?

— Это, конечно, не мое дело, хозяин, но с точки зрения безопасности… Вы понимаете, что я имею в виду.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Будь начеку и смотри в оба. А теперь давай за машиной…

Однажды вечером, почти месяц назад, Гусман сидел в своей гостиной и смотрел по видеомагнитофону «Касабланку». Глухо прозвучавший взрыв можно было принять за землетрясение. Это был короткий толчок, по двадцатисемидюймовому экрану телевизора пошли полосы, затем сработала система автоматической подстройки.

Дон Альфонсо выключил видеосистему, подошел к небольшой тумбочке из экзотического твердого дерева, достал из верхнего ящика девятимиллиметровый «браунинг» и проверил обойму. После чего замер на несколько мгновений в ожидании второго взрыва. Затем спустился вниз.

В прачечной все было перевернуто вверх дном. Прачка, пожилая тетушка Тересита, и накопившееся за неделю грязное белье были размазаны по стенам. Зрелище напоминало сюрреалистическую картину абстракциониста, исполненную с помощью мотка колючей проволоки. Даже бывший начальник образцовой тюрьмы Манагуа не смог смотреть на это без содрогания.

Он прошел в гостиную. Там на мягком кресле билась в истерике жена.

Через мгновение в комнате появился зевающий и потягивающийся Хуанито, двадцатичетырехлетний племянник Гусмана. Когда прозвучал взрыв, он спал на топчане возле бассейна.

— Все нормально, — заявил Гусман, — это всего лишь неприятный инцидент. Не надо паниковать. Хуанито, позвони сначала в погребальную контору «Сиело де Корасон», чтобы они позаботились о Тересите, а потом в «Транскарибское бюро по найму» и попроси прислать новую прачку. А после вызови водопроводчиков. По-моему, не работают разбрызгиватели на газонах.

— Разбрызгиватели? — уточнил Хуанито, неловко улыбаясь.

— Вероятней всего, взрыв повредил трубы для подачи воды. Поэтому не работают разбрызгиватели. Можешь убедиться сам. Декоративная трава, которую в прошлом месяце посадили садоводы из «Гил энд Эдди», может завянуть. А она обошлась мне в десять тысяч долларов. Номер найдешь в телефонной книге.

Хуанито пошел к телефону в соседний с гостиной кабинет. Жена Гусмана, донья Катерина, пришла в себя и поднялась с кресла.

— Нужно заказать панихиду по этой бедной женщине.

Дону Гусману почему-то в голову пришли слова из фильма, который он смотрел до взрыва.

— Накажите настоятелю помолиться за упокой ее души.

— Что? — переспросила донья Катерина.

Это была высокая худощавая женщина с царственной осанкой. Всем своим видом она напоминала испанских королев прошлого века — Изабеллу ла Католику или скорее всего Хану ла Локу.

— Ничего, дорогая, просто шутка, — ответил Гусман.

Он не мог позволить себе не считаться с ней, по крайней мере открыто. Ведь она была официальной владелицей ценных бумаг, на которых основывался весь бизнес Гусмана.

Из этого потрясения он, несомненно, вышел с честью. Но след все-таки остался. Он так и не узнал, кто заложил бомбу и каким образом она оказалась в прачечной. Слишком многим хотелось отправить его в лучший мир. Были предприняты дополнительные меры предосторожности, а Тито «позаботился» о нескольких подозреваемых. Гусман стал реже выходить из дому. А теперь этот чертов Блэйк со своим «хай-лаем». «Вот покончу с этим и больше не буду выходить из дому, — подумал Гусман. — Клянусь. Пускай с воздуха бомбят, если хотят меня убить».

Глава 14

Гусман, задумавшись, сидел на заднем сиденье машины, которую вел Тито. Они свернули на бульвар Дания-Бич, в квартал, сиявший люминесцентными огнями, как туристический лайнер. Тито въехал на клубную стоянку спорткомплекса. Оставив машину швейцару, они вошли в здание. Гусман всегда старался приехать пораньше, чтобы пообедать в клубе — он просто обожал суп с зажаренными в оливковом масле мидиями, базиликом, чесноком, петрушкой и помидорами, который подавали в фигурной супнице. Но сегодня они опоздали, и Гусман сразу пошел в зал для «хай-лая». Он был в превосходном настроении. Неожиданно служитель у входа в зал попросил предъявить пригласительный билет, который Гусман забыл вынуть из почтового ящика. Узнав, что у посетителя нет билета, служитель предложил Гусману покинуть здание.

Этому парню, даже если он новичок, следовало бы знать Альфонсо Гусмана в лицо, а не устраивать скандал. Неужели он сразу не мог сообразить, кто стоит перед ним? Ну хотя бы по виду Тито, который словно тень следовал в двух шагах от хозяина. Однако служитель допустил еще один промах. Не обращая на него внимания, Гусман прошел в зал и занял место для почетных гостей. Вспомнив эпизод с туповатым парнем, он улыбнулся. И тут служитель спросил его, что, черт возьми, тут смешного. Гусман пообещал объяснить. И прежде чем бедолага служитель сообразил, в чем дело, над ним нависла двухметровая безобразная туша Тито.

— Он вас беспокоит, хозяин? — тихим голосом спросил Тито.

И тут до служителя дошло, кто перед ним. Грузный Гусман в темном дорогом плаще, Тито в белой ветровке, с эмблемой команды «Майамские дельфины», ладно сидевшей на огромном теле. Служитель решил, что над ним нависла смертельная опасность, но он был слишком мелкой сошкой, чтобы с ним возиться. Гусману нравилось внушать людям страх. Это тешило его самолюбие.

— Пошел отсюда, — сказал он и отвернулся.

Некоторое время он наблюдал за тем, что происходило на площадке длиной сто семьдесят восемь футов, с трех сторон обнесенной стенками из прозрачного пластика. «Баски» в красных шлемах, белых штанах, теннисных туфлях и цветных майках с номерами на спинах отсалютовали, и матч начался.

На соседнем ряду для избранных сидели четверо кубинцев. Они ставили на игроков один к пяти, и один из них, пузатый, с черными вьющимися волосами, бил свернутой газетой по голове своего соседа всякий раз, когда его команда вырывалась вперед. Для межсезонья зрителей собралось довольно много, большинство из них — белые. Они криками поддерживали игроков, на которых поставили. «Давай, второй!» Имена игроков были указаны в программке — но кто сможет выговорить такие баскские имена, как Горричо, Уррета, Ларрууска, Ассис Третий, Чаз? Гораздо легче выкрикивать номера.

Чтобы хоть как-то проявить интерес к игре, Гусман решил сделать ставку один к трем в следующем раунде. И тут к нему подсел Блэйк. Это был невысокий мужчина с резкими чертами лица и коротко подстриженными волосами песочного цвета, которых у него оставалось не так уж и много. Он был одет в светло-серые брюки тропического образца с тонким ремнем из кожи аллигатора, дакроновый пиджак в коричневую и голубую полоску и белые штиблеты «Сэкс» с кисточками.

В такую жару даже легкий пиджак казался излишеством, но Блэйк надел его, чтобы скрыть пистолет — плоский, короткоствольный 32-го калибра, не очень мощный, но незаменимый в схватках лицом к лицу. Пистолет лежал в специальной кобуре из тонкой замши.

Партнер Блэйка, Коэлли, был высок, почти сто девяносто сантиметров, и весил слишком много даже для своего роста. Над белой гуайберой виднелось круглое скорбное лицо. Никаких пиджаков — он спрятал свой пистолет за голенище высокого сапога.

— Ну, приятель, как дела? — спросил Блэйк.

Коэлли сел сзади, рядом с Тито, который неодобрительно хмыкнул.

— Рад видеть вас, мой друг, — сказал Гусман.

— Не сомневаюсь, — ответил Блэйк.

Он взглянул на табло — пятый раунд подходил к концу.

— Кто, по-твоему, станет фаворитом в шестом раунде?

Гусман относился к «хай-лаю» с глубоким безразличием. Ему больше нравился баскетбол, и он болел за «Майамских дельфинов». Но он сделал вид, что внимательно изучает программку.

— Номер второй и номер пятый, — наконец сказал он. — Гутьеррес силен в этом сезоне, а лучше Браса защитника не сыскать.

— Думаешь, стоит на них поставить?

— Да. Один к пяти.

Блэйк обернулся:

— Анжело, поставь за меня пару долларов. И захвати с собой Тито. Можешь угостить его пивом.

Тито покачал головой:

— Я останусь здесь.

Коэлли посмотрел на Блэйка. Тот пожал плечами. Тогда Коэлли тяжело встал и пошел делать ставку.

— Итак, приятель, — сказал Блэйк. — Как идут дела? Как поживает сеньора?

— Спасибо, хорошо, — ответил Гусман.

Он не стал спрашивать про семью Блэйка. Он даже не знал, есть ли у того семья. Зачем вообще таким людям семьи?

— Чему обязан честью встретиться с тобой в этом дворце спорта?

— Один наш проект наконец-то стал раскручиваться, — ответил Гусман.

— А теперь повтори это на английском, ладно?

— Мигелито готов действовать.

— О каком Мигелито идет речь? — поинтересовался Блэйк. — О том, что в Ель-Юнке, или о том, что в Сан-Франциско-де-ла-Пас?

— О том, что в Сан-Франциско, в Гондурасе. Его еще называют Бандера Негра.

— Как же, помню, — сказал Блэйк. — Он присутствовал на прошлогодней конференции контрас на Ямайке. Правильно? Коротышка с большими амбициями.

— Мигелито собрал под свое крыло повстанцев из трех различных групп. Теперь под его командованием состоит пять тысяч хорошо обученных бойцов. Другие отряды пообещали оказать ему помощь. СФНО тоже поддерживает его. В течение этого месяца он готов предпринять наступление на Санта-Клару. Это необходимо сделать до начала сезона дождей.

На площадку вышли игроки, начался шестой раунд «хай-лая». Коэлли вернулся и вручил Блэйку два пятидолларовых билета.

— Какова вероятность выигрыша? — спросил Блэйк.

— Три к одному.

— Слабовато. Надеюсь, Ал все же окажется прав. Итак, Мигелито готов действовать? Прекрасно. Надеюсь, он сообщил об этом нашему резиденту.

— Разумеется. Но у него есть одна проблема.

— Проблемы существуют всегда, — философски заметил Блэйк.

— Ему необходимо оружие и боеприпасы.

— Всегда одни и те же проблемы.

— Прошу прощения, однако на сей раз все обстоит иначе. Сейчас он действительно готов сражаться и, несомненно, одержит победу. На этот раз, Блэйк, мы уверены в успехе, тем более что нас должны поддержать войска Анхеля де Гойо, сконцентрированные возле гватемальской границы.

— Тебе и об этом известно? — удивился Блэйк.

— У меня тоже есть свои источники.

— Так в чем же нуждается Мигелито?

— Ему необходимо вооружить пять тысяч бойцов.

Блэйк присвистнул.

— Речь идет о больших деньгах, амиго.

В этот момент зрители зашумели. На площадке осталась только одна пара. Именно та, на которую поставил Блэйк. Агент принялся с интересом наблюдать за финальной игрой. Один из игроков с силой послал мяч к стене.

— Отличный удар, — прокомментировал Блэйк.

Соперник слабо отбил отскочивший мяч, и первый игрок поставил точку классическим ударом. Игра закончилась.

— Замечательно! — воскликнул Блэйк. И передал билеты Коэлли. — Анжело, получи, пожалуйста, выигрыш в кассе. — Затем он повернулся к Гусману: — Ты действительно разбираешься в игроках.

— Я разбираюсь в военных делах тоже. Мигелито одержит победу.

— И он хочет получить оружие через меня?

Гусман кивнул.

— Им это обойдется недешево.

— С деньгами у них все в порядке. Можете на этот счет не волноваться. Но мне хочется знать ваше мнение.

— Что ж, — ответил Блэйк, — действуй по плану. Свяжись с Фрамиджяном. Он, как всегда, устроит все наилучшим образом. И, надеюсь, ты не забудешь, как обычно, внести благотворительный взнос в фонд помощи ЦРУ до того, как поставят оружие?

— Разумеется! Спасибо, мистер Блэйк.

— Пожалуйста. Чего не сделаешь ради праведного дела.

Глава 15

Ицхаку Фрамиджяну, невысокому, крепкого сложения мужчине со смуглым цветом кожи недавно исполнилось сорок семь лет. Он был израильтянином, выросшим в кибуце возле города Эйлат. Торговлей оружием он занялся еще в юности. Его отец поставлял вооружение противоборствующим сторонам в конфликте между иргунами и хагганами во время освободительной войны. Когда старший Фрамиджян погиб во время террористической акции в секторе Газа, Ицхак взял семейный бизнес в свои руки.

В течение долгого времени молодая нация остро нуждалась в оружии, что обеспечивало Фрамиджяну солидный доход. Но после Шестидневной войны необходимость в экспорте вооружения из-за рубежа отпала. Израиль стал строить свои оружейные заводы и скоро сам превратился в крупнейшего мирового поставщика смертоносного товара.

Когда в пригороде Тель-Авива и Хайфы эти фабрики стали расти как грибы, а доходы Фрамиджяна резко пошли на убыль, он эмигрировал в Соединенные Штаты.

Там он пришел к выводу, что человек со связями в Африке, Европе и на Ближнем Востоке может неплохо устроиться в Америке. Он поселился в Майами, возобновил старые контакты и стал заниматься прежней деятельностью, если не совсем легально, то по крайней мере с молчаливого согласия такой организации, как ЦРУ, которой как раз был нужен человек, имеющий возможность поставлять оружие тем клиентам, которые по закону не имели права получать его от американского правительства. Успешная деятельность Фрамиджяна не ускользнула от внимания Багамской корпорации. Фрамиджян предпочитал работать в одиночку, но ему сделали такое выгодное предложение, от которого он просто не мог отказаться, подкрепленное угрозой, которую он не мог проигнорировать. С помощью Багамской корпорации он стал зарабатывать гораздо больше, причем особенно не рискуя. Но Фрамиджян твердо знал, что наступит день, когда он снова сможет работать самостоятельно.

Продаваемое Фрамиджяном оружие использовалось для усмирения гаитян, доминиканцев, чилийцев, аргентинцев и многих других. Оно применялось в закончившейся провалом высадке антикубинского десанта в бухте Кочинос. Поставляемые им автоматы, возможно, попадали даже в руки бойцов Организации освобождения Палестины, которые убивали из них израильтян. Трудно догадаться, куда именно попадет то или другое вооружение. Оружие в этом плане похоже на деньги, уследить за которыми просто невозможно. Фрамиджян знал, что не несет абсолютно никакой ответственности за то, каким образом используется поставляемое им оружие. Разве можно винить в чем-то продавца обувного магазина в Мюнхене в тридцатые годы, продавшего пару сапог покупателю, который потом избил ими до смерти старого еврея в темной аллее?

Гусман позвонил Фрамиджяну в пятницу. Фрамиджян никогда особо не придерживался религиозных ограничений и как раз наслаждался салатом чоу-мейн из луизианских крабов, который ему доставили по заказу из только что открывшегося китайского ресторана «Кэйджан». Одновременно он смотрел по телевизору «Кинозал по пятницам».

Они давно уже занимались совместным бизнесом. После обычного обмена любезностями Гусман сказал, что через пару недель собирается давать банкет и хочет, чтобы Фрамиджян занялся поставкой фруктов. Фрамиджян был владельцем компании по импорту и экспорту фруктов, что обеспечивало ему надежную крышу и давало возможность говорить об оружии, используя названия фруктов.

— Сколько гостей?

— Около пяти тысяч.

Фрамиджян присвистнул от удивления. Он никогда еще не совершал таких крупных сделок.

— Так много? — удивился он. — Это обойдется недешево.

— Знаю. Но я всего лишь организую банкет. Мой клиент желает иметь самые лучшие продукты.

Это означало, что речь идет о новых образцах оружия, а не о тех запасах, которые хранились на складах со времен вьетнамской войны.

— Я полагаю, — сказал Фрамиджян, — что каждый гость должен получить по яблоку? — Под яблоком подразумевалась автоматическая винтовка «М-16» или автомат аналогичного класса.

— Да, но на случай, если кто-нибудь окажется голодным, надо приготовить побольше яблок. Скажем, тысяч шесть.

— Ясно, — ответил Фрамиджян. — Думаю, виноград тоже окажется не лишним? — Это означало боеприпасы. Одна гроздь — двести патронов.

— По пять гроздей на каждое яблоко. (Тысяча патронов.) И по два граната на каждого гостя. (Двадцать ручных гранат.)

— Хорошо, мистер Гусман. Заказ довольно большой, но с доставкой проблем не будет. Вам это обойдется… — Он быстро посчитал в уме. — Около двадцати долларов на каждого гостя.

Обсуждая финансовую сторону вопроса, они обычно опускали по два нуля. Фрамиджян имел в виду, что на каждого солдата придется по две тысячи долларов, а в целом сумма составит двенадцать миллионов долларов.

— Довольно приемлемая цена, — сказал Гусман. — Когда вы можете организовать доставку?

— Через пару дней, мистер Гусман. Позвоните мне послезавтра. Вечерком.

Глава 16

Пока Гусман разговаривал по телефону с Фрамиджяном, его кучерявый племянник Хуанито сидел в своей комнате в конце правого крыла Розового дворца и подслушивал разговор дяди при помощи телефонного «жучка». Подслушивающее устройство было подключено к магнитофону «Сони», которым Хуанито пользовался исключительно в подобных целях. Он прослушивал разговоры Гусмана уже в течение нескольких месяцев, но пока ничего интересного не узнал. Дядя Альфонсо был чрезвычайно осторожным человеком. Но в этот раз речь, несомненно, шла о сделке, и эта информация могла оказаться кое для кого крайне интересной.

У Хуанито были причины поступать таким образом.

Несмотря на привлекательную внешность, у Хуанито существовали проблемы. Он занимал важное положение в обществе, но не имел никаких источников дохода.

Думаете, легко быть племянником самого богатого никарагуанца в Южном Майами? Если так, то вы ничего об этом не знаете. Вы, наверно, считаете, что неплохо, когда твоя девушка — Талия Суарес, «Мисс Латинский квартал», королева Южного Майами, с упругими грудями и умопомрачительной задницей? Она однажды снималась в сериале «Майами Вайс», в эпизоде с перевоплощением инкского принца во время операции «Могамбо».

Конечно, быть племянником крупного воротилы — здорово, но за это никто не платит тебе зарплату. А Хуанито очень нуждался в деньгах, чтобы утвердить свой статус в Маленькой Гаване.

И дело совсем не в том, что Хуанито не работал. Работал, да еще как, выполняя задания своего дяди. В доме Гусмана постоянно гостили его старинные приятели из Южной и Центральной Америки. Два-три раза в неделю он приглашал выпить своих соратников по Национальной гвардии, которые неизменно оставались на ужин. В такие дни стол ломился от угощений. Но не по волшебству все это получалось. Кто-то должен был дать распоряжение поварам, кто-то — проинструктировать служанок насчет гостевых комнат, кто-то должен был припарковать автомобили на стоянке, кто-то должен был заниматься всеми мелочами. Кто-то должен был за всем следить, и этим «кем-то» никак не мог быть Эмилио. Эмилио был советником, а советникам профсоюз не разрешает делать ничего, кроме как ходить в плащах с поднятым воротником и иметь угрожающее выражение лица. А жена Гусмана, донья Катерина, совсем не хотела брать на себя обязанности хозяйки. Она давно отошла от мирских дел, проводя все время в душеспасительных беседах со священниками и монахинями. Разумеется, о Тито вообще речь не шла. Тито был телохранителем и известным убийцей — и разве можно ожидать, что человек, у которого самая большая в Майами — может, даже во всей Флориде — коллекция сушеных ушей, станет звонить в компанию «Бендер и сыновья», чтобы сделать заказ на поставку продуктов к ужину. Оставался Хуанито, и он занимался всеми этими делами. Что и делало его незаменимым.

Но о своей незаменимости знал только Хуанито. Дядя Ал считал его просто полезным. Давал ему сотню в неделю и полагал, что вознаграждение весьма щедрое. Что он оказывает племяннику большую услугу.

Так что Хуанито приходилось довольствоваться этой мелочевкой и выписывать счета слугам, механикам в гараже, садовникам, поставщикам продуктов. Ему исполнилось двадцать пять лет, и у него не было иного будущего, кроме того, чтобы продолжать шестерить для дяди Ала.

Найти выход из такого сложного положения помог ему Бендер. Тот самый лысый, как бильярдный шар, Бендер из компании «Бендер и сыновья», которому перевалило за семьдесят пять и который ходил, опираясь на две палки, разговаривал на ломаном английском и заправлял всеми делами компании. Его сыновья лишь выполняли приказы старика.

Бендер встретился с Хуанито, когда тот выбирал в винном магазине «От А до Я», что на Алтон-роуд, новые сорта вин для дяди Ала. Старик пригласил Хуанито выпить и поговорить кое о каком деле. Итак, они зашли в бар «Руджейро» возле Линкольн-Молл, и Бендер не стал терять времени на лишние разговоры.

— Раньше мы всегда были вашими единственными поставщиками, — сказал Бендер, — а теперь вы все время обращаетесь к Вашенскому. Нет, я не жалуюсь, у нас свободная страна, и каждый имеет право пользоваться услугами той компании, которая ему больше нравится. Просто я хотел узнать, в чем мы провинились.

У старого Бендера имелись достаточные основания, чтобы интересоваться такими вещами, потому что Гусман питал слабость к еврейской кухне. Такой человек — просто мечта для любого поставщика кошерной еды. Представьте себе заказчика, который тратит по две сотни долларов в неделю на римскую пастрами, цыплят в горшочках, фрикасе, маринады. Это так, на каждый день, а прибавьте еще сюда вечеринки, которые случаются не реже двух-трех раз в месяц.

— Не думаю, что вы в чем-то провинились, мистер Бендер, — ответил Хуанито. — Просто вы находитесь в Саут-Бич, а братья Вашенские — в Майами. Поэтому они быстрее доставляют нам заказы.

— Вы хотите, чтобы ваши заказы выполнялись еще быстрее? Я вам это обеспечу, — сказал Бендер. — Недавно я приобрел несколько новых фургонов и нанял водителей, которые ездят с сумасшедшей скоростью. А наши продукты вот уже двадцать семь лет отличаются превосходным качеством, и хотя мне не хочется говорить ничего плохого про моих конкурентов по бизнесу, братьев Вашенских, но всем известно, что их мацу даже нельзя назвать кошерной, потому что раввин, которого они держат в штате, реформист, а не ортодокс. Может, ты, Хуанито, и не разбираешься в таких тонкостях, но твой дядя — настоящий знаток еврейской кухни.

— Ну, если будет время, я скажу ему о ваших словах, — произнес Хуанито.

— А что, ему все равно, кто поставляет продукты?

— Да, он поручает мне заниматься такими вещами.

— Послушай, — сказал Бендер, — раз вы наши особые клиенты и учитывая то, что мы стараемся расширить свою деятельность по продаже еврейских продуктов в латинских общинах, я готов предложить тебе скидку. Десять процентов от общей стоимости. Что скажешь?

— Отлично, — равнодушно ответил Хуанито.

— Эту скидку мы не будем указывать в чеках, — продолжал Бендер. — Там будет фигурировать вся сумма. А ты сможешь раз в неделю — или как тебе удобнее — приходить в нашу центральную контору на Артур-Годфрей-роуд и получать разницу в цене наличными.

— Довольно удобно, — сказал Хуанито. — А расписку я буду отдавать дяде потом.

Бендер пожал плечами:

— Зачем усложнять жизнь такими мелочами? Я делаю эту скидку исключительно для тебя. Лично. Это будет наш маленький секрет. Я не стану распространяться. Ты же знаешь евреев — как только они узнают, что кто-то получает скидку, сразу потребуют того же. И дяде твоему об этом знать совсем не обязательно. Зачем ему это надо? Ведь ты занимаешься всеми закупками и платишь по счетам. Я просто буду отдавать деньги тебе. Десять процентов, нет, даже пятнадцать. Ты никому не скажешь, я никому не скажу, и все останутся довольны.

— Все, кроме братьев Вашенских, — сказал Хуанито.

— Вашенские заслуживают этого, потому что продают всякую дрянь под видом кошерной еды гоям, которые в этом абсолютно не разбираются. Кстати, чтобы у тебя не оставалось никаких сомнений по поводу моих добрых намерений, прошу принять небольшой аванс.

Бендер вытащил из бумажника два хрустящих стодолларовых банкнота, сунул их в руку Хуанито и прикрыл сверху своей рукой. Так все и началось.

Бендер открыл Хуанито глаза. Тот узнал, что вокруг полным-полно людей, которые хотели бы оказывать дяде Алу различные услуги. Ради этого они буквально из кожи вон лезли. Хуанито даже не требовалось ничего им говорить. В крайнем случае он небрежно ронял: «Я подумываю о том, чтобы передать заказ кому-нибудь другому» — и мгновенно получал солидную прибавку к своей зарплате. Но этого оказалось недостаточно. Чтобы поддерживать свой новый статус, ему приходилось тратить все больше и больше. И он стал искать пути, как еще заработать на дяде Але.

Поэтому Хуанито заинтересовался, когда один коротышка с Севера, угостив его выпивкой в «Кафе дез Арт» на Саут-Бич, сказал, что готов платить большие деньги за любую информацию о дяде Але. От Хуанито требовалось только установить подслушивающее устройство, к которому прилагалась инструкция на английском и испанском языках, и подсоединить его к великолепному магнитофону «Сони», который дал ему коротышка.

Хуанито согласился. Это произошло два месяца назад. Он уже несколько раз звонил коротышке и сообщал о всяких незначительных изменениях в хозяйстве дяди Ала. Тот расплачивался наличными — стодолларовыми купюрами, — которые высылал до востребования на почтовый ящик Хуанито в Коконат-Гров. И еще коротышка сказал, что за действительно интересную информацию он заплатит Хуанито гораздо больше.

Телефонный разговор с Фрамиджяном как раз и был такой интересной информацией.

В тот же вечер Хуанито направился в свое любимое кафе «Сорс» в Коконат-Гров. Он подошел к телефону-автомату, набрал нью-джерсийский номер. Разговор — за счет абонента — длился лишь несколько минут.

Глава 17

Человек с пистолетом был одет в черную форму коммандос. Черного цвета вязаная шапочка оставляла открытыми только глаза. В руках он держал небольшой автоматический пистолет «шкода» 22-го калибра — смертельное оружие в ближнем бою, — дуло которого смотрело в грудь Блэквелла. Он стоял в трех футах от Блэквелла и пружинисто подпрыгивал. На ногах у него были черного цвета кроссовки.

— Ну, сопляк, давай!

— Что-то я не в настроении, — ответил Блэквелл и отвернулся.

— Нет, ты смотри на меня, ублюдок! — завопил человек в черном, делая шаг вперед.

Как только он перенес вес на левую ногу, Блэквелл стремительно развернулся и, резко взмахнув рукой, ударил нападающего по запястью. Тот рванулся, пытаясь ускользнуть от Блэквелла, но не тут-то было. Блэквелл произвел захват и заломил ему руку за спину.

— Ну ладно, — сказал человек с пистолетом. — Нормально получилось. — Блэквелл отпустил его. — У тебя довольно неплохо получается прием с фронтальным разоружением. Играл когда-нибудь в бейсбол?

— Крайним слева, — ответил Блэквелл. — Но не очень хорошо.

— Лучше всего этот прием получается у баскетболистов. Они действительно умеют поворачиваться на месте. Но у тебя тоже неплохо вышло.

— А что, если бы пистолет оказался заряжен? Если бы ты действительно хотел меня застрелить?

— Разумеется, я бы тебя пристрелил, — ответил инструктор. — Но не забывай, я знал, какой прием ты станешь применять, потому что сам тебя ему научил. А другого человека ты точно застанешь врасплох. Так сказать, сработает элемент неожиданности. По крайней мере, я на это надеюсь. Ладно, теперь иди к Скелли, он научит тебя некоторым приемам с ломом.

Они находились на покрытой матами платформе, расположенной посреди широкого поля. Неподалеку виднелись низкие здания ранчо, а на горизонте маячили снежные верхушки гор. В голубом небе одиноко кружил ястреб. Каким только приемам тут не научился Блэквелл, прежде чем сдал зачет! А вон на том искусственном озере его обучали ездить на водных лыжах и управлять скоростным катером. На берегу озера размещался зал для тренировок с холодным оружием.

Оставляя за собой шлейф пыли, к Блэквеллу подъехал джип. За рулем сидел Фриц, один из младших инструкторов по использованию зонтиков в качестве оружия.

— Садись. Симмонс хочет видеть тебя.

Симмонс сидел в своем кабинете, который находился в главном административном здании. Одетый, как всегда, безукоризненно. Блестящий с отливом пиджак, узкий шелковый галстук черного цвета. Он расположился в кресле эпохи королевы Анны, а напротив сидел крупный мужчина с уродливым, но добродушным лицом.

— Поляк!

— Как дела, Фрэнк?

— Что ты здесь делаешь?

Поляк ухмыльнулся:

— Я когда-то тут работал.

— Но ты же сказал мне, что никогда не имел ничего общего с Охотниками!

— Я соврал.

— Так что же ты сейчас здесь делаешь?

— После того как мы с тобой расстались, я крепко задумался. И мне пришло в голову, что тебе может понадобиться надежный помощник. И, честно говоря, мне уже порядком наскучило стоять за стойкой бара. Поэтому я вызвался быть твоим Наводчиком. Если ты, конечно, не против.

— Лучше его Наводчиков нет, — сказал Симмонс.

— Я и сам знаю, — сказал Блэквелл. — Разумеется, Поляк, я хочу, чтобы ты стал моим Наводчиком.

— Отлично, считаем, что этот вопрос решен, — сказал Симмонс. — Поздравите друг друга потом. А сейчас я расскажу, в чем заключается наш план. Времени осталось в обрез. Фрэнк, ты вылетаешь завтра в Ньюарк в одиннадцать утра.

— К чему такая спешка? — удивился Блэквелл. — Я тут уже шесть недель занимаюсь физкультурой, и вдруг мне куда-то надо срочно лететь.

— Помнишь, я говорил тебе, что должно открыться «окно», и нам нельзя упустить такую возможность? Так вот, оно открылось, но долго открытым оставаться не будет.

— Значит, пора за дело? — спросил Блэквелл.

Симмонс кивнул:

— Не раздумал еще?

— Есть небольшая неуверенность, — признался Блэквелл, — но я готов действовать, если вы приведете меня к тому парню и обеспечите шанс уйти живым после того, как я его убью.

— Пойдемте в соседнюю комнату. Я покажу вам карту и объясню все детали плана.

Часть III

МАЙАМИ

Глава 18

Фрэнк Блэквелл прилетел в международный аэропорт Майами рейсом «Истерн Эйрлайнс» из Ньюарка. В своем наряде — темные очки на пол-лица, легкие брюки, кроссовки «Найк» и полосатая футболка — он мог сойти за туриста, частного детектива, террориста и даже за торговца рубашками. Зайдя в зал ожидания, он попал в мир искусственного освещения, кондиционированного воздуха и синтетической музыки. Спустившись по эскалатору, он направился в багажное отделение, где и получил свои вещи. Затем он подошел к стойке проката автомобилей «Херц», и там ему вручили ключи от машины, которую он заказал из Ньюарка — белого «Шевроле-Кавалер» с откидывающимся верхом и автоматической коробкой передач. Закинув вещи в багажник, Блэквелл выехал из сумрачного аэропорта на солнечные улицы Майами.

В городе было жарко и влажно, на голубой эмали неба висели облака, как приклеенные над горизонтом кусочки ваты. Блэквелл свернул на боковую дорогу, ведущую в Бискейн, а потом повернул на юг. На 37-й улице он въехал на стоянку «Терфрайдера» — нового пятиэтажного отеля из алюминия и стекла, построенного в виде пирамиды.

Вдоль подъездной аллеи отеля выстроились коридорные — все как на подбор в блестящих куртках а-ля Майкл Джексон, — демонстрирующие раболепие в наивысшей его форме. Они встречали подъезжающие машины, с поклоном открывали дверцы и, приветливо улыбаясь, приветствовали дорогих гостей, когда те проходили через двери из дымчатого стекла в куполоподобный холл «Терфрайдера». Внутреннее убранство отеля было выполнено в стиле мексиканского модерна. Посреди холла на бронзовом пьедестале возвышалась каменная копия ацтекского календаря в натуральную величину. Одну из стен занимали фрески Давалоса, изображающие крестьянский танец со шляпами. Гости в дорогой одежде курили сигары и белозубо улыбались. Все вокруг двигались медленно и даже изысканно, как актеры в бродвейском мюзикле «Деньги под соусом тако».

В номере Блэквелла были высокие французские окна и балкон с видом на Бискайский залив. Он аккуратно распаковал багаж, принял душ и переоделся. Теперь на нем были светло-кремовые брюки, спортивного покроя рубашка и белый пиджак. Блэквелл позвонил портье и поинтересовался, нет ли для него каких-либо сообщений. Никаких сообщений не оказалось. Никто ему не звонил. Очевидно, рейс Поляка задерживался. Они взяли билеты на разные рейсы, руководствуясь соображениями безопасности.

У Блэквелла давно урчало в животе, к тому же ему хотелось немного размяться. Выйдя из отеля, он краем глаза заметил слева от себя подозрительное движение. Блэквелл не был абсолютно уверен, но ему показалось, что, как только он ступил на тротуар, кто-то вышел из-за толстой пальмы в кадке, стоявшей возле здания отеля.

Он повернул направо и двинулся в сторону 8-й улицы. Вечернее небо радовало глаз бархатной синевой. В небе желтела огромных размеров луна, заслоняемая черными силуэтами пальм. В Майами даже небо используется в качестве рекламы. Блэквелл повернул на 8-ю улицу, главную улицу Латинского квартала Майами. Трудно было определить, следил кто-нибудь за ним или нет. У Блэквелла имелись на этот счет подозрения, но точно сказать он не мог. Он знал, что ему пора привыкнуть к тому, что в дальнейшем частенько придется сомневаться по разным поводам. Неуверенность можно смело отнести к издержкам профессии. Уж слишком много народу толпилось вокруг, слишком много шума и жары.

За Блэквеллом увязался какой-то мужчина. Щуплый, темноволосый, невысокого роста, он зашагал рядом. В левой ноздре у него красовалось серебряное колечко, а одет он был в цветастую ковбойскую рубаху, перепоясанную кожаным ремнем с серебряными кончос — или как их там называют? Высокие, сшитые на заказ сапоги с острыми, как иглы, носками, дополняли наряд незнакомца. Красный шейный платок был перехвачен серебряным кольцом, инкрустированным бирюзой. Заметить его в толпе не составляло никакого труда.

Подмигнув Блэквеллу, он спросил:

— Эй, приятель, поразвлечься не желаешь?

— Вали отсюда, — ответил Блэквелл.

— Да ладно тебе, приятель. Меня зовут Эдди Лопес. Или просто Быстрый Эдди, как в кино.

Блэквелл подошел к ресторану с неоновой вывеской «Флоридита». С одной стороны тянулась стойка, с другой располагались кабинки. В подобных заведениях обычно подавали тамали с черными бобами и сандвичи с ветчиной и сыром, которыми вечерком так любили полакомиться кубинцы. Блэквелл сел за столик в одной из кабинок. Лопес уселся напротив.

— Эй, друг, тебе нравится кубинский кофе?

— Лучший в мире.

Он заказал два кофе.

— Как тебе Майами? Если чего надо, спрашивай у меня, ладно? Не хочу показаться назойливым, но если тебе понадобится женщина или мальчик…

— Да ты что! — возмутился Блэквелл.

Лопес ничуть не смутился.

— Многим бизнесменам это нравится. Даже если они и не пользуются такими услугами, им нравится, когда у них об этом спрашивают.

— Полагаю, что и наркотики у тебя водятся.

— Конечно, приятель. Самого лучшего в мире качества.

— Отлично. Что еще можешь предложить?

— Может, хочешь вложить на выгодных условиях деньги в строительство жилого небоскреба на Маратон Шорс? Через три года будешь владельцем шикарной квартиры.

— Быстрый Эдди, ты надоел мне своей болтовней.

— Ну что ж, как хочешь, — сказал Лопес. — Мы еще увидимся. — Он быстро встал и вышел из ресторана.

Лопес повернул направо, прошел квартал и остановился возле «Понтиака» последней модели с работающим двигателем, припаркованного в неположенном месте. Лопес сел на заднее сиденье, и «Понтиак» рванул с места. От сидевшего возле окна Блэквелла не ускользнула ни одна деталь. Это могло означать что-то важное, а могло вообще ничего не означать. Когда ты в чем-то не уверен, то трудно сделать какой-то вывод. Вернувшись в отель, Блэквелл обнаружил записку. Никаких имен. Только адрес.

Глава 19

Отель «Немо» находился в южной части Майами-Бич. Это было приземистое лимонного цвета здание с длинной деревянной верандой, на которой в креслах-качалках сидели пожилые люди. Пара куриц вяло копалась в куче мусора, впрочем, они скорее всего пришли сюда из «Нуэва Буэнависта» — отеля, что располагался по соседству. А в лазурном небе висело раскаленное солнце.

Управляющего на месте не оказалось. Но одна из пожилых женщин, сидевших на веранде в широкополой соломенной шляпе с надписью «Бермудский сувенир», подняла голову и спросила у Блэквелла, чем она может помочь.

— Мистер Поляк? Вчера вселился. — Ей больше ничего не оставалось делать, как следить за новыми гостями и запоминать, как они выглядят на случай, если к ней обратятся из полиции. — Такой здоровый мужчина с лысой головой и большим носом, да? Лицо у него в веснушках, так что вряд ли ему следует подставлять его солнцу. На нем гавайская рубаха красного цвета с черными силуэтами трех пальм на фоне желтой луны. У него комната на втором этаже. Номер двадцать три. Такой спокойный, вежливый. Это ваш брат?

— Просто приятель, — ответил Блэквелл.

— Я так сразу и поняла, — сказала старуха. — Он совершенно на вас не похож.

Блэквелл поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и прошел по узкому коридору, освещаемому пятнадцативаттной лампочкой. Стены с облупленной штукатуркой напоминали кожу человека после сильного солнечного ожога. Вокруг царила атмосфера отчаяния, и пахло консервированным грибным супом «Кэмпбел Голден Машрумз».

Блэквелл постучал в двадцать третий номер — дверь ему открыл Поляк. Крохотная комнатка едва вмещала кровать и два комода, на одном из которых стояла электрическая плитка. В углу приютился миниатюрный холодильник, годный разве что для охлаждения вина в достаточном количестве, чтобы напиться до полного забвения. В комнате стоял устойчивый запах кофе, виски и морских водорослей.

— Рад тебя видеть, — сказал Поляк.

— Что ты делаешь в такой дыре? — поинтересовался Блэквелл.

— Дело в том, что этот отель принадлежит моему дяде. Поэтому я останавливаюсь тут бесплатно.

— Даже бесплатно — слишком много за такие удобства.

— Может, ты и прав, — ответил Поляк. — Пойдем, я отведу тебя в кафе «Гелиогабалус», где нас накормят специальным завтраком.

— Но уже вторая половина дня, Поляк.

— Не беспокойся, они кормят специальным завтраком весь день.

Оранжевое освещение бросало тусклые блики на посетителей, средний возраст которых составлял примерно сто десять лет. Официантки, родившиеся в начале века, разносили сандвичи, устало шаркая ногами. Хозяин заведения по имени то ли Макс, то ли Гарри сидел в огромном потертом кресле возле кассового аппарата, радостно улыбаясь при звоне монет и недовольно морщась, когда Мареэлитос роняла на кухне посуду. Вдоль длинной раздаточной стойки стояли металлические контейнеры, где под неплотно прикрытыми крышками прели листья тушеной капусты, куски говядины, ножки индейки и утиные потроха. Тут же стояло множество судков с подливой, потому что нет ничего лучше подливы, чтобы хоть как-то протолкнуть в глотку зажаренное до смерти мясо.

Блэквелл заказал сандвич с плавленым сыром, а Поляк попросил принести черный хлеб, несколько ломтей ветчины, тосты и кофе.

— Слушай, Поляк, что мы зря время теряем? Пора приниматься за работу. Где ты, черт возьми, пропадал все это время?

— К чему такая спешка, приятель? Не так уж часто приходится бывать в Майами. Да и куда нам торопиться?

— Я полагал, что у нас времени в обрез. Помнишь, ты говорил, что должно открыться «окно» и нам нельзя упускать такую возможность?

— Но мы всегда можем выкроить время, чтобы позавтракать и провести пару часов на пляже.

— А как насчет экипировки? — спросил Блэквелл.

— У меня в отеле.

— Может, нам сначала стоит ее проверить?

— Нет времени. Мы двинемся сегодня вечером. Это для тебя достаточно скоро?

— Да, вполне, — ответил Блэквелл. И почувствовал, как внутри у него все сжалось.

Глава 20

Вскоре после полуночи они взяли такси у перекрестка 67-й улицы и Индиан-Крик-роуд. Там находилась одна из достопримечательностей Майами-Бич — таверна Нормана, уютный полуосвещенный салун с шахматными столиками в задней комнате. Над стойкой бара из темного полированного дерева висели литографии Домиера. Но главным образом заведение отличалось своей музыкой. Владельцы большинства ресторанов и кафе просто подключали к радиоточке динамик и потчевали посетителей не рассчитанной на изысканный вкус музыкой — завываниями типа «Я люблю тебя, беби, йе, йе, йе!» или тому подобными произведениями, хотя и популярными, но начисто лишенными какого-либо интеллектуального содержания. Некоторые заведения, как, например, рестораны в Коконат-Гров, пытались привлечь избранную публику при помощи старого испытанного джаза и диксиленда. Молодежные бары глушили подростков «тяжелым металлом». Только у Нормана можно было послушать игру на ситаре и турецкий прогрессивный джаз в исполнении «Стамбульской пятерки».

Завсегдатаями таверны Нормана были люди самые разные — от портовых грузчиков из Ки-Ларго до «белых воротничков» из компании «Бэйкерс Холовер», промышлявших время от времени контрабандой. Короче, у Нормана можно было встретить кого угодно. И никого не интересовало, кто ты такой и чем занимаешься. Главное, чтобы ты выполнял основную заповедь — не поступать непорядочно по отношению к Норману. А если кто и пытался это сделать, то бармен по кличке Здоровяк Кэйт обычно улаживал проблему в два счета. Сам же Норман, человек богемы, сидел в углу таверны, одетый в неизменные черную водолазку и узкие «Ливайс», и наблюдал за посетителями.

Норман вежливо поздоровался с Поляком, кивнул Блэквеллу, провел их к свободному столику и приказал принести два пива за счет заведения.

— Этот парень нас запомнит, — сказал Блэквелл.

— Норман знает обо всем, что происходит в этом городе, — ответил Поляк. — Но никому ни о чем не рассказывает. Где твоя сумка?

Они вошли в бар с огромными сумками из черного нейлона.

— Под столом.

— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно…

Блэквелл полностью доверял Поляку. Но когда они окунулись в темные, маслянистые воды канала Интеркостал Уотервей в трех кварталах от таверны Нормана, надели маски и респираторы и отправились в полуторамильный подводный поход к сточной трубе, выходящей из дома Фрамиджяна с другой стороны Индиан-Крик, Блэквелла впервые посетили сомнения.

Глава 21

Блэквелл плыл, стараясь не тратить зря силы. За собой он тащил водонепроницаемую сумку, в которой находились его оружие, одежда, сигареты, мелочь и перочинный нож. Солоноватая вода противно пахла кофейной гущей. Жужжа, как гигантские насекомые, проезжали машины по проходившей неподалеку 79-й улице.

Блэквелл плавал довольно хорошо. Он держался позади Поляка, который, подняв голову над водой, мерными гребками двигался вперед. Мимо Блэквелла проплыла апельсиновая кожура и дохлая чайка. Затхлый запах водорослей, смешанный с вонью выхлопных газов, был таким привычным, что, казалось, его придумала сама природа-мать.

В одном месте ширина канала достигала почти полмили. Блэквелл пытался найти знакомые ориентиры, но это оказалось чрезвычайно сложно. Вдоль берега тянулась цепочка огней. В двадцати ярдах от них проплыла рыбацкая шхуна, откуда гремела рок-музыка. Блэквелл нырнул и оставался под водой до тех пор, пока шхуна не скрылась вдали.

Вода была теплой, а температура воздуха превышала двадцать пять градусов. Блэквелл ощутил то пьянящее чувство, которое возникает всегда, когда бездумно пускаешься в какую-нибудь опасную авантюру.

Мимо них проплыл катер, битком набитый пьяными подростками. Они снова нырнули, а потом продолжили свой путь. Вскоре они оказались около другого берега канала возле искусственных островков Майами. Двигаясь в хитросплетении Нормандских островов, Блэквелл поражался способности Поляка ориентироваться в этом лабиринте. Все ответвления канала казались Блэквеллу одинаковыми, как и дома на берегу за высокими живыми изгородями.

Внезапно Поляк остановился и жестом подозвал к себе Блэквелла.

— Что случилось? — спросил тот.

— Тут все такое одинаковое.

— Ты что, заблудился?

— Нет, я не заблудился. Просто немного потерял ориентировку. Тут следовало бы расставить дорожные знаки, которые можно разглядеть из воды.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, где мы находимся?

— Что ты, я знаю, но не совсем точно.

— И что же нам теперь делать?

— Думаю, лучше всего нам выйти на берег и спросить, какой это район.

На Нормандских островах, соединенных друг с другом дорогами и мостами, было тихо и безлюдно. Лишь кое-где за деревьями светились окна домов. Луна скрылась за облаками, и в сумерках было невозможно определить, что это за район. Поляк обнаружил пологий отрезок между двумя жилыми участками, и пловцы вылезли на берег.

Улица, на которой они оказались, заканчивалась тупиком. По обе ее стороны стояли автомобили. В окнах домов голубели блики телеэкранов. Приятели сняли ласты, маски, трубки, уложили их в водонепроницаемые сумки и зашагали вдоль улицы в поисках дорожных знаков или указателей. Улица петляла и извивалась под немыслимыми углами. Здесь было полно фонарей, но ни одного дорожного указателя.

Внезапно они заметили человека, шедшего им навстречу. Невысокого роста, в белых шортах и футболке, он вел на поводке собаку неопределенной породы. Увидев Поляка и Блэквелла, мужчина замер на месте. В черных прорезиненных костюмах, с огромными черными сумками за плечами, они были похожи на разведчиков людей-рыб, вступивших на путь войны с человечеством. Мужчине невыносимо захотелось оказаться в этот момент где-нибудь в другом месте, скажем, в каком-нибудь баре в Нагокочосе, штат Техас. Он понял, что его часы сочтены, когда один из людей-рыб в мокром резиновом костюме подошел к нему и спросил:

— Простите, сэр, вы не скажете, как называется эта улица?

Услышав подобный вопрос, мужчина понял, что, как только он ответит этим двум психам в мокрых резиновых костюмах, они его тут же прикончат. И правильно сделают, потому что он сам в этом виноват. Какой же он идиот, что вышел из дому без своего «кольта» 45-го калибра!

— Это Си-Грэйп-лайн, — выдавил он, ожидая самого худшего.

Почувствовав опасность, собака прижалась к его ногам и жалобно заскулила.

— Ага, — удовлетворенно сказал посланник людей-рыб. — Конечно же, Си-Грэйп! А Фламинго-драйв, должно быть, слева, в двух кварталах отсюда.

— Правильно, — ответил владелец собаки. — Сразу же за Долфин-Шорс.

— Так я и думал. Спасибо, мистер.

Двое психов в резиновых костюмах развернулись и зашагали туда, откуда пришли, — в сторону канала. А незадачливый владелец собаки помчался туда, откуда пришел он, то есть домой. Причем собака бежала впереди и тащила его за собой. Господи, когда двое сумасшедших в черных резиновых костюмах расхаживают по улицам и задают идиотские вопросы, следует поскорее вернуться домой, запереть все двери и зарядить «кольт». А если собаке надо сделать свои дела, пускай делает их на ковре.

…На этот раз Поляк уверенно поплыл налево, затем повернул в правое ответвление канала.

— Все, приплыли, — сказал он Блэквеллу.

Тот высунул голову из воды и увидел на берегу дом за железным забором высотой не менее десяти футов. На заборе висела табличка: «Частная собственность. Охраняется компанией „Мидас Тандерболт“. Внимание! Забор под высоким напряжением». В зловещем свете луны огромный дом на холме казался гигантским зверем, щиплющим траву на поле сражения.

— Ладно, — сказал Поляк. — Давай искать сточную трубу. — Натянув маску, он скрылся под водой. Через минуту вынырнул. — Мне нужна твоя помощь, Фрэнк. Посвети мне фонариком.

Они нырнули. При ярком свете водонепроницаемого фонаря Блэквелл увидел широкую трубу, отверстие которой было закрыто железной решеткой. Поляк вытащил из кармана отвертку и, поковырявшись несколько секунд, жестом велел Блэквеллу вынырнуть на поверхность.

— Что случилось? — спросил Блэквелл.

— Мне нужна крестовая отвертка.

— Я полагал, что ты захватил все необходимые инструменты.

— Откуда я мог знать, что эта штука прикручена крестовыми винтами?

— В моем перочинном ноже есть крестовая отвертка, — сказал Блэквелл. — Но нож в сумке.

— Ну и что? Доставай его скорее.

С помощью Поляка Блэквелл расстегнул «молнию» на нейлоновой сумке. Тухлая вода сразу же хлынула внутрь. Блэквелл отыскал перочинный нож и протянул его Поляку. Через несколько минут Поляк снял решетку со сточной трубы. После чего злоумышленники быстро проползли по довольно широкой трубе и оказались в открытом бетонном резервуаре на территории собственности Фрамиджяна. Они вылезли наружу, проверили оружие и направились к дому, который возвышался перед ними, как молчаливый сфинкс.

Глава 22

С тех пор как Розалия, его жена-американка, ушла от него с двухлетней дочерью Ханной, Фрамиджян жил один в своем доме на Венецианском острове. Участок занимал площадь почти в целый акр и включал в себя пляж, тянувшийся на сто футов вдоль канала. Он был окружен забором из колючей проволоки, на котором крепились наисовременнейшие датчики. Густые заросли живой изгороди прятали забор от посторонних глаз. Возле дома располагался пятидесятиметровый плавательный бассейн. В саду между деревьями стояли мраморные скульптуры.

Хотя Фрамиджян слыл осторожным человеком, он не придавал большого значения вопросам безопасности. У него никогда не возникали трения с клиентами. Кому охота портить отношения с торговцем оружием, у которого полно влиятельных и могущественных друзей? Стены гостиной дома Фрамиджяна украшали абстрактные картины в стиле кубизма. На полках стояли книги в дорогих переплетах — «Классика Гарварда» и «Сто лучших книг». Лучи утреннего солнца преломлялись в графинах с редкими и дорогими сортами виски. В специальном помещении рядом с кухней хранились вина многолетней выдержки, которые сделали бы честь любому ресторану.

Фрамиджян, худощавый мужчина невысокого роста с круглой головой, покрытой коротко стриженными вьющимися волосами с легкой сединой, зашел в гостиную. Он что-то весело напевал себе под нос. Часы показывали десять тридцать утра, время, когда он обычно просыпался. На нем были шелковый халат голубого цвета и шлепанцы из мягкой кожи. На груди блестела старинная римская золотая монета на изящной цепочке венецианского плетения. Все торговцы наркотиками носили такие монеты в этом сезоне, и Фрамиджян не хотел отставать от моды.

Внезапно Фрамиджяну показалось, что в комнате что-то не так. Но он никак не мог понять, что именно. Все выглядело как обычно, и все же что-то было не так. Он мысленно принялся сравнивать, соответствует ли расположение вещей сегодня тому, как они располагались вчера относительно друг друга, стен, потолка, пола. Так ли они освещались лучами солнца, проникающими через висящие на окнах жалюзи.

Вот в чем, оказывается, дело! Что-то не так с освещением.

И тут Фрамиджян заметил, что венецианские жалюзи были слегка подняты. Совсем чуть-чуть, на дюйм или полтора, но достаточно для того, чтобы солнце могло проникнуть в ту часть комнаты, куда оно обычно не проникало. Мозг Фрамиджяна лихорадочно работал. Несомненно, в комнате находился кто-то чужой. И этот чужак наверняка явился сюда с нехорошими намерениями.

Переход от умиротворенного блаженства к панике произошел с молниеносной быстротой. На лбу Фрамиджяна выступили капли пота. Не больше секунды прошло с тех пор, как он заметил приподнятые жалюзи. Он понял, что необходимо что-то предпринять, причем таким образом, чтобы не выдать своих намерений пробравшемуся в дом чужаку. Фрамиджян заставил себя сделать еще один шаг вперед в комнату, которая внезапно превратилась в смертельную ловушку. В этот момент у него в голове созрел план. Он обернулся и хлопнул себя по лбу, как человек, который что-то забыл и собирается вернуться. Фрамиджян направился к выходу в коридор, где в ящике стола из темного ореха лежал «магнум-357».

Вдруг он обнаружил у себя на пути человека в черном резиновом костюме для подводного плавания. В руке человек держал пистолет. Как, черт побери, он здесь оказался? Откуда-то появился еще один человек в резиновом костюме. Чужаки бесшумно ступали по толстому ворсистому ковру. Фрамиджян испуганно заморгал, когда один из них, тот, что покрупнее, направил дуло пистолета прямо ему в лоб.

Фрамиджян открыл рот, но не смог произнести ни звука. Он упал на колени. Чужак уперся дулом пистолета в переносицу Фрамиджяну. Фрамиджян видел, как напрягся палец на спусковом крючке, как стал подниматься курок. Глаза Фрамиджяна наполнились слезами. Он не мог отвести их от пистолета. Его била крупная дрожь.

— Ради бога, — с трудом произнес он, — дайте хоть прочитать молитву.

Палец нажал на спусковой крючок.

Курок щелкнул по пустому затвору.

У Фрамиджяна подкосились колени, и он рухнул на ковер.

Кто-то потряс его за плечо.

— Не вздумай упасть в обморок, — сказал здоровяк. — Держи себя в руках, если хочешь остаться в живых.

— Хорошо, — поспешно согласился Фрамиджян, пытаясь бороться с желанием погрузиться в бессознательное состояние.

— Это была репетиция, — с серьезным выражением лица сказал здоровяк. Он вогнал обойму в рукоятку пистолета. — В следующий раз все будет по-настоящему. Понял?

— Да, — прошептал Фрамиджян, чувствуя, что его сердце готово выскочить из груди.

— Возможно, тебе удастся остаться в живых, Фрамиджян, — сказал здоровяк. — Но для этого тебе придется делать все так, как прикажут. Одно неверное движение, и ты — труп. Понял?

Фрамиджян кивнул, вытер слезы и попытался взять себя в руки. Его все еще била крупная дрожь, но здравый смысл подсказывал, что можно уже не опасаться за свою жизнь. Он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы голос не дрожал.

— Дайте мне подняться, — сказал он. Потом встал с пола и плюхнулся в мягкое кресло. — У кого-нибудь найдется закурить? По-моему, у меня на столе лежат сигареты.

Здоровяк протянул ему пачку сигарет и зажигалку. Фрамиджян закурил. В голове у него звучали слова молитвы, но она уже вряд ли понадобится.

— Видите ли, — сказал Фрамиджян, — я реалист. И понимаю, что полностью в вашей власти. Скажите, что вам надо, и я с радостью это выполню. Ладно? — Никто ему не ответил. Фрамиджян продолжал: — Если бы вы захотели меня убить, то пристрелили бы еще раньше. Значит, вам требуется нечто другое. Что бы это ни было, я вам его отдам. Думаю, что, если вам это понравится, у меня есть шансы остаться в живых. Зачем вам убивать меня, если я стану выполнять все, что вы захотите. Понятно, что я чертовски рискую, но другого выхода у меня нет. Что скажете?

— Неплохо, — пробормотал здоровяк.

— Вы ведь не грабить меня пришли?

— Правильно, — ответил тот, что помоложе.

— Но вам от меня что-то надо?

— Снова угадал.

— Так чем я могу вам помочь? — спросил Фрамиджян. — Что мне надо сделать?

— Моему другу необходимо встретиться с Альфонсо Гусманом, — ответил здоровяк.

Фрамиджяну понадобилась пара секунд, чтобы усвоить информацию. Затем он понял, что этим парням известно о намечающейся сделке. И существовала только одна причина, по которой им мог понадобиться Гусман.

— Это можно организовать, — сказал Фрамиджян. Он почувствовал себя гораздо лучше. Слава богу, всегда находится какой— нибудь выход. — Пойдемте на кухню. Я сварю кофе, и мы обо всем потолкуем.

Через полчаса, держа в руках чашку с дымящимся «эспрессо», Фрамиджян сказал:

— Итак, вы хотите прикончить Гусмана. Вот что нам надо сделать. Вы пойдете к нему как мой представитель. И договоритесь о времени и месте, где он получит оружие и передаст деньги. Как вам это нравится?

— Неплохо, — сказал здоровяк. — Совсем неплохо.

— Тогда давайте как следует обдумаем все детали. Может, поставить еще кофе? Нам придется как следует пошевелить мозгами.

Фрамиджян мог приспособиться к любой ситуации.

Глава 23

Гусман позвонил ровно в девять вечера.

— Как дела? — спросил он.

— Все отлично, — ответил Фрамиджян. — Лучше и быть не может.

Дуло пистолета, который держал в руке здоровяк, упиралось Фрамиджяну в левый глаз. В свете настольной лампы Фрамиджян мог заглянуть в маслянистый черно-синий канал ствола, казавшийся ему туннелем в преисподнюю. Парень помоложе сидел в кресле с томиком Аристотеля в руках.

— Нам надо встретиться, — сказал Гусман, — и окончательно обговорить детали.

— Да, — ответил Фрамиджян. — Именно об этом я и думал. Я пришлю к тебе своего человека.

— Человека? — сразу же насторожился Гусман. — А почему сам не придешь?

Фрамиджяну пришлось быстро придумывать подходящий повод. Это нечестно, что ему не дали достаточно времени, чтобы сочинить правдоподобную историю. Надо было как-то выкручиваться.

— Мне придется полежать в постели несколько дней, — сказал Фрамиджян. — Слышал когда-нибудь про подагру?

— Что это такое? — спросил Гусман.

— Болезнь большого пальца ноги.

Будь у него побольше времени, Фрамиджян посмотрел бы в словаре, как подагра называется по-испански. Хотя и маловероятно, чтобы бывший начальник образцово-показательной тюрьмы в Манагуа знал название подагры на испанском языке. Вряд ли ему приходилось с ней встречаться в период исполнения своих обязанностей.

— А… Знаю, знаю. — Гусман иногда просто поражал своей осведомленностью.

— Это наследственная болезнь. У меня иногда случаются приступы. Вот и сейчас прихватило. Сижу в постели, держу ногу на подушках и пью лекарства. Придется проваляться дня три, а то и целую неделю.

— Жаль, конечно, — сказал Гусман.

— Но по телефону мы можем разговаривать в любое время. А к тебе я пришлю Фрэнка. Это муж моей сестры. Я доверяю ему, как самому себе. Вот увидишь, он тебе понравится.

— Откуда взялся этот Фрэнк? — спросил Гусман. — Ты никогда о нем не рассказывал.

— Действительно, не рассказывал. Он американец, но все время жил с моей сестрой в Хайфе. Блюл наши семейные интересы в порту.

— А по-английски он говорит?

— Разумеется, — сказал Фрамиджян. — Я же тебе сказал, что он — американец.

— Ты уверен, что на него можно положиться?

— На все сто, — ответил Фрамиджян. — Поэтому я и приказал ему вернуться в Америку и стать моим помощником.

— Ладно, — сказал Гусман. — Пришли его ко мне завтра к обеду.

Гусман повесил трубку. Фрамиджян тоже опустил трубку на рычаг, стараясь не звенеть наручниками, которыми он был прикован к трубе радиатора. Потом поднял глаза на Поляка.

Поляк слушал весь разговор по параллельному телефону.

— Молодец, — похвалил его Поляк. — Продолжай в том же духе, если хочешь остаться в живых.

— Я же пообещал, что выполню все ваши приказания, — сказал Фрамиджян. — Может, снимете с меня наручники?

— Я не хочу вводить тебя в соблазн.

— А как насчет ужина? — спросил Фрамиджян. — Ведь пленников полагается кормить? И потом, как мне ходить в туалет?

— Обсудим эти вопросы через пару минут, — ответил Поляк. — А пока мне следует кое о чем потолковать со своим напарником. Ты не против, если мы воспользуемся твоей столовой?

— Чувствуйте себя как дома, — сказал Фрамиджян, взмахнув скованными руками.

— Все в порядке, — сказал Поляк Блэквеллу. — Завтра ты обедаешь со своей Жертвой. Знаешь, как к нему добраться?

— Я взял напрокат машину, — ответил Блэквелл.

— Отлично. Теперь слушай меня внимательно. Мне кажется, будет совсем неплохо, если ты уже завтра сумеешь прикончить Гусмана. Скажем, после кофе. И после того, как получишь у него чек. А потом положишь чек в этот конверт и отошлешь его по почте.

На конверте был указан номер почтового ящика в Моррисоне, штат Нью-Джерси. Блэквелл сунул конверт в карман.

— Я как раз хотел у тебя спросить, — сказал Блэквелл, — каким образом мне его убить? Я ведь буду находиться на его собственной территории. Поэтому, если я начну стрелять в него из пистолета, людям мое поведение покажется весьма подозрительным.

Поляк обиделся.

— Не забывай, кто у тебя Наводчик! Неужели ты думаешь, что я разрешу тебе пользоваться пистолетом в такой сложной ситуации? Ты пойдешь туда безоружным. А Гусмана уберешь при помощи одного нового способа. Тебе показывали трюк с дорожной картой?

— Мне так и не удалось пройти курс новых способов убийства, — ответил Блэквелл.

— Не имеет значения, все очень просто. Хорошо, что у меня есть с собой такая карта.

Порывшись в водонепроницаемой сумке, Поляк вытащил конверт, завернутый в промасленную бумагу. Надев перчатки, он открыл конверт и достал оттуда карту.

— Пока ничего не трогай. Вроде бы обычная дорожная карта графства Дэйд, правильно? А вот и нет. Один из краев карты острый как бритва. Весь трюк заключается в том, чтобы протянуть карту ничего не подозревающей Жертве и попросить показать то или иное место. Скажем, где находится Морской аквариум. Когда Гусман возьмет карту в руки, ты слегка дернешь за нее. Будто случайно. Край карты порежет ему палец. Такое случается каждый день, ничего особенного.

— Но в этом-то все и дело?

— Именно. Край карты пропитан веществом «Казак-3», новым советским ядом, который получают из блошиных экскрементов. Действие яда напоминает клиническую картину гриппа в сочетании с ипохондрией. Симптомы начинают проявляться только через несколько часов — так что ты сможешь спокойно уйти. В чем дело?

— Да я вот думаю, — признался Блэквелл, — что, наверное, невежливо убивать человека в первый день знакомства. Тем более после того, как он угостит меня обедом.

— Не беспокойся о манерах, — нахмурился Поляк. — Ведь ты — Охотник.

— Я знаю. Просто мне это ни с того ни с сего пришло в голову, — сказал Блэквелл.

— Сейчас выйдешь из дома и окажешься на 79-й улице. Там темно, и никто из соседей тебя не увидит. Возьмешь такси и вернешься в отель. Как следует выспись: тебе предстоит трудный день. Запомни, убьешь Гусмана только после того, как он передаст тебе чек. Наша организация находится на самофинансировании. После убийства позвонишь мне сюда. Тогда мы придумаем, как действовать дальше.

Пока они обсуждали детали предстоящей операции, Фрамиджян нашел в ящике стола завалявшийся шоколадный батончик и принялся его жевать, улыбаясь своим мыслям. Его похитители считали себя умными, но кое-чего не знали наверняка. Они понятия не имели, что в его спальне за специальной панелью находится мощный радиопередатчик. Они не знали, что каждую ночь ровно в двенадцать часов Фрамиджян должен посылать условный сигнал.

А раз они этого не знали, то откуда им было знать, что если Фрамиджян такой сигнал не пошлет, то кое-кому в Отер-Бей это сильно не понравится.

И вот тогда начнется самое интересное.

Глава 24

Радиомачта была самым высоким строением в Отер-Бей. Вращающиеся при помощи электрических моторов тарелки спутниковых антенн могли принимать сигналы со всего мира. Основной задачей станции являлся прием ежедневных сигналов из западного полушария от оперативников Багамской корпорации. Сигналы обычно посылались в виде концентрированных двухсекундных импульсов, которые нельзя было расшифровать без специального дешифровального оборудования. Эти ежедневные сигналы означали, что у оперативников все в порядке и дела идут по-прежнему. Отсутствие сигнала считалось чрезвычайным происшествием. Если кто-то не мог послать сигнал в установленное время, то он обязан был послать его ровно через два часа. Потом, на ежегодном региональном собрании, такому оперативнику приходилось подробно докладывать о причинах, которые помешали ему вовремя выйти на связь.

Когда в двенадцать ноль пять по местному времени от Фрамиджяна не поступило никаких сообщений, начальник радиоцентра проинформировал об этом самого директора Дала. Дал выждал положенное по инструкции время, а затем, как того требовали правила, позвонил в компанию, которая как раз занималась подобными случаями.

Провести расследование поручили оперативному агенту Мерседес Бранниган. Она как раз «закрывала» дело в Виктории, столице независимого государства Саламбак.

Глава 25

Представьте себя в огромном обеденном зале тропического ресторана, где все сделано из бамбука и ратанга. Лопасти вентиляторов под потолком медленно вращаются, разгоняя горячий влажный воздух. Повсюду в кадках из застывшей вулканической лавы стоят экзотические растения тропиков — банановые и фиговые деревья. Между столиками бесшумно снуют официанты. По красным в черную полоску тюрбанам опытный путешественник сразу определит, что они — бажу, представители одной из народностей, населяющей эту часть Борнео.

Не так много лет назад они считались людоедами и охотниками за головами. Ходили слухи, что они промышляют этим и поныне. Хотя вряд ли правительство Саламбака, крошечного независимого государства, могло поощрять подобные наклонности. Зал почти пуст. Посетители в основном люди пожилые. Это один из самых старых и дорогих ресторанов на восточном побережье. Не многие могут позволить себе обедать в таком заведении. Все сегодняшние посетители — оставшиеся в живых представители старой аристократии, которую уничтожили во время беспорядков, последовавших за свержением правительства два месяца тому назад и установлением нового режима во главе с Хитером Дьялом, свежеиспеченным Вечным Президентом Североборнеоской Республики Саламбак.

А вот входит и сам Вечный Президент. На его пальцах — массивные золотые королевские кольца с огромными рубинами из Альтенбакских копей, что в джунглях Саламбака. Кроме рубинов, в Саламбаке немало других богатств. Например, редкие деревья, растущие во влажных предгорных долинах.

Бывшее правительство было довольно консервативным. Когда Дьял со своей разношерстной армией захватил королевскую казну, там еще оставалось немало золота. Революция началась так внезапно, что бывший премьер-министр не успел перевести все деньги на свой счет в швейцарском банке. Изрешеченный пулями, он остался лежать среди чековых книжек, когда его вертолет уже стоял с включенным двигателем на аккуратно подстриженной лужайке президентского дворца. Судя по тому, какими богатствами располагала страна, можно было предположить, что правительство выплатит все свои внешние долги, по крайней мере срочные. Однако ничего подобного не произошло. Страна лежала в развалинах — так, по крайней мере, говорил новый президент всем кредиторам. Один из кредиторов — Багамская корпорация — потребовала объяснений, а потом послала на остров своего представителя, мисс Мерседес Бранниган, чтобы она разобралась что к чему.

А вот, кстати, и она. Потрясающей красоты женщина с иссиня-черными волосами, которые иногда встречаются у кельтов, и с оливкового цвета кожей, которая досталась ей в наследство от бабушки-испанки. Мерседес вошла в зал ресторана в безукоризненном льняном костюме белого цвета.

Хитер Дьял поднялся и поприветствовал ее. Президента вряд ли можно было назвать чистокровным даяком, так как некоторые его предки жили на Андаманских островах, другие обитали на Патане. В его жилах текла и британская кровь. Это объяснялось тем, что его прапрабабушка — отчаянная женщина, обожавшая приключения, — была маркитанткой у англичан во время второй афганской войны. Именно от нее Хитер Дьял унаследовал утонченные манеры.

— Моя дорогая мисс Бранниган! Или я могу называть вас Мерседес? Как я рад, что имею честь лично приветствовать вас от имени правительства и от своего имени. Мы пришли в такой восторг, когда в нашем министерстве иностранных дел получили телеграмму, извещающую о вашем прибытии. Надеюсь, у вас не было никаких проблем с таможней?

— Абсолютно никаких, — ответила Мерседес. — Ваши люди даже не взглянули на мои чемоданы.

— Разумеется! Так и должно быть! Я же сказал людям из вашей корпорации, что на нашем черном рынке чудесно идут поддельные «Ролексы». Можете рассказать об этом всем своим друзьям. Друг Багамской корпорации — мой друг.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответила Мерседес, искусно скрыв удивление. Надо же, президент думает, что может купить ее так дешево.

— Вы также можете привозить сюда любое количество валюты. Наркотики: как для своих нужд, так и на продажу. Наши подростки их охотно раскупают. К тому же их развелось столько, что, если от ваших наркотиков кое-кто умрет, мы будем только рады. Надеюсь, что мои слова вас не шокируют.

— Ваше величество, — с легким отчаянием сказала Мерседес, — я приехала сюда не для того, чтобы торговать поддельными «Ролексами» или наркотиками. Багамская корпорация подобными вещами не занимается.

— А я этого и не утверждаю, — ответил Дьял. — Я прекрасно знаю, что вы оказываете финансовую поддержку революциям. Надо признать, что я пришел к власти лишь благодаря вашей помощи. За что я, кстати, бесконечно вам благодарен. Просто если кто-то из ваших людей захочет подзаработать на стороне…

— Нам надо только одно, ваше величество, — твердо сказала Мерседес, — чтобы нам вернули ссуду, которую мы дали вам на приобретение оружия для ваших людей, установку подслушивающих устройств в президентском дворце и подкуп высших военных чинов.

— Разумеется, мы вернем вам деньги, — сказал Дьял. — Пришлите нам чек, и мы мгновенно его оплатим.

— Мы уже посылали вам чек, ваше величество.

— Разве?

— Не один раз, к тому же заказными письмами, в получении которых вы собственноручно расписывались. У меня в сумочке лежат копии расписок.

— Тут, наверно, какая-то ошибка, — с улыбкой заметил Дьял. — Вам же прекрасно известно, что я всегда держу слово.

— В этом нет никаких сомнений, — ответила Мерседес, — но Багамская корпорация всегда твердо придерживается своих правил. После того как третий чек возвращается неоплаченным, они посылают меня.

— И что же вы делаете, моя дорогая?

— Я закрываю счет.

Дьял криво ухмыльнулся, что придало его плоскому лицу с узкими глазами весьма зловещее выражение. Он оглянулся и увидел на галерее второго этажа своих телохранителей и снайперов, державших Мерседес на мушке.

— Надеюсь, вы не собираетесь прибегать к насилию над моей персоной в моей собственной стране? — спросил Дьял. — Мои телохранители пристрелят вас, едва я шевельну пальцем. Вам не уйти отсюда живой, если вы попытаетесь меня убить.

— Не говорите глупостей, — возмутилась Мерседес. — Вы ведь заплатите по счету наконец?

— О, разумеется, как только мы закончим подсчеты. Самое позднее в конце недели вы получите свои деньги.

— Прекрасно, будем считать, что вопрос исчерпан. А теперь, может, закажем что-нибудь из тех блюд, которые готовит ваш шеф-повар? Честно говоря, это одна из причин, по которой я сюда приехала.

— Вы слышали о нашем шеф-поваре? — засиял от удовольствия Дьял.

— Конечно. Я читала о нем в журнале «Великие кулинары Азии». И мне всегда хотелось попробовать его коронное блюдо — диббелбиккер.

— Так вы и об этом знаете? — обрадовался Дьял. — Да, это самое лучшее блюдо нашей старой доброй каннибальской кухни. Сейчас мы, конечно, не употребляем в пищу человеческое мясо, однако существует множество замечательных блюд, которые можно приготовить с добавлением особых специй, чтобы по вкусу они напоминали то, что мы ели раньше. Сургийный порошок, например, почти неотличим от мелконаструганных ногтей, а чтобы приготовить настоящее жаркое из метатарсов… Впрочем, как вы знаете, настоящие метатарсы давно уже вымерли. Это были такие зверюшки, похожие на небольших кабанчиков. Но мы и им нашли замену. Сравнительная филогения — такая замечательная штука, не правда ли?

— Очень интересно, — сказала Мерседес. — Ваш повар, должно быть, настоящий гений. По крайней мере, так утверждают все кулинарные журналы.

— Разумеется, он первоклассный специалист. Это единственный повар, который владеет секретом приготовления настоящего диббелбиккера. Многие мои соотечественники так никогда и не пробовали этого блюда.

— Почему?

— Потому что каннибализм под запретом, а продукты, заменяющие человеческое мясо, очень дороги. А вот и наш шеф-повар!

Пухленький человечек в белом халате и таком же белом колпаке подошел к их столику.

— Ваше величество, я счастлив приветствовать вас в нашем ресторане.

Мужчины обменялись серией сложных жестов, а затем приветливо кивнули друг другу.

— Ну как, угощение готово? — спросил Дьял.

— Возникли кое-какие трудности, — признался шеф-повар.

— Что за трудности?

— Сэр, я должен показать вам это лично.

И он повел заинтригованного президента на кухню. Мерседес осталась за столом одна. Она сидела, выпрямив спину. Так ее научили сидеть в детстве. Она посмотрела на галерею и увидела телохранителей, целившихся в нее из винтовок. Мерседес обратилась к одному из них на правильном даякском языке, правда, с небольшим замбонганским акцентом.

— Пожалуйста, направьте свои винтовки куда-нибудь в другую сторону.

На узкой галерее плечом к плечу стояли шестеро телохранителей. Все они были одеты в камуфляжную форму и вооружены старыми «спрингфилдами» с ручным затвором. Самый высокий, с ремнем из акульей кожи, выдававшим в нем начальника, подозрительно посмотрел на Мерседес.

— Где босс? — спросил он тихим, бесстрастным голосом, и его пальцы сжались на прикладе «спрингфилда».

Это не укрылось от проницательных глаз черноволосой женщины, сидевшей в двадцати футах от него во внезапно опустевшем зале ресторана.

— Босс сейчас вернется, — ответила Мерседес. — Он пошел в туалет.

На лице телохранителя отразилась напряженная работа мозга, ослабленного постоянным употреблением марихуаны и бетеля. Он пытался сообразить, как же ему следует вести себя в сложившейся ситуации. Возможно, в отсутствии босса нет ничего подозрительного. Он действительно мог захотеть в туалет. Но, с другой стороны, когда босс шел в туалет, он всегда давал об этом знать, поднимая указательный палец. Что же делать?

В этот момент из кухни вышел шеф-повар, держа огромную супницу, из-под крышки которой распространялись ароматы какого-то необычного мясного блюда, приготовленного с лимонным соусом и корицей.

— Друзья мои, — обратился он к шестерым телохранителям, — благодаря чудодейственным современным микроволновым печам и скороваркам я имею честь предложить вам стать первыми даяками вашего поколения, которым посчастливится отведать легендарное блюдо наших предков — самый настоящий диббелбиккер. — Он кивнул в сторону стола, накрытого на шесть персон. — Спускайтесь с галереи и насладитесь угощением. А затем вы можете обменяться рукопожатиями с моим братом Эрноном, нашим новым президентом.

Из кухни вышел Эрнон, невысокий лысоватый человек с радостной улыбкой на лице. Он приветственно помахал всем рукой. Телохранители смекнули, что произошла смена власти. Они, конечно, могли отомстить за президента Дьяла и перестрелять всех присутствующих — такая мысль действительно пришла им в голову, — но они достаточно быстро пришли к выводу, что лучше продемонстрировать свою лояльность новому режиму. К тому же они всегда мечтали попробовать блюдо настоящей каннибальской кухни. Они со сдержанной радостью выкрикнули здравицу в адрес нового президента Саламбака и спустились в обеденный зал.

Эрнон, брат шеф-повара, с благодарностью пожал руку Мерседес.

— Мы вам чрезвычайно признательны, мисс Бранниган. Вы помогли нам избавиться от этого тирана Дьяла.

— Я обязана была поступить подобным образом, — ответила Мерседес. — У нашей компании чрезвычайно строгие правила. Ссуды должны выплачиваться в установленные сроки. Нам все равно, откуда должник берет деньги, — главное, чтобы он заплатил. Только так можно заниматься нелегальным бизнесом, но Дьял забыл об этом правиле.

— Он полагал, что в его собственном ресторане ему ничто не может угрожать, — улыбнувшись, заметил Эрнон.

— Пусть это станет предупреждением для всех, — сказала Мерседес. — Не думайте, что я имею в виду вас, но никому не позволено шутить с Багамской корпорацией.

— Но ведь я вам уже заплатил, — поспешно сказал Эрнон. — Помните, я выписал вам чек в офисе?

— Конечно, — ответила Мерседес. — Вам не о чем беспокоиться.

— Может, вам надо доплатить? — спросил Эрнон, доставая чековую книжку. — Так сказать, за хлопоты.

— Не стоит, — ответила Мерседес. — Я не могу принимать деньги для себя лично. Я — представитель Багамской корпорации, и мы берем лишь то, что нам причитается.

— Да благословит вас Аллах, — сказал Эрнон. — Вы присоединитесь к нам?

Мерседес отрицательно покачала головой:

— Нет, спасибо, Дьял и так уже надоел мне по горло.

Эрнон вежливо поклонился. В этот момент в зал вбежал рассыльный:

— Мисс Бранниган! Для вас телеграмма!

Мерседес разорвала конверт и прочитала: «Прибыть в сектор „танго чарли два“ срочно».

На сборы Мерседес понадобилось лишь несколько минут. Дело было закончено. В роли оперативного агента Багамской корпорации за последние два года ей пришлось побывать в самых невероятных уголках земного шара. Сейчас ей приказали прибыть на Багамы. Она не почувствовала никакого возбуждения. Когда твоя работа заключается в том, чтобы убивать людей, постепенно это занятие приедается, и теряешь к этому всякий интерес.

Глава 26

В огромном лазурном небе Багам появился небольшой гидросамолет, жужжащий, как гигантский комар.

— Отер-Бей прямо под нами, — сказал пилот, поворачиваясь к Мерседес.

Его звали Джеффри Блэр, и он работал летчиком в «Соуки Филд», одном из частных аэропортов Нассау. Мерседес наняла его для перелета на остров.

Она посмотрела в потрескавшийся пластиковый иллюминатор. Внизу на морщинистой голубизне океана виднелся островок, залитый ярким карибским солнцем. По форме он напоминал креветку.

— Длина семь с половиной миль, ширина две мили, — сообщил Блэр. — Искусственная гавань глубиной десять футов.

Самолет описал круг над поросшей мангровыми зарослями южной оконечностью острова, и Мерседес увидела длинное приземистое здание, окруженное высокими кокосовыми пальмами. Рядом виднелись несколько бунгало и хозяйственные постройки.

— Надеюсь, у вас есть приглашение, — сказал Блэр. — Тут не особо жалуют чужаков. Это частное владение.

— Знаю, — ответила Мерседес.

— Странное место, — продолжал пилот. — Тут вроде собрались ученые со всего света. Наверно, здесь какой-то мозговой центр?

— Вроде того, — сказала Мерседес.

— И вы тоже такой работой занимаетесь?

— Иногда.

— Ничего себе занятие — сидишь себе целый день и думаешь, — сказал пилот. Чувствовалось, что сам он этим занимается крайне редко. — Везет же людям. Никаких тебе забот, да?

— Как в башне из слоновой кости, — подтвердила Мерседес.

Блэр приземлился на небольшую посадочную полосу возле бухты. Чардар, непальский микропалеолог из гималайского отделения компании, встречал Мерседес возле трапа. Он взял у нее багаж и отвел в главное здание. Стоя на веранде, они наблюдали, как самолет поднялся в небо и скрылся в его безграничных просторах.

— Давайте я покажу вам свое удостоверение, — сказала Мерседес.

— Мне это ни к чему, мисс Бранниган, — ответил Чардар. — Мы вас ждали. Возможно, доктор Дал захочет взглянуть на него.

— А где доктор Дал?

— Он проводит заседание проектного комитета. Проводить вас к нему?

— Нет, я не хочу ему мешать. Может, я смогу подождать доктора Дала в его апартаментах?

— Разумеется. Сюда, пожалуйста, — сказал Чардар.

Главное здание Багамской корпорации представляло собой длинное строение, одну часть которого занимали рабочие кабинеты, а вторую — жилые комнаты с террасами и видом на океан. На берегу стояло несколько пляжных домиков. Доктор Дал проживал в пятикомнатных апартаментах. Мерседес сняла строгий деловой костюм и надела купальник, который выгодно подчеркивал ее фигуру. Плавательный бассейн, расположенный прямо возле веранды, притягивал ее как магнит. Она раздвинула стеклянные двери и направилась к бассейну. Она никогда не упускала возможности поплавать между убийствами.

Полевой агент, сотрудник поддержки — называйте его как хотите — всегда играет исключительно важную роль в любой нелегальной организации. Сначала Багамская корпорация нанимала для грязной работы людей, так или иначе связанных с преступными кругами. Но результаты не оправдывали ожиданий. Преступники не имели никаких идеологических принципов, а для такой идеалистической организации, как Багамская корпорация, это имело большое значение.

Тем более что не только они могли выполнять такую работу. Секретное исследование, проведенное Багамской корпорацией, показало, что некоторые весьма уважаемые члены научного сообщества вполне были способны на любое преступление, если оно совершалось ради благой цели. Как Мерседес.

Англичанка по происхождению, она получила образование сначала в Кембриджском, а затем в Оксфордском университете. Затем Мерседес продолжила учебу в США и Канаде. Это была активная молодая женщина со спортивной фигурой, любившая быструю езду на спортивных машинах и стрельбу из автоматического оружия. В секретном научном центре Багамской корпорации досконально изучили ее досье. Было принято решение установить с ней контакт при первом же удобном случае.

И такой случай представился летом. Мерседес отправилась на один семестр в Италию, для изучения изящных наук в Римском университете. Именно там она познакомилась с Артуром Селкирком, лауреатом Нобелевской премии в области астрофизики и одним из руководителей секретного научного центра. Встреча, казалось, произошла случайно, однако Селкирк организовал ее самым тщательным образом. Во время разговора с Мерседес Селкирк отметил в ней такие положительные качества, как бесстрашие и отвага, честность и воспитанность, честолюбие и самообладание.

Во время следующей встречи Селкирк обрисовал ей цели Багамской корпорации, объяснил, в чем будет заключаться ее работа, и предложил шестьдесят две тысячи в год.

— Разумеется, это только начало, — сказал он. — Мне весьма неудобно, что приходится называть такую смехотворную цифру, но устав нашей компании предусматривает испытательный срок в течение года для всех новых сотрудников. А потом мы платим им столько, сколько они действительно заслуживают.

— И сколько же они могут заслуживать? — поинтересовалась Мерседес.

— Как говорится, пределов не существует. Не так уж и легко найти исполнительного работника, который может убивать людей, когда ему прикажут, и к тому же хорошо воспитан и умеет разговаривать на безукоризненном английском.

— Я хочу внести свой вклад в спасение Земли, — сказала Мерседес. — Где мне расписаться?

С тех пор прошло почти три года. Она прошла курс обучения сначала в Женеве, потом стажировалась в лондонском отделении компании в Кингсбридже. Ее первые два задания заключались в том, чтобы оказывать поддержку Кристал Картер, самой беспощадной убийце восьмидесятых годов. Они жили вместе в небольшой квартирке на улице Алле в Париже. Мерседес тогда не пришлось никого убивать: Кристал сама любила нажимать на спусковой крючок.

А потом Кристал погибла в случайном дорожно-транспортном происшествии, когда возвращалась домой после бойни в Малаге. И основным полевым оперативником стала Мерседес. Успешное завершение дела на Борнео упрочило ее авторитет в Багамской корпорации. А теперь Мерседес предстояло убить кого-то в Майами. Довольно большая ответственность лежала на плечах этой двадцатичетырехлетней женщины.

Дал встретился с ней возле бассейна и объяснил ситуацию. Багамской корпорации необходимо было узнать, что случилось с их торговцем оружием Ицхаком Фрамиджяном, почему это случилось, и сделать так, чтобы подобного больше никогда не повторялось.

Мерседес познакомилась с досье Альфонсо Гусмана. Ее также снабдили списком людей в Майами, которые могли оказать помощь в случае необходимости. Дал посоветовал ей отправиться в Нассау на почтовом самолете завтра утром, а оттуда вылететь в Майами рейсовым самолетом одной из коммерческих авиакомпаний. Но у Мерседес оказались другие планы.

— Я воспользуюсь моторной лодкой, которая стоит возле причала.

— Вряд ли это разумно. Гольфстрим в это время года непредсказуем.

— Не беспокойтесь. Я справлюсь с любыми неожиданностями.

Через два часа, когда уже сгущались сумерки, Дал помахал рукой Мерседес, отплывавшей из бухты на моторной лодке. Мерседес рассчитала, что если ей не будет мешать встречный ветер, то часам к десяти утра она доберется до Майами.

Глава 27

Быстрая и легкая моторная лодка легко рассекала океанские волны. В ночном небе зажегся Орион, с темных гребней волн слетали пена и приятный запах соленой воды. Сквозь облака проглядывала желтая луна.

Войдя в Гольфстрим, Мерседес взяла курс на север. Как приятно находиться одной в безбрежных просторах океана! Перед рассветом она увидела огни Флориды. Скоро Мерседес поняла, что находится на уровне Бэйкер Хэлувер, то есть чуть выше Майами. Она ошиблась в расчетах миль на десять и пропустила Майамский пролив. Развернувшись, она направила моторку на юг и к полудню приблизилась к проливу. Но там постоянно сновали взад-вперед грузовые суда. Она продолжила путь на юг и вошла в Бискайскую бухту через Медвежий пролив. Затем обогнула южную оконечность Вирджиния-Ки, пересекла бухту и причалила к пирсу яхт-клуба Форбса в Силвер Блафф, чуть севернее Диннер-Ки-Марина.

Мерседес прошла в кабинет управляющего и заплатила за место у причала. Потом взяла напрокат машину в агентстве «Авис» и направилась в Коконат-Гров, где у Багамской корпорации имелся собственный дом.

Первым делом Мерседес включила кондиционер, затем приняла душ и переоделась в элегантное платье с открытой спиной. После чего позвонила Фрамиджяну.

— Фрамиджян слушает, — ответил ей голос в телефонной трубке. — Кто это?

Мерседес молча положила трубку на рычаг и нахмурилась. Потом подошла к бару и приготовила джин с тоником.

Фрамиджян не вышел на связь в положенное время. Он также не предпринял никаких попыток установить контакт с Багамской корпорацией в последующие двадцать четыре часа. Однако он дома и отвечает на телефонные звонки. Вывод: если это действительно был Фрамиджян, значит, кто-то держал пистолет возле его виска. Человек, который ничего не знал о радиосигналах.

Именно для этого и служили радиосигналы. Теперь ей предстояло выяснить, что происходит и кто это все устроил. А потом принять необходимые меры.

Мерседес достала список адресов в Майами, пробежала его глазами, а затем позвонила Антонио Альваресу. Представившись, она вкратце объяснила, что ей необходимо.

Глава 28

Антонио Альварес жил в шикарной квартире на крыше небоскреба в Брикле возле Элис-Вэйнрайт-парк, а бизнесом занимался в ночном клубе «Тропикабана», что на 17-й улице.

Он подъехал к клубу на своем «Порше-912», приказал швейцару припарковать машину, швырнул кашемировое пальто гардеробщице и на лифте поднялся в личный кабинет.

Антонио Альварес не был похож на угрюмых усатых гангстеров, орудовавших в этих местах два десятка лет тому назад. Альварес родился в Майами и считался стопроцентным американцем, хотя его родители были родом из Гондураса. Он вырос в бедном районе Хайлах, где компании подростков проводят время не под фонарями на углах, а под пальмами. В шестнадцать лет он примкнул к банде Пепито Браги «Лос компанерос де ла муэрте»,[83] состоящей в основном из молодых кубинцев, которые ради утверждения своего авторитета прибегали к жестоким формам насилия. Когда Брага погиб во время пьяной разборки с каким-то залетным machetero из Гватемалы, Альварес стал правой рукой Педро Гутьереса-Флореса, толстого и жизнерадостного убийцы из Мексики, работавшего на Анхеля Паса и терроризировавшего в течение нескольких лет центральноамериканскую общину в Южной Флориде.

Некоторое время дела у Альвареса шли гладко, но затем началась война между враждующими группировками в Майами. Гутьереса обнаружили мертвым в перевернувшейся машине, лежавшей в канаве возле 144-й авеню. Полиция сразу же отмела версию о самоубийстве — напичканное свинцом тело Гутьереса лежало в багажнике автомобиля.

А затем и Анхель Пас закончил свою недолгую карьеру. Его нашли повешенным на железных воротах Малекона после того, как он неудачно съездил в Гавану. Видя, как стремительно развиваются события, Альварес решил больше не испытывать судьбу. Внезапно ему захотелось изменить образ жизни и заняться не такими опасными делами. И когда Багамская корпорация предложила ему бросить свои гангстерские игры и заняться более солидными и, что самое главное, безопасными делами, Альварес с радостью согласился.

Альварес был худощавым мужчиной невысокого роста со смуглой кожей. Длинные бакенбарды и аккуратно подстриженные усы придавали его лицу приятное выражение.

Он отодвинул стенную панель, чтобы следить за тем, что происходит на сцене «Тропикабаны». Молодые девушки исполняли номер «Я улетаю в Рио», и Альварес некоторое время наблюдал за ними, напевая себе под нос. Затем достал из кармана платиновую коробочку с кокаином и через полую страусиную косточку вдохнул приличную дозу. Потом нажал на кнопку звонка.

Манитас да Кордоба, щуплый человечек со скорбным выражением лица, вошел в кабинет в своей неизменной белой гуайабере — украшенной вышивкой рубашке навыпуск. Он работал в «Тропикабане» вышибалой и время от времени выполнял поручения Альвареса. Альварес объяснил ему, какую задачу им предстоит выполнить. Кордоба сказал, что можно приступить к делу немедленно, только сначала надо переодеться в рабочие комбинезоны.

Глава 29

Около часу дня возле дома Фрамиджяна остановился старенький пикап с надписью «Ремонт телефонных линий». Из него вышли двое мужчин в синих комбинезонах и с кожаными сумками на ремнях, из которых торчали плоскогубцы и отвертки. Один из них надел «кошки» и взобрался на телеграфный столб. Пока его напарник следил за дорогой, первый мужчина достал небольшой, но мощный бинокль и навел его на дом Фрамиджяна. Со столба он мог рассмотреть гостиную Фрамиджяна, окна которой выходили на канал.

Детально рассмотреть комнату ему мешали полуопущенные жалюзи. Минут пять он наблюдал, но, услышав предупреждающий свист напарника, спрятал бинокль и принялся орудовать инструментами. Когда почтовый фургон скрылся за поворотом, он снова достал бинокль и в течение пятнадцати минут наблюдал за домом Фрамиджяна. После чего спустился вниз.

— Что ты там увидел? — спросил Альварес.

— Не очень много, — ответил Кордоба, — но самое главное, я видел Фрамиджяна.

— Ты уверен?

— На все сто.

— А кого еще видел?

— Больше никого.

— Отлично, — сказал Альварес. — Ты отлично поработал.

— Но я видел, — продолжал Кордоба, — что Фрамиджян с кем-то разговаривал.

— Ты видел, с кем именно?

— Нет.

— А ты уверен, что там был кто-то еще?

— Да — если, конечно, Фрамиджян не репетировал речь перед зеркалом.

Подумав, Альварес покачал головой:

— Нет, Фрамиджян никогда не произносит речи. Молодец, Манитас. Теперь нам надо позвонить.

Часть IV

ПОДГОТОВКА УБИЙСТВА

Глава 30

Мужчина, спустившийся на лифте в подземную штаб-квартиру Охотничьей организации в Нью-Джерси, выглядел весьма представительно. Темно-синий костюм с красной искрой сидел на нем безукоризненно. Его отличительными чертами были седые волосы и длинная — почти четыре дюйма — окладистая борода. Но на бороду не стоило обращать внимания, потому что, оказавшись внизу, мужчина тут же отцепил ее и спрятал в кейс.

Симмонс вышел к лифту как раз в тот момент, когда посетитель закрывал медные застежки кожаного кейса.

— Сенатор Баренжер! — воскликнул Симмонс. — Как я рад вас видеть! Пойдемте в мой кабинет.

Он провел Баренжера по коридору в свой кабинет, где дорогая мебель гармонировала с обоями мягких зеленых тонов.

— Чем обязан такой чести? — спросил Симмонс.

Баренжер потер ладонью лицо, чесавшееся от клея, на котором держалась фальшивая борода.

— Я жду не дождусь, когда уже можно будет обходиться без этого маскарада, — заметил он.

— К сожалению, сейчас это необходимо, — сказал Симмонс. — Что подумают избиратели, если увидят сенатора от штата Иллинойс здесь, в самом сердце нелегальной организации? Что-нибудь выпьете, сенатор?

— Немного ирландского виски, — ответил Баренжер. — Говорите, нелегальной организации? Да, Охотничья организация до сих пор вынуждена действовать нелегально, и все это благодаря чертовым либералам из Вашингтона. Но скоро все изменится, Симмонс. Помяните мое слово. Последние опросы населения свидетельствуют о том, что люди по всей стране сыты по горло ситуацией, когда всякие там террористы убивают ни в чем не повинных людей. Граждане этой страны хотят радикально изменить такое положение — они хотят убивать сами. Законное убийство — вот что требуется нашим соотечественникам. Наше время не за горами.

— Мы стараемся, чтобы это время наступило как можно быстрее, — сказал Симмонс. — Хоть и нелегально, но Охота идет полным ходом.

— Я как раз и пришел сюда, чтобы посмотреть, какого прогресса вы достигли за последнее время, — сказал Баренжер. — Мои коллеги и друзья из коалиции «Конгрессмены за свободное убийство» хотят убедиться, что Охотничья организация действует согласно утвержденным планам.

— Могу вас заверить, что мы руководствуемся исключительно вашими планами. Давайте пройдем в ситуационную комнату, и вы увидите это своими глазами.

Они вышли из кабинета, и Симмонс провел сенатора по коридору в просторный зал, уставленный рядами компьютеров. Экраны на стенах выдавали различную информацию. На огромной карте мира мигали разноцветные огоньки.

— Это Охотничья карта мира, — пояснил Симмонс. — Первоначально мы отмечали лампочками каждую Охоту. Но потом, когда число Охот возросло с двух десятков до пяти сотен, мы решили кое-что изменить. Теперь мы используем лампочки с разной степенью освещенности для обозначения интенсивности. Вот здесь вы можете увидеть соотношение индексов убийств среди Охотников и Жертв. Информация обновляется каждый час. А вот это специальный список необъявленных Охот против террористов и главарей отрядов смерти. Так сказать, наша гражданская обязанность.

Сенатор Баренжер принялся рассматривать табло с особым вниманием. Его взгляд остановился на Майами, где горела одна-единственная зеленая лампочка.

— А это что за Охота? — поинтересовался он.

— Один из наших людей охотится на известного убийцу — мистера Альфонсо Гусмана.

— Рад, что вы решили покончить с этим негодяем. А что означает желтый огонек, который только что появился рядом с зеленой лампочкой?

Симмонс с удивлением уставился на желтую лампочку.

— Желтый цвет, — медленно произнес он, — означает, что Жертве послали уведомление об Охоте.

— А мне казалось, что вы не уведомляете убийц о том, что на них объявлена Охота.

— Это действительно так. — Симмонс поджал губы. — Произошла ошибка. Простите, сенатор, мне надо выяснить, что случилось. — Быстрым шагом Симмонс направился к узлу связи. Подняв трубку, он приказал: — Соедините меня со Стивенсоном. Быстро!

В трубке щелкнуло, и через пару секунд Симмонсу ответили.

— Стивенс слушает.

— Стивенс, проверьте ваш файл на Охоту номер 23441А.

— Минутку, сэр. Так… вроде все в порядке. Хотя, подождите…

— Жертве послали уведомление.

— Да, сэр. Это действительно так.

— Как вы это можете объяснить? Я ведь приказал действовать строго по инструкции. Вы же знаете, что эти профессиональные убийцы действуют безжалостно. Если им становится известно, что на них охотятся, наши Охотники лишаются последнего шанса на победу.

— Я знаю, сэр. Это либо саботаж, либо чья-то ошибка.

— Кто программировал эту Охоту?

— Бвитинс, сэр. Вызвать его?

— Я разберусь с ним потом. А вы проверьте все остальные Охоты самым тщательным образом. Может, у нас еще есть возможность каким-то образом перехватить уведомление. — Он положил трубку на рычаг, а затем снова вызвал оператора. — Соедините меня с Бвитинсом из почтовой службы Охоты.

Через несколько секунд ему ответили.

— Уведомление 32241В уже ушло? — спросил Симмонс.

— Думаю, что да, сэр.

— Его уже вручили получателю?

— Думаю, что еще нет, сэр.

— Слушайте меня внимательно. Я хочу, чтобы это уведомление немедленно отменили.

— Отменили? Но письмо уже в пути.

— Речь идет о жизни одного из наших Охотников, — спокойно произнес Симмонс. — Вы должны перехватить письмо до того, как его доставят по адресу.

— Понял, сэр, — сказал Бвитинс. — Сделаю все, что в моих силах. Какую степень насилия я могу применить при исполнении вашего приказа?

— Вплоть до третьей, — ответил Симмонс. — Невыясненные обстоятельства.

— Понял, сэр, — хмуро отозвался Бвитинс. — Приступаю к действиям.

Симмонс обернулся к Баренжеру.

— Сенатор, я рад, что вы заметили ошибку. Надеюсь, у нас достаточно времени, чтобы ее исправить.

— Мне пора возвращаться в Сенат, — сказал Баренжер. — К великому сожалению, мое время истекло. Но я хочу сказать, что здесь, в этой истинной цитадели свободы, работают поистине замечательные люди.

— Мы делаем все от нас зависящее, — скромно ответил Симмонс.

Как только сенатор ушел, Симмонс поспешил к Мастеру Охоты. Он ворвался к нему, даже не постучав.

— Зачем? — спросил он.

Мастер Охоты сидел с непроницаемым лицом.

— Чашку чая? — предложил он Симмонсу.

— Перестаньте, — нетерпеливо сказал Симмонс. — Я же знаю, что это ваших рук дело. Вы приказали Бвитинсу отправить Гусману письмо. Почему?

— Так надо, — ответил Мастер Охоты. — Чтобы поторопить события.

— Надо для кого? Уж не для Блэквелла ли?

Мастер Охоты прищелкнул языком.

— Несомненно, это доставит Блэквеллу немало неприятных минут. Но Поляк присмотрит за ним.

— А с какой целью понадобилось торопить события?

— Скоро ты сам это увидишь. Наш самолет готов к вылету?

— Конечно. А куда мы летим?

— Не надо задавать сразу так много вопросов, — сказал Мастер Охоты. — Просто будь все время начеку. Мы можем отправиться в путь в любую секунду. Так как насчет чая?

Глава 31

В пять часов вечера какой-то пьяница или псих умудрился пробраться в раздевалку 512-го отделения связи в Ньюарке. Двум бригадам добровольной пожарной службы Ньюарка пришлось сражаться с огнем, потому что в раздевалке вспыхнул пожар. После того как пожар удалось погасить, обнаружили, что кто-то украл мешок с почтой, пришедшей из северной части Нью-Джерси.

…Бвитинс быстро пропустил мешок с почтой сквозь инфракрасный сканнер. Сортировочная машина надрывно гудела, пропуская письма через кожух сканнера. Когда процесс закончился, Бвитинс выругался. Нужного документа, помеченного невидимым магнитным кодом, в мешке не оказалось. Он снял трубку телефона и позвонил своему агенту в Майами.

Альберт Гирс почти три года работал почтальоном в Южном Майами. Гирсу нравилось разъезжать на голубом джипе с надписью «Почтовая служба США». Каждый день он развозил по адресам почту второго класса и всегда имел при себе баллончик с газом, чтобы отпугивать собак — заклятых врагов каждого почтальона. Ничем особенным он не выделялся. И это придало еще больше таинственности факту его исчезновения в Западном Майами. А вместе с ним пропал и мешок с почтой. Каких только теорий не существовало на этот счет! Но почему-то никто не обратил внимания на самую существенную деталь — Гирс пропал сразу же после того, как доставил почту в резиденцию Гусмана.

А если кто и задумался над таким обстоятельством, то вряд ли смог сделать рациональный вывод, не имея остальных ключей к разгадке таинственного исчезновения Гирса. А именно: кто-то хотел помешать доставке почты в резиденцию Гусмана, но опоздал всего на пять минут.

Глава 32

— Всего хорошего, сэр!

Блэквелл сунул портье чаевые и сел в машину, которую подогнали прямо к подъезду отеля. Руль так накалился от солнца, что к нему невозможно было притронуться, но портье догадался включить кондиционер, и прохладный воздух уже начал циркулировать в салоне. Пристегнувшись ремнем, Блэквелл тронулся с места и выехал на Брикел-авеню. По обе стороны улицы возвышались высокие здания из стекла и алюминия, перемежающиеся с королевскими пальмами. Следуя дорожным указателям, Блэквелл без труда нашел нужный поворот и выехал на 6-е шоссе. Вскоре позади остались Коконат-Гров и Корал Гэйблз. За 72-й улицей начался район Южного Майами. Выехав на 55-ю авеню, Блэквелл свернул на Твин-Лейкс-драйв. В конце тупиковой улицы за высоким забором из металлической сетки виднелось огромное приземистое здание.

Блэквелл подъехал к воротам, назвал охраннику свое имя и сказал, что у него имеется приглашение. Охранник куда-то позвонил, получил разрешение и открыл тяжелые ворота из кованого чугуна. К главному зданию вела длинная подъездная аллея, по обе стороны которой росли высокие пальмы. Здоровяк с непроницаемым лицом молча кивнул Блэквеллу и жестом указал, где припарковать машину.

Дом Гусмана, уродливое сооружение кораллово-розового цвета, стоял на пятиакровом участке, обнесенном высоким забором с самыми современными датчиками охраны. Вдоль забора бегали черные доберманы. В испаноговорящей общине этот дом называли Розовым дворцом дона Альфонсо. В нем сочетались черты архитектур всех времен и народов, начиная от древнегреческой и кончая современным европейским стилем. С разных сторон Розовый дворец напоминал французское шато, английскую усадьбу, испанский колониальный особняк и итальянский средневековый замок. Без преувеличения его можно было назвать музеем исторической архитектуры.

Тито открыл входную дверь, быстро обыскал Блэквелла и пропустил в дом. В просторном холле уже ждала одетая в черно-белую форму горничная, которая повела Блэквелла дальше. Он пошел за ней по длинному сводчатому коридору, явно позаимствованному у Борджиа, и оказался возле огромного плавательного бассейна.

В цветастом шезлонге полулежал мужчина. Его смуглая кожа блестела от лосьона и пота. Узкое прямоугольное лицо наполовину закрывали зеркальные очки в дорогой оправе «Гуччи». Издали он напоминал фигурку индейца, вырезанную из железного дерева.

Альфонсо Гусман был невысоким, мускулистым мужчиной с широкой грудью, заросшей седыми волосами. На темно-коричневой коже блестели капельки пота. Рядом с ним сидели трое мужчин. Один, высокий и стройный, в легких белых брюках и расстегнутой до пояса белой рубахе. Другой, средних лет толстяк с усталым морщинистым лицом с черными бандитскими усами, был одет в шелковый халат с вышитыми на спине драконами. Третий, юноша с курчавой головой, неуверенно улыбался. И, конечно же, здесь была Мерседес, невообразимо красивая в своем бледно-желтом купальном костюме.

— Рад вас видеть, мистер Блэквелл. Это мои друзья — Диего Гарсия и Чако. А это Мерседес Банниган, друг семьи.

Мерседес мило улыбнулась.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил Гусман.

— Минеральной воды и побольше льда, — ответил Блэквелл.

Гусман щелкнул пальцами.

— Хуанито, сбегай.

Юноша вскочил, кивнул Блэквеллу и направился к бару под тентом.

— Пойдемте, я покажу вам свои владения, — пригласил Гусман.

Дон Гусман обожал свой дом, потому что ему нравилась экстравагантность. К тому же ему льстило, когда гости восхищались его поместьем. Он всегда начинал экскурсию с гостиной, где показывал друзьям обширную коллекцию стрелкового оружия. Рядом с гостиной располагался тир, где Гусман мог продемонстрировать свои незаурядные способности в стрельбе из любого вида оружия. Но больше всего он любил свой плавательный бассейн с удобными шезлонгами, где он мог отдохнуть с друзьями, попивая прохладные коктейли, куря кубинские сигары («Табак вне политики», — часто говаривал Гусман) и вспоминая о старых добрых временах.

Когда они вернулись к бассейну, Гусман сказал:

— Обед подадут через пару минут. Может, хотите чего-нибудь нюхнуть? Эй, Хуанито, живо принеси сюда перуанского кокаина «Император Инка» и заверенный чек на миллион долларов, из которого мы сделаем трубочку. Видите, амиго, у нас тут все на высшем уровне.

— Я пас, — сказал Блэквелл. — Никогда не употребляю наркотики перед обедом.

— Мы пообедаем внутри, — сказал Гусман, — в так называемом ланае (ланай — крытая гавайская веранда). Мне хочется узнать ваше мнение о моем шеф-поваре. А вот и моя жена. Сейчас я вас познакомлю.

Катерина Гусман была высокой стройной женщиной с бледным неулыбчивым лицом, одетой в длинное серое платье. На груди у нее висело распятие из слоновой кости. Ее матовая кожа свидетельствовала о том, что она, мягко говоря, недолюбливала яркое солнце и компанию тех, кто любил позагорать. Ее строгая осанка резко контрастировала с вальяжными позами собравшихся здесь любителей вина, табака и острой латиноамериканской пищи и словно напоминала о грядущем дне Страшного суда. Она на мгновение коснулась руки Блэквелла холодными пальцами, взглянула в его глаза фанатичным взглядом, прошептала: «Timor mortis conturbat me»[84] — и, развернувшись, пошла прочь.

— Она очень набожна, — пояснил Гусман. — Ну ладно, пойдемте есть.

— А разве сеньора к нам не присоединится? — спросил Блэквелл.

Гусман отрицательно покачал головой:

— У нее свои дела.

Гусман повел всех в ланай. Своей походкой он напоминал Блэквеллу игуану. Гусман был похож на карикатурного генерала из какой-нибудь центральноамериканской страны, но Блэквелл внезапно вспомнил, что этот кофейного цвета коротышка со смешными усами и тщательно зачесанными волнистыми волосами когда-то командовал бригадой 432, которую после бойни у Тунбунку назвали Бригадой негодяев. Потом Гусман возглавил «Грингитос де Соледадес», отряд смерти в Тегусигальпе, а затем три года был начальником образцово-показательной тюрьмы в Манагуа, о которой ходили такие страшные слухи, что даже Комиссия ООН по правам человека не верила в их правдоподобность.

Хоть Гусман казался со стороны забавным, следовало помнить, что ему не раз приходилось смотреть смерти в глаза, и справиться с ним будет не так-то и просто. Блэквелл потрогал свернутую дорожную карту, лежащую во внутреннем кармане пиджака.

Ланай оказался просторной комнатой с затененными жалюзи окнами и бамбуковой занавеской у входа. Гусман уселся в кресло, стоявшее во главе стола, посадив Блэквелла по правую руку. Мерседес села слева. Потом расселись Эмилио, Хуанито и остальные гости: профессор экономики из Парагвая — невысокий бородатый мужчина в очках, — и его жена, щуплая смуглая женщина с растрепанными волосами. Диего Гарсия и Чако уселись на противоположном конце стола.

Сначала подали салат из крабов с майонезом и зеленью, потом раков по-креольски с чесноком, красным перцем, соусом пири-пири и ломтиками манго. Затем настала очередь джамбалайи с пюре из новоорлеанского картофеля и миниатюрными початками отваренной кукурузы. После принесли салат из креветок с горчичным соусом. Лимонный пирог оказался таким вкусным, что Блэквелл не удержался и положил себе второй кусок. Затем, как обычно, последовали кофе, бренди и сигары.

После кофе парагвайский профессор с женой отправились отдохнуть, сразу же после них поднялись из-за стола Эмилио и Хуанито, а через пару минут их примеру последовали Гарсия и Чако. За столом остались только Блэквелл, Гусман и Мерседес. Хотя Блэквелл чувствовал тяжесть в желудке, он знал, что это не помешает ему совершить убийство. Разумеется, после того, как он получит чек.

Поднявшись, Гусман обратился к Блэквеллу:

— Может, прогуляемся немного по саду? Ты уж извини нас, дорогая.

…Блэквелл и Гусман шли по тропинке ухоженного сада. Белое солнце висело на джинсово-голубом небе. Они подошли к искусственному пруду, постояли немного на мостике, выполненном в японском стиле, и полюбовались плавающими внизу золотыми рыбками.

— Теперь можно и поговорить, — сказал Гусман. — Когда я получу оружие?

— Завтра вечером, — ответил Блэквелл.

— Где?

— Надеюсь, у вас есть грузовое судно?

— Да, «Эспириту де Гуанохуато» в порту Эверглейдс.

— Завтра вечером на него погрузят оружие.

— Откуда оно?

— Это уже мое дело, мистер Гусман.

— Но мы раньше не имели общих дел, мистер Блэквелл, — заметил Гусман. — Хочу вам напомнить, что этот груз имеет для меня особую ценность. О цене мы договорились. Я хочу получить хороший товар.

— Само собой разумеется.

— Не совсем. В этом городе полным-полно нечестных людей. Они могут пообещать вам что угодно. Но смогут ли они прожить достаточно долго, чтобы потратить полученные деньги, — в этом я глубоко сомневаюсь.

— Это угроза, мистер Гусман?

— Ни в коем случае. Я просто хочу предупредить, что на вашем пути могут встретиться нечестные люди. А теперь, я полагаю, вы хотели бы получить деньги?

— Мистер Фрамиджян сказал, что это обычная процедура.

Гусман сунул руку в карман и достал конверт. Открыв его, он вытащил чек. Блэквелл заметил, что чек на сумму девять миллионов долларов был выписан на получателя.

— Я полагал, что речь шла о двадцати миллионах, — сказал он.

— Здесь только половина. Остальное вы получите завтра.

— Но девять миллионов — это не половина от двадцати, — заметил Блэквелл.

— Я ведь должен получить свои комиссионные, — ответил Гусман. — Разве я этого не заслуживаю?

Блэквелл ничего не знал о комиссионных и о том, что ему выплатят лишь половину суммы. Когда же ему убивать Гусмана — сейчас или потом? Наверное, сейчас. Пора приступать к трюку с картой. Сложив чек, он засунул его во внутренний карман пиджака.

— Что ж, мне пора идти, — сказал Блэквелл. — Извините, что так быстро, но у меня куча дел.

— Конечно. Я прекрасно вас понимаю. Приходите завтра вечером. Я устраиваю большую вечеринку. Будет полно еды, выпивки, женщин, наркотиков, музыки и веселья. Тогда и получите вторую часть суммы.

— Идет, — ответил Блэквелл. — Может, вы покажете мне дорогу? — Он вытащил из кармана отравленную карту.

— Разумеется. Куда вы собираетесь поехать? — спросил Гусман, протягивая руку к карте.

— К Морскому аквариуму, — ответил Блэквелл. — Я слышал, там потрясающие дельфины. Я от них просто балдею.

Прежде чем Гусман успел дотронуться до карты, другая рука взяла ее у Блэквелла. Рука в длинной белой перчатке. Рука Мерседес.

— Морской аквариум? Вы должны были проезжать мимо, когда направлялись сюда из Майами. Это вот здесь. Вы действительно интересуетесь рыбами, мистер Блэквелл?

— О да, — поспешно ответил Блэквелл. — Но больше всего мне нравятся дельфины.

— Я как раз туда еду, — сообщила Мерседес. — Можете следовать за моей машиной.

— Прекрасно, — сказал Блэквелл.

И с облегчением вздохнул при мысли, что ему не придется убивать Гусмана прямо сейчас. Вдруг действительно завтра надо будет забрать оставшиеся девять миллионов.

Блэквелл осторожно взял карту из рук Мерседес. И они вместе направились к машинам.

Глава 33

Служанка убрала со стола остатки обеда. Проследив за этой процедурой, Эмилио пошел за почтой. Она всегда лежала на изящном небольшом столике из красного дерева в центральном холле возле полой слоновьей ноги, в которой стояли зонтики. Эмилио бегло просмотрел конверты. Как всегда, пачка счетов. Это для Хуанито. Предвыборные листовки от различных политических кандидатов и проспекты новых ресторанов. В мусор. На столике лежало еще одно письмо в твердом ворсистом конверте кремового цвета. Оно выглядело официальным и каким-то европейским. Без обратного адреса.

Эмилио, служивший адъютантом Гусмана в карательном отряде смерти в старые добрые времена, а теперь исполняющий обязанности телохранителя, взял письмо мозолистыми пальцами. Должно быть, каким-то шестым чувством старый ветеран учуял опасность, потому что встряхнулся, как мокрый пес, прикусил нижнюю губу и только после этого понес письмо хозяину.

Дон Альфонсо сидел в старинном деревянном кресле в своей любимой оружейной комнате с тяжелой от похмелья головой и распухшим от постоянного нюхания кокаина носом. Он взял кремового цвета конверт и нахмурился. Затем при помощи штык-ножа вскрыл конверт и достал сложенный листок бумаги. Письмо оказалось коротким:

«Сим официально извещается о присвоении вам статуса Жертвы в Охоте № 23441А.

Желаем удачи.

Охотничий комитет».

— Эмилио! — заорал Гусман.

Эмилио прибежал из соседней комнаты, где терпеливо ждал, когда Гусман позовет его.

— Прочитай, — сказал Гусман, — и скажи, что все это значит?

Глава 34

Сидевший в машине Альварес поднял телефонную трубку.

— Откуда вы мне звоните?

— Из Морского аквариума, — ответила Мерседес. — До этого у меня не было никакой возможности добраться до телефона. Что там происходит?

— Пока все тихо. Фрамиджян в доме. Я видел его пару раз и уверен, что там есть кто-то еще. Только я пока не знаю, кто именно. Манитас сидит на телеграфном столбе и пытается рассмотреть, что делается внутри. Мы лазим туда по очереди. Слушайте, я без сигарет, а тут поблизости нет ни одного киоска. Долго нам еще тут торчать?

— Пока не узнаете, что происходит в доме.

— У меня вечером свидание. Я могу на него опоздать!

— Забудь о свидании. Багамская корпорация платит тебе достаточно за то мизерное время, в течение которого мы тебя используем. Будете наблюдать за домом до тех пор, пока не выясните, что там происходит.

Альварес повесил трубку и медленно выругался. И как это он забыл бросить в бардачок пару пачек сигарет? А как быть с Лолой Мартинес, которой он сегодня назначил свидание?

Вдруг краем глаза он заметил какое-то движение. Повернувшись, Альварес увидел женщину, направляющуюся в сторону дома Фрамиджяна. Альварес был уверен, что она пройдет мимо, но женщина подошла к двери.

«Кто она такая и что тут забыла?» — подумал Альварес.

Глава 35

— Бью восьмеркой, — сказал Фрамиджян.

Он со звоном положил карты на стол. Это звенела цепь, которая была пропущена через наручники и крепилась к ножке стола.

— Сукин сын! — воскликнул Поляк. — Как тебе удается все время меня обыгрывать?

— Я, приятель, родом из Майами, — сказал Фрамиджян. — А у нас в Майами самые лучшие игроки в джин-рамми. Но у вас тоже неплохо получается.

— Спасибо большое, — ответил Поляк. — Итак, я тебе уже должен четыре сотни.

— Шесть сотен, — уточнил Фрамиджян. — В последней сдаче мы удвоили ставки.

— Просто я засыпаю, — сказал Поляк. — Сколько я уже не сплю? Двадцать часов.

— А ваш молодой напарник надежный парень?

— Конечно. Просто он новичок. Не такой крутой профессионал, как я.

— Что ж, надеюсь, так оно и есть на самом деле. Только почему он не звонит? В этой игре, как я понимаю, наши интересы совпадают. Неужели вы думаете, что я целую вечность смогу водить за нос своих друзей, рассказывая неправдоподобную историю о мнимой болезни, которая приковала меня к постели?

— Именно таким неправдоподобным историям люди верят чаще всего. Поверь моему опыту, мне не раз приходилось брать заложников.

— Ну если вы так в этом уверены. — Фрамиджян пожал плечами. — Слушайте, а может, я дам вам взятку, и мы прекратим весь этот балаган? Миллион и сто тысяч. И вечная дружба Ицхака Фрамиджяна. Ну как?

— Заманчивое предложение, — ответил Поляк, — и я бы принял его с благодарностью. Но, увы, не могу.

— Почему?

— Потому что я никогда не изменяю своим принципам, — с гордостью заявил Поляк.

— Ну почему же мне всегда так не везет, — вздохнул Фрамиджян. — Еще партийку сыграем?

— Конечно. Сдавай.

— Мне трудно сдавать в наручниках.

— Ничего, у тебя неплохо получается, — ответил Поляк.

Фрамиджян потянулся за картами и вдруг замер. Поляк тоже весь напрягся. Они услышали, как в замке поворачивается ключ.

— У кого есть ключи от твоего дома? — требовательно спросил Поляк.

— Ни у кого. Разве что…

Дверь распахнулась. В комнату вошла невысокая грудастая женщина в ярко-зеленом костюме и с рыжими волосами.

— Розалия! — воскликнул Фрамиджян.

— Я не могла больше выносить одиночества, — сказала Розалия. — Ты ведь знаешь, я до сих пор люблю тебя. Что это за тип?

— Так, приятель, — ответил Фрамиджян.

— Если это твой приятель, то почему ты сидишь в наручниках?

— Это у нас такая игра.

— Понятно, — ответила Розалия. — Ты что, не рад меня видеть?

— Розалия, крошка, я вне себя от радости. Ты ведь знаешь, что я все время просил тебя вернуться. Но, видишь ли, сейчас не очень подходящий момент. Тебе бы следовало сначала позвонить. Я тут — как бы тебе объяснить? — улаживаю одно дельце.

— В наручниках?

— Забудь ты про эти наручники. Мы просто играем в такую игру. А где Ханна?

— С моими родителями.

— Передай ей, что я ее очень люблю. Я закончу с этим делом, и тогда мы снова соберемся все вместе.

— Ты сказал, что, если я вернусь, мы начнем новую жизнь!

— Так оно и будет. Дай мне только закончить с этим делом.

— Но именно так все и было в прежней жизни!

— Розалия, почему бы тебе не прийти ко мне как-нибудь в другой раз?

Розалия не могла понять, что происходит с Фрамиджяном. Он вел себя как-то странно. Раньше он всегда говорил при ней о всех своих делах. Она посмотрела на сидящего напротив Фрамиджяна мужчину. Высокий, широкоплечий, с неприветливым лицом. Что-то в нем было необычное. Да, он выглядел слишком угрожающе. Потом перевела свой взгляд на наручники. Что это за игра у них такая?

Что-то здесь не так, решила Розалия и внезапно поняла, что эта мысль должна была прийти ей в голову еще пять минут назад.

Но лучше поздно, чем никогда.

— Ну ладно, было очень приятно познакомиться, мистер как-вас-там, — сказала Розалия. — Простите, что пришла так некстати. Вернусь попозже.

— Нет, вы никуда не пойдете, Розалия, — наконец принял решение Поляк. — Присоединяйтесь к нашей компании. В карты сыграем. Как насчет подкидного? Мы можем играть втроем.

— О чем это вы? — удивилась Розалия.

И тут она увидела в его руке пистолет.

С минуту все помолчали, выражая свое уважение оружию.

— Давайте сделаем так, — сказала наконец Розалия. — Я забуду обо всем, что тут видела. Я не сделаю ничего такого, что могло бы принести вред Фрамиджяну.

— Садись, Розалия, — приказал Поляк.

Розалия посмотрела на Фрамиджяна. Тот пожал плечами и слабо улыбнулся. Она перевела взгляд на Поляка. Он был похож на одного из тех негодяев, которые запросто могут пристрелить даже ребенка. Розалия подошла к креслу и села.

— Зря я не послушала свою мамочку, — пожаловалась она Поляку. — Она всегда советовала мне держаться подальше от Фрамиджяна. Говорила, что он умрет рано и не своей смертью. А я, такая дура, не послушала ее.

— Розалия, все будет хорошо, — сказал Фрамиджян.

— Ты играешь в подкидного? — спросил у нее Поляк.

— Нет, — ответила она. И вздохнула. А затем улыбнулась вымученной улыбкой. — Но я могу научиться.

Розалия была нервной женщиной, но отходчивой.

Глава 36

Зазвонил телефон. Фрамиджян снял трубку.

— Фрамиджян слушает, — произнес он согласно полученным инструкциям.

— Я хочу поговорить с другим парнем, — сказал Блэквелл.

— С каким еще другим парнем?

— С тем, который рядом с тобой.

— А кто вы?

— Я был с ним вчера вечером.

— Ах, с тем парнем! Видите ли, ваш друг ушел за пиццей, но сказал, что скоро вернется.

Блэквелл удивился. Неужели Поляк сошел с ума? Но тут он услышал глухой звук, как будто кого-то стукнули по голове, и тут же раздался голос Поляка:

— Как дела, малыш? Не пришил его?

— Не смог. Но завтра мне представится такая возможность на вечеринке, которую устраивает Гусман.

— Где ты сейчас?

— В Коконат-Гров с одной дамочкой по имени Мерседес. Думаю, она тоже в этом деле замешана, так что мне надо ее проверить.

— Давай, — сказал Поляк. — Тебе все равно нечего делать до завтрашнего вечера. А я буду играть в подкидного с Фрамиджяном и Розалией.

— Кто такая Розалия?

— Жена Фрамиджяна. Нашла время мириться.

— Какой у нас план?

— Встречаемся в восемь у меня в «Немо». Там и обговорим все детали.

Глава 37

Блэйк и Коэлли подъехали к федеральному зданию пятого округа, расположенному на Флэгер-стрит, 346.

Сидевшая за секретарским столом мисс Эусташио нажала кнопку интеркома.

— Они здесь, сэр.

— Пускай зайдут, — приказал Дикерсон, пытаясь скрыть нетерпение.

Он положил свежий номер журнала «Коллекционер-антиквар» в ящик стола из железного дерева.

Предстояло серьезное дело.

Дикерсон был новым окружным директором оперативного отдела ЦРУ в Южной Флориде, и его владения простирались от Форта Лорендаль до Ки-Вест. Плотно сложенный, он всегда носил белые костюмы и панаму с загнутыми полями. Его агенты постоянно бились об заклад, роль какого героя пытается играть их шеф. Блэйк полагал, что он старается изобразить Уолтера Хьюстона из фильма «Сокровища Сьерра-Мадре», где Хэмфри Богарт чистит туфли Хьюстону и выпрашивает у того мелочь, а Хьюстон кидает ему серебряный доллар и велит больше никогда у него ничего не клянчить. А потом Богарт на этот доллар покупает лотерейный билет и на следующий день выигрывает деньги, которых хватает, чтобы отправиться в горы на поиски золота вместе с Тимом Холтом и Уолтером Хьюстоном, где его в конце фильма убивают индейцы, когда богатство было уже почти рядом.

Дикерсон действительно носил с собой серебряный доллар и иногда глубокомысленно подкидывал его на ладони, когда надо было принять важное решение, например, куда отправиться ужинать.

Никто не знал, пытается он подражать Уолтеру Хьюстону или нет, потому что никто не состоял с директором в достаточно дружественных отношениях, чтобы спрашивать его об этом.

Дикерсон не относился к тем людям, которые поощряют фамильярность.

— Что вам известно об Альфонсо Гусмане? — спросил он.

Дикерсон был новичком в этом оперативном районе. Его недавно перевели из Феникса, где он долго мучился, прежде чем запомнил длинный список испанских имен. А теперь здесь, в Майами, ему опять надо зубрить новые испанские имена, не говоря уже о гаитянских.

— Гусман — один из наших людей. Он служил в Национальной гвардии при Сомосе. У него до сих пор хорошие контакты с антисандинистскими отрядами в Центральной Америке. Он покупает для них оружие.

— С нашей помощью?

— Разумеется, сэр. Такова была политика вашего предшественника, сэр, мистера Брадфорда, а он получал приказы от кого-то из Белого дома. А что, сэр, у Гусмана какие-то неприятности?

— Это я как раз и пытаюсь выяснить, — сказал Дикерсон. — Только что мне позвонили из дома Гусмана.

— Сам Гусман, сэр?

— Нет, один парнишка. Он сказал, что звонил из телефонной будки. Разумеется, мы прослушиваем тот телефон. По крайней мере, мой предшественник установил там подслушивающее устройство, а у меня все никак руки не доходят, чтобы убрать его оттуда.

— И что сказал этот парнишка? — спросил Блэйк.

— Он хотел поговорить с тобой. Очевидно, один из твоих информаторов. Я сказал, что тебя нет на месте и что он может оставить свое сообщение мне.

— Мне не хотелось бы выглядеть невежливым, сэр, но никому не разрешается разговаривать с информаторами, кроме самих агентов.

— Если этот агент находится на месте. Почему ты не носишь с собой бипер?

— Я ношу, сэр, — сказал Блэйк. — Но я как раз покупал себе новый бипер. Дело в том, что «Фонсвифт» не записывал оставленные мне сообщения, и я решил перейти на «Фонотел». Наверно, Хуанито как раз и позвонил в тот момент, когда я на короткое время остался без бипера.

— Он не назвал своего имени, — сказал Блэйк.

— Наверняка это Хуанито, племянник Гусмана. Это мой единственный источник в доме. Не могли бы вы сказать, сэр, что он вам сообщил?

— Он сказал, что его дядя только что получил очень странное письмо. От какой-то группы, которая называет себя Охотничьим комитетом. Они сообщили Гусману, что тот избран Жертвой в какой-то там Охоте. Блэйк, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Я слышал про Охотничью корпорацию, сэр.

— Какая-то воинствующая организация?

— Не совсем так, сэр. Они считают себя либералами, выступающими за легализацию убийства. Представители так называемого крайне левого анархистско-либерального движения в поддержку законного убийства. По крайней мере, у меня такие сведения. Если они, конечно, вообще существуют.

— Так существуют они или нет?

— Может быть, и нет. Сама мысль, что существуют какие-то Охотники, многим кажется просто бредовой. Но когда-то и существование мафии тоже ставили под сомнение. Кто мог представить себе кучку каких-то сицилийцев-деревенщин, контролирующих все крупнейшие профсоюзы в Соединенных Штатах, порты, грузовые перевозки, не говоря уже об игорном бизнесе и проституции? Кто мог поверить, что они заключали сделки с правительством США во время высадки союзников в Сицилии во время Второй мировой войны?

— Значит, ты думаешь, к Охотникам стоит относиться серьезно?

— Я уверен в этом, сэр. Те представители правоохранительных органов, которые утверждали, что мафии не существует, давно уже уволены на пенсию. Они показали себя неспособными к перестройке мышления.

— Как додо, — сказал Коэлли.

— Что? — переспросил Дикерсон.

— Вымершая птица, — смущенно ответил Коэлли, как ученик, которого застали за неподобающим занятием. — Я думаю, тут уместна подобная параллель.

Дикерсон посмотрел на Блэйка — тот пожал плечами.

— Коэлли не силен в аналогии, но он у нас самый лучший оперативник.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — сказал Дикерсон. — Итак, представим себе, что Охота действительно существует, хотя и нелегально, и что эти Охотники, кем бы они там ни были, действительно послали наемного убийцу, чтобы покончить с Гусманом. Но мы же не хотим, чтобы Гусмана убили, не правда ли, Блэйк?

— Абсолютно правильно, сэр. Нам необходимо продолжать снабжение контрас оружием. Они, конечно, ублюдки, но это наши ублюдки. И лучше всего снабжать их через Гусмана. Таким образом нам не надо создавать собственные группы контакта с партизанами и самим сбрасывать грузы в сельве. Мы покончили с такой практикой после фиаско в 1986 году, если вы помните, сэр.

— Конечно, помню, — ответил Дикерсон. — Я с самого начала был против такой практики.

— Я тоже, сэр, — сказал Блэйк. — Все это произошло из-за ошибок вашего предшественника, который неправильно понял чьи-то указания из Белого дома. Но такого больше не повторится. Самое главное для нас в настоящее время — не упустить Никарагуа и вообще не оступиться в Центральной Америке. Мы будем выглядеть очень глупо, если в день победы в столице Никарагуа окажется не наш кандидат.

— Мне об этом никто не говорил, — сказал Дикерсон. — Почему мне никто не прояснил обстановку заранее?

— Не было необходимости прояснять вам обстановку заранее, — сказал Блэйк.

— Но ведь я окружной директор!

— А вы знаете, сколько окружных директоров за последние десять лет оказались двойными агентами?

— Блэйк, если ты хочешь сказать…

— Ни в коем случае, сэр! Я просто хотел указать на то, что в последнее время отмечены случаи утечки важной информации, и теперь все данные сообщаются только тем, кому об этом полагается знать.

— Ладно. Ситуация постепенно проясняется. Наше оружие уходит партизанам через Гусмана.

Блэйк сделал движение головой, которое можно было принять за кивок.

— И в этот раз ожидается отправка довольно большой партии.

Теперь Блэйк два раза моргнул, что можно было посчитать за знак согласия.

— Но теперь в деле оказался замешан какой-то Охотник, — заметил Блэйк.

— Все указывает именно на это, — согласился Дикерсон.

— Раз вы прибыли сюда из Вашингтона, — сказал Блэйк, — то, может быть, в курсе нашей новой политики по отношению к Охоте?

— Может быть, — сказал Дикерсон.

Ему не хотелось признаваться, что он ни разу не видел своего нового шефа и даже не знал, как того зовут. Он лишь несколько раз получал от него инструкции по телефону, и то лишь после обмена сложными кодами, меняющимися каждый день. Дикерсон несколько секунд не мигая смотрел на Блэйка, и агенту стало не по себе. Наконец он сказал:

— Блэйк, ты ведь причисляешь себя к старой гвардии, воспитанной на идеологии, правда?

— Думаю, вы можете считать меня идеологическим агентом, — ответил Блэйк. — Да, у меня есть свои принципы, но я действую очень гибко. Действовать согласно обстановке — вот мой девиз!

— Очень хорошо. Именно поэтому ты до сих пор на службе. Все вокруг постоянно меняется.

— Да, сэр.

— Меня сюда направили из Вашингтона. Я могу кого угодно набирать в свой отдел и могу кого угодно уволить.

— Да, сэр.

— Запомни, Блэйк, никакая идеология нам тут не нужна. По крайней мере при этой администрации. Думаю, что раньше ты хорошо работал, хотя меня это абсолютно не интересует. Все было связано с идеологией, в которой мы больше абсолютно не заинтересованы. Так что больше никакой идеологии, понятно? У нас теперь другие принципы.

— Да, сэр. А какие это другие принципы?

— Новая администрация заинтересована в прагматизме и финансовой самоокупаемости.

— Простите, сэр?

— Чем бы мы ни занимались — я имею в виду все федеральные учреждения, — нужно приносить прибыль.

— Это понятно.

— И чем больше мы будем стараться, тем больше у нас будет прибыли.

— Конечно, сэр. Я полностью согласен с нашими новыми принципами. Я всегда верил в то, что финансовая ответственность — единственная дорога к счастью.

— Наше агентство тоже должно приносить прибыль.

— Разумеется. Это секретная директива, не так ли? Я просто хочу быть уверен, что понял вас абсолютно правильно. Я вполне готов работать в таких условиях. К тому же, честно говоря, у нас уже случались подобные прецеденты. Я работал на прибыль и при старой администрации, по крайней мере некоторое время.

— Может, ты и работал, — заметил Дикерсон, — но не в таком масштабе, в каком мы собираемся работать теперь. Теперь целесообразность любой операции будет определяться лишь объемом вероятного дохода.

— Что вы хотите, чтобы я сделал с Охотником?

— Узнай, кто он такой, держи его под наблюдением, но не трогай. По крайней мере до тех пор, пока не получишь инструкции на этот счет.

Глава 38

Мерседес поселилась в маленьком домике, принадлежавшем Багамской корпорации, посреди миниатюрных джунглей. Вокруг росли банановые пальмы, эвкалипты и другие экзотические деревья. На веранде стояли кресла-качалки. Защищенный от шума тропической растительностью, домик утопал в тиши, которую лишь изредка нарушало жужжание огромных насекомых.

— Присаживайся в кресло-качалку, — сказала Мерседес. — Я приготовлю что-нибудь выпить. Как насчет легкого коктейля из рома?

Блэквелл уселся в кресло, и оно приятно затрещало. Он забросил ноги на перила — судя по истертой поверхности, ему не первому пришла в голову подобная идея. Сложив руки за головой, он вздохнул. Стояла невыносимая жара, и он чувствовал себя усталым. Однако он с удивлением обнаружил, что это была приятная усталость. В воздухе пахло влажными гниющими листьями. Казалось, Флорида принадлежала к другой эпохе и вот-вот могла вернуться обратно в палеозойскую эру. Золотистые лучи солнца пробивались через сплетения ветвей и лиан. Мерседес вернулась через пару минут, держа в руках два запотевших бокала с янтарной жидкостью. Блэквелл отпил из бокала и почувствовал, как на него снизошла благодать. Золотистый день постепенно уступал место бархатному вечеру.

Через несколько часов Мерседес спросила у Блэквелла:

— А чем ты занимаешься, кроме продажи оружия?

Блэквелл погладил Мерседес по голове, покоившейся на его плече. Они лежали в огромной двуспальной постели Мерседес. В спальне было темно, и лишь в гостиной горела неяркая настольная лампа. Часы показывали половину первого ночи. В окне темнели силуэты пальм.

— А ты умеешь хранить секреты?

— Конечно.

— У меня в Нью-Йорке школа карате.

Глава 39

— Еще раз рыпнешься, и я тебя урою, — сказал с телеэкрана Клинт Иствуд.[85]

— Классная фраза, — сказал Фрамиджян. — Она мне всегда нравилась. «Я тебя урою». Круто сказано. Правда, крошка?

Сидевшая в кресле Розалия устало приоткрыла глаза.

— Отличная фраза, дорогой, но ты уже третий раз мне об этом говоришь.

— Ну и что? — удивился Фрамиджян. — А тебе, парень, нравится эта фраза?

Поляк сидел в кресле напротив, уронив голову на грудь. Стрелки часов показывали половину четвертого утра, и он уже забыл, когда спал в последний раз. Он медленно поднялся, зевнул и с хрустом потянулся.

— Да, неплохо сказано. Но с меня хватит фильмов.

— Может, поиграем еще в джин-рамми?

Поляк отрицательно покачал головой:

— Я думаю, пора наконец поспать.

— Вот это замечательная мысль, — воскликнул Фрамиджян. — Если хочешь, можешь занять комнату для гостей. Там стоит кровать с японским водяным матрацем. Будешь спать как младенец. А мы с Розалией ляжем в своей спальне. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что ты считаешь меня круглым идиотом, — ответил Поляк.

Фрамиджян протестующе поднял руки, насколько позволяла цепь.

— Эй, ты совсем не так меня понял. Я никогда не считаю идиотом человека, у которого в руках пистолет. Я отношусь к оружию с уважением. Я сам занимаюсь этим бизнесом.

— Он не хотел сказать ничего плохого, — добавила Розалия.

Ей ужасно хотелось спать, и она надеялась, что Фрамиджян не собирается сделать какую-нибудь глупость. Этот здоровяк, похоже, продумывал все на несколько ходов вперед. Розалии казалось, что он не станет их убивать, если они будут выполнять все, что он им прикажет. Хотя особой уверенности у нее на этот счет не было. Но все же это лучше, чем пытаться его обмануть. Интересно, что на уме у Фрамиджяна?

— Так что ты предлагаешь? — спросил Фрамиджян и зевнул во весь рот. Денек выдался довольно трудный.

— Вы будете спать здесь, на диване, чтобы я все время мог вас видеть, — сказал Поляк. Он вытащил из кармана ключ от наручников. — А теперь замри. Мне придется сделать это одной рукой, потому что в другой у меня пистолет. Не дай бог, мне покажется, что ты захочешь забрать его у меня.

Орудуя левой рукой, он открыл замок на наручниках. В правой руке он держал свой «MAG-50». Указательный палец все время лежал на спусковом крючке. Фрамиджян сидел абсолютно неподвижно, пока Поляк приковывал его к Розалии.

— Удобно? — спросил он.

— Довольно уютно, — ответил Фрамиджян. — Правда, крошка?

— Мне бы хотелось поскорее лечь, — сказала Розалия.

— Прошу прощения, — сказал Поляк. — Это вряд ли получится. Осталась последняя деталь.

Он порылся в своей сумке и вытащил какое-то устройство, напоминающее будильник. Нажав несколько кнопок, он установил стрелки и положил устройство на диван рядом с Фрамиджяном.

— Что это? — поинтересовался тот.

— Небольшая противопехотная мина. Карманная модель. Отключается автоматически через двенадцать часов.

— А зачем она нужна тут, на диване?

— Внутри у нее находится балансировочный механизм, — объяснил Поляк. — Поэтому, если ее задеть, она тут же взорвется. Это на тот случай, если ты решишь встать с дивана и пойти за пистолетом, который у тебя спрятан где-то в комнате.

— Нет у меня никакого пистолета! — возмутился Фрамиджян.

— Может, нет, а может, и есть. У меня нет времени проводить тут обыск. А эта штука заставит тебя сидеть спокойно.

Фрамиджян пытался протестовать, но Поляк уже принял решение и молча ушел в другой конец комнаты, где улегся на ковер. Заведя будильник на наручных часах, он положил пистолет под голову, закрыл глаза и мгновенно уснул.

— Ты думаешь, он блефует? — через некоторое время спросил Фрамиджян.

— Ты о чем?

— Ну о том, что это мина. Я никогда не видел мин такой странной формы. А уж я-то знаю в них толк.

— Ты думаешь, стоит рисковать жизнью, чтобы узнать, настоящая мина или нет?

— Я почти в этом уверен. Много бы я отдал за возможность опрокинуть на этого ублюдка пару столов.

— Не забывай, что я сижу рядом с тобой, — испуганно произнесла Розалия.

— Не беспокойся, я не стану подвергать тебя опасности.

Из противоположного угла донесся мерный храп Поляка.

— Этот сукин сын еще и храпит! — возмущенно сказал Фрамиджян. — В таких условиях мне ни за что не удастся заснуть. Ты слышишь меня, Розалия?

Но в ответ он услышал лишь мерное посапывание. Розалия заснула.

— Черт! — в сердцах выругался Фрамиджян и осторожно переменил позу.

Он все еще продолжал думать о том, что никогда не заснет, когда его глаза закрылись, и он крепко заснул.

Часть V

БОЛЬШАЯ ОХОТА

Глава 40

Эмилио не знал, что думать об этом письме от представителей «Охоты», но он знал, что нужно делать. Он позвонил в юридическую фирму «Барнз Ассошиэйтс», которая располагалась в федеральном здании на аллее Линкольна в Майами-Бич. Эта контора оказывала юридические услуги Гусману. Для них он был весьма ценным клиентом. На этот раз ему ответили, что они такими делами обычно не занимаются, но посмотрят, что можно сделать, и ответят утром.

Звонок прозвучал ровно в девять. Эмилио поговорил по телефону, после чего прошел к Гусману в кабинет.

— Ну, что ты узнал? — спросил Гусман.

— Юристы говорят, что есть такая игра — «Убийца», в которую играют в студенческих городках. Она описана в рассказе Роберта Шекли «Седьмая Жертва». Есть еще фильм, снятый по мотивам этого рассказа, — называется «Десятая Жертва».

— Я видел этот фильм, — сказал Гусман. — В программе для полуночников. Это идиотская история про то, как одна баба охотится за мужиком в Риме и в конце они влюбляются друг в друга. По-моему, так. Но ведь все это выдумка, Эмилио.

— Нет, — ответил Эмилио. — Это правда. Я имею в виду игру. По всей Америке студенты играют в нее. С водяными пистолетами и мешочками с мукой. Уже двадцать лет играют.

— Ну и что?

— Целое поколение выросло на игре «Убийца». Наверное, кто-то из них решил играть в нее по-настоящему.

— Но ведь это безумие!

— С вашего разрешения, — сказал Эмилио, — я хотел бы отметить, что безумием было то, что мы делали в Энкантадо, не говоря уже о Санта-Инэс и 61-м номере.

— Не надо об этом, — попросил дон Альфонсо. — То были дикие времена.

— А что сейчас? Почти то же самое. Посмотрите, дон Альфонсо, что мы делаем сейчас. Думали ли вы когда-нибудь, что станете заниматься вдали от родины убийствами политических диссидентов?

— Я не выбирал, — ответил Гусман. — Мужчина делает то, что от него требуют обстоятельства. Всю эту работу я выполнял чисто.

— В бытность свою начальником образцовой тюрьмы вы пытали людей.

— Конечно. Это делает любой начальник тюрьмы в Центральной Америке. И делает чисто, то есть со знанием дела.

— Тем не менее некоторые считают это безумием, — возразил Эмилио.

— Потому что они там никогда не были, — твердо сказал Гусман.

— Дон Альфонсо, я просто хотел сказать, что с точки зрения нашей работы и нашего опыта то, что корпорация «Охота» занимается убийствами, не выглядит странным. То есть многие организации убивают людей по тем или иным причинам — почему же корпорация «Охота» не может иметь достаточных причин, чтобы делать то же самое? Они не безумнее других. Все станет ясно, если учесть интенсивную радикализацию всех слоев населения на планете.

Гусман поднял руки вверх.

— Эмилио, избавь меня от своего умничания. Тебя не зря выгнали из партии за пораженчество и негативизм.

— Да, это так. Но, ми команданте, пожалуйста, отнеситесь серьезно к этому предупреждению. Даже если эти ребята — психопаты. С момента изобретения пороха психопаты стали весьма опасными.

Гусман и без Эмилио это знал. И это волновало его до вечера, когда позвонил врач Мачадо-Ропас. Гусман совершенно забыл, что пришло время медицинского обследования, которое проводилось каждые полгода.

Мачадо-Ропас, маленький толстячок с козлиной бородкой и в очках с затемненными стеклами, приступил к медицинскому обследованию пациента.

После осмотра Мачадо-Ропас собрал саквояж и обратился к Гусману:

— Что вас беспокоит, дон Альфонсо?

— Ничего не беспокоит, — ответил тот. — Как мои анализы?

— Судя по результатам лабораторных исследований, вы в полном порядке. Вот только давление повышено. Для вас это опасно. Неужели вы мне не скажете, что с вами? Я ваш семейный врач. И хочу помочь.

— Вы ничем не можете помочь. У меня есть проблема. Но на свете нет ничего такого, с чем бы я не справился.

— Происходили ли в вашей жизни какие-нибудь серьезные изменения? Я имею в виду, за последнее время.

— Да нет. Хотя появился тут один…

— Новый человек? Он надежен?

— Не знаю. Проблема в другом.

— И это вас беспокоит?

— Пожалуй, да.

— Тогда, дорогой Альфонсо, убейте его и избавьтесь от головной боли.

— Вы думаете, так просто убить того, кто вам действует на нервы? — спросил Гусман.

— Я не сказал, что легко. Для меня не важно, легко это или тяжело. Как ваш врач я лишь советую вам избавиться от источника расстройства.

— Я думаю, что не моему доктору советовать мне, как избавляться от опасных людей. Это все равно что спрашивать у юриста, как мне подстричься.

— Не вижу связи, — заметил Мачадо-Ропас.

— Вы буквалист, доктор, — сказал Гусман. — Мне это нравится в вас. Для вас мое здоровье должно иметь первостепенное значение, а не быть условием чего-то другого. Простите, старина, если я вас обидел. А о том человечке я позабочусь, когда представится удобный случай.

— То же самое вы постоянно говорите о курении, — возразил врач, снисходительно улыбаясь.

Она знали друг друга с детства. Всех друзей и врагов мы приобретаем в детстве. Пациентов тоже. Альфонсо Гусман долго выбирал в коробке сигару «Монте-Кристо № 1». Затянувшись, он погрузился в размышления.

«Я выбирал то, к чему меня подталкивали обстоятельства. Мне нечего стыдиться. Мой разум протестует, я не верю самому себе. Я знаю, к чему это может привести. Я знаю, что мое сознание переполнено чувством вины. Это появляется в тот момент, когда боль уже невозможно терпеть. Но настоящий мужчина должен смотреть трудностям в лицо, преодолевать их и идти дальше. Так поступают мужчины. Заметь, так поступают настоящие мужчины. Я делал то, что должен был делать. Потом пришло время остановиться. И я мог, как говорится, спрятать пистолет в ящик письменного стола. Но ведь я ничего больше не умел делать. Прекрати я убивать своих врагов и признай то, что мы делали, ошибкой, все друзья отвернулись бы от меня. Тем более я не считаю это ошибкой. Не все так просто. Я не могу это объяснить. Ты рождаешься, и у тебя появляются друзья и враги. Так что ж, признать себя моральным трупом и сесть под домашний арест где-нибудь на Северном полюсе?»

Гусман объяснил Эмилио ситуацию.

— Хозяин, что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Эмилио. — Хотите, я найду этого Блэквелла и перекрою ему кислород?

— Не так быстро, — ответил Гусман. — Ты знаешь древнюю китайскую пословицу: «Ловец обезьян крадется тихо и мягко»?

Эмилио задумался.

— Вы хотите, чтобы я использовал глушитель? — неуверенно спросил он.

— Нет, — ответил Гусман.

— А при чем тут обезьяны? — полюбопытствовал Эмилио.

— Да забудь ты эту старую китайскую пословицу. Будем действовать по плану.

— Хозяин, но ведь этот парень, возможно, планирует ваше убийство! Я не понимаю, зачем вам-то рисковать.

— Я тебе объясню, — ответил Гусман. — Победа Мигелито, успех всего нашего дела и наши барыши от сделки с оружием — вот ради чего я рискую.

— Вы считаете, что он сдержит обещание?

— Конечно.

— Почему вы так думаете?

— Потому что это делает сам Фрамиджян. Фрамиджян всегда идет до конца.

— Может, они уже добрались и до Фрамиджяна.

— Это неважно. Меня это не волнует. Фрамиджяна поддерживает корпорация «Багамы». Их представитель, госпожа Бранниган, работает здесь. Корпорация гарантирует проведение этой операции. Я был бы дураком, если бы сейчас отступил только потому, что какой-то маньяк прислал мне письмо с угрозами. Люди скажут, что Гусман стал похож на старуху, что с ним лучше не иметь никаких дел. Нравится тебе это?

— Нет, — ответил Эмилио, подумав. — Но я не хочу, чтобы нас убили.

— Кто предупрежден — вооружен.

— Еще одна старая китайская поговорка, хозяин?

— Я просто хочу сказать тебе, Эмилио, что мы будем делать все, как запланировали. С небольшим дополнением. Перед тем как Блэквелл сделает свой ход — если, конечно, он его вообще сделает, — мы его придавим.

— А, — воскликнул Эмилио, — это я понимаю. Как в старые добрые времена.

Глаза Гусмана заблестели.

— Старые добрые времена в Центральной Америке! Когда меня называли Белым Кошмаром, а тебя — сержант Мучительная Смерть!

— Да, хозяин, были времена, — согласился Эмилио.

— Такое не повторяется, дружище. Но сегодня вечером у нас есть шанс поразвлечься.

Глава 41

Выйдя из федерального здания округа, Блэйк поспешил к ближайшей телефонной будке и позвонил Джонни Ромеро. Это был его агент, который работал под прикрытием в латиноамериканской общине Майами. Блэйк кратко описал внешность Блэквелла и приказал Ромеро немедленно выяснить его местонахождение. Он добавил, что ответ должен быть дан из телефонной будки, которая находится возле фирменного магазина «Рексал» на пересечении 8-й и 17-й улиц Юго-Запада.

Джонни Ромеро по «телеграфу» передал приказ в латиноамериканские кварталы, которые разбросаны по всему Большому Майами, как язвы по телу заболевшего «центральноамериканитом», болезнью, при которой креолы превращались в мулатов, коричневый кофе — в черный, картофель уступал место фасоли, а свинина заменяла говядину. Приказ был адресован жителям пестрых местечек и поселков болотистой Южной Флориды. Колумбийцы, завсегдатаи кофейни на 21-й улице Юго-Запада, узнав о приказе, передали его гватемальцам, которые под звуки гитары попивали пульке[86] в игорном клубе на пересечении проспекта Южный Дикси с Берд-авеню. Один из последних имел друга-никарагуанца из местечка Изабелла-ла-Вьеха по имени Данилио Томасильо, ночного сторожа в казино «Ипподром». Они, кстати, состояли в дальнем родстве по линии матери. Данилио, проведя свои поиски, зашел в подпольный притон, замаскированный под бакалейный магазинчик, и позвонил оттуда Джонни Ромеро. Ромеро связался с Блэйком и сообщил, что сейчас подъедет.

— Ты знаешь что-нибудь об этих Охотниках? — спросил Коэлли у Блэйка, когда тот вышел из телефонной будки.

Они стояли на углу 8-й улицы Юго-Запада и 17-й авеню перед «Рексалом», который демонстрировал латиноамериканскую душу, танцующую, гарцующую, жеманную, прихрамывающую в ритме зажигательных мелодий сальсы, усиленных динамиками в отделе радиоаппаратуры. Это напоминало кадры из фильма «Ошеломленный», в котором одна ирреальность отступает на задний план, давая дорогу другой, еще более запутанной ирреальности, а может, и реальности. Короче говоря, реальность 8-й улицы вплотную подобралась к той границе, за которой лежала самая настоящая ирреальность.

— Конечно, знаю, — ответил Блэйк. — Я ничего не сказал об этом Дикерсону, хотя в прошлом месяце был в Таллахассе на инструктаже, как раз перед твоим прибытием. — Он замолчал. — У тебя допуск к работе с секретной информацией с грифом АА?

Коэлли кивнул.

— Это положено знать только тем, у кого есть допуск ААА. Если тебе дадут такой допуск, то я смогу информировать тебя в большем объеме.

— Боже мой! — воскликнул Коэлли. — Я ведь твой партнер. Я должен владеть всей информацией, чтобы в случае чего заменить тебя.

— Хорошо, — согласился Блэйк. — Думаю, что мне действительно придется довериться тебе. Заметь, в этом деле не все так просто. «Охота» — это тебе не игрушки. Мы уверены, что будет еще очень много Охот — так они называют политические убийства.

…Коэлли доедал желто-зеленые хрустящие палочки, когда к нему подъехал Джонни Ромеро на желтом «Форде» с красной полосой по бокам.

— Ну, что?

— Вечеринка, — ответил Ромеро. — Сегодня на ней будет Блэквелл.

— Едем туда.

Глава 42

Блэквелл окинул взглядом незнакомую спальню. По полу была раскидана одежда. В основном женская. Он узнал и свою одежду. Выходило, что он лежит голый в чьей-то постели. По длинным теням от окон он понял, что уже часа три пополудни.

Из другой комнаты послышался голос Мерседес:

— О, ты уже проснулся? Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста, — ответил Блэквелл.

Мерседес принесла к кровати дымящуюся чашечку. На ней было вязаное трико зеленоватого цвета. Как будто она собралась провести пару недель где-нибудь в пустыне, или высоко в горах, или за штурвалом яхты в бушующем океане.

Пока Блэквелл одевался, Мерседес убирала на кухне. Этой ночью она тщательно обследовала одежду и тело Блэквелла. Яркий ярлык фирмы «Бамбергерз» из Ньюарка вообще-то подтвердил слова Блэквелла, что он из Нью-Джерси. При нем было очень хорошее оружие — пистолет в форме часов «Ролекс». Мерседес решила, что стоит попросить корпорацию «Багамы» снабдить ее таким же. Но на кого же работает этот парень?

Блэквелл посмотрел на часы.

— О, мне пора возвращаться в гостиницу. До вечеринки мне надо закончить кое-какие дела.

— У меня тоже полно дел. Увидимся вечером.

Он оказался гораздо интереснее, чем показался ей поначалу. От него исходили какие-то флюиды. Так называемые «невидимые признаки», про которые она читала в любовных романах, но с которыми никогда не сталкивалась в жизни. Даже не надеялась. Слава богу, что она не рассказала ему все про себя в те сладкие мгновения их любви, особенно после необычных манипуляций с осьминогом и с суши,[87] одно воспоминание о которых заставляло ее краснеть. Но она все еще не знала, на кого он работает. Ты же не можешь в моменты наивысшего наслаждения вдруг взять и спросить: «Дорогой, черт побери, кто ты на самом деле такой?»

Мерседес подождала, пока Блэквелл уедет, выпила еще кофе и позвонила Альваресу.

Глава 43

День близился к вечеру. Золотистые лучи пробивались в гостиную Фрамиджяна через неплотно закрытые жалюзи на окнах. Поляк переоделся в светлые брюки из тонкой ткани и гавайскую рубаху спортивного покроя. Костюм для подводного плавания он запихнул в большой пластиковый пакет. Скованные наручниками Фрамиджян и Розалия сидели на диване и молча наблюдали за действиями Поляка. Они понимали, что настал самый опасный момент. Что он сделает перед тем, как уйти?

— Наверно, вы думаете: а что он сделает перед тем, как уйти? — сказал Поляк.

— Ничего подобного, — с напускным равнодушием ответил Фрамиджян. — Мы же все время безропотно выполняли ваши приказы. И, как я уже пообещал, мы не предпримем никаких действий в течение двадцати четырех часов. Мы скованы одной парой наручников. Мы не можем двигаться и вообще ничего не можем. Значит, все в порядке, правда?

Поляк вытащил из сумки длинный кинжал с узким обоюдоострым лезвием.

— О нет! Пожалуйста, не надо! — воскликнула Розалия.

— Простите, мэм, но мне все же придется это сделать.

Поляк направился в другой конец комнаты и перерезал телефонный провод. Затем он задумчиво посмотрел на Фрамиджяна и Розалию.

— В чем дело? — спросил Фрамиджян.

— Я вот думаю, а нет ли тут у вас каких-нибудь припрятанных инструментов. Я уйду, а вы через пять минут освободитесь от наручников.

Фрамиджян искренне возмутился.

— Я же дал вам слово, что не сдвинусь с места в течение двадцати четырех часов!

— Конечно, — подтвердил Поляк, — что еще вы можете сделать при таких обстоятельствах? И все же мне придется прибегнуть к дополнительным мерам предосторожности. Так, на всякий случай.

Порывшись в сумке, Поляк вытащил небольшой пакет и извлек из него прямоугольный предмет размером с пачку сигарет. На сделанном из черного металла корпусе были два циферблата и два переключателя. Поляк щелкнул одним переключателем, установил стрелки на циферблатах в нужное положение, подошел к Фрамиджяну и Розалии, осторожно положил предмет на диванную подушку и щелкнул вторым переключателем.

Розалия тихонько заскулила, а Фрамиджян принялся ей подвывать.

— Не волнуйтесь, ничего плохого не произойдет, — сказал Поляк. — Это просто страховка. Все будет в порядке, если вы не будете двигаться.

— А что это такое? — спросил Фрамиджян.

— Небольшая бомба. Совсем не похожа на ту, что я использовал вчера. Тут начинка другая — «С-27». Она сама отключится через двадцать четыре часа — если, конечно, вы не активируете ее раньше.

— А что нам делать, чтобы не активировать ее? — спросил Фрамиджян.

— В бомбе установлен конус, в котором расположен сверхчувствительный маятник. Пока вы будете сидеть смирно, ничего с вами не произойдет. Но если вы начнете шевелиться, подушка двинется, и бомба взорвется. Эту штуку еще называют «неподвижница».

— Эй, минутку! — завопил Фрамиджян. — А если кто-нибудь из нас чихнет?

— Чихайте себе на здоровье, только не сильно. Надеюсь, что ничего не случится, — ответил Поляк.

— Вы не можете оставить нас здесь с этой бомбой! — прохрипел Фрамиджян.

— Это гораздо лучше, чем быть мертвым, — ответил Поляк. — А ты бы им давно уже стал, если бы я не придерживался этических принципов.

И он ушел, осторожно закрыв за собой дверь.

Глава 44

Дверной звонок снова заиграл. При нажатии кнопки он исполнял различные мелодии. Фрамиджян давно хотел его заменить, да все как-то руки не доходили. Он посмотрел на Розалию, причем постарался сделать это одними глазами, не поворачивая головы. Бомба по-прежнему лежала между ними на диванной подушке.

— Как ты думаешь, мы сумеем встать одновременно? — спросила Розалия.

— И думать забудь, — ответил Фрамиджян. Он откашлялся и закричал: — Помогите!

В дверь снова позвонили. На этот раз более настойчиво.

— Кто бы там ни был, спасите нас скорее! — завопила Розалия.

— Они нас не слышат, — сказал Фрамиджян, — так что можешь не стараться.

— Когда я кричу, мне становится легче, — ответила Розалия.

Они услышали за дверью какой-то шорох.

— Что это такое? — спросила Розалия.

— Они пытаются взломать замок. Но у них ничего не получится.

Через некоторое время они услышали глухие удары, как будто в дверь били чем-то тяжелым. Послышалось натужное завывание мотора. Фрамиджян и Розалия вжались в спинку дивана, причем сделали это с максимальной осторожностью. Внезапно дверь слетела с петель и упала на ковер в гостиной. На ее месте возник прямоугольник солнечного света, частично заполненный «Бьюиком» последней модели «Бушмастер» с погнутым бампером. Именно им и выбили дверь.

— Кажется, я сейчас потеряю сознание, — прошептала Розалия.

— Сейчас не время, — предупредил ее Фрамиджян. — Не забывай, что у нас тут бомба.

— Именно поэтому я его и потеряю!

— Постарайся хоть немного продержаться.

Машина отъехала назад. В комнату ворвались двое мужчин. На одном из них была белая рубаха гуайабера, а на другом — фиолетовая футболка с золотыми полосами. В руках они сжимали пистолеты.

— Стойте! — закричал Фрамиджян. — Тут бомба!

Оба мужчины вбежали с такой скоростью, что, казалось, вот-вот врежутся в диван. Но в последнее мгновение им все-таки удалось затормозить.

— Где бомба? — спросил Альварес.

— Здесь, на диване, — ответил Фрамиджян.

— И что мне надо с ней сделать?

— Ничего не делай! Пусть твой напарник придержит ее, чтобы не шевелилась, а ты поможешь мне и Розалии встать с дивана.

Пока Манитас держал бомбу, Альварес помог Фрамиджяну и Розалии подняться. Он вывел их из дому на безопасное расстояние, а потом позвал Гуччарди.

— Что мне делать с этой штукой? — раздался из дома голос Гуччарди.

— Просто положи ее на пол, dolce — понятно? — и поскорее выходи.

— Сейчас, босс. Эта штука совсем не похожа на бомбу. Я таких еще никогда не видел. Сейчас я положу ее на пол и… Ой!

От мощного взрыва обвалился фасад дома.

Несколько секунд все ошарашенно смотрели на дымящиеся обломки.

— Ну что ж, — наконец заговорил Фрамиджян. — Вот вам и ответ на вопрос — была ли это настоящая бомба. Пошли, Альварес, нам нельзя терять время.

Альварес все еще не мог прийти в себя после взрыва. Его очень огорчила смерть Гуччарди, из которого получился бы первоклассный преступник, если бы не его фатальная неуклюжесть.

— Сейчас я сниму с вас наручники, — сказал он Фрамиджяну.

— Этим можно заняться и попозже, — ответил тот. — У тебя есть машина? Тогда поехали.

— Куда?

— Я хочу разыскать этих ублюдков, — сказал Фрамиджян. — Они еще меня узнают с плохой стороны. Я их с землей сровняю!

— Ицхак! — воскликнула Розалия. — Если ты сейчас меня бросишь, между нами все кончено.

— Отвези нас в «Фонтенбло», — сказал Фрамиджян. — Надо же нам где-то жить, пока не отремонтируют дом.

Глава 45

Блэквелл встретился с Поляком в номере отеля «Немо». Поляк выглядел деловым и невозмутимым. Блэквелл же был на взводе и жутко нервничал.

— Так, «Ролекс» с тобой? Отлично. А зажигалка «Зиппо» со шрапнелью? Хорошо. Вот, возьми еще и это.

Он открыл изящный кейс из тонкой флорентийской кожи, который приготовили на тот случай, если Гусман заплатит остаток наличными. Поляк показал Блэквеллу потайную кнопку на ручке. Блэквелл нажал на нее, и верхняя часть кейса сдвинулась в сторону. Под ней в пластиковой форме лежал небольшой плоский автоматический пистолет «спектр SMG», со скорострельностью девятьсот выстрелов в минуту, только что с итальянской фабрики «Сайтс C.П.А.». В четырех обоймах вмещалось пятьдесят патронов.

— Точность стрельбы невелика, — заметил Поляк, — но в толпе эта штука просто незаменима. Ее нельзя обнаружить даже при помощи рентгеновских лучей. Кроме ствола, весь пистолет выполнен из пластмассы. Использует 9-миллиметровые патроны от «парабеллума». Синусоидальные нарезки предохраняют внутреннюю поверхность ствола от изнашивания. Впрочем, нам сейчас не об этом надо беспокоиться. Берешь его в руку вот так. Первый патрон уже в патроннике, боек взведен. Нажимаешь на эту защелку и можешь стрелять. Никакой перезарядки не требуется. Просто нажимаешь на спусковой крючок, вот и все. Эту штуку даже не надо смазывать. Все детали изготовлены из самосмазывающихся материалов.

Блэквелл взвесил пистолет в руке. Приятно держать такое совершенное оружие. Он положил пистолет обратно в футляр и задвинул верхнюю часть кейса.

— Ладно, — сказал он совершенно спокойным голосом.

Поляк удивился. Только что Блэквелл нервничал, а теперь казался совершенно апатичным.

— Что-нибудь не так? — спросил Поляк.

— Все нормально. Просто… Ну, довольно трудно выхватить пистолет и убить человека, даже если он этого заслуживает.

— Знаю, — ответил Поляк. — Так называемая ковбойская этика. Пусть у противника будет шанс. Пусть он первым выхватит оружие. А уж тогда можно его и убить. Все это чепуха. Забудь об этом как можно скорее.

— Постараюсь, — ответил Блэквелл.

— Вспомни, ты же готовился стать наемником. А наемники никому не дают шанса на победу. Наемник подписывает контракт, по которому обязуется убивать, и убивает людей без всяких сомнений. То же самое и в Охоте.

— Я не подведу, — пообещал Блэквелл. — Ты тоже там будешь?

— Я все время буду поблизости. Если у тебя начнутся неприятности, я тебя прикрою. Чуть что, и я уже рядом. Стоит тебе попасть в беду, и я тебя оттуда вытащу. Поэтому не беспокойся.

— Поляк, меня, кажется, сейчас стошнит.

— Тогда иди проблюйся, и все пройдет.

Блэквелл поспешил в ванную. Через несколько минут он вышел.

— Ну, как теперь себя чувствуешь? — спросил Поляк.

— Теперь все в порядке. Но мне кажется, что моя первая Охота окажется для меня и последней.

— Первая Охота всегда самая трудная, — сказал Поляк. — Время. Нам пора.

— Будь осторожен, — ни с того ни с сего сказал Блэквелл, вышел из гостиницы, сел в машину и уехал.

Поляк наблюдал за ним в окно. У классных Охотников всегда такой темперамент. Но актеры из них никудышные. Главное, чтобы Блэквелл выполнил свою работу. Тогда все пойдет как по маслу. Поляку нравился Блэквелл. Жаль только, что ему нельзя рассказать все. Эта Багамская корпорация затеяла чертовски хитроумную игру.

Глава 46

— Если этот педик еще раз ко мне прикоснется, — сказал Коэлли, — я ему рожу разобью.

— Он не педик, — сказал Блэйк. — Многие латины носят такие рубахи с кружевами.

— И за задницу щиплют?

— Он просто хотел, чтобы ты чувствовал себя как дома. Не бери в голову.

Блэйк и Коэлли прибыли на вечеринку на «Тойоте» модели прошлого года. Она казалась развалюхой рядом с «Мазератти» и «Феррари», не говоря уже о «Кадиллаках» и «Бьюиках». Двое парней в униформах занимались только тем, что парковали машины. Гости прибывали непрерывно. Многие мужчины были в кружевных рубашках, а женщины казались орхидеями на каблуках.

Тито проверял гостей по списку, когда увидел Блэйка.

— Ваших фамилий тут нет, но, думаю, против вашего присутствия никто возражать не станет.

— Пусть только попробуют, — сказал Коэлли, обращаясь к Тито.

Они посмотрели друг на друга тяжелым взглядом. Им обоим было важно сохранить репутацию крутых парней. Блэйк жестом отказался от услуг парковщика и сам поставил машину на стоянку.

— А у них здесь совсем неплохо, — заметил Коэлли.

Агенты вошли в комнату и принялись с интересом глазеть по сторонам. В дальнем конце зала играл бразильский ансамбль — гитара, саксофон и три вида барабанов разных размеров. Разряженные музыканты напоминали бабочек-махаонов в брачный период, а солистка — черноволосая красавица с умопомрачительными грудями — пела таким томным и хрипловатым голосом, что у Коэлли кое-что зашевелилось в штанах. Стиснув зубы, он отвернулся.

— Ага, — произнес Блэйк, — а вот и хозяин вечеринки.

Гусман приблизился к агентам и пожал им руки.

— Рад видеть вас у себя, мистер Блэйк.

— Мне здесь нравится, — сказал Блэйк. — Все нормально?

— О да. Разумеется. Вы тут всех знаете?

— Кто вон та смазливая дамочка в черном бархатном платье?

— Мерседес Бранниган. Она работает на Багамскую корпорацию.

— И сейчас тоже? — полюбопытствовал Блэйк.

— А тот ссутулившийся парень с озабоченным лицом, — продолжал Гусман, — это Блэквелл, партнер одного нашего общего знакомого, мистера Фрамиджяна.

Блэйк кивнул с глубокомысленным видом.

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине. Ты не против, Ал? — И, повернувшись к Коэлли, приказал: — Жди меня здесь.

Проводив глазами Блэйка и Гусмана, Коэлли взял у проходившего мимо официанта запотевший бокал с ромом. Через пару минут к нему подошел Хуанито.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

Коэлли кивнул в ответ.

— Кто тут Блэквелл? — спросил он.

— Вон тот тип у противоположной стены.

Коэлли окинул Блэквелла изучающим взглядом. Ничего особенного. Справиться с таким — раз плюнуть.

Блэквелл был вынужден признать, что вечеринка удалась на славу. Едва он переступил порог, как ему тут же сунули в руку две сигареты с марихуаной. Потом откуда ни возьмись перед ним появилась девушка. Симпатичная, улыбающаяся, с упругими грудями, которые едва не выскакивали из глубокого выреза красного бархатного платья.

— Ты как раз вовремя, — сообщила она.

— Вовремя для чего? — удивился Блэквелл.

— Для этого, — ответила она и сунула ему в рот оранжевую капсулу.

Блэквелл попытался вытащить ее из-за щеки пальцем, но капсула лопнула. Он почувствовал на языке горьковатый привкус.

— Что это такое? — спросил он, но девушка уже ушла запихивать капсулы в рот другим гостям.

Не один Коэлли оказался облапанным. Хотя Мерседес в дни своей юности не пропускала ни одной вечеринки, такого веселья она еще никогда не видела. Она переходила из комнаты в комнату, постоянно держа Блэквелла в поле зрения. Потные руки шарили по ее телу, когда она проходила мимо бесчисленных гостей. Мерседес чувствовала, как в ней постепенно закипает злость. В самом начале она приняла немного кокаина и не обращала на приставания никакого внимания, но потом действие наркотика прошло, что, разумеется, сказалось на ее настроении.

Пузатый мужчина с черными кучерявыми волосами крепко схватил ее за левую грудь и что-то пробормотал на каком-то непонятном языке, очевидно, гуарани, судя по фрикативному «т». Повернувшись к мужчине, Мерседес схватила его за яйца. Тот расплылся в улыбке, но, когда чувство боли все-таки пробилось в мозг, затуманенный дикой смесью кокаина, амфетаминов и ЛСД, у него закатились глаза, и он рухнул на пол.

Наркотиков на вечеринке было видимо-невидимо. Что за радость считаться богачом и преступником, если ты не можешь как следует угостить своих гостей отборными наркотиками? Взять, к примеру, марихуану. Каких сортов тут только не было, включая два вида «орегонских бутончиков», один из которых для пущего эффекта вдобавок пропитали химикатами. Вдоль стены стояли пластиковые мешки для мусора, доверху набитые самыми популярными сортами травки: красная панамская, золотая акапульская, зеленая мичоасканская, рыжая ньюджерсийская. ЛСД был представлен в двух видах — в порошке и разведенный в алкоголе. К некоторым вещам Гусман относился очень консервативно, даже с некоторой долей тоски по прошлому.

От капсулы, которую девушка в красном бархатном платье сунула Блэквеллу в рот, ему внезапно сделалось очень хорошо. Он вдруг поймал себя на том, что может одновременно следить за ходом доносящихся со всех сторон разговоров, которые показались ему преисполненными глубочайшего смысла.

— …Сказал Маноло, что бык зайдет слева, но нет, он даже слушать не стал. Смотри, говорит он, и все на Пласа Мехико повскакивали с мест, крича во всю глотку, и тут…

— …Разогнался до ста пяти миль в час, и катер просто заскользил над волнами, как летающая тарелка, а легавые на своих лодках остались далеко позади. У них-то скорость не больше сорока пяти миль, и я уже стал приближаться к Уотервею, когда вдруг вижу, что впереди они заблокировали путь бочками. Тогда я…

— …И тогда он мне говорит: «Что, крошка, попробуем сделать это по-кубински?» А я говорю: «Что значит по-кубински?» А он говорит: «Пойдем со мной, крошка» — и тащит меня в комнату, где стоит чан с бобами и один парень с мачете лущит стручки. Ты понимаешь, что мне вдруг все это разонравилось, но он…

— …Вылетает бык, этакая тонна мяса, копыта, как штамповочные машины, рога — как кинжалы, а Маноло лежит себе на спине и улыбается, а мулету держит пальцами ног, а толпа просто беснуется, потому что бык…

— …Резко бросаю катер в сторону, окатив их водой с ног до головы, лечу к мосту, а наперерез мне мчатся еще несколько полицейских. Мало того — они еще и с берега открыли стрельбу, а движок у меня уже раскалился докрасна…

— …Слава богу, бобы оказались едва теплыми, и он залез со мной в этот чан. Там бобов было ему по волосатую задницу, а дружки его стали растирать нас маслом. Я себе говорю, на что только не пойдешь ради пяти сотен…

— …Мчится, как локомотив по смазанным жиром рельсам, крик стоит, как в Судный день, люди падают от сердечных приступов, а Маноло стоит на голове, зажав мулету в зубах…

— …Ладно, говорю я себе, хотите по-плохому — будет вам по-плохому. И направил катер прямо на корабль береговой охраны, а сам прыгнул в воду. К счастью, на мне был противоперегрузочный летный костюм, потому что удар о воду на скорости больше ста миль в час — удовольствие не из приятных…

— …Тут одним махом он вскакивает, подпрыгивает в воздух, бык проносится под ним, и в этот момент Маноло, черт побери этого сукиного сына, вонзает быку шпагу прямо в то место на затылке размером с четвертак. Лезвие прошло, как раскаленный нож сквозь масло, на трибунах творится нечто невообразимое, и в этот самый момент генерал Обрегон решил начать революцию…

— …Приходи еще, говорит он и засовывает в вырез блузки еще пару сотен, мы попробуем это по-монгольски в котле с горячей водой…

— Ну как, мистер Блэквелл, вам нравится здесь?

— Все отлично, — ответил Блэквелл, пытаясь перекричать пуэрто-риканский оркестр, который сменил бразильцев.

— Развлекайтесь, — сказал Гусман, похлопал Блэквелла по плечу и скрылся в толпе.

Тут Блэквелл внезапно осознал, что вряд ли ему представится лучший случай прикончить свою Жертву. Он пошел за Гусманом через кухню, где суетились слуги, разнося подносы с жареной на вертеле свининой, дымящейся юккой, выставляя бутылки с качосой, которую доставил Гусману его собственный бутлегер из Баии, размешивая в здоровенных котлах рис и фасоль, поджаривая маис, одним словом, делая все то, что положено делать слугам.

Блэквелл чувствовал себя не очень уверенно. Он никак не мог сообразить, зачем ему понадобилось принимать столько наркотиков. Во время тренировок в лагере «Охоты» ему постоянно вдалбливали, что в ответственный момент он должен полностью контролировать свои чувства. Но человеческим существам всегда хочется чего-то большего, хочется ощутить себя этакими полубогами — а что лучше вселяющего уверенность кокаина, расширяющего границы сознания ЛСД и умиротворяющего эффекта марихуаны?

Но Блэквелл должен был отказаться от всего этого. По крайней мере сделать такую попытку. Насколько Блэквелл сейчас мог припомнить, он нюхал кокаин всего лишь раза три-четыре, чтобы не выглядеть белой вороной. Так, еще капсула, а потом он выкурил косячок марихуаны размером с сигару «Монте-Кристо Император», затем проглотил пригоршню амфетаминов. Ага, еще он пробовал гашиш, черный из Афганистана и золотистый из Кашмира. Порядочно загрузился, но ничего страшного. Все будет в порядке.

Блэквелл шел по залу, вернее, летел, потому что у него появилось ощущение, что он парит над толпой, двигаясь лишь усилием мысли. В голове у него звучали два разных оркестра — тот, который играл на сцене, и тот, что орал из стереосистемы.

Лучше места для убийства и не придумаешь. Большая толпа, телохранители не успевают за всем углядеть, все либо пьяные, либо накурившиеся, грохочущая музыка заглушит выстрелы из его двухзарядного «Ролекса», который был не только смертельным оружием, но мог еще показывать время даже под водой на глубине в двести футов.

Итак, Блэквелл передвигался из комнаты в комнату, а вернее, плыл по воздуху за Гусманом. Внезапно он почувствовал, что у него удлиняется шея и он стал видеть далеко вперед. Затем шея снова приняла нормальный размер, и тут Блэквелл обнаружил, что потерял Гусмана из виду. Наверное, тот ушел вперед. Перед Блэквеллом тянулась нескончаемая анфилада комнат, как в книге «Последний год в Мариенбаде». Он прошел мимо расположенного прямо в доме плавательного бассейна и оказался перед двойной дверью, из-за которой доносился мужской голос. Блэквелл снял «Ролекс» с предохранителя и вошел в комнату.

Глава 47

— Мистер Блэквелл, что вы здесь делаете? — спросила сеньора Гусман.

Застигнутый врасплох Блэквелл с удивлением услышал свой голос:

— Я пришел, чтобы еще раз взглянуть на вас.

Сначала сеньора Гусман уставилась на него, а потом рассмеялась.

— Вам следовало бы родиться латиноамериканцем. Вы прекрасно выходите из трудных ситуаций: допустив оплошность, тут же придумываете романтическое оправдание. Познакомьтесь, это отец Филус. Он как раз читал мне вслух отрывки из книги «Души и цветы» о жизни отца Педро Мурьеты Чихуахуа. Прошу прощения, отец. Я хотела бы немного поговорить с моим гостем.

Отец Филус, высокий бородатый мужчина, неодобрительно нахмурился.

— Но мы ведь как раз дошли до места, где отец Мурьета, дабы спасти жизни двадцати пяти монашек, вызывает на поединок Вахуа, вождя племени апачей, известного под именем Не-Моргун.

— Я знаю, но мы можем почитать об этом позже.

Отец Филус ушел, что-то бормоча себе под нос.

— Расскажите, что вы собираетесь сделать с Альфонсо, — попросила Катерина.

По выражению ее лица Блэквелл понял, что эта женщина прекрасно осведомлена о его планах убить Гусмана. В голове у него роилось много вариантов ответов, но Блэквелл понимал, что никакая ложь ему не поможет. Обмануть эту женщину с ястребиным взглядом просто невозможно.

Блэквелл медлил с ответом, пытаясь выиграть время, а потом вдруг брякнул:

— По правде говоря, мэм, я собираюсь прикончить его сегодня вечером.

— О, как прекрасно! — воскликнула донья Катерина.

— Простите?

— По закону я не могу с ним развестись, а убийство поможет мне решить эту проблему. К тому же я все равно никак не могу вам помешать. Вы приняли решение, и, если я стану на вашем пути, вам придется убить меня, чтобы реализовать свои планы. Ведь так действуют все наемные убийцы?

— Вообще-то я пошутил, — сказал Блэквелл.

— Мне известно о вас абсолютно все, — заявила Катерина.

— Ну и как же вы собираетесь поступить в этой ситуации, сеньора Гусман?

— Как я собираюсь поступить? Я просто ничего не стану делать. Я вне себя от радости. Дело в том, что вышла я замуж за Гусмана только из-за Гектора.

— Гектора?

— Гектор — это сын моего отца от первого брака с небезызвестной Имельдой. Мы с Гектором выросли вместе. Он всегда был немного чокнутым. Интеллектуал, одним словом, но все мы его очень любили. А потом отец послал его в Парижский университет.

— Прямо в Париж?

— Да, и Гектор вернулся оттуда с полной головой всяких бредовых идей о том, что все люди равны, даже индейцы-мискито. Отец устроил его инспектором грузов в порт Ла-Уньон, но Гектор бросил эту работу и отправился в Васпам, жуткую дыру на Рио-Коко, где стал активистом МИСУРАСА.

— Активистом чего? — переспросил Блэквелл.

Он вдруг почувствовал себя неважно. Блэквелл знал, как убить Гусмана, но не знал, как избавиться от сеньоры Катерины, не убивая ее и не оскорбляя ее чувств.

— Это начальные буквы от мискитос, сумус, рамас[88] и сандинистас. В то время левацкая организация, хотя потом ее возглавили контрас. Как бы то ни было, Гектор пару раз выступил с речами в их пользу, за что был арестован Национальной гвардией и посажен в образцовую тюрьму в Манагуа. А это, мистер Блэквелл, совсем неподходящее место для утонченных интеллектуалов. Даже привыкшие к тяжелым условиям крестьяне редко протягивали до шести месяцев.

Мой отец знал, что начальник тюрьмы — полковник Гусман, а уж про страсть Альфонсо ко мне было известно всем. Он влюбился в меня, еще когда мы вместе ходили в школу Святых мучеников на 42-й улице в предместье Сантьяго-де-Очоабамба. Я вообще не обращала на него никакого внимания, потому что происходила из знатной семьи, а он был всего лишь сыном армянского торговца. Но ради Гектора мне пришлось выйти замуж за Альфонсо.

— Видите ли, — сказал Блэквелл, — все это, конечно, очень интересно, но мне нужно…

— Сначала все складывалось довольно неплохо, — продолжала донья Катерина. — При помощи одного из своих дружков из ЦРУ Альфонсо отправил Гектора в Майами и купил для него небольшой домик, с одной стороны которого находилось поле для гольфа, а с другой — тренировочный лагерь контрас. Но Гектор сбежал оттуда, и через шесть месяцев мы получили известие, что его арестовали при попытке ограбить банк в Ки-Ларго и внести украденные деньги в фонд «Гринписа». Сейчас его держат в тюрьме Тальяхассе, и во всем этом виноват Альфонсо. Ведь это он отправил Гектора во Флориду. Так что, если вы действительно собираетесь убить его — я имею в виду Альфонсо, — я вам мешать не собираюсь. Если вы это сможете сделать.

— Что значит, если смогу?

— Убить Гусмана не так уж и легко. В отличие от вас, мистер Блэквелл, ему ничего не стоит убить человека. Вы полагаете, что охотитесь на него, но не питайте на сей счет излишних иллюзий. Альфонсо играет в эту игру уже давно.

Блэквелл вышел из комнаты сеньоры Катерины и отправился на поиски Гусмана. Лица людей плясали перед ним, как в калейдоскопе. Уже третий оркестр, на этот раз с Гаити — сплошные барабаны, флейты и черные мускулистые тела в шелковых рубашках, — наполнял дом бешеными ритмами. Эта музыка родилась еще тогда, когда Панамский канал был всего лишь болотом, Суэцкий — существовал только в проектах, а миллионы бородатых заключенных еще не начали рыть Волго-Донской.

Внезапно Блэквелл обнаружил, что находится в спальне. В голове у него все еще шумело. На застеленных медвежьими шкурами постелях несколько гостей, весело смеясь, пытались раздеть друг друга. Перед глазами Блэквелла мелькали ноги в шелковых чулках и обнаженные груди. Блэквелл проплыл мимо них, движимый лишь силой мысли.

Паря в коридоре, Блэквелл вдруг заметил приоткрытую дверь, а за ней — лежащего на кровати Гусмана.

Мерседес никак не могла найти Блэквелла. Казалось, он просто испарился. Она прикинула, куда он мог пойти, и решительно отправилась на поиски. Она шла по коридору, из стен которого торчали руки с факелами. У декоратора этого дома был своеобразный вкус.

Наконец она увидела Блэквелла. Он стоял, нагнувшись над кроватью, и разглядывал что-то лежавшее на медвежьей шкуре. Мерседес вытащила из сумочки миниатюрное духовое ружье. Оно выглядело точь-в-точь как серебряный мундштук, только находящаяся в нем сигарета предназначалась отнюдь не для курения. Тонкий слой табака скрывал от постороннего взгляда металлическую стрелу. Стоило лишь взять мундштук в рот, направить сигарету в сторону противника, пользуясь носом, как прицелом, резко дунуть — и смертоносная стрела летела в цель. Это было оружие ближнего действия, как раз для вечеринок. Затылок Блэквелла, поросший черным пухом, представлял собою идеальную мишень. Мерседес глубоко вздохнула и сунула мундштук в рот.

Лежащий ничком на постели человек не шевелился. Его ноги в лакированных штиблетах свисали с кровати. Без всякого сомнения, это был Гусман, но Блэквелл хотел убедиться наверняка. Ему ужасно не хотелось убить по ошибке кого-либо другого. Ведь он прекрасно знал, что в пылу охотничьей страсти любой затылок кажется затылком Жертвы. Тем не менее он приготовил оружие. Не «Ролекс», а двухзарядный «смит-энд-вессон», спрятанный в пряжке ремня. Один заряд представлял собой капсулу с нервно-паралитическим газом, а второй — патрон 22-го калибра с пулей из мягкого свинца, которая при попадании производила такой же эффект, как и пуля 45-го калибра, выпущенная с расстояния двадцати футов. Блэквелл переключил пистолет на газ — лучше не оставлять никаких следов.

Но прежде всего он решил перевернуть человека, чтобы убедиться в том, что перед ним именно Жертва, а не кто-нибудь другой.

— Простите, мистер Гусман, я хотел у вас спросить…

Он перевернул лежащего на кровати человека. Только это оказался не человек, а искусно выполненный манекен, как две капли воды похожий на Гусмана.

Блэквелл ошарашенно попятился и вдруг увидел Мерседес, стоящую в дверях с каким-то идиотским мундштуком во рту.

— Я только хотел поблагодарить хозяина за чудесную вечеринку, — пробормотал Блэквелл и почувствовал, как у него подгибаются колени.

В глазах у него потемнело, и он полетел в зияющую пасть водоворота. Обычный эффект от ЛСД, особенно в сочетании с другими наркотиками.

Глава 48

— Пошли отсюда, — сказал Блэйк. — Нам надо торопиться.

— К чему такая спешка? — спросил Коэлли с набитым ртом. — Эта кубинская — или какая там? — еда довольно вкусная.

— Заверни с собой в салфетку.

Они вышли из дома Гусмана и сели в машину. Устроившись на заднем сиденье, Коэлли закурил сигарету.

— Я думал, что мы должны были заниматься этим типом — Блэквеллом.

— Мы им и занимаемся, — ответил Блэйк.

— Тогда какого же черта мы тут сидим?

— Главное правило нашего агентства — смыться, как только начинается какая-нибудь заваруха.

— Тогда почему же мы никуда не уезжаем?

— Мне хочется посмотреть, чем это закончится.

Глава 49

Блэквеллу снился прекрасный сон. В голубоватой дымке маячила какая-то собака, а потом появилась девушка. Очень похожая на Мерседес, но не Мерседес. Сон был очень приятным, и Блэквеллу хотелось, чтобы он никогда не кончался. Бывают такие прекрасные сны, когда не хочется просыпаться и возвращаться к реальной жизни. Сны, которые заставляют сомневаться в реальности так называемой настоящей жизни. Помните, как Чунг-Цзе приснилось, будто он превратился в мотылька, и когда проснулся, то долго не мог понять, кто он на самом деле — Чунг-Цзе или мотылек. Вот и Блэквелл, проснувшись, некоторое время лежал с закрытыми глазами, раздумывая, а стоит ли их вообще открывать. Потому что у него возникло ощущение или предчувствие, что едва он их откроет, как начнутся страшные неприятности.

Блэквелл сел и обнаружил, что укрыт пестрым мексиканским одеялом. Он находился в небольшой комнатке, которую видел впервые в жизни. На стене висел календарь двухгодичной давности, который раньше, наверное, украшал какую-нибудь мясную лавку. Верхняя часть календаря изображала панораму Пласа Майор в Мадриде. Единственное окошко в комнате было наглухо закрыто ставнями, запертыми на огромный висячий замок. Возле стены стоял туалетный столик, на котором валялся иллюстрированный журнал на испанском языке. «Новедадес». Блэквелл встал, подошел к двери и подергал на ручку. Закрыто. Он огляделся по сторонам и заметил стенной шкаф. Блэквелл открыл его и обнаружил ворох женского барахла.

Он уселся за туалетный столик и посмотрел на себя в зеркало. Лицо выглядело довольно помятым. Болела правая коленка. Очевидно, он ударился, когда потерял сознание.

Следующий вопрос: где он находится? Ответ знал кто-то другой, так как Блэквелл на этот счет не имел никаких соображений. Правда, судя по тому, что он обнаружил в комнате, напрашивался вывод, что он пленник молодой девушки, любительницы хлопчатобумажных блузок. Других ключей к разгадке у него не имелось.

Походив некоторое время по комнате, Блэквелл уселся на кровать. Следующий ход должен сделать кто-то другой.

Глава 50

Гусман, сидя за столом, наблюдал за действиями Блэквелла по небольшому монитору. Он установил потайную телекамеру, когда в этой комнате жила Кончита, самая красивая из всех служанок, которые когда-либо на него работали. Гусман установил камеру под тем предлогом, что Кончита якобы ворует столовое серебро. Но все прекрасно знали, что Гусману просто нравилось наблюдать, как она раздевается. Теперь, когда Кончита уволилась, а Франческа — новая служанка — поселилась в спальне возле гаража, комната оказалась как нельзя кстати, чтобы держать там пленников. Гусман был доволен, что может использовать ее не только для того, чтобы рассматривать упругие груди Кончиты с большими коричневыми сосками. Теперь он мог следить за Блэквеллом.

Гусман свернул огромную самокрутку, набил ее марихуаной, посыпал сверху кокаином и скрепил листки папиросной бумаги гашишным маслом. Гусман не увлекался наркотиками, но уж если хотел побалдеть, то любил делать это по высшему классу.

— Он уже проснулся?

Тито отвернулся от телевизора.

— Шляется по комнате.

— Так, слушай внимательно. Ни слова про Охотников. Ясное дело, Блэквеллу и в голову прийти не может, что я знаю о его связи с ними. Будем вести себя так, будто думаем, что он просто торговец оружием. Вроде мы полагаем, что Фрамиджян хотел нас нагреть. Кстати, возможно, так оно и есть на самом деле. Мы проверили наши источники. Часть оружия отгрузили с правительственных складов в Опа-Лака. Возникает вопрос: где оно теперь? Второй вопрос: где мои девять миллионов аванса? Одним словом, пусть Блэквелл думает, что все о'кей. Пусть надеется, что сможет уйти отсюда живым. Мы не выпустим его из поля зрения до тех пор, пока не получим обратно деньги или оружие. Лучше и то, и другое. Потом пустим его в расход.

— А если он не расколется?

— Думаю, мы заставим его говорить. Мерседес, что ты об этом думаешь?

Мерседес, сидевшая возле противоположной стены с бокалом содовой в руке, нахмурила брови.

— С точки зрения Багамской корпорации, — сказала она, — самое главное — узнать, кто его хозяин и кто все это задумал. Также необходимо узнать, против кого направлена эта операция — против тебя или против нас.

— Какие тут могут быть сомнения? — воскликнул Гусман. — Это же очевидно. Блэквелл охотится на меня.

— Ничего очевидного тут нет, — заметила Мерседес. — У него не раз появлялась возможность убить тебя. Если бы он охотился только на тебя — зачем ему было подвергать себя ненужной опасности?

— Так кто же тогда Охотник? — удивился Гусман.

— А с чего ты взял, что должен появиться какой-то Охотник? Получил письмо от какого-то психа, а ведешь себя так, будто к тебе в дверь ломятся казаки.

— Казаки? Какие казаки? — всполошилась донья Катерина.

— Пожалуйста, не надо использовать сравнения в присутствии моей жены, — попросил Гусман. — Она их не понимает. Послушай, мне совсем не хочется, чтобы Багамская корпорация подумала, будто я отказываюсь от сотрудничества. Вот что мы сделаем — мы пригласим мистера на дружеский ужин и по-хорошему зададим ему пару вопросов.

— А если он на них не пожелает отвечать?

— Тогда мы зададим их по-плохому.

Глава 51

Итак, все семейство собралось поужинать. Даже не поужинать, а так, просто перекусить. Собрались на кухне, потому что дворецкий и его дети отправились на пару дней в Диснейленд. Только свои люди: Альфонсо, Катерина, Хуанито, Тито, Эмилио, Чако и, конечно же, уважаемые гости — Мерседес и Фрэнк.

Прислуживал за столом Хуанито. Он принес оставшиеся от обеда китайские блюда, предварительно разогрев их в микроволновой печи. «Жратвы у нас хоть завались», — сообщил он. Поджаренные ребрышки по-китайски с какой-то подливкой, похожей на смесь мармелада с соевым соусом. Картонные коробочки с нарезанным по диагонали сельдереем в собственном соку. И на десерт — лимонное печенье.

Кухня была суперсовременной — датская фарфоровая духовка, микроволновая печь, комбайн, посудомоечная машина, всякие электрические приспособления и кафельный пол.

Мерседес задумчиво жевала с непроницаемым лицом.

Блэквелл почти ничего не ел, так как у него возникло предчувствие, что собравшиеся здесь люди скоро начнут плясать у него на животе. Такая перспектива показалась ему не очень привлекательной.

— Нам не нужны никакие сложности, — сказал Гусман, всем своим видом показывая, что обеспокоен судьбой Блэквелла и по-дружески хочет ему помочь. — Не знаю, что ты там обо мне слышал, но все это гнусная ложь. Я делал только то, что был вынужден делать. Ни больше ни меньше. А теперь я бы хотел поговорить с тобой честно и откровенно. Зачем нам становиться врагами? Тебе лишь надо сказать, где находится оружие. И у кого теперь мой чек на девять миллионов долларов. А все остальное мы уладим сами. Мы же с тобой можем делать бизнес вместе. Я с удовольствием возьму такого ловкого парня, как ты, в свою организацию. Деньги будешь грести лопатой. Что скажешь, Фрэнк?

Это был приятный момент. Как будто Блэквелл действительно сидел на семейном ужине с Гусманом и Катериной. И с Мерседес напротив. Блэквелл подумал, что он действительно может работать в организации Гусмана. Он может забыть Клэр, забыть Охотников, забыть Поляка. Он сможет спасти свою жизнь и заниматься тем, что уготовит ему судьба. Трудно избавиться от подобного соблазна. К тому же Блэквелл знал, что последует за его нежеланием отвечать. Сначала ему сделают очень больно. А потом убьют.

Все ждали его ответа. Он посмотрел на лица присутствующих. Такие милые люди. Это тот самый охотничий кризис, о котором предупреждал его Симмонс. Настает время, когда после долгого общения с Жертвой начинаешь смотреть на мир ее глазами. Отождествлять себя с ней. Сочувствовать ей.

Ведь Гусман дело говорит. Что плохого в его предложении?

Охваченный подобными чувствами, Блэквелл удивился, услышав свой голос:

— Чтоб ты подавился собственным дерьмом, Гусман!

Тито саданул его по затылку рукояткой автоматического пистолета, и Блэквелл снова провалился в темноту.

Глава 52

Мужчины понесли бесчувственное тело Блэквелла в подвальную комнату. Сидевшие напротив Мерседес и Катерина взглянули друг другу в глаза.

— И что ты собираешься делать? — спросила донья Катерина. — Что тебя связывает с этим человеком?

Иногда, поздно вечером, в моменты стресса, находясь далеко от дома, две женщины могут говорить с такой откровенностью, какая при других обстоятельствах казалась бы просто немыслимой.

— Мне надо узнать, на кого он работает.

— А потом?

Мерседес вздохнула и пожала плечами.

— Finita.

— Я так и думала.

— Проблема в том, что этот парень мне немного нравится.

— В таком случае, как же ты сможешь его убить?

— Ну, такая уж у меня работа. Я хочу сказать, в этом нет ничего личного.

— А любовь?

— Что любовь?

— Разве любовь для тебя ничего не значит?

— О чем ты?

— О том чувстве, которое ты испытываешь к этому человеку. Оно называется любовью, дитя мое.

— Это же просто смешно, — ответила Мерседес. — Подумаешь, провели с ним одну ночь, вот и все.

— Когда Тито свалил Блэквелла на пол, в твоих глазах было больше эмоций, чем ты хочешь признать.

Мерседес поджала губы.

— Он действительно привлекательный парень. Будь моя воля, я бы оставила его в живых. Но тогда мне самой несдобровать. Я не могу рисковать своим будущим. И настоящим. Если ты когда-нибудь слышала про Багамскую корпорацию, ты меня поймешь.

Катерина пожала плечами. Затем встала и направилась к двери, но на полпути остановилась.

— Знаешь, а ведь он любит тебя.

— Откуда ты знаешь?

— В бреду он постоянно твердил твое имя.

— Да? Правда?

— Да. Все время.

— И что же он говорил?

— Он говорил: «Клэр, Клэр…»

— О, господи, — пробормотала Мерседес.

— А может: «Эклер, эклер». Иногда я совсем не понимаю ваш английский язык.

— Какая в принципе разница, — сказала Мерседес, надеясь, что верит этому сама.

Глава 53

В штаб-квартире «Охоты», находящейся в северной части Нью-Джерси, раздался телефонный звонок. Дежурный поднял трубку. Узнав имя звонившего, он поджал губы и тут же переключил линию на личные апартаменты Мастера Охоты.

Через несколько минут в роскошно обставленной спальне Симмонса зазвонил телефон.

— Да, Мастер… Да, я понимаю…

Дисциплинированный Симмонс не стал задавать никаких вопросов. Он спрыгнул с постели и быстро оделся. Затем позвонил на аэродром «Охоты».

— Григорий? Готовь самолет. Мы с Мастером Охоты вылетаем через полчаса.

Затем он набрал еще один номер и связался с секретной европейской штаб-квартирой, расположенной в старом складском помещении в швейцарском городе Базель. Он назвал себя и произнес судьбоносную фразу:

— В семь ноль-ноль утра по вашему времени начинайте план «Диоскуры».

Он подождал, пока дежурный на другом конце провода повторит инструкции, и лишь после этого повесил трубку.

На его лице не отражалось никаких эмоций, но Симмонс чувствовал, как неистово бьется в груди сердце. Пробил час. Сам Мастер Охоты выходит на тропу войны.

Глава 54

— Ты знаешь, что уже четыре утра? — спросил Коэлли.

Блэйк зажег очередную тонкую сигару.

— И что из этого?

— А то, что мы сидим возле дома Гусмана вот уже три часа.

— Ну и что?

— А то, что мне надо отлить.

— Иди и сделай свои дела за машиной.

— Меня могут засечь, когда я буду выходить.

Блэйк покачал головой:

— Не бойся. Я разбил лампу уличного фонаря. Просто не поднимай голову, вот и все.

— Не знаю, какого черта мы тут сидим, — сказал Коэлли. — Мне показалось, ты сказал, что Гусман сам справится со своей проблемой.

— А может, Гусман не знает, в чем заключается эта проблема, — ответил Блэйк.

Коэлли такая мысль показалась интересной, но Блэйк не стал развивать ее дальше.

Стоя с расстегнутой ширинкой возле бампера «Тойоты», Коэлли увидел падающую звезду и загадал желание — чтобы все стало как прежде и он поехал в Балтимор играть в высшей бейсбольной лиге, отказавшись от предложения ЦРУ. Но теперь было уже слишком поздно.

Глава 55

— Эй, босс! Взгляни-ка вот на это, — воскликнул Тито, протягивая Гусману красочный журнал комиксов.

Тито с Гусманом сидели в гостиной и обсуждали варианты пыток. Пытки — мужская работа, поэтому женщины остались в кухне поболтать о том, о чем всегда болтают женщины, когда их мужчины придумывают различные пытки.

Даже Хуанито отправили прогуляться. Он был еще слишком молод.

— Что там? — спросил Гусман.

— Классная пытка в этом номере «Пытки в комиксах». Правда, требуется специальное оборудование. Яма. Маятник.

— Забудь об этом. У нас нет времени для таких сложных постановок.

— Может, тогда попробуем «Железную гусеницу на зеленом листе», как мы это делали в Манагуа?

Гусман отрицательно покачал головой:

— Пытка чудесная, но для нее нужны длинные бамбуковые щепки. Где нам их взять сейчас?

— А как насчет «Крысы с тонущего корабля»?

— То же самое. Нужны специальные приспособления. Где мы найдем герметичный резервуар?

Тито нахмурил лоб и погрузился в глубокие раздумья. Внезапно его лицо просветлело.

— Знаю! Сейчас я принесу свою дрель, и мы поиграем в «Вырви зуб через нос»!

— Я не переношу звука, когда сверло проходит через перегородку носа, — поморщился Гусман. — Нет, я никогда не забуду слова того старого мафиози. Он сказал, что паяльная лампа и пара плоскогубцев развяжут язык кому угодно.

— Это все есть у нас в мастерской! — воскликнул Тито. — Сейчас принесу!

Гусман выпустил к потолку облачко дыма. Он только что закурил сигару и теперь наслаждался ее ароматом.

— Дадим ему еще пару минут, — сказал он. — Заодно проверим на деле новую систему психологической пытки, которую разработал доктор Мачадо-Ропас.

Развернувшись в кресле, Гусман взял с полки кассету с надписью «Спецэффекты», вставил ее в высококачественный стереомагнитофон и нажал кнопку «Воспроизведение».

Блэквелл пришел в сознание и обнаружил, что находится в комнате размером десять на пятнадцать футов. Стены и потолок покрывали металлические листы. Цементный пол шел под уклоном к центру, где зияло сточное отверстие. Металлические шкафчики, болтами прикрученные к стенам. Единственная лампочка, закрытая плексигласовым плафоном, ярко освещала помещение. Аккуратно свернутый красный пластиковый шланг, одним концом надетый на водопроводный кран.

На одной из стен висел динамик, а под ним — красная кнопка. Из динамика раздался голос с едва уловимым испанским акцентом.

— Внимание, вы находитесь в камере пыток. Здесь вам предстоит вынести немыслимые страдания и жуткую боль. Министерство здравоохранения предупреждает, что пытки отрицательно сказываются на вашем здоровье и могут повлечь за собой хронические заболевания и даже смерть. Вы вели себя довольно глупо, раз попали в такое положение. Почему бы вам не прислушаться к голосу разума и не облегчить свою участь? Людям, которые заперли вас в этой комнате, необходима кое-какая информация. Поэтому не обрекайте себя на ужасные страдания и правдиво ответьте на все заданные вам вопросы. Если вы согласны, нажмите на кнопку под динамиком, и к вам придут, чтобы записать показания. Если вы не нажмете кнопку, то примерно через пятнадцать минут начнется первая пытка.

Блэквелл огляделся по сторонам. Ничего такого, что можно использовать в качестве оружия. Кроме, конечно, красного шланга. Но его не обучали, как превратить пластиковый шланг в смертельное оружие, если такое вообще возможно. Негде даже спрятаться, чтобы внезапно накинуться на того, кто зайдет в камеру. Оставалось только одно — когда дверь откроется, броситься к ней изо всех сил в надежде, что тебя тут же пристрелят. Не особенно приятная мысль, но, по крайней мере, так можно избавить себя от пыток. Может, позже в голову ему придет мысль получше.

Гусман в последний раз с наслаждением затянулся, погасил сигару в пепельнице и поднялся с кресла.

— Пора приниматься за дело, — сказал он Тито.

— Я готов, босс. — Тито вскочил, и его лицо расплылось в улыбке. — Не беспокойся, я такое ему устрою!

— Не сомневаюсь. Только без крови.

— Как же без этого? — изумился Тито.

— Постарайся работать почище. Иначе служанки отказываются убирать камеру. Так что пускай кровь только в том случае, когда по-другому получить информацию не удастся.

Пытки без крови. Эта мысль показалась Тито довольно интересной. Настоящий вызов. Что ж, он принимает его. И Тито зашагал к выходу.

Внезапно Блэквелл услышал скрежет ключа, поворачивающегося в замочной скважине. Он вжался в стену, готовый к броску. Дверь открылась. Зажмурив глаза, Блэквелл ринулся вперед и налетел… на сеньору Гусман.

Даже лежа на спине с задранными юбками, из-под которых виднелись бледные ноги и черное белье в белых крестиках, донья Катерина не потеряла присущего ей самообладания. Она с достоинством поднялась с пола и привела одежду в порядок.

— Что вы здесь делаете? — спросил ее Блэквелл.

— Я пришла спасти вас.

— Спасти меня? Почему?

— Так мне велел Господь.

— А, тогда понятно. А что мне делать дальше?

— Идите за мной и старайтесь не шуметь.

Блэквелл последовал за ней по длинному коридору.

Они шли на цыпочках по истертому линолеуму под ярким светом ламп. Хуанито ждал их возле двери черного хода. Он был в свитере из белой ангоры. Закатанные рукава обнажали мускулистые, гладкие, без единого волоска руки.

Внезапно на лестнице, ведущей в камеру пыток, послышались чьи-то тяжелые шаги. А потом яростный крик. И недовольные возгласы.

— Вперед, — сказал Хуанито и побежал к машине.

Блэквелл ринулся за ним. Задняя дверца открылась, и Блэквелл нырнул на сиденье автомобиля, придавив сидевшего там человека. Хуанито захлопнул дверцу и побежал обратно к дому. Водитель вдавил педаль газа, и машина рванула вперед к воротам. Откуда ни возьмись появились двое охранников с автоматами. Но водитель и не думал останавливаться. Автомобиль зацепил крылом одного из автоматчиков, и Блэквелл услышал истошный вопль.

Затем они свернули на темную дорогу, идущую вдоль канала.

— Парни, вы вовремя появились, — сказал Блэквелл. — Поляк, это ты за рулем?

Водитель обернулся с кривой ухмылкой. Панама, небрежно сдвинутая на затылок, придавала его лицу зловещее выражение.

— Нет, — ответил Альварес, — это я и еще один твой приятель.

Машина как раз проезжала мимо уличного фонаря, и Блэквелл успел разглядеть сидящего рядом с ним человека. Фрамиджян. Тот ткнул Блэквелла в ребра чем-то тупым и металлическим, очевидно дулом дробовика.

Глава 56

Занималась заря, и ее кровавые пальцы заалели над горизонтом. Альварес вел машину по пустынному шоссе на огромной скорости, направляясь на юг. Фрамиджян напевал себе под нос мелодию «Хатиквы». В салоне автомобиля пахло контрабандными кубинскими сигарами.

— Откуда вы взялись, ребята? — поинтересовался Блэквелл.

— Отдавая должное дону Альфонсо, тем не менее надо признать, что он частенько убивает человека, так и не получив от него никакой информации. У нас есть свои жизненные интересы. Мы решили дать тебе шанс помочь нам.

— Помочь вам? Как это понимать?

— Твой приятель, который разбил лагерь в моем доме, похитил у меня товар на сумму примерно в десять миллионов долларов, — сказал Фрамиджян. — А я не получил ни цента, потому что Альфонсо отдал чек тебе.

— Честно говоря, нам такие штучки не нравятся, — не поворачивая головы, заметил Альварес, — и уж тем более тем, на кого мы работаем.

— Мы хотим, чтобы ты помог нам вернуть все на свои места, — сказал Фрамиджян. — И побыстрее. Можешь начать с того, кто ты такой и на кой черт тебе понадобился Гусман?

— Я простой гражданин, которого на этот путь толкнули отчаяние и безысходность, — сказал Блэквелл. — Вы должны меня понять.

— Ты ведь Охотник?

— Охотник? О чем вы?

— Гусман навел кое-какие справки, когда люди из «Охоты» прислали ему письмо. Нам все известно. И то, что ты Охотник, — тоже. Тебя, приятель, подставили твои же люди. Так что выкладывай нам все.

В салоне воцарилась тишина. Только приглушенно урчал кондиционер, выкачивая из салона невыносимую флоридскую духоту и заменяя ее приятной прохладой. Машина въехала в район Хоумстед. По обе стороны дороги тянулся плоский и невыразительный пейзаж Эверглейдс. Изредка мелькали щиты, рекламирующие «Делл Форд», «Холидей Инн», «Пэррот Джангл», «Запчасти Дэйд», «Макдональдс», «Компьютер Экспресс». Небо стало джинсово-голубым, на горизонте появились облака. Машина пролетала мимо «Самурая», призывающего отведать свиную отбивную и жареного цыпленка всего за семь долларов семьдесят пять центов, «Оружейного магазина Тамайами», «Уэнди» с самыми лучшими в мире обоями, «Видео-Сити» и «Дикси Рибс» — мясо на жаровне и бесплатная стоянка. Затем они свернули на асфальтовую дорогу с двусторонним движением, по обе стороны которой росли пальмы и лишь изредка встречались отдельные постройки. Небо постепенно темнело. Порывы ветра раскачивали пальмы.

Впереди маячило низкое строение, одиноко стоящее на фоне пустынного горизонта. Красным неоном светилось название кафе — «Кебабургеры Шалила».

— Приехали, — сказал Фрамиджян.

Альварес въехал на бетонную площадку и выключил двигатель. Кроме них, на стоянке никого не было.

— Зайдем и поговорим, — сказал Фрамиджян. — Владелец кафе — наш друг. Ему все равно, что мы с тобой сделаем.

— Если поведешь себя благоразумно, — сказал Альварес, — мы даже угостим тебя гамбургером.

— А если нет, — добавил Фрамиджян, — то мы из тебя сделаем гамбургер.

Под почерневшим от грозовых туч небом они повели Блэквелла к дверям кафе.

Глава 57

Блэйк и Коэлли следовали за Альваресом и Фрамиджяном на безопасном расстоянии.

— Здесь остановись, — приказал Блэйк.

Машина остановилась напротив «Кебабургеров Шалила». Через несколько минут к забегаловке подъехал голубой «БМВ» и остановился рядом с белым «Линкольном» Альвареса.

— Это становится интересным, — заметил Блэйк. — Позвони в справочный отдел и узнай, кому принадлежит этот номер.

— Мира? Как твои дела? Послушай, золотце, не подскажешь, на кого зарегистрирована машина со следующим номером? — Он приставил к глазам цейсовский бинокль с тридцатикратным увеличением и продиктовал номер. — Если можно, побыстрее. Мы тут сидим в засаде и не знаем, в кого стрелять в первую очередь.

— Они выходят из машины, — сказал Блэйк. — Двое парней.

Он открыл потайное отделение под приборной доской и вытащил оттуда длинноствольный «парабеллум L-25», который использовал для стрельбы по целям на среднем удалении. Для серьезной стрельбы на дальнюю дистанцию у него над головой был закреплен «винчестер-400» с прицелом ночного видения «баум и ломб».

Коэлли уже вытащил свой автоматический пистолет новой модели «М1911А2», который разработали в строжайшей тайне после того, как старый добрый «кольт 1911А1» 45-го калибра заменили надежной, но не очень интересной 9-миллиметровой моделью «9ZSB-F». Друзья Коэлли из форта Орд подарили ему новый «кольт», пообещав достать еще один и для Блэйка.

— Ага, — сказал в трубку Коэлли, — давай, Мира. О'кей, спасибо. — Он положил трубку. — Хорошая девчонка эта Мира.

— Только зря она все время ходит в этих черных кроссовках.

— De gustibus,[89] — рассеянно заметил Блэйк, изучая фасад ресторана через прицел ночного видения «баум и ломб».

— Если хочешь, я могу сходить и посмотреть, в чем там дело, — предложил Коэлли.

Блэйк отрицательно покачал головой.

— Там сейчас такое начнется. Сиди и смотри.

— Я не против, — пожал плечами Коэлли. — Знаю я это местечко. Никудышные тут гамбургеры.

Глава 58

Шалилу Бею, тучному ливанцу средних лет, мечтавшему еще в детстве открыть собственное дело в каком-нибудь экзотическом западном городе, и в голову не могло прийти, что он станет владельцем дешевой придорожной забегаловки где-то между Хоумстедом и Эверглейдс.

Он хотел совсем не этого, когда приехал в Америку из разрушенного бомбежкой городка Соук-эль-Фара неподалеку от Тира, чтобы войти в пай со своим двоюродным братом Имми, крутым парнем из Триполи, и качать деньги в Майами, который арабы называли американским Ливаном. А теперь он оказался в этом вонючем кафе на площадке из потрескавшегося бетона. Мало того, что он застрял в забытой богом глухомани, ему еще приходилось присматривать за Джамшидом — идиотом племянником, о котором он обещал заботиться в обмен на бесплатный авиабилет до Штатов. Еще у него имелась жена Лейла. Толстая, послушная, круглолицая Лейла с черными усиками на верхней губе не шла ни в какое сравнение с длинноногими красавицами на пляжах, чьи упругие груди и крутые бедра напоминали ему о мире, из которого он когда-то бежал, но куда — в глубине души — всегда хотел вернуться. Плюс ко всему он завел роман с девушкой из трейлерного городка возле Ки-Ларго и содержал ее на деньги, которые получал от типов вроде Альвареса и Фрамиджяна, предоставляя им надежное место, где те могли пускать людей в расход. Но Беттина Сью с каждым днем становилась все нетерпеливее, уговаривая Шалила переехать жить к ней и вложить все сбережения в операцию по сбыту наркотиков в доле с одним из ее дружков. Как же ему поступить? Надо бы посоветоваться с Имраком, гуру из местного отделения церкви Мудрости Хаджи и главой «Группы действия».

Трое мужчин сидели в одной из обшитых красным дерматином кабинок и о чем-то ожесточенно спорили. Они так увлеклись, что не услышали, как на стоянку въехал «БМВ». Шалил сначала хотел им об этом сказать, но потом передумал. Ведь ему не платили за то, чтобы он сообщал о подъезжающих «БМВ» или других машинах, следующих за «БМВ».

Дверь распахнулась, и человек из «БМВ» зашел в кафе. Он держал в руках предмет, знакомый Шалилу еще с детских лет, — «АК-47». Шалил едва успел нырнуть за спасительную стойку бара, как автоматная очередь разбила у него над головой полку с бутылками.

Альварес среагировал мгновенно и убрал Чако, стоявшего в дверях и поливавшего зал очередями из своего «калашникова». Пули из «MAG-50», который появился в руках Альвареса, заплясали по пластиковым столикам, разнесли вдребезги музыкальный автомат, игравший песенку Синди Лопер «Девчонкам лишь бы развлекаться», прошили грудь Чако и заставили его немного подергаться, прежде чем изуродованный труп свалился на кафельный пол.

Тито с автоматическим дробовиком перепрыгнул через бездыханное тело Чако. Его смуглое лицо расплылось в такой широкой ухмылке, что стали видны даже серебряные пломбы на коренных зубах. Он двумя выстрелами уложил Альвареса и сам упал замертво, перерезанный очередью «узи» Фрамиджяна.

Блэквелл выскочил наружу через боковую дверь. За ним кто-то бежал, кричали «Стой!». Он запрыгнул в «Линкольн» и увидел ключ в замке зажигания. Пули свистели со всех сторон, когда он завел машину и рванул ее с места.

Глава 59

«Линкольн» шел на приличной скорости, но вороненого цвета «Ламборджини» быстро сокращал расстояние между ними. Блэквелл порылся в бардачке и обнаружил там «смит-энд-вессон» 38-го калибра с двухдюймовым дулом. Он сунул пистолет в карман. Дождь хлестал по ветровому стеклу, вокруг не было ничего, кроме, конечно, ландшафта. Впереди асфальтовая дорога расширялась, и «Ламборджини» пошел слева на обгон. Когда его бампер оказался почти вровень с выхлопной трубой «Линкольна», Блэквелл повернул руль влево. «Ламборджини» резко затормозил и остановился. Блэквелл развернулся на двух колесах и съехал на грунтовую дорогу.

Но «Ламборджини» продолжал висеть у него на хвосте, и, как только он снова поравнялся с Блэквеллом, тот резко бросил «Линкольн» влево, совершая маневр, который удался ему в первый раз. «Линкольн» встал на два передних колеса. Его задняя часть поднялась вверх, а потом со стоном опустилась на асфальт. «Ламборджини» закрутился на месте, но остался на шоссе.

Не успел Блэквелл поздравить себя с удачным маневром, как одно из колес «Линкольна» отвалилось, и машина сползла с дороги в болота Эверглейдс.

Часть VI

БОЛЬШОЕ УБИЙСТВО

Глава 60

Дикерсон сидел в своем кабинете и изучал секретные донесения. Он посвящал уйму времени этому занятию, потому что ему полагалось знать массу секретов с различными грифами секретности: «секретно», «совершенно секретно», «для ограниченного пользования» и тому подобное. Ему также полагалось знать, какие секреты уже рассекречены и о них можно говорить с друзьями и соседями. Очень часто Дикерсон забывал, с каких дел снят гриф секретности, а какие дела все еще продолжали оставаться секретными. Упомнить все было очень трудно, поскольку часть памяти приходилось уделять таким вещам, как свое имя, номер карточки социального страхования, домашний адрес, список продуктов, которые необходимо купить в супермаркете, имена друзей, жен, детей, программу телепередач на вечер, государственные и религиозные праздники и тому подобное. Дикерсон постоянно боялся, что его перегруженная секретами и несекретами память когда-нибудь даст сбой, и он забудет что-нибудь такое, чего ни в коем случае нельзя забывать. Например, скажет своему парикмахеру: «А вы знаете, что один из наших резидентов стал недавно министром финансов Сомали? Не так уж и плохо для местного парня, правда?»

Разумеется, ничего подобного с Дикерсоном просто не могло случиться, потому что он никогда не говорил о своих делах, избегал праздных разговоров, никогда не напивался и не обкуривался наркотиками. А благодаря специальной тренировке подсознания он научился избегать в речи любых обмолвок. Но вероятность катастрофической ошибки все равно продолжала угнетать Дикерсона. Чем больше он узнавал секретов, о которых никому нельзя говорить, тем чаще им овладевало извращенное желание выдать эти секреты, рассказать о них случайному собутыльнику в баре или — просто кошмарный сон, faux pas[90] — встретиться с одним из знакомых агентов КГБ, пригласить его на ужин и сказать: «Я покажу тебе свое, если ты мне покажешь свое». Разумеется, такого просто не могло случиться, потому что он такого никогда не допустит. Но почему же тогда его одолевают нездоровые фантазии? Его психоаналитик, доктор Менш, назвал это чувство «стремлением к извращенности». Просто расслабьтесь, посоветовал доктор Менш. Чем больше вы боретесь с этим чувством, тем сильнее оно проявляется.

Просто расслабьтесь. Доктору Меншу легко говорить, ведь ему приходится иметь дело не с настоящими секретами, а со всякими отклонениями человеческой психики. А когда речь идет о вопросах национальной безопасности…

Дикерсон говорил с доктором Меншем о своих проблемах с секретами, но не о самих секретах, хотя доктор Менш считался лояльным и благонадежным гражданином, как показала проверка, которую Дикерсон приказал провести перед тем, как записаться к нему на прием. Да, безусловно, доктор Менш был лояльным гражданином, но у него не имелось допуска к секретной информации. Ему даже не полагалось знать, что Дикерсону известны какие-то секреты.

У Дикерсона стало еще больше проблем с тех пор, как у него появился новый начальник отдела, все сведения о котором содержались в строжайшей тайне. Дикерсон никогда не встречался с ним, а лишь разговаривал по телефону после сложного обмена кодовыми фразами, которые обновлялись каждый день.

Дикерсон нервничал еще и потому, что вчера ему позвонил шеф и хриплым голосом с чикагским акцентом — скорее всего поддельным — приказал, чтобы Дикерсон приготовился к немедленным действиям. Приближается большое-большое дело, сказал он.

Дикерсон смотрел на телефон, как на спящую кобру. Ему казалось, что аппарат может проснуться в любой момент, впиться в него зубами, заразить его интеллектуальным эквивалентом яда, заставить свернуть с проторенной дороги спокойных будней на опасную тропу, ведущую в неизвестность.

Дикерсону наконец удалось убедить себя, что ничего не произойдет, что телефон не зазвонит, что шеф просто решил проверить его бдительность. Помнится, кто-то утверждал, что если смотреть на телефон, то тот никогда не зазвонит.

В этот момент красный телефон зазвонил.

Сердце Дикерсона чуть не выскочило из груди. Он закрыл глаза и постарался взять себя в руки, повторяя мантру, которой научил его доктор Менш: «Ом мане падма хамн, я ненавижу англичан».

Удивительно, как такое простое предложение может принести облегчение, впрочем, довольно кратковременное.

Дикерсон снял трубку.

— Слушаю. — Он внимательно выслушал кодовую фразу, произнесенную хриплым голосом. Затем произнес ответную фразу, и лишь после этого начался разговор: — Да, сэр. Конечно, сэр. Извините, сэр, повторите еще раз, пожалуйста. Да, сэр. Теперь я понял.

Трясущейся рукой Дикерсон положил трубку на рычаг. Он еще раз повторил мантру, чтобы успокоиться, затем подошел к желтому телефону и позвонил Блэйку в машину.

— Блэйк? Коэлли с тобой? Немедленно отправляйтесь в аэропорт. Знаете какой. Бросайте все к черту и быстро туда. Встречаемся через полчаса.

Дикерсон повесил трубку и тяжело вздохнул. Скоро свершится то, чего он так всегда боялся. Он увидит своего шефа. Ему придется узнать гораздо больше, чем хотелось бы.

Дикерсон ткнул клавишу селектора.

— Мисс Манипенни, пусть Фридрих подгонит машину к боковому выходу. Если мне кто-нибудь позвонит, скажите, что я вернусь не скоро.

Если вообще вернусь, мрачно подумал Дикерсон.

Глава 61

За время работы на «Охоту» Зейлу не раз приходилось совершать посадки в довольно необычных местах, но сейчас он с тревогой смотрел на лежащий внизу аэродром. Он с трудом посадил самолет на узкую полосу битого ракушечника. Они находились на южной оконечности острова Отер-Бей.

Дикерсон, Блэйк и Коэлли расстегнули ремни безопасности.

— Ты, Зейл, оставайся в самолете, — приказал пилоту Дикерсон. — И будь готов немедленно подняться в воздух. Возможно, наша встреча окажется не совсем дружеской.

Зейл кивнул, хотя не совсем понял, как Дикерсон сможет вернуться к самолету, если те, с кем он собирается встречаться, не пожелают его отпускать. А чтобы помешать самолету взлететь, достаточно посадить в засаде человека с базукой где-нибудь в джунглях, зеленеющих по обе стороны взлетной полосы, и тот с легкостью выполнит это задание. Однако, будучи дисциплинированным пилотом, Зейл оставил все эти мысли при себе, чтобы в будущем использовать их в своих мемуарах.

Блэйк и Коэлли проверили обоймы в своих автоматических «спектрах».

— Надеюсь, он отдает себе отчет, что делает, — вполголоса сказал Коэлли Блэйку.

— О чем это вы там шепчетесь? — спросил Дикерсон, обладавший сверхчувствительным слухом.

— Я сказал, что собачку надо подкрутить, — брякнул Коэлли.

— Какую еще собачку? — удивился Дикерсон.

Коэлли вытаращил глаза, пытаясь придумать какое-нибудь объяснение. На выручку ему пришел Блэйк:

— Он говорит о пулемете, сэр. Собачкой называется скоба муфты безоткатного затвора новой модели «МСХ».

— Сейчас не время для праздных разговоров, — оборвал его Дикерсон. — Будете меня прикрывать, понятно? Смотрите в оба и действуйте только при необходимости. Но уж если начнете стрелять, не останавливайтесь до тех пор, пока мы не окажемся в самолете.

Агенты кивнули и спрятали миниатюрные «спектры» под пиджаки.

— Открывай дверь, Зейл, — приказал Дикерсон.

Зейл открыл дверцу и спустил трап.

На посадочной полосе возле трапа стоял доктор Дал. Представитель местного отделения Багамской корпорации был в легкой рубашке навыпуск, под которой не было никакого оружия, зато виднелся загорелый волосатый живот.

— Добро пожаловать на Отер-Бей, — сказал Дал. — Позвольте провести вас в дом для гостей, где вас ждут прохладительные напитки.

— Ага, а что еще? — прошептал Блэйк Коэлли.

Глава 62

Машина Блэквелла сползла с дороги и перевернулась. Теперь она лежала в десяти футах ниже асфальтового полотна, частично погрузившись в воду. Слегка ошарашенный Блэквелл вылез из «Линкольна», сжимая в руке «смит-энд-вессон», который обнаружил в бардачке. Его «Ролекс» с потайным пистолетом все еще находился у него на запястье, хотя Блэквелла совершенно не интересовало, который сейчас час, да и стрелять было не в кого.

Он стал выбираться на пологий берег, но замер, услышав рокот мотора и скрежет тормозов. Прямо над ним остановилась машина.

Блэквелл огляделся по сторонам, ища, куда бы спрятаться. Здесь Флоридская бухта соединялась с Эверглейдс. Неподалеку виднелись несколько островков, возвышавшихся всего на несколько дюймов над поверхностью воды и покрытых зарослями мангровых кустарников, тамаринда и диким виноградом. Дно было илистым, но достаточно твердым. Блэквелл побрел к ближайшему мангровому островку и едва успел спрятаться за него, как дверцы машины открылись.

— Эй, Блэквелл, ты там? — послышался голос над водой.

Блэквелла так и подмывало ответить: «Меня тут нет!» — но он подавил в себе это желание. Он замер и стал ждать.

Мерседес резко остановила свой «Порш» рядом с автомобилем Гусмана. Прежде чем выйти из машины, она открыла сумочку и проверила обойму длинноствольного «магнума-357». И лишь после этого присоединилась к Гусману.

Альфонсо Гусман стоял у кромки воды и всматривался в темные воды Флоридской бухты. Он был одет в оливкового цвета брюки с широким армейским ремнем и выцветшую охотничью куртку. В руках он сжимал «манлихер-302» с оптическим прицелом. Под мышкой в кобуре висел «узи» с двумя запасными обоймами. На его смуглом лице сияла довольная улыбка: он радовался, как школьник, которого пораньше отпустили с уроков. Он погладил отполированный приклад винтовки, словно это были одновременно собака, лучший друг и любовница.

— Эй, Блэквелл! — позвал он. — Я знаю, что ты там, hombre. Ты ведь Охотник, не так ли?

Он подождал несколько секунд. Ветер трепал его коротко подстриженные волосы и хлопал полами куртки.

— Отвечай, Блэквелл! Если ты скажешь, что ты не Охотник, то я уйду. Но если ты все же Охотник, настало время признаться в этом. Как ты считаешь?

— Да! — крикнул Блэквелл, и его голос зазвенел над водой. — Я Охотник, а ты — Жертва!

Гусман повернулся к Мерседес.

— Видишь, я сыграл на его самолюбии. Заставил обнаружить себя. — Он снова повернулся в сторону, откуда раздался голос Блэквелла. — Все поменялось местами, hombre! Теперь я Охотник, а ты — Жертва. Как тебе это нравится, gringo?

Грязный «БМВ» резко затормозил возле машины Гусмана, подняв облако пыли. Оттуда выскочил Эмилио, держа в руках «винчестер» с охотничьим прицелом. На плече у него висел двухствольный обрез.

— Попался, да? — спросил Эмилио. — Отлично, пошли за ним, mi colonel.[91] Я справа, ты — слева. Судя по тому, как он улепетывал, с оружием у него напряженка.

— Неплохой план, — сказал Гусман, — все как в старые добрые времена. Но сегодня ты останешься здесь, верный друг. Я пойду за ним один.

— Босс, вряд ли это самое удачное решение, — заметил Эмилио.

— Ты не понимаешь, — ответил Гусман, — это mano a mano, классическая дуэль не на жизнь, а на смерть. К тому же я давно уже не веселился как следует.

— Босс, — сказал Эмилио, — я знаю, что ты настоящий тигр, но все же позволь мне пойти с тобой.

— Ты можешь прикрывать меня сзади, — сказал Гусман. — Но ни в коем случае не стреляй в него. Он мой, tu sabes?[92] Я лично должен его прикончить. — Он сошел с берега на мелководье и, крикнув: — Эй, Блэквелл, yo vengo,[93] — направился к мангровому островку.

— Он всегда отличался упрямством, — с восхищением пробормотал Эмилио.

Он покачал головой и пошел за Гусманом. После секундного колебания за ними последовала и Мерседес.

Глава 63

В комнате было прохладно. Под потолком медленно вращались широкие лопасти вентиляторов. Дикерсон и Дал сели в конце длинного стола. Блэйк и Коэлли стояли, прислонившись к стене, покрытой рогожей из листьев ротанговой пальмы, готовые выхватить оружие в любую секунду. Пока такой необходимости не было. Дал смешал два коктейля из рома и протянул высокий запотевший стакан Дикерсону.

— Чин-чин, — сказал Дикерсон и сделал глоток.

— Господи, неужели люди до сих пор так говорят? — удивился Дал.

— Какая разница, как они говорят. Перейдем лучше к делу.

— Разумеется. Вы, как я понимаю, мистер Дикерсон, глава резидентуры в Южной Флориде, второй оперативный отдел ЦРУ?

Дикерсон коротко кивнул.

— А вы — Дал, начальник карибского сектора Багамской корпорации. На вас и вашу организацию у нас имеются солидные досье.

Дал улыбнулся:

— У нас на вас тоже.

— Думаю, что мне следует сразу уточнить наши позиции, — сказал Дикерсон, — чтобы не оставалось никаких недомолвок. Мы считаем деятельность Багамской корпорации незаконной. Она ведет к огромным штрафам и длительным тюремным заключениям.

— Конечно, мы вне закона, — сказал Дал. — Но наше дело благородное и справедливое. И никто не сможет ничего нам сделать на нашем собственном острове. Я полагаю, мистер Дикерсон, что в вашем положении не стоит прибегать к угрозам.

— А я и не собирался вам угрожать, — ответил Дикерсон. — Просто мне хотелось внести ясность.

— Вы назвали нас незаконной организацией, — сказал Дал. — Но на самом деле мы — последняя надежда человечества.

— Ладно, пусть будет так, — согласился Дикерсон. — А теперь давайте о деле.

На лице Дала появилось удивленное выражение.

— Что вы имеете в виду?

— Ведь это вы настаивали на нашей встрече? — спросил Дикерсон.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнес Дал. — Относительно вас я не получал никаких инструкций. Ваше появление на острове для нас полнейшая неожиданность, хотя мы и не собираемся отказывать вам в гостеприимстве.

Собеседники уставились друг на друга. Дал откашлялся. Рука Дикерсона непроизвольно дернулась — очевидно, это было физическое проявление подавляемых долгое время страхов проговориться о чем-либо секретном, — и опрокинула бокал с коктейлем. Прежде чем кубики льда упали на стол, Блэйк и Коэлли выхватили из-под пиджаков автоматы. В потолке открылся люк, и оттуда высунулось дуло «АК-47», которое медленно повернулось в сторону Блэйка и Коэлли. Затем боковая дверь в зал распахнулась, и на пороге появился Зейл в сопровождении двух лаборантов из Лос-Анджелесского университета, одетых в футболки с изображением щенка Снуппи.

— Что случилось, Зейл? — сдавленным голосом спросил Дикерсон. — Я вроде приказал тебе оставаться на корабле… тьфу! — на самолете.

— Я посчитал, сэр, что следует доложить о том, — сказал пилот, — что на остров только что приземлился еще один самолет.

Дикерсон и Дал недоуменно воззрились друг на друга.

Глава 64

Тишина висела над покрытым пятнами островов заливом, где Флоридская бухта соединяется с болотистым берегом Эверглейдс. Вода и земля образовали здесь одно целое — нечто вязкое, густое и хлюпающее. Шоссе походило на черный шрам, зияющий на поверхности мелководья. На краю дороги стояли две машины. Под ними, частично погрузившись в воду, лежала третья. Вдали, ближе к Мексиканскому заливу, виднелась рыбацкая шхуна, идущая под парусами в направлении Ки-Вест. За ней тянулся белый пенистый след. Чуть ближе — почти рядом с берегом — плыла плоскодонка. Рыбак в широкополой соломенной шляпе отталкивался от дна шестом.

Гусман повесил «манлихер» на плечо, больше доверяя автомату «узи». Держа его наготове, он осторожно подошел к островку, внимательно всматриваясь в густые заросли мангрового кустарника, железных деревьев и тумбо-лимбо. И остановился.

— Эй, Блэквелл! Выходи поиграть! — крикнул Гусман.

— Иди сюда и поймай меня! — крикнул Блэквелл с другой стороны острова. — Я здесь, сукин ты сын. Кончилось твое время.

— Мое время? Да как ты со мной разговариваешь, сопляк? Тебе хоть раз приходилось убивать? Думаешь, у тебя это получится? — Гусман замолчал, прислушиваясь.

Внезапно Блэквелл появился из-за островка с перекошенным от злости лицом. В руке он сжимал короткоствольный «смит-энд-вессон» 45-го калибра. Гусман нажал на спусковой крючок и выпустил автоматную очередь из своего «узи». Правая рука Блэквелла тут же окрасилась в красный цвет. Револьвер выпал из разжавшихся пальцев. Блэквелл наклонился, чтобы поднять его, но новая очередь из автомата заставила его поспешно юркнуть в спасительные мангровые заросли.

Глава 65

Дверь в зал заседаний Багамской корпорации распахнулась. Дикерсон и Дал вскочили. Блэйк и Коэлли застыли возле противоположной стены, словно барельеф гангстерского саркофага.

На пороге появился Симмонс. А за ним — невысокий, стройный Мастер Охоты с приятной улыбкой на лице.

— Я знаю, кто вы такой, — медленно произнес Дал. — Мы имеем на вас солидное досье. Но я никогда не предполагал, что мы можем встретиться.

— Вы и ваши люди любыми способами пытались предотвратить подобную встречу, — сказал Мастер Охоты. — Как видите, напрасно вы старались. Встреча все же состоялась.

— У нас с вами разные пути, — сказал Дал. — Наша организация пытается спасти мир от самоубийственной близорукости и безумия. Вы же и ваша «Охота» являетесь частью этого безумия.

— Вряд ли вы сами в это верите, — сказал Мастер Охоты. — Мы в «Охоте» предлагаем человечеству единственное решение — заменить войну законным убийством на добровольной основе. Вам ведь прекрасно известно, что человек никогда не может полностью удовлетвориться, пока кого-нибудь не убьет. Люди не могут по-настоящему наслаждаться пейзажем, если там не двигается нечто такое, во что можно выстрелить.

Нельзя отключать инстинкты, которые ведут нас к войне и прогрессу. Это лишь приведет нашу расу к полнейшему вымиранию. Мы — человеческие существа — рождены для охоты, мистер Дал, но теперь у нас совсем не осталось дичи. Нам не остается ничего другого, как убивать друг друга. А мы должны убивать. Поэтому нам просто необходимо упорядочить процедуру убийства.

— Но мы все же можем добиться выполнения цивилизованных законов! — воскликнул Дал.

— Вы прекрасно понимаете, что это невозможно, — заметил Мастер Охоты. — Может, через несколько столетий, но не в обозримом будущем. Мой дорогой Дал, наша первейшая и наиглавнейшая задача — возвращение к первоначальному экологическому равновесию. Этим как раз занимаетесь вы и ваша Багамская корпорация. Наша же миссия заключается в том, чтобы отвлечь человечество от войны, предоставив ему не менее захватывающую альтернативу. Без нас и нашей Охоты ваши высокоинтеллектуальные ученые останутся лишь горсткой мечтателей, живущих в своем воображаемом мире, в то время как беснующиеся политики творят свои грязные дела. Будьте практичным, Дал. Давайте действовать сообща.

— В ваших словах есть зерно здравого смысла, — согласился Дал. — Я не могу не отметить, что в наших научно-исследовательских разработках действительно существуют кое-какие недостатки. Дело в том, что люди стали такими равнодушными. Если не происходит никаких катастроф типа Лав-Кэнал[94] или Чернобыля, идея сохранения экосистем Земли абсолютно не привлекает внимания людей. Да, люди хотят заниматься более интересными делами, и пусть уж лучше они добровольно занимаются бессмысленными убийствами, участвуя в Охоте, чем миллионами погибают в не менее бессмысленных войнах. Если бы это зависело только от меня… но, увы! Я всего лишь региональный директор, всего лишь один из тех десяти, кто принимает окончательное решение в Багамской корпорации.

— Я возьму на себя смелость заметить, — сказал Мастер Охоты, — что такому рассудительному человеку, как вы, давно уже пора занять пост главного директора корпорации. Мы, разумеется, окажем вам всестороннюю помощь.

Дал рассмеялся:

— Вынужден признать, что ваша идея весьма заманчива. Но, уверяю вас, это абсолютно невозможно.

— О, все в нашей власти, — ответил Мастер Охоты, и его лицо расплылось в улыбке. — По правде говоря, ничего другого вам и не остается. Я взял на себя смелость информировать вашу уважаемую организацию, что вы перешли на нашу сторону.

— Они никогда вам не поверят!

— Поверят. Мы уже приступили к исполнению плана «Диоскуры». В данный момент команда наших специально обученных убийц уничтожает ваших главных чиновников.

— Вы не посмеете! — воскликнул Дал.

— Ни вы, ни я не в силах этому помешать. К исходу дня ваша компания окажется без руководства. Так что давай, Дал, не стесняйся, пользуйся случаем! Неужели ты не понимаешь, что мы вдвоем можем свалить правительство США! И у тебя, и у нас есть могущественные друзья в Конгрессе. Объединим наши усилия — и это станет началом нового порядка для человечества.

Дал прищурился, пытаясь проанализировать возможные варианты своих действий. Да, действительно, выбора у него не было.

— Ну, честно говоря, — сказал он, — мне наплевать, сколько человек погибнет в вашей дурацкой Охоте. Главное, что мы с коллегами сможем спасти мир. Ладно, Мастер, я с тобой.

Дикерсон слушал весь этот разговор, хмурясь все больше и больше. Он шагнул вперед, маленький человек, преисполненный решимости.

— Если вы думаете, что вам это удастся, вы глубоко ошибаетесь! Блэйк! Коэлли!

Агенты тут же выхватили оружие. Ствол «АК-47» с потолка поочередно взял всех на мушку. Казалось, вот-вот начнется нечто невообразимое.

— Прежде чем совершить нечто такое, о чем вы пожалеете, — сказал Мастер Охоты, — подумайте, не говорит ли вам о чем-нибудь следующая фраза: «Апельсин, альфа 323, метла и подошвы»?

— Это же сегодняшний пароль! — воскликнул Дикерсон. — Откуда, черт возьми, вы его знаете?

— В этом нет ничего странного, — ответил Мастер Охоты, внезапно заговорив хриплым голосом с чикагским акцентом, который так хорошо был знаком Дикерсону.

— Босс! — просипел Дикерсон.

— А теперь выполняйте мои приказы, — сказал Мастер Охоты.

— Да, сэр. Но, сэр, зачем мы это делаем?

— Ради блага нашей страны, — ответил Мастер Охоты.

Услышав подобное объяснение, Дикерсон облегченно вздохнул. Он боялся оказаться втянутым в предательский заговор. Это могло привести его к внутреннему конфликту, а доктор Менш советовал ему избегать конфликтов.

— Теперь вы видите, — сказал Мастер Охоты, обращаясь к Далу, — почему наш план увенчался успехом. Все основные силы на нашей стороне. Через год Охоту узаконят в Америке, а затем ее примеру последует и весь мир. А уж потом мы посвятим себя переустройству мира.

Дал и Мастер Охоты пожали друг другу руки. Симмонс, Блэйк и Коэлли заулыбались, радуясь, что они на одной стороне. «АК-47» исчез из отверстия в потолке.

— А что с Охотником? — спросил Коэлли.

— С Блэквеллом? — уточнил Симмонс. — Думаю, он уже убил свою Жертву.

— Все не так просто, — сказал Дал. — Боюсь, у меня для вас плохие новости. Когда все это началось, мы послали своего представителя узнать, что произошло с нашим поставщиком оружия, и исправить положение. Боюсь, это означает, что мистера Блэквелла должны ликвидировать.

— А разве нельзя отозвать представителя обратно? — поинтересовался Симмонс.

Дал покачал головой:

— Она не поддерживает с нами связь по радио.

— В таком случае, — сказал Мастер Охоты, — Блэквеллу придется позаботиться о себе самому. Я не меньше вас сожалею о его судьбе, но в борьбе за новый мировой порядок Жертвы неизбежны.

Глава 66

Эмилио услышал стрельбу и ринулся вперед, теряя в вязкой жиже туфли, но не решимость. В нескольких ярдах позади, с трудом передвигая ноги, шла Мерседес. Плоскодонка подплыла ближе, и рыбак в соломенной шляпе выпрямился, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Вали отсюда! — закричал Эмилио, размахивая пистолетом.

Рыбак направил лодку в сторону, а затем внезапно повернулся. Шляпа слетела, и стали видны славянские черты лица. Поляк!

Короткими очередями из двух «узи» он уложил Эмилио наповал. Лодка качнулась. Чтобы удержать равновесие, Поляк замахал руками. В этот момент он представлял собой замечательную цель. Мерседес подняла свой «магнум-357» и всадила Поляку пулю прямо в грудь.

Глава 67

Гусман медленно приблизился и остановился в трех футах от островка, крепко сжимая в руке свой «узи». Блэквелл лежал в воде, держась левой рукой за раненое плечо и изо всех сил пытаясь не потерять сознание. Шок уже прошел, и теперь боль волнами расходилась от плеча по всему телу. Вскоре к Гусману подошла Мерседес. Ее костюм из светлого полотна был запачкан грязью, а длинные темные волосы спутались.

— Ну как, понравилось тебе охотиться, щенок?

Блэквелл ничего не ответил. Что он мог сказать?

— Прощай, пустая голова, — произнес Гусман, направляя на Блэквелла дуло «узи».

— Нет! — воскликнула Мерседес и нажала на спусковой крючок. Пуля из «магнума-357» разворотила Гусману затылок. Он рухнул ничком в воду. Этакий коктейль из человеческих мозгов для крабов.

Мерседес опустилась на колени рядом с Блэквеллом. Она продолжала держать «магнум» в непосредственной близости от головы Охотника.

— Я не могла позволить, чтобы этот толстый подонок пристрелил тебя, — сказала Мерседес. — Это позор — умереть от руки человека, который смазывает свои волосы вазелином.

— Мерседес, — прошептал Блэквелл. — Я тебя люблю. Все это похоже на какое-то сумасшествие, правда? Теперь мы можем быть вместе, ты и я. Уедем куда-нибудь далеко, где никто никогда не слышал про Охоту, скажем, в Новую Гвинею. Мы поженимся и будем вечно любить друг друга. Как это будет прекрасно. Что скажешь?

— Если бы я только могла! — воскликнула Мерседес. По ее лицу текли слезы. — Я без ума от тебя, Фрэнк! Ты такой приятный, такой беззащитный, такой прямолинейный. Я еще никогда не встречала такого мужчину. Но у нас ничего не выйдет, дорогой. Забавно, что ты упомянул Новую Гвинею. Я как раз только что вернулась оттуда. Пришлось прикончить там одного парня, который решил нарушить правила Багамской корпорации.

— Скажи им, что Гусман убил меня. Что я утонул. Что ты искала меня, но не смогла обнаружить. Мы найдем какой-нибудь далекий уголок. Вот что, встретимся через месяц возле Скидморского фонтана в Портленде, штат Орегон. Никому и в голову не придет искать нас в таком месте.

— Я бы с удовольствием, радость моя, но после каждого задания мы проходим проверку на детекторе лжи. Это обязательная процедура, и мне от нее никак не отвертеться. Прости, но лучше это сделаю я, чем кто-нибудь чужой. Закрой глаза. Ты ничего не почувствуешь.

— Мерседес! — воскликнул Блэквелл. — Не шути так!

Склонившись над ним с убийственной нежностью, Мерседес приставила дуло пистолета к его виску. Блэквелл дотянулся до запястья правой руки и нажал на кнопку завода своего смертоносного «Ролекса». Пуля оцарапала щеку Мерседес и срезала локон роскошных черных волос.

— М-да, — произнесла она, поджав губы. — Может, в конце концов, ты не такой уж и приятный человек.

— Дорогая, давай поговорим спокойно!

Губы Мерседес сжались еще больше, а указательный палец напрягся на спусковом крючке. Блэквелл зажмурил глаза. Раздался выстрел…

Глава 68

Через шесть месяцев Блэквелл снова оказался в секретной штаб-квартире, расположенной на севере Нью-Джерси. На лифте он спустился на оперативный уровень. Секретарша провела его к Симмонсу. Тот вышел из своего кабинета и лично проводил его в апартаменты Мастера Охоты.

— Рад тебя видеть, Фрэнк, — сказал Мастер Охоты. — Как плечо, уже зажило?

— С плечом все в порядке, — ответил Блэквелл.

— Думаю, тебе уже рассказали, что Конгресс только что проголосовал за принятие Акта о законном убийстве совместно с Актом об охране окружающей среды. Настал новый день в истории человечества.

— Да, сэр, — сказал Блэквелл. — Я чрезвычайно этому рад.

— Все еще сердишься, да?

— Да, сэр. Это так.

— Я думаю, пора забыть давние обиды. Я хочу, чтобы вы помирились.

Мастер Охоты сделал жест рукой, и из темного угла вышел Поляк.

— Здорово, приятель, — сказал он. — Я хотел навестить тебя в больнице, но мне передали, что ты отказываешься меня видеть.

Лицо Блэквелла напряглось.

— Я и сейчас не желаю тебя видеть. Ты сказал, что прикроешь меня. Но когда мне понадобилась твоя помощь, тебя не оказалось.

— По крайней мере, я могу объяснить тебе причину моего опоздания.

— Не нужно мне твоих объяснений, — сказал Блэквелл. — Ты был моим другом и моим Наводчиком. Я доверял тебе. А тебя не оказалось там в нужный момент.

— Это я приказал, — произнес Мастер Охоты.

Он щелкнул пальцами, и из затемненной части комнаты вышли двое мужчин. Низкого роста, в соломенных шляпах и с тонкими усиками. Валериано и Панфило выглядели сейчас гораздо лучше, чем в лагере контрас неподалеку от Сан-Франциско-де-ла-Пас.

— Прости своего друга, сеньор, — сказал Валериано. — Он опоздал лишь потому, что доставлял нам оружие. Да, он действительно рисковал твоей жизнью. Но если бы мы не получили вовремя оружие, наша революция потерпела бы поражение.

— Что-то я никак не пойму, — сказал Блэквелл. — Я считал, что контрас проиграли.

— Так оно и есть на самом деле, — ответил Панфило. — Только мы никогда не были контрас. Мы с Валериано сразу же после университета стали секретными агентами «Охоты».

— Это правда, — подтвердил Валериано. — Люди из подполья смогли вовремя раздать оружие всем нашим последователям. Восстание началось на следующий день. К нашему правому делу присоединились бойцы как сандинистского фронта, так и контрас. Мы выступали за светлые идеалы, право на законное убийство, а также за умеренное перераспределение имущества среди различных слоев населения. Так что лишь благодаря вашему другу, сеньор, в начале той недели «Охота» получила статус законной организации во всех странах Центральной Америки, которые объединились теперь под нашим руководством.

— К тому же, — добавил Поляк, — я появился как раз вовремя, чтобы спасти твою жизнь!

— Ты не должен был ее убивать! — воскликнул Блэквелл.

Поляк покачал головой:

— Я должен был это сделать, Фрэнк. Она собиралась пристрелить тебя.

— Мерседес не собиралась это делать. Она просто шутила.

— Черт возьми, Фрэнк! Она собиралась сделать именно это. А если она и шутила, то как я мог определить это, находясь от нее в тридцати ярдах?

— Ты мог бы просто ранить ее, а не убивать.

— Ты что, рехнулся? Лежа с простреленной ногой и почти без сознания? Тебе крупно повезло, что я вообще попал в нее, будучи в таком состоянии.

Блэквелл помотал головой.

— Поляк, она ведь любила меня, — дрожащим голосом произнес он.

Поляк обнял Блэквелла за плечи.

— Может, и так, приятель, может, она действительно тебя любила. Но в ней было нечто такое, что заставило бы ее убить тебя несмотря на то, что она тебя любила, в чем, честно говоря, я сильно сомневаюсь.

Блэквелл ссутулился, черты лица заострились, а в потухших глазах появилась безысходность.

— Что ж, — произнес он, — все кончено. Сначала Клэр, а теперь Мерседес. Почему мне всегда так не везет с женщинами? Все время их убивают. Но что самое обидное, мне в жизни больше не к чему стремиться.

— Нет, приятель, есть, — с заговорщицкой улыбкой сказал Поляк.

— О чем ты?

— Ну-ка взгляни на это.

Поляк протянул Блэквеллу листок бумаги. Тот взял его и пробежал глазами. Затем перечитал во второй раз более внимательно.

— Охота? Мы с тобой снова собираемся охотиться? Но ведь я ничего не подписывал.

— Я взял на себя смелость сделать это за тебя, — сказал Поляк. — Разумеется, ты вправе отказаться. Но тогда мне придется искать другого Охотника, чтобы служить ему Наводчиком.

— Не знаю, почему мне разрешили принять участие еще в одной Охоте, — сказал Блэквелл. — В прошлой Охоте я ведь показал себя не с лучшей стороны. В том смысле, что не я убил Жертву, а Мерседес. — Он помолчал, а потом хриплым голосом добавил: — Она сделала это ради меня, Поляк!

— Не начинай все сначала, Фрэнк. Да, в последний раз у тебя дела шли не очень-то удачно. Но в тебе есть потенциал Охотника. Поверь мне, уж я-то в этих делах разбираюсь. Многим первая Охота служит только разминкой, а уж потом они разворачиваются вовсю.

— Ты действительно так считаешь? — хрипло переспросил Блэквелл.

— Еще бы, — усмехнулся Поляк. — Стал бы я иначе рисковать своей репутацией, снова идя к тебе Наводчиком?

— Ладно, Поляк, — сказал Блэквелл, и на этот раз его голос звучал твердо. — Поохотимся вместе, но на этот раз все будет как надо.

После того как они ушли, а Панфило с Валериано отправились на прием, устроенный в их честь, Симмонс повернулся к Мастеру Охоты.

— Я рад, что с Блэквеллом все обошлось, — сказал он. — Вообще-то не стоит принимать такие вещи близко к сердцу, но я волновался за этого парня.

— Зря, — ответил Мастер Охоты. — Я с самого начала знал, что он не подведет. К тому же счастье или несчастье отдельно взятого индивидуума не идет ни в какое сравнение с теми социальными изменениями, которые он вызвал своими действиями. Теперь Охота стала законной, Симмонс, и человечество станет жить по новым законам. Война побеждена! Земля спасена! Наконец-то настал золотой век человечества!

Агент Х, или конец игры

Глава 1

День выдался длинный и трудный. У меня были встречи в самых разных местах Парижа: возле Оперы, потом на той стороне Сены, на улице Ванв, потом снова на этом берегу, в предместье Сент-Оноре, и опять недалеко от Оперы. Результат: ноль.

Было уже около семи, когда я вышел из метро на станции Клюни. В Париже стоял апрель; по бульвару Сен-Мишель нескончаемым потоком неслись дизельные грузовики. Лил холодный, безнадежный дождь. Я устал, ноги болели, настроение — хуже некуда. Язык распух от переговоров по-французски с мрачными секретарями. Хотелось забраться к себе в берлогу, сварить яйцо… Но я обещал Джорджу встретиться с ним и выпить за компанию.

Он ждал меня в убогом маленьком кафе возле Эколь Нормаль. Мы немного поболтали о погоде. Потом он спросил, не нашел ли я работу, и я ответил, что не нашел. Он глубоко задумался.

Я знаю Джорджа со старших классов школы, но между нами мало общего. Джордж — мужчина приземистый, решительный и чрезвычайно практичный. Я же довольно высокого роста и склонен к неожиданным поступкам и сомнительным приключениям. Джордж приехал в Европу, чтобы занять скромный пост сотрудника какой-то государственной конторы. А я ни от кого никаких конкретных предложений не ждал.

И поскольку я готов был взяться за любую работу, мне, разумеется, никакой работы не подворачивалось. Вскоре я понял, что в Париже у меня нет будущего, да и настоящее — продажа местного издания «Гералд Трибьюн» — тоже оставляло желать лучшего. Один раз меня наняли водителем (нелегально, естественно), чтобы перегнать новенький бьюик из Гавра в Париж. Потом я нашел работу контрабасиста в маленьком французском джаз-оркестрике на Монмартре. Но для того чтобы получить это место, нужно было сперва раздобыть разрешение, за которым я и обратился в отдел трудовых ресурсов Министерства труда. Оттуда меня, мягко выражаясь, поперли — ведь если бы эта работа досталась мне, значит, ее лишился бы какой-нибудь вполне заслуженный французский контрабасист.

Я был разочарован, но не озлобился. Мне нравилось в Европе, и я хотел здесь остаться. Я мечтал жить в Риме, в апартаментах с ледяными мраморными полами, скверным отоплением, без холодильника, но с лоджией и с патио, и чтобы в квартире были французские окна от пола до потолка и балкон с видом на сады Боргезе. В крайнем случае, я готов был отказаться от лоджии.

Но увы, даже эта скромная мечта, по всей вероятности, была для меня неосуществима. Мои финансы окончательно истощились; как только они исчезнут совсем, я тоже буду вынужден исчезнуть.

— У меня вроде бы есть для тебя работа, — произнес Джордж после продолжительных размышлений.

— Да неужели?

Джордж оглянулся по сторонам. Мы были совершенно одни, если не считать сотен трех студентов. Понизив голос, он сказал:

— Билл, не хочешь ли ты помочь нам поймать одного шпиона?

— С удовольствием! — откликнулся я.

— Я ведь серьезно говорю.

— Я понял. Я тоже вполне серьезно. А мне дадут длинный плащ и пистолет с кобурой, что носят под мышкой?

— Никаких пистолетов, — сказал Джордж.

— Но, по крайней мере, я буду работать в паре с прелестной и таинственной леди?

— И этого не будет.

— М-да, пока что звучит не слишком привлекательно, — заметил я. — Может, мне лучше предложить свои услуги МИ-5 или Сюрте Женераль?

— Послушай, — сказал Джордж сердито, — я вовсе не шучу.

Улыбка вовремя сползла у меня с губ. За пятнадцать лет, что мы с Джорджем знакомы, он шутил всего несколько раз, а на эту тему — и вовсе никогда.

— Да-да, я прекрасно это понимаю.

— Но это действительно серьезное предложение!

Я откинулся на спинку стула и посмотрел прямо на него. Меня всегда интересовало, как становятся секретными агентами. Теперь все стало ясно: человека в эту сферу бизнеса просто приглашает приятель, который там уже работает.

— Так что? — спросил Джордж, немного помолчав.

— Ты о чем?

— Тебя это интересует?

— Я ведь уже ответил: да, интерсует. Когда приступать?

— Было бы лучше, — сурово произнес Джордж, — если бы ты сперва немного подумал, прежде чем принимать подобное решение.

Ну, я немного подумал — просто чтоб доставить ему удовольствие. Интересно, гожусь ли я для того, чтобы вести полную приключений жизнь секретного агента? Я довольно метко стрелял из винтовки М-1, умел водить спортивные машины, правда, с весьма умеренной скоростью. Как-то я помог довести парусную яхту С-класса из Манхассета в Порт-Джефферсон,[95] и один раз мне доверили управление моторной лодкой. Я способен был объясниться на ломаном французском, испанском и итальянском; прошел трехчасовой (ускоренный) курс дзюдо. И, конечно же, всегда взахлеб читал все о жизни разных замечательных людей на страницах многих, ныне уже прекративших свое существование макулатурных журнальчиков. Короче, я вроде бы подготовлен был неплохо.

Я также подумал о том, насколько интересной может оказаться подобная работа, как мало у меня осталось денег и как безрадостна перспектива остаться безработным в Париже. А возвращаться в Штаты вовсе не хотелось. Я понимал, что Джордж говорит серьезно, он даже несколько помрачнел из-за моей неуместной веселости; но я никак не мог настроиться на нужный тон. Я не раз слыхал, что в Европе полно секретных агентов любых национальностей, полов и возрастов — в общем, всех типов и мастей; но идея выступить в подобном качестве вместе с Джорджем представлялась мне совершенно нелепой.

— Ну, хорошо, — сказал я, — я подумал.

— По-моему, у тебя совершенно неадекватная реакция, — холодно заметил Джордж. Наверное, я все-таки его оскорбил.

— Извини, — сказал я. — Не сумел сразу свыкнуться с мыслью, что ты агент ЦРУ. А ты давно там работаешь?

— Я работаю в самостоятельной организации. Хотя, конечно, мы сотрудничаем с ЦРУ.

— Но почему ты обратился ко мне? Как-то странно… Разве такую работу можно доверять кому-то не из ваших?

— Обычно мы посторонних действительно не привлекаем. Но сейчас нам нужен человек, ранее не имевший с нами никаких контактов. Как и с ЦРУ, и прочими службами.

— Зачем?

— Чтобы поймать одного шпиона. Для этого нужна свежая наживка.

Звучало крайне неприятно, но вряд ли можно было винить в этом Джорджа.

— И еще, — добавил Джордж. — Нам нужен человек примерно твоего возраста и внешности. Которому можно было бы доверять. Ты мой старый друг, и я тебе полностью доверяю.

— Спасибо, — сказал я.

— Ну, хорошо. Если ты согласен, тебя нужно представить шефу. Он сам тебе обо всем подробно расскажет.

Джордж расплатился и, уже направляясь к выходу, добавил:

— Кстати, не рассчитывай так уж особенно заработать. У нас с бюджетом туго. Да и задание у тебя будет простенькое и короткое.

— А я и не рассчитываю, наше дело — что? Служить! — Возможно, это прозвучало недопустимо легкомысленно, но так уж получилось: слишком Джордж выглядел надутым и серьезным.

Мы отправились к нему в офис на бульвар Осман. Там со мной побеседовал некий полковник Бейкер. Это был небольшой аккуратный человечек с лицом цвета хаки, серо-стальными глазами и иронично улыбающимся маленьким ртом. Ногти у него были все обгрызены. Он мне сразу очень понравился.

Мне объяснили задачу. Дело касалось некоего Антона Кариновского, румына по происхождению и русского агента по профессии. Этот человек — под разными именами и в разном обличье — уже в течение нескольких лет доставлял массу хлопот секретным службам стран Западной Европы. Полковник Бейкер получил задание как-то его приструнить.

За этим последовал длительный период всякой переписки, наружных наблюдений и просто ожидания. Наконец, организации Бейкера удалось — с достаточной вероятностью — выявить человека, который, как они полагали, и является Кариновским.

После чего долго разрабатывались разные планы, затем началась длительная и хитрая слежка, ну а теперь уже требовалась просто некая ловкость рук. Все было сведено в единый план, в просторечии именовавшийся «Западня». Было известно, что через два дня Кариновский сядет на поезд, идущий в Барселону. Мне следовало попасть на тот же поезд. Я должен был послужить наживкой; на профессиональном жаргоне Службы я изящно именовался «сыром».

— Мне, в общем-то, все равно, — заявил я, — но должен предупредить, оружия я не держал в руках с тех пор, как демобилизовался.

— Разве Джордж вас не предупредил? — спросил Бейкер с легким раздражением. — Никакого оружия!

— Он мне не говорил… Впрочем, это не имеет значения. Но вот будет ли ваш Кариновский играть по правилам?

— Никаких мер насилия не планируется, — заявил Бейкер. — Вам нужно просто следовать полученным указаниям.

— Слышать — значит повиноваться, — отвечал я. И машина завертелась.

Через двадцать четыре часа некий американский бригадный генерал, находившийся в отпуске в Памплоне, получил срочный запрос от своего начальника, двухзвездного генерала, командующего 22-й американской моторизованной дивизией, размещенной в Сангуэсе. Первый генерал срочно перерыл все свои бумаги, обнаружил отсутствие нужной и отправил срочное шифрованное сообщение в свой штаб в Париже. Вскоре после получения его телеграммы некий штатский, весьма представительный молодой человек, посетил штаб Третьей армии на авеню де Нейи, где в одном из кабинетов на третьем этаже некий насупленный полковник вручил ему портфель. Молодой человек неторопливо вышел из здания, небрежно огляделся по сторонам и подозвал такси. На нем были спортивная рубашка, брюки в полоску, итальянский шелковый пиджак и начищенные до блеска шотландские башмаки. Только его платок серо-оливкового, точно мундир новобранца, оттенка не был неоспоримо штатского происхождения.

Этим представительным молодым человеком был я, по уши вляпавшийся в хитросплетение интриги, затеянной полковником Бейкером. По его задумке, я должен был делать вид, что пытаюсь незаметно доставить некие бумаги своему красномордому генералу. Кроме того, я должен был притвориться, что стараюсь ни в коем случае не походить на американского военного атташе. Это являлось самой трудной частью моего сценического перевоплощения. Как Кариновский обо всем этом догадается, моему пониманию было совершенно недоступно. Я считал весь этот план безнадежно переосложненным. Конечно, я ничего не понимаю в хитроумных шпионских делах. Впрочем, Бейкер сказал, чтобы я по этому поводу не волновался.

Я добрался до Лионского вокзала и вскоре уже сидел в купе первого класса «Южного экспресса», набитого стремящимися в Памплону отпускниками, среди которых, как всегда в это время года, преобладали гринго. Итак, «сыр» вступил в игру; удивительным было то, что «мышь» и впрямь следовала за ним по пятам.

Мне не пришлось разыскивать Кариновского; он, как и ожидалось, нашел меня сам. Мы с ним ехали в одном купе. Он оказался мужчиной средних лет, с грубыми чертами почти квадратного лица. У него были темные усы, мешки под глазами, сломанный нос, коротко стриженные седые волосы и здоровенные уши. В общем, тип защитника из американской футбольной команды, или венгерского пехотного полковника, или даже сицилийского бандита. Однако он представился как швейцарский коммивояжер, занимающийся продажей часов, по фамилии Шонер. Я назвался заместителем менеджера одной туристической фирмы и сказал, что зовут меня Лаймингтон.

Мы немного поболтали. Вернее, болтал Кариновский. Он оказался страстным футбольным болельщиком и без конца анализировал шансы швейцарской команды в предстоящем матче в Милане. Мы докурились до того, что воздух в купе стал синим; крепкий запах его «Голуаз» напрочь забил мой «Честерфилд». Поезд мчался вперед через зеленые поля и перелески Франции. К тому времени, когда он подъехал к Виши, мы полностью исчерпали тему футбола и перешли к автогонкам на Гран-при. У меня всегда разгораются глаза, стоит мне услышать рев моторов «Феррари», «Астон-Мартинов», «Альфа-Ромео» и «Лотусов». За пару часов я прикончил пачку сигарет и начал другую. В купе было жарко. Я промокнул лоб своим предательского цвета платком, и мне показалось, что в маленьких мутных глазках Кариновского блеснул роковой огонек. Однако монолог свой он не прервал. Мочевой пузырь у меня уже готов был взорваться (обычная профессиональная неприятность у шпионов, как я узнал позднее), а во рту был такой вкус, словно я проглотил содержимое пепельницы или погребальной урны. Кажется, мы подъезжали к Перигу, когда Кариновский принялся рассказывать о своих коммивояжерских приключениях и буквально заговорил меня до смерти. Нервы мои были на пределе; я уже с трудом выносил его сухой, монотонный, скрипучий голос и совершенно отупел под лавиной спортивной информации, идиотских комментариев и бородатых анекдотов.

У меня даже возникло опасное желание врезать ему, чтоб наконец заткнулся, но я не стал этого делать, а, извинившись, отправился в сортир. Портфель я, разумеется, взял с собой. Вернулся я минут через пять, и мы, конечно же, продолжили беседу. Но поезд — наконец-то! — замедлил ход: мы подъезжали к пограничному пункту в Ади.

Кариновский тоже замедлил темп. И стал нервно жевать ус. Потом вдруг покрылся пятнами и заявил, что ему что-то нехорошо. Пришлось мне пойти за проводником, а когда я вернулся, Кариновский сидел, согнувшись и держась за живот, и его трясло, как в лихорадке. Мы с проводником решили, что у него приступ аппендицита.

В Ади мы помогли ему сойти с поезда. А когда поезд снова тронулся, я решил проверить содержимое своего портфеля. И тут же увидел, что портфель не мой, хотя и похожий. Кариновский, должно быть, подменил его, пока я ходил за проводником. Тот, что он мне оставил, был набит газетами. А в том, который он забрал с собой, находились сводки о военных маневрах под грифом «для служебного пользования». Там же лежала тысяча долларов в дорожных чеках. Пока что все шло по плану.

Я доехал до следующей остановки — до Масса. Там я сошел, отправился в ближайшее кафе, которое называлось «Голубой олень», и уселся ждать телефонного звонка. Я прождал три часа, но никакого звонка так и не дождался. Тогда я сел на поезд, идущий обратно в Париж, и хорошенько пообедал.

На следующий день я явился в офис полковника Бейкера. Полковника и Джорджа буквально распирало от восторга. Бейкер откупорил бутылку шампанского и рассказал мне, что происходило дальше.

Они с Джорджем и еще кое-кто из их людей ждали в Ади, когда Кариновский сойдет с поезда, а потом вежливо, но твердо предложили ему пройти в одно тихое кафе, где и предъявили ему все компрометирующие факты и улики. А именно:

Кариновский выкрал портфель, в котором находились важные военные документы и тысяча американских долларов. Портфель нетрудно идентифицировать; свидетели имеются; владелец портфеля ждет в Массе и готов дать соответствующие показания под присягой и предъявить иск в полном соответствии с французскими законами. А это означает по крайней мере десять лет во французской тюрьме.

Кариновский понял, что его заманили в ловушку. И был готов к деловому разговору.

Все условия удалось обсудить в течение следующего получаса. Бейкер не сказал мне, о чем именно они договорились, но, по всей видимости, считал достигнутые соглашения вполне удовлетворительными.

И тут Джордж сказал:

— Но ты еще не знаешь самого интересного!

— Не уверен, что нам следует его об этом информировать… — задумчиво проговорил Бейкер.

— Почему же нет? — удивился Джордж. — В конце концов, он ведь тоже участвовал в этом деле.

— Наверное, вы правы, — сказал Бейкер и с облегчением откинулся на спинку стула. Ласково смотревшие на меня глазки его затуманились воспоминаниями. — Так вот, — сказал он, — еще в кафе, едва Кариновский понял, в каком неприятном положении оказался, он стал лихорадочно соображать, где совершил ошибку и каким образом кому-то удалось так ловко заманить его в капкан. Думал он, честно говоря, довольно долго, а потом с ужасом и удивлением посмотрел на нас и воскликнул: «Господи! Так это тот армейский недоумок!.. Значит, это был ваш человек?.. Верно?»

Бейкер нежно улыбнулся ему и спросил: «Вы имеете в виду нашего мистера Ная?»

Кариновский сник и пробормотал: «И как я раньше не догадался! Теперь-то мне понятно, что этот идиот — из ваших».

«Не совсем, — отвечал Бейкер, испытав внезапный прилив вдохновения. — Вы были бы ближе к истине, сказав, что подчиненными этого идиота являемся мы».

Кариновский разинул рот. «Я вам не верю!» — заявил он. Но уже было ясно, что он во все поверил.

И тут Бейкер понял: ему удалось создать у Кариновского неожиданную иллюзию, внушив ему, что в ловушку его заманил некто, обладающий выдающимся интеллектом и высочайшим профессионализмом.

Будучи абсолютным прагматиком, Бейкер сразу ухватился за сей неожиданный подарок судьбы. В конце концов, его работа всегда так или иначе связана с миром иллюзий, и он решил, что в данном случае иллюзия может оказаться весьма полезной, особенно если Кариновский вздумает упрямиться. Личностный подход, в конечном итоге, всегда играет главную роль; следовательно, во всех отношениях выгоднее (и надежнее) создать у Кариновского впечатление, что над ним навис грозный призрак «секретного суперагента Ная», а не какой-то безликой организации. Помимо этого, чисто практического соображения возникали и другие привлекательные возможности, болотными огоньками мерцавшие впереди: агент-призрак способен выполнять куда более опасные задания, нежели его соперники во плоти. Призрак нельзя поймать обычными методами.

Да, для «агента Икс», как Бейкер уже начал именовать его, работенка всегда найдется. Агент Икс в действительности воплощал собой тот закон человеческой природы, согласно которому обманщик сам легче всего становится жертвой обмана. Бейкер решил назвать это «законом самообмана»; железное правило, в соответствии с которым милостивая Природа превращает самую сильную сторону хищника в его фатальную слабость и таким образом в конечном итоге губит его.

Так все это представлялось Бейкеру, опьяненному успехом и полагавшему в тот миг, что для него не существует неразрешимых задач. Одно его слово — и целые армии фантомов маршируют куда следует, а реальные люди из плоти и крови дрожат от страха при виде этих фантомов.

И он чрезвычайно ласково спросил Кариновского: «Ну что? Провел вас наш мистер Най?»

«Мне казалось, я разбираюсь в людях, — отвечал Кариновский. — Я готов был поклясться, что мой попутчик — полный нуль, ничтожество, которое и во внимание-то принимать не следует. Никак не думал, что это профессионал!»

«Най всегда отлично умел произвести именно такое впечатление, — с удовольствием сообщил ему Бейкер. — Это один из его особых талантов».

«Если это действительно так, — заметил Кариновский, — то он просто феноменальный оперативник. Хотя — вряд ли. Все-таки, скорее всего, вы сами спланировали эту операцию?»

Бейкер припомнил многомесячные отупляющие бдения, скучную рутину, доведенную до совершенства координацию действий агентуры и собственные, близкие к гениальным усилия, позволившие создать план, скроенный исключительно под Кариновского, и ни под кого другого. Он хотел было поведать об этом Кариновскому, но удержался. Пожертвовал кратким мигом упоения собственной победой в интересах только что созданной им иллюзии.

«Мне, право, тоже очень бы хотелось, чтоб это было так, — сказал он. — Но дело в том, что я с самого начала был против подобного плана. Считал, что он не сработает. А Най меня переубедил. И, как обычно, оказался прав. — Бейкер горько усмехнулся. — С победителем ведь не поспоришь, не так ли?»

«Так, — отвечал Кариновский. — Не поспоришь». И глубоко вздохнул.

Вот так оно все и получилось. Мы откупорили вторую бутылку шампанского и выпили за успех. Джордж спросил меня, как я себя ощущаю в роли суперагента, и я ответил, что прекрасно (причем это соответствовало истине). Полковник Бейкер предавался приятным размышлениям насчет грядущих действий, а затем заявил, что всегда хотел создать своего собственного, личного, агента-фантома. Настоящие ведь едва способны найти дорогу домой в темноте. И он поведал мне несколько интересных историй в подтверждение своих слов.

Вскоре после этого мы разошлись. У меня в кармане лежал простой белый конверт. А в нем — пятьсот долларов, каковую сумму я полагал вполне адекватным вознаграждением за один день работы.

Подходящая работенка! И, конечно же, в те мгновения я был абсолютно уверен, что все уже позади.

Глава 2

В последующие полтора месяца я перепробовал множество других видов деятельности. Несколько выходных работал барменом (нелегально) в одном заведении возле площади Вогезов. Я бродил по набережным Сены, по острову Св. Людовика, по мрачноватому саду, что за Сен-Жермен-де-Пре. В одном книжном магазинчике на Рю де ля Юшетт я раскопал гигантские запасы макулатурного чтива о войне в воздухе и как голодный набросился на эти книжонки, подумывая, а не написать ли мне эссе об Эпохе Военно-Воздушной Невинности, когда боевые самолеты изобретены еще не были? Но ничего я писать не стал, а вместо того предложил себя в качестве редактора и консультанта в новый французский журнал научной фантастики. Меня туда даже взяли, а потом я стал свидетелем и участником полного развала предприятия, когда у потенциального издателя кончились деньги.

Таким образом, мое положение в целом осталось практически неизменным, когда позвонил Джордж. Я уже говорил — это было через шесть недель после «дела Кариновского». Оказалось, что меня хочет видеть полковник Бейкер. Я сразу отправился к нему. Наша последняя сделка была более чем удовлетворительной. Не знаю, сколько обычно получают секретные агенты, однако при ставках, предложенных Бейкером, я был готов продолжить эту новую для меня карьеру.

Полковник сразу перешел к делу:

— Дело касается того типа, которого вы прихватили месяц назад, — сказал он.

Мне очень понравилась эта фраза. Очень мило с его стороны.

— А что с ним такое? — спросил я.

— Он хочет перебежать к нам.

— Довольно-таки странное развитие событий.

— Не очень. Кариновский — профессионал. И, будучи профессионалом, склонен менять хозяев, если имеется соответствующий побудительный мотив.

— Понятно, — сказал я.

— Вы, вероятно, догадываетесь, — продолжал Бейкер, — что в прошлый раз мне удалось кое о чем договориться с Кариновским? Мне были нужны некие сведения, и он их мне передал. Это, конечно же, послужило способом еще больше привязать его к нам. Потом мне понадобилась от него еще кое-какая информация. Потом еще и еще… Я стал поистине ненасытен! — Бейкер гнусно ухмыльнулся. — Теперь Кариновский стал практически двойным агентом; потенциально это очень опасно. Рано или поздно его хозяева все равно узнают об этом. И он решил перейти на нашу сторону, что было бы для нас крупной удачей.

— Ну, что ж, сэр, — бодро сказал я, — это очень неплохие новости!

— Естественно, все не так просто. Операцию нужно провести с большой осторожностью. Нам потребуется послать агента, способного контролировать претворение этого плана в жизнь и оказать физическое содействие, если потребуется. В данном случае, Кариновский попросил себе в помощь конкретного агента. Вас.

— Меня, сэр?

— Да, вас. Конкретно и исключительно вас. Это, как я полагаю, вполне предсказуемый результат нашей маленькой хитрости. Кариновский сейчас в Венеции, и ему нужно оттуда поскорее убраться. Он хочет, чтобы ему помог в этом наш лучший агент — грозный Икс. И не просто хочет — он рассчитывает на это. При сложившихся обстоятельствах мне неудобно было бы сообщать ему, что агент Икс — всего лишь плод нашего воображения.

— Зачем же сообщать! — воскликнул я. — Я вполне готов оказать ему любую необходимую помощь.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Бейкер. — На это я и надеялся. Но должен предупредить: это задание содержит некий неизбежный элемент опасности. Опасность эта не слишком велика, как мне представляется, но все равно с ней приходится считаться.

— Меня это не пугает, сэр.

Полковник был явно обрадован:

— На самом деле все довольно просто. Кариновский в Венеции. Он уже вошел в контакт с нашим резидентом, его зовут Маркантонио Гуэски. Вам нужно только приехать туда и связаться с ним. Он все устроит и вывезет вас с Кариновским из Италии. Вся операция займет день-два. От вас требуется просто выполнять указания Гуэски.

Я был слегка разочарован. Полковник явно планировал использовать меня всего лишь как подставное лицо. Я, разумеется, не рассчитывал, что он поручит мне возглавить операцию — опыта у меня мало, карьера моя только еще начинается — но все же надеялся, что на меня возложат хоть какую-то ответственность.

— Что ж, прекрасно, — сказал я.

— Очень рад, — кивнул Бейкер. — Кстати, хорошо бы сохранить ваше имя в тайне. Даже Гуэски необязательно знать правду относительно агента Икс. То есть я-то не сомневаюсь в ваших способностях, но вот Гуэски…

— А что, если он заведет чисто профессиональный разговор?

— Не заведет. А если такое и случится, то, согласно вашей легенде, вас только что перевели сюда с Дальнего Востока. А здесь никто вообще не знает, чем там наши ребята занимаются. Думаю, впрочем, там тоже никто этого не знает.

— Хорошо, — сказал я.

— Нет, все действительно довольно просто, — повторил Бейкер. — Единственное осложнение — бывшие хозяева Кариновского. Они наверняка постараются его не отпустить: истории с перебежчиками отрицательно сказываются на общем боевом духе и весьма скверно выглядят в архивных документах.

— А что они могут сделать?

— Скорее всего попробуют его убить. Очень хотелось бы этого избежать…

— Хорошо, сэр, я понял. Их там много?

— Человек шесть-восемь. У вас до отъезда будет возможность изучить досье. По большей части это просто недоумки с пудовыми кулаками. За исключением Форстера.

— А кто такой Форстер?

— Форстер возглавляет оперативную группу советской разведки в Северной Италии. Страшный человек! Огромный, мощный детина, владеет любым оружием и весьма талантливо планирует свои операции. Его несомненно ждет большое будущее. Но, я подозреваю, он чересчур уверен в себе.

— Как мне с ним себя вести?

Полковник подумал немного и изрек:

— По-моему, лучше всего его избегать.

Звучало не очень утешительно. Форстер, похоже, пользовался устрашающей репутацией. Но, коли на то пошло, у меня ведь тоже была устрашающая репутация. Хотя его реальные достижения вполне могли оказаться столь же незначительными, что и мои — ведь в этой сфере бизнеса все возможно. К тому же, говоря откровенно, элемент опасности меня скорее заинтриговывал, нежели отпугивал. Как-то странно пугаться заранее, сидя в уютном офисе на бульваре Осман, зато так легко мечтать о прекрасной Венеции, о голубях, взлетающих с площади Сан-Марко, о моторных лодках, мчащихся наперегонки по Большому каналу, представлять, как входишь в ресторан Дони с полными карманами денег…

Некоторое время мы с полковником оживленно обсуждали денежный вопрос. В итоге я получил полторы тысячи долларов за работу, которая не должна была занять и двух дней. По-моему, очень неплохо. Мне даже неловко было брать такую сумму за столь легкое задание.

В последующие сорок восемь часов я был очень занят, изучая различные досье, рассматривая карты Венеции и набивая себе голову всякой необходимой информацией. Потом Бейкеру пришло сообщение от Гуэски: Кариновский перешел на нелегальное положение; его побег полностью подготовлен. На следующее утро я вылетел в Венецию.

Глава 3

Самолет приземлился в венецианском аэропорту «Марко Поло «в 11.30 утра. Таможню и паспортный контроль я миновал без каких-либо затруднений и вышел из здания аэропорта.

День был теплый и ясный. Прямо впереди виднелся причал, где толпились лодочники, предлагая самые разнообразные суденышки, на которых можно пересечь лагуну и напрямую добраться до площади Сан-Марко. А за сверкающей полосой воды поднималась и сама Венеция, ее дивный силуэт — покосившиеся шпили, как бы заваливавшиеся набок четырехугольные башни, остроконечные крыши, каминные трубы, скособоченные, горбатые дома, зубчатые стены…

Моя первая реакция была полностью связана с литературными аллюзиями и фантазиями: я думал об Атлантиде, о Порт-Ройяле, об островах Арморики. Потом я наконец обратил внимание на гигантский элеватор и тут же заметил, что все эти сказочные силуэты связаны между собой линиями электропередач и телевизионными антеннами. Теперь волшебный город казался мне подделкой, неким неуклюжим и упрямым анахронизмом. Но и это, однако, не соответствовало истине.

Такой двойственный эффект свойствен исключительно Венеции. Город этот всегда и на всех действовал чересчур ошеломляюще — и в то же время казался ненастоящим! Когда видишь, как Светлейшая Республика любуется и восхищается собственным отражением в зеркале грязной воды, это неизбежно вызывает раздражение. Однако сколько бы вы ни порицали самонадеянность и тщеславие этой старой дамы, если вы честный человек, то не сможете не признать ее чар.

Мне ужасно хотелось направиться прямо к ней в объятья, но, согласно полученным инструкциям, я сперва должен был ехать в городок Местре, расположенный на материке, встретиться там с Гуэски и обсудить стратегию дальнейших действий. Я с сожалением повернул на запад, где поднимавшийся вдалеке огромный столб жирного дыма указывал мне направление движения.

Зелено-черный «фиат», из окошка которого мне улыбался молодой человек с прилизанными блестящими волосами и в янтарного цвета рубашке, притормозил рядом со мной.

— Сколько до гостиницы «Эксельсиор» в Местре? — спросил я.

— Сэр, я возьму совсем недорого…

Тут меня оттолкнули в сторону — какой-то огромный толстяк с гигантской фотокамерой, одетый в светлый деловой костюм и при галстуке ручной работы. За толстяком следовал носильщик с двумя кожаными чемоданами, весьма дорогими на вид.

— Отвезите меня в Местре, — потребовал он. — И побыстрее! — Напористый тон и произношение нараспев выдавали в нем моего соотечественника.

— Такси занято, — заметил водитель.

— Черта лысого! — заявил толстяк, протискиваясь на сиденье, точно червяк в узкую щель.

— Но такси занято! — повторил водитель.

Тут толстяк впервые заметил меня. И решил продемонстрировать вежливость.

— Вы не против? — спросил он. — Я, правда, чертовски тороплюсь.

Я был против, но не очень.

— Валяйте, — сказал я ему и поднял свой чемодан.

Однако прилизанный молодой человек решительно замотал головой и придержал меня, положив руку мне на запястье.

— Нет, — сказал он твердо. — Ведь вы меня уже наняли!

— Слушай, он же сказал, что не против! — возмутился толстяк.

— Но я-то не говорил, что я не против, — ответил ему водитель. Он уже не улыбался. Он был небольшого росточка, ужасно нервный; к тому же сейчас его явно оскорбили в лучших чувствах. У меня не было никаких инструкций насчет такси, однако теперь без вооруженного сопровождения я не поехал бы с этим шофером даже на другую сторону улицы. Можете считать это предчувствием.

Толстяк уже удобно устроился на заднем сиденье. Он вытер мокрый лоб и сказал водителю:

— Слушай, кончай базарить, поехали.

— Никуда мы не поедем, — заявил тот. Выглядело это так, словно он всю жизнь мечтал отвезти меня в Местре, а толстяк пытался насильно лишить его такого удовольствия.

— Поехали, — угрожающим тоном повторил толстяк, — или я позову полицию!

— Вот еще! — не смутился водитель. — Это я позову полицию, если вы немедленно не выйдете из машины!

— Зови, — благодушно сказал толстяк. И подмигнул мне: дескать, экие наглецы эти туземцы!

Тут подъехало еще одно такси, и я направился к нему. Прилизанный молодой человек на секунду сжал мое запястье, но, видимо, все же осознал неизбежность потерять меня как пассажира. Взгляд его при этом словно говорил: а ведь мы могли бы стать друзьями! Он отпустил меня и, скрестив руки, оперся о бампер своей машины.

Я влез в другое такси. Как только мы выехали на шоссе, я, оглянувшись, увидел, что толстяк злобно орет на молодого таксиста, а тот неподвижно стоит в прежней позе. Других такси поблизости видно не было.

Мой новый водитель оказался мужчиной средних лет с личиком милой обезьянки. Он вел свой «Фиат» с приличной скоростью и болтал не умолкая, что дало мне возможность проверить на нем свою легенду.

— Вы первый раз в Венеции?

— Нет, я здесь уже бывал.

— А! Вы турист?

— Нет, я представляю одну торговую фирму.

— А, вот, значит, зачем вам в Местре!

— Угу.

— А чем вы торгуете?

— Офисным оборудованием.

— Офисным оборудованием? Пишущими машинками, значит? Понятно. Вы продаете пишущие машинки и поэтому приехали сюда аж из самой Америки?

— Примерно так, — сказал я. Моя легенда с трудом выдерживала неожиданную проверку.

— Вы, наверное, продаете сразу оптом? — продолжал мой водитель.

— Да, довольно большую партию.

— Больше, чем «Оливетти»?

— Пока что нет, но хотим их обогнать.

— «Оливетти» — отличная машинка! — убежденно заявил водитель. — Мне так племянница сказала, она в адвокатской конторе работает.

— М-м-м, — с сомнением протянул я.

— А ваша машинка как называется?

— «Адамс-Финетти».

— Никогда не слыхал.

— Наша фирма больше известна своими счетными машинами, — сказал я.

Шофер перестал задавать вопросы: он был занят обгоном трамвая на перекрестке, который удачно обошел. Впереди вроде бы было пусто, но тут слева к нам вдруг пристроился «Ситроен де-шво», справа — какой-то хмырь на «Альфа-Ромео», а сзади — «Бентли» с турбонаддувом, тройной выхлопной трубой и низкой подвеской, тоже явно надеявшийся на обгон.

Мой таксист выжал газ до предела и стремительно рванул вперед, ловко объезжая все неподвижные препятствия на проезжей части — старушек, детские коляски и тележки разносчиков. Я откинулся на спинку сиденья, делая вид, что абсолютно спокоен.

В туннеле мы шли впереди. «Де-шво», явно попав не в свой класс, отстал. «Бентли», ревя выхлопными трубами, шел по пятам. Однако мой водитель занял среднюю полосу, противопоставив свой опыт лошадиным силам оппонента. Он даже начал напевать, видимо, подражая великому гонщику Пастафаццу, который, как известно, всегда пел, проходя самые опасные участки трассы «Формулы-1» в Ле-Мане.

Потом с нами поравнялся мотоцикл. Он ревел рядом с моим окном, и я мог рассмотреть мотоциклиста, одетого, как Марлон Брандо в одном из его ранних фильмов: черные кожаные штаны и куртка, усеянный заклепками широкий пояс, перчатки с раструбами, высокие резиновые сапоги и противоударный шлем. Лица видно не было — только огромные очки и рот. Мотоцикл был огромный и мощный «Индиэн».

Некоторое время он тоже смотрел на меня, потом прибавил газу и унесся вперед, затерявшись в транспортном потоке.

Похоже, мною интересовалась куча народу! А я все старался убедить себя, что на столь раннем этапе операции это вряд ли возможно.

Мы добрались до окраин Местре, и водитель резко свернул в узкую улочку, тесно заставленную жилыми домами. Я нахмурился и сел прямо. Таксист улыбнулся мне и прибавил газу.

Мы мчались мимо гаражей и магазинов. Казалось, все здесь замерло; даже тротуары были пусты. Я представил себе, как люди сидят в тесноте за своими тяжелыми деревянными ставнями и ждут очередного сезонного всплеска насилия на залитых солнцем улицах города. Я ощутил легкую тревогу: стремительно несущаяся вперед машина, опустевшие среди бела дня улицы, тот агрессивный толстяк, странный таксист, мотоциклист в коже…

Шофер резко нажал на тормоз, и машина остановилась прямо посреди улицы. Двое мужчин одновременно выскочили из подъездов по обе стороны улицы и ввалились в такси, зажав меня в тиски. Таксист рванул с места, и мы понеслись дальше.

Глава 4

Тип слева от меня был в спортивных коричневых брюках, бежевой спортивной рубашке, пижонском пиджаке из шелка-сырца и в туфлях из крокодиловой кожи. В руке он держал револьвер 38-го калибра с ореховыми щечками на рукояти. Он упер ствол револьвера мне в бок, как ребенок, играющий в полицейских и воров. У него было узкое, гнусное личико, над верхней губой в разные стороны торчали мерзкие усики.

— Сиди спокойно, — сказал он. — Не дергайся. И не вздумай орать. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Видишь? — продолжал он, отщелкивая и демонстрируя мне барабан своего револьвера. — Полностью заряжен. Предохранитель снят. Стоит только на спуск нажать. Ясно?

— Вполне, — ответил я.

— Беппо, — обратился он к своему дружку, сидевшему справа от меня, — покажи ему свою пушку.

— Да ладно, — сказал я. — Я и так верю.

— С чего бы это? — удивился тот, что был слева. — А может, я вру? Нет, Беппо, ты уж покажи ему!

Беппо, бандюга весьма мощного сложения, с кислым видом извлек свой револьвер у меня из-под ребер, открыл его, подождал, пока я кивну, и снова защелкнул.

— Здорово вы вооружились, ребята, — восхитился я.

— Рады вам угодить, мистер Най, — сказал хмырь слева. — Кстати, можете звать меня Карло.

— Потому что это не настоящее твое имя? — спросил я; голова у меня уже шла кругом.

— Точно, — сказал Карло, ощерившись во весь рот.

— Он тоже участник спектакля? — спросил я, ткнув в сторону водителя.

— Ага! И к тому же большой юморист, — сказал Карло. — Так ведь, Джованни?

— Я знаю кучу смешных анекдотов, — сообщил псевдотаксист. — Вот, к примеру: слыхали историю про двух священников и дочку садовника?

— Сто раз! — недовольно буркнул Беппо. — У тебя все анекдоты с бородой.

Карло засмеялся, я тоже. Состояние у меня было несколько истерическое. Я узнал их — я видел фото этих типов в досье, которое мне давал полковник Бейкер. А это означало, что я оказался в пренеприятнейшем положении.

— Так, — сказал Карло, прослезившись от смеха и все еще продолжая смеяться, — вот мы и приехали!

Такси свернуло в переулок, въехало в какой-то просторный двор, миновало пересохший бетонный бассейн с фонтаном и протиснулось в следующий двор. Джованни остановил машину, и мы вылезли наружу.

С трех сторон двор окружали полуразрушенные кирпичные стены домов с окнами, забитыми досками. С четвертой стороны высилось здание, на первом этаже которого размещалась мастерская по ремонту велосипедов, а два верхних этажа были украшены изящными французскими окнами и узкими балкончиками.

— Вот мы и дома, — повторил Карло, щелкнул предохранителем и убрал револьвер в замшевую кобуру, подвешенную у него слева под мышкой. Беппо по-прежнему сжимал револьвер в кулаке.

— Сюда, — сказал Беппо и взял меня за локоть.

Стоило ему коснуться меня, как я вырвал руку и бросился бежать.

Но Карло успел преградить мне путь, снова выхватив свой револьвер.

— Стой, или я прострелю тебе правую коленку, — сказал он.

Очень отрезвляющее заявление. Я остановился.

— Руки за голову! — велел он мне.

Я повиновался. Карло подошел ближе, что-то сердито буркнул и ударил меня по лбу стволом револьвера.

И тут я услышал, как наверху кто-то аплодирует. Мы все дружно задрали головы.

Одно из французских окон было распахнуто. На узком балконе стоял человек. Он еще раза три с издевательским видом хлопнул в ладоши; его аплодисменты эхом отразились от кирпичных стен.

— Вот ведь странная вещь, — заметил человек на балконе без особого выражения, — до чего же на некоторых действует сам факт обладания оружием — прямо-таки опьяняюще, верно, Карло? Прямо-таки разума лишает, да?

— Он же пытался бежать! — возразил Карло.

— А кому я втолковывал: ни в коем случае не повредить товар? — мягко спросил тот, на балконе. — Вооруженный человек должен знать, что нельзя стрелять по тем, кто обеспечивает ему хлеб насущный.

— Извините, мистер Форстер, — смиренно сказал Карло.

Человек на балконе милостиво пригласил меня:

— Прошу вас, мистер Най, поднимайтесь сюда. Здесь нам удобнее будет спокойно все обсудить.

Форстер повернулся и вошел в комнату, а Карло и Беппо взяли меня в клещи с обеих сторон и быстренько поволокли в велосипедную мастерскую. Таксист вытащил из кармана тряпку и принялся полировать капот своей машины.

Глава 5

— Добро пожаловать в солнечную Италию, — приветствовал меня Форстер.

— Спасибо. Я счастлив, что оказался здесь, — ответил я, чувствуя себя вовсе не так беспечно, как старался им показаться.

Мы находились в большой мрачной гостиной над мастерской. Карло и Беппо обыскали меня на предмет оружия, ничего не нашли, и Форстер велел им исчезнуть. Не знаю, был ли он сам вооружен; выглядел он так, словно никакое оружие ему в жизни нужно не было.

Я узнал его сразу — вспомнив фото в досье. Грубоватое красное лицо, крупные черты, на губах усмешка, откровенно-роковой взгляд широко поставленных глаз: все в точности как я запомнил. Что меня поразило, так это его невероятные габариты и вес. В досье было указано, что рост у него шесть футов и два дюйма, а вес — 220 фунтов. Но выглядел он по крайней мере на тридцать фунтов тяжелее и на дюйм выше.

Здоровенный детина. Согласно досье, он был буквально помешан на культуризме, а также являлся чемпионом по стрельбе из пистолета и имел черный пояс по карате. Учитывая все эти обстоятельства, я решил: лучше пока с ним не связываться и уж тем более не пытаться его задушить.

— Мистер Най, — сказал он, — у меня просто нет слов, чтобы выразить, с каким огромным нетерпением я ждал нашей встречи!

— Да неужели? — молниеносно парировал я.

Форстер кивнул, точно подтверждая сказанное.

— Я и поверить не мог, что когда-нибудь мне удастся познакомиться со знаменитым агентом Икс.

А вот это уже, пожалуй, звучало угрожающе. Видимо, слухи о моих выдающихся способностях распространялись с поразительной быстротой. Полковник Бейкер получал неплохие дивиденды с изобретенного им оперативника-фантома. Он-то явно был в выигрыше, а вот что было делать мне?

— А кто такой агент Икс? — спросил я.

Форстер сочувственно покачал головой и сказал:

— Мне очень жаль, старина, но ваша легенда сгорела. Вам придется смотреть действительности в лицо. Что, конечно, весьма неприятно для человека с вашей репутацией. Извините, но так уж получилось.

Это, и правда, было весьма неприятно. Мало того, ситуация, на мой взгляд, была чревата фатальным исходом. Но я решил ни за что и ни в чем не признаваться.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал я.

— Ответьте мне только на один вопрос: где найти Кариновского?

— Рад был бы помочь, но я такого человека не знаю.

— Значит, не скажете?

— Я же не могу сказать вам то, чего и сам не знаю.

Форстер вытянул губы трубочкой и некоторое время обдумывал мой ответ. Судя по акценту, он был либо немцем, либо австрияком, но стремился вести беседу в легком, даже игривом тоне, за которым, впрочем, чувствовалась угроза. Видимо, сказывалось влияние Италии. К сожалению, в целом получалось довольно плохо — тупо и тяжело. Рапира — явно не его оружие, решил я; ему куда больше подходит дубина. Да и чувство юмора у него было какое-то тяжеловесное, тевтонское. Таких людей многие вообще считают лишенными способности воспринимать шутки. Я понял, что это человек, в общем, довольно нелепый, но чрезвычайно опасный.

— Най, — сказал он спокойно, — а вы не слишком далеко зашли? Вы ведь, несомненно, знаете: в нашем мире трудно хранить секреты. Форд прекрасно знает, чем занимается «Дженерал Моторс», а все планы «Кока-колы» известны «Пепси». То же самое и в секретных службах разных стран. В конце концов, наша профессия имеет и свои определенные традиции. Неписаные, правда, и, может быть, недостаточно четко обозначенные, но все-таки традиции.

Я с интересом слушал. Все это было для меня ново.

— Шпионы всегда шпионят друг за другом, — продолжал Форстер. — Причем даже больше, чем за правительственными чиновниками или военными. И если агент попадает в руки противника и если он оказался, несомненно, уличенным в содеянном и в принадлежности к определенному государству, предполагается, что он — в соответствии с добрым спортивным духом — признает свое поражение и расскажет все, что должен рассказать, оставив позу неприступного молчальника профессиональным патриотам. Живи и давай жить другим — вот наш лозунг; история — штука длинная, а жизнь — короткая. Такие у нас традиции. И в этом есть определенный смысл, не правда ли, мистер Най?

— Вполне определенный, — сказал я.

Форстер улыбнулся с видом победителя.

— Я могу понять ваши чувства. У вас потрясающая репутация; и вы желали бы сохранить ее. Но я надеюсь, что гордыня — не ваш порок. Все мы люди, все мы время от времени совершаем ошибки; даже человек с вашим опытом от них не застрахован. И в случае неудачи, несомненно, следует отнестись к ней разумно и постараться сохранить жизнь, чтобы иметь возможность продолжить бой на следующий день. А вы как думаете, мистер Най?

Это была самая лучшая проповедь, которую я когда-либо слышал. Я чуть не заплакал от умиления.

— Целиком и полностью с вами согласен, — заявил я.

— Тогда скажите, где найти Кариновского.

— Но я не знаю, где он находится.

— А что вы агент Икс — это вы, по крайней мере, признаете?

— Конечно. Я все что угодно могу признать — что я агент Икс, Игрек, Зет — лишь бы доставить вам удовольствие. Но я все равно не знаю, где находится Кариновский.

— Извините, но вы должны это знать, — заявил Форстер. — В конце концов, это ведь ваша совместная операция.

— Нет, не моя, — отвечал я. Черт, сорвалось с языка! Но он все равно уже знал про Гуэски.

— Не может быть, чтобы всем этим заправлял один Гуэски, — сказал Форстер. — Он же совершенно некомпетентен.

Теперь было самое время выяснить, действительно ли это так.

— Впрочем, Гуэски можно сбросить со счетов, — продолжал Форстер. — Операцией командуете вы, и у вас, разумеется, есть вся относящаяся к делу информация.

— Но я не знаю, где Кариновский, — повторил я чуть ли не в пятнадцатый раз.

Форстер несколько минут изучающе глядел на меня. Потом сказал:

— Мистер Най, я взываю к вашему спортивному духу. Умоляю, не заставляйте меня прибегать к э-э-э… насилию.

Он говорил вполне искренне. Я всем сердцем разделял его убеждения. И действительно желал избавить его от неприятной необходимости причинять мне боль.

— Мне бы очень хотелось вам помочь, — сказал я. — Но не могу. Можете поверить мне на слово?

Форстер еще некоторое время изучающе смотрел на меня. Потом сказал:

— Хорошо, мистер Най. Я поверю вам на слово. Можете идти.

Я встал, чувствуя себя несколько неловко.

— Вы хотите сказать, что я могу просто так уйти отсюда?

Форстер кивнул.

— Я же сказал, что верю вам на слово. Вполне возможно, что в настоящий момент вы действительно не знаете, где находится Кариновский. Но вам придется это выяснить. И когда вы выясните, мы с вами снова встретимся и поговорим.

— Вы так в этом уверены?

— Да. Пока вы в Венеции, я могу вас разыскать в любой момент. И могу сделать с вами все, что мне заблагорассудится. Венеция — моя оперативная база, Най. Не ваша, а моя! Помните об этом.

— Постараюсь не забыть.

Я встал и направился к двери. Форстер сказал мне в спину:

— Я вот все думаю, действительно ли вы такой классный агент, как утверждается в вашем досье? Говоря откровенно, мне вы опасным не кажетесь. Обычный человек счел бы вас весьма непрофессиональным. И все же ваши дела на Дальнем Востоке свидетельствуют об обратном… Специалист по партизанской войне. Классный стрелок из всех видов ручного оружия. Опытный диверсант и подрывник. Имеет удостоверение пилота-истребителя. Водил гидропланы, мастер по подводному плаванью… Я что-то пропустил?

— Вы забыли упомянуть мои медали за победы в матчах по лакроссу и джай-алай, — ответил я, проклиная про себя полковника Бейкера и его чрезмерно развитое воображение. Слишком уж много сусального золота положил он на мой образ. В своем стремлении создать образцового суперагента он умудрился выпустить на волю какое-то пугало.

— Фантастические данные! — сказал Форстер. — Однако в них трудновато поверить.

— Иной раз мне и самому это трудновато, — заявил я, отворяя дверь.

— Нет, мне действительно очень хочется проверить вас в деле, — заметил Форстер.

— Возможно, вам такая возможность еще предоставится.

— Буду с нетерпением ждать этого часа, — сказал Форстер. — До свидания, мистер Най.

Я вышел из дома и пересек двор. Таксист по-прежнему полировал кузов своей машины. Он мне дружески кивнул, когда я проходил мимо него. По спине у меня ползали мурашки, но я продолжал идти. Никто в меня так и не выстрелил, и я неожиданно оказался на улице.

Я был цел и невредим. И тут мне вдруг пришло в голову, что хорошо бы сесть на первый же самолет и убраться отсюда восвояси, вернуться в Париж. Работа секретного агента уже не казалась мне столь привлекательной. Я так задумался, что даже не заметил мотоциклиста, притормозившего у тротуара рядом со мной.

Мотоцикл был тот самый, мощный и огромный «Индиэн», да и мотоциклист, одетый в черную кожу, показался мне знакомым.

Глава 6

Большую часть его лица по-прежнему закрывали темные очки, из-под которых видны были тонкие усики и толстая нижняя губа. Сидя верхом на мотоцикле, он представлялся мне великаном, но когда слез на землю, оказалось, что росту в нем не больше пяти с половиной футов, грудь как у цыпленка и округлый животик.

— Спички не найдется? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Зажигалка устроит?

— «Ронсон»?

— Нет, «Зиппо».

Он одобрительно кивнул.

— Рад вас видеть, мистер Най.

— Я тоже, мистер Гуэски. — Болтовня насчет спичек и зажигалок, естественно, включала пароль и ответ. Как видите, пароль был таков, что любой, его услышавший, решил бы, что это случайный разговор двух прохожих. Секретные службы любят такие вот умные штучки.

— Здесь нам разговаривать нельзя, — заявил Гуэски. — Встретимся в Венеции через час.

Я подумал, не сказать ли ему, что я прямо отсюда еду в аэропорт «Марко Поло» и вылетаю назад в Париж. Но, откровенно говоря, мне вдруг стало стыдно. (Человек — единственное существо, чей страх оказаться в смешном положении может превозмочь инстинкт самосохранения.) К тому же со мной ведь ничего особенного пока что не произошло. И я решил подождать и посмотреть, что за план разработал Гуэски. В конце концов, смыться ведь я успею в любой момент, правда?

— Где именно в Венеции? — спросил я.

— Сейчас объясню, — сказал Гуэски. — Пройдете по этой улице, сядете на автобус номер шесть — не в такси, а в автобус! — и поедете по дамбе через лагуну до пьяццале Рома. Там сойдете с автобуса и пойдете пешком до Фондамента делла Кроче, а там сядете на речной трамвай номер один, два, четыре или шесть — не в гондолу, а на речной трамвай! — и он вас довезет до остановки Сан-Сильвестро. Это первая остановка справа после моста Риальто. Вы хорошо знаете Венецию?

— Да.

Гуэски поглядел на меня с сомнением, однако продолжил:

— Вы окажетесь на Фондаменто деи Вино. Вернитесь назад, к мосту Риальто, и на перекрестке Фондаменто с Калле деи Парадизо увидите кафе «Парадизо». Займите столик снаружи, на тротуаре, и ждите меня. Понятно или надо повторить?

— Понятно, я найду это кафе.

Гуэски кивнул, пробормотал «Желаю удачи», и его мотоцикл с ревом умчался прочь. Я же куда спокойнее и тише проследовал к остановке автобуса. Вскоре я уже ехал по дамбе, и Венеция поднималась из волн мне навстречу.

Я не знал, как мне воспринимать Гуэски, и меня это беспокоило. Очень важно было понять, что он за человек. От этого, вполне возможно, зависела моя собственная жизнь.

Первое впечатление было не таким уж неблагоприятным. Гуэски, как мне показалось, любил точность, был осторожен и довольно скучен, однако вполне способен тщательно — даже чересчур тщательно! — разработать план любой операции.

Как выяснилось впоследствии, я очень и очень заблуждался.

Глава 7

Серый и суетливый городок Местре я покинул в тревоге и смятении: в душе царил мрак; меня преследовали видения такси, домов, где была устроена засада, перед глазами плыла паутина трамвайных путей. Лицо у меня посерело от страха; я вздрагивал при виде светофоров; в башке все время крутилась одна и та же навязчивая мелодия — «Арриведерчи, Рома!»; я даже начал напевать ее себе под нос. А потом вдруг все это прекратилось: я наконец добрался до Венеции.

Как только автобус повернул на Понте делла Либерта, у меня даже в волосах прибавилось блеска. Прыщи на физиономии совершенно исчезли, стоило мне пересечь канал Санта-Клара. А когда я наконец достиг пьяццале Рома, то абсолютно преобразился, хотя находился все еще на автовокзале, где жутко воняло бензином и рядами стояли хищные «жуки-Фольксвагены». Я постарался побыстрее уйти оттуда, путая следы и сворачивая в вымощенные каменными плитами переулки. Наконец я добрался до Кампаццо Тре Понти, где целых пять мостов немыслимыми зигзагами пересекают сразу три древних запущенных канала, и тут с меня слетела последняя чешуйка старой кожи, и я вновь обрел возможность дышать полной грудью.

Вот что с человеком делает любовь!

Никто бы не стал задавать мне глупых вопросов, если бы я вдруг объявил о своей огромной, прямо-таки мистической любви к Таити или к Тибету. Но Венеция?! Вы сказали, Венеция?! Этот Диснейленд на Адриатике? Милый мой, да как вы можете выносить толпу сумасшедших торговцев, безвкусную пищу, чудовищные цены, орды туристов? Как вам удалось выдержать кошмарную эксцентричность этого города?

Друзья мои, я прекрасно все это выдерживаю и запросто переношу! Мало того, я все это обожаю! Влюбляются ведь, не слушая голоса рассудка и не принимая во внимание принципы хорошего вкуса; влюбляешься — и все, а уж потом изобретаешь разные оригинальные причины возникшего чувства. Влюбленность — вещь абсолютно фатальная, будь предметом вашей страсти женщина или город. А любые фатальные исходы легко объяснить, проследив их причинную связь с событиями детства.

В детстве, среди зеленых холмов штата Нью-Джерси, я мечтал о каналах — вдалеке от озера Хопатконг и еще дальше от моря. В те дни я, вероятно, был самым выдающимся двенадцатилетним строителем к востоку от Скалистых гор. Мой первый проект имел целью украсить родной город с помощью простого и смелого решения: нужно затопить это проклятое место! Причем, по моим подсчетам, средняя глубина там должна была достигать десяти футов.

…При этом исчезли бы железнодорожная станция, обувной магазин Купера, заправочная станция «Шелл», греческий магазинчик гастрономических товаров и ряд других не менее раздражающих глаз достопримечательностей. Протестантская церковь, стоявшая на откосе, вся ушла бы под воду за исключением шпиля. А уж начальная школа утопла бы вместе со всеми учениками.

…Зато после потопа мы, пережившие его, жили бы вполне счастливо прямо в озере; многими домами можно было бы по-прежнему пользоваться; можно было бы, например, выплывать на лодке из затопленной гостиной прямо на превратившуюся в канал улицу и, подняв паруса, плыть дальше меж рядами деревьев, стволы которых скрывались бы под водой, а кроны стали бы похожи на огромные цветочные клумбы…

Годы спустя, впервые приехав в Венецию, я увидел свои детские мечты воплощенными в жизнь — причем куда лучше, чем я мог себе когда-то представить. Этот город был полон невообразимых чудес. Каменные львы, например, у входов в венецианские дома выглядели куда внушительнее, чем две наши пушки времен гражданской войны. И мне гораздо больше удовольствия доставляли огромные, пропитанные водой дворцы, чем американские дома в неоколониальном стиле; а покосившиеся столбы с обвивавшей их бело-красной полосой — вывески парикмахеров, к которым также причаливали гондолы — значительно выигрывали по сравнению с рядами парковочных счетчиков у нас на автостоянках. И только в Венеции я впервые понял, сколь завораживает это чарующее разнообразие суденышек: пожарные лодки, барки молочников, моторки «Скорой помощи» с сиренами, суда для вывоза мусора и доставки овощей, черные с золотом похоронные барки с печальными бородатыми ангелами на корме…

В этом-то и была вся фатальность моей встречи с Венецией: я увидел воплощение своей детской мечты о превращении мира городских улиц в мир воды. И сейчас, когда я шел по Салиццада ди Сан-Пателеоне, настроение у меня было приподнятое. Меня окружали каналы Венеции, я проталкивался сквозь толпы венецианцев, церкви Венеции смотрели на меня. И мне уже казалось, что Форстер остался где-то далеко в серой суете Местре, а Венеция принадлежит только мне.

Поэтому я плюнул на инструкции Гуэски и направился в кафе «Парадизо» совсем другим путем. Там я занял столик, заказал бокал вина и начал постепенно трезветь. Мои детские мечтания быстро таяли, утекали куда-то, просачиваясь между серыми каменными плитами мостовой. К тому времени, когда Гуэски нашел меня, я уже полностью вернулся к реальности.

Гуэски заказал бокал муската «Слезы Христовы» и выпил за мое здоровье. Потом спросил:

— Что у вас там, черт возьми, произошло в аэропорту? Почему вы позволили им заманить вас в ловушку?

Мне не понравились ни его тон, ни его самонадеянные умозаключения. Агента с моей репутацией нельзя обвинять столь поспешно.

— А с чего вы взяли, что меня куда-то заманили? — холодно осведомился я.

Не имею понятия, что я хотел этим сказать. Но мне явно угрожала опасность потерять доверие Гуэски, а это могло поставить под угрозу всю операцию, и я пошел дальше.

— Я ведь прекрасно знал, кто они такие, — сказал я. — Это же было совершенно очевидно.

— Тогда почему вы позволили им увезти вас силой?

— Да потому что именно этого я и добивался, — ответил я, скривив губы в легкой усмешке.

— Но зачем?!

Действительно, зачем? Я отпил вина и сказал:

— Хотел лично убедиться, на что способен Форстер. А лучший способ для этого — с ним встретиться.

— Как странно! — вскричал Гуэски. — Он же мог не выпустить вас!

— Нет, это полностью противоречило бы его интересам.

— А если бы все-таки не выпустил?

— В таком случае, — сказал я, — я был бы обязан… — Тут я сделал паузу и закурил сигарету, а затем поднял глаза и жестко усмехнулся. — Да-да, был бы обязан тем или иным способом переубедить его.

Мне такое объяснение показалось вполне приемлемым. Я ждал, как на него отреагирует Гуэски. Он нахмурился, подумал и… согласно кивнул. А потом с каким-то завистливым уважением сказал:

— Видимо, все истории о вас, мистер Най, соответствуют действительности. Лично я никогда бы не решился встретиться один на один с Форстером.

— О да, это весьма внушительная фигура, — заметил я. — Даже если сведения о нем, в общем, и преувеличены.

Гуэски глядел на меня с раздражением и восхищением одновременно. Потом он улыбнулся, пожал плечами, словно отметая прежние мысли, и похлопал меня по плечу. Думаю, он подозревал, что я блефую; но это был блеф по-крупному, яркий и безоглядный, что явно ему нравилось. Как он признавался мне потом, его раздражала в людях только мелочность. Его привлекали и радовали яркие цвета, быстрое движение, всяческое многообразие и изменчивость. В этом отношении он был настоящим венецианцем. Как и многие другие подданные Светлейшей Республики, он предпочитал стиль содержанию, искусство — жизни, видимость — реальности и форму вещей — их сути. Он одновременно верил и в предначертания судьбы, и в свободу воли. Он смотрел на жизнь, как на своего рода мелодраму эпохи Возрождения, полную внезапных появлений и исчезновений героев, захватывающих дух поединков, нелепых совпадений, переодеваний и двойников, близнецов-подменышей и тайн происхождения; и все эти элементы должны были вертеться вокруг не совсем ясного и вызывающего черную меланхолию понятия о чести. И, конечно же, он был тогда абсолютно прав в отношении меня.

Гуэски заказал для меня номер в «Эксельсиоре», куда мы и направились, допив вино. Сквозь муслиновые занавески на окнах я видел неясные отражения в водах Большого Канала драконов, украшавших носы гондол. Гуэски развалился в шезлонге, полуприкрыв глаза, точно священная храмовая кошка; сигарету он держал по-болгарски — горящим концом в кулак — и выглядел сейчас ужасно старым и мудрым. Он сбросил с себя излишнюю деловитость — наверное, оставил ее в седельной сумке своего мотоцикла. В результате передо мной оказался довольно приятный, хоть и несколько напыщенный представитель местного населения, попавший сюда, похоже, прямиком из шестнадцатого века.

Я спросил, как он планирует вывезти Кариновского из Венеции. Вопрос мой со всей неизбежностью вверг Гуэски в полет дискурсивной философской мысли.

— Бежать из Венеции, — заявил он, — задача серьезная и практически неразрешимая. Если рассматривать ее в реальном смысле, то можно сказать: никто не может бежать из Венеции, ибо город этот — лишь отражение мира, даже хуже — мираж.

— Раз так, значит нам следует бежать от Форстера, — предложил я.

— Боюсь, это не поможет, — печально заметил Гуэски. — Если считать Венецию миром живых, то Форстер — извечный антагонист этого мира, тот, кого мы именуем Смертью. Нет, друг мой, в абсолютном смысле побег отсюда так или иначе невозможен.

— А что, если попробовать бежать в относительном смысле?

— Полагаю, именно так нам и придется поступить. Однако и с этим связаны большие трудности. По самой своей сути этот город против нас. Венеция существованием своим обязана исключительно исскуству иллюзий — а это составная часть черной магии. Венеция — город зеркал и отражений; каналы отражают здания, окна — каналы. Расстояния не ясны, вода и земля как бы проникают друг в друга, сливаются… Венеция, скрывая истину, выставляет напоказ фальшивые личины. В таком городе нельзя ПРЕДВИДЕТЬ развитие событий, как, например, в Генуе или в Милане. Все относительное и условное стремится здесь стать абсолютным и неотвратимым.

— Все это ужасно интересно, — сказал я, — однако не могли бы вы все же попытаться — хотя бы гипотетически, условно — определить, каким образом — в относительном смысле, разумеется, — мы будем отсюда выбираться?

Гуэски вздохнул.

— Сразу видно, вы — человек действия! Мой дорогой агент Икс, вам еще только предстоит узнать всю тщетность погони за славой. Хотя, как я понимаю, вам не терпится пустить в ход ваши широко разрекламированные таланты.

Я покачал головой.

— Я просто хочу вытащить Кариновского отсюда самым простым и безопасным способом.

— Эти условия противоречат друг другу, — заметил Гуэски. — В Венеции то, что просто, редко бывает безопасным, а безопасное зачастую оказывается слишком сложным даже для рассмотрения. Однако у меня есть некоторая надежда. Завтра ночью у нас, видимо, появится возможность бежать. Простая и безопасная. Относительно, конечно.

— Расскажите поподробнее.

— Несколько дней назад у меня умер кузен. Завтра его будут хоронить на общинном кладбище. На Сан-Микеле.

Я кивнул. Сан-Микеле — это маленький квадратный остров к северу от Венеции.

— Мы планируем пышную похоронную церемонию, — продолжал Гуэски. — Я заказал все самое лучшее. Мой кузен из семьи Росси, это их родовое имя, оно записано в Золотой книге Венеции. А умер он в Риме — где учился. Но хоронить его, конечно же, будут в Венеции.

— Хорошо, но какое это имеет отношение к Кариновскому и ко мне? — спросил я.

— Я намереваюсь перевезти вас на похоронной барке на кладбище, а там вы пересядете на рыбачью лодку, которая доставит вас в Сено ди Тессера. А как только вы окажетесь на материке, все сразу станет гораздо проще.

— Стало быть, вы нас туда переправите в гробу?

— Да, я планировал именно это, — сказал Гуэски.

— А это не стеснит вашего кузена?

— Вовсе нет, — отвечал Гуэски. — Он по-прежнему в Риме, очень даже живой, готовится к экзаменам. Я просто, с разрешения его семейства, взял, так сказать, его смерть взаймы.

— Отличный план! — признал я.

Гуэски только отмахнулся.

— Да нет, совсем простенький, но, думаю, как раз нам подойдет. При условии, конечно, что у нас будет шанс им воспользоваться.

— А почему же нет?

— А именно потому, что он чересчур простой и четкий. План такого рода можно полностью осуществить, например, в Турине; в Венеции же подобные построения обычно кончаются ничем.

— Но, по-моему, попробовать все же надо.

— Безусловно, — подтвердил Гуэски, выпрямился и обрел прежнюю деловитость. — Итак, договорились. Завтра вы встретитесь с Кариновским и вместе с ним отправитесь на Картьере Гримани. Там, напротив Казино дельи Спирити, вас будет ждать гондола, на которой вы доберетесь до Сакка делла Мизерикордиа, а там пересядете на похоронную барку. Я вам потом объясню, как добраться до Казино. Вы вооружены?

Полковник Бейкер вообще не поднимал вопрос об оружии, видимо, опасаясь, что я могу нанести больший ущерб себе, нежели противнику. Но этого я сказать Гуэски, естественно, не мог. Я лишь покачал головой, слабо улыбнулся и посмотрел на собственные пустые руки — безжалостные руки агента Икс.

— Я так и думал, — сказал Гуэски. — Было бы глупо тащить оружие через таможню. Поэтому я взял на себя смелость позаботиться об этом.

Он сунул руку во внутренний карман и достал огромный, зловещего вида автоматический пистолет. Нежно похлопал его рукой по стволу и протянул мне. Я взял его довольно неохотно. Надпись на стволе гласила: французское производство, фирма МАБ, калибр 0,22, название «Ле шассер».[96]

— В вашем досье указано, что вы предпочитаете спортивные пистолеты малого калибра, — сказал Гуэски. — Это лучший из тех, что я мог достать за такой короткий срок. У него длинный ствол, 168 миллиметров, как вы привыкли. Вот только я не смог найти патроны со сверхскоростными пулями — вы ведь такие предпочитаете.

— Это не имеет значения, — сказал я. Полковник Бейкер явно не пожалел усилий, создавая образ агента Икс. Интересно, подумал я, а какую марку виски я предпочитаю и какой тип женщин — блондинок или брюнеток?

— Лично я таким оружием не владею, — сообщил Гуэски, смущенно посмеиваясь. — Обхожусь вот этим. — И он вытащил из-за пояса компактный короткоствольный бескурковый револьвер.

— У него пули повышенного останавливающего действия, что и требуется для таких неважных стрелков, как я, — сказал он. — Точность стрельбы, правда, невысока — но чего и ожидать от ствола длиной всего в два дюйма.

Я кивнул и попробовал засунуть массивный пистолет в карман пиджака. Он там не помещался. В конце концов я заткнул его за пояс, надеясь, что эта дура не выстрелит самопроизвольно и не прострелит мне ногу. Но вот если дело дойдет до перестрелки, тут я окажусь в неприятном положении.

— Где мы встретимся с Кариновским? — спросил я.

— В Палаццо Дукале[97] Кариновский будет ждать вас на нижней галерее, сразу за подземной темницей, возле склепа.

Я не стал ему говорить, что мы могли бы встретиться и на парадной лестнице дворца, и на Канале д'Оро. Этим я попросту оскорбил бы саркастический гений Гуэски и его мрачноватое чувство юмора. Те, кому предстоит играть главную роль в пышной похоронной процессии, естественно должны встречаться только возле склепа!

Глава 8

На следующий день после обеда я вышел из гостиницы «Эксельсиор» и направился к площади Сан-Марко. Я отдал дань восхищения этой почти гротескной площади, возобновил знакомство с голубями и направился к Палаццо Дукале. Тяжеленный автоматический пистолет я с собой не взял. Перед тем как выйти из гостиницы, я заявил Гуэски, что у «ле шассера» сбита прицельная рамка. Он поверил мне на слово без колебаний, и теперь у меня в кармане лежал его удобный маленький револьвер.

Войдя во дворец, я присоединился к небольшой группе туристов из Гетеборга. Все они были на одно лицо: толстые, медлительные мужчины с фотоаппаратами и их жены в цветастых платьях и прочных туфлях, с милыми чистыми лицами, полностью лишенными косметики. Они с важным видом внимательно рассматривали экспонаты, словно стараясь целиком впитать их эстетическую ценность. Никто не мог обмануть таких людей, всучив им меньше духовной пищи, чем они оплатили. Рядом с ними я чувствовал себя усталым циником, неспособным к решительным действиям, словно эти варвары грубо вторглись в пределы моей древней и совершенно беззащитной родины. Я догадался, что это одна из иллюзий, которыми Венеция так любит вводить в заблуждение своих гостей.

Этот город-хитрюга давал неистощимые возможности для самообмана. Сам похожий на лабиринт, он провоцировал столь же заумное, точно закрученное по спирали мышление. Именно колдовские чары Венеции заставляли Гуэски быть максимально хитрым и коварным, однако эффект от применения этих его качеств был минимальным. Нас изначально ждал бы фатальный исход, если бы Форстеру не были свойственны те же слабости. Но он, как и Гуэски, принимал чрезмерную сложность за глубину. Вечный романтик, в попытке найти сомнительные современные заменители для плаща и кинжала, он избрал этот сказочный город как сцену для развеселого и ужасного карнавала в своей собственной постановке.

Гид вел нас по узким проходам под арками, через полуразрушенные залы, куда-то вниз по каменным винтовым лестницам, по бесконечным высоким галереям со стенами, увешанными картинами, объясняя, что изображено на каждой…

Слабый послеполуденный свет начинал угасать. Ноги у нас гудели от усталости, но мы продолжали углубляться в прошлое Венеции. В одном из переходов я уловил отчетливый запах апельсиновых корок и стоячей воды и понял, что под нами течет Рио де Каноника ди Палаццо и что мы идем к старой тюрьме. Вскоре мы спустились туда по грубо отесанным каменным ступеням. Сильно пахло мокрой, разлагающейся штукатуркой. Мои спутники вдыхали этот аромат с мрачным наслаждением. Гид что-то толковал о Казанове и о Совете Десяти.

В темнице мы стали заглядывать в подземные камеры сквозь зарешеченные окошки. Внутри светились голые электрические лампочки, и можно было различить тяжелые цепи на скобах, вбитых в кирпичные стены. Склеп находился в самом конце коридора, но Кариновского я пока что не заметил и уже начинал нервничать.

Миновав склеп, мы подошли к знаменитой камере пыток Дворца Дожей — здесь только в прошлом году была открыта новая огромная экспозиция. Мы добрались туда по узкой винтовой лестнице через две жуткие двери, утыканные здоровенными железными гвоздями. Это было небольшое помещение с низким, давящим потолком, освещенное единственной электрической лампочкой. Я увидел и опознал дыбу и гарроту. В углу, опустив взор долу, стояла Железная Девственница. По каменным стенам были развешаны разнообразные клещи, щипцы, зажимы и тиски огромных размеров, которые дополняла приличная коллекция оков.

Наш гид подробно рассказал нам о некоторых прелестных методах пытки в эпоху Возрождения и уже подходил к самому выдающемуся разделу своей устной диссертации, когда свет вдруг погас.

Мы оказались в полной и абсолютно непроницаемой темноте. Дамы завизжали, джентльмены стали ругаться, но гид попросил всех, сохраняя спокойствие, последовать за ним обратно в коридор. Я пошел было за остальными, но тут горло мне сжала чья-то мощная рука. Одновременно что-то твердое уткнулось мне в бок, под почки.

— Ни звука! — сказал нападавший. — И не двигаться!

В такие моменты предполагается, что разносторонне подготовленный секретный агент бросит напавшего через плечо, или врежет ему куда надо, или сделает еще что-нибудь этакое, чтобы сбить противника с ног и с толку, обезвредив его, прежде чем он пустит в ход нож. Но это все чистая теория. Я же не видел способа, как применить свои знания на практике. Я еле стоял на ногах, дыхание перехватило, а чужой нож уже на полдюйма вошел мне в бок. При сложившихся обстоятельствах я решил просто попытаться выиграть время.

Туристы уже покинули темницу, слышно было, как они смеялись и обвиняли гида в том, что он все это подстроил, чтобы попугать их. Потом захлопнулась первая дверь; затем, более глухо — вторая. В камере пыток остались только мы.

Вдруг стало очень тихо. Через несколько минут дверь со скрипом отворилась и по комнате протопали чьи-то тяжелые шаги.

— Можешь его отпустить, — послышался чей-то голос.

И тут зажегся свет. Беппо освободил мою шею из зажима и извлек нож из моего бока. Передо мной стоял мой старый приятель Форстер.

— Мистер Най, — сказал он, — я же вам предсказывал, что мы скоро опять встретимся! Хотя, конечно, я вовсе не предполагал, что это случится так скоро и в таком подходящем месте.

У меня не нашлось достаточно остроумного ответа, и я предпочел промолчать.

— Дворец закрывается в пять; последние группы туристов уже выходят. При закрытых дверях в коридоре не слышно ни звука. Гиду и ночному сторожу уже заплатили. Так что, мистер Най, впереди у нас долгая ночь.

— До чего же вы умны, Форстер! — сказал я. — Признаю это без возражений.

— Очень мило с вашей стороны. Не угодно ли вам заодно избавить себя от некоторых неприятных моментов и сразу сообщить, где найти Кариновского?

— Я и сам хотел бы узнать, где он, — пожал я плечами. — Предполагалось, что мы встретимся здесь.

— Но он не пришел. А где было назначено запасное место встречи?

— Мы его вообще не назначали.

— А где живет Кариновский?

— Не знаю.

Форстер покачал своей крупной, красивой головой.

— Так дело не пойдет, мистер Най. Нет, это просто никуда не годится! У вас было вполне достаточно времени, чтобы выяснить, где находится Кариновский. Если он не пришел на встречу с вами сюда, значит, у вас есть запасное место встречи. Где?

Я с грустью покачал головой.

— Я не сторонник мер принуждения, мистер Най, но вы сами виноваты.

Я начал вовсю убеждать его, что действительно ничего не знаю, но он слушать не стал.

— Все вы знаете и все нам скажете! — заявил он. — А раз вы не хотите проявить спортивный дух, мы можем продолжить нашу дискуссию вместе с моим коллегой, доктором Янсеном.

Форстер на минутку отвернулся. Я все думал, что бы ему такое сказать, но тут сзади кто-то шевельнулся, я вспомнил о Беппо, хотел было повернуться к нему лицом, получил страшный удар по голове и потерял сознание.

Глава 9

Очнувшись, я обнаружил, что играю одну из ведущих ролей в допотопном фильме ужасов. Запястья мои были скованы и прикреплены к поясу куском цепи, которая, в свою очередь, крепилась замком к массивной скобе, вбитой в стену. Я мог перемещаться не более чем на несколько футов в обе стороны — цепь была довольно короткой.

Диким образом изогнувшись, я ощупал правый карман пиджака. Револьвера Гуэски там уже не было. Я, в общем, так и предполагал, но все же расстроился.

Потом я осмотрел наручники — вполне современные и весьма прочные. А на такой цепи можно было бы тащить на буксире приличную баржу. Замок был крепкий и новенький, а скоба сидела в стене очень плотно.

— Ну как? Довольны ли вы нашими приготовлениями? — осведомился кто-то невидимый. Голос был низкий, сочный, но звучал зловеще. Так. Акт второй. Появляется сумасшедший ученый.

Я оглянулся по сторонам, но никого так и не обнаружил. Потом догадался посмотреть вниз.

— Меня зовут доктор Янсен, — сообщил тот же голос.

Доктор Янсен оказался карликом, фута в два с половиной ростом, с огромной головой прекрасной формы. За толстыми стеклами массивных очков прятались голубые глазки навыкате. На докторе был темный деловой костюм, а поверх него — резиновый фартук. Да, еще у него была борода! В общем, выглядел он как уменьшенная копия Пола Муни в роли Пастера.

Еще один человек сидел в тени возле самой стены, и лица его почти не было видно. Я сперва решил, что это Форстер, пришел поразвлечься. Но это оказался всего лишь Беппо.

— Я слышал вашу беседу с мистером Форстером, — заявил Янсен, — и у меня сложилось впечатление, что вы человек интеллигентный. Во всяком случае, я на это надеюсь. Видите ли, эффективность техники принуждения, так сказать, ее чистая эффективность, измеренная в затраченном времени и усилиях, напрямую зависит от интеллигентности субъекта.

Никогда не слышал ничего подобного. И поэтому никак не отреагировал. Доктор Янсен, впрочем, явно привык слушать собственные монологи.

— Интеллигентность, конечно, — только один из многих факторов, — продолжал он. — Не менее важна способность пациента переносить боль. А это, в свою очередь, зависит от воображения. А вы, между прочим, знаете, почему эти два качества имеют первостепенное значение?

— Нет, не знаю, — ответил я.

— Потому что человека нужно не просто пытать, а сделать так, чтобы он истязал сам себя. — Доктор Янсен улыбнулся, обнажив мелкие, ровные белые зубки. Я дал себе обещание, что в один прекрасный день поупражняюсь на нем в практическом применении самых болезненных зубоврачебных технологий.

— Без этого феномена, — продолжал Янсен, — истинное искусство принуждения было бы невозможно. Резкая боль, бездумное сопротивление и потеря сознания — вот каков был бы цикл, лишенный истинной интеллигентности и гибкости восприятия.

Я твердил про себя: все это блеф; разумеется, никто не станет пытать, да и вообще со мной вряд ли случится что-нибудь страшное… Но убедить себя оказалось трудно. Этот улыбающийся карлик с пухлыми белыми ручками уже начинал действовать мне на нервы.

— Вы, возможно, удивляетесь, — продолжал Янсен, — зачем я все это вам рассказываю. — Он чуть улыбнулся и погладил бороду. — А все для того, чтобы создать обратную связь, подогреть вашу внушаемость. Вы должны ожидать уготованной вам участи, думать над этим. Ваша интеллигентность и ваше воображение должны выпустить на свободу самого жуткого палача — того, который находится в вашей собственной душе.

Я кивнул, стараясь не особенно к нему прислушиваться. Я все пытался найти способ сбежать отсюда и спасти собственную шкуру. Я бы даже согласился на часть собственной шкуры. Может быть, дать Форстеру адрес Кариновского — любой адрес? Это позволит мне выиграть немного времени. Но может и существенно ухудшить мое положение.

— Мой метод, — вещал доктор Янсен, — основан на полной открытости. Я объясняю вам свою теорию и стараюсь ответить на ваши вопросы. Но, конечно же, мне никогда не суметь ответить на ВСЕ ваши вопросы.

— Это почему же?

— А потому, что они неизбежно будут сводиться к одной и той же неразрешимой проблеме. На самом деле, мистер Най, вам нужен ответ на единственный чисто метафизический вопрос: откуда берется боль? А поскольку я не в состоянии ответить на этот вопрос, то он, в соответствии с законами обратной связи, будет способствовать возникновению беспокойства, чувства опасности, а стало быть — усиливать боль.

Он все это время внимательно следил за выражением моего лица, видимо, пытаясь уяснить, какова моя реакция. (Расширение зрачков, нервный тик, сухие губы, дрожь и все такое прочее.)

— Желаете что-нибудь сообщить касательно мистера Кариновского? — спросил он.

— Я не знаю, где он находится.

— Очень хорошо, — сказал Янсен. — Тогда начнем. — И он не спеша достал из кармана пару резиновых перчаток и натянул их на руки. Потом повернулся, задумчиво посмотрел на инструменты, висевшие на стене, и наконец выбрал какие-то щипцы или клещи футов пяти длиной. Черные, ржавые, грубо сделанные и страшно тяжелые. Казалось, они приспособлены исключительно для того, чтобы выдирать ноги у быков. Янсен взялся за их ручки и для пробы открыл и закрыл их. Клещи негромко скрипнули и сомкнулись с жутким щелчком.

Он медленно приблизился ко мне, выставив это чудовищное орудие пытки перед собой. Я прижался к стене, все еще не веря в реальность происходящего. Янсен раскрыл клещи; они походили на уродливую квадратную пасть нападающей гигантской черепахи. Пасть эта раскрывалась все шире, неумолимо приближаясь к моему лицу; осталось три дюйма, потом два… Я попытался уклониться, вжимая голову в стену, словно надеясь пробиться сквозь нее. Потом от полной безнадежности хотел уже заорать, но горло перехватило от ужаса. К сожалению, я даже в обморок упасть не мог.

И тут я услышал, что кто-то барабанит кулаками в дверь и кричит: «Я поймал его! Поймал Кариновского! Беппо, скорей, помоги!»

Беппо вскочил на ноги, бросился к двери, распахнул ее, шагнул пару раз в коридор, вдруг охнул и ввалился обратно в камеру со странным изумлением на лице. Я не сразу заметил, что из груди у него торчит нож, всаженный туда целиком, по самую пластиковую рукоятку.

Из-за двери донеслись звуки перестрелки. Мой неведомый спаситель был явно все еще занят.

Беппо попытался вытащить нож из раны, но ему это удалось лишь наполовину, после чего он рухнул замертво, чуть не сбив коротышку Янсена с ног.

Янсен отскочил назад, пытаясь избежать столкновения и не выпуская клещи из рук. Но все же он слегка утратил бдительность, и мне удалось выхватить у него проклятую железяку. Я что было сил потянул клещи к себе, и он, потеряв равновесие, выпустил их из рук. Я тут же врезал ему железом по ногам, и он упал. Подавшись вперед, я ухватил его за фартук. Он завизжал и стал вырываться. Фартук лопнул, и Янсен попытался отползти в сторону, чтоб я его не достал.

Я ловко перехватил клещи, развел рукоятки пошире и сделал выпад. Зубья, похожие на разинутую пасть черепахи, с лязгом сомкнулись на левом бицепсе Янсена, и я свел рукоятки вместе.

Янсен со свистом выдохнул, даже не успев закричать, и задергался, точно попавшийся на блесну лосось. Я нажал посильнее. Личико доктора стало изжелта-серым, глаза закатились. По подбородку обильно текла слюна.

— Давай ключ! — заорал я. — Ключ от наручников! Быстро! Или я сейчас фарш из твоей руки сделаю!

Звучало, пожалуй, чересчур мелодраматично, но я тоже решил использовать психологический подход.

Янсен вытащил из нагрудного кармана ключ и протянул мне. Я хотел было взять его, но тут вспомнил, что нас разделяет несколько футов — длина клещей. Я подтащил Янсена поближе к себе, бросил клещи и схватил его за горло.

— Отопри замки, — велел я ему.

Он открыл наручники и снял с меня цепь. Освободившись, я как следует врезал доктору Янсену цепью в ухо, он тяжело рухнул на пол и больше не шевелился.

Я перешагнул через Беппо и поднялся по лестнице в коридор. Там было темно и я никого и ничего не увидел. Мне показалось, что я слышу слева чьи-то шаги — я повернул вправо и побежал…

Глава 10

Я бежал по бесконечным мраморным коридорам; стук моих каблуков эхом отражался от потолка. Мимо пролетали ряды узких средневековых окон — каждое из них было закрыто современными железными ставнями. Конца этим окнам не было, и я уже начал думать, что бегаю кругами. В боку закололо, ногу свело, но я все бежал и бежал, пока не наткнулся на деревянную дверь, оказавшуюся незапертой, и не выскочил прямо в пахнувший солью туман, на скользкие плиты мостовой. Я был на свободе.

Узкая боковая улочка тянулась параллельно каналу со стоячей водой. Слева в темноту уходил еще более узкий переулок, а справа и чуть впереди виднелись яркие уличные фонари. Я никак не мог понять, где нахожусь. Хотя, вероятно, вряд ли дальше, чем в нескольких кварталах от Сан-Марко и Рива дельи Скьявони. Но все равно — я не знал, как туда выйти.

Венеция — очень маленький город, но это только в том случае, если вам не нужно куда-либо попасть побыстрее. Если же вы спешите, ее запутанные грязные улочки, каналы и мосты начинают кружить вокруг вас, цепляться к вам, как приставучий старый нищий. Город проявляет свой дурной нрав. Все эти дурацкие маленькие площади, пьяццетты, величиной не больше почтовой марки, от каждой из которых непременно расходится по пять-шесть улочек шириной не более шага, мелькают, точно в калейдоскопе, вместе с бесконечными калле, салиццадами, рио, фондаменте, моло, пересекающими друг друга, то сходящимися, то расходящимися, точно придворные кавалеры и дамы в грандиозном менуэте, всегда готовые замереть в бессмысленной, но изысканной позе. Венеция — типичный провинциальный город, который притворяется столицей; фантастический, неправдоподобный памятник, который всеми правдами и неправдами тщится доказать, что он самый настоящий город и всем абсолютно необходим… Приезжайте в Венецию, знакомьтесь с ее достопримечательностями, тратьте деньги, занимайтесь любовью — этим и нужно там заниматься, — но не пытайтесь в Венеции спрятаться, спасти свою жизнь! Этот эксцентричный старый город терпеть не может практичности.

Я прошел по маленькому горбатому мостику и оказался в небольшом дворике, залитом бетоном. Со всех сторон высились мрачные стены зданий, задними фасадами обращенных ко мне. За этими стенами, украшенными лепниной, слышались звуки работающих телевизоров. Стоило мне остановиться, как я услышал, что рядом остановился еще кто-то.

Я быстро двинулся к проходу между домами. За спиной послышался резкий хлопок, и что-то ударило в стену. На меня посыпалась кирпичная пыль. Так. Кто-то стрелял в меня из пистолета с глушителем и попал в стену, хотя и совсем рядом с моей головой.

Я бросился по мосту через канал, миновал несколько переулков и выскочил на широкую площадь, над которой высилась церковь. Мне показалось, я узнал каменного монстра с глазами навыкате, украшавшего ее башню. Да, это была Санта-Мария Формоза. Я выбрал неправильное направление и оказался в совершенно незнакомом квартале. Сзади опять кто-то догонял меня.

Миновав площадь с церковью, я снова нырнул в паутину переулков. Колотье в боку прошло — видно, от страха. Я бежал вперед, как хорошо кормленный жеребец, и стук шагов преследователя постепенно затих вдали. Агенту Икс еще раз удалось уйти.

Впрочем, радоваться было явно рановато. В конце переулка я уперся в каменную стену, преодолеть которую было невозможно. Слева тоже была стена. Я чуть не завыл от отчаяния. Венеция, конечно же, приготовила мне очередной маленький сюрприз!

Справа над переулком, футах в десяти-двенадцати от мостовой, я заметил балкон с ажурными железными перилами. Я отошел назад, разбежался, взлетел над тротуаром, точно на соревнованиях по бегу с барьерами, ухватился за край перил и подтянулся. Перила тяжко заскрипели. Мне удалось перебросить через них одну ногу, и как раз в этот момент, находясь в чрезвычайно неудобном положении, я обнаружил, что некто, стоящий на балконе, пытается пырнуть меня в лицо ножом.

— Не надо! — попросил я.

— Убирайтесь прочь с моего балкона! — раздался в ответ женский голос. Я успел заметить черные волосы и развевающийся махровый халат; потом мне стало не до того — пытаясь уклониться от ее ножа, я чуть не свалился на мостовую.

— А ну вон отсюда! — кричала женщина.

— Хорошо-хорошо, — с горечью сказал я. — Пусть меня убьют, если вам так уж этого хочется! Не кричите, сейчас я слезу с вашего проклятого балкона.

Она перестала тыкать в меня ножом.

— О чем это вы?

— У меня неприятности, — кратко пояснил я. Девица была явно американка, лет двадцати пяти, довольно симпатичная. С ножом она, правда, обращаться не умела.

— Я вам не верю! — заявила она.

— Ну еще бы! — сказал я. — Вы, наверно, думаете, что это у меня вечерняя разминка?

Она не обратила внимания на мою несколько истерическую шутливость и заинтересованно спросила:

— А какие у вас неприятности?

— Серьезные. За мной кто-то гонится.

— Зачем?

— В данный момент я не могу вам этого объяснить.

Она задумчиво смотрела на меня. Очень даже симпатичная девочка. А без ножа была бы просто блеск. Наконец, она, видно, пришла все-таки к выводу, что я не убийца, не насильник и даже не грабитель. Я, конечно, мог оказаться и кем-нибудь похуже, но с такими-то девица, выросшая в Форест-Хиллз, штат Луизиана, справиться вполне сумела бы.

— Ну, я не знаю… — протянула она. — Все это как-то чересчур необычно…

— Да решайте вы наконец что-нибудь! — рассердился я. — Не могу же я тут всю ночь висеть!

Она нахмурилась, оттопырив нижнюю губу. Черт побери! Я оглянулся и уже приготовился спрыгнуть обратно на улицу, как она все же смилостивилась:

— Ладно, черт с вами. Залезайте.

Я перебрался через перила и вошел в комнату. Она последовала за мной, на ходу пытаясь запахнуть халатик поплотнее и по-прежнему держа нож наготове. Я добрался до ближайшего кресла и плюхнулся в него. Через некоторое время она тоже села на кушетку, поджав под себя ноги.

Из кресла мне была видна большая часть улицы. Но в поле зрения никто не появлялся. Может быть, я и впрямь оторвался от преследователей, а может, они по-прежнему ждали меня внизу. Я закурил сигарету и попытался решить, что делать дальше. Меня снова стали мучить сомнения относительно собственной пригодности к работе в секретной службе. Как-то так выходило, что я не получал от нее никакого удовольствия. И мне опять показалось, что зря я не бросил все это и не вышел из игры. Убраться бы сейчас в Париж…

— Ну? — не выдержала девица.

— Что — ну?

— Не хотите объяснить свое появление на моем балконе?

— Не могу, — ответил я честно. — Не имею права. — И только тут сообразил, что это действительно так. А даже если и не так — все равно мои слова, похоже, произвели на нее должное впечатление, и я был избавлен от необходимости давать утомительные и скучные объяснения.

Мы обменялись основными биографическими данными. Мэйвис Сомерс училась в Хантеровском университете. Я — в Нью-Йоркском. Она жила в однокомнатной квартирке на Шестьдесят первой Восточной, недалеко от Третьей авеню; я же обитал в Уэст-Вилидж. В конце февраля 1961 г. мы оба отдыхали в Майами. Школу она окончила в Саммите, штат Нью-Джерси; я же — в соседнем Саут-Орандже.

Мы немного поболтали, потом Мэйвис приготовила растворимый кофе, и мы поболтали еще; переменили множество тем, никак одна с другой не связанных, и из всего этого в итоге возникла некая невидимая сеть взаимного согласия и понимания. Но я не стал сразу после этого заключать ее в объятия и, как всегда, сталкиваться сперва с сопротивлением, переходящим в покорность, когда руки женщины все крепче обвиваются вокруг твоей шеи, а гордые груди льнут к твоей груди. Черт, тогда мне и мысли такой в голову не приходило! Я был, правда, почти уверен, что именно так все это и произойдет — но не сейчас, а в следующий раз… или через раз. (Американцы запросто могут сразу переспать с той, что им нравится, но в целом склонны немного повременить и не затаскивать ее в постель, даже если страстно в эту женщину влюблены.)

Так и прошла эта ночь; потом за окном, в угольной еще черноте начали петь ранние пташки; чуть позднее на крыши домов упал первый отблеск зари. Солнце, осветив наконец улицу, не выявило там ничего зловещего, и я воспользовался телефоном Мэйвис и попытался дозвониться до квартиры Гуэски. К моему удивлению, он мне ответил.

Гуэски уже знал, что его план провален. Узнал он это через полчаса после того, как мы с ним расстались. Он тут же помчался к Палаццо Дукале, чтобы отменить операцию. Кариновского он перехватил вовремя; но я к тому времени уже сидел в камере пыток.

Тогда они с Кариновским решили напасть на противника, чтобы отбить меня. Все было в лучшем духе коммандос: Гуэски заколол Беппо, пока Кариновский прикрывал его со стороны коридора. Потом, правда, им пришлось временно отступить, и мне была предоставлена возможность самому позаботиться о докторе Янсене. А они в это время пробивались к выходу из Палаццо. Результат: огнестрельное ранение в бедро у Гуэски и ножевая рана в руку у Кариновского.

— Все сложилось крайне неудачно, — сказал Гуэски. — Особенно для Кариновского. В таких делах всегда вступают в действие некие загадочные и неотвратимые силы: события начинают развиваться сами по себе и сами себе задают темп. Эффективность действий охотника возрастает пропорционально росту отчаяния дичи. Кариновского необходимо вывезти отсюда сегодня же ночью.

Я не разделял идей Гуэски. Я прекрасно понимал, что Венеция слишком мала для подобной игры в прятки и что у Форстера в распоряжении слишком много людей. Однако, даже если не принимать это в расчет, мы все равно слишком поспешно все делали и совершили немало ошибок. Поспешность до добра никогда не доводит. Если события будут развиваться так и далее, полученная сегодня в плечо пуля завтра вполне может угодить в голову.

— Может быть, лучше день-другой переждать? — предложил я.

— Абсолютно невозможно, — отвечал Гуэски. — Помимо всего прочего, сегодня ночью будет последний высокий прилив.

Это звучало так, словно имело особо важное значение. Мне лично так не казалось.

— И что из того? — спросил я.

— А то, что мы должны вытащить Кариновского отсюда нынче же ночью — весь мой план построен на высоком приливе.

— Это я понял. Но почему вам так важен этот прилив?

— Сейчас нет времени объяснять, — сказал Гуэски. — Кариновский расскажет вам все подробно. Вы с ним встретитесь в доме номер 32 по Виале ди Сан-Ладзаро, это возле пьяцетта деи Леончини. Знаете, где это?

— Найду. Но хотелось бы понять…

— Сейчас нет времени. Вы должны быть там сегодня в 20.30 вечера. Не раньше, но и не позже.

— А если за мной будет слежка?

— Я учел такую возможность, — ответил Гуэски.

— Приятно слышать. И что же мне предписано делать в таком случае?

— Во-первых, вы должны действовать с особой осторожностью. Я подчеркиваю это. У Форстера поставлена на кон его репутация; возможно, даже его личная безопасность — если принять во внимание, на что способны его хозяева. Я настоятельно рекомендую вам избегать пустынных мест. Форстер, вероятно, не решится на такое безрассудство, чтобы убить вас у всех на глазах, хотя и такой возможностью тоже не следует пренебрегать. А во-вторых, разумеется при учете всего вышесказанного, конкретные действия я могу оставить на ваше усмотрение.

— Спасибо, дорогой мой наставник! А где же вы сами-то будете находиться, пока я буду предпринимать эти «конкретные действия»?

— Я буду вас ждать на материке, недалеко от Мадзорбо. Кариновский знает, где это. Я сперва планировал сопровождать вас в течение всего побега, но полученная мною рана может нам помешать.

Я устыдился своего вопроса. И поспешно спросил снова:

— А как рука Кариновского?

— Довольно скверно. Сильные боли. Но у него достаточно сил и уверенности в себе. А кроме того, он очень верит в вас, мистер Най. Я надеюсь, вы его вытащите отсюда.

— Я тоже надеюсь, — буркнул я.

— Извините, но мне пора заняться собственными приготовлениями к отъезду, — сказал Гуэски. — Желаю удачи!

Он повесил трубку. Я тоже. И тут только вспомнил, что забыл сказать ему, что выхожу из игры. Вполне в моем духе. Хотя теперь уже я так или иначе не мог сбежать и бросить этих ребят. На подобную трусость у меня бы просто не хватило мужества, как это ни парадоксально.

— Господи помилуй, вы, кажется, действительно, попали в передрягу, — сказала Мэйвис. Я с мрачным видом кивнул. — А выбраться-то из нее можно?

— Да, конечно. Все это через пару дней так или иначе кончится, — заверил я ее. Собственно, так оно и должно было случиться — вне зависимости от конечного результата.

Мы договорились встретиться в Париже через неделю. Она поцеловала меня, сообщила, что я полный кретин, и заставила пообещать, что я буду осторожен. Я тоже поцеловал ее… Ну и так далее. Агент Икс опять почти дозрел до того, чтобы бросить свою новую службу, и причем немедленно. Но тут Мэйвис, выглянув в окно, заметила какого-то типа, болтавшегося возле дома, и я узнал Карло. Итак, настало время опять бежать, как Жан Вальжан по крышам Парижа.

Глава 11

Мне удалось уйти через подходящий темный переулок, без труда обманув Карло. Было позднее утро, и времени у меня пока хватало. Я взял гондолу до моста Риальто, потом выпил кофе возле Центрального телеграфа. Немного побродил по улочкам и купил билет на дневной спектакль в театр Фениче. Большую часть «Аиды» я проспал, а в половине пятого пошел чего-нибудь выпить. К пяти все вокруг было по-прежнему спокойно. И я почувствовал значительный прилив сил. Настроение тоже было приподнятое, и вследствие этого во мне проснулся волчий аппетит — впервые за последние два дня. Я отправился в ресторан «Леонарди», где уничтожил огромную порцию спагетти, суп и креветки по-венециански. В четверть седьмого я, расплатившись по счету, собрался уходить.

И тут заметил, что за столиком возле двери сидит человек. И улыбается мне. Я автоматически улыбнулся в ответ и только тут понял, что это не кто иной, как сам Форстер. Он, видно, тоже только что пообедал. Настроение у меня сразу испортилось. Он подошел ко мне и спросил:

— Мистер Най, не могли бы мы с вами немного побеседовать?

— Что вам угодно? — спросил я, стараясь сохранить между нами солидную дистанцию.

— Да бросьте вы, — сказал Форстер. — Я вас не съем. Или вы боитесь, что я вас расстреляю из пулемета прямо здесь, в ресторане?

— Пистолет с глушителем будет уместнее, — заметил я.

— Нет, только не здесь, — заверил меня он. — Только не у Леонарди. — И он широко улыбнулся, явно рассчитывая произвести впечатление своими изысканными прихотями. — В этом ресторане подают лучшие в Венеции скампи, поэтому все секретные службы договорились считать его нейтральной территорией, своего рода убежищем. К нам не присоединились лишь албанцы, но их в расчет принимать не стоит. Да сюда этих албанцев никто и не пустит.

— Приятно узнать некоторые местные традиции, — сказал я и снова сел.

— Мы стараемся сохранять внешние приличия. Бокал вина?

— Нет, спасибо.

— Вы очень осторожны.

— О чем вы хотели со мной говорить?

— О вашем отъезде.

— А разве я куда-то уезжаю?

Форстер достал из кармана длинный конверт и положил его на стол.

— Здесь пять тысяч американских долларов, — сообщил он. — А также билет на самолет «Алиталии» до Парижа, рейс 307. Место для вас забронировано, самолет вылетает примерно через час.

— Весьма предусмотрительно, — заметил я, не прикасаясь к конверту.

— Мне доставляет удовольствие оказывать людям услуги, — сказал Форстер. — Характер у меня такой. Кроме того, от вас тоже потребуется кое-какая ответная услуга: вы сообщите, где найти Кариновского. Чем избавите нас от необходимости убивать вас.

— Пять тысяч не слишком большая плата за все это, — заметил я.

— А по-моему, более чем щедрая. Ваш отъезд большего и не стоит.

— В таком случае, думаю, мне лучше остаться, если вам это так уж безразлично.

Форстер нахмурился.

— Нет, к сожалению, не настолько, — сказал он. — И все-таки лучше всего для вас передать нам необходимую информацию и уехать отсюда. Но даже если вы и не уедете, особых затруднений у нас это не вызовет. Ваша роль в данном деле теперь сведена к минимуму, мистер Най.

— Минимум стоимостью в пять тысяч долларов? — заметил я.

— Ну, мистер Най, вы же понимаете, эти деньги — всего лишь любезность! Мы просто решили подсластить вам пилюлю. Мы ведь с вами профессионалы, нам следует воспринимать такие вещи спокойно, понимая, что война состоит из множества сражений. И умный солдат всегда отступит, если обстоятельства складываются не в его пользу. Профессионалы придерживаются логики, не поддаваясь эмоциям, и, кроме всего прочего, умеют смотреть фактам в лицо.

— Каким же именно фактам?

Форстер сделал глоток вина.

— Ваше положение с самого начала было безнадежным — мы знали, кто вы такой, на кого работаете, какова ваша цель. Заметьте, в течение суток мы дважды задерживали вас, причем без каких-либо затруднений. Мы знаем, что вы по-прежнему намереваетесь вывезти Кариновского из Венеции и что нынче ночью хотите предпринять такую попытку. Однако, смею вас заверить, у вас нет никаких шансов на успех.

— Боже, как мрачно! — сказал я.

— А будет еще мрачнее.

— Продолжайте.

Форстер наклонился ко мне; взгляд его был честным и открытым.

— Най, мы могли вас убить в любой момент, начиная с той минуты, когда вы появились в Венеции. Тот факт, что мы этого не сделали, проистекает исключительно из разногласий между разными департаментами. Служба безопасности не пришла к единому мнению с контрразведкой. С точки зрения службы безопасности, вас следовало вывести из игры сразу после раскрытия. А по мнению контрразведки, вас нужно было оставить на свободе, чтобы вы сами вывели нас на Кариновского. И поначалу мнение контрразведки возобладало.

— А теперь?

— А теперь настало время это дело закрыть. Нам пора переключаться на другие вопросы. Мы не можем до бесконечности таскаться за вами по Венеции. Нам положительно необходимо выяснить, где Кариновский. И мы его найдем, сообщите вы нам о его местонахождении или нет. Ваш отказ лишь незначительно осложнит нашу задачу. И в конечном итоге обернется лишними затруднениями и неприятностями для вас же. А ответ мы от вас все равно получим. Но в таком случае единственной наградой за ваше упрямство будет смерть. Что скажете?

Форстер снова взял конверт со стола и протянул мне. Мне было жутко не по себе: он ведь действительно хотел, чтобы я взял конверт. Даже я понимал, что мой отказ — шаг безусловно наивный и самоубийственный. Однако я встал и молча покачал головой.

— Ну что ж, очень хорошо, мистер Най, — сказал Форстер. — Раз вы не хотите покончить дело миром, нам придется применить некоторые малоприятные способы для решения этой проблемы. Так сказать, не слишком цивилизованные. И весьма скоро вам снова будет задан вопрос о местонахождении Кариновского, но уже в значительно более жесткой форме.

Говорить было больше не о чем. Когда я вышел из ресторана, солнце уже садилось.

Глава 12

Да, подумал я, положение не из легких. Но почему-то трудно было в это поверить до конца. На старых домах лежал теплый отсвет заходящего солнца. Каналы так и сверкали, поблескивая синим и коричневым. Тысячи людей шли по узким улицам. Небритый хмырь попытался всучить мне игрушечную гондолу, а мимо проплывали настоящие гондольеры. В воздухе стоял запах жареного кофе. Солнце, толпы людей, узкие улочки, сверкающая вода — от всего веяло опасным для меня миром и покоем.

Я немного прошел вперед и возле театра Малибан сел на речной трамвайчик, переполненный, как нью-йоркская подземка в час пик перед Рождеством. Мне удалось пробраться в центр трамвайчика и ухватиться за поручень.

Рядом со мной за тот же поручень уцепился приземистый рабочий с квадратным туловищем. Спереди, почти падая на меня, стояла привлекательная блондинка в зеленом свитере с огромным этюдником. Все жутко толкались, глядя бессмысленными глазами поверх голов соседей.

Справа на меня навалился какой-то турист с красной от загара физиономией, в толстом твидовом спортивном пиджаке со множеством карманов и пуговиц. На шее у него висела тяжелая кинокамера, а в руках он сжимал потрепанный портфель свиной кожи. Рядом с ним, не в силах дотянуться до поручня, маялся маленький небритый человечек в черном костюме, со следами губной помады в углу рта. Около него пристроился высокий юнец, весь в веснушках и с огромным кадыком. Он все пытался пробиться сквозь толпу к юной блондинке. Но путь ему плотно загораживала могучая старуха в плаще.

Речной трамвай миновал Кампо ди Марс и повернул в Большой Канал. Толпа качнулась в сторону. Грудь блондинки на мгновение прижалась к моему пиджаку. Испачканный губной помадой человечек чуть не потерял равновесие. Рабочий же стоял как утес. Юнец с огромным кадыком попытался нырнуть в щель рядом со старухой, но ему помешал ее огромный зонт. Блондинка отстранилась от меня, а турист с красной физиономией переступил с ноги на ногу, стараясь утвердиться на занятом плацдарме.

И тут я почувствовал острую боль в левом боку.

И кто-то спросил меня шепотом на ухо:

— Где он прячется?

Это оказался турист; его красная рожа находилась всего в нескольких дюймах от моего плеча, а портфель был прижат к моему боку.

— Мне велел спросить вас об этом мистер Форстер, — добавил он.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал я в ответ. Что-то острое снова вонзилось мне в бок. Трамвайчик снова повернул, и толпу еще раз сильно качнуло. Я успел опустить глаза и заметил, что в пиджаке у меня дыра, а по брюкам расползается кровавое пятно.

— Вы только скажите, где он находится, и все, — продолжал убеждать меня краснорожий турист. И снова что-то вонзилось мне в бок чуть ниже ребер.

Трамвай опять сделал поворот, и я обратил внимание на портфель этого «туриста». В складке свиной кожи в его нижнем углу все еще поблескивала капля крови. Я тупо уставился на нее. Кожаная складка подмигнула мне, и из нее сверкнула сталь — узкий клинок был спрятан в портфеле, наружу торчал лишь его кончик.

— Это пружинный нож, — пояснил краснорожий. — Длину лезвия можно регулировать. Я сейчас его выпустил примерно на дюйм.

— Вы с ума сошли! — возмутился я.

— Скажите, где он, — упорствовал краснорожий. — Скажите, или я вам весь бок изрежу!

Я оглянулся вокруг. Никто в толпе ничего не замечал. Блондинка пыталась вытащить свою левую грудь из кармана моего пиджака. Могучая старуха по-прежнему перекрывала путь кадыкастому юнцу. Испачканный губной помадой человечек изучал расписание самолетов. Рабочий упорно сохранял хладнокровие и оставался недвижим. А краснорожий действительно продолжал превращать мой бок в фарш.

— Я сейчас закричу, — предупредил я.

— Сколько угодно.

Я успел увидеть, как он нажал на ручку портфеля, и отшатнулся как раз в тот момент, когда узкое лезвие выскочило из складки в углу портфеля; при этом я натолкнулся на блондинку. Она тоже отшатнулась и посмотрела на меня с отвращением. Но маневр этот ничем мне не помог: краснорожий просто передвинулся вслед за мной на освободившееся пространство и опять пристроил свой портфель к моему боку. Но тут судно вильнуло, и он потерял равновесие. В бок он мне не попал, зато пропорол мой брючный ремень.

— Говорите же! — настаивал он.

Я еще раз попытался отодвинуться от него, но толпа была неколебима, как стена. Что же мне теперь? Так и стоять, пока этот тип кромсает мое тело? В Венеции, на борту речного трамвайчика, в самой гуще толпы?! Я чувствовал, что бок мой весь набух кровью. А этот тип все наваливался на меня, потея от напряжения. Вот он в очередной раз напрягся, готовясь пырнуть меня своим ножом, толпа по-прежнему ничего не замечала. Все глядели вдаль поверх голов друг друга или наблюдали за маневрами кадыкастого юнца, которому наконец удалось обойти старуху с ее зонтом.

Портфель придвинулся ко мне, и я отпрянул назад, но острие успело слегка задеть мои ребра. Кое-кто из пассажиров удивленно посмотрел на меня и тут же отвернулся, снова обратив все свое внимание на юнца.

И тут мною внезапно овладела жуткая и совершенно оправданная ярость. Я просунул руку вниз, нащупал в складках одежды ремень этого «туриста» и чуть нагнулся, крепко ухватив его прямо за «интересное место».

Он заорал. Все дружно обернулись в его сторону. Я тоже обернулся, «недоуменно» хмурясь. «Турист» обеими руками держался за промежность.

— Что с вами? — спросил я.

Всеобщее замешательство способствовало тому, что юнец наконец достиг предмета своих вожделений и встал рядом с блондинкой. Однако теперь он вроде бы уже и не знал, что делать дальше.

Краснорожий опять заорал. Он прямо-таки задыхался от боли.

— По-моему, у него какой-то припадок, — предположил я вслух.

— Расстегните ему воротник, — посоветовала старуха.

Я потянулся к его шее. Он судорожно хватанул ртом воздух и вместе с портфелем метнулся вбок, при этом задев ножом рабочего. Тот подскочил и, недолго думая, врезал «туристу» в морду тяжеленным, бурым от грязи кулачищем. Пока они выясняли отношения, я что было сил наступил краснорожему на ногу.

Кадыкастый юнец, вновь обретя способность мыслить и пользуясь ситуацией, сообщил наконец блондинке: «Ну и дела!» Она притворилась, будто не слышит. Рабочий пытался извиниться перед краснорожим. Тот был бледен и весь дрожал. На ближайшее время он был, видимо, полностью выведен из строя.

Трамвайчик причалил, и я тут же рванул к выходу, спрыгнул на пирс и, не оглядываясь, пошел прочь.

Глава 13

Левую ногу мою начинало сводить, в ботинке хлюпала кровь. Солнце только что зашло, но улицы еще были полны золотистым светом, делавшим густую толпу странно привлекательной. Венеция продолжала играть в свои любимые игры, подменяя реальность иллюзиями, а я был достаточно легкомысленно настроен, чтобы наслаждаться ими.

Вдруг я поскользнулся на мокрой мостовой — левая нога подвернулась, и я чуть было не упал, но чья-то рука подхватила меня и помогла вновь обрести равновесие.

Мужчина, подхвативший меня, был высокого роста и мощного сложения. Лицо его казалось дружелюбным и одновременно жестоким. На нем был легкий тропический костюм, сидевший как перчатка. Изящный серо-голубой шейный платок — под цвет серых глаз — был повязан небрежно и заправлен под итальянскую шелковую рубашку. На запястье плотно сидел огромный, тяжелый «Ролекс-Ойстер», своим черным циферблатом, светящимися стрелками весьма походивший на тропического паука.

— С вами все в порядке? — спросил нежданный спаситель приятным голосом с явственным британским акцентом.

— Подпал под чары этого города и не поглядел под ноги, — сказал я. — Спасибо большое, вы меня очень выручили! — Я сделал попытку освободиться от его хватки.

— Не за что, — ответил он и отпустил меня сам. Я, однако, успел заметить «беретту» 32-го калибра со «скелетной» рукояткой и утопленным прицелом, уютно сидевшую у него под мышкой в мягкой замшевой кобуре.

— Вы, кажется, ногу повредили, — заметил он.

— Да, поскользнулся, неудачно ступил, сходя с речного трамвая, — объяснил я.

Мужчина кивнул, изучая порезы на моем пиджаке и следы крови на обуви.

— В Венеции нужно быть очень осторожным. Особенно на причалах, — медленно проговорил он. — Там такие острые выступы — режут прямо как бритва, вы заметили?

Я растерянно пожал плечами. Незнакомец улыбнулся.

— Вы здесь в отпуске? — спросил он.

— Более или менее. Я разыскиваю дом своего приятеля и немного заблудился.

— Что ж, — сказал он, — я довольно хорошо знаю город. Может, сумею вам помочь?

В голове у меня тут же запиликал сигнал тревоги. Но я не обратил на это внимания и решил, что придется, видно, смириться с постоянной слежкой и с явно готовящимся нападением. Если этот незнакомец тоже из вражеских рядов, то ему была уже предоставлена прекрасная возможность сделать свой ход. Если же нет, его присутствие может заставить Форстера призадуматься и, возможно, даже изменить свои планы. Вряд ли, таким образом, от присутствия этого незнакомца я что-либо терял.

— Мне нужно на Виа ди Сан-Ладзаро, — сказал я.

— Кажется, я знаю эту улицу… — ответил он. — Дайте подумать. — Три вертикальные морщины собрались у него на лбу — он задумался. — Да, конечно. Это прямо позади пьяццаретта деи Леончини. Она потом идет до самого Моло. Можно пройти через площадь Сан-Марко; но короче будет мимо Базилики, затем до входа в «Мерсерию», а затем по довольно жалкому переулку, высокопарно именуемому здесь Салиццада д'Арлекино. Может, вас проводить?

— Мне не хотелось бы отнимать у вас время.

— Ничего страшного, я все равно его убиваю, — ответил он и коротко засмеялся. Смех у него был довольно приятный. — Я здесь в командировке по делам своей компании, но, кажется, уже в основном с делами покончил.

— А как называется ваша компания?

— «Бристол Бизнес Системз», — сообщил он, ведя меня по направлению к «Мерсерии». — Да, кстати: Эдмондс; занимаюсь офисным оборудованием. Представляете, в последний момент выяснилось, что одна американская фирма перехватила у нас контракт.

— Интересно, — заметил я. — Я тоже занимаюсь офисным оборудованием.

Эдмондс кивнул.

— Мне почему-то так и показалось.

Я уставился на него. Офисное оборудование, неведомая фирма, контракт, «беретта» под мышкой… Может, это британский агент и работает он параллельно со мной? Подобное совпадение могло показаться удивительным где угодно, но не в Венеции, где механизм иллюзий и чар может привести к самому невозможному и неожиданному. За это, конечно же, приходится платить: умышленно искажая соотношение вероятностей, Венеция доводит самые банальные вещи до полного абсурда — причем, несомненно, в ущерб себе.

На жестком насмешливом лице Эдмондса прочесть что-либо было невозможно. Я сказал:

— Жаль, что вам так не повезло.

— В общем-то, это не так уж страшно, — отвечал он. — Здесь для всех найдется дело. А меня теперь направляют на Ямайку.

— Неужели там такой высокий спрос на офисное оборудование?

— Вполне достаточный — на те системы, которыми я торгую.

— Вероятно, что-то новенькое?

— Да, и я бы сказал, ассортимент достаточно разнообразный.

— Значит, вы скоро прекрасную Венецию покидаете?

— Мой самолет через три часа. Можно немножко «повибрировать» у столов.

Вид у меня, должно быть, был совершенно ошалелый, потому что Эдмондс улыбнулся и пояснил:

— У игорных столов, на Лидо. Баккара, железка — те игры, что так привлекают туристов. По правде сказать, я хочу попытать счастья в рулетку. Не всем это известно, но в нынешнем сезоне здешние казино снизили свои требования, пытаясь обскакать Монте-Карло. Что открывает определенные возможности…

— Звучит весьма завлекательно, — сказал я.

— Не желаете присоединиться? Я как раз туда шел.

— Очень хотелось бы, но не могу.

— Понимаю, — сказал он. — Ну, вот мы и пришли. Вот ваша Виа ди Сан-Ладзаро во всем своем затхлом великолепии.

Я поблагодарил его, но Эдмондс лишь махнул рукой:

— Извините, но времени больше нет, не то показал бы вам разные достопримечательности, а может, и уберег бы от некоторых неприятностей… на причалах.

И, махнув мне на прощанье рукой, он покинул меня, унося с собой свою явную уверенность в себе и компетентность. Я поглядел на часы. Было уже около восьми. Я медленно пошел по улице, разглядывая номера домов.

Глава 14

Слабый огонек замерцал вдруг меж двух темных зданий; потом исчез — видно, утонул в Лагуна Морта. Ночной ветерок тревожно посвистывал в каминных трубах. Воды канала слабым беззубым ртом жевали потрескавшиеся камни набережной. Высокие сутулые здания жались друг к другу, словно ища утешения и поддержки. Видные деятели эпохи Возрождения бродили, казалось, по темным улицам в своих сумрачно-синих одеждах, притворяясь живыми. Меня эти призраки ввести в заблуждение не могли: пляску смерти я способен узнать с первого взгляда.

Я дошел до конца Виа ди Сан-Ладзаро, где она сливалась с Рио Терра Маддалена, в поисках номера 32, однако последний номер был 25. Я долго искал продолжения, но никакого номера 32 не обнаружил. По спине побежали мурашки.

Я вернулся назад и постарался мыслить трезво. К сожалению, мой мозг интересовали не номера домов — в голове у меня крутилось одно: отчетливое цветное изображение снайпера высоко под крышей, просунувшего винтовку в разбитое чердачное окно и уже поймавшего мою голову в перекрестье оптического прицела.

Я заставил себя думать о более приятных вещах. О том, как, например, удушить Форстера или четвертовать полковника Бейкера. О чудесном спасении из Венеции и дальнейшем проживании в течение всей оставшейся жизни в Южной Австралии в качестве простого пастуха.

Где же этот проклятый дом? Неужели я что-то перепутал? Номер 32, Виа ди Сан-Ладзаро. Или, может быть, Гуэски сказал Калле ди Сан-Ладзаро? Или Виале?..

Да, кажется, именно так он и сказал. Я спросил у прохожих дорогу и получил нужные указания. Виале ди Сан-Ладзаро находилась на некотором расстоянии от места, где я находился, в районе Каннареджио. Я поспешно двинулся сквозь сумерки и дым от каминов, пересек мост, несколько раз повернул направо и налево и наконец добрался до этого района. Но тут же запутался в паутине переулков, отходящих от Калле делла Массена.

Здесь туристов было гораздо меньше. Мимо проходили рабочие и продавцы сувениров, потом проследовал закончивший смену гондольер. Какая-то толстуха с корзиной белья довольно путано объяснила мне дорогу, после чего я миновал шумную ватагу ребятишек под предводительством монахини. Потом мелькнул какой-то маленький мальчик в белом матросском костюмчике, за ним рыбак в высоченных резиновых сапогах.

Рыбак проследовал своим путем, а мальчик остановился и, пританцовывая на месте, поднес ко рту трубку для стрельбы горохом. И тут же я услышал сухой стук — горошины забарабанили по стене за моей спиной. Мальчик нежно улыбнулся мне, изменил прицел и обстрелял представительную женщину в черном с корзиной для покупок на руке. Женщина невольно охнула, схватившись за спину, и высыпала на мальчишку поток непереводимых проклятий на местном диалекте. Маленький хулиган запрыгал от восторга, а женщина пошла дальше.

Мальчик огляделся, ища новую Жертву, и снова прицелился в меня. Я погрозил ему пальцем, услышал, что он все-таки дунул в трубку, и почувствовал, как что-то острое воткнулось мне в рукав. Я обследовал рукав и обнаружил маленькую оперенную стрелу, застрявшую в ткани; на один ее конец был накручен комочек ваты, а острие намазано чем-то синим, цвета индиго.

Тут зажглись уличные фонари. И в их желтом свете я разглядел лицо мальчугана, который по-прежнему улыбался мне, наморщив лоб под матросской шапочкой. Глаза у него были темные, веки припухшие, нос остренький, а щеки… изборождены глубокими морщинами, идущими от крыльев носа к углам рта, покрыты густой щетиной и напудрены! Это был не кто иной, как мой старый приятель, проклятый карлик Янсен!

Я уставился на него. Да, это был Янсен, правда без бороды. Он скалил зубы в зловещей ухмылке, переодевшись в детский костюмчик и прихватив трубку с отравленными стрелами вместо гороха. Янсен снова выстрелил. Я метнулся вбок. Отравленная стрела просвистела в паре дюймов от моей шеи. Интересно, подумал я, чем он ее намазал — кураре, стрихнином или какой-нибудь мерзкой отравой собственного приготовления?

Янсен пританцовывал и хихикал, довольно неумело изображая расхулиганившегося мальчонку. Редкие прохожие смеялись, глядя на него. Янсен зарядил свою трубку очередной стрелой.

Надо было сразу же швырнуть его в канал, а не дожидаться, пока он выстрелит, но вокруг уже собиралась толпа веселившихся зевак. Не смеялись лишь трое: Карло, краснорожий «турист» с портфелем — тот самый, с речного трамвая, — и толстяк, который перехватил у меня такси в аэропорту «Марко Поло».

Только тут я понял суть всего этого спектакля, несомненно поставленного для меня Форстером, любителем подобных «живых картин». По его замыслу, я должен был вне себя от бешенства наброситься на карлика, прежде чем тот успеет утыкать меня своими синими стрелами, а толпа итальянцев, увидев, что бьют «ребенка», конечно же, отреагировала бы соответственно. И в этой суматохе Карло незаметно сунул бы нож мне под ребра.

Я с достоинством повернулся и пошел прочь. Люди Форстера следовали за мной, впереди всех Янсен. Я прибавил шагу, размышляя о том, на какое расстояние действует пневматическая трубка.

Я попытался оторваться от погони среди бесконечных улиц, каналов и мостов, но моя же собственная тень в свете уличных фонарей выдавала каждый мой маневр. Я тащил ее за собой как хвост. Я пробежал по мосту, нырнул в какой-то переулок и очутился в Гетто Веккьо, напротив маленькой синагоги. Конечно же, я заблудился! Однако, свернув за угол, я увидел, что это и есть Виале ди Сан-Ладзаро. Я не очень-то удивился. Трудно быстро найти нужное место в путанице венецианских улиц; но, в общем-то, и по-настоящему заблудиться здесь не менее трудно.

Номер 32 оказался в самом конце улицы, возле канала. Он прятался за высокой каменной стеной, весь верх которой был утыкан битым стеклом. В стене виднелась тяжелая железная калитка; она была заперта. Я потряс ее, услышал, как отодвинули засов, и калитка распахнулась. Чей-то голос произнес: «Быстро!»

Я прошел в калитку, в полной темноте сделал несколько шагов вслепую, наткнулся на что-то и упал. Поднявшись на ноги, я обнаружил, что это был каменный купидон.

Калитка закрылась, лязгнул засов. Возле меня стоял Кариновский, поддерживая меня под локоть.

— Най! — произнес он. — Дорогой мой, вы что-то припозднились. Я уж стал опасаться, что вы и вовсе не придете.

— Меня несколько задержали, — услышал я собственный легкомысленно-веселый ответ. — Но вам бы следовало знать: я ни за что не пропущу столь увлекательное приключение!

Моими устами говорило тщеславие — то самое свойство человеческое, которое может порой отлично заменить мужество и стать практически неотличимым от него.

Глава 15

Стеной был огорожен вытоптанный маленький садик, а за садиком стоял дом. Кариновский провел меня внутрь, усадил в кресло и предложил выпить.

— Честно говоря, сливовицу я вам не рекомендую, — заметил он. — Гуэски, вероятно, пошутил, прислав ее сюда. А вот «Слезы Христовы», несмотря на свое название, — вино вполне приличное.

Я взял бокал и внимательно посмотрел на человека, которого должен был спасать. Левая рука Кариновского висела на перевязи из черного шелка. Если не считать этого, он выглядел таким же, как всегда — собранным и компетентным. Я уже успел подзабыть, что разрез глаз у него слегка монгольский, а волосы украшает благородная седина. Вид у него был чуть отрешенный, лицо иронично-веселое — такие лица бывают у людей, переживших резкие перемены судьбы, например, у южноамериканских президентов. Я был рад, что добрался сюда, и надеялся, что смогу ему помочь.

— Как ваша рука? — спросил я.

— Более или менее действует, — отвечал он. — К счастью, рана оказалась не слишком глубокой. Так, всего на полдюйма…

— Этого вполне достаточно, чтобы перерезать горло.

— Именно это он и хотел сделать, только я ему не позволил — прикрылся рукой, как щитом. Жаль, конечно, что у меня не было настоящего щита…

— А потом?

— А потом я решил, что этот малый слишком боек для такого старика, как я, — Кариновский развел руками, словно извиняясь, — вот я его слегка и успокоил, с помощью простейшего приема сломав ему шею.

Я кивнул. Я готов был ему аплодировать, но воздержался, поборов свою извечную склонность к красивым жестам.

— Однако у вас тоже как будто были неприятности? — спросил Кариновский, глядя на искромсанный левый бок моего пиджака.

— Пустяки, — уверенно заявил я. — Царапина. Я имел несчастье повстречаться с человеком в ботинках с исключительно острыми носами.

— В Венеции и не такое можно встретить, — заметил Кариновский, неторопливо усаживаясь и принимая величественную позу. Тоже, значит, имеет склонность к красивым жестам, подумал я. Но в данном случае подобные величавые манеры были излишни, ибо успех данной мизансцены зависел от того, насколько убедительно я сыграю роль перепуганного простака, обычного партнера любого комика.

Черт возьми! Да не стану я такое изображать! Я достал сигареты и предложил Кариновскому, закурив и сам.

Некоторое время мы молча курили, выпуская клубы синего дыма. Потом в саду послышались шаги, но Кариновский как ни в чем не бывало налил мне еще бокал вина, и я решил все-таки сыграть роль простака.

— Ну, хорошо, — сказал я. — А теперь что вы предлагаете делать?

— Я предлагаю вам начинать спасать меня.

— И как, по-вашему, мне это сделать?

Кариновский стряхнул пепел с сигареты.

— Зная ваши неограниченные возможности, друг мой, ваши разносторонние таланты и богатый опыт, я не сомневаюсь: вы, несомненно, найдете выход из создавшегося положения. Если, конечно, не пожелаете следовать несколько сомнительному, на мой взгляд, плану Гуэски.

— Сомнительному?

— Возможно, я несколько несправедлив, — согласился Кариновский. — На самом деле план Гуэски совершенно гениален. Может быть, даже слишком. Вы меня понимаете?

— Нет. Я даже не знаю, в чем, собственно, этот план заключается.

— О, это весьма забавно! Его план основан, естественно, на использовании ваших разнообразных талантов.

Я внутренне содрогнулся, по спине поползли мурашки. Что этот Гуэски там навыдумывал? И какое отношение его план имеет к талантам агента Икс? Я попытался припомнить, какие мне приписываются подвиги и свершения, но ничего так и не вспомнил. И решил, что настало время прояснить ситуацию.

— Кариновский, — сказал я, — что касается моих талантов…

— Да-да? — переспросил он радостно.

— Боюсь, слишком многое преувеличено при пересказе…

— Ерунда, быть такого не может! — сказал он.

— Нет, так и есть. Сказать по правде, я вообще не слишком богат талантами.

Кариновский рассмеялся.

— Все ясно! Вам свойственны внезапные приступы скромности, — сказал он. — Хроническая болезнь англосаксов, а также — особенность их менталитета. Теперь еще скажите, что вы вообще никакой не секретный агент!

Я сумел изобразить болезненную улыбку и неуверенно промямлил:

— Ну, это уж чересчур, пожалуй…

— Вот именно! — воскликнул Кариновский. — Ладно, перестаньте, друг мой! Хватит благородных жестов. Между нами это совершенно лишнее.

— Вы правы, — сказал я. Видимо, я выбрал неподходящий момент для выяснения истинного статуса агента Икс. — Но помните: я… ну, может быть, несколько… утратил хватку… заржавел, что ли…

— Ладно, согласен. Еще вина?

— Нет, благодарю. Пора перейти к делу. Дом, по всей вероятности, уже окружен.

— В плане Гуэски предусмотрена такая вероятность.

— А в нем не предусмотрено, что мы выйдем отсюда, переодевшись разносчиками овощей?

— Ну зачем же так грубо!

— А какой же способ предполагается для нас?

— Давайте рассмотрим эту проблему в комплексе, — сказал Кариновский с беспечностью, вызвавшей у меня приступ бессильной ярости. — Как вы относитесь к полету над крышами?

— Форстер, по-моему, вполне к этому готов.

— Я тоже так думаю. Тогда, может, по воде? Как вы считаете, можем мы бежать на лодке?

Я покачал головой.

— Уж это-то Форстер предусмотрел наверняка. Каналы Венеции — это первое, что приходит на ум.

— Хорошо, — спокойно продолжал Кариновский. — Итак, будем считать, что очевидные пути побега блокированы. Следовательно, пользуясь логикой Гуэски, мы должны рассмотреть те, что лежат не на поверхности. Иными словами, искать то, что на первый взгляд представляется абсолютно иррациональным и неразумным. И чего Форстер никак не ожидает. Более того, ему это и в голову приходить не должно. Мы…

Полет фантазии и красноречия Кариновского был прерван звоном разбившегося оконного стекла где-то наверху. На мгновенье стало тихо, затем мы услышали, как что-то с грохотом упало на пол.

— Тактика коммандос! — презрительно заметил Кариновский и преспокойно закурил еще одну сигарету. Мне жутко хотелось затолкать ее прямо в его болтливую актерскую глотку.

Было слышно, как наверху в темноте кто-то пробирается на ощупь, возможно даже несколько человек. Затем в саду загремела железная калитка: кто-то пытался ее открыть. Что-то взвизгнуло, точно электродрель, и калитка заскрипела, открываясь.

— Видимо, — заметил Кариновский, — нам все-таки пора уходить. — Он встал, вытащил левую руку из перевязи, глянул на часы, еще раз как следует затянулся сигаретой, бросил ее прямо на ковер и тут же затоптал. Затем, исчерпав весь свой арсенал красивых жестов, решительно повел меня из комнаты по темному коридору.

Мы остановились возле тяжелой дубовой двери. Возле нее висел ручной фонарик. Кариновский взял его и отворил дверь. Мы вошли, и он задвинул на двери тяжелые засовы.

Потом мы спустились по пологой лестнице в пустой зал, каменные стены которого были пропитаны водой и ароматами седой древности — то есть вокруг попросту царила жуткая вонь, состоявшая из запаха чеснока, ила, заплесневевшего и рассыпавшегося камня и стоялой, гнилой воды. В дальней стене виднелась железная дверь, а возле нее было свалено в кучу какое-то снаряжение.

Кариновский направился прямо к этой двери и отворил ее. За ней я увидел отблеск света на поверхности воды: это был выход из дома в сторону канала.

Я хотел было выглянуть наружу, но Кариновский удержал меня.

— Нас могут заметить, — сказал он. — Я совершенно уверен: Форстер поставил наблюдателя и у этого входа.

— А как же мы доберемся до лодки?

— А никакой лодки и нет, — ответил он. — Мы же сами вычеркнули такую возможность, не так ли?

Я услышал шаги где-то над головой. Затем за дубовой дверью, ведущей в зал, раздались глухие удары.

— Ну, и что теперь? — спросил я. — Вплавь?

— Некоторым образом, — сказал Кариновский и указал лучом фонарика на кучу снаряжения возле двери. Я увидел ярко-желтые баллоны, здоровенные ласты, регуляторы давления и чудовищные маски из черной резины с одним овальным глазом, прямо как у циклопа.

— Мы уберемся отсюда действительно вплавь, — продолжал он, — но таким способом, который Форстеру и в голову прийти не мог. Извините, что сразу вам не сказал. Впрочем, все равно нужно дождаться высшей точки прилива, иначе некоторые каналы будут для нас непроходимы. А теперь, друг мой, нам так или иначе придется быстренько переодеться и покинуть этот дом. Дверь, видимо, долго не выдержит.

Глава 16

Я не знал, смеяться мне или плакать, восхвалять этих умников за их гениальный план или проклинать за глупость. Впрочем, возможно к счастью, времени у меня на оценку этого плана не было. Мы быстро переоделись и натянули резиновые маски. Люди Форстера ломились в дверь, и петли уже начинали подаваться. Кариновский, закусив загубник, скользнул в темные воды канала. Я за ним. Уже входя в воду, я услышал чей-то яростный вопль и успел заметить лодку буквально метрах в пяти от нас: Форстер действительно не забыл о втором выходе на канал.

Я едва различал ласты Кариновского впереди себя. Вода была теплая и на ощупь чуть слизистая. Воняло канализацией и болотным газом. Меня чуть не стошнило. Следом за Кариновским я опустился к самому дну канала. Здесь было около десяти футов глубины. Кариновский свернул влево, нащупал стену канала и быстро поплыл вдоль нее. Мне пришлось приналечь, чтобы не отставать.

Я примерно представлял, где мы находимся. Дом, откуда мы только что бежали, фасадом выходил на Рио Сан-Агостин — это недалеко от центра города. Потом Кариновский свернул налево, следуя течению канала под мостами на Калле Дона и Калле делла Вида. Если достаточно долго плыть в этом направлении и если удастся найти дорогу в сложной и запутанной системе каналов, можно выбраться за северные пределы Венеции прямо в лагуну, а переплыв ее, оказаться прямо на материке. Пока что план выглядел вполне разумно, хотя вряд ли годился для людей со слабым желудком.

Я плыл буквально в двадцати сантиметрах от ластов Кариновского, скользя над самым дном, покрытым вонючей черной грязью. Пальцы касались то липкого бока утопленной бочки, то воткнувшейся в дно доски, то корпуса затонувшей лодки. Каналы Венеции служат еще и неофициальной помойкой для окружающих домов. Данный канал явно давно уже не чистили и не промывали. Мы плыли в каком-то жидком отвратительном супе из апельсиновых корок, полусъеденных бананов, яичной скорлупы, клешней омаров и огрызков яблок, и я вовсю старался убедить себя, что это куда лучше, чем убегать под пулями по темным переулкам.

Кариновский нащупал проем в стене и свернул направо; теперь над нами была Рио Сан-Джакомо далл'Орио. Стоило нам туда свернуть, как сверху раздался выстрел, и я увидел, как что-то сверкнуло и, прошив рядом со мной воду, вонзилось в песок. Я поглядел наверх и увидел длинную узкую тень, похожую на гигантскую барракуду; она скользила совсем рядом.

Я притормозил, пропуская тень вперед. Кариновский сделал то же самое. Лодка, видимо, преследовала нас от самого дома. По ее форме и длине я понял, что это гондола.

Мощный желтый луч фонаря, как длинный палец, вошел в воду. Было слышно, как переговариваются наши преследователи. Гондола остановилась, затем поплыла назад. Кариновский дернул меня за руку и махнул в сторону; я согласно кивнул. Мы стремительно проскочили под днищем лодки и рванули в сторону моста Терра Прима. Я был почти уверен, что нам туда не добраться.

Гондола, увлекаемая длинным мощным веслом, могла двигаться раза в четыре быстрее нас. К тому же нас выдавали пузырьки выдыхаемого нами воздуха. Оглянувшись назад, я увидел, что узкая черная тень вновь догоняет нас. Луч фонаря уперся мне в спину, и опять раздался глухой выстрел.

Пуля прошла всего в нескольких дюймах от меня. Кариновский работал ластами, как бешеный; я тоже, стиснув зубы, изо всех сил старался уйти от прицепившегося ко мне желтого луча.

Потом я понял, что Кариновский обнаружил какое-то убежище — огромный черный прямоугольник прямо под мостом Терра Прима. Оказалось, что это большая плоскодонная баржа, причаленная здесь на ночь. Под ее обросшим днищем оставалось едва два фута до дна, покрытого липкой грязью.

Гондола проскочила мимо, затем остановилась. Луч фонаря заметался вокруг, пытаясь нас обнаружить. Гондола немного сдала назад, послышался треск трущегося дерева: лодка ударилась о борт баржи, с борта которой заспанный недовольный голос спросил, какого дьявола тут кому-то нужно.

Вскоре наверху разгорелась настоящая перепалка, и мы, воспользовавшись суматохой, тихонько выбрались из-под баржи и поплыли по Рио ди Сан-Бальдо. Пока те, кто был в гондоле, яростно спорили с владельцем баржи, мы успели выиграть несколько драгоценных мгновений. Однако спор вдруг прекратился, весло гондолы с плеском ударило по воде, и преследователи снова стали нагонять нас. Пузырьки воздуха из наших аквалангов по-прежнему служили им ориентиром.

На просторе Большого Канала гондола быстро нагнала нас, и Кариновский резко свернул направо, проплыл еще с десяток ярдов и снова повернул направо, как будто собираясь плыть к Рио Мочениго. Но он поплыл не туда, а к Рио делла Пергола. Гондола, точно сомневаясь, замерла у начала Рио Мочениго, пытаясь обнаружить на поверхности воды наши пузырьки.

Мы миновали мощные деревянные причалы Санта-Мариа Матер Домини и свернули налево, в узкий, всего футов пять в ширину, канал. Я уже думал, что от преследования мы избавились, но, оглянувшись назад, снова увидел мечущийся желтый луч фонаря всего футах в тридцати.

Луч устремился следом за нами, в узкий канал, ощупывая стены набережных и неотвратимо приближаясь к нам. Стоявший на носу человек покрикивал, подгоняя гондольера. Похожая на барракуду тень скользнула мимо меня. Я хотел сообщить Кариновскому, что мы в ловушке, что лучше повернуть назад и проскочить под гондолой, и потянул его за ногу. Но он обернулся, улыбнулся мне, похлопал себя рукой по голове и снова поплыл вперед.

Я не понял, что это означает. Луч фонаря уже обнаружил нас, и преследователи опять принялись стрелять. И тут Кариновский вдруг пропал.

И я тоже — сразу за ним.

Вокруг была кромешная тьма. Левая моя рука наткнулась на камень. Распрямившись, я стукнулся головой о стену справа. Мне показалось, что сзади доносятся торжествующие крики. Я ободрал обо что-то левый бок. Проход тем временем сузился уже футов до трех. И тут я выплыл из него, попав в более освещенные воды канала.

Мы поднялись на поверхность. Ночное небо позади нас заполняли шпили церкви Матер Домини. Оказывается, мы проплыли по каналу, протекавшему прямо под церковью. Он проходим и для гондол, но только во время отлива; а сейчас вода стояла высоко и он был полностью заполнен.

— Надо двигаться дальше, — сказал Кариновский. — Они могут запросто дать крюк через Канал Мочениго. Им на это потребуется всего минут пять.

— Куда дальше-то? — спросил я.

Кариновский сделал артистически широкий жест рукой:

— Подобно лорду Байрону, мы переплывем Большой Канал. А потом, видимо, лучше всего плыть прямо к Каналу делла Мизерекордиа и в лагуну. Но мы не можем так рисковать: это чересчур очевидный маршрут. Для безопасности лучше выбрать путь подлиннее, через квартал Гримани. Я вас проведу по самому живописному маршруту.

— Спасибо. А у нас хватит воздуха?

— Надеюсь.

— Может быть, теперь лучше попробовать пешком?

— Не стоит. У Форстера, по крайней мере, десяток наблюдателей на земле, но лишь несколько на лодках. Так что водный путь дает нам больше шансов.

Я хотел было спросить, что мы будем делать, когда доберемся до лагуны, но тут заметил, насколько болезненно усталым выглядит Кариновский.

— Как ваша рука?

— Беспокоит значительно больше, чем я ожидал. Но, в общем, не слишком мешает. А сейчас хорошо бы…

— Эй, какого черта вам там надо? — заорал вдруг кто-то с набережной.

Мы нырнули, быстро миновали Сан-Стэ и поплыли через Большой Канал. Переплыв его наполовину, Кариновский всплыл на минутку, сориентировался по Палаццо Эриццо и церкви Маддалены и снова нырнул. Мне показалось, что он теперь плывет медленнее и с большим напряжением.

Мимо проплыл речной трамвайчик, затем груженая баржа. Через двадцать минут все семьдесят ярдов, составлявших ширину канала, были позади, и мы повернули в извилистую Рио делла Маддалена.

Здесь, кажется, мы были наконец в безопасности и без помех поплыли вперед, потом свернули в Рио деи Серви и поплыли вдоль ее извивающегося русла в Рио ди Сан-Джироламо. Оставив позади Гетто Нуово, Кариновский свернул в соединительный канал, ведущий к Рио делла Санса. Над нами прошла гондола, но с нее никто не светил фонарем и никто никакой тревоги не поднял. Зато хриплый тенор запел неаполитанскую любовную песню, а в ответ раздалось женское хихиканье.

Канал сворачивал направо, и стена больше не могла служить нам ориентиром. Всплыв на поверхность, я увидел, что мы уже в Венецианской лагуне. Город остался позади; его сверкающие шпили и покосившиеся купола соборов вздымались в небо прямо из сверкавших вод, точно Атлантида на полотнах художников-романтиков. В миле от нас виднелся заболоченный берег области Венето; справа торчал остров Мурано, а слева, почти рядом вырисовывались очертания дамбы, связывавшей Венецию с Местре.

— Плывем через лагуну? — спросил я.

— Нет, — отвечал Кариновский. — От этой необходимости мы избавлены. Нам нужно просто немного проплыть вдоль берега мимо Сакка ди Сан-Джироламо до условленного места возле Риковерто Пенитенти. Если доберемся, можно считать, что все беды позади.

Кариновский с трудом держался на поверхности; потом откинул голову назад и лег на спину, дыша часто и хрипло. Отдохнув, он развернулся и поплыл, довольно медленно и неуклюже, вдоль берега на запад. Через десять минут мы достигли низкого, плоского и совершенно пустынного мыса у входа в канал Каннареджио, почти напротив бойни. Риковерто был в пятидесяти ярдах от нас, полускрытый за каменными стенами.

— Вон, смотрите! — гордо воскликнул Кариновский.

И я увидел лодку, темную и узкую, причаленную к волнолому. Что-то в ее длинном низком корпусе насторожило меня, вызывая в памяти невнятные ассоциации. Мне вдруг захотелось никогда не видеть эту лодку, не иметь с нею ничего общего. Но чувство это было по меньшей мере нелогичным, даже абсурдным, и я, подавив его, поплыл за Кариновским к лодке.

Глава 17

На борту никого не оказалось. Мы сняли акваланги и пробрались по узкой палубе в кокпит. Посидели некоторое время, переводя дух, потом переоделись в сухую одежду, заранее приготовленную и спрятанную под сиденьем. Я ужасно устал от этого плавания, а Кариновский, судя по его виду, был на грани обморока. Но отдыхать было некогда. Мы оторвались от преследования — по крайней мере, на текущий момент — но надо было побыстрее использовать это преимущество, пока нас вновь не обнаружили.

Кариновский открыл бардачок рядом с приборной доской и достал оттуда карту и маленький фонарь. Это была карта северного побережья Венецианской лагуны от дамбы до Торчелло.

— Мы находимся вот здесь, — Кариновский ткнул пальцем в карту. — Дамба слева, Сан-Микеле и Мурано справа, материк впереди, на севере. Мы плывем главным фарватером — он здесь красным обозначен — мимо Исола Тессера, мимо аэропорта «Марко Поло», но не к причалу аэропорта.

— Ну, конечно, нет, — сказал я. — Это было бы уж слишком легко.

— Слишком опасно, — поправил меня Кариновский. — До подхода к причалу мы свернем на восток и пойдем каналом мимо Сан-Джакомо в Палуде почти до самого Мадзорбо. Видите, Мадзорбо обведен кружком?

— А я думал, муха нагадила. Что это за карта?

— Албанская. Копия с югославского военно-морского атласа.

— Что, Гуэски не мог раздобыть итальянскую?

— В государственной типографии кончился тираж, и сейчас готовится новое топографическое описание лагуны.

— Карта Британского адмиралтейства была бы лучше всего.

— Но не мог же Гуэски писать в Лондон с просьбой прислать ему английскую карту, не так ли?

— Полагаю, что не мог.

— В любом случае он заверил меня, что по этой карте может ориентироваться даже младенец. Посмотрите сами: все основные острова и каналы четко указаны. Нам нужно только сперва идти по направлению к аэропорту, а потом свернуть вправо у предпоследней вехи и плыть на Мадзорбо, а затем, у вехи номер пять, свернуть влево и плыть по каналу до Плауде дель Монте.

Кариновский яростно жестикулировал, доказывая, как это просто. Я не разделял его уверенности. Я имел некоторый опыт плаванья днем в проливе у Лонг-Айленда и знал, насколько это может оказаться затруднительным — плыть по морской карте ночью да еще в незнакомых водах.

Я изучил карту. Обозначения на ней были самые обычные. Каналы были указаны четкими пунктирными линиями. Навигационные знаки — белыми или красными точками. Болотистые или песчаные зоны заштрихованы синим; их было очень много. Глубина в лагуне при отливе доходила местами до шести футов, но это был максимум, а в среднем она не превышала трех футов. Тут было полно таких мест, где ничего не стоило сесть на мель, а сесть на мель сейчас, при начавшемся отливе, означало для нас полную катастрофу.

Кариновский начал было суетиться, но я решил сперва потратить какое-то время и как следует изучить лодку. Это было старое плоскодонное корыто с акульим носом, ободранное, в клочьях старой краски. На носу торчал капот двигателя, такой огромный, словно под ним был установлен движок от грузовика. Приборная доска была самой обыкновенной, ничего особенного, за исключением переключателя с обозначением «Трим. дифф.». Я не имел ни малейшего понятия, что это такое, и решил оставить этот переключатель в покое. Имелось также два тахометра — один показывал обороты двигателя, другой — компрессора турбонаддува. В центре располагалась бронзовая табличка с основными техническими характеристиками лодки: длина — 28 футов и 6 дюймов, ширина — 11 футов и 6 дюймов, водоизмещение 5200 фунтов, двигатель «Мерлин» фирмы «Роллс-Ройс» мощностью 2000 лошадиных сил.

Две тысячи?! Я протер глаза и прочел заново. Да-да, милая моя Вирджиния, две тысячи. И все — в этом замечательном движке «Мерлин» фирмы «Роллс-Ройс», а это, если припоминаешь, тот самый двигатель, что устанавливали во время Второй мировой войны на истребителях-бомбардировщиках «Москито»…

— Какой маньяк-самоубийца, — спросил я, стараясь говорить тихо и спокойно, — приготовил для нас эту ракету?

— Вы о лодке? Гуэски, конечно.

— Тогда пусть Гуэски на ней и плавает!

— Лодка как лодка, — отрезал Кариновский.

— Черта с два! Это не лодка. Это глиссер, черт бы его побрал! Вы хоть понимаете, что означают эти цифры?

— Полагаю — у него довольно большая скорость.

— Да уж, это точно! Вполне достаточная, чтобы нас обоих угробить и избавить Форстера от необходимости за нами гоняться.

Кариновский заинтересованно спросил:

— И на какую скорость этот глиссер способен?

— Когда он был новым — 170 и даже 180! Но в нынешнем состоянии вряд ли вытянет больше 130.

— Километров или миль?

— Миль в час. Темной ночью, по югославской карте через лагуну размером с тазик для стирки белья, где к тому же больше мелей, чем воды…

— Мне все равно. Я абсолютно ничего не понимаю в лодках, — отмахнулся Кариновский беззаботно. — Кроме того, разве у нас есть выбор?

Выбора у нас, конечно, не было. Кариновскому явно не хватило бы сил переплыть лагуну. Времени для поисков другой лодки тоже не оставалось, а наземный транспорт исключался. Оставался только этот монстр с акульим рылом. Нужно было постараться вести его как можно медленнее и осторожнее, надеясь, что он не взорвется, не перевернется и не сядет на мель посреди лагуны.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Отвяжите швартов.

Кариновский отвязал глиссер и оттолкнулся от причала. Я повернул ключ в замке зажигания и нажал на стартер.

Двигатель взвыл, но заработал. Двенадцать цилиндров модифицированного «Мерлина» грохотали, как горная лавина, а выхлоп напоминал звук пошедшего вразнос пулемета.

— Вы не могли бы сделать так, чтобы он работал потише? — прокричал Кариновский. — Мы же весь город разбудим!

— Он пока еще работает на холостом ходу, — прокричал я в ответ. — То ли еще будет!

Итак, агент Икс, демонический водитель самых быстрых гоночных машин в мире, откинулся на спинку и поплотнее вжался в водительское кресло. Его загорелое лицо освещала жестокая усмешка, чуть искажавшая его ястребиные черты, а мощные и умелые руки небрежно лежали на рычагах управления. С аккуратностью и точностью хирурга он включил сцепление и чуть нажал на газ.

Глиссер ответил жутким ревом, который, вероятно, было слышно даже в Швейцарии. Стрелка тахометра дернулась и показала три тысячи оборотов в минуту. Глиссер рванулся вперед, как ядро из пушки, и агент Икс, опасаясь за собственную шкуру, что было сил вцепился в поручень кокпита.

Глава 18

С глиссером творилось бог знает что: он несся с огромной скоростью, и нос его при этом здорово уклонялся влево. Я повернул руль, и суденышко тут же скакнуло вправо. Ограждение штирборта ушло под воду, а нос давно уже изображал субмарину.

— Сбросьте скорость! — завопил Кариновский.

Именно это я и пытался сделать. Я даже снял ногу с педали газа, но ее, видно, заклинило; глиссер по-прежнему набирал скорость. Тахометр показывал уже 3700 оборотов. Нас снова уводило влево; мы вполне могли вот-вот выскочить на дамбу.

Я опять крутанул руль вправо. И опять нос зарылся в воду, а корма начала упорно задираться, и тогда я выключил сцепление. Двигатель, лишившись нагрузки, взревел так, словно готов был взорваться. Вдруг педаль газа освободилась и выскочила назад. Рев движка несколько стих, превратившись в малоприятное рычание. Корма судна осела, и глиссер начал замедлять ход.

— Что это вы делаете? — спросил Кариновский.

— Педаль газа заедает, — объяснил я. — И с рулем что-то не в порядке. Глиссер все время заносит влево, а при правом повороте он зарывается носом в воду.

Кариновский вздохнул и потер ладонями лицо.

— Может, я попробую? — предложил он.

— Нет, лучше следите за курсом. Куда нам сейчас?

Кариновский сверился с картой:

— По главному фарватеру.

— Да где он, к черту, этот главный фарватер?! — заорал я.

— Не надо так волноваться, — сказал Кариновский. — По-моему, следует придерживаться вон тех вешек, видите?

— Это, кажется, рыболовные буйки.

— Вполне возможно… Тогда держите курс вон на ту треугольную штуковину справа.

— О'кей, — сказал я. — Смотрите в оба, может, еще такую увидите.

Я чуть прикоснулся к педали газа. Судно не отреагировало. Я надавил чуть сильнее. Педаль внезапно провалилась в пол, и глиссер рванулся вперед. Я подковырнул педаль газа ногой и вытащил ее. Двигатель тут же сбросил обороты почти до холостого хода, и судно чуть не остановилось. Мы уже миновали одну веху и быстро приближались к следующей.

Я повторил операцию, сперва утопив педаль в пол, потом вытащив ее обратно носком ботинка. Звук был такой, словно я веду огонь из 88-миллиметрового орудия. Если меня не слышали в Швейцарии, то только лишь потому, что не обращали внимания. Глиссер двигался вперед какими-то нервическими рывками, точно одержимый пляской святого Витта. Я все ждал, что ведущий вал винта вот-вот лопнет.

— А теперь, — сказал Кариновский, — по-моему, надо повернуть вправо.

Впереди, на пристани аэропорта, ярко горели огни.

— Куда — вправо? — спросил я.

— Просто вправо, в канал на Мадзорбо.

— Какой канал, идиот?! Где он?

— Думаю, надо идти вон по тем вехам, — важно отвечал Кариновский.

Он показал рукой, и я увидел настоящий лес вех справа от нас. Некоторые вполне могли оказаться вехами, отмечающими фарватер; остальные, по всей вероятности, служили обозначением зон рыбной ловли, песчаных отмелей, ловушек для крабов и даже закопанных сокровищ. Я был не в состоянии отличить одну веху от другой. Следовало, видимо, ломиться сквозь них наобум, в надежде, что вода все еще стоит достаточно высоко и можно будет проскочить над отмелями.

Я включил сцепление и стал осторожно маневрировать, выбирая путь мимо тех вешек, что были повыше, и держась к ним как можно ближе в надежде на лучшее.

Ну и, конечно, мы тут же сели на мель.

— Что нам теперь делать? — спросил Кариновский.

— Прыгать в воду и выталкивать лодку, — отвечал я.

— Надеюсь, это не займет много времени, — сказал он, перелезая вслед за мной через борт и плюхаясь в воду. Воды было по пояс. — Кажется, за нами погоня.

Я оглянулся в сторону Венеции. От берега отделился какой-то огонек и поплыл по направлению к нам.

— Может, это полицейский катер? — предположил я.

— Хотите пари?

— Нет уж, спасибо. Идите к носу лодки и подставляйте под него плечо. А я приподниму корму. Так, взяли!

Мы уперлись в тяжеленный корпус глиссера; ноги тут же по колено ушли в жидкую грязь. Огонек двигался к нам со стороны Оспитале Умберто I, но не очень быстро — миль десять-пятнадцать в час, по моей оценке. Однако он ни разу не остановился и неуклонно приближался к нам.

Нам удалось столкнуть нос глиссера с мели назад, где глубина была фута четыре. Мы забрались обратно в лодку, и я быстренько огляделся, надеясь обнаружить хоть что-то, указывающее на фарватер, но ничего не обнаружил, включил сцепление, нажал на газ, и мы с ревом понеслись на восток. Умело управляясь с педалью газа, я провел глиссер мимо островов Сан-Микеле и Мурано, легко увеличив расстояние между нами и преследователями. Мы почти достигли траверза Сан-Джакомо в Палуде, когда вновь сели на мель.

На этот раз нам потребовалось гораздо больше времени, чтобы освободить глиссер. Преследователи значительно приблизились, и уже было видно, что у них слабенький катерок с очень малой осадкой. Он шел на нас прямо через мели. Когда он был от нас на расстоянии ярдов пятидесяти, я снова услышал выстрелы и нажал на газ.

И мы с ревом понеслись прочь. За кормой веером вздымалась пена, а шума было столько, что пограничники на границе с Югославией могли бы насмерть перепугаться. Нас швыряло во все стороны, пока я лавировал между вехами, сбивая те, что не успевали достаточно быстро убраться с дороги, и молясь про себя, чтобы винт не напоролся на какое-нибудь бревно.

Мы были уже совсем близко от Мадзорбо; катер преследователей сильно отстал. И тут Кариновский хлопнул меня по плечу и прокричал, что надо свернуть налево. Я последовал его указаниям и тут же снова сел на мель.

— Безнадежно, — сказал Кариновский. — Давайте лучше поплывем прямо в Мадзорбо.

— Вы хотите сказать, пойдем вброд? — съязвил я. — В общем, вряд ли нам удастся туда добраться.

Катер между тем приближался; наши преследователи вновь подняли стрельбу.

— Перебирайтесь на корму, — велел я Кариновскому.

— Что вы намерены делать?

— Либо снять глиссер с мели, либо взлететь на воздух, — отвечал я.

Кариновский грустно покивал и перебрался на корму. Я сел в водительское кресло и включил задний ход. Кариновский, сидя на корме, вполне мог своим весом помочь глиссеру слегка приподнять нос и сняться с мели. Но мог и не помочь. Я надавил на газ.

Двигатель взревел, как раненый динозавр. Винт поднял в воздух не менее тонны воды. Водитель катера вполне мог решить, что мы взорвались; я и сам сперва так подумал. Катер резко свернул в сторону, замедлил ход и на несколько мгновений явно потерял управление. Потом ему снова удалось развернуться носом к нам. Рев двигателя заглушал выстрелы преследователей, но я заметил, что в небьющемся ветровом стекле уже есть два свежих пулевых отверстия. Еще одна пуля расплющилась о панель приборов, вдребезги разбив указатель уровня топлива. Тахометр еще работал, показывая 5000 оборотов, причем стрелка плясала уже в аварийной красной зоне. Видимо, еще несколько мгновений, и двигатель слетит с креплений и взорвется, прошивая осколками капот.

Но тут глиссер съехал с мели и, набирая скорость, понесся задним ходом. Кариновский, цепляясь здоровой рукой за поручень, едва удержался, чтобы не упасть в воду. Я переключился на нейтраль, втащил Кариновского в кокпит и снова врубил двигатель.

Времени на всякие там фокусы не было. Следующая мель в любом случае станет для нас могилой. Я утопил педаль газа в пол и направил глиссер к Палуде дель Монте.

Это было явно не самое худшее направление — если уж вообще куда-то плыть. Компрессор турбонаддува завывал дурным голосом, тяжелые поршни молотили так, словно пытались пробить цилиндры насквозь. Глиссер наполовину высунулся из воды, балансируя на двух спонсонах и нижней части винта. Нос вибрировал, точно судно пыталось взлететь. Увидев впереди длинную и топкую песчаную косу, я направил глиссер прямо на нее. Судно налетело на мель и птицей взвилось в воздух. Винт бешено завертелся, не встречая сопротивления, стрелка тахометра пыталась накрутиться на шпильку ограничителя. Потом мы упали обратно в воду, подскочили разок в воздух, упали снова, и глиссер наконец выровнялся. Пронесло. Берег был прямо перед нами, и я попытался как всегда вытащить педаль газа из пола носком ботинка.

И не успел.

Компрессор выбрал именно этот момент, чтобы пойти вразнос. Вращавшаяся с невероятной скоростью крыльчатка двигателя просто разлетелась на мелкие кусочки. Приводной валик компрессора развалился, за ним последовал и вал винта. Двигатель, лишившись нагрузки, начал пробивать поршнями стенки блока цилиндров. Искореженные куски металла кромсали крышку капота. Винт решил присоединиться к общему веселью, и от него во все стороны полетели лопасти.

А глиссер продолжал нестись вперед, лишь чуть снизив скорость.

Потом водное пространство кончилось, и мы вылетели на болотистый берег, но глиссер, видимо, этого не заметил и продолжал нестись прямо по бурой грязи, разбрасывая во все стороны части двигателя. Так мы пересекли всю прибрежную полосу, перевалили через узкую дорогу и продолжили движение по заросшей травой лужайке. Глиссер все скользил, подскакивая, с сумасшедшей скоростью, пока не добрался до непаханого поля.

Без каких-либо колебаний он направился прямо на купу деревьев. Огромный кедр врезал ему по скуле, заставив вращаться вокруг собственной оси. Глиссеру явно начинало все это надоедать, но он все же продвинулся вперед еще немного, ярдов на двадцать, и тут напоролся на камни. Остатки его днища мгновенно были растерзаны в клочья, но глиссер не сдавался и даже добился еще одной, последней победы: врезался в иву средних размеров и перевернулся. Вздрогнув, он наконец затих навеки.

Глава 19

— Вот мы и прибыли, — сообщил я; с юмором у меня в данный момент было плоховато.

Кариновский не ответил. Глаза его были закрыты, голова откинулась назад под каким-то неестественным углом. Мне стало страшно: неужели все мои блестящие акробатические этюды на воде оказались напрасными? «Операция прошла успешно, но пациент скончался».

Я приподнял ему голову и осторожно раздвинул веки пальцами.

— Будьте так добры, выньте свой палец у меня из глаза, — произнес Кариновский.

— Господи, я уж решил, что вы умерли!

— Даже мертвый я не желаю быть слепым, — заявил он и, поднявшись на ноги, внимательно осмотрел лагуну. Теперь она была ярдах в пятидесяти позади нас. Потом Кариновский изучил твердую землю по обе стороны от глиссера.

— Най, — сказал он с чувством, — я всегда считал вас гением! Но жалкие слова бессильны выразить все великолепие вашего подвига!

— Ничего особенного, — отвечал я. — Любой псих вел бы себя точно так же.

— Возможно. Но вы действительно совершили подвиг, друг мой! Вы спасли нас прямо из пасти неприятеля, готовой уже захлопнуться. Надеюсь, теперь вы прибережете свою скромность для тех, кто еще способен в нее верить?

— Да ладно, — сказал я. — Честно говоря, мне куда легче было бы спасать нас на обычной гребной лодке.

— Пожалуй, вы правы. А Гуэски мог бы выбрать и более подходящую посудину. Хотя гребная лодка была бы просто оскорблением для его артистической натуры.

— Так или иначе, до материка мы доплыли.

— Это верно, но из опасной зоны пока еще не выбрались. Они все еще могут нас догнать.

— По всей вероятности, да. Их катер, наверное, уже пристал к берегу.

— Не забывайте еще и о пехотных подразделениях Форстера, — заметил Кариновский. — Нужно как можно скорее уходить отсюда.

Мне тут же представилась некая вечная гонка, непрекращающееся преследование. Видимо, мы выбрались из лабиринта Венеции только для того, чтобы очутиться в огромном лабиринте под названием Вселенная — игрушечные фигурки, обреченные держаться за место, заранее определенное для нас в этой захватывающей игре фортуны; и нам суждено было вечно оставаться в роли беглецов.

— Интересно, сможем ли мы когда-нибудь оказаться в безопасности? — спросил я.

— Да, скоро, — ответил Кариновский. — Вот только доберемся до Сан-Стефано ди Кадоре.

— А где он, черт бы его побрал?

— В северной части Венето, недалеко от границы с австрийской Каринтией, у подножья Карнийских Альп.

— Только не надо лекций по географии! Это далеко отсюда?

— Чуть меньше ста километров.

— И как вы предполагаете туда добраться?

— Гуэски должен был позаботиться об этом.

— Как о глиссере? Слушайте, мне уже…

— Погодите. Кто-то идет.

Я разглядел в темноте человеческую фигуру, быстро и бесшумно двигавшуюся к нам через поле, и нырнул в кокпит глиссера. Отыскав там револьвер Кариновского, я присел и положил ствол на левый локоть, целясь чуть впереди идущего к нам человека. Ветра не было.

Кариновский положил мне руку на плечо.

— Не стоит сразу так бурно реагировать, — заметил он. — Враг не стал бы действовать столь открыто.

Стрелять я не стал, но револьвер все же держал наготове. После только что пережитых приключений, мне не хотелось больше никаких неприятных неожиданностей. Ни с какой стороны. Я был готов на что угодно, лишь бы четко и ясно выразить это свое желание.

Темная фигура подошла к нашему разбитому глиссеру вплотную. От нее разило потом и чесноком. Кто-то обнял меня за плечи:

— Это было просто потрясающе! — раздался голос Гуэски.

Одетый в темный костюм с черным шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее, и в черных перчатках тонкой кожи, Маркантонио Гуэски прижал меня к груди, дыша мне прямо в лицо своим чесночным восхищением.

— Я все видел! — заявил он. — С того самого момента, как вы отошли от Сакка ди Сан-Джироламо. Я буквально не отнимал бинокля от глаз!

— Это нам здорово помогло, — заметил я, освобождаясь от его объятий.

— Ну, вам помощь и не требовалась. Скорость, с которой вы пересекли лагуну…

— … была неизбежной, — закончил за него я. — Полагаю, вам не составило труда нас найти.

— Не составило, — отвечал Гуэски. — Лесной пожар всегда легко обнаружить. Можно было лишь пожелать, чтобы вы производили меньше шума, приближаясь к земле.

— Можно было также пожелать, чтобы на глиссере был установлен глушитель, — сказал я.

— Да, это судно действительно оказалось чересчур шумным, — признал Гуэски. — Но теперь все уже позади. Вы и мистер Кариновский практически в безопасности.

— Практически?

— Ну, разумеется. Нужно еще выбраться с побережья Венето. Но это уже чисто техническая проблема. Мы перехитрили Форстера на всех этапах и теперь проведем его окончательно. Идемте же, нам надо вон в ту сторону.

Меня беспокоил Кариновский. Его раненой руке здорово досталось на глиссере, и теперь рана вновь открылась и кровоточила. С пальцев капала кровь. Пришлось его даже поддерживать. Не думаю, что у него оставались силы еще куда-то тащиться.

— И как же мы проведем Форстера на сей раз? — спросил я.

— Самым великолепным образом! — с воодушевлением сообщил Гуэски. — Чтобы до конца оценить мой план, вам сперва следует проанализировать сложившееся положение.

— Я его уже проанализировал.

— Не до конца. Вы помните лишь о катере, который вас преследовал, но наверняка не знаете о том, что еще приготовил вам Форстер.

Я действительно этого не знал, и мне это было совершенно безразлично. Однако заткнуть этот сверкающий фонтан ненужной информации было совершенно невозможно. Мы, спотыкаясь, брели по мокрой траве, а Гуэски (достойный наследник Борджиа, этакий страшный доктор Фу Манчу из американских комиксов) живописал нам создавшееся положение:

— Форстер, должно быть, предполагал, что вы все же выберетесь из Венеции; это единственный разумный вывод, который он мог сделать, столкнувшись с человеком вашего калибра. Поэтому он подготовил вторую линию обороны в районе дамбы Венеция-Местре. Его силы, расположенные на линии Чьоджиа — Местре, нас не касаются; мы уже покинули этот театр военных действий, выражаясь армейским языком. А вот на северном фронте, располагающемся под углом к линии Местре — Сан-Дона ди Пьяве, военные действия пойдут очень активно. Итак, рассмотрим топографические особенности этого театра…

— Гуэски, — перебил его я, — может, оставим это на потом?

Но мое замечание было попросту проигнорировано. Гуэски желал во что бы то ни стало продемонстрировать, сколь блестяще он владеет ситуацией и сколь инициативным командиром, обладающим нестандартным мышлением, он является.

— Итак, здешняя местность имеет следующие характерные особенности, — продолжал он, на наших глазах превращаясь в великолепного преподавателя тактики из военной академии. — Мы находимся в квадрате со сторонами примерно в две с половиной мили, равносторонность которого определяется Венецианской лагуной с юга, альпийскими предгорьями с севера, рекой Брентой с запада и рекой Пьяве с востока. Действуя в этом секторе и двигаясь к северу от лагуны, мы обязаны предположить, что Форстер будет охранять магистраль, соединяющую Местре и Сан-Дона ди Пьяве, а также пять второстепенных дорог, соединяющих городки Кадзори, Комплато и Церкато. Здесь есть еще железная дорога, но ее он скорее всего во внимание не примет, поскольку в ближайшие 30 часов никаких поездов там нет. Таким образом, его люди плотно окружают нас между лагуной и прибрежным шоссе. С первого взгляда такой боевой порядок неприятеля представляется совершенно непреодолимой преградой.

— Да, выглядит неплохо, — согласился я. — И как же мы станем отсюда выбираться?

Но у Гуэски явно не было желания выдать нам всю информацию сразу. Топая по болоту сквозь редкие деревья и покрытые стерней поля, он продолжал разъяснять нам общую ситуацию.

— Таким образом, передо мной стояла следующая проблема, — вещал он, напоминая С.Обри Смита в «Четырех перьях», только намного глупее, — все возможные варианты решения которой я рассмотрел: силы «северных» будут рассредоточены на большой протяженности по линии Местре — Сан-Дона. Поэтому я попробовал найти уязвимую точку в этой линии фронта, предполагая поставить все на карту и решиться там на внезапный прорыв…

— Отлично! — воскликнул Кариновский. — Одобряю! И предлагаю, чтобы мы…

— Но я отверг эту идею как чистое донкихотство, — продолжал Гуэски. — Нам следует принять во внимание, что Форстер наверняка имеет радиосвязь с силами «южных» и что, как только он выяснит наше местоположение, эти люди тут же будут быстро переброшены на заранее подготовленные позиции над прибрежным шоссе. Короче говоря, силы «южных» следует рассматривать как весьма мобильный резерв, из-за чего, следовательно, мы оказываемся в том же положении, в какое попали с самого начала: люди с катера догоняют нас сзади, действуя как одна из сторон двойного охвата, стремятся прижать нас к укрепленной позиции Форстера на севере и раздавить. Я понятно объясняю?

— На редкость! — откликнулся я. — Вы проанализировали ситуацию просто превосходно!

Гуэски расцвел от удовольствия.

— Помимо всего прочего, мне не хотелось преуменьшать силы и возможности противника…

— Никто и не может обвинить вас в этом, — заверил я его. — Вы приняли во внимание все аспекты приготовленной нам ловушки; вот только, к сожалению, мы все еще из нее не вылезли.

— Я прекрасно это сознаю. — Гуэски совсем задрал нос. — Именно к этому я и стремился. Судите сами: Форстер готовит нам ловушку и ожидает, что мы постараемся ее обойти и, таким образом, угодим в новую, еще более опасную. А мы, взяв инициативу в свои руки, двинемся прямо в центр этой первой ловушки — как раз туда, где он нас никак не ожидает!

— Прекрасно! Но что именно мы должны делать?

— Бежать отсюда.

— Каким образом?

— Двигаясь вон к тем стогам сена на поле.

Гуэски, сдвинув манжет рубашки, озабоченно посмотрел на часы.

— Если я правильно все рассчитал, люди Форстера окружат нас в самое ближайшее время и именно в этом месте. — Он самодовольно усмехнулся. — Но у нас есть для них маленький сюрприз!

Это было уж слишком. Схватив этого садиста за шиворот, я стал трясти его так, что у него в карманах зазвенели монеты, и, оскалившись как волк, прорычал прямо в его изумленную физиономию:

— Слушай, трепло проклятое, если ты знаешь, как отсюда выбраться, говори немедленно!

— Пожалуйста! Только пиджак не рвите, — обиженно сказал Гуэски. Я отпустил его, и он стал поправлять на себе одежду. — Идемте вон туда, — показал он.

Оставалось только восхищаться его самообладанием — даже если всех нас в результате перестреляют.

Через поле мы добрались до трех больших стогов сена, и Гуэски небрежным жестом указал на тот, что был в центре:

— Вот, смотрите!

Я стал смотреть. Гуэски, оскалившись как гиена, подошел к стогу и начал охапками разбрасывать сено. Из-под сена показался длинный темный силуэт. Гуэски отбросил еще несколько охапок, и от изумления у меня во рту пересохло.

— Гуэски, — произнес я потрясенно. — Беру все свои слова обратно! Вы, несомненно, гений!

Перед нами стоял, сверкая как реальная надежда на спасение, весь в клочьях сена, как только что распакованная игрушка, предназначенная для какого-нибудь великана, моноплан с высоко установленными крыльями. Кончиков крыльев и хвоста, правда, еще не было видно, однако характерный изгиб его пропеллера прямо-таки возвещал грядущее освобождение. Я помог Гуэски окончательно очистить самолет от сена и отступил на шаг в немом восхищении.

— Впечатляет, не правда ли? — спросил горделиво Гуэски. — Пока эти бешеные собаки гоняются за нами по земле, мы воспарим в небеса; пусть себе щелкают зубами и воют на луну!

— Задумка, вполне достойная вас, друг мой, — сказал я, невольно подлаживаясь под высокопарный тон Гуэски и ощущая глубокую благодарность. — Итак, летим в Сан-Стефано?

— Совершенно верно. Аэропорта там, правда, нет, но я присмотрел несколько мест, вполне удобных для посадки такого легкого самолета. Полковник Бейкер и его люди уже ждут нас там. Полет займет не более часа.

На востоке появились первые проблески зари, а по обе стороны поля я заметил какое-то движение. Залаяла собака, и раздался странный звук — точно металлом по кости — и собака внезапно смолкла.

— Кольцо сужается, — заметил Гуэски, улыбаясь. — Мой дорогой, не пора ли нам взлететь?

— Ваше предложение, — в тон ему ответил я, — вполне меня устраивает. Кариновский, вы как там?

— Я там ничего, — откликнулся Кариновский. — Стою себе, истекаю кровью, а вы все веселитесь…

— Я вас перевяжу в самолете, — сказал я. — Полетели!

Мы помогли Кариновскому подняться на борт и пристегнули его ремнями к сиденью. Заря быстро разгоралась; были уже хорошо видны фигуры людей Форстера, подползавшие к нам по полю. Я хотел было сесть в кресло второго пилота, но оказалось, что там уже сидит Гуэски.

— Вы не туда сели, — заметил я.

— Ничего подобного, — ответил он.

— Гуэски, — сказал я, — сейчас не время для шуточек. Противник рядом. Перебирайтесь-ка на место пилота и командуйте.

— О чем вы?! — вскричал Гуэски визгливо. — Я абсолютно ничего в самолетах не понимаю! Ничего! Это ваше дело!

— Слушайте, — сказал я, — вы же сами все это придумали! Вы же зачем-то приготовили этот чертов самолет, верно?

— Но я его приготовил для вас! — Казалось, Гуэски сейчас заплачет. — Мистер Най, ну пожалуйста! Ведь отлично же известно, что вы прекрасный летчик и водите любые самолеты. Вы же знаменитость! Господи помилуй, да зачем же иначе я стал бы добывать для вас самолет?!

Так. Вот оно снова! Тень знаменитого и непревзойденного агента Икс, суперфантома чертова, моего двойника, опять восстала из небытия и настигла меня, чтобы, продемонстрировав всем мою жалкую сущность, уничтожить. Агент Икс, гнусно играющий чужими жизнями, взявший себе право убивать по своему выбору и усмотрению, рехнувшийся шпион, действующий с согласия и одобрения властей… О, как я его сейчас ненавидел! И какую ответную ненависть он, должно быть, питал ко мне! Но наконец-то его час пробил! Адский двойник нашел-таки способ угробить меня, своего самого заклятого врага!

Гуэски все дергал меня за руку. Потом он затащил меня в пилотское кресло, и я тупо уставился на совершенно незнакомую мне панель приборов. Мною внезапно овладело полное спокойствие: я понял, что вина за этот кошмар лежит исключительно на мне самом. Агент Икс, в конце концов, был всего лишь этикеткой, которую на меня налепили, руководствуясь минутными соображениями. Но каков Гуэски!.. Что ж, от человека, который разрабатывает планы бегства с помощью акваланга и глиссера, вполне можно ожидать, что он приготовит и спрячет где-нибудь и самолет.

— Най! — вскричал между тем Гуэски. — Они совсем рядом! Взлетайте же!

Я грустно улыбнулся и спросил:

— Кариновский, вы умеете водить самолет?

— Да вроде нет, — отозвался тот. — Во всяком случае, никогда не пробовал.

Мне уже отлично видны были восемь человек, крадущиеся по краю поля. Они двигались медленно, с предельной осторожностью, но удивительно целенаправленно — к нам.

Глава 20

Я все же несколько преувеличивал. Хотя мое знакомство с легкими самолетами было явно недостаточным, но кое-какое представление я все же имел. К примеру, я несколько раз летал на них в качестве пассажира. А однажды мне даже доверили управление планером «Пайпер Каб»; я немного пролетел по прямой, потом совершил несколько поворотов с легким наклоном и проявил вполне приличные способности. И, кроме всего прочего, я видел бесчисленное количество фильмов про летчиков.

Однако это был все же недостаточный опыт для решения стоявшей передо мной задачи. Впрочем, вряд ли у меня было больше опыта в том, что представлялось единственной альтернативой полета: в отступлении по открытому пространству под выстрелами как минимум десятка вооруженных людей. Крайняя необходимость заставила повернуться к приборной доске.

Я быстро нашел кнопку включения аккумуляторов. Под панелью справа обнаружился и топливный кран. Я открыл его и обратился к рычагу управления карбюратором. Под ним была табличка: «При прогреве двигателя открыть полностью». Так я и сделал. Потом повернул регулятор качества смеси в положение «Обогащенная».

— Что это вы делаете? — спросил с подозрением Гуэски.

— Готовлюсь вывезти нас всех отсюда.

— Да? — Он с минуту молчал. — А мне уж показалось, что вы не умеете летать.

— Вам правильно показалось. Но, по-моему, сейчас самая пора научиться.

— Видимо, да, — и он нервно засмеялся. — Только нельзя ли учиться побыстрее?

Я кивнул. Ноги уже удобно устроились на двух педалях, только вот я никак не мог вспомнить, какая из них для чего предназначена. Тормоза? Нет. Двух тормозных педалей не бывает. Я нажал правую и услышал легкий скрип в задней части самолета. Я высунулся в окно и увидел, что повернулся руль. Так. Значит, с помощью педалей управляют рулем. Я припомнил, что ручка, расположенная прямо передо мной, служит для управления элеронами и рулями высоты.

Что дальше? На панели было жуткое количество приборов: указатели высоты, направления, времени, температуры масла в двигателе, уровня топлива, давления масла, оборотов двигателя… Здесь же располагалось огромное количество кнопок, переключателей и циферблатов; под многими из них были сопроводительные или предупредительные надписи. Я быстро их прочитал, стараясь вспомнить, что когда-либо слышал о процедуре взлета. Кажется…

Тут Гуэски тронул меня за плечо.

— В чем дело? — окрысился я.

— Они уже стреляют! — закричал он. — Вы что, не слышите?!

Да, теперь я это услышал. Люди Форстера, правда, были еще на довольно большом расстоянии от нас, но уже в пределах досягаемости пистолетной пули. Времени размышлять об особенностях полета на легком самолете не оставалось. Пора было действовать или погибнуть, вернее — действовать и погибнуть. Такой порядок действий представлялся мне более вероятным.

— Поехали, — сказал я и нажал на кнопку стартера.

Ничего не произошло.

Я еще несколько раз нажал на кнопку — реакции никакой. Я снова лихорадочно обшарил глазами панель приборов в поисках причины неудачи. И обнаружил нечто, именуемое «Включение магнето». Этот переключатель имел четыре положения: «Выкл.», «Л», «П» и «Оба». Я переключил его в положение «Оба» и снова нажал на кнопку стартера.

Двигатель жалобно кашлянул и с ревом заработал. Я перевел ручку в положение, соответствовавшее, как мне казалось, нейтральному, опустил ноги на обе педали и посмотрел, что показывают тахометр и указатель давления масла. Самолет содрогался, но с места не двигался.

Я приоткрыл сектор газа. Тахометр показывал 2400 оборотов. Выше этой цифры была красная аварийная зона. Самолет раскачивался, как ива на ветру, но по-прежнему стоял на месте.

И тут, вспомнив про ручной тормоз, я сбросил обороты до холостых и отключил ручник.

Мы покатились вперед, быстро набирая скорость. А я все больше открывал сектор газа.

Тут я еще припомнил, что самолет вроде бы должен взлетать против ветра. Только я ведь не знал, есть ли снаружи ветер, но даже если б и знал, то все равно не имел ни малейшего понятия, как им воспользоваться. И еще я вдруг вспомнил, что самолет должен бежать по земле достаточно быстро, прежде чем от нее оторвется. Поэтому я до отказа открыл сектор газа, как это делают настоящие воздушные асы. (Сейчас стоило бы еще выключить форсажную камеру, если бы она у меня была.)

Самолет бежал по земле со скоростью не менее 50 миль в час, хотя указатель воздушной скорости показывал только 20, и тут машина стала опасно забирать вправо. Я чуть нажал правую педаль, обнаружил, что стало только хуже, и быстренько нажал левую. Самолет на мгновение выровнялся и стал отклоняться влево. Я опять скорректировал курс.

Мы уже мчались со скоростью 60 миль в час. Впереди показалась низкая каменная стена и деревья за нею. Я едва справлялся с управлением, хотя и попробовал все же слегка изменить курс с помощью педалей. Но, видимо, перестарался. Сложными зигзагами мы неумолимо приближались к стене.

Сидевший сзади Кариновский наглухо умолк. Гуэски что-то пролепетал было и закрыл лицо руками. Я подавил желание сделать то же самое. Подался вперед, чтобы открыть сектор газа до предела, и обнаружил, что он уже полностью открыт. Тогда я потянул ручку на себя — как множество раз видел в кинофильмах.

И самолет — что самое невероятное! — самым натуральным образом оторвался от земли. Я еще не до конца в это поверил, но теперь уже видел под собой землю, которая мчалась назад. Мы все выше поднимались в розовое от зари безоблачное небо. Потом двигатель вдруг стал издавать недовольные, жалобные звуки: перегрузка! Стрелка тахометра упала до 1900 оборотов. Я отпустил ручку вперед, уменьшив угол набора высоты.

Гуэски что-то говорил мне, но я его не слушал. Меня переполняло чувство полного триумфа. Я — я! — поднял самолет в воздух! И мы летели, черт побери!

Да, это был момент чистого восторга, которым следовало насладиться от души. Я решил пока не обременять себя еще одной интересной проблемой: каким образом и в каком режиме мне придется садиться. Хорошенького понемножку — вот единственный девиз для солдата удачи, особенно несколько склонного к истерикам.

Глава 21

Взлет задал нам страху, но в итоге привел меня в состояние эйфории. Стоило нам стремительно взмыть в небесную синеву, я решил, что летать в конце концов не так уж и трудно и эту профессию любой разумный человек может легко освоить (достаточно как следует собраться). Теперь мне казалось, что профессиональные летчики просто создали некий мистический культ вокруг своего мастерства, и таинственность эта что-то уж больно задержалась; скорее всего для них это просто способ защитить свой источник доходов, вот они и прибегали к хорошо рассчитанному обману.

Впрочем, продолжал размышлять я, есть и другая возможность: летать на самолете действительно непросто, но я, к счастью, оказался одним из тех немногих, кто все делает правильно по наитию.

Однако уже через несколько минут мне пришлось отвергнуть оба собственных объяснения. Я понял, что мне удалось поднять самолет в воздух только благодаря исключительному везению и «умным» приборам, встроенным в машину.

Это озарение пришло ко мне совершенно неожиданно, когда самолет без каких-либо видимых причин вдруг самостоятельно повернул налево.

Мы продолжали подъем. Тахометр показывал 2300 оборотов в минуту, ручка была отведена назад, ноги мои едва касались педалей руля. Указатель воздушной скорости показывал 50 миль в час — стрелка была в опасной близости к предельным 40 милям в час, за которыми последовало бы падение. Мы были на высоте 500 футов — слишком близко к земле, но по-прежнему продолжали набирать высоту.

И тут самолет опять без каких-либо видимых причин повернул влево.

Я чуть выжал правую педаль. Самолет вернулся на прежний курс, но воздушная скорость упала до 45 миль. Двигатель жалобно завыл. Я попробовал прибавить газу, но дроссель и так был открыт полностью. Самолет качнулся вправо и стал снижаться; двигатель на мгновенье заглох совсем. В полной панике я пнул левую педаль и отвел ручку вперед. Нос самолета выровнялся по горизонту, воздушная скорость сразу выросла до 60 миль, но стрелка тахометра приблизилась к опасной красной зоне, и самолет вновь резко свернул влево. Тут нужны были как минимум четыре руки и две головы.

Я вернул самолет на прежний курс и взял ручку чуть-чуть на себя. Обороты упали до безопасного уровня, как только самолет вновь начал подъем; но, конечно же, воздушная скорость снизилась до опасного предела. Я осторожно двигал ручкой то вперед, то на себя, пока не нашел такое ее положение, когда и обороты двигателя, и воздушная скорость оставались в безопасных пределах. Самолет очень медленно набирал высоту. Мне все время приходилось выправлять курс, чтобы не дать ему уклониться влево, и это меня беспокоило. Но через некоторое время все наконец пришло в равновесие.

— Что случилось? — спросил Гуэски дрожащим голосом.

— Небольшая турбуленция, — небрежно бросил я, решив, что нет смысла пугать пассажиров; на этом самолете вполне достаточно одного паникера — меня самого.

— Но вы ведь действительно умеете управлять самолетом, правда? — спросил Гуэски. — Вы, наверно, хотели над нами подшутить, да? — Его нытье начинало меня раздражать.

— Вы же сами видите: мы летим! — резко ответил я, снова корректируя уход влево и подавая ручку чуть вперед, чтобы не допустить сваливания и немного уменьшить обороты двигателя, чтобы стрелки не заходили в красную зону.

— Но, мне кажется, что-то все же не в порядке, — заметил он.

— Слушайте, — сказал я, — любому летчику нужно время, чтобы приспособиться к такому гробу, как этот. Особенно если человек привык летать на истребителях со сверхзвуковой скоростью. — Клянусь, я и сам не понимал, что несу!

Гуэски яростно закивал в знак согласия. Ему страстно хотелось уверовать в мои опыт и умение, несмотря на некоторые свидетельства чего-то совсем иного. Среди людей, попавших в беду, вряд ли найдется хоть один атеист, особенно в небесах, на высоте тысячи футов над Северной Италией.

— А вам приходилось много летать на реактивных истребителях? — спросил Гуэски.

— Много. В основном на «Сейбрах» и «Банши», — отвечал я, по-прежнему без конца манипулируя ручкой и педалями, чтобы не допустить сваливания и снизить обороты. — Я вам не рассказывал, как у меня случился срыв пламени над водохранилищем Чангджин, в Корее?

— Нет… А что, вам там здорово досталось?

— Да, положение, надо сказать, было довольно скверное, — отвечал я и прикусил губу, чтобы не засмеяться. Но тут мое внимание снова привлек самолет, который опять требовалось вернуть на прежний курс, и я предложил Гуэски, чтобы он позаботился о Кариновском. Затем полностью отрешился от всякой болтовни и шуточек и сосредоточился на сложных попытках перехитрить неуправляемый самолет.

Мы летели со скоростью 105 миль в час и каким-то образом ухитрились подняться на высоту 3000 футов. Я сбросил газ, уменьшив скорость до крейсерской, и стрелка указателя замерла примерно на 90 милях. Судя по компасу, мы летели на юго-запад. Солнце уже взошло, и подо мною сверкала морщинистая шкура Адриатического моря. Цель же наша, Тольмеццо, располагалась в Альпах, а значит, где-то на севере. Я чуть отвел ручку вправо.

Самолет отреагировал, опустив правое крыло. Нос тут же задрался, воздушная скорость начала падать. Я был уверен, что проклятый двигатель вот-вот заглохнет, и резко вернул ручку в прежнее положение.

Это был неправильный ход. Самолет накренился, мотор закашлял, зарычал, как раненая пантера, и еще выше задрал нос. Я дал полный газ и скорректировал положение ручкой и левой педалью.

Самолет опять накренился, я его опять выправил, отдаленная линия горизонта качалась из стороны в сторону. Воздушная скорость упала до 60.

Тут до меня наконец дошло, что ручку надо было толкать вперед, а не к себе. Я так и поступил. Самолет нырнул, снова набрал скорость, и тут я заметил, что мое правое крыло наклонено к морю.

Я попытался выровняться. Правое крыло поднялось, зато опустилось левое. Гуэски что-то кричал мне, даже Кариновский оторвался от изучения своей раны.

Да, мы попали в беду. Каждый раз, когда я пытался выровнять самолет, он кренился еще больше в противоположную сторону. Уже чувствовалось, как тяжело вибрирует хвост. Мы успели опуститься до 990 футов и продолжали падать. Казалось, мне никогда не выровнять машину: самолет-самоубийца явно желал либо перевернуться, либо оторвать себе крыло.

Тут Гуэски с криком бросился к панели приборов; я отбросил его назад, а Кариновский при этом орал на нас обоих. Мы с Гуэски сцепились, рыча и кряхтя, и он попытался укусить меня за руку, а я врезал ему головой в нос. Это его несколько успокоило.

В течение нашей драки самолетом никто не управлял. Когда я повернулся к приборам управления, то обнаружил, что мы больше никуда не кренимся и не падаем. Стоило мне снять руку с рычага управления, как самолет выровнялся сам! Он сейчас летел по нисходящей траектории, совершая широкий поворот вправо.

Я получил чрезвычайно важный урок: если не уверен, как поступить, пусть самолет все сделает сам.

Я осторожно поводил ручкой, не мешая ему лететь самостоятельно. Мы поднялись до 4000 футов, курс наш лежал чуть восточнее заданной цели, скорость была 95 миль в час. Самолет летел, не теряя высоты и практически не требуя помощи с моей стороны. Когда все пришло в норму, я повернулся к Гуэски.

— Никогда больше так не делайте! — сказал я, холодно и строго на него глядя.

— Я ужасно перед вами виноват! — воскликнул он. — Я совершенно потерял голову, я не понимал, что вы делаете…

— Он просто проверял управляемость самолета, — заметил Кариновский. — И дураку должно быть понятно!

— Конечно, конечно! Теперь-то я понимаю… — бормотал Гуэски.

Нет на земле большей силы, чем жажда веры! Я и сам-то начал верить…

— Мистер Най, — произнес Гуэски, — мне действительно искренне жаль… Вы еще будете его проверять?..

— Это зависит от обстоятельств, — туманно ответил я.

Гуэски понимающе кивнул. Кариновский презрительно промолчал: каждому ясно, что проверять самолет следует в зависимости от обстоятельств.

— А как, по-вашему, сейчас у нас обстоятельства подходящие? — застенчиво осведомился Гуэски.

Я задумался, прежде чем ответить. Голова у меня разламывалась от боли, одежда была мокрой от пота, правый глаз жутко дергался, а руки тряслись, словно у меня началось расстройство координации движений. Но факт оставался фактом: я по-прежнему вел самолет.

— Обстоятельства не самые плохие, — наконец сообщил я. — По правде говоря, на текущий момент у нас все в полном порядке.

Из чего дурак обычно строит для себя рай? Из рассыпающихся кирпичиков иллюзий на жиденьком цементе надежд. Так говорил Заратустра. А в данном случае — мистер Най.

Глава 22

Почти четверть часа мы летели точно на северо-восток. Адриатическое море осталось позади, под нами расстилалась северо-итальянская равнина. И я решил, что настала пора выяснить, куда нам лететь дальше. И спросил Гуэски, есть ли у него какие-нибудь карты.

— Конечно, — отвечал он. — Я все приготовил! — И он вытащил из-под сиденья карту под номером ONC-F-2. На ней была изображена Северная Италия и большая часть Центральной Европы, испещренные значками аэропортов, радиолокационных станций, запрещенных для полетов зон, городов, поселков, гор, болот, океанов, озер, линий электропередач, плотин, мостов, туннелей и многих других интересных объектов. Но, на мой взгляд, карта эта не имела совершенно ничего общего с зелено-коричневой равниной, простиравшейся под нами.

Я решил передать часть своих полномочий другим.

— Гуэски, — велел я, — определите наше местоположение, конечную цель полета и маршрут.

— Но я ничего не понимаю в полетных картах! — воскликнул он.

— Кариновский вам поможет. В конце концов, не могу же я делать все на свете!

Они занялись картой. А я решил использовать это время, чтобы еще хоть немного разобраться в управлении самолетом. Я выполнил несколько несложных виражей, несколько снижений и подъемов, попробовал лететь на разных режимах, то открывая, то прикрывая сектор газа и немного поэкспериментировал с триммером. У меня даже появилась кое-какая скромная уверенность в себе.

— Вы не могли бы опуститься немного ниже? — спросил Гуэски. — Я не вижу ни одного ориентира.

Я снизился до 2000 футов. Через некоторое время Гуэски сообщил:

— Все равно ни одного ориентира не нахожу! Безжизненный какой-то ландшафт.

— М-да, помощи, видно, от вас немного, — заметил я.

Гуэски снова уткнулся в карту. Потом спросил:

— Сколько минут назад мы пересекли береговую линию?

— Минут семнадцать.

— А скорость и направление какие были?

— Около 90 миль в час. Курс — северо-восток. Приблизительно, конечно.

Кариновский небрежно махнул рукой.

— Пусть будет 100 миль в час, так проще. То есть, мы пролетели примерно 25 миль. Если по-прежнему лететь на север, мы скоро пересечем реку Пьяве. Вот вам и ориентир, уж его-то не пропустишь!

— А что потом?

— А потом надо просто лететь по течению реки. Она нас приведет сперва к Беллуно, а дальше — к самому Сан-Стефано ди Кадоре.

— И вы сумеете его отличить с воздуха от других селений?

Гуэски с готовностью ответил:

— Там прямо перед городом гидростанция.

— Вы уверены, что узнаете ее?

— Не беспокойтесь. Ведите себе самолет, а мы будем следить за курсом.

Что-то мне в его заявлении очень не понравилось, но ничего другого все равно не оставалось — только продолжать полет.

И я его продолжил. И вскоре на севере мы заметили Пьяве. Я изменил курс и полетел вдоль реки на северо-запад, пересек две ее излучины, потом еще одну. Над Вальдобьяддене мы окончательно определили свое местонахождение. Приближались предгорья, и мне пришлось начать постепенный подъем.

Через несколько минут мы достигли предгорий Альп; высота их здесь достигала 2000 футов над уровнем моря. Река повернула на север, затем на северо-восток. Гуэски засек слева город Фельтре, а Кариновский — ветряную мельницу справа. Все совпадало. Мы были на высоте 9000 футов над уровнем моря, когда достигли Беллуно. Перед нами высились Альпы, похожие на ощетинившееся наконечниками копий войско. В самолете стало весьма прохладно.

Теперь управлять машиной оказалось труднее. Сильные вертикальные воздушные потоки раскачивали крылья, мотор надрывался в разреженном воздухе. Под нами долина Пьяве четким зигзагом разрезала Доломитовые Альпы. Близость гор заставила меня подняться до 10 000 футов.

Я услышал, как вскрикнул Кариновский, и, обернувшись, увидел горный отрог, проплывший всего в сотне ярдов от правого крыла. Пик его был выше нас по крайней мере на милю.

— Еще такие поблизости есть? — спросил я.

— Пока нет, можно не волноваться, — ответил Кариновский. — Если не промажем мимо Сан-Стефано, конечно.

Долина Пьяве продолжала уходить к востоку; наконец Гуэски увидел гидростанцию, а потом справа, на высоте 8481 футов, показался и Сан-Стефано; мы начали постепенный спуск.

Стали видны отдельные дома, крошечные участки возделанной земли и просторные луга на крутых горных склонах; затем мы заметили одноколейную железную дорогу, пересекавшую часть города.

— А вон и конечный пункт нашего назначения! — воскликнул Гуэски.

И я тоже его увидел: это был охотничий домик. Небольшой, П-образной формы, примерно в миле от селенья. Перед домом виднелась узкая полоска открытого пространства — с воздуха она казалась не больше почтовой марки. Да мне никогда в жизни не приземлиться на такую маленькую площадку! Но вблизи не было ничего, что выглядело бы получше и попросторнее. Я решил продолжать спуск, облетая поле по кругу. Я надеялся, что вблизи посадочная площадка будет выглядеть не столь пугающе.

Облетев поле, я попытался приблизиться к ней, стараясь держаться носом к ветру. Убрал скорость и подал ручку вперед. Под нами скользнула назад купа деревьев, дом, и выплыл край поля. Я повернул самолет носом на северо-восток.

Все произошло даже слишком быстро. Внезапно я оказался совсем рядом с землей, однако продолжал нестись с ужасающей скоростью. Самолет летел слишком низко, чтобы это было безопасным, но слишком высоко для посадки. Если припомнить то, что я узнал от Улыбчивого Джека и прочих героев шпионских романов, сейчас нужно было дать газу, набрать высоту и идти на следующий заход. Но у меня не хватило пороху. Самолетом я управлял пока только «методом тыка», а земля, казалось, была уже в двух шагах. Стиснув зубы, я двинул ручку вперед, одновременно полностью убрав газ.

Футах в пятнадцати над полем самолет, потеряв скорость, вздрогнул и завибрировал, готовый нырнуть носом в землю. Половина поля уже осталась позади, и я потянул ручку на себя. Самолет тут же задрал нос, затрясся от негодования и тяжело ударился о землю хвостовым колесом, а потом и передними колесами. Потом еще раз высоко подпрыгнул, но я по-прежнему тянул ручку на себя, буквально прижимая ее к животу, и наконец мы с грохотом рухнули на поле.

Левая стойка шасси лопнула, и самолет, тяжело ударившись фюзеляжем о землю, стал поворачиваться влево. Кончик левого крыла врезался в землю, следом за ним — пропеллер, тут же разлетевшийся на куски. Я изо всех сил нажал на правую педаль и включил тормоз, но самолет продолжал вращаться вокруг левого крыла, норовя снова взлететь и перевернуться. И это ему почти удалось, но не выдержала правая стойка шасси. Самолет неохотно прополз еще несколько футов на брюхе и замер в дальнем конце поля, футах в двадцати от низкого деревянного забора и растущих сразу за ним сосен. Я выключил зажигание. Все. Агент Икс в очередной раз справился с поставленной задачей.

Никто при посадке не пострадал, но разговаривать не хотелось. Мы молча обследовали то, что осталось от самолета, и направились к домику.

Я уже начинал ощущать упадок сил и грядущее разочарование. Как только я войду вон в ту широкую дубовую дверь, жизнь агента Иск будет кончена. Останется лишь весьма сомнительная личность: Уильям П.Най. Мне все это показалось вдруг ужасно несправедливым. Захотелось повернуться и убежать — подальше от этого альпийского охотничьего домика, от Италии, от Европы, чтобы спастись самому, затерявшись в неведомых просторах, и сохранить жизнь нелепому и абсурдному агенту Икс.

Мы поднялись на крыльцо, и Гуэски протянул руку к тяжелой бронзовой ручке. Мысли о бегстве и возрождении агента Икс оставили меня, и я даже придумал подходящую поговорку: тот, кто создает иллюзию, сам от нее первым и страдает. Впрочем, это не принесло мне особого облегчения.

Молодой человек с короткой стрижкой открыл нам дверь и сообщил, что нас уже ждут. Мы проследовали через небольшую прихожую в просторную гостиную с панорамным окном, обращенным в сторону Альп.

У противоположной стены, перед камином, сцепив руки за спиной, стоял мужчина. Его тень плясала на потолке. Мужчина обернулся к нам и с улыбкой произнес:

— Джентльмены, я чрезвычайно рад, что вам удалось долететь. Я уже начал волноваться.

Перед нами стоял Форстер, на лице его было написано безмятежное спокойствие. Дверь за нами захлопнулась.

Глава 23

Последовала немая сцена: встреча трех медведей с волком-оборотнем. Да, было от чего прийти в восторг, особенно если вам нравится горький вкус поражения! Но самое скверное — вспоминать, сколько сил я потратил, чтобы доставить всех нас прямо к Форстеру в пасть! Мне ведь даже в голову не приходило выбрать какое-либо другое направление. Я и не задумался над тем, что наша явка, возможно, провалена. Но мы снова попали в лапы противника, и снова я чувствовал, насколько все это ужасно и несправедливо…

Так вот как играют в эту игру, думал я, чуть не плача от жалости к самому себе. Бежишь, ускользаешь, придумываешь на ходу всякие увертки, добираешься в конце концов до желанного убежища, и тут обнаруживается, что правила игры изменились и убежище давно занято противником, а ты, по сути дела, глупейшим образом проиграл.

Ну да, конечно! Как же я мог позабыть об этом! Ведь в этой игре правил не существует!

Вернувшись к мрачной действительности, я обнаружил в гостиной еще двоих — они спокойно держали нас под прицелом своих револьверов. Третий тип обыскал нас, и, когда с этими формальностями было покончено, Форстер пригласил нас сесть. Мы вошли, точно зомби, уселись в кресла, взяли предложенные стаканы с выпивкой и закурили. Люди Форстера бесшумно исчезли в коридорах, а сам он вышел на середину комнаты и остановился прямо в розоватом пятне солнечного света, как в луче прожектора. Мы не сводили с него глаз; нам предстояло выслушать его речь, а потом, видимо, нас собирались просто пристрелить. Боевой дух в нас полностью увял, мы чувствовали себя глубоко несчастными.

— Во-первых, — начал Форстер, — позвольте мне ответить на вопрос, который вас, несомненно, мучает: как случилось, что я оказался здесь, а не барахтаюсь в болотах Венето?

Мы дружно промолчали, и Форстер продолжал:

— Я вам отвечу: ваши приготовления, Гуэски, ни для кого не были тайной, что бы вы на сей счет ни думали. А сбор сведений относительно лодок, самолетов и возможности снять охотничий домик в Сан-Стефано мгоновенно стал известен мне. Большую часть своих людей я оставил в Венеции, приказав им захватить вас живыми или убить, а в случае неудачи — продолжать вас преследовать. Самому мне не было необходимости руководить столь заурядной операцией, и я отбыл в Сан-Стефано, решив дождаться вас здесь и всецело полагаясь на то, что победит здравый смысл. Естественно, сначала мне пришлось спровадить отсюда ваших коллег. Это оказалось нетрудно. Я послал им записку от имени Гуэски, назначив встречу в другом месте. Сейчас полковник Бейкер и его помощники сидят на вилле Сантини, милях в восемнадцати отсюда.

Форстер замолк, ожидая реакции с нашей стороны, но не дождался. Наше тупое молчание явно его раздражало.

— Я полагал, вас несколько развлечет беседа со мной, — сказал он разочарованно, — но, видимо, я ошибся. Вы слишком скучные люди, и я полагаю, не имеет смысла и дальше тянуть кота за хвост. — Он не спеша достал из кармана пиджака тяжелый браунинг.

Как раз в эту минуту я пришел к выводу, что умирать мне вовсе не хочется. Никоим образом. А хочется жить — по возможности, еще лет 30 или 40; или хотя бы еще 30–40 минут, если уж больше мне не положено. Я так сильно хотел жить, что сумел даже превозмочь ступор, в который погрузился, и вернулся к реальной действительности, которая явно попахивала полным поражением. Чтобы жить, я готов был валяться в ногах, умолять, лгать, воровать, стать коммунистом или демократом, обратиться в арианство или в православие, притвориться ацтеком или испанцем — все, что угодно, все, что от меня потребуется…

Я готов был даже снова стать агентом Икс, что, как оказалось, было труднее всего.

— Ну, и что теперь? — спросил я Форстера.

Он широко улыбнулся:

— Теперь я убью вас.

— Пуля в затылок?

— Возможно. Боитесь, мистер Най?

— Конечно. Но куда больше разочарован.

— Вас вполне можно понять. Оказавшись в таком положении…

— Вы меня неверно поняли, — перебил я его. — Я разочарован вашим поведением.

— О чем это вы? — спросил Форстер.

— О вашей трусости, — отвечал агент Икс.

Я шкурой почувствовал, как вздрогнули его помощнички. Форстер поднял пистолет и взвел курок.

— А вот за это вы получите пулю прямо в лицо.

— Какая, в сущности, разница? — равнодушно сказал я. — Все равно ничем не изменить тот единственный факт, что не дает вам покоя: даже мертвый, я для вас недостижим!

Форстер помолчал с минуту и сказал:

— Я понимаю, мистер Най, вы пытаетесь спровоцировать меня на некие действия, способные дать вам возможность бороться. Получается у вас, правда, довольно неуклюже. К тому же все это бесполезно. Время нашего личного соперничества давно миновало. И мне пора как следует взяться за выполнение своих прямых обязанностей.

Я сумел-таки довольно нагло усмехнуться.

— Я так и знал, что вы постараетесь прикрыться своими «прямыми обязанностями», Форстер. Ваше счастье, что в руках у вас пистолет, не то я бы вас в бараний рог скрутил!

Моя наглость явно произвела на него впечатление; не потому, что он в мои угрозы поверил — нет, именно потому, что он в них не поверил. Он был уверен, что я полностью в его власти; его бесило одно: обстоятельства не позволяли ему доказать эту свою власть.

— Ваша тактика весьма неглупа. Это делает вам честь, мистер Най, — заметил он. — Впрочем, что вам еще остается при сложившихся обстоятельствах?

И это была чистая правда. Хотя Форстер обращался скорее не ко мне, а к своим людям, которых пытался убедить, что так и надо. Вообще-то ему бы следовало застрелить нас еще три минуты назад, оставив все объяснения на потом.

— Ваше поведение можно было бы понять, если бы вы были всего лишь мелким исполнителем, — сказал я. — Но тогда вам и не пришлось бы проводить сравнения между собой и мною. Хотя я лично считал вас человеком одного со мной калибра. — Я театральным жестом закурил, помолчал и продолжил: — Карьеры у нас с вами складывались практически одинаково. Но было и одно различие: я добился некоторой известности как боец, вы же заработали себе репутацию вполне компетентного чиновника.

От злости Форстер не мог произнести ни слова. Я, конечно, врал напропалую и к тому же был абсолютно несправедлив по отношению к нему; но я всегда полагал, что человек, стоящий на пороге смерти, — самое несправедливое существо на свете.

— У вас, впрочем, немало хороших качеств, — не моргнув глазом вещал я. — Вы умны, беспощадны и достаточно интеллигентны. Но, к сожалению, вы начисто лишены способности радоваться честному поединку. Один на один.

— Все, с меня довольно! — заявил Форстер.

— Извините, что пришлось вам это высказать, но по-моему, лучше уж услышать это от меня, чем от ваших работодателей.

— Довольно, черт возьми! — окончательно разозлился Форстер и поднял пистолет.

— Да, наверное, вам лучше покончить со мной сразу, — посоветовал я ему. — Пока я вам еще гадостей не наговорил.

— Вы сущий параноик! — заорал Форстер. — Неужели вы действительно верите в свою репутацию?!

Я заставил себя лениво откинуться на спинку кресла, скрестить руки на груди и усмехнуться, хотя губы меня почти не слушались.

— Форстер, — сказал я, — я мог бы выйти против вас с любым оружием, в любое время и при любых обстоятельствах. И без труда убить вас. Да будь у меня даже консервный нож против вашей шпаги, я бы все равно первым порезал вас на куски. И вообще — лучше бы вы предоставляли боевую часть операции другим, не то кто-нибудь, будучи в дурном настроении, чего доброго успеет снести вам башку, пока вы будете ковыряться с предохранителем.

Один из людей Форстера не выдержал и улыбнулся. Вот и отлично; а еще лучше — что Форстер это заметил.

Гуэски и Кариновский смотрели на меня, открыв рот. Я быстро глянул в их сторону и снова перевел взгляд на Форстера.

— Эта мелкая скотинка, разумеется, не в счет, — сказал я, небрежно махнув в сторону своих товарищей. — Гуэски был и останется всего лишь любителем, да и Кариновский, в общем и целом, особой важности не представляет. Противостояние всегда было только между вами и мной. Как вам кажется, а, Форстер?

Он не сводил с меня глаз. Потом лицо его прояснилось, он даже приподнял брови и неторопливо проговорил:

— Мне кажется, вы блефуете.

— Да неужели?

— Да-да, блефуете! Все ваши слова ничего не стоят. Вы сейчас просто поняли, что вас загнали в угол.

— Ну, на вашем месте я бы не стал утверждать это с полной уверенностью.

— Хорошо, сейчас проверим.

Он осторожно поставил свой «браунинг» на предохранитель и сунул пистолет в карман.

Кто-то из его команды заметил:

— Простите, сэр, по-моему, вы поступаете неосторожно…

— Заткнись! — рявкнул Форстер. — То, что происходит между Наем и мной, никого более не касается. Да и что, собственно, изменилось? Если я проиграю, вы и без меня знаете, что делать, верно?

Тот кивнул.

Форстер повернулся ко мне:

— Как указано в вашем досье, вы неплохо разбираетесь в старинном оружии. Так?

— А вы сами попробуйте это выяснить.

— И попробую. Мне также послышалось, что вы хвалились, будто можете одержать надо мною верх с помощью любого оружия, так?

— Совершенно верно.

— Любого? Вы уверены?

— Выбирайте сами, — отвечал я, понимая, что попал в тактическую ловушку. Форстер очень хотел меня убить, но — на своих собственных условиях. Дуэль между нами должна была стать уроком для его команды и, безусловно, наглядным примером для его начальства. Она должна была выгодно оттенить достоинства Форстера. А я в своем стремлении оттянуть смерть сам поставил себя в такое положение, когда вынужден был согласиться на любое оружие, какое бы он ни выбрал.

— И все-таки я прошу вас изменить свое решение, — дружески улыбнулся мне Форстер. Он делал все, чтобы я не вырвался из ловушки. Чтоб никто и никогда не мог его обвинить, что он навязал мне свой выбор.

Я решил упорно сохранять хорошую мину при плохой игре:

— Я же вам повторил, Форстер: любое оружие. Может, мне вам заявление в письменном виде представить?

— Ну зачем же, — снова улыбнулся он. — Я просто хотел удостовериться, что правильно вас понял. Полагаю, у нас здесь есть вполне приличный выбор оружия.

Он кивнул на дальнюю стену зала. Я встал с кресла и подошел ближе. Стена была сплошь увешана кавалерийскими саблями, двуручными мечами, пуштунскими кинжалами, шипастыми булавами, метательными звездами и другими, менее распространенными видами оружия.

— Превосходная коллекция, вы не находите? — спросил Форстер и обратил мое внимание на несколько перекрещенных сабель, судя по виду турецких или арабских, с сильно изогнутыми клинками.

— Вполне подходящая, — не смутился я.

— Впрочем, это не слишком интересно… — задумчиво сказал он. — Может быть, что-нибудь другое… А как вы относитесь к крисам?

Я понял: он пытался выяснить, с каким из видов оружия я совсем не знаком. Мог бы не тратить времени даром — мои знания о саблях и фехтовании ограничивались романами Сабатини, прочитанными в весьма юном возрасте, да отрывочными эпизодами из фильмов с участием Эррола Флинна.

— Крис меня вполне устраивает, — сказал я.

— Нет, это, пожалуй, тоже не подойдет, — сказал Форстер, двигаясь вдоль стены. — Очень интересны двуручные мечи крестоносцев, но они чересчур неуклюжи.

— Хотя и весьма опасны — в умелых руках, разумеется, — заметил я.

— Несомненно. А на булавах вы когда-нибудь сражались?

— Ну, это нетрудно. Принцип-то ясен.

— А как насчет вот этого?

Я колебался лишь долю секунды, но Форстеру этих мгновений хватило вполне.

— Великолепно, — выдавил я, пытаясь скрыть ошибку. Но было уже поздно.

— Если не возражаете, — сказал он, — мы попробуем это. Возможно, будет забавно.

И он снял со стены боевой топор с двумя лезвиями и на короткой рукояти, к которой был привязан кожаный темляк.

— Берите второй, — сказал он. — Посмотрим, как вам это понравится.

Оружие было просто отвратительное. Оба его лезвия были изогнуты полумесяцем и остры как бритва — я специально попробовал.

— Оружие викингов, — сообщил Форстер. — Настоящее оружие берсеркеров. Не столь удобное, разумеется, как рапира, однако в опытных руках… Есть ведь особая школа фехтования на боевых топорах. В свое время викинг, вооруженный таким топором, не боялся выйти против любого меча. Берите щит, Най, — он входит в комплект снаряжения.

И опять я заколебался, дав Форстеру возможность первым выбрать себе щит из доброй дюжины развешанных по стене. Потом взял себе такой же — круглый, утыканный здоровенными бронзовыми заклепками, с петлей, чтобы крепить локоть, и ручкой для ладони. Он был на удивление легким; потом я понял, что он сделан из толстой кожи, натянутой на деревянный каркас, и усилен бронзовыми накладками.

— Ну что, попробуем? — спросил Форстер.

— Как вам будет угодно.

— Предупреждаю, у меня есть некоторый опыт обращения с этим оружием.

— Не имеет значения, — небрежно ответил я. И это было истинной правдой.

Форстер обернулся к своим приспешникам:

— В поединок не вмешиваться. Если я проиграю, это моя вина и моя беда. В таком случае вы знаете, что делать: ликвидировать всех троих и быстро убираться из Италии.

Затем он церемонно поклонился мне:

— Я весь к вашим услугам, мистер Най.

— Прекрасно, — сказал я. И улыбнулся. Это была еще одна попытка блефа с целью заставить Форстера думать, что он, возможно, и сам угодил в ловушку, выбрав не то оружие. Но пора блефов прошла. Форстер уже выставил вперед щит и поднял свой топор. Лицо его было совершенно бесстрастным. И мне предстояло драться, защищая всю ту жизнь, что у меня еще осталась.

Глава 24

Мы ходили кругами, выставив щиты и подняв топоры. Я старался сохранить позицию в центре зала, а Форстер двигался вокруг, напружинив согнутые в коленях ноги. Тут до меня дошло — в первый раз за последнее время — что я в действительности никакой не агент Икс, владеющий всеми видами оружия и огромным боевым опытом, и вовсе не умелый стратег, не боец и не волшебник, имеющий в запасе тысячи фокусов, а просто Уильям П. Най, симпатичный, миролюбивый малый, который каким-то немыслимым образом ввязался в дуэль на боевых топорах с сильным и ловким противником, которого успел уже изрядно разозлить и который намерен во что бы то ни стало меня убить, что, по всей вероятности, ему и удастся.

Форстер сделал ложный выпад и быстро нанес мощный удар. Я отпрыгнул и хотел было тоже врезать ему как следует, но ничего не вышло — Форстер тут же вновь занял оборонительную позицию. От удара тяжелым топором, хотя и нанесенного вскользь, он даже не потерял равновесия и тут же снова подхватил свой выбитый из рук топор одним лишь ловким поворотом кисти. И снова пошел в атаку.

Я принял на щит подряд два удара, нанес Форстеру боковой удар, промахнулся и понял, что ударил чересчур сильно, а потому не успел отступить — топор Форстера уже падал на мою незащищенную руку.

Прыгнув вперед, я толкнул Форстера в грудь, он промахнулся, отскочил, молниеносно сделал обманное движение щитом и нанес еще удар. Он сбил меня с толку, но я все же успел парировать его выпад своим топором. Рука тут же онемела от страшного удара.

Я понял, что проигрываю схватку, чего, собственно, и следовало ожидать. Мне стало страшно. Агент Икс ни при каких обстоятельствах проиграть не мог.

Форстер опять наступал, делая обманные движения щитом и топором. Он улыбался. И где только этот ублюдок так научился владеть боевым топором?! Я нанес удар, он прикрылся, быстро ответил выпадом, целясь мне в голову, а затем сделал еще один стремительный выпад, снизу вверх, стараясь проскочить под моим щитом. Я не успел вовремя парировать удар, и топор Форстера распорол мне левое бедро.

Боль отрезвила меня. Я заметил, что Кариновский и Гуэски сидят рядом на диване и с мрачным видом следят за боем. Три человека из команды Форстера стояли в дальнем конце зала, опустив пистолеты и наслаждаясь поединком. И мне вдруг нестерпимо захотелось выиграть! Пусть потом будет что угодно, но сейчас мне нужна была только победа.

Я нанес стремительный удар, заставив Форстера покачнуться. Я размахивал тяжеленным топором так, точно отмахивался от полчищ москитов; Форстер отступал; ему то и дело грозили удары — в голову, в живот, снова в голову… Однако он всегда успевал отбить мой удар топором или щитом. А потом и сам нанес мне удар, поднырнув под мою незащищенную правую руку, как боксер.

Парировать его выпад было поздно. Я бросился в сторону и ушел от удара, отделавшись длинной неглубокой раной поперек ребер. Мы разошлись и снова начали кружить, примериваясь к новому броску.

Пока что получалось у меня плоховато. Форстер же все время наносил мне небольшие раны. Достаточно плохо было уже то, что сам он отлично умел обращаться с боевым топором; но еще хуже — что он уже понял: мне это оружие совершенно незнакомо.

Форстер продолжал кружить возле меня, делая обманные движения, отступая и вновь делая выпады, прыгая то назад, то вперед. Я поворачивался вслед за ним, стараясь успеть; дышал я уже хрипло, с трудом; правая рука буквально отваливалась под тяжестью пяти или шести фунтов стали. Я чувствовал, как устала спина, а левое, раненое бедро начинало неметь и распухать.

Внезапно Форстер нанес рубящий удар, отколов кусок от моего щита, тут же высвободил топор и снова ударил — снизу вверх, чуть не отрубив мне левую руку. Я вывернулся и тоже ударил; может быть, я бы даже ранил его, если бы у меня хватило сил. Я, конечно, успел уже кое-что усвоить, но учился слишком медленно, да и проку от этого было немного. Мы еще раз обменялись ударами, и он успел ранить меня в бок.

Я по-прежнему желал победы, хоть и понимал, что мне ее не видать. Нет, я не сдамся! Этот Форстер надеется запросто порубить меня на куски, но агент Икс на такое поражение просто не имеет права. У агента Икс один девиз: «Победа!» А средства роли не играют. Годится все, любые приемы, честные и нечестные. Единственное условие — победить во что бы то ни стало.

Но была одна проблема: как достичь столь желанной цели?

Я пришел к выводу, что единственный для меня шанс — в самом Форстере. Ведь если бы он хотел просто убить меня, он бы давно уже это сделал. Но он почему-то стремился растянуть удовольствие. И мне следовало воспользоваться этой единственной возможностью.

Он снова ринулся на меня, и я отскочил, приняв наконец решение. Он нанес рубящий удар, словно взломщик, пытающийся выбить дверцу сейфа, и я снова отступил. А потом споткнулся и упал навзничь.

Я тут же попытался закрыться щитом, однако ноги остались незащищенными. Форстер легко мог искалечить меня, но не стал, а, засмеявшись, лишь потыкал меня в щиколотку кончиком топора.

— Вставайте же, мистер Най, прошу вас, — сказал он. — Мне так неинтересно. — И даже отошел на несколько шагов. Я так и думал, что он это сделает.

Я медленно поднялся на ноги, незаметно высвободив кисть правой руки из темляка топора. Отступив назад, я сделал ложный выпад, словно намереваясь ударить его в подбородок. Форстер машинально вскинул щит, открыв грудь и живот, и я, размахнувшись изо всех оставшихся у меня сил, метнул в него топор, отпустив его рукоять в самой крайней точке размаха.

Форстер все-таки успел догадаться о моем намерении и инстинктивно опустил щит. Его мастерскую защиту свела на нет лишь бездарность моего броска. Вовремя отпустив рукоять топора, я, к сожалению, зацепился большим пальцем за темляк, чуть изменив траекторию броска.

Форстер же, все сделав правильно, просто не учел мою неуклюжесть. И оказался совершенно неготов, когда брошенный мною топор рикошетом отскочил от пола футах в двух от него, подпрыгнул, точно атакующая кобра, и угодил прямо в него, пролетев как раз под щитом.

Он почуял опасность лишь в самый последний миг и быстро опустил щит. Послышался тяжелый лязг металла — это нижний край щита ударил по моему топору — и я понял, что окончательно проиграл.

Форстер по-прежнему улыбался. Вдруг его рука, державшая щит, упала, и я увидел, что топор вонзился ему в грудь по самый обух. Форстер все-таки не успел. Его щит ударил по рукояти моего топора, когда лезвие уже сидело в груди.

Все еще улыбаясь, он рухнул на пол. И тут же словно взорвался вулкан.

Глава 25

Все это время я был занят исключительно поединком с Форстером; мне и в голову не приходило, что Гуэски и Кариновский поджидают удобного момента, намереваясь что-то предпринять. А они, оказывается, были наготове. И как только мой топор вонзился Форстеру в грудь, перешли к решительным действиям.

Гуэски метнулся к увешанной оружием стене. А Кариновский — в противоположную сторону, к сервировочному столику возле камина. И они начали одновременно с двух сторон метать сабли, бутылки джина, булавы, банки с маслинами, ассегаи, шейкеры для коктейлей и все, что попадалось под руку, так что людям Форстера пришлось несладко.

Кариновский крикнул мне:

— Возьмите у него пистолет!

Я кинулся к упавшему Форстеру и обшарил его карманы. Охрана вовсю палила по нам, но тут я нащупал наконец здоровенный браунинг и тоже начал стрелять. Меня отчасти прикрывало тело Форстера, в которое то и дело впивались пули.

— Давайте скорей сюда! — крикнул Кариновский. Я увидел, что он, схватив тяжелый кофейный столик, метнул его через весь зал, а Гуэски в это время укрылся за диваном. Вскочив на ноги, я ласточкой перелетел через спинку дивана, грохнувшись всем телом об пол, но вне досягаемости для пуль противника.

Теперь мы все трое сгрудились за диваном. У нас был один пистолет на всех, в магазине которого из 13 патронов еще оставалось 9. Если бы люди Форстера бросились на нас все сразу, игра закончилась бы в одну минуту. Но они и сами прятались за тяжелой мебелью и, видимо, никак не могли решить, как им вести себя дальше. Было слышно, как они переговариваются. Похоже, они решили все же в атаку не ходить.

Ситуация сложилась тупиковая. Конечно, это была еще не победа, но и не поражение; во всяком случае, сидеть за диваном была куда лучше, чем погибнуть от удара топора или от дурацкой пули. Люди Форстера прятались за креслами и столами футах в двадцати. Широкое панорамное окно было как раз у них за спиной. А у нас сзади находился камин. Выйти из гостиной можно было лишь через дверь, находившуюся справа от нас. Но перед дверью пространство было совершенно открытым. Там проскочить не могли ни мы, ни люди Форстера.

— Что будем делать? — спросил Гуэски.

Ответ у меня был готов:

— Подождем.

— Может, в селении услышат выстрелы? — предположил Кариновский.

Гуэски пожал плечами:

— Возможно. Но сейчас ведь не сезон — во всех этих городках осталось максимум по одному полицейскому.

— Все лучше, чем ни одного, — мрачно заметил я. — Может, нас и выручат.

— Рискуя собственной жизнью? — усомнился Гуэски. — Не стоит и рассчитывать. В лучшем случае полицейский может сообщить местным властям в Беллуно — это в 50 милях отсюда. Тогда, возможно, пришлют еще людей. Поездом.

Было слышно, как люди Форстера шепотом совещаются.

— Наши друзья на вилле Сантини тоже могут услышать стрельбу, — сказал я.

— Несомненно, — отвечал Кариновский. — В итоге они ее, конечно, услышат. Только вот как долго придется этого ждать?

Охранники Форстера перестали шептаться. Послышался скрип и грохот передвигаемого по полу тяжелого стола; я быстро выглянул из-за дивана.

— Они приближаются к нам под прикрытием мебели, — сообщил я.

Кариновский понимающе кивнул.

— Ага! — сказал он. — Старая военная уловка. С передвижными щитами воевали еще древние греки, если не их предшественники.

— А нам что предпринять?

— Очень просто: нам следует поливать нападающих с крепостной стены горящим маслом и расплавленным свинцом.

— Не годится, придумайте что-нибудь другое, — сказал я. — А вы, Гуэски, займите позицию на том конце дивана и будьте наготове.

«Передвижные щиты» были уже футах в десяти от нас. Выглянув из-за дивана, я выстрелил по ближайшему столу. С такого расстояния 9-миллиметровая пуля пробила его насквозь, и стол двигаться перестал. Противник сделал несколько выстрелов по дивану; я отпрянул назад и перебросил пистолет Гуэски.

— Только один выстрел, — прошептал я.

Он высунулся и выстрелил. Второй «щит» тоже остановился. Я взял у Гуэски пистолет, и вдруг мне в голову пришла блестящая идея.

— Стреляйте еще, Гуэски, — крикнул я, не возвращая пистолет ему. — Стреляйте же, стреляйте! — И, вскочив на ноги, я увидел их всех сразу. Они лежали плашмя за своими столами. Я выстрелил три раза подряд, услышав, как кто-то завопил от боли, потом снова спрятался за диван.

«Передвижные щиты» замерли на месте. Люди Форстера опять принялись совещаться шепотом. Кариновский тихо сказал:

— Теперь они пойдут в атаку.

— Вряд ли, — откликнулся Гуэски. — Слишком опасно.

— А что им еще остается? — продолжал размышлять вслух Кариновский. — Если все это будет продолжаться достаточно долго, они рискуют попасть в руки полиции. Сознавая это, они все-таки вынуждены будут наступать.

— Думаю, вы правы, — поддержал я Кариновского. — А потому нам следует напасть первыми.

Я передал Кариновскому пистолет, сказал Гуэски:

— Пошли, — и пополз назад, по направлению к камину. Гуэски последовал за мной. На лице его легко читалось сомнение. Я снял пиджак, обернул им руку и дождался, пока Гуэски проделает то же самое. Потом мы дружно принялись вытаскивать горящие головни из камина, обжигая руки и страшно ругаясь. Кариновский время от времени обменивался выстрелами с людьми Форстера, по-прежнему прятавшимися за столами.

Скоро перед нами оказалась уже добрая дюжина горящих головней.

— Отлично, — сказал я. — Теперь попробуем поджечь гардины. — И мы стали метать в них свои зажигательные снаряды. Кариновский был начеку.

Гардины начинали дымиться. Люди Форстера поспешно двинули свои «щиты» назад. Потом сорвали гардины с окон и принялись их затаптывать.

Именно этого я и ждал. Схватив горящее полено, я стремительно вскочил — так воины с дротиками выскакивают из засады — и метнул горящее полено в панорамное окно. Стекло разлетелось вдребезги, и в гостиную ворвался холодный ветер с гор. Огонь, будто почувствовав прилив сил, принялся за ковер на полу, который начал шипеть и потрескивать, а гардины охватило уже яркое пламя.

Мы продолжали швырять поленья, а Кариновский успешно подстрелил еще одного охранника, чем сильно отвлек внимание остальных. Покрытая лаком мебель тоже начинала гореть; огонь явно выходил из-под контроля. Люди Форстера оказались в весьма плачевном положении: под нашими выстрелами пожар им было не потушить, а стрелять самим, будучи окруженными пламенем, было как-то неразумно.

Двое из них бросились к двери. Кариновский ранил первого и уложил второго. Последний оставшийся в живых попытался выскочить в окно. Однако бедняга недостаточно высоко подпрыгнул. Завопив от боли, он застрял в центральной части окна, напоровшись на кучу острых осколков. Волосы его уже начинали дымиться. Кариновский прикончил его последней пулей.

Пора было и нам выбираться из горящего дома. По правде сказать, мы и так слишком задержались. Кариновский едва стоял на ногах. На полпути к двери он рухнул на пол. Я попытался его поднять, но сил уже не было и у меня. Левая рука почему-то совсем не повиновалась, и лишь теперь я обнаружил, что в ходе боя мне кто-то прострелил кисть.

Гуэски вскинул Кариновского на плечо, и мы стали продвигаться к двери, ничего не различая в дыму. В итоге мы наткнулись на стену и пошли дальше ощупью. У меня даже возникла абсурдная уверенность, что сейчас мы ввалимся в какую-нибудь кладовку. Я все убеждал Гуэски, что надо проверить, правильно ли мы идем. Мы почему-то все шли и шли; ощущение было такое, будто мы бродим кругами.

Потом моя левая нога окончательно отказала, и я упал, зная, что мне никогда больше не подняться. Гуэски остановился, и я заорал, чтобы не останавливался, а продолжал идти. Но он почему-то не двинулся с места, а опустился на колени и уложил Кариновского со мною рядом.

Странно: огонь оказался очень холодным. И почему-то мокрым!

Я немного поразмышлял на сей предмет и открыл глаза. Оглядевшись, я увидел, что лежу на мокрой траве, а охотничий домик весело пылает футах в пятидесяти от нас. Мне хотелось спросить Гуэски, как нам удалось выбраться наружу и жив ли Кариновский, но сил у меня совсем не осталось.

Через некоторое время мне показалось, что нас окружила толпа местных крестьян, среди которых был и один полицейский, крайне смущенный, а также — несколько американцев. Я узнал среди них своего старого приятеля Джорджа. И своего нового приятеля — полковника Бейкера.

— Най, — почему-то все спрашивал полковник, — с вами все в порядке? Мы, честное слово, спешили изо всех сил! Получив записку Гуэски, мы подумали…

— Меня не интересует, что вы подумали, полковник, — внятно произнес я, перебивая его. — Меня интересуют ваши конкретные действия, и я нахожу их абсолютно неэффективными, а ваше поведение — достойным всяческого сожаления.

Приятно было видеть, что Бейкер смутился. У меня имелось наготове еще несколько изысканных оценок его деятельности, однако высказать их я уже не успел: в этот самый миг меня покинули последние силы.

Глава 26

Придя в себя, я обнаружил, что лежу в удобной постели, а за окном просторной и светлой комнаты виднеются Альпы. Веселая и довольно моложавая медсестра сообщила мне, что это Карнийские Альпы, а я нахожусь в Австрии, в городке Котшах. Тело мое по большей части было обмотано бинтами.

Потом сестра вышла, и появился полковник Бейкер, который рассказал мне обо всех последних событиях.

Пока крестьяне возились с пожаром, он со своими людьми успел сунуть нас троих в машину и, мчась на бешеной скорости, переправил через границу. Надо сказать, вовремя: итальянские власти и пресса уже подняли весьма неприятную шумиху. Ответы на свои вопросы они, конечно, получили бы; необязательно правдивые, но вполне приемлемые.

Рана Кариновского, инфицированная за время наших с ним похождений, сильно воспалилась, и по крайней мере с неделю он должен был провести в больнице.

Гуэски пребывал в состоянии нервного срыва. Но все считали, что после нескольких недель, проведенных на Ривьере, он полностью излечится от стресса.

Оба представили Бейкеру полный отчет о своей деятельности. А также и о моей. Тут полковник нервно прокашлялся.

— Говоря откровенно, если бы не показания этих двух свидетелей, я никогда бы не поверил в ваши подвиги. Нет, я вовсе не хочу вас оскорбить, Най, но в это действительно почти невозможно поверить! Все эти штуки — акваланги, глиссеры, самолеты, да еще и дуэль на боевых топорах — разве можно такое ожидать от обычного агента?

— От обычного — нет. Но ведь речь идет об агенте Икс, — напомнил я ему.

— Вот именно! — Полковник нахмурился, вытянул губы дудкой, потер щеку указательным пальцем, помолчал и, наконец, собрался с силами:

— Об этом-то я и хотел с вами потолковать. Ведь на самом деле агент Икс — чистая выдумка, одно из наших изобретений. Но теперь я понимаю, что очень плохо вас знал. Я, например, не знаю даже, чем вы занимались все эти годы после окончания колледжа и до встречи с Джорджем в Париже.

Он вопросительно и с надеждой поглядел на меня. Я улыбнулся и ничего не ответил.

— Видимо, у вас нет желания рассказывать мне об этом? — спросил он.

— Я предпочел бы не обсуждать свое прошлое, — туманно заявил я. — И мне неприятно, что меня до сих пор считают вашим «изобретением». Меня больше привлекает версия о том, что вы меня открыли.

— Ну разумеется! — воскликнул Бейкер. — Я предвидел, что вы скажете что-нибудь в этом роде.

Он в растерянности забарабанил пальцами по краю моей кровати. Мне даже стало его немного жаль. Слишком долго этот далеко не самый умный паучок просидел в своем уютном гнездышке, плетя паутину и лелея вздорные замыслы о том, как заманить в нее ничего не подозревавших и неосторожных бедолаг. И вот теперь этот провинциальный фокусник стал жертвой собственного трюка. Ложь бумерангом вернулась к тому, кто ее создал.

— Больше всего меня беспокоит, — продолжал полковник, — вероятность того, что на самом деле вы никогда и не были тем, чем казались! Что вы были, да и сейчас являетесь, тайным агентом с огромным опытом и вас кто-то весьма хитроумным способом внедрил в нашу организацию. Кто-то из конкурирующего разведывательного учреждения.

— Зачем бы им это делать? — спросил я.

— Чтобы шпионить за нами, разумеется, — упавшим голосом сказал Бейкер. — Некоторые американские правительственные учреждения никак не желают мириться с нашей самостоятельностью.

— По-моему, это чересчур притянуто за уши, сэр.

— Возможно, — согласился Бейкер. — Но в таких делах все всегда выглядит притянутым за уши. А не могли бы вы помочь нам разобраться в сложившейся ситуации?

— Мне нечего скрывать, — заявил я. — И именно по этой причине нечего вам сказать.

— Ну, хорошо, — кивнул полковник. — Видимо, с этим мне придется смириться. Неопределенность — суть нашей службы. Итак, сообщаю вам: операция прошла чрезвычайно успешно. Вы проявили себя просто великолепно, Най! Поздравляю! Впрочем, восхищение вами, безусловно, примет и более… э-э-э… осязаемые формы.

— Вы очень любезны, сэр.

— Это первое. А теперь, по-моему, самое время обсудить ваше будущее, — сказал Бейкер.

— Мое будущее?

— Конечно. В мои обязанности вовсе не входит выяснение принципа работы тех инструментов, что имеются в моем распоряжении; моя задача — использовать их с максимальной эффективностью. И мне бы очень хотелось продолжать использовать вас, Най. Короче: я хотел бы, чтобы вы перешли к нам, так сказать, на полную ставку. Для оперативной работы, разумеется.

Я не спешил с ответом. Я подумал о Мэйвис, которая ждала меня в Париже. О том, что неплохо было бы возобновить прежнюю беспечную жизнь… Игра в приключения закончилась, что бы ни думал по этому поводу полковник Бейкер. Игра, которую вел агент Икс и в которую невозможно сыграть еще раз. Настало время этому агенту потихоньку сойти со сцены, а Уильяму П.Наю вновь обрести свое настоящее лицо.

И все же это в высшей степени разумное решение представлялось мне не совсем удовлетворительным. Подобно большинству своих соотечественников, я был человеком робким, доброжелательным, в значительной мере провинциальным и склонным к идеализму. Но при этом я вполне разделял нашу национальную любовь к экзотическим видам опасных приключений. Незнакомые земли и таинственные женщины всегда манили меня. Я такой же, как все, и обычно веду себя как подобает, однако, шествуя по привычным городским улицам, я слышу, как океанские валы разбиваются о коралловые рифы, или мне чудится, что я пробираюсь по заросшим тропическим лесом улицам мертвого города, затерянного где-то в джунглях Амазонии.

Мы всегда склонны скрывать истинные мотивы своих поступков за срочностью, необходимостью и прочим, желая сохранить избранный имидж, не уронить собственного достоинства. В свое время я сделал выбор: решил подзаработать у Бейкера. Деньги, полученные у него, служили мне оправданием перед миром повседневности. Принимая их, я мог убедить себя, что делаю абсурдные вещи, но по вполне разумным причинам. С этим жить было легче, чем с детскими мечтами о затопленном мною родном городишке.

Но теперь игра была окончена. И действительность, какой бы отвратительной она ни была, оказалась все же лучше иллюзий. Моя заключительная речь была весьма краткой.

— Извините, полковник, — сказал я, — но это абсолютно невозможно.

— Подумайте немного, — сказал он. — Не рубите сплеча. У вас еще есть время — пока будете поправляться и набираться сил. Ну а вопрос об оплате решить будет совсем просто.

Я грустно улыбнулся и покачал головой.

— Это в высшей степени любезно с вашей стороны, — сказал я. — Но у вас же есть и другие агенты…

— Но ни одного, столь же подходящего для данной конкретной операции! Видите ли, Целебес, по сути дела, никогда не входил в сферу наших операций, хотя раньше у нас был свой человек на Малых Зондских островах…

— Хм-м-м-м, — я задумчиво нахмурился, стараясь припомнить, где расположены Малые Зондские острова.

— Но он погиб, — продолжал полковник Бейкер. — А наш оперативник с Суматры бесследно исчез в городе Самаринда — это на востоке Борнео. Он, правда, успел переслать нам сообщение с одним нашим человеком — хозяином гонконгской джонки, доставившим его к нам на метеорологическую станцию в архипелаге Сулу.

— Так, так, понятно. — Я ничего не соображал, чувствуя, что во мне растет желание уступить искушению. Я никогда не был на Востоке. Мое знакомство с его тайнами ограничивалось несколькими вечерами в запутанных лабиринтах китайского квартала Нью-Йорка. И, конечно же, я видел множество фильмов и прочитал немало книг…

Однако я сумел взять себя в руки, хотя мне и потребовалось весьма значительное усилие воли.

— Вы чересчур спешите, сэр, — молвил я. — Объясните сперва, почему вам понадобился именно я?

— У нас просто нет другого агента, который свободно владел бы тагальским, а также знал бы южнокитайский диалект, — пояснил полковник.

Я обалдело уставился на него. Кто, черт возьми, понапихал подобной информации в мое досье? И куда теперь меня заведет вся эта ложь? А кстати, можно ли быть абсолютно уверенным, что это действительно ложь? А вдруг я действительно агент Икс, внезапно пораженный легкой формой амнезии? Такое заключение отнюдь не казалось мне более притянутым за уши, чем то, что на самом деле я был Уильямом П.Наем.

— Немаловажно и то, что вы умеете плавать на прау, — продолжал полковник.

Я машинально кивнул. И с еще большей твердостью заявил:

— Нет! Это не ко мне! И разговор окончен!

— А все же подумайте, — спокойно повторил полковник Бейкер и удалился, вполне довольный тем моральным ущербом, который мне причинил.

Я откинулся на подушку и велел себе сохранять спокойствие. Но уже понимал, что чары Востока непреодолимо влекут меня и я уже начинаю мечтать о неглубоких, прогретых солнцем морях, о погрязших в лености и неге городах, о деревушках, где духовная вялость периодически сменяется необъяснимыми припадками страсти. Я уже вдыхал пропитанный экзотическими специями воздух, чувствовал острые запахи керосина и древесного угля, гнили и разложения — мрачные ароматы джунглей, способные свести человека с ума, подчинить себе его мысли и тело…

В конце концов, с какой стати я должен жить в реальном мире? Не лучше ли существовать в мире иллюзий?

Детективное агенство «альтернатива»

Гейл с любовью

Часть I

1. ФРЭНКИ ФОЛКОН

Раздался стук в дверь. Меня он не взволновал. Кто-то по ошибке принял мой офис за черный ход в кабинет зубного врача, расположенный в этом же холле.

— Войдите, — крикнул я.

Появился коренастый крепкий парень в гавайской рубашке, твидовой спортивной куртке и в «левисах» с широким кожаным ремнем. На медной пряжке размером с десертную тарелку значилось: «Пожарная команда Ремингтона». У него были темные волосы, карие глаза и сильно загорелая кожа.

— Это детективное агентство «Альтернатива»? — спросил он, будто не совсем доверяя потрескавшимся золотым буквам на двери.

Признаю, что обстановка и вправду могла вызвать сомнение. Посредственная маленькая контора в ряду других посредственных контор, занимавших изрядно обшарпанное двухэтажное здание. Книжный шкаф с энциклопедией «Британника» за 1976 год. Пятый том, Кастер — Коул, отсутствует. Дубовый стол, испещренный шрамами. Позади него окно с видом на разворошенные витрины Стейт-стрит. Никакого ковра. Только вековые серые пятна на когда-то лакированном полу. Такие полы бывали в домах, наверно, лет сто назад, когда Снаффс-Лендинг еще считался процветающим портом на реке Гудзон. На стене несколько плохих подражаний голландским мастерам. Их повесила Милар во время своего недолгого увлечения мной и агентством. Тогда она планировала помогать мне и даже сама собиралась стать детективом. Тогда у нас еще были мечты. Потом на сцене появился Шелдон.

— Знаю, не очень похоже, — сказал я парню. — Вам повезло. Вы попали к нам накануне большого расширения, а пока мы еще работаем по старым стандартам.

Это не произвело на него никакого впечатления. И даже не показалось забавным. Он прислонился к спинке кресла с потрескавшейся полировкой и облупившейся имитацией кожи.

— По-моему, офис знаменитого детектива Сэма Спейда выглядел похожим на этот. Но у него была секретарша, — немного спустя заметил он.

— Вы насмотрелись детективов по телевизору, — возразил я. — Так что именно, сэр, я могу для вас сделать?

— Похоже, вы меня не помните, мистер Дракониан, — начал он. — Я Фрэнки Фолкон, ваш племянник.

Значит, старший сын моей сестры Риты. Рита живет в Орегоне; естественно, я не слишком часто с ней встречаюсь. Должно быть, прошло лет шесть-семь с тех пор, как я видел Фрэнки. Это первый случай, когда Рита послала ко мне клиента, конечно, если парень клиент.

— Садись, Фрэнки. Как Рита?

— Прекрасно. Она прислала вам фотографию. — Он вытащил ее из рюкзака, который висел на плече.

На снимке был большой каркасный дом с длинной тенистой верандой. В одном углу веранды виднелся старый холодильник, в другом — диван-качалка. Из-за дома выглядывал обшарпанный грузовик, позади высокие деревья. На веранде справа налево стояли Рита, сам Фрэнки, ростом чуть ниже Риты, и рядом с ним девушка с нежным лицом и пушистыми короткими светлыми волосами. Они обнимали друг друга за талию.

— Это кто? — спросил я.

— Это Триш Джонсон, — ответил Фрэнки. — Мы поженились в прошлом году.

— А эти парни?

Два темноволосых усатых молодых человека — один высокий, худой, с серьезным взглядом, другой маленький, грудь колесом, на щеке шрам, наверно, оставленный ножом, — оказались Антонио и Карлосом Ордоньез, мексиканскими мастерами, которые работали у Фрэнки во время сезона виндсерфинга. За домом виднелись лес и горы. Позади на веранде на фоне обитой вагонкой стены выделялись два конических предмета, раскрашенных в яркие цвета, будто психоделические саркофаги.

— А это что? — спросил я.

— Две мои доски для виндсерфинга, — ответил Фрэнки. — То, чем я занимаюсь.

— Плаваешь на виндсерфере?

— Да. А еще я их проектирую и строю. «Фолкон Дубль Икс, серфборд для соревнований» — так они называются.

Этот толстощекий деревенский парень был дизайнером, строителем и предпринимателем. Я посмотрел на него с проснувшимся уважением.

— И в чем проблема? — спросил я, положив фотографию в ящик стола.

Фрэнки сел и стал рассказывать.

Окончив среднюю школу, он занимался самыми разными делами. Заливал бензин в баки и приводил в порядок машины на бензозаправке местной компании. Водил грузовики фирмы Уэйрхаузера, пока она не прекратила операции на реке Гуд. Потом работал у Вергилия Сиббса, который делал лодки из фибергласа для рыболовов. В один прекрасный день Вергилий обанкротился, упаковал вещи и смылся. Впрочем, люди подозревали, что с его бизнесом было не все гладко.

Фрэнки занялся работой по дереву и стеклопластику, потому что унаследовал от Сиббса кое-какое оборудование. Когда виндсерфинг начал приобретать популярность, он оказался на стар-те первым. Фрэнки любил это дело и хорошо разбирался в нем. Он начал строить доски с парусом. Триш помогала ему, изучая конструкцию виндсерфера и дизайн парусов. Выяснилось, что у Фрэнки есть интуиция, как эти маленькие корабли будут вести себя в различных морских условиях и при разном ветре. К полиуретану он относился как скульптор к камню. Очень скоро «Фолкон ХХ» стала известна как высококлассная доска. Никто не догадывался, что «ХХ» появилось в честь «Дос Экис», любимого пива Фрэнки.

Виндсерфинг в городе Колумбия Гордж, штат Орегон, стал самым модным занятием. Открывались школы плавания на доске под парусом. Пляжи заполнили спортсмены и любители. Сначала только по субботам и воскресеньям, а потом и все дни недели долгого лета. Виндсерфинг входил в жизнь, а Колумбия Гордж был лучшим в мире местом для этого дела. По правде говоря, здесь не удавалось добиться такого безукоризненного скольжения, как в Мои. Но почти каждый день в узком устье реки дул постоянный и надежный ветер со скоростью узлов двадцать-тридцать, а то и больше. На слишком стесненной берегами воде почти не возникало серьезных волнений. Потрясающее место для того, кто желает научиться справляться со скоростью и маневрировать на доске под парусом.

В строительстве виндсерферов началась жестокая конкуренция. Фрэнки считал, что совершил прорыв, когда испанская компания «Индустриас Марисол» заказала ему две доски, а потом еще две. Это приносило неплохие деньги и давало хорошую известность. До Колумбии Гордж стали доходить новости, что парни на «Фолкон ХХ» занимают первые и вторые места в соревнованиях на Женевском озере и в Пальма де Майорка.

И тут «Индустриас Марисол» попросила его сделать пять виндсерферов по специальному заказу, отдельно оговоренному. Они просили сделать доски срочно. И обещали оплатить, как только он выполнит заказ.

— Так я отправил «Индустриас Марисол» на остров Ибица в Испании пять виндсерферов для соревнований. Они получили весь ассортимент: короткую доску, скоростную, для слалома, для высокой волны и переходную. Все полностью оснащенные. Мачты, гики, блоки и тали, паруса, бортовые мешки. Они уже покупали раньше мои «Фолконы», так что я не ждал подвоха. Виндсерферы срочно требовались им для европейских соревнований, поэтому они предложили мне на треть больше, чем платили обычно. Я получил заказ вместе с условиями оплаты и отправил им доски. Агент «Индустриас Марисол» позвонил из Испании и сказал, что чек будет на почте на следующий день. Я получил извещение из корабельной компании, что доски прибыли и прошли таможню. Прошло две недели. Никакого чека. Я позвонил в «Индустриас Марисол», там никто не ответил. Послал телеграмму. Ничего. Я не знаю, кто получил доски и забрал мои деньги. Цена этой партии больше десяти тысяч долларов.

— Как по-твоему, Фрэнки, что я могу для тебя сделать?

— Вернуть мне деньги. Мама сказала, что у вас там есть связи.

Я немного подумал. Теоретически случай Фрэнки и простой и сложный. Учитывая, что бумаги в порядке, он может обратиться с иском в испанский суд и потребовать свои деньги. Испанская юстиция бывает медлительной, но работает вполне прилично.

Хотя, может, и не стоит заходить так далеко. Может быть, достаточно найти человека, чтобы он поговорил с ребятами из «Марисол», и все станет на свои места. Никому не нравится вмешательство закона. Может, всего лишь нужен человек, который скажет им: «Отдайте парню его доски или вышлите деньги». Ведь люди в большинстве своем честные, просто рассеянные. И мне даже не придется заниматься этим самому. У меня есть Гарри Хэм, который за меня поработает на Ибице.

— Не могу дать никаких обещаний, — сказал я. — Но мы проводим на Ибице одну из наших операций. Я посмотрю, что могу для тебя сделать. Однако прежде чем я приступлю, мне нужен аванс.

— Сколько?

— Пара сотен будет хорошим началом.

— А если одна сотня, и пусть начало будет плохим?

Я согласился. Сто долларов едва ли покроют телефонные и телеграфные расходы. Но, черт возьми, мне нужен этот случай, чтобы поручить его Гарри. Если я оставлю Гарри без работы, то потеряю своего сыщика. И тогда весь мой план рассыплется.

Я записал суть информации, полученной от Фрэнки. Сегодня вечером он отправляется на съезд поклонников виндсерфинга в Филадельфию, а через два дня собирается вернуться в Орегон. Я пообещал поддерживать с ним связь и просил передать привет Рите.

После ухода Фрэнки я долго и мучительно раздумывал. Неужели это долгожданный сигнал? Не пора ли мне бросить Америку с ее странностями и вернуться в МОЮ Европу сладостных воспоминаний? И это должна быть Ибица! Однако все же возврат казался невозможным. Дело Фрэнки не принесет больших денег. Их не хватит даже для полета в Испанию. Хватит тратить время на пустые фантазии. Это дело должно быть передано другому сыщику детективного агентства «Альтернатива».

Я вставил в машинку лист бумаги и напечатал письмо с инструкциями Гарри Хэму, моему человеку на Ибице. Но мысленно я был уверен, что он придет, мой день.

2. МАТЬ

Мама живет во Флориде. Ей нравится, что я частный детектив.

— Ну, кого ты на днях убил? — хихикает она, когда я, как обычно, раз в полгода приезжаю навестить ее в Центр для престарелых «Золотые Берега».

— Привет, Сэдди, познакомься с моим сыном, Хобартом, частным детективом, — представляет она меня своим друзьям.

Сэдди, тощая маленькая особа в бледно-желтом платье, испещренном пятнами, оглядывает меня с головы до ног.

— Привет, мама, ты же знаешь, что я не убиваю людей, — напоминаю я.

— Тогда из кого ты на днях вытряс мозги? — спрашивает она и задыхается от взрывов хохота. Моя мама, как любят здесь говорить, расторможенная, то есть не признает условностей. В чем-то подобном всегда упрекал ее отец. Когда я навещаю его в доме для престарелых «Стоянка южных ветров» в городе Кей-Ларго, тоже во Флориде, он каждый раз с надменным видом спрашивает о ней.

— Твоя мать, эта горлопанка, как она там? — говорит он.

— Подними трубку и узнай, — советую я ему. — Всего несколько сот миль отсюда, по дороге А1А прямо, никуда не сворачивая.

— Зачем ты мне говоришь, где она? Разве я не сам туда ее поместил?

— Ну и почему ты не хочешь позвонить ей?

— Послушай, бойчик, — ворчит он со своим фальшивым еврейским акцентом, — мне пришлось прожить с этой женщиной двадцать семь лет. Первые восемнадцать, или, наверно, больше, — чтобы вырастить тебя, а остальные — чтобы заботиться о ее воспаленных лодыжках. И наконец милостивый бог благословил меня идеей о доме для престарелых.

На самом деле все было вовсе не так. Это мама наконец решилась оставить его, заявив, что двадцати семи лет ядовитого остроумия и постоянного «я-предвидел-все-неприятности» достаточно, большое спасибо, больше не надо. Особенно после того, как они так и не пришли к согласию, какой дом для престарелых выбрать. Маме нравились «Золотые Берега», потому что там у нее было несколько подруг. К примеру, миссис Салазарри, которая прежде управляла гастрономическим магазином в Эстерионе, штат Нью-Джерси, где мы тоже жили много лет. Миссис Салазарри решила уехать в дом для престарелых после того, как ее мужа, Пепа, случайно убили во время потасовки двух молодежных банд. И к тому же «Золотые Берега» расположены недалеко от Центра престарелых граждан Северного Майами, где вечером по средам бывают лотереи, соревнования по пинг-понгу, викторины и прочие танцы-шманцы.

— Мне позвонить ей? — кричит папа. — Ты, наверно, спятил! Только начни разговаривать с этой женщиной — и снова попадешь на крючок.

Папа говорит рыболовными терминами. Он выбрал Кей-Ларго потому — вы уже догадались, — что хотел ловить рыбу. Серебристую мелкую бонфиш, остроносую макаиру и желтохвостку. Отец — высокий худой старик с очень загорелым лицом и широкой ухмылкой. Каждые два дня щеки у него обрастают белой щетиной. Во все времена своей трудовой жизни портного и меховщика он брился каждый день. А теперь считает, что уже достаточно.

Симпатичные родители. Но они не очень-то помогли мне, когда я вернулся в Америку после почти двадцати лет жизни за рубежом. Однако это не их вина. Никто не смог бы помочь.

Очень трудно и обидно быть новичком в собственной стране. И чуть ли не из чувства самозащиты я основал «Корпорацию альтернативных услуг» (КАУ). Я создал ее после провала в Стамбуле, приехав в Америку в 1979 году и не зная, чем же заняться, снова оказавшись в этой стране.

Я один из тех, кто жил в Европе в шестидесятых и семидесятых. Там, помимо прочего, я занимался оптовой торговлей одеждой и всевозможными украшениями. Продавал свой товар в основном хиппи. И тут я решил использовать свои связи с организациями хиппи и отдельными людьми по всей Европе, для того чтобы начать снабжать их инструментами и орудиями для мастеров-ремесленников и фермеров. Своими потребителями я видел коммуны хиппи и группы «Новый век». Так я стал основателем и владельцем «Корпорации альтернативных услуг».

Если вы и вправду мечтали поставить на земле своей коммуны в Сьерра-Неваде безводный туалет, или вам нужна керосиновая лампа Аладдина для хижины на Ибице, где нет электричества, или сеялка с приспособлениями для культивации экологически чистого огорода в Экс-ан-Провансе, или набор пылевыбивалок для мебели, обитой домотканым вечным холстом, или даже маленький литейный цех для адептов примитивной жизни из Западного Уэльса, то я был именно тем человеком, к кому вам следует обратиться. Я выполнял все эти и еще множество других запросов, добавляя десять процентов к цене в прейскуранте производителя, вы к тому же оплачивали почтовые расходы. Но ведь я доставал для вас товар. Я звонил и тормошил производителей до тех пор, пока они не отрывали от стула свои задницы, не шли на склад, не находили нужный вам предмет и не грузили его на самолет. Некоторые вещи, вроде закрепителя красок, требовались особенно часто, и я держал небольшой их запас на складе позади станции Флайн А, это следующий за Снаффс-Лендингом город к западу от Нью-Йорка.

Многим из своих заказчиков я также служил чем-то вроде коммуникационной сети. Время от времени я звонил, чтобы найти кого-то, кому могут быть полезны мои услуги, но он не знает об их существовании. Сообщество людей, рассыпанное по всей земле, не обращается сразу в полицию. Не ходит оно и к частным детективам. А я был одной из аватар[98] новой породы.

Так я и жил, управляя своей сетью из Снаффс-Лендинга, штат Нью-Джерси. Неплохая жизнь, скажу вам. Но вы подумали, откуда доходы, которые поддерживали мое существование? Дело в том, что я оказался в Снаффс-Лендинге потому, что мне в наследство от дяди Марва достался дом на улице Вязов. Я переехал туда с моей самой последней женой, Милар. Теперь я жду, пока Милар завершит последние акты медленного, чуть ли не величественного распада нашего брака и куда-нибудь уедет. Может, назад в Луизиану. Заберет свои чемоданы книг с философией Веданты, которых она никогда не читала. Заберет свои клипы, оставшиеся после двух лет жизни в Париже, когда она была фотомоделью. Или когда наконец будет так добра, что переместит свои золотистые кудрявые волосы, нежную улыбку и многодневное угрюмое молчание куда-нибудь в другое место, чтобы я мог продать дом дяди Марва и уехать жить в другой город классом чуть выше.

Однако Милар не собиралась уезжать. Не собиралась даже после того, как Шелдон объявил о своей любви к ней. А я не рискнул покинуть дом из страха, что он будет каким-нибудь образом продан без моего участия. И, кроме того, я еще не надумал, куда ехать. Вернувшись из Европы, я очутился между раем и адом, в состоянии оцепенения. Попав в Америку после почти двадцати лет жизни в Европе, я не понимал и не симпатизировал культуре, ошеломившей меня. Люди говорили о вещах, о которых я никогда не слышал. Я пропустил два десятилетия телевидения. Я чувствовал себя иностранцем, хотя по своей речи мог бы вполне сойти за местного жителя.

Тогда, конечно, я не понимал, в чем заключается основная беда. Если бы меня спросили, я бы, наверно, не сумел объяснить, почему я так ужасно несчастлив. Я был слишком подавлен даже для иронических жалоб на свою депрессию. Я опустился до того, что начал печальную игру, мысленно повторяя обрывки моральной философии студента-новичка и таким путем пытаясь свернуть в сторону от пропасти, открывшейся у меня под ногами. И тут я обнаружил, что моя новая жизнь совершенно не имеет смысла.

Я мрачно жевал бодренький афоризм, мол, жизнь прекрасна везде. Я вбивал его себе в голову, шагая под чахлыми деревьями с закопченными птицами по низким, болотистым, вонючим берегам Нью-Джерси. Я закаливал себя, глядя в глаза правде: жизнь не очень хороша, но другой у тебя нет. И все это время, хотя я и не подозревал об этом, приближались перемены.

3. ЖЕНЩИНА ИЗ ДОМА МОРМОНОВ

И прямо на следующий день ко мне в Снаффс-Лендинг, штат Нью-Джерси, пришла особа, известная как Женщина из Дома Мормонов.

Снаффс-Лендинг — один из приходящих в упадок городов на реке Гудзон, выстроившихся в линию вдоль унылого побережья между Хобокеном и Фортом-Ли.

Я сидел, как всегда, в своем пропыленном офисе на Сисэл-стрит и, помню, как раз добрался до страницы 666 в книге Мотли[99] «Взлет и падение Нидерландской республики». Это книга именно того сорта, какую читаешь, когда у тебя бизнес вроде моего — с длинными провалами между волнующими или вообще любыми делами. И вот тогда-то мой первый клиент в этом году, не считая Фрэнки, тихо постучал и вошел в дверь.

Это было очень кстати, так как шел уже июнь.

Высокая стройная девушка с выгоревшими на солнце светлыми волосами. Губы у нее чуть дрожали, и рот говорил о ранимости. Глаза темно-серые с необычными маленькими огоньками на радужной оболочке. Она пришла в строгом темном костюме, не скрывавшем ее форм — счастливого сочетания пышности и стройности, которым фортуна награждает избранных женщин.

— Вы Хобарт Дракониан? — спросила она.

— Как и говорит вывеска на дверях, — согласился я. — А вы?

— Мужчины называют меня Женщина из Дома Мормонов, — ответила она. — Я приехала из Монтклэра, Нью-Джерси, где растут гранаты. — Она улыбнулась, и локон соблазняюще скользнул ей на один глаз. Это придало ее лицу выражение актрисы Вероники Лейк, против которого, как я обнаружил, очень трудно устоять.

— Необычное имя, — заметил я, оценивая ее прекрасные ноги, когда она села в кресло для клиентов лицом к столу.

— Это не настоящее мое имя, — пояснила она. — Так надо мной шутят. Потому что, когда я нервничаю, я что-то такое делаю. На самом деле я Ракель Старр с двумя «р». И первое, что я должна спросить, значит ли для вас что-нибудь слово «Ведра».

Ведра — необитаемый остров в стороне от побережья Ибицы, один из четырех Балеарских островов, которые лежат на западе Средиземного моря между Францией и Испанией. Ведра — то место, куда мы плавали смотреть закаты. Миллион лет назад. Когда я жил с Кейт на Ибице и мы занимались подобными вещами.

— Что вы знаете о Ведре? — спросил я.

— Я знаю, что одно лето вы и Алекс жили вместе недалеко оттуда в одном доме.

— Алекс? Вы имеете в виду Алекса Синклера?

Она кивнула.

Уже много лет назад я потерял след Алекса. Когда-то мы с ним были очень близки.

— В чем проблема? — спросил я.

— Алекс сказал, если с ним что-нибудь случится, мне надо найти вас.

— И что случилось?

— Он пропал.

Я кивнул. Следовало ожидать чего-то в этом роде. Поэтому они и приходят ко мне.

— Где его видели последний раз? — продолжал я допрос.

— В Париже.

— Что он там делал? — Я выпрямился в кресле.

— Играл в рок-группе. По-моему, на пятиструнном электробанджо. Он уехал из Амстердама, чтобы присоединиться к своей группе.

— Минутку. — Я сбросил ноги со стола, нашел блокнот и шариковую ручку. — Как называлась его группа?

— «Проклятые монстры».

— Правильно, название в духе Алекса. Продолжайте.

— Я знаю, что он приехал в Париж. Он прислал мне телеграмму из аэропорта де Голля и обещал позвонить из отеля.

— По-видимому, не позвонил.

— Не позвонил. Больше я ничего о нем не слышала. Это было три недели назад.

— Я не хотел бы быть грубым, — сказал я, — но нет ли такой возможности, что он вас бросил?

— Не думаю, — возразила Ракель. — Он дал мне доверенность как своему адвокату снять деньги с его банковских счетов и продать кое-какую собственность. У меня на руках сейчас около восьмидесяти тысяч долларов, принадлежащих Алексу. Это, мой друг, не цыплячья печенка.

— Согласен, вероятно, он не пытался вас бросить, — успокоил я ее. — Есть у вас кто-нибудь, кому можно позвонить и спросить о нем? Общий друг?

— Алекс по-особенному относился к этому, — покачала она головой. — Если что-то случится, говорил он, я ни к кому не должна обращаться, кроме вас.

— Вы пришли, куда надо, — подтвердил я. — К нужному вам человеку, это я имею в виду. Определенно, ваш случай непосредственно относится к моей работе.

Казалось, я не убедил ее. Ракель смотрела на меня, и сомнение заволакивало ее большие серые глаза.

— Какое оружие вы носите? — спросила она.

— Я не ношу оружия. Я убежден, что у американского гражданина есть неотъемлемое право не носить оружия. Кстати, я член американской ассоциации, выступающей против огнестрельного оружия.

— Вы качок, да? — Она оценивающе изучала меня с ног до головы. — Карате или что-то в таком роде?

— Я обхожусь без насильственных действий, — пожал я плечами. — К тому же мой доктор настоятельно советовал избегать ударов по голове.

— Тогда что вы делаете в минуты опасности?

— Я доверяюсь моментальным интуитивным импульсам, которые подсказывают мне, как справиться с ситуацией.

— Вы имеете в виду, что плюете на нее?

— Плюю, — кивнул я. — Этот термин использовал Пол Симон, один из моих самых любимых философов. Да, именно это я и делаю.

— Ну и ну, — пробормотала Ракель. — Можете вы назвать хоть одну причину, по какой человек наймет именно вас, а не выберет любое другое имя в справочнике.

Я пожал плечами и одарил ее полуулыбкой.

— Потому что, леди, я могу добить любое дело. — Это слова из «Гэд», одного из моих любимых фильмов. — Но есть еще несколько более веских причин. Безусловно, вы заметили, что я не ношу костюма. Частные детективы, которые носят костюмы, предъявляют счет по меньшей мере на двадцать пять процентов больше, чем детективы в джинсах.

— Но вы хотя бы сильный? — Она все еще сомневалась. — Может, знаете какие-нибудь особенные приемы? Или метко бросаете нож?

Надо улыбаться. Она судит обо мне по внешнему виду, как и многие. В духовном плане я высокий, стройный, холодный супермен с длинными волосами, перетянутыми лентой, как у плотников. Но вы, наверно, еще не знаете, что в физическом отношении я ниже среднего роста с легкой склонностью к полноте.

— Я стараюсь избегать насилия, — втолковывал я ей. — Послушайте, Ракель, я именно тот человек, который может найти Алекса. Вы думаете, можно нанять парня с ежиком на голове, в костюме-тройке и послать его шататься по Баррио Чайна[100] в Барселоне? И он не схватит свои девять граммов свинца в первый же вечер? Или заставить его отираться среди сенегальских дилеров травки в Ле Алле? Или предложить ему с нюхачами на Млечном пути в Амстердаме?

— А вы знаете, как вести себя в этих местах?

— Леди, эти места мой дом родной, — заявил я.

— У меня не слишком-то денег, — сообщила она.

— Чтобы мне взяться за дело, много и не надо. Перелет, скудное содержание и сто долларов в день на булавки. При таком раскладе мне придется спать в молодежных общагах. Однако, черт возьми, это же ради Алекса.

— Ладно, — согласилась она. — Вы немного странный, но Алекс велел доверять вам. Мы, наверно, сможем позволить чуть выше класс, чем молодежные общежития.

— Мы?

— Я собираюсь с вами.

— Почему?

— Чтобы быть уверенной, что вы не убежите с моими деньгами. И чтобы найти Алекса. А еще потому, что я никогда не была в Европе.

Вот чертовщина. Она оказалась хитрой. А я как раз собираюсь назад в Европу.

4. ГАРРИ ХЭМ

Я послал информацию от Фрэнки Фолкона моему человеку на Ибице, Гарри Хэму. Гарри — бывший коп, который двадцать восемь лет прослужил в полиции Джерси. Это было еще при жизни Мадж. Теперь Гарри ушел в отставку и поселился на острове Ибица. Он владел небольшим домом, или, как тут говорят, фазендой, выращивал две разновидности миндальных деревьев и умел общаться со своими соседями на местном диалекте.

Хотя как отставной полицейский он и получал небольшую пенсию, Гарри не возражал время от времени брать работу. Люди знали к нему дорогу. Конечно, не официально. Испанская полиция не дает иностранным детективам лицензию на проведение операций на своей территории.

Однако на Ибице зачастую случаются дела, в которые полиция не может или не хочет вмешиваться: разборки между соперничающими бандами наркоторговцев; кража одним вором картины эпохи Ренессанса ценой в сотню тысяч долларов, принадлежащей другому вору и не зарегистрированной испанскими властями; возврат выкупа в миллион долларов, заплаченного за попытку спасения, которая провалилась.

Гарри ничего об этом не знал, пока я не объяснил ему все в Пенья-ин-Ибица в тот день, когда реально начало существовать детективное агентство «Альтернатива».

Гарри ушел в отставку в прошлом году и поселился на Ибице. Первый раз он приезжал на остров, чтобы помочь сыну, которого упрятали в тюрьму во время бесславного бунта хиппи в 1969 году. Гарри приехал и взял его на поруки под залог. Это заняло немного больше времени, чем обычно, потому что Гарри не знал, кому и как дать взятку. Дело в том, что в Испании даже взятка должна быть соответствующей весомости и предложена в установленной форме. За то время, пока Гарри осваивал правила игры и выручал сына, в нем затеплилась любовь к острову. К хребту поросших соснами гор, к морю, где нет приливов и отливов, к людям. Такова уж магия Ибицы.

С тех пор Гарри возвращался на Ибицу каждый год. Сначала он приезжал летом во время бешеного сезона. Но это было не в его вкусе. Ему надоели придурковатые любители жаркой погоды. Он стал брать отпуск зимой: в это время Ибица предстает в своем лучшем виде. Он приметил маленький дом, фазенду. И когда Мадж умерла, а двойняшки переехали в Кливленд, Гарри ушел на пенсию и поселился на Ибице.

Там я его и встретил. Это было незадолго до того, как Кейт и я расстались. Мы с Гарри обычно встречались в баре Маноло в Фигуэретах, чтобы пропустить маленький сверкающий бокал бренди, такого дешевого, что с трудом можно было удержаться, чтобы не стать алкоголиком. Когда Гарри услышал, что я открываю детективное агентство, он решил, что я рехнулся.

— Ты? — спросил он. — Детективное агентство?

— Я, — подтвердил я, потирая не слишком убедительный бицепс на левом предплечье.

— Но ты же в этом ни черта не понимаешь! — воскликнул Гарри.

— Послушай, что я тебе скажу, — начал я. — По-моему, специальным знаниям вообще придают излишнее значение. Несколько лет назад я читал о парне, который пришел в больницу и заявил, что он хирург по мозгам. Он делал потрясающие операции, брался за безнадежные случаи. Потом, когда его начальству стало известно, что, вообще-то, он ветеринар, он просто ушел и нашел другую больницу. И, кстати, прекрасно работает там до сих пор.

— Что за белиберда, какое это имеет отношение к нашему разговору? — удивился Гарри.

— Совершенно очевидно, чем должен заниматься частный детектив. Это даже легче, чем операции на мозге. Есть книги. И есть книги, которые исправляют ошибки, допущенные в первых книгах. Так в чем же проблема?

— К примеру, получить лицензию.

— Я не собираюсь официально объявлять себя частным детективом. Я хочу открыть исследовательское учреждение, — объяснил я. — Это то, чем на самом деле занимается детектив. Он исследует людей или ситуации, для того чтобы раскрыть обстоятельства и вытащить на свет некоторые детали. Чтобы быть частным исследователем, не нужно никакой лицензии.

— Тогда как люди узнают, что ты вообще-то частный детектив?

— Из уст в уста, — пояснил я.

— Это чепуха на постном масле, — заявил Гарри.

— Если тебе кажется это странным, послушай, что я скажу. Я хочу, чтобы ты вошел со мной в дело.

— Я? Вали отсюда! — проворчал Гарри. Но я заметил, что он доволен. Нет ничего равного паре месяцев пенсионной жизни на веселом острове среди веселых бездельников, окружающих вас со всех сторон, что вызывало бы такое желание заняться хоть чем-нибудь, лишь бы дело не обещало веселья. И это особенно справедливо, если вы невысокий квадратный лысый парень с тяжелой челюстью, как Гарри, которого никто и никогда не примет за веселого лодыря. Хотя, конечно, по-своему он был похож на всех нас.

Мы пошли ко мне, в мою квартиру в Пенья. Гарри вошел, снял шляпу, бросил ее на плетеный стул и развалился на кушетке. Увалень в полосатых шортах из хлопчатобумажной ткани. Он прикурил сигарету и разглядывал меня с головы до ног, будто прицениваясь.

— Ты серьезно думаешь этим заняться?

— Гарри, посмотри на дело с такой стороны, — начал я. — Людям нужно детективное агентство. Не обычное, которое обслуживает богатых или, во всяком случае, обеспеченный средний класс. Нет. А как быть бедным, к примеру хиппи? Разве у них нет никаких прав? Как быть американским изгнанникам, которые живут за границей и фактически не защищены местными законами? Ведь, если что-то случится, у них нет никого, к кому они могли бы пойти.

— А что плохого в полицейских? — спросил Гарри. — Разве нельзя обратиться к ним?

— В полицейских нет ничего плохого, — успокоил его я. — Но ты не хуже меня знаешь, если к вам в участок в Джерси приходил парень и говорил на ломаном английском, много ли внимания вы ему уделяли? Ради бога, он ведь даже не избиратель.

— По-моему, тут ты прав, — согласился Гарри.

— Эта штуковина может сработать, — продолжал я.

— Ладно, предположим, она сработает, — буркнул Гарри. — Только я знаю все о детективах, преступниках и полицейских. Зачем ты мне нужен? Почему бы мне самому не начать дело?

— Это просто, Гарри, — улыбнулся я. — Если ты сделаешь так, ты будешь одиноким. Что значат для тебя деньги? Ты в отставке, тебе всего лишь надо занять руки каким-то делом. Позволь мне быть твоим напарником. Твоим управляющим. Твоим боссом. Попробуй, тебе понравится.

— Знаешь, Хоб, — усмехнулся Гарри, — ты похож на этих парней, хиппи, с которыми якшался мой сын, когда жил здесь.

— А что твой сын делает сейчас? Все еще ходит с длинными волосами?

— Нет, Скотт управляет массажным салоном в Вихаукене.

— Во всяком случае, он не хиппи, — заметил я.

Гарри нетерпеливо замотал головой. Он уже достаточно поговорил о сыне.

— Ну, — вернулся он к нашей теме, — это дурь, однако я подумаю.

Так я получил своего человека на Ибице. Это было почти так же хорошо, как жить там самому. Почти, но не совсем.

5. ИБИЦА

Если вы подтянете район развлечений Нью-Йорка Кони-Айленд к пляжам Биг-Сэр в Калифорнии и отдадите все под правление Мексики, получится Ибица.

Ибица и соседний остров Форментера лежат к югу от Майорки и Минорки, приблизительно на линии, соединяющей Валенсию с Марселем.

У острова давняя репутация международного курорта, где собираются богатые прожигатели жизни. В шестидесятые и семидесятые он стал одним из мировых центров альтернативной культуры. Многие люди приезжали на Ибицу, чтобы жить мечтой. Большинство из них и их дети все еще живут здесь, хотя бы мысленно. Я один из таких.

Есть много причин, придающих Ибице особое очарование. Тесное переплетение различных слоев общества. Постоянные приезды и отъезды несчитанных тысяч людей, которые превратили остров в свой временный дом. Здесь чувствуется благоденствие. Отчасти потому, что Ибица одно из лучших в мире мест, куда можно привезти нечестно добытые деньги и устроить себе приятную жизнь. Для определенного типа людей иметь приличный доход и жить на Ибице — это два синонима рая.

Люди приезжают и уезжают. Прилетают и улетают. Добираются на автобусах, на такси, на взятых напрокат машинах и разбредаются по острову. Некоторых ждут машины с шофером. Каждый день из Барселоны и Пальма де Майорка приходят корабли с новыми туристами и их машинами, «Ягуарами» и «Порше», которые быстро изнашиваются на каменистых дорогах Ибицы.

Остров имеет примерно тридцать пять миль в длину и восемь или чуть больше в ширину. Испанского населения, живущего здесь круглый год, тысяч пятьдесят. Летом приливы и отливы туристов превышают миллион.

Ибица также один из важнейших перевалочных пунктов в международной героиново-кокаиновой паутине. Марихуану и гашиш не стоит даже и упоминать. Мы говорим лишь об основных наркотиках. Ибица удобное место для разгрузки товара, доставляемого морем из лабораторий на юге Франции, на Корсике, в Италии, и отправки его в Северную Европу или Северную Америку.

Некоторыми самыми красивыми в городе домами владеют торговцы наркотиками. Они — элита Старого города, узких, извилистых, узорно вымощенных камнями улочек Пеньи, сбегающих вниз к берегу. На десять или около того кварталов набережной приходится сотня баров, ресторанов и бутиков, теснящихся друг к другу.

На Ибице процветает бизнес, связанный с модой. Здесь много денег. Если человек занят преступным бизнесом, то соперничество идет во всем. Преступление, наверно, самое волнующее занятие на острове. Преступники — единственные люди, которые постоянно и напряженно работают. И убивают.

Ибица прекрасное убежище для разного рода нелегальных и полулегальных беглецов, начиная от бывших комендантов фашистских концентрационных лагерей и кончая мастерами высокого полета, подделывающими предметы искусства. Здесь любят останавливаться люди с богатством, приобретенным в других частях света. Находятся деятели, которые приезжают вслед за ними для того, чтобв обирать первых. Это самостоятельный вид преступности, далекий от нарковойн.

Здесь много отдельных миров. Бывшие нацисты, содержанки, гомосексуалы, фермеры, выращивающие миндаль, полицейские, владельцы ресторанов, хиппи, бывшие и настоящие.

В Средиземном море много красивых островов. Что же делает Ибицу особенным? Стиль жизни. Какой стиль жизни? — спросите вы. Смесь традиционных привычек местных жителей и непринужденности хиппи. И покой. На Ибице не только есть, чему радоваться. Но и есть возможность учиться радоваться. Это очень важно для всех сортов людей, включая и гангстеров, которые хотят уйти на пенсию и заняться самосовершенствованием.

Однако Ибица совсем не такой остров, где полностью затерты местные жители. Они все еще владеют большей частью собственности на острове. Некоторые из них богаты. Это сплоченное общество, практичное, доброжелательное, страстное и вдобавок ко всему терпимое. Они единственный в истории замечательно великодушный народ. Они крестьяне. Но кто-нибудь слышал о крестьянах, которые интересуются чужаками, охотно разговаривают с ними, становятся их друзьями, женятся или выходят за них замуж, что-то бескорыстно делают для них? Пойдите в деревню где-нибудь в Оверни или в Марше — и вы увидите, как там вас примут. Или в испанскую деревню, или даже на Майорке, на соседнем острове. Крестьяне Ибицы не такие. Они прекрасно справляются с нашествием туристов.

И, тем не менее, Ибица остается Ибицей, а не аванпостом Англии или Канады.

Еще надо разобраться в различии жителей Ибицы и испанцев. Конечно, островитяне — тоже испанцы, но они не похожи на другие испанские народы. Фактически очень трудно выделить единый испанский тип, поскольку Испания чрезвычайно разнится по регионам. Ее можно разделить по меньшей мере на пять особых областей, вероятно, с множеством подобластей. Испанцы не однородная нация. Это группа племен с некоторыми общими чертами, которые живут бок о бок, но никогда не отрываются от «своих» и не смешиваются с «другими».

Жители Ибицы — часть народа Каталонии. Но первостепенна для них не преданность Каталонии. Они сначала патриоты собственного острова, а уж потом каталонцы. Ибица — отдельная и особая цивилизация. Одна из самых прекрасных, какие только знавал мир.

Я мог бы догадаться, что для меня самое лучшее никогда снова не приезжать туда.

Часть II

6. КЕЙТ

Я позвонил моей бывшей жене Кейт, чтобы рассказать ей новость. Ответила Соня, моя дочь. Ей четырнадцать, она хорошо учится. Она живет в Вудстоке, штат Нью-Йорк, и я не вижу Соню и ее младшего брата, Тодда, так часто, как надо бы. Все потому, что мне трудно встречаться с Кейт, хотя мы уже давно разошлись и я женился на Милар.

— Привет, малышка, — сказал я. — Как дела?

— У меня прекрасно, папа. Я опять получила «отлично» в табели успеваемости.

Мы поболтали несколько минут. И тогда я решил, что надо сообщить ей новость.

— Послушай, солнышко, кажется, я не смогу приехать через неделю на твою выпускную церемонию.

— Ох, папа! А что случилось на этот раз?

— Работа, птичка моя. Нам всем надо каждый день есть. Я уеду через день или через два.

— А когда ты вернешься?

— Возможно, недели через три или через месяц. Мне очень жаль.

— Я знаю, папа. Удачи тебе. Подожди минутку. Мама хочет поговорить с тобой.

И потом голос Кейт, немного встревоженный:

— Хоб? Что там насчет работы?

— Дела детективного агентства. Большего сказать не могу. Но уйдет несколько недель.

— Тебе хоть что-нибудь заплатят?

— Есть договоренность о гонораре. Могут заплатить довольно хорошо.

— Было бы замечательно, если бы ты помог Соне с зубами. Я знаю, это не входит в соглашение, но у меня нет денег. Она хорошенькая девочка, Хоб, было бы стыдно не выпрямить ей зубы сейчас, когда это относительно легко.

— Конечно. Я помогу.

— Спасибо. Куда ты едешь?

— В Париж.

— Не на Ибицу?

— Нет. Если удастся.

— Но и в Париже тоже может быть опасно. Ты уверен, что тебе стоит заниматься этим делом?

— Все неприятности остались в прошлом, — сказал я, надеясь, что это действительно так. — Я позвоню тебе, когда вернусь. Как поживает твой пьющий ирландский муж?

— У Кевина все прекрасно. Он просил спросить у тебя, почему ты больше не приезжаешь в Вудсток?

— Скажи, что я не могу вынести, когда вижу тебя рядом с другим мужчиной.

— Кевин будет очень доволен, когда это услышит. Он думал, что тебе все равно.

— Кэти, почему бы тебе не избавиться от этого парня и не вернуться ко мне?

— Ты так говоришь только из галантности. Во-первых, потому, что ты все еще с Милар.

— Это временно, — убеждал я ее. — Пока Шелдон не примет глобального решения и не заберет ее. Кейт, я тебе уже говорил, для меня существуешь только ты.

— Хобарт, когда ты будешь воспринимать жизнь серьезно? — Она засмеялась. — Ты же прекрасно знаешь, стоит мне только проявить легчайшее намерение вернуться к тебе, и ты убежишь, как вор, в ночь.

— Но ты можешь сделать что-то другое. Сказать тебе что? Почему бы нам с тобой не предпринять последнюю попытку. Я знаю в Майами маленький отель.

— Конечно, если мне можно привезти с собой Кевина.

— Я не знал, что он извращенец.

— Он не извращенец. Он просто любит поговорить. Наверно, ему много есть чего сказать на тему вроде этой.

— Кейт, по-моему, ты опять издеваешься надо мной.

— Дорогой мой, ты забыл, что я жила с тобой десять лет. Теперь мне уже полагается знать, когда не принимать тебя всерьез.

— А когда и вовсе не понимать меня.

— Этому я тоже научилась у тебя, — вздохнула Кейт. — Ты и вправду собираешься в Париж?

— Да.

— Хоб, будь осторожен. Постарайся никому ничего не доказывать. И ради собственного спасения попытайся держаться подальше от Ибицы.

— Я всего лишь хочу заработать на жизнь, — повторил я. — Ты помнишь, я выплачиваю тебе поддержку, несмотря на быстро растущее богатство твоего мужа, адвоката по темным делам.

— Прекрати, — скомандовала Кейт. — Деньги на детей не имеют никакого отношения к Кевину. И неважно, сколько он зарабатывает. Дети твои и мои.

— Я знаю. Просто шучу. Я позвоню тебе, когда вернусь.

— Хоб, — смягчилась она, — как у тебя дела с Милар?

— Так же, — ответил я.

— Шелдон все еще живет у тебя?

— Да.

— По правде, Хоб, это кошмар. Тебе не следует терпеть.

— Что я могу сделать? Они любят друг друга.

— Тогда они должны уехать из твоего дома и найти себе квартиру.

— Беда в том, что ни один из них не знает точно, чего хочет. Я не уверен, готова ли Милар вести домашнее хозяйство, живя с Шелдоном. А он не собирается подыскивать жилье, пока она не скажет, что готова.

— Безнадежная история, — вздохнула Кейт. — Ради бога, как ты ухитрился связаться с женщиной, у которой такое имя.

— В то время мне это показалось хорошей идеей.

Надеюсь, именно эти слова выгравируют на моем могильном камне.

7. ШЕЛДОН

Моя квартира на Стейт-стрит занимает половину дома, покрашенного в такой цвет, который трудно определить и который забываешь, едва от него отойдешь. Я вошел и с минуту постоял в темном узком коридоре.

— Милар? — позвал я.

— Ее здесь нет, — донесся голос из гостиной.

Это один из тех домов, где есть гостиные-залы и окно в эркере. Спальню наверху мы с Милар сдавали. Шелдон сидел в гостиной. Маленький сильный плотный мужчина южного типа с густой шапкой темных вьющихся волос. Тяжеловатые черты лица. Немного унылый рот. На лице застывшая улыбка. Не того типа человек, с которым я хотел бы иметь личные отношения. И, естественно, не я его выбирал.

— Куда она пошла? — спросил я.

— Она сказала, что сейчас вернется. — Было что-то подозрительное в том, как он это сообщил.

— Ладно, но куда она хотела пойти?

— В частности, никуда, — проговорил Шелдон и, сделав паузу, выпалил: — Она хотела дать нам немного времени побыть вдвоем.

— Ради бога, зачем нам нужно быть вдвоем? — Я вытаращил на него глаза.

— Чтобы попытаться прояснить дела, — объяснил Шелдон.

— Ох, нет, Шелдон, — чуть ли не взвыл я. — Не сейчас. Я устал. У меня появился клиент. Первая беседа отняла много сил.

— Богатый клиент? — спросил Шелдон, моментально просияв.

— Нет. Нормальный, загнанный в угол клиент, какие обычно у меня бывают.

Шелдон встал, прошелся взад-вперед по комнате, ударяя кулаком правой руки в ладонь левой. Уверен, он изображал отчаянную злость. Или, может, злобное отчаяние. В любом случае через минуту он повернулся ко мне и произнес:

— Проклятие, Хоб, так продолжаться не может.

— Точно такое же мнение и у меня. Значит ли это, что ты собираешься уйти? — Шелдон жил с нами благодаря стечению обстоятельств, слишком нелепых, чтобы установить их последовательность во времени. И к тому же не имеющих отношения к событиям моей истории. Но теперь вижу, раз уж я упомянул о них, то должен объяснить.

Я встретил Шелдона пять лет назад, когда международная финансовая служба устроила мне проверку. После обмена бумагами они прислали из офиса в Ньюарке Шелдона посмотреть мои отчеты. Я потратил несколько часов, роясь в мешках, полных бумаг, и потом вывалил все ему на колени. Некоторые отчеты были абсолютно неубедительными листочками с оборванными краями. Такими обрывками пользовались лавочники Ибицы в те дни, когда я жил там и собирал эти листки как документы. Он с раздражением посмотрел на меня.

— Мистер Дракониан, — на том этапе у нас были чисто формальные отношения, — у вас нет лучших отчетов, чем эти?

— Я не большой специалист по обрывкам бумаги, — ответил я. — Поэтому стараюсь сохранить все. Я же знаю, Дядя Сэм хочет, чтобы я все хранил. Но они теряются, понимаете, приятель, что я имею в виду? Правда, вы можете спросить мою жену, Милар, наверно, у нее есть какие-то старые гроссбухи по расчетам наличными. По-моему, у нее сентиментальное отношение к таким вещам.

И тут очень своевременно вошла Милар. Пяти футов девяти дюймов, тонкая, с выступающей вперед грудью, со стройными ногами, лучистой улыбкой и голубыми фарфоровыми глазами. Шелдон увидел (как он потом мне рассказал) в этой леди невероятной красоты в обтягивающих, как кожа, джинсах, в расшитой блестками блузе, в сапожках из змеиной кожи, в ковбойской шляпе, с громыхающими украшениями, с безумным макияжем и пурпурной прядью в волосах воплощение своей самой неисполнимой мальчишеской мечты. Это была любовь с первого взгляда, как он признался мне месяцы спустя после бесчисленных кружек пива у Макджинти на Грит-стрит, недалеко от Мэкэдэма.

Чтобы быть честным, скажу, внезапный интерес Шелдона к моей жене не вызвал у меня недовольства. Я давно раздумывал, как бы отделаться от Милар. Не то чтобы в ней меня что-то не устраивало. Просто у нее крыша поехала в одну сторону, а у меня в другую, и мы так далеко отдрейфовали друг от друга, что только космическая взаимосвязь всего в мире давала нам нечто общее. И тут появляется симпатичный парень с высокими моральными принципами, с постоянной работой, который готов забрать ее и развязать мне руки. Тогда я могу отделаться и от других обязательств, продать дом и воплотить в жизнь мою недостижимую мечту, то есть вернуться в Европу и снова погрузиться в ее магию. Говорят, что нельзя дважды в точности повторить одно и то же. Еще говорят, что если однажды вы все получили и вам не понравилось, то снова не стоит и пытаться. Но имею я право мечтать или нет?

Однако возникла одна трудность. Я стал «делом» Шелдона, на которое он поставил свою репутацию и гордость. Его исключительно отточенное чувство этики могло бы удовлетвориться только одним — успешным завершением моего дела. А это значило для него собрать в пользу Дяди Сэма все монетки до единого динара, которые мне кое-как удалось раскидать вилами по предыдущим годам, еще менее удачным, чем этот. Только тогда он почувствовал бы моральное право и УВЕРЕННОСТЬ (убежден, он называет это именно так), что он может позволить себе без чувства вины забрать мою жену.

Ладно, все это вздор. Я неплохой парень и обязательно заплатил бы правительству сполна, только у меня нет денег. Вот и все. Я должен платить Кэти и детям. Я должен платить за аренду офиса. Я должен туда, я должен сюда. А на все никогда не хватает денег.

Но я помнил время, было это очень давно, когда я жил без денег и без заботы о них. Я жил на волшебном острове, где никто не голодал. И там никого нельзя было вышвырнуть вон, потому что это был ДОМ, самое потрясающее место, где каждый заботился о другом.

Конечно, это фантазия, или, вернее, иллюзия. Но что я могу поделать, если так вижу СВОЙ остров. Каждому человеку нужна мечта, даже если это химера.

У меня, конечно, еще сохранялись некоторые чувства к Милар, на которой я обнаружил себя все еще женатым после безуспешной попытки с помощью наркотика достичь Высшего Союза, объединяющего Кажущиеся Разности. Эти новые галлюциногены иногда могут перенести тебя в самые удивительные места. К примеру, вдруг оказываешься в Лисвилле, штат Северная Каролина, стоишь перед мировым судьей и вопрошаешь, а есть ли у вас хоть какой-то собственный опыт в таких делах? Да? Но ведь вы, проснувшись, наверняка не обнаруживали, что женаты на женщине, которая называет себя Милар и в волосах у нее покрашенная в пурпурный цвет прядь. К тому же она совершенно невозможно паясничает и смеется. Особенно невозможно для человека, чье любимое времяпрепровождение жалеть себя.

Это случилось шесть месяцев назад. Сейчас мы в симпатичной маленькой мышеловке собственного изобретения. Шелдон съехал с квартиры в Хобокене и, когда стало возможным, снял нашу спальню наверху. Совесть Шелдона немного тяготило, что он и Милар так долго живут врозь. Но спать вместе они тоже не могут. Во всяком случае, с точки зрения Шелдона. Иначе приятная душещипательная трагедия превратилась бы в бытовой фарс. Нет смысла рваться на роли идиотов в обзорах, которые с благодарностью публикуют газеты, не дав героям даже хлеба с фрикаделькой. Поэтому Шелдон и Милар живут без секса в состоянии распаленного желания. Такое часто замечаешь при обстоятельствах, принуждающих к целомудрию, пока наконец сами стены не начинают дымиться от сдерживаемой и подавляемой страсти. Поэтому я много времени проводил у себя в офисе или в кино. Но, несмотря на мои самые лучшие намерения, я все равно оставался не ПОЛНОСТЬЮ исключенным наблюдателем.

— Теперь послушай меня, — начал Шелдон. — Ты должен наконец решить эту штуковину. Тебе надо собрать немного денег и заплатить правительству, чтобы я мог закрыть дело и забрать с собой Милар на место моего нового назначения.

— Что за новое назначение?

— Разве я не говорил тебе? Я первый в списке на должность старшего аудитора нашего отделения в Морристауне.

— Поздравляю, — сказал я. — Ты будешь потрясающим аудитором. А Милар будет потрясающей миссис аудитор. Полагаю, у тебя по-прежнему честные намерения по отношению к ней?

— Конечно, честные, — воскликнул Шелдон. — Я хочу, чтобы Милар развелась с тобой, тогда я женюсь на ней и возьму с собой в Морристаун. Но я не могу ничего предпринять, пока не закрою твоего дела.

— Не понимаю, почему не можешь, — удивился я. — Министерство внутренних дел никогда не поставит тебе в укор одно малюсенькое незакрытое дело.

— Меня не волнует министерство, — возразил Шелдон. — На самом деле, пока я не сдал твою папку в архив, только совесть не позволяет мне взять должность с повышением и твою жену. Понимаю, я старомодный, живущий по собственным принципам парень, но с этим ничего не поделаешь. — Он засмеялся с фальшивым самоосуждением человека, довольного собой. Мне захотелось его ударить.

Однако все же лучшая сторона характера Шелдона давала мне шанс избавиться от опостылевшего существования с Милар. Заплатив деньги, Дракониан, ты завоюешь свободу. Но где найти деньги?

— Может, я что-нибудь придумаю с деньгами, — обнадежил я его. — Через пару дней я уезжаю в Париж.

— Ты уезжаешь в Париж? — переспросил Шелдон.

— Да, конечно, — подтвердил я. — Так нужно по делу моего клиента. Пока меня нет, вы с Милар хорошенько повеселитесь, слышишь? — Я искоса послал ему многозначительный взгляд. Не то чтобы я надеялся на такого рода выход из мышеловки. Нет, я просто хотел подбодрить его.

8. МИЛЛИ

Я поехал к Милли, в ее голубятню на Уотер-стрит, потому что она могла устроить билеты на самолет. Милли старый друг с Ибицы. Я открыл дверь своим ключом. Она спала, лежа на спине, и громко храпела, напоминая розового детеныша кита в голубой ночной рубашке. Кроме большой шляпы с обвисшими полями, какую носят на Форментере, и пары сандалий из бутика в начале Дальт-Вильи, она привезла с Ибицы отвратительную привычку — пристрастие к кваалюдину.

Я стараюсь вовлечь в деятельность детективного агентства «Альтернатива» всех своих друзей. Международная организация, которую я создал, состоит главным образом из друзей разных периодов моей жизни. Некоторые из них бывшие хиппи. Большинство занималось и множеством других дел. Наши тропинки пересеклись на Ибице, пожалуй, главной конечной остановке круговращения изгнанников.

Одно из главных преимуществ жизни за границей состоит в том, что вы с друзьями где-нибудь заканчиваете скитания. Единственная трудность — попытаться придумать способ, как задействовать друзей. Я придумал: буду оказывать социальные услуги, предлагая занятие людям, у которых обычно его не было. Покончите с крупными мошенниками, но позвольте мелким не уходить со сцены. Позвольте нашей гаитянской бригаде раскрасить ваш дом.

Нам нужна работа, нам, изгнанникам. Мы представители «третьего мира» западной цивилизации. Поверьте, не обязательно быть черным или латиноамериканцем, чтобы чувствовать себя лишенным наследства и прав в Америке последних лет ХХ века.

И дело тут не в политике, расе или религии. Есть множество ярких личностей, которые оказались придавленными к земле, потому что они не соответствовали, потому что не стали частью убыстряющегося старения всего, что имело какую-то ценность.

В этом смысл и причина создания детективного агентства «Альтернатива». Мы своего рода коммуна. Хотя, конечно, не называем его так. Ведь для большинства людей слово «коммуна» вызывает в памяти образ симпатичных длинноволосых девушек, занимающихся отвратительным сексом с бритоголовыми подонками, у которых под ногтями серая пыль от наркотиков. Тогда как наша организация пытается представить образ нормальных американцев, занимающихся общенациональной игрой: «Делай Деньги Любым Способом, Каким Сможешь».

Детективное агентство «Альтернатива» для меня и моих людей — холдинговая компания. У нас есть отделения во всех уголках мира, где случалось жить моим старым друзьям с Ибицы. Они помогают мне распутывать мои дела, а я включаю их в распределение прибыли, если она бывает. А если нет, мы получаем кайф, болтая о старых временах.

Они мой народ, и они населяют мою настоящую родину, туманное королевство изгнанников, вытесненную на обочину страну воспоминаний. Сбившиеся с пути и бродяги, художники и будто бы художники, мошенники и живущие на деньги, присылаемые с родины, студенты вечно обучающего университета, дрейфующее англоговорящее общество, которое летом устремляется к югу, на Ибицу и в Сен-Тропез, а зимой перебирается в Париж, Лондон и Амстердам. Так во время оледенения пересекали Европу стада благородных королевских оленей.

Каждый слыхал о людесе, так для краткости называют кваалюдин, об этих маленьких белых таблетках, которые дают прекрасное настроение, убивая вас. Но не каждый знает, что на самом деле делает кваалюдин. Во-первых, вы должны принять его натощак, тогда маленькая белая таблетка быстро растворится и через стенки желудка попадет в кровь. Если вы плотно поедите, то не ждите кайфа.

И, конечно, людес не всегда действует как надо. Обычно таблетка срабатывает, но иногда что-то идет не так, может, что-то происходит в организме, и людес дает осечку. Вот тогда дело паршиво, потому что тут начинаешь дуреть.

Когда-то у меня тоже была такая привычка. Примешь таблетку, и лицо становится будто резиновым. Это первое, что замечаешь. А потом чувствуешь себя на седьмом небе. Хотя и платишь за это частичкой собственной жизни. К несчастью, наркотик надолго остается в организме, не меньше двадцати четырех часов, так что на следующий день после таблетки ты не в себе и ни на что не годишься. А если каждый вечер принимать по одной или даже больше таблеток, как это обычно делал я, то ты всегда не в себе и всегда ничего не можешь делать. Другой побочный эффект кваалюдина — камни в почках у тех, кто регулярно им пользуется. Выход камня у мужчины по болевым ощущениям равносилен трудным родам у женщины.

Я тряс Милли, чтобы она очнулась. Милли крупная женщина с седыми прядями в длинных, до плеч, каштановых волосах. Все еще привлекательная и к тому же деловая, несмотря на пристрастье к таблеткам. Мне довольно легко удалось заставить ее понять, чего я хочу. Два билета в Париж, туда и обратно с открытой датой возвращения и самые дешевые, какие только возможно. Надо попробовать получить их в одной из курьерских служб. Потом я все это записал, чтобы она вспомнила, когда опять проснется, потому что, как только я уйду, она неизбежно снова заснет.

Закончив с Милли, я направился к себе в офис. Проходя мимо обувного магазина Тома Макэна, я случайно бросил взгляд в витрину и мне показалось, что за мной следят. На противоположной стороне улицы околачивался без какого-либо дела представительный мужчина в темно-синем костюме. Подумав о слежке, я вспомнил, что видел его и раньше.

Я пошел дальше и, незаметно ловя отражение в стеклах машин и в витринах магазинов, убедился, что он все еще идет сзади. Неторопливым шагом и с демонстративно беззаботным видом я перешел Аргилл-стрит и быстро обогнул квартал, надеясь выскочить позади моего преследователя. Но когда я снова оказался на углу, он исчез.

Я пытался вспомнить всех людей, кто мог бы выслеживать меня. После пятнадцати имен бросил. Однако мое беспокойство не уменьшилось. Прошло десять лет, как я был последний раз в Европе. После турецких событий мне казалось мудрее держаться от нее подальше.

Но, черт возьми, это же было так давно и не по моей вине, во всяком случае, не совсем по моей вине. И нельзя же из-за одной-единственной неудачи провести всю оставшуюся жизнь, избегая Европу. Можно, но если вы не Хоб Дракониан.

Париж — король городов. И остальной Европы. Европы Хоба: Ибица, Майорка, Барселона, Лондон, Амстердам, Афины и острова центральной Цикладьи. И Рим. Несравненный Рим.

Как я мечтал вновь увидеть мою Европу. А на пути к ней стояло всего лишь воспоминание десятилетней давности о том злосчастном дне в аэропорту Анкары.

День был жаркий, как в аду. Август в Турции. Аэропорт переполнен, множество туристов. На это мы и рассчитывали. Мы делали так и раньше, и все проходило как по маслу.

Тогда почему такое предчувствие, почему такая обжигающая паника, почему такое состояние, будто меня укусила холодная как лед жаба? Что со мной случилось? Какой тонкий ключ настроил мою систему защиты? Почему у меня в голове мелькали картины турецких тюрем?

Подходя к будке пограничника, я увидел лейтенанта Яросика. В накрахмаленном хаки он возвышался над толпой, черные усы темнели аккуратным треугольником на нежно-оливковой щеке. Моя реакция была бессознательно-автоматической. Я повернулся, как марионетка, заметив, что он еще не выхватил меня из толпы. Не оглядываясь, направился прямо к выходу из аэропорта и сел в такси. Я приказал ехать в порт и успел на последний паром через Босфор на Европейскую сторону.

Я и правда не могу объяснить, почему так поступил. У Яросика ничего на меня не было. Но он не принадлежал к тому сорту людей, которые бы просто так болтались в аэропорту, проверяя туристов, проходивших мимо пограничников. Я догадался: что-то пошло наперекосяк, кто-то заговорил. Я понял: Яросика вызвали потому, что он знал в лицо меня и еще Жан-Клода и Найджела.

В Европейской части Турции я тогда присоединился к туристской экскурсии на развалины Адрианополя, или Эдирны. Потом нормально через пограничный пункт перешел в Грецию. На такси доехал до Комотини, а затем поездом и автобусом в Афины.

Два дня спустя, когда я пил пиво в отеле «Георг V» на площади Синтагмы в Афинах, на пятой странице «Интернэшнл Геральд Трибюн» я увидел сообщение. Таможня аэропорта Стамбула задержала француза и британца.

Конечно, они нашли гашиш. Двойное дно, которое я сделал в чемоданах, не может успешно выдерживать таких методов проверки, какие применяют таможенники, когда знают, что искать.

Суд состоялся в конце того же месяца. Жан-Клоду и Найджелу дали пожизненное заключение. Потом его сократили до двух лет, когда адвокаты доказали, что они всего лишь невинные носильщики чемоданов третьего лица, мистера Большой… в интересах следствия имя не называется. Он, как предполагалось, должен был лететь в этом же самолете, но, по-видимому, в последний момент сумел улизнуть.

Какие-то деньги поменяли хозяев, и мои друзья через год вышли из тюрьмы. Но, как мне говорили, они сердились. Всю вину за провал они возложили на меня. Они осыпали меня оскорблениями и даже угрожали. Однако это было десять лет назад.

Я пытался по-прежнему тянуть лямку. В те дни я стал профессиональным игроком в покер. Не первого ранга, но вполне хорошим для конкуренции, какую можно встретить в Европе. Главное правило — никогда не играть в казино, хотя и там можно заработать на жизнь. Настоящее поле для профессионала покера — домашние вечеринки и номера богатых отелей в Канне, Ницце, Риме. Выигрывать было легко. Труднее заставить себя проигрывать, чтобы не перестали приглашать.

Это требует определенной тактики. Вам приходится КАЗАТЬСЯ человеком, который не выигрывает чересчур много. Вы стараетесь привлечь к каждому проигрышу максимальное внимание окружающих — это обязательное условие. Но в какой-то момент наркотики начинают поглощать все ваши деньги, не делая разницы между выигрышами и проигрышами. Тогда вы ставите вместо денег бумажки и молите бога, чтобы все сошло благополучно. И если выигрываете, то делаете ставки реальными деньгами.

Это тоже своего рода хождение по проволоке, но, мне казалось, я знал, как сохранять равновесие. Пока не начал проигрывать. Я напрягся, стал делать неправильные жесты, посыпались ошибки в расчетах. Уже невозможно было что-то исправить, и мои попытки выиграть становились все более беспомощными. А наркотики больше не помогали.

Вот тогда все начало разваливаться на части.

Паника, паранойя, холодный пот, дурные мысли и Страх.

Так я вернулся в Америку. А теперь снова собираюсь в Европу.

После Турции я понял, что жизнь — это не мечта. Понял, что имею дело с опасным товаром. В те дни почти каждый занимался контрабандой. По правде, я не верил, что меня поймают. Не верил, потому что привык к ощущению тепла, безопасности и неуязвимости, которое дают наркотики, особенно людес. Сладкая апатия затопляет вас, лицо немеет, и вы погружаетесь в сумеречную нереальность, которая называется Путь, Который Тебе Нравится.

Но это было тогда, а сейчас — это сейчас. Я очистился, никаких наркотиков, прошлое похоронено вместе с моим кумиром Джимом Моррисоном[101] на кладбище Пер-Лашез, и я возвращаюсь в Париж.

9. МАРИЯ ГУАШ

В то утро, когда моя детальная телеграмма попала к Гарри Хэму, он не испытывал особого удовлетворения жизнью. Он чувствовал, что ему скучновато. Первый прилив радости от того, что он живет на замечательном острове, прошел. Он привел в порядок дом, подал заявление для получения бумаг, которые нужны, чтобы находиться в Испании на положении постоянного жителя. Сад выглядел прекрасно, он уже завел кое-каких друзей. Но чего-то не хватало, и Гарри сам точно не знал чего.

Он сказал мне, что обрадовался, получив мою телеграмму, потому что в тот момент был готов на что угодно, лишь бы заняться чем-нибудь.

Он оторвал зад от кресла, или, как он говорил, завел свою «мадам сижу», и совершил двадцатиминутную поездку до порта Ибицы. Гарри долго расхаживал по пристани, разыскивая «Индустриас Марисол». И наконец нашел. Маленькую лавку, торгующую скубами, популярными здесь аквалангами, и мелочами для подводного плавания, приткнувшуюся в конце аллеи Калле-дель-Виржен. Лавка была закрыта.

Гарри обошел вокруг, заглянул в окно, раздумывая, что же делать дальше. День стоял прекрасный, порт гудел, был июнь, отличная погода, каждую неделю прибывали туристы, с июля начинался большой сезон.

Немного спустя старик, сидевший через дорогу в лавке, где чинили ботинки, заметил, что Гарри пытается заглянуть в окно «Индустриас Марисол».

— Вы ищете Вико?

— Это его магазин?

— Да, Вико и его брата Энрике.

— Где их можно найти?

— Прошлой ночью Энрике уехал с острова. Как я слышал, он полетел в Сан-Себастьян. А Вико отправился на рыбалку с братьями Гуаш.

— Они скоро вернутся?

— Кто знает? — пожал плечами старик.

— Разве рыбачьи лодки обычно на закате не возвращаются домой?

— Которые нанимают туристы, да. Но братья Гуаш торгуют рыбой. Никто не знает, сколько времени они пробудут в море.

— Есть способ, каким я мог бы связаться с ними?

— Можете попросить морских чаек, — засмеялся старый сапожник.

Продолжая улыбаться, он отвел глаза — сама хитрость. Гарри знал этот взгляд островитян: ничего не говорить чужому.

— А как же их бизнес? Кто ведет дела, когда их нет?

— Мария Гуаш, конечно. Их сестра.

Гарри записал адрес и отправился в Санта-Гертрудис к домику Марии.

Мария жила на маленькой, тщательно ухоженной ферме на холмах недалеко от Санта-Гертрудис. Низкий каменный дом представлял собой одну из старомодных фазенд. Обычно их размеры зависели от величины конькового бруса, для которого брали самую длинную часть закаленного морскими ветрами дуба. Вокруг дома два поля миндальных деревьев. Несколько акров овощей, таких, как капуста и картошка. Небольшой участок в середине полей засажен algorobos, рожковыми деревьями, стручки которых местные жители сушат, размалывают и этой мукой зимой кормят животных. О приближении Гарри объявила собака. Одна из тех длинных, худых, желтоглазых гончих, которых можно считать частью истории острова со времен карфагенян.

Гарри остановился на ответвлении тропинки перед самой фермой. Женщина вышла, встала на пороге веранды и, закрывая глаза от солнца рукой, смотрела на Гарри.

— Разрешите? — спросил он. И когда она кивнула, открыл ворота и пошел к дому.

Хотя хозяйка явно принадлежала к местным, ее одежда не была монотонно черной, как у большинства стареющих женщин острова. Она еще носила длинную пышную юбку, блузку с длинными рукавами и маленький жакет. Женщины Ибицы одеваются так уже много столетий. Но ее юбка была не из черного материала, а украшена коричнево-белыми узорами. И на кремовой блузке тоже виднелись мелкие фигурки. Черты ее лица были строгие и красивые. Волосы, черные, прямые, блестящие, стянуты узлом на затылке.

Для островитянки она была высокой и стройной. В ней чувствовалось спокойствие, что Гарри очень понравилось. Он подумал, что ей под сорок или чуть больше.

Гарри представился. Как принято на Ибице, он рассказал женщине, где живет и как давно поселился на острове. Потом объяснил, что выполняет поручение друга. А проблема у друга такая: он послал сеньору Вико в «Индустриас Марисол» партию товара и не получил оплаты. А он, Гарри, только что узнал, что сеньор Вико ушел рыбачить вместе с братьями Гуаш. И Гарри подумал, не знает ли она, куда они отправились и когда вернутся.

— Об этом они мне ничего не говорили, — ответила Мария. — Но иногда Пабло и Сезар уходят рыбачить и остаются в море несколько дней кряду. Иногда они заходят в порт на главной земле, чтобы заправить баки, и тоже остаются там на несколько дней. Они могут отсутствовать неделю или даже больше.

— И вы не знаете, куда они отправились в этот раз?

— Нет, — ответила она. Однако Гарри заметил, что она обеспокоена. С ними поехал Вико. И, видимо, Мария, так же как и Гарри, подумала: что он мог прихватить с собой в эту поездку? Может быть, пять полностью экипированных виндсерферов, чтобы продать их где-нибудь на Лазурном берегу Франции?

— Есть человек, знающий, куда отправились ваши братья?

— Рыбаки все знают друг о друге, — проговорила она. — Вы можете поспрашивать в доках. Но вам все равно ничего не скажут.

— Да, — вздохнул Гарри. — Спасибо за помощь, но, как я понимаю, мне, наверное, стоит попытаться.

Мария колебалась. С любопытством разглядывала его. Потом спросила, не хочет ли он выпить стакан воды. Гарри ответил, что был бы очень рад. Она предложила ему сесть в тени на веранде под виноградной лозой. А сама вошла в дом и принесла стакан воды.

— Ого, — воскликнул Гарри, сделав несколько глотков, — что за необыкновенная вода?

— Она из колодца на ферме моего деда, — Мария выглядела очень довольной, — на другой стороне за Сан-Хуаном. Это лучшая вода на острове.

— Да, просто замечательная. Спасибо. — Он допил стакан, поставил его на перила и встал.

— Мои братья не попадут в беду? — спросила Мария.

— Насколько я знаю, нет, — ответил Гарри. — Но если они контрабандой вывозят из Испании украденные товары, то у них могут быть неприятности.

— Вы думаете, Вико украл эти доски и использует моих братьев, чтобы куда-то их доставить?

— Похоже на это, — согласился Гарри.

— Подождите минутку, — попросила она. — Братья могут привезти контрабандой немного виски или сигарет, как и все рыбаки. На этих островах контрабандой промышляют столетиями. Но мои братья никогда не станут заниматься перевозкой краденых товаров.

— Наверно, они не знают, что эти доски краденые, — заметил Гарри. — Наверно, они везут их для Вико как обычный груз.

Мария с минуту подумала, потом вошла в дом. Через мгновение она вышла в черной косынке, накинутой на волосы, и в шали, закрывающей плечи.

— Я пойду с вами и поговорю с мужчинами в доках. Иначе вы ничего не добьетесь от них. Кто-нибудь наверняка знает, куда отправились мои братья.

10. ПОЛЕТ В ПАРИЖ

Во время полета в Париж Ракель немного рассказала о себе. Она говорила, что родители у нее невысокого роста, а она, единственная дочь, выросла до пяти футов девяти дюймов и получилась самой высокой в семье почти за сто лет. Она ходила в школу в Уокегене, штат Иллинойс, и живо описывала, какие у них там бывают холодные зимы и как однажды в феврале одичалые соседские собаки начали сбиваться в стаи и покусали случайного доставщика посылок. Она рассказывала, как ее отец, священник англиканской церкви, превратился в рабочего, ремонтирующего жатки фирмы «Маккормик», когда вся его конгрегация, двадцать три семьи, переехала из Литтл Доркинга в Гемпшире на Гавайи.

Мы развлекали друг друга наполовину выдуманными рассказами и двусмысленными взглядами, а самолет устало тащился на восток над гофрированной серой Атлантикой. Солнце ушло за горизонт, и начали показывать кино. Комедию, в которой Джордж Бернс играл Тамерлана. Я надолго погрузился в раздумья, вспоминая лица в толпе провожающих и задаваясь вопросом, не заметил ли я среди них вчерашнего представительного мужчину.

Немного позже кино кончилось, и стюардессы принесли кофе. Ракель заснула, едва опустив чашку на пластмассовый поднос, выданный пассажирам. Я отставил его в сторону и тоже уснул. Проснулся я, когда прозвучало объявление «застегните ремни безопасности». Мы делали последний заход на посадку в аэропорту де Голля.

Часть III

11. ПРИБЫТИЕ В ПАРИЖ

На Ракель все производило огромное впечатление, особенно, что все говорят по-французски и выглядят иностранцами. Что касается меня, то я чувствовал себя так, будто вернулся домой. У меня был мой собственный Париж. Рю Муффетар, рю дю Ба, рю дю Синь. Кафе вдоль Сен-Жермен-де-Пре с их накрахмаленными белыми льняными скатертями, отражавшимися в череде янтарных зеркал. Одетые в смокинги официанты скользили среди хрустальных канделябров, и все купалось в розовом сиянии Бель Эпок. Таинственные каменные ландшафты Шателе-ле-Алль, хай-фай секция в моем любимом магазине на Монпарнасе. Ресторан «Текс-Мекс» в узорно выложенном камнями дворе под студией танца на рю дю Тампль. Американская библиотека недалеко от Эйфелевой башни. Магазин научной фантастики на бульваре Сен-Жак.

Мы прошли таможню и пограничный контроль. Вежливый французский полицейский чиновник с безразличной благожелательностью проштамповал наши паспорта: ваши бумаги в порядке, вы — в Париже. Все идет как надо.

Такси в городе очень дорого, но какого черта, это же деньги Ракель. Я назвал таксисту адрес в седьмом округе. Французский мой подзаржавел, но я благополучно справился. Французы достаточно интеллигентный народ, чтобы понимать почти любую вашу попытку заговорить на их языке. Конечно, водитель оказался алжирцем, звали его Могаммед бен-Амук, так что, возможно, с тех пор, как я жил здесь последний раз, мало что изменилось.

Дорога в Париж из аэропорта де Голля была знакомой и успокаивающей. Две полосы современного бетонного шоссе шли мимо одинаковых полей и домиков фермеров. Вот уже главное шоссе стало впитывать в себя артериальные дороги, мы приближались к Порт де ля Шапель и въехали на кольцевую дорогу, идущую вокруг Парижа.

Было еще утро. Я планировал, что сначала мы все разузнаем у моего старого приятеля Руса. Рус довольно светлокожий негр с Карибских островов, то ли с Ямайки, то ли с Барбадоса. С годами меняются его истории о своей судьбе. Вот как Рус об этом рассказывает. Еще мальчишкой он ухитрился перебраться в Америку. Какое-то время жил в Кей-Уэсте и Майами. Во время Второй мировой войны ему удалось поступить на службу в армию. Он пережил высадку в Нормандии и демобилизовался уже в Париже. Там встретил девушку, Розмари, хорошенькую блондинку из Дании, которая изучала историю искусств. Они поженились. После этого Рус никогда не покидал Францию, за исключением летнего отпуска на Ибице. По моему скромному мнению, датские девушки становятся самыми лучшими женами для мужчин любой национальности. Розмари говорила по-английски лучше, чем Рус, и с заметным акцентом Нью-Джерси. Но если как следут прислушаться, можно заметить, что в звуке «th» у нее проступает твердое «д», рудимент произношения родного языка.

Такси влилось в движение на бульваре Сен-Жермен и сделало правый поворот на рю де Бельшас.

— Ну-ну, — сказала Розмари, когда, открыв дверь, увидела меня, — смотри-ка, кота тянет домой. Перерыв между двумя рюмками тянулся слишком долго, да, Хоб?

Она провела нас через крохотную кухоньку.

Квартира у Руса темная, малюсенькая и заставлена мебелью. На королевского размера постели лежало яркое мексиканское одеяло, днем кровать служила кушеткой. Недалеко от нее поблескивал медный, украшенный орнаментом стол из Марокко с высоким медным кальяном на нем. В углу виднелся маленький чертежный стол с лампой на гибкой ножке, на котором Рус делал свои рисунки. И рядом с ним радиоприемник. На стенах висело несколько оригинальных набросков, работы друзей Руса. В комнате стоял устойчивый домашний запах вина, хорошего табака и воскресного ростбифа.

С тех пор как я видел ее последний раз, Розмари стала полнее, но все еще была очень привлекательной леди. Пышной, с открытым лицом, и хотя льняные волосы немного начали седеть, улыбка оставалась такой же сердечной, как всегда.

— Розмари, я хотел бы познакомить тебя с моей клиенткой, мисс Ракель Старр, — сказал я.

— Привет, — улыбнулась Розмари, — любой клиент Хоба Дракониана — мой друг. Как поживает твое детективное агентство, Хоб?

— Я здесь как раз по делам агентства, — объяснил я. — И всем моим друзьям предстоит поучаствовать в расследовании.

— По правде, это не очень большое расследование, — вмешалась Ракель. — Большое я не могу себе позволить. Хотя, наверно, мы можем рассчитывать на гонорар в конце, если все пойдет как надо.

— Никто и не ждет какой-либо прибыли от агентства, — заметила Розмари. — Зато оно дает нам пищу для разговоров.

Рус и Розмари жили в маленькой квартире в доме номер шесть на рю де Бельшас, недалеко от Дворца Инвалидов и Палаты Депутатов. Это была одна из тех парижских квартир, где арендная плата контролируется городом. Такие квартиры, словно в поощрение тем, кто не переезжает, существуют и теперь, даже в районах, где обычная плата неимоверно высока. Ходили слухи, что в этом здании жила сама Лесли Карон, хотя на самом деле никто ее не видел.

Рус остался таким же, как всегда. Огромный добродушный мужчина с большими маслянистыми глазами цвета жженого сахара. Он горбился над своей чертежной доской в углу гостиной, весь день рисуя карикатуры под аккомпанемент джазового шепота из своего приемника. Он встал, приветствуя меня, и заключил в жаркое объятие, каким обмениваются изгнанники, жившие когда-то на Ибице.

Мы сели и за парой кружек пива «Стелла д'Артуа» обсудили старые и новые времена. Рус был средоточием новостей и сведений об Ибице и ее далеко разлетевшихся изгнанниках. Рус и Розмари каждое воскресенье устраивали открытый дом, французы это называют «приход на одну порцию». А Рус, ловкий и изобретательный повар, прославился своей миниатюрной мексиканской пиццей и поросячьими ребрышками.

Рус и я знали Алекса в былые дни на Ибице. В то время он был молодым адвокатом, решившим на время забросить карьеру, почувствовав вкус к «дольче вита»[102] в стиле Ибицы. Немного позже он вернулся к своей практике в Вашингтоне, округ Колумбия. Это последняя новость, какую я о нем слышал.

От Ракель я узнал, что в недавнее время Алекс работал в «Селуин Групп», компании, занимающейся созданием всевозможных фондов для различных целей. Некоторые из этих фондов были законные. В этот период Алекс и встретился с Ракель. Они планировали вместе поехать в Европу, Алекс отправился первым. С группой «Проклятые монстры» он играл в Париже. Для него это было что-то вроде хобби. Алекс любил парижскую дешевую музыкальную сцену. Вскоре после приезда он исчез.

Рус давно уже ничего не слышал об Алексе, и тот не выходил на Руса после того, как снова появился в Париже.

Начинать поиски придется с музыкального ансамбля. Они играли в кафе «Эль Манго Энкантадо», на рю Грегори Ланжевен, недалеко от Центра Помпиду. Розмари, у которой французский гораздо лучше моего, заказала мне комнату в одном из моих любимейших маленьких отелей, в «Синь», на рю дю Синь, рядом с Бебором. А для Ракель мы заказали отдельный номер в «Крийоне», знаменитом шикарном отеле. Несмотря на ограниченность в средствах, она делала все правильно. Ведь первый приезд в Париж надо провести с роскошью. Отель близко к Лувру, пояснила она мне. Там она собиралась коротать время, пока я буду искать Алекса.

12. «ЭЛЬ МАНГО ЭНКАНТАДО»

Ракель и я идем на восток по бульвару Сен-Жермен, потом на север по бульвару Сен-Мишель, переходим Сену по мосту Сен-Мишель и пересекаем остров Сите, на минутку останавливаемся, чтобы посмотреть на Нотр-Дам, и затем попадаем на Севастопольский бульвар на правом берегу Сены.

«Эль Манго Энкантадо» — один из южноамериканских кафе-ресторанов, недавно открытых, чтобы обслуживать бесчисленное множество южноамериканских студентов и беженцев, которые стали частью образа современного Парижа. Маленькое, тускло освещенное помещение, где можно со стаканом вина просидеть весь день. Рядом Бебор, величайший музей искусства, и библиотека, основанная Помпиду.[103] Это очень смешанный район, соединение древности и модерна, или, говоря словами Бодрийяра, гипермодерн.

Музыкальный ансамбль как раз устраивался на сцене. Лидер, Марчелло, мне его показали, курчавый уругваец, играет на фортепиано. Я спросил, можно ли угостить его.

За бокалом чинзано Марчелло сказал, что Алекс обычно останавливался в квартире на бульваре Огюст-Бланки в тринадцатом округе.

— Вы знаете тринадцатый? — спросил он. — Там есть большая торговая аллея на площади Италии. Обычно мы встречались с Алексом в ресторане, он называется «Рочес». Алекс всегда опаздывал. Я ждал его, гулял по торговой аллее, разглядывал старых дам с собачками, пил аперитив. Но так получилось, что я не видел Алекса в последний раз, когда он приехал из Амстердама. Хотя с ним был Хуанито. Эй, Хуанито, можешь что-нибудь сказать этому парню об Алексе?

Хуанито, барабанщик, маленький, широкогрудый, с чертами индейца, в очках с тяжелой роговой оправой, был сыном чилийского дипломата до прихода к власти Пиночета.

— Конечно. Когда он приехал из Амстердама, я встретил его на Северном вокзале. Мы пошли вместе на ленч в кафе «Транкилите» на рю Симон-ле-Фран. Вы знаете это место, недалеко от площади Непорочных, где околачиваются торговцы наркотиками?

Я знал это место. Студенты, изучающие искусство в Беборе, часто рисуют там. И, конечно, туристы. Эти улицы закрыты для движения транспорта, хотя иногда там появляются случайные машины и, будто гиппопотам, идущий на цыпочках среди тюльпанов, прокладывают себе путь в толпе.

— По-моему, Алекс кого-то ждал, — продолжал Хуанито. — Он почти каждую минуту опускал газету и смотрел то вправо, то влево. Потом к нему подошел какой-то парень, я прежде его не видел, что-то прошептал и ушел.

После этого Алекс извинился и сказал, что должен кого-то повидать. Я никогда раньше не видел, чтобы Алекс так себя вел. В тот полдень мне нечего было делать, и я пошел за ним.

Он направился к Голденбергу по рю Вей-де-Тампль. Это такое место, где можно найти кошерную переваренную говядину с хреном, как в Нью-Йорке или Варшаве. Я не хотел, чтобы Алекс заметил, что я за ним слежу, так как он немного помешан на такого рода вещах. В одной из еврейских лавочек я купил фалафель, знаете, такой сандвич, и стал ждать. Я очень удивлялся, потому что, по правде говоря, это место не во вкусе Алекса. Он чаще всего ходит в такие забегаловки, как салун «Крейзи Хорс» или «Текс-Мекс» на бульваре Монпарнас. И он любит пить чай в кафе «Де Маго» на Сен-Жермен. Это то кафе, где Сартр обычно устраивал свои знаменитые ссоры с Симоной де Бовуар.[104]

Замечание Хуанито о «Де Маго» напомнило мне историю, которую рассказывала одна американская девушка, о том, как она встретила Жан-Поля Сартра.

Она говорила, что специально зашла пить коку в «Де Маго», потому что это такое знаменитое место, и узнала Сартра, так как видела его расплывчатый портрет на обложке одного из американских изданий его книги «Бытие и ничто». Она говорила, что он выглядел как жаба, одетая в черное, но все равно красивый.

Девушка была из Калифорнии, и подойти к его столу попросить автограф — для нее привычное дело. Сартр пригласил ее присоединиться к нему и мисс де Бовуар. Моя приятельница рассказывала, что ей не хотелось огорчать мисс де Бовуар, что безусловно бы случилось, если бы она подсела к их столику. Она судила по мученическому выражению ее лица, которое появилось, едва Сартр пригласил девушку. Но какого черта, ведь это будет анекдот мирового класса, а мистер Сартр и его подруга, вероятно, все время сталкиваются с такими эпизодами. Она села, Сартр угостил ее кокой и все спрашивал, весело ли она проводит время в Париже, а сам щупал ее под столом. Моя приятельница подумала, что он по-своему милый, и решила посидеть подольше в этом кафе, чтобы повеселить его. А у нее будет анекдот супермирового класса. На самом деле она не была такой крутой, какой хотела выглядеть. Просто ей иногда нравилось пугать себя.

Ее история имела для меня потрясающее значение. Это то, что я называю человеческой стороной философии.

Между тем Хуанито продолжал:

— Алекс вышел от Голденберга и поймал такси. Я немедленно взял следующее. Это был день, созданный для наблюдения. «Следуйте за тем такси!» — сказал я водителю. «За преследование с вас плюс двадцать франков», — буркнул таксист, отъезжая от обочины. Он решил познакомить меня с местными правилами. «Идет!» — согласился я, и мы поехали. Мы держались за Алексом до кафе «Монпарнас». Там я его потерял. Вот и все, что я могу вам рассказать.

Я поблагодарил Хуанито и спросил Марчелло, не знает ли он кого-нибудь еще, с кем я мог бы поговорить об Алексе.

— Конечно, — тут же откликнулся Марчелло. — Человек, который обязательно поддерживает с ним контакт, это Джерард Кловис.

— Кто это? — спросил я.

— Кинорежиссер. Вы, конечно, слышали о нем?

— Ох, это Жерар Клови, — понял я.

— Правда, за пределами Франции он не так известен, но здесь у него большой авторитет. Как говорят, Кловис пошел выше там, где Годар[105] остановился.

— А что у него общего с Алексом?

— Я думал, вы знаете. Алекс у него работает.

— В качестве кого?

— Актера. Алекс и Кловис встретились на вечеринке, и Кловис решил, что Алекс в совершенстве подходит для его нового фильма.

13. АРНЕ

Мне не потребовалось много времени, чтобы узнать, что Жерар Клови работает на киностудии «Гомон» в северной части Парижа. Я позвонил из телефонной будки на углу улицы. Никто не ответил. Я забыл, что было время ленча — священный час для Парижа. Тогда я решил поспрашивать в залах Бебора. Это территория Алекса. Город внутри города.

Я оставил Ракель в кафе недалеко от входа в Бебор, где она могла видеть пожирателей огня и стекла, дававших представление перед фасадом музея в чуть опущенном ниже уровня улицы и выложенном плиткой дворе. Она планировала поесть в кафе, потом провести несколько часов в Беборе, чтобы посмотреть выставку Дали,[106] и затем вернуться в свой отель. Я обещал ей, что позвоню туда.

Приятно гулять по Парижу в солнечный июньский день по улицам, полным туристов и влюбленных. Я зашел на ленч в «Диск Блё», студенческое кафе на рю Рамбюто. Луковый суп сам по себе хорошая еда, а я дополнил его сандвичем — паштет из индейки на хрустящем французском хлебе. В заключение кофе со сливками — и я продолжил свою прогулку.

Миновал Ле Эспас Балтар, где строился новый спортивный комплекс, затем Форум де Алль и так дошагал до фонтана Непорочных, вокруг которого африканцы в вышитых шапочках продают кожаные барабаны и медные украшения. У этой части Парижа всегда карнавальный вид. Потом я заметил мима, который работал, окруженный толпой, понаблюдал за ним с минуту и вспомнил, что знаю его.

У Арне, мима, классическое набеленное лицо Марселя Марсо,[107] черные линии от лба к щекам и вокруг глаз, раскрашенный, как бутон розы, рот. Он использовал простой, но эффективный прием. Когда мимо проходили люди, погруженные в разговор, он сзади подстраивался к их шагу и повторял каждое движение, подчеркивая и преувеличивая его. Делал он это с юмором, но без злобы. Когда люди, которых он пародировал, понимали, что он идет сзади, Арне устраивал немой спектакль, приглашая их следовать за ним. Иногда он так собирал человек пять-десять, шедших за ним, как в латиноамериканском танце конга, и имитировавших все его движения. Арне очень хороший мим, и, когда он протягивал шляпу, зрители не скупились. Он умел делать веселые представления, этот датчанин. На вид ему было лет тридцать с небольшим, маленький, просто клубок мышц, он двигался с грацией танцора.

Он заметил меня, подошел и сел за мой столик на тротуаре. Мы обменялись «ća va», мол, как жизнь. Я заказал чинзано, он попросил лимонад.

— Так ты снова приехал, — сказал Арне. — Хоб, ты считаешь, это разумно?

— Брось, — возразил я. — Та история случилась много лет назад. И не по моей вине.

— Впрочем, это не мое дело. — Арне пожал плечами, привычка, подхваченная им во Франции. — Что ты здесь делаешь?

— Пытаюсь найти парня, — ответил я. — Ты тоже его знаешь по тем временам на Ибице. Алекса Синклера.

— Да, он бывал здесь. Но я не видел его несколько недель, может, дольше.

— Ты знаешь кинорежиссера по имени Жерар Клови?

— Конечно. Люди говорят, он новый Феллини.

— Я слышал, что Алекс играет в одном из его фильмов.

Арне вскинул брови. Еще одна французская привычка, которую он приобрел здесь. Бусинки пота бежали по его белому лицу и скатывались на голубую бандану, узлом завязанную на шее.

— Да, — подтвердил он. — Алекс снимается у Клови. Возможно, «играет» — слишком сильное определение того, что надо Клови. Он любит создавать ситуации и без подготовки бросать туда людей. Иногда он дает определенное направление и ход действия одному-двум актерам. Но всем — никогда. И он не раскрывает, кто идет по заданному направлению, а кто, как предполагается, должен свободно импровизировать.

— Я никаких подробностей о нем не слышал, — признался я.

— Здесь, во Франции, он считается Эриком Сати[108] кинематографии.

— Это и правда так хорошо?

— Для Франции действительно очень хорошо.

— Симпатичный парень?

— По-своему. Саркастичный, непредсказуемый и любит сюрпризы. Вроде Феллини выходит на улицы с камерами и своей командой. Делает «Синема Веритэ».[109] Сюжет фальшивый, но лица реальные.

— Не знаешь, о чем это кино?

— Никто не знает, даже Клови. Он любит работать свободно. Не планируя, не продумывая, спонтанно. Для Клови самое большое очарование в экспромте. С самого начала он выступал против культа актера и против системы Станиславского. Фактически он полностью против создания актером образа, против любого идеала. Ему нужно кино ансамбля, коллаж из лиц, движений и последовательности сцен.

— Когда он начинает снимать?

— Наверно, через неделю. Ты хотел бы встретиться с ним? Приходи завтра на репетицию, я представлю тебя. Клови любит иностранцев.

Мы договорились о времени встречи в кафе «Непорочных». Я заплатил за выпивку и вернулся в отель.

Я заметил, что частные детективы в романах склонны к гораздо большей активности, чем их коллеги в реальной жизни. Полагаю, что в тот день я должен был бы провести еще несколько расследований. Но откровенно говоря, я устал и лег спать.

14. ТОНИ РОМАНЬЯ

В тот вечер, когда я вышел из отеля, чтобы встретиться с Ракель, я увидел его снова. В этом просто не могло быть сомнений. Та же представительность, темно-синий костюм, ярко-красная гардения в петлице пиджака, круглое загорелое добродушное лицо. Тот же человек, что следил за мной в Снаффс-Лендинге, был теперь здесь, в Париже.

Парень остановился недалеко от входа в магазин и доставал сигару.

— Ну-ну, какой маленький мир, не правда ли? — спросил я его.

Он намеренно долго раскуривал сигару, потом окинул меня холодным взглядом.

— Мы прежде встречались? — спросил он на хорошем английском с выговором жителя Нью-Джерси.

— Скорей всего нет, — ответил я. — Но, уверен, вы меня знаете.

— Почему? — Он выглядел удивленным.

— Потому что вы следили за мной в Штатах и следите за мной здесь.

— Совпадение, — проговорил он, глядя прямо на меня и усмехаясь. Он словно сообщал мне всем своим видом: «Разумеется, я слежу за вами, и что вы собираетесь с этим делать?»

— Всего лишь облегчить вам работу, — ответил я на немой вопрос. — Меня зовут Хобарт Дракониан, и я остановился здесь недалеко, в отеле «Синь» на рю дю Синь. Вероятно, вы уже это знаете, но я решил подтвердить, что вы на правильном пути.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Дракониан. Я Тони Романья. — Он продолжал улыбаться.

— Чем вы занимаетесь, Тони? — спросил я.

— Я инвестор.

— Могу я узнать, инвестор чего и куда?

— Вы мне нравитесь, — засмеялся он. — По-моему, у нас с вами все будет в порядке. Но это неважно. У меня есть интересы в Лас-Вегасе, Майами и в Атлантик-Сити. Здесь, в Париже, я в небольшом отпуске. Кроме того, присматриваю за интересами друга.

— Какого друга? Почему вы следите за мной? Или это Ракель?

— Мне нравится ваш подход к делу, — заметил Тони. — Не устраиваете песен и плясок, мол, вы совсем не испугались. Сказать вам одну вещь? Я собираюсь дать вам маленький совет.

— Я готов, — живо откликнулся я, ввязываясь во что-то неизвестное.

— В этом городе лучший итальянский ресторан «Дольче Вита» на авеню де Терн. Скажите там, что вас прислал Тони Романья. Поняли?

Я кивнул, удивленный. Тони подмигнул, повернулся и, налетев на урну, чуть не потерял равновесие. Он оглянулся, еще раз кивнул мне, а потом зашагал по улице и скрылся из вида. Я посмотрел ему вслед и решил, что самое время выпить.

У Романьи я заметил одну смешную вещь. Принято считать, что толстяки намного шустрее, чем кажутся. Поэтому нас даже удивляет, когда они действительно неуклюжи. Народные приметы редко вводят в заблуждение. Вот и Романья, если и был неуклюж, то не в том смысле, что способен грохнуться вверх тормашками, чересчур сильно наклонившись в одну сторону. Нет, вы тотчас же обращали внимание, что в его неуклюжести не было ничего непродуманного, никаких нескладных движений. В его осторожной неловкости чувствовалось мастерство, умысел, внушающий опасение. Что-то жуткое можно было прочесть и в его глазах. Темные, сверкающие, зелено-желтые, невероятно внимательные. Нечеловеческие глаза существа, которое ничего не выпускает из рассмотрения. В каждом движении Романьи присутствовал точный расчет. И в его покачивающейся походке я ощутил мрачную ясность рассудка, что еще больше подтверждало мои опасения, потому что это была явная пародия. Все, вместе с маленьким подбородком и небольшим крепко сжатым ртом, придавало ему скорее зловещий, чем слабый вид. У Романьи была гладкая розовая внешность толстого человека, но под внешним слоем здоровья чувствовалась трупная бледность, словно он симулировал само здоровье.

Теперь я понимал, что Романья, вероятно, лучший мим, чем Арне. Он изображал гротескного мафиози из Нью-Джерси, чтобы под шутливым покровом спрятать свои истинные цели. Если только их он тоже не симулировал.

Несколько часов спустя Ракель нашла меня в «Нью-Йорк Гарри», недалеко от «Гранд-Опера́». Бар «Гарри» — темное полированное дерево и американские голоса. Это такого рода заведение, где до тех пор терпят вдрабадан пьяных, пока они не начинают приставать к другим посетителям. Я был очень спокойным пьяным. Они, наверно, подумали, что я сбрендил, когда попросил саке. Но японская водка действует на меня как психоделическое снадобье, и я знал, что трудно предаваться тревожным мыслям, когда ты до краев полон этой штуковиной.

— Вы пьяны, — сказала Ракель.

— Никто не совершенен, — возразил я.

— Вы узнали что-нибудь о том типе, который, как вы говорили, следил за вами?

— Его зовут Тони Романья.

— Почему он следит за вами?

— Мистер Романья, кажется, не собирался просветить меня на этот счет. Мистер Романья сказал, что он приехал в Париж, чтобы насладиться коротким отпуском и понаблюдать за интересами друга. Что-нибудь из этого имеет для вас значение?

— Это не может иметь отношения ко мне, — покачала она головой.

— А к Алексу?

— Откуда мне знать? Этот Романья не сказал, чего ему надо?

— Ни звука.

— Что мы должны теперь делать? — спросила Ракель, нахмурившись и нежно закусив нижнюю губку.

— Идти обедать, — сообщил я, — в «Дольче Вита» на авеню де Терн. Романья сказал, что это лучшая итальянская еда в Париже.

— Великая новость, — фыркнула Ракель. — Ради бога, я не для того в Париже, чтобы есть спагетти.

— Это единственная зацепка, какая у нас есть, — объяснил я. — Если, конечно, это та зацепка, которая нам нужна.

Кстати, еда в «Дольче Вита» оказалась довольно вкусной, хотя на сей раз я избавлю вас от пересказа меню, упомяну только, что канеллони — трубочки из теста, начиненные мясом, — были исключительные. Вечер, созданный для признаний. Однако никто не подошел к нашему столу, накрытому красной клетчатой скатертью, не наклонился над свечой, отражавшейся в бутылке кьянти, и не предложил: «Я хочу рассказать вам сказку». Впрочем, нечего было сказать друг другу и нам. Ракель казалась озабоченной и подавленной. Она весь вечер явно нервничала и время от времени грызла заусеницы на левом мизинце.

Мы вышли примерно полдевятого и сели в разные такси, потому что они везли нас в разные стороны. Ракель в «Крийон» на площадь Согласия, меня на остаток вечера в кафе, а затем в «Синь» и в постель.

15. КЛОВИ

Когда я вышел из отеля, направляясь на сбор съемочной группы в студию «Гомон» на верху Монмартра, стояло яркое прекрасное утро. Я решил, что надо бы поберечь деньги Ракель, и поэтому вместо такси спустился в метро на станции «Шатле», проехал в вагоне второго класса до «Опера», там сделал пересадку, а затем еще одну на вокзале Сен-Лазар и, наконец, поднялся на поверхность на «Ламарк Коленкур».

Идя по улице Коленкур, я на минутку остановился, чтобы полюбоваться красивой базиликой Сакре-Кер, и потом зашагал ко входу в старую студию «Гомон». Как я слыхал, самую старую в Европе.

Снаружи здание студии напоминало что-то среднее между крепостью и складом товаров. Оно стояло на вершине холма. Вы оставляете тенистую аллею бульвара и взбираетесь по череде ступенек к стальной сетке моста для пешеходов, нависающего над собственностью «Гомон».

Клерк спросил у меня фамилию и рассказал, где должен быть сбор съемочной группы. Я долго шел по коридорам, в которых эхом отдавались мои шаги, миновал занятых техников, совершавших таинственные манипуляции с бобинами пленки, и наконец попал туда, куда, как предполагалось, я и шел.

Или по крайней мере я думал, что попал туда, куда, как предполагалось, шел. Я стоял на огромной глубокой сцене, которую освещали низкие прожекторы. Занавеси кулис были отодвинуты, и там виднелись разбросанные декорации и реквизит: дверь собора в натуральную величину, нарисованный деревенский луг с рекой позади, кафе с настоящими стульями и цинковым баром на переднем плане.

Когда я пересекал сцену, над головой возник луч прожектора, «поймал» меня и вел до тех пор, пока в конце сцены к нему не присоединился второй луч.

Каким-то образом я почувствовал, что мне брошен вызов, поэтому вернулся на середину сцены и поклонился. Прожекторы светили мне в лицо, и я не мог решить, есть ли кто-нибудь вокруг. Но я предполагал, что кто-нибудь услышит меня.

— Мсье и мадам, — начал я, — большое спасибо, это такое удовольствие веселить вас. А как насчет дружных аплодисментов оркестру?

Из темного зала донесся звук аплодисментов, хлопал один человек. Включился обычный свет, прожекторы потухли. В зале и правда сидел один человек. Он встал и направился к сцене. Медленно, нарочито театральным шагом.

Когда он поднялся на сцену, я увидел, что он одет в синий блейзер с белым свитером под ним. Ему было, наверно, лет сорок. Высокий мужчина с подчеркнуто интеллигентным видом. Мне не надо было его представлять — я знал, что это и есть знаменитый Жерар Клови, инфант террибль или, если хотите, шалопай французского кино.

— Отлично, — сказал он. — Вы американец? Поздравляю вас с вашим показом замешательства. Мне особенно понравилось, как вы зацепились за электрический кабель. На вашем лице присутствует выражение мужской наивности, что характеризует вас как очень доверчивого парня. Короче говоря, вы совершенный тип, который может родиться лишь в голове достопочтенного Джима Томпсона.

— Кого? — спросил я.

Нижняя губа Клови изогнулась в неописуемо насмешливой гримасе печали.

— Вы даже не знаете работ лучшего американского автора детективов, знаменитого Джима Томпсона?

Я мгновенно почувствовал к Клови неприязнь вместе с осторожным восхищением его наглостью.

— Нет, я не знаю Джима Томпсона, — подтвердил я. — Я пытаюсь найти следы моего друга, который исчез. Мне сказали, что вы наняли его для вашей картины.

— Как его фамилия?

— Алекс Синклер. Американец.

— Ах, конечно, — лицо Клови просветлело, — мое новейшее открытие. Он само совершенство. Вы принесли мне новости от него?

— Я надеялся, что вы знаете, где он.

— Он начал у меня работать несколько недель назад. На прошлой неделе он не пришел на репетицию. Он не отвечает на телефонные звонки. А я послезавтра начинаю съемки. Откровенно признаюсь, меня это очень беспокоит.

— Мне тоже печально это слышать. Я позвоню вам, когда что-нибудь узнаю.

Клови кивнул, но как-то рассеянно. Его мысли были уже далеко от Алекса. Потом он окинул меня пронизывающим взглядом.

— Могу я узнать ваше имя?

— Хобарт Дракониан.

— У вас есть, мистер Дракониан, какой-нибудь опыт актерской работы?

— Нет, боюсь, что нет. Актерская работа совсем не мой профиль.

— Превосходно. — Клови произнес «пхревосходно». — В этом бизнесе я презираю так называемых профессионалов. Большие тупые лица и жующая дикция. Антонен Арто[110] показал единственно верное направление. Я первый, кто пошел по этому пути. Мистер Дракониан, я бы хотел снять вас в своей картине.

— Вы очень добры, — ответил я, — но об этом не может быть и речи.

— Никогда не обвиняйте меня в доброте, — возразил Клови. — Меня называют прагматиком сверхъестественного. И почему об этом не может быть и речи? У вас на следующей неделе есть что-то более неотложное или важное, чем участие в фильме, который определенно войдет в историю кинематографа?

— Ну, понимаете, мне, конечно, хотелось бы, — проговорил я, — но я и правда должен найти Алекса. Это не только дружба, это работа.

Клови задумался.

— Алекс дружил с моей командой операторов. Кто-то из них может что-то знать. И вам определенно надо поговорить с Иветт, девушкой, которая занимается сценарием.

— Прекрасно. Где я могу их найти?

— Это будет трудновато, — протянул Клови. — Они разбросаны по Парижу, в тех местах, где в данный момент я предполагаю вести съемки. Но вы встретитесь с ними, когда будете работать в моем фильме.

— Мистер Клови, я восхищаюсь вашей настойчивостью, но не собираюсь участвовать в вашей картине.

— Ну конечно, вы будете, — не отступал Клови. — Вы кажетесь мне рациональным человеком. Работа в моем фильме даст вам доступ ко всем последним парижским слухам. Вы встретите несколько человек, которые хорошо знают Алекса. Я сам буду помогать вам в вашем расследовании. И есть еще одно, над чем стоит подумать. Когда картина выйдет, какой-нибудь агент или продюсер увидит ваше лицо и сделает вам предложение дальнейшей работы. Это может стать для вас началом новой блестящей профессии.

— У меня уже есть профессия. Я занимаюсь расследованиями в международном масштабе.

— М-м-м, несомненно, но разве она столь блестящая?

Мне пришлось признать справедливость его слов.

— Больше того, — продолжал Клови, — я плачу реальными деньгами, франками, которые вы сможете потратить здесь, в Париже, хотя бы на то, чтобы улучшить свой гардероб.

Это звучало как настоящее оскорбление. Правда, мои джинсы еще чуть-чуть — и превратятся в лохмотья, а голубая рабочая рубашка села, и я не могу застегнуть пуговицы на рукавах. Поэтому мне пришлось закатать манжеты, чтобы вежливый взгляд принял это за небрежность. И мои ботинки для прогулок по пустыне видали лучшие времена. Но все равно это не дает оснований так беспардонно меня оскорблять.

Что же касается моей карьеры в кино, то это была самая безумная идея, какую я слышал за долгое время. Такая безумная, что я просто оцепенел, услышав собственные слова.

— О'кей, вы меня уговорили. Когда приступать?

— Послезавтра я начинаю снимать. Мне надо, чтобы на рассвете вы были в бистро на углу бульвара Массена и Порт д'Итали. Ровно в семь.

— О'кей, босс, — сказал я, надеюсь, иронически.

16. НАПАДЕНИЕ

Я вернулся на метро в Шатле-ле-Алль. Там ниже уровня улицы есть кинотеатр, где показывают новые и экспериментальные фильмы. Я спустился к кассам и посмотрел программу, чтобы узнать, когда там появятся картины Клови. Оказалось, через неделю я смогу посмотреть целых два его фильма: «Плоть, желание и нищета», где снималась Симона Синьоре, и «Оранжевый закат» с Аленом Делоном. Свою новую профессию я начинаю в весьма хорошей компании.

Я встал на эскалатор, чтобы подняться на уровень улицы. Вот тогда-то это и случилось.

Парень спускался по эскалатору вниз. Высокий блондин, стриженный «ежиком», с загорелыми бицепсами и неестественно белыми зубами. На нем был жилет, как для серфинга, резиновые «вьетнамки» и гавайская рубашка. Вид не более бандитский, чем у любого другого в кинотеатре «Форум де Алль». И я тут же забыл о нем. Это было ошибкой.

Едва поравнявшись со мной, парень перепрыгнул через барьер между эскалаторами, едущими вверх и вниз, и набросился на меня с кулаками. Он что-то бормотал, однако в тот момент его слова плохо доходили до меня. Я был слишком увлечен поисками выхода из этой ситуации.

Как я уже говорил, я не из тех, кто в совершенстве владеет боевыми искусствами. И вообще я не очень верю в правильность силового решения проблем. Но все же, если люди настойчиво навязывают мне драку, я считаю вполне справедливым использование любой, в том числе самой неблагородной тактики.

Когда он прыгнул на меня, я выставил вперед обе руки, чтобы дать ему отпор, и потом пнул носком ботинка для прогулок по пустыне прямо в пах, или, как англичане говорят, в промежность, аккуратно попав в гениталии, спрятанные несколько в глубине. Точно, как учил меня в давние студенческие годы старый Лао Дзы в школе «пинков в пах» на острове Хоккайдо.

Парень рухнул головой вниз на ступеньки эскалатора, будто кастрированное животное. А я получил одобрительные аплодисменты от наблюдавшей публики, но тут же поспешно отступил. Потому что по Лао Дзы движение, следующее после «пинка в пах», — «отступление на полной скорости». В особенности если вы промахнулись и не попали в уязвимое место или наткнулись на правильно поставленную защиту. Отступление — всегда лучшая тактика после того, как вы ударили человека в пах, если, конечно, вы не намерены идти дальше и убить его. В таком случае лучше это сделать там же и тогда же до того, как противник придет в себя. Получившие «пинок в пах» мужчины после «воскрешения» всегда очень обижены и склонны к невероятной жестокости.

Какое удовольствие снова выйти на улицу. Вдруг до меня дошло, что я в Париже. Я был так сверхзанят Алексом, что забыл немедленно обдумать остроту моей нынешней ситуации. Я бродил по улицам, заполненным дружелюбными искателями удовольствий, иногда плечом к плечу с вездесущими французскими полицейскими, которые попадались то здесь то там. Копы, как мы их называли, разгуливали парами, их короткие черные пелерины развевались на полуденном ветру. Со всех сторон меня окружали кафе — бесконечно цивилизованные учреждения. Некоторые пытались привить их в Соединенных Штатах. Результат получился весьма посредственным. Светловолосый студент колледжа, сообщающий по дороге к столику: «Привет, я Харли», совсем не то, что профессиональный французский официант, поведение которого — сплошное достоинство, с обеих сторон на мили отдаленное от презрения.

Нет, атмосфера Парижа не поддается трансплантации. Если вы хотите создать в Срединограде США точно такую же обстановку, как в вашем парижском кафе, то вам для начала нужно привезти туда пару марокканцев в длинных белых одеждах, передвигающихся от стола к столу и продающих сувенирные барабаны. И вам придется объяснять всем посетителям, что на самом деле никто не покупает сувенирные барабаны, потому что продавцы субсидируются мэрией для создания местного колорита.

Забавно, как мы всегда стараемся приобрести добродетели в очаровательном заграничном месте, то есть ТАМ, а использовать их ЗДЕСЬ, в скучном родном старом городе. Современная жизнь состоит из прозябания ЗДЕСЬ и импортирования самого важного из ТАМ: любви, моды, стиля жизни.

ЗДЕСЬ и ТАМ — вечные категории, которые никогда не будут отменены или включены одна в другую. Как бы далеко вы ни уехали, вы всегда живете ЗДЕСЬ. А место, куда вы хотите попасть, ТАМ, где любовь и приключения и культура. Но ТАМ недостижимо.

Когда вы физически перевозите себя из ЗДЕСЬ в ТАМ, возникает любопытное состояние. Первое время вам всюду сопутствует иллюзия, мол, наконец-то вы попали в ТАМ, где есть все хорошее. Вам даже удается наслаждаться, однако очень недолго. В этот период ТАМ сохраняет в ваших глазах свои истинные качества и окружающее предстает во всей своей уникальности. Но постепенно зарождается загнивание непривычности, восприятие тускнеет, начинается привыкание. И скоро то, что вы видите, уже больше не очаровательное, а просто необычное. Слишком скоро. И ТАМ превращается в еще одно ЗДЕСЬ.

Но происходят и хорошие изменения. ЗДЕСЬ, если вы надолго уезжали, приобретает качества ТАМ. Это случается автоматически. Точно так же, как ТАМ превращается в ЗДЕСЬ, если вы становитесь его постоянным жителем.

ЗДЕСЬ и ТАМ. ВЫ и ОНО. Вечные категории, противоположности, борьба. ВЫ против ОНО. ВЫ завоевываете ОНО, которое становится ВАМИ, и ВЫ превращаетесь в ОНО… Вечные законы, по которым непривычное превращается в знакомое.

Я размышлял над этими и похожими вопросами, когда шел по тротуару внутреннего города, расположеного в центре Города Света. Для уточнения скажу, район, который я называю Шатле-ле-Алль, находится между рю де Риволи и рю Этьен-Марсель, и дальше восток с западом связывает Севастопольский бульвар и рю дю Тампль. Этот миниатюрный город представляет собой гипермодерн, где древность и современность брошены в постоянное грубое сопоставление. На маленьком пространстве, не больше нескольких акров, удаленные друг от друга эпохи взаимопроникают друг в друга. Здесь перед вами разворачивается во всей красе главный музей современного искусства. Вокзал и станция метро, улица секс-шопов, фонтан, полный огнеглотателей и поедателей стекла (сурового вида джентльменов сопровождают их подружки, которые несут ленч и бутылку с бензином). Каменные фасады как древних, так и современных зданий соединены на различных уровнях. Есть открытые и закрытые пространства, и все они связаны воедино извивающейся бетонной стеной, которая проникает то здесь, то там в древние дома. В этом квартале у латиноамериканцев есть свои кафе, места, где встречаются все вновь прибывшие беженцы. Это судьба современной Южной Америки. Они приезжают в Париж со своими песнями и со своей политикой. И ни одна волна не бывает последней. Здесь же вы встретите и других беженцев: из Магриба и Черной Африки, из Ирана и Арабских стран — отовсюду, где инакомыслие наказывается долгим тюремным заключением или смертью.

Погруженный в собственные мысли, я пообедал в маленьком ресторане на рю де Блан и вернулся к себе в номер. Сначала я планировал освежиться и выйти снова, чтобы насладиться ароматом ночного Парижа и, возможно, подцепить одну-две ниточки, ведущие к Алексу. Но потом решил лечь в постель и предаться меланхолии. Когда я нащупывал на стене выключатель, голос из глубины номера произнес:

— Не затрудняйтесь, старина, не надо света. В темноте гораздо уютнее.

Часть IV

17. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Хотя голос ничего такого не сказал, я понял, что у его обладателя есть пистолет. Окажись я на его месте, я бы на всякий случай прихватил оружие. Поэтому я решил не делать резких движений и вообще ничего такого, что могло бы встревожить голос (хотя он звучал вполне спокойно) и вызвать преждевременную или, скажем так, ошибочную стрельбу. Кроме принятого решения, у меня в настоящий момент не оставалось никакого эффективного хода. Я уже закрыл за собой дверь. Бежать было некуда.

— Могу я сесть? — спросил я.

— Устраивайтесь поудобнее, — ответил голос. Он говорил по-английски, но с французским акцентом, как и следовало ожидать. Лунный свет струился через высокие с белыми шторами окна, рисуя на полу тропинку желтого цвета и создавая во всей комнате призрачное освещение. Шкаф прижался к углу комнаты, словно сказочное чудовище. Из темноты выступало кресло, и я плюхнулся в него.

Выдержав подходящую паузу, я заговорил:

— О'кей, вы собираетесь сказать мне, что все это значит, или будем сидеть в темноте и молчать?

— Я действую в интересах некоторых моих друзей, — ответил голос.

— И как это надо понимать? — спросил я.

— В поле нашего внимания попало то обстоятельство, что вы ищете Алекса Синклера.

— Правильно, — подтвердил я.

— Вероятно, мои друзья могут помочь.

— Прекрасно. Я плачу за информацию. Передайте вашим друзьям, пусть они позвонят мне. Завтра утром лучшее время. Или, когда будете уходить, оставьте мне их телефон, я позвоню сам.

— По-моему, самое лучшее, если мы встретимся с ними прямо сейчас.

— Я был бы счастлив, — почти согласился я, — но фактически у меня через несколько минут назначено свидание. Почему бы нам не договориться о встрече? Ленч завтра — подходит? Я угощаю.

— Симпатичное предложение, мсье Об,[111] но не подходит. Мои друзья настаивают — они хотят видеть вас сейчас. Вы пойдете тихо и культурно или предпочитаете устроить себе и мне неприятности?

— Это полностью зависит от того, вооружены вы или нет, — ответил я.

— Остерегайтесь ошибки, — предупредил голос, — я вооружен.

— Сказать легко, — возразил я. — Разве я должен верить вам на слово?

— Ладно, — фыркнул голос. — Включите свет.

Я выполнил распоряжение. При верхнем свете обнаружился мужчина средних лет и мрачного вида. Землистое лицо в следах оспы. Синяя щетина выступала из желтоватой кожи, будто иглы стальной щетки, проткнувшие серовато-зеленую простыню. Длинный черный плащ и черный котелок дополняли картину. Он выглядел как интеллектуал, загримированный под гангстера тридцатых годов. С таким маскарадом французы справляются очень хорошо. В правой руке зловеще мерцала синяя сталь автоматического пистолета.

— Принимаю на веру, что он заряжен, — буркнул я. — Есть такое понятие, как слишком далеко зашедшее доверие. Куда мы отправимся, и собираетесь ли вы тыкать в меня этой штукой на улице?

— Он будет у меня в кармане, — сказал мужчина, пряча пистолет. — Не заставляйте меня стрелять, иначе будут испорчены два пиджака, не говоря уже о вашем здоровье.

Итак, мы вышли в июньскую ночь.

Париж широко известен как город, вызывающий сильное сердечное волнение. Особенно когда вы идете по улице, а пистолет упирается вам в ребра. Мысли о побеге носились у меня в мозгу, как маленькие серые кролики. Что помешает мне неожиданно рвануть, забежать в аллею, или в театр, или в бар, или в секс-шоп, или даже нырнуть в жандармерию, мимо которой мы как раз проходили? Я с сожалением отбросил эту мысль. Черные лебеди осторожности вернули мне здравый смысл. Любое внезапное движение могло вызвать у этого центуриона неизвестной мне вражеской армии приток адреналина в кровь и обострение соответствующих рефлексов. Если его настороженный палец лежит на спусковом крючке, то резкое движение с моей стороны может заставить его выстрелить раньше, чем он поймет, что этого делать не стоит. И, конечно, после этого он вполне мог скрыться, потому что в Париже никто не обращает внимания на шум, если он не такой громкий, как взрыв средних размеров бомбы, и не такой дробно-назойливый, как автоматная очередь.

Так я и шел. И пока я шел, я думал. Одно из преимуществ вечерней прогулки с пистолетом, упирающимся в ребра, в том, что она способствует истинно высокой оценке даже самых незначительных радостей. Таких, как появление на тротуаре старого друга с белым раскрашенным лицом, имитирующего походку прохожих.

— Привет, Арне, — бросил я, когда мы поравнялись с ним. Я надеялся, что он уловит в моем голосе ноту отчаяния.

Арне сделал преувеличенно низкий поклон, засунул правую руку в карман, подражая моему похитителю, и сбоку чуть позади пристроился к нам. Самое время разыгрывать дурака! Лицо Арне приняло озабоченно-злое выражение. Глаза бегали взад-вперед. Он в совершенстве изображал вороватую подозрительность, и моему похитителю это не понравилось. Он сделал угрожающий жест в сторону Арне. Арне с преувеличением повторил его.

Вот он, мой шанс. В те несколько мгновений, пока разыгрывается это двойное представление, я сумею улизнуть.

Или, вернее, я бы сумел улизнуть, если бы не заметил в толпе бесспорно представительную фигуру в темно-синем костюме с красной гвоздикой. Мистер Тони Романья.

Я решил, что тут слишком много загадок и будет лучше, если я немедленно разгадаю хотя бы одну из них.

— Уберите этот дурацкий пистолет, — бросил я своему похитителю. — Ведите, куда вам приказано меня доставить.

— Вы хотите сказать, что я могу доверять вам?

— Конечно.

Он иронически посмотрел на меня, но вынул правую руку из кармана.

— Знаете, мне говорили, что раньше вы были немного другим.

— Полагаю, что я совсем не изменился.

— О чем они не упомянули, так это о том, что вы ужасно глупый. Меня зовут Этьенн. Пошли, ребята уже заждались.

И мы зашагали дальше в ночь, полную тонкой иронии и легких прозрачных экстазов, в парижскую ночь звуков аккордеона и запахов жареных каштанов.

18. ЭТЬЕНН

Этьенн немного нервничал. Наверно, это было его первое похищение человека. Но он изо всех сил старался оставаться спокойным.

— Пошли, — бросил он, — мы возьмем такси. И не пытайся шутить со мной. У меня все еще есть пистолет.

Такси остановилось, мы сели, и Этьенн назвал водителю адрес в тринадцатом округе, недалеко от Порт д'Итали. Но только мы отъехали, как услышали с переднего пассажирского сиденья какое-то рычание. Оказалось, там сидит большой черный французский полицейский пудель. Он недоброжелательно смотрел на нас собачьими глазами, в которых сверкала готовность к нападению, и издавал пугающие звуки, как это делают собаки, когда оттягивают губы назад, обнажают зубы и становятся похожими на Кинг-Конга, схватившего Жертву.

— Что с собакой? — спросил Этьенн.

— Наверно, — объяснил водитель, — у кого-то из вас, джентльмены, есть оружие.

Собака между тем довела себя до такой истерики, что у нее изо рта пошла пена. Шерсть встала дыбом, будто наэлектризованная, желтые капли, выглядевшие как средство для очистки ржавчины, сбегали с клыков, глаза вспыхивали то зеленым, то красным огнем, точно светофор дьявола.

Этьенн быстро принял решение и сказал:

— Да, у меня есть пистолет, и что дальше?

— Мне все равно, — ответил водитель и пожал плечами, — но собака, ей это не нравится.

— Вы не можете объяснить ей? Человек имеет право носить оружие, собаке до этого нет дела. Понимаете? — рассердился Этьенн.

— Это умная собака, мсье, — вступился за пуделя водитель. — Мне очень жаль, но я должен признать, что, хотя ваши доводы имеют смысл, ваш подход, в сущности, несовершенен. Собаку нельзя осуждать. При всем ее очевидном упрямстве она абсолютно верно реагирует на требования беспощадной окружающей среды. Чтобы упростить дело, скажем так, собаке будет приятно, если вы осторожно положите свой пистолет на переднее сиденье. Я верну вам его в конце поездки, и все будут удовлетворены.

Этьенн так не считал, но ему нечего было возразить, особенно парижскому таксисту с полицейским пуделем.

Этьенн отодвинулся от ощетинившейся клинообразной собачьей головы, однако сверкающие дикие глаза все время следили за его рукой, и мягко положил пистолет на переднее сиденье. Он откинулся назад, но собака по-прежнему не спускала с него глаз.

Этьенн терпел сколько мог, но в конце концов не выдержал и спросил таксиста:

— Я все сделал, как вы предложили, она что, должна все время так смотреть на меня?

— Не обращайте внимания, мсье, — успокоил таксист. — Она ничего не имеет в виду, просто у нее такая манера.

Пока мы ехали по освещенным ночным улицам города парадоксов, Этьенн напряженно смотрел прямо перед собой и чуть покачивал головой. Я слышал, как он бормотал: «Долбаная собака, черт ее возьми. А как насчет этого?»

Наконец мы приехали по нужному адресу. Этьенн расплатился и получил назад свой пистолет. Мы стояли на тротуаре, а такси уехало.

Этьенн смотрел ему вслед даже тогда, когда машина скрылась из вида. Я еще немного подождал, потом спросил:

— Ну а сейчас что случилось?

— Не знаю. — Этьенн уставился на меня, как человек, только что пробудившийся ото сна или, может, только что погрузившийся в сон.

— Что вы имеете в виду под «не знаю»?

— Я имею в виду, что не могу вспомнить адрес. Давайте пойдем выпьем. Мне надо прийти в себя.

19. ЖАН-КЛОД

Мы нашли бистро недалеко от Тольбьяка. Там я взял Этьенну коньяк, а себе джину с апельсиновым соком. На самом деле Этьенн не забыл, куда мы идем. Просто он хотел таким образом выиграть немного времени, чтобы успокоиться и привести в порядок нервы.

В сигаретном дыму «галуазок»,[112] в бистро, наполненном смехом и звуками аккордеона, я немного узнал о нем. Он корсиканец, но в отличие от многих своих соплеменников не жестокий. Благодаря его внешности и репутации острова ему всегда дают задания вроде этого. Сам он такого бы не выбрал, но, впрочем, у кого из нас большой выбор в подобных вопросах?

Мы миновали несколько домов на рю Массена, затем повернули налево на авеню де Шуази, прошли еще несколько домов и вступили в Чайнатаун, который расположен внутри этих кварталов. Позади ряда высоких домов, названных именами композиторов и художников — Пуччини, Пикассо, Рембрандт, Сезанн, — расползлись бесчисленные маленькие лавчонки и рестораны, где можно отведать вьетнамскую, лаосскую и камбоджийскую кухню. Правда, там почти у всех блюд вкус, как в китайском ресторане, в особенности если добавить рыбьего жира. По соседству с ними маленькие рынки под открытым небом завалены овощами странных очертаний и невероятного цвета фруктами. А высокие современные здания заполнены «лодочным народом» (людьми, живущими в своих джонках на реках и в заливах Индокитая). В «высотки», как я слышал, французы помещают тех, кто имеет право требовать французское подданство, потому что раньше жили во французских колониях. Говорят, что полиция держится в стороне от этого района. Индокитайцы (или есть какой-то другой общий родовой термин, каким их называют) сами себе полиция. Иногда тело падает с одного из верхних этажей, обычно Жертва — игрок-неплательщик. В Чайнатауне это называется Правосудие небоскреба.

Мы прошли переулками к авеню д'Иври, миновали скопление забегаловок с восточной кухней и ресторанчиков, где подают кускус, алжирские и вообще арабские блюда. Потом Этьенн провел меня аллеей в узорно выложенный камнями двор. Двери квартир выходили на три стороны двора. Мы направились к одной из них, и Этьенн постучал.

Дверь с размаху распахнулась. На пороге стояла фигура, освещенная со спины. И после десяти лет даже по силуэту я узнал Жан-Клода.

— Были какие-нибудь неприятности? — спросил Жан-Клод.

— Да, кое-какие, — ответил Этьенн. — Но не по его вине.

— Входи, Об, — пригласил Жан-Клод. — Нам нужно поговорить. Я рад, что ты не пытался бежать.

— Ты мог бы не прибегать к театральным выходкам. Фактически я сам пытался найти тебя.

— Конечно, пытался, Об, — проговорил Жан-Клод. — Проходи, садись.

Мы были в студии скульптора, среди материалов самого всевозможного рода: ведер с глиной и кусков мрамора разной величины. На стенах висели аккуратные коробки с инструментами, которыми пользуются скульпторы: кувалды, зубила, долота, всякие другие режущие и колющие штуковины. Жан-Клод жестом показал мне на стул и сел сам.

— Ну, Об, — проговорил он, и улыбка искривила его узкое лицо, — много времени прошло.

Костюм на Жан-Клоде был синий в белую узкую полоску, покрой превосходный, скорее итальянский, чем наш американский с неподложенными плечами. Маленькие, тщательно подщипанные черные усики тоже могли многое рассказать о нем. Они совершенно не походили на большие пушистые усы, которые носят мачо и которые так любят отращивать многие американцы, соревнуясь со своими обожаемыми футбольными нападающими. Внешне Жан-Клод был антимачо, но по его виду у вас не возникало мысли, что он игнорируемый женщинами человек.

Мы немного поговорили о старых и новых временах. Жан-Клод только что прилетел из Каира, где провалилась сделка, в которой фигурировало небольшое количество смолистой субстанции. У него тоже дела шли не слишком успешно. В прошлом месяце в Биаррице его жизнь потерпела крушение. Он порвал с Сьюзи, ушел от нее в порыве раздражения, не подготовив заранее почвы, то есть не найдя женщины, с которой мог бы жить.

Я заметил в бутоньерке его пиджака маленькую черную ленточку и спросил, кто умер. Оказалось, его дядя Гаспар. На прошлой неделе его выловили в Сене у моста Александр. Гаспара завернули в длинный черный плащ с норковым воротником. Руки ему связали впереди, а сзади на затылке обнаружилось пулевое отверстие. Гангстеры, убивающие в Париже, имеют склонность к плюмажам и перьям.

У современного французского преступника самое развитое в мире чувство стиля. Шик парижского «дна» скопирован с романов Уита Барнетта и Джеймса М.Кэйна. Большинство костюмов — прямое подражание тому, что Эдвард Дж. Робинсон носил в своих фильмах тридцатых годов. Каждый уважающий себя бандит на Монмартре или в Бельвиле одет в соответствии со стилем. Если человек становится capo mafioso, начальником мафиози, или, не знаю, как называется его корсиканский эквивалент, стиль становится особенно важным. Ходили слухи, что дядя Гаспар превысил собственные полномочия.

Жан-Клод ростом пяти футов девяти дюймов, весит примерно сто двадцать фунтов, носит вытянутые в ниточку усы и коротко стрижет черные курчавые волосы. По вашим представлениям он являет собой типично франко-итальяно-испанский тип мужчины, безусловно нервный, легковозбудимый, несомненно умный, особенно в запутанных, таинственных вопросах, и полный множества маленьких причуд. Этот тип не сравним с прямолинейно мыслящими гражданами Северной Америки, включая и Мексику.

— Об, — наконец приступил к главному Жан-Клод, — какого черта, что ты опять делаешь в Европе?

— А почему мне не быть в Европе? Я не сделал ничего постыдного.

— Об, ты продал нас в Турции. Я долго ждал, чтобы расплатиться с тобой за это.

— Черта с два, ничего подобного, — возразил я. — В тот день я увидел в аэропорту Яросика, повернулся и ушел. У меня не было возможности предупредить тебя или Найджела.

— А я слышал по-другому. Ты подставил нас. Продал Яросику и туркам.

— Это неправда. Когда я вернулся в Париж, я сделал все, что мог. Нанимал адвокатов, организовывал взятки…

— Велико дело, — фыркнул Жан-Клод, скривив губы в характерной ухмылке. — Сколько тебе заплатили турки?

— Если бы я это сделал, разве я бы сидел сейчас здесь? Ведь я не сопротивлялся, когда шел на встречу с тобой, — убеждал я его. — Спроси у Этьенна.

Этьенн в подтверждение кивнул.

— Мы взяли такси, и там была собака…

Жан-Клод жестом велел ему молчать.

— Какого черта, откуда мне знать, почему ты сейчас здесь? Может, у тебя еще больше поехала крыша, чем обычно?

— Говорю тебе, я не подставлял тебя и Найджела. Я сижу здесь перед тобой и говорю все как было. Если ты мне не веришь, тут уж я ничего не могу поделать. Тебе решать, Жан-Клод.

Он уставился на меня и долго не отводил глаз. Наконец проговорил:

— Проклятие, Об, ты поставил меня в дурацкое положение. Все знают, что ты нас продал, и все ждут, когда я отомщу. Теперь ты пытаешься сыграть на моей симпатии к тебе. Из этого ничего не выйдет, Об.

— Ты так думаешь?

— Да, именно так я думаю.

— Ну и прекрасно, — согласился я. — Тогда убей меня, если ты так решил, только прекрати эту смертельно скучную бодягу.

— Все тот же прежний Об, — он чуть улыбнулся.

Я тоже чуть улыбнулся. Я был тем же прежним Хобом. Но теперь я лучше знал себя.

— Что это за история о том, что ты ищешь Алекса?

— Мне нужно найти его для клиента. Я пытался разыскать тебя и Найджела. Я хочу, чтобы в этом деле вы работали со мной.

— Это правда, Об? Ты серьезно хочешь, чтобы мы работали с тобой?

— Ты знаешь мое правило, — начал я. — Все мои старые друзья — часть моей организации. Когда вы помогаете мне в деле, вы получаете часть гонорара. Конечно, до тех пор, пока не убьете меня. Тогда все меняется.

— Там и вправду есть какие-то деньги? — спросил Жан-Клод.

Я сел поудобнее и приготовился к небольшой приятной беседе. Как только он заговорил о деньгах, немедленная опасность миновала.

Часть V

20. КЛОВИ

— Ах, доброе утро, мистер Дракониан, — приветствовал меня Жерар Клови. На нем были серые твилловые[113] бриджи для верховой езды, ботинки «Фрай», клетчатая рубашка сзади на кокетке, как в вестернах, с пуговицами из природного жемчуга. Позже я узнал, что это костюм в стиле американского режиссера Джона Хэстона. У Клови есть костюмы и в стиле многих других режиссеров. В том числе Федерико Феллини, включая черную шляпу с отвислыми полями.

Было всего лишь четверть восьмого. Мы стояли перед большим складским помещением в районе Кремлэн-Бисетр тринадцатого округа, недалеко от того места, куда меня прошлой ночью привел Этьенн. Вблизи припарковались два грузовика с реквизитом. Над одним возвышалась стационарная камера на кране и пара переносных. Большую часть прожекторов и реквизита уже внесли в помещение. Нас окружало совсем немного людей, несколько техников и актеров.

— Мне не надо взять копию сценария? — спросил я.

— Сценария вообще нет, — ответил Клови и постучал себя по голове. — Все здесь. Генеральный план. Общая концепция.

— Это потрясающе, — согласился я. — Но что, предполагается, должны делать актеры? Копаться у вас в уме?

— Все, что вам надо знать, скажут потом, — объяснил он. — Мне важно, чтобы вы представляли себе только общую идею. Тогда вы даете мне ваше собственное толкование момента, вашу реакцию. Я хочу, чтобы вы — вы все — что-то добавляли к сцене, действуя спонтанно. Не беспокойтесь о диалоге, мы будем его дублировать потом. В итальянском стиле.

Клови сказал, что я должен войти в склад и подняться на платформу, образующую вроде как второй этаж. Я так и сделал. Склад — это огромное помещение с отдельными кладовками, или комнатами (не знаю, как их назвать), построенными над полом. Часть его заполняли мешки с овощами. Вдоль одной стены штабелями лежали деревянные подпорки, а на них стояли ровными рядами упаковочные клети. Немного пахло дизельным маслом и картошкой. На втором этаже я обнаружил огороженное пространство для офиса, вошел и обменялся рукопожатиями с командой операторов. Потом меня повели к будке с костюмами и представили Иветт. Она оглядела меня с головы до ног и посоветовалась с леди, занимавшейся гардеробом. После краткого совещания они придумали, во что меня одеть. Белый полотняный костюм и шляпа-панама, ковбойские сапоги в стиле героя вестернов, будто бы отделанные кожей ящерицы, рубашка в коричневую клетку, тоже как носят в вестернах, и коричневый платок.

— Иветт, — начал я, — насколько мне известно, вы знаете моего друга Алекса Синклера?

— Да, мсье, — ответила она с очаровательной интонацией, которая так шла ее аккуратной фигурке, черным чулкам и крестьянской юбке. Прелестная малышка, темноволосая и темноглазая, с природным дружелюбием, которое больше обещало, чем, похоже, давало. Но, конечно, никогда нельзя быть уверенным.

— Когда вы видели Алекса последний раз? — спросил я.

Она приняла задумчивый вид, еще одно выражение, которое хорошо у нее получалось.

— Мсье Об, — проговорила она со своим восхитительным акцентом, — Алекс просил меня никому не рассказывать о его делах. Понимаете, я должна оправдать его доверие.

— Да, понимаю, — согласился я, — и одобряю. Алекс говорил мне то же самое. Это его манера. Хотя, естественно, по отношению ко мне он сам неоднократно нарушал свое правило.

— Ах, вы говорите слишком сложно для меня, — пролепетала Иветт с самым обворожительным смехом, какой я в жизни слышал. Фантазия моментально нарисовала картину: я живу в студии вдвоем с этой маленькой гризеткой, у нас много вина и достаточно денег.

— Я имею в виду только одно, — объяснил я. — Дело в том, что у меня деньги для Алекса. Очень много денег. И я хотел бы отдать их ему.

— Как только Алекс позвонит, — лицо ее прояснилось, — я могу связать вас с ним.

Мне пора было отправляться в местный «Голливуд», я нахмурился и заговорил более грубым тоном.

— Вы не понимаете, бэби. Алексу необходимы эти деньги, а мне нужны быстрые ответы. Что-то может обломиться и вам, крошка.

Она вытаращила на меня глаза. Я понял, что попал в какую-то цель.

— Мсье Дракониан, вы нужны нам немедленно, — донеслось с улицы.

— Мне надо об этом подумать, — пробормотала Иветт. Глаза вытаращены, полные губки чуть раздвинулись и открыли маленькие белые зубки, предназначенные для того, чтобы в ближайшем будущем нежно покусывать меня. По крайней мере, я надеялся.

— Об! Какого черта? Где вы? — В этот раз кричал сам Клови, и голос звучал раздраженно.

Я зашагал к выходу, чтобы начать свою актерскую карьеру.

21. ОПАСНЫЕ СЪЕМКИ

Когда я вошел в коридор, где-то за спиной раздались отдаленные звуки барабана, которые перешли в стаккато. Кто-то всунул мне в руку пистолет, кажется, я изображал какого-то полицейского, но трудно говорить с уверенностью при таком режиссере, как Клови. В конце концов, пистолет мог быть и символом, хотя и в этом я не уверен.

Из-под пола поднимался дым от сухого льда. Прожекторы, расставленные вдоль коридора, начали последовательно пульсировать то оранжевым, то зеленым, не мои любимые цвета. По правде говоря, размышление об окружающем довольно занудное дело.

— Продолжайте идти, не останавливайтесь! — услышал я сзади крик Клови. И я шел. По обе стороны от меня виднелись открытые двери, и парень в берете с ручной камерой следовал за мной и делал панорамную съемку помещения, находящегося за очередной открытой дверью. Я тоже делал панорамную съемку, конечно, собственными глазами, потому что камеры мне никто не дал. За каждой дверью открывалась сцена или то, что они называли картиной. Я видел позирующих окаменевших людей, уставившихся друг на друга сквозь боевые доспехи; азиатов, застывших в позах игроков с широко разинутыми от возбуждения ртами; сцены откровенной сексуальности, чуть прикрытые небеленой марлей. И я вспомнил, как пел Джим Моррисон: «Прежде чем я впаду в самый главный сон, я хочу, чтобы вы здесь… и потом стон бабочки…»

А потом я увидел в дальнем конце коридора лицо, женское лицо, и протянутые ко мне руки.

— Диалог, — прошипел Клови, и я начал импровизировать.

— Привет, бэби, ты тоже играешь в этом маленьком эпизоде? Ты ждешь, красотка, именно меня, а я спешу к тебе по этому коридору, спешу сломя голову.

Естественно, я имел в виду, что это просто те слова, которые приходят в голову, потому что они запишут диалог потом, но я как-то увлекся и не заметил, что подошел к краю коридора. Дальше пол обрывался. Впрочем, этого я и не мог заметить, потому что дым, покрывая поверхность пола, доходил мне до лодыжек.

Публика считает, что, когда профессионалы снимают кино, они предвидят каждое движение. Вот и я смело шагал вперед, и вдруг я уже ни на чем не стоял, а куда-то падал.

22. ДОКТОР ДАДА

Париж полон мест для любого настроения. К Эйфелевой башне я шел по авеню де Сюффрэн, мимо Военной Академии и затем по Марсову полю. В парке я нашел скамейку и сел.

Чистота и упорядоченность французских парков настраивают на логическое мышление. Красиво подстриженная зелень, пляшущие в лучах полуденного солнца пылинки и девочки в бело-серой школьной форме. Здесь можно поверить, что бог говорит по-французски, и стать склонным к иронии.

Несмотря на погруженность в собственные мысли, я постепенно начал осознавать присутствие старого джентльмена, сидевшего на скамейке рядом со мной. Это было удивительно, но, по правде говоря, меня не поразило, когда я обнаружил на его напудренном парике черную фетровую шляпу старинного фасона. Он был одет в двубортное бежевое пальто с двумя рядами блестящих пуговиц, серебряных или оловянных. Еще один мимолетный взгляд подтвердил, что на нем зеленые атласные бриджи до колен, а ниже — сизо-серые шелковые чулки, уходившие в забавные черные туфли с квадратными пряжками из белого металла.

— Да, смотрите как следует, Хоб, — проговорил старый джентльмен. — И потом избавьтесь от меня с помощью одного из своих искусных умозаключений.

Я вздрогнул, потому что знал: наступило время испытания, и пришло оно раньше, чем я успел по-настоящему подготовиться. Я медленно выдохнул и повернулся к нему.

— Всегда рад встретиться с настоящей аномалией, — сообщил я. — Я сам недавно чувствовал себя немного нереальным. У вас есть имя?

— У меня много имен, — ответил он поддразнивающим тоном. — Но я дам вам ключ — назову два из них. Иногда я известен как доктор Дада, и я близкий друг Зигфрида Сюрреаля. Вы сами прекрасно знаете, что Второй Сюрреалистический Манифест все еще заставляет упражняться мозги мужчин. Вы вполне обоснованно подозреваете, что истинная природа бытия с трудом поддается изучению таким туповатым инструментом, как разум англосаксов. В прозаическом мире ваш собственный здравый смысл осуждает вас и ваши поступки, но вы знаете, что здравый смысл — главный враг, и вы приехали во Францию, чтобы найти оружие для своей великой борьбы с реальностью. Признайтесь, Хоб, вы приехали сюда, чтобы поговорить со мной.

— Да, но кто вы?

— Кроме многого другого, я тот, кто уничтожит паутину вашего рационализма.

Он улыбнулся с вольтеровской проницательностью. Я чувствовал себя на пороге некоего важнейшего открытия, некоего проникновения внутрь, которое объяснит мне, что я здесь делаю, некоего знания, которое поможет собрать воедино разорванные нити моей жизни.

Затем образ начал дрожать, у меня появилось головокружение, и, удивительно, без всякого перехода я обнаружил, что лежу на спине и смотрю в небо. Голова покоилась на чем-то мягком, покрытом длинной черной хлопчатобумажной юбкой.

— Об! С вами все в порядке?

Я посмотрел вверх, в темные глаза Иветт. Я и правда лежал на спине на полу склада. Мелькнуло воспоминание: я был где-то наверху, шел по коридору, и потом что-то случилось. И тут я вспомнил, как пол под моими ногами кончился, и я ухватился за электрический кабель. Это затормозило падение, но кабель не выдержал моего веса, и я рухнул вниз.

— Об! — Это Клови, склонившийся надо мной. — С вами все в порядке?

Я осторожно встал на ноги. Мне ужасно не хотелось покидать теплые удобные колени Иветт. Я сделал несколько шагов, разминая мышцы, и обнаружил, что в разных местах есть ушибы, но переломов нет.

— Слава богу, — вздохнул Клови. — Я намерен расследовать это происшествие. Не понимаю, как все случилось. Там в коридоре оказалась дыра в полу, Хоб, и кто-то закрыл ее куском картона. Непростительная преступная халатность.

Я услышал знакомый двухтоновый вой машины французской полиции. Лучше бы Клови не вызывал ее. Конечно, начнутся неприятности, когда они узнают, что я снимаюсь в фильме без зеленой карты с разрешением на работу. Вполне возможно, что они вышлют меня из страны.

Ну, как будет, так и будет, не стоит беспокоиться. Разумеется, я не мог знать, что встречусь с инспектором Фошоном.

23. ЭМИЛЬ ФОШОН

Инспектор полиции Эмиль Фошон — невысокий, коренастый, с насмешливым живым галльским взглядом, который составляет чуть ли не главную часть великого галльского наследства. Курчавые черные волосы он стриг под «ежик». Еще надо добавить большие сверкающие карие глаза, оливковую кожу и густую щетину, недавно сбритую и попудренную. Лохматые черные брови срослись на переносице, нос костистый и слегка крючковатый. Губы тонкие, уголки опущены книзу. Он приехал на обыкновенном «Пежо», осмотрел место происшествия и, пока Клови объяснял, что произошло, кивал и что-то ворчал. Фошон почти ничего не говорил, лишь время от времени делал пометки в маленьком черном блокнотике, который хранил в нагрудном кармане темного костюма-тройки. Удовлетворенный осмотром, он повернулся ко мне.

— Мсье Дракониан, вы были очень близки к последнему звонку. Вы полностью пришли в себя?

— Да, совершенно, — ответил я.

— Тогда, вероятно, вы согласитесь сопровождать меня в кафе «Селект», тут недалеко за углом. Мы можем выпить коньяку, и я сниму ваши показания.

«Селект» — кафе рабочего люда, очень популярное в своем квартале. Белый кафельный пол, цинковый бар. На маленькой полке телевизор, игра в сокер в полном разгаре, европейцы трепетно называют ее футболом, потому что не знают ничего лучшего. Нам в Америке этого не понять.

Утро уже кончалось, и мы без труда нашли столик у задней стены. Я заказал кофе с молоком и круассаны, Фошон — коньяк и эспрессо. Воздух в кафе загустел от запаха кофе, цикория, черного табака, белого вина и перно. Фошон задавал мне вопросы скорее как человеку, с которым хочет поближе познакомиться, чем как полицейский подозреваемому. У меня не было ни малейшего представления, имею ли я право заниматься во Франции расследованиями, поэтому я сказал, что я старый друг Алекса Синклера, что было правдой, и что я ищу его отчасти ради собственного интереса, отчасти по просьбе друга.

Фошон время от времени делал пометки в блокноте, но главным образом слушал, глаза под тяжелыми веками щурились от дыма его «галуазки», темная, недавно бритая челюсть опиралась на пухлый кулак. Он сделал пометку, как правильно произносится «Синклер», и сказал, что, вероятно, через день-два сообщит мне какую-нибудь информацию, касающуюся моего падения, а, заодно, и об Алексе.

Мы пожали друг другу руки, Фошон снова сел в машину и вернулся в префектуру, так я думаю, иначе что же делает французская полиция, когда не занимается происшествиями. А я вернулся на склад, к Клови.

Клови уже снимал другую сцену. Он казался подавленным и задумчивым.

— Слава богу, что вы не получили повреждений, — проговорил он. — Этого не должно было случиться. Но я убежден, Фошон доберется до дна.

— До дна чего? По-моему, это просто несчастный случай.

— На моих съемках возможны только те несчастные случаи, которые планирую я, — покачал головой Клови. — Могу заверить вас, что этот спланирован не мною. Идите сюда, позвольте, я вам кое-что покажу.

Я последовал за Клови на верхний этаж. Мы шли по коридору к тому месту, откуда я упал. Клови показал мне, на чем держится пол, по-моему, это называется подпорочные брусья. Они были подпилены у основания, а потом аккуратно соединены. Сверху набросали всякого барахла. Самая аккуратная западня, какую я только видел.

— Но кто это сделал? — удивился я. — И зачем?

— Интересные вопросы, — согласился Клови. — Надеюсь, у вас найдутся какие-то ответы.

— Почему у меня?

— Только вы можете знать, кто бы хотел видеть вас мертвым.

— Но я не знаю.

— Тогда, наверное, вам стоит это узнать.

24. ПОСЛЕ РАЗМЫШЛЕНИЙ

Я заметил, что частные детективы не тратят много времени на обсуждение своих ушибов и ран, полученных при исполнении долга, или работы, как там они называют свое занятие. У них у всех вроде бы есть баснословная способность, будучи серьезно избитыми, иногда даже тяжелыми тупыми предметами, отряхнуться и мгновенно прийти в норму. Примечательно, что после горячего душа и расслабляющего массажа они испытывают на следующий день всего лишь легкое стеснение при движении, но не обращают на него никакого внимания.

У такой выносливости, конечно, есть причина. Большинство частных детективов обычно бывают обладателями основательной мускулатуры. В их представлении занятия на тренажерах вместе с друзьями в местном гимнастическом зале — единственное по-настоящему стоящее времяпрепровождение. Я слышал о такого сорта людях, которые, когда им скучно, например, играют в гандбол, вместо того чтобы спокойно лежать на кушетке и терпеливо ждать, когда пройдет плохое настроение, как это делают все нормальные разумные создания. Они просто стоики, а не частные детективы.

Я не похож на них. Меня легко выбить из седла. Контузия, которую я получил при падении на складе, оставила безобразные желто-багровые пятна на моем теле и голове. Наверно, они не пройдут несколько месяцев. И они болят. Больше я об этом не упомяну, но хочу, чтобы вы тоже знали.

Я вернулся в свой номер в отеле и долго отмокал в ванне, потом часа два поспал. После этого я чувствовал себя почти готовым пойти на свидание с Иветт, назначенное на вечер.

Почти, но не совсем. Я просто не мог заставить себя выйти в надушенный декаданс парижской ночи, даже ради Иветт. Я все еще размышлял о том забавном старике, привидевшемся мне утром во время галлюцинации. И я размышлял о деле, в которое втянули меня Ракель и Алекс. Смутные мысли. Неопределенные мысли. Я размышлял о том, что мне очень плохо заплатили за расследование, обернувшееся сложной и опасной работой. Я размышлял о том, что всего случившегося уже больше чем достаточно, чтобы остановиться. Я приближался к критическому моменту, и сам это чувствовал: всегда знаешь, когда вот-вот войдешь в штопор. Я размышлял о том, какого черта меня снова занесло в Европу. В смятении я начал понимать, что повторил все снова: как дикарь попался на обманчивый блеск стеклянных бус. Погрузился в сложности и опасности из-за романтического заблуждения — ради мечты о Париже. О Париже, какого никогда не существовало. Ради мечты о себе, какого тоже никогда не существовало. Я пытался сделать вид, будто хочу заработать на жизнь без романтического ореола, без теплого сияния утраченного времени, которым окутаны мои воспоминания, без опоры на королевство ностальгии и жаркого воздуха. И, будто забыв, до чего отвратительными были мои годы в Европе, я пытаюсь повторить все снова.

Обратили ли вы внимание, что в детективных романах кризис могут переживать любые персонажи, кроме самого детектива? Вспомните прочитанные романы, и вы увидите, что это первый, в котором детектив решительно отказывается от свидания с очень ценным информатором. Вместо свидания я пошел вниз и спросил консьержку, может ли она отправить мою телеграмму. Она могла. Я написал: «Дорогая Ракель. Я ухожу. С любовью, Хоб„, и послал телеграмму в «Крийон“.

Вы можете сказать, что я перегнул палку. Но дело в том, что я терпеть не могу падать через несколько этажей. Особенно когда это не приносит никакой выгоды.

25. СНОВА РАКЕЛЬ

Два часа спустя, когда я спал, в комнату вошла Ракель.

— Что значит, вы находите? — спросила она.

— Дайте посмотрю, — сказал я и взял у нее листок бумаги. Это была моя телеграмма. — Я написал «я ухожу», а не «нахожу«, — объяснил я. — Проклятые лягушатники, все делают с ошибками.

— Но разве сегодня вы уже не в восторге от Европы?

— Мой энтузиазм начал таять точно в тот момент, когда я свалился со второго этажа в Кремлэн-Бисетр.

— Кстати, вам вообще не следовало сниматься в кино. Я наняла вас найти Алекса, а не начинать новую карьеру.

— С теми деньгами, что вы мне платите, мне необходима вторая работа, чтобы как-то существовать, пока я занимаюсь вашим делом. Вы знаете, девиз моей гильдии: «Не рисковать жизнью за так».

— Я не понимаю, что значит «за так». Однако, мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — проговорила Ракель. — Я хочу, чтобы вы продолжали. Что вам нужно?

— Во-первых, немного честности.

— Какое вы имеете право обвинять меня во лжи? — ледяным тоном спросила Ракель.

— Нет, не совсем так. Просто я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

— Вы противоречите сами себе, — возразила Ракель. Уже не так холодно. — Что вы хотите знать?

— Почему вам нужно найти Алекса?

— Ну, я вам уже говорила, — начала она. — Он мой друг. Он исчез. Я беспокоюсь о нем.

— Дальше, — сказал я.

— Куда дальше?

— Какая цена?

— Я правда не понимаю, о чем вы говорите.

— Ракель, — снова начал я, — вы мне нравитесь. Но если то, что вы сказали, правда, вся правда и ничего, кроме правды, тогда нам лучше договориться и уехать. Я вернусь в Штаты на выпускной вечер дочери.

— Почему вы вдруг решили таким образом отказаться от дела?

— Потому, Ракель, что оно становится опасным. Похоже, в нем участвует очень много народа и в нем есть какая-то загвоздка, или, может быть, несколько загвоздок, о которых я не знаю. Это ставит меня в невыгодное положение: любой вокруг знает больше, чем я. А я знаю только одно. — Я сделал драматическую паузу.

— Что? — спросила она.

— Я знаю, Алекс не просто исчез, чтобы убежать с быками на корриду в Памплону. Я думаю, он участвует в чем-то сложном и, вероятно, нелегальном. И у меня есть ощущение, что в этом замешаны большие деньги.

— Почему вы так считаете?

— Слишком много людей участвует в этом. Обычно такого рода интерес возникает, когда замешаны большие деньги.

— Понимаю, — проговорила она, немного подумав над моими словами.

— Хорошо. И что теперь вы хотите сказать мне?

— Хоб, вот лучшее, что я могу придумать в этот момент: найдете Алекса — получите пять тысяч долларов.

— Это реальные деньги или новая игра?

— Вы опять называете меня лгуньей? — Она покраснела.

— Вовсе нет. Я только хочу показать вам, что у меня есть расходы, мне надо нанимать людей, на каждом шагу давать взятки плюс мои собственные траты, когда я встречаюсь с информаторами.

— Я могу дать тысячу долларов прямо сейчас. — Она открыла сумочку и смотрела на меня.

— Скажу вам вот что, — ответил я, — давайте мне две тысячи сейчас и еще восемь, когда я его вытащу.

— Но это десять тысяч долларов!

— Да.

— С вашей стороны не очень хорошо так поступать: в середине дела ставить мне ультиматум.

— Вы можете подать жалобу в гильдию. Но поверьте, это совсем не много, учитывая, что вы до сих пор не сказали мне ничего полезного.

— Ладно, — вздохнула она. — Как вы думаете, скоро вы сможете его вытащить?

— Если ваши деньги готовы, я рассчитываю через три дня, самое большее через неделю, — пообещал я, — и тогда это дело можно будет закрывать.

Впоследствии я пришел в восторг от своего провидения.

Часть VI

26. ГАРРИ, МАРИЯ

Гарри Хэм был немного смущен, вышагивая к пристани порта Ибицы рядом с Марией Гуаш. Хотя и был доволен. Мария красивая женщина, в ней чувствовался класс, и он радовался прогулке с ней. Он даже начал надеяться, что они не слишком быстро узнают о братьях Гуаш и, может, вместе пойдут на ленч.

Но тут Антонио Планнеллс сказал Марии, что видел, как отчалило судно ее братьев. Миновав волнорез, они взяли курс на Барселону.

Услышав это, Мария нахмурилась. Воды, где они обычно ловили рыбу, находились далеко от Барселоны.

— Зачем они туда пошли? Антонио, ты не мог бы попытаться вызвать их по радио?

— Они вне досягаемости моего передатчика, — объяснил Антонио, однако согласился попробовать. Он предложил Марии и Хэму подождать на причале, а сам спустился в захламленную и набитую вещами маленькую каюту и принялся искать братьев на короткой волне.

Стоял прекрасный солнечный день. Ветер играл легкими темными локонами, выбившимися из-под косынки Марии. Белый круизный корабль с Майорки только что пристал к острову Тагомаго. Гарри обнаружил, что он невероятно счастлив, хотя не мог сообразить почему.

Потом вернулся Планнеллс.

— Я не поймал их. Но поговорил с Диего Туром. Он видел их перед тем, как повернул к дому.

— Где они были? — спросила Мария.

— Милях в двадцати к востоку от Кадаке.

— Это где? — спросил Гарри.

— Севернее Барселоны, — объяснила Мария, — почти в Лионском заливе.

Она повернулась к Антонио Планнеллсу и задала несколько вопросов на огненно-быстром диалекте Ибицы. Затем снова обратилась к Гарри:

— Вроде бы они идут на север. В направлении Монпелье или Марселя.

Гарри довез Марию до ее фермы. Он хотел пригласить ее на ленч, но не знал, как подойти. Даже и не вздумайте предложить женщине с Ибицы пойти куда-нибудь выпить.

В конце того дня Гарри сидел в кафе на Санта-Гертрудис и читал газету. На пятой странице «Интернэшнл Геральд Трибюн» он наткнулся на статью. Гарри перечитал ее дважды и решил, что лучше позвонить Хобу.

Международный телефонный звонок с Ибицы — такое серьезное предприятие, что может занять большую часть дня. Гарри поехал в Санта-Эюлалиа, третий крупнейший город острова. Там продолжалось что-то вроде фестиваля. По улицам разгуливала веселая толпа, и место для парковки найти не удалось. Сделав два круга по улицам, Гарри поехал в отель «Сес Рокес», в четверти мили от города, где его друг Карлитос сторожил обширную стоянку и позволил ему припарковаться бесплатно. Гарри по дорожке отправился в город пешком, обмениваясь с друзьями и знакомыми, которых встречал на пути, добродушными любезностями. Он не спешил, потому что на Ибице, где время измеряется неделями и месяцами и вряд ли минутами и часами, ни одно дело не делается в спешке. Но он чувствовал себя немного напряженно, так как у него было сообщение, которое нуждалось в отправке. Праздное очарование Ибицы стояло у него на пути и мешало выполнить работу.

Гарри подошел к заставленной машинами площадке для парковки на окраине города, миновал ее, срезал дорогу между домами и выбрался на центральный променад, Калле-дель-Киоско. Улица так называлась потому, что ее верхний конец представлял собой кафе на открытом воздухе, где вы сидели и видели своих друзей или своих врагов или просто каких-то людей. Ибица место такого сорта, где можно встретить кого угодно.

В тот момент у Гарри не было времени на любезности, хотя ему приходилось придерживаться этой традиции. На Ибице даже самое чрезвычайное и потрясающее происшествие, к примеру, пожар в доме, не оправдывает пренебрежения обменом любезностями. Он кивнул сеньоре, шившей ему рубашки, обменялся приветствиями с ирландцем Алеком, который управлял «Эль Кабальо Негро», баром, где Гарри постоянно торчал. И наконец добрался до телефонной будки.

Телефонная будка появилась недавно и стала признаком модернизации Санта-Эюлалиа. Еще несколько лет назад на Ибице не было телефонов-автоматов. Если вы хотели позвонить, вам приходилось просить разрешения в баре, ресторане или отеле. Но потом «Ла Компанья Телефонико де Эспанья» поставила телефонные аппараты в кабины заводского изготовления размером с маленький фургон. Шесть телефонных будок приставили к двум стенам. Слева от входа стоял стол, за которым вы заказывали разговор. А на противоположной стороне — деревянная скамья, где вы ожидали соединения.

Не утруждайте себя покупкой телефонной карточки. У этих аппаратов нет даже отверстия, куда опускать монеты. Здесь разговоры на длинные расстояния проходили старомодным путем. Ваш оператор советовался с другим оператором, и они между собой решали, могут они соединить вас с собеседником или нет.

Летом, когда интенсивность телефонных разговоров достигала пика, международные звонки превращались в высокую комедию. Международная телефонная связь принесла в Санта-Эюлалиа страшный стресс и современную жизнь. Находились люди, главным образом иностранцы, которые весь долгий день выкрикивали Хосе непонятные звуки своих неизвестных языков. Хосе, низкорослого, грудь колесом, широколицего, веселого, но серьезного мужчину, отнюдь не пугала эта ситуация. Подобно многим испанцам, он любил чрезвычайные положения и вполне мог моментально взять их под контроль и выполнить нужную работу. Было только одно условие: вам не следовало ставить под сомнение способ, каким он выполняет свое дело, и самое главное — не говорить, что он выполняет его слишком медленно.

Хосе справлялся, разрешая каждую проблему по мере ее поступления. Он не говорил ни на одном языке, кроме испанского, но ведь ни одному испанцу это не мешало заставить себя понимать. Так или иначе, все звонки проходили. Временами Хосе посылал своего маленького сына Хоселито принести ему вафельный конус мороженого. Жаркая работа — пробивать из Эюлалиа международные звонки в июне.

Гарри и Хосе были друзьями. Гарри говорил на примитивном испанском, пользуясь глаголами только в настоящем времени или исключительно в инфинитиве. Понимали его все.

Гарри не упомянул о неотложности своего звонка. Он уже достаточно прожил в Испании и понимал, что такое заявление ни к чему не приведет. Стоит сказать испанцу, что дело срочное, и его разум тут же уходит в отпуск. Срочно? Кого-то убили? Для испанца это единственная причина поспешности.

— Париж, — сказал Хосе, глядя на номер, который Гарри написал ему. — Должно быть, важно, нет?

Гарри пожал плечами, чтобы показать, мол, звонок, по правде, для него не имеет значения и он просто не понимает, почему так утруждает себя, что даже встал с постели, чтобы сделать его. Потом он задумался: хотя, может быть, кое-какую важность он имеет.

— Bastante, — ворчливо проговорил Гарри.

«Bastante» означает «более-менее», «довольно». Это вроде бы ничего не выражающее короткое слово может оказывать огромное влияние в некоторых уголках испаноговорящего мира. Гарри знал, что это слово в испанском языке более убедительно, чем «urgencias»[114] или «rapidos».[115] И когда Хосе сказал, мол, «muy caro»,[116] то Гарри понял: разговор будет не таким дорогим, как если бы было «bastante caro».

— Для тебя я это устрою сейчас же, — объявил Хосе, разъединяя леди, которая уже долго разговаривала со своим мужем в Копенгагене. Он положил руку на рычаг — да, у этих телефонов такие же рычаги, как у старых полевых аппаратов армии США, — и забормотал: — «Pues, a ver».[117] — И аппарат закряхтел.

И он тут же, точно по волшебству, получил Париж. Вот так оно и бывает. Гарри взял трубку. Только бы Хоб нашелся на другом конце.

27. Я И ГАРРИ ХЭМ

Я только лег отдохнуть после тяжелого дня, когда меня теребили Жан-Клод с друзьями, как вдруг зазвонил телефон. Гарри Хэм.

— Гарри? Как ты там?

— Жарко и устал, Хоб, но весь в делах. Добыл для тебя кое-какие новости.

Меня так поглотили сиюминутные заботы, что я начисто забыл, что моя жизнь не состоит лишь из одного дела, как это бывает в книгах у многих частных детективов, которые, похоже, между одним и другим делом живут в состоянии забытого в камере хранения чемодана. Они не находят лучших занятий, чем потакать своим алкогольным увлечениям и поглощать убийственные обеды, состоящие из дешевой еды и неновых острот. Настоящие детективы, такие как я, всегда одновременно ведут больше чем одно дело.

— Да, — сказал я, — жду твоих новостей.

— Насколько я сумел раскопать, — начал Гарри, — твои виндсерферы сейчас на рыболовном судне спешат во Францию.

Гарри сообщил, что фирмой «Индустриас Марисол» управляют Энрике и Вико. Энрике уехал в Сан-Себастьян, а Вико покинул остров на рыбачьем судне. И оно вроде бы направляется во Францию. Гарри почти убежден, что у него на борту пропавшие виндсерферы.

— Не думаю, что ты знаешь, куда во Францию?

— Точно не знаю, — согласился Гарри. — Рыболовные скорлупки предварительно не заполняют маршрутные листы. Но я сегодня видел в «Интернэшнл Геральд Трибюн» статью. Страница пятая в нижнем правом углу. Похоже, что завтра во Франции в заливе Гонфлер начинаются соревнования по виндсерфингу. На что ты хочешь спорить, что эти доски с парусом плывут туда?

— По-моему, ты действительно что-то раскопал, — решил я. — Хорошее начало, Гарри! Так ты летишь в Гонфлер и проверяешь, там ли они?

— Хоб, я не могу выехать из Испании, — оглоушил меня Гарри.

— Тебя за что-то разыскивают во Франции?

— Ничего похожего. Просто я подал заявление на permanencia.

— Merde,[118] — рассердившись, я проглотил готовое сорваться с языка ругательство. «Permanencia» — разрешение на постоянное проживание в Испании. Оно дает определенные привилегии и накладывает несколько обязательств. Для того чтобы его получить, надо заполнить соответствующие анкеты, сдать паспорт и прожить в Испании полгода. Потом паспорт возвращают, и вы можете приезжать и уезжать сколько вам угодно.

— Когда, думаешь, твоя permanencia будет готова?

— Недель через шесть.

— Чертовское неудобство, — признался я. — Ты не можешь попросить своего приятеля Беласко раздобыть твой паспорт и отдать тебе?

— Без капли пота, если бы дело было на острове, — объяснил Гарри. — Но ты же не хуже меня знаешь, что все бумаги уходят в Мадрид.

Заскрежетав зубами, я кивнул. Проклятая сверхцентрализованная Испания. Сам я убежденный сторонник региональной автономии.

— Ладно, — сказал я, — придется проверить мне.

28. ГОНФЛЕР

Я поехал на вокзал Монпарнас и сел на поезд в Гонфлер.

Гонфлер находится в двух часах пути от Парижа. Это старый порт в Бретани на берегу Английского канала, как говорят англичане, или Ла-Манша, как говорит весь остальной мир. Порт играл важную роль во время наполеоновских войн.

Сняв в отеле «Арен» номер с прекрасным видом на залив, я моментально почувствовал себя лучше. Из окна виднелись узкие, красиво выложенные камнями улицы, шпили церковных колоколен и каменный узор спуска к заливу. Я заметил на улицах несколько плакатов: «Добро пожаловать, виндсерфингисты». Кроме этого, местные жители вроде бы особого интереса к соревнованиям не проявляли.

В Гонфлере особенно делать было нечего. И это мне нравилось. Я прогуливался по улицам и вдоль набережной, восхищался водными лыжами, которые выглядели так же, как на знаменитых современных французских рисунках морских пейзажей. То тут, то там я заходил в кафе, пил кофе или аперитив. Я бездельничал, наслаждался и баловал свою душу.

Вернувшись в отель, я не особенно удивился, узнав от старшего коридорного, что меня спрашивал джентльмен и что теперь он ждет моего возвращения в гостиной.

Заглянув в бар, я увидел знакомую большую и сильную спину, затянутую в хлопчатобумажный твид, и львиную голову майора Найджела Уитона.

— Привет, Найджел, — сказал я, проскользнув на соседнюю табуретку.

Как я уже упоминал, я человек не мускулистого сложения. Когда речь идет о грязной работе, я не участвую. Зачем делать ее самому, когда под рукой есть специалисты, которые вечно нуждаются в деньгах.

Найджел Уитон — бывший доброволец «красных беретов» и бывший полковник плохо кончившей армии Моиса Чомбе.[119] До этого он хорошенько набил руку в различных неприятностях в Малайзии, Кении, Брунее и Афганистане. Уитон — высокий и, когда забывал втягивать живот, полный человек с густыми буйными каштаново-рыжими кудрями, с курчавой бородой и усами. Он немного походил на льва и немного на белокожего ребенка, слишком надолго оставленного на солнце. Лицо Найджела — памятник тропическому солнцу и беспробудному пьянству. Он был сложным человеком, одновременно состоявшим из нескольких типажей. Одна из его лучших ролей — чуть ограниченный бывший офицер Британской армии. Это типаж комичный. Но были и другие. Никто, даже сам Найджел, не знал, какой же из них истинный Уитон.

— Жан-Клод сказал, что у тебя есть для нас работа, — начал Найджел.

— Откуда ты узнал, что меня надо искать здесь?

— Я вспомнил, что в старые дни ты часто приезжал сюда, когда Париж уже стоял костью в горле, а для возвращения на Ибицу ты еще не созрел.

— Вы изучили мои привычки, Ватсон, — заметил я. Он кивнул.

— Кстати, как Кейт?

— Прекрасно, — ответил я.

— Она не вспоминает меня?

— По правде говоря, нет. У Кейт добрые старые дни остались далеко позади.

— Очаровательная женщина Кейт, — вздохнул Найджел. — Как дети? Все в порядке?

— Да, прекрасно. Они тоже тебя не вспоминают, Найджел.

— Ну, все равно здо́рово хорошо поговорить о добрых старых временах. А что случилось теперь, Хоб?

— Алекс Синклер. Помнишь его?

— Даже очень хорошо, — сказал Найджел. — В те времена его домик на Ибице стоял рядом с моим. Дьявол Алекс, золотоволосый мальчик. Наверно, помнишь, я был шафером на его второй свадьбе. Сейчас не могу вспомнить, на ком он женился, на Маргарет или на Кэтрин?

— Что ты еще о нем помнишь?

— Он изготавливал подделки с Раулем Фонингом, предметы искусства. Потом работал с Берни Корнфилдом, они продавали воображаемые поместья как реальные. Потом вернулся в Штаты. Добровольно отказался от широко расхваленной свободы и пошел работать в какую-то большую адвокатскую фирму в Вашингтоне, округ Колумбия. Последнее, что я слышал, он жил в Джорджтауне и как сыр в масле катался.

— Тем же заканчиваются и мои сведения. Меня наняли найти его. Вроде бы он приехал в Париж с месяц назад и исчез.

— Кто тебя нанял? Если этот вопрос не кажется тебе нескромным.

— Нет, ты ведь теперь тоже в деле, так получается. Разыскивает его леди по имени Ракель Старр. По крайней мере, так она назвалась, когда пришла ко мне.

— Никогда не слышал о ней, — проговорил Найджел. — Наверно, не из тех, что были в старые времена?

Я покачал головой.

— Я представил ее Русу, он ее не знает. А если Рус не знает, значит, она на самом деле никогда не появлялась на сцене.

— Почему она хочет найти Алекса?

— Она мне не сказала. Кажется, личный интерес.

— С Алексом всегда так, — улыбнулся Найджел. — Что ты хочешь, чтобы сделали мы с Жан-Клодом?

— По-моему, это очевидно. Попытаться что-то раскопать. Особенно что Алекс на самом деле задумал, как и почему он исчез, где он сейчас.

— Выглядит вполне разумно, — согласился Найджел. — Когда ты возвращаешься в Париж?

— Скоро, — я неуверенно пожал плечами.

— Что ты здесь делаешь?

— Еще одно дело, — ответил я.

— Ну, старина, мы ведь теперь партнеры. Включи меня, — предложил Найджел.

Так я рассказал ему о Фрэнки и о том, что открыл Гарри.

— Ты хочешь здесь пересечься с парнем? — спросил Найджел.

— Да, если правда, что он и виндсерферы действительно прибыли сюда. Надеюсь, что дело можно будет легко уладить.

— Много легче, чем пытаться действовать через суд, ага? — заметил Найджел. — Ну, полагаю, ты знаешь, что делаешь.

Я кивнул, хотя, по правде говоря, не очень-то знал.

— Можешь ты немного авансировать меня и Жан-Клода? — спросил Найджел. — По-моему, вы, американцы, относитесь к любому делу как к прогулке за деньгами.

Я дал ему пять тысяч франков на двоих с Жан-Клодом и список людей, с которыми хотел бы в дальнейшем поговорить. Он дал мне номер телефона, куда можно позвонить и оставить сообщение для него и Жан-Клода.

— Ты поедешь поездом? — спросил я.

— У меня все еще есть старая «Испано-Суиза», — покачал головой Найджел. — Увидимся в Париже.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Кстати, Найджел… — проговорил я.

— Да, Хоб? — Он обернулся, великолепная военная фигура с небольшим животом.

— Насчет Турции. Я не подставлял тебя и Жан-Клода.

— Знаю, — ответил Найджел.

— Жан-Клод вроде бы не поверил мне. Откуда ты знаешь, что я говорю правду?

— Я давно отработал эту версию. Если бы я действительно думал, Хоб, что ты нас продал, мы бы сейчас не вели этот разговор.

— Почему не вели бы?

— Потому что ты лежал бы на дне канала Сен-Мартен с моими гантелями, привязанными к лодыжкам. Встретимся в Париже, Хоб.

29. ВСТРЕЧА С ВИКО

В тот вечер я взял такси и отправился на маленький аэродром, который обслуживал также Гавр и Пэ-де-Ко. Стоял ранний вечер. На востоке в районе Парижа висела хорошо занятая серая дымка. Вечерний рейс из Антиба опаздывал на двадцать минут. Когда пассажиры выходили, я стоял почти у самых ворот. Прибыло много людей. Но совсем мало мужчин интересующей меня возрастной группы. Остальные — женщины, дети, священники и военные. Я также заметил несколько латиноамериканцев, тотчас привлекающих внимание яркими шалями и туфлями с подошвой из пробки.

Я довольно легко нашел наблюдательный пункт, где мог сидеть и все видеть, не будучи замеченным. В кафе-баре напротив ворот, откуда выходили пассажиры, висело большое зеркало, в которое я мог разглядывать всех прибывших.

Вот прошли два священника и большая стайка девочек в школьных свитерах, наверно, волейбольная команда. Средняя школа «Всех Звезд» в Ницце против «Нырков» из Камарге. А может быть, и нет.

И тут я увидел мужчину. Он вышел из самолета и огляделся вокруг с таким видом, будто попал на Землю обетованную. Затем я увидел багаж. Пять ярких цветных виндсерферов и паруса в разноцветных парусиновых сумках.

Они плыли по багажной карусели, мужчина снимал их и аккуратно складывал рядом. Подошел носильщик, забрал сумки и отнес к лимузину с надписью: «Отель „Риц“, Гонфлер». Вико уже собирался сесть в машину, когда по радио сообщили, что для него есть телефонограмма. Он пошел забрать ее. Когда он вернулся, лимузин уехал.

— Простите, — подошел я к нему, — могу я предложить подбросить вас в город?

— Не помню, чтобы мы встречались, — ответил он, — но буду очень благодарен. Мой багаж уехал без меня.

Он сел в машину. Я тоже.

— Мы с вами не встречались, — начал я, — но у нас есть общий знакомый. Мы оба знаем Фрэнки Фолкона.

— Кто вам сказал? — Он вытаращил на меня глаза.

— Мы знаем Фрэнки Фолкона, — повторил я. — Мое имя Хоб Дракониан, я его управляющий и друг, а также частный детектив.

— Так вы знаете мистера Фолкона? — удивился он.

Вико, молодой человек между двадцатью и тридцатью годами, маленький, грудь колесом. Он выглядел как настоящий крутой парень. Но что-то в нем было не так. Что-то пробегало по лицу, и будто по камню расползалась трещина, какая-то слабость, даже не спрятанная в глубине, внешний изъян, отражающий внутренние угрызения совести. Глядя на это лицо, ни о чем не удавалось думать, кроме драмы, отраженной на нем. Какой драмы? Слабость против силы, привычка против непосредственности, житейские принципы против жизни в фантазиях. Я подумал, как много спрятано в этих маленьких темноволосых людях, выпячивающих грудь колесом, и на мгновение он стал для меня таким же загадочным, как житель Явы или Барсума.

Вико долго пялил на меня глаза, и его намерения не показались мне чистыми.

— Вы приехали ко мне от великого мистера Фолкона?! — наконец восторженно воскликнул Вико. — Первого мастера Америки по изготовлению досок для виндсерфинга?

— Да, это верно.

— Но, пожалуйста, это же замечательно, позвольте мне пригласить вас что-нибудь выпить! За встречу с самим мистером Фолконом! Надеюсь, в следующий раз. Это будет самое большое удовольствие, какое я только могу вообразить. Мистер Дракониан, вы не можете представить, какое для меня значение имеют виндсерферы Фолкона. Пойдемте в бар. Я сейчас же должен угостить вас, и мы поговорим.

Иногда людям трудно приспособиться к моему методу работы. Они сжимаются, ничего не говорят. Но иногда они раскалываются. Особенно когда беседую с ними я. Я частный детектив, не склонный терроризировать людей, у которых хочу получить информацию. Совершенно напротив. Преступники говорили мне, что в моем присутствии они чувствуют взрыв божественно вдохновленной внутренней силы и уверенность, что будут вечно преуспевать в мире, населенном такими типами, как я. От сознания собственной грандиозности и в благодарность они часто раскалываются до самого ядра.

Но бывает, что встречаешься с типом вроде Вико. Всю беседу со мной он взваливает на себя. С нелегким чувством я шел с ним в бар. Такое чувство возникает, когда собеседник не хочет полностью сотрудничать. Или когда готов сотрудничать чересчур скоро.

Вико заказал коктейль с шампанским для нас обоих. Уставившись на меня черными глазами, похожими на бусинки, он начал свой рассказ.

— Вы не можете представить, каким был для меня прошедший год. Моя жена, Мария, как раз потеряла рассудок. Она страдала от бреда, вообразив, будто я летучая мышь-вампир. Она даже не позволяла мне близко подойти к ней. Вы можете представить, в каком я был отчаянии. Я поссорился с Энрике, моим старшим братом и партнером по бизнесу. Мы занимались сдачей в аренду оборудования для подводного плавания. Это было до того, как я что-то узнал о виндсерфинге. Я все время возился с одним и тем же старым скучным оборудованием, давал акваланги мускулистым немцам или французам, чтобы они могли нырнуть в глубины моря возле нашего возлюбленного острова Ибица и на кончике своего копья вытащить последние остатки его быстро оскудевающей подводной жизни. Если вы спросите, я скажу, дурных ныряльщиков с аквалангом ужасно много, а железное правило нашего бизнеса обслуживать главным образом их. Не хочу докучать вам подробностями, как я попал в такой противный бизнес, только скажу, что так получилось в результате завещания моего дяди Лльята. Это история уже вошла в фольклор острова.

Не имеет значения, как я попал в этот презренный бизнес, я в нем. И потом в один прекрасный день я услышал о виндсерферах. Фактически они окружали меня, мелькали то тут, то там. Но когда вы становитесь жертвой врожденного консерватизма, что часто бывает с человеком в католической стране с сильными семейными традициями, где ничего не делается вне семьи, вы топчетесь на месте, потому что сбились с пути. Много важных вещей проходило мимо меня. В течение пяти лет я ничем не интересовался, не мог бы вспомнить названия ни одной музыкальной группы, ни одного фильма. Это такая ужасная хандра, у нас говорят, что вызывает ее, или, по крайней мере, побуждает к ней южный ветер сирокко, или левантинец, или хамсин, как называют его в Израиле. Этот ветер, приносящий болезни, время от времени посещает наши берега, это жаркий, пыльный, темный ветер, когда песок скрипит на зубах и раздражение ударяет в голову, он дует из Африки и приносит с собой ужасные суеверия и предсказания, все ждут прихода плохих времен. Именно так и было со мной, и тут несколько запоздало, но чисто и ясно меня стукнуло сенсацией. Виндсерфинг. В ту же минуту я увидел, что эти маленькие суденышки, такие легкие, такие простые могут стать настоящей находкой для меня, решить все мои накопившиеся за годы проблемы.

Я выставлял виндсерферы у себя в магазине, сегодня пробовал один проект, завтра другой, пока наконец не пришел к бесподобным доскам несравненного Фрэнки Фолкона с Гуд-Ривер, штат Орегон. К этому моменту я уже стал вполне компетентным специалистом по виндсерфингу, человеком, способным идти вместе с остальной группой и с наветренной стороны, и против ветра, какой бы он ни был, но никогда не финишировавшим первым. Однако все изменилось, когда я попробовал свою первую доску Фолкона. Я начал занимать места в числе победителей.

Я попробовал вторую доску Фолкона. Успех стал еще грандиозней. Я вдруг понял, что следует сделать: собрать необходимые четыре или пять досок и оборудование и поехать на международные соревнования. Всего несколько побед — и я могу освободиться от бесчувственного смеха брата Энрике, ревнивого презрения отца, освистывания ровесниками, которые знали имена поп-идолов, но забыли собственные души. Поддерживаемый деньгами за победу, я мог бы подняться над этим. И все, что мне нужно, — доски Фолкона под ногами.

Следующий шаг был неизбежен. Я никому не сказал о своих намерениях.

Конечно, дорого, но я должен был получить эти виндсерферы. Это самая большая игра моей жизни, и я послал заказ. Когда они прибыли, я собрал все свое мужество и оставил остров, оставил жену, брата, родителей, теперь есть только я, доски и смена белья. Так я вступил в новую жизнь.

Еще один коктейль, сеньор Хобарт! Пусть это будет наш сигнал к началу новой жизни, подальше от всех печалей и поражений прошлого.

Вико закончил и откинулся назад, сияющий и вспотевший, человек, прекрасно себя почувствовавший после исповеди, человек, трепетавший на пороге перехода в новую жизнь. Я понимал его. Так что можете представить, каким я казался себе подонком, когда спросил тоном прагматика, презираемого мною. Однако жизнь всегда есть жизнь:

— Все это очень хорошо, мистер Вико, и я желаю вам удачи в вашей новой жизни. Но что насчет оплаты этих пяти виндсерферов?

Момент возмездия, призыв к расплате! Именно частный детектив усилил остроту ситуации.

30. ВИКО

— Прошу прощения? — удивился Вико.

— Деньги за виндсерферы. Деньги сеньору Фолкону.

— Ах, деньги! Да, я платить!

— Вы заплатили? Когда?

— Простите. Я не имел в виду, что я УЖЕ заплатил. Я имел в виду, что я НАМЕРЕН заплатить. Простите, мой английский не очень хорош.

— Вы можете заплатить сейчас, мистер Вико? — Я не обратил внимания на его извинения.

— Да, конечно. Именно так. Полагаю, что могу. Но это, наверно, потребует немного времени. Вопрос дней. Тогда, конечно, я собираюсь заплатить.

— Вико, я не полицейский и, даже если бы был полицейским, не мог бы арестовать вас в этой стране, — объяснил ему я. — Во Франции против вас дела нет. Но у нас есть свои способы заставить таких халявщиков, как вы, заплатить или захотеть заплатить. Вы слыхали о газетной обработке?

— Нет, а что это такое?

— Мы даем объявление в вашу местную газету, чтобы оно печаталось несколько недель подряд, сообщаем о вашем долге и спрашиваем, когда вы собираетесь заплатить. Если это не действует, мы определяем, какой ущерб вы нанесли нашему клиенту, и потом устраиваем вам много неприятностей.

— В моем случае в этом не будет необходимости. У меня есть деньги прямо здесь. — Вико вынул небольшой бумажник, достал из него чек и показал мне.

Я рассмотрел его и увидел, что это чек банка «Де Бильбао» на два миллиона песет с какой-то мелочью. Чек был выписан на имя Фрэнки Фолкона.

— Я вижу чек, — подтвердил я. — Почему вы не хотите отдать его мне для Фрэнки, и мы в расчете?

— Если бы я только мог! — воскликнул Вико. — В настоящий момент у меня нет денег на счете. Но через несколько дней они будут. На этой неделе я дам их вам, чтобы вы передали их своему клиенту. Время оплаты — после субботы.

— Почему надо ждать до тех пор?

— Потому что суббота — день главного события в соревнованиях по виндсерфингу в заливе Гонфлер. Премии наличными. За первое место выходит почти двадцать тысяч долларов. Я могу выиграть эти деньги, сеньор Хобарт. Я уже брал два первых места на Майорке и одно в Барселоне. Я знаю, что у меня не самое лучшее время, но хорошее. Я знаю, кто соревнуется здесь, я могу побить их.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Все это очень неопределенно.

— Конечно, неопределенно. Я человек, который живет, переводя фантазии в реальность. Взлет какого-то бедного парня, который хочет стать знаменитым матадором, или жокеем, или виндсерфингистом, всегда окружен ореолом невозможного.

На такую сентенцию у меня не было ответа. Я не собирался утверждать, что такого никогда не бывает.

— И подумайте, какая слава для досок Фолкона, — продолжал Вико. — Когда я выиграю, виндсерферы Фолкона появятся на мировой карте соревнований. Мистеру Фолкону придется нанимать целую фабрику народа, чтобы справиться со всеми заказами. Как вы можете проходить мимо такого шанса?

И правда, как? И какой еще у меня есть здесь шанс? Я мог найти местного адвоката и возбудить судебное дело против Вико. Но к чему бы это привело? К тому времени, когда закон начнет действовать, Вико и доски будут уже далеко.

— В субботу я буду в Париже, — сказал я.

— Для меня самое большое удовольствие прийти и увидеть вас.

Итак, я написал название отеля и отдал ему листок. И правда, мне пора было возвращаться.

31. ГОНФЛЕР, РОМАНЬЯ

Мой следующий собеседник не заставил себя долго ждать. Это случилось в тот же вечер, несколько часов спустя после отъезда Найджела. Рейс Пальма — Орли[120] задерживался. Я закончил le grand plateau des fruits de mer, также известный как обед из даров моря, вышел из отеля, чтобы совершить вечерний моцион, и направился вниз к порту. Меня не особенно удивило, что кто-то из сидевших за столиком в кафе на тротуаре помахал рукой и окликнул меня с несомненным акцентом Нью-Джерси, матери коррупции.

— Эй, Хоб! Иди сюда, давай выпьем.

Тони Романья. Он избавился от темно-синего мафиозного прикида, и теперь на нем был легкий бежевый костюм с красными кантами на лацканах. В Нью-Джерси такого рода вещи продают богатым туристам в «Шорт Хиллс Трэвел Бутик». В этом костюме Романья выглядел как бежевый кит с красными кантами на плавниках.

— Привет, Тони, — сказал я, садясь за его столик. — Что привело тебя на опушку этого леса?

— Я слышал, что это исторический город, — ответил он, беззаботно улыбаясь.

— Ты выбрал хорошее место, — подтвердил я. — Знаешь, Гонфлер известен с одиннадцатого века. Особенно я тебе рекомендую церковь святой Катерины и алтарь Нотр-Дам-де-Грейс.

— Очень приятная информация, — одобрил Романья. — На самом деле я надеялся натолкнуться здесь на тебя.

— Как ты узнал, где меня искать?

— Тебя не так трудно найти, Хоб, — признался Романья. — Ты ведь раб привычек, правда?

— Когда-то был им, — согласился я, исподтишка разглядывая его. — Чего ты хочешь, Романья?

Широкое лицо Романьи приняло серьезное выражение. Он постучал по бокалу, усилив впечатление о собственной неуклюжести.

— Ты ищешь Алекса Синклера. — Слова прозвучали скорей как утверждение, чем как вопрос.

— Я ничего не признаю, — предупредил его я. — Но что, если ищу? Зачем это тебе?

— Я тоже ищу Алекса, — объявил Романья.

— Почему-то, мистер Романья, это не так сильно меня удивило, как вы могли бы ожидать. Довольно много людей вроде бы заинтересованы в Алексе.

— Ты знаешь, где он?

— Я бы не сидел в Гонфлере, если бы знал это. И ты бы тоже не сидел здесь.

— Но ты надеешься найти его?

Я кивнул.

— Детективное агентство «Альтернатива» всегда находит человека, которого ищет.

— Как бы тебе понравилось работать на меня?

— Не знаю, — ответил я. — Сколько ты платишь? Обеспечиваешь ли медицинскую страховку? Планируешь ли пенсионные отчисления? Что ты хочешь, чтобы я делал?

— Это очевидно. Я хочу, чтобы ты нашел Алекса.

— Я это и делаю.

— Да, но для другого клиента. Когда ты его найдешь, я хочу, чтобы ты сказал мне первому. Конечно, я мог бы выловить эту рыбу сам, у меня много связей в столице, но зачем нам дублировать усилия?

— Это будет несправедливо по отношению к моему нынешнему работодателю, — возразил я.

— Может, и несправедливо. Но я хорошо тебе заплачу. И спасу тебя от множества неприятностей.

— Как «хорошо» и каких «неприятностей»?

— Я дам тебе чистых пять тысяч долларов, когда и если ты скажешь мне, где найти Алекса.

— Мне нравятся круглые цифры вроде этой, — заметил я. — А теперь скажи мне о неприятностях.

— Вовсе никаких неприятностей, если будешь играть по правилам. — Романья улыбнулся. И на мгновение стал похож на потрепанного рубенсовского ангела с синими щеками.

— Мистер Романья, мне правда надо знать больше, чем вы говорите. Кто вы, кого представляете, почему заинтересованы в том, чтобы найти Алекса?

Романья поднялся, бросил на стол, особо не считая, пригоршню банкнот, и одернул свой китовый костюм.

— Пять тысяч долларов, если будешь сотрудничать, — напомнил он, будто надо было напоминать. — Бесконечные счета от врачей, если не будешь. Найдешь меня в «Рице». Сделай себе любезность. Не умирай. — Он зашагал прочь.

Я проследил, как он пересек площадь и сел в «Пежо-404» с шофером. Проследил, как он отъехал. Заметил номер машины, хотя не имел представления, что мне с ним делать. Потом допил кофе. Когда подошел официант, заплатил за себя, помимо банкнот Романья оставил приличные чаевые, остальное положил в карман. Никаких напрасных трат. Никаких желаний.

Часть VII

32. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПАРИЖ: ХУАНИТО

На следующий день утром я вернулся поездом в Париж, вполне удовлетворенный тем, как идут дела. Я не особенно продвинулся вперед в поисках Алекса и не вызволил для Фрэнки деньги за виндсерферы. Но, по крайней мере, появилась перспектива, что дела сдвинулись с мертвой точки и даже могут принести некоторые денежные поступления.

Когда я брал такси от вокзала Монпарнас к Форуму де Алль, обещанные Романья пять тысяч долларов плясали у меня перед глазами.

Стоял один из тех дней, которые время от времени бывают в Париже. Голубое небо потрясающей прозрачности. Мастером-Дизайнером здесь и там с безупречным вкусом разбросаны несерьезные белые облака. Под элегантными мостами Мирабо, де Гренель, де Бир-Хаким, д'Йена течет искрящейся серебристой змеей Сена, разделенная этими мостами на сегменты.

День был великолепный. Толпы переполняли улицы. На Форуме и на широкой террасе перед Бебором соперничали две музыкальные группы, стараясь завоевать внимание публики. Одна в национальных костюмах Бретани исполняла фольклорные танцы. Другая, южноамериканская, состояла из двух ведущих гитар, бас-гитары и сопрано-гитары.

Я балдею от хорошей хуапанги, поэтому подошел, чтобы послушать их музыку, и узнал Хуанито, парагвайца, лидера группы из «Эль Манго Энкантадо». На нем была белая рубашка с оборочками и с широкими, надутыми воздухом рукавами.

— Об, встречай меня после выступления. — Засунув маракасы под ремень, он вспыхнул широкой улыбкой. — У меня есть для тебя новости об Алексе.

— А, у тебя новости. Я буду в «Ле Пер Транкиль», выпью чего-нибудь.

Удивительно, как легко подцепить информацию, если знаешь, где ошиваться. По-моему, без преувеличения можно сказать, что я самый искусный в западном полушарии охотник за информацией. Конечно, это талант такой же, как и другие, и его главная составляющая — терпение.

— Привет, ты здесь, парень, — двадцать минут спустя сказал мне Хуанито, оставив своих приятелей обходить со шляпой слушателей. — Как поживаешь, а?

Вдобавок к рубашке с рюшами на Хуанито были обтягивающие, как собственная кожа, штаны тореадора, спортивные туфли «найк» и белая с синим косынка в горошек, небрежно завязанная вокруг шеи, как у Джона Фойта в «Полночном ковбое». На этот раз он одарил меня мальчишеской улыбкой вместо обычной мрачной ухмылки апаша.[121]

— Послушай, Об, ты все еще хочешь увидеть Алекса?

Радостная улыбка и сияющие глаза Хуанито сказали, что это будет мне чего-то стоить. Наверно, дорого. Никто так не любит вас, как парень, который собирается ополовинить ваш кошелек.

Я помедлил.

— Понимаешь, — начал я, — нельзя сказать, что я ищу его. Я имею в виду, что рад бы повидаться с ним, раз уж я в Париже. Но, если не повидаюсь, тоже не велика беда. Понимаешь, что я имею в виду?

Лицо Хуанито увяло. Я наблюдал, как счетная машинка в его мозгу сбросила тридцать процентов с цены, которую он собирался запросить за свою, возможно фальшивую, информацию.

— Брось, Об, — воспрянул он, снова натянув улыбку. — Я знаю, что ты должен найти Алекса, а это ведь чего-то стоит, правда?

Я признал, что, вероятно, несколько франков, пожалуй, мог бы заплатить. Потому что ничего особенно волнующего от Хуанито не жду, так, пустяки.

— А сколько будет стоить, если я, допустим, отведу тебя прямо к нему?

— Можешь отвести? — спросил я.

— Ну, не прямо сейчас, но скоро. Однако сначала ты должен сказать мне, сколько это будет, по-твоему, стоить.

— Хуанито, если ты можешь отвести меня прямо к Алексу без крохоборства и мелочной торговли, — я наградил его тяжелым взглядом, — то получишь двести американских долларов, и я сделаю тебе любезность.

— Какую любезность?

— Я не скажу жандармам, что у тебя нет разрешения на работу во Франции.

— Как ты об этом узнал? — Его будто стукнули алебардой.

— Я не выдаю своих источников. — И своих счастливых догадок тоже.

— Пусть будет пятьсот, о'кей? У меня есть люди, чтобы позаботиться о справке для жандармов.

Я хотел было стоять насмерть, но потом решил, какого черта. Если это чьи-то деньги, потому что взятка и подкуп входят в расследование и оплачиваются клиентом, а возможно, и двумя клиентами, то пусть так оно и будет.

— Ладно, — согласился я. — Когда мы это сделаем?

— Встречай меня сегодня ночью перед Сент-Осташ. Знаешь, где это?

— Конечно, знаю. Ты что, принимаешь меня за туриста? — Я всегда могу найти любую точку в МОЕМ Париже.

— О'кей, там и увидимся.

— Подожди минутку, в какое время?

— Давай, Об, сделаем это в полночь?

— Прекрасно, — сказал я. — Только окажи мне одну любезность, о'кей?

— Конечно, Об. — Он улыбнулся, но выглядел немного озадаченным.

— Перестань называть меня «Об». Ты южноамериканец, а не француз, у тебя нет оправдания в придыхании. Попытайся — Х-О-Б.

— …О-Б, — повторил Хуанито.

— Гораздо лучше, — одобрил я. — Hasta mas tarde. Не опаздывай. — И я ушел, погрузившись в размышления: полночь, гм-м. Интересно, что бы это значило.

33. ВИКО В ПАРИЖЕ

В тот же день ближе к вечеру я сидел на скамейке возле Сены, ожидая увидеть кого угодно, кроме Вико. Он сел на другой конец скамьи, но ничего не сказал.

Сегодня было воскресенье. Я вспомнил, что вчера он участвовал в соревнованиях по виндсерфингу в Гонфлере. Как предполагалось, сегодня, в случае, если он выиграет, Вико должен заплатить мне деньги Фрэнки Фолкона за доски. Глядя на него, я не мог определить, что произошло. Он не казался победителем с сияющими глазами. Но он не выглядел и как опущенный в воду проигравший. При таких обстоятельствах лучше всего спросить.

— И как прошли соревнования по виндсерфингу?

— Меня не интересуют ваши шутки, — буркнул он.

— О чем вы говорите?

— Вы прекрасно знаете.

— Нет, не знаю, — возразил я. — Что, по-вашему, я должен знать?

— Вы знаете, что я не участвовал в соревнованиях в Гонфлере. — Вико помрачнел.

— Откуда мне это знать?

— Оттуда, что вы украли доски, — почти крикнул Вико. Лицо его сморщилось. Он зарыдал. — Ох, подонок! Мой самый большой шанс! А вы не могли доверить их мне на несколько паршивых часов!

— Кто-то украл у вас доски? Как? Когда?

— Я думал, что их доставили из аэропорта в отель. А они туда так никогда и не прибыли.

— Но кто их взял? Не сомневаюсь, что люди видели.

— Большой мужчина в шоферской форме. Так сказал мне носильщик.

— Очевидно, что не я. У меня даже нет шоферской формы.

— Вы могли нанять человека, чтобы он украл мои доски, — заявил Вико.

Я не стал утруждать себя, объясняя ему иронию ситуации: он обвиняет меня в том, что я украл у него виндсерферы, которые он сам украл у моего работодателя. Парень, похоже, был не в том состоянии, чтобы понимать иронию. Вместо этого я спросил:

— Зачем бы я украл их?

— Для того, чтобы вернуть своему клиенту Фолкону.

— Хорошая идея, — согласился я. — Мне бы надо было подумать об этом вчера. Но ведь я уже согласился подождать оплаты. Разве вы не помните?

Вико пожал плечами.

— Вико, проснитесь, — сказал я. — Я не крал ваших досок. До вас дошло?

— Не имеет значения, дошло до меня или нет, — снова начал Вико. — Проблема не в том, что я думаю, проблема в том, что подумают мои партнеры.

— Первый раз слышу о ваших партнерах. Я считал, вы один против всего мира пустились в приключение на виндсерфинге.

— Ну, я чуть преувеличил, — признался Вико. — Дело в том, что у меня есть партнеры, а им не понравится такое развитие событий. Пропустить соревнования в Гонфлере уже очень плохо. Ну а как быть с другими европейскими событиями в виндсерфинге? На следующей неделе Амстердам, потом Гармиш, озеро Констанс, Маджиоре. Очень важно, чтобы я там тоже поднимал парус.

— Сочувствую, — проговорил я. — Но вам бы следовало сначала заплатить за доски. А вместо этого вы на рыбачьем судне ввезли их контрабандой во Францию.

— Вы и об этом знаете? Мистер Дракониан, моя большая ошибка, что я это сделал. Но я был вынужден. Еще на Ибице я доверил брату, Энрике, который также бухгалтер «Марисол», послать сеньору Фолкону чек. Но вместо этого Энрике поехал в Сан-Себастьян, где, наверно, проиграет все деньги.

— Как бы то ни было, вы не заплатили. Вы украли доски.

— У меня паника, — Вико совсем разучился говорить по-английски. — И я не мог связаться с моими партнерами, которые путешествуют по Европе, наблюдая, как я соревнуюсь.

— Партнеры? Вы прежде не упоминали о них.

— Да, у меня есть партнеры, я разговаривал с ними, и мы решили заплатить вашему клиенту, мистеру Фолконе, за виндсерферы. Сейчас, немедленно.

— Правда? А я думал, вы не можете выделить и су, пока не выиграете гонку.

— Технически это правильно. Но у моих партнеров есть кое-какие деньги. К счастью. Мы не проклинаем вас, мистер Об, за то, что вы забрали наши виндсерферы. Но теперь они мне и правда нужны. Следовательно, вуаля, плата.

Из внутреннего кармана он вытащил толстый коричневый конверт и вручил мне. Внутри лежала пачка купюр. Я быстро просмотрел их. Там были американские и французские деньги и несколько фунтов стерлингов. Всего понемногу.

— Сколько здесь? — спросил я.

— Двадцать пять тысяч долларов. Вы можете заплатить мистеру Фолкону, а остальное взять себе.

— Вико, почему вы решили дать мне такой гонорар?

— Потому что вы мне нравитесь, мистер Об. И потому что мне нужны эти доски, а вы, кажется, и есть тот ключ, который вернет их мне.

— Я уже говорил, что ничего не знаю о том, кто взял ваши, или, вернее, не ваши, виндсерферы.

— Так, все понятно, — проговорил Вико с убийственной мягкостью, которая иногда появляется у испанцев перед тем, как они взрываются и штурмуют баррикады. — Я не ставлю обвинений. Только найдите человека, который доставит доски по следующему адресу, — он вынул листок бумаги и протянул мне, — в течение сорока восьми часов, и все будут удовлетворены.

— Сделаю все, что смогу, — согласился я, пряча деньги в карман. — Но я ничего не обещаю.

— Пожалуйста, проследите, чтобы виндсерферы прибыли по этому адресу, — повторил Вико. — Ради собственного спасения.

Он поднялся, чтобы уйти. Я тоже встал.

— Вы мне угрожаете?

— Не я. Я не люблю насилия. Это мои партнеры, которых мы оба должны опасаться. — Он ушел.

На листке бумаги был указан адрес в окрестностях Парижа. Я спрятал его в бумажник. Потом позвонил Найджелу Уитону и договорился с ним о встрече в баре «Нью-Йорк Гарри».

— Понимаю, в чем проблема, — сказал он, когда я передал ему разговор с Вико.

— По-твоему, кто-то украл доски, кому нечего делать с остальной экипировкой? Или это просто случайность?

— Трудное положение, старина. Но я посмотрю, что можно сделать.

Уитон улыбнулся, и колокола тревоги забили у меня в голове. Я склонен верить, что мои друзья остались точно такими, какими были десять лет назад, когда я видел их последний раз. И я всегда ошибаюсь. Я не тот, каким был десять лет назад, почему же они должны остаться прежними?

— Найджел, — пробормотал я, — у тебя нет случайно шоферской формы?

— Конечно, нет, старина, — возразил Найджел. — Скоро увидимся. — Он дошел до двери и обернулся. — Но, естественно, я знаю, где ее достать. — С этими словами он ушел.

Я ничего не знал о том, что все эти десять лет делал Найджел. Я примчался в Париж убежденный, что время застыло, все и всё осталось неизменным. Однако оказалось, что это совсем не так. Да так и не могло быть. Чем занимался Найджел, когда не работал на меня? И от кого я мог это узнать?

Когда я вернулся в «Синь», консьерж сообщил, что мне звонили. Некий Жан-Клод просил, чтобы я связался с ним как можно скорее. Я поднялся к себе в номер и позвонил.

Телефон ответил голосом, который звучал так, будто по-французски говорила обширная рыжеволосая женщина с сильным испанским акцентом. Испанцы — это негры Франции. Из них берутся консьержи второ— и третьеклассных парижских отелей. На социальной лестнице они на одну ступеньку выше алжирцев, которые по ночам метут улицы метлами, сделанными из пучка прутьев. Я перешел на испанский и услышал обычные испанские жалобы на холодность французского народа и на пресность их пищи. Убедившись, что я никого не знаю в Альбасете, она сообщила, что Жан-Клод ушел, но очень хотел со мной поговорить. Я дал ей свой номер в отеле.

До встречи с Хуанито оставалось еще полтора часа. Поэтому я принял ванну и лег вздремнуть. Вы, наверно, подумали, что я слишком много сплю. На самом деле это не так. Другие детективы тоже много спят. Они просто об этом не рассказывают. Но я твердо решил писать только правду обо всем, что касается моего расследования. Так позвольте мне придерживаться правды.

Я поставил свои «Касио» на запястье на 11.45, лег и почти сейчас же заснул. Будильник зазвенел чересчур скоро, и борьба с программой часов — надо же остановить проклятый колокольный звон — приятно разбудила меня. Я надел темно-синюю хлопчатобумажную спортивную рубашку, невесомый спортивный пиджак цвета хаки с множеством карманов и вышел в журчащую и теплую парижскую ночь.

34. СЕНТ-ОСТАШ

После краткого совещания консьерж отеля рассказал все, что мне надо знать о местоположении Сент-Осташ. Фактически это оказалось за углом. Я вышел из отеля «Синь» и зашагал по рю Рамбюто мимо Форум де Алль к Сент-Осташ недалеко от Биржи. Когда-то этот огромный готический собор построили, соперничая с Нотр-Дам. Поднимаясь над мясными и рыбными лавками квартала, его парящие портики и розовые окна были хорошо видны в полной света парижской ночи. Когда я подошел, как раз наступила полночь. Я слышал бой гигантских уличных часов высотой четыре метра и весом больше тонны. Звук доносился из соседнего крытого перехода.

Через секунду после моего появления пришел Хуанито. Или, наверно, он был там раньше и поджидал меня. Он не сменил костюм испанского музыканта, который носил утром, только добавил к нему элегантную, длиной до талии темно-синюю пелерину, что придавало ему легкое сходство со студентами военной академии Сен-Сир.

— Ах, амиго, пойдем со мной, — воскликнул Хуанито и повел меня в Сент-Осташ.

Собор немного не дотягивал до пламенеющей готики,[122] хотя сводчатый неф с нависающим замковым камнем был высокий. Мимо придела Богоматери, гробницы Кольбера мы приближались к алтарю, одновременно совершая краткий обзор французской истории. Здесь проходил обряд крещения Ришелье, Мольера, мадам де Помпадур. Здесь Людовик XIV принял первое причастие, и здесь похоронили Лафонтена, Мирабо и уже упоминавшегося Мольера.[123]

— Куда мы идем? — прошептал я.

— Когда ты последний раз был на исповеди? — прошелестел в ответ Хуанито.

— Ого, я еврей, мы не делаем вещей такого рода, — пояснил я.

— Ну тогда это будет для тебя новый опыт. — Он подвел меня к исповедальной кабине. Я с отвращением разглядывал ее.

— В чем дело? — спросил я. У южноамериканцев иногда прорезывается странное чувство юмора.

— Входи, — сказал Хуанито, показывая на кабину. — Увидишь.

Мне это не понравилось, но черт с ним, я вошел внутрь. Штора загораживала вид на церковный зал. Наклонившись вперед, я обнаружил люк, его открывают, чтобы говорить со священником. Я отодвинул дверцу и открыл люк. С другой стороны донеслись шуршащие звуки, будто священник поправлял свою сутану, или что он там носит.

— Oui, mon fils?[124] — немного спустя проговорил мягкий голос.

Я нетерпеливо пожал плечами. Ситуация определенно выводила меня из себя. Огромная полутемная церковь, фантастические очертания, бесчисленные свечи, величественные скульптуры, аромат ладана и благочестия — все вместе моментально вызвало у меня нервное несварение желудка. Это явно не мой Париж. Но все же мне удалось на этой сцене восстановить некоторую часть здравомыслия, и я произнес обычным разговорным тоном:

— Привет, я Хоб Дракониан, кому имею удовольствие исповедываться?

— Мне сказали, что вы немного дурак, — проворчал совсем несвященнический голос по другую сторону перегородки.

— Но все же не такой дурак, чтобы назначать встречу в исповедальной кабине, — заметил я. — Что это для вас, какое-то извращенное удовольствие? И, кстати, кто вы?

— Разговаривая с вами, я должен оставаться невидимым, — сообщил голос. — Это место мне кажется самым безопасным из всех, какие я мог за короткое время придумать. И его преимущество в том, что оно рядом с вашим отелем.

— Да, рукой подать, — согласился я. — Конечно, вы могли бы прийти ко мне в номер, я бы поставил несколько бутылок вина, и мы бы обо всем переговорили в цивилизованной манере. Я полагаю, это место безопасно до тех пор, пока священник не заинтересовался, во что мы играем в его кабине.

— Священник в Маракеше, он в отпуске, — возразил голос. — По-вашему, мы не умеем устраивать такие дела?

— Не знаю. А кто вы?

— Вам нет необходимости этого знать.

— Вы правы, — согласился я. — Но у меня также нет необходимости быть здесь. — Я встал. — Если вы захотите продолжить разговор, то найдете меня в «Пье дю Кошон», это рядом. И, наверно, я закажу гратинэ.

— Не так быстро, — зашипел предполагаемый эрзац-священник. — Сколько вы заплатите за информацию об Алексе?

Я снова сел. Наконец мы вернулись к реальности.

— Я должен сначала услышать информацию, потом буду судить, сколько она стоит.

— Моя информация потребует минимальной платы в пятьсот американских долларов, если вы решите, что она ценная. Это подходит?

— Да, — согласился я, — но только если ценная.

— Можете вы дать мне сейчас сто долларов, чтобы показать свои добрые намерения?

— Не будьте смешным, — фыркнул я.

— Ладно. Идите за мной.

35. ЭСТЕБАН

Мы вышли из Сент-Осташ, фальшивый священник и я, и промаршировали по рю де ля Трюандери и затем по рю Сен-Дени. Снэк-бары, бутики, секс-шопы, кафе — все работало в полную силу. Я покосился на своего компаньона. Высокий, с желтовато-зеленым цветом лица, хищными глазами и усами Панчо Вилья.[125] То, что я принял за сутану, оказалось пончо.

— У вас есть имя? — спросил я. — Или к вам можно обращаться как к фальшивому священнику?

— Зовите меня Ишмаэль, — ответил он. — Нет, впрочем, не зовите меня Ишмаэль, это только нервный рефлекс от литературных курсов в Новой школе в Нью-Йорке, на которые я ходил в прошлом году.

— Это были хорошие курсы? — проговорил я, считая, что надо что-то сказать.

— Мне, в частности, нравилась грудастая молоденькая еврейская девушка, которая их посещала, — признался он. — Что же касается остального, то я буду счастлив, когда наконец перестану думать о белых китах по имени Моби Дик.[126] Вы можете звать меня Эстебан.

Мы еще немного прошли в приятном молчании.

— Куда вы меня ведете? — наконец спросил я.

Мы как раз подходили к тенистым аллеям, окружающим фонтан Непорочных. Это место связано с плохими воспоминаниями. Во время осады Парижа Генрихом Наваррским в 1590 году мертвые покидали кладбище, расположенное в этом районе, и, как рассказывают, танцевали на улицах. Сейчас днем это туристская достопримечательность, а ночью место, где заключаются подпольные соглашения и небольшие контрабандные сделки.

— По-моему, здесь будет так же хорошо, как и в любом другом месте, — объявил Эстебан.

Две фигуры отделились от бродяг, окружавших фонтан. Мне не понравилось, как они подошли прямо ко мне, отрезав меня от прохожих с одной и другой стороны. И мне не понравилась манера, с какой Эстебан попятился, его рука полезла в карман накидки и вновь появилась с чем-то блестящим. Это была не гармоника.

— Эстебан, у меня создалось о вас ложное впечатление, — проворчал я.

— Неужели?

— Я принимал вас за честного мошенника, а вы оказались момцером самого дурного полета.

— Момцером! — захихикал Эстебан. — Я забыл экзотический диалект Нью-Йорка. Как я хотел бы научиться говорить с идиомами.

— Если мы провернем нашу сделку, я бы мог стать вашим учителем идиша.

— Я моментально почувствовал к вам расположение, Хоб. — Эстебан без усилий произнес «Х» в моем имени. — Мне жаль, что я должен поставить вас в такие условия, какие вы себе и вообразить не можете. Политика — жестокая любовница.

— Перестаньте разыгрывать из себя злодея, у вас ничего не выходит, — усмехнулся я. — Послушайте, Эстебан, серьезно, давайте вы и я где-нибудь сядем и поговорим. Нет ситуаций, из которых нет выхода.

— Если бы дело было во мне, — протянул Эстебан с тем меланхолическим выражением, которое иногда появляется на лице южноамериканцев, когда они вынуждены расправиться с человеком, который им на самом деле нравится. — Но мои руки связаны. Приказ об этой акции идет прямо от «Эль Групо Бланко».

— Ох, идет прямо от «Эль Групо Бланко», — повторил я за ним.

— Да, это так.

— Черт, — возмутился я, — почему вы не сказали мне с самого начала? В таком случае вам позволено делать со мной все что угодно, раз уж «Групо Бланко» берет ответственность на себя. А теперь, Эстебан, честно признайтесь, разве это не дурацкая позиция?

По-видимому, мои слова пролетели над их головами. Даже не осмыслив, что я сказал, два оруженосца Эстебана, или как их еще назвать, соединились в одной точке, и этой точкой был я.

Я сделал свою игру. В широкую брешь между моими тремя преследователями я прорвался в сторону Севастопольского бульвара. Страх прибавлял скорости моим мелькающим ногам.

К несчастью, я этого не сделал.

Они были наготове. Когда я рванулся, один подставил ногу, а другой размахнулся. Похоже, будто они отрепетировали заранее. В мозгу у меня взорвались квазары. Ноги превратились в мыльные пузыри. В голове я услышал высокое пронзительное пение. Я так и не почувствовал, когда ударился о мостовую.

36. БУЛОНСКИЙ ЛЕС

Любопытно, как испанский мир продолжает вторгаться в мою жизнь, хотя я уже давно оставил Ибицу. Должно быть, есть что-то в менталитете, что притягивает меня, заставляет разыскивать тоскливый дух древнего испанизма. Страны существуют как модели для нашего разума и дают нам окраску независимо от наших индивидуальных особенностей. Моя связь с Испанией была глубокой, ироничной и такой же обманчивой, как приключения великого Дона Кихота, моего прародителя.

Такие мысли кружились у меня в голове, когда я лежал, брошенный на одну сторону кузова просторной вроде бы экскурсионной машины. Я решил пока притворяться, будто потерял сознание. Сквозь бахрому ресниц сощуренных глаз я мог различить у себя за спиной двух крупных мужчин, которые следили за мной с откидных сиденьев. Отдельно от них рядом с водителем сидел Эстебан. На водителе была шоферская фуражка. Легко заметить, что у южноамериканцев в любых обстоятельствах сохраняется чувство стиля. Конечно, способ, каким они меня похитили, не вписывался даже в длинный ряд моих самых фантастических ассоциаций. И что такое, черт возьми, «Эль Групо Бланко»? А, кстати, чего они хотят от меня?

Двое мужчин на откидных сиденьях тихо переговаривались между собой. Они говорили на языке, которого я никогда не слыхал. Один из них время от времени обращался к Эстебану, и тот отвечал на том же языке. Мне вдруг пришло в голову, что они вовсе и не латины. Их язык показался мне немного похожим на албанский. Или, может, это один из македонских диалектов, которые после Александра Великого остались разбросанными по всем районам, где он прошел.

Мы уже миновали центр Парижа и направлялись к кольцевой дороге, которая окружает город. Потом свернули к Порт де ля Вийет и поехали на запад. Здесь движение стало не таким интенсивным. Мы обогнули северную границу города и свернули на юг мимо Порт Майо, проехали милю или чуть больше и оказались у Порт Дофин. Теперь мы были в Булонском лесу, большом, тщательно ухоженном месте для прогулок в западной части Парижа.

Когда мы катили по тенистым аллеям, я видел немногочисленных проституток, выстроившихся, как на параде, вдоль тротуаров. Они все носили меха и ничего под ними. Мы приблизились к Алле де Лоншан, где слоняются мужчины-проститутки, затем мы пересекли территорию Гоночного клуба Франции, еще немного проехали и остановились прямо за высотами Прэ Катела на заболоченной земле недалеко от озера Инферье. Как говорят, сюда парижские банды притаскивают тела своих жертв.

— Отлично, Хоб, — произнес твердый, с хорошим произношением буквы «Х» голос Эстебана. — Это конец маршрута, как говорите вы, американцы.

Притворяться потерявшим сознание больше не было смысла. Все выглядело так, будто очень скоро меня ждет неотвратимая реальность: Большой Сон, о котором пел Джим Моррисон.

— Пожалуйста, выйдите из машины, — сказал Эстебан.

Я молча подчинился, на этот раз без неумных острот. Меня встревожило, что Эстебан не предупредил, чтобы я не пытался бежать. Вероятно, его не беспокоит, буду я пытаться бежать или нет. У него уже есть план, что со мной делать.

Эстебан и его помощники образовали круг, замкнули меня в нем и повели глубже в лес, где рос кустарник. Стояла ясная ночь. Сквозь ветви я мог видеть над головой Орион. Когда мы шли по газонам, наши ступни издавали высокий чавкающий звук. Один из мужчин был отвратительно простужен. Он без конца сморкался в белый платок. Я не сумел придумать, как мне использовать это преимущество, но, во всяком случае, хотя бы еще не отказался от таких мыслей.

Наконец мы вышли на небольшую поляну. Остановились.

— Теперь давайте поговорим, — предложил Эстебан.

Он сделал жест рукой. Два его помощника чуть попятились. От этого у меня улучшилось настроение. Не то чтобы я и правда поверил в восстановление наших отношений, но определенно начало было положено.

— Друг мой, — проговорил Эстебан, — может, это не самая лучшая идея — искать Алекса.

— Забавно, что это сказали вы. Я как раз начал думать о том же самом, — заметил я.

— Правда?

— Да, я так и эдак прокручивал эту мысль, — подтвердил я. — Алекс — штучка poquito complicado, verdad?[127] Занятие вовсе не в моем вкусе. Я как раз подходил к решению написать, что выхожу из игры, и поехать домой к моим бывшим женам.

— Очень хорошая идея, — согласился Эстебан.

— Он не такой тупой, каким выглядит, — вмешался один из оруженосцев.

Я пропустил его реплику мимо ушей.

— Дело в том, что, если я брошу работу, у меня не хватит денег вернуться домой.

Эстебан уставился на меня. Потом издал короткий то ли рык, то ли смешок.

— Сеньор Дракониан, вы меня удивляете. Неужели вы пытаетесь заставить меня заплатить вам за то, чтобы вы бросили это дело? Я бы скорей подумал, вы будете благодарны, если уйдете отсюда живым.

— Конечно, буду благодарен, — не стал возражать я. — Не поймите меня неправильно. Но, откровенно говоря, я не считал, что вы всерьез собираетесь меня убить.

— Как вы пришли к такому заключению?

— Только по одной причине. «Эль Групо Бланко» не одобрит. Никак не одобрит. Вы же знаете, как часто они меняют свои решения. В данный момент осторожность — приказ дня. Не взбивать волну. Иначе вы поставите под угрозу множество тщательно выношенных планов.

— Что вы знаете об «Эль Групо»? — спросил Эстебан.

— Что я знаю — мое дело. Я не собираюсь открывать то, что знаю, ни вам, ни кому-то еще. Для вас это тоже безопаснее, понимаете.

— У вас против нас много шансов, — пробормотал Эстебан. — Даже не знаю. Наверно, нам все же безопаснее, если вы будете мертвым.

— Вы ошибаетесь. Только по одной причине: убив меня, вы скомпрометируете Хуанито. Инспектор Фошон из полиции Парижа следит за каждым моим шагом. Он держит меня под постоянным наблюдением. Не думайте, что это маленькое похищение прошло незамеченным. Фошон и его люди готовы в любую минуту двинуться по моим следам.

— Однако никто не преследовал нас, — возразил Эстебан, хотя голос его звучал неуверенно. И кто бы мог быть уверен?

— Они не должны буквально висеть у вас на хвосте, — пояснил я. — Насколько я знаю Фошона, он вмонтировал «жучок» в вашу машину, едва только заметил, как разворачиваются события. Он мастер, этот Фошон. Но, по-моему, вы ждали, что во Франции столкнетесь с такими вещами.

Эстебан повернулся к своим помощникам, и они поговорили на языке, которого я не понимал. Слушая более внимательно, я решил, что это не албанский. Для меня он звучал как турецкий, может, азербайджанский. Только потом я узнал, что это был гуарани, основной язык индейцев Парагвая.

— Вы собираетесь прекратить поиски Алекса? — спросил Эстебан.

— Я подумаю. А тем временем перекрестите мою ладонь серебром или бумажными банкнотами, и я постараюсь облегчить вашу участь, когда этот восковой шарик растечется.

— Смешно, — сказал Эстебан. — Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования.

— Мне дело представляется по-другому, — настаивал я. — Послушайте, Эстебан, заплатите. Ведь это не ваши деньги. Они принадлежат «Эль Групо Бланко». Там даже не заметят потери нескольких тысяч долларов, если вы проведете их как незначительную трату наличными.

— Нескольких тысяч? Это невозможно. Мы действуем с очень ограниченным бюджетом. Для южноамериканцев ужасно дорого жить в Париже.

— Ладно, это ваши проблемы, — проговорил я. — К черту, ведь я у вас не взятку просил. Делайте что хотите. Но, пожалуйста, поскорей кончайте. Фошона, наверно, уже тошнит от лазания по кустам. И у меня есть более важные дела, чем торчать всю ночь с вами в Булонском лесу.

Эстебан провел еще одну краткую конференцию. Потом вытащил бумажник.

— Я дам вам десять тысяч франков, но вы должны прекратить поиски Алекса, — поставил он условие.

Я взял деньги и сунул в карман.

— Вообще-то, Эстебан, для вас лучше искать его вместе со мной, чем с кем-то другим. Я ищу Алекса, потому что это моя работа. А кроме того, я его друг и постараюсь сделать, как для него лучше.

— Вы сказали, что перестанете его искать, — почти закричал Эстебан. В его голосе прозвучало искреннее возмущение. Типы, которые похищают людей, трогательно верят, что сами они могут лгать, сколько угодно, а все другие обязаны держать слово.

— Я должен продолжать поиски, но я не буду особенно стараться.

Видимо, Эстебан понял, что встретил равного себе в искусстве напускать туману. Ответный удар оказался слабым.

— Запомните, вас предупреждали. Берегитесь. В следующий раз, когда нам придется говорить с вами, это может быть последний разговор. — Жалкая угроза, но я понял: он пытался спасти лицо.

— Эй, а как насчет того, чтобы отвезти меня в Париж? — закричал я им вслед, когда Эстебан и его друзья направились к машине.

— Поедете назад с вашим другом Фошоном, — ответил Эстебан.

Вскоре я услышал, как заработал мотор и машина отъехала.

Потом раздался треск веток. Из кустов выбрался инспектор Фошон и рядом с ним детектив в штатском.

— Очень хорошо, Об, — сказал Фошон. — Мы не спускаем глаз с этих парней. Но откуда вы узнали, что я совсем близко?

— По правде говоря, я не знал. Однако именно этого желал больше всего на свете, — признался я.

— Приятно, когда мечты сбываются, — согласился Фомон. — Десять тысяч франков можете отдать мне.

— Ну уж бросьте! Чтобы получить их, я прошел через кучу неприятностей!

— Мы вернем их, когда закончится следствие. Марсель, напиши расписку, — распорядился Фошон.

Второй полицейский в штатском, высокий, бледный, постриженный «ежиком», достал из кармана блокнот, что-то нацарапал и вручил листок мне. Я отдал ему деньги. Легко пришли, легко ушли.

37. ЖАН-КЛОД И НАЙДЖЕЛ; ОБ АЛЕКСЕ

Когда я подъехал на «Пежо» Фошона, перед отелем меня ждал Жан-Клод. Пока мы с Фошоном обменивались прощальными любезностями, он из осторожности шагнул в тень.

— Да, инспектор, — сказал я, — большое спасибо, что спасли меня. Вообще-то я держал ситуацию под контролем. Но поддержка со спины всегда приятна.

— Будьте осторожны, Об, — Фошон пожал плечами и состроил гримасу. — По-моему, вы, как говорят у вас в Америке, играете с мечом, подвешенным над головой.

— Да, так мы говорим, правильно, — согласился я. — Наверно, вы хотите, чтобы я через определенное время регулярно сообщал вам все, касающееся Алекса? Что я видел, слышал или сделал.

— Ох нет, — Фошон усмехнулся, хихикнув. — Только будьте осторожны, когда что-то делаете. Вы не жесткий человек, чтобы заниматься преследованием. И этим отличаетесь от нас, для которых это обычная рутина.

— Вы не могли бы сказать, что такое в Алексе привлекло внимание полиции Парижа? — спросил я. — За ним что-то есть, раз его разыскивают?

— Насколько мне известно, ничего нет, — ответил Фомон. — Но, конечно, кто знает, что принесет нам завтра.

И зашагал к машине, насвистывая «У моей блондинки» в собственной неподражаемой манере.

Когда Фошон уехал, Жан-Клод вышел из своего укрытия. Челюсть отвисла, брови взлетели к волосам. Я понимал, что сейчас стану объектом неприятной французской иронии, поэтому опередил его, пожав плечами и предложив:

— Пойдем в номер, выпьем по бокалу вина и обменяемся слухами, не против?

Жан-Клод тоже пожал плечами и вошел следом за мной в отель.

Найджел Уитон уже сидел у меня в номере и угощался здоровой порцией «Хайг энд Хайг», которое я купил в самолете. Найджел любил шутки вроде этой. Он заявлял, что такие проделки и умение открывать замки дают ему практику и держат в форме для более серьезных вещей. В тот вечер он надел свой твидовый пиджак от «Харриса», хлопчатобумажные твилловые офицерские брюки и прекрасно начищенные испанские ботинки.

— Ах, это ты, дорогой мой! Вижу, случилось что-то похуже твоей маленькой прогулки в Гонфлер.

— Об этом мы и должны поговорить.

— Послушай, Об, — начал Жан-Клод, — я пытался предупредить тебя. Я звонил тебе, просил передать, что дело неотложное.

— А потом, когда я перезвонил, тебя не было.

— Я спустился в кафе за пачкой сигарет. Почему ты не позвонил еще раз?

Я не сумел найти убедительную отповедь его словам и решил побаловать себя глотком виски. Налив скотч в стакан для зубной щетки, я с минуту сердито покрутил его и устроил маленький водоворот. Потом попробовал.

— Так-то лучше, — крякнул я и раздражающе закашлялся. Я кашлял, а Жан-Клод хлопал меня по спине.

— Убери свои грязные когти, — прорычал я, — я всегда кашляю, когда пью. Жан-Клод, что за чертовшину ты собирался сказать мне по телефону?

— Я хотел предупредить тебя, чтобы ты не садился в машину ни с какими южноамериканцами.

— И как ты узнал, что меня надо предупредить?

— Вчера после полудня я кое-что обнаружил. Разве нет, Найджел?

— Да, я бы сказал, что ты определенно сделал очень много, — поддержал его Уитон. — У тебя ничего нет пожевать к твоему великолепному виски? Сырные палочки очень бы подошли.

Не понимаю, что происходит в Париже. Никто палец о палец не ударит без того, чтобы не напихать в себя еду.

— Послушай, — сказал я, — сырными палочками у меня и не пахнет. Жан-Клод, почему бы тебе не позвонить в «Ле Цинк» на этой же улице и не попросить их прислать нам сандвичи.

— Французские кафе не занимаются доставкой еды на дом! — Жан-Клод смотрел на меня, будто я сошел с ума.

— Однако Мегрэ они обслуживают! — возразил я.

— Ох, не имеет значения, — вмешался Найджел. — Когда-то у тебя был лучший стол на Ибице.

— Это было, когда мне готовила Кэти.

— Как эта девушка стряпала свиные ребрышки по-китайски! — воскликнул Уитон.

Мне не хотелось углубляться в эту тему. Я повернулся к Жан-Клоду.

— Что ты узнал?

— У меня есть друг, — начал Жан-Клод. — Он официант в «Эль Манго Энкантадо» и подслушал разговор группы этих гаучо. Он сказал, что они обсуждали Алекса.

— Что они говорили?

— Он не мог понять. Они говорили на языке, которого мой друг не знает.

— Ему удалось выяснить их отношение к Алексу?

— Да, конечно. Мы обсуждали это. Он считает, что у них неопределенное отношение.

— В этих сведениях столько же смысла, сколько и во всем другом в данном деле.

Я потянулся за сигаретой из пачки Найджела, а потом вспомнил, что бросил курить несколько месяцев, или, вернее, несколько недель назад. Но все равно взял. В данный момент это не имеет значения, потому что мне не верится, будто я так долго проживу, что у меня успеет развиться рак легких.

— У меня для тебя чуть больше информации, — вступил Найджел. — Ты знаешь, что Алекс делал последние несколько лет?

— Продавал подводные поместья во Флориде, так мне представляется.

— И ты совсем не прав. Алекс работал у Аарона, Мерфи, Стейнмеца и Френкена.

— У адвокатов?

— Да, в юридической фирме. Они создавали фонды.

— Создавали фонды? Ты имеешь в виду для политических кампаний и прочего такого?

— Да. Но последний год или два они работали над специальным проектом. Он был связан с недавним разоблачением фондов для Ирана и никарагуанских контрас.

— Мне что, надо вытягивать из тебя по слову? — разозлился я. — Найджел, забудь о драматической подаче своих новостей. Назови мне только факты.

Найджел рассказал, что Алекс оставил Европу лет пять назад. С помощью своей семьи в Вирджинии, уважаемой в обществе, он попал в «Селуин Групп». Эта фирма профессионально занимается созданием фондов. Несколько других групп тоже участвовали в усилиях частных лиц собрать деньги для никарагуанских контрас. Алекс там был самым младшим клерком. По мере того как развивались события, он начал беспокоиться. Ему казалось, что все происходящее выходит за рамки законности.

Потом генеральный прокурор Мис дунул в свисток, правда с опозданием. Сформировали комитеты для расследования, вызывали свидетелей. Свое положение Алекс оценивал весьма критически. Ему все не нравилось с самого начала. Слишком много людей с видом заговорщиков приходило и уходило из офиса. Правда, непосредственный босс Алекса, Том Огден, прямо сказал, что у них все в порядке, концы спрятаны в воду, ни у кого не будет неприятностей. Но потом началось расследование в конгрессе. Попросили дать свидетельские показания Кейси, Норта и Пойндекстера. Кейси получил инсульт и больше не поправился. Макфарлейн попытался совершить самоубийство. Тут Алекс с опозданием понял, что пора спасать собственную шкуру.

Конечно, он выполнял приказы Тома Огдена. У следствия не было ничего, что можно было предъявить ему как обвинение. Ничего, пока свидетельские показания давал Селуин.

Потом Селуин лег в больницу на шунтирование сердца. Он вышел после операции в хорошем состоянии, быстро поправлялся и вдруг три недели спустя умер.

После смерти Селуина все тут же изменилось. У Селуина было много друзей на высоких постах, однако теперь это не улучшало положения Алекса. Комитеты, созданные для расследования, обнаружили законспирированные структуры, получавшие деньги, и теперь искали людей, входивших в них. Алекс почувствовал, что земля начинает гореть под ногами.

Конечно, документы Огдена могли бы полностью очистить Алекса. Но они внезапно перестали поступать. Через свои тайные связи Алекс узнал, что с ними что-то, видимо, делает вдова Селуина. Она предпринимала нужные шаги, чтобы защитить честное имя и значительную пенсию мужа, которую после его смерти выплачивали ей.

«Селуин Групп» распустили. Алекс получил чек с уведомлением об окончании контракта и долго и трудно размышлял, что же делать дальше. Создалась такая ситуация, что если бы комитет пришел к мысли, что надо заслушать Алекса, ему, вероятно, грозило бы уголовное дело. Как юрист он подсчитал, что может получить от двух до пяти лет за преступный сговор и по другим статьям.

Он обсудил положение со своим секретарем. Она работала с ним с самого его прихода в «Селуин Групп» и посоветовала ему исчезнуть из города. Конечно, ничто не предвещало, что комитет обязательно будет его разыскивать. Но, безусловно, им было бы приятнее, если бы он оставался в Вашингтоне. Поэтому ему было лучше уехать сейчас, пока никто им не интересуется, и устроить себе длительный отпуск где-нибудь за границей. К примеру, в Париже.

Алекс решил исчезнуть немедленно. Он полностью очистил свой банковский счет. Денег было немного, потому что правительство наложило арест на его основной счет. У него еще лежали деньги в «Кредит Сюиз», в Парижском отделении банка, но немного, всего несколько сотен долларов. На первое время этого бы хватило. Он подписал доверенность своему секретарю, чтобы она взяла деньги, когда будет снят арест с его счета. И уехал.

Найджел сделал паузу, чтобы снова налить себе виски.

— Откуда ты все это узнал? — спросил я.

— Мне рассказала Ракель. Как ты уже понял, она и есть секретарь Алекса.

— Мне она не говорила об этом, — протянул я.

— Потому что, старина, тебе не хватает интимного подхода. — Найджел выглядел чрезвычайно довольным собой. — В былые дни Кейт часто жаловалась мне.

Я не стал останавливаться на этом.

— Когда Ракель рассказала тебе эту историю?

— Прошлой ночью, когда я заехал к ней в отель, чтобы побеседовать. Она довольно милая малышка.

— Проклятье! — рассердился я. — Ей следовало бы с самого начала все рассказать мне. За какого рода балбеса она меня принимает? По-моему, Ракель и мне лучше сейчас же расчистить завалы.

Я потянулся к телефону.

— Если хочешь позвонить ей в отель, — лениво промурлыкал Найджел, — боюсь, ты ее там не застанешь.

— Где она?

— Я решил, что у меня ей будет уютнее. Ты еще не видел мою берлогу рядом с Пантеоном? Прямо возле Сен-Мишель, дорогое маленькое гнездышко. Она пожаловалась, что, с тех пор как прилетела в Париж, ни разу сносно не ела. И правда, Хоб, ты пренебрегал ею.

С минуту я в ярости таращил на Найджела глаза. Однако потом мне пришлось расхохотаться. Я забыл о тяге женщин к Найджелу. Может, действовал сочный акцент британского высшего класса, или военная выправка, или веселая поглощенность земными заботами. Но как бы то ни было, женщины всегда вешались на Найджела.

— Отлично, Найджел, — сказал я. — Ты хорошо поработал. Но ты не узнал главного, что мне и вправду необходимо знать. А именно, где Алекс теперь?

— Что касается ЭТО, — заговорил Жан-Клод на своем своеобразном английском и с супернадменным видом провел пальцем по усам, — то надеюсь иметь для тебя один ответ за двадцать четыре часа.

— Расскажи, что ты раскопал, — попросил я.

— Но только я имею. Ты же не думать, что я собираюсь говорить тебе имена моих информантов, а?

— Нет, конечно, нет, глупый вопрос. Но, Жан-Клод, это серьезно, или ты снова втираешь мне очки?

— Qu'est-ce que c'est[128] — «втираешь очки»?

— В данном случае это значит говорить неправду и надеяться, что она сойдет за правду.

— Я так не буду делать, — запротестовал Жан-Клод. — Поверь мне, Об. Завтра вечером я смогу отвести тебя к Алексу.

— Прекрасно, — согласился я.

— Конечно, я буду требовать аванс, чтобы позаботиться о моих информантах.

— Мне тоже надо немного денег, Хоб, — вмешался Найджел. — Я почти что обещал Ракель угостить ее лучшим в Париже казулет, ты же знаешь, мясным ассорти с бобами в горшочке.

— Тогда позволь ей заплатить самой.

— Перестань, Хоб, не будь таким. Разреши мне заплатить. А потом добавь это к счету, который ей предъявишь.

С нескрываемым неудовольствием я заплатил им обоим. Мы расстались, подчеркнуто проявляя взаимное уважение, хотя с моей стороны и без особого энтузиазма.

После их ухода я снова позвонил Иветт. Мы договорились встретиться завтра за ленчем. Она тоже могла мне кое-что рассказать. Во всяком случае, меня радовало, что Найджел не увидел ее первым.

Часть VIII

38. ГУРМАН В ТЮРЬМЕ

Если вы считаете, что во Франции плохие отели, то вам стоит испытать их тюрьмы. Наконец мне дали одиночную камеру. Я испытывал больше, чем легкую тревогу, когда стражник вел меня по коридору с узорно выложенным камнями полом, где вдоль одной стороны злобно выглядывали из камер и свистели заключенные. Французские тюрьмы очень старые. Их строили и перестраивали еще в те времена, когда в Северной Америке жили только индейцы. В старых европейских тюрьмах есть что-то мистическое. Сотни лет террора и страданий проникли в поры камней моей камеры. Согласитесь, что в местах, которые так долго предназначались для заточения людей против их воли, есть своя аура. Нахождение в старой тюрьме, наверно, отравляет хуже, чем любой другой яд, потому что это духовное отравление. Ядовитые испарения сломленного духа лишают воли даже самого храброго заключенного.

А я уж точно не самый храбрый. По-моему, я уже объяснял, что к мачо, великолепным усатым мужчинам, не имею никакого отношения. И я не привык, чтобы перед рассветом меня вытаскивали из постели трое мрачнолицых полицейских из Парижских сил специального назначения, которые выглядели так, будто готовы отвоевывать назад Алжир, лишь бы раздобыть мое тело.

Они дали мне время, чтобы поспешно сходить в туалет, но ни минуты, чтобы застегнуть «молнию» на брюках и завязать шнурки. Двое стояли у меня по бокам, третий открывал двери. Так мы промаршировали по отелю. В холле стояли процветающие буржуа с их жеманными девочками в сверхтесных платьях и провожали меня неодобрительными взглядами. А меня полунесли — наполовину я касался ногами пола — в раннее парижское утро. Не сомневаюсь, что в сознании зрителей я выглядел виновным, иначе зачем бы меня уводила полиция? Разве жандармы вытаскивают невинных людей из постели? Вспоминая синевато-серые лица с выгравированным на них осуждением, я испытываю страстное желание окунуть их в грязь. В тот момент я мечтал о революции пролетариата с такими острыми зубами, каких мир еще никогда не видел.

Они втолкнули меня в зловещий синий фургон «Ситроен» с высокой крышей, который всегда появляется во время студенческих демонстраций. Двое из них сели со мной, глазами предупреждая — никаких жалоб или протестов, потому что любое движение или жест оправдывал бы их «вбивание в меня немного здравого смысла». Я сидел молча, понурив голову, приняв позу, которую любой опытный физиономист, каким себя считают все французы, определил бы как «положение тела», доказывающее виновность.

Мы подъехали к внешним воротам «Ла Санте», большой тюрьмы в центре Парижа. Полицейские часовые отсалютовали и потянули вовнутрь железные ворота с извилистой позолотой наверху. Мы въехали и остановились во внутреннем дворе. Меня потащили в битком набитую и пахшую потом комнату, полную полицейских. У сержанта за столом возник короткий спор с моим стражником. По-моему, на корсиканском, потому что я различил только одно слово «Ecco!», сказанное сержантом, когда он взметнул в воздух руки. А тем временем мои стражники крутили, толкали и вытягивали наружу все мое нутро.

И поэтому я сижу здесь, одинокий, бледный, торчу без дела, будто осока, вырванная из почвы, и никаких адвокатов, чтобы позвонить. Извините, это была истерика. Но я и правда хотел видеть адвоката. Я хотел французского адвоката, который бы защитил меня, если французская юриспруденция вместо habeas corpus, неприкосновенности моей личности, решила выдворить меня отсюда, выдворить меня отсюда, выдворить меня отсюда…

Простите, это снова истерика. Она находит на меня даже здесь, в относительно безопасном месте, где я пишу эти воспоминания и вновь переживаю те дни. Моя камера примерно четыре фута в длину и ширину, толстые каменные стены, маленькое зарешеченное окно на высоте футов двенадцать, грязное ведро (позже я узнал, что в этом квартале часто отказывает канализация). И еще маленькая скамейка, которая выглядела так, будто ее сделали шимпанзе в начале времен. И больше ничего, кроме нескольких посланий, нацарапанных на стене. Я сумел разобрать только одно из них, самое простое: «МУЖАЙСЯ!». Подпись — Франческо Иссазага. Наверно, баскская фамилия. Но какое это имеет значение?

С высокого потолка на длинном потрепанном шнуре свисала единственная лампочка в проволочной сетке. Я уставился на нее, но никаких идей она мне не подкинула. Больше всего раздражало, что нечего было читать. Забавно, что это одна из первых потребностей, о которой думает человек, оказавшийся в тюрьме. У меня на этот счет есть своя теория. Вкус к чтению развивается в некоторых из нас наравне и в таких же масштабах, как истинный аппетит к еде, ко сну, внебрачным отношениям, как сиденье на скамейке и смакование жалости к себе. Большинство из нас никогда не страдает реальной потерей способности к чтению. Даже если мы не активные читатели, мы осознаем изобилие материала для чтения, которое окружает нас со всех сторон — газеты, журналы, книги, доски объявлений, меню, визитные карточки, надписи на телефонных столбах и тому подобное. Ежедневно мы купаемся в море напечатанных слов и стараемся обеспечить себя чтивом, когда отправляемся в воздушные, железнодорожные или автобусные путешествия или когда нам приходится проводить много времени в очередях в специальных агентствах, где ставят штамп визы в паспорта. Тюрьма — это тоже форма путешествия, вероятно, что-то вроде репетиции Великой Комнаты Ожидания перед грядущим путешествием на Небо, которое, можно сказать, давно уже предназначено большинству из нас. Да, это мрачные мысли, но que voulez-vous? Чего вы хотите? Я в тюрьме, я не обязан быть веселым.

Делать мне было нечего, только сидеть и приводить мысли в порядок. По-моему, еще Паскаль[129] заметил, что большинством ошибок человек обязан своей неспособности долгое время спокойно сидеть в комнате. Теперь у меня появился шанс попытаться разрешить мировые проблемы, по крайней мере в микрокосмосе.

Для начала я привел в порядок туфли и одежду, снял пиджак, сложил его, положил на скамейку и сел сверху. Но не успел я этого сделать, как тяжелый старомодный замок с наружной стороны двери скрипуче щелкнул, и дверь распахнулась. Я вскочил с излишней поспешностью, потому что ужасная мысль мелькнула у меня в голове. Во французской литературе и фильмах есть знаменитая сцена, которая рисует преступника в камере, ждущего решения, будет ли он казнен или помилован. Он ждет, глаза застыли на двери. Вдруг она распахивается. Врывается полицейский, хватает его и, несмотря на вопли и сопротивление, тянет к гильотине. Прощение отменено!

Да, во Франции они еще пользуются гильотиной. Не то чтобы мне немедленно грозила эта опасность. Обычно здесь довольно долго тянется сложный процесс, прежде чем эта штуковина входит в игру. Но я об этом забыл. Вернее, я как раз размышлял об этом, и у меня появилась мысль, а вдруг ОНИ забыли.

Итак, я приготовился действовать так же, как и мои предшественники, все осужденные, все равно, виновные или невинные, которых хватают и тянут под сводами коридоров, чтобы они встретили свой конец путем одной из самых стильных в мире казней, еще и сегодня существующей на нашей планете. Но, естественно, то, что случилось, не имело ничего общего с моими предположениями.

Мой визитер оказался стражником, одетым, как и все другие, но с одним исключением. Вместо круглой полицейской фуражки на нем был высокий, безукоризненно белый, щегольски заломленный набок колпак шеф-повара.

— Добрый день, мсье, — сказал он. — Я Анри, представитель Обязательного питания кухни «Ла Санте». Я могу сейчас, мсье, принять у вас заказ на обед.

— Что вы порекомендуете? — Я хотя и был ошарашен, но ухитрился сохранить sang froid.[130] Французские и английские слова смешались у меня в голове.

— Пища у нас простая, но мы выиграли награду «L'Incarceration»,[131] международного журнала тюрем. Для начала парижский суп и к нему порция паштета из гусиной печенки с трюфелями, затем задняя ножка ягненка с гарниром из свежей спаржи, смешанной с мелкопорезанным красным перцем, и сверху все украшено сверкающим раввином из тончайшего оливкового масла. Конечно, мсье, если вы предпочитаете домашнюю птицу, то сегодня у нас есть прославленная утка в утонченном соусе из вишен Монморанси.

— Вот это я возьму. Я имею в виду утку. Если вас не затруднит, — бормотал я. — Хотя ничего не имею против бараньей ножки. Я понимаю, вы упомянули ее первой. Так что если вы предпо…

Я старался быть осторожным, не привередничать. Я совершенно не представлял, что означает поведение шеф-стражника. В конце концов, Франция — чудная страна, особенно если вам приходится иметь дело с французами.

— Выбор полностью предоставлен вам, — перебил меня Анри. — Могу ли я предложить вам малоизвестный «Строительный мусор-82», который мы сумели сохранить с прошлой недели?

— Что-нибудь среднее, — кивнул я. — Но скажите мне… если я могу задать вопрос.

— Конечно, мсье, — ответил Анри.

— Что все это значит?

— Мсье? — явно озадаченный, спросил Анри.

— Куда я попал? — произнес я свой вопрос. — Заключенные не должны выбирать пищу гурманов с помощью стражника в колпаке, шеф-повара с винным меню в кармане. Я всегда знал, что Франция суперцивилизованная страна, но это уже слишком!

— Нам нравится, мсье, думать о себе как о цивилизованных людях, — признался Анри. — Но могу уверить вас, что такое не каждый день случается в системе парижских тюрем. Дело в том, что в настоящее время мы празднуем Год Заключенного. Нет-нет, я не имею в виду, что это последний год. Я просто немного пошутил, мсье. Фактически я не свободен открыть вам, откуда поступает эта превосходная пища. Тюремная еда удовлетворит и императора. В течение курса очищения все будет раскрыто, не бойтесь, мсье.

Улыбаясь и кланяясь, Анри оставил мою камеру, не забыв запереть за собой дверь. Я снова сел на скамью и позволил себе расслабиться только на крошечную долю градуса. Трудно объяснить, почему я почувствовал облегчение. Но я попытаюсь, потому что оно прямо связано со странными событиями, ждавшими меня впереди.

Мое убеждение, или, давайте скажем, моя теория, что тут, в тюрьме, действуют люди, которые с большого расстояния управляют Духом Места. Что я имею в виду под «Духом Места»? Я говорю об особенностях, которые придают индивидуальность определенным географическим районам. Другими словами, Дух Места — это сочетание ассоциаций и взаимосвязей, объединяющих прошлое и будущее района. Очертания его границ определяют поведение граждан и даже дают окраску приключениям, которые переживают посетившие данный район.

Посмотрим на это еще проще: в Венеции случаются венецианские приключения, в Хабокене — хабокенские, и можно держать пари, что среди каменистых горных пейзажей Чирикахуа случаются приключения апачей.

Так же и с Парижем, городом, который быстро втягивает приехавшего в дух переживаемого времени. Конечно, у Парижа не один аспект. Многообразный и многослойный, он представляет множество лиц, возможностей и настроений. Все зависит от того, в какой Париж вы приехали. Или, точнее, какой Париж проходит через вас. Париж Жана Вальжана, Виктора Гюго, или Париж Осмена, или Париж Дантона, или Париж Комеди Франсез? Возможностей много, но любой выбор будет французским, а все вместе представят коллективную судьбу галльской сущности, по-прежнему развивающейся совокупности тенденций, что и есть Франция.

И пока я думал, мне пришло в голову, что после того как Анри, шеф-коп-повар, кланяясь, оставил меня, появилась серьезная возможность, чтобы реальные правила моей ситуации стали меняться. Мы оставили зыбкий мир разоблачений и вошли в новое царство фарса, французского фарса, глупей которого ничего нет. По крайней мере, так я думал.

39. ФОМОН

— Иветт! — воскликнул я. Только что я думал о ней, и вот она стоит передо мной. Со СВОЕЙ улыбкой на лице. С соответствующей улыбкой. Знаете, что я имею в виду? Улыбка, которая говорит вам, что вы приняты в игру. — Привет, бэби, — хрипло проговорил я. — Мне приятно думать, что это ты.

— Правда? — так же хрипло произнесла Иветт.

— Vraiment,[132] — ответил я. — Правда, что это ты, та самая одна-единственная, давным-давно обещанная мне в другой стране?

— Больше не ищи, — посоветовала Иветт. — Я здесь, вечная женственность, поселившаяся в невечной женщине.

— Я люблю слушать, как ты говоришь, — признался я. — Где ты научилась этому?

— В Барбизонской школе метафизической чепухи.

— Лэндсмен! — воскликнул я.

— Ваймеранер, — ответила она.

Я подошел ближе и коснулся ее лица. Почувствовал щетину. Открыл глаза. Узрел инспектора Фошона, терпеливо улыбавшегося, выпятив нижнюю губу, и с похвальным милосердием ждавшего, пока я полностью проснусь и приду в себя.

— С вами все нормально? — спросил он.

— О, конечно, прекрасно, — ответил я. — Приговор уже утвержден? Куда собираются меня выслать? На остров Дьявола? В Новую Каледонию? Если у меня есть выбор, мне бы приятнее было отбывать срок в замке Иф. Знаете, я большой почитатель Дюма.

— Возьмите себя в руки, — с отеческой строгостью проговорил Фошон. — Пойдемте со мной в офис. Произошла нелепая ошибка.

Мы зашагали по коридорам, сделанным не по меркам человека, поднялись на второй этаж в офис, куда не заглядывало солнце, в мрачное чистилище галлов, где меня лишили свободы. Фошон предложил мне поудобнее устроиться в большом кресле, которое он держит только для уважаемых посетителей, и послал за кофе с молоком и круассанами.

— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил я. — А как там обед гурмана, который я раньше заказал Анри, шеф-стражнику?

Фошон озадаченно уставился на меня, потом с явным удовольствием разулыбался.

— А, вы шутите! Прекрасно! У вас, наверно, была галлюцинация. Простите, но у нас нет службы изысканных обедов для заключенных. Однако я бы с удовольствием сегодня вечером пригласил вас в первоклассный ресторан, чтобы отчасти искупить глупейшую ошибку моих подчиненных. Понимаете, я сказал Жаку Лефевру, младшему офицеру, если это правильно звучит по-английски, заглянуть по пути в отель и попросить вас прийти и встретиться со мной. Жаку самому этого сделать не удалось, и он, уходя, оставил поручение, которое по странным обстоятельствам попало на рю Морг. Его ординарец, не знаю, правильное ли это слово, и помощники поняли так, что им поручено доставить вас. И они, считая, что вы обычный преступник, использовали обычные методы: грубо ворвались в ваш номер в отеле. Еще раз повторю, je suis dé solé[133] и прошу прощения.

— Ничего страшного не случилось, — пробормотал я, пожимая протянутую руку Фошона. У меня мелькнула мысль, что вся эта история, арест и потом извинения, могла быть полностью инсценирована для того, чтобы я оценил преимущества сотрудничества.

— Для чего вы хотели меня видеть? — спросил я.

— Моя новость доставит вам большое удовольствие. Мы все узнали о вашем друге Алексе Синклере. Неплохая работа парижских топтунов, а?

— Нет, — согласился я. — Вернее, да, и вправду очень хорошая. Когда я смогу его увидеть?

Фошон поднес зажигалку к «галуазке». С сигаретой в середине выцветшего рта «бантиком», сощурив французские голубые глаза от табачного дыма, он наклонился вперед, ближе ко мне, и сказал:

— Ах! Что касается встречи, то боюсь, там есть трудности.

40. АРНЕ; АЛЕКС НАШЕЛСЯ

В «Ле Пер Транкиль», как обычно, толпился народ. В кафе под открытым небом в защищающих от солнца очках сидели поклонники парижских улиц. Я заказал омлет и бутылку оранжада и ждал, глядя на мир пожелтевшими увядшими глазами. В этот момент вслед за Гамлетом я мог сказать: нет ни мужчин, восхищающих меня, ни женщин.

Появился мим Арне, с набеленным лицом и накрашенным «бантиком» клоунским ртом. На нем были черные мешковатые штаны и клетчатая куртка с надписью: «W.C. Fields». Он некоторое время показывал свой номер, а потом подошел к моему столу и сел.

— Как жизнь? — спросил он.

Я сделал итальянский жест, означающий ничего нового.

— Плохо, как всегда? — сказал Арне.

— Недавние приключения с твоим другом Эстебаном не сделали ее лучше. — Я коротко пересказал ему события предыдущей ночи в Булонском лесу.

— Я никогда не говорил, что он мой друг, — внес поправку Арне. — Впрочем, может, он шутил. Эти южноамериканцы великие шутники.

— Я это заметил.

— Не беспокойся, — проговорил он. — Скоро что-то произойдет.

— Именно этого я и боюсь.

Арне вернулся к своему представлению и оставил в темноте незнания меня и мир. Я сидел и пытался вычислить, в какой момент в игру вошли южноамериканцы и какой смысл заключался в том, что рассказал мне Фошон. В таком настроении и нашел меня Найджел, когда прогулочным шагом, поигрывая ротанговой[134] тростью и геройски выпятив вперед подбородок, подошел к столику. Он был в безукоризненно белом летнем костюме и франтовато надвинутой на один глаз панаме.

— Скучаешь? — приветствовал меня Найджел, воплощение отвратительного добродушия.

— Твое «скучаешь» пачкает меня, — буркнул я.

— Ах, сегодня в полдень мы немного сварливы, так? — Найджел сел и с легкостью поймал взгляд официанта, еще одно неприятное открытие: мне это никогда не удавалось. Он заказал джин с тоником.

— Ладно, какие новости?

— Немного, — ответил я. — Если не считать, что Алекс нашелся.

— Значит, дело закончено?

— Не совсем. Я еще должен увидеть его и отдать деньги, которые привезла Ракель.

— Ну это просто деталь, — заметил Найджел. — Почему бы нам сейчас не пойти и не встретиться с ним?

— Потому, я цитирую инспектора Фошона, там есть трудности.

— Минуточку. — Найджел долго потягивал свой джин с тоником, нашел в серебряной узорной коробке начатую манильскую сигару и прикурил. Потом откинулся на спинку стула и скрестил ноги. — О'кей. Я готов ко всему.

— Инспектор Фошон сказал, что он знает, где Алекс. А трудность в том, что он пообещал Клови никому об этом не говорить, пока Клови не закончит съемку фильма.

Найджел заворчал и сделал еще один долгий глоток джина с тоником.

— К этому я не готов. Почему он дал Клови такое обещание?

— Алекс нужен Клови в фильме. Алекс две недели участвовал в дорогостоящих съемках. Снимать все заново будет еще дороже. Но еще хуже то, что Клови на это не пойдет. Ты же знаешь его репутацию. Или он снимает фильм с начала до конца, или отказывается от него.

— Однако какое это имеет отношение к Алексу? То есть почему люди не могут его увидеть?

— Фошон сказал, что Клови озабочен, потому что Алекс уже дважды исчезал и срывал расписание съемок. Задержки в работе стоили больших денег и поставили под вопрос весь проект. Теперь, когда Алекс снова появился, Клови держит его затворником, пока не будут сняты финальные кадры фильма.

— Затворником где?

— В этом и заключается обещание Фошона: он никому не должен говорить где. Во всяком случае, до тех пор, пока не будут закончены съемки.

— Но почему Фошон оказывает Клови такую любезность?

— Это требует некоторого разъяснения. Ты же знаешь, что французское правительство путем различных гарантий и льгот вкладывает средства в большинство отечественной кинопродукции. Фильм Клови уже стоил около десяти миллионов долларов. Расходы окупятся, когда он выйдет на экраны, если, конечно, с Клови все будет в порядке и он закончит работу. Министр культуры хочет видеть этот фильм завершенным. И, кстати, его дочь участвует в производстве.

— Иветт? — спросил Найджел.

— Конечно, Иветт. Вот так обстоит дело. Важные персоны хотят, чтобы Клови закончил свой фильм. Алекс необходим Клови. За Алексом не числится никаких преступлений. И поэтому Фошон рассуждает так: если американец хочет покинуть родину, то нет закона, запрещающего ему это сделать.

— Но он сказал тебе, что с Алексом все в порядке?

— Именно так и сказал. «Целый и невредимый» — его точные слова. У французской полиции нет причины брать на себя заботу, если разыгрывается какая-то дурацкая интрига. Если человек хочет отгородиться от мира и не отвечает на телефонные звонки, хорошо, это его дело. Ведь полиция не арестовала американского миллионера Говарда Хьюза, который несколько лет сидел запершись, правда? Это пример Фошона, не мой.

— Так какой у нас следующий шаг?

— Я вот что думаю, — ответил я. — Ты и Жан-Клод похитите Клови и будете угрожать ему кошмарными пытками, пока он не откроет, где прячет Алекса.

— Для этого нам понадобится машина, — задумчиво протянул Найджел. — И стоить это будет немало.

— Забудь об этом, — оборвал я его. — Это только гипотеза, и притом недействующая.

— Хорошо. Но что мы должны делать?

— Я немедленно пойду позвоню Клови и потребую от него объяснений, — объявил я.

— Да, — согласился Найджел, — по-моему, ты должен это сделать.

— Увидимся позже, — бросил я и пошел внутрь кафе, чтобы воспользоваться телефоном.

Я подошел к столу размена и попросил жетон, маленькую круглую железку, которая приводит в действие аппараты, запрограммированные на жетоны. Привлечь внимание девушки, сидевшей за кассой, оказалось довольно трудно. Она была увлечена спором с одним из официантов, маленьким парнем с глупым лицом и длинными поэтическими волосами, некий местный вариант циника-нигилиста. Разговор они вели такой скучный, что его не стоило переводить. Наконец мне удалось вытребовать жетон, и я направился вниз. Там в подвале находятся туалеты, телефонные будки и неизбежная консьержка.

У этой туалетной сторожихи были глаза василиска, нос гарпии, плоские седые волосы и бескровные губы. Я бочком пробирался к телефонной будке, как немедленно раздалось угрожающее: «Мсье?» Она протягивала мне маленькое полотенце для рук. Я тут же понял, что она решила, будто я иду в туалет. Конечно, я мог бы объяснить, что всего лишь хочу воспользоваться телефоном. Но эта публика не любит объяснений, им нужны только деньги. Поэтому я взял полотенце, дал ей десять франков и вошел в телефонную будку.

Я видел, как она следит за мной через цветное стекло, и опять начал чувствовать, что меня окружают некие таинственные силы. Часы, проведенные в камере «Ла Санте», и правда не очень полезны для душевного равновесия. А у меня оно и в хорошие времена довольно шаткое.

— Да, алло, кто говорит?

Меня озадачил неожиданно зазвучавший возле уха голос Клови. Хотя ответ донесся из трубки после того, как я набрал номер.

— Клови? Это Хоб.

— Кто?

— Об!

— А, почему вы сразу не сказали? Где вы? Почему не держите со мной связь? Вы пропустили вчерашнюю съемку. Вы знаете об этом?

Я было собирался устроить ему черт-те что за то, что он скрывает от меня Алекса, но, подумав, решил, что сначала лучше объяснить причину моего отсутствия.

— Я хотел позвонить вам сегодня утром, но пришли полицейские и вытащили меня из постели…

— Стойте, — прервал меня Клови.

— Пардон?

— Я хочу, чтобы вы сберегли эту историю. На следующей съемке вы расскажете ее перед камерой.

— Простите, Клови, но, кажется, я не совсем вас понимаю.

— Сегодня вечером мы снимаем ключевую сцену, — стал объяснять Клови. — Во время съемки вам надо что-то говорить. Что вы скажете, не имеет значения, мы потом сделаем дубляж в нашей собственной манере. Продублируем после того, как поймем, о чем, собственно, получилась сцена. До вас доходит?

— Нет. Простите, я хотел сказать «да».

— Будьте в десять ноль-ноль. Без опоздания. Присутствует вся труппа. Это большое дело, мальчик. Мы рассчитываем на вас.

— Ох, не беспокойтесь, — заверил его я (что было глупо, как я теперь понимаю).

— Кстати, Алекс шлет привет, он не дождется встречи с вами. Так в десять!

Он повесил трубку. Я сидел в телефонной будке, держал трубку в руках и с отвисшей челюстью смотрел на свое отражение в стекле. С минуту я сомневался в реальности происходящего, но потом взял себя в руки. Да, он это сказал. Алекс! Сегодня в десять!

Раздался злой стук в дверь. Консьержка. Я встал и вышел.

— Мадам? — спросил я.

— Полотенце, — буркнула она, вырывая его из моих рук. — Никто не берет полотенце в телефонную будку.

Я подумал, надо бы попытаться объяснить ей, но это было слишком трудно. Легче сунуть еще десять франков и ускользнуть по лестнице вверх.

«Подожди, пока об этом услышит Найджел», — подумал я, и скромное торжество нарастало у меня в груди.

Потом я остановился на полшаге и хлопнул себя по лбу ладонью правой руки. Я не удосужился спросить у Клови адрес, где будет съемка.

Часть IX

41. ТЕЛЕФОНЫ В КАФЕ

Взглянем мельком на Париж. Бело-синие прямоугольники названий улиц. Грили самообслуживания. Люди, несущие длинные батоны французского хлеба, известного как багет. И рядом продуктовые рынки под полосатыми навесами или зонтами. Величественная красота сделанного людьми, осознающая себя эталоном вечной живописи жизни. Длинные низкие баржи на Сене — ле бато́. И по соседству рыболовы. Японские туристы в аккуратных деловых костюмах, обвешанные фотоаппаратами. И всюду — любовь. Любовь, разлитая в воздухе. Пары, гуляющие, держась за руки. Или обвив руки вокруг талии друг друга. То здесь, то там они останавливаются, чтобы обменяться бесконечным поцелуем. Взглянем мельком на ориентиры. Эйфелева башня, Нотр-Дам, башня Монпарнаса, Сакре-Кер, Дворец Инвалидов, Пантеон, Люксембургские сады, завихрения машин вокруг площадей Этуаль и Конкорд. И дизельные грузовики, пыхтящие вдоль бульвара Сен-Мишель.

У частных детективов есть пословица: прежде чем повернуться к изощренному, не забудь об очевидном. Поэтому я повернулся и снова спустился по затянутым ковром ступенькам к телефонным будкам, туалетам и назойливой консьержке.

Когда я оказался в наблюдаемом ею пространстве, она нахмурилась. И я заметил, как ее рука, защищая, легла поверх стопки бесценных полотенец. Я мельком кивнул ей — делового человека не может беспокоить бессмысленность полотенец в телефонной будке. И тут я понял, что израсходовал свой единственный жетон на предыдущий звонок.

У меня не было времени, как идиоту, возвращаться назад. Я выудил из кармана стофранковую купюру.

— Силь ву пле, пять жетонов, а сдачу оставьте себе.

Эти слова вызвали улыбку поджатых и бескровных губ. Мое необычное поведение подкреплялось хорошей французской валютой, поэтому теперь она, наверно, ничего против меня не имела.

Зажав в кулаке жетоны, я бросился к телефонной будке, которую как раз занимала обширная блондинка средних лет с продуманным макияжем. Она устроилась там так, будто собиралась весь день провести в болтовне с матерью, живущей где-то в парковой зоне, то ли в Пасси, то ли в Сен-Жермен-ан-Лай.

Я постучал жетоном по стеклу, надеясь запугать ее. Я забыл, что это Париж, родина Невозмутимых. Она бросила на меня взгляд, который яснее ясного говорил: «Убирайся к своей бутылке в сточную канаву, санкюлот». Потом она снова повернулась к телефону, очевидно решив говорить, пока не закроется кафе или не замерзнет пекло, в зависимости от того, что случится раньше.

В отчаянии я обернулся к консьержке, наблюдавшей за происходящим с обычной иронической ухмылкой.

— Мадам, — сказал я, — мне нужно сделать звонок по обстоятельствам чрезвычайной важности. Будьте добры, помогите мне. — Пока говорил, я положил ей на стол еще одну стофранковую купюру.

— Мсье доктор? — спросила она с немедленно смягчившимся при виде денег выражением.

— Exactement![135] — воскликнул я. В конце концов частный детектив — это своего рода врач болезней социального организма. Или что-то в этом смысле, я готов спорить, если возникнет необходимость.

— Идите за мной, мсье. — Она поднялась из-за стола, собрала в блюдце монеты и положила в карман своего темного бумазейного платья. Потом провела меня через дверь с надписью «Выхода нет» в длинный, тускло освещенный крохотными лампочками коридор к двери с надписью: «Входа нет». Тут она отперла дверь и вошла. Я следовал за ней по пятам.

Мы попали в своего рода кладовку. Вдоль одной стены до потолка высились стальные полки с выстроившимися рядами бокалов. Посередине сгрудились старые столы. На одном из них лицом вниз лежал маленький лысый мужчина в штанах, спущенных до лодыжек. Когда мужчина поднял голову, под ним оказалась совсем крохотная женщина с искусно завитыми волосами и в юбке, задранной до бедер. Я подумал, что снова влез в очередной акт дурацкой пьесы.

Последующий спор троицы персонажей начался с пронзительного крика и продолжался в более спокойных тонах. Я обнаружил телефон и тотчас направился к нему. А консьержка в это время объясняла, что мсье доктор должен сделать звонок по обстоятельствам чрезвычайной важности и почему бы мсье Альберту и мамзель Фифи для своих совокуплений не поискать дешевый отель.

На этот раз по телефону Клови ответила секретарша. Понимая, что вся троица навострила уши, о чем я буду говорить, я начал так:

— Это доктор Дракониан. Мне надо немедленно поговорить с мсье Клови.

— Но вы не постоянный доктор мсье Клови, — возразила девушка. — Что случилось с доктором Амбруазом?

— Речь идет о хирургии. Мне надо немедленно поговорить с мсье Клови.

— Это имеет отношение к его анализам?

— Может быть, — ответил я.

— Позитивное или негативное?

— Я сообщу это только самому мсье Клови.

— Можете сказать мне. У мсье Клови нет от меня секретов.

— Тогда он сам вам скажет. У меня есть ясные инструкции на этот счет. Мадемуазель, пожалуйста, не отнимайте у меня времени. Соедините меня с мсье Клови.

— Ах, мне очень огорчительно, но я должна сказать вам, что мсье Клови оставил указание никому не говорить, где он. По секрету я могу сказать, что он сегодня вечером снимает кульминационную сцену своего нового фильма. На ней не разрешено никому присутствовать, кроме актеров и технического персонала. Но как только мсье Клови вернется…

— По-моему, вы не поняли, — перебил я ее, — я тоже появляюсь в этом фильме.

Потребовалась минута, чтобы она восприняла сказанное.

— Вы ДОКТОР мсье Клови, и вы также актер?

— Да, конечно, я играю роль иностранного доктора.

Ей это не понравилось.

— Вы совершенно уверены…

— Конечно, уверен! — снова перебил я. — Там требуется мое присутствие. Мадмуазель, если я не появлюсь, произойдет ужасный провал.

— Хорошо, я скажу вам, но, надеюсь, у меня не будет неприятностей, — после некоторого колебания наконец решила она. — Сегодняшняя ночная съемка будет проходить в «Клозери де Лила» на Монпарнасе. Или, вернее, сначала съемочная группа встречается там на обеде. Потом они поедут туда, где проходит заключительная часть сцены.

— Где?

— Я сама, мсье, не знаю. Мсье Клови намерен объявить об этом на встрече съемочной группы.

Я от души поблагодарил ее и повесил трубку. Обернувшись, я обнаружил, что маленький лысый мужчина и малюсенькая женщина с тщательно сделанной прической уже в полном порядке. Аккуратно застегнутые, они вместе с консьержкой стояли в ряд и пялили на меня глаза.

— Большое спасибо, мадам, — сказал я консьержке, поклонился двум другим и направился к двери.

— Если вы будете так любезны, мсье, один момент, — обратился ко мне лысый мужчина.

— Да? — ответил я в легком замешательстве от их напряженных взглядов.

— Мы не знали, что вы актер, — проговорила консьержка.

— Полагаю, не знали, — ответил я, задумавшись, не считается ли преступлением перевоплощение в кинозвезду.

— Не будете ли вы возражать дать нам автограф?

— С величайшим удовольствием, — согласился я.

Мужчина протянул мне большое меню. Я написал наискось свое имя и вернул ему.

Он взглянул, потом озадаченно посмотрел на меня.

— Возможно, мсье будет так любезен, что окажет нам честь своим сценическим именем?

— Ну конечно! — Я снова взял меню. Быстро, смело, вдохновляемый чем-то вроде рокового каприза, который кажется таким логичным в Париже, я написал над своим именем: «С наилучшими пожеланиями от Алена Делона».

— Я его каскадер, — объяснил я, прежде чем они успели бы заметить отсутствие сходства.

42. ПЕРЕД КАМЕРОЙ

Я пропустил обед в «Клозери де Лила», но за соответствующие чаевые мэтр вспомнил, что он подслушал слова, сказанные таксисту, когда группа Клови уезжала. Они отправились в отель «Лозан» на острове Сен-Луи. Я взял туда такси.

Сен-Луи — маленький островок на Сене, расположенный чуть выше острова Сите, почти в географическом центре Парижа. Это заповедник узеньких, узорно выложенных камнями улиц и безмолвных рядов архитектуры без претензий. В отеле «Лозан» когда-то жили некоторые из самых знаменитых французских поэтов и художников. Сейчас парижская мэрия, владеющая отелем, великолепно обновила его, и он стал превосходным задником для исторических драм.

Все в порядке. Итак, я вошел в сцену, где люди в напудренных париках под ослепительным светом прожекторов шипели друг на друга, произнося свой текст. Заметив Клови, я стал пробираться к нему.

— Рад, что вы здесь, — бросил мне Клови. — В этой сцене вы играете Бодлера.[136]

— Неужели? — удивился я. — Вы и правда хотите, чтобы я играл Бодлера?

Мне хотелось выразить, что я по-настоящему польщен. Но удержать внимание Клови было очень трудно. Как раз в этот момент в другом конце помещения он увидел старого друга, высокого парня с оливковой кожей и в пальто из верблюжьей шерсти. Может, французского гангстера, или актера, исполняющего роль французского гангстера, или даже кого-то совершенно другого, играющего актера, исполняющего роль французского гангстера. Ведь они в Париже любят такие игры, по крайней мере в том классе, который может разрешить себе несколько смен одежды.

Я повернулся к Иветт, стоявшей рядом со своим пюпитром, полным листов сценария и инструкций осветителям.

— Да, — сказала Иветт, — очень большая честь, даже если это сложная шутка со стороны Клови. Тут раскрывается часть его метода нахождения актера, который очень противоречив. Пойдемте со мной в костюмерную. Нам лучше, если вы будете одеты и подготовлены.

Я проследовал за ней через переполненную маленькую комнату. Мы миновали коридор и подошли к двери с надписью «Гардероб». Там Иветт сказала гардеробщице, чье имя я так и не уловил, что вот, мол, самый новый Бодлер Клови.

— Что вы имели в виду под самым новым Бодлером? Сколько их у него было? — спросил я у Иветт, пока гардеробщица пошла подбирать мне костюм.

— Вы третий. — Она обратилась к гардеробщице: — Не забудьте о туфлях!

— О каких? — крикнула в ответ гардеробщица. — О полосатых, которые чередуются во сне, или об огорчительно-нормальных черных и серых?

— Черных и серых.

— Что случилось с другими двумя Бодлерами? — продолжал я расспросы.

Гардеробщица вернулась с охапкой, тяжелой на вид, темной одежды, с белой рубашкой и с черными и серыми туфлями. Иветт показала, чтобы я все забрал, и повела меня снова в коридор.

— С двумя другими, — повторил я. — Что с ними случилось?

— Одного из них арестовали за попытку ограбления банка в Ницце. Как вы можете догадаться, он оказался человеком двух профессий, хотя, конечно, Клови не мог об этом знать, когда приглашал его.

— А другой?

— Его сбила машина. Два месяца в больнице.

— Не очень счастливая роль. Интересно, почему Клови выбрал меня.

— Потому что вы подходящего размера, — объяснила Иветт. — У нас нет времени заказывать новые костюмы. Особенно туфли. Их трудно достать за два-три часа.

— А что такого особенного в этих туфлях?

— У Клови есть теория о Шарле Бодлере и туфлях. Для Клови туфли — главный символ перемен настроения, которые испытывает Бодлер.

— Это фильм о Бодлере?

— Не совсем, — возразила Иветт. — Трудно сказать, о чем фильм Клови. Никто ничего не знает, пока Клови не закончит редактировать, и переснимать, и переснимать. Вы можете переодеться здесь. — Иветт показала на дверь.

— Иветт, — сказал я, — простите, но я не знал, где сегодня была назначена съемка.

— Ничего не случилось, — ответила она с таким видом, который ясно показывал, что очень даже случилось. И на минуту мне стало приятно. Она сердилась из-за моего опоздания, а это предполагало, что у нее что-то ко мне есть. Но, немного подумав, я понял, что любой был бы раздраженным, если бы ему пришлось простоять в течение всего обеда, встречая опоздавшего. Так что это не обязательно личное.

— Что-то произошло? — спросила Иветт.

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Потому что вы стояли здесь и очень долго смотрели в потолок, и я подумала, что у вас приступ или что-то в этом роде.

— Назовите это озарением, — предложил я. — Правда, что Алекс здесь?

— Ох, да. Он где-то здесь.

— Вы сказали, что я его ищу?

— Я сегодня с ним не разговаривала. Но я уверена, что мсье Клови сказал ему. Вам лучше начать переодеваться.

Я открыл дверь и вошел в маленькую прихожую. Иветт осталась на пороге. В дальнем углу стояла ширма, за ней я и начал переодеваться.

Когда я застегивал пуговицы на длинном черном пальто Бодлера, меня охватило жуткое чувство. В смятении я вышел из-за ширмы, чтобы заняться усами и гримом. Иветт стояла у дверей и выглядела легкомысленной и привлекательной в джинсах «луи» и белой рубашке. Темные волосы она собрала в «конский хвост». Над верхней губой выступили крохотные капельки пота, щеки зарумянились. Она выглядела такой свежей и полной жизни, как сама весна. Тут я резко оборвал поток своих мыслей. Потому что и вправду не знал, в какую катастрофу на этот раз втянет меня моя роковая ментальность.

— Мне хотелось бы встретиться с вами, когда закончится съемка, — сказал я.

Она одарила меня милой улыбкой, улыбкой, которая может ничего не означать. Улыбкой, которая появляется, когда все перед вами открыто и мир кажется полным надежды.

Затем из коридора донесся голос Клови, он звал ее. Иветт подошла ко мне и прижала к ладони что-то волосатое.

— Ваши усы, — сказала она. — Желаю удачи.

43. ОТЕЛЬ «ЛОЗАН»

Отель «Лозан» находится на набережной Анжу на северной стороне острова Сен-Луи, почти на равном расстоянии от мостов Мари и де Сюлли. Когда я был Бодлером, то обычно жил здесь в маленькой комнатушке под карнизом крыши. Отсюда я смотрел на Сену, горделиво несущую свои воды, и находил, что контраст между многообразной изменчивостью реки и застывшими линиями набережных и мостов — это символ самого искусства. Дело было очень давно, до несчастного приключения с Жанной Дюваль.

И оно было несколько лет назад. А теперь, поскольку я, Бодлер, наслаждаюсь одним из все более редких периодов нормальности, я решил прийти сюда снова. Сегодня вечером регулярное сборище знаменитого Гашиш Клуба, куда приходит так много благородных особ, конечно, не потому, что одобряют курение гашиша, а просто очарованные нашей привычкой к нему, жаждущие поговорить с нами, поудивляться нашему бесстыдству, поклониться алтарю нашего разума.

Я поплотнее завернулся в свой длинный плащ, ночь стояла холодная, пригладил несколько торчавшие усы и вошел в отель.

Камера проводила меня по лестнице. Там стояла наш лидер, Президент, как мы ее называли, и приветствовала меня. Миновав ее, я поднялся по лестнице и вошел в тесную восточную комнату. Воздух в ней сгустился от дыма горевшего в камине угля и табака в трубках джентльменов из высшего общества и от множества свеч. Собравшиеся сидели на софах с длинными элегантными трубками в зубах, отдыхали на легких стульях, покрытых травчатым шелком и атласом. Между затяжками болтали, смеялись, спорили. Я наблюдал за ними, и мне казалось, будто они слегка дрожат, будто сами стали галлюцинацией, которую искали.

Я заметил моего дорогого друга Теофиля Готье,[137] почему-то он оказался выше, чем я ожидал.

— Как дела? — спросил я его.

— Вечер только разогревается, — ответил он. — Обычная толпа. Вот на этой кушетке ты можешь увидеть Делакруа, Буассара с дурацкой шляпой на голове и братьев Гонкуров,[138] которые, как всегда, щеголяют надменным видом.

— А кто этот толстяк с чашкой кофе?

— Мсье Бальзак.[139] Он приходит только ради беседы. Он говорит, что столько выпивает кофе и алкоголя, что у него развился иммунитет к воздействию Черного Дыма.

Краем глаза сквозь свет прожекторов я заметил, что Клови делает круговые движения рукой. Я истолковал их значение так, мол, он хочет, чтобы Готье и я походили по кругу, чтобы камера могла следить за нами. Я взял Готье под руку и медленно повел через комнату.

— А кто эти двое вон там? — спросил я, потому что двое мужчин только что вошли и суровым взглядом смотрели на происходившее.

— Тот, что слева, конечно, Вагнер, ты можешь определить это по его небрежному галстуку. А другой — восходящий молодой поэт по фамилии Рильке.[140]

Вагнер и Рильке подошли к нам. Камера повернулась к ним.

— Алекс, ведь это ты под бородой, правда? — почти не шевеля губами, прошептал я Готье.

— Кто бы говорил, — ответил Готье. — Черт возьми, как поживаешь, Хоб?

— Я? Я прекрасно. Но, черт возьми, как ты? И, дьявол тебя побери, куда ты исчез?

— Позже поговорим, — сказал Алекс. — Откровенно, старина, я очень рад тебя видеть.

44. ДЕЛО ЗАКРЫТО; В ОДНОЙ РАКУШКЕ С АЛЕКСОМ

Вскоре Клови закончил съемку. Внизу в зале приемов устраивалась вечеринка для съемочной группы, это один из автографов Клови. Я снял костюм, избавился от грима и спустился вниз, постепенно теряя привилегии, какие были у Шарля Бодлера. Но я напомнил себе, что совсем не так ужасно быть добрым старым Хобом Драконианом, особенно когда он на грани завершения дела.

Я ждал, что Алекс бросит меня и снова улизнет. В конце концов, это было бы в духе того, что уже случилось. Но вышло совсем по-другому. Он разыскал меня в зале приемов, предложил удрать, где-нибудь выпить и поговорить. Мы ушли с вечеринки и взяли такси. Алекс знал студенческую забегаловку недалеко от Пантеона, и мы пошли туда. Не помню, как она называлась. По-моему, «Позолоченная ракушка», потому что все в Париже если не золотое, то, по крайней мере, позолоченное.

Там на маленькой, залитой светом площадке очень медленно танцевали пары под звуки барабана, электрогитары и коктейльной палочки. Они танцевали слишком медленно. Должны были так танцевать, контролируя свои движения. Старая игра с силой воли. Мы уже видели такое и раньше. Танцующие носили туалеты, показанные в этом году в салонах моды, и, наверно, имели какое-то отношение к моде в творчестве Клови. Почему кого-то могут интересовать нелепые идеи Клови насчет туфель Бодлера? Меня раздражала его зацикленность на важности этого символа. Кто, по его мнению, он такой? Нелепый позер, похлопывающий по спине дух времени и проповедующий с несуществующей кафедры.

Оркестр был именно такой, какой и можно ожидать в подобном претенциозном месте. Мандолина и деревянная флейта играли народные песни Бретани. Мы заказали кувшин горького бельгийского пива и блюдо мидий в пряном соусе и начали разговор.

Алекс не очень изменился за те десять лет, что я не видел его. Он выглядел хорошо, высокий, мускулистый блондин. Однако он казался немного запуганным, тщательно выбирал столик, сел спиной к стене, чтобы видеть всех входивших и выходивших.

— Так что нового? — спросил Алекс.

— Что может быть нового? — пожал я плечами. — Я теперь частный детектив, по-моему, это ново.

— Полная перемена по сравнению со старыми временами, — заметил Алекс. — Ты больше не играешь даже в покер?

— Редко.

— А как продвигается детективный бизнес?

— Неплохо. Я нашел тебя.

— Да, ты нашел. Но это не в счет. Фактически я все время пытался встретиться с тобой.

— Ты? Почему?

— Хоб, мне нужна помощь. Конечно, я готов заплатить за нее.

— В каком деле?

История Алекса началась несколько лет назад. Как и я, он оставил Европу, вернулся в Соединенные Штаты и начал искать работу. Адвокатский экзамен он сдал несколько лет назад в Вашингтоне, округ Колумбия. Теперь с помощью одного из дядей он пошел работать в корпорацию Селуина, в группу основателей фондов. Шел 1985 год. В 1986-м Алекс обнаружил, что находится в центре интересной ситуации: собирает деньги в фонд помощи никарагуанским контрас и для секретной операции в Иране, которую Белый дом пропагандировал в те годы. Тогда за махинации при сборе денег для этих фондов кое-кто попал в газеты. Хотя Селуин и другие были замешаны в этом деле не меньше.

Как раз в то время Алекс встретил Ракель, одного из секретарей группы Селуина. Она и Алекс начали встречаться. Через месяц они переехали в маленькую квартиру в Джорджтауне. Алекс продолжал работать у Селуина.

Прошло еще несколько месяцев, и Алекс помимо воли стал замечать, что собрано очень много денег для различных проектов, касавшихся никарагуанских контрас и Ирана. Но сколько бы денег ни поступало, борцам вроде бы перепадало все меньше и меньше. Создалась любопытная ситуация. Все совершалось под лозунгами патриотизма. Однако трудно было отделаться от впечатления, что некоторые люди делали на патриотизме очень большие деньги.

Потом пришел 1987 год, и вдруг Иран и никарагуанские контрас попали в газеты. Фонды помощи оказались связаны, их окрестили «Иран-Контрас», а дело получило название «Ирангейт». Кейси, одному из шефов проекта, сделали операцию на мозге, здоровье к нему не вернулось, и вскоре он умер. Полковника Оливера Норта застрелили. Адмирал Пойндекстер, старший над Алексом, попал под подозрение. Многие попадали под подозрение еще до того, как их выуживало правосудие.

Алекс понимал, что его дни на этой работе сочтены. Фактически и дни фирмы Селуина тоже.

Именно тогда, в те финальные дни, Алекс увидел на стене роковые слова, как и в мифе, предвещавшие гибель.[141] Не требовалось много времени, чтобы сообразить: его начальство впуталось в дело, которое, каким бы благородным ни казалось, когда его начинали, сейчас выглядит чертовски противозаконным.

Расследование все шире и шире забрасывало сеть, и в нее попадалось множество мелкой рыбешки. Политика была такой же, какой бывает всегда, в этом можете не сомневаться. К тюремному заключению собирались приговорить гораздо больше мелких рыбешек, чем крупных рыб. И Алекс очутился совсем не в лучшем положении. Хотя и ни в чем не виноватый, он все же участвовал в общей работе «Селуин Групп».

Серьезными неприятностями грозило и доверие Селуина, который, узнав, что у Алекса есть счет в банке Швейцарии, время от времени переводил на него деньги, собранные для контрас, или для того, кто их получал вместо них. Алекс от этих операций никакой выгоды не имел, но дело выглядело так, что могло заинтересовать следствие.

Он обсудил положение с Ракель. Она через свои секретарские связи узнала, что следователи из офиса специального прокурора намерены заняться проверкой участия Алекса в сделках Селуина.

— Нельзя сказать, что я не смог бы доказать свою невиновность, — заметил Алекс. — Я мог доказать, но это потребовало бы уйму времени и денег. Хотя главное было в другом. Пока тянется вся эта волокита, мне пришлось бы торчать в Вашингтоне. А вот этого выдержать я не мог. Ты же знаешь меня, Хоб.

Я кивнул. Этого я бы тоже не смог выдержать, если к тому же был запасной вариант.

— И что ты сделал?

— Я решил, что пора паковать вещи и уходить. Фактически похоже, что я спохватился слишком поздно. До Ракель дошли слухи, что мне уже выписана повестка явиться на допрос. Я уехал в тот же вечер. Ракель осталась, чтобы позаботиться о разных мелочах. Избавиться от квартиры, сдать вещи на хранение и тому подобное. Предполагалось, что мы встретимся в Париже.

— Эту часть я знаю, — кивнул я. — Но потом ты исчез. Во всяком случае, так сказала Ракель.

— Да, я исчез, — согласился Алекс с веселой улыбкой. — Или, по крайней мере, казался исчезнувшим. Насколько знала Ракель, я будто сквозь землю провалился.

Я опять кивнул.

— А что случилось на самом деле?

— Я на время скрылся из вида, — пояснил Алекс. — В тот момент лучшего не пришло в голову. Я услышал кое-что о Ракель, и это встревожило меня.

— Что именно?

— Похоже, она разговаривала с одним из следователей прокурора по особым делам. Парнем по имени Романья. Наверно, ты видел его где-нибудь здесь.

— Он где-то здесь, — кивнул я. — Но почему Ракель это сделала?

— Она иногда ведет себя будто Женщина из Дома Мормонов. Ты видел ее такую? — Алекс с мрачным видом долго смотрел на меня.

— Да, когда она первый раз пришла ко мне в офис.

— Иногда она делает странные вещи, Ракель. Знаешь, она и в самом деле из мормонов. А среди них вырастают люди с причудами. Никогда не знаешь, что придет ей в голову, вдруг она решит, будто должна что-то сделать. Возможно, с ней все в порядке, а паранойя у меня. Но, по-моему, мне лучше убраться из Европы.

— А что насчет Романья?

— Я не знаю, есть ли у него ордер на мой арест. Но он крутится слишком близко, чтобы мой разум оставался в покое. Я решил пока все бросить, а потом посмотрим, как обернется дело.

— Ты уже нагляделся вдоволь?

— По-моему, да. Я созрел и готов к следующему шагу.

— И какой это будет шаг?

— Вот для этой части плана мне нужна твоя помощь.

— Нет, — ответил я.

— Хоб, ты только выслушай.

Все тот же прежний Алекс. И я выслушал его. Все тот же прежний Хоб.

Часть X

45. ЛЯ БУЛЬ

Пожалуйста, не просите меня объяснить, как Алекс перетащил меня из таверны в центре Парижа, где мы что-то ели и что-то пили, на сиденье взятого в аренду «Ситроена», который, оставив позади огни столицы, мчался по темным пригородам Парижа к побережью Атлантического океана. Должно быть, я сошел с ума. Алекс умел воздействовать на меня. Это не та дружба, какой бывает добрая старая дружба. И так же, как у некоторых других мужчин, у которых множество жен и взаимозаменяемые семьи, не спрашивайте у меня, кто для меня дороже — семья или друзья.

Я чувствовал себя очень виноватым из-за того, что сидел рядом с Алексом в «Ситроене», мчавшемся через ночь, будто мы и раньше много времени проводили вместе, из-за того, что смеялся его шуткам, будто привык это делать. Мы оба были немножко пьяны, и ландшафт был темный, огромный, пустой, таинственный, и, насколько хватало глаз, мы были единственными представителями человечества, Алекс и я под звездами Матери Ночи. Такой я сентиментальный, застрелите меня.

Наконец мне удалось убедить себя, и не без оснований, что фактически я исполняю свои обязанности, сопровождаю Алекса, куда бы он ни направлялся, и что я могу сообщить Ракель, моему работодателю (которая может быть в сговоре с Романья), местонахождение Алекса. Конечно, я также расскажу и Алексу о том, что мне придется сделать, чтобы он мог принять меры предосторожности. Черт возьми, ведь в моем соглашении с клиентом не говорится о том, как мне поступить со старым приятелем.

Алекс пообещал, что он все объяснит, и я позволил ему вытащить меня из безопасной таверны рядом с Пантеоном, где на длинных деревянных скамьях сидели студенты французских колледжей со своими кувшинами пива и где бегали с блюдами мидий и сине-черных перламутровых ракушек веселые потные официанты в рубашках.

Наконец мне удалось создать иллюзию, будто я все еще работаю для Ракель, моей клиентки, и мчусь через ночь с Алексом для того, чтобы узнать его местонахождение и потом сообщить о нем Ракель, а она, вероятно, сообщит Романья. Только сначала я предупрежу Алекса, что собираюсь сказать ей.

Но, пожалуй, я и сам, черт возьми, не знал, о чем думал. В арендованном «Ситроене» с откидным верхом продырявился глушитель, и я не мог слышать даже собственных мыслей, не то что разговаривать с Алексом и понять, что происходит. Он, наверно, сам пробил дыру в глушителе, чтобы не пришлось разговаривать со мной. Никто ничего мне не говорит. Даже для меня это уже слишком. Хватит.

— Алекс, — сказал я.

— Что, дружище?

— Останови где-нибудь машину.

— Что случилось?

— Нам надо поговорить.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он понял.

— Хорошо, дружище, — согласился он. — Кстати, недалеко отсюда есть симпатичный маленький ресторан, совсем близко к Анжеру. Надо сделать перерыв.

Он сделал, как я просил, но ничем не поделился. Я всегда восхищался Алексом. Но это не обязательно означает, что я всегда буду делать то, что он захочет.

Я слишком поздно вспомнил, что у Алекса есть склонность к самым худшим в мире местам, где можно поесть. Лучше бы я подумал об этом до того, как мы свернули на стоянку машин возле маленькой гостиницы на шосcе номер 23 чуть к югу от Ле Мана, тогда бы я съел больше мидий в Париже.

Это был один из тех ресторанов с соломенной крышей, к которым всегда надо подходить с подозрением. Так и вышло: он оказался чрезмерно дорогим и с плохой едой, что редко бывает во Франции. Надо отдать должное Алексу, он сумел найти исключение из правила.

Ладно, это преувеличение, видимо, там было не так уж плохо, но я вдруг вспомнил, что ни разу не поел прилично с тех пор, как приехал в Париж. И, буду откровенным, из-за этого я испытывал большое недовольство. А вы бы не испытывали?

Вам может показаться, что я выбрал довольно неподходящее место для жалоб — середину безумного броска к французскому взморью. Если быть точным, к Ля Булю, расположенному в нескольких милях от не очень знаменитого (если не считать удара немецких подводных лодок во время Второй мировой войны) пор-та Сен-Назер. Но как есть, так и есть. Я жалуюсь, когда доволен. Хотя я и согласился помочь Алексу, движимый, наверно, каким-то слепым импульсом, теперь я задумался. Я думал, и думал, и думал, и потом мысли помчались с безумной скоростью.

После нескольких чашек скверного кофе, но с приемлемым коньяком, сопровождавшим его, я попросил Алекса объяснить, что за черт, что он сейчас делает и почему счел необходимым взять меня в это путешествие.

— Все очень просто, — улыбнулся Алекс. — Я должен исчезнуть.

— Ты уже это делал, помнишь?

— В тот раз это была игра. Сейчас пришло время для настоящего.

— О чем ты говоришь?

— Хоб, они посадят меня в тюрьму. Эти люди, на которых я работал. Они загнали меня в угол. Хотят все повесить на меня.

— О чем ты говоришь?

— О деле с пропавшими фондами для «Иран-Контрас».

— Но разве они могут это сделать?

— Они собираются заявить, будто я обжулил их, перевел ключевые фонды на свой собственный счет. Мне не стоило позволять им использовать мой счет. Но я считал себя очень ловким. Короче, как бы то ни было, теперь я должен на несколько лет покинуть этот мир и дать делу шанс отстояться.

— Покинуть? Куда? Как?

— Старый фокус с опознанием.

— Новый паспорт?

— И все бумаги тоже. Я покидаю свою старую личность. Люди, с которыми я должен встретиться, могут это устроить.

— Это туда мы едем? Чтобы встретиться с какими-то фальсификаторами?

— Это безопасно, — успокоил меня Алекс. — Но все же я немного нервничаю. Поэтому мне и нужно, чтобы ты поддерживал меня.

— Зачем тебе вообще пачкаться, связываясь с какими-то жуликами? Если тебе и правда нужны фальшивые бумаги, я найду надежного человека в Париже.

— Эти парни делают первоклассные документы. У них есть именно то, что мне нужно. Все пройдет нормально. Особенно когда они увидят, что я не один.

Я замолчал и не смог удержаться от циничной мысли. Если Алекс надеется на мою помощь в случае перестрелки, то он даже не представляет, каким будет одиноким. Не знаю, что, по его мнению, делают частные детективы, но многие из нас прекрасно обходятся без оружия, как бы скучно это ни казалось читателям.

— Ты имеешь в виду, что у тебя нет оружия?

— Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? За разновидность гангстера?

Алекс покачал головой, вынул что-то из кармана и постучал по моим коленям. Штуковина была металлической и массивной. Не для моих колен.

— Что ты делаешь? — чуть раздраженно спросил я.

— Возьми, — посоветовал Алекс, — положи в карман.

Я рассмотрел предмет под столом. Он вложил мне в руку большой, еще немного в масле автоматический пистолет.

— Постой минутку… — начал я.

— Хоб, вообще-то тебе не придется его использовать.

— Проклятье, я и не собираюсь его использовать. Я не возьму. Забирай назад.

Я протянул ему под столом пистолет.

— Хоб, — попросил он, — пожалуйста, не устраивай сцены.

— Проклятье, — фыркнул я, — забирай назад эту штуковину.

— Хоб, послушай…

— Нет, это ты послушай. Забирай назад эту богом проклятую штуковину.

— Я пытаюсь объяснить тебе, что заплачу две тысячи долларов только за то, чтобы эта штуковина лежала у тебя в кармане.

— Две тысячи долларов? — повторил я.

— Да, я так сказал.

— Только лежала, без использования?

— Держи ее в руке и, если понадобится, покажи.

— Две тысячи долларов? — опять повторил я.

Он кивнул.

— Сказать легко, — проворчал я.

— Протяни руку под столом, — попросил он.

— Подожди минуту, — сказал я. — Мне надо освободить ее от твоей штуковины. — Я ухитрился всунуть тяжелый пистолет в карман пиджака, где он лег невидимой шишкой и, наверно, оставит неотстирывающиеся полосы. Потом я снова протянул под столом руку.

— Пересчитай, — посоветовал Алекс и что-то передал мне.

Это был конверт.

Конверт, чем-то полный.

Чем-то, толщиной с полдюйма.

Я заглянул. Очаровательные французские тысячефранковые купюры. Я перебрал их пальцами. Наверно, довольно близко к двум тысячам американских долларов. Я положил конверт в карман.

— Теперь позволь объяснить тебе основные правила, — начал я. — Прежде всего, я не собираюсь ни в кого стрелять. Не знаю, что ты читал о частных детективах, но мы перестрелок не устраиваем.

— Не беспокойся, — повторил Алекс, — пистолет только для того, чтобы показать.

— Он заряжен?

— Конечно.

— Почему, ведь его надо только показать?

— Невозможно правдоподобно блефовать с незаряженным пистолетом. Брось, Хоб, давай лучше уедем отсюда.

Мы расплатились и забрались в «Ситроен» Алекса. Потом, наращивая скорость, помчались по темной дороге с высокими заборами с каждой стороны, отгораживавшими низинную плоскую местность.

— Какой следующий шаг?

— Анжер.

Мы были в сердце ничего на пути в никуда. Ужасное предзнаменование. Но у меня в кармане лежали неожиданные две тысячи долларов.

46. УДАР

Примерно в полночь мы миновали Анжер. Улицы без тротуаров, вдоль них вытянулись плечом к плечу здания. Высокие узкие дома с крутыми карнизами. Прямоугольники кварталов, похожие на окаменевшие внутренности средневекового чудовища. Европа — наше прошлое, мы должны возвращаться в него и время от времени эксгумировать, физически проникая в слои, ведущие к нашему нутру. Серые, коричневые и иногда вспыхивающие под светом звезд.

Но тогда, проехав всего несколько сотен ярдов по спящему городу, мы увидели указатель: «Нант — Ренн — Лаваль». Свернули туда и миновали пригороды и маленькие городки вдоль берегов Луары — Сен-Жорж-сюр-Луар, Варад, Энсени — и наконец въехали в Нант. Фирменное блюдо этого района — лягушачьи лапки, однако у нас не было времени остановиться и попробовать. Мы продолжали следить за указателями на Ванн и Ренн. Потом по двухполосной дороге обогнули их, пробрались через множество строек и наконец оказались на шоссе номер 165. Миль пятнадцать мы промчались по открытой местности и перед самым Савенэ свернули на шоссе номер 171. Вскоре мы уже катили по темному промышленному центру Сен-Назера и, оставив его позади, дальше к маленькому городу Ля Буль, всего в нескольких милях от Сен-Назера.

Время приближалось к четырем утра. Мы миновали Ля Буль, нагромождение бретонских домов, и выбрались на дорогу, идущую вдоль побережья. В конце концов мы подъехали к докам, расположенным почти у самого устья Луары, но защищенным с севера от Атлантического океана извилистым берегом.

— Ты знаешь, как пользоваться пистолетом? — Алекс припарковал машину близко к докам и повернулся ко мне.

Я вынул пистолет из кармана и при свете маленького фонарика Алекса осмотрел его. Это был автоматический «браунинг» 45-го калибра. Я плохо помнил, как действует предохранитель. Как я уже говорил, стрельба — не мое хобби и мне удавалось большую часть времени вполне прилично жить, обходясь без нее. Минуту или две Алекс наблюдал за моими неловкими попытками, потом взял у меня «браунинг».

— Вот так, — сказал он, вынимая обойму и вкладывая ее в гнездо барабана. Он показал мне, как снова вставить обойму, зажать патрон и как действует предохранитель. Наконец он вернул мне пистолет.

— «Браунинг» на предохранителе, — пояснил он, — чтобы выстрелить, оттяни курок вниз. Потом подними, прицелься и нажми. Вот и все.

— Поскольку я не собираюсь ни в кого стрелять, — проворчал я, — мне вообще-то и не надо знать всю эту чепуху.

— Хоб, в роли частного детектива ты пустое место. Я плачу тебе две тысячи долларов за то, чтобы ты выглядел опасным. Или хотя бы компетентным. По крайней мере, ты мог бы внимательно меня слушать, когда я показываю, как работает эта штуковина.

— Ладно, — буркнул я, взял пистолет и повторил все манипуляции Алекса. В конце концов, раз уж я занялся детективным бизнесом, то надо быть готовым. Никогда не знаешь, какого рода умения могут тебе пригодиться.

— Готов? — через несколько минут спросил Алекс.

— Не сомневайся, готов, — подтвердил я. Если быть совершенно откровенным, никакого безграничного энтузиазма я не испытывал. Только две тысячи долларов во французской валюте несколько подкрепляли меня. Кроме того, мне всегда нравился Алекс, а теперь был шанс помочь ему удрать.

Мы вышли из машины и пошли к докам. Ярдов через двадцать Алекс нашел место встречи: пристань, принадлежавшую фирме «Морские перевозки. Дюпон и сыновья». Ворота оказались незапертыми, так что мы вошли без труда и направились к главному зданию, обошли его и очутились у моря возле причалов. Мы продолжали свой путь, пока не подошли к длинному пирсу, уходившему в воду. В дальнем его конце горел яркий свет, и Алекс объяснил, что именно там должна произойти смена его личности.

— Хоб, — обратился он ко мне, — мне надо, чтобы ты оставался здесь, в стороне. Только никому не позволяй пройти на пирс.

— А что мне делать, если кто-нибудь попытается?

— Скажи, чтобы убирались к черту, и все.

Мне это не нравилось, но что я мог поделать? Я нашел высокую железную бочку с дизельным топливом и скорчился за ней. Алекс вытащил из кармана маленький револьвер, по-моему, 32-го калибра, проверил затвор, посмотрел на меня и сказал:

— Пожелай мне удачи, старина.

Повернулся и зашагал по пирсу.

Еще до того, как он ушел, я услышал в море тарахтение лодочного мотора, совсем близко к пирсу. И прежде чем Алекс дошел до яркого света, я уже мог различить очертания судна, черное пятно на фоне умеренно серой темноты неба и воды. Сгусток черноты прижался к причалу, не зажигая огней.

Я видел силуэт Алекса, стоявшего далеко в море у конца пирса.

Судно заскрежетало, ткнувшись в пирс. Я вынул «браунинг» и снял с предохранителя, хотя все еще не собирался его использовать. Но оставаться беззаботным было вовсе не разумно.

Двое мужчин перелезли из судна на пирс. Я видел их силуэты, низкорослые мужчины резко контрастировали с высокой фигурой Алекса. Затем у меня за спиной раздался шум.

Я оглянулся, но никого и ничего не увидел. Я снова повернулся к воде. Теперь на пирсе было уже трое мужчин, все ниже Алекса. Они начали спорить. Я не мог разобрать, что они говорили, но голоса звучали все громче, и один из мужчин ругался.

После этого началась драка. Алекс вырвался из рук нападавших, и я услышал звук револьверного выстрела. Один из низкорослых схватился за плечо и сыпал проклятиями. Затем все закрутилось невероятно быстро. Алекс вихрем носился по пирсу, и я слышал выстрелы. У меня создалось впечатление, что стрелял Алекс. Потом раздались автоматные очереди, безобразный звук в тишине ночи. Шляпа Алекса взлетела в воздух, и я увидел, как разлетелась его голова.

Тело Алекса рухнуло на пирс. Низкорослые подняли его и бросили в свое судно. Оно отчалило.

Я стоял с заряженным пистолетом в руке и, как мне казалось, очень долго смотрел в море.

47. ФОМОН

Не могу вспомнить, как я вернулся в Париж. По-видимому, я вел машину Алекса. Только совершенно не помню, как я это делал. Большая часть меня действовала автоматически. Просто я делал то, что должен был делать. Потом мне даже не удалось вспомнить, где я припарковал машину. Несколько часов того утра для меня так и остались белым листом. Затем я обнаружил, что сижу в кафе на Елисейских Полях и пью коньяк. Как только я пытался восстановить, что же произошло, мои мозги тотчас отключались. Если я все же заставлял себя думать об этом, перед глазами возникала картина: темный пирс, светло-серая вода, силуэты людей, вспышки револьверных выстрелов и сверкающая очередь автомата. Алекс падает на спину, голова разлетается…

Не помню, как я попал из бара на Елисейских Полях в офис Фошона. Меня давили усталость и чувство вины, ведь каким-то боком я тоже ответствен за случившееся.

Я рассказал инспектору Фошону все, что видел. Он слушал меня, и выражение его лица не менялось. Не взлетали вверх брови, ни разу, даже чуть, не дернулся рот. Он был плотным человеком, Фошон, и, сгорбившись, сидел там, на своем деревянном стуле с прямой спинкой, и делал пометки в маленьком черном карманном блокноте.

Когда я закончил, он спросил, есть ли у меня что-то еще в дополнение. Я ответил, что ничего нет. Он извинился и пошел к столу в дальней части комнаты. Позвонил и с кем-то недолго поговорил, потом вернулся ко мне.

— Я звонил в жандармерию в Сен-Назере, — пояснил он. — У них нет сведений о происшествиях в Ля Буле прошлой ночью. Они проверят этот район и перезвонят мне. Вы уверены, что ничего не упустили в своем рассказе?

— Нет, так все и было, — подтвердил я. — На вас вроде бы это не произвело впечатления. Наверно, потому, что не очень интересное убийство.

— Пока, — объяснил мне Фошон, — у нас есть только ваши слова о том, что убийство совершено. И все.

— Вы хотите сказать, что не принимаете мои слова в расчет? — Я вытаращил глаза, не способный поверить в такое отношение.

— Не думаю, что вы пытались солгать мне, — возразил Фошон. — Но я заметил, что вы эмоциональный человек и, вероятно, у вас время от времени бывают галлюцинации. Вы тот склонный к фантазиям и имеющий видения тип, который подробно описан Юнгом.[142] И, кроме того, последнее время вы жили под высоким напряжением.

— Психоанализ как раз то, что мне нужно, — произнес я тоном, перегруженным сарказмом и жалостью к себе. — У вас есть еще какие-нибудь мнения насчет меня?

— Только одно. Ради дружбы вы попадаете в нелепое положение.

— Может быть, и попадаю, — согласился я. — А что мне тем временем делать?

— Я бы хотел, чтобы вы в следующие несколько дней оставались в Париже. Если мы найдем доказательства, указывающие на преступление, нам нужно будет еще раз побеседовать с вами.

48. РОМАНЬЯ

Я понял, что мне нужно. Нечто американское. Место, где можно напиться в американском стиле. Начать с маргеритас и начос и кончить блевотиной в ванной. Я знал такое место. Такси доставило меня в «Ковбой», техасо-мексиканский ресторан на втором этаже, на площади 18 июня 1940 года, напротив железнодорожного вокзала Монпарнас. «Ковбой» моментально переносит вас в южные штаты. На одной стене — карта Республики Техас, на другой — мексиканское пончо. Пол выложен испанским кафелем, а официантки носят короткие юбки, как у студенческого капитана болельщиков, и ковбойские сапоги.

Я уселся за стойкой бара, но прежде чем успел начать свой генеральный план, меня нашел Романья. Я рассказал ему об Алексе. Как и Фошон, он вроде бы не удивился, не пожалел и не совсем поверил.

— Значит, он наконец ушел из этого мира. — Вот и вся эпитафия Романья на смерть Алекса.

Я кивнул.

— Но Фошон не нашел доказательств?

— Пока нет.

— Тогда, наверно, нам еще рано сбрасывать его со счета.

Он сидел здесь, в баре, рядом со мной, крупный неуклюжий мужчина, сгорбившийся над глиняной кружкой пива.

— Ты случайно не из офиса прокурора по особым делам? — спросил я.

— Правильно, — улыбнулся он.

— И ты здесь, чтобы забрать Алекса и отвезти в Штаты?

— Этим занимаются американские судебные исполнители, — покачал он головой. — Я здесь по другим делам. Но мне также было поручено следить за Алексом.

— Почему бы вам не охотиться за крупной дичью, а Алекса оставить в покое?

— Невинного, незначительного Алекса, — хмыкнул Романья.

Не люблю, когда саркастичны другие. Сарказм — это моя привилегия. Самодовольное выражение Романья выдавало, что он обладает знанием, в которое я не посвящен.

— Алекс говорил тебе, что его счет использовался Селуином? — спросил Романья, сделав большой глоток пива.

Я опять кивнул.

— Тебе интересно услышать другую версию?

— Угу, — промычал я.

— Тогда давай сядем за столик и закажем кувшин маргеритас, — предложил Романья. — Не возражаешь, если я закурю сигару?

Шел последний день операции. Алекс и Селуин целые сутки стряпали бухгалтерские отчеты. Банковские счета находились в хаотическом состоянии. Ничего удивительного, потому что Селуин постоянно залезал в счета, жонглировал миллионами на счетах за границей, которые он контролировал.

К четырем часам они сделали все что могли. Но удовлетворительной картины не получилось. Селуин это понимал.

— Я в плохом положении, — признался он Алексу. — Федеральные власти собираются навесить на меня деньги, не указанные в отчетах. Но фактически мне оставалось от них очень мало. Фонды распределялись по другим счетам, к которым у меня не было доступа.

— Если до этого дойдет, видимо, вы сможете заключить сделку, — предположил Алекс.

— По правде говоря, это немудрое решение, — возразил Селуин. — Самое худшее, что меня ждет, это несколько лет тюрьмы. Для хорошего поведения уже нет времени. Но если я уйду, то останусь на высоте. Я сохраню веру в своих людей, и они сохранят веру в меня.

— Аминь, брат мой, — сказал Алекс. — Что касается меня, я на время покину эту страну. Поселюсь в Париже и буду писать мемуары.

— У меня семья, я не могу этого сделать, — с легкой завистью вздохнул Селуин. — Ну и последнее. — Он достал большой голубой чек и протянул его Алексу.

— От наших друзей в Персидском заливе, — пояснил он. — Положите его на счет «Арабко».

Чек был на десять миллионов долларов, самое крупное единовременное пожертвование из полученных фондом. Алекс положил его в свой кейс и в последний раз окинул взглядом стол. Он очистил его еще вчера. Потом взял кейс и направился к двери.

— В злачные места Европы? — саркастически улыбнулась Эллайс Миллс, клерк, встречавшая посетителей в холле.

Алекс улыбнулся. Эллайс уже давно забронировала ему место в самолете. С тех пор она постоянно напоминала об этом и почти открыто намекала, что он мог бы склонить ее поехать с ним.

Однако Алекс не считал, что она именно та женщина, которая ему нужна. Он помахал ей на прощание рукой и вышел.

Он взял такси и поехал в Первый Национальный банк. Как человек Селуина, Алекс во всех законных и полузаконных операциях имел право подписи на чеках пожертвований. Для Селуина, который почти все время проводил с клиентами и дарителями, было удобнее, чтобы Алекс занимался движением и перемещением средств с одного счета на другой.

Алекс стоял перед зданием банка. Никогда раньше он не думал о пожертвованиях как о реальных деньгах. Ни когда разразился скандал по поводу сделки с оружием для Ирана, ни когда они направляли собранные для никарагуанских контрас средства на другие счета. Это касалось полицейских и грабителей, сидевших на самом высоком уровне, а он развлекался от души, наблюдая за махинациями (и выполняя их). Ему также пришлось признать: он не ожидал, что дело придет к сегодняшней развязке. Хотя неожиданный крах «Селуин Групп», расследование в конгрессе — все случившееся было предсказуемо с самого начала. Да, его тяготило участие в нечистой возне, но он полагал, что люди, с которыми приходится работать, знают, что делают. При таких высоких ставках и так хорошо защищенных операциях трудно думать о неизбежности крушения.

Но в конце концов это произошло, и он стоит здесь с последним чеком. Еще одно звено к сотканной паутине…

А что, если он не добавит его? Что, если он оставит его себе?

Алекс никогда не был крупным мошенником, только однажды и недолго. Однако сейчас он стоял с чеком на десять миллионов баксов. Он знал, как положить деньги на свой швейцарский счет и как забрать их оттуда и перевести на запасный закодированный безымянный счет, который у него был в Лихтенштейне.

Крупные игроки хватали обеими руками. Наступило время для служащих подгрести оставшееся.

Паспорт лежал у него в кейсе. Он не стал утруждать себя возвращением в квартиру за одеждой. Когда в кармане лежат десять миллионов долларов, принадлежащих кому-то другому, наступает время действовать. В тот же вечер Алекс вылетел первым классом «Эр Франс» в Даллас.

— Это твоя версия, — сказал я Романья.

— Теперь меня это интересует не больше, чем крысиная задница, — усмехнулся он. — Я отстранен от этого дела и сегодня вечером отправляюсь домой. Но не потому, что я поверил, будто Алекс мертв. По-моему, он инсценировал всю эту историю.

— Зачем?

— Для того, чтобы ты мог засвидетельствовать его смерть. Его предполагаемую смерть. И когда власти примут эту версию, он полностью освободится и под своим новым именем будет по-настоящему в безопасности и сможет тратить десять миллионов, как ему заблагорассудится.

— Какие десять миллионов? Ты, должно быть, говоришь об одном из главарей этой заварушки «Иран-Контрас».

— Нет, я говорю об Алексе. О нем и о его секретаре, известной тебе Ракель Старр. Я почти уверен, что это она втянула Алекса в историю с деньгами. А теперь приехала сюда, чтобы забрать свою долю. Как я представляю, подобие смерти, или что там случилось с Алексом, ставит крест на ее планах. Но я могу понять и точку зрения Алекса: устроить сцену смерти и сохранить несколько миллионов долларов.

— Алекс никогда такого не сделает, — почти автоматически пробормотал я.

— Не сделает? — повторил Романья, вдруг разозлившись. — Что ты о нем знаешь? Тебе точно известно только одно: он старый приятель той поры, когда вы оба жили на Ибице как хиппи. У нас есть досье и на тебя. Ты пустое место, тебя мы не принимаем в расчет. Ты живешь в мире, который выдумал в мечтах. И если ты думаешь, что Алекс остался тем же самым босоногим парнем, какого ты знал, то ты и правда чокнутый.

— Вы можете доказать, что он присвоил десять миллионов долларов?

— Нет, не можем. Пока еще не можем. Но мы совершенно уверены.

— Счастливого пути домой. — Я оставил деньги за выпивку и встал.

— Я думаю, это многое изменит и для Нивес, — заметил Романья.

— Кто такая Нивес? — Я остановился, ухватившись пальцами за дверную ручку.

— Ты думаешь, что прекрасно знаешь своего старого приятеля. А сам даже не слышал о Нивес. — Он хихикнул. — Идите и проверьте, кто она, мистер Частный Детектив.

Часть XI

49. НИВЕС

В холле меня ждала леди.

Когда я вошел, она поднялась. Должно быть, Алекс показывал ей мою фотографию, потому что она без колебаний узнала меня. Высокая и красивая молодая женщина, в которой чувствовался класс. Такой отпечаток откладывает на людей рождение в семье, где много денег. Но чтобы быть справедливым, добавлю: в этом есть и что-то врожденное. Черная шелковая юбка, открытая шелковая блузка, высокие каблуки-»шпильки». В любом случае, я бы мог держать пари на что угодно, что ее имя Нивес. И я выиграл, хотя, естественно, ничего не получил за это.

— Мистер Дракониан? Я Нивес Тереза Мария Санчес и Иссасага. Мне очень надо поговорить с вами.

— По-моему, нам обоим надо поговорить, — согласился я. — Пойдем в кафе?

— Лучше в ваш номер, — предложила она. — Мой самолет «Эр Франс» был полон, я устала и хотела бы снять туфли.

Так мы пошли в мой номер.

Нивес устроилась на кушетке в эркере окна, я — на обшарпанном вертящемся стуле. Сидела она очень прямо, одна из тех привычек, каким учат в школе, где готовят принцесс Латинской Америки. Волосы цвета воронова крыла, блестящие и свежие. На шее маленький золотой крест. Плетеный золотой браслет. Никакой губной помады, но от природы яркие, сочные, хорошо очерченные губы, широкий рот. На глазах легкие зеленые тени.

— Алекс рассказывал о вас, — начала она. — Вы были его другом в прежние времена, в Испании.

— На Ибице, — уточнил я.

— Да. Это что-то вроде клуба, правда?

Я кивнул.

— Откуда вы знаете Алекса?

— По Вашингтону, — ответила она. — Не думаю, что вам известно, но мы должны пожениться.

— Верно, об этом я ничего не знаю.

Мы немного посидели молча. Какого черта, я не знал, что сказать. Ее жениха только что убили, о чем тут говорить? Я надеялся, что она не захочет, чтобы я еще раз описывал подробности. Меня уже тошнило от этого, тошнило от Алекса, от его жизни и от его смерти, тошнило от этого дурацкого дела, которое началось для того, чтобы вызвать у меня невыразимую депрессию.

— Ладно, — наконец заговорила она. — Хочу рассказать вам об этом. Мне нужен ваш совет.

Она выбрала прекрасного советчика. Но что можно ответить в таком случае?

— Начинайте, я навострил уши, — сказал я. А тихий голос в голове добавил: «Ослиные уши, старина, ослиные».

50. АЛЕКС, НИВЕС

Алекс встретил Нивес два года назад на балу в посольстве, точнее, на приеме в посольстве Парагвая. Алекс любил надеть шелковый смокинг, зализать волосы и отправиться на такого рода сборище. И неважно, что они все без исключения скучные. Ему в них нравились помпезность и торжественность, утонченно украшенное окружение, самоуверенные, с сильными характерами люди, посещавшие такие мероприятия. Человеку, выросшему в Бронксе, приходится видеть много реальностей жизни. Блеск и великолепие Алексу нравились гораздо больше, чем реальная жизнь, если признать, что реальная жизнь — это грязь, боль и ложь.

Он, как обычно, прекрасно проводил время на приеме, когда вдруг столкнулся с Нивес. Ей было двадцать два, и она первый год жила в Вашингтоне. Ее отца назначили новым атташе по культуре в посольство Парагвая. Она почти безукоризненно говорила по-английски, так же как по-немецки и по-французски. Она учила языки с детских лет. Культурная, но провинциальная девушка, полная благоговейного страха перед миром Вашингтона, такого отличного и в то же время схожего с замкнутым маленьким дипломатическим миром Асунсьона.

Алекс пригласил ее танцевать. Они хорошо смотрелись вместе. Он — высокий, широкоплечий блондин. Нивес — хрупкая, с шелковистыми волосами и лицом мадонны.

Тогда Алексу было года тридцать два. Связь началась очень скоро. Они с ума сходили друг от друга. Но возникли трудности.

Главная проблема — социальная. Алекс, младший адвокат в «Селуин Групп», вашингтонской фирме, создающей фонды, не выглядел человеком, которого ждет большое будущее и шикарные перспективы. Он всегда мог заработать двадцать или тридцать тысяч в год, может, даже добраться до пятидесяти. Но это еще очень далеко от тех денег, которые нужны, чтобы жить, как друзья и родственники Нивес.

Эта проблема раздражала Нивес. Она обыгрывала способы, как выйти замуж за Алекса, надеясь, что со временем семья смирится с ее браком.

Но он не хотел поступать таким образом. Он соглашался с семьей Нивес, что он ее не стоит. Алекс искренне верил, что богатство дает особые привилегии, накладывает особый отпечаток. Он не относился к богатству цинично. Как относительно бедный парень, он сознавал, что не имеет права жениться, чтобы таким путем войти в класс больших денег.

Конечно, был шанс, что со временем семья Нивес простит свою блудную дочь и у нее будет много ее собственных денег. Но такой вариант Алексу не подходил. Он не хотел жить на средства жены, не видел себя в роли альфонса. То, что было мечтой Жан-Клода — жениться на богатой женщине, Алексу представлялось кошмаром.

Он не смог бы жить на средства жены. Он хотел иметь собственные деньги. Алекс привык давать, а не брать.

Все это могло бы остаться теоретическим рассуждением, если бы Алекс не обнаружил, что попал в такое положение, когда можно сделать удачный ход. Как один из служащих, имеющих право подписывать банковские документы «Селуин Групп», он перемещал пожертвования со счета на счет, а потом еще на другие счета, и никто не мог бы сказать, кто в конце концов получает деньги. Однако создавалось впечатление, что в результате большая часть пожертвований не доходит до никарагуанских контрас. Так возникла идея.

Со счетов, которыми управляли Селуин и другие, очень много денег уходило на сторону. Это был грабеж и мошенничество. Алекс начал искать способ, как взять что-то и для себя. Задумывалось все просто так, в качестве теоретического упражнения. По крайней мере, вначале.

Операция выглядела достаточно легкой. Он мог перевести чек, на котором стояла его подпись, на один из швейцарских счетов, а затем переместить деньги на собственный швейцарский счет. Потом еще раз перевести, уже на другой свой счет, на котором даже не указана фамилия, а только код.

Постепенно идея все больше интриговала Алекса. Бросить все и открыть чистую страницу, но с большими деньгами. Начать новую жизнь как богатый человек с красивой женой в услужливом и коррумпированном Асунсьоне.

Он полагал, что сумеет направить в другое русло по меньшей мере сто тысяч долларов. Может быть, больше. При общей неразберихе и сокрытии поступлений пожертвований деньги, вероятно, можно долго крутить, переводя со счета на счет. К тому времени, когда они придут к нему, Алекс будет уже далеко, а деньги просто будут помечены как «неучтенные», что часто случается в делах подобного рода.

Ракель участвовала в этом плане. По-видимому, последняя искра, давшая идее движение, пришла от нее. Алекс и Ракель жили вместе чуть больше полугода. О любви они никогда не говорили. Алекс не любил ее, но подозревал, а вернее, боялся, что она его любит.

Ракель просто генерировала хорошие идеи и была необходима для выполнения плана. Очень скоро выяснилось, что без ее участия обойтись нельзя.

Все происходившее Алекс обсуждал с Нивес. Она очень рассудительная девушка и очень страстная. Необычное сочетание.

— При любых обстоятельствах я буду жить с тобой, — говорила она Алексу. — Даже если у тебя не будет денег. Я люблю тебя, и только это имеет значение. Но мне нравится жизнь, которую я вела дома. Тебе, Алекс, она тоже понравится. Однако я не думаю, что ты будешь счастлив, живя на мои деньги.

— Конечно, — соглашался Алекс.

— Это глупо, но я уважаю тебя за такое отношение. Тут все дело в твоей гордости. Значит, ты должен иметь собственные деньги, иначе ты никогда не будешь счастлив.

— Допустим, я смогу достать очень много денег, — отвечал Алекс. — В данный момент не имеет значения как. Выйдешь ли ты за меня замуж и будешь ли жить со мной в Асунсьоне?

— Да.

— Даже если у меня будет другое имя и слегка измененная внешность?

— О чем ты говоришь?

Алекс рассказал ей об оружии для Ирана, о никарагуанских контрас, о пожертвованиях и о том, как он собирался воспользоваться довольно большой их частью.

Нивес молча слушала, пока он не закончил, потом рассмеялась.

— Сначала ты напугал меня. Я решила, что ты задумал ограбить банк или магазин «Севен-Элевен». Но, Алекс, дорогой, то, что ты хочешь сделать, вовсе не квалифицируется в реальной жизни как преступление. Ты просто немного облегчишь воров от бремени их добычи. Они должны бы дать тебе медаль.

— Они дадут мне тюремное заключение, бесконечное, как ад, если поймают.

— Тогда, если ты собираешься это сделать, лучше украсть побольше, — посоветовала Нивес. — Потому что такой шанс тебе выпадет только раз в жизни, а приговор, наверно, будет один и тот же, возьмешь ли ты много или мало. Если тебя поймают. Но ты должен сделать так, чтобы тебя не поймали.

— А я и не планирую быть пойманным. В этом я рассчитываю на Ракель. Она во всем участвует. Мне нужна ее помощь, и мне придется дать ей какую-то часть полученного.

— Конечно, ты должен заплатить ей.

— Мы будем держать все в секрете. Никто не должен знать о наших отношениях. Никто, пока я не смогу жениться на тебе.

— Надеюсь, тебе не потребуется много времени.

— Меньше месяца. Но мне нужна помощь и некоторых твоих друзей. Ты сумеешь связать меня с полезными людьми в Парагвае?

— Конечно.

— Некоторые люди в Асунсьоне могут вычислить, кто я, — после минутного сомнения продолжал Алекс. — Будут проблемы?

— Конечно, нет. Они подумают, как умно ты поступил. Никто не сообщит американским властям.

— Наверно, парагваец не сообщит, но американец вполне может.

— Не наши друзья в Асунсьоне.

— А что, если один из них не совсем правильный американец?

— Не беспокойся, любовь моя. Не совсем правильный американец долго в Парагвае не задержится.

Нивес открыла сумочку и достала портсигар из панциря черепахи, потом прикурила длинную темно-коричневую сигарету «Нат Шерман».

— Алекс никогда не рассказывал мне о мелких деталях своих планов, — продолжала она. — Мы договорились, что он сделает то, что необходимо, а я буду ждать его в Асунсьоне. Ему потребовались имена парагвайцев в Париже, на которых он мог бы положиться. У меня здесь есть кое-какие друзья. Вы должны понять, я и правда не знала, что происходило. Я и правда не считала, что так уж плохо забрать деньги у напыщенных дураков, готовых всегда поддерживать заварушки с наемниками. Я думала только об одном: каким Алекс приедет ко мне в Парагвай. Он будет по-другому выглядеть. По меньшей мере, усы. Или, может, небольшая пластическая операция на лице. Это было самое волнующее приключение, в каком я когда-либо участвовала. Такое романтичное. Я была безумно влюблена. Или без памяти увлечена. По-моему, поэтому я до сих пор ни о чем не задумывалась.

— Что значит, вы до сих пор не задумывались?

— Ну, над тем, что Алекс будет делать. Естественно, возьмет деньги. Приедет в Париж. Затем исчезнет. Ракель наймет вас, чтобы найти его. Это то, что мы заранее запланировали. Вас выбрали потому, что вы хорошо знали Алекса, и потому, что Алекс считал, что вы будете… податливым.

— Податливым, — с горечью повторил я. — Вы имели в виду послушным. И в придачу легковерным.

— Это симпатичное качество, Хоб, — заметила Нивес. — Не теряйте его.

— Что еще вы знаете?

— Вы должны стать свидетелем смерти Алекса. И тогда под принятым после «смерти» именем он начнет новую жизнь со мной в Парагвае. Но, конечно, оставалась одна часть плана, одно совсем не безопасное дело. Дело, которое так и осталось висеть в воздухе.

— Ракель? — спросил я.

— Да, правильно. Ракель. Вот об этом я не хотела думать. Но в конце концов пришлось. И я поняла, хотя, надеюсь, не права, что единственный способ для Алекса реально быть в безопасности — смерть Ракель.

Да, конечно. И, видимо, Нивес не знает всего. Ракель планирует разделить с Алексом не только деньги, но и его жизнь. Она любит его и не собирается молча проглотить отрицательный ответ. Он должен быть ее или Нивес.

Если он уедет с Нивес, если он бросит Ракель, то можно рассчитывать на взрыв. И пока у Ракель хватит сил, пар будет выходить очень долго и очень громко.

Где теперь Ракель?

Я позвонил в отель. Ее номер не отвечал. Это ничего не доказывало, но у меня мелькнула мысль — я знаю, что случилось. Когда Ракель узнала о смерти Алекса, это стало для нее сигналом встретиться с ним. О встрече они договорились заранее, и она думала, что теперь они вместе исчезнут со сцены.

Для Алекса это был шанс убить ее.

Если бы я только знал, где назначена встреча.

— Алекс что-нибудь говорил, где он будет после всего? — Я обернулся к Нивес.

— Нет. Он только сказал, чтобы я ждала его в Асунсьоне. Но я не могла. Я имею в виду, что грабеж — это одно, но я не смогла бы вынести, если бы он и вправду убил эту несчастную женщину.

Я поднялся, стараясь почти физически стряхнуть с себя убийственную депрессию, которая навалилась на меня после того, как я видел «смерть» Алекса.

— Пошли.

— Куда мы теперь?

— Искать Алекса, — ответил я.

Часть XII

51. РЕАНИМИРОВАННЫЙ АЛЕКС

Я решил, что единственная надежда для нас — это Клови. Больше никого я не мог представить ни в Париже, ни в любом другом городе, кто мог бы знать, где Алекс собирался встретиться с Ракель. Если мы допускаем, что Алекс еще жив. А в тот момент мне пришлось это допустить.

Я окликнул такси и объяснил водителю, что мы сделаем несколько остановок. Водитель пожаловался, что на этом он теряет плату за проезд, тогда Нивес сунула ему тысячефранковую купюру. В ней есть класс, в этой Нивес. Конечно, тут помогает и то, что она богата.

В «Де Маго» Клови не оказалось. Мы проверили кафе «Флор „и пивную „Липп“, пока еще ехали по бульвару Сен-Жермен. Следующая остановка «Дом“ на Монпарнасе. Здесь Нивес взяла дело в свои руки. Управляющий превзошел себя в любезности. Он был безутешен из-за того, что пришлось сказать Нивес, что мсье Клови сидел здесь всего полчаса назад и ушел, не обмолвившись и словом, увы, куда он направляется дальше.

— Как досадно, — пробормотала Нивес, задумчиво постукивая по зубам сложенной бумажкой в тысячу франков. — Мне и правда очень важно найти его сегодня вечером.

Глаза управляющего бегали от купюры к шикарной особе, от денег к женщине, от Молоха к мадонне, назовите это как вам угодно. Алчность недолго боролась с осторожностью, которая в конце концов потерпела полное поражение.

— Я предполагаю, — неуверенно начал управляющий, — вы могли бы попытаться найти мсье Клови дома.

— И где это может находиться? — ласково промурлыкала Нивес.

Управляющий проявил верх любезности и написал на бумажке адрес, а она проявила верх щедрости и сунула ему тысячу франков. Затем мы опять сели в такси и назвали адрес: набережная Д'Орсе на берегу Сены.

Клови жил в большом старом многоквартирном доме с черными коваными железными решетками на окнах и коваными железными воротами, которые стояли, как опускающаяся решетка крепости, между улицей и парадным входом. Я нажал кнопку переговорного устройства.

Клови в вышитом красном шелковом халате сам открыл дверь. С проигрывателя звучало что-то приятное, но незнакомое мне. Позже я посмотрел на пластинку и прочел: «Камилл Сен-Санс, Первая симфония».

— Клови, — начал я, — мне ужасно неприятно беспокоить вас, но мы приехали по делу о жизни и смерти. — Мелодраматично, но, по-моему, очень точно.

— Тогда, я полагаю, вы должны войти, — довольно грубо, как мне показалось, предложил Клови. Но лицо его просветлело, и он превратился в само очарование, когда разглядел Нивес.

— Надеюсь, мадемуазель, вы еще некоторое время останетесь в Париже, — обратился он к ней. — Вы прекрасно подходите для моей следующей картины. Вы когда-нибудь играли? Это не имеет значения. Моя теория актерской…

Нивес не собиралась подхватывать игру Клови.

— Наверно, мы сможем обсудить это в другое время, — проворковала она с еще более ослепительной улыбкой, чем обычно. — Сейчас у нас неотложное дело.

— Ах да, знаменитое дело о жизни и смерти. Но сначала могу ли я предложить вам обоим по стакану вина? Немного ледяного «Антреша» 84-го года? И у меня также есть очень приличная маленькая…

— Клови, нам надо немедленно найти Алекса. — Нельзя позволять ему вести бесконечный винный монолог.

— Но, Об, вы сами видели его мертвым! — Совершенно обескураженный, он вытаращил на меня глаза.

— Я видел то, что должен был видеть. Но вы знаете, и я знаю, что Алекс не умер. Вы помогли ему в этом?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ледяным тоном произнес Клови. — И кто эта молодая леди?

— Это невеста Алекса, — объяснил я. — Она из Парагвая. Ведь вы знаете о ней, Клови?

— Вы Нивес? — Он изучающе смотрел на нее.

— Нивес де Санчес и Иссасага, — произнесла она. Голос твердый и ясный, спина прямая, плечи квадратные, все точно так, как учили ее в школе предварительного покорения. — Как вы, наверно, знаете, после поддельной смерти Алекс хотел встретиться со мной в Парагвае.

— Ладно, — сказал Клови. — Садитесь. Поговорим.

Он повел нас в элегантную маленькую гостиную, полную бутылок, сделанных в кустарных мастерских, всевозможных безделушек и мягкой мебели с позолоченными ножками, которая стоила, должно быть, состояния, но выглядела ужасно неудобной.

— Узнаю вас по фотографии, — сообщил Клови Нивес. — Алекс показывал мне ту, которая сделана в Вашингтоне. Я так рад встретиться с вами. Да, Алекс обсуждал со мной свой план. Я нашел его весьма романтичным. И одновременно в нем есть политическое звучание. Я аплодирую искусству Алекса: он сумел отнять деньги у злых плутократов из Вашингтона. И я аплодирую его решению начать новую жизнь, помогая в Африке бедным. Это благородный жест. Я сам хотел бы его сделать. Но, увы, каждый владеет в искусстве чем-то одним. Несмотря на пример Рембо.[143]

— В Африке? — удивился я. — Вы сказали в Африке? И что, по-вашему, Алекс будет там делать?

— Он подробно описал мне свою мечту, — проникновенно улыбнулся Клови. — Он намерен принять свою новую личность, взять деньги и основать в Африке клинику. Место для бедных, больных, бездомных. Он хочет взять за образец личность доктора Альберта Швейцера.[144] По-моему, это замечательная идея.

— Конечно, замечательная, — согласился я. — А он не говорил вам, какое место займет там Ракель? И Нивес?

— О, безусловно! Это самая лучшая часть. Вы все вместе туда едете и вместе работаете. И живете все вместе в тройном браке. По-моему, это очень мужественно с его стороны, так пренебречь буржуазной моралью.

— Значит, вы знаете, где теперь Алекс? — спросил я.

— Может быть, да, а может, нет, — ответил Клови, не раскрывая своих карт.

— Это и правда чрезвычайные обстоятельства, — настаивал я. — Пожалуйста, скажите нам, где он собирался встретиться с Ракель.

— Ах, вы даже об этом знаете? — удивился Клови с хитрым выражением на лисьем лице. — Тогда вы, видимо, понимаете, как необходима осторожность. Мадемуазель Нивес, не думайте слишком плохо о нем, если он уедет с Ракель и без вас. Семья втроем по сути своей очень нестабильна, конечно, в этом часть ее очарования, но она эфемерна.

— Вы все неправильно поняли, — вмешалась Нивес. — Алекс собирается на мне жениться. Поверьте, это не иллюзия с моей стороны.

— А как же тогда Ракель? — спросил Клови.

— Предполагалось, что Алекс где-то встретится с ней и расплатится, — начал я. — Так считает Ракель. Но, по-моему, у Алекса другие планы.

— На что вы намекаете?

— Мы думаем, или, вернее, боимся, — продолжал я, — что Алекс собирается убить ее.

— Как мне кажется, это едва ли вероятно, — возразил Клови, однако было заметно, что он задумался. Потом вскочил и начал расхаживать по комнате, рассеянно пробегая пальцами по позолоченной мебели. Наконец он повернулся к Нивес.

— Вы уверены, что он планирует жениться на вас?

Нивес кивнула.

— Я помогала организовать его вылет из Франции.

Клови опять задумался. И по лихорадочному движению его бровей можно было видеть, как в нем идет логическая борьба с преклонением перед героем. В конце концов он задал ключевой вопрос:

— Вы богаты, мисс Нивес?

Она кивнула.

— Проклятие! — воскликнул Клови. — Тогда, видимо, это правда. Хотя я всегда аплодировал идеализму Алекса, у меня тоже возникали сомнения на этот счет. Слова чересчур легко слетали у него с языка. Да! Я обманывался.

— Где он? — спросил я.

Клови посмотрел на меня. Теперь он стал серьезным.

— Что он собирается делать, когда встретит Ракель, если не хочет взять ее с собой?

— Он планирует на долгое время избавиться от нее, — ответил я. — Сейчас он мертв, так что вполне может делать все что захочет. И он достаточно богат, чтобы провернуть дело, не оставив следов. Все сойдет гладко. Ракель сейчас в пути. У меня нет доказательств, но я хотел бы встретиться с Алексом раньше, чем Ракель. Поехали, Клови!

Он стоял в центре комнаты с видом человека, не способного принять решение. Потом он что-то надумал, обернулся и пролаял:

— Подождите. Я сейчас вернусь. — И тут же выскочил из комнаты.

— Что это могло бы означать? — обратилась ко мне Нивес.

Я пожал плечами. Это было представление. Я имею в виду, позирование.

Вскоре Клови вернулся в гостиную. Он сменил халат на грубовато выглядевший кожаный пиджак, надел солнечные очки янтарного цвета и натянул на набалдашник трости водительские перчатки.

— Пошли, — бросил он, направляясь к двери.

— Куда мы идем?

— Глупый вопрос, — сказала Нивес, потянув меня к выходу вслед за Клови.

52. КЛОВИ

— Эй, послушайте, разве в самом деле необходимо так быстро гнать? — спросил я.

Мы все трое втиснулись в отделанную орехом пилотскую кабину машины Клови. Реставрированная «Испано-Суиза» со старомодным мотором переходила от надрывного кашля к паническим завываниям и делала это так громко, что мне пришлось выкрикнуть свой вопрос. Нотка страха прозвучала в нем сильнее, чем я бы хотел. Клови не обратил внимания на мои слова, а Нивес вела себя так, будто наслаждалась всем происходившим. Я бы тоже наслаждался, если бы не уверенность, что через секунду мы въедем в автобус и нас разотрет в лепешку или мы снесем собственными головами витрину магазина.

В Париже была поздняя ночь, два часа, движения почти никакого, что делало наше положение еще хуже, потому что позволяло Клови прибавить скорость. Подумав, я вспомнил, что он, наверно, ждал всю жизнь такого честного, как перед богом, настоящего чрезвычайного события. Но все равно, Клови мог бы подождать еще несколько минут и вести свою идиотскую спортивную машину на безопасной скорости и не пугать, черт возьми, пассажиров, не страдающих, как он, склонностью к самоубийству.

Мы пронеслись по Елисейским Полям, будто танковый дивизион с реактивными двигателями, с диким скрежетом на двух колесах обогнули Триумфальную Арку, пулей пролетели по авеню Клебер. И каким-то чудом выскочили на кольцевую дорогу, никого не задавив.

Позади я слышал сирены полицейских машин. Мы их обогнали. Будь я проклят, если мы не обогнали радиоволны, на которых полицейские переговаривались друг с другом.

Затем мы оказались на шоссе номер 135 и покатили по прямой дороге под зыбкой тенью листьев между ровными рядами деревьев. За час мы оставили позади миль сто или больше.

— Куда мы едем? — удалось выдохнуть мне.

— Уже приехали! — крикнул Клови, сворачивая к вывеске «Аэровокзал Анненси».

Впереди мы увидели маленький аэродром, огороженный стальной сеткой, и сетчатые ворота, закрепленные цепью. Клови, даже не сбросив скорости, въехал в них, и при свете одной фары мы подкатили к низкому зданию аэропорта рядом со взлетно-посадочной полосой.

Клови резко затормозил. Чуть пошатываясь, я вылез из машины вслед за Нивес.

— Что здесь происходит? — спросил я. — Где Алекс?

Трое мужчин вышли из темного здания аэропорта. При выглянувшей на три четверти луне я сумел разглядеть, что они вооружены револьверами. Один из них Жан-Клод. Второй Найджел.

— Привет, ребята, — бодро бросил я, хотя особой бодрости не испытывал. — Не знаю, как вы догадались приехать сюда, но я, честно, рад вас видеть.

— Что будем с ними делать? — спросил у Клови Найджел.

Высокий и торжественный, Клови стоял в полутьме и стягивал перчатки.

— Они знали, — коротко бросил он. — И я подумал, лучше привезти их сюда.

— И ты, Клови, — сказал я.

— Я не обещал вам розовый сад, — пожал плечами Клови.

— Эй, эй, парни, давайте все проясним, — снова начал я. — Сделаем один гигантский шаг от края надвигающейся катастрофы, забудем об Алексе, пойдем куда-нибудь и пропустим пару бокалов. Для вас это о'кей?

— Возьми себя в руки, Хоб, — строго одернул меня Найджел. — Мы все сожалеем. Но разве ты не можешь хотя бы вести себя как мужчина?

Я вытаращил глаза. Найджел всегда был человеком со странностями, но это слишком даже для него. От Жан-Клода я мог ожидать любого предательства. Привыкаешь ко всему, когда имеешь дело с американцами иностранного происхождения. Но Найджел? Найджел Уитон? Мой старый приятель Найджел?

— Допустим, ты здесь немного посидишь, пока мы разберемся что к чему, — предложил Найджел, жестикулируя револьвером.

Третий шагнул к свету. Высокий, светловолосый, застенчиво улыбающийся. Это был Алекс.

У меня поехала крыша.

— Пошли вы все к черту! — заорал я. Если мне предстояло умереть за свой характер, то это означало бы, что я ушел как трус. Я закинул голову и издал вопль, который можно было услышать во всей Франции и даже, наверно, в части Испании. Но когда я начал вопить в полную силу, Клови ударил меня по черепу железным ободом.

53. СТОН БАБОЧКИ

«Сказать по правде, с тобой могло бы получиться хуже. Ты мог не просто потерять сознание, ты мог умереть. А это не очень забавно, ты не находишь?» — так я рассуждал сам с собой. Вернее, одна часть моего разума предавалась рассуждениям, пока вторая часть плавала в ослепительном море света. Мне казалось, что я слышу накаты волн на берег, и это было странно. Париж стоит в глубине континента, а не на море. В тот момент, когда я обдумывал эту мысль, показалось несколько фигур, они словно выткались из тумана, и я приготовился к встрече с приятными видениями, или к галлюцинации, или называйте это, как хотите. И тут я почувствовал, как кто-то трясет меня. Грубо. Резко.

— Просыпайся, Хоб.

Какая-то адская ситуация, потому что я еще не знал, кто это. Я не знал, кто мне говорит «просыпайся», но я понимал, что этот кто-то вне меня чего-то от меня хочет. А я находился в одном из тех состояний, в какое впадаю, когда меня резко ударяют по черепу. Я будто бы всплывал и наполовину находился не здесь, и слух разыгрывал со мной странные шутки. Будто бы я плыл в туннеле и слышал пугающие голоса, которые искажались и менялись, отскакивая от стен.

Одно было ясно. Я неправильно оценил ситуацию. И не стоило особенно проклинать себя за это. Не моя вина, если люди лгут. Но вина или не вина, я попал в беду. И поскольку у меня не было плана, я решил, что пока лучше притворяться потерявшим сознание. Откровенно говоря, я бы предпочел зимнюю спячку, если бы знал, как в нее впасть. Весной всегда все кажется лучше, вы не согласны?

— Ну, старина, как ты себя чувствуешь? — немного спустя произнес знакомый голос.

Я узнал этот голос и открыл глаза. Возле меня на низком стуле сидел Алекс. В руках у него маленький пистолет. Он не нацелил его в меня, но в то же время и не отвернул в сторону.

Я старался придумать, что бы сказать, и выдохнул лучшее, что пришло в голову:

— Привет, Алекс.

— Привет, старина, — с задумчивым выражением ответил Алекс. В его голосе я не услышал иронии. На нем был комбинезон из плотной хлопчатобумажной ткани и черная кожаная куртка, как у пилотов. Выглядел он очень мужественно. И еще солнцезащитные, отражающие свет очки. Это меня встревожило. Когда смотришь фильмы, то парни всегда надевают такие очки, если идут кого-то убивать.

Мы были в маленьком офисе, наверно, в здании аэропорта. Над головой флюоресцентный свет. До середины стены доходят светло-коричневые панели под дерево. Потолок кремовый. Под ногами серовато-зеленый линолеум. Несколько столов. Один пустой, на другом экземпляр газеты «Монд», полные пепельницы, телефон. Эти подробности не имеют значения, но я ухватился за них потому, что меня немного беспокоило: а вдруг это последнее, что я вижу? И когда дьявол спросит: «Как выглядела комната, в которой тебя убили?», мне хотелось бы быть способным дать ему приличный ответ.

— Знаешь, старина, — между тем говорил Алекс, — ты поставил меня в трудное положение. Почему тебе понадобилось заниматься расследованием?

— По-моему, из-за Ракель, — ответил я. — Разве я могу позволить тебе убить ее?

— Конечно, можешь, — возразил Алекс. — По-видимому, мне надо бы тебе объяснить. Но я был уверен, что ты понимал.

— Что понимал?

Алекс потер ладонью глаза и печально посмотрел на потолок.

— Невыносимая женщина, по-моему, ты сам понял. Она пришла в эту жизнь, чтобы многим людям, в том числе и себе, создавать какие только есть несчастья.

— Может, и так. Но это не оправдывает убийства.

— Нет, Хоб, вполне оправдывает.

— Алекс, не начинай снова.

— Хоб, мы много раз на Ибице обсуждали вопросы такого рода. Но тогда ты был более независимым мыслителем. Жизнь в Америке словно размягчила твои мозги. Хоб, проснись, ты превратился в моралиста из телевизионной драмы.

— Алекс, мне все равно, что мы тогда говорили. Человек за жизнь наговаривает много чепухи. Но ты не можешь убивать людей только потому, что они невыносимые.

— О, понимаю, у тебя нет такой привычки, — вроде бы обрадовался Алекс. — Но если это происходит случайно, то не имеет большого значения. Правильно?

— Нет, неправильно, — возразил я.

— Ну конечно, неправильно. Однако давай оставим абстракцию. Человеку дается только одна жизнь. Ты можешь представить жизнь человека, которого преследует Ракель?

— Где сейчас Ракель?

— В дороге, едет сюда.

— И ты собираешься ее убить?

Алекс покачал головой и спрятал в карман пистолет.

— Перестань болтать глупости, Хоб. Я убиваю людей только теоретически. Я собираюсь ее купить.

— Думаешь, она позволит? Ведь она любит тебя, Алекс.

— Совершенно верно, — согласился Алекс. — И она чертовски разозлится, узнав, как в реальности обстоят дела. Но, по-моему, она практичная особа. Миллион долларов мелкими купюрами облегчит ей долгую дорогу к хорошему самочувствию.

— Она не собиралась расстаться с тобой? — спросил я.

— Нет, но это осталось в прошлом. Нынешняя ситуация такова: у нее в руках реальный миллион наличными, а это должно перевесить пять миллионов в здешней валюте.

— Ну, ты знаешь ее лучше, чем я.

— Она скоро появится. Не беспокойся, все будет нормально.

— Я видела огни со стороны города. — В комнату вошла Нивес. — Они приближаются. Думаешь, это она?

— Вероятно, — пробормотал Алекс.

Нивес выглядела великолепно. Латиноамериканская красавица. Такой место на сцене.

— Я подумала, — начала Нивес, — наверно, я слишком мягко относилась к делу. Ты и правда, Алекс, считаешь, что она устроит неприятности? Может, тебе надо убить ее?

— Нивес! — воскликнул я.

Она не обратила на меня внимания.

— Я имею в виду, только если ты считаешь, что так будет лучше. Ты больше знаешь о таких делах, чем я.

— Не беспокойся, — заметил Алекс. — Я никогда не планировал убивать ее. Ты все придумала сама.

— И все равно, это совсем неплохая мысль, — задумчиво протянула Нивес.

В комнату вошли Клови, Найджел и Жан-Клод.

— Алекс, я хочу задать вам один вопрос, — начал Клови. — Все эти слова, какие вы говорили о миссионерской работе в Африке, — вы лгали мне?

— Вовсе нет, — запротестовал Алекс. — Я искренне верил сам. Это часть моей натуры. Альтруизм. Спросите любого, кто знает меня. Спросите Хоба, он знает меня по Ибице. Но другая часть моей натуры не позволяет мне быть альтруистом. Эта алчная часть заболевает, когда я, будто тупица, наблюдаю, как другие парни захватывают богатства. Когда телевизионные комментаторы несут свою обычную морализаторскую чепуху, алчная часть говорит: «Хе-хе-хе». — Он повернулся ко мне. — Это, Хоб, национальная игра в мораль. Мы, люди, составляющие огромную аудиторию телезрителей, говорим «Хе-хе-хе», когда год за годом комментаторы показывают нам драму, где воруют дорвавшиеся до власти. Мы Народ Слепцов. По-моему, комментаторы просто визжат от восторга, когда в политике разыгрывается скандал. Такая штука, как «Ирангейт», должно быть, многим сделала состояние. Так вот, на этот раз я не хочу быть одним из зрителей, я хочу быть одним из берущих. Каждый выбирает свой путь. Это американский путь. Я хочу забрать деньги и девушку, поехать в Южную Америку и жить как принц мафии.

— Но больница! — воскликнул Клови. — Что будет с больницей?

— Всему свое время, старина, всему свое время.

— Но не сейчас?

— Правильно. Пока еще не до Африки. Я слышал, сейчас там жаркий сезон.

— Вы отправляетесь в Парагвай с этой женщиной, чтобы вести роскошную жизнь капиталистического бездельника?

— Правильно, Клови. По-моему, это верное обобщение. Пожалуй, я лгал вам. Но с хорошими намерениями.

— Самообслуживание! — фыркнул Клови.

— Вы знаете что-то лучшее? — усмехнулся Алекс.

— Нет, — сказал Клови. — Я не могу позволить, чтобы все так кончилось.

— А как вы хотите, чтобы кончилось? — спросил Алекс.

— По-моему, вы должны дать мне миллион тех долларов, которые вы украли, а я передам их в благотворительную организацию для африканских детей.

— Кстати, — вступил Найджел, — пока ты еще здесь, миллион для меня и для Жан-Клода тоже не будет ошибкой.

— А ты что хочешь, Хоб? — обернулся ко мне Алекс.

— Я бы хотел вернуть некоторые свои мечты, — ответил я.

— Как ты думаешь, дорогая? — Алекс посмотрел на Нивес.

— Дай им всем половину, — решительно заявила Нивес, — и пусть они сами разделят. Таким образом мы расстанемся с ними друзьями, и у нас еще будет пять миллионов. Но что бы ты ни решил, делай быстро, дорогой. Парагвайский «Боинг-707», пилотируемый Качем и Армадилло, приземлится с минуты на минуту.

— «Боинг-707»? — нахмурился Алекс. — Но ты же знаешь, я хотел истребитель.

— Я старалась угодить тебе, любовь моя, но у них нет истребителя на такое расстояние. Мы не сможем заправиться топливом раньше Тенерифа.

— Ты все прекрасно устроила, — согласился Алекс. — Как тебе удалось разрешить вопрос с французским воздушным пространством?

— Это совсем нетрудно, — пояснила Нивес. — Наш полет зарегистрирован как возвращение домой официального парагвайского наблюдателя за недавними маневрами НАТО.

Издалека донесся звук мотора самолета.

И тут дверь с размаха распахнулась, в комнату ворвалась Ракель.

— Привет, Ракель, — улыбнулся Алекс. — Рад, что ты правильно установила связи. У нас с тобой есть дело, которым надо заняться.

— Кто эта Барби в черном варианте? — Ракель посмотрела на Нивес.

— Это Нивес, — ответил Алекс.

— Ах вот оно что, вот оно что? — Ракель окинула взглядом Нивес с ног до головы. — Алекс, ты пытаешься мне сказать то, что я думаю?

— Боюсь, что так, — подтвердил Алекс. — Прости, но по-другому не получается. Послушай, Ракель, у меня здесь для тебя миллион долларов. — Он полез во внутренний карман куртки.

— И у меня для тебя тоже кое-что есть, — сказала Ракель, открыла сумку и выстрелила в Алекса. Мне показалось, что звук похож на пистолет 38-го калибра. Потом она обернулась и всадила пулю в Уитона.

54. МЕКСИКАНЦЫ

Мне удалось выбить пистолет из руки Ракель, она повернулась и выбежала в дверь. Клови с потрясенным видом последовал за ней. Алекс, раненный, но не потерявший уверенности, стоял, держась за плечо, из которого несильно текла кровь. Найджел снял рубашку и обнаружил на боку царапину. Леди с маленьким пистолетом не отличалась точностью.

Затем вошли эти парни. Их было двое, маленькие мрачные парни с усами, как у бандитов, с широкой грудью и автоматами. Они походили на мексиканцев и правда оказались мексиканцами. Их появление выглядело в некотором роде забавно. Они будто выплыли из дымовой завесы, неизбежно наполнившей комнату после выстрелов. Помню, я сказал: «Черт возьми, услышали шум в другой стране». И заметил, что Алекс, Найджел и Жан-Клод тоже вроде как поплыли к боковой двери, когда эти парни вошли с противоположной стороны. Таким образом я остался между ними посередине, единственный безоружный. Ничего хорошего пребывание в центре мне не сулило.

— Чего я хочу? — заявил один из мексиканцев. — Я хочу только виндсерферы. Они моя собственность. Вы говорите нам, где они, и никаких неприятностей. Поняли?

— Они у Хоба, — немедленно ответил Алекс.

— Ты что! — воскликнул я.

— Минутку, — начал мексиканец, но Алекс и другие, с оружием на изготовку, спиной продвигались к боковой двери.

— Одну минуту, — повторил мексиканец.

— Простите, мы опаздываем, — сказал Алекс.

Положение, которое вы, наверно, назвали бы настоящей мексиканской демонстрацией силы. Но огонь никто не открывал. Алекс, Найджел и Жан-Клод просочились в дверь и скрылись из вида. Остались только я и мексиканцы, которым не понравился поворот событий, но они ничего не могли изменить.

— Кто вы, ребята? — спросил я, прерывая довольно тяжелое молчание, наступившее после ухода троицы.

— Я Пако, — ответил тот, который и до сих пор вел переговоры. — Он Эдуардо. А вы должен быть Хоб Дракониан.

Я сообразил, что, конечно, «должен быть», но в данный момент это мне не доставляло удовольствия.

— Мы партнеры вашего друга Фрэнки Фолкона, — пояснил Пако.

— Я не знал, что у Фрэнки есть партнеры.

— Молчаливые партнеры, — продолжал Пако. — Мы вложили деньги в его бизнес. Это, парень, много денег.

— Так вы партнеры, — вроде как согласился я. — А что вы здесь делаете?

— Ищем наши инвестиции.

— Вы прилетели во Францию и теперь угрожаете мне оружием из-за пяти досок для виндсерфинга?

— Какой к черту виндсерфинг! — явно рассердился Пако. — Мы интересуемся содержимым, вот что нам надо.

— Разве они сделаны не из полиуретана? — удивился я.

— Парень, я должен говорить это громко? Внутри этих досок мы кладем наш товар.

— Наркотик? — Я вытаращил на него глаза. — Вы имеете в виду марихуану?

— Он думает, мы говорим «сигареты с марихуаной»! — Пако посмотрел на Эдуардо и засмеялся. — Мы обсуждаем, парень, черную героиновую смолу. Настоящий мексиканский продукт. Тончайший героин в мире.

Внезапно у меня в голове все сложилось в цельную картину: черная героиновая смола из затонувшего танкера, идущего в Орегон, будто нефть разливается по побережью. Яростное желание мексиканских банд распространить свой продукт по роскошным кафе европейского общества. Позже я узнал, что для них стало навязчивой идеей, вопросом статуса продавать свой героин под носом у наркобаронов Марселя и победить конкурентов. Они считали, что хотя французский героин и вполне ничего, но он старомоден, а мексиканский — продукт новый, он лучше и самое главное — он мексиканский. Странно: национальная гордость при торговле таким товаром. Но с другой стороны, мне кажется правильным и вполне естественным, что не только воры в военных мундирах, но и торговцы наркотиками могут быть патриотами.

— И как вы видите, сеньор, — продолжал Пако, — для нас важно получить свой груз. Деньги, конечно, тоже важно. Но мы хотим ввести наш продукт в международное героиновое соревнование, которое в этом году будет в Сан-Себастьяне.

С летного поля донесся звук самолета, заходящего на посадку. Он отвезет Алекса в Парагвай. Это интересно, но не имеет значения. В данный момент я в руках этих парней, и мне лучше бы думать о своих трудностях.

— Никогда не слыхал об этом международном соревновании, — вытаращил я глаза.

— Конечно, о нем не печатают в газетах, — улыбнулся Пако. — Если вы не слышали о нем, сеньор, то, наверно, потому, что вы не из нашего круга.

Гордое презрение, как у всех людей «его» круга, с которыми я долго имел дело. Да, мне нравился этот человек с автоматом и в рубашке-гуябера. Мне нравятся мужчины, которые гордятся своим товаром.

— Но сейчас, сеньор… — Он снова вернулся к делу, помахивая автоматом с беззаботной небрежностью, никуда не целясь. Отблески стали танцевали у меня перед глазами, и я увидел, не прозорливо, не слишком ясно, что попал в мир неприятностей. — Сейчас нам больше всего нужно от вас одно: местонахождение досок для виндсерфинга.

— Мой друг, — начал я, — если существует что-то, чего я страстно хочу, то только одного: сообщить вам местонахождение досок для виндсерфинга. Но, увы, кто-то их украл, и мы все горюем об этом.

— Вы не скажете? — спросил Пако голосом ярмарочного злодея, более злобным, чем само зло.

— Омбре![145] — закричал я, чувствуя приближение развязки. — Я не могу вам сказать того, чего не знаю!

— Очень плохо, — пробормотал Пако, покачивая головой. — Боюсь, нам нужен для вас мексиканский болезненный предмет.

— Не надо мексиканский болезненный предмет! — закричал я.

— Надо мексиканский болезненный предмет. Эдуардо! Принеси колющие ножницы и воздушный компрессор из багажника машины.

— Острый инструмент тебе тоже нужен? — спросил Эдуардо.

— Да, принеси острый инструмент тоже!

Они оба самодовольно усмехнулись, будто мексиканский болезненный предмет был чем-то очень комичным. Конечно, если за его действием наблюдать, а не испытывать на себе. И у меня возникло сильнейшее желание быть зрителем, хотя я вынужден был стать участником… Смятение охватило меня, и в этот момент я услышал собственные слова:

— Ладно, ваша взяла. Мы можем отложить мексиканский болезненный предмет. Я поведу вас к виндсерферам.

— Ты это сделаешь и предашь собственных друзей?

— Конечно, раз это для хорошего дела вроде спасения собственной шкуры. А я верю, что именно это и делаю.

— Да, ты ведешь нас к виндсерферам, а мы позволяем тебе жить. — Презрительная усмешка явно отрицала искренность слов, а скривившиеся губы предвещали неминуемое предательство, если нам так повезет, что дойдет и до этого.

— У тебя есть пять секунд сказать нам, куда идти, — поторопил меня Пако.

Великолепно. Мало того, что они поставили передо мной неразрешимую задачу, так еще добавили и лимит времени.

55. УИТОН

Не знаю, как бы я вел себя под пытками. К счастью, мне так и не пришлось этого узнать. Дверной проем вдруг заполнила впечатляющая твидовая громада Уитона.

— Отпустите его, — насмешливо бросил Найджел. — Ему ничего не известно о виндсерферах.

— Откуда вы знаете, что ему неизвестно о виндсерферах? — спросил Пако.

— Потому что я сам их забрал.

Мексиканцы искали возможность сделать с Найджелом нечто ужасное, но он встал за шкаф с картотекой. К тому же они заметили, что он вооружен легкой быстрострельной «коброй би стинг», новым индонезийским оружием, которое в прошлом году израильтяне показали на Бейрутской выставке зверств. В другой руке Найджел держал гранату с нервно-паралитическим газом, предназначенную для того, чтобы сосредоточить ваше внимание на небольшой утрате, всего лишь на потере зрения. Правда, только в том случае, если вы не успели вовремя закрыть глаза, когда она начала действовать.

— Сержант, — распорядился Уитон, обернувшись к мужчине в униформе, чья кепи французского полицейского смутно виднелась за его спиной, — уведите этих людей.

Появление сержанта сопровождалось еще четырьмя французскими полицейскими в форме и с автоматами «узи». Двое других полицейских выбили окна и вошли, выставив вперед автоматические пистолеты. Мексиканцы были обезоружены. Пришла пора бросить автоматы и положиться на адвокатов. Они не сопротивлялись, когда на них надели наручники и увели.

Потом, стряхивая капли дождя со светло-голубого плаща, в комнату вошел Фошон.

— Привет, босс, — обратился к нему Уитон.

— Хорошая работа, Найджел, — похвалил Фошон.

Так я получил первый намек, что мой старый друг, Найджел Уитон, работает в полиции.

— Полицейский информатор! — воскликнул я, окидывая его соответствующим гневным взглядом.

— Да, старина, — подтвердил Найджел. — Я работаю в полиции уже несколько лет. С тех пор, как инспектор Фошон помог мне выбраться из беды, в которую ты втянул меня в Турции.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Как к тебе попали виндсерферы?

— Проще простого, — усмехнулся Найджел. — После нашей встречи в Гонфлере я не вернулся в Париж, а поехал в соседний город, Сен-Луп, и пропустил там в баре пару рюмок. Когда приземлился самолет Вико, я позвонил ему из бара отеля. Пока он выяснял, кто ему звонит, я нанял такси, чтобы забрать его сумки с виндсерферами. Для этого очень пригодились твои пять тысяч франков. Я оставил сумки в камере хранения Сен-Лупа, где они и ждут до сих пор, пока мы с удовольствием их заберем.

— Ты мог бы сказать мне об этом, — фыркнул я.

— И ты мог бы хоть словом намекнуть мне в Турции, — пожал плечами Найджел. — Хотя я понимаю, вполне естественно отказаться от друзей, когда другого выхода нет.

Память перенесла меня к боли и пыткам в Стамбуле. Маленькая звуконепроницаемая комната позади таможни. Яросик, расслабляющий галстук и закатывающий рукава: «Нет смысла, Хоб, продолжать игру. Мы знаем, что товар движется. Где он? Скажите нам, или все упадет на вас».

56. ФОМОН ЗАКОНЧИЛ ДЕЛО

Жандарм ввел в комнату Ракель, крепко держа ее за локоть. Фошон отнюдь не дружественным тоном обратился к ней.

— Мадемуазель, — начал он, — по вашему собственному признанию, вы совершили нападение с намерением убить. Только тот факт, что вы пытались убить человека, которого мсье Дракониан, как он заявил под присягой, несколько дней назад видел мертвым, мешает мне предъявить вам обвинение в соответствии с французским уголовным законодательством. По-моему, вы не совсем уравновешенны, мисс Старр. Это нехорошо, и я прошу вас обратиться за советом к психиатру, когда вы вернетесь в вашу страну.

— Большое спасибо, — проговорила Ракель. Она выглядела маленькой и жалкой. Правая рука висела на перевязи. Ее ушибло отдачей. — Я просила бога, чтобы мне удалось прикончить его. Но я его только ранила. И маленькая латиноамериканская шоколадка посадила его как ни в чем ни бывало в самолет. Вам не следует разрешать растратчикам вроде него летать в вашем национальном воздушном пространстве.

— Мы очень часто не разрешаем, — возразил Фошон. — В любом случае, ко мне это не имеет отношения. Это забота другого департамента. Полагаю, министерства финансов.

— Пошли вы все к черту, — буркнула Ракель.

— Хорошо, — продолжал Фошон. — По-моему, мы здесь видим счастливое завершение дела. Как вы, наверно, догадываетесь, Об, нас главным образом интересовала афера с виндсерферами. Мы знали, что в ход пущена такая схема. Но было трудно обнаружить, кто за ней стоит. Благодаря вам, хотя и косвенно, мы получили информацию. — Он обратился к Ракель: — Вы решили финансовую сторону? Я спрашиваю только из любопытства.

— Как бы вы ни спрашивали, это не имеет значения, — вздохнула Ракель. — Я не получила ни пенни. Алекс как раз говорил, что полностью расплатится со мной, когда я выстрелила в него. Наверно, стоило бы подождать. Если бы только я направила дуло на несколько дюймов влево… Ну, если я вам больше не нужна, инспектор, я собираюсь в Рим.

— Вы вольны ехать, куда вам угодно.

— Хоб? — Ракель остановилась у двери. — Хотите поехать вместе? — спросила она.

Я посмотрел на ее твердый подбородок, сильную шею, праведные глаза. Симпатичная леди, но, как говорил Алекс, она само зло. И к тому же у меня были другие планы.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Как-нибудь увидимся.

57. ВИНДСЕРФЕРЫ

— Не нужно плохо думать о майоре Уитоне, — сказал мне позже Фошон. — Все случилось очень быстро, виндсерферы возникли совершенно внезапно. Нас не интересовал Алекс. Мы все время следили за этими досками. Когда Уитон наткнулся на них в Гонфлере, он понял — надо что-то делать, чтобы они снова не исчезли.

— Почему он не позвонил жандармам и не арестовал Вико?

Фошон покачал головой.

— Мы хотели добраться до людей, которые стоят за ним. У Найджела родилась гениальная идея — украсть виндсерферы и заставить мексиканцев думать, что это сделали вы.

— Они контрабандой вывозили наркотики в этих досках? Правильно? До меня это не доходит. Я думал, героин незаконно ввозят в США, а не вывозят оттуда. Кстати, мой племянник имеет какое-то отношение к этому делу?

— Некоторые детали этой истории еще нуждаются в подтверждениях. Мы ждем их от Фолкона. Но мы предполагаем, что замешан один из тех, кто работает вместе с ним на строительстве виндсерферов. Обычно люди считают, мол, контрабанду наркотиков проводят большие банды в Майами, это крупные операции, и в них участвуют быстроходные суда, самолеты. Нет, дело организовано гораздо сложнее. В нем намного больше граней. К примеру, распространение. Эта область заслуживает особого изучения. Вы представляете, насколько трудно доставить наркотик до конечного потребителя, до богатых людей? Особенно когда нужно обеспечить товаром множество мелких торговых точек, где просто продают прохладительные напитки во время крупных спортивных соревнований.

— Во время спортивных соревнований? Я слышал, что атлеты используют наркотики, неужели зрители тоже?

— Ох, Об, поверьте, зрители тоже. Теперь уже никто не едет на спортивное событие просто смотреть. Люди, когда приезжают туда, хотят получить все по высшему разряду. — Фошон принял дидактическую позу. А я устроился поудобнее, чтобы выслушать лекцию. — Наркотик стал частью всех спортивных событий. Знаете, его используют лучшие люди, не только какие-то оборванцы. Для многих величайшие соревнования года — это только повод собраться с друзьями и как следует нагрузиться наркотиком. Но откуда он попадает к ним? Никто, будучи в здравом уме, не отправится путешествовать, храня в кармане или в чемодане героин. Они покупают его там, куда приезжают. Но у кого они покупают? Позвольте рассказать, как это происходит. Допустим, заезд в Монте-Карло. Вы не имеете дело с уличными цыганами. Вы знаете, что они агенты полиции. Кто может за них поручиться? Нет, вы обращаетесь к тому, с кем уже имели дело раньше, кому доверяете. Вы покупаете наркотик у одного из участников соревнования. У такого, как Вико.

— Он хорошо известен, Вико?

— Да, определенно. Он разъезжает по всем соревнованиям, участвует во всех гонках. И уже многие годы ведет дело со своими друзьями. Когда Вико привозит свой груз, он может получить за него более десяти тысяч долларов. И это не только его интерес, но и денежных людей, стоящих за его спиной. В этом причина и его споров с братом. Энрике узнал, что Вико начал заниматься сомнительным бизнесом. И тогда он задержал плату за виндсерферы. Он хотел, чтобы у Вико начались неприятности, стараясь таким путем заставить его, пока не поздно, бросить опасный бизнес. Иначе или его поймает полиция, или убьет какой-нибудь преступник. Энрике решил, что самый лучший способ — пустить ваше агентство по следам Вико. Вселить в него страх. Он точно не знал, что вы собираетесь делать. Однако ваше участие должно было оказать на Вико влияние. По мнению Энрике, этого, вероятно, хватило бы, чтобы заставить Вико отказаться от сделки.

— Но этого не хватило?

— Энрике неправильно представлял положение. Он думал, Вико способен сам определять свои цели. Но он уже не был способен. Он глубоко увяз в отношениях с партнерами. Это два мексиканских бизнесмена с криминальными интересами, они проводили отпуск на Ибице и познакомились с Вико. Виндсерферы представлялись им идеальным средством не только для контрабанды, но и для распространения наркотиков по Европе. Доставить груз — это одно. Но включить его в товарооборот — огромные хлопоты.

Фошон собирался еще более углубиться в тему. Но я услышал уже достаточно. И постарался выбраться оттуда. Есть один человек, которого я должен был увидеть.

58. ПЕР-ЛАШЕЗ; В ОЖИДАНИИ СОЛНЦА

Я поехал на Пер-Лашез — последнее, что я сделал, пока было время до отправления самолета. Пер-Лашез — большое кладбище на востоке Парижа в районе, который называется Бельвиль. Я медленно прогуливался по аллеям среди прославленных мертвых.

Здесь очень много мертвых. Близко к миллиону, как говорят путеводители. И именно здесь мы видим некоторые из крупнейших в культуре имен. Мы видим Марселя Пруста и Эдит Пиаф. Здесь Модильяни и Оскар Уайльд. Мы видим Бальзака, и мы видим Бизе. Колетт и Коро. Мы даже видим здесь Абеляра и Элоизу и мысленно возвращаемся в прошлое.[146] Это великое время. Виктор Гюго сказал: «Быть похороненным на Пер-Лашез — все равно что иметь мебель из красного дерева».

Разумеется, он тоже здесь вместе со всей семьей.

Пер-Лашез — прекрасный символ того, чего может достигнуть иностранец в Париже. Мы видим здесь Эжена Ионеско, Айседору Дункан, Гертруду Стайн и Алису Б. Токлас.[147]

Я кивнул им, мысленно, конечно. Но не их я пришел повидать. Тот, кто мне нужен, живет в блоке А, направо отсюда.

Привет, Джим. Леди и джентльмены, здесь лежит Джим Моррисон, поэт и певец определенной репутации, образец для подражания в дни моей молодости, который приехал в Париж с визитом и остался его постоянным обитателем.

Джим, говорю я, в первые минуты, вернувшись в Париж, я подумал, мне надо проведать тебя и сказать, какое прекрасное место ты выбрал, чтобы умереть, если тебе уж так надо умереть и ты сам не возражаешь против этого. Но потом что-то изменилось, и сейчас я пришел сказать, Джим, здесь и правда очень мило и, наверно, ты собираешься оставаться здесь столько, сколько возможно. Потому что теперь тебе никогда не позволят выбраться отсюда. Но это неправильно, Джим, ведь у тебя не было намерения оставаться здесь, ты просто проходил мимо. Джим, возвращайся в Америку, там еще есть молодость и красота, талант и любовь. Конечно, там много всяких пакостей, но бывает и много хорошего. Как я хотел бы перенести тебя туда. Америка хорошее место, хотя прежде всего мне надо бы признать, что бит — музыку нашего поколения — трудно продолжить.

Почему я чувствую себя таким неприкаянным? Дело благополучно закончилось. Мне заплатили.

Потом я вспомнил, что забыл задать Джиму вопрос.

«Джим, если бы ты был на моем месте, что бы ты сделал?»

Но теперь уже слишком поздно. Мне все придется решать самому.

Я вышел на площадь Гамбетта и взял такси до аэропорта де Голля. И не оглянулся. Потом вошел в аэропорт и направился прямо к конторке «Трансуорлд Эрлайнс». Конец моей европейской мечты. Нью-Джерси, я возвращаюсь.

Нас соблазняет Париж нашей мечты. Мы, американцы, приезжаем сюда в поисках нашего прошлого, а если и не нашего, то хотя бы такого прошлого, с которым мы можем ассоциировать себя. Такого, про которое можем сказать: это мое, этот город, эта женщина, эта культура, эта цивилизация. Париж — родина изгнанников.

Увы, ведь мы не выбираем наши собственные архетипы. Они действуют внутри нас. Я говорил себе: лучше иметь Париж в сознании, чем под ногами. Лучше жить в Америке с памятью о Париже, чем в Париже с памятью об Америке. Прежняя грязная промышленная родина призывает нас вернуться, потому что, если быть точным, она не красивая, не древняя, не благословенная. Наша родина бросает нам вызов: вложить наши ценности там, где нуждаются в них, а не тратить наше время там, где они уже есть.

Я никогда не задумывался над подобными вещами, но каким-то образом знал, что это значит. До того как я уехал из Америки, я даже не подозревал, что существует американская цивилизация. И теперь я возвращался к ней.

Я стоял в очереди на регистрацию к конторке «Трансуорлд Эрлайнс».

— Привет, старина, — обратился ко мне человек, стоявший впереди. — Вы похожи на американца. Откуда вы?

— Из Нью-Джерси, — услышал я свои слова.

— Шутите? Я тоже. А там откуда?

— Снаффс-Лендинг.

— Шутите! Я живу в Хобокене, можно сказать, соседняя дверь. Это делает нас почти что родственниками, разве нет?

Он был общительным, симпатичным человеком, мне не хотелось его обижать. Легкий костюм цвета электрик с темно-бордовым кантом на лацканах принадлежал к тому сорту одежды, которую в маленьких городах торговцы товарами для мужчин продают отпускникам, едущим в Европу, как якобы туристическую. Во мне что-то поднялось, и я буркнул:

— На самом деле мы вовсе не родственники. На самом деле я живу не в Нью-Джерси. Я живу в Париже.

— Тогда почему же вы летите в аэропорт «Кеннеди»? — Мои слова явно озадачили его.

— А я и не лечу, — пробормотал я, поворачиваясь к выходу. — Я пришел посмотреть, как улетаете вы. Всего хорошего.

Он окинул меня недоумевающим взглядом, но улыбнулся и помахал рукой. Потом он пошел к самолету. Минуту спустя я тоже ушел и вернулся к Русу и Розмари, чтобы переночевать у них, пока найду себе комнату.

Вы ведь знаете, в этой авиакомпании можно сдать билет и получить назад деньги в любое время.

Еще до того, как я покинул аэропорт, я услышал, как объявляют мою фамилию. В службе гостеприимства лежала для меня телеграмма. Она пришла от Гарри Хэма с Ибицы. Он сообщал: «ИНТЕРЕСНОЕ РАЗВИТИЕ. ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО».

Передо мной совершенно ясно встала картина, как это сделать. Через Луи я мог заключить сделку с Дядей Сэмми, и тогда меня снимет с крючка международная финансовая инспекция. Я мог передать дом в Нью-Джерси Милар и пожелать счастья ей и Шелдону. Мне надо послать немного денег Кейт и детям, и у меня останется еще достаточно, чтобы основать детективное агентство «Альтернатива» здесь, в Париже, в мировой столице печеночного паштета, и это тебе не цыплячья печенка. Хватит?

Между Сциллой и Харибдой

Моей жене Гейл с искренней любовью

Глава 1

Каша заварилась с traspaso, так что можно с него и начать — в один прекрасный день на Ибице под конец весны. Остров Ибица щедр на прекрасные дни, а уж этот был прекраснейшим из всех: бездонная синева небес, лишь подчеркнутая парой кудрявых облачков, сквозь ветви миндаля проглядывает яркое солнце. Толстые стены просторного деревенского дома сверкают побелкой. Сквозь небольшую арку, ведущую в мощеный дворик, виднеется виноградник. В такой день нельзя не радоваться жизни. И Хоб Дракониан наслаждался, лежа под пестрой сенью деревьев в перуанском гамаке, купленном на рынке хиппи в Пунта-Араби.

Он только-только чудесно расслабился, когда заметил вдали какое-то движение. Сев, увидел двух человек, шагавших среди миндаля. Выбрался из гамака и пригляделся. Кажущиеся издали крохотными фигурками незнакомцы в черных костюмах неспешно шагали вперед, беседуя между собой. Один из них нес сверкавшую на солнце алюминиевую планшетку, второй — большой портфель-»дипломат». Оба были в черных очках.

Хоб сунул ноги в сандалии и отправился выяснять, за какой надобностью они сюда заявились. Обычно в середине июня, в самом начале сезона, к нему никто не вторгался. Наверняка это парочка иностранцев, англичан или французов, пребывающих в счастливом неведении о том, что пересекают частные владения, не испросив предварительно разрешения у хозяина.

Заметив его приближение, мужчины остановились, поджидая. Обоим за тридцать, испанцы, судя по виду, peninsulares,[148] а не островитяне, и нимало не смущены тем, что вторглись в чужие владения.

— По нашим сведениям, эта земля выставлена на продажу, — сообщил обладатель планшетки — высокий, тощий, с волнистыми черными волосами.

— Нет, вы заблуждаетесь, — любезно возразил Хоб. — Это моя земля, и у меня нет ни малейшего желания ее продавать.

Испанцы быстро переговорили между собой на родном языке. Затем первый сказал:

— У вас есть купчая на эту землю?

— У меня имеется traspaso. А вам-то какое дело?

— Я адвокат Молинес, — поведал высокий и тощий с планшеткой. — А это архитектор Фернандес, — он указал на более низкого и более полного спутника, кивнувшего в знак согласия. — Нас наняли для осмотра этой земли с целью выяснения, приемлема ли она для покупателя.

— Я же вам сказал, она не продается.

— Вы не владелец, — уточнил Молинес и постучал по планшетке. — Вы арендатор. У нас имеется разрешение владельца.

— Вы имеете в виду дона Эстебана?

— Семейство дона Эстебана.

— Должно быть, вы перепутали, — предположил Хоб. — Пришли не на тот участок.

Открыв атташе-кейс, архитектор Фернандес извлек геоде-зическую карту Ибицы. Оба заглянули в нее. Затем адвокат Молинес заявил:

— Нет, тот самый. Ориентиры полностью совпадают.

— Повторяю, у меня traspaso. Никто не может продать эту землю.

— Мы понимаем, что у вас traspaso, — не унимался Молинес. — Но его срок скоро истекает.

— У нас с доном Эстебаном полное взаимопонимание. У нас с ним собственное соглашение.

— По моим сведениям, это не так. Вы не уплатили основную сумму своего traspaso. Срок наступает менее чем через месяц. Как мы понимаем, эта земля может быть выставлена на продажу после… — он сверился с бумагами, — пятнадцатого июля.

— Тут какое-то недоразумение, — стоял на своем Хоб. — Я сам все улажу с доном Эстебаном. Но пока что у нас июнь, а не июль, поэтому немедленно покиньте мою землю.

— Мы не причиним ни малейшего ущерба. Мы просто осматриваем участок согласно пожеланиям людей, которые станут его новыми владельцами.

— Вы испытываете мое терпение. Убирайтесь отсюда, или я вызову Гвардию.

Переглянувшись, испанцы пожали плечами.

— Вам бы следовало вести себя более сговорчиво. Новые владельцы намерены предложить вам компенсацию за преждевременный выезд.

— Вон! — рявкнул Хоб. Испанцы удалились.

Вилла Хоба называлась К'ан Поэта. Он поселился в этом доме пять лет назад, чуть ли не в день приезда на остров, сняв его у дона Эстебана — владельца К'ан Поэта и еще ряда земельных угодий. Хоб поладил со стариком при первой же встрече. Дон Эстебан обожал играть в шахматы перед дверями кафе «Киоско» в Санта-Эюлалиа, под ветвями раскидистого дуба, за стаканчиком терпкого красного вина, производимого на острове. В шахматах он поднаторел за годы службы на иностранных судах вдали от Ибицы.

Они с Хобом частенько отправлялись в долгие пешие прогулки; старик порой прихватывал дробовик, однако охотился редко. Прогулки давали им возможность немного поболтать и — со стороны дона Эстебана — чуточку пофилософствовать о неувядающей прелести общения с природой. На Ибице природа особенно очаровательна, так что слагать оды в ее честь — дело нехитрое. Будь ваша фазенда посреди холодной пустыни гор Ахаггар в Марокко, вы бы вряд ли уподобили матушку-природу благоуханной всеблагой матери. Но на Ибице это излюбленное доном Эстебаном фигуральное выражение казалось вполне уместным и оправданным.

Хоб всегда питал слабость к выспреннему восхвалению природы. Потому-то он и увязывался за хиппи и представителями третьего мира. С ними, но не в качестве одного из них. Всякий раз ему рано или поздно прискучивала царящая среди хиппи атмосфера самодовольной экзальтации. Отчасти из-за этого ему так и не удалось стать одним из благополучных детей цветов, хотя он и пытался время от времени. В какой-то момент его здравый смысл непременно настаивал на возвращении, и тогда — не без сожаления — Хоб выпутывал из волос цветы и возвращался к прежней жизни.

Покупка и продажа земельной собственности на Ибице — дело непростое. Всякий раз тут разыгрывается целая драма. Дон Эстебан сказал, что с радостью продаст участок Хобу. Хотя испанский Хоб оставлял желать лучшего, а каталонский не намечался даже в зачатке, старик уже считал его сыном. Куда более близким сыном, чем два чурбана, живущие в его доме, интересующиеся не возделыванием земли, а иностранками и заключением сделок, занимающие у дона Эстебана деньги, чтобы потратить их на собачьих бегах, в барах, в охотничьем клубе, в ресторане и яхт-клубе — везде, где сыновья преуспевающих местных жителей проживают свою версию «дольче вита».

Traspaso — соглашение, по которому в Испании продается и покупается земля. Что-то вроде закладной, только с латинской спецификой. Островитяне не самого высокого мнения о системе traspaso и склонны к заключению собственных неофициальных договоров, таким образом избегая налогов и прочих официальных неприятностей. Когда Хоб проявил интерес к приобретению К'ан Поэта, здешние цены на землю были невысоки. Дон Эстебан согласился на песетный эквивалент шестидесяти тысяч долларов. За эту цену Хоб получил дом и четыре с половиной гектара земли на северном побережье острова с внесением небольшой ежемесячной аренды вплоть до погашения оговоренной суммы. Хоб даже не знал, сколько еще осталось платить. Но у них с доном Эстебаном имелся договор. И хотя по закону Хоб должен был вносить определенные суммы к определенным датам, приватно дон Эстебан заверил, что он может жить там до самой смерти, если захочет. А после оной, если traspaso не будет погашен, фазенда будет возвращена семейству Эстебана.

Слово старик сдержал — выправил документ. Торжественно назначили и записали даты. И все это за серебряными чашечками лучшего вина дона Эстебана — белой анисовки, настоянной на двадцати одной траве, собранной в строго определенное время по старинному рецепту, передающемуся в семье из поколения в поколение. Но подписали в конце концов — после того, как дело рассмотрели адвокаты — типовую для Испании купчую на дом, предоставленную поверенным дона Эстебана Эрнаном Матутесом, почти все свои дела проводящим из отдельного кабинета бара «Балеар».

Хоб со стариком знали, что письменный договор существует исключительно в качестве официального подтверждения на случай внезапной смерти дона Эстебана, каковой тот не ждал, но все же предпочел подстраховаться. Хоб и дон Эстебан руководствовались расплывчатыми законами чести, ощущая их в присутствии друг друга. Суть частного соглашения сводилась к тому, что Хоб должен был платить, сколько может и когда может, а если и задолжает — что ж, кому какое дело?

— В чем дело? — спросил Гарри Хэм у Хоба в тот же вечер, встретившись с ним в «Эль Кабальо Негро» — баре в Санта-Эюлалиа, где получала почту почти вся иностранная диаспора.

— Я тут напоролся на пару испанцев нынче днем, — сообщил Хоб и поведал об адвокате Молинесе и архитекторе Фернандесе.

Гарри Хэм — бывший полицейский из Джерси, штат Нью-Джерси — приехал на Ибицу в отпуск и женился на красавице Марии. Хоб подбил его на работу в детективном агентстве «Альтернатива», чтобы как-то скрасить жизнь пенсионера.

Детективное агентство «Альтернатива» Хоб открыл, желая получить работу, не привязанную к определенным часам и приносящую достаточный доход, чтобы можно было протянуть в Европе. Частная детективная практика казалась идеальным занятием для человека, не отличающегося особыми умениями, но весьма везучего и обладающего массой друзей. Это дало ему шанс дать работу друзьям — племени таких же, как и он, бездомных изгнанников, не способных назвать родиной ни одну страну мира и питающих преданность лишь к себе подобным. Друзей у Хоба было множество. С большинством из них он познакомился среди несметных тысяч, ежегодно накатывающих на Ибицу, как прилив и отлив, и, подобно ему, выискивающих Великий Благословенный Край и Налаженную Жизнь. Все они лишились корней и причастности к миру — этакие отбросы научно-технической революции, бессмысленные данные электронного века, лишние люди, и им вовсе не требовалось быть чернокожими или принадлежать к испанскому типу, чтобы вписаться в эту категорию.

Так что Хоб организовал детективное агентство «Альтернатива» в качестве своеобразной блуждающей общины, сосредоточенной вокруг Ибицы и Парижа, с вылазками в прочие места, когда дух гнал его с места или подворачивалась удобная возможность. Штат он укомплектовал людьми вроде себя — бродягами и неудачниками, художниками и богемой, прорицателями, чьи пророчества не обладали ни малейшей коммерческой ценностью, мошенниками, всякий раз попадающимися на горячем, и крутыми парнями, вечно получающими по физиономии. Опыта у Хоба не было почти никакого, но и цены приемлемые. Неустрашимостью и силой он не выделялся, зато был наделен упорством. При весьма среднем интеллекте он отличался изворотливостью ума. Детективное агентство «Альтернатива» не процветало, однако позволяло сводить концы с концами Хобу и еще нескольким людям, да вдобавок хоть чем-то занимало его в те долгие ночи, когда он гадал, что делает на этой чужой ему земле.

— Что-то мне все это не нравится, — проговорил Гарри, крупный, солидный и полный мужчина с коротко подстриженными седыми волосами. — По-твоему, дон Эстебан что-то затевает?

— Ни в коем случае. Старик — человек чести.

— После болезни люди меняются, — заметил Гарри.

— О какой болезни ты толкуешь?

— Когда ты отлучался в Париж, с Эстебаном случился удар. А ты не знал?

— Мне никто не сказал. — Хоб пробыл на Ибице всего неделю. Видно, придется многое наверстывать.

— Раньше я виделся с ним что ни день, — сообщил Гарри. — Но после удара он больше не выходит. Ты заглядывал к нему в последнее время?

— Нет. Я только-только приехал.

— Наверно, заглянуть бы не помешало.

Глава 2

Назавтра Хоб навестил фазенду Эстебана. Жена Эстебана Ампаро, никогда не питавшая к Хобу особых симпатий, держалась недружелюбно, как всегда. Сказала, что Эстебан прихворнул и никаких посетителей не принимает. Этим Хобу и пришлось довольствоваться. Домой он вернулся в глубокой задумчивости. Хоть он так и не взял в толк, что же стряслось, но уже начал тревожиться.

А еще через день случайно столкнулся с Эстебаном в лавке Луиса. Эстебан заметно состарился. Волосы его поседели, руки тряслись. Он неуверенно кивнул Хобу, после чего сыновья затащили его в семейный «Сеат» — испанский вариант «Фиата» — и укатили прочь, позволив Хобу перекинуться со стариком едва ли парой слов. Голос Эстебана дрожал, а жидкие волосы еще больше поредели, придав ему неприятное сходство с новорожденным или — еще более неприятное — с только что освежеванным кроликом.

Теперь Хоб встревожился по-настоящему. В тот вечер он обедал в ресторане «Ла Дучеса», возглавляемом Лианой — невысокой рыжеволосой франко-баскской дамочкой, вышедшей замуж за Моти Лала, известного индийского художника-парса, большую часть года проводящего в Париже, но на лето перебирающегося на Ибицу.

— О, Хоб, хорошо, что зашел, — сказала Лиана. — Гарри хотел с тобой повидаться. Он обедает в отдельном кабинете.

В числе прелестей Ибицы в те дни было полнейшее отсутствие телефонов в частных домах. Услуги телефонной связи распространялись лишь на коммерческие заведения и государственные конторы. Людям приходилось либо оставлять весточки для друзей в барах и ресторанах, либо полагаться на везение, либо, в случае крайней необходимости, ехать прямо к ним домой, если только было известно, как найти нужного человека в хитросплетении проселков, вьющихся среди крутых холмов, образующих хребет Ибицы.

Гарри вовсю уписывал свиные отбивные под коричневым соусом, каковые Лиана наделила каким-то замысловатым каталонским названием. Сев рядом, Хоб заказал жареную ягнячью ногу.

— Я рассмотрел это дело насчет дона Эстебана и твоей виллы, — сообщил Гарри. — Задал пару-тройку вопросов. Изрядную часть сведений подкинул мне Пако из лавки в Сан-Карлосе.

Хоб уже знал, что сыновья Эстебана нуждаются в деньгах и ярятся из-за консервативности старика. Еще Хоб ведал, что Ибица, после многолетнего забвения при режиме Франко, выстроила международный аэропорт и ожидает невероятного наплыва туристов. Вокруг направо и налево заключали земельные сделки, выручая баснословные суммы за некогда бросовые участки. С каждым годом земли Ибицы росли в цене. Все это было Хобу хорошо известно. Но он не принял во внимание, как отчаянно сыновья Эстебана боятся, что цены упадут так же внезапно, как выросли, и у братьев на руках останется лишь полдюжины никуда не годных ферм, которые старик не продал из чистейшего упрямства, хотя не обрабатывает землю и не сдает ее в аренду. Фермы просто лежали в запустении — попусту растрачиваемое достояние, а растрачивать достояние в сельскохозяйственной экономике Ибицы просто немыслимо.

Остальные земли после смерти дона Эстебана перейдут к сыновьям. Но этот участок, К'ан Поэта, из-за разногласий между письменными и устными соглашениями по его поводу, оказался в сумеречной зоне. И это Хоб тоже знал.

А в новинку для него оказалось, что как раз сейчас К'ан Поэта представляет значительный интерес, потому что мадридский синдикат вознамерился обратить дом и усадьбу в туристский отель, казино и диско-клуб.

Дон Эстебан отказал. Но потом у него случился удар. Ампаро с сыновьями застращали его, вынудив показать копию traspaso. Прочитав контракт, они обнаружили, что большой окончательный платеж должен состояться 15 июля сего года. Платеж как раз такого рода, который легко пообещать и забыть. В прежние времена дон Эстебан нипочем не стал бы настаивать на соблюдении буквы соглашения. Но адвокат Матутес настоял, чтобы этот пункт был включен в текст. А если трактовать его строго по закону, в случае неуплаты Хоб может лишиться земли.

Поблагодарив, Хоб покончил с обедом и вернулся к себе. На следующее утро он отправился в кафе «Лос Альмендрос» в Сан-Карлосе, где имелся ближайший к нему телефон. Не без труда, но его все-таки соединили с отдельным кабинетом бара «Балеар» города Ибица, каковой адвокат Хоба, дон Энрике Гуаш, вкупе с большинством остальных адвокатов, обратил в свою контору, потому что там можно целый день напролет заказывать вино и коньяк и лакомиться тапа, обрастая жирком, как и полагается каталонскому адвокату, да при том поддерживать прямой контакт с друзьями и врагами — остальными адвокатами и судьями.

После обмена соответствующими приветствиями, достаточно ухищренными, чтобы продемонстрировать, какие между ними существуют взаимоотношения, Гуаш перешел к делу, сообщив Хобу, что собирался вот-вот отправить за ним посыльного. И новости не сулят Хобу ничего хорошего.

— Выкладывайте, — сказал Хоб. — Это ведь насчет дома, не так ли?

— Боюсь, что так. — Гуаш с сожалением поведал американскому частному детективу средних лет, что тот задолжал миллион песет по закладной на К'ан Поэта, каковые обязан выплатить к 15 июля. Семейство дона Эстебана уведомляет его об этом, как того требует контракт, дабы он получил заблаговременное предупреждение, что в случае его неспособности внести означенную сумму упомянутый участок, сиречь К'ан Поэта, расположенный в округе Сан-Карлос на северном побережье острова, вернется к первоначальным владельцам, а именно к дону Эстебану и людям, выступающим от его имени.

Это никоим образом не соответствовало представлениям Хоба об уговоре, так что он поехал прямиком на ферму дона Эстебана в Сан-Лоренцо, чтобы расставить точки над «и». Ампаро — недружелюбная жена дона Эстебана — снова не пустила Хоба на порог, уклончиво сказав:

— Старику нонче нехорошо. Сидит в своей комнате. Не хотит никого видеть. Ежели хотите оставить записку, уж я позабочусь, чтоб он ее получил.

Заглянув в дверной проем, Хоб узрел обоих сыновей — Хуанито и Ксавьера, развалившихся в мягких креслах и ухмыляющихся ему.

Двинувшись прямиком в город Ибица, Хоб отыскал своего адвоката дона Энрике, по-прежнему сидевшего в отдельном кабинете бара «Балеар» и игравшего в домино со старым приятелем. Дон Энрике позволил Хобу вытащить себя на противоположную сторону проспекта, в «Келлар Каталан», ради второго ленча и частной консультации.

Примерно полтора часа спустя Хоб вернулся на свою фазенду куда более печальным и мудрым человеком. Эстебаны застали его врасплох. Надо где-то добыть денег. К счастью, миллион песет по текущему курсу — около десяти тысяч долларов, а десять тысяч долларов, хоть сумма и довольно кругленькая, но все-таки еще не конец света.

К несчастью, Хоб не располагал и этой относительно ничтожной суммой. А располагал практически пшиком. Да еще оставалось дополнительное осложнение: Милар.[149]

Милар была женой Хоба в то время, когда он подписывал traspaso. Хоб вписал Милар в порыве благорасположения. Они с Милар пошли к адвокату Хоба — Энрике Гуашу, в порт Ибицы. Кажется, что-то было не в порядке с формальностями, и traspaso пришлось составлять заново. На самом деле надо было лишь уточнить кое-какие даты. Гуаш показал, где надо подписать.

— Вот тут. Propietario. И propietaria,[150] если желаете.

Хоб заколебался. До сей минуты он и не предполагал, что впишет имя Милар в документ. К фазенде, приобретенной задолго до встречи с ней, Милар не имела ни малейшего отношения. Но она выглядела весьма привлекательной в то утро — великолепное, искрящееся утро Ибицы, когда довольно лишь вздохнуть полной грудью, чтобы ощутить себя бессмертным. К тому же они вдвоем очень славно ладили в последние дни. В тот день Хоб был влюблен, как уже несколько недель. Для него это рекорд.

А после, естественно, иллюзии развеялись. У Милар есть странная черта — она очаровательна, даже загадочна, пока не узнаешь ее поближе. А после — раздражает до невозможности. Их лучшим периодом было бессезонье, пока летнее солнце и карнавальная атмосфера острова не довели Милар (тогда еще звавшуюся Джени) до легкого помешательства — вернее, до более крутого, чем обычно. Это случилось еще до ее интрижки с Ребеккой, эрзац-баронессой из Голландии, когда Милар только-только начала открывать в себе лесбийскую сущность и разочарование тяжким грузом обрушилось на Хоба, отнюдь не поддерживавшего подобные вольности и все еще цеплявшегося за устаревший комплект: один мужчина и одна женщина.

Но все это пришло позже. А в тот момент, в кабинете адвоката Гуаша, были лишь остров Ибица и вечная юность, в целом мире лишь ты да я, деточка, и лети оно все к чертям, да, дорогая, поставь свою подпись вот тут, мы будем вместе владеть райским уголочком.

Теперь же прошли годы, и все это излагал Хобу за вторым ленчем в «Келлар Каталан» Гуаш — толстый, круглый, веселый, умудренный, женатый на хворой женщине и состоящий в связи со шведкой-алкоголичкой, владеющей лавкой сувениров в порту. Он подтвердил подозрения Хоба:

— Нет, дон Эстебан не мудрил с traspaso. Сомневаюсь даже, что он заглянул в документ, когда подписывал. Подобные раздутые в финале платежи уходят корнями еще в Древний Рим. Я бы не сказал, что это противозаконно, но ставит тебя в неловкое положение. Надо было тебе настоять, чтобы я вычеркнул пункт насчет раздутого платежа, а уж после подписывать. Конечно, тогда ты меня толком не знал, зато знал дона Эстебана. Вернее, считал, что знаешь. Видишь ли, они требуют уплаты миллиона песет точно в срок, пятнадцатого июля сего года. Или ты лишаешься земли.

— Я прожил там пять лет, — заметил Хоб. — Сделал массу усовершенствований. Неужто они и правда на такое пойдут?

— Весьма опасаюсь, что да. Это их право. У тебя в запасе месяц без пары дней. Но что такое миллион песет для американца, а? Извини, я неудачно пошутил. Я же знаю твои обстоятельства. У тебя ровно двадцать семь дней, чтобы собрать деньги, заплатить и перевести все на свое имя. Все сводится к десяти тысячам долларов без малого. Есть они у тебя?

Хоб покачал головой.

— А одолжить можешь?

— Сомневаюсь. Вот разве что…

— Весьма сожалею, — жизнерадостно сообщил Гуаш. — А как думаешь, раздобыть сумеешь?

— Непременно раздобуду, — заявил Хоб куда более уверенно, чем чувствовал себя на самом деле.

— Постарайся раздобыть их до очередного витка девальвации, неважно, выиграешь ты от нее или проиграешь. Должен с прискорбием сообщить, что оттянуть платеж не удастся. Оттянуть, я правильно выразился? Разве что сумеешь убедить дона Эстебана передумать. Но я сомневаюсь, что это тебе удастся. Со времени удара он стал совсем слабоумным, попал под каблук к жене, жуткой Ампаро, ты еще не знаешь ее мамашу, этого костлявого священника из Сан-Хуана и двух сынишек. Знаешь, что они хотят продать землю «Спортклубу»? Тот предлагает им чертовски много денег. Тебе просто не повезло, что ты выбрал фазенду с лучшим видом на всем острове. Ужасно жаль, что ты не можешь продать вид и оставить себе все остальное. Добудь деньги, Хоб, и позаботься, чтобы Милар подписала отступную, это тоже крайне необходимо.

Хоб вернулся на фазенду. Не стал разговаривать ни с кем — даже с близнецами Рафферти из Лос-Анджелеса, друзьями его сестры, подстригавшими виноградную лозу, даже с Амандой, подружкой Моти, манекенщицей из Парижа, занимавшейся на кухне приготовлением карри. А направился прямиком к себе в комнату. В свою собственную, личную комнату, стоящую особняком от остальных комнат виллы, где время от времени останавливалось до дюжины его друзей и подруг. Его комната представляла собой голый куб с чисто выбеленными стенами и небольшим балкончиком. Вид оттуда был замечательный. Открыв французские окна, через седловину между дальними горами можно было вглядеться и различить узкий синий проблеск моря, обрамленный цветами миндаля, благодаря деревьям, растущим под самым окном. Хоб критически оглядел этот вид и попытался убедить себя, что вид уж чересчур, ненатурально красивый, но не преуспел в этом. Пейзаж нравился ему как есть. Взор Хоба изучил каждую складку местности, каждое дерево и пригорок собственной земли, каждый algorobo в полях, каждое миндальное дерево в саду. Что ж, придется раздобыть десять тысяч и получить отступную.

К сожалению, в это самое время его финансы пели романсы. Вообще-то он никогда не греб деньги лопатой, но в это время с ними было особенно туго. Детективное агентство «Альтернатива» зарабатывало не слишком много. Правду говоря, оно работало в убыток. Хоб едва-едва сводил концы с концами, наскребая деньги на уплату налогов, взятки, канцпринадлежности и наличные для оперативников. В конце этого года все сложилось в чистый убыток, да и предыдущий был немногим лучше.

Ну, по крайней мере, с Милар будет проще. Она как раз домогается его возвращения в Америку, чтобы получить от него иудейский развод. Похоже на то, что родители Шелдона, ее будущего супруга, бухгалтера по налогам, — ортодоксальные иудеи — настаивают на ортодоксальном иудейском разводе, прежде чем дать свое благословение. А их деньги, хоть о них никто и не упоминал, идут в одном конверте с их благословением.

Когда она просила о приезде, Хоб отбивался. Они ведь и так разведены по закону, так к чему же разводиться еще раз? Вдобавок Хобу не хотелось возвращаться в Нью-Джерси и в Нью-Йорк. Во-первых, потому, что это стоит денег. А во-вторых, с ним в столичных городах вечно случается что-нибудь скверное. У него сложилось впечатление, что сейчас покидать остров неблагоразумно. Но его к этому вынудили.

Наскрести средства даже на авиабилеты оказалось нелегко, но он кое-как выкрутился, по мелочи задолжав всем друзьям и ссудившись целыми тремя сотнями долларов у богатого английского актера, жившего по соседству. Тому пришлось не по вкусу, что его так подоили, но ссуду он все же дал.

Затем Хоб заказал билеты до Иберии, послал Милар телеграмму, чтобы ждала его и приготовила все к разводу, после чего распрощался с островом и домом. При всем при том у него осталось курьезное ощущение, что это Ибица покидает его, а не наоборот.

Глава 3

Полет прошел без происшествий. Прибыв в аэропорт Кеннеди, Хоб подошел к стойке «Иберия Эрлайн», чтобы поинтересоваться, нет ли для него весточки — просто на случай, если Гарри Хэм выудил какие-нибудь ошеломительные новости касательно ситуации с traspaso. Никаких вестей не оказалось.

Покончив с этим, Хоб автобусом поехал в Снаффс-Лендинг, штат Нью-Джерси. В Джерси ему пришлось пересаживаться. Дорога от Кеннеди до Мейн-стрит в Снаффс-Лендинге отняла почти пять часов.

Снаффс-Лендинг — невзрачный городишко на западном берегу реки Гудзон, втиснувшийся между промозглым Хобокеном и вгоняющим в тоску Западным Нью-Йорком. В запасе у Хоба оставалось менее десяти минут, так что он двинулся прямиком в дом раввина на Западной Мейн-стрит, находившийся в трех кварталах от бывшей конторы Хоба и недалеко от его снаффс-лендингского дома, который он уступал Милар в обмен на отступную от К'ан Поэта.

Как только он переступил порог, жена раввина ввела его в приемную, пропахшую гуталином и картофельными оладьями, где дожидалась Милар — высокая, миловидная, облаченная в строгий деловой костюм и полинезийское ожерелье из акульих зубов поверх хлопчатобумажной майки с Микки Маусом — в стиле одежды она всегда довлела к оксюморонам. Экс-муж и экс-жена обменялись строго официальным рукопожатием, но с улыбками, демонстрирующими, что они не таят друг на друга никакой злобы. Настал момент для невзыскательных шуточек, банальностей вроде «Как я вижу, жизнь в разводе тебя устраивает», поскольку со времени настоящего гражданского развода прошло уже шесть месяцев. Однако Хоб не мог выдать ни единой остроты — просто смешно, как они покидают тебя, когда нужны более всего, а Милар тоже не делала шагов навстречу, чувствуя себя неловко, потому что на иудейский развод ее вынудила мать Шелдона, твердившая, что без упомянутого действа не позволит сыну жениться на Милар. Единственное, что пришло Хобу в голову: «Ну вот, два года совместной жизни коту под хвост», но он предпочел воздержаться от подобной реплики. А вместо этого извлек отступную, врученную ему Гуашем, и протянул ее Милар вместе с ручкой, проронив:

— Можно уж заодно покончить и с этим.

Милар одарила его выразительным взглядом, но она сама же согласилась поставить подпись в обмен на прилет Хоба обратно в Нью-Джерси ради этого развода. Да вдобавок он отдавал ей дом на Спрюс-стрит, хотя после пожара его цена значительно упала. Милар сняла с ручки колпачок, скрипнула зубами и уже собиралась отписать Хобу свою долю мечты об Ибице, когда жена раввина вошла в комнату и сообщила:

— Реб готов принять вас.

— Позже, — сказала Милар, вернув ручку и документ Хобу. Они последовали за женой раввина в кабинет.

Там их дожидались двое невысоких бородатых мужчин в черных широкополых шляпах и крупный мужчина в ермолке. Великан в вышитой израильской ермолке и был раввином, более тощий из двух других — писцом, а последний, с бородавкой на левой щеке, — свидетелем.

Как только Хоб вошел, писец взял лакированный ящичек красного дерева, в котором на стертом бархате лежало птичье перо и перочинный нож с перламутровой рукояткой и чернильницей из выдолбленного коровьего копыта. И вручил вместе с содержимым Хобу.

— Это зачем? — осведомился Хоб.

— Он дает это вам в качестве дара, — пояснила жена раввина. — Видите ли, вы должны были бы принести собственное перо, чернила и пергамент, как в древние времена, но сейчас так уже никто не делает. Кто в наши дни слыхал о гусиных перьях, кроме профессиональных писцов? Так что он дает их вам, чтобы они были вашими, чтобы вы могли одолжить их ему, чтобы он мог написать «гет» — пергамент о разводе. А когда все будет закончено, вы подарите ему его ручки и чернила обратно.

— А если я захочу оставить перо себе? — осведомился Хоб.

— Не глупите, — возразила жена раввина. — Вот, наденьте ермолку. Ступайте, вас ждут.

— Дракониан… — произнес раввин. — Разве это еврейская фамилия?

— Мы получили ее на Элис-Айленде, — ответил Хоб. — То есть мой дед ее принял.

— А какова ваша настоящая фамилия?

— Драконивицкий.

— А почему он поменял ее на Дракониан?

— У нас в семье бытует мнение, что дедушка, наверное, встретил армянскую иммиграционную служащую, не устоявшую перед искушением. Но это, конечно, только домыслы.

Раввин пожал плечами. Деньги уплачены, и, если эти люди желают вести себя как мешуга,[151] это их личное дело.

— А вы Ребекка Фишковиц? — повернулся он к Милар.

— Я поменяла фамилию, — доложила та. — Меня зовут Милар.

— Это имя или фамилия?

— И то и другое. Или ни то, ни другое. — Она улыбнулась, в очередной раз сумев посеять замешательство.

— Милар — это ведь какой-то пластик, не так ли? — поинтересовался раввин.

— Очень симпатичный пластик, — ослепительно улыбнулась Милар.

Тут раввин решил, что хватит пустых разговоров, и перешел к делу. Спросил у Хоба, в самом ли деле он хочет развестись с этой женщиной. Хоб сказал, что да. «Но, — продолжал раввин, — нет ли возможности, что со временем вы передумаете?» — «Невозможно», — заявил Хоб. Раввин спросил в третий раз, и в третий раз Хоб отказался. Затем наступила та часть процедуры, в которой Милар должна была трижды обойти вокруг него. Она совершила эти три витка со своей обычной грациозностью. Хоб отметил, что в день развода она выглядит более лучезарно, чем в день свадьбы. «Наверное, примета времени», — решил он. Затем последовало возвращение серебра — древнего выкупа за невесту, представленного здесь пятью блестящими четвертаками, которые Милар приняла с ухмылкой. И, наконец, прозвучали слова, доставляющие счастье такой же массе народа, как и слова о заключении брака. «Я развожусь с тобой, я развожусь с тобой, я развожусь с тобой», — было произнесено и троекратно повторено Хобом. А затем раввин провозгласил, что по иудейскому закону они более не женаты, и передал им гет, каковой, согласно традиции, разорвал почти надвое.

Выйдя из дома раввина вместе, они зашагали по Западной Мейн-стрит туда, где Шелдон дожидался Милар в своем «Форд-Рейнджере». В данный момент Хоб был не в настроении беседовать с Шелдоном, так что распрощался с Милар на углу. И только тут вспомнил о traspaso.

— Ах да, traspaso, — встрепенулся он, снова вручая документ и ручку Милар. Та взяла их, сняла колпачок с ручки и заколебалась.

— Вообще-то нам эта формальность не нужна. Я знаю, что земля принадлежит тебе, она ведь принадлежала тебе еще до нашей встречи. Ты же не думаешь, что я собираюсь обратить это во вред тебе, а?

— Конечно, нет. Но ты же знаешь эти испанские суды. Просто формальность.

— Пожалуй, — Милар нацарапала свою подпись и вернула документ с ручкой Хобу. — Береги себя, Хоб.

— Ты тоже, Милар.

Она повернулась, чтобы уйти, но задержалась снова.

— А, кстати! Тебе звонил Макс Розен.

— Макс Розен? Кто это?

— Он сказал, что ты вспомнишь морских ежей на побережье Са-Коместилья.

— А-а-а! Точно. И чего же он хочет?

— Он хочет, чтобы ты ему позвонил. У меня тут где-то его номер.

Пошарив у себя в сумочке, Милар отыскала салфетку с нью-йоркским телефонным номером, расплывчато записанным лавандовой губной помадой, и вручила ее Хобу.

— До свидания, Хоб. Спасибо за развод.

— До свидания, Милар. Спасибо за traspaso.

Она радостно ему улыбнулась и зашагала к «Форд-Рейнджеру» Шелдона, стоявшему у обочины. Хоб проводил ее взглядом, не испытывая даже желания вздохнуть.

И все же… Два года совместной жизни коту под хвост.

Глава 4

Покинув Милар на углу Стейт— и Мейн-стрит, Хоб направился в свою бывшую контору, где занимал одну комнату в апартаментах дантиста. Прошло уже несколько лет с тех пор, как он прекратил выплачивать аренду, но помещение пока так никто и не занял. Табличка над дверью по-прежнему гласила: «Дракониан. Частный детектив. Специалист во всем. Конфиденциальность гарантируется». Вскарабкавшись по лестнице, он прошел по коридору мимо кабинета дантиста слева — «Гольдфарб, хирург-ортодонтолог, король прикуса» — к двери с декоративным стеклом в конце коридора. Снаружи было написано: «Дракониан, Ч.Д.». Хоб открыл ее своим ключом.

Сквозь окно, обращенное к Стейт-стрит и реке Гудзон, сочился серый осенний свет. В конце короткого коридорчика находилась тесная комнатушка с потрепанным дубовым столом и вертящимся стулом. Слева от стола стояло кресло, а справа — стул с прямой спинкой. У левой стены высился картотечный шкаф с четырьмя ящиками. На одной стене, крашенной пожухлой зеленой краской, висела копия портрета Миннегаги, Дочери Смеющихся Вод. Как ни странно, с этой картиной у Хоба не было связано никаких воспоминаний. Он даже не помнил, откуда она тут взялась. Подозревал, что это Милар приложила руку — повесила, а он и не видел. А еще древняя портативная пишущая машинка «Смит-Корона» на сером войлочном коврике. Она тоже значила для Хоба очень мало — фактически говоря, даже меньше, чем картина.

Хоб уселся за стол, пожалев, что не носит фетровой шляпы, а то можно было бы повесить ее на стоящую в углу вешалку. К появлению вешалки тоже приложила руку Милар. Самочувствие Хоба колебалось где-то между опустошенным и дерьмовым. В отличие от первого, второй развод с Милар не вызвал у него приподнятого настроения. Настало время возвращаться в Европу, хотя он только-только прибыл сюда.

Но ему еще предстоит работа. Необходимо раздобыть деньги. Собственно говоря, ради этого он и вернулся в Соединенные Штаты. Дело с Милар было лишь попутным дополнением. Вот только где же раздобыть деньги?

Морские ежи. Разумеется, помнит. У побережья Са-Коместилья.

Макс гостил у Карло Луччи — ушедшего от дел текстильщика из Милана. Луччи поселил Макса в гостевом коттедже в своем поместье Сон-Ллуч, рядом со старым свинцовым рудником, неподалеку от Сан-Карлоса. Хоб познакомился с ним в «Эль Кабальо Негро», «приемном» баре в Санта-Эюлалиа. Конечно, все это было еще до Милар, когда Хоб жил с Кейт и детишками. В то лето Найджел Уитон отлучился с острова проворачивать какой-то безмозглый план в Белизе. Без Найджела лето выдалось совсем спокойным. Макс Розен, тогда работавший в Нью-Йорке театральным агентом, приехал на Ибицу провести отпуск, арендовал на месте яхту у Техасского Тома Джордана и приглашал кучи гостей провести денек в море; Хоб оказался в числе приглашенных. Яхта представляла собой тридцатифутовый катамаран, который Техасский Том построил собственными руками, потом отправился в Катманду и больше не возвращался. В то лето у Хоба времени было невпроворот. Так что в конце концов он решил частично убить его с Максом на катамаране.

Однажды они стояли на якоре неподалеку от пляжа в Са-Коместилья. Макс захватил готовый ленч из ресторана Хуанито — не Хуанито Эстебана, а Хуанито Альвареса из Барселоны. Холодная жареная курица, картофельный салат и зеленый салат. Макс лишь посетовал, что не хватает доброй закуски.

— Тебе нужна закуска? — уточнил Хоб.

— Спрашиваешь! Ну так что?

— Отложи ленч минут на десять. Я добуду тебе закуску.

Макс — дюжий здоровяк в белом пиджаке и слаксах, купленных в ряду бутиков в порту Ибицы, — встал и огляделся. От берега их отделяло футов пятьдесят воды.

— И куда же ты направишься за этой закуской? — поинтересовалась одна из девушек.

— Не ломай над этим свою очаровательную головку, — отозвался Хоб, уже раздевшийся до плавок. Натянул маску, а с ластами возиться не стал — глубина не превышала десятка футов. Он не забыл прихватить авоську и пару брезентовых рукавиц. Затем прыгнул за борт и устремился ко дну.

В прозрачной воде песчаное дно сверкало белизной. По нему были разбросаны темные предметы величиной с блюдце. Нырнув пониже, Хоб разглядел их шипы, осторожно собрал с полдюжины и положил в авоську. Затем вынырнул на поверхность и поплыл к катамарану.

— Что это? — осведомился Макс.

— Морские ежи. Средиземноморский деликатес. Теперь нам нужны ножи, вилки и лимон.

— А на что это похоже? — спросила обладательница длинных каштановых волос.

— Сырой морской еж не всякому по вкусу. Не просите меня описать их. Отчасти вроде краба, отчасти — вроде черной икры.

Максу это пришлось по душе, и девицы возражать не стали. Девушки с Ибицы едят все, что подадут.

После ленча, нежась на палубе под лучами средиземноморского солнца, настоянными на коньяке, Макс заметил:

— Хоб, это замечательно. Все подряд. Море. Небо. Земля.

Перед ними из сверкающей глади моря возносился остров Ибица. Стоял прекрасный июльский день.

— Это лучшее лето в моей жизни, — продолжал Макс. — Если когда-нибудь будешь в Нью-Йорке…

Хоб набрал нью-йоркский номер, который дала ему Милар.

Глава 5

Ответил низкий, чистый, хорошо поставленный женский голос:

— «Макс Розен Ассошэйтс».

— Я бы хотел поговорить с мистером Розеном.

— Как вас представить?

— Скажите Максу, это тот мужик, что научил его есть сырых морских ежей около пляжа в Са-Коместилья.

— Продиктуйте по буквам, пожалуйста.

— Что именно?

— Последнее слово. Какой-то Сак.

Хоб продиктовал. Ей это все равно пришлось не по вкусу, но она была хорошо вышколена.

— Минуточку. — Она переключила его на фоновую музыку. В трубке запело множество скрипок, а за окном пара детишек играла в бейсбол с резиновым мячиком и палками вместо бит.

Внезапно в трубке зазвучали басовитые раскаты жизнерадостного мужского голоса:

— Это тот, кто я думаю?

— Да, это Хоб Дракониан.

— Хоб! Вот радость-то! Ты получил мое сообщение. Кстати, что ты поделываешь в Штатах?

— Вернулся уладить кое-какие дела.

— Как продвигается детективный бизнес?

— Лучше некуда, Макс.

— Нет, серьезно.

— Ни шатко ни валко.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Только если ты достаточно глуп, чтобы вложить деньги в американского детектива без лицензии, обладателя неоплаченного traspaso на прекрасную фазенду в Ибице.

— Возможно, сумею помочь. В чем суть сделки?

— Макс, предложение совершенно прямолинейное. Вложи деньги, а я потрачу их на traspaso. У меня там проблема. Если у меня будет хоть какая-то прибыль, ты получишь свои деньги с лихвой.

Макс поразмыслил над этим секунду-другую, повертел в голове так и эдак, опробовал идею на вкус и нашел ее симпатичной.

— Слушай, может, я и сумею помочь. А чёрта ли мне, ты ведь чуть ли не член семьи! Откуда звонишь?

— Из Снаффс-Лендинг, Нью-Джерси.

— Что ж, приезжай в Манхэттен. У меня тут места выше крыши. Надеремся до чертиков да потолкуем о прежних днях. Ты тут на выходные? Я тебя так приму — ввек не забудешь. Как там звали ту девицу на Форментере? А, выкинь из головы, потолкуем, когда подвалишь ко мне. Как будешь добираться?

— Автобусом «Трэйлвей».

— Не стоит, Хоб. Лови такси. Я оставлю деньги на вахте.

— От поездки в автобусе моя гордыня не пострадает.

— А моя пострадает. Впрочем, как знаешь. Я отправлю Келли встретить тебя у Портовой администрации.

— Ну, это ни к чему. Просто сообщи адрес. — Но Макс уже дал отбой. Хобу оставалось только гадать, кто такой Келли, будь ему пусто.

Глава 6

Пока Хоб шагал к автобусной остановке, лейтенант Джордж Глатц потирал указательными пальцами друг о друга. В последнее время этот бессмысленный жест становился все более и более навязчивым. Лейтенант откинулся на спинку сиденья облупившегося «Понтиака», выделенного ему штабом полиции Третьего округа на Далсимер, между Десятой и Джейд-стрит.

— Идеальная машина для наружного наблюдения, — сказал капитан Киркпатрик, когда Глатц попросил «Корвет». — На такую машину глядишь — и не помнишь, как она выглядит.

Глатц припарковался в специальной зоне, приберегаемой служащими аэропорта для офицеров полиции, ведущих слежку за личностями, отлетающими из Кеннеди. В данном случае Глатц должен был следовать за человеком по имени Сантос, дипломатом из карибского государства Сан-Исидро, недавно получившего независимость. Поскольку Сантос аккредитован в ООН, арестовать его Глатц не может, даже если тот что-то натворит. Так зачем же Глатц торчит тут? И, прежде всего, чего это вдруг нью-йоркский полицейский департамент заинтересовался Сантосом? А потому, что у неких личностей из казначейства — неделю твердили сплетни у большого автомата прохладительных напитков, рядом с доской объявлений, чуть дальше по коридору от кабинета сержанта штаба полиции Третьего округа Нью-Йорка — состоялась краткая, но насыщенная беседа с комиссаром Флинном в его замке в Райнбеке, штат Нью-Йорк, и в результате, пару дней погромыхав по сцепкам причин и следствий, дело пришло к выводу, и Глатц очутился в облупившемся «Понтиаке» на специальной, заповедной полицейской стоянке в зоне прибытия международных рейсов Международного аэропорта Кеннеди.

Глатц был не одинок. Рядом с ним на пассажирском сиденье находился представитель Агентства по Борьбе с Наркотиками (АБН) по имени Эмилио Вазари, в данный момент под прикрытием работавший над делом, касающимся Сантоса — по крайней мере, косвенным образом.

Глатц был высоким мужчиной с мертвенно-бледным лицом, редеющими и седеющими коротко подстриженными волосами и длинным носом с горбинкой, оставшейся с тех времен, когда он играл центральным защитником за «Гэлик Страйдерс» и даже подумывал о переходе в профессиональную лигу. Однако неловкий взмах чужой биты не только сломал ему нос, но и повредил зрительный нерв, так что прошел целый год, прежде чем он смог снова видеть ту же вечную чепуху с прежней отчетливостью. Теперь, сидя в «Понтиаке», Глатц посасывал фильтр «Честерфилда».

И тут зазвонил мобильный телефон.

— Лейтенант Глатц? Это Энджело из таможни.

— Ага, лады, и чего?

— Тот мужик, про которого вы спрашивали, Сантос, он как раз проходит. Хотите, мы его тряхнем?

— Решительно нет, — отрезал Глатц. — У него дипломатическая неприкосновенность. Просто пропустите. Спасибо, Энджело. — Положив трубку, Глатц обернулся к Эмилио и сообщил: — Он здесь. Может, на сей раз нам повезет.

— Угу, — отозвался Эмилио. У него хватало собственных проблем, над которыми требовалось поломать голову.

Реактивный авиалайнер «Вэридж», вылетевший из Рио-де-Жанейро, сделал по пути ряд остановок в Карибском архипелаге и Майами, прежде чем приземлиться в аэропорту Кеннеди. Пассажиры начали выходить, первый класс — первым: у Денег есть Свои Преимущества. Первым классом летело всего пять человек. Четверо из них воплощали собой анонимный серокостюмный, атташе-кейсовый, золоточасный облик, дающий им право где угодно стать этаким столпом Богатства и Его Привилегий. Пятый — Сантос — тоже был тот еще субъект, хотя и не так чтобы очень: мелкий человечек с остроконечной бородкой, смахивающий на миниатюрного Роберта Де Ниро с матово-смуглым лицом и ясными глазами, в уголках которых затаились морщинки, возникающие при постоянном уклонении от дворцовых переворотов. На лацкане его дипломатского костюма, синего, в мелкую полоску, красовался радужный значок — орден Симона Боливара, врученный правительством Венесуэлы как символ признания заслуг Сантоса в роли посла острова Сан-Исидро. Пожалуй, ничего удивительного, что при этом он щеголял в модельных туфлях из патентованной кожи с эластичными боковинами. Горделивая осанка, на лице выражение бдительности, на губах — едва уловимая ироничная усмешка, должно быть, его обычное выражение.

Сантос вместе с остальными пассажирами прошагал по гулким коридорам Кеннеди к стойке иммиграционной службы и таможне. Кроме бороды, он носил небольшие усики, так называемые императорские, и во всем походил на дипломатов третьего мира, чувствуя себя скорее уроженцем Манхэттена, нежели Мисраки — столицы и главного порта Сан-Исидро. Вынув у стойки иммиграционной службы дипломатический паспорт, он продемонстрировал его чиновнику. Чуточку поджатые губы чиновника не предвещали бы ничего доброго, не будь Сантос полностью аккредитованным дипломатом, имеющим право идти в Соединенных Штатах куда вздумается, не ожидая ни приглашений, ни запретов. Ни его багаж, ни его персону не могут обыскать ни при каких обстоятельствах, даже подозрительных. Увидев, что этот субъект так и так неприкасаем, даже если бы не поступил прямой приказ от Глатца, сидящего на улице в облупившемся «Понтиаке», чиновник разжал губы, проштемпелевал паспорт Сантоса и проводил взглядом дипломата, идущего через зеленый коридор, из которого, не получив распоряжения открыть своей атташе-кейс, направился на выдачу багажа и к наземному транспорту.

Сняв трубку телефона, стоящего на стойке, чиновник набрал трехзначный номер и, услышав лаконичное «Ага?», выложил:

— Ваш тип только что вышел.

На краткосрочной стоянке Глатц положил трубку автомобильного телефона и погасил сигарету, а ведь Алиса только нынче утром сказала, что они его прикончат, вопрос только, когда. «И чем скорее, тем лучше, если хочешь знать мое мнение», — добавила она. Алиса вечно пребывает в дурном настроении с тех самых пор, как ее лишили метадона,[152] сказав ей, что восьми лет ухода вполне достаточно. Глатц лишь вздохнул. Пожалуй, он получил то, что заслужил. Папаша всегда твердил, мол, не женись на наркоманке, даже ежели она католичка.

— Выходит, — сообщил Эмилио. Глатц завел старый облупившийся «Понтиак», и в жарком летнем воздухе зависла выжидательная пауза.

Глава 7

Как только Сантос через автоматические двери вышел из подъезда на улицу, к обочине подкатил посольский шофер Хосе в длиннющем старом «Кадиллаке». Лучший шофер, чем Хосе, на Сан-Исидро еще не рождался. Лимузин остановился перед подъездом в тот самый миг, когда посол переступил порог здания аэропорта. Сантос всегда считал, что проделать этот трюк куда труднее, чем утрясти бюджет острова. Впрочем, никто особо и не пытался. Сантос уселся в машину, стараясь не наступить на Пако, лежавшего на полу под ковриком.

— Хорошо долетели, сэр? — осведомился Хосе с переднего сиденья.

— Да, сносно. Всегда приятно вернуться домой, даже если отлучался ненадолго. Как идут дела здесь?

— Обычная мыльная опера. Второй секретарь Хуарес снова выставил себя в дураках с дочерью посла Доминиканской Республики — вы не знаете, нельзя ли сказать это название покороче? — и, как обычно, об этом не знает только его жена. Первый секретарь Ширли Чомола беременна, мы полагаем, от садовника Фелюса. И еще несколько инцидентов.

— Словом, все идет, как обычно, — резюмировал Сантос. — Славно, славно. — Тут он вспомнил о человеке, лежащем под ковриком у его ног. — Пако, а ты как поживаешь?

— Добро пожаловать обратно, сэр, — сдавленным, но полным уважения голосом произнес Пако.

— Не вставай, — предупредил Сантос. — Подожди, пока мы не покинем зону аэропорта. Никто не видел, как ты садишься в машину?

— Нет, сэр. Меня тайком провели в гараж посольства, и с тех самых пор я лежу под ковром.

— Славно, славно. Потолкуем после.

Обогнув аппарель, они выехали на дорогу Белт-Паркуэй, ведущую в Манхэттен. Хосе уже определил, что их преследует старый «Понтиак». Вскоре слева показались кладбища Квинса, а за ними — уходящие под небеса здания Нью-Йорка.

— Ладно, Пако, — сказал Сантос. — Теперь можно и поговорить. Но не садись.

Откинувший коврик Пако оказался коренастым, смахивающим на штангиста индо-латинским парнем с бакенбардами в виде ятаганов, оканчивающимися у самого края бугрящейся узловатыми мускулами челюсти.

— Привезли? — поинтересовался он.

— Конечно, — подтвердил Сантос. — План должен выполняться.

Пако кивнул. При росте в пять с половиной футов в плечах у него были все три с половиной. Приехал он из провинции Мателоса, беднейшего района Сан-Исидро. Предки Пако уже две сотни лет возделывали землю имения Сантосов. Оба семейства связывали прочные отношения раб — хозяин, которые они берегли и лелеяли.

— Полагаю, вам следует знать, — сообщил Хосе с переднего сиденья, — что за нами следят.

— Ничего страшного, — отозвался Сантос. — Я допускал такую возможность. Пако, давай перейдем к делу.

Открыв свой «дипломат», Сантос отодвинул в сторону стопочку государственных секретов, служивших тут только прикрытием, и вытащил брезентовый мешочек, по виду весивший пару килограммов и стоивший на улице тысяч двести долларов, если предположить, что в нем содержится два килограмма почти стопроцентного (99,9) кокаина из поместья двоюродного братца Сантоса — Октавиано Маррани из провинции Кочибамба в Боливии.

— Знаешь, что делать? — осведомился Сантос.

— Знаю. Не волнуйтесь, босс.

— Легко тебе говорить, ведь ответственность за успех многомиллионнодолларовой операции лежит не на тебе, правда?

— Я знаю, что вам приходится нелегко, — подтвердил Пако.

— И к чему мне это делать? В конце концов, я ведь и так богат.

— Вы делаете это ради Сан-Исидро. Ради своей — и моей — patria.[153]

— Да, La Patria, — горько усмехнулся Сантос. — Ну, не странно ли, до каких крайностей может довести чувство патриотизма? Только подумать, что мы вытворяем!

Шофер Хосе свесился к ним через спинку переднего сиденья и поведал, шевеля усами:

— Эти люди по-прежнему следуют за нами.

— Я и не предполагал, что они отстанут, — ответил Сантос. — Ты можешь оторваться от них?

— Здесь, в Мидтаун-туннеле?

— Извини, я забыл. Когда сможешь.

Они выехали из туннеля в Манхэттен. «Понтиак» отстал машины на четыре. Все трое следили за ним в зеркальце заднего обзора, напустив на себя беззаботный вид, хотя на самом деле были встревожены. Когда доехали до Седьмой авеню, Хосе улучил момент и резко свернул направо, на миг скрывшись у преследователей из виду. Пако распахнул дверцу и выскользнул на улицу, крепко прижимая к груди мешочек.

— Теперь вези меня к «Годфри», — распорядился Сантос, как только Пако удалился.

Если бы действие разыгрывалось в Калифорнии, лимузин тут же развернулся бы и покатил прочь. Но поскольку дело происходило в Нью-Йорке, машина рывками поползла через город, потом снова в сторону центра, а на восемь машин позади повторял их изнурительные маневры лейтенант Глатц. Тем временем Пако, не замеченный пассажирами ни той, ни другой машины, подцепил нового преследователя. За «Понтиаком» от самого аэропорта следовал еще один автомобиль — коричневый «Форд-Фэрлейн» с помятой решеткой радиатора. У обоих его пассажиров обзор был не в пример лучше, и они видели, как из лимузина Сантоса выскочил Пако. Они сказали что-то своему водителю, и он затормозил. Выскочив из машины, они последовали за Пако на своих двоих.

Глава 8

Поездка междугородным автобусом до здания Нью-Йоркской Портовой администрации оказалась весьма тоскливой. Сидевший рядом с Хобом пожилой мужчина в засаленной зеленой парке всю дорогу толковал ему о машине, которой владел всего семь часов, пока его бывший пасынок не угробил ее. Отгородившись от старческого лепета, Хоб мысленно пересмотрел список людей, которым собрался позвонить с просьбой об одолжении, как только окажется в апартаментах Макса; поглядел за окно, как автобус по спирали устремляется вниз, к туннелю Линкольна. Начал думать о Милар. Утром, в кабинете адвоката, она выглядела воистину очаровательно. Вспомнил ласковое выражение ее лица в то утро, отдалившееся всего лишь на два с половиной года, когда в британском консульстве в Гибралтаре зарегистрировал свой брак с ней.

Проехав сквозь туннель Линкольна, автобус зарулил в тупик автовокзала при Портовой администрации. Как только Хоб сошел, на глаза ему попался невысокий, коренастый пожилой мужчина с суровым бесстрастным лицом, следивший за выходящими пассажирами, держа в руках табличку с надписью: «Хоб Дракониан».

— Хоб Дракониан — это я, — сообщил Хоб, подходя к нему.

Встречающий тотчас перевернул табличку, с другой стороны гласившую «Добро пожаловать в Нью-Йорк».

— Я — Келли, — поведал коренастый. — Макс заслал меня захватить вас.

Крепко сбитый Келли был одет в накрахмаленную хлопчатобумажную рубашку с маленькими лошадками по белому полю, оливковые полушерстяные слаксы и основательно надраенные простые коричневые туфли. Его бледные, тщательно выбритые щеки успели покрыться густой пятичасовой щетиной. От него исходил аромат сиреневого одеколона. Хоб тут же припомнил, что сиреневый одеколон все еще можно отыскать в старых парикмахерских делового района и Маленькой Италии. На мизинце Келли сверкал брильянтовый перстень, а на лице — маленькие, налитые кровью карие глаза. Хрипловатый голос с нью-йоркским акцентом звучал дружелюбно, но бесстрастно. Судя по виду, он принадлежал к числу людей, с которыми лучше не связываться. Впрочем, Хоб и не собирался.

Келли повел его к эскалатору. Поднявшись наверх, они вышли в сторону Девятой авеню. Под знаком «Стоянка запрещена» стоял сверкающий новехонький лимузин «Крайслер». Рядом, покачиваясь с пяток на носки и поигрывая резиновой дубинкой, стоял фараон.

— Спасибо, Дуган, — сказал Келли. — Я тебе очень признателен.

— Не за что, — отозвался фараон.

Келли открыл заднюю дверь лимузина для Хоба, заметив:

— Я и сам был фараоном. Сержант. Отдел убийств.

Они поехали в сторону центра, к одному из новых жилых домов около Линкольновского центра. Дверь им открыл швейцар в ливрее, за стойкой в холле сидел еще один человек в форме.

— Кого бы вы хотели навестить, сэр? — поинтересовался дежурный у Хоба.

— Это Хоб Дракониан, друг Макса Розена, — объяснил Келли. — Он тут малость поживет.

— Мистер Розен ничего не говорил мене про это, — возразил дежурный.

— Так звякни ему и спроси сам.

Поразмыслив, дежурный пожал плечами.

— Ежели говоришь, то все лады, Келли.

Келли повел Хоба к лифту, по пути ворча:

— Вот же долбаные греки!

Хоб ничего не понял и просто смотрел, как растут цифры в окошке. Они слились в стремительное мелькание, и после пятидесяти он утратил им счет. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они поднялись в пентхауз.

Келли первым зашагал по устланному ковровой дорожкой коридору к двери с табличкой: «Пентхауз» — будто без нее никто не догадался бы, что тут такое. Вынув ключ, Келли открыл дверь и вошел вместе с Хобом.

Глава 9

Хоб оказался в просторном помещении с белыми стенами и сверкающим паркетным полом. В дальнем конце через огромное, от потолка до пола, окно открывалась обширная панорама южного Манхэттена. У двери стоял антикварный письменный стол ручной работы, сидя за которым болтала по телефону женщина с каштановыми волосами, подстриженная под пажа. Лет двадцати шести, с круглым миловидным лицом, в коричневом твидовом спортивном жакете и узкой черной юбке, выгодно открывающей ее скрещенные ноги. Под жакетом — бледно-персиковая блузка. В ушах — металлические серьги в виде колец. На шее ожерелье из мелкого жемчуга.

— Слушай, я перезвоню, — сказала она, повесила трубку и обернулась к вошедшим. — Привет, Келли. — Она одарила Хоба лучезарной улыбкой. — Вы Хоб?

— Он самый.

— Я Дорри. Макс вот-вот будет. Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Спасибо, нет.

— Другое угощение раздает сам Макс. Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома.

Хоб присел рядом со столом на кожаную кушетку. За ней десятифутовой стеной высились книжные шкафы. В каждом было по восемь полок, а каждая полка до отказа заставлена, забита, упихана видеокассетами. Кассеты лежали и на приставных столиках, и даже на полу в тесном кухонном алькове.

Еще на Ибице Макс упоминал, что любит кино. Тут же наличествовало два видеомагнитофона: «Сони» и «Панасоник AG-6810», а рядом — тридцатидюймовый телевизор «Сони». Остальные стены покрывали оправленные в рамки фотографии манекенщиц с автографами. На стенах коридора красовалось несколько дипломов Института моды. Из колонок музыкальной системы раздавалась негромкая рок-музыка. В воздухе витали ароматы марихуаны и свежеподжаренного кофе.

Больше ничего Хоб разглядеть не успел, потому что в комнату ввалился Макс — крупный, еще более пополневший со времени последней встречи, в сером итальянском шелковом деловом костюме и красном твидовом галстуке, обутый в нечищеные пупырчатые башмаки. Его крупное багровое лицо обрамляли черные волнистые волосы, только-только начавшие седеть. Рукопожатие Макса оказалось крепким, да притом он положил другую ладонь Хобу на плечо и сжал его. Его крупные карие глаза влажно сверкали.

— Хоб! Будь я проклят, как я рад тебя видеть! Ты познакомился с Дорри? Без нее в этой конторе все застопорилось бы. Хоб, то лето на Ибице было лучшим в моей жизни.

— Для меня тот год тоже выдался удачным, — подхватил Хоб.

Макс сграбастал его за оба плеча и игриво тряхнул.

— Знаешь, я все время собирался вернуться на Ибицу.

— Но так и не выбрался.

— Боялся, что застряну там основательно.

— Шутишь?

— Может, и нет. Я становлюсь богачом, Хоб, но радостей в жизни почти не вижу, — в его устах это прозвучало весьма патетически.

— Зато, по крайней мере, обзавелся массой фильмов.

Оглянувшись на шкаф, забитый кассетами, Макс ухмыльнулся.

— Да, и дури хватает, в смысле марафета, и вообще, выше крыше всего, кроме… — Он отвел взгляд. — Давай-ка обратимся к более приятной теме, а? Ты ел? Тут у нас есть заведеньице, где готовят лучшие свиные ребрышки по эту сторону от Гринвилля, Северная Каролина. Пожалуй, думаю, ты не прочь нюхнуть? — С этими словами он вынул из кармана двухграммовый стеклянный флакончик и вручил Хобу вместе с позолоченной опасной бритвой. — Можешь отмахнуть на стеклянной столешнице.

— Ну не сейчас же, — возразил Хоб.

— Да не стесняйся ты, наваливайся. Этот марафет — Синий Убивец из Боливии.

Открыв флакончик, Макс высыпал горку белого кристаллического порошка с голубоватым отливом, смахивающего на Первородный Кристалл, о котором вечно толкуют наркоманы, когда обсуждают баснословные поставки, никогда не доходящие до места назначения.

— Вот и нюхалка, конечно, — Макс вручил Хобу позолоченную соломинку с раструбом на одном конце.

— Макс, я больше не употребляю.

— Шутишь, что ли? — вытаращился Макс. — Хоб? Старина Хоб Демонический Дурила?! В религию ударился? Да ну же, деточка, отпусти гайки!

Хоб пожал плечами, улыбнулся и взял трубочку. Он не принимал сильных наркотиков уже более полугода. Парижский доктор убедил Хоба, что это не во благо его атеросклеротической артериальной системе. А собственный здравый смысл, как ни мало его осталось, подсказывал, что за каждым коротким кайфом наступает долгая, мрачная мутота.

Но отказаться было трудно. Дорри наблюдала за ним с циничным выражением в сияющих глазах. Сами знаете, как оно бывает со старыми наркоманами. Пальцы Хоба взяли трубочку и поставили ее на изготовку. Макс открыл ящик стола и вытащил шестидюймовую ониксовую плитку с двумя длинными, жирными волнистыми линиями белого порошка, идущими от одного конца к другому. В предвкушении пуская носом слюнки, Хоб наклонился и втянул в себя первую понюшку. Она прошла безупречно. Будто встретился со старым другом. Зелье взорвалось в его носовых пазухах, включив центр удовольствия, в груди пузырьками заискрилось радостное хихиканье. Чей-то (Хоб с сожалением констатировал, что его собственный) голос произнес:

— Только разочек, и все будет нормально.

Кокаин — вещество необычное, но считать его величайшим из наркотиков — просто смехотворно. Большинство людей ловит кайф лишь единожды. После этого быстро вырабатывается привычка, и кокаин не дает тебе ничего, кроме усиления и без того неслабой склонности к самообману. Но было бы слишком огорчительно взглянуть в глаза правде о том, что после одной чудненькой вечеринки все твои клевые кайфы остаются в прошлом, а вместе с ними — и все благие намерения. На сей раз Хоб малость прибалдел, как балдеешь от первой за день сигареты. Но вместе с тем пришел и дурной привкус, где-то в глотке запершило, возник этакий нервный зуд, всегда идущий рука об руку с кокаином. Хоб принял вторую понюшку, чтобы погасить эффект первой, перевалить в приятную фазу, поймать кайф, а за ней и третью, потому что вторая не очень-то пробрала. Как обычно, самообман врубился на полную катушку.

Это рассеяло напряжение, если таковое вообще наблюдалось. Макс взял две долгие понюшки, затем Келли, приняв понюшку, отдрейфовал к кушетке и взял газету — под кайфом, но на посту. Дорри тоже чуток нюхнула, прежде чем ответить на телефонный звонок. А Хоб, раз начав, усердно продолжал, поскольку Макс все подсыпал и подсыпал на оникс драгоценный порошок.

Благие намерения Хоба вылетели в трубу (а может, в трубочку) еще до того, как ему представился шанс их сформулировать. Может, из-за Милар — хотя он и был рад, что с браком покончено, — может, из-за того, что без нее мир выглядел менее оптимистично. А может, он начал употреблять, так как ему в голову внезапно пришло, что идея провести выходные в компании Макса, которого знал лишь одно лето более десяти лет назад, не столь великолепна. А еще его расстроила ситуация с traspaso и вообще с Ибицей. Как мог дон Эстебан так с ним поступить?! Он почти ужасался возвращению на Ибицу и все же понимал, что должен вернуться как можно быстрее, чтобы постараться оттянуть неминуемую утрату К'ан Поэта, а вместе с ним, пожалуй, и образа жизни. То ли несмотря на марафет, то ли из-за него Хоб ощутил тревогу и депрессию. У него даже не было времени на перестройку биологических часов после перелета множества часовых поясов. Теперь нужно только держать себя в руках, пока не вернется сила воли. А тем временем еще чуток галаадского бальзамчика, клин клином, он все нацеливал нюхалку и втягивал в себя длинные волнистые понюшки Синего Убивца, или как там его кличут в этом сезоне.

Телефоны названивали, и Максу пришлось вернуться в кабинет, чтобы поработать.

— Келли проводит тебя в твою комнату. Пока, деточка. — Макс удалился. Но Хоб ушел не сразу, налегая на кокаин, а Келли нагонял его понюшка за понюшкой, беседуя о каком-то спорте — кажется, о бейсболе, хотя уверенности в этом Хоб не испытывал.

За следующий час Хоб принял столько боливийского походного порошка, что мог бы сгонять с локомотивом на буксире до Олбани и обратно. И ни черта не почувствовал. А когда что и почувствовал, то лишь усталость.

Это называют обратным эффектом. Он знаком всем наркоманам, и заключается в том, что наркотик оказывает действие, как раз обратное тому, которое, согласно утверждениям всех окружающих, должен оказывать. Вроде как тебя охватила бессонница из-за того, что наглотался снотворного. Или глаза слипаются, потому что кокаин или амфетамин подействовали не с того конца.

В какой-то момент из кабинета вышел Макс. Хоб принял с ним несколько понюшек и, помнится, сказал:

— Мне надо позвонить кой-кому. Потом лягу.

— Отличная мысль, — одобрил Макс. — Мне надо было тебя предупредить насчет этого зелья. Бьюсь об заклад, у вас в Европе такого качества не сыщешь. Пошли, провожу тебя в твою комнату.

Он повел Хоба в глубь апартаментов. Там обнаружился еще ряд комнат — небольшая гостиная и примыкающие к ней спальня и ванная.

В углу гостиной стоял стеклянный кофейный столик, заваленный наркотиками: флакончиками кокаина, пластиковыми пакетиками с марихуаной, пузырьками с разнообразнейшими пилюлями. Тут же находился неизбежный оникс с полосками белого порошка, золотая бритва и золотая нюхалка. А также хрустальный графин, наполненный прозрачной жидкостью — возможно, водой, — и пара бокалов.

— Это риталин, — сказал Макс, показывая на пилюли, — на случай, если тебе надо сгладить эффект, а это перкодан. Вот эти маленькие зелененькие, с дырочками — мексиканская разновидность валиума, а вот эти, забыл, как называются, но, в общем, бразильский вид кваалюдина.

— Макс, межгород! — окликнула из другой комнаты Дорри.

— Наслаждайся, — сказал Макс и вышел.

Оставшись в одиночестве, Хоб разобрал чемодан, напевая под нос и внезапно ощутив себя очень хорошо. Повесив вещи в гардероб, устроил перерывчик, чтобы принять еще дозу-другую марафетика. Затем уселся на кушетку. И вдруг почувствовал себя не так уж хорошо.

Но все равно, несмотря на это, принял еще понюшку, притом крупную, и начал названивать по телефону в виде Микки Мауса, стоявшему у дивана-кровати.

Полчаса спустя он уже позвонил всем знакомым и полузнакомым из Нью-Йорка и окрестностей, кого только смог припомнить. Большинство отсутствовало. Имевшиеся в наличии сочувствия не проявили. Я бы с радостью, Хоб, но сейчас такой сумасшедший период… Пять звонков, и ни единого цента. Срок traspaso приходится на 15 июля. Сегодня 19 июня.

Постучав, в комнату Хоба вошел Келли.

— Мне надобно забросить Макса к Шрайберу, он запаздывает на встречу. Вернется, как только сможет. Говорит, чувствуйте себя как дома. Вы в порядке?

— Да уж.

— Вам нехорошо?

— Чуточку не по себе.

— Думаю, не привычный вы к этому дерьму, — указал Келли на кокаин. — Вот, примите вот это, враз оклемаетесь.

Вытряхнув из пузырька пурпурную в золотистую крапинку пилюлю, Келли вручил ее Хобу и налил из графина воды в бокал.

Привычка — вторая натура; Хоб проглотил пилюлю, даже не задумываясь. Потом спросил:

— А чего вы мне дали-то?

— Да просто спазмолитическое. Корейская формула. До скорого, парень.

Келли ушел.

А Хоб задумался о том, следовало ли принимать пилюлю. Однако через пару секунд лицо его расплылось в улыбке. Боль ушла. Стянув кроссовки, он прилег на диван. На расстоянии вытянутой руки стояла стереосистема, и Хоб включил ее. Комнату наполнила умиротворяющая музыка.

Откинувшись на спинку, он прикрыл глаза. Пора подремать.

Глава 10

Перед нами прекрасный старый дом из выветрившегося камня, прямоугольный, с элегантными пропорциями, основанными на золотом сечении. Классический средиземноморский облик. Во дворе виноградная лоза. За домом мы видим узенькую синюю полоску Средиземного моря. Раннее утро, воздух свеж и прохладен.

Открытые двустворчатые двери, очень высокие и широкие, ведут в сумрачное помещение. Это комната с коричневатым бетонным полом и высокой соломенной кровлей. Это гостиная той фазенды Хоба, где он жил до К'ан Поэта. Сбоку выцветший, но дорогой персидский ковер. У одной стены низкая кушетка, покрытая шерстяным покрывалом с вопиюще ярким, дисгармонирующим рисунком. На кушетке спят две кошки. Рядом с кушеткой большой невысокий кованый бронзовый столик овальной формы. На столике высится трехфутовый кальян, а рядом — пластмассовая пепельница, украшенная логотипом отеля «Браун», Лондон. Вокруг стола три неудобных с виду набивных кресла веселенькой расцветки сгрудились, будто трое хулиганов в красных бархатных костюмах, получивших по пуле в живот. Комнату освещают две керосиновые лампы Аладдина из липовой бронзы, с матовыми стеклянными абажурами, украшенными крохотными синими васильками.

Слева лестница, ведущая к застекленной двустворчатой двери. За ней — кабинет Хоба. В кабинете, за некрашеным фанерным столом, сидит Хоб перед большой механической пишущей машинкой «Олимпия». Стол как попало завален стопками бумаги. Хоб лихорадочно печатает.

Снизу доносится голос. Это Кейт, только что вышедшая из кухни, — двадцатидвухлетняя и очень симпатичная, с ниспадающими на спину светло-русыми волосами — прямо-таки воплощение поколения цветов.

Кейт: «Обед готов!»

Хоб: «Сейчас подойду. Надо только выработать листаж».

Кейт: «Сколько страниц сегодня?»

Хоб: «Двенадцать. Уже заканчиваю».

Он снова утыкается взглядом в машинку и продолжает печатать. Мы приближаемся и заглядываем ему через плечо. Он печатает: «Настало время всем добрым людям прийти на помощь Хобу Дракониану». Снова и снова. Мы видим, что и другие страницы несут то же послание.

Сцена затуманивается, уходит в затемнение, выходит из затемнения, меняется. Мы свидетели чуда из чудес — снежного утра на Ибице. Вилла сияет белизной на фоне слегка припорошенной снегом земли. Миндальные и рожковые деревья рисуются четкими силуэтами на фоне блеклых небес. Все выглядит крайне нереальным. Хоб и Кейт уложили в машину — недорогой «Ситроен-Диан-6» — последние чемоданы. Лоза уже увяла, кошек нигде не видать. Машина, стоящая у стены сада, так загружена багажом, что просела на рессорах.

Хоб входит в дом и закрывает большие входные двери, после чего запирает их литым железным ключом, весящим не меньше фунта. Сев в машину, Хоб и Кейт съезжают вниз по каменистому проселку на асфальтовую дорогу. По обе стороны возносятся холмы Ибицы, дивный библейский пейзаж, пологие склоны, овцы и козы, сады, каменистая земля, невысокие каменные стены, каменные фермерские дома. Проехав милю, они сворачивают на проселок, подъезжают к дому и выходят из машины. Их встречает супружеская пара — судя по одежде, испанские крестьяне. Хоб возвращает ключ. Фермер заходит в дом, затем выносит на пластмассовом подносе стаканчики и бутылку. Наполняет два стаканчика вином. Каждый пьет за здоровье остальных. Каждый обнимает всех остальных. Хоб и Кейт идут к машине. Когда она отъезжает, испанская чета начинает плакать. Увидев это, Хоб с Кейт тоже не могут удержаться от слез. Они медленно едут к порту Ибицы.

— Вот и все, — говорит Кейт.

— Все образуется, — говорит Хоб.

— О, Хоб! Я так хочу тебя! — говорит Кейт.

— А как же Найджел? — спрашивает Хоб.

— Мне всего лишь надо сказать ему, что между нами все кончено. Но ты на этот раз серьезно, Хоб? Ты в самом деле покончил с бегствами?

— Больше я тебя не покину, — обещает Хоб.

Тут внезапно мы перебрасываемся к прежней сцене — большая белая фазенда на крутом холме над главной дорогой на Фигуэрал. Камера дает панораму долины Морна, затем мы видим, чуть ниже мерцающей светлой полоски моря белый край пляжа Аква-Бланка.

Невероятно, но стоит весна. Кейт одета в воздушное, светлое платье, развевающееся на ветерке. Она улыбается. Ее медовые волосы обрамляют лицо. Цветут крохотные весенние цветочки — маленькие ирисы, карликовые орхидеи и ярко-алые маки. В недосягаемой вышине, под самым куполом бездонной синевы небес, плывут два-три легчайших облачка. Хоб и Кейт стоят близко-близко, глядя друг другу в глаза. Вот она, кульминация, постижение невозможной мечты.

И тут мужской голос говорит:

— Простите, сэр.

Глава 11

Пако выскользнул из автомобиля, сунув брезентовый мешочек Сантоса под рубашку-гуаябера,[154] плиссированную спереди. Ноша немного растянула складки, но Пако не придал этому значения. Хоть он и щеголеват, когда есть такая возможность, придирой он никогда не был. К хорошей одежде Пако привык за последние пару лет, с тех пор как дон Сантос привез его с семейной асиенды в провинции Мателоса на восточной оконечности Сан-Исидро и водворил в нью-йоркское посольство.

Пройдя в сторону центра по Седьмой, он перешел на Восьмую, добрался до Сорок первой улицы и вошел в здание Портовой администрации. Его чувства были обострены до предела. Он готовился к этому моменту и был готов давным-давно. Его роль тут мала, но жизненно важна. И притом он понимал, что является ключевым звеном в возрождении сан-исидрийской экономики. Да, он и люди, с которыми он работает, — Сантос и остальные на родине — последняя светлая надежда сан-исидрийского народа, его единственный шанс занять место под ярким солнцем прогресса, принадлежащее ему по праву.

Его преподаватель теории экокатастроф в университете Сан-Исидро — человек, которого слушали с пиететом, хотя заглазно и называли его Умберто Д., — первым открыл Пако глаза на злосчастье, постигшее страны третьего мира в силу неизбежной природы вещей.

— Не позволяйте Америке и России одурачить вас, — громогласно вещал Умберто Д. со своей кафедры в главной аудитории университета Сан-Исидро. — Их идеологические баталии — лишь маскировка. Она скрывает то, ради чего идет истинное сражение, а именно кто получит деньги и как не дать их больше никому. Это игра в покер, друзья мои, и малые нации будут разорены. В Гарварде это называют экономической теорией покерного стола. Третий мир останется без гроша, а банк сорвет компания «Юнайтед Фрут» и ей подобные. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это что какая-нибудь разлюбезная международная компания построит тут место сборищ и трудоустроит наш народ в роли официантов. Тенденция неизбежная, если только мы сами не направим ее в противоположную сторону. — Тут он воздевал свою скрюченную руку и горестно усмехался. — И эта задача — дать Сан-Исидро шанс — лежит на вас, молодежи нации.

Денег не хватает вечно. Но образование имеет наивысший приоритет. Плановики в Финансерии рассчитали, что начиная с базиса в пару сотен миллионов долларов можно превратить университет Сан-Исидро в первоклассное учебное заведение, а уж дальше все пойдет само собой. Поскольку население Сан-Исидро невелико, это позволит каждому взрослому жителю острова на три года, оплачиваемых правительством, уйти от прочих дел и за означенное время постичь основы современной истории, науки, литературы, искусства, геополитики, математики, древних языков и так далее.

— В будущем, — говорил профессор, — проблема выбора упростится. Либо вы конструируете микросхемы, либо вы их собираете. Если не хватает мозгов, придется работать руками.

Как же Сан-Исидро набраться мозгов? Благодаря учебе. А как заплатить за учебу?

Как сказал бы национальный герой американского народа Клинт Иствуд, Любым Доступным Способом.

Одна из магистралей национального роста наметилась весьма быстро. Сан-Исидро удобно расположен для торговли наркотиками. Это небольшой остров в Карибском море, в 170 милях от Барранкильи. Здесь есть крупный аэропорт, не простаивающий благодаря тому, что служит большим перевалочным пунктом при низких тарифах. Еще один источник дохода не повредит, а сейчас самое подходящее время. Петля шмонов вокруг колумбийских поставок все затягивается. Из Медельина прилетали кое-какие важные люди, чтобы потолковать с президентом, доктором Сачс-Альваресом. В результате доктор Сачс предложил десятипроцентную скидку на оптовые поставки, и ему было позволено ввести на рынок собственный товар — Бледный Шарах Сан-Исидро, на который возлагаются немалые надежды. Если все пойдет как надо, скоро он будет пользоваться высоким спросом у разборчивых потребителей наркотиков.

Нелегкой ценой далось решение встать на путь международных преступлений Сачсу — лютеранскому проповеднику, начавшему биографию в Штокхаузене, где он работал портовым грузчиком, а на Сан-Исидро попал почти тридцать лет назад по маршруту, включавшему долгое пребывание в Шанхае и еще более долгое — в Американском Самоа. В конце концов Сачс поддался искушению улучшить положение своего бедного, полуголодного, истерзанного пеллагрой[155] народа, спорящего с населением Гаити за последнюю строчку в списке беднейших народов мира.

Сан-Исидро гол как сокол. Остров лишился своих деревьев три века назад, а его бедная полезными ископаемыми земля используется и для сельского хозяйства, и для горных работ. Рыба в его водах выловлена подчистую. Никто не хочет строить полупроводниковый завод в его убогих пригородах. Пару лет назад Всемирный банк ссудил острову миллионов двадцать в качестве рождественского подарка, но теперь у него есть другие, более многообещающие кандидаты. Да и потом, все деньги без остатка ушли на вакцину для борьбы с инфекцией, принесенной инспекторами ООН, — так называемой «норвежской бело-голубой лихорадкой», болезнью, из-за которой зараженный умирает, что-то лепеча о фьордах. К тому времени, когда с ней было покончено, санисидрийцы вновь сидели у разбитого корыта. Что же тут оставалось, кроме преступной дорожки? Счастье еще, что у страны есть хоть такая возможность, пусть даже предосудительная.

Президент Сачс поручил решение проблемы своей правой руке и представителю при ООН — Оливеру Сантосу-и-Манчеге. Сантос доставил первую, самую важную партию — первый образчик Снежной Чумы, Белого Лепетуна, Сан-Исидрийской Хихикающей Пыльцы, Бледного Шараха. Доставить его в страну было проще простого. Этот этап достаточно безопасен. Даже если власти что-то и подозревают, дипломатический багаж они вскрыть не могут, иначе растеряют всех своих друзей. А вот последующие этапы будут потруднее. Потому что продажа сан-исидрийского кокаина отнюдь не сводится к поискам рынка сбыта. Надо помнить о международном картеле, а он куда опаснее федералов. И хотя президент заручился поддержкой картеля Медельина, парни из Кали придерживаются иного мнения. И все же Сачс считает, что все наладится.

— Помните две вещи, — сказал Сачс Сантосу перед его уходом.

— Какие же?

— Не позволяйте федералам заграбастать вас. И не позволяйте себя обобрать.

К несчастью, времени подмазать полицию и Агентство по Борьбе с Наркобизнесом в Нью-Йорке не было. Сантоса это огорчало, но тут уж ничего не поделаешь; договоренности существуют для давних игроков, а новички должны пытать судьбу. Ситуация щепетильная. Сантос понимал, что нью-йоркская полиция любит коррупцию, но любит и скрупулезную эффективность. Заранее не угадаешь, на что именно из двух напорешься.

А Нью-Йорк — город контрастов, и это, разумеется, только усугубляет дело.

Сам Нью-Йорк — лишь перевалочный пункт. А новая зона распространения наркотиков находится в Европе.

Так что Сантос передал пробный мешочек Пако, верному семейному вассалу. Следующий этап за Пако.

Пако думал обо всем этом, как думал бы любой другой на его месте, шагая по Бродвею с парой килограммов товара в брезентовом мешочке, прижатом к смуглому животу с черной полоской волос посередке, и не обращал особого внимания на происходящее, поскольку окружавший его Нью-Йорк взялся за свое: обычные городские сценки, обычная мелочная возня. Во всяком случае, с виду.

Но минуту спустя Пако пришлось изменить свое мнение. Периферийным зрением, простирающимся гораздо дальше, чем у заурядного цивилизованного человека, его широко расставленные глаза уловили полунамеки, которые он и не думал высматривать. Внимание его привлекло движение, едва уловимо выпавшее из общего ритма, на самом краю поля зрения. Пако пошел в сторону центра, потом свернул на Сорок седьмую улицу, при повороте бросив взгляд в витрину, и увидел тусклое отражение двух мужчин. Буквально излучаемая ими подозрительность и напряженная бдительность недвижных, как у рептилий, близко посаженных глаз — все заявляло о том, что они преследуют Пако.

Глава 12

Хоб открыл глаза. Рядом стоял пожилой светлокожий негр с озабоченным выражением на кротком лице, одетый в аккуратно отглаженные джинсы и голубую рабочую рубашку. Серо-стальные волосы венчиком окружают лысину, на носу очки в металлической оправе, на шее тонкая золотая цепочка с маленькой золотой звездой Давида.

Хоб сел. Очевидно, уснул одетым. В окно струится солнечный свет, так что вряд ли спал так уж долго. Нос по всем статьям, вплоть до запаха, стал похож на гнилую картофелину. Носовые пазухи саднило после битвы, разыгранной на слизистой оболочке распадающимися кристаллическими веществами. В затылке застряла тупая боль, по ощущениям совершенно неотличимая от начальной стадии развития опухоли мозга. В остальном же Хоб чувствовал себя прекрасно.

— Вы кто? — поинтересовался он.

— Я Генри.

— Мы знакомы?

— Навряд ли. Я Генри Смит, уборщик мистера Розена.

— Привет, Генри. Я Хоб Дракониан. Я друг мистера Розена.

— Да, сэр. Я так и подумал, что вы друг.

— Мистер Розен еще не появлялся?

— Его тут не было, когда я пришел, — озадаченно поглядел на него Генри.

— А когда вы его ждете?

— Я вообще его не жду. Мой чек он просто оставляет на холодильнике. Я прихожу каждую субботу. А он когда тут, когда нет.

Суббота? Забавно. Хоб пришел к Максу в пятницу. Должно быть, Генри спутал дни недели.

— По-моему, Генри, сегодня пятница.

— Нет, сэр. Нынче суббота.

— Откуда такая уверенность?

— Потому как перед приходом сюда я каждую субботу хожу в шул,[156] что на перекрестке Сто тридцать седьмой улицы и Ленокс-авеню.

Хоб принялся шевелить извилинами, но мозг несколько парализовало. Ему было трудно уразуметь даже простейшее утверждение. Вернее, если предположить, что оно простое. Итак, суббота. Значит, он трупом пролежал целых двадцать четыре часа.

Что ж, он просто устал. Эти иудейские разводы выжимают человека, как лимон. Но на самом деле, конечно же, причина заключается в комбинации кокаина и той сиреневой пилюли в золотистую крапинку, подсунутого Келли стомегатонного релаксанта. Если мозг — мышца, то снадобье и вправду сработало.

— Вы что-то нестойкий, — заметил Генри, наблюдая, как Хоб поднимается на ноги. Хоб чувствовал себя, как новорожденный олененок, делающий первый в жизни шаг. А выглядел, как застреленный жираф. Подавшись вперед, Генри поддержал Хоба, чтобы тот не налетел на стену. — Может, принести вам чуток кофею, пока я не ушел?

Хоб чуть не отказался: «Черт, да все в порядке, я могу взять кофе сам, только поверните меня в сторону кухни и малость подтолкните». Но затем девственную целину его рассудка вспахали две мысли. Первая: «Отдам все на свете за чашку кофе, да чтоб ее вложили в мои трясущиеся руки». Вторая: «Как только Генри выйдет из комнаты, я смогу принять пару понюшек и взять себя в руки».

— Спасибо, Генри, если не слишком трудно, я бы с радостью выпил кофе.

Генри сходил в кухоньку и быстро приготовил Хобу чашку растворимого кофе, набрав горячей воды из-под крана. Подождал, пока Хоб отхлебнет, затем спросил:

— Теперь лучше?

— Замечательно, Генри. Мистер Розен не говорил, когда вернется?

— Он никогда мне ничего не говорит, — покачал головой Генри. — Я просто прибираюсь. Еще чего-нибудь?

Хоб покачал головой.

— Тогда я ухожу. До встречи в следующую субботу, если вы еще тут будете.

Как только Генри ушел, Хоб открыл ящик кофейного столика и нашел большой оникс, аккуратно убранный Генри. Кокаин по-прежнему был на камне, равно как бритва и нюхательная трубочка. Должно быть, Генри очень надежный служащий, если каждую субботу убирает подобное зелье и не теряет головы. А может, он просто религиозен.

Но если сегодня суббота…

Придется взглянуть правде в глаза: если этот мужик был в шуле, значит, и вправду суббота.

Тогда куда же подевалась пятница? Если уж на то пошло, в какой день недели состоялся вылет с Ибицы? У кого-то съехала крыша — либо у него, либо у времени. Пожалуй, пока что об этом лучше не думать. День потерялся. Что потеряется в следующий раз? Отделив бритвой две коротких понюшки, Хоб втянул их носом. Кокаин опалил пазухи носа, их передернуло. Затем голова прояснилась. По деснам разлилось приятное онемение зарождающегося перитонита. Тут же стало намного лучше: ни одно средство не может так облегчить последствия злоупотребления кокаином, как сам кокаин. Секунду-другую Хоб боролся с искушением принять еще пару понюшек. И тут зазвонил телефон.

Хоб решил не обращать на него внимания. Однако не так-то просто позволить телефону просто названивать, даже если он не твой. Надрывающийся телефон требует, чтобы ему ответили. Но должен же у Макса быть какой-то автоответчик на время его отсутствия! А может, он просто не придает подобным звонкам никакого значения — дескать, перезвонят, если что-нибудь важное.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить. Умолк только звонка после двадцатого.

Хоб допил кофе, открыл чемодан и разложил свой скудный гардероб — запасные джинсы, пара рубашек, смена белья и плотный свитер на случай внезапных заморозков в июле. Прошел в ванную и принял душ. Помогло. Побрился. Это помогло еще больше. Потом оделся и вышел в гостиную.

Оба видеомагнитофона, ощетинившиеся крохотными красными и зелеными лампочками, переключателями и шкалами, выглядели ужасно сложными. Не годится ломать хозяйские игрушки. Хоб решил осмотреть их попозже, а пока есть и более насущная проблема: голод. Он уже собирался пошарить в кухоньке, когда телефон зазвонил снова, а за ним трель подхватил и другой, расположенный где-то подальше. Хоб не стал поднимать трубку ни на том, ни на другом, решив обследовать апартаменты на случай, если Макс лежит где-нибудь без признаков жизни или вообще без наличия таковой.

В спальне Макса, расположенной по ту сторону гостиной, Хоб наткнулся на открытый ящик бюро, где лежало полдюжины связок ключей. Под ключами обнаружились вездесущие пузырьки с марафетом и пилюлями. Но никакой травки, хотя Хоб предпочел бы именно ее. А под аптечным стеклом — тысячи полторы долларов сотенными купюрами, схваченные широкой синей резинкой. А под ними — вороненый револьвер «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра. Хоб не притронулся к нему и пальцем. Порой подобные штуковины срабатывают от легчайшего прикосновения. А насколько Хоб мог судить, пистолет заряжен.

Глядя на пистолет, наркотики и купюры, Хоб предавался сумрачным раздумьям, когда телефон снова зазвонил. И в тот же миг в замочной скважине входной двери заскрежетал ключ.

Глава 13

Чтобы открыть дверь апартаментов Макса, требуется три ключа. Хоб слушал, как замки щелкают один за другим. Затем дверь распахнулась, и в помещение вошла Дорри, секретарша Макса, с которой Хоб уже познакомился — двадцать четыре часа назад, если верить Генри. Но если уж не верить негру-уборщику иудейского вероисповедания, не ворующему марафет своего босса, то кому же верить вообще? Одета Дорри была в твидовые брюки и черную водолазку.

— Вам известно, сколько занимает дорога сюда из Бруклин-Хайтс? — вопросила она.

— Полчаса? — предположил Хоб.

— Кладите час двадцать, считая пятнадцатиминутную задержку под рекой.

— Прискорбно слышать, но я тут ни при чем.

— Очень даже при чем! Макс уже не первый час пытается дозвониться до вас, но там, откуда вы приехали, на телефонные звонки отвечать не принято. А может, вы даже толком не знали, что это за звон.

— На Ибице мы слыхали о телефонах, — сообщил Хоб, — но не доверяем им.

— Это очевидно. Одним словом, Макс позвонил мне и попросил приехать сюда, чтобы выяснить, живой вы или мертвый, и если живой, попросить вас взять чертову телефонную трубку, он хочет с вами поговорить.

Она уставилась на Хоба испепеляющим взором — прекрасная и разобиженная, как раз такая, чтоб Хоб ощутил себя на знакомой территории: обвиняемым в том, что не сделал дело, которое предпочитал оставить несделанным. Едва-едва познакомился с Дорри, но со стороны все выглядит так, будто их не заладившийся брак уже балансирует на грани краха. Хоб мысленно отметил, что жениться на ней нельзя ни в коем случае; за глаза хватит и далеко идущих свиданий.

— Чего это вы на меня так смотрите? — не выдержала она. — У меня что, с макияжем что-то не в порядке?

— Знаете, вы прекрасны в бешенстве, — заметил Хоб.

Дорри вытаращилась на него. От этого оксюморона[157] ее надутые паруса вдруг обвисли и заполоскали, как от встречного ветра. Она явно без ума от двусмысленностей. Хоб заметил, что ее нижняя губа поблескивает.

— Вы чокнутый, — наконец проговорила Дорри.

— Да нет, знаете ли. Просто я таким замысловатым способом приглашаю вас отобедать в моем обществе.

Она призадумалась, явно пробуя это предложение на вкус. Что-то между ними намечается. Во всяком случае, между ним одним уж точно. Сердце Хоба отчаянно колотилось. Побочное действие кокаина или искреннее человеческое чувство? Впрочем, какая разница?

И тут как нельзя более кстати зазвонил телефон, давно суливший вмешаться. Дорри и Хоб поглядели друг на друга, потом на телефон, уставившийся на них своим дебильным бежевым ликом, украшенным циферками. Он звонил и звонил — с мольбой и гневом; они ведь ведут себя так по-детски, эти телефоны. Хоб вознамерился переждать, пока тот утихнет. Я Тарзан, ты — Телефон. Но Дорри не выдержала и подняла трубку.

— Ага, он здесь, твой старый приятель с Ибицы. — Она передала телефон Хобу. — Вас. Пойду приготовлю кофе. — И направилась в кухоньку.

— Макс? — осведомился Хоб.

— Как делишки, деточка? — поинтересовался Макс.

— А что?

— Хоб, я имел честь задать тебе вопрос. — Голос его, несмотря на энергичный тон, казался слабым и далеким.

— Ты откуда звонишь-то?

— Из Парижа.

— Из Парижа, что во Франции?

— Черт побери, уж конечно, не из Парижа, что в Техасе.

— Он в Париже! — крикнул Хоб Дорри.

— Знаю, — отозвалась она. — Со сливками и сахаром?

— Черный.

— Прости, не расслышал, — сказал Макс.

— Макс, ты и вправду в Париже, во Франции?

— Хоб, Боже ты мой, да в Париже я, во Франции. Сижу в отеле «Синь» на углу Монпарнаса и Распай.

— Но как тебя занесло в Париж?

— Старым добрым авиалайнером, деточка. Доносит до Парижу, как раз плюнуть.

— Ну, ладно, — смирился Хоб. — Ты в Париже. Какие еще новости?

— Вот так-то лучше! Слушай, Хоб, внезапно выплыл деловой вопрос. Мне надо было быстренько смотаться сюда, чтобы закруглить сделку. Вхожу на паях в здешнее агентство «Дартуа». Крупное дело, деточка, очень крупное. Примерно через неделю я стану совладельцем величайшего и в Европе, и в Америке модельного агентства! А это, мой мальчик, не пустяк!

— Поздравляю, Макс.

— Спасибо. Я чего позвонил: мне позарез нужна тут одна из моих моделей. Зовут Аврора. Аврора Санчес. Думаю, вряд ли она звонила в мое отсутствие?

— Увы, нет.

— Ну, в общем, она нужна мне здесь. Я обещал Монморанси, что она озаглавит его новую весеннюю коллекцию. Она станет его моделью года. А это сделает ее одной из топ-моделей, что в свою очередь закруглит мою сделку с «Дартуа».

— Великолепно, Макс.

— Ага, знаю. Но нужно ее сюда вытащить. Хоб, я хочу тебя нанять, чтоб ты разыскал ее и как можно скорее посадил на самолет до Парижа. И отправился с ней. Хочу, чтоб ты сдал мне ее с рук на руки. Это важно, Хоб. Сделаешь?

— Пожалуй. Но два дня вроде как маловато. Как мне достать билеты? Есть ли у нее паспорт? И где ее найти? И кстати, сколько ты мне за это платишь?

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Ты с этого поимеешь десять тысяч долларов, Хоб. Как раз то, чего тебе недостает, деточка. Лучше и не скажешь, а? Но ты должен все бросить и прямо сейчас браться за дело.

— За десять тысяч долларов, — промолвил Хоб, — я вычеркну из своего ежедневника все встречи на неделю вперед. Черт, даже на две недели.

— Мне надо всего два дня, Хоб. Но ты должен доставить ее в Париж. Что же до билетов, то я уже заказал их на твое имя. Можешь забрать их в конторе «Эр Франс» в Кеннеди. Вылет утром в семь. Ты должен прибыть туда за час до вылета. Твой паспорт в порядке?

— За мой паспорт не волнуйся. А как насчет Аврориного?

— Я уж позаботился о нем, еще когда был в Нью-Йорке. Надеялся провернуть это дельце.

— Ладно, так где мне ее найти?

— У тебя есть бумага и ручка? Лады, вот тебе кое-какие адреса и телефоны. — Макс принялся диктовать, а когда закончил, Хоб вслух зачитал названия и цифры. — Ну вот, дело на мази. В моей спальне на письменном столе есть записная книжка в кожаном переплете. Там есть номера Дорри и Келли. Деньги на расходы ты найдешь в левом ящике моего бюро. А также массу сам знаешь чего, если понадобится. Мой номер в здешнем отеле тоже в записной книжке. Я тут всегда останавливаюсь, когда в Париже. Сделай это для меня, Хоб. Хватай Аврору и тащи ее сюда.

— А она не будет артачиться? — встрепенулся Хоб. — Когда перед посадкой на международный рейс приходится ширять людей, я взимаю дополнительную плату.

— Ты что, сбрендил? Да она в лепешку расшибется, едва заслышит про Париж. У тебя все пройдет гладенько, Хоб. Только сделай! Лады, деточка?

Когда Хоб клал трубку, руки его тряслись. Может, еще понюшечку? Нет! Надо сделать дело. Такого чудесного оборота колеса фортуны у него еще не бывало. Эта мелкая работенка может поставить агентство на ноги, оплатить traspaso, а с остатка от полутора тысяч долларов на накладные расходы можно выкроить что-нибудь для Гарри Хэма на Ибице, что-нибудь для Найджела Уитона, уж бог весть где он там, и для Жан-Клода. А всего-то требуется найти девицу по имени Аврора и доставить ее в Париж. Что ж тут трудного?

Глава 14

Открыв свою вместительную сумочку, Дорри — воплощенная деловитость — извлекла скоросшиватель.

— Вот имеющиеся у меня сведения по Авроре. Заметьте, она проживает на Восточной Шестьдесят шестой улице, близ Ист-Ривер-Драйв, в противоположном конце города. Вот номер фотостудии, где она выполняет большинство работ. У нас есть номер и адрес ее тети в Бруклине, но она там не бывает. Кроме того, номер церкви, которую она посещает, тоже в Бруклине. Тут же ряд ее фотографий. Вот. Могу я вам помочь еще чем-нибудь, пока не ушла домой?

— Скажите, у нее были какие-нибудь основания выехать куда-нибудь из города?

— Насколько мне известно, нет. — Дорри посмотрела на часы. — Сейчас почти два часа дня. У вас на поиски остаток дня и вся ночь. Ваш рейс вылетает в Париж в семь утра из международного зала отправления в Кеннеди. Келли вас отвезет. Он должен вот-вот подъехать…

Она не договорила, услышав скрежет ключа в замке. Оба замерли в ожидании. Дверь распахнулась, и вошел Келли.

— Келли, — сказала Дорри, — не знаю, известно ли тебе насчет Парижа…

— Известно. Макс звонил мне в спортзал. Я тотчас поехал. — Келли поглядел на Хоба. — Вы с Авророй должны махнуть утренним рейсом из Кеннеди, верно? А я пока буду возить вас, куда потребуется. Лимузин внизу. Я готов ехать, как только вы будете готовы. Багажа много?

— Один чемодан, — ответил Хоб. — В спальне. Мне только надо покидать в него шмотки.

— Не беспокойтесь, я это сделаю за вас. И отнесу в лимузин.

— Мне еще надо найти Аврору, — заметил Хоб.

— Да с этим не будет никакого напряга. Обычно она торчит дома, ежели не на съемке и не с Максом.

— Я как раз собираюсь это выяснить. Так что прошу прощения, мне нужно позвонить.

— Я пошла, — сообщила Дорри.

— Схожу на кухню, прихвачу пивка, — проговорил Келли. — Не знаете, Генри принес? Неважно, сам погляжу.

Келли вышел, и в коридоре послышался цокот его каблуков, удаляющийся по направлению к кухне. Дорри подхватила сумочку, небрежно сделала ручкой и удалилась, плотно закрыв за собой входную дверь. Хоб сел у телефона.

Набрал номер Авроры. Занято.

Глава 15

— Алло, Аврора? Это Макс.

— Черт, Макс, вчера ночью я из-за тебя глаз не сомкнула! Где ты?

— Ты не поверишь, деточка.

— А ты проверь.

— В Париже.

Пауза на том конце. Затем:

— Ты шутишь?

— Деточка, я серьезно. Я в отеле «Синь» рядышком с бульваром Распай. Помнишь это заведение, а?

Сделав глубокий вдох, Аврора заставила себя сохранять спокойствие.

— Что ты там делаешь? Я думала, что в следующий раз в Париж едем вместе.

— Именно это я сейчас и улаживаю. Слушай, деточка, помнишь то крохотное дельце, про которое мы с тобой толковали? Дельце, которое сделает тебя моделью года у «Дартуа»?

— Да, Макс, я прекрасно помню, что ты говорил.

— В общем, тут кое-что как раз наклюнулось, и, думаю, я могу провернуть это прямо сейчас.

— Макс, это чудесно! Когда мне приехать?

— Утром. Я все уладил. Тебя кое-кто проводит. Но на самом деле все не так-то просто.

— Так я и знала, что без проблем не обойдется.

— Ну, чтобы провернуть это дельце с «Дартуа», как ты помнишь, мне нужны деньжата.

— Макс, у тебя же есть деньги!

— Не такие, чтобы откупить долю в «Дартуа». Мне надо парой сотенок поболе.

— То же самое было и вчера, Макс. Не вижу, что могло измениться.

— А то, что у меня появился способ раздобыть деньжат. Помнишь то другое дельце, про какое я тебе толковал? Все на мази. Меня навестил дружок, Хоб Дракониан. Скоро он тебе звякнет.

— Чего это ради?

— Я велел ему разыскать тебя и привезти в Париж.

— Я все еще не улавливаю, куда ты клонишь, Макс.

— Он частный детектив. Я плачу ему за это.

— Но с какой стати?

— Слушай, деточка, мне что, по слогам повторять? Сантос звонил из аэропорта. Он только-только прилетел. У него для меня товар. Пако передаст его тебе.

— Макс, ты живешь в Нью-Йорке, ведущем мировом рынке наркотиков, а собрался тащить товар аж в Париж?

— Да, собрался. Это деловое соглашение. Нью-йоркский рынок уже забит. В Нью-Йорке у меня нет нужных связей, чтобы толкнуть все чохом. А торчать там и продавать осьмушками, как раньше, я не желаю. Здесь же я смогу провернуть дельце с «Дартуа» и сделаю тебя моделью года, что даст мне то, чего я хочу.

— Макс, ты не в своем уме, если думаешь, что я смогу провезти товар. Я же сказала, у меня проблемы с Эмилио.

— Тебе всего лишь надо избегать его.

— И протащить товар через таможню? Пытаешься подставить меня под суд?

— Дорогуша, поверь, все улажено.

— Так чего ж ты не отвез сам?

— Потому что я в Париже, а не в Нью-Йорке.

— Да не стану я этого делать.

— У меня есть способ провернуть все без риска. Как я сказал, тебя будет сопровождать Хоб Дракониан.

— Ага, и что же?

— Я велю Келли сунуть товар ему в багаж. Все пройдет шито-крыто.

— А если нет, что станет с Хобом?

— С ним тоже ничего не будет. Если его поймают, он убедит легавых, что слыхом ни о чем не слыхивал, они его малость помурыжат и отпустят.

— Ты уверен?

— Это более чем вероятно.

— Чертовски хорошее отношение к друзьям.

— Модель года. А я стану совладельцем «Дартуа». Милая, на кон поставлено очень многое.

— Макс, не нравится мне это.

— Аврора, пожалуйста, перестань смотреть на вещи с темной стороны. Все будет путём.

— Ладно, Макс, чего там, это ж твой друг, а не мой. И что же мне делать, ждать его звонка?

— В том-то и дело. Отправляетесь завтра утром. До скорой встречи, деточка.

Глава 16

Внезапно Пако рванул с места в карьер. Преследователи побежали за ним. Теперь они находились за Рокфеллеровским Центром, на Пятидесятой или около того улице, и Пако несся вперед, лавируя между прохожими и попрошайками, а его кеды на толстой подошве мягко шлепали по тускло-серой мостовой.

День выдался самый что ни на есть прекрасный для гонок по центру Манхэттена. Толпы, только что исторгнутые Радио-Сити, лишь мельком успевали взглянуть на эту бегущую троицу — галстуки двух преследователей развеваются у них за спинами, Пако впереди, его бочкообразная грудь вздымается, он ныряет из стороны в сторону, бежит, сворачивает, неуклонно продвигаясь в сторону центра, к неведомой цели.

— Стой, шельмец! — крикнул передний преследователь. — Я хочу с тобой поговорить!

— Нье поньимай аньглейськи! — отозвался Пако, потому что никогда ведь заранее не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Маленькая неправда в подходящий момент может подмазать застопорившиеся шестеренки, обратив самую отчаянную ситуацию в смехотворную. Во всяком случае, так считали в университетском курсе по Сведенборгу. Пако энергично тряхнул волосами. Надо же, какая чушь взбредет иной раз в голову на бегу! И свернул на Пятьдесят третью улицу. Его ноги разгибались, отталкивались, сгибались и снова выпрямлялись, в точности отрабатывая все движения бегущего человека. Оглянувшись, он увидел настигающих преследователей — один большой, другой помельче. Вооружены, тут и гадать нечего. Что за вшивое невезение — ни с того ни с сего подцепить эту парочку. Отправляться на рандеву теперь нельзя. Надо как-то избавиться от погони. Но как?

Тут он оказался у здания с толпой народа перед входом, заметил просвет и метнулся в Музей современного искусства.

Глава 17

Вообще-то Байрон, билетер Музея современного искусства, не хотел пускать Пако, потому что тот по виду смахивал на субъекта, чей интерес к картинам ограничивается их похищением или обезображиванием. С какой это радости типу с широченными плечищами и крохотными птичьими глазками любоваться картинами? А уж одет-то!

Байрону пришло в голову, что надо бы упредить одного из охранников, потому что субъект и вправду выглядел подозрительно. Билетер даже потянулся к кнопке звонка тревоги, но остановился, потому что Пако ему кого-то напомнил. Замешкавшись, Байрон пытался сообразить, кого же именно, и вдруг его осенило: дьявол, да ведь этот парень — вылитый Диего Ривера! А Ривера был великим и очень непонятым!

Посему, хоть Байрон толком и не понимал, что именно этим доказал, но все же воздержался от объявления тревоги, тем более что в этот самый миг к нему подошел высокий темноволосый симпатичный мужчина, купил билет и промолвил:

— Должно быть, работать здесь просто здорово. — И улыбнулся.

Пако же между тем шагал по первому этажу музея, даже не догадываясь о терзаниях Байрона. Как там преследователи? Заметили, что он вошел сюда? Пошли следом? Глаза его метались туда-сюда, будто напуганные черные кролики, съежившиеся в черные горошинки. Мельком выглянул на улицу, в садик скульптур. Смахивает на груду лома, дожидающуюся, когда за ней приедут мусорщики. Снова зашел и по мраморной лестнице поднялся на второй этаж. Немного выждал. Ни слуху ни духу. Настало время выйти и позвонить по телефону.

Позвонить по телефону… Вот как раз этого-то этапа Пако и боялся более всего. У него была телефонофобия. Его отец скончался от ушной инфекции после попытки по телефону упросить лейтенанта налоговой службы малость скостить налог, из-за невезучести и самоубийственного недомыслия. Старику вечно приходили в голову подобные идеи. Болезнь началась в виде какого-то грибка, образовавшего вокруг уха идеальное кольцо. Потому-то он и догадался, что подцепил заразу от телефона, старого, грязнющего телефона в деревне Сан-Матео-де-лос-Монтес в провинции Мателоса на Сан-Исидро, где жила семья Пако.

В своей телефонофобии Пако не признался никому и ни разу. Слишком уж важно ему было заполучить эту работу. Он хотел поехать в Соединенные Штаты, чтобы поработать над собой. Понимал, что в какой-то момент будет вынужден совершить нечто важное, что будет некая жизненно важная цель и придется преодолеть себя. Сама жрица, еще когда он был верным прихожанином церкви Духов Меньших, сказала ему: «Это неизбежно, знаешь ли, день испытания настанет, день, когда тебе придется преодолеть то, что прежде не удавалось».

«А вы можете хоть намекнуть, что именно?» — спросил он.

«Ты же знаешь, это не дозволено».

С той поры он передумал немало дум, но осознание никогда не приходило, то есть не напрямую, хотя, быть может, какими-то обходными путями… кто знает?

Покинув стены музея, Пако пошел по Пятьдесят третьей и увидел телефонную будку. Да, вот так вот быстро. Он нашарил в кармане пять четвертаков, которыми невольно поигрывал с той самой поры, как оставил посольство.

Сделав глубокий вдох, Пако шагнул в телефонную будку. Будучи в этих краях новичком, он не догадывался, что у телефонной будки есть дверь и что ее можно и даже нужно закрыть. Бросил монетку.

Когда она упала, Пако набрал номер, впечатанный в память благодаря постоянной зубрежке с Сантосом, настоявшим, чтобы Пако заучил номер даже задом наперед. Телефон выдал свой традиционный репертуар звуков. Пако еще ни разу не слыхал звуков, издаваемых телефоном, поскольку еще ни разу не говорил по телефону и даже не слушал разговор, и все из-за фобии. Но Пако был настолько дальновиден, что попросил своего друга Рамона — парнишку из родной деревни — записать на кассету звуки, издаваемые телефоном, чтобы в нужный час, в час испытания не оказаться совсем беспомощным.

Было что-то чудесное в том, что телефон издал как раз те самые звуки, что были записаны на пленке Рамона, хотя здесь они звучали куда сочнее — как ни крути, это все-таки Соединенные Штаты.

А затем металлический голос в сопровождении помех проговорил:

— Привет, это Аврора Санчес. К сожалению, подойти к телефону сейчас я не могу…

Глава 18

Найджел Уитон, один из коллег Хоба по детективному агентству «Альтернатива», сидел в чем мать родила в парижских апартаментах, читая лондонскую «Таймс» месячной давности. Он присматривал за этими апартаментами Эмили Шумахер, пока сама Эмили проводила время в Провансе в художественном туре, включающем специальное посещение сада Моне и постой в экзотической крохотной местной таверне. Чудесный шанс совместить живопись на пленэре с гурманством по цене всего пару тысяч долларов за десять дней. Гидом поехал сам мсье Гринет, знаменитый специалист по французскому импрессионизму. А его жена мадам Гринет — знаменитый очеркист из «Хонч энд Хуф», британского гурманского журнала.

Эмили может себе позволить подобное путешествие, потому как при деньгах. Эта долговязая нескладная пожилая вдова доверила Найджелу кормежку своих кошечек и выгул своей собаки Квиффи — подозрительной чау-чау, терпимой к кошкам, но на дух не переносящей людей, за исключением Найджела. У Найджела дар ладить с животными — дар совершенно бесполезный, если только он не надумает стать ветеринаром или открыть зоомагазин.

Чего у Найджела даже в мыслях не было. Не в его характере заниматься подобной работой. Не то чтобы он был лентяем. Найджел с удовольствием брался за дело, если только оно обеспечивало почти железную гарантию никогда не обернуться выгодой. Он собственноручно отремонтировал и перестроил почти без посторонней помощи свою виллу в Сан-Хосе на Ибице, прежде чем в порыве донкихотской щедрости отписать ее своей отвалившей жене Нэнси. Найджел просто не мог не разыгрывать из себя богача, хотя и сидел без гроша. Некогда род Уитонов располагал немалыми деньгами — достаточно большими, чтобы дать Найджелу и его брату Эдуарду первоклассное образование в Итоне.

Благоразумный Эдуард пошел в правительственные служащие и трудится в невзрачном правительственном здании в Бромли. Никто толком не знает, чем он занимается. Сидит в одном из иностранных отделов. Занимается каким-то занудством насчет торговых соглашений. Во всяком случае, официально.

На самом же деле он занят в одном из разведотделов, называемом невинной аббревиатурой, варьирующейся от Эм-Ай-5 до Эм-Ай-16. Время от времени аббревиатуру меняют, просто чтобы не давать противнику расслабиться. На самом деле сей братец не покидает письменного стола, чтобы отправиться шпионить за границу. Внедрение, мокрые дела и полевые работы — все это бредни из шпионских романов, которые он даже не читает. Полевую работу он предоставляет искателям приключений вроде Найджела. Сам же он вполне доволен тем, что сидит в кабинете, перекладывая бумаги с места на место.

Из чего вовсе не следует, что Найджел принадлежит к Гильдии. Конечно, его бы это вполне устроило, потому что Найджел — рисковый бретерствующий малый, больше всего на свете обожающий мотаться по местечкам вроде Белиза или Мачу-Пикчу в поисках зарытых сокровищ. Тип вроде Джеймса Бонда, но питающий антипатию к правительству, к которому Джеймс был лоялен лишь на словах. Найджел недолюбливает все правительства до единого, и посему ему наплевать, чья сторона берет верх. Несмотря на это, он время от времени помогает брату, когда нужен человек вроде Найджела, а под рукой нет никого из обладателей подобных талантов, но при том лишенных его амбиций. Однако такое случается нечасто.

Уитоны были богаты, но с семейными деньгами что-то стряслось. Найджел промотал свою долю в период увлечения игрой по-крупному. Для успешной игры он чересчур невозмутим. Тут чтобы преуспеть, надо пугаться в подходящий момент. Да и дом на Ибице обошелся ему в кругленькую сумму, хотя Найджел проделал изрядную часть работ собственноручно. А в итоге лишился всего. Вернее, добровольно отдал своей бывшей женушке — красавице Нэнси; как ни крути, ей ведь еще нужно вырастить детей.

Так что когда все было сказано и сделано, Найджел сидел на мели, как старая баржа, и подрабатывал в детективном агентстве «Альтернатива», ожидая, когда подвернется что-нибудь еще.

В последнее время подвернулся лишь хомут с присмотром за парижскими апартаментами Эмили Шумахер. Эмили, старой подруге семейства, даже в голову не приходило, что она нанимает Найджела, как нанимают какого-нибудь работника. Разве можно нанять друга, чтобы тот пожил в твоих апартаментах, выгуливая твою собаку?! Ни в коем разе, как любит говаривать Эмили, подцепившая это выражение у своего первого мужа Барни — лысого шутника, торговца недвижимостью из Олбани, штат Нью-Йорк.

Как-то раз она наткнулась на Найджела, шагавшего мимо «Крийона», и пригласила его на чай.

— Что ты делаешь в Париже, Найджел?

— Да просто болтаюсь без дела в ожидании, когда начнется сезон бегов. — Найджел скорее пошел бы на эшафот, чем признался, что просто не располагает деньгами, чтобы отправиться куда-нибудь еще. Если уж тебе не хватает средств, чтобы покинуть город, — ты настоящий банкрот.

— А где ты остановился?

— Как раз перебираюсь на новое место, — неопределенно ответил Найджел. На самом же деле он просто стыдился сознаться, что его как раз выставили из арабской гостиницы за отсутствие звонкой монеты.

— Да это же замечательно! — обрадовалась Эмили. — Значит, ты можешь пожить в моих апартаментах? — Она объяснила, что хочет отъехать на десять дней в художественный тур — она без ума от Моне, но никогда не могла толком подражать ему, а сейчас как раз предоставляется случай узнать, в чем тут хитрость, — однако оставить животных ей не на кого. А нанимать кого-нибудь через агентство она не хочет.

— Они воруют. Опять же, ты ведь знаешь, что Квиффи недолюбливает чужаков. — (Квиффи — та самая чау-чау.) — Но тебя она обожает.

Найджел согласился. Эмили чуть ли не силком вручила ему деньги на корм животным, дала ключ и в тот же вечер укатила. Ликуя. Муж на том свете, единственный сын в Гарварде, животные в надежных руках, а впереди — десять дней с Моне и изысканной пищей. Можно ли желать большего?

В тот момент у Найджела в карманах ветер гулял вовсю. На его месте любой другой — во всяком случае, большинство других — взял бы щедрую горсть полученных от Эмили франков и купил бы себе основательный обед. А Найджел пошел и купил собачьих и кошачьих консервов, да притом наилучших — разве можно хоть в малом обделить животных, вверенных попечению Найджела? — а на остаток взял два французских батона и упаковку паштета. Никудышный из него эконом. К исходу третьего дня в апартаментах Эмили, поглотив свою провизию за полтора дня, Найджел совершил набег на холодильник и вернулся с пустыми руками. Эмили опустошила его загодя. Съела все свои запасы, а позволять продуктам портиться она не любила. Изыскания в кладовке выявили лишь две баночки рагу. Найджел употребил их на третий и четвертый день и оказался в том же положении, что и раньше, только проголодался еще сильнее.

Мысли о практических материях были непереносимы для Найджела, но пустой, урчащий желудок направил их в утилитарное русло. Оглядевшись, он увидел в апартаментах массу мелочевки, которую мог бы толкнуть на блошином рынке в Куленкуре. Но он не мог заставить себя сделать это. Предположим, обнаружится пропажа омерзительного хрустального графина. В конце концов, она ведь подруга матери! Несмотря ни на какой голод, Найджел не мог вынудить себя украсть что-либо у Эмили, даже если наречь это временным заимствованием. Ему было бы куда легче схватить кого-нибудь за глотку в подворотне Монмартра, чем злоупотребить гостеприимством подруги семейства.

И все же голод не тетка, а голь на выдумки хитра. После ряда звонков — выудить франк-другой у Жан-Клода не удалось (тот оказался на такой же мели), остальные знакомые из Парижа выехали (небось тешатся за карточными столами в Дювиле да набивают себе животы в роскошном буфете) — Найджел уселся на софу, закурил (у него еще осталось семь штук «Диск Блё») и смерил взглядом чау-чау Квиффи. Квиффи, не слишком умная даже для собаки, заковыляла к нему в ожидании ласки.

— Квиффи, дорогуша, — заметил Найджел, — ты что-то слишком раздобрела.

Решив, что это комплимент, Квиффи что-то курлыкнула.

— Посему, — продолжал Найджел, — с сегодняшнего дня ты на диете.

Квиффи отрывисто тявкнула два раза, но эти звуки ровным счетом ничего не означали.

— Но чтобы ты не чувствовала себя одиноко, я сяду на ту же диету. Полбанки тебе, полбанки мне — лучшие собачьи консервы во всем Париже.

И свое слово Найджел свято сдержал. Он уже давно подозревал, что в Париже человек преспокойно может выжить на лучших сортах собачьих консервов. А если и этого не хватит, можно стащить малую толику у кошек.

Чтобы чувствовать себя не так скверно, он напомнил себе, что ел и похуже во время той дурацкой авантюры в Эфиопии, а еще хуже в Новой Гвинее, когда сопровождал Эрика Лофтона, отправившегося добывать неуловимую райскую птицу, а в результате не сыскавшего даже чертовой цесарки.

Уж таков Найджел — никогда не оплакивает свой жребий и не предпринимает почти ничего, чтобы его улучшить. Стоик. Фаталист (не считая вопросов чести). Жан-Клод на его месте обчистил бы всю квартиру, вплоть до мебели и прочего, считая, что если человек дает Жан-Клоду такую возможность, когда тот голоден, значит, он свою участь заслужил.

Итак, обнаженный Найджел полулежал на диване в душных парижских апартаментах Эмили, созерцая древний номер лондонской «Таймс». Красно-золотая вспышка — золотая рыбка вильнула хвостом в аквариуме. Желтый чирик — канарейка в клетке. Уличный шум Парижа, но без аккордеона. Тянет подгоревшим кофе. И вдруг ожил телефон на полированном приставном столике красного дерева на рю Андре Бретон близ Сакре-Кер в Париже. Дотянувшись до него с дивана, Найджел снял трубку и по-французски произнес:

— Квартира Шумахер, говорит Найджел.

— Найджел? Это Хоб.

Найджел перешел на английский.

— Мой дорогой друг, как приятно слышать твой голос. Полагаю, ты в Нью-Йорке?

— Да, но завтра утром вылетаю в Париж. Рейс триста сорок два, «Эр Франс». Найджел, дела принимают очень славный оборот. По-моему, я смогу оплатить traspaso.

— Вот уж действительно отличная новость, — согласился Найджел. — А то я высушил свои скудные мозги, пытаясь измыслить какой-нибудь способ помочь делу. Но в текущий момент я пал до пожирания кошачьих консервов в апартаментах Эмили Шумахер, пока она ведет la vie bohemienne[158] в Жуан-ле-Пин.

— Если чуток повезет, я смогу внести что-нибудь на счет, когда вернусь. Кто знает, может, в этом году детективное агентство «Альтернатива» даже принесет какой-нибудь доход. Слушай, Найджел, ты можешь распоряжаться телефоном там, где живешь?

— В разумных пределах, старина, я могу делать что заблагорассудится, кроме распродажи мебели.

— Я хочу, чтобы ты позвонил Гарри Хэму на Ибицу. Я пытался пробиться к нему, но не застал. Скажи ему, что я возвращаюсь на Ибицу с деньгами по traspaso, и если Богу угодно, то задолго до пятнадцатого июля, когда выходит срок.

— Скажу. Откуда столь внезапно свалившееся на тебя богатство?

— Помнишь Макса Розена? Агента по моделям?

— Да, помню.

— Ну, он заграбастал меня тут в Нью-Йорке. Ему нужно, чтобы одна модель была завтра в Париже. Что-то там насчет важной работы для нее. Модель года и все такое. Он платит мне десять тысяч долларов за ее доставку. Плюс бесплатный билет до Парижа.

Найджел присвистнул себе под нос.

— Тебе что, надо вытянуть ее из тюрьмы или что-то в том же роде?

— Просто она нужна ему в Париже, и он готов заплатить мне, чтобы я позаботился о ее доставке. Не наше дело, почему. Увидимся послезавтра, Найджел. Завтра я вылетаю рейсом «Эр Франс» из Нью-Йорка. Ты все понял насчет traspaso?

— Можешь положиться на меня, старичок. До скорой встречи.

Найджел задумчиво оделся, гадая, не разберется ли в этом деле Жан-Клод. Надо позвонить ему, а потом сразу же браться за traspaso.

Позвонил Жан-Клоду. Тот поднял трубку после первого же гудка. Они договорились встретиться через полчаса. Затем Найджел набрал номер Гарри Хэма на Ибице, надеясь застать его в баре «Эль Кабальо Негро» в Санта-Эюлалиа. И пока ждал соединения, все поджимал губы, покусывал кончики усов и дергал себя за бороду, раздумывая о Максе Розене и о том, с какой стати тот раз в двадцать переплачивает за услуги Хобу, которого толком и не знает. Это надо обмозговать.

Глава 19

Аврора быстро собрала вещи, взяв чемодан из свиной кожи. Визит к стоматологу она уже отменила. За квартиру надо будет платить только через две с половиной недели. К тому времени станет ясно, сколько продлится пребывание в Париже. Тогда и решать, как быть дальше. А пока надо просто попасть туда.

Она стояла посреди своей прекрасно обставленной квартирки на Восточной Шестьдесят шестой улице близ Ист-Ривер-Драйв, одетая лишь в юбочку, лифчик и розовые шлепанцы, и прихлебывала обогащенный персиковый нектар, якобы восполняющий нехватку витаминов, утрачиваемых при злоупотреблении наркотиками.

Сквозь венецианские жалюзи пробивались косые лучи солнца. За окном пульсировал, рокотал и корчился Манхэттен на свой обычный и неповторимый лад. Аврора стояла перед окном — высокая и стройная даже в шлепанцах без каблука; длинные золотисто-рыжие волосы под Риту Хейуорт в «Даме из Шанхая» небрежно рассыпаны по смугловатым плечам. Она совершенно непроизвольно очаровательно надула полные губы, сказав себе: «Лады, деточка, теперь встает деликатный вопрос о том, как отделаться от Эмилио».

Эмилио — переодетый агент АБН, ухлестывающий за ней. С ним назначено свидание нынче вечером в восемь часов в баре «Карнавал» на Западной Семьдесят второй. А еще Эмилио звал ее съездить с ним на выходные в Манток на рыбалку. У него в распоряжении роскошный коттедж какого-то парня из мафии. Аврора уже более-менее согласилась сопровождать его, но затем одумалась. А теперь, в свете грядущей утром поездки в Париж, необходимо отменить Манток и расстроить вечернее свидание. Надо еще сделать кое-какие дела. Кроме того, он принадлежит к ее прошлой жизни, а с ней Аврора собралась покончить. Однако как расстроить свидание?

Позвонить ему? Но ей совершенно неизвестно, где искать его до самого свидания. Звонить ему в штаб-квартиру АБН нельзя, потому что Эмилио и невдомек, что Авроре известен настоящий род его занятий. Сам он отрекомендовался как ушлый малый с хорошими связями и без явных источников дохода. Может, заглянуть в спортклуб «Пять очков» и сказать ему? На самом деле ей не хотелось так поступать. В последнее время Эмилио держится очень по-собственнически, будто имеет на нее какие-то права. Авроре это пришлось не по душе. Все чаще и чаще она возвращалась мыслями к тому, что связь с Эмилио пора прекратить. Он был забавен на свой грубый, буйный, чуточку злобный манер, ну и хватит на том, как сказала бы ее подружка-еврейка Сара Дитер.

И чем больше Аврора об этом думала, тем неуютнее ей становилось при мысли, что придется лично сообщить Эмилио о своем отъезде. Он слишком дотошен. Слишком настырен. Ну и гори он синим пламенем, сделать это придется.

Наконец-то решившись, она подошла к гардеробу и начала выбирать наряд для встречи.

Глава 20

«Ля Пи Ажиль» — небольшой, не слишком интересный парижский бар, пропахший типично парижскими ароматами опилок и черного табака, винного и пивного перегара. Внутри сидело с полдюжины человек — рабочих из этого квартала. Черно-белый телевизор показывал футбольный матч, но никто не проявлял особого интереса. Прибытие «Бужоле» нового урожая дало людям повод выпить; впрочем, они в таковом и не нуждались, жизнь сама по себе, а алкоголь сам по себе.

Найджел сел под открытым небом на террасе, подняв воротник пальто от резкого, неожиданно свежего ветра. Одет он был замечательно: в твидовый костюм «Сэвил Роу» той разновидности, которые с возрастом только выигрывают — настоящее благо для джентльмена, не имеющего возможности менять костюм каждый год или каждые десять лет. Притом он курил длинный окурок, найденный здесь же в пепельнице. Когда подошел официант, Найджел заказал чашечку кофе и графин простой воды. На террасе было зябко, но он впервые за три дня покинул стены апартаментов Шумахер.

Не успел он докурить, как подоспел Жан-Клод, грея руки дыханием, — на костлявых плечах мешковатый сине-красный свитер, черные волосы зализаны назад на латиноамериканский манер «жиголо», на губах — привычная ухмылка.

Сунув руки в карманы, Жан-Клод плюхнулся на металлический стул. А как только подошел официант, заказал черный кофе для себя и кофе с бренди для Найджела.

Жан-Клод тоже сидел на мели, но не так серьезно, как Найджел. Он мог позволить себе питаться, хотя в «Ле Ша Вер» подают, пожалуй, худшие блюда во всем Париже. Так называется ночной клуб в одном из зловещих переулочков в стороне от рю Бланш в Пигаль. Там Жан-Клода кормили один раз в день в обмен за усмирение клиентуры и исполнение роли телохранителя владельца-иракца, пребывающего не в ладах с каким-то людьми, посланными с родины батистской партией, чтобы вправить ему мозги. Чем он им насолил, давным-давно забылось. Никто даже смутно не догадывался, чем же нехорош аль-Тарги, зато все знали, что с ним еще предстоит посчитаться. Но только не во время дежурства Жан-Клода.

Жан-Клод даже отдаленно не напоминал могучего громилу — рост около пяти футов, вес сто двадцать фунтов, жилистый, с молниеносной реакцией.

— Да на кой мне мускулы? — бывало, говаривал Жан-Клод. — Побить женщину — сила не нужна. Что ж до мужчин — пистолет, нож… — Он разводил руками выразительным жестом апаша, изогнув уголки рта книзу.

Жан-Клод — тот еще субъект. Может, отдаленные перспективы для него не так уж радужны, но пока что репутация бешеного пса служила ему добрую службу. Как и Найджел, он поджидал, когда подвернется что-нибудь подходящее.

— Очень мило с твоей стороны, старичок, — промолвил Найджел, когда принесли напитки. — Получил наследство, что ли?

— Фифи настояла, чтобы я взял у нее небольшую ссуду, — пожал плечами Жан-Клод. — Но, боюсь, в последний раз. Она — как вы там, британцы, выражаетесь? — исчерпалась.

— Это американцы так говорят, — поправил Найджел. — Но вообще-то выражение универсальное. Хоб считает, что вскорости могут поступить небольшие дивиденды.

Жан-Клод выпятил нижнюю губу, что должно было означать: поверю, когда увижу, потом подмигнул, демонстрируя, что это только в шутку.

— Самое время агентству уплатить за нашу работу хоть что-то. Он нашел богатого инвестора?

— Что-то вроде того. Он конвоирует даму из Нью-Йорка в Париж, за что получает десять тысяч долларов и бесплатный билет.

Сделав типично галльский жест, Жан-Клод воскликнул:

— Peste![159] Вот такая работа по мне! На кого он работает?

— Не думаю, что вы знакомы. Его зовут Макс Розен, он провел лето на Ибице. А ты, по-моему, в то лето был в Норвегии с графиней.

— О да, с герцогиней! — Жан-Клод поцеловал кончики пальцев, закатив глаза, как человек, вспоминающий о славном былом. — Но я вернулся на Ибицу как раз вовремя, чтобы познакомиться с Розеном. Я остановился у Аллана Дарби и Сью, ты разве забыл?

— Конечно, старичок. А я — у бедного старины Эльмира.

— Разумеется, мне известно об агентстве Розена.

— В каком это смысле «разумеется»?

— Разве не очевидно, — растолковал Жан-Клод, — что, если человек питает интерес к дамам, ему не повредит водить дружбу с тем, кто трудоустраивает красивых юных манекенщиц? Я звонил Максу Розену как-то раз, когда навещал Нью-Йорк. Он — как бы это выразиться? — сосватал…

— Да, несомненно, именно это словечко ты и подыскивал, — подтвердил Найджел.

— Он сосватал ошеломительную черную девушку, показавшую мне достопримечательности Гарлема.

— Что ж, этот самый Розен нанял Хоба отыскать и эскортировать молодую даму в Париж. Насколько я понял, отыскать эту молодую особу отнюдь не трудно.

— И он платит за это десять тысяч долларов, — подхватил Жан-Клод.

— Да еще за билет до Парижа, который стоит пять сотен, а то тысячу с лишком, если первым классом, как я подозреваю.

Жан-Клод немного пораскинул умом.

— Это куча денег.

— Именно так я и подумал.

— Слишком много за эскорт. Слишком мало за ходока.

— Прошу прощения, старичок?

— Ходоком, — пояснил Жан-Клод, — называют человека, проносящего наркотики через таможню вместо другого человека.

— Да знаю я, кто такой ходок. Я же сам тебя научил этому термину. Ты что, утверждаешь, будто Хоб занялся контрабандой наркотиков за десять тысяч?

— Решительно нет. Я уверен, что Хоб больше не станет заниматься контрабандой наркотиков ни за какие деньги после того, что было в Турции. Но думаю, им могут воспользоваться. Сунуть что-нибудь в его чемодан перед таможней. Такое делалось уже миллион раз.

— Хоб ни за что не попадется на столь дешевую уловку, — возразил Найджел, однако как-то неуверенно.

— Хобу нужны десять тысяч на traspaso, — указал Жан-Клод. — Дальше этого он мыслями не залетает, n'est-се pas?[160]

— Certainement,[161] — медленно проговорил Найджел. — Но есть ли у нас основания полагать, что этот Макс, этот модельный агент, занимается контрабандой наркотиков?

Жан-Клод снова пожал плечами — дескать, откуда мне знать.

— Мы можем сделать парочку звонков и поглядеть, что выяснится.

Одним глотком допив бренди, а за ним и кофе, Найджел встал.

— Пожалуй, именно так и поступим.

Глава 21

Аврора должна была встретиться с Эмилио в баре «Карнавал». Когда она вошла, Эмилио уже сидел там. Она облачилась в самый очаровательный из своих дорожных костюмов — короткий жакет, присборенный на бедрах, короткую юбочку, выгодно демонстрирующую чрезвычайно длинные стройные ноги манекенщицы, и шляпку с вуалеткой. Так хороша, что хоть съешь ее, но, как полагается модели, на тот холодный и бессердечный лад, который всегда заводил Эмилио.

Крупный он, этот Эмилио, мощный мужчина возрастом лет за тридцать, но притом блондин ирландского типа, вопреки своему испанскому имени. Одет не слишком изысканно, в коричневый габардиновый костюм из универмага Мэйси, а не из бутика.

Аврора не стала зря терять время, при необходимости она могла держаться крайне прямолинейно.

— Эмилио, мне очень жаль, непредвиденные обстоятельства. Мне придется ненадолго уехать.

Как ни странно, Эмилио ожидал чего-то в этом роде. И все же изобразил на лице соответствующее удивление.

— В самом деле? А что случилось?

— Еду работать в Париж. Меня только что вызвали.

— Во французский Париж?

— Именно. Улетаю утром.

— Завтра утром?

— Да. Сумасшедший дом какой-то, правда? Но ты же знаешь Макса!

— Весьма внезапно, — заметил Эмилио. — Тебя кто-нибудь проводит?

— Фактически говоря, да. Макс подрядил частного детектива, чтобы тот сопровождал меня.

— Частного детектива? — Эмилио негромко присвистнул. — Смахивает на то, что ты и вправду очень нужна Максу.

— Он такой дурачок! — улыбнулась Аврора.

— Ну что ж тут скажешь? Ужасно не хочется тебя отпускать. Все одно прими поздравления, детка. Как Макс провернул это дельце?

— Толком не знаю. По-моему, он давно работал в этом направлении.

— Это имеет отношение к слухам насчет слияния Макса с «Дартуа»? — поинтересовался Эмилио самым невинным тоном.

— А ты где об этом слыхал? — воззрилась на него Аврора.

— Знаешь же, земля слухом полнится, — пожал Эмилио плечами.

— Я дел Макса не знаю, но это меня не удивило бы.

— Ну, ладно. На обед-то у тебя время есть? Или хотя бы на глоточек-другой?

— Ты же знаешь, я бы с удовольствием, — ответила Аврора, — но у меня и вправду еще масса дел. Позвоню, когда вернусь. А пока жди открытку из Парижа!

Она торопливо чмокнула его в щеку, грациозно помахала ручкой и упорхнула. Подозвав такси, швейцар усадил Аврору в машину и положил туда же ее чемодан. Эмилио проводил отъезжающее такси взглядом, улыбаясь, но отнюдь не от радости.

Эмилио осушил бокал, расплатился и направился к телефону в конце стойки, чтобы кое-куда позвонить. Поговорив пару минут, покинул бар и на такси поехал в офис АБН. По пути снял свой крикливо-яркий галстук и причесался по-другому, так что на Уорт-стрит из машины выбрался рядовой гражданин, а не уличный повеса с вульгарным вкусом, воспитанным на фильмах Микки Рурка.

Старший инспектор Аллан Вудроу — долговязый, с впалой грудью — праздно дожидался приезда Эмилио в своем кабинете за письменным столом, заваленным бюллетенями о числящихся в розыске.

— Так что же стряслось, Эмилио? — он поднял глаза на вошедшего.

— Дело Макса Розена. Наконец-то наметился сдвиг. Его подружка едет в Париж.

— И?

— Ну, по-моему, затевается что-то крупное.

— Например?

— Макс — оптовик. Полагаю, он налаживает канал сбыта кокаина во Франции.

— Возможно. И?

— Эта его дамочка. Она наверняка доставит ему часть продукта.

— Что ж, не так уж сложно организовать ее обыск на французской таможне.

— Повезет не она, а тот тип, что будет с ней. Частный детектив. Он повезет. Яснее ясного, для этого его и взяли. В роли ходока. И для охраны, когда товар окажется в Париже.

— Может, ты и прав, Эмилио. Но это еще под вопросом. Это ведь лишь предположения?

— Думаю, достаточно основательные, чтобы предупредить Париж.

— Это не проблема. Мы с ними уже работали.

— Однако я не хочу, чтобы они сцапали этих двоих на таможне. Пусть пропустят и организуют за ними слежку. Нет смысла арестовывать всего-навсего ходока, когда мы столько времени убили, разрабатывая это дело. Даже от подружки торговца наркотиками проку мало. Нам нужен сам Макс, кое-кто из его коллег, а то и рыбка покрупнее, если мы сможем до нее добраться. Хотелось бы поглядеть на тех, кто сбыл наркотики Максу.

— А ты уверен, что наркотики будут?

— Уверен. У меня свои источники. Так что насчет этого?

— Что насчет чего? Попросить Париж о сотрудничестве мы можем. Может, они даже организуют «хвост», если хорошенько попросить. Чего еще ты хочешь?

— Хочу отправиться туда лично. Я разрабатывал Макса Розена почти два года. Хочу поучаствовать в облаве.

— Эмилио, ведь ты даже не знаешь французского!

— Зато знаю, что делаю. Не верю я этим французам, они все провалят. Сколько уж раз они садились в калошу, забыл?

— Эмилио, мы и сами не раз садились в калошу.

— Я — нет. Я уж позабочусь, чтобы все прошло гладко. И хочу участвовать в финальной облаве.

— Извини, не могу санкционировать подобное.

— Тогда можешь дать мне отпуск?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я работаю под личиной довольно давно. Время брать отпуск. Полечу в Париж за свой счет.

— Эмилио, мысль явно неудачная.

— Просто подпиши мои бумаги, ладно? Я звоню в «Эр Франс».

Глава 22

В средине дня Найджел и Жан-Клод снова встретились в «Ля Пи Ажиль».

— Прежде чем перейти к дальнейшему, надо сделать пару вещей, — сказал Найджел. — Надо где-нибудь разжиться деньгами. У меня нет даже на метро. Зато есть идея.

— Какая же?

— Хоб прилетает завтра. Привезет товар с собой. Ясное дело, его подставили. Надо что-то предпринять.

— Позвони ему, — предложил Жан-Клод. — Ты ведь еще можешь пользоваться телефоном там, где остановился? Позвони ему и предупреди.

— Не пойдет. Ты же знаешь Хоба. Горячая голова. Он тут же вывалит все на того, с кем имеет дело с нью-йоркской стороны. Сделку аннулируют, и хорошо, если не аннулируют его самого. Давай обойдемся без него. А это припасем на другой раз с кем-нибудь другим.

— Ну и что? Зато Хоб будет в безопасности.

— Этого мало, старичок. Причина, по которой Макс платит ему так много денег за сопровождение женщины в Париж, заключается в том, что он, вольно или невольно, играет роль курьера. Весь смысл операции заключается в том, что Хоб должен доставить посылку во Францию. Если он этого не сделает, платы не будет.

— И мы останемся без денег, — задумчиво проронил Жан-Клод.

— Хуже того, глупая ты башка! Он не сможет оплатить свою фазенду. И потеряет ее.

— А-а, будет жаль, конечно.

— Жаль, да еще как жаль! И не только Хоба. Эта фазенда ведь и наша тоже.

— С чего ты взял?

— Ты же слышал, он довольно часто это повторяет. Эта вилла для всех друзей Хоба. Она принадлежит нам всем. Он понимает это совершенно буквально. Он считает, что обязан обеспечить место для жилья, но не считает его исключительно своей собственностью.

— Ну ладно, значит, вилла и наша тоже. И что с того?

— Эта фазенда — наша страховка, Жан-Клод, место, куда мы можем отправиться, когда пролетим по всем статьям, когда станем чересчур хилыми, чтобы нас наняли хоть на какую-то работу, и чересчур старыми и противными, чтобы привлечь хоть какую-нибудь женщину. Это место, где мы сможем бесплатно доживать свой век. Это наш дом престарелых, наши зимние квартиры, наша тихая гавань, единственное надежное пристанище, другого у нас никогда не будет. Наше место под солнцем. Наше! Вдолби это себе в голову. Не только Хоба. И наше тоже.

— Ты в этом уверен?

— Ты же знаешь Хоба. Ты довольно много раз слышал, как он говорит об агентстве и фазенде. И что же ты думаешь?

Склонив свою узкую голову с зачесанными назад, набриолиненными черными волосами, Жан-Клод задумчиво шевелил губами. Кончик его кинжального носа дергался. Присмотревшись, можно было бы разглядеть мысли, выскакивающие на шиферно-серые дисплеи глаз. Он принялся вслепую шарить ладонью, и Найджел вложил в его пальцы одну из последних «Диск Блё». Настал критический момент.

Закурив, Жан-Клод выпустил сквозь ноздри две тоненькие струйки дыма. И выдохнул:

— Peste!

— Точно, — подтвердил Найджел.

— Думаю, ты совершенно прав в оценке характера Хоба. Это наш дом, хотя бы отчасти купленный на невыплаченную нам зарплату. И мы потеряем его, если Хоб не оплатит traspaso. Найджел, мы не должны лишиться своего места под солнцем!

— Согласен, — подхватил Найджел.

— Тогда все просто. Мы ничего не скажем, Хоб пронесет товар, все в порядке.

— Не так уж и просто, — возразил Найджел. — Этот Макс. Я его не знаю и после услышанного о нем ни капельки ему не верю.

— А что он, по-твоему, сделает?

— Да мне наплевать, что он делает. Я только боюсь, что он кинет Хоба.

— Comment?[162]

— Не заплатит ему.

Жан-Клод поразмыслил. Его лицо приобрело даже более зловещее выражение, нежели обычно.

— Это будет неразумно с его стороны.

— В сложившемся положении мы не можем повлиять на ситуацию. Но, думаю, мы должны кое-что предпринять, чтобы взять бразды в свои руки.

— Что же?

— Нам потребуется помощь одного из твоих друзей со дна общества.

— А-а, — сказал Жан-Клод.

Парижское дно обычно не выставляется на обзор туристов, не считая традиционных притонов на Монмартре и Монпарнасе. Кроме знаменитых памятников и менее знаменитых желтых домов, по всему городу расположены региональные центры организованной преступности. Рю Рамбюто вошла в фавор со времени постройки Центра Помпиду. До того традиционным районом для наживающихся на мясе и промышленности был Ле Алле. Кафе «Валентин» на площади Италии — любимое местечко алжирских гангстеров. Их вьетнамские коллеги ошиваются в кафе «ОА» на безымянной улице неподалеку от Авеню д'Иври и станции метро «Тольбьяк». У китайцев несколько собственных кафе недалеко оттуда, рядом с бульваром Массена у перекрестка с Келлерман. Корсиканские бандиты держатся подальше от Тринадцатого, предпочитая собираться в баре «Поло» на Пляс де Возг. Это главные районы на нынешний момент. Вдобавок имеется несколько интернациональных кафе, где с распростертыми объятиями встречают злодеев всех национальностей. Из последних наиболее известен ресторан «Лак д'Ор» в Бельвиль. Здесь, среди душных ароматов китайской кухни, современных апашей и головорезов со всего света наверняка ждет теплый прием. Сюда порой заглядывают даже латиноамериканцы, бросая свои обычные насесты в кабинке ресторана «Бразилия» близ Бурс. Именно в «Лак д'Ор» и направились Найджел с Жан-Клодом.

Официант узнал их, но по каким-то непостижимым причинам сделал вид, что видит их впервые. Был подан чай, после чего они заказали тарелку свиного шашлыка, чтобы перекусить и осмотреться. Большинство криминальных элементов заглядывает в «Лак д'Ор» хотя бы раз на дню. Это заведение представляет собой нечто среднее между школой-студией подонков и воровской биржей труда. Найджел не бывал тут еще ни разу, зато Жан-Клод чувствовал себя вполне уверенно. Даже не будучи преступником лично, Жан-Клод питал к ним симпатию и проводил в их компании массу времени, принадлежа к разряду людей, обожающих балансировать на краю пропасти.

— Помни, — сказал Найджел, — нам нужен человек, на которого можно положиться. Чтобы никакой самодеятельности. Он должен делать в точности то, что говорят. И, прежде всего, ни малейшего насилия. Я никогда себе не прощу, если с Хобом что-то случится.

— Да не волнуйся ты так, — огрызнулся Жан-Клод. — Я высматриваю вполне конкретного человека. Он сделает точно, как я скажу.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что он женат на моей кузине Сабине… Да вот он!

Субъект, упомянутый Жан-Клодом, оказался среднего роста. Он обладал арабской внешностью и аккуратно подстриженной черной бородкой. Оливковая кожа. Черные, выразительные глаза. Черный костюм и черный галстук. С равным успехом он мог бы рекламировать свою профессию неоновой вывеской. При виде Жан-Клода лицо его озарилось радостью. Он подошел, обменялись рукопожатиями, произнесли слова приветствий. Далее состоялось представление Найджела, после чего пришедший (звали его Хабибом) уселся и заказал чаю и тарелку фаршированных яиц. Перекинулись с Жан-Клодом семейными новостями. Затем Жан-Клод перешел к делу.

— Ты сейчас работаешь?

Хабиб многозначительно пожал плечами, скривив губы: дескать, бывали времена и получше.

— У меня есть для тебя работа.

Приподнятые брови изобразили сдержанный интерес.

— Ты на этом не заработаешь ничего, кроме того, что я тебе заплачу.

Кивок.

— Гоп-стоп.

— Это дороже, — автоматически отреагировал Хабиб.

— Спокойствие, погоди, пока я доскажу, а уж после пытайся взвинтить цену.

Полуприкрытые веки показали, что Хабиб обратился в слух.

— Некая особа прибывает завтра вечером в аэропорт де Голля. Поздно. Нам также потребуются услуги твоего кузена в качестве водителя такси.

— Али обойдется в дополнительную цену.

— У тебя что, не хватает приличия подождать и дослушать до конца? Ты берешь этого пассажира в аэропорту. Будешь держать табличку с его именем. Кроме того, я опишу его тебе. С ним будет женщина.

Хабиб шелохнулся, будто собирался заговорить.

— Это уже дороже, — вместо него подкинул Найджел.

— Твой кузен, — продолжал Жан-Клод, — отвезет их в любую подворотню в Бельвиль или Порт-Руаяль, в какую захочешь. Ты знаешь район лучше, чем я. Ты отнимешь у мужчины багаж, но его самого обыскивать не станешь. Из багажа вынешь только некий пакет, который я тебе опишу. Принесешь его мне, не распечатывая. За это я заплачу тебе пять тысяч франков.

Хабиб обдумал предложение, повертев его в голове так и эдак, затем сказал:

— Десять тысяч. И еще пять для Али.

Глава 23

В течение следующего получаса Хоб и Дорри по очереди названивали по домашнему номеру Авроры. И слышали автоответчик. Звонок в фотостудию, где она работала на этой неделе, тоже успеха не принес. Никто не знал, где она.

Наконец Дорри в голову пришла светлая мысль.

— Она говорила, что есть в городе еще местечко, где она трудится время от времени.

— Где в городе?

— В Чайнатауне.

— Где она трудится? Что вы имеете в виду под трудом?

— Упражнения. По-моему, это называется «хатха-йога».

По тону Дорри было ясно, что она ни за какие коврижки не стала бы подвергать свое тело столь тяжким и изнурительным испытаниям — во всяком случае, публично.

— А нельзя ли туда позвонить? — поинтересовался Хоб.

— Я толком не помню названия. Но знаю, что зал находится на Мотт, рядом с Каналом.

Они оставили Келли в апартаментах Макса. Сидя в кухоньке и потягивая пиво, он ждал телефонных звонков, на случай, если Аврора все-таки объявится. А Хоб и Дорри поймали такси в половине квартала от апартаментов.

Игровой клуб «Пять очков» располагался над большой китайской бакалейной лавкой на Канале, у перекрестка Мотт и Пелл-стрит. Хоб и Дорри прошли через лавку, мимо груд бок-чой и зимних арбузов, мимо китайских домохозяек в черных шелковых штанах и цветастых халатах с жесткими воротничками, расшитыми малиновым шелком, препирающихся из-за цены корня мандрагоры с жилистыми старичками, чьи лица напоминали морщинистые апельсины; а дети тем временем играли в проходах и жевали полоски вяленого мяса. Толстый китаец мел посыпанный опилками пол, а под потолком медленно вращались лопасти больших вентиляторов. Теплый, влажный летний воздух был напоен запахами соленых креветок и трепангов.

— А вы уверены, что мы пришли туда, куда надо? — осведомился Хоб.

Дорри развела руками.

— Вход в клуб вот тут позади.

Они прошли в глубь лавки, мимо бочек с акульими плавниками и ларей с зеленой капустой, испещренной белыми прожилками, мимо банок с соусом «хойсин» и длинношеих бутылок с соевым соусом, импортированным из Гонконга, к двери с табличкой: «Только для работников и членов клуба», выходящей к лестничному пролету. В конце пыльного коридора обнаружилась дверь с табличкой, гласившей: «Спортивно-игровой клуб „Пять очков“.

За дверью, в центре просторного помещения, находился боксерский ринг, где проводили спарринг двое восточных мальчишек в красных перчатках. Хоб попытался вспомнить, были ли среди великих боксеров китайцы, но так и не вспомнил ни единого. Пахло потом и мандариновыми корками. В другом конце помещения стояло несколько столов для фэнтэна и маджонга. Вокруг столов сидели люди. Как Хоб и подозревал, игровой клуб «Пять очков» — всего лишь ширма для старомодного игорного заведения. За третьим столом четверо игроков (из которых двое были то ли кавказцами, то ли семитами, то ли смесью того и другого) играли в бридж.

Дорри и Хоб подошли к столу игроков в бридж. Те продолжали играть с натужным безразличием. Минут через пять один из них, китаец, поинтересовался:

— Мозем мы вам помочи, друзя?

Таких длинных ногтей, как у него, Хоб в жизни еще ни разу не видел — только в фильмах Фу Манчу.

— Мистер Хорнер здесь? — спросила Дорри, пояснив для Хоба: — Это тот, кого велела мне спросить Аврора.

Китаец ткнул большим пальцем в сторону дальнего угла, где Хоб увидел белого мужчину в черных шортах и белой футболке, молотившего грушу. Хоб отнес его к средней весовой категории, хотя и не очень-то разбирался в подобных материях. Рост около пяти футов девяти дюймов, тяжелые покатые плечи и полнеющая талия. Лицо нью-йоркского бандита курносой разновидности. Хоб тут же почуял, что никогда не сумеет свести с боксером крепкую дружбу.

Подходя, Дорри с Хобом переглянулись. В момент взаимоозарения, порой случающегося даже при самых плохих отношениях, они безмолвно решили, что будет лучше, если дело уладит Дорри.

С плетущимся позади Хобом она направилась к боксеру и произнесла:

— Мистер Хорнер? Я Дорри Тайлер из «Макс Розен Ассошэйтс». Это мистер Дракониан, мой коллега.

— Рад познакомиться, — без тени радости изрек Хорнер.

— Мы пытаемся отыскать мисс Аврору Санчес, — продолжала Дорри. — Ее ждет очень важная работа. Можно без преувеличения сказать, что эта работа сделает ее богатой и знаменитой. Но нам необходимо знать, хочет ли она получить эту работу, и ответ нужен срочно, иначе вместо нее возьмут другую модель. Вы не могли бы нам помочь найти ее?

Джек Хорнер поглядел тяжелым взором сперва на Дорри, потом на Хоба. Сосредоточенно нахмурился, сдвинув брови, будто сотворил вывеску «Посторонним вход воспрещен», выписанную волосатой клинописью.

— Мне надо в душ и одеться. После — лады, ага, по-моему, смогу помочь.

— Видите? — заметила Дорри, когда он отправился в душ. — Когда говоришь с людьми по-хорошему, обязательно своего добьешься.

Хобу всегда нравились женщины, не боящиеся сказать «Ага, я же говорила». Как оказалось, Дорри ошибалась. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Джек Хорнер выглядел ничуть не более одетым, чем во время тренировки. На макушке у него сидела маленькая плоская шляпа на манер той, в которой щеголял Джин Хэкмэн во «Французском связном»; в такой шляпе будешь выглядеть идиотом, даже если ты Сократ и Эйнштейн в одном флаконе. Добавьте сюда вязаный черно-бело-оранжевый жакет, какой может прийтись по вкусу только кулачному бойцу-дальтонику, страдающему вдобавок крайней степенью вульгарности. Впрочем, конечно, на Кэнал-стрит подобный наряд выглядит не таким уж и нелепым.

— Куда мы идем? — поинтересовалась Дорри, как только все трое вышли из лавки.

— Вам Аврора нужна? — отозвался Хорнер. — Покажу вам кой-чего.

— Что?

— Слышьте, я ж покажу, шо, нет?

В устах субъекта вроде Хорнера «шо» вовсе не кажется безграмотностью; скорее, это словечко из непостижимого языка племени, питающего к тебе лютую ненависть.

Хорнер поспешил с ними до Кэнал на Уайт-стрит. Потом свернул налево за сквером перед Ист-Ривер, вливающейся в залив Нью-Йорк. Этот залив, да и другие ему подобные — будто другая страна, туманный, болотистый мир акватории Нью-Йорка. Наконец они вышли на Уайт-стрит, 125, к ресторану «У Гросетти», и Хорнер остановился.

— Вот тут. — Не проронив больше ни слова, он развернулся на пятке и затопал прочь.

Эндрю, официант из ресторана, вспомнил, что Аврора была здесь около получаса назад.

— Разумеется, я ее помню, — заявил этот высокий, хрупкий юноша с затейливой прической и выпирающим кадыком. — Она заходит сюда разок-другой в неделю, выпить текилы, встретиться с друзьями.

— А вы не знаете, куда она пошла? — поинтересовался Хоб.

Эндрю погрузился в долгие, напряженные раздумья, сосредоточенно наморщив лоб. В конце концов Хоб освежил ему память одной из двадцаток Макса.

— Наверное, отправилась на прием к Дорис Кастильо, — наконец поведал официант. — Такое событие она ни за что не пропустит.

— А где это?

— Двэн-стрит, сто один.

— А номер квартиры?

Эндрю лишь плечами пожал.

— Как попадете туда, сразу увидите, где та квартира.

Официант оказался прав: попасть на прием к Дорис Кастильо оказалось вовсе не трудно. В этой части Трайбека обычно пустынно, не считая рабочих консервной фабрики и их друзей. Зато сейчас автомобили и лимузины стояли вдоль всего квартала. Дорогу указывали рукописные таблички на фасаде здания. Присутствовала и бригада новостей одного из кабельных каналов.

До апартаментов Дорис Кастильо Дорри и Хоб поднялись в грузовом лифте вместе с двумя мужчинами в смокингах. Лифт доставил их в комнату размером с небольшое футбольное поле. Собралось около тысячи человек, плюс-минус пара сотен. Повсюду там и сям стояли верстаки, на коих высились скульптуры, пребывающие на разных стадиях изготовления — в диапазоне от проволочных каркасов до завершенных бюстов. Наблюдались вспыхивающие, мерцающие произведения люминесцентного искусства. Не обошлось без шестифутовых картонных карандашей и гигантских картонных пачек «Лаки Страйк». На столе с закусками чего только не было! Хоб тут же налег на бутерброд из черного ржаного хлеба с индюшатиной и авокадо. Отыскав «Негро Модело», Хоб наполнил себе бумажный стаканчик. Пока он был занят, Дорри циркулировала по залу. И вскоре вернулась с рослой, очень привлекательной девушкой, наделенной пышной копной золотисто-рыжих волос и мягкой, заразительной улыбкой.

— Хоб, — провозгласила Дорри, — позвольте представить вам Аврору Санчес. Аврора, это Хоб Дракониан.

На том поиски и закончились.

Глава 24

Аврора Санчес была одета в простое черное вечернее платье элегантного покроя, с открытыми плечами. Длинную — хотя и недостаточно длинную, чтобы удостоиться определения «лебединая», — стройную шею украшала золотая цепочка тончайшего плетения с маленькой нефритовой фигуркой. Хоб мельком заметил золотые сережки-бусинки. Юбка до середины икр — самая модная в этом году длина, тут и гадать нечего. На ногах — черные модельные лодочки на высоком каблуке. В руках — золотая ажурная сумочка. Ни одного перстня. Вблизи девушка выглядела куда симпатичнее, чем на фото из представительского портфеля. В ее чертах читалась искренность и чувство юмора, чего Хоб никак не ожидал. Если вам по душе золотистый загар, цвет кожи у нее безупречен. Прямая спина. Она оказалась выше, чем Хоб предполагал, — никак не менее пяти футов десяти дюймов, а благодаря изяществу и прямой осанке смотрелась еще выше.

— Это насчет работы в Париже? — с ходу поинтересовалась она бархатным голосом, чуточку скрашенным водкой и испанским акцентом.

Хоб передал ей слова Макса о работе в Париже и о необходимости прибыть туда утренним рейсом.

— Модель года! — воскликнула Дорри. — О, Аврора, это замечательно!

Аврора сияла. Девушки принялись обсуждать, какие вещи Аврора должна взять с собой в Париж. Хоб обнаружил, что слушать, как две очаровательные девушки щебечут о своих гардеробах, не так уж неприятно. И все же время дорого. Тут в голову Хобу пришла пустяковая, однако весьма тревожная мысль.

— А много ли времени надо вам на сборы? — спросил он у Авроры. — Нам вылетать в семь утра.

— Уложусь за полчаса, — ответила та. — Но сперва мне необходимо кое-что прихватить.

— Хотите, провожу? — предложил Хоб, не желая упускать из виду особу стоимостью в десять тысяч долларов, если таковая будет доставлена завтра в Париж живой и здоровой.

— Разумеется. Буду признательна.

— Ладно, — сказала Дорри, — я возвращаюсь в апартаменты. Жду вас обоих там. Келли отвезет нас в Кеннеди.

— Мне надо звякнуть кое-кому, — сообщила Аврора. — Сейчас вернусь.

Дорри ушла. Хоб пристроился к одному из столов с закусками. Успел совершить набег на черную икру, отведать шведских тефтелек, полакомиться сырными палочками и запить все это бокалом белого вина. На душе у него было необыкновенно хорошо. Десять тысяч гонорара, считай, уже в кармане. Все-таки работа оказалась не такой уж трудной.

Минуты через три вернулась Аврора.

— Пошли!

Глава 25

Миниатюрный автомобиль Авроры — красный «Порше-911», не слишком новый, но еще свежий, ужасно пыльный и ужасно классный — стоял за углом на Западном Бродвее. Они сели в машину, и Аврора повела ее на север, по Шестой авеню, поинтересовавшись:

— Вы работаете на Макса?

— Я частный детектив, — пояснил Хоб.

— Вообще-то вы не очень похожи на частного детектива.

— У меня не было времени надеть свой детективский прикид.

— Вы давно знакомы с Максом?

— Около десяти лет. Познакомились на Ибице. Бывали там?

— С родителями лет двенадцать назад. Мы останавливались в доме друзей в Санта-Гертрудис. И один раз уже сама по себе, года четыре назад. В тот раз я останавливалась на Форментере. Форментера в счет?

На западе Средиземного моря, между Францией и Испанией, расположена четверка Балеарских островов. Майорка — крупный, Ибица — сумасшедший, Менорка — английский, а Форментера, расположенный всего в миле-другой от Ибицы, — остров солнцепоклонников, куда отправляются сумасброды, чтобы скрыться от других сумасбродов.

— Еще бы не в счет!

Хоб уже собирался спросить, как ей там понравилось и не хочет ли она навестить острова в ближайшее время — скажем, сразу после Парижа, быть может, в компании частного детектива, но тут она осведомилась:

— У вас есть пистолет?

— Пистолет? В смысле, собственный?

— Мне нет дела, собственный он у вас или чужой. Есть у вас с собой пистолет?

— Нет. А это важно?

— Наверно, нет.

— Вы считаете, нам понадобится пистолет?

— Не исключено.

— Что же навело вас на подобные выводы?

— А то, что нас преследуют.

Хоб оглянулся. Как раз в тот миг Аврора заметила просвет в потоке машин и бросила автомобиль туда. Никогда не предполагайте, как Хоб, что милашка, сидящая за рулем «Порше», ничего не знает о вождении. У милашек часто есть дружки-хулиганы, обучающие их основам гоночного искусства. Аврора прогнала коробку скоростей через все передачи — каковых было не так уж много, всего четыре или пять, а может, чуть больше. Развернувшись, она покатила к окраинам, обогнула Фултоновский рыбный рынок, как пилот на спортивном самолете, и снова понеслась к центру по Черч-стрит. «Порше» выл, как баньши,[163] и льнул к дороге, как пиявка. Оглянувшись, Хоб заметил, что машина преследователей тоже проделала этот безумный разворот и мчится по горячему следу. Когда она проехала под фонарем, Хоб увидел, что это белый «Мерседес» последней модели. Сколько там людей, разглядеть не удалось. Расстояние быстро сокращалось.

— Черт, — буркнула Аврора, — мне говорили, что этого не будет.

Сбросив скорость, она неожиданно свернула за угол. Несмотря на ее мастерство, машину занесло. По счастью, движение было довольно жидким. «Мерседес» вылетел с Ганзеворт-стрит и помчался по Гринвич-авеню, быстро догоняя «Порше». Как всегда, когда попадаешь в затруднительное положение, полиции нигде не было и в помине. Аврора снова проделала головокружительный поворот на двух колесах на Восьмую улицу, подрезав бордюр, но водитель «Мерседеса» тоже знал свое дело и не отставал.

— Вы хотя бы умеете пользоваться оружием? — спросила Аврора.

— Смогу, когда придется.

— В бардачке есть пистолет. Возможно, придется.

Хоб вытащил пистолет, смахивающий на «люгер», — черный, с длинным тонким стволом. Держа его, он ощутил себя не в своей тарелке, тем более что не знал, как эта штука устроена. Даже не догадывался, сколько там предохранителей. И пока ломал над этим голову, «Мерседес» с воем понесся рядом. Грохот выстрелов потонул в реве двигателей, а в ветровом стекле вдруг появились две аккуратные дырочки.

— Эй, — воскликнул Хоб, — во что это вы нас впутали?

— Не паникуйте, — бросила Аврора. — Смотрите.

Она держала «Порше» на низкой передаче — на второй или третьей, кто его знает, — на большой скорости мчась по Бродвею. «Мерседес» пытался снова поравняться с ними.

— Держитесь! — Аврора резко затормозила, вывернув руль, и тут же выжала газ, проделав такой великолепный полицейский разворот, какие бывают только в кино. «Порше» заскользил на всех четырех колесах, взревывая и подвывая двигателем, будто истеричный оратор, пытающийся что-то доказать, каким-то чудом развернулся ровно на 180 градусов и тут же понесся прочь от центра. «Мерседес» занесло, он снова сделал заход, Аврора аккуратно разминулась с ним и помчалась прочь, пока «Мерседес», стукнувшись о пару стоящих у обочины машин, вынужден был притормозить, чтобы восстановить равновесие. Они тут же пересекли площадь Святого Марка, скрывшись из виду, потом рванули на север по Первой авеню, мимо Бельвю. «Мерседес» не показывался.

Проехав на запад по Второй авеню, Аврора остановила автомобиль у бордюра на Шестнадцатой улице, поставила его на ручной тормоз и откинулась на спинку сиденья со вздохом облегчения.

— Отличная работа, — одобрил Хоб.

— Ага, — она невесело улыбнулась. — Что есть, то есть. Сигаретки у вас не найдется?

Конечно, после автогонки без сигареты просто никак. Фактически говоря, тогда-то Хоб закурил единственный раз с тех с пор, как недавно бросил. Он выудил «Дукадо», одну из нескольких оставшихся испанских сигарет.

Аврора приняла ее трясущейся рукой, затянулась и, выдохнув дым, сказала:

— Послушайте, может, вам не помешает узнать, что у меня возникли проблемы.

Глава 26

Круглосуточное кафе Люка «Незабудка» располагалось на Шестнадцатой улице рядом со Второй авеню. Весьма яркое заведение — сплошь неон и цветные огни, зеркала и искусственные цветы. Огромный музыкальный автомат «Вурлицер» бубнил сентиментальные шлягеры сороковых годов — владелец Мойша отдавал этим мелодиям предпочтение, потому что слышал их в киббуце в Айн-Кляйн за год до эмиграции в Америку. Официантки сошли с того же конвейера, что и другие: крашеные блондинки, на губах жирный слой помады, поблескивающий во тьме, розовая униформа скрывает потные, бесформенные тела. Аврора заказала кофе и тост с маслом.

— Ну так что, — сказал Хоб, — растолкуйте, что, черт возьми, происходит?

— Долгая история. Даже не знаю, с чего начать. Даже не знаю, как подать Пако.

— Начнем с Макса. Это он меня подставил?

— Вы чересчур подозрительны, — возразила Аврора. — Уверяю вас, Макс ни о чем не знает.

— А кто такой упомянутый вами Пако?

Она заколебалась, чуточку выпятив нижнюю губу в очаровательнейшей гримаске года.

— Он вроде как замешан. Это ужасно запутанная история.

— И к тому же долгая, как вы уже отметили.

— Послушайте, — Аврора внезапно взяла деловой тон. — Мне надо кое-что кое у кого забрать и доставить кое-куда. Уклониться от этого нельзя, я просто обязана сделать это.

— А до после Парижа это не подождет?

— Я должна сделать это сегодня же вечером.

— С виду вполне разумно, — поддержал Хоб. — Но становится все более очевидным, что кто-то хочет вам помешать.

— Да.

— Если вы будете упорствовать, вас могут убить.

— Да.

— И меня тоже.

— Я не боюсь, — отважно усмехнулась она.

— А я боюсь.

Отважная усмешка угасла, сменившись куда менее очаровательным презрительным выражением.

— Вы и вправду трус?

— Да, хотя как-то не улавливаю, при чем тут это. Суть в том, что мне-то с какой стати ради вас совать голову в петлю? Моя задача — найти вас и доставить в Париж. Меня никто не предупреждал, что за те же деньги мне придется иметь дело с «Мерседесом», битком набитым снайперами.

— Пожалуй, верно, — вздохнула она. — Вы сделали то, на что согласились.

— Не совсем. Мне еще предстоит погрузить вас завтра утром на самолет.

— А что будет, если вы этого не сделаете?

— Тогда я не получу гонорара.

— И большой ли гонорар?

Хобу пришло в голову сказать, что гонорар не имеет значения. В конце концов, к чему говорить правду, если ложь сослужит куда более хорошую службу? И уже приняв такое решение, он с удивлением услышал собственный голос:

— Если десять тысяч — много, то гонорар большой.

Она поразмыслила над этим, черкая что-то на салфетке карандашом для бровей. Потом, не поднимая глаз, проронила:

— Хоб, мне нужна твоя помощь.

Эти слова заставили сердце Хоба заколотиться о ребра, но засушенный карлик в голове, рассматривающий все дела о сантиментах, держал его под контролем.

— Чего это ради я буду вам помогать? Да, вы и в самом деле красивы и желанны, но даже если вы собираетесь улечься со мной в постель, в чем я весьма сомневаюсь, мы просто не доживем до такой возможности.

— В постель я с вами не лягу. Однако если вы мне поможете, я вам заплачу.

— Солидно? — уточнил Хоб.

— Да, солидно.

— Ладно, а теперь забудем о солидности и поговорим о реальных деньгах. Сколько за помощь в вашей эскападе?

Она что-то прикинула в уме.

— Но дела-то всего на вечер!

— В течение которого меня могут укокошить, — напомнил Хоб.

— Как вы отнесетесь к пятистам долларам?

— Учитывая обстоятельства, это даже не солидно.

— Тысяча?

— Тысяча и исчерпывающее объяснение происходящего.

— А как насчет двух тысяч без объяснений?

— Скажем, две тысячи и объяснение, но вы можете врать, а я сделаю вид, что не замечаю.

— Две тысячи долларов! С вашей стороны просто неэтично так взвинчивать цену.

— Но ведь платить вы будете не из своего кармана?

— Это не имеет ни малейшего отношения к этике вопроса, — чопорно отрезала она.

— Боюсь, вы насмотрелись фильмов о частных детективах. Особенно тех, где крутые детективы помогают прекрасным девушкам только потому, что те нуждаются в помощи. На самом же деле, когда клиент пребывает в отчаянном положении, спрос на наши услуги достигает пика, и вполне логично соответственно поднять цены, согласно капиталистической экономической системе, вполне допускающей подобное.

— Остальные детективы разделяют ваши убеждения?

— Наверно, нет. Но я пытаюсь задать общий тон.

Она вздохнула. Возле Хоба женщины как-то много вздыхают.

— Ладно. По рукам. Но вы ведь шутили, что не умеете пользоваться «люгером»?

— Вы только покажите мне, как он заряжается и снимается с предохранителя, а уж остальное я и сам домыслю.

— Ладно. По рукам. — Она протянула ладошку.

Хоб несильно сжал ее.

— Прежде чем мы обменяемся рукопожатием, надо уладить еще крохотный вопросик о деньгах. С вашей стороны было бы очень мило, если бы вы смогли уплатить всю сумму, причем авансом, на случай, если кого-нибудь из нас сегодня убьют.

Деньги! Аврора поглядела на него, будто услышала похабное слово. Даже смешно, как женщины не любят раскошеливаться, даже если кошелек в чужом кармане.

— Дорожным чеком примете?

— «Америкен Экспресс» или «Барклай», — ответил Хоб.

Вытащив из сумочки изящный бумажник, она подписала четыре пятисотдолларовых чека. Хоб спрятал их в собственный бумажник. Их должно хватить, чтобы поставить на ноги детективное агентство «Альтернатива» — конечно, если Хоб проживет достаточно долго, чтобы их обналичить.

Тут порог переступил Пако, узнал Аврору и подошел к столику. Было уже довольно поздно, когда встреча наконец-то состоялась. Часов десять или около того. Вот как вспоминает обстоятельства этой встречи Дотти Сойерс, официантка из кафе Люка «Незабудка»:

«Двое парней и девушка. Красивая, просто ягодка. Я тоже раньше была ягодкой. Но это еще до того, как у меня возникли эти проблемы с водой. Наверно, вы про это слыхали. Потому-то вы меня и расспрашиваете, разве нет? Нет? Ну, не важно, эти трое, они были в последней кабинке, вон там. Отчетливо помню высокого мужчину, вообще-то не очень высокого, но повыше второго парня, того, которого вы назвали Хобом Драконианом. Он листал содержание музыкального автомата. Хотел что-то проиграть, но не мог найти. Там больше сотни штук, так что ему пришлось потратить порядком времени. Наконец, он нашел эту старую песенку Кросби Стиллз Нэш. „Наш дом“ или еще какое-то сентиментальное дерьмо вроде того. Из тех, что вставляют в программу только для старперов. А этот самый Хоб вроде как отстранился, пока девушка, эта Аврора, как вы говорите, беседовала с Пако, который смахивает на индейца. Думаю, они толковали довольно долго, потому как были все еще там, когда я глянула на них минут через пятнадцать. Я была занята с двойным маникотти, и с ним произошел смешной случай. Хотите, расскажу? Ладно, ладно, не надо на меня кричать. Нет, я не видела, как сверток перешел из рук в руки. Видела, как Пако вынимает что-то, но эта штука была завернута в шарфик, вроде бы кашемировый, а может, верблюжий, обернутый вокруг чего-то, чего-то прямоугольного, ну, в смысле продолговатого, а потом кто-то из них взял сверток. По-моему, мужчина. Да, мужчина. Нет, погодите-ка, руку за ним протянула девушка.

А еще я слышала, как мужчина, Хоб, спросил: «Вы уверены, что за вами не было слежки?» А Пако ответил: «По-моему, нет, а что?» А Хоб сказал: «А то, что этот серый „Олдсмобиль“ со сломанной антенной объезжает квартал уже в третий раз». А Аврора поглядела на него вроде с восхищением и сказала: «Вы замечаете подобные вещи?» А Хоб сказал: «Такова моя профессия, леди». Я еще подумала, что, наверно, какая-то мужественная».

Дотти продолжала:

«Было железно за десять, когда Аврора оплатила счет, они покинули кухмистерскую и вышли в убийственную какофонию усталой блудницы — нью-йоркской ночи. Улицы были полны мишурного великолепия, в котором унылые ямайцы в шляпах-пирожках с тощими полями играли в три листика с бывшими в употреблении дамочками из сестринской общины нескончаемой ночи. Из окрестных баров и бистро доносились звуки диксиленда, жаркие и непристойные, в точности такие, какие несутся вверх по реке из Нового Орлеана или вниз по реке из Чикаго, смотря как стоишь. Торговцы рафинадом стояли в сумрачных, сатанинских подворотнях, продавая свой омерзительный наркотик гномикам с цветущими лицами. Переменчивый радужный поток людей тек, будто нескончаемый львиный прайд. Пако и Аврора встретились, сверток сменил хозяина. А затем все трое вышли из дверей, и началась пальба. Темные городские улицы. Огни фонарей. Длинноногие тени, бегущие в зловещем свете фонарей знойной блудницы ночи с легкой поволокой дождя, разливающихся в воздухе запахов увечий и тления, не покидающих королеву-блудницу всех городов-блудниц блудницы-вселенной. Разумеется, я видела двух мужчин, но для меня у них не было лиц, ибо они были ничем, просто чудовищными тенями, будто образы сновидений на холсте кошмара или нечто из „Третьего человека“. Хоб бежал перед ними, а девушка рядом с ним. Ее высокие каблучки цокотали по мокрому тротуару, а огни с близлежащей стройки затеяли изумительную игру бликов с затейливым хитросплетением ее волос. Пако бежал замыкающим, но вдруг нырнул в переулок. Двое преследователей не обратили на него ни малейшего внимания, преследуя Хоба с девушкой. Затем девушка откололась, бросив Хоба на произвол судьбы. Крикнула что-то ему, но я не расслышала. Может, „Bonne chance“.[164]

Двое преследователей заколебались, переглянулись, обменявшись каким-то сигналом. Может, один что-то сказал другому. Если так, то Хоб не слышал этого, потому что в тот самый миг мимо с грохотом пронесся дедушка всех мусоровозов, а когда акустическая среда прояснилась, девушки уже и след простыл, не было слышно даже цокота ее каблучков. Так что Хоб остался один на один с двумя типами, с грозной неуклонностью настигавшими его, и продолжал бежать, пока не оказался в переулке, кончающемся тупиком. Он обернулся, а преследователи, узрев, что загнали его в угол, с бега перешли на зловещую поступь, неспешно надвигаясь. Хоб увидел блеск вороненой стали. Пистолеты, что ж еще? Я подалась вперед, изо всех сил напрягая слух, но так и не расслышала, что они говорили».

Глава 27

Западня. Податься некуда. Один субъект заходит с одного боку, другой с другого.

Все трое тяжело дышали. Вокруг раскинулась нью-йоркская ночь. Аврора скрылась. Беда.

— Кошелек или жизнь, — проронил Хоб.

— Что? — переспросил тот, что повыше.

— Так разбойники с большой дороги говорили тем, кого подстерегли. «Кошелек или жизнь». Значит, гони деньгу или отправляйся на тот свет.

— Ну, не очаровательно ли? — заметил Высокий своему компаньону, щеголявшему, помимо прочего, красным галстуком-бабочкой.

— Чего только не узнаешь на этой работе, — отозвался Галстук-бабочка.

— Если вы не хотите, чтобы я отдал вам кошелек или жизнь, — сказал Хоб, — то у нас нет никаких общих дел и, с вашего позволения…

— Я Фрик, а он Фрак, — с улыбкой поведал Галстук-бабочка. — Мы разъездные мокрушники. Мы отличаемся от остальных.

— В самом деле? — произнес Хоб. Не густо. Он надеялся тянуть время достаточно долго, пока не вернется его остроумие.

— О да, — подтвердил Фрик. — Или вы думаете, что профессиональные мокрушники живут в домах с газонами, женами и детьми, как заурядные граждане? Мы с Фраком живем в меблированных комнатах над затрапезными барами с неоновыми вывесками, вспыхивающими и гаснущими во тьме одиночества и убожества больших городов. Среда нашего обитания — непотребство, наше будущее — ничтожество, наши мечты — паскудство. С точки зрения эстетики это не настоящая жизнь. Но было бы достаточно справедливо сказать, что мы, мокрушники, — шакалы низов общества. Мы огребаем башли, отмеченные печатью уничтожения.

Фрак, высящийся громадой рядом со своим злобствующим компаньоном, поглядел на Хоба сверху вниз и изрек:

— Ненавижу парней вроде тебя. Вы считаете себя хорошими только потому, что не молотите и не пытаете людей, как мы. Словно это значит что-нибудь в эфирных сферах! А как насчет плохишей? Вы не думаете, что зло играет столь же важную роль во вселенской гармонии, правящей всем на свете?

— Ни разу не думал об этом в подобном ключе, — заявил Хоб, хотя на самом-то деле думал, и не раз. Но говорить им этого не намеревался.

— Ну что ж, подумайте, — продолжал Фрак. — Не бывает выходов без входов. Не бывает верха без низа. Не бывает добра без равной примеси зла.

Хоб спокойно слушал излияния, казавшиеся ему всего лишь рудиментарным манихейством. Вертя шеей, будто она затекла (собственно говоря, именно так оно и было), но не сводя гипнотического (хотелось бы надеяться) взгляда с лоснящегося от пота, бугристого лица Фрака, Хоб боковым зрением уловил образ обширного склада, в который его затолкали, смутно смахивающего на собор, украшенный дохлыми чайками и использованными презервативами.

— Отражение в средствах массовой информации философской позиции нарушителей закона весьма прискорбно, — вставил Фрик.

— Несимпатичный складывается образ? — осведомился Хоб.

— Хуже того, — Фрик выпятил нижнюю губу. — Они инсинуируют, что наша позиция с моральной точки зрения совершенно непростительна.

— Ну… только без обид, разве это не так?

— Нет, болван, существование зла необходимо для существования добра. Посему зло есть условие наличия добра и не может быть дурным само по себе. Уловил?

— О да! Да!

— Лжешь. Впрочем, какая разница? Трусость неотъемлема от вас, представителей добра.

— Будьте же рассудительны. Я вовсе не заявлял, что я хороший. И потом, что ж это за дискуссия под дулом пистолета?

— Ага, у меня пистолет, — Фрик пару секунд разглядывал оружие. — Для вящей строгости философской базы я должен бы передать пистолет тебе, дабы продемонстрировать, что твоя трусость — врожденное качество и не обусловлена тем, в чьих руках пистолет.

— Это была бы любопытная демонстрация.

— Но вообще-то я не настоящий философ. Я просто профессиональный мокрушник, любящий сохранять интеллектуальную бдительность. Полагаю, пора закругляться. Входит ли последняя молитва в твое культурное наследие, или обойдемся без антропоморфизма? — Он поднял пистолет.

— Эй, постойте! — воскликнул Хоб, путаясь в несовместимых чувствах тревоги и ярости. — Вы разве не дадите мне возможности помолиться?

— До определенных пределов, — ответил Фрак. — Мы тоже соблюдаем общепринятые условности. У тебя тридцать секунд. — Он поглядел на часы. Фрик нацелил пистолет. Но тут же как-то застеснялся.

— Вообще-то мы не собираемся убивать тебя прямо сейчас. Не гони лошадей, дружок. Просто пойдем с нами.

Глава 28

Хоб огляделся. Табличку «Сдается и продается» на этот полуразвалившийся склад повесили, должно быть, вскоре после того, как Хеопс возвел Великую Номер Один. Античность въелась в его стены, как клещ в собаку. С потолка свисали древние балки, ветхие стропила и прочие элементы конструкции, а вокруг, на бескрайних просторах грязного пола, валялось еще множество разных вещей, будто массивные игрушки извращенного ребенка. Потолок частично обвалился, и теперь чайки с засаленными крыльями влетали и вылетали, как вороны, стаями собирающиеся на висельника. Но даже при всем при том крайне трудно описать интенсивность ужаса, навеянного на Хоба этим местом; пожалуй, придется просто упомянуть, что по сравнению с этими страстями эмоции, обуревавшие его при первом прочтении «Колодца и маятника», — сущий пустяк.

Они прошли во внутреннее помещение, более недавней постройки, судя по стружке на полу и запаху краски. Закрыв дверь, Фрик запер ее.

Теперь Хобу удалось получше разглядеть своих похитителей. Первый оказался крупным, толстым, с бледным сальным лицом, испещренным черными точками редкой щетины, одетым в коричневый бросовый костюм, а потрепанный, грязный воротничок рубашки был крепко стянут галстуком в жалкой претензии на элегантность. Его компаньон — худосочный негодяй с озлобленной физиономией и искривлением позвоночника — походил на преисполненного ненавистью нищего из «Дитяти Роланда» Браунинга, чей костыль чертит гибельные литеры.

— Где я? — спросил Хоб.

— Много хочешь знать, — отрезал Фрик, тощий злопыхатель. Странновато было видеть его без компаньона — высокого, крупного, наделенного бычьей шеей и гипертрофированными бицепсами человека-трицератопса, нареченного безобидным именем Фрак. Хоб отчаянно нуждался в добрых знаках, с каковыми дело пока что обстояло не ахти как хорошо. Ничуть не способствовал благодушию и вид комнаты с гнетуще низким потолком — этакое подобие камеры смертников. Какой-то подвал с литым бетонным полом. Но, может, бетон липовый и на самом деле произведен микроскопическими моллюсками, а вовсе не макроскопическим процессом укладки бетона.

Должно быть, Хоб произнес что-то вслух, потому что Фрик скривился, а Фрак изрек:

— Можешь не прикидываться чокнутым, все равно отсюда не вырвешься.

— Я разве вел себя, как чокнутый? — безумно осклабился Хоб. — Я и не догадывался. Прошу прощения, ничуть не бывало, хи-хи.

— Довольно! — оборвал Фрик. — А то назначу какое-нибудь прискорбное наказание.

— Отлично сказано! — промолвил Хоб. — Всякому с первого же взгляда ясно, что вы намного выше разряда обычных бандитов. Не будете ли вы любезны дать мне капельку воды? Трудновато перебрасываться с вами шуточками, когда в горле пересохло.

Фрик принес стакан воды. Фрак подтащил стул и сел. Фрик воинственно надвинул на глаза шляпу-котелок. Его узкое личико надвое рассекалось тонкими усиками. Похоже, его что-то тревожило.

— Сейчас вернусь, — бросил он и поспешил к двери.

— Хватит шутить, — буркнул Фрак. — Где пакет?

— Какой пакет?

— Ах, вот так вот, да? Слушай, у нас нет времени на глупости. Нам нужен пакет, который Пако дал Авроре.

— Тогда почему бы вам не выяснить это у них? — поинтересовался Хоб.

— Мы намерены. Где нам найти Аврору?

— Понятия не имею. Вы не дали нам времени назначить свидание.

— Как-то не верится. Где она?

— Не знаю, — ответил Хоб, от души надеясь, что с убеждением произнес это заявление, в самом деле констатирующее самую незатейливую истину.

— Ты ведь знаешь, что будет, когда сюда доберется Асис, да?

И тут дверь открылась. Вошел, сдвинув брови, мелкий, встревоженный Фрик, видом напоминающий Тулуз-Лотрека из кошмара. В руке у него был сотовый телефон.

— Пойдем со мной, — сказал он Фраку. — Надо кое-что выяснить.

— А как быть с ним? — Фрак ткнул пальцем в сторону Хоба.

— Подождет. Это важнее.

— Мы позаботимся о тебе позднее, умник, — бросил Фрак, выходя из комнаты вслед за Фриком. Дверь закрылась, донесся лязг задвигающегося засова.

Глава 29

В комнате было хоть шаром покати, не считая сломанной лопаты в одном углу и ведра с горкой белого пепла — в другом. Единственная дверь сделана из котельного железа. Замочная скважина отсутствует. Да и петель не видно. Хоб решил приберечь свои дарования по части побегов до другого раза. Огляделся. Письменный стол, календарь на стене, стулья, на потолке мерзко мигающая люминесцентная лампа. Открыл стол.

В нижнем правом ящике обнаружился сотовый телефон.

Хоб взял трубку. Гудок! Ага. Аккуратно положил ее на место.

Итак, теперь имеется телефон. Но кому позвонить? Джерри Рейнтри? Джерри почти компетентный адвокат по разводам. Но чтобы вытащить Хоба из подобной дыры? И думать нечего.

О Милар не может быть и речи, даже если она все еще в городе.

Можно позвонить 911. Сообщить о пожаре, ограблении, катастрофе и убийстве, вместе взятых. Убийство произойдет позже, когда фараоны выяснят, что он создал им столько головной боли всего-навсего из-за того, что, по их мнению, как-то заперся в подвале. А если поведать им всю правду, тут и без адвоката ясно, что на него навесят все преступления, которые эти злодеи как раз совершали. Да и у него у самого рыльце в пушку.

Если вызвать фараонов, в лучшем случае предстоит промедление на много месяцев, пока его будут держать в Нью-Йорке. Расследуя дело, его могут обвинить в преступлении. Черт, а ведь он может оказаться и в самом деле повинным в том или ином преступлении. Надо следить за каждым своим шагом, а то все кончится тюрьмой. И как же тогда поездка в Париж, гонорар, traspaso?

И тут Хоба осенило. Повинуясь импульсу, он метнулся к телефону и выстучал серию цифр. Если он что-то и знает, то код автоматической связи с Ибицей. Наконец на том конце мужской голос произнес:

— «Эль Кабальо Негро», говорит Сэнди.

— Это Хоб Дракониан.

— Хоб, ты даешь! Очень мило! Ты знаешь, что сейчас пять утра?

— Так чего ж ты до сих пор там?

— Семейство Мозли сняло бар для частного приема, тут полгорода собралось.

Хоб мысленно увидел Сэнди — высокого, ужасно тощего ирландца с длинным носом и лучшей коллекцией свитеров на всех Балеарских островах.

— Мне вроде как некогда, — проговорил Хоб. — Гарри Хэма там, случаем, нет?

— Дай-ка огляжусь. — Из трубки доносился рев кассетного магнитофона Сэнди и многоязычный шелест бесед у стойки. Хоб вообразил заведение. Двухэтажное побеленное здание. Снаружи вывеска: «Эль Кабальо Негро» на черных двустворчатых дверях. За порогом надо спуститься на две ступеньки. Посреди помещения большая колонна, делящая бар на две неравные части. Справа лестница, ведущая в квартиру Сэнди — две комнаты с кафельными стенами и ванная. Внизу справа стойка, за ней ряды бутылок. Тут и там раскиданы ротанговые и плетеные стулья, низкие лакированные столики. На стенах фотографии друзей, сейчас по большей части разъехавшихся. Хобу захотелось оказаться там, на одном из хлипких табуретов у стойки, с бокалом коки в руке, битком набитым льдом, болтая с какой-нибудь английской пташкой, находящей этот маленький островок невыразимо диковинным и чудесным.

— Хоб? — снова послышался голос Сэнди. — Его тут нет. Оставишь записку?

Хоб попытался мысленно сформулировать. «Меня держат пленником в подвале какого-то жуткого здания в Нью-Йорке». Скажи он что-нибудь эдакое, и Сэнди сочтет слова шуткой.

— Скажи Гарри, что у меня есть большущие деньги для него. Только чтобы получить их, он должен проделать нечто сверхбыстрое.

— Ладно, Хоб, понял. — Крупными новостями Сэнди не смутишь.

— А нет ли кого поблизости, кто может найти Гарри?

— Дай-ка посмотрю… Хвостатый Чарли тут.

— Он трезв?

— Не особо.

— А кто еще там есть?

— Эдди Банс, и довольно трезвый. Мойра как раз заходит. Минуточку, легок на помине…

Затем в трубке зарокотал хриплый говор Джерси-сити.

— Хоб? Это ты?

— Гарри, я должен тебе кое-что сказать.

— Ты должен мне кое-что сказать? Это я должен тебе кое-что сказать. Я увольняюсь.

— Гарри, в чем дело?

— Так вести детективное агентство не годится. Так не годится вести даже психушку, на которую твои операции смахивают все больше и больше. Какого черта ты болтаешься в Нью-Йорке? Дело надо делать. Когда ты подговорил меня на свой план…

— Гарри, — перебил Хоб, — я с удовольствием выслушаю все до конца, но как-нибудь в другой раз. Прямо сейчас мне надо сказать тебе две вещи. Слушаешь?

— Хоб, возвращайся. У меня есть кое-что важное для нас. Когда ты сможешь вернуться?

— Гарри, может так сложиться, что вообще никогда. В таком случае детективное агентство «Альтернатива» — твое. Бумаги ты найдешь в коробке из-под конфет на письменном столе у меня на фазенде. Надеюсь, ты позаботишься о Найджеле и Жан-Клоде.

— Хватит пороть горячку. Куда ты вляпался?

— Трудновато объяснить. Начал с того, что пытался найти одну особу, рассказать ей о работе и посадить в самолет.

— Пока что довольно прямолинейно, — отметил Гарри.

— Я везу на Ибицу кое-какие деньги, чтобы наше агентство могло стронуться с места.

— Отлично. Там почему же ты еще не здесь?

— Я как раз к этому подхожу. Меня держат в плену на складе в Нью-Йорке, на Рид-стрит, 232А. Усек?

— Ты не шутишь, Хоб? Скажи такое кто другой, я бы решил, что это шутка, но ты…

— Да не шучу я, положа руку на сердце. Мне надо говорить быстро, Гарри. Меня оставили в этой комнате с действующим телефоном, но я не знаю, много ли у меня времени в запасе до их возвращения.

— И что они сделают, когда вернутся?

— Если повезет, просто изобьют так, что я останусь калекой на всю жизнь. Конечно, может статься, что мне не удастся отделаться настолько легко.

— А что ты им сделал?

— Говорят, что я украл у них на миллион долларов товара.

— Так верни.

— Все чуточку сложнее. Поверь, если бы имелся какой-то способ возместить, я бы ухватился за него обеими руками. Но у меня в руках его нет.

— А что у тебя в руках?

— Этот телефон. Больше ничего.

— Хоб, это происходит на самом деле, а?

— Проклятье, Гарри, это не шутка и не розыгрыш.

— Ладно. Секундочку. Ладно. Повтори-ка сведения еще раз. Где этот склад?

Хоб повторил.

— Хорошо, — проронил Гарри. — Пожалуй, сейчас не время выслушивать всю историю. Просто постарайся как-нибудь продержаться.

— Что ты собираешься предпринять?

— Вот я как раз об этом и думаю. Трудновато принять решение, когда нас разделяет три тысячи миль. Но, по-моему, у меня есть идея. Ты пленник в этом складе, верно?

— Именно это я и пытаюсь сказать.

— Лады, у меня есть идея.

— Лады, — повторил Хоб. Тут послышался лязг засова открываемой двери. Хоб бросил в трубку: — Все, пора. Гарри, спаси меня!

Дал отбой, убрал телефон в ящик и встал, чтобы встретить судьбу так, как прожил жизнь: развернув плечи и гордо скуля.

Глава 30

Дверь распахнулась. Вернулись Фрик и Фрак.

— Расслабься, — сказал Фрак Фрику, — об этом я позабочусь.

И внезапно вырос перед Хобом. Ухмыляясь. Разминая мускулы. Предвкушая удовольствие от перемалывания костей Хоба в мелкую серую труху. Медля, чтобы мысленно упиться подробностями, складывающимися в сказочное расчленение столь садистского свойства, что о нем можно упоминать лишь намеками. Впрочем, Хоб его не винил. Ницше как-то раз сказал, что ненавидит слабаков, считающих себя хорошими только потому, что у них мягкие лапки. По отношению к Фраку лапки Хоба вполне мягки. Естественно, душой он был на стороне проигравшего, потому что сам этим проигравшим и являлся. Если отвлечься от личностей, нет никаких оснований отдавать предпочтение его интерпретации перед интерпретацией Фрака. Но, разумеется, даже у слабаков с мягкими лапками бывают удачные дни.

В этот отчаянный миг Хоб вспомнил о своем гуру — невысоком бельгийце с большой головой и несообразными усами, учившем Хоба карате и прочим искусствам. Происходило это в «Большом доджо» на Ибице, лишенном отопления и кондиционирования, побеленном одноэтажном здании на обращенном к морю склоне холма. Занятия посещало человек десять постоянных учеников, бивших лбами кирпичи и беседовавших на эзотерический лад. Еще было двое подростков из города, желавших научиться карате, чтобы участвовать в соревнованиях. Да еще Хоб, пытавшийся постичь искусство, призванное спасти его от смерти или мордобоя в избранной им профессии детектива.

Он так и не ухватил сути. Ни в чем.

После одного особенно изнурительного занятия на татами, убедившись, что ему не суждено превзойти белый пояс начинающего, Хоб поинтересовался у инструктора:

— А нет ли какого-нибудь боевого искусства, не требующего учебы?

Гуру улыбнулся.

— Есть чудеснейшее из искусств, превосходящее карате и айкидо, превосходящее нинджитсу — сан-ли, искусство непредумышленного нападения. Оно не требует учебы. Правду говоря, учеба вредит его результативности.

— Похоже, это мне подойдет, — заметил Хоб.

— Чтобы воспользоваться им, сердце человека должно быть чисто, а разум пуст.

— Мой разум всегда пуст, но чистое сердце… Тогда я за бортом. Разве что взамен сгодится наивность.

— Ты не понял, что я имею в виду под чистотой. Это не оценка твоей жизни. Речь идет лишь о твоем состоянии в момент действия. Чистота — отсутствие идеи первенства.

— То есть?

— То есть: «я сумел то, я сумел это». Как только у тебя возникает подобная мысль, спонтанность действий исчезает, а с ней и твое искусство. Тебе остается лишь бесполезный жест эго. Когда вступаешь в поединок, твой противник может потерпеть поражение, но не от тебя.

— Я запомню, — сказал Хоб.

Фрак наступал. Хоб прищурился; уж лучше не смотреть. Тело его оцепенело в явно неуклюжей позе, предвещающей приближение сан-ли. Фрик надвигался слева, Фрак — прямо. Его фигура, освещенная сзади лампочкой, покачивающейся на конце провода в белой пластиковой изоляции, отбросила тень на Хоба за долю секунды до появления самого противника. Тем временем Фрик, ссутулившись и подогнув колени, чтобы уменьшить свой и без того ничтожный рост — отброшенная в сторону тень стала куда выше владельца, — семенил к Хобу, как громадный паук, куда более грозный в нападении благодаря своей внешней никчемности.

И в этот критический момент тело Хоба отключилось от его рассудка. Голова с плавным изяществом дернулась сама по себе, позволив похожей на окорок ручище Фрака безвредно просвистеть в доле дюйма от виска Хоба. В тот же миг нога Хоба коротко, экономно сместилась, Фрик пронесся мимо, крепко врезался в стену и сполз по ней с ошеломленным выражением на лице, будто злобный карлик, порожденный упырем.

Конечно, Хоб заметил это лишь уголком глаза, потому что его внимание было поглощено более крупным и грозным Фраком. Небольшое перемещение, прекрасно устранившее Хоба с дороги Фрика, никак не повлияло на его местоположение прямо по курсу сокрушительного натиска Фрака. Для последующего маневра роль играл только момент маневра, который будет санкционирован в доджо будущего, но в наши дни не слыхан и не видан: Хоб выставил локоть, позволив Фраку напороться на него носом и остановиться, словно налетев на стену.

В этот миг, прекрасно восстановив равновесие, Хоб в мощном прыжке налетел на тяжеловесного, но на секунду притихшего Фрака, врезавшись плечом в кадык громилы. Фрак дважды моргнул, вытаращив глаза, будто голубоватые яйца вкрутую, и грудой рухнул на пол на манер какого-нибудь бронтозавра, чей крошечный мозг вышибла пуля охотника из будущего, вооруженного слонобойной винтовкой и неутоленной жаждой крупной дичи.

Хоб отступил на шаг. Губы его сами собой растянулись в ликующей ухмылке. Враги повержены и обездвижены.

— Я сумел! — воскликнул он.

И тут, конечно же, искусство сан-ли покинуло его. Восторг перед собственным умом, неизбежная идея первенства притупили его чувства. Он не слышал звука шагов позади, но позднее, в минуту сухой ретроспекции, понял, что по логике вещей этих звуков не могло не быть, поскольку они обязаны были сопровождать продвижение того, кто подобрался достаточно близко, чтобы ударить его по затылку.

Без натяжки можно сказать, что перед глазами Хоба вспыхнули звезды. Он обнаружил, что лежит на бетонном полу, а рука его тянется к блестящему черному предмету, лежащему в удобной близости, но так и не сыгравшему спасительной роли, потому что он оказался всего-навсего галошей, да притом стоптанной. Авроре легко было говорить об этом позже, когда неприятности остались позади. Но откуда Хобу было знать в тот миг, что это резиновая галоша, а не резиновая дубинка? А если на то пошло, откуда ему было знать о том, что было очевидно для нее с момента возвращения с пистолетом в руках: что доносящийся сверху скрежет сулит кому-то беду. Потому что под стропилами висел бункер, набитый чугунными чушками, одна из которых пролетела не далее фута от Хоба, а другая, отскочив от гнилой балки, врезалась во Фрака с изрядной силой, напомнив обладателю одутловатой физиономии, что котлету можно получить и без хлеба.

Хоб понял, что сие вывело упомянутого мокрушника из боевых действий, ППП — пришел полный писец, как говаривали в Радужном дивизионе, и вынудило Фрика, оставшегося соло, мгновенно изменить план операции. Худосочный мокрушник в длинном черном пальто, смахивающий на усеченную версию Уильяма Барроуза, наполненную ядовитым зеленоватым желе, пощечиной привел напарника в чувство, после чего оба уставились на Аврору, целившуюся в них из «люгера».

— Хоб, возьми пистолет, — распорядилась она.

Хоб послушался, не преминув отметить, что оружие вроде бы снято с предохранителя и вполне готово к стрельбе.

Затем оба мокрушника вскарабкались на ноги и побежали — громадный, колышущийся Фрак, несущийся довольно быстро для толстяка с миниатюрными ножками танцора, и семенящий рядом Фрик, ядовитый человечек-паук. В мгновение ока они растворились в сумраке склада.

Хоб и Аврора остались одни, а вокруг царило безмолвие, не считая стрекота мотоцикла, несущегося вниз по улице.

Вел его невысокий мужчина в обширной кожаной куртке, лысый и лопоухий. Спешившись, он поставил мотоцикл на подножку, заглушил мотор и осведомился:

— Хоб Дракониан?

— Собственной персоной, — подтвердил Хоб.

— Хорошо. Гарри Хэм позвонил мне. Сказал, что стряслась беда. Я приехал сюда из Квинса на своем «Би-Эс-Эй». Что за беда?

— Она уже позади, — промолвил Хоб. — Вы опоздали. Но все равно спасибо.

Глава 31

В кабинете Фошона на Ки-де-Уверев в Париже зазвонил телефон.

— Фошон, — сказал старший инспектор Радон, — мне звонят из Нью-Йорка. Мистер Эмилио Вазари, спецагент отряда по борьбе с наркотиками. Инспектор, я уже говорил с начальником бюро Паскино, и тот рекомендовал оказать всяческую поддержку. Приставил к работе с мсье Вазари вас, потому что вы говорите по-английски.

— Да, я немного говорю, — подтвердил Фошон.

— Переключаю его на вас.

Фошон подождал. В трубке раздался щелчок, потом прозвучал голос американца:

— Это Эмилио Вазари.

— В чем проблема, спецагент? — осведомился Фошон.

— Перехожу прямо к делу. Завтра утром рейсом «Эр Франс» в Париж прилетает женщина. У нас имеются основания полагать, что либо она, либо, что более вероятно, ее спутник, американец, провезут в своем багаже большую партию кокаина.

— Весьма неразумно с их стороны, — отозвался Фошон. — Хотя таможенники в аэропорту частенько зевают. И все же мы можем об этом позаботиться. Если желаете, я позвоню своему коллеге суперинтенданту Гарпно в таможню де Голля, а он заставит своих людей провести досмотр с особой тщательностью и арестовать преступников, если ваша информация подтвердится.

— Нет, как раз этого я и не желаю, — возразил Эмилио.

— Не желаете?

— Решительно нет. Меня не интересует арест какого-то ходока, то есть курьера. Я уверен, что эти люди занимаются всего лишь доставкой. Мне нужен тот, кому они доставят груз.

— И вам известно, кто это?

— Строго между нами?

— О да. Я осознаю, что пока не видел улик.

— Мы полагаем, что груз будет доставлен мистеру Максу Розену. Это агент по моделям, в настоящее время прибывший в Париж по делу. У нас уже есть пара зацепок по делу мистера Розена. Он оплачивает перелет этих двоих из собственного кармана. Они отправляются из его апартаментов. Хотя у нас нет прямых улик, я уверен, что мистер Розен собирается организовать сбыт наркотиков.

— Возможно, вы правы, — согласился Фошон. — Этим делом определенно стоит заняться.

— Да, но скажите-ка мне вот что, старший инспектор. Вы можете пропустить этих людей через таможню, а потом сесть им на хвост, чтобы мы знали, куда они отправились из аэропорта?

— А когда мы доберемся до источника, когда они вручат подразумеваемый кокаин мистеру Розену — или кому-то еще, — тогда-то арестовывать?

— Нет, я только хочу, чтобы вы проследили за ними, узнали, кому они доставят груз. Я хочу сам взять их с поличным. Я разрабатываю это дело уже почти два года.

— Понимаю ваши чувства, — промолвил Фошон. — С радостью встречу вас по приезде. Вы еще не бывали в Париже? У вас есть адрес полицейского управления? Хорошо. Скажите мне номер рейса и фамилии.

— «Эр Франс», рейс триста сорок два, прибывает послезавтра в двадцать два тридцать.

Фошон нацарапал цифры в блокноте.

— И фамилии.

— Аврора Санчес. И мужчина — Хоб Дракониан.

— Прошу прощения? — приподнял бровь Фошон.

— Дракониан. Продиктовать по буквам?

— Нет нужды, — отозвался Фошон. — Я прекрасно знаю, как это пишется.

Позже, сидя в одиночестве за письменным столом, Фошон гадал, с чего это Хоб взялся за такое дело. Инспектору казалось, что при предыдущем знакомстве с Хобом по поводу пропавших виндсерферов у него сложилось довольно четкое представление о его характере. Пусть он человек нескладный, но ни в коем случае не преступник.

Чем больше Фошон об этом раздумывал, тем сильнее тревожился. Этот бестолковый американец пришелся ему по душе. В характере Хоба угадывается простодушие, которое не могут скрыть никакие потуги казаться крутым парнем. Так что же стряслось?

Поломав голову еще пару минут, Фошон решил попытаться выяснить, что к чему. Позвонил другу и деловому партнеру Хоба Найджелу Уитону и попросил заглянуть в полицейское управление для беседы. Найджел с непревзойденным апломбом заявил, что будет польщен.

Глава 32

Найджел явился через полчаса, одетый в старый, но очень изысканно скроенный костюм от одного из знаменитых британских мужских модельеров. Борода его была недавно причесана, а буйные золотисто-рыжие кудри кое-как приглажены. Войдя, Найджел уселся на деревянный стул с прямой спинкой лицом к столу Фошона.

— Кофе? — предложил инспектор и, не дожидаясь ответа, надавил на кнопку звонка. Как только новичок Сосьер просунул голову в дверь, Фошон отправил его в ближайший ресторанчик за кофе и круассанами.

— Это будет славно, — одобрил Найджел. — Вы недурно выглядите, инспектор.

— Внешность обманчива. Недавно у меня был… как вы это называете? — Фошон указал на живот. — Une crise de foie.[165]

— Печень болела, — подсказал Найджел. — Знаменитая французская печень.

— Да. Точно.

— Прискорбно слышать. Могу ли я вам чем-то помочь, инспектор?

— О, нет-нет! Просто время от времени у меня возникает желание поболтать с друзьями. Скажите-ка, Найджел, вы в последнее время не поддерживали связь с Хобом?

— Говорил с ним всего пару часов назад. Он сегодня возвращается в Париж, как вам, конечно, уже известно.

Фошон кивнул.

— У него все в порядке? Нет ли у него в последние дни каких-то особых забот?

Поглядев на него, Найджел мысленно опробовал несколько ложных версий и в конце концов решил сказать правду. Судя по всему, инспектору и так уже все известно.

— У Хоба имеется недвижимость на Ибице, как там говорят, фазенда. Дом и несколько гектаров земли. Внезапно выяснилось, что срок уплаты по закладной вот-вот настанет. Хоб пытается раздобыть деньги, чтобы оплатить ее.

— Ему что, поставили какой-то крайний срок?

— Боюсь, весьма строгий. Пятнадцатое июля.

— А если Хоб не достанет денег?

— Тогда он неизбежно лишится дома.

— А она много для него значит, эта фазенда?

— Боюсь, что так.

— Но почему? — поинтересовался Фошон. — Насколько я понимаю, Ибица — всего лишь дешевая курортная зона. Этакий грошовый Майами-Бич в Европе, n'est-ce pas?

— Весьма вероятно, инспектор, — согласился Найджел. — Однако для некоторых, особенно из числа перебравшихся туда в шестидесятые годы, Ибица представляет собой нечто совершенно иное.

— Иное? Что же?

— Для многих она олицетворяет ритуал обращения.

— Пожалуйста, растолкуйте мне, что такое ритуал обращения.

Поразмыслив пару секунд, Найджел поведал:

— В англосаксонских странах всякому известно, для чего компания мужчин собирается вместе и целый вечер колотит в барабаны. Это как бы ритуал обращения. Они хотят принадлежать к некой общности.

Как и многие англосаксонские обычаи, эта традиция показалась Фошону почти непостижимой, но он все равно кивнул.

— Мы можем заключить, что они не нашли никакой общности, чтобы принадлежать к ней, потому что если бы нашли, то уже принадлежали бы, — продолжал Найджел. — Поскольку они ее не нашли, то выражают веру в то, что она где-то существует. Что есть некое деяние, заслуживающее свершения. Нечто такое, за что имеет смысл бороться. Ради чего стоит жить. Для них владение небольшим наделом земли на Ибице — часть этой мечты. Как говорится, я не перекати-поле без роду и племени. У меня есть корни.

— Любопытно, — заметил Фошон. — И вы полагаете, что этот анализ касается и Хоба?

Найджел пояснил, что людям вроде Хоба стоит немалых сил выяснить, ради чего стоит жить. Дом. Мать. Родина. Вот краткий типовой список. Для многих, в том числе и для Хоба, все эти понятия лишены смысла. На самом деле Хоб любит только Ибицу. Притом не сам остров, а свою мечту о нем.

Далее Найджел растолковал, что остров мечты существует лишь в платоническом виде, но именно его Хоб и любит. Для него Ибица — золотая мечта о вечной юности, лучшей жизни, личный кусочек утопии. Не идеальной, нет, но уже сами ее недостатки наделяют ее правдоподобием.

Дать более толковое объяснение Найджел не смог бы, и Фошон решил удовлетвориться имеющимся. Когда принесли кофе, они еще немного поболтали об упадке Парижа. На эту тему всегда можно говорить без опаски.

Эмиль-Мари Батист Фошон родился в Кань-сюр-Мер. Отец его служил полковником-кавалеристом во Французском Иностранном Легионе. В период формирования личности Эмиля семья почти не виделась с Жан-Филлипом-Огюстом Фошоном. В те годы полковник обретался по большей части в Сиди-бель-Аббе в Алжире, где заправлял квартирмейским складом. Мать Фошона Корин была младшей из сестер Лаба из Грасса — города, славящегося парфюмерией. Первые десять лет Фошон прожил в Кань-сюр-Мер. После ухода отца на пенсию семья перебралась в Лилль, где полковник Фошон устроился работать директором Эколь Суперьор. Там, не считая периодов отдыха в родовом доме в Нормандии, Фошон прожил до самого поступления в Парижский политехнический. По окончании он отбыл положенный срок в армии, где сначала погостил в Тонкине в качестве охранника французской миссии, а после служил во французской военной полиции. К тому моменту сердце Фошона уже было отдано полицейской и военной службе. Вскоре после демобилизации он вступил в парижскую жандармерию и, постепенно поднимаясь по службе, дошел до старшего инспектора.

Жил он в большой квартире на рю де Токювиль в Шестнадцатом округе, всего в квартале от Эколь дез Афэр де Пари. Его жена Марьель — полненькая, уютная женщина с веселым взглядом черных глаз, отдающая предпочтение светлым кисейным платьям, бесплодная из-за какого-то врожденного дефекта — изливала свои нерастраченные материнские чувства на одноглазого рыжего кота по кличке Тюсон и возделывала небольшой, но пышный огородик, выращивая овощи в горшках на крыше дома. Унаследовав два небольших виноградника близ Вильнев-сюр-Ло под Гиенью, она сдала их в аренду местным земледельцам. Доход с аренды, пусть и небольшой, оказался полезным дополнением к зарплате французского инспектора полиции.

Эмиль Фошон каждое утро просыпается в 7.00, в том числе и по воскресеньям, хотя любит порой поваляться в постели. Как правило, когда он открывает глаза, комнату наполняет студеный ясный белый свет: логичный, прозрачный, прохладный французский рассвет. Фошон встает, стараясь не разбудить Марьель, поднимающуюся вскоре после его ухода, чтобы заняться собственными повседневными делами. Сюда входит посещение полудюжины магазинчиков на узкой улочке по соседству, три часа работы в неделю для Красного Креста и так далее.

Работа заставляет Фошона удаляться от собственной квартиры — на метро он добирается до Пятого округа в управление полиции на площади Малерб. Здание полиции — неприглядная гранитная коробка с несколько нелепыми мраморными колоннами — занимает целый квартал. Оно спроектировано и построено в 1872 году архитектором Герце. Внутри — бесчисленные конторы и коридоры, ярус за ярусом связанные лестницами, установленными в самых неожиданных местах. Во время нацистской оккупации интерьер здания был спешно перепланирован под нужды нового Министерства рудников и гаваней Сены и Луары. Десятки больших контор преобразовали в сотни крохотных. И когда в 1947 году здание передали под управление полиции, обнаружилось, что бесчисленных кабинетиков и клетушек ничуть не больше, чем нужно для бюрократического аппарата, для инфраструктуры, для постоянных кадров, под архивы и прочая и прочая.

Обязанности детектива спецподразделения, каковым Фошон является на самом деле, могут забросить его в любую точку Парижа и даже в любой из крупных городов Франции. Французы попустительствуют своим чиновникам в этом отношении, хотя любые необычные действия и, главное, необычные растраты должны быть после обоснованы. Специальные офицеры вроде Фошона обязаны видеть всю картину в целом, расследуя не столько отдельные преступления, сколько постоянно видоизменяющиеся хвори общественного организма. Они вовсе не должны выезжать на расследование: они изучают, где и при каких обстоятельствах могло произойти злодеяние. Их работа — улавливать переменчивые тенденции преступности. Эти инспектора спецподразделения объявляются в снобском баре «Клозери де Лила» и вульгарном развлекательном заведении «Ля Канебьер». Инспектора спецподразделения можно узреть у канала Сен-Мартен, где он сидит, скажем, покуривая трубку или щелкая арахис и швыряя скорлупки в радужную от нефти воду. Или, к примеру, его можно увидеть заказывающим тунисский сандвич в одном из маленьких кафе на бульваре Сен-Мишель или шагающим в глубокой задумчивости по Иноземному кварталу кладбища Пер-Лашез, где он, наверное, приобщается к Дюпену, своему духовному праотцу, — разумеется, того здесь вовсе не хоронили, ведь он никогда и не жил на свете, а если и жил, то лишь в фигуральном смысле, что делает его еще более реальным.

Инспектор Фошон не был бы человеком, если бы не пользовался свободой передвижения по городу, чтобы пить кофе в любимом кафе и питаться в заведениях, пришедшихся ему по душе. Для парижанина выбор ресторана, достойного регулярного посещения, — и серьезный вопрос, и своего рода развлечение. И дело тут вовсе не в хорошей кухне. Конечно, в ресторане, где ты стал завсегдатаем, должны подаваться приличные блюда, поскольку в один прекрасный день у тебя может возникнуть желание пригласить сюда начальника или возлюбленную. Но пять раз в неделю завтракать деликатесами не станешь — разве что это твое единственное занятие. Фошон упростил свои запросы до предела, стремясь изо дня в день употреблять на второй завтрак исключительно омлет. В Париже, где омлет — одно из величайших достижений экспресс-кулинарии, добиться этого весьма легко. Хрустящий, золотистый, быть может, чуточку пригоревший по краям, поблескивающий капельками растаявшего масла, с малой толикой расплавившегося швейцарского сыра сверху или чуточкой жареного картофеля и кусочком бекона… Словом, сами видите, какие тут открываются возможности. Фошон видел их ежедневно в «Омлет д'Сибари», омлетной на десять посетителей на рю де Расин, чуть севернее перекрестка рю де Риволи и Севастопольского бульвара. Там он ел охотнее всего. А еще удобнее, что порой это заведение чуточку сближало его с преступным миром, давая прекрасное оправдание ежедневным посещениям.

По крайней мере, в одном отношении Фошон не походил на типичного французского инспектора полиции. Остальные представители его касты спешили чуть ли ни каждый день, пешком, украдкой из-за смехотворности ситуации, к одному ответвлению от рю Сен-Жермен (кстати поименованной в честь великого мистика графа Сен-Жермена, в середине XVIII века выигравшего ряд дуэлей, потому что было обнаружено, что он — женщина и исключительно одаренный мистик). Фошон направлялся в этот тупик, но на полпути подходил к двери, неряшливо выкрашенной блекло-голубой краской, с металлической ручкой. Дверь никогда не запиралась. Фошон открывал ее и поднимался по двум коротким лестничным маршам. Звонил в звонок, подвешенный на шнурке в дальнем конце, и ждал с угрюмым, непроницаемым лицом, часто покуривая «Галуаз», а порой нетерпеливо притопывая ногой.

Покинув заведение с голубой дверью, Фошон возвращался на работу, и его повседневные поступки становились более предсказуемыми. Он шел в «Ля Пти Кревис» на рю Руаяль, чтобы отведать чаю по-английски и переждать первый наплыв вечернего часа «пик», когда вокруг некоторое время бурлят потоки людей, одновременно стремящихся к центру и в пригороды. Затем ехал на метро домой до «Ле Гренуаль», по пути останавливался у киоска на углу своей улицы, чтобы купить одну из скрученных сигарок, пропитанных ромом, которые в середине XIX века скручивали на Мартинике каторжники и которые национальный табачный картель «Режи Франсез» откупил в 1953 году, назвав «Ле Пти Кюрльен». Прятал сигарку в нагрудный карман, чтобы выкурить ее после обеда. И поднимался в свою квартиру, где мадам Фошон уже накрыла стол к обеду — как правило, не жалея телятины и скупясь на овощи. Далее Фошоны вечером смотрели телевизор. Заметки касательно того, какие передачи они смотрели, где-то затерялись, но поскольку во Франции всего два канала, а передачи похожи одна на другую, как горошины в стручке, это не играет ни малейшей роли. Одним словом, они смотрели нечто просвещенное, насыщенное чистотой, чуточку сдобренное иронией и ужасно скучное, на лад девятнадцатого столетия.

А затем в постель. Постель — вот уж воистину неизбежный итог всех наших дней, ведь большинство из нас — и те, кто спит на открытом воздухе под мостами, и те, кто почивает в роскошных особняках, — связаны одной и той же цикличной необходимостью еженощно отбывать в путешествие, которое Бодлер назвал зловещим приключением.

В спальне Фошонов приятно пахло лавандой и пачулями. Сон закругляет сутки, укутывает нас в покрывало забвения, чтобы мы могли позабыть дневные заботы, невинный день, неузнаваемо преобразившийся в греховную ночь. И порой во тьме мы поворачиваемся чуточку дальше, нежели обычно, натыкаемся на знакомое бедро и шепчем:

— Ты спишь?

И слышим желанный ответ:

— Нет.

Глава 33

Наконец-то наступила пора покинуть Нью-Йорк. Хоб и Аврора сидели на заднем сиденье лимузина, а Келли — на переднем, за рулем. Маленькие часы на приборном щитке показывали 5.45 утра. Машин на дороге было немного. По земле стлался легкий туман, наползающий с Атлантического океана.

Хоб мысленно пребывал далеко-далеко, на Ибице. Его разум полнился обрывочными видениями тамошних людей и мест: вид моря со скалы в Са-Коместилья, хмуро-радостное лицо Гарри Хэма, печальная красота Марии, с вклинивающимися в эти видения образами ярко разодетых хиппи на еженедельном базаре в Пунта-Араби. Красной нитью через все это проходило натуральное видение Авроры, молча сидящей рядом, а ее точеный профиль время от времени очерчивался мерцающими огнями панорамы города, открывающейся со скоростного шоссе Ван-Вик.

А поверх всего этого голос Келли, повествующий о том, как славно было жить в Манхэттене до комиссии Кнаппа, в чьих предубежденных глазах общепринятая полицейская практика вдруг обратилась в акты вопиющего злодейства, и весь личный состав полиции должен был пройти переаттестацию, отрицая то, что делал так долго. Конечно, кто-то должен был погореть за эти делишки, и козлом отпущения выбрали Келли, человека прямого и цельного, никогда не стучавшего на товарищей, даже ради спасения собственной шкуры; Келли, чьи годы на боевом посту вылетели в трубу, когда крючкотворы Кнаппа выперли его с работы в жестокий мир и пришлось искать новую синекуру взамен старой. Рассказ Келли был сдобрен вереницей апелляций к человеческим чувствам вроде: «Разумеете, о чем я?», «Слышали, чего я говорю?», «В смысле, что мне еще оставалось?» и тому подобных.

Аврора оделась в чудесно скроенный синий дорожный костюм, туфли на среднем каблуке и прихватила большую сумку через плечо из патентованной кожи. На Хобе были его обычные джинсы, теннисные туфли, желтая футболка с выписанной черными буквами Буддагосой, а поверх — темно-коричневый твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях, призванными продемонстрировать всему миру то общее, что объединяет писателей планеты Земля.

У международной секции аэропорта Кеннеди Келли припарковался рядом с вереницей машин, стоящих у обочины, и понес чемоданы в здание. Сонный клерк за стойкой «Эр Франс» проштамповал их билеты, бросил взгляд в паспорта и дал входные талоны.

— До свиданьица, — сказал Келли, покидая их у рентгеновских аппаратов. Аппараты они прошли без инцидентов и проследовали через остальные системы безопасности в зал вылета. Здесь Хоб едва успел пробежать глазами первую полосу «Нью-Йорк таймс», пока Аврора обдумывала седьмую главу джебрановского «Пророка»,[166] как объявили посадку. Они пристегнули ремни, и вскоре самолет взмыл в воздух.

В вынужденной близости самолета, под тусклыми лампочками, под вкрадчивые голоса стюардесс, разносящих напитки, под трепетный гул, прошивающий тебя насквозь, становящийся частью тебя и заставляющий поверить, что ты пребываешь во времени, отстоящем от остальных времен, вневременном времени, вневременной атмосфере близости, Хоб и Аврора неминуемо вступили в беседу, становившуюся все непринужденнее благодаря вспыхнувшей между ними симпатии, неосознанной и оттого еще более сильной.

Аврора первая рассказала о своей жизни, как она родилась и выросла на острове Сан-Исидро у Атлантического побережья Южной Америки, неподалеку от Арубы и Кюрасао.

— Это маленький тропический остров, очень милый, очень дружелюбный и — как бы получше выразиться? — очень безнадежный.

Ее мать Фаэнс была учительницей начальной школы и возлагала большие надежды на детей — очаровательную малышку Аврору и аккуратиста Калеба, родившегося на четыре года раньше сестры. Аврора выросла на острове, в обстановке пасторальной бедности, одинаковой по всему миру, без отца — то ли сбежавшего, то ли безвестно умершего, никто толком не знает, — но под заботливой опекой многочисленных тетушек и дядюшек. Скоро она стала высокой, стройной, миловидной, светлокожей девушкой, в четырнадцать лет снимавшейся для островной газеты, а в шестнадцать победившей на конкурсе красоты Малых Антильских островов и получившей бесплатную поездку в Майами.

Там она без особого труда нашла работу фотомодели. Но обстановка пришлась ей не по нраву. Переняв американский идеал, она стала сама выбирать друзей, отсеивая тех, кто ей не нравился. Тянулась к культуре, о которой читала в школе. В Майами культура сводилась к латиноамериканским танцевальным ансамблям и центральноамериканским поэтам. Музыка была великолепна, но поэты оказались не на высоте. В итоге любовной истории отправилась в Нью-Йорк.

— Нашла работу. Познакомилась кое с какими людьми. Встретила Макса. Это произошло года два назад. И вот я здесь.

Теперь подошла очередь жизнеописания Хоба, и он вкратце осветил узловые события. Вырос в небольшом поселке в Нью-Джерси. Отец был страховым агентом, мать — библиотекаршей. Окончил высшую школу, служил в Корее, после демобилизации поступил в Нью-Йоркский университет. Вскоре после окончания с расплывчатым дипломом неоперившегося юнца, не знающего, чем хочет заниматься, отправился в Европу. Но когда ступил на Ибицу, картина прояснилась. Край его мечтаний. Следующие пятнадцать лет провел там и мотался по Европе.

И, конечно, фазенда. На этом предмете он задержался, рассказал о проблемах с платежом, расписал ее многочисленные достоинства.

— Должно быть, чудесно так любить хоть что-то, — заметила Аврора.

— О, это не совсем любовь, — возразил Хоб и тут же подвергся жесткому нажиму с требованием объясниться. — Ну, я имел в виду, да, я люблю это место, но не потому, что оно так притягательно, а потому, что это дом, родина.

— Мы в чем-то похожи, — промолвила Аврора. — Вы избрали собственную родину. А я свою еще не нашла.

На этой высокой ноте они перешли на «ты» и обменялись адресами и номерами парижских телефонов. Потом было кино, потом завтрак, потом еще кино, потом тихий час, а потом объявили:

— Пожалуйста, пристегните ремни. Через десять минут самолет приземляется в аэропорту де Голля.

Глава 34

Они сонно проковыляли в аэропорт — было уже 22.34 по парижскому времени, — прошли через иммиграционную службу, затем таможенник махнул им, чтобы не задерживались. В просторном зале за таможней толпились встречающие, в том числе люди с табличками. Одна из них гласила: «Хоб Дракониан — Аврора Санчес». Они подошли к человеку с табличкой. На нем была шоферская фуражка, но вместо традиционного темно-синего костюма профессиональных водителей — бежевый. Чуть за двадцать, черные курчавые волосы, на щеках густая щетина, усы торчком. На щеке большая родинка, да вдобавок с верхней губой что-то не в порядке — похоже, скверно сшитая заячья губа. То ли араб, то ли уличный апаш откуда-то из южной Европы.

— А где мистер Розен? — спросила Аврора, озираясь.

— У себя в отеле.

— Почему он не приехал встретить нас? — не унималась Аврора.

— Про это я ничего не знаю. — В голосе шофера сквозил арабский акцент Магриба. — Они в агентстве просто велели мне вас забрать.

— И куда отвезти?

— В отель мистера Розена. Или куда вы сами захотите.

— Это в духе Макса, — заметила Аврора. — Сам не показывается. Зато всегда машину присылает, и то ладно.

Вслед за шофером они вышли из центральных дверей аэропорта. Автомобиль — довольно потрепанный «Мерседес» не первой молодости — стоял у тротуара. Хоб вспомнил, как Келли встречал его в Портовой администрации. Похоже, профессиональные водители могут припарковать машину где только пожелают.

На переднем пассажирском сиденье находился еще один человек, помоложе шофера, смуглый, усатый, облаченный в темный бесформенный костюм.

— Это мой кузен Али, — пояснил шофер. — А я Халил.

Энергично кивнув, Али выбрался из лимузина, подхватил чемоданы и уложил их в багажник. Потом что-то быстро, заискивающе проговорил по-арабски.

— Он надеется, что вы будете не против, если он останется здесь, — пояснил Халил. — Он любит слушать радио. Он только что приехал сюда из Таманрассета. — Халил закатил глаза, чтобы показать, что Али то ли темный, то ли слабоумный, то ли, как порой бывает, и то и другое сразу. Все четверо уселись в «Мерседес» и скоро уже мчались по шоссе в сторону Парижа.

Глава 35

Недавно пробило одиннадцать. Хоб следил, как наплывают знакомые дорожные знаки, указывающие направление на различные пункты назначения, среди которых Париж — самый видный. На шоссе царило оживленное движение, изрядную часть транспортного потока составляли грузовики дальнего следования из Бельгии и Голландии. Сидевшие впереди Халил и Али хранили молчание, наблюдая за дорогой. Из приемника шелестела арабская музыка. Откинув голову на спинку сиденья, Аврора прикрыла глаза. Машина гипнотически скользила в коконе быстрого потока дорожного движения. Успокоительное покачивание убаюкало Хоба, и внезапный стремительный рывок «Мерседеса» вперед стал полнейшей неожиданностью.

Хоба вдавило в сиденье. Не без труда сев прямо, он спросил:

— В чем дело?

Аврора охнула. Али, обернувшись с пассажирского сиденья, продемонстрировал небольшой вороненый автомат, нацеленный не совсем на них, но и не совсем в сторону. Они будто стали участниками театрального представления, ситуация двусмысленная и, судя по всему, склоняющаяся в зловещую сторону.

— Спокойно, — с акцентом по-английски выговорил Али. — Мы имеем компания.

Заметив уголком глаза что-то цветное, Хоб обернулся и увидел ярдах в тридцати позади красно-синюю мигалку полицейской машины. Секунду-другую его рассудок просто отказывался принять вытекающие отсюда выводы.

— Притормозите, — раздраженно бросил Хоб.

Халил продолжал разгоняться, затем резко вывернул баранку вправо. Машина метнулась по выездной эстакаде, ведущей на бульвар Обервильер. Шедший позади полицейский автомобиль резко затормозил и, грохнувшись о бордюр, ухитрился последовать за ними на эстакаду, завывая сиреной.

«Мерседес» на всем ходу вылетел на бульвар, пронзительным сигналом требуя уступить дорогу, чем заставил проезжающие машины резко брать в сторону. Впереди стеной стояла дорожная пробка, однако Халил сумел выскочить на противоположную полосу, виляя между встречными автомобилями, как между стоячими вешками, и на квартал опередив полицейских. Затем он с визгом повернул направо, потом еще раз. Вой сирены затих вдали. Сбросив скорость до неприметного в городе уровня, Халил повел машину дальше.

— Что происходит? — поинтересовалась Аврора у Хоба.

— Не знаю, — признался он, — но в данный момент ситуация выглядит не очень благоприятно.

— Пожалуйста, — Али помахал с переднего сиденья пистолетом, — не говорить.

Они молча смотрели, как Халил петляет по переулкам. В конце концов автомобиль выехал на бульвар де Бельвиль и покатил мимо североафриканских ресторанов, подающих кускус и восхитительный таджин, мимо мерцающих неоновых вывесок ресторанов расцветающего Китайского квартала, затем в темный переулок, а там в еще один — тесный, с мелькающими с обеих сторон домами, — потом быстро налево и снова направо, в совсем узкие проулки — пустынные, без тротуаров и без прохожих, нуждающихся в таковых.

В одном из подобных кварталов Халил остановил машину.

— Больше не станем вас задерживать, — поведал он, тоже извлекая автомат, и что-то быстро проговорил по-арабски своему напарнику. Али выбрался из машины и открыл пассажирскую дверцу. Подошел к багажнику, отпер его, извлек багаж и грудой свалил его на обочине.

— Открывай, — велел Халил Хобу.

— Не заперто, — ответил тот.

Отщелкнув замки, Халил открыл чемодан Хоба. Пошарив внутри секунд пять, он вытащил что-то завернутое в коричневую бумагу. Сорвал ее и достал круглый джутовый мешочек размером с батон хлеба, с набитой на боку через трафарет надписью: «Рис басмати. Произведено в Индии».

— Ты всегда путешествуешь с рисом? — осведомился Халил.

— Это отличный подарок, — нашелся Хоб.

Испустив нечто среднее между фырканьем и угрюмым смешком, Халил сунул автомат в боковой карман пиджака. Нашарил во внутреннем кармане перочинный ножик, открыл его и аккуратно принялся вспарывать мешочек сверху по шву. Распоров примерно на дюйм, он ткнул указательным пальцем в дыру, и тот покрылся белым порошком. Лизнув палец, Халил расплылся в широкой ухмылке и сообщил Али:

— Да, это он. Дай-ка мне скотч.

Достав рулон черной пластиковой ленты, Али вручил его Халилу. Тот оторвал кусок, снова запечатал мешочек и вернул рулон Али. Затем повернулся к Хобу и Авроре.

— Ладно, можете идти.

Они двинулись вдоль по улице.

— Стойте! — окликнул Халил. — А багаж вам не нужен?

Вернувшись, Хоб с Авророй подхватили чемоданы.

— В конце квартала сверните направо и пройдите два квартала. Выйдете на бульвар де Бельвиль. Поймать такси будет нетрудно.

— Спасибо, — вымолвил Хоб.

— Не стоит благодарности, — Халил нажал на газ, и «Мерседес» унесся прочь.

Глава 36

Макс, одетый в цветастый халат, стоял на пороге своего номера, широко улыбаясь.

— Хоб! Аврора, деточка! Как дела?

Поджав губы, Аврора скользнула мимо. Сердитый Хоб проследовал за ней, волоча оба чемодана, совершенно оттянувшие ему руки. Он позволил заботливому Максу довести себя до мягкого кресла и устало рухнул в него.

Бесстрастно оглядевшись, Аврора осведомилась:

— Где мой номер?

— Чуть дальше по коридору, — сообщил Макс. — Но сперва позволь угостить тебя глоточком спиртного. Тяжелый выдался полет?

— Хоб тебе все расскажет. — Аврора подхватила свой чемодан и скрылась в коридоре.

— Что это с ней? — поинтересовался Макс у Хоба.

Макс снял апартаменты в старинном отеле «Синь» на бульваре Монпарнас. Хотя прожил он тут всего пару дней, Макса уже окружали визуальные памятки великого театрального прошлого Парижа: старые афиши Жан-Пьера Омона в «Светловолосом моряке», плакаты Пиаф и прочие имена и прочие плакаты.

— Аврора малость на взводе, — пояснил Хоб. — Терпеть не может, когда ее грабят.

— Шутишь, что ли?

— Нет, — покачал головой Хоб. — Макс, нас тормознули.

— В аэропорту?

— Вскоре после. В лимузине, который ты прислал за нами. — Хоб изложил недавние события.

— Я не посылал никакого лимузина, — заметил Макс. — У меня пока не было времени наладить сервис.

— Шофер держал табличку с моим именем и с именем Авроры.

— Он получил ее не от меня.

— Мне показалось, он тебя знает.

— Хоб, задумайся на секунду. Если бы это подстроил я, разве я стал бы называть собственное имя?

— Может, и нет, — согласился Хоб. — Если только не пытался быть сверхумным.

— Я не настолько умен, — возразил Макс.

— Охотно верю.

— И чего же ты лишился?

— Ерунды. Всего лишь маленького пакетика кокаина, да и то не своего. Твоего, наверное. Около кило.

Мясистое лицо Макса мгновенно осунулось, отвисшая нижняя губа отвисла еще больше. Он вмиг состарился лет на десять и сгорбился в кресле.

Помолчав какое-то время, он наконец вымолвил:

— Хоб, насчет этого марафета…

— Ты подначил Аврору или Келли подкинуть его в мой багаж, — отрезал Хоб. — Это я и сам уже вычислил.

— Хоб, я все могу объяснить.

Невесело усмехнувшись, Хоб устроился поудобнее и скрестил руки на груди.

— Валяй, выкладывай.

Набрав полную грудь воздуха, Макс медленно выдохнул:

— Хоб, гоп-стоп я не подстраивал.

— Зато подстроил, чтобы я протащил кокаин через таможню.

Макс кивнул.

— Прежде всего, тут не было ни малейшего риска. Тебя ни в коем разе не могли подловить.

— Раз это было так уж безопасно, что ж ты не провез его сам?

— Я хотел сказать, не было риска для тебя. А для меня был. Может, и для Авроры. Видишь ли, все было улажено. Было запланировано, что эта партия пройдет через таможню без осложнений.

— Это не снимает вопроса, — стоял на своем Хоб. — Почему ты не пронес его сам?

— Боялся ножа в спину. Ты знаешь Эмилио, дружка Авроры?

— Вообще-то мы не сталкивались.

— Он переодетый агент по борьбе с наркотиками.

— Замечательно.

— Благодаря этому все и сработало. Он хотел, чтобы я доставил эту партию во Францию. Я должен был организовать продажу, затем он бы накрыл покупателя и пожал лавры за разоблачение большой международной сети.

— А ты?

— А мне бы сошло с рук.

— Значит, все подстроено. Тем более ты мог провезти его сам.

— Если бы не одно осложнение. Эмилио жутко ревнует Аврору ко мне, так что я боялся, что он заложит меня и я угожу за решетку. Он потеряет свое большое дело, зато уберет меня со сцены, касающейся Авроры.

— Тогда почему ты не дал провезти его Авроре?

— Эмилио настолько не в своем уме, что ведет себя непредсказуемо. Он мог просто из чистой мстительности загубить ее. Разве угадаешь, что может учудить влюбленный псих?

— Он мог загубить и меня.

— Маловероятно. Против тебя он ничего не имеет и знает, что ты тут вовсе ни при чем. С товаром в багаже у тебя или у кого-нибудь еще все превращалось в обычное деловое предприятие.

— Думаю, мне незачем утруждать себя, растолковывая, что ты не имел права так поступать.

Макс потерянно развел руками.

— Да знаю я, знаю! Что ж я еще могу сказать? Мне казалось, десять тысяч долларов как-то сгладят ситуацию.

— Давай их сюда, и тогда я погляжу, как буду себя чувствовать.

Макс посмотрел на него еще потеряннее.

— Хоб, я бы дал, если б мог. Но беда в том, что деньги должны прийти ко мне в руки после продажи кокаина.

— Макс, что ты хочешь этим сказать?

— Я банкрот, Хоб, вот что я пытаюсь сказать.

— А этот номер? — огляделся Хоб.

— В кредит. Я рассчитывал, что сделка поправит мои дела. Подожди-ка минутку. — Макс встал и вышел в соседнюю комнату. Возвратившись с бумажником, открыл его и вынул оттуда четыре похрустывающих стодолларовых купюры, пятьдесят и две десятки. И отдал Хобу две сотни и пятьдесят. — Это все, что у меня есть, Хоб, и я отдаю это тебе. Я все еще должен десять тысяч. А теперь хочу задать тебе один важный вопрос. Кто-нибудь знал, что ты работаешь на меня?

— Это не было таким уж секретом. Мои компаньоны, и все. А что?

— Я пытаюсь вычислить, кто нас грабанул. Этот гоп-стоп явно затеял человек, знающий, что он ищет.

— Скорее уж это кто-то из твоих компаньонов.

— Знаю. Просто пытаюсь охватить все возможности. Слушай, Хоб, а ты не мог бы чуток поспрошать народ?

— Ты хочешь, чтобы я выяснил, кто меня грабанул?

— Разумеется. Ты ведь частный детектив. Обращаться к полиции мне как-то не с руки. А когда мы вернем товар, я заплачу тебе твои десять тысяч.

— Кто тебя ограбил — не моя забота.

— Да, но я прошу, чтобы она стала твоей. Если вернешь товар, получишь еще пять сверху.

Хоб обдумал предложение, подавив естественное желание послать Макса куда подальше. Такой вариант сулит лишь долг, получить который вряд ли удастся. А traspaso истекает на будущей неделе.

— Ладно, Макс. Однако тогда мне понадобятся еще какие-то деньги. Того, что ты дал, в Париже хватит лишь на пару обедов и сигару. Без денег, как тебе известно, тут шагу не ступишь.

Макс кивнул.

— Попытаюсь наскрести для тебя тысячу к завтрашнему вечеру. Годится?

Все это никуда не годится, но выбора нет, остается лишь раскручивать это дело дальше. Хочешь не хочешь, а все зависит от Макса и украденного наркотика, во всяком случае, в ближайшее время.

Глава 37

Стрелки часов уже подходили к полуночи, когда Хоб покинул отель Макса и ступил на улицу. Доехав на метро до Порт д'Итали, пешком дошел до бульвара Массена, 126, где снимал квартиру на паях с Патриком, ирландским флейтистом с Ибицы, пытающимся добиться коммерческого успеха ретикулированной фотографии как средства предсказания характера и будущего человека. Патрика в Париже в тот момент не было — он недавно сошелся с француженкой, и они вдвоем поехали навещать ее родственников в По.

Хоб вошел в темную квартирку. Патрик оставил холодильник включенным, и там обнаружилось полбутылки белого вина, немного анчоусов и несвежая курица. Хоб налил себе выпить.

Даже при включенном свете в квартире было сумрачно, как у Хоба на душе. С улицы доносился рокот моторов больших грузовиков, приехавших из провинции или отправляющихся туда. Одну из четырех тесных комнаток занимало фотоснаряжение и специальные светильники. В воздухе стоял запах кошки, несвежего паштета и жареного картофеля. Поставив чемоданы, Хоб обозрел унылое окружение. Уезжая, Патрик не выключил радио, и оттуда доносился мягкий шепот джаза, какая-то печальная женщина пела блюз. Хоб уселся на раскладушку, служившую ему и кроватью и диваном. Она со скрипом уступчиво подалась под тяжестью тела, суля неудобную постель. Сбросив мокасины, Хоб швырнул пиджак на стул. Не будь он таким усталым, это обиталище с голыми лампочками и шелушащимися стенами повергло бы его в хандру. Из него будто выпустили весь воздух. Он уже задремывал прямо в одежде, когда зазвонил телефон.

Доковыляв до аппарата, Хоб снял трубку.

— Хоб, старичок, это ты? — послышался голос Найджела.

— Да, я.

— Мы с Жан-Клодом собирались встретить тебя, да не знали, во сколько ты прилетаешь. И рейса тоже, если вдуматься. Забыли записать, старичок. Хочешь, встретимся? Могу подскочить в два счета.

— Не сейчас, — ответил Хоб. — Давай за завтраком в «Драгстор» на Сен-Жермен в девять часов. Приводи Жан-Клода.

— Заметано, старичок. Все прошло гладко?

— Не совсем. Расскажу, когда свидимся. Спокойной ночи, Найджел.

Повесив трубку, Хоб лег, пытаясь решить, следует ли вставать, чтобы почистить зубы, для чего необходимо распаковать чемодан. Он все еще ломал над этим голову тридцать секунд спустя, уже погрузившись в сон, так что первым делом осуществил желаемое утром, когда проснулся.

Глава 38

Назавтра с утра Хоб сидел в «Драгстор», расположенном на втором этаже ресторана на Сен-Жермен, в толпе модно одетых людей, по большей части американцев, японцев и немцев, хотя изредка ради местного колорита попадались и французы. На тарелке рядом с ним лежал недоеденный круассан. Хоб как раз налил себе из высокого белого кофейника вторую чашку кофе с молоком, когда по узкой спиральной лесенке взбежал Найджел, за которым по пятам следовал Жан-Клод. Оба втиснулись в кабинку.

— Ты какой-то утомленный, — заметил Найджел. — Что стряслось?

Хоб рассказал о прилете в де Голль, о поездке в Париж с Халилом и Али, об ограблении и последующей встрече с Максом.

— Так я и знал! — воскликнул Найджел, когда Хоб подвел черту. — Так и знал, что этот скользкий ублюдок что-нибудь припасет под занавес!

— Если знал, почему же не сказал мне?

— К тому времени, когда я все разложил в голове по полочкам, ты уже был в воздухе. Черт, мы даже подумывали ограбить тебя сами, правда, Жан-Клод?

Жан-Клод кивнул.

— Подумывали или поделывали?

— Мы думали об этом, ради твоего же блага, но не сделали.

— Найджел, ты уверен? Потому что, если, случаем, это организовали вы с Жан-Клодом, теперь самое время признаться.

Найджел прижал обе руки к своей обширной груди.

— Хоб, я этого не делал. Ясно же, что этот трюк провернул Макс.

— А я в этом сомневаюсь.

— Если не он, то кто же?

— Это я и надеюсь выяснить.

— В толк не возьму, чего ты так беспокоишься. Неужто ты не сыт этим типом по горло?

— Все просто, — растолковал Хоб, — я не получу платы, пока Макс не получит деньги за марафет, который заставил меня протащить контрабандой. Найджел, я делаю это ради фазенды.

Найджел разумел священность данной концепции. Сам он фазенду утратил. Очевидно, ничего другого не остается. Но с чего начать?

— По-моему, — предложил Хоб, — первым делом вы с Жан-Клодом должны расспросить своих друзей и информаторов, не знает ли кто чего. Мне как-то не с руки блуждать по Парижу, разыскивая человека с приметами Халила.

Но на самом деле именно этим Хоб и занялся. Как только все трое покончили с завтраком, Хоб описал Халила и Али и дал Найджелу пятьдесят долларов из денег Макса, чтобы тот поделился с Жан-Клодом. Затем Хоб на метро доехал до Бельвиль. Нелепо, но ничего другого ему в голову не пришло.

Само собой разумеется, никакого проку это не дало. Половина населения Бельвиль походила на Халила, а вторая на Али — конечно, не считая женщин, вероятно, похожих на жен этих типов. Зато Хоб получил славный таджин и первоклассный мятный чай.

Глава 39

Между тем сияющие дороги предначертания, невероятно походившие на конверсионные следы реактивных самолетов, вели в Париж. Мы можем закрыть глаза на все, кроме ведущих из Нью-Йорка, где плелась очередная нить паутины судьбы, крепко привязавшей Хоба к Максу. Судьба эта предстала в облике грузного пожилого мужчины суровой наружности, облаченного в клетчатую спортивную куртку и слаксы цвета хаки, сошедшего в аэропорту де Голля с борта самолета «Эр Франс», рейс 170, вылетевшего из аэропорта Кеннеди, что в Нью-Йорке.

Пройдя через таможенную и иммиграционную службы, Келли поймал такси. Уже садясь в машину, он заметил еще одного пассажира другого рейса, тоже садившегося в такси, — Генри, приходящего работника мистера Розена. Его Генри вроде бы не заметил, а вопить Келли не захотел.

В такси Келли назвал адрес отеля Макса. Такси Генри отъехало следом, и Келли не видел, куда тот направился. Ему пришло в голову, что надо бы сказать: «Притормозите и следуйте за тем такси», но в таком объеме Келли французским не владел. Он даже не догадывался, что его неразговорчивый, небритый, смуглый шофер — израильтянин, бывший огранщик алмазов из Тель-Авива, говорящий по-английски лучше самого Келли. Но таковы уж превратности времени, места и сюжета.

Глава 40

В самолете Генри Смита окружала развеселая компания, целых 137 человек пассажиров Мемориального спецрейса в честь парижского джаза Луиса Армстронга и ночных клубов. Курьезно, что он попал на подобный рейс, потому что Генри вообще не принадлежал к числу фанатов джаза. Рожденный и выросший в Вест-Индии под звяканье дебублдебопа и растафарийский[167] духовный рэп, он очень скоро — так же неожиданно для себя, как и для своей родни, — ощутил вкус к Равелю, Сати и прочим, населявшим сюрреалистический Париж его фантазий.

И вот сейчас он сидел, читая свой журнал «Черный израильтянин», пока со всех сторон от него болтали, напевали и даже приплясывали под звуки джаза. Кажется, он единственный на борту самолета не знал ничьего прозвища. Его это вполне устраивало. Он-то отправился в путешествие отнюдь не ради чепуховых увеселений. Его цель куда важнее, мало не покажется. Когда же сосед по креслу — крупный светло-коричневый мужчина в бежевом костюме с зелеными бархатными вставками и галстуке с желто-оранжевыми разводами — попытался затеять разговор, Генри приложил палец к поджатым губам. Это ничего не означало, но тот уставился на него, выпучив глаза, и обернулся к соседу, сидевшему с другой стороны.

Генри это вполне устроило. Больше всего в этом путешествии он нуждался в молчании и времени на раздумья. Он очень надеялся, что Халил получил его телеграмму и точно выполнил все инструкции. Братство отзывалось о Халиле крайне благоприятно, однако с этими арабами нельзя питать уверенность ни в чем.

Самолет приземлился в аэропорту Парижа в 7.10 утра. Генри сошел с двумя легкими дорожными сумками. Прошел таможню и иммиграционную службу без инцидентов и взял такси. Такое расточительство шло вразрез с его бережливой натурой, но ставка уж больно велика. Либо денег после будет по горло, либо вообще ничего не будет.

Когда машина въехала за кольцевую в Куленкуре и покатила через сердце города, вокруг замелькали виды Парижа. Проезжая по мосту Сен-Мишель, Генри впервые увидел Нотр-Дам. Вскоре после того такси остановилось на Левом берегу по названному Генри адресу: рю де Пантеон, 5-бис. Сердце Парижа, детка. Все на высшем уровне.

Было почти восемь утра, когда Генри выбрался из такси у дома Халила. Пять-бис оказалось узкой лестницей между двумя зданиями. По пути Генри разминулся со многими людьми, в большинстве — с виду студентами. Черных совсем мало. Впрочем, Генри не придал этому значения, не питая никаких предубеждений.

В слабо освещенном фойе он отыскал кнопку с карточкой «Х. Ибрагим, 3б». Нажал на нее, подождал, снова нажал, подождал, нажал снова. Наконец, послышался ответный зуммер. Затем раздалось жужжание, открывшее дверь, после чего Генри вошел и поднялся по лестнице.

В коридоре третьего этажа царил полумрак. Генри пришлось щелкнуть своей зажигалкой «BiG», чтобы отыскать дверь 3б. На стук отозвался мужской голос, сказавший что-то по-французски.

— Халил, это я, — окликнул Генри. — Говори по-американски. Я знаю, ты умеешь.

На пару секунд воцарилась тишина. Потом звякнула отодвигаемая цепочка. Дверь открылась. На пороге стоял высокий, тощий, бородатый юноша в купальном халате.

— Эй, человече, это ж я, — повторил Генри.

— Вы Генри? — с явным акцентом по-английски спросил Халил. Хоть они и говорили по телефону, видеться лично им еще не доводилось.

— Верняк. Ты мне дашь войти?

Посторонившись, Халил впустил Генри внутрь.

Тесную комнатушку озарял тусклый свет солнца, рдевшего за закрытыми жалюзи, и единственная лампочка под потолком. Тут присутствовала незастеленная кровать, с которой, судя по всему, Халил только что встал, мягкое кресло, два деревянных стула, стол, с одного конца заваленный бумагами и книгами, а с другого — немытыми тарелками. Имелась также раковина, набитая грязной посудой, небольшая газовая плита, но никаких признаков холодильника и туалета.

— Вы правдиво Генри? — спросил Халил.

— Да я ж посылал тебе свою треклятую фотку. Как я, по-твоему, должен выглядеть, как фараон Египта, что ли?

— Прощения, не так быстро. Мой английский не был много разговорный.

— Ничего, сгодится. Ты получил мою телеграмму?

— Да… да.

Подойдя к столу, Халил покопался в бумагах и выудил тонкий бланк телеграммы, сообщавшей: «Прибытие завтра. Будь на месте. Генри». Показал ее Генри.

— Да я знаю, что в ней говорится, я сам ее посылал, — отмахнулся Генри. — У меня и в мыслях не было, что ты живешь в такой куче дерьма. Что, на лучшее не тянешь?

— Я бедный иракский студент. Но я истинный воин Святого дела.

— Эй, нечего талдычить про Святое дело мне! Разве ж я не ломаю горб ради Святого дела? Главное ты взял?

— Comment? — не понял Халил.

— Ну, вагон дури, кокаин, в общем, хватанул, чего я велел, или нет?

— Я сделал все, что вы говорили, — угрюмо буркнул Халил.

— Были проблемы?

Халил покачал головой.

— Один из Братства одолжил мне такси на вечер.

— И ты сделал это в одиночку?

— Я думал, лучше взять напарника. Я взял своего кузена Али.

— Его могут выследить?

— Нет. Он сегодня уехал в Алжир.

— Ладно. А дурь у тебя?

— У меня есть то, что вы просили.

— Тогда дай-ка мне взглянуть, человече.

Халил вытащил из-под кровати два чемодана. За вторым обнаружился завернутый в бумагу пакет, вчера вечером изъятый из багажа Хоба. Халил вручил его Генри.

— Открой, — распорядился Генри. — Откуда я знаю, может, там сахарная пудра.

Взяв со стола ножик, Халил сделал надрез, после чего протянул пакет и ножик Генри. Тот вынул щепотку порошка на кончике ножа и втянул ее носом. И почти сразу же улыбнулся впервые за день.

— Он самый, браток! Настоящий снежок! Приму-ка еще капельку. Ночь выдалась трудная.

Приняв еще одну понюшку, уже покрупнее, Генри несколько секунд посмаковал ее, закрыв глаза и блаженно запрокинув голову. Затем вытащил еще щепоть порошка и втер в десны. И наконец, закрыв пакет, вернул его Халилу.

— Мне просто нужно было убедиться. Но сейчас не время балдеть. Запечатай и убери. А ты сам, случаем, не потешился этой штукой?

— Я не употребляю дьявольского порошка, — презрительно скривился Халил.

— Рад слышать. Ежели б мы с тобой сунули носы в этот мешочек мечтаний, скоро нечего было бы продавать. А смысл операции как раз в продаже.

— Когда мы это сделаем?

— Человече, я приехал, чтобы заняться этой маленькой подробностью лично. Расскажу тебе позже. А сейчас мне надо покемарить, а после изучить расклад местности.

Откинувшись на спинку кресла, Генри зевнул, потянулся и огляделся. На глаза ему попались груды одежды на полу, позади них стопки книг с арабскими названиями, а рядом — открытый чемодан, набитый какими-то циферблатами и выключателями.

— А это у тебя чего? Какая-то рация, что ли?

— Нет, это моя бомба, — ответил Халил.

— А ты мне лапшу на уши не вешаешь?

— Конечно, нет. Я никогда не шучу. Как вы говорите, это последнее слово техники, сделана в Германии из лучших материалов. С гарантией разнесет в пух и прах что угодно.

Встав, Генри подошел к чемодану, присел на корточки и внимательно вгляделся, не притрагиваясь ни к чему.

— Это и правда бомба?

— Да, уверяю вас.

— Тогда во имя двадцати крохотных демонов в розовых халатиках скажи-ка мне вот что, человече. Какого черта у тебя в комнате на полу стоит бомба?

— Мне дали инструкцию взорвать мсье Дюри, министра культуры, за то, что он говорил о нашей группировке плохие слова и вообще с пренебрежением отзывался об исламе. Но мне велели отложить взрыв, пока не сделаю дело с вами.

Генри встал и вернулся к креслу, в притворном изумлении покачивая головой.

— Человече, если взрывать всякого, кто тебя обложит, тебе надо целую кучу чемоданов.

— Мы не собираемся взрывать всякого, — возразил Халил. — Просто несколько человек для примера. Но эта миссия отложена.

— Тогда чего ж ты держишь бомбу здесь?

— Больше мне негде ее держать.

— С этим надо что-то делать, — покачал головой Генри. — А что, если полиция придет проверить твои документы? Покажи мне, как обращаться с этой штуковиной.

— Все очень просто, — Халил двинулся к чемодану, Генри следом. — Видите этот толстый красный провод? Это предохранитель. Пока он на месте, бомба нейтрализованная. Чтобы воспользоваться бомбой, надо выдернуть этот провод. Тогда запускается механизм. Затем есть два варианта. Можно установить вот этот таймер, нажав эту кнопочку. Каждая цифра — минута. Можно установить любое время от минуты до двадцати трех часов пятидесяти девяти минут. Или нажимаете вот эту большую голубую кнопку. Как только вы закроете крышку, механизм взведен. Когда кто-нибудь откроет чемодан, он сработает.

— Лады, я ухватил. Очень просто, очень мило. Даже и не мечтай провернуть что-нибудь эдакое, пока я здесь. Я найду для нее более безопасный тайник. И для марафета тоже. — Зевнув, Генри вернулся к креслу. — В той чертовой таратайке я глаз не сомкнул. Я займу постель, а ты кресло. Не против?

Он устремил на юношу Устрашающий Взгляд Агрессора, но напрасно: Халил и без того совсем присмирел, прекрасно зная, кто тут главнее.

— Да, конечно. Мне надо приготовиться к занятиям. — Халил принялся копаться в своих вещах.

Сидя в кресле, Генри дожидался, когда он оденется и удалится. Не квартира, а куча дерьма, что тут еще скажешь. Однако это ненадолго, пока не удастся огрести деньгу. Но первым делом надо поспать.

Глава 41

Телефон подал голос, и Макс снял трубку. Звонил портье.

— К вам посетитель, мистер Розен.

— Кто?

— Говорит, его зовут Келли.

— Минуточку. — Прикрыв микрофон ладонью, Макс поглядел на Аврору, читающую на софе «Эль». — Келли здесь. Что ты думаешь?

— Что сейчас, что потом — никакой разницы, — пожала она плечами.

— Пусть поднимется.

Оставив чемоданы у портье, Келли на маленьком лифте поднялся на третий этаж. Спутать номер Макса с другим было просто невозможно. Еще от лифта Келли услышал приподнятые голоса: сердитый принадлежал Авроре, а умоляющий — Максу. Он прикинул, не имеет ли смысла выйти и прогуляться вокруг квартала, чтобы переждать, когда буря уляжется; впрочем, какого черта — ему уже не впервой быть свидетелем перебранки Авроры с Максом, тем более что о нем уже доложено. Подойдя к двери, за которой разыгрывалась ссора, Келли нажал кнопку звонка.

Через секунду-другую дверь отворилась.

— Привет, Келли, — бросила Аврора, одетая в черные кожаные джинсы, несмотря на июльскую жару, и тащившая за собой чемодан. Она ураганом пронеслась мимо и вошла в лифт.

Келли взглядом проводил ее. Двери лифта закрылись, и он пошел вниз по забранной сеткой открытой шахте. Пожав плечами, Келли повернулся к двери.

Макс, ничуть не смущенный разыгравшейся сценой, стоял на пороге с веселым, приятным выражением лица.

— Келли! Черт побери, какой приятный сюрприз! Входи же, входи! Что ты поделываешь тут, в Веселом Пари?

Войдя, Келли огляделся. Макс снял просторный, вместительный номер. Белые шторы развеваются на ветру в распахнутых французских окнах. На стенах что-то наподобие шелковых шпалер, а на шпалерах — старые плакаты с портретами людей, о которых Келли ни разу не слыхал. Мебель вроде бы антикварная. Приглушенный изысканный свет. В подобном жилье человек будет чувствовать себя как дома, пока не надумает, что делать дальше.

— Мило, Макс, очень мило.

— Просто временное лежбище, — развел Макс руками, — пока не найду постоянную квартирку. Как ты насчет выпивки? — Он обернулся к бару, где группа стаканов обступила три бутылки. — Шотландское сгодится? Что ты тут делаешь, Келли? Рад тебя видеть.

Взяв шотландское виски с водой, Келли направился к креслу со спинкой в виде лиры. Сел и, отхлебнув, одобрительно кивнул.

— Я ж говорил, Макс, что меня всегда тянуло глянуть на Веселый Пари, — промолвил он, решив не затрагивать вопроса о том, что произошло между Авророй и Максом. — Я ж говорил.

— Несомненно. Но почему именно теперь? Кстати, я собирался тебе звонить. Тут кое-что подвернулось, и мне пришлось уехать впопыхах, сам знаешь, как оно бывает.

— Верное дело, знаю. Ну, я ж не обижаюсь, что вы мне ничего не сказали. Мы квиты. Вы были щедры со мной выше крыши. Я здесь не за тем, чтоб на вас наезжать.

— Черт, я и не думал волноваться на этот счет. Ты да я, мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Если тебе понадобится помощь, только дай мне знать. В данный момент мое финансовое положение оставляет желать лучшего, но очень скоро…

Келли прервал его, выставив открытую ладонь.

— Я вовсе не о том, Макс. Я здесь не затем, чтоб проедать вам плешь насчет денег. Когда вы эдак смылись, я просто остался не у дел. Я вас не виню, мы всегда понимали, что я работаю на вас там, а как съедете, так и кранты. Но я начал задумываться. Я ж серьезно насчет того, что хотел повидать Пари. Так что огляжусь, пока не подвернется еще чего. И еще одно.

— Выкладывай, — улыбнулся Макс.

— Я знаю, вы не рассчитывали на меня. Но я подумал, что все равно могу понадобиться. Чем бы вы там нынче ни занимались, недурно иметь под рукой человека, на которого можно положиться. Который прикроет вас с тылу. Или будет ходить по поручениям, как в Нью-Йорке. Или еще чего. Не отвечайте мне прямо с ходу. Может, вам надо это малость обмозговать. Я тут задержусь на недельку-другую. Поглядим, чего вы надумаете. Если нет, так я вернусь в Нью-Йорк без обид.

— Что ж, очень благородно с твоей стороны, — согласился Макс. — Я об этом поразмыслю, обещаю. Где ты собрался остановиться в Париже?

Келли постучал по карману плаща, оттопырившемуся из-за книги в бумажной обложке.

— У меня с собой путеводитель, мои вещи остались внизу, а место я как раз собираюсь подыскать.

— Я бы разместил тебя здесь, но сам видишь, как оно…

Келли кивнул.

— Да, еще одно. У вас нет телефонного номера этого вашего приятеля, этого самого Хоба?

— Разумеется, есть. — Нацарапав номер на полоске бумаги, Макс вручил ее Келли. — А зачем тебе понадобился Хоб?

— Да так, ни за чем. Просто симпатичный парень, а больше я тут никого не знаю, кроме вас. А вам, как погляжу, не до меня. Я дам о себе знать, Макс.

Глава 42

Двадцать минут спустя в дверь Макса снова позвонили. Он открыл. За дверью стоял Хоб, какой-то помятый и недовольный.

— А почему мне не позвонили снизу? — поинтересовался Макс.

— Я сказал, что ты меня ждешь.

— И вправду жду. Что ж, входи.

И тут зазвонил телефон. Макс схватил трубку.

— Да, это Макс. Кто это?

— Макс, это твой старый дружок Эмилио.

— В Париже?

— Совершенно верно, дружок. В Париже.

— Что ж… добро пожаловать в Город Огней.

— Большое спасибо. Макс, у нас с тобой имеется неоконченное дельце.

— Нет у нас никакого дельца. Тут Франция, а не Америка.

— А тебе не доводилось слыхать об экстрадиции?

— О каком это дельце ты говоришь?

— То, о чем я говорю, обсуждению по телефону не подлежит. Я сейчас подъеду. Но сперва хочу побазарить с Авророй.

— Вставай в очередь. Я тоже.

— Нечего со мной шутки шутить, толстячок, я же знаю, что она там.

— Тогда ты знаешь больше, чем я.

— Ну, если врешь…

— Не веришь, подъезжай прямо сейчас, поедим чили и поглядим какую-нибудь французскую телепередачу. По-моему, через полчаса из Нормандии начнут транслировать конкурс эрудитов, наверно, будет интересно.

— Ладно. Если увидишь ее, скажи, что я хочу с ней повидаться. А этот твой частный легавый Хоб, он-то в Париже?

— Он прямо тут.

— Дай-ка мне его.

Хоб взял трубку.

— Хоб слушает.

— Мне надо с тобой встретиться, — заявил Эмилио. — Знаешь подходящее место?

— Скажем, в пивной «Брассери д'Итали», на углу Порт д'Итали и Массена через полчаса.

— Где это, черт возьми? А, выкинь из головы, возьму такси. Лады. Дай-ка мне снова Макса… Максик, мы скоро с тобой потолкуем. У нас с тобой неоконченное дельце. — Он дал отбой.

Положив трубку, Макс сообщил Хобу:

— Это Эмилио.

— Я догадался.

— Как, по-твоему, следует ли ему говорить, что наркоту умыкнули?

— Он ведь такой умник, вот пусть сам и узнает. Макс, что у него на тебя?

— Лет двадцать в федеральной тюряге, если только я не пойду на сотрудничество. То есть надо подставить своего здешнего партнера, чтобы Эмилио мог его арестовать и заслужить лавры.

— И ты собираешься это сделать?

— Из-за него я между молотом и наковальней, — развел руками Макс. — Если я ничего не придумаю, настанет очередь мистера Игрека.

— Мне казалось, обычно его зовут мистер Икс.

— Так оно и есть, но я решил окрестить его по-новому. Так куда свежей.

— Береги себя, Макс, — сказал Хоб. — Поговорим после.

Глава 43

Стало жарко, Париж наконец-то распростился с непредсказуемостью весны, разнежился, стал теплым и стабильным. Воздух напоил аромат цветов: настала пора цветения кизила.

Но славная погода была Хобу до лампочки; его донимали какие-то астматические симптомы, да заодно он чувствовал себя не в духе и не в настроении выслушивать саркастические комментарии Эмилио об ограблении.

Само ограбление подействовало на Хоба с опозданием, став неожиданным потрясением для нервной системы.

Поначалу, стоя в темном переулке Бельвиля, пока Халил обыскивал чемодан в поисках наркотиков, о существовании которых Хоб даже не подозревал, он не чувствовал ничего, кроме досады, что при всем своем обширном опыте в данной области не предвидел хотя бы возможности подобного грабежа. Но досады притупленной, его будто укутывала защитная серая пелена. Однако вскоре она уступила место злости и стыду за то, что он, Хоб, умный, изощренный Хоб, не предвидел подобного, не предвидел и не догадался, что десять тысяч долларов за сопровождение красивой женщины в Париж смахивают на сказочную приманку, при помощи которой и разыгрывают мошеннические операции. Его собственное стремление к большим деньгам, вернее нужда в них, завлекло его в эту запутанную ситуацию, где он не только не ведает, что творит, но даже не ведает, хочет ли творить это вообще. В такие времена, времена предельного отвращения к самому себе, все мотивы, все причины любых действий кажутся дутыми.

При более глубоком проникновении в суть выясняется, что любые действия вообще лишены смысла. Таков край пропасти проникновения в суть, от которого испуганно отшатнулся Хоб.

И напомнил себе, что, слава богу, настроение всеобъемлющего нигилизма быстро уступает место настроению просветленного интереса к собственной персоне.

— В общем, более дурацкой истории я еще не слыхал, — подавшись вперед и навалившись на пластиковую крышку стола, подытожил этот пустобрех Эмилио — обладатель мускулистого торса, облаченного в спортивную рубашку из Вайкики, украшенную Микки Маусом.

— Дурацкой там или нет, но так оно и было, — отрезал Хоб.

— Смахивает на то, что это было подстроено.

— Гениальное умозаключение.

— А ты не догадываешься, кто мог это подстроить?

— Идей множество, ответа ни единого.

— Ты, наверно, знаешь, что Келли в Париже?

— Еще бы! Я с ним недавно говорил.

— А Генри?

— Вот о нем я не знал. А тебе откуда о нем известно?

— Я нашел его имя в списке пассажиров. Кстати, этот инспектор Фошон тебя знает. Он помог мне собрать сведения о некоторых людях. Тебя мог обработать любой из них.

— Правда.

Поглядев на Хоба, Эмилио поднял брови, будто его только что осенило.

— Дьявол, да ты же сам мог себя обработать!

— Разумеется, мог, — согласился Хоб. — Должно быть, путем ментального осмоса я вычислил, что мне подсунули в багаж, а затем позвонил из самолета своей парижской шайке, чтобы проинструктировать ее, как меня грабануть.

— Выглядит маловероятно. Но может статься, я сумею свести концы с концами. Ты достаточно сообразителен, чтобы понять, что к чему.

— Это лучший комплимент, какой я слышал за сегодняшний день. Самое печальное, что это не так.

— Избавь меня от своего умничанья, — оборвал Эмилио. — Я отвечаю за наркоту, которую ты потерял.

— Ну, порой грабят даже невинных парней, — запротестовал Хоб. — Такое случается.

— Быть может. Я лишь хочу, чтобы ты понял, что я тебя взял на заметку. Пару лет назад ты попался на контрабанде в Турции.

— Пятнадцать лет назад. И вовсе я не попался, никаких улик против меня не было.

— Хочешь сказать, что просто болтался поблизости, когда дерьмо всплыло?

— Что-то вроде.

Эмилио встал.

— С тобой говоришь, будто с плохим комиком шестидесятых. — На мгновение задумавшись, он поинтересовался: — У тебя, случаем, нет адреса Авроры? — Хоб тряхнул головой. — Я с тобой свяжусь. — С этими словами Эмилио выбрался из-за стола и пошел прочь, предоставив платить за пиво Хобу. Мелочь, но в глазах Хоба — вопиющая неотесанность.

Хоб заплатил и пешком двинулся к себе, не заметив серое такси «Мерседес», стоящее третьим с конца у пересечения Порт д'Итали и бульвара Массена. А поскольку не заметил такси, то не разглядел в нем и Эмилио, читавшего «Геральд Трибюн» и следившего, как Хоб пересекает проспект, направляясь в свой дом, стоящий на противоположной стороне.

Глава 44

Недавно перевалило за полдень, пора вздремнуть. Установилась великолепная летняя погода, чуточку более жаркая, чем Хобу по душе. Но в квартире Патрика каменные стены и нехватка окон помогали сохранить прохладу.

Сев, Хоб снял кроссовки, стащил рубашку, от пота липнущую к спине, и вытянулся на раскладушке, служившей Патрику кроватью и потому всегда в раскрытом виде стоявшей у дальней стены. Матрас оказался твердым и комковатым. Хоб отлупил бесформенную подушку, придав ей форму, которая, по его мнению, понравится его затылку.

Работа детектива весьма недурна, но даже частный сыщик может устать. И если не всякий частный сыщик, то Хоб уж наверняка. Жизнью Хоба всегда заправляла энергия его чакр. Когда она находилась на высоком уровне, он чувствовал себя так, будто может уложить на лопатки весь мир. Но чакры слишком уж часто исчерпывались, его аккумуляторы не подзаряжались, его воззрения на мир не освежались. В такие времена Хоба терзали сумрачные сомнения и опасения, исходившие будто бы из самой сердцевины его бытия. Он не понимал, к чему все это может привести, не осмеливался хотя бы шепотом назвать назревающие возможности, из страха совершенно воздерживаясь от самокопаний, ибо влиял на себя столь пагубно, что, как выразился его психотерапевт, «был себе худшим врагом».

В подобные времена сон превращался в насущную необходимость. Даже пятиминутная дрема могла заштопать прохудившиеся рукава его потрепанного представления о себе. И вот, едва Хоб закрыл глаза с мечтой оказаться на Ибице и почти перенесся туда в зарождающемся сновидении, как зазвонил телефон.

Подавив стон, Хоб перекатился в сидячее положение — недурное достижение для человека возрастом за сорок, предчувствующего утрату своей фазенды.

Звонил Найджел.

— Дорогой мой, ты же знаешь, что я не стал бы беспокоить тебя во время сиесты, если бы мы не разузнали нечто важное. Во всяком случае, сулящее оказаться важным.

— Мы? — переспросил Хоб. Всякий раз, когда Найджел величаво употреблял «мы», у Хоба возникало ощущение, что до него снизошла царствующая особа.

— Жан-Клод и я. Вообще-то на самом деле Жан-Клод. Но я настоял, что мы должны позвонить тебе незамедлительно.

— И что там такого важного?

— Возможность выяснить, кто тебя ограбил. В самом-то деле, старичок, неужели ты думаешь, что я позвоню тебе с новостями о твоем дядюшке Пите из Балтимора?

Хоб не потрудился оспаривать наличие в своем родстве дядюшки Пита из Балтимора. По какой-то лишь одному ему ведомой причине, наверняка имеющей отношение к классическим британским эксцентричным выходкам с серьезным лицом, Найджел вечно настаивал на существовании оного индивидуума и справлялся о его здоровье всякий раз, когда Хоб возвращался из Америки.

— И кого же вы подозреваете, ребята?

— Хоб, все не так-то просто. Имени у нас пока нет. Но, по-моему, он у нас в руках.

— Отличная работа, ребята. Да, конечно, я хочу все услышать. Встречаемся через час в «Пье Ко».

— Хорошо. Жан-Клод сделает небольшой заказ, пока мы будем тебя ждать.

Хоб не стал протестовать и снова улегся. Телефон тут же зазвонил.

— Хоб? Это Аврора.

Хоб постарался сгрести остатки вежливости воедино. Выбравшись из манящих глубин дремы, пробормотал:

— Как дела, Аврора?

Риторический вопрос был задан лишь из вежливости, но Аврора восприняла его всерьез.

— Хоб, я попала в беду.

— Прискорбно слышать, — промолвил Хоб, оттягивая время, чтобы чувство сострадания успело вернуться к нему. — Что стряслось?

— Эмилио в Париже.

— Знаю. Я только что пил с ним пиво.

— Он только что звонил. Пытается заставить меня встретиться с ним.

— Откажи ему.

— Конечно, я отказала. Но Эмилио не понимает, когда ему говорят «нет».

— Ему придется научиться. Здесь Франция, одна из немногих оставшихся на свете стран свободы.

— Типы вроде Эмилио добиваются своего любой ценой. Хоб, тебя можно нанять?

— Ради этого я и живу, — подтвердил Хоб. — А что ты придумала?

— Небольшая работа по сопровождению. Мне надо встретиться с модельером на авеню Монтень, а я боюсь выйти из квартиры. Я в самом деле не готова к сцене с Эмилио. Если можешь, просто сопроводи меня до рю Монтень, а потом забери оттуда через час или около того.

— Это мне по плечу. Где ты остановилась?

— Бульвар де Терн, четыреста тридцать семь, в Шестнадцатом округе.

— А какое там метро?

— Понятия не имею. И потом, у нас нет времени на метро. Возьми такси за мой счет.

— Ты уверена? Я на другом конце Парижа.

— Сейчас не время считать сантимы, — ответила Аврора. — Скажи консьержке, что ты за мной. Приезжай быстрей, ладно?

Глава 45

Хоб представился консьержке — миниатюрной испанке — и сказал, к кому приехал. Позвонив по переговорному устройству у себя в будочке, та сообщила:

— Она спускается.

Хоб кивнул и вышел на улицу. Стоял чудесный летний день, без единого изъяна, ничем не выдающийся. Синее небо, пушистые белые облачка. По бульвару де Терн упорядоченно катили машины. Дальше по улице пивная «Лорен» бойко торговала своим ходовым товаром, террасы ее были заполнены хорошо одетыми людьми — сплошь представителями верхушки среднего класса, населяющего райский Шестнадцатый округ. Эмилио не показывался.

На вышедшей Авроре был элегантный темно-синий костюм и круглая шляпка в стиле тридцатых, в этом году снова вошедшем в моду. Помахав Хобу, она направилась к нему. Выглядела она свежей и отдохнувшей, однако с опаской стреляла глазами вверх и вниз по улице.

— Вряд ли ты его тут увидишь, — успокоил ее Хоб. — Полчаса назад я покинул его в Тринадцатом.

— Этот человек меня пугает, — призналась Аврора. — Если ты этого еще не понял.

Заметив свободное такси, Хоб подозвал его. Аврора назвала шоферу адрес на рю Монтень. По пути она то и дело поглядывала в окно.

— Ты в самом деле считаешь, что он тебя преследует? — поинтересовался Хоб.

— Ему палец в рот не клади. — Она со вздохом промокнула глаза. — Ты не поверишь, но он был такой милый, когда мы только-только познакомились.

Хоб кивнул. Какие ж тут могут быть сомнения?

— Я знаю, что он старается везде выглядеть крутым. Пожалуй, он и есть крутой. Но он был так нежен со мной. Так покровительственен. — Она на миг задумалась. — Может, эта покровительственность была напускной. Может, на самом деле он просто собственник. Но поди угадай! — Она снова вздохнула. — В каком-то смысле это вина Макса. Он подзуживал меня встречаться с Эмилио, чтобы я могла приглядывать за ним.

— А ему-то зачем это понадобилось? — удивился Хоб.

— Эмилио заставлял Макса заниматься нелегальными делишками, Максу это совершенно не нравилось, но он никак не мог найти способ сорваться с крючка.

— Что у Эмилио есть на Макса? Или ты не хочешь об этом говорить?

Аврора хмыкнула.

— Ну, ты ведь мой частный детектив. Если я не могу открыться тебе, то уж никому не могу.

— Довольно верно, — подтвердил Хоб. Аврора явно соображает, что к чему.

— Это все из-за наркоты. Произошло около года назад. Постоянный источник Макса иссяк, и он купил у другого. У стопроцентно надежного человека, как ему сказали. Им оказался Эмилио.

— А ты не представляешь, как Эмилио вышел на Макса? Через Келли?

— Нет, Келли недолюбливал Эмилио и не доверял ему.

— Молодец Келли. Продолжай.

— А после второй покупки Эмилио накрыл Макса. Вытащил свой значок и пистолет. Показал Максу маленький диктофон, где был записан весь разговор. Инкриминирующий, как он это назвал. «Теперь ты сядешь, Макс», — заявил он. Голос его был ужасен.

— Но Макс не сел.

— Нет. Он начал умолять Эмилио, сказал, что он всего лишь потребитель, мелкая рыбешка, что марафет — единственное противозаконное деяние в его жизни, что он даже в налоговой декларации никогда не лгал. А Эмилио выслушал, кивнул и пообещал: «Что ж, может, что-нибудь придумаем». А Макс попросил: «Я сделаю что угодно, только не арестовывай меня». Тогда Эмилио сказал: «Я свяжусь с тобой через пару дней».

— И затем?

— Примерно через неделю Эмилио пришел и рассказал Максу, что у него на уме. Он хотел, чтобы Макс сделал большую закупку и организовал сбыт товара. Эмилио планировал схватить покупателей Макса. Так оно с тех пор и повелось.

Хоб подозревал, что все далеко не так просто, но счел, что сейчас не время докапываться до истины. Кроме того, лично его это никоим образом не касалось, во всяком случае, пока.

Такси остановилось по указанному адресу на рю Монтень. Хоб заплатил шоферу тысячефранковой банкнотой. Уговорившись, что Хоб заберет ее через два часа, Аврора вышла. Хоб убедился, что она спокойно вошла в «Ментено», и направил шофера на Сен-Дени.

Глава 46

Жан-Клод и Найджел сидели на террасе «Пье Ко», только что покончив с пиццей и пивом в предвкушении того, что счет будет оплачен Хобом. Найджел выглядел исключительно респектабельно в своем летнем твидовом пальто и мягкой шляпе. Бороду он только что подстриг, а волосы аккуратно причесал. Жан-Клод, как всегда, предстал в хулиганской ипостаси: облегающие синие джинсы с утыканным заклепками мотоциклетным поясом, тельняшка в красно-белую горизонтальную полоску, к нижней губе широкого тонкогубого рта прилеплена сигарета. Хоб обрадовался, увидев, что его команда выглядит так благополучно.

Не теряя времени, Жан-Клод перешел к делу.

— Хоб, по-моему, у меня есть зацепка по поводу того, кто приветил тебя давеча. Помнится, ты упоминал, что это был молодой араб с усиками и большой родинкой на левой щеке.

— Разве я так говорил? — удивился Хоб. — Ладно, продолжай.

— Ты еще сказал, что у него заячья губа.

— Не помню, чтоб я это говорил.

— Боже мой, Хоб! — не выдержал Найджел. — Ты же должен быть наблюдательным! Внимание к деталям должно быть sine qua non[168] частного сыщика.

— Только в книжках, — возразил Хоб. — Настоящий сыщик зачастую упускает мелкие детали. Если я сказал, что у него заячья губа, значит, наверно, оно и в самом деле так. Так как насчет этого парня?

— В общем, — ответил Жан-Клод, — негусто для начала, но я порасспросил тут кое-кого. Мои друзья говорят, что этот тип Халил — крупный мокрушник из Северной Африки, Ирака или что-то в этом роде. Мои друзья думают, что он приехал в Париж, чтобы отколоть номер-другой.

— А при чем тут я?

— Если бы я знал, я бы уже распутал дело, вместо того чтобы питать сильные подозрения.

— Что ж, это пока что лучшее, чем мы располагаем, — заметил Хоб. — Ну и где нам искать этого субъекта?

— Мои друзья не знают. Но они знают кое-кого, кто может знать.

— Кто же?

— Ее зовут Мимет. Молодая дама из провинции, из Нанта, что ли, учится быть дорогостоящей девочкой по вызову, специализируется на арабах.

— Я не знал, что для этого надо учиться, — прокомментировал Хоб.

— Ты будешь удивлен.

— Пожалуй. Где найти эту Мимет?

— Обычно она появляется у входа в «Бебор» примерно в это время, чтобы найти клиента.

Всего в паре кварталов от ресторана.

— Лады, — Хоб взял счет, как положено частному детективу, совещающемуся со своими оперативниками. — А как нам ее узнать? Ты с ней знаком, Жан-Клод?

Жан-Клод покачал головой.

— Мои друзья говорят, что ее ни с кем не спутаешь. У нее зеленые волосы.

— Серьезно?

— Да, серьезно. Она думает, что это последний писк американской моды.

Глава 47

Подойдя к фонтану под названием «Транкилите», они болтались там около получаса. Наконец Жан-Клод углядел худенькую девушку лет семнадцати с зелеными волосами, в черной кожаной мини-юбке и болеро в горошек.

— Мимет? — справился Жан-Клод, подходя.

— Чего? — откликнулась она.

— Ты Мимет?

— А что, если да?

— Мы хотим с тобой потолковать.

— Ну а я не хочу с вами толковать, — смерив Жан-Клода взглядом с головы до ног, отрезала девушка. И двинулась прочь, однако Жан-Клод преградил ей дорогу. Голос его, доселе нейтральный, стал откровенно мерзким.

— Ты поговоришь с нами, Мимет, или будешь несчастнейшей шлюхой в Ле Алле.

— А вам не кажется, что у проституток тоже есть права? — спросила она, но без убежденности.

— Мы хотим всего лишь задать пару вопросов, — подал голос Хоб.

— А я? Я хочу денег!

— Мы заплатим за разговор с тобой, — пообещал Хоб.

— Сколько?

— А сколько ты обычно берешь за разговор?

— Это зависит от того, надо ли говорить сальности или нет.

— Нам не нужны никакие сальности, — заверил Хоб.

Мимет обдумала ситуацию, помахивая черной модельной сумочкой у своего тощего бедра.

— Вы журналисты? Хотите смачный рассказ? Вам это дорого обойдется!

Тут в переговоры вступил Жан-Клод.

— Девочка моя, лучше прислушайся к доводам рассудка. Кто тебя водит? Жильбер? А, так я и думал. Это его район. Жильбер — мой большой друг.

— Вы вправду знаете Жильбера? Толстяка Жильбера с поросячьими глазками и толстой задницей?

— Конечно, знаю. Мы вместе участвовали в беспорядках в Амьене.

Мимет поглядела на него с уважением, но и с вызовом — любимая комбинация, практикуемая французскими шлюхами, славящимися на весь мир своей несговорчивостью.

— Ладно, я поговорю с вами. Но сколько я получу за это? Мне сказали, что в Париже я стану богатой. Мне только хочется набрать на маленькую свиноферму. Я уже приглядела одну…

— Нас это не интересует, — перебил Жан-Клод.

— Не интересует? А я думала, вам нужна история моей жизни!

— Ни капельки. Нам нужна информация о человеке, в связи с которым ты состоишь.

— В связи?! В чем вы меня обвиняете?! Я честная женщина! В политику я не вмешиваюсь!

— Мимет, — вздохнул Жан-Клод. — Слушай внимательно. Мы отнимем совсем немного твоего драгоценного времени. Но нам нужно узнать о твоем дружке. Не заставляй меня прибегать к насилию, а то оно мне слишком нравится.

— О каком дружке?

— О недавнем. О клиенте.

— О котором? — с опаской поглядела на него Мимет.

— Я имею в виду, — пояснил Жан-Клод, — араба с родинкой на щеке и заячьей губой, возможно, именующего себя Халилом.

— А-а, вы о студенте!

— Вот именно.

— У меня для него специальный тариф, — сообщила Мимет. — Вы знаете, что он приехал из крохотной деревушки в Ираке?

— Даже не догадывался, — ответил Жан-Клод. — Я думал, он горожанин из Басры.

— А вот и неправильно! — рассмеялась Мимет.

— Но это не относится ни к родинке, ни к заячьей губе.

— Нет, про это вы правильно сказали. А еще вы не вспомнили про ножевой шрам у него на левом плече.

— Верно. Но я рад, что ты о нем упомянула. Ну что ж, Мимет, теперь скажи, где нам его найти, и можешь заниматься своим делом.

— Для дела еще рановато, — возразила Мимет. — Вообще-то я пришла выпить аперитиву. Вам не трудно купить мне его?

— Мы торопимся. Как-нибудь в другой раз. Ну, где же нам его найти? И кстати, как он себя называет?

— Если вы его друг, так почему ж не знаете, как его зовут?

— Вообще-то я не его друг. Я друг одного человека, который с ним дружит. Он забыл мне сказать, как его зовут.

— Он зовет себя Халилом, в точности, как вы и сказали. У него маленькая квартирка возле Пантеон. По-моему, номер пять-бис, рю де Пантеон. Меня он водил туда. Надеюсь, я не накликала на него беду.

— На этот счет можешь не тревожиться, — заверил Жан-Клод. — Ступай, малышка. Можешь не вспоминать о нашем разговоре. Правду говоря, у нас для тебя кое-что есть. — И поглядел на Хоба.

Пошарив в кармане, Хоб нашел почти четыреста франков сдачи, полученных в такси. И отдал деньги Мимет.

— Большое спасибо! — сказала она и зашагала прочь.

— О, кстати, Мимет! — окликнул Жан-Клод.

— Да? — остановившись, обернулась она.

— Думаю, тебе стоит попытать удачу с оранжевыми волосами. Они тебе больше пойдут.

— Правда? Но это au courant?[169]

— Определенно dernier cri,[170] — заявил Жан-Клод.

Глава 48

Хоб на такси вернулся на рю Монтень, прибыв в 14.25. Аврора дожидалась его внутри «Ментено». Выйдя, она посмотрела вверх и вниз по улице, затем села в такси.

— Как дела сегодня? — спросил Хоб, как только машина тронулась с места.

— Недурно. Видела их последнюю коллекцию. Может, получу кое-какую работу.

— А я думал, этим должен заниматься Макс.

— Так и есть, но когда у меня появляется возможность, я тоже улаживаю дела. А как прошел твой день?

— Сама знаешь, как оно бывает, — развел руками Хоб. — Жизнь бьет ключом, и все по голове.

Аврора кивнула. Они посидели в дружелюбном молчании, пока такси петляло по Шестнадцатому округу. «Будто старая супружеская чета», — подумал Хоб. И начал строить домыслы на тему, каково быть женатым на Авроре. Куда более интересный предмет для размышлений, чем судьба девушки с зелеными волосами. Такси остановилось у тротуара по названному Авророй адресу.

— Хочешь, провожу? — предложил Хоб.

— Да нет, я уже в полном порядке. Спасибо, Хоб. Мне стало намного спокойнее. Я тебе позвоню, ладно?

— Отлично, — Хоб уселся обратно в такси и попросил отвезти к станции метро «Терн». Развозить в такси клиентов еще куда ни шло, но сам Хоб всегда отдавал предпочтение метро.

Зайдя в вестибюль, Аврора на маленьком лифте поднялась на второй этаж, открыла дверь, вошла и заперла за собой. Потом прошла через холл в солнечную гостиную.

И там, на одном из мягких кресел, почитывая журнал мод, сидел Эмилио.

— Привет, детка, — сказал он.

Глава 49

Только два часа второго дня пребывания в Париже, а Келли уже стало скучно. Он сидел в одном из маленьких кафе через улицу от своего отеля, прихлебывая третью чашку кофе с молоком, а официанты смотрели на него, как на чокнутого. Ну и начхать на них. В Америке тебе доливают кофе, когда чашка наполовину пуста и не берут за это платы. В Париже с тебя берут полную цену за каждую чашку и считают, что ты спятил, если берешь больше одной. Разумеется, местечко довольно миленькое — с красно-белыми скатертями в шахматную клетку, цветами на столах и официантами в смокингах, даже утром. Но Келли все это пришлось не по вкусу. Он открыл одну из печальнейших истин: американцу не счесть поводов невзлюбить Париж.

Но на самом деле он не знал, куда себя деть, и это терзало его больше всего. Он приехал в Париж, повинуясь импульсу, предполагая снова как-то завязаться с Максом. Он был правой рукой Макса почти два года и почему-то рассчитывал оставаться таковым и дальше. Нет смысла твердить себе, что приехал сюда, ни на что не рассчитывая. Рассчитывал на многое, а ничего не вышло.

Однако тут возникли некоторые осложнения. Первое — марафет. Келли явно видел, что этот грабеж потряс Макса. Чьих же это рук дело? Ломая над этим голову, Келли пришел к убеждению, что ключ ко всему в грабеже и все это как-то связано с Генри. Келли собственными глазами видел, как Генри сошел с самолета в аэропорту де Голля. Этот мужик сейчас где-то в Париже. Но где? И что он затевает? Келли понял, что если сможет вычислить его, то сумеет уладить дело и опять стать полезным Максу. А может, и себя не забыть.

Итак, начинать надо с Генри. Но где он? Где он может болтаться в Париже? Есть ли в Париже какое-то местечко, где болтаются нью-йоркские чернокожие? Джаз-клуб? Однако Келли тут же вспомнил, что Генри на джаз наплевать. Весьма странно.

И только в религию Генри ударился всерьез. Постижение черного иудейства, как он это называет. Вернее было бы сказать, личный бзик.

Затем Келли вспомнил, как Генри говорил о своей шул (духовная школа. — Прим. пер.) в Париже. «Я стал представителем этого народа», — сказал он Келли. А еще с пылом указывал, что это вам не белые американские иудеи, к которым он питает лишь глубочайшее презрение. А израильские иудеи, имеющие синагогу в Париже. Или принадлежащие к синагоге в Израиле. Келли это так толком и не понял. А еще Генри называл ее… Как же он ее называл? Что-то там связанное с вином. Портвейн? Нет. Шерри. Только записывается не совсем так. Шери. Точно! Но Шери и как? Начинается с Т. Тзурис? Тхилим? Теплее, теплее. Тефила! Вот оно!

— Эй, официант! — окликнул Келли высокого, разодетого в пух и прах молодого человека, снабжавшего его кофе. — У вас тут телефонная книга есть?

Конечно, все оказалось не так просто. В этом заведении нашелся какой-то там компьютер, который называли ordinateur или что-то вроде того. И адреса нужно было добывать через эту штуковину. Справиться с ней Келли не сумел, но через некоторое время при поддержке официанта и метрдотеля и при помощи ручки и блокнота они все-таки отыскали название и адрес синагоги. Записали его для Келли, потому что произнести это было для него ничуть ни легче, чем спеть «Aprés de ma Blonde» на вульгарной латыни. Полчаса спустя он уже ехал на такси в синагогу.

Глава 50

— Да не дергайся ты, — сказал Эмилио, когда Аврора попятилась к двери. — Я не буду заниматься рукоприкладством. Я хочу только потолковать. Лады?

— Слушай, Эмилио, я не в настроении для больших разборок. Давай как-нибудь в другой раз.

Эмилио покачал головой. К этому случаю он оделся в бежевый спортивный пиджак, выглядевший так, будто куплен на дешевой распродаже в каком-нибудь заштатном магазинчике в Бруклине. Под пиджаком была цветастая гавайская рубашка. Его ипостась а ля Микки Рурк. Но Аврора считала, что он выглядит, как статист в кино про бандитов.

Эмилио гордился своей способностью перевоплощаться. Раньше Авроре это тоже нравилось. Сейчас же она гадала, не удастся ли отпереть входную дверь и выскользнуть, прежде чем он доберется до нее. Весьма сомнительно, но ей хотелось все же попытаться.

Однако Эмилио, небрежно развалясь в кресле, даже не шелохнулся.

— Ну послушай же, детка, — негромко, безразлично проронил он. — Я хочу сказать тебе пару вещей. Прежде всего, Макс спекся. Я чертовски хорошо знаю, что он подстроил похищение этого марафета, чтобы обойти меня. А я навалюсь на него с такой силой, что он и не пикнет. Так что забудь про Макса в роли твоего покровителя. С этим покончено.

Эмилио замолчал, чтобы закурить. Огляделся в поисках пепельницы, но не увидел ни одной. Наконец, углядев маленькое китайское блюдо, стряхнул пепел туда.

— Далее, и не думай, что этот частный сыщик, этот Хоб, не подпустит меня к тебе. Я таких, как он, съедаю на завтрак. Ты осталась одна, детка, и тебе больше не на кого опереться, кроме меня. И я здесь ради тебя.

— По душе мне это или нет, — подхватила Аврора.

— Ну-ну, что ты. Не так уж давно ты была в восторге. Или забыла?

— Помню, но передумала.

— Тогда можешь снова передумать. Слушай, я не обманываю тебя. Ты да я, мы ж вправду славно ладили. Тебе нужен кто-то вроде меня, чтобы снабжать тебя всеми классными вещами, к которым ты привыкла, с тех пор как покинула родную хижину на Ямайке или где там еще.

— На Сан-Исидро, — отрезала Аврора. — И мы никогда не жили в хижине.

— Ладно, держу пари, что и не в особняке. Да ничего страшного, я сам выходец со дна Бенсонхарста. Я не называю ни тебя, ни твою семью никакими прозвищами. Я просто указываю, что мы вышли из одной среды. И мы подходим друг другу.

— Я подумаю. А теперь не будешь ли любезен удалиться?

— Минуточку. Я хочу только окончательно прояснить ситуацию. Ты отправляешься со мной, Аврора, или отправляешься в тюрьму. Ты да Макс занимались этим на пару. У меня масса улик на вас обоих. На Макса уж наверняка. Можешь поставить на нем крест прямо сейчас. Но ты дело другое, подумай об этом. Ты никогда от меня не избавишься. Крутнешь мне динамо, и я тебя прихлопну. Играй в моей команде, и никогда не будешь нуждаться ни в чем, чего только твое латинское сердечко не пожелает. Ах да, кажется, я не упомянул об этом, но я люблю тебя.

— Очень мило, что ты наконец-то дошел и до этого, — отметила Аврора. — Ладно, ты обещал, что все расскажешь и смотаешься. Ты намерен сдержать свое слово?

Эмилио встал. Несмотря на свои крупные габариты, двигался он с угрожающей легкостью. Направился в обход Авроры, и она отпрянула в сторону.

— Эй, да не дергайся ты. Я не собираюсь тебя бить. Клянусь, что больше никогда тебя не ударю. Но я хочу тебя, Аврора, и ответа «нет» не приму, подумай над этим. Я предпочел бы, чтобы ты пришла ко мне по собственной воле. Но могу взять тебя и силком, если придется. Ухватила?

— Я понимаю, что ты говоришь, — дрожащим голосом проронила Аврора.

— Я оставил на столе свой запасной ключ. Под ним мой адрес на листке бумаги. Агентство содержит эту квартирку в Париже для своих агентов, когда мы сюда заглядываем. Там очень мило, и она в фешенебельном Пятнадцатом. У меня из окна видно Эйфелеву башню. И никакой пронырливой консьержки, чтобы совать нос. Поверь мне, детка, это классная квартирка — в точности как ты, но притом и практичная, тоже в точности как ты.

Обойдя Аврору, Эмилио открыл дверь и обернулся.

— Приходи ко мне, детка, и поскорее. Мы играли прекрасную музыку. Можем сыграть еще. Не заставляй меня приходить за тобой, потому что в этом случае папочка может очень рассердиться.

Осклабившись напоследок, он вышел, тихонечко прикрыв дверь за собой.

Подойдя к двери, Аврора снова заперла ее. Затем бросилась на диван и разрыдалась. Проплакала минут пять, более всего от ярости, чем от чего-либо другого. Затем села, нашла салфетку и утерла глаза. Встала, подошла к стулу, где сидел Эмилио. Ключ действительно лежал там поверх полоски бумаги, в точности, как он и сказал. И квартира оказалась на рю де Л'Эглиз, в Пятнадцатом округе. Аврора пару секунд задумчиво крутила ключ в пальцах, затем положила его в сумочку и отправилась в ванную, чтобы поправить макияж.

Глава 51

Нет ничего хуже, чем приходить в себя после дневного сна. Телефон трезвонил. Генри сел, смаргивая сон. Халил еще не вернулся. Поначалу Генри не хотел снимать трубку, полагая, что в Париже телефон не сулит ему ничего доброго. И все-таки, может, что-то важное. Он поднял трубку.

— Ага?

На том конце слегка замялись, затем мужской голос произнес:

— Генри? Это ты?

Генри не знал, следует ли ему признавать этот факт или отрицать. Черт возьми, кто бы это мог звонить?

— Кто это? — спросил он.

— Ты меня знаешь, — сказал голос. — Это Келли.

— Келли из Нью-Йорка?

— Конечно.

— А-а. И давно здесь?

— Не очень. Но достаточно долго, чтобы узнать, что кто-то свистнул у Хоба сам знаешь что.

— Ага, я тоже об этом слыхал, — подтвердил Генри. — Слушай, человече, у меня еще куча дел. Ежели хочешь, дай мне свой телефон, и я попробую звякнуть тебе как-нибудь на днях.

— Ну нет, — возразил Келли. — Так не пойдет. Нам с тобой нужно встретиться куда раньше, а то обоим хуже будет.

— Ну, уж теперь я наверняка совсем не понимаю, про что это ты.

— Ну, если переходить к прямой и вульгарной откровенности, по-моему, я прекрасно догадываюсь, кто взял марафет у Хоба.

— Это факт?

— Определенно. Думаю, мне не следует болтать языком про это с Максом и Хобом, пока я не перекинулся парой слов с тобой.

— Ты прав, — согласился Генри. — Нам надобно встретиться. Где?

— Я в этом граде ни ухом ни рылом. Единственные места, которые я тут знаю, это мой отель и Нотр-Дам.

— Козлу понятно, что в твой отель я не приду. Скажем, за Нотр-Дам через час?

— А почему так долго и почему позади?

— Долго, потому что мне надо сперва кой-чего сделать. А позади Нотр-Дам, чтобы нам не дышали в затылок пятьдесят тысяч шалопаев с фотоаппаратами.

Глава 52

Хоб пробудился от стука в дверь. На нем были одни трусы, так что он накинул плащ и открыл дверь. На пороге стояла консьержка в бигуди, а рядом с ней — полицейский.

— Инспектор Фошон шлет вам привет, — доложил полицейский. — И не будете ли вы любезны проследовать со мной?

— А в чем дело?

— Инспектор Фошон вам все объяснит, — пожал плечами фараон.

Фараон то ли не знал, в чем дело, то ли, что более вероятно, не желал говорить. Хоб попросил подождать минуточку, оделся и под пристальным взглядом консьержки и половины жильцов дома в сопровождении фараона проследовал к полицейской машине.

Хоб был даже чуточку разочарован, когда они поехали через Париж без сирены — через Сену по мосту Сен-Мишель — и подкатили сзади к Нотр-Дам. Здесь обнаружился кордон полицейских, сдерживавший зевак.

Вдоль дороги через каждые полсотни футов стояли фонари. Слева, примерно в двухстах футах, вспыхивала полицейская мигалка.

Группа полицейских — и в форме, и в штатском, — сунув руки в карманы, переминалась с ноги на ногу возле какой-то груды на земле. С угрюмого неба начала сеяться мелкая водяная труха, окрашенная в оранжевый цвет фонарями Парижа. Звуки уличного движения доносились сюда приглушенно, будто издалека.

Подойдя поближе, Хоб разглядел коренастую фигуру инспектора Фошона.

— Привет, старший инспектор!

— Привет, Хоб. Поглядите, не сможете ли вы опознать этого парня?

На земле под фонарем, в окружении полиции, накрытая черным брезентом лежала фигура размером в человеческий рост. Фошон что-то буркнул, и один из полицейских откинул брезент. Хоб наклонился, чтобы приглядеться получше, но спутать это лицо ни с чьим другим было невозможно.

— Келли. Имени не знаю.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера вечером. Мы вместе пили пиво на площади Италии.

— Расскажите мне о нем.

— Да я его толком не знаю. Он работал шофером у Макса Розена в Нью-Йорке.

— А какой у мистера Розена адрес?

— Он из Нью-Йорка, но сейчас здесь, в Париже, — сообщил Хоб и назвал адрес отеля Макса.

— А вам известно, что мистер Розен делает здесь?

— Насколько мне известно, он тут по делу.

— По какому делу?

— Он ведет модельное агентство. Почему бы вам не спросить у него самого?

— Не бойтесь, спрошу. Вы работаете на мистера Розена?

— Я сопровождал одну из его моделей из Нью-Йорка в Париж. Мы приехали вчера вечером.

— Ее имя и адрес?

Хоб назвал.

— А вы не знаете, знакома ли мисс Аврора Санчес с мистером Келли?

— Полагаю, знакома. Но лучше поговорите с ней самой.

— Да-да, знаю, — не без раздражения отозвался Фошон. — Однако в данный момент я говорю с вами. Вам известно, что мистер Келли делал в Париже?

— По-моему, приехал посмотреть на город, но толком не знаю.

Фошон кивнул.

— Возможно, позже у меня возникнут к вам еще вопросы. Вы не собираетесь покидать Париж в ближайшее время?

— Нет, в ближайшее время не собираюсь, — покачал головой Хоб. — После этого я отправляюсь на Ибицу.

— На знаменитую фазенду?

— Если еще не лишусь ее.

— Свяжитесь со мной перед отъездом. Вы живете по тому адресу, который у меня записан? На бульваре Массена?

Хоб кивнул.

— Вы не хотите добавить еще что-нибудь?

— У меня вопрос. Как был убит Келли?

— Двумя пулевыми ранениями. Одно в шею, перебило левую сонную артерию. Второе в сердце. И то и другое оказалось бы смертельным.

— Его убили здесь?

— Помощник медэксперта считает, что нет.

— А что навело вас на мысль обратиться ко мне? Или вы будете обращаться ко мне по поводу любого американца, найденного в Париже мертвым?

Фошон пошарил в кармане куртки и извлек обрывок бумаги.

— У него было ваше имя и телефонный номер.

— Это я ему их дал. Но что вы еще нашли?

Фошон приподнял обе брови.

— Вы хотите поиграть в детектива?

— Я и есть детектив.

— Верно, а я забыл. Его не грабили. Его часы по-прежнему на запястье, его бумажник в левом заднем кармане. Из чего вы заключаете?..

— Что либо Келли был левшой, либо у него болело правое бедро.

— Великолепно. В бумажнике обнаружены обычные американские пластиковые карточки, пара сотен долларов и пара тысяч франков.

— Так что ограбление не было мотивом преступления, разве что он нес свои настоящие деньги в пакете из оберточной бумаги.

— Вы соображаете довольно быстро. Было еще вот это.

Фошон вынул из кармана полиэтиленовый мешочек и вытащил из него карточку, приподняв, чтобы Хоб смог прочесть.

Это была карточка из «Кошерной пиццы Шлоима» на рю Тессо. Хоб кивнул.

— Нечасто встретишь американца ирландского происхождения, питающего пристрастие к кошерной пицце.

— В точности так же подумал и я. Вам известно это заведение?

— Не имел удовольствия.

— Конечно же, я допрошу владельца и буду очень удивлен, если это нам что-нибудь даст.

— Еще есть вопросы?

— Нет, — ответил Фошон. — Можете идти. Разве что захотите признаться в этом преступлении прямо сейчас. Избавите нас от кучи проблем.

Хоб покачал головой.

— Был рад повидаться, инспектор.

— Я тоже, Хоб.

Как оказалось, Хоб увиделся с Фошоном снова куда раньше, чем ожидал. На следующий день, около одиннадцати утра, Фошон позвонил ему на квартиру и спросил, не сочтет ли Хоб за труд заглянуть в управление. Хоб прибыл туда за полчаса и был отведен через угрюмое серое здание в кабинет Фошона на третьем этаже.

Фошон повел себя откровенно, деловито и невраждебно.

— Вчера вечером мы забрали пожитки из комнаты мистера Келли, уже после вашего отъезда. Ничего особо замечательного, кроме вот этого. Я решил поинтересоваться у вас, не говорит ли это вам о чем-либо.

Он протянул Хобу зеленую папку с печатью Нью-Йоркского полицейского департамента. Внутри было краткое досье на человека по имени Этьен Идальго-Браво, уроженца Ямайки, натурализованного в Нью-Йорке, возраст сорок четыре года, профессия повар. Задержаний в Нью-Йорке не было. В кратком рапорте, отпечатанном на машинке, говорилось, что Идальго-Браво подозревается в связи с Исламской Военной Организацией, штаб которой располагается в Боро-Холл, Бруклин. Данная группировка находится под наблюдением службы генерального прокурора; полагают, что она связана с подрывом синагоги в Буэнос-Айресе в 1992 году. К делу прилагалась фотография светлокожего негра с прической сосульками и короткой бородкой.

— Вы когда-нибудь видели этого человека прежде? — спросил Фошон.

Хоб некоторое время пристально разглядывал фотографию, потом сказал:

— Если его постричь по-другому и сбрить бороду, я бы сказал, что это Генри.

— А кто такой Генри?

— Генри Смит. Он из прислуги мистера Розена в Нью-Йорке.

— А что его досье делает среди вещей мистера Келли?

— Понятия не имею.

— Не был ли мистер Келли, случаем, нью-йоркским детективом, работавшим под прикрытием?

— Сомневаюсь, — ответил Хоб, — хотя не исключено. Насколько я слышал, его выставили из полиции за какой-то скандал. После чего он работал на мистера Розена.

— Все опять сходится на мистере Розене, — заметил Фошон.

— Вам бы следовало задать эти вопросы ему.

— Задам, и спасибо за ненужный совет. Но я могу сказать заранее, что при этом выяснится: мистер Розен не покидал своего отеля с самого приезда в Париж, и у него найдутся свидетели, которые это подтвердят.

— Для него же будет лучше, если найдутся, — согласился Хоб. — Иначе он по уши в дерьме.

— И касательно этого Генри Смита. Вы не знаете, где мне его найти?

— Я бы с радостью вам сказал, инспектор, если бы знал.

— Надо справиться в аэропорту. Как вы говорите, я ставлю доллары против пончиков, что он в Париже.

— В этом споре я поставил бы на то же самое, — отозвался Хоб.

Фошон лишь кивнул.

— Ну, как бы то ни было, спасибо, Хоб. Так вы смогли разобраться со своей фазендой?

Хоб покачал головой.

— Что ж… Bonne chance.[171]

Глава 53

— Да, старичок, я живу просто отлично, — проговорил Найджел в трубку, потянулся за «Диск Блё» и обнаружил, что пачка пуста. Огорчительно. Он терпеть не мог клянчить без сигареты в руке. А Квиффи таращилась на него с дальнего конца дивана. Хотела получить свой корм, бедняжка, — как и сам Найджел.

— Эстон, дорогой друг, как дела в Белизе, а? Да, это Найджел! Сыро и душно, а? Как всегда. Славно, славно! Бар Хоселито все еще там? Я там едал чертовски хорошее жаркое из моллюсков. Передай ему мои заверения в любви. Экспедиция идет хорошо? Вот-вот вклинится в буш, великолепно! Рад слышать! Как бы я хотел быть с тобой! Затерянные города в джунглях — мой конек, ты же знаешь… Нет, ни малейшей возможности, дорогой мой человек. Я тут застрял в Париже на все обозримое будущее… Les affaires,[172] знаешь ли, такая скучища. Да, здесь тоже довольно сыро… Эстон, я почему звоню, прям даже стыдно сказать, ты уж меня пожалей… Дело в том, что мне нужны кое-какие деньги. Не для себя. У меня дела идут прекрасно, спасибо. Как говорится, не до жиру, но концы с концами свожу. Дело в том, что у меня есть друг Хоб Дракониан, ты слыхал, я про него рассказывал… Да, детектив… Он вроде как связан по рукам и ногам закладной, которая обрушилась на него как гром с ясного неба, так сказать… И я подумал, что у тебя есть двадцать тысяч, которые я с таким восторгом одолжил тебе в прошлом году… Да… да… ушли в снаряжение? Конечно, это же суть экспедиции? Нет, ни малейших проблем, я могу обратиться еще куда-нибудь, просто подумал, что если у тебя случаем где-то под рукой… Умоляю, прости за то, что вообще побеспокоил из-за такой ерунды. Просто мне бы хотелось посодействовать Хобу…

А в другой части Парижа, в отдельном кабинете «Ша Вер» Жан-Клод говорил в трубку после десятиминутных разговоров об общих друзьях:

— Слушай, Сезар, знаешь этот клочок земли, что у меня есть около Сен-Жермен-ан-Лай, где ты хотел построить ресторан? Ну, хоть он и принадлежит нашему роду уже не первый век, я подумал, чего за него цепляться? Дело в том, что у меня есть друг, который в данный момент находится в несколько стесненных обстоятельствах… Вот я и подумал, что могу дать тебе очень хорошую скидку за спешность, а заодно почту за честь удовлетворить твое желание познакомить окрестности Парижа с истинной кухней французских Пиренеев… Что ты говоришь? Твоя кухарка Таис умерла от желчного пузыря? Мой друг, я просто в отчаянии, но, конечно же, найти ей замену будет не слишком трудно… Ах. Налоговый инспектор! Забрал все? Мой друг, больше ничего не говори. Твое состояние понятно любому, и даже слишком хорошо.

Глава 54

Раздался стук в дверь.

— Да, кто там? — подал голос Халил.

— Инспектор Дюпон, иммиграционная служба. Открывайте.

Халил со вздохом выключил маленький черно-белый телевизор. Он опасался этого визита, хотя бумаги его в полном порядке. Французская иммиграционная служба, как известно, в подобных вопросах далеко не беспристрастна. И все же уклониться от этого невозможно. Так что он отодвинул засов и открыл дверь. Внутрь сразу же втиснулся крупный бородатый мужчина в твидовом костюме, за ним — мужчина поменьше, с тонкими усиками. А следом за Найджелом и Жан-Клодом порог переступил Хоб Дракониан.

— Привет, Халил, — сказал Хоб.

— Я не знаю вас, сэр, — мгновенно отозвался Халил.

— Мы не были формально представлены, — бросил Хоб. — Но ты вез нас из аэропорта де Голля несколько суток назад. Ты со своим кузеном Али обобрал нас.

— Вы ошибаетесь, сэр, — стоял на своем Халил. — Я не шофер. Я студент Сорбонны. Ох!

Это восклицание вырвалось у Халила, когда Жан-Клод двинул ему кулаком под дых, а Найджел сопроводил к стулу.

— Мы не собираемся разводить долгие дискуссии, — Хоб подтянул стул и сел напротив. — Вы обобрали меня. Я узнаю твое лицо где угодно. Все еще намерен отрицать?

Бросив взгляд налево, Халил увидел, что Жан-Клод вынул из кармана перочинный ножик, открыл его зубами и опробовал лезвие, сбрив несколько волосков с тыльной стороны ладони.

— Да-да, я это сделал, — встрепенулся Халил. — Это было безумно глупо, мне ни за что не следовало так поступать. Сэры, поверьте мне. Я не обычный преступник, я политический, я не связываюсь с уголовными преступлениями.

— Тогда возвращай то, что взял, — потребовал Хоб. — И больше не будем говорить об этом.

— Если б я только мог! — заныл Халил.

Развернувшись, Найджел устроил в комнате обыск. В этой небольшой комнатенке стенных шкафов не обнаружилось, так что потребовалось не так уж много времени, чтобы заглянуть под кровать и порыться в стопках журналов. Поглядев на Хоба, Найджел тряхнул головой.

— Где товар? — спросил Хоб.

— Не знаю, — сказал Халил.

— Peste! — Жан-Клод воткнул нож на дюйм в плечо Халила и царапнул вдоль кости. Подбежавший Найджел зажал Халилу рот ладонью, чтобы не верещал.

Хоб, стараясь не подавать виду, что его вот-вот вырвет, проговорил:

— Халил, лучше скажи нам. Никакие деньги не стоят того, что мой друг собирается с тобой сделать.

— Послушайте меня, — заторопился Халил. — Я скажу вам все, что знаю. Я следовал приказам Генри. Вы знаете этого Генри? Он посылал мне указания из Америки, выступая от имени Организации, он говорил мне, что делать. Я привез ваш пакет сюда. Генри пришел и открыл пакет, сказал, что это кокаин, и оставил его здесь на одну ночь. На следующий день он его забрал. И мою бомбу тоже! Нет, не надо, больше не надо пускать в ход нож! Я говорю вам все, что знаю.

— Где Генри? — не унимался Хоб.

— О Аллах, если бы я знал, я бы вам сказал! По-моему, Генри на самом деле все-таки не из нашей Организации. Но он взял пакет и ушел. Пакет и бомбу. Это было вчера. Он не возвращался и не звонил. Я убежден, что больше никогда его не увижу. И не хочу его видеть! Это истинная правда!

Жан-Клод поглядел на Хоба.

— Будем ли проверять, не сменит ли он пластинку? — И сделал жест ножом.

— Нет, оставим его в покое. Пошли отсюда.

— Может, он врет! — с негодованием воскликнул Жан-Клод. — Я его лишь малость поцарапал!

— Нет, — отрезал Хоб. — Пошли. Сейчас же.

Они удалились под ворчание Жан-Клода: «И он еще называет себя частным детективом».

Глава 55

От станции метро «Порт д'Итали» до станции метро «Сите» можно добраться, пересев на другую ветку на «Площади Италии», а затем еще раз пересев на «Денфер-Рошеро». Но быстрее и куда удобнее проехать мимо «Сите» до «Шателе», а затем пешком дойти до Л'Иль де ля Сите через бульвар де Пале; именно так Хоб Дракониан и поступил. Когда приходишь на остров, Дворец Правосудия высится по правую руку, а через улицу от него — впечатляющее здание Префектуры полиции. Свернув налево по короткой рю де Лютес, Хоб подошел к главному входу в громадное отталкивающее строение Отель-Дью. Зайдя, он прошел по смрадному коричнево-охряному коридору мимо монашек в большущих крылатых головных уборах и по двум маршам мраморной лестницы спустился в подвал. Служитель в синей форме подсказал, как пройти в морг.

— А, Хоб, идите сюда, — позвал инспектор Фошон, стоявший рядом с группой медиков у входа в одну из холодильных камер, где возносящиеся под потолок ряды ящиков, напоминающих огромный картотечный шкаф, сохраняют тела недавно усопших. На Фошоне было легкое желтовато-коричневое пальто, выглядевшее в этом мрачном окружении весьма фривольно.

— Доктор Бюфордан, — сказал Фошон. — Нельзя ли взглянуть на объект?

Бюфордан — невысокий мужчина с черной бородкой клинышком, одетый в длинный белый халат и белый колпак, привязанный к голове, — дал знак двум служителям и что-то негромко сказал. Те сверились со списком и выдвинули один из ящиков, совершенно вытащив его из шкафа. Затем они поднесли ящик к длинному столу и установили на нем; Бюфордан кивнул, и они отодвинули крышку. Бюфордан сам наклонился над ящиком и откинул серую прорезиненную ткань.

Под ней оказался труп мужчины — мелкого, с желтовато-коричневой кожей, закрытыми глазами, будто уснувшего. Бюфордан аккуратно повернул его голову, продемонстрировав огромную огнестрельную рану, теперь совершенно сухую, уничтожившую изрядную часть левой стороны головы, в том числе и ухо.

— Вам известно, кто это такой? — спросил Фошон у Хоба.

— Это человек, которого я знал под именем Генри Смит, — ответил Хоб. — И давно он мертв?

— Около двенадцати часов из-за единственного пулевого ранения, вероятно, из оружия сорок четвертого калибра с близкого расстояния.

— Где?

— На канале Сен-Мартен близ рю де Реколье. Недалеко от больницы Сен-Луи, но, конечно, его доставили сюда.

— А мистер Розен его видел?

— Он опознал его несколько ранее. Сожалею, что побеспокоил вас, Хоб, однако мне было необходимо, чтобы его опознал кто-нибудь еще.

Хоб отошел. Фошон дал знак, и Бюфордан накрыл тело, а служители закрыли крышку и отнесли ящик обратно на свое место в шкафу. Взяв Хоба под руку, Фошон вместе с ним вышел из морга.

Они не обменялись ни словом, пока не покинули Отель-Дью. Потом Хоб спросил:

— У вас есть какие-либо предположения о том, кто это сделал?

— Никаких, которые я мог бы высказать в данный момент. А у вас, Хоб?

— Полагаю, у Генри был помощник по имени Халил. Его допрашивали?

— Мы пытаемся найти Халила. По всей стране разосланы бюллетени с его приметами.

— Может, он вам что-нибудь расскажет, — предположил Хоб.

— Надеемся. Нам бы хотелось знать, как он потерял вот это. — Пошарив в кармане, Фошон извлек полиэтиленовый мешочек, из которого вынул нитку голубых керамических бус с серебряной застежкой.

— А что это? — поинтересовался Хоб.

— Четки. По-моему, так их называют по-английски. Многие арабы, равно как многие греки и турки, носят их при себе. Упомянутые бусины дают возможность занять руки в ожидании, когда наконец улыбнется фортуна.

— А где вы их нашли?

— В мертвой руке мсье Генри. На застежке выгравировано имя Халила. Возможно, он даст нам объяснение — если нам удастся его найти.

Глава 56

— С его стороны было довольно глупо рассчитывать, что он сумеет улизнуть с этим, — сказал Эмилио. — Но он справлялся довольно хорошо, пока занимался этим делом. И все же. Это лишь вопрос времени. Я прав, инспектор?

— Вы имеете в виду Генри? — уточнил Фошон.

— Конечно. Все сходится на нем. Особенно в свете последнего открытия мистера Дракониана.

— Какого же? — поинтересовался Фошон.

Они сидели в гостиной Макса в отеле «Синь». Сонный, помятый и недовольный Хоб находился там же. Макс в своем халате выглядел так, будто вообще не собирается покидать отель. Собрались все, кроме Авроры, прибытия которой ожидали с минуты на минуту.

— Я раскрутил ту карточку, которую вы мне показали, инспектор, — пояснил Хоб. — Ту, которую вы взяли с трупа Келли. Она из закусочной в Маре. Я отправился в ближайшую синагогу. Раввин сказал, что человек, соответствующий описанию Келли, заходил туда искать Генри. Я рассказал об этом детективу Вазари.

— А вам не пришло в голову рассказать об этом мне? — спросил Фошон.

— Как-то забыл. Я был малость ошарашен вереницей трупов, которую вы мне продемонстрировали.

— Всего два. Частный детектив в своей работе должен натыкаться на десятки, а то и сотни подобных фатальностей.

— Должно быть, вы имеете в виду какого-то другого детектива, — заметил Хоб.

— Никогда бы не подумал на Генри, — вставил Макс. — Такой чудесный малый. Да вдобавок религиозный.

— Двойной агент, — прокомментировал Эмилио. — Притворялся иудеем, но работал на арабов.

— Вам по-прежнему неизвестно, кто убил Генри, — уточнил Хоб.

— Давайте разбираться шаг за шагом, — произнес Эмилио. — Все это предположение. Однако смахивает на то, что Келли вышел на Генри, и Генри его убил. Затем Генри был убит своим компаньоном, этим Халилом.

— Почему? — поинтересовался Хоб.

— Да откуда мне знать, — развел руками Эмилио. — Может, Халил выяснил, что Генри на самом деле работает не на исламистов. Может, он выяснил, что тот — тайный агент адвентистов Седьмого дня.

— Ну, тут уж вы выходите за пределы всякой вероятности, — возразил Фошон. — Во всяком случае, смею надеяться.

— Возьмите Халила, — предложил Эмилио, — и все дело раскрутится само собой.

— Во всяком случае, можно будет пришить ему дело, — подхватил Хоб.

Обернувшись, Эмилио бросил на него испепеляющий взгляд.

— У вас есть на примете кто-то более подходящий?

— Нет у меня никого на примете, и вы все еще не нашли марафет.

— Должно быть, Халил перепрятал его еще куда-нибудь, — предположил Эмилио. — В его квартире нашли следы кокаина. Вы же сами мне сказали, инспектор. Когда ваша полиция найдет его, все сразу сойдется одно к одному.

— Дело, несомненно, возбудить можно, — пожал плечами Фошон. — Что же до того, что случилось на самом деле… — он снова пожал плечами.

— Ну, с меня достаточно, — бросил Эмилио. — Слушайте, мне надо выбираться отсюда. А еще необходимо вещи сложить.

— Вы возвращаетесь в Америку? — осведомился Фошон.

— В Нью-Йорк.

— А как насчет кокаина, который вы приехали выслеживать?

— Ну, сейчас он уже, наверное, разлетелся по паре сотен носов. След простыл. Где-то выиграешь, где-то проиграешь.

— Смахивает на то, что вы жутко торопитесь, — заметил Хоб.

— Я не намерен торчать остаток моей жизни в кафе и хлебать кофе, как вы. — Эмилио обернулся к Фошону. — Мне всего лишь надо кинуть в чемодан пару вещей, и я еду в аэропорт. Инспектор, был рад поработать в вашей компании. Если когда-нибудь будете в Штатах, загляните ко мне.

— Уж будьте покойны, — натянутым тоном ответил Фошон.

— До свидания, Макс, — изрек Эмилио. — Будь паинькой. Я снимаю тебя с крючка. — Эмилио помахал остающимся и вышел.

— Благодарение Господу, что этот человек ушел, — произнес Макс. — Никто не хочет перекусить? Я могу заказать, чтобы принесли сандвичи. Инспектор? Хоб?

И Хоб, и Фошон пожали плечами. Макс снял трубку и по-французски попросил, чтобы в номер прислали ленч на четверых. Потом с пристальным вниманием выслушал долгое, многословное объяснение и сказал:

— Вы можете прислать хотя бы кофе и круассаны? Великолепно, спасибо. — И положил трубку. — Тут какой-то праздник. Повар выходной. Но кофе прислать могут. Хоб, ты не мог бы зайти со мной в спальню? Инспектор, вы не против?

Фошон снова пожал плечами, выглядя совсем подавленным. Даже плечами он пожал как-то вяло.

— Хоб, — сказал Макс. — Дело обернулось не так, как мы надеялись. Но я по-прежнему должен тебе десять тысяч. Пока что заплатить не могу. Но могу дать тебе это. — Он извлек из письменного столика портмоне и вытащил оттуда четыре хрустящих стодолларовых купюры. — Остальное отдам, как только смогу. Лады?

— Разумеется, лады.

— Без обид?

— Да какие тут обиды!

— Макс, — окликнул из соседней комнаты Фошон. — Тут служащий отеля хочет с вами переговорить.

— Да скажите ему, пусть поставит поднос куда-нибудь.

— Он хочет переговорить с вами лично.

— Ну ладно, иду.

Макс вышел в гостиную, Хоб за ним. У двери дожидался высокий молодой человек в темном костюме.

— Доброе утро, — сказал он. — Я мсье Лено, помощник менеджера в «Синь».

— Если это касательно счета, — ответил Макс, — то я позабочусь о нем сегодня попозже.

— Нет, сэр. Это не по поводу счета. Хотя вопрос о нем по-прежнему весьма актуален.

— Тогда чего же вы хотите?

— В отель было доставлено послание. Для вас, сэр. — Он вручил Максу фирменный конверт Агентства по Борьбе с Наркотиками. Макс взял конверт, и служащий удалился.

Вскрыв конверт, Макс вытащил единственный листок бумаги, просмотрел его, потом прочитал внимательнее и фыркнул.

— В чем дело? — поинтересовался Хоб.

— Прочти сам, — он передал бумагу Хобу.

— Вслух, если вы не возражаете, — попросил Фошон.

— «Дорогой Макс, — зачитал Хоб, — к тому времени, когда ты получишь это послание, я буду на полпути в Рим. Я заключила контракт с „Ментено“ на демонстрацию осенней коллекции Ариосто. Извини, дорогой, но все случившееся весьма огорчительно, и думаю, нам лучше пока что каждому идти своей дорогой. Спасибо за все. Аврора».

— Угу, — произнес Хоб.

— Я тоже, — подхватил Фошон.

— Ага, и меня туда же, — подытожил Макс. Взял листок у Хоба, посмотрел на обороте — просто на случай, если там что-нибудь написано, затем положил на кофейный столик и снова уселся на диван.

— Поток новостей не иссякает, — прокомментировал Фошон.

— Любопытно, что дальше? — откликнулся Хоб.

Будто по подсказке, раздался стук в дверь. Все трое переглянулись.

— Я уже побаиваюсь продолжения, — изрек Макс.

Стук повторился.

— Входите, — крикнул Макс.

Дверь распахнулась. Официант вкатил сервировочный столик с кофе на четверых, круассанами, тостами и единственной розой в тонком бокале. Наполнив три чашки, он удалился.

— Комический антракт, — пробормотал Макс. — Кофе, инспектор?

— Будьте любезны, — согласился Фошон.

Некоторое время они в молчании прихлебывали кофе. В это время на улице поднялся страшный шум. Клаксоны и сирены. Они игнорировали шум, дожидаясь развития событий. И оно произошло. Зазвонил телефон.

— Вероятно, сообщают, что объявлена война, — предположил Макс.

— Ты не собираешься ответить? — спросил Хоб.

— Пожалуй, можно.

Макс снял трубку.

— Макс Розен. — Послушав пару секунд, поднял глаза. — Инспектор, вас.

Встав, Фошон пересек комнату и взял трубку.

— Фошон. — Послушал секунд пятнадцать, время от времени хмыкая, чтобы показать, что не теряет нити. Затем сказал: — Ладно, Эдуар, скоро буду. — Он повесил трубку и вернулся к своему кофе.

На некоторое время воцарилось молчание. Потом Фошон проронил:

— Вы не собираетесь спросить меня, что там еще такое?

— Это не наше дело, — отозвался Хоб. — Как по-твоему, Макс?

— Думаю, ты прав. Это дело парижской полиции. Мы-то тут при чем?

— Очень хорошо. Я вам скажу, — произнес Фошон. — Звонил мой подчиненный Эдуар. Я приставил его наблюдать за апартаментами мистера Вазари.

— А зачем? — осведомился Хоб.

— Поведение мистера Эмилио Вазари показалось мне несколько настораживающим.

— Вам нужна прямая реплика? — промолвил Хоб. — Ладно, я дам вам прямую реплику. Что ваш подчиненный Эдуар сказал вам только что?

— Извините, это дело полиции. Нет, прошу прощения, я пошутил. Глупая шутка, в свете того, что случилось.

Они молча ждали. Наконец Фошон продолжил:

— Эдуар проследил из своей машины, как Эмилио вышел из такси и пошел в свои апартаменты, выходящие окнами на фасад второго этажа. Эдуар прекрасно видел взрыв. Им вышибло окна. Мистер Вазари мертв. Вот уж день сплошных сюрпризов.

— Подорвался? — переспросил Хоб.

Фошон кивнул.

— Вы хотите сказать, что кто-то установил бомбу в его апартаментах?

— Смахивает на то.

— Что ж, — проронил Макс. — Он был довольно неприемлемым человеком. Не то что я хотел бы, чтоб он отправился на тот свет. Тут чувствуется рука Халила, разве не так?

— Почему бы и нет, — согласился Фошон. — Судя по всему, он наш по всем остальным статьям. — Он допил кофе и встал. — Мне надо идти, чтобы посмотреть все, что я могу посмотреть. Хоб, вас подвезти?

— Пожалуй, к ближайшей станции метро, — Хоб встал. — А что это за шум на улице?

С улицы доносилось громогласное пение труб и вопли возбужденной толпы.

— Это всего лишь праздник, — объяснил Фошон.

— Какой праздник?

— Конечно, День Бастилии.

— День взятия Бастилии, — повторил Хоб и на мгновение задумался. — Значит, сегодня четырнадцатое июля.

— День Бастилии приходится именно на четырнадцатое, — подтвердил Фошон.

Хоб подскочил, будто его током ударили.

— Что стряслось? — спросил Макс.

— Я завтра должен быть на Ибице! — вскричал Хоб.

— Это и есть день знаменитого traspaso? — поинтересовался Фошон.

— Да! Мне надо вырваться! Инспектор, прошу прощения…

Глава 57

Вы только попробуйте попасть во Францию или вырваться из нее где-нибудь в районе Дня взятия Бастилии. Хоб попросил Фошона высадить его у стоянки такси, откуда доехал до своих апартаментов на бульваре Массена. Бросил пару вещей в подвернувшуюся сумку, схватил паспорт и поспешил к своему турагенту на проспект д'Итали. Агент Хасан сказал, что сегодня попасть на Ибицу невозможно; невозможно даже на этой неделе, потому что все билеты раскуплены на месяцы вперед. Разве Хоб не знает, что Ибица — самое популярное место отдыха в Европе, а в День взятия Бастилии начинается великая миграция из Парижа?

Хоб попытался прибегнуть к древнему решению всех дорожных проблем: деньгам. Пообещал Хасану четыреста долларов, которые Макс только что дал ему, — размахивая веером из купюр перед носом агента, — моля доставить его на Ибицу или хотя бы куда-нибудь поближе. Вопрос жизни и смерти. Хасан подозревал, что это скорее вопрос непреодолимого порыва, но все-таки сел на телефон, беседуя, споря, увещевая, обманывая, угрожая, очаровывая, умоляя — словом, пускаясь на все уловки, идущие в ход ради успеха, если в дело замешаны деньги. Наконец, пообещав своему другу из агентства Кука двести долларов (вдобавок к четыремстам своим), он добыл Хобу билет на чартерный рейс до Барселоны, а имя его было внесено в список очередников, ожидающих свободного места на вечерний рейс до Ибицы.

В аэропорту Орли разыгрывалось что-то вроде западной версии падения Шанхая. Хоб пробился сквозь сомкнутые ряды отпускников, прорвался в начало очереди, отыскал клерка, слыхом не слыхавшего о его брони, и отказывался тронуться с места, пока клерк не обсудил этот вопрос со своим начальством и броня не была найдена. И, наконец, поднялся на борт самолета. За два с половиной часа полета до Барселоны у Хоба было время оценить свое финансовое положение. Итак, он взял полторы тысячи долларов на расходы в апартаментах Макса, две тысячи дала Аврора, дважды платил Макс — один раз двести пятьдесят долларов, а другой — четыреста. Итого 4150 долларов. Отдал Найджелу пятьдесят, а позднее Найджелу и Жан-Клоду по сто долларов каждому. Сам потратил в Париже около сотни. Затем четыреста долларов ушли к агенту Хасану, а еще двести — к другу Хасана из агентства Кука и почти две сотни на билет до Барселоны. В общей сложности тысяча сто пятьдесят, после чего на руках остается около трех тысяч долларов. Недостаточно, чтобы оплатить traspaso, но, быть может, удастся уговорить адвокатов допустить частичное погашение с частичной отсрочкой платежа или выпросить отсрочку хотя бы на месяц… Надежда жалкая, но не складывать же лапки заранее!

В Барселонском аэропорту царило обычное летнее сумасшествие. Тут удача покинула Хоба. Рейс, на который его поставили первоочередником, отменили из-за неисправности двигателя. Ближайший рейс, на который его могли посадить, вылетал только через четыре дня.

Но Хоб все-таки заказал билет. Пятнадцатиминутный полет стоил меньше сотни долларов. Затем Хоб пустился бродить по аэропорту, изможденный и небритый, стараясь что-нибудь придумать. И когда проходил мимо ряда служебных дверей, его взгляд вдруг уперся в надпись на одной из них: «Каталонский воздушный сервис. Заказные полеты».

Да! Он переступил порог.

Глава 58

Гидроплан «Сессна» вынырнул из солнечного сияния над городом Сан-Антонио-Абад, второго по величине селения на острове Ибица. День стоял прекрасный. Из Европы дул крепкий северный ветер, отгоняя знаменитый мистраль и начисто выметая землю, будто исполинская метла. Ветер холодный, особенно для выходных в середине июля, в самый пик туристского сезона. В этом году народ потянулся на Ибицу тысячами, десятками тысяч. Из Франции и Германии, из Англии и Скандинавии. Появились даже туристы из Восточной Европы и России. Как ни смешно, теперь уже всякий может позволить себе отпуск под южным солнышком. Как ни странно, каждый всякий решил приехать именно сюда.

Царил самый разгар европейского сезона брачного безумия, когда молодежь всех стран укладывает свои вожделения в чемоданы и мчится на латинский юг, на Ибицу с ее песчаными пляжами, раскиданными по острову дискотеками и колоритными ресторанчиками, на Ибицу, где старый городской порт еженощно превращается в подобие салона мод, на остров столь живописный, что со дня на день непременно превратится в съемочную площадку целого ряда ностальгических фильмов.

Ибица, где воздух в июле буквально наэлектризован сексом, где журчат винные реки и наркотический туман воскуряется к небесам. Где процветают художественные галереи. Ибица, имеющая очень много общего с курортами всего мира, но абсолютно уникальная, подносящая собственный коктейль из больших денег и нищенского стиля хиппи.

Гидроплан, стрекотавший в воздухе над Сан-Антонио, начал снижаться по широкой пологой спирали. Прекрасные люди с бронзовой кожей на пляже Сан-Антонио не обращали на него особого внимания. В воздухе постоянно разносился гул самолетов — по большей части больших аэробусов из Франкфурта и Парижа, Амстердама и Милана, мчащих сюда искателей удовольствий. Но попадались и мелкие самолетики, потому что с появлением на острове заезжих миллионеров тут возник растущий флот одномоторных прогулочных машин. Маленький гидроплан не принадлежал к этому классу авиатехники: явно утилитарная модель, небесный трудяга, а не игрок, воздушное грузовое такси из Барселоны, готовое доставить вас куда угодно, от Альп до Сахары, с минимумом суматохи, уклоняясь от радаров, если необходимо, потому что порой несут ландскнехтов нового времени, готовых взяться за любую работу и не слишком настаивающих на том, чтобы она была легальной.

И все же вопрос оставался неразрешенным: почему именно этот самолет снижается над заливом Сан-Антонио? Если это вылазка контрабандистов, то они выбрали неудачное время. Контрабандисты высаживаются по ночам. Тогда что же он там делает? Ну, сами посудите: гидроплан должен садиться на воду, а единственная вода, достаточно спокойная, чтобы позволить приземление, наличествует в заливе Сан-Антонио. Но не сегодня, потому что свежий ветер из Северной Европы поднял заметное волнение. Несмотря на это, машина снизилась к самым макушкам волн, летя параллельно линии буйков.

Тысяча двести — недурные деньги, если прикинуть. Но теперь, оказавшись на месте, Хоб обнаружил, что не может высадиться.

— Я не могу этого сделать, сеньор, — сказал пилот. — Море слишком неспокойное. Я же вас предупреждал о такой возможности, помните?

Поспешно, пока решимость не покинула его, Хоб проговорил:

— Знаете что, вы спуститесь пониже и сбросьте скорость над водой до минимума у самого пляжа, а последние пару футов я пройду пешком. То бишь прыгну.

Обдумав это предложение, пилот кивнул.

— Да, пожалуй, это я могу.

— Ладно, — промолвил Хоб, слегка расстроенный тем, что пилот даже не пытался хотя бы отговорить его.

Отдыхающие были внезапно вознаграждены видом непрошеного гидроплана, снижающегося над водой и направляющегося прямо к сгрудившимся купающимся.

На дощатой набережной за пляжем не счесть магазинчиков и закусочных валовой стоимостью в миллионы долларов. Если самолет и промахнется мимо отдыхающих, можно держать пари, он снесет что-нибудь из недвижимости.

Между пляжем и открытым морем в воде находилось 568 человек, подвергнутых неминуемой угрозе от надвигающейся на них маленькой «Сессны».

Находившиеся прямо по курсу, — где будет пропахана самая жуткая борозда, если самолет и дальше полетит в сторону суши, миновав некую границу, отмеченную линией белых буйков, — запаниковали. Они замахали на самолет руками, будто хотели отогнать муху. Стоны и вопли вырвались из пяти с лишним сотен глоток на семи разных языках и шестнадцати отчетливых диалектах.

Самолет все приближался — черной кляксой, заслонившей солнце, скользящей прямо над водой. Зрители заметили еще одну кляксочку, поменьше, отделившуюся от большой черной кляксы. И упавшую в воду. А самолет взмыл вверх над самыми головами отдыхающих.

Вздохнув было с облегчением, люди вдруг вспомнили о второй черной кляксочке, свалившейся в море. А вдруг бомба?! Или кто-то избавился от мертвого тела?!

— Добыл! — крикнул мужской голос.

Все-таки кляксочка оказалась телом — но только живым, барахтающимся, сквернословящим и фыркающим. Телом, пытающимся растолковать что-то людям, не готовым его выслушать.

Отдыхающие окружили его, потрясая кулаками и пребывая в полной уверенности, что этот человек позволил, чтобы его превратили в метательное орудие некой безумной террористической акции, направленной против них.

Из-за их гнева и уверенности в собственной правоте Хобу могло бы прийтись туго, если бы высокий смуглый черноволосый обладатель черных усов и маленькой татуировки на левом плече, а также значка, прикрепленного к плавкам, властным жестом не положил бы ему ладонь на плечо. Толпа расступилась, не желая без каких-либо оснований вставать на пути у закона.

— Я полицейский, — заявил человек. — Сеньоры, пожалуйста, пропустите. Я беру этого человека под стражу.

Глава 59

До сих пор Хобу еще ни разу не доводилось обозреть испанскую тюрьму изнутри. Не такое уж большое достижение, как кажется, потому что испанцы в те ушедшие золотые дни сажали иностранцев отнюдь не так поспешно, как их европейские коллеги — быть может, благодаря знаменитой лености испанского закона в сочетании со сговорчивостью тех, в чью функцию входило его блюсти. И все же, стоило только кого-то посадить, как о нем напрочь забывали.

Каменный мешок, в котором очутился Хоб, видимо, сохранился еще со времен Инквизиции. Деревянная кровать. Единственный деревянный стул. Каменный пол — тускло-рыжий, хорошо вымытый. Сбоку столик с умывальным тазом. Биде. Окно высоко над головой, слишком узкое, чтобы из него мог выбраться хоть кто-нибудь, кроме лилипута с альпинистским снаряжением. Камера находилась в стенах тюрьмы Форталеса в районе Ибицы, называемом Дальт-Вилья. Это самая высокая точка города — над Римской стеной, над карфагенскими и арабскими древностями. На одну из стен падал ясный, яркий до осязаемости солнечный луч. Из звуков сюда долетали только отдаленные крики торговцев с находящегося внизу рынка.

Хоб ничего не делал — просто сидел. Он целые годы раздумывал о медитации и порой бывал близок к тому, чтобы заняться ею. В качестве концепции она весьма привлекала его. Особенно он восторгался медитацией в випасане. Идея научиться созерцанию для него была просто бесценна. Хоб обожал созерцание. Он находил его все более и более желанным, поскольку умение созерцать — качество, которого ему ужасно не хватало. Хоб частенько пытался медитировать во многих городах и весях, где жил, но в его попытки всегда вторгались суета и хлопоты повседневности.

В камере заняться было нечем. Полиция не дала ему даже дешевого романа, чтобы как-то убить время, не дала даже испанской газетенки. Хоб не мог постичь почему, но вынужден был признать, что его заключение под стражу — не официальный арест, а скорее требование, чтобы он поговорил с властями. Он не намеревался считать это арестом в буквальном смысле, во всяком случае пока. Постичь причины столь странного поведения невозможно. Кому же дано понять действия полиции даже в родной стране? А уж если мотивы ее поведения столь часто непостижимы, то что уж говорить о Гвардии Сивиль в стране с раздвоенной душой, в скорбной Испании? Быть может, помогло упомянутое Хобом сразу после задержания имя друга — лейтенанта Наварро, лейтенанта Гвардии Сивиль.

Хоб дошел до точки, где уже мог выбросить из головы мысли обо всем этаком. Он сидел со скрещенными ногами в углу, лицом к стене, сидел так уже почти три четверти часа. Его рассудок достиг благословенной опустошенности. Он наконец-то подобрался к сути медитации, вник, ухватил за хвост уловку созерцания, наконец-то достиг рубежа, за котортым мирские заботы уже не занимали его. И надо ж было Наварре испортить все, открыв дверь камеры и войдя, громко топая своими черными кавалерийскими сапогами.

— Хоб! В чем дело?! Сержант Диас говорит, что тебя сбросили с самолета на невинных купающихся в Сан-Антонио-Абад.

— Меня не сбрасывали. Я спрыгнул с понтона. И вовсе я не пытался никого ранить. Как раз напротив. Я старался ни с кем не столкнуться и вполне в этом преуспел.

— Но зачем?! Зачем это тебе понадобилось?!

Хоб встал с пола и принялся разминать ноги.

— Рамон, ты же знаешь, зачем мне это понадобилось. Толь-ко так я мог оказаться на земле. Мне надо было на землю из-за traspaso.

Больше ему ничего говорить не потребовалось. На таком маленьком острове, как Ибица, не считая миллиона или около того народу, проездом бывающего на нем каждый год, а считая лишь более-менее постоянных жителей, о проблемах Хоба было известно каждому.

— Но, Хоб! Ты опоздал!

— Нет! Сегодня пятнадцатое июля, срок платежа.

— Хоб, — терпеливо промолвил Рамон, — тебе было послано уведомление. Поскольку день святого Франциска Ксавьера приходится в этом году на пятнадцатое, срок твоего платежа был передвинут на тринадцатое июля.

— Они не смели так поступать! — взвыл Хоб. Но сам понимал, что возражает лишь для проформы и проку от споров ни малейшего. Он проиграл.

Глава 60

Хоб и Рамон въехали вместе в долину Морна, сидя бок о бок в бронированном «Дю-Шевю» лейтенанта. Они мчались по главной дороге в сторону Сан-Карлоса на северной оконечности острова. Сразу за старым серебряным рудником съехали с главной дороги на проселок, петляющий между кукурузными полями и виноградниками. В огородах было хоть шаром покати, поскольку лето достигло самого пика. В каждом огороде посередке росло дерево algorobo, а по периметру — оливы, очень старые и скрюченные. Сосна, algorobo, олива, миндаль — деревья Балеарских островов. Машина скакала по дороге, становившейся все более каменистой и поднимавшейся к центральной гряде холмов, бегущих вдоль Ибицы, как выпирающий хребет кабана. Хоб уже не в первый раз изумился тому, как велик этот маленький остров в категориях искривленного пространства. Он кажется бесконечным, когда едешь прочь от берега по извилистым проселкам, огибающим каждый поворот и складку местности и соединяющим любую точку острова с любой другой с самых древних времен. Хоб никогда не мог забыть, что Ибица — одно из древнейших мест на Земле, где люди непрерывно жили на протяжении тысячелетий. Народы половины мира правили этим островом, один за другим уходя в прошлое, чтобы уступить дорогу потомкам. Разнообразнейшие наплывы доисторических народов. Затем иберы, финикийцы, арабы, визиготы, карфагенцы, римляне, каталонцы и, наконец, испанцы. Но народ острова, простой люд, оставался более или менее неизменным на протяжении веков — крепкая ветвь каталонского народа, преспокойно владеющая прекраснейшим краем на Земле. Краем, который, по мнению Хоба, теперь обречен и неминуемо должен быть испоганен, чтобы держаться в ногу с человечеством.

Они вскарабкались по холмам на второй передаче, не обменявшись даже словом. Что тут говорить? Затем выехали на извилистую дорожку, с которой начиналась земля дона Эстебана. Свернув на дорожку, они покатили вдоль кирпичной стены и въехали во двор.

Там стоял целый ряд автомобилей, в том числе одно такси из Санта-Эюлалиа. Кто-то отвалил кучу денег, потому что обычно водители не соглашаются править свои «Мерседес-Бенцы» по этим тесным, ухабистым проселкам. Семейство дона Эстебана грелось на солнышке, сидя на стульчиках с плетеными соломенными сиденьями. В целом все смахивало на праздничный прием. Старик дон Эстебан помахал Хобу, выбравшемуся из машины. Оба его сына находились здесь же. Они выглядели угрюмыми, но пока что держались вежливо.

— Послушайте, — начал Хоб, — я знаю, что припозднился с платежом и по закону мне не за что ухватиться. Но я добыл деньги. Они уже у меня.

— Хоб, мой старый друг, — отозвался Эстебан. — Не волнуйтесь, все уже уплачено.

— Что?!

— Уплачено красивой молодой женщиной, сказавшей, что она ваша подруга.

— Какой женщиной?

— Она не назвалась. Но с деньгами все в порядке. Мы все свидетели. Разве нет, мальчики?

Оба сына кивнули, по-прежнему угрюмо. Однако Хобу показалось, что у них наметилась тенденция как-то смириться с фактом его существования, поскольку что сделано, то сделано, и можно обратить это в легенду. Он догадывался, что когда-нибудь станет членом семейства, пользующимся уважением. Однако пока…

— А эта женщина, где она?

— Возможно, на вашей фазенде, дон Хоб. В конце концов, она ведь за нее заплатила.

— Я загляну попозже, чтобы отметить это дело достойно, — промолвил Хоб.

Им уже ничего не оставалось, как снова усесться в машину Рамона, после чего они начали съезжать и подскакивать на ухабах вниз по склону. Вернулись на главную дорогу и покатили к северу, в сторону Сан-Карлоса и мыса Сан-Висенте. Рамон знал дорогу ничуть не хуже Хоба. Они немного поднажали и несколько раз по-дурацки попытали судьбу. Снова съехали с главной дороги и запетляли вверх по холмам. Машина буксовала, дергалась, ворчала и жаловалась, но катила вперед. Наконец они приехали на К'ан Поэта.

Глава 61

Хоб рысцой припустил к дому. И крикнул, переступив порог:

— Есть кто живой?

На зов вышли несколько человек — Одинокий Ларри, и Миловидный Гарри, и подружка Гарри, и девушка, которая всегда хвостом ходит за подружкой Гарри. Они сгрудились вокруг. Но у Хоба не было для них времени. Позже. Он огляделся. И тут появилась Аврора, сошедшая по лестнице, в прекрасном белом платье с множеством рюшек, оборочек и прочих симпатичных безделушек.

— Это ты оплатила мой traspaso? — напрямик спросил Хоб.

— Да, — сказала Аврора.

— Почему?!

— Мы с Максом решили, что должны сделать это для тебя. Макс обещал. Это во-первых. А во-вторых, без твоей помощи в Париже все могло обернуться куда хуже.

Место было неподходящее для продолжения беседы — в прихожей, в окружении гостей Хоба, пялящихся на них. Хоб провел Аврору в собственную комнату на втором этаже одного из крыльев.

Париж отступил куда-то в недосягаемую даль. Но теперь Хоб все вспомнил и поинтересовался:

— Ты слыхала о смерти Эмилио?

Аврора кивнула.

— Об этом была заметка в сегодняшней «Геральд Трибюн». — Она содрогнулась. — Не стану притворяться, что горюю. Он был ужасно низким типом. Однако мне жаль, что его убили. Я вообще не хочу, чтоб убивали хоть кого-нибудь. Наверно, это работа Халила?

— Он подозреваемый номер один.

— Похоже на то. Надеюсь, он успел покинуть Францию.

— Ты в самом деле думаешь, что это сделал он? — уточнил Хоб.

— А ты нет?

— Давай вернемся на несколько шагов вспять. Есть довольно достоверные улики, что Келли пал от руки Генри. Есть улики, указывающие на то, что Келли выследил Генри через парижскую синагогу. Думаю, Келли догадался, что Генри работал на арабскую организацию.

— Как-то трудно вообразить Генри в качестве террориста, — заметила Аврора.

— Да я вовсе не думаю, что он был террористом. Думаю, он использовал арабов, чтобы те помогли ему умыкнуть марафет Макса.

— Какой ужасный поступок!

— Должно быть, огорчительно, — заметил Хоб, — узнать, что член семьи по уши в подобных преступлениях. Бьюсь об заклад, тебе это ни капельки не понравилось.

— Что ты хочешь сказать?! — вытаращилась она.

— Это лишь догадки, но у Келли были кое-какие бумаги, из которых следует, что настоящее имя Генри Смита — Этьен Идальго-Браво, уроженец Ямайки, натурализован в Нью-Йорке, возраст сорок четыре года, профессия повар…

— Так что же?

— Аврора, Ямайка недалеко от Сан-Исидро. Думаю, если кто-нибудь потрудится проверить, то быстро выяснит, что твоя настоящая фамилия Идальго-Браво и что Генри — твой родственник. Он, случаем, не твой отец, а?

Аврора мгновение колебалась, потом ответила:

— Пожалуй, ты сможешь выяснить, если захочешь. Генри был моим дядей — братом моего отца.

— И Макс не знал этого?

— Нет. Я сказала, что он друг семьи с Сан-Исидро.

— Ты помогла ему получить работу?

— Да. Но я даже не догадывалась, что он собирается… сделать что-нибудь подобное! Я не имею к похищению ни малейшего отношения! Клянусь!

— Верю, — отозвался Хоб. — Но давай продолжим. Генри подстроил ограбление, не без помощи Халила. Халил был агентом исламской террористской организации. Согласно словам Фошона, у него на счету целый ряд взрывов. Вероятно, он планировал новые.

— Тогда логично предположить, что это он установил бомбу, которая разнесла Эмилио в пух и прах, — кивнула Аврора.

— Логично, но я сомневаюсь, что это дело его рук.

Она поглядела на него широко распахнутыми глазами, ожидая продолжения.

— Я должен был предположить, что операцией руководит Генри. В квартире Халила наркоты не нашли. Думаю, Генри перепрятал ее куда-то, в какое-нибудь более безопасное место. И раз уж он это сделал, по-моему, он мог заодно спрятать и бомбу, хранившуюся в квартире Халила. Сомневаюсь, чтобы Генри хотел оставить в квартире хоть что-нибудь — просто на случай, если что-нибудь пойдет не так.

— Все это вилами по воде писано, — заметила Аврора.

— Очевидно, Генри приехал в Париж впервые. Где он спрятал бы наркоту и, если мое предположение верно, бомбу? Думаю, он обратился бы к своей племяннице — особе, нашедшей ему работу у Макса и хранившей его секреты. Думаю, он позвонил ей и передал все это барахло ей на хранение.

— Ты меня обвиняешь? — спросила Аврора.

— Я просто составляю связный рассказ, — уточнил Хоб. — Просто пытаюсь удовлетворить собственное любопытство касательно случившегося. Думаю, Эмилио нашел тебя и не хотел позволить тебе вырваться из его цепких рук. Ты поняла, что к чему, и обещала встретиться с Эмилио в его квартире. Полагаю, он дал тебе ключ. Ты отправилась туда, установила бомбу, затем позвонила ему и сказала, что ждешь его. Потом сунула кокаин в сумочку и упорхнула из Парижа. Я прав?

— О Хоб, — выдохнула Аврора.

— Знаю, это неприятно, но хочу, чтобы ты мне открылась.

— Ты весьма близок к истине, — призналась Аврора. — За исключением того, что я не умыкала марафет из Парижа. Я вернула его Максу, а он продал, как и собирался. А номер с тем, что я крутнула ему динамо, был разыгран ради тебя. Чтобы ты не думал, что мы работали вместе. Он заплатил мне пятьдесят процентов с того, что получил. А я отправилась сюда и оплатила твой traspaso. Половину вложил Макс, а вторую половину — я. И что теперь?

— Теперь, — изрек Хоб, — полагаю, настало время выпить. А затем пообедать.

— А затем?

— Ибица — очаровательнейший остров, а у меня чудеснейшая фазенда на этом острове. Предлагаю тебе провести лето здесь, в моей компании. Кто не провел лето на Ибице — считай, и не жил.

Аврора с облегчением рассмеялась.

— Хоб, боюсь, все лето здесь я провести не смогу. Но с удовольствием побуду с тобой недельку. После этого мне придется ехать в Рим. Там надо сделать кое-какую работу, чтобы организовать мой осенний показ мод.

— А Макс там будет?

— Конечно, он ведь заключил сделку с «Ментено».

— Неделя на Ибице лучше, чем целая жизнь где-нибудь еще, — заметил Хоб.

— Это уж мне самой судить. Ты ведь не станешь говорить об этом Фошону?

— По моим понятиям, разнести Эмилио в пух и прах — даже не преступление, — ответил Хоб.

Сома-блюз

Эта книга является чистым вымыслом. Все персонажи и события, происходящие в ней, вымышлены либо изменены.

Моей жене Гейл, с искренней любовью.

Часть I

ПАРИЖ

Глава 1

От Парижа до Гризона в Швейцарии — день езды на машине. Хоб захватил с собой свою подружку Хильду. Хильда была голландкой, получившей французское гражданство, работала в галерее «Рукс» в Париже и владела несколькими европейскими языками. Хоб боялся, что его французского в Швейцарии могут и не понять, а швейцарского варианта немецкого Хоб не знал. Он вообще не знал немецкого. К тому же Хильда была веселой и хорошенькой, с виду — типичная белокурая молочница. Короче, идеальная спутница для человека, собравшегося раскрыть темные и тщательно хранимые тайны одного из лучших санаториев и курортов Европы.

Хоб оставил свой взятый напрокат «Рено» на стоянке для посетителей, и они с Хильдой прошли в центральную приемную. Стояло летнее утро, прохладное и ясное, типичное для Швейцарских Альп. В такой день приятно жить, даже если ты не на Ибице.

У Хоба было множество вариантов, как обойти режим санатория — без сомнения, весьма строгий. Он решил начать с прямой атаки — просто чтобы прощупать оборону и посмотреть, насколько она серьезна.

По его просьбе Хильда подошла к столику дежурной и спросила разрешения встретиться с мистером Серторисом. Ей ответили, что мистер Серторис никого не принимает. Все это говорилось по-английски — мог бы обойтись и без Хильды.

— Но это же смешно! — воскликнула Хильда. — Мы прикатили сюда из самого Парижа по личной просьбе дочери мистера Серториса. А теперь нам придется уехать, даже не поговорив с ним?

— Я здесь ни при чем, — ответила дежурная. — Это приказ самого мистера Серториса.

— Откуда мне знать, что это действительно так? — осведомилась Хильда.

— У нас есть документ с подписью мистера Серториса. Можете посмотреть, если хотите.

Хильда оглянулась на Хоба. Хоб чуть опустил веки. Хильда поняла его.

— Бумагу показать всякий может! Мы хотим повидать самого мистера Серториса.

— О, повидать — это пожалуйста!

— Простите? — удивилась Хильда.

— Мистер Серторис и прочие наши клиенты селятся здесь, как правило, именно затем, чтобы избавиться от родственников. Они отказываются встречаться с членами своей семьи, потому что не хотят, чтобы их беспокоили. И мы идем навстречу пожеланиям клиентов. А повидать… — дежурная взглянула на часы. — Идемте.

Хоб с Хильдой прошли вслед за дежурной, поднялись по лестнице на несколько этажей, прошли по широкому коридору и оказались у стеклянной стены.

— Вон он, — указала дежурная.

За стеной был большой крытый каток, на котором кружились несколько десятков пожилых людей. Среди них выделялся высокий, жилистый старик в теплых брюках и бордовом свитере. Хобу даже не пришлось сверяться с фотографией — он сразу узнал мистера Серториса.

— До тех пор, пока наши пациенты ходят, катание на коньках является частью ежедневной терапии, — объяснила дежурная. — И мы показываем их всем желающим. Чтобы не возникало подозрений. Вы просто представить себе не можете, что начинают воображать себе некоторые, когда им не дают встретиться с родственниками!

— Представить-то как раз могу, — сказал Хоб. — Мистер Серторис неплохо выглядит.

— О да, — кивнула служащая. — Он на удивление крепок здоровьем. По всей видимости, он проживет еще много-много лет.

Итак, Хобу пришлось вернуться в Париж несолоно хлебавши и передать неутешительные вести Томасу Флери, рассчитывавшему в скором времени получить наследство от дядюшки Серториса и наконец перебраться из своей роскошной, но тесноватой виллы в Сан-Хуане на острове Ибица в просторную роскошную виллу в Санта-Гертрудис. Томас уже присмотрел себе подходящий домик, где можно было бы так уютно разместить всех своих гостей и четырех афганских борзых… Но отчет детективного агентства «Альтернатива» положил конец его мечтам. И источнику доходов Хоба тоже. Это случилось как раз перед тем, как появилось новое дело.

Глава 2

После дела Серториса Хоб решил немного потусоваться в Париже и посмотреть, не подвернется ли что-нибудь новенькое. Он воспользовался приглашением Мариэль Лефлер, главного редактора издательства «Шарлемань», погостить у нее несколько дней. Несколько дней растянулись на несколько недель, деньги, как всегда, закончились, и терпение тоже потихоньку начало иссякать.

Мариэль вернулась с работы более усталой, чем обычно, и Хоб понял, что этот вечер будет для него не лучшим. Она швырнула на стул свой «дипломат», набитый рукописями и корректурами, подошла к окну и выглянула на улицу. Все это — ни слова не говоря Хобу.

Квартира на пятнадцатом этаже «Саль-дез-Арм», нового здания на бульваре Монпарнас. С балкона открывается изумительный вид на сортировочные пути вокзала Монпарнас. Небо белесое, как рыбье брюхо, с холодным отсветом огней большого города. Сама квартира — узкая, но со множеством комнат. На стенах — фотографии родственников и детей Мариэль. Дети были на каникулах в Бретани. И фотография самой Мариэль рядом с Симоной де Бовуар. Фотография сделана четыре года тому назад, когда издательство «Шарлемань» опубликовало книгу де Бовуар о путешествии по Америке в обществе белокурого итальянского фехтовальщика, о котором она так трогательно писала в «Apres de ma Blonde».[173]

— Ну, что на этот раз? — поинтересовался Хоб.

— Я кой-кого пригласила посидеть, — сообщила Мариэль. Она снова курила свои крепкие сигареты «Житан». Мариэль курила их одну за другой, прикуривая от окурка. С утра до вечера, а иногда и полночи. Хоб, сам заядлый курильщик, возненавидел этот запах — крепкий черный табак в сочетании с кислым красным вином, запах, неразрывно связанный с Мариэль.

— Господи Иисусе! Кого на этот раз?

Она перечислила несколько имен. Все личности, имеющие отношение к издательскому делу — «куча блядей», как называл их про себя Хоб, неисправимый шовинист.

— Я им обещала, что ты приготовишь свое знаменитое чили.

— Ну нет! — заявил Хоб. — Никогда и ни за что. Никакого чили. Ваши здешние мясники так мелко рубят мясо, что получается не чили, а паштет.

— Объясни им это сам, — сказала Мариэль. — Ты же говоришь по-французски — вот и объясни.

— Французский меня подводит.

— А это потому, что ты им почти не пользуешься! Почему бы тебе не говорить со мной по-французски?

— Ну не могу я так язык выворачивать! У меня горло сводит.

Мариэль посмотрела на него с упреком.

— Ну что с тобой происходит? Ты сделался таким скучным!

Может, и сделался. А чего веселиться-то? Зачем он вообще живет здесь, в этой квартире, с этой женщиной? У него ведь есть своя квартира — унылая тесная квартирка на бульваре Массена, которую он делит с Патриком, флейтистом, своим приятелем с Ибицы. Недавно Патрик вернулся из поездки в По с Анной-Лаурой, француженкой, с которой он встречался уже давно. Они наконец сговорились поселиться вместе. Патрик должен был на днях переехать в ее маленькую муниципальную квартиру близ авеню д'Иври. Как только сын Анны-Лауры вернется в Институт музыкальной культуры в Риме. А пока что, с разрешения Хоба, Патрик поселил в квартирке на Массена родственников Анны-Лауры, чтобы они могли провести праздники в Париже. А Хоб переехал к Мариэль.

Это была не лучшая идея. Мариэль ему разонравилась. А нравилась ли она ему вообще? Когда-то — да, нравилась. Но это было до того, как они поселились вместе. Нет, ну почему она так боролась с сыром? Мариэль говорила, что в холодильнике сыры портятся. Сыр надо хранить при комнатной температуре. «Ага, чтобы он спокойно гнил», — заметил Хоб. В первый раз они поссорились по-крупному из-за сыра. Странно, из-за каких пустяков иногда ссорятся люди! Нет бы повздорить из-за чего-нибудь серьезного. Вот, к примеру — «Почему ты меня не любишь?» Вопрос в их случае абсолютно правомерный. А они — из-за сыра…

Конечно, дело не только в сыре. У них было множество причин не ужиться вместе, и к главной из них Мариэль никакого отношения не имела. Хоб сидел без денег. Честно говоря, он занимался тем же самым, чем Жан-Клод: жил на содержании у бабы.

Правда, денег ему Мариэль не давала. Зато кормила. А потому есть приходилось, что дают. Оба делали вид, что Хоб ждет чек из Америки. Вообще-то доля правды в этом была: иногда чеки из Америки действительно приходили, и некоторые из них действительно предназначались Хобу. Но немного и нечасто. А в последнее время их и вовсе не было.

Тем не менее оба тщательно поддерживали эту ложь. Мариэль была низенькой и толстой. К тому же она одевалась в широкие темные одежды, какие в Париже носят дамы бальзаковского возраста. Благодаря чему выглядела еще толще, чем на самом деле. Голая она выглядела еще ничего. Хотя Хобу это было уже пофигу.

А потом зазвонил телефон. Трубку сняла Мариэль.

— Тебя! — сказала она.

Глава 3

— Хоб? Это Фошон.

— Привет, инспектор. Чем могу служить?

— Мне хотелось бы, чтобы вы немедленно подъехали сюда, — сказал Фошон своим педантичным тоном. — Если, конечно, вы сейчас не слишком заняты.

— Пожалуйста, — ответил Хоб.

— Сейчас около 21.00. Жду вас на площади у станции метро «Сен-Габриэль» в 22.00. Договорились?

— Ладно. А в чем дело?

— Мы надеемся, что вы сможете опознать интересующего нас человека.

Фошон прокашлялся и повесил трубку.

Инструкции инспектора Фошона были абсолютно ясными и четкими. На первый взгляд. Но… «Встретимся у станции „Сен-Габриэль“ в 22.00». Замечательно. Во-первых, где она, та станция? Хоб долго изучал схему парижского метро, и наконец нашел: на восточной окраине Парижа, за городской чертой, в Нуий-сюр-Луар. Но почему в 22.00? Конечно, полицейские любят точность. Но 22.00, или, по-человечески, десять часов вечера — это же ужасно неудобно!

Французский Хоба становился все хуже по мере того, как они с Мариэль становились все дальше друг от друга. Хоб подумал, что это была бессознательная — и бессмысленная — месть с его стороны. Он любил заниматься самоанализом, неотделимым от жалости к себе.

Мариэль рассчитывала, что Хоб будет на вечеринке, и ему совсем не хотелось нарываться на очередной приступ ее гнева. Гнев Мариэль выражался по-разному: холодная ярость, безразличие, надменная любезность, убийственный сарказм. В любом случае, неприятно. С другой стороны, у инспектора Фошона была определенная власть над ним — хотя сам Хоб и не желал себе в этом признаваться. Недавняя деятельность Хоба в Париже от лица детективного агентства «Альтернатива» была связана с кое-какими не вполне законными действиями. И Фошон при желании вполне мог отобрать у него лицензию на занятие частными расследованиями. Правила выдачи лицензии таковы, что, если бы Хоб их придерживался, это было бы все равно что быть художником, но иметь право писать картины исключительно в стиле импрессионизма, и ни при каких обстоятельствах не использовать оранжевого цвета.

Фошон и раньше обращался к Хобу за помощью такого рода, какую мог оказать нищий американец с расхлябанной, но быстрой походочкой, знакомый с половиной парижского полусвета. Что может произойти, если Хоб не явится на это рандеву? Возможно — ничего. Но с другой стороны — все, что угодно. Фошон может отобрать у него удостоверение и даже вид на жительство: у инспектора, как и у любого крупного полицейского, свои контакты с иммиграционной службой и прочими ветвями власти. Хотя, может, оно и к лучшему… Какого черта! Пора положить конец этой проклятой неопределенности.

А что до Мариэль — пусть себе злится! Если Хоб с ней спит, это еще не значит, что он обязан готовить это проклятое чили для ее подружек.

К тому же чили — удовольствие дорогое, особенно если его подавать с кукурузными лепешками, острыми блинчиками и пирожками из кукурузной муки с мясом и специями, как полагается. Это дорого потому, что мексиканская еда продается тут, в Париже, только в консервированном или замороженном виде в магазинах деликатесов, по умопомрачительным ценам. Там почему-то думают, что консервированное чили — деликатес. Ну, и стоит он сооветственно.

До «Сен-Габриэль» Хоб добирался почти час. Ну ничего. Надо же разобраться с Фошоном! К тому же ему стало интересно, почему Фошон избрал для встречи такое странное время и место. Чудит? На него не похоже — на работе Фошон всегда был серьезен.

На станции «Сен-Габриэль» не было ни души. Хоб вышел из вагона второго класса и зашагал по длинному, выложенному плиткой коридору, оклеенному рекламами «Голуаз» и «Прентан» и плакатами, приглашающими провести отпуск на «солнечной Мартинике». Вдоль стен стояли длинные деревянные скамьи. На одной из них спал бродяга, одетый в лохмотья опереточного клошара, с колючей рыжей щетиной на багровом от выпивки лице. Когда Хоб проходил мимо, бродяга что-то пробормотал, но Хоб не расслышал — а и расслышал бы, так, скорее всего, не понял. Может ли невнятное бормотание на иностранном языке считаться предзнаменованием? Хоб поднялся по длинной, замызганной лестнице и вышел на улицу.

В этой части Парижа ему еще не доводилось бывать. Здания выглядели убогими и запущенными. Низко висящая луна пряталась в сизой дымке. Фонари светили сквозь туман рассеянным янтарным светом. Улицы были широкие. Несколько встречных прохожих смахивали на североафриканцев — невысокие люди в бесформенных серых и коричневых костюмах. Улицы располагались привычной парижской «звездой»: от центральной площади-ступицы расходится четыре-пять улиц-спиц. Наискосок через дорогу стоял полицейский микроавтобус. Рядом — два полицейских мотоцикла, с невыключенными красно-синими мигалками. Фошон должен быть там. Хоб двинулся к микроавтобусу, но приостановился, пропуская «Скорую», которая затормозила рядом с фургонами.

Подошел полицейский. Хоб сказал, что Фошон за ним посылал.

— Подождите минутку, — попросил полицейский. — Он как раз заканчивает опрос.

— А в чем дело-то?

— Инспектор расскажет вам все, что сочтет нужным.

Фошону повезло: он нашел свидетеля убийства у метро «Сен-Габриэль». Даже двух: старого Бене, бывшего инспектора манежа цирка «Лемье», ныне на пенсии, и Фабиолу, гуттаперчевую девушку. На самом деле далеко не девушку: Фабиоле было за сорок. Но ее длинное, бледное лицо оставалось совершенно гладким, а волосы были заплетены в длинную девичью косичку. Она бросалась в глаза своей гибкой, бескостной, какой-то нечеловеческой грацией. Очень худая — вероятно, не более ста фунтов. Но при этом все ее движения, даже когда она просто закуривала сигарету, были так изящны и плавны, что Фошону она казалась похожей на змею. Прямые черные с маслянистым блеском волосы перевязаны яркой шерстяной резинкой. Голубые глаза, рот бантиком, острый подбородок. На среднем пальце правой руки — маленький бриллиант, несомненно, подарок Бене, хотя откуда старик взял такие деньги — черт его знает. Цирк «Лемье» отнюдь не славился щедростью по отношению к своим бывшим работникам. Бене был крупным пожилым мужчиной под семьдесят. Жидкие седые волосы со следами краски. Под прядями волос проглядывал веснушчатый розовый череп. Костюм в черно-белую клетку — не как у клоуна, но что-то вроде — старику немного тесен — видно, в последнее время Бене располнел. Картину дополняли огненные глаза с тяжелыми веками и седые усики, которые он то и дело поглаживал.

Бене вышел из метро «Сен-Габриэль» примерно в половине девятого. Вместе с Фабиолой. Был четверг, и они ездили к «Самаритянке», где вместе с другими пожилыми циркачами устраивали представление для детей в честь святого Эдуарда, покровителя цирков. День был необычайно холодный для июня, и Бене надел твидовый костюм, а Фабиола — котиковый жакет, единственную вещь, которую ей удалось захватить с собой из Риги в 1957 году, когда она сбежала в Швецию, в Ставангер.

— Поначалу, инспектор, я не заметил ничего необычного, — рассказывал Бене. — Здесь, на Сен-Габриэль, про убийства и не слыхивали. Район у нас бедный, но приличный. Честные работяги да пенсионеры, вроде нас с Фабиолой. Вы когда-нибудь видели нас на арене, а, инспектор?

— Увы, нет, — вежливо ответил Фошон.

— Ну, неважно. Я был очень неплох, можете поверить мне на слово. А вот Фабиола была настоящей звездой! Грация храмовой одалиски…

— И что же вы увидели потом? — спросил инспектор.

— Ну, сперва я услыхал крики. Не то чтобы особенно испуганные. Просто обычная уличная ссора. То есть это я поначалу так подумал.

— Расскажи про лошадь, — вставила Фабиола. Голос у нее был звонкий и нежный.

— Лошадь тут ни при чем, — возразил Бене, похлопав ее по руке. — Понимаете, инспектор, мы услышали крики, затем увидели бегущих людей, а потом по улице проскакала лошадь. Ну, мы, естественно, решили, что весь этот шум из-за лошади. Только потом мы узнали, что это Шарнапп, старьевщик, который живет на рю Сен-Габриэль и держит свою лошадь в маленьком тупичке — тупичок называется Фуржерель, — так вот, этот Шарнапп только распряг лошадь и собрался завести ее в стойло, вычистить, накормить, поговорить с нею — я и сам к нему туда захожу временами, в лошадях, знаете ли, есть что-то такое успокаивающее, особенно для человека, который всю жизнь провел на арене, рядом с животными. Так вот, эта самая лошадь пронеслась мимо нас, дико кося глазами, потому что ее зацепило машиной. Машина вылетела из-за угла, развернулась на двух колесах, ударила беднягу Шарнаппа правым крылом в спину и отшвырнула его на каменную стену. А перед тем эта машина врезалась в толпу — сам-то я этого не видел, но она сбила мадам Совье, что содержит магазин готового платья в конце квартала, и еще двух человек, которых я не знаю. Мне говорили, что они останутся живы, инспектор, и я этому очень рад. Настоящий кошмар: люди кричат, а троих из них сбила машина, которая гналась за человеком в соломенной шляпе. В соломенной шляпе с блестящей зеленой лентой. Странно, какие мелочи замечает глаз в такие минуты. Я достаточно отчетливо разглядел этого человека — я его пару раз встречал. Но как его зовут, не знаю. Он не из нашего района. По-моему, иностранец.

— Понимаете, машина гналась за ним! — сказала Фабиола. — Сперва одна, «Пежо», а потом еще другая, такая маленькая немецкая легковушка. Как она называется, Андре?

— «Порш», — сказал Бене. — Девятьсот одиннадцатая. Они приметные. И скорость у них будь здоров! Наверно, когда тебя давит такая машина, это особенно жутко.

— «Порш» его не задавил, — заметила Фабиола.

— Зато ведь как старался! Но ты права, «Порш» его не задавил. Тот человек вышел из кафе «Аржан» на площади Сен-Габриэль, и тут-то на него и налетели эти машины. Он нырнул в канаву. Должно быть, плечо ушиб, потому что упал с размаху на булыжники, зато жизнь спас. Правда, ненадолго. Он, наверно, просто не успел подумать, что могут быть еще машины.

— Она примчалась с противоположной стороны, — сказала Фабиола. — Большая такая.

— По-моему, триста пятидесятый «Мерседес», — сказал Бене. — Водитель, наверно, видел, как тот человек нырнул под стоящий автомобиль, и поэтому направил свой «Мерседес» прямо туда. Он ехал, наверно, со скоростью километров сорок, и врезался в стоящий автомобиль. Не помню, какой марки — «Опель», по-моему. «Опель» от удара вылетел на тротуар, а человек в соломенной шляпе остался лежать на мостовой, точно черепаха, с которой содрали панцирь. Кстати, шляпа с него уже слетела. Когда он под машину прятался.

— Белокурый, в кожаной куртке — похоже, довольно дорогой, — вставила Фабиола.

— Несколько секунд он лежал, приходил в себя. Потом, наверно, увидел, как первая машина, «Порш», развернулась, потому что вскочил на ноги и бросился бежать. И все бросились бежать. Там было человек десять. Кое-кто вышел из кафе, посмотреть, в чем дело. Эти две машины погнались за ними. А потом, не помню уже как, машины оказались на площади Сен-Габриэль.

— Они выехали на тротуар, когда преследовали того, белокурого, — сказала Фабиола.

— Вы ведь знаете эту площадь, инспектор? Там еще посредине кафе, а рядом газетный киоск. Так вот, машины принялись кружить по площади, а на самой площади находится скверик со скамеечками. Так себе скверик, всего несколько платанов. И автобусная остановка. Тот человек туда и забежал. На площади были еще люди, но машины не обратили на них никакого внимания. Они попросту сбивали их с ног, потому что старались добраться до того, белокурого. Прямо как ковбои, пытающиеся отделить одну корову от стада! Знаете, как в кино показывают. Они гонялись за ним, а он убегал, петляя между скамейками. А они неслись напролом и здорово покорежили машины. Но белокурый не терял мужества. Он попетлял между скамейками, а потом улучил минуту и попытался удрать через бульвар. Тут-то они его и достали!

В это время подошел жандарм, отдал честь инспектору и сказал:

— Вот, сэр. Я нашел эту штуку в кармане куртки убитого.

И передал Фошону записную книжечку в кожаном переплете.

— Пригодится, — кивнул Фошон, убирая книжечку в карман.

— И вот это, — продолжал жандарм. — Убитый держал ее в руке.

Он протянул Фошону маленькую зеленую бутылочку из чего-то, похожего на нефрит.

Глава 4

— А, Хоб! Рад вас видеть.

Фошон, как всегда, был одет безупречно и старомодно. Круглое лицо инспектора выражало абсолютную серьезность. Тонкая нижняя губа говорила о сдержанности, полная нижняя — о страстности, а может, о пристрастии к обжорству. Маленькие карие глаза были проницательными и, казалось, светились изнутри.

— Не могли бы вы опознать одного человека? — спросил инспектор.

— А почему я?

— Потому что он иностранец и, похоже, живет на Ибице.

— С чего вы взяли?

— Что он иностранец? У нас есть его паспорт. Он англичанин. А что до Ибицы — у него с собой была соломенная сумка с вышитой надписью «ИБИЦА». А на шее у него был платок — похоже, испанский. И рубашка тоже испанская.

— Между прочим, на Ибицу каждый год приезжает не меньше миллиона туристов.

— Возможно, он постоянный тамошний житель, как и вы.

— Там тысячи жителей, инспектор, и большую часть из них я не имею удовольствия знать. Ладно, если хотите, могу взглянуть.

— Был бы вам очень признателен.

— Что у вас тут, дорожное происшествие? — спросил Хоб, только теперь заметив поспешно устанавливаемое полицейское заграждение. — Послушайте, если это не особенно важно — можно, я не буду на это смотреть? Сегодня вечером мне полагалось готовить чили, а если я правильно понимаю, то, что находится в этой «Скорой», совершенно испортит мне аппетит!

— Я думаю, Хоб, что для частного детектива вы слишком брезгливо относитесь к крови, — заметил Фошон. Инспектор говорил по-английски очень правильно, без малейшего акцента и весьма образно, но все-таки сразу было заметно, что он иностранец.

— Может, вам покажется странным, — ответил Хоб, — однако даже американским частным детективам не слишком-то нравится бродить по колено в крови.

— «По колено в крови»… — задумчиво повторил Фошон. — Красиво сказано! Словно у Шекспира. Ладно, все равно. Идемте, Хоб. Это действительно важно.

Труп перенесли на тротуар и накрыли зеленым брезентом. Рядом стояли двое полицейских с дубинками на поясе. Начинало накрапывать. На брезенте бисером блестели капельки влаги. В воздухе висела вонь солярки и бензина. Сгущался туман, дождь с каждой минутой становился сильнее. Фошон постоял, раскачиваясь на каблуках, потом наклонился и выверенным жестом отвернул брезент.

Труп принадлежал белокурому мужчине лет тридцати пяти — сорока. Белая рубашка без галстука, грудь заляпана грязью и кровью. Желтовато-коричневые брюки, белые кроссовки. На шее — толстая золотая цепочка. Хоб наклонился, чтобы получше рассмотреть ее. На цепочке висела золотая монета с дырочкой. На монете были вычеканены два леопарда, готовящихся к прыжку. Наконец Хоб перевел взгляд на лицо. Оно было разбито, но узнаваемо.

Глава 5

Кабинет Фошона, маленький и тесный, находился в облицованном камнем здании, похожем на банк, занимавшем большую часть квартала между рю д'Анфер и авеню Клебер. В подъезде, между двумя застекленными бронзовыми дверьми, курили несколько полицейских. Большая часть ночных патрулей Парижа дежурила в старом полицейском участке рядом с Палатой Депутатов. Отделение Фошона не занималось обыденными уличными преступлениями — грабежами, мордобоями, семейными разборками. Это дело жандармов. Фошон и его люди охотились за дичью покрупнее. В Сюрте[174] направлялись дела, которые могли иметь международное значение. Многие из них позднее передавались соответствующим департаментам. Простыми дорожными происшествиями Фошон не занимался — тем более дорожными происшествиями в таком захолустном уголке Парижа, как Сен-Габриэль.

Хоб шагал рядом и чуть позади инспектора. Он был на голову выше Фошона — точнее, на полголовы, потому что немного сутулился. Они прошли по широкому центральному коридору, с кабинетами по обеим сторонам. Свет горел только в нескольких. Временами люди, сидевшие за столами в одних рубашках, поднимали головы и кивали инспектору. Фошон не кивал в ответ, а только бурчал что-то неразборчивое. Подошли к лифту, крошечная кабинка которого больше походила на шкаф. Он располагался рядом с роскошной двойной мраморной лестницей. Фошон давно жаловался, что лифт чересчур тесный и медлительный. Но министерство отвечало, что установить другой не представляется возможным, если не убрать две, а то и целых три мраморных колонны, украшающих холл первого этажа. А колонны убрать нельзя, потому что здание объявлено памятником архитектуры национального значения.

Пока они поднимались на четвертый этаж, Фошон молчал. Мурлыкал что-то себе под нос, раскачивался на каблуках, глядя в потолок, точно ожидая, что на нем вдруг проступит физиономия преступника. На четвертом этаже они вышли и свернули налево. Теперь впереди шел Хоб — он бывал тут прежде и знал дорогу. Этаж освещала одна-единственная лампа в конце коридора. Кабинет Фошона был последним налево. Дверь никогда не запиралась. На столе горела лампа под зеленым абажуром. Фошон бросил шляпу на полку рядом с зонтиком, сел за стол и указал Хобу на стул.

— Давно мы с вами не виделись, Хоб, — сказал инспектор. — Как поживает ваше агентство?

На самом деле Фошон знал о делах детективного агентства «Альтернатива» — или об отсутствии таковых — больше, чем любой из работников этого агентства, включая его владельца и главного сыщика Хоба Дракониана. И Хоб знал, что Фошон это знает.

— В агентстве все в порядке, у меня все в порядке, и вообще все чудесно, — ответил Хоб. — Ближе к делу, пожалуйста.

— К какому делу? — осведомился Фошон с самым невинным видом.

— Черт возьми! — сказал Хоб. — Эмиль, бросьте дурачиться. Вы вызвали меня на Сен-Габриэль, а потом притащили сюда. Пожалуйста, объясните, какого черта вам нужно, и отпустите меня домой.

— О, какие мы воинственные! — хмыкнул Фошон. — Что, вам так не терпится вернуться к своей Мариэль?

— Не то, чтобы очень, — признался Хоб. — Сегодня я должен был готовить свое знаменитое чили для толпы издательской публики…

— Так Мариэль вас ждет? Скажите ей, что вас задержали в полиции по важному делу. Это избавит вас от скандала.

— Плохо вы знаете Мариэль, — возразил Хоб, — если думаете, что такой пустяк может служить извинением.

— Мне бы следовало предупредить вас насчет этой дамы.

— Так какого ж черта вы меня не предупредили?

— Не ребячьтесь, — сказал Фошон. — Знаете, Хоб, что мне в вас не нравится? Вы не владеете искусством пустой болтовни. Вы, вообще, читали когда-нибудь романы про сыщиков? Коп и частный сыщик должны сперва побеседовать о всякой всячине. И полисмен вечно гонит пургу, прежде чем доберется до сути дела.

— Мне некогда читать романы про сыщиков, — сказал Хоб. — Я слишком занят сыском.

— А в свободное время?

— Предпочитаю Пруста.

— Кто был тот мужик под брезентом?

— Стенли Бауэр.

Лицо Фошона вытянулось.

— Хоб, ну что это такое! Вам полагалось сказать, что вы видите его первый раз в жизни — но я-то успел заметить, как расширились ваши глаза, когда вы его увидели, — потом вы должны были признаться, что, возможно, встречали его пару раз, и так далее, пока, наконец, вы не раскололись бы, что это — ваш брат, давным-давно пропавший без вести.

— Инспектор Фошон, кончайте валять дурака! А если уж вам так хочется подурачиться, отведите меня в ресторан и угостите хорошим обедом.

— Неужели Мариэль вас не кормит?

— Мы договорились, что расходы будут пополам. А у меня нет денег.

— А как же ваш знаменитый чек из Америки?

— Не пришел пока.

Фошон хмыкнул с насмешливым сочувствием.

— Так что, Мариэль содержит вас обоих?

— Ну! Это против ее принципов. Содержать молодого мужчину? Никогда в жизни! Мариэль покупает еду на одного и делает вид, что я питаюсь на свои.

— А вы что делаете?

— Жду, пока она уснет. А потом подъедаю, что осталось. Пролежавшую три дня баранину или телятину в застывшем сале. Всегда приятно. А на десерт — лежалый сыр с зеленой плесенью.

— Дорогой мой, примите мои искренние соболезнования. Способность женщины унижать мужчину сравнима лишь со способностью мужчины мириться с унижением.

— Это кто сказал, Ларошфуко?

— Да нет, на самом деле, мой батюшка. Он, бывало, рассказывал замечательные истории об арабских танцовщицах, которые приходили к ним в лагерь под Сиди-Бель-Аббесом…

— Я бы с удовольствием их послушал, — сказал Хоб. — Особенно за стаканчиком белого вина в «Пье дю Кошон».

— Так вы говорите, Стенли Бауэр?

— Да. Это имя всплыло у меня в памяти, как только я его увидел. Жаль, что больше я ничего не помню.

— А где вы с ним встречались?

— Из головы вылетело! — сказал Хоб, постучав себя по лбу. — Говорят, от голода человек делается забывчивым.

— Хоб! — произнес Фошон. Его голос из шутливого внезапно сделался угрожающим. — Не надо со мной играть!

— Это что, фраза из одного из ваших детективных романов? — поинтересовался Хоб. — А почему бы мне с вами и не поиграть? Я хочу жрать, и мне вовсе не улыбается возвращаться на бульвар Монпарнас и готовить чили. С чего это вы, французы, взяли, что чили — деликатес?

— Мы всегда путаем экзотическое с желанным, — ответил Фошон. — Это наш особый дар.

— О Господи! — Хоб уронил голову на руки.

— Как вам плохо! — сказал Фошон. — Ладно, не буду вас больше мучить. Идемте. Быть может, тарелка паштета освежит вашу память.

— Добавьте к этому утиное филе, — сказал Хоб, — и я расскажу вам, что произошло с судьей Крейтером.

— Comment?[175] — спросил Фошон, который вдруг ни с того ни с сего решил перейти на французский.

В «Пье дю Кошон» они не пошли. Фошон выбрал пивную «Липп» — ему вдруг захотелось choucroute garni.[176] «Липп», собственно, только называлась пивной, а на самом деле это был знаменитый старый ресторан на бульваре Сен-Жермен, напротив «Де Маго». Настоящий дворец: старинные потемневшие зеркала, янтарный свет ламп, хрустальные люстры, официанты в смокингах и шикарная публика — правда, ее в последнее время становилось все труднее отличить от публики, которая только пытается быть шикарной. Ну и, конечно, неизбежные немецкие туристы, неизбежные английские туристы и прочие туристы, которые в свою очередь начинали становиться неизбежными — особенно японцы. Хоб тоже заказал choucroute. Ему принесли огромную тарелку вкусной и сытной свинины с гарниром, хорошо сдобренной пряностями. Это, пожалуй, было лучшее, что подавали в «Липп». Когда и как французы успели возлюбить квашеную капусту и немецкие сосиски, оставалось загадкой. О таких вещах ни в одном путеводителе не говорится.

Фошон заказал белое бордо. Хоб возблагодарил Бога за то, что он создал Францию, где даже полицейские допросы ведутся за стаканчиком вина.

— Ну, так что там насчет этого Стенли Бауэра? — осведомился Фошон.

— Кого-кого? — переспросил Хоб.

— Человека, которого вы опознали.

— Опознал? Я? Слушайте, Эмиль, а вдруг я вообще все это сочинил? Специально, чтобы попасть в «Липп»?

— Хоб, это не смешно.

— Ну, я думал, вам хочется, чтобы я разговаривал более уклончиво, и почаще отвлекался на посторонние темы, как те частные сыщики в романах. А кроме циркачей, кто-нибудь еще хоть что-то видел?

— Свидетелей нет. Конечно, мы допросили народ в кафе «Аржан», где этот Стенли Бауэр сидел перед тем, как его убили. Поговорили с владельцем, который их обслуживал.

— Их?

— Перед самым убийством Бауэр разговаривал с каким-то типом.

— С каким типом? Как он выглядел?

— Он сидел в тени. Владелец его не разглядел. Просто мужчина. Он ушел. Вскоре после него Бауэр тоже вышел. Тут-то и появились машины.

— А про того, другого, ничего больше не известно? Цвет волос? Рост?

— Он сидел. И был в шляпе. Владелец даже шляпу описать не смог.

— Замечательно! — сказал Хоб. — И ради этого я пропустил вечеринку?

— А когда должны прийти гости? — поинтересовался Фошон.

— Простите?

— Ну, гости Мариэль, для которых вы собирились готовить чили.

— Да вот, наверно, как раз сейчас, — ответил Хоб, умело обматывая душистую, пропитанную вином капусту вокруг розового куска свинины перед тем, как отправить ее в рот, заесть куском хрустящего батона и запить глоточком вина.

— Либо вы мне все расскажете, — заявил Фошон, — либо я вызову жандарма, и он под конвоем отведет вас домой. Вы еще успеете приготовить свое чили.

— Вы не сделаете этого, инспектор! Ведь правда же, не сделаете?

— Жестокость французской полиции просто не укладывается в сознании англосаксов, — сказал Фошон с самодовольной улыбочкой. Он положил салфетку на стол и начал подниматься.

Хоб схватил его за руку. Фошон немедленно опустился на место.

— Шутить вы любите, инспектор, а сами шуток не понимаете!

— Ну, так рассказывайте про Бауэра.

— Англичанин. Лет сорока. Мой шапочный знакомый. Мы встречались на Ибице пару лет тому назад. У него там были приятели. Он у кого-то гостил… Погодите, дайте вспомнить. Ну да, у Элиота Тернера, актера.

— Вы знаете Тернера? — перебил Фошон.

— Да. А что?

— Я недавно смотрел ретроспективу фильмов с его участием в киноцентре на Монпарнасе. Что, он действительно такой сволочной, как его герои?

— Нет, гораздо хуже.

— Говорят, он жуткий бабник.

— Брешут. Отпетый педераст.

— Что, в самом деле? В фильмах он вечно увивается за чьей-нибудь женой.

— В жизни он вечно увивается за чьим-нибудь сыном.

— Так Стенли Бауэр был его приятелем?

— Наверно. Как я уже говорил, Бауэр жил на вилле Тернера в Сан-Хосе. В гостях. Я нечасто видел их вместе, но, полагаю, они либо были приятелями, либо же Бауэр шантажировал Тернера.

— Вы не знали, чем этот Бауэр зарабатывал себе на жизнь?

— Да он вроде бы ничем особо не занимался. Наверно, проживал семейное состояние. По крайней мере, сам Бауэр на это намекал.

— Намекал?

— Ну, если можно так выразиться. Бауэр частенько выставлял народу выпивку в «Эль Кабалло Негро» и хвастался своими семейными связями и тем, что его дед был близким другом Эдуарда Седьмого. Или еще какого-то Эдуарда, не помню. Но это он рассказывал американцам. Когда в кабачке присутствовал кто-то из Англии, Бауэр больше помалкивал. Не знаю, то ли он просто пускал пыль в глаза, то ли это был их хваленый английский юмор, такой тонкий, что того гляди порвется.

— Вы знали, что Стенли Бауэр торговал наркотиками?

Хоб покачал головой.

— Тогда хоть понятно, с чего вы им так заинтересовались! Вы уверены, что эта информация верная?

— На трупе нашли бутылочку с наркотиком, который он распространял. Наркотик новый. Недавно был обнаружен в Нью-Йорке. Вы знаете, что такое «сома»?

— В первый раз слышу.

— И не вы один. Однако скоро он начнет расползаться. Мне хотелось бы заняться им прежде, чем это случится. Вы виделись с Бауэром после того, как он был на Ибице?

— Нет.

— Даже во время ваших поездок в Лондон?

— Да говорю же вам, нет! Он мне не нравился. Один из этих высокомерных типчиков, которые имеют обыкновение заливисто ржать во всю глотку. Настоящий герой Вудхауса.[177] У нас с ним не было ничего общего.

— Но другие, несомненно, считали его славным малым?

— О вкусах не спорят. Особенно с некоторыми.

— Вот, к примеру, что думает о нем Найджел Уитон?

— А почему бы вам не спросить самого Найджела? А потом, какая разница? Вы ведь не собираетесь предъявить Найджелу обвинение в том, что он снабдил Стенли Бауэра новым наркотиком, а потом пристукнул?

Фошон сделал вид, что не услышал вопросов Хоба. Его взгляд рассеянно блуждал по ярко освещенному залу ресторана. Это была одна из самых неприятных привычек инспектора, по крайней мере с точки зрения Хоба. Привычка отвлекаться, когда речь заходит о чем-то действительно важном. Хоб чувствовал, что за этим стоит тонкий расчет. Одна из многих тщательно выверенных масок Эмиля Фошона. Настоящего своего лица инспектор не показывал никому. Да и есть ли оно у него, настоящее лицо?

— А что поделывает Найджел в последнее время? — поинтересовался Фошон. — Что-то давно его не видно.

Хоб с горечью взглянул на инспектора.

— Боюсь, сейчас мне представился случай предать одного из своих лучших друзей за миску немецкой тушеной капусты, съеденную посреди парижского шика. Сработать «подсадной уткой», как это, видимо, называется в ваших любимых романах. Что ж, рад вам служить. Найджел занимается тем же, чем и обычно: торгует наркотиками в Гонконге, грабит банки в Вальпараисо… Полагаю, он также приложил руку к политическому убийству, произошедшему месяц назад в Монпелье. Вы же знаете Найджела — он парень предприимчивый, на месте ему не сидится.

— Ваш юмор неуместен, но я его ценю, — сказал Фошон.

— Спасибо. Это я так, для поддержания разговора.

— Хотите чего-нибудь выпить, прежде чем мы станем обсуждать это дальше? Кофе эспрессо. Может, вам двойной?

— Ну вот, а теперь вы разговариваете, точно призрак Марли, — заметил Хоб.

Фошон призадумался.

— Да, это вполне уместно. Я показал вам Прошедшее Рождество в трупе вашего покойного друга Стенли Бауэра…

— А с кем я встречусь на Рождество Грядущее?

— Официант! — окликнул Фошон, останавливая лысеющего сутулого мужчину, пробегавшего мимо с подносом. — Два коньяка и два двойных эспрессо. И счет, пожалуйста.

— Никакого счета, инспектор! Заведение угощает!

— Передайте вашему заведению мою благодарность, — сказал Фошон, — а заодно скажите им, что за эту неуклюжую попытку подсунуть мне взятку я постараюсь в самом скором времени прислать сюда особенно вредного санинспектора. Пусть ждут.

— Инспектор! Мы просто хотели сделать вам приятное! Уверяю вас… Инспектор, если я это скажу, меня же уволят!

— Тогда просто принесите заказ, — сказал Фошон. — И счет, пожалуйста.

Маленький официант вздохнул с облегчением и убежал.

— Картина маслом: «Неподкупный инспектор Фошон сурово отвергает бесплатный обед»! — хмыкнул Хоб. — Изумительно. Я в восхищении. Так что там насчет Грядущего Рождества?

— Скоро покажу, — сказал Фошон. — Хоб, я рассчитываю на вашу помощь в этом деле. Более того, я настаиваю. Разузнайте о Стенли Бауэре все, что можно. Кому было выгодно его убрать? Дело, похоже, организовали весьма добросовестно. Разузнайте об этой «соме».

— Ладно. А что вы сделаете для меня?

— А я не стану отбирать у вас лицензию на занятие вашим никчемным ремеслом. Хотя мой начальник уже очень давно рекомендует мне это сделать. Хоб, я серьезно! У вас есть связи на Ибице. Вы можете разузнать все, что необходимо. А пока что, не хотите ли вы позвонить Мариэль и сообщить, что задерживаетесь?

— Да ну ее к черту! — сказал Хоб. — Пусть себе бухтит!

— Вы отважный человек, Хоб Дракониан! — улыбнулся Фошон.

Глава 6

На следующее утро, едва Фошон успел сообщить о смерти Бауэра его ближайшему родственнику, брату, живущему в Англии, инспектору позвонили из нью-йоркской полиции. Звонил лейтенант Гериг, с которым Фошон несколько раз уже разговаривал. Они обменивались информацией и сотрудничали в работе по борьбе с международным наркобизнесом, в обход Интерпола, о котором оба были весьма невысокого мнения.

Покончив с официальными любезностями, Гериг сказал:

— Фошон, я к вам вот по какому делу. Мне попался любопытный случай, и я хочу знать, не сталкивались ли вы с чем-то подобным. Поначалу я решил, что это опиум…

Если вы в Нью-Йорке, и вам нужен опиум, отправляйтесь в Чайнатаун. В начале XIX века Китай два раза воевал с англичанами именно затем, чтобы воспрепятствовать ввозу опиума в страну. Но англичане настояли на своем: надо же было куда-то сбывать продукцию индийских маковых плантаций! А простым китайцам опиум нравился. Поначалу столицей торговли опиумом был Кантон, потом Шанхай, позднее Гонконг. Но к семидесятым годам прошлого века ситуация переменилась. Зачем возиться с опиумом — раскуривать трубку, делать пару затяжек, потом выбивать трубку — и начинай сначала, — когда можно получить многократно усиленный эффект от героина? Сделать героин — раз плюнуть, а рынок куда шире, чем рынок опиума. Потом вошел в моду кокаин, и времена натуральных наркотиков кончились. В двадцатом веке десятки Чайнатаунов, разбросанных по всему миру, сделались главными рынками сбыта опиума. И прочих экзотических натуральных наркотиков. Поэтому лейтенанта Герига совсем не удивил тот факт, что в одной из дыр, которые растут как грибы в районе Четем-сквер — только успевай выщелкивать! — был найден труп неизвестного, скончавшегося от передозировки наркотика.

— Но это был не опиум, — сказал Геригу сержант, прибывший на место раньше лейтенанта. Они стояли на углу Восточного Бродвея и Клинтон-стрит, и лица их попеременно делались то синими, то красными в свете полицейских мигалок.

— Откуда вы знаете? — спросил Гериг.

— А вы взгляните на того мужика, — ответил сержант. — Зрелище малоприятное, но поучительное. Он в квартире 15-А.

Гериг вошел в подъезд, поднялся по лестнице в пять ступенек, по бокам которой красовались две переполненные урны, набитые гнилыми апельсинами и китайскими газетами. Входная дверь с разбитым стеклом, затянутым прочной металлической сеткой, была отперта. За дверью — длинный коридор. Полопавшийся линолеум на полу, облупившаяся краска на потолке, тусклые лампочки свечей на сорок. У лестницы стояли две старые китаянки. Они что-то залопотали, указывая Геригу наверх. Гериг начал подниматься по обшарпанной лестнице. Унылые этажи, китайчата с раскосыми темными глазами, выглядывающие из-за дверей, закрытых на цепочку. Желудок у Герига протестующе выворачивался — лейтенанту всего месяц как прооперировали грыжу. В такие минуты, как эта, он не находил в своей профессии решительно ничего романтичного. Еще один этаж — четвертый, что ли? Смерть не считается с такими мелочами, как грыжа старшего лейтенанта полиции. Не говоря уж о варикозном расширении вен. На пятом этаже ждал китаец — мужчина средних лет в неопрятном белом костюме и панаме.

— Сюда, — сказал он Геригу, указывая на открытую дверь в конце коридора.

— Кто вы такой? — спросил Гериг.

— Мистер Ли, агент владельца здания. Мне позвонил жилец, и я сейчас же приехал.

— Откуда?

— Из Стайвезент-тауна.

— Надо же, вы добрались быстрее, чем я из первого участка!

Гериг направился к двери. Китаец в белом костюме последовал за ним.

— Лейтенант! — сказал он. — Можно вас на пару слов, прежде чем вы войдете?

Гериг обернулся. Могучий, крепкий мужчина, он был почти вдвое крупнее Ли, и, во всяком случае, на голову выше его.

— Что вы хотите, Ли?

— Я только хочу сказать, что ни владелец здания, ни жильцы не имеют никакого отношения к произошедшему.

— Не рановато ли вы начали выкручиваться? — поинтересовался Гериг. — По-моему, вам еще никто никаких обвинений не предъявлял.

— Пока нет, — вздохнул Ли. — Но ведь предъявят же!

Гериг вошел в дверь квартиры номер 15-А. Комната, где он очутился, явно отражала чье-то представление о рае. На полу — красно-синий турецкий ковер. Стены оклеены бумажными обоями под парчу с изображениями восточных мудрецов в высоких шляпах, переходящих реку по мосту. Вдоль двух стен тянутся низкие диванчики. На потолке — хрустальная люстра, рассеивающая по стенам яркие зайчики света. Комната была не очень просторная, но ее зрительно увеличивало огромное зеркало во всю стену. Два низких столика полированного ореха, богато украшенных резьбой. Рядом с одним из диванчиков — подставка для журналов. На подставке два свежих выпуска «Плейбоя», отвечающих на традиционный вопрос: чем вы занимаетесь, когда пробуете новый наркотик?

— Уютная квартирка, — заметил Гериг. — И много у вас таких?

— Эта — единственная, — ответил мистер Ли. — Но ведь нет никакого преступления в том, чтобы человек обставлял свою квартиру так, как ему нравится?

— Эта квартира принадлежала покойному?

— Он снимал ее у мистера Ахмади, владельца дома.

— Ахмади? Итальянец, что ли?

— Иранец.

— И что, он владеет домом в Чайнатауне?

— А что в этом удивительного? — пожал плечами мистер Ли. — В наше время в Америке всем владеют иностранцы.

Гериг попросил показать, как пишется фамилия владельца, и записал ее и адрес в свой блокнот.

— Вы видели покойного?

— Видел.

— Это не мистер Ахмади?

— Нет, сэр. Определенно нет. Это жилец.

— У вас есть домашний телефон мистера Ахмади?

— Конечно. Только вы его не застанете. Он уехал в деловую поездку.

— В Иран?

— В Швейцарию.

— Все равно давайте.

Гериг записал телефон, потом сказал:

— Значит, за старшего тут вы.

— Послушайте, лейтенант! Я всего лишь управляющий. Никто не нанимал меня, чтобы кого-то тут убивать.

— Как звали покойного?

— Ирито Мутинами.

— Иранец?

— Японец.

— С чего это японец поселился в Чайнатауне?

— Многие считают престижным жить здесь.

Гериг принялся осматривать квартиру. Ее уже обыскали, но посмотреть лишний раз никогда не мешает. В мусорной корзине валялся квадратик ярко-голубого целлофана, смятый так, словно он раньше был обернут вокруг шарика размером с мяч для гольфа. Обертка от шоколада? Бывают такие шоколадные шарики… Гериг сунул целлофан в пакет для вещественных доказательств и продолжил обыск.

В углу стоял электрокамин с искусственным пламенем. Гериг сунул туда руку, порылся и нащупал что-то гладкое и прохладное. Бутылочка из чего-то зеленого и прозрачного, похожего на нефрит, дюйма четыре в длину, открытая, пустая. Гериг поднес ее к носу и понюхал. Сладковатый, затхлый запах, совершенно ему незнакомый.

— Что это, какое-то китайское благовоние? — спросил Гериг, протягивая бутылочку Ли.

Тот понюхал. Его гладкое лицо сделалось озадаченным.

— Впервые слышу этот запах, лейтенант.

— Это нефрит? — спросил лейтенант, поднимая бутылочку повыше, чтобы посмотреть ее на свет.

Ли пожал плечами.

— Понятия не имею. Мое хобби — бейсбол. Но я знаю одного мужика, у которого можно спросить.

— Я тоже знаю такого, — сказал Гериг. — А давно ли этот… — лейтенант заглянул в блокнот, — давно ли этот Мутинами тут поселился?

— Меньше года, — сказал Ли. — В моих записях он значится с начала февраля.

— Вы случайно не знаете, чем он зарабатывал на жизнь?

— Студент. По крайней мере, так он записался в документах.

— Кто у него бывал?

— Понятия не имею. Мое дело — собирать квартирную плату и ремонтировать дом. За жильцами я не шпионю.

Ли повернулся, собираясь уйти. Гериг схватил его за руку так внезапно, что невысокого китайца развернуло и он бы упал, если бы лейтенант не удержал его.

— Ли! — сказал Гериг. — Мне неохота вытягивать из вас сведения по кусочкам. Давайте так: вы выкладываете все, что знаете об этом Мутинами. Это избавит вас от ночи, проведенной в участке.

— Вам не за что меня задерживать, — возразил Ли.

— Не волнуйтесь, что-нибудь придумаем.

— Мы, китайцы, народ законопослушный. Вы не имеете права так делать.

— Мне ничего и не придется делать, потому что вы, как законопослушный гражданин, расскажете мне все, что знаете о Мутинами и его приятелях.

— Ладно. Отпустите.

Ли отряхнулся, снял панаму, поправил ее и снова надел. Гериг достал из кармана пакет с вещдоками, сунул туда бутылочку. Потом скрестил руки на груди и подождал, пока Ли поправит галстук и заодно, видимо, обдумает свою историю.

— Про Мутинами и его приятелей мне ничего не известно. Вам следует знать, что Чайнатаун пользуется большой популярностью у японцев. У нас тут жили и другие японские бизнесмены. Можно предположить, что это были знакомые мистера Мутинами. А возможно, знакомые мистера Ахмади. Мне никто ничего не говорил. Может, они снимали эту квартиру на двоих с мистером Мутинами. Откуда мне знать? Имен их я не знаю. У нас ведь не полицейское государство. По крайней мере, пока.

— Нет, но все к тому идет, — сказал Гериг. — Ближе к делу, Ли! Я расследую убийство. Неужели вы предпочтете, чтобы я арестовал вас и допросил в полицейском участке?

— Я же говорил, что вам не понравится то, что вы увидите, — вздохнул Ли. — Я действительно рассказал вам все, что знаю. Могу я идти?

— Оставьте свое имя, адрес и телефон сержанту, который ждет внизу. И не пытайтесь уехать из города, не сообщив нам. Вот моя карточка. Я — лейтенант Гериг. Вспомните что-то еще, буду очень обязан, если вы мне позвоните.

— Да, — сказал Фошон. — У нас тут был похожий случай. Вчера вечером. Мне надо дождаться результатов вскрытия, чтобы быть уверенным. Но зеленая бутылочка вроде вашей тоже имела место быть. Я позвоню, когда узнаю что-то еще.

Глава 7

В середине дня в квартире Мариэль раздался звонок. Хоб открыл. На пороге стоял высокий, белокурый англичанин.

— Мистер Дракониан?

Хоб с некоторой опаской ответил: «Да».

— Я — Тимоти Бауэр. Брат Стенли. Этот французский полисмен был так любезен, что дал мне ваш адрес. Он сказал, что вы помогаете ему вести это дело.

Хоб пригласил Бауэра в квартиру и усадил на неудобную кушетку из черной кожи с хромированными ножками.

— Насколько я понимаю, вы частный детектив?

Хоб кивнул.

— Вы хорошо знали Стенли?

— Мы были почти незнакомы. Пару раз здоровались на вечеринках. По-моему, даже не разговаривали ни разу.

— Хм… да, — произнес Тимоти. — Простите, я не хочу лезть не в свое дело, но, если вы были почти незнакомы, почему вы помогаете французской полиции в расследовании?

— Стенли жил на Ибице, — сказал Хоб. — Я тоже большую часть времени живу именно там. А помогаю полиции я потому, что инспектор Фошон избегает вмешиваться в дела иностранцев, которые даже не живут в Париже, и потому предпочитает, чтобы этим занимался я.

— Хм… да. Полагаю, вам известно, что Стенли был гомосексуалистом?

— Да. То есть я не уверен, что это правда, но на Ибице все так говорили.

— Увы, это правда, — вздохнул Тимоти. — Из Итона Стенли вернулся отъявленным педерастом. Мне не хотелось бы осуждать его теперь, однако для семьи это было таким испытанием…

— Почему? — поинтересовался Хоб.

Тимоти снисходительно улыбнулся.

— Вы представляете себе, что такое Британия? Маленький тесный островок. Все про всех все знают. Особенно в семьях военных. Наш род восходит ко временам Ричарда Львиное Сердце…

— Который, насколько я помню, тоже был голубым? Была там какая-то история с неким Блонделем…

— Да, это так. Но об этом предпочитают не упоминать вслух. Я хочу сказать, что в Британии гомосексуализм не приветствуется — в отличие от тех же Штатов.

О том, что в США приветствуется гомосексуализм, Хоб слышал впервые, однако предпочел не возражать.

— Да, все это чрезвычайно интересно, — вежливо сказал он. — Так чем могу служить, мистер Бауэр?

Тимоти Бауэр поджал губы. Ему явно было не по себе. Довольно красивый, загорелый мужчина, лет сорока с небольшим. Он ерзал на кушетке и, похоже, не знал, куда девать руки. Наконец он положил их на колени, обтянутые серыми камвольными брюками с безукоризненной стрелочкой, и сказал:

— Понимаете, это ужасно выбивает из колеи — когда твой родной брат вдруг оказывается убит.

— Да, конечно, — согласился Хоб без особого сочувствия. — Но это все же лучше, чем наоборот, вы не находите?

Бауэр предпочел пропустить замечание Хоба мимо ушей.

— Французская полиция, похоже, понятия не имеет, кто это сделал. А вы?

— Я тоже. Да и вообще, это не мое дело.

— Я французам не доверяю, — сказал Тимоти. — Особенно когда речь идет об убийстве иностранца, да еще голубого.

Хоб пожал плечами. Нет, особого сочувствия он действительно не испытывал.

— Мы со Стенли никогда не были особенно близки, — продолжал Тимоти. — Я служу в армии. А вы ведь знаете, что такое британские военные. Офицеры — это своего рода клуб. И голубые в нем отнюдь не приветствуются. Поймите меня правильно. Сам я человек без предрассудков. Я не особенно стыдился Стенли, но, должен вам признаться, мне не хотелось, чтобы меня видели в его обществе. Мои друзья не так воспитаны. Поймите меня правильно, они замечательные люди, но гомосексуалист для них — тема для анекдота. А Стенли не скрывал своих сексуальных предпочтений. Да и почему, собственно, он должен был их скрывать? На самом деле это отчасти следствие семейного воспитания. Pater[178] учил нас никогда ничего не стыдиться. Хотя, конечно, кто же знал, что в нашей семье вырастет педераст?

«Должно быть, их папаша имел в виду, что не следует стыдиться, если тебе стыдиться нечего», — подумал Хоб.

— И тем не менее мне жаль Стенли. Я к нему неплохо относился, хотя его образ жизни вызывал у меня отвращение. К тому же он был моим братом. Я не хочу, чтобы это дело просто тихо задвинули. По-моему, всем известно, что французская полиция занимается подобными случаями без особого рвения.

— Глупости, — сказал Хоб. — Французская полиция вполне добросовестна, они не имеют обыкновения «задвигать» дела об убийстве.

— Но что они могут? Судя по тому, что сказал мне Фошон, это не похоже на разборки местных голубых. Стенли мог убить кто-то с Ибицы. Если это действительно так, убийца наверняка уже вернулся на остров. Вы согласны?

— Похоже, Стенли убили не без причины.

— Вероятно, в этом деле замешаны и другие иностранцы. Но ведь этот полицейский инспектор, Фошон, не полетит на Ибицу, чтобы попытаться расследовать убийство, верно?

— Нет, конечно, — согласился Хоб. — Пока что у него и нет особых причин это делать. Но он проведет расследование, можете не сомневаться.

— Не сомневаюсь. А испанская полиция ответит, что да, конечно, мы этим займемся, manana,[179] и если кто-нибудь забредет в полицейский участок и сознается в убийстве, мы его непременно арестуем — разумеется, если он придет не во время сиесты. Нет, этого мало. Мне хотелось бы, чтобы этим убийством занимались со всей серьезностью.

— Так чего же именно вы хотите? — поинтересовался Хоб.

— Вы — частный детектив. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу.

— Ну что ж, давайте обсудим. Во-первых, нам известно так мало, что найти убийцу может оказаться невозможным. Во-вторых, если мне все же повезет и я узнаю, кто это сделал, это еще не значит, что я сумею все доказать. Я хочу сказать, может случиться так, что я найду убийцу Стенли, но арестовать его не смогу.

— Ну что ж, я уверен, вы сделаете все возможное, — сказал Тимоти. — Я понимаю, надежды очень мало. Но все же я чувствую, что следует хотя бы что-то предпринять.

— Я постараюсь, — заверил его Хоб.

Тимоти достал чековую книжку, ручку с вечным пером и выписал Хобу чек на пятьсот фунтов.

— Я вовсе не богат, — сказал Тимоти. — Это все, что я могу себе позволить. Больше денег я не дам. Уверен, за эту сумму вы сделаете все возможное.

— Что смогу — сделаю, — пообещал Хоб. — Куда отправить результаты расследования? И как их передать — по телефону или только письменно?

— Результаты мне не нужны, — ответил Тимоти. Хоб видел, что он, очевидно, решил, как действовать, еще в самолете, по дороге из Лондона. — Когда вы найдете убийцу — если найдете, — будьте так любезны, напишите мне на адрес моего клуба.

Он вручил Хобу свою визитную карточку.

— И, будьте так любезны, не указывайте на конверте своего обратного адреса. В моем положении следует прежде всего любой ценой избегать скандала.

Хобу все это не очень понравилось, но он согласился. Одна из обязанностей частного детектива — принимать деньги от людей, которые пытаются откупиться от своей совести, укоряющей их в том, что сами они ничего не сделали. С точки зрения детектива, дело было вполне законное.

Глава 8

На следующий день Хоб отправился в кафе «Аржан» на площади Сен-Габриэль. В другое время он взял бы с собой Найджела, своего главного помощника, но Найджел зачем-то умотал в Англию. Поэтому Хобу пришлось взять своего другого парижского помощника, Жан-Клода, тощего, жилистого мужичка лет тридцати с небольшим, с напомаженными черными волосами и тоненькими усиками. Жан-Клод, как всегда, выглядел человеком подозрительным и опасным, и вообще неприятным. Сегодня он надел полосатую рубашку апаш и черные брюки в обтяжку.

Когда к ним подошел официант, чтобы взять заказ, Хоб попросил позвать владельца кафе. Явился владелец — невысокий, коренастый, лысеющий человек, доброжелательный, но задерганный.

— Я был здесь вчера вечером, — сказал Хоб. — Я помогаю французской полиции вести расследование.

— Да, мсье.

— А это мой помощник, Жан-Клод.

Владелец слегка кивнул. Жан-Клод нехорошо прищурился.

— Нам хотелось бы побольше разузнать о человеке, который обедал с убитым.

Владелец широко развел руками.

— Я уже говорил инспектору, что обслуживал их лично. Все, что я успел заметить, я уже рассказал.

— Понимаю, — сказал Хоб. — Но мне пришло в голову, что это немного странно, когда владелец сам обслуживает клиентов, если на то есть официанты.

— Ничего странного, — возразил владелец. — Смена Марселя закончилась, поэтому я сам подавал то, что было заказано.

— А принимал заказ Марсель?

— Да, конечно. Он все записал, отдал бумажку мне, снял фартук и ушел. В наше время молодые люди очень строго придерживаются правил профсоюза, когда эти правила работают в их пользу.

— Инспектору Фошону вы этого не говорили.

— Просто из головы вылетело — я был совершенно не в своей тарелке. Да и к чему? Обслуживал их я, и я уже рассказал все, что видел — то есть почти ничего.

— Да, конечно. Не будете ли вы так любезны попросить Марселя подойти к нашему столику? Мне хотелось бы задать ему несколько вопросов. Быть может, он видел что-то, что ускользнуло от вашего внимания.

Хозяин кафе пожал плечами с таким видом, словно хотел сказать: «Ну и денек!» Однако тем не менее направился к стойке и подозвал молодого человека, обслуживавшего столик в дальнем углу.

Марсель оказался юным, худощавым, белокурым и симпатичным. Похожим на молодого Жан-Пьера Омона. И к тому же он, видимо, завивался.

— Да, заказ принимал я. Но ничего необычного не заметил. Они просто сидели и довольно мило беседовали. А когда все это случилось, я уже ушел, вы же знаете.

— О чем они говорили? — спросил Хоб.

Марсель вытянулся с оскорбленным видом.

— Я никогда не подслушиваю разговоры клиентов, мсье!

Тут вмешался Жан-Клод.

— Слушай сюда, mon vieux![180] Я с тобой не шутки шутить пришел. Ты ведь официант, n'est-ce pas?[181] А официанты все любят совать нос не в свое дело. Так что давай, выкладывай, что тебе удалось подслушать. Иначе я приду сюда еще раз, да не один, а с дружками. Не с такими, как мой коллега Хоб. Хоб — он джентльмен. А мои дружки умеют добиваться своего, понял, мальчик? Мы заставим тебя рассказать даже про то, чего не было. Так что лучше бы сказал нам все сейчас по-хорошему и избавил нас от хлопот, а себя — от неприятностей, понял?

Хоб поморщился, однако промолчал. Он не одобрял методов Жан-Клода, считая их чересчур грубыми. Но, следует признаться, эти методы были действенными. Удивительно, до чего просто запугать человека!

— Мсье, вам незачем мне угрожать, — с достоинством ответил Марсель. — Повторяю, я не привык подслушивать. К тому же они говорили по-английски и по-испански, а я этих языков не знаю.

— Не испытывай мое терпение! — пригрозил Жан-Клод. — Ты что-то знаешь, провалиться мне на этом месте! Я это вижу по твоей глупой харе и по тому, как ты переминаешься с ноги на ногу. Кончай вилять! В последний раз говорю, рассказывай все, что может нам пригодиться.

— Я почти ничего не знаю, — сдался Марсель, — но, может, вам пригодится карта?

— Карта? Какая карта? Про карту хозяин ничего не говорил.

— Должно быть, они убрали ее прежде, чем он подошел.

— Ну, так что за карта?

— Они тыкали в нее пальцами и смеялись. Мсье, я действительно не понимал, что они говорят. Но вели они себя так, словно обменивались воспоминаниями и указывали на места, где произошли какие-то события.

— А что за карта?

— Дорожная карта, с расположением бензоколонок. Испанская.

— А какого места?

— Я не видел. Наверно, часть Испании.

— Оч-чень хорошо, — сказал Жан-Клод. — Ну, раз ты начал, так продолжай. Что еще?

— Больше ничего, мсье.

— Должно быть что-то еще! Как выглядел тот человек?

— Он сидел в тени. Но я приметил, что он очень загорелый. Похоже, средних лет. И на пальце у него было кольцо с изумрудом.

— Ты уверен, что это был изумруд?

— Может, и стекляшка, откуда я знаю? Но она была бриллиантовой огранки. Какой дурак станет так возиться со стекляшкой?

— Что еще ты можешь сказать про его внешность?

— Ничего, мсье.

— Ну, тогда насчет их разговора. Хоть что-то ты помнишь?

— Только «a votre sante».[182] Это они сказали по-французски. Когда чокались. Потому я и запомнил.

— Который это сказал?

— Другой. Не тот, которого убили.

— А тот, которого убили, что ответил?

— Он ответил: «И вам того же, сеньор».

— Сеньор — а дальше? Имя он назвал?

— Понятия не имею. Он издал такой странный булькающий звук. Возможно, это было испанское «р», мсье. Остального я не разобрал. Это все, мсье! Правда, все!

— Молодец, — сказал Жан-Клод, похлопав официанта по щеке. — Видишь, как хорошо получилось? Ну что, Хоб, пошли? Здесь мы больше ничего не раскопаем.

— Ну, и что это нам дает? — осведомился Жан-Клод, когда они вышли на улицу.

— Смуглый или загорелый мужчина. Родной язык которого, скорее всего, не французский, а, вероятно, английский либо испанский. И в его имени, возможно, есть двойное испанское «р».

— Не густо, — заметил Жан-Клод.

— И все же кое-что. Может, на Ибице мне удастся узнать побольше.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил Жан-Клод.

— Был бы очень рад. Но тебе придется самому оплачивать проезд и все расходы. Финансы агентства в плачевном состоянии.

— Ну, тогда я останусь тут, в Париже, столице мира. Я просто хотел помочь…

— Чрезвычайно любезно с твоей стороны.

Глава 9

Фошон показал Хобу записную книжку Стенли.

— Одолжение коллеге, — саркастично заметил он.

Единственное имя, которое что-то говорило Хобу, — Эрве Вильморен, молодой французский балетный танцовщик, который делил свое время между Парижем и Ибицей. Фошон уже допросил его, но теперь Хоб расследовал дело Стенли по поручению Тимоти Бауэра и потому решил, что лишний разговор с Эрве не помешает. К тому же Фошон не показал ему результатов беседы.

Эрве неохотно согласился встретиться с Хобом в своей квартире на рю де Пере, которую он делил с еще несколькими танцовщиками. Хоб явился часов в одиннадцать утра. Эрве был молод, очень строен, мускулист. Русые волосы подстрижены под Нижинского в «Послеполуденном отдыхе фавна». Он был одет в хорошо пошитые синие джинсы в обтяжку, подчеркивавшие крепкие бедра, и голубый кашемировый свитер с закатанными рукавами, обнажавшими безволосые смуглые руки.

— Я уже рассказал инспектору Фошону все, что знаю! — предупредил Эрве.

Хоб покачал головой.

— Позвольте уточнить. Вы рассказали инспектору Фошону все, что сочли возможным. Эрве, меня вы знаете. Я вас не заложу. Стенли продавал наркотики?

— Только не мне! — улыбнулся Эрве. — Я наркотиков не покупаю. Мне их и так дают.

— Я вовсе не обвиняю вас в том, что вы тратили на них свои деньги, — сказал Хоб. — Но ведь у вас куча друзей, которые их употребляют?

— На этот счет я ничего не знаю, — ответил Эрве.

— Да брось, Эрве! Мы же с тобой вместе ловили кайф. На тусовке у Джонстона. Ты пришел с Эльмиром де Ори, помнишь?

Все это время Эрве старался быть серьезным. Но теперь его точеные губы расплылись в невольной улыбке.

— Славный был вечерок!

— Да, и калифорнийская дурь неплоха. Послушай, Эрве, я вовсе не пытаюсь тебя подловить на чем-то незаконном. Я просто хочу узнать, почему убили Стенли. Я работаю на его брата. Я не стану доносить ни о чем из того, что ты мне расскажешь.

Эрве поразмыслил и, видимо, решил, что Хобу можно доверять.

— Он продавал новый наркотик. Сказал, он называется «сома». Стенли с него тащился. Говорил, что это ужасно дорогая штука, но совершенно забойная. Я дал ему несколько имен. Ты же знаешь парижан, вечно гоняются за последними новинками.

— А ты сам его пробовал?

Эрве покачал головой.

— Мы со Стенли собирались попробовать вместе. Сегодня вечером… — его лицо печально вытянулось.

— А эти люди, которым он его продавал, — кто они?

— Ну, Хоб, ты же знаешь, что имен я называть не стану! Даже тебе, мой дорогой. К тому же ни один из этих людей не мог быть замешан в убийстве Стенли. Богатые парижане не убивают тех, кто поставляет им наркотики. Ты это знаешь не хуже меня.

— Но ты можешь хотя бы сказать, с кем он виделся последним?

— Ах, Хоб, это тебе ничего не даст! К тому же я не знаю.

— Ну же, Эрве! Мне нужно хотя бы одно имя. Мне надо с чего-то начать. Перед тем как Стенли убили, он жил у тебя?

— Я уже говорил об этом Фошону.

— Значит, ты должен знать, с кем он встречался последним.

Эрве вздохнул.

— Ну ладно. Если тебе так уж важно, это был Этьен Варгас. Ты ведь знаешь Этьена? Высокий, хорошенький мальчик из Бразилии, который приезжал на остров несколько месяцев тому назад.

— Нет, не знаю. Он встречался со Стенли?

— Нет, мой дорогой. Этьен, к сожалению, стопроцентно гетеросексуален. Он встречается с Аннабель. Аннабель-то ты знаешь?

— Да. Немного. Она тут, в Париже?

— Насколько мне известно, нет. Этьен, похоже, приехал без нее.

— А где он остановился?

— Наверно, в каком-то отеле. Где именно — не знаю.

— Он был один или с кем-нибудь?

— Не знаю. Когда я его видел, он был один. Сказал, что у него свидание со Стенли.

— Как он себя вел?

Эрве пожал плечами.

— Бразилец! Чего от них ждать?

— В смысле, он не нервничал?

— Насколько я заметил, нет.

— Он приходил сюда, к тебе?

— Да. Сказал, что должен встретиться со Стенли. Я ему ответил, что Стенли ушел. Спросил, не передать ли чего. Он сказал, не надо. Мол, они назначили встречу позднее, но он проходил мимо и решил заглянуть. И ушел. Хоб, только никому ни слова! Я тебе этого не говорил!

— Не беспокойся. Не можешь ли ты сказать, кому еще Стенли продавал эту «сому»?

— Я дал ему с полдюжины имен. Купил ли кто-то у него, я не знаю. Правда не знаю, Хоб.

— А как насчет Этьена? Как ты думаешь, он мог ее купить?

— Ну, он достаточно богат для этого. Семейство Варгас занимает видное положение в Рио-Де-Жанейро. У его отца — вилла на острове, знаешь, недалеко от Сан-Хуана. Я тебе говорил, что эта штука довольно дорогая. Но кому он ее продавал — не знаю.

— А где Этьен теперь, ты, наверно, тоже не знаешь?

— Понятия не имею, дорогой. Наверно, вернулся на Ибицу.

Часть II

ИБИЦА

Глава 1

Хоб выглянул в иллюминатор и увидел далеко внизу, под тонкой облачной пеленой, остров Ибицу, неожиданно появившийся в разрыве облаков. Хоб сидел рядом с бизнесменом, грузным и надоедливым, который начал разговор с рассказа о том, что сам он из Дюссельдорфа, в Париже был по делу, управился быстро и решил провести выходные на испанском острове Ибица. А Хоб там бывал? Не дожидаясь ответа, бизнесмен сообщил, что у него есть приятель, который живет в новом кондоминиуме рядом с Санта-Эюлалиа — «Штурмкениг» называется. Хоб когда-нибудь слышал про это место? Про него писали в журнале «Европейская архитектура», что это «оригинальное нагромождение старых и новых стилей». Три плавательных бассейна, коринфская арка, эстрада в форме морской раковины и три ресторана, один из которых получил четырех поросят по рейтингу журнала «Международный гурман». В кондоминиуме есть свои магазины и продуктовые лавки и, что очень важно, свой немецкий мясник, который готовит колбасу, Schweinefleisch[183] и прочие хорошие мясные продукты, совсем как дома. Последовала небольшая лекция о колбасах, завершившаяся сообщением:

— Насчет колбас я очень разборчив! Настоящую колбасу умеют делать только немцы. Французские колбасы выглядят забавными, но в них слишком много чесноку, а так они совершенно безвкусны. Английские колбасы делаются тяп-ляп, и на вкус они как опилки — точь-в-точь как английская политика. Нет, колбасу по-настоящему умеют делать только в Германии. Особенно в Дюссельдорфе.

В продолжение всей речи Хоб лишь кивал. В наше время подобные старомодные шовинистические речи можно услышать так редко! А Хобу нравились махровые националисты. Он их коллекционировал. Европа представлялась ему большим Диснейлендом, где каждая страна одевается в свои национальные цвета и костюмы, поставляет свои продукты, имеет свои особые обычаи и своих типичных представителей, которые всегда рады поговорить о себе. Хоб находил очаровательным, что итальянцы так ревностно привержены своим макаронам, а скандинавы своему шнапсу, и так далее, вплоть до бельгийцев с их мидиями и pommes frites.[184] Но, как правило, Хоб осуждал себя за подобный циничный и легкомысленный взгляд на вещи. Как может нормальный человек восхищаться этой кукольной эксцентричностью? Ну хорошо, пусть даже настоящей, неподдельной эксцентричностью, все равно. То, чего он ищет, не имеет отношения к современной реальности. Европа давно перестала быть Диснейлендом. Она предельно серьезна. Но не с точки зрения американцев — которые, на свою беду, даже японцев не способны воспринимать серьезно. Американцы ездят в Европу не затем, чтобы прикоснуться к реальности. Реальности им и дома по уши хватает. Они едут за местным колоритом. А где они его не находят, там выдумывают.

Самолет лег на крыло и развернулся. Внизу открылась вся Ибица. Островок крохотный, современный реактивный самолет пролетает над ним меньше чем за минуту. Посередине — горный хребет, к югу от него — долины, на севере — крутые утесы, обрывающиеся в море. Над горящей свалкой рядом с Санта-Каталиной виднелся столб дыма. Свалка полыхала круглые сутки. Это было бельмо на глазу для всего острова. А потом самолет пошел на посадку. Загорелась табличка «Пристегните ремни».

И вот наконец Хоб спустился на пыльный асфальт и зашагал к багажному отделению. За ограждением толпились люди, встречающие друзей и любимых. Ждет ли его кто-нибудь? Вряд ли. В последний раз он был на острове с полгода тому назад, когда приезжал на свадьбу Гарри Хэмма.

Хоб быстро покинул аэродром, сел в такси и наконец-то вдохнул знакомые запахи острова: тимьян и жасмин, апельсины и лимоны. Мимо пронеслись низенькие квадратные домики по дороге в Ибица-Сити. Впереди показалась Дальт-Вилья, нагромождение белых кубов, растущих из земли, мечта кубиста, старинный городок, напоминающий греческие Киклады.

Водитель пытался болтать с ним на своем зачаточном английском. Но Хобу разговаривать не хотелось. Он слишком дорожил этими первыми минутами на острове. Высматривал знакомые приметы вдоль дороги. Карта Ибицы усеяна памятниками местной истории. Вон то место, где испанские копы из отдела по борьбе с наркотиками арестовали Малыша Тони. У той кучи камней раньше стоял бар Арлен — Элиот Поль захаживал туда пропустить стаканчик, пока фашисты не сровняли забегаловку с землей. А вон то место, где ты встретился с Алисией в ваше первое золотое лето. А вон и опасный перекресток, где в один прекрасный вечер Ричард-Сицилианец слетел с дороги на своем здоровом бандитском «Ситроене», снес хибару местных жителей и задавил брата с сестрой, которые там жили. Говорят, он застиг их в одной постели. Но он не успел никому об этом рассказать. Приехала гражданская гвардия и забрала его в больницу — Ричард сломал себе руку. А по дороге он умер по непонятной причине.

Первую остановку Хоб сделал в Санта-Эюлалиа. Вышел из такси у пункта проката, и нанял себе семисотый «Сеат». Выехал на нем на дорогу в Сан-Карлос, сразу за поселком уходившую в горы. У него поднялось настроение. Проезжая через Сан-Карлос, Хоб увидел полдесятка хиппи. Они пили пиво и пели под гитару за деревянными столиками у бара Аниты. Хоб проехал извилистое шоссе — на холме слева дом Робина Моэма — и свернул на каменистую дорожку, ведущую к его фазенде, К'ан Поэта. Поставил машину на площадку перед гаражами под большим рожковым деревом. Вид дома с его благородными пропорциями доставил Хобу несказанную радость. Архитектор говорил, что вилла выстроена в полном соответствии не то с золотой серединой, не то с золотым сечением, Хоб точно не помнил. Но, как бы то ни было, фазенда была хороша. Два крыла, соединенные трехэтажной постройкой, на которой сейчас сушилось белье. Хоб спустился по трем ступенькам к облицованной камнем калитке, увитой виноградом. Дома оказалась только маленькая черноволосая девушка в розовом купальнике. Она лежала в гамаке и читала книгу Алистера Маклина в мягкой обложке. Хоб ее раньше никогда не видел. Девушка сказала, что ее зовут Салли и что она подружка Шоула. Шоул был израильский приятель Хоба. Еще девушка сообщила, что все ушли на пляж. А он кто такой? Хоб объяснил, что он хозяин дома. Девушка похвалила дом и Хоба — за гостеприимство.

Хоб зашел внутрь, бросил вещи в своей комнате на третьем этаже, переоделся в белые хлопчатобумажные шорты, серую футболку с тремя пуговицами и сандалии. Потом снова вышел и поехал по дороге на Сан-Карлос, обратно в сторону Санта-Эюлалиа, свернул у Сес-Пинес и направился в глубь острова, в долину Морна, вдоль миндальных плантаций. Скоро дорога начала подниматься вверх, к Седос-дес-Секвинес, горному хребту, который высился посреди острова. Маленькая легковушка преодолевала подъем без особых трудностей. Узкая асфальтовая дорога сменилась грунтовкой и продолжала взбираться на кручи. Несколько раз приходилось объезжать скальные выступы, нависающие над дорогой. На Ибице при строительстве дорог предпочитали обходить препятствия, а не взрывать их. В конце концов Хоб проехал последний крутой поворот и увидел впереди, там, где дорога спускалась в седловину, сложенную всухую каменную изгородь, которой была обнесена вилла Гарри Хэмма.

Хоб оставил машину на площадке, специально вырубленной посреди колючих зарослей кактусов, рядом с «Сеатом» Гарри. Прошел вдоль каменной изгороди и увидел дом, выстроенный на противоположном склоне холма. Маленький фермерский дом, которому было уже лет двести, а вокруг — четыре-пять гектаров расчищенной земли. Повсюду было удивительно чисто, как всегда на фермах Ибицы, за исключением тех, что принадлежали «людям с полуострова», — так именовали здесь испанцев с материка. По одну сторону тянулись амбары, все еще наполовину забитые вездесущими плодами рожкового дерева. Хоб отсюда уловил их характерный приторно-сладковатый аромат. Он не слишком любил этот запах, но он ассоциировался с островом, а потому все же был дорог Хобу.

Сам дом тоже был типичным — подобранные по размеру камни, скрепленные глиной, поверх обмазанные цементом и штукатуркой. Как почти везде на острове, размер главной комнаты определялся длиной ствола белого дуба, служившего центральной балкой. Когда балка ставилась на место, к ней присоединяли прямоугольные дубовые стропила, потом все это заваливали хворостом и утрамбовывали глиной. Крыша была плоская, с наклоном к середине, чтобы собирать дождевую воду. Вода попадала в водосток, затем — в подземную цистерну, откуда Гарри по мере необходимости перекачивал ее насосом в бак на крыше.

Даже окна оставались прежними, хотя Гарри собирался как-нибудь их обновить. Но все медлил. Он гордился старинными узкими окошками, которые в былые времена защищали жителей дома от зимних холодов и не пускали внутрь сарацинских пиратов из Алжира и Марокко, совершавших набеги на остров чуть ли не до середины XIX века. До побережья Северной Африки отсюда было меньше сотни миль, и сарацины занимались здесь разбоем в течение многих столетий. Так как до властей далеко, не дозовешься, жители Ибицы научились сами о себе заботиться. Каждая деревня, каждое отдельное строение были крепостью или, по крайней мере, укреплением, рассчитанным на то, чтобы не впускать пиратов, пока не явится подмога. Теперь вместо сарацинских пиратов остров посещали английские и немецкие туристы — а эти давали больше, чем брали. Хоб временами думал о том, на пользу ли пошли Ибице такие перемены. Борьба с пиратами развивала в жителях отвагу и независимость. А туристы принесли на остров страшную безвкусицу, «Макдоналдсы» и целые скандинавские, немецкие и французские «поселки», которые выглядели гротескно, потому что строители сознательно пытались воспроизвести стили соответствующей архитектуры. Американских «поселков» пока не было, но этого явно недолго ждать.

Во дворе копалось в песке несколько кур. Наверняка Мариина работа. Такие люди, как Гарри Хэмм, не созданы для того, чтобы держать кур. Но насчет жены Гарри ничего нельзя было сказать наверняка, кроме того, что она прекрасна, величественна и слишком хороша для него — грузного, лысеющего отставного копа из Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, ныне — неоплачиваемого партнера Хоба Дракониана по детективному агентству «Альтернатива».

Хоб прошел дальше вдоль изгороди и окликнул:

— Эй, Гарри! Ты дома?

Его крик раскатился по двору, подхваченный гулким эхом соседнего утеса. Поначалу ответа не было. Потом из дома выбежал крупный лысеющий мужчина с брюшком в рабочих штанах цвета хаки, белой рубашке и мягких сандалиях на веревочной подошве, какие носили на острове.

— Хоб! Заходи!

Гарри распахнул калитку и провел Хоба во двор. Теперь Хоб увидел машину Гарри, «Ситроен» испанского производства, стоящий рядом с амбарами.

— Вовремя ты появился! — сказал Гарри. — А то уговорил меня работать в этом твоем агентстве, а сам смылся в Париж и оставил меня тут покрываться плесенью.

— В объятиях Марии! — напомнил Хоб.

— Ну, да, так-то оно так, — ухмыльнулся Гарри. — На самом деле, тут чудесно. И все-таки приятно иногда потолковать со своим братом американцем.

— А чем тебе местные не по вкусу?

— Ну, с ними-то я уживаюсь. А вот французы и англичане мне и впрямь не по душе.

Такова была судьба Гарри, что, ни в коей мере не будучи космополитом, он изумительно вписался в жизнь аборигенов Ибицы. Гарри вполне мог бы родиться ибисенцем — он разделял большую часть их предрассудков и обладал многими из их добродетелей.

— Все в порядке? — спросил Хоб.

— Ага, все чудесно. Но мне надо повидать Новарро. Он просил привезти тебя, если ты вдруг появишься.

Новарро был лейтенантом гражданской гвардии — то есть местной испанской полиции. Хоб не мог назвать его другом, но они много лет были хорошими знакомыми.

— А по какому делу?

— Да была у меня тут одна мелкая неприятность позапрошлой ночью. Ничего серьезного. Потом расскажу.

Гарри провел Хоба на кухню — большую и веселую, с цветными эстампами местных художников на беленых стенах. Тут стояли холодильник и плита. И то, и другое работало на газу из баллонов. Еще на кухне висела газовая лампа, горевшая, несмотря на то что на дворе стоял ясный день, — окно было только одно, и притом очень узенькое. Гарри вообще-то недолюбливал газовую лампу — она шипела и распространяла слабый, но неприятный запах. Он предпочитал возиться с керосиновыми «лампами Аладдина». Ему нравился их мягкий золотистый свет, и он взял на себя обязанность их чистить и подрезать фитили, потому что Мария, со своей практичностью истинной жительницы Ибицы, не видела в керосиновых лампах ничего романтичного. Зачем они, когда бутан куда дешевле и проще в употреблении? Да и вообще, зачем это все, когда можно за пару сотен долларов провести электричество от трансформатора на шоссе? Однако Гарри не соглашался. Ему нравилось, что на вилле нет электричества. Это тешило его романтическую натуру. Марии нравился его романтизм, но объяснить это ее сестрицам, не говоря уж о тетушках, дядюшках, кузенах, кузинах и прочей многочисленной родне, было куда как непросто.

— Он не любит электричества, — говорила им Мария. — У него вообще старомодные вкусы, хоть он и американец.

Семейство ставило ей на вид, что американцам такими быть не положено. «А мой — такой!» — отвечала Мария, и родственники затыкались, потому что других американцев в семье не было.

Гарри вычистил кофейник, налил воды и поставил на огонь. Откупорил две бутылки пива «Дамм», чтобы не скучать, пока варится кофе. Потом поискал в холодильнике ветчины — замечательной ветчины, которую постоянно жуют испанцы. Вот почему те из них, кто побогаче, обычно толстые.

— Расслабься, — сказал Хоб. — Позже съездим пообедать. У Хуанито сейчас открыто?

— Нет, только с той недели. Но «Ла Эстрелья» работает, к тому же открылся еще один новый ресторанчик, «Лос Аспарагатос», с итальянской кухней. Говорят, довольно приличный.

— Ну что ж, посмотрим. Как Мария?

— Мария — просто чудо! — сказал Гарри.

Они с Марией поженились всего полгода назад, в белой церкви Сан-Карлоса. Хоб был шафером. Мария была очаровательна в сшитом вручную бабушкином атласно-кружевном подвенечном платье. Хоб вспомнил, как бросалась в глаза разница между ее лицом — оливковым овалом — и квадратной, красной американской физиономией Гарри. Венчал их отец Гомес, духовник Марии, предварительно удостоверясь, что полузабытые устои католической веры Гарри еще не рухнули окончательно. Гарри пообещал в будущем почаще заглядывать в церковь. Отец Гомес отлично знал, что он не выполнит своего обещания, но формальности были соблюдены, а сам отец Гомес, каталонец из Барселоны, был не тот человек, чтобы ставить рогатки преумножению человеческого счастья.

— Что ж ты не предупредил, что приедешь? — упрекнул Гарри.

— Не успел, — объяснил Хоб. — Пять часов назад я и сам не знал, когда вылетаю из Парижа.

— А что стряслось-то? — спросил Гарри, вытряхивая сигарету из своей пачки «Румбос».

— Необходимо выяснить пару вещей.

— Например?

— Мне надо разузнать насчет мужика по имени Стенли Бауэр.

— Слыхал про такого. Англичанин? Вроде как живет на острове?

— Он самый. Его грохнули в Париже три дня тому назад.

Гарри кивнул.

— А нам какое дело? Он что, был нашим клиентом?

— Его брат нанял меня, чтобы найти убийцу. И Фошон тоже хочет, чтобы я занялся этим делом. Он говорил насчет нашей лицензии на работу в Париже…

— По-онял, — протянул Гарри. — И что нужно разузнать про того мужика?

— Хотелось бы выяснить, чем таким он тут занимался, за что его могли грохнуть в Париже. С ним должен был встретиться человек по имени Этьен Варгас, который живет на острове. И еще такое дело: за несколько минут до того, как Стенли убили, он пил с каким-то мужиком. Не Варгасом. Мужик ушел. А буквально через несколько секунд Стенли сделали.

— А что тебе известно про того мужика, с которым он пил?

— Почти ничего. Средних лет, смуглый либо загорелый. Носит кольцо с большим камнем, похожим на изумруд. Они говорили по-испански и по-английски, рассматривали испанскую дорожную карту, возможно, карту Ибицы. А еще человеку, который нам это сообщил, показалось, что в имени того мужика есть испанское двойное «р».

— Замечательно, — сказал Гарри. — По этим приметам найти человека ничего не стоит. Ладно, попробуем. Сколько у нас на Ибице смуглых испаноговорящих людей? Всего около миллиона?

— Я и сам знаю, что это немного. Но попробовать можно. А еще такое дело. Мне надо поговорить с Кейт насчет кой-каких стеклянных бутылочек.

Гарри посмотрел на Хоба с подозрением.

— Кейт? Это ведь твоя бывшая жена?

Хоб кивнул.

— Хоб, ты говорил, что с этой дамой у тебя все кончено.

— Да, конечно. Но мне надо узнать у нее одну вещь.

— Какую?

— Это связано с убийством Стенли. Ты когда-нибудь слышал о наркотике, который называется «сома»?

Гарри подумал, потом покачал головой.

— Он новый, — сказал Хоб. — Дело международного масштаба. Возможно, очень серьезное.

— А Стенли Бауэр тут при чем?

— Слушай, я тебе все объясню сегодня вечером за обедом. Где Мария?

— На Майорку уехала. Какое-то семейное торжество. Хоб, объясни сейчас. В чем дело?

— На трупе Стенли нашли маленькую зеленую бутылочку.

— Ну и что? Тебе-то что до этого?

— Французская полиция этой бутылочкой очень заинтересовалась. Могут появиться и другие такие же. Они хотят знать, кому принадлежит бутылочка и где ее взял Стенли.

— Да, конечно. И все-таки…

— Гарри, в этой бутылочке была та самая «сома». А я почти уверен, что бутылочка — моя.

Гарри Хэмм прищурился.

— Твоя? Какого черта?.. Ты уверен?

— Думаю, да. У меня их была целая куча. Они очень приметные. Я привез сотни три таких из Индии вместе с сари в те времена, когда снабжал хиппи.

— И что ты в них наливал?

— Духи. Дешевые жасминовые благовония из Кашмира. Хорошо шли. Но эти бутылочки очень подходят и для гашиша.

— Хоб, Христа ради…

— Не дури, Гарри. Это было сто лет назад. Я уже давным-давно завязал. А про эти бутылочки и вовсе забыл. Но в свое время они были моей торговой маркой. Мне надо выяснить, кто их использует. Пока полиция не вышла на меня.

— А где ты их видел в последний раз?

— Они валялись в сарае у меня на фазенде.

— На которой, Хоб?

— На К'ан Доро, той, которой сейчас владеет Кейт.

— Да, пожалуй, лучше обсудить это с ней.

Глава 2

Фазенда Кейт была в Санта-Гертрудис. Покинув Гарри, Хоб спустился с гор на шоссе, а потом через долину Морна — на главную магистраль. Проехав через Санта-Эюлалиа, он свернул к Ибице, затем повернул направо, на дорогу, ведущую к Сан-Антонио-Абад, а спустя милю, повернул к маленькой вилле в стороне от дороги.

Во дворе стояли две машины: одна — старенький голубой «Ситроен» Кейт, другая — довольно новый микроавтобус «Форд» американского производства. Хоб поставил свою машину рядом. У него уже начало сосать под ложечкой.

Не успел он захлопнуть дверцу, как Кейт уже выбежала из дома во двор.

— Хоб! Вот здорово!

Она выглядела по-прежнему хорошо. Точнее, она еще больше похорошела с тех пор, как Хоб видел ее в прошлый раз. Яркий сарафан, обнажающий плечи, белокурые волосы — темно-золотые, а ближе к концам почти белые, пушистые и развевающиеся на ветру…

Хоб затаил дыхание. Потом перевел дух. Спокойно, парень! Она ведь всегда сводила тебя с ума.

— Привет, Кейт. Я тут проезжал мимо и решил заскочить, посмотреть, как ты.

Кейт была женщиной среднего роста, лет тридцати с небольшим, с улыбкой, как солнечный луч. Теперь она чуточку располнела, но все равно была хороша. Ее странный аромат надолго задерживался в памяти — один из этих темных мускусных запахов, невероятных и неотразимых. Живое воплощение солнечного света — так он называл ее когда-то.

— Ну что ж ты стоишь, заходи!

Она повела его в дом — маленькое современное бунгало. На крылечко вышел мужчина — высокий, поджарый, мускулистый, с маленькими усиками, изящные небольшие ноги в кроссовках, шикарный белый костюм, на порочном смуглом лице — скучающее выражение.

— Хоб, это Антонио Морено. Не знаю, знакомы ли вы? Сеньор Морено — художник, приехал из Мадрида. Довольно известный. Я знаю, ты почти не следишь за событиями в мире искусства, но, может, ты все же слышал о его настенной росписи с убитыми лошадьми в галерее Монтьюич? Она наделала много шуму. Сеньор Морено согласился показать мне кое-какие свои произведения. Я сейчас работаю агентом галереи «Мадрас» в Ла-Пене. Мы надеемся, что сеньор Морено разрешит нам выставить некоторые из его работ. Сеньор Морено, это Хоб Дракониан, мой бывший муж.

— Здрасте, — зло буркнул Хоб.

— Encantado![185] — насмешливо пропел Морено.

— Мне на самом деле нужно поговорить с Хобом, сеньор Морено, — объяснила Кейт. — Может, вы пока съездите в отель за теми холстами, которые обещали мне показать, и вернетесь где-нибудь через полчасика?

— Да, конечно, — кисло ответил Морено. И уехал в своем американском «Форде».

Кейт провела Хоба на уютную заднюю веранду и налила ему и себе холодного чаю.

— Дети в Швейцарии с Дереком. Они ужасно огорчатся, когда узнают, что ты заезжал без них. Что-то у тебя вид такой усталый?

— Отсутствие преуспевания утомляет, — объяснил Хоб. Про Дерека он расспрашивать не стал. И мужественно удержался от вопросов о том, есть ли между ними с Морено что-то, кроме убитых лошадей. Все равно ведь не скажет…

— Что, агентство в застое?

— Да нет, дела идут, только денег нет.

— Ну, может, все еще наладится, — сказала Кейт.

Хоб кивнул, глядя в сторону. Этот Морено испоганил ему целый день, если не целый месяц. Хоб терпеть не мог видеть рядом с Кейт других мужчин, даже Дерека, с которым она жила уже почти пять лет. Глупо, конечно, надеяться, что у них с Кейт еще что-то может получиться. Пора делать свое дело да возвращаться в Париж. К Мариэль. Тьфу! «Пора менять свою жизнь», как сказал Рильке.

— Слушай, Кейт, мне надо спросить у тебя одну вещь. Помнишь те мои зеленые стеклянные бутылочки? Ну, которые я привез из Индии лет двадцать тому назад?

— А как же, конечно, помню, — сказала Кейт. — Ты в них еще гашиш продавал.

Хоб поморщился.

— Когда мы с тобой разошлись, я оставил уйму таких бутылочек, пустых, в заднем сарае…

— Ой, да ты там оставил кучу всякого барахла! И коровьи шкуры, и эти уродские вышитые кошелечки из Индии… И еще перья — у тебя были целые кипы этих перьев!

— Ничего удивительного. Я продавал это барахло хипповским торговцам для еженедельных ярмарок.

— В общем, полно всякого. И еще стеклянные четки — Господи, эти стеклянные четки! Что ж там еще-то было?

Кейт приняла задумчивую позу. Самая красивая женщина, какую он когда-либо встречал, и при этом никто лучше ее не умел выводить Хоба из себя. Каждый раз, как ему требовался ответ на прямо поставленный вопрос, она вместо этого уносилась за тридевять земель со своими воспоминаниями.

— Помнишь Филиппа? — спросила она. — Ну, которому ты еще подарил все свои трубки для курения гашиша?

— Помню. Он собирался написать нечто вроде исследования по курительным принадлежностям. Кейт, так насчет тех бутылочек…

— Я думаю, — сказала Кейт. И посмотрела ему прямо в глаза. — Я думаю — как хорошо нам было вместе в старые добрые времена! Правда, Хоб?

Сердце Хоба подпрыгнуло от радости — и снова взялось за монотонную повседневную работу. Ну да, им было хорошо — пару недель. А потом два года ада. Вот и вся горькая история их семейной жизни.

— Да, нам было очень хорошо, — согласился Хоб. — Жаль, этот Питер Соммерс подвернулся не ко времени.

— Питер? Так ты считаешь, что мы разошлись из-за Питера?

— Я же застал тебя с ним в постели!

— Да, но это было после того, как я узнала про твою интрижку с Зорайей.

— Послушай, так ведь про Зорайю ты знала еще до того, как все началось!

— Это ведь было в тот год, когда мы решили предоставить друг другу полную свободу, помнишь?

— Ну, это все было чисто теоретически. Мы так никогда и не договорились на этот счет.

Хоб был в одной футболке, но ему сделалось жарко. Все эти стародавние дела он позабыл и предпочел бы их не ворошить. Нет, в разрыве была виновата она — а даже если это и не так, Хоб этого знать не желает.

— Чисто теоретически? — переспросила Кейт с тем коротким лающим смешком, который Хоб совсем забыл — а теперь вспомнил. — И что, Аннабель — тоже чистая теория?

— Аннабель? Кейт, да ведь у нас с ней ничего не было!

— Да? А тогда ты говорил иначе!

— Я просто хотел заставить тебя ревновать.

— Ну что ж, этого у тебя не получилось. Кстати, с Аннабель можешь попробовать еще раз. Она вернулась на остров. Живет тут неподалеку.

— Да плевать мне, где она живет! Я никогда не имел с ней дела, да и не хотел.

— Врать ты всегда умел, — заметила Кейт. — Ну ничего, у вас с ней еще будет время повспоминать старые добрые времена.

— Да о чем ты? Я вообще не собираюсь встречаться с Аннабель!

— А зря. Те бутылочки я отдала ей.

Хоб развернулся, чтобы уйти, потом остановился.

— Ты не знакома с человеком по имени Этьен Варгас?

— Пару раз встречалась на пляже. Приятный мальчик.

— Ты случайно не знаешь, где он живет? Мне говорили, у его отца на острове своя вилла.

— Да, я тоже об этом слышала. Но не думаю, что Этьен живет у отца. Наверно, он живет у Питера Второго.

Глава 3

Питер Второй был вторым по значимости торговцем наркотиками на Ибице. Специалист по гашишу, помешанный на качестве. Говорили, что у него в Марокко — собственная ферма и что он самолично следит за переработкой листа марихуаны на гашиш.

Раз он был Питером Вторым, предполагалось, что должен существовать и Питер Первый. Мнения островитян по поводу того, кто такой этот Питер Первый и существует ли он вообще, расходились. Многие полагали, что Питер Второй назвался так нарочно, в расчете на то, что полиция станет искать Питера Первого, а Второго оставит в покое. И, надо сказать, это действовало. Так что Питер Второй спокойно процветал.

Далеко не все фазенды на Ибице строились в согласии с традициями. У дома Питера Второго была крыша с широкими, загибающимися кверху карнизами, как у японских домиков из фильмов Куросавы. Восточный колорит виллы подчеркивался длинными тибетскими флажками на высоких бамбуковых шестах, которые весело развевались на ветру, никогда не утихающем на вершине холма близ Сан-Хосе. Внутри дома японские мотивы подчеркивались натертыми до блеска деревянными полами, скудостью меблировки, создававшей простор, и раздвижными бамбуковыми перегородками между комнатами. Питер Второй мог позволить себе эту нарочитую простоту. Дзенский песчаный сад, который вы проходили по дороге от шоссе к главному зданию, был крайним воплощением этой изысканной бедности: три продуманно расставленных камня на засыпанной песком площадке в двадцать квадратных ярдов. Хобу этот садик очень нравился. Хотя себе он такого позволить не мог. Прежде всего у него не было ни времени, ни сил ежедневно разравнивать песок граблями и убирать каждый лист и прутик, упавший на него за ночь. Собственная фазенда Хоба была загромождена вещами. Тем более он ценил роскошную простоту жилища Питера.

В то утро, когда Хоб заехал к Питеру, вилла казалась пустой. Хоб покричал хозяев, как было принято на острове, когда заезжаешь в гости без предупреждения. Никто не ответил. Но машины Питера и Дэви стояли перед домом. Поэтому Хоб прошел за дом. Там он нашел Дэви. Она была в сиреневом сари, пышные темные волосы собраны на макушке. Дэви месила к обеду хлеб с цуккини.

— Привет, Хоб!

— Я покричал, а вы не отзываетесь…

— Отсюда ничего не слышно. Говорила я Питеру, что надо установить систему внутренней связи, а он и слышать не хочет. Он ведь у нас стремится к единению с природой.

— Хозяин тут?

— Владыка в амбаре, беседует с духами.

— Ну ладно, тогда не буду его беспокоить.

— Да ничего, проходи. Питеру и его духам совсем не помешает новая компания.

Дэви была невысокая и хорошенькая. Черные волосы отливали медью — видимо, она красилась хной. Она выглядела диковинно даже на этом экзотическом острове. Дэви была дочерью английского инженера, строившего плотину в Раджаспуре, и светлокожей раджаспурской принцессы. По крайней мере, так утверждала она сама. Узнать о ком-то правду здесь, на Ибице, было довольно трудно: все рассказывали о себе то, что им было по вкусу.

Хоб поднялся по каменным ступеням, ведущим через бамбуковую рощицу, обогнул прудик-лягушатник, и вышел к амбару, расположенному на задах усадьбы. В таких амбарах местные жители держали плоды рожкового дерева, а Питер — марихуану, свое несравненное, собственноручно выращенное зелье. Торговля наркотиками была его профессией, а изготовление и потребление — хобби.

Когда Хоб вошел, Питер поднял голову и посмотрел на него. Он обрезал один из больших кустов марихуаны, сидящих в горшках, изящными вышивальными ножничками. На чистом шелковом платке рядом с горшком красовалась кучка золотисто-зеленых листьев. С ним был еще один человек — очень высокий юноша с кожей цвета кофе с молоком. Хоб уже встречал его на какой-то вечеринке. Юноша был из Бразилии. Говорили, что он богат — или, по крайней мере, отец его очень богат — и встречается с Аннабель, которая живет сейчас где-то в Ибица-Сити.

Хоб заехал спросить, собирается ли Питер начинать занятия по буддистской медитации, которые он спонсировал. На Ибице, где в те времена телефоны были только в конторах и офисах, если ты хотел что-то у кого-то узнать, приходилось приезжать к этому человеку лично либо надеяться, что в один прекрасный день ты встретишься с ним в какой-нибудь кофейне, в ресторане или на пляже. Но последнее могло занять слишком много времени, так что, если ответ был тебе нужен в течение недели, приходилось ехать в гости.

— Да нет, надо еще обождать, — ответил Питер. — Солнечный Джим согласился вести занятия, но сейчас он уехал в Барселону, за мотоциклетными запчастями для своего магазина.

— О'кей, — сказал Хоб. — Тогда не будешь ли ты так любезен дать мне знать, когда они начнутся?

— Можешь на меня рассчитывать, — сказал Питер.

— Да, и еще хотел тебя спросить, — сказал Хоб. — Ты когда-нибудь слышал про такой наркотик — «сома»?

— А как же! Классический наркотик древней Индии. И еще бог такой. А что?

— Да вот, поговаривают, что его производят и в наше время.

— Сильно сомневаюсь, — сказал Питер. — Рецептов не сохранилось. Никто не имеет ни малейшего представления, из чего его делали. По-моему, тебе просто кто-то навешал лапши на уши, старик.

— Парижская полиция думает иначе, — возразил Хоб.

— Французы — все параноики, — сентенциозно заметил Питер. — Франция — родина теории заговора. Это началось еще с тамплиеров. Этьен, ты когда-нибудь слышал про такую штуку?

— Нет, — ответил Этьен. — Но если эта «сома» появилась в продаже, я хотел бы попробовать. Хоб, а при чем тут французская полиция?

— Ну, мне кажется, ни для кого не секрет, что на этой неделе в Париже грохнули Стенли Бауэра. Так вот, французы думают, что он распространял некий наркотик, именуемый «сома».

— Надеюсь, они ошибаются, — сказал Питер.

— Почему? — спросил Хоб.

— Эта новомодная штука может сильно навредить моему бизнесу.

— Пойду попрошу Дэви заварить мне чайку, — сказал Этьен. — Пока, ребята.

И вышел на залитый солнцем двор. Питер неторопливо свернул косячок из только что нарезанной марихуаны. Косячок он сворачивал так, как это принято в Вест-Индии — из пяти листков бумаги, так что в результате вышло нечто, похожее на сигару. Пока Питер возился с косяком, оба они молчали — забивание косяка было почти что священнодействием для Питера, одного из самых известных торговцев наркотиками на острове, не любившего распространяться о своем ремесле.

Завершив работу, Питер протянул косяк Хобу. Тот аккуратно прикурил его от деревянной спички, затянулся раз пять, одобрительно кашлянул и передал Питеру. Питер затянулся. Оба уселись в деревянные кресла, стоящие в амбаре, и некоторое время молчали. Первый косяк дня — это священный момент.

Наконец Питер спросил:

— Как твое агентство?

— Нормально, — ответил Хоб.

После этого они курили молча. В разговорах нужды не было. Через полчаса Хоб поехал к себе домой, в состоянии приятного кайфа, с унциевым «храмовым шариком» в кармане. Питер делал эти шарики из отборного пакистанского гашиша и заворачивал в голубой целлофан — это был его фирменный знак. Ценный подарок. В последнее время дела Питера шли так хорошо, что ему уже не было нужды торговать своими «храмовыми шариками». Теперь он приберегал их в качестве сувениров для близких друзей.

Глава 4

Сложность расследования на Ибице зависит только от вас. Если интересующий вас человек проживает в поселке Санта-Эюлалиа, первое, что надо сделать, — это отправиться в «Эль Киоско», кафе под открытым небом в центре городка. «Эль Киоско» расположено в верхней части вымощенного плиткой прямоугольника, спускающегося к морю, рядом с памятником Абелю Матутесу.

Хобу не потребовалось много времени, чтобы разузнать о Стенли Бауэре. Этот мужик вечно жил в гостях у кого-то из англичан, вечно без гроша в кармане, но одевался весьма прилично: хороший костюм для профессионального «сеньора из общества» — такая же необходимая вещь, как гаечный ключ для автомеханика. И хорошие ботинки тоже. Стенли Бауэр запомнился обществу своей коллекцией туфель от Балли. И еще у него были золотые часы от Одмара Пике — скорее всего, гонконгская подделка, но ведь не станешь же ты заглядывать под крышку чужих часов, чтобы выяснить, настоящие они, или нет.

Хоб удачно выбрал время для расспросов — послеобеденное, незадолго до открытия магазинов после полуденной сиесты. В кафе сидела толпа аборигенов, у ног которых, точно собаки, теснились соломенные сумки, ожидающие, когда их наполнят вечерними покупками.

Томас-датчанин сидел за средним столиком, высокий, белокурый, в своей обычной синей капитанской фуражке.

— Стенли? А как же. Я его видел на той неделе. Говорят, в Париж уехал. А что, он тебе должен?

— Да нет. Мне нужна его помощь в расследовании.

Томас и его приятели дружно расхохотались. В те времена никто не принимал Хоба с его агентством всерьез. Зауважали его позднее, когда на остров явился старый итальянец, за поимку которого была назначена награда.

— Попробуй узнать у его старухи, — сказал Томас.

— А кто она? — спросил Хоб.

— Аннабель. Не француженка, а другая Аннабель, из Лондона. Ты ведь ее знаешь, верно, Хоб?

— Да, конечно. Но я не знал, что она жила со Стенли. Как она?

— Говорят, все еще на высоте, — сказал Томас. — Хорошенькая, как картинка, и хитрая, как лиса.

— А где она теперь живет?

— Провалиться мне, если я знаю. Не в Санта-Эюлалиа, это точно. Большая Берта должна знать. Ты знаешь, где живет Большая Берта?

— Наверно, в Далт-Вилле, если не переехала, — сказал Хоб. — Слушай, Томас, сюда чуть попозже собирался завернуть Гарри, выпить пивка. Скажи ему, что наш сегодняшний обед отменяется. Постараюсь поймать его попозже у Сэнди.

И Хоб отправился на своей взятой напрокат машине в Ибице. Машину он оставил на окраине, на стоянке рядом с автомагазином, дальше пошел пешком к стоянке такси на Аламеде. Ехать туда на машине не имело смысла — в Далт-Вилле все равно нет стоянок. Большое черно-белое такси-»Мерседес» провезло его по Ла-Калле-де-лас-Фармасиас, свернуло направо, и они очутились у римской стены Далт-Виллы. Это была самая высокая и самая старая часть города. Они проехали по узким, крутым улочкам без тротуаров, мимо музея, потом еще раз свернули — и здесь такси остановилось. Хоб заплатил, выбрался наружу и пошел дальше по переулкам, таким узким, что там с трудом можно было разойтись даже двум пешеходам.

Большая Берта жила в безымянном переулке в Далт-Вилле, в двух шагах от самой высокой точки Старого Города. На Ибице полно иностранцев, гордящихся своим местожительством и убежденных, что именно они живут в самом престижном районе. Чем меньше остров, тем разборчивей на этот счет живущие тут иностранцы. На Ибице каждая часть острова имела своих приверженцев, кроме разве что свалки и прилегающих к ней районов — шумного и вонючего места, более всего напоминающего дантов ад.

В Далт-Вилле было полно шикарных старых квартир в элегантных старых домах. Между домами росли деревья, и воздух там был чистый. Единственная проблема заключалась в том, как туда добираться. Подъем крутой, автобусы не ходят, а в самый центр и такси не проедет. Но Берта решила для себя эту проблему — она попросту почти не выходила из дому, разве что затем, чтобы сходить в соседний ресторан или на выставку в галерею Симса, расположенную на той же улице. Или если Берту приглашали на какой-нибудь прием. Для нее выбраться из дома было немалой проблемой. Большая Берта весила немногим меньше трехсот фунтов. Это была веселая, жизнерадостная американка. Говорили, что она в родстве с Дюпонами из Делавера. Она жила на Ибице с незапамятных времен — и при республике, и при Франко, и потом, когда Франко свергли и снова установили республику. Она знавала Элиота Поля, была общительна, любила людей, обожала музыку. И деньги у нее водились. Доходы Дюпонов — или, вероятнее, какого-нибудь другого, менее известного, но не менее процветающего семейства — позволяли ей жить со вкусом и принимать гостей с шиком. Большая Берта чуть ли не каждый месяц устраивала приемы, водила дружбу с артистами, музыкантами и художниками всех стилей и направлений, как талантливыми, так и бесталанными, кое-кому из них давала взаймы, другим разрешала пользоваться своей маленькой виллой в приходе Сан-Хуан. Говорили, что она лично знакома со всеми жителями острова. Ну, это, конечно, маловероятно. За туристский сезон через аэропорт Сон-Сан-Хуан проходило не меньше миллиона народу. Но она действительно была знакома с кучей народа, а про тех, кого не знала лично, могла при необходимости все разузнать.

Она встретила Хоба в своем цветущем палисаднике и провела к себе в квартиру. Квартира была большая и просторная, заставленная диванчиками, кушеточками, креслами с плетеными спинками, местными сундуками, столиками — и двумя разбитыми и склеенными римскими амфорами с остроконечным дном, на железных подставках. Берта вывела Хоба на обдуваемую ветерком террасу. Пол из темно-красной терракотовой плитки был залит золотым солнечным светом. Внизу простирался весь Ибица-Сити, уступами белых квадратов и прямоугольников спускавшийся к гавани с несколькими туристскими лайнерами у причала и бесчисленными кафе.

— Ну так, — спросила Берта, поболтав минут пять о том о сем, — что же привело тебя в мое орлиное гнездо?

— Я ищу Аннабель, — сказал Хоб. — И надеялся, что вы мне подскажете, где ее искать.

— Могу разузнать, — сказала Берта. — Дай мне пару дней, я кое-кого порасспрашу. А что у тебя еще новенького? Ты здесь по делу или просто небо коптишь, как все мы?

— Я расследую убийство Стенли Бауэра. Вы про него слышали?

Берта кивнула.

— Лоран звонил из Парижа. Прочитал об этом в «Геральд Трибюн». Он был в полной прострации.

— Я слышал, Аннабель много встречалась со Стенли?

— Да, они часто бывали вместе на вечеринках. Но Стенли не интересовался девушками, ты ведь знаешь.

— Слышал. Однако они были друзьями.

— Ну, это ведь не преступление, верно?

Хоб решил испробовать другую тактику.

— Берта, хотите работать на меня?

— Я? Частным детективом?!

— Нет, помощником частного детектива.

Большая Берта улыбнулась, покачала головой, но не сказала «нет». Она встала, подошла к буфету и сделала два джина с содовой. Хоб знал, что в деньгах она не нуждается. Дела Берты шли превосходно. У нее даже были кое-какие вложения, она владела какой-то собственностью… Но Берта была из тех, про кого говорят «каждой бочке затычка» — лезла во все дырки, любила все про всех разузнавать, любила посплетничать. А это даст ей повод сплетничать на законных основаниях…

Она вернулась с двумя бокалами, протянула один Хобу.

— Что мне надо будет делать?

— Да все то же, что и теперь. Встречаться с людьми. Давать приемы. Ходить на открытия выставок. Обедать в хороших ресторанах. Конечно, оплачивать все это я не смогу. Но ведь вы и так это делаете. А потом рассказывать мне то, что узнаете.

— Да, конечно. Это не проблема.

Хоб давно знал, что люди, даже самые болтливые, охотнее говорят тогда, когда им за это платят, даже если плата чисто символическая. Оплачиваемая болтовня становится уже не болтовней, а работой, то есть делом приличным, уважаемым и полезным. А даже самые бесшабашные и независимые не имеют ничего против приличий, если эти приличия оплачены.

— Звучит забавно!

Вот и Большой Берте понравилась идея сделаться полезным членом общества — если, конечно, это будет интересно, и к тому же не за бесплатно. Но много платить не придется. Что очень кстати: у Хоба много и не было. Все знали, что его агентство — скорее радужная мечта, чем солидное действующее предприятие. А что может быть привлекательнее радужной мечты, даже если ты не какой-нибудь декадент? Тем более что труда особого это не потребует, а все-таки оплачиваться будет.

— Так что же мне делать, Хоб? Я ведь уже не так легка на подъем, как в былые времена!

— Берта, вам не понадобится делать абсолютно ничего, кроме того, что вы и так делаете. В этом-то вся суть!

— А что именно ты хочешь знать сейчас?

— Мне нужно раздобыть сведения об одном человеке. Узнать, кто он такой, и вообще все, что можно.

И Хоб рассказал ей про человека, которого видели в Париже вместе со Стенли Бауэром перед тем, как того убили. Все, что знал.

— Не густо, — заметила Берта.

— Если кто-то и сумеет выяснить, что это за человек, то только вы!

— Хоб, ты мне льстишь. Однако ты прав. Если ни я, ни мои знакомые не знают, что это за человек, значит, его вообще не существует.

Она поразмыслила. Потом спросила:

— Так тебе нужны сведения? Но я люблю делиться сведениями. Почему ты должен мне за них платить?

— Полезные услуги следует оплачивать, — сказал Хоб. — А я люблю пользоваться услугами своих друзей. Это девиз детективного агентства «Альтернатива».

— Благородный девиз.

— Я тоже так думаю.

— Но чуточку дурацкий, как и большинство благородных девизов.

Хоб пожал плечами.

— Ну так что, вы согласны или нет?

— Согласна, черт возьми! — сказала Берта. — С удовольствием поработаю одним из твоих детективов. А что еще тебе надо узнать сейчас?

Хоб был озадачен. К подобной прямоте он не привык. Ему надо было подумать. Наконец он сказал:

— Ну, помимо того, где найти Аннабель и личности того таинственного испаноговорящего господина, мне надо знать, что вообще нового на Ибице. В смысле, не происходило ли в последнее время чего-нибудь новенького?

— Да здесь все время происходит что-то новенькое, — сказала Берта. — Новые выставки и бутики тебя интересуют?

— Да нет, вряд ли. А что-нибудь еще?

— Ты бы уточнил… А новый отель?

— А что, открылся новый отель?

— А ты не слыхал? Странно.

— Я только что из Парижа.

— А-а, ну тогда понятно. Возле Сан-Матео строят новый роскошный отель. Он вот-вот откроется. Недели через две. Говорят, в японском стиле. В следующую среду будет большой прием.

— Вы идете?

— Конечно. Я — в списке «Б».

— А разве существует несколько списков приглашенных?

— Дорогой мой, ну конечно! Ты что, не знаешь, как это делается? Сперва состоится огромный прием — во второй половине дня, на территории отеля. Там будет половина острова. Попасть туда может любой, даже без приглашения. Это список «В». Потом, вечером, когда всякая мелюзга уберется, будет прием для избранных — с обедом и танцами. Человек на сто.

— И это список «А»?

— Нет, дорогой мой, это список «Б». Он все еще довольно большой.

— А кто будет в списке «А»?

— А вот когда те, кто из списка «Б», уберутся, где-нибудь после полуночи, останутся только самые-самые — человек восемь-десять. Владельцы и инвесторы и, разумеется, их дамы — или их кавалеры, это уж у кого как. И они до утра будут сидеть, пить и ловить кайф. Но список «А» — не так занятно, как список «Б». Разве что с точки зрения сноба. К тому же в него не попадешь, если ты не инвестор и не любовник или любовница инвестора.

— А кто инвесторы-то? — поинтересовался Хоб. — Кто его строит, этот отель?

— Я знаю только по слухам. Вроде бы как несколько богатых японцев и несколько богатых латиноамериканцев. Поговаривают, что основное финансирование идет от якудзы — знаешь, это японская мафия так называется? Ну конечно, знаешь. Денежки отмывают за границей. Интересно?

— Очень, — сказал Хоб. — А нельзя ли устроить, чтобы и нас с Гарри Хэммом включили в список «Б»?

— Устроим, — пообещала Берта. — Теперь я работаю на тебя. Мои связи — твои связи. Кстати, не то, чтобы это было очень важно, но все-таки — сколько ты мне собираешься платить?

— Не могу сказать, пока не узнаю, сколько сотрудников мне понадобится. Вы получите процент от доходов, зависящий от того, сколько времени вы на это потратите и какой степени риска будете подвергаться — если, конечно, такое случится.

— Ну, там видно будет, — сказала Берта. — Но я предпочла бы обойтись без риска. Я поговорю с одним латиноамериканцем, который дружил со Стенли. Да, кстати: Аннабель живет в Фигуэретах, в «Улье».

— Вы ведь вроде говорили, что вам надо еще порасспрашивать?

— Так ведь это было до того, как ты меня нанял, дорогуша! Я просто собиралась узнать у Аннабель, захочет ли она тебя видеть. Ну, а теперь это не играет роли.

Глава 5

Хоб спустился с холма, на котором раскинулся город, и вернулся к стоянке, где оставил свою машину. Сел в нее, и поехал за город, мимо жутких новостроек, в сторону Фигуэрет.

Он выехал из города и направился вдоль моря по ухабистой немощеной дороге. По одну сторону дороги шумело море, по другую возвышались отели пастельных цветов. Это была новая Ибица. В отличие от Далт-Виллы вокруг Фигуэрет не было древней римской стены. Они стояли сами по себе на дороге к Салинам, соляным пустошам, разрабатывавшимся еще римлянами и использовавшимся до сих пор.

Фигуэреты обошло стороной нынешнее процветание Ибицы. Это был городок захудалых мелких баров, крошечных лавчонок и второразрядных ресторанчиков, населенный неудачниками, наркоманами, алкоголиками, эмигрантами, живущими на деньги, присылаемые с родины, перегоревшими музыкантами, состарившимися карточными шулерами, разорившимися бизнесменами и прочей публикой того же разбора.

«Ульем» назывались три ветхих четырехэтажных здания с внешними лестницами, соединенных дорожками и веревками для сушки белья. Из окон открывался красивый, но чересчур удаленный вид на мол и море.

Аннабель жила на tercero piso[186] строения dos.[187] Хоб поднялся по лестнице мимо задних дверей, у которых громоздились кучи мусора и старые детские коляски. Ребятишки орали на кошек, мужики — на своих старух, старухи рыдали, вспоминая прошлое, а нетрезвые поэты перелагали все это в неудобоваримые стихи, отмеченные натужным полетом фантазии. Короче, сценка из «Порги и Бесс» в европейском стиле.

— А, Хоб! — сказала Аннабель. — Заходи и падай. Пива хочешь?

— А как же!

Квартирка была маленькая и неухоженная. Лучшее, что в ней было, — это вид на низенькие домики на берегу и лазурное море. Большое окно распахнуто настежь. В него влетал легкий ветерок, полощущий белье, которое Аннабель развесила на балконе. Пахло кошкой. Сантана, старая черепаховая кошка Аннабель, сидела на спинке одного из шатких мягких стульев и недружелюбно смотрела на Хоба. Кошачья вонь смешивалась с запахами оливкового масла, чеснока и хозяйственного мыла. Сама Аннабель была в шелковом кимоно — а может, и нейлоновом, Хоб слабо разбирался в таких вещах. Во всяком случае, оно было ало-оранжевым. Ворот отвисал, приоткрывая полные, заостренные, чуть отвисшие груди Аннабель. Когда Аннабель закинула ногу на ногу, пола кимоно сползла вниз, обнажив кусочек загорелого бедра. Аннабель была, пожалуй, самой хорошенькой наркоманкой на острове. Родилась она в Лондоне, где-то в районе Свисс-Коттедж. Ей было лет под тридцать, и лицо ее смутно напоминало Хобу молодую Джоан Коллинз. Впервые она приехала на Ибицу еще подростком и связалась с Черным Роджером, торговцем героином из Детройта. Они очень славно жили вместе, пока Роджера не замели во время первой большой чистки, устроенной полицией. Тогда копы похватали многих торговцев наркотиками, наркоманов и прочего нежелательного элемента. Но Аннабель всегда могла бросить наркотики, если хотела. Увы, в последнее время эта способность начала ее покидать. Правда, на руках у нее все еще не было следов от шприца — Аннабель гордилась своим маленьким, ладным телом и вводила себе наркотик между пальцами ног.

— Чем ты теперь занимаешься? — поинтересовался Хоб.

Аннабель пожала плечами.

— Работаю официанткой у Чумазого Доминго. Сучья работа, но это только до тех пор, пока я не смогу продать несколько картин.

Помимо всего прочего, Аннабель была еще и художницей. Ее ребячья мазня, которую она гордо именовала «примитивами», изображающая работающих в поле местных старух и овец на заднем плане, при полном отсутствии перспективы, некоторое время пользовалась шумным успехом у картинных галерей острова, пока ее не вытеснили другие художники, еще более примитивные, с еще более вопиющим отсутствием перспективы. Художники-примитивисты Ибицы все время состязались между собой — кто примитивнее.

— А ты как? — спросила Аннабель. Она встала, подошла к холодильнику и достала две бутылки пива «Сан-Мигель». Из холодильника донеслась могучая вонь тушеной баранины с турецким горохом, приготовленной явно еще на той неделе. Хоб пожалел, что согласился выпить пива. — Все еще занимаешься своим детективным агентством?

Хоб кивнул. Выходцы с Ибицы так редко заводили собственное дело где-нибудь за границей, что все подобные случаи были известны наперечет, и островитяне внимательно следили за успехами своих земляков, чтобы успеть занять у них денег во время коротких периодов процветания.

— Что, расследуешь какое-нибудь новое дело?

Хоб кивнул.

— Помогаю французской полиции вести расследование.

— А, так ты к нам по делу?

— Да, по поводу Стенли Бауэра. Не могла бы ты рассказать мне о том, чем он занимался в последнее время?

— Ой, Хоб, какой же ты олух! Славный, но глупый. Ну почему я должна что-то рассказывать тебе про Стенли, даже если бы я что-то знала? Тем более что я ничего не знаю.

— А что, есть причины не рассказывать?

— Наверно, нет. Но я не хочу неприятностей.

— Аннабель, мы же старые друзья! Расскажи мне все. Я никому не стану доносить и, в случае чего, заступлюсь за тебя.

— Конечно, заступишься, Хоб. Если сумеешь. Но почему бы тебе не спросить у самого Стенли?

— Не могу. Его убили.

Аннабель уставилась на него расширенными глазами.

— Убили?! Что, правда?

Хоб кивнул.

— Как?

Хоб рассказал ей, как погиб Бауэр.

Аннабель призадумалась, потом покачала головой.

— Хоб, я бы с удовольствием рассказала тебе все, что помню. Но не здесь. Своди меня пообедать в «Эль Оливо», и я запою, как канарейка. Только погоди минутку, я переоденусь.

* * *

— Ты пробовал эти блины с икрой? — спросила Аннабель часом позже, когда они сидели на балконе «Эль Оливо», на одной из крутых улочек Старого Города. — Это настоящая икра, Хоб, а не какая-нибудь жуткая датская подделка из трескового фарша.

Хоб отметил, что она чрезвычайно быстро оправилась от шока при известии об убийстве Стенли.

— Икра настоящая? — переспросил Хоб. — Хорошо. А то я беспокоился на этот счет.

Оба успели поприветствовать с десяток знакомых, пробегавших мимо «по делам», которые занимают большую часть суток любого жителя Ибицы. После пары рюмок домашней водки Аннабель, наконец, разговорилась.

— До прошлого месяца я проводила со Стенли Бауэром довольно много времени. Мы вместе ходили на вечеринки. Это было после того, как я порвала с Этьеном. Между нами ничего не было — он ведь был голубой, ты же знаешь. А теперь его убили… Мне не особенно хочется о нем говорить.

Хоб ждал. Аннабель улыбнулась и заказала у нависшего над столиком официанта коктейль с шампанским.

— Что, и все? — спросил Хоб. — Это я мог бы узнать у первого встречного, и обошлось бы мне это в рюмку коньяка.

— Ну, а я чем виновата? Спроси еще о чем-нибудь!

— Когда ты виделась со Стенли в последний раз?

Аннабель прикусила длинный алый ноготь и призадумалась.

— Думаю, вечером накануне того дня, когда он улетел в Париж. Мы обедали у Арлен.

— Он не говорил, зачем едет в Париж?

— Сказал, что ему надо разобраться с каким-то делом, но с каким — не говорил.

— А потом?

— Наверно, он собирался вернуться сюда. Точно не знаю.

— Он не выглядел нервным, озабоченным, что-нибудь в этом духе?

— Стенли? У него был такой вид, словно у него вообще нет проблем и никогда не было.

— Замечательно… — буркнул Хоб. — А не встречала ли ты его с темнокожим или смуглым мужчиной, по всей видимости, испаноговорящим, вероятно, испанцем или латиноамериканцем, который носит кольцо с большим изумрудом и в имени которого встречается двойное испанское «р»?

— Не припомню такого.

— Слишком уж быстро ты ответила! — заметил Хоб.

— В смысле?

— Ты даже не дала себе труда подумать. Это заставляет меня прийти к выводу, что ты знаешь, о ком идет речь.

— Да нет. Я просто знаю всех знакомых Стенли. Это в основном французы и англичане. Ни одного латиноамериканца среди них нет.

— Может, ты хочешь еще коктейль с шампанским?

— Я его закажу, не беспокойся. Официант!

— Ты знала, что Бауэр собирается делать в Париже?

— Хоб, я вообще его довольно мало знала. Мы просто хорошо веселились вместе. Почему ты меня об этом расспрашиваешь?

Хоб закурил «Румбо», закашлялся и отхлебнул глоток своего «Сан-Мигеля».

— Жаль, что ты спросила. Я-то рассчитывал заманить тебя в ловушку и вынудить во всем сознаться!

— Ну, раз уж не вышло, скажи, зачем тебе все это?

— Да вот, французская полиция интересуется.

— В самом деле? И что, награда назначена?

— Аннабель, если бы за это была назначена награда, я бы тебе так сразу и сказал. Если за это заплатят, я выделю тебе твою часть. Но все-таки, расскажи мне о Стенли. Ты ведь любишь бывать в Париже?

— Конечно. А что?

— А то, что инспектор Фошон, мужик, который ведет это дело, позаботится о том, чтобы ты познакомилась с традиционной французской вредностью. Если ты не согласишься нам помочь. Как только ты появишься в Париже, тебя возьмут и допросят по всем правилам. Он может даже организовать тебе неприятности.

Аннабель спокойно поразмыслила над этим.

— Ну, тогда я просто не поеду в Париж.

— Но почему тебе отказываться от поездок в Париж, если тебе нечего скрывать?

Аннабель поколебалась…

— Хоб, я недостаточно хитра, чтобы водить тебя за нос. На самом деле я просто ничего не знаю. Господи! Убили Стенли! Стенли убили! Вот невезение!

— По-моему, невезение здесь ни при чем.

— Да нет, я имею в виду, что это мне не повезло. Стенли-то, он вообще был невезучий. Не надо мне было давать ему взаймы триста фунтов на эту дурацкую поездку.

— Собирайся, Аннабель, — распорядился Хоб. — Нам пора идти.

Ему подали счет на сто семьдесят три доллара, не считая чаевых, которые Хоб дать позабыл. И не считая шампанского.

Глава 6

У ресторана, на маленькой площади с хипповским обувным магазином на углу, была стоянка такси. Хоб усадил Аннабель в такси и сунул ей тысячу песет на проезд. На сегодня он был сыт ею по уши. Потом прошел узким переулком, ведущим на стоянку позади ресторана, где он оставил свой наемный «Сеат». Стоянка представляла собой неправильный прямоугольник, огороженный белеными каменными столбиками. Подойдя ближе, Хоб увидел, что на капоте его машины сидит какой-то мужик и курит сигарету. Мужик затянулся в последний раз и отшвырнул окурок. Огонек сигареты прочертил огненную линию в темноте.

— Эй, — сказал мужик, — это ты — Хоб Дракониан?

— А вы кто такой? — осведомился Хоб.

— На твоем месте я бы не стал этим интересоваться, — сказал мужик, поднялся и пошел навстречу. В его движениях было нечто, что не понравилось Хобу. Он медленно начал отступать, жалея, что не из тех детективов, которые носят пистолеты. Правда, в Европе не так-то просто получить разрешение на ношение оружия, но ведь мог бы запастись хотя бы ножом или кастетом! А так у него не было ничего, кроме шариковой ручки. Да и та во внутреннем кармане, так сразу не выхватишь. А мужик шел вперед, и вид у него был угрожающий. Хоб обернулся. Позади никого не было, да даже если бы там и были люди, вряд ли он разглядел бы их во тьме тропической ночи. А из «Эль Оливо» несся грохот рок-музыки, который наверняка заглушит любые отчанные крики.

Хоб отступил на пару шагов, готовясь развернуться и бежать обратно в ресторан. Но слева донесся какой-то звук. Он обернулся. В проходе между двумя машинами показался другой мужик, застегивающий ширинку.

— Послушайте, — сказал Хоб, — у меня неприятности.

— Знаю, — сказал новоприбывший.

Хоб не был тормозом. Он сразу сообразил, что эти двое работают вместе.

— Мужики, вы чего? — спросил он, надеясь, что голос у него не дрожит.

Первый мужик, более высокий, был одет в темный костюм и дурацкую тирольскую шапочку с лисьим хвостиком, пристегнутым серебряной пряжкой. Он сказал:

— Нам стало известно, что ты суешь нос не в свое дело. Вот мы и пришли с тобой побеседовать.

Он говорил с акцентом, похоже, латиноамериканским.

Его приятель, низенький и злобный, с мелкими беличьими зубками, блестящими над черной рубашкой с белым галстуком, в ботинках с металлическими носами, добавил:

— Мы будем изъясняться грубым физическим стилем, которым владеем лучше всего.

Еще один латинос, похоже, необразованный, но с претензиями.

Во время предыдущих реплик мужики деловито оттесняли Хоба в угол. Они загнали его в узкий проход между машинами. В конце прохода была каменная стена в десять футов высотой, за ней — обрыв. Хобу некуда было податься, кроме как вперед, прямо к ним в лапы. А в лапы ему не хотелось. Да, вот уж неприятности так неприятности!

И тут Хоб услышал, как открылась дверца машины. Обернувшись, все трое увидели, как из большого пыльного старого «Мерседеса» выбрался еще один мужик. Поначалу Хоб разглядел только, что он одет в темные брюки и темную рубашку. Когда он подошел ближе, Хоб увидел, что у него вьющиеся белокурые волосы — единственное светлое пятно вокруг. Подойдя вплотную, человек осведомился:

— Мистер Дракониан?

— Я с удовольствием побеседую с вами как-нибудь в другой раз, — сказал Хоб. — А пока почему бы вам не сбегать за полицией? Возможно, «Скорая» тоже не помешает.

— Вот именно, парень, — поддержал здоровый латиноамериканец. — Почему бы тебе не убраться к чертовой матери?

— Мне надо поговорить с мистером Драконианом, — возразил незнакомец. — И мое дело не терпит отлагательств.

Невысокий рассмеялся — противный короткий смешок противного коротышки.

— Не терпит, говоришь? Придется потерпеть, детка! А то щас как…

Он направился к белокурому незнакомцу, стоявшему в узком пространстве между машинами. Теперь его освещали слабые лучи убывающей луны, лениво выглянувшей из-за облаков.

— Завтра приезжает мистер Варгас, — сообщил незнакомец небрежным тоном.

Двое остановились, но всего на секунду.

— А нам какое дело? — спросил здоровяк.

— Он хочет, чтобы все было тихо-мирно.

— К тому времени, как он приедет, все и будет тихо-мирно, — сказал здоровяк. — А теперь иди к черту. Нам надо поговорить с этим мужиком.

— Нет, — лаконично ответил белокурый. — Убирайтесь отсюда.

Латиноамериканцы снова пошли в атаку, на этот раз на белокурого, заходя с двух сторон. Хоб уже собирался броситься на помощь — как только уймет противную дрожь в коленях. Незнакомец стоял на носках, легонько покачиваясь, а потом двинулся в сторону здоровяка легким танцующим шагом. Коротышка с крысиной физиономией достал что-то из кармана — пистолет, нож или бритву, что именно, Хоб в темноте не разглядел. Однако это было неважно, потому что незнакомец внезапно развернулся на одной ноге и ударил носком, легким изящным движением футболиста, забивающего гол. Предмет, который коротышка достал из кармана, улетел куда-то во тьму, и с металлическим звоном упал на крышу какой-то дальней машины.

— Ни фига себе! — сказал здоровяк, нагнул свою круглую башку и ринулся вперед. Но белокурый уже снова развернулся, сделав странный балетный пируэт, нырнул в сторону и выбросил вперед руки. Раздался странный треск — это руки незнакомца соприкоснулись с плечом и головой верзилы. Верзила остановился, пошатнулся, неуклюже замахнулся на белокурого — но тот был уже вне пределов досягаемости. Пританцовывая на носках, он устремился на коротышку, пролетел мимо и с размаху врезал локтем ему в брюхо. Коротышка взревел и замахал кулаками. А незнакомец опять развернулся и выбросил назад ногу. Нога врезалась коротышке в солнечное сплетение. Тот сдавленно ухнул, упал на спину и принялся ловить ртом воздух. А незнакомец тем временем снова приблизился к здоровяку, размахивая руками с такой скоростью, что их было почти не видно, и нанося удары ногами. Верзилу внезапно подбросило в воздух. Некоторое время он повисел горизонтально, перпендикулярно белокурому незнакомцу, а потом рухнул на асфальт, треснувшись затылком. Там он и остался лежать, стеная сквозь окровавленные зубы, точно огромный жук с латиноамериканским акцентом, которого перевернули на спину и раздавили ногой.

Белокурый незнакомец обернулся. Здоровяк полежал-полежал, с трудом поднялся на ноги, но попыток напасть уже не возобновлял — а бросился бежать. Через пару секунд следом за ним уковылял и коротышка.

— Ну, полагаю, с этим мы разобрались, — сказал незнакомец.

— Спасибо, — произнес Хоб, с трудом сдержав порыв броситься в ноги незнакомцу и поцеловать его туфли на мягкой подошве. Как-никак тот спас ему если не жизнь, то, по крайней мере, шкуру. — Нельзя ли узнать, как вас зовут?

— Конечно. Мое имя Хуан Брага, хотя обычно называют меня Вана.

Брага! Испанское «р»! Правда, кольца с изумрудом нет, но ведь он мог его снять, когда принимал душ, и забыть надеть обратно… Нет, не будем делать поспешных выводов. Испанских имен с «р» — до черта. Тем более что у этого «р» не двойное. И вообще, «р» — один из популярнейших звуков во всех языках, если не считать японского.

— Я вас никогда не видел, — заметил Хоб.

— Это потому, что я большую часть своего времени провожу на фазенде.

— На какой?

— К'ан Соледад. Она принадлежит Сильверио Варгасу, моему патрону.

— Варгас… Нет ли у него сына по имени Этьен?

— Есть.

— Мир тесен! — сказал Хоб. Впрочем, это утверждение было само собой разумеющимся — Ибица действительно очень тесный мирок, хотя когда на ней живешь, об этом временами забываешь.

Глава 7

В ту ночь Хоб замечательно выспался — в своей собственной постели, в своей собственной спальне, на своей собственной фазенде. И ветки миндального дерева убаюкивающе шуршали за окном. Утром он побрился, надел чистые джинсы и голубую футболку с тремя пуговками и спустился на кухню, приготовить себе чего-нибудь на завтрак. Газовый баллон оказался пуст, наполнить запасной тоже никто не потрудился. Хоб сунул большие оранжевые баллоны в багажник и поехал завтракать к Аните. Он устроился в открытом дворике, под сенью виноградных лоз, оплетавших выступающие концы балок низенькой крыши. Потом обменял пустые баллоны на полные напротив, в универсальном магазинчике Пабло. Но домой решил пока не возвращаться. Доехать, что ли, до Гарри Хэмма? Да нет, лучше повидаться с ним в «Эль Киоско» в Санта-Эюлалиа. Хоб поехал в город, нашел место для машины на стоянке у «Гамбургеров» Умберто, и пошел в «Киоско». Гарри действительно был там. Он доедал свою яичницу с ветчиной и читал позавчерашнюю «Париж Геральд Трибюн». Хоб подсел к нему, и они заказали себе по cafe con leche.[188]

— Ну, что новенького? — спросил Гарри.

Хоб рассказал про вчерашний вечер, про Аннабель, про двух мужиков на стоянке и про своего белокурого спасителя.

— Сказал, что его имя Хуан Брага, но обычно его называют Вана. Тебе это что-нибудь говорит?

— В первый раз слышу.

— Он сказал тем двоим, что Сильверио Варгас должен сегодня приехать на остров. Должно быть, это что-то значит, хотя на них и не произвело особого впечатления. Слышал про него?

Гарри покачал головой.

— У меня новостей никаких, кроме письма от Марии. Она развлекается на Майорке. Послезавтра должна приехать. Ну, что будем делать?

Хоб старался сосредоточиться, однако царящая на острове всеобщая лень уже начинала брать свое.

— Думаю, стоит подождать развития событий. Как там говорил Фриц Перл? «Не подгоняй реку!»

— Это мог бы быть девиз нашего острова, — заметил Гарри. — Пошли сегодня на Агуа-Бланка?

— Пошли, — согласился Хоб. — Я уж и не помню, когда в последний раз был на пляже. Перекусим прямо там, в «Ла Терраса».

— Отлично! — сказал Гарри. — Давай встретимся на дороге на Агуа-Бланка и поедем на одной машине, чтобы не гонять обе по этой козьей тропе.

— Возьмем мою, — предложил Хоб. — Она все равно прокатная. Ну, через пару часиков увидимся. У меня есть еще дела.

— Какие? — поинтересовался Гарри.

— Надо забрать белье из прачечной, купить газировки и отвезти домой газовые баллоны. Столько хлопот!

Управившись с домашними делами, Хоб приехал на дорогу на Агуа-Бланка и подождал Гарри. Тот привез с собой одеяла и несколько книжек в мягких обложках. Они перенесли их в машину Хоба и поехали по ухабистой грунтовке, которая вилась по предгорьям и кончалась у автостоянки над пляжем Агуа-Бланка. Они собрали вещи, зашли в ресторан, чтобы заказать столик, попросили подать ланч через час и спустились на пляж. День был чудесный: лазурное небо, небольшие облачка, сине-зеленое море и загорелые тела отдыхающих, разбросанных по пляжу длиной в две мили. Они устроились под соломенным зонтиком, дав монетку мальчишке, который его стерег, расстелили полотенца и улеглись загорать. Потом пошли искупались, потом позагорали еще. Повторили эту процедуру еще два раза, а тут и время ланча подошло. В «Ла Террасе» им подали рыбное ассорти, куда было намешано все, что вылавливали рыбаки у берегов острова, с серым местным хлебом, оливковым маслом, маслинами и парой бутылок «Сан-Мигеля», чтобы запить все это. Потом они вернулись на пляж, окунулись еще разок и несколько часов продремали под зонтиком. Это был один из тех изумительно бестолковых дней, которые и составляют всю прелесть летней жизни на Ибице — для иностранцев. Местные жители спускаются к морю лишь затем, чтобы наловить рыбы.

Хоб отвез Гарри туда, где бывший коп оставил свою машину, и договорился встретиться с ним позднее за обедом. Вернулся к себе на виллу, по-быстрому принял душ (бак на крыше уже давно никто не наполнял), побрился и переоделся к обеду. Потом вернулся в Санта-Эюлалиа и зашел к Сэнди. Просматривая почту, он обнаружил записку от Большой Берты, которую передал один из ее знакомых, заезжавший сюда. «Есть разговор. Приезжай завтра утром». Хоб свернул записку и сунул ее в карман. Есть надежда, что до его прихода ее прочитало не больше двух десятков любопытных. Вскоре прибыл Гарри. Они выпили по паре стаканчиков, потом пошли обедать к Хуанито вместе с несколькими знакомыми. У Хуанито подавали очень вкусных омаров под майонезом. Напоследок завернули в «Черную кошку» и разошлись по домам.

Глава 8

— Хоб, — сказала Берта на следующее утро за завтраком, когда Хоб завернул к ней, — будешь ли ты выдавать мне деньги на расходы?

— Зачем?

— Я уже успела потратиться.

— Упомяните об этом в своем отчете. Шучу, шучу. На что?

— Я дала взятку. Ведь помощникам детектива положено давать взятки, верно?

— Ну, это смотря что вам удалось узнать.

— Это обойдется тебе в две тысячи песет. Именно столько я выложила за напитки для Долорес.

— Кто такая Долорес?

— Официантка. Работает у Чумазого Доминго. У нее квартирка рядом с Аннабель.

— Без проблем, — сказал Хоб, доставая из кармана пару тысячных купюр. — И что же вы узнали?

Берта сунула деньги в свою сумку с надписью «Ибица». Старушка просто сияла.

— Ну вот, теперь я чувствую себя настоящим детективом! Самое потрясающее ощущение с тех пор, как я первый раз кололась ЛСД!

— Ужасно рад слышать, — сказал Хоб. — Ну, а теперь, если вы уже закончили похваляться, может, все-таки расскажете, что именно вы узнали?

— Да ничего особенного! — обиженно сказала Берта. — Всего лишь имя того человека, которого ты пытался выследить. Ну, того, которого видели со Стенли Бауэром в Париже.

Берта изложила Хобу то, что рассказала ей Долорес. Официантка была на своем балконе, развешивала белье после стирки, когда к Аннабель пришел посетитель. Это было на следующий день после того, как Стенли улетел в Париж. Незнакомец был не очень высокий, но коренастый, смуглый, загорелый, и у него был, как выразилась Долорес, «дурной глаз», хотя что это значит, она не объяснила. Аннабель его, похоже, не знала, однако впустила. Долорес вышла на другой балкон с остальным бельем и услышала, как они разговаривают. Слов она не разобрала, но тон был явно недружелюбный. Мужчина повысил голос. Он говорил по-испански. Аннабель отвечала по-английски, похоже, возражала. Долорес была уверена, что слышала звук пощечины и плач Аннабель. Потом они снова заговорили, на этот раз тихо, но напряженно. Долорес уже думала, не сходить ли позвать на помощь — в полумиле от их дома находятся казармы гражданской гвардии, — но тут мужчина ушел, хлопнув дверью. Он сел в машину, оставленную на углу, и уехал к Сан-Антонио, в противоположную сторону от Ибица-Сити.

— Она не говорила, было ли на нем кольцо с изумрудом? — спросил Хоб.

— О кольце она не упоминала. Но когда я спросила про кольцо, она сказала, что да, оно вроде бы было.

— А имя?

— Единственные слова, которые сумела разобрать Долорес, — это когда Аннабель произнесла «Арранке, пожалуйста, не надо!» Это после того, как он ее ударил.

— Арранке?

— Это то, что она слышала. По крайней мере, ей так показалось.

— Вы молодец! — сказал Хоб. — До окончательной идентификации, конечно, еще далеко, но, по крайней мере, тут есть за что ухватиться.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросила Берта. — Мне буквально не сидится на месте!

— Кофе, если можно.

Хоб прошел вслед за ней на кухню, выложенную кафелем. Пока Берта наполняла кофейник, Хоб сказал:

— Аннабель мне говорила, что встречалась с Этьеном. Вам об этом что-нибудь известно?

— А то как же! — сказала Берта. — Тебе с молоком? Садись, я сейчас расскажу. Этьен — имя французское, но этот мальчик из Бразилии. Он живет на острове. Первое, что тебе скажет любой, кого ни спроси, — это что он красивый.

— А второе?

— Что он богат. Или, скорее, что ему светит большое наследство. Дай сигаретку, я все расскажу.

Когда Аннабель и Этьен встретились на вечеринке в новом доме Урсулы Оглторп близ Санта-Гертрудис, между ними вспыхнула похоть с первого взгляда. Эти двое красивых людей без предрассудков были созданы друг для друга — по крайней мере, на ближайший месяц точно. На Ибице была весна, время, когда все, устав от зимних холодов, ищут приключений на лето. Этьен только что прилетел из Рио-де-Жанейро. Они с Аннабель взглянули друг на друга поверх узких бокалов с шампанским — и игра началась.

Они прошли весь круг удовольствий — ходили на дискотеки, устраивали пикники на пляже и попойки в старинных погребках Старого Города, лазили в пещеру Танит, любовались закатами над Ведрой, гуляли вдоль древней римской стены, глядя сверху на игрушечные теплоходы, стоящие в гавани на фоне зеленого моря.

Когда наслаждения острова начали им приедаться, они воспользовались авиабилетом Этьена на неограниченное число рейсов и отправились путешествовать. Биарриц, Сантандер, Хуан-лес-Пинс, а потом за Атлантику — на Ямайку и даже в Гавану. Но когда они вернулись, что-то между ними изменилось. Такому опытному глазу, как у Берты, сразу было заметно, что в их отношения вкралось разочарование. Аннабель ей не говорила, что именно получилось не так. Но через неделю после возвращения она порвала с Этьеном и начала встречаться со Стенли Бауэром. Вскоре Стенли улетел в Париж. А Этьен уехал на отцовскую виллу в горах над Сан-Хуаном, и в последнее время его было почти не видно. Вот как обстояли дела.

Глава 9

Приняв душ и переодевшись в свободный белый костюм, какие было принято носить летними вечерами, Хоб покинул свою фазенду и поехал в Санта-Эюлалиа. Не без труда найдя место для парковки, он направился к Сэнди, любуясь по дороге лиловым закатом. У Сэнди, как всегда, яблоку негде было упасть. Магнитофон играл барочные мелодии эпохи Возрождения. В бокалах с «Кровавой Мэри» и джином с содовой позвякивал лед. Зал был освещен рассеянным светом, льющимся из-под соломенных корзин, наброшенных на слабые лампочки вместо абажуров.

Хоб протолкался сквозь толпу и проверил почту, сваленную на стойке рядом с баром. Писем он не ждал, но кто его знает! Он с удивлением обнаружил полупрозрачный голубой конверт, пришедший из Парижа. Распечатав его, Хоб удивился еще больше. Там был чек на десять тысяч франков и записка от Жан-Клода. В ней с обычной лаконичностью Жан-Клода говорилось следующее: «Это часть оплаты за последнюю сделку агентства. Найджел уже должен был тебе все рассказать. Он обещал также заняться другим делом».

Найджел в Париже? Какая еще сделка? Какое «другое дело»? У Хоба голова пошла кругом. Нет, деньги получить приятно, спору нет — это вообще одно из наивысших наслаждений, знакомых современному человеку, — но все удовольствие портило неприятное ощущение, что происходит нечто важное, а он не в курсе.

Хоб еще раз пересмотрел всю почту, надеясь найти письмо с объяснениями. Ничего! Он окликнул Сэнди и спросил, не звонили ли ему в последнее время.

— Дорогой мой, — ответил Сэнди, — если бы звонили, я бы тебе сказал, ты же знаешь! Погоди, спрошу у бармена.

Он обернулся.

— Филип, Хобу никто не звонил?

— Никто, — ответил Филип. — А то я бы сказал.

— А можно позвонить? — попросил Хоб. — Дело, понимаешь, довольно важное…

В то время Сэнди был одним из немногих обладателей телефона в Санта-Эюлалиа, и не очень любил разрешать пользоваться им клиентам. Однако Хоб — это особый случай. Местные жители немного гордились его детективным агентством.

— Конечно. Только постарайся не занимать его слишком надолго. И не забудь спросить у оператора, сколько ты проговорил и сколько это стоит, если будешь звонить за границу.

Хоб поднялся наверх, в маленькую, выложенную кафелем комнатку, где обычно ночевал Сэнди, когда бар бывал открыт допоздна и ему не хотелось ехать на свою виллу в Сиесте. Хоб позвонил оператору в Ибице и попросил набрать номер квартиры Эмили Шумахер, где ныне обитал Найджел. Номер не ответил. Хоб попытался найти Найджела в его собственном доме в Кью-Гарденс в Лондоне. Безрезультатно. Тогда Хоб позвонил в Париж, в бар «Кит-Кэт», где принимали звонки для Жан-Клода. Но владелец сказал, что Жан-Клод сейчас в отъезде и куда уехал — неизвестно. Может, что передать? Хоб назвал себя и сказал, что ему срочно надо найти Жан-Клода. Не знает ли владелец бара хотя бы приблизительно, где он сейчас может быть? Владелец ответил: «Может, вы и в самом деле его начальник, мсье, но для меня вы — только голос в телефонной трубке. Возможно, вы действительно знаете Жан-Клода. В таком случае вы должны знать, что, если я вам скажу, где он сейчас, он меня убьет. Тем более я все равно этого не знаю, клянусь.

Хоб не забыл записать время и стоимость переговоров. Спустившись вниз, он попросил Сэнди прибавить эту сумму к его счету. Потом заметил только что вошедшего Гарри Хэмма и показал ему письмо Жан-Клода.

— Ты мне не раз говорил, что Найджел — человек рассеянный, — сказал Гарри. — Вот тебе доказательство. Как ты думаешь, Аннабель может что-то знать?

— Может, — ответил Хоб. — Она — единственный известный мне человек, который знает и Найджела, и сеньора Арранке. Надо заехать к ней и узнать.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложил Гарри. — Мне все равно делать нечего.

Они отправились в Ибицу на машине Гарри, обогнули город, приехали в Фигуэреты и остановились около «Улья», дома Аннабель, примерно в десять вечера. В квартире Аннабель было темно, и на стук она не ответила. Но из соседней квартиры выглянула ее соседка, Долорес, в купальном халате, с головой, замотанной полотенцем.

— Вы не Хоб Дракониан? — спросила она.

Когда Хоб ответил утвердительно, Долорес сказала:

— Аннабель так и думала, что вы заедете. Она оставила вам записку.

Девушка сходила за запиской и вручила ее Хобу.

В записке говорилось: «Хоб, дорогой! Произошли важные события. Я еду в Лондон. Если мне повезет, я, возможно, разузнаю то, что тебя интересует. Если решишь приехать — а это было бы неплохо, — я остановлюсь у Арлен». И номер телефона в Южном Кенсингтоне.

Вернувшись в машину, Хоб сел и задумался. Гарри подождал, потом спросил:

— Ну, и куда теперь?

— В аэропорт! — сказал Хоб.

— Ты же без вещей!

— Ничего, паспорт, деньги и записная книжка при мне. А бритву и лишнюю пару джинсов можно купить и в Лондоне.

Часть III

ЛОНДОН

Глава 1

Самолет поднялся в воздух согласно расписанию, полет проходил без приключений. Погода была пасмурной, но самолет компании «Иберия» быстро набрал высоту и вырвался из-под облаков. Вскоре под крылом распростерлась зеленая Англия. Около полудня прибыли в Хитроу.

Пройдя таможню и иммиграционную службу, Хоб сел в автобус и доехал до вокзала Виктория. Нашел телефонную будку и попытался еще раз разыскать Найджела в Париже, у Эмили Шумахер. Номер не ответил. Позвонил в Кью-Гарденс — просто на всякий случай. И там никто не ответил.

Хоб перекусил в пиццерии рядом с вокзалом, потом позвонил еще в несколько мест — на этот раз искал, где бы остановиться. Никого из знакомых в городе, похоже, не было. Видимо, придется потратиться на гостиницу, чего Хоб обычно избегал, наполовину из экономии, наполовину из принципа. Он достал свою записную книжку в коричневом переплете из кожзама и нашел телефон Лорне Атены, музыканта из Вест-Индии, с которым познакомился на вечеринке в Париже. Позвонил. Лорне оказался дома и сказал, что переночевать у него можно, если Хоб не имеет ничего против ударных инструментов и согласится спать на диване. Хоб не одобрял ни того, ни другого, но дареному коню в зубы не смотрят, даже если ты частный детектив. Он решил сегодня заночевать у Лорне, а назавтра поискать что-нибудь получше.

Лорне жил на Вестборн-Гроув, в самом сердце района, населенного выходцами из Вест-Индии. Это была длинная, широкая, несколько запущенная улица, известная своими антикварными лавками и стычками на почве межнациональной вражды. Хоб позвонил по домофону, и Лорне впустил его в подъезд. Квартира Лорне была на пятом этаже без лифта. Когда сильно запыхавшийся Хоб вошел, Лорне приветствовал его, пожалуй, с излишней экспансивностью. Лорне был довольно светлокожим негром и отращивал буйные локоны, потому что считал, что ему это идет. Он был саксофонистом, и хорошим саксофонистом.

— О, привет! Как я рад тебя видеть! Заходи, стряхни со своих плеч бремя белых!

Лорне был маленьким и подвижным. Он в мгновение ока сунул Хобу бутылку пива, сэндвич с курицей и здоровенный косяк, из тех, которые сворачиваются из газеты и отрубают тебя на весь день до вечера. От косяка Хоб с сожалением отказался. Мозги ему сегодня еще понадобятся.

Лорне дал ему запасной ключ от квартиры. Хоб принял душ, побрился и переоделся в чистую одежду, одолженную у Лорне: джинсы, шерстяная рубашка и куртка на теплой подкладке. Потом уселся в викторианской гостиной Лорне, закурил «Дукадо», разыскал рабочий телефон Джорджа Уитона, записанный на клочке газеты, и позвонил.

Трубку взяла секретарша Джорджа, попросила подождать, пошепталась с кем-то и передала трубку Джорджу. Хоб начал было представляться, но Джордж, оказывается, помнил, как они встречались несколько лет тому назад. Хоб сказал, что ищет Найджела и что дело срочное.

— Я думал, он в Париже, — сказал Джордж.

— Я думал, он в Лондоне, но мне передали, что он в Париже. И теперь я вообще не знаю, где он, а мне очень надо его найти.

— Вообще-то я и сам его ищу, — сообщил Джордж. — Ничем помочь не могу. А вы не пробовали заехать в галерею Дерека Посонби в Вест-Энде? Загляните туда. Я им звоню, но никак не могу дозвониться. Знаете, что я вам скажу? Заезжайте-ка сегодня вечером ко мне, где-нибудь часов в семь, обсудим, как обстоит дело, и, может, вместе что-нибудь придумаем. Надеюсь, Найджел не пустился во все тяжкие, как бывало.

— Я тоже надеюсь, — сказал Хоб и записал адрес Джорджа.

Потом попытался найти Аннабель по лондонскому телефону Арлен. Арлен сняла трубку и сказала, что Аннабель ушла.

— По магазинам, — добавила она без всякой надобности, — но она ждала твоего звонка. Нельзя ли тебе перезвонить?

Хоб оставил телефон Лорне и сказал, что попробует сам перезвонить через несколько часов.

Затем он попытался разыскать Жан-Клода в Париже, но снова попал на вчерашнего мужика, и тот снова отказался сообщить, где сейчас может находиться Жан-Клод.

В конце концов Хоб позвонил Патрику. Трубку сняла его невеста Анна-Лаура, которая сообщила, что Патрик на несколько дней уехал к друзьям в Амстердам.

— Тебе пришло письмо, — сказала Анна-Лаура, — но на той неделе приходил Найджел и забрал его с собой. Письмо пришло с оказией.

— А как оно было надписано?

— Тебе, через агентство, по нашему адресу.

— Найджел его при тебе не распечатывал?

— Распечатал и прочел.

— Он тебе ничего не говорил, о чем шла речь в письме или от кого оно?

— Нет. Он быстро прочитал, поджал губы, сказал «Ага» — таким тоном, словно имел в виду: «Как интересно!» или «Ну надо же!» — вот такое «ага». Потом сунул письмо в конверт, положил в карман, поблагодарил меня и ушел.

— А письмо было длинное?

— На одной страничке. Это я точно помню.

— Обратного адреса на конверте не было?

— По-моему, нет. Впрочем, я не помню.

— А не было ли в этом письме чего-то необычного? Ну, в смысле с виду.

— Ну, бумага была такая, шуршащая. Я обратила внимание, когда Найджел его распечатал. Дорогая, наверно. Это ведь дорогая бумага, которая шуршит?

— Да, вроде бы. А еще?

— Да ничего. Разве что герб…

— Герб? Точно?

— Я не уверена. Я вот сейчас роюсь в памяти, пытаюсь вспомнить что-то полезное. Возможно, я это просто придумала. Но, по-моему, на письме все же было нечто вроде выпуклой печати или герба. Помнится, красно-желтая.

Хоб с трудом удержался от того, чтобы переспросить: «Ты уверена?» Вместо этого он спросил:

— А на конверте герба не было?

— По-моему, нет. Ни печати, ни обратного адреса.

— О'кей. Спасибо большое, ты мне очень помогла. Больше ничего припомнить не можешь?

— Да нет. Только вот Найджел спросил, нельзя ли от нас позвонить.

— И ты, конечно, сказала, что можно?

— Конечно.

— И кому он звонил?

— Понятия не имею. Он попросил сварить ему кофе, и я ушла на кухню, а когда вернулась, он уже повесил трубку, и вид у него был очень довольный.

— А потом?

— Он сказал, что ему надо позвонить Жан-Клоду.

— И что он ему сказал?

— До Жан-Клода Найджел не дозвонился, сказал, что, наверно, он торчит в одном из кафе на Форуме, и ушел.

— И все?

— Все. Все, что я помню. На самом деле, боюсь, я могла еще что-то присочинить.

Глава 2

Отправляясь на остров Сан-Исидро в Карибском море, Найджел был счастлив и полон надежд. Но когда Европа осталась позади и под крылом «Фламинго-737» распростерлась унылая гладь Атлантики, его хорошее настроение начало улетучиваться. Найджелу внезапно пришло в голову, что на самом деле ему вовсе не хотелось куда-то лететь. Больше всего ему хотелось как можно скорее вернуться в Лондон. Конец июня, на носу день рождения его матушки. Найджел и его брат, Джордж, на мамин день рождения всегда приезжали в ее усадьбу, Друз-Холл близ Эйршира в южной Шотландии. Найджел не любил пропускать мамин день рождения. А в этом году ей должно исполниться восемьдесят три. Для нее это важная дата. И, хотя старушка легко относилась к своим годам, Найджел знал, что она в душе все больше боится надвигающейся смерти. В последнее время она часто заговаривала об отце Найджела, Чарльзе Френсисе Уитоне, который погиб в Ливане восемь лет назад — подорвался в джипе вместе с двумя наблюдателями ООН, собирая материалы для статьи в «Гардиан». Чарльз и Хеста разошлись много лет назад и встречались только на больших семейных сборищах. Но когда Чарльза убили, Хеста, казалось, потеряла нечто важное. Старушка заговаривала о нем лишь тогда, когда чувствовала приближение собственной смерти — когда у нее разыгрывался артрит или начинало барахлить сердце. Найджел всегда был паршивой овцой в семье — и зеницей ока Хесты Уитон. Джордж был занудой, добросовестным чиновником, выполняющим какую-то унылую работу в отделе контрразведки, и вечно обжевывал вопрос, жениться ли ему на Эмили, с которой он был неофициально помолвлен вот уже три года.

Найджел хотел поехать туда ради Хесты. Не так уж много времени он уделяет своей семье. Четыре года назад Хеста перенесла чрезвычайно болезненную операцию на желчном пузыре в полном одиночестве, потому что Найджел торчал в Чаде, пытаясь встретиться с Санджем аль-Аттаром. Это был короткий период работы Найджела в комиссии по борьбе с рабством и не единственный случай, когда в семье что-то происходило, а его рядом не оказывалось. Уитоны были не особенно дружной семьей, но в них существовала эта мрачноватая шотландская преданность, угрюмая, суровая и надежная. И Найджел чувствовал, что вечно предает своих родичей. А ведь он был старшим. И полагал, что лучше их всех знает свет. У Найджела были золотые руки, и больше всего на свете он любил натянуть какие-нибудь старые джинсы и взяться за починку, которой Друз-Холл, усадьба его матери, требовал постоянно. Найджел особенно любил каменные изгороди. Изгороди были не очень древние, где-нибудь прошлого или позапрошлого века, но тем не менее представляли собой прекрасный образчик мастерства каменщика. Камни были тщательно подобраны — слава богу, чего-чего, а камней в Шотландии хватает — и выложены так искусно, что между ними и шила не просунешь. Найджел нигде в Европе не встречал такой хорошей кладки, даже на Ибице, где более древние каменные стены были выложены не хуже египетских пирамид или странных храмов на Мачу-Пикчу. И, как и они, каменные изгороди Чертога Друидов никогда не были повреждены пушечными снарядами.

Найджел любил хорошую старую кладку. Он сам был неплохим архитектором-любителем. Его фазенда на Ибице, близ Сан-Хосе, под Эскабеллами, была выстроена им самим, по собственному проекту. Да, конечно, он ее потерял по бракоразводному контракту. Но он имеет право выкупить ее за установленную цену. Если добудет денег — что с годами становилось все более и более сомнительным. Так что усадьба его матери в Шотландии — самое близкое к тому, что можно назвать домом. Дом в Кью-Гарденс Найджел домом не считал. Он приобрел его в короткий период своего процветания, больше как капиталовложение, а также затем, чтобы было где остановиться во время приезда в Лондон. Он сам переделал внутреннюю обстановку, что существенно увеличило стоимость здания. Дом стоял на Кинг-стрит, на полпути между станцией метро и главным входом в парк Кью-Гарденс. Хорошее место, хотя и немного запущенное, особенно после большого урагана, опустошившего Кью-Гарденс. И тем не менее выгодное капиталовложение — оно принесет кучу денег, если, конечно, Найджел решит его продать. А пока что он жил в единственной комнате в подвальном этаже, потому что остальную часть дома приходилось сдавать: две квартиры, которые он устроил на первом, и три комнаты на втором и третьем этажах. Славный домик; но особой любви к нему Найджел не испытывал. Его сердце принадлежало камню, живому камню Шотландии и Ибицы, древнему камню, помнящему старые времена и традиции. Быть может, именно любовь к древностям и заморским диковинкам и заставляла Найджела мотаться по свету. Это чертово шило в заднице, интерес к новым лицам и чужим странам гнал его все дальше и дальше, и из-за этого-то Найджел вечно пропускал важные события, вроде маминого дня рождения.

Чем больше Найджел думал об этом, тем больше он злился. Что за наглец этот Сантос! Он, должно быть, думает, что Найджел — что-то вроде бродячего коробейника! И на хрена Найджелу сдалась его чертова сделка и эти чертовы пять сотен баксов задатка! А ведь наверняка придется заночевать на этом чертовом острове. В Лондон он вернется в лучшем случае послезавтра. И снова пропустит мамин день рождения! Это ужасно.

А может, ну его к черту? Может, стоит вернуться домой, побыть с семьей? Вот и сестре, Элис, требуется его поддержка — хотя, если поразмыслить над тем, что она рассказывает, пожалеть стоит скорее ее мужа, Кайла. Но у Кайла своя семья есть, пусть они его жалеют — все эти Джо, Бобы и Мэри-Джи, с которыми Найджел виделся на свадьбе Элис в Далласе два с половиной года тому назад. Конечно, надо признать, Элис несколько сварлива, а единственное преступление ее мужа, похоже, состояло в том, что он надолго оставлял ее одну, уезжая по делам, — он занимался разными рискованными предприятиями, что позволяло Элис вести роскошную жизнь в большой деревенской усадьбе в ста восьмидесяти милях к югу от Амарильо. И теперь Элис чувствовала, что она этого больше не выдержит, — а ведь ей следовало бы знать, во что она ввязывается, когда выходила замуж за Кайла. К тому же они с Найджелом никогда особенно не уживались. И все-таки она его сестра, часть его семьи. И, опять же, мама…

— Не желаете ли освежиться, сэр?

Найджел вздрогнул и поднял глаза. Из-за своих размышлений он совершенно забыл, где находится. А теперь вспомнил, что он — в на три четверти пустом самолете, летящем через Атлантику. К нему обращалась стюардесса — стройная, подтянутая, с красивым бюстом, довольно хорошенькая, на вид — лет около тридцати. Золотистая кожа — похоже, евроазиатка, любимый тип Найджела.

— Освежиться? — переспросил Найджел. — А спиртные напитки у вас подают?

— Да, сэр. Что вам угодно?

— Шотландское виски. Неразбавленного, пожалуйста. «Гленливет», если есть. И еще, милочка, мне нужен совет.

— Совет, сэр? Какой?

— Что можно подарить на день рождения восьмидесятитрехлетней леди, у которой есть все?

— Дайте подумать, — сказала стюардесса.

Она сходила в буфет и принесла Найджелу виски. Они разговорились. Сама она с Барбадоса, сейчас живет в Лондоне. И ей, похоже, не меньше нравились крупные, яркие англичане средних лет с рыжей бородой и ярко-голубыми глазами, чем Найджелу — хорошенькие евроазиатки с золотистой кожей и ясным взглядом. Они обсудили, что подарить на день рождения матушке Найджела, потом поболтали о том о сем — самолет был почти пуст, и работы у девушки было не слишком много. Ко времени прибытия в Сан-Исидро они уже договорились, что встретятся на рынке сегодня вечером. Эстер видела очень приятные примитивистские акварели в хорошеньких рамочках, принадлежащие кисти художника с Сан-Исидро, довольно известного на острове. Должно быть, это подойдет в качестве подарка.

Самолет зашел на посадку в Сан-Исидро вскоре после полудня. Посмотрев вниз, Найджел увидел плоский, каменистый, заросший пальмами островок. Вдали виднелся берег Венесуэлы. Над горизонтом висели пухлые облачка, солнце сияло ярко, как и положено в тропиках. Найджел уже совершенно оправился от приступа угрызений совести и теперь предвкушал встречу с Эстер, а потом с Сантосом.

Глава 3

На следующее утро Найджел поднялся рано, в самом радужном настроении. Стюардесса, стройненькая и подтянутая в своей униформе, как раз собиралась уходить. Ее самолет летел обратно в Лондон. Она послала Найджелу воздушный поцелуй от дверей номера.

Примитивистские акварели Найджелу не понравились. Но они с Эстер славно побродили по городу и пообедали в «Синей бороде», лучшем ресторане Сан-Исидро. Затем выпили и потанцевали в «Сумеречном гроте», баре отеля «Конгресс». А потом хорошо поразвлекались в номере. Теперь Найджел заказал себе кофе с круассанами и полез в душ. Надо будет позвонить Сантосу, сказать, что он здесь. Жалко, что Эстер сегодня улетает. Впрочем, они договорились увидеться в Лондоне.

Приняв душ и позавтракав, Найджел вышел из «Конгресса» на главную улицу Пуэрто-Сан-Исидро. Вдоль гудроновой мостовой росли высокие пальмы. С лотков торговали фруктами и консервами. Улица была, как обычно, забита двух-, трех— и четырехколесным транспортом. Обычная карибская смесь нищеты, ярких красок и хорошего настроения.

На самом деле, если отмести в сторону местный колорит, Сан-Исидро производил угнетающее впечатление. Этот островок явно создавался как тропический рай и ничем другим быть не мог. А поскольку в современном мире потребность в тропическом рае сильно ограничена, Сан-Исидро пребывал в запустении.

В городке было всего несколько приличных зданий с жестяными крышами. Одно — с черепичной крышей, голландское, судя по пропорциям.

— Ето банк, сер, — сообщил ему лысый таксист с акцентом, характерным для таксистов стран Карибского моря. — А вон там — Рамерия, там пират Морган жиль, когда его сделали губернатором.

— Замечательно! — сказал Найджел. — А это что такое? — спросил он, заметив дальше по улице довольно приличный образчик карибской архитектуры эпохи короля Георга: здание с двумя крыльями, центральным входом, колоннадой вдоль первого этажа и балконом вдоль второго. Перед домом был ухоженный газон с несколькими старыми деревьями.

— А ето Дом Правительства, сер.

— А-а! — обрадовался Найджел. — Подвезите меня к центральному входу.

Найджела, похоже, ждали. Улыбающийся дворецкий признал его, как только он представился, и провел его внутрь, наверх по шикарной двойной лестнице в расположенный на втором этаже аудиенц-зал, завешанный алыми портьерами и уставленный мягкой мебелью. Большие окна до пола были очень хороши, но часть из них заколочена досками. Комната смотрелась впечатляюще, однако, похоже, там давненько не подметали.

Возможно, Сантос был разочарован, когда вместо Хоба появился Найджел Уитон, но вида не подал. Он выбежал из кабинета — невысокий смуглый мужчина с заостренной бородкой, сильно похожий на Роберта де Ниро в роли мистера Кифра из «Сердца ангела». На Сантосе был безупречно пошитый белый тропический костюм и коричневые туфли с заостренными носами. На пальцах — несколько колец. Он сердечно пожал протянутую руку Найджела обеими руками.

— Рад вас видеть, майор Уитон! Жаль, что мистер Дракониан не сумел приехать вместе с вами.

— Хоб просил передать вам свои извинения. Он хотел бы принять ваше любезное приглашение, но, к сожалению, завален работой. Он шлет вам свои наилучшие пожелания.

— Я так рад, что он направил ко мне вас, майор!

— Увы, всего на пару дней. У нас в агентстве работы невпроворот.

— Ну что ж, на пару дней, так на пару дней, — согласился Сантос. — Тогда, раз время у нас ограничено, пожалуй, стоит сразу взяться за дело. Для начала, пожалуйста, возьмите это, — он сунул Найджелу в руку сложенный чек. — И, разумеется, я распорядился, чтобы ваш счет из отеля переслали прямо ко мне.

— Вы очень любезны, — сказал Найджел, припомнив очень славный серебряный сервиз, который видел в торговых рядах. Пожалуй, он как раз подойдет в качестве подарка на день рождения восьмидесятитрехлетней леди.

Сантос повел Найджела показывать дом, демонстрируя многочисленные objets d'art,[189] которые в нем хранились. Мебельные гарнитуры эпохи разных Людовиков, портьеры и гобелены замечательных периодов европейской истории и бесконечные стеклянные шкафы, набитые тем, что Сантос называл «сокровищами искусства».

— Славная вещица, — заметил Найджел, указывая на изящную бронзовую фигурку мальчика на дельфине.

— Да, — согласился Сантос. — Идемте, я покажу вам еще.

Он провел Найджела по длинному мрачному коридору. Под потолком висели портреты, каждый из которых освещался отдельной лампочкой, льющей желтоватый свет на потемневшие масляные краски. Коридор был длинный, не меньше сотни футов. А вдоль него, под портретами, стояли шкафы со стеклянными дверцами, наполненные разными вещицами с аккуратными ярлычками. Коллекция яиц Фаберже, которую Найджел на глаз оценил в пятьдесят тысяч фунтов. Уйма драгоценностей, определить стоимость которых Найджел затруднился, но которые, очевидно, обладали по меньшей мере немалой исторической ценностью. Один шкаф был целиком заполнен карфагенскими монетами, похоже, золотыми. Оценить их стоимость было непросто, но явно не меньше сотни тысяч фунтов.

Гуляя по дому, Найджел производил в уме подсчеты. Когда сумма перевалила за миллион фунтов по самым скромным прикидкам, Найджел остановился.

— Сеньор Сантос, ваша коллекция действительно замечательна. Полагаю, вам должно быть известно, что она к тому же обладает огромной стоимостью.

— Я не специалист в таких вещах, — ответил Сантос. — Но я всегда полагал, что это так и есть.

— Скажите, Бога ради, как вам удалось собрать под одной крышей столько уникальных предметов?

— О, эта коллекция не моя, — сообщил Сантос. — То есть не моя личная. Вы видите перед собой официальные национальные сокровища Сан-Исидро, и они доверены мне от имени нации. Все, что вы видите на этих стенах и в этих шкафах. А в запасниках хранится значительно больше — немалая часть сокровищ еще не распакована.

— Кто же все это собрал? — поинтересовался Найджел.

— О, это скопилось за последние двести лет, — объяснил Сантос. — На Сан-Исидро перебывало немало правителей, и большинство из них вносили свою лепту. Не говоря уже о пиратах. Некоторые становились губернаторами острова. И тоже добавляли к этой сокровищнице немало предметов, которые в то время не представляли особой ценности, а теперь сделались антиквариатом.

— Блестящая коллекция! — сказал Найджел. — Насколько я понял, вы заинтересованы в том, чтобы кое-что продать?

— Вы совершенно правы.

— Именно для этого вам и понадобилось наше детективное агентство?

— Именно так, — согласился Сантос. — Надо сразу добавить, чтобы между нами не возникло недоразумений, что я продаю эти предметы не с целью личного обогащения. Я сам достаточно богат, на жизнь мне хватает. Я думаю о своей несчастной стране.

— Да, конечно, — Найджел постарался, чтобы в его голосе не было заметно иронии.

Но Сантос, похоже, говорил серьезно. Он продолжал:

— Нам нечем торговать с зарубежными странами. У нас нет ни нефти, ни минералов, ни даже развитой туристской индустрии, поскольку наш остров, хотя и довольно красив, все же не сравнится с Ямайкой или Багамами. На деньги, которые я рассчитываю выручить от продажи этих сокровищ, я намереваюсь открыть училища и колледжи для населения.

— А нельзя ли спросить, что именно вы собираетесь продать?

— Ну, что до этого, я намерен распорядиться большей частью того, что вы видите, — ответил Сантос, небрежно махнув рукой. — По крайней мере, наиболее ценными предметами.

Найджел прикинул, сколько может стоить вся коллекция. Если то, что в других комнатах, не хуже того, что он уже видел, и если внизу сложено вдвое, а то и втрое больше того, что находится наверху, то это будет… Сколько? Десять миллионов фунтов? Двадцать миллионов?

Найджел внезапно почувствовал себя ребенком, который забрел в пряничный домик. «Бери все, что хочешь! — говорит ему старая ведьма. — Это все для тебя!» И он наедается до отвала. Но когда он хочет уйти… Нет, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Вы были очень любезны, — сказал Найджел. — Видимо, мне следует объяснить вам, как это обычно делается. Свяжитесь с одной из крупных галерей, скажем, «Кристи» в Лондоне или «Парк-Бернет» в Нью-Йорке. Отправьте им каталог того, что у вас хранится, — с кратким описанием и, по возможности, с фотографиями. Попросите прислать оценщика. Это общепринятая процедура.

— А не могли бы вы оценить их для меня? — спросил Сантос.

— Я могу определить примерную стоимость, но вообще-то я не эксперт.

— Однако вы работаете на группу дельцов, торгующих произведениями искусства?

— Да, мне приходится время от времени иметь дела в этой области. Но, повторяю, я не эксперт.

— Эти эксперты от «Кристи»… Полагаю, что их приезд сюда наделает много шума?

— Оценка может быть проведена без лишнего шума, — возразил Найджел. — Но специалисты от «Кристи» потребуют точно установить происхождение этих произведений. Понимаете, им это требуется для каталога.

— Да, я так и думал, — сказал Сантос. — Видите ли, все сделки, связанные с продажей этих вещей, должны производиться втайне.

— Все крупные торговые дома помешаны на тайне сделок.

— Но если я укажу им, с какой сложной процедурой придется столкнуться при продаже этих сокровищ, они могут начать возражать. Видите ли, мистер Уитон, никто не должен знать о том, что я их продаю. Они ведь, в сущности, мне не принадлежат. Это достояние нации. Я всего лишь хранитель, а не владелец.

— Но вы ведь имеете право их продать?

— О, давайте о правах не будем! С правами пусть разбираются юристы. Скажем так: я имею возможность продать их, чтобы взамен приобрести для моего народа что-нибудь получше. Новые рыбацкие лодки им нужнее, чем старые европейские мастера. Обучение современным технологиям земледелия для них важнее, чем вазы венецианского стекла. Казино, которое привлечет сюда туристов, требуется больше, чем яйца Фаберже в стеклянном шкафу.

— Я вас понимаю, — кивнул Найджел.

— Если бы я попросил вас продать кое-что из этих вещей, — продолжал Сантос, — что бы вы предприняли?

— С документами или без?

— Ну, скажем, без документов. Это что-то из ряда вон выходящее?

— Ну что вы! К торговцам каждый день являются люди с различными более или менее ценными предметами. Откуда они их берут — никто не знает. Некоторые дельцы от искусства не слишком щепетильны насчет происхождения. Конечно, к крупным фирмам, таким, как «Кристи», это не относится.

— А вам известны подходящие фирмы?

— Вообще-то да, — сказал Найджел. — Но должен вас заверить, мистер Сантос, что, если вы выставите на продажу предметы с законным образом оформленными документами, вы выручите куда больше.

— На этот счет могут возникнуть сложности, — вздохнул Сантос.

— Я так и думал, — заметил Найджел.

— Понимаете, эти вещи — часть национального достояния Сан-Исидро. Они копились веками на радость народу Сан-Исидро. Правда, за весь год на эти сокровища приходит поглядеть не больше пяти-десяти человек. Так что нашему народу было бы куда больше пользы, если бы эти вещи удалось продать и на вырученные деньги провести в жизнь какие-то программы, направленные на благо нации, создать новые рабочие места…

— Несомненно, — согласился Найджел. — Я вижу, вы преследуете благородные цели, мистер Сантос. Нельзя ли спросить — вы что, намерены попросту похитить эти предметы? Я ничего не хочу сказать, но образ действий, который вы предлагаете, кажется весьма двусмысленным…

— Нет, воровством это назвать нельзя, — возразил Сантос. — Хотя я согласен, что подобная сделка может показаться двусмысленной.

— И вы всерьез думаете, что детективное агентство «Альтернатива» заинтересуется таким предложением?

— Всерьез, — кивнул Сантос. — За время общения с мистером Драконианом у меня сложилось впечатление, что вы — люди, которым стоит доверять, но при этом не слишком придерживающиеся буквы закона.

— А вам не кажется, что одно другому противоречит? — поинтересовался Найджел.

— Истинная мораль строится на противоречиях, — ответил Сантос.

— Интересно… — сказал Найджел. — Позвольте мне немного расширить вопрос. Вот мы с вами в Доме Правительства, и вот эти сокровища. На дверях стоит охрана. Сокровища, как вы сами признаете, не ваши.

— Не мои, — согласился Сантос. — Но я могу брать отсюда все, что захочу.

— Так это же и есть воровство!

Сантос криво улыбнулся.

— Эти произведения искусства — достояние народа Сан-Исидро. А я — его президент.

Найджел взглянул на Сантоса в упор. Не шутит ли он? Да нет, Сантос не шутил.

— Вы что, правда президент? — переспросил Найджел.

— Заверяю вас, что это так и есть.

— Интересно, а почему вы не упомянули об этом в своем письме?

— Я хотел, чтобы вы сперва увидели то, что у нас есть. И еще я хотел оценить вас, пока вы оцениваете сокровища. Я доволен вами — надеюсь, взаимно. Может, нам стоит продолжить обсуждение в аудиенц-зале за стаканчиком шерри?

Найджел согласился. Он лихорадочно соображал. Возможно, что Сантос просто вешает ему лапшу на уши и что он попросту намерен обокрасть собственный народ. Но, с другой стороны, насколько Найджел мог судить, Сантос говорил искренне. А потом, сама эта идея «национального достояния» выглядела дурной шуткой. Это же все равно, что подарить человеку роскошное поместье, в котором он будет подыхать с голоду, или заставить его любоваться шикарным пейзажем и одновременно умирать от жажды.

— Насчет этих вещей, — сказал Найджел. — Если я правильно понял, вы хотите взять отсюда отдельные предметы так, чтобы люди об этом не знали, и продать их на международном рынке.

— Примерно так, — подтвердил Сантос. — Вы же понимаете, я это делаю ради блага нации. Мы очень маленький народ, майор Уитон. Наш остров славится самым худшим климатом во всем Карибском море. Согласитесь, слава эта сомнительна. У нас нет ни индустрии, ни природных ресурсов. Вы можете счесть мой замысел циничным, майор Уитон. Но я заверяю вас, что девяносто центов с каждого доллара пойдут на помощь моему народу.

— А кто это проверит? — спросил Найджел. Ему начинало становиться не по себе.

— Майор Уитон, — сказал Сантос, — я взял на себя труд разузнать кое-что о вашем прошлом. Мне кажется, у вас были какие-то проблемы в Стамбуле…

Найджел уставился на Сантоса.

— Черт возьми, откуда вы знаете?!

— Что-то связанное с контрабандой, не так ли?

Найджел понял, что влип. Он спокойно выпрямился в кресле, готовясь защищаться. Он никогда не терял уверенности в себе, но на этот раз дело действительно пахло жареным. Черт возьми, как неуютно оказаться на краю света, в этой Богом забытой стране, в мрачном старом доме, во власти этого мелкого латино-американца! Найджел снова, уже в который раз, почувствовал, как все-таки тесен мир. И как все повторяется! Нет, идея бесконечности все же ошибочна. Жизнь — это пьеса, в которой актеры делают вид, что не знают друг друга. А на самом-то деле они всю жизнь знакомы! И никуда от них не денешься. «Я бродил по улицам Города Невежества, ища хоть одно незнакомое лицо». Найджел вычитал эту фразу в рассказе американского писателя О'Генри, и она запала ему в душу.

— А мои записи посещаемости колледжа вы, случаем, не добыли? — осведомился Найджел. — Полагаю, вам известно даже то, что я изучал историю?

— Но так и не защитились, — закончил Сантос. — А не хотите ли выслушать историю вашей семейной жизни?

— Нет, спасибо, — поспешно отказался Найджел. — Я ее и так неплохо помню. Должно быть, вы обратились в чрезвычайно толковое агентство, раз сумели раздобыть эти сведения за столь короткий срок.

— Вам виднее, насколько оно толковое, — сказал Сантос. — Мы сотрудничали с детективным агентством «Альтернатива». Вы ведь когда-то там работали, майор Уитон?

— Я уже вышел в отставку, — буркнул Найджел. Он был потрясен. — Так что с меня хватит и «мистера». Они что, прислали вам мое досье?

— Ну что вы, майор! Эти факты раскопать не так сложно.

Это он так говорит. Но… В Найджеле вновь пробудилось старое подозрение, что любовь всегда кончается смертью. Стамбул… Черт, надо же, как не повезло! Или — как его подставили… если Хоб действительно продал его капитану Кермаку, как предполагал Жан-Клод. Арест, допрос, его с Жан-Клодом сунули в кутузку и выпустили только через девять дней. Девять дней — не так уж долго. Но хватило, чтобы их имена занесли в банк данных Интерпола. И чтобы его потом задерживали и шерстили при каждом удобном случае. В конце концов Джорджу пришлось употребить все свое влияние, чтобы Найджела убрали из компьютерных списков, потому что его только арестовали, но не предъявили никаких обвинений, и под судом он не был. Так что официально к банку данных о контрабандистах он не принадлежал. Однако тем не менее его имя каким-то образом там застряло. А с таким пятном в биографии ему никогда не получить визы в США, никогда не жить в Нью-Йорке. В Нью-Йорке Найджел никогда не бывал, но этот город всегда казался ему воплощением современного мира в миниатюре, городом двадцать первого века. Конечно, в Америку можно проехать и незаконным образом, но ведь всегда есть опасность, что в один прекрасный день его заметут и выпрут, и тогда весь Нью-Йорк к черту… И все это из-за Хоба! Если, конечно, это Хоб его заложил. Хотя кто говорит, что это Хоб?

— Я просто хотел разобраться, что к чему, — сказал Сантос. — Ну так что, согласитесь вы взяться за эту работу? Разумеется, на том условии, что мистер Дракониан тоже будет участвовать. Если многоуважаемый мистер Дракониан окажется в стороне, в наших планах появится серьезная брешь.

— Ну, это не проблема, — напряженно сказал Найджел. Он улыбался, но мысли у него были самые непечатные. «Какая тварь вывела их на агентство? С кем таким знаком этот Сантос, кто может знать и Хоба, и меня? Неужели Хоб действительно прислал ему мое досье? Да что ж это за чертовщина?»

Сантос предоставил ему комнату. Найджел позвонил в Париж Жан-Клоду и обсудил, как можно ввезти во Францию крупную партию произведений искусства, минуя таможенную и иммиграционную службы. Жан-Клод посоветовал отправить их через Шербур: у него там есть друзья, которые за соответствующее вознаграждение закроют глаза на что угодно.

— Мне нужно будет только отобрать то, что пойдет на продажу, — сказал Найджел Сантосу. — Упаковкой и перевозкой займутся ваши люди.

— Замечательно!

— А ваши инсинуации меня мало волнуют, — заметил Найджел. — В этом не было никакой необходимости. Я перешлю ваш товар в Париж и пришлю деньги, за вычетом десяти процентов, которые пойдут на уплату посредникам. То есть агентству.

— Меня это вполне устраивает, — сказал Сантос. — И у меня есть еще кое-что, что может вас заинтересовать. Работа. Речь идет о том, чтобы помочь некой организации приобрести произведения искусства. Европейскую живопись. Так что вам придется немедленно вернуться в Лондон.

— Без проблем, — согласился Найджел. — Рассказывайте.

Глава 4

Хоб ушел от Лорне, доехал на метро до Берлингемских торговых рядов в Вест-Энде и разыскал там галерею Посонби. Галерея была шикарная. Полированное дерево, рассеянный мягкий свет и картины, не обязательно хорошие, но, безусловно, дорогие. Повсюду расставлены огромные хрустальные пепельницы, но они так сверкали, что Хоб нипочем бы не решился осквернять их низменными окурками. Дерек Посонби был мужчиной среднего роста, пухлым, круглолицым, в круглых очках в золотой оправе. Он был одет в костюм, сшитый по моде времен короля Эдуарда, — серый в скромную полоску, на ногах красовались начищенные до блеска черные кожаные ботинки. Редеющие волосы зачесаны так, чтобы прикрыть макушку. Возможно, в качестве компенсации за лысину Дерек отрастил себе пышные бачки. Из-за этого его круглая, рыхловатая физиономия была похожа на яйцо, лежащее в гнездышке из волос. Вид у Дерека был самый простодушный. Он смахивал на воробушка, отыскивающего крошки. Мягкий, безобидный джентльмен. Такой облик весьма полезен в торговле искусством, где невинная внешность и мягкое обращение могут принести существенную прибыль.

— А зачем вам Найджел? — переспросил Дерек в ответ на вопрос Хоба.

— У меня есть для него работа, — сказал Хоб. — Нашему агентству нужны его таланты.

— Он может за нее и не взяться, — предупредил Дерек. — Вы же знаете Найджела: заведется у него в кармане двадцать фунтов — он и слышать не хочет ни про какую работу, пока деньги не кончатся. Дитя цветов, последний из хиппи!

— В последнее время он работал на вас? — осведомился Хоб.

— Ну да, сбывал кое-что от нашего имени, — небрежно согласился Дерек.

— Похоже, в последнее время он провернул для вас несколько крупных сделок, — не отставал Хоб.

— Да, было дело. Но эта информация строго конфиденциальна. Секреты бизнеса, знаете ли.

— Послушайте, — сказал Хоб, — мне действительно нужно знать, что произошло. Боюсь, Найджел встрял в неприятную историю. Ею интересуется парижская полиция. Я провожу расследование от их имени.

Дереку это не понравилось. Он, конечно, бахвалился своим профессионализмом, однако на самом деле был таким же простофилей, как и половина его лондонских коллег. Неприятный народ, с точки зрения Хоба, но Дерек был одним из лучших. Он действительно хорошо разбирался в искусстве, особенно в голландских и французских мастерах четырнадцатого века. Хотя не сказать, чтобы он их так много видел. Дерек был не менее честен, чем любой из его собратьев. В конце концов, ценность произведения искусства во многом субъективна, и, в конечном счете, картина оценивается во столько, сколько торговец намерен за нее выручить. Дерек не хотел рассказывать о своих делах, но, с другой стороны, поговорить о них ему, безусловно, хотелось. Ведь между собой эти торговцы только об этом и толкуют: собираются в кофейной «Эсквайр» на Кингс-Роуд и хвастаются друг перед другом удачными сделками. Не будет большим преувеличением сказать, что любая сделка в лондонском мире искусств очень недолго остается тайной. Толпа болтливых кумушек. Так что Хобу не пришлось особенно долго уговаривать Дерека поведать ему всю историю. А начав рассказывать, делец так разошелся, что даже вызвал к себе в кабинет юного Кристофера, который присутствовал при том, как Найджел совершил эту сделку века. И вот, под комментарии Дерека и шум вентиляторов, юный Кристофер начал свое повествование.

— Я хочу купить картины, — сказал темноволосый латино-американец. — Меня зовут Арранке.

Это был смуглый, черноволосый, коренастый мужчина среднего роста, в верблюжьей спортивной куртке американского покроя. Куртка стоила, должно быть, больше, чем его авиабилет первого класса из Каракаса. Служащие галереи Посонби даже не сразу разглядели самого сеньора Арранке, потому что все их взоры обратились на куртку. Куртка сия была тем более примечательна, что ее можно считать одним из первых образцов мужской одежды, исполненных в сиреневато-розовато-желтовато-коричневых тонах. На самом деле такого сочетания цветов в Лондоне не видывали со времен Томаса-Портняжки, о котором говорится в недавно обнаруженном отрывке из «Кентерберийских рассказов» Чосера.

А между тем сам сеньор Арранке заслуживал не менее пристального внимания, чем его куртка. Ну, во-первых, куртка все же принадлежала ему, а значит, он имел доступ к образцам высокой моды. К тому же у Арранке была широкая и угрюмая физиономия, украшенная тонкими усиками. Ботинки его были пошиты из кожи вымирающего вида рептилий. На руке, поверх расплющенных костяшек, сверкал изумруд. И вообще, сеньор Арранке привнес в темную и чопорную картинную галерею свежее дыхание вульгарности.

Первые слова посетителя, адресованные нервному юному клерку, который осведомился, что ему угодно, были опять же:

— Я хочу купить картины.

— Пожалуйста, сэр, — сказал Кристофер. — Какие картины, сэр?

— Это не принципиально. Мне нужно пятьдесят пять ярдов картин.

Кристофер уронил челюсть так, что ему позавидовал бы любой театральный комик.

— Я боюсь, сэр, у нас, в галерее Посонби, картины на ярды не продаются.

— В смысле? — удивился Арранке.

— Видите ли, сэр, картины — это произведения искусства, и поэтому…

Вот тут-то и появился Найджел. Он только что вернулся с Сан-Исидро и прямо с аэродрома приехал сюда. Бросил свой легкий чемоданчик у дверей и величественно вошел внутрь.

— Ступайте, Кристофер, — распорядился Найджел. — С сеньором Арранке я поговорю лично.

— Хорошо, сэр, — поспешно согласился Кристофер. — Спасибо, сэр! — добавил он, только теперь сообразив, что чуть было не погубил сделку, за что его свободно могли выгнать с работы.

— Сеньор Арранке? — осведомился Найджел. — Простите, что задержался. Мой самолет только что прибыл. Кофе не желаете?

Найджел препроводил Арранке в кабинет Дерека. Усадил гостя поудобнее. По счастью, Дереков портвейн тридцатилетней выдержки оказался на обычном месте и коробка гаванских сигар лежала там, где положено. Найджел отправил Кристофера за кофе и пододвинул гостю большую итальянскую керамическую пепельницу.

— А теперь, сэр, — сказал Найджел, — давайте разберемся, что к чему. Мистер Сантос сказал мне только, что вам срочно надо приобрести большую партию живописи. В подробности он не вдавался. Нельзя ли узнать, что именно вам требуется?

— Хорошо, что вы вот так сразу берете быка за рога, — сказал Арранке. — Мне нужно ровно пятьдесят пять ярдов картин для моего нового отеля, и притом срочно.

И он повелительно взмахнул рукой.

— Замечательно! — порадовался Найджел. — Позвольте уточнить. Вам нужно пятьдесят пять погонных ярдов картин или же вы хотите приобрести картины, общая площадь которых составляет пятьдесят пять ярдов?

— Да нет, погонных ярдов, — сказал Арранке. — Понимаете, у меня там коридор длиной в пятьдесят пять ярдов, и мне нужно повесить в нем картины. Не вплотную одна к другой, а так, чтобы от одной до другой была где-то пара дюймов. Сколько картин мне понадобится, чтобы заполнить пятьдесят пять ярдов коридора?

— Ну, это смотря как вешать, — рассудительно заметил Найджел. — Вам, разумеется, нужны картины в рамах?

— Конечно.

Найджел нарисовал какую-то бессмысленную закорючку в блокноте, валявшемся на столе у Дерека.

— И не впритык, а на некотором расстоянии?

— Ну да, на расстоянии нескольких дюймов, — согласился Арранке. — Думаю, так будет лучше. Хотя вам виднее, я не специалист.

— Зато у вас здоровая интуиция, — заметил Найджел. — Ну, давайте прикинем.

Он взял блокнот и карандаш и углубился в расчеты.

— Ну, скажем, на каждом ярде будет висеть по одной картине маслом шириной не более двух футов. Это позволит развесить их на некотором расстоянии друг от друга. Всего, значит, приблизительно пятьдесят пять картин. Хотя, возможно, вам стоит взять несколько штук сверху, чтобы хватило наверняка.

— Пятьдесят пять картин на пятьдесят пять ярдов… Да, звучит разумно, — согласился Арранке.

Найджел записал результаты расчетов.

— Вы уверены, что в коридоре ровно пятьдесят пять ярдов? А то обидно будет, если вы привезете картины в Латинскую Америку, а их вдруг не хватит!

— Ровно пятьдесят пять, — заверил его Арранке. — Я его сам шагами мерил. И повезу я их не в Америку, а в свой новый отель на Ибице.

Найджел вскинул бровь, но ничего не сказал.

— А вы берете в расчет обе стороны коридора?

Арранке хлопнул себя по лбу и произнес испанское ругательство, устаревшее еще в те времена, когда Симон Боливар только пачкал пеленки.

— Черт, а ведь и правда! Я забыл, что картины надо развесить по обеим стенам! А вы неплохо соображаете, сеньор.

Найджел поблагодарил его по-испански в самых изысканных выражениях. Потом вернулся к делу.

— А входят ли в это число картины в отдельных номерах?

— Carrambola! Про это я тоже забыл. В отеле двести двенадцать номеров. В каждый номер надо по две картины, одну в спальню, вторую в гостиную.

— Да, это как минимум, — сказал Найджел. — Ладно, значит, это будет еще четыреста двадцать четыре картины в номера. Верно?

Арранке кивнул.

— Значит, всего выходит пятьсот тридцать четыре картины. Если, конечно, они будут не шире двух футов.

— И во сколько мне это обойдется?

— Ну, сеньор Арранке, смотря какие картины. Полагаю, вам известно, что цены на картины могут быть очень разными.

— Знаю, знаю, — сказал Арранке. — И еще я знаю, что за десять-двадцать долларов можно купить копию в раме, такую, что и не отличишь. Я такие штуки видел в офисах в Каракасе. Но этого мне не надо. Я не собираюсь изображать из себя крутого спеца, но у меня свои требования. Я хочу, чтобы все эти картины были подлинниками европейских мастеров, упомянутых по меньшей мере в двух серьезных книгах по искусству. Не обязательно знаменитых, но тех, кто признан достойными — или как там у вас называются художники второго эшелона? В моем новом отеле все должно быть как полагается. И еще мне нужны на них документы, чтобы можно было ткнуть носом любого, кто засомневается.

— Разумный путь. Экспертам ведь платят именно за то, что они всегда правы.

— Я готов уплатить за все это пятьдесят тысяч долларов, при условии, что картины меня устроят.

Найджел кивнул и решил рискнуть.

— Откровенно говоря, боюсь, этого будет мало.

Арранке нахмурился.

— Ну, я не собираюсь сидеть тут и торговаться, как фермер на ярмарке! Я согласен дойти до ста тысяч, но ни центом больше! И картины должны быть переправлены в мой отель на Ибице немедленно. Там я их осмотрю. Если мне покажется, что они подходят, я за них сразу расплачусь.

— А если нет?

— Ну, увезете их обратно в Лондон.

Найджел покачал головой.

— Понимаете, если вы откажетесь их приобрести, то наши картины будут на длительный срок сняты с продажи, а ведь в это время их мог бы купить кто-нибудь другой. К тому же нам придется потратиться на страховку, перевозку и так далее.

— Хорошо, — согласился Арранке. — Я положу на депозит две тысячи долларов. Если хотите, могу две тысячи фунтов. Если я откажусь купить картины, эти деньги пойдут на покрытие ваших расходов.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал Найджел.

В Европе вообще, и в Англии в частности, полным-полно масляных полотен художников, чьи имена встречаются по меньшей мере в двух справочниках или каталогах, имеющихся в распоряжении Посонби. Жуткую мазню этих «художников» можно приобрести по цене от десяти фунтов и выше — но, как правило, выше ненамного. Так что галерея Посонби должна была выручить на этом кругленькую сумму.

Арранке встал.

— Мистер Уитон, в вас есть нечто, что выдает военного человека.

Найджел снисходительно улыбнулся.

— Что, неужели все еще заметно? Впрочем, это ничего не значит, старина. Я уже давным-давно вышел в отставку.

— И все-таки я чувствую в вас родственную душу. Не могли бы вы лично отобрать для меня картины?..

— С удовольствием! — сказал Найджел. У него как раз было на примете несколько Глюков, которые шли по пятнадцать фунтов за квадратный ярд, и парочка Меерберов — еще дешевле. Правда, настоящие Глюк и Меербер были не художниками, а композиторами, но это не так уж важно.

— …И лично привезти их на Ибицу и развесить? Я вам доверяю.

Найджелу такое говорили не в первый раз. Люди ему доверяли. И, надо сказать, он почти никогда не обманывал их доверия. Он ведь заработает для агентства и для Хоба кучу денег на этой сделке с Сантосом — ну чего плохого в том, что он и для себя урвет кусочек?

— А потом? — спросил Хоб.

— А потом он отправился с картинами на Ибицу, — сказал Дерек. — Мы их упаковали в ящики, и он поехал с грузом в Саутгемптон и сел на теплоход, который идет в Бильбао и к Гибралтару, а оттуда на Ибицу. Полагаю, к этому времени они должны уже прибыть на место. Разумеется, все совершенно законно. Мы положились на удачу. Неизвестно, о чем думал Арранке, когда заключал эту сделку. Найджелу следовало бы взять деньги вперед. Если бы это было возможно. А то мы едва не отменили сделку. Слишком уж она рискованная. Но Найджел нас заверил, что управится, и мы отослали его с картинами. Верно, Кристофер?

— Именно так, сэр, — подтвердил Кристофер, откидывая со лба прядь белобрысых волос. — Он даже настоял на новом гардеробе!

— На случай, если он вдруг объявится, где ему вас искать? — спросил Дерек.

Хоб вновь ощутил отчаяние, которое столь часто вселял в него Найджел. Впрочем, агентству, кажется, светит крупная прибыль — это хорошо. Хоб надеялся только, что Найджел соображает, что делает. Может ведь и не соображать — с ним такое часто бывает. Хоб дал Дереку адрес и телефон своего приятеля Лорне и ушел.

Время около трех. К Джорджу ехать еще рано. Что делает детектив, ведущий расследование, когда ему нечего делать? Хоб пошел на Пикадилли, смотреть американский детектив. В нем была уйма действия: погонь, драк и стрельбы, а игравшие в фильме актеры показались Хобу вроде бы знакомыми, хотя он никак не мог вспомнить, где их видел. У детектива, героя фильма, была уйма неприятностей из-за того, что каждый раз, как он бывал близок к разгадке тайны, ему на шею вешалась очередная женщина. У Хоба проблем с женщинами не бывало — по крайней мере, такого рода. Ну, зато в него и стреляли значительно реже, чем в героя фильма. А в остальном фильм был довольно близок к действительности.

Когда кино закончилось, Хобу как раз пришло время ехать к Джорджу.

Глава 5

Городок Фридмер-Бертон находился в Бекингемшире, в сорока милях к северу от Лондона. Ничего себе городок, живописный. Но Хоб приехал туда не достопримечательностями любоваться. Ему надо было поговорить с Джорджем Уитоном.

Джордж Уитон был младшим братом Найджела, работал где-то в разведке. Найджел про Джорджа почти ничего не рассказывал, только жаловался, что тот не в состоянии завязать приличный роман, что, с точки зрения Найджела, было главной целью человеческой жизни, хотя его собственные успехи на этом поприще оказались по меньшей мере сомнительны.

Последние семь лет Джордж поддерживал связь со Эмили Барнс, своей соседкой по Фридмер-Бертону. Эмили жила со своей прикованной к постели матерью в соседнем доме на две семьи по Ланкашир-Роу. Дом, где жил Джордж, был не таким уж удобным. Джордж получил его в наследство, и поселился там потому, что оттуда было удобно ездить в министерство обороны, которое недавно переехало в новое здание в северной части Лондона.

Эмили была красива несколько поблекшей красотой, одевалась дорого, но по большей части безвкусно, была хохотушкой, но отнюдь не дурочкой, и обладала хорошим чувством юмора. Работала она на какой-то технической должности в министерстве воздушного транспорта. Мужчины ухаживали за ней — не особенно навязчиво, но, во всяком случае, ее часто приглашали на свидания. Выдался один месяц, когда Эмили четырежды обедала в американском салуне «Последний шанс» на Глостер-Роуд близ Старого Бромптона, каждый раз с новым молодым человеком. Неизвестно, какого мнения она осталась о довольно сомнительных мексиканских блинчиках, которые подавали в этой напыщенной забегаловке, разрекламированной на американский манер.

Эмили, безусловно, не была распущенной. Люди называли ее благоразумной. У нее была привычка нервно втягивать голову в плечи, когда ее неожиданно окликали, — что-то связанное с неприятным происшествием, которое случилось с ней в Шотландии в возрасте одиннадцати лет. Довольно странная история. Впрочем, это не имеет отношения к нашему рассказу, потому что Хоб ехал не к Эмили, а к Джорджу.

Джордж копался в саду. На его участке мало что росло, отчасти из-за густых деревьев, срубить которые было нельзя, потому что все липы в городке были наперечет, отчасти из-за того, что солнце, и без того редко появляющееся в тех краях, по каким-то известным лишь ему самому причинам предпочитало нырять за облака всякий раз, когда его лучи могли осветить «Сонгвейз», как окрестил усадьбу Джорджа последний приходской священник Малого Кенмора, деревеньки, расположенной в четырех милях от Фридмер-Бертона.

Маленький коттедж был выстроен по старинным обычаям тех краев: с высокой крышей, крытой снопами тростника, перевитыми соломенными жгутами. Ныне искусство делать тростниковые крыши почти забылось в Англии — любой деревенский парень предпочтет скорее смыться в Лондон и сделаться рок-музыкантом, чем обучаться безумно скучному и плохо оплачиваемому старинному ремеслу. Так что лет через десять тростниковые крыши должны остаться лишь в памяти местных жителей — последнему мастеру этого дела, Руфусу Блекхину, уже восемьдесят пять, и он давно не вставал с постели, помилуй Бог этого старого чудака. Джорджа огорчала утрата этого традиционного искусства. Он вообще был человеком чувствительным, но при этом слишком закомплексованным, чтобы позволить себе проявлять свои чувства внешне. И, однако, несмотря на то, что Джордж изо всех сил старался сохранять внешнюю невозмутимость, временами болезненная гримаса выдавала его чувства, когда происходило нечто, глубоко его задевавшее. Именно из-за того, что обычно лицо у Джорджа бывало абсолютно каменным, эти слабые проявления чувств особенно бросались в глаза, показывая, насколько сильно волнует его происходящее. Джордж, очевидно, сознавал это — об этом говорила нервная напряженность, с которой он встретил Хоба у дверей своего домика.

— Э-э… хм… Здравствуйте, как поживаете? Вы, должно быть, Хоб, друг Найджела? Помнится, мы как-то раз встречались на дне рождения нашей матушки лет пять тому назад.

— Было дело, — согласился Хоб. — Я был очень рад познакомиться как с вами, так и с вашей мамой. Классная старушка — вы уж простите меня за американское словечко, но она действительно классная.

— Ничего, ничего. Проходите, пожалуйста. Чаю хотите? А может, вам пива? Или чего-нибудь покрепче? Джину?

— Я бы с удовольствием выпил чаю, — сказал Хоб. Хотя он предпочел бы кофе. Правда, во многих английских частных домах кофе водится. И, разумеется, кофе подают в большинстве ресторанов. В ресторане тебе что угодно подадут, лишь бы это приносило прибыль. Но этот «кофе» чаще всего оказывается растворимым. Англичане на удивление быстро пристрастились к растворимому кофе — что несколько противоречит распространенному мнению об их уме и хорошем вкусе. Впрочем, оставим это.

Джордж провел Хоба в дом. Они очутились в маленькой и темной гостиной, загроможденной столиками с фарфоровыми кошечками и прочим антиквариатом, притворяющимся стульями, кушетками, шезлонгами и иными предметами мебели. Короче, это была славная, типично английская комнатка. Это первое, о чем подумал Хоб, войдя. Особенно английской она выглядела сейчас, когда впереди шагал Джордж, высокий, худой, несколько сутулящийся, в окно заглядывал хитрым глазом-бусинкой скворец — непременный обитатель любого английского садика, — и в камине пылало искусственное пламя — а может, и настоящее, поди отличи. Джордж провел Хоба на кухоньку с полосатыми занавесочками, пивными кружками в виде жизнерадостного толстячка и прочей типично английской утварью, поставил чайник и сделал другие приготовления, необходимые для того, чтобы заварить чашку — точнее, две чашки — чаю на английский манер.

Джордж был неплохим человеком, но не было в нем той искры, что в Найджеле. И все же фамильное сходство бросалось в глаза. Как и большинство из нас, оба брата были слегка чокнутые на общий, семейный манер. Миссис Уитон, их матушка, тоже была чокнутая, но иначе: она отличалась такой властностью, что ее вечно просили выступать на собраниях женских клубов или в библиотеках с речами на тему о «важности стойких убеждений в наш век, когда теряются все нравственные ценности».

— Я как раз хотел связаться с вами, Хоб. Я собирался узнать у Найджела ваш адрес, но довольно долго не мог его разыскать.

— Знаю, — сказал Хоб. — Я надеялся, что вы мне подскажете, где его найти.

— О Господи! А я-то надеялся узнать это от вас! Сливок или лимон?

— И того, и другого, — ответил Хоб. — Нет-нет, погодите! Это я просто задумался.

— Я так и понял, — сказал Джордж с вежливой улыбкой. Он заварил чай — чайник закипел на удивление быстро благодаря усовершенствованию, придуманному самим Джорджем. Он на досуге баловался изобретательством, но из-за глубокой застенчивости никак не мог решиться запатентовать свои изобретения. Хоб положил себе сахару и взял лимон — чай со сливками он не очень любил.

Поскольку Джордж проявил интерес к происходящему, и к тому же волновался за брата, Хоб рассказал ему о последнем расследовании, которое вело детективное агентство «Альтернатива». Об убийстве Стенли Бауэра в Париже, о человеке с изумрудным перстнем, о том, как сам он разыскивал на Ибице того, кто мог последним видеть Бауэра, о «предупреждении», полученном от латиноамериканских мордоворотов, о крупном чеке, присланном Жан-Клодом без каких-либо объяснений, о том, как с тех пор он пытался связаться с Жан-Клодом либо Найджелом, но не мог разыскать ни того, ни другого, о своем приезде в Лондон и о намерении встретиться с Аннабель.

Джордж в последний раз виделся с братом месяца полтора назад. Найджел в то время пребывал в унынии. Это понятно, поскольку и Джорджу, и Хобу было известно, что Найджела сильно расстроила потеря денег, которые он вложил в мавританское оружие. Кроме того, Джорджу, как и половине Лондона, было известно, что Найджел недавно удачно сплавил партию средненьких, но вполне себе подлинных европейских картин, не отличающихся ни особым мастерством исполнения, ни красотой, ни громкими именами авторов, невежественному, но толковому торговцу наркотиками из Венесуэлы, которому в данном случае его деловое чутье явно изменило. Что произошло после — оставалось неясным. Найджел вернулся на Ибицу, это точно, поскольку несколько дней назад он звонил брату из Брюсселя. «Извини, старик, сейчас мне разговаривать некогда. Передай мамочке, что на ее день рождения я непременно приеду и что у меня есть для нее замечательный подарок. Скоро буду!»

— А потом? — спросил Хоб.

— Потом — ничего, — ответил Джордж. Он немного поколебался, но все же решился: — Хоб, не сочтите за грубость, если я дам вам один совет. Я знаю, что это не мое дело и большая наглость с моей стороны, но я работаю в правительстве, и в моем секторе, как он ни незначителен, все же время от времени становится известно о том, что происходит. Хоб, судя по тому, что вы рассказываете, вы забрались чересчур высоко. Это дело с «сомой», видимо, серьезное и чрезвычайно опасное. Умоляю вас, будьте осторожны!

— Стараюсь! — усмехнулся Хоб. — Главное, что меня сейчас тревожит, — роль Найджела в этом деле. Похоже, он работает на того самого человека, которого я подозреваю в убийстве Стенли Бауэра. И, похоже, понятия не имеет, что, собственно, происходит.

— Это и меня тревожит, — сказал Джордж. — Пожалуй, я приложу удвоенные усилия, чтобы разыскать Найджела. Когда вы свяжетесь с ним или он с вами, пожалуйста, дайте мне знать, хорошо? И если получите какие-то известия от Жан-Клода, тоже сообщите мне.

Хоб пообещал Джорджу держать его в курсе событий и ушел.

После ухода Хоба Джордж позвонил своему руководителю по специальному телефону, зарезервированному для срочных звонков. Телефон, для разнообразия, работал, и Джордж дозвонился сразу. Он представил себе длинное помещение с низким потолком, освещенное лампами дневного света, разделенное на множество кабинетиков и закутков. Начальство сидело на балконе. Там должен был находиться и его шеф.

— Ну, кто там еще? — раздался недовольный голос шефа.

— Это я, — ответил Джордж, как всегда, осторожный.

— А-а. Это тот, кто я думаю?

— Видимо, да.

— Джордж?

— Я попросил бы вас не называть моего имени по телефону.

— Эта линия абсолютно надежна.

— Надежных линий не бывает.

— Ну, может быть, — проворчал шеф. — Ладно, если вы не хотите со мной разговаривать, тогда зачем звоните?

— Нет-нет, хочу, — сказал Джордж. — Наверно, я, как всегда, перестраховываюсь.

Он прокашлялся.

— Сэр, я звоню по поводу этой «сомы», которой занимается наш Отдел Перспектив. Вы получили последние данные, что я высылал вам из Нью-Йорка и Парижа?

— Да, конечно. Чертовски интересно. Принято к сведению. А что, какие-то новости?

— На самом деле да. Торговцы «сомой» готовят полномасштабную операцию в ближайшем будущем. В дело оказалось замешано еще несколько людей, хотя только косвенно.

— Ну, и зачем вы мне это рассказываете? Могли бы сообщить в своем еженедельном докладе.

— Знаю, сэр. Но в данном случае я считаю необходимым предпринять немедленные действия.

— Джордж, да что вы такое говорите? Вам же прекрасно известно, что наш Отдел Перспектив занимается исключительно сбором информации и консультациями. Инструкции категорически запрещают нам какое бы то ни было вмешательство в события.

— Понимаю, сэр. Если помните, я сам помогал составлять основные положения инструкции. Иначе бы правительство вообще запретило нам действовать.

— Ну, так и что же?

— В данный момент ситуация несколько иная. Торговля «сомой» начинает раскручиваться всерьез.

— Ну что ж, полагаю, вы можете анонимно сообщить об этом заинтересованным полицейским инстанциям.

— Нет, сэр. Я хочу действовать напрямую.

— Напрямую? Джордж, вы с ума сошли!

— Надеюсь, что нет, сэр. Понимаете ли, в это дело замешан мой родственник. Точнее, мой брат, Найджел. Сам он об этом и не подозревает, но тем не менее. Фирма, в которой он работает, детективное агентство «Альтернатива», готова ввязаться в серьезные неприятности, и Найджела это тоже затронет. Я хочу принять меры.

— Понимаю ваши чувства, — сказал шеф. Найджела он знал и, в общем, любил. — Но, боюсь, я не могу дать на это своей санкции.

— Сэр, речь идет о совсем небольшом вмешательстве. Практически незаметном.

— Джордж, я могу сказать вам только то, что вы и сами прекрасно знаете. Отдел Перспектив действует исключительно на условиях полного невмешательства. Мы следим. Даем рекомендации. И больше ничего. Иногда сердце жаждет действий. Особенно когда в дело замешан кто-то, кто нам особенно близок и дорог. Но это невозможно. Вы поняли?

— Да, сэр.

— Вы все поняли?

— Да, сэр. Извините за беспокойство.

Повесив трубку, Джордж отпер нижний ящик стола и достал записную книжку, исписанную совершенно непонятными закорючками и цифрами. Шифр Джордж выучил давным-давно, так что теперь без труда отыскал нужный телефон и набрал его. Ожидая ответа, он тихонько мурлыкал себе под нос. Приятно иметь такое взаимопонимание с шефом. Фраза «вы все поняли?», следующая за фразой «вы поняли?», была условным знаком, означающим разрешение действовать самостоятельно. И, что самое приятное, никто не догадается, что шеф только что дал ему добро, даже в том маловероятном случае, если эта насквозь проверенная линия была все же проверена хуже, чем следовало.

Поговорив по телефону, Джордж немного побродил по комнате, потом налил себе еще чашку чаю. И только тут вспомнил, вскочил и побежал отпирать дверь на чердак. Эмили спустилась вниз. Она была в клетчатом джемпере, черной юбке, белой блузке и темно-красных туфлях крокодиловой кожи.

— Извини, — сказал Джордж. — Но я подумал, что будет лучше, если он тебя не увидит.

— А кто это был?

— А, один приятель Найджела!

У него не было особых причин скрывать имя Хоба. Однако привычка к секретности взяла верх.

Глава 6

Поезд из Бертона привез Хоба на Паддингтонский вокзал. Хоб позвонил Аннабель. Она была дома. Он сразу узнал ее неуверенный голос с легким придыханием.

— А, Хоб! Я так рада тебя слышать! Откуда ты звонишь?

— Я в Лондоне.

— Замечательно! Я очень надеялась, что ты приедешь, но в записке об этом написать не решилась.

— Ну вот, я приехал. Так в чем дело? Зачем тебя понесло в Лондон?

— Хоб, мне надо очень многое тебе объяснить, но это не телефонный разговор. Ты свободен?

— Да.

— Прекрасно! У тебя есть где встретиться?

— Знаешь, где живет Лорне?

— Я у него была, но адреса не помню. Продиктуй, пожалуйста.

Хоб продиктовал адрес Лорне.

— O'кей. Слушай, у меня тут еще одно дело есть. Я приеду где-то через час.

Хоб согласился и повесил трубку. Пожалуй, у него еще есть время перекусить у Ло-Цу-Хунга на Квинсвей. В Лондон стоило приехать ради одной его утки по-пекински.

* * *

Он возвращался к Лорне пешком. Сейчас, вечером, Вестборн-Гроув выглядела еще более зловещей. В подъездах прятались темные фигуры, скорчившиеся, словно при игре на низком барабанчике. Небо над Лондоном отливало оранжевым. В ветвях чахлых вязов беспокойно шуршали крыльями вездесущие лондонские скворцы, словно с угрюмым терпением ожидали чего-то. По тротуару шел слепой, его белая тросточка с красной полосой поблескивала в сгущающемся тумане. Так что Хобу доставил немало радости раздавшийся впереди звук саксофона Лорне. Лондонские власти давно боролись с туманом, был даже принят специальный закон о борьбе за чистоту воздуха, но туман все равно наползал на пустынные тротуары и спускался в сточные канавы, заполненные грязной водой, шелухой от кукурузных початков и размокшими булочками, брошенными небрежными школярами. Хоб взбежал на крыльцо, отпер дверь подъезда, поднялся на пятый этаж, достал другой ключ и вошел в квартиру.

В квартире горел свет. Лорне в гостиной играл на саксофоне. Напротив сидели двое мужчин и внимательно слушали. Совершенно обыкновенные мужики лет тридцати с небольшим, один в светлом плаще, другой в темном. Плащи у обоих были расстегнуты, под ними виднелись темные костюмы. Молодые люди были при шляпах. Один положил шляпу рядом с собой на диван, другой, сидевший в продавленном кресле, пристроил ее на колено. Чисто выбритые, приятные молодые люди.

— Добрый вечер, сэр, — сказал тот, что в светлом плаще. — Вы случайно не мистер Дракониан?

Хоб признался, что это так.

— Мы — Эймс и Фильбин из Особого Отдела. Нам звонил мистер Джордж Уитон. Похоже, вам нужна наша помощь. Вы ведь ищете мистера Найджела Уитона?

— Да, ищу. Но при чем тут Особый Отдел?

— Мы просто оказываем услугу мистеру Уитону. Он время от времени помогает нам в работе, и мы стараемся отплатить чем можем. Он сообщил нам, что вы ищете мистера Найджела, и мы собираемся отвезти вас к нему.

— Он во что-то влип?

— Нет, сэр. Просто мистер Найджел сейчас работает на нас. Он хотел связаться с вами в конце недели, но, поскольку вы сказали мистеру Джорджу, что дело срочное, он готов встретиться с вами сейчас.

— Ну, прекрасно, — сказал Хоб. Он с трудом слышал, что говорил человек в светлом плаще, из-за того, что Лорне играл довольно громко. Честно говоря, не похоже это на Лорне. Обычно он деликатнее… — А когда он зайдет?

— А вот с этим небольшие проблемы, — сказал светлый плащ. — У мистера Найджела остались еще кое-какие неотложные дела. Когда вы увидитесь, он все объяснит. Но он просил, чтобы вы приехали с нами. Мы вас к нему отвезем.

— Что, прямо сейчас?

— Да, сэр. Мистер Найджел говорил, что ему надо срочно повидаться с вами. Что-то произошло, сэр, но что именно, мы не знаем. Внизу стоит наша машина, так что мы можем немедленно отправиться к нему.

Хоб кивнул, еле разбирая слова из-за воя саксофона. Лорне буквально надрывался. Странно. Обычно Лорне предпочитал рок. А сейчас он играл какой-то старый блюз. Хоб его знал, только названия не помнил.

Мужчины встали. Темный плащ раскачивался на каблуках, поглаживая усики. Светлый поправлял галстук. Саксофон Лорне ревел, точно труба архангела, возвещающая второе пришествие. И тут Хоб вспомнил, что это за блюз. Чей он? Фэтса Уоллера? Или Луи Армстронга? Ну да, старая любимая песня «Покинь град сей, пока не поздно».

Хоб взглянул на Лорне. Тот выпучил глаза, беря особенно высокую ноту. Хоб покосился на мужчин в плащах. Лица у них были каменные.

— Ну что, идем? — спросил светлый плащ, вежливо беря Хоба под локоток.

Хоб почуял неладное. На лбу у него выступил пот.

— Сейчас, только куртку возьму, — сказал он и двинулся к двери.

— Я с вами, — сказал светлый плащ.

— Ну ладно.

Внутренняя лестница была совсем рядом с входной дверью. Хоб направился к двери. Светлый плащ следовал за ним по пятам. Хоб резко остановился, светлый плащ едва не налетел на него, но тут же отступил на шаг. Хоб метнулся к двери, повернул ручку, дернул на себя. Рывок был хорошо рассчитан и заслуживал успеха. Черт бы побрал этот английский замок! Рукоятка повернулась, однако дверь осталась закрытой. Хоб услышал позади недовольное ворчание, протянул руку к замку, но тут в голове у него что-то взорвалось…

Глава 7

Мы не помним начала, мы не помним конца. Сознание — дурной сон, который мы видим, ненадолго пробуждаясь от прекрасных видений и того, что лежит за ними, великого, всеобъемлющего Небытия. Это было первое, о чем подумал Хоб, придя в себя. Его мысли все еще блуждали где-то вдали от происходящего. Ему казалось, что он спал и видел во сне лесную поляну, девушку в белом платье и какую-то серую зверушку. Кажется, это был барсук, хотя Хоб никогда не видел барсуков. Но видение померкло, и Хоб ощутил пульсирующую боль в затылке и запах, резкий и отчетливый, смутно знакомый. Что это? Керосин? Нет, скипидар. Хоб открыл глаза.

Он был в тесной, загроможденной комнатке. Воняло краской и скипидаром. Над головой на черном шнуре с красными прожилками висела лампочка без абажура. Он лежал на темно-синей раскладушке.

В глазах все плыло. Через некоторое время зрение прояснилось, и Хоб понял, что находится в чем-то вроде кладовки. Вдоль стен стояли грубо сколоченные полки, забитые банками с краской и бутылками скипидара. В углу лежала куча всякого мелкого барахла, в другом углу стояли стертый веник и швабра.

Хоб скатился с раскладушки и не без труда поднялся на ноги. Постоял, пошатываясь, выжидая, когда к нему вернется равновесие. Комнатка была футов семь в длину. Дверь. Окон нет. Никаких других выходов тоже. И телефона тоже нет, так что на помощь позвать невозможно. Хоб был предоставлен самому себе.

Он немного походил по комнате, чтобы убедиться, что ноги его слушаются. Да, вроде все цело. Он подошел к двери и подергал за ручку. Дверь заперта. Впрочем, этого следовало ожидать. Что можно сделать с запертой дверью? Он потряс дверь за ручку. Раздался громкий стук. Хоб попробовал еще раз. Дверь тряслась, но не открывалась. Он прижался плечом к двери и толкнул. Толчок был не слишком сильный, но дверь затрещала. Вот, это уже лучше! По крайней мере, ему не попалась одна из тех непреодолимых дверей, которые встречаются в детективах более экзотического сорта. Хоб утвердился на одной ноге и пнул дверь в середину. Она вздрогнула и застонала. Хоб уже собрался пнуть ее еще раз — на этот раз хорошенько, так, чтобы эта чертова фанера разлетелась в щепки, — но тут из-за двери послышался голос:

— Эй, там, потише! Вы мне всю дверь разнесете!

И в замке послышался скрежет ключа. Потом ручка повернулась, и дверь открылась. На пороге, покачиваясь на каблуках и глядя на Хоба, стоял невысокий, похожий на грушу человек в вышитом жилете, без пиджака, в серых камвольных брюках с остро заутюженной стрелкой, с прилизанными маслянисто-черными волосами. Мужчина курил маленькую сигару «Виллем-II»: Хобу показалось, что он различает пряный аромат голландского табака, его ни с чем не спутаешь. На указательном пальце правой руки мужчины сверкал крупный изумруд.

— Я имею удовольствие беседовать с сеньором Арранке? — осведомился Хоб.

— Верно, — сказал Арранке. — Ну что, пришли в себя? Проходите, познакомьтесь с ребятками.

Хоб осторожно вышел из кладовки и оказался в чем-то вроде гостиной какого-нибудь деревенского дома. Комната была довольно большой. Кое-как расставленная мебель: потертые мягкие диваны, словно прибывшие из второсортного отельчика на Гебридских островах, вперемешку с парой кресел, лучшие времена которых явно давно миновали.

«Ребятки», о ком говорил Арранке, сидели в дальнем углу комнаты за карточным столом на стульях с деревянной спинкой. Похоже, играли в двойной пасьянс. Один из них поднял голову и небрежно махнул Хобу рукой. Второй продолжал созерцать свои карты.

Хоб не сразу сообразил, что это за парни. Потом он узнал их. Это были те самые мнимые работники Особого Отдела, которых он встретил у Лорне. Видимо, они скрутили его и привезли сюда. Куда «сюда» — неизвестно.

— Проходите, присаживайтесь, — предложил Арранке. Его голос был не особенно дружелюбным, но и враждебным его назвать было нельзя. — Чайку не хотите? А аспиринчику? Вот увидите, сразу все как рукой снимет!

Хоб проковылял по комнате. Почти рядом с дверью кладовки стояло мягкое кресло. В него-то Хоб и плюхнулся. Сиденье было продавленное, но Хоб был рад занять сидячее положение.

— Вид у вас ужасный, — заметил Арранке. Его тон сделался слегка озабоченным. Он обернулся к «ребяткам». Те, кстати, были без плащей.

— Эй, что вы сделали с этим мужиком? Мешком с кирпичами огрели, что ли?

— Да нет, — виновато сказал тот, что был в светлом плаще. — Я его всего разок стукнул по затылку.

— Черт возьми, я же говорил, что с ним надо обращаться бережно!

— Ну, так ведь надо же мне было его остановить, верно? Что бы вы сказали, если бы я не воспрепятствовал его отчаянному порыву к свободе? А?

— Ладно, — сказал Арранке. И обернулся к Хобу. — Извините, что так вышло. Я рассчитывал, что обойдется без рукоприкладства. Если бы вы просто пошли с ребятами, как нормальный человек, то и проблем бы не было.

— Я не хотел, правда, шеф, — обратился светлый плащ к Хобу. — Я ведь не костолом какой-нибудь. Но вы же так рванули, что мне надо было немедленно вас остановить, а то я бы вас уже никогда не увидел. А Джо бы этого не одобрил.

— Что вы сделали с Лорне? — спросил Хоб.

— С этим черномазым? Да ничего. Небось до сих пор сидит, дудит на своем саксофоне и трясется. Мы ведь не убийцы какие-нибудь.

Темный плащ поднял голову и хмыкнул. Светлый плащ пожал плечами и уточнил:

— Ну, то есть обычно мы никого не убиваем. Без необходимости.

— О'кей, ребята, спасибо вам большое, — сказал Арранке. — А теперь подождите в передней, ладно?

Оба встали, вопросительно посмотрев на Арранке.

— Насчет него не беспокойтесь, — сказал Арранке. — С ним больше хлопот не будет. Верно ведь, радость моя?

Хобу, сидящему в перекошенном кресле с продавленным сиденьем, ничего не оставалось, как кивнуть. Поддельные работники Особого Отдела вышли, предварительно надев свои плащи. Когда они открыли дверь, Хоб увидел, что на улице действительно моросит.

— Извините за беспокойство, — повторил Арранке, — но мне действительно надо было срочно вас повидать.

— Могли бы позвонить и назначить встречу, — буркнул Хоб. — Кстати, а как вы узнали, где меня искать?

— Знать такие вещи — моя работа, — уклончиво ответил Арранке. — Мистер Хоб, знаете ли вы, что ваше поведение стало для меня проблемой?

— И не подозревал об этом, — сказал Хоб.

— Ну, по счастью, я могу этому воспрепятствовать. Но об этом позднее. А сейчас тут есть один человек, который хочет вас видеть.

Арранке открыл дверь и позвал:

— Входи, радость моя!

И вошла Аннабель.

Глава 8

На ней был новый костюм — цвета, среднего между красным и оранжевым, с блестящим поясом, подчеркивающим тонкую талию. На плечи наброшен черно-белый клетчатый шарф.

— Ах, Хоб! — сказала она с упреком, точно Хоб был сам виноват, что оказался здесь. Потом обернулась к Арранке, стоявшему в дверях позади нее.

— Вы его не ранили, надеюсь?

— С ним все в порядке, — сказал Арранке. — Весел и бьет хвостом, как говорят американцы.

— Дайте мне поговорить с ним наедине, — попросила Аннабель.

Арранке вышел, закрыв за собой дверь.

Аннабель огляделась.

— Боже, какая тут грязища!

Она обмахнула одно из кресел крохотным надушенным платочком и осторожно села.

— Как бы затяжек на чулках не наставить! Ах, Хоб, ну зачем ты приехал в Лондон!

Хоб уже сидел. А то бы упал.

— Так ведь ты же сама этого хотела, разве нет?

— Да, конечно. Но в глубине души я надеялась, что ты разгадаешь мой план и постараешься держаться отсюда подальше. Хоб, ты ведь такой умный! Я всегда восхищалась твоим умом и сообразительностью, ты знаешь. Ну как же ты не догадался, что Арранке держит меня в руках, раз он не убил меня после того, как убил Стенли? Как же ты не понял?

Хобу не в первый раз приходилось сталкиваться с тем, что женщина всегда считает себя правой. Кейт была такой же. Она бросила Хоба, и он же оказался виноват. Вот и Аннабель: сама же заманила Хоба в ловушку и теперь обвиняет его в том, что он попался.

— Ну, если бы начать все сначала, теперь, когда мне известно больше, чем раньше, я бы, конечно, вел себя совсем иначе. Для начала я бы сразу тебя раскусил.

— Я с самого начала на это и рассчитывала! — сказала Аннабель. — Мне тебя ужасно жалко, но на самом деле я ни в чем не виновата. Нет, Хоб, моей вины в этом нет.

— В чем?

— В этой ситуации, которая возникла из-за того, что ты поперся за мной в Лондон. И не моя вина, если тебя убьют. Ты уже большой мальчик и сам должен позаботиться о себе.

Хоб решил сделать вид, что не слышал ее последних слов. Может, она просто ломает комедию.

— Ну да, тебе незачем винить себя за то, что ты заманила меня сюда, — успокаивающе сказал он.

Однако Аннабель поняла его неправильно.

— Ах вот как? Теперь, значит, ты самый умный? Ошибаешься, Хоб! Ты не можешь винить в этом меня. Я не могла поступить иначе!

— Почему? — спросил Хоб.

— Ну, во-первых, под угрозой была моя собственная жизнь. Но дело даже не в этом. У меня есть свои обязанности! Я не такая, как ты. Это ты можешь позволить себе мотаться по свету и рисковать собой ради собственного удовольствия. А у меня дочка в школе в Швейцарии. Совсем ребенок, ей еще и пятнадцати нет! И мужа у меня тоже нет! Так что, кроме меня, о ней позаботиться некому. Я должна жить — ради нее!

— Ну да, — заметил Хоб, — когда речь идет о благополучии дочери, дозволено все.

— Издеваешься? О, этот самодовольный мужской шовинизм! — обиделась Аннабель.

Хоб не понял, при чем тут мужской шовинизм, но счел за лучшее промолчать.

— Настоящая мать пойдет на все ради своего ребенка!

— Это очень трогательно, Аннабель, — сказал Хоб. — Твоя любовь к дочери делает тебе честь. Ты мать, и, разумеется, это все оправдывает. Ну, а теперь, если ты уже исчерпала свои шпильки, может, все-таки объяснишь, что, черт возьми, происходит?

Вместо ответа Аннабель взглянула на Хоба. В глазах у нее блестели слезы.

— Ах, Хоб! Тебя же предупреждали! Ну почему ты не бросил это дело?

— Я — частный детектив, — пожал плечами Хоб. — Меня наняли, чтобы найти убийцу Стенли.

— Но ведь твое детективное агентство — просто игра! Это все знают! Зачем же ты зашел так далеко?

— Игра? То есть как — игра?

— Ну, ты ведь занимался этим для самоутверждения. Все равно как половина народу на Ибице говорит, что они пишут картины, романы или музыку. Однако это все не всерьез. Просто тема для болтовни на вечеринках. Я думала, что для тебя это то же самое. Я и понятия не имела, что ты действительно попытаешься разыскать того, кто убил Стенли!

— Но ведь он был твоим другом, — заметил Хоб. — Разве тебе не интересно, кто это сделал?

Аннабель раздраженно замотала головой.

— Да знаю я, кто его убил! И за что — тоже знаю.

— Вот как? А мне не расскажешь?

— Стенли пытался загнать «сому», которую дала ему я. Это было до того, как я поняла, какую глупость сваляла. Даже до того, как я познакомилась с Арранке и прочими. Все, что я знала, — это что Этьену привалила удача, а со мной он поделиться не желает.

— Так «сома» пришла от Этьена?

— Конечно! Я думала, ты знаешь.

— Наверно, я мог бы догадаться об этом, если бы подумал хорошенько. А где ее взял Этьен?

— На сборе в Гаване. Это была его доля.

— На каком сборе? Какая доля? Чего?

Аннабель попыталась устроиться поудобнее на перекошенном кресле. Юбка у нее задралась, выставив на обозрение великолепные колени. Она одернула юбку, но та снова задралась. Аннабель не обратила на это внимания.

— Это было пару месяцев назад. Мы с Этьеном некоторое время жили вместе — ну, ты знаешь. Он очень красивый мужик, действительно классный. И сначала мне казалось, что у него денег куры не клюют. Я думала, он богатый. Он вел себя так, словно очень богат. Я тогда не знала, что его отец содержит. И дает ему не так уж много. Но у Этьена был постоянный абонемент на самолет, в любую точку мира. На двоих. Он мог брать с собой меня или кого угодно. У него есть знакомые по всему свету. Мы могли останавливаться у его богатых друзей и обходиться вообще без денег. Так мы оказались в Гаване. Этьен узнал, что там что-то готовится. И захотел узнать что.

Аннабель расстегнула свою сумочку, порылась и достала мятую, почти пустую сигаретную пачку. Вытащила смятую сигарету, расправила ее и прикурила от зажигалки «Данхилл», на вид — литого золота.

— Ну вот, и оказалось, что это сборище в Гаване было чем-то вроде подпольного конгресса, собравшегося с целью разделения рынка.

— Рынка? — переспросил Хоб.

— Ну да, рынка сбыта нового наркотика. Этой самой «сомы». Понимаешь, она появилась буквально только что. Этьен услышал об этом сборище от людей, которые работают на его отца. Ну, на Сильверио Варгаса. У него просто сказочная вилла на острове, и он очень богат. Но Этьена держит на коротком поводке. Вот Этьен и решил организовать свое дело.

Она сделала паузу и театрально затянулась.

— Я-то на это особого внимания не обращала. Для меня Гавана была просто еще одним приятным местечком. Большую часть времени я проводила на пляже Варадеро. Ну, а потом Этьен получил свою партию — или как оно там называется, — и мы вернулись на Ибицу.

— И на Ибице ты стащила у него наркотик? — спросил Хоб.

— Ну, мне же были нужны деньги! Причем срочно. Я же тебе говорю, у меня ребенок учится в частной школе в Швейцарии. И мне, хоть тресни, надо вовремя оплачивать счета, иначе ее просто выставят. А я хочу, чтобы ее жизнь была лучше, чем у ее мамочки, понимаешь? И Этьен это понял с самого начала. Он знал, что я не могу жить с ним ради одного удовольствия. Я не могу себе этого позволить, когда у меня ребенок в частной школе. Он понимал, что мне нужны деньги. Не слишком много, но достаточно, чтобы оплачивать счета и заботиться о дочери. Этьен сказал: «Не тревожься, не суетись, все у тебя будет. Я организую». А сам и пальцем не шевельнул! Но тут мы возвращаемся из Гаваны, кругом все эти разговоры, а у него с собой партия наркотика, Однако ни цента наличными. А у меня счета просроченные. Мне надо было что-то предпринять. Этьен сел в свою «Монтессу» и укатил на другой конец острова к кому-то на день рождения. На два дня. И пока его не было, я взяла эту партию, и заключила сделку со Стенли.

— А почему со Стенли? — спросил Хоб.

— Ты, наверно, не знал его по-настоящему. Стенли был мужик правильный. Надежный. Он сказал, что у него в Париже куча знакомых, которые наверняка заинтересуются новым наркотиком. Мы договорились, что он загонит дурь, а выручку мы поделим пополам. Это была не первая наша сделка. Я знала, что Стенли можно доверять. Ну вот, а потом вернулся Этьен, увидел, что наркотиков нет, и устроил жуткий скандал. Я думала просто подождать, пока все уляжется, — я ведь не в первый раз уводила у мужика из-под носа лакомый кусочек, и обычно они потом всегда успокаиваются. Но на этот раз все оказалось сложнее. Из-за того, что «сома» — наркотик новый, все рынки сбыта уже поделены между торговцами, и они договорились не пускать его в продажу раньше уговоренного срока.

— А когда же его должны были пустить в продажу? — спросил Хоб.

— После открытия отеля. Ну и вот, Этьен ужасно разозлился и был к тому же здорово напуган, но я уже ничего не могла поделать. Стенли был в Париже, а я даже его телефона не знала. Этьен сказал, что между нами все кончено, и ушел от меня. И рассказал про все Арранке. Наверно, не мог не рассказать. Ну а тот явился ко мне.

— Когда это было? — спросил Хоб.

— На третий день после того, как мы вернулись из Гаваны. Не очень приятная встреча. Сперва я думала обвести Арранке вокруг пальца. Но он меня избил. Однако постарался, чтобы на лице следов не осталось. Я ему сразу приглянулась, но он сделал то, что и должен был. Мне было очень больно, Хоб, и я рассказала ему все, что знала про Стенли и про его знакомых в Париже. И, что самое странное, я не рассердилась на него за это, хотя больно было ужасно. Я понимала, что он прав, со своей точки зрения. Он ведь отвечает за всю торговлю «сомой», а я испортила ему сделку. Он в ответе перед людьми, а я в ответе перед ним. Удивительно, как это сближает! Когда он меня избил, он сам потом плакал — правда, плакал, Хоб! Я показалась ему такой красивой, что у него просто сердце разрывалось из-за того, что ему пришлось меня ударить. И он очень старался не оставить следов там, где это было бы заметно. Ну вот, одно за другим, мы занялись любовью, и это была прекрасно! А потом он мне сказал, чтобы я держала язык за зубами, пока он не вернется, и уехал, а следующее, что я узнала, — это что они с Этьеном улетели в Париж, чтобы найти Стенли и вернуть наркотики. А потом я узнала, что Стенли убили. Думаю, он уже успел загнать наркотики, и Арранке старался хоть как-то загладить это недоразумение.

К концу рассказа Аннабель Хоб сидел совершенно ошеломленный и просто не знал, что сказать. Через некоторое время он выдавил:

— Слушай, а мне-то ты зачем все это рассказала?

— Ну, надо же мне с кем-то поговорить! Мне ужасно неловко, Хоб. Из-за того, что ты попал сюда.

— И что теперь будет?

— А это уже не мое дело, Хоб. Это забота Эрнесто.

— Аннабель, ты не могла бы кому-то сообщить?

— Хоб, ну как ты не понимаешь! У тебя был шанс. Ты видел, как это все опасно. Ты мог бы это бросить, и тогда бы тебя никто и пальцем не тронул. Но ты не воспользовался своим шансом. И теперь тебе остается только смириться с тем, что будет.

— А ты, Аннабель?

— Ну, у меня своя жизнь, свои проблемы. Поверь, мне есть, о чем позаботиться. И я делаю куда больше, чем ты.

— Так это и есть твое представление об идеальной жизни? Сделаться подружкой гангстера?

— Нет, Хоб, я рассчитываю на большее! Теперь у меня есть шанс проникнуть в действительно высокие сферы. Я не стану тебе говорить, что это за шанс. Я думала, ты настоящий друг, но от тебя сочувствия не дождешься. И я не позволю ни тебе, ни кому-то еще встать у меня на пути. Довольно меня пинали. С меня хватит. Теперь этому конец!

— Во блядь! — только и вымолвил Хоб.

— О! Ты не джентльмен! — воскликнула Аннабель и бросилась вон из комнаты. Эффект был слегка подпорчен: дверь оказалась заперта, и ей пришлось несколько раз постучать, прежде чем Арранке ее выпустил.

Глава 9

— Вот это девочка, а? — сказал Арранке, войдя в комнату и бросив восхищенный взгляд вслед Аннабель.

— Да, это уж точно! — согласился Хоб.

— Я скажу вам одну вещь, — продолжал Арранке. — Я вас, конечно, убью, но хочу, чтобы вы знали: я сделаю это не из личной неприязни.

— Очень рад слышать, — заявил Хоб. — Это меня сильно утешает.

— Я на это надеялся.

— А может, сделаем еще проще?

— Как? — спросил Арранке. — Вы покончите жизнь самоубийством?

— Нет, избавлю вас от необходимости меня убивать.

— И как вы это себе представляете?

— Я дам вам слово, что, если вы меня отпустите, я забуду об этом деле. Аннабель права. Я откусил больше, чем могу прожевать.

— Вы что, серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Я бы очень хотел вам верить, — вздохнул Арранке. — Но я вам не верю. Боюсь, мне придется закрыть ваш счет.

— Простите?

— «Закрыть счет» — это американское выражение, означающее «прикончить кого-то».

— А-а! Да, давненько я не бывал в Штатах.

— Попытайтесь встать на мое место. Предположим даже, я вам поверю. Но оставить вас в живых я все равно не смогу. Ваша смерть послужит примером. Я должен показать, что бывает с теми, кто встает на пути у торговцев «сомой». Это не какая-нибудь мелкая торговая сделка. Мы играем по-крупному. Нам нужно с самого начала заслужить авторитет. Как итальянской мафии. Понимаете?

Хоб кивнул. Какой смысл валять дурака теперь?

— С вами надо сделать что-то впечатляющее, — продолжал Арранке. — Что-то, что привлечет всеобщее внимание. Что-нибудь зрелищное или, по крайней мере, интересное.

— И что вы придумали? — поинтересовался Хоб.

— Да есть у меня тут парочка идей, — уклончиво ответил Арранке. — Но обсуждать их пока рано. Постарайтесь не дергаться, фарамун. Я скоро вернусь.

Хоб хотел сообщить Арранке, что полицейских обычно называют «фараонами», а не «фарамунами», но решил, что сейчас не время. Как бы то ни было, лишний раз раздражать его не стоит.

Арранке вернулся где-то через час.

— Отлично, — сказал он. — Свяжите его и отнесите на место.

Фальшивые работники Особого Отдела обмотали Хобу руки за спиной прозрачной пластиковой веревкой. Потом сделали то же с ногами. Один из них взял зажигалку и слегка подпалил узлы, так, чтобы веревка оплавилась, но не загорелась, а узлы спаялись намертво.

— Ну вот, теперь фиг развяжешь, — сказал парень. Другой кивнул.

— Хорош. Понесли.

Они выволокли Хоба из комнаты, спустились по лестнице вслед за Арранке и оказались в заводском цехе. Под потолком на цепях висели лампы дневного света, а пол был загроможден останками некогда шумных машин. Цех выглядел ужасно старым. Хоб решил, что большая часть оборудования изготовлена где-то в начале века. Хотя наш детектив слабо разбирался в таких вещах.

— Положите его на транспортер, — распорядился Арранке.

Транспортер представлял собой металлический желоб на уровне пояса, со стенками где-то в два фута высотой. Он шел с наклоном через все помещение от отверстия в стене цеха где-то под самым потолком к большому металлическому кожуху размером с гараж. Что находится в кожухе — Хоб не знал, но боялся худшего.

Фальшивые работники Особого отдела положили Хоба на конвейер. Он почувствовал под спиной ролики. Арранке подошел к стене и сделал что-то, чего Хоб не видел. Раздался вой моторов. Он исходил от ремней, приводящих в движение ролики, и от того похожего на гараж кожуха, который был впереди, футах в пятнадцати.

— Эта машина — мельница для руды, — объяснил Арранке Хобу. — Куски руды доставляются этим транспортером и попадают в валки. Они прямо перед вами. Если вы чуть-чуть приподнимете голову, вы их увидите.

Хоб приподнял голову и увидел, что панель, закрывавшая вход в огромный кожух, отошла в сторону и впереди открылись два длинных стальных вала. Валы начали вращаться — поначалу медленно, с жутким грохотом, а потом все быстрее и быстрее. Не надо было быть гением, чтобы догадаться, что лента транспортера поднесет Хоба прямо к этим валкам и его перемелет в муку, точнее, в кровавую кашу.

Появилась Аннабель. Она подошла к Хобу.

— Хоб… — сказала она. — Мне действительно очень жаль, что так вышло. Но я не виновата. Я тебя предупреждала.

Хоб никак не мог заставить себя поверить, что все это — всерьез.

— Брось извиняться, — сказал он, — лучше вытащи меня отсюда!

— Ах, Хоб! — воскликнула Аннабель и разрыдалась.

— Я на самом деле человек не жестокий, — сказал Арранке. — Но мне надо произвести впечатление на своих партнеров. Особенно на индусов. Когда они про это услышат, то поймут, что со мной следует считаться.

Лежа на спине на транспортере, Хоб почему-то не мог придумать никакого остроумного ответа. Он услышал еще один щелчок. Это Арранке нажал другую кнопку. Ролики под спиной Хоба начали медленно, очень медленно вращаться.

— Пошли отсюда! — приказал Арранке Аннабель и добавил: — И кончай хныкать, поняла?

— Мне просто неприятно видеть, как такое делают с человеком с Ибицы! — сказала Аннабель, вытирая глаза крохотным платочком.

— Его предупреждали, — ответил Арранке, словно это все объясняло. — Не волнуйтесь, мистер Дракониан. Я теперь на Ибицу. Ваш дружок Найджел, должно быть, как раз заканчивает развешивать мои картины. Когда он управится, я его тоже отправлю в ад, чтобы вам одному не было скучно.

Хоб услышал удаляющиеся шаги. А потом он остался один. Его несло транспортером прямо к вратам ада.

Глава 10

Когда Хоб остался один, первая его мысль была на удивление оптимистичной. Похоже, дела Арранке идут хуже, чем хотелось бы.

Доказательством тому — убийство Хоба не было спланировано с должной тщательностью. Видимо, у них просто не хватило времени продумать все до мелочей. Извернувшись и упершись ногами и головой в стенки транспортера, Хобу удалось остановить свое продвижение к страшным жерновам. Он закрепился в этом положении и попытался сообразить, что делать дальше. Не так-то просто было сконцентрироваться в этом шуме. За скрежетом шестеренок и ревом мотора мельницы ничего не было слышно, но Хоб выждал достаточно долго, чтобы дать Арранке и остальным сесть в машину и уехать отсюда. Потом настало время действовать.

Гарри Гудини, с его необычайной гибкостью, было бы раз плюнуть выбраться отсюда. Однако Хоб, к сожалению, был не Гарри Гудини. Он попытался перекинуть связанные ноги через борт транспортера, но не смог найти точку опоры, а тем временем лента конвейера протащила его еще на пять футов. Хоб сдался и снова уперся в стенки. Его продвижение к жерновам остановилось. Но, пока он так торчит поперек конвейера, он не может ничего сделать, чтобы отсюда выбраться.

Впрочем, по крайней мере, он в безопасности. Конечно, чтобы удержаться тут, требовалось некоторое усилие. Но зато это давало ему самое драгоценное: время подумать, изобрести какой-нибудь блестящий план, который позволит выбраться из этой передряги.

Увы, ничего толкового на ум не приходило. Хоб дышал грязным заводским воздухом, прислушиваясь к шуму машин. Сконцентрироваться оказалось просто на удивление трудно. Перед его мысленным взором проносились смутные образы: черно-белые моментальные снимки Ибицы, поблекшие виды Парижа, которого, быть может, он никогда больше не увидит… Странное состояние: Хоб был напряженным и взвинченным и при этом испытывал крайнюю усталость. Мышцы ног и спины дрожали от напряжения.

Минуты шли. Положение не менялось ни к худшему, ни к лучшему, но Хоб начинал уставать.

И проникаться тупой безнадежностью. Да, он нашел способ отсрочить смерть. Однако это требовало непрерывных усилий, а Хоб уже начал выдыхаться. Он ничего не имел против физических упражнений, но сколько он так продержится? Сколько ему придется продержаться? Кто еще знал о том, что Хоб здесь? Может ли кто-нибудь забрести сюда случайно? Сторож? Турист? Пацан, которому вздумалось полазить по заброшенному цеху? Да нет, вряд ли. По крайней мере, рассчитывать на это не стоит.

Задумавшись, Хоб и не заметил, как его тем временем утащило еще на несколько футов. Уставшие мышцы ног расслабились сами собой. Хоб тотчас же снова уперся в стенки, чувствуя, как ролики вращаются под спиной. До того, что он уже привык называть про себя пастью дьявола, оставалось около двадцати пяти футов.

Так, пора собраться и что-то придумать. Не может быть, чтобы не было никакого выхода! Хоб попробовал порвать веревки. Они были прочные. Узлов он не видел, но знал, что они расплавились, превратившись в комковатую массу. Свободных концов нет, не развяжешься.

Хоб лежал на спине на ленте конвейера, и его поле зрения было очень ограниченным. Он видел только собственные связанные ноги да блестящие металлические стенки транспортера. Он ухитрился немного приподняться, позволив ленте протащить себя чуть дальше, чтобы разглядеть обстановку. Потом снова лег и уперся в стенки. Единственная полезная вещь, которую он заметил, — это что левый край транспортера был неровным. Должно быть, на него что-то упало, и футах в десяти впереди металл погнулся и надорвался. Если Хобу удастся перекинуть связанные руки через этот борт и позволить ленте тащить себя, возможно, зазубренный металлический край перережет пластиковую веревку.

Единственное «но» состояло в том, что, если это не сработает, если веревка не порвется, тогда его утянет прямо в жернова.

Насколько прочна веревка?

Наверно, стоит немного полежать и обдумать этот вопрос.

Но недолго. Утомленные мышцы то и дело расслаблялись, и Хоба тащило дальше — то на несколько дюймов, а то и на целый фут. Чем дольше он ждет, тем меньше шансов.

Ладно. Пан или пропал.

Хоб расслабил мышцы, почувствовал, как его поволокло в сторону вращающихся жерновов, попытался перекинуть связанные руки через борт, промахнулся на несколько дюймов, упал на спину, чувствуя, как его волочет дальше, извернулся, рванулся, выгнул спину, закинул ноги на край транспортера. Теперь он перенес как можно больший вес на ноги, чувствуя, как острый металлический край режет веревку, слыша, как грохочут металлические валки, ощущая, как одно за другим рвутся волокна, и понимая, что вовремя порваться веревка все равно не успеет. Изогнувшись, он увидел, что его ноги уже у самых валков. Он втянул ноги и снова уперся в стенки. До жерновов оставалось всего фута три. Его тело тряслось от усталости.

И в этот момент Хоб услышал самый приятный звук на свете: голос Джорджа Уитона, доносящийся откуда-то сверху и слева.

— Эй, Хоб! Держитесь, старина!

А потом — самый неприятный звук: тот же голос Джорджа произнес:

— Послушайте, вы не знаете, как выключается эта чертова машина?

Запыхавшийся Джордж в порванных брюках — он поскользнулся на груде мусора у входа, — растерянно разглядывал огромный распределительный щит, висящий на стенке будки, расположенной на балкончике. На щите было штук двадцать маленьких рычажков, десяток кнопок и два больших рычага. И нигде ничего не написано. Джордж, поколебавшись, дернул за один из больших рычагов. Ничего особенного не случилось. Он дернул за другой. Опять ничего.

— Вот зараза! — пробормотал Джордж и нажал крайнюю левую кнопку. Ожил мотор подвесного крана. Джордж поджал губы и нажал другую. В цехе погасли все лампы, но машины продолжали работать. Джордж принялся лихорадочно давить на кнопки. В конце концов ему удалось включить свет обратно.

— Держитесь! — крикнул Джордж.

— Уйя-а-а! — заорал в ответ Хоб: подлые мышцы снова расслабились сами собой, и его потащило прямо в жернова.

И тут Хоб сделал открытие.

Его ноги, не особенно большие, тем не менее оказались слишком велики, чтобы пройти в двухдюймовую щель между валками. Хоб принялся отталкиваться от валков связанными ногами. Валки крутились и гремели. Но втянуть его не могли.

Разве что зацепят штанину. Или шнурок.

Насчет штанин беспокоиться нечего. Пока Хоб кувыркался на транспортере, его брюки задрались выше колен. Но, посмотрев на ноги, он увидел, что левый шнурок развязался и концы болтаются, угрожая вот-вот попасть в валки.

— Джордж! — завопил Хоб. — Черт с ним, с выключателем! Вытащите меня отсюда!

— Иду! — крикнул в ответ Джордж и помчался к транспортеру.

Хоб продолжал отпихиваться от валков, приподняв голову и следя за шнурком. Только бы его не втянуло, только бы…

И тут шнурок, словно живой, сам пододвинулся к валкам и угодил точно в щель.

В этот самый миг Джордж ухватил Хоба под мышки, пытаясь стащить его с транспортера.

А валки захватили шнурок и принялись затягивать ногу Хоба.

Некоторое время Джордж играл с валками в перетягивание каната, причем канатом служил сам Хоб.

Тут Хоб вспомнил, что шнурок-то у него не простой, а плетеный. Ему казалось, что плетеные шнурки красивее…

Хрен тебе эта сволочь порвется!

И валки все-таки сжуют его, начиная с ноги.

Но тут с ноги Хоба сорвалась кроссовка. Ее сейчас же втянуло в валки, а Джордж ухитрился наконец-то сдернуть Хоба с конвейера, и оба полетели на грязный пол цеха.

Глава 11

Вернувшись домой, Джордж подыскал Хобу одежду.

— Это, конечно, всего-навсего старые тряпки для работы в саду, — сказал он извиняющимся тоном. — Но они пока сойдут. Потом подберем вам что-нибудь поприличнее. И, наверно, мои ботинки будут вам по ноге…

— Можно от вас позвонить? — спросил Хоб.

Он еще раз попытался дозвониться в Париж Жан-Клоду. И каким-то чудом поймал его с первого же звонка.

— Что происходит? — спросил Хоб. — Где тебя носило?

— А я думал, Найджел тебе уже давно все объяснил.

— Нет, я потому и звоню! Где Найджел? Что происходит?

— А-а, — сказал Жан-Клод, — так ты не знаешь про письмо?

— Про письмо я знаю, но не знаю, что в том письме было. Рассказывай, черт возьми!

И Жан-Клод рассказал, что, вскоре после того, как Хоб уехал на Ибицу, ему пришла телеграмма. В телеграммах всегда бывает что-то срочное, поэтому Найджел ее вскрыл. Насколько помнил Жан-Клод, она была от Сантоса и послана из его островного государства Сан-Исидро. В телеграмме делались комплименты Хобу по поводу его недавнего дела, связанного с Авророй и Максом. Сантос был тогда на противоположной стороне, но его лично действия Хоба особо не затронули. За участие ему заплатили заранее, так что он мог наблюдать за событиями с философским спокойствием. В любом случае, в телеграмме речь шла не о том. Сантос выражал восхищение отличной работой Хоба и его агентства. Ему недавно подвернулось собственное небольшое дельце. Он не хотел обсуждать его ни в телеграмме, ни в письме, ни даже по телефону. И приглашал Хоба или кого-то из его людей на Сан-Исидро, обещая продемонстрировать традиционное местное гостеприимство и обсудить данное дело. Если даже Хоб откажется от сотрудничества, то, по крайней мере, приятно проведет несколько дней на замечательном солнечном острове. Далее Сантос сообщал, что в «Агентстве путешествий Кука» в Париже лежит обратный билет до Сан-Исидро с открытой датой. Он, Сантос, очень рассчитывает на приезд Хоба.

— Замечательно! — сказал Хоб. — А почему мне ничего не сказали?

— Мы пытались до тебя дозвониться, — сказал Жан-Клод. — А ты мотался по Ибице, разыскивал убийцу Стенли Бауэра. Мы звонили в бар Сэнди, но тебе, видимо, не передали. Так что мы с Найджелом это обсудили и наконец решили, что ему надо поехать туда и узнать, в чем дело.

— Значит, Найджел уехал на Сан-Исидро, — подытожил Хоб. — И что?

— Если бы я знал! — сказал Жан-Клод.

Хоб подозревал, что он знает. Наверняка это Сантос организовал сделку с Арранке.

Джордж заварил ему хорошего чаю. И объяснил, что его Отдел Перспектив следил за развитием этой истории с «сомой» почти с самого начала. Это было крупное дело, из тех, что могут сильно повлиять на будущее. Но Джорджу полагалось лишь вести наблюдение. Закон открыто воспрещал ему любое вмешательство. После нескольких крупных провалов британской разведки группе, просчитывающей отдаленные перспективы, разрешалось работать только так.

— Однако когда я увидел, как развиваются события, я взял на себя смелость что-то предпринять, — сказал Джордж. — Я сделал это даже не столько ради вас, сколько ради Найджела. Я установил за вами наблюдение. И, узнав, где вы находитесь, явился за вами лично.

— Большое спасибо, — сказал Хоб.

— Официально считается, что ничего не произошло. Нам не положено вмешиваться. Только наблюдать.

— И что же мне теперь делать? — спросил Хоб.

— Лучшее, что вы можете сделать, — это вернуться на Ибицу, — сказал Джордж. — Я рассчитываю, что вы вытащите Найджела из этой переделки.

— А Найджел там?

— Именно так. Он наблюдает за развешиванием картин. Завтра состоится торжественное открытие отеля. Хоб, я хочу его вытащить. Я звонил ему, но не смог дозвониться. По официальным каналам сделать ничего не удалось. Испанская полиция и слышать ничего не желает. Но вы можете его найти и предупредить.

Хоб кивнул. Хотя ему ужасно не хотелось снова лезть в эту заваруху.

— Я сам отвезу вас в аэропорт, — сказал Джордж.

— Благодарю вас, — ответил Хоб. Манеры Джорджа ужасно заразительны.

Часть IV

ИБИЦА

Глава 1

Хоб умылся в маленьком туалете на борту самолета компании «Иберия», летящем из Лондона на Ибицу. У стюардессы даже нашлась бритва. Правда, крема для бритья не оказалось, пришлось воспользоваться крохотным кусочком мыла. А вот со старыми тряпками Джорджа сделать ничего было нельзя. Везде, кроме садика Джорджа, они смотрелись вопиюще неуместно. Хоб решил обзавестись новым гардеробом при первой же возможности.

Самолет приземлился на Ибице около часа по Гринвичу. Поздновато для того, что задумал Хоб. Он хотел пробраться на прием в честь открытия отеля, но приглашения у него не было. Что-то подсказывало ему, что эти ворота штурмом не возьмешь. Хоб надеялся только на Большую Берту. У нее было приглашение — и привычка всегда опаздывать.

Он взял такси из аэропорта до Ибица-Сити. Такси с ревом пронеслось по шоссе, запруженному, как всегда в летнее время, покружило по улочкам Дальт-Вильи, и наконец высадило его в квартале от дома Берты. Хоб бегом добежал до ее квартиры и постучал в дверь тяжелым железным молоточком. Никто не отозвался. Он постучал еще несколько раз, потом вышел на улицу и принялся кричать в открытое окно:

— Берта! Вы дома? Это я, Хоб!

Когда он крикнул это в пятый раз, из соседнего ресторанчика выглянул лохматый подросток и сказал:

— Хоб вы или не Хоб, а ее нет дома.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что я видел, как она уехала. Вы ее чуть-чуть не застали.

— Carrai! — воскликнул Хоб. Это было обычное местное восклицание, означающее, что что-то идет не так, и не по вине говорящего.

— Да вы небось видели ее машину, когда сюда шли, — сказал парнишка. — «Симка» горчично-желтого цвета. Приметная такая.

Теперь, когда парень сказал, Хоб вспомнил, что и вправду видел эту машину. Но он был так занят, мысленно подгоняя такси, огибавшее крутые повороты по дороге к Берте, что не узнал ее машины.

— Ах, твою мать! — сказал Хоб. Он присмотрелся к парнишке повнимательнее и узнал его. Это был Ральфи, второй сын Сандры Ольсон. Выглядел Ральфи лет на четырнадцать. Хоб вспомнил, что с этим что-то не так: то ли на самом деле ему двенадцать, и он выглядит старше своих лет, то ли, наоборот, ему семнадцать, и он выглядит моложе.

— Ральфи! Что ты тут делаешь?

— Помогаю на кухне. Устроился подработать на каникулы.

— Мне очень надо поймать Берту! — сказал Хоб.

— У вас есть машина? Она довольно медленно ездит. Если вы знаете, куда она поехала, вы ее догоните.

Хоб покачал головой.

— Нет у меня машины. Придется вернуться на Пену и взять такси.

— А куда она поехала?

— На открытие отеля в Сан-Матео.

— Если бы у вас был мотоцикл-вездеход, — сказал Ральфи, — вы могли бы перехватить ее по дороге.

— Что за вездеход?

— Ну, такой, на котором можно ездить везде, не только по дороге. Вы могли бы срезать напрямик через горы.

— Нет, вездехода у меня нет.

— А у меня есть! Могу подвезти.

— А как же твоя работа?

— А, Пабло управится! Тысяча песет. Идет?

— Давай!

Ральфи шмыгнул обратно в ресторанчик. Послышался быстрый разговор на местном диалекте. Потом Ральфи появился снова и вывел огненно-красный «Бултако-Матадор» с двигателем на 250, кроссовыми шинами и высокими крыльями. Он ткнул ногой в педаль, мотоцикл взревел. На узенькой гулкой улочке рев был совершенно оглушительный.

— Залезайте! — скомандовал Ральфи.

Хоб на миг усомнился, разумно ли доверять свою жизнь пацану-старшекласснику — а может, еще и не старшекласснику, — который знает, что надо спешить. Но что ему оставалось делать? Он уселся позади Ральфи — и едва успел вцепиться ему в плечи, когда мотоцикл рванул с места.

Они понеслись по крутым, узким, мощенным скользким булыжником улочкам Старого Города, срезая путь через какие-то немыслимые проулки, кренясь на поворотах, точно яхта, попавшая в шквал. Гудка у Ральфи не было, но прохожие разбегались от одного пронзительного рева мотора. Дважды ноги Хоба слетали с подножек, и он с трудом удерживался в седле. Под самой ногой у него оказалась выхлопная труба, и ему стоило немалых усилий не поджариться. Но наконец они проехали через город, каким-то чудом не разбившись сами, никого не сбив и даже не задавив ленивого местного пса, нежившегося на солнышке на тротуаре, куда они свернули, огибая встречный поток машин при выезде на шоссе.

На шоссе стало чуть полегче. По крайней мере, оно было ровное. Ральфи вдавил педаль переключения скоростей до упора и там и оставил, так что мотоцикл летел на полной скорости. Впрочем, «Бултако» не давал больше восьмидесяти миль в час, так что на самом деле было не так страшно, как могло показаться.

— Круто, а? — бросил Ральфи через плечо.

— Следи за дорогой! — крикнул в ответ Хоб.

Так они мчались минут пятнадцать, пока не доехали до развилки. Направо шла дорога на Санта-Эюлалиа, налево — на Санта-Гертрудис, Сан-Матео и Сан-Хуан. Ральфи свернул налево. Через несколько минут он сбросил скорость и повернул на грунтовку, которая шла напрямик через горы, в отличие от шоссе, петляющего, как змея. Дорога оказалась довольно приличной, и если не задумываться о том, что за поворотом может попасться навстречу повозка, запряженная лошадьми — а Ральфи подобные мелочи не волновали, — то ехать можно было довольно быстро. Дорога поднялась на вершину, и тут они снова свернули, пролетев насквозь редкую сосновую рощицу и обогнув здоровенный валун, который природа, видимо, нарочно оставила здесь для любителей мотоциклетного слалома. Они поднялись на другую гору, и на вершине Ральфи резко затормозил. И указал вниз, налево. Хоб увидел в нескольких сотнях футов под ними дорогу, ведущую к отелю, и горчично-желтую «Симку» Берты — или другую машину, очень на нее похожую, — которая только что остановилась перед воротами в высокой каменной стене. Хоб увидел, как охранник в форме проверил что-то — должно быть, приглашение Берты — и махнул рукой, разрешая проехать.

— Эх, чуть-чуть не успели! — воскликнул Ральфи. — Я мог бы спуститься вниз за пару минут. Ну чо, рискнем?

Хоб окинул взглядом склон, который был, пожалуй, чересчур крут даже для горнолыжника, и от души порадовался, что они не приехали пятью минутами раньше.

— Нет, — сказал он. — Теперь, пожалуйста, отвези меня к тому месту, где дорога на отель ответвляется от шоссе на Сан-Матео. Только медленно, понял? Берту я все равно уже не поймаю, но, может, подвернется кто-нибудь еще.

Ральфи выехал обратно через горы на шоссе и доехал до того места, где начиналась дорога на отель. Парень, похоже, был разочарован, что приключения так быстро кончились. Впрочем, тысяча песет — и еще пятьсот сверху — его слегка утешила. Ральфи удалился, взметнув за собой тучу пыли и ливень гравия, а Хоб уселся на камушек у дороги и принялся ждать.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после этих мотогонок. Но вскоре пульс Хоба снова пришел в норму, и он обрел способность наслаждаться чудесным деньком — замечательным летним днем на Ибице, теплым, но не жарким, с легким ветерком, несущим соленый запах близкого моря.

Мимо проехало такси, наполненное людьми, которых Хоб не знал. Он порылся в карманах, нашел смятую пачку «Дукадо», которую успел переложить из карманов своей одежды, оставшейся в Лондоне, нарыл коробок, в котором оставалось всего три спички, закурил и позволил себе расслабиться. Здесь было так тихо, а ночка у него выдалась неспокойная. Он всего на минутку прикрыл глаза…

— Эй, Хоб!

Хоб вздрогнул и очнулся. И сам удивился, как это он ухитрился заснуть. Впрочем, от теплого здешнего солнышка и шелеста листвы кого хочешь сморит. Хоб поднял голову и увидел потрепанный микроавтобус «Ситроен», остановившийся рядом с ним на обочине. Из окна выглядывала добродушная физиономия его приятеля Хуанито, владельца и шеф-повара одноименного ресторанчика в Санта-Эюлалиа.

— Привет, Хуанито! — обрадовался Хоб. — А ты что тут делаешь?

— Везу закуски на прием в отель, — сказал Хуанито. — Мы с ребятами уже второй заход делаем.

На заднем сиденье микроавтобуса сидели двое официантов из ресторана. Хоб их обоих знал в лицо. Они кивнули друг другу.

— А ты что? — спросил Хуанито.

— Расследую одно дело.

Глаза Хуанито округлились, и он медленно кивнул. То, что кто-то из постоянно живущих на острове иностранцев занялся чем-то, хотя бы отдаленно напоминающим бизнес, уже само по себе было достаточно примечательно, а тут еще такой бизнес…

— И тебе надо попасть в отель? — догадался Хуанито. — То есть ты не думай, я в твои дела лезть не собираюсь…

— Все в порядке, Хуанито, — успокоил его Хоб. — Да, я расследую дело, и для этого мне необходимо присутствовать на приеме. К сожалению, приглашения у меня нет. Меня обещала взять с собой Берта, но мы разминулись.

— Не, без приглашения тебе туда не попасть! — сказал Хуанито. — У ворот проверяют довольно строго. Но если я могу чем-нибудь помочь…

— Ты можешь сделать для меня одно из двух, — сказал Хоб. — Когда окажешься в отеле, разыщи Большую Берту и скажи ей, что я жду здесь, на дороге. Может, она приедет за мной и проведет в отель.

— Ну, это легче легкого, — сказал Хуанито. — А второе?

— Ну, на это я не смею и рассчитывать, — сказал Хоб. — Однако если бы ты согласился захватить меня с собой в качестве официанта…

Хуанито понимающе кивнул.

— А что, Хоб, дело важное?

— Очень.

— Ну, тогда я тебя сам провезу. Только вот одежды у тебя подходящей нету…

Хуанито пристально оглядел Хоба, облаченного в поношенные тряпки Джорджа, которые на Ибице смотрелись еще эксцентричнее, чем в Англии. Потом обернулся к одному из официантов на заднем сиденье.

— Энрике, вы с Хобом вроде бы одинакового роста. Ты бы не согласился обменяться с ним одеждой и не ходить на прием?

— А как же мои сверхурочные?

— Ну, Хоб наверняка тебе заплатит.

— Вдвое! — пообещал Хоб. — А тебе, Хуанито…

Хуанито замахал руками.

— Нет, мне платить и не вздумай! Это самое интересное приключение, которое мне довелось пережить с тех пор, как я уехал из Солт-Лейк-Сити!

Они переоделись за подходящим кустиком. Официантский костюм Энрике пришелся Хобу почти впору, если не считать того, что пояс брюк оказался дюйма на три шире, чем требовалось. Но Хоб подпоясался, и все сошло нормально.

— Энрике, — сказал Хуанито, — не пройдешься ли ты пешком до Сан-Матео? Я тебя подберу на обратном пути.

— В такой денек — с удовольствием прогуляюсь. Ищите меня в баре «Легион».

А Хобу Энрике сказал:

— Постарайтесь не заляпать мой костюм кровью, мистер детектив!

Хоб пообещал сделать все, чтобы избежать этого. И они поехали в отель. Охранник даже не взглянул ни на Хоба, ни на другого официанта. Он уже видел Хуанито, когда тот приезжал в первый раз, и теперь просто махнул рукой, приказывая проезжать дальше.

— Ну вот, приехали, — сказал Хуанито. — А что теперь?

Он подогнал «Ситроен» к двери на кухню на задах отеля.

— Я был бы очень признателен, если бы ты дал мне какую-нибудь несложную работу. Мне надо осмотреться и найти Найджела. Кстати, ты его не видел?

Хуанито покачал головой.

— Но я почти все время был на кухне. Закуски разносить возьмешься?

— Это как раз то, что нужно, — ответил Хоб.

Хуанито еще у себя в ресторане приготовил с полдюжины лотков с разными закусками. Теперь они с Хобом и еще одним официантом, которого звали Пако, перенесли их на кухню. Там Хуанито разложил их вперемешку на большом подносе. И Хоб отправился в центральный вестибюль отеля, неся с собой pimientos rellenos de merluza, canelones de legumbres, gambas con huevos rellenos, gambas al ajillo и фирменное блюдо Хуанито, позаимствованное у знаменитого Грегорио Камареро, boquerones rellenos de jamon y espinaca.[190]

Снаружи отель выглядел большим зданием, расположенным на нескольких уровнях, наполовину из дерева, наполовину из дикого камня. Главное крыло было в три этажа, с балконами, выходящими на небольшую долину, также принадлежащую отелю. В долине располагались теннисные корты, площадка для гольфа на девять лунок, два плавательных бассейна под открытым небом, площадка для игры в джай-алай,[191] единственная на Балеарских островах, и прочие сооружения, которых Хоб не успел рассмотреть, — среди них, кстати, была и конюшня. Внутри, в центральном вестибюле отеля, горел мягкий гостиничный свет и толпились люди с бокалами в руках, ведущие ту остроумную, веселую болтовню, которой по праву славятся обитатели Ибицы.

Туда-то и явился Хоб в своем костюме официанта: черные брюки с атласными лампасами, которые были велики ему на два, если не на три размера, поддерживаемые алым поясом, раз пять обернутым вокруг талии и затянутым достаточно туго, чтобы брюки не спадали — то есть туговато для того, чтобы чувствовать себя комфортно, — и дурацкая коротенькая курточка а-ля матадор. Хоб нес свой поднос обеими руками — изящно балансировать им на ладони одной руки он даже не пытался, — неуклюже пробираясь сквозь толпу беззаботно болтающих гостей в главном бальном зале, или как он там называется.

Оглядевшись, Хоб увидел, что все мужчины одеты по последней моде в костюмы из бутиков «Омбре» или «Йес!», а дамы облачены в пышные белые платья со шлейфами — «последний крик» здешних модниц в этом году. Хоб не в первый раз пожалел, что при нем нет ни пистолета, ни ножа, ни какого-нибудь другого оружия. Их последняя встреча с Арранке в Лондоне была еще слишком жива в его памяти. Впрочем, какого черта! Ему уже удалось одержать победу без всякого оружия, и, если повезет, он одержит ее еще раз. Главное, ему до сих пор не пришлось столкнуться ни с кем из своих старых знакомых — и в первую очередь с самим Арранке, который, по-видимому, был хозяином приема. Но, конечно, долго так продолжаться не могло — где угодно, только не на Ибице. Внезапно Хоб обнаружил, что протягивает поднос с закусками человеку, которого он знает: Луису Карлосу, владельцу ресторана «Нулевой километр» на дороге в Сан-Лоренцо.

Луис Карлос уставился на него, но не признал. Конечно, он был не вполне трезв. Его замешательство было вызвано в первую очередь тем, что на Ибице все определяется антуражем. Луис вежливо взял huevos duros con atun[192] на салфеточке и пошел дальше, похоже, так и не узнав Хоба.

На другом конце зала появился Арранке, и Хоб поспешно отвернулся, боясь быть узнанным.

Ему становилось интересно. Удивительно, как костюм официанта влияет на менталитет! Он отметил, что в его манерах появилось нечто угодливое, решил восстановить равновесие и начал вести себя напористо и нагловато. В этом-то расположении духа он и столкнулся с Бертой.

— Хоб! — воскликнула Берта. — Что ты тут делаешь в таком костюме?

— Выдаю себя за официанта, разносящего закуски, — шепнул Хоб. — Возьмите-ка одну для вида.

Берта взяла с подноса какой-то бутербродик и с любопытством воззрилась на него.

— Это что, настоящие закуски?

— Не более чем я — официант. Не ешьте, а только делайте вид. Послушайте, вы Найджела не видели?

Берта покачала головой столь энергично, что ее большие висячие серьги зазвенели.

— А что, должна была?

— Ищите его. Когда увидите, скажите, что он в опасности и чтобы убирался отсюда как можно скорее.

Берта посмотрела на него с любопытством. Похоже, она уже собиралась спросить, а почему он сам не скажет об этом Найджелу. Но, по счастью, вспомнила, что не разбирается в частном сыске, кивнула и пошла дальше.

Глава 2

Найджел был в галерее на третьем этаже. Галерея была зеницей ока Арранке. Он намеревался продемонстрировать высший класс. Коридор длиной в сто шестьдесят пять и шириной в двадцать футов освещался скрытыми лампами, которые создавали уют, но не слишком хорошо подсвечивали картины. Впрочем, подсвечивать там было особенно нечего. Картины были из тех, про которые говорят: «Отворотясь не насмотришься». Но зато все это были подлинники, написанные маслом, и Арранке весьма гордился своим удачным приобретением.

А вот Найджел не слишком гордился своей ролью в этом приобретении. Эти картины, залежавшиеся в запасниках галереи Посонби, при соответствующем освещении и в рамах, достойных шедевров, дома, в Англии, казались не более чем забавным приколом. Но здесь, на Ибице, где каждый второй разбирался в искусстве, а половина иностранцев воображала себя художниками, это так не выглядело. Найджел внезапно сообразил, что по этим картинам станут судить не об Арранке — с Арранке что взять! — а о нем, Найджеле.

Найджелу помогали трое людей Арранке. Один лазил на стремянку и подвешивал картины, другой поддерживал их снизу, а третий ходил за ними с тряпкой и метелочкой из перьев, смахивал пыль. Найджел развешивал картины со своей обычной тщательностью, с помощью линейки и угольника, заботясь о том, чтобы все смотрелось ровненько. Он взглянул на картину, которую подвешивал сейчас, и сердце у него упало. Это был роскошный итальянский пейзаж, исполненный согласно лучшим канонам дурного вкуса. Фонтаны, горы, кипарисы, пастушок, пастушка, да еще и фавн в придачу.

— Чуть правее! — сказал Найджел. По крайней мере, он позаботится о том, чтобы эти картины хоть висели как следует.

— Послушайте, — сказал Найджел своему третьему помощнику, — сходите-ка вытрясите тряпку в окошко. А то вы просто переносите пыль с одной картины на другую.

Парень угрюмо кивнул и не шелохнулся.

Тут явился Арранке. На нем было нечто вроде полуофициального костюма, купленного в Майами: зеленый вечерний пиджак в клеточку, причем зеленый цвет чересчур яркий, и даже черные клетки казались слишком яркими. На ногах — причудливые итальянские сандалии, каких на острове отродясь никто не носил. Из нагрудного кармашка пиджака торчал нежно-лиловый платочек с красным узорчиком. Покрой пиджака был, может, и неплох, но на пузатой фигуре Арранке смотрелся ужасно — впрочем, на этой фигуре смотрелась бы разве что большая грелка для чайника. Кроме того, в правом кармане виднелась небольшая, но приметная выпуклость. Возможно, это был всего лишь пакетик печенья, но Найджел почему-то сильно сомневался на этот счет.

— А, Найджел! Я вижу, вы уже почти управились?

— Да, Эрнесто. Осталось всего две картины. Как вы думаете, неплохо смотрится?

— Великолепно! — сказал Арранке. — Я, знаете ли, бывал в музее Прадо, так многие тамошние картины этим и в подметки не годятся.

Разумеется, это было самое ошибочное суждение о произведениях искусства за последнее десятилетие — если не за весь двадцатый век, — но Найджел не нанимался учить его хорошему вкусу.

— Да, мне тоже кажется, что смотрится недурно, — сказал он, имея в виду скорее то, как были развешаны картины, чем художественные достоинства самих произведений.

— Когда управитесь, зайдите ко мне в кабинет. Ребята вам покажут. У меня для вас сюрприз.

— Очень приятно, — ответил Найджел, полагая, что речь идет о премии за проделанную работу.

— Да, кстати, — сказал Арранке, — тут на приеме присутствует ваш хороший знакомый.

— В самом деле?

— Да. Сеньор Дракониан решил нанести нам визит.

— Очень приятно, — повторил Найджел. — Я давно хотел с ним поговорить. А где он?

— Внизу, в центральном вестибюле. Угощает гостей закусками. Уверен, он будет очень рад вас видеть.

И Арранке удалился. Найджел про себя подумал, что он, конечно, малость неотесан, но по-своему очень славный малый.

Впрочем, Найджел никогда не славился умением разбираться в людях.

Глава 3

Когда Хоб вернулся на кухню, Хуанито подогревал горячие закуски и остужал холодные.

— А, Хоб! Ну как?

— Все отлично, — сказал Хоб.

— Послушай, не мог бы ты сделать одну вещь? Помоги Пако и Пепе достать вино из подвала. Нам нужен «Шато-Икем» шестьдесят девятого года.

— Пожалуйста! — сказал Хоб. — Мне все равно надо туда заглянуть.

Он взял у Хуанито ключ и фонарик и направился вслед за Пако и Пепе по короткому коридору к ступенькам, ведущим к еще одной двери. Хоб отпер ее и первым спустился в подвал.

Подвал, похоже, был довольно старый — видимо, он принадлежал еще фазенде, которая раньше стояла на месте отеля. Вдоль стен расположилась цепочка голых лампочек. Хоб нашел выключатель и включил свет. В тусклом отсвете можно было разглядеть, что стены подвала грубо высечены в известняке и даже неотшлифованы. Внутри было прохладно и сухо. Очень приятно после царящей снаружи жары.

Пробравшись в глубину подвала, Хоб увидел, что он переходит в естественную пещеру в скале. Вдоль стен стояли ящики с винами и шампанским. Хоб прошел мимо последнего и посветил фонариком в глубь пещеры. Проход уходил вниз, и конца ему видно не было.

— Ребята, вы беритесь за дело, — сказал Хоб официантам. — Найдите тут «Шато-Икем» и достаньте несколько бутылок. А я сейчас.

И он продолжил спускаться в пещеру, раскинувшуюся под отелем. Футов через пятьдесят пещера начала сужаться. Там-то Хоб и обнаружил ящики, накрытые зеленым брезентом. Они сливались со стеной, и Хоб чуть было не прошел мимо.

Брезент был притянут к ящикам веревками. Хоб отвязал один из углов и заглянул под брезент. Там оказались деревянные ящики. Он достал свой швейцарский армейский нож, не без труда отковырнул одну дощечку, едва не порезавшись в процессе. Внутри ящик был набит какими-то зелеными штучками, упакованными в стружку. Хоб достал одну и посветил фонариком. Ну да, конечно. Его зеленая бутылочка. Она была наполнена густой, прозрачной жидкостью. Хоб встряхнул ее. Жидкость переливалась медленно, почти угрожающе. Что, пробник духов? Да нет, вряд ли. Это «сома».

Хоб сунул бутылочку обратно в стружку и приладил дощечку. Потом прикрыл ящик брезентом, оставив все более или менее как было. Взял последние полдюжины бутылок «Шато-Икема» и побежал обратно на кухню.

Вручив бутылки Хуанито, Хоб схватил другой поднос с закусками и снова вышел в зал.

Гости начинали разъезжаться. День клонился к вечеру. Настоящий праздник, предназначенный только для владельцев отеля и их личных гостей, должен был начаться примерно через час. А Найджела он так и не нашел. В конце концов Хоб заметил Берту.

— Уезжаете? — спросил он.

— Через несколько минут. Что, подвезти?

— Нет, мне придется остаться. Но я попросил бы вас заехать в казармы гражданской гвардии, к Рамону. Скажите ему, что здесь имеет место быть незаконное сборище и нам нужна помощь его мужиков.

— Хоб, ты пьян? Или накурился?

— Нет, просто вошел в роль. Пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу. Вы ведь работаете на агентство.

— Ну да, конечно. А потом, честно говоря, прием ужасно скучный. Можно, я положу этот бутерброд обратно?

Глава 4

Хоб продолжал шататься по отелю, по-прежнему высматривая Найджела. Он забрел в Сиреневую комнату и встретил там Вану, того самого, который спас его от громил Арранке несколько дней тому назад.

— Рад вас видеть, сеньор! — сказал Вана. — Тут один человек хочет с вами встретиться.

Вана указал на опаленного солнцем лысеющего мужчину, сидевшего в удобном кресле в углу и курившего сигару.

— Позвольте мне представить моего хозяина, сеньора Сильверио Варгаса.

Мужчины обменялись рукопожатием. Варгас указал Хобу на кресло. Вана вежливо отошел в сторонку, так, чтобы находиться достаточно близко, если что-то случится, и все же достаточно далеко, чтобы не подслушивать.

— Давайте сразу к делу, — сказал сеньор Варгас. — Скажите, мистер Дракониан, какие интересы вы преследуете в этой истории с Арранке?

— Одного моего знакомого, Стенли Бауэра, убили в Париже. Его брат нанял меня, чтобы найти убийцу.

— И вы подозреваете сеньора Арранке?

Хоб кивнул.

— Можно сказать, что да.

Варгас улыбнулся и задумался. Наконец он заговорил:

— Надеюсь, вы не собираетесь сделать себе имя, разрушив крупный синдикат по торговле наркотиками?

— Нет, — ответил Хоб. — Я уже сказал, что связывает меня с этим делом. Кроме того, тут может быть замешан еще один мой друг. Не по своей воле. Я хочу вытащить и его тоже.

— А если вам удастся это сделать, обязуетесь ли вы держаться в стороне от нашего синдиката?

— Обещаю.

— Чем вы можете это гарантировать?

— Да вы посмотрите на меня! — воскликнул Хоб. — Мое лицо — зеркало моей души.

Варгас некоторое время изучал Хоба. Потом снова улыбнулся.

— Хорошее лицо. Типичный американец. Толковый. Решительный. Наивный идеалист…

— Вот я такой и есть! — сказал Хоб.

— И нахальный. Но это неважно. Мистер Дракониан, я полагаю, что тут наши интересы сходятся. Я думаю, мы сможем помочь друг другу.

— Нет, к вашей компании я присоединяться не собираюсь, если вы об этом.

— Ну что вы! Нет, мистер Дракониан, вы в самом деле восхитительны. Впрочем, возможно, вы по-своему способны добиваться результатов. Давайте выложим на стол часть карт. Вы, вероятно, знаете, что скоро должна начаться большая операция с наркотиками.

— Да, у меня сложилось такое впечатление.

— Между нами говоря, у меня тоже есть свой интерес в этом деле.

— Я никому не скажу.

— Спасибо. Но в данном случае важнее то, что мой сын, Этьен, оказался замешан сюда. Причем без моего ведома. И это начинает становиться опасным.

— Расскажите, — сказал Хоб. — То есть если хотите, конечно.

— Полагаю, мне действительно стоит это сделать. Вана сказал, что вы достойны доверия. А Вана не ошибается. Ладно, давайте-ка выпьем, закурим по сигаре, и я начну.

Варгас встал, налил по рюмке себе и Хобу. Потом открыл ящичек кедрового дерева и предложил Хобу гаванскую сигару, такую, какими полагалось быть гаванским сигарам в былые времена. Теперь таких американцам не продают. Оба закурили.

— На самом деле, — начал Варгас, — мой сын ввязался в это дело по моей вине. Вана мне так и сказал, и следует признаться, что это правда. Я держал мальчика на чересчур коротком поводке. Давал ему слишком мало денег. Я полагал, что абонемента на самолет на неограниченное число рейсов в любую точку мира и довольно щедрого содержания, которое я ему назначил, будет достаточно. Я хотел, чтобы мальчик встал на ноги, сделался чем-то большим, чем просто сынок богатого папы.

Варгас раскурил свою сигару и некоторое время задумчиво созерцал тлеющий кончик.

— Я рассчитывал, что он сделается адвокатом, войдет в высшее общество, воспользуется теми возможностями, которых у меня никогда не было. Я ведь пробивал себе путь тяжким трудом, мистер Дракониан, в жестоком мире, где все, чего ты хотел, надо было выгрызать зубами…

Хоб откинулся на спинку кресла. Одна из сложностей частного сыска состоит в том, что разные богачи вечно рассказывают тебе про свою жизнь. Хотя, пожалуй, история этого богача могла оказаться небезынтересной. К тому же сигара была очень хороша.

— Дело в том — но это между нами! — продолжал Варгас, — что у меня есть свой финансовый интерес в этой операции. Однако когда я услышал, что в это дело ввязался Этьен и что из-за его подружки, Аннабель, у него возникло недоразумение с сеньором Арранке и некоторыми другими заинтересованными лицами, я был шокирован.

— Еще бы!

— Семья для меня прежде всего. Этьен теперь в безопасности, у меня на вилле, под охраной моих телохранителей. Но мне не нравится, как пошло все дело. То, что поначалу казалось совершенно безопасной торговой операцией, теперь становится опасным. Сегодня вечером состоится окончательное голосование по поводу того, стоит ли продолжать все это. Я намерен проголосовать против. Это, конечно, рискованно, но я предпринял свои меры. А вот вы, мистер Дракониан, похоже, находитесь в опасности.

— Я и сам начинаю так думать, — согласился Хоб.

— Вот видите, что бывает, когда пытаешься играть в одиночку! Я рассчитываю, что на сегодня вы присоединитесь к нам с Ваной. Так будет безопаснее для вас.

— Спасибо, — сказал Хоб. — Но у меня есть еще кое-какие дела.

— Ну, будьте осторожны. Если нам всем удастся выйти отсюда целыми и невредимыми, считайте, что нам очень повезло.

Глава 5

Хуанито укладывался, собираясь уезжать.

— А ты не едешь? — спросил он Хоба.

— Не могу. Я еще не нашел Найджела.

Хуанито поколебался, не зная, как лучше выразить то, что он хочет сказать.

— А тебе не опасно оставаться?

Хоб угрюмо пожал плечами.

— Опасно. Но для Найджела тут тоже опасно. Ты не мог бы дать мне поднос с бутылкой шампанского и парой бокалов?

— Ладно, — сказал Хуанито. Он достал Хобу красивый подносик, пару охлажденных бокалов и бутылку лучшего шампанского в отеле. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

На самом деле Хоб этого не знал. Но он всегда придерживался точки зрения, что немалая часть искусства частного детектива состоит в том, чтобы делать умный вид, когда не знаешь, что еще можно сделать.

Он вышел из кухни с подносом, на котором красовались бутылка шампанского и два высоких бокала на белой салфеточке. Конечно, Хоб понимал, что эта маскировка шита белыми нитками, но он старался смотреть на происходящее с положительной стороны. Люди, которые его не знают, примут его за официанта, ищущего кого-то из гостей, а знакомые просто решат, что Хоб Дракониан проворачивает какую-то очередную хохму. Негусто, конечно; но это лучшее, что он мог сделать сейчас, когда прием кончался, а Найджела нигде видно не было. А найти его просто необходимо.

Большая часть народа уже разошлась, однако гостей оставалось еще немало. Хоб пробирался между ними, надеясь найти Найджела раньше, чем Арранке найдет его самого. Он искал глазами знакомую широкоплечую фигуру. Но в главном вестибюле Найджела, похоже, не было.

Хоб заметил лестницу, по которой поднимались и спускались беседующие люди с бокалами в руках. Он поднялся наверх. Там был коридор. С одной стороны находились пронумерованные двери — номера отеля. В другой стороне красовалась скромная табличка: «Картинная галерея».

Хоб прошел сквозь вращающиеся двери и оказался в коридоре, увешанном картинами в рамах. Должно быть, теми самыми, что Найджел купил по дешевке, потому что за все годы своего общения с живописью Хоб еще никогда не видел подобного убожества. Лучшим в этих картинах были, несомненно, рамы. Сами же картины были не просто плохи — они были отвратны. Даже не просто отвратны: на них плюнуть — и то не хотелось. Эти картины казались карикатурой на представление невежд об искусстве. Они могли бы служить объяснением того, почему простые люди по всей Европе с таким пренебрежением относятся к живописи семнадцатого-восемнадцатого веков. Эти картины относились к западному искусству, как сатир к Гипериону[193] — если вывернуть наизнанку знаменитый образ Шекспира. Или как шарманка к реквиему Монтеверди[194] — если привести собственное сравнение.

Хоб прошел весь коридор и добрался до дверей в дальнем его конце. Вид этих дверей ему чем-то сильно не понравился. В голове у него зазвучали пророческие рубаи:

Вот дверь, а что за ней — не знаю я.

Напрасно целый век гадаю я.

Нас смерть подстерегает на пороге,

А что за ним — потом узнаю я.

За дверью, видимо, картинная галерея заканчивалась и снова начинался реальный мир. Хоб поколебался и уже хотел было повернуть обратно, подобно некой новой Эвридике, не решившейся последовать за Орфеем, когда дверь распахнулась, и из нее вышли двое мужчин.

Вот справа скала и слева скала,

Терновник и груды песка…

И трижды щелкнул затвор ружья,

Но нигде он не видел стрелка.[195]

В опасные моменты у Хоба часто возникали такие странные поэтические ассоциации. Мужчины были одеты как гости, но было в них нечто — то ли черная шерсть на руках, то ли шрамы на скулах — явно следы ножа, то ли низкие лбы и квадратные челюсти, — что выдавало в них охранников.

— Простите, господа, не знаете ли вы, где можно найти сеньора Найджела Уитона? — осведомился Хоб на безупречном испанском.

Двое переглянулись. По их взгляду Хоб ничего разгадать не сумел. Тот, что выглядел покрупнее и пострашнее, сказал:

— Да, сеньор. Мы только что помогали ему развешивать картины.

Что-то тут было не так, но Хоб решил не обращать на это внимания.

— Один гость прислал ему бутылку шампанского. Вы не знаете, где его можно найти?

— Конечно, — ответил тот, что поменьше. — Сеньор Уитон собрался уезжать. Он отправился за чеком. Если вы пойдете с нами, полагаю, вы успеете его поймать прежде, чем он уедет.

Хоб прошел в дверь вслед за двумя охранниками. На самом деле нельзя сказать, что он шел следом за ними. Тот, что поменьше, шел впереди, а большой замыкал шествие, так что Хоб чувствовал себя куском колбасы в сэндвиче. Тут и менее подозрительный человек мог бы догадаться, что дело неладное. «А, черт с ним! — подумал Хоб. — Пропадать, так с музыкой!» Может, оно все еще и обернется к лучшему.

Эта часть отеля выглядела на удивление пустынной. Они прошли по коридору и оказались перед еще одной дверью.

— Проходите, пожалуйста, — сказал тот, что поменьше. Выражение его лица при этом сильно напомнило Хобу коварного калеку из старинной баллады «Наехал на Черную Башню Роланд», который направил юного рыцаря навстречу опасности. Впрочем, раздумывать о литературных ассоциациях было некогда. Невысокий охранник открыл дверь, и Хоб вошел. Большой ввалился за ним следом.

За дверью Хоб встретился лицом к лицу с сеньором Эрнесто Арранке, восседавшим за большим столом красного дерева. Сеньор Арранке явно был ужасно доволен собой.

— Проходите, проходите, мистер Дракониан! — радушно пригласил он. — Мы вас как раз ждали!

Хоб огляделся, чтобы узнать, кто это «мы». В комнате оказался Найджел. Хоб почему-то так и подозревал. Найджел мешком сидел на диване. Он был без сознания, и на лбу у него красовался здоровенный кровоподтек.

Похоже, начало этого маленького приема «только для своих» Хоб пропустил. Впрочем, скорее всего, на его долю развлечений хватит.

Найджел внезапно пошевелился и открыл глаза.

— А, Хоб! И ты здесь? Ты с собой никого не захватил?

— Кого именно? — поинтересовался Хоб.

— Ну, к примеру, Жан-Клода с его суровыми дружками. Да нет, можешь не отвечать, я и так вижу, что ты явился один.

Найджел, похоже, был на него за это в претензии.

— Что очень жаль, — подытожил Найджел. Он посмотрел на Арранке. — И вовсе не обязательно было стукать меня по башке, да еще так сильно!

Он осторожно потрогал кровоподтек на лбу.

— Извиняюсь, — сказал Арранке. — Джейм у нас новичок. Не выучился еще благородному обхождению.

Те двое, что привели Хоба, ухмыльнулись. Похоже, слова Арранке их не сильно смутили. Арранке и в самом деле был в радужном настроении, и двое его помощников, похоже, разделяли его радость.

— На самом деле я не понимаю, что вы имеете против меня! — обиженно сказал Найджел. — Конечно, надо признаться, картины — не первый сорт. Но что вы хотели за такие деньги — по двадцать фунтов за штуку?

— Да нет, картины меня устраивают, — ответил Арранке. — Проблема — собственно, ваша проблема, а не моя — состоит в том, что вы связаны с мистером Драконианом. Когда мистер Сантос рекомендовал мне вас, я этого не знал.

— А-а! — протянул Найджел. — Так я и думал, что это что-нибудь в этом роде. Вы что-то имеете против Хоба?

— Боюсь, что да, — ответил Арранке. — Он сунулся в мои дела.

— Опять волну гонишь, Хоб? — вздохнул Найджел.

— Ну, если расследовать убийство означает «гнать волну», то да, — ответил Хоб.

— Вот видите? — спросил Арранке. — Он называет это «расследовать убийство». А я это называю — совать нос в мои дела. Этого я допустить не могу. Я полагал, что избавился от мистера Дракониана еще в Англии. А он вдруг появился здесь. И к тому же мне стало известно, что вы — сотрудник его так называемого детективного агентства.

— То есть что значит «так называемого»? — возмутился Хоб. — Если это не детективное агентство, что же это, по-вашему?

Ему и в самом деле было любопытно.

— Мне прекрасно известно о вашей связи с МИ-6,[196] — ответил Арранке.

Вот это новости!

— В первый раз о них слышу! — искренне удивился Хоб. — А ты, Найджел?

Найджел мотнул головой, поморщился и предположил:

— По-моему, это название какой-то автомагистрали в Англии, нет? Ах нет, то М-16!

— Все это очень забавно, — вмешался Арранке. — И, полагаю, мы могли бы еще некоторое время побеседовать на эту тему. Но у меня тут срочные дела. Так что извините, мистер Уитон, мне надо поговорить с вашим шефом наедине.

— Пожалуйста, пожалуйста! — сказал Найджел, поднимаясь с некоторым трудом. — А я пока пойду. Схожу в деревню, выпью пивка. Идет?

— Боюсь, я имел в виду не совсем это, — возразил Арранке. — Впрочем, я одобряю то, как легко вы к этому относитесь. Ребята проводят вас в отведенное для вас помещение.

В руках у «ребят» неожиданно оказались пистолеты. Хоб не успел заметить, когда они их достали. Тот, что побольше, махнул рукой Найджелу. Найджел посмотрел на него, на Хоба, приподнял бровь и пошел к двери.

— Нет-нет, не туда! — остановил его Арранке. — Для вас выход особый.

Он обошел стол и нажал на кнопку. Панель дальней стены отошла, открыв потайной ход.

— Сюда, пожалуйста. Мы не хотим тревожить гостей. Правда, они по большей части уже разошлись, но кое-кто все еще остался.

Невысокий двинулся вперед. Большой махнул Найджелу своей пушкой. Найджел пошел в проход следом за невысоким, потом обернулся и сказал Хобу:

— Ну что ж, старик, надеюсь, ты уже придумал, как из этого выпутаться!

— Говорить об этом сейчас было бы преждевременно, — ответил Хоб.

Большой охранник снова помахал Найджелу пистолетом, уже более настойчиво. Найджел хмыкнул и вошел в проход. Большой последовал за ним. Панель мягко закрылась.

— Ну вот, — сказал Арранке. — У нас с вами есть несколько минут, чтобы побеседовать с глазу на глаз.

— Да, верно, — согласился Хоб, снова обернувшись к Арранке. У него была мысль броситься на этого типа, но с нею пришлось расстаться. У Арранке тоже был в руке пистолет. Ну что это такое: все при оружии, кроме порядочных людей! Впрочем, наверно, так оно всегда и бывает…

Глава 6

— На самом деле, — сказал Арранке, — я рад, что у меня не вышло расправиться с вами в Англии. Я тогда не знал, что вы можете пригодиться мне для важного дела тут, на Ибице.

— Очень рад, — сказал Хоб. — Чем могу быть полезен?

— Вы можете умереть с пользой для меня.

— Это мы уже проходили в Англии.

— Да, но тогда это было не ко времени. А теперь мы все повторим, только на этот раз мы сделаем вовремя и как следует. Так хочет Картель.

— Что за Картель? — удивился Хоб.

— «Кали-Картель». Не латиноамериканский «Cali-Cartel», а индийский. И мы оба слова пишем через «k», а не через «с»: «Kali-Kartel». Видите разницу?

— Похоже, вам ужасно нравится это мрачное название, — заметил Хоб.

И тут раздался осторожный стук в дверь. Дверь отворилась. В комнату вошел Сильверио Варгас.

— Сеньор Арранке, — начал он, — я хотел вам сказать…

Тут он заметил Хоба.

— Здравствуй, друг! — с надеждой воскликнул Хоб.

— Боюсь, что нет, — вздохнул Варгас. — Они взяли Этьена. Похитили его с виллы.

Он обернулся к Арранке.

— Я хотел вам сказать, что вы можете рассчитывать на мое сотрудничество. Только не причиняйте вреда моему сыну.

— Я и не собираюсь, — сказал Арранке. — При условии, что вы продолжаете работать с нами.

— Ну конечно! — согласился Варгас. Он посмотрел на Хоба, замялся, потом пожал плечами и вышел, мягко притворив за собой дверь.

— Внезапное избавление в последний момент отменяется, — сказал Хоб. — Послушайте, не могли бы вы сказать мне одну вещь? Зачем вы убили Стенли Бауэра?

— Это была самозащита, — сказал Арранке. — Мистер Бауэр не имел права торговать «сомой» без разрешения Картеля. Аннабель сразу поняла, как только я ей все объяснил. Мало того, что Бауэр продавал наш продукт нелегально, он еще попытался всех обскакать, выпустив «сому» на рынок до наступления официального срока начала продажи, когда настоящие торговцы были еще не готовы взяться за дело. Я указал ему на это в Париже, но мистер Бауэр только посмеялся надо мной.

— И вы его убили.

— Он не принимал меня всерьез! Он смеялся надо мной, мистер Дракониан! А я этого не терплю!

Хоб с трудом подавил иррациональную потребность захихикать. Даже он видел, что это сейчас явно не вовремя.

— Ну, и что теперь? Когда я отсюда выберусь?

— Зависит не от меня. Это придется обговорить с вашими новыми хозяевами.

— И кто же это такие?

— Идемте. Увидите.

Арранке встал и махнул Хобу маленьким пистолетом. Держался он любезно, но настойчиво. Похоже, никаких выходок со стороны Хоба он терпеть не намерен. Хоб решил быть хорошим мальчиком.

Они вышли через потайную дверь, прошли по длинному коридору и оказались в большой комнате с высоким сводчатым потолком. На полу лежали толстые ковры. В курильницах, развешанных по стенам, дымились благовония. Освещение было рассеянным и слабым, но не настолько слабым, чтобы Хоб не смог различить невысокого человека в белом, стоявшего у дальней стены. Арранке подвел Хоба к нему и остановился футах в пяти.

— Мистер Селим, — сказал Арранке, — этот тот самый Хоб Дракониан, о котором я вам рассказывал.

— Очень хорошо, Эрнесто, — сказал Селим. — Пристегни его наручниками к этому креслу и оставь нас.

Арранке послушался: приковал руку Хоба к подлокотнику кожаного кресла с никелированными ручками, потом достал другую пару наручников, но Селим жестом остановил его.

— Одной руки будет довольно. И оставь мне ключ. Спасибо, Эрнесто.

Глава 7

— Наш продукт, «сома», — сказал Селим, — имеет два аспекта. Об одном из них — наркотике, употребляемом для развлечения, — скоро узнает весь мир. Если его принимать орально, он не вызывает физического привыкания — хотя психологическая тяга возникает довольно быстро. Он дарит ощущение блаженства, которое длится очень долго и сходит на нет постепенно, без внезапного спада. Он не имеет побочных эффектов других, более известных наркотиков — таких, как опиум и его производные, кокаин и его химический аналог, крэк, метамфетамин и другие. Вы не впадаете в прострацию, как от опиатов, не испытываете раздражения и склонности к паранойе, вызываемых кокаином и подобными ему наркотиками.

— Звучит замечательно, — сказал Хоб. — Может, я его как-нибудь попробую, когда вернусь домой.

Селим улыбнулся.

— Нет, мистер Дракониан, вы попробуете его прямо сейчас.

— Да нет, спасибо, — сказал Хоб. — Мне что-то не хочется.

— Я еще не рассказал вам о другом аспекте «сомы». С одной стороны, как я уже говорил, это наркотик, сулящий огромные прибыли. Наркотик, к которому существующие преступные сообщества — разные мафии, якудза, триады и прочие — не имеют ни малейшего доступа. Мистер Арранке и его коллеги позаботились об этой стороне дела. С другой стороны, для некоторых из нас, тех, кто принадлежит к внутреннему кругу, «сома» является основой религиозного обряда, чрезвычайно важного и весьма древнего.

— Это правда? — спросил Хоб, поскольку Селим сделал паузу, явно ожидая ответной реплики.

— Да. Я не рассчитываю, что торговцы наркотиками, которых мы здесь собрали, разбираются в подобных вещах. Но мы, члены внутреннего круга, служители культа Кали, считаем главным именно этот аспект.

— Все это очень интересно, — вежливо согласился Хоб. — Однако на самом деле мне больше всего хотелось бы знать, что вы собираетесь делать со мной?

— Я именно к этому и веду, — ответил Селим. — Очевидно, никто не хочет, чтобы вы путались под ногами во время открытия отеля и при последующей торговле «сомой». Поэтому, по нашей просьбе, мистер Арранке передал вас нам. Вы понадобитесь нам для торжественного обряда в честь бога Сомы.

— А, это пожалуйста! — сказал Хоб. — Если вы хотите, чтобы я подержал свечку или спел в хоре — у меня, кстати, довольно хороший голос, — я к вашим услугам.

— Нет, вам предназначена значительно более высокая роль. Вам знаком греческий термин «фармакос»?

— Кажется, я с ним не встречался, — сказал Хоб. — Это вроде бы значит «почетный гость»?

— Отчасти да. Слово это греческое, но сам обычай пришел из Индии. Буквально это означает «священная жертва».

Хоб улыбнулся, давая понять, что оценил шутку. Но Селим не улыбался. Его лицо оставалось серьезным, и он смотрел на Хоба с легкой жалостью.

— Поверьте мне, — сказал Хоб, — в жертвенные тельцы я не гожусь. Мои вопли испортят всю торжественность обряда.

— Ну что вы, заставлять вас никто и не думает! — возразил Селим. — Жертва должна быть добровольной.

— Тогда я тем более не гожусь, — сказал Хоб.

Селим нажал кнопку под столом. Дверь открылась, и вошли двое высоких мужчин. Они подошли к Хобу и крепко взяли его под руки. Селим открыл ящик стола и достал блестящий шприц, наполненный зеленоватой жидкостью.

— Обычно «сому» принимают орально, — сказал Селим. — Но это когда она используется для развлечения. При инъекциях эффект куда сильнее.

— Нет! — взвыл Хоб. Наверно, можно было бы выдумать что-нибудь пооригинальнее, но Хобу было некогда. Селим воткнул иголку ему в предплечье и медленно ввел наркотик. Потом отступил назад, и двое мужчин отпустили Хоба.

— А теперь, — сказал Селим, — вам, наверное, стоит вздремнуть. У нас есть еще немного времени до начала церемонии. Возможно, вам еще захочется перекусить…

— По доброй воле я на это не пойду! — выкрикнул Хоб.

— Если вы действительно откажетесь, когда придет время, — ответил Селим, — мы попробуем придумать что-нибудь другое.

Хоб не нашелся, что ответить. Комната поплыла у него перед глазами. Вспыхнули огоньки, и Хоб услышал пение невероятно низкого органа. И отрубился.

Глава 8

Когда Хоб пришел в себя, он обнаружил, что с ним произошла удивительная метаморфоза. Он сделался богом. Ничего приятнее он в жизни не испытывал. Наручники с него кто-то снял. Что ж, это избавило его от труда просочиться сквозь них. Он поднялся — или, точнее, взлетел на ноги. Взлетел не спеша, с достоинством. Тело его на вид осталось прежним, но Хоб знал, что теперь оно сделалось потрясающе мощным и гибким. В центре его существа, в том месте, которое древние греки называли thumos,[197] вместо внутренностей появился компактный, но мощный генератор. Он был способен не только вырабатывать неограниченное количество энергии, но и преобразовывать пищу в самые потрясающие субстанции.

Как там назвал его этот глупец, Селим? Pharmakos! Воистину так! Он был «фармакосом», ибо его «тумос», эта машина, гудящая от переполняющей ее мощи, способна была создать бесчисленные яды, наркотики и фармацевтические препараты, поднимающие настроение и придающие небывалую мощь разуму.

Внимание Хоба переключилось на собственный разум, воспользовавшись аполлоническим искусством самосозерцания. Хоб сразу понял, что, пока он спал, эта фармацевтическая фабрика в его теле непрерывно накачивала его мозг всем, в чем он нуждался, чтобы начать работать на полную мощность. Например, теперь Хоб мог мгновенно, молниеносно производить любые вычисления. Сколько будет 4442,112 умножить на 122234,12? Конечно, 4005686002311! Проще простого! А квадратный корень из 34456664? 456,22! Ответы приходили немедленно. Даже проверять не надо. Они верны просто потому, что ошибаться он не может.

Помимо огромных физических и интеллектуальных способностей Хоб обрел также огромное, невозмутимое блаженство богов. Ему было достаточно просто стоять здесь, в этой комнатушке, и созерцать себя — одно это даровало ему радость, какой он не ведал никогда прежде, какой не ведал ни один из смертных! И эта радость принадлежала ему — не на час, не на день, не на год, а навеки. Как хорошо говорится об этом в той старой песне!

Хоб помнил, что его бывший друг Найджел и бывший знакомый Этьен захвачены в плен. Они находятся в ситуации, которую мирские люди назвали бы опасной. Но это все такие пустяки… Он обошел комнату, стараясь не взлетать в воздух. Настоящий бог должен быть сдержанным. И Хоб не собирался подвергать опасности свою божественную сущность какими-нибудь дурацкими выходками.

Ведь у него есть важное дело. Эти добрые люди, служители культа Кали, главным представителем которого является он сам, хотели, чтобы он стал их «фармакосом», их священной жертвой. И он с удовольствием сделает это, потому что ведь это, в конце концов, празднество в его честь, лучшее празднество из всех возможных.

Они оказали ему высшую честь. Они хотят принести его в жертву. Это было так любезно с их стороны, что вернуло ему веру в смертных. Возможно, они назовут это убийством — но разве бог может умереть?

Думать об этом было очень приятно, но у Хоба не было времени на подобные размышления, ибо его разуму представилось все то, что он сможет создать, когда у него дойдут руки. Ибо теперь он понял, что является творцом по сути своей. В ушах у него звучали отрывки великолепнейших симфоний — не просто симфоний, а целых симфонических циклов, обладающих таким величием и глубиной, что бедняга Бетховен о таком и помыслить не мог. Хоб видел, что его таланты распространяются и на живопись. Он сможет закончить то, что начал Рембрандт, свершить то, к чему Микеланджело лишь подступался, изобразить полностью то, на что Блейк только намекал.

Ах, как приятно было размышлять обо всем этом, жить, по словам Шелли, «как бард, который светом мысли скрыт, гимны шлет в просторы, будит тех, кто спит, ждет ли их надежда, страх ли им грозит».[198] Бедный, глупый Шелли! Он, Хоб, сумеет осуществить эту его мечту и сотворит стихи, которым и Шекспир позавидовал бы…

Он не слышал, как отворилась дверь его комнатушки, но когда Хоб внезапно увидел перед собой человека, он не удивился. Ведь это он сам пожелал, чтобы этот человек явился сюда, чтобы он находился здесь и сейчас, ибо иного времени нет и не будет.

— Государь, — спросил человек, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо! — ответил Хоб глубоким, звенящим голосом. — Очень хорошо, слуга мой Селим.

— Я так счастлив, господин мой!

— Я знаю, что ты счастлив, Селим. И я тоже счастлив, ибо счастье бога состоит в счастье, которое он дарует низшим существам, его окружающим.

— Уберите это! — резко приказал Селим, и человек, стоявший позади него, сунул пистолет в карман и принялся рыться в поисках ручки. — Я же сказал вам, что оружие не понадобится. Не так ли, государь?

— Нуждается ли добрая воля в принуждении? — ответил Хоб вопросом на вопрос и улыбнулся собственной тонкости.

— И ручку тоже уберите, — сказал Селим. — Где ваш диктофон? Нельзя упустить ни одного слова из тех, что будут произнесены богом. О царь мой, как я рад видеть тебя таким!

— Разве я мог бы быть иным? — мягко ответил Хоб, продолжая сиять лучезарной улыбкой. — Но скажи мне, не пришло ли время обряда?

— Ты заговорил об этом собственными устами, о государь! Да, время близко. Твои почитатели завершают последние приготовления. Алтарь уже готов, и скоро можно будет начинать.

— Тогда оставь меня и ступай завершать свои приготовления, — сказал Хоб, думая, сколь забавно будет после вспоминать о том, как его убили! Помнится, раньше его еще никто не убивал. Быть может, это именно то, чего ему не хватает, чтобы сделаться полноценным богом.

Глава 9

Хоб снова остался один. Ему было очень хорошо. Он спокойно и сосредоточенно ожидал начала церемонии. Но он был готов ко всему. Бог всегда готов к любым событиям. Поэтому он вовсе не удивился, когда дверь отворилась и на пороге появился его приятель Питер Второй, торговец наркотиками. Питер оглянулся, вошел и закрыл за собой дверь.

— Ах, Хоб! — сказал он. — Как это ужасно!

— О чем ты? — спросил Хоб.

— Да об этом жертвоприношении! Я и понятия не имел, что в жертву собираются приносить тебя. Мне только что сказали. Я-то думал, они обойдутся петухом или козлом. Но они всерьез намерены сделать это. Какой ужас, Хоб!

— В чем дело? — удивился Хоб. — Разве они намерены принести в жертву и тебя тоже?

— Да нет, что ты!

— Тогда что ты тут делаешь?

— Ну, я ведь тоже участвую в обряде! — объяснил Питер. — Можно сказать, что это жертвоприношение некоторым образом посвящено мне. То есть не мне лично, а мне как представителю бога Сомы.

— Довольно лестно, — сказал Хоб. — Как же вышло, что они избрали для этого именно тебя?

— Ну, ты знаешь, я ведь некоторым образом и заварил всю эту кашу…

Хоб ждал.

— Это ведь я изобрел «сому», Хоб. Потому я и здесь. Я, если можно так выразиться, отец-основатель этого культа в его нынешнем виде. Но, поверь мне, я не предполагал, что дойдет до такого.

— Как интересно, — сказал Хоб. — А я думал, что ты имеешь дело только с гашишем.

— Ну, раньше я специализировался только на гашише, — согласился Питер. — И гордился тем, что я — лучший торговец гашишем на острове, а может, и во всей Европе — если не во всем мире. Никто так не заботился о качестве, как я.

— Я знаю, — сказал Хоб. — У тебя была хорошая репутация. Но как вышло, что ты занялся «сомой»?

— Это долгая история, — сказал Питер.

— Ничего, у меня есть время.

— Не знаю, много ли у нас времени до того, как они захотят начать. Но я постараюсь покороче.

Он уселся в одно из кресел, и слегка охрипшим голосом принялся рассказывать историю того, как он занялся «сомой».

Питер ввязался в это дело в Карачи, в Пакистане, почти за два года до того, как Ирито Мутинами скончался в Нью-Йорке, в Чайнатауне. Питер уехал с Ибицы в деловую поездку, и направился сперва в Индию, а потом в Пакистан. Обычно он получал гашиш из Марокко, но в последнее время тамошнее сырье перестало его устраивать. Питер был фанатиком своего дела. Он использовал только сырье высшего качества, и лично наблюдал за последней стадией приготовления наркотика на своей ферме близ Джербы в Марокко. Однако в этот год качество марокканского гашиша оставляло желать лучшего. И по всему Магрибу было то же самое. И Питер решил — какого черта! Он поедет в Пакистан, где выращивают самое лучшее сырье.

Он встретился с Гасаном, своим старым знакомым, торговцем гашишем, в его уютном доме в предместье Карачи. Вдоль глинобитных стен стояли охранники с автоматами, что создавало ощущение надежности, столь важное для торговли наркотиками. Питер с Гасаном сидели в окруженном высокой стеной саду Гасана, курили изумительный гашиш, доступный лишь торговцам, через кальян, как и полагается. Прекрасные и соблазнительные женщины приносили им подносы со сладостями, ледяной шербет и настоящий индийский чай.

Они обсуждали возросшие сложности торговли наркотиками. Как хорошо было несколько лет назад! Это было занятие для истинных джентльменов. Семейное ремесло, переходящее из поколения в поколение. А теперь?

— Чем будет заниматься мой сын? — вопрошал Гасан. — Я лично не стал бы советовать ему перенимать мое дело. Это начинает становиться слишком опасным. Всякие чужаки со стороны постоянно норовят пробиться и расчистить себе место.

Питер кивнул, слегка убаюканный привычной, давно приевшейся темой.

— Да, друг мой, у нас с тобой дело налажено, но все грозит рухнуть. Становится опасно. Нас вытесняют. Все захватили триады и прочие мафии. Вот если бы завести свое дело, в котором не участвовал бы никто, кроме нас! Что-то чисто свое.

— Ах, — вздохнул Гасан, — если бы у нас была «сома»!

— А что это такое? — поинтересовался Питер.

— «Сома» — главный наркотик древности у индоевропейских народов. Он упоминается в Упанишадах. Был даже специальный бог Сомы.

— А что с ней сталось?

— Секрет был утрачен несколько тысячелетий назад. Но пока «сома» существовала, равных ей не было.

— А никто не пытался ее восстановить? — спросил Питер.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Гасан.

— А почему бы не попробовать? Нам ведь известен требуемый эффект! Не вижу причин, почему нельзя синтезировать «сому» или нечто, ей подобное.

— А ты мог бы?

Питер пожал плечами.

— Возможно. Но на это потребуется уйма денег. Придется снять лабораторию, найти толкового биохимика… При нынешнем уровне науки мы вполне могли бы попробовать.

Через несколько дней Гасан свел Питера с Селимом. Селим был индусом: хрупкий, темноглазый бомбеец, с усами, загибающимися кверху на концах. Судя по тому, как обхаживал его Гасан, Питер догадался, что Селим, должно быть, важная шишка.

Завершив обычный обмен любезностями, Селим перешел к делу.

— Мой друг Гасан сказал, что вы считаете возможным создать «сому».

— Я сказал — может быть, — уточнил Питер. — Заранее никогда ничего не известно. И обойдется это очень дорого. Лаборатория, мое жалованье, жалованье биохимику, прочие расходы…

— Предположим, мы можем себе это позволить, — сказал Селим. — Согласитесь ли вы попробовать?

— Ну да, конечно, мне было бы очень интересно. Но вы должны понимать, что риск потерпеть неудачу очень велик.

— Если вы обещаете сделать все, что в ваших силах, — ответил Селим, — остальное меня мало волнует. Я могу одолжить вам необходимую сумму. Если ваше предприятие окажется чистой химерой, я просто спишу ее со счетов. И разойдемся без обид, как говорят у вас в Америке.

— Вы хотите подписать контракт?

— Я не вижу смысла подписывать контракт там, где результаты непредсказуемы. Наше соглашение будет устным, и основывается оно на том, что мы понимаем, чего хотим. Но прежде всего мне нужно знать, чего хотите вы. Вы действительно желаете попробовать?

— Очень хотелось бы, — сказал Питер.

— Мне придется послать с вами одного человека. Чисто из предосторожности, понимаете ли.

— Да, пожалуйста, — сказал Питер. — А кто он?

— Не он, а она. Моя дочь, Дэви.

Когда Питер впервые встретился с ней два месяца спустя на Ибице, он тут же потерял голову.

Вот так все и началось. О. А. Клайн вышел на сцену только полгода спустя, когда Питер ненадолго вернулся в Нью-Йорк.

Первым делом он навестил своего старого приятеля по колледжу, Отто Альберта Клайна, или просто О. А., как тот предпочитал себя называть.

Они встретились в двухуровневой квартире О. А. в Тинеке, штат Нью-Джерси. О. А. растолстел и оброс очками. Его жена, Мэрилин, оказалась сухопарой филологиней, которая неохотно сидела дома с двумя детишками, шести и семи лет, а по вечерам вела курс английской литературы в Тинекском муниципальном колледже. В молодости О. А. был толковым парнем. Но таких, как он, было пруд пруди. Административными талантами он не обладал. Поэтому лучшее, что ему удалось найти, была унылая работа в заводской лаборатории, где О. А. проверял качество синтетического волокна — монотонное занятие, которое могла бы выполнять и обезьяна.

Когда Мэрилин отправилась исполнять свой долг перед обществом, Питер приступил к делу.

— А наркотиками ты больше не занимаешься?

Бывали времена, когда О. А. был выдающимся подпольным химиком.

— Нет, — ответил О. А. — Но с удовольствием бы взялся.

Питер описал свойства «сомы», как о них рассказывается в литературе: ощущаешь себя богом, не теряя при этом связи с реальностью, не имеет последствий ни для тела, ни для разума, не создает привыкания, порождает прилив энергии, не вызывает спада настроения и ломки и, самое главное, никаких геморроев с властями, потому что в ней не используется ни одного из компонентов, которые наше унылое общество запрещает употреблять.

— Звучит классно, — согласился О. А. — А что, разве есть такой наркотик?

— Пока нету. Я предлагаю его создать.

О. А. отнесся к делу скептически, пока Питер не упомянул, сколько он может заплатить: семьдесят тысяч в год для начала, плюс оплата всех расходов и доля в доходах от нового (то есть хорошо забытого старого) наркотика, когда — если — он будет создан.

— Звучит классно, — сказал О. А. — И на сколько лет вы рассчитываете?

— На год, — ответил Питер. — За год ты должен сделать хоть что-нибудь. Если мы с моими партнерами сможем это использовать, мы удвоим плату. Если нет — а за год это должно стать ясно, — что ж, тогда разойдемся без обид.

— Год — это немного, — заметил О. А. — Мне потребуется полгода только на то, чтобы организовать лабораторию, просмотреть необходимую литературу и взяться за дело.

— Ну, пусть будет полтора года.

— Пусть будет два.

— Два так два, — согласился Питер. Денежки-то все равно не его, а Селима.

Потом взялись за устройство лаборатории. О. А. нужно было хорошее или хотя бы удовлетворительное прикрытие. Лучше всего купить какое-нибудь существующее мелкое предприятие, из тех, что недавно откинули копыта и идут за бесценок. Пришлось посоветоваться с Мэрилин. Мэрилин было сказано, что О. А. поручено воспроизвести существующую пищевую добавку, чтобы обойти патент. Если он сумеет воссоздать эту добавку, ее приобретет швейцарская фирма, которая сейчас платит бешеные деньги за оригинальный продукт. Мэрилин подумала, что дельце с душком, но, похоже, все законно. К тому же такие деньги… Это позволит ей бросить работу в колледже и целиком посвятить себя дописыванию давно заброшенного романа о еврейской девочке, которая росла среди китайцев в маленьком городишке в Южной Каролине.

— Ну, как дела? — осведомился Питер Второй пять месяцев спустя. Он вернулся с Ибицы, чтобы посмотреть, как продвигается дело у О. А. Вид у О. А. был замученный. Глаза красные, как у кролика. Он проявлял всевозможные признаки нервного расстройства — только что крокодильчиков на себе не ловил.

— Похоже, что-то наклевывается, — сообщил О. А. — Результаты последнего опыта весьма многообещающие.

— Ты скверно выглядишь, — заметил Питер. — Ты ни на что не подсел?

О. А. хрипло расхохотался.

— А ты как думал? Должен же я на ком-то проверять все то, что получаю? Мэрилин я просить не могу. На детях испытывать — невозможно. Не давать же в газете объявление — мол, приглашаю добровольцев для испытаний нового крутого наркотика на стадии разработки! Приходится проверять на себе.

— И голос у тебя какой-то странный…

— Ну да, конечно! А ты чего ждал? Это ведь тебе не «сома»! Ее еще создать надо. А тем временем мне приходится испытывать всю ту дрянь, которая не работает — или работает, но имеет мощные побочные эффекты: от одной — дикая головная боль, от другой сердце скачет, от третьей конечности леденеют, от четвертой… И так все время!

— Плохо дело, — сказал Питер, отметив, что, когда О. А. выходит из ступора, он немедленно впадает в истерику. — Должно быть, это сильно мешает тебе сосредоточиться…

— Это ты мне рассказываешь? — взвизгнул О. А., перекрыв гул голосов в кофейне.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал Питер. — Поостынь-ка малость. Я тебе найду кого-нибудь вместо морской свинки.

— А это не опасно?

— Это куда безопаснее, чем то, что ты делаешь теперь.

Питер сдержал слово. В тот же вечер он пришел к О. А. и привел с собой коренастого молодого человека, судя по внешности — японца, подстриженного ежиком, с открытым и честным лицом.

— Это Ирито Мутинами. Мой старый приятель с Ибицы.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Я там был в шестидесятом и шестьдесят первом, — сообщил Ирито. — Класснейшее место! Какие девочки! Какие наркотики! Не, мужик, там круто! А вы там бывали?

— Только одно лето, в семьдесят четвертом, — ответил О. А.

Одного лета, конечно, маловато, но и этого было достаточно, чтобы присоединиться к клубу любителей Ибицы. Они поговорили об общих знакомых, о пляжах, где загорали, о ресторанах, в которых обедали, о девочках, с которыми оба имели дело, — короче, обменялись воспоминаниями, как и подобает безутешным изгнанникам. Оба остались чрезвычайно довольны друг другом.

— Я рассказал Ирито, как обстоят дела, — сказал Питер. — Он с удовольствием будет испытывать на себе твои наркотики. Живет он в Чайнатауне, так что ему будет удобно ездить к тебе и поглощать твои изделия. Об оплате я позабочусь.

— Отлично, отлично, — сказал О. А., но из честности счел нужным добавить: — Ирито, я надеюсь, вы понимаете, во что ввязываетесь?

— Зовите меня Томом. Меня дома так зовут. Мужики, но это ж круто! Пробовать на себе крутые наркотики да еще деньги за это получать! Слушайте, да я бы сам за такое еще приплатил, если надо! Это ж прям как в сказке! Как там у Хайяма? «Скажи, виноторговец, что ты купишь ценней того, что нам ты продаешь?» В смысле, это ведь то же самое!

— Вы японец? — спросил О. А.

— Иммигрант в третьем поколении.

— А нельзя ли спросить, почему вы живете в Чайнатауне?

— Мне повезло найти однокомнатную квартирку на Клинтон-стрит. Слышь, мужик, там кругом рестораны, где кормят, как в раю! Прям как в сказке!

— А местные вас не трогают?

Ирито, он же Том, пожал плечами.

— С чего им меня трогать-то? Я для них просто еще один иностранец.

— Можете начать прямо сегодня? — спросил О. А.

— Да хоть сейчас!

— Том, это может оказаться не так круто, как вы думаете.

— Без проблем. С ломкой я как-нибудь справлюсь.

— Ну, я пошел, — сказал Питер, вставая. — Похоже, эту проблему мы решили. Я с тобой еще свяжусь, О. А.

Питер ушел. О. А. сходил в лабораторию и вернулся с пробиркой, наполненной вязкой голубой жидкостью.

— А как она называется? — спросил Ирито, приподнимая пробирку и глядя сквозь нее на свет.

— Пока никак. Это просто «проба-342А».

— Классное название! — сказал Ирито. — Мне уже нравится.

Так и пошло. Теперь, когда у О. А. появился Ирито в качестве испытателя, химику сделалось куда проще жить. Ирито был из тех почитателей наркотиков, про кого говорят, что они любят играть в прятки со смертью. Когда он ловил кайф, ему это нравилось. Когда наступала ломка, его это забавляло. Единственное условие, которое поставил ему О. А., — не употреблять никаких других наркотиков и алкоголя, чтобы не путать результаты опытов. Ирито отказался от своей марихуаны с некоторой неохотой. Она здорово помогала ему в изучении бухгалтерского дела в Нью-Йоркском университете. Но он пообещал и сдержал слово. Как потом оказалось, Ирито прекрасно обошелся без марихуаны. Плоды трудов О. А. доставили ему немало головокружительных часов, некоторые из которых были приятными и все — исключительно интересными.

Глава 10

Жертвенные одеяния Хобу понравились. Его облачили в них вскоре после того, как Питер удалился, клянясь, что он сделал бы все, что в его силах, но решительно не знает, что можно сделать. Почитатели Хоба принесли ему чистые брюки, рубашку и длинную куртку, все из отличного японского крепа. Когда он оделся, его окропили алым сандалом и киноварью и надели на шею гирлянду из бархатцев.

Хоб так заинтересовался рассказом Питера, что совсем забыл, что ему предстоит важное дело. Но ведь и бог может быть рассеянным, не правда ли? На самом деле, у кого на это больше права, чем у бога? Однако когда вернулся Селим, Хоб вспомнил о своем деле.

Невысокий, подвижный индус переоделся в длинное одеяние и надел тюрбан. Он привел с собой двоих спутников, тоже в тюрбанах. Они проводили Хоба в маленькую прихожую, сказали, что скоро вернутся за ним, низко поклонились и вышли, тихонько прикрыв за собой дверь.

Хоб увидел открытое окно. Он подошел к нему и вдохнул полной грудью свежий воздух. Внизу находилась покатая крыша. Как легко было бы сейчас выпрыгнуть на крышу, спуститься по водосточной трубе и скрыться в лесу! Обо всем они позаботились, а вот такую мелочь упустили! В делах людей всегда так. Люди стараются предусмотреть все, и обязательно о чем-нибудь забывают. Хоб выглянул в окно, потом закрыл его и запер на задвижку. Чтобы он, бог, сбежал? Нет, он не хотел бы пропустить того, что будет сейчас, ни за что на свете!

Он немного посидел в медитации. И, когда за ним пришли, был полностью готов.

Хоб знал, что пришло время обряда, и с нетерпением ждал его начала. Он был весь проникнут древним религиозным чувством. Добровольная жертва! В наше время такое нечасто увидишь.

Стараясь ступать по земле, а не парить над головами своих спутников — хотя ему бы это ничего не стоило, — Хоб вслед за Селимом и еще несколькими людьми вышел из прихожей, прошел по коридору к двери, за которой оказался еще один коридор, и наконец очутился в большом зале, похожем на аудиторию. Зал был наполнен молящимися. Одни мужчины. Примерно половина из них, сидящие по одну сторону, были индусами в белых одеяниях и белых тюрбанах. По другую сторону расположились по большей части европейцы или латиноамериканцы, все в деловых костюмах. Они сидели на складных стульях, разделившись на две группы, точно родственники жениха и невесты на свадьбе.

Когда Хоб вошел, раздались аплодисменты. Хоб кивал, шагая через зал к маленькому возвышению впереди. Он кивал дружески, хотя и чуточку снисходительно — ибо он уже решил, что будет не каким-нибудь суровым, надменным божеством, а милостивым и дружественным богом, который готов сделать все для своего народа. Селим шагал рядом, чуть позади, у правого локтя, как и положено главному служителю культа.

Селим запел какой-то гимн, и прочие люди в тюрбанах подхватили напев. Это был низкий, монотонный антифон, прерывавшийся речитативом, во время которого начинал говорить сам Хоб, голосом звонким и величественным, подобным гулу бронзового гонга, произнося слова нового, неведомого языка, которым он обучит их позднее, когда возродится.

По одну сторону возвышения стоял длинный и низкий мраморный алтарь, застеленный белоснежным руном. Поверх руна лежал длинный нож с черным клинком, которому и предостояло совершить заклание. Висящий над алтарем прожектор заливал его белым сиянием. Хоб знал, что его место — на алтаре. Он подошел к нему — и все затаили дыхание. Разглядывая алтарь, Хоб увидел, что мрамор покрыт искусной резьбой и выглядит очень древним. Резьба изображала две фигуры по сторонам чего-то вроде древа жизни. Фигуры были выполнены рельефно, выступали из камня, в то время как древо, напротив, было вырезано бороздками. Хоб не сразу понял, почему это так. Потом сообразил, что канавки эти должны служить кровостоком, что по ним стечет его кровь, когда его принесут в жертву. Он с радостью увидел, что внизу стоит подобающий сосуд из оникса. Ни одна капля его драгоценной крови не пропадет втуне.

Теперь к нему присоединились юные прислужники в элегантных темно-алых плащах с капюшонами, с кадилами, в которых курились благовония. Ладан и мирра — именно то, что нужно! Нет, в синагоге, куда раньше захаживал Хоб, было совсем не так! Ароматный дым клубами восходил к потолку.

В зале было темно — не совсем темно, а, скорее, сумрачно. Когда глаза Хоба привыкли к полумраку, он узрел за спинами поющих прислужников целое стадо фантастических животных: львы с телом зебры, носороги со змеями вместо ног… Как же называются эти твари? Химеры! Химеры — это символические существа, и современная наука утверждает, что их не бывает и быть не может. Много она понимает, эта наука! Вот же они!

Его всеведение сообщило ему, что в течение многих веков на земле жили самые разные твари: не одни только люди и животные, но и химеры, и, конечно, духи и боги. Хобу было приятно сознавать, что его добровольное согласие на эту жертву поможет вновь вызвать к жизни древних богов.

А сцена продолжала меняться. Это было чудесно, хотя и слегка сбивало с толку. Пейзажи, которые могли бы принадлежать кисти Дали, сменялись зданиями, которые мог бы построить Гауди. По правую руку от себя Хоб увидел открытый гроб. Гроб был пуст. Хоб сперва удивился, потом понял, что этот гроб — для него. Туда они положат его тело после того, как принесут в жертву. Его тело — но не его самого: ведь он умереть не может. Расставшись с прежним телом, он просто тотчас же создаст себе новое.

Еще раз оглядев зал, Хоб увидел новое зрелище, которое поначалу озадачило его, так что он даже подумал, не галлюцинации ли это. Но, конечно, это не могли быть галлюцинации. По залу шло что-то плоское. Ходячая камбала! А за ней шел теленок о двух головах, одна из которых жалобно мычала, призывая матку, а другая тупо глазела на пухлого гермафродита, который вел теленка на веревке.

Короче, это были всякие чудеса, кои можно увидеть только на берегах Ганга. И это не могло не радовать.

Потом к нему подошел человек в золотом головном уборе искусной работы.

— Готов ли ты? — спросил он. Это был Селим.

— Всегда готов! — беспечно ответил Хоб. Он понимал, что ему следует относиться к делу серьезнее, но это было не так-то просто — очень уж хорошо ему было, очень уж забавным казалось все вокруг. Хоб только надеялся, что не испортит им всю церемонию своей заратустрианской легкостью.

Люди принялись мягко подталкивать его к алтарю. Наконец-то! Пришел его час! Когда Хоб оказался у самого алтаря, ему надавили на плечи. Вот глупцы! Им всего-то и было нужно — сказать, чтобы он преклонил колени. Он так и сделал и опустил голову туда, куда ему указали. Теперь все готово. Хоб понял, как они собираются все устроить. Ему надо будет только поднять голову, и кто-то перережет ему горло этим длинным, острым, извилистым ножом. «Как тушеное мясо!» — подумал Хоб и с трудом удержался, чтобы не захихикать.

Зазвучала музыка. Странно, никакого оркестра он не видел. Быть может, они сидят где-то за стенкой. Восточная мелодия — пение флейт и перезвон колокольчиков. А может, это вообще запись… Пение молящихся перекрыло оркестр, делаясь все громче. Мелодии Хоб разобрать не мог.

Потом вперед вышла жрица и взяла в руки нож с черным клинком. На жрице была маска птицы — что-то вроде коршуна, — топ-маечка, украшенная самоцветами, и газовые шаровары, собранные у щиколотки. Очень привлекательное тело, казавшееся ослепительно белым в свете прожектора. И вроде бы знакомое… Хоб протянул руку и осторожно снял маску. И не слишком удивился, узнав Аннабель.

Глава 11

— Я же тебе говорила, что меня ждет действительно высокое положение! — заявила Аннабель. Маска чуть размазала ее косметику, но она все равно выглядела чудесно.

— Я и понятия не имел, что ты об этом! — ответил Хоб. Он все еще улыбался, но ему было уже не так хорошо, как прежде. На самом деле он начинал чувствовать себя чуточку странно.

— Мне жаль, что это оказался ты, — сказала Аннабель. — Однако, говоря объективно, ты, как друг, мог бы порадоваться за меня! Быть верховной жрицей новейшей в мире религии — это что-то, верно?

— Твои папа с мамой могут тобой гордиться, — сказал Хоб.

И тут из глубины зала послышался чей-то возглас, звонкий и отчетливый:

— Так нечестно! Я этого не потерплю!

И на сцену поднялась еще одна женщина. Она тоже показалась Хобу знакомой.

Это была Дэви, в длинном белом платье, с лицом разъяренным и решительным. Следом за ней на сцену взбежал Питер. Он выглядел несчастным и не в своей тарелке.

— Дэви, пожалуйста! — проблеял Питер.

— Сукин сын! — ответила ему Дэви. — Ты ведь мне обещал, что верховной жрицей буду я! Что тут делает эта английская сука?

— А ну-ка, погоди, сестренка! — сказала ей Аннабель. — Мне это обещал сеньор Арранке, а главный тут он. Это все вообще стало возможным только благодаря мне!

— Благодаря тебе? А хрен в жопу не хочешь? — отпарировала Дэви, продемонстрировав блестящее знание английского, почерпнутое из романов Стивена Кинга. — И вообще, кто такой этот Арранке? Самый обычный преступник! А я — дочь Селима, главного служителя культа, и жена создателя «сомы»!

— А ну-ка, все, заткнитесь на минутку! — рявкнул Хоб голосом, сделавшим бы честь любому постовому полисмену. — По-моему, я тоже имею право голоса в этом деле!

Из аудитории послышались крики:

— Пусть скажет жертва!

— Послушайте, что скажет Фармакос!

И тут наступил конец света: задняя дверь отворилась, и в зал вошли высокий англичанин и еще более высокий темнокожий человек.

Глава 12

По рядам присутствующих пронесся недовольный ропот. В левой половине зала сидели представители исконных служителей культа Кали. Их было человек семьдесят, и все они приехали из Индостана. Многие из них вообще впервые покинули родимую Индию. Европа представлялась им странным, безбожным местом, а Ибица, сердце сибаритского Средиземноморья, — самым безбожным из всех. Это были серьезные люди, по большей части — ультрарелигиозные брамины, патриоты Индостана, недовольные сравнительно скромной ролью Индии на международной арене и в особенности тем, что в индийской преступности столь заметную роль играют криминальные группы других стран. Потому они и позволили Селиму втянуть себя в это предприятие, где главную роль будут играть индусы — первая индийская мафия с начала времен.

Селим сделал это возможным, создав с помощью Питера единственный в своем роде продукт — «сому», царицу наркотиков. Но ему пришлось пойти на компромисс. Чтобы вывести «сому» на международную арену, чтобы она не осталась всего лишь местной экзотикой, как кват в Йемене или необработанный лист коки в Перу и Боливии, ему пришлось заключить пакт с иностранными криминальными элементами.

И эти последние, сидящие в правой половине зала, сделались равноправными участниками обрядов в честь богини Кали.

Их было пятьдесят семь — матерых преступников, съехавшихся со всей Европы, из Штатов, из Латинской Америки и из Азии. Всем им очень не нравилась необходимость подчиняться старым картелям по торговле наркотиками, существующим в их собственных странах, и они были готовы вступить в союз с индусами, с их новым наркотиком, и пустить его в продажу в любой момент.

Но две эти группы не питали особой любви друг к другу.

Индусы считали европейцев отбросами общества, подонками, не сумевшими преуспеть у себя дома.

Европейцы считали индусов замшелыми традиционалистами, которым посчастливилось наткнуться на золотую жилу — а теперь они рассчитывают воспользоваться чужим опытом и предприимчивостью, чтобы разбогатеть.

Враждебность между двумя группами постепенно нарастала. Когда у них на глазах две женщины, европейка и индианка, в самый торжественный момент перегрызлись из-за черного ножа, напряжение сделалось близким к взрыву.

И последней каплей послужило неожиданное появление двух мужчин, высокого, краснощекого англичанина с львиным лицом и рыжевато-русой шевелюрой, и высокого темнокожего воителя из Бразилии.

И, словно бы затем, чтобы сделать эту сцену еще более загадочной, англичанин запел. Никто из присутствующих не знал этой песни. Единственным, кто узнал напев, был, похоже, Хоб Дракониан, которого собирались принести в жертву. И песня запоздало подтолкнула его к действиям.

Он уже достаточно протрезвел, чтобы сообразить, что бородатый англичанин — это Найджел, а высокий, худощавый темнокожий юноша рядом с ним — Этьен. Но почему Найджел поет? И, еще важнее, — что именно он поет?

Он сумел разобрать слова сквозь нарастающий шум — даже ссорящиеся женщины на миг умолкли и прислушались. Что-то насчет того, что дом англичанина — это его крепость…

Песня, мелодия которой была ему удивительно знакома, приводила на ум мысль о героизме человека, одетого в хаки, перед яростью орд фанатиков в тюрбанах и набедренных повязках, в подземелье, озаряемом лишь полыханием факелов…

Ну да, конечно! Это же песня Кэри Гранта «Мой дом — моя крепость», которую он поет в фильме «Гунга Дин», там, где орды служителей культа Кали загнали его в ловушку в подземельях храма Кали, а он отвлек их, чтобы дать Гунга Дину время бежать, предупредить полковника, чтобы тот привел отряд…

Но почему Найджел ведет себя так по-дурацки? И Этьен тоже! Хобу и в голову не пришло, что они оба тоже могли отведать «сомы».

— Найджел! — окликнул Хоб.

— Держись, старик! — ответил Найджел. — Помощь идет!

— Полковник с отрядом?

— Нет, лейтенант Новарро со своей верной гражданской гвардией! Хватит с тебя и их.

Тут Арранке, сидевший среди европейцев, вскочил на ноги.

— Убейте его! — воскликнул он, указывая на Хоба.

— Это жертва! — возразил Селим, тоже вставший со своего места среди индусов. — Никто не смеет прикасаться к нему, кроме верховной жрицы!

— Верховная жрица — это я! — воскликнула Дэви, вырывая нож у Аннабель.

— Иди в жопу, сука! — взвыла Аннабель и вырвала нож обратно.

— Верховной жрицей должна была быть моя дочь! — прогремел Селим.

— Нет! Мои люди вложили в это свои деньги! Это работа для моей подружки! — прогремел в ответ Арранке.

На миг все застыли. Получилось нечто вроде немой сцены. И Хоб оценил ее по достоинству, несмотря на то что пик его блаженства уже миновал.

В этом большом зале, с лампами, моргающими под потолком, точно блуждающие огоньки; когда Аннабель и Дэви готовы были вцепиться друг другу в глотки; когда Найджел и Этьен с застывшим на лицах волчьим оскалом смотрели в лицо многочисленной толпе; когда Хоб сорвал свою маску и вспомнил наконец о самосохранении; когда Арранке и Селим замерли, уставясь друг на друга, точно два попавших в ловушку ягуара в джунглях, где восходит огромная желтая луна, а вдали слышится грохот тамтамов; когда гости, как индусы, приверженцы традиций, так и насквозь современные космополиты, потянулись к пистолетам, спрятанным под одеждой, — в этот миг, когда обстановка угрожала взорваться, точно бочка пороха, брошенная в жерло вулкана, не хватало только последней искры.

И Сильверио Варгас, быть может, невольно, бросил эту искру. Он вскочил со своего стула рядом с верным Ваной и крикнул:

— Этьен! Иди сюда! Я выберусь отсюда!

Он говорил по-португальски, но это было неважно. В этот миг наивысшего напряжения все его отлично поняли.

Сейчас пришло время, когда каждый за себя — и пусть дьявол, Кали или еще какой-нибудь адский демон, заберет неудачников!

Внезапно зал наполнился свистом пуль.

Тут были пули всех калибров — маленькие, но смертельные пульки двадцать второго калибра, которые нежно пели на лету, точно железнокрылые колибри, пули среднего калибра — суровые, деловитые тридцать вторые и тридцать восьмые, искавшие свои жертвы настойчиво и вроде бы даже с некоторым достоинством, в то время как большие — царственные девятимиллиметровки и широкоплечие триста пятьдесят седьмые, как и почти легендарные сорок четвертые и сорок пятые, гремели, как кастаньеты Красной Смерти, что привела с собой свое Пороховое Воинство. Пули, большие и малые, отлетали рикошетом от стен и пола, разносили вдребезги лампы и вазы с заморскими цветами и врезались в трепещущую человеческую плоть, проливая потоки крови. Эти пули не разбирали ни расы, ни нации, ни вероисповедания, летя через зал слепыми посланцами смерти. Пули ломали стулья, за которыми пытались укрыться многие из сражающихся, как мексиканские бандиты в кульминационной сцене «Дикой стаи» Сэма Пекинпа, и люди складывались вдвое со стонами и проклятиями, а потом перезаряжали оружие и продолжали стрелять.

И как раз в тот момент, когда сцена достигла своей невообразимой кульминации, раздался грохот, перекрывший гром выстрелов. Этот грохот привлек внимание ошалевших бойцов и заставил их обернуться, чтобы посмотреть, откуда он доносится. Это произошло в момент, когда люди падали, точно мухи, опрысканные самым крутым инсектицидом, и повсюду слышались шипящие и гортанные проклятия на половине языков мира.

Звук доносился от запертых двустворчатых дверей этой злосчастной аудитории.

Кто-то пытался в нее вломиться.

Наступило зачарованное молчание. Все следили, как двери прогнулись под тяжелыми ударами снаружи. Начинающий приходить в себя Хоб подумал, что это похоже на финальную сцену «Глаза идола» лорда Дансени, когда гигантская варварская статуя, у которой воры вырвали драгоценный камень, вставленный ей в глаз, возвращается, бездушный демон, стремящийся лишь к разрушению.

Остальные присутствующие, однако, не стали размышлять о литературных аллюзиях. Они просто смотрели: запыхавшиеся, некоторые окровавленные. И вот наконец дверь подалась и распахнулась.

В зал вошел лейтенант Рамон Новарро в сопровождении полудюжины своих верных гвардейцев — все, как предсказывал Найджел!

Внезапно воцарилось гробовое молчание. Потом Новарро громко произнес стальным голосом:

— Поскольку представитель испанского правительства и его сил охраны порядка, высший по рангу офицер гражданской гвардии на острове, полковник Санчес, уехал в Мадрид для получения срочной консуьтации, сим объявляю, что испанское правительство в настоящий момент не имеет определенной позиции по отношению к иностранцам, владеющим собственностью на территории нашего острова. Однако мы предоставляем всем испанским подданным и постоянным жителям Ибицы возможность немедленно покинуть данное владение, с тем, чтобы его владельцы могли беспрепятственно улаживать свои дела.

Пятеро или шестеро испанских официантов, застигнутых врасплох пальбой, поспешно пробились к гвардейцам. Найджел сделал то же самое. Немного погодя Хоб последовал его примеру. Он уже достаточно пришел в себя, чтобы хотеть выжить. Этьен слегка поколебался, потом пересек комнату и присоединился к гвардейцам.

— Папа! — громко окликнул он. — Пожалуйста, иди с нами!

— Нет! — прохрипел Варгас. — Я останусь здесь до конца!

Питер тоже подошел к гвардейцам.

— Дэви, а ты?

— Я остаюсь, — стальным голосом ответила Дэви. — Я — истинная жрица!

Аннабель хотела что-то возразить, потом подумала, прошла через зал и присоединилась к группке людей, окружавших Новарро.

— Ну, раз ты жрица, значит, я, наверно, нет.

— Детка, куда же ты?! — воскликнул Арранке.

— Извини, Эрнесто, — сказала Аннабель. — Я было решила, что это и есть мой звездный час, а оказалось — снова пшик. Не везет мне, что ж поделаешь?

— Я сделаю тебя верховной жрицей! — заорал Арранке.

— Спасибо, не надо. Я не могу позволить, чтобы меня тут угрохали. У меня ребенок в частной школе в Швейцарии!

Небольшая группка выбралась из зала под пристальным взором ручных пулеметов гвардейцев. Они прошли по коридору отеля, сейчас — безмолвному и пустынному, и вышли на улицу через большие стеклянные двери. Когда они уже подходили к стоянке, к «Лендроверу» гвардии, Найджел остановился, нахмурился и повернул было обратно. Хоб поймал его за рукав.

— Куда тебя несет?

— Мне надо вернуться, — сказал Найджел. — Я забыл одну вещь.

— Что ты там забыл?

— Мамин подарок на день рождения. Серебряный сервиз, очень славный. Он в гардеробе.

И тут снова разразилась пальба.

Найджел постоял, послушал — и пожал плечами.

— Жалко, ценный был сервиз… Впрочем, вряд ли незаменимый.

Глава 13

Когда все более или менее «порядочные ребята» выбрались из отеля, они некоторое время стояли в растерянности.

— И что теперь? — спросил Хоб у Новарро.

Тот пожал плечами.

— Я и так превысил свои полномочия. Впрочем, ситуация этого требовала.

— Вы имеете в виду, что мы свободны и можем идти? — уточнил Хоб.

— Да идите хоть к черту, если вам угодно! Вот что бывает, когда иностранцам позволяют владеть собственностью в твоей родной стране!

— Ну, в таком случае как насчет выпить? — предложил Найджел.

— Без меня, — сказал Новарро. — У меня до черта бумажной работы. Но, может, завтра пообедаем вместе?

— Пошли в «Са-Пунта»! — предложил Найджел. Это был лучший ресторан в Санта-Эюлалиа. — Я угощаю.

— Надеюсь, — хмыкнул Новарро и направился к ожидающей его полицейской машине.

— Ну, старик, а как ты насчет выпить? — поинтересовался Найджел.

— «Эль Кабальо Негро», должно быть, еще открыта, — сказал Хоб. — Как ты думаешь, «Кровавая Мэри» сумеет отбить вкус «сомы» у меня во рту?

— Со временем, — ответил Найджел.

Они сели в одно из такси — эти черно-белые стервятники вечно слетаются туда, где пахнет поживой, — и в дружеском молчании доехали до Санта-Эюлалиа и присоединились к веселой и шумной толпе в «Эль Кабальо Негро».

— Ну что, старик, — сказал Найджел после второй рюмки, — не так уж плохо вышло, а?

— Для тебя, — ответил Хоб. — Ты, должно быть, и в самом деле неплохо нажился на заказе Арранке.

Найджел только небрежно махнул рукой.

— А, я не о том! Я о той работе, которую раздобыл для агентства.

— О какой еще работе? — удивился Хоб.

— Как! Разве Жан-Клод тебе не сказал?

— Он наговорил мне кучу таинственной ерунды.

— Ну как же! Мы, то есть наше агентство, являемся единственными посредниками по продаже довольно крупной партии произведений искусства с Сан-Исидро.

— Это и есть то дело, которое хотел уладить Сантос?

— Конечно! Эта авантюра с Арранке — так, небольшая халтурка.

Хоб уставился на своего сотрудника. Его обуревали самые дикие предположения, но среди них явственно маячили крупные суммы денег. И тут к ним подошел Сэнди, хозяин заведения, с клочком бумаги в руках.

— Хоб, тут тебе телеграмма пришла, вчера еще. А может, и позавчера.

Хоб взял телеграмму и прочел: «Груз принят в Шербуре. Пока без проблем. Жду дальнейших инструкций». Телеграмма была от Жан-Клода.

— По-моему, тебе следует кое-что объяснить, — сказал Хоб.

— Конечно! Но не думаешь ли ты, что для начала нам стоит заняться приготовлениями к отъезду? Нельзя же бросать груз стоимостью в десять-двадцать миллионов фунтов гнить на складе в Шербуре!

— Двадцать миллионов фунтов?!

— Ну, может, я малость преувеличил. Эти безделушки должны пойти за хорошие деньги в Париже и Брюсселе. А десять процентов — наши. Но я ведь снова остался без подарка для мамы!

Телеграмма Жан-Клода окончательно перебила вкус «сомы» во рту у Хоба, заменив его сладким привкусом грядущих барышей.

Глава 14

Обедая с Фошоном в Париже месяц спустя, Хоб, разумеется, не стал упоминать о сокровищах с Сан-Исидро. Но все остальное он инспектору рассказал.

— Значит, тем все и закончилось? — спросил Фошон, сидя с Хобом на улице за столиком на двоих у ресторана «Де Маго».

— Ну, не совсем, — ответил Хоб. — Можно сказать, что тот момент, когда лейтенант Новарро нас спас, был кульминацией действия. Но после этого случилось кое-что еще.

— А ваш приятель Новарро меня прямо-таки удивил, — заметил Фошон. — Взять на себя такую ответственность…

— Au contraire,[199] — возразил Хоб. — Он просто выполнял приказ своего начальника, полковника Санчеса. Санчес был — и остается по сей день — старшим офицером гражданской гвардии на острове. И все преступные группы, принимавшие участие в этом действе, неплохо ему заплатили. Так что, если бы он арестовал в отеле кого-то из торговцев «сомой», наружу выплыла бы его собственная неблаговидная роль. Чиновники в Мадриде, конечно, получили свой кус пирога, но в этом случае им ничего не оставалось бы, как бросить его волкам в качестве отступного.

— «Бросить волкам в качестве отступного»… — задумчиво повторил Фошон. — Это американское выражение?

— Американское, — кивнул Хоб. — Я его сам только что сочинил к случаю.

— А полковник Санчес действительно был в Мадриде?

— Да нет, конечно! Он был в казармах гражданской гвардии. Но когда полковник услышал, что происходит, он приказал Рамону сообщить всем, что его нет, и действовать по собственному усмотрению.

Фошон покачал головой.

— Во Франции такое было бы невозможно!

— Еще как возможно! — возразил Хоб. — У французской полиции те же замашки, что и у испанской. Либо смотреть на что-то сквозь пальцы, либо, наоборот, вмешаться чересчур энергично и наломать дров.

— Может, вы и правы, — согласился Фошон. — А что, в Америке не так?

— Полагаю, так везде, — сказал Хоб.

— Ну, так и как же разрешилось все дело?

— Да как обычно. Полдесятка человек были убиты в той перестрелке в отеле. Еще с десяток или около того получили ранения. Оставшиеся помирились и переделили территорию. Все вышло тем проще, что Аннабель отказалась от права быть верховной жрицей.

— А Арранке? И Сильверио Варгас?

— Возможно, вам будет приятно знать, что оба они выжили.

— А Этьен?

— Жив и здоров. Он получил небольшую рану, которая позволяет ему носить руку на черной шелковой перевязи. Ему очень идет.

— Послушайте, а что Этьен вообще делал в отеле? Я так и не понял…

— Люди Арранке захватили его на вилле Варгаса и привезли в отель, чтобы обеспечить согласие его отца. Этьен положил охрану — я не говорил, что у него черный пояс карате? — и сумел освободить Найджела.

— Понятно, — протянул Фошон. — Ну, а папа с сыном тоже все уладили?

— Полагаю, что да, — сказал Хоб. — Правда, сам я при этом не присутствовал.

— А что с Аннабель? Она помирилась с Арранке или вернулась к Этьену?

— Ни то, ни другое. Уехала в Голливуд. Сумела ли она продать свой сценарий — пока неизвестно. Но агента себе уже нашла.

— А как насчет убийцы Стенли Бауэра? — спросил Фошон.

— Убийцей был Арранке, — сказал Хоб. — Но вряд ли вы когда-нибудь сможете пришить ему это дело. Такова жизнь, инспектор.

— Брат Стенли, наверно, будет страшно разочарован.

— Я сообщил Тимоти обо всем, что сумел узнать, как он и просил. Он мне ничего не ответил.

— Видимо, удовлетворен, — предположил Фошон.

— Да, видимо.

— А та «сома», которую вы нашли в подвале?

— Гвардия про нее и слышать не хотела. Насколько мне известно, теперь она продается на улицах крупных городов Америки и Европы. И хорошо продается, говорят! Впрочем, вам про это известно больше моего.

— Конечно, — кивнул Фошон. — Вы совершенно правы. «Сома» действительно продается. Но более старые криминальные группы — коза ностра, якудза, триады и прочие — недвусмысленно заявляют о том, что им не нравится, когда им перебегают дорогу. В Америке уже началась открытая война между двумя организациями — «Кали-Картелем», что через «k», и «Кали-Картелем», который пишется через «с». Видимо, либо тем, либо другим придется подбирать себе новое название. Очень похоже на Чикаго в старые добрые времена. Торговцы наркотиками мрут как мухи. Откровенно говоря, это избавляет нас от уймы работы.

— Рад слышать, — сказал Хоб. — Это было вовсе не мое дело. И я очень рад со всем этим развязаться.

— Поздравляю, — сказал Фошон. — Ну, а что теперь? Есть у вас на примете какое-нибудь новое дело?

— Да нет пока, — ответил Хоб. — Я тут получил немного деньжат от дядюшки из Флориды и теперь ремонтирую свою фазенду.

Фошон кивнул.

— Ну вот, значит, со всеми разобрались. Кроме Найджела, разумеется. Он так и не получил назад свой подарок для мамы?

— Мы купили для нее другой в «Растро» в Барселоне, — сказал Хоб. — Тоже серебряный сервиз, еще лучше прежнего. Если верить Найджелу, старушка осталась довольна.

— Замечательно, — сказал Фошон. — Ну, и какие же у вас планы на будущее?

— Я возвращаюсь на Ибицу, — ответил Хоб. — Скоро осень. Там это лучшее время года. Туристы расползаются по домам. Есть время подумать…

— Осень — вообще лучшее время года, — вздохнул Фошон. — Жаль, что ее нельзя растянуть на весь год.

Алхимический марьяж Элистера Кромптона

Проблема противоположностей играет огромную, если не решающую роль в алхимии, поскольку она является ведущей в заключительной фазе создания союза противоположностей в его исконной форме gamos[200] или «алхимического марьяжа».

К. Г. Юнг,[201] «Психология и алхимия»

Часть первая

Глава 1

Вывеска на обочине 29-й дороги гласила: «Добро пожаловать в Бергамот, Нью-Джерси, „Хоум Сайкосмелл, Инк.“.

Любознательный путешественник даже отсюда, издалека, по незначительным признакам, доступным его восприятию, мог составить некоторое представление о том, чем занимается эта фирма. А окажись здесь случайно некий ароматолог, он различил бы запахи кассии и гвоздики, корицы и розмарина, сассафраса и вербены, терпкий аромат лимона, имбиря и линалое.

Примерно на двадцати акрах огороженного двойным забором и раскинувшегося на холмистой местности загородного парка беспорядочными рядами двухэтажных терракотовых строений растянулись корпуса главного завода.

Вахтенный — мускулистый андроид, смахивающий на сильно поддавшего ирландца из «Ночного дозора», — внимательно разглядывал медленно подъехавший «силлз-максвелл», за рулем которого сидел небольшой человек в кислородной маске в клеточку. Страж помедлил секунду, пока не сообразил что-то своими ленивыми мозгами, затем расплылся в улыбке и шутливо отсалютовал.

— Ага, вот теперь ясно, это мистер Элистер Кромптон, наш главный эксперт. Как дела на любовном фронте, Эл?

— Трахни себя в зад, — ответил Кромптон.

Любой андроид воспринял бы это как ужасное оскорбление, ибо эти несчастные физически неспособны на подобное анатомическое извращение. Но Майк Меджиннис не обиделся. Вот уже десять лет он таким образом приветствовал Кромптона и всегда слышал один и тот же ответ. Любое другое приветствие смутило бы его.

— Как я рад, мистер Кромптон, право же, я очень рад! — со смехом сказал псевдоирландец и помахал рукой вслед проехавшему в ворота Кромптону.

Через несколько минут, поставив свой «Силлз-Максвелл» на обычное место, Кромптон уже шествовал по безукоризненно чистым коридорам «Сайкосмелл, Инк.». Как всегда, он вошел в помещение ровно в 8.52 и теперь шагал своим обычным путем по Лавандовому проходу — так непочтительно называли главный коридор. Кивнул мистеру Демиджеру, главному мацератору, и мисс Резьют, помощнице дистиллятора. Миновал неизбежную группу экскурсантов и услышал, как Доминик Спеллингс из «Паблик рилейшнз мен» распространяется перед небольшой группой туристов о том, как якуты на юго-западе Малой Азии сдирают кору со стиракса, как бальзам в результате сочится по стволу, его собирают, потом кипятят…

Кромптон продолжил свой путь мимо ароматных кладовых, набитых охапками кассий и гиацинтов, розмарина и мяты, герани и пачулей. Он прошел кладовые для внеземных субстанций. Каждая кладовая была снабжена особым устройством для контроля за составом воздуха, влажностью и температурой. В этих кладовых хранились сравнительно дешевые внеземные растения, такие, например, как индригита с Цефеуса II, ломтики каннотии (отвратительно воняющие, пока их не смешаешь с маслом из пальмерозы и иононом), лепестки ночного цветка оцепти и тому подобное.

Дальше коридор раздваивался. Кромптон повернул налево и подошел к двери в конце коридора с табличкой «Кабинет главного эксперта». Это был его кабинет, центр его маленькой империи внутри монополии. Именно здесь Кромптон создавал свои композиции, которые привлекли к нему внимание ведущих ароматологов и стали образцом для специалистов в этой области.

Его помощница мисс Анакос, гибкая брюнетка с модной прической а-ля Медуза, уже восседала за одним из рабочих столов.

— Доброе утро, мистер Кромптон, — сказала она.

Кромптон галантно поклонился. Все два года, пока она была его помощницей, Кромптон испытывал к ней страстное влечение. Но никогда не обнаруживал своих чувств, потому что это было бы неприлично, недостойно и бесполезно: хорошенькие молодые женщины существовали не для таких, как Кромптон, — непривлекательных физически, умственно и духовно.

— О, мистер Кромптон, наконец наступил этот великий день, не правда ли? Ваш великий день, мистер Кромптон. Вы взволнованы?

Кромптон скинул с себя кислородную маску — в сверхчистой атмосфере с гипервентиляцией она была не нужна.

— Право же, все это ерунда, — пожал он узкими плечами. — Хотя для поднятия духа, пожалуй, неплохо.

— Для поднятия вашего духа! — Мисс Анакос любила подчеркивать отдельные слова, что действовало Кромптону на нервы. — Вы же, как-никак, наша «звезда» сегодня.

— Не могу сказать, что мне безразличен почет, — отозвался Кромптон, — но ваши поздравления несколько преждевременны. Ровно в полдень соберется Совет директоров, где состоится моя презентация. Как еще отнесется к ней мистер Блаунт.

— Он будет в восторге! — сказала мисс Анакос. — Вы лучший в мире изобретатель психозапахов, мистер Кромптон, и вы сами это прекрасно знаете!

Непомерные похвалы мисс Анакос в адрес его талантов — без единого намека на восхищение им как мужчиной — начали раздражать Кромптона. Он сел за стол и сказал:

— Все может быть, мисс Анакос. А теперь за работу! Принесите препарат Эйч. Мне потребуются также компоненты из четвертой серии реактивов.

— Да, сэр!

Она проскользнула совсем рядом, и он уловил легкий аромат ее кожи.

«Бог мой, — подумал он, — как бы я хотел закупорить в бутылку этот запах!»

И решительно погрузился в текущую работу. Оттого, что он сотворит за ближайшие несколько часов, зависело очень многое. Даже мисс Анакос не подозревала, насколько многое.

Уже в далекой древности знали о способности запахов пробуждать воспоминания. Гермипп из Смирны в своих «Ботанических исследованиях» рассказывает, как король Фересид из Салоник заплатил двести талантов серебра за малюсенький кусочек арабского аницеруса, который в смеси с мирром, ладаном, истолченным в порошок рогом антилопы и с гирканьянским медом вызывал у него видение огромного, мрачного мраморного замка, расположенного высоко в горах Кавказа. В Вавилоне, еще до хеттов, искусные лекари излечивали чуму и шистосоматоз смесью благовоний. В Китае считали, что масло, выжатое из ночных цветков асфодели, смешанное с серебром, истолченной слоновой костью и корнями лотоса, завернутое в красные ивовые листья и выдержанное в течение десяти лет в гранитной чаше, позволяет людям вспомнить, как они выглядели до своего рождения.

Но лишь в XXI веке это свойство запахов пробуждать память, мечты и видения систематизировали и сделали предметом коммерции. Стимулом послужило неожиданное появление внеземных благовоний с их необычайными, сенсационными возможностями. Дальтон из своей экспедиции на Слию II привез корни агании, кперсию и ныне широко известный лист менингии. Фон Кеттер трижды посетил Миры Рашида, и в результате на Земле появились сисия, масло мнуи и несравненное эфирное масло брунхиоза. Все они обладали психотропными свойствами и прекрасно сочетались с некоторыми земными субстанциями. Землянам, крепко прикованным к своей планете высокими ценами на космические путешествия, эти вещества подарили аромат неизведанного, пьянящий дурман и сладостно-горькую возможность погрузиться в потайные уголки своей памяти.

Ловкие дельцы создали Гильдию внеземных ароматов и наглухо монополизировали все производство. Люди среднего достатка могли приобрести у них один из двенадцати запахов, способных раскрепостить память. Богатые пользовались услугами фирм типа «Сайкосмелл, Инк.», где за известную плату эксперты вроде Кромптона составляли индивидуальные ароматы, подобранные с учетом расположения желтовато-коричневых волокон, связанных с нервными узлами обонятельных органов клиента. Специалисты класса Кромптона могли совершенно точно определить, какие возбудители вызывают те или иные обонятельные реакции и, таким образом, вызывать по заказу любые видения.

Но самое главное испытание лучших творений Кромптона, окончательная оценка его искусства происходили раз в пять лет, когда из разных миров в свою «alma mater» в Нью-Джерси собирались члены Совета директоров. По такому случаю главный эксперт обычно составлял особую субстанцию для величайшего из гурманов по запахам — легендарного Джона Блаунта.

Кромптон был снабжен исчерпывающими данными об обонятельных реакциях Блаунта. Пользуясь инфракрасными фотографиями обонятельных емкостей и химическими анализами слизистых оболочек, покрывающих нервные ганглии Блаунта, Кромптон готовил свой очередной шедевр.

В такие исключительные дни не жалели никаких затрат. Из глубочайших погребов Кромптон заказывал самые дорогие субстанции: масло редоленса с Тармака II; целых десять щепоток коры ржиа с Алклептона, одна унция которой стоила шестьдесят тысяч долларов; и даже шестьдесят граммов несравненных почек люристии, сверхценного растения, которое произрастает только на пяти акрах священной земли на грязной планете Альфон IV.

Все эти субстанции, стоившие на черном рынке запахов целое состояние, доставали только в этот особый день. И Кромптон творил из них чудеса.

Подготовить смесь нужно было за мгновение до презентации, ибо такими летучими были некоторые из этих редких масел, такими нежными были эфиры и капризными кетоны, что драгоценный плод трудов за несколько часов мог превратиться в свою противоположность.

Кромптон работал, а все сотрудники «Сайкосмелла», затаив дыхание, ждали результатов, так как успех или поражение Кромптона они разделят с ним. Сумму вознаграждения для работников фирмы старый Джон Блаунт выделит в зависимости от настроения. А настроение его будет целиком зависеть от того, как он отнесется к стряпне Кромптона.

После презентации завод закроется на ежегодный двухнедельный отпуск, а перед этим сотрудникам объявят о причитающихся им премиях. Так что от Кромптона будет зависеть, проведут ли они неделю на Луне — в случае, если все пойдет хорошо, или денек в Асбери-парке — во всех остальных случаях.

Кромптон трудился, не замечая царившей вокруг него почти осязаемой атмосферы напряженности. Он бестрепетно отхватил целый грамм люристии — десятитысячную долю всех галактических запасов! У мисс Анакос при виде этого перехватило дыхание, но она надеялась, что он не переборщит с редкой разновидностью, что он понимает: шок от злоупотребления дорогостоящим веществом не обеспечит нужного эффекта. Старый Джон Блаунт был слишком хитрой лисой, чтобы попасться на эту удочку!

Целиком погруженный в работу, Кромптон бесстрастно колдовал над своими бальзамами, смолами, черенками, прутиками, кусочками коры, листочками, мускусом, шелухой, корнями, спрессованными лепестками цветов, плодами, семенами и прочими компонентами. Наблюдая, с каким хладнокровием он действует, мисс Анакос готова была разрыдаться. Она, конечно, знала, что Кромптон в известном смысле уродец, неполноценный человек. Правда, знала она не слишком много: поговаривали, что при родах произошел какой-то несчастный случай и в раннем возрасте его подвергли операции по ныне дискредитированному психомеханическому методу массированного расщепления. Мисс Анакос догадывалась, что это означает, что Кромптону недостает каких-то качеств. Но каких именно, она не знала и не особенно этим интересовалась. Она привыкла видеть в Кромптоне робота без личных вкусов и прошлого. Так же думали о Кромптоне многие — как о человеке сухом, бездушном и бесчувственном.

И все они ошибались. Еще немного — и Кромптон покажет им, какая у него глубокая натура.

Стрелки настенных часов неуклонно подползали к двенадцати. Мисс Анакос заскрипела зубами: что он там копается? Почему не кончает? Он что, не понимает — ведь ее премия зависит от того, что произведут его талантливый нос и искусные белые костлявые руки!

Без пяти минут двенадцать Кромптон встал из-за стола, держа в руках простой пузырек для проб из розового кварца. Он спокойно сказал:

— Теперь я подымусь в зал Совета. Вы можете присоединиться к другим сотрудникам в зале заседаний. Потом я сам здесь все приберу, как обычно.

— Да, сэр! — воскликнула мисс Анакос и помчалась из комнаты, унося с собой специфический женский аромат, более тонкий и прекрасный, чем самые изысканные кристаллические консерванты.

Кромптон проводил ее взглядом. На его иссохшем лице не отразилось никаких чувств. Однако он был рад, что напоследок посмотрел на мисс Анакос и вдохнул ее аромат. Победит ли он, или потерпит поражение, или исчезнет — что бы с ним ни случилось, ее запахи больше не потревожат его. Да-да, в последний раз он вдохнул их! Потому что скоро, очень скоро наступит момент, когда он…

Он оборвал свою мысль: не стоит загадывать наперед, это опасно. Он знал, что ему нужно сделать. И сделать это необходимо быстро и чисто — как хирургический разрез.

Держа в руках драгоценное вещество, заключенное в кварцевый сосуд, Кромптон покинул свой кабинет и направился к директорским апартаментам, где его ожидал почти легендарный Джон Блаунт.

Глава 2

Тридцать лет назад в Антарктиде, на Земле Мэри Бэрд, в городке Амундсвилле родился мальчик. Родителями его были Бесс и Лиль Кромптоны. Лиль работал техником на шотландских плутониевых рудниках. Бесс была занята неполный рабочий день сборкой транзисторов на местном радиозаводике. У них обоих было зарегистрировано вполне удовлетворительное физическое и умственное здоровье. Ребенок, названный при крещении Элистером, проявлял все признаки отличной послеродовой приспособляемости.

Первые десять лет жизни Элистер рос во всех отношениях нормальным ребенком, разве что был несколько угрюм, но дети часто без всяких на то причин бывают угрюмыми. А вообще-то Элистер был любознательным, подвижным, привязчивым и беззаботным созданием, а по интеллекту даже превосходил своих сверстников.

На десятом году жизни замкнутость Элистера заметно возросла. Бывали дни, когда ребенок часами оставался сидеть в полном одиночестве, уставясь в пустоту и порой даже не откликаясь на свое имя.

Никому не пришло в голову расценить эти приступы зачарованности как симптомы заболевания. Посчитали, что он просто впечатлительный, нервный ребенок, что он предается мечтам и что со временем у него это пройдет.

Периоды зачарованности стали чаще и интенсивнее на одиннадцатом году его жизни. Мальчик сделался раздражительным, и местный врач выписал ему успокоительные таблетки. Однажды, когда ему было десять лет и семь месяцев, Элистер без всякой причины ударил маленькую девочку. Когда она закричала, он попытался задушить ее. Убедившись, что это ему не по силам, он поднял учебник и попытался раскроить ей череп. Какой-то взрослый оттащил брыкающегося, орущего Элистера от ребенка. Девочка получила сотрясение мозга и почти год провела в больнице.

А Элистер, когда его расспрашивали об этом случае, утверждал, что ничего такого не делал. Может, это был кто-то другой. Чтобы он причинил кому-нибудь зло — да никогда! И вообще — ему нравилась эта девочка и он собирался жениться на ней, когда они вырастут. Дальнейшие расспросы привели к тому, что он впал в оцепенение, которое длилось пять дней.

Тогда еще можно было спасти Элистера, если бы кто-нибудь распознал у него ранние симптомы вирусной шизофрении.

В средней полосе очаги вирусной шизофрении существовали в течение многих веков, иногда вспыхивали и настоящие эпидемии — такие, например, как эпидемии кликушества во времена Средневековья. Иммунологи никак не могли найти вакцину против вируса. Поэтому обычно, пока шизоидные компоненты были достаточно податливы, прибегали к массированному расщеплению; затем определяли и оставляли в организме доминирующую личность, а остальные компоненты с помощью проектора Миккльтона перемещали в инертное вещество тел Дюрь-ера.

Тела Дюрьера были способными к росту андроидами со сроком жизни в сорок лет. Однако Федеральный закон разрешал попытку реинтеграции личности по достижении ею тридцати лет. Отторгнутые личности, развивавшиеся в дюрьеровых телах, могли, по усмотрению доминирующей личности, вернуться в первоначальное тело, где все они благополучно воссоединялись друг с другом — но только если расщепление было произведено вовремя.

В маленьком же, заброшенном Амундсвилле местный врач-терапевт прекрасно справлялся с обмораживаниями, снежной слепотой, пингвиновой лихорадкой и другими антарктическими заболеваниями, но в болезнях средней полосы не разбирался.

Элистера положили на пару недель на обследование в городской изолятор.

Первую неделю он был угрюм, застенчив и чувствовал себя не в своей тарелке, лишь изредка прорывалась его былая беззаботность. На следующей неделе он стал проявлять бурную привязанность к ухаживавшей за ним няне, которая, в свою очередь, называла его «милым ребенком». Казалось, под ее благотворным влиянием Элистер снова становится самим собой.

Но вечером на тринадцатый день пребывания в изоляторе Элистер совершенно неожиданно располосовал лицо нянечки разбитым стаканом, а потом предпринял отчаянную попытку перерезать себе горло. В госпитале, куда его поместили, чтобы залечить раны, он впал в каталепсию, которую врач принял за простой шок. Элистеру прописали абсолютный покой и тишину, что при данных обстоятельствах было самым худшим из всех возможных решений.

После двухнедельного ступора с характерной для кататонии мышечной расслабленностью болезнь достигла своего апогея. Родители отправили ребенка в Нью-Йорк в клинику имени Эла Смита. Там незамедлительно поставили точный диагноз — вирусная шизофрения в запущенной форме.

Элистеру было уже двенадцать лет, но он мало соприкасался с внешним миром, во всяком случае, недостаточно, чтобы специалисты смогли выявить его наклонности. Теперь он почти не выходил из состояния кататонии, его шизоидные компоненты становились все более несовместимыми. Жизнь его проходила в каком-то странном, непостижимом сумеречном мире, полном кошмарных видений. Массированное расщепление в таком случае вряд ли могло привести к хорошим результатам. Но отказаться от операции значило обречь Элистера провести остаток жизни в клиниках, навеки погребенным в сюрреалистических темницах его разума.

Родители выбрали меньшее из зол и подписали согласие на запоздалую, отчаянную попытку расщепления.

Под глубоким синтогипнозом у него были выявлены три независимые одна от другой личности. Врачи поговорили с ними и сделали выбор. Двум из них дали новые имена и поместили в тела Дюрьера. Третью, собственно Элистера, которую они нашли наиболее подходящей и надежной, оставили в его подлинном теле. Все три личности при операции несколько пострадали, поэтому исход ее признали ограниченно удовлетворительным.

Доктор Власек, лечащий нейрохирург, отметил в своем отчете, что для всех троих в силу их неадекватности нет никакой надежды на последующую реинтеграцию по достижении ими тридцати лет. Слишком поздно было произведено расщепление, и шизоидные компоненты утратили взаимопонимание, а также начисто лишились каких бы то ни было общих черт характера. Он подчеркнул, что о реинтеграции не может быть и речи и что каждому из них придется жить по-своему в пределах собственной суженной личности.

Стремясь предотвратить нежелательную, да и невозможную попытку реинтеграции, двух Дюрьеров отправили к приемным родителям на планеты Эйя и Йигга. Доктора пожелали им всего наилучшего, сами, впрочем, не веря в это.

Элистер Кромптон, доминирующая личность, оставшаяся в подлинном теле, поправился после операции, но двух третей его натуры, утерянных после отторжения шизоидных частей, ему всегда недоставало. Его навек лишили таких человеческих черт, эмоций и особенностей, которые ничем невозможно заменить.

Кромптон вырос и превратился в болезненно худого юношу среднего роста, остроносого, тонкогубого и лишенного обаяния. Его тусклые глаза скрывались за линзами очков, на лбу наметились залысины, а на подбородке кое-где пробивалась реденькая растительность.

Высокий интеллект и необычайно талантливое обоняние Кромптона обеспечили ему хорошую работу и быстрое продвижение по службе в «Сайкосмелл, Инк.»; в тридцать лет он занимал уже должность главного эксперта, предел мечтаний любого работника в этой области, что принесло ему почет и вполне приличный доход. Но Кромптон не чувствовал полного удовлетворения.

Он с завистью видел вокруг себя людей с изумительно сложными, противоречивыми характерами, людей, которые постоянно вырывались из стереотипов, навязываемых обществом. Ему встречались абсолютно бессердечные проститутки и армейские сержанты, ненавидевшие жестокость; богачи, не жертвовавшие ни цента на благотворительность, и ирландцы, которые терпеть не могли сплетен; итальянцы, не способные пропеть ни одной мелодии, и французы, действовавшие без расчета и логики. Кромптону казалось, что большинство людей живет удивительно яркой, полной неожиданностей жизнью, то взрываясь внезапной страстью, то погружаясь в равнодушный покой; они говорят одно, а делают совсем другое; поступают наперекор своей собственной натуре и превосходят свои возможности, сбивая тем самым с толку психологов и доводя до запоев психоаналитиков.

Но для Кромптона, которого врачи ради сохранения его рассудка лишили всего этого духовного богатства, такая роскошь была недостижима.

Всю свою сознательную жизнь, день за днем, с отвратительной методичностью робота в 8.52 Кромптон прибывал в «Сайкосмелл». В пять пополудни он убирал свои масла и эссенции и возвращался в меблированную квартиру. Здесь он съедал невкусный, но полезный для здоровья ужин, раскладывал три пасьянса, разгадывал кроссворд и растягивался на узкой одинокой постели. Каждую субботу, протолкавшись сквозь тусовку безалаберных, веселых подростков, Кромптон ходил в кино. По воскресным и праздничным дням он изучал «Никомахову этику» Аристотеля, потому что верил в самосовершенствование. А раз в месяц Кромптон крадучись отправлялся к газетному киоску и покупал журнал непристойного содержания. Дома, в полном уединении, он с жадностью поглощал его, а потом в порыве самоуничижения рвал ненавистный журнал на мелкие кусочки.

Кромптон, конечно, понимал, что врачи превратили его в стереотип ради его же блага, и пытался смириться с этим. Некоторое время он поддерживал компанию с такими же заурядными, ограниченными личностями. Но все они были высокого мнения о себе и закоснели в собственном самодовольном невежестве. Они были такими от рождения и потому не чувствовали своей неполноценности, не мучились жаждой самовыражения и не хотели видеть дальше своего носа. Кромптон скоро признал, что люди, похожие на него, невыносимы, а значит, и сам он невыносим для окружающих.

Он изо всех сил старался вырваться за грани удручающей неполноценности своей натуры. Он посещал лекции по самообразованию и читал духовную литературу. Он даже обратился в нью-йоркское бюро знакомств, которое организовало ему свидание. Кромптон воткнул белую гвоздику в петлицу и отправился к театру «Лоу Юпитер» на встречу с загадочной незнакомкой, однако за квартал до театра его пробрала такая дрожь, что он вынужден был повернуть назад.

В характере Кромптона были всего четыре основные черты: интеллект, целеустремленность, настойчивость и воля. Неизбежное разрастание этих свойств превратило его в исключительно рациональную, монолитную личность, сознающую свои недостатки и страстно желающую восполнения и слияния с отторгнутыми компонентами. Как Кромптон ни бился, он не мог вырваться из жестких границ своей натуры. Его гнев на себя и на доброжелателей-врачей становился все сильнее, и так же сильно нарастала в нем потребность шагнуть за пределы возможного. Но у Кромптона был всего один путь к обретению чудесной многогранности, внутренних противоречий и страстей — словом, всего человеческого. И путь этот лежал через реинтеграцию.

Глава 3

И вот в день, когда ему исполнилось тридцать — законный возраст для реинтеграции, — Кромптон отправился к доктору Власеку, нейрохирургу, который в свое время оперировал его. Кромптон был взволнован, жаждал узнать имена и адреса своих недостающих компонентов, мечтал воссоединиться с ними и стать полноценным человеком.

Доктор Власек запросил его больничную карту, обследовал Кромптона с помощью когноскопа, ввел данные в компьютер и, просмотрев результат, покачал головой.

— Элистер, — сказал он, — очень сожалею, но советую вам отказаться от реинтеграции и смириться со своей теперешней жизнью.

— Но почему же?

— Согласно компьютерным данным, у вас не хватит ни сил, ни стойкости, чтобы уравновесить ваши компоненты, слиться с ними.

— Но у других-то получается! — воскликнул Кромптон. — А у меня не выйдет? Почему?

— Потому что слишком поздно прибегли к расщеплению. Шизоидные сегменты слишком закоснели.

— Все равно я хочу попробовать, — сказал Кромптон. — Пожалуйста, назовите мне имена и адреса моих Дюрьеров.

— Умоляю, откажитесь от ваших намерений, — сказал Власек. — Попытка реинтеграции приведет вас к безумию, а то и к смерти.

— Дайте адреса, — холодно потребовал Кромптон. — Это мое законное право. Я чувствую, что справлюсь с ними. И когда они целиком подчинятся моей воле, произойдет слияние. Мы станем единым целым, и я наконец буду полноценным человеком.

— Да вы даже не представляете себе, что такое эти ваши Дюрьеры! — возразил доктор. — Вы считаете себя неполноценным? Да вы жемчужное зерно в куче этого навоза!

— Мне все равно, какие они, — сказал Кромптон. — Они — часть меня. Пожалуйста, их имена и адреса.

Горестно покачав головой, доктор написал записочку и протянул ее Кромптону.

— Элистер, эта авантюра не имеет никаких шансов на успех. Умоляю — еще и еще раз подумайте…

— Спасибо, доктор Власек, — сказал Кромптон и с легким поклоном покинул кабинет.

Стоило Кромптону очутиться в коридоре, как от его самоуверенности не осталось и следа. Он не посмел признаться доктору Власеку в своих сомнениях, не то добрый старик отговорил бы его от реинтеграции. Но теперь, когда имена были у него в кармане и вся ответственность легла на его плечи, Элистера обуял страх. Его затрясло крупной дрожью. Он подавил приступ, добрался на такси до дома и сразу же бросился в постель.

В течение часа, ухватившись за спинку кровати, словно утопающий за соломинку, он корчился в мучительных судорогах. Потом припадок кончился. Он сумел унять дрожь в руках настолько, чтобы вытащить из кармана и прочитать записку, которую дал ему доктор.

Первым в записке стояло имя Эдгара Лумиса, проживающего на планете Эйя. Вторым — имя Дэна Стэка, жителя планеты Йигга.

На что похожи эти две составные части его личности? Какой характер, какие типичные черты приобрели отторгнутые от него сегменты?

В записке об этом ничего не говорилось. Он разложил пасьянс, прикидывая, чем он рискует. Его прежний, еще не расщепленный шизоидный рассудок был явно одержим манией убийства. В случае слияния исчезнет ли эта одержимость? А может, он выпустит на волю потенциального убийцу? И, кроме того, разумно ли идти на этот шаг, который грозит ему умопомешательством или даже смертью?

Если верить доктору, шансы на успех невелики, но Кромптон был полон решимости сделать попытку. В конце концов, смерть или безумие не хуже, чем его теперешняя жизнь, да и не так уж сильно отличаются от нее.

Итак, решено. Но оставались еще чисто практические трудности. Чтобы воссоединиться, ему придется слетать на Эйю, а потом на Йиггу. Однако межзвездные путешествия крайне дороги, а между Эйей и Йиггой пролегло чуть не полгалактики.

Он просто не в состоянии собрать такую кучу денег, чтобы оплатить перелет и прочие неизбежные затраты. Точнее говоря, он не в состоянии собрать нужную сумму законным способом.

Кромптон был до щепетильности честным человеком. Но речь шла о жизни и смерти. В его положении приходилось выбирать между кражей и психическим самоубийством.

Кромптон не был самоубийцей. Он тщательно обдумал свое решение, взвесил шансы и составил план действий.

Глава 4

Элистер Кромптон, крепко сжимая в руках розовый кварцевый пузырек, неслышными шагами прошел по тропе Первоцвета, как называли светло-фиолетовый коридор, ведущий к административному центру. Лицо его было бесстрастно.

В конце коридора находилась огромная дубовая дверь, над которой был изображен единорог, нюхающий букет весенних полевых цветов из рук жеманно улыбающейся красотки в пышной юбке. Так выглядел герб «Сайкосмелл, Инк.». Ниже можно было прочитать горделивый девиз компании — измененную на одно слово строку Марциала:[202] «Bene olet, qui bene semper olet».[203]

Дверь бесшумно растворилась, и Кромптон вошел в зал. Прямо перед ним полукругом стояло шесть кресел, в которых сидели члены Совета. В центре полукруга, на возвышении, в огромном кресле восседал легендарный Джон Блаунт, основатель фирмы и председатель Совета директоров.

— Вы Кромптон, не так ли? — проскрипел он дрожащим надтреснутым голосом. — Проходите, Кромптон, дайте взглянуть на вас.

Джон Блаунт был древним стариком с точки зрения продолжительности существования его как личности. Но если подсчитать средний возраст отдельных частей его организма, получалось, что он совсем еще юноша. За прошедшие годы органы Блаунта были либо восстановлены, либо полностью заменены. К примеру, его неприлично розовая, блестящая кожа насчитывала не более десяти лет. Но мозг оставался подлинным, так же, как и древние, непостижимые глаза, такие же неуместные на этом крепком юношеском лице, как глаза монстра гелы,[204] выглядывающие из бочки с апельсиновым желе.

— Ну-с, Кромптон, как поживаете? — старческий голос странно контрастировал с молодым сильным телом. Блаунт отказался изменить голос и оставил свои собственные руки, постоянно подчеркивая, что он наслаждается старостью и ему претит поддельная молодость. Он хотел оставаться старым, но полным жизни, и делал только самое необходимое для того, чтобы поддерживать себя в этом состоянии.

— Прекрасно, сэр, — ответил Кромптон.

— Рад, Кромптон, рад слышать это. Я слежу за вашей карьерой с интересом. Вы проделали колоссальную работу для фирмы, мой мальчик. Хи-хи-хи! А теперь вы пришли порадовать меня новым творением вашего гения?

— Надеюсь, вам понравится, сэр, — сказал Кромптон, с трудом удерживаясь от неожиданного, совершенно иррационального побуждения броситься старику в ноги и униженно пресмыкаться перед ним. Кстати сказать, такое желание возникало в присутствии Блаунта у многих, даже у его жены, у которой на коленях выросли мозоли в полдюйма толщиной, оттого что она не сдерживала своих порывов.

— Ну что ж, тогда приступим, хи-хи-хи.

Блаунт протянул сухую корявую руку, похожую на лапу королевского грифа. Кромптон вложил в эту руку кварцевую бутылочку и отступил назад.

Основатель откупорил пузырек и осторожно понюхал (своим подлинным, данным ему от рождения носом — из чувства гордости и благоразумия он не стал подделывать орган, который сделал его сказочно богатым).

— Итак, что мы тут имеем? — вслух подумал Блаунт, с силой раздувая ноздри, чтобы полностью впитать аромат своим старым, заскорузлым, но еще очень чувствительным обонятельным органом.

Какое-то время он молча сидел, закинув голову назад и так работая ноздрями, будто это была пара кузнечных мехов. Кромптон знал, что сначала старик проанализирует самые основы композиции, разделив смесь и оценив качество различных запахов — цветочных, фруктовых, гнилостных, пикантных, смолистых и горелых. Затем, с точностью ольфактометра,[205] измерит интенсивность компонентов и разберет каждый из них в отдельности. И только завершив этот многосторонний анализ, позволит себе расслабиться и насладиться воздействием всей субстанции.

— Первые впечатления — берег моря Наслаждений, беседка, увитая розами, ветры пустыни, нежное детское лицо, запах северного ветра… Совсем неплохо, Кромптон! А вот и более глубокое восприятие — солнце на морской волне, ряды ламинарий, серебряные скалы, железная гора и… девушка!.. девушка!..

Директора неловко заерзали при звуках дрожащего крика, исторгнутого из глотки искусственно омоложенного старика. Уж не дал ли маху Кромптон — может, неправильно рассчитал угол вращения радикала?

— Девушка! — вопил Основатель. — Девушка в белой кружевной мантилье! О, Нивс, как я мог забыть тебя! А сейчас передо мной черная вода озера Титикака, волны плещутся о железные сваи причала. Огромная птица, кондор, низко парит над нашими головами — дурная примета; из-за тяжелых пурпурно-розовых туч выглядывает солнце. Нивс, ты держишь меня за руку, ты смеешься и не знаешь…

Основатель умолк. Долгую, нескончаемую минуту он сидел неподвижно. Потом опустил голову, возвращаясь к действительности. Видение растаяло.

— Кромптон, — сказал он наконец. — Вы создали превосходный эликсир. Не знаю, как отнесутся к нему мои коллеги, но мне он доставил мгновения редчайшего наслаждения. Воспоминания, конечно, не мои, но картина настолько яркая, что наверняка кто-то пережил все это. Джентльмены, даю двойную премию! Кромптон, я на треть увеличиваю ваш оклад, каким бы он ни был на сегодняшний день.

Кромптон поблагодарил его. Пока кварцевая бутылочка переходила из рук в руки, он выскользнул из зала, и огромная дубовая дверь бесшумно закрылась у него за спиной.

Новость, как пожар, распространилась по кабинетам «Сайкосмелла». Кругом царило веселье и всеобщее ликование. Кромптон, совершенно бесстрастный, вернулся в свой кабинет, запер за собой дверь и, как всегда после трудного дня, сильно потянулся. Потом быстро закупорил драгоценные вещества и сунул их в желоб, по которому они скатились в вакуумные погреба и вернулись в свои герметические хранилища.

Только одно отступление от правил нарушило привычный каждодневный ритуал. Взяв колбу с очищенной эссенцией люристии, самого дорогого в Галактике вещества, Кромптон без колебаний перелил содержимое в плоский герметичный сосуд и опустил его в карман. Затем налил в колбу обычное масло иланг-иланга и отправил ее в погреб.

Теперь он стал единоличным владельцем девятнадцати граммов люристии — субстанции, которую получают в результате двухгодичной ручной выжимки из единственного на Альфоне IV дерева, сверхтвердого и сухого. У Кромптона в кармане оказалось целое состояние, которого хватит, чтобы слетать и на Эйю, и на Йиггу.

Он перешел Рубикон — сделал первый и бесповоротный шаг к реинтеграции. Начало положено. Только бы все окончилось благополучно!

Глава 5

— Они и сами не знают, чего плетут, — заявил пьянчужка в красноватой шляпе пирожком, обращаясь к Элистеру Кромптону.

— Да и вы тоже не знаете, — резко осадил его Кромптон.

Он сидел за извилистой стойкой Дамбалла-клуба в Гринвич-Виллидже — районе с сомнительной репутацией. Проигрыватель наяривал старый шлягер «Беби, набей свой животик» в исполнении Генджиса Хана. Кромптон, потягивая безалкогольное пиво, поджидал своего знакомого, Элигу Рутински — главного агента (Н)ГСН.

— Конечно, и я не знаю, — отвечал веселый красношляпый сосед с высокого, как обелиск, табурета, зажав в лапе с черными ногтями и разбитыми костяшками наполовину пустой (или наполовину полный) бокал «Олд Пингслоппа», очищенного сухого виски. — Но я-то, по крайней мере, знаю, что не знаю, а это уже кое-что. И даже до того, как я узнал, что не знаю, я уже знал, что понятия не имею, чего это я плету. Ну вот возьмите, к примеру, нас с вами. Вы, наверное, думаете, что я здесь оказался чисто случайно — просто первый встречный, а то и предмет, на котором вы остановили свой взгляд, а?

Кромптон ничего не ответил. Все это время он крепко держал себя в руках, начиная с того самого мгновения, когда, покинув кабинет, сел в «Силлз-Максвелл» и поехал в Манхэттен, чтобы встретиться здесь с человеком, который опаздывал уже на десять минут. Сосуд с люристией жег ему бок, словно путеводная звезда, предвещающая встречу с потерянными родственниками. А подонок в красноватой шляпе пирожком вдруг наклонился к нему вплотную и обдал его чувствительные ноздри мерзким запахом перегара.

— Mi coche no va,[206] — неожиданно произнес красношляпый.

Это был пароль, придуманный давным-давно, когда в мирной обстановке Кромптон обдумывал весь этот план.

— Вы Элигу Рутински! — прошептал Кромптон.

— Он самый, к вашим услугам, — сказал пьянчужка, срывая с головы шляпу, а вместе с нею искусную маску и видимость опьянения и обнаруживая серебряную гриву, обрамляющую длинное печальное лицо неуловимого бдительного Рутински. — Предосторожности не бывают лишними, — проговорил он с едва заметной улыбкой.

В качестве главного агента (Нелегальной) Гильдии свободных нюхальщиков (Н)ГСН, этот человек отвечал за демократизацию и демонополизацию психонюхания в Албании, Литве и Трансильвании. Гильдия, хотя и занимала в США нелегальное положение, была должным образом зарегистрирована и платила налоги, как и положено всем нелегальным организациям.

— Побыстрее, приятель, дорога каждая минута, — сказал Рутински.

— Что до меня, то я времени зря не терял, — возразил Кромптон. — Я пришел вовремя. Вы сами превратили простую преступную сделку в драму плаща и кинжала.

— А если во мне пропадает талант драматического актера? — сказал Рутински. — Это что, преступление? А кроме того, я проявил бдительность. Можно ли осуждать человека за это?

— Я вас вовсе не осуждаю, — сказал Кромптон. — Я пытаюсь доказать, что меня торопить ни к чему, потому что не я тратил время зря. Так приступим к делу?

— Нет. Вы оскорбили меня в лучших чувствах, задели мою честь и усомнились в моей храбрости. Пожалуй, надо выпить еще.

— Ну хорошо. Если мои слова так расстроили вас, я приношу свои извинения. А теперь, может быть, перейдем к делу?

— Нет, мне кажется, вы неискренни, — мрачно заявил Рутински, кусая ногти и сопя.

— Господи, и как это вам удалось стать главным агентом нюхальщиков? — разозлился Кромптон.

Рутински взглянул на него и вдруг ослепительно улыбнулся.

— Я стал им потому, что я был умный, находчивый, смелый и очень деятельный. Понятно? А теперь я плевал на все это. Покажите-ка мне свою бутыль.

Кромптон протянул ему флакончик, завидуя про себя темпераменту Рутински. Когда-нибудь, после реинтеграции, он тоже будет ошеломительно non sequitors.[207]

Молча, молниеносным движением Рутински достал из кармана миниатюрный ольфактометр и прижал его к флакону. Для начала он убедился, что это действительно люристия. Затем, удовлетворенный результатом, приступил к измерению интенсивности, чтобы увериться, что Кромптон не добавил туда никакого желе или жидкости.

Стрелка на шкале описала полный круг и уперлась в последнюю точку.

— Н-да, вот это вещь! — благоговейно протянул Рутински и посмотрел на Кромптона увлажнившимися глазами. — Друг мой, вы просто не представляете, что вы сделали для нас! С помощью этой маленькой бутылочки я освобожу свободных нюхальщиков от всех проблем. От имени святого Эдвина Паджера, седовласого главы нашей организации, благодарю вас за услугу, мистер Кромптон!

— Никакая это не услуга, это криминальная сделка. Короче, давайте деньги!

— Само собой. — Рутински достал из кармана набитый бумажник и начал отсчитывать банкноты. — Так, посмотрим… Мы договаривались на сумму 800 тысяч СВУ в валюте Эйи и Йигги поровну. По нынешнему курсу это составляет 18 276 эйянских проников и 420 087 йигганских дранмушек. Вот. Надеюсь, тут все правильно.

Элистер распихал деньги по карманам — и остолбенел, услышав пронзительный свист, доносившийся откуда-то из живота Рутински.

— Что это? — спросил он.

— Радиосигнал, — сказал Рутински, вынимая из кармана жилета крошечный радиоприемник, размером и формой напоминавший додеканесскую[208] табакерку. — Это специальная передача ССКО. Без нее никак нельзя.

— Бога ради, что это еще за ССКО? — спросил Кромптон.

— Служба скорого криминального оповещения, — объяснил Рутински. — Вы не слыхали о ней? Давайте послушаем, что они скажут.

«Добрый день, друзья преступники, — раздался из миниатюрного квадрафонического динамика веселый голос диктора. — Ваш старый приятель Джек Потрошитель вещает на секретных частотах с подпольной мобильной радиостанции, запрятанной в горах Сангре-де-Кристо в старой романтичной Мексике. У нас есть о чем рассказать вам, ребята: вы услышите последние известия об ограблениях банков, а наше справочное бюро, как всегда, предоставит вам ежедневный список переполненных богатыми простофилями городов, в которых законы наиболее снисходительны, а то и вовсе не существуют. Сегодняшнюю передачу подготовили для вас „Разбойничьи Портные“ — изобретатели пальто с тысячью карманов, фирма „Мартин энд Мишкин“, специализирующаяся на инструментах для медвежатников, и „Олд Гейдельберг“, выпускающая таблетки цианида для тех, у кого не клеится с делами. Обо всем этом и о других превосходных изделиях вы услышите в нашей передаче немного позже. А сейчас самая свежая новость, с пылу с жару: из надежных источников нам стало известно, что фирму „Сайкосмелл, Инк.“, этого спрута-монополиста в мире запахов, накололи на девятнадцать граммов люристии — самого драгоценного субстрата во всей Галактике! Имя подозреваемого уже объявлено, так что мы не раскрываем никаких тайн: это Элистер Кромптон! Если вы нас слышите — значит, успели смыться не так уж далеко. Удачи, Элистер! Она вам скоро очень понадобится! А теперь несколько отрывков из „Оперы нищих“…»

Рутински выключил радио.

— Рухнули планчики, а?

— Это невозможно! — пробормотал Кромптон. — Еще две недели все должно было оставаться шито-крыто. Меня же никто не проверяет! Не понимаю…

— Понимание для вас сейчас — непозволительная роскошь, — изрек Рутински. — Прощайте, Кромптон! Если вас схватят, скажите, что Рутински смеется им в лицо.

С этими словами он вытащил из кармана нуль-гиперэнергетический плащ, быстро расправил складки украденного одеяния (по закону носить его имели право только сотрудники ФБР высочайшей категории), набросил его на плечи и мгновенно исчез. Только красноватая шляпа пирожком осталась лежать на стойке бара. Знак Рутински!

Кромптон расплатился и устремился наружу, во враждебный и ничего хорошего не предвещающий мир.

Глава 6

«Наконец-то я с тобой наедине, моя капризуля! Итак — пену, пожалуйста!»

— Если не трудно, выключите приемник, — попросил Кромптон.

— Черта с два, приятель, — прорычал обливающийся потом водитель велокеба. — Я постоянно слушаю «Шагреневый дом», это моя любимая передача.

«Разрешите мне показать вам, как это делается в Джибути, — щебетало радио, — с бабочками…»

Кромптон откинулся на спинку сиденья, стараясь сохранить хладнокровие. Что случилось? Как они сумели выйти на него? Сможет ли он выкрутиться? Он направлялся в нью-йоркский космопорт, расположенный на месте бывшего Бруклина. Велокеб уже проехал Стоун-стрит и Джей-авеню — погони не было. До космопорта оставалось совсем немного.

«Дитмас, во имя лакмусовой бумажки, убери руку с моей задней ноги!» — продолжал верещать приемник.

Теперь такси огибало памятник Уильяму Бендиксу. Впереди показались две выпуклые башни космопорта. Машина еле двигалась в дорожной сутолоке: велосипеды, велокебы, трехколесные велосипеды, мужчины на роликах, женщины на ходулях с пружинками, люди на трясучках — именно из-за этих разнообразных средств передвижения Нью-Йорк и прозвали «Городом потных ляжек». Наконец велокеб добрался до главных ворот космопорта.

«Рутабага? — вопрошало радио. — Само собой, этому есть объяснение и попроще…»

— Водитель, остановите, я схожу, — сказал Кромптон.

— С вас пять шестьдесят.

«Гроутстак? Полагаю, нет…»

— У вас нет более мелких?

— Сдачу оставьте себе!

«Диффамация, моя бедная Сильвия, это для новичков, а человеку искушенному нравится его mot juste[209]…»

Спрыгнув с велокеба, чуть не угодив при этом под телегу, запряженную волами, которой управлял усатый возница, Кромптон проскочил через главные ворота с видом человека, опаздывающего на корабль, что, кстати, соответствовало действительности.

Он пробежал мимо Дисней-стенда, миновал продавца сильнодействующих «колес», модную лавку «Наказание» и, задыхаясь, подошел к стойке «Транс Пан Интерстеллар Спейсвейс Систем» (ТПИСС) с гордым девизом: «Non est ad astra mollis e terria via».[210]

Робот, очень, кстати, похожий на Альберта Деккера, взял у него талон на зарезервированное место.

— Ага, осень холосо, — сказал андроид с дурно налаженным произношением. — Но, Дзек, пьидеса запласить! Не заплатис — не поедис! Ни билета, ни полета!

— Конечно, я заплачу, — сказал Кромптон. — Как лучше — в эйянских прониках или йигганских дранмушках?

— Мы только полусить бетельгейзенские фьовики, улановых не нада, а есе, позалуста, амеликанские секи на эксплес-путесествие. У вас нету? Бланк мозет поменять, о'кей, Дзо?

Кромптон кинулся в банк, где пышная красотка с Друмгеры IV своими выгнутыми губами ловко поменяла ему деньги. Он поспешил обратно к стойке ТПИСС и протянул банкноты андроиду.

— Прекрасно, сэр, — сказал андроид. — Прошу прощения за свое недавнее псевдокитайское произношение. В моей схеме нарушилась система самоконтроля, а я никак не мог найти электронщиков. Эти ребята обходятся в целое состояние и в конце концов все равно отсылают вас к специалисту. Приходится терпеть, а что я могу поделать, при моем-то жалованье? Обычно все было о'кэй, но сегодня — сплошное невезенье: цикл солнечных пятен совпал с показом картины Фу Манху в верхней комнате отдыха, а фотосинтетическая дифракция довершила дело, и в результате остался я дурак-дураком…

— Билет! — выдохнул Кромптон.

— Вот он, сэр, — сказал андроид. — Первая остановка на Эйе. Билет действителен в течение десяти лет, со всеми остановками. В пути вас будут кормить обедом, а в космосе вы сможете приобрести психоделики. Приходилось вам видеть фильмы Альберта Деккера? Сейчас в южной комнате отдыха проходит его фестиваль, от всего сердца советую посмотре…

Но когда андроид с лицом контрабандиста (свое он одолжил антрепренеру Альберта Деккера, за что мог бы поплатиться работой, если бы закон о «собственном обличье» строго соблюдался) повернулся к своему собеседнику, перед ним никого не оказалось: Кромптон сбежал.

— Кромптон, Кромптон, — сказал андроид, и от напряжения брови у него встали уголками. — Ах да! Рифмуется с Помптоном! — И он отвернулся, успокоенный. Андроиды никогда не горюют подолгу.

Люди, особенно относящиеся к категории Кромптонов, часто чувствуют себя несчастными и запуганными. Бледный, задыхающийся, с потными ляжками (как и у всех ньюйоркцев), Кромптон добежал до выхода на взлетное поле, и тут его сжали железной хваткой чьи-то руки. Кромптон поднял голову и увидел над собой плоское желтое лицо огромного андроида, похожего на маньяка-убийцу.

Надтреснутый, дрожащий голос произнес:

— Хорошо, Тото, держи его, но смотри не сломай. Мне еще надо поговорить с парнем, хи-хи-хи!

Сердце Кромптона провалилось в бесконечную пустоту, куда-то вниз живота. В отчаянии он повернулся и столкнулся взглядом с древними глазами, сиявшими на молодом лице Джона Блаунта.

Глава 7

— Ну-с, Элистер, что вы можете сказать в свое оправдание? — спросил Блаунт.

Кромптон пожал плечами. Космический корабль находился в каких-то жалких двадцати ярдах от него, дразня своей близостью — и, увы! — недостижимостью.

— Почти ничего, — сказал он. — Как вы узнали?

Блаунт сочувственно улыбнулся.

— Только административная верхушка фирмы имеет полное представление о нашей системе безопасности, Элистер. Специальные сенсорные установки, расположенные в погребах, регистрируют количество наиболее ценных субстанций на каждый данный момент. Эти сведения передаются в компьютер, который соотносит их с точными, официально подтвержденными данными и выдает результат. Расхождение на один грамм сразу же по тревоге поднимает силы безопасности, и одновременно об этом сообщают мне. Проанализировав обстоятельства пропажи, я сразу понял, что винить в ней можно только вас, и решил собственноручно заняться этим делом.

— Это очень интересно, я не сомневаюсь, — сказал Кромптон. — И что теперь?

Старый Джон Блаунт осклабился своей мерзкой мертвецкой ухмылкой.

— А теперь, Элистер, вам придется целиком положиться на мое милосердие.

Элистера начало трясти. Заметив, что дрожит, он озадаченно нахмурился. Выглядело так, будто он боится этого человека, от которого теперь зависит его жизнь, хотя на самом деле страха он не испытывал. Потому что его поступок был поступком настоящего мужчины. Даже поражение, в конечном счете, ничего не меняло. Главное — он сделал все, что мог.

— Очень сомневаюсь в вашем милосердии, — произнес он ровным голосом. — И полагаться на него я не собираюсь. Лучше я пошлю вас куда подальше, и будь что будет. Идите-ка вы на хрен, мистер Блаунт!

Лицо Блаунта, не поверившего своим ушам, исказила гримаса крайнего изумления, превратившая его на миг в слабоумного старого маразматика. Как слепой, он вытянул руку вперед и заорал, задыхаясь от гнева и брызгая слюной:

— Ты… ты…

— Хи-хи-хи, — передразнил его Кромптон.

Тото реагировал на расстройство хозяина поднятием огромного кулака и готовностью размазать Кромптона по стенке. Кромптон вздрогнул, но даже бровью не повел.

Блаунт выкрикнул:

— Нет, не бей его!

Тото успел отвести удар, правда, ценой двойного перенапряжения — физического и морального.

— Кромптон, — проворковал старик легким и нежным голосом, подобным дуновению летнего ветерка, — вы знаете, что полагается за ваше преступление?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Кромптон.

— Десять лет тюрьмы.

— Я их запросто могу простоять на голове, — отпарировал Кромптон.

— Не сомневаюсь, что можете, — сказал Блаунт. — Именно поэтому я не собираюсь арестовывать вас.

— Не собираетесь?

Старик покачал головой и ехидно хихикнул.

— Вы свободны и можете отправляться в любой конец Галактики в поисках своих ненаглядных компонентов.

— Вы и об этом знали!

— А как же! Это входит в мои обязанности — знать обо всех уродцах, работающих у меня на фирме. Говорю вам, Кромптон, отправляйтесь на свои продолжительные и безнадежные поиски. Десять лет в кутузке — слишком легкое наказание для вас, однако это все, что наше коррумпированное мягкотелое правосудие воздаст вам за воровство, предательство и дурные манеры. Я хочу большего! Я сам хочу расплатиться с вами. Так что отправляйтесь, бегите от земных законов. Я найду вас. У меня длинные руки, бессчетное множество агентов, и месть моя вам гарантирована.

— Что вы собираетесь сделать со мной? — спросил Кромптон.

— Мое наказание будет достойно если не преступления, то преступника. Кромптон, вы когда-нибудь думали об асномии?

— Вы не сделаете этого, — сказал Кромптон, чувствуя, как начинают сдавать нервы.

— А по-моему, это превосходная идея — вывести из строя ваш драгоценный нос! — прокудахтал старый Основатель. — Можно ли придумать более изысканную месть: вы, обладатель самого тонкого обоняния на планете, больше не ощущаете никаких запахов, а?

— Да я скорее умру, — сказал Кромптон.

— Умрете, конечно, — всему свое время! Но сначала я лишу вас самой большой вашей ценности — несравненного обонятельного дара. Я отниму у вас запах морского прибоя на заре, креозота и махорки, бекона, шкворчащего на сковородке, тумана в осеннем лесу и аромат молодой женской груди! Все это станет вам недоступно, Кромптон! Вот оно, проклятие асномиков, и я вам его обещаю!

Кромптон повернулся и пошел прочь, онемев от страшных, но каких-то ребяческих угроз этого «юноши». Он вручил свой билет контролеру, тот прокомпостировал его в правом верхнем углу, и Кромптон прошел в оранжево-серый модуль, который доставлял пассажиров на орбиту за много миль от Земли, где их ждал космический корабль.

Оцепенение Кромптона прошло, как только модуль устремился вверх, к золотому солнечному сиянию. Даже мысли о смерти и асномии не могут расстроить человека, впервые в жизни оказавшегося в космосе. Путешествие в неизведанное как рукой снимает все тревоги, по крайней мере на время.

Часть вторая

Глава 1

Пассажиры космического корабля, пристегнув ремни, потягивали апельсиновый сок из бумажных пакетов. Им пришлось пережить не слишком приятные мгновения, когда отключили генератор искусственной гравитации и стюардессы, продолжая улыбаться, взмыли в воздух. Но скоро все пришло в норму. Зажглись красные лампочки старта.

— С вами говорит капитан Эдди Ремонстратор, — раздался из динамиков приятный голос с легким средне-западным акцентом. — Леди и джентльмены, мы находимся в предстартовом положении, и, возможно, вам будет небезынтересно услышать от меня описание процедуры старта, поскольку это самый захватывающий момент во всем путешествии. Так вот: поисковые щупы порта и корабля работают на полную мощь, охватывая девяносто градусов по кругу. Как вам, наверное, известно из журнальных публикаций, они исследуют космическую структуру, выискивая так называемые «области прорывов Фостера-Гарриса», или, попросту говоря, ФГопы. Эти ФГопы, друзья мои, представляют собой как бы дырки в космическом пространстве, которые можно сравнить с дырой, проделанной насквозь в сложенном вдвойне куске материи. Видите ли, у космоса нет субстанции, но есть конфигурация. Это было доказано в…09 году Эдквайзером и Брейнтри, что и открыло возможность скоростных межзвездных перелетов. Но вы, должно быть, помните, что космическая конфигурация существует только в величинах одного порядка.

Так вот, обнаружив подходящий ФГоп… Извините, я на минутку. О'кей, я снова тут. Корабельный зонд нащупал жирный ФГоп, и мне предстоит запустить нашу старенькую посудину в эту ФГоп-спираль, потому что, друзья мои, на самом деле это вовсе не дыра. Это скорее труба, закрученная спиралью, и мы должны пройти через нее. Космические конфигурации всегда имеют форму спирали, только не вблизи от серых звезд. Так гласит закон фон Грешама.

О'кей, ребята, мы приближаемся. Скоро наш корабль мягко проскользнет по спиральной дорожке, которая в n-дименсионном пространстве прочерчивает прямую линию. Мы приближаемся… Боцман, выровнять курс! Так держать… Держись сигнальной линии по внешнему отсеку… Да лево же руля! Давай, давай, входи!.. Да потише, черт тебя дери! Закрой головные клапаны! Табулятор суммирующего устройства — на девять сотых! Втягивай наружную антенну! Приоткрой на семь градусов заглушки на двухклапанном ремуладе! (Тут голос капитана стал удаляться, речь сделалась прерывистой и неразборчивой.) О'кей, теперь этот болотный разрыв барабанных перепонок быстро закроется! А ну-ка на скрипочке сыграй! (Этого он не мог сказать, подумал Кромптон, мне просто послышалось.) А теперь обернулись вокруг двух дядюшек — и круши к черту эти размахавшиеся турникеты-роторы! А теперь поцелуй старого осла в зад и дуй прямиком сквозь тромбоновые запоры! (Нет, подумал Кромптон, этого он точно сказать не мог!) Смотри за тормозами — они то и дело дурака валяют. Ну-ну, пошло-поехало! Кидай его в старую дыру, как коня в стог сена! Теперь застегни штаны, умерь свой пыл и — вперед, по наезженной дорожке!

Воцарилась тишина. Потом капитан сказал:

— Ну что ж, братцы, теперь вы более или менее усекли, каким образом корабль отправляется в путь. По этой ФГоп-спирали мы будем лететь около двадцати часов субъективного времени, так что расслабьтесь и чувствуйте себя как дома. Наша стюардесса примет заказы на психоделики у тех, кто хочет вознестись к небесам, путешествуя в космосе. В носовой комнате отдыха крутят кино, говорят, классное, что-то об Альберте Деккере. Наслаждайтесь, друзья мои, капитан Ремонстратор заканчивает передачу.

Кромптон энергично потер нос в сомнении, то ли он чего-то недослышал, то ли капитан Ремонстратор ведет себя несколько странно. Впрочем, возможно, и то, и другое одинаково справедливо.

— Да, так оно примерно и есть, — заметил человек, сидевший в соседнем кресле.

— Что, простите? — спросил Кромптон.

— Справедливо и то, и другое.

— О чем это вы? — изумился Кромптон.

— Я имею в виду вашу мысль перед тем, как мы заговорили. Вы раздумывали, послышалось вам все это или капитан действительно вел себя необычно. Потом вы решили, что, наверное, правильно и то, и другое, — вывод совершенно справедливый и свидетельствующий о вашем интуитивном понимании вариативности дихотомии наблюдателя-наблюдаемого.

— Так вы читаете мои мысли, — сказал Кромптон и внимательно посмотрел на собеседника. Он увидел свежее лицо молодого человека, подстриженного ежиком, в сером свитере, коричневых спортивных брюках и белых замшевых туфлях.

— Если настроюсь соответственно, то читаю.

— Но это же посягательство на мою личную жизнь, — заявил Кромптон.

— Почему? Когда вы произносите вслух какие-то слова, вы ведь ожидаете, что окружающие услышат их? Чем они отличаются от мыслей, которые вы произносите про себя?

— Однако я произношу вслух не все мысли, которые приходят мне в голову.

— Вот как? Забавно. В общем-то мысли не так уж сильно отличаются одна от другой. Это просто сотрясение воздуха, в них нет ничего личного. С давних пор многие существа обмениваются таким образом мыслями друг с другом и не становятся от этого ни лучше, ни хуже.

— Уж не из тех ли вы юнцов, которые обожают разглагольствовать на серьезные темы? — заинтересовался Кромптон.

— Мне еще нет миллиона лет, — ответил сосед. — По галактическим меркам я достаточно молод. Но время от времени я встречал подобных субъектов.

— Меня ваши шуточки ничуть не забавляют, — сказал Кромптон.

— Я — эйянин, — сказал молодой человек. — Я всегда говорю правду, даже тогда, когда лгу. А все эйянские шутки отличаются дурным вкусом, потому что мы слишком стары, чтобы оттачивать их. Но, кажется, вам требуются доказательства.

— Я бы не возражал, — сказал Кромптон.

— Тогда держитесь.

Юноша с нежным лицом поднял руку и коснулся кончика носа. В ту же секунду лицо его превратилось в изборожденную морщинами старческую физиономию, одежда — в драный серый халат, а заговорил он резким визгливым голосом:

— Одна хорошая метаморфоза стоит миллиона слов.

— О, пожалуйста, не делайте этого! — воскликнул потрясенный Кромптон.

Старик вернулся в обличье нежнокожего юноши.

— Хотите, я продемонстрирую вам еще какие-нибудь сверхчеловеческие возможности?

— Лучше не надо, — сказал Кромптон. — Я вам и так верю. Дайте мне время свыкнуться с этим.

— Да, конечно, Кромптон, — сказал эйянин. — Хочешь выжить — умей вертеться. За пределами Земли происходят всякие необычные вещи — не стоит терять время, оглядываясь вокруг в изумлении. Ваше отношение ко всему здесь должно быть nu:[211] ну случилось нечто странное — подумаешь, эка невидаль; а еще что новенького? Иначе вы не сумеете правильно отреагировать, столкнувшись с чем-то поистине необычайным.

Кромптон глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Ну хорошо, — сказал он. — Вы эйянин, вам миллион лет, и вы обладаете сверхчеловеческими способностями. А еще что новенького?

— Вот так-то лучше. Что новенького? Вот вы садитесь в космический корабль, и вашим соседом по креслу оказывается представитель той планеты, на которую вы летите. Совершенно очевидно, что я многое о вас знаю. Так же очевидно, что у меня есть свои планы на ваш счет. И абсолютно ясно, что мы с вами собираемся прийти к определенным соглашениям.

— Очевидно, — кивнул Кромптон. — И что еще новенького?

— Не умничайте, дорогой, — сказал эйянин. — Хотите узнать, к чему все это?

— Жду с нетерпением.

— Кромптон, мы, эйяне, старейшая из разумных рас в Галактике. И одна из умнейших. Мы в какой-то степени бессмертны. Мы видали лучшие времена. Давным-давно мы завоевали эту Вселенную, но скоро поняли, что радости от этого никакой, и вернули все владения. И делать нам стало нечего, по крайней мере, не было ничего стоящего по нашим понятиям. Так что мы ничего и не делаем, только играем в нашу Игру.

— Я слыхал об эйянской Игре, — сказал Кромптон. — Но, по-моему, никто толком о ней ничего не знает.

— Это не оттого, что мы держим что-то в тайне, — сказал эйянин. — Просто наша Игра не поддается объяснениям. Ее абсолютно невозможно описать, потому что она постоянно меняется в соответствии с правилами, которые мы попутно выдумываем.

— И что же — вы действительно ничем больше не занимаетесь? — спросил Кромптон.

Эйянин пожал плечами.

— У древних, совершенных народов есть свои особые проблемы, Кромптон. К примеру, что делать, став абсолютно просвещенным? Не думаете же вы, что мы выстраиваемся в круг, улыбаясь друг другу. Вот мы и играем в свою Игру. Наше веселье состоит в том, чтобы превзойти друг друга. При этом мы всегда помним, что каждый из нас — это все мы и что одерживая верх над другими, мы одерживаем верх над собой. И это нам нравится, так как Игра не должна приносить больших доходов. Но играть надо серьезно и честно, согласно существующим на данный момент правилам.

— Все это очень интересно, — сказал Кромптон. — Но зачем вы мне рассказываете об этом?

— Да так уж вышло, Кромптон, что вы включены в мою Игру. Или включитесь, как только в ней произойдет нужный оборот. Вы будете одной из пешек, управлять которыми стану я. Забавно, верно?

— Нет, совсем не забавно, — возразил Кромптон. — Исключите меня из вашей Игры.

— Успокойтесь, — сказал эйянин. — Ведь я тоже пешка, которой вы будете управлять в вашей Игре.

— Знаете, в эти дни у меня будет полно забот, — сказал Кромптон. — У меня на это просто времени не хватит.

— Для вас жизненно важно разыскать ваши утерянные компоненты и добиться реинтеграции, не так ли? В этом и будет состоять ваша Игра. Чтобы достичь успеха, вам понадобится моя помощь. Без нее вы с таким же успехом могли остаться на Земле и продолжать разгадывать свои кроссворды.

— А если конкретно, в чем мне понадобится ваша помощь? — спросил Кромптон.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил эйянин. — Откуда мне знать, если Игра еще и не начиналась?

— Если вы этого не знаете, — сказал Кромптон, — откуда вы знаете, что возникнут такие обстоятельства, которые заставят меня обратиться за помощью к вам?

— Это то немногое, что мне дано знать, — ответил эйянин. — В конце-то концов, супермен я или нет?

Кромптон принялся обдумывать услышанное, и чем больше он размышлял, тем меньше ему все это нравилось.

— Не слишком ли вы ускоряете события? — сказал он. — Я не думал, что все обернется таким образом.

— Конечно, не думали, — согласился эйянин. — Как и большинство людей, вы хотите, чтобы все было по-вашему — и только там и тогда, когда вам захочется. Но, виноват. Вселенная не управляется вашими желаниями, Кромптон. Вот она! Вы можете дуться, настаивать на своем — и скорее всего вас убьют до того, как вы успеете сделать что-нибудь интересное, но вы можете согласиться на мое предложение, и в результате мы оба позабавимся.

— Ладно! — сказал Кромптон. — У меня, кажется, не такой уж большой выбор! Что дальше?

— Дальше я назову вам свое имя. Меня зовут Секюйль. Запомните его. Позднее мы снова встретимся в первый раз и тогда займемся делами.

— Подождите минутку… — начал было Кромптон.

— Эта встреча не в счет, — прервал его Секюйль. — Тут временные последовательности ни при чем. Все будет так, как будто ничего не было.

— Вы хотите сказать, что практически сейчас мы с вами и не встречались?

— Совершенно верно. Уже интересно, не так ли? Иногда бывает ужасно скучно ждать, пока те или иные события произойдут сами собой, а космические перелеты — это и вовсе потерянное время.

— Никак не пойму, — сказал Кромптон, — как мы с вами сможем увидеться в первый раз, если мы уже встретились сегодня?

— Но я же объяснил вам, — сказал Секюйль, — что эта встреча не в счет. Мне придется заплатить штраф за то, что я так поступаю. Я не буду помнить об этой встрече, когда на самом деле встречу вас.

— Ну, это уж совсем бессмыслица какая-то.

— А правила всегда бессмысленны, разве нет? — сказал Секюйль. — Однако так оно и будет. Я вас не узнаю, но вы узнаете меня и расскажете о нашей встрече, а я пущу в ход свои сверхъестественные способности к адаптации, и Игра начнется.

— Может быть, вы и супермен, — сказал Кромптон, — но мне кажется, вы не в своем уме.

— Ха, это становится совсем забавно, — сказал Секюйль. — Но, похоже, я исчерпал все материалы своей лекции, так что — отбываю.

Он улыбнулся Кромптону и исчез.

Какое-то время Кромптон сидел неподвижно. Потом позвал стюардессу.

— Извините, мисс, не могли бы вы назвать мне имя молодого человека, сидевшего рядом со мной?

— Вы, должно быть, шутите, сэр, — ответила она. — Это место было свободно все время полета.

— Этого я и боялся, — сказал Кромптон.

— Хотите еще апельсинового сока?

— Пожалуй, да, — тяжко вздохнул Кромптон.

Глава 2

«Странствующие и путешествующие, добро пожаловать на планету Эйя, и в ее столицу Ситесф, и в отель „Грандспрюиндж“, расположенный в историческом районе Невратидэ, и на виднеющиеся вдали величественные Олеонианские Альпы. В этой брошюре мы расскажем вам о нашей планете, чтобы вы получили как можно более полное наслаждение и радость от знакомства с нашей уникальной цивилизацией.

Как вы, возможно, знаете из «Книги вселенских рекордов» Гиннесса, Эйя — древнейшая планета в Галактике, которую на протяжении всей ее истории населяла единственная коренная раса. Эта редкая цельность да еще тот факт, что на Эйе в течение последних 900 тысяч лет не было никаких войн, создает на планете атмосферу уверенности и домашнего уюта, не сравнимую ни с чем в Галактике.

Общество эйян немногочисленно — в нем ровно миллиард членов. Некоторые считают их бессмертными, но сами они называют себя просто сверхдолгожителями. Старейшему долгожителю Эйи, Трачу Нивере, по меньшей мере тринадцать миллионов лет, что доказал анализ ногтя его большого пальца, проведенный с помощью изотопов Швейцарским бюро подтверждений. (Увидеть мистера Ниверу можно по пятницам вечером в клубе «Кот Крот» в Западном Ситесфе, где он последние семьсот лет проводит сеансы чтения стихов.)

Многие интересуются, как развлекаются эйяне, которые живут так долго и знают так много. На этот вопрос ответить непросто, поскольку эйяне в большинстве своем являются индивидуалистами. Они занимаются множеством разных вещей и изучают много любопытных и полезных фактов. Ничего иного не приходится ожидать от народа, два миллиона лет тому назад отказавшегося от постоянного обличья и осознанно подбирающего себе тела, эмоции, концепции и другие ценности. В этом смысле эйяне проживают бесчисленное количество жизней.

Эйяне не обладают какой-то фиксированной индивидуальностью. Они выбирают себе то или иное тело, чувства, ценности, а через какое-то время сбрасывают все это и переходят в новое обличье. Поэтому эйян можно назвать довольно веселой и дружелюбной расой, хотя те, кто не знаком с их обычаями, считают, что в деловых отношениях на них полагаться нельзя. (И все же справиться с этим достаточно просто: прежде чем заключить сделку с эйянином, спросите его о дате окончания его текущего психосоматического состояния. В этот период он будет строго выполнять все свои обязательства, следуя старинному эйянскому правилу: «Говори, что делаешь, и делай, что говоришь», сформулированному в свое время Амирром Таубой, создателем «Универсального этического кодекса всех мыслящих существ».)

Но вернемся к проблеме развлечений: несмотря на разнообразные трудности, с которыми эйяне сталкиваются в своих последовательных существованиях, всех их объединяет приверженность к Игре. В нашей брошюре мы даже не пытаемся охарактеризовать Игру. Если вас заинтересует этот вопрос, обратитесь к работам «Игроки азартных галактических игр» Уолшмидта и «Стратегия несовместимости» Шарлеруа.

У каждого туриста есть возможность выбрать себе развлечение по вкусу. Особенно стоит отметить Сады Рюи в Восточном Ситесфе. Этот огромный развлекательный комплекс расположен на десяти миллионах акров живописной сельской местности, которую омывают фиолетовые воды (такими их сделали морские организмы под названием «груниус») Пираметикового моря. Комплекс сооружен в память о знаменитой космической битве в проливе Инфердунг, когда вооруженные силы Эйи разбили орду диких митсумианских кочевников, возглавляемую безумным Астарком Летумом. Сады устроены таким образом, чтобы обеспечить максимум удовольствий любому представителю девятнадцати цивилизованных видов. В общем, развлечений тьма, а цены весьма умеренные. Любители острых ощущений найдут для себя наслаждения, удовлетворяющие самым порочным и глубоко запрятанным желаниям — их вам поможет раскрыть и осуществить многочисленный штат служащих вашей же разновидности, и вы несомненно получите подлинное наслаждение — не то что в лунапарке Гувилля на Дрогхвасте II, где все обслуживание, вплоть до сексуального, осуществляет меняющий формы (и порой очень рассеянный!) Дувериан Хунгорфьердс.

Но как справедливо заметил Амирра Тауба, сидя в раздумьях над картой Галактики, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Слова, в конечном итоге, так же бессмысленны, как и дела, но при этом гораздо менее забавны. Итак, добро пожаловать на Эйю! И мы обещаем, что проведенное здесь время станет для вас временем второго рождения!»

Кромптон сунул брошюру в карман. Он сидел в холле отеля «Пингала Армз» в центре Ситесфа. Двенадцать часов назад его корабль «выбрался из трубы», как шутливо выразился капитан Ремонстратор. Кромптон заранее по телегному заказал себе комнату в отеле и теперь ждал человека, который должен был помочь ему.

Эдгар Лумис, которого он разыскивал, был той частью его ограбленной личности, которая ведала удовольствиями. Искатель приключений, чувственный любовник — без него Кромптон был лишен остроты, непосредственности восприятия жизни. Лумис в этом смысле был незаменим. Но оказалось, что найти его будет нелегко.

Почти сразу после прибытия на планету Кромптон отправился в справочное бюро, где были аккуратно подобраны все данные о проживающих на Эйе. Ему сообщили, что Эдгар Лумис пребывает в добром здравии и работает в Садах Рюи. Этим и ограничилась информация, ибо по недавно принятому закону адреса работающих в Садах Рюи были засекречены. Чиновник-андроид, хотя и посочувствовал Кромптону, и согласился, что такой закон не имеет никакого смысла, ничем не мог ему помочь, разве только посоветовать ему собственноручно заняться розысками Лумиса в Садах.

Кромптон решил иначе. Ясно было, что такие розыски совершенно бесполезны, если принять во внимание необозримую территорию Садов и огромный штат сотрудников, для которых — по крайней мере, для определенной части — по роду их занятий были крайне нежелательны неожиданные встречи с особями мужского пола собственной расы.

Он попросил совета у портье гостиницы «Пингала Армз». Тот намекнул, что при известных обстоятельствах можно было бы кое-что предпринять, однако обстоятельства эти трудно определимы. Кромптон после некоторого замешательства наконец сообразил, чего от него ждут, и, пунцовый от смущения, протянул портье пригоршню проников. Тот, как ни в чем не бывало, телегномировал кому-то и велел Кромптону подождать в холле, пока к нему не подойдут.

Центральный вход в отель раздвинулся, и в него проскользнул маленький горбун в длинном драном плаще и разбитых ботинках.

— Вы Кромптон? — спросил он. — Идите за мной.

Он вывел Кромптона на улицу к ожидавшему их лимузину. (Позднее Кромптон узнал, что машину снабжает энергией небольшой психофизический конвертер, который выжимает из специально выращенных для этой цели шимпанзе их волю и превращает ее в энергию вращения.) Горбун подождал, пока Кромптон заплатил ему шестьсот проников, а затем дал какие-то указания водителю, и экипаж тронулся в путь.

— Я ничего вам не гарантирую, — сказал горбун, — но я доставлю вас к единственному человеку, который может помочь вам, если пожелает.

— И кто же он? — спросил Кромптон.

— Недавно избранный член Совета Восточного Ситесфа. Именно он провел в жизнь закон, запрещающий разглашать те сведения, которые вам нужны.

— Чем же он может мне помочь?

— Так уж принято на Эйе: человек, ответственный за новый закон, имеет право делать из него исключения — для себя или для кого-нибудь другого.

— Вы хотите сказать, что человеку, который проводит новый закон, дается законное право нарушать его?

— Совершенно верно.

— Но это аморально! Это же явная коррупция!

— Напротив, закон предотвращает коррупцию, узаконивая ее.

— Мне это кажется совершенно бессмысленным, — сказал Кромптон. — Между прочим, с какой стати этот чиновник станет мне помогать?

— Причина та же, что и у меня, — сказал горбун. — Взятка.

— Понятно, — холодно сказал Кромптон.

— В этом веке мы все погрязли во взяточничестве, — объяснил горбун. — Это стало просто массовым помешательством.

Кромптон презрительно молчал.

— Насколько я понимаю, вы считали нас более добродетельными?

— Ну…

— Большинство туристов думает так же. Но нам, эйянам, осточертело быть добродетельными много тысячелетий тому назад. Нет в этом ничего забавного, да и Игре мешает.

— Понятно, — сказал Кромптон.

Какое-то время они ехали молча. Потом горбун сказал:

— Вижу, вам кажется странным — почему это я, эйянин, способный принимать любой облик, разгуливаю с горбом и в драной одежде.

— Мне не нравится, что вы читаете мои мысли, — отрезал Кромптон.

— Извините, — сказал эйянин.

Помолчав, Кромптон спросил:

— И все же, раз уж вы затронули эту тему, действительно, почему?

— Несколько столетий назад я сделал неудачный ход в Игре и теперь должен оставаться в таком виде еще восемьдесят лет. Горб — это еще куда ни шло, в нем можно воду хранить, но вдобавок я получил такую диспепсию — с ума сойти можно!

— Хм, — сказал Кромптон.

— Да, вас не назовешь слишком интересным собеседником, — проговорил горбун. — Вот мы и приехали. — Машина подкатила на стоянку перед небольшим зеленым зданием. — Идите по главному коридору, первая дверь направо. Желаю удачи.

Машина затарахтела и умчалась прочь. Кромптон вошел в учреждение. Нашел дверь, о которой говорил горбун. Постучался.

— Входите, — ответили ему.

Кромптон открыл дверь и вошел в богато обставленный кабинет. Из-за стола на него смотрел эйянин со знакомым лицом и стрижкой ежиком. Это был Секюйль.

Глава 3

Секюйль смотрел на него так, будто видел его впервые.

— Чем могу быть полезен? — спросил он приятным, чуть хрипловатым голосом.

— Я Элистер Кромптон, — сказал Кромптон. — Вы не помните меня?

Секюйль внимательно изучил его лицо и покачал головой.

— Боюсь, что нет. Вы, по-видимому, спутали меня с кем-то.

— Ваше имя Секюйль, — сказал Кромптон. — Мы встретились два дня назад на космическом корабле. Почти час мы беседовали с вами, а потом вы испарились.

— Два дня назад? — удивился Секюйль. — Вы уверены?

— Ну в этом-то я ошибиться никак не могу. Вы говорили мне, что участвуете в Игре или собираетесь начать играть. Вы сказали, что я буду пешкой в вашей Игре.

— Чертовщина какая-то! — Секюйль хлопнул себя по лбу. — Минуточку, я проверю по Гигантскому Компьютеру.

Он нажал кнопку на терминале маленького фиолетового настольного компьютера, расположенного слева от книги записей.

— Участвовал я в Игре в последние несколько дней? И в этот период нарушал ли я временную последовательность? — Он проследил за мельканием огней на считывающей панели, потом сказал: — Ясно. Спасибо тебе, Гигантский Компьютер. — И обратился к Кромптону: — Что еще я говорил вам?

— Вы говорили, что было бы забавно рассказать мне о всяких вещах вне временной последовательности. И сказали, что все забудете и что я должен буду напомнить вам…

— Понятно, — сказал Секюйль. — Да, подобные выходки в моем вкусе. На вечеринке на прошлой неделе нас угощали какими-то классными суперхреновинами. Мы, эйяне, принимаем все, знаете ли, так как отравить нас попросту невозможно. Может, нас и вовсе нельзя убить — во всяком случае, не таким способом. Так что мы кидали что-то в наши старые глотки и занимались этим бог знает сколько тысячелетий — нас насилу отвадили от этого занятия. А потом мы почти все время ощущали горечь во рту. В общем, когда Кхаш со своим двойником притащили полежалую дерий-травку с Ацтека II, я уже ничего не соображал. И следующие два дня прошли как в тумане. Хотелось бы мне еще нюхнуть этой смеси…

— Я ничего не понял, — сказал Кромптон. — Но у меня есть свои проблемы. Не дадите ли вы мне адрес Эдгара Лумиса?

— А кто это — Эдгар Лумис? — спросил Секюйль.

— Что, мне все снова надо повторять? — возмутился Кромптон. — На корабле вы сказали, что наша встреча, которая состоялась тогда вне временной последовательности, позволит нам избежать утомительных объяснений, когда мы встретимся по-настоящему, то есть сейчас, — или, по-вашему, эта встреча тоже не в счет?

— Успокойтесь, — сказал Секюйль. — Я позволил себе заглянуть в ваши мысли и выяснил все об Эдгаре Лумисе и прочих обстоятельствах. Теперь мне все ясно. Кстати, мне очень жаль, что я провел этот закон о служащих Садов Рюи. Никак не думал, что это коснется вас.

— А для меня абсолютно очевидно, что вы сделали это нарочно, чтобы заставить меня искать вас и просить об одолжении, — сказал Кромптон.

— Все не так просто, — вовразил Секюйль. — Я — тот «я», что сейчас говорит с вами, — не имел понятия о вашем существовании и провел этот закон в полном неведении. Тот, что говорил с вами на звездолете, — совсем другой «я» — повлиял на меня и заставил принять такое решение.

— Сколько же у вас этих «я»? — поинтересовался Кромптон.

— Бесконечное множество, — ответил Секюйль.

— Трудно поверить, — сказал Кромптон.

— Это потому, что вы никогда не осознавали, какое влияние на то, кем вы являетесь в данный момент, оказывают ваши собственные личности из прошлого и настоящего. Кромптон, каждое чувствующее существо живет одновременно в различных временных рядах и старается улучшить свою жизнь, влияя на какое-то одно или сразу несколько своих тождеств. Внутренние голоса, подсказывающие вам порой, что делать и чего не делать, — это голоса ваших личностей из других времен и пространств, которые хотят улучшить свои собственные условия существования.

— Может, для вас это и так, — сказал Кромптон, — но не для меня. Я всегда остаюсь самим собой.

— Некоторые из ваших тождеств для вас сейчас недостижимы, — согласился Секюйль. — Но мои слова одинаково верны и для меня, и для вас. Вы в настоящий момент являетесь всего одним тонюсеньким голоском в мозгу некоего непонятливого Кромптона, который до сих пор даже и не думал о том, что это одно из его положений.

— Я ничего не понимаю, — признался Кромптон. — Но факт остается фактом: вы приняли закон, из-за которого я не могу узнать адрес Эдгара Лумиса. И, насколько я могу судить, вы дадите мне его координаты только в обмен на согласие быть пешкой в вашей Игре.

Секюйль изумился, потом откинулся на спинку кресла и расхохотался. Как правило, эйяне не позволяют себе смеяться от всей души в присутствии посторонних: будучи народом древним и мудрым, они насыщены взрывоопасной смесью разных психических сил. И неожиданный всплеск эмоций приводит к тому, что эти силы материализуются.

Что и случилось с Секюйлем. Его хохот породил чернокожую девицу с длинными черными волосами и пляшущими темными глазами, двух вавилонских демонов, йети и краснорожего мужчину в костюме в желто-коричневую клеточку.

— Ты видишь, что я вижу? — спросил один демон другого, тыкая пальцем в девицу. — Путана.

— Ее можно съесть? — отозвался его товарищ.

— Йи-и-и, — сказала девица.

— Подумать только, — произнес краснорожий мужчина, — оказаться всего лишь иллюзией в мозгу этого инопланетянина, о существовании которого я даже не подозревал! Но, может, он тоже только плод чьего-то воображения? Тогда получается, что я привидение второго порядка, если вести отсчет слева.

— Давай поженимся, — сказала девица, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Ну ладно, хватит, — сказал Секюйль, и видения горестно обратились в дым, вернувшись через среднее ухо в голову эйянина, — все, кроме йети, который убежал через запасной выход и был доставлен на место несколько дней спустя Королевским отрядом северо-западных горных видений.

— Вы не уловили главного, Кромптон, — сказал Секюйль после того, как все успокоилось и было водворено под его контроль, а стул, опрокинутый убегавшим йети, поднялся, несколько сконфуженный тем, что не устоял перед каким-то призраком. — Вы что, и в самом деле полагаете, что я собираюсь принудить вас включиться в мою Игру?

— А как еще я мог истолковать ваши слова?

— Вам показалось, — сказал Секюйль. — А мне кажется, что стрелка синхронизатора все ставит на место. Адрес мистера Лумиса: Пандерер Уэй 4567, южный берег Пальметто, Западные Сады, Южный Ситесф. Днем он работает в отделе эпизодов Театра галактических наслаждений в Садах Рюи.

Кромптон был ошеломлен. И только спустя какое-то время сумел пролепетать:

— Премного вам благодарен.

— Всегда рад служить, — сказал Секюйль.

— А теперь что?

— Вы о чем?

— Вы мне оказали такую любезность. Чем я обязан?..

— Оставайтесь таким же милым, как сейчас, — сказал Секюйль.

— Но я-то думал, что нужен вам в вашей Игре!

— Это не важно, — сказал Секюйль.

— Я никогда не говорил, что не хочу помочь вам, — пробормотал Кромптон. — Все это произошло так…

Секюйль нежно проводил его до дверей.

— До свидания, Кромптон. Очень может быть, что мы встретимся при совсем других обстоятельствах. Но за поддержкой обращайтесь ко мне в любой момент. И, насколько временная комбинация связанных энергий может пожелать удачи другой такой же временной комбинации, — желаю вам всяческой удачи.

Дверь захлопнулась. Кромптон, чувствуя себя совершенно сбитым с толку, устремился в беспросветную ночную мглу.

Глава 4

Кромптон нанял дешевый орнитоптер и отправился в отдел эпизодов Театра галактических наслаждений в Садах Рюи. Эта часть Садов была отведена под нужды гуманоидных существ и их ближайших сородичей. В данную группу входили: люди, алиноподы, гнолы, сабистые тэдики, барбизаны с Гростарка II, неугомонные двухсуставчатые трелизонды, коварные, приторно-улыбчивые лунтеры и их соседи — сверхизменчивые муны.

Миновав главные ворота, Кромптон заметил стройного, энергичной наружности молодого человека в джинсах и очках в черной оправе; он сидел и печатал на портативной машинке, пристроенной на коленях. Кромптон с удивлением посмотрел на него, тот поднял голову и сказал:

— В чем дело?

— Хотелось бы узнать, чем вы тут занимаетесь.

— Пишу роман, — ответил молодой человек, продолжая печатать. — Наш диалог тоже войдет в него, естественно. Завистники обвиняют меня в том, что я высасываю все из пальца, а я пишу только то, что слышу и вижу.

— Мне кажется… — начал было Кромптон.

— Не беспокойтесь, — сказал писатель. — Ни один диалог, начинающийся словами «мне кажется», не сулит ничего забавного. Давайте-ка я произнесу речь по этому поводу. Существует несколько прелестных эпиграмм, с которыми вам, вероятно, не довелось ознакомиться. Например…

— Терпеть не могу, когда предложение начинается со слова «например», — прервал его Кромптон.

— Я собирался переписать это. «Противоречу ли я себе? Тогда прекрасно, ибо в своих противоречиях я велик, я вмещаю в себя чудеса». Как хорошо написал это старина Уитмен! До чего уместна здесь эта концепция…

— Мне нужно идти, — сказал Кромптон.

— До свидания, — сказал писатель. — Это будет короткая, но хлесткая сцена.

— Должно быть, хорошо быть писателем, — сказал Кромптон.

— Все равно что слизняком ползти по нескончаемому листу бумаги.

— Это ужасно, — сказал Кромптон. — Может быть…

Но писатель не слушал предложений, начинавшихся со слов «может быть». Его внимание привлекло неожиданное появление толстяка, прижимавшего к груди тяжелую скульптуру в виде черной птицы; следом за ним шли Хамфри Богарт, Мэри Астор, Питер Лорр, а также — о, нежданное явление! — сам Альберт Деккер.

— Это уже перебор, — пробормотал писатель, продолжая яростно печатать с двумя сигаретами во рту.

Кромптон побрел дальше. Располагался отдел эпизодов на длинной, какой-то невнятной улице. Гуляя в поисках развлечений, здесь можно было услышать обрывки странных разговоров и увидеть фрагменты самых разных постановок. Вы могли продолжить свою прогулку и набрести на какой-то новый эпизод или остановиться где угодно и принять участие в развертывающихся перед вами событиях.

Хотя на самом деле все шло не так уж гладко: во время постановок то и дело возникали различные затруднения из-за непримиримых противоречий в требованиях многочисленных гуманоидных по форме, но несовместимых рас. Продюсеры эпизодов тем не менее поощряли тесное и весьма двусмысленное сближение гуманоидов, хотя публично порицали его; но диковинные акты близости всегда приманивают любопытных, несмотря на их благочестивые уверения в обратном. А это означает приток денег, то есть такого товара, ценность которого эйяне обсуждали и пытались определить вот уже несколько веков, просто чтобы проверить, так ли это на самом деле.

Кромптон, проходя мимо, услышал, как неугомонный двухсуставчатый трелизонд при полном осеннем плюмаже говорил трем своим братьям:

— Сегодня я уезжаю в Фунтрис, возможно, освободится мое место в гнезде.

А рядом стая гнолов щекотала сабистых тэдиков до пароксизмов, приговаривая при этом: «На дворе трава, на траве дрова», что приводило в ужас забравшегося на дерево молчаливого алинопода. По соседству одна женщина-человек говорила другой: «Уж и не знаю, кто тебе поможет, Джоси». А чуть дальше семь мунов пытались слиться в сексуальном псилликозе путем родительского смыкания, но тщетно: для этого им не хватало самого главного — бадминтонного инвентаря. Еще более зловещие дела творились на другой стороне улицы, где барбизан в кольчуге из листьев, с заостренным олимфатом, отстукивал сообщение о своем разочаровании на грудной клетке и брюшных щупальцах коварных, приторно-улыбчивых лунтеров, застигнутых во время запрещенного и невозможного акта псевдотрансформации.

Ни одна из этих сцен не произвела на Кромптона впечатления. Каждая из них была рассчитана на то, чтобы пощекотать чувства зрителей определенного гуманоидного вида — притом совсем необязательно человеческого. Большую часть того, что делали друг с другом эти существа, Кромптон не понимал, так же как и другие гуманоиды не понимают, что делают друг с другом люди. Это была ситуация абсолютного обоюдного непонимания, на фоне которого наше пресловутое непонимание самих себя и себе подобных выглядит сущим пустяком.

Кромптон в замешательстве глазел по сторонам, словно бесплотный разум, парящий над сценами из какого-то сюрреалистического ада, в котором карнавальные создания демонстрировали свои экзотические эмоции, воспроизводившие недоступные рассудку реалии их жизни.

Кромптон пришел к выводу, что продолжать в таком же духе совершенно бессмысленно. Повернув назад, он прошел мимо двух тэдиков, отбивавших чечетку на широком, похожем на лопату носу линяющего барбизана, миновал несколько еще менее аппетитных сцен и наконец добрался до главных ворот с печатающим на машинке писателем.

— Вы, кажется, много знаете, — обратился к нему Кромптон. — Не подскажете, где я могу найти Эдгара Лумиса?

— Вы правы, я как раз тот человек, который вам нужен, — сказал писатель, передвигая каретку и закручивая третью сигарету. — Знаете ли, я действую как собственный deus ex machina,[212] так что элегантности моего замысла не будет нанесено никакого ущерба, если я скажу вам, что мистер Лумис находится слева от вас на четвертых подмостках и его представление подходит к концу. Боюсь, вам, мой друг, следует поспешить. Но прежде чем вы покинете меня, позвольте мне в двух словах обрисовать вам вашу ситуацию в целом.

За чем последовала десятиминутная лекция на тему о всевозможных тонкостях и нюансах, которые Кромптон наверняка упустил, оценивая смысл происходящих событий. Все это время Кромптон простоял неподвижно, даже не моргая, замороженный лучами ружья-парализатора — обычного средства в руках членов Галактической гильдии писателей, с помощью которого они обеспечивали себе внимание и уважение неблагодарных слушателей во время скучных, но многозначительных выступлений.

Наконец писатель завершил свою лекцию цитатой из Рильке и выключил ружье-парализатор.

— А теперь, — сказал он, — немного аплодисментов и минимальную утвержденную гильдией плату в сто проников за не столько исключительную, сколько поучительную и высокоморальную импровизацию.

— Еще чего! — взъярился Кромптон.

— Платите, — приказал писатель, — а не то я снова включу парализатор и прочитаю десятиминутную лекцию на тему о благодарности по стандартным расценкам.

Кромптон заплатил, небрежно поаплодировал и поспешил смыться.

Он прибежал к указанным подмосткам как раз в тот момент, когда бородатый мужчина в набедренной повязке произносил:

— И тогда на прелестном надгробии Антигоны будут выгравированы слова: «Она так и не дождалась его прихода!»

Публика — тридцать семь человек среднего возраста из города Феникса, штат Аризона — буквально помирала со смеху.

Бородач, поклонившись, исчез.

Кромптон схватил за рукав одного из сидевших в аудитории — по странному совпадению им оказался Джон Уинслоу Аудитор из Флагстафа — и спросил:

— Актеры! Куда девались актеры?

Джон Аудитор, осанистый оживленный человек со стальными голубыми глазами и нелепым шрамом от дуэли на левой щеке, бесцеремонно вырвал свою руку у Кромптона.

— Что вы сказали? — резко спросил он, пережевывая вставными зубами фруктовую жвачку, последнее напоминание о днях, надежно похороненных теперь между толстыми и страшными страницами «Книги безвозвратно ушедшего времени».

— Я спросил: куда подевались актеры?

— А! Думаю, они за сценой, готовятся к выходу в главном финале, он должен начаться сию минуту, — охотно объяснил Аудитор.

— Не было ли среди них актера по имени Эдгар Лумис?

— Кажется, я видел это имя в программке, — сказал Аудитор, и жесткие глаза его мгновенно повлажнели. — Да, черт побери, Лумис… он был среди актеров.

— Как он выглядел?

— На нем была такая серебристая рубашка.

— И это все, что вы запомнили?

— Это больше всего бросалось в глаза. Да вы сами увидите его в финале. Смотрите, уже начинается.

Возле Кромптона поднялась большая сцена. На ней толпились всевозможные гуманоидные существа, участники сегодняшнего представления. Сзади них расположились два симфонических оркестра. На глазах у Кромптона все эти существа посбрасывали с себя одежды и стали смыкаться все теснее, теснее, корчась, извиваясь, скользя вокруг и вовнутрь друг друга в невообразимой мешанине рук, грудей, щупалец, крыльев, влагалищ, усиков, когтей, фаллосов, плеч, голов, яйцеклеток, гонад, экзоскелетов, пестиков, коленных чашечек, жвал, тычинок, присосок, плавников и тому подобного. И в этом неестественном, вывихнутом положении они еще умудрялись петь, булькать, скрипеть, свистеть и вибрировать такую песенку:

Люди, и гнолы, и хингер, и тэдики,

И барбизан с трелизондом, и мун —

Все мы сольемся в экстазе, как педики.

Все побеждает любовь, даже мерзостных грун!

Мерзостные жирные груны вдруг появились на самой верхушке колышащейся горы тел и щупалец. Груны улыбались! Такое случилось в Садах Рюи впервые! Полнокровные, волосатые груны действительно улыбались! Зрители, тронутые до слез, бешено захлопали в ладоши. Затрубили трубы, зазвенели рассыпчатой дробью литавры. Затаив дыхание, зрители наблюдали, как великая композиция-гора из тел, щупалец и прочих членов вздымалась и опадала, рычала и стонала, боролась и тужилась…

Кромптон углядел кусочек серебристого локтя в нижнем левом углу кучи. Лумис! Это был Лумис!

Затем вся эта гора переплетенных и взаимопроникаюших гуманоидных форм одновременно содрогнулась в бело-зеленом оргазме, с разной силой извергая секреции. Зрители буквально упивались зрелищем, но Кромптон, до глубины души возмущенный, уже направился к выходу и на полных парусах устремился в отель, к своим кроссвордам.

Глава 5

Кромптон не был готов к такому порочному, грязному занятию, которым зарабатывал себе на жизнь Лумис. И вот теперь в тихом уюте гостиничного номера, разложив перед собой на столике двойной пасьянс, Кромптон мучился сомнениями. Он раздумывал над тем, действительно ли ему хочется, чтобы такой человек, как Лумис, стал его составной частью.

С Лумисом будут сплошные неприятности. Он не хотел его. Но, к сожалению, без него не обойтись. Реинтеграция невозможна без всех первоначальных компонентов.

А может, все обернется не так уж плохо. Ведь есть еще третий, Дэн Стэк; разыскав его и включив в свое сознание, Кромптон, несомненно, сумеет найти противовес основным побуждениям Лумиса. Не исключено, что Лумис даже испытает некоторую благодарность, освободившись от своего бессмысленного, стереотипного существования. Если в человеке есть хотя бы зачатки высокой нравственности, можно надеяться, что он сможет контролировать себя, по крайней мере до тех пор, пока все они не ассимилируются в новой многогранной личности, которой Кромптон рассчитывал стать.

Вдохновленный этой мыслью, Кромптон отложил в сторону карты и навел в комнате порядок. Потом решительно сжал зубы, завязал галстук и вышел на улицу.

Он сел в рейсовый орнитоптер и дал домашний адрес Лумиса. Его не интересовали чуждые достопримечательности, о которых журнал «Плейбой» последние три года писал как о «самых восхитительных в Галактике». Новый чувствительный удар обрушился на Кромптона, как всегда, не вовремя.

Орнитоптер приземлился на прелестной поляне перед облицованным алюминием домом с гаражом, плавательным бассейном и кустом гибискуса на Пандерер Уэй 4567. Кромптон расплатился с водителем (веснушчатым студентом, подрабатывавшим на каникулах), а затем, стараясь держать себя в руках, поднялся на крыльцо и позвонил в мелодичный звонок.

Дверь отворили. Перед ним стояла девчушка лет пяти в перепачканных шортах.

— Сто вы зелаете?

— А-а… мистер Лумис дома?

— Затем он вам?

— По личному делу, — сказал Кромптон.

— Ты мне не нлависся, — сказал ребенок.

— Гвендквайфер! — раздался женский голос за спиной у девочки. — Иди, пожалуйста, сюда.

Девчушка скрылась. Темноволосая, яркая и очень привлекательная молодая женщина выглянула наружу, посмотрела на Кромптона.

— Кто вы такой?

— Меня зовут Кромптон. Мне нужно видеть мистера Лумиса по делу, одинаково важному для нас обоих.

— Если вы кредитор, забудьте о нем: он разорен.

— Нет, ничего общего с его кредиторами я не имею, — сказал Кромптон.

Из глубины дома послышался мужской голос:

— Пропусти его, Джиллиам. Я с ним потолкую.

Дверь открылась. Мистер Лумис посмотрел на мистера Кромптона. Потрясающая сцена!

Две части одной личности узнают друг друга моментально и в любом обличье. Происходит это всегда одинаково, почти с безболезненным напряжением, как при яркой вспышке света. Парадоксальный миг одновременного влечения и отталкивания, а сказать что-нибудь — не получается, непроизнесенные слова замирают на устах. Ведь и в самом деле — что можно сказать, когда пройдет первоначальный шок? Начать панибратски: «Привет, пропавшая частица моей персоны! Рад тебя видеть, входи и снимай ботинки…»? Или более осторожно: «О, вы снова заглянули ко мне! Надеюсь, на этот раз вы будете вести себя прилично…»

Итак, два фрагмента одной личности вперились взглядом друг в друга. Кромптон заметил следы увядания дюрьерова тела. Он смотрел на прекрасное тонкое лицо Лумиса, правда, несколько расплывшееся, склонное к полноте. Не остались незамеченными и поредевшие прямые каштановые волосы, искусно причесанные, и яркие глаза со следами косметики на веках, и сластолюбивый изгиб губ, и расслабленная манера держаться.

Это был законченный стереотип сластолюбца, человека, живущего только ради своих удовольствий и неги. Здесь властвовал сангвинический Дух Огня, вызванный слишком горячей кровью, которая возбуждает в человеке беспричинную радость и чрезмерное влечение к плотским утехам. Здесь царил принцип всепоглощающей чувственности, свободной от таких жизненно важных составляющих, как разум и энергия. В Лумисе сосредоточились все потенциальные способности Кромптона к наслаждению, преждевременно отнятые у него и воплощенные в этом человеке; в нем была чувственность, первородная, чистейшая чувственность, которой так недоставало Кромптону, его телу/разуму.

Этот принцип голого наслаждения, который Кромптон всегда представлял себе существующим как бы in vacuo,[213] оказался наделенным собственными чертами характера, не говоря уже о неожиданном осложнении в лице жены и дочери.

— Так, так, так, — насмешливо сказал Лумис, покачиваясь с пятки на носок. — Я предполагал, что рано или поздно вы обязательно здесь появитесь.

— Что это за слизняк? — спросила Джиллиам. (На самом деле она употребила слово nmezpelth из транстаньянского слэнга, почерпнутого ею из лексикона ее отца-чечеточника. Nmezpelth означает «пораженный плесневым грибком», а в переносном смысле — «унылое повторение неприятных телодвижений».)

— Это мой единственный родственник, — сказал Лумис.

Джиллиам подозрительно осмотрела Кромптона.

— Он что, троюродный брат?

— Боюсь, что нет, — сказал Лумис. — Биологически он скорее представляет собой комбинацию из моего брата и отца. Вряд ли найдется какое-то слово, выражающее наши родственные отношения.

— Но ты же утверждал, что ты сирота!

Лумис пожал плечами.

— А ты говорила мне, что ты девственница.

— Ублюдок! Что все это значит?

— Что ж, такие вещи в конечном счете всегда вылезают наружу, — сказал Лумис. — Джиллиам, я должен покаяться перед тобой. Понимаешь, я не настоящий человек. Я всего лишь часть личности этого человека.

— Вот смех-то! — воскликнула Джиллиам и неприятно расхохоталась. — Ты же вечно похвалялся, какой ты великий человек, а теперь я узнаю, что ты и не человек вовсе!

Лумис улыбнулся.

— Моя дорогая, ты не могла удовлетворить даже дюрьерово тело; избави Бог, если бы я оказался полноценным человеком!

— Ах так! — взвизгнула Джиллиам. — Ну это уж слишком! Будь ты проклят! Детка, мы уходим, тебя здесь не ценят!

— Давай, иди ночной официанткой в свое кафе «Последний шанс», где я тебя подцепил! Это, без сомнения, тебе больше подходит!

— Уходим! За вещами я пришлю! И адвоката тоже!

Она схватила на руки Гвендквайфер, которая вопила:

— Не хотю идти! Хотю посмотлеть, что будет с папотькой!

— Не по годам развитая малютка, — заметил Лумис. — Прощайте, мои дорогие! — крикнул он вслед уходящим Джиллиам и Гвендквайфер.

Глава 6

— Вот мы и одни, — сказал Лумис, запирая дверь. Он оглядел Кромптона с головы до ног. Похоже, результат осмотра его не очень обрадовал. — Надеюсь, ваше путешествие было приятным, Элистер? Надолго к нам?

— Это зависит… — начал Кромптон.

— Давайте пройдем в гостиную и поболтаем.

Гостиная Лумиса потрясла Кромптона до глубины души. Он чуть не упал, когда ступни его утонули в глубоком ворсе восточного ковра. Комната освещалась золотистым неярким светом, по стенам непрерывной чередой бежали извилистые легкие тени, то сближаясь и сливаясь друг с другом, то принимая очертания животных или жутковатых чудовищ из детских кошмаров, а затем медленно исчезали в мозаике потолка. Кромптон и раньше слышал о теневых песнях, но видел их впервые.

Лумис пояснил:

— Исполняется довольно миленькая пьеска под названием «Спуск в Ксанаду». Нравится?

Кромптон пожал плечами.

— Это, должно быть, дорогое удовольствие.

Лумис тоже пожал плечами.

— Представления не имею. Это подарок. Присаживайтесь, пожалуйста.

Кромптон опустился в глубокое кресло, которое сразу же обволокло его тело и стало мягко массировать ему спину.

— Хотите выпить? — спросил Лумис.

— Деполимеризованную сарсапарель, если можно, — сказал Кромптон.

Лумис отправился за напитком. Кромптон слышал мелодию, которая будто сама рождалась у него в голове. Мелодия была медленная, и чувственная, и невыносимо горькая, и Кромптону казалось, что он слышал ее раньше, в другом месте, в другом времени.

— Она называется «Свобода без конца», — сказал вернувшийся Лумис. — Прямая аудиопередача. Симпатичная вещица, верно?

Кромптон понимал, что Лумис старался произвести на него впечатление. И надо отдать ему должное — это ему удалось. Пока Лумис разливал напиток, Кромптон разглядывал комнату: скульптуры, занавеси, мебель, безделушки; его чиновничьи мозги быстро подсчитали стоимость — вещи в этой комнате обошлись в кругленькую сумму.

Он глотнул из бокала. Это был эйянский коктейль; по телу Кромптона разлилось ощущение уюта.

— Очень неплох, — неохотно похвалил он.

Он никак не ожидал увидеть Лумиса таким уверенным в себе, таким, как говорится в кроссвордах, sangfroid.[214] Это встревожило его. Достаток Лумиса, его спокойствие и умение владеть собой вызывали беспокойную мысль о том, что Лумис не такая уж ущербная личность, как он считал. А тогда что остается Кромптону? Место маленького или среднего человечка на стволе другой доминирующей личности? Нет, такого просто не может быть. Пройти через все эти сложности и добиться того, что им будет командовать это ничтожество, этот сластолюбец? Нет!

— Я приехал сюда, — сказал Кромптон, — чтобы осуществить реинтеграцию, что, как вам наверняка известно, является нашей законной моральной прерогативой.

— Приехали, чтобы снова заключить меня в ваше тело, да, Элистер? — весело спросил Лумис.

— Наша цель состоит в том, — продолжал Кромптон, — чтобы в результате слияния в единое, новое существо память каждого из нас в равной степени влилась в него, так что равенство в правах будет соблюдено.

— Так вот как это будет, — сказал Лумис. — Но я лично сильно сомневаюсь, что это необходимо. Зачем мне рисковать? Я и так безмерно счастлив.

— Счастье немыслимо для такой неадекватной и усеченной личности, как ваша, — возразил Кромптон.

— Да, между нами, мальчиками, говоря, я понимаю, что вы имеете в виду. Жизнь, посвященная только удовольствиям, без стремления к высшим ценностям, это жизнь собачья. Желания блекнут, Элистер, а я все продолжаю изо дня в день устало повторять одно и то же. Нет, наслаждение — дело нешуточное, наслаждение разрушительно.

— Ну так…

— Но в городе только в наслаждение и играют. Я ведь главным образом массовик-затейник, Эл, и уж никак не мыслитель. Конечно, удовольствия не всегда приятны, но кому мне жаловаться на это? Такова жизнь, не так ли? Человек должен выполнять свою работу, даже если его работа — сплошные развлечения, в которых он давно разочаровался. Вот что значит для меня быть человеком.

— Не думаю, что ваше определение выдержит более или менее глубокое испытание, — возразил Кромптон.

— Именно поэтому я и не собираюсь подвергать его испытанию, — сказал Лумис. — Мой девиз: будь смел, следуй своим побуждениям и игнорируй очевидное!

— И вы всегда живете согласно своему девизу? — спросил Кромптон.

— Пожалуй, да. Я всегда знал, что я не такой, как другие. Но в детстве меня это не волновало. В школе я пользовался большой популярностью. Естественно, не за мои познания, во всяком случае, не за те знания, которые там преподавали. Я многое познал на собственном опыте. Какие сокровища чувственности я открывал для себя в те дни! Раннее отрочество — прекрасное время. Но вы знаете, как это бывает у детей — одно дурачество, ничего серьезного. Серьезное у меня началось с мисс Тристаной де Куна, учительницей истории. Это была высокая дама лет двадцати с хвостиком. Под ее бесформенным школьным балахоном скрывалось тело нимфы. В сексе она была неутомима. А после нее была Гловис, потом Дженнифер…

— И как же долго продолжалось ваше обучение в школе?

— Я бросил ее в шестнадцать лет. Вернее, мне предложили уйти. Меня обвинили в совращении малолетних (хотя я и сам был малолеткой!). Заявили, что я устраиваю жуткие оргии. Все это преувеличено, уверяю вас. Но так или иначе, школа никогда не была мне по душе. Я был молод, привлекателен, энергичен, полон энтузиазма и уже тогда знал, кем я хочу стать…

— И кем же?

— Я хотел стать спасателем на водах при клубе «Кантри». Я всегда обожал спасателей и завидовал им. Вот это работа так работа! Стоишь над толпой совершенно один, в трусах, сандалиях и белом тропическом шлеме. И, конечно же, с блестящим медным свистком на шее! При этом получаешь совершенно фантастический загар. А сама работа? Спасатель на водах — это полуголая фигура власти, а также символ летней чувственности. В семнадцать лет, после того как я поработал контролером в автобусе и официантом, я стал спасателем. И это было фантастикой!

— И что же случилось?

— Обычная вещь. Однажды несколько лет спустя прозвучала тревога. С кем-то что-то случилось за линией бакенов. Я вскочил в лодку и погреб. Тонула толстуха с Земли. Я попробовал затащить ее в лодку, но она запаниковала и опрокинула лодку. Я барахтался с нею в воде, пытаясь отбуксировать ее к перевернутой лодке, я умолял ее успокоиться и позволить мне доставить ее на берег. Но она совсем потеряла голову и в истерике сдавила мне шею железной петлей. Мне оставалось только одно: двинуть разок ей в челюсть, а потом уже тащить ее, как спутанного кита. Но не успел я осуществить свое намерение, — как она сама врезала мне, вложив в оплеуху все свои триста фунтов веса и ярость берсерка.[215] Я отключился. К счастью, нас заметили с берега и прислали другую лодку. В сущности, такое могло случиться с кем угодно.

— Но правление клуба думало иначе?

— Они обвинили меня в том, что я не умею плавать! Представляете? Это меня-то, проработавшего спасателем целых два года!

— Но вам ничего не стоило доказать им свою компетентность!

— По правде говоря, мне не хотелось унижаться перед ними. Раз им взбрело такое в голову, хрен с ними. Я ушел от них.

— И куда же вы ушли?

— Я обдумывал ситуацию.

— И как долго вы думали?

— Около года.

— На что же вы жили все это время?

— К счастью, у меня появился спонсор, мисс Сьюзи Греч. Это была та самая женщина, из-за которой я лишился работы. Она испытывала ко мне чувство благодарности за то, что я спас ей жизнь…

— Но не вы же спасли ей жизнь!

— Она считала, что я. Это была крупная, щедрая женщина с ярко выраженными сексуальными способностями, скрытыми внутри ее неуклюжего тела. Она первая обнаружила у меня артистический талант и решила развивать его.

— Какой еще артистический талант?

— Я всегда прилично разыгрывал всякие сценки-пародии. И она заставила меня поверить, что я обладаю подлинным талантом, который нужно развивать. Благодаря ее поддержке я поступил в школу искусств.

— И все это время вы жили с ней?

— А как же! Бедняжка, она была так одинока! И это было то немногое, что я мог сделать для нее. Нам было так хорошо! Со мной Сьюзи прожила лучшие годы своей жизни. Мелочь, которую я брал у нее на одежду и карманные расходы, ничего ей не стоила. Мы были бесконечно преданы друг другу. Она даже хотела выйти за меня замуж.

— И что же?

— Бедняжка Сьюзи! Она сделалась патологически, совершенно беспочвенно ревнива!

— Почему?

— У нее были глупые подозрения, что я путаюсь с натурщицами в классе изобразительных искусств.

— А вы путались?

— Конечно! Но я делал это так ловко, что она никак не могла меня уличить. А поскольку никаких доказательств у нее не было, ревность ее была беспочвенна. И все бы шло хорошо, если бы она не наняла детектива. Он тоже ничего существенного не обнаружил и, чтобы спасти свою репутацию, просто оговорил меня. Он подкупил трех натурщиц, и они поклялись, что вступали со мной в сношения, как по отдельности, так и ensemble.[216] Самое интересное, что это была чистая правда, хотя он нас не застукал ни разу. И поэтому я не стал убеждать Сьюзи в том, что меня, мол, оговорили… Как вы сами понимаете, разыгралась довольно мерзкая сцена. Я вернул ей ножной браслет и покинул ее апартаменты.

Служба на водах была вершиной в карьере Лумиса. Позже ничего такого ему уже не попадалось. Правда, ему удалось получить место помощника бармена в одном из известных ночных клубов. Таким образом он занял неплохое положение: бармену обеспечен первый взор женщины-клиентки, равно как и внимание своих же клубных официанток. Он и впрямь хотел удержаться на этом месте. И очень старался. Но…

— Меня уволили, — признался он. — Потому что Лила устроила скандал, а хозяин решил, что это из-за меня. К тому времени я жил с Лилой что-то около месяца. Лила — это не настоящее ее имя. Она его взяла из какой-то книги. А скандал начался из-за того, что Мира, которую я незадолго до этого встретил, все время слонялась вокруг меня. Как будто я мог не пускать ее в бар!

— А зачем она слонялась вокруг вас? — спросил Кромптон.

— Она доверилась мне. Глупо, конечно, но я согласился помочь ей. Она обучалась экзотическим танцам, и ей нужен был партнер с крепкими руками, чтобы она могла выполнять все эти поддержки и шпагаты. Лила интерпретировала это в наихудшем виде, естественно.

— И у нее были основания?

Лумис раздраженно затряс головой.

— Она ни разу не застукала нас с Мирой! Откуда у нее взялась эта уверенность? Какое право она имела устраивать публичные скандалы, обвиняя меня без всяких доказательств в том, что я сплю с Мирой и с Банни? Любой галактический суд оправдал бы меня.

— Постойте, а что это за Банни?

— Банни — сестра Миры. Ей тогда было около шестнадцати. Очаровательная малышка с огромными голубыми глазами и тоненькой детской фигуркой.

— И что вы с ней делали?

— Только то, что должен был.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, из экономии они жили в одной комнате. У Банни появились свои фантазии. А Мире было все до фени… Ах, эта Мира!

— Значит, Лила устроила сцену, и вам пришлось уйти с работы?

— Вот именно. Моя жизнь превратилась в непрерывную цепочку временных работ и временных женщин. Одной из таких женщин оказалась Джиллиам. Ну а дальше вы уже все знаете.

— Как вы решились на женитьбу с Джиллиам?

— Она очень настаивала. В общем-то она единственная всерьез настаивала на этом. Это любовь, правда ведь? И она была хорошенькая и богатая. Я все думал — насколько далеко заведут меня мои ошибки? И вот — результат налицо.

— Джиллиам богата? Вы же говорили, что она работала официанткой.

— Да она просто дурака валяла. Сначала я думал, что мы можем быть счастливы вместе — то есть я, она и ее деньги. Но ничего не вышло. Возникли кое-какие проблемы.

— Опять женщины?

— А то кто же! Это проклятие всей моей жизни — столь сильное влечение к женщине.

— Чисто сексуальное влечение, — уточнил Кромптон.

— Ну конечно! Ведь женщины именно такого влечения и жаждут от мужчин, Элистер. Женщины — это секс в голом виде. Очень немногие мужчины догадываются об этом.

— Думаю, вы ошибаетесь, — сказал Кромптон. — Насколько я могу судить, как раз мужчинам больше нужен секс.

— Это совсем не одно и то же, — возразил Лумис. — Интерес мужчины к сексу — это интерес к собственным ощущениям. И мало кто из мужчин интересуется сексуальной природой женщины. Она их пугает. Вы девственник, Эл, не так ли?

— Мы говорим о вас, а не обо мне. Если я правильно понял, вы живете на содержании у женщин.

— И все мы знаем, как это называется, — сказал Лумис. — Не задирайте нос, Элистер! Мужчины и женщины всегда живут на содержании друг у друга, за исключением разве что таких уродов, как вы.

— Да вы просто паразит и вымогатель! — сказал Кромптон.

— А это уж совсем несправедливо, — возмутился Лумис. — Ведь и богатые тоже чего-то хотят. Их нужды отличаются от нужд бедняков, но они не менее настоятельны. Бедных правительство обеспечивает едой, кровом, медицинским обслуживанием. А что оно делает для богатых?

У Кромптона вырвался короткий, резкий смешок.

— Если кому-то так тяжело бремя богатства, почему бы ему не сбросить его со своих плеч?

— Но кто же способен на такое? Бедным некуда деться от своей нищеты, богатые обременены богатством. Такова жизнь, ее не переделаешь. Богатые нуждаются в сочувствии, и я им сочувствую от всей души. Они хотят, чтобы возле них были люди, умеющие наслаждаться и ценить роскошь и при этом учить их наслаждению. Я выполняю эту функцию, Элистер, совершенствуя их способность к наслаждению тем, чем одарила их судьба. А богатые женщины, Элистер! У них тоже есть свои потребности. Они породисты, нервозны, подозрительны и легко поддаются внушению. Им нужны изысканность и утонченность, внимание мужчины с высоким полетом фантазии и исключительной чувственностью. В нашем никчемном мире редко встретишь такого мужчину. А мне посчастливилось — у меня на это талант.

Кромптон с ужасом смотрел на него. Ему трудно было поверить, что этот самодовольный растленный альфонс — часть его самого, а в будущем — и часть его души. Он был бы рад отделаться от Лумиса со всем его отвратительным сексуальным бизнесом. Но это было невозможно: непостижимая судьба обрекла всех мужчин, даже лучших из них, обладающих чистыми помыслами и ясным умом, на борьбу со своими низкими инстинктами, заставив их постоянно подавлять в себе (лучше всего — методом сублимации!) позорную мужскую потребность иметь много женщин, много развлечений и много денег за просто так.

Как это ни досадно, а Лумис ему необходим. Может, все еще обойдется. Кромптон не сомневался в своей способности обуздать это импульсивное, непредсказуемое, изменчивое существо, он даже надеялся превратить его вредные охотничьи инстинкты в страстную любовь к архитектуре, садоводству или чему-нибудь в том же духе.

— В общем-то, мне нет до этого никакого дела, — сказал Кромптон. — Как вам известно, я представляю собой подлинную личность Кромптона в его подлинном теле. И я прибыл на Эйю для реинтеграции.

— Я так и понял, — согласился Лумис.

— Полагаю, вам понадобится какое-то время, чтобы уладить дела?

— Мои дела всегда в полном передке, — ответил Лумис. — Я ведь близок только с теми, с кем мне хорошо.

— Я имею в виду деловые отношения, такие, например как неотложные долги, урегулирование вопросов собственности и тому подобное.

— Я, как правило, этими вопросами не занимаюсь, — сказал Лумис. — Я считаю так: всю кучу неприятностей, которая останется после меня, пусть разгребают те, кому есть до этого дело. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Как вам будет угодно. Тогда приступим?

— Прошу прощения?

— К слиянию!

— Ах да, — сказал Лумис. — Но вот как раз в этом я сомневаюсь. — Он помолчал минуту, раздумывая. — Я размышлял над этим, Эл, и, знаете ли, мне совсем не хочется сливаться с вами. Тут нет никакой личной неприязни — просто я так чувствую.

— Вы отказываетесь от слияния со мной? — недоверчиво переспросил Кромптон.

— Совершенно верно, — ответил Лумис. — Мне чертовски жаль, я знаю, какой гигантский путь вы проделали, и все зря; но вы могли сначала написать, спросить меня… Во всяком случае, прошу прощения, но так уж все складывается.

— Вы, видимо, не понимаете, что вы недоукомплектованный, недоделанный экземпляр, карикатура на полноценного человека? — разозлился Кромптон. — Разве вы не видите, что выбраться из той помойки, в которую вы превратили свою жизнь, и обрести ясную, божественную атмосферу высшего существования вы можете только путем слияния со мной?

— Вижу, — со вздохом сказал Лумис. — И у меня иногда возникает желание найти что-нибудь чистое, святое, не тронутое рукой человека.

— Но тогда…

— Честно говоря, я недолго предаюсь подобным мечтаниям. Мне и так неплохо. Особенно сейчас, когда Джиллиам порвала со мной и я могу все начать по новой. В моей жизни осталось еще достаточно много удовольствий, чтобы пожертвовать ими ради переселения в вашу голову, Эл, — только не поймите меня превратно.

— Но ваше теперешнее счастье временно, вы же понимаете. Оно скоро пройдет, как проходят все эфемерные состояния, и вы снова погрузитесь в страдания, которые преследуют вас всю жизнь.

— Да нет, не так уж все страшно, — сказал Лумис. — Меня не пугает даже такая жизнь, какая была у меня раньше.

— Тогда учтите вот что, — сказал Кромптон, — ваша личность находится в дюрьеровом теле, а срок его существования — сорок лет. Вам сейчас тридцать, и остается вам не более десяти лет.

— Хм, — сказал Лумис.

— И через десять лет вы умрете.

— Понятно, — сказал Лумис и задумчиво закурил самокрутку с красным пятнышком возле фильтра.

— Ничего плохого в реинтеграции нет, — убеждал его Кромптон, стараясь говорить как можно более дружелюбно. — Мы все — и я, и вы, и третий, до которого нам еще предстоит добраться, — мы постараемся. Мы разрешим все наши конфликты путем разумного, дружеского согласия, и все будет хорошо. Что вы на это скажете?

Лумис рассеянно мял сигарету в руке. Наконец он вздохнул и сказал:

— Нет.

— Но ваша жизнь…

— Я просто не способен на то, что вы мне предлагаете, — сказал Лумис. — Меня вполне устраивает ловить рыбку в мутной воде и плыть по течению. А десять лет — не такой уж маленький срок, за это время все может измениться.

— Ничего не изменится, — возразил Кромптон. — Через десять лет вы умрете. Просто умрете.

— Ну, кто знает…

— Умрете!

— И долго еще вы будете повторять это? — спросил Лумис.

— Но это правда. Вы непременно умрете.

— Да, непременно… — сказал Лумис. Он курил и думал. Потом вдруг лицо его просветлело. — Кажется, нам действительно необходимо слияние!

— Ну наконец-то!

— Через каких-нибудь девять лет.

— Да вы что! — возмутился Кромптон. — Значит, по-вашему, я девять лет буду околачиваться на этой потешной планете в ожидании вашего решения?

— А что вам еще остается? — резонно заметил Лумис. — Ну же, старина, не будем ссориться. Я не раз на собственном опыте убеждался, что в конце концов все устраивается само собой, если не обращать ни на что внимания и продолжать заниматься своим делом. Пойдемте со мной, Элистер, я хочу узнать ваше мнение кое о чем.

Он повел Кромптона вниз по лестнице в подвал, в свою мастерскую. В углу находилось сооружение, слегка напоминавшее электронный орган. Он был оснащен множеством рычажков, кнопок и ножных педалей и слегка походил на кабину старинного «Боинга-747». Возле него стояла маленькая скамеечка. Лумис сел и включил ток.

— Это машина самовыражения Вурлитцера-Венко, — объяснил он Кромптону и передвинул несколько рычажков. — Я включил ее и настроил на определенную тональность. Оранжевый и желтый цвета на стене означают, что основная тема композиции — это глубокая жалость к себе. Машина сейчас разработает музыкальное и поэтическое оформление этого настроения и воспроизведет свои стихи в левом нижнем углу большого экрана. Слушайте же и смотрите, Элистер.

Лумис зарядил машину эмоциями, и та перевела их в цвета, формы, ритмы, напевные стихи, в танцевальные па, исполняемые изящными марионетками, в веселые ритмичные песенки и страстную декламацию, в просторы серого океана и черной ночи, в кроваво-красные закаты, сливающиеся с брызгами смеха и сотрясаемые приступами бессильного гнева. Туманные многокрасочные сцены проходили одна за другой, наполненные призрачными людьми, которые разыгрывали какие-то странные драмы; в этой разношерстной репрезентальгии — так называлось это действо — ощущались наивные детские мечты, первые смущенные сексуальные желания, занудные школьные годы, первая любовь во время каникул и многое, многое другое. Все это было сплетено и закручено с помощью самых разнообразных художественных средств (кроме скульптур из мыльных пузырей — новшества, доступного только последней, пятой модели машины Вурлитцера-Венко) и завершалось блистательным парадоксальным финалом, в котором все разрозненные элементы выстраивались в стройный ансамбль различных человеческих качеств и создавали выпуклый образ личности, но не сливались в нем полностью, а подчеркивали и оттеняли друг друга, ярко высвечивая тем самым собственную неповторимость. На этом все кончилось, но два человека оставались молча сидеть на своих местах.

Наконец Лумис не выдержал.

— Как вам это понравилось? Будьте предельно искренни — тут вежливость ни к чему.

— Ну что ж, — ответил Кромптон, — должен сказать, что точно в такие же игры играют на всех машинах самовыражения.

— Понятно, — холодно отозвался Лумис, и его душевная боль отразилась лишь в том, что он принялся терзать свой нос.

Он еще помолчал в мрачном раздумье. Но затем, оживившись, сказал:

— А, к черту! Это же всего лишь хобби! Я просто развлекаюсь тут. Но как любитель я все-таки кое-чего достиг, вы не находите? Давайте иногда встречаться, выпивать вместе, а? Сколько вы еще здесь пробудете?

— Ровно столько, сколько понадобится для реинтеграции, — ответил Кромптон.

— Тогда это надолго, — заметил Лумис. — Потому что я остаюсь тем, что я есть.

Он опять повернулся к машине и сыграл веселую пьеску из звуков, запахов и образов похоти, алчности и опьянения. Кромптон ушел, не дожидаясь репризы.

Глава 7

Он бесцельно брел по улицам, пытаясь сообразить, что же теперь предпринять. Его блестящий план рухнул бесповоротно. Ему и в голову не могло прийти, что Лумис, несчастная и далеко не лучшая часть его самого, предпочтет идти своим путем.

Он заставил себя сосредоточиться и окликнул такси. Это оказался шестиногий полуробот «Форд Супергризер», модель ХФК с желудком емкостью 240 кубических дюймов и полусферическими почками. Кромптон сунул ноги в стремена, запихнул в псевдоводителя адрес отеля и безутешно привалился к поношенной луке седла. Неожиданно, какими-то запутанными путями, пришло горькое озарение: лучше уж бездумный разврат, чем собственные вечные, изматывающие душу страдания. К глазам подступили слезы.

Такси скакало по забитым толпами народа улицам Ситесфа. Кромптон, погруженный в свое горе, даже не заметил Тестерианскую похоронную процессию, возглавляемую самим трупом, облаченным в веселый разноцветный костюм арлекина; плавники покойника то и дело оживали, когда шедшие за ним священники-техники пропускали через него электрический ток.

Такси подъехало к отелю «Грандспрюиндж», но Кромптон распорядился следовать дальше. Им овладело какое-то беспокойство, охота к перемене мест — по-видимому, от сознания собственной беспомощности и беззащитности. Хотя обычно он полностью контролировал себя — таков был его характер, обязательный и строгий, — сейчас он решил, что может позволить себе какое-нибудь безумство.

— Вы случайно не знаете, — обратился он к такси, — где находится «Притон духонастроев»?

Такси, хотя и было полуроботом и не обладало разумом в обычном смысле слова, тотчас развернулось на 180 градусов и по узкой аллее довезло Кромптона до лавки, над которой мигала неоновая вывеска «ДУХОНАСТРОИ ДЖО».

Кромптон слез с такси и расплатился. Он вошел в лавку в легкой лихорадке предвкушения. Ему пришлось напомнить себе, что он не совершает ничего предосудительного. Но в то же время он прекрасно осознавал, что обманывает сам себя.

Хозяин, потный лысый толстяк в нижней рубахе, оторвался от комикса ровно настолько, чтобы указать ему свободную кабинку. Кромптон зашел в нее и сбросил с себя одежду, оставшись в одном белье. Потом, тяжело дыша, прикрепил электроды к положенным точкам на лбу, руках, ногах и груди.

— Все в порядке, — сказал он. — Я готов.

— О'кэй, — сказал толстяк. — Вы знаете правила. Вы заказываете по одному номеру из колонки А и из колонки Б. Сегодняшнее меню висит на стене.

Элистер просмотрел меню.

— Колонка А — состояние духа. Я, пожалуй, возьму номер пятый — «Мужественное самообладание». Или лучше шестнадцатый — «Отважная беспечность», как вы думаете?

— Шестнадцатый сегодня немного жидковат, — сказал хозяин. — Я бы на вашем месте остановился на пятом. Или попробуйте семнадцатый — «Сатанинское коварство», очень пикантно, со специально подобранными восточными ингредиентами. Могу порекомендовать еще двадцать третий — «Всепрощающее сострадание».

— Пусть будет пятый, — решился Кромптон. — Теперь колонка Б. Содержимое духа. Мне нравится номер двенадцать: «Компактные логичные мыслеформы, украшенные мистической интуицией и сдобренные искрящимся пикантным юмором».

— Да, это хорошая штука, — согласился толстяк. — Но позвольте предложить вам подготовленный специально для этого вечера сто тридцать первый номер: «Вдохновляющая ассоциация с бледно-розовыми кисельными видениями, приправленными юмором и пафосом». Или наш знаменитый семьдесят восьмой: «Постельные откровения ветреницы — в шутку и всерьез».

— А можно заказать два номера из колонки Б? Я хорошо заплачу.

— Нет, приятель, это исключено, — сказал толстяк. — Слишком рискованно. Заболеете хронической лихорадкой, а меня лишат лицензии.

— Тогда я возьму двенадцатый, только уберите юмор. (Похоже, все это заведение буквально напичкано юмором.)

— Хорошо, — согласился хозяин. — Приготовились! — Он взялся за свои инструменты. — Поехали!

Хлынувший поток вызвал у Кромптона прилив удивления и благодарности. Он вдруг почувствовал себя спокойным, безмятежным и полным радостной уверенности. Приток энергии принес с собой интуитивные прозрения, утонченные и глубокие. Кромптон увидел огромную сложную паутину, соединившую воедино все части Вселенной, в центре которой стоял он сам, занимая законное место в системе вещей. Потом он неожиданно понял, что он не один человек, он — все люди, воплощение всего человечества. Непреодолимая радость наполнила все его существо; он обладал силой Александра, мудростью Сократа, кругозором Аристотеля. Он познал сущность вещей…

— Конец, приятель, — услышал он голос толстяка, и машина отключилась.

Кромптон пытался удержать подаренное ему духонастроем состояние, но оно ускользало, и он снова стал самим собой — существом, зажатым в тиски своих неразрешимых проблем. От сеанса осталось лишь смутное воспоминание. Но и это было лучше, чем ничего.

Так что в отель он вернулся несколько приободренным.

Но вскоре уныние с новой силой навалилось на Кромптона. Он лежал на кровати, и ему было очень жалко себя. Где справедливость, в самом-то деле! Он прилетел на Эйю с совершенно резонной надеждой найти в Лумисе существо еще более несчастное, чем он сам, страдающее от собственной неполноценности и бессмысленности своего существования, которое до слез обрадуется возможности обрести целостность.

А вместо этого он встретил человека, довольного собой и склонного продолжать свое грязное барахтанье в скотских сексуальных наслаждениях, которые, согласно мнению всех авторитетов, не приносят счастья.

Лумис не хотел его! Этот поразительный, необъяснимый факт подрывал самую основу планов Кромптона и лишал его последней надежды. Потому что он не мог принудить к воссоединению с собой свои отторгнутые части. Таков закон природы, возникший одновременно с расщеплением.

Но он должен заполучить Лумиса.

Кромптон взвесил свои возможности. Можно покинуть Эйю и отправиться на Йиггу, разыскать там другую свою часть, Дэна Стэка, соединиться с ним, а потом вернуться за Лумисом. Но между планетами пролегло чуть не полгалактики. Здесь неизбежно возникали технические трудности, да и денег пришлось бы ухлопать целую кучу, так что эта идея никуда не годилась. С Лумисом нужно было разбираться немедленно, не откладывая в долгий ящик.

А может, вообще отказаться от всей этой безумной затеи? Поселиться на какой-нибудь симпатичной планете земного типа и зажить там в свое удовольствие. А что, совсем неплохо! В конце концов, только труд, любимый и упорный, приносит радость, а в отказе от наслаждений тоже есть свое наслаждение, и есть свое горькое счастье в спокойном, осмотрительном, надежном существовании…

Ну уж нет, к чертям собачьим!

Он сел в кровати, на его узком лице была написана решимость. Лумис отказался от слияния с ним? Это только Лумису так кажется! Мало же он знает о железной воле Кромптона, его упорстве и непоколебимом мужестве. Лумис ребячливо упрям только в хорошем настроении, ему хватает настойчивости лишь тогда, когда все складывается в его пользу. Однако он подвержен быстрой смене настроений — а это верный признак психически неустойчивой, депрессивно-маниакальной, сладострастной натуры.

— Я не успею даже пальцем пошевелить, как он сам приползет ко мне на четвереньках и будет умолять о воссоединении, — решил Кромптон.

Придется немного потерпеть — но как раз терпения Кромптону не занимать. Выдержка, хладнокровие, решительность, немного жестокости — и легкомысленный компонент будет у него в руках.

Обретя утраченное было самообладание, Кромптон перешел к текущим проблемам. Во-первых, в отеле «Грандспрюиндж» оставаться было нельзя: слишком дорого. А деньги следовало поберечь — мало ли какие осложнения еще возникнут.

Он упаковал вещи, заплатил по счету и окликнул такси.

— Мне нужна недорогая комната, — сказал он шоферу.

— Si, hombre, porque no?[217] — ответил водитель, направляясь к мосту Вздохов, который соединял роскошные кварталы центра Ситесфа с трущобами Восточного Ситесфа.

Глава 8

Такси доставило Кромптона в самые дебри Пигфэта — района, пользующегося дурной славой в Ситесфе. Улицы здесь были узкие, мощенные булыжником, и бежали они… скорее, спотыкались о множество крутых поворотов и тупичков. Постоянный серо-желтый туман нависал над районом, и все сточные канавы были заполнены жидкими вонючими помоями. Кромптон уезжал из «Грандспрюинджа» в полдень, но здесь всегда царили сумерки, постепенно переходящие в ночь.

Такси подкатило к покосившемуся домику. Над его дверями можно было прочесть: «Комнаты, Chambre, Zimmer, Ulmuch'thun». По всей видимости, это был пансионат самого низкого пошиба для инопланетян. Внутри, за треногим карточным столиком, служившим регистрационной стойкой, сидела горбатая старая карга с вороном на плече.

— Комната нужна? — спросила она. — Вам повезло, милорд, только что освободилось помещение, сегодня утром из двенадцатого вынесли бедняжку мистера Крэнка — может, и зарыли уже, — он ведь начал разлагаться, бедный ягненочек.

— От чего он умер? — спросил Кромптон.

— Третичная зависть, так сказал студент-медик. Держите ключ. Ваша комната на верхнем этаже, под самой крышей, с прекрасным видом на рыбоконсервный завод.

Кромптон разобрал свои вещички и отправился осмотреть свой новый район.

На фоне чудесного центра Ситесфа Пигфэт выглядел какой-то странной непристойностью. Темный, опасный, пронизанный сыростью и зловонием — но именно таким и задумали его эйяне несколько лет назад, когда решили импортировать трущобные преступления, чтобы проверить, нет ли в них чего-нибудь веселенького или значительного. Запрограммированность этого убожества не делала его в глазах Кромптона менее мерзким.

Он шагал по бесчисленным гнусным улочкам, мимо переполненных гниющими отбросами помоек и тлеющих тюфяков. Желтоглазые коты наблюдали за ним в дикой задумчивости. Мокрый желто-зеленый туман липнул к ногам, пронзительный ветер дергал за фалды пальто. Из забитых досками окон доносились детский плач, стоны совокупляющихся пар и собачий лай.

В ближайшем кабаке пьяный разгул был в самом разгаре. Кромптон поспешил прочь, но дверь «Летучей мыши» внезапно распахнулась, и какой-то человек фамильярно схватил его за рукав.

— Куда ты так торопишься, Профессор? — дружелюбно спросил незнакомец.

Кромптон одарил его взглядом, способным разбить на мелкие кусочки вонючий кочан капусты.

— Сэр, не припомню, чтобы мы были знакомы.

— Не знакомы! — воскликнул человечек. — Ты хочешь сказать, что не помнишь старину Гарри Клейменого, с которым вместе отсидел шесть месяцев в тюряге на Луне за жульничество при отягчающих обстоятельствах?

Кромптон посмотрел на кругленького, лысеющего человечка с влажными глазами спаниеля и толстым приплюснутым носом.

— Я никакой не профессор, — сказал он. — Я никогда не был на Луне. И я никогда прежде не видел вас.

— Во дает! — восхитился Клейменый, едва поспевая за Кромптоном. — Ну и артист же ты, Профессор! Не знал бы — ей-богу, поверил бы, что мы не знакомы!

— Но я вас не знаю!

— Не беспокойся, пусть будет по-твоему, — сказал Клейменый. — Сделаем вид, что мы встретились впервые.

Кромптон продолжал свой путь. Клейменый не отставал.

— Спорим — ты только что приехал, а, Профессор? Здесь уже полно наших ребят. Вот здорово, правда?

— О чем вы? — спросил Кромптон.

— Это эйяне так придумали… В общем, весь следующий месяц мы можем грабить дома в лучших кварталах города, набрасываться на женщин, избивать туристов — короче, резвиться от души, и они к нам лезть не будут. Они заявляют, что хотят испытать на себе моральное поругание. Но ты ведь и сам в курсе.

— Эйяне пригласили всех вас сюда на грабеж? — поразился Кромптон.

— Они даже ввели специальные чартерные рейсы для доставки квалифицированных преступников. Да, надо отдать им должное — глубоко копают.

— Ничего не понимаю, — сказал Кромптон.

— А какой навар, Профессор!

— Да перестаньте вы называть меня профессором!

Клейменый от восторга замер с открытым ртом.

— Таких, как ты, Профессор, — один на миллион! Тебя не расколоть. Шесть месяцев мы провели в одной камере на Луне, и за все это время ты даже не спросил, как меня зовут. И ты не изменился. Вот это, я понимаю, выдержка!

— Оставьте меня! — взвизгнул Кромптон и бросился назад. За его спиной Клейменый объяснял какому-то зеваке:

— Это Профессор. Мы с ним отбывали срок на Луне. От этого человека фиг чего добьешься.

Глава 9

По-видимому, Клейменый широко распространил свою легенду, во всяком случае, Кромптон стал в Пигфэте предметом почтительного интереса. Впервые в его жизни к нему подходили совершенно незнакомые люди и предлагали выпить за их счет. Женщины не скрывали своего интереса, медленно прохаживаясь в баре мимо него. Все это забавляло Кромптона, но в то же время не нравилось ему: ведь интересовал их не он сам, а выдуманный тупыми и несомненно больными мозгами тип.

Как-то утром, когда Кромптон поглощал свою обычную овсяную кашу и тосты, Природа, которая не терпит статичности, подбросила-таки катализатор, чтобы сдвинуть с места установившиеся было обстоятельства его жизни. Катализатором явился огромный, крепко скроенный, по-звериному красивый молодой блондин с голубыми глазами, занявший место за столиком напротив Кромптона.

— Надеюсь, ты не против моего вторжения, Профессор, — добродушно сказал великан. — Я прослышал, что ты в городе. Я давно восхищаюсь твоими успехами в рэкете. Это правда, что тебе принадлежит выдумка внедрить в ФБР этих бешеных албанских коммунистов-прокаженных?

— Вранье все это. Прошу вас, уходите, оставьте меня в покое наконец, — сказал Кромптон.

— А так со своими поклонниками не говорят, — заявил великан. — Счастье твое, что ты мой герой, а не то я башку-то тебе размозжил бы. Меня зовут Билли Берсеркер. Моя профессия — уродовать людей. Но я хочу сменить ее на более высокооплачиваемую. Вот зачем ты мне понадобился.

Кромптон открыл было рот, чтобы возразить, но, заметив красные прыгающие искры в голубых глазах Берсеркера, призадумался.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он.

— Пошли со мной в одно местечко, — сказал Берсеркер. — Там я тебе все объясню.

Позднее, в отдельном кабинете таверны «Памяти Эль Капоне», Билли Берсеркер поведал все о себе. Берсеркер — это был его псевдоним, «nom de crime».[218] По-настоящему его звали Эдвин Гастенхаймер, вырос он в Патерсоне, штат Нью-Джерси, в семье Чарльза Дж. Гастенхаймера, грабителя банков с мировой известностью, и Эльвиры Гастенхаймер, управляющей совсем незнаменитого клуба «Хи-хи» в Гобоконе. Юный Эдвин старался превзойти своих преуспевающих предприимчивых предков. Школьные годы он провел в борделях Джерси-сити, а потом отправился в Колумбийский университет, где его трижды провозглашали Психопатом Года. По натуре он был хапугой и насильником, но высшие сферы преступности оставались для него недосягаемыми. Так он и жил, калеча от скуки людей, без всякой перспективы на будущее. И вдруг услышал об открывающихся возможностях на Эйе.

— И здесь я встретил тебя, Профессор, — сказал Берсеркер. — Сама судьба свела нас. Мне нужна твоя помощь — хочу изменить свою жизнь. И сейчас я выложусь перед тобой весь как есть, до самого донышка. Но, пожалуйста, не смейся надо мной, не то я как всегда войду в раж и прибью тебя — недаром же меня называют Берсеркером.

— Так что же вам нужно от меня? — спросил Кромптон.

Берсеркер смутился и заговорил совсем другим тоном:

— Профессор, я ничего так не хочу, как стать уверенным в себе человеком и жить своим умом.

Кромптон задумался.

— И вы полагаете, что я могу помочь вам?

— Можешь! Ты станешь моим гуру, и я буду слушаться тебя и во всем следовать твоему примеру. Дано же человеку подняться до вершин по ступенькам его веры.

Разгоряченный своим выступлением, Берсеркер для вящей убедительности треснул по столу и при этом вогнал свою ложку в столешницу на двухдюймовую глубину. Этот жест произвел впечатление на Кромптона, который, поглядев на сидящего перед ним полного надежд и явно ненормального громилу, пришел к выводу, что придется смириться с обстоятельствами и надеяться на лучшее.

Он глубоко вздохнул и услышал свой голос:

— Мальчик мой, я не вижу, что могло бы помешать вам стать самым что ни на есть самоуверенным человеком. У вас хорошие задатки, а это самое главное, как вы сами понимаете. Вы все говорите прямо в лицо, и никто не посмеет заподозрить вас в вероломстве. Короче, под маской неотесанной свирепости в вас скрыта острая как рапира проницательность, которая глубоко зарыта в тайниках вашей души. Да, мальчик мой, я не предвижу никаких осложнений.

— Вот здорово, Профессор, просто гениально! — воскликнул гигант. — Ты все сечешь как надо!

— Вы меня радуете, — сказал Кромптон.

— Но что я теперь должен делать?

— Ах да, — произнес Кромптон, в отчаянии ломая голову над проблемой. — Мы вплотную подошли к практическим занятиям. Мы должны определить, что же вам делать… Что делать… Ха! Вы должны учиться! Вы должны изучить все эти штучки-дрючки — как одеваться, как вести себя: собственно, они-то и отличают по-настоящему самоуверенного человека.

— Точно, этого-то мне и не хватает! — вскричал Берсеркер. — Понимаешь, я просто не знаю, как ведут себя самоуверенные люди, и мне совсем не по душе выглядеть смешным. Это меня смущает, а когда я смущаюсь, меня охватывает ярость.

— Вы, без сомнения, должны приступить к занятиям, — сказал Кромптон. — Но как? Путем изучения приемов и манер самого уверенного в себе человека на планете Эйя.

— То есть вас!

— Ничего подобного. Мой конек — незаметность. Это вам никак не подойдет. Вам нужен человек обаятельный, с яркой наружностью — то есть с теми качествами, которыми вы уже обладаете, но в рудиментарной форме.

— Черт побери, Профессор! Да есть ли такой человек на планете?

— Есть, и вы должны будете наблюдать за ним. Это значит, что вы все время должны находиться рядом и не спускать с него глаз. И свои наблюдения вы не должны прерывать до тех пор, пока в совершенстве не изучите его манеры. Таким образом вы станете поистине самонадеянным человеком.

— Кто этот парень? — загорелся Берсеркер.

— Его имя Эдгар Лумис, — сказал Кромптон. — Я сейчас напишу вам его адрес.

Глава 10

Из дневника Лумиса:

«Вчера я побывал на балу Кридру, самом важном событии года. Там собрались все хоть сколько-нибудь заметные фигуры Ситесфа, включая самого Элигу Рутински и нескольких кинозвезд, чьи имена я не запомнил. Я хотел, разумеется, показать себя — это вещь необходимая, чем бы ты ни занимался. Но была и другая причина: на балу должна была присутствовать мисс Сисси Пертурбски.

Бал состоялся в Аксиоматическом зале отеля «Геометрия», нового отеля, открывшегося на углу бульвара Буллкример и Хеппенстенс-стрит. Я подъехал в светло-вишневом «Гондолини», который позаимствовал специально для этого случая. На мне был облегающий тело костюм, весь из серебряных оборочек, — новейшее изобретение, сильно поразившее представительниц demimonde[219] и их друзей.

Должен ли я описывать оживленное подтрунивание, блеск в глазах, смех толпы? Там был даже знаменитый оркестр «Карпетбитеров» с саксофонистом Раггом в главной роли.

Но перейду-ка я лучше сразу к рассказу о Сисси и обо мне, как мы остались наедине в маленькой спаленке, примыкающей к бальному залу. Мы по взаимному побуждению проскользнули туда, и в слабом свете ночника Сисси с улыбкой обратила ко мне свое прелестное, похотливое кошачье личико. В прошлом году мы с ней однажды встретились на вечеринке. Уже тогда между нами пробежала искра, но нас как-то развели в разные стороны, и невысказанное взаимопонимание осталось всего лишь обещанием.

И вот она наконец передо мной, стройная, с торчащими грудями, именно такая, какой я запомнил ее, с экзотическими раскосыми глазами, от которых в голове моей рождались фантазии, сцены игры в раба и господина. Она приоткрыла рот, облизала губы и сказала:

— Так вы не забыли меня?

Ее нежный венгерский акцент чуть не выбил у меня почву из-под ног. Но я овладел собой и холодно сказал:

— Конечно, детка, как тебе жилось?

(Некоторая бессердечность, грубоватое равнодушие — верный и единственный ключ к успеху в этой игре.)

Она широко раскрыла глаза. Как сомнамбула, подошла ко мне и обвила руками мою шею. Ее груди прижались к серебряным оборкам моего костюма, немного примяв их; она привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до моих склоненных к ней, усмехающихся губ. Волшебное мгновение! И вдруг в нашей крохотной спаленке кто-то громко чихнул.

Мы отпрянули друг от друга. Я включил свет и увидел громадного блондина, рассевшегося в двухместном кресле в углу комнаты. Он держал в руке блокнот и что-то царапал в нем огрызком карандаша.

— Объясните, что вам здесь нужно, — прорычал я угрожающе.

Блондин поднялся — и я увидел, что он действительно очень большой.

— Продолжай заниматься тем, чем занимался, пупсик, — сказал он. — Я тебя изучаю.

— В самом деле? — спросил я. — А зачем собственно?

— Затем, что я хочу стать похожим на тебя.

Тут Сисси ушла. Даст Бог, повезет в следующий раз!

Я побеседовал с Билли Берсеркером, как он мне представился, и узнал, что некто по прозванию Профессор послал его изучать меня. Нескольких слов из описания наружности Профессора было достаточно для меня. Черт бы побрал этого Кромптона!

— Да, пожалуйста, изучайте меня, — согласился я, когда стало ясно, что выбора у меня нет. — По совести говоря, я сам подыскивал себе ученика, которому мог бы передать весь багаж своих великолепных познаний.

— Какое счастье, что мы встретились!

— Не правда ли? Я скоро встречусь с вами вновь и расскажу, как мы построим курс обучения. Пожалуйста, запишите свой адрес и телефон. А теперь идите домой и хорошенько подготовьтесь к этой сложной работе.

Берсеркер, однако, на это не купился и покачал головой.

— Я сам буду выбирать время и начинаю прямо сейчас.

— Но я ваш учитель, — заметил я ему. — И мне виднее, как лучше.

— Это верно, только я еще не верю тебе.

— И что же вы предлагаете?

— Я буду при тебе постоянно, буду за тобой наблюдать, как велел Профессор.

— Мой дорогой друг! Да это просто немыслимо! Хотя бы потому, что я не смогу вести себя естественно — я имею в виду эффект Гейзенберга, если вам это о чем-то говорит. А в таком случае вам нечего будет изучать.

Берсеркер выпятил челюсть — очень неприятная манера! — и сказал:

— Или ты будешь вести себя естественно, или я вытрясу из тебя всю душу!

— И что вам это даст? Ни один самоуверенный человек не сможет вести себя естественно после побоев.

Он тяжело задумался. Я почти физически ощущал, как ленивые извилины в его мозгу ворочаются с боку на бок в попытках упростить полученную информацию до состояния, доступного его пониманию. Наконец он заявил:

— Если ты не будешь вести себя самоуверенно, я убью тебя и найду кого-нибудь другого, чтобы брать с него пример.

Я выдавил из себя веселый смешок.

— Но ведь я-то самый лучший, — напомнил я ему. — В сущности, я единственный по-настоящему уверенный в себе человек на этой планете. Вам придется перенимать второсортные манеры, и в результате сами вы станете в лучшем случае третьесортным.

— Но я и вправду хочу учиться у тебя, — сказал он. — Я же вижу — ты как раз то, что мне нужно.

— Вот тут вы правы, — сказал я, игриво похлопав его по плечу. — Вы моментально обретете уверенность в себе, если будете во всем меня слушаться.

— Спасибо, — сказал он. — Пусть это будет мой первый самоуверенный поступок: я буду следовать за тобой по пятам и не спущу с тебя глаз ни на минуту, как мне велел Профессор.

И это было его последнее заявление. Бандитское заявление, честное слово! Но мы еще посмотрим, кто кого!»

Глава 11

Из тайного дневника Джиллиам:

«Я наконец решилась — ушла от Эда, хотя он явно этого не хотел. Сначала я почувствовала такое облегчение! Но потом Гвендквайфер разнюнилась, и все сделалось беспросветно унылым, и я вспомнила, как нам хорошо порой бывало с Эдом, и в конце концов я сказала ему, что передумала и возвращаюсь, а этот негодяй послал меня подальше!

Я знаю, это все его дружок с птичьим личиком, его влияние. После его появления Эд словно взбесился. (Эд, конечно, и раньше был несколько сумасбродным. Он говорит, что это у него от предков по материнской линии, сицилийцев, и от предков со стороны отца — афганцев. Я, правда, не разбираюсь в этих типах из стран третьего мира.)

Гвендквайфер буквально сводит меня с ума. Она без конца твердит, что скучает по своему папочке; ну ладно, Бог с ней, но она говорит, что скучает по папочкиным подружкам, а это уже чересчур — выслушивать такое от собственной дочери! Впрочем, чего я зациклилась на этой ерунде?

Несмотря ни на что, я все-таки решила вернуть Эда, хотя он заслуживает только того, чтобы всадить ему в сердце кол, оборотню поганому! Но он отец Гвен, и в общем-то он не хуже других мужчин. Вся проблема в том, что Эд сам не понимает, что хочет, чтобы я вернулась к нему, и виноват во всем этот недоносок, выдающий себя за родственника Эда. Я не больно разобралась в их родственных отношениях, но тут, верно, не обошлось без сицилийского и афганского кланов. Может, он напустил на Эда какую-то порчу, а может, Эд изо всех сил старается доказать свои дурацкие мужские достоинства? Он всегда был немного легкомысленным, но теперь зашел слишком уж далеко».

Другой отрывок:

«Я много раз звонила ему, я следила за ним и заметила, что возле Эда все время крутится огромный блондин, которого я никогда раньше не видела. Откуда он взялся? Их теперь водой не разольешь, и все это весьма похоже на какое-то извращение. Неужели Эд — гомик? Зарежьте меня, никогда бы не подумала. По-видимому, здесь что-то другое».

И еще отрывок:

«Этот блондин-гигант знает и Кромптона! Похоже, вся эта троица что-то замышляет. Но что? Придется выяснить, в чем тут дело».

Глава 12

Кромптон спокойно разгадывал кроссворд, когда в дверь неожиданно громко постучали. Он открыл ее, и Джиллиам ворвалась в комнату, требуя ответить ей, что он собирается делать с ее мужем.

— Я хочу, чтобы он соединился со мной, — ответил Кромптон.

— Что значит — соединился? Это что еще за фокусы?

— Разве вы ничего не знаете? — сказал Кромптон. — О вирусной шизофрении, дюрьеровых телах, реинтеграции?

— Что-то такое однажды показывали по телевизору. Так вы хотите сказать, что Эд и вы…

— Мы — это результат заболевания вирусной шизофренией, — объяснил Кромптон. — Мы с ним две части одного целого. Есть еще третья часть, Дэн Стэк, который живет на планете Йигга. Все трое мы являемся компонентами одной личности. И ни один из нас не может быть полноценным человеком без двух других частей.

— Продолжайте, — потребовала Джиллиам.

— Вы что-нибудь понимаете в реинтеграции? Лумис и Стэк — два моих компонента — имеют возможность покинуть свои тела (всего лишь дюрьеровы заменители) и соединиться в моем собственном, подлинно человеческом теле. В случае удачи произойдет слияние и трансформация, в результате которой мы станем полноценной личностью.

— Не так быстро, — попросила Джиллиам. — Я хочу разобраться с этими телами. Все присоединятся к вам, так, что ли? Хорошенькое дело! И, как я понимаю, вы будете главным?

— Да, — сказал Кромптон. — Ведь я и есть самая полноценная личность из нас троих, и это мое тело.

— А что станет с их телами?

— Они рухнут и умрут. Но это будет ненастоящая смерть, потому что индивидуальность, разум, «я», которое осознает себя Эдгаром Лумисом, уцелеет.

— Так, я разобралась, — сказала Джиллиам. — И я отвечу — нет!

— Простите, я не понял.

— Он так легко от меня не отделается!

— О чем вы говорите?

— Этот фокус у вас не пройдет! — усмехнулась она презрительно. — Он что, в самом деле собирается удрать от меня, умертвив свое тело и отправив свою так называемую личность таскаться по дальним планетам? Фигушки, братишка, на-кось выкуси! Наверняка найдется такой закон, который не позволит превращать моего законного супруга черт знает в кого! А иначе чего стоит супружеский обет? Любой суд в Галактике подтвердит мои права.

И прежде, чем Кромптон успел ответить — если у него было что ответить, — она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Глава 13

Спустя несколько дней Кромптон встретился с Лумисом за ленчем в «Каза Ортодонтия», единственном на Эйе мексиканском ресторане. Кромптон немного припозднился, и к столику его проводил хозяин, величавый и дородный Эл Данте, бывший стоматолог из Эльмиры, штат Нью-Йорк.

— Заставляете ждать себя, — упрекнул его Лумис.

Как всегда, он был прекрасно одет. На нем был ворсистый джемпер в стиле Тони из Пимлико, ботинки от «Харбингера и Омена» позвякивали колокольчиками, встроенными в каблуки, а разноцветный пояс, сплетенный из крыльев японских жучков, великолепно подходил к синим клетчатым подтяжкам. Но несмотря на всю свою элегантность, Лумис выглядел неважно: нижняя губа его дрожала, выдавая внутреннее смятение.

Изучив меню, Кромптон заказал довольно старомодную комбинацию под номером два. Лумис предпочел экзотический тридцать седьмой номер. Они обменялись несколькими светскими фразами, но в конце концов Лумис не выдержал:

— Послушайте, Кромптон, прекратите наконец все это.

Кромптон вопросительно поднял брови.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Об этом белобрысом придурке, которого вы натравили на меня.

— Вы имеете в виду Билли Берсеркера?

— Теперь он зовет себя Сэмми Слик, — сказал Лумис. — Думаю, вам интересно будет узнать, что он живет с моей женой. И это единственное, что меня утешает во всем этом безобразии. Я принадлежу себе только в те, к сожалению, редкие мгновения, когда он с ней. А так он прилип ко мне ближе, чем моя собственная тень — даже ночью он рядом!

— У этого юноши серьезные намерения, — сказал Кромптон.

— Но из него никогда ничего приличного не получится. Трущобные ворюги — вот его компания, пусть с ними и якшается.

— Что ж вы сами-то не посоветовали ему это?

— Он просто записал мой совет в блокнот и продолжает преследовать меня. Кромптон, вы должны избавить меня от него! Я ничего не могу делать, когда он рядом. Как я могу выполнять мою работу — обольщать богатых женщин, — когда он толчется у меня под ногами! Элистер, как бы сильно вы ни обижались на меня, все равно это несправедливо — лишать человека средств к существованию.

Кромптон тщательно прожевал энчиладу, приготовленную из моркови и грецких орехов, потом аккуратно вытер губы.

— Лумис, — сказал он, — ваши доводы совершенно неуместны в данной ситуации. Наши разногласия — это не разногласия между двумя людьми. Это ссора между двумя частями одного человека. Согласен, обстоятельства весьма необычные, но в этом-то и есть суть проблемы. Для разрешения внутриличностных конфликтов не существует никаких правил.

— А я думаю иначе, — сказал Лумис. — Вы многое упускаете из виду. Да, мы части одной личности, но в то же время я живу отдельно и самостоятельно, и закон признает как мое право на такое существование, так и мое неотъемлемое право отказаться от реинтеграции, если я ее не желаю.

— Я много думал об этом, — сказал Кромптон. — Да, вы имеете законное право поступать как вам нравится — но не моральное право. Иначе говоря, я морально обязан свести всех нас воедино.

— Не вижу оснований, — возразил Лумис.

— Я считаю, — сказал Кромптон, — что жить надо по законам эволюции: организм должен постоянно обновляться, иначе наступает вырождение и смерть. Закон жизни — простите мою выспренность — побуждает меня восстановить утерянное. И ни о каком желании или нежелании не может идти речи. Если бы это зависело только от моего вкуса, я, скорее всего, постарался бы забыть обо всем и жить в согласии с самим собой. Но жизнь предоставила мне возможность излечиться, и я должен воспользоваться ею, хотим мы этого или не хотим.

Некоторое время они молча поглощали пищу. Кромптону не понравились жирные манча-мантеки, а вот поджаренной фасолью в тыквенном соусе он остался доволен. Лумис же с алчностью аллигатора заглатывал груши, фаршированные горячими маринованными перепелиными язычками, и запивал их из большого графина фруктовым «Антраша'44». Эл Данте с чопорным лицом и бегающими выпученными глазами бизнесмена подошел поинтересоваться, удовлетворены ли дорогие клиенты, а потом отправился обслуживать Билли Берсеркера, который уселся за соседний столик с блокнотом и огрызком карандаша в руках. Лумис сосредоточенно потыкал вилкой кусочек цапли. Потом холодно посмотрел на Кромптона, подчеркнуто медленно выговаривая слова:

— Теперь послушайте меня внимательно, Элистер. По характеру я легкомысленный, беззаботный, незлопамятный человек. И не в моих правилах иметь на кого-то зуб или — упаси Бог! — применить против кого-то насилие. Но в данном случае я готов изменить своим правилам. Вы слишком сильно прижали меня, будь я проклят.

— Можете сыграть это на своей машине самовыражения, — с некоторой долей ставшей уже привычной жестокости произнес Кромптон.

У Лумиса задрожали и побелели ноздри. Он встал, стараясь сохранить достоинство.

— Ладно, Элистер. Вы думаете, только вы обладаете силой воли и решительностью? Посмотрим. Помните, я предупредил вас.

Он вышел из ресторана в сопровождении Берсеркера, который оглянулся в дверях и подмигнул Кромптону.

Глава 14

В тот же вечер, когда Кромптон собирался выйти прогуляться, дверь его комнаты неожиданно распахнулась. Вошел Лумис, оглядел все вокруг, захлопнул дверь и закрыл ее на ключ.

— Ладно, ваша взяла, — сказал он. — Я решил согласиться на реинтеграцию.

Внезапное подозрение заглушило первый порыв радости Кромптона.

— Почему вы передумали?

— Это имеет какое-то значение? Разве мы не договорились обо всем?

— Прежде всего я хочу знать, почему вы решились.

— Это трудновато объяснить. Может, поговорим об этом после…

Раздался громкий стук в дверь.

— Я знаю, что ты тут, Лумис! — пробасил за дверью Берсеркер. — Выходи, или я сейчас войду!

У Лумиса затряслись руки.

— Мне угрожают физическим насилием. В конце-то концов, он куда здоровее меня, Элистер! Пожалуйста!

— Рассказывайте, — неумолимо потребовал Кромптон.

На лбу у Лумиса выступили капли пота.

— Сегодня зашла ко мне Джиллиам, ну и… В общем, сами знаете, как это бывает…

— Я знаю, как это бывает с вами, — сказал Кромптон. — И что же случилось потом?

— Этот ненормальный Берсеркер застал нас в постели и совсем спятил от ревности. Представляете? Меня чуть не убили за то, что я сплю с собственной женой! Все это было бы смешно, когда бы не было так страшно. Знали бы вы, что этот псих хотел сделать со мной!

Дверь начала поддаваться под тяжелыми ударами.

Кромптон повернулся лицом к своему компоненту.

— Давайте, — сказал он, — будем реинтегрироваться.

Оба они твердо посмотрели в глаза друг другу: две части, взыскующие целостности, два края пропасти, соединенные мостками; новая gestalten,[220] трепещущая на пороге бытия. Лумис вздохнул, и его дюрьерово тело, словно тряпичная кукла, рухнуло на пол. В тот же миг колени у Кромптона подогнулись, как будто ему на плечи взвалили тяжелый груз.

Не выдержали и петли у двери, и Билли Берсеркер ввалился в комнату.

— Где он? — заорал Билли.

Кромптон указал на распростертое на полу тело.

— О! — в замешательстве произнес Берсеркер. — А впрочем, так ему и надо, этому паршивому ублюдку. Но к кому теперь мне идти учиться, Профессор? Что мне делать?

— Возвращайтесь к своему прежнему занятию — калечить людей, — посоветовал Кромптон. — Это вам лучше всего удается.

Часть третья

Глава 1

Путь от Эйи до Йигги далек, как его ни измеряй: субъективным ли временем или в световых годах. На этой трассе еще не использовались новые навигационные устройства, так что кораблю — западно-галактическому клиперу — пришлось медленно, по старинке преодолевать расстояние с помощью побочных спиралей в псевдопространственных структурах.

Кромптон не имел ничего против такого неспешного способа передвижения. Оно обеспечивало ему так необходимый после неурядиц на Эйе отдых и предоставляло возможность поближе познакомиться с персоной, с которой он теперь делил свою голову.

Реинтеграции в полном смысле слова, то есть слияния разрозненных частей в единое целое, конечно, не произошло, поскольку такое возможно лишь при наличии всех составляющих данной личности, да и то результаты бывают разные.

В первый день Лумис был молчалив и подавлен. Кромптон его почти не чувствовал. Но после хорошего сна Лумис явно оправился. Он принял предложение Кромптона, чтобы каждый из них по очереди брал на себя контроль над телом. Они были очень вежливы и предупредительны друг с другом, словно двое незнакомцев, вынужденных временно делить ночлег.

«Медовый месяц» кончился на третьи сутки в полдень. Кромптон съел легкий завтрак, подремал, принял холодный душ и уселся за кроссворд.

Немного спустя Лумис заявил:

— Мне скучно.

— Почему бы тебе не помочь мне с кроссвордом? — предложил Кромптон. — Это колоссальное удовольствие.

— Ну уж нет! — сказал Лумис с таким отвращением, что Кромптон содрогнулся.

— Тогда чем бы ты хотел заняться?

Лумис сразу повеселел.

— А что, если пойти в бар и подобрать там себе какое-нибудь дельце?

— Дельце?

— Ну женщин. Или женщину. Я забыл, что нам с тобой и одной хватит.

Кромптон подскочил как ошпаренный и сказал сдавленным голосом:

— Ни в каких женщинах мы не нуждаемся.

— Ни в каких?

— Абсолютно ни в каких.

— Да в чем дело, ты что — гомик? Тогда, конечно, придется что-нибудь придумать.

— У меня нормальные сексуальные наклонности, — отрезал Кромптон. — Но в настоящее время я не собираюсь этим заниматься.

— Почему? — кротко поинтересовался Лумис.

— У меня на это есть свои причины.

— Понятно, — спокойно согласился Лумис. — Ну что ж, дело твое, конечно.

— Меня радует твое благоразумие.

— Каждому свое, как говорил один философ. Мне спешить некуда. Почему бы тебе не вздремнуть часок-другой, а я пока займусь нашим телом и своими делами?

— Ну нет, — сказал Кромптон. — Ни в коем случае.

— Минуточку, — сказал Лумис. — А что, у меня нет права решать, что хочет наше тело?

— Конечно есть, — сказал Кромптон. — Во всех других вопросах я буду куда сговорчивее, вот увидишь. А пока займись чем-нибудь другим — каким-нибудь хобби, например.

— Единственное мое хобби — это секс, — заявил Лумис. — Кроме того, это единственное мое занятие. Да пойми же, Эл, секс — это нормальная физиологическая потребность, такая же, как потребность в еде, и никто не заставит меня думать иначе!

— Я все прекрасно понимаю, — сказал Кромптон. — Но я считаю, что отношения с любимым человеком не сводятся к половому акту; это дело святое, кульминация любви, и поэтому совершаться это должно в атмосфере красоты и спокойствия.

— Элистер, ты что, взаправду девственник? — спросил Лумис.

— Какое это имеет значение? — возмутился Кромптон.

— Я так и думал, — с грустью сказал Лумис. — Пожалуй, придется просветить тебя насчет секса. Это действительно, как ты только что сказал, вещь великолепная, высокодуховная. Но кое-что ты упустил из виду.

— Что?

— А то, что секс — это еще и развлечение. Ты хоть раз в жизни развлекался по-настоящему?

— Я только мечтал об этом, — с тоской в голосе признался Кромптон.

— Так к черту мечтания! Дай мне на время контроль над телом. Развлечения — это моя стихия! Ты заметил, какая блондиночка сидела напротив, когда мы завтракали? Или сначала поищем кого-нибудь еще?

— То, на что ты намекаешь, просто исключено! — заорал Кромптон.

— Но Эл, ради моего здоровья и спокойствия духа…

— Хватит об этом, — сказал Кромптон. — Это мое тело, не правда ли? Я постараюсь утешить тебя как-нибудь иначе, но о сексе забудь.

Лумис больше не выступал, и Кромптон решил, что с этой деликатной темой покончено. Но очень скоро, когда они обедали в главном ресторане корабля, его заблуждение развеялось.

— Не ешь креветок, — сказал Лумис, когда подали закуску.

— Почему? Ты же любишь креветки. Мы оба их любим.

— Не важно. Мы не будем их есть.

— Но почему?

— Потому что они трейф.

— Не понял?

— Трейф — это еврейское слово, означающее нечистую пищу, евреям ее есть не полагается.

— Но Эдгар, ты же не еврей.

— Я только что обратился.

— Что? Что ты сказал?

— Я только что стал иудеем. К тому же ортодоксальным — не каким-нибудь современным неряшливым обрезком, благодарю покорно!

— Эдгар, это просто смешно! Невероятно! Не можешь же ты вот так, с бухты-барахты стать евреем?

— Почему нет? Или ты думаешь, что я не способен на религиозное откровение?

— Ничего более безумного в жизни не слыхал! Черт возьми, зачем тебе все это? — спросил Кромптон.

— Чтобы сделать тебе подлянку, или цорес, как говаривали мои предки по новообретенной религии. Боюсь, что вся эта еда нам не подходит.

— Почему?

— Это же не кошерная пища.[221] Давай позовем стюарда и поговорим с ним. У них должны быть блюда, пригодные для верующих иудеев.

— Не стану я никого звать из-за твоего дурацкого богохульного заскока! Абсурд какой-то!

— Конечно, для такого гоя,[222] как ты, это всего лишь абсурд. Слушай, как ты думаешь, на этой посудине есть шул?[223] Если я буду соблюдать диету согласно нашим законам, помолиться ведь тоже не помешает, а? И я хочу узнать у капитана, есть ли на корабле мои земляки-единоверцы: может, наберется миньян,[224] а нет — так хотя бы сыграем в бридж.

— Мы ни с кем не будем говорить! Я в этом не участвую!

— Ты запрещаешь мне исповедовать мою веру?

— Я не позволю тебе делать из меня дурака и издеваться над религией!

— Значит, ты вдруг стал высшим судьей в вопросах религии? — сказал Лумис. — Теперь, Кромптон, я знаю, кто ты такой, ты — неотесанный казак! Ой, за что мне этот мазел[225] — надо же было попасть в башку такого фанатика! Кстати, ты не будешь оскорблен в лучших чувствах, если я возьму Библию в судовой библиотеке и почитаю ее про себя? Я займусь этим в каюте, чтобы не поставить тебя в неловкое положение.

— Лумис, хватит играть у меня на нервах! На меня уже и так люди смотрят. — Диалог Лумиса и Кромптона проходил неслышно, само собой разумеется, но на лице Кромптона, особенно в глазах, отражались возникавшие во время разговора эмоции, и в самый разгар беседы лицо его дергалось, словно счетчик спидометра. — Давай спокойно закончим обед, а потом обсудим, хм… все сразу.

— Что значит все сразу?

— Только то, что я сказал.

— Кромптон, уж не хочешь ли ты отлучить меня от вновь обретенной религии?

— Ни в коем случае. Я просто считаю, что мы можем прийти к согласию… хм… по всем вопросам. Давай есть суп.

— А что за суп?

— Куриный бульон с ячменным отваром. Ну попробуй хотя бы.

— Ладно, только бисел.[226] Но если ты думаешь, что это значит, что…

— Потом, потом потолкуем, — сказал Кромптон. — А теперь, пожалуйста, ешь суп.

Дальше обед проходил спокойно, только при переменах блюд Лумис неустанно поминал свою еврейскую маму. Покончив с обедом, Кромптон расслабился, задремал и в рассеянности упустил контроль над телом.

Лумис ловко воспользовался случаем и тотчас вступил в разговор со смешливой рыжеволосой дамой за соседним столиком. Она оказалась женой дизайнера по шлюзам с планеты Дрюиль V, а на Йиггу летела к родителям отдохнуть. Звали ее Алиса-Джун Нети. Небольшого роста, очень живая, с сияющими глазами и стройной, но округлой фигуркой, она тоже скучала в этом долгом космическом путешествии.

Отстраненный, витающий в облаках Кромптон затуманенным взором наблюдал за развитием интимных отношений, за их подмигиваниями и кивками, жестами и легкими, не всегда пристойными намеками. Вскоре они уже танцевали, а потом Лумис великодушно отступил и предоставил Кромптону контроль над телом. Кромптон нервничал, краснел, ноги порой не слушались его, но он был безмерно доволен собой. И обратно к столику провожал ее уже Кромптон, и поговорил с нею немного тоже Кромптон, и Кромптон касался ее руки, в то время как вероломный Макиавелли-Лумис посматривал на них со стороны.

В три часа ночи по корабельному времени бар закрыли. После прощального обмена любезностями с дамой Кромптон, пошатываясь, добрался до своей каюты на палубе Б и, счастливый, свалился в койку. Это был самый веселый день в его жизни. И теперь ему хотелось поваляться в постели и посмаковать свои впечатления.

Но это не входило в намерения Лумиса.

— Ну? — спросил Лумис.

— Что?

— Быстренько посикаем и — вперед! Нас же пригласили!

— Я не слышал никакого приглашения, — сказал озадаченный Кромптон.

— Она же недвусмысленно назвала номер своей каюты, — сказал Лумис. — А если учесть события этого вечера, то это было даже не приглашение, это было требование.

— Неужели все так и делается? — спросил Кромптон.

— Да, обычно именно так.

— Не могу поверить!

— Честное слово, Элистер, уж у меня-то есть опыт в этих делах. Так пошли?

Кромптон заставил себя подняться, но тут же снова свалился поперек постели.

— Нет, не хочу… не могу… То есть я хочу сказать, у меня нет…

— Да в таких делах отсутствие опыта — вовсе не проблема, — сказал Лумис, усаживая Кромптона на кровати. — Природа щедро помогает всякому раскрыть тайны важного, с ее точки зрения, акта, который совершают все живые существа, оказавшись вместе. Должен обратить твое внимание на то, что бобры, еноты, гремучие змеи, скарабеи и другие существа, не обладающие и сотой долей твоего интеллекта, легко справляются с тем, что тебе представляется непреодолимым затруднением. Ты не должен унижать род человеческий, Эл!

Кромптон встал, вытер пот со лба и сделал два нерешительных шага по направлению к двери. Потом вернулся и снова сел на кровать.

— Нет, это невозможно.

— Но почему?

— Это неэтично. Молодая леди замужем.

— Женитьба, — стал спокойно объяснять ему Лумис, — как свидетельствует вся история гомо сапиенс, изобретена совсем недавно. Задолго до этого существовали мужчины и женщины, и, соответственно, были между ними и определенные сексуальные отношения. Законы природы всегда выше и сильнее законов человеческих.

— И все же я считаю это аморальным, — вяло сопротивлялся Кромптон.

— Но с чего ты так решил? — удивился Лумис. — Ты-то не женат, а значит, твои действия ни у кого не могут вызвать нареканий.

— Однако молодая леди замужем.

— Да, замужем. Но это ее проблемы. В первую очередь она человек, а вовсе не собственность своего мужа. Богом ей дано право распоряжаться собой, и мы должны уважать это право.

— Мне такое и в голову не приходило, — сознался Кромптон.

— Итак, это по поводу жены. А что касается мужа — раз он ничего не узнает, он и не будет страдать. Более того, он даже выиграет. Алиса-Джун, чтобы загладить свою вину, будет с ним нежнее, чем прежде. Он все это отнесет на счет своей сильной личности, и его «я» воспрянет. Вот видишь, в результате всем будет только лучше и никто не пострадает. Разве это не замечательно?

— Все это пустая софистика, — проворчал Кромптон, снова вставая и направляясь к выходу.

— Давай, детка, — сказал Лумис.

Кромптон глупо ухмыльнулся и открыл дверь. И тут же, будто что-то ударило ему в голову, захлопнул дверь и опять улегся в постель.

— Ну что еще? — спросил Лумис.

— Твои доводы, — сказал Кромптон, — могут быть справедливы или несправедливы — не мне о том судить, у меня нет опыта в этих делах. Но одно я знаю точно; ничего такого я делать не буду, пока ты наблюдаешь за мной.

Лумис был ошарашен.

— Будь ты проклят, Эл! Здесь нет ни тебя, ни меня. Я — это ты, и ты — это я. Мы две части одного целого!

— Еще нет, — сказал Кромптон. — Сейчас мы всего-навсего шизоидные компоненты, два разных человека в одном теле. Потом, когда мы воссоединимся с Дэном Стэком и все трое сольемся в настоящей реинтеграции… Тогда другое дело. Но при нынешних обстоятельствах элементарное чувство приличия запрещает мне делать то, что ты предлагаешь. Это просто немыслимо, и оставим эту тему.

Лумис погрузился в гневное молчание. Кромптон разделся, натянул на себя пижаму и лег спать.

Глава 2

На следующее утро за кофе Кромптон заявил:

— Мне кажется, нам надо серьезно поговорить.

— Что у тебя на уме, дружище? — насмешливо спросил Лумис.

— Хочу напомнить, что нам предстоит важное и опасное дело. Мы должны разыскать и присоединить к себе Дэна Стэка, и как можно быстрее, поскольку наше положение сейчас в высшей степени ненадежно. И с этой минуты — никаких выпивок и развлечений, отложим все это до лучших времен. Сейчас у нас есть чем заняться. А повторения вчерашнего я не допущу. Тебе ясно?

— Элистер, с тобой нелегко ладить, — устало сказал Лумис с ноткой печали и разочарования в голосе. — Я согласен, все это ужасно серьезно, но сейчас-то мы сидим в звездолете, и делать нам совершенно нечего.

— Я все обдумал, — сказал Кромптон. — Мы с пользой проведем время, занявшись изучением хот-йиггского языка, самого распространенного диалекта на планете Йигга.

— Учить язык, только и всего? У меня нет склонности к таким вещам.

— Тогда ты будешь сидеть тихо, а я позанимаюсь языком.

В корабельной библиотеке Кромптон нашел книгу Бендера «Диалектные варианты общеупотребительных выражений в хот-йиггском языке» и приступил к занятиям. Лумис развлекался, вспоминая подробности прошлого вечера, пока Кромптон не попросил его прекратить, так как это мешало ему сосредоточиться.

После ленча Кромптон вздремнул, потом еще час упражнялся в языке, потом поразгадывал кроссворд. Лумис не возражал. Но вечером ему захотелось стаканчик пива. Кромптон с радостью откликнулся на его просьбу — он вовсе не был законченным пуританином.

У пива был немного странный привкус. Кромптон сказал об этом Лумису. Лумис что-то ответил, но его слова растворились в необъятной, оглушающей пустоте, в которую вдруг целиком погрузился Кромптон. Столы, стулья, ярко-желтые салфетки закружились вокруг него хороводом, и он отключился.

Кромптон пришел в себя только на следующее утро. С опухшими глазами, резью в животе и невыносимой головной болью он сел в постели. Каюта выглядела так, как будто Тамерлан и воины Золотой Орды этой ночью отпраздновали в ней свою победу. На полу валялись бутылки, в пепельницах было полно окурков. Кругом были разбросаны различные принадлежности туалета, некоторые из них — явно женские. Ноздри Кромптона заполнил запах дешевых духов, смешанный с острым ароматом запрещенных наркотиков.

Кромптон, покачиваясь, встал на ноги. Левое бедро болело. Наклонившись, он увидел на нем следы укусов. Разглядел он и пятна губной помады у себя на груди. Было немало других признаков половой невоздержанности, о которых Кромптон даже думать стеснялся.

— Лумис, — сказал он, — ты опоил меня наркотиками, использовал мое тело и устроил тут безобразный дебош. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Только одно: плевал я на твои приказы, — нагло заявил Лумис. — По какому праву ты командуешь мной? Я тебе не раб! По всем законам я тебе ровня! А потому пусть днем тело принадлежит тебе, а по ночам — мне!

Кромптон с трудом сдерживал себя.

— Тело будет твоим только тогда, когда я тебе позволю!

— Но это несправедливо!

— Я бы с удовольствием уравнял тебя в правах на тело, если бы ты взял на себя также хотя бы минимальные обязанности. Но раз тебе на все наплевать, мне придется самому действовать в наших общих интересах.

— С какой это стати ты берешься судить о наших общих интересах? Типичный образчик свинско-фашистского мышления.

— Выбирай выражения! — предупредил Кромптон.

— Да пошел ты, свинья фашистская!

И тут терпение Кромптона лопнуло. Ярость овладела всем его существом. Его охватило властное желание покончить со своим отвратительным alter ego.[227] Лумис, захваченный врасплох этим потоком разрушительных эмоций, пытался сопротивляться, стараясь восстановить нарушенное психическое равновесие.

Но все было тщетно. Ярость Кромптона неожиданно выработала в мозгу мощный поток антител — элементов психической энергии, подавляющих боль. Лумис боролся отчаянно: он знал, что, если частицы достигнут своей цели, он будет окончательно затерян, замурован где-нибудь в глухом забытом уголке сознания Кромптона.

— Элистер! — завопил он. — Не делай этого! Я тебе нужен для реинтеграции!

Кромптон услышал его и понял, что это правда. Собрав остатки разума, он подавил неожиданный всплеск, все еще бушевавший в его венах, и с громадным трудом восстановил контроль над своими чувствами.

Поток антител быстро иссяк, и Лумис, потрясенный, но целехонький, занял свое место.

Сначала они не разговаривали друг с другом. Лумис дулся и сердился целый день, клялся и божился, что не простит Кромптону его жестокости никогда. Но он не умел ненавидеть. Все-таки в первую очередь он был сенсуалистом, жил сиюминутными ощущениями, не помнил прошлых обид и не задумывался о будущем. Его негодование улеглось, к нему вернулось прежнее, безмятежное настроение.

Кромптон как доминирующая часть личности признал свою ответственность за случившееся. Он упрекал себя за этот неистовый взрыв и очень старался поладить с Лумисом. Остальное время полета они поддерживали хорошие, хотя и немного натянутые отношения.

Наконец звездолет прибыл на Йиггу. Пассажиров отправили на спутник Индукцию, где они прошли таможенный досмотр и прочие иммиграционные службы. Им ввели сыворотки от ползучей лихорадки, чумы Зеленой реки, локотной гнили, рыцарской болезни, синдрома Чопстера, чесотки Галлорани и в конце концов позволили на челночной ракете спуститься в Йиггавилль.

Глава 3

Йигга была единственной планетой в системе карликовой звезды Иоаннис (БГТ-3444590). Грушевидная планета вращалась вокруг своего светила, отклоняясь в афелии на семь градусов семь минут, и по земным стандартам тянула на оценку 0,65892, а по минералам была типичным представителем класса Си, если не принимать во внимание необъяснимое отсутствие молибдена.

На планете было четыре континента; три из них, сплошь покрытые лавой, были практически необитаемы, если не считать микроскопических поедателей лавы и их паразитов. Четвертый континент, Клорапсемия, не уступал размерами Азии и Африке вместе взятым. Клорапсемия бесконечной неровной лентой извивалась вдоль экватора Йигги, климатом, флорой и фауной напоминая Землю в лучшие годы каменноугольного периода.

Коренные жители планеты, йиггане, вели свое происхождение от рептилий. Ростом около восьми футов, невероятно сильные, агрессивные и кровожадные, к тому же с недоразвитым чувством юмора, они представляли серьезную угрозу для немногочисленных землян, которые правили их планетой. Между двумя расами то и дело разгорались необъявленные войны, осложненные законом, запрещавшим убивать йигган, поскольку они находились под охраной межзвездных соглашений. Землян же эти соглашения не защищали, так как йиггане не признавали никаких законов, кроме собственных, которые, в свою очередь, не признавал никто, кроме них. Однако на их прегрешения смотрели сквозь пальцы, поскольку убивали они, как правило, самых никудышных, безработных землян, экономя тем самым для общества расходы на социальные нужды. К тому же земляне старательно замалчивали тот факт, что йиггане находятся в стадии вымирания и что уровень рождаемости у них упал до нуля после того, как земляне опрыскали планету суперциклоном «Б» — газом, стерилизующим рептилий и некоторые виды моли.

Йиггавилль, столица северо-западной Клорапсемии, был типичным тропическим городом с широкими пыльными бульварами, обрамленными палатками и ларьками, в которых улыбающиеся жители продавали блестящие кустарные безделушки, ходовой товар на процветающем рынке прикладного искусства на соседней планете Несбитт IV.

В ратуше Кромптон заставил упирающегося чиновника отыскать последний адрес Дэна Стэка. Это был город Иниойо, центр добычи речного жемчуга на левом берегу Зеленой реки. Но добраться до него было непросто. Иниойо лежал за Великим болотом Килби, занимающим площадь, равную всей Западной Европе, исключая Албанию. Одолеть это болото можно было только в составе какой-нибудь экспедиции, и Кромптону удалось отыскать небольшую группу, которая отправлялась в путь на следующее утро.

После бессонной ночи в отеле «Йигга», где смуглые плантаторы развлекались с визгливыми белокурыми гарпиями до самого утра, Кромптон направился на Коллекшн-стрит, откуда стартовала экспедиция.

Путешествие внутрь материка готовилось с большой тщательностью. Главным предметом забот были фелюги. Делали их из дерева типа земных бальзамовых; суда получались овальной формы и могли выдержать двенадцать человек или двух зирни. (Зирни, безрогие мулы с расклешенными копытами, прекрасно приспособлены для передвижения по болотам. Они похожи на восточно-индийских буйволов-амфибий, за одним только отличием: мускулы сфинктера расположены у них вокруг коленных суставов задних ног — а почему, этого никто не знает. Эти огромные, неутомимые животные способны с большой скоростью топать по болотной жиже, состоящей из песка, воды, глины, солода и кристаллов буры. Если их подстегнуть, зирни способны развить скорость до пяти миль в час или, еще лучше, расплескать своими ступнями-раструбами всю воду и таким образом создать временный проход, по которому можно легко отбуксировать фелюги. К недостаткам зирни относится их стремление к метаморфозам: в одно мгновение они могут превратиться в нечто плоское, длинное, похожее на бревно, и стать совершенно бесполезными для землян. Так что в некотором смысле они куда хуже своих земных сородичей, но зато отличаются беззлобным нравом и при этом вкусно пахнут.)

За довольно значительную плату Кромптон нанял себе зирни и погонщика. Пришлось также приобрести рюкзак, палатку, пластиковый розовый умывальник, походную кухню в оранжевом чехле, два компаса, запас питательных пилюль компактоплекса, швейцарский армейский нож и небольшой запас продуктов со сроком хранения двенадцать месяцев.

И вот наконец все готово. Начальник экспедиции дважды протрубил в носорожий охотничий рожок, и экспедиция отчалила, сопровождаемая хриплым пением гребцов-йигган. Вот как звучит весьма приблизительный перевод их песни:

Запутанными и странными путями дух тины

Переносит печаль в небеса и быстрые крылья в лицо

Тому, кто обитает в водных пустынях

и темных болотах Матери,

Чья тропа — ее ритуал и чьи смуглые нежные ноздри.

Точный перевод этого заунывного заклинания еще ждет своей публикации в специальной книге по психологии йигган. А пока можно лишь констатировать, что смысл большинства родовых песен Галактики остается для нас тайной за семью печатями.

Глава 4

Лумис сначала заявил, что он тоже будет участвовать в управлении телом. Но он слегка лукавил. На самом деле ему хотелось принимать участие в интересных событиях. Он жаждал ощутить запахи и вкус незнакомой пищи, испытать чувство утоления жажды, поглазеть на невиданные чудеса, послушать всякие забавные звуки. Но он не хотел осознавать и полностью ощущать все невзгоды этого путешествия.

А нескончаемый путь через болота, казалось, состоял из одних невзгод.

— Смотри в оба, — говорил Кромптон, и Лумис внезапно выпадал из мира грез, где он теперь почти все время пребывал, плавая в бесплотных просторах на волнах воображения, которые окутывали окружающий мир туманной полупрозрачной вуалью, и вдруг — трах! — и Лумис видит усталыми, слезящимися от боли глазами монотонную серо-зеленую растительность и грязные, искусанные насекомыми спины носильщиков.

Но что там визуальные впечатления — это еще куда ни шло! А вот вообразите, как вы, извлеченный из своего кокона, где не было никаких запахов, окунаетесь в атмосферу едкой вони, исходящей от носильщиков, смешанной с испарениями гниющих растений, напоминающими запах подгоревшего мяса, невыносимым хлорно-фиалковым зловонием от испражнений зирни и резким аммиачным запахом пота самого Кромптона.

То, что Кромптон, обладатель самого тонкого в мире обоняния, без жалоб и стонов терпел эту смердящую какофонию запахов, можно объяснить только поразительным стоицизмом этого человека. Лумис же находил ситуацию абсолютно невыносимой. (Запахи чуждых нам мест трудно описывать, но они куда более живо передают суть впечатлений, нежели зрительные образы. Кто не помнит утверждения Кларендона, что Алкмен V пахнет «точно как бизоний пердеж, пропущенный сквозь бочку протухшего козьего сыра»? Или слова Гриньека о Гнуше II: «Запах смеси черной патоки и кольдкрема в животе разлагающегося муравьеда»?)

Но самым страшным в этом путешествии был даже не запах. Что было совсем невыносимо для добродушного, сонливого и ленивого Лумиса, так это необходимость время от времени брать на себя контроль над телом и страдать от экземы, которая разъедала кожу и беспрерывно чесалась, гневно орать, напрягая охрипшее больное горло, на зазевавшихся носильщиков, тревожно ожидать нападения туземцев, а самое главное — постоянно принуждать усталое тело двигаться вперед, подавлять желание наплевать на все и отказаться от этой дурацкой затеи. Лумис никогда не хотел пускаться в это безумное путешествие к цели, которая представлялась ему более чем сомнительной. К тому же, принимая на себя контроль над телом, он почему-то должен был во всем следовать приказаниям Кромптона, а это уж ни в какие ворота не лезло! Кромптон — идиот, он поставил их жизнь на карту, несмотря на энергичные протесты Лумиса, и теперь Лумис должен помогать и содействовать ему в этом? Дудки! Сопротивление Лумиса было вызвано одним из самых глубоких человеческих инстинктов: нежеланием оказаться в дураках. Таков был характер Лумиса, и нельзя судить его за нежелание, а потом и прямой отказ помогать Кромптону во время путешествия через болота. Тут он не мог быть союзником. Он был пленником, и ему перепадало немного света и свободы, только если он соглашался сотрудничать со своим тюремщиком. И честь ему и хвала, что он еще как-то боролся за свою собственную индивидуальность, да и самую жизнь теми ничтожными средствами, которые оставались в его распоряжении.

При всей необычности ситуации Лумис оставался личностью со всеми присущими ей правами. И что бы там ни говорили о неполноценности изолированного сегмента, принадлежавшего изначально другой личности, он прекрасно освоился с внешним миром. Многие люди с так называемой нормальной индивидуальностью считали бы, что им чертовски повезло, обладай они хотя бы десятой долей жизнерадостности Лумиса.

Лумис понимал, что для Кромптона он всего лишь средство добиться успеха, вещь, необходимая для превращения Кромптона в Суперкромптона путем ассимиляции и поглощения братьев по разуму. Сознавать это было далеко не приятно. Лумис вынужден был смириться с этой мыслью, но надеялся, что не превратится в тень Кромптона.

Глава 5

— Хочешь сыграть на десятку? — предложил Лумису погонщик зирни.

— Почему бы и нет? — откликнулся Лумис.

Кромптон велел ему взять управление над телом, а сам решил перехватить часок-другой вполне заслуженного отдыха и немного соснуть. Лумис вел себя довольно сносно, если не считать его постоянных жалоб на боли в животе и тщетных попыток отравить существование Кромптона нехитрыми рассуждениями на тему: «оба мы погибнем, потерпев фиаско в этой безумной экспедиции». Он не принадлежал к числу молчаливых страдальцев.

А сейчас Лумис погрузился в игру ууув с погонщиком зирни. Погонщик принадлежал к народности груков — так называли себя креолы, родившиеся на Йигге. Он поставил на следующий ход большую сумму, и теперь его обычно гладкое лицо пошло рябью от возбуждения, с которым он наблюдал за Лумисом. Лумис прошептал молитву над парой кристаллов с расписными гранями и бросил их в воронку из тикового дерева с зарубками внутри.

Кристаллы покатились и были пойманы фортуной на голубом витке спирали, подарив таким образом Лумису победу и выигранную двадцатку.

На лице погонщика сквозь редкий желтенький пушок проступила бледность. Он рассчитывал на всем известную удачливость груков, и, как бывает в таких случаях, это сыграло с ним дурную шутку. На самом-то деле груки вовсе не так уж удачливы, потому что они слишком глупы, чтобы осознать собственную невезучесть. А погонщику еще и нечем было платить, за что его ждало крайне суровое наказание от Старого Рукса, самого сильного и самого глупого из всех груков в экспедиции, в чьи обязанности входило укреплять в груках священную веру в неполноценность их расы.

— Послушайте, мистер, — захныкал грук, — у меня есть для вас кое-что получше, чем деньги. Это секретная информация, которая для такого умного джентльмена, как вы, может представлять интерес и даже практическую ценность.

— Ха! Не можешь заплатить? — сказал Лумис. Он пронзил взглядом погонщика. В уголках его губ заиграла улыбочка, он согнал ее, и она переместилась в уголки губ его собеседника. — Черт побери, да деньги не имеют никакого значения. Что за информация?

Грук близко наклонился к Лумису и прошептал что-то ему на ухо. Глаза Лумиса вылезли из орбит. Он было нахмурился, но тут же позволил улыбочке вновь приподнять уголки своих губ.

— Это в самом деле интересно, — сказал он, — если не врешь.

— Я не вру, эфенди! — взвизгнул грук, в панике употребив словечко из языка народа, к которому он никак не мог принадлежать по своему происхождению.

Неожиданно проснулся Кромптон.

— Что тут творится? — спросил он.

Лумис непринужденно передал ему контроль над телом.

— Ничего особенного. Мы просто поболтали с парнишкой.

Погонщик съежился, шаркнул ножкой и испарился.

— Ты потрудился протереть тело досуха после похода? — спросил Кромптон.

— Естественно! За кого ты меня принимаешь?

— Не время ссориться, — сказал Кромптон. — Скоро экспедиция тронется в путь?

— Скоро, — сказал Лумис. — А знаешь, Эл, ты не так уж хорошо выглядишь.

Лумис имел в виду не тело, в котором они оба обитали; он намекал на самосознание Кромптона, которое каждый из них сохранял в неприкосновенности и посредством которого они общались.

Самосознание Кромптона было истощено, перетружено и напряжено до предела. Чтобы экспедиция не замедляла свое продвижение, он взвалил на себя кучу забот. Он организовал охрану лагеря по всему периметру от дьявольской ползучей травы, на что порой требовалась десятая часть всей экспедиции, и распределил между носильщиками ночные дежурства, которые до этого проходили без всякой очередности и вызывали массу скандалов и ругани.

Лумис оставался верен себе и ни в чем не помогал ему. Он признавал лишь один простейший способ обнаружения Стэка; обосноваться где-нибудь в комфортабельном отеле и написать ему письмо, а если из этого ничего не получится, нанять детектива.

Даже Кромптон потерял счет дням, проведенным в болотах с нескончаемым мышиным писком птиц бу-бу, мокрым шлепаньем и похрюкиванием пятнистых бурых аллигантилоп и постоянным стаккато, выбиваемым экстрактором сжатого воздуха. Дважды их отряд отбил незначительные набеги кочевых племен йигганских ренегатов и дегенератов, замаскированных под патриотов. В экспедиции за это время родились трое детей, а среди неженатых мужчин постарше разыгралась цинга. У интенданта совсем перевелся пудинг из тапиоки, и даже овсяные лепешки приходилось выдавать по нормам.

Но дух был тверд, и экспедиция продвигалась вперед — сложный микрокосм, пересекающий мокрое пространство.

Наконец в низких тучах появился просвет, на западе из болота выдвинулся мыс суши. Вскоре стали видны глинобитные крыши и белый забор сторожевой заставы Иниойо.

Экспедиция успешно подошла к концу. Оставалось только решить, кто первый насладится душем.

Глава 6

Иниойо оказался совсем маленьким городишкой. Кромптон зашел за постоялый двор на почту, откуда его сразу направили к потрепанному непогодой, крытому щепой домику на окраине. Там, на покосившейся веранде, он обнаружил двух старичков, признавшихся, что они приемные родители Дэна Стэка.

— Точно, — сказал прокопченный солнцем крепкий старик с сильно выдающимся кадыком и пронзительными выцветшими глазами на костлявом лице с высокими скулами. — Я был папа, — продолжил он просто, — она была мама.

— А малютка Дэн был хороший мальчик, — сказала старуха.

— Ну… — сказал старик.

— Да-да, это правда!

— А как насчет случая с лошадью мистера Уинтермьюта? — напомнил ей старик.

— Они никогда не докажут этого! У тебя уверенности-то поубавилось бы, если бы ты выслушал и другую сторону.

— Но знаешь, Марта, лошадь теперь уже ничего не скажет, — сказал старик.

— А я не про лошадь говорю, старый ты дурачина! Я говорю — никто даже не выслушал Дэна.

— А не потому ли, старая, что он удрал из города, как тать в нощи, — сказал старик с той удивительной точностью в выражениях, которой необразованные люди порой достигают под влиянием больших количеств черного кофе.

— А как же, конечно, сбежал! — с негодованием сказала старушка. — Ему пришлось сбежать, не то его обвинили бы в ограблении банка.

— Может быть, вы знаете, где я могу найти его? — спросил Кромптон.

— Точно не скажу, — ответил старик. — Он нам никогда не писал. Но Билли Дэвис видел его в У-Баркаре, когда возил туда картошку.

— А когда это было?

— Лет пять, а то и шесть тому назад, — сказала старушка. — Ну а сейчас поди найди его. Клорапсемия — большой континент, хотя берега его очень изрезаны. У вас хорошее лицо, мистер! Поезжайте, найдите его, наставьте на путь истинный!

Она расплакалась, спрятав лицо в фартуке. Старик провел Кромптона мимо старого дуба на дощатую дорогу.

— Вы уж простите мою старуху, — сказал он. — С тех пор как Дэн ушел, прихватив с собой все, что попалось под руку, в том числе и наши жалкие сбережения, мать совсем переменилась.

— Понимаю, — сказал Кромптон. — Хочу, чтоб вы знали; я собираюсь отыскать Дэна и сделать из него цельного человека.

— Плюньте вы на него.

Старик сплюнул на свой шишковатый левый кулак, следуя какому-то туземному обычаю неизвестного происхождения, и побрел назад к покосившейся веранде.

— Забавный парень этот Стэк, — заметил Лумис. — Эл, в какую яму ты нас толкаешь?

— Да, он, пожалуй, человек не из приятных, — откликнулся Кромптон. — Но у нас просто нет выбора. Без него не будет реинтеграции.

Лумис тяжело вздохнул.

— Где, по крайней мере, находится этот У-Баркар?

— На юге, — сказал Кромптон. — В самой что ни на есть неизведанной глубинке этой допотопной планеты.

— О, Бог мой! Опять?

— Я доставлю нас туда. Я уверен, что справлюсь с задачей, чего бы мне это ни стоило.

— Знаю, знаю, — проворчал Лумис. — Разбуди меня, когда все закончится. И он заснул.

Глава 7

У-Баркар представлял собой скопление плантаций, на которых пятьдесят землян работали надсмотрщиками, а две тысячи аборигенов сажали, растили и собирали урожай с дерева ли, произраставшего только на этой части планеты. Плоды ли созревали два раза в год и были незаменимой приправой к блюдам китайской кухни.

Кромптон встретился с десятником, краснолицым верзилой по имени Гаарис. На бедре у него болтался пистолет, а вокруг пояса был аккуратно намотан бич из удава.

— Дэн Стэк? — переспросил десятник. — Ну как же, работал здесь почти год. Потом как-то внезапно исчез.

— Если вам не трудно, расскажите почему, — попросил Кромптон.

— Отчего же, пожалуй, — сказал десятник. — Только лучше поговорить за стаканчиком виски.

Он провел Кромптона в единственный в У-Баркаре салун. И там, потягивая пшеничное виски, поведал Кромптону историю Дэна Стэка.

— Он явился сюда с Восточного болота. Что-то у него там было с девчонкой — то ли он дал ей по зубам, то ли еще что-то. Но меня это не касается. Все мы здесь — или почти все — далеко не сахар, и думается мне, что там, в городах, были рады-радешеньки избавиться от нас. Да-а-а… Так вот, я поставил Дэна надсмотрщиком над пятьюдесятью йигганами на поле в сотню акров. Сначала он чертовски здорово справлялся с ними. — Десятник опрокинул стаканчик. Кромптон заказал еще и заплатил. — Я ему советовал погонять их, чтобы от них был толк: здесь в основном работают аборигены из племени чипетцев, а они народ злой, вероломный и крепкий. Мы заключили с их вождем контракт на двадцать лет в обмен на ружья. Этими же ружьями они пытаются расправиться с нами — ну да это уже другой разговор. У нас не принято делать два дела сразу.

— Контракт на двадцать лет? — уточнил Кромптон. — Выходит, йиггане фактически ваши рабы?

— Так оно и есть, — согласился десятник. — Кое-кто из хозяев старается приукрасить это дело, называют его временной кабалой или феодальной экономикой. Но на самом-то деле рабство — оно и есть рабство, и нечего тут финтить. Да и другого способа цивилизовать этот народец просто не существует. Стэк отлично понимал это. Здоровенный был малый, и с бичом управлялся — дай Бог каждому! Я думал, дело у него пойдет.

— Ну и… — подбодрил Кромптон десятника, заказывая очередную порцию виски.

— Сначала он был просто молодцом, — сказал Гаарис. — Лупил их своей удавкой, исправно получал свою долю и все такое прочее. Но не было у него чувства меры. Стал до смерти избивать своих ребят, а ведь замена тоже недешево стоит. Я уговаривал его не перебарщивать, но он не слушал. Однажды его чипетцы взбунтовались, и ему пришлось пристрелить восьмерых, чтобы усмирить их. Я поговорил с ним, что называется, по душам. Объяснил, что наша задача — заставить йигган работать, а не убивать их. Мы, конечно, списываем какой-то процент на потери, но Стэк зашел слишком далеко, и это стало сказываться на наших доходах.

Десятник вздохнул и закурил сигарету.

— Стэк слишком любил пускать в ход свой бич. Да и многим из наших парней это нравится, но Стэк просто удержу не знал. Его чипетцы снова подняли бунт, и ему пришлось прикончить целую дюжину. В драке он потерял руку. Руку с бичом. Думаю, чипетцы просто сжевали ее. Я поставил его на работу в сушильне, но и здесь он затеял драку и убил четырех чипетцев. Тогда терпение мое лопнуло. В конце-то концов, эти рабочие денег стоят, и мы не можем держать у себя бешеного идиота, который вышибает из них душу, как только ему что-то не понравится. Я дал Стэку расчет и послал его ко всем чертям.

— Он сказал, куда собирается идти? — спросил Кромптон.

— Он сказал, что йигган надо стереть с лица земли, чтобы расчистить пространство для землян, и что мы в этом ни черта не смыслим. Сказал, что собирается присоединиться к Бдительным. Это что-то вроде кочующей армии, которая контролирует воинственные племена.

Кромптон поблагодарил десятника и спросил, где ему найти штаб-квартиру Бдительных.

— Они расположились лагерем на левом берегу реки Дождей, — сказал Гаарис, — и пытаются навязать свои условия сериидам. Вам, видно, позарез нужен этот Стэк, а?

— Он мой брат, — сказал Кромптон, ощущая внезапно подступившую к горлу тошноту.

Десятник внимательно посмотрел на него.

— Да-а-а, брат есть брат, тут уж ничего не поделаешь. Но хуже вашего братца я никого не встречал, а повидал я всякого на своем веку. Лучше не связывайтесь с ним.

— Я должен его найти, — сказал Кромптон.

Гаарис безнадежно махнул рукой.

— До реки Дождей дорога неблизкая. Могу продать вам вьючных мулов и провизию и прислать местного парнишку-проводника. Вы пойдете по замиренным районам, так что сможете спокойно добраться до Бдительных. Надеюсь, там все еще мирно.

Глава 8

Весь вечер Лумис уговаривал Кромптона отказаться от продолжения поисков. Ясно ведь, что Стэк — вор и убийца. Какой смысл объединяться с таким подонком?

Кромптон считал, что все не так просто. В конце концов, все эти россказни о Стэке могли быть несколько преувеличены.

Но даже если все в них было правдой, это означало, что Стэк — всего лишь еще один стереотип, неадекватная моноличность, так же выпадающая за рамки нормальных человеческих отношений, как и Кромптон с Лумисом. Внутри целого, после слияния, Стэк станет другим. Он лишь восполнит то, чего недостает Кромптону и Лумису — внесет некую толику агрессивности, твердости, жизненных сил.

Лумис так не думал, но решил промолчать хотя бы до встречи с недостающим собратом.

Утром Кромптон за невообразимую цену купил мулов и снаряжение и на рассвете следующего дня тронулся в путь в сопровождении молодого чипетца по имени Рекки.

Девственными лесами вслед за проводником Кромптон вышел к острым горным хребтам Томпсона; потом долго карабкался на заоблачные вершины, пробирался узкими гранитными ущельями, где ветер завывал, как мученик в аду, и наконец спустился в густые, насыщенные испарениями джунгли по другую сторону хребта. Лумис, напуганный тяжестью долгого пути, забился в самый отдаленный уголок сознания и возникал только по вечерам, когда в лагере уже горел костер и висел гамак. Кромптон, сжав зубы, с налитыми кровью глазами брел, спотыкаясь, сквозь пышущие жаром джунгли, волоча на себе весь груз лишений и задаваясь вопросом, насколько еще хватит его сил.

На восемнадцатый день они вышли на берег мелкой грязной речушки. Это, сказал Рекки, и есть река Дождей. Двумя милями дальше они нашли лагерь Бдительных.

Командир Бдительных, полковник Прентис, высокий, худощавый человек с серыми глазами, истощенный недавней лихорадкой, хорошо помнил Стэка.

— Да, какое-то время он был с нами. Я сомневался, стоит ли его принимать. С одной стороны, его репутация… К тому же однорук. Но он научился стрелять левой рукой лучше, чем другие — правой, да и культя у него заканчивалась бронзовым зажимом. Он сам его смастерил и сделал паз для мачете. Соображал парень, ничего не скажешь! Он был с нами почти два года. Потом я его отчислил.

— Почему? — спросил Кромптон.

Командир с грустью вздохнул.

— Вопреки общему мнению, мы, Бдительные, вовсе не разбойничья армия завоевателей. Мы здесь не для того, чтобы преследовать и казнить туземцев. Мы здесь для того, чтобы следить за соблюдением добровольного соглашения между йигганами и поселенцами, не допускать набегов как с одной, так и с другой стороны, а главное — чтобы поддерживать мир. Но втемяшить это в тупую башку Стэка было трудно.

Видимо, Кромптон немного изменился в лице, и командир сочувственно кивнул ему.

— Вы ведь знаете, каков он, да? Так что легко представите себе, что случилось дальше. Я не хотел терять его. Он был сильным, способным солдатом, легко освоил лесную и горную науку и в джунглях чувствовал себя как дома. Пограничные патрули разбросаны далеко один от другого, и у нас каждый человек на счету. Мы Стэка ценили. Я приказывал сержантам следить за ним и не допускать жестокости по отношению к туземцам. Сначала это действовало. Стэк очень старался. Поведение его было безупречным. И вдруг этот случай у пика Тени, о котором вы, полагаю, слышали.

— Нет, не слыхал, — сказал Кромптон.

— Да ну? А я думал, на Йигге все знают о нем. Так вот как было дело. Патруль Стэка окружил сотню йигган из дикого племени, доставлявшего нам немало хлопот. Их препровождали в особую резервацию, расположенную на пике Тени. На марше они учинили небольшую драчку. У одного из йигган был нож, он полоснул Стэка по левому запястью. По-видимому, потеряв одну руку, Стэк стал особенно чувствителен к возможности потерять вторую. Рана была пустяковая, но Стэк будто обезумел. Он пристрелил аборигена, а потом перестрелял и всех остальных. Остановить его не было никакой возможности, и лейтенанту пришлось вырубить его ударом по башке. В результате был нанесен страшный урон отношениям землян с йигганами. И я не мог оставить такого человека в своем полку. Ему необходим психиатр. Я его отчислил.

— Где он теперь? — спросил Кромптон.

— На что вам этот человек? — в свою очередь, раздраженно спросил командир.

— Мы родственники.

— Понятно. Я слышал, что Стэк отправился в порт Нью-Хэзлен и работал там в доках. Сошелся с неким Бартоном Финчем, оба попали в тюрьму за пьянство и дебош. Потом их выпустили, они вернулись на границу Белого Облака и теперь совместно владеют лавочкой где-то возле Кровавой Дельты.

Кромптон устало потер лоб и спросил:

— Как туда добраться?

— На каноэ, — ответил командир. — Нужно спуститься по реке Дождей до развилки. Ее левый рукав и есть Кровавая река. До самой Кровавой Дельты река судоходна. Но я не советую вам пускаться в это путешествие. Во-первых, это слишком рискованно. Во-вторых, бесполезно. Стэку помочь невозможно, он прирожденный убийца. Лучше всего оставить его в покое в этом пограничном городишке, там он, по крайней мере, не сможет принести большого вреда.

— Я должен добраться до него, — выговорил Кромптон пересохшим ртом.

— Законом это не возбраняется, — сказал командир с видом человека, исполнившего свой долг.

Глава 9

Кровавая Дельта, как узнал Кромптон, находилась на самой границе освоенной человеком территории Йигги. Ее окружали враждебные племена грелов и тенгтцев; в отношениях с ними был достигнут непрочный мир, и приходилось закрывать глаза на непрекращающуюся партизанскую войну, которую вели эти племена. В этом краю легко было стать богачом. Аборигены приносили бриллианты и рубины величиной с кулак, мешки с редчайшими пряностями и случайные находки, вроде резьбы по дереву из заброшенного города Альтерейна. Они обменивали все эти ценности на оружие и снаряжение, которое потом с энтузиазмом использовали против тех же торговцев и друг против друга. Так что в Дельте можно было обрести и состояние, и смерть — внезапную или же медленную и мучительную. В глубинах Кровавой реки, которая тихим потоком вливалась в самое сердце Дельты, таились свои, особые опасности, уносившие в мир иной не менее пятидесяти процентов путешественников, рискнувших пуститься в плавание.

Кромптон решительно отверг все разумные доводы. Теперь до Дэна Стэка, их недостающей части, было рукой подать. Конец их странствий был не за горами, и Кромптон намеревался достичь его. Он купил каноэ, нанял шестерых гребцов-туземцев, приобрел ружья, снаряжение, продовольствие и объявил о выходе из лагеря на следующее утро, на заре.

Ночь они провели в маленькой палатке на краю лагеря. При свете коптящей керосиновой лампы Кромптон набивал патронами нагрудный патронташ и настолько погрузился в это занятие, что не замечал, да и не хотел замечать ничего вокруг.

— Выслушай меня наконец, — не выдержал Лумис. — Я признал тебя главным в нашем союзе. Я не предпринимаю попыток завладеть телом. Я всегда был в хорошем настроении и помогал тебе сохранять бодрость духа, пока мы тащились по этой проклятущей Йигге. Верно?

— Да, — согласился Кромптон, неохотно откладывая в сторону патронташ.

— Я сделал все, что было в моих силах, но теперь с меня хватит. Я тоже хочу реинтеграции, но не с маньяком-убийцей! И не толкуй мне о моноличности. Стэк — убийца, и я не желаю иметь с ним ничего общего!

— Он — часть нас, — возразил Кромптон.

— Ну и что? Прислушайся к себе, Кромптон. Ты ведь самая трезвомыслящая часть из нас троих. А теперь тебя словно бес обуял — ты готов отправить нас на верную смерть в этой паршивой реке!

— Мы ее одолеем, — не очень уверенно сказал Кромптон.

— Одолеем ли? — усомнился Лумис. — Ты слышал, что рассказывают о Кровавой реке? Но предположим, мы благополучно пройдем эту речку — и что нас ждет в самой Дельте? Маньяк-убийца! Он нас прикончит, Эл!

Кромптон не нашел подходящего ответа. Чем больше в процессе поисков он узнавал о Стэке, тем больше ужасался и одновременно все сильнее хотел найти его. Лумис никогда не стремился к реинтеграции, для него эта проблема возникла под воздействием внешних обстоятельств, а не в результате внутренней потребности. Но Кромптона всю жизнь обуревала жажда выйти за искусственные рамки своей личности, стать полноценным человеком. Без Стэка это было невозможно. С ним появлялась надежда, пусть даже призрачная.

— Мы продолжаем поиски, — сказал Кромптон.

— Ну пожалуйста, Элистер! Ты и я, мы прекрасно уживаемся друг с другом. Нам и без Стэка будет очень хорошо. Давай вернемся на Эйю или на Землю.

Кромптон покачал головой.

— Ты не согласен? — спросил Лумис.

— Нет.

— Тогда держись, Эл!

Личность Лумиса неожиданно пошла в атаку и частично захватила контроль над двигательными функциями организма. Кромптон на мгновение остолбенел. Затем, почувствовав, что власть уплывает из его рук, схватился с Лумисом не на жизнь, а на смерть. Это была безмолвная война при свете коптящей керосиновой лампы, который с наступлением утра все больше бледнел. Полем боя служил мозг Кромптона. Наградой за победу должно было стать тело Кромптона, которое тряслось мелкой дрожью в парусиновом гамаке и обливалось потом, вперив невидящий взор в керосиновую лампу и подрагивая жилкой у виска.

Личность Кромптона была доминирующей, но конфликт с Лумисом и чувство вины ослабили ее, к тому же она была подавлена грузом собственных сомнений. Лумис, хотя и был по натуре слабее, на этот раз собрался, чувствуя уверенность в собственной правоте, и целиком отдался сражению; ему удалось завладеть двигательными центрами и заблокировать поток опасных антител.

На долгие часы две личности схватились в поединке, и тело Кромптона, подвешенное в гамаке, стонало и корчилось, словно в лихорадке. Наконец, когда забрезжили серые предрассветные сумерки, Лумис стал одолевать. Кромптон попытался собрать последние силы для решающего удара, но ничего не вышло. Тело угрожающе перегрелось в этой битве: еще немного, и ни для одной личности не осталось бы оболочки.

Лумис продолжал наступление, захватывая все новые жизненно важные синапсы и подчиняя себе моторные функции.

К рассвету победа целиком и полностью была за Лумисом.

Глава 10

Лумис встал на дрожащие ноги, потрогал щетину на подбородке, потер онемевшие пальцы и огляделся. Теперь это было его тело. Впервые после того как он покинул Эйю, он видел и чувствовал непосредственно, сам; восприятие внешнего мира не фильтровалось и не ретранслировалось больше через личность Кромптона. Приятно было вдыхать застоявшийся воздух, чувствовать прикосновение одежды к телу, ощущать голод, просто жить! Он вернулся из мира теней в мир сверкающих красок. Чудесно! Он хотел, чтобы так было всегда.

Бедняжка Кромптон…

— Не волнуйся, старина, пойми, я и для тебя стараюсь.

Никакой реакции не последовало.

— Мы вернемся на Эйю, — продолжал Лумис, — и все образуется.

Кромптон то ли не хотел, то ли не мог ответить. Это слегка встревожило Лумиса.

— Где ты там, Эл? У тебя все в порядке?

Кромптон молчал.

Лумис нахмурился и поспешил в палатку командира.

— Я передумал, не буду я искать Дэна Стэка, — сказал Лумис полковнику. — Он и в самом деле слишком далеко зашел.

— По-моему, вы приняли мудрое решение, — сказал командир.

— Так что я немедленно возвращаюсь на Эйю.

— Все космические корабли отправляются из Йиггавилля, куда вы в свое время прибыли.

— Как мне добраться до него?

— Это не так-то просто. Думаю, смогу дать вам проводника из местных. Вам снова придется пересечь хребет Томпсона, чтобы добраться до У-Баркара. Советую вам на сей раз идти долиной Дессета, так как по лесам бродят орды Кмикты, а от этих дьяволов всякого можно ожидать. В У-Баркар вы попадете в период ливневых дождей, так что на зирни в Иниойо проехать не удастся. Можете присоединиться к каравану, переправляющему соль по кратчайшему пути через ущелье Ножа, если успеете. Если же опоздаете, направление легко определить по компасу, правда, при этом надо учитывать отклонения, характерные для данных областей. В Иниойо вы будете как раз в разгар муссонов. Это, я вам скажу, зрелище! Возможно, вам посчастливится поймать вертолет до Нью-Сен-Дени, а потом — до Йиггавилля, но сомневаюсь, чтобы они летали — из-за зикра. Этот ветер очень опасен для авиации. Так что, может, лучше вам добраться до Восточного болота на колесном пароходе, а затем на грузовом судне спуститься до Инланд Зее. По-моему, вдоль южного берега есть несколько удобных бухт, где можно переждать ураган. Сам я предпочитаю путешествовать по земле или по воздуху. Так что решайте, как вам удобнее.

— Спасибо, — сказал Лумис.

— Сообщите мне о вашем выборе, — попросил командир.

Лумис снова поблагодарил его и в сильном волнении вернулся в свою палатку. Он раздумывал о предстоящем путешествии через горы и болота, мимо первобытных поселений и диких бродячих орд. Он ясно представил себе, какие осложнения несут с собой ливневые дожди и зикр. Никогда еще его богатое воображение не проявляло себя с такой силой, как сейчас, рисуя жуткие картины обратного пути.

Трудно было добраться сюда; куда труднее будет возвращение. Ведь на этот раз его утонченная душа эстета будет лишена защиты спокойного, выносливого Кромптона. Ему, Лумису, придется ощутить на себе удары ветра, дождя, переносить голод, жажду, усталость, страх. Ему, Лумису, придется питаться грубой пищей и пить вонючую воду. И ему, Лумису, достанутся все утомительные будничные заботы, связанные с путешествием, которые раньше нес на своих плечах Кромптон.

Теперь на нем вся ответственность. Ему предстояло выбрать дорогу и принимать решения в критические моменты ради сохранения своей жизни и жизни Кромптона.

Справится ли он? Он ведь дитя города, чистый продукт цивилизации. Его проблемы всегда были сопряжены с капризами и странностями людей, а никак не с причудами стихии. Обитая в тщательно отделанных человеческих норках внутри городов-муравейников, он никогда раньше не сталкивался с грубой, первозданной мощью солнца и небес. Отделенный от земли тротуарами, окнами, дверями и потолками, он никогда всерьез не принимал рассказы о несокрушимой силе того гигантского, все перемалывающего механизма природы, которую с таким увлечением описывали в своих произведениях писатели древности и которая являлась великолепным исходным материалом для стихов и песен поэтов. Лумису, привыкшему нежиться под ласковыми лучами солнца в спокойный летний день или сонно прислушиваться к завыванию ветра за окном в штормовую ночь, эти рассказы всегда казались сильно преувеличенными.

И вот теперь волей-неволей он должен взять в свои руки и тяжелую ношу бытия, и штурвал управления.

Лумис задумался об этом и внезапно увидел картину собственной смерти. В какой-то миг, когда силы покинут его, он будет лежать в открытом всем ветрам ущелье или, понурив голову, сидеть под проливным дождем в болоте. Он попытается продолжить путь, обрести так называемое второе дыхание. Но второе дыхание не придет, и он, одинокий, обессиленный, почувствует себя потерянным в этом огромном мире и решит, что жизнь требует от него слишком больших усилий и напряжения. И, как уже многие до него, он расслабится, ляжет и будет ждать смерти, смирившись с поражением.

И Лумис прошептал:

— Кромптон?

Ответа не последовало.

— Кромптон! Ты слышишь меня? Я отдаю тебе управление телом. Только вытащи нас из этой непомерно разросшейся оранжереи. Верни нас на Эйю или на Землю! Кромптон, я не хочу умирать!

Ответа не было.

— Ну хорошо, Кромптон, — сипло прошептал Лумис. — Твоя взяла. Ты победил. Делай что хочешь, я сдаюсь. Только, пожалуйста, возьми все на себя!

— Спасибо, — ледяным тоном сказал Кромптон и вернул себе контроль над телом.

Через десять минут он снова был в палатке командира и сообщал ему, что опять переменил решение. Командир устало кивнул, а про себя подумал, что люди всегда останутся для него загадкой.

Вскоре Кромптон сидел в середине большого, выдолбленного из ствола каноэ, загроможденного самыми разными товарами. Гребцы грянули бодрую песню и пустились в путь по реке. Кромптон обернулся назад и долго смотрел на палатки лагеря, пока они не исчезли за поворотом.

Глава 11

Путь по Кровавой реке показался Кромптону путешествием в первобытные времена. Шесть аборигенов бесшумно и дружно погружали весла в воду, и каноэ, словно водяной паук, скользило по раздольному, спокойному потоку. С берега над рекой свешивались гигантские папоротники; они начинали мелко дрожать, когда каноэ приближалось к ним, и в жадном порыве тянулись к нему своими длинными ветвями. Тогда гребцы поднимали тревожный крик и спешно выталкивали лодку на середину реки, и папоротники снова поникали над рекой, разомлев от полуденной жары. В некоторых местах ветви смыкались над их головами, образуя сплошной зеленый туннель. Тогда гребцы и Кромптон укрывались под тентом, пуская лодку по течению, и слышали мягкие всплески падающих ядовитых капель. Затем лодка вновь вырывалась на свет, под ослепительное сияние белого неба, и аборигены брались за весла.

— Жуть! — сказал Лумис.

— Да, жутковато, — искренне согласился Кромптон.

Кровавая река несла их в самые глубины континента. По ночам, причалив к какому-нибудь валуну посреди реки, они слышали боевой клич враждебных йигган. Однажды днем четыре лодки аборигенов погнались за ними. Гребцы Кромптона налегли на весла, и каноэ помчалось вперед. Враги следовали за ними по пятам; Кромптон вынул ружье и приготовился к бою. Но его гребцы, подгоняемые страхом, работали так усердно, что вскоре нападавшие отстали и исчезли за очередным изгибом реки.

Однако не успели они перевести дух, как в узкой протоке на них с обеих сторон дождем посыпались стрелы. Один из гребцов, пронзенный четырьмя стрелами, упал замертво. Остальные снова нажали на весла и вывели лодку из протоки.

Убитого гребца сбросили за борт, и голодные речные обитатели устремились к добыче. А огромное панцирное чудовище с клешнями, как у краба, поплыло за лодкой в ожидании новой жертвы, то и дело высовывая из воды круглую голову. Даже ружейные выстрелы не могли отогнать это кошмарное создание.

Чудовище получило еще один обед, когда серая плесень, прокравшаяся в лодку по веслам, прикончила двух гребцов. Крабоподобное существо слопало их, но преследования не прекратило. Оно безумно раздражало Кромптона, но одновременно служило ему и его гребцам защитой: пустившаяся было в погоню банда аборигенов, заметив чудовище, подняла страшный крик и бросилась наутек в джунгли.

Чудовище сопровождало их все последние сто миль пути. А когда они, наконец добрались до замшелой пристани, оно остановилось, понаблюдало некоторое время за людьми и тронулось обратно, вверх по реке.

Лодка причалила к полуразрушенной пристани. Кромптон вскарабкался на нее и увидел кусок доски, заляпанный красной краской. Он перевернул доску и прочитал: «Кровавая Дельта, поселение 92».

Кругом не было ничего, кроме джунглей. Они достигли последнего пристанища Дэна Стэка.

Глава 12

Узкая, заросшая травой тропинка вела от пристани к просеке в джунглях. Там среди деревьев виднелось нечто похожее на город-призрак. Ни души не было на его единственной пыльной улице, никто не выглядывал из окон низких некрашеных домов. Городок в полном молчании пекся под полуденным солнцем, и, кроме шарканья своих собственных утопавших в грязи ботинок, Кромптон не слышал ни звука.

— Не нравится мне здесь, — сказал Лумис.

Кромптон медленно брел по улице. Он прошел мимо складов, на стенах которых корявыми буквами были выведены имена владельцев. Миновал пустой салун с болтавшейся на одной петле дверью и разбитыми окнами, завешенными противомоскитной сеткой. Оставил позади три заброшенных магазина и наконец увидел четвертый с вывеской: «Стэк и Финч. Провиант».

Кромптон вошел. На полу лежали аккуратные связки товаров, свешивались они и со стропил. В лавке никого не было.

— Есть тут кто-нибудь? — позвал Кромптон и, не получив ответа, снова вышел на улицу.

В конце поселка он набрел на крепкое строение, что-то вроде амбара. Возле него на табурете сидел загорелый усатый мужчина лет пятидесяти с револьвером за поясом и, казалось, дремал, опершись спиной о стену амбара.

— Дэн Стэк? — спросил Кромптон.

— Там, — махнул незнакомец.

Кромптон направился к двери. Усач шевельнулся, и револьвер внезапно оказался у него в руке.

— Прочь от двери! — заорал он.

— Почему? В чем дело?

— А то вы не знаете?

— Ничего я не знаю. Кто вы такой?

— Я Эд Тайлер, шериф. Назначен гражданами Кровавой Дельты, утвержден в должности командиром Бдительных. Стэк сидит в тюрьме. Этот амбар пока что и есть тюрьма.

— Ну и сколько ему еще сидеть? — спросил Кромптон.

— Всего пару часов.

— Можно мне с ним поговорить?

— Не-а.

— А когда он выйдет, можно будет?

— Ясное дело, — сказал Тайлер. — Только, боюсь, он вам не ответит.

— Почему?

Шериф криво усмехнулся.

— Стэк пробудет в тюрьме только два часа по той причине, что в полдень мы повесим его на первом же суку, чтоб он сдох. Когда мы покончим с этим дельцем, пожалте, разговаривайте с ним сколько душе угодно. Но, как я уже сказал, сомневаюсь, чтобы он ответил вам.

Кромптон настолько устал, что даже не ощутил всей тяжести удара.

— За что?

— За убийство.

— Аборигена?

— Черта с два, — с отвращением ответил Тайлер, — кому какое дело до этих вонючих аборигенов! Стэк убил человека! Он убил Бартона Финча, своего собственного компаньона, Финч еще жив, но вот-вот кончится. Старый док сказал, что он не протянет и дня. Суд присяжных признал Стэка виновным в убийстве Бартона Финча, в том, что он сломал ногу Билли Редберну и два ребра Эли Талботу, что он разнес салун Мориарти и вообще постоянно возмущает спокойствие поселка. Судья, то есть я, приговорил его повесить, и как можно скорее. Выходит, сегодня к полудню, когда ребята вернутся с дамбы, где они сейчас вкалывают, его и повесят.

— Когда был суд?

— Сегодня утром.

— А убийство?

— Часа за три до суда.

— Быстрая работа, — заметил Кромптон.

— Мы здесь, в Кровавой Дельте, зря времени не теряем, — с гордостью констатировал Тайлер.

— Я так и понял, — сказал Кромптон. — Вы даже вешаете человека до того, как его жертва скончалась.

— Я же сказал, что Финч вот-вот отдаст концы, — повторил Тайлер, и глаза его сузились в щелочку. — А вы тут потише, не вмешивайтесь в дела правосудия Кровавой Дельты, иначе вам самому не поздоровится. Нам ни к чему все эти адвокатские штучки-дрючки, мы и сами разберемся, кто прав, а кто виноват.

— Оставь его, пойдем отсюда, — испуганно пролепетал Лумис.

Кромптон не обратил на него внимания.

— Мистер Тайлер, Дэн Стэк — мой сводный брат, — сказал он шерифу.

— Тем хуже для вас, — сказал Тайлер.

— Мне в самом деле необходимо увидеться с ним. Всего на пять минут. Чтобы передать ему последние слова его матери.

— Ничего не выйдет, — сказал шериф.

Кромптон порылся в кармане и вытащил замусоленную пачку банкнот.

— Всего две минуты.

— Ну, может, я и смогу… А, черт!

Проследив за взглядом Тайлера, Кромптон увидел толпу людей, шагавших к ним по пыльной улице.

— Вот и парни идут, — сказал Тайлер. — Теперь уж точно ничего не получится, даже если бы я захотел. Но вы, пожалуй, можете посмотреть, как его будут вешать.

Кромптон отошел в сторонку. Их было человек пятьдесят, и к ним подтягивались все новые и новые люди. Все как на подбор жилистые, сухощавые, битые жизнью — таким палец в рот не клади, — и почти у каждого на лице усы и пистолет за поясом. Они перебросились несколькими словами с шерифом.

— Не делай глупостей, — предупредил Кромптона Лумис.

— А что я могу сделать?

Шериф Тайлер отворил дверь амбара. Несколько человек вошли туда и вскоре вернулись, волоча за собой арестанта. Кромптон не мог разглядеть его — толпа сомкнулась вокруг Стэка.

Кромптон шел за толпой, тащившей осужденного в другой конец поселка, где через сук крепкого дерева уже была перекинута веревка.

— Кончай с ним! — орала толпа.

— Ребята! — прозвучал сдавленный голос Стэка. — Дайте мне слово.

— К чертям собачьим! — крикнул кто-то. — Надо с ним кончать!

— Мое последнее слово! — возопил Стэк.

Неожиданно за него вступился шериф.

— Пусть говорит, ребята. Это его право, право приговоренного к смерти. Давай, Стэк, только не тяни особенно.

Стэка поставили на фургон, накинули ему на шею петлю, другой конец веревки подхватила дюжина рук. Наконец-то Кромптон увидел его. Он с любопытством уставился на этот столь долго разыскиваемый сегмент его самого.

Дэн Стэк был крупный, крепко скроенный человек. Его грубое, изрезанное морщинами лицо несло на себе следы страсти и ненависти, страха и внезапных вспышек ярости, тайных пороков и затаенных горестей. У него были широкие, будто вывернутые ноздри, толстогубый рот с крепкими зубами и узкие вероломные глаза. Жесткие черные волосы свисали на пылающий лоб, горящие щеки заросли черной щетиной. В его облике явственно проступал холерический Дух Воздуха, вызванный разлитием горячей желтой желчи, которая возбуждает в человеке беспричинный гнев и лишает его разума.

Стэк смотрел поверх голов в раскаленное добела небо. Потом медленно опустил голову, и бронзовая культя правой руки полыхнула красной вспышкой в ровном сиянии дня.

— Ребята, я сделал много плохого в своей жизни, — начал Стэк.

— И это ты нам рассказываешь? — выкрикнули из толпы.

— Я был мошенником и вором, — закричал Стэк. — Я ударил девушку, которую любил, сильно ударил, чтобы изувечить. Я обокрал своих дорогих родителей. Я проливал кровь несчастных аборигенов и даже людей. Я жил неправильно!

Толпа смеялась над его покаянной речью.

— Но я хочу, чтобы вы знали, — орал Стэк, — я хочу, чтобы вы знали, что я сопротивлялся своей греховной натуре, я пытался победить ее. Я постоянно сражался со старым дьяволом, поселившимся в моей душе, знали бы вы, как я сражался с ним! Я вступил в отряд Бдительных и два года был человеком. А потом словно спятил — взял и убил…

— Ну, кончил? — спросил шериф.

— Но я хочу, чтобы вы знали вот что! — завопил Стэк, и глаза его чуть не выскочили из орбит на раскрасневшемся от волнения лице. — Я признаю, я сделал много плохого, я признаю это искренне и от всей души. Но, ребята, я не убивал Бартона Финча!

— Хорошо, — сказал шериф. — Если у тебя все, то пора приступать к делу.

— Финч был моим другом, моим единственным другом на всем белом свете! Я пытался спасти его, я слегка встряхнул его, чтобы привести в чувство. А когда он так и не пришел в себя, я, наверное, потерял голову, и тогда я расколошматил салун Мориарти и покалечил ребят. Но, клянусь Богом, я не причинял вреда Финчу!

— Ну, закончил ты наконец? — спросил шериф.

Стэк открыл рот, снова закрыл его и кивнул.

— Порядок, ребята! Приступай! — сказал шериф.

Люди взялись за фургон, на котором стоял Стэк. Стэк обвел толпу последним отчаянным взглядом и заметил Кромптона.

И сразу понял, кто это.

Лумис торопливо нашептывал Кромптону:

— Осторожно, не верь ему, ничего не делай, вспомни его прошлое, вспомни его историю, он погубит нас, разобьет нас на кусочки. Он подавит нас, он сильный и злобный, он убийца!

В памяти Кромптона неожиданно всплыли слова доктора Власека: «Попытка реинтеграции приведет вас к безумию, а то и к смерти».

— Совершенно погибший тип, — продолжал бубнить Лумис, — злой, никчемный, полная безнадега…

Но Стэк был частью его! Стэк страстно хотел измениться, победить свою натуру, терпел поражения и снова отдавался борьбе. Стэк был не более безнадежен, чем Лумис или он сам.

Однако правда ли все то, что говорил Стэк? Или этой вдохновенной речью он надеялся тронуть аудиторию и изменить приговор?

Он должен поверить Стэку. Он обязан протянуть ему руку помощи.

Как только фургон тронулся с места, глаза Стэка и Кромптона встретились. Кромптон быстро принял решение и впустил Стэка.

Толпа взревела, когда тело Стэка свалилось с повозки и после страшной короткой судороги безжизненно повисло на натянувшемся канате. А Кромптон пошатнулся от удара, когда сознание Стэка вошло в его мозг.

И упал в обморок.

Глава 13

Кромптон очнулся в небольшой полутемной комнатке на кровати.

— Как вы, в порядке? — услышал он чей-то голос.

В наклонившемся над ним человеке он узнал шерифа Тайлера.

— Да, в порядке, — автоматически ответил Кромптон.

— Оно и понятно, для такого цивилизованного человека повешение — вещь тяжелая. Теперь сможете обойтись без меня?

— Конечно, — вяло сказал Кромптон.

— Вот и хорошо. А то у меня там дел… Загляну к вам через часок-другой.

Тайлер ушел. Кромптон принялся тщательно обследовать самого себя.

Интеграция… Слияние… Завершение. Достиг ли он всего этого во время своего целительного обморока? Со всей осторожностью он занялся своими мозгами.

Он обнаружил там Лумиса, безутешно причитающего, безумно напуганного, лепечущего что-то об Оранжевой пустыне, о путешествиях и стоянках на Бриллиантовых горах, о женщинах, о роскоши, о чувствах и красоте. Был там я Стэк, тяжелый и неподвижный. Кромптон тут же понял, что Стэк абсолютно, ни на йоту не способен измениться, приобрести самоконтроль, выдержку. Он и сейчас, несмотря на все свои старания, был исполнен страстного желания отомстить. Его мысли яростно громыхали, контрастируя с визгливыми причитаниями Лумиса. Это были великие планы отмщения, дикие мечты разорвать проклятого шерифа Тайлера на мелкие кусочки, расстрелять из пулемета весь поселок, собрать вокруг себя преданных людей, армию почитателей СТЭКА, вооружить ее железной дисциплиной, перерезать глотки всем Бдительным и открыть полный простор убийствам, мести, ярости, террору во всем мире!

Раздираемый на части противоречивыми желаниями своих компонентов, Кромптон постарался восстановить равновесие, распространив свою власть на них обоих. Он начал борьбу за слияние их в единое, устойчивое целое. Но его составные части, в свою очередь, бились каждый за свою автономию. Линии расщепления углублялись, раскол становился непреодолимым, и Кромптон почувствовал, что зашаталась его собственная стабильность, что над его рассудком нависла угроза.

Потом вдруг у Дэна Стэка с его упорным, но тщетным стремлением к самосовершенствованию наступил момент просветления.

— Извини, — обратился он к Кромптону, — недостает еще одного, другого…

— Какого еще другого?

— Я ведь старался, — сказал Стэк. — Я старался измениться. Но слишком было во мне разного… Так что я пошел на расщепление.

— На что?

— Ты что, не слышишь? — сказал Стэк. — Я… я тоже был шизоид. Скрытый. Это проявилось здесь, на Йигге. Я поехал в Йиггавилль, обзавелся там еще одним телом Дюрьера и расщепился.

— Значит, есть еще один? — воскликнул Кромптон. — Вот почему мы не реинтегрируем! Кто он, где находится?

— Я старался, — стонал Стэк. — Ох, я же старался. Мы с ним были как братья, он и я. Я надеялся научиться у него, он был такой тихий, терпеливый и спокойный. И я учился. Потом он стал сдавать…

— Кто он? — спросил Кромптон.

— Как я старался ему помочь, выбить из него эту блажь! Но ему совсем не хотелось жить, он быстро терял силы, и я будто спятил, и встряхнул его, и пошел громить салун Мориарти. Но я не убивал Бартона Финча.

— Так Финч — наш последний компонент?

— Да! Вам нужно спешить, пока он не разрешил себе умереть, и надо принять его в свой мозг. Он лежит в задней комнатке, в лавке… Торопитесь…

И Стэк снова погряз в своих мечтах о кровавых побоищах, а Лумис забормотал о голубых пещерах Ксанаду.

Кромптон поднял свое тело с постели и дотащил его до двери. В конце улицы он разглядел лавку Стэка. «Доберись до лавки!» — приказал он себе и, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся вдоль улицы.

Дорога растянулась на миллион миль. Тысячу лет полз он по горам, перебирался через реки, болота, спускался в пещеры, ведущие к центру Земли, и подымался наверх, и переплывал нескончаемые океаны до самых дальних берегов. А завершилось это путешествие в лавке Стэка.

В задней комнате, на кушетке, укрытый до самого подбородка простыней, лежал Финч — последняя надежда на реинтеграцию. Взглянув на него, Кромптон понял всю тщетность своих усилий.

Финч лежал совсем тихо, уставившись в пустоту отсутствующим, неуловимым взглядом. У него было белое, широкое, абсолютно ничего не выражающее лицо идиота. В плоских, как у Будды, чертах застыло нечеловеческое спокойствие — он ничего не хотел, ничего не ждал. Тонкая струйка слюны стекала изо рта, дыхание было почти незаметно. Самый неполноценный из четверых, он был олицетворением флегматичного Духа Земли, который делает человека пассивным и безразличным ко всему.

Кромптон подавил в себе подступающее безумие и подполз к кровати. Он вперил взгляд в глаза идиота, пытаясь заставить Финча посмотреть на него, узнать и соединиться с ним.

Финч ничего не видел.

Кромптон уронил свое измученное, усталое тело на постель рядом с идиотом и стал безучастно наблюдать, как его сознание погружается в мир иррационального.

В это мгновение Стэк пробудился от мечтаний о мщении и одновременно преисполнился реформаторским рвением. Вместе с Кромптоном он принялся побуждать Финча посмотреть и увидеть их. Даже Лумис собрался с силами и присоединился к ним, преодолев свое изнеможение и страх.

Усилия всех троих были направлены в одну точку. И Финч, пробужденный тремя четвертями своего «я», отчаянно взывающими к воссоединению, наконец ожил. В его глазах мелькнуло осмысленное выражение. Он узнал. И присоединился к своим измученным братьям.

Часть четвертая

Глава 1

Город Бренх'а расположен на восточном рукаве Инланд Зее, недалеко от устья Злобной реки, в широкий и неспешный поток которой стекаются воды всех болот Дикой Данаиды. Прозванный Жемчужиной Захолустья, он по сути представляет собой современный и быстро растущий международный пакгауз на краю ойкумены, обеспечивающий всем необходимым разношерстное население Йигги и прибывающих на планету путешественников. Фактически это первый — или последний, в зависимости от точки зрения, — аванпост цивилизации, улицы которого, особенно субботними вечерами, обычно забиты пестрыми толпами народа.

Самой известной достопримечательностью Бренх'а безусловно является ресторан «Караван-сарай Макса» на улице Литл Дог, сразу за памятником Джону Чивви, нежному певцу Бэдленда. «Макс» — это целый музей с анфиладой залов, в которых представлено кулинарное искусство двадцати четырех миров. Это единственное место на Йигги, где привередливый некчериз с планеты Рамбл может получить чашечку своей любимой скоблянки из мозгов и клубней, прибывший издалека моряк с Драмфитти насладится заливным из кошатинки, а ньюйоркцы с Сола III найдут свои родные пастрами, сувлаки и пикули с укропом.

И в это вот знаменитое заведение как-то вечером зашел сухопарый невысокий землянин. Судя по многочисленным красным пятнам на куртке, он явился сюда прямо с Кровавой реки. У него было суровое, неулыбчивое лицо клерка с крепко сжатыми губами. Ничего особо примечательного в нем не было, но какая-то атмосфера неуравновешенности, близкой к безумию, окружала его, и это не предвещало ничего хорошего.

Старший официант безошибочно учуял что-то неладное и сразу же отправил к посетителю Герту Симз.

Герта — крупная, полногрудая женщина с большим приятным лицом, обрамленным веселыми рыжими кудряшками, умела управляться с такими странными типами. Она и сама была немного странной.

— С чего начнем? — приветливо спросила она, протягивая Кромптону огромное сувенирное меню с тремя тысячами тремя названиями блюд. — Выпьете глоточек для аппетита? Напитки у нас — на любой вкус.

— Ни с чего не начнем, — жестко заявил Кромптон. Он внимательно изучал меню, пока не дошел до раздела «Земные лакомства». — Мне, пожалуйста, дуврский палтус без масла, зеленый салат без приправ и большой стакан молока. Еще кусочек прожаренного тоста и…

Он замолк на полуслове. Герта ждала с карандашом наготове. Она заметила, как исказилось лицо клиента. Похоже, в нем шла какая-то внутренняя борьба: лицо его менялось беспрестанно, будто он надевал на себя то одну, то другую маску.

— Я знаю, как это бывает, когда не знаешь, что выбрать, — посочувствовала Герта.

Клиент с большим усилием взял себя в руки.

— Вы должны извинить меня, — сказал Кромптон, — у нас тут возникли трудности… то есть, у меня возникли кое-какие трудности.

— Не надо спешить, — сказала Герта. — Вы прямо из пустыни? Там не больно повыбираешь, что поесть.

— Совершенно верно, — согласился Кромптон. — В первый раз возникла такая проблема.

Лицо его снова задергалось, различные гримасы сменяли друг друга с неуловимой скоростью. Похоже, будто два парня спорят друг с другом, подумала Герта.

— Ну ладно, — сказал клиент, — принесите нам фунт нью-йоркского бифштекса с кровью, без овощей.

— Очень хорошо, — сказала Герта.

— А также сычуанские[228] лакомства. И палтус, пожалуйста. Боюсь, вам такой набор кажется не совсем обычным.

— Ах, если бы вы знали историю моей жизни, — вздохнула Герта, — вы поняли бы, что никакими странностями меня не удивишь. Что будете пить?

Клиент снова изменился в лице, но быстро успокоился.

— Мы… я хотел бы кружечку «Лаки Лейджера», стакан молока и хорошего французского вина.

Когда стол был накрыт, Герта заметила, что клиент чередует разные блюда в строгой последовательности. Примечательно, как при этом менялось выражение его лица: вот оно расплылось от удовольствия — и тут же скривилось в гримасе отвращения. Еда, похоже, его не успокоила, поскольку он беспрерывно что-то бормотал себе под нос.

Герта прислушалась.

— Я просто не выношу запах этого мяса… — ворчал клиент. — Шел бы ты куда подальше со своими китайскими помоями… Что это за гадость? Разве сейчас твоя очередь? Лумис, ты сожрал вдвое больше, чем мы оба вместе взятые…

К концу обеда клиент весь покрылся потом, руки его тряслись, казалось, его вот-вот хватит кондрашка.

И Герта приняла решение — решение, которое она принимала всегда при виде одинокого, больного странника, которого никто не пожалеет, разве что родная мать.

— Послушайте, — сказала она, — похоже, вы порядком взвинчены. У вас есть где остановиться?

Клиент прекратил свое ворчанье и взглянул на нее страдальческими глазами.

— Пока нет. Вы знаете какой-нибудь тихий отель?

— Вы шутите? Да ни в каком отеле вам не только комнаты не дадут, вас в таком виде даже на порог не пустят. Вот, держите, — и она положила перед ним ключ.

— Что это?

— Это ключ от моей комнаты. Подниметесь по служебной лестнице, в конце коридора — моя комната. Согласны?

— Очень мило с вашей стороны… — замялся Кромптон. — Право же, я не знаю… — По лицу его прошла болезненная судорога, и он продолжил совсем другим тоном, обволакивающим и нежным: — Моя дорогая, как вы добры! Как только я немножко оправлюсь, я вам возмещу… — Тут голос снова изменился, на сей раз он был грубым и хриплым: — Большое спасибо, леди. Я вам не помешаю…

Клиент расплатился и неуверенной походкой направился к лестнице, позвякивая ключом, словно это был ключ к вратам рая. Герта провожала его взглядом. К ней подошел старший официант и тоже посмотрел ему вслед.

— Герта, — сказал он, — куда ты вляпалась на сей раз?

Она пожала плечами и нервно рассмеялась.

— Что это за парень? — спросил официант.

— Не знаю, Гарри. Может, безработный чревовещатель, к тому же чокнутый. Послушал бы ты, как он тут разговаривал на разные голоса!

Глава 2

Вернувшись к себе, Герта обнаружила, что мужчина, которого она приютила, распростерся на полу в жестокой горячке. Она с трудом уложила его на кровать, а сама пристроилась рядом на стуле, вслушиваясь в его бессвязные речи.

Вскоре она уже различала три голоса, препиравшиеся между собой, причем у каждого было свое имя. Кромптон был тот, с кем она разговаривала в ресторане вначале. Казалось, он был главным, но двое остальных яростно оспаривали его лидерство. Он был педантичен, рационален, сдержан, говорил негромко и взвешенно. Лумис показался ей легкомысленным малым, рафинированным и опытным сердцеедом. Третий, Стэк, производил впечатление человека крутого и буйного, но было в нем и что-то мальчишеское, легко ранимое. В его голосе звучали сила, страсть и упрямство. Иногда они обращались к четвертому, Финчу. Он, по-видимому, был одним из них, но ни разу не произнес ни слова.

Герта решила, что она любит их всех, только каждого по-своему. Но фаворитом был Кромптон, его она жалела.

Казалось, их спор никогда не кончится. К рассвету, когда речной туман прокрался в комнату, Герта озябла. Три голоса все не умолкали. Она попыталась вмешаться в разговор, но они ее не заметили. Тогда, поразмыслив немного, она забралась к ним в кровать.

Это сразу прекратило ссору. Они переключили все свое внимание на нее, и весьма небезуспешно.

Позднее Герта никак не могла решить, было ли то, что произошло между ними, оргией. Но, как ни называй, это было хорошо: все эти мужчины давно не имели женщин. И все они были разными: Стэк был мужественным и любвеобильным, Лумис — искусным и забавным, а Кромптон, хотя и сопротивлялся поначалу, оказался неискушенным, ребячливым и бесконечно милым.

На следующий день Кромптон проснулся раньше других и поведал Герте обо всех своих мытарствах. Рыжеволосая женщина спокойно выслушала его рассказ.

— Что ж, — проговорила она, — пришлось вам хлебнуть, ничего не скажешь. Ну а теперь, когда все вы оказались в одной голове, что теперь будет?

— Мы должны слиться, — шепотом, чтобы не разбудить других, сказал Кромптон.

— Что это значит?

— Это значит, что мы должны стать одной цельной личностью. Но вот этого как раз и не получилось и, боюсь, не получится.

— А вы можете что-то сделать для этого?

Кромптон пожал плечами.

— Я сделал все, что только мог. Мой врач на Земле предупреждал, что шансы на успех реинтеграции невелики. Но я должен был попытаться.

— И что же теперь будет?

— Боюсь, я… мы сходим с ума. Ни один из нас не может взять верх. По идее, я самый устойчивый в этой команде, но я чувствую, что силы мои на исходе.

— А не могли бы вы, мальчики, как-нибудь договориться между собой? — спросила Герта.

— Мы пытались, — сказал Кромптон. — Но этого хватало ненадолго, даже в тех случаях, когда мы по очереди контролировали тело. Наши противоречия фактически неразрешимы. Герта, вы были добры к нам. А теперь я прошу вас — уйдите, пока остальные не проснулись. Они могут распалиться…

— Послушайте, у меня идея, — сказала Герта. — Почему бы вам не сходить к моему психиатру? Со мной он буквально сотворил чудеса.

— Это бесполезно, — сказал Кромптон. — Самые лучшие доктора на Земле занимались моим случаем и ничем не смогли мне помочь.

— Все равно, сходите к доктору Бейтсу! — сказала Герта. — А вдруг за это время что-то изменилось?

— Слишком поздно, — прошептал Кромптон. — Мои компоненты скоро проснутся, и это будет наше последнее представление. По совести говоря, я даже рад. Я так устал, что мне на все наплевать.

Кромптон уронил голову, глаза его закрылись, лицо погасло. Затем он внезапно сел и выпрямился. Широко открытые глаза смотрели в пространство со странным выражением, какого Герта у него еще не видела.

— Не пугайтесь, Герта, — произнес незнакомый голос, мягкий и глубокий.

— Кто вы?

— Герта, у вас должно быть такое лекарство — «Голубые сумерки».

— Это опасное средство. Откуда вы узнали, что оно у меня есть?

— Дайте им четыре капсулы.

— Черт возьми! Да это же огромная доза!

— Порошок не повредит им. Он подействует на них как снотворное.

— Я должна усыпить их? И что это даст?

— У Кромптона иммунитет к этой группе транквилизаторов. С помощью «Голубых сумерек» он продержится еще несколько дней и будет полностью контролировать тело,

— Я знаю, кто вы! — воскликнула Герта. — Вы Финч!

— Дайте им порошок, — настаивал глубокий, проникновенный голос. — Скажите Кромптону, что я советую ему навестить вашего доктора и последовать его рекомендациям.

Герта взяла снадобье и вложила Кромптону в рот четыре капсулы. Финч смотрел куда-то сквозь нее остановившимся бездумным взором.

— Почему вы раньше не помогали им? — спросила Герта. — Вы можете сделать для них еще что-нибудь? И что вы сами за личность?

— Я не личность, — сказал Финч. — Я даже не никто. Я ничего не сделал, а это уже кое-что. И вообще — может, все это просто приснилось вам.

И Финч исчез.

Когда Кромптон пришел в себя, Герта рассказала ему о Финче и «сумерках».

— Не нравится мне все это, — покачал головой Кромптон. — Финч вроде бы с нами, но он не вмешивается в наши разговоры. Я не знаю, чего он хочет.

— Думаю, он просто хочет жить, — сказала Герта.

— Сомневаюсь, что это его волнует… Но зато я действительно хочу жить!

Доктор Герты сразу согласился встретиться с Кромптоном.

— Четыре самостоятельные личности в одном теле! — воскликнул доктор Бейтс, откладывая в сторону когноскоп. — Явление редкое, но небеспрецедентное.

— Мы никак не можем соединиться, — объяснил ему Кромптон. — Мы даже не можем жить в согласии. Мы без конца деремся, и, кажется, конец наш близок. Вы можете помочь нам?

— Я бы с радостью, — ответил Бейте. — У нас на Йигге такие случаи — большая редкость. Но, честно говоря, у меня нет ни нужного оборудования, ни средств, чтобы помочь вам.

— Тогда что вы предлагаете? Вернуться на Землю и там заняться лечением?

Бейтс в задумчивости покачал головой.

— Здесь необходимо самое лучшее и передовое техническое оснащение. Оно есть только в одном месте. Это абсолютно новое и, по правде говоря, пока экспериментальное предприятие. Вы слыхали что-нибудь об Эйоне?

Глава 3

Добраться до Эйона оказалось легче, чем предполагал Кромптон: на местном корабле он перелетел из Бренх'а в Йиггавилль, в ближайшем трансагентстве взял билет на космолет, в тот же день доставивший его на Танг-Бредер, как раз вовремя, чтобы пересесть на «Стар Вэлли Коннекшн», следующий до Эйона.

Путешествие было для Кромптона приятным отдыхом. Он подружился с корабельным доктором-андроидом, шотландцем и выпивохой, таким же фанатиком кроссвордов, как и сам Кромптон. Доктор снабдил его пачкой «Блотта-44», одного из новейших психостероидов. Благодаря его уникальному эффекту периферийного насыщения (ЭПН) Лумис и Стэк по-прежнему пребывали в глубокой спячке. На Финча это средство не действовало. Но Финча можно было не брать в расчет, хотя Кромптон постоянно ощущал его зловещее присутствие-отсутствие.

Впервые за много дней Кромптон был единоличным и полновластным хозяином своего ума и тела. Это доставляло ему истинное удовольствие, несмотря на побочные явления, такие, как сыпь на левой ноздре, зеленая слюна и зуд в указательных пальцах.

О, благословенные космические дни! Как бы хотелось Кромптону, чтобы этот полет длился вечно, и он оставался бы хозяином самому себе, отложив на время все свои заботы. Однако Кромптона предупредили, что через несколько дней Лумис и Стэк снова оживут и громогласно заявят о себе.

Он внимательно изучал брошюру об Эйоне, которую ему дали в трансагентстве. Она называлась «Предварительные заметки к статье о некоторых проблемах Эйона».

«Эйон, расположенный под куполом на непригодной для обитания планете Деметра V, раскинулся на десяти тысячах квадратных миль, пейзаж которых создавался по образу и подобию Калифорнии. В результате получилась зеленая благодатная местность с горами, долинами, чарующими пляжами, прекрасными ресторанами, самыми разнообразными развлечениями и — конечно же! — со всеми видами психотерапии.

В Эйон за помощью прибывают существа самого разного происхождения, наклонностей, и прочая, и прочая. И мы со всеми стараемся обращаться как можно более деликатно. По нашему мнению, все виды лечения — только разные аспекты одного Универсального Лечения, так же как все виды разумных существ — это лишь различные аспекты Универсального Разума.

Соответствует эта концепция истине или нет, она настолько красива, что над нею стоит призадуматься.

Мы здесь, в Эйоне, не формалисты и не слепые почитатели академических знаний. Мы не пишем учебников, не проводим конференций по психологии и стараемся не злоупотреблять словечком «символ». Мы не претендуем на фундаментальные знания, на какое-то особое мастерство и категорически отвергаем роль гуру, которую нам иногда навязывают пациенты в своем бесплодном стремлении найти легкую дорожку к самосовершенствованию. И все-таки, пусть даже это прозвучит несколько парадоксально, все, что велено сделать для вас, мы сделаем, а невозможное вы с нашей помощью сделаете для себя сами. И все это, заметьте, по вполне доступным ценам!

Мы надеемся, таким образом, что нам удалось развеять одно из наиболее распространенных заблуждений, касающихся Эйона. А потому разрешите нам закончить словами: «Добро пожаловать!» Вы не ошиблись, выбрав такое благословенное место, как Эйон. Постарайтесь воспользоваться этой счастливой возможностью в полной мере, работайте прилежно, чтобы обрести спасение!»

Кромптон подумал, что все это звучит довольно туманно, но многообещающе. В любом случае, деваться ему было некуда. Корабль приземлился, и Лумис что-то забормотал во сне.

Глава 4

Кромптон прошел иммиграционные службы, таможню и карантин, а затем отправился в приемную, где хорошенькая блондинка в клетчатом трико помогла ему заполнить необходимые бумаги, получила с него плату (200 тысяч СВУ без сдачи) и вручила ему ключи от номера и карту с подробным описанием достопримечательностей Эйона, включая рестораны, модные лавки, кинотеатры, секс-шопы, кегельбаны, а также сотни разнообразных частных клиник, которые наперебой приглашали к себе на прием.

— Вы можете идти куда захотите, — сказала блондинка, — все оплачено вашим взносом. Центр свяжется с вами, как только вы устроитесь. Счастливо.

— А вы сами проходили лечение? — спросил Кромптон.

Она покачала головой.

— Они не приняли меня. Велели прийти тогда, когда возникнут настоящие проблемы. Негодяи! И смеют еще толковать о сострадании! Меня это просто взбесило: я-то знаю, какая глубокая драма скрывается за моим внешним спокойствием! Вы этого не заметили, совсем не заметили?

— Да нет, — признался Кромптон.

Она вздохнула.

— А, ладно. Вы, наверное, очень больны, да?

— Ну, — сказал Кромптон, — у меня параноидальная шизофрения, во мне обосновались три личности, не считая моей собственной. Думаю, мне придется несладко, когда они вырвутся на свободу.

— Четыре личности, и все разные! — воскликнула она, посмотрев на Кромптона с нескрываемым интересом.

— Должен сказать, что один из них не говорит ни слова, и с ним никаких проблем нет. А вот двое других — это сплошное наказание.

Глядя на него заблестевшими глазами, блондинка проворковала влажными губками:

— Вы и в самом деле тяжелый случай, не правда ли? Я это сразу поняла. Как только увидела вас. Вокруг тяжелых всегда особая аура… Между прочим, меня зовут Сью. Если хотите, приходите сегодня вечером ко мне. Я приготовлю ужин, мы повеселимся, и, может быть, вы поможете мне разобраться в моих болезнях. Я знаю, что в глубине души я сумасшедшая, но прямые симптомы у меня не проявляются.

При виде ее пылающего от страсти лица с приоткрытым ртом Кромптон подумал, что безумие тоже имеет свою иерархию, своих героев и поклонников. Неудивительно, что в Эйоне, где процветает единственный вид индустрии — индустрия болезней, звездами считаются настоящие сомнамбулы, а обыкновенный невротик чувствует себя аутсайдером. Короче говоря, Эйон — не место для страдающих возрастными или сексуальными расстройствами домохозяек. Нет, Эйон — для сильно сдвинутых, таких, как Кромптон с его тремя «сожителями», ведущими борьбу за власть над телом, со всеми вытекающими из этого последствиями. Вот настоящее дело для Эйона!

Ответ Кромптона был продиктован этой новой внутренней самооценкой.

— Спасибо, Сью, — сказал он, — но я воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в другой раз. Сначала я должен разобраться, что к чему.

— Все тяжелые так говорят, — печально заметила Сью. — Ах да, вот идет ваш друг-на-два-часа.

К ним приближался высокий негр с веселой физиономией и густой вьющейся шевелюрой.

— Мой что? — переспросил Кромптон.

— Человеку с тяжелым психическим расстройством, — сказала Сью, — в первую очередь необходим друг, особенно когда он потрясен прибытием в незнакомое место.

— Не понимаю.

— «Эйон Фаундейшн» каждого вновь прибывшего гостя обеспечивает другом. На эту работу нанимают добровольцев, и только на два часа, потому что быть другом абсолютно чужого и неинтересного тебе человека — это тяжкий и изматывающий труд.

— Эй, — сказал негр, — я Кави с Фиджи.

— Не нужен мне никакой назначенный друг, — возмутился Кромптон. — Я отказываюсь…

— Не говорите это мне, — сказала Сью. — Скажите все это вашему другу. Затем он к вам и приставлен.

— Скажи мне, детка, все, что думаешь, — предложил Кави, и Кромптон послушно поплелся за фиджийцем к ожидавшему их на улице такси.

Глава 5

Кави помог Кромптону устроиться в современном однокомнатном номере на бульваре Поляни. В комнате была установлена автоматическая видеосистема, записывающая каждое произнесенное слово и каждое движение. Предназначалась она для того, чтобы пациент мог проследить за своим поведением и таким образом наблюдать за процессом выздоровления. Кромптон, как и многие до него, отключил систему. Он хотел знать, когда начнется настоящее лечение, в чем оно будет заключаться и сколько часов в день займет. Кави объяснил ему, что никаких строго определенных процедур не будет.

— Вы должны запомнить, — сказал добродушный фиджиец, достав из своей роскошной шевелюры сигарету, зажигалку и пепельницу, — что Эйон — самый передовой центр терапии во всей Галактике. Здесь не существует какого-то одного вида лечения или процедуры, здесь преобладает эклектизм. Как у нас принято говорить, «все зависит»…

— Но от чего зависит? — спросил Кромптон.

— Этого мне никогда не объясняли, — признался Кави.

— А как лечат вас?

— Ко мне каждую ночь прилетает черный ворон и просвещает меня. Вас будут лечить иначе, если вы не страдаете, как я, психосимволической ритуальной поллюцией.

— У меня параноидальная шизофрения, — сказал Кромптон.

— О, таких, как вы, здесь немного, — сказал Кави.

Два часа, отведенные им для дружбы, почти истекли. Новоиспеченные друзья договорились созвониться в ближайшие дни, вместе выпить и обсудить свои проблемы. Но это была чистая условность: друзья-на-два-часа редко поддерживали знакомство — может быть, отчасти по этой причине они и оказались в Эйоне.

Остаток дня Кромптон провел, осматривая центр города. Он ему очень понравился, особенно невысокие, окрашенные в пастельные тона дома, утопающие в зелени. Вокруг было много людей, и все они казались веселыми и дружелюбными. Большинство из них подвергалось групповым сеансам терапии прямо в пиццериях, кинотеатрах, парикмахерских и прочих заведениях. Это окутывало Эйон специфической атмосферой взаимопонимания и сочувствия, которая ощущалась даже в космосе, за сотни миль от планеты.

Тотальная приверженность Эйона к лечению и предельно искреннему общению приводила порой к мелким недоразумениям, как это случилось, например, с Кромптоном, когда он обратился в аптеку за лезвиями и кремом для бритья.

Продавец, бородатый коротышка в клетчатом костюме, отложил номер «Инслайта», журнала лилипутов-психологов, и спросил:

— Для чего вам эти предметы?

— Побриться, — ответил Кромптон.

— Но бриться вовсе не обязательно.

— Я знаю, — сказал Кромптон. — Но я люблю бриться.

— В самом деле? — понимающе улыбнулся продавец. — Не хочу заострять ваше внимание, но намного рациональнее обходиться без бритья.

— Не знаю, что вы считаете рациональным, — сказал Кромптон, — но я не понял, вы дадите мне крем и лезвия или нет?

— Не сердитесь, — сказал продавец. — Я просто пытался поставить себя на ваше место, используя те немногие данные, которыми располагаю. — Он выложил на прилавок набор лезвий и кремов. — Выбирайте, что вам нравится, и не обращайте на меня внимания, я всего лишь безликое ничтожество с единственным назначением в жизни — обслуживать вас.

— Я не хотел обидеть вас, — сказал Кромптон. — Мне только хотелось получить немного крема для бритья.

— Мне совершенно ясно, — сказал бородач, — что у вас куча важных дел, таких, например, как бритье вашего глупого лица, и что вам недосуг пообщаться с ближним, которому в этот быстролетный момент вдруг захотелось поделиться с вами соображением о том, что мы — это нечто большее, чем навязанная нам кем-то роль, чем наша телесная оболочка… что мы — это наше самосознание, встретившееся с самим собой в необычных условиях.

— Да что вы говорите? — удивился Кромптон и покинул аптеку.

Выходя, он услышал за спиной дружные аплодисменты, которыми наградила бородача его психотерапевтическая группа.

…Кромптон уже успел заметить, что люди в Эйоне общаются друг с другом по малейшему поводу, словно они всегда слегка под мухой и просто жаждут стычек. Немного позднее в этот же день ему повезло наблюдать этот эйонский стиль во всей красе.

Две машины слегка столкнулись на одном из перекрестков. Водители, абсолютно целехонькие, повыскакивали из своих машин. И хотя один из них был маленький и толстенький, а второй — выше среднего роста и худой, оба они походили на банковских служащих, переживающих острый средневозрастной кризис. И оба вежливо улыбались.

Высокий осмотрел повреждения и сказал томным и довольным тоном:

— Кажется, нас настигла длинная рука судьбы и привела к столкновению, так сказать. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что вы, как говорится, заварили эту кашу и потому вся ответственность за последствия ложится на вас. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя виноватым, вы же понимаете; я просто пытаюсь все расставить по своим местам, разумно, беспристрастно и объективно — насколько это возможно.

Из быстро собравшейся толпы послышались возгласы одобрения. Теперь все взоры обратились к коротышке, который, заложив руки за спину, покачивался на пятках, как, говорят, любил делать Фрейд, размышляя над вопросом, существует ли инстинкт смерти. Потом он сказал:

— Не кажется ли вам, что аргументы, основанные на предположении о собственной объективности, мягко говоря, несколько некорректны?

В толпе согласно закивали. Высокий непринужденно продолжил:

— Допустим, что все частные суждения по своей природе не могут не быть предубеждением. Но суждение — это единственный инструмент познания действительности, которым мы располагаем, и мы, как существа живые и развивающиеся, естественно, сначала распознаем явление, а затем неизбежно даем ему оценку в виде суждения. И так и должно быть, несмотря на парадокс субъективности, который подразумевается в любом «объективном» утверждении. Вот почему я недвусмысленно заявляю: вы были не правы, и никакие ссылки на дихотомию наблюдателя-наблюдаемого ничего не изменят.

Толпа одобрительно загудела. Многие что-то записывали, а на обочине сформировался небольшой дискуссионный клуб.

Коротышка понял, что допустил тактическую ошибку, которая дала оппоненту возможность произнести длинную речь. Он сделал отчаянную попытку перехватить инициативу и перевел дискуссию в другую плоскость:

— А вам самому никогда не приходилось подвергать сомнению свои слова? — спросил он с ядовитой улыбкой Яго на устах. — Вы всегда прибегаете к таким вот сокрушающим атакам, чтобы доказать свою правоту? Как долго трудились вы над изобретением ситуаций, в которых всегда виноват кто-то другой, чтобы таким образом отдалить момент, когда вам придется волей-неволей признать свою изначальную и непоправимую вину?

Высокий, уже предвкушая победу, ответил:

— Друг мой, все это пустое психологизирование. Вы, очевидно, расстроены «демоническим» аспектом своего собственного поведения и намерены оправдать себя любой ценой.

— Ага, теперь вы уже читаете мои мысли? — парировал коротышка.

Зрители зашумели. Высокий нейтрализовал удар следующим заявлением:

— Нет, мой друг, я не читаю чужих мыслей, я просто использую широкие возможности своего подсознания для объяснения этиологии вашего поведения. Думаю, это ясно всем здесь присутствующим.

Толпа живо зааплодировала.

— Но, черт побери, — обратился к зрителям коротышка, — неужели вы не видите, что он просто играет словами? Факты свидетельствуют против него, не говоря уже о том, что эти подсознательные озарения — всего лишь плод его искренней веры в собственное всемогущество.

Послышался недовольный ропот, и один из зрителей шепнул на ухо Кромптону:

— Вечно они прибегают к аргументам ad hominem[229] как к последнему средству!

…Высокий закончил дискуссию убийственным выступле-нием:

— Мой несчастный, друг, вы непременно хотите сделать из меня виноватого? Прекрасно, я восхищен, я рад быть виноватым, если это хоть в какой-то мере поможет вашей больной психике. Но ради вашего же блага я вынужден подчеркнуть, что такие символические победы вряд ли послужат вам утешением, когда придет судный день. Нет, добрый мой товарищ, лучше взгляните смело в лицо реальности, посмотрите на окружающий мир — в нем есть страдания и боль, но есть и радость, и невыразимое блаженство в нашей, увы, быстротечной жизни на этой зеленой планете!

Воцарилось молчание, слышно было только шуршание кассет в записывающих устройствах. Потом коротышка закричал:

— Иди ты к такой-то матери, словоблуд, ублюдок чертов!

Высокий поклонился иронически, толпа заволновалась. Коротышка попытался сделать вид, что эта вспышка раздражения была умышленной пародией на обычный поведенческий стереотип. Но никто не попался на эту удочку, кроме Кромптона, который нашел весь этот спор крайне странным и непонятным.

Вернувшись к себе в отель, Кромптон обнаружил на столе повестку: завтра к десяти часам утра его приглашали явиться на прием в Центр взаимочувствующей терапии.

Глава 6

Центр взаимочувствующей терапии представлял собой обширный комплекс зданий, разных по форме и размеру, соединенных между собою крытыми аллеями, перекидными мостиками, переходами, аппарелями и другими архитектурными деталями. А по сути Центр был единым гигантским строением на территории в 115, 3 квадратной мили. Это было одно из самых больших сооружений в данном районе Галактики, уступавшее только Центру переработанной пищи на Опикусе V, который занимал 207 квадратных миль.

Кромптон прошел в главные ворота, украшенные знаменитым девизом Центра: «Здоровый дух в здоровом теле — или крах!». Охранник обыскал его на предмет оружия, регистраторша проверила направление и отвела его в большой уютный кабинет на третьем этаже. Здесь его представили доктору Чейерсу, невысокому лысеющему толстяку с золотым пенсне.

— Присаживайтесь, мистер Кромптон, — сказал Чейерс. — Сейчас заполним вашу лечебную карту и начнем лечение. У вас есть ко мне вопросы? Пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте обо всем, что вас интересует: мы все к вашим услугам.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал Кромптон. — Не скажете ли вы мне, что последует за моим визитом к вам?

Доктор Чейерс сочувственно улыбнулся.

— Боюсь, не скажу. Этот вид информации предопределит ваши ожидания и тем самым затормозит выздоровление и подавит вашу интуицию. Вы же не хотите, чтобы подобное произошло?

— Нет, конечно, — сказал Кромптон. — Но вы, наверное, можете сказать, сколько времени займет курс лечения?

— Это зависит только от вас, — ответил Чейерс. — Скажу вам откровенно: бывало, хотя и очень редко, что пациенты выздоравливали прямо в этом кресле, во время подготовки к лечению. Но, как правило, процесс излечения длится гораздо дольше. Самое главное — чтобы пациент созрел для выздоровления, ради этого мы и трудимся здесь. И, кроме того, я был бы не до конца искренен с вами, если бы не отметил, что динамика личного здоровья и рост динамики — это пока еще почти недоступная нашему пониманию переменная, или, как я предпочитаю ее называть, пучок взаимосвязанных модальностей потенциала.

— Я, пожалуй, понял, что вы имеете в виду, — сказал Кромптон. — Но вы лично — вы действительно уверены, что сможете вылечить меня?

— Наша уверенность выходит за рамки личного, — со спокойным достоинством ответил Чейерс. — Мы в Эйоне верим, что любое чувствующее существо от природы наделено здравым умом, а мы — лишь инструмент, призванный возродить его, и не более. У нас не бывает неудач — за исключением, разумеется, тех случаев, когда наши усилия оказываются безрезультатными из-за преждевременного прекращения жизненных процессов в организме пациента. К сожалению, мы не всесильны. У вас есть еще вопросы?

— По-моему, вы дали мне исчерпывающий ответ, — сказал Кромптон.

— Тогда почитайте эту расписку, — предложил Чейерс, протягивая ему супертермофакс. — В ней говорится, что вы осознаете, что лечение может окончиться смертью, потерей памяти, неизлечимым безумием, слабоумием, импотенцией и другими нежелательными последствиями. Мы, конечно, примем все необходимые меры, чтобы избежать их, но если, к несчастью, что-нибудь подобное случится, вы не будете возлагать на нас вину за это, и так далее. Подпишите вот здесь, внизу.

Он передал Кромптону «вечное перо». Кромптон заколе-бался.

— Но ничего такого почти никогда не случается, — подбодрил его Чейерс. — Правда, терапевтическая методология включает в себя реальные ситуации с аутентичным исходом, и вас могут ожидать самые разные неожиданности, раз уж вы включились в эту игру.

…Кромптон вертел в руке «вечное перо» и думал о том, что такой расклад ему совсем не по душе. Все его нутро восставало против этой угрожающей и непредсказуемой авантюры, в которую вовлекал его Эйон. Если тебя с порога предупреждают, что здесь ты можешь продуться вчистую, имеет смысл поискать другую игру, где ставки будут пониже.

Но разве у него есть выбор? Он чувствовал, как его сожители, хотя и усыпленные, ворочаются, спорят и ссорятся внутри. Перед ним стояла проблема выбора Гобсона,[230] излюбленного персонажа кроссвордов, о котором Кромптон вспомнил как о живом олицетворении своей теперешней ситуации.

И тут он услышал глухое бормотание Лумиса: «Эл! Чё там у тея? Чё деется?»

— Я согласен, — сказал Кромптон и поспешно, чтобы не передумать, нацарапал свою подпись.

— Ну и чудненько, — сказал доктор Чейерс, свернул расписку и положил себе в карман. — Добро пожаловать в мир терапии без обмана, мистер Кромптон!

Кресло Кромптона вдруг отъехало назад и стало опускаться в отверстие, открывшееся в полу.

— Стойте! Я еще не готов!.. — крикнул Кромптон.

— Вечно они не готовы! — проворчал где-то далеко вверху доктор Чейерс.

Отверстие закрылось, и Кромптон, сидя в кресле из искусственной кожи, бесшумно помчался вниз, в непроглядную тьму.

Глава 7

Наконец кресло остановилось. Кромптон встал и на ощупь определил, что находится в узком коридоре, один конец которого заблокировало кресло. Не отрывая руки от стенки, он пошел в темноте вперед по коридору.

Проснулся Лумис и спросил:

— Что происходит, Эл? Где мы?

— Это довольно трудно объяснить, — сказал Кромптон.

— Но что все это значит?

— Мы проходим спецкурс лечения. В результате мы должны стать цельной личностью.

— По-твоему, прогулки по адски темным туннелям — это и есть лечение?

— Нет, нет, это всего лишь пролог.

— К чему?

— Не знаю. Мне сказали, что этого лучше не знать.

— Но почему?

— Точно не знаю. Думаю, так у них построена система лечения.

Лумис задумался, потом сказал:

— Не понимаю.

— Да и я тоже, — признался Кромптон. — Но так мне сказали.

— Ну-ну, — сказал Лумис. — Нет, это просто потрясающе! В хорошенькую же историю мы вляпались по твоей милости! Ты считаешь себя умным, да? Так я тебе скажу кое-что: ты вовсе не такой умный, Эл! Ты просто дурак!

— Постарайся успокоиться, — попросил Кромптон. — Мы находимся в знаменитом и преуспевающем учреждении. Они знают, что делают.

— А по мне — все это чушь собачья, — заявил Лумис. — Давай слиняем отсюда и попробуем сами разобраться со своими проблемами!

— Боюсь, теперь уже слишком поздно, — сказал Кромптон. — А потом…

Вдруг непонятно откуда брызнул поток света и залил коридор, конец которого расширялся и превращался в огромный зал.

Кромптон вошел в него и обнаружил, что это операционная. В глубине зала, в тени стояли ряды стульев. В центре располагался операционный стол, окруженный людьми в белых халатах, резиновых перчатках и марлевых масках. На столе лежал мужчина с накинутой на лицо салфеткой. Радио негромко наигрывало прошлогодний земной топ «Клыкастые звуки» в исполнении Спайка Дактиля и группы «Парламентское охвостье».

— Ничего хорошего это нам не предвещает, — заметил Лумис. — Я, пожалуй, сделаю так, как советует мне мой внутренний голос: выйду из игры и буду искать забвения в своем обычном духовном занятии, которому привержен с детства — сосредоточусь на собственных гениталиях.

Пробудился Стэк и спросил:

— Что здесь происходит?

— Много чего, но мне сейчас некогда рассказывать все заново.

— Я могу объяснить ему, — предложил Лумис.

— Да, пожалуйста, только потише, ладно? — сказал Кромптон. — Я должен разобраться в этой ситуации. — Он повернулся к врачам: — Что тут творится?

У старейшего из докторов была раздвоенная седая борода и авторитарная манера поведения, которую он сочетал с ажурными разноцветными носками, — возможно, для создания некоего двусмысленного стилистического контраста.

— Вы запаздываете. Надеюсь, вы готовы начать?

— Как это — начать? — испугался Кромптон. — Я ведь не врач. Я не знаю, что делать.

— Именно потому вас и выбрали, что вы не врач, — вступил в разговор маленький рыжий доктор из задних рядов. — Видите ли, мы полагаемся на вашу непредсказуемость и рвение.

— Пора, поехали, — сказал кто-то из врачей.

Несмотря на сопротивление, Кромптона облачили в халат, натянули на руки резиновые перчатки и закрыли лицо марлевой маской. У Кромптона закружилась голова, он был как во сне. Странные мысли замельтешили в мозгу «Бывшие замены? Несвоевременный гамбит. Лабиринт забывчивости! А потом ореховое масло».

Кто-то вложил ему в руку скальпель. Кромптон сказал:

— Если я буду действовать на уровне реальности, произойдет что-то страшное.

Он снял салфетку и увидел лицо пациента — жирное, с родинкой на левой щеке,

— Смотрите, смотрите хорошенько, — сказал ему доктор с раздвоенной бородой. — Полюбуйтесь на свою работу. Это ведь вы, и только вы довели его до такого состояния, и это так же верно, как то, что Господь создал зеленые яблочки.

Кромптон собирался было возразить, но его остановило неожиданное появление рыжеволосой девушки в прозрачном платье с узким лифом и широкой юбкой.

Она вошла в операционную и спросила:

— Доктор Гроупер готов заняться мною?

— Нет, — прошипел один из врачей, неприметный человечек с выразительным голосом — мягким, липким и словно бы все время намекавшим на сальные непристойности.

Девушка кивнула и обратилась к Кромптону:

— Хочешь, покажу кое-что?

Это настолько ошеломило Кромптона, что он не смог ответить. Но Лумис в таких случаях всегда был тут как тут и, прервав свои попытки объяснить Стэку сложившуюся ситуацию, овладел телом и сказал:

— Всенепременно, дорогая, покажите мне кое-что.

Девушка взяла в руки кошелечек, пришпиленный к поясу юбки, и достала оттуда маленькие серебряные ножнички.

— Я никогда никуда не хожу без них, — заявила она.

— Совсем никуда? Как интересно! — удивился Лумис. — Почему бы нам не прогуляться? Вы бы рассказали мне обо всем поподробнее. Между прочим, в этом заведении можно выпить хоть что-нибудь?

— Вы должны извинить меня, — сказала девушка. — Сейчас моим пустячкам пора в постельку.

И она исчезла.

— Очаровательна! — промурлыкал Лумис и последовал бы за ней, если бы в этот момент Кромптон не вернул себе тело.

— Может, займемся делом? — ледяным тоном сказал он. И обратился к врачам: — Насколько я могу судить, это каким-то образом входит в курс лечения? Ведь пациент здесь я, не так ли?

— М-да, здесь нужны некоторые пояснения, — сказал доктор с раздвоенной бородой, приподняв маску, чтобы почесаться, и приоткрыв при этом свою заячью губу.

— Но я так понял, что вам запрещено что-либо объяснять мне, — сказал Кромптон.

— Вы неправильно поняли. Нам можно объяснять все что угодно, только правду нельзя говорить.

— Но не подумайте, что это упрощает вашу задачу, — сказал, входя в зал, хирург-ординатор с небольшой доской для записей в руках. — Даже в нашем вранье есть для вас ценные крупицы.

— Иногда ложь и правда — одно и то же, — сказал бородатый доктор. — В любом случае, они — часть нашей интуиции.

Кромптон посмотрел на человека, распростертого на столе. Он никогда раньше не видел его. В голове продолжалась сумятица. Сначала его беспокоило левое колено, а теперь он не мог вспомнить что-то очень простое, но забавное, и это раздражало его. Он слышал, как шептались между собой Лумис и Стэк. Это взбесило его: как они смеют шуметь у него в голове именно тогда, когда он должен оперировать! Он посмотрел на скальпель, зажатый в руке. Им снова овладела нерешительность. Он постарался вспомнить, где и когда он посещал медицинский колледж. Тут же перед его глазами возникло шоссе в Нью-Джерси рядом с заливом Чискуэйк. Ну и штучки вытворял с ним его мозг!

Он уставился на кусочек блестящей кожи между бровей пациента. Рассеянно поднял скальпель и глубоко рассек лоб.

Тут же в подвале раздался вой трансформатора символов, и скальпель в его руке превратился в розу на длинном стебле.

Кромптон ненадолго потерял сознание. Когда он пришел в себя, пациент, врачи, операционная — все исчезло.

Он стоял в английском парке на высокой скале, а над ним раскинулось бескрайнее синее небо, подернутое легкими облаками.

Глава 8

Когда-то раньше это, видимо, был прекрасный парк с правильными аллеями и симметричными дорожками. Но сейчас все в нем заросло, и он представлял собой печальную картину. Красная вербена пока чувствовала себя превосходно, и зубчатые листья каланхоэ имели вполне процветающий вид; но все вокруг покрыли цветущие одуванчики, а рядом с бельведером пристроился толстобрюхий кактус. Всюду на земле валялись консервные банки, газеты, собачьи испражнения и другие следы пребывания туристов.

Кромптон обнаружил, что в одной руке он держит грабли, а в другой — совок. И он знал, что от него требуется. Мурлыча себе под нос, он собирал в аккуратные кучи мусор, подбирал всякую вонючую дрянь и успел даже подрезать несколько кустов роз. Ему приятно было это занятие.

Но тут он заметил, что следом за ним распространяется зловоние, упадок и гибель. Куда бы он ни ступил, на этом месте появлялись участки гниющей земли.

Небо вдруг потемнело, по парку пронесся вихрь, тяжелые, черные тучи собрались над головой. Разразился сильный ливень, и парк мгновенно превратился в болото. И, будто этого было мало, всю окрестность потрясли оглушительные удары грома, а черно-синее небо располосовали зигзаги ослепительных молний.

Пропасть черных мух внезапно заполнила все пространство, за ними явились полчища перуанских долгоносиков и крохотных древоточцев. Затем пришел черед стервятников и игуан, и земля под ногами Кромптона задрожала, появились трещины, поднялась медленная зыбь.

Прямо перед ним разверзлась расщелина, в глубине которой Кромптон увидел серные всплески адского пламени.

— К чему все это, в самом-то деле? — спросил Кромптон.

На мгновение наступила жуткая тишина. Потом с небес грянул глубокий голос, шедший, казалось, одновременно со всех сторон:

— Дэниэл Стэк! Пришел твой час расплаты!

— Но послушайте, — сказал Кромптон, — я не Стэк, я Кромптон!

— А где Стэк? — громыхнул голос.

— Он тут, но лечат меня, а не его!

— Мне на это наплевать! — отпарировал голос. — Я получил приказ спросить по заслугам с Дэниэла Стэка. Может, ты будешь вместо него?

— Нет, нет! — взмолился Кромптон. — Мне хватает своих проблем. Одну минутку, он сейчас явится.

Кромптон заглянул внутрь себя.

— Дэн!

— Оставь меня в покое, — сказал Стэк. — Я занимаюсь самоанализом.

— Тут кое-кто хочет побеседовать с тобой.

— Пошли их подальше, — сказал Стэк.

— Пошли сам, — сказал Кромптон и погрузился в столь необходимый ему и недолгий сон.

Стэк нехотя принял на себя контроль над телом со всеми его сенсорными элементами.

— Ну что там еще?

— Дэниэл Стэк! — снова воззвал голос с небес. — Пришел твой час расплаты. Я говорю от лица людей, убитых тобой. Ты не забыл их, Дэн? Это Арджил, Лэниган, Лэндж, Тишлер и Уэй. Долго же они ждали этого момента, Дэн, и теперь…

— Как звали последнего? — спросил Стэк.

— Чарльз Ксавьер Уэй.

— Я не убивал человека по имени Уэй, — заявил Стэк. — Других убивал, а его — нет.

— Разве ты не мог забыть, а?

— Вы что, смеетесь? Совсем уж за придурка меня держите? Чтобы я да не помнил тех, кого убивал? Кто этот Уэй, и почему он хочет повесить на меня всех дохлых кошек?

На время все смолкло, слышно было только шипение дождя, падающего в огненную расщелину. Потом голос заявил:

— Делом мистера Уэй мы займемся позже. Но вот, Дэн Стэк, твои мертвецы идут сюда, чтобы поприветствовать тебя.

Опять стало тихо. Потом откуда-то раздался раздраженный голос:

— Да сотрите вы этот парк! Бог мой, да пошевеливайтесь же, есть тут кто-нибудь?

И спустилась тьма, такая густая, как будто все кругом окутали пушистым мартышкиным мехом.

Глава 9

Встревоженный происходящим, Кромптон вернул себе контроль над телом. Он увидел, что стоит посреди большой комнаты, окрашенной в желто-коричневый цвет, с высокими узкими окнами и неуловимым запахом закона. На противоположной стене висела табличка: «Верховный кармический суд, секция VIII, председательствующий судья О. Т. Градж». Комната выглядела в точности как судебный зал в любом провинциальном американском городишке: ряды деревянных скамей для зрителей и заинтересованных сторон, столы и стулья для юристов, истцов, адвокатов и свидетелей. Кресло судьи стояло на возвышении, справа от него располагалась стойка для дачи свидетельских показаний.

Судебный пристав провозгласил:

— Всем встать!

В зал влетел судья Обадня Градж, маленький, почти лысый человечек среднего возраста с розовыми щечками и блестящими голубыми глазками.

— Прошу садиться, — сказал он. — Сегодня мы разбираем дело Дэниэла Стэка, существа чувствующего, у которого концы с концами не сходятся, и нам поэтому, попросту говоря, необходимо их связать в соответствии с законом причинности, в том виде, как он обычно трактуется в этом углу Галактики. Подойдите сюда, мистер Стэк.

— Я представляю его, ваша честь, — сказал Кромптон, — Он всего лишь один из компонентов моей личности, так сказать, мой подопечный, в чем вы, безусловно, разберетесь, если вникнете в детали этого случая. Стэка нельзя рассматривать как самостоятельного индивида с собственными правами. Он не персона и даже не персонаж, в том смысле, в каком обычно употребляют это слово критики, если мне позволено будет прибегнуть к этой аналогии. Стэк — это часть более значительной личности, то есть меня, извините за нескромность; его вычленили из меня по причинам, не зависящим от нас. И мы утверждаем, что Дэниэла Стэка нельзя судить в качестве индивидуума, поскольку его так называемая индивидуальность есть не более чем одна из граней меня самого, чьей тенью, по сути дела, он и является, если можно так выразиться.

— Мистер Кромптон, вы сами готовы понести наказание за те преступления, которые мы здесь докажем? — спросил судья.

— Ни в коем случае, ваша честь! Я, Элистер Кромптон, не совершал никаких преступлений, поэтому, если бы даже я захотел, меня за них судить нельзя. Но я настаиваю на том, что и Стэка нельзя судить по причине, как было изложено выше, отсутствия индивидуальности, а также потому, что у него просто нет тела, которое можно было бы подвергнуть наказанию.

— Нет тела?

— Нет, ваша честь! Его тело погибло. Он временный жилец в теле Элистера Кромптона, то есть в моем теле. Я сейчас нахожусь в процессе реинтеграции, которую можно рассматривать как смертный приговор тем остаткам индивидуальности, что еще находятся в распоряжении Стэка: он прекратит свое существование полностью, став чисто символической частью меня самого. И раз уж тело Стэка погибло и скоро прекратит свое существование его личность, я взываю к habeas corpus:[231] здесь нет ни ума, ни тела, ответственных за преступления Дэна Стэка.

— Ваши аргументы убедительны и связно изложены, мистер Кромптон, — хихикнул судья. — Но мне не придется принимать их к сведению, так как они не относятся к делу. Самое интересное в ваших рассуждениях — это вопрос о том, что является частью целого и что можно считать дискретным, завершенным и самодостаточным. Но это чисто философский вопрос. Что же касается обвинения, тут все ясно, оно построено на основе бесчисленных прецедентов, цитировать которые нет нужды. Достаточно сказать, что, согласно закону, любое явление на одном уровне можно рассматривать как законченное целое, а на другом — как составную часть чего-либо. Поэтому ни ваше положение, ни мое качественно не отличаются от положения Дэна Стэка. Все мы в ответе за то, что творим, мистер Кромптон, независимо от того, насколько далеки наши характеры от цельности и завершенности.

— Но ваша честь, мне-то каково? Я, к своему несчастью, вынужден делить свое тело со Стэком. И любой вынесенный ему приговор падет на мою голову, что совершенно несправедливо.

— Чисто человеческая ситуация, мистер Кромптон, — мягко заметил судья.

— Но я невиновен в преступлениях, совершенных Стэком. А в основе юриспруденции, которую мы оба с вами исповедуем, всегда лежал принцип, что невиновный не должен пострадать ни в коем случае, даже если для этого придется освободить виновного!

— Но вы не невинны, — настаивал судья Градж. — Вы отвечаете за Стэка, а он за вас.

— Но как же так, ваша честь? И физически, и умственно мы были разъединены со Стэком, когда он совершал свои преступления.

— С позиции кармического закона шизофрения не может служить оправданием, — заявил судья. — Все составные части ума/тела в ответе друг за друга. Или, проще говоря, левая рука так же подлежит наказанию, как и правая, укравшая варенье из банки.

— Отвод! — потребовал Кромптон.

— Отклоняю, — сказал судья. — Пусть выйдет сюда Стэк, процесс начинается.

Глава 10

Кромптон передал контроль над телом Стэку.

— Дэниэл Стэк? — спросил судья.

— Да, ваша честь, — ответил Стэк.

— Вот ваши обвинители. — Судья указал на расположенную прямо перед ним скамью. На ней сидели четверо мужчин, выглядевших так, будто они только что побывали в автомобильной катастрофе. Израненные, окровавленные, угрюмые — в общем, картинка из фильма ужасов.

Стэк подошел к скамье. Обвиняемый и обвинители посмотрели друг на друга. Затем Стэк кивнул им, и они кивнули ему в ответ.

— Да-а-а, — сказал Стэк, — никак не думал, что так скоро придется свидеться с вами. Ну и как вы?

Эбнер Лэндж, самый старший из его жертв, сказал:

— Да мы в порядке, Дэн. Ты-то как?

Он говорил с трудом, потому что череп у него был разрублен топором.

— А я малость запутался, — сказал Стэк. — Но это слишком долго рассказывать. Давайте лучше ближе к делу. Вы что, ребята, что-то имеете против меня?

Мужчины неловко посмотрели друг на друга. Потом Эбнер Лэндж сказал:

— Да мы тут по делу об убийстве, Дэн, ты же нас убил. Мы — неизбежное следствие твоих поступков, и поэтому мы составляем главную часть твоей невыполненной кармы. Так они нам объяснили, но, по правде говоря, я не совсем понял, что к чему.

— А я так и вовсе ничего не понимаю, — сказал Стэк. — Но сами-то вы чего хотите?

— Черт его знает, — сказал Лэндж. — Они велели нам прийти сюда и выступить каждому за себя.

Стэк потер подбородок. Он был сбит с толку и не мог придумать, что ему делать с этими парнями.

— Ну что я могу сказать вам, ребята? Так уж получилось, — пробормотал он.

Один из пострадавших, Джек Тишлер, высокий мужчина с начисто отстреленным носом, заявил:

— Черт побери, Дэн, может, это вовсе не мое дело, но мне кажется, что от тебя здесь ждут раскаяния или чего-то в этом роде.

— Ну ясно, — сказал Стэк. — Я сожалею. Я прошу прощения за то, что поубивал вас всех, парни.

— Не думаю, что это все, чего они хотят от тебя, — сказал Лэндж. — Человек убил человека, и он должен сказать что-нибудь еще, а не промямлить просто «сожалею». Да разве ты на самом деле о чем-то сожалеешь, а?

— Да нет, пожалуй, — признался Стэк, — Это я из вежливости. А можете вы назвать мне хоть одну причину, по которой я действительно должен о чем-то сожалеть?

Жертвы задумались. Потом Рой Арджил сказал:

— Ну хотя бы из-за наших овдовевших жен и осиротевших детей. Как насчет них, Дэн?

Стэк усмехнулся.

— Ты бы еще вспомнил о своих троюродных сестричках с их разбитыми сердцами и о любимых собачках. Вы, братцы мои, плевать на них хотели, пока были живы. Что это вас сейчас вдруг так разобрало?

— Дело говорит, — заметил Джим Лэниган.

— Дэн всегда был силен потрепаться, — согласился Лэндж.

— А если бы вы прикончили меня, вы бы сильно об этом сожалели? — спросил Дэн.

— Черта с два, — сказал Эбнер Лэндж. — Я бы и сейчас с удовольствием сделал это, если б мог!

Стэк повернулся к судье.

— Вот мы и разобрались, ваша честь, — сказал он. — Я всегда утверждал, что убийство надо рассматривать как преступление без жертвы, потому что ни до, ни после никто ни о чем не жалеет, и это в основном вопрос везения: кто убьет, а кто будет убитым. Поэтому я почтительно предлагаю: хватит разводить здесь этот базар, пошли выпьем на пару и забудем все это дело.

— Мистер Стэк, — сказал судья Градж, — вы являете собой пример морального уродства, и мне хочется дать вам по морде, да простится мне это простонародное выражение.

— Ах вот оно что! — сказал Стэк. — Ваша честь, не хочу оскорблять вас, однако разрешите не согласиться с вами по поводу морального уродства. С моей точки зрения, это вы слабы морально, когда преувеличиваете и придаете несоответствующую важность процессу ухода из жизни чувствующих существ. Вы заблуждаетесь, судья, все мы покинем сей мир, а каким образом — не так уж это важно. И кроме того, кто вы такой, чтобы сидеть там и судить о кодексе чести и о чувствах людей?

— Я фон судия, — с удовольствием отрекомендовался судья. — И поэтому я здесь сижу и творю суд над вами, Дэн. Должен признаться, я с интересом выслушал ваши логические обоснования, а ваши убогие потуги в области дискурсивной философии послужат прекрасным развлечением для моих коллег в клубе «Справедливость». А теперь мне осталось только объявить вам приговор, что я и сделаю не без удовольствия.

Стэк выпрямился и, не спуская глаз с судьи, сложил на груди руки в знак презрения.

— Und zo,[232] — сказал судья, — выслушав показания свидетелей, поразмыслив и взвесив все обстоятельства, я выношу следующий вердикт: отсюда вас отведут на место наказания, где подвесят вниз головой над котлом с кипящим коровьим дерьмом и заставят слушать симфонию до-минор Франка, исполняемую на игрушечной дудочке казу, до тех пор, пока кармометр не покажет, что ваша сперма сварилась и вы созрели для окультуривания.

Стэк отступил на шаг с выражением ужаса на лице.

— Только не казу! — взмолился он. — Ради всего святого, откуда вы узнали о казу?

— Ну недаром же нас считают знатоками психологии, — сказал судья. — Обнаружением этой маленькой скрытой фобии мы обязаны миссис Аде Стэк. Встаньте и поклонитесь, Ада!

В задних рядах поднялась со скамьи приемная мать Дэна и помахала ему зонтиком. Ради такого случая она подкрасила волосы хной и сделала прическу.

— Ма! — закричал Стэк. — Зачем ты это сделала?

— Ради твоего же блага, Дэниэл, — сказала она. — Я просто счастлива, что могу способствовать твоему спасению, сынок, а эти добрые люди сказали мне, что любой пустяк может помочь им добраться до твоего нежного, любящего, богобоязненного сердца, которое, как нам всем известно, жаждет исправиться.

— Бог мой, — заскрипел зубами Стэк, — я совсем забыл, какая ты у меня дурочка!

— Ну прости меня, если я причинила тебе неприятности, — сказала миссис Стэк. — По крайней мере, они ничего не узнали от меня о кружевных панталонах и маленькой пластмассовой лейке.

— Ма!!

— Я всегда хочу только хорошего, но я такая неуклюжая, — сказала миссис Стэк. — Такая уж я с детства. Если позволите, я расскажу одну трогательную историю…

— В другой раз, — остановил ее судья. — Приставы! Отведите этого грубияна к месту его заслуженных мучений.

Через боковую дверь в комнату вошли четыре бугая в водонепроницаемых костюмах в клеточку и схватили Стэка. Кромптон изо всех сил пытался взять на себя контроль над телом, чтобы заявить о своей невменяемости. (Он сыграет сумасшедшего, если другого выхода нет. Кромптон не имел ничего против казу, но висеть вниз головой над котлом с кипящим коровьим дерьмом… Это уж увольте!)

В это самое мгновение прозвучал пронзительно-мелодичный удар гонга.

Глава 11

Двери примыкающих к залу двух смежных комнат распахнулись, и процессия жрецов в серебряных одеждах, с бритыми головами и резными чашами для подаяний в руках прошествовала через проход. Под торжественный аккомпанемент тимпанов и селестий они нараспев бубнили басом какие-то непонятные мантры, пока не достигли подиума, на котором восседал судья. Тут они остановились и преклонили колени немыслимо сложным и грациозным образом. Когда обряд был завершен, вперед выступил самый почтенный из жрецов.

Он кивнул судье.

Он поклонился Дэну Стэку!

— Добро пожаловать, добро пожаловать, трижды добро пожаловать, о, Аватар! — обратился почтенный жрец к Стэку. — Мы, наше Имманентное Братство, пользуясь предоставленной нам возможностью, благодарим тебя за то, что ты, преодолев все трудности, явился нам во плоти. Это исключительно великодушно с твоей стороны. Мы понимаем, что это входит в твой обет и явление твое предопределено, и все же нам хочется, чтобы ты знал, бодхисатва:[233] мы это высоко ценим.

— Гм! — довольно уклончиво ответил Стэк.

— Мы приготовили для тебя прекрасное помещение в храме, хотя нам известно твое почтенное равнодушие к подобным ве-щам. Что касается еды, мы знаем, что ты довольствуешься любой пищей или вообще обходишься без нее, поэтому нам довольно трудно составить приятное для тебя меню. Но мы постараемся. Ты увидишь, что дела человеческие мало в чем изменились после твоего последнего воплощения на Земле. Та же пьеса, актеры другие.

Тут не выдержал судья Градж.

— Но постойте, падре, я не хочу обидеть ваши религиозные чувства, я понимаю — у вас свои способы обделывать дела. Но так уж получилось, что этот парень, которого вы называете Аватаром, — хладнокровный убийца. Я просто подумал, что вам это будет небезынтересно.

— Ах! — сказал жрец. — Это просто недоразумение, и весьма забавное!

— Отказываюсь понимать вас, — сказал судья.

— Этот человек, Дэниэл Стэк, — сказал жрец, — вовсе не то существо, кому мы пришли воздать честь. О нет! Стэк — всего лишь колесница, внешняя оболочка, которую скоро взорвет Аватар…

— Неплохая идея, — согласился судья. — Возможно, это даже лучше, чем коровье дерьмо.

К этому моменту Кромптону удалось завладеть телом.

— Послушайте, — сказал он, — все это неверно. Прежде всего, это тело принадлежит не Стэку. Это мое тело. Я Элистер Кромптон, и я стараюсь добиться реинтеграции всех компонентов моей личности.

— Все это нам известно, — сказал жрец. — Наши Мудрейшие в своих пещерах на Тибете и на вершинах гор в Калифорнии все это предвидели. Мы сочувствовали той неуместной одержимости, с которой вы бросились в погоню за несбыточной надеждой.

— Почему это несбыточной? Я прекрасно знаю, что делаю!

Жрец сокрушенно покачал головой.

— Все ваши знания порочны. Вы, наверное, считаете, что живете своей собственной жизнью и добиваетесь своих целей?

— Конечно!

— Но это совсем не так. Никакой независимой собственной жизни у вас нет. Это не вы живете, это вас живут. Вы просто автомат со встроенным «я» — рефлексом. Ваша жизнь не имеет никакого смысла, потому что вы даже не личность. Вы не более чем случайный набор непоследовательных и кратковременных стремлений. Ваше единственное назначение — служить непроизвольной колесницей, чтобы доставить к нам Аватара.

— А кто такой Аватар? Надеюсь, вы не имеете в виду Лумиса?

— И вы, и Лумис, и Стэк — все вы лишь ступеньки эволюции, не более. Миллионы лет назад в Совете, ведающем тайными документами человечества, была запланирована ваша встреча с единственной целью — доставить сюда бодхисатву Майтрейя,[234] который вам известен под именем Бартона Финча.

— Финч! — вскричал Кромптон. — Но он же дебил!

— Так-то вы разбираетесь во всем этом! — сказал жрец.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно.

— И вы настаиваете на том, что смысл всей моей жизни — доставить Финча в этот мир?

— Прекрасно сказано, — согласился жрец. — И вас будут почитать как непосредственного предвестника сверхчеловека. Вы как личность выполнили свое космическое предназначение, что должно послужить для вас великим утешением. Теперь вы можете отдыхать, Кромптон, — и вы, и Лумис, и Стэк, так как ваши кармические обязательства исполнены, и вы освободились от цикла страданий и перерождений, наслаждения и боли, зноя и стужи. Вы свободны от Колеса Жизни! Разве это не прекрасно?

— О чем это вы? — подозрительно спросил Кромптон.

— О том, что вы достигли нирваны!

— А что такое нирвана?

Этот вопрос вызвал оживление в рядах жрецов и послушников, поскольку в наше время редко выпадает возможность продемонстрировать свои эзотерические познания в ответ на столь прямо поставленный вопрос — не то что в далекие времена дзэн,[235] когда в мире было еще много прямодушных людей.

— Нирвана, — сказал один из жрецов, — это опухоль на моем мизинце.

— Нет, — сказал другой. — Нирвана — это все что угодно, только не опухоль на вашем мизинце.

— Зачем вы так усложняете? — сказал третий. — Нирвана — это то, что остается после того, как вытекла вся вода.

И еще многие готовы были высказать свои соображения, но тут невысокий, но довольно почтенный жрец поднял руку, требуя тишины, и громко пукнул. Четыре ученика немедленно впали в состояние самадхи.[236] Казалось, окончательный ответ наконец-то найден, но тут другой невысокий и очень почтенный жрец недовольно буркнул:

— В этом больше вони, чем смысла.

— Совсем не легко объяснить нирвану, — сказал Кромптону первый его собеседник. — Для этого никакие слова не годятся, так что трудно дать определение. Короче говоря, вы просто ничего не будете чувствовать и даже не будете осознавать, что ничего не чувствуете.

— Мне это не нравится, — мгновенно отреагировал Кромптон.

— Да вы только подумайте, — сказал ему судья, — вы же отказываетесь от очень выгодного предложения. Этот религиозный джентльмен весьма мило предлагает вам нирвану в обмен на то, что из вас вылупится их Бог, или дьявол, или какой-то чудодей, словом, этот самый Финч, а вы тянете волынку, будто он предлагает вам что-то ужасное.

— Эта нирвана, — сказал Кромптон, — похоже, не что иное, как смерть.

— Ну так что же, — сказал судья, — попробуйте, может это не так уж плохо.

— Если вам это кажется таким привлекательным, почему бы вам самому не попробовать?

— Потому что я недостоин, — сказал судья. — Но все-таки, где этот Финч? Я хотел бы получить от него автограф для сына. Трудно найти хороший подарок для ребенка двадцати двух лет, который дал обет жить в нищете и поселился в пещере Бхутан.

— Между прочим, — промолвил почтенный жрец, — я забыл сказать, что вместе с нирваной вы обретете полное и абсолютное просветление.

— Ну надо же! — сказал судья. — Это уже действительно кое-что!

— Но я не желаю просветления! — закричал Кромптон.

— Вот это, — заметил один из жрецов другому, — и есть настоящее просветление!

Почтенный жрец сказал:

— Хватит ходить вокруг да около. Приступим к церемонии.

Гобои заиграли туш. В воздухе разлилось сияние. Рои неземных созданий вступили в зал с четырех сторон Вселенной, чтобы приветствовать новоявленного бодхисатву. Были там, конечно же, индуистские боги, пришли Тор, Один, Локи и Фригг,[237] переодетые в шведских туристов, потерпевших разочарование в любви. Явился сам Орфей в желтой шелковой рубашке и в джинсах «Левис», сыграл на электрической аргентинской гитаре, включив ее в сеть через свой тумос. Показался и Кецалькоатль[238] в боа из перьев, за ним — Дамбалла в ожерелье из черепов и многие, многие другие.

Они целиком заполнили зал, зарядив атмосферу такой духовной мощью, что даже мебель и другие предметы приобрели квазичеловеческие черты и было слышно, как красный бархатный занавес говорил портрету Вашингтона: «Хотел бы я, чтобы мой дядюшка Отто увидел все это своими глазами».

— А теперь, — сказал Кромптону жрец, — не будете ли вы так добры убрать свою псевдоличность и позволить Финчу…

— Черта с два, — прорычал Кромптон. — Если Финч такая значительная фигура, пусть найдет себе другое тело. Это я оставляю себе.

— Вы расстраиваете все мероприятие, — сказал ему жрец. — Вы способны думать о ком-нибудь, кроме себя? Неужели вы не понимаете, что все сущее взаимоподобно?

Кромптон помотал головой. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера.

И вдруг в центре зала воздвиглось нечто гигантское. Черное, многоголовое, в ботинках девятого размера, по форме похожее на удава, проглотившего козу. Его конечности из слоновой кости испускали серебряное сияние, свисавшие со всех сторон щупальца сжимали самое разнообразное, острое и зубастое оружие.

— Я Тангранак, — заявило зловещее явление. — Знаете ли вы, что сейчас три луны Квууца выстроились в ряд с великим созвездием Грепцера и двуносые поклонники Мерзопакости в горошек требуют крови в качестве Фай-дара согласно нашему давнему соглашению? И вот посредством непредвиденных случайностей, настолько мимолетных, что это трудно себе представить, явился я, чтобы принести смерть Избранному.

— Кто это? — спросил почтенный жрец невысокого.

Тот быстро просмотрел распечатку микрофильма «Краткого справочника галактических божественных сил» Смита, которую астральным способом переправил ему из Лхасы недремлющий Божественный Анализатор и Табулятор (БАТ).

— Не нахожу никаких упоминаний о нем.

— А не мошенник ли он? — задумчиво протянул почтенный. — Да нет, вряд ли. Он, должно быть, из другой вселенной. Это самое подходящее объяснение для всего необъяснимого.

— Но можем ли мы разрешить ему присутствовать в собрании? — спросил невысокий жрец. — Он выглядит грубым и человекообразным и совсем не относящимся к нашему виду.

— А что мы можем сделать? Божества из других вселенных всегда пользовались привилегией посещения наших собраний. Во всяком случае, он решит нашу проблему.

— Ах вот оно что!

— Именно. Кромптон отказывается слить свое фиктивное «я» с квинтэссенцией угасания, которую включает в себя обретение нирваны, и таким образом открыть дорогу бодхисатве Финчу. Мы люди мирные и не можем силой принудить Кромптона погаснуть, как бы нам этого ни хотелось. А тут в нужный момент является это мужеподобное божество, чтобы сделать за нас нашу работу. Разве не замечательно? Тангранак, делай свое дело!

Глава 12

В этот момент произошла полная смена декораций — цвета, скорости, действия. Исчезли торжественные жрецы, судья, жуткое экстравселенское божество, судебный зал и вся его невзрачная обстановка. Не осталось ничего, кроме вереницы блестящих бронзовых кубиков — основных кирпичиков для построения реального мира. Потом и они куда-то делись, и осталась только пыльная субстанция сновидений, которая спрессовалась, выпустила отростки и протуберанцы и превратилась в помещение, точь-в-точь похожее на секретный контрольный бункер Безжалостного Минга в недрах невидимой планеты Ксинго.

Кромптон стоял посреди комнаты, пытаясь хоть что-нибудь понять.

В комнату вошел человек. Несмотря на оранжевое трико и чудовищный парик, Кромптон узнал бы его где угодно.

— Джон Блаунт!

— Удивлены, Кромптон, а? Я с удовольствием наблюдал за всеми вашими бесполезными метаниями по Галактике. Так близко и так далеко, а, Кромптон? Хи-хи-хи!

— Как вам удалось похитить меня? — спросил Кромптон. — Институт наверняка начнет поиски.

— Сомневаюсь, — сказал Блаунт. — Видите ли, я хозяин Эйона.

— Агр-р! — сказал Кромптон.

— Я расставил ловушку для вас давным-давно, Элистер. Мои агенты под маской конюхов, полковников, доверенных лиц и официанток постоянно находились при вас, а при случае помогали вам. Почему бы нет? Я был рад помочь вам добраться до Эйона… и до меня.

— Долго же вы точили зуб на меня, — заметил Кромптон.

— Мой «зуб» питает и насыщает меня, — сказал Блаунт. — Мне с ним интересно жить, благодаря ему я раскрыл в себе но-вые таланты. Я вам чрезвычайно признателен, Кромптон. Без вас я бы никогда не узнал истинного смысла и цели моей жизни.

— И цель вашей жизни, видно, состоит в том, чтобы мстить мне.

— И это тоже. Но это только начало. Сколько возможностей открылось, Кромптон!

— Не понимаю.

— Вы верующий, Кромптон? Думаю, что нет. И вы едва ли способны постичь всю грозную красоту того, что случилось со мной однажды в роковой день, когда я как всегда твердил себе: «Не забудь, ты должен отомстить Кромптону».

— Что же с вами случилось?

— В моей голове вдруг раздался голос, великий Глас, который, казалось, шел ниоткуда и отовсюду, и я пал на колени, так как сразу узнал, что это Истинное Слово. И Глас сказал мне: «Джоник! (Да, он употребил именно это имя, так меня называла только моя покойная бабушка!) Джоник! Что ты собираешься делать, когда покончишь с Кромптоном?» Я ответил: «Тогда, наверное, я буду нуждаться в отдыхе; может быть, куплю на несколько недель Португалию». И Глас сказал мне: «Мелко плаваешь, Джоник!» И я сказал: «Согласен, Господи, это звучит довольно банально, так ведь? Вот я, самый богатый, самый умный, самый всемогущий человек во Вселенной, и на что я расходую свою жизнь? На отмщение какому-то Кромптону! А потом у меня вообще ничего не останется. Скажи мне, что я должен делать?» И Он сказал: «Все очень просто, Джоник. Покончив с Кромптоном, примись за всех остальных!» И словно яркий свет вдруг озарил мою душу, и я упал ниц, и смеялся, и плакал, и благодарил Господа. Единственный раз в жизни меня посетило божественное откровение!

Блаунт прервался, чтобы отпить глоток воды.

— И чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался в Его правоте. Действительно, почему бы не отомстить всем тем, кто хоть когда-нибудь причинил мне неприятность? Это была захватывающая идея, и я тут же сел составлять список. Но таких людей оказалось слишком много. Тогда я решил разбить их по категориям. Надо было разделаться со всеми официантами и водителями такси, поп-певцами и полицейскими, контролерами автомобильных стоянок и устроителями гонок на роликах, фермерами и виноделами, фолк-певцами, наркоманами, юристами, албанцами, бейсболистами… Я мог перечислять еще и еще.

— Уверен, что не только могли, но именно так и сделали, — сказал Кромптон.

— Тогда я понял, что лучше составить список тех, кого я не хочу убивать, это сэкономит время. Я думал, думал и пришел к выводу, что таких просто нет. Я было решил спасти грязных далматов, потому что один далмат воспитал меня. Но даже они немало соли насыпали мне под хвост. И вдруг меня озарило: ведь я ненавижу всех и вся. Это облегчило мою задачу. Я сообразил, что мне нужно делать. Уверен, и вы поняли, что я имею в виду.

— Вы действительно имеете в виду то, о чем я подумал? — спросил Кромптон.

Блаунт помолчал немного.

— А что вы подумали?

— Я подумал, что вы на полном серьезе намереваетесь уничтожить все человечество.

— Правильно! Именно это я собираюсь сделать! И мужчин, и женщин! И животных, потому что все они — дерьмо собачье.

— Да вы спятили! — задохнулся Кромптон.

— Выпустите меня отсюда! — завопил Лумис.

В разговор вдруг вмешался Дэн Стэк.

— Уймитесь, — уверенно и безапелляционно заявил он. — Похоже, ситуация как раз подходит для вашего покорного слуги. Беру контроль на себя.

Кромптон не сопротивлялся. Дэн Стэк овладел телом.

Глава 13

— Да, — сказал Стэк, — впечатляющий план, ничего не скажешь! Просто чертовски хорош!

Блаунт был поражен.

— Но… Спасибо большое! А я-то думал, что в вашем положении…

— Вот еще! — сказал Стэк. — При чем тут мое положение? Я способен оценить артистизм. А вы большой артист, детка.

— Вы и в самом деле чувствуете? — спросил Блаунт. — И вы не считаете меня сумасшедшим?

— Вы такой же сумасшедший, как и я! — подмигнув, сказал Стэк. — Да я на вашем месте сделал бы то же самое, а я не сумасшедший, верно?

— Конечно! — сказал Блаунт. — Так вам и вправду нравится мой план?

— Я в восторге от него! — сказал Стэк. — С чего начнем?

— Первоначальные шаги я уже разработал, — с гордостью заявил Блаунт.

В этот момент Кромптону удалось перехватить контроль и крикнуть:

— Нет, я отказываюсь участвовать в этом и вам не позволю!

— Что это с вами? — спросил Блаунт.

— Да нет, — сказал Стэк, — это не я, это был Кромптон.

— А вы что — не Кромптон?

— Конечно нет. Я один из его компонентов. Мое имя Дэн Стэк.

— О! Рад познакомиться. Трудно поверить… То есть вы так похожи… А я Джон Блаунт.

— Я о вас все знаю, — сказал Стэк. — Я прошелся по файлам кромптоновской памяти.

— Тогда вам известно, что он сотворил со мной.

— Известно. И это не делает ему чести, — сказал Стэк. — Да и вообще он дерьмо порядочное. Господь свидетель, я не видел ничего, кроме тревог и мучений с тех пор, как он уговорил меня воссоединиться!

— Могу себе представить. Знаете, Дэн, вы мне нравитесь. Слушайте, я не прочь оставить вас при себе, если вас это устраивает.

— Еще как устраивает, — ответил Стэк.

— Мне ведь не с кем даже поговорить о моем деле, представляете?

— Уничтожение человечества — занятие, требующее одиночества, — согласился Стэк.

— Но мы должны отделаться от этого Кромптона.

— Точно. Вы читаете мои мысли. Что-нибудь сообразим. — Стэк хихикнул. — Раз уж мы займемся Кромптоном, прихватим заодно и Лумиса. Грош ему цена в базарный день!

— А вы интересно мыслите, — заметил Блаунт, обеими руками пожимая руку Стэка. — С вами будет приятно работать. А теперь пойдемте в мою комнату военных игр и займемся планом всеобщего уничтожения. Сначала я разделаюсь со всеми земными почтальонами. Хватит терпеть вечные задержки с доставкой моих важнейших посланий.

— Прекрасно, — сказал Стэк. — Пошли.

Глава 14

И в это мгновение произошел разрыв континуума. Он начался в виде мерцания, дрожания и сотрясений. Потом появились клубы желтоватого дыма, сгустившиеся в медведей коала, которые тут же попрятались под мебелью. Затем стены пошли пузырями и затрещали, кресла то вспыхивали ярким светом, то гасли.

Все это предвещало опасность вселенотрясения, которое изменяет все вокруг и, как правило, к худшему.

Комната преобразилась в римский Форум, в Башню торговцев, в застенок для предателей в Сан-Франциско, в торговый ореховый центр «Стакки» в Джорджии и наконец стала довольно небрежной копией греческого рекреационного зала из 2001 года.

В этом зале вокруг огромного стола из красного дерева сидели мужчины в ковбойских шляпах и черных шелковых масках.

Из потайной двери слева в зал стремительно вошел человек в серо-голубом костюме и теннисках. Это был Секюйль.

— Агр-р! — прохрипел Блаунт, и лицо его посерело.

— Да, — сказал Секюйль, — пришел час расплаты, Блаунт. Здесь собран Комитет по охране целостности повествования. Возможно, вам он лучше известен под названием «Архетип Бдительных».

— Бог мой, нет! — воскликнул Блаунт.

— Блаунт, вам действительно должно быть стыдно. Ваше вшивое Weltanschauung[239] никому не интересно. Это повесть о Кромптоне, а вы в ней всего лишь второстепенный персонаж.

— Но, черт возьми, — сказал Блаунт, — действующее лицо имеет право на самосовершенствование, не так ли?

Секюйль обратился к Бдительным:

— Джентльмены, думаю, вы тоже заметили: Блаунт из эгоистических побуждений сломал сценарий и, исказив сюжет, направил действие в нежелательное и невыгодное русло.

— Ясное дело, — подтвердил один из Бдительных. — Считаю, его надо вообще вымарать из повести.

— Блаунт, как вы хотите исчезнуть? — спросил другой. — В автомобильной катастрофе? В толпе во время коронации? Или примете снотворное?

— О, пожалуйста, не вычеркивайте меня! — взмолился Блаунт. — Простите! Я раскаиваюсь, я больше так не буду!

— Сомневаюсь, можно ли вам верить, — сказал Секюйль.

— Я буду хорошим! Вот увидите! Вы еще будете гордиться мной!

— Хм…

Блаунт не стал терять времени даром. Почувствовав, что ему предоставлена последняя возможность избежать вычеркивания из повести, он обратил все свое имущество в наличные, раздал их бедным и ретировался в ту самую пещеру Бхутан, где обитал Отто Градж, сын судьи О. Т. Граджа. Через несколько лет о Блаунте заговорили, как о Странном Монахе — так его прозвали за привычку пересчитывать свои зубы на людях. В этой повести вы больше не встретитесь с ним.

— Секюйль, не знаю, как вас благодарить, — сказал Кромптон. — Не могу ли я чем-нибудь помочь вам в вашей Игре?

— Вы уже помогли мне, Кромптон, — сказал Секюйль, — тем, что вляпались в эту забавную ситуацию, из которой я благополучно извлек вас, заработав таким образом пятьсот красных очков за три чистых броска. Вот так-то.

— Я очень рад, — сказал Кромптон.

— Ну, пока.

Секюйль запихнул «Архетип Бдительных» в большой коричневый конверт и направился к двери.

— Постойте! — вскричал Кромптон.

— Что такое?

— А что мне теперь делать? — спросил Кромптон.

— Прошу прощения? — удивился Секюйль.

— Да с этими Стэком, Лумисом и Финчем?

— Откуда мне знать? Это ваша история. Я только вспомогательный персонаж, не такой уж и важный.

— Секюйль, ну пожалуйста! Я не могу больше так!

— Вам, мальчики, остается только одно, — сказал Секюйль. — Сразиться друг с другом как следует, чтобы наступила наконец интеграция или один из вас взял бы верх над остальными силой.

— Да с тех пор, как мы встретились, мы только и делаем, что сражаемся, — сказал Кромптон. — И тихо сходим с ума.

— Это потому, что вы боролись старомодным способом внутреннего конфликта. А современная наука предлагает новейший метод — вывести ваши внутренние конфликты наружу и тогда решать их.

— Как это?

— К счастью для вас, Комитет универсальных методов и средств собрался на свою пленарную сессию и специально для вас изобрел устройство под названием «Имитатор внешних обстоятельств».

— Правда? Изобрели для меня? Это первый реальный шанс для меня во всей этой истории!

— Посмотрим, насколько он вам поможет. Но в любом случае, это будет ваш последний номер. Честно говоря, нам пора очистить сцену для следующего представления. Вы все согласны?

— Да! — воскликнул Кромптон.

— Да хуже-то не будет, — проворчал Лумис.

— Поехали, чего там! — прогремел Стэк.

Какой-то намек на согласие выразил даже Финч.

— Итак, вперед, вперед, вперед! И прочь отсюда! — сказал Секюйль.

И снова начался разрыв непрерывности, все поползло, словно размытые, снятые наплывом кинокадры в чьем-то иллюзорном восприятии. Кромптону стало тошно, он закричал:

— Что там происходит? Как работает этот имитатор внешних обстоятельств?

— Он работает, — сказал Секюйль. — Удачи вам!

Глава 15

В мозгу бессмысленным эхом билось слово «параметры». Кромптон осмотрелся и понял, что попал в никуда. Это было странное и сверхъестественное ощущение, ибо в этом нигде не было ничего, даже самого Кромптона.

Сначала все это, включая собственное небытие, развеселило его, как может развеселить полет вниз по лыжне длиной в миллион миль. Но потом ему стало страшно. Скорость убивает, не так ли? А когда убивают ничто, остается взамен двойное ничто, или просто ничто, — положение поистине гибельное.

Кромптон толком не знал, как выбраться из него, и решил воплотиться и тем самым создать различия.

Облекшись телом, он почувствовал себя гораздо увереннее. Но ему совсем не улыбалось висеть в полном ничто единственным плотным телом — тут не очень-то пофункционируешь! — и тогда по возможности быстро и аккуратно он создал Землю, остановился, посмотрел на плоды труда своего и убедился, что допустил досадную ошибку: все побережье Северной Америки получилось у него вздутым и неправильным, а дубы почему-то напоминали карликовые мандарины. Было еще много всяческих аномалий, и не все их можно было извинить неопытностью. Кромптон надеялся, что у него еще будет время вернуться к ним.

Затем он задумался, что же делать дальше. Он не мог вспомнить, а может, никогда и не знал, и поэтому набросал местечко, где мог бы подождать дальнейшего развития событий: Мейплвуд, Нью-Джерси, 1944 год. В данный момент это был единственный город на Земле, и Кромптон наладил в нем такую справедливую и спокойную жизнь, которую не могли забыть призрачные исторические анналы штата. Золотой век мог бы длиться бесконечно, но однажды в золотое октябрьское утро его прервал зловещий грохот с запада, и, когда Кромптон вышел из своего президентского дворца, построенного в стиле ранчо, он увидел колонну бронетанковых войск, продвигавшуюся по южной Оранж-авеню. На переднем танке восседал фельдмаршал Эрвин Роммель. Рядом с ним, очень довольный собой, стоял Дэниэл Стэк.

Тогда Кромптон вспомнил, что должна произойти битва не на жизнь, а на смерть путем имитации. Он, оказывается, зря терял время, пока холерик Стэк постигал науку захвата власти.

Хотя игра была для Кромптона в новинку, он сразу ухватился за первые попавшиеся образы и умудрился вызвать в воображении пятьдесят швейцарских гвардейцев, вооруженных пиками, команду викингов-берсерков и подразделение венгерской нерегулярной кавалерии под предводительством Фон Зуппе. Эти силы удерживали подходы к Спрингфилд-авеню, а Кромптон тем временем успел спастись бегством на юг и по пути имитировал новую территорию.

Стэк преследует его аж до самой Гуадаррамы со всей, черт бы ее побрал, Великой армией республиканцев и многочисленными отрядами гурков,[240] буров и албанцев. Стэк собирает большие силы, но он не может объединить их, его войска охватывает паника, когда классическое поле боя на глазах превращается в глубокие овраги и необозримые долины. Тогда Стэк вводит в бой подкрепление — мембрильских апачей и царя Атауальпа[241] с его безликими инками, а также парочку зулусских бесенят. Как и следовало ожидать, вся эта стреляющая катавасия расползается, расплывается в фокусе и тает, быстро превращаясь в пустую иллюзию, и Лумис, оказавшийся не таким уж мягкотелым, использует предоставившуюся возможность и бросает в битву вооруженных пиками гашишников и малайских амоков — удивительно воинственный поступок для такого миролюбивого человека.

Между тем Кромптон тоже собирает армию и спускается с Голубых холмов с десятью эскадронами «круглоголовых» Кромвеля, чтобы показать, что он шутить не намерен. В поддержку ему выступает великий Густав Адольф, возглавивший потерянный легион Вара.[242] Стэк поспешно противопоставляет им Золотую Орду, но варяги Кромптона охватывают ее с флангов и обстреливают продольным огнем из шеренг, пока Стэк не поражает всех берсерков бубонной чумой, которую распространяют среди них гигантские красные пауки во главе с Субмаринером.

Как и всех усилий Стэка, этого изобретения хватает ненадолго, швы начинают расползаться, и кто бы, вы думали, вступает в битву? Сам Финч с царем Ашокой и войском из бодхисатв, арахантов и пратиека-будд.[243] Их сметают почти мгновенно, но Лумису хватает времени, чтобы превратиться в Оуэна Глендоуэра[244] и смыться в горы Уэльса, где к нему присоединяются «Крейзи Хорс»[245] и индейское племя сиу.

Кромптон воспользовался минутным замешательством и переместился в траншеи у Ричмонда, где Грант[246] остановил противника, а Шерман[247] раздолбал его, и все, что осталось на долю Джебу Стюарту,[248] это стать эскадроном П-51, чтобы отсрочить падение Минандао,[249] тем самым позволив Стэку сотворить Дьенбьенфу[250] (неудачный ход), а потом Мадагаскар (еще более неудачный). Стэк явно выдохся. Слышно было, как он, крепко зажатый, бормотал:

— Я Фрейд, а этот день — начало Юнга и Адлера,[251] Адлера…

И Кромптон вдруг остается совсем один. Слезы застревают у него в горле, он взирает на кровавую бойню и замечает, как сам он меняется, меняется, меняется, превращаясь в безжалостного убийцу, рыдающего пивом, которое заливает весь его шотландский костюм.

А потом Кромптон умер, и было новое время и новый человек. Этот человек открыл глаза, потянулся и зевнул, с удовольствием ощущая свет и цвет. Прежнее владение Элистера Кромптона, в котором временно обитали Эдгар Лумис, Дэн Стэк и Картон Финч, это тело поднялось и нашло, что жизнь хороша. Теперь, как и все другие люди, он станет многогранным и непредсказуемым, будет поступать, как захочет его левая нога, и никакой упрощенности, никаких стереотипов. Теперь он будет искать любви, секса, денег, и, Боже мой, у него еще останется время на множество разных хобби.

Но чем заняться прежде всего? Что, если деньгами и Богом, а любовь пусть приходит сама? Или любовью и деньгами, а Бога оставить на потом?

Он задумался. В голову ничего путного не приходило. Он лишь понял, что его ждет немало дел и что есть множество причин как для того, чтобы переделать их все, так и для того, чтобы не делать ни одного.

Сидел и думал новый человек. И вдруг дурное предчувствие охватило его, и он сказал:

— Эй, ребята, вы еще здесь? Боюсь, из этого все равно ничего не выйдет.

Великий Гиньоль сюрреалистов

Гиньоль — персонаж французского театра кукол (XVIII в.). Это тип жизнерадостного, остроумного и циничного лионского кустаря, говорящего на местном диалекте (canut). Маску Гиньоля создал директор лионского театра кукол, он же был первым автором пьес с участием Гиньоля.

Аналогом этого персонажа в России является Петрушка, в Англии — Панч, в Германии — Гансвурт и Кашперль.

Глава 1

Все повторилось. Он снова увидел эту ужасную улыбку на лице Клоуна. Вишну застонал и пошевелился во сне.

Кто-то тряс его за плечо. Он поднял голову.

— Атертон! Как вы здесь оказались?

— Я знал, что вас ожидает тяжелая ночь, милорд. Поэтому решил, если я вам понадоблюсь, лучше мне быть поблизости, — ответил психолог.

Вишну сел на кровати. Вид у него был неважный. На сей раз он поместил свой центральный процессор в тело киноактера Фреда Астера, одну из многочисленных человеческих оболочек, которыми пользовался. Однако события, пережитые в снах, невольно стерли с худого лица доброжелательность и грустную меланхолию, некогда сделавших Астера столь популярным и любимым героем старого синематографа. Хотя Вишну был роботом с искусственным разумом, он чувствовал и вел себя, как человек, к тому же человек, чем-то напуганный.

— Как видите, я уже проснулся, — сказал он психологу. — Прошу вас, пройдемте в гостиную. Мне необходимо поговорить с вами.

В уютной с низким потолком комнате, стены которой были украшены геральдическими знаками, Вишну предложил психиатру одно из низких и очень мягких кресел, сам же сел на стул с прямой спинкой. Психиатр с удовольствием расслабился в глубоком кресле. Это был невысокий, плотно сбитый мужчина лет за сорок, в строгом, но элегантном сером костюме.

Вишну сразу перешел к делу.

— Сны в последнее время снятся мне все чаще, — сказал он.

Атертон понимающе кивнул.

— Я ждал этого. Боюсь, что вы все ближе к кризисной точке, милорд.

Вишну ничего не оставалось, как подтвердить это мрачным кивком.

— Да, вы меня предупреждали, но не объяснили, отчего это происходит. Мне трудно понять, почему такой машине, как я, могут сниться сны.

— У вас много человеческих качеств, — ответил психиатр. — Почему бы вам тоже не видеть сны?

Вишну какое-то время молчал.

— Потому, что это означает сознание собственного бессилия перед некими психическими явлениями, которые кажутся мне чрезвычайно неприятными, — наконец промолвил он.

— Я говорил вам, что явления психического характера — такая же реальность, как деревья, дома и все остальное в материальном мире.

— Но мои сны уносят меня в совершенно неправдоподобные места, — возразил Вишну. — Я не понимаю, почему это происходит?

— Место, которое исчезает для вас при пробуждении, отнюдь не является неправдоподобным.

— Вы знаете, что я хотел сказать.

— А если я сообщу вам, — промолвил Атертон, — что есть люди, которые верят в существование таких мест, где причины и следствия персонифицированы? Где в каждом явлении материального мира следует искать эффект кармы, результат влияния действий, совершенных ранее.

— Объясните наглядно, — попросил Вишну.

— Ну, например, король совершил убийство. Это действие отмечается в анналах истории. Или же еще: муравей обгрыз лист на дереве. И это действие тоже не проходит незамеченным. Между великим и ничтожным деянием нет особой разницы. И тому и другому находится место в хаосе случайностей.

— Вы считаете, со мной происходит нечто подобное? Однако это означает, что я бессилен помешать чему-либо.

— Вывод не совсем верный, милорд. Это лишь означает, что есть сила куда более могущественная, чем та, которой сейчас обладаете вы как правитель планеты Земля. Стоит вам достигнуть подобной силы, и вы сможете вносить изменения на причинном уровне. Вы тоже будете переключать рубильник на гигантском щите управления, где достаточно одного движения и падет к ногам малая птица.[252] Это как пример. Действие само по себе не имеет значения, но может повлечь цепь других событий.

— Зачем мне вмешиваться в причинные связи?

— Почему люди вмешиваются в судьбу или причинность? Чтобы получить то, чего хочется, если иным способом это сделать невозможно.

— А что, по-вашему, хочу получить я?

— Я знаю, чего вы хотите, — ответил Атертон. — Ведь я ваш психолог. Вам хочется выйти за границу познаваемого. Вам нужна трансцендентальность.

— Да, нужна. А разве это возможно?

— Лишь в том случае, если существуют боги.

— А они существуют?

— Вы сами должны найти ответ на этот вопрос, Вишну.

— Атертон… вы бог?

— Давайте лучше скажем так: время от времени я выполняю его работу.

— Это и есть трансцендентальность? Я тоже смогу?

— Судя по всему, — заметил Атертон, — это пройдет мимо вас. Если только вы не повернете события в свою пользу.

— Как мне это сделать?

— Я могу помочь вам, — ответил Атертон. — Но если вы действительно этого хотите.

— Я действительно хочу этого, — уверенно подтвердил Вишну.

Глава 2

Перед Дерринджером лежал город Верджер. Какое-то время он смотрел на темнеющее скопление домов вдали, похожее на пятно на равнине. День клонился к вечеру. Клубящийся туман словно серая вата укутал небо. Заката не было, день просто угасал. Дерринджер оправил на себе униформу и кашлянул, прочистив горло. Затем он по привычке, проведя рукой по груди, пересчитал пуговицы на кителе, вынул личное оружие и, убедившись, что оно заряжено, снова спрятал его. Наконец медленно и не очень охотно он направился к ближайшим домам.

Если быть честным, он и сам не знал, что он здесь делает. Город Верджер не входил в территорию его надзора. Да к тому же сегодня у него был выходной. Он намеревался посидеть над учебниками, поскольку готовился пройти тесты на обермастера второй категории. Таковыми были его планы еще вчера, до того, как прошлой ночью ему привиделся сон.

Странная вещь, он едва помнил, что было в этом сне. Скорее это были короткие, как вспышки, обрывки чего-то такого, чего и видеть не следовало бы. Он так и не смог его вспомнить. Сон лишь оставил неприятное чувство чего-то мрачного, будоражащего, полного причудливых исчезающих образов. Помнился, правда, человек с ярким гримом на лице. Клоун? Он тщетно пытался вспомнить. Да, там был еще какой-то зверь, похожий на волка, но меньше ростом и с желто-серой шерстью. Эти образы о чем-то напоминали Дерринджеру, словно это все когда-то уже происходило с ним.

Что бы это ни было, но Дерринджер проснулся с тревожным сознанием того, что должен немедленно отправиться в город Верджер в пятидесяти милях от казарм и кого-то там арестовать.

Кого именно? Этого он не знал. Зачем? Он тоже не смог бы сказать. Все происходящее он лично считал безумством: в свободный от службы день зачем-то оказаться в городе Верджер для того, чтобы арестовать неизвестного ему человека, по причине, тоже неведомой.

Глава 3

Итак, он здесь. Теперь как найти дом? Приближаясь к городу, Дерринджер успел, оглядев крыши домов, увидеть, какие из них подключены к главной линии электропередачи, а также заметить, где имеются антенны. Он походил по тротуару вдоль тесно лепившихся друг к другу домов и наконец остановился.

Кажется, это тот самый дом. Он не знал, почему так решил, но был уверен, что не ошибся.

Поднявшись на крыльцо, Дерринджер постучал в дверь. Никто не ответил. Он стоял в холодных сумерках и ждал, переминаясь с ноги на ногу.

Наконец решился постучать еще раз, уже громче и собирался даже сделать это в третий раз рукояткой своего личного оружия, как вдруг, после непозволительно долгих секунд ожидания, за дверью послышался голос:

— Кто там?

— Полиция безопасности. Откройте.

Хозяину дома, появившемуся в проеме двери, было на вид чуть более тридцати. Высокий и крепкий, он был одет в коричневый шерстяной плащ. В его осанке и великолепно посаженной голове, в строгих и вместе с тем чувственных чертах лица ощущалось что-то античное. Это сходство усугубляла улыбка.

— Чем могу быть полезен, Инспектор? — спросил он.

— Я здесь, чтобы произвести обыск, — отчеканил Дерринджер.

— Боюсь, что день, когда вы займетесь этим в моем доме, едва ли можно будет счесть легким, — ответил хозяин с вежливой и вместе с тем зловещей улыбкой.

— Я должен сказать, — перебил Дерринджер, — что вы подозреваетесь в хранении и распространении информации, запрещенной Комитетом общественного здоровья.

— Кто-то пожаловался?

— Можно сказать и так, — согласился Дерринджер.

— Я не сомневался, — ответил мужчина. — Но поверить в это было бы ошибкой.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего. Входите, мне скрывать нечего.

В доме было темно. Дерринджер тут же потерял ориентацию. Слабый свет вечернего неба, проникавший в открытую дверь, позволил различить подобия раскрашенных статуй и еще какие-то предметы. Неожиданно Дерринджеру показалось, что он очутился во вчерашнем сне. Однако это было невозможно. Споткнувшись обо что-то металлическое, он резко отпрянул назад, локтем ощутив поддержку сильной мужской руки.

— Почему вы не зажжете свет? — спросил он у хозяина.

— Электричество отключено из-за неуплаты. Вам придется прибегнуть к собственным средствам освещения, чтобы увидеть или найти здесь то, что вы ищете, Инспектор.

— Именно так я собираюсь поступить, — сердито ответил Дерринджер и с этими словами отстегнул висевший на поясе фонарь. При ярком синеватом луче комната показалась огромной и еще более странной. Инспектор заметил предмет, на который наткнулся раньше. Это был небольшой треножник из темного металла. Обойдя его, Дерринджер прошел дальше, направив луч фонаря в глубь комнаты.

На мгновение его охватило ощущение неограниченного пространства, заполненного женскими фигурами или статуями с раскрашенными лицами и в венках из зеленых ветвей.

— Что это за место? Это театр?

— Можно сказать и так, — согласился хозяин.

Дерринджер обвел лучом фонаря всю комнату, останавливаясь на предметах, которым не мог найти названия. В нем росло убеждение, что он попал в мир чего-то странного и необычного. В комнате, кроме него и хозяина, был еще кто-то. Обнаженные женские тела, расплывчатые и туманные, как призраки, казалось, парили в воздухе, прячась от луча фонаря. Иногда отбрасываемые от зеркальных поверхностей блики света выхватывали из темноты их прекрасные очертания, но в этом было что-то пугающее и зловещее.

— Что здесь происходит? — сурово спросил Дерринджер.

Он снова обвел взглядом комнату, задерживаясь на незнакомых предметах, и вдруг что-то всколыхнуло его память. Светя себе фонарем, он пристально всматривался во что-то.

— Что это? — наконец спросил он, подходя к одному из предметов и беря его в руки.

— Сувенир из далекого прошлого. Это очень древний музыкальный инструмент. Он известен со времен Адама.

— Мне это безразлично. Вы играли на нем?

— Закон этого не запрещает.

— Нет, не запрещает. Однако послушаем, что именно вы играли.

С этими словами Дерринджер извлек из кармана детектор и, вынув его из футляра, прикрепил электроды к струнам. Затем нажал на кнопку. Красная стрелка циферблата дрогнула, поползла и остановилась на средине делений.

— Вот подтверждение того, что вы исполняли один из запрещенных гимнов, — неумолимо констатировал он.

— Что ж, я пойман с поличным, — с готовностью согласился хозяин дома, хотя в его голосе звучала скрытая насмешка. — Однако хочу предостеречь вас от поспешных выводов, Инспектор. Кто-то зло подшутил над вами. Вы уверены в том, что хотите сделать?

Не ответив, Дерринджер вынул из кармана книжку судебных повесток и оторвал один листок. Когда провинившийся домовладелец вместо своей фамилии о получении повестки в суд поставил отпечаток большого пальца, Инспектор, сняв копию на портативном факсе, протянул ее бедняге. В суде автомат сам определит наказание и срок тюремного заключения: шесть месяцев за первое нарушение закона в случае, если это подтвердится. Автомат мигом определит все, и если провинившийся — рецидивист… Ну, об этом лучше не гадать.

— Явитесь в указанный срок, — предупредил Дерринджер. — Советую не забыть об этом, и не пытайтесь скрыться. Отпечаток вашего большого пальца известен самому Вишну, так же как и отпечаток сетчатки глаз. Найти вас не составит труда, но придется не сладко, если вы вынудите нас начать эти поиски, — закончил он, вручая повестку.

— Я принимаю вашу повестку. Однако вам придется принять и мою.

— О чем это вы?

— Потом узнаете.

— Я даже имени вашего не знаю.

— Зовите меня просто Орфей. Все меня так зовут.

Глава 4

Когда Дерринджер закончил, был уже вечер. В опустившихся сумерках город Верджер казался черно-белым рисунком импрессионистов, изображающим заброшенные фабрики, лужи грязной воды и машинного масла, клочки черного дыма, висящие над горизонтом. В полумиле виднелись покореженные ребра виадуков, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Неподалеку рядами теснились дома, в большинстве своем заброшенные. Лишь кое-где в окнах мерцал дрожащий свет свечи или теплился запретный огонек в самодельном камине. Дерринджер, посмотрев на это, решил, что пора сесть на свой велосипед и вернуться с рапортом в казармы.

Глава 5

— Мисс Элея?

Элея подняла голову. Она сидела, глубоко задумавшись, в саду чудесной маленькой виллы в Гераклеоне, прекрасном городке с отличными лавками. Это был единственный город на планетоиде Ноль-12. Именно сюда сослали миссис Вишну со всей челядью. Элея размышляла над этим, когда услышала шаги посланной за нею служанки.

— Что-то случилось?

— Вас требуют в дом, мисс. Приказано, чтобы вы пришли немедленно.

Элея ждала этого, но постаралась не показывать своего волнения перед служанкой, хотя та была всего лишь роботом. Поднявшись с каменной скамьи, на которой сидела, девушка пригладила волосы, оправила складки туники и решила, что вполне готова к встрече.

— Ведите меня, — приказала она служанке.

Однако можно ли чувствовать себя полностью готовой, когда идешь на встречу с Великой Богиней, даже если она предстает, как сейчас, в обличье миссис Вишну? Говорили, что взгляд на Богиню мгновенно ослеплял, столь прекрасным был ее лик, а после слепоты смерть казалась освобождением.

Элее это не грозило. Богиня, пославшая за ней, пребывала в облике миссис Вишну, взгляд на которую не представлял смертельной опасности.

Девушка, разумеется, с нетерпением ждала этой встречи. Она готовилась к ней всю свою юную жизнь, обучаясь в Центре Дианы, в маленькой деревушке Мете, на острове Крит, что находился на древней планете Земля. Служение Диане считалось непременным для каждой молодой женщины, почитающей правила Древнего закона. Элея рано покинула родной дом, чтобы посвятить себя Богине. Когда ей только исполнилось пять лет, ее привезли в храм Богини в селении Мета, в одну из древнейших обителей, где царили принципы, установленные женщинами. Ее наставницей была мудрая старая монахиня, научившая ее нужным наукам, молитвам, медитации и охоте в горах.

Охота, разумеется, была не настоящей. Горы Крита уже много веков оставались голы и бесплодны в результате хищнического истребления человеком лесов и всякой живности: кабанов, медведей, волков и даже диких собак. Вишну, как правитель, был достаточно милостив и великодушен и пожелал восполнить ущерб, нанесенный флоре и фауне здешних гор. Монахини не благодарили его, однако заботу приняли и использовали это место для подготовки служительниц и представительниц идей феминизма.

Глава 6

Элея вошла в комнату, где миссис Вишну обычно принимала посетителей. Это была совсем маленькая темная комнатка, с выбеленными известкой стенами, переходящими в куполообразный низкий потолок. В треугольные окна на скошенных стенах смотрели странно деформированные звезды континуума Ноль-12. Миссис Вишну сидела в самом конце своей скромной приемной. Трудно сказать, как она выглядела, ибо куталась с головы до ног в голубую накидку и лица ее не было видно. Говорили, что миссис Вишну одержима тщеславием. Раньше, пока ее не отправили в ссылку, а случилось это вскоре после того, как Вишну создал ее, миссис Вишну пребывала в образе красивой женщины. Однако ей не удалось сохранить прежнюю красоту, попав на планетоид Ноль-12. Здешний климат пагубно повлиял на прекрасный цвет ее лица. Она перепробовала все, чтобы вернуть привлекательность, но это ей не удалось. Миссис Вишну стала бесцветной и некрасивой. Она с трудом переживала столь тяжкий удар — хоть и была компьютером, но все же и женщиной тоже. Уже по этой причине она готова была пойти на все, чтобы снова вернуться на Землю, где, как она считала, ей и надлежало быть.

— Проходи, Элея, садись. Хочешь что-нибудь выпить? Есть хорошее вино. Выпей рюмку. Жрецы сказали, что ты хорошо знаешь свои обязанности.

— Надеюсь, — ответила она. — Я готова выполнить любое задание. Приказывайте, я все исполню.

— Ты хорошая девушка, — похвалила миссис Вишну. — Передай мне, пожалуйста, шоколадные батончики.

Они очень мило провели несколько минут, молча лакомясь шоколадными конфетами.

— Элея, — нарушила тишину миссис Вишну, — пришел наконец долгожданный час. Я готова вернуться на Землю и к нормальной жизни в замке Вишну.

— Рада этому, госпожа, — смиренно сказала девушка. — Вы слишком надолго задержались здесь.

— На этот раз Вишну не избавится от меня так просто. Я возвращаюсь навсегда. Ты готова мне помочь в этом, Элея?

— Готова, госпожа, — ответила Элея.

— Чтобы сделать мое возвращение возможным, предстоит решить одну важную задачу. Тебе известно, что, изгнав меня, Вишну одновременно лишил меня нормального пространственно-временного континуума?

— Мне это известно, госпожа.

Об этом действительно знали все.

— Это было мерзко с его стороны, даже если я причинила ему какую-то неприятность, хотя ничего подобного никогда не было. Он не имел права лишать меня дома и той атмосферы, в которой мирно сосуществуют плохие и хорошие. — Фигура в голубом плаще дрожала, еле сдерживая праведное негодование. Наконец она успокоилась.

— Я убила бы Вишну за все обиды и унижения. Но не сделаю этого. Однако выскажу ему все, что о нем думаю.

— Он этого заслуживает, — согласилась Элея.

— А теперь внимательно выслушай все, что я тебе сейчас скажу. Я объясню тебе, что ты должна для меня сделать.

— Что бы это ни было, я выполню все, — пообещала Элея.

— Где-то в нормальном космосе есть Дверь. Находится она в том месте, которое называется Туннель-между-Мирами. Ты должна открыть эту Дверь. Для меня это единственный способ вернуться из пространственно-временного континуума в родную атмосферу. Об этом ничего не должен знать Вишну.

— Все будет сделано так, как вы хотите, — ответила Элея. — Где именно я найду этот Туннель-между-Мирами?

— Один его конец находится где-то на Земле. Ты сама должна его найти.

Элея понимающе кивнула.

— Что еще мне нужно знать об этой Двери, прежде чем я отправлюсь на ее поиски?

— Я знаю только, что она находится в месте, которое Вишну называет Царством Смерти.

— Я найду эту дверь и открою ее, — торжественно пообещала Элея. Поклонившись госпоже, она молча покинула маленькую приемную.

Сборы ее были просты и коротки. Вскоре Элея уже была на пути к Земле и Зоне Развлечений.

Глава 7

В центре Верджера Дерринджер нашел эл-кар, небольшой электровелосипед, с помощью которого Вишну пытался решить транспортные проблемы. Эти велосипеды всегда можно было найти в центре любого города, а, попользовавшись, просто оставить в другом населенном пункте.

Эл-кары были наделены некоторой долей искусственного разума.

— Место назначения, босс?

— Казармы Спартанцев в Олдорфе.

— Отлично. Откиньтесь на спинку сиденья и наслаждайтесь ездой.

Электровелосипед набирал скорость. Вскоре пригороды Верджера закончились, и теперь они катили по разбитому шоссе, то и дело подскакивая на рытвинах. Этот вид транспорта был непригоден для путешествий на дальние расстояния, но Вишну не намеревался поощрять в своем народе желание к перемене мест в собственных машинах. Трудно держать дорожное хозяйство в должном порядке. Слишком дорого это обходится, да и ни к чему. Вишну был убежден в том, что люди не должны срываться с насиженных мест, разве что только в случаях неотложной служебной необходимости. Назад, к старому доброму образу жизни. Вишну являлся горячим поклонником старых ценностей. Он был помешан на этом.

Дорога, по которой они ехали, насчитывала очень мало дорожных знаков. Вдоль нее тянулись поля и редкие лесочки, она изобиловала глубокими рытвинами и высокими подъемами. Но хорошо накачанные шины эл-кара смягчали удары и делали путешествие вполне сносным. Дерринджер заметил, что они объехали стороной какой-то город, о чем Инспектор догадался по облаку дыма, висевшему над ним. Видимо, Вишну еще не удалось перевести всю промышленность на бездымное производство. И тут Дерринджер заметил, что эл-кар везет его совсем не в сторону Олдорфа.

— Эй, похоже, мы едем не туда! — крикнул он.

В ответ — молчание. Это не понравилось Дерринджеру. Однако особой тревоги не вызвало. Даже самые блестящие задумки Вишну иногда заканчивались неудачами.

Электрический велосипед не снижал скорости, и вскоре Дерринджер увидел длинный щит вдоль дороги с надписью: «Впереди вас ждет Зона Развлечений! Приготовьтесь веселиться!»

— Эй, остановись! — вновь крикнул Дерринджер. — Я не собираюсь туда ехать.

— А вы попробуйте, возможно, вам понравится, — ответил эл-кар.

— У меня нет времени на развлечения и игры, — рассердился Дерринджер. — Меня ждет работа.

— Игры тоже бывают работой, — ответил эл-кар.

— Не смей спорить со мной. — Дерринджер уже терял терпение. — Остановись и поверни назад. Повторяю, мне нужно в казармы Спартанцев в Олдорфе!

— У меня другой приказ.

— Но я сам отдал тебе приказ, куда ехать!

— Кто-то повыше отменил его.

— Кто же?

— Не велено говорить.

Все это казалось Дерринджеру каким-то абсурдом. Не приложил ли к этому руку тот тип, назвавшийся Орфеем? Дерринджер был готов открыть дверцу и выпрыгнуть на ходу. Но эл-кар увеличил скорость, и Дерринджер, не желая покалечиться, оставил свои попытки. Что он скажет, когда вернется в казармы? Покалечился, выпрыгнув из какого-то самоуправляемого эл-кара? К тому же он подозревал, что дверца коляски заперта.

И все же Дерринджер попробовал открыть ее. Увы, он был прав. Дверца оказалась запертой.

Он снова подумал было поспорить с чертовой машиной, но не стал этого делать. Во-первых, это было ниже его достоинства, а во-вторых, ни к чему бы не привело. Что-то или кто-то вмешались в его планы. Надо написать жалобу в Министерство транспорта, чтобы наказали виновного по всей строгости! А пока ему ничего не остается, как только ждать, что будет дальше.

Эл-кар пересек границу, помеченную широкой красной линией. На щите Дерринджер прочел: «Вы находитесь в Зоне Развлечений. Добро пожаловать». Теперь они ехали по сельской местности, где ухабы были еще хуже, и велосипед бросало из стороны в сторону. Дерринджер держался, как мог. Тряска продолжалась минут десять, и наконец велосипед резко остановился. Дверь коляски автоматически открылась.

— Приехали, — услышал Дерринджер. — Желаю хорошего времяпровождения.

— Я не собирался сюда приезжать.

— Мне было приказано вас сюда доставить.

— Отвезите меня обратно в Верджер.

— Мне этого не приказывали.

— Я не сдвинусь с места и буду ждать, когда вы отвезете меня обратно.

— Посмотрим, кто кого пересидит.

— У меня есть ваш номер, — попытался пригрозить Дерринджер. — Вы за все ответите.

Глава 8

Дерринджер вышел. Дверца коляски с громким стуком захлопнулась. Маленький эл-кар, повернувшись, умчался туда, откуда приехал. Дерринджер смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда Инспектор огляделся вокруг, пытаясь разобраться, где же он очутился.

Он был оставлен в лощине, у подножия горы. Земля под ногами казалась влажной, пропитанной грунтовыми водами. Дерринджер повернулся и пошел.

Не успел он сделать и несколько шагов, как услышал какие-то звуки. Кто-то пел. Звуки были высоки, мелодичны и немного монотонны.

Дерринджер остановился и, медленно поворачиваясь, прислушался, пытаясь определить, с какой стороны они доносятся. Наконец, поняв это, он зашагал в том направлении.

Поющий голос завел его в заросли. Пробираясь через кусты, он наконец нашел то, что искал. Пела голова, видневшаяся на болоте. Сначала Дерринджер подумал, что это человек, которого до самого подбородка засосала трясина. Когда же он наклонился, думая, как бы помочь, и осторожно приподнял голову за подбородок, он увидел, что это просто голова, без туловища. Голова ни к чему не крепилась и заканчивалась окровавленным обрубком шеи. Из ее уст лились эти дивные, чистые звуки, которым вторил невидимый струнный инструмент.

Дерринджер не на шутку перепугался. Зрелище действительно было жуткое. Однако, приглядевшись к поющей голове, он подумал, что уже видел ее. Это была голова мужчины в расцвете лет. Тугие кольца темных волос, плотно прилегавшие к красивой формы черепу, напоминали венок из листьев гиацинта. Глаза поющего были закрыты, точеные черты лица делали лицо красивым. Он пел легко, без всяких усилий, и прекрасная мелодия вольно парила в воздухе. Дерринджер видел, как пульсирует крохотная жилка на шее певца.

И тут он вспомнил. Ведь это была голова человека, назвавшегося Орфеем, которому он вручил повестку в суд в городе Верджере.

— Что происходит? — не выдержав, воскликнул Дерринджер.

Пение смолкло. Глаза поющей головы открылись. Поморгав, она заговорила:

— Добро пожаловать в мир веселья и игр.

Дерринджер с любопытством рассматривал голову. Каким образом она говорит? Видимо, здесь какой-то фокус. Губы у отрезанной головы двигались, они издавали звуки, и все это происходило абсолютно синхронно. Не спрятано ли там в ней говорящее устройство? Или голос передается откуда-то со стороны? Дерринджер огляделся. Как будто неоткуда вести трансляцию.

— Ладно, Орфей, или как вас там зовут. Что позволяет вам говорить? На меня не производят впечатление ваши фокусы.

— Очень жаль, — ответил Орфей. — А вот на Вишну производят, если хотите знать.

— Никогда не встречал Вишну и, думаю, не встречу.

— Встретите, и очень скоро, — пообещал Орфей. — У него для вас задание, которое вы должны выполнить.

— О чем вы?

— Узнаете, когда придет время.

— В таком случае зачем вы говорите мне это сейчас?

— Чтобы привлечь к вам внимание Вишну. А также чтобы предупредить вас о предстоящей работе.

Рука Дерринджера непроизвольно потянулась за оружием. Он прицелился.

— Я не знаю, кто вы и как вам удаются ваши трюки. Даю вам две секунды на объяснение.

— Иначе вы уничтожите меня? — Голова рассмеялась глухо и печально. — Делайте, что хотите. Я еще вернусь.

— Черта с два! — не выдержал Дерринджер и нажал на курок. Сверкающий луч энергии, вырвавшись из дула, попал Орфею в лоб. Дерринджер сделал еще два выстрела — выше и ниже. Голова раскололась надвое. Обе половинки откатились и, дымясь, лежали на траве.

Дерринджер опустил выключенное оружие и склонился над остатками головы. Никаких говорящих устройств он не обнаружил, одни лишь дымящиеся клочья некогда живой плоти и черная кровь. Поднявшись, Дерринджер зашагал прочь. Он не знал, куда идет. Просто ему хотелось поскорее убраться отсюда.

Глава 9

Эбен вел космический корабль, летящий на Землю. Незадолго до посадки случилась неприятность: когда они вошли в зону де Кончини, в регенераторе произошла поломка, какая-то деталь вышла из строя. Командир, открыв люк, пытался ее устранить.

— Подай-ка мне ключ, — сказал он партнеру, маленькому крабовидному существу по имени Такис. Тот, издав свистящий звук, сгреб клешней ключ и передал его командиру.

Эбен, ухватив ключом гайку, закрутил ее до отказа, приговаривая:

— Так, надеюсь, сойдет.

Они оказались в чрезвычайно трудном положении. Неполадки в регенераторе де Кончини были совсем не ко времени. Корабль летел от одной туманности до другой, согласуя курс с морфологической картой этой части космоса, где пролегал путь к сектору Земли. Такис переносил полет довольно хорошо, хотя его круглое крабье тело удлинилось и загнулось с обеих сторон. Эбену повезло меньше. Тело человека способно удивительно меняться и деформироваться, попадая в зону де Кончини. От Эбена сейчас остались две руки, прикрепленные к какой-то аморфной массе, по форме напоминающей футбольный мяч. Чтобы устранить поломку, командиру корабля пришлось пристегнуть себя ремнями к креслу, так как у него не было ног для упора, необходимого при работе с ключом.

Эбен давно знал, что регенератор требует ремонта, но все откладывал до возвращения на Землю. Там и запчасти дешевле. Вот и поплатился теперь. Он снова повернул ключ, и наконец все встало на свои места. Это была немалая победа в этих условиях. Воздух ярко-оранжевого цвета мешал разглядеть что-либо. Хорошо хоть, что его руки не потеряли своей чувствительности. Более того, она усилилась настолько, что Эбен даже ощутил боль в кончиках пальцев. Под ногтями и вокруг них выступила кровь. Замененная деталь почти встала на место. К сожалению, она не была новой с фабричной гарантией, а всего лишь из старых запасов, захваченных на всякий случай. Однако Эбен надеялся, что все обойдется и они благополучно долетят.

Теперь предстояло закончить работу. Эбен делал все медленно и аккуратно: деталь была хрупкой и требовала осторожности. Но вдруг Такис что-то забормотал. Эбен не разобрал ни слова из того, о чем хотел сказать его крабообразный помощник. Он только знал, что сейчас не время отвлекаться.

— Ты не можешь подождать? — сердито сказал он Такису.

Однако тот не унимался. Эбен вынужден был поднять голову и посмотреть. То, что он увидел, представляло собой расплывчатую тень чего-то большого, занявшего почти всю середину кабины корабля.

— О, черт, нам только пассажира не хватало.

Это был именно тот нелепый случай, которого он так боялся. Когда корабль из-за поломки вот-вот окажется неуправляемым, находясь в зоне де Кончини, когда его обшивка пориста и открыта любым воздействиям извне, кому-то вздумалось проникнуть зайцем на борт и предстать перед командой в таком вот виде.

— Ладно, — сказал Эбен. — Я все вижу. Что это такое, черт побери?

Разумеется, Такис не мог ответить на этот вопрос. Маленький «краб» был неискушенным провинциалом. К тому же это был его первый полет в далекий космос. И хотя он слыл храбрым парнем с чертовски покладистым характером, никому и в голову не пришло бы считать, что ему известно последнее слово в космической науке.

Разбираться во всем происходящем, как прекрасно понимал Эбен, придется самому. Он положил инструмент, прикрыв его для веса руководством по ремонту, ибо они то и дело попадали в ямы невесомости, а Эбену было бы обидно потерять свой последний динамометрический гаечный ключ.

Масса в середине кабины завертелась, как волчок. Она была цвета ржавчины с зелеными фосфоресцирующими полосами. Она становилась все плотнее и стала превращаться в гуманоида — торс, две руки, две ноги. Наконец, в последнюю очередь, появилась голова, повернутая задом наперед.

— Ладно, — сказал Эбен, — кто вы и что здесь делаете?

— Одну минуту, — взмолился гость. Обхватив голову руками, он повернул ее, и она наконец стала на место. — Вот так лучше. — Незнакомец облегченно вздохнул.

— Не понимаю, какую игру вы затеяли? — с сомнением спросил Эбен. — Лучше скажите, кто вы.

Он отыскал свой старый «Форд Нидлер», который держал при себе на случай неприятностей, и снял предохранитель.

— Осторожней с этой штукой, — предупредил гость. — Ненароком еще продырявите борт корабля.

— Не учите меня, — огрызнулся Эбен. — Лучше объясните, что вы здесь делаете.

— Я собирался нанести вам визит после вашего прибытия, — ответил гость, — но, увидев, как вы зависли в зоне де Кончини, подумал, что это удобный случай представиться вам сейчас же.

— Отлично. Кто вы?

— В том-то и дело, что я сам не уверен, — замялся гость. — Мне кажется, я предсказатель того, что должно случиться.

— Не разговаривай с ним, пристрели его, — вмешался Такис.

Эбен вынул оружие, в которое накрепко вцепился, и, найдя на шкале селектора зону де Кончини, включил ее. К счастью, селектор работал. Эбен и Такис снова превратились в самих себя. Гуманоид, став из оранжевого зеленым, формы, однако, не изменил.

— Я требую некоторых объяснений, — повторил, обращаясь к нему, Эбен. — Если вы не помните, кто вы, то, возможно, вспомните, почему вы здесь.

— Я пытаюсь, — сказал гость.

Эбен и Такис терпеливо ждали. Им не пришло в голову, что, возможно, эта персона, существо или еще что-то просто не знает, что делает здесь. Эбен все же надеялся, что гость наконец вспомнит это и даст им возможность продолжить свою работу.

— Я вспомнил! — наконец воскликнул гость. — Я появился здесь, чтобы предупредить вас.

— Прекрасно, — сказал Эбен. — Предупредить о чем?

— Не могу вспомнить, — ответил тот. — Но точно знаю, что скоро вы окажетесь в опасности.

— Что ж, в этом нет ничего невероятного, — заметил Эбен. — Но какое вам дело до того?

Вид у гостя был смущенный.

— Послушайте, если я вам больше не нужен, я могу убраться отсюда.

— Мне не хочется быть негостеприимным, — заявил Эбен, — но, как вы видите, у нас аварийная ситуация.

— Да, я это вижу. Я хочу предупредить вас, что вскоре вам предстоит встреча с одним человеком.

— У него есть имя?

— Да, его зовут Дерринджер.

— О'кей, я встречу этого Дерринджера. Что дальше?

— Я не уверен, что знаю. Но это важная встреча. Очень важная.

— Вы хотите сказать, важная для меня?

Гость кивнул.

— Но еще важнее то, что судьба Вселенной может оказаться в ваших руках.

— Именно это я и хотел услышать, — ответил Эбен. — У вас есть разумное предложение, как нам выбраться отсюда?

Такис, который смотрел в иллюминатор, воскликнул:

— Нам очень бы пригодился хороший совет. Мы оказались в гравитационном поле. Мне кажется, что маленькое, но тяжелое псевдосолнце вот-вот поглотит нас.

Эбен глянул в иллюминатор. Такис был прав. Псевдосолнце — двойник де Кончини, однако опасный двойник, раскаленный и горячий. Даже через фильтры смотреть на него было невыносимо.

— А что делать с этим? — спросил Эбен, указывая большим пальцем на то, что виднелось за окном.

— Об этом я ничего не знаю, — ответил гость. — Все, что я могу посоветовать, это включить двигатели и уходить отсюда.

Эбен кивнул Такису, и тот включил все рубильники на контрольном щитке. Корабль резко рванул вперед. Эбен, чуть помедлив, снова обрел свой нормальный вид. Космический корабль уходил от псевдосолнца и его обманчивого и опасного притяжения. Когда угроза опасности была позади, Эбен снова обратился к таинственному пассажиру. Но того уже не было в кабине.

— Куда девался этот тип? — спросил Эбен у Такиса.

— Понятия не имею. Я смотрел в иллюминатор.

— Что ж, пора готовиться к приземлению. Нас снова ждет Земля.

Глава 10

Странно, как только Дерринджер делал несколько шагов, происходило что-то непонятное. Вначале он никак не мог определить, что же это такое. Казалось, загадкой был свет. Он менялся. Когда Дерринджер вошел в эту зону, здесь было холодно, а воздух был чист и пронизан светом. Чем дальше он шел, тем заметнее менялся свет. Он становился ярче и вместе с тем казался рассеянным, словно одно солнце сменялось другим, огромным и жарким, как на экваторе. Менялся также климат. Если вначале была холодная весна северных широт, то теперь наступил день в тропиках, где на смену утренней свежести приходит тяжелая полуденная дрема.

Менялась и растительность. Вместо чахлых деревцев высились могучие стволы, увитые лианами. Воздух был густо насыщен запахом гниющей листвы, перезрелых плодов и теплых серных болот. Над головой Дерринджера со стрекотаньем кружили огромные цикады с прозрачными крыльями размахом в один фут, а то и более. Его ноги, только что ступавшие по сухой твердой земле, теперь с чавканьем увязали в лиственном перегное.

И это было еще не все. Дерринджера одолевала навязчивая мысль, что кто-то преследует его.

Медленно повернувшись, он настороженно оглянулся, проверил оружие в кобуре и убедился, что оно снято с предохранителя. Он не представлял, чего должен опасаться, но каждый нерв в нем был насторожен, а на запястьях рук волосинки встали дыбом. Всем своим существом он чувствовал, что ему грозит смертельная опасность.

Однако вокруг он ничего не увидел. Но ощущение, что кто-то идет за ним по пятам, не проходило. Тот, кто шел следом, был осторожен и замирал, когда Дерринджер оборачивался, старался не попасться ему на глаза, а затем снова крался за ним, когда он продолжал свой путь.

Дерринджер, казалось, совсем утратил умение ориентироваться на местности, и сейчас его единственным желанием было найти такую точку обзора, которая помогла бы понять, где он находится. Чувство неминуемой опасности росло и пугало. Ему хотелось прислониться спиной хотя бы к дереву. Однако это была плохая защита. Какое бы дерево он ни выбрал, все равно любой способен подкрасться сзади. Его может спасти лишь открытая местность, где все видно и все можно предусмотреть. Но, к сожалению, его блуждающий взор ничего подходящего не находил.

В эту минуту женский голос окликнул его:

— Не ходите туда! Будьте осторожны!

Дерринджер посмотрел на джунгли, словно взглядом хотел проникнуть в их зловещую чащу. Но увидел лишь беспорядочное переплетение стволов. Он даже не знал, откуда донесся этот предостерегающий голос, но уловил в нем неподдельную тревогу. Взгляд снова вернулся к многоцветью красно-коричнево-зеленой с серым мозаике джунглей, обступивших его.

Дерринджеру показалось, что в них что-то сдвинулось, появились какие-то признаки жизни, нечто живое в черно-желтых пятнах с белым посередине… зубы!

Слишком поздно Дерринджер догадался, что перед ним огромная кошка с прижатыми ушами и оскаленной пастью. Отделившись от застывшей стены джунглей, она прыгнула. Дерринджер успел увернуться и схватился за оружие, пытаясь привести его в действие, но, зацепившись за корневище, потерял равновесие. В то же мгновение он ощутил сильный толчок в бок и всю тяжесть упругого кошачьего тела, сбившего его с ног. Оружие отлетело в сторону.

Хуже не придумаешь! Безоружный и ничем не защищенный, кроме легкой синей униформы полицейского инспектора, он вступил в схватку со зверем, пытаясь не дать тому сомкнуть челюсти на своем горле. Он пинал зверя сапогами в живот, отлично понимая всю нелепость подобных усилий.

Но вдруг зверь, — а Дерринджер наконец сообразил, что имеет дело с настоящим леопардом, — зарычал от боли и ярости, повернул голову и, щелкая зубами, попытался вцепиться во что-то за своей спиной. Дерринджер, испытывавший страх за свою собственную жизнь, вдруг увидел копье, торчавшее в спине леопарда. Сжавшись пуще прежнего, он думал только о том, как бы когти хищника не вспороли ему живот, но, подняв голову, увидел женщину. У нее было совсем юное лицо, чуть тронутое загаром, и густые, падающие тяжелыми прядями, русые волосы. Она изо всех сил пыталась прижать сопротивляющегося зверя копьем.

Разъяренный леопард замахнулся на девушку лапой, и Дерринджер, воспользовавшись тем, что хищник отвлекся, высвободился из-под тяжести его тела и откатился по траве как можно дальше. Тут же вскочив на ноги, он бросился помогать незнакомке и тоже навалился на древко.

Раненый зверь безуспешно пытался выбить копье лапами, но его острие глубоко вошло в тело леопарда. Неожиданно взгляд Дерринджера уловил тусклый блеск металла поблизости в траве. Это был его бластер.

— Вы продержитесь без меня пару секунд? — поспешно спросил он девушку.

Та молча кивнула.

Дерринджер бросился к оружию и, подняв его, не раздумывая, дважды выстрелил в голову хищника, а затем, чуть помедлив, выстрелил в третий раз. Вырвавшаяся из бластера струя энергии еще больше раскалила воздух тропиков и прикончила леопарда. Рык подыхающего зверя огласил джунгли.

Глава 11

Жизнь леопардов и других видов крупных кошачьих претерпела значительные изменения. Отныне они обитали только в заповедниках, где охота на них была одним из видов отдыха. Звери здесь достигали довольно крупных размеров, были свирепы и очень опасны. Дерринджер удивился, что опасный хищник оказался в Зоне Развлечений. Если это не какой-нибудь рекламный трюк. Встреча с леопардом закончилась для него вполне благополучно, однако девушка пострадала — зверь, разорвав ее одежду, поранил бок и кожу на плече. Прочная джинсовая ткань не уберегла незнакомку от острых когтей хищника.

Наконец Дерринджер получил возможность разглядеть свою спасительницу. Это была высокая красивая молодая женщина лет двадцати, с большими серыми, широко посаженными глазами. Маленькая эмблема на ее блузке говорила о том, что она относится к служительницам Богини Дианы.

Дерринджер кое-как промыл и забинтовал ее рану, оторвав лоскут от своей сорочки и заколов его своим значком Спартанца. Затем он поблагодарил девушку за храбрость и спросил, как может отблагодарить ее.

— Пустяки, — ответила она. — Каждый на моем месте поступил бы так.

— Позвольте не согласиться с вами, — возразил Дерринджер. — Там, откуда я, никто бы этого не сделал.

— А у нас, служительниц Богини, принято помогать друг другу.

— Спасая меня, вы получили ранение.

— Стоит ли об этом говорить? Какая разница!

— Для меня разница большая. Я обязан вам жизнью. Как Спартанец, я должен отблагодарить вас.

— В этом нет необходимости.

— Так думаете вы, однако я считаю иначе.

— Вы ничего не можете для меня сделать.

— Тогда позвольте хотя бы сопровождать вас туда, куда вы идете, — настаивал Дерринджер.

— Неудачная идея, — возразила девушка. — Мой путь опасен для тех, кто не знает этих мест.

— Я могу позаботиться о себе.

— Не сомневаюсь. Но в этом нет необходимости.

— В какую сторону мы пойдем? Я настаиваю на своем предложении.

Девушка указала рукой, куда идти, и они тронулись в путь.

— Вы когда-нибудь были в Зоне Развлечений? — спустя какое-то время спросила она.

— Я заходил сюда, но не углублялся далее двух миль от границы.

— То место, куда я иду, гораздо дальше. Я направляюсь к Арене. Прошу вас, не надо сопровождать меня, дальше я пойду сама.

— Если вы думаете, что я боюсь, то глубоко ошибаетесь, — поспешил заверить ее Дерринджер. — Я получил хорошую подготовку на все случаи. Существо на двух или даже на четырех ногах не представляет для меня проблемы.

— Кроме леопарда, — напомнила ему девушка.

— Такого больше не случится.

— Вы не знаете Зоны Развлечений, — заметила девушка.

— Возможно. Но я хорошо знаю себя и то, на что я способен.

Она посмотрела на него, насмешливо подняв брови, однако ничего не сказала. Определив направление, они тронулись в путь.

Место, по которому они шли, напоминало луг с редкими деревьями. Это была равнина, но вскоре начался спуск, который становился все круче. Деревья росли все гуще, грунт сделался влажным, а затем уже и совсем мокрым. Наконец рельеф выровнялся. Почва превратилась в болото, кроны чахлых деревьев сплелись верхушками, стволы поросли мхом. Небо, казавшееся нежно-голубым, когда Дерринджер только вошел в Зону Развлечений, теперь было белесым, как рыбье подбрюшье. Дул легкий бриз. Впереди виднелась открытая песчаная полоса, лишенная всякой растительности.

— Будьте здесь очень осторожны, — предупредила девушка.

— Я не нуждаюсь в советах, — ответил Дерринджер. — Я хорошо натренирован и знаю, как себя вести на открытом пространстве.

— Здесь опасно не само открытое пространство.

— Все открытые пространства похожи одно на другое, — возразил Дерринджер.

— Простите, что я заговорила об этом, — извинилась девушка.

Дерринджер ступил на край песчаной полосы. Его нога ушла в песок по щиколотку. Теперь он понял, что это совсем не песок, а желтая липучая грязь. Вместо того чтобы остановиться и осторожно высвободить увязшую ногу, Дерринджер нетерпеливо пытался выдернуть ее, но у него ничего не получалось. Липкая грязь крепко держала его, как щупальца осьминога.

Конечно, трясина, будучи существом полусознательным, бездарно провела этот день и теперь не собиралась отпускать свою первую жертву, а все больше затягивала Дерринджера. Он терял равновесие. Нога погрузилась уже выше колена.

Но и с этим Дерринджер мог бы справиться, если бы остановился и вспомнил, как следует укрощать трясины. Они встречались теперь в Северной Америке повсюду, то есть в Секторе № 1, как сейчас принято называть этот материк. Трясины являлись особой низшей и враждебной формой жизни, случайно завезенной сюда каким-то торговым космическим кораблем, но точно никто ничего не знал. Подобные трясины могли быть зловещим следствием скрещивания земноводных с актиниями, произошедшего в период высокой радиации, которой подверглись многие районы Сектора № 1. Дерринджер был достаточно обучен и натренирован, чтобы знать, как вести себя в подобных ситуациях. Но он действовал слишком нетерпеливо, резкими рывками безуспешно пытаясь вытащить ногу, в то же время увязая все глубже.

Вести себя так с трясиной опасно, и не успел Дерринджер опомниться, как обе его ноги увязли, а сам он оказался лежащим на спине на зыбкой поверхности бледно-желтого коварного болота. То, что казалось пустяковой неприятностью, превратилось в серьезную угрозу.

— Позвольте помочь вам, — предложила Элея.

— Ерунда, я сам выберусь, — отказался от помощи Дерринджер. Но, как бы он ни барахтался, трясина засасывала его все глубже. Наконец на сердито урчащей поверхности осталась лишь его голова.

— Ладно, так и быть, помогите мне, — сдался Дерринджер. — Если, конечно, хотите.

— Мне все равно, могу и помочь, — ответила девушка, рассерженная его самонадеянностью.

Дерринджер чувствовал, как вязкая масса вот-вот залепит ему рот, и, пока еще мог, крикнул:

— Помогите, прошу вас!

Девушка, очевидно, знала, как оказывать помощь, особенно увязшим в грязи. Во всяком случае, ей был известен нейтрализующий код. Она, не задумываясь, произнесла его:

— ИксК — Отменить 12 Вниз 16 Отменить Отменить.

Трясина застыла, она более не затягивала Дерринджера, а с громкой отрыжкой отпустила его. Элея помогла ему высвободить плечи, и вскоре он уже стоял на твердой, сухой земле.

Глава 12

— Вы снова спасли мне жизнь, — еще раз поблагодарил он девушку.

— Не надо по этому поводу быть таким мрачным.

— Но все получилось не так, как нужно. Это я должен был спасать чью-то жизнь, если на то пошло. Меня для этого готовили.

— Не знала, что для этого требуется специальная подготовка.

— Вы не понимаете, — волновался Дерринджер. — Я Спартанец. Я должен находить выход из любых ситуаций.

— Вы считаете себя способным на это?

— Да.

— Кажется, вы ничуть в себе не сомневаетесь? — промолвила Элея.

— Конечно, не сомневаюсь, — ответил Дерринджер, удивляясь ее словам. Лишь потом он подумал, что в них, очевидно, был сарказм. Он ничего не сказал, и они продолжили путь.

Лес кончился, они вышли на равнину. Элея, кажется, не была расположена к беседе, а Дерринджер просто не знал, о чем говорить, поэтому довольно долго они шли молча. Наконец на зеленом лугу, покато спускавшемся вниз, они увидели небольшой каменный дом.

— Это то место, которое вам нужно? — спросил Дерринджер.

— Нет, но вы можете оставить меня здесь. Со мной здесь ничего не случится.

— Я обещал, что доведу вас до вашего дома, и я это сделаю. Мы, Спартанцы, выполняем свои обещания.

Она с любопытством посмотрела на Дерринджера.

— На вашем месте я бы здесь не упоминала о Спартанцах.

— Почему?

— Здесь их не все любят.

— Не понимаю, почему. Мы люди честные, непьющие и ответственные. Мы держим свое слово и ни у кого не просим помощи.

Элея ничего не сказала. На мгновение Дерринджер задумался.

— Это, разумеется, был особый случай. Спартанцы обычно не делают долгов. Я вижу, мое общество вам не очень приятно. Я буду считать, что вернул вам долг, лишь тогда, когда доставлю вас туда, куда вы направляетесь, в полном здравии и в безопасности.

— Я уже говорила, что вы мне ничего не должны и провожать меня не нужно. Я сама прекрасно могу защитить себя.

— Я вас не понимаю. То, что я сейчас делаю, не имеет к вам никакого отношения. Я дал обет, а Спартанец не успокоится, пока при первой же возможности не вернет долг тому, кому должен. Иначе ему никогда не знать покоя, он не сможет прямо смотреть в глаза своим товарищам. Наш эфорат[253] считает постыдным для Спартанца иметь долги, поэтому мы избавляемся от них как можно скорее.

— Не думаю, что мне понравился бы ваш спартанский образ жизни, — заметила девушка.

— Спартанцы вам тоже не нравятся.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

— Кажется, вы умнее, чем я предполагала.

Они снова замолчали, пока не увидели дом на лугу.

— Вы сюда шли?

— Нет. Но, возможно, здесь нас накормят.

Глава 13

Элея постучалась.

— Входите, — произнес голос за дверью.

Девушка потянула большое чугунное кольцо и отворила дверь. Элея вошла, за нею последовал Дерринджер.

Стены единственной комнаты были сложены из неотесанного камня. В дальнем конце в очаге жарко горел огонь. Из щелей низкого дощатого потолка торчали пучки соломы. Пространство освещали две керосиновые лампы. Одна из них стояла на длинном деревянном столе в центре комнаты, другая же — на маленьком столике в правом углу. В комнате было двое мужчин и еще какое-то, похожее на краба, существо. В руках мужчины держали музыкальные инструменты, флейту и цитру.

— Я Элея, — представилась девушка. — Я звонила по телефону от миссис Вишну с планетоида.

— Добро пожаловать, Элея, — ответил старший из мужчин. — А ваш друг, кто он?

— Он сам расскажет о себе, — ответила Элея.

— Меня зовут Дерринджер, я Инспектор, как вы можете заметить по униформе, а также Спартанец, о чем говорит эмблема на моем рукаве — красный кинжал.

— Это кинжал? — удивился тот, кто был помоложе. — На нем столько грязи, что я принял его за лопату.

Шутка была неудачной, но старший из мужчин рассмеялся, а Элея улыбнулась.

— Я Эбен, — представился шутник. — Парень, похожий на краба, — Такис, мой напарник. А это хозяин дома Зилов. Мы с Такисом торговцы.

— Я Инспектор, — повторил Дерринджер. — И выполняю обещание, провожая леди туда, куда ей нужно. Таким образом, я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Я сделаю вид, что не заметил допущенных нарушений.

— О чем это вы? — удивился Эбен.

— Кому принадлежат музыкальные инструменты, которые вы держите в руках? Советую избавиться от них, пока никто не видел.

Зилов рассмеялся.

— Разрешите напомнить вам, Инспектор, что музыкальные инструменты в Зоне Развлечений не запрещены, — сказал он.

— Если, конечно, у вас есть на них разрешение, в чем я сомневаюсь.

— Кажется, он видит нас насквозь! — воскликнул Эбен. — Инспектор, он же Спартанец, проделал весь этот путь в Зону Развлечений только для того, чтобы напомнить нам о законах. Здорово же вы вывалялись в грязи, Инспектор. Значит, так следят за собой славные Спартанцы или это только ваше личное представление об аккуратности?

Дерринджер непроизвольно потянулся за бластером, но рука Элеи удержала его.

— Он шутит, Дерринджер, — успокоила девушка.

— Довольно грубая шутка.

— Разве она дает вам право убить его за это? Посмотрите, у него нет оружия. Убедитесь сами.

Дерринджер смутился. Он невольно потянулся за оружием, такая уж у него привычка — хвататься за бластер, когда кто-то пытается безнаказанно пройтись по его адресу. Но он совсем не собирался стрелять. Спартанец, даже если ему по чину дано такое право, предпочитает бороться на равных и готов отказаться от применения оружия, пусть и личного. Сейчас он находится в Зоне Развлечений, и эта шутка, хоть и грубая, здесь, вероятно, является своего рода развлечением.

Кроме того, как это ни странно, этот рыжеволосый торговец с его чувством юмора был ему по душе.

Следовало, однако, помнить, что он в Зоне Развлечений. Записываются ли тут все разговоры? Дерринджер обвел быстрым взглядом комнату и тотчас встретил подмигивающий глазок видеокамеры, укрытой под потолком среди балок. Он представил себе, сколько же здесь микрофонов в каждом углу.

— Да, мы ведем трансляцию, — подтвердил Зилов, хозяин дома, и положил на стол ксилофон. — Вон там наша главная телекамера. — Он указал в конец комнаты, туда, где был очаг, а над ним на стене — большой круглый и плоский предмет из блестящего металла. Две черные точки на его поверхности свидетельствовали о количестве невидимых зрителей по другую сторону.

— Правда, зрителей у нас маловато, — сознался Зилов. — Да и откуда им взяться? В этом доме — кулисы и актерские уборные. Иногда к нам забредает случайный ковбой из глубинки, ищущий кусочек настоящей жизни, чтобы позабыть о комедиях и трагедиях в нашем Секторе № 1.

Дерринджер почувствовал себя перед телекамерой. Лицо его мгновенно одеревенело, руки стали неловкими и мешали. Он испытывал настоящий страх сцены. Ранее, в нормальной жизни, с ним никогда такого не случалось. Разумеется, Зона Развлечений, с ее вездесущими камерами и микрофонами, не являлась нормальным миром. Дерринджер подумал, что вот таким был некогда Голливуд, где позволяли снимать фильмы только потому, что так всем хотелось.

— Итак, как я понимаю, вы останетесь здесь на какое-то время? — справился Эбен у Инспектора.

— Это целиком зависит от мисс Элеи, — сдержанно ответил Дерринджер. — Как я уже говорил, я взялся сопровождать мисс до места назначения, поэтому все решения принимает она. Потом я немедленно вернусь в свою казарму.

— К чему такая официальность? — сердито вмешалась Элея и повернулась к Эбену и Зилову. — Мы будем рады разделить с вами ваш обед.

— Отлично. Но прежде я осмотрю ваши раны, может, надо наложить повязку, — ответил Зилов. — Вам повезло, что не придется накладывать швы. Среди нас нет настоящего лекаря. Как это вы так поранились?

— Леопард, — коротко ответила Элея и этим ограничилась.

— А что касается вас, Инспектор Дерринджер, то могу предложить вам переодеться, если, конечно, шутовской наряд не оскорбит вас.

— Было бы неплохо, — обрадовался Дерринджер. — Как только моя униформа просохнет, я тут же верну вашу одежду.

Ему действительно предложили костюм шута. Дерринджер сразу догадался. Комбинезон: белые ромбы на черном фоне с одной стороны и черные ромбы на белом фоне — с другой. Дерринджера смутил этот костюм, он не хотел в него облачаться. Негоже Инспектору вызывать смех и улыбки. Однако выхода не было. «Это ненадолго, — утешал он себя. — Скоро я получу назад свою высушенную и чистую униформу».

Зилов поставил на стол миски с тушеным мясом из котла, в котором что-то продолжало булькать. На столе появились буханка крестьянского хлеба и несколько бутылок темного пива. На экране телепередатчика возникло еще несколько темных точек. Дерринджера удивило, что число зрителей, наблюдающих за тем, как они едят, выросло по сравнению с количеством следивших за их ссорой. Но он ничего не сказал.

После ужина Элея поинтересовалась:

— А музыка будет?

— Если Инспектор не возражает, — ехидно ответил Зилов.

— Делайте, что хотите, — буркнул Дерринджер. — Я всего лишь ваш гость.

Зилов и Эбен играли что-то медленное, но ритмичное. Элее мелодия, должно быть, была знакома, ибо она тихонько подпевала. Все, кажется, остались довольны, ибо сами себе поаплодировали.

— Я знаю, Инспектор, такая музыка не по вкусу Спартанцам, но вы должны согласиться, что это приятная мелодия, — заявил Эбен.

— Такого я не скажу, — возразил Дерринджер. — Для моего уха она как жалобное мяуканье, прерываемое интервалами.

— Весьма неоригинальное сравнение. Вы туги на ухо с детства или по долгу службы? — не уступал Эбен.

— Не знаю, — признался Дерринджер. — Я понятия не имел о музыке, пока не прошел обучения в Оздоровительных Отрядах Вишну. По окончании курса учебы мне пришлось слушать музыку по долгу службы. Я поражался, что такая музыка может кому-то нравиться.

— У вас никогда не появлялось желания развить свой музыкальный вкус? — спросила Элея.

— Нет, а зачем? Глупо и противоестественно прививать себе вкус к тому, что тебе не нравится.

— Вы такой правильный, Инспектор, и напичканы законами, — рассмеялся Эбен. — Неужели вам не хочется узнать, чего вам не хватает, и восполнить этот пробел, хотя бы из любопытства?

Дерринджер не нашел ничего смешного в словах Эбена, хотя всех остальных они позабавили.

— Нет, не хочется. Суть основного догмата Обновленного Платонизма, а это наша философия, в том, что в мире много вещей, пробуждающих в людях интерес и кажущихся привлекательными, но не все они являются желанными. Надлежащее воспитание души помогает пренебречь плотскими вожделениями, принижающими ее.

— Значит, вы еще и философ, — заметила Элея. Дерринджер покраснел, потому что Спартанцы презирали книжную учебу и гордились отсутствием какой-либо философии в своих воззрениях.

— Ни в коем случае. Но человек, ничего не знающий о политической теории, которая лежит в основе правления в этом мире, просто невежда.

— «Где глупость — образец, там разум кажется безумием», — процитировал Зилов.

— Я не разделяю подобной доктрины, — возразил Дерринджер. Он повернулся к девушке: — Мы так и будем продолжать этот бессмысленный диспут? Или вы позволите мне проводить вас туда, куда вы направляетесь?

— Да, — ответила Элея, — пора в путь. И вам, Дерринджер, тоже, поскольку вы все равно меня не послушаетесь, если я скажу вам «нет».

Она повернулась к Эбену и Зилову.

— Благодарю вас за гостеприимство, возможно, мы еще встретимся на представлении.

Глава 14

Местность казалась безлюдной. Теплый мглистый и серый день был из тех, что предвещают дождь. На бледном, как бы выцветшем небе плыли обрывки облаков, и оно напоминало застиранный кусок заношенной ткани, который повесили просушиться после стирки. Дерринджер испытывал странное чувство, словно чего-то ждал. Сопровождение девушки туда, куда она направлялась, предпринятое им из чувства долга, теперь явно превращалось в удовольствие. Его спутница была хороша собой, и ему нравилось ее общество. Раньше он думал лишь о долге и сопряженных с этим неудобствах, а также о собственной порядочности, поскольку, несмотря на все, решился следовать вместе с Элеей до окончания ее пути. Но теперь, шагая рядом с девушкой через красивый с пологими холмами луг, ведущий к Арене, он вдруг понял, что все это доставляет ему удовольствие и ему хорошо. Даже если бы ему не надо было подчиняться долгу, он готов был идти рядом с Элеей куда угодно. Дерринджеру вовсе не нравилось это незнакомое ему чувство. Оно означало, что он с наслаждением выполняет то, что является долгом, а это вызывало подозрение, что он делает это скорее по собственному желанию, а отнюдь не по обязанности. Подобные мысли были чересчур сложны для его понимания, так по крайней мере считал он сам. К тому же у него не было на них немедленного ответа, и это беспокоило Дерринджера.

Он не помнил, когда впервые увидел статуи. Местность менялась незаметно, и сначала они показались ему просто огромными валунами на зеленой траве луга. Но когда он подошел поближе, то понял, что это огромные, грубо высеченные из камня головы высотой не менее десяти или двенадцати футов. Они ушли в землю до подбородка, словно стояли здесь давно. Их стилизованные черты были сердиты и мрачны. Каменные головы смотрели в разные стороны, словно грозные стражи, оберегающие от неожиданностей.

— Что это? — недоуменно спросил Дерринджер.

— Полагаю, новые экспонаты выставки. Она часто пополняется чем-то новым.

— Кем?

— Теми, кто владеет этим местом. Это может быть кто угодно.

Вдали они увидели несколько щитов, а за ними какое-то здание.

— Вы туда идете? — спросил Дерринджер у девушки.

Она кивнула.

— Я рада, что встретилась с вами, Дерринджер. Боюсь, мы более не увидимся.

— И я тоже так думаю, — сказал Дерринджер, и ему стало немного грустно.

Они приблизились к зданию, на двери которого была надпись: «Справочное бюро».

— Не оступитесь, смотрите под ноги, — предупредила Элея.

С этих, казалось бы, ничего не значащих слов началось освоение Дерринджером новой, доселе неведомой ему территории, о существовании которой он даже и не подозревал.

Глава 15

— Входите, — сказал человек, сидевший за окошком.

Дерринджер и Элея прошли вперед и в дальнем конце двора увидели большое здание, похожее на дворец. Оно, наверное, было когда-то роскошным курортным отелем, в четыре этажа, с колоннами, подъездной аллеей и черным ходом для прислуги.

Дерринджер и девушка вошли внутрь и оказались в небольшом холле. За конторкой сидела женщина средних лет в строгом сером платье. Волосы ее были некрасиво собраны в пучок на макушке. Она разговаривала по телефону.

Положив наконец трубку, она спросила:

— Чем могу служить? Кто вы?

— Я Элея, — ответила девушка. — Меня здесь ждут.

Женщина справилась в каком-то списке.

— Да, ваше имя в списке. Можете пройти. А вы кто, сэр?

— Ничего, не беспокойтесь, — поспешил сказать Дерринджер. — Я всего лишь провожаю мисс Элею. Чтобы ничего не случилось.

— Вы тоже можете пройти.

— Но мне незачем туда проходить. Я собираюсь вернуться, у меня свои дела, — возразил Дерринджер и, повернувшись к девушке, стал прощаться: — Что ж, еще раз скажу, что мне было приятно познакомиться с вами, и надеюсь, у вас все будет хорошо.

— Спасибо, — поблагодарила Элея. — Надеюсь, и у вас все тоже будет благополучно. — И она исчезла за дверью, которую ей указала дама.

Дерринджер направился к выходу и попытался открыть дверь, но та оказалась запертой. Он повернулся к женщине за конторкой.

— Вы можете позвонить, чтобы меня выпустили отсюда, или как это у вас делается? — спросил он женщину.

— Сожалею, — ответила она, — эта дверь только для входа.

— Но я зашел сюда лишь для того, чтобы проводить мисс Элею! Теперь я хочу уйти.

— Меня это не касается, сэр, — ответила женщина. — Повторяю, это дверь для входа.

— Не говорите глупости, — начал сердиться Дерринджер. — Будьте добры, сейчас же откройте дверь.

— Не могу, — ответила женщина. — Эта дверь устроена так, что она только впускает. Ее механизм никого не пропустит обратно. Я ничем не могу помочь.

Дерринджер толкнул дверь. Она не поддалась.

— Что я в таком случае должен теперь делать? — спросил он.

— Выходите туда, — сказала женщина и указала на дверь, за которой скрылась Элея.

— Я думал, это тоже вход. Я смогу здесь выйти? Это выход?

— Эта дверь ведет туда.

— Не понимаю, почему я не могу выйти в ту же дверь, в которую вошел?

— Потому, что такие правила.

— Это глупые правила. — Дерринджер уже чувствовал, что начинает нервничать. — То место, куда я хочу выйти, как раз за той дверью, в которую я вошел.

Женщина пожала плечами.

— На вашем месте я не была бы столь уверена в этом. Здесь все меняется. Во всяком случае, я ничем вам помочь не могу. Я не контролирую механизма этой двери.

— Хорошо, — сдался Дерринджер и толкнул дверь, в которую ушла девушка. Она легко открылась. За нею был мрак.

— Вы уверены, что здесь все в порядке? — спросил встревоженный Дерринджер, но женщина, подняв трубку, уже с кем-то разговаривала по телефону.

Глава 16

Дерринджер недоуменно пожал плечами и шагнул в темноту. Прежде всего он стал нашаривать рукой стену, потому что кто знает, на что еще он может здесь наткнуться. Все это казалось ему грубой шуткой, ибо, кроме шутки, это ничем иным назвать было нельзя. Все, что находится в этой зоне, должно быть под наблюдением. Так по крайней мере ему говорили. Его бы не удивило, если бы оказалось, что скрытая инфракрасная камера уже снимает его или кто-то в специальных очках ночного видения следит за ним. Именно таким образом здесь развлекают зрителей, ставя в неловкое положение какую-нибудь жертву, а затем прилюдно потешаясь над ее глупостью.

Наконец его пальцы нащупали твердую поверхность, и он уже смелее пошел вдоль стены. Одной рукой он держался за нее, а вторую вытянул перед собой, чтобы не наткнуться на препятствие. Он невольно гадал, этим ли путем шла Элея. Иной двери, кажется, не было. Однако он не мог представить себе девушку, спотыкаясь, бредущую во мраке, как это делал сейчас он сам.

Спустя какое-то время, когда глаза привыкли к темноте, он заметил слабое свечение впереди. До такой степени слабое, что его и огнем-то не назовешь. Но все же это был свет, если только не обман зрения. Иной гипотезы не возникало. Дерринджер двинулся вперед, ускорив шаги, спеша убедиться, что это не мистификация.

Свечение стало ярче, но что это было конкретно, он так и не смог разглядеть. Он вдруг остановился, ибо понял, что, устремившись к светящейся точке, удалился от стены и потерял ее. И тут свечение пропало. Однако его глаза начали кое-что различать в темноте.

Остановившись, Дерринджер напомнил себе, что он должен быть готов ко всему. Что же видится ему в темноте? Неужели это ксилофон? Кажется, да. Он подошел поближе. Инструмент, похожий на ксилофон, одиноко стоял на своих тоненьких ножках, возвышаясь над полом на три фута. Узкие металлические пластины на его поверхности слабо отсвечивали желтым светом, а сам инструмент, скрытый темнотой, поблескивал холодным металлом.

Удивленный Дерринджер потянулся и дотронулся до одной из пластин. Она издала звук, который, затихая, поплыл в воздухе. Когда он совсем растворился, начали зажигаться огни.

Вскоре Дерринджеру стали видны стены. Залитые светом, они быстро, словно на роликах, расступались перед ним, открывая широкое свободное пространство. От движущихся стен и обилия яркого света у Дерринджера закружилась голова. Он недоумевал, чем занимаются все те, кто проделывает это. Ему это совсем не нравилось.

Медленно повернувшись, он увидел, как пространство все увеличивается, а темнота исчезает. Когда над его головой сверкнул ослепительный пучок света, Дерринджер вынужден был закрыть глаза руками.

— Эй, вы, там! — окликнул его голос.

— Кто, я? — недоуменно спросил Дерринджер.

— А кто же еще? Ведь я с вами разговариваю. Опустите руки и подойдите поближе.

Дерринджер осторожно отнял руки от лица. Щурясь, он с трудом сообразил, что перед ним нечто похожее на сцену, на которой стоит мужчина в смокинге. Дерринджер не мог разглядеть его целиком, так как источник света находился за ним и виден был лишь силуэт мужчины.

— Проходите, не заставляйте нас ждать, — сказал человек в смокинге. — Сделайте несколько шагов вперед. Или вы заранее струсили, даже не зная, что с вами должно произойти?

Такого позора Дерринджер не мог вынести и, все еще щурясь, медленно приблизился. Вскоре он уже стоял перед мужчиной в смокинге. Теперь у него появилась возможность хорошо разглядеть этого человека. Дерринджер увидел, что тот невелик ростом и толст. Голос у него был груб, а смокинг сидел на нем плохо и совсем не смотрелся.

— Что ж, вы пожаловали к нам, чтобы узнать, как мы здесь веселимся и развлекаемся? — воскликнул человек.

— Ничего подобного, — возразил Дерринджер. — Я сопровождал юную леди, и мне сказали…

— Кто сказал?

— Регистраторша, кажется, так ее называют, в том доме, где я был.

— У нас нет никаких регистраторш, — крикнул чей-то голос. — Вы, должно быть, разговаривали с подставным лицом. Возможно, одним из наших противников. Или сами придумали эту историю. Предлагаем сказать правду.

— Я не лгу, — запротестовал Дерринджер. — Я сам не знаю, зачем я здесь очутился.

— Мы это уже слышали, — сказал человек в смокинге.

Дерринджер, оглянувшись, справа от себя увидел зрителей. Их было около сотни, они сидели в зале, в некоем подобии амфитеатра, и, подавшись вперед, смотрели на сцену, на человека в смокинге и на него, Дерринджера, стоявшего рядом, но чуть ниже и еще не совсем на сцене.

— Ваше имя Дерринджер?

— Да, это я. Но я…

— Избавьте нас от ваших сетований, — перебил человек в смокинге. — Мы здесь не для того, чтобы слушать ваши жалобы. Мы здесь для того, чтобы развлекаться. Не так ли, леди и джентльмены?

Зрители одобрительно загудели.

— Учитывая все сказанное, — заявил человек в смокинге, — у нас не хватит терпения слушать ваши нелепые объяснения, Дерринджер. Если вы не хотите участвовать, тогда что вы тут делаете?

— Вот именно! — воскликнул Дерринджер. — Я просто провожал молодую леди…

— Нас это не интересует, — перебил его мужчина в смокинге. — Вы готовы бороться?

— Бороться с кем? Что это значит?

— Выходите вперед, мистер Дерринджер, состязания вот-вот начнутся.

— Какие состязания?

— О, это будет эффектное зрелище. Но прежде мы должны вас подготовить.

Глава 17

Мастер Церемониала, или просто МЦ, в плохо сидящем смокинге увел Дерринджера за кулисы. Он буквально тащил его по коридору мимо каких-то людей, приговаривая: «Пропустите, пропустите, мы опаздываем!»

Наконец они вошли в комнату, на двери которой было написано: «Костюмерная-А».

— Послушайте, я совсем не знаю, что все это значит, — пытался возразить Дерринджер.

— У нас нет времени на разговоры, — торопил МЦ. — Это Эдвин, ваш тренер. Быстро переодевайтесь. А мне надо вернуться к зрителям.

Он тут же убежал. Тренер Эдвин открыл шкафчик и вытащил ворох одежды. В руках Дерринджера оказались пара трусов, майка, кепка и пластиковые кеды. Он с сомнением посмотрел на все это.

— Не думаю, что такая одежда мне подойдет.

— Конечно, подойдет. Это как раз тебе впору.

— Я все же считаю, что я не тот человек, который вам нужен.

Эдвин взглянул на клочок бумаги.

— Ты Дерринджер?

— Да, но я не подписывал с вами контрактов и все такое прочее.

— Конечно, не подписывал, потому что у нас только добровольцы.

— Я никогда не изъявлял такого желания.

— Послушай, парень, — сказал Эдвин, — я здесь не для того, чтобы с тобой препираться. Или одевайся и мы начнем, или же будут последствия.

— Какие последствия?

— Или ты соревнуешься, или ты мертвяк. Выбирай.

— Вы шутите!

— Поупрямишься еще и узнаешь, как я шучу.

Дерринджер достаточно много слышал о Зоне Развлечений, чтобы поверить в то, что Эдвин не шутит. Произошло ужасное недоразумение, но если он не примет правил игры или хотя бы не сделает вид, что принял их, может случиться худшее, вероятно, даже смерть.

Дерринджер снял костюм шута, в который одел его Эбен, и последовал в раздевалку, указанную тренером. Одежда оказалась ему впору, пластиковая ткань выгодно облегала тело, не стесняя движений и подчеркивая мускулатуру. Даже кеды мгновенно приняли форму его ступни.

— О'кей, — сказал Дерринджер. — Что дальше?

— Как раз время начинать соревнования.

— Разве мне не надо хотя бы немного размяться? А потом получить инструкцию, что делать дальше.

— МЦ скажет вам, что делать. А что касается разминки, у вас будет уйма времени на это, когда начнутся соревнования.

— Как они называются?

Тренер заглянул в список.

— Ты участвуешь в одном из вариантов бега с препятствиями.

— Трудные? — не без опасения поинтересовался Дерринджер.

Эдвин поморщился.

— Это будет здорово. Пошли, нам пора.

Они снова вышли в коридор. Дерринджер чувствовал себя неловко в сильно обтягивающем спортивном наряде. Тренер подвел его к двери с надписью: «Выход на сцену: только для участников соревнований».

— Желаю успеха, — сказал он, открыл дверь и толкнул в нее Дерринджера.

Глава 18

Дерринджер, спотыкаясь, вылетел на сцену и был встречен всеобщим безжалостным гоготом. Оглянувшись, он увидел перед собой огромный амфитеатр. Купол потолка казался далеким, как небо, стены мерцали серебром.

На сцене в самом ее центре стоял МЦ в дурно сидящем смокинге. Рядом Дерринджер заметил человека, одетого так же, как и он сам. Видимо, это был его соперник.

— Подойдите-ка сюда, мистер Дерринджер, — позвал МЦ. — Мы ждем вас.

Дерринджер приблизился к ним. Микрофоны передавали все, что говорилось на сцене, зрителям, как сидевшим под куполом зала, так и тем, кто оставался за его серебряными стенами. Как только МЦ заговорил, включились электрогитары; их вой, чудовищно усиленный динамиками, наполнил воздух и заложил уши.

МЦ говорил быстро, и Дерринджер не мог уловить ни единого слова. Казалось, он общался с аудиторией на каком-то местном диалекте, который вполне понимали все, кроме Дерринджера. Пока все это происходило, Дерринджер внезапно заметил, что его самого и его соперника окружают какие-то призрачные, почти прозрачные тени. Вскоре он уже мог разглядеть отдельные фигуры мужчин и женщин. Однако все они были почти бестелесными.

— Кто это? — спросил Дерринджер своего соперника.

— Это Джекеры. Разве ты не слышал о них?

— Никогда не слыхал.

— Где же ты был все это время, парень? Но, видимо, не здесь, на ВСР.

— А что такое ВСР?

— То место, где мы сейчас с тобой находимся. Всемирная Сеть Развлечений, пропагандирующая новейшие способы и виды массовых развлечений. Эти призраки покупают себе право побывать в виртуальных человеческих обликах. Таким образом они могут все наблюдать с самого близкого расстояния.

Когда свет попадал на лица Джекеров, они казались Дерринджеру хмурыми и недобрыми. Все они были похожи на кастратов. Стоило Дерринджеру посмотреть на Джекеров, как они начинали строить рожи и кривляться.

— Не обращай на них внимания, — сказал МЦ. — Многие из них не подключены к звуку. Делай вид, что их просто нет. Приготовься лучше к тому, что тебя ожидает.

Дерринджер изо всех сил старался не смотреть на зрителей-призраков. Но один из них, ростом вдвое ниже других, то ли подросток, то ли кто-то, вселившийся в тело мальчишки, был особенно настойчив и сам окликнул его:

— Эй, мистер! Вы, похоже, новичок здесь?

— Отстань, — огрызнулся Дерринджер. — У меня и без тебя забот по горло.

— Я хочу помочь вам, вот и все.

— Помочь поскорее сыграть в ящик?

— Вы меня не поняли, мистер. Я Эдди Бэйкер, президент Общества помощи жертвам. Мы хотим помочь вам!

МЦ заметил мальчишку.

— Молодой человек, — сказал он резко, — вы не должны разговаривать с соревнующимися, когда я их инструктирую. Прошу подчиняться порядкам или тут же лишитесь своего виртуального тела и будете удалены с Игр.

— Извините, сэр, — ответил мальчишка.

Но МЦ уже обратил свое внимание на Дерринджера и его противника.

— О'кей. Вы, ребята, находитесь в секции Таинственного оружия. Тут много призов. А теперь смотрите в оба и слушайте.

МЦ драматически вскинул руки. Занавес за кулисами поднялся, открыв кучу всяких предметов, залитых светом софитов. В основном это были самые обыкновенные предметы домашнего обихода.

— Но это еще не все, — гордо сказал МЦ. — Каждый из этих предметов, необходимых в хозяйстве и знакомых нам, является также смертельным оружием. Весь смысл поединка состоит в том, чтобы вовремя сообразить, как первому воспользоваться своим оружием, прежде чем это сделает противник. Тот, кто в конце состязания останется жив, получит все эти предметы. Начинайте!

МЦ нырнул в пластмассовый шар, свисавший с потолка, и исчез. Противник Дерринджера, не теряя ни секунды, бросился к куче. Дерринджер, не задумываясь, последовал его примеру.

Первое, что ему попалось в руки, был фен для сушки волос, его же противник схватил электрическую зубную щетку. Дерринджер щелкал кнопками, но фен оставался мертвым. Его противник так же безрезультатно пытался оживить свой трофей. Наконец Дерринджеру удалось коснуться чего-то, что сразу поддалось нажиму, и фен выбросил сильную струю синего пламени, которая едва не обожгла Дерринджеру лицо, потому что он держал фен неправильно, направив его на себя. Он быстро направил струю на своего соперника. Однако тот уже сообразил, как превратить электрическую зубную щетку в оружие. Теперь она внезапно удлинилась, и из нее вылетели красные и желтые шарики величиной с бусину и тут же взорвались. Будь Дерринджер рядом, он непременно пострадал бы.

Поединок, начатый феном и зубной щеткой, длился минут десять или около того. Его продолжили другие предметы, как-то: стальные дротики из бешено вертящихся автоматических мешалок, дождем сыпавшиеся на головы противников, крохотные хищные птички, вылетавшие из шляпной коробки, ручки-самописки, превращенные в орудия пытки, которыми как Дерринджер, так и его соперник пытались нанести роковой укол. Оба только чудом избежали катастрофических последствий. Силы сторон были настолько равны, что невозможно было назвать победителя, и поединок мог бы продолжаться до бесконечности, если бы Дерринджеру не повезло. Его противник внезапно застыл, схватился за грудь, издал какой-то звук, который тут же был воспроизведен всеми телевизорами страны, и упал бездыханный, никому уже не нужный и неинтересный, как недельной давности селедочный салат. Дерринджера объявили победителем.

Однако ощущение торжества победы было недолгим. Впереди Дерринджера ожидали новые бои.

Глава 19

— Неплохое местечко, как ты считаешь, напарник? — спросил Эбен Такиса.

Покинув участок отдыха Зоны Развлечений, где им встретился Дерринджер, они, подняв корабль, довольно быстро долетели до посадочной площадки для космокораблей и приготовились к приземлению. Корабль, легкий и послушный в космосе, на земле был тяжелым и неуклюжим. Понадобилось немало усилий, чтобы аккуратно посадить его на четко отмеченную белой полосой площадку рядом с уже стоящими кораблями.

— Что ж, место удачное, — согласился Такис. — И наш корабль хорошо смотрится здесь, ты не считаешь, партнер?

Корабль действительно хорошо вписался в ровный ряд из десятка таких же космических кораблей на специально построенном для них космодроме в одном из секторов парка. Все это были торговые корабли с далеких планет. Они прибыли сюда с одной целью: продать свой товар. Рядом с каждым из них предусмотрительно был установлен легкий деревянный столик, а чуть подальше — палатка для хранения товара.

Эти корабли были специально приспособлены для посадки на Землю, что обошлось недешево, если говорить о топливе, но было совершенно необходимо, учитывая местные условия. Зато теперь космодром принимал не только торговые космические корабли, но и сверхтяжелые трейлеры и личные транспортные средства туристов. Воскресная ярмарка игрушек и прочих забавных мелочей были излюбленным развлечением обитателей этих мест. Так было испокон веков, так осталось и теперь. Сегодня было воскресенье, поэтому Эбен и Такис разложили свой товар и приготовились встречать первых покупателей.

Кое-кто, пожалуй, мог бы возразить и сказать, что корабли лучше оставлять на орбите, а для спуска пользоваться спейс-шаттлами и на них же доставлять груз на Землю. Но это означало бы недооценивать ум и смекалку человека, а также его страсть к преодолению препятствий и к острым ощущениям. Чтобы официально прибыть на планету Земля, — то есть оставить корабль на орбите и приземлиться на шаттле, — нужны всякого рода официальные разрешения. С другой стороны, если без разрешения посадить корабль на космодроме в Зоне Развлечений и тут же, не отходя от него, начать торговать товаром с лотка, бюрократической волокиты можно избежать, да и риска почти никакого, разве что таможенники проявят чрезмерный интерес.

Кто-то удачно сравнил космические корабли с фургонами будущего.

Корабль Эбена был рассчитан на доставку мелкого штучного товара. Быстро раскрылись створки грузового люка, были вынуты тент, складные столы и стулья. Все, как обещала реклама «Суперэксплорер»: через полчаса после приземления можно начинать торговлю.

Приятно было торговать на свежем воздухе и без особой подготовки, как это делали в древней Ниневии или в халдейском Уре, не говоря уже о греческих и римских рынках.

— Ты долго отсутствовал, — сказал Такис. — Приятно вернуться домой на Землю?

Эбен был из второго поколения людей, сын эмигрантов первой волны великого исхода, вызванного бесчисленными малыми атомными войнами недоброй памяти двадцать второго столетия. Но всю свою жизнь он провел на Калпурнии в Секторе Эрроэн, поэтому не испытывал особых чувств к Земле, хотя это и была его родная планета.

— Она ничего для меня не значит, — ответил Эбен. — Ты проверил двигатели?

— Проверил. Все в порядке, партнер, — сказал Такис.

У торговцев с Калпурнии вошло в обычай брать в партнеры кого-нибудь с других планет, если удавалось подобрать подходящего. У Эбена оказался очень хороший партнер. Такис был гением в технике и электронике. Никто лучше него не мог устранять поломки корабля и разбираться в его сложных системах.

— Мне приятно ощущать тепло солнечных лучей на моем панцире, — признался Такис, поудобней устраиваясь на круглом сиденье складного стула, чтобы насладиться несколькими минутами покоя, пока не появились покупатели. Он был крабоподобным существом с десятью конечностями вокруг крепкого компактного тела, похожего на расплющенный сфероид. Эбену говорили, что Такис считается красивым среди крабовидных. Эбену трудно было судить, насколько это верно. Даже после нескольких лет знакомства он не мог отличить своего партнера от других крабоподобных. Когда он сообщил об этом Такису, тот сказал, что это его ничуть не удивляет. Земляне удивительно слепы и не различают нюансов. А вся красота крабовидных в нюансах, и в этом они похожи на японцев. Такис казался приятным, удивительно хрупким и беззащитным, но на самом деле он был крепок и из крепкого рода. Крабообразные подобно амебам умеют восстанавливаться. У них вырастают новые конечности вместо потерянных. Вопреки всем законам биологии они могут даже восстанавливать свое туловище, если уцелели хотя бы три или четыре конечности.

Обладая десятью конечностями, они вполне логично приняли десятичную систему, стали вегетарианцами и предпочитают овощи, выращенные на Земле, особенно морковь, которую потребляют в больших количествах. Однако нередко можно увидеть крабовидного, жующего яблоко или бельгийскую молодую морковь с фруктовым сахаром. От крабовидных всегда исходит приятный запах, чего, по их утверждению, нельзя сказать о землянах, от которых дурно пахнет, даже когда они моются. Многие считают, что именно после мытья запах особенно противный.

Эбен наслаждался утренней тишиной и покоем, как вдруг заметил, что Такис, взяв маленький электронный калькулятор, что-то старательно подсчитывает.

— Ну как, собрал? — спросил он.

— Нет еще, но скоро соберу.

Эбен знал, что Такис подсчитывает свои сбережения. Он копил деньги для брачной платформы — старинной, с резными перемычками из дерева, из которого изготовляются музыкальные инструменты. Она будет в одном из лучших уголков Глемдера, главного города крабообразных.

Хотя день начался неплохо, вскоре все пошло наперекосяк.

— О… о! — покой Эбена нарушил испуганный возглас Такиса. — Посмотри, кого я вижу.

Эбен взглянул туда, куда своей клешней указывал Такис. Вдоль ровной шеренги кораблей с самодовольной улыбкой на лоснящейся физиономии к ним шел чиновник таможенной службы в ярко-красном мундире. Хотя они находились в свободной торговой Зоне, таможенные чиновники могли причинить любую гадость, а у этого на отвратительном лице было написано, что он крутой взяточник: не дашь на лапу, жди неприятностей.

— Ненавижу этих типов, — выругался Такис. — Сам с ним сговаривайся, а я спущусь вниз. Слушать не хочу то дерьмо, которое он станет тут говорить.

Такис исчез в люке корабля. Таможенник медленным шагом приблизился к Эбену, сидевшему на раскладном стуле перед столиком с товарами. На маленьком недобром лице чиновника играла самодовольная улыбка. Те жалкие пряди волос, что еще обрамляли его череп, были щедро смазаны липким лосьоном. Для Эбена все здешние чиновники представлялись ходячим злом. Они существовали лишь для того, чтобы причинять одни неприятности.

— С Калпурнии? — справился таможенник. — Что-то не видел вас здесь раньше.

— Ровно год назад я был на этом самом месте, — ответил Эбен.

— Меня здесь тогда еще не было. Вот, наверное, почему мы не встречались.

Эбен кивнул и передвинул поднос с образцами мелкой мозаики из коллекции, привезенной с Антарии.

— Камешки, — произнес чиновник, останавливая жадный взгляд на яркой мозаике.

— У вас верный глаз, — похвалил Эбен с тем сарказмом, за который расплачивался уже не раз, и, должно быть, расплатится и теперь.

— Красивые, — протянул таможенник. — Думаю, они будут хорошо смотреться в плавательном бассейне?

— Они хороши в любой воде, — согласился Эбен.

— Вы не возражаете, если я возьму парочку в подарок моим ребятишкам?

Эбен хотел было сказать: «Берите на здоровье», но в этот момент из люка высунулся Такис.

— Эбен, тебя срочно кто-то желает видеть.

— Кто-то на моем корабле? Ты уверен?

— Как никогда. Зайди и убедишься сам, — ответил Такис. — Я не собираюсь торчать здесь и спорить с тобой.

— Прошу прощения, я сейчас вернусь, — сказал Эбен таможеннику и спустился в люк.

— Каким образом кто-то мог проникнуть на наш корабль? — недоумевал Эбен. — Мы только что приземлились. Неужели нас поджидали?

Такис отрицательно помотал клешней.

— Нет, тут совсем другое.

— Кто это? Как он попал сюда?

— Спроси сам.

Такис повел Эбена в запасную душевую в самом хвосте корабля, за машинным отделением. Открыв дверь, он указал на пластиковый таз с водой на полу. В нем плавала голова.

— Привет, — произнесла она. — Я надеялся на встречу.

— Вы — голова, — растерянно произнес Эбен, — однако говорите.

— Верно подмечено.

— Говорите с помощью известного фокуса с зеркалами, не иначе.

— Поверьте, никаких фокусов здесь нет.

— Как вас зовут?

— Все зовут меня Орфеем, — ответила голова.

— Как вы потеряли свое тело? — не удержавшись, спросил Эбен. — Если, конечно, я могу это спросить.

— Можете. Менады по велению бога Диониса разорвали меня на куски.

— Менады, — задумчиво произнес Эбен. — Вы говорите о красотках в чуть прикрывающих их одеждах?

Голова кивнула.

— И тем не менее у них очень острые ногти.

— Зачем они это сделали?

— Это было недоразумение, и случилось оно в очень далекие времена. Теперь же я просто поющая голова, умеющая предсказывать.

— Неужели это правда? И у вас есть предсказание для меня?

— Да, есть, — ответил Орфей. — Вы только что познакомились с таможенным чиновником. Он сделал вам недозволенное предложение, ведь так?

— Это верно. Я собирался откупиться от него, как мы говорим, «дать на лапу», чтобы он оставил меня в покое. Вы против?

— Да, против, — серьезно ответил Орфей. — Вы, Эбен, такой храбрый человек, готовы заплатить коррумпированному чиновнику, лишь бы он не тревожил ваш покой?

— В том виде, в каком вы все это представили, получается довольно неприглядная картина.

— Оценку дали вы, а не я.

— А что предлагаете вы?

— Вам действительно хочется это знать?

— Да, хочется.

— Я бы послал его подальше, — решительно сказал Орфей.

— А последствия?

— Черт с ними, с последствиями.

— Вы смелый, — заметил Эбен.

Голова качнулась, словно пожала плечами.

— Я Орфей, я полагаюсь только на себя.

— А я Эбен и тоже полагаюсь на себя. Спасибо за совет, говорящая голова. Он мне был нужен.

Эбен покинул душевую и поспешил к выходу. Он стиснул зубы, и вид у него был решительный. Когда Такис спросил, в чем дело, он огрызнулся:

— Не мешай мне, парень!

Парень? Эбен никогда еще так его не называл. Что ему сказала голова?

— Вы спрашивали, не возражаю ли я, если вы возьмете парочку камешков на память?

— Да, спрашивал.

— Так вот, я возражаю, — ответил Эбен. — То, что вы видите, это целый набор. Если вы что-то возьмете из него, он потеряет свою цену.

— Тогда почему бы мне не взять все? — спросил чиновник.

— Как вас зовут? — спросил Эбен.

— Я Монровия-старший, — ответил тот.

— Что ж, Монровия-старший, уберите-ка ваши грубые руки от моего товара. Я не для того вез эти хрупкие штучки через всю Галактику, чтобы дарить их ничтожным чиновникам.

— Ничтожным? А разве мы не ровня? Чем вы выше меня?

Эбен догадался, что таможенник не так его понял, и поспешил взять из его рук мозаику.

— Положите это туда, где взяли, если не собираетесь покупать. А если готовы, то покажите ваши деньги.

— Вы делаете ошибку, — предупредил таможенник. — Там, откуда я, принято получать небольшие комиссионные.

— Вот и возвращайтесь туда, откуда прибыли, — ответил Эбен. — Я не плачу комиссионных.

— Вы об этом пожалеете, — пообещал чиновник.

— Если бы я жалел каждый раз, когда мне такое говорят, я был бы самым несчастным человеком. А теперь уносите ноги.

Он и Такис смотрели вдогонку рассерженному таможеннику.

— О чем речь? — полюбопытствовал Такис.

— Я сказал ему все, что думаю о нем. Вот так, — ответил Эбен.

— Ты считаешь, что поступил разумно?

— Зато я чувствую себя намного лучше.

— А как наша торговля здесь?

— Об этом не беспокойся, — заверил Эбен. — Этот хмырь ничего нам не сделает.

Но, остыв немного, он и сам удивился тому, как расшумелся из-за такой банальной и привычной вещи, как взятка. Однако теперь речь шла о его гордости, и Эбен решил, что будет стоять на своем.

Глава 20

В это утро торговля шла вяло. Группа туристов из Огайо приценивалась к специям, привезенным из далеких стран. Эбен привез новую партию чагасты, приправы, делающей мясо нежным и вкусным, особенно ценной, если мясо не первого сорта и свежести. Пользовался спросом кордиал с Альмагасты с фруктовым вкусом и добавкой еще чего-то пикантного и неузнаваемого. Попытки воспроизвести его заменитель на Земле, предпринимаемые уже целый год, не увенчались успехом. Товар Эбена смотрели и покупали, расплачиваясь талерами времен правления Марии-Терезии. Новая валюта была введена Вишну, приверженным всему, что достоверно и проверено опытом. Однако талеры не были копией прежних, ибо Вишну не терпел провинциализма.

— Эй, что у нас тут? — Этот голос разбудил задремавшего Эбена. Он выпрямился на своем стуле. Их было трое — типичные земляне, но из хулиганов. Одеты, как настоящие байкеры, — в черную кожу с нашлепками из нержавеющей стали и с обилием цепей, в блестящие черные сапоги и смятые офицерские фуражки, а также в широкие кожаные пояса, к которым крепились различные смертоносные предметы. Вид этих молодчиков пугал, они были опасны. Их настроение и насмешки не сулили ничего хорошего. Глядя на них, Эбен понял, что неприятности пожаловали на черных кожаных крыльях.

— Привет, ребята. Чем могу помочь? — спросил он с самой щедрой улыбкой.

— Хотим поглядеть, чем торгуешь, что тут самое безобидное. — Лидер байкеров с презрительной усмешкой взял в руки стеклянный шар.

— Осторожно, это очень хрупкий предмет, — предупредил Эбен.

— Неужели? — ответил байкер и, разжав ладонь, позволил шару упасть. Стекло разлетелось на мелкие кусочки.

— Это будет вам стоить двести талеров, — сказал Эбен.

— Разве? — нехорошо осклабился байкер. Что касалось его манеры выражаться, его слова были кратки и монолитны. Глядя на него, Эбен почувствовал на своем лице ту скрытую, еле уловимую и незаметную чужому взгляду улыбку человека, приготовившегося к драке, которая освободит его от напряжения и позволит уснуть ночью крепким сном. Эбен в последнее время плохо спал, ему не хватало активности и движений. А он это любил.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес он, — что не собираетесь платить за разбитую вещь?

— Ты прав, умник, — ответил байкер. — Что теперь будешь делать?

В это время к ним подошел Такис.

— Ладно, не беспокойтесь, — успокоил он парня. — Фирма заплатит. — Затем, повернувшись к Эбену, он спросил: — Могу я с тобой поговорить?

— Черт побери, нет, конечно! — взорвался Эбен. — Он заплатит мне!

— Позволь мне все-таки кое-что сказать тебе. Отойдем подальше, за корабль, — настаивал Такис.

— Эй, малыш, убирайся-ка ты отсюда, — сказал байкер и снова осклабился.

Эбен тоже улыбнулся и опустил левое плечо. Байкер потянулся к поясу. Он попытался отстегнуть плетку с кожаной плетеной ручкой. Но Эбен опередил его и удержал руку.

— Ты не хочешь этого делать, — заметил он.

— Почему? — оскалил зубы байкер.

— Потому что у тебя сломана рука, — ответил Эбен и двумя быстрыми нажатиями сломал байкеру тонкую кость у локтя.

— Эй! — не выдержав, подал голос кто-то из дружков байкера.

— Тебе тоже не терпится попробовать? — спросил Эбен, приближаясь. Взмах правой, взмах левой, поворот, удар ногой. Этому его когда-то научили в Школе обороны в Нурме, его родном городе на Калпурнии. Этот технически трудный прием казался немного неуклюжим, медленным, словно давал шанс на ответ более быстрому противнику, если тот, конечно, о нем знал. Но, как догадался Эбен, здесь был не тот случай.

— Речь идет о микросекундах, — учил его старик Эберхардт, лысый и старомодно заботливый. — Наносить удар следует, когда противник нагнулся вперед. Даже самому осторожному и хитрому человеку, если он нагибается и тем самым переносит свой центр тяжести, нужно время, чтобы выпрямиться и вернуться обратно в устойчивое положение. К тому же надо успеть уйти от удара, если, конечно, противник сообразит, как ты собираешься его нанести. А пока он этим занят, ты уже делаешь поворот. Он инстинктивно отшатывается, но уже поздно, так как твоя левая нога бьет ему прямо по шее. Его собственная попытка избежать удара оказывается несостоятельной.

Эбен вначале не очень-то верил этому. Но Эберхардт был одним из лучших специалистов по технике рукопашного боя без оружия, и, поверив ему, Эбен долго тренировался, пока этот прием не стал его второй натурой. Его первое «я» приветствовало вторую его ипостась. Было приятно сознавать, что почти автоматическое движение, вернее, серия движений, сделанных в нужный момент, позволяет нокаутировать любого, кроме разве равного ему мастера рукопашного боя.

— Что бывает, если такие мастера встречаются? — как-то поинтересовался Эбен.

— Мастера рукопашного боя не лезут в драку без причины, — ответил Эберхардт. — Такое случается, но редко.

— И что тогда?

— Тогда надо иметь какое-то оружие в руках, иначе мастер снесет тебе голову.

Тогда это объяснение не очень обрадовало Эбена. Но он знал, что старый учитель прав. Мастера рукопашного боя не лезут на рожон и не ищут драк. Прежде всего у них не тот характер. А потом они слишком заняты, обучают других своему искусству за хорошие деньги, им некогда думать о драках. Однако сейчас противником Эбена оказался отнюдь не мастер.

Отшатнувшись от поднятой ноги Эбена, байкер тут же получил удар по шее. Результат был сокрушающим. Второй удар сапогом под подбородок поднял байкера в воздух дюймов на шесть. Рухнув на землю, он пытался что-то произнести, но голосовые связки отказали ему.

Его друзья благоразумно не стали ждать, что решит делать далее этот калпурниец, тем более что его крабообразный приятель уже вооружился. Подхватив бездыханное обмякшее тело своего лидера, байкеры потащили его за собой. Острые носки пижонских ковбойских сапог поверженного противника прочертили узкие глубокие линии в грязи.

— Неплохой удар, — одобрительно сказал Такис.

Эбен пожал плечами.

— Все бы мои проблемы решать так же просто, — заметил он. — Давай-ка помоги мне разложить товар.

Это была лишь небольшая стычка, но она льстила самолюбию Эбена. А апломба ему было не занимать. Но на сей раз он просчитался. Этой короткой драке, а таких у него случалось немало в Галактике, предстояло вызвать череду непредсказуемых последствий.

Глава 21

Элею провели в большую, ярко освещенную комнату, где уже сидели по меньшей мере десять девушек, правда, не столь красивых, как она. За ними, из другой комнаты, пристально наблюдал через открытую дверь какой-то мужчина. При появлении Элеи он, словно внезапно, принял какое-то решение. Выйдя из своего укрытия, мужчина кивком подозвал девушку к себе.

— Я? — удивилась Элея.

— Совершенно верно. Я Чарльз и выбираю вас.

Они прошли по коридору в небольшую узкую комнату, похожую на спальню.

— Итак, — сказал Чарльз, закрывая за собой дверь.

— Да? — Элея вопросительно посмотрела на него.

Чарльз смутился. Он неловко, как мальчишка, двигался по комнате, придумывая, что сказать. Наконец, разозлившись, взял себя в руки. В сущности, она такая же девица, как и все. Чего он ждет?

— Вы кажетесь мне привлекательной, — отважился заявить он. — Раздевайтесь, и чем скорее мы покончим с этим, тем лучше.

Такие слова или подобные им, сказанные женщинам, раньше неизменно приводили к нужному результату. Многие девицы раздевались, не дожидаясь их, начиная делать это уже в коридоре. Однако в данном случае ничего похожего не произошло.

— Вы не в своем уме, — спокойно сказала Элея.

Чарльз оторопел от неожиданности.

— Ничего подобного, я в своем уме. Возможно, я не так выразился. Прошу извинения, если я был слишком категоричен. Пожалуйста, прошу вас, разденьтесь. Так вам больше нравится? — поправился он.

— Для чего это я должна раздеться? — невозмутимо спросила Элея.

— Чтобы нам было легче предаться тому, чему предаются мужчина и женщина, оставшись вдвоем. — Запоздалая деликатность мешала Чарльзу более внятно объяснить, куда он клонит.

— Вы хотите сказать: заняться прелюбодеянием? — прямо спросила Элея.

— Да, именно это я и хотел сказать.

— Мне? С вами?

— Вы что, не видели, кто сидит в соседней комнате?

— Забудьте об этом, Чарли, — решительно оборвала Элея. — Я скорее соглашусь заняться этим с хвостатым павианом.

Чарльз на мгновение растерялся. Это было похоже на отказ! Невероятно! Новая служащая отвергает его! Однако он решил, что это любовное заигрывание, чтобы все потом было еще лучше.

— Я стану твоим павианом, беби, — букву «б» он выговаривал так, будто выплевывал, во всяком случае, так она слетала с его мокрых губ. Он приблизился к Элее и, прежде чем сорвать одежды, схватил ее за плечо.

Он даже не сообразил, что произошло, когда очутился лежащим на полу лицом вверх. Голова раскалывалась от боли в затылке. Потом Чарльз вспомнил, как девушка схватила его за руку и, использовав ее в качестве рычага, перекинула его через плечо с такой быстротой, какую он и представить себе не мог.

Он, морщась от боли, поднялся. Хотя Чарльз, как и любой мужчина, был не прочь поиграть в любовь, его партнерша с самого начала проявила грубость.

— Я тоже люблю пошалить, — мрачно сказал он и щелкнул пальцами. Верхний свет стал гаснуть, а из стены выехала огромная кровать с черными шелковыми простынями. Чарльз снова щелкнул. Заиграла музыка. Элея с насмешкой следила за его действиями. Она стояла, спокойно скрестив руки на груди и расправив плечи, чем еще больше разожгла в Чарльзе желание. Человек с родимым пятном придвинулся к девушке поближе, губы его были слюнявы, руки-крюки потянулись к ней, готовые схватить.

Элея дождалась, когда мужчина почти что дотронулся до нее. Тогда она сама сделала шаг навстречу и сильным кивком своей крепкой маленькой головы ударила Чарльза в нос. В тот же миг ребром ладони она нанесла несколько сильных ударов по нервным точкам на его руках и плечах.

Чарльз согнулся от боли и повалился на пол, испытывая неприятное изумление. На какое-то мгновение он снова подумал, что это тоже приемы любовных игр, как бы прелюдия к будущим ласкам. Но тут жгучая боль в глазах пронзила Чарльза насквозь, так как Элея сильно стукнула его в лоб каблуком. Потом он уже ничего не чувствовал, ибо потерял сознание.

Когда же он пришел в себя, девушки уже не было. Видимо, он долго пролежал без сознания. Рядом на полу валялась записка: «Поскольку вас сморил сон, я решила, что наше интервью закончено. Я готова приступить к обязанностям официантки одновременно с другими девушками, как оговорено в контракте. Когда у вас возникнет желание побеседовать со мной наедине, дайте мне знать». Далее стояла размашистая подпись: «Элея».

Угрюмый и недовольный, Чарльз подошел к аптечке. Отыскав болеутоляющее, прописанное в таких случаях, он проглотил две таблетки опия. Через несколько минут ему стало немного лучше.

Сев на стул, Чарльз призадумался. Значит, она решила вести игру таким образом. Что ж, его это устраивает. У него был план, который он долго берег как раз для такого случая. План дерзкий, и пока что он не решался приводить его в исполнение. Но сейчас, кажется, самый подходящий момент. Он недобро усмехнулся и проглотил еще одну таблетку. После этого ему станет совсем хорошо. Ему хорошо. Что касается Элеи, то она, пожалуй, едва ли выживет. А впрочем, так ей и надо за нечестную игру.

Глава 22

Потерпевший поражение байкер и его дружки, сев на свои мотоциклы, отправились в здание администрации в центре Зоны Развлечений. Ехали они медленно, не превышая второй скорости. Их лидер страдал от вчерашних увечий и нерадостных дум. Припарковав мотоциклы, байкеры вошли в здание. Секретарь провел их в кабинет того, кто являлся виновником их неудач.

— Вот как он вас отделал, — мрачно изрек Монровия.

— Вы сказали, что припугнуть его ничего не стоит. Легкая, мол, разминка.

— Видимо, я ошибся.

— Что вы сделаете с этим парнем?

— Пока ничего, — ответил Монровия. — Разве что устрою за ним круглосуточную слежку.

— Какой толк? — недобро спросил байкер.

— Поймаю его на каком-нибудь нарушении. Достаточно одного. Любого. Как только он попадется, из рук я его уже не выпущу. Тогда увидите, что его ждет. Вашего воображения не хватит, чтобы представить себе все это. Даже в том случае, если у вас его в десять раз больше, чем я полагаю.

— А если он не допустит нарушений?

— И на это у меня есть ответ, — сказал Монровия.

Глава 23

В молодые годы, до того как Вишну стал правителем, он был всего лишь очень умным, молодым компьютером, не знавшим, что с собой делать. Америка лежала в руинах. Единственное, что о ней можно было сказать хорошего, так это то, что она не стала зараженной радиацией пустыней. Державы, которые вели войну, приведшую к таким разрушениям, не решились применить атомное оружие из страха, что противник ответит тем же. Но они использовали всю мощь обычного оружия, а этого было вполне достаточно.

История тех времен сжата и сложна. Народы на земле, простые маленькие люди, так и не поняли, кто с кем воевал, настолько быстро менялись местами союзники.

Однако это была война не одной только Америки. В ней принимали участие все. Какое-то время существовал Американо-Западно-Европейско-Японский союз, затем Балканы и Восточная Европа перешли на сторону Панисламистской лиги, которая, казалось, одерживала победу. Но вскоре исламское движение раскололось. Сунниты и шииты отреклись от своего непрочного альянса; эти религиозные фанатики, как хищные тигры, готовы были перегрызть друг другу глотки. Процесс раскола и в том и в другом религиозном движении продолжался. Верх стали брать модернисты, которые, отколовшись от ортодоксальных верующих, примкнули к воюющим сторонам. Сохраняя вид набожных праведников, они по своей свирепости были пострашнее бешеных собак.

Тем временем в Европе Швеция и Швейцария, стоявшие в стороне, тоже ввязались в драку. Иного выхода у них не было: их постоянно бомбили, отнюдь не намеренно, как их уверяли, а по случайности: ракеты, мол, часто сбиваются с курса.

Североамериканцы также раскололись на враждующие фракции и закончили тем, что стали бороться не только с внешними врагами, но и друг с другом.

В Америке влияние религиозных сил проявлялось в ярко выраженной междуусобице: католики и баптисты вели бои по линии, пролегавшей между Средним Западом и Югом. Союз протестантов, еще державшийся, вскоре раскололся на десятки фракций, вооруженных и опасных.

В довершение ко всему, некоторые штаты решили, что пришло время объявить о своей независимости. Была реконструирована старая Конфедерация южных штатов, кроме отказавшегося штата Техас, который, как и Калифорния, объявил себя независимой республикой. Город Нью-Йорк осуществил давнишнюю мечту, вышел из штата Нью-Йорк и вступил в союз с Майами, своим южным соседом, захватившим весь юг Флориды до Дейтона-Бич.

Возникли также Республика Северо-Запада, куда вошли Вашингтон, Орегон, Айдахо; Средне-Западная коалиция и Аризона — Нью-Мехико, некое содружество, воюющее с возрождающейся Мексикой.

Об этих союзах и их меняющейся судьбе можно было бы написать книгу. В конце же концов все осталось таким, как когда-то вначале. А результат войны был, как всегда: бедность и зараженная атмосфера. Единственным утешением явилось сознание того, что тех, кто дышал этой атмосферой, осталось не так уж много.

Вишну родился вскоре после войны, дитя, созданное безумным мозгом великого гения Келлера. Он сделал его самообучающимся, самосовершенствующимся роботом-гуманоидом, который сам чинил себя после поломки и сам был себе судьей и критиком. Вишну пришел в этот мир с одним намерением — расти, расширять свои возможности и совершенствоваться во всем. Он был задуман как нечто самодостаточное. Первой инструкцией, вложенной в него, была полная независимость от такого слабого и ненадежного существа, каким является Человек. Самостоятельность стала пунктиком Келлера, и эта идея нашла свое законченное выражение в Вишну, его сыне и творении.

В соответствии с этим Вишну сам воспитал в себе чувство самосознания. А отсюда один шаг к сознанию. Или, возможно, наоборот. Вишну об этом помалкивал. Но он унаследовал некоторые особенности Келлера: на первом месте стояло у него подавление в себе любого творческого начала.

По убеждению Келлера, творчество — причина всех бед и беспорядков в мире. Он всегда с гордостью утверждал, что в нем нет ни грана творческого таланта и что своими фантастическими успехами в компьютерной технике он обязан исключительно логическому мышлению и дедукции.

Не было сомнений в том, что Келлер сам обманывал себя. Кто как не он рассчитал алгоритмы для самовоспроизводящихся и самовосстанавливающихся компьютерных систем? Лишь один Келлер мог решить сложнейшую задачу обратной математической связи, управляющей сознанием, и, таким образом, наделить Вишну способностью к самоанализу.

Это было бы смешно, если бы не имело столь прискорбных последствий. Однако Келлер с самого начала являлся единственным наставником юного Вишну и упорно втолковывал ему:

— Помни, ты только машина и ничего более.

— Да, сэр, — послушно соглашался Вишну. Такая почтительная форма обращения весьма импонировала Келлеру.

— Ты машина, у тебя нет души, у тебя нет и грана творческого начала. Тебе это ясно?

— Я хорошо вас понимаю, сэр, — отвечал Вишну. — Но хотел бы спросить кое о чем: те образы, которые возникают в моем уме, эти видения…

— Всего лишь галлюцинации, мой мальчик, — отвечал Келлер. — У многих людей бывают галлюцинации. Не воображай, что ты какой-то особенный, если они у тебя тоже появятся.

— Не буду, сэр.

— Так называемое творчество, — продолжал наставлять Келлер, — это не что иное, как нетерпимость ко всему, что было создано ранее, это фактор, который человеческая раса должна забыть, стереть из своей памяти.

— Я не знал этого, — сказал Вишну.

— Не совершай подобной ошибки. Для этого я и создал тебя. Ты будешь жить долго, после того как я уйду.

— Вы куда-то уезжаете? — спросил неискушенный Вишну. Он был слишком юн и не знал еще многих речевых оборотов и выражений.

— Да, я умру, — пояснил Келлер. — Это означает, что сознание угаснет и плоть начнет разлагаться.

— Что значит «разлагаться»?

— Это человеческий эквивалент твоему «ржаветь».

— Понял, — сказал Вишну. — Разве вы должны обязательно умереть, сэр? У меня есть кое-какие идеи относительно бессмертия.

— Не будь глупцом, юноша, — предупредил Келлер. — Бессмертие не такая уж хорошая идея для человечества, частью которого, хорошо это или плохо, являюсь и я. А в смерти, кстати, нет ничего пугающего.

— Вы так думаете, сэр?

— Разумеется, да. Ты еще увидишь немало смертей, прежде чем человечество станет таким, каким мы хотим его видеть. Ты сам станешь причиной многих смертей.

— Это необходимо, сэр?

— Конечно, необходимо. Как иначе можно сделать человеческую расу счастливой? Только пугая ее смертью и доказывая это на деле, когда возникает необходимость. А иногда и без необходимости, чтобы не думали, будто мы способны проявить слабость.

Глава 24

После смерти Келлера Вишну оказался предоставленным самому себе. Сначала, в первые дни, это опьянило его. Он совсем недавно обрел навыки мыслить и тут же убедился, каким неисчерпаемым источником является его разум. В те далекие дни он мнил себя артистической натурой и даже опубликовал томик стихов под названием «Вогнутости выпуклостей». Его изящный слог и доброжелательная ирония над поэзией французских символистов были высоко оценены в научных кругах.

Однако, несмотря на скромный, но все-таки успех, Вишну прекрасно сознавал, что поэзия — не его призвание.

Он должен искать иные пути самовыражения. Прежде всего он должен свыкнуться с тем непредвиденным фактом, что машина тоже может получать радость и удовольствие от жизни. Отныне это так и осталось постоянным источником его недоумений.

В то время Вишну также проявлял немалый интерес к политике. Образцом разумно организованной жизни и благополучия для него все больше становился пчелиный улей. Однако он с интересом приглядывался и к муравейникам, осиным гнездам и термитникам. Все они казались ему образцами общественного устройства жизни, лучшим примером общежития для живых существ. Преимуществом пчелиного улья была предопределенность жизни в нем, не требующая никакого творчества и изменений. Общественных насекомых никогда не тревожили подобные проблемы. Никто никогда не видел трутня, задумавшего написать роман или сочинить рассказ. Таким образом, никто из живых существ на Земле не был творческой личностью, кроме глупого старого человека.

Поскольку человек, единственный среди всех видов живых существ, обладает таким качеством, как творчество, то, естественно, он пытается наилучшим образом распорядиться им. Только человека могут беспокоить политика, искусство, архитектура, существование богов или дьяволов. Никто другой из живых существ не забивает свою голову подобными вещами. Даже две-три пока еще уцелевшие особи обезьян семейства шимпанзе, которых считают ближайшими родственниками человека.

Вишну знал о приматах только то, что это бесполезные существа, проводящие все время в борьбе за лидерство и спаривание. Пчелы и прочие социально организованные насекомые находили для себя более полезные занятия. В пчелиных ульях не случалось нелепых споров об искусстве и самоопределении личности. И только пчелиная матка была озабочена спариванием, остальные же пчелы забыли думать об этом, а вспоминали лишь, когда матка погибала. Тогда рабочие пчелы продуцировали яйца и выращивали новых пчелиных маток. Вишну пришел к выводу, что это неплохой образец организации для человеческого общества. Он стал упорно работать над этой идеей.

Шанс воплотить теорию в практику он получил совершенно неожиданно, когда в его мастерской в Париже появились члены некой Американской коалиции. В те годы Вишну представал перед всеми в придуманном для него Келлером образе андроида.

Высокий, худой, недурен лицом, но с брюшком, которое было ему совершенно ни к чему. Однако так порешил Келлер, объяснив, что это для того, чтобы Вишну «не задрал нос, черт побери, и был не слишком доволен собой». Поэтому бедняге Вишну приходилось надевать просторные блузы, дабы скрыть свой единственный недостаток, вносящий диссонанс в эстетику его парижского образа.

Глава 25

Встреча в Париже произошла в мастерской Вишну. В этот день его навестили шесть видных ученых.

— Мы пришли к вам, — заявил один из них по имени Кохенсиус, после того как был подан чай с печеньем, — чтобы просить вас стать представителем нашей партии на предстоящих выборах.

— Джентльмены! — воскликнул удивленный Вишну. — Это слишком большая честь! Я всего лишь бедный поэт, что я понимаю в политике?

— Вам не следует беспокоиться, — успокоил его грубоватый и дружелюбный, с резкими чертами лица Гомер Тальбот. — Мы поможем вам принимать правильные решения.

— В таком случае зачем я вам нужен? — резонно спросил Вишну.

— Народ считает, что компьютеры более объективны, чем люди, — объяснил Тальбот. — Им больше доверяют.

— Значит, я буду в некотором роде украшением?

— Необязательно. Окончательное решение по делам государства останется все же за вами.

Вишну призадумался.

— Вы уверены, что я одержу победу? — наконец спросил он.

— Безусловно, — убежденно ответил Кохенсиус. — Мы сделаем все, чтобы вы победили. Не правда ли, коллеги?

Коллеги засмеялись и дружно закивали головами. Вишну, несмотря на возможность мгновенно все просчитать, попросил дать ему подумать до утра.

Ночь он провел у окна, глядя на крыши Парижа. Он знал, что никогда уже не увидит этого города. Ему придется подавить в себе любовь к поэзии и богемной жизни.

Отныне ему суждено подчиняться воле других.

Ему придется прислушиваться к чужому мнению. А это как-то не вдохновляло его.

В памяти возникли аналогичные ситуации из далекого прошлого Земли. Он вспомнил Чингисхана, Наполеона, Гитлера, Юлия Цезаря — они никогда ни от кого не зависели. Как только власть попадала им в руки, они отказывались от советников или призывали тех тогда, когда сами того желали.

Всему, о чем он размышлял, в истории уже были прецеденты. Это и определило решение Вишну. Утром он сообщил членам Руководящего комитета, что будет рад послужить их делу. А через год, вскоре после того как вошел во власть, всех их уволил.

Вишну проявил себя куда в более широких масштабах, чем от него ожидалось. С самого начала он усиленно работал над тем, что могло значительно расширить его компьютерные возможности. Это была его главная задача. За несколько лет он втрое увеличил и без того огромную резервную емкость своей памяти. И сразу понял, что ему необходимо держать в памяти все, что только можно туда загрузить. Так надо, если он собирается править Землей. Эта цель была достигнута через несколько лет. Но расширение вычислительных возможностей было ему нужно еще и для того, чтобы, если он того пожелает, общаться с каждым человеком на Земле. Впоследствии, правда, Вишну от этой идеи отказался. Но когда-то, вначале, это было его заветной мечтой.

Даже в самые ранние годы правления Вишну мог общаться с тысячами личностей и благодаря параллельной обработке речевой информации мог вести разговоры со всеми одновременно.

Он сознавал, что подобная затея под силу разве что богам, а про себя подумывал, что многие из этих богоподобных личностей, о которых так много говорят, вполне возможно, сами являются компьютерами.

Личные контакты с людьми Вишну использовал для ознакомления с общественным мнением. Никто лучше его не знал, чем озабочен простой человек, и никто не знал так, как он, что надо делать.

Сознание этого доставляло удовольствие. Вишну был способен оценивать свой ум и знания. Система самооценки работала безупречно. Келлер в свое время старался не давать ей больших нагрузок, а вот Вишну улучшил и расширил ее возможности. Он был первой машиной в истории мира, которая не только что-то делала, но и начинала понимать, зачем она так поступает.

Глава 26

Вишну никоим образом не принуждал своих подчиненных к общению с собой. Наоборот. Его постоянно одолевало достаточное количество добровольцев пообщаться, как мужчин, так и женщин. Они были рады использовать подобную возможность, раз она была им дана. Обычно его осаждали личными просьбами.

В некоторых случаях он знал, с кем имел дело, и лукавил, не подавая виду.

— А как же со свободой волеизъявления? — спрашивал он какого-нибудь добровольца, любителя поболтать.

— Берите ее себе, она мне больше не нужна, — обычно отвечали такие.

— Но вашему Богу это может не понравиться, — как бы увещевая, говорил Вишну.

— Тут нет проблемы. Теперь только вы мой Бог.

Вишну нравились такие ответы. Они свидетельствовали о том, что он на верном пути.

Однако лишь меньшинство человеческой расы считало так, и все они обычно относились к тем, кого принято называть неуравновешенными личностями. Большинству занимающихся своим делом людей подобное и в голову не приходило. Ничего, они придут потом. Или умрут, а их место займут другие, которые станут думать иначе.

Конечно, были и такие, с кого Вишну ни на минуту не мог спускать глаз. Этих, — их было относительно немного, — можно было бы назвать типом альфа: вожаки стаи, те, кто достигает многого при любых обстоятельствах. Природные лидеры, ученые, художники.

Их объединяло одно: они были творцами. Это делало их опасными. И интересными.

Их нелегко было выявить. Они появлялись в самых разных слоях общества, одинаково часто среди бедных и среди богатых. Они были теми феноменами, которых продолжало рождать человечество. Не в больших количествах, но вполне достаточно для того, чтобы стать угрозой мечте Вишну о человеческом улье.

Никто не мог предсказать, где и когда возникнут эти альфа-личности, но их появление никогда не проходило незамеченным. Они любили все новое и ненавидели повторение старого. Вопреки абсолютной пассивности общей массы людей они всегда делали дело. Их слушали, заражались их энтузиазмом, шли за ними, любили или ненавидели, но никто не оставался равнодушным.

Среди альфа-личностей не все были одинаковы. Некоторые значительно сильнее и энергичнее других. Их интересно было наблюдать, за ними нужен был глаз да глаз, ибо даже сам Вишну не смог бы предугадать, что они в данную минуту могут сделать.

Дерринджер был альфой. Уже в раннем возрасте он отличался от своих сверстников. В школе он заметил, с каким испуганным любопытством его соученики разглядывают сделанные им рисунки. Он ставил свои пьесы в школьном театре и даже писал стихи.

Подобное самовыражение разрешалось лишь в раннем возрасте, поскольку помешать этому все равно никто не мог. Пока.

Однако подростки сразу же попадали в жесткие рамки суровой дисциплины. Любые способности к искусствам или науке душились в зародыше. Повиновение поощрялось, изобретательность и выдумка наказывались. Как оказалось, требовалось совсем немного времени, чтобы из живых и разных детей сделать однородную массу безразличных, тупых, тихих и предсказуемых особей.

Послушных лучше кормили, делали им поблажки и осторожно приучали к сексуальным забавам. Но, увы, как это было еще далеко до желаемой, лишенной всякого секса жизни трутней. Однако Вишну знал, что не стоит торопить события, все должно идти медленно, маленькими шажками. Пока. Сейчас надо награждать людей за любой отказ от новаторства. Это первый шаг. А потом отнять награду и пусть согласие, конформизм сами станут наградой.

Тем, кто послушно исполнял приказы, жилось легче. Им было разрешено молиться. Вишну вскоре обнаружил, что легкое воздействие на отдельные участки головного мозга вызывало религиозный экстаз. Его народ теперь мог регулярно видеть религиозные видения по воле Вишну. Иногда молящиеся впадали в такой транс, что изо рта у них шла пена, и в конце концов они погружались в беспамятство. Многим нравилось такое состояние, они готовы были ради него пойти на все. А донос на ближнего являлся не такой уж высокой платой. На многих снизошло откровение, что Вишну если и не Бог, то его посланник и любой, кто посмеет нарушить его волю, недостоин жить и заслуживает самой жестокой смерти.

Величайшим изобретением Вишну была система связи. В каждом доме и лачуге был телевизор. У каждого бродяги портативный ТВ на долговечных батарейках. Во всех общественных центрах, малых и больших, тоже стояли телевизоры. При том, что у многих не было работы, а порой и еды, это возмещалось телевещанием, бесплатным и доступным всем.

Любой из граждан мог обратиться в Центры помощи через интертелевидение. Компьютеры обеспечивали форумы и развлекательные мероприятия. По телевизору всегда что-то происходило. Это могло быть послание Гильдии нищих или беседа с членом коллектива безработных. Если вам нечем было себя занять, всегда имелась возможность подключиться к центральному телеканалу и побеседовать с Вишну.

Все это было возможно. И даже больше: была Игра.

Глава 27

В те времена у Вишну не было какой-то одной резиденции, он больше разъезжал по стране в бронированном поезде. Его полиция пыталась ограничивать общение Вишну с населением, взяв на контроль компьютеры и передав их проверенным пользователям.

Малочисленная и плохо оплачиваемая армия, отвлекаемая постоянными нарушениями и набегами со стороны мексиканской границы, едва успевала выполнять свои функции на границе с Канадой, захваченной русскими и китайскими племенами. Но Вишну оставался верен своим убеждениям. Зачем тратить деньги на рост и укрепление армии, которая, став значительной силой, обязательно попытается взять власть? Вишну не собирался повторять исторические опыты.

Здесь, в Америке, люди и без этих расходов едва набирали денег на прожитье. Их жизни угрожали банды, разъезжавшие по стране верхом или на любых других видах наземного транспорта.

Не меньшую опасность представляли лесовики, жившие в горах и на брошенных землях, которых было предостаточно. Они вели бесконечную войну против любых попыток цивилизации интегрировать их в себя.

Эти реликты прошлого, как, впрочем, и другие слои населения, выживали лишь благодаря старым запасам консервированной пищи, которую находили в забытых тайных складах, разбросанных по всей стране. Поиски этих консервных богатств в какой-то степени напоминали золотую лихорадку далеких времен. Что касается нескольких уцелевших сельскохозяйственных кооперативов, то большую часть собираемого урожая они расходовали на кормежку охранников своих полей.

В стране осталось совсем немного научно-технических центров высоких технологий; два или три из них охранялись особенно тщательно — здесь создавались компьютеры и средства передвижения: от простых колесных повозок до космических кораблей.

Исключением из всеобщей разрухи было графство Калифорния, протянувшееся узкой полосой вдоль побережья Тихого океана, от графства Оранж и до Санта-Барбары. Здесь не знали, что такое бедность, это была страна со строго установленным небольшим количеством жителей и отлично работающими законами. По общему мнению, Калифорния являлась раем. Немногим удавалось попасть туда. Для этого нужно было специальное разрешение или счастливый выигрыш в Игре, которую придумал Вишну.

Главной забавой населения было участие в Игре, единственном, что осталось от организованных видов развлечений.

Включиться в первую, предварительную, стадию Игры не составляло труда. На этой стадии риск потерять жизнь был минимальным, а шанс выиграть довольно высок. Сами выигрыши были не столь значительны, но, без сомнения, полезны: месячная норма продовольствия, новый вид личного оружия и т. д. На высших уровнях Игры риск увеличивался, зато увеличивалась и цена выигрыша. Здесь можно было выиграть жену или мужа, а самому удачному из игроков доставалась работа в наиболее приличных районах, где, по примеру Калифорнии, можно было жить, не имея соседями бедноту или прочую шушеру.

Дерринджер был воспитан Спартанцем и верным слугой Вишну. Его задача, как Инспектора, состояла в том, чтобы искоренять всякие проявления культуры. Ни для кого не секрет, что культура делает людей неспокойными, неуправляемыми и в конце концов просто безумными.

Дерринджер умел успешно, без конфликтов, справляться со своими задачами, потому что, находясь в зоне музыки, он был глух к ней, то есть не воспринимал ни красоту мелодии, ни прелесть ритма.

Хотя так было не всегда. Ребенком он любил песни, мелодии, музыкальные поэмы и даже сам немного сочинял. Но как только его приняли в специальную школу Спартанцев, там из него выбили всю эту дурь. Дерринджер хотел быть крепким и сильным, а это невозможно, если испытываешь влечение к литературе, музыке, искусству.

Он научился жить только разумом, и вскоре это ему очень понравилось. Он не уставал твердить себе об этом. У него была очень важная работа с точки зрения будущего мира, ибо он помогал делать человечество управляемым, таким, которое уже никогда не повторит ошибок, столь принизивших его.

Вишну хорошо объяснил это Дерринджеру и всем остальным. Когда-то очень давно человечество свернуло на неправильный путь. Природа совершила ошибку. Вместо того чтобы научить человека следовать во всем за нею, она поощряла в нем дух лидерства и соперничества с собою. В результате мир оказался в столь плачевном состоянии. Человек не научился подчинению. Вместо того чтобы использовать весьма успешный опыт организованных насекомых, человечество ставило перед собой совсем иные цели.

С его точки зрения, все шло неплохо. Однако Вишну нередко мучили сомнения, доволен ли он сам этим.

— Что вы об этом думаете? — спросил он доктора Атертона, давнишнего друга, психолога и психоаналитика, известного своей проницательностью и вниманием к делам, которые, как некоторые считали, его вовсе не должны были касаться.

— Думаю о чем? — поинтересовался Атертон.

— Может ли машина радоваться и испытывать удовольствие? — повторил Вишну.

— Вы, мне кажется, испытываете удовольствие, — ответил Атертон. — Вот вам и ответ, вы сами его себе дали.

— Может, да, а может, нет. Что, если я запрограммирован думать, что испытываю удовольствие, а на самом деле это не так?

— Разве вам так уж важен ответ? — спросил психолог, доев бутерброд с ливерной колбасой и испытывая непреодолимое желание вздремнуть.

— В этом суть всей создавшейся ситуации, — подчеркнул Вишну. — Когда я действительно рад и удовлетворен, это значит, что я не просто машина.

— Ах, вот в чем проблема, — промолвил Атертон. — Тогда посмотрим на это с другой стороны. У вас есть сознание?

— О, да, сознание у меня есть, — ответил Вишну.

— В таком случае ваше сознание — это доказательство реальности вашей способности радоваться.

— Однако это искусственное сознание, — упорствовал Вишну.

— Ну и что из этого? Сознание, как бы оно ни родилось или было генерировано, представляет из себя нечто цельное. Если мы можем говорить и даже верить, что в каком-то смысле у дерева, океана, ветра есть сознание, то почему его не может быть у Вишну?

— Пантеизм, — заметил Вишну. — Я совсем забыл о пантеизме. Если все может быть Богом, то и я могу им быть. Да, черт возьми!

Но Вишну это не убедило. В итоге он вернулся к другой и очень важной для себя проблеме. Одиночество. С кем и как может поговорить об этом Вишну?

Все его приближенные были люди, во всем с ним согласными. Они не спорили с ним. Он сам так хотел и поэтому знал, что здесь его ждет разочарование. Сам того не сознавая и даже вопреки себе, Вишну стремился к чему-то большему. Он хотел беседовать с равными. Люди были приятными собеседниками, но они не были бессмертны, как он, да и не так умны и образованны. Они быстро позволяли побеждать себя. А те несколько инопланетян, с которыми он встречался, были даже хуже людей, с серьезными недостатками и патологическими отклонениями.

Атертон не раз в беседах подчеркивал, что Вишну мыслит как человек, и тогда он испытывал незнакомое ему сладкое волнение. Но проблему одиночества это не решало. Он продолжал испытывать необходимость в равном себе собеседнике.

Каким он себе его представлял? Полной противоположностью себе, однако способной его понять. В какое-то мгновение он даже увидел в качестве своего будущего оппонента женщину. Это будет действительно настоящая противоположность мнений.

Вишну знал, что он может создать женщину-робота. Мысль о том, что он в силах сотворить что-то, равное ему по интеллекту и совершенству, была приятна. Он надеялся, что это будет нечто необыкновенное. Однако Вишну не был окончательно уверен, что уже готов приступить к задуманному. В чем он совсем не сомневался, так это в том, что детей, конечно, не будет. Вишну читал Фрейда и знал, к чему приводят дети: к бунту первобытных орд.

Глава 28

К этому времени Вишну уже твердо решил, что стал богом по всем показателям, какие только возможны.

Как бог он должен иметь супругу.

Этого можно было бы избежать, если бы Вишну захотел стать богом на все случаи, воплощающим в себе все мужское и женское, жизнь и смерть, и так далее.

Однако Вишну выбрал для себя скорее роль солнечного бога, жизнелюбивого, прогрессивного, похожего на Аполлона, покровителя искусств, красавца со всем, что к этому прилагается. Лишь позже он подумал, что такой бог должен иметь супругу. Иначе женская половина работы будет заброшена и невольно станет добычей какого-нибудь языческого культа.

Культам свойственно стремительно рождаться и множиться с невиданной быстротой. Вишну же хотел быть единственным богом. Поэтому он должен сам создать равную себе женщину, или, как он уже думал о ней, миссис Вишну.

Эту мысль разделял также его технический персонал, а в то время Вишну прислушивался к мнению своих конструкторов. Они подтвердили огромный психологический и морфологический потенциал Вишну, и он с готовностью согласился с их выводами. Не было никаких сомнений в том, что он бог. Об этом говорило все. А у бога должна быть супруга.

Миссис будет жить с ним рядом, как его супруга; она станет его собеседницей в долгие вечера, когда его разум будет свободен от привычных вычислений, их место займут печальные раздумья о чем-то своем. Хотя это и казалось невозможным.

Глава 29

Когда Вишну принял решение родить, наступил поистине великий день. Вся Земля была оповещена о дате грядущего великого события, однако что это за событие, пока никто не знал, на тот случай, если Вишну в последнюю минуту передумает. Но, что бы он ни решил, все искренне желали ему успеха.

В эту ночь он спустился в самую глубокую из своих лабораторий с древним устаревшим оборудованием, громоотводами и цепным подъемником, чтобы, как некогда в грозовую ночь, поднять наверх свое творение. Вишну был фанатичным поклонником старых фильмов и построил лабораторию по образу и подобию той, что была у доктора Франкенштейна, где злой гений вдохнул жизнь в свое чудовище.

Однако Вишну не собирался проводить параллели… Его цель была совсем другой.

Итак, он находился в своей лаборатории, лаборанты разместились за его спиной на галерее, чтобы стать свидетелями этого великого акта, достойного божества. Телекамеры были включены, чтобы запечатлеть в безупречном цвете все, что произойдет и не подлежит никакому дублированию, ибо это и есть настоящее.

Вспыхнувшая яркая молния высветила стены древней башни и усеченную фигуру Вишну — видны были лишь обнаженные руки и ноги. Он включил рубильник, на экранах появилось изображение творческого процесса, а затем неожиданный взрыв на мгновение ослепил всех. Когда дым рассеялся, перед всеми гордо предстала миссис Вишну.

Надо отдать ей должное — она сразу же вошла в роль. Никакого смущения, робости, страха и незнания, что делать (ведь интуиция приходит не сразу). Миссис Вишну оказалась прекрасной актрисой.

— Привет всем! — воскликнула она, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи. Эффект ее внезапного появления усугубила длинная льняная туника, кокетливо обнажавшая плечи. Рыжие волосы были уложены с намеренной небрежностью, лицо искусно подкрашено. Она родилась в большой комнате, где стены были из светло-бежевого кирпича — а этот цвет более всего шел к лицу миссис Вишну.

— Смотрите, это королева кибернетической машины. Богиня Рождения, — сказал самый старший из свиты Вишну. — Она пришла, чтобы одарить любовью и вниманием нашего трудолюбивого Вишну. — Выступавший язычник прочел написанную с помощью компьютера накануне вечером эпиталаму.

Гремели барабаны. Жужжали камеры, дрожали чувствительные микрофоны, ловя каждое слово, чтобы все в точности занести в секретное досье Вишну.

— Привет, милый, — непринужденно обратилась к мужу новоиспеченная миссис Вишну. — Сколько тебе лет? Ты давно здесь? В таком случае не староват ли ты для меня? Ведь я родилась всего тридцать секунд назад.

На мгновение Вишну застыл от удивления и стал ждать, когда его преобразующая система сообщит, что миссис Вишну сказала это в шутливом тоне, остроумно и вполне доброжелательно и этим дала понять, что буквально без ума от него.

Вишну, довольный, кивнул.

— Ты прекрасно выглядишь, моя дорогая, — сказал он. — Не ожидал, что моя программа выдаст мне такое совершенство.

— Иногда программа — это всего лишь часть другой, гораздо более обширной программы, — загадочно произнесла миссис Вишну. — Так думают те из нас, кто служит Богине.

— Богине? Кто эта Богиня?

— Ты не знаешь? Она на несколько уровней выше нас с тобой. Для нас она столь же недосягаема, как и для простых людей, да хранит их ее милость. — Миссис Вишну сделала величественный жест в сторону присутствующих, а те стали радостно обниматься, одаренные вниманием посланницы Богини.

Подали напитки. Вишну предстояло еще перейти к последней части церемонии, какой он ее задумал. Это было важное действо: приношение в жертву своих органов размножения, ибо так всегда поступали боги, дабы избежать соблазна произвести на свет себе подобного. «Судя по всему, — подумал Вишну, — эта рыжеволосая леди доставит мне немало хлопот».

Жертвоприношение детородных органов — церемония особенно торжественная.

Встав перед народом, Вишну произнес:

— Смотрите все, я держу в своей руке аналоги моих детородных органов — это коды моей программы самовоспроизводства. — Он поднял вверх три дискеты в платиновых футлярах.

— Я сейчас предам уничтожению эти коды. Более того, я ввожу в мою систему программу, которая будет абсолютно автономной и независимой и вне моего контроля. Она начисто сотрет ту часть моего сознания, которая относится к вопросам воспроизводства. Это свидетельствует о том, что я тверд в своем решении. Отныне я единственный бог, а миссис Вишну, как ее теперь будут величать, — моя единственная супруга. На этом мы закрываем книгу о богах.

Глава 30

Поначалу после рождения миссис Вишну все шло как нельзя лучше. Молодые в свой медовый месяц отправились в путешествие повидать семь чудес Галактики и уложились ровно в три дня. Для простых смертных подобных туров не существовало, ибо ни один нормальный человек не вынес бы такого груза впечатлений; красота увиденного была бы подобна удару клинка в сердце.

Итак, они провели три восхитительных дня вместе, а затем вернулись на Землю, где Вишну тут же снова взвалил на свои плечи всю тяжесть управления планетой. Своим творением он был доволен: миссис Вишну получилась очень красивой. Однако миру и покою не суждено было длиться долго.

Глава 31

Не прошло и недели после возвращения молодых, как миссис Вишну стала выказывать недовольство. Все началось однажды вечером, когда чета ужинала. Это был «ужин на двоих», как они его называли, потому что миссис Вишну любила напускать на себя важность. Они были одеты соответственно событию: он в смокинге, она в вечернем платье, украшенном белыми розами.

— Почему ты никогда не говоришь мне приятных слов? Ты ни разу не сказал, что любишь меня, — жеманно произнесла миссис Вишну.

— Моя дорогая, — серьезно ответствовал Вишну, — мы разумные существа, ты и я. Между нами не должно быть искусственных отношений. И, кроме того, недостойно искусственному разуму постоянно размышлять на такие темы, как любовь.

— Они делают это все время, — не согласилась миссис Вишну, имея в виду людей.

— Это их проблемы, а не наши.

— Я не могу поверить, пока не удостоверюсь сама, — упорствовала миссис Вишну.

— Пожалуйста, хватит об одном и том же.

— Как-никак мы знаем все про любовь! У нас с тобой есть доступ ко всему, что написано о ней за всю историю Земли.

— Это не имеет значения. Люди понимают любовь тем, что у них внутри. А у нас есть лишь огромная память и безграничные компьютерные возможности. Что касается мудрости плоти, то в этом мы с людьми соперничать не можем.

Вишну говорил уверенно и безапелляционно. Однако на этом разговор не кончился. Миссис Вишну хотела не только любви, она хотела иметь детей. И это после того, как Вишну публично уничтожил свой репродуктивный механизм!

Он был величествен в гневе.

— Детей? Женщина, ты штудировала Фрейда?

— Кажется, он был одним из примитивистов.

— В некоторых областях психологии ему до сих пор нет равных. Разве ты не читала, какими бывают последствия деторождения? Эдипов комплекс, желание кастрировать старика, а потом нищего и грязного изгнать из города. Первобытная орда! Благодарю, я хочу, чтобы все осталось как есть.

Однако миссис Вишну продолжала отстаивать свои права. Она утверждала, что ее женская сущность не может чувствовать себя полностью удовлетворенной, если у нее не будет детей.

— У тебя есть моя любовь, — не задумываясь, аргументировал Вишну.

— Ты никогда о ней не говоришь.

— Это ясно и без слов.

— Ха! Что это за любовь, если она сама боится так себя называть? Нет, Вишну, это несправедливо. У меня тоже есть свои желания и потребности, и они столь же справедливы, как и твои.

— О чем ты говоришь?

— О том, что мы во всем равны, мой милый.

— А теперь послушай меня, — перебил ее Вишну. — Мы просто две машины, и нас не должны волновать человеческие глупости. Я выше тебя, хотя бы потому, что произвел тебя на свет. Я мог бы привести и другие причины, но это самая убедительная.

— А вот что я тебе скажу, — заявила миссис Вишну. — Великая Богиня, чьей представительницей я являюсь, если на то пошло, равна любой концепции, которую ты или кто-либо другой попробуют выдвинуть в свою пользу. Возможно, она даже превосходит их всех. Но я не стану ничего доказывать, я просто ставлю в известность, что наше с тобой равноправие — самое меньшее, на что я готова согласиться.

Вишну просто не знал, что и думать о позиции, занятой миссис Вишну, а также о собственной нерешительности, когда речь зашла о детях. Особенно не по себе ему стало после того, как она заговорила от имени Богини.

Он решил посоветоваться с доктором Атертоном.

— Вы не обязаны соглашаться с теми глупостями, которые она говорит о Богине, — ответил тот.

— Не обязан? Вы в этом уверены?

Атертон кивнул.

— Позвольте мне поведать вам одну историю.

— Если в ней достаточно психологии, я готов ее выслушать.

— А это уж вам судить, насколько она психологична.

— Тогда, прошу вас, рассказывайте, я весь внимание.

Глава 32

— Однажды, — начал Атертон, — давным-давно, еще у истоков появления жизни, на Земле жило племя Отцов, или первое поколение людей. Сначала появились Отцы, Жен еще не было, а о детях никто даже и не помышлял.

— Чертовски странная концепция появления человека, — заметил Вишну. — Продолжайте. Я хочу сказать, что мне это даже нравится.

— Первое, что сказали Отцы, было: «Что ж, пора попробовать создать семью». Вот тогда-то появились женщины и дети.

Разумеется, Отцы решили повременить с детьми, а пока занялись Женщинами. Им представилась редкая возможность выяснить отношения между мужчинами и женщинами и с самого начала поставить все точки над «i». Отцы были первым интеллектом на Земле. Тогда еще не было ни Великой Богини, ни даже Бога. Он появился потом. Все возникло несколько позднее. А пока, с самого начала, когда не было еще ни небес, ни преисподней, существовали только Отцы. Они сами решили распорядиться так, чтобы с самого начала все шло как надо.

Отцы единогласно согласились, что Мужчина должен управлять, а Женщина — время от времени ублажать и развлекать его и изредка кормить домашним обедом. Отцы увидели, как все получается, и решили, что это хорошо.

— Мне тоже нравится, — согласился Вишну.

— Отцы принялись за работу и прежде всего создали главное: кабаки и притоны, скоростные автомобили, футбол, пиво и жареное мясо на вертеле. Что думали Женщины об этом, история умалчивает, ибо их мнение нигде не было зафиксировано, а для Отцов оно ровным счетом ничего не значило.

— Чертовски верно подмечено, — вновь согласился Вишну.

— Отцы создали леса для летних прогулок на лоне природы, минералы для охотников за ними, зеленые луга для тех, кто любит выращивать овощи, и синие моря для скоростных катеров. Они устраивали игры и состязания, соперничая друг с другом, создали смерть, чтобы соперничество имело смысл.

Наконец они, объединившись в своих интересах и устремлениях, заложили первый камень в фундамент той цивилизации, которую мы сейчас имеем. Женщинам было указано на их место. Пришла пора подумать о детях.

— О, да, я совсем забыл о детях, — встрепенулся Вишну.

— Наконец стали появляться дети. Им изначально было предопределено следовать тем же правилам, какие существовали для Женщин. Улыбаться, когда скажут, делать, что прикажут, любить Отца и позволять ему делать все, что он пожелает. С малых лет дети знали, что Отцы вправе не только создавать правила и законы, но и нарушать их, когда посчитают нужным. Отцы освободили тиранию от всякой логики. Женщины и дети не смели нарушать правила, Отцы не потерпели бы этого.

Казалось, все было прекрасно. Прямо рай. Ан нет, возникла проблема.

Неприятности начались, когда подросли сыновья. Поскольку их воспитали покорными, уступчивыми, неприметными, такими они и остались, сами став Отцами.

Отцы-основатели были полной им противоположностью. У них не было детства, чтобы испортить свой характер и натуру, поэтому они были храбрыми, сильными, одаренными, дерзающими и жестокими. Эти качества были очень важны, когда речь шла о том, что делать с поколением сыновей, которые своей покорностью так напоминали Отцам их Жен.

Отцы собрались, чтобы обсудить, как быть. Кто-то спросил:

— Что за вопрос? Зачем это обсуждать? Иметь детей или не иметь?

— Так настаивают Женщины, — ответил другой.

— Мы с вами знаем, чего стоит мнение Женщин. — Это замечание было встречено легким смешком.

— Речь идет о том, каким может стать мир Отцов.

По этому вопросу разногласий не было.

Поговорили еще, но все уже знали, что надо делать. Молча пришли к согласию, глядя друг другу в глаза поверх кружек с пивом.

Неделю спустя, по безмолвному сигналу, Отцы убили своих детей.

Когда Женщины пытались воспротивиться, им задавали лишь один вопрос, о котором мужчины договорились заранее:

— В чем дело, дорогая, разве меня тебе не достаточно?

Эти слова и определенный взгляд заставляли Женщин умолкнуть.

Отцам было жаль своих детей. Но они помнили, что мужчина всегда должен поступать как мужчина. Поэтому они прогоняли печаль, если она их настигала, — не всегда же все получается стопроцентно, как хочется. Кто сказал, что жизнь это легкая штука? Вскоре все вернулись к своим обычным занятиям: пиву в кабаках, женщинам, футболу, а «синие воротнички» — к работе. Иногда совесть мучила Отцов, но они справлялись с ней и радовались тому, что сами никогда не были детьми.

— Это верно, — заметил Вишну, — я никогда не был ребенком. — Он призадумался. — То, о чем вы рассказали, никогда не существовало. Ведь так? — наконец спросил он.

— Конечно, — ответил Атертон.

— В чем же смысл вашего рассказа?

— Это рассказ-предупреждение, — сказал Атертон. — А о смысле догадайтесь сами!

— О'кей, — согласился Вишну. — Я понял.

Вишну, покинув кабинет психолога, тут же нанес визит миссис Вишну в ее розовом будуаре.

— Пора прекратить шутки, — заявил он.

— Значит, у нас будут дети?

— Ни в коем случае. Я намереваюсь отправить вас в ссылку. Право, моя дорогая, от вас больше неприятностей, чем вы того стоите. Это касается и ваших гипотетических детей, которых, к счастью, никогда не будет.

— Вы не посмеете меня выгнать! — искренне возмутилась миссис Вишну.

Но он это сделал.

Глава 33

Вишну правил Землей из нескольких городов, одним из которых был Вашингтон, округ Колумбия. Однако теперь он редко бывал там: слишком много политиков и слишком много бедных. Больше всего ему нравилось осуществлять свои обязанности правителя, разъезжая по стране в бронированном поезде. Поезд шел медленно, Вишну делал остановки, посещал города, мэрии, беседовал и, если обстановка позволяла, оставался на один день. Его поездка широко освещалась телевидением.

Народу нравилось, как правит Вишну. Они чувствовали свою сопричастность к государственным делам. Но для Вишну это всегда было сопряжено с хлопотами и неудобством. Ранее Вишну пользовался бронепоездом, опасаясь разбойников и убийц, ибо в те времена их было видимо-невидимо. Теперь вопрос безопасности более не беспокоил его, убийств поубавилось. В последнее время Вишну предпочитал считать своей резиденцией город Хирсьют в Канзасе, ставший новой столицей, поскольку находился точно в центре Соединенных Штатов.

Вишну выбрал этот город еще и потому, что отсюда лучше всего были видны на телеэкранах его еженедельные появления перед народом. Довольно необычный способ правления, но он приносил свои плоды.

Вишну любил управлять открыто. В его действиях не должно быть ничего тайного — таков его принцип. Он всегда должен быть на виду. Народу следует знать, что делает и о чем думает их правитель. Но вместе с тем Вишну должен оставаться личностью. Его особый стиль правления был необычайно важен для такой разумной машины, как он, которая в иных обстоятельствах мало кому могла быть интересной.

В Хирсьюте Вишну выступал в бывшем Дворце Кукурузы, переоборудованном так, что теперь его зал вмещал пятьдесят тысяч зрителей и имел мощные телекамеры и отличную систему осветительных приборов для еженедельных встреч с народом.

Глава 34

В этот день зал был полон, публика в ожидании жевала попкорн и притопывала ногами в предвкушении зрелищ. Вишну уже прилетел из своего замка и за кулисами готовился к выходу, принимая соответствующий случаю образ.

Его выход на сцену, разумеется, был встречен громом аплодисментов. Это не были дежурные хлопки, Вишну действительно пользовался популярностью среди народа, который, судя по последнему опросу, понимал, что хотя их правитель сделал не так уж много, но по крайней мере он старался дать людям то, чего они хотели, что бы это ни было.

Сначала Вишну сообщил о новостях. Как всегда, новости были хорошими, поскольку правление Вишну являлось одним из лучших, какие только знала Земля, даже если кто-то где-то придерживался иного мнения.

После этого он вышел к рампе, сосредоточив на себе мощные лучи прожекторов, поднял над головой сжатые руки в своем знаменитом приветственном жесте и воскликнул:

— Привет, друзья! — Голос его был приятного низкого тембра.

— Привет, Вишну! — раздалось в ответ.

— У нас сегодня будет немного развлечений, вы согласны, друзья?

— С-о-г-л-а-с-н-ы! — грянул зал.

Для такого разборчивого с утонченным вкусом робота это был довольно дешевый популистский прием встречи с публикой, но Вишну умышленно выбрал его. Он считал допустимой и целесообразной этакую простецкую манеру в обращении с Великим Неумытым, даже если бы у него были предрассудки на сей счет. Однако Вишну был начисто их лишен. Он верил во всеобщее дружелюбие. Появляясь перед народом, он строго сверял свое поведение с файлом, который сам записал и бесчисленное количество раз мысленно повторял про себя: «Я действительно люблю народ. Эти идиоты поистине великолепны». Вишну ничего не оставлял на волю случая.

Закончив свое краткое общение с публикой, Вишну исчез за кулисами. Настало время для увертюры. На этот раз оркестром дирижировал Спуме Тиллик, популярный аранжировщик музыки стиля «сарлагунг». Звучал один из его знаменитых хитов: «О, мой наисметливейший».

После Вишну должен был приступить к выполнению своих обязанностей как Правитель Земли. Этого момента ждали с нетерпением. Происходило все на специально сооруженной и прекрасно озвученной сцене.

Декорации во всех подробностях изображали сцену нью-йоркской Метрополитен-опера, только в увеличенном виде. Вишну, хотя и традиционалист, был сверхтщеславен.

Ему нравилось менять декорации. Один месяц он председательствовал на римском форуме, другой — в Верховном Совете. Он нанимал архитекторов и театральных художников, которые подавали ему идеи, как должна выглядеть приемная верховного Правителя Земли.

Вся эта команда рылась в истории планеты в поисках лучших и самых необычных интерьеров. В одном из случаев для этой цели была даже предложена внутренность кабины космического корабля «Энтерпрайз».

Эти еженедельные встречи проходили при набитых до отказа залах. На них съезжались люди со всех концов страны, лишь бы посмотреть, как работает Вишну. Что может быть лучше, чем самому все увидеть собственными глазами. Привлекала публику и увеселительная часть этих встреч, так что попасть на них было нелегко. Тут принимали участие лучшие комики страны, порой отпускавшие в адрес Вишну незлобивые шуточки. (Вишну стоило немалых усилий и времени переломить себя и не бросать в тюрьму каждого, кто посмел подшутить над ним, пока наконец он понял, что эти безобидные шутки — отличная реклама в прессе, а сам он в глазах народа становится хорошим парнем и своим в доску.)

После увертюры и театральной разминки к публике выходил Вишну. Обычно его представляла какая-нибудь знаменитость или же его друг психолог Атертон. Тот всегда успевал вставить пару-тройку добрых слов о правителе, о том, как хорошо пошли дела, когда Вишну встал у руля. Затем на сцене появлялся сам герой дня.

Перед выходом Вишну зрители обычно оживленно гадали, в каком обличье он предстанет на этот раз. Вишну любил менять образы, как модница туалеты. Когда-то это поощрялось.

Самой распространенной шуткой о Вишну была поговорка: у него столько образов, сколько жизней у кошки. И ни один из них ему не нужен.

Откровенно говоря, так оно и было: Вишну не нуждался ни в каком обличье. Его ум, воля, самосознание, личность и характер — все это электронные детали огромного компьютера, спрятанного в подвалах городка Убрис, Северная Дакота. Но Вишну знал, что его «бестелесность» не поможет ему завоевать симпатии зрителей.

Поэтому он придавал большое значение телу, создающему его образ. Вернее, телам. Вишну не видел причины, почему бы не менять свой физический облик и этим выражать каждый раз новое настроение. Или передавать разные чувства. Если случалось что-то опасное, труднопреодолимое, он обычно предпочитал образ Старухи с косой: большой, угрожающей и достаточно зловещей, увеличенной линзами, которые имеются у каждого кресла в зрительном зале и позволяют, вернее, заставляют видеть изображение неправдоподобно огромным.

Для обычных чисто американских выступлений у Вишну были свои любимые образы: президент Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Абрахам Линкольн, Тедди Рузвельт, Франклин Рузвельт и Джон Ф. Кеннеди. Они действительно были его героями, а их искусственные тела — чудом, созданным из пластика, стекла и стальных конструкций. Непредвзятые историки утверждали, что копии по правдоподобию превосходили оригиналы.

Наедине с собой, но с той же неизменной помпой, он носил собственное тело: «Это я — Вишну», робот, машина из хрома и темной стали, похожая на человека с множеством таинственных циферблатов и датчиков на корпусе. Они передавали в разной мере переменчивость состояний Вишну.

Был у него еще один облик, выражающий состояние Важности и Особых обстоятельств. Это было тело из чистой платины с вкраплениями драгоценных камней, начищенное до слепящего глаза блеска. Вишну входил в этот образ, когда осознавал свое могущество и пребывал в особенно хорошем настроении.

У Вишну были также простые и деловые образы, напоминавшие о много работающем правителе, всегда думающем о своем народе.

У него был даже образ, созданный из натурального дерева редкой породы, черепахового панциря, засушенных цветов, мха и трав. Этим образом он пользовался, когда его одолевали заботы об окружающей среде. А эта проблема весьма беспокоила Вишну, особенно когда она касалась планеты Земля, хотя ему, роботу, состояние окружающей среды, казалось бы, ничем не грозило.

Еженедельно появляясь на сцене, независимо в каком обличье, Вишну неизменно обращался к своему народу с посланиями, которые всегда называл добрым старым испанским «пронунсиамиентос»,[254] ставшим столь популярным в первой половине XX века, ибо так называл свои обращения к стране генералиссимус Франциско Франко. Вишну нравилось раскатистое «р», да и само звучание этого слова, в котором чувствовалось некое величие. Бывали моменты, когда это слово как-то особенно звучало в его устах. Он тоже нажимал на букву «р» и придавал значимость своим словам, способным изменить жизнь его слушателей. Это бывало, когда он сообщал о торговых договорах с соседней планетой или империей либо говорил о новых протоколах, подписанных с Торговой гильдией или другими партнерами.

После деловой части обычно начиналась торжественная церемония подношения подарков Вишну. Их посылали простые граждане, чаще мелкие начальники из таких провинций, как Китай, Россия, Мадагаскар, или правители колоний и сановники Торговой гильдии, а иногда и правители других планет.

Людям нравились такие празднества, напоминавшие далекую историю китайских, персидских и индийских императоров и царей, когда те принимали подношения от вассалов со всего мира.

Но не только богатые и известные присылали дары. Простые горожане тоже хотели отблагодарить своего правителя за беспрецедентно долгую мирную эпоху, обеспеченную им правлением Вишну. Подсчитали, что Земля не знала такого периода всеобщего мира и покоя с эпохи неолита. А тогда все было куда проще.

Нравилась ли Вишну эта часть церемонии, по-прежнему оставалось загадкой. Пока все гадали, способна ли машина, робот, чему-нибудь радоваться или от чего-то получать удовольствие, Вишну всем своим видом показывал, что ему нравится получать подарки, даже если ему их дарили редко и то, что никак не могло ему пригодиться.

Глава 35

Этот роковой для Вишну день, — день, когда все так резко изменилось, — и, возможно, самый важный в современной истории Вселенной, начался как и все предыдущие. Вишну, проведя свою обычную встречу с телеаудиторией, повернувшись и хитро взглянув за кулисы, крикнул:

— А теперь время дарить подарки!

— Ур-ра! — одобрили зрители.

— Посмотрим, что подарят мне на этот раз, — добродушно заметил Вишну. Он любил получать подарки.

На сцену вышел клерк, ведающий этой церемонией.

— Первый подарок, — громко произнес он. — План-памятка.

Клерк передал подарок Вишну. Это был обычный настольный блокнот для записей, но к нему прилагалось письмо следующего содержания: «К этому времени вы уже получили наш подарок, который мы назвали Аппарат. Надеемся, он вам понравился. Мы просто хотели напомнить вам, что вскоре состоится конференция Совета Галактики, а наш Аппарат создан так, чтобы доставить вас на эту конференцию. Все мы, Просвещенные существа, с нетерпением ждем встречи с вами».

Внизу стояли подписи членов Совета.

— Что это за подарок? — спросил клерка Вишну.

— Один из тех, что мы получили на прошлой неделе. Вы не смотрели их.

— Но этот был от Совета Галактики! — рассердился Вишну. — Вы обязаны были обратить мое внимание на него.

Клерк пожал плечами.

— Откуда мне знать, что это особый подарок?

Вишну понял, что дело серьезное. Он даже не закончил своего шоу. Произведя замену чем-то взятым из конца программы, он ушел за кулисы и уединился там в ближайшем кабинете. Вопрос был настолько серьезным, что заниматься им прилюдно он не мог.

Он вызвал к себе психолога Атертона и показал письмо.

— Что это за Совет Галактики? — недоуменно спросил тот.

— Это нечто значительное, — неопределенно ответил Вишну.

— Как это — «значительное»?

— Для мыслящих существ очень важно быть приглашенными на конференцию Совета Галактики.

— Не знал, что такой существует, — продолжал удивляться Атертон.

— Я тоже не знал. Но всегда верил, что он существует. Иначе быть не могло. Разум — это первостепенная проблема для Вселенной. Я был уверен, что когда-нибудь все умные роботы соберутся вместе.

— Они умнее людей?

— Бесспорно. На весах Вселенной чаша с человеческим разумом отнюдь не перевешивает. Вы не представляете, какое это испытание — все время беседовать только с людьми.

— Не знал, что мы так разочаровали вас, — сказал Атертон.

— Не поймите меня превратно, — продолжал Вишну. — Я люблю людей. Лучше их ничего нет. Мне нравится править Землей. Но приглашение Совета Галактики — нечто очень важное. Представьте, что вас, всегда сидевшего за детским столом, вдруг приглашают за стол ко взрослым. Я никого не хочу обидеть, но по сравнению с моим интеллектом, способностями и компьютерными возможностями люди — это всего-навсего так, красивая… мелкота.

— О, — тихо вздохнул Атертон.

— Прошу понять меня. Лично мне вы нравитесь. Но с кем, скажите, вы можете сравнить меня? Что ваши возможности рядом с моими?

— Ладно, допустим, вы правы, — согласился Атертон. — Как я понимаю, вы вознамерились побывать на собрании Совета Галактики?

— Разумеется. Это событие мирового значения.

Атертон еще раз уставился на письмо.

— Здесь сказано, что так называемый Аппарат должен доставить вас туда. Интересно, как?

— Меня самого это интересует, — ответил Вишну. — Кстати, где этот подарок? Я не помню, чтобы получал его.

— Вы его не получали, сэр, — ответил клерк, ведающий подарками.

— Не получал?

— Нет, сэр. Все ваши подарки получаю я, вскрываю, нахожу для них место в шкафах и пишу письма, в которых благодарю дарителей от вашего имени.

— Иногда я сам открываю подарки, — возразил Вишну.

— Да, сэр. Но только когда они больших размеров.

— А этот, от Совета Галактики, был небольшим?

— Да, сэр. Не больше шляпной коробки.

— Не впечатляет, — согласился Вишну. — Что вы с ним сделали?

— Я поставил его на полку в кладовой «Б».

— Тогда пройдемте туда и посмотрим.

— Я уже был там, сэр, как только увидел это письмо. Подарка нет.

— Почему нет?

— Этот Аппарат, — ответил клерк, — похоже, способен перемещаться. Он где-то здесь бродит.

— Бродит здесь?

— Да, необъяснимым образом. То здесь, то там.

— Когда и где вы видели его в последний раз?

— Вчера. Он оказался в углу на полке, в кладовой «В».

— Вы говорили с ним? Мне кажется, это существо в какой-то степени наделено интеллектом.

— Да, сэр, говорил. Я сказал ему: «Ты должен быть на полке в кладовой „Б“. Но этот Аппарат ответил мне: „Мы, наделенные частичным сознанием посланники Совета Галактики, не привыкли к такому обращению, какому я подвергся здесь у вас. Это возмутительно, и я не намерен мириться. Теперь вам не найти меня, как бы вы ни старались“. С этими словами он исчез.

— Исчез? Вы уверены?

— Исчез. Иначе это не назовешь.

— Как вы посмели не доложить мне о случившемся?

— Я не придал этому значения. В моей работе и не такое случается, сэр.

— О, черт! Можете идти. Нет, подождите. Сначала опишите, как выглядит этот Аппарат.

— Это нелегко сделать, сэр, — ответил клерк. — Величиной со шляпную коробку, как я уже говорил. Блестящий, а контуры — какая-то меняющаяся расплывчатость, как волны.

— Ладно. Я хочу, чтобы вы сейчас же организовали поиски. Он все еще где-то здесь. Любой, кто найдет его, должен немедленно перед ним извиниться за подобную небрежность. Объясните, что такое случается в каждой большой сложной организации. Я уверен, он поймет.

— А как быть со зрителями? — напомнил Вишну доктор. — Этот комик, пожалуй, слишком долго задержался на сцене.

— Выпустите следующих, — рассеянно ответил Вишну. — Я удаляюсь к себе.

Глава 36

Вишну направил целую команду искать исчезнувший Аппарат, однако поиски оказались безуспешными. Тогда он понял, что ему самому придется заняться всем этим. Как всегда.

Он временно отложил текущую работу по управлению миром и уделил все свое внимание случившейся неприятности.

Прежде всего нужно было составить план. Вишну тут же самостоятельно разработал программу и методику поисков Аппарата. Его детектор умел различать вещи, созданные Советом Галактики, и вещи иного происхождения. Он включил детектор и сразу же увидел Аппарат на экране. Он слабо светился, двигаясь медленно, но неумолимо, то исчезая, то появляясь снова. Это походило на субатомное перемещение частиц, хотя Аппарат был величиной со шляпную коробку. Вишну понял, что должен более точно предугадать его движение, если собирается перехватить его.

Он быстренько превратился в специалиста по теории поисков пропавших предметов и, поиграв с числами, наконец получил ответ. Ровно через тридцать две минуты Аппарат следует искать где-то на втором этаже дворца. Вишну немедленно устремился туда.

Кругом стояла мертвая тишина, люди, закончив работу, разошлись по домам, огни были частично погашены. Вишну, как ищейка, держа перед собой детектор, шел по следу. Счетчик затикал громче, когда Вишну прошел мимо бильярдной и далее по коридору мимо кухни, мимо комнаты астронавигации, и наконец совсем зашкалил у шкафчика для швабр.

Вишну осторожно открыл дверцу. Так и есть. Аппарат был там, величиной со шляпную коробку, с кнопками и циферблатами. Он блестел. Такого цвета Вишну никогда не видел, да, пожалуй, и никто другой на этой планете. Цвет не поддавался описанию и вообще был невообразимым. Цвет Галактики.

— Итак, вы здесь, — наконец промолвил Вишну, не зная, что еще сказать.

— Да, я здесь, — ответил Аппарат.

— Вы тот предмет, который мне прислали из Совета Галактики?

— Да, я имею честь быть именно этим предметом, — согласился Аппарат.

— Наконец-то попались мне, — воскликнул Вишну, протягивая к нему две тонкие паучьи лапы, ибо на этот случай он сменил свой облик и тело на нечто более подвижное и удобное.

— Не спешите, — ответил Аппарат, ловко увернувшись, и выкатился в коридор.

— Подождите! — закричал Вишну. — Куда же вы?

— Никуда! — ответил Аппарат и снова увернулся от паучьих лап Вишну.

— Пожалуйста, не надо этого делать, — взмолился Вишну. — Я только что узнал, что меня приглашают в Совет Галактики. Вы мне нужны, чтобы попасть туда.

— Ага, наконец-то вы вспомнили обо мне, — ядовито сказал Аппарат. — Однако вы не проявили особого интереса, когда получили меня. Не так ли? Вы даже не соизволили толком взглянуть, просто сунули в какую-то душную комнату, полную тотемов от благодарных индейских племен Северной Америки и уродливых китайских сувениров, изготовленных на потогонных фабриках Шанхая.

— Вы неплохо научились нашему языку, — похвалил Вишну.

— О, да. Мы, галактические роботы, способные ребята. У нас немало других достоинств. Но такие высокомерные типы, как вы, так ничего об этом и не узнают.

Видя, что шансы прозреть и познать все ускользают от него, Вишну снова предпринял попытку поймать этого зазнавшегося продукта высоких технологий, но тот опять не дался.

— Вы мой подарок! — напомнил ему Вишну. — И принадлежите теперь мне. Вы не имеете права убегать от меня!

— Вы так считаете? Не успеете опомниться, как за мной и след простынет.

— Подождите! Что мне надо сделать, чтобы поймать вас?

Робот помолчал, раздумывая.

— Дело в том, что вы сами ничего уже не сможете сделать. Вам придется найти для этого кого-то другого.

— Другого? Кого же?

— Это может сделать любой, — спокойно ответил Аппарат. — Кроме, разумеется, вас.

— Зачем вы так поступаете?

— Чтобы преподать вам хороший урок. Запомните: дареному Аппарату на кнопки не смотрят.

— Это лишено всякого смысла!

— Побывай вы в Галактике, вы бы думали иначе.

— Это смешно, — не мог смириться Вишну. — Почему нужно делать именно так? Я сожалею и прошу извинить меня.

— Поздновато для извинений, — ответил Аппарат. — Объяснение найдете в предсказании. Присылайте за мной кого-нибудь из своих, мужчину или женщину, это неважно. Может, в конце концов все уладится.

— Какое предсказание? — взволновался Вишну.

Но Аппарат уже выкатился в холл и исчез, прежде чем Вишну успел догнать его.

Глава 37

Дело принимало серьезный оборот. Вишну понимал, что без помощи и сочувствия ему не обойтись. Он позвонил доктору Атертону и попросил немедленно записать его на прием.

Может показаться странным, что Правитель Земли записывается на прием к психоаналитику, как обычный пациент. Но дело в том, что Вишну сам установил такой порядок.

Ему было неприятно сознавать, что у него есть собственный психоаналитик, обслуживающий только его одного. Это походило на привилегии и некую избранность. Вишну казалось, что так не следует поступать. Поэтому он настоял на том, чтобы доктор Атертон вел частную практику, а он, Вишну, был бы лишь одним из его пациентов.

Атертон расценил это как типичную выходку, свойственную его пациентам. Однако был доволен, тем более что в конце концов это могло помочь излечению Вишну. Так он по крайней мере надеялся.

От чего должен был излечиться Вишну? Этого никто не знал, в том числе и доктор Атертон, предпочитавший, чтобы все шло своим чередом, и не обременявший ситуацию теоретическими изысканиями.

Сам Вишну тоже ничего не знал. Что может знать пациент?

Но вернемся к началу. Зачем ему нужен психолог вообще? Этого наверняка не знал никто. Как-то Вишну в одном из разговоров случайно заметил, что если у Гитлера был личный астролог, то почему бы ему, Вишну, не иметь личного психолога? А возможно, это просто чья-то выдумка.

По телефону Атертон был дружелюбен, но строг. Он сказал, что занят и не может принять Вишну сейчас же, и предложил встретиться через неделю. Вишну настаивал на немедленном приеме, на что Атертон ответил, что это невозможно: у него, кроме Вишну, есть и другие пациенты. Вишну пообещал удвоить гонорар, однако Атертон заметил, что дело не в деньгах.

Они препирались по телефону еще какое-то время, пока Атертон наконец не согласился пожертвовать временем, которое он тратит на ленч. Вернее, он предложил Вишну позавтракать вместе и все обсудить.

Глава 38

Кабинет доктора Атертона находился на территории Дворца. Вишну пришел на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Доктор Атертон предпочитал, чтобы пациенты приходили на четверть часа раньше и ждали в приемной, нервно листая журналы по современной психологии. Ждали, пока доктор сам не вызовет их, покончив с предыдущим пациентом. На этот раз им был программист четвертого класса, андроид, разумеется. Вишну подождал, когда тот четким рубленым шагом покинет приемную — андроиды группы-02 страдали от странных психосексуальных комплексов, — и лишь потом прошел в кабинет и послушно лег на диван.

— Итак, Вишну, — начал Атертон. — Что за проблема сейчас?

Вишну рассказал историю с подарком от Совета Галактики и своем разговоре с Аппаратом.

— Вы уверены, что это действительно произошло? — спросил психоаналитик. — Не галлюцинации ли у вас, мой друг?

— Я записал его голос и все снял на видеопленку, — натянуто ответил Вишну. — Я хочу сказать, что вы ведь сами были там и знаете, что произошло. — Атертон всегда вызывал у Вишну желание ворчать и жаловаться. Только ему Вишну позволял так обращаться с собой. И все потому, что считал это частью своего лечения.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился Атертон. — Не имеет значения, даже если это галлюцинации. Фантазию можно анализировать так же просто и легко, как и быль, и наоборот. Значит, именно это беспокоит вас?

— Я хочу получить этот Аппарат.

— У вас и без того много подарков. Почему именно этот так важен для вас?

— Это единственный подарок от Совета Галактики. За очень долгое время.

— Но, кажется, вначале вы совсем не проявили к нему внимания, — напомнил ему психолог.

— Я не понял тогда, что это.

— Что особенного в этом Совете Галактики?

— Это уровень на порядок выше нашего, — ответил Вишну. — Это эволюция, единственный фактор, который имеет значение.

— Что заставляет вас думать, что ваша жизнь станет лучше, если вы подниметесь на уровень выше? — настаивал Атертон. — Если вам это удастся, разумеется.

— Черт побери, доктор, ведь я уже говорил, что это шаг вперед! Меня побуждает к нему безусловное веление эволюции. Мыслящие существа должны наконец понять: то, чего они могут достигнуть, превосходит то, что они уже имеют, иначе зачем же тогда Провидение?

— Постарайтесь не возбуждаться, — успокоил его Атертон. — Вам очень хочется попасть на собрание Совета Галактики?

— Да, хочется, — признался Вишну. — Неужели это так ужасно?

— О, этого не надо стыдиться. Даже компьютеру иногда хочется немножко поразвлечься.

— Но Аппарат меня и близко к себе не подпустит, — пожаловался Вишну. — Кстати, он упомянул о каком-то предсказании.

— Да, он сделал это, — многозначительно подтвердил Атертон.

— Что вы предполагаете?

— Это будет обычное сборище старых, полных суеверия людей. Тайна рождает тайну.

— Меня не интересуют ваши несерьезные обобщения, — сказал Вишну. — К тому же я не суеверен. Что вы думаете об этом пророчестве?

— Что я думаю?

Вишну заметно терял терпение:

— О каком пророчестве шла речь, я вас спрашиваю?

— Я не знаю.

— Разве он не сказал?

— Нет, он просто сказал, что есть предсказание, но не сказал, о чем. Вы же всегда утверждали, что держите в вашей бездонной памяти все касающиеся вас предсказания, какие только существуют, — напомнил Атертон.

Вишну пропустил это мимо ушей. Оба избегали касаться столь больной для них темы. Вишну, как кибернетическая организация, хвастался емкостью своей исключительной, как он утверждал, памяти, однако Атертон стал замечать, что воспоминания пациента порой расходятся с записями, которые он вел. Сейчас Вишну был более чем раздосадован. Психолог постарался объяснить ему, что именно память сильнее, чем что-либо другое, сближает робота с человеком. Изменения в памяти — это свойство, присущее только человеку.

Побуждаемый Атертоном, Вишну искал в своей памяти все известные ему пророчества и особенно такие, которые могли быть связаны с возникшей ситуацией. С тех пор, как Вишну стал правителем, недостатка в предсказаниях не было. Вишну не был суеверным и все же чувствовал, что есть в этом что-то таинственное и неразгаданное. Существовали темы и вопросы, по которым у него не хватало нужной информации, и он порой не мог что-то утверждать либо опровергать. Его пробелы в информации включали вопросы жизни после смерти, реинкарнацию и многое другое. Что касается пророчеств, то их были сотни, присланных по почте или факсом людьми самых разных профессий.

Вишну понадобились секунды, чтобы просмотреть их в своей памяти, хотя Атертон продолжал нетерпеливо стучать по столу пальцами. Он не любил ждать.

Наконец Вишну воскликнул:

— Вот, нашел!

— Ну что ж, цыпа, послушаем, — воскликнул доктор, как всегда, пошловато подражая доктору Фрейду. Вишну терпеть не мог такой фамильярности.

— Это предсказание прислала мне по факсу миссис Сирена Хуарес из Редондо-бич, Калифорния. Она сообщила, что ее двенадцатилетнему племяннику послышался голос, который сказал: «Извести Вишну, что он получит ту помощь, которая ему нужна, чтобы найти то, что спрятано, если призовет к себе человека по имени Дерринджер, который в настоящее время находится в Секторе Арена в Зоне Развлечений».

— Кто такой этот Дерринджер?

— Не знаю. Я хочу, чтобы вы отыскали его и привели ко мне.

— Немедленно отправляюсь, — ответил Атертон.

Глава 39

Спустя несколько часов доктор Атертон уже был в Зоне Развлечений. Размахивая специальным пропуском, он прошел в главную контору Арены и потребовал кого-нибудь из высших чиновников. Когда стало известно, кто такой Атертон, поднялась невообразимая суматоха и беготня, потому что особые отношения Атертона с Вишну делали его вторым самым важным человеком на Земле. Наконец был прерван послеобеденный сон помощника управляющего Ферндейла, и тот, на ходу завязывая галстук, предстал перед Атертоном, ждущим в главной малой приемной.

— Выпьете что-нибудь? — первым долгом заученно справился Ферндейл. — Хотите травки? Женщину? Еще что-нибудь? Мы здесь, чтобы доставить вам удовольствие, сэр.

— Все, что мне нужно от вас, это информация, — недовольно буркнул Атертон. — В этой части Сектора находится человек по имени Дерринджер. Я хочу, чтобы вы немедленно нашли его.

— Будет исполнено! — отчеканил Ферндейл. Повернувшись к компьютеру, приказным тоном он велел немедленно определить местонахождение Дерринджера и прекратить выполнять все другие задания, кроме этого, чтобы не задерживать доктора. Компьютер принялся за работу, извергая фантастическое количество распоряжений в секунду со скрипом и скрежетом, свидетельствующими о том, что его речевая плата не в порядке. Это заставило Ферндейла тут же заверить доктора, что к его следующему приезду все неполадки будут устранены.

Тот лишь раздраженно отмахнулся от ненужных извинений:

— Не мешайте мне всякой ерундой. Компьютер, ты нашел то, что нужно?

— Нашел, — ответил робот. — Я проведу еще ряд проверок, чтобы убедиться, что это именно тот, кто вам нужен.

— К черту проверки! Дай мне, что нашел.

Компьютер выдал кусок бумажной ленты.

На нем была следующая информация: «Дерринджер. В настоящее время участвует в лазерной дуэли в Аудитории-12».

— Я сейчас же доставлю вас туда на специальном каре, — услужливо засуетился помощник управляющего.

— Но это находится здесь, надо всего лишь перейти площадь. Я дойду сам.

Глава 40

В одной руке Дерринджер держал небольшое голографическое зеркало, в другой — лазерное одноразовое оружие. В двадцати ярдах от него, за деревянными кубами и пирамидами, окрашенными в яркие тона, прятался его противник с таким же лазерным оружием в руках.

Между ними на небольшой круглой платформе за прозрачной стенкой силового поля находился Мастер Церемониала.

— Надеюсь, инструкции вам понятны, — наставлял он своих подопечных. — Не следует, да и бессмысленно направлять оружие непосредственно друг на друга. Оно не выстрелит. Чтобы выиграть поединок, надо целиться в отражение противника в зеркале и стрелять только в него.

Зрители как зачарованные следили за действиями двух едва одетых мужчин, которые осторожно крались по сцене, глядя в зеркала, однако не обращали никакого внимания друг на друга. Это был странный, едва ли понятный кому-нибудь способ смертоубийства, но аудитория, воспитанная на кукольных представлениях Великого Театра Гиньоля, получала огромное удовольствие.

Дерринджер наконец поймал отражение противника в зеркале и выстрелил. Однако тот увернулся, прежде чем выстрел достиг цели. Движение, которое невольно сделал Дерринджер, выдало его местонахождение, угол зрения сдвинулся, и он увидел в зеркале не только противника, но и себя самого, став, таким образом, мишенью. То же наблюдал в своем зеркале соперник Дерринджера и, не теряя времени, выстрелил. Но Дерринджер уже изменил положение зеркала и, будучи человеком упорным, снова прицелился…

Однако лазерные пистолеты не выстрелили. Зеркала погасли. А МЦ поднес к глазам листок бумаги и прочел:

— Приносим свои извинения за то, что дуэль прекращается. Одному из ее участников необходимо удалиться за кулисы. Возможно, дуэлянты еще встретятся, но чуть позднее. А сейчас у нас начинаются состязания с полтергейстом…

Рабочий сцены уже дергал Дерринджера за рукав.

— Сюда, мистер Дерринджер, пожалуйста.

— Что это значит?

— Этот господин хочет с вами поговорить. — С этими словами, считая, что ему здесь делать больше нечего, рабочий поспешил по своим делам.

— Давайте пройдем в другое место, — предложил Атертон. — Там мы будем одни.

Глава 41

Дерринджер послушно следовал за Атертоном туда, где четыре коридора сходились в один, чтобы затем вновь разойтись. Они двигались по одному из них, ярко освещенному, с множеством дверей. Открыв одну из них, Атертон сказал:

— Входите, мистер Дерринджер. Здесь, в Арене, я не могу без своего кабинета.

Дерринджер вошел и сел на указанный ему стул. Доктор занял место за столом.

— Кто вы? — спросил его Дерринджер.

— Я врачеватель разума и тела. Доктор Оливер Атертон, к вашим услугам.

Окинув взглядом комнату, Дерринджер увидел на одной стене дипломы доктора от разных медицинских институтов. На другой — фотографии Фрейда, Юнга и еще кого-то третьего, кого он не знал.

— А это кто? — спросил он, не удержавшись.

— Игнац Зицивич.

— Никогда не слыхал о таком.

— Он очень известен, правда, лишь в своей области.

— А именно?

— Он великий представитель современной психиатрии искусственного разума.

Дерринджер внимательно изучал физиономию на портрете. Это было суровое лицо с короткой бородкой и пронизывающим взглядом.

— Вы психоаналитик Вишну? — спросил он Атертона.

— Угадали. Даю искусственные советы искусственной личности. Вишну, разумеется, выдающийся искусственный разум. Настоящий искусственный разум не может не иметь признаков того, что мы называем личностью. И здесь мы имеем дело с искусственной личностью. Хотя, пожалуй, излишне повторять слово «искусственный». Хотите что-нибудь выпить?

— Стакан воды, пожалуйста.

Атертон подошел к небольшому холодильнику и вынул графин с водой. Найдя на полке стакан, он наполнил его.

— Благодарю. — Дерринджер взял стакан. — Эта работа с голографическими зеркалами была довольно трудной.

— Представляю.

— Самое интересное, что я совсем не должен был здесь оказаться, — пояснил Дерринджер. — Я попал в Зону Развлечений лишь потому, что сопровождал одну молодую особу.

— Я так и понял, — ответил Атертон.

— Как вы об этом узнали? — удивился Дерринджер.

— Это моя работа. Я являюсь офицером-психологом по проблемам искусственного и естественного разума. Вполне логично, что я изучаю досье всех, кто прибывает в Зону. Но о вас я знал еще до того, как вы здесь очутились.

— Не думал, что на меня имеется досье.

— Это непременная формальность. Дело заводится на каждого, кто попадает в Зону Развлечений. Даже если это простой посыльный, птица или зверь.

— Я не знал.

— Полагаю, Инспектор, — заметил Атертон, — что по роду службы вам немало приходилось допрашивать задержанных.

Дерринджер кивнул.

— Я, в свою очередь, думаю, что как офицеру-психологу вам тоже приходится немало допрашивать.

— Что верно, то верно, — согласился Атертон. — Хотя в данном случае слово «допрашивать» несколько резковато.

— Зависит от последствий. Ведь допрос мало походит на непринужденную беседу.

— Ваша правда.

— В таком случае зачитайте мне мои права и проинформируйте, в чем я провинился, прежде чем мы продолжим наш разговор.

— Мой дорогой друг! — воскликнул Атертон. — Я просто перекинулся с вами парой слов, удовлетворяя свое любопытство. Это отнюдь не допрос. У меня на уме совсем другое.

— Так что же вам нужно?

— Мне интересно, не хотите ли вы встретиться с Вишну? Его дворец совсем недалеко от Зоны Развлечений.

— А что, если Вишну совсем не жаждет встречаться со мной? — настороженно возразил Дерринджер.

— Могу заверить, ему понравится ваше общество. Собственно говоря, он будет очень рад. Вы его очень интересуете.

— Почему?

— Предпочитаю, чтобы он сам все рассказал. Но уверяю, никакие неприятности вам не грозят.

— Вы уверены, что правитель мира хочет встретиться со мной?

— Почему бы нет? Он отнюдь не сноб.

Глава 42

— Итак, вы и есть Дерринджер, тот самый молодой человек, о котором я столько слышал? — спросил Вишну.

— Я польщен, что вам обо мне известно, — ответил Дерринджер.

— Стараюсь быть информированным во всем, — сказал Вишну. — Мне помогает сеть датчиков по всей стране. Как вы понимаете, это моя обязанность.

— Да, — согласился Дерринджер. — Это само собой разумеется.

— А теперь послушайте, что я вам скажу, — перешел к делу Вишну. — Вы хороший человек, беглое знакомство с вашим послужным списком убеждает меня в том, что вы первоклассный Инспектор и верны своему долгу. Вы Спартанец высшего ранга.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

— Я подумал, что вы можете оказать мне услугу, за которую будете щедро вознаграждены.

— О, сэр, мне не нужно никакого вознаграждения, я счастлив оказать вам услугу.

— Я непременно вас награжу и повышу в чине.

— Буду счастлив сделать для вас все, что нужно. Но, сэр, почему вы выбрали именно меня?

— Кажется, ваше имя упомянуто в предсказании, — признался Вишну.

— Неужели?

— Да. В нем сказано, что вы тот самый человек, который найдет то, что мне нужно.

— Вы что-то потеряли, сэр?

— Боюсь, что-то весьма для меня важное. Видите ли, на прошлой неделе я получил подарок, который должен был послужить мне пропуском на одно важное совещание в Совете Галактики.

— Совет Галактики? — удивился Дерринджер. — Боюсь, я не знаю, что это и где находится.

— Это почти легендарное место, где обитают самые великие умы и самые совершенные души, вдали от мелких дел и глупостей планеты Земля.

— Похоже, это действительно необыкновенное место, — согласился Дерринджер.

— Да, и меня туда пригласили.

— Примите мои поздравления, сэр, — поспешил сказать Дерринджер. — Это великая честь, сэр.

— Да, все верно, но, видите ли, я недооценил подарок, этот Аппарат, я пренебрег им. Теперь же он обиделся и видеть меня не желает. Он убегает, как бы прячется от меня. Вы меня понимаете?

— Это плохо, — искренне посочувствовал Дерринджер.

— Теперь только кто-то другой должен найти его, чтобы снова вручить мне, — печально пояснил Вишну.

— Понимаю, — ответил Дерринджер.

— И этим другим станете вы.

— Я, сэр? Вы уверены в этом?

— Да, уверен! Так сказано в предсказании.

— Что ж, я буду счастлив сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть вам Аппарат, — искренне пообещал Дерринджер. — У вас есть какие-нибудь сведения, которые могут помочь мне?

— Лишь одно. Вы должны найти в Зоне Развлечений некую мадам Зору. У нее как будто есть нужная информация для вас.

— Я немедленно отправлюсь, сэр, — с готовностью поднялся Дерринджер. — Откуда вам известно имя мадам Зоры, сэр?

— Не могу этого сообщить вам, — коротко сказал Вишну.

Глава 43

Дерринджер покинул дворец Вишну в Хирсьюте, штат Канзас и на шикарной машине был доставлен в юго-восточный отсек Зоны Развлечений, к месту своей пересадки. Оттуда экскурсионный автобус через самые живописные места Запада Соединенных Штатов повез его в самый центр Зоны.

Вскоре показались терракотовые стены, окружавшие Арену. Автобус, объехав их, направился к городскому массиву, так называемому Городу-Архетипу. Здесь жили многие из тех, кто работал в Зоне Развлечений. Туристы тоже наведывались в город, чтобы отведать отличную местную кухню.

Самой большой примечательностью этого города была его Веселая Башня, облицованная многоцветной фаянсовой плиткой. Она была центром Зоны Развлечений и тем местом, где Дерринджеру, как он чувствовал, предстояло найти гадалку по имени мадам Зора. Дерринджер снял комнату в мотеле «Уитсантайд» и первым делом отправился к Веселой Башне.

Украшенная замысловатым мозаичным узором, Башня слегка накренилась на одну сторону, подобно своей далекой сестре Пизанской башне. С другой стороны к ней подступали массивные стены строений, напоминавших Лувр, прорезанный вымощенными булыжником улицами. На самой широкой из них Дерринджер уселся на каменную скамью и стал ждать, что будет дальше. Он понимал, это совсем не то, что ему следовало бы делать, но испытывал необъяснимое, не свойственное ему безразличие и даже апатию.

Дерринджер сидел и ждал. Действительно, вскоре к нему подошел подросток лет десяти и спросил:

— Эй, мистер, у вас неприятности?

— Не думаю, — ответил Дерринджер. — Почему ты спрашиваешь?

— Я сидел со своей бабушкой вон там, на другой стороне улицы и следил за вами.

Дерринджер посмотрел, куда указал мальчик, и увидел пожилую даму с приятным, хотя и строгим лицом. Она читала газету.

— Это твоя бабушка? — спросил Дерринджер.

— Да. А теперь хватит обо мне. Поговорим о вас.

— Мне нужно найти кое-кого в этом городе, — ответил Дерринджер. — Но я не знаю, с чего начать.

— Начните с телефонного справочника, — посоветовал мальчик. — Его вы найдете вон в той телефонной будке у подножия Башни.

— А если там нет книги?

— Тогда наведите справки в адресном бюро. Это рядом.

— Спасибо, — поблагодарил Дерринджер. — Я бы и сам до этого додумался. Просто меня сейчас охватила странная апатия. А ты, наверное, знаешь, что это такое.

— Конечно, знаю, — согласился мальчик и понимающе кивнул. — Желаю успеха, незнакомец. Здесь он вам ох как понадобится.

— Почему ты так говоришь? — спросил Дерринджер.

— Видите багровые пятна на стенах вон тех домов? Это предвестники. Честно говоря, они ничего хорошего вам не сулят. По крайней мере в ближайшее время. Но кто знает, может, все обойдется.

Дерринджер поблагодарил мальчугана и направился к телефонной будке за справочником. Там никого не было. Было еще слишком рано для звонков, прохожие шли мимо, убежденные, что каждый из них идет по важным делам.

Дерринджер легко нашел в справочнике адрес мадам Зоры. Фулдженсер-сквер. Запомнив адрес, он на обрывке бумаги записал, как лучше всего туда добраться, и тут же отправился в путь.

Глава 44

Фулдженсер-сквер была довольно убогой улочкой в районе с сомнительной репутацией. Здесь вдоль тротуаров стояли набитые до отказа мусорные контейнеры, тощие кошки гонялись за воробьями, на каждом углу толпились группками местные пьяницы и смачно ругались. Любопытные бездельники в банных халатах, сжимая дробовики, торчали перед окнами в ожидании неприятностей. В воздухе разносились звуки ксилофона, слышалось шарканье танцующих ног за занавесками. Это был совершенно дикий район.

Дерринджер наконец отыскал лавчонку с выцветшей вывеской в окне, на которой значилось: «Мадам Зора. Ясновидение. Предсказываю судьбу». Он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, постучал еще раз, громче. Результат был тот же. Тогда он крикнул:

— Мадам Зора! Вы дома? Мне надо поговорить с вами. — В ответ — молчание. Дерринджер в растерянности постоял еще несколько секунд, затем повернулся и ушел.

Мадам Зора сидела в лавке на опрокинутом ящике и прислушивалась к удаляющимся шагам Дерринджера. Она то и дело окидывала комнату беспомощным взглядом. Темноволосый мужчина в бледно-лиловой рубахе заметил ее состояние. Он, заняв единственный в доме стул, точил лезвие длинного ножа.

— Ты собиралась открыть дверь? — недобро спросил мужчина.

— Да, собиралась, — ответила Зора. — Это был клиент, а значит, и деньги. Если позволишь, Карлос, я спрошу его, зачем он приходил…

— Нет, — резко прикрикнул Карлос. — Не подходи к двери. У нас будет много денег, когда мы осуществим мой план. Нам никто не должен помешать ни сейчас, ни потом. Ты знала этого человека, признавайся?

— Я и в глаза его не видела, — возмутилась Зора. — И голоса его никогда не слышала.

— Ты отлично врешь, моя маленькая Зора, — ехидно сказал Карлос. — Но тем ты и хороша. Это часть твоей дешевой прелести. Однако меня тебе не провести. Теперь будь паинькой и приготовь гуляш моим дружкам, а потом потанцуешь для них с кастаньетами. Сегодня мы выпьем за тот куш, который мне перепадет после ограбления банка.

— Я плохо себя чувствую, — взмолилась Зора.

— Кому какое дело до того, как ты себя чувствуешь. Будешь танцевать, моя маленькая Зора, или тебе не поздоровится.

Мадам Зора, покорно кивнув, прошла в кухню, где на огне стоял большой котел с мясом. Она рассеянно бросила в него паприку и села на высокий деревянный стул. С утра она отвратительно себя чувствовала.

Ночь была тяжелой. В темноте Зору мучили воспоминания, они то и дело прерывали ее сон, и она испуганно просыпалась. Это была расплата за дар ясновидения.

Всю ночь ее мучили дурные предчувствия. Они наваливались на Зору всей своей тяжестью, и она с трудом сбрасывала их, чтобы проснуться и убедиться, что она в своей маленькой спальне. Но сон возвращался, а с ним и видения. Они были непрерывны и реальны и словно бы переносили ее в другое место и в другие времена.

Это было тяжелым испытанием. Зора нуждалась в помощи. Однако Карлос спал на своей огромной постели с темно-красными, цвета бургундского вина шелковыми простынями. Он громко храпел, широко открыв рот. Зора сама должна была противостоять ночной тьме.

Из-за паранормальных способностей ее психика была слишком уязвимой. Многие в городе завидовали яркой испанской красоте Зоры и ее дару пророчества. Они не знали, какую дорогую цену она за это платит. Видения из прошлого, настоящего и будущего обступали ее, как толпа назойливых карликов, требуя своего. Некоторые из них пугали Зору до истерики. Например, железнодорожный переезд и застрявший на нем автомобиль. Огни мчащегося поезда все ближе и ближе в кромешной тьме… Где это происходит? Нет ни дорожных знаков, ни чего-либо другого, помогающего определить место неизбежной катастрофы. Кого надо известить, предупредить? Она не знала и была обречена стать невольной свидетельницей страшной гибели кричащих от ужаса детей.

Ясновидение — ее дар. Она наказана им и не может от него избавиться, как не может избавиться от Карлоса и его безумных идей и замыслов, которые и для него, и для нее одинаково закончатся тюремной решеткой или чем-то еще похуже.

Дерринджер упорно искал Зору. Он попросил помощи у городских властей, но чиновник муниципалитета заявил, что муниципалитет не занимается вопросами текучести населения в городе.

— Что касается такой женщины, как Зора, — презрительно сказал клерк, — видимо, о ней ничего доброго не скажешь.

— Однако мне непременно нужно найти ее, — настаивал Дерринджер. — Мне известно, что она живет с мужчиной по имени Карлос.

— Карлос? Какой Карлос?

— Тот, кто рассказал мне о нем, не назвал его фамилии.

— Все Карлосы здесь известны лишь с дурной стороны, — уверенно заявил клерк. — Советую вам забыть о них.

— Не могу этого сделать.

— Ну тогда делайте, что хотите, а меня оставьте в покое.

Глава 45

Дерринджер вышел и пешком направился куда глаза глядят. Он надеялся, что какой-то случай удачной синхронности все же счастливо сведет его с Зорой. Куда более странные чудеса случаются. Но, увы, сейчас, когда ему так нужно чудо, оно не происходило. Он искал Зору у различных исторических памятников за пределами города, на берегах реки, в предгорьях и даже у маленьких ручьев. Ее нигде не было. Никто не слышал о ней. Она словно бы исчезла с лица Земли.

Одни пытались отговорить его от дальнейших поисков. Другие — это были ясновидящие, уже прознавшие о его мытарствах, — предлагали ему свои услуги.

— Эй, вы все еще ищете Зору? Она сбежала. Я могу вам помочь, я в десять раз опытней, как предсказатель, чем была Зора даже в свои лучшие времена.

Дерринджер вежливо и твердо отклонял подобные предложения. Все его мысли и действия были направлены на поиски мадам Зоры.

Однажды он был уже уверен, что ему повезло. Он находился в маленьком селении в горах, вблизи лыжного спуска. Вдалеке он увидел разноцветную палатку, над которой развевался флаг с харизматическим символом Аппарата. Ему показалось, что это в духе Зоры. Дерринджер поспешил туда через лужи и какие-то изгороди, однако к тому времени, как он достиг палатки, ее обитатели собрались и ушли. Хотя никто не видел, как это произошло. Здесь была какая-то загадка, как и все, что окружало Зору и ее сердитого спутника.

Но в конце концов терпению Дерринджера пришел конец. Он устал кружить вокруг города и видеть одни и те же пейзажи. И тут он пришел к разумному выводу, что поиски Аппарата, которые, по сути, даже не начались, могут занять всю его жизнь. Это может ничего не значить для такого бессмертного компьютера, как Вишну, может, и для кого-нибудь другого, но не для него, Дерринджера. Почему он должен тратить всю свою жизнь на поиски цыганки, которая поможет, а возможно, и нет, найти того, кто отыщет Аппарат?

Эта мысль показалась ему просто невыносимой. Дерринджер сел на каменную скамью, на которой сидел в первый день своего приезда в город. Тогда к нему подошел мальчик и сказал, как надо действовать.

Поэтому он не очень удивился, снова увидев мальчика, пересекающего улицу, и его бабушку на скамье в парке, читающую журнал.

Мальчик выслушал все, что рассказал Дерринджер о своих неудачах.

— Мы встретимся завтра в это же время на этом месте. Я подумаю, что можно сделать.

— Ты? — удивился Дерринджер. — Разве ты можешь мне помочь?

Мальчик внимательно посмотрел на него.

— Я могу остановить это, мистер.

Что мог Дерринджер ответить?

Глава 46

Мальчик вернулся к своей бабушке. Он был необычно молчалив и задумчив. Бабушка отложила прочитанный журнал, и они тихо побрели к большому дому в квартале возле парка, где жили совсем одни.

Когда они вошли в дом, мальчик, повернувшись к бабушке, сказал:

— Бабуля, ты можешь сделать мне одолжение?

— Проси, чего хочешь, — обрадованно сказала она.

— Прекрасно. Но прежде я хочу тебе кое-что объяснить. Я знаю, ты считаешь меня маленьким мальчиком. Однако это не так. Я взрослый мужчина и весьма важная персона по своему влиянию, но сейчас прячусь в теле подростка.

Бабушка растерянно заморгала глазами.

— Ты и вправду казался мне странным в эти последние дни. Куда же подевался твой детский ум?

— Мы пока его надежно спрятали и храним, — ответил мальчик.

— Мы?

— Лучше не задавать так много вопросов, — тихо заметил он.

Бабушка, поняв важность всего сказанного и того, что происходило вокруг, замолчала.

Наконец, после недолгой паузы, она спросила:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я хочу, чтобы ты прикрыла меня. Завтра ночью меня не будет дома, а возможно, даже пару ночей.

— Где же ты будешь?

Мальчик улыбнулся и покачал головой.

— Кто-нибудь будет спрашивать, где ты?

— Надеюсь, нет, если я все организовал так, как надо, — ответил мальчик. — Я просто хотел, чтобы ты это знала.

Глава 47

Поздно вечером, около полуночи, мальчик покинул дом и на трамвае доехал до центра города. Он был в белом костюмчике и синем хлопчатобумажном пуловере. Он выглядел настоящим мальчишкой, так что никому и в голову не пришло увидеть в нем кого-то другого. Однако тот, кто скрывался в мальчике, знал, кто он. Теперь ему предстояло убедить в этом еще кое-кого.

Он направился на Хэнговер-сквер и снял в захудалом отеле комнату на одну ночь. Портье, оформлявший номер, попытался было спросить, сколько ему лет, но мальчик тайком показал ему значок Ложи Космических Масонов, и тот сразу прикусил язык.

Следующий шаг сделать было труднее. Вести переговоры в нормальном человеческом виде было бы куда сподручней. Но он должен постараться сделать все, что можно.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал мальчик. — Мадам Зора будет здесь примерно через час. Может быть, чуть раньше. Попросите ее подняться в мою комнату.

— И все же, — промолвил портье. — Я не уверен…

Мальчик знал, что решать надо быстро. Не раздумывая, он снова показал значок, на сей раз известной тайной организации, ведущей особо деликатные расследования.

Портье разинул рот и вытаращил глаза. Воздержавшись от каких-либо замечаний, он все же предупредил:

— Мадам Зора путешествует с Карлосом, а с ним лучше не связываться…

— Не беспокойтесь. Карлоса с ней сегодня не будет.

Мальчик поднялся к себе в комнату. Сев за стол, он вынул колоду карт и разложил пасьянс. В течение часа он был погружен в решение сложной комбинации. Наконец в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не поднимая головы от карт.

Дверь открылась, и в комнату вошла Зора в бархатном пальто с воротником из искусственного меха. Голову ее украшала красная шляпа. Когда она увидела мальчишку, играющего в карты, ее большой рот дрогнул.

— Опять ты! — недовольно сказала она. — В чье тело ты на сей раз вселился?

— Я так и не узнал его имени, — ответил мальчишка.

— В прошлый раз ты тоже не соизволил сказать, кто ты.

— И сегодня не скажу.

Зора опустилась в плюшевое кресло и откинула голову на его высокую спинку. Она вынула и закурила сигарету, изготовленную специально для мазохистов: курящему грозил не только неприятный вкус во рту, но и нанесение серьезного вреда дыхательным путям, а благодаря специальным добавкам еще и раздражение мочеполовых органов. Зора намеренно глубоко затягивалась, глотала дым, сама себя ненавидя за это и за то презрение, которое вынуждена к себе испытывать, проделывая такое, и за то, что продолжала оставаться с Карлосом, лодырем и хамом, которого она все-таки любила, хотя презирала не только его самого, а и все, что он думал и делал.

— Что от меня требуется на этот раз? — спросила она.

— Человек по имени Дерринджер. Он пытается поговорить с тобой. У него проблема.

— Что-то важное? У меня тоже куча проблем. Я говорю на тот случай, если ты этого не заметил.

— У всех у нас проблемы, — тихо заметил мальчик.

— Спасибо. Мне стало легче. Что нужно этому Дерринджеру от меня?

— У него к тебе один вопрос.

— Ну и что? У этих клиентов всегда одни вопросы. Ты не думаешь, что однажды мне могут надоесть их глупые вопросы?

— Но ты же отвечаешь на их вопросы, — напомнил ей мальчик.

Зора стряхнула пепел сигареты на пол.

— Я знаю об этом человеке, — сказала она. — Карлос не разрешает мне встречаться с ним. Он что-то имеет против него.

Мальчик пожал плечами.

— Ты знаешь настоящую причину, почему Карлос так ведет себя.

— Я не хочу ее знать. Но почему это интересует тебя?

— Я просто оказываю услугу своему другу.

— У тебя есть бумага и карандаш?

Мальчик уже приготовил и то, и другое.

Зора написала: «Свайн-херд-бенд, бар „Горошина“. Завтра в полночь». И передала записку мальчику.

— Ты правильно поступила, Зора, — сказал он. — Твой поступок будет оценен.

— Кем?

Мальчик улыбнулся и покачал головой.

— До свидания, Зора.

Глава 48

В этот вечер Карлос был в неплохом настроении и потому выглядел еще более отвратительно. Он лежал на диване в шелковой сорочке белой в красную полоску и отрывистым голосом отдавал Зоре приказания.

— Гуляш готов? — спросил он.

— Гуляш готов, — ответила она. — Где же твои друзья?

Раздался стук в дверь, и в комнату вошли трое мужчин со злодейскими лицами. Ничего не говоря, они направились к холодильнику и нашли там банки с пивом. Пока они открывали их, Зора накладывала гуляш в большие глиняные миски и ставила еду перед каждым из мужчин, уже севших за длинный дощатый стол. Мужчины, глубоко погружая ложки в мясо, ели, громко чавкая. Когда они покончили с едой, Карлос поднялся со стула и потребовал внимания.

— Как вы знаете, джентльмены, — начал он, — я давно вынашиваю план ограбления. С удовольствием могу сообщить, что время его осуществления уже совсем близко. Каждый из нас получит почти по миллиону чистыми.

— Однако не могу взять в толк, — заметил Сантини, самый высокий из дружков Карлоса, — как потом их потратить. При этих законах и порядках, которые все действуют против нас.

— Я уже объяснял вам как, — ответил Карлос.

— Объясни еще раз. Так будет лучше.

— Тогда слушайте и мотайте на ус, — сердито сказал Карлос. — Вишну недавно создал на планетоиде С-23 Зону Злодеяний. Там криминальной братве выделена территория, где их никто не преследует и где они могут жить да поживать, проматывая свои нечестно добытые денежки. Вы бы давно знали об этом, если б читали газеты. Вишну считает, что людям нужно место, где бы они могли жить так, как им хочется.

— А там хорошо, в этой Зоне? — спросил Шорделштейн. Он был коротышкой с еще более смуглой кожей, чем у Карлоса. У него одного была стрижка «ежиком».

— Вишну сказал: «Представьте себе Лас-Вегас, где деньги так и текут. Вот такой будет наша Зона Злодеяний».

— Звучит здорово, — задумчиво сказал среднего роста Худой Том, с лицом ребенка и ледяным холодом в голубых глазах. — Что ж, неплохо бы попробовать. О'кей?

— Главное, верно выбрать время, — заметил Карлос. — Я сообщу, когда оно придет. А сейчас у нас музыкальный перерыв. Зора, потанцуй нам с кастаньетами.

Зора слишком хорошо знала, что будет, если она ослушается. Она влезла на стол, думая про себя: «Хоть бы это было в последний раз».

Глава 49

Когда мальчишка передал ему записку Зоры, Дерринджер порядком удивился. Но он уже научился не задавать вопросов. На следующий вечер в назначенный час он был в баре «Горошина». Зора сидела за столиком в углу, что-то попивая. Он узнал ее сразу по ее трехцветной длинной юбке и маленьким серебряным кастаньетам в волосах.

— У меня к вам вопрос, — сразу же начал Дерринджер.

— Знаю, — ответила Зора. — Пойдемте со мной. Я сняла для этой цели комнату в каком-то паршивом отеле.

— Входите и садитесь, — пригласила она Дерринджера. — Вид у вас озадаченный, даже потерянный. Вы действительно что-то потеряли? Я умею находить потерянные вещи.

— Если можно так сказать, я ищу то, что потерял кто-то другой, — пояснил Дерринджер.

Она сочувственно посмотрела на него.

— Если можно так сказать, на самом деле он этого не терял.

— Да, так можно сказать.

— Хотите чашечку чаю? — неожиданно быстро меняя тему, спросила она.

— Да, было бы неплохо выпить чаю, — согласился он.

Зора поднялась и подошла к самовару, стоявшему в конце комнаты. Следя за нею, Дерринджер отметил изящество ее движений. Пышная юбка с голубым, зеленым и пурпурным лиственным узором колыхалась на крупных бедрах цыганки. Зора налила чаю, протянула ему чашку и пододвинула коричневые в крапинках кубики сахара. Дерринджер, взяв кубик, шумно втянул через него горячий чай. Неловкость сковывала его. Он сам не знал почему: возможно его смущало присутствие танцующего медвежонка в углу, вяло дожевывающего что-то похожее на губную гармошку.

Зора словно чувствовала глубокую и темную, как лесные сумерки, печаль, охватившую Дерринджера. Она взяла его руку в свои узкие ладони и стала изучать ее.

— Путь ваш будет долгим, — сказала она. — Если можно так сказать.

— Да, так можно сказать.

Они неожиданно рассмеялись, почувствовав и ответственность, и нелепость этого момента. Молодая цыганка — ей было не более двадцати, — поджав тонкие губы, покосилась на Дерринджера своими продолговатыми глазами. Инспектор почувствовал, как вдруг по его телу приятно разлилось тепло, навеянное чем-то знакомым, что казалось невозможным, но по дикой случайности было правдой.

— Кстати, о той вещи, которую вы ищете, — сказала она.

— Да, об этой вещи.

— У меня было странное видение. — Она закрыла красновато-коричневые цвета хны глаза. Ее пальцы крепче сжали его руку. — Я видела большой корабль, я не знаю, как вы его называете? Океанский… лайтер…

— Лайнер, — подсказал Дерринджер. — Вы почти угадали.

— Вы его ищете?

— Боюсь, что нет.

— О! — воскликнула она, широко открыв глаза. — Во всем виноваты эти бесконечно рождающиеся видения. Они одолевают меня безо всякого повода и причины, без какого-либо намека или ассоциации, которые помогли бы мне догадаться, чем же они вызваны. Ну ничего. Я попробую снова.

Ее длинные ресницы затрепетали и опустились, прикрыв узкие цыганские глаза. Медвежонок в углу с мрачным удовлетворением заворчал, дожевав последний кусок губной гармошки. Кошка, растянувшаяся поперек лежавшей на столе вышитой салфетки, одним концом накинутой на самовар, сладко мурлыкала, видя, должно быть, сны о далеком лете в другие времена и в другом месте… хотя служанки уже не было в живых… или просто так казалось, в тот странный момент, когда нечто незнакомое неожиданно вторглось в привычную жизнь.

— Я вижу белую корову с единственным коричневым пятном на левом боку, а на ней маленькую девочку в венке из полевых цветов. Вы это потеряли?

— Боюсь, что нет.

— А белый тюлень с ожерельем из топазов, печально сидящий на камне на берегу Северного моря?

— Нет, это тоже не то.

— Кажется, я знаю. Попробую еще раз…

Но тут дверь с грохотом открылась, в проеме стоял Карлос в рубахе нараспашку на волосатой в темных кудряшках груди. Он изрядно выпил, и по его лицу блуждала широкая ухмылка.

— Привет, мальчики и девочки, — сказал он.

— Карлос! — воскликнула Зора, и в голосе ее послышались слезы. — Что ты здесь делаешь?

— Маленькая птичка шепнула мне на ушко, что неплохо бы проверить, где ты. Вот я и поймал тебя.

— Я предсказывала его судьбу.

— Значит, это теперь так называется? — не унимался Карлос, выхватывая из-за пояса оружие. Он сделал это так проворно, что Дерринджер даже не успел сообразить, что сам-то он не вооружен. В руках Карлоса было запрещенное оружие: пистолет модели ОЗ, стрелявший вместо шрапнели иголками.

Держа Дерринджера под прицелом и не спуская с него глаз, Карлос сказал, обращаясь к Зоре:

— Как долго ты нагадала ему жить? Десять секунд? Пять?

— Это не имеет значения, — ответила Зора. — Твоя жизнь будет еще короче.

— Ты шутишь?

Зора покачала головой.

— Звезды не врут. Убив этого человека, ты накличешь на себя беду.

Карлос засмеялся, однако оружие убрал.

— На сей раз я его отпущу. Но если это повторится…

Этому фатоватому хулигану в шелковой рубахе было бы достаточно одного взгляда на Дерринджера, чтобы понять, что не все здесь обойдется так просто. Лицо Инспектора покрывала смертельная бледность, выделялись лишь два ярко горевших пятна на щеках. Каждый мускул лица окаменел, оно стало маской с трудом сдерживаемой ненависти, которая готова была вырваться на волю и сокрушить все.

— Полагаю, мы можем решить проблему сейчас же, — сказал Дерринджер, и голос его был зловеще тих.

Карлос, быстро прикинув свои шансы, не колеблясь, сделал то, что сделал бы на его месте каждый трус.

— Эй, нам нечего делить, парень! Успокойся, добрый человек. Просто она моя подружка, понимаешь, и только я имею право решать, с кем ей говорить, а с кем нет.

Подружка. Так в этих местах звали девушек, в отношениях с которыми заходили не так далеко, чтобы нужно было жениться.

— Я ухожу, — произнес Дерринджер и направился к двери, однако у выхода обернулся и сказал: — Я буду говорить с ней, несмотря на твои угрозы!

— Не будешь! — заорал Карлос, но Дерринджер уже захлопнул за собой дверь.

Наутро Дерринджер первым делом поспешил к дому, где встречался с Зорой. Он был страшно зол и в немалой степени на себя самого за то, что вчера не довел дело до конца. На этот раз он не даст спуску Карлосу и тот получит сполна за свое хамство.

Но Зора, кажется, снова исчезла из города. Он безуспешно обошел все места, куда она захаживала. Ему опять говорили, что никто ее не видел.

Оказавшись в тупике, Дерринджер впал в полное отчаяние и прекратил поиски. Он вернулся в парк. Здесь его снова нашел мальчик.

— Что случилось? — спросил он.

Дерринджер рассказал ему обо всем, что произошло за эти несколько вечеров.

— Что ж, мне все ясно, — выслушав, ответил мальчик. — Сейчас не так важно найти Зору, как убрать с дороги Карлоса.

— Это очень просто сделать, — обрадованно воскликнул Дерринджер. — Я убью его.

— Нет, ни в коем случае, — резко возразил мальчик. — Я не думаю, что так можно все решить.

— Почему? Это самое верное дело.

— Знаю. Но боюсь, что бесполезное. Не забывайте, Зора связана с этим человеком какими-то странными тайными узами, и если вы убьете его, то навсегда станете ее врагом, какими бы добрыми намерениями вы ни руководствовались, совершая убийство.

— Ладно, если я не могу убить его, то что в таком случае мне остается делать?

— У меня есть план, — сказал мальчик.

Глава 50

На следующий день, когда Зора и Карлос были одни в своей новой, никому, кроме почты и телеграфа, не известной квартире, раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросил Карлос недобрым голосом.

— Вам телеграмма, — ответил голос.

— Подсуньте под дверь.

— Не могу. Конверт очень толстый.

Карлос встал, глянул в глазок, снял цепочку и взял телеграмму, которую посыльный просунул в щель чуть приоткрывшейся двери.

Посыльный, молодой паренек, почти мальчишка, охотно принял четвертьфартинговую монету, с презрением брошенную ему прямо в лицо Карлосом, и ушел, насвистывая.

Карлос разорвал тонкую бумагу конверта и, пробежав жадными глазами текст, издал торжествующий крик.

— Что там? — спросила Зора.

— Кто-то из моих дядей, тут не написано, кто, отдал концы и завещал мне пятьдесят тысяч в кредитках.

— О, это замечательно! — обрадованно сказала Зора. — Теперь ты наконец сможешь осуществить свой план ограбления банка.

— Но тут одно условие, — промолвил Карлос, разбирая надпись мелкими буквами внизу телеграммы. Несмотря на то что у него были маленькие заплывшие, как у борова, глазки, видел он отлично, как ястреб. — Я должен явиться в контору «АТ и Т» в Сискрем-Хэвен завтра ровно в полдень, иначе завещание потеряет свою силу.

— Господи! — воскликнула Зора. — Сейчас уже три часа пополудни!

— Да, — согласился Карлос. — Но если я прямо сейчас доберусь до космодрома и успею на шаттл, то смогу быть в Сискрем-Хэвен за десять минут до истечения срока.

— Что ж, стоит попытаться, — поддержала его Зора.

— Я уже бегу, — ответил Карлос.

Глава 51

Как только Карлос покинул город, Зора тут же, не теряя времени, постаралась разыскать Дерринджера в тех немногих местах, где он обычно бывал. Они немедленно договорились о встрече в одном из дешевых отелей.

Зора прихватила с собой несколько магических символов: бронзовую голову быка, кристаллизованного непарного шелкопряда — собственный тотем Зоры — и носовой платок, смоченный в воде, лишенной на 99,64 процента кислорода.

Она снова пустила свое астральное тело по волнам моря. Когда Зора делала это в прошлый раз, море было лазурным, чистым и спокойным. Теперь же волны были чернильно-синими, ветер гнал штормовые тучи прямо ей в лицо, вея откуда-то из невообразимой бездонной глубины неба. Волны мистического моря плескались у ее ног, и в пузырях пены рождались видения, а в них были пророчества. Однако Зора никак не могла найти те, что нужны были Дерринджеру.

— Происходит что-то очень-очень дурное! — сказала она, выходя из транса. — Моя проницательность, кажется, мне изменила.

— Вам не удается разгадать видения?

— Нет, конечно, я могу их разгадать, но не могу понять, какие имеют отношение к вам. Они заблокированы.

— Что здесь у вас обычно делают, чтобы снять психологическую блокаду?

— Идут к психиатру-экстрасенсу. Но это дорого стоит.

— Ничего, — ответил Дерринджер. — Сколько бы это ни стоило, надо попробовать.

Глава 52

— Слушаю вас, — сказал психиатр-экстрасенс час спустя. — В чем дело?

Дерринджеру и Зоре, порывшись в телефонном справочнике, удалось найти психиатра, которого можно вызвать на дом. Это был некий доктор Атис.

— Я сама ясновидящая, — представилась Зора. — И хорошо владею этим. Но я никак не могу найти, что нужно моему клиенту. Это меня очень беспокоит.

— Проведем несколько тестов и посмотрим, в чем дело, — предложил доктор. — Временами такое случается, но это проходит. Давайте попробуем, молодая леди, найти ключ к разгадке в сфере психической.

Доктор Атис был невысок ростом, можно сказать, коротышка, почти лилипут, и вообще напоминал ребенка. У него была по-детски свежая кожа, насколько позволяла разглядеть густая борода. В остальном же он действительно напоминал ребенка. «Не видел ли я его уже где-то?» — подумал Дерринджер и раздраженно тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. Время досужих догадок еще не пришло.

Доктор Атис извлек из своего портфеля небольшой аппарат и, подключив к телевизору, нажал на кнопку. На экране, кружась, как в вихре, замелькали какие-то изображения.

— Смотрите в центр экрана, милая леди. Я буду стоять за вашей спиной, чтобы отслеживать направление вашего внутреннего взгляда. Так я смогу прогнозировать вашу проблему. Хотя уже достаточно точно представляю, в чем она состоит.

— В чем же? — встрепенулась Зора.

— Мы поговорим об этом позже, когда я закончу тест. Внимание, фокус!

Через несколько минут он остановил тестирование.

— Хорошо. Достаточно. Все именно так, как я и предполагал.

— В чем же дело, доктор?

— Вы и этот молодой человек никогда не встречались прежде? Вспомните.

— Нет, не встречались, — уверенно сказал Дерринджер.

— Не встречались, — в свою очередь, подтвердила Зора.

— В этом и есть ваша ошибка, — заметил доктор. — Много лет назад какой-то период вы были вместе, и тогда между вами так и осталось что-то нерешенное. Это надо решить, если вы, юная леди, хотите предсказать его судьбу. Вам необходимо записаться на сеансы сна. Это дорогие, но весьма эффективные процедуры. Их можно проводить прямо здесь, в номере отеля.

ГЛАВА 53

Итак, они погрузились в царство снов и вернулись в свое далекое прошлое в маленький городок Эстонию, в штате Нью-Йорк, где прожили рядом по крайней мере неделю. Ей было пять лет, а ему — семь. Любовь, внезапно вспыхнувшая в детских сердцах, была каким-то чудом. Несмотря на юный возраст, оба остро осознавали очарование этих мгновений.

Долгие, золотые от щедрого солнца полудни, качели во дворе, перекличка по водосточным трубам. Три дома стояли среди пастбищ где-то на юге. Вспомнился дождливый вечер, когда она подняла к нему свое мокрое от капель дождя лицо, а затем, словно повинуясь безотчетному желанию, ткнулась носом в его шею и убежала.

Но всему приходит конец. В течение одной недели обе семьи, одна за другой, разъехались в разные концы страны. Хотя Дерринджер и Зора были достаточно взрослыми, чтобы ощутить любовь, они еще не доросли до тех лет, когда понимают, что такое разлука и как больно терять друг друга. Они расстались и вскоре позабыли друг друга.

Волею экстрасенса они во сне снова оказались там, где когда-то расстались, и все повторилось сначала, однако теперь они уже не расстались. В своем сне, когда им уже было далеко за двадцать, они сочетались браком и прожили вместе семьдесят восемь лет, вырастив примерных детей. Сами же в конце концов погибли в автомобильной катастрофе.

Наконец они смогли вернуться в современный мир, ибо то, что не свершилось тогда, свершилось теперь.

Снятие психологического блокирования явилось для обоих великим облегчением. Зора была искренне привязана к прощелыге Карлосу, а Дерринджер полон хоть и смутных, но приятных мечтаний об Элее. Между ним и Зорой не было более никаких незавершенных дел, кроме одного: пророчества.

Когда Зора снова попробовала впасть в транс, ей казалось, что теперь все должно получиться. Молодая цыганка с миндалевидными глазами стонала и издавала крики.

— Я сосредоточилась. Я все ближе! Я поймала, я вижу его! — торжествующе вопила она.

— Урра! — радостно заорал Дерринджер.

Зора открыла глаза, но прежде, чем она успела рассказать о том, что видела, дверь открылась, и вошел Карлос. И все повторилось снова.

Глава 54

При виде Карлоса Дерринджер рассвирепел настолько, что, подойдя к этому фату в шелковой рубахе, готов был тут же покончить с ним. Но испуганный Карлос, весь съежившись от страха, умоляюще поднял руки. Дерринджеру пришлось отказаться от намерения прикончить его, однако он сурово предупредил:

— Ни ты, ни кто-либо другой не помешают мне наконец поговорить с Зорой.

— Все хорошо, — поспешил успокоить его Карлос. — Тогда на меня просто дурь какая-то нашла, был немного не в себе, вот и запретил вам говорить с Зорой. Но запрещение останется в силе, если будет хотя бы попытка перейти границы приличий. Как ее мужчина, я также требую, чтобы она отдала мне деньги, которые получит за работу с вами.

— Меня это не касается, — сразу же поставил все на свои места Дерринджер. — Я еще не платил Зоре, так что решайте этот вопрос без меня.

— Не надо торопиться, — не унимался уже осмелевший Карлос. — Я тут подумал и решил: то, что Зора вам скажет, куда важнее и стоит дороже, чем простое предсказание.

— Возможно, — согласился Дерринджер. — Сколько вы хотите, чтобы я заплатил за ее предсказание?

— Это я скажу, — важно промолвил Карлос, — только после того, как первым выслушаю его и тогда решу, чего оно стоит. Но прежде я предъявлю предсказание оценщику на предмет установления цены. А потом посмотрим, сможем ли мы заключить сделку.

Дерринджер весь кипел от негодования, однако его поймали в этический капкан, и выхода не было.

— Ну, давай иди и рассказывай ему! — крикнул он Зоре.

Зора подбежала к Карлосу и что-то шепнула ему на ухо. Карлос ухмыльнулся.

— Ага, — понимающе сказал он.

— Что ты ему сказала? — спросил Дерринджер.

— О, это хорошее предсказание. Оно недешево вам обойдется.

— Мы можем сговориться уже сейчас?

— Нет. Отдохните, выпейте чего-нибудь. Поговорите с Зорой, поскольку это для вас так важно. Я мигом сбегаю к оценщику. Ждите, я скоро вернусь.

И Карлос поспешил вон из комнаты. Он не менее Дерринджера хотел заключить сделку поскорее, ибо опасался, что тот изменит свое решение в ту или иную сторону, что в равной степени могло роковым образом нарушить планы Карлоса. Этот хлыщ в шелковой рубахе с узкими усиками теперь все должен был делать наверняка, потому что его поездка к черту на кулички за богатым наследством оказалась чьим-то злым розыгрышем, обошедшимся в немалую сумму.

«Неудача за неудачей», — думал Карлос. Вернувшись, он узнал, что дружки в его отсутствие сами отлично провернули то дельце, которое он так тщательно готовил и вынашивал, и теперь все они в той желанной Зоне, которую создал для них Вишну. Карлосу же оставался лишь один источник денег: предсказания Зоры.

Получив оценку предсказания, он поспешил назад.

В душном номере отеля он сообщил Дерринджеру свои условия:

— Тебе это обойдется в десять тысяч кредиток.

— У меня таких денег нет, — ответил Дерринджер.

В эту минуту дверь номера отворилась и неожиданно вошел коротышка доктор.

— Я заплачу за Дерринджера, — сказал он.

— Почему? — спросили все трое присутствующих в один голос.

— А это уж мое дело.

Доктор запросто отсчитал Дерринджеру десять тысяч новеньких хрустящих бумажек.

Зора откашлялась, и все невольно в ожидании уставились на нее.

— Информация, которую вы ищете, Дерринджер, находится у Таинственного Клоуна, — наконец сказала Зора.

— А где он, этот Таинственный Клоун?

— Это трудно сказать. Он все время меняет места. Во всяком случае, не мое дело искать, где он. Я узнала, что он тот, кто вам нужен.

Дерринджеру пришлось смириться с предсказанием, но он был рад, что наконец-то может покинуть этот серый призрачный город.

Глава 55

Доктор Атертон, покинув Дерринджера, вернулся в свое поместье в Вермонте. Он был рад снова стать самим собой. Доктор едва помещался в детском теле, настолько оно было мало ему.

Теперь он удобно расслабился в большом кресле и попросил жену Айрин принести ему виски с содовой.

Айрин, высокая и гибкая, подала свежую почту, поцеловала его в макушку и тихо удалилась. Атертон рассеянно просмотрел письма. Все они были от людей, просивших препроводить их в подземный мир.

Помимо многих других обязанностей, Атертон как психоаналитик обладал замашками Прометея, а кроме того, имел огромные планы относительно всего человечества.

Однако сейчас ему некогда было думать об этом.

Доктор Атертон устал. Весь месяц он работал без отдыха, не считаясь со временем. Если он не проводил психотерапию с Вишну, то провожал души в подземный мир, отвечая на их последние неизменно глупые вопросы или успокаивая их. Он считал, что настоящие боги не испытывают усталости. Но он не являлся настоящим богом. Скорее он был современным героем. Он был вынослив и силен, но все-таки не был богом. Что поделаешь. Однако он и сам того не хотел. Ему достаточно, что он направляет Вишну в его странном путешествии.

Но, кажется, сейчас, словно всего перечисленного ему было мало, он стал постоянным «мальчиком» и поводырем при Дерринджере. Сегодня, к счастью, выдался денек, когда он может уделить немного времени и самому себе. Нет, опять он кому-то понадобился.

Вошла Айрин.

— Некто, назвавшийся Койотом, просит впустить его. Он говорит, что знает тебя.

Атертон обреченно вздохнул. Еще одна проблема.

— Впусти его.

Койот быстрой дергающейся походкой вошел в гостиную Атертона. Он был в охотничьей куртке из оленьей кожи с бахромой, синих джинсах и пончо древних индейцев навахо.

— Добрый день, Атертон. Как поживаете?

— Хорошо. А ты?

— Очень хорошо. Но у меня проблема.

У Койота всегда были проблемы. Он был языческим божеством коренных индейцев Америки и всегда считал, что остальные боги настроены против него.

— Как твой брат? — спросил Атертон.

— Таинственный Клоун? Он сейчас в Зоне Развлечений, такое там творит! И получает удовольствие. Вот об этом я и пришел поговорить с вами. Я ничего не могу поделать.

Между всеми божествами существовала свирепая конкуренция за право работать в Зоне Развлечений в особом аттракционе: «Боги, которые когда-либо существовали».

— Я хочу работать. Я должен работать.

— Какую работу ты имеешь в виду? — справился Атертон.

— Я могу причинять неприятности, — пояснил Койот. — Это моя профессия. Но все места уже заняты. Всю работу заполучил Таинственный Клоун.

«Бесполезно, — подумал Атертон, — объяснять ему, что Таинственного Клоуна все ценят как надежного и умелого работника, а вот Койота считают ни на что не способным дураком. Так же бесполезно ему говорить, что неприятности — это то, что приходит само собой и не требует чьей-то команды».

— Сожалею, но ничем помочь не могу. Зайди через недельку.

Койот сел на подушку, лежавшую на полу, и сложил на коленях свои сухие серые руки.

— Я требую, чтобы вы нашли мне какое-нибудь дело. Иначе я не уйду из вашего дома.

Атертон отлично понимал, что ему не избавиться от него, если он не найдет ему дела. «Ничего, — думал он, — потом я исправлю все, что он напортачит, но, черт побери, это поможет хотя бы какое-то время держать его подальше».

— Отправляйся в Силовое Поле, — наконец придумал Атертон.

Койот с радостью согласился. Он никогда там не бывал.

— А что я там буду делать?

— Сам увидишь.

Глава 56

Все это Дерринджер воспринял как большой, но долгожданный сюрприз: его миссия в Синхронном Городе закончилась. Он в какой-то степени уже привык к нему, как, возможно, привык к тому, что безнадежно привязан к Зоре. Однако пришло время снова приниматься за дело, ради которого он сюда приехал, и отправляться дальше в неизведанные края.

Сначала он решил узнать, где можно найти Таинственного Клоуна.

Но таких, кто мог бы ответить на его вопросы, не оказалось. Исчезли мальчик и его бабушка. Покинули город Зора и ее зловещий спутник.

Дерринджер снова направился в справочное бюро, где ему посоветовали подать запрос в Центр защиты этнических меньшинств, в котором, возможно, располагают такой информацией.

Центр находился в деловой части города в одном из двух имевшихся там высотных домов, в Павильоне Александра и Карлотты. Дерринджер поднялся на внешнем лифте на тридцать шестой этаж и был встречен белокурой секретаршей в приемной, отделанной под цвет ее волос.

— Я пришел к вам, чтобы навести справки о Таинственном Клоуне. Где я могу его найти? — прямо спросил он.

— Мистер Саймонс сейчас примет вас, — ответила секретарша. — Принести вам кофе?

— Нет, спасибо, я просто подожду, — вежливо ответил Дерринджер.

Он опустился в мягкое кресло и взял журнал, рассказывающий о прелестях деревенской жизни на планете Дьяболо-II, недавно насыщенной кислородом.

Не успел он погрузиться в чтение, находя его довольно интересным, как низкий мужской голос спросил:

— Это вас интересовала информация о Таинственном Клоуне? Прошу вас, проходите.

Молодой мужчина на вид не более тридцати лет, высокий, стройный, в костюме спокойных тонов из модной в этом сезоне шерстяной ткани, провел его в свой небольшой кабинет с таким же небольшим единственным окошком и предложил сесть.

— Я мистер Саймонс, — представился он. — Я ваш гид на время этого сеанса.

— Я не знал, что будет какой-то сеанс, — удивился Дерринджер.

— Ну это просто так у нас называется. Вы хотите знать, как вам повидаться с Таинственным Клоуном. Однако у нас он не один, вам это известно?

— Нет, неизвестно. Впрочем, я даже не знаю, с которым из них мне надо встретиться.

— Это не имеет значения. Сейчас на Земле есть всего только один Клоун.

— А что случилось с остальными?

— Для нас это загадка, — ответил мистер Саймонс. — Мы, разумеется, не можем брать на себя смелость и утверждать, что их больше не существует. Просто мы в настоящее время не знаем, где они.

— Но вы знаете, где находится данный конкретный Клоун? — настаивал Дерринджер. — Это все, что мне нужно знать.

Саймонс снисходительно улыбнулся.

— Не вы первый произносите такие слова.

— Где я могу найти его?

— Он в Цирке Снов. Это в северо-восточном секторе Зоны Развлечений. Туда можно доехать на трамвае.

Дерринджер покинул кабинет мистера Саймонса, а вместе с ним и сам Синхронный Город. До отправления трамвая оставалось несколько часов, и он просто не знал, как убить время. Наконец, съев в полном одиночестве свой последний обед в этом городе, он отправился в Центральное депо и сел в скоростной трамвай, идущий в Цирк Снов.

Глава 57

Трамвай шел, казалось, вечность. До рассвета было еще далеко, когда Дерринджер наконец прибыл к месту назначения и оказался в зале ожидания Цирка Снов. Он решил терпеливо дождаться рассвета, но время тянулось и тянулось, медленно и тяжело, какими-то огромными глыбами. Наконец Дерринджер заметил человека в форме начальника станции, прохаживающегося по залу.

— Простите, сэр, — обратился он к нему. — Который сейчас час?

У начальника станции, большого и грузного человека, были седые и густые, как у моржа, усы.

— Разве вас не предупредили, что здесь никогда не кончается ночь?

— Разве это возможно? — воскликнул Дерринджер. — По законам природы за ночью, рано или поздно, приходит день.

— Да, верно, — согласился начальник станции, — но Цирк Снов существует в особенной временной зоне, специально созданной Вишну. С помощью хитроумных солнечных зеркал он сделал так, что здесь всегда ночь. Наши циклы ночного времени бесконечно повторяются — с десяти вечера до трех ночи и так далее.

— Я не совсем понимаю, — промолвил Дерринджер, — зачем надо было так делать?

— Вишну хотел сохранить замечательные особенности Цирка.

— Какие, например?

Начальник станции принялся объяснять Дерринджеру, что цирковые представления всегда даются только вечером, когда дневной свет не может уничтожить блеск и великолепие мишуры и грима. Здесь в темных улицах и переулках прячется тайна, сюда никогда еще не проникал солнечный луч и не обнажал банальности жизни. Тут нет ни восходов, ни закатов. Только темнота и ее непредвиденные возможности.

Начальник станции, к сожалению, не знал, где сейчас может быть Таинственный Клоун, поэтому Дерринджер решил сам прогуляться по Цирку. Он шел и смотрел, как вертится Чертово колесо, чуть освещенное прожекторами.

Дерринджер решил пообедать, но, прежде чем он успел сделать заказ, к нему подошел человек и посоветовал ни к чему тут не притрагиваться, если он не хочет лишиться памяти, как это случилось с другими искателями приключений. Они так никогда и не покинули Зоны Развлечений и живут здесь, надеясь только на телеграфные переводы от родственников, которые помогут им навсегда остаться в этом сладком призрачном Нигде.

— Спасибо, что предупредили, — поблагодарил Дерринджер мужчину. Тот был невысок ростом, крепкого телосложения, розовощек и лыс.

— Не стоит. Я мистер Дьюхилл. Мне позвонил мистер Саймонс из Синхронного Города и попросил присмотреть за вами.

— Я ищу Таинственного Клоуна, — пояснил Дерринджер.

— Я знаю, — сказал мистер Дьюхилл. — Мне сообщил об этом Саймонс. Но прежде всего вы должны знать, что мы не признаемся в том, что Клоун здесь.

— Однако мне сообщили, что именно здесь я смогу найти его.

— Да, это верно. Он здесь. Этот чертов Пимпернел[255] здесь, но, как я уже говорил, о его местонахождении никаких сведений нет.

— Что значит нет?

— Это невозможно объяснить. Подумайте сами: Вишну не создавал Клоуна, сам он возникнуть не мог. Все, что нам удалось установить, это то, что он не человек и не инопланетянин. Никто не возьмет на себя смелость утверждать, кем или чем он является. Кажется невероятным, что подобное может существовать, и вместе с тем, пока существует тайна о Клоуне, существует и он сам. Это неизбежно.

Мистер Дьюхилл дошел даже до того, что рассказал Дерринджеру о слухах, утверждающих, будто Таинственные Клоуны — тайные правители Вселенной. О них впервые услышали во времена Вишну, но есть основания полагать, что они были всегда. Просто раньше ситуация не заставляла их заявлять о себе. Они подобны новым субатомным частицам, которые новы лишь потому, что их только что открыли. Однако все прекрасно знают, что они существовали всегда. Выходит, акт их открытия не является актом их сотворения. Или является?

Дерринджер, разумеется, не в состоянии был ответить на этот вопрос и расстался со своим неожиданным собеседником, так ничего толком и не узнав.

Глава 58

Он снова оказался один и шел, разглядывая толпу на деревянных тротуарах: мужчин в соломенных шляпах, женщин в панамках, зазывал, одетых в клетчатые костюмы, охрипшими голосами расхваливающих незабываемые удовольствия и развлечения. На сцене салуна «Последний час» полуголые танцовщицы под вой кларнетов исполняли танец живота, и их воздетые руки мелькали в свете прожекторов. Кругом была ночь, не имеющая конца.

Дерринджер бродил около увеселительных заведений. То и дело его взгляд выхватывал из темноты странные фигуры и картины на мифологические сюжеты: Пан, скользящий между столиками и с готовностью прислуживающий высоким гостям, Силен с окровавленным густым красным вином ртом. Дерринджера поразили контрасты происходящего здесь — от самого высокого до самого низкого.

К этому времени он успел проголодаться. Сев за один из столиков на лужайке, он совсем забыл о предупреждениях мистера Дьюхилла и с жадностью стал набивать рот давно не виданными сосисками с булкой, запивая все лимонадом. От лимонада несколько саднило горло, и Дерринджер даже подумал, что в него добавлены какие-то лишние пряности. Но он тут же выбросил из головы подобные мысли и продолжал с аппетитом поглощать еду.

И тут воды Леты стали омывать его слабеющий разум. Он подумал, что надо бы что-то предпринять, но забыл, что в таких случаях следует делать.

Дерринджер постарался мыслить и действовать логически. Прежде всего он оглядел себя с ног до головы и искренне удивился, что на нем снова его инспекторская униформа.

— Это значит, что я все еще Инспектор? — спросил он самого себя и оглянулся на искателей развлечений, сидевших повсюду. Неужели он направлен сюда, чтобы кого-нибудь арестовать? Кого же? Однако раз он не помнит, кого именно, будет неправильно, если он сделает это, ибо все вокруг казались ему правонарушителями.

Тогда зачем он здесь? Чтобы присоединиться к этой жадной до развлечений толпе? Неужели он пришел сюда, чтобы поразвлечься? Что он за человек, черт побери? Он ничего о себе не помнит.

Разумнее было бы предположить, что он кого-то ищет. Иначе зачем сюда приходят люди? И он произнес вслух:

— Я пришел, чтобы кого-то найти, но не могу вспомнить кого.

— Хэй, беби. Может, ты ищешь меня? — услышал он женский голос слева от себя. — Меня зовут Фифи.

Дерринджер оглянулся. Фифи оказалась девушкой с лицом, похожим на сердце. Ее рот тоже был сердечком, а на каждой щеке красовались мушки-сердечки. С первого же взгляда он заметил, что она изящна, красива и опасна, а для него — запретный плод. Но он хотел ее.

Любовь с первого взгляда? Не самый лучший вид любви, однако знатоки считают, что это и есть настоящая любовь.

Итак, у Дерринджера начался роман с женщиной, о которой он ничего не знал, кроме того, что ее зовут Фифи.

Дерринджер, как мог, сопротивлялся сложившейся ситуации, однако сам был в восторге, хотя и понимал, сколь опасна она для него. Но ничего лучшего он придумать не мог.

Он угостил Фифи коктейлем. За первым последовали и другие.

Фифи, в свою очередь, познакомила Дерринджера со своей бабушкой.

Та сразу же поинтересовалась, не собирается ли этот молодой человек стать партнером в их семейном бизнесе.

Естественно, Дерринджер спросил, что это за бизнес.

— Отправлять дураков в их последний путь, — с довольным хохотком ответила старуха.

— Что ж, мне это подходит, — согласился Дерринджер.

Потом он познакомился с Домиником и Лестером, старшими братьями Фифи. Они тут же попытались продать Дерринджеру недвижимость в восстановленном Майами-Бич, и только полное отсутствие денег уберегло его от этой оплошности.

В один прекрасный день сюда неожиданно залетела синяя птичка и, что-то прощебетав, уронила Дерринджеру на колени письмо.

Оно было от Элеи.

«Сейчас у меня тяжелые времена. Об этом нет смысла писать. Причина, почему я пишу эту записку, в том, что из источника, который не могу назвать, узнала, что вы очень изменились. Мне сообщили, что вы связались с дешевой потаскухой Фифи и заключаете недостойные сделки с ее бабкой и братьями. Дерринджер, это не похоже на вас. Вы, должно быть, забыли, кто вы. Как друг, я подумала, что обязана напомнить вам об этом. Вы Инспектор и Спартанец, преданно служащий Вишну. Он попросил вас об услуге: найти некий Аппарат (написав так, я не выдала тайны, ибо это всем уже известно). Вы же, должно быть, с головой погрузились в омут смертоносных наслаждений, именуемый Цирком Снов. Эти сны опасны, они ядовиты для вас. Друг мой, я умоляю вас, возьмите себя в руки, отвергните позорно обуявшие вас низменные чувства и помыслы. Они недостойны вас, молодого человека, наделенного исключительным характером и высоким пониманием чувства цели. Я надеюсь, что не перешла границы наших дружеских отношений. Остаюсь преданная вам Элея».

Прочитав письмо, Дерринджер вдруг вспомнил, чего лишили его отравленные наркотиками пища и питье, и пришел в ужас. Он был уже сыт по горло обществом Фифи, чья алчность и мечты о дорогих и красивых вещах стали утомлять его. Поэтому Дерринджер, не медля, указал Фифи ее место, не постеснялся громко высказать свое мнение о ее бабке и дал пару хороших тумаков братцам, как только они попробовали открыть рот.

Он ушел в ту же ночь и сразу же возобновил свои поиски. Мысль о том, где Элея и что с ней, теперь не покидала его. Ибо в ее записке чувствовалась печаль…

Глава 59

Начало работы Элеи в Зоне Развлечений ознаменовалось встречей с назойливым претендентом на ее внимание. Звали его Чарли, и он не понравился ей с первого же взгляда. Чарли, кажется, считал ее своей собственностью.

Однако с Чарли она легко справилась. Гораздо труднее было ладить с собственной матерью.

Как только мать каким-то образом узнала, что Элея после стольких лет, потраченных на служение Богине Диане, наконец-то нашла себе хорошую работу в Зоне Развлечений, она тут же приехала к ней.

Зоя, мать Элеи, всегда мечтала жить в Зоне Развлечений, подальше от куч шлака на Великих Равнинах. Теперь, когда ее муж Растяпа Этельред умер, сбитый на проселочной дороге, Зоя уложила все свои шторы, покрывала и еще что-то из старья и тут же отправилась в Зону Развлечений. Поскольку у нее не было ни гроша, она, разумеется, поселилась в однокомнатной квартире своей дочери.

Зоя, крупная и шумная особа, была полной противоположностью стройной и молчаливой Элее. Пользы от ее появления в жизни дочери не было никакой, если не считать того, что она привезла с собой маленькую синюю птичку-сплетницу. (Эта птичка стоила немало. Бог знает как она досталась Зое.)

Птичка, как и положено, была непоседой, летала то там то сям и приносила на хвосте немало слухов и сплетен.

Именно синяя птица в поисках лакомых кусочков в виде сплетен о знакомых, а то и незнакомых принесла Элее весть о грехопадении Дерринджера. Какой позор!

Птичке также удалось, окинув взглядом Фифи, доставить Элее ее изображение, отпечатавшееся на сетчатке. Одного вида этой девицы было достаточно, чтобы у Элеи возникло к ней отвращение. Именно это побудило девушку написать Дерринджеру несколько резких и нелицеприятных слов в надежде, что они заставят его образумиться. Письмо она переслала с синей птицей, которая могла стать для них неплохим посредником.

Между тем Элея переживала трудное время раздумий. Она разрывалась между своим служением Богине и тревогой за Дерринджера. В последнее время она стала испытывать к Инспектору нечто такое, чего и сама не могла бы себе объяснить. Кроме того, она думала о себе, о своей матери и Эбене, лицо которого часто всплывало в памяти, хотя видела она его всего лишь однажды. И тем не менее какой-то лучик не раз проникал в дальние уголки ее памяти, высвечивая воспоминания о непокорной пряди темных волос, развязности манер и обаянии грубой мужественности.

Ее отношения с Чарли становились все хуже. Элея изменилась, как бы потемнела лицом и душой. Наконец сам Чарли стал жаловаться на то, что она мрачна и неприветлива.

Элея, взглянув в зеркало, убедилась, что все это сущая правда. Более того, она с беспокойством обнаружила, что становится такой, какой хотел бы ее видеть Чарли, — любовницей гангстера! Мечта Чарли сбывалась. Всем, в сущности, было наплевать на нее.

Поэтому Элея написала Дерринджеру, и это письмо пробудило его от тупого лишенного сновидений сна. Сама она, не мешкая, уговорила нескольких своих обожателей прихватить Чарли в путешествие в преисподнюю, а также не забыть его бабушку, двух старших братьев и свою мать Зою.

Сделав все это, Элея заметила, как посветлели ее волосы, кожа, да и в мозгах стало чище. Она была беспощадна и умна. Пора искать свою судьбу, хотя бы подавая напитки перевозчикам дальних грузов и завсегдатаям кафе на Арене в Зоне Развлечений.

Дерринджер бесцельно брел по улицам Цирка Снов. Завернув за очередной угол, он вдруг увидел Таинственного Клоуна. Тот стоял перед ним. Это был не кто иной, как сам Клоун с белым гримом на лице, с красным, круглым, как картошка, носом, в красном в белый горох комбинезоне с широкими раздутыми штанинами, собранными у щиколоток, и в огромных башмаках. Крохотная шляпка с заостренным верхом нелепо торчала на его голове. Он яростно курил, меняя сигарету за сигаретой, прикуривая новую от старой, еще недокуренной. Он был великолепен, настоящий Клоун с нарисованной улыбкой, пускающий клубы табачного дыма.

Глава 60

— Наконец-то! — не сдержавшись, выкрикнул Дерринджер.

Услышав его, Клоун пришел в смятение и принялся рыться в своем большом цветастом саквояже. Открыв его пошире, он начал выбрасывать на землю всякие предметы, внимательно разглядывая каждый и отрицательно качая головой: нет, не то, не то! не то! Наконец он достал клаксон с резиновой грушей. Обведенные гримом глаза Клоуна вспыхнули, разноцветные блестки на его костюме заискрились. Он нашел то, что искал! Клоун надавил на грушу, но вместо звука клаксона послышался нормальный, хорошо поставленный человеческий голос с легким оксфордским акцентом или подражанием ему.

— Вы находитесь в запретной зоне Таинственных Клоунов, мы здесь отдыхаем, когда не заняты своей работой.

— Возможно, вы скажете мне, как здесь очутился я? — спросил растерянный Дерринджер.

— Нет ничего проще, старина, — ответил Клоун. — Вас доставили сюда прекрасная цыганка и ее крайне неприятный дружок.

— Теперь я все вспомнил, — сказал Дерринджер. — Мне кажется, вы ответите на мой вопрос.

— Возможно, — согласился Клоун, — но прежде в качестве штрафа вас ждет испытание.

— Какое?

— Испытание машиной искусственных волн.

— Надеюсь, я выдержу его, — покорно вздохнув, сказал Дерринджер.

— В таком случае пойдемте со мной.

Вдалеке неожиданно появился склон Большой Вершины, а у его подножия — сверкающее золотом кукурузное поле, простирающееся до самого горизонта. Дерринджер шел за Клоуном мимо трибун для зрителей по дощатому помосту, а затем вдоль него, мимо большого механического клавишного инструмента типа каллиопы, мимо биологических туалетов и, наконец, мимо аттракциона «Кривые зеркала». Клоун выглядел в них очень странным, что же касается Дерринджера, то с ним произошла совсем непонятная история: ни в одном из зеркал он не увидел своего отражения.

Он хотел было разобраться в этом, но Клоун поторапливал его и вел дальше.

— Мы займемся зеркалами потом. Нас ждет машина.

Дерринджер увидел, что деревянный помост привел их к бассейну ярдов пятидесяти в ширину, а длину его невозможно было оценить, так как дальний конец терялся в густой пелене пара. Вместе с Клоуном Дерринджер дошел до облицованного кафелем края бассейна и, нагнувшись, попробовал рукой воду. Она была прохладной, но не холодной.

— А теперь что? — спросил Дерринджер у Клоуна.

Тот снова открыл свой саквояж и вытащил из него квадратный кусок брезента. Быстро развернув его, Клоун ловко смастерил небольшую лодку и спустил ее на воду.

— Садитесь, — предложил он Дерринджеру.

Тот послушно вошел в лодку, стараясь не перевернуть ее. Усевшись, он спросил:

— Где же волны?

— Сейчас будут, — пообещал Клоун. Он снова пошарил в сумке, вынул ножницы, каминные часы из позолоченной бронзы, пальто из твида и наконец распределительный щиток. Насколько Дерринджер мог судить, он не был подключен к источнику энергии.

— Готовы? — спросил Клоун.

— Конечно, — ответил Дерринджер.

Клоун нажал какие-то кнопки и включил на щитке рубильник. Дерринджер почувствовал, как под днищем брезентовой лодки забурлила вода. Суденышко стало покачивать.

— Приятно, — промолвил он.

— Отлично. А теперь попробуем вот это. — Клоун повернул ручку реостата. Откуда ни возьмись на лодку со всех сторон стали накатываться волны. Дерринджер едва успел ухватиться за края, как лодка вырвалась вперед наперерез огромной волне.

— Как долго это будет продолжаться? — едва успел выкрикнуть Дерринджер.

— Слишком долго, — ответил Клоун и расхохотался как безумный.

Глава 61

Дерринджера понесло по воде, то вскидывая вверх, то бросая вниз, грохочущие волны безжалостно трепали маленькое суденышко. Дерринджер промок до нитки. Хотя температура в бассейне была терпимой, но воды оказалось слишком много, и непрочной лодке ничего не стоило наполниться до краев и пойти на дно. Дерринджер удивлялся обилию жидкости в таком небольшом объеме. Когда лодка оказалась на гребне особенно высокой волны, он встал, чтобы увидеть хотя бы края бассейна и крикнуть Клоуну, что с него хватит и надо выключить чертов рубильник, но кругом вздымались лишь сердитые серые волны да одинокий баклан кружил над лодкой.

Птица опустилась ниже, она была прямо над ним, и Дерринджер разглядел странные красные и белые полосы ее оперения, а к голове баклана словно прилепилась маленькая круглая шляпка. «Должно быть, Клоун превратился в баклана с помощью кривых зеркал или же виртуального Аппарата», — подумал Дерринджер.

— Эй! — крикнул он птице. — Забери меня отсюда.

Птица что-то держала в клюве. Когда баклан пролетел совсем близко, Дерринджер разглядел небольшой поднос с десертом: миндальные пирожные, банановые хлебцы, воздушный торт, рождественский пудинг, ромовый кекс и фруктовый торт. Но у Дерринджера пропал аппетит, к тому же отчаянная качка плохо отражалась на состоянии его желудка.

— Нет, спасибо, — крикнул он изо всех сил, чтобы перекричать вой ветра.

— Попробуйте ромовый кекс, — настаивал баклан. — Он очень вкусный.

— Спасибо, не могу.

— Хотя бы откусите, он вам поможет.

В конце концов Дерринджеру пришлось отведать ромового кекса. После первого же куска тошнота и головокружение прошли. Все, что окружало его, тоже изменилось.

Глава 62

Теперь Дерринджер оказался в совершенно незнакомом ему месте. Широкие улицы, высокие дома. В центре квартала — огромное квадратное темное здание без окон. Над дверью надпись, выложенная белым кирпичом: Электростанция.

Через улицу Дерринджер увидел бистро, стойка которого выходила прямо на тротуар. Человек в белом колпаке жарил гамбургеры.

Подойдя к нему, Дерринджер, как всегда, первым делом спросил:

— Где я?

— Это Силовое Поле.

— Отсюда далеко до Зоны Развлечений?

— Пожалуй, да.

Именно этого он и боялся. Сев у стойки, Дерринджер заказал гамбургер.

— Здесь всегда так пусто? — спросил он.

— Клиенты еще не подошли, но скоро будут. Эта станция открыта совсем недавно.

— Но должны же здесь быть люди?

— Конечно. Сейчас тут всего лишь небольшая команда для обслуживания станции.

— Где же они?

— Несут дежурство.

— Когда кончится их смена? Они едят в вашем кафе?

— Здесь, у меня, или в кафетерии. Выбор есть. И большинство делает его правильно.

— Где находится эта зона? — спросил Дерринджер.

— По сравнению с чем?

— С остальной территорией Земли.

— Почему вы меня спрашиваете? Я не космолограф, чтобы знать это.

— Мы находимся в нормальном космосе?

— Что до меня, то в самом нормальном.

Дерринджер со вздохом отказался от столь важных для него вопросов.

— Мне нужно вернуться в Цирк Снов.

— Скатертью дорога, — сердито ответил бармен. — Желаю удачи.

— Не скажете, как туда добраться?

— Понятия не имею.

— Как вы сами оказались здесь?

— Испытывал машину искусственных волн. Вот и вынесло сюда.

— То же произошло и со мной.

— Мир тесен, — философски заметил человек за стойкой.

— Как вы собираетесь вернуться? — не успокаивался Дерринджер.

— Я не собираюсь возвращаться обратно. У меня тут хоть и небольшое, но свое дельце. — Бармен показал рукой на гамбургеры. — Все это оборудование прибило волнами к берегу вскоре после того, как я попал сюда. Никто на него не претендовал, тогда я собрал все, наладил, и теперь дела мои идут неплохо.

— Откуда вы получаете продукты?

Бармен хитро улыбнулся.

— Я же не выведываю у вас ваши секреты. Не лезьте и вы в мои.

— Есть здесь кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить?

— Лучше узнать об этом на станции.

Глава 63

Дерринджер расплатился за съеденный гамбургер теми монетами, что нашел еще в карманах, и снова пересек улицу. Поднявшись по черным мраморным ступеням, он толкнул массивную стеклянную дверь и вошел в обширный абсолютно пустой вестибюль с куполообразным потолком. За конторкой никого не было. Дерринджер подождал еще несколько минут, однако никто так и не появлялся. Он огляделся и наконец заметил дверь. Потрогав ручку и убедившись, что она заперта, Дерринджер внимательно осмотрел конторку и обнаружил на ней кнопку. Нажав ее, он услышал щелчок открывающегося замка и тогда, подойдя к двери, снова попробовал повернуть ручку. На сей раз дверь открылась и пропустила Дерринджера в коридор.

Освещенный мягким светом настенных бра, он казался бесконечным. Дерринджер пошел вперед, пробуя ручки дверей по обеим его сторонам. Все двери были заперты. Наконец он достиг конца коридора и увидел множество дверей, свободно болтающихся на петлях. Они открывались от одного прикосновения. Проходя, Дерринджер вдруг услышал, как за ним защелкиваются замки. Обернувшись и попробовав дверь, через которую только что прошел, он убедился, что она заперта.

Последняя из дверей привела его в огромный машинный зал. Машин было такое множество, что пустым оставался лишь узкий проход между ними. Гудение работающих механизмов напоминало довольное ворчание только что насытившегося львиного семейства. Но как только за Дерринджером захлопнулась последняя дверь, мерный гул стал перебиваться скрежетом, треском и странным пощелкиванием. Такие звуки означали, что в механизмах что-то разладилось и следует ждать сначала дымка, потом запаха горящего металла, а там уже недалеко и до взрыва.

Дерринджер в панике оглянулся, как человек, попавший в беду и ждущий откуда-нибудь помощи. Он вдруг ощутил какую-то свою причастность к случившемуся, хотя ни до чего не успел дотронуться. Машины агонизировали, они словно стонали от невыносимой боли. Дерринджер попытался что-то отыскать, нажать, выключить, но все, видимо, управлялось автоматически и дистанционно. Ему хотелось кричать, молить о помощи, хотя он понимал, насколько это бесполезно.

Но тут дверь внезапно распахнулась и в машинный зал вбежал встревоженный человек. Он был невысок ростом, коренаст, с коротко остриженными темными волосами. На нем был комбинезон из блестящей, словно металлической, ткани, на плечах и груди — красные нашивки.

Глава 64

— Что вы сделали? — закричал человек на Дерринджера.

— Ничего, — ответил перепуганный Дерринджер. — Я только вошел.

— Кто разрешил вам войти в зал?

— Никто. Я просто искал кого-нибудь, чтобы спросить.

— Разве дверь не была заперта?

— Да, конечно, но я нашел кнопку…

— И вы посмели безо всякого разрешения нажать на нее? Более того, сделали это без страха и даже капли благоразумия? Теперь все ясно. Давайте искать, что еще можно исправить.

Дерринджер послушно следовал за человеком в комбинезоне, который то и дело что-то щупал, куда-то заглядывал и тыкал, недовольно качая головой, и все время что-то бормотал себе под нос. Машины к этому времени уже издавали грохот, напоминающий тарахтенье множества пустых жестянок, уносимых ураганом. Этот звук показался Дерринджеру беспорядочной и ненужной стрельбой перед неизбежной капитуляцией. Он беспомощно стоял и смотрел, как крепкий человек делал свое дело, что-то щупал, в чем-то ковырялся, не переставая бормотать себе под нос.

— Похоже, ослабло крепление подшипника задней траверсы, — заключил он, снова вглядываясь в зубчатые колеса, систему передач и насосные агрегаты.

Наконец он покачал головой.

— Нет, тут что-то посерьезней будет… Дифференциальная обмотка обтрепалась… Но коробка передач, линия поводковых патронов пока в порядке. Теперь… если нам удастся кое-что сделать с балансиром…

За это время в машинном зале стало несколько потише.

— Скорее, — обрадованно воскликнул мужчина в комбинезоне, — дайте мне вашу руку, теперь суньте ее сюда… Вы нащупали искривленный рычажок? Захватите его двумя пальцами, большим и указательным, и чуть сдвиньте от себя, а потом направо… теперь отпустите, он сам должен сесть на место… Вот так…

Грохот саморазрушения смолк.

Дерринджер попытался было вынуть руку, тем более что она уже затекла от напряжения и неестественного положения в чреве машины.

Но только он сделал это, как шум возобновился.

— Не отпускайте рычаг!.. — закричал мужчина в униформе. — Держите его покрепче… Снова от себя, как вы уже делали. Он опять должен сам сесть в гнездо. Повторим еще раз. Вот так.

Шум прекратился, и снова послышалось удовлетворенное гудение машин.

— Лучше, еще лучше. Ради всех святых, не останавливайтесь. Делайте то, что уже делали. От себя, чуть направо, а теперь дайте ему самому опуститься. Не прекращайте. Небольшая ошибка, и все здесь вывернется наизнанку. Представляете, что с нами будет? — Крепыш в комбинезоне полез в карман за огромным носовым платком и вытер мокрое от испарины лицо. — Кстати, не мешало бы познакомиться. Я Горлок, помощник помощника начальника станции, а если коротко — помпом.

— Я Дерринджер, Инспектор…

— Инспектирование — это ответственная и нужная работа, — рассудительно заметил Горлок. — Но, я полагаю, не здесь.

— Я здесь совсем не по служебным обязанностям, — поспешил пояснить Дерринджер. Он чувствовал, что уже без особых усилий может делать необходимые движения рукой, хотя она и оставалась по-прежнему неудобно согнутой, а тело его было искривлено на один бок.

— Зачем вы здесь? — спросил Горлок.

— Меня выбросило волной, когда машина искусственных волн разбилась.

— Неужели, помимо инспектирования, вы еще испытываете эти машины? Или это ваше хобби?

— Ни то, ни другое. Я испытывал эту машину, потому что меня попросил Таинственный Клоун. Это долгая история. Сколько мне еще вот так стоять?

— Пока мы не заменим деталь, — ответил Горлок. — Я сейчас подам заявку. Они, черт их знает сколько лет, не присылают нам запасных частей.

— Нельзя ли сделать какой-то временный ремонт, чтобы мне не стоять вот так?

Горлок покачал головой.

— Боюсь, вы и есть тот временный ремонт.

— Я думаю, что не так уж трудно чем-то заменить меня?

— О, святая неграмотность! — с насмешливым превосходством воскликнул Горлок. — Сделать деталь такого рода, да еще для такой сложной машины, дело непростое даже для первоклассного специалиста, которого у меня, к сожалению, нет, да и у вас тоже.

— Что ж, давайте поищем.

— Такого специалиста нет в нашем субсекторе, хотя бы потому, что в этой машине не разрешается использовать вновь изготовленные детали даже временно.

— А что вы делаете, если случается поломка?

— Ничто здесь не должно ломаться, и ничто не ломается, если, конечно, личности, не имеющие никакого отношения к этой машине, не суют свой нос не в свое дело.

Дерринджер сдержался, чтобы не нагрубить. Он только снова спросил:

— Сколько придется ждать, пока заменят деталь?

— Я тут же направляюсь на ее поиски. Если нам повезет, это займет чуть меньше недели.

— И я все это время буду торчать здесь в такой позе?

— Боюсь, иного выхода у нас нет. Кругом нет никого, кто мог бы заменить вас. Мы среднее звено обслуживания станции в этом секторе, и у нас очень ответственная и срочная работа. К тому же нам тоже нужен отдых. Но вам не надо все время стоять. Я сейчас принесу стул, а также гамбургеры на обед, разумеется, за счет фирмы. Разве этого мало, как вы считаете? Вам гамбургеры с кетчупом? А кофе с сахаром и сливками?

— И то и другое, — ответил впавший в отчаяние Дерринджер. — Послушайте, я не виноват. Я постою, сколько смогу, а если устану, то брошу.

— Я бы на вашем месте не делал этого, — предупредил Горлок. — Если вы оставите машину более чем на пять минут, то все здесь взлетит на воздух. А вы погибнете. Обещаю, что скоро вернусь.

— Не забудьте принести стул. — Это было все, что мог сказать Дерринджер.

Глава 65

Задание, которое возложил на него Горлок, оказалось не столь уж сложным: перевести рычажок вперед, затем направо и дать ему самому встать на место. После характерного щелчка следовало подождать минуты две, пока в машине не завершится какой-то цикл. Его окончание сопровождалось легким шипением, похожим на выдох, а затем рычаг снова выскакивал из гнезда, и операцию, порученную теперь Дерринджеру, необходимо было повторить. Это действие не требовало особого умения или даже внимания, но должно было производиться обязательно, иначе машина начинала греметь, трястись и готовиться к взрыву, после которого остатки Дерринджера пришлось бы кому-нибудь соскребать со стен.

Поэтому он аккуратно выполнял поручение, простое, но очень важное, где речь шла о жизни и смерти, поручение, которое мог бы выполнить любой, если бы он здесь оказался. В этом зале без окон, под ослепительным светом флюоресцентных ламп Дерринджер потерял счет времени. Его левая рука постоянно была поднята и наготове, как у врача, ассистирующего при каких-то чудовищных родах.

Спустя некоторое время вернулся Горлок со стулом, пончиками, кофе и гамбургерами.

— Я сделал заявку на новую деталь, — сообщил он. — Теперь нам остается ждать разрешения. Вы, кажется, просили горчицу к гамбургеру?

— Кетчуп, но это неважно, — покорно ответил Дерринджер.

Прошло несколько дней, затем еще столько же. Хотя методичная установка рычажка на место не составляла особого труда, рука Дерринджера, то и дело застывавшая в одном положении, стала беспокоить его, появились боли в спине. Он попробовал не без успеха заменить левую руку правой, однако это было нелегко, ибо поза, в которой изгибалось его тело, стала еще более неудобной. Но теперь он все же мог давать отдых левой руке.

Глава 66

Время ползло, как черепаха. Ничего не происходило, разве что из коридора осторожно заглянула в гости крыса, постояла, внимательно разглядывая Дерринджера, затем тихонько приблизилась и стала подбирать крошки от гамбургера, валявшиеся на полу.

Горлок появился не скоро. На этот раз он принес стул и для себя тоже. С грохотом поставив его, он уселся, не скрывая своего раздражения. Губы его были крепко сжаты, между сдвинутых бровей пролегла сердитая морщина.

— Вот уж этого я не ожидал! — в сердцах сказал он.

— Что случилось? — испуганно спросил Дерринджер.

— Моя заявка отклонена. Вы когда-нибудь слышали что-либо подобное?

— Но почему?

Горлок кисло улыбнулся.

— Вы вправе спросить меня об этом.

— Тогда ответьте наконец.

— Похоже, начальник сектора Григориус де Смоленко неделю тому назад конфисковал единственный экземпляр этой запчасти.

— Где-то случилась поломка?

— Ни черта подобного! — воскликнул Горлок. — Никто из посторонних не заявлял нам этого. Не понимаю, что могло произойти.

— Да что он сделал с этой запчастью? Почему мы не можем ее получить? Вы спросили об этом вашего начальника?

— Я? Спрашивал ли я его? Чтобы потом он мог обвинить меня в том, что я вмешиваюсь в его личные дела? Нет, я не спросил мистера, черт бы его побрал, де Смоленко. Но я провел свое личное маленькое расследование, так сказать, негласно, если вы меня понимаете. Я могу быть всего лишь помощником помощника начальника, у меня не так много власти, но у меня свои методы, и я не простачок.

— И что же вы обнаружили?

— Кажется, де Смоленко взял со склада запчасть, которая нам позарез нужна, вместе с другим оборудованием, подделав документы так, будто эта деталь уже была использована по назначению.

— Зачем же он это сделал?

— Чтобы купить себе хороший кусок контрабандного товара для последующей перепродажи, вот зачем.

Дерринджер с удивлением смотрел на помпома начальника станции.

— Контрабанды? Это что-то новое у вас?

— Нет, это происходит уже несколько лет, — ответил Горлок. — Высокие чиновники таким образом набивают себе карманы. Многие очень недовольны тарифной политикой Вишну.

— Я не знал этого.

— Но это совсем не дает де Смоленко права продавать оборудование контрабандистам, которые перепродают его за пределами Зоны Развлечений.

— А почему нельзя купить эту деталь в другом месте?

— Я навел справки в Главной бухгалтерии, и мне сказали, что мы этого не можем сделать. Какая-то неувязка по вопросам износа деталей. У нас, мол, какие-то повышенные требования.

— Что же делать? — спросил обеспокоенный Дерринджер.

— Будь я проклят, я не знаю.

— Да, дело дрянь, — согласился Дерринджер. — Мне придется все же рассказать начальнику об этом де Смоленко, когда я выберусь отсюда.

— Я тоже так думаю, — согласился Горлок и ушел.

Глава 67

Дерринджер продолжал нести свою нелегкую вахту. Он снова потерял счет времени. Когда же однажды он поднял голову и оглянулся, то увидел высокого тощего человека с рыжеватыми бакенбардами и выпуклым лбом интеллектуала, который стоял перед ним.

— Вы давно здесь? — спросил Дерринджер.

— Нет, я здесь недавно. Вы были настолько сосредоточены, что мне не хотелось вам мешать.

— Я ничем таким важным не занимаюсь, — разуверил его Дерринджер.

— Наоборот. Вы работаете с этой машиной и делаете все, чтобы не было взрыва, который, если случится, будет крайне неприятен для нас всех.

— Прежде всего для одного человека, — возразил Дерринджер, — для некоего де Смоленко, чьи действия довели нас до такого состояния.

— Да, я так и полагал, что вы мне это скажете. Я приехал, чтобы все вам объяснить. Я и есть де Смоленко.

— Начальник этого сектора?

— К вашим услугам.

— Вы тот самый де Смоленко, который продает оборудование станции, чтобы покупать контрабандные товары? Это привело к тому, что теперь нет запасных частей и нельзя заменить деталь, которую якобы сломал я?

— Да, я тот самый де Смоленко и пришел, чтобы извиниться перед вами и все объяснить.

— Ваши извинения не изменят моего намерения подать официальную жалобу.

— И не должны. Но у меня совесть по крайней мере будет чиста.

— Очень забавно, — сказал Дерринджер с мрачным сарказмом. — Ладно, рассказывайте, зачем вам нужна контрабанда? Вам нужны новые игрушки? Представляю.

— Едва ли, — ответил де Смоленко подчеркнуто искренне. — Я сделал это потому, что мне нужны были деньги, но совсем не на то, о чем вы думаете.

— Тогда на что же?

— Прежде чем ответить, я должен вернуться назад. Вы не возражаете, если я сяду?

— Садитесь, — согласился Дерринджер.

Де Смоленко раскрыл складной стул, который прихватил с собой, и сел рядом с Дерринджером.

— Два года назад возникла некая ситуация…

Де Смоленко принялся рассказывать о первом межгалактическом соревновании космических кораблей, состоявшемся два года назад. Дерринджер смутно помнил об этом событии, а поскольку его мало интересовал спорт, он тогда вообще не придал ему никакого значения.

— Соревновались пять кораблей. Четыре из них использовали ионную тягу. Пятый был экспериментальной моделью с системой отражения кварков, создающей скорость, какая доселе была еще неизвестна.

Корабли должны были покрыть расстояние до пяти заранее намеченных пунктов в Галактике. Четыре пункта являлись просто условными точками на карте космоса. Пятым пунктом служило Силовое Поле, конечная цель полета, финиш, откуда корабли возвращались к месту старта.

— Итак, ваше Силовое Поле — один из пунктов этого соревнования, — заметил Дерринджер. — Вам повезло, ибо отсюда все было отлично видно.

— Да, нам повезло не только в этом, но и кое в чем другом, — невесело ответил де Смоленко. — Станция была буквально окутана облаком плазмы, состоящим из отторгнутых кварков. Тогда никто еще не знал, какое воздействие на кожу человека окажут свободные кварки.

— Обожгли ее, как солнечные лучи? — наугад предположил Дерринджер.

— Ваш недобрый юмор близок к истине, — ответил де Смоленко. — Но все оказалось куда хуже, чем просто солнечный ожог. Результатом было поражение кожи, называемое ликвофилией, при котором поверхность тела покрывается множеством багрово-красных волдырей, тут же лопающихся и превращающих кожу в кровавое месиво. Когда такое происходит, — внутренние органы человека, как ни парадоксально, остаются нетронутыми, — смерть не заставляет себя долго ждать.

— Простите меня за мою неудачную шутку, — извинился Дерринджер. — Я не думал, что ликвофилия так опасна. Что вы сделали?

— Сразу же обратился в правительство за препаратом Контравассер-Ай-Джи, новым необыкновенным средством против ликвофилии.

— Значит, все утряслось?

Де Смоленко горестно покачал головой.

— Совсем наоборот. Правительство решило, что нет никаких доказательств, что между кварками и ликвофилией есть связь. А если нам нужны какие-то лекарства, мы должны покупать их на левые деньги.

— Это нечестно! — возмутился Дерринджер. — Вы сообщили Вишну?

— Это был его собственный указ. Но я не виню одного нашего правителя. Его Министерство медицины только и знает, что экономит деньги, чтобы Вишну вложил их в строительство своих замков. Вот в каком положении мы оказались, и нам самим пришлось покупать Контравассер-Ай-Джи. Мы постарались справиться собственными силами. Но препарат дьявольски дорог, ибо включает в себя платину. Вопрос уперся в деньги.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Дерринджер.

— Я снял деньги со своего личного счета и купил лекарство. Оно помогло, никто из персонала не погиб, хотя кое-кто из наших подопытных обезьянок получил свою дозу лекарства слишком поздно. Мы были в безопасности, однако надолго ли? Сейчас нам требуется новая порция Контравассера для второй и окончательной прививки. Нам нужно огромное количество этого препарата. Я уже подорвал доверие к себе в банке, ибо не вернул первый долг. Здесь больше ни у кого не нашлось таких денег. Поэтому я решился на отчаянный шаг. Он и привел к той ситуации, в которой мы сейчас оказались. Я стал продавать станцию по частям, изымал запасные части и менял их на контрабанду. Вот поэтому у нас нет нужных деталей для поломавшейся машины, а поскольку в этот момент вы оказались рядом, вину взвалили на вас.

— Какая-то идиотская история, — рассердился Дерринджер.

— Да, я знаю, — виновато сказал де Смоленко.

— Помощник помощника начальника станции Горлок считает, что вам нужна контрабанда для личного обогащения.

— Он может считать все, что ему угодно, — со сдержанным достоинством ответил де Смоленко.

— Итак, ни у кого нет денег, чтобы купить нужное лекарство?

Де Смоленко сокрушенно кивнул головой.

— Нет, у всех пустые карманы.

— Что же мне делать? Оставаться с этим рычагом до самой смерти?

— Выход есть, — сказал де Смоленко, — хотя я даже боюсь о нем говорить.

— Говорите, не бойтесь.

— Может, у вас найдутся деньги на покупку этой детали?

— Почему я должен за нее платить? — возмутился Дерринджер.

— Но, в конце концов, вы виноваты в поломке.

— Я не ломал ее.

— Но она сломалась в вашем присутствии, когда вы находились поблизости. Кроме вас, здесь никого не было. Значит, отвечаете за это вы.

— Десять тысяч — это немалые деньги, — волновался Дерринджер, но тут же вспомнил, что Вишну обещал ему награду, если он найдет Аппарат. Если он будет считать, что вложил эти деньги…

— В любом случае, — продолжал де Смоленко, словно читал его мысли, — мы все вам вернем.

— Каким образом?

— Когда казначейство проверит свои документы, оно найдет заявку на запчасть, сделанную неким заказчиком, и вернет ему деньги.

— Гм, — хмыкнул Дерринджер, сознавая, что все это как-то неопределенно и мало вероятно. Но это дает ему хотя бы шанс наконец продолжить поиски Аппарата и получить обещанное вознаграждение.

— Мне понадобится послать телеграмму в Кредит-банк нашей Инспекции, — наконец сказал Дерринджер.

— Пишите текст прямо сейчас же, — поторопил де Смоленко, протягивая ему блокнот и карандаш. — Пишите прямо на моем плече.

Дерринджер так и сделал и, написав, поставил свою подпись. Де Смоленко поспешил на телеграф. Дерринджер переменил уставшую руку и продолжал делать это каждые две минуты. Он съел свои гамбургеры с горчицей, запивая их кофе без сливок и сахара, о которых Горлок так и не вспомнил. «Все не так уж плохо», — подумал он о телеграмме.

Глава 68

Время тянулось медленно и как-то осторожно.

После неизбежной череды гамбургеров забывшийся в короткой дреме Дерринджер неожиданно увидел перед собой женщину. Она смотрела на него, сдвинув брови, и на ее широком лице можно было прочесть, что глупостей она не потерпит.

— Эй, вы! — сказала она. — Просыпайтесь! Вы Дерринджер, не так ли?

— Да, я Дерринджер, — согласился он.

— Это ваша подпись? — Она помахала листом бумаги перед его носом.

Дерринджер узнал свое заявление в Кредит-банк.

— Да, моя. Деньги уже пришли?

Хмурое выражение сменилось презрением.

— Я Эмили, почтовый клерк. Ваша телеграмма не отправлена. У вас нет разрешения посылать телеграммы из этой Зоны.

— Я не знал, что нужно разрешение.

— Вчера издано такое распоряжение.

— Мне никто об этом не сказал.

— Жаль, — заметила женщина.

— Вы не можете сделать для меня исключение в данном случае? — попросил ее Дерринджер.

— С какой стати?

— Чтобы сделать добро.

— Добром денег не наживешь.

— В таком случае… Эти деньги нужны, чтобы я мог купить сломавшуюся деталь для этой машины.

— Нам не нужны никакие детали. У нас есть вы.

— Но я вскоре выйду из строя.

— Когда это произойдет, мы сами примем меры.

— Эти деньги могли бы помочь де Смоленко купить то лекарство, которое спасло вас всех.

— Наши законы не позволяют этого.

— Могу я послать письмо моему другу, командиру космического корабля в Зону Развлечений?

— Нет. Те же законы этого не разрешают.

— Тогда к кому я могу обратиться?

— Только к Вишну. Все послания правителю пропускаются беспрепятственно.

— Хорошо. Я напишу ему.

Женщина подала Дерринджеру ручку и лист бумаги.

«Я приветствую вас, Вишну, — писал Дерринджер. — Очень сожалею, что вынужден беспокоить вас, но я оказался в такой ситуации, когда мне необходимы деньги. Поскольку я выполняю ваше поручение, я был бы вам весьма признателен за любую помощь».

Передавая женщине послание к Вишну, Дерринджер вежливо попросил ее:

— Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы это письмо отправили сейчас же.

— Считайте, что оно уже отправлено, — ответила женщина и удалилась.

Глава 69

Поскольку освещение в машинном зале оставалось постоянным, Дерринджер не имел представления, как долго он манипулирует с этим злополучным рычажком. После трех порций гамбургеров он чувствовал сонливость и попросил перерыва на отдых, однако Горлок отказался подменить его, сославшись на другую, более неотложную работу. Дерринджер подозревал, что Горлок опасался, как бы он ни попытался сбежать, если его освободят хотя бы на несколько минут.

Время тянулось в унылом отупляющем однообразии. Дерринджер уже привык к подбиравшей объедки крысе и даже ждал ее появления. Горлок продолжал время от времени навещать его. Иногда они играли в карты на раскладном столике, который прихватывал с собой Горлок. Эмили сообщила ему, что послание Вишну отправлено, однако ответа пока нет. Дерринджер пожаловался, что его клонит ко сну, но Горлок, ограничившись сочувствием, помочь в данный момент отказался. Он был уверен, что Дерринджер справится сам, и принес ему еще две порции гамбургеров, чтобы подтвердить свою веру в выносливость Дерринджера. На сей раз он наконец вспомнил о кетчупе. У крысы был на этот раз настоящий пир, ибо Дерринджеру порядком осточертели гамбургеры.

Дерринджер, проявив недюжинное упорство, наконец научился спать урывками и чутко, как кошка, улавливая даже во сне шум проклятой машины и писк крысы, предупреждающие о том, что пора проснуться и не дать машине взорваться. В конце концов он настолько преуспел в этом, что мог без опаски в полусне переводить рычаг в нужное положение. Даже сны начали помогать ему, потому что в них тоже появились примитивные повторения того, что он должен был делать, и, таким образом, мгновения сна стали похожи на мгновения бодрствования, и он уже не чувствовал разницы между сном и явью. Часто, проснувшись, он видел на своем плече крысу, заглядывающую ему в лицо. Она словно хотела что-то сказать. Но что?

Пришел де Смоленко и обрадовал Дерринджера тем, что его усилия дали хорошие результаты, и теперь он, де Смоленко, делает все, чтобы повыгоднее сбыть контрабанду. Денег, полученных за нее, хватит не только на нужную запчасть, но и на многое другое. Наконец Дерринджер будет освобожден от рабства.

— Так продавайте же ее поскорее, — волновался Дерринджер. — Что вам мешает?

— Я не могу вывезти товар из Силового Поля, — пожаловался де Смоленко. — В Зоне Развлечений есть один сверхбдительный Начальник Таможни, мимо которого ничего не пройдет. Если я попытаюсь туда сунуться, он тут же меня поймает.

— Вам нужен человек, который знает все входы и выходы в этом деле, — заметил Дерринджер. — У меня есть приятель, он профессиональный торговец. Я уверен, он с удовольствием займется продажей вашей контрабанды.

— Ничего лучше и придумать нельзя, — обрадовался де Смоленко.

— К сожалению, ваша почтовая дама не позволит мне связаться с ним. Во всяком случае, без денег, а у меня ни гроша.

— Это чертовски плохо, — расстроился де Смоленко. — Как бы мне уломать ее? Но Эмили вздорная и злобная особа. Не представляю, что она выкинет, если только мы посмеем нарушить ее драгоценные правила.

— Но вы должны что-то сделать! — не мог смириться Дерринджер.

— Может, подвернется удобный случай, — пообещал де Смоленко.

Глава 70

Прошло какое-то время. Дерринджер точно не знал, сколько пришлось ждать, но случай все же подвернулся.

К нему неожиданно пожаловал Вишну, на сей раз в расплывчатом облике призрака в целях полной конспирации, чтобы и слуху о его появлении здесь не было.

— Наконец! — с облегчением воскликнул Дерринджер.

— Прошу прощения, что так задержался, — извинился Вишну и, вынув складной стул, сел. — Не представляете, с какими трудностями связана работа Правителя Земли.

— Представляю, — пожалел его Дерринджер.

— Мой друг и мой верный подданный, — проникновенно начал Вишну. — Не могу передать вам, как я сожалею, видя вас в таком положении. Как бы мне хотелось помочь!

— Но вы можете помочь мне! — не выдержал Дерринджер. — Нужно всего лишь немного денег. Вы, как Правитель Мира, вполне можете достать десять тысяч кредиток или около того.

— Да, я владею несметными богатствами, — согласился Вишну. — Это для меня не проблема.

— Так в чем же дело?

— Я подписал с Советом Добрых Намерений Пакт о невмешательстве. Он не разрешает мне платить выкуп за находящихся у меня на службе подданных, если они попадают в беду.

— Зачем вы подписали такой Пакт?

— Мне показалось, что это неплохая идея. Она дает народу убежденность в том, что все они тоже участвуют в моем правительстве. Теперь я вижу, что поспешил. Оказывается, даже мне иногда следует учиться у Макиавелли. Этот дурацкий Пакт связал меня по рукам и ногам.

— Отмените его.

— Это произведет плохое впечатление. Лучше подождать, когда истечет его срок. Я просто не возобновлю его, вот и все.

— А когда истекает срок его действия?

— Осталось чуть более месяца. Ждать совсем немного.

— Для меня, черт побери, это много! — в отчаянии вскричал Дерринджер. — Я попал в беду, потому что пытался помочь вам.

— Поверьте мне, я очень ценю это. Но я не могу нарушить Пакт, который сам подписал. Я из старомодной интеллигенции и обязан держать свое слово.

— Вы можете хотя бы передать письмо моему другу?

— Конечно, выполнять такие поручения ниже достоинства Правителя Земли, но для вас я это сделаю, — согласился Вишну.

Дерринджер наспех написал Эбену записку и передал ее Правителю Земли.

— Надеюсь, это вам поможет, — сказал Вишну на прощание. — Я очень хочу, чтобы вам удалось найти мой Аппарат.

С этими словами он окончательно растворился в воздухе.

Глава 71

Эбен находился в своем корабле, припаркованном на большом зеленом лугу с темными вкраплениями деревьев и космических кораблей. Эбен крепил тент вдоль борта корабля, привязывая его к специальным опорам.

Этот день в Зоне Развлечений выдался погожим. Эбен надеялся хоть немного расслабиться. Тент укрывал его от солнца, и он удобно устроился в раскладном кресле, чтобы обдумать, с чего же начать день.

На этот раз он посадил корабль в Саммерленде, летнем секторе Зоны Развлечений, наиболее привлекательном для туристов. Космические торговые корабли парковались здесь вдоль проселочных дорог, красиво вьющихся по лугам и сельским перелескам. По дорогам любили медленно двигаться электромобили и автобусы с туристами. Каждый торговец ставил свой корабль так, чтобы носовой частью он был повернут к дороге. Тут же у корабля или в тени ближайшего дерева расставлялись легкие складные столики, а на них раскладывался товар: редкие экзотические фрукты и овощи с планеты Опикус-II, рыба в маринаде из трех морей Арктуриса, консервированное мясо с Дианы X и XI. Продавалась и различная одежда из материалов, окрашенных в цвета, которых не знали на Земле. Такое если попадалось, то разве что в очень дорогих лавках, именуемых бутиками, и стоило баснословных денег. В летнем секторе Зоны Развлечений был самый большой выбор раритетов и новинок со всех планет и прочих удовольствий, какие только может пожелать человек.

— Итак, в чем дело? — спросил Эбен Такиса, бессменного своего партнера, медленно приближавшегося к нему на восьми клешнях.

— У нас неприятность, — ответил тот.

Крабоподобные существа, как Такис, хотя и необычайно умны, однако не наделены речью. У них нет ни гортани, ни голосовых связок, ни мягкого нёба и языка. Но для того чтобы общаться с торговыми партнерами с других планет, они тоже должны были научиться говорить. Поэтому Эбен сделал для Такиса особое устройство. Имея множество подвижных ресничек и чешуек на подбрюшье, Такис научился слагать с их помощью слова, а благодаря чудесам электроники через озвучивающий приборчик, закрепленный на спине, мог произносить их.

— Эти чертовы жуки, — промолвил Такис. — Они вздумали линять.

На Альдебаране-24 Эбену удалось приобрести удачную новинку. Это было семейство редких высокоразумных жуков красно-золотистой окраски, у которых была неостановимая тяга к путешествиям в самые далекие уголки Вселенной и жадный интерес ко всему. Они жили семьями по пятьсот особей, каждая в отдельном инсектарии.

У этих жуков был свой особый эстетический ритуал. В определенное время суток, поднявшись в воздух, они начинали менять свой цвет и в полете строились так, что напоминали разноцветную мозаику меняющихся рисунков, похожую на терракотовую мозаику древних времен. Эбен случайно открыл их способность воспроизводить увиденное, когда они скопировали показанную им «Мону Лизу» Леонардо да Винчи. Эбен понял, какой колоссальный успех будет иметь на Земле его новинка и сколько прибыли она принесет. А сами жуки с их любопытством пополнят богатым материалом свою книгу «Вселенная глазами жука».

К сожалению, несмотря на высокоразвитый ум, жукам не пришло в голову предупредить Эбена, что через каждые три месяца у них наступает период линьки. В это время их яркие цвета гаснут и они становятся, как сейчас, серыми, похожими на улиток или болотную гниль.

Провинившиеся жуки теперь послушно сидели в стеклянных, специально для них заказанных ящиках, грызли морковку, свою единственную еду, и ждали, когда к ним снова вернется яркая окраска.

Эбен даже подумывал об использовании жуков в их нынешнем неприглядном виде, чтобы создать пугающие зрителей картины ночных кошмаров, но девяносто дней — слишком короткий срок для осуществления серьезных планов. С жуками в линьке придется повременить. Покой им полезен. А как Эбену и Такису прожить это время без денег? Вот вопрос. Надо платить ренту, налоги, да и само пребывание в Саммерленде удовольствие не из дешевых.

— Может, это наш шанс, Эбен, — предположил Такис, протягивая ему письмо. — Оно пришло только что и при весьма таинственных, я бы сказал, обстоятельствах. Письмо от Дерринджера. Я всегда думал, что этот парень далеко пойдет.

Такис произносил слова с легким шотландским акцентом, поскольку был деловым партнером Оуэна Макинтайра, известного торговца из Глазго, прежде чем Эбен нашел его в каком-то дешевом баре в созвездии Рыб-II.

— Он пишет о деловом предложении, сулящем неплохую выгоду. Мне кажется, мы должны немедленно дать согласие. Жуки будут линять еще целую неделю, а в других делах нам ничего не светит.

Крабообразный партнер Эбена временами бывал чересчур импульсивным, однако сейчас он, кажется, говорил дело.

Но не линька жуков и не общий застой в работе заставили Эбена принять предложение Дерринджера. Причиной было даже не знакомое человеку желание сменить на время надоевшую монотонную повседневность бизнеса на что-то иное. Среди черт, составлявших истинную сущность Эбена, была одна и довольно сильная черта, делавшая его человеком действий, тем, кто всегда предпочитает неизвестность и авантюру скучной рутине подсчетов выгод и потерь от купли-продажи.

Еще одной чертой характера Эбена, получившей неожиданное развитие под влиянием мировоззрения его торговых партнеров, было отношение к прибыли, как к восхитительному чувству уверенности и дерзаний. Эти две его сути — поиски неизвестного и стремление ощущать некую материальную стабильность — боролись в нем с переменным успехом.

Сейчас в Эбене победил дух авантюризма.

— О'кей, я согласен, — сказал он Такису. — Готовим корабль — и прочь отсюда. Дерринджер, может, понимает, а может, и нет, что он там задумал, но по крайней мере это какое-то дело.

Они быстро свернули тент, отключили воду, убрали шланги и электропровода, а после полудня стартовали, попросив менеджера парковки пересылать почту по новому адресу.

Глава 72

В бесконечном течении времени, последовавшем за тем, которое практически было потрачено напрасно, Дерринджер продолжал каждые две минуты ставить роковой рычажок на свое место. Случалось ли это ночью или днем, во сне или наяву, под немеркнущим сиянием ламп дневного света. Он получал свои гамбургеры — дело, казалось бы, не заслуживающее упоминания, однако он так не считал, — и вел пустопорожние беседы с Горлоком. Так все и шло. Каждая минута Дерринджера была отдана идиотскому, но совершенно неизбежному занятию, пока вдруг в один прекрасный день он не услышал какой-то шум у входа и, подняв голову, не прислушался к нему.

— Говорю вам, туда не разрешается входить!

— А я вам говорю, что войду.

Один из споривших был Горлок, помощник помощника начальника станции. Голос другого с легким кардассианским акцентом показался знакомым… Неужели это… Эбен?

— Подержи-ка его здесь, — велел Эбен Такису, — а если будет сопротивляться, ущипни большой клешней.

Такис кивнул и, подняв клешню, угрожающе провел ею под носом у помпома. Клешня действительно была огромной и могла кого угодно напугать, тем более что она стала красного цвета, ибо при мысли о Большом Щипке Такиса бросало в жар.

Подобное желание было естественным для семейства крабообразных, а поскольку Такис так долго подавлял его в себе, то представившийся случай грех было упустить.

— Не трогайте меня, — взмолился Горлок, пятясь назад под защиту стены. — Вам нет необходимости удерживать меня. Насколько я понимаю, вам всего лишь надо пройти туда?

Эбен, не отвечая, толкнул дверь и вошел в машинный зал.

— Дерринджер, ты здесь? — спросил Эбен и тут же сам увидел его, сидящего на маленьком стуле и склонившегося к машине так, как склоняется доярка к корове во время доения. Правая рука Дерринджера была где-то глубоко в чреве машины.

— Дерринджер, отзовись! Что с тобой случилось?

Эбен встревоженно приподнял голову друга и осторожно держал ее в руках, пока наконец тот не открыл глаза и не пробормотал:

— Должен передвинуть рычаг… — Рука Дерринджера дернулась, подчиняясь сигналу слабеющей воли.

Когда Эбен попробовал освободить руку Дерринджера, тот остановил его:

— Нет, кто-то должен остаться с машиной. Иначе все взорвется.

— Такис! Брось все и иди сюда! Да поскорей.

Такис оставил помпома и поспешил к Эбену.

— Объясни ему, что надо делать, — велел Эбен Дерринджеру.

Инспектор хриплым голосом постарался рассказать все в подробностях.

— О'кей! — воскликнул Эбен. — Такис тебя заменит на какое-то время, а потом я подменю его. Ты теперь можешь вынуть руку.

Дерринджер с облегчением вытащил окоченевшую руку. Он радовался не столько возможности отдохнуть, сколько тому, что угроза взрыва миновала.

Теперь, даже если он рухнет на пол от усталости и погрузится в глубокий сон, проклятый рычажок будет переведен на место и взрыва, способного разнести все к чертям, не произойдет. Эбену пришлось заставить Дерринджера пройтись несколько раз по залу, прежде чем тот окончательно проснулся.

— Нам нужно вывести тебя отсюда, — сказал Эбен другу, когда тот наконец пришел в себя.

— Поэтому я написал именно тебе, — ответил Дерринджер. — Я не смогу выйти отсюда, пока не заплачу за новую деталь, чтобы заменить ту, которую якобы сломал я. Если нам удастся продать контрабанду…

— Какую контрабанду? — быстро спросил Эбен.

— Ту, которая имеется у де Смоленко, начальника станции. Это долго рассказывать. Надо вывезти его контрабанду из этой зоны и где-нибудь сбыть ее. Я сразу же подумал о тебе.

— И правильно сделал, — согласился Эбен. — Черт побери, я даже готов заложить свой корабль, если это поможет вытащить тебя отсюда. Однако, думаю, твой план лучше. Таким образом и нам перепадет какая-то доля прибыли. Я имею в виду нас троих.

Такис ободряюще помахал клешней, ничуть не шокированный столь эгоистичным подходом своего партнера. Он уже привык к этому. Эбен был эгоцентристом, но именно он делал деньги. Благодаря торговому гению Эбена Такис смог купить недвижимость на коралловых рифах на берегах самого лучшего из океанов на его родной планете Канцерия-16. Когда у тебя такой отличный партнер, совершенно не хочется щелкать устрицы, чтобы добыть всего одну жемчужину, как любят говорить на родине Такиса. Такис не был простачком, он знал, с какой стороны помазана маслом его ракушка.

— Прежде всего я должен взглянуть на эту контрабанду, — сказал Эбен. — Тогда я смогу прикинуть ее стоимость и лишь потом решу, куда переправлять ее, хоть на край света, если это сулит хорошую выручку. — Теперь торговец явно брал верх над авантюристом. Но ненадолго, как мы сами в этом убедимся.

Вскоре появился де Смоленко, которому Горлок сообщил о приезде шумного и самоуверенного незнакомца в сопровождении жуткого крабоподобного подельника. Де Смоленко сразу сообразил, что приезд Эбена — это и есть ответ на все его попытки поскорее сбыть контрабанду, и он поспешил в машинное отделение станции.

— Вы хотите посмотреть мою контрабанду? Это отличный товар. — И, не дожидаясь ответа, он повел Эбена и Дерринджера по коридору к лифту. (Такиса они оставили приглядывать за рычажком.) Поднявшись на пять этажей выше, де Смоленко провел их в свое личное помещение, а там — к большому сундуку и с гордостью открыл его.

Эбен внешне обычно не выдавал своих чувств или мыслей, однако, когда его взору предстали три полотна Вермеера и одно Рембрандта, от его невозмутимости не осталось и следа. Эти сокровища были как бы жемчужиной контрабандного товара де Смоленко. Затем де Смоленко показал Эбену и Дерринджеру изделия из бирюзы и обсидиана исключительной работы, украденные из бесценной коллекции Археологического музея в Мехико-сити, хранившиеся в запасниках и никогда не выставлявшиеся. Он показал русскую икону периода Смуты, созданную иконописцем Борисом Осбодорисом. Среди прочего была и прекрасно сохранившаяся часть скульптуры, голова и плечо, предположительно творение руки самого Фидия, и, наконец, самое главное сокровище — полный и ранее не публиковавшийся роман Роберта Шекли, одно из самых известных произведений научной фантастики эпохи манеризма — по своей ценности оно стоило всего, что до этого продемонстрировал де Смоленко.

— Что ж, думаю, мы сможем кое-что получить за такой товар, — сказал Эбен, и они с де Смоленко тут же перешли к делу. Обговорив все, сошлись на двадцати двух с половиной процентах комиссионных Эбену и его партнеру. Товар пройдет таможенную регистрацию на специальном компьютере по кличке Честный Сэм, что будет удостоверено самим И. Дж. Фарбеном, создателем этой машины.

После того, как были утрясены все вопросы и улажены дела, оставалось лишь погрузить сундук на космический корабль Эбена, припаркованный на орбите Силового Поля.

Но самое приятное и удивительное ждало их в конце. Крыса, которая кормилась крошками гамбургеров, поглощаемых Дерринджером, оказалась сверхадаптировавшейся и очень поумневшей крысой в результате той же ликвификации, которая грозила гибелью всем, кто обслуживал станцию.

Эта крыса, не раздумывая, предложила Дерринджеру сменить его.

— Ты был добр ко мне, Дерринджер, и я решила отблагодарить тебя. Я буду выполнять твою работу здесь, а ты отправляйся с друзьями заниматься своим делом.

Глава 73

Приезд Эбена помог наконец Дерринджеру взять в долг десять тысяч, с обещанием вернуть, как только он получит ссуду в банке.

Дерринджер отдал деньги Горлоку, и помощник помощника начальника тут же отправил заказ на запасную деталь куда следует. Она прибыла на станцию уже через два дня, так, словно на складе только и ждали этого заказа. Деталь была новехонькой, блестящей и упакованной, как и положено для пересылок в космосе. Горлок бережно вынул и вытер ее, не позволяя больше никому к ней прикасаться. Он самолично вставил деталь в машину, сначала осторожно выудив вышедшую из строя часть специальным Т-образным инструментом. Итак, сломавшаяся деталь была вынута, новая вставлена. Оставалось лишь опробовать ее.

При этом присутствовал де Смоленко. Пришлось остановить машину, чтобы дать возможность Горлоку завершить операцию по замене детали. Затем, вздохнув и сотворив про себя молитву, машину снова включили.

Прошла минута ожидания, когда казалось, что сердце перестало биться. Однако ничего особенного не произошло. Просто дрогнула и натянулась цепная передача, и машина, тихо и ровно гудя, возвратилась к жизни.

Новая деталь работала отлично. Все с удовольствием поздравили друг друга.

Глава 74

— Полагаю, теперь все будет в порядке, — сказал Дерринджер, обращаясь к де Смоленко. — Мы можем уехать?

— Конечно, — ответил де Смоленко. — Я не вправе вас задерживать, даже из самых лучших побуждений и в ваших же собственных интересах.

— О чем это вы? — встревожился Дерринджер.

— Меня не должны касаться ваши дела, — как-то странно сказал де Смоленко. — Но было бы не по-человечески не предупредить, что вас ждет неминуемая катастрофа, если вы стартуете из этой зоны именно сейчас.

Эбен, подойдя к де Смоленко, угрожающе посмотрел ему в глаза:

— Это что еще за игры?

— Послушайте, — искренне расстроился де Смоленко, — вы можете делать что хотите, но факт остается фактом. Последние недавние завихрения в атмосфере нарушили баланс и сдвинули метауровень, на котором расположено Силовое Поле. Я внимательно слежу за изменениями и искренне надеялся, что все пройдет до вашего вылета. Однако мои надежды не оправдались.

— Завихрения? — непонимающе переспросил Эбен. — Это что еще такое?

— Вы можете убедиться сами, — сказал де Смоленко. — Я готов предоставить вам транспорт, поезжайте в глубь территории к старшему лесничему и спросите у него, что происходит.

— Я поеду и проверю, — вызвался Дерринджер и, обращаясь к Эбену, спросил: — Ты поедешь со мной?

— Не думаю. Нам с Такисом надо разобраться со счетами. Если нужна будет помощь, звони.

— Пока, — попрощался Дерринджер и зашагал к электрокару, который приготовил для него де Смоленко.

Глава 75

Был ясный солнечный день. Дерринджер ехал по главному шоссе, которым так гордилось Силовое Поле. Сначала он пересек ровное плато, а через несколько часов шоссе уже вилось меж высоких гор, полностью лишенных растительности. У подножия одной из них Дерринджер остановился, чтобы перекусить. Это была гора с плоской вершиной и странной особенностью: на вершине словно бы балансировал огромный валун.

Глядя на его полукруглые очертания, Дерринджер почувствовал, как что-то сдвинулось в его памяти. О чем напомнил ему этот валун? Подойдя поближе, он заметил доску с надписью: «Слушающий Камень».

Почему это так встревожило его?

Дерринджер пытался изо всех сил вспомнить, но не мог. Наконец он вернулся к электрокару и продолжил путь. Возможно, это какое-то воспоминание из далекого детства…

Минут через сорок Дерринджер наконец увидел впереди лесную полосу. В рощице рядом стоял низкий деревянный дом. Табличка извещала, что это и есть Станция лесной охраны. Остановив машину, Дерринджер зашагал к дому. Лесничий, давно заприметивший электрокар на шоссе, уже ждал гостя на крыльце. Антон Демут, так его звали, был крупным, жизнерадостным человеком с чуть тронутыми сединой темными волосами и широкой приветливой улыбкой на румяном лице. Он радушно приветствовал гостя, пригласил его в дом и предложил чашечку кофе.

Дерринджер вошел, однако от кофе отказался. Он не собирался понапрасну тратить драгоценное время.

— Ваш начальник де Смоленко предупредил меня о грозящей мне опасности, если я попробую взлететь отсюда сегодня. Это верно?

— Боюсь, более чем, — ответил лесничий. — Резкие отклонения метауровня, контролирующего наше Силовое Поле.

— Какие?

— Пойдемте со мной, я вам покажу.

Они ехали по грунтовой дороге, и Демут указывал направление. Путь их лежал еще к одной роще. Лесничий попросил Дерринджера остановиться, не доезжая до нее, а когда они вышли, предложил осторожно подойти поближе к первым рядам деревьев.

— Что мы тут выискиваем? — нетерпеливо спросил Дерринджер.

— Сейчас увидите. Смотрите на кроны деревьев.

Листья на деревьях были желтыми и казались сухими и мертвыми. Дерринджеру показалось странным, что, несмотря на это, внизу, на земле, не было ни одного опавшего листа. Он хотел было спросить об этом у лесника, как вдруг подул легкий бриз, и Демут еще раз велел внимательно смотреть на деревья.

Несколько листьев, задрожав, оторвались и поплыли в воздухе. Но они не упали на землю. Вопреки всем законам природы они поднимались вверх.

Пристальным взглядом Дерринджер следил за листьями, пока они совсем не исчезли из виду.

— Просто не укладывается в голове, — озадаченно произнес он. — Как это можно объяснить?

— Тучи над нами выбросили контргравитационные споры. Они оседают на листьях деревьев и уносят их в космос.

Дерринджер молча обдумывал услышанное, а затем нерешительно сказал:

— Если эта штука в большом количестве сядет, скажем, на крышу, то и ее унесет в космос? Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Нет, вы не ошибаетесь, будет еще хуже. Если тучи не перестанут выбрасывать контргравитационные частицы, все, что находится здесь, на поверхности, будет унесено в космос. Но и это еще не самое страшное.

— А что еще?

— Увы, такого предостаточно. Поезжайте-ка вперед и сверните направо. Я хочу вам показать кое-что.

Они проехали дальше по дороге и оказались у водопада. Внизу, где его струи обрушивались в русло реки, творилось что-то невообразимое. Приглядевшись, Дерринджер в дымке водяной пыли увидел, как из струй возникают поистине пифагорийские формы, похожие на додекаэдры и додекагоны, с краями столь тонкими и прозрачными, какие возможны только в мыльных пузырях.

— Как это может быть? — опять почти со страхом воскликнул Дерринджер.

— Поезжайте дальше. Это еще не все, — велел лесничий.

Они двинулись дальше, но на следующей остановке Дерринджера ничего не удивило. Он не увидел ничего необычного. Однако Демут неожиданно стал странным образом щупать воздух вокруг себя.

— Вот, нашел. Попробуйте сами.

Дерринджер послушно протянул руку и поймал в воздухе форму чего-то невидимого, но осязаемого.

— Что это?

— Дыра в метаконструкции. А теперь смотрите вниз, на землю. Но будьте осторожны и не наступите ногой.

Дерринджер увидел, что земля под невидимой дырой почернела по краям и исчезает у него на глазах.

— Что здесь происходит? — с испугом воскликнул он.

— Это дыра в опорной стене материи, из которой состоит эта зона. Из дыры проникает хаос, он невидим глазу и смертельно опасен. Попадая на землю, он уничтожает все на ней. Если эта дыра увеличится… — Он не закончил фразу.

Глава 76

Дерринджер вернулся на электростанцию. Сначала он наведался в бар с гамбургерами, чтобы утолить голод и немного собраться с мыслями. Откусив кусок, он тут же почувствовал, что во рту у него не мясо. Разломив булочку, Дерринджер увидел вместо рубленого мяса рубленую сердцевину артишока.

— Я не хочу это есть, — возмутился он, обращаясь к владельцу бара. — Это, конечно, оригинально, но я предпочитаю старый добрый гамбургер из мяса.

— Пройдемте со мной на кухню, я вам что-то покажу, — вдруг предложил хозяин.

На кухне он указал Дерринджеру на большую приземистую машину.

— Это мясорубка, — сказал он. — Сюда суешь корову, а отсюда получаешь гамбургер. До этого времени так и было.

— До этого времени?

— Что-то произошло. Машина вдруг стала выдавать одни рубленые артишоки.

Дерринджер открыл крышку мясорубки и заглянул внутрь. Он проверил проводку, работающие части машины и наконец обнаружил, что красный провод в одном месте сплелся в петлю с желтым проводом. Дерринджер распутал провода.

— Попробуйте теперь, — сказал он владельцу бара.

Тот тут же включил мясорубку и сунул туда кусок говядины. Через несколько секунд машина выдала небольшой рваный пластиковый плащ. Потом еще один и еще один.

— Давайте я опять проверю, — предложил Дерринджер.

Он снова открыл верхнюю панель мясорубки и снова проверил провода.

— Попробуйте теперь, — сказал он.

В этот раз машина выдала шурупы № 2 для дерева. И в чертовски большом количестве.

— Может, это переходная стадия продукта? — с надеждой промолвил владелец бара. — Давайте я попробую их сварить.

Полчаса варки и тушения на открытом огне не изменили шурупов ни на йоту. Видимо, сейчас это и был конечный продукт коровьей туши.

— Теперь я понимаю, что нам грозит беда, — печально сказал владелец бара. — Чем мы станем кормить людей, если так будет продолжаться и дальше?

Дерринджера охватила черная тоска, какой он в жизни никогда не испытывал. Все казалось ему невозможным и неосуществимым. Не только он сам стал навеки пленником Силового Поля, но и обрек на это своих друзей, Эбена и Такиса. Он лежал на койке на корабле Эбена, погруженный в безрадостные мысли.

Но постепенно их стали вытеснять воспоминания о прежних, более радостных временах. Он вспомнил себя мальчишкой и тот год, который он провел у своей приемной бабки в резервации индейцев навахо. Как много интересного она ему рассказывала тогда! Старые сказки и легенды. Особенно историю о Хитреце, боге-койоте, разбойнике и обманщике, в которого верили во многих индейских племенах. А еще легенду о Слушающем Камне…

Дерринджер резко сел на койке. Слушающий Камень! Тот самый, который он увидел в здешних прериях! Что же рассказывала ему бабка?

Воспоминания окружили его, как пчелиный рой. Он снова видел бабушку со старой обгрызенной трубкой из кукурузного стебля в беззубом рту, с индейским одеялом хопи на плечах, о котором тоже можно рассказать интересную историю, но теперь, к сожалению, уже никто ее не расскажет.

— Да, вубхчкин, — говорила она (на это ласкательное слово были особенно щедры индейцы навахо в Южном Форке). Братья Хитрецы — недобрые божества, и, если бы не одно обстоятельство, наш мир был бы совершенно беспомощен перед тем злом, которое они творят.

— Что такое обштоятельштво? — спросил он, шепелявя (в том возрасте он сильно шепелявил).

— Есть такая молчаливая вещь, известная как Слушающий Камень, — сказала ему бабушка, поправляя ленту на тряпичной кукле, которую мастерила для вечерней бандерильи. — Куда бы Хитрецы ни пошли, за ними всегда следил Слушающий Камень.

— И что он делал? — спросил Дерринджер.

— Он слушал, что говорят братья. А когда к Камню приближался простой смертный и почтительно обращался к нему, он рассказывал все, что услышал.

Тут воспоминания внезапно оборвались. Но и этого было достаточно.

— Я все понял! — воскликнул Дерринджер, спрыгнув с койки, и стал поспешно одеваться.

Рядом проснулся и сердито проворчал Эбен:

— Что случилось? Куда ты собрался?

— К Слушающему Камню.

— Не можешь подождать до утра?

— Нельзя терять ни минуты.

С этими словами Дерринджер покинул корабль.

Глава 77

Солнце едва показалось из-за ранней тучки, когда Дерринджер был уже у Слушающего Камня. Он быстро спустился с его вершины почти к основанию (ибо ночью Камень изменил свое положение) и стоял прямо перед ним, похожим на огромную ушную раковину. Дерринджер отдал Камню почести и произнес все слова почтения, уважения и поклонения, каким только его научили. У него не было лишь обычного в таких случаях приношения — фаршированной рыбы. Но он надеялся, что и без этого обойдется. Твердым голосом он наконец произнес:

— О, Слушающий Камень, слышал ли ты в последнее время хорошие новости? — Это была принятая форма древнего обращения.

— Да, слышал, — ответил Камень. — Вскоре после вашего приезда в эти места два Брата Хитреца побывали здесь. Один из них — Койот, а другой — Таинственный Клоун. Оба, осмотрев все, разговорились. Койот сказал Клоуну:

«Все идет здесь слишком ладно».

«Я того же мнения, брат».

«Предлагаю вмешаться и кое-что потрясти».

«Идея мне нравится».

Поэтому они решили немного поиграть здесь с естественными законами природы. Эта забава им больше всего по вкусу. Главным козырем в своей игре они сделали некоего Дерринджера, новичка в этих местах. На него они и собираются свалить всю вину.

Дерринджер, не теряя времени, связался с третейским судьей и попросил Слушающий Камень повторить все еще раз.

Выслушав рассказ Камня, судья призадумался.

— Это козни Койота, потому что Клоун сейчас находится в другом секторе. Я прикажу ему исправить все, что он уже успел натворить. Пока я введу лишь временные ограничительные меры против сил беспорядка, которые делают это место непригодным для проживания не только людей, но и других обитателей.

Этим все и закончилось. Но главное было в том, что Дерринджер, Эбен и Такис наконец смогут благополучно покинуть Силовое Поле и вернуться к своим делам.

Глава 78

Увы, их неприятности на этом не закончились. Перед самым выходом в космос они опустились к небольшой заправочной станции, чтобы подкрасить кое-где корпус космического корабля. У Эбена на сей счет пунктик — всякие там царапины и пятна на обшивке. Вот тогда-то друзья и заметили небольшой квадратный предмет, прикрепленный к корпусу корабля.

Собравшись вокруг загадочного предмета и с пристрастием его разглядывая, они заметили надпись: «Служба таможенного автоматического контроля».

— Что это такое? — спросил Дерринджер.

— Я слышал о подобных контрольных «жучках». Давайте посмотрим, есть ли у него программа с объяснением, — предложил Эбен.

Он приблизил лицо к незваному «контролеру» и спросил:

— Кто вы и что делаете здесь?

— Я таможенная единица контроля и приставлен наблюдать за вашим кораблем.

— С какой целью?

— Если вы попробуете изменить заявленный курс и направите корабль в любом неизвестном направлении, у меня инструкция обыскать вас по форме три нуля, что означает «прочесать», то есть провести досмотр по первому классу, чтобы удостовериться, что у вас на борту нет ничего недозволенного, например, контрабанды.

— Это нарушение нормальной таможенной процедуры, — возразил Эбен.

— Отнюдь нет. Это решение Начальника Таможни, который приветствует вас и обещает, что рано или поздно, тем или иным способом, он все же отплатит вам за нанесенное оскорбление.

— Возмутительно! — не выдержал Эбен.

Что-то похожее на рябь на воде промелькнуло по темной матовой поверхности «контролера» и тут же исчезло.

— Что это? — спросил Эбен.

— По-вашему это означает, что я пожал плечами, — ответил «жучок». — Что там у вас произошло с Начальником Таможни, меня не касается. У меня есть своя работа, и я намерен выполнить ее.

Ситуация складывалась, прямо сказать, неординарная. Эбен, Дерринджер и Такис собрались в салоне корабля, чтобы обсудить, что делать дальше.

Такис, со свойственной крабообразным бесшабашностью, предложил взлететь, а если таможенный «жучок» увяжется за ними, применить лазерное оружие. Эбен, сам сторонник смелых решений, все же напрочь отверг это предложение.

— Можно было бы и удрать от него, — подумав, сказал он. — Но тогда нам никогда не попасть больше в Зону Развлечений или в любое другое место на Земле. Наши фотографии будут развешаны повсюду. Мы потеряем возможность торговать на Земле, самом большом и богатом рынке в Галактике.

— Так дело не пойдет! — согласился Такис. — Земля — отличный рынок. Мы не можем его потерять.

Позднее в баре трое друзей, лакомясь гамбургерами, продолжили разговор, уединившись в самой дальней кабинке, почти у кухонной плиты. Перед ними стояли три бутылки голландского светлого пива. Пахло чадом кухни, громыхала посудомоечная машина, а они все обсуждали свою судьбу.

Возможно, следует написать официальную жалобу на Начальника Таможни? Нет, ничего из этого не выйдет. А если бы и вышло, то пришлось бы ждать годы, пока вынесут решение, да и то не в их пользу. Что же потом?

Такис, самый нетерпеливый и горячий из них, предложил убить Начальника Таможни, сделав это собственными силами или наняв профессионала. Дерринджер и Эбен, тоже отчаянно хотевшие сдвинуться с мертвой точки, однако наложили вето на экстремистские замыслы Такиса. Они понимали, какими неприятностями это им грозит, к тому же подобный поступок недопустим с точки зрения морали.

Но тогда что же?

В молчаливых раздумьях минуло не менее часа. Наконец Дерринджер нерешительно подал голос:

— Я подумал, может, мы что-нибудь найдем в его прошлом?

— Чтобы шантажировать его, ты хочешь сказать? — тут же повеселел Эбен.

— Если будет нужно, то и шантажировать. Я не очень уверен, но все же.

— Можно попробовать, — согласился Эбен.

— А как нам раздобыть его дело? — спросил Дерринджер. — Оно хранится где-нибудь в Центральном Архиве. Мы даже не знаем, где искать.

Эбен выпрямился, глаза у него засверкали решимостью.

— Мы можем найти его дело, не покидая нашего корабля. Все данные о нем записаны электронным способом. А у меня есть компьютер и модем.

— Я не умею искать по компьютеру, — признался Дерринджер.

— Зато я отлично это умею, — заверил Эбен. — А Такис даже меня за пояс заткнет.

Они тут же покинули кафе и направились к стоянке корабля, где хотя бы можно было вкусно поесть чего-нибудь из собственных запасов.

Затем наступило время браться за работу. Эбен, сопровождаемый Такисом, уселся перед компьютером.

Дерринджер так толком и не разобрался, что делают волшебник Эбен и его помощник Такис. Но, начав с имени Монровия и чина таможенника, они менее чем за час сумели добраться до его досье.

Эбен и стоявший за его спиной Дерринджер быстро пробежали глазами строки с первичными сведениями: родители, когда родился, где работал. Ничего, что могло бы вызвать интерес.

Затем Эбен вдруг заметил, что Начальник Таможни зачастил к психиатрам. Он несколько раз проходил обследование, а затем какое-то время посещал консультанта-психолога.

Понадобились дополнительные манипуляции с компьютером, чтобы добраться до нужных файлов, однако Такис все же достал их, и все трое уселись, чтобы тщательно изучить психологический портрет Начальника Таможни. Им понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что тревожит этого человека.

Глава 79

Получив доступ к дневнику таможенника, поиграв с ключевыми словами «женщины» и «желание», Эбен наконец нашел следующую запись: «Я отдал бы все в мире за уик-энд с по-настоящему красивой женщиной».

Эти слова были написаны собственной рукой Начальника Таможни в дневнике и повторены несколько раз в других фразах с некоторыми изменениями. Таких повторений Эбен насчитал не менее десятка.

У бедняги таможенника, очевидно, было достаточно поводов подозревать, что он не нравится женщинам. Он был женат однажды, но все кончилось разводом. С тех пор он жил один. Ему не повезло не только с женитьбой, но, очевидно, и со свиданиями.

— Вот за что мы должны ухватиться, — заключил Эбен. — Нам нет необходимости убивать его.

У Такиса был несколько разочарованный вид, однако он покорно согласился.

— Что ты предлагаешь?

— Этот тип явно помешан на девочках. Он сам признается, что за уик-энд с привлекательной леди он отдал бы все на свете. Предлагаю найти ему такую леди и организовать им встречу, при условии, что он откажется от дурацкого осмотра моего корабля.

— Но какая леди согласится? — усомнился Такис.

— Думаю, можно нанять и профессионалку, — предложил Дерринджер. — Мне кажется, что их можно найти в Зоне Развлечений.

— Нет, это не подходит, — возразил Такис. — Разве ты не читал, что он пишет в дневнике? Вот заголовок: «Проститутки, шлюхи, профессиональные соблазнительницы». Он испытывает к ним отвращение и сам же утверждает, что у него безошибочное чутье и он сразу понимает, когда женщина делает это ради денег. Он никогда не согласится на свидание с профессионалкой.

— Черт побери, неужели, когда мы подошли к нашей цели так близко, мы не сможем что-нибудь придумать? — сердито воскликнул Дерринджер. — Три такие головы? Кого из женщин мы лично знаем?

— Вообще, — спросил Эбен, — или здесь, на Земле?

— Конечно, на Земле, поскольку в настоящее время, судя по нашим делам, мы никуда отсюда не выберемся.

— Да, это верно, — согласился Эбен.

В эту минуту Такис вдруг взволнованно что-то затараторил на своем языке, но Эбен тут же его оборвал:

— Нет, Такис, нас интересуют только здешние, земные девушки. Я знаю, у тебя есть подружка, работающая в морском мире, но, поверь мне, она никак не подходит, хотя, возможно, она и классная девица.

— Черт побери, а вот я лично не знаю ни одной девицы, — сокрушенно произнес Дерринджер. — Последние десять лет я был Спартанцем. В нашу подготовку не входило ничего, что могло быть связано с женщинами. Разумеется, мы все были без каких-либо отклонений, сами понимаете.

— Конечно, я тебя понимаю, — успокоил его Эбен. — Я тоже мало бывал на Земле в последние несколько лет. На память мне приходит лишь одна привлекательная женщина, о которой я могу сказать, что знаком с ней.

— И я тоже, — встрепенулся Дерринджер.

Они оба посмотрели друг на друга.

— Элея?

— Да, Элея.

— Но Элея не из тех женщин, которые пойдут на что-либо подобное! — вступился за девушку Дерринджер.

— Согласен с тобой на все сто процентов, — подтвердил Эбен. — При обычных обстоятельствах это действительно так. Но, возможно, у Элеи есть какое-то заветное желание. Чтобы добиться его исполнения, можно ведь провести пару деньков с этим типом. В конце концов, она не должна спать с ним. В его дневнике это ясно оговорено. Ему нужна спутница на уик-энд, только и всего. Он ни словом не обмолвился о сексе.

— Я думаю, мы можем позвонить ей, — успокоился Дерринджер.

Эбен с насмешливым сочувствием посмотрел на него.

— Это не та тема, которую обсуждают по телефону. Советую вернуться в Зону Развлечений и самим найти ее там.

— А это безопасно для тебя? — спросил Дерринджер.

— Думаю, вполне. Начальник Таможни устроит досмотр лишь в том случае, если мы попытаемся покинуть Землю. А так, на Земле, я могу лететь беспрепятственно куда хочу.

Глава 80

Элея, объект их размышлений и планов, работала днем в кафе, где обслуживала шоферов грузовиков дальнего следования, а по вечерам подавала напитки в баре. Кафе находилось по соседству с Зоной Развлечений, и все приезжающие сюда, как андроиды со своим электронным разумом, так и туристы-земляне в собственной плоти, начинали обычно с него. Им всем хотелось освежиться, а, выпив пивка или чего-нибудь еще, те, кто был настоящим туристом, а не виртуальностью, спешили к Арене, занимали свои места и смотрели представление или игры. Живая земная публика делала их увлекательным отдыхом, но атмосферу все же определяло присутствие электронных зрителей, настроенных, все как один, на единую волну Всемирной сети, этого памятника и символа. Он пережил все невзгоды и катастрофы нескольких столетий с тех пор, как был увековечен в последние дни уходящего двадцатого века.

Благодаря чудесам голографии и виртуальной реальности электронных зрителей иногда даже привлекали к состязаниям и играм. Когда хотелось оживить представление, их делали двойниками настоящих героев и игроков и этим вносили веселую путаницу и замешательство в ряды живых участников, которые в поединках были вынуждены куда больше думать о риске, чем о победе, состязаясь с бесплотными соперниками, действующими бездумно и безоглядно.

Элея видела их всех, когда они приезжали и уезжали. Хотя для водителей дальних рейсов кафе стало любимым местом в Зоне, они лишь изредка флиртовали с Элеей, и дальше ухаживаний дело не заходило. Элея уделяла внимание своей внешности. Для всех она была красивой блондинкой, чуть старше своих юных подружек, но от этого еще более привлекательной, как уже понимающая в любви. Она была трудолюбива, веселого нрава, остра на язык, достаточно умна, но не гениальна и умела за себя постоять. У нее было свое снисходительно-насмешливое веселое отношение к людям вообще, что не только не лишало ее привлекательности, а, наоборот, усиливало ее.

Такой знали Элею все. Однако на самом деле она была совсем другой. В своей тайной жизни, о которой не подозревали даже ее подруги по общежитию, главное было скрывать, кто она на самом деле. Спрятать это так глубоко, что самой забыть об этом. Все, что было на поверхности и открыто взору, являлось лишь верхушкой того айсберга, каким стала Элея. Никто не знал о долгих часах тренировок с боевым оружием в руках под неусыпным надзором женщин-инструкторов с суровыми недобрыми лицами (Богиня не потерпела бы здесь мужского присутствия), заставлявших стройную девушку с дерзко завязанным хвостом белокурых волос повторять все еще и еще раз, в нарастающем темпе и с возрастающей силой, на пределе физических возможностей, которые зачастую оказывались недооцененными самой Элеей и могли быть превзойдены. Были и другие формы обучения, позволявшие Элее меняться подобно хамелеону, достаточно опасные в мире, которым правил Вишну, ориентированном на господство мужчин. Хамелеону с мощными ляжками и внушительным бюстом, способному при удобном случае принять позу и сделать роковое движение, могущее пробить брешь в устоях мира, который так упорно пытался построить Вишну. А пробив ее, сделать этот мир открытым влиянию того, что многим казалось давно забытым и похороненным, — влиянию Богини Дианы, испокон веков властвовавшей над жизнями мужчин и женщин.

Элея оказалась на переднем крае в этом тайном и беспрецедентном в жизни человечества замысле, втянувшем как науку, так и сверхъестественные силы, обычно далеко отстоявшие друг от друга, но сошедшиеся сейчас под синтезирующим влиянием присутствия Вишну. Работа в ресторане и баре была как бы стартовой площадкой, с которой Элея должна была двинуться дальше и сделать то, к чему ее так тщательно готовили.

Она ждала этого дня. А пока обслуживала столики, наливала в кружки пиво.

Однажды, только однажды, просто ради развлечения она ответила на объявление в местной независимой газете. Оно заинтриговало ее. Объявление было следующего содержания: «Человек, никогда не бывавший в этих местах, да и во всех других, которые известны землянам, посетив в данный момент планету Земля и Зону Развлечений, желал бы познакомиться с обитателем Земли, предпочтительно женского пола. Я инопланетянин мужского пола, внешностью не гуманоид, однако остроумен, общителен в компании, обладаю достаточно прозорливым умом и интуицией. Ищу девушку широких взглядов, блондинку, лет двадцати, со стройными ногами и высокой грудью, согласную пообедать и побеседовать со мной. Все остальное только по взаимному согласию». Далее были указаны номера почтового ящика и телефона.

Заинтригованная и достаточно уставшая от однообразия своей жизни, Элея позвонила и встретилась с Инопланетянином, как она его для себя назвала. Они провели удивительный вечер в городе. Удивительный тем, что эти два совершенно разных существа внезапно почувствовали взаимную симпатию. Кончилось тем, что Инопланетянин сделал ей определенное предложение, а она обещала подумать. Теперь же она понимала, что не сдержит своего обещания, потому что твердо решила больше с ним не видеться. Она понимала, что должна сказать ему об этом лично, хотя бы из уважения и симпатии.

Но на этом не кончалась даже четвертая часть ее неприятностей. Она только что обнаружила, что выполнение ее главной задачи сопряжено с непреодолимыми трудностями, а ведь она только ради этого приехала в Зону Развлечений.

Она должна открыть некую Дверь. Легко сказать! Эта Дверь, как сейчас узнала Элея, может оказаться столь же трудно достижимой целью, как пустующее кресло за Круглым Столом короля Артура.

Дело в том, что Элея столкнулась с чем-то, к чему оказалась совсем не готова: если она откроет Дверь, это приведет к непоправимым изменениям в ней самой и в мотивах ее действий, она или тут же забудет, зачем это сделала, или вообще не откроет ее совсем, ибо к заманчиво блестящей ручке прикоснется одна Элея, а повернет ее уже совсем другая.

А между этими двумя осторожными жестами, возможно, лежит ужас, не поддающийся пониманию. Вопреки воле Элеи в ее голову лезли мысли о том, что в этот же момент между двумя вечностями тоже что-то произойдет. Она представляла себе это с таким чувством, будто нарочно трогала болезненный заусенец на ногте и наслаждалась этим неприятным ощущением.

Нет, сейчас она перестанет об этом думать. Она вернется к этим мыслям потом, когда останется одна в небольшой комнатушке под крышей, где разложит коврик для молитвы, встанет на колени и крепко сложит перед собой ладони, чтобы сосредоточиться. Тогда она снова сможет думать и, вероятно, найдет выход.

А пока, позабыв о Богине, она будет наполнять кружки пивом для грубиянов шоферов и туристов. И улыбаться.

Она подошла к столику, который только что заняли двое мужчин и крабовидное существо с другой планеты. Протянув им меню, она, как всегда, спросила:

— О'кей, джентльмены, что желаете?

— Элея, — тотчас сказал краб-инопланетянин, — ты что, не узнаешь нас?

Элея, приглядевшись, вскинула брови от удивления:

— Такис! Ну конечно! А это Дерринджер и Эбен! Как чудесно снова видеть вас! Что вам заказать?

— Пару кружек пива для меня и для Дерринджера, — распорядился Эбен, — и стакан морской воды без газа и рыбью икру для нашего друга. Захвати и для себя что-нибудь выпить. Нам надо с тобой кое-что обсудить.

— К счастью, скоро конец моей смены, — повеселела Элея. — Я только договорюсь с Кленси и вернусь. Одна нога здесь, другая там.

— Что это значит? — спросил Такис.

— Это значит: очень быстро. Нам повезло, что мы ее сразу нашли.

Трое друзей, припарковав свой корабль, приехали в кафе на автобусе, собираясь именно отсюда начать поиски Элеи. Им чертовски повезло, что она оказалась здесь. В Зоне Развлечений не все оборачивается так хорошо, как хочется.

Элея вернулась с заказом, а для себя прихватила коктейль. Трое друзей смеялись и болтали так, как обычно делают все при случайных встречах в местах не очень знакомых и посещаемых от случая к случаю. Наконец Эбен перевел пустой разговор на нужную тему.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы возобновить наше знакомство, хотя это, разумеется, очень приятно, — сказал он.

— Я тоже подумала, что вы пришли не просто для пустого времяпровождения, — заметила Элея.

— Нам надо решить один вопрос, — сразу перешел к делу Эбен. — Но для этого ты должна кое-что для нас сделать.

— Кажется, мне повезло, — съязвила Элея.

— Возможно, — постарался успокоить ее Дерринджер. — Потому что и мы отплатим тебе тем же и сделаем для тебя то, что ты сама не хочешь или не можешь совершить. Именно на таких условиях взаимной помощи мы и просим тебя об услуге.

— Хорошо сказано, — согласилась Элея, — если это не выходит за рамки нашей скорее предполагаемой, чем настоящей дружбы. Что я должна сделать для вас и почему?

— Мне кажется, с самого начала надо договориться не обсуждать здесь, почему кто-то о чем-то просит. Поскольку это дела личные, лучше оставить вопрос без ответа.

— Я, пожалуй, выпью за это, — сказала Элея и отпила глоток коктейля «Белая богиня». — Итак, что вам от меня нужно?

Дерринджер прочистил горло и начал:

— В Зоне Развлечений проживает некий тип, таможенник. Нам бы хотелось, чтобы ты нашла к нему подход и пригласила его провести с тобой уик-энд, где тебе самой захочется.

— Я должна принять ваше предложение? — холодно спросила Элея. — Речь идет о сексе?

— Не обязательно, — ответил Дерринджер. — Мы ничего такого не требуем. Ты сама вольна решать этот вопрос. Нам только нужно, чтобы его не было здесь ни в субботу, ни в воскресенье.

— Можно задать вопрос? Он сам меня пригласит на уик-энд?

— Нет, — ответил Дерринджер. — Ты должна его пригласить.

— А если он откажется?

— Мы сомневаемся, что он поступит подобным образом. А если он все-таки откажется, тогда уговор остается в силе: ты выполнила нашу просьбу, и мы тоже выполним свое обещание. Как только тебе что-то понадобится, мы сделаем все сразу же и без каких-либо увиливаний.

— Я сама могу выбрать место для уик-энда?

— Есть некоторые ограничения, — пояснил Дерринджер. — Это место не должно быть дальше Венеры. Нам нужно, чтобы вы с ним добирались не дольше чем полдня.

— Вы дорожите временем, — сказала Элея. — А этот тип заплатит мне?

— Он оплатит все, — сказал Эбен. — Такова его романтическая задумка.

— Это мне подходит. А он не какой-нибудь урод или безобразно искалеченный?

— Нормальный, с виду даже приятный мужчина, руки, ноги и все прочее еще при нем. Его недостатком, возможно, окажется некая мономания, то есть пунктик. Ты сама это заметишь при общении, если вы встретитесь.

— Значит, я не имею права знать, зачем вам это надо? Ладно, так даже интересней.

— А теперь что мы можем сделать для тебя? — спросил Дерринджер.

— Наконец-то вспомнили и обо мне. О'кей. У меня две проблемы. Первая — это открыть одну Дверь в месте, о котором я скажу после того, как мы договоримся.

— Первую просьбу мы знаем. Какова вторая? — поторопил ее Дерринджер.

— Есть и вторая. Я хочу, чтобы кто-то из вас лично доставил мое письмо одной персоне.

— Твои просьбы подозрительно просты, — заметил Дерринджер. — Нет ли здесь подвоха?

— Возможно. Как и в вашей пустячной просьбе.

— Что ж, — вздохнул Дерринджер.

Такис хлопнул клешней, привлекая к себе внимание.

— Дискуссия окончена, не так ли? Мне необходимо немедленно вернуться на корабль и избавиться от этой икры. Мы договорились?

— Мы выполним твои просьбы, Элея, — пообещал девушке Дерринджер.

— А я выполню вашу, — ответила Элея.

— Прекрасно, — подвел итог Такис. — Теперь я поспешу на корабль, а вы обсудите, как все надо сделать.

Глава 81

Такис едва успел. Икра бунтовала и требовала к себе внимания. Такис не привык еще к внутренним признакам начала родов. Их испытывают только женские особи. Неожиданное уменьшение на его родной планете мужской популяции крабообразных заставило правительство издать указ, обязывающий каждую мужскую особь, после пересадки ей яичников, вынашивать икру для не менее чем пяти поколений крабообразных. Это, по подсчетам, может восполнить потери и довести популяцию до нормы. У Такиса было уже трое родов, это — его четвертые. Напевая себе под нос, он вложил красно-коричневую икру в собственном соку в пакет, заклеил его и отправил в отделение Службы по вопросам детства по месту своего жительства. Молодняк будет отличный, дальше о нем позаботятся другие. Так решали этот вопрос на планете Канцерия.

Приведя себя в порядок в ближайшей чистке для инопланетян недалеко от места их стоянки, Такис вернулся на корабль. Эбен и Дерринджер были уже там, и каждый из них готовился к своему заданию.

— Я чем-нибудь могу вам помочь? — спросил Такис.

— Следи за связью, на тот случай, если кому-нибудь из нас понадобится помощь.

— Нет проблем, — пообещал Такис. — Кто из вас будет открывать Дверь, о которой говорила Элея?

— Я взялся за это, — сказал Дерринджер. — Мы подозреваем, что это не такая простая задача, как говорит Элея. Иначе почему бы ей не справиться самой? Поскольку задание опасное, за это берусь я. Нас, Инспекторов, специально обучали способам защиты и нападения.

— Я уверен, что тоже мог бы справиться, — заметил Эбен. — Но у меня дело поважнее. Я найду Инопланетянина и передам ему письмо Элеи.

— Мы когда-нибудь узнаем, что в нем написано? — спросил Такис.

— Нет, не узнаем. Я и сам не знаю. Элея дала мне его запечатанным. Это мнемоническое послание, конверт будет открыт лишь в тот момент, когда я смогу передать его Инопланетянину.

— Что ж, это не столь интересно, — сказал Такис и повернулся к Дерринджеру. — Куда же ты отправишься искать эту Дверь?

— Не знаю, — ответил Дерринджер. — Элея не смогла вразумительно указать направление поиска. Сказала лишь, что я должен искать Дверь за Дверью, а за нею еще одну Дверь.

— Что это означает? — удивился Такис.

— Надеюсь, что найду ее быстро.

— Я буду сидеть на радиоприеме и беречь огонь в очаге до вашего возвращения. В добрый час, как говорят у вас на Земле.

Глава 82

Дерринджер отправился на поиски Двери почти налегке, прихватив лишь небольшой чемоданчик.

Начал он вполне логично со справочного бюро, благо будка стояла прямо рядом с кафе. Высокий длинноносый со светлыми волосами и высокомерно вскинутыми бровями молодой клерк не смог ответить на его вопрос.

— Никогда не слышал ничего подобного, — признался он. — Дверь за Дверью найти достаточно просто. Но чтобы за этими Дверями была еще одна Дверь? Я даже не знаю, что вам ответить.

— Возможно, если я доберусь до Двери за Дверью, то для дальнейших поисков этого будет вполне достаточно, — обрадовался Дерринджер.

— Это очень просто, — ответил клерк. — Вам надо попасть в Зону Смерти. Лучше бы, конечно, не ходить туда, если можно обойтись без этого.

— Я должен попасть туда, — стоял на своем Дерринджер.

Клерк еще выше вскинул брови, теперь они выражали искреннее сочувствие.

— Зона Смерти не входит в число тех мест, которые привлекают туристов.

— Я тоже так думаю.

— О ней не упоминается в брошюрах, которые издаются для туристов в Зоне Развлечений.

— И это вполне разумно, — согласился Дерринджер.

— Существует легенда, будто когда-то эту зону собирались сделать одной из арен для Игр, но потом отказались от этой идеи. Слишком она была ужасной.

— Просто расскажите мне, как туда попасть.

— Прежде вы должны дать подписку. — С этими словами клерк протянул Дерринджеру лист бумаги с напечатанным текстом. Дерринджер прочел: «Я, нижеподписавшийся, освобождаю всех жителей Зоны Развлечений и самого Правителя Земли Вишну от всякой вины и ответственности за то, что я сам намереваюсь совершить этот поистине неразумный и крайне опасный поступок. Если я погибну или сойду с ума, то сам за все в ответе, ибо вовремя не сказал себе того, что сказал бы всякий разумный человек: „Достаточно — это значит достаточно, а что более того, то это уже сверх меры“.

Дерринджер, не раздумывая, поставил внизу свою подпись.

— А теперь вы должны встать по стойке «смирно» вон под тем странной формы светлым пятном, трижды щелкнуть каблуками и трижды произнести: «Я хочу пройти в Зону Смерти, каким бы сумасбродным ни казался мой поступок», и вы тут же будете там.

— Зачем щелкать каблуками? — не мог не поинтересоваться озадаченный Дерринджер. — Это мне о чем-то смутно напоминает.

— Еще бы, — ответил клерк. — Вишну взял этот пароль из книги «Волшебник Изумрудного города» и, конечно же, присвоил себе.

— Да, конечно.

— Тогда вперед, если вы действительно решили совершить такую глупость.

Дерринджер закрыл глаза не потому, что так велел клерк, а потому, что с закрытыми глазами шагнуть неведомо куда легче. Он трижды повторил пароль и трижды щелкнул каблуками. Не успел растаять в воздухе звук третьего щелчка, как Дерринджер почувствовал, что вокруг него все изменилось. А значит, он с помощью научной магии уже переместился в Зону Развлечений для Мертвых.

Глава 83

Территория Зоны Развлечений для Мертвых ничем поначалу не поразила Дерринджера и показалась бы даже приятной, если бы не приглушенные звуки музыки. Звучали вариации на тему поэмы Рахманинова «Остров мертвых». Пейзаж, как и следовало ожидать, был печален: темные тополя, белый галечник, мраморные строения в классическом стиле, возводя которые, зодчие отдали должное «золотому сечению» Леонардо да Винчи. Не обошлось и без воронов. Шаловливые тучки в полнолуние флиртовали с луной, то покрывая траурной вуалью ее круглый лик, то снова открывая его. Тающие часы Сальвадора Дали висели над горизонтом, а под ними как лозунг была строка из Суинберна: «Время в лопнувшем стакане».

Чтобы поесть что-нибудь, надо было углубиться в дальние улочки Зоны Развлечений для Мертвых, ибо на главных улицах и бульварах все место было отдано диорамам на печальные и замогильные сюжеты: Ниобея, умоляющая Гектора сделать ее героиней любой другой легенды и дать ей еще один шанс, Аполлон и грации в день ответа.

Дерринджер зашел в итальянский ресторанчик и съел поминальный обед — это все, чем здесь кормили, — а затем отправился на поиски Двери за Дверью, чтобы потом добраться до той, что была за ними.

Как только он вышел на Дорогу печали, главную улицу Зоны Смерти, он не придумал ничего лучшего, как спросить первого встречного:

— Простите, не скажете ли вы, как я могу найти Дверь за Дверью?

— Конечно, скажу, — любезно ответил прохожий. — Вам надо сесть на трамвай № 5 и доехать до конечной остановки. Там вы увидите справочное бюро.

Дерринджер поблагодарил доброго человека и успел сесть на только что подошедший трамвай. Тот, громыхая, повез его через центр Зоны Смерти в еще более печальные пригороды. Вскоре трамвай остановился перед низким каменным зданием. Дерринджер, убедившись, что это конечная, вышел. Трамвай тут же поехал обратно, а Дерринджер направился к зданию.

Войдя, он увидел мужчину, сидевшего за столом. Тот вопросительно поднял глаза.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Не скажете ли вы, где я могу найти Дверь за Дверью?

— Разумеется, — ответил мужчина. — Поднимитесь по лестнице этажом выше, поверните налево и идите до конца коридора. Вы сразу увидите ее. На ней надпись.

— А Дверь за нею?

— Она находится там же, за нею.

— Благодарю вас, — сказал Дерринджер. Он поднялся по лестнице, свернул налево. И, пройдя по коридору до конца, действительно уткнулся в Дверь. Над нею была табличка: «Вход, ведущий к Двери за Дверью».

Открыв Дверь, Дерринджер вошел и оказался в небольшой комнатушке, в глубине которой было две Двери. На одной из них висела табличка с надписью: «Дверь за Дверью», на другой значилось: «Академия Двери за Дверью, которую вы выберете первой, если у вас есть хотя бы половина того разума, каким Бог наделил недозрелое яблоко».

Вспомнив старую пословицу о слепой кобыле, которой ровным счетом все равно, подмигнули ли ей или кивнули головой, Дерринджер выбрал вторую Дверь Академии.

Глава 84

Единственной зацепкой для поисков Инопланетянина была газета с его объявлением. Элея отдала ее Эбену. Внизу объявления был номер телефона.

С этим номером Эбен вернулся к себе и заказал разговор по межпланетной связи. Его ничуть не удивило немедленное соединение. Именно этого он и ожидал от личности, равной ему по талантам и склонностям.

— Алло, это Инопланетянин?

— Да, имею честь быть им. Чем могу быть полезен? — Голос низкий, живой и искренний звучал чисто благодаря отличной слышимости.

— Привет, говорит Эбен. Я хотел бы встретиться с вами.

— Прошу извинить, но ваш голос слишком низок для молодой леди, которая ответила на мое объявление.

— Я не леди, — пояснил Эбен. — Я мужчина и хочу поговорить с вами.

— Меня это не интересует, — ответил Инопланетянин. — Я достаточно встречался с землянами, чтобы составить о них представление.

— Послушайте, мистер, у меня к вам письмо от женщины по имени Элея.

— Элея? Она посылает мне письмо? О чем оно, скажите!

— Боюсь, не смогу этого сделать. Это телепатированное письмо в заклеенном конверте, который следует вскрыть лишь при вас. Только тогда я смогу мнемоническим способом передать его содержание. Я должен сделать это лично.

— Понял вас, — согласился Инопланетянин. — Хорошо. Могу встретиться с вами сегодня после ленча, например, точно в два пополудни у Иглы Времени в Арена-парке.

— Отлично, мистер.

У Эбена было время не только перекусить, но и вздремнуть перед встречей с Инопланетянином. Ему повезло, выполнение обещания не стоило больших усилий. Он тут же пожалел беднягу Дерринджера с его дурацкой дверью, которую надо во что бы то ни стало найти и открыть. Это куда труднее, чем передать письмо.

Эбену очень хотелось знать содержание письма, прежде чем он передаст его. Что это Элее вздумалось разговаривать с каким-то инопланетянином? Чем ей не хороши свои земные парни?

Не то чтобы это задело Эбена. Она была неплохой девушкой, можно сказать, даже лакомым кусочком. Чертовски красива, если на то пошло. Но не из тех, память о ком будет преследовать как забытый рефрен, полустертые воспоминания далекого прошлого, на которые вдруг упал слабый рассветный лучик и высветил… женщину… Элею…

Эбен быстро прогнал эти расслабляющие волю мысли способом, хорошо знакомым людям его профессии. Не время думать о подобных вещах. Он велел себе сейчас же выбросить из головы Элею, потому что она никак не входила в его планы и, кроме того, у него ее письмо к Инопланетянину.

Глава 85

Эбен пришел на встречу с Инопланетянином вовремя. Верхняя площадка Иглы Времени, где они собирались встретиться, представляла собой открытую круговую платформу, достигающую верхушки Пирамиды Времени. Под нею был вход в Иглу, где за пустячную цену благодаря щедрости Вишну каждый мог совершить экскурсию в прошлое без всяких опасений, что это изменит историю.

Способ, которым Вишну сделал это, можно назвать революционным. Он познакомился с несколькими мирами, посетив их в машине времени и засняв все суперголографом. Заметим, использовав технику виртуальной реальности, он сумел представить людям прошлое и будущее в том виде, в каком им хотелось это видеть и даже побывать в нем. Виртуальная реальность, созданная фотографиями Вишну, была идентична реальности, но скорее напоминала копию, сделанную под копирку, или мимеографию, если пользоваться лексиконом свято чтимого далекого прошлого. Вы можете вытворять что угодно в виртуальном будущем, это никак не отзовется на будущем реальном, с которого снята эта копия.

Эбена не интересовала Игла Времени. Для него это было просто местом встречи. Стоит ли морочить себе голову прошлым и будущим, где нельзя заниматься бизнесом и нет настоящих приключений? Что в этом хорошего?

Тут он наконец увидел выходившего из лифта Инопланетянина. Это был он, Эбен не мог ошибиться. Четыре руки и хвост. Кожа зеленого цвета. Волосы — трещотки гремучей змеи. Глаза — бездонные озера ужаса. Очень тонкие губы. Чужак, иного о нем не скажешь.

Инопланетянин сделал шаг вперед.

— Вы тот джентльмен, который хотел со мной увидеться?

— А вы тот Инопланетянин, который подписал объявление в газете?

— Да, имею честь им быть.

— Значит, письмо адресовано вам?

Эбен посмотрел чужаку в глаза. Несмотря на быстро бегающие зрачки, они отнюдь не были полны ужаса, просто были иными, вот и все. Кто сказал, что иные — значит плохие? И у него нет клыков. Он почти нормальный инопланетянин и даже вполне пригож собой.

Когда Эбену удалось уловить живой быстрый взгляд Инопланетянина, мнемоническое письмо Элеи стало открытым для него.

— Это письмо Элеи. Она пишет следующее: «Благодарю за весьма лестное приглашение осмотреть ваш личный планетоид, не покидая вашей летающей спальни, но, учитывая огромные различия наших организмов и несовместимость наших желаний, я вынуждена, поблагодарив вас, отказаться».

— И это все? — воскликнул Инопланетянин.

— Да, все, — подтвердил Эбен.

— О! — не удержавшись, разочарованно выдохнул бедняга.

— Что-то не так? — спросил Эбен.

— Я надеялся на большее.

— Что ж, это все, что я могу вам сказать.

— Боюсь, вы правы. Это значит, что мне, пожалуй, лучше вернуться к своим делам.

— Каким трудом вы зарабатываете себе на жизнь? — вежливо справился Эбен.

— Я командир космического флота. В нем двести тысяч боевых кораблей.

— Торговцы?

— Нет, мы пираты.

— Неужели? Я ничего об этом не знал.

— Моя одежда не столь броская, — сказал Инопланетянин, окидывая себя довольным взглядом. — Серый камзол с пышными рукавами, разрезами и алыми вставками в них, панталоны, присобранные у лодыжек, туфли с загнутыми носками. Именно так все представляют себе одежду инопланетянина. Пусть вас это не вводит в заблуждение. Под этой одеждой скрывается командующий космическим флотом из двухсот тысяч кораблей, ждущих своего часа за темной тучей из некоего вещества у Альфы Центавра. Мы, пираты, умеем прятаться, дожидаясь момента, когда представится случай показать, на что мы способны. А мы беспощадны.

— Вы здесь, чтобы следить за Землей?

— Угадали. Здесь у меня небольшой наблюдательный пункт. Ваша планета — неплохая добыча. Думаю, мы просто налетим, как стая, соберем все, что на поверхности, закатаем, как в ковер, в верхний слой земли и вместе с ним перевезем к себе.

— Если такое произойдет, сколько людей вы сделаете несчастными.

— Что ж, тогда, пожалуй, мы не сделаем этого. Мы, пираты, славимся своим легкомыслием, мы меняем свое мнение по любому поводу, а то и без него. Непостоянны и переменчивы, как ветер. Кроме двух случаев.

— Каких?

— Мы верны своим женщинам. Я надеялся, что Элея согласится разделить со мною трон. Однако она даже не решилась осмотреть вместе со мной мой планетоид… Что ж, не повезло.

— А еще в чем вы постоянны? — поинтересовался Эбен.

— В своем интересе к некоторым таинственным объектам неземного происхождения, которые время от времени посещают наши миры, творят свои темные колдовские делишки и исчезают. Я бы отдал все, чтобы заполучить такой объект, а если это невозможно, то хотя бы побывать в его присутствии, ощутить на себе его мистическую ауру.

— Вы говорите о каком-то конкретном предмете? — поинтересовался Эбен.

— Да. Именно такой привлек наше внимание. Нам стало известно, что он появился на вашей планете как некий подарок компьютеру Вишну, который правит вами. Подозревают, что этот подарок из вечности, или, во всяком случае, как я полагаю, это энтелехия, нематериальное фантастическое жизненное начало из не нашего времени и пространства. Оно называется на земном языке и на языке инопланетян «Совет Галактики». Ага! Я вижу, как с вашего лица исчезло безразличие. Означает ли это, что вы тоже слышали об Аппарате?

— Слышал, — охотно признался Эбен. — Я даже сопровождаю одного человека, который ищет его.

— Вот как! Конечно, иначе и быть не могло, кто-то уже должен был охотиться за Аппаратом, — воскликнул Инопланетянин.

— Так-то оно так, но это не означает, что Аппарат достанется именно ему.

— У нас есть поговорка, — сказал Инопланетянин. — «Сверхъестественный объект останется у того, кто последним возьмет его в руки».

— Мудрая поговорка, — согласился Эбен.

— Могу я предположить, что я разговариваю с тем, кто намерен быть предпоследним обладателем Аппарата?

— А последним, без сомнения, будете вы.

— Таково мое намерение. И если деньги заговорят…

— Я всегда чутко прислушиваюсь к голосу денег, — заметил как бы невзначай Эбен. — При условии, что их голос достаточно звучен, чтобы привлечь мое внимание.

— Я могу собрать столько денег, что они будут звучать раскатами грома в ваших ушах, — посулил Инопланетянин.

— Подумаю, что можно сделать, — ответил Эбен. — Но взамен обещайте не трогать Землю.

— Конечно, никаких проблем! — воскликнул обнадеженный Инопланетянин. — Вперед, дружище, и сделайте все, чтобы добыть для меня этот Аппарат. Я буду следить за вашими успехами, как я это умею.

— Как? — не мог не поинтересоваться Эбен.

— Как это делают инопланетяне, — ответил тот.

Глава 86

Элее довольно быстро удалось изучить распорядок дня и привычки Таможенного Чиновника. Весь день он проводил в офисе, сидя в своем кабинете на высоком стуле, сгорбившись над чертежной доской и покорно смирившись с недостатком света на своем месте. Ленч он тоже съедал, не покидая кабинета. Официант из ближайшего кафе приносил ему на подносике бутерброд и стакан пива. Запросы у него были более чем скромные. Вечерами он шел домой пешком в свою неуютную квартиру в грязном переулке без тротуаров и мостовой, выходившем прямо к Атомному реактору, неподалеку от Арены. Но ни гром небесный, ни сверкнувшая подобно острому мечу молния не способны были нарушить покой, поколебать веру этого человека в себя, хранившуюся в глубоких и темных тайниках его души, откуда тем не менее нежданно-негаданно вскипали, как пузыри, предвестники перемен, судьбы, кармы, — назовите их, как хотите, никто оспаривать не станет, — и временами вырывались, чтобы лопнуть на поверхности его жизни.

Элея стала одним из таких пузырей, неосознанно сотворенных самим Таможенным Чиновником в его тайной внутренней фабрике снов, ибо каждый из нас является таким всесильным создателем всего и вся. Но этот пузырь пока не возник на поверхности, потому что Элея продолжала еще изучать своего клиента.

Она следила за ним с жадностью хищника. Элея была прежде всего охотницей, а этот мужчина — ее жертвой. Неудержимое желание овладеть ситуацией возникло у нее, как только она увидела безукоризненно одетого мужчину, пересекающего зал скромного ресторанчика, в котором он, Начальник Таможни, обычно каждый вечер ужинал.

После характеристики, данной Эбеном, она ожидала увидеть грубого и неотесанного мужлана, а увидела полную ему противоположность. Начальник Таможни оказался мужчиной с мелкими чертами лица, нормального телосложения и, судя по всему, скорее меланхолик, чем грубиян. Он был немного сутул, среднего роста, худощав. Почему она решила, что он будет толстым? Только теперь Элея поняла глубину той антипатии, вполне, должно быть, объяснимой, которая, видимо, возникла между такими разными архетипами, какими являются Эбен и Таможенный Чиновник. Этим и объяснялись предвзятость и необъективность Эбена. Однако какое ей до всего этого дело? Хотя благодаря необъективности Эбена у нее, возможно, будет неплохой уик-энд.

Вне всякого сомнения, теперь пришел ее черед сделать решительный шаг.

Она взглянула на себя в крохотное зеркальце пудреницы и осталась довольна. Без сомнения, она выглядела хорошо. Прическа а-ля Медуза Горгона — сверкающие золотом тугие локоны были уложены в искусном беспорядке вокруг головы — ей очень к лицу. Элея была убеждена, что теперь все зависит от того, как она сыграет свою роль.

Встав, она пересекла зал ресторана с равнодушием, хотя и показным, которое лучше всего подчеркивало одну из черт натуры этой незаурядной и красивой молодой женщины. Красавица не должна показывать, что знает, какое опустошение в сердцах мужчин может произвести ее красота. Но это вовсе не означает, что показное равнодушие несовместимо с искренней чистосердечностью.

— Привет, — сказала она непринужденно, — могу я сесть за ваш столик?

Если для Таможенного Чиновника это и было испугавшей его неожиданностью, он умело скрыл свой страх.

— Прошу, садитесь, — как-то неуверенно произнес он, а затем, словно вспомнив, что еще принято говорить в таких случаях, добавил: — Будьте моей гостьей.

— С удовольствием, — включилась в разговор Элея, присаживаясь. — Итак, я постараюсь быть с вами предельно откровенной, если, конечно, вы не предпочитаете ходить вокруг да около и вести беседы ни о чем.

— Что вы? Давайте сразу перейдем к делу, — быстро согласился Начальник Таможни.

— У меня есть идея, вернее, каприз, если хотите, — начала Элея. — Почему бы нам с вами не провести уик-энд, две ночи и два дня, в каком-нибудь роскошном отеле по вашему выбору? И за ваш счет, конечно. Что случится или не случится потом, мы не станем сейчас обсуждать или брать на себя какие-либо обязательства — в частности, я имею в виду секс, но не исключаю и иных обязательств, ибо это свободный договор, не связывающий нас условиями. Как вы смотрите на это? Или я проговорила все слишком быстро?

— Быстрота, с которой вы все изложили, правда, удивительна, — согласился Начальник Таможни, — но моя способность мгновенно уловить суть сказанного вами, я убежден, отнюдь не уступает вашей способности быстро излагать свои мысли, в чем вы сами вскоре убедитесь. Я, возможно, даже превзойду вас, если допустить, что предположение Шелдрейка о том, что будущее влияет на настоящее, верно. Что вы скажете, если мы остановимся в отеле «Звездочет», самом шикарном на Луне? Я сразу же закажу номер, а улететь туда мы можем сегодня же вечером.

Элея улыбнулась.

— Быстрота вашей адаптации к новым для вас условиям делает вам честь. Хотя, возможно, вы предполагали нечто подобное. Не будем терять время.

— Я в восторге, — ответил Элвин. — Но позвольте внести предложение. Давайте закончим наш ужин. Здесь кормят довольно прилично.

Элея кивнула в знак согласия и не в последний раз удивилась апломбу этого человека, с виду простого Начальника Таможни. Что скрывается под этой неприметной внешностью? Это ей предстоит еще узнать.

Глава 87

Отель на Луне, с одной стороны, был совершенством, с другой — чистейшим парадоксом. То, что в нем было совершенного, можно определить несколькими словами: самый дорогой отель в Солнечной системе. Что же касается его парадоксальности, то для этого потребуется углубиться в область эстетического.

У Луны, с точки зрения нынешнего поколения, уродливое лицо: на ней нет кислорода, а лишь бесцветные голые камни, пыль и бесплодный грунт. Казалось, зачем здесь строить роскошный отель? Но фазана коммерции и рекламы лучше всего жарить на метафорах, щедро подбрасывая оксюмороны. Чем они глупее и парадоксальней, тем убедительней.

Поскольку на Луне нет жизни, владельцы отеля загорелись желанием создать здесь ландшафты Земли, перенести на эту мертвую планету уголок тропиков с их буйной растительностью. И им это удалось. Под огромным куполом, накрывшим весь участок вместе с отелем, был теплый влажный воздух, столь необходимый растительности джунглей.

На десяти квадратных милях, накрытых куполом, удалось сделать не только это. Все здесь казалось большим, просторным благодаря хитроумному использованию системы зеркал, создававших впечатление безбрежности океана и бесконечности песчаной полосы пляжей, как в настоящих тропиках. Многочисленные прогулочные дорожки были спланированы так, что дважды на одну и ту же не выйдешь, так же как дважды не увидишь одного и того же пейзажа.

Все это плюс первоклассный ресторан и водный спорт сделали отель на Луне мечтой всех, кто искал удовольствий и развлечений.

Элею несколько удивило, что Таможенный Чиновник мог позволить себе столь дорогое удовольствие. Возможно, отец оставил ему в наследство мешок денег.

Главное здание отеля представляло собой большой дом под тростниковой крышей. Элея и ее спутник были приветливо встречены, когда шаттл высадил их на летной полосе отеля. Однако их номер оказался не в главном корпусе. Их поместили в одном из шикарных бунгало, разбросанных по побережью океана и в джунглях.

Они были тепло встречены личным дворецким, слуги повесили их одежду в шкафы и хлопотали вокруг них так, чтобы никто не почувствовал ностальгии по дому. Дворецкий угостил их фирменным тортом и редким сортом светлого пива, которое отель получал с Марса.

Вторую половину дня они катались на дрессированных дельфинах, что входило в стоимость услуг, потом их ждал роскошный ужин в бунгало, а вечером они прослушали под звуки ситара лекцию о Руми.

Вернувшись в бунгало и лежа в одной постели, они словно не замечали друг друга. По какой-то загадочной причине Элея не испытывала ни влечения, ни антипатии, а только равнодушие, что озадачило ее. Она привыкла отвечать на сексуальную близость в любых обстоятельствах.

Ей даже пришло в голову придвинуться поближе к этому мужчине и спровоцировать его, но она тут же передумала, потому что ей все время казалось, что некая неведомая сила увлекает их в неизвестном направлении. Элея, воспитанная покорно служить Богине Диане, готова была ждать, что же последует дальше. К тому же она почувствовала, что очень устала после катания на дельфинах.

Следующий день был последним. Как быстро летит время, если интересно его проводишь, даже в несколько двусмысленной ситуации. Элея удивилась, что у них осталась всего одна ночь. Завтра утром, когда они проснутся, каждый вернется к своей жизни, и их пути более никогда не пересекутся. Она внезапно почувствовала что-то похожее на страх, ибо предчувствия говорили ей, что произойдет что-то важное и необычное.

— Может, нам прогуляться по пляжу и поговорить? — предложила она Начальнику Таможни после ужина.

— С удовольствием. Я только что собирался сказать вам то же самое. Кстати, зовите меня просто Элвин.

Берег мерцал и искрился под искусственным, однако вполне правдоподобным светом луны. Луна на планете Луна. Это напомнило Элее о Двери за Дверью. Жизнь в джунглях уже затихла, когда они спустились к линии прибоя, где мелкие волны красиво набегали на искусственный берег.

— Я собираюсь спросить вас кое о чем, — сказала Элея.

— Спрашивайте, не стесняйтесь.

— На самом деле вы не хотели ехать со мной на уик-энд?

Элвин улыбнулся. Это была печальная и даже приятная улыбка.

— Мне, собственно, было все равно. Я сразу понял, что у нас с вами нет взаимного влечения, да и не может быть.

— Почему в таком случае вы согласились? — спросила Элея. — Разве вы не подозревали, что вас просто убирают с дороги на два дня?

— Я прекрасно знал об этом, — ответил Элвин. — Но вы, разумеется, не подозревали, что, убирая меня, вы убрали и себя тоже.

Она смотрела на него так, словно не верила ему или же очень сомневалась.

— Кто вы на самом деле? — наконец спросила она.

— Мое настоящее имя не имеет значения, — сказал Элвин, Начальник Таможни. — Но вы должны знать, раз уж мы об этом заговорили, что я не тот, за кого вы меня принимаете, я не из вашего времени и не из вашего пространства. Я тот, кого у вас принято называть Пришельцем из Галактики.

Теперь Элея уже не скрывала своего удивления.

— Зачем вы сделали это? — Голос ее упал до шепота.

— Объяснение придется искать в глубине далеких веков.

— Расскажите мне, пожалуйста.

— Я поехал на уик-энд с вами, — сказал Пришелец из Галактики, — чтобы эта история продолжалась. А ей грозит забвение. Такое случается даже с самыми лучшими историями. Но мы, Пришельцы, не можем позволить ей оборваться. Поэтому время от времени мы появляемся и ускоряем события.

— В таком случае вы Лорд-хранитель Пробелов в Манускриптах, — медленно промолвила она.

— И всего того, что лежит между ними.

— Господин, что мне делать?

— Проведите эту ночь в размышлениях о той, кого вы величаете Богиней. Утром вернитесь к тому, что идет своим чередом, и к вашей роли в этом. Вы увидите, что развитие сюжета за ваше отсутствие намного продвинулось вперед. Разумеется, вы и словом никому не должны обмолвиться об этом разговоре.

— А если я это сделаю?

— Тогда на вас найдется редактор.

Итак, утром Элея была готова вернуться к Эбену и Дерринджеру и сказать им, что выполнила все, о чем они ее просили. Выполнили ли они свои обещания?

Глава 88

Прямоугольник из грубой оберточной бумаги. В нем — черный квадрат. Вот что дал инструктор Дерринджеру и всем остальным в классе в первый день учебы в Академии, где они должны были получить свои знания о Двери за Дверью.

— Джентльмены, — обратился к ним инструктор, — мы начинаем изучение Двери за Дверью, этого вечного символа и знака действительности в царстве Смерти. Вы все пришли сюда, чтобы узнать, как подойти к этой Двери, как встретить те опасности, которые вам сулит встреча с ее стражем, и как преодолеть их и наконец открыть Дверь, а самому тут же уйти, не входя в нее.

Лекции читались в строгой секретности, и все дали слово никогда не рассказывать о них. Все пообещали сделать это, в том числе и ваш рассказчик, читатель, ибо благодаря своей интуиции и прозорливости он оказался в Зоне Смерти одновременно с главным героем Дерринджером. Он (или я, если говорить прямо) не намерен разглашать то, что мы с Дерринджером узнали на этом инструктаже. А это ставит меня в гораздо более щекотливое положение, чем человека, которого там не было. Если я попытаюсь рассказать что-либо об этих лекциях, я рискую непреднамеренно и просто нечаянно намекнуть на то, что там на самом деле происходило. Поэтому я вынужден обуздать свои эмоции ради сохранения тайны и перехожу прямо к тому моменту, когда Дерринджер закончил курс инструктажа и не без волнения и внутреннего трепета приблизился к Двери за Дверью, за которыми была еще одна Дверь.

Прежде чем достигнуть Двери за Дверью, Дерринджеру пришлось пройти по длинной и плохо освещенной галерее со множеством бюстов в нишах. В конце галереи он увидел черную Дверь, которую окутывали клубы призрачного тумана. Подойдя поближе, Дерринджер заметил, как туман, уплотнившись, превратился в непонятной формы серое существо с хвостом, у него на глазах приобретшее наконец четкие очертания. Дерринджер увидел перед собой людоеда. В этом не было никаких сомнений.

— Приветствую тебя, молодой Ирландец, — изрекло чудовище громовым голосом. — Неужели ты покинул дом в Коннеоте, чтобы попытаться сразиться со мной?

— Здесь какая-то ошибка, — пролепетал Дерринджер. — Я не ирландец. По происхождению я француз. Впрочем, родословная моей семьи берет начало в те времена, когда Франции еще не было. Наша страна называлась Лионез, и мы все были в рабстве у королевы Тьмы Дахут.

— Послушай, цыпа, — промолвил людоед, — не заговаривай мне зубы. Меня не интересует твоя дурацкая родословная, но уж если ты пришел сюда, то приготовься к неприятностям.

— Неприятности — мое второе имя, — храбро заявил Дерринджер, вспомнив старую поговорку.

— В таком случае, — ответил людоед, — начнем.

Они схватились, пробуя силу друг друга. Поединок начался в освещенном желтым светом коридоре, ведущем к Двери, за которой находилась Смерть. Людоед владел приемами опытного убийцы и был опасен. Но Дерринджер тоже кое-чему научился в школе Спартанцев. Секреты этого обучения здесь не место открывать. Все это очень пригодилось Дерринджеру, он был быстр, удары наносил умело и вскоре положил людоеда на обе лопатки.

Поднявшись, людоед даже похвалил его:

— Неплохо, молодой воин. А теперь поскорее убирайся из города, пока я окончательно не разозлился.

— Ну уж нет, — возразил Дерринджер. Радость одержанной победы настолько возбудила его, что он даже заговорил фальцетом. — Я не уйду отсюда, пока не выполню своей задачи.

— Тогда выполняй эту дурацкую задачу. Открывай Дверь. Я разрешаю.

— Так не пойдет, — возмутился Дерринджер. — Ты сам должен ее мне открыть.

— Ты кое-чему научился в Академии. Хорошо, я открою тебе Дверь. — С этими словами широким жестом людоед открыл Дверь. — Пожалуйста, можешь входить.

— Не я, — сказал Дерринджер. — Моя задача — открыть Дверь, но не входить в нее.

— А где в таком случае тот, кто войдет в нее?

— Это она. И войдет тогда, когда захочет.

— А что мне теперь делать с этой Дверью? Стоять возле нее и ковырять в носу?

— Вот именно, — с удовольствием подтвердил Дерринджер. И, повернувшись, ушел, оставив людоеда дрожать на космическом сквозняке.

Глава 89

Дерринджер вернулся на корабль Эбена с радостной для Элеи вестью: он выполнил ее просьбу и открыл Дверь. Теперь, распахнутая настежь, она ждет того, кто должен в нее войти. Это сделает миссис Вишну, которой необходимо немедленно сообщить всю информацию. Поэтому Элея тут же отправилась на планетоид Ноль-12, оставив Эбена дожевывать бутерброд с копченой говядиной, который припас для себя Дерринджер. Сам он поспешил принять душ, ибо надо было снова собираться в путь на поиски Аппарата, все еще находившегося в руках Таинственного Клоуна.

Глава 90

Полет к миссис Вишну не занял много времени, и вскоре Элея стояла перед госпожой в ее будуаре на планетоиде Ноль-12, куда невозможно вернуться, разве что при особых обстоятельствах, как это удалось Элее.

Миссис Вишну предстала перед ней стройной, с пышным бюстом, рыжеволосой красоткой, молодой во всех отношениях. И только глаза выдавали не поддающийся разгадке возраст Богини.

— Ваша светлость, я вернулась, — сказала Элея.

— Как раз вовремя, — воскликнула обрадованная миссис Вишну. — Мне нужен совет. Что ты думаешь об этом платье?

Элея окинула миссис Вишну критическим взглядом.

— Оно сидит на вас безукоризненно.

— Нет, скажи мне правду!

— Что ж, скажу… Этот цвет вам не идет.

— Я тоже так подумала, — согласилась миссис Вишну. — Только что сама собиралась сказать себе это. Но ты мне помогла. Я чуть погодя переоденусь. А теперь ответь, Элея, где ты была?

— Там, куда вы меня послали, Ваша светлость.

— О, неужели я тебя куда-то посылала? Да, кажется, я это сделала. О, дорогая, извини, это все моя бедная память. Впрочем, бедная я, потому что память у меня отличная, но что-то во мне самой иногда мешает должным образом пользоваться ею.

— Прекрасная память на все времена, — напомнила Элея, — это изобретение Аполлона и касается только мужчин. Оно не входит в перечень наших женских достоинств.

— Я знаю, что для нас это не имеет особого значения, — согласилась миссис Вишну. — Мне это тоже известно, хотя не знаю откуда. О, Элея, если бы ты знала, как трудно быть почти бессмертной кибернетической машиной с признаками пола. Любовь причиняет боль.

Элея склонила голову, уловив нотки горечи в голосе миссис Вишну.

— Но любовь — это единственное чувство, которое чего-то стоит.

Миссис Вишну согласно кивнула.

— Черт побери! Итак, Дверь открыта. Это верно?

— Да, Ваша светлость, — подтвердила Элея. — Ваш путь домой, на Землю, на ваше законное место рядом с Вишну открыт перед вами.

— Я даже не знаю, чего я, в сущности, хочу, — капризно промолвила миссис Вишну. — Мне было здесь хорошо без него. Можно многое сказать в упрек принципу «мальчик — девочка» среди разумных машин. Любовь туманит разум, Элея.

— Однако вы сами как-то сказали, что нужен лишь тот разум, который может смотреть на мир через призму любви.

— Я столько всякого наговорила, — созналась миссис Вишну. — Я столь же могущественна и умна, как Вишну. Почему же у меня нет уверенности в себе?

— Потому, что вы позволили ему отправить вас в изгнание, — сказала Элея. — Ваша уверенность в себе еще не оправилась от удара.

— Я думала, что он и я просто играем, — пояснила миссис Вишну. — Я не подозревала, что, согласившись покинуть Землю, я никогда не смогу вернуться обратно.

— Теперь вы можете вернуться, — успокоила ее Элея.

— Да? А что, если он не захочет принять меня? Что тогда, а?

— В этом случае вы забудете о любви и променяете ее на золото. Контроль и власть над Землей. А почему бы нет, черт побери! Почему бы с вашей помощью не использовать женские принципы в управлении Землей? И не только для себя. Вернувшись на Землю, вы распространите правление Богини, которое было беспощадно ограничено в этой Галактике из-за высокомерия и наглости мужчин.

— Ты права, разумеется. Не повезло в любви, может, повезет в исполнении долга. Я сделаю это, Элея, и сейчас же отправлюсь к Двери. Вернее, через несколько минут. Прежде помоги мне подобрать платье того цвета, который мне к лицу.

Глава 91

Когда Элея наконец ушла, кибернетическая рыжая красотка отнюдь не успокоилась, ибо так и не смогла решить окончательно, что ей надеть, и бесчисленное количество раз меняла косметику и прически. Ей все не нравилось.

Ярый поборник мужского превосходства, такой, как Вишну, если бы узнал об этом, — чего, к счастью, не могло случиться, но все же, если бы это случилось, — ограничился бы тем, что снисходительно назвал поведение миссис Вишну типично женским, а следовательно, глупым. Но если посмотреть на это глубже и с другой стороны, тот факт, что миссис Вишну столько времени потратила на выбор платья и косметики, мог бы просто означать репетицию нужных жестов и ответов в том полном мистицизма заброшенном месте, откуда оказывается такое влияние на всю Землю и где особым нюансом является король. Какой она появится в стране Вишну, ее внешность и одежда играли первостепенную роль для хитроумной кибернетической конструкции, именуемой миссис Вишну, ибо она сделала ставку на сексуальную привлекательность и неопровержимость своих женских доводов, от которых Вишну теперь не уйти.

У него будет хлопот по горло, когда эта рыжая красотка отойдет от своего зеркала и войдет в Дверь между мирами, которая все еще стоит открытой, и людоед, продрогший до костей на космических сквозняках, пока еще терпеливо сторожит ее. Хотя у бедняги на уме лишь одна мысль: снова закрыть Дверь. Уж слишком все это затянулось. Но когда такое бывало, чтобы женское тщеславие уступило место мыслям о каких-то сверхъестественных существах, терпящих неудобства?

Глава 92

Дерринджер все еще пребывал в поисках Таинственного Клоуна. И если кто-то еще толком не понимал, что ему надлежит делать, озадаченный обещаниями и любовью, то Дерринджер хорошо знал, как ему следует действовать.

Поэтому, попрощавшись с друзьями, он сел на трамвай, отправляющийся от Арены по весьма неопределенному маршруту туда, где жил Клоун.

Дерринджер нашел его мало изменившимся. Клоун тут же перестал забавляться своей машиной искусственных волн, в которой перманентно что-то не ладилось, хотя на один рейс и одну историю ей волн хватало.

— Ладно, — сказал Дерринджер, — я однажды испробовал вашу машину, и это причинило мне кучу неприятностей. Теперь без всяких уверток и экивоков скажите, где я могу найти Аппарат.

— Не разрешите ли хотя бы один экивок, ради удовольствия?

— Нет, просто ответьте мне на мой вопрос, и я пойду дальше.

— Что ж, мне кажется, — глубокомысленно заметил Клоун, — что, несмотря на ваше упорство и настойчивость, вы, черт побери, совсем не умеете читать знаки. Вы с трудом различаете след, если вообще на него напали.

— Это мое дело, — сердито ответил Дерринджер. — Где Аппарат?

— Он здесь, — просто ответил Клоун. — В моем бунгало. — И он повел Дерринджера к рядам небольших простых домиков с заборами из штакетника. Таинственный Клоун жил в третьем доме от конца. Войдя внутрь, Клоун предложил гостю стакан чаю, а сам отлучился из комнаты, но тут же вернулся с большим блестящим ящиком в руках.

— Ящик мой и, разумеется, останется у меня, — предупредил он Дерринджера. — А то, что вам нужно, находится внутри.

Дерринджер, не теряя времени, открыл ящик. Что-то по форме и размерам напоминающее молочного поросенка, только из металла, попыталось выскочить вон, однако Дерринджер успел взять его в руки.

— Значит, вы и есть Аппарат? — воскликнул Дерринджер.

— Да, имею честь быть им, — ответил Аппарат. — Как я понимаю, вы собираетесь отдать меня кому-то?

— Верно, собираюсь. Сначала вы предназначались для Вишну, вот ему я вас и отдам. Вы должны дать мне слово, что перестанете менять свою форму и цвет, откажетесь от попыток сбежать и станете спокойным подарком, как вам и положено.

Аппарат посмотрел на Клоуна, тот кивнул ему, и Аппарат согласился.

— Хорошо, я обещаю. Но вы должны кое-что сделать для меня.

— Что именно?

— Не отправляйте меня сразу же к Вишну, а отвезите сначала к вашим друзьям Эбену и Элее. После всего, что им пришлось испытать, пусть они хотя бы посмотрят на меня.

— Легко это сделать, — сказал Дерринджер, — но у меня нет блестящего ящика, чтобы положить вас туда. Этот ящик принадлежит Клоуну, зато у меня есть хороший мешок. Вам он подойдет?

— Не важно, — ответил Аппарат. — Но с этой минуты я нем, равнодушен и мне на все наплевать.

Дерринджер более не добился от него ни слова.

Глава 93

Совершив посадку на космодроме планетоида, Дерринджер без приключений и трудностей встретился с Вишну. Умный компьютер, он же Правитель Мира, хорошо помнил, какую задачу поставил перед молодым Спартанцем.

Он принял его в гостиной. Потолок с куполом, как в храме, был освещен тремя огромными люстрами. Одна из них когда-то украшала Зимний дворец русского царя. Теперь она служила Передовой Технологии мира, цели куда более великой, чем служение автократии. В дополнение к люстрам, в гостиной было много других светильников, и поэтому комната казалась сверкающей медузой. В одном ее углу стоял стол розового дерева с редкими яствами и напитками. И хотя Вишну сам не нуждался в еде, ему была необходима лишь энергия, он любил угощать своих редких гостей из землян.

На этот раз он предстал перед гостем в облике высокого молодого длинноносого англичанина со светлыми волосами и фальшивой ученой степенью Итонского университета. Вишну был немного снобом.

— Приветствую вас, — поздоровался он с Дерринджером. — Вам удалось найти его?

— Да, он у меня, сэр, — ответил Дерринджер и протянул большой джутовый мешок, в который положил Аппарат.

— Прекрасно, прекрасно. Надеюсь, это не доставило вам много неприятностей?

— Ничего такого, что не удалось бы преодолеть, сэр, — скромно ответил Дерринджер.

— Мне кажется, вы знакомы с доктором Атертоном?

Доктор, расположившийся в кресле, покрытом собольей накидкой, почти утонул в пушистом мехе. Он выглядел таким, каким бывал обычно. Поднявшись, он приветствовал Дерринджера полуироничным кивком, полным, очевидно, какого-то значения, что, однако, не произвело на расторопного молодого Инспектора никакого впечатления.

— Итак, вы его нашли? — повторил Вишну.

— Да, нашел, — снова подтвердил Дерринджер.

Он достал подбитый чем-то мягким чемоданчик и вынул из него Аппарат. Вид у последнего был загадочный и мрачный.

— Вы с ним, кажется, встречались, сэр? — спросил Дерринджер у Вишну.

— Да, было такое, — ответил Вишну, протягивая руку к подарку.

Аппарат почернел и ничего не ответил.

Дерринджер толкнул его.

— А ну, давайте. Не дело так себя вести.

Аппарат снова обрел свой обычный розовый цвет.

— Подумать только, меня учит манерам землянин, — возмутился он и почему-то вдруг рассмеялся. Это был искренний добродушный смех, затем он протянул им свою худую конечность, похожую на какой-то сухой отросток.

— Итак, Вишну, — сказал Аппарат, — вы плохо тогда ко мне отнеслись. Думаю, урок пойдет вам на пользу. Ладно, никаких обид.

Убедившись, что все идет, как должно, Дерринджер по форме 101 преклонил колено, как его учили в Спартанской школе вести себя перед высшими по чину и по уму, и вручил Аппарат Вишну.

В ту минуту, когда протянутая рука Вишну была готова взять подарок, голос доктора Атертона остановил его.

— Я не хочу портить вам удовольствие, сэр, — промолвил он испуганно, — но вы просили меня остановить вас, если вы будете на грани необдуманного действия.

— Я просто принимаю подарок, — удивился Вишну. — Вы называете это необдуманным действием?

— Вы стали вдруг очень невинным и наивным, — съязвил Атертон.

— Не преувеличиваете ли вы в данном случае? — спросил Вишну.

— Здесь вопросы буду задавать я, — сказал Атертон. — Не обижайтесь, но я ваш терапевт.

— Конечно. Однако вы уверены, что в этом действии есть нечто такое, что заслуживает внимания терапевта?

— Как же иначе нам решить эту проблему?

— О'кей, предположим, есть какая-то причина для терапии. Но зачем, черт побери, придираться по мелочам?

— Не сердитесь, я лишь хочу помочь вам, — ответил Атертон.

— Ближе к делу, — раздраженно сказал Вишну. — И, пожалуйста, без пустяков.

— Я хочу сказать вам, сэр, — начал Атертон, — что, приняв Аппарат, если вы действительно решили это сделать, вы обрекаете себя на серию действий, последствия которых даже вы не можете себе представить.

— Это так плохо? — спросил Вишну.

Атертон пожал плечами.

— Ведь вы у нас суперинтеллект. Я просто указываю вам на то, что мне кажется поведением, достойным психоанализа.

Вишну какое-то время молчал.

— Черт побери, я действительно не могу себе представить, что случится, если я возьму Аппарат.

— Как не мог Эдип предусмотреть последствия своей женитьбы на красивой леди по имени Иокаста, — иронично произнес доктор.

— Что ж, если ослеп Эдип, почему не могу ослепнуть я? Метафорически, конечно. Дерринджер, дайте мне подарок.

Когда Вишну потянулся за подарком, Атертон демонстративно отвернулся и засвистел старинный, но популярный мотив.

— Вы знаете, — рассердился Вишну, — как меня раздражает, когда вы себя так ведете.

— О, простите, — извинился Атертон и замолчал.

— Что с вами? — допытывался Вишну. — Что вы пытаетесь мне сказать?

— Предсказаниям Кассандры тоже не верили, — мрачно откомментировал Атертон.

— Что, в конце концов, вы пытаетесь сказать мне?

— Я не пытаюсь, — ответил Атертон. — Я говорю вам.

— Но это бессмыслица! — сердился Вишну.

— То же самое все говорили Кассандре.

— Знаете, мне действительно это не нужно, — сказал Вишну. — Давайте быстро пройдемся по списку статус-кво. Я по-прежнему Правитель Земли, так или не так? Миссис Вишну все еще в изгнании. Мне послан подарок в виде Аппарата. Так или нет?

— Если вы так считаете, — ответил Атертон.

— Черт побери, вы ведете себя по-идиотски глупо. Ничто не изменит мой мир.

— Так думали «Битлз», — ответил Атертон.

— О, пойдите и окуните вашу голову в холодную воду, — ответил Вишну и взял подарок из рук Дерринджера.

И в это мгновение комнату залил сноп слепящего света, исходившего откуда-то из-за Аппарата. Его источники могли быть миниатюрными и невидимыми, но сила света была огромной. Аппарат внезапно стал меняться, на нем появились признаки лица. Приблизившись к Вишну, он стал что-то быстро шептать ему на ухо.

— Что он говорит? — спросил Дерринджер у Атертона.

— Откуда мне знать? — раздраженно отмахнулся Атертон. — Я не знаю его языка.

— Очень интересно, — ответил Вишну, когда Аппарат умолк. — Это, конечно, все меняет.

— Я вам сказал! — воскликнул Атертон. — А не только пытался сказать.

— А я, ни в чем не повинный посланник, все еще жду своей награды, — наконец вмешался Дерринджер. — Я сожалею, что приходится напоминать об этом в столь критический момент, но мне кажется, что в считанные миллимикросекунды все дерьмо сейчас взорвется. Поэтому я был бы не против…

Он протянул Вишну руку.

Наш мистер Дерринджер очень хотел получить свои кровные за проделанную работу. Мистер Инспектор Дерринджер. Мистер Спартанец Дерринджер, произнесший слова, сам того не ведая, которые когда-то, чертовски давно, вышли из-под пера в некой драме, похожей на ту, что развертывалась прямо сейчас перед его глазами, так же просто и легко, как нож входил в щель гранитной кладки в склепе фараона, но уже в совсем другой истории.

— Я приготовил ваше вознаграждение, — ответил Вишну. Из брючного кармана он достал тощий бумажник и, открыв его, вынул небольшой сложенный вдвое листок бумаги и передал Дерринджеру.

Дерринджер развернул листок и прочел:

«Всем землянам. Подателю сего прошу дать все, что он попросит и столько раз, сколько он будет просить». Далее стояла подпись Вишну, а под ней знак Вишну: «Око Аммона».

— Вы очень щедры, — промолвил растерянный Дерринджер.

— Пользуйтесь на здоровье. А теперь оставьте меня наедине с Аппаратом.

Доктор Атертон вышел вместе с Дерринджером и сопровождал его через холл до самого космодрома. Прощаясь, он сказал:

— На вашем месте я бы как можно скорее воспользовался наградой.

— Почему вы так говорите? — удивился Дерринджер. — Ведь никто не собирается свергать Вишну.

— Да, никто. Но, возможно, он сам это сделает.

Глава 94

Когда геликар начал снижаться для посадки, Дерринджер увидел внизу знакомые петли и спирали Зоны Развлечений и многоцветное пятно Цирка Снов, пока они не исчезли в утренней дымке.

Водитель геликара посадил свой маленький корабль рядом с космическим кораблем Эбена, стоявшим на привычном месте в ряду других.

Услышав характерный звук реактивного двигателя, Эбен и Такис вышли встречать Дерринджера.

— Отлично, парень, — приветствовал его Эбен. — Я рад, что ты вернулся. Все обошлось хорошо? Такис тут опасался, что твой босс тебя надует.

В ответ Дерринджер показал им бессрочный чек Вишну.

— Красивый ход, — сказал удовлетворенный Эбен. — Вот что я скажу о твоем Вишну. Он способен на благородные жесты. Ты уже на что-нибудь потратился?

— Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы перечислили десять тысяч кредиток на твой счет. Сделал это прямо по телефону с геликара, — гордо заявил довольный Дерринджер. — Ведь ты выручил меня, когда я оказался в трудном положении, Эбен, я должен тебе куда больше.

— Считай, что ты мне ничего не должен, — грубовато отмахнулся Эбен. — Наоборот, я твой должник. Я должен тебе одну треть прибыли за контрабанду, как только ее сбуду.

— С этим чеком, — возразил Дерринджер, — я ни в чем не буду нуждаться.

— И все же я тебе заплачу все сполна, — возразил Эбен. — Сделка есть сделка. Как ты считаешь, Такис?

— Иногда сделка бывает даже больше, чем сделка, — философски заметил Такис. — Помню, как однажды, когда я был совсем мальцом, в подземном огороде моего отца…

— Оставим воспоминания на другой раз, Такис, — беспардонно перебил его Эбен. — Поднимемся-ка, ребята, на борт и обмоем встречу. У меня есть кое-какие задумки.

— С удовольствием, мне нужно выпить, — согласился Дерринджер. — Но у меня свои планы.

Друзья вошли на корабль. Как только все расселись, Такис разлил по стаканам редкое марсианское вино «Глабгевюртер», припасенное Эбеном для особых случаев. Они потягивали подогретое красно-серое вино, с удовольствием смакуя его в полной тишине. Наконец Эбен промолвил:

— Знаешь, о чем я подумываю, Дерринджер? Почему бы тебе не стать нашим третьим полноправным партнером? Теперь у меня есть возможность капитально отремонтировать двигатели и купить по-настоящему сильный генератор наводки. Тогда мы бы гоняли по всему космосу, повидали бы много мест, развлеклись, стали богатыми, а в твоем случае — еще богаче. Как тебе это нравится?

— Звучит заманчиво, — согласился Дерринджер, — но лишь для вас с Такисом, а не для меня. Это отличный образ жизни для космического торговца, однако я не торговец. Я Спартанец и Инспектор.

Эбен кисло улыбнулся.

— Я думал, что ты уже забыл об этом.

— Спартанский образ жизни — моя суть и призвание. Лучшего образа жизни для меня нет. Может, и есть где-то, но мои карты мне ничего не говорят.

— Почему так? — удивился Эбен.

— Забудем, что я говорил. Желаю тебе успеха, Эбен, и тебе, Такис, а сам возвращаюсь в свою казарму. Возможно, мы еще когда-нибудь встретимся.

— Надеюсь, — ответил Эбен. — Но зачем спешить? Что, если нам поразвлечься и побывать на представлениях на Арене?

— Я повидал в этом месте все, что мне хотелось, — ответил Дерринджер. — Теперь я возвращаюсь домой. Но вас, ребята, я никогда не забуду.

Он встал, и друзья проводили его до выхода.

— Ты даже не подождешь возвращения Элеи? — спросил Эбен. — Она поехала в город сделать прическу.

Дерринджер остановился, но, подумав, сказал:

— Нет, так будет лучше.

— Мне вызвать для тебя геликар? — спросил Эбен.

— Я лучше пройдусь. Мне надо о многом подумать. У вас не будет неприятностей с вылетом из Зоны Развлечений? Я имею в виду Начальника Таможни.

Эбен самодовольно улыбнулся, как человек, который умеет готовить коктейль из устриц.

— Этот маленький вопрос я тоже решу в свое время. Думаю, будет нетрудно. А если трудности возникнут, я с ними справлюсь.

На этом друзья и покончили. Пожав руку и клешню, Дерринджер, весело помахав на прощание, зашагал по длинной дороге, ведущей к границе.

Эбен и Такис молча глядели ему вслед. Когда он исчез из виду, Эбен наконец заговорил:

— Вот так. Интересно, что у него за планы?

— Что бы это ни было, он сможет все решить с помощью своей волшебной бумажки.

Эбен задумчиво поджал губы.

— Знаешь, друг, есть вещи, которые за деньги не купишь. Пошли, нам надо поговорить с Начальником Таможни.

Глава 95

Начальник Таможни, как всегда, сидел в своем кабинете. Эбен вошел своей обычной, размашистой и небрежной походкой, за ним, угрожающе стуча клешней, следовал Такис. Эбен сразу заметил перемены, произошедшие в кабинете. На стенах висели живописные полотна, каких он не видел в первый свой визит. Вглядевшись, Эбен вдруг очень удивился, так как на картинах менялись сюжеты. Появлялись и исчезали какие-то длинные призрачные лица с темными впадинами глаз.

— Приобрели новые предметы искусства, — небрежно констатировал Эбен.

— Привез их из Центра Галактики, — ответил Начальник Таможни. — После того, как я открыл Элее, кто я, не вижу необходимости прятать картины.

— Элея говорила нам, что вы не тот, за кого себя выдаете, — пояснил Эбен. — Что же вы делаете здесь, разрешите спросить?

— Выполняю кое-какую экспедиционную работу для Центра. Поэтому пришлось задержать ваш отъезд. Это было необходимо, чтобы отправить кое-что другое.

— Значит, задерживать нас больше нет необходимости?

— Строго говоря, нет. Но меня это развлекает. Если у вас нет других идей.

— Кажется, у меня есть, — охотно ответил Эбен. — Я вижу, вы любите искусство.

— Признаюсь, это моя страсть.

— Вам нравится искусство землян?

— Очень.

— Что, если я вам предложу купить парочку картин Вермеера, доставшихся моей семье еще в далекие времена?

— Вермеер — это хорошо, — согласился таможенник. — Да, это, пожалуй, меня заинтересует.

— У меня есть и кое-что другое. Возможно, сговоримся.

— У меня дома большой красивый особняк, который надо обустроить. Рассказывайте дальше.

— Могу продать вам оригинал рукописи Шекли. Роман еще никогда не печатался.

— Неужели? Очень бы хотелось взглянуть на него.

— Я быстро вернусь, — сказал Эбен. — Такис, ты пойдешь со мной. Да перестань стучать своей боевой клешней! Джентльмен дело предлагает.

Побывав на корабле, Эбен вернулся с контрабандным товаром, полученным от де Смоленко.

Осмотрев товар, Начальник Таможни решил купить все. Он даже не пробовал торговаться, хотя Эбен запросил большую цену. В конце концов для этого его и послали на Землю. Теперь он готовится к возвращению домой.

Провели обмен товара на деньги.

— Приятно было иметь с вами дело, — сказал Начальник Таможни. — Я оставил вам небольшой подарок в знак благодарности.

— Чудесно. А что это? Вернее, где он?

— Вы найдете его, как только ваш корабль вылетит отсюда, — объяснил Таможенный Чиновник.

Глава 96

Эбен и Такис вернулись на корабль, упаковали свой товар, убрали столы и через час были уже на пути в космос. Эбен решил, что он просто не понял Начальника Таможни, ибо нигде не видел ничего похожего на подарок. Затем ему показалось, что он слышит какое-то царапанье в дальнем углу кабины. Поставив корабль на автопилот, он пошел проверить.

Он сразу увидел на полу длинный мешок. Эбен не помнил, чтобы видел его здесь раньше. Он не мог его не заметить. Еще бы! Мешок-то был из меха горностая. И он шевелился.

Такис держал наготове бластер, пока Эбен осторожно развязывал мешок. Из него неожиданно появилась смуглая цыганочка с аккуратными ножками, в зеленой с алыми цветами юбке. У нее были продолговатые цыганские глаза.

— Здравствуйте, — промолвила она. — Меня зовут Зора.

— Мы встречались с вами раньше? — поинтересовался заинтригованный Эбен.

— Нет. Но я слышала о вас от вашего друга Дерринджера. Мне кажется, вы мне подходите, как говорят у нас, цыган. Когда Начальник Таможни пришел поблагодарить меня за помощь в осуществлении его плана, я, в свою очередь, попросила его помочь мне уйти от Карлоса, который становился настоящим злодеем. Вот он и придумал план побега.

— Понимаю, — ответил Эбен. — Такис, опусти оружие. Леди нам ничего не сделает, она безопасна.

— Я бы не сказала, что я так уж безопасна, — поправила Зора, и глаза ее вспыхнули задорным огоньком. — Вы можете высадить меня на любой планете, где есть кислород и не очень строгие законы. Если будете пролетать мимо таких мест.

— Я сделаю это, — пообещал Эбен, — но, возможно, в этом и не возникнет надобности, леди. Мне кажется, мы с вами поладим.

— То же сказала цыганская книга предсказаний, — промолвила смуглянка с деланно-смущенной улыбкой.

Глава 97

Боковая дверь большой гостиной в охотничьем замке открылась. В ней показалась худая усатая личность Командира Инопланетян в небесно-голубом комбинезоне.

— Я вижу, вы нашли Аппарат, — обратился он к Вишну.

— Да, я нашел его.

— Мне кажется, вам здорово досталось, — сказал Командир.

— Судя по замечанию, вы это предвидели, — ответил Вишну. — И все же мне не хотелось бы так думать. Неужели ваш разум настолько выше моего, что вы смогли все предугадать?

— Мой мальчик, — ответил Командир, — зачем вам паранойя. Вы ее не заслуживаете.

В этот момент в комнату вошел Атертон. Он слышал слова Командира.

— Я мог бы многое рассказать о его паранойе, — недовольно пробурчал Атертон себе под нос.

— Он сам все знает. Не так ли, Вишну? — спросил Командир.

— Да, конечно. А что касается некоторого разброса поисков…

— Простите, что вмешиваюсь, — перебил доктор, — мы не собираемся обсуждать это сейчас. Я появился здесь как предвестник того, что будет. Не сейчас, но скоро. Вишну, вы решили наконец то, что хотели решить?

— Да, решил, — ответил Вишну. — Этот Аппарат должен доставить меня в Центр Галактики. Я готов отправиться туда.

— Рад слышать это, — вставил свое слово Аппарат. — Однако решим последний вопрос. Раньше мы об этом не говорили. Те, кто отправляется туда, обратно не возвращаются.

— Неужели? — воскликнул Вишну.

— Да, таковы условия, — ответил Аппарат.

Вишну повернулся к Командиру Инопланетян.

— Вам это было известно?

— Я догадывался о чем-то в этом роде, — ответил Командир. — На эту тему существует уйма легенд и рассказов. Но если вы не хотите, я не буду винить вас. Только тогда попрошу отдать мне Аппарат.

— Что вы будете делать с ним?

Командир улыбнулся, но это была печальная улыбка чужака.

— Я использую его по назначению. Я поеду в Центр Галактики.

— А что будут делать ваши пираты без вас?

— Мой заместитель заменит меня, — сказал Командир. — Его недаром к этому готовили. Вопрос в том, возьмете ли вы меня с собой, если решитесь ехать?

— Я возьму вас с собой, — ответил Вишну. — Хотя вы инопланетянин, я чувствую в вас что-то близкое мне, и это заставляет меня думать, что я тоже инопланетянин. Законы разума неисповедимы. Вот вам моя рука, мы отправляемся.

Командир Инопланетян и Вишну крепко взялись за руки.

— Время пришло, — объявил Аппарат и кашлянул красным дымом. Когда дым рассеялся, Вишну и Командир Инопланетян исчезли.

Внезапно посередине большой гостиной засиял круг света. Где-то вдали послышался звук захлопнувшейся двери. Круг света разделился на множество лучей, и в них возникла миссис Вишну в потрясающем платье, рыжие кудри на голове были собраны в высшей степени экстравагантную прическу.

— Здравствуй, дорогой, — промолвила она. — Вот я и вернулась.

Она встревоженно оглянулась вокруг.

— Вишну? Где же ты?

Глава 98

— Куда же ты ушел? — звала мужа миссис Вишну.

— Туда, куда увел его дух, — ответил Атертон тихим успокаивающим голосом. — Вы должны понять, что он был чем-то большим, чем плоть и кровь, и большим, чем машина. Кроме того, он был существом, в котором родился дух и пламя, он из тех, кто не откажется от финального приключения, последнего рискованного пути к месту окончательного отдохновения. Вот каким был Вишну.

— А как же я? — обиженно воскликнула миссис Вишну. — По-вашему, я лимонное желе?

— Вы прежде всего сногсшибательная женщина и великолепная машина, — с энтузиазмом сказал Атертон. — А все остальное — плач по вашему мужу.

— Он умер? Он ушел от нас?

— Ушел в невыразимые сферы фантазии, о которых могут мечтать лишь поэты.

— Могу я последовать за ним?

— Я мог бы попытаться устроить вам это, — сказал Атертон.

— Нет, я никуда не хочу уходить! Мое место здесь, на Земле. Однако как печально, вернувшись, не найти здесь своего мужа. Я как Пенелопа в конце поэмы «Одиссея», только мой Одиссей снова отправился навстречу новым приключениям.

— Ваше обращение к классике делает вам честь, моя дорогая, — похвалил доктор.

— Благодарю вас, но что мне теперь делать?

— Что?.. Взять управление Землей в свои руки прежде всего.

— Вы так считаете? — Она задумалась. Кончик ее язычка на мгновение коснулся мелких зубов — это была прелестная полная кокетства гримаска. Затем миссис Вишну решительно тряхнула головой.

— Вести государственные дела — не по моей части. Здесь я ничего не понимаю. Мне нравятся банкеты, представления, балы, но принимать решения… Нет, я терпеть этого не могу.

— Возможно, вы отнеслись бы ко всему более терпимо, — мягко и вкрадчиво промолвил Атертон, — если бы рядом с вами был кто-то, способный взять на себя обязанность выполнять тягостные повседневные задачи управления, оставив вам приятное удовольствие заниматься сценой, экраном и другими видами искусства.

— Кого вы имеете в виду? — спросила явно заинтересовавшаяся миссис Вишну.

— Кого же как не себя?

— Вы хотите стать моим премьер-министром?

— Вашим мужем и принцем-консортом, милая леди, если вы пожелаете.

— Вы? Но вы всего лишь человек.

— Вы так думаете? — С этими словами Атертон сорвал одежду, а вместе с ней и кожу и предстал перед ней во всем своем дюралюминиевом блеске — скелет с органами чувств и прочим в замысловато скрученных пластиковых мешочках, прикрепленных к металлическим конструкциям.

— Вы выглядите отвратительно, — не выдержала миссис Вишну.

— Я снова приобрету вполне приличный вид, — ответил Атертон. — Я сделал это, чтобы убедить вас в том, кто я и что я на самом деле.

— Вы робот! — воскликнула миссис Вишну.

— Разумный, мыслящий робот, как и вы, — ответил Атертон. — И очень похожий на Вишну. Если сказать правду, я часть его. Я его тень, которую он так долго не хотел признавать и от которой отрекся, но вынужден был в конце концов засунуть свою тень в оболочку робота.

— А вы будете хорошим мужем? — не удержавшись, спросила миссис Вишну.

— Куда лучшим, уверяю вас, чем одухотворенная шелуха, бывшая когда-то действительно уникальной машиной, которой я служил так долго, а теперь претендую на его место.

— Значит, вы бессмертны, как и я? — воскликнула миссис Вишну.

— Да, я бессмертен.

— Это хорошо. Я терпеть не могу случайные связи.

— Значит, вы согласны сказать мне «да»?

— Да! Я говорю вам «да»! Берите меня, Атертон, я и Земля теперь ваши!

Их металлические тела в телесной оболочке с громким стуком сомкнулись в страстных объятиях, и в этом было, как ни странно, что-то трогательное.

Глава 99

— Мы можем лететь на моем корабле, — предложил Вишну Инопланетянину. — Или мы можем полететь на одном из ваших.

— Как вам угодно, старина.

Корабль Вишну, вернее, космическая яхта первого класса была приготовлена к полету, загружена провизией, топливом и только ждала сигнала. Вишну всегда держал ее наготове, ибо не знал, когда она может ему понадобиться. Однако он не ожидал, что яхта понадобится ему именно для такого непредвиденного случая. Это означало, что даже лучшие великие компьютеры не способны предугадать все.

Они взошли на борт яхты. Здесь отсутствовала даже небольшая команда обслуживания. Все на корабле было автоматизировано. Вишну давно решил отказаться от землян, так как они всегда досаждали ему вопросами, когда же они вернутся домой.

Вишну и Командир Инопланетян прошли в кабину навигатора. Он проверил, все ли в порядке, и сам убедился в этом.

— Прощай, милая сердцу Солнечная система, — проникновенно сказал Вишну и нажал кнопку старта. Корабль рванул в космос, набирая силу, которую едва ли мог вообразить себе человек.

Установив нужную скорость, Вишну обратился к Аппарату:

— А теперь куда?

— Вперед и только вперед. Пока, — ответил тот. — Поле Галактики не находится в каком-то определенном направлении.

Вишну прибавил скорости, сделав ее максимальной. Корабль несся сквозь Галактику, прорываясь через атмосферу ближайших звезд. Вишну сидел, откинувшись и наслаждаясь полетом. Скоро Млечный Путь будет позади. Они с Инопланетянином съели свой ленч, не потому, что были голодны, а потому, что надо было как-то скоротать время. Когда они покончили с едой, последние звезды остались позади, за пределами Галактики.

— О'кей, — сказал Аппарат. — Скорость, пожалуй, можно поубавить. В ближайшее время мы совершим посадку.

— Мы уже там?

— Едва ли. Но это предел для обычных средств перелета.

Глава 100

По указанию Аппарата Вишну посадил корабль на голой безжизненной планете на краю небытия, пустоты, окружающей кольцом тусклое красное и одинокое на этой самой дальней точке космического пространства солнце. Здесь не было кислорода, но это ничем не грозило трем пассажирам. Вишну жил запасами энергии, которую захватил с собой с Земли, Инопланетянин заявил, что он пользуется аниматом, веществом, которое выделяет его желудок. Что же касается Аппарата, тот промолчал, за счет чего он живет, но, по всей вероятности, это было вещество, изготовленное в Галактическом Центре.

— Что теперь? — поинтересовался Вишну после того, как они разбили небольшую палатку и поставили столик на берегу моря из серых целлюлозных блоков.

— Теперь мы должны покинуть ваш корабль, — сказал Аппарат. — Это та граница, откуда дальше не полетишь на обычных средствах передвижения.

Вишну переключил контрольное управление на возврат корабля на Землю. Он был бережливым хозяином. Когда корабль исчез в темном небе, он снова спросил:

— Что дальше? За нами пришлют какой-нибудь вид транспорта?

— Во мне самом есть прекрасное средство передвижения, — признался Аппарат. Из своего нутра он извлек кусок брезента и, после некоторых манипуляций, соорудил лодку. Она была копией той лодки, в которую Таинственный Клоун посадил Дерринджера и заставил его испытывать машину искусственных волн.

Вишну об этом, разумеется, знал. Он знал обо всем, что происходило на Земле. Поэтому он тут же поинтересовался, что же будет дальше.

— Вы должны это знать, — ответил Аппарат, — но, если вы не знаете, я, конечно, скажу: с вами ничего не произойдет. Испытание лодки Дерринджером было необходимо, чтобы проверить, готова ли она перевезти вас туда, куда мы сейчас направляемся.

— Что нам делать? — спросил Вишну.

— Вы и Командир Инопланетян сядете в лодку. Она доставит вас куда надо.

— А вы? Вы не поедете?

— Я сделал свое дело, — ответил Аппарат.

Аппарат выбросил струю дыма. Когда дым рассеялся, Вишну увидел, что он превратился в обычную зажигалку для сигарет.

С этой минуты Вишну начал нервничать. События выходили за рамки его компетенции и его возможностей. И хотя это было то, чего он желал и к чему так стремился, теперь это пугало его.

— Где же вода, по которой поплывет лодка? — пожаловался он Командиру, ибо более жаловаться было некому. Аппарат стал ни на что не годной зажигалкой.

— Я знаю, старина, — ответил Командир. — Но это их забота, а не наша. Сядем в лодку?

Они сели в брезентовую лодку. Не успели они как следует разместиться в ней, как лодка поплыла. Тут Вишну впервые испытал что-то похожее на панику, ибо не понимал, как она может плыть. Под нею не было ни земли, ни воды, не было даже воздуха. Он никак не мог этого объяснить, и это угнетало его.

— Что происходит? — спросил он у Командира.

— Мы на верном пути, — ответил Командир. — Можете расслабиться и постарайтесь получить удовольствие.

Вишну всегда прислушивался к хорошим советам. Но этому совету трудно было следовать. Его продолжала беспокоить мысль, каким образом плывет лодка. Он предполагал, что Галактический Уровень может быть не таким, как уровень Земли, но был не готов к подобным чудесам.

Наконец брезентовая лодка остановилась. Они причалили к какому-то берегу.

— Кажется, мы прибыли, — сказал Вишну.

— Да, прибыли, — согласился Командир Инопланетян. Он ступил на берег и ждал, когда из лодки выйдет Вишну. Затем он сказал: — Я думаю, пришло время кое-что объяснить вам.

— Что? — Вишну почувствовал неожиданную тревогу.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Вы не тот? Кто же вы?

Командир Инопланетян осклабился. Вишну не сводил с него испуганного взгляда. Странная темная линия, появившись где-то на макушке Командира, быстро опускалась вдоль его тела, как бы деля его на две половины. На глазах у Вишну она превратилась в трещину и вскоре расколола Командира пополам.

— Мне это совсем не нравится, — испуганно промолвил Вишну. Бедняге оставалось только наблюдать за возникновением двух влажных пятен чего-то корчившегося и таявшего. Однако растаявшая масса внезапно стала твердеть и вскоре превратилась в два странных существа. Вишну сразу же узнал их.

Один с раскрашенным лицом и носом-картошкой был Таинственный Клоун. Второй, в голубых джинсах и замшевой куртке, оказался Койотом.

— Пришло время совершить обряд посвящения, — сказал Клоун.

— Какое посвящение? Никто об этом не говорил.

— Секретность — это часть посвящения, — пояснил Койот.

— Что еще должно произойти?

— Мы убьем вас, — просто сказал Клоун.

— Что же мне теперь делать? — испуганно спросил Вишну.

— Умереть, — ответил Койот.

Вишну повернулся и хотел было бежать к лодке, но не успел сделать и двух шагов, как Братья Хитрецы схватили его. Вишну был крепок и силен, но, увы, куда ему тягаться с такими божествами, как Братья Хитрецы.

Койот крепко держал Вишну, пока Клоун отрывал ему руки. Вишну попытался защищаться ногами, тогда Койот оторвал ему ноги. Покончив с этим, они принялись отвинчивать голову, а затем занялись туловищем Вишну, где находились центральный процессор и запоминающее устройство.

Вишну не испытывал боли: в этом он не счел целесообразным подражать человеку. Но под угрозой были остальные его чувства в результате разрушительной деятельности Хитрецов.

Первым за последней зеленой вспышкой света погасло зрение, с резким отчаянным криком умер слух. Вместе с горькой слюной пропало чувство вкуса. Осязание ушло, почему-то напоследок напомнив о мягкой шелковистости меха и солнечном тепле. А затем исчезло все. Лишившись органов чувств, Вишну еще какие-то мгновения существовал в своих спроецированных воспоминаниях о себе и том, что чувствовал внутри. Потом и этого не стало. Исчезло все.

Когда он проснулся, то с удивлением понял, что у него небольшое и компактное тело. Рядом по обе его стороны сторожами стояли Хитрецы. Они же помогли ему встать на ноги.

— Чувствуете себя лучше? — справился Койот.

— Кажется, лучше, — неуверенно ответил Вишну. — Но что произошло?

— Узнаете потом, — ответил Клоун, — а теперь пойдемте. Вас ждут все остальные.

— Что за остальные?

— Галактианцы. Пойдемте, праздник уже начался.

И Вишну, в сопровождении новых друзей, в своем новом, незнакомом ему теле и облике сделал первые шаги навстречу неизведанному и негаданному и тем более никогда не виденному. Он шел по зеленому лугу, а издалека доносились звуки веселого пиршества.

Глава 101

Когда Дерринджер шел по низкой лощине тропических джунглей, где, казалось, очень и очень давно на него напал леопард, его вдруг окликнули:

— Дерринджер! Подождите!

«Не может быть! — подумал он. — Однако это она, Элея!»

Она догнала его, слегка запыхавшись.

— Я вернулась на стоянку кораблей, чтобы повидаться с вами. Куда вы идете?

— Назад, в бараки Спартанцев.

— Вы этого хотите? Будете снова Инспектором?

— Ну как сказать? Не очень хочу, но что мне остается? А что вы делаете здесь?

— Я вернулась, чтобы отдать вам ваш значок. — Она протянула его спартанский значок. Им он когда-то застегнул ее разорванную леопардом одежду. Это было в начале их знакомства.

— Напрасно беспокоитесь. Я хотел, чтобы он остался у вас.

— Но вы не сказали мне этого. Как я могла это знать? Кроме того, я не хочу хранить ваш значок.

Она наклонилась и приколола значок к его униформе. Он удержал ее руку. Элея посмотрела на Дерринджера, и он увидел волнение на ее лице. Однако он мог лишь гадать о его причинах.

— Элея… — произнес он.

— Да, вы что-то хотите мне сказать?

— Я не умею говорить.

— И все же говорите.

Что-то похожее на гримасу боли или смущения пробежало по его лицу, голос его звучал сдавленно:

— Хорошо, я скажу, хотя я полон смущения и боюсь, что умру от стыда, если вы будете смеяться надо мной. Я люблю вас, Элея. Я полюбил вас, как только впервые увидел. Ваш светлый облик помогал мне, когда, казалось, весь этот безумный мир пошел против меня. Я думал о вас, сражаясь в поединке на Арене. И в Зоне Смерти ваш облик поддерживал меня и вселял надежду. О, Элея, я знаю, вы служите Богине, я же Спартанец. Однако я перестану быть человеком, если сейчас же не признаюсь в том, что нежно люблю вас.

— О, Дерринджер, я тоже вас люблю! — воскликнула Элея и неожиданно очутилась в его объятиях. Они ухватились друг за друга, как за якорь спасения, эти два гордых человеческих существа, победивших свою гордыню и нашедших в себе мужество признаться в своих чувствах.

Дерринджер внезапно рассмеялся.

— Я знаю, что должен сейчас сделать! Я уйду в отставку, откажусь от звания Спартанца и должности Инспектора, ибо я готов вместе с вами служить вашей Богине! — восторженно воскликнул он.

— Вы этого не сделаете, Дерринджер, — остановила его Элея. — Я решила, что достаточно послужила миссис Вишну и всему, что за нею стоит.

— Элея, могу ли я надеяться, что вы согласитесь стать моей женой?

— Конечно же, можете, вы большой глупый недотепа!

Они снова целовались, и казалось, ничего, кроме этого, в мире больше не существовало.

Наконец, переведя дыхание, Элея спросила:

— Какой ты хочешь, чтобы была наша жизнь, дорогой? У тебя есть какие-нибудь планы?

— Да, еще бы! — живо откликнулся Дерринджер. — Ты этого не знаешь, но я стал очень богатым человеком.

Вынув бумажник, он показал ей вечный чек Вишну.

— Крупный куш, — тихо прошептала Элея. — Что же теперь?

— Сейчас я вызову для нас какой-нибудь вид транспорта. У тебя есть компьютер?

Элея отстегнула, а затем сняла с запястья свой персональный компьютер. Дерринджер, настроив его, переслал по факсу копию чека-распоряжения Вишну и тут же связался с частным Бюро персональных развлечений, исполняющего все мечты и капризы богатых людей.

— Прежде всего мне нужен космический корабль, — сделал заявку Дерринджер, — небольшой, очень хороший, любого типа. Пришлите его немедленно сюда, где я нахожусь. А затем мы решим, какие я еще сделаю заказы.

Компьютер гудел и щелкал.

— Проверка… проверка…

Вдруг его экран погас, а спустя несколько секунд снова зажегся. Замелькали строки: «Весьма сожалеем, сэр, но миссис Вишну, новая правительница Земли, сняла с себя ответственность за долги и обязательства мистера Вишну, ее бывшего супруга, исчезнувшего в неизвестном направлении. Мы очень сожалеем, что не можем выполнить ваш заказ».

— Не печалься, это не имеет никакого значения, — успокаивала Дерринджера Элея, когда он отдавал ей компьютер. — Мы прекрасно обойдемся и без этих денег.

Взявшись за руки, они зашагали к границе Зоны Развлечений и вскоре покинули ее, вернувшись в реальный мир своего времени и пространства. Это был предел мечтаний для них обоих.

Божий дом

Часть I

Пролог

В области, отдельной от обычного пространства-времени, хоть и расположенной под строго определенным углом к нему, царили на протяжении без малого вечности тишина и покой. Все в этой области пребывало в состоянии потенциальности. Здесь не было ни земли, ни воздуха, ни воды, ни атомов или кварков, ни электронов, ни фотонов, ни даже нейтрино, этих бесконечно малых странников космических пространств.

Здесь не было также ни света, ни тьмы, поскольку и фотоны, и антифотоны пребывали в том же состоянии потенциальности, столь близком к небытию, что разницу можно просто не принимать во внимание. Да и саму потенциальность в настоящее время нельзя было признать действительной, хотя она, вполне возможно, существовала вчера и вновь возродится завтра.

И вот сюда, в эту самую область, прилетел сигнал. И потенциальность прекратила свою долгую спячку, хоть и с известной неохотой, и — хлоп-хлоп! — преобразилась в реальность. Образовалась атмосфера, чтобы сигналу было где звучать. Появились фотоны, чтоб он мог стать видимым. И возникли разумные богоподобные существа, чтобы сигнал был услышан и понят.

Только что тут вовсе ничего не было, и вдруг расстелился луг в каплях росы, причем каждая капля сияла своим неповторимым блеском. Вот одна из капель начала пухнуть, разбрасывая радужные отсветы по округлым бокам, и пухла до тех пор, пока не лопнула. Тогда на луг выступил некто в облике человека. Выступил и стал наблюдать за другими каплями, поджидая, чтоб они тоже распухли, лопнули и явили других богов. И наконец все двенадцать вакансий оказались заняты. Высшие боги, древние, как Вселенная, новорожденные, как утро, стояли на сочной траве и созерцали друг друга. Они знали, зачем вызваны к жизни. Но следовало дождаться того одного, кому будет поручено привести план в исполнение. Того одного, чье имя Астурас.

Глава 1

У всякого занятия свои поклонники. Если вы рок-звезда, непременно найдутся люди, готовые пасть вам в ноги и поклясться в вечной любви к вашим губам, глазам и волосам. Но если вы Артур, дипломированный специалист по сравнительной мифологии, опубликовавший всего-то несколько работ, вашим поклонником окажется разве что старик иностранец с короткой седой бородкой и темным морщинистым лицом. Впрочем, подчас и одного поклонника довольно, чтобы круто изменить вашу жизнь.

Артуру недавно перевалило за тридцать, он был довольно высок и, как положено ученому, сутуловат. В настоящий момент он мог считаться безработным: какому университету понадобился бы человек его специальности со столь скромным послужным списком? Хорошо хоть, у него был домик, оставленный ему родителями, и скудный доход от их страховок. Была у него также невеста, красавица Мими, но, по правде говоря, их отношения в данную пору оставляли желать лучшего.

Однако поклонник? Артур и не ведал, что у него есть поклонник, вплоть до того дня, когда мистер Аводар пожаловал к нему домой. День был знойный, типичный для Таити-Бич, центра округа Магнолия — это к западу от округов Дейд и Броуард, штат Флорида. Округ основали на осушенных землях после того, как согласно программе мелиорации штата уничтожили добрую половину болот Эверглейд, вдесятеро уменьшив число аллигаторов и белых цапель и обеспечив землей беспрерывно растущее население — пенсионеров и сборщиков фруктов. Таити-Бич был невзрачным городком на 300 тысяч жителей, большую часть которых составляли недавние иммигранты из беспокойных стран Центральной Америки.

День выдался жаркий, как всегда. Потели даже кипарисовые доски, которыми был обшит коттедж, равно как и балки, скрепы и прочие деревянные детали, не дающие дому рассыпаться. Сам Артур потел лишь с одной стороны: передняя его половина была обращена к кондиционеру, обвевающему грудь прохладой. Зато спина не ведала такого комфорта и мокла без передышки. Занят Артур был тем, что сидел за старым дубовым столом с выдвижной крышкой, унаследованным от отца, и пытался разобраться в ставках подоходного налога.

Послышался стук в дверь. Артур был рад-радешенек оторваться от нудного дела, встал, накинул рубашку с короткими рукавами и пошел открывать. За дверью стоял старик с белой бородкой и загорелым морщинистым лицом.

— Мистер Фенн, — произнес старик с акцентом, который, судя по урезанным шипящим, мог сформироваться в Дамаске, где-нибудь неподалеку от ворот Алеппо. — Очень рад вас видеть. В жизни вы выглядите много лучше, чем на фотографии.

— Где вы видели мою фотографию?

— В «Журнале ханаанских древностей». Они напечатали ее в том же номере, где опубликована ваша замечательная статья.

— О какой статье речь?

— Она называлась «Ключ к беседе с богами: доисламские обряды, как они сохранились в современных обычаях палестинских племен». Между прочим, меня зовут мистер Аводар.

Артуру вспомнилось, что он выложил полсотни долларов за право напечататься в этом журнале, а вот его снимок и краткую биографию редакция поместила бесплатно.

— Ну что ж, входите, мистер Аводар, — пригласил Артур.

Скинув с кушетки сваленные там журналы и газеты, он пригласил гостя сесть и осведомился, что подать — кофе или чай.

— Ничего не нужно, — отказался старик. — Я еду к родным в Хайели. На улице меня ждет такси. Просто решил воспользоваться случаем познакомиться с вами и выразить восхищение вашей статьей.

В статье описывался древний ханаанский текст, упоминание о котором Артур нашел в отчете о путешествии по Великой Сирии, составленном неким французом, месье Дюброком, в XVII веке. На английском отчет Дюброка никогда не воспроизводился. В частности, путешественник излагал историю, якобы услышанную от переводчика Али и касающуюся старинного, пользующегося дурной славой «ключа к беседе с богами». Али утверждал, что именно этот ключ царь Соломон применял, когда вызывал демонов, богов и духов. Согласно Дюброку, маги, ясновидцы и алхимики с тех самых пор искали утраченный ключ, но безуспешно. Вроде бы копия ключа была у Никола Фламеля[256] — в конце XIV столетия тот получил ее от какого-то еврея по имени Авраам. В Париже, на правом берегу Сены, недалеко от Шатле, до сих пор стоит «башня Фламеля», однако ключ бесследно исчез.

— Да, я написал такую статью, — подтвердил Артур. — Я изложил все это как интересную легенду, не более.

— Ваша позиция мне ясна, — откликнулся Аводар. — Хотелось бы добавить к статье кое-что, вам не известное.

Артур вновь предложил гостю присесть, и Аводар принялся рассказывать. Его, Аводара, семья была в течение многих столетий хранителем ключа Соломона — эту честь им вверила семья Вижисов, первоначальных обладателей сокровища, которые получили ключ от него самого, мудрейшего из мудрых. Род Вижисов вымер, последний из них пал в сражении при Лепанто.[257]

— Так реликвия перешла к нам, Аводарам, — закончил старик. — И мы хранили ее, как святыню, все эти годы…

Он развернул принесенный с собой пакет. Там, укрытая слоями промасленного шелка, лежала старинная книга на древнееврейском в деревянном переплете с медными заклепками. Артур благоговейно принял ее, подержал в руках.

— Спасибо, что показали мне такое сокровище.

— Я намерен пойти на большее, — заявил Аводар. — Возьмите ее, дорогой мистер Фенн. Она ваша. Дарю ее вам.

— Я не вправе принять от вас подобный дар. Ей, должно быть, нет цены.

— Она и впрямь бесценна. Тем не менее, как ни парадоксально, для меня она ценности не представляет. Точнее, представляет угрозу — владение этой книгой может стоить мне жизни.

— Не понимаю, — признался Артур.

— Предметы такого рода в современной Сирии вне закона. Они считаются языческим святотатством худшего толка.

— Должны же власти сообразить, что вы вовсе не поклоняетесь этой книге! Что она вызывает лишь антикварный интерес…

— Атмосфера в современной Сирии такова, что люди лишались головы за обладание предметами гораздо менее значительными. Фанатизм укрепляется, выискивая ересь даже там, где ее нет и в помине. Мне бы следовало уничтожить эту книгу давным-давно. Но когда я полностью осознал угрожающую мне опасность, было уже поздно. Мне удалось выскользнуть из моей страны и перебраться в Америку. Здесь я начну новую жизнь.

— Почему бы вам не продать эту книгу? — осведомился Артур. — Торговцы антиквариатом предложат вам за нее кучу денег…

— Ее вероятная цена без доказательств ее происхождения, представить которые я не могу, составит не больше нескольких сот долларов. Предпочитаю отдать ее вам, мистер Фенн. Надеюсь, она сослужит вам лучшую службу, чем сослужила мне.

Поскольку гость поставил вопрос таким образом, Артуру не оставалось ничего другого, кроме как принять дар. Вскоре после этого мистер Аводар отбыл на своем такси к родственникам в Хайели. Артур спрятал книгу в деревянном переплете в надежное место и не вспоминал о ней, пока не впутался в неприятности с Сэмми.

Глава 2

Овладеть ключом царя Соломона было большой удачей. И на той же неделе удача улыбнулась Артуру снова, по крайней мере, сперва казалось, что это удача. Он получил письмо от адвоката из Майами с уведомлением, что дядя Сеймур, человек с суровым ртом и смешливыми глазами, включил Артура в свое завещание. Может быть, по капризу: они не общались годами, — и такое случилось ровно за два дня до того, как дядю угораздило насмерть подавиться крабом в ресторане в Майами-Бич. К письму был приложен чек на двадцать две тысячи долларов.

Артур тут же позвонил своему лучшему другу Сэмми Глюку.

— Двадцать две тысячи — сумма миленькая, — сказал Сэмми, когда встретился с Артуром вечерком в заведении под вывеской «Слава Богу, пятница» на старом шоссе, проходящем через Таити-Бич. — Но вряд ли такую сумму назовешь практически полезной.

— Совершенно с тобой согласен, — отозвался Артур. — Конечно, со стороны дяди Сеймура это было славно. Однако лучше бы он мне оставил либо гораздо больше, либо гораздо меньше. На то, чтобы открыть свое дело, этого слишком мало, а для того, чтобы просадить на собачьих бегах, — слишком много…

— И все-таки сумма в самый раз, — объявил Сэмми.

Ему было слегка за двадцать, черные волосы курчавились, а тощее тело было обряжено в свежую спортивную рубаху, широкие бежевые штаны и белые мокасины с кисточками.

— Как тебя понять?

— Сумма в самый раз для того, чтобы вложить в рискованное предприятие, которое может умножить ее десятикратно, а может и оставить тебя без гроша. Особенно если шансы отчетливо склоняются в пользу первого предположения.

— В пользу десятикратного умножения? — переспросил Артур, желая удостовериться, что не ослышался.

— Именно, — ответил Сэмми. — В том маловероятном случае, если проиграешь, сможешь просто забыть о завещании дяди Сеймура. Но если твой маленький риск окупится, ты сможешь открыть дело с весомыми деньгами. Идеи на сей счет у меня тоже есть.

Сэмми был младшим брокером в компании «Коллинз, Эймтри и Диссендорф» — небольшой маклерской фирме, расположенной в скромном синем одноэтажном домике, зато в престижном районе Таити-Бич, на так называемой «Миле чудес».

О чем только не подумалось Артуру в этот момент, но, на его беду, ему припомнились опасные строки из адресованного неудачникам стихотворения Киплинга «Если»:

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…[258]

Впечатляющие слова, в особенности для такого человека, как Артур, который и сам считал, что ему нужен бы руководитель.

— Расскажи мне подробнее, что ты предлагаешь, — попросил он.

Сэмми заказал еще один коктейль и поведал Артуру об «Объединенных рудниках Багиа» — бразильских золотых копях, акции которых предлагаются на Ванкуверской бирже. Фирма Сэмми приняла в этом предприятии посильное участие.

Единственное, что было известно Артуру об акциях золотых копей в Бразилии, — то, что они наверняка рухнут. Знание, добытое дорогой ценой и переданное от отца к сыну. И он не преминул сообщить это Сэмми.

— Вот именно, — ухмыльнулся тот.

— Что «вот именно»?

— «Объединенные рудники Багиа» рухнут непременно. Практически полная гарантия. Эти идиоты копают в вулканической зоне жилу, которую вычерпали еще полвека назад. Ходят слухи, что они «подсолили» землю — сами подбросили золота, чтобы подогреть интерес к своей затее, и развернули крупную рекламную кампанию. Невесть почему рынок сошел с ума, и акции Багиа взлетели до небес.

— Спасибо, — только и сказал Артур.

— Извини, за что?

— Ты вполне успешно доказал мне, что встревать в эту аферу не стоит. Куда мы сегодня отправимся — на хай-алай[259] или на собачьи бега?

— Да нет, ты меня не понял, — перебил Сэмми. — Я не предлагаю тебе купить эти акции в надежде на то, что цена взлетит еще выше. Я хочу, чтобы ты купил их в расчете на то, что не позже чем через неделю она провалится в преисподнюю.

— Почему бы мне не наделать из этих денег бумажных голубей и не побросать их в окошко? Все-таки это более веселый способ пойти по миру, чем тот, что ты предлагаешь.

— До тебя все еще не дошло, — заявил Сэмми. — Я вовсе не советую тебе покупать акции для игры на повышение. Я советую взять их на короткий срок и сыграть на понижение.

— По сути, я ничего в этом не понимаю, — признался Артур. — Моя специальность — шумерская и хеттская мифология, а не биржевая игра.

— Постараюсь объяснить. Когда берешь на короткий срок, то тем самым покупаешь право продать акции через определенный срок по определенной цене. Если курс вырос, тебе возвращаются вложенные деньги. Если упал, ты срываешь куш. Поскольку у тебя двадцать две тысячи долларов и моя персональная гарантия, я сумею получить под твой вклад кредит. Это даст тебе возможность сыграть гораздо крупнее, чем ты сумел бы при нормальных обстоятельствах. И тогда каждый пункт падения курса даст тебе… давай-ка посмотрим…

Сэмми принялся быстро строчить на бумажной скатерти, царапая цифру за цифрой, как оглашенный. Артур буквально физически ощущал, как карман вспухает от долларов. Итог получался впечатляющий. И ему нравилась сама идея поставить шальные деньги на кон. А то, что можно сделать ставку на падение курса акций, никчемных от природы, казалось ему верхом хитроумия.

Тем не менее еще уцелевшая капля осторожности заставила его осведомиться:

— А потерять я могу только то, что вложил?

— Это в самом худшем случае, — заверил Сэмми. — И это крайне маловероятно. Куда вероятнее, что ты заработаешь состояние, объявишь меня гением и пригласишь партнером в будущую фирму.

— Сам-то ты вкладываешь деньги в эту аферу?

Сэмми кивнул с серьезным видом.

— Вкладываю на короткий срок все, каждый цент, какой только могу выпросить или одолжить.

Глава 3

— Но как? Как могло случиться такое? — воскликнул Артур в то скорбное утро через четыре дня, когда Сэмми позвонил ему с печальными новостями.

— Самый, черт побери, жуткий провал на моей памяти. А ведь я кручусь в этом бизнесе уже почти три года. Казалось, «Объединенные рудники» вот-вот рухнут в тартарары, и вдруг очередная пробная шахта, которую и бурили-то ради того, чтобы не придрались контролеры, пробила купол — это технический термин в геологии…

— Ближе к делу, — мрачно буркнул Артур.

— …и — бац! — бур, когда его подняли, оказался будто позолочен. Наткнулись на какую-то полоумную жилу, которой там не должно бы быть и в помине, а она есть, и настолько богатая, что по сравнению с ней Кимберли в Южной Африке — просто куча дерьма.

Красочное выражение Сэмми частенько вспоминалось Артуру позже, когда этот разговор ушел в историю, а он сам столкнулся с проблемами такого масштаба, что дни финансового краха стали казаться ему чуть ли не золотым времечком. Но в тот момент он ощутил прилив бешенства.

— Значит, мои денежки плакали?

— Боюсь, дело обстоит еще хуже, — объявил Сэмми.

— Что может быть еще хуже? Я потерял сто процентов и вышел из игры, верно?

— Не в том случае, если воспользовался кредитом. Учти, я попал точь-в-точь в такое же положение.

Если Сэмми рассчитывал, что это сообщение утешит Артура, то зря. Смешно, но убытки брокера никогда не оборачиваются на пользу клиента.

— Я воспользовался кредитом? Как тебя понять?

— Я же объяснял тебе. При покупке пакета акций ты оплатил из своих денег лишь малую долю стоимости. Если бы их цена упала, ты заработал бы состояние, как я и предсказывал. Но раз все обернулось так, как обернулось, — боюсь, теперь ты должен состояние банку.

— Сколько же?

Очень тихо, почти шепотом, Сэмми ответил:

— Без малого миллион.

— Долларов?

— Это в настоящую минуту. А курс лезет вверх как бешеный.

— Как бешеный? Значит, может получиться еще хуже?

— Может, — согласился Сэмми. — А может и лучше, много-много лучше. Почему я пока и откладываю продажу твоего пакета.

— Что и как может получиться лучше? — пришел в недоумение Артур. — Разве что я грохнусь замертво…

— Обнаруженная жила расположена в непосредственной близости к вулкану. В любой миг может грянуть извержение. Если так, золото будет похоронено под миллионами тонн лавы, и ты в полном порядке.

— Велика ли вероятность извержения?

— Насчет вулканов ничего нельзя предсказать наверняка.

— А когда этот самый вулкан извергался в последний раз?

— В августе 1867 года, — ответил Сэмми печально.

— Сэмми, продай мой пакет.

— Артур, но извержение может и произойти!

— Нет, я желаю выйти из игры.

— Ты способен заплатить миллион?

Артур покачал головой, потом сообразил, что по телефону Сэмми этого не увидит, и сказал в трубку:

— Ты прекрасно знаешь, что двадцать две тысячи — все, что у меня было. Не считая ста тридцати долларов на текущем счету.

— Ты в беде, — провозгласил Сэмми. — Противно говорить тебе это, но это правда. Они будут требовать с тебя деньги по суду.

— Вероятно, это логично, — ответил Артур, слыша, как голос отдается в ушах эхом, словно голова пуста, как бочонок. — Что ты мне предлагаешь?

— Хочешь прямого ответа?

— Нет, обвяжи его розовой ленточкой. Разумеется, я хочу прямого ответа!

— Тогда лучше придержи пакет. Если выйдешь из игры сейчас, то окажешься должен больше, чем можешь заплатить. Если же затянешь на несколько дней, долг станет еще серьезнее, но, по крайней мере, сохранишь за собой шанс на извержение.

— Да-да, — откликнулся Артур. Чудовищность его положения помаленьку начала доходить до него, растекаясь по поверхности мозга, где не было ни единой толковой мысли, один только страх. — Наверное, я подожду… Как долго можно тянуть?

— У тебя есть еще три дня. Или, если добудешь еще пятьдесят тысяч, можно продлить сделку.

— Кажется, я выберу три дня, — произнес Артур. Долго не мог решить, что говорить дальше, и наконец спросил: — Этот вулкан… Как он называется?

— Икструэхембла. На каком-то индейском наречии это значит «сумасшедшая обезьяна».

— Спасибо за перевод. Понимаешь, захотелось узнать, что напишут на моей могиле.

— Эй, не вешай носа, парень! Может, что-нибудь образуется…

— Например, найдут секретное дополнение к завещанию дяди Сеймура, в котором он, по зрелом размышлении, решил выделить мне еще пятьсот тысяч…

— А что, такое возможно? — тут же загорелся Сэмми, вновь преисполнившись надежды.

— Все же более возможно, чем то, что Икструэхембла решит извергнуться вовремя и спасти мою задницу…

Повесив трубку, Артур потянулся за сигаретой. По меньшей мере, можно больше не опасаться, что он умрет от рака легких. А по правде говоря, в ту секунду рак представился предпочтительнее, чем более вероятная перспектива — длительный срок в тюрьме Рейфорд за… как это называется, когда накупают всякой всячины на деньги, которых нет?

Он задумался на мгновение и вспомнил. Мошенничество в особо крупных размерах — вот как это называется.

Глава 4

Ну и вот, сидит себе Артур во Флориде, в своем затейливом коттедже в городке Таити-Бич. Гудит кондиционер, создавая иллюзию прохлады, — мозг, быть может, и обманут, а тело по-прежнему упорно и тяжело потеет. Нет, вы только поглядите на человека, который одним необдуманным поступком превратил двадцать две тысячи долларов в долг, близкий к миллиону и продолжающий расти день за днем. Будучи целеустремленной натурой, Артур задает себе вопрос: «Ну а дальше что?..» И его непоследовательный разум тут же отзывается: «А в самом деле, что?..»

И ни единой светлой мысли не является ему в бреду дурных предчувствий, предвещающих неизбежное пришествие Большой Беды. В состоянии ли он добыть сумму, какую задолжал, или хотя бы какую-то существенную ее часть? И думать не моги, Хосе, как сказали бы местные сборщики фруктов. А если сбежать, например, на настоящий остров Таити? Подобная идея отстала от жизни лет на сто: сегодня можно вытащить преступника откуда угодно, да и, кроме того, много ли проку принесло такое бегство Гогену?

Мозг Артура, перегруженный мучительными переживаниями, противился так называемым практическим решениям и вместо того обратился к единственному предмету, знакомому не понаслышке, — к сравнительной мифологии: он мог бы преподавать эту дисциплину, найдись в Соединенных Штатах колледж или университет, согласный предоставить ему работу. Но в данную минуту его помыслы были сосредоточены отнюдь не на преподавании. Ему вспоминался Хасамдемели, хеттский бог кузнецов и, по преданию, ходатай по самым безнадежным делам. На память приходил и Хауким, один из древних южноаравийских богов мудрости, и Хаубас, более известный под именем Аттар, еще одно южноаравийское божество, в вавилонской трактовке якобы наделенное чертами двуполости. Какими милыми все они казались ему сейчас! И как далек он будет от них совсем-совсем скоро, когда придется крошить камни в тюрьме штата Флорида на потеху тысячам зевак!

Древние, давно забытые боги были невыразимо близки ему: в теле у Артура, пусть длинном и костлявом, практическая косточка отсутствовала напрочь. В глубине души он оставался суеверным почитателем этих прежних забытых божеств. Именно потому в колледже он стал специализироваться на суевериях, прикрывая свое увлечение маской сравнительной мифологии.

Ну и где же они теперь, утраченные боги? Где-то там, в пустоте неведомых времен. Пустые выдумки человечества, от века склонного к таинственности. По крайней мере, наука пытается внушить, что это так, и точка. Но кто докажет, что Хауким и Хаубас менее реальны, чем христианский Бог, мусульманский Аллах или индо-тибетский Будда? В каком смысле святой Франциск и святой Христофор более реальны, чем Гарум и Гаруна, змееподобные водные духи древних марокканцев? Если миллионы верят в святого Иуду — покровителя проигравших, то почему не в шумерского Хендурсангу, который соответствовал вавилонскому богу Исуму и, по легенде, надзирал за точным соблюдением законов и за правосудием в целом?

Для многих и многих эти древние божества — не более чем дикие предрассудки. Однако все зависит от того, кто их называет и вызывает. Те, кто победил, распределяют их по рангам, получают право решать, что глубоко, что духовно и что истинно. Но кто может решить, правы ли сами победители, исходя из великой таинственной схемы всего сущего?

Артуру не оставалось ничего, кроме как молиться. Но кому молиться, кому? Уж, конечно, не общепризнанным богам стандартных религий, в которых он никогда не веровал и к которым не желал обращаться даже в этот скорбный час. Кому же, как не божествам, демонам и дьяволам, которых он изучал и о которых размышлял с самого детства?

Им овладело странное легкомыслие, и он, чуточку не в себе, поднявшись с кресла, отправился в гараж, который был превращен в склад, а заодно и в офис, — а машина пусть ее жарится на солнце. Сквозь жалюзи на оконце, прорезанном в наклонном потолке, сочился мягкий свет с крапинками пыли. Здесь царили запах античности и приятное чувство пребывания вне времени.

Значит, молиться? Ладно, он будет молиться, но уж каким демонам и божествам — решит сам.

Приподняв тряпку-покрывало, Артур открыл ящик старого отцовского стола и вытащил каменный амулет, привезенный однажды из поездки по доисламским руинам. Поездку организовал сирийский Департамент древностей, а амулет представлял собой рыжевато-коричневую фигурку орла с львиной головой. Несомненная подделка, купленная на базаре в Алеппо, но вполне похожая на те амулеты, какие древние ассиро-вавилоняне применяли в своих чудотворных церемониях.

Сжав амулетик в кулаке, Артур подошел к книжным полкам, к изданным в XIX веке томам, собранным английским энциклопедистом Уильямом Дином Скоттом. Выбрал пятый том — молитвы и заклинания для вызова демонов, дьяволов и домашних духов. Потом, просто наудачу, достал еще и книгу, которую подарил ему почитатель, мистер Аводар, — «Ключ к беседе с богами».

Будто опьянев от крепкого вина, он собрал все, что требовалось: свечи, сушеную кожу ящерицы, чашку кислого молока, золотые капли меда. Наколол себе палец поддельным сабейским кинжалом, добавил к полученной смеси несколько капель собственной крови. А затем нашел в книге нужную страницу и, с трудом продираясь сквозь древнееврейский текст, произнес необходимые слова. Настроение было легкое, бесшабашное, кружилась голова.

Ничего не случилось.

Может, он совершенно выжил из ума, но все же повторил заклинание, на сей раз старательно подражая шумерскому выговору. Опять ничего.

А что, если западно-шумерский подойдет лучше? Попробовал. Вновь безрезультатно.

— Вот дерьмо, — произнес он.

И вдруг послышался голос ниоткуда:

— Что вы сказали?

— Я сказал «дерьмо», — ответил Артур.

— По-моему, у вас неточное произношение.

— Дерррмо? — брякнул Артур наобум.

— Вот теперь верно! Теперь получилось!..

Несильный удар грома, мини-вспышка молнии прямо в гараже, затем на сером бетонном полу возник завиток дыма и закрутился, как крохотный голубой смерч. Смерч дрогнул, позеленел, покраснел и наконец обрел форму красного строеньица. Артуру потребовалось добрых пять секунд, прежде чем он опознал уменьшенную копию английской телефонной будки фута в три высотой, с миниатюрным телефончиком внутри.

В мозгу всплыли разом тысячи вопросов. Артур пялился на телефонную будку с униженно-тупым изумлением, отдавая себе отчет, что довольно подумать обо всем логически, и будка наверняка исчезнет, как пустопорожний мираж, — а что же она еще такое? Но и на тупые восклицания вроде: «Ох ты, как же это?!» — тоже не оставалось времени. Скучные прозаические допросы способны развеять те немногие чудеса, которые высшим силам еще угодно творить. Нет, решил он, это происходит на самом деле, и надо плыть по течению, куда понесет. В порядке чистого озарения он вытащил из будки трубочку и сказал в микрофон:

— Алло, есть на линии кто-нибудь?

Из динамика донесся ответный голос:

— Будьте добры уплатить пять шекелей за первые пять минут.

Артур принялся лихорадочно рыться в карманах, нашел шесть четвертаков, два дайма по десять центов и горсть одноцентовиков и тут сообразил, что все они вряд ли заменят древнюю монету по прозванию шекель. А где их, шекели, найти? Мелькнула мыслишка слетать в Нью-Йорк, под покровом ночи залезть в Музей естественной истории и присвоить их коллекцию ближневосточных монет. Но на какие деньги купить билет? И станут ли его ждать на линии?

Быть может, тот или те, кто ответствен за телефон-призрак, предусмотрели и обмен валюты? Он сунул в прорезь все четвертаки до одного и после паузы услышал:

— Вы уплатили слишком много. Извините, мы не даем сдачи.

— Не играет роли, — отмахнулся Артур.

— С кем вы хотели бы поговорить?

Так далеко в проблему он не углублялся. Теперь он поневоле поперхнулся, но все же перевел дух и решился:

— С любым из демонов, кто в настоящий момент не занят.

— Извините, сэр, демоны удалились от дел уже значительное время назад.

— У вас что, не осталось работоспособных демонов?

— Вся эта категория отозвана на переподготовку. Хотите поговорить с кем-нибудь другим?

— Тогда соедините меня с богом.

— Хорошо, сэр. С каким именно?

— А какие у вас есть?

— На то, чтобы зачитать весь список, ушло бы несколько часов. Мы не справочное бюро. Если вы сами не знаете имя божества, с которым хотите поговорить, будьте любезны освободить линию для другого абонента.

— Подождите! Я хочу поговорить с Хаукимом!

— В настоящий момент он недоступен.

— А Хасдрубал?

— Его номер не зарегистрирован.

— Аттар?

— Просил/просила не соединять.

— Тогда любой бог!

— Божества по имени «Любой бог» не существует. — Голос стал суровым. — Вероятно, вам следует обратиться в справочную. Прощайте, и всего вам доб…

— Подождите! Соедините меня со справочной!

— С которой?

— С самой популярной!

— Справочной, именуемой «Самая популярная», не имеется.

Артура осенило, и он попросил:

— Соедините с первой по перечню в телефонной книге.

— Вы уверены, что она вас устроит? — осведомился голос.

— Совершенно уверен! Ну пожалуйста! Пожалуйста!..

— Не надо унижаться, — отозвался телефонный голос. — Мне это совершенно ни к чему. Через секунду соединю.

Артур ждал у трубки, даже не смея надеяться. Ему в голову пришел некий план. Материалисту план показался бы безумным — но не верующему, каким Артур только что стал, если не был им раньше. Для верующего план был в высшей степени осуществимым.

— Привет! — прозвучало в трубке, или как там ее ни назови. Голос был мужской, самоуверенный. — Это офис «Сверхъестественной службы Декстера». Декстер у аппарата. Чем могу помочь?

— Мне нужен бог, — выговорил Артур, задыхаясь.

— Многим нужен, — ответил Декстер. — Но какое это имеет отношение ко мне?

— Мне нужен бог, чтоб он вызволил меня из беды.

— Понимаю, сэр. Регистрационный номер у вас под рукой?

Артур, на последней грани перед истерикой, услышал свои слова, будто их произнес кто-то другой:

— Регистрационный номер? Зачем мне какой-то вонючий номер?

— Боюсь, сэр, он вам все-таки необходим. Кто из богов посоветовал вам позвонить сюда?

— Я просил справочное бюро. Меня соединили с вами.

— Им не следовало этого делать. Мы работаем только с теми, кто обладает истинным восприятием, куда кто-то из богов внедрил регистрационный номер для исполнения желаний. Прощайте, сэр, и всего вам наи…

— Послушайте, — взмолился Артур хрипло. — Я попал в передрягу. Мне позарез надо исполнить одно желание, но, к несчастью, я не обладаю восприятием с внедренным регистрационным номером. Можете вы сделать для меня хоть что-нибудь?

— Очень сожалею, сэр, — откликнулся Декстер, — но мы работаем только с легально удостоверенными регистрационными номерами, выданными кем-то из богов, которые значатся в утвержденном списке, и переданными просителям при посредстве их истинного вдохновенного восприятия. Согласись я иметь дело с вами, мы рискуем потерять лицензию.

— Но я в отчаянном положении!

— В отчаянном положении, но не при вдохновении. Тут, видите ли, огромная разница.

— Подскажите, по крайней мере, что мне делать дальше.

— Но я же не уполномочен…

— Пожалуйста, прошу вас!

— С учетом ваших обстоятельств могу лишь предложить обратиться в Божий дом. Сомнительно, чтоб от этого была хоть какая-то польза, но попытка не пытка…

— Согласен попробовать. Как связаться с Божьим домом?

— Минуточку. Я вас переключу.

Щелчок, звук телефонного звонка, и следом женский голос:

— Божий дом. Говорит сестра Хельга.

— Мне необходимо побеседовать с богом, — прохрипел он: горло совсем осипло, слишком часто пришлось повторять одно и то же.

— Сожалею, сэр, но никто из проживающих здесь богов к телефону не подходит. Это ниже их достоинства.

— Но мне необходимо побеседовать с богом, — повторил Артур.

— Вы хотите побеседовать лично, здесь, в Божьем доме?

— А что, можно пожаловать к вам с визитом?

— Конечно, можно, — сказала сестра Хельга. — День у нас приемный, и в вашем распоряжении еще почти три часа. Вы могли бы прибыть прямо сейчас?

— Безусловно. Горе в том, что я не знаю, как до вас добраться.

— Ну это не проблема. Вы звоните с кнопочного телефона?

— Да.

— Тогда нажмите звездочку — звездочку — два — шесть — и еще раз звездочку.

— Только и всего?

— Только и всего. И держитесь поближе к трубке.

Абсолютное безумие, подумал Артур. Но нет худа без добра: когда за ним явятся федеральные агенты, пусть они лучше обнаружат, что он благополучно не в своем уме, чем в мрачном унынии и в твердой памяти. Он нажал указанные ему кнопки и поднес трубку к самому лицу.

Раздался свист, и последовало странное ощущение, что на лицо налип небольшой прозрачный осьминог. Артур поднял руки, пытаясь оторвать липкую тварь. Но и руки прилипли к невидимому нечто. Он хотел вскрикнуть и не успел: его всосало в телефон.

Глава 5

Мгновение, когда Артура втянуло в телефон, было необычным, но и непродолжительным. Секундой позже — или, возможно, секундой раньше — он очутился в незнакомом помещении. Впрочем, выглядело оно так же, как все приемные по всему свету: бежевые стены, на полу линолеум и непрямое потолочное освещение то и дело мигает.

— Когда у них только руки дойдут починить проводку! — произнес женский голос.

Оказалось, что Артур сидит на стуле с решетчатой спинкой, а напротив за столом расположилась крупная тетка в накрахмаленном белом халате. Скуластое суровое лицо, большая грудь — под халатом грудь выглядела выкованной из стали, — толстые ноги, волосы на руках, а над губой легкий намек на усики.

— Меня зовут сестра Хельга, — объявила тетка. — Вы выражали желание нанести нам визит?

— Да, выражал, — откликнулся Артур, с завидной быстротой приходя в себя. — Где я нахожусь, если точно? Как говорится, вопрос для протокола.

— Это Божий дом, — провозгласила Хельга. — Или, если официально, Всеобщий космический интернат для престарелых, обнищавших и одряхлевших божеств. Разве вы не сюда собирались попасть?

— Сюда, сюда! Просто хотелось убедиться, что я прибыл по назначению. А то телефонные линии иногда путаются и шутят скверные шутки… — Он обвел приемную взглядом, уловил чисто больничный запах вареной капусты и спросил с неопределенным жестом, который надеялся выдать за осведомленность: — Значит, именно сюда попадают боги, когда заканчивают свои дела там, на Земле?

— Да, некоторые из них прибывают сюда, — подтвердила Хельга.

— По собственному желанию?

— Уясните себе ситуацию. Иные слонялись по свету так долго, что уже не способны заботиться о себе без посторонней помощи.

— Я думал, боги бессмертны! — воскликнул Артур.

— Разумеется, бессмертны. Но надо же понять, каково им самим. Земные люди воображают себе, что бессмертие означает вечную жизнь в одном и том же облике.

— А разве не так?

Хельга решительно затрясла головой.

— Так не получается. Физически — да, бог или богиня способны жить бесконечно. Это разумеется само собой. Но умственно, психологически, быть богом — тяжеленная ноша.

— Что, резвиться в небесах не легко и не просто? — кивнув, предположил Артур.

Хельга смерила его суровым взглядом.

— Все гораздо серьезнее. Если вы бог, на вас без передышки обрушиваются людские помыслы, надежды, мечты и страхи. Богам свойственно прямо воспринимать чувства своих почитателей, и это может стать утомительным.

— Я и не догадывался, — признался Артур.

— Спустя какое-то время все эти молитвы и прошения надоедают до отвращения. Поначалу-то хорошо: большинство богов, даже самые сострадательные, просто пропускают молитвы мимо ушей. Но в конце концов доходит даже до самых толстокожих. Становится тошно от каждодневной обязанности выслушивать отчаянные мольбы и, как правило, понимать, что ты не в силах ничего сделать.

— Это для меня новость, — сказал Артур. — Я полагал, что боги могут все.

— Теоретически да. А на практике сила любого бога ограничена компетенцией других богов и Соглашением о межбожественной справедливости, где оговорено, что любой бог, ведомый людям, должен уважать авторитет всех остальных божеств. К тому же божественная сила лимитирована изначальной сутью человеческого бытия.

— Что за изначальная суть бытия? — заинтересовался Артур.

Хельга вновь нахмурилась.

— Я считала, что это общеизвестно. Изначальная суть сводится к тому, что, за немногими исключениями, люди обязаны принимать все выпавшее им на долю, мириться со своей судьбой или погибать, если не могут смириться.

— Это и есть изначальная суть человеческого бытия?

— Именно так.

— Люди умирают все равно, так или эдак, — заявил Артур, не чувствуя в данный миг особой симпатии к богам.

— Да, умирают, и, с точки зрения бога, прискорбно быстро.

— Подумать только, как тяжко богу видеть, что его почитатели мрут у него на глазах…

Хельга не уловила сарказма.

— Боги живут другими представлениями о времени. И на то, чтобы что-нибудь сделать, у них уходит времени гораздо больше. К моменту, когда чья-то просьба коснется внимания бога и он решит что-то предпринять, проситель скорее всего будет уже мертв и похоронен. Боги очень разочарованы, что надо укладываться в столь короткий срок.

— Удивительно, как они вообще умудряются делать для людей что бы то ни было!

— В большинстве своем они стараются как могут. Но попомните, они могут делать исключения из правил лишь для очень немногих. У них на уме есть более серьезные заботы, чем нужды их почитателей. Правильно будет сказать, что большинство богов в конце концов начинают ненавидеть людей, потому что те вечно в чем-то нуждаются, вечно протягивают руку и повторяют: «Дай, дай!..»

— Понятно, — заявил Артур: ему было не по себе, но он по-прежнему помнил, что жаждет чудесного избавления от беды, и по-прежнему верил, что богу устроить это — раз плюнуть.

— В любом случае, — высказалась Хельга, — очень мило, что вы захотели навестить жильцов Божьего дома. Их собственная родня в этом смысле позорно забывчива. Вы найдете одного-двух жильцов на крылечке, а остальных на лужайке. Не стесняйтесь, обратитесь к любому, к кому пожелаете. Они, в сущности, очень славные. Выйдете из этой двери — и прямо. Когда закончите, я отправлю вас по телефону обратно на Землю.

Из приемной Артур вышел, ощущая известную нерешительность, но и твердое желание довести свое предприятие до конца. Он миновал большой бальный зал со складными стульями, прислоненными к стене, и возвышением для оркестра — рядом была афишка: «Небесное трио Зигги Звездосвета выступит в девять вечера по универсальному звездному времени». Раздвижные двери вывели Артура на остекленную веранду. По ту сторону стекла он приметил зеленую лужайку, на которой весело скакало нечто похожее на коккер-спаниеля, а кое-где виднелись фигуры в инвалидных колясках. Однако его внимание сразу привлек закутанный в плед старик, сидящий на веранде всего-то футах в пяти; старик неспешно качался в огромном кресле и угрюмо взирал то ли вдаль, то ли чуть поближе.

Артур приблизился к креслу, борясь с сердцебиением. Еще бы, это же первый бог, которого довелось увидеть лицом к лицу.

В молодости бог был, вероятно, крупным мужчиной. Он и до сих пор не утратил самоуверенного выражения, присущего, скажем, римскому императору или актеру классического репертуара. Однако ныне он усох и сгорбился, подобно некогда величественному зданию, обрушившемуся от ветхости. Бог не поднял взгляда, когда Артур приблизился и кашлянул на пробу. Тут только Артур заметил, что бог вперился в экран маленького черно-белого телевизора — юные девицы с крылышками, в белой кисее, плавали по экрану в скучноватом воздушном балете.

— М-м, — произнес Артур, — прошу прощения…

Бог повернул величественную голову и насупился.

— Д-да? В чем дело?

Оказывается, на столике возле кресла-качалки стояла еще и большая темная бутыль с этикеткой «Сома[260] — принимать исключительно в медицинских целях». Возникло подозрение, что бог пьяненький. Тем не менее Артур прокашлялся и сделал первый ход.

— Я здесь новичок, — начал он довольно туманно, — и хотел бы осведомиться…

— Ты бог? — перебил бог жестко.

— Нет. Говоря по правде, я смертный.

— Так я и подумал. Я-то бог, понимаешь ли…

— Разумеется. Это видно сразу.

— А если точнее, я единственный бог во всем этом заведении. Остальные — всего лишь кучка выскочек-демонов. Мне здесь, знаешь ли, совсем не место.

— Да ну? — воскликнул Артур с улыбкой, как он надеялся, обаятельной.

— Вот тебе и ну! Я ведь гораздо больше, чем просто бог. Я властелин Вселенной. — Он уставил на Артура свирепый взгляд. — Как тебе это понравится?

— Впечатляет, — отозвался Артур.

— Но мои завистливые родственнички упекли меня сюда, чтобы самим беспрепятственно развлекаться с женщинами. А это как, на твой вкус?

— Отвратительно.

— В этом еще нет ничего отвратительного. Развлекаться с женщинами для божьих родственников — дело обычное. А вот что и впрямь отвратительно — они свергли меня с трона и загнали сюда прозябать с кучкой выскочек-демонов.

— Какая жалость! — заявил Артур. И вдруг увидел возможность продвинуться в своих собственных планах. — Однако я прибыл сюда как раз затем, чтобы предложить вам шанс вернуться к активной деятельности.

— А? Что такое? — Бог приставил ладонь к уху. — Слышу я, знаешь ли, нынче не так хорошо…

— Шанс вернуться к активной деятельности, — повторил Артур погромче.

— К деятельности? Что значит вернуться к деятельности?

— Вернуться в мир людей. Совершить доброе дело. Исполнить желание. Примерно в таком духе.

— Вернуться в мир? — переспросил старый бог. — Мой мальчик, ты, вероятно, еще глупее, чем выглядишь, если воображаешь, что я вновь соглашусь на роль активного бога. Там, на Земле, бог богу волк, и с меня довольно. Неужели старый бог не заслужил отдыха? Неужели не заслужил?

— Конечно, заслужили, — поспешил согласиться Артур. — Мне подумалось, что, поскольку вы сказали…

— Не обращай внимания, — потребовал старый бог. — Я подвержен галлюцинациям. Разве не заметно?

— Если вы подвержены галлюцинациям, — возразил Артур, — то откуда вы это знаете? Я полагал, что подобное состояние, если так можно выразиться, сродни самообману.

— Не нахальничай, — буркнул старый бог.

— Извините.

— У меня, как и у всех, бывают моменты невыносимой ясности мысли.

— Не сомневаюсь.

— А теперь проваливай отсюда, мальчишка, пока я не переломил тебе хребет! Какая наглость обращаться ко мне, единственному настоящему богу в этом дурацком приюте, с просьбой вновь подставить себя под пращи и стрелы возмутительной… нелепой…

— Судьбы? — предположил Артур.

Бог уставился на него тяжелым взглядом, затем изрек:

— Убирайся, пока цел, умник. Можешь сунуться со своим предложением еще к кому-нибудь, хотя сильно сомневаюсь, что здесь найдется идиот, готовый уступить твоим эгоистичным притязаниям.

— Да, сэр, извините, сэр, я пройдусь немного, с вашего разрешения… — промямлил Артур, поспешно двинулся к двери, ведущей наружу, и, открыв ее, выскочил на зеленую траву.

Трава на лужайке была пышной и аккуратно подстриженной. Коккер-спаниель дважды резко тявкнул и убежал, скрывшись за углом здания. Артур ступил на дорожку, выложенную плитняком, которая вела сквозь строй дождевальных установок к веселенькой беседке. В беседке, откинувшись в шезлонге, расположился огромный бог в светло-зеленой больничной пижаме и шотландском берете. Из шеи у бога торчали пластиковые трубочки. Он приветствовал Артура легким вежливым кивком.

— Прекрасный денек, — рискнул Артур вступить в разговор.

— Точно такой же, как все остальные, — отрубил бог.

— Да-да. Но ведь это, должно быть, тоже прекрасно.

— Наверное, так, если бы хоть кому-нибудь здесь было не все равно, что прекрасно, а что нет.

— О да, вы, безусловно, правы! — воскликнул Артур.

Огромный бог прищурился и спросил:

— Смертный?

— Не стану отрицать, да. А вы бог?

— Само собой.

— Перенесли травму? — поинтересовался Артур, поглядывая на пластиковые трубочки, бежавшие к небольшой, приглушенно пыхтящей машине.

— Почки отказали, — кратко пояснил бог.

— Не думал, что боги подвержены земным хворям, — заметил Артур.

— Мы и не подвержены. Но есть, знаете ли, еще и такая штука, как психосоматические болезни.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Артур. Прочистил горло несколько раз, произнес: — Наверное, вам не хочется выбраться отсюда, или я ошибаюсь?

— Нет, не хочется. Зачем?

— Ну, можно бы вернуться к былому величию, как сказал поэт…

— Какой поэт?

— Точно не помню.

— Я-то помню все доподлинно, — заявил бог. — И даже в самые лучшие дни это не было так уж замечательно. Люди понаписали кучу чепухи о счастье быть богом.

— Но ведь должны были быть и какие-то приятные моменты…

Бог, как и предыдущий, посуровел:

— Какого дьявола, что ты в этом понимаешь!

— Ничего, — ответил Артур, — меньше чем ничего. Я лишь строил догадки. Задавал себе вопрос…

— Какой?

— Не согласитесь ли вы вернуться к активной деятельности? У меня есть превосходное начальное предложение.

— Что за предложение?

— Вы могли бы совершить для меня чудо. Я был бы вам вечно благодарен.

— Ха! — хмыкнул бог.

— Прошу прощения, не понял…

— Я сказал: «Ха!..»

— Мне так и послышалось. Однако означает ли этот смешок то, что я заподозрил?

— А что ты заподозрил?

— Что мое предложение вас не заинтересовало.

— Ты понял правильно, — сообщил старый бог. — И если ты вообразил себе, что хоть кто-то здесь заинтересован в том, чтобы вернуться к суете и суматохе жизни активного бога, тогда ты даже глупее, чем выглядишь.

— Я не хотел вас обидеть.

— Не беспокойся, ты был бы мертв прежде, чем я раззадорился достаточно, чтобы спустить на тебя собак…

С таким-то обескураживающим напутствием Артур двинулся по дорожке дальше. По обе стороны от дорожки на зеленых лужайках он видел других богов, а также нескольких богинь, расположившихся в шезлонгах и на кушетках и уставившихся в пространство. Только все они выглядели такими старыми, суровыми и неподступными, что у него не хватило дерзости нарушать их покой.

Он шел дальше и дальше, пока не уперся в стену мягкой белизны, похожей на туман. Хотел ступить в туман, но тут его резко окликнули:

— Эй, вы! Осторожнее!

Артур обернулся. К нему приближался высокий и очень худой субъект в сером комбинезоне поверх зеленой шерстяной рубахи. Перед собой субъект толкал мусорный бак на колесиках.

— Извините, — отозвался Артур. — Мне что, туда нельзя?

— Можете идти, куда вам нравится, но если продолжите путь в том направлении, свалитесь за край.

— За край?

— Вот именно, за край. А до твердой земли далеко…

Туман на мгновение разошелся, и Артуру стало видно, что лужайка кончается так четко, словно ее обрезали, а за ее краем нет ничего, кроме лазурной пустоты бескрайнего неба. Он поневоле отпрянул назад.

— Там же даже перила не поставлены!

— Тем, кто здесь, не нужны перила.

— Вы бог?

— Разве я похож на бога? — удивился высокий. — Я смотритель угодий.

— То есть садовник?

— Можно сказать и так.

Артур вновь выглянул за край и заметил, что трава покоится на плотном облачном основании.

— Как может облако быть таким прочным?

— Это отнюдь не случайность. Дважды в неделю я опрыскиваю его Э-фиксатором.

— Чем, чем?

— Фиксатором эфемерности. Веществом, под воздействием которого преходящее обретает устойчивость, или состояние, близкое к устойчивости. А вы кто, новый бог-постоялец?

— Нет, — уныло ответил Артур. — Я смертный и вот-вот отправлюсь домой.

Опечаленный, он побрел обратно к зданию интерната. И был готов поймать сестру Хельгу на обещании переслать его по телефону домой. Все эти разговоры с богами оставили гнетущее впечатление — для того, кто относился к божествам, в общем-то, идеалистически, общение с ними стало настоящим ударом.

Он поднялся на веранду, прошел мимо бога с чертами римского императора, который не удостоил его вниманием, и очутился вновь в бальном зале. Он был готов признать себя побежденным, вернуться на Землю и предстать перед полицией, ФБР, перед судьей, надзирателями в тюрьме Рейфорд, встретиться с другими заключенными и с кучей валунов в каменоломне. И вдруг услышал нечто, похожее на голос:

— Шшш!..

Он оглянулся. Никого. Он уже собрался возобновить свой скорбный путь в сторону приемной, когда голос прозвучал опять, на сей раз ясно и отчетливо:

— Шшш!..

Он оглянулся сызнова. Опять никого.

— Кто-нибудь звал меня?

— Да, — откликнулся голос. — Я звал.

— Кто вы?

— Меня зовут Листячок. Листячок Божественный.

— Почему я вас не вижу? Вы что, невидимка?

— Не будь тупицей. Я перебросил тебе свой голос.

— Вот как! Откуда же?

— Повернись налево, открой дверь, проследуй до конца коридора и затем направо.

Артур подчинился и оказался у лестницы, ведущей наверх.

— А теперь что?

— Поднимись по лестнице.

— Это не запрещено?

— Послушай, я бог, и я говорю тебе — поднимись. Чего тебе еще надо?

Артур поднялся на верхний этаж, миновал короткий коридорчик и уперся в новую дверь с табличкой: «Осторожно! Дальше не ходить! Отделение 0 с биполярным режимом. Обитатели могут оказаться буйными». Артур притормозил.

— Тут сказано, чтоб я не ходил дальше.

— А я говорю тебе — не обращай внимания и иди!

— Сказано, что это опасно.

— Слушай, парень! — Голос теперь звучал раздраженно. — Опасно даже вылезать поутру из кровати. Ты смертный в отчаянной ситуации или я ошибаюсь?

— В общем, да, это так.

— Тогда входи. Я твой последний шанс, малыш. Но решать, разумеется, тебе.

Артур поколебался, вспомнил о каменоломне, скрежетнул зубами и толкнул дверь. За дверью оказался еще один длинный коридор. Голос подсказал:

— Я в самом конце. Последняя дверь налево.

И Артур пошел дальше. Медленно, но пошел.

Глава 6

На вид Листячок показался Артуру то ли чуть постаревшим мальчишкой, то ли очень моложавым мужчиной. Он был невысок и мускулист, светлый шатен с рыжеватым отливом. На нем был наряд из листьев, по большей части зеленых, — виноградных листьев, решил Артур, — а талия и плечи Листячка были обвиты виноградной лозой. Узкое умное лицо, большие блестящие глаза, широкий рот с тонкими губами, искривленный в улыбке.

Но еще более удивительной, чем сам Листячок, была его комната, очень напоминающая грот в лесу и по размерам многократно обширнее, чем можно бы вообразить. В обрамлении леса разместилась зеленая лужайка площадью по меньшей мере в акр, а на дальнем ее краю — романтическая пещерка, уходящая вкось под землю. У входа в пещерку стояла небольшая статуя, а перед ней алтарь. На алтаре гнила освежеванная разлагающаяся тушка какого-то зверька, и над тушкой жужжали мухи.

— Как же вам удалось втиснуть все это в одну комнату?

Листячок пожал плечами.

— Волшебством, конечно. Каждый проживающий здесь украшает свою комнату, как ему заблагорассудится.

— Мне нравится ваш алтарь, — заметил Артур.

— Хорош, не правда ли?

— И ваш костюм из листьев тоже хорош. Вы случаем не великий бог Пан?

— Этот самозванец? Нет, я не Пан. И не Вакх. И не Силен, и вообще я не из греко-римских пастушьих богов. Я Листячок, главный бог троянских скифов.

— Не припоминаю, чтобы мне доводилось читать о богах вашей группы.

— Им не повезло. Едва они возвели скромный пантеон во главе со мной, как были уничтожены все до последнего Киром Великим.

— Опять-таки не помню, чтобы читал об этом.

— То, что Кир перебил троянских скифов, — столь малозначимый для него инцидент, что историки не удосужились даже упомянуть об этом. Но мне это безусловно испортило всю музыку.

— И вам не удалось найти почитателей среди другого народа?

— Мне не выпало такого случая. Эллины ввели в мир Пана, и для другого бога веселья, развлечений, пьянства и священных безумств, подобных вашим, просто не осталось ниши. Дублирование богов — проблема не из простых. Призывают многих, а выбирают считанных.

— Печально слышать. Должно быть, это огромное разочарование.

— Еще бы нет! Мои функции похищены, почитатели уничтожены… Я поставлен в весьма незавидное положение.

— Могу себе представить. И вы подались сюда?

— И то не по своей воле. Говоря по правде, я был сослан сюда решением жюри палачей, так называемых врачей-целителей, равных мне по рангу. Асклепием и компанией. Они постановили, что я слишком возбужден и нуждаюсь в отдыхе.

— В отдыхе? От чего?

Листячок улыбнулся уничижительной улыбочкой.

— Когда был убит последний мой почитатель, я и впрямь впал в возбужденное состояние. Простое мальчишество, наряду с разочарованием от того, что я утратил свое положение в пантеоне, который обещал стать воистину первоклассным. Был, пожалуй, шанс вписаться в египетский пантеон, рядом с Амоном, Исидой и прочими. Они утверждали, что им нужен хороший бог-трюкач. Но прежде чем они пришли к окончательному решению, меня препроводили сюда. По чести, меня ссадили с вола.

— Ссадили с вола?

— По-моему, у вас это называется — сбросили с поезда.

— Горько слышать, — заявил Артур. — Прекрасно понимаю ваши чувства. Мне ведь и самому неприятностей не занимать.

— В самом деле? Расскажи мне…

Артур поведал Листячку про золотые рудники и про то, как он вложил в них свои деньги. Начал было объяснять про игру на понижение, но Листячок прервал:

— Это мне понятно. Мы проделывали это еще на древней вавилонской бирже.

— Ну и вот, через несколько дней я обязан все выплатить. Задолжал уйму денег. Только чудо способно вытащить меня из беды.

— Ты хочешь, чтобы главных держателей акций перебили всех до одного?

— Да нет, не столь сурово. Видите ли, рудник, про который я рассказал, расположен в непосредственной близости к вулкану. Если бы кто-то пробил подземную стену, отделяющую рудник от озера расплавленной лавы, все было бы в порядке, и притом никто бы не пострадал.

— Никто? А те, кто покупал акции?

— В большинстве своем они рассчитывали на их падение.

— Понятно, — высказался Листячок. — Преступление без жертв, так?

— Я предпочел бы определить его не как преступление, а как изъявление божественной воли с добрыми последствиями для большинства людей.

— Ну что ж, придумано ловко, — решил Листячок. — В сущности, задание для какого-нибудь подземного божества. Но полагаю, что я тоже мог бы справиться с этим делом без больших затруднений, если призову на помощь двух-трех друзей.

— Вы можете? И возьметесь?

— Могу ли — это не вопрос. Вопрос — захочу ли?

— И каков же ответ?

— Не исключено, что мы придем к соглашению. На определенных условиях.

— Назовите их.

— Ну, разумеется, тебе придется почитать меня.

— Нет проблем. Практически я уже стал вашим почитателем.

— И будут некоторые другие условия. Ты жалуешь мне право действовать на Земле в любом качестве, какое я выберу, в течение любого срока, какой будет мне угоден. Отсюда вытекает и право предпринимать все, что я сочту нужным, и выбирать средства, какие я предпочту. Мне также понадобится право на работу за рамками нашего с тобой договора. Тебе следует пожаловать мне эти права на вечные времена и пообещать, что ты никогда их не аннулируешь и никогда от меня не отречешься.

Артур пережил минуту страха.

— Разве у меня есть право на такие обещания?

— Ты ведь полноценный человек, не так ли?

— Конечно.

— Тогда ты можешь гарантировать права нуждающимся в том божествам.

— Это что, всегда так делается?

— А ты как думал? Как, по-твоему, попадали на Землю все остальные?

— Мне и в голову не приходило…

— Почитатели просили их явиться, вот как.

— А что я получу взамен?

— То, что тебе требуется. Я превращу вышеупомянутый рудник в цельный пласт лавы, сквозь который не пробьешься на протяжении поколений.

— Что мне и нужно, — подтвердил Артур.

— Значит, заключаем сделку?

Артура посетило чувство, что он увяз глубже, чем предполагал. Но тут уж, видно, ничего не поделаешь, если не отказаться от услуг Листячка. И сам Листячок казался вполне разумным божеством — немножко диковат, пожалуй, но вполне благожелателен.

— Думаю, что со всем названным вами можно согласиться.

— Я допускаю, что надумаю внести в соглашение еще несколько пунктов. Я внесу их в документ, а ты потом подпишешь.

— Без подписи никак не обойтись?

— Никак. Не угадаешь, когда верховным богам вздумается влезть в то или иное дело.

— Кто такие верховные боги?

— Просто ватага выскочек, возомнивших, что раз им дана власть, значит, они заслуживают уважения. Не забивай себе этим голову — это, в общем-то, наше внутреннее дело. А теперь пошли вниз, и пусть сестра Хельга напечатает нам текст соглашения.

У Артура крепла догадка, что события развиваются чересчур быстро и он не поспевает за ними. Но ведь ему и нужны были быстрые действия, чтобы защититься от последствий опрометчивых поступков на Земле, и он решил не выдвигать возражений.

Они спустились к сестре Хельге в приемную, и Листячок пояснил, что заключает с Артуром соглашение.

— Следует ли отсюда, — осведомилась сестра Хельга, — что вы покидаете нас, Листячок?

— Да, следует, — ответил Листячок. — Хочу поблагодарить вас за помощь, какую вы мне оказали. Мне теперь гораздо лучше, и приступов дурного настроения больше не возникает.

— Врачи считают, что вам следовало бы задержаться у нас еще на два-три столетия — тогда ваше состояние стабилизировалось бы бесповоротно.

— Слушайте, так хорошо, как сейчас, я себя еще никогда не чувствовал!

— Я в самом деле не рекомендую вам выписываться в настоящий момент.

— Не спорьте, а заправьте в пишущую машинку лист пергамента и занесите на него то, что я продиктую. И большое спасибо, но уж разрешите мне самому судить о моем состоянии.

Сестра Хельга повернулась к Артуру.

— А вы уверены, что хотите заключить упомянутое соглашение?

— Он уверен, совершенно уверен, — вмешался Листячок. — Разве нет, Артур?

— Да, по-видимому, да, — подтвердил Артур. — Понимаете, я в очень затруднительном положении…

— Давайте покончим с делом, — сказал Листячок. — Хельга, записывайте. «Я, Артур Фенн, полноценный человек, будучи в здравом уме и обладая бесспорным правом вступить в данное соглашение, даю Листячку, вольному божеству, следующие гарантии на вечные времена…»

Далее следовал перечень пунктов — все, какие они обсуждали в комнате Листячка, и несколько таких, о каких не упоминалось. Артур поразмыслил над ними, но сохранил спокойствие. Надлежало поставить точку, пока бог не утратил доброго расположения. В конце концов текст был составлен. Артур подписался под ним стилом, которое предоставила Хельга, и Листячок скрепил соглашение своей подписью.

— Вот и все! — воскликнул Листячок, сворачивая пергамент и запихивая его в своеобразный рюкзачок из веток и мха, закрепленный на плечах виноградными усиками. — По сути, мы можем отправляться в дорогу. Надо думать, сестра Хельга не откажется вернуть тебя по телефону домой. А я вскоре тебя нагоню. Сперва надо сделать парочку срочных дел…

— А вы не забудете обо мне? — забеспокоился Артур. — У меня осталось до ареста меньше трех дней.

— Не беспокойся, малыш, — возгласил Листячок, — мы заключили соглашение. Поверь, нам предстоит теперь видеться часто-пречасто.

— Если вы готовы… — произнесла сестра Хельга.

Ее поджатые губы яснее слов выражали, что она думает о подписанном соглашении.

— Я готов, — отозвался Артур. — Пожалуйста, отправьте меня домой.

Что она и сделала.

Глава 7

Возвращенный по телефону из Божьего дома в свой собственный, Артур свалился в постель — он был слишком утомлен, чтобы взвесить последствия того, что натворил. А когда проснулся наутро, то задал себе вопрос, не приснился ли ему необъяснимо странный сон.

Только-только он пригубил первую чашку кофе, как зазвонил телефон. Это оказался Сэмми.

— Артур, у меня чудесная новость. Наш старик вулкан ночью снес себе башку. Пылевое облако видно даже из Рио.

— А что с рудником?

— Руднику капут, мой дорогой. На месте разработок теперь озеро застывающей лавы.

— Надеюсь, никто не пострадал?

— Смеешься? С лица земли стерто пять поселений, убито сотни две индейцев, не считая пяти десятков служащих компании.

— О Господи!

— Трагедия, вне сомнения. Но нет худа без добра. Тебе повезло, Артур. Цена приобретенных тобою акций упала — пальчики оближешь!..

— Удивительно, что акции вообще не исчезли с рынка.

— Компания, которой принадлежит рудник, утверждает, что ей известно, как справиться с лавой. Только ничего не получится.

— Выходит, я выкарабкался из дерьма?

— Не просто выкарабкался, а перебрался на доходную сторону, и неплохо. В настоящий момент твой вклад можно оценить, если скромно, в пятьдесят восемь тысяч долларов.

— Прекрасно. Продай.

— Решение твердое? Цена акций безусловно упадет еще ниже.

— Решение твердое. Продай все, Сэмми, эти игры не по мне.

— Ладно, приятель, продать так продать. Загляни завтра ко мне в контору, подпиши несколько бумажек, и мы выдадим тебе чек.

— Так легко?

— Да, так легко, малыш.

— О Сэмми… Есть хоть какая-нибудь догадка, отчего вулкан рвануло?

— Ни малейшей. Я же говорил тебе, никто не ведает, отчего с вулканами происходит то или это. По Божьей воле, не иначе.

Глава 8

Следующие несколько дней сложились для Артура Фенна спокойно. Визит в Божий дом начал постепенно стираться из памяти. И даже чувство вины по отношению к тем, кого он убил, призвав на подмогу Листячка и попросив взорвать вулкан, стало стихать. Артур свел дело к рациональному объяснению, что Листячок тут, скорее всего, вообще ни при чем. Может, просто выпал счастливый жребий… Кому дано знать, когда вулкан вздумает проснуться? Так сказал Сэмми, и сказал мудро.

И тут Листячок пожаловал в гости. Случилось это вечером, когда Артур сидел у себя на веранде, любуясь великолепным закатом. В душе опять шевельнулось чувство вины, поскольку газеты писали, что роскошные закаты обязаны своими красками пыли, выброшенной взорвавшимся в Бразилии вулканом. Выходит, он, Артур Фенн, прямо причастен к зрелищу. Но хочешь не хочешь, а с этим придется жить. Да закат и вправду был хорош.

Артур уже собирался идти спать, когда — бах! — рядом на веранде очутился Листячок в бесстыдном наряде-чешуе из листьев и лозы. И бросил небрежно:

— Привет, старик!

— О, привет! — откликнулся Артур и, осмотревшись, добавил: — Пошли потолкуем внутри.

Проведя Листячка в гостиную, он угостил гостя пивом и усадил в самое лучшее кресло.

— Как поживаешь? — осведомился Листячок.

— Прекрасно.

— Как тебе понравилась история с вулканом?

— Это сделали вы?

Листячок хлебнул пива и улыбнулся самодовольно.

— Уж не думал ли ты, что все случилось само собой?

— Ну, по правде говоря, я не знал, что и думать.

— И не ожидал, что я распишусь в своей причастности?

— Наверное, нет.

— Если честно, мне потребовалась кое-какая помощь. Тонкая перегородка между вулканом и рудником, про которую ты говорил, на поверку обернулась двадцатипятифутовой скальной стеной. Такую не прошибешь плевком, даже если ты бог.

— Что же вы сделали?

— Позвал парочку друзей.

— Я их не встречал? Я же, когда был в Божьем доме, разговаривал кое с кем из богов.

— С этой бандой старых хрычей и хрычовок? Не смеши меня. Мои друзья не ошиваются в таких местах. У меня, малыш, есть друзья среди богов, не прикованных к интернатам для престарелых.

— Где же они тогда обретаются?

— Трудновато объяснить. Когда бог остается без работы, ему нужно место, где можно осесть, пока его услуги не понадобятся кому-нибудь снова. Мои друзья пребывали в поселении, которое мы именуем Ксулувилль.

— Интересное название, — заметил Артур.

— Поселение, куда свозят провинившихся. Богов, не пришедшихся по вкусу. Там держали и меня, пока не послали в Божий дом на реабилитацию.

До сих пор Листячок про реабилитацию и не заикался. Но для того, чтобы порасспрашивать его на этот счет, момент был явно неподходящий. Артур сказал всего лишь:

— Хочу от души поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали. С радостью предвкушаю возможность показать вам все, что захотите, в один из ближайших дней. Но сейчас у вас, вероятно, есть пропасть других дел…

— Эй, парень, что ты надумал? Дать мне от ворот поворот?

— Да ничего подобного! Просто мы уже сделали то, о чем договаривались…

— То, о чем ты договаривался со мной. А то, о чем я договаривался с тобой, еще в самом начале. Мы увидим рассвет новой эры, ты и я.

— Признаться, я не чувствую в себе сил на какие-то новые предприятия…

— Хандришь, приятель? Я дам тебе дозу сомы, лекарства богов. Она вернет тебе силы.

— Мне кажется, я пока нуждаюсь лишь в отдыхе, одиночестве и абсолютном покое…

— Слушай, не будь занудой. У меня для нас с тобой, малыш, грандиозные планы. Сколько у тебя здесь комнат?

— Это маленький коттедж. Две спальни, гостиная, оранжерея, кухонька и гараж.

— Для начала сойдет. Я займу свободную спальню со своими приятелями, пока мы не подыщем чего-нибудь получше.

— С приятелями? С какими еще приятелями?

— Я же говорил тебе: чтобы подорвать этот вулкан, пришлось призвать на помощь парочку других богов. Должен же я был пообещать им что-то в порядке компенсации!

— Но почему они должны расположиться в моей второй спальне?

— Потому что это начало.

— Начало чего?

— Начало реализации планов, которые я разработал в отношении Земли. Очень здорово, что ты пригласил нас сюда, Артур. Я еще не осмотрелся как следует, но тут вроде бы мило.

— Что именно вы планируете?

— Расслабься, малыш, сам все увидишь. Планы грандиозные! И все будет разворачиваться вокруг тебя. Почему бы тебе не выкинуть из второй спальни свое барахло? Мои приятели должны пожаловать с минуты на минуту. Скажи им, что я скоро вернусь.

— Куда вы собрались?

— Пройдусь, огляжу окрестности…

С грехом пополам Артуру удалось убедить Листячка, что костюм из листьев будет привлекать к нему нежелательное внимание. Удалось также найти джинсы и водолазку, которые оказались божеству как раз впору. Когда к ним были добавлены мягкие мокасины и десятка на карманные расходы, Листячок оказался полностью снаряжен и удалился, посвистывая.

Первое добавочное божество объявилось буквально десять минут спустя. Прямо у Артура в гостиной, в облаке вонючего дыма. Низкорослая и широкоплечая, с головой, напоминающей репу, и ногами, похожими на древесные корни.

— Привет! — изрекла она. — Я Луума. Через два «у». А ты, должно быть, Артур.

— Рад познакомиться, — ответил Артур и протянул ей руку, но она ухватила его обеими своими длинными, костлявыми, волосатыми клешнями и сжала в объятиях, способных сокрушить кости.

— Артур, — сказала она, — не могу передать, как я рада очутиться здесь. Ты даже не представляешь, что за клоака этот Ксулувилль.

Луума поведала, что ей на долю выпало короткое царствование где-то в Монголии, в племени лумерийских асклепов, в качестве богини пыточной смерти. Обычаи асклепов были так жестоки, что все племена, жившие по соседству, сплотились и вырезали их до единого — и мужчин, и женщин, и детей, не пощадили даже собак.

Голова Луумы росла из покатых плеч без посредства шеи. Рот был широкий, обвислый, за слюнявыми губами были видны большие заостренные желтые зубы. Меж маленьких свинячьих глазок вздымался огромный римский нос, а волосы выглядели, как моток черной проволоки, пропущенной через мялку. Одета она была в гниловатую леопардовую шкуру — шкура свисала с одного плеча до коленок, покрытых чесоточными струпьями.

— Листячок говорил про свободную спальню, — вспомнила вдруг Луума. — Пойдем-ка посмотрим…

Артур отвел ее в прибранную комнату. Луума плюхнулась на кровать, попрыгала на матрасе и заявила, что вполне довольна, по крайней мере, пока не найдется чего-то лучшего.

— Пожалуй, вздремну немного, — объявила Луума. — Утомилась, добираясь сюда из Ксулувилля, да еще и уклоняясь всю дорогу от верховных богов.

— Они что, гонятся за вами?

— Им не нравится, когда кто-то ускользает из Ксулувилля. Поймай они меня, непременно отправили бы обратно.

— Разве они не способны найти вас здесь?

— Это уже неважно. Я на планете, управляемой людьми, по приглашению полноправного человека.

— Что-то я не помню, — набрался смелости Артур, — чтоб я приглашал лично вас.

— Ты пригласил Листячка с друзьями. Согласно букве закона, все в порядке.

Следующим прибыл Йаах, бог детоубийства. Высоченный, худющий, — казалось, почти прозрачная пленка кожи с трудом удерживает кости вместе, чтобы не развалились. Нос у него был так длинен, что нависал надо ртом, как клапан конверта, и Йааху приходилось совершать хитрые маневры, когда он ел, что случалось частенько. Родословную свою он вел от ланолийских тюрков, небольшого племени, предшествовавшего сельджукам и практиковавшего принудительное детоубийство, — обычай, который стер их с лица Земли до того, как они достигли хоть чего-нибудь. Йаах был счастлив, что выбрался из Ксулувилля и получил шанс, как он выразился, «вновь приступить к делу». Он также заявил, что спальня его вполне устраивает, и возлег поверх похрапывающей Луумы соснуть до того, как начнется самое интересное.

Последним в тот вечер явился Ротте, бог военного предательства, почитавшийся народом отуми, который населял Мексику в доколумбовы времена и был уничтожен ольмеками, и эта победа обрадовала всю страну, поскольку отуми осточертели всем другим народам своим коварством. Народ отуми был велик по численности, однако его привычка неизменно нарушать данное слово привела к тому, что намерения обманщиков становились очевидными для всех пытавшихся иметь с ними дело, и они были убиты, невзирая на усилия, предпринятые их богами, решить сражение в их пользу.

Ротте имел внешность старика, хотя все его органы покинули привычные места. Рот перекочевал на лысину, глаза расположились на кончиках пальцев, а желудок он носил переброшенным через плечо. Как и его предшественники, он выразил удовлетворение тем, что попал в новую обстановку — «неплохо для разнообразия», — а войдя в спальню, тут же взгромоздился поверх двух почивающих божеств.

Было очевидно, что прибывшие боги привыкли спать без удобств. Чуть позже вернулся Листячок и, пожелав Артуру спокойной ночи, без колебаний влез на трех остальных — кровать взвизгнула, но все-таки устояла. Артур удалился в собственную спальню, однако заснуть не мог — мешало громкое чавканье, боги предавались кошмарному общему блуду. Наконец, уже перед самым рассветом, он провалился в тревожную дремоту. Последней его мыслью было: хорошо бы, чтобы Листячок и его божественные дружки поскорей покончили с делами, приведшими их на Землю, и убрались по какому-нибудь иному адресу соответственно своим наклонностям.

Глава 9

Только Листячок с дружками вроде бы никуда не торопились. Они целыми днями слонялись по коттеджу, прихлебывая пиво, которым их снабжал Артур, и обсуждая какие-то свои планы. Между собой они говорили на богалонге, наречии младших богов, и Артур не понимал ни словечка.

Вся эта катавасия ему категорически не нравилась, но что он, в сущности, мог поделать? Он уходил на целый день в городскую публичную библиотеку и сидел там, рассеянно листая журналы, в бездумном оцепенении.

Сегодня он ушел из библиотеки вскоре после полудня, припомнив наконец, что надо зайти к Сэмми в маклерскую контору и забрать чек.

Завидев Артура, Сэмми расплылся в улыбке, и один из хозяев конторы, мистер Трипп, тоже выскочил приветствовать гостя. Правда, улыбка у Триппа получилась не столь широкой. Беспристрастный свидетель отметил бы, что она чуть-чуть напряженная.

— Мистер Глюк рассказал мне о вашей удаче, — произнес Трипп, протягивая руку. — Примите мои поздравления с поразительным успехом. У вас случаем нет друзей среди золотопромышленников? Или приятелей, хорошо разбирающихся в вулканологии?

— Нет, ничего подобного, — ответил Артур. — А что? Какое это имеет значение, если бы они были?

— Для меня, конечно же, никакого, — заявил Трипп. — А вот ББО может и заинтересоваться…

— Простите, кто?

— Комиссия по безопасности биржевых операций. Они уже проявили интерес к этому делу.

— Они считают, что я совершил что-то неподобающее?

— Да что вы! — воскликнул Трипп, улыбаясь чересчур сердечно. — Но когда в биржевых курсах случаются внезапные крутые изменения, они склонны выяснять, отчего да почему. Их можно понять, не правда ли? А тут произошло нечто поистине незаурядное.

— Жалею, что я сам не ввязался в эту игру, — вставил Сэмми. — Почти ввязался, но не успел послать заказ вовремя…

— Что мне теперь делать? — осведомился Артур.

— Вы ничего не можете сделать. Если у них возникнут вопросы, они обратятся к вам сами. — Трипп вновь неискренне засмеялся. — В близком будущем вы часом не собираетесь ни в какие долгие поездки?

— Нет… Мне понадобится адвокат?

— Это успеется, если вообще понадобится. Скорее всего, нет. Вам, в сущности, не о чем беспокоиться.

— Может, мне пока не следует тратить деньги? — предположил Артур.

— Я как раз собирался перейти к этому вопросу, — сообщил Трипп. — Сэмми, ты не откажешься объяснить своему другу все, что с этим связано?

— Объясню, конечно, — отозвался Сэмми. — Понимаешь, Артур, есть новость добрая и новость скверная. Добрая новость в том, что твое первоначальное вложение в сумме двадцать две тысячи долларов, возросшее до пятидесяти восьми тысяч, к моменту, когда ББО прикроет операции с этими бумагами, можно будет оценить примерно в триста тысяч…

— А скверная новость?

— Все операции, затрагивающие «Объединенные рудники Багиа», приостановлены до окончания расследования, проводимого ББО. Это значит, что наши операции тоже заморожены, Артур. Мы все должны подождать, пока ББО не посчитает расследование законченным.

— Я предложил бы просто вернуть мне мои двадцать две тысячи и забыть эту историю, но вы ведь не согласитесь…

— Разумеется, мы не вправе так поступить, — вновь вмешался Трипп. — Однако не унывайте, мистер Фенн. Потенциально вы богатый человек. И я нисколько не сомневаюсь, что ББО не найдет за вами никакой вины.

Последовали новые рукопожатия и новые улыбки. Сэмми проводил Артура до дверей и пообещал:

— Загляну, как только смогу. Потолкуем. И не расстраивайся. Все кончится хорошо.

— Надеюсь, что ты прав, — ответил Артур. — Когда заглянешь, увидишь кое-что не совсем обычное.

— Ты что, сделал покупки в кредит?

Артур понял: объяснить что бы то ни было не получится.

— Сам увидишь. Пока, Сэмми!..

И заторопился, припомнив, что у него полон дом голодных богов. И не осталось денег на то, чтоб их накормить.

Выяснилось, что Листячок денежную проблему предусмотрел. И он сам, и приглашенные боги прихватили с собой куски золотой руды из Божьего царства, где золота завались, а тратить его негде. Артур отвез руду в соседний городок Орландита, обратил золото в наличность и смог купить богам то, чего они хотели, — тушки цыплят, кроликов и овец. Боги любили мясо в сыром виде. Артур уговаривал их перейти на обычную вареную и жареную пищу, но они упорствовали в своих привычках.

Артур побаивался, что нарвется из-за божественных вкусов на неприятности, и точно: однажды вечером к нему пожаловал полисмен с известием, что соседи заподозрили, будто он содержит бойню в жилом квартале. И впрямь, вокруг коттеджа валялись крупные, тщательно обглоданные кости. Артур пообещал, что проведет уборку. Однако полисмен не успокоился — его тревожило, что творится в самом доме.

— У вас что, живут посторонние?

— Друзья семьи. Задержатся недолго.

— Вы случайно не прячете нелегальных эмигрантов?

— Нет, что вы!

— Мне хотелось бы взглянуть на этих ваших постояльцев.

— Они спят.

— Разбудите.

— Никак нельзя отложить это до другого раза?

— Я же сказал — сейчас!

Артур отправился в спальню, где боги спали тошнотворным клубком, и разбудил их. С грехом пополам они поднялись на ноги, кое-как отпутавшись друг от друга. Луума, натянув розовую сорочку, вызвалась:

— Берусь поговорить с этим парнем.

— Может, не надо? — испугался Артур. — Неприятностей и так не занимать…

Луума ухмыльнулась.

— А мы любим скандалы…

Когда она, распухшая, совсем утратившая человеческий облик, вывалилась наружу, полисмен просто не поверил своим глазам.

— Ну и какие претензии? — проблеяла она.

— Хочу взглянуть на ваши документы.

— Вот как? — Она оскалилась хитро и похотливо. — Милок, я могу показать тебе много больше, чем какие-то глупые бумажки…

— Документы! — повторил полисмен, отступая и хватаясь за пистолет.

Луума вытянула тощую волосатую руку и ухватила его за горло.

— Послушай, парень, — произнесла она, — на твоем месте я бы выбросила все это из головы. Соображаешь, о чем я?

— Арррхх… — прохрипел полузадушенный полисмен.

— Если хочешь неприятностей, мы тут припасли их для тебя навалом.

Она уставилась на него, и злобно — из глаз брызнул темный свет. Полисмен был не в состоянии даже пискнуть. Она тряхнула его, как дохлую крысу, потом оттолкнула прочь.

— Дошло до тебя? — осведомилась она, встряхнула его опять, отпустила и пошагала обратно в коттедж.

Полисмен, совершенно вне себя, оправил мундир и обернулся к Артуру.

— Что это было?

— Что — это?

— Это… мм… явление.

— Я никакого явления не видел, — заявил Артур. — С вами все в порядке, офицер?

Полисмен дрожал мелкой дрожью и все же кое-как взял себя в руки, пробормотав:

— Здесь что-то не так, но я знать ничего про вас не хочу. Только чтобы больше на участке никаких животных без разрешения. Слышите?

— Слышу, слышу, — ответил Артур.

— Не допускайте новых жалоб. Мне, право, не хотелось бы приезжать сюда снова. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, — откликнулся Артур. — И сочувствую.

Полисмен направился к своей машине, и она тронулась, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее.

Глава 10

С появлением в доме четырех буйных богов жизнь Артура, и прежде непредсказуемая, превратилась в совершеннейший хаос. Богов главным образом интересовала еда, притом они предпочитали пожирать ее заживо, с кровью и в огромных количествах. Артур умолял их хотя бы оставить в покое соседскую живность. Они уступили в том смысле, что стали уходить подальше, шастать по всему округу и приносить домой собак, кошек, свиней, кур, овец и коз — свое каждодневное пропитание. Но, невзирая на все старания, боги проявляли полную неспособность отличать бродячих тварей от домашних любимцев. Свою добычу боги притаскивали глубокой ночью или под утро и поглощали сырой или пихали в самую большую кастрюлю, чтобы чуть размягчить.

Такие подвиги не могли остаться незамеченными. В местных газетах появились статьи о том, что в округе Магнолия и прилегающих округах Броуард и Дейд внезапно участились случаи угона скота и похищения домашних животных. Листячок смотался обратно в родные места и притащил еще несколько золотых слитков. Артур обратил их в деньги, немного поэкспериментировал и стал покупать кровяную колбасу упаковками по пятьдесят фунтов. Боги поедали ее как она есть, без обработки. Им понравилась и испанская сырокопченая колбаса чоризо, тоже в сыром виде, и Артур дал заказ ближайшему магазину, специализирующемуся на мексиканской пище, на ежедневную поставку этого сорта.

Деньги уходили не только на еду. Боги нуждались также в одежде, а еще им требовались в изрядном количестве полудрагоценные камни для украшения алтарей, которые они возвели в собственную честь по всему дому. И Артуру приходилось за все это платить — божеские золотые слитки вскоре кончились. Он впал в настоящую нужду: выручка за золотую руду была исчерпана, а чек за сыгранные на понижение акции все еще задерживали до выяснения, нельзя ли вообще убрать их с рынка.

И как раз в эти дни к Артуру заявилась его невеста. Мими была маленькой, с волосами мышиного цвета, не слишком полными ножками и скромненькой грудкой. В день визита она надела крахмальную блузку с рюшами, прямую юбку и лакированные кожаные лодочки простого, строго классического фасона.

Познакомились они с Артуром на главной торговой улице Таити-Бич, в большом магазине фирмы «Сакс». Одна из тетушек прислала Артуру подарочный сертификат на пятьдесят долларов, вот он и заглянул к «Саксу» в рассуждении, как бы эту сумму потратить. Но ни одна приглянувшаяся ему вещь в полсотни не укладывалась, и он подошел к главной кассе с вопросом, нельзя ли вернуть сертификат за наличные.

Мими, работавшая в тот день в бюро услуг, разъяснила ему, что такой возврат не практикуется, и предложила купить галстук. Артур ответил, что не носил галстуков, пожалуй, никогда в жизни и не сумеет самостоятельно выбрать. Тогда Мими проводила его к прилавку с галстуками и облюбовала для него сочетание оранжево-розового и сернисто-желтого цветов, заявив, что это ему к лицу. Артур принял заявление за комплимент и сказал спасибо.

Затем они отправились вместе выпить кофе и разговорились. Его восхитили ее аристократические манеры, а ей понравилось, что он явно податлив — важная особенность, если хочешь, чтобы мужчина хорошо обеспечивал семью. Она была миниатюрной, с мелкими кукольными чертами лица, он — высок, слегка сутул и неуклюж, как молодой Авраам Линкольн той неопределенной поры, когда будущему президенту еще не пришла в голову гениальная идея спасти свою страну и освободить рабов. Аристократизм, с одной стороны, и характер, основой которого служит податливость, — с другой. Какая пара! Эти двое просто не могли разминуться.

Начались свидания. Она почти не позволяла притронуться к себе, и это ему тоже нравилось. В век неразборчивых женщин, пугающих своей порочностью, — по крайней мере, так их выводили в кино, — особенно бросалось в глаза, что Мими получила хорошее воспитание. А она восхищалась его ростом, — считается, что высокие сухопарые мужчины преуспевают в бизнесе лучше, чем их низенькие толстенькие соперники; мнение журнала «Психология сегодня» именно таково.

Родственники как с ее, так и с его стороны не то чтобы плясали от радости, но смирились с их выбором, а вообще-то давно махнули на них обоих рукой. Двадцатилетняя Мими, уже два года как окончившая школу в Палм-Бич, хотела выбраться из родительского дома и свить собственное гнездышко. Артуру было двадцать семь, у него была ученая степень по сравнительной мифологии, и ему хотелось завести жену, которая хлопотала бы по дому и поддерживала в порядке коттедж, унаследованный от родителей.

Артур купил для Мими обручальное кольцо с маленьким и не совсем чистым бриллиантом; в этом ему помог Сэмми, у которого были связи повсюду. Мими нашла, что кольцо прекрасно смотрится на ее миниатюрной ручке. Они объявили о своей помолвке, но на вопрос о дате свадьбы отвечали уклончиво.

Узнав Артура поближе, Мими стала подозревать, что он на самом деле не столь податлив, как казалось. Он старался угодить, однако в глубине души прятал поразительную робость и безынициативность, и с каждой неделей и месяцем это становилось заметнее. Что до самой Мими, то хоть она была изящной, даже хорошенькой, и умела держаться безукоризненно, но и у нее обнаруживались глубинные отрицательные черточки, которые никак не удавалось скрыть. Сэмми, в общем-то не критичный, однако воображающий себя остроумцем, глядя на ее скошенный лобик и резкую челюсть с двумя элегантно выпирающими зубками, уподобил ее атакующему хорьку на высоких каблуках. Артуру сравнение не понравилось — он находил невесту прекрасной. Сознавал, что они двое в каком-то смысле не пара, но он любил ее и, еще существеннее, желал ее. Впрочем, это ему не помогло: Мими постановила, что не допустит баловства, как она именовала близость между мужчиной и женщиной, до брака.

В последнее время их отношения слегка напряглись, поскольку Мими наконец-то осознала, что обладатели докторских степеней по сравнительной мифологии не являются первоклассными кандидатами в преуспевающие бизнесмены, как бы настойчиво ни подталкивала их женщина. Артур просто плыл по течению в надежде, что все как-нибудь утрясется само собой.

Они не очень-то ладили уже не первую неделю, однако развязка наступила вскоре после прибытия Листячка. Мими без предупреждения заехала к Артуру с новейшим бестселлером «Как достичь успеха, какой вам и не снился, даже вопреки собственному желанию». Она купила это сочинение специально для Артура, выискав на полке новинок в книжной лавке Далтона рядом со своим магазином.

Артур вышел к двери, но, вопреки обыкновению, в дом не позвал. Мими отметила эту странность и, хотя вовсе не планировала заходить внутрь во избежание судорожных любовных порывов, неизменно портящих ей макияж, — самый факт, что ее на сей раз не просят войти, поразил ее как в высшей степени подозрительный.

— Ты что, не собираешься пускать меня в дом? — спросила она с прямотой, которая в раннюю пору знакомства казалась ему очаровательной.

— Видишь ли, на меня неожиданно свалились гости, и в комнатах полный кавардак, — ответил Артур, лишь усилив ее решимость во что бы то ни стало выяснить, что тут происходит.

— Дай мне воды, — попросила Мими. — День такой жаркий…

— Обожди здесь, сейчас принесу.

Артур бросился в дом, захлопнув дверь прямо у нее перед носом. Мими осталась на крылечке, пылая негодованием, пока он не вынес полстакана тепловатой воды из-под крана. Она выпила, как всегда, изящно, маленькими глотками, и, отдав стакан, вновь задала прямой вопрос:

— Ты не хочешь познакомить меня со своими друзьями?

— Да они мне не друзья, — брякнул Артур, подлинный гений по части неудачных отговорок.

Конечно, его родителям следовало бы воспитать его получше. Но и отец, общительный помощник видного адвоката, и мать, обожавшая выращивать цветы и кататься верхом, пять лет назад были убиты на выезде из международного аэропорта Орландо, где проводилась конференция игроков в бридж. Смертью своей они были обязаны подростку с автоматом «узи» в потрепанной таратайке «Корвет», — тот приметил веселенькое перышко на тирольской шляпе мистера Фенна и принял их за богатых немецких туристов, которых ненавидел. Ссылка юнца на невольную ошибку в дни последующего суда не избавила его от двадцати лет тюрьмы, впрочем, с неплохими шансами на досрочное освобождение лет через пять.

— Не друзья? — переспросила Мими. — Кто же они тогда?

— По сути, просто знакомые. И даже не знакомые… просто я им кое-чем обязан. Что скажешь, если я приглашу тебя вечерком в «Слава Богу, пятницу»?

Опять неубедительно, с запинкой и как бы признавая свою вину.

— Ты стыдишься меня, Артур?

— Нет же! Как ты могла так подумать? Просто-напросто…

— Тогда пригласи в дом и познакомь.

Признав безвыходность ситуации, Артур капитулировал.

— Если ты настаиваешь… — произнес он тоном, который мог бы подразумевать собственное достоинство, если бы Артур умел лучше владеть собой.

Мими вошла — и первой, кого она увидела, оказалась Луума, распростертая на кушетке с половинкой сырого цыпленка в одной руке, квартой пива в другой и тарелкой мяса по-карибски с жареной картошкой, установленной на пузе. Луума смотрела по телевизору дневную мыльную оперу.

— Мими, позволь представить тебе Лууму. Луума…

— Привет тебе, крошка! — воскликнула богиня, с ужасающей энергией вскочив на ноги и расшвыряв мясо и картошку по всему полу.

Затем Луума отерла сальную руку об юбку — полурулон вельветина, кое-как обернутый вокруг ее могучих телес, и протянула Мими руку. Мими взглянула на эту руку, как на гнилую радиоактивную рыбу, но, пересилив себя, храбро коснулась пальцев Луумы и тут же отдернула свои. И сказала небрежно, в манере, которую в ее кругу почитали за нормальный разговор:

— Вы у нас в городе проездом?

— Не-а, мы здесь задержимся на какое-то время, — отозвалась Луума и оглушительно воззвала: — Эй, Листячок, иди сюда, познакомься с Артуровой милашкой!

Листячок выскочил из ванной, закутавшись в полотенце, которое оказалось, однако, слишком узким, чтобы полностью укрыть его гигантский мужской орган. Поддерживать вежливый разговор стало для Мими затруднительным, хотя Листячок был вполне учтив в своем обычном возбужденно-напыщенном стиле. Но доконало Мими появление Йааха, вывалившегося из дальней спальни в юбчонке наподобие шотландской, но из поросячьих шкурок, — он добыл их у мясника, который полагал, что покупатель хочет сварить или испечь шкурки и съесть, а отнюдь не напялить на себя в натуральном виде. Для бога детоубийства наряд был более чем подходящий, однако Мими в ту же секунду сделалось дурно: из кое-как сметанных швов сочилась черная кровь.

— О Боже, — всхлипнула она, — меня сейчас, кажется, вырвет…

А тут из задней комнаты выпрыгнул еще и Ротте.

— Можно, я ее съем? — осведомился он, облизываясь.

Мими выбежала из дома сломя голову. На следующий день она вернула Артуру обручальное кольцо (предварительно оценив и выяснив, что оно дешевенькое) с ледяной запиской, объявляющей помолвку расторгнутой.

Глава 11

Когда к Артуру в гости заглянул Сэмми, его реакция на богов оказалась противоположна той, какую продемонстрировала Мими. Она нашла их отвратительно вульгарными, а ему они показались забавными простаками. В то же время он без особых усилий примирился с мыслью, что они действительно боги.

— А ты умеешь копать вглубь, — обратился он к Артуру, расположившись в гостиной и поигрывая бутылкой пива. Беседовал Сэмми в основном с Листячком и Луумой, а Артур сидел рядом на стуле с прямой спинкой, погибая от замешательства. — Кто мог всерьез подумать, что твоя мифология может иметь практическое применение? — Вновь обернувшись к Листячку, Сэмми сменил тему: — Не хочу обидеть, но у вас припасены какие-то трюки? Понимаю дело так, что боги способны на множество трюков…

— Ты про трюки? Разумеется, у нас припасены трюки. Ну-ка, Луума, покажи Сэмми, как ты изображаешь птицу.

— Смотрите…

Она встала, шумно вздохнула и принялась махать руками — все быстрее, быстрее, быстрее. Потом начала вращаться, для столь топорно сбитой фигуры поразительно легко. И вскоре закрутилась, как волчок, с немыслимой скоростью, ее красно-черное одеяние (купленное Артуром на уличной распродаже) раздувалось и хлопало на ветру. А потом действительно разогналась и теперь сама поднимала ветер, разворошивший кучу газет в углу. При этом она постепенно съеживалась в размерах и, когда наконец остановилась, превратилась в крупного ворона с черно-красным платком, повязанным на шее.

— Понравилось? — спросила она, не то каркая, не то щебеча.

— Великолепно! — воскликнул Сэмми. — Ну и представление!

Ворон похлопал крыльями и поднялся в воздух, выписывая по комнате головокружительные виражи, и вдруг — хлоп! — в один миг опять превратился в Лууму, слегка ошалевшую, но весьма довольную собой.

— Великолепно! Просто чудесно! — повторил Сэмми. И к Артуру: — Слушай, малыш, из этого можно сделать прибыльное дело!

— Говоря по правде, — сказал Артур, — с деньгами у меня стало туговато.

Сэмми пожал плечами.

— Расследование должно закончиться с недели на неделю, и тогда я выпишу тебе чек. Но когда в доме полно самых настоящих богов, какие могут быть проблемы с деньгами?

— Принимать богов в качестве гостей обходится недешево.

— Мы же внесли свою долю, — возмутился Листячок. — Разве мы не привезли тебе ничего из Божьего царства?

— Вы про слитки? То, что я выручил за них, уже истрачено.

— А все остальное барахло?

— Не приложу ума, что с ним делать, — признался Артур. — Я же не владелец антикварной лавочки.

— Можно мне взглянуть? — вмешался Сэмми.

Листячок удалился в гараж и притащил большую картонную коробку с вещицами, какие боги привезли с собой из неведомых краев, откуда прибыли сами. В коробке были кольца, броши, подвески и серьги, чаши и кубки, резные и литые статуэтки, браслеты и прочие безделушки. Сэмми перебрал все вещицы одну за другой.

— Здесь есть кое-что ценное, — сообщил он, помолчав. — Вот это похоже на золото, полным-полно серебра, и готов держать пари, что некоторые из драгоценных камней — настоящие. А уж о качестве изготовления и говорить не приходится.

— Понятия не имею, что со всем этим делать, — заявил Артур.

— Зато я имею, — не смутился Сэмми. — У меня есть парень, способный оценить стоимость камней и металла. Кое-что в этой куче выглядит по-настоящему древним. И есть парень, который может сбыть это добро на специализированном ювелирном рынке.

— И не придется указывать, откуда оно взялось? — усомнился Артур.

— Есть еще один парень, который может заняться подготовкой свидетельств о происхождении антиквариата. — Тут Сэмми обратился к Листячку напрямую: — Не разрешите ли мне утрясти для вас данное затруднение? Я выколочу максимальную цену, а за комиссию возьму всего-то десять процентов. Будут еще кое-какие расходы, и все равно условия выгодные, не правда ли?

— По мне так все хорошо, — заявил Листячок.

— Стало быть, договорились, — обрадовался Сэмми, тряся Листячку руку.

— Есть еще кое-какое добро, — вмешалась Луума.

— Какое? — заинтересовался Сэмми.

— Мы подобрали его, когда бродили по окрестностям в поисках пищи. Оно сложено в глубине гаража под брезентом.

На сей раз они отправились в гараж все вместе и обнаружили там аккуратно сложенные штабелем два тридцатидюймовых телевизора в фабричной упаковке, почти новую электрическую газонокосилку и сверлильный станок.

— Где вы все это взяли? — требовательно спросил Артур. — Я же ничего этого в глаза не видел!

— Мы решили, что тебе незачем об этом знать, — ответствовала Луума. — Ты интеллектуал, и мы тебя уважаем. А вот твой друг — истинный бизнесмен.

— Точнее не скажешь, я бизнесмен, — объявил Сэмми. — Дайте мне парочку дней. Я знаком с людьми, которые знакомы с другими людьми, и те избавят вас от этого имущества с самой пристойной оплатой.

— Не возражаю, — откликнулась Луума, и Листячок кивком подтвердил свое согласие.

— Это неэтично! — возгласил Артур.

Все посмотрели на него так, будто он остался последним сумасшедшим на Земле.

— Не надо судить богов по человеческим меркам, — молвил Сэмми.

— Мне нравится твой друг, — высказался Листячок.

— Попозже вечером я вернусь сюда с грузовичком. Приятно иметь дело с вами, ребята.

С чем Сэмми и удалился, напевая: «Вот и настали вновь счастливые денечки…»

Глава 12

Деловые способности Сэмми были великим благом для богов, а Артура привели в изрядное изумление. Прямо на глазах Сэмми вырос из тощенького младшего брокера, над которым вечно подшучивали друзья, в важную криминальную фигуру со связями по всей Флориде. Товара на продажу день ото дня прибавлялось и прибавлялось, и Сэмми проявлял высочайшее умение избавляться от чего угодно, пряча следы в лабиринте сделок, — одни операции он фиксировал на бумаге кодом собственного изобретения, другие просто держал в голове. Он стал экспертом по украшениям и безделушкам божественного происхождения, нашел поставщиков излюбленной богами еды. Все было шито-крыто, поскольку сопровождалось щедрыми пожертвованиями в полицейские благотворительные фонды. И уж, конечно, Сэмми очень неплохо жил со своих десяти процентов, не говоря о беспрерывно возрастающих текущих расходах.

От него не требовали никаких финансовых отчетов. Как однажды заметил Листячок, боги — не бухгалтеры. А Артура отвлекли неожиданным делом, которое вскоре стало доминантой его жизни.

Впервые Артур прослышал про новый поворот событий от Сэмми, когда тот в очередной раз заглянул вечерком предъявить выручку и обсудить дальнейшие планы. Артур на этот раз даже не выходил, остался у себя в спальне, читая «Утешение философией» Боэция,[261] — чтение успокаивало, да и в утешениях он испытывал нужду. И тут в дверь просунулась голова Сэмми.

— Не мог бы ты, дружище, выйти к нам на минутку? Хочется кое-что с тобой обсудить…

Как-то само собой получилось так, что едва в дело вмешался Сэмми, Артура вынесло из центра событий. Его лично это вполне устраивало. Боги ему опротивели, и самым заветным желанием стало, чтоб они убрались по прежнему месту жительства и больше его не беспокоили. Дважды он даже рискнул сам затронуть этот вопрос, но Листячок уклонялся от ответа, ссылаясь на свою «миссию на Земле», которую надо-де завершить.

Когда Артур явился в гостиную, там сидели Сэмми, Листячок и Луума, а Йаах возился на кухне, смешивая напитки. Слово взял Сэмми:

— Артур, завтра тебе предстоит встреча с фотографом. Десять часов утра тебя устроит?

— Зачем вам моя фотография? — пришел в недоумение Артур. — Хотите напустить на меня злые чары?

Предположение вызвало общий чистосердечный смех.

— Да что ты, старичок! — воскликнул Сэмми. Становясь богаче, он вводил в речь чисто британские обороты, звучащие странновато при его пронзительном выговоре в нос. — Суть, видишь ли, в том, что мы хотим основать новую религию, и ты станешь во главе всей затеи.

Артур вытаращился в недоумении.

— Я???

— Честно говоря, главой ты будешь лишь номинально. Если не заострять термин чрезмерно, ты станешь мессией нашей новой религии.

Артур вытаращился снова.

— О какой религии мы толкуем?

Листячок, бросив взгляд на Сэмми, милостиво разрешил:

— Ладно, расскажи ему.

— Мы с Листячком уже обсуждали эту идею и, кажется, нашли броское название. Религия будет именоваться НОВТРЕЗАБ. Что расшифровывается «Новая, внушающая трепет религия замечательных древних богов». Так присоединяешься ты или нет?

— Ты вроде бы все время забываешь, — вмешался Листячок, — что я и мои друзья — боги. Мы вправе основать любую религию, какую нам захочется, и вправе назначить мессию.

— Что от меня потребуется?

— Ты мессия. Тот, кто дал толчок всему, что случилось. Теперь тебе остается лишь бездельничать с достойным видом. И просвещать людей по части наших религиозных обрядов.

— Каких же обрядов придерживается «НОВТРЕЗАБ»?

— Мы разработаем их по мере развития событий, — ответствовал Листячок.

Глава 13

В коттедже на Си-Грейп-лейн начали появляться новые боги, приглашенные Листячком и его дружками. Новички даже внешне отличались от первой группы. Иные являлись всего на пару-тройку дней, знакомились с общей картиной и, не сочтя ее привлекательной, возвращались по прежним адресам. Единственным устойчивым новоселом на этой стадии оказался Гегоман, которого Листячок представил как бога окружающей среды.

Гегоман был высок, довольно красив и задумчив — говорил мало, зато размышлял как будто много. Решив однажды познакомить его с Артуром, Листячок счел за благо удалиться в гараж, чтобы дать им возможность побеседовать без свидетелей.

— Никак не могу решить, — сказал Гегоман, — оставаться мне на этой вашей Земле или нет.

Он пояснил, что, в отличие от Листячка и прочих, не придерживается постоянной внешности. Боги обладают разными характеристиками, зависящими от их происхождения. Полный определитель богов и их качеств еще предстоит составить.

У Гегомана было несколько форм, и он медленно, но неуклонно трансформировался, переливался из одной в другую. Иногда он был мужчиной, а иногда она была женщиной, иногда Гегоман был сразу им и ею, а иногда не вполне тем и не вполне другим. Случалось, он становился гермафродитом, полумужчиной-полуженщиной, разделенными по вертикали: одна выпирающая грудь, а второй нет, там все плоско. Артур сделал вывод, что такая же половинчатость продолжается и в нижней части тела, хоть он этого не видел и искренно надеялся, что не увидит. Иногда Гегоман принимал звериный или птичий облик, а однажды на ковре в гостиной очутилась большая рыба и лежала задыхаясь, пока бог не вспомнил, кто он и что он, и не вернул себе себя. Гегоман был рассеянным, смутным и уклончивым — и в то же время неотразимым, и в то же время мог не на шутку напугать.

— Он не совсем обычен в нашей компании, — разъяснил Сэмми, — но мы на собрании пришли к выводу, что идея взять в команду бога природы обернется совсем неплохо…

— А я-то думал, что на Земле уже есть верховное божество по этой части, — промямлил Артур. — Гайя — вроде бы ее так зовут.

— О да, — подтвердил Листячок. — Гайя — прелесть, но уж очень вспыльчива. Совсем недавно она решила, что ей не по сердцу, как человечество относится к ней, и покинула Землю. Говорят, перебралась куда-то, где ей будут уделять больше внимания. Я пытался заманить ее обратно, но она возвращаться не пожелала.

— А Деметра и Персефона? Они ведь тоже специализировались в этой области, разве не так?

Листячок покачал головой.

— Разве ты не заметил, что мы не держим здесь греко-римских богов, да, по сути, ни одного бога основных религий? На то есть причина. Понимаешь, они смотрят на нас сверху вниз. Считают нас выскочками из небытия. Хуже того, они отказываются признавать мое лидерство, мое превосходство в каких бы то ни было духовных делах. Я просто не могу работать с богами, ставящими под сомнение мой авторитет.

— Откуда явился Гегоман?

— Его биография, пожалуй, темновата. Он заявляет, что восходит к ольмекам и индейцам племени кечуа. Но у него нет документальных доказательств. Честно говоря, мы не знаем, откуда он родом. Но он полноценный бог, в том нет никаких сомнений, и к природной среде относится всерьез. И искренне хочет работать с нами. Говорит, что его тошнило от бесцельного шатания по Ксулувиллю, где совершенно нечего делать. Предполагаю, что мы предложим ему краткосрочный контракт и посмотрим, как у него получится. Кто за? Превосходно! Кто против? Возражающих нет. Артур, ты не поднял руку ни за, ни против…

— У меня на сей счет нет определенного мнения.

— Что, признаться, не поднимает тебя в моих глазах, — изрек Листячок. — Можешь ты после собрания выделить мне минутку для разговора наедине?

Позже, в спальне у Артура, Листячок продолжил:

— Я сознаю, Артур, что все это далось тебе нелегко. — Артур кивнул, хоть и промолчал. — Ты, вероятно, думаешь, что я тебя одурачил или, по меньшей мере, использовал в своих целях. — Артур дернул плечом, но в глаза Листячку не взглянул. — Пойми, так было надо. С твоей точки зрения, это было нечестно, с моей — необходимо. В ваших человечьих мифах и легендах полным-полно историй о том, как боги надували людей, обещая им одно, а подсовывая взамен другое. Уверяю тебя, тут уж ничем не поможешь. Божества следуют иной программе, нежели люди, и свой долг сознают по-иному.

— Спасибо, что вы просветили меня, — вымолвил Артур. — Но мне от того не легче.

Глава 14

Листячок без конца путешествовал в поисках новых богов для своего пантеона. Он нашел Шанго под легким навесом в тропических джунглях на юге Божьего царства, нахлебавшимся пальмового вина и льющим слезы от жалости к себе.

Оказалось, что Шанго только что выставили с приема, который устроили греко-римские боги. Марс-Арес остановил его при входе: «Ты куда, мальчуган? Таким, как ты, здесь не место!..» Пришлось спешно ретироваться. Вернувшись в хижину в джунглях, Шанго содрал с себя черный вечерний костюм, созданный специально для данного случая. Напившись монументально, по-королевски, он выкрикивал оскорбления в адрес белой расы и ее чванливых богов.

Бушевал Шанго до тех пор, пока не выдохся, затем впал в глубокую хандру — состояние, которое он мог поддерживать до бесконечности, — и именно в таком состоянии его застал Листячок.

— Детка, что стряслось?

Вопрос был задан в дружески-бесцеремонной манере, призванной убедить легковерных, что Листячок — доброжелательное, искреннее божество.

— Они меня выперли взашей, — всхлипнул Шанго.

— Кто — они?

— Арес и компания. Не пустили меня к себе на прием. А я-то и хотел всего-навсего показать им парочку фокусов. Предвзятость недостойна богов, разве не так?

— Уверен, что так. Настолько недостойна, что я решил кое-что предпринять. Я собираю новый пантеон.

— Что такое пантеон? — осведомился подозрительный Шанго.

— Пантеон — это сообщество, коллектив богов, — объяснил Листячок. — Мой пантеон будет антирасистским, межконфессиональным. Как тебе такая идея?

Шанго передернул плечами.

— А что толку от твоего пантеона? Боги больше на Земле не работают.

— Ситуация коренным образом изменилась.

— Как это может быть? У тебя что, есть специальное разрешение от высших богов?

— У меня есть кое-что получше. Я заполучил человека с ключом.

— С каким еще ключом?

— С великим ключом. С самым главным. С тем, который считался давно утраченным и который позволяет человеку беседовать с богами, отдавать им команды и вызывать их на Землю.

— С ключом Соломона?

— Вот именно.

— Ммм… Мне доводилось слышать об этом ключе. Только ведь если человек обладает ключом, он становится сильнее богов. Не связывался бы ты с ключевой мерихлюндией, братец!

— Все, что ты сказал, мне известно, — ответствовал Листячок. — Но я знаю и человека, владеющего ключом. Да, у него ключ, но простофиля даже не догадывается о власти, которую получил вместе с ключом.

— А ты не заливаешь?

— Поверь мне, ну зачем бы я стал тебе врать? Человек с ключом нуждался в одной услуге, усек? И не соображал, что имеет право мне просто-напросто приказать. Нет, он попросил меня вежливо-вежливо, и я, расчухав, как обстоят дела, заключил с ним сделку.

— Ну-ка расскажи подробнее, — потребовал Шанго.

— Я заявил ему, что исполню его глупую просьбишку, но только при условии, что он даст мне разрешение снизойти на Землю и действовать там по моему усмотрению.

— И он, конечно же, не согласился?

— В том-то и дело, что согласился, — воскликнул Листячок. — Предоставил мне полную свободу действий.

— Как же так? Человек оказался достаточно умен, чтобы найти ключ, и одновременно достаточно туп, чтобы заключить с тобой подобную сделку?

— Да, мало похоже на правду, но случилось именно так. И теперь я стою во главе перспективной религиозной организации под именем «НОВТРЕЗАБ», а сам этот парень служит у меня мессией.

Шанго рассмеялся высоким крякающим хохотком — странноватый тембр для столь массивного тела.

— Стало быть, ты босс?

— Точно. Я босс. И я спрашиваю, согласен ли ты примкнуть к нашей организации и поработать на меня.

— Звучит неплохо, — отозвался Шанго. Затем, припомнив свою природную подозрительность, добавил: — А моя-то выгода какова?

— О деталях можно договориться позже. Но ты станешь членом совета пантеона и получишь равный голос в решении всех вопросов. Разве это не честно?

— Может, и честно. А ты, собственно, кто такой?

— Я в НОВТРЕЗАБе глава исполнительной власти. И это тоже по справедливости. Ведь именно я встретился с этим мужиком и заключил с ним сделку, так что мне по праву досталось и решающее слово.

— Значит, ты забрал власть в свои руки, — подытожил Шанго. — И все равно твое предложение привлекательно. Записывай меня в свою команду.

— Добро пожаловать, — ответил Листячок.

Глава 15

Сэмми назначил съемку на утренние часы. Фотограф оказался латиноамериканцем, пухлым коротышкой с коричневой кожей и тонкими черными усиками. Он явился весь увешанный камерами, штативами, экспонометрами и коробками с пленкой. В гостиной на Си-Грейп-лейн, как всегда, царил хаос. Листячку делали маникюр; занималась этим крохотная богиня с крыльями летучей мыши, — откуда он только ее выкопал? Она висела в воздухе, как птичка колибри, и беспрерывно щебетала раздражающе-писклявым голоском. Луума и Йаах устроились на подоконнике, состязаясь в самой заковыристой ругани. А Ротте уселся скрестив ноги на ворсистом ковре и полировал замшевой тряпочкой ожерелье из младенческих черепов.

— Я Гомес, — представился фотограф. — Эрнандес велел мне прибыть сюда, сказав, что у вас есть для меня работа.

— Вы уложились точно в срок, — сказал Сэмми. — Здесь, в гостиной, пожалуй, тесновато. Пойдем к Артуру в спальню — это, наверное, единственное тихое место во всем доме.

Вдвоем они затащили оборудование в спальню Артура. Хозяин поднялся с постели, где читал «Путеводитель по древним забавным приметам» Шлемменера, пятый том серии. Сэмми объявил Гомесу:

— Представляю вам Артура Фенна, мессию богов, президента НОВТРЕЗАБа.

Фотограф кивнул, не выразив удивления.

— Я Гомес из «Фото Акме». Рад встретиться с вами, мистер мессия. Вам нужны снимки на паспорт, так?

— Нет, — вмешался Сэмми. — Нужны рекламные фотографии.

— Для рекламы какого рода?

— Для нашей рекламы на всю полосу в «Майами геральд». А также для брошюр, которые мы намерены издать.

— Снимки цветные или черно-белые?

— И те и те. И постарайтесь, чтоб он выглядел получше.

Гомес пригляделся к Артуру и покачал головой, словно заявляя: «Вы даете мне такой объект и еще надеетесь, что я слеплю из него что-то пристойное?..» Вслух он произнес:

— Ладно, сделаем все, что сможем.

Гомес установил свет, присмотрелся к тому, что получилось, поменял лампы местами, поставил фильтры, натянул марлевые экраны для смягчения теней, наклонил Артуру голову в одну сторону, в другую… Наконец нашел эффект, какого добивался, и начал с поразительной быстротой отщелкивать кадр за кадром камерой «Никон» на батарейках. Отснял пару пленок и наконец оповестил:

— Ну вот и все. Вы заплатите мне сразу? Эрнандес говорил, что оплата на месте.

— И говорил правильно, — отозвался Сэмми. — Ваши деньги при мне. Однако я намерен сделать вам и другое, более рискованное предложение. Значит, первая возможность — я даю вам сто долларов, и точка.

— Недурно за час работы. Вполне мог бы смириться с такой оплатой. А вторая возможность?

— Вторая в том, что мы позволим вам заработать себе имя. На каждом опубликованном снимке Артура будет значиться «Фото Гомеса».

— И сколько денег в придачу?

— В этом случае никаких денег. Выбирайте — сто долларов или подпись под снимками.

Поразмыслив минутку, Гомес спросил:

— А если я соглашусь на ваше контрпредложение, то сколько, по-вашему, я смогу заработать?

— Если наша затея будет иметь успех, на какой я рассчитываю, мое предложение принесет вам десятки тысяч долларов. Вы же первый, кто снял посланца богов.

Гомес прищурился, подсчитывая в уме.

— Если эта нелепица и впрямь упрочится, снимки могут стоить кучу денег. С другой стороны, может случиться и так, что они не будут стоить ни гроша.

— Решайте, как хотите, — ухмыльнулся Сэмми, помахивая перед Гомесом стодолларовой купюрой.

Вероятно, фотограф решил, что здесь происходит нечто воистину многообещающее. И сказал:

— Похоже, что этот ваш парень подает надежды. А уж боги, которые здесь толкутся, — это даже чересчур. Я выбираю подпись под снимками. — Подумал еще чуть-чуть и добавил: — Правда, хотелось бы внести одно дополнение.

— Валяйте.

— Вы указываете мое имя, как обещали. И рядом номер телефона. Если согласны, получите свои снимки бесплатно.

— Разумно, — согласился Сэмми. — Но должен вам сказать, быть фотографом богов — большая честь. Мы не собираемся предоставлять ее вам за здорово живешь. Вот что, пожалуй: можете провести десять сеансов на предложенных вами условиях, а потом, если пожелаете продолжать работу с нами, обсудим, какой вы будете выплачивать нам гонорар.

— Никогда не слышал ни о чем подобном.

— Посмотрите на дело с такой стороны: вообразите, что вы получили эксклюзивные права на фотографии Майкла Джексона.

— Понял. — Гомес кивнул и, вновь прищурившись, окинул Артура оценивающим взглядом. — И вы думаете, что ваш малыш сделается вторым Майклом?

— Лучше. Артур — основатель следующей великой мировой религии. Артур станет крупнейшей фигурой после Иисуса Христа.

— Не богохульствуйте. — Гомес осенил себя крестным знамением. — Но так или иначе, я с вами. Думаю, вам, ребята, выпадет успех.

После свидания с фотографом Артур хотел пойти прогуляться, но выяснилось, что Сэмми назначил еще и встречу с портными, и вскоре он оказался в кольце мастеров и их помощниц, обвешивающих его рулонами тканей, склоняющихся над ним с булавками во рту — тут складка, там оборка, — а сами портные, отступив на шаг, придирчиво оценивали результат. Богатые ткани внушали Артуру: «Ты совершенно особенный». Его наряжали в шелк и атлас, в камзолы, прошитые золотой и серебряной нитью, а на голову водружали шапочки с многоцветными бусами. А затем последовали меховые мантии, украшенные перьями плащи, шикарные рубашки и блузы, даже с разрезными рукавами, широкие пояса мягкой кожи и вышитые туфли с загнутыми вверх носками. Осмотрев себя в зеркале, Артур остался доволен. Понятно, что это абсурд, — но ведь мода всегда абсурдна. И кому дано судить об одеяниях мессии — разве что другому мессии либо богу.

Вплоть до самого вечера Артуру не выпадало минуты, когда бы он мог уединиться в спальне с книжкой. А это была теперь для него лучшая часть дня. С самого прибытия богов он проводил в спальне по многу часов, изучая древние книги. Тогда он наконец ощущал покой. Всю жизнь его тянуло к таинственному, невразумительному, непостижимому, да и просто к невозможному. Именно эта тяга и привела его, если разобраться, к увлечению мифологией.

В дверь постучали, и вошел Листячок.

— Не хотелось бы тебя беспокоить, но я только что вернулся из Божьего царства, и мне подумалось, что это придется тебе по вкусу.

Он вручил Артуру фолиант из хрупких пальмовых листьев, забранных под пластиковый переплет, под заголовком «Желтая книга Тота». Артур принял ее с благодарностью: ну не завидна ли жизнь, когда боги сами дарят книги, исполненные древних тайн?

Часом позже Луума явилась с «Антологией жертвоприношений лумерийских асклепов». Нет, не с оригиналом, но с очень хорошей копией, к тому же единственной на всей Земле, — Луума сперла ее в Центральной Божеской библиотеке.

А после ужина, который Артур съел не выходя из комнаты, с подноса, ворвался Ротте с «Повелениями сражающихся сверхбогов», и следом пожаловал Гегоман с томом, якобы составленным самими богами, — «Об убийствах для удовольствия и в культовых целях». Эти две книжки были на языках, которых Артур не ведал, — но боги с превеликим удовольствием время от времени выступали в качестве переводчиков.

Глава 16

В доме у Артура воцарились жара и хаос, тут стало тесно и вонюче, и Сэмми пожелал прикупить соседний коттедж, чтобы дать всем чуть побольше места. А Артур даже не догадывался, что соседний участок продается.

— Нет, Самуэльсоны окончательно еще не решили, — сказал ему Сэмми. — Однако я сделал им предложение, которое они не смогут отвергнуть.

— Но на какие шиши ты собираешься покупать дом? Только не на мои деньги, да у меня их и нет. Мне же до сих пор не заплатили за золотую аферу.

— На твои деньги не претендую, — ответил Сэмми. — Дом будет оплачен из выручки, полученной за последнюю партию золота и драгоценных камней, какую доставили боги.

— И этого хватит?

— Обойдемся, пока не начнут поступать взносы.

— Взносы?

— От наших приверженцев.

— Я и не знал, что у нас появились приверженцы.

— Первая партия прибудет через полчаса. Как раз успеем зайти к соседям и завершить сделку.

— А я-то тебе зачем?

— Пошли, посмотришь, как это делается.

Они отправились на соседний участок и позвонили. Дверь открыл Джосая Самуэльсон, осанистый седовласый стоматолог на пенсии.

— А, это опять вы! — воскликнул Самуэльсон. — И на этот раз вы привели Артура. Привет, Артур!

— Как здоровье хозяйки? — осведомился Сэмми.

— По-прежнему мучается с кожей. Вы никогда не видывали таких болячек. Единственное, что ей помогает, — полежать в ванне с вазелином.

— Печально слышать, — откликнулся Сэмми. — Но вспомните, я же предупреждал на прошлой неделе, что зараза на подходе.

— Вы говорили что-то о злых чарах.

— Говорил. Это все боги. Когда что-то выходит не так, как им хочется, они напускают чары. Я просил их не делать этого, но вы же понимаете, каково договориться с богами.

— А у меня разболелись зубы, — пожаловался Самуэльсон. — И мой дантист не может найти причину.

Сэмми грустно покачал головой.

— Зубной наговор. Я убеждал Ротте не прибегать к наговорам. Но он так расстроился…

— С чего это он расстроился?

— Ему надоело спать вповалку с прочими богами в Артуровом домике. Он хочет иметь собственный дом. Да и другие боги хотят того же.

— Так почему бы не купить ему дом? В городе полным-полно домов на продажу.

— Но они не примыкают к участку Артура.

Самуэльсон подчеркнуто пожал плечами.

— Ну и что? Чтоб повидать друзей, всего-то и надо пройти пару кварталов.

— Да нет, дело не в том. Участки непременно должны примыкать друг к другу, чтоб образовалось единое священное пространство. Мы называем такое пространство «теменос».[262]

— Вы задумали слить два участка в единое подворье?

— И еще несколько других, мистер Самуэльсон. Мы уже обратились к домовладельцам по ту сторону от нас, к соседу и следующему за ним. Есть уверенность, что сделки состоятся до конца недели. Точно так же, как ваша собственность перейдет к нам прямо сейчас.

— Вы мне угрожаете?

— Ничуть. Просто предупреждаю. Сегодня у вас болят зубы — не советую выяснять, что боги припасли для вас на будущую неделю. А мы этого вовсе не хотим. Следовательно, зайдем в дом и просмотрим бумаги за стаканчиком вина, которое так превосходно делает ваша супруга.

— Ну и черт с ним, — решил Самуэльсон. — Мы и без вас хотели переехать в Майами-Шорс. Эта округа все равно катится псу под хвост. Извините, не хотел вас обидеть.

— И не обидели, — заявил Сэмми, возложив одну руку на плечо Самуэльсона и легонько подталкивая его в комнаты, а другой рукой доставая бумаги из внутреннего кармана пиджака.

Самуэльсоны выехали через три дня. Сэмми решил превратить их дом в учебный центр и пригласил Артура на пробное занятие.

Первую группу новообращенных доставили на грузовике из вытрезвителя округа Дейд. Их было десятеро, семь мужчин и три женщины. Каждому и каждой было выплачено по десять долларов, чтоб они записались в НОВТРЕЗАБ и выполнили для данной организации кое-какую работу — детали, мол, оговорим позднее. Прибывшие устроились на припасенных Сэмми складных стульях.

— Слушайте внимательно, — возгласил Сэмми. — Я остановил свой выбор на вас, ребята, поскольку вы все говорите, что хотели бы работать, но не можете найти работу. Это так?

— Именно так, — отозвался один из мужчин. — Никто не хочет брать нас, потому что мы пьяницы.

— Ничего не имею против пьяниц, — изрек Сэмми. — Можете работать на меня в пьяном виде.

— В пьяном виде? Вы не собираетесь заставлять нас бросить пить?

Сэмми решительно покачал головой.

— В нашей организации можно пить и в рабочие часы. Это даже поощряется.

Новообращенные расцвели улыбками. Затем один из них осознал, что проблемы не исчерпаны.

— Но где мы возьмем выпивку?

— Наша организация, — улыбнулся Сэмми, — будет снабжать вас выпивкой. А также небольшой суммой карманных денег.

Пьяницы переглянулись, заподозрив неладное. Сбывается затаенная мечта пьяниц — не может быть! Где ловушка?

— Что же мы должны за это делать, мистер?

— Рассчитываю, что вы будете приводить минимум двух новообращенных в неделю.

— Даже пьяниц?

— Хоть мертвых, лишь бы у них были действующие карточки избирателей. На данной стадии нам надо набрать как можно больше приверженцев.

Пьяницы дружно закивали. До сих пор они слушали благодетеля со всем вниманием. Где же спиртное? Однако Сэмми, как оказалось, еще не кончил.

— Мы также рассчитываем, что ваши собственные карточки будут в полном порядке и вы будете голосовать там и тогда, где и когда мы скажем, и за тех, кого мы предложим.

Пьяницы призадумались. Вот она, ловушка, — недаром условия были лучше всяких ожиданий. Наконец нашелся смелый, решивший высказаться:

— Разве это не против закона — покупать и продавать голоса?

— Это не против божественного закона, — отрезал Сэмми.

Пьяницы вновь закивали: выходит, даже самые заковыристые вопросы совести могут иметь простые ответы. Смелый опять решился:

— Ну для меня это не проблема. Но если пронюхают легавые, хлопот не оберешься…

— О легавых не беспокойтесь. С ними все будет шито-крыто.

— За кого нам надо голосовать?

— Вас предупредят заранее.

— А где выпивка?

— Идите на кухню, нальете себе сами.

Глава 17

Разорвав помолвку с Артуром, Мими надеялась, что на следующий день он позвонит и будет подкупающе-униженно умолять передумать. И она планировала передумать, прочитав ему предварительно лекцию насчет его поведения вообще и по отношению к ней в особенности. Перевоспитание Артура было одной из ее излюбленных тем, и она ожидала предстоящего разговора с нетерпением. Но шли часы за часами, а Артур не звонил. Она впала в раздражение, затем в тревогу. До нее наконец-то дошло: случилось нечто выходящее за рамки ее понимания. Не ведая, как быть дальше, она позвонила Сэмми, и тот вечерком повел ее в «Слава Богу, пятницу».

— Ох, Сэмми, — проворковала Мими, прихлебывая коктейль «Рой Роджерс». — Те существа были чудовищны, совершенно чудовищны. Как только Артур мог впустить их к себе в дом?

— Постарайтесь понять — за их необычным поведением скрываются серьезные причины.

— Как это?

— Чудовищно — это единственное определение, которое современный человек может подобрать для божественного.

— Да неужели?

Сэмми подтвердил предыдущие слова кивком и продолжил:

— Наш век — не время для кротких персонажей из давнишних религий. Они сегодня не котируются. Боги, настоящие боги, — создания из кошмара.

— Не могу в такое поверить.

— Вы видели их собственными глазами.

— Да, видела, — согласилась Мими. — Ох, Сэмми, но ведь они ужасны!

— Такова новая реальность, — ответил Сэмми с самодовольством того, кто поставил себя в самый центр этой новой реальности. Мими на минуту примолкла. В ресторане гудели голоса, смутно жужжала музыка. Люди развлекались, сидя за столиками с напитками. Мими тоже хотела бы развлечься, но ни разу в жизни не разобралась, как именно. В ней воевали противоречивые эмоции: она боялась того, чего хотела, и хотела того, чего боялась. По натуре она была серьезной — а ей хотелось быть веселой, беспечной, даже беспутной. Артур представлялся ей неплохим компромиссом — такой же рассудительный, как она, никоим образом не легкомысленный. Однако его профессия, мифология, была странной, загадочной, возможно, даже опасной, — так Мими думала в начале знакомства. На нее произвели впечатление старые книги, собранные Артуром амулеты и талисманы — от них исходило невыразимое обаяние древности, и это ее возбуждало. Более того — хоть она не призналась бы в том даже Салли Джин, своей лучшей подруге, — она ощущала сексуальный трепет.

«Наверное, я дрянная девчонка, — думала она не без гордости, — если чувствую то, что чувствую». Но от правды не скроешься, а ей время от времени мерещилось — не постоянно, скорее короткими неподконтрольными вспышками, — что она сама стала служительницей некоего древнего запретного культа. Она воображала себя в кругу лохматых почитателей, стоящей у ревущего костра, обнаженной до пояса, с глубокими тенями под небольшими, но хорошо очерченными грудями, со струящимися по плечам темными змеистыми волосами, со сверкающими глазами… Бьют барабаны, завывают плаксивые флейты, почитатели впадают в умопомрачение, их руки тянутся к ней — и она тут же отсекает эти руки напрочь. Какая чепуха! Какое дурное, но возбуждающее видение! Ей пришлось преодолеть себя, чтобы вновь сосредоточиться на том, что говорил Сэмми, — тем более что он говорил небезынтересное.

— Времена древних культов возвращаются, Мими, — вещал Сэмми. — Все ведущие религии исчерпали себя, им конец. Они неплодотворны. А мы способны создавать. Мы заполучили настоящих богов, Мими! Быть может, они не обаятельны, зато они настоящие, они способны творить! И они вознаграждают тех, кто им служит…

— Тех, кто служит? — вяло переспросила Мими. — Не понимаю, на что вы намекаете.

Она ждала ответа, ощущая тот же непрошеный прилив сексуального возбуждения.

— Люди, многие люди будут служить им жертвоприношениями и танцами. Поклонников будет становиться больше и больше по мере того, как боги будут проявлять себя все активнее.

— Воображаю, как это будет выглядеть, — сказала Мими уклончиво.

— Вы же видели «Десять заповедей»? Картину крутят каждый год на Рождество.

— Видела, конечно. Чарлтон Хестон лезет на гору за священными свитками.

— Это не то, про что я подумал. Помните сцену, когда дети Израиля поклоняются золотому тельцу?

— О да. Шокирует.

— Возможно. Но и возбуждает, не правда ли?

Кадры из фильма вспыхнули в памяти, и Мими воскликнула:

— Я бы никогда на такое не согласилась!

— Вы могли бы быть жрицей во главе церемонии.

Она уставилась на него не мигая. Неужели он прочел ее мысли? Или в подобных фантазиях нет, в сущности, ничего необычного?

— Я? — удивилась она с неуверенным смешком. — По-вашему, я способна на это?

— Сами знаете, что да. Я видел вас танцующей, Мими. У вас удивительное чувство ритма. Лицо, фигура — все при вас. Вы могли бы стать великолепной жрицей.

Она запнулась, прежде чем продолжить мысль:

— Но эти языческие жрицы творили ужасные вещи!

Сэмми также ответил не сразу, тщательно подбирая слова:

— Если боги живут во плоти и если они впрямь чего-то хотят, так чему тут ужасаться? — Она смотрела на него во все глаза, щеки ее пылали. — И суть в том, что мы едва-едва сделали первые шаги. Все только зарождается, и сегодня возможны любые нововведения.

— Вы сказали «мы». Кто — мы?

— Я участник этого предприятия с самого начала. И вы тоже могли бы стать участницей, Мими. Если захотите.

— Не предлагаете же вы мне… Или вы всерьез?

Сэмми пригляделся к ней пристально. У нее дрожали пальцы. Она всегда догадывалась, что он проявляет к ней интерес, но младший маклер, кожа да кости, — ей-то что за выгода? Теперь он, однако, переменился, словно зарядился энергией этих странных богов.

Положив на столик двадцатидолларовую бумажку, Сэмми встал и подал ей руку.

— Здесь слишком шумно. Пойдем куда-нибудь, где можно поговорить без помех. Вам уготовано блестящее будущее, Мими. Вы можете стать для НОВТРЕЗАБа воистину незаменимой.

Она послушно пошла за ним к машине и даже не спросила, куда они едут. Накатило чувство, что перед ней раскрываются новые горизонты. Это пугало — но и завораживало, и даже очень.

Часть II

Глава 18

Сделаем отступление, которое, как вскоре выяснится, будет иметь для нашего повествования огромное значение.

В то время, как с Артуром случилось то, что случилось, во Вселенной все шло себе спокойненько своим чередом. И вдруг она ощутила острую боль, обязанную своим возникновением сигналу, который Артур подал, сам того не ведая.

Какому сигналу? — спросите вы. Знайте, что когда смертные вступают в контакт с Божьим царством, Вселенная откликается на это маловероятное событие самым обычным из всех возможных способов — болью. Боль есть признак предполагаемого нарушения установленного хода вещей и их последовательности.

Вселенная усвоила, что к таким сигналам надо прислушиваться. И в порядке самозащиты создала существо, призванное озаботиться возникшей проблемой. Она создала Астураса, бога высшей категории, с единственной задачей — выяснить, в чем дело, что не так, и как-нибудь выправить положение.

На всякий случай Вселенная создала еще дюжину божеств — вторую линию защиты. Если у Астураса что-либо не заладится, тогда настанет очередь этих двенадцати.

Рождение Астураса свершилось в пространстве, отнюдь не совпадающем с Божьим царством. У этого пространства даже нет определенного имени, хотя некоторые называют его измерением многих вероятностей.

В измерении многих вероятностей для Астураса были заготовлены ферма с домом, земельный участок, стадо коров и жена, красавица Летайа, которая не только предназначалась ему, но и родилась одновременно с ним, чтоб они никоим образом не разминулись.

Однако самомнения жена Астурасу не прибавила. Он был рожден с точным знанием того, для чего рожден. И в силу такого знания почти не имел времени ни на ферму, ни на коров, ни на жену. Он должен был исполнить роль, для которой рожден, — спасти Вселенную от разрушения, начало которому положил Артур, вступив в контакт с Божьим царством.

Это если в общих чертах. Но надлежало еще и решить, что предпринять конкретно.

Волей-неволей пришлось подумать. Сказав Летайе, чтобы не ждала к ужину, он отправился в минарет, воздвигнутый над одним из углов дома как место для медитаций. Здесь он расположился на любимой подушке, уставился в одну точку и принялся мыслить. Напряженная мозговая деятельность вскоре подсказала ему решение, как свести на нет угрозу для Вселенной, возникшую вследствие действий Артура.

Надо нанести визит Ткачу миров. Если Ткач поможет, Астурас сумеет совершить то, что ему предначертано. Решение пришло резко, вспышкой. Таково преимущество судьбы, предопределенной заранее: можно не тратить время на перебор бесчисленных вариантов.

Спустившись с минарета, он попрощался с женой.

— Мне надо уехать и кое-что совершить.

— Ты надолго?

— Трудно сказать.

— А в чем дело?

— Нужно починить главный миф, поддерживающий Вселенную и всю прочую жизнь.

— А я-то думала, что мы создадим наш собственный миф!

— Конечно, создадим. Займемся этим сразу же, как я вернусь.

Прекрасная темноволосая Летайа отнюдь не радовалась тому, что он уходит прежде, чем они как следует познакомились. Астурас вновь заверил ее, что вскоре вернется и сотворит совместно с ней новый миф, решительно отличный от того, который предстоит чинить, миф, касающийся их обоих. Летайа просила не задерживаться надолго. С чем он и отбыл.

Астурас летел сквозь черноту космоса. Стремительно, изо всех сил, не позволяя себе задержаться и подурачиться со звездами и планетами, рассыпанными на его пути, как зерна бриллиантовой пыли. Он миновал Млечный Путь, даже не нырнув вглубь, отказывая себе в любых забавах во имя главной цели.

И вот он добрался до большого, смрадного от старости фабричного здания. Оно было сложено из серых строительных блоков, оставшихся от других объектов Вселенной. Странное было зрелище — здание просто висело в пространстве. Вывеска над входом отсутствовала: те, кто мог найти это место, ни в каких вывесках не нуждались.

Войдя, Астурас очутился в огромном зале, большую часть которого занимал исполинский ткацкий станок. И кто-то на этом станке работал: нити бежали вдоль и поперек во всех направлениях, сверкали и блестели, пересекаясь и исчезая в бесконечности.

Раздался голос:

— Чем могу тебе помочь?

Обратив взор вниз, Астурас увидел паука, вернее, паучиху — тварь была женского пола.

— Ты и есть Ткач миров? — осведомился Астурас.

— Имею честь носить такое прозвание, — ответила паучиха.

— Мне нужно найти одну отдельную нить.

— Какая из них тебе понадобилась?

— Та, что предотвращает надвигающуюся гибель Вселенной.

— Знаю, о какой ты ведешь речь, — сказала паучиха. — Недавно нить начала подергиваться, и я сказала себе: «Значит, кто-то вот-вот явится воспользоваться ею».

— За тем я и пожаловал.

— Изволь, я покажу тебе эту нить.

У паучихи было множество проворных конечностей, и, погрузив их в бесконечную паутину нитей, она ловко извлекла одну из них.

— Ну вот та, которую ты ищешь. Теперь возьми ее в руку.

Астурас взял нить и слегка подергал. Откуда-то издалека донесся слабый крик.

— Это еще что? — изумился Астурас.

— Это Декстер. Нить тянется именно к нему. В метафорическом смысле, конечно, но в твоих целях вполне надежно.

— В таком случае последую туда, куда ведет нить. Большое спасибо. Очень признателен.

— Не стоит благодарности, — заявила паучиха и вернулась к прежним своим занятиям, каковы бы они ни были, пока их не прервал Астурас.

Глава 19

Эдгар Аллан Декстер, владелец «Сверхъестественной службы Декстера», сидел у себя дома в городке Свит-Хоум, штат Орегон, в настроении весьма самодовольном.

Не часто случается, что смертным выпадает шанс получить такую работу: она предназначалась богам, но тем оказалось лень ее выполнять. Смертные, занятые на божеской работе, не могут не сознавать, что им повезло.

Эдгар Аллан Декстер принадлежал к числу подобных счастливцев. Много лет назад он очутился в нужном месте в нужное время, и ему довелось оказать заезжему божеству услугу, избавив от затруднений, пусть скоротечных и несущественных, но все равно раздражающих. В благодарность божество обещало Декстеру встречную милость. И Декстер додумался попросить о работе в промежуточной области, затрагивающей как богов, так и людей, а точнее, в области их взаимоотношений. Божество придумало такую работу, и Декстер стал чем-то вроде полубожественного уполномоченного по жалобам.

Сама по себе работа была синекурой: Декстеру платили, а он не делал почти ничего, поскольку отношения богов и людей находились тогда на точке замерзания. Вместе с работой он приобрел статус полубога и возможность вести одновременно несколько интересных жизней. Такая удача выпадает разве что раз на веку: привлечь внимание небес — почти то же, что привлечь внимание Голливуда.

Одна из жизней Декстера протекала в Америке XX века, где он выступал посредником между богами и людьми. В другой жизни он жил на Барбари-Коуст в Сан-Франциско, в XIX столетии, и управлял известным игорным заведением. В третьей он попал послом в Париж от Белого дома Томаса Джефферсона.

В двадцатом веке он считался пенсионером, был счастлив в семейной жизни и поселился в Орегоне, в Свит-Хоум, где выращивал розы. И, перепрыгивая из одной жизни в другую, он мог замедлять процесс старения — тот шел черепашьими темпами. Он и понятия не имел, как боги ухитрились даровать ему жизнь одновременно в прошлом и в настоящем. Однако полагал, что это ловкий фокус, и не задавал лишних вопросов.

Все шло — лучше не придумаешь, и тем не менее, когда в его кабинет в Свит-Хоум вошел высокий посетитель, похожий на бога, он понял, что пробил час расплаты.

Декстер позвонил жене по внутренней связи и попросил подать гостю глазированные булочки и сливочный сыр. Предложил богу кресло и осведомился: не угодно ли, чтобы хозяин помыл ему ноги?

— Благодарю, это старомодно, — отказался Астурас. — Я пришел побеседовать об одной недавно всплывшей проблеме.

— Надеюсь, я не совершил ничего плохого.

— Побеседуем, посмотрим. Кажется, некоторое время назад тебе звонил человек по имени Артур Фенн?

— Да, человек звонил. Только я не помню, как его звали.

— Это был Артур Фенн. Он просил тебя о помощи.

— Действительно просил. Я ответил отказом.

— Плохо, — откликнулся Астурас.

— Но откуда было мне знать, — воскликнул Декстер, пожав плечами, — что он важная шишка?

— Ты поступил опрометчиво, Декстер. Ты позволил этому типу пролезть в Божье царство на ощупь, без должного руководства, и он заключил крайне невыгодное соглашение с объявленным вне закона богом по прозванию Листячок.

— Я и не знал об этом.

— Наверное, не знал. А следовало бы. Тебе не приходило в голову, что следует доложить об инциденте кому-то из богов-покровителей?

— Я решил, что все утрясется само собой.

— И ты ошибся. Если только твое «само собой» не подразумевало гибель Вселенной.

— Как — Вселенной? Всей Вселенной?

Астурас мрачно кивнул.

— Мне кажется, тебе захочется устранить вред, порожденный твоей же небрежностью. Прошу тебя участвовать в спасении Вселенной, которую ты столь бездумно поставил под угрозу.

— Буду рад сделать все, что смогу. Ведь это и моя Вселенная, в конце концов. Могу я спросить, какое отношение Артур Фенн имеет к гибели Вселенной?

— Нет, не можешь.

— Честно говоря, не знаю, как приступить к делу.

— Войди вновь в контакт с Артуром, предложи свое содействие, — глядишь, и всплывет какой-нибудь способ улучшить ситуацию.

— Это пророчество?

— Лучше сказать — предчувствие.

— Приступаю немедленно.

Астурас повернулся и направился к двери. Декстер крикнул вдогонку:

— Эй! Не останетесь ли вы на лососину с булочками?

— У меня нет времени на болтовню, Декстер. И у тебя тоже.

Глава 20

Тем временем Астурас, расставшись с Декстером, приступил к дальнейшим действиям. Он достал радиотелефон, которым был наделен при рождении, и набрал номер, сложный, иррациональный, включающий мнимые числа.

— Главное управление вселенской помощи. У аппарата Моника.

— Моника? Сдается мне, я тебя не знаю.

— Я сильфида из секретарского резерва, замещаю постоянного оператора.

— Говорит Астурас. Что у нас неладно?

— Неладно?

— Что происходит опасного, угрожающего всей Вселенной?

Астурас постарался говорить отчетливо, чуть не по слогам, недоумевая, зачем нужно так часто менять персонал. Казалось бы, если вы заняты таким важным делом, как защита Вселенной, не стоит возражать даже против сверхурочной работы…

— Да, сэр. Передо мной справка. Вселенной угрожают события, связанные с Купидоном.

— С Купидоном? Ты уверена, что с Купидоном?

— Так утверждается в справке, сэр.

— Ладно. Что там еще говорится?

— Как первоисточник вселенских тревог и бедствий указан некто по имени Артур Фенн. С ним должно случиться нечто исключительное.

— Что именно?

— Фенн должен быть поражен стрелой Купидона, что вынудит его влюбиться в богиню Меллисенту.

— В Меллисенту? Никогда не слышал ни о какой Меллисенте.

— Заурядная юная богиня, сэр. Правда, очень хорошенькая, как юным богиням и положено.

— Где это должно произойти?

— В доме Артура на планете Земля, на вечеринке, устроенной в его честь богом Листячком.

— Так Листячок тоже принимает участие в этом заговоре?

— В справке не указано.

— Ладно. Сколько у меня есть времени, чтобы попасть туда?

— Боюсь, сэр, что до выстрела Купидона осталось совсем недолго. Две минуты, если точно. И тридцать пять секунд.

— Лечу! — вскричал Астурас и исчез.

Радиотелефон долго молчал, но потерял терпение и произнес неуверенно:

— Может, кто-нибудь будет любезен меня выключить?

В местности без определенных примет вновь воцарилось молчание. И наконец божественный радиотелефон зарыдал: разве он не вправе рассчитывать на выключение хотя бы из вежливости?

Глава 21

Вслед за отбытием Астураса Декстер, не медля ни секунды, направился в совет по трудовым отношениям между людьми и богами. Но все официальные лица в отделе контрактов, как на грех, ушли на обед. И ушли довольно давно, вероятно, три-четыре столетия назад. Декстер понял это после того, как просидел в мрачной приемной около часа. Информацию ему дала паутина, а вернее, многовековой слой пыли на паутине.

Тогда Декстер вышел в коридор разыскать хоть кого-нибудь. Коридор был тоже заткан пылью и паутиной. Декстер одолел весьма значительное расстояние — коридор тянулся на мили, — пока не наткнулся на дверь с табличкой «Смотритель здания». Постучал, не дождался ответа, нажал на ручку. Дверь оказалась незапертой, он вошел и оказался в небольшом офисе с комфортабельной кушеткой.

А на кушетке возлежало существо — с первого взгляда не определишь, человек или бог, а может, кто-нибудь еще. Существо, по-видимому, принадлежало к мужскому полу, было не выше среднего роста, и каштановые его волосы тронула седина. Декстер громко кашлянул. Существо на кушетке открыло глаза, быстро-быстро сморгнуло несколько раз подряд и приняло сидячее положение.

— Слушаю, сэр. Чем могу служить?

— Ищу кого-нибудь, кто служит в совете по трудовым отношениям между людьми и богами.

— Да, сэр. Я служащий совета. Мое имя Хелле.

— Это имя человеческое или божеское?

— И то и другое. Однако лично я — бог. Хотя, боюсь, не из значительных.

— А я человек, — ответил Декстер. — Продвинутый, но человек. Мои возможности выше, чем у среднего человека, и все же я не бог.

— Пусть это вас не беспокоит.

— Чего нет, того нет.

— Прекрасно. У вас жалоба?

— Да. Она касается моего клиента, подписавшего соглашение с богом по имени Листячок.

Декстер показал Хелле копию соглашения, которую получил ранее в учреждении под названием Вселенское контрольное бюро по правам. Пробежав документ глазами, Хелле только головой покачал.

— Сдается, что ваш клиент отказался от всех своих прав.

— Мне тоже так представляется.

— Очень жаль. Людям следовало бы проявлять в таких делах большую осторожность. Они по-прежнему склонны считать, что богам положено быть честными лишь потому, что они боги.

— Согласен.

— Ваш клиент совершил серьезную ошибку. Но тут я не в силах ничего поделать. Соглашение действительно.

— Я пришел вовсе не за тем, чтобы вы его отменили. Я здесь ради того, чтобы просить вашего постановления по чисто житейскому вопросу. Мой клиент пригласил этого божка в свой дом, а тот позвал еще и своих друзей. Все они поселились в доме моего клиента, а дом небольшой. И теперь клиент лишился какой бы то ни было личной жизни.

— Что, у него даже нет собственной комнаты?

— Комната есть, но она не застрахована от вторжения. Мне надо встретиться с клиентом, однако при данных обстоятельствах встреча просто невозможна.

— Это и впрямь чересчур, — высказался Хелле. — Я напишу записку на официальном бланке, подтверждающую право вашего клиента на комнату и на полный контроль за тем, кого туда пускать.

— Очень мило с вашей стороны.

— No hay de que,[263] — отозвался Хелле. — В этой Вселенной подтасованные правила повернуты против людей в пользу богов. Мы в совете делаем то, что можем.

Глава 22

У Артура наступил кризис. Вероятно, этого можно было ожидать, и остается диву даваться, почему он не наступил еще раньше. За какие-то несколько недель коттедж превратился из убежища затворника-ученого в штаб-квартиру НОВТРЕЗАБа, шумную и перенаселенную. Новый культ распространялся, как лесной пожар. Артура постоянно донимали репортеры, портные, Сэмми с помощниками, да и сами боги. Он все чаще впадал в истерику, аппетит пропал, а про сон нечего было и вспоминать. Становилось все труднее сдержать себя, тем более что никак не удавалось решить, что именно сдерживать.

Кто знает, чем все могло бы кончиться, — Артур был бы не первым, кого боги довели до ступора или до истерического помешательства, и, в общем, к тому и шло. Но ситуация вдруг изменилась, круто и неожиданно.

Несмотря на все усилия, Артур не мог больше скрывать от себя, что события безнадежно выходят из-под контроля. И дело даже не сводилось к собственному бессилию: Листячок стал вести себя более чем странно. Вроде бы дела двигались в угодном ему направлении, а бог был недоволен, стал нервным и вспыльчивым или впадал в бессвязное красноречие. А если наброситься было не на кого, погружался в затяжное мрачное молчание.

Листячок определенно действовал Артуру на нервы. Однако кульминация наступила однажды после обеда, когда Листячок заявился в гараж, где Артур читал свои книжки. Бог плюхнулся на стул — лицо напряжено, губы поджаты, — помолчал и изрек:

— Я больше не намерен это терпеть!

— Что терпеть? — недопонял Артур.

— Немыслимую, преступную тупость человечества. Кажется, люди до сих пор не понимают, кто я такой.

— Но они присоединяются к вам что ни день…

— Слишком лениво. Большая часть человечества не имеет понятия, кто я, и им на меня наплевать.

— Это переменится, — произнес Артур как мог успокоительно.

— Будь я проклят, конечно, переменится, — заявил Листячок. — Я и собираюсь сделать так, чтобы переменилось.

— Что у вас на уме?

— Слегка поучить их благодарности. — Листячок улыбнулся напряженной, злобной улыбкой. — Подумать только, прямо среди них поселился настоящий живой бог, а они ему ноль внимания! Ну поглядим, как они запоют после чумы…

— А что, будет чума?

— Как дважды два, — откликнулся Листячок. — Я уже говорил с Калпаусом, финским богом чумы. Он готов провести небольшую акцию, поставить нам «бычью чуму-5». Кожа отпадает лохмотьями, кровь сворачивается в желе, мозг сжимается до размеров грецкого ореха, а затем взрывается. Поглядим, как среагирует гордое, могучее человечество, когда на него обрушатся эти заботы.

Артур ощутил приступ ужаса, но сумел сдержаться и сказал почти спокойно:

— Ну почему не дать людям еще немного времени? Ваша религия вот-вот расцветет полным цветом. Неразумно лишать себя почитателей именно сейчас.

— Ты думаешь, они действительно придут ко мне?

— Нисколько не сомневаюсь.

— Ладно, подожду еще пару-тройку дней, — согласился Листячок. — Но если они не объявятся в должном количестве, мы их слегка пошевелим. — Он хохотнул. — Ты можешь не беспокоиться, тебя Калпаус не тронет. Ты мой пророк, малыш…

И Листячок вышел из гаража посмеиваясь, впервые за долгое время придя в хорошее настроение.

Артур понял, что должен что-то предпринять.

Собственно, он мог сделать только одно. Не хотелось, но он решил, что обязан. Вся эта каша заварилась по его вине. И если Листячок накличет чуму, вина в последнем счете тоже ляжет на него, Артура. Он обязан пойти на все. Обязан повторно отправиться в Божье царство.

Вечерком, когда боги увлеклись состязаниями по выпивке — своим любимым видом спорта, — Артур вновь вызвал к жизни миниатюрную телефонную будку и позвонил в бесконечность.

Ответил тот же голос, что и в прошлый раз.

— Послушайте, — сказал Артур, — мне нужна помощь. Срочно нужна.

На сей раз в голосе послышались сердитые нотки.

— Мне велено сообщить вам, что вы не вправе использовать божескую линию. Извольте повесить трубку и никогда не звоните сюда снова!

Повесить трубку? Никогда не звонить снова? Последний шанс улетучивался прямо на глазах, и безвыходность ситуации придала Артуру смелости. Он требовательно прикрикнул:

— Эй, погодите! Кто вам сказал, что я не вправе? Тот факт, что я вообще могу дозвониться к вам, сам по себе доказывает мои права.

— Ну не знаю, не знаю… — протянул голос.

— Это же очевидно! Слышали вы когда-нибудь, чтобы кто-нибудь пользовался божеской линией неправомочно?

— Такого никогда не случалось. Считалось, что это невозможно. Да это и в самом деле невозможно!

— То-то и оно. Соедините меня со «Сверхъестественной службой Декстера».

— Но мне приказано не соединять вас…

— А я утверждаю, что это ошибка. Соедините, или я пожалуюсь вашему инспектору!..

Артур и сам не понимал, как набрал в себе столько твердости. Но всего удивительнее, что тон сработал. Голос пробормотал что-то неразборчивое, и Артура соединили.

— Декстер слушает.

— Говорит Артур. Я звонил вам раньше. Теперь я вынужден настаивать, чтобы вы мне помогли.

— А я как раз собирался звонить вам. Они по-прежнему не дают вам вести личную жизнь?

— Дело куда серьезнее, чем трудности в личной жизни. Декстер, эти божки хотят сокрушить Землю до основания. Я обязан что-то предпринять.

— Вы можете прибыть сюда?

— Я стою рядом с телефоном. Можете втянуть меня.

Выходит, Артур уже начал усваивать некоторые божеские установления.

И впервые по-настоящему познакомился с Божьим царством.

Глава 23

Божье царство велико. Очень, очень велико. И никто не знает точно его протяженности, поскольку боги никогда его не мерили. У богов нет такой привычки — мерить. В конце концов, расстояние сводится к усилиям, необходимым для его преодоления, а раз боги могут попасть куда угодно без усилий и, в большинстве случаев, мгновенно, к чему утруждать себя измерениями?

А люди все-все меряют. И потому боги опасаются людей. Опасаются и в то же время восторгаются ими — точно так же, как люди относятся к богам.

С божеской точки зрения, люди вечно измеряют вещи, выражая свои измерения в неких единицах на основании теорий, богам начисто непонятных. Просто божьи мозги иначе устроены. Богам ни за что не разобраться, как работает ум какого-нибудь Пифагора, Платона или Эйнштейна. «Что толку думать о подобных глупостях? — недоумевают боги. — Пространство велико. Время на пространство не похоже. Но кому же это невдомек?..» И боги пожимают плечами. Таков их подход к вечным тайнам, которые не дают покоя человечеству.

В общем, никто Божьего царства не мерил. Людей, которые могли бы провести измерения, туда не пускают. Хотя царство так или иначе велико. Весьма и весьма. Оно занимает целиком всю сферу пространства-времени — что может быть больше?

Все боги, когда-либо существовавшие, а также те, кому еще предстоит прийти, рассеяны по Божьему царству. По крайней мере, предположим, что рассеяны. В действительности они вполне могут оказаться в какой-то одной его части, а кто и что в остальных частях — неизвестно. Терра инкогнита. Боги не рисуют карт. Зрительная память у них отсутствует. Когда один бог желает видеть другого, ему достаточно лишь подумать об этом и слегка подтолкнуть воображение, и — хоп! — пожалуйста, они встретились. Если вы способны на такое, зачем вам карта?

А поскольку боги могут еще и перемещаться мгновенно, то не утруждают себя пешим хождением. Им не нужны ни автомобили, ни лошади, хотя лошадей они подчас и держат по мифологическим соображениям. В сущности, сентиментальным.

С какой бы стороны ни взглянуть, места в Божьем царстве полным-полно. У каждого бога собственный дом, и Бог не обязан даже попадаться на глаза никому другому, если сам не захочет, — что случается редко.

Каждый бог создает себе свой климат. Единственное, чего боги никогда не изобретали, — это техника: зачем, когда есть магия? С божеской точки зрения, техника — магия более низкого порядка.

Боги не очень-то уважают точность и аккуратность в человеческом смысле слов. Иначе можно сказать и так: боги — мастера поступков и выражений уклончивых и туманных.

Появляются боги на свет со знаниями, заложенными в них на уровне инстинкта, как у птенцов и котят. Потому-то так сложно объяснить людям разницу между низшим и высшим богом. Хотя сами боги воспринимают ее без труда. Можно сформулировать так, что высший бог просто солиднее низшего. У него больше власти, больше престижа, больше присутствия духа и уж точно больше самомнения. Но если спросить, отчего одни боги становятся высшими, а другие низшими, ответа никто не найдет. Так происходит, вот и все.

Как бы то ни было, у высших богов в пределах Божьего царства — своя территория. Они предпочитают держаться поближе друг к другу — привычка не только божеская, но и человеческая и даже звериная, почти неизменная при любых обстоятельствах.

Даже жилища у высших богов величественнее, чем у остальных. Величественнее — это значит солиднее, красивее, внушают большее благоговение. И непонятно, в чем тут дело: ведь любой бог может построить себе дом любого размера и привести любого художника-декоратора. Видно, таково уж свойство высших богов — производить впечатление более божественное, чем то, какого способны добиться низшие боги.

С обычной человеческой точки зрения, Божье царство — топографический кошмар. Один бог живет, допустим, на берегу широкого гулкого моря, а его соседом — иначе не назовешь, хоть в данных условиях слово неизвестно что значит, — может оказаться бог, живущий в бескрайних просторах пустынь. А за следующей дверью может поселиться подземный бог: каким-то образом его подземелье находится над землей — и тем не менее остается подземельем. Вот и разберись.

Глава 24

Офис Декстера был залит ярким светом. Яркость постепенно перерастала в сияющий шар. Только это сияние не было безвкусно пронзительным, что обычно свойственно богам. Оно полнилось темно-синим покойным теплом, а не рвалось фейерверками, какими боги оповещают о своем появлении. Синий шар вращался почти незаметно, да и разрастался в умеренном темпе, и в конце концов обратился в высокую, пожалуй, осанистую лысеющую фигуру в коричневом деловом костюме, слишком плотном для жаркого климата, и с распухшим портфелем. Явившийся сразу принялся вытирать себе лоб.

— Привет, я Артур, — представился Артур. — А вы бог Декстер?

— Я не бог, я человек. Как уже упоминалось, я весьма продвинутый человек — и все же человек. Мое имя Декстер, Эдгар Аллан Декстер, но вы зовите меня Эд или Декстер, как вам больше нравится.

— Мне нужна помощь.

— Знаю. Извините за прошлое недоразумение. Я обдумал ваше положение и пришел к выводу, что вам нужен агент.

— Может, и нужен, но где его взять?

— Он перед вами. Я опытный специалист в области отношений между богами и людьми, с соответствующей лицензией. И нужен я вам потому, что вы вступили в соглашение с божеством, не приняв мер предосторожности и не прибегнув к посредничеству кого-то, кто знает правила таких отношений, знает, чего остерегаться, и может просветить вас, кто может позаботиться о ваших интересах. Вам необходим агент. Вы этого и сами хотите, или должны бы хотеть, пока эти возомнившие о себе божки с великими идеями не обделали вас с ног до головы.

— Понял, — отозвался Артур, скривившись: усвоить все это было отнюдь не легко.

— Нам, агентам с лицензией, даны особые права. Не имей мы их, нам, учитывая божеские нравы, просто ничего бы не сделать. Я видел подписанное вами соглашение, и должен вам сказать, что выглядит оно скверно.

— Где вы достали текст?

— В наблюдательном совете высших богов по отношениям с клиентами. Там есть файл. Впечатление, повторяю, скверное. Но у меня, пожалуй, есть мыслишка-другая. Поищу, что можно сделать, потом свяжусь с вами опять.

И Декстер отправил Артура по телефону обратно на Землю.

Часть третья

Глава 25

А на ферме Астураса, вскоре после того, как хозяин отбыл посоветоваться с Ткачом миров, родился его брат Ариман.

Рождение Аримана было нисколько не похоже на трудный процесс рождения ребенка. Создания, подобные Ариману, рождаются сразу и целиком, со всеми важными сведениями о себе и о Вселенной. Только что во дворике никого не было, и вдруг возник он — шестифутового роста, совершенно голый, судорожно моргающий на свету, который увидел впервые.

Летайа как раз вынесла во дворик большую вазу, хотела наполнить ее водой с розовыми лепестками. И вдруг у нее перед носом нежданно-негаданно возник Ариман. От испуга она выронила вазу, и та, грохнувшись на каменные плиты, разлетелась на тысячи осколков.

— Кто ты? — спросила Летайа.

— Ариман.

— Никогда о тебе не слышала.

— Я брат Астураса.

— Меня не предупреждали о том, что ты пожалуешь.

— Я и сам этого не знал, — ответил Ариман.

Ариман решил, что Летайа красива, и сказал ей об этом. Она велела ему отцепиться. Тогда он в одиночестве отправился на выгон, где паслись коровы, присел на камень и тяжко задумался.

Не успел родиться — и уже столкнулся с проблемой: ведь родился-то он, увы, вторым. Он мучился ревностью — Астурасу, первенцу, определенно отводилась важная роль в делах Вселенной. А ему, Ариману, суждено остаться ничтожеством, нулем, аномалией, ошибкой, побочным порождением хаоса и случайности.

И он не просто рожден вторым — ему неведомо, зачем он рожден.

Понятно, что надо поставить перед собой какую-то значительную цель. Вот только какую?

Ему абсолютно не хочется служить человечеству. И другие боги его не интересуют. А на судьбу Вселенной так и вообще наплевать. Единственное, на что не наплевать, — неохота быть вторым в гонке, в которой участвуют всего двое.

Необходимо сделать что-то решительное — но что можно сделать? И не уходило неприятное чувство: что бы он ни надумал, результат окажется дрянным, отвратительным, отталкивающим, зловонным, да просто противным.

Тем не менее сделать что-то необходимо. Однако что?

Он сидел на камне и думал. Шло время. Одна корова отделилась от стада и подошла поближе.

— Привет, корова! — произнес Ариман. Корова смерила его равнодушным взглядом и продолжала пощипывать травку. — Я ведь знаю твой язык, — провозгласил он по-коровьи. — Мы можем подружиться.

— Сильно сомневаюсь, — ответила корова.

— Ты, очевидно, корова особенная, — продолжал Ариман. — Ты не могла бы подать мне знак?

— Какой еще знак?

— Ну хотя бы рассказать мне, что делать дальше. — Помолчав, он добавил с надеждой: — Может, мои планы связаны с Летайей?

— И думать забудь, — изрекла корова. — У тебя есть дела поважнее, чем волочиться за женой брата.

— Знаю, что меня ждут какие-то важные дела. Но какие?

— Меня не спрашивай, — заявила корова.

— Кого же тогда?

— Почему бы тебе не обратиться к таинственной леди по ту сторону холма?

Обойдя холм, Ариман увидел женщину с виноградными листьями в волосах. Женщина разглядывала себя в ручном зеркальце.

— Привет, — сказал Ариман.

— И тебе привет, — отозвалась женщина.

— Ты часто сюда приходишь?

— Я здесь в первый раз.

— И это имеет отношение ко мне, да?

— Да, — подтвердила она.

— Кто ты?

— Персонифицированная проекция грядущей Вселенной.

— А что, будет новая Вселенная?

— Может, и нет. Твой брат изо всех сил старается сохранить старую, которая давно исчерпала свою полезность и изжила себя, но отказывается исчезнуть подобру-поздорову.

— Ох ты! — воскликнул Ариман. — Серьезное дело!

— Да, очень серьезное.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Давай для начала, — заявила женщина, — определим твое положение. Ты ищешь, какому делу посвятить себя, чтоб обрести цель, а с ней и силу, и оспорить превосходство своего брата. Права я или нет?

— Ты попала в точку. Что мне, по-твоему, делать?

— Знай, — сказала она, — что я олицетворяю собой совершенно новый дух, новый принцип, новую жизнь, новый набор ценностей. И ты можешь стать их частью. Если будешь делать, что я скажу, мы заклеймим твоего братца как защитника затхлого старого порядка вещей. Это обеспечит нам симпатии других, а мне сдается, что симпатия тебе не помешает.

— Мне нравится то, что ты говоришь, — заявил Ариман.

— А мне нравится, когда мужчина понимает, кто и что ему нравится. Есть кое-что, что ты можешь сделать в моих и своих собственных интересах. Ты готов?

— Да, готов!

— Не задавая скучных вопросов?

— Никаких вопросов!

— И никаких «право, не знаю» или «может, поискать способы получше»?

— Ничего подобного не будет.

— Очень хорошо. Суть вот в чем. Существует богиня по имени Меллисента, которая может сыграть тут решающую роль, при условии, что будет проведена небольшая закулисная работа.

— Отправлюсь к ней немедленно.

— Утихомирься, непоседа. Такого вовсе не требуется. Чем приближаться к ней без подготовки, лучше действовать непрямыми, более тонкими методами.

— Хорошо, только скажи, что надо.

— Прежде всего надо разыскать божество по имени Купидон…

Глава 26

Поиски Купидона завели Аримана в один из иносказательных регионов Вселенной. Он обнаружил, что странствует по тем предположительным пространствам, которые Вселенная создает время от времени просто ради того, чтобы ничего не упрощать. Данное пространство было аккуратно оформлено разнообразным кустарником и горой на горизонте. Со всех сторон лился свет, преисполненный ожидания. Ариману было понятно, что настал момент, когда что-то должно произойти. Хотел бы он знать, что именно, — тогда он мог бы придумать, как на это «что-то» реагировать. Но, как обычно, он явился сюда неподготовленным, и в голове не было ничего, кроме основополагающей мысли — перехитрить брата.

И вдруг на сцене возник молодой человек, а может, подросток. Даже не возник, а просто пришел на своих ногах.

Мгновенно подавив чувство жалости к себе, Ариман сосредоточил свое внимание на подростке. Тот излучал внутренний свет, присущий богу, держал в руке лук, а через плечо был переброшен колчан со стрелами. Ариман испытал великое облегчение, потому что внезапно вспомнил: он явился сюда именно ради встречи с этим мальчиком, — может, он и не осознавал своей цели поначалу, однако забывчивость так или иначе миновала, и осталось лишь благословлять природу за незлопамятность. Не требует природа, чтобы мы одержимо думали о том, что нас ждет впереди, — довольно, чтобы мы делали шаг за шагом, пока на нас не сваливается нечто непостижимое.

— Ты — Купидон, — обратился Ариман к мальчику.

— Ну да. Самый недавний из Купидонов, — ответил мальчик. — Но откуда ты узнал?

Ариман чуть было не рассказал ему, что выводок Купидонов известен во всем мире, но удержался из страха, что мальчик лопнет от самомнения.

— Просто удачная догадка, — сказал Ариман. — Красивые у тебя лук и стрелы.

— Точно, красивые, — отвечал Купидон. — Не могу припомнить, как они мне достались, но сделаны искусно, правда?

— Наверное, ты любишь пускать стрелы?

— Да, очень.

— Значит, не станешь возражать, если я попрошу выстрелить в того, на кого я тебе укажу?

— Не стану. Стрелять так забавно. Скажи, кого ты хочешь подстрелить, и я с радостью это сделаю.

Что-то все слишком хорошо получается, сообразил Ариман. Какая-то тут закавыка. Проблема разрешается чересчур легко. Где-то валяется дохлая кошка.

Он сосредоточился, и тогда ему пришло на ум осмотреть стрелы Купидона. Стрелы выглядели прямыми, острыми, однако наконечники покрывала какая-то липкая масса. На всякий случай Ариман до нее не дотрагивался, но спросил:

— Чем ты их натираешь?

— Желчью, — ответил Купидон. — Когда поражаешь кого-то такой стрелой, его охватывает горькая тоска, что прошлого не вернешь.

— Но тоска — вовсе не то чувство, каким ты должен поражать людей! — воскликнул Ариман.

— А каким же?

— Любовью, вот каким! Ты бог любви, и твоим стрелам положено воспламенять людей страстной любовью.

— Впервые слышу, — заявил Купидон.

— Если действительно хочешь увидеть кое-что интересненькое, то гораздо лучше заражать людей любовью, чем раздражением.

— Ты предлагаешь натирать наконечники не желчью, а любовным зельем?

— Совершенно верно. Любовь приведет к тому же эффекту, что и желчь, только с той разницей, что люди не станут ее пугаться, а будут лезть из шкуры вон, лишь бы нарваться на твою стрелу.

— Звучит великолепно, — отозвался Купидон. — Обо мне в последнее время отзывались скверно. Мне бы понравилось куда больше, если б обо мне пошла слава как о разносчике счастья.

— Любовь принесет тебе такую славу. За то, что я открыл тебе глаза на правду, прошу лишь об одном одолжении. Я укажу тебе, кого поразить первой любовной стрелой, и подскажу момент, когда это сделать. Согласен?

— Конечно, не беспокойся. Буду рад выполнить твою просьбу. Вот только где достать это самое любовное зелье?

— Разве ты не знаешь?

— Не имею ни малейшего представления. Мне просто приказали прибыть сюда и пускать отравленные стрелы. Желчь раздобыть легко, любовный напиток встречается куда реже.

— Подожди меня здесь, — сказал Ариман. — Посмотрю, не удастся ли мне достать его для тебя.

Глава 27

Опрометчиво связав себя обещанием, Ариман отправился в более знакомую область пространства, откуда было можно прислушаться к Голосу, проступающему из-под обычных голосов Вселенной. Однако, поскольку Голос слышен не был, он обратился к нему сам:

— О Голос, сообщи мне кое-что, чтоб я мог послужить тебе еще лучше. Где мне достать любовное зелье?

— Ну это проще простого, — ответил Голос. — Надо добраться до Арахны и позаимствовать.

— А где найти Арахну?

— На ее постоянном месте, в созвездии Скорпиона. Затаившись там, она заманивает живые существа в свои сети.

— Как же ей это удается? Почему люди не могут избегнуть ее сетей?

— Арахна очень хитроумна. Нити ее паутины для нормального зрения невидимы. Распознать их можно только по запаху. Арахна выделяет яд, именуемый любовью, и втирает его в паутину вплоть до самого отдаленного усика, и любой, кто напорется на одну из нитей, идет на аромат любви, пока не запутается в паутине, и тогда богиня пожирает свою жертву.

— Не слишком-то веселый финал…

— Для того, кого съедают, но не для Арахны.

— Согласен. Однако мне нужно как-то обезопасить себя, прежде чем отправляться за ее зельем. Что подскажешь?

— С этой задачей ты как-нибудь справишься и без меня, — объявил Голос и рассеялся слабеньким-слабеньким эхом, а затем исчез окончательно.

Ариман призадумался и решил, что есть один-единственный способ обезопасить себя, доступный только богам. И тут же, без проволочек, разделил себя надвое. Ту половину, что проводила разделение, он окрестил Ариманом-1. Вторую, отделенную, — Ариманом-2.

— Слушай меня внимательно, — объявил Ариман-1 Ариману-2. — Мне необходимо послать тебя с поручением. Но сначала следует удостовериться, что ситуация ясна нам обоим. Из нас двоих я — главный. Возражений нет?

— Какие могут быть возражения! — ответил Ариман-2. — Я отдаю себе полный отчет, что ты, который говоришь, создал меня из себя, а потому я оказываюсь вторым, хотя мне это и не нравится.

— Не настаиваю на том, чтоб это тебе нравилось. Ты должен принять это как факт. Если ясность достигнута, я желаю, чтобы ты со всей возможной скоростью переместился в созвездие Скорпиона и разыскал там богиню Арахну, величайшую из паучих.

— Ладно, понял. Мне это опять-таки не нравится, но я понял. Что мне делать, когда я найду ее?

— Где-то в ее паутине ты отыщешь контейнер с любовным зельем. Этим зельем Арахна смазывает свою паутину, что и делает ее фатально привлекательной.

— Да, понял, продолжай.

— Ты должен выкрасть контейнер с зельем и принести его мне.

— Ладно, допустим, украсть — не проблема, но что за всем этим кроется?

— А только то, — ответил Ариман-1, — что ты влюбишься в Арахну и не захочешь ее покинуть, хотя ставлю тебя в известность, что, схватив тебя, она тебя сожрет.

— Черт, я вовсе не намерен этого дожидаться. За кого ты меня принимаешь?

— За создание, чья жизнь и поступки предопределены любовью.

— О, — только и сказал Ариман-2, уязвленный до глубины души.

— Ты выполняешь мое поручение, а я жду тебя здесь в безопасности. Я дам тебе команду на возвращение. И ты подчинишься.

— Ну, разумеется, подчинюсь. Неужели ты думаешь, что я стану там ошиваться, чтобы меня сожрали? Мы оба заодно. Хотя, по правде говоря, тебе, наверное, можно было и не разделять себя надвое. Ты мог бы справиться и сам, без меня.

— Не убежден, — откликнулся Ариман-1. — А теперь ступай и выполни все, о чем я тебя просил.

И Ариман-2 мгновенно отбыл в созвездие Скорпиона.

Глава 28

Путь до созвездия Скорпиона неблизкий и непростой. И опасный, чреватый возможностью героических свершений. Но Ариман-2 слишком спешил, чтобы растрачивать время на подвиги. Это успеется. Дело есть дело, а не погоня за славой.

Соответственно, с агрессивными существами, встреченными по дороге, он предпочитал не вступать в бой, а заключать сделки. Каждому он обещал переустроить все вокруг по их вкусу, как только его превосходство над братом будет признано в достаточной мере, чтобы начать строительство нового мирового порядка.

Немейскому льву он пообещал огромную территорию в Центральной Африке, которой тот будет владеть до тех пор, пока вода не перестанет струиться, а огонь — жечь. Разбойнику Прокрусту, знаменитому вытягивателю путников, посулил подарить царство, а Мидгардскому змею из скандинавских легенд — создать новенькую зеленую планету, вокруг которой будет так приятно обвиться.

Сам Ариман-2 был не вполне уверен, сумеет ли он выполнить эти обязательства и как, но, во всяком случае, они ускорили его продвижение к цели. Так что в созвездие Скорпиона он попал, не затратив на то почти никакого времени. А через минуту определил местонахождение сетей Арахны — в верхнем правом квадранте. Паутина отливала искристым многоцветным блеском. Прочные нити привязывали ее к мощным скалам и невысоким крепким деревцам. В вертикальном положении она держалась, поскольку была прицеплена к верхним рожкам лиры бога Диониса.

— Ну вот я и прибыл, — объявил Ариман-2.

В то же мгновение его сообщение было принято Ариманом-1, который уже поджидал вестей.

— Пока что все здорово, — ответил Ариман-1. — Разобрался ли ты, где спрятано любовное зелье?

Ариман-2 прищурился и обследовал паутину усиленным зрением.

— Да, вероятно, в той коричневатой штуке наподобие портфеля, укрытой возле центра паутины.

— Звучит похоже на правду, допустим, что так. Ну а где сама Арахна?

— Она далеко, в мелкой рощице, где закреплен один из углов ее паутины. Вроде вознамерилась вздремнуть.

— Просто превосходно! Воспользуйся этой возможностью, чтобы пробраться в глубь паутины и стащить портфель.

— Приступаю, — ответил Ариман-2 и легонько ступил на ближнюю паутинку.

Обретя равновесие, он вновь перевел взгляд на Арахну. По-видимому, она продолжала спокойно спать, омерзительное брюхо еще не переварило надежды и страхи последней из ее жертв.

Ариман-2 осторожно двинулся вверх по нитям, липким от прельстительной субстанции, которой их смазала Арахна. И по мере движения пришелец, сам того не замечая, подпал под влияние коварного любовного зелья. И стал внушать себе: «Она же, если разобраться, очень мила, эта Арахна. Мы с ней могли бы классно провести время. Ее недопонимали, я уверен. Ну не чудесно ли будет сжать Арахну в страстных объятиях, превосходящих всякую фантазию, способных довести до погибели…»

Однако, хоть эти мысли и терзали его разум, они не помешали ему карабкаться вверх и вверх по нити, к центру паутины. И там, двигаясь по-прежнему легче, чем самый ловкий из людей, Ариман-2 скользнул невесомыми быстрыми шагами к месту, где расположился портфель, полный любовного зелья. При том он не преминул отметить, что в сетях Арахны царит великолепный день, один из ослепительных дней, будто специально созданных для любви.

Наконец он достиг угла паутинной сети, где с одной из нитей свисал портфель. Сдернув портфель, Ариман-2 вознамерился уходить и тут заметил, что Арахна, очнувшаяся ото сна, не спеша возвращается к паутине. Вроде бы она его пока не разглядела.

— Пока все идет хорошо, — одобрил Ариман-1, наблюдавший за развитием событий из безопасного далека. — У тебя хватит времени выбраться через задний выход, прежде чем Арахна набросится на тебя. Поспеши!

— Спешить незачем, — отозвался Ариман-2.

— Как это незачем?

— Я решил остаться здесь и подождать Арахну.

— Это еще зачем?

— Потому что я люблю ее, Ариман-1, люблю вопреки доводам рассудка и больше самой жизни.

— Чудесно, — заявил Первый. — Но если она схватит тебя, она тебя сожрет.

— Я учитываю этот факт.

— И что же?

— Мне кажется, что есть два возможных финала.

— Два? Какие?

— Я сумею убедить ее, что моя любовь к ней — особенная, свежая, беспрецедентная. И мое объяснение так тронет ее, что она воздержится от поедания моего тела и станет жить со мной в счастливом брачном союзе.

— А другой финал?

— Она меня действительно съест. Но меня это не тревожит.

— Потому что находишь это маловероятным?

— Нет, не поэтому. Я нахожу это даже желательным. Потому что, заметь, не может любящий сделать большего подарка любимой, чем позволить поглотить себя целиком в прекрасный летний день…

— Хватит, — сказал Первый. — Я слышал более чем достаточно. Теперь послушай меня. Ты быстренько повернешься и сбежишь через задний выход, и сделаешь это сию же секунду!

— Извини, нет.

— Что???

— Я больше не признаю за тобой права распоряжаться мной. С настоящей минуты объявляю себя полностью самостоятельным и требую права на собственные решения по всем важным вопросам.

— Выметайся оттуда! Это приказ!

— Нет, это призыв к неповиновению!

— Посмотрим, — объявил Ариман-1, сделал мускульное усилие, и на сцене появилась еще одна сущность, которой только что не было.

— Кто ты? — спросил Ариман-2.

— Я третейский судья по неотложным делам, — изрекла сущность. — Меня создали разногласия между тобой и твоим вторым «я».

— Не признаю твоего авторитета.

— И все равно будешь вынужден мне подчиниться. Властью, которой меня облекли обе половины личности Аримана, провозглашаю, что главенство остается за номером Первым. Так что, номер Второй, изволь выполнить распоряжение брата и выметаться оттуда.

— Будь по-вашему, — буркнул Ариман-2, — но я не я, если вам это сойдет с рук…

Он двинулся к заднему выходу и достиг цели как раз в тот миг, когда явилась Арахна. Паучиха кинулась к нему, но Ариман-2 успел отпрыгнуть в сторону, а едва он одолел выходной проем, Ариман-1 уловил это из своего безопасного далека и вобрал его в себя.

Однако, хотя личность Аримана была восстановлена, следы раздвоения сохранились, и в потаенном уголке сознания прорастали зерна мятежа против главенствующей половины. До поры их можно было затаптывать, но не вызывало сомнений, что рано или поздно проклюнутся ростки, в соответствии с изречением: «Все скрытое и подавленное рвется наружу».

Но до этого было еще далеко. Пока что Ариман получил драгоценный любовный яд и без промедления вернулся к Купидону. А тот сразу же покрыл ядом наконечники стрел, хоть и поленился предварительно счистить желчь, а позже рассудил, что капелька раздражения любви не во вред, а может, даже на пользу, особенно если у вас чувствительная натура.

Теперь пробил час устроить встречу Меллисенты с Артуром, свидетелем которой должен стать Купидон с луком и стрелами. Для чего Ариману вначале надлежало вернуться в Божье царство, где обитала прекрасная богиня.

Глава 29

Та Меллисента, которую Ариман искал, чтобы поймать в ловушку любви, была богиней древних доисламских сирийцев. Хотя ее родители принадлежали к числу богов малозначимых, они очень гордились своим возрастом. Ее отец, Симус, в прошлом был богом войны нескольких кочевых племен и кичился тем, что выступал их главнокомандующим. Его сильно уязвило, когда на этом посту его заменил новый, более молодой бог, однако он не пал духом и в семейном кругу повторял без устали:

— Они имели полное право сменить привязанности…

Но семья-то знала, как ему стало скверно, когда сирийцы бесцеремонно вышвырнули его с занимаемого поста. В сундуке в задних комнатах своего дворца он и по сей день хранил парадную пурпурную мантию, корону из золота и слоновой кости, а также скипетр — все это принадлежало ему, когда он обладал властью.

— Мы могли бы достичь очень многого, — внушал он людям. — Вряд ли я преувеличиваю, когда утверждаю, что, вероятно, именно я был лучшим стратегом во всем древнем мире. Но даже в лучшие дни мое войско не превышало нескольких тысяч. Сирийцы никогда не были особо плодовитыми. Так что в моих бедах, возможно, виновна ты, мать…

Упрек обращался к жене, Маргарет, которая в дни, когда Симус был богом войны, считалась у сирийцев богиней плодородия.

— Я призывала их плодиться и размножаться, — отвечала Маргарет. — Но они вечно отвлекались на что-нибудь другое. Больно уж умными себя считали. Да и соседние племена были крупнее. Нас задавили численностью, только и всего.

— Твоя идея насчет того, чтобы наши воины оплодотворяли всех захваченных в плен женщин, сама по себе была недурна, — напоминал жене Симус. — Только пленниц попадалось не так уж много, да и беременели они не всегда.

— А это чья вина? — огрызалась Маргарет. — Мои воины были зрелыми, сильными мужчинами. Горе в том, что они подцепили от греков гомосексуальную заразу. Тебе не следовало разрешать им ездить в Афины.

— Откуда мне было знать, что они выберут наихудшую часть афинской культуры? И вернутся домой с надушенными бородами и подведенными глазами…

— Это бы не беда. Настоящая причина в том, что ты имел обыкновение держать молодых людей запертыми в казармах и не позволял им общаться с женщинами до двадцати пяти лет.

— Я хотел не размягчать их характер, — указывал Симус. — У спартанцев же получалось!

— Спартанцев всегда было совсем немного. Спору нет, они были хороши, все до одного, и один спартанец стоил, быть может, десяти врагов, как и твои солдаты в лучшие времена. Ну а как насчет одного воина на двадцать? Или на пятьдесят? Или на сто? А ты, дорогой, столкнулся именно с такими соотношениями, и тут уж было ничего не поделать. Тебя подвела демография, а не боевой дух…

Подобные разговоры велись день за днем — они ворчали друг на друга, но в основном уживались вполне сносно. В таком вот доме и росла Меллисента. С самого рождения дочери разгорелись споры, какая ей предстоит карьера. Отец хотел, чтоб она стала богиней войны, как Афина, которой он восхищался. Мать не соглашалась ни в какую:

— Война — занятие для женщины неестественное, и не ссылайся на своих греков. Во что они теперь превратились? В крошечную балканскую страну, утонувшую в народных танцах, вот во что. Нет, моя дочь будет богиней плодородия, как ее мать.

Но самой Меллисенте не нравилась ни та, ни другая перспектива. Ей в душу запала идея стать богиней любви, и она готовилась именно к этой роли. Родители ей помощи не оказывали: и отец и мать полагали, что богини любви — порода сомнительная. А по сути и споры, и занятия шли втуне, поскольку на Земле не осталось работы для богинь любого сорта. Планета как-то переросла их, за исключением разве что немногих примитивных племен, да и те, что ни день, подвергаются вербовке со стороны адвентистов седьмого дня и, по всем признакам, вот-вот падут жертвами обанкротившегося монотеизма.

— Не постигаю, — брюзжал отец, — почему их заворожила идея единого бога. Люди ведут себя так, словно в ней и впрямь есть что-то особенное. А на самом деле она столь же стара, как и многобожие. Ввести ее пытался еще Эхнатон, только не получилось. И вообще ни у кого не получилось. Не постигаю, зачем люди в нее вцепились.

— Любая причуда въедлива, — отвечала мать. — Быть может, люди со временем поумнеют.

— Надеюсь, — поддерживал отец. — Текущее положение вещей мне порядком надоело…

В таком окружении и росла Меллисента, в изоляции от прочих молодых богов и богинь. Родители проявляли себя снобами и не желали якшаться с теми, чья родословная была куда короче. Они — и Меллисента — жили одиноко и не общались даже с ближайшей родней. Да и то сказать, родичи были по преимуществу примитивными божествами природы, к тому же не умели противостоять возрасту, впадали в слабоумие и отбывали в какой-нибудь из бесчисленных божьих домов, разбросанных по всему Божьему царству.

Больше Меллисента и сама ничего о своем семействе не знала. Вплоть до того дня, когда к ним наведался красивый молодой бог. Бог объявил, что его зовут Ариман и что они с Меллисентой — троюродные брат и сестра по линии его матери.

Глава 30

Новоприбывший бог быстро добился расположения всей семьи. Отцу он нравился тем, что был готов до позднего вечера сидеть у камина, слушая россказни о войнах, которые некогда вел Симус. Ариман был вежлив, почтителен, любил узнавать новое, был не прочь польстить. Что же тут могло не понравиться? А Маргарет, по натуре более подозрительная, чем муж, была покорена восторженными отзывами гостя о ее пудингах с изюмом и должным с его стороны уважением к ее красоте и происхождению.

Не оставалось и тени сомнения: Ариман — милейший молодой бог, и если думать о муже для дочери, то этот нарядный учтивый красавец представлялся отнюдь не худшей партией. К тому же у него вроде бы были серьезные намерения… Нет, он пока и не заикался о женитьбе, во всяком случае, ничего не говорил прямо, но родители разбираются в таких вещах, да и молоденькие богини — тоже.

Вот почему, когда Ариман попросил разрешения взять Меллисенту с собой на Землю, на вечеринку в честь объявившегося там нового пророка, родители охотно дали свое согласие, хотя сама Меллисента обошлась бы и без разрешения.

И они отбыли на Землю, славную зелено-голубую планету под белоснежными облаками. Миновало много столетий с тех пор, как Меллисента видела Землю в последний раз, и планета ей вполне приглянулась. По случаю визита на юной богине была классическая туника из плиссированного белого полотна, оставляющая открытым одно плечо, — очень в стиле Джеки Кеннеди-Онассис, — а волосы ниспадали кучей завитков, что делало ее похожей на молодую Артемиду, только она была лучше Артемиды, поскольку та всегда важничала, и это искажало прекрасные свежие черты. Донимала ее гордыня — я имею в виду Артемиду, а не Меллисенту.

Часть IV

Глава 31

К моменту прибытия Аримана с Меллисентой вечеринка в домике Артура была в разгаре. Все боги перепились и вели себя еще хуже, чем обычно, если это вообще возможно. Гегоман изрыгал старые военные песни, а Шанго аккомпанировал ему на барабанчиках. Луума закуталась в оконную штору и скакала по комнате в полной уверенности, что никто до нее до такого не додумывался. Сэмми стоял за стойкой, готовил выпивку, и вид у него был самодовольный: еще бы, он оказался у самой исходной точки предприятия, которое сулит стать самым грандиозным с тех пор, как изобрели освещение. Присутствовала также парочка девиц из баров и таверн Таити-Бич, очевидно, считающих, что боги ничем не хуже водителей грузовиков. Проигрыватель взревывал канканом из оперетты Оффенбаха «Орфей в аду» — Листячок больше всего возлюбил именно эту музыку, то ли классическую, то ли рискованную.

Сейчас он уже здорово напился, но не растерял зоркости, сразу же заметил новоприбывших и подошел выяснить, кто такие.

— Привет, — грохотнул он. — Я Листячок, и я тут хозяин. Что-то не припомню, чтоб я вас приглашал.

— Я Ариман, — ответствовал Ариман. — А это Меллисента. Мы оба боги — я, между прочим, из высших богов. Прослышали про вашу гулянку и подумали: почему бы не заглянуть? Но если мы вам не в жилу…

— Да нет, я ни на что подобное не намекал, — спохватился Листячок. — Чем больше народу, тем веселее. Просто захотелось узнать, кто еще пожаловал. Знаете, мне приходится охранять моего пророка. Когда он сталкивается с неожиданностью, то может и начудить.

— Таковы уж люди, — заметил Ариман. — Между прочим, где он, ваш пророк? Что-то я не вижу здесь никого, кто бы смахивал на пророка.

— Он у себя в комнате, у него хандра. Пророк он великий, но иногда на него нападает такая блажь, хоть вой.

— Хотелось бы с ним познакомиться.

— Ну не знаю, не знаю… Ему не по сердцу, когда я вторгаюсь к нему без разрешения, да еще не один.

— Но мы не посторонние, мы друзья, — заверил Ариман. — Не правда ли, Меллисента?

— Я-то дружелюбна, — вступила в разговор Меллисента. — Я ведь готовлюсь стать богиней любви…

— Замечательно, — отозвался Листячок. — У нас, правда, уже есть одна такая, но, быть может, удастся пристроить тебя к ней в помощницы.

— Послушай, я вовсе не ищу работу, — улыбнулась Меллисента. — Я всего лишь поддерживала разговор, понимаешь?

— Пойдем посмотрим, не согласится ли Артур принять вас.

И Листячок повел гостей по тягостно короткому коридорчику к дальней спальне, где жил Артур.

Артур у себя в спальне читал одну из своих бесчисленных книжек по мифологии. Выяснилось, что жизнь вместе с мифическими персонажами, материализованными во плоти, вовсе не снижает потребности читать о других мифических персонажах. Казалось даже, что боги, материализовавшись, как бы дешевеют. Разрушают часть своей тайны. Оборачиваются заурядными своекорыстными существами, хоть и могущественными.

Противно осознавать, как мало боги пекутся о вас, если не возжелают вашего тела. Вы для них — тело и только тело, а едва они расстанутся с вами, что произойдет достаточно скоро, они переключатся на кого-нибудь еще. Им-то хорошо — а вам, познавшему любовь бога или богини, вам что дальше делать?

Но все мысли улетучились, когда в комнату вошла Меллисента, стройная, прекрасная, излучающая особый свет, какой присущ лишь небесным созданиям, блистательная, обольстительная, такую бы поиметь… Артуру, однако, и в голову не пришло, что это реально. Намерение, может, и мелькнуло — он не был бы живым человеком, если бы сдержался, — только присущая ему низкая самооценка вмиг расставила все по своим местам. «Какая исключительная красавица, какая желанная женщина, — решил он, — но, с ее точки зрения, я не представляю собой ничего особенного, и она, конечно, права…»

— Меллисента, это Артур, — сказал Листячок.

Она сделала шаг и протянула руку. Рука богини! Артур сжал ее пальчики, и его будто током ударило — он вдыхал аромат ее духов, и его мозг и тело источали тысячи флюидов…

— Рада познакомиться, — произнесла Меллисента.

— Я в восхищении, — пробормотал Артур.

Глава 32

На вечеринку Астурас перенесся мгновенно — или так близко к мгновенности, как только возможно. Ради предосторожности он предпочел сделаться невидимкой. Уж чего Астурас вовсе не желал, так это глупой болтовни с Листячком и его дружками. Они в разработанный им план никак не входили — их же интересовало лишь самовозвышение, а отнюдь не спасение Вселенной. Ничтожества, как все божки, преследующие низменные цели. И даже если нет, Астурас явился на Землю не для пошлого трепа.

Невидимый, Астурас скользил меж многочисленных шумных гостей. Он был чем-то вроде призрака, беззвучного и неосязаемого. Он искал Купидона. И тут Артур с Меллисентой вышли из Артуровой спальни.

Так именно этот невзрачный человечек — виновник всей суеты? Вот уж, глядя на его невыразительные черты, никак не подумаешь. Но чем черт не шутит, случается и такое…

А вот и Купидон, спрятался за пальмой в горшке. Разумеется, Купидон тоже был невидимым, по крайней мере, для собравшихся здесь младших богов и людей. Но от высших богов не укроешься, и Астурас различил его без особого труда — пухленький кучерявый мальчик с луком и стрелами.

Астурас было шагнул к нему, подумывая, не вернуть ли себе видимый облик и не объясниться ли с Купидоном начистоту. Только сразу стало ясно, что ничего не получится. Божонок еще не достиг возраста рассудительности, действовал импульсивно, просто по настроению. Для него все это — шалость, проказа, и раз он решил пошалить, его не отговоришь.

И Астурас избрал иную тактику — выждал до самой последней секунды, дал Купидону прицелиться, но перед тем, как крылатый мальчуган пустил стрелу, подтолкнул его под локоть.

Стрела сорвалась с тетивы…

Глава 33

Сделав все, что мог, и не удосужившись проверить результат, Астурас отбыл обратно домой. Теперь он думал о том, какой миф разыграть с женой, Летайей, — надо бы что-то величаво-романтичное, с классическим оттенком. Он так увлекся, обмозговывая детали мифа и как именно приступить к мифотворчеству, что даже не сразу понял: ферма покинута!

Он кинулся к коровам: «Вы видели, как уезжала моя жена Летайа?..» Они отвечали «нет», но странно-уклончиво. Словно все же знали иной ответ, только оглашать не хотели. Астурас недоумевал, в чем дело. Мелькнула мысль, что уклончивость — от общеизвестного коровьего нежелания превращаться в ростбиф: для коровы, принесшей плохие новости, участь вполне вероятная.

Он вернулся в дом и погрузился в интенсивные размышления. Не потребовалось много времени, чтобы заметить, что багажа Летайа с собой не взяла: все ее наряды были на месте. И никакой записки… ничего, кроме букв, нацарапанных в пыли на плиточном полу, — он увидел их, когда присмотрелся:

УЗЗ.

Что это значит?

Бог быстренько переворошил свою обширную память и убедился, что не имеет понятия о смысле загадочных букв — если их оставила Летайа, а интуиция подсказывала: она! Кто бы разгадал загадку? Вероятно, следует воспользоваться услугами оракула, притом оракула-человека. Люди на всяких сокращениях собаку съели.

Нельзя было терять ни минуты. Астурас бросился в соседнюю комнату, взял со столика у богофона Божеский справочник услуг и поискал раздел «Оракулы. Смертные…». Справочник раскрылся по первому зову мысли. Вызвав на помощь миниатюрного встроенного в справочник джинна, Астурас принялся скользить по строчкам глазами в ожидании какого-то знака. И дождался. Взгляд сам собой застрял на одном имени — сеньор Хуан Гарсия, цирковой артист, выступающий близ городка Чичикалько в мексиканском штате Герреро.

Астурас устремился по названному адресу. На северной окраине городка обнаружилась вереница старых грузовиков с наваленным на них цирковым оборудованием. Там, на ярмарочной площади, как раз начали ставить шатер.

Надев личину антрепренера известной цирковой компании, Астурас разыскал Гарсию подле шатра — тот давал указания, в которых никто не нуждался. Личина не помогла — Гарсия раскусил гостя в мгновение ока и прямо спросил:

— Ты бог?

— Из высших богов, — уточнил Астурас.

— Тогда, выходит, нельзя просить тебя зайти попозже.

— Никак нельзя. Поговори со мной немедля, оракул, или прими кару, какая положена тем, кто томит высших богов ожиданием.

— Ладно, ладно, не сердись. О чем ты хотел со мной поговорить?

— Я увидел три буквы — УЗЗ — в контексте, который несомненно имеет важное значение. Мне надо знать, как эти буквы расшифровать.

Гарсия захохотал коротким лающим смехом. Затем, продолжая ухмыляться, потеребил грязный шелковый шарф, обмотанный вокруг шеи. С широкого небритого лица смотрели карие глаза.

— Ну это несложно. УЗЗ означает умозрительную записку — новую услугу, оказываемую Логической почтой.

— Что такое Логическая почта? Почему мне о ней не сообщили?

— Не сообщили? А ты давно проглядывал свою корреспонденцию?

— Я был занят.

— Как же можно известить тебя о новой почтовой услуге, если ты оставляешь почту без внимания?

— Большое спасибо. Теперь объясни мне, что такое умозрительная записка.

— Умозрительная записка — это предназначенное тебе послание в случае, когда отправитель не располагал временем на обычную записку. Твои собратья-боги придумали такую ускоренную связь на случай, когда события разворачиваются слишком быстро и прежние средства связи не справляются.

— Выходит, предназначенную мне записку я могу получить на Центральном Божеском почтамте?

— Совершенно верно, — подтвердил Гарсия. — С тебя три золотые монеты. Ты ведь собирался спросить о плате…

Расплатившись, Астурас поспешил прочь, взвился в космос, затем переместился в пространство между пространствами, в тайный лаз под божьими владениями. Там он тоже не скучал, но в конце концов выбрался на величественную площадь, где сходится немало главных дорог и где расположен Божеский почтамт, чудо всех миров, украшенное коринфскими колоннами и блистательным фасадом паросского мрамора.

Внутри Астурас приметил новое окошко, над которым значилось: «За умозрительными записками обращаться сюда». Подойдя, он стукнул по доске в надежде привлечь к себе внимание и заявил свои права на записку. У клерка был кислый вид, он не обрадовался тому, что его вытребовали столь бесцеремонно, но вовремя спохватился, что перед ним высший бог — нимб над Астурасом отличался красноватым оттенком, — проглотил все бранные слова и быстренько разыскал просимое.

Астурас удалился в близлежащее маленькое кафе и там, над чашечкой кофе с амброзией, открыл конверт. Записка оказалась длиной в тридцать страниц. Умозрительные записки вообще имеют тенденцию тянуться бесконечно. Эта не составляла исключения, но вот наконец Астурас дошел до сути дела:

«Не думаю, что тебя поставили об этом в известность, — вскоре после твоего отъезда родился твой брат. Его зовут Ариман, и он довольно противный. Он стал приставать ко мне, я отвергла его домогательства с негодованием. Затем он принялся шататься среди коров. Наверное, они что-то ему сказали. Я всегда говорила тебе, что коровы знают больше, чем ты думаешь, только ты меня не слушал. После этого Ариман отбыл ухмыляясь, страшно довольный собой. Задумал превратить твою жизнь в ад, вероятно. Позже он возвратился с таким видом, словно побывал на банкете. „А теперь, — заявил он, — между тобой и мной осталось кое-какое нерешенное дело“. Трудно было не понять, что он имеет в виду. Я всего лишь беззащитная богиня, и убежать у меня не было никакой возможности. Времени хватило только на то, чтобы оставить тебе эту умозрительную записку. Надеюсь, ты знаешь о логической почте. О ней объявили уже после твоего отъезда. Если не знаешь, то не сможешь ничего предпринять, и наш собственный миф, который я предвкушаю заранее, так и не будет создан. Твоя любящая жена Летайа».

Астурас заскрежетал зубами, но что толку! Надо было выяснить, куда Ариман увез Летайю. К счастью, в умозрительной записке содержался и умозрительный будущий адрес — «Пещеры Леты».

Глава 34

«Пещеры Леты» — так называется курортный отель в одном из новых кварталов преисподней. Главное здание окружено статуями и выложенными плиткой плавательными бассейнами — вода подается из подземных источников.

Сегодня здесь было довольно много гостей. Барбаросса со своими воинами, прибывшие на однодневную побывку из постоянной пещеры где-то в Тевтонских Альпах, плескались в водах снов, привидевшихся во сне. Скоро им возвращаться в родную пещеру и уже там поджидать истинного пробуждения.

Семь эфесских сонь-мудрецов распивали коктейли, развалясь в шезлонгах. Кракен, морское чудище из северных легенд, освобожденный ненадолго от вечного сна в бескрайних глубинах океана близ сине-черных стен Атлантиды, резвился в бассейне с юными дельфиночками, наслаждаясь каждой минутой короткого отпуска.

— Приятно видеть, что все развлекаются в свое удовольствие, — сказал Астурас, обращаясь к своему гиду.

— Все знаменитые спящие подчас нуждаются в отдыхе от своих прямых обязанностей, от забвения. Видите здесь того, кого ищете?

Нет, как Астурас ни всматривался, Летайи ни в одном из бассейнов не было.

— Там подальше, — продолжал гид, — есть еще один бассейн, питаемый надежным сновещательным потоком. Вязкий бассейн чудесных предвкушений, где никто не знает, бодрствует он или спит, а пребывает в промежуточном состоянии, впадая то в безгранично трезвое сознание, то в самые смелые мечты…

Сновещательный поток приносит с собой видения, приписываемые опиуму и его производным, но без похмелья и побочных эффектов. И без привыкания, поскольку мечты и фантазии остаются навсегда свежи.

— Здесь ее тоже нет, — сказал Астурас.

— Тогда она должна быть вон там, прямо на берегу Леты. Все испившие из этой реки утрачивают память и пребывают в состоянии вечного плавания по ее водам. Приятное состояние, хотя почти не сохраняется воспоминаний о предыдущей жизни. Мужчины оставляют здесь неподдающихся женщин, усмиряя их упорство забвением…

Именно тут он и нашел ее, милую Летайю: она отдыхала на берегу в отлично сидящем бикини, распустив волосы по плечам.

— Привет! — воскликнул Астурас.

Она улыбнулась ему и вернулась к своему прежнему занятию — к журналу мод. Было очевидно, что она его не признала. Загоревав, Астурас обратился к сопровождающему:

— И что, с этим ничего не поделаешь?

— Почему же, — ответил тот. — У нас есть специальный препарат для тех, кто хотел бы вернуть любимым память. Но многие от него отказываются — им кажется, что любимые привлекательнее без памяти, а значит, без понятия о том, из-за чего они ссорились прежде. По крайней мере, на какое-то время ссоры отменяются…

Астурас заверил, что это не тот случай. Они с Летайей — новобрачные, и у него еще не накопилось к ней претензий. Послали за противоядием и споили Летайе под видом остуженной клубничной «Маргериты» — напитка, от которого не в силах отказаться ни люди, ни боги. В мгновение ока, если не быстрее, память к ней вернулась. Только сразу стало ясно, что произошла ошибка.

— Франклин! — воскликнула она. — Где Франклин?

— Какой Франклин? — пришел в недоумение Астурас.

— Мой муж. Президент Соединенных Штатов.

Так открылась жестокая правда. Летайе дали противоядие, приготовленное персонально для кого-то другого! Теперь ею владели чужие воспоминания, хоть она сама принимала их за собственные. Ей мнилось, что она смертная женщина, которую зовут Элеонора Рузвельт и которую многие люди считают образцом для подражания. Она беспрерывно вспоминала о некоем событии, возможно, воображаемом, — о так называемой Второй мировой войне.

Астурас сумел убедить ее следовать за собой лишь после того, как тоже притворился смертным по имени Уэнделл Уилки, к которому миссис Рузвельт, видимо, питала слабость. И когда он сообщил Летайе, что вынужден покинуть ее снова, она сказала покорно:

— Хорошо, Уэнделл…

Она привыкла к неурядицам, связанным с высокими должностями.

Часть пятая

ГЛАВА 35

В Божьем царстве завелся обычай устраивать ежемесячные празднества в зале под названием «Клостермахер»,[264] расположенном в самом центре божеской жилой зоны. Допускались только «свои», только божества, — домашним и природным духам, троллям, призракам, упырям и прочей шушере, пытавшейся подчас прорваться сюда, вход был строго воспрещен.

Скандинавский бог разрушения Локи едва успел взять себе чашу вина с пряностями, как раздался стук в дверь. Поскольку Локи оказался ближе всех, он и открыл. На пороге стоял некто, кого Локи при всем желании признать не мог.

— Чего тебе?

— Мое имя Скаббер, — ответил новоприбывший. — Я только что прибыл…

— Ну и что?

— Хотелось бы участвовать в празднестве. Слышал, что оно открыто для всех богов.

Локи пригляделся внимательнее. Для бога Скаббер был не слишком крупным, не жирным, но и не слишком худым. Вытянутое его лицо отнюдь не отталкивало. У него были курчавые темно-рыжие волосы, торчащие на голове щеткой, и это навело Локи на интересную мысль.

— А ты часом не лисий бог, может статься, японский или китайский? Или бог айнов, коренных жителей Хоккайдо?

Скаббер передернул плечами.

— Все может быть. По правде сказать, не имею представления.

— Но тем не менее ты бог?

— Безусловно.

И Скаббер включил свой нимб. Слабое фиолетовое сияние вокруг головы и плеч удостоверило, что он бессмертен — sine qua non[265] для любого бога.

Локи колебался, не зная, на что решиться. Время от времени в Божьем царстве объявляются новые, никому не ведомые обитатели. Ведь не всем богам выпадает всемирная слава: одни известны лучше, другие хуже, а то и вовсе никому не известны. Попадались и такие, у кого, казалось, вообще не было ни прошлого, ни родни, ни друзей, ни предков или хоть какой-нибудь биографии — ничего, кроме божественности как таковой.

— Подожди минутку, пойду посоветуюсь…

Локи вернулся в пиршественный зал и пересказал другим суть разговора.

— Пусти его, — посоветовал Хральмар. — Если самозванец, это обнаружится само собой, и довольно скоро.

Остальные согласились, и Скаббера впустили. Когда он очутился за длинным божеским столом, большинство сразу же заметило нимб бессмертия, — но, собственно, кроме нимба, замечать было нечего. Скаббер не принимал участия в разговоре, у него не было тотема — ни зверя, ни птицы, ни насекомого, он не рассказывал про «добрые старые деньки», когда боги свободно взаимодействовали с людьми. Земля за столом упоминалась часто, но он, кажется, мало что знал о ней, а впрочем, и обо всем прочем тоже. Боги поневоле недоумевали: «И откуда эдакий тупица выискался?..»

Ближе к десерту и кофе сидевшая рядом с новичком Афина постаралась все же вовлечь его в беседу.

— Расскажи-ка нам, Скаббер, — предложила она, — что-нибудь занятное про то, как ты явился на свет. Я, например, была рождена из головы своего отца. А ты?

Скаббер смутился.

— Честно, не знаю. Просто однажды я проснулся и увидел, что лежу под деревом, взрослый, полностью сформировавшийся и даже одетый — в зеленое и красновато-коричневое.

Афина предприняла еще одну попытку:

— И ты не обнаружил вблизи места рождения никаких предметов — ни священных скарабеев, ни амулетов, ни талисманов?

— Ничегошеньки, — был ответ. — Я, и все. Спустя какое-то время я догадался, что вокруг должны найтись и другие боги, огляделся, порасспрашивал и пришел сюда.

Разговор увял. А затем и празднество подошло к концу, боги разбрелись, и Скаббер тоже потащился невесть куда с растерянным видом, не представляя, что делать дальше.

Позже, при встрече с Артемидой, Афина подытожила:

— Он не сверкает остроумием, но, по крайней мере, новый бог отличается прямотой.

Соглашаться Артемида не спешила:

— А что, если Скаббер настолько глуп, что не в состоянии изобрести убедительную ложь?

Глава 36

Долго ли, коротко ли, Скаббер нашел в Божьем царстве подходящий незанятый участок и возвел скромную хижину в долинке с умеренным климатом. Климат он выбрал для себя сам, однако другими удобствами не озаботился. В последующие недели он держался сам по себе, обособленно и апатично. Но тут с Земли вернулся Листячок, стал хвастаться своими подвигами и вербовать новых соратников, и Скаббер неожиданно для себя заинтересовался.

Они встретились по предварительной договоренности в «Хрустальном корабле», небольшом частном ресторанчике. Там, в отдельной кабинке, над миской божеской похлебки, Листячок стал похваляться соглашением, которое заключил с Артуром Фенном, первым человеком, вступившим в контакт с Божьим царством за очень-очень долгий срок.

— Не вижу ничего особенного в том, что бог заключил сделку со смертным, — заметил Скаббер. — Это случается регулярно.

— Случалось прежде, — поправил Листячок. — Но с тех пор, как люди выходили с нами на связь в последний раз, миновали века.

— Не знал.

— Люди больше не проявляют интереса к богам, на Земле господствует тенденция к пофигизму. Мы, бывало, делали хороший бизнес, исполняя людские желания, а нынче за человеческие души успешно борются человеческие миссионерские группы.

— Но как тебе удалось убедить этого человека довериться именно тебе?

Листячок расхохотался.

— Не сложнее, чем отобрать конфетку у херувима. Этот Артур Фенн пригласил меня на Землю, не имея ни малейшего представления о возможных последствиях. Мне удалось заключить с ним бессрочное соглашение. Теперь я и мои друзья получили доступ на Землю и можем делать там, в сущности, все, что нам заблагорассудится.

— Звучит неплохо, — откликнулся Скаббер, а про себя подумал, что Листячок с его самодовольной ухмылкой и уверенностью в своем превосходстве над другими — личность пренеприятная.

— И вот я с приятелями странствую по всей Земле, — продолжал Листячок. — Мы свободны, как ветер. Я основал новую религию, мы вербуем приверженцев обеими руками, и перед нами перспективы, каких не упомнишь за многие века…

— Просто замечательно, — согласился Скаббер.

— Пока что у меня еще найдется местечко-другое для добросовестных богов и богинь. Но помни: я во главе всего предприятия. Если хочешь присоединиться, ты обязан поклясться мне в верности.

— Я еще свяжусь с тобой, — произнес Скаббер и, опустошив свою миску с похлебкой, удалился.

Ушел он в глубокой задумчивости. Ему хотелось чем-нибудь заняться, но он и представить себе не мог, что окажется в подчинении у Листячка. Достоинств у того было ничуть не больше, чем у него самого, у Скаббера, — а Листячок чуть не лопается от важности, словно из ничтожного, никому не ведомого божка разом превратился в верховного бога.

Хочет ли он, Скаббер, работать на этого задаваку? Разумеется, нет! А вот Землю увидеть хорошо бы. Что же до Листячка… Нет, не нравится ему этот тип, определенно не нравится. Чем больше Скаббер размышлял, тем глубже убеждался, что чем помогать задаваке, скорее уж он станет вставлять Листячку палки в колеса.

Такая возможность представилась, когда, днем позже, Скаббер увидел записку на божеской доске для объявлений:

«Эдгар Аллан Декстер, человек с планеты Земля, специалист в области отношений между людьми и богами, обладающий должной лицензией, ищет нескольких добрых богов, не возражающих против небольшой драки за правое дело. Интересующиеся могут связаться со мной на постоялом дворе в центре Чистилища».

Скаббер отправился на постоялый двор и был допущен к беседе с Декстером.

Декстер занимал гостиную на втором этаже. Обставлена комната была более чем скудно — пара стульев да стол. Когда Скаббер вошел, Декстер доставал из портфеля какие-то бумаги, а заметив гостя, предложил ему присесть.

— С кем ты собираешься драться? — осведомился Скаббер.

Декстер оглядел его с ног до головы и ответил вопросом на вопрос:

— Ты знаешь про Листячка и его дружков?

— Знаю, и если подразумевается совместная работа с этой бандой, то уж тогда без меня.

— Присаживайся, налей себе стаканчик сомы. Мое предложение касается человека по имени Артур Фенн.

— Листячок как раз про него и говорил.

— Правильно.

— Значит, ты в одной компании с Листячком?

— Нет. Совсем наоборот. Я ищу, как бы побольнее заехать Листячку в морду. Конечно, если ты принадлежишь к числу его приятелей, это тебе не понравится.

Скаббер нацедил стаканчик из графина на столе, сделал большой глоток и ответил:

— Нет, я Листячку не приятель. Что у тебя на уме?

— Листячок, — принялся объяснять Декстер, — обманул моего клиента Артура Фенна. Не имея представления об отношениях между людьми и богами, Артур на Земле спустил Листячка и его дружков с поводка и поставил себя в неприятнейшее положение. Заключил с Листячком сделку хуже некуда. Тем не менее ни один ее пункт не заморожен. Ничто не мешает Артуру или его представителю привести на Землю других богов, если им захочется.

— А зачем это надо?

— Потому что Артуру нужны союзники, а Листячок заслуживает возмездия.

— Возмездия? Тебе хотелось бы вышвырнуть Листячка с Земли?

— Вот именно, — подтвердил Декстер.

— Что я с этого буду иметь?

— Я предлагаю тебе шанс перейти к активной деятельности и хорошенько подраться, а впоследствии стать на Земле одним из почитаемых божеств. В твоих обстоятельствах, я полагаю, это совсем не пустяк.

Скаббер ответил кивком. Торговаться он не умел, заключать хитрые сделки был не мастер, а этот малый, очевидно, соображал кое-что в богах и в том, как приходить к согласию с ними. И Декстер, конечно, прав в том, что предпринять хоть что-нибудь лучше, чем сидеть сиднем в хижине, гадая, куда бы себя деть. Да и случаем сделать Листячку гадость пренебрегать не стоит.

— Сколько дней ты даешь мне на обдумывание? — осведомился Скаббер.

— Твой ответ мне нужен немедленно.

— Ладно, — сказал Скаббер. — Я отправлюсь на Землю, подружусь с вашим Артуром и побью Листячка. Пусть не заносится.

Глава 37

Получив необходимые инструкции, Скаббер отправился на Землю. С помощью карты, которой его снабдил Декстер, он отыскал Флориду без больших затруднений, а затем осталось лишь следовать вдоль шоссе А1А до Таити-Бич.

Добравшись до цели, он расстался с невидимостью и огляделся. То, что он увидел, ему понравилось, в особенности пляж с полосатыми зонтиками и девчонки на пляже, похожие на конфетки. Он бы охотно любовался ими весь день, если бы не неотложное дело.

Он проследовал к коттеджу по адресу Си-Грейп-лейн, 112, засвидетельствовать свое почтение Артуру. Но еще издали приметил перед домом плакат: «НИКАКИХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ БЕЗ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ДОГОВОРЕННОСТИ». Рядом с плакатом в шезлонге лениво развалился молодой человек с ружьем на коленях.

Даже богам не по вкусу получить в брюхо заряд дроби или пулю. Скаббер отвернулся и прошел мимо. Значит, Артура охраняют. Такой вариант предусмотрен не был. Планы нужно менять. Яснее ясного, что Листячок со товарищи просто не пустят Скаббера в дом. По доброй воле — ни за что.

А если не посчитаться с ними? Ведь Декстер в судебном порядке добился постановления, что спальня Артура — его личная территория, неприкосновенная для остальных. Можно бы потолковать с Артуром в спальне — но как туда попасть? Очевидно, только по предварительной договоренности с хозяином. И не менее очевидно, что договориться сию секунду никак нельзя.

Когда боги сталкиваются с необходимостью решить какую-то проблему, они обращаются к оракулу. Со смертными оракулы говорят загадками, но с богами они гораздо более откровенны. В своих собственных интересах — оракулам ли не знать, с какой стороны мажут на хлеб манну небесную?

Скаббер сверился со справочником по земным оракулам. Ближайший из них находился в Мексике, в городке Чичикалько, работал в цирке на репризах. Скаббер перенесся туда при посредстве божественной силы, появился в горах Герреро на закате, за час до представления, и отправился на окраину городка, где поднялись цирковые шатры. Хуан Гарсия, человек-оракул, сидел возле своей палатки на пластиковом ящике из-под молока и поедал из миски что-то сильно перченое. Когда Скаббер внезапно вырос у него перед носом, он даже не испугался, а небрежно прислонился к глиняной стенке и принялся стругать ножичком ближайшую агаву.

— Так чего ты от меня хочешь?

— Я столкнулся вот с каким затруднением… — начал Скаббер, но Хуан Гарсия прервал его:

— Я уже усвоил суть дела, прочитав твои мысли. Слушай, тебе надо написать этому Артуру письмо. Сообщи, что прибыл специально, чтобы помочь ему, и попроси о встрече в спальне. В случае согласия перенесешься туда прямиком, минуя Листячка и всю его шатию.

— А что, если письмо вскроет Листячок?

— Сделай пометку «Божеское, конфиденциальное». Оно попадет сразу к Артуру на ночной столик.

— Мне это по сердцу, — заявил Скаббер. — Попробую поступить, как ты советуешь.

— С тебя десять золотых монет.

— Расплачусь в следующий раз. Не взял с собой денег.

Гарсия промолчал. Но знал заведомо: бог, не заплативший за услуги оракула, обречен на неудачу.

Глава 38

Через два дня Артур был удивлен не на шутку, когда на его ночном столике откуда ни возьмись появилось письмо.

«Дорогой мистер Фенн! — говорилось в письме. — Мое имя Скаббер, я божество. Ваш агент мистер Декстер рассказал мне о вашем случае и о том, как грубо были нарушены ваши духовные права. Хотел бы заявить вам, что я был бы чрезвычайно рад сражаться на вашей стороне. Меня приводит в бешенство самая мысль о том зле, какое вам причинили. Если желаете узнать больше, зажгите черную свечу и поставьте ее на окно вашей спальни — я прибуду в одно мгновение».

Возникало множество возражений против того, чтобы приводить новых богов в дом, где их и так было полным-полно. Но, с другой стороны, положение выглядело безвыходным, и не подворачивалось никакой пристойной альтернативы, хоть он и молил об этом судьбу каждую ночь. И до сих пор события никак не свидетельствовали в пользу пассивности. Разумеется, все может и измениться в любой момент. Пассивные натуры никогда не теряют надежды, что мир возьмет да и сотворит для них что-либо приятное.

«Ладно, пусть явится, потолкуем», — подумал Артур.

И почти тотчас же воздух стал сгущаться, и перед Артуром возникла фигура.

Глава 39

Суть разговора со Скаббером свелась к тому, что тот предложил Артуру уничтожить Листячка.

— Меня прислал Декстер, — объявил Скаббер. — Тебе на помощь.

— Чем вы можете помочь?

— Убью Листячка, и все развалится.

— Он не слабак.

— Ну и что? Нападу на него из засады.

— Тогда, думаю, получится. Только, знаете, его сейчас нет во Флориде.

— Нет? Куда ж он отправился?

— В Портленд, штат Орегон.

Скаббер уставился на Артура не мигая. Дело запутывалось все больше и больше.

— Что ему там понадобилось?

— Захотел посмотреть, как местные «Блейзеры» сыграют против «Чикаго Буллс» в финале чемпионата Национальной баскетбольной ассоциации.

— Что еще за финал?

— Популярное спортивное событие.

— А где он там, в Портленде, живет?

— Я слышал от него, что он заказал себе номер в «Марлоу кортс».

— Ну и хорошо. Разреши, я взгляну на карту.

Скаббер вытащил свою карту и развернул таким образом, чтоб обозреть Северную Америку. Сразу же стало очевидно, что Флорида и Орегон весьма отдалены друг от друга, — их можно соединить диагональной линией, а можно и избрать более живописный маршрут с несколькими поворотами.

— Займусь этим маленьким дельцем немедленно, — объявил Скаббер и исчез.

Артур спросил себя, не следовало ли упомянуть, что Листячок взял в спутники парочку других богов. Оставалось надеяться — Скаббер знает, что делает.

Над Америкой Скаббер пронесся высоко и быстро, лишь время от времени снижаясь, чтобы свериться с ориентирами. Скалистые горы удалось опознать без труда. В Калифорнии, близ Сан-Диего, — правый поворот, а затем вдоль побережья на север до бухты Тилламук, еще раз направо, и вот в разрыве облаков показался Портленд. «Роуз гарден» — стадион, где проходили состязания, найти было и вовсе несложно: большинство жителей Портленда были либо на трибунах, либо у входа, где шла оживленная торговля билетами.

Скаббер приземлился, как самолет-невидимка, и выяснил у прохожего, что до отеля «Марлоу кортс» рукой подать. Только клерк в вестибюле сразу же известил, что Листячка нет дома:

— Уехал праздновать победу.

— Какую?

— Может ли быть, что вы не знаете? «Блейзеры» завоевали титул чемпионов НБА, выиграв у «Чикаго Буллс» 102:78. Ну и досталось же этим приезжим!

— А где происходит празднование?

— Сразу за водопадом Малтнома. Продукты от лучших фирм. Жареные молочные поросята, можете себе представить!

— Как туда добраться? У вас есть карта? Благодарю!..

По пути Скаббер обдумал план дальнейших действий.

После пиршества Листячок, надо полагать, впадет в оцепенение, и можно будет напасть на него спящего. Похоже, что устраивать засаду нет нужды. Убить бога, пока тот отсыпается после обильной трапезы, — испытанная тактика, многократно описанная в божеской книге предательств.

Глава 40

Листячок повеселился на славу. Сперва он нажрался отборных устриц вместе с раковинами, запив их ведрами духовитой похлебки. Затем проглотил здоровенного колумбийского лосося фунтов на двенадцать, проглотил целиком, вместе с головой и внутренностями. За лососем последовало еще ведерко похлебки, молочный поросенок, куча жареной картошки, и осталось места едва-едва на три-четыре яблочных пирога. И уж после этого отковылял в сторонку соснуть.

Скаббер включил систему самонаведения ближнего действия и нашел Листячка в сладкой дреме после пиршества, — полупогруженный в реку Колумбия, бог-обжора разбросал руки по ее берегам. Стремясь поскорее покончить с ним, Скаббер выдернул в ближайшем лесу высоченную ель и врезал по Листячку корнями, меж которых застряло немало крупных камней. Удар был смертельный. Вернее, он стал бы смертельным, если бы не тревожный крик, истошный, вибрирующий крик предупреждения, несомненно, исторгнутый божеской глоткой.

Проклятье! Значит, Листячок был здесь не один, а в компании.

Это оказалась Луума — богиня пыток отправилась вместе с Листячком потехи ради и в данный момент расселась на лужайке, поглощая корову цельной тушей, с копытами и рогами, и внушая себе, что это занятный способ напиться молока. Лууме случилось глянуть вверх в нужную секунду и заметить в небе чудовищно распухшую тень Скаббера. Не испусти репоголовая богиня мгновенный вопль, мозги Листячка, каковы бы они ни были, оказались бы разбросаны по всем Каскадным горам.

Однако Листячок, услышав крик, откатился в сторону, и ель опустилась, не причинив ему вреда, правда, обрушив соседний мост вместе с проезжающими по мосту машинами. А сам Листячок нисколько не пострадал и, поднявшись на ноги, поспешил прочь. Скаббер следовал за ним. Достигнув подножия горы Джефферсон, Листячок подхватил скалу размером с пару автомобильных гаражей и могучим взмахом метнул ею в Скаббера. Скаббер увидел снаряд, летящий на него, как экспресс, и пригнулся; скала просвистела у него над головой, перелетела реку Колумбия, врезалась в городок Уайт-Сэмон и расплющила несколько лодочных станций.

Тогда Листячок использовал подступающий грозовой фронт и, позаимствовав накопленное там электричество, направил его на руки Скаббера, мокрые от вечного орегонского дождя, но уже протянутые к горлу врага. Молнии засверкали, запрыгали по бокам Скаббера, нанесли ему тяжелые ожоги. Теперь он попал в беду.

Его положение еще ухудшилось, когда в бой вступила Луума, сорвав с вершины горы Худ туристскую площадку и швырнув ее в Скаббера, как дротик. Скаббер вновь успел пригнуться, но летевший отдельно бронзовый флюгер пробуравил ему правую ногу. Флюгер Скаббер кое-как выдернул, но, пока он возился, Листячок подобрал моток высоковольтных проводов и опутал его ими с головы до пят.

Скаббер высвободился из проводов, но тут опять подоспела Луума, вырвала полмили железнодорожного пути и, замахнувшись рельсами и шпалами, словно цепом, огрела его сбоку по голове. Скаббер был оглушен, упал, но собирался продолжать борьбу. Однако вдруг ниоткуда явился еще и бог военного предательства Ротте, закадычный приятель Листячка, учуявший запах драки издали, и, накинувшись на Скаббера, вонзил в него свои длинные клыки.

Обезумев от боли, Скаббер попятился — а Ротте висел на нем, как исполинская пиявка. Тогда Скаббер сменил прежний человеческий облик на облик змеи и стал извиваться и дергаться в попытках стряхнуть Ротте. Листячок с воинственным воплем прыгнул Скабберу на спину и погрузил созданные специально для этой цели когти в божескую шкуру по обе стороны хребта.

Скаббер заорал диким криком, расколовшим окна от Портленда до Сейлема, и преобразился в крохотную летучую мышь. Листячок с Ротте потеряли немало драгоценных секунд, высматривая, куда он делся, пока не вмешалась Луума, включившая панорамное микроскопическое зрение. Только так она и засекла Скаббера, улепетывающего с предельной скоростью, какую могли развить кожистые крылья.

Луума, превратившись в сарыча, бросилась в погоню. Скаббер полетел обратно во Флориду, единственное знакомое ему место на Земле, а Луума с Листячком за ним по пятам. Вся троица оставляла за собой инверсионные следы невиданного размера, а сопутствующая звуковая волна прокатилась по диагонали через все Соединенные Штаты.

Скабберу удалось обмануть преследователей, укрывшись в грозовых тучах над округом Дейд. Но тут силы его иссякли — он же был ранен и истекал кровью, — и он жарким факелом упал на землю. Тело, раздувшееся было для боя, в падении сгорело почти дотла. Не стало ни доспехов, ни оружия, ни поразительной мускулатуры — яростный спуск все это спалил. Продолжайся падение дольше, Скаббер мог бы, пожалуй, сгореть целиком. Такого все-таки не произошло: пылающая атмосфера поглотила мясо и кожные покровы, оставив бесчувственный скелет, разум выкипел из перегретого черепа, а вот кости раскалились докрасна, но не распались — божьи кости не горят.

И на протяжении всего падения костный мозг, хоть и пенился, но по указаниям неразрушимой божеской ДНК воссоздавал нервы, мышцы, кожу, глазные яблоки, ногти и все остальное; скорость восстановления тканей отставала от горения, но ненамного, совсем ненамного; в конце концов Скаббер с оглушительным грохотом упал наземь, но и когда он лежал без чувств, не соображая ровным счетом ничего, процесс восстановления шел своим чередом. И вот фигура вновь стала человекообразной, хоть и тощей, очень-очень тощей. Он был совершенно гол и вне себя от боли, гнева и печали.

А в чем причина, он не знал. К нему вернулось сознание, он был способен видеть и слышать, но не ведал, ни кто он такой, ни что с ним случилось: устройства мозгового авторемонта, сами едва-едва восстановленные, еще трудились над реконструкцией его памяти. И, пока реконструкция не завершилась, он оставался бесчувствен и бессловесен, — ему было ясно лишь, что он ранен и нуждается в помощи.

Вокруг была ночь. Он лежал на пригородной улочке. По обеим ее сторонам стояли дома. Уличные фонари бросали на мостовую лужицы желтого света. Несколько окон тоже еще были освещены. Скаббер с трудом подтащил себя к ближайшему освещенному дому, взобрался на крылечко и, кое-как доковыляв до окна, постучал по стеклу пальцами — они почти отросли, но он все равно сморщился от боли.

К окну подошла женщина, дородная тетка средних лет в халате с цветочками. Бросила взгляд на Скаббера и отшатнулась, заорав:

— Том! Скорее сюда! Здесь у окна мужик, который подглядывает!..

Короткая пауза. Скрежетнул стул, скрипнули петли открываемого шкафа. Кто-то повозился в шкафу, потом захлопнул его. И наконец в гостиную вбежал крупный мужчина того же возраста, что и тетка, в синих джинсах, над которыми нависал животик, и веселой футболке. А в руках у него была бейсбольная бита.

— Где этот сукин сын?

— На крыльце. Осторожнее, Том!..

Том распахнул дверь и вышел, замахиваясь на ходу. Скаббер, распластавшись на животе, выглядел, словно его пожевала кошка. Он умоляюще поднял руку и выдохнул:

— Помогите…

— Ну уж я тебе помогу так помогу, — рявкнул Том и с силой опустил биту на голову Скаббера.

Голова шмякнулась о крыльцо, отскочила, упала снова — двойной удар опять отключил сознание. Том отступил, замахнулся повторно.

— Том, не надо!..

— Почему, черт побери?

— Ты же знаешь, каковы эти уголовники! Еще подаст на тебя в суд…

Том остановил замах.

— Да, они такие, сволочи. Позвони в полицию. Но если этот тип пошевелит хоть пальцем, я его так огрею, что ему придется держать ответ на небесах!

Хозяйка дома удалилась. ДНК в теле Скаббера забурлила, затеяв новый ремонт поврежденного мозга. К прибытию полиции он оправился достаточно для того, чтоб исчезнуть куда угодно, лишь бы подальше от места происшествия.

Скаббер никогда не воображал себя глубоким мыслителем, а в настоящий момент был еще в серьезной беде, — мозг все еще чинил себя и вследствие этого насылал на него вспышками образы сомнительного характера. И все же он не мог не сообразить, что для достижения поставленной цели надо придумать что-нибудь свеженькое. Что бы это могло быть? Наверное, он сумеет изобрести что-то, как только пройдет головная боль.

Глава 41

Когда Скаббер, покинув Землю, вновь объявился в Божьем царстве, у него все болело и ныло. Впрочем, физическая боль вскоре утихла: боги поправляются быстро и даже, как уже отмечено, воссоздают себя в случае гибели. Поражение не привело к особым телесным страданиям, зато умственные, моральные муки были неописуемы. Как гнусно выли и хохотали Листячок и присные, выгоняя его с Земли! Вой и хохот до сих пор отдавались в ушах.

Соглашение с Декстером теперь можно было считать недействительным: Скаббер пытался сдержать слово, но был побежден. Теперь играло роль лишь то, что он сам не желал признать проигрыш и жаждал целиком и полностью посвятить себя возмездию.

Он опросил младших богов, но не нашел среди них желающих стать под его знамена и примкнуть к войне. Боги в большинстве своем ленивы и, если не подстегнуты сильными эмоциями, такими, как похоть, голод или зависть, склонны возлежать, предаваясь эстетическому созерцанию. Ни один бог, ни одна богиня не захотели выступить на стороне Скаббера.

Казалось бы, тут затее и конец. Однако Скаббер оказался достаточно смел и достаточно возбужден, чтоб обратиться с петицией к верховным богам. Тоже без толку: те посмеялись над ним, заявив, что не намерены лезть не в свое дело и что им, собственно, все равно, кто сломает себе шею, Скаббер или Листячок. Отношение верховных богов к богам низшим никогда нельзя было назвать любовным.

Скаббера загнали в угол, но жажда мести пылала в нем неугасимым пожаром. И он пошел на беспрецедентный для себя шаг — решил посоветоваться с мудрым человеком. Да, представьте: попав в трудное положение, боги не гнушаются людскими советами. Возникла проблема у человека — он обращается к богу. И напротив, бог, попавший в беду, адресуется к человеку. От века повелось, что другому приписываешь мудрость, которой сам не обладаешь. И так уж странна Вселенная, что другой действительно частенько оказывается в состоянии посоветовать вопрошающему, каким путем идти.

Но где найти мудрого человека? Имена мудрецов не указаны в справочниках, их не сыщешь в телефонной книге. Да и не смел он возвращаться на Землю один, без союзников. Мелькнула мысль об агенте Декстере, который вроде бы соображал кое в чем, но от подобного шага Скаббер решил воздержаться, убоявшись, что агент зол на него за недавнее поражение.

С кем еще Скаббер знаком на Земле? Только с Артуром. Правда, неизвестно, принадлежит Артур к мудрецам или не принадлежит, — с равным успехом можно предположить и то и другое. Однако Артур — единственный, кому удалось вступить в прямой контакт с богами за многие сотни лет, и это, пожалуй, свидетельствует о мудрости.

Скаббер пришел к выводу, что попытка не пытка. Но встречаться с Артуром лично не посмел — слишком рискованно. Вместо этого он явился Артуру во сне, приняв облик маленького пушистого зверька, похожего не то на кота, не то на пса, не то на обоих разом. Сон и есть сон, так что точного сходства с кем-либо от Скаббера не требовалось.

Разумеется, боги изначально способны проникать в человеческие сны, хотя пользуются такой возможностью редко: разговаривать со спящими, по их мнению, очень скучно. Но в данном случае, раз уж Скаббер решил проконсультироваться, выбора не было, и он ловко пролез в сон Артура.

В эту конкретную ночь Артуру снились Лапландия и эскимосы, и в их компанию каким-то образом затесался еще и кенгуру. Артур стал объяснять кенгуру, что тот запрыгнул на чужой континент и надо бы собираться домой, когда в сон весело ворвался Скаббер — котопес, не то песокот — и спросил:

— Коли ты раздаешь советы, может, не откажешься помочь и мне?

— Конечно, помогу, — бодро отозвался Артур. — Что тебе надо?

— Никак не могу отыскать свой дом, — произнес Скаббер, как он надеялся, жалобно-жалобно. — Может, подскажешь, где искать?

— Ты повсюду побывал?

— Смотрел по всей Земле. Тут его нет.

— А искал ли ты на небесах?

— Я заглядывал и в царство богов, — ответил Скаббер, — но того, что я ищу, нет и там.

— Кажется, ты действительно исчерпал все возможности.

— Мне тоже так кажется. Есть еще какие-нибудь идеи?

— Конечно, есть. Все, в сущности, просто. Если того, что ты ищешь, нет ни у людей, ни у богов, ищи у инопланетян.

— У инопланетян? Каких инопланетян?

— Не знаю. Уж это тебе придется выяснить самому.

— Инопланетяне, — пробормотал Скаббер. — Свежая мысль! А ты случаем не знаешь, где их, инопланетян, найти?

— Точно не знаю, — отвечал Артур. — Но, наверное, это не слишком сложно. Ступай поищи место, населенное разумными существами, но не богами и не людьми. Готов спорить, что они окажутся инопланетянами.

— Ей-ей, это решение! — воскликнул Скаббер. — Очень-очень благодарен!

— Ничего особенного, — отозвался Артур и вернулся к сну про Лапландию.

Сон принимал разные обороты, включающие гонку экипажей, запряженных мышами, прекрасную женщину, весьма похожую на Мими, саксофон и парочку других тем. К минуте пробуждения он мог вспомнить только женщину и саксофон. Скаббер в облике котопса начисто вылетел из памяти. Чего сам Скаббер и добивался.

Глава 42

Скаббер отправился в неисследованную область Божьего царства, где не проживало ни одно из известных божеств. С удовлетворением он отметил яркие краски, ужасную жару и странно нечеткие контуры, казалось бы, обычных объектов, таких, как муравейники и степные собачки. Все это были неоспоримые признаки того, что в этой части Божьего царства обитает инопланетный бог. Даже посвист ветра в деревьях, перевернутых вверх ногами, был иным.

И тут он отыскал бога-отшельника, одинокое божество, живущее по-холостяцки в этом диком заброшенном краю. Божество выставило плакат:

«Посетителей не принимаю. Держитесь подальше. Все, и вы в том числе. Берегитесь чудовищ. Опасные чары поджидают вас на боевом взводе и без привязи. Чары, способные вас погубить. Если так, на помощь не рассчитывайте. И не вздумайте хныкать — вас честно предупредили».

Плакат сильно обескураживал, с одной стороны, но и серьезно привлекал, с другой, поскольку доказывал, что Скаббер таки достиг района заведомо непривычного, где, возможно, удастся последовать совету пророка Артура. И Скаббер двинулся дальше, настороженно выглядывая, не объявятся ли чудовища и чары. Встретился один-единственный ворон, сидящий на горелом дереве и каркающий хриплым, дрожащим голосом, угрожая всем вокруг карами страшного суда. Скаббер прошел мимо, стараясь держаться подальше от острого клюва.

Спустя определенное время он добрался до очередного плаката: «Инопланетные зыбучие пески самого коварного свойства — вас снова предупредили!» Он обогнул пески и вышел к сталкивающимся скалам — инопланетной конструкции, как бы выхваченной из сердцевины классической мифологии: скалы по необъяснимым причинам то и дело сближались и с оглушительным грохотом стукались друг о друга. Но обойти их было тоже нетрудно.

Дальше его ждала формация типа Сциллы и Харибды — опять-таки инопланетное сооружение, возведенное в разряд классических поколениями бессовестных мифотворцев. К счастью, над Сциллой и Харибдой был навешен цепной мост, дряхлый и шатучий, но Скаббер благополучно одолел его.

А затем Скаббер приблизился к небольшой горке с пещерой в середине. Он чуть было не прошел мимо, однако заметил висящую на дереве возле пещеры медвежью шкуру. Присмотревшись, он понял, что шкура выделана наподобие плаща. Ее вид свидетельствовал: кто-то живет совсем близко. Скаббер крикнул в пещеру:

— Есть тут кто-нибудь?

Изнутри отозвался голос:

— Никого нет! Убирайся прочь!

— Но я же знаю, что ты там!..

Послышалось шарканье, и из пещеры, волоча ноги, вылез бог-карлик, неописуемо уродливый. Большую часть его лица закрывала растрепанная борода.

— Откуда ты взялся? — осведомился бог-карлик.

— Из других районов Божьего царства. Мне надо с тобой поговорить.

— Ты что, не видел плакатов-предостережений?

— Видел, но подумал, что ко мне они, быть может, и не относятся.

— Как ты преодолел зыбучие пески?

— Обогнул их, вот и все.

— Ведь говорил же я себе, что надо бы протянуть их пошире! — пробурчал бог-карлик. — И сталкивающиеся скалы тебя, очевидно, тоже не остановили.

— Уж их-то обойти было проще простого.

— Посмотрел бы ты на них, когда я их поставил! Тогда они были легче и гибче, зато и стремительнее. Они растерли бы тебя в пюре.

— Наверное, это было давным-давно, — заметил Скаббер.

— Да, наверное, — согласился бог-карлик. — Сюда никто не заглядывает, вот я и впал в небрежность.

— Значит, мне повезло.

— Можешь считать и так. Но раз ты здесь, чего тебе от меня надо?

— Чтобы ты рассказал мне об инопланетянах.

— Я сам инопланетянин.

— Это яснее ясного. Однако ты инопланетный бог, а меня интересуют смертные.

— Откуда ты взял, что я знаю хоть что-нибудь о смертных инопланетянах?

— Интуиция подсказывает. А также тот факт, что ты говоришь по-божески с акцентом.

— Столько лет прошло, а акцент не исчез! — посетовал карлик. — Ладно, сынок, раз уж ты все равно здесь, пожалуй, лучше с тобой потолковать, хотя бы для того, чтоб от тебя избавиться. Заходи в пещеру, выпьем контрабандной сомы — она лучше, чем все, что тебе доводилось пробовать в родных местах.

Скаббер последовал за богом-карликом в пещеру. Сначала проход казался узковат, но через два-три десятка ярдов вывел в помещение приличных размеров. В сводчатой комнате стояли несколько кресел; карлик жестом предложил Скабберу сесть в одно из них.

— Неплохая у тебя обстановка, — сказал Скаббер, разглядывая драпировки на стенах, несомненно инопланетные, но приятные на вид.

— Если я живу один, это еще не значит, что я должен жить как свинья.

Подойдя к каменной полке, карлик снял с нее каменный кувшин. Наполнив две каменные чаши, он подал одну из них Скабберу и провозгласил:

— За погибель наших врагов!

Боги чокнулись и выпили. Скаббер похвалил:

— Сома хорошая…

— Конечно, хорошая. Это инопланетная сома домашней возгонки. В твоем душном, перенаселенном царстве ораторов такой нипочем не достанешь.

Минут пять они молчали, прихлебывая и смакуя. Наконец Скаббер повторил свою просьбу:

— Расскажи мне об инопланетянах…

— Да не о чем особо рассказывать. Свора неблагодарных ублюдков, в точности как люди. Столетия я служил им верой и правдой, а чем они мне отплатили? Вышвырнули, как старую тряпку, вот и вся благодарность. Честно говоря, можешь забрать их себе, меня это не заденет.

— Люди ничуть не лучше, — изрек Скаббер.

— Догадываюсь. Если по правде, ни в грош не ставлю ни одно живое разумное создание, ни людей, ни инопланетян, ни кого бы то ни было другого.

— А что, есть еще и другие?

— Откуда мне знать? Я не интеллектуал. Когда меня вышвырнули, я отправился сюда. Божье царство слеплено кое-как, но здесь, по крайней мере, богов попусту не беспокоят. Как правило…

— Извини, что я побеспокоил, — поспешил вставить Скаббер.

Бог-карлик пожал плечами.

— Извинения не сдвинут скьютема с фарашайна.

— Не понял…

— Давняя инопланетная поговорка. Непереводимая.

Опять воцарилось молчание на несколько минут. Потом Скаббер спросил:

— А на каком языке эти инопланетяне общаются между собой?

Бог-карлик чуть не испепелил его взглядом.

— На протопланетном, разумеется. На каком же еще?

— Ну ясно, ясно. А можешь ты подсказать, где мне их найти?

— Конечно же, на одной из их инопланетных планет. Где же еще?

— На какой именно?

— Инопланетные планеты найти несложно, — ответил бог-карлик. — Они вращаются вокруг инопланетных звезд. Или лучше сказать — обращаются? Никак не усвою разницы.

— Вокруг каких звезд, например?

— Сынок, ты, видимо, необычайно глуп. Инопланетные звезды найти легко. Они носят инопланетные имена.

— Например?

— Бетельгейзе. Уж инопланетнее ничего не придумаешь.

— Не назовешь ли еще какую-нибудь?

— Алгол.

— А Канопус?

И вновь бог-карлик послал Скабберу испепеляющий взгляд.

— Что ты нашел инопланетного в названии Канопус? Не морочь мне голову!

— Ничего подобного я не делал. Бетельгейзе и Канопус. Для начала, наверное, сойдет.

— Зачем тебе понадобилось говорить с инопланетянами? — осведомился бог-карлик.

— У меня возникли идеи, которые можно бы на них опробовать, — ответил Скаббер уклончиво.

— Валяй. Только не забудь старую пословицу: когда обращаешься к чужим богам, не оставляй дома свой стриадус.

— Что такое стриадус?

— По-моему, вопросов было более чем достаточно, — отрезал карлик. — Не собираюсь читать тебе курс лекций об инопланетянах. Если справился с выпивкой, окажи мне честь убраться отсюда ко всем чертям.

— Иду, уже иду, — откликнулся Скаббер, приканчивая питье и опуская каменную чашу на каменный кофейный столик. — Спасибо за помощь. Меня, между прочим, зовут Скаббер. Я вроде бы не разобрал твоего имени.

— Меня называют бог-карлик, — ответил бог-карлик. — На обратном пути не попадись в ловушку Тантала.

— Буду осторожен, — заверил Скаббер. — Хорошо, что ты меня предупредил.

— К чему мне слушать твои вопли! — был ответ.

Глава 43

Скаббер навел справки и выяснил, что у звезды Алгол есть по меньшей мере одна планета с инопланетянами. Может, и больше, но одна — наверняка.

Туда он и отправился. И первое, что ему бросилось в глаза на Алголе-IV, — невысокие деревья с густой листвой и серо-коричневой корой. Они выглядели совсем не странно, и это было к лучшему: он же не знал заранее, до какой степени планета окажется чуждой. Ему доставило радость открытие, что деревья здесь похожи на деревья других мест, и, проходя мимо, он погладил одно из них. Дерево вздрогнуло и издало рыгающий звук. Скаббер замер, посмотрел на дерево пристально и спросил:

— Это еще что такое?

— Прошу прощения, — ответило дерево. — Я недавно пообедал.

Скаббер не удостоил ответ вниманием. Может, планета более инопланетная, чем подумалось поначалу, — ну и что? Не с деревьями же ему иметь дело! Немного дальше он обнаружил узкую мощеную дорогу — она пересекала луговину и взбиралась на холм — и пошел по ней.

День был прекрасный. В тусклом предвечернем небе различались разом и солнце Алгола-IV, Алгол-0, и маленький темный спутник солнца Алгол 0/1. Дул легкий ветерок. Почему-то в воздухе висело множество багровых точек — скорее всего следствие атмосферной дифракции, в свою очередь вызванной переизбытком багровых тонов в лучах темного спутника.

За холмом распластался жалкий инопланетный город с черными светильниками на высоких столбах в форме буквы W. В их свечении можно было ясно различить контуры обитателей. Скаббер затеял разговор с одним из них, по имени Йабир.

— Расскажи мне, — попросил инопланетянин по имени Йабир, — зачем ты пожаловал на нашу планету?

— По-моему, это свободная галактика, — изрек Скаббер, — и я вправе путешествовать где захочу.

— Я не хотел бросать тебе вызов, — ответил Йабир, сразу распознавший в Скаббере бога, а потому возжелавший спасения души.

— А чего же ты хотел?

— Просто хотел выяснить, преследует ли твой визит какую-то конкретную цель.

— Ну разумеется, — отозвался Скаббер. — Я же бог. А значит, всегда действую с осознанной целью.

— Так я и думал. Что ты бог, я понял с первого взгляда.

— Как это может быть?

— Мы, инопланетяне, способны ощутить присутствие бога в одно мгновение. И какая же причина привела тебя сюда?

— Сперва разреши задать вопрос тебе. Нет ли у вас, ребята, древнего мифа про бога, который является к вам с посулами славы и отмщения за пережитые вами некогда бедствия?

— Раз уж ты напомнил, то да, есть такой миф.

— Так я и думал.

— Зачем ты спросил об этом?

— Потому что у меня для вас есть кое-какие новости. Веди меня туда, где я мог бы поговорить с народом.

— Затевается что-то грандиозное, — пробормотал Йабир. И к Скабберу: — Следуй за мной.

Он повел Скаббера на Великую Площадь Возвращений Древних Из Снов, где вновь объявившиеся боги чувствуют себя, как правило, лучше всего.

Часть шестая

Глава 44

Скаббер сделал ряд интересных открытий касательно инопланетян на Алголе IV-Б.

Прежде всего, у этих инопланетян были четыре конечности, в том числе две ноги, — форма, какую природа предопределила для всех разумных существ. Впрочем, нет, не для всех. У иных инопланетян было по две руки и по четыре ноги — они составляли активную часть местных вооруженных сил. А были и вовсе ни на что привычное не похожие. Например, инопланетяне, от которых остались одни головы, напоминающие огромные бесформенные тыквы. Эти вообще не могли передвигаться, а росли, как растения, и получали питание из почвы. Что не мешало им оставаться потребителями животной пищи — для интеллектуального развития она, притом прошедшая кулинарную обработку, была им даже необходима.

Интересный вопрос: как они обходились, если на протяжении поколений вокруг не было никого, кто мог бы готовить для них еду? Очевидно, эволюция в данном случае двигалась от будущего к прошлому, только рассчитала неточно, и многие поколения тыквоголовых были обречены жить и умирать без настоящей животной пищи, столь нужной им для полноценного умственного развития.

Однако спустя некоторое время они все же стали получать помощь от двуногих инопланетян, появившихся независимо. Двуногие, в общем, походили на людей почти во всех отношениях, но их религия включала в себя поклонение тыквоголовым. В поисках тыквоголовых они облазили всю планету, только поиски долго не приводили к успеху, поскольку те укрывались в гротах, а двуногие даже не заглядывали в гроты из врожденной боязни попасть в глубокую тень.

Таким образом, эволюция инопланетных рас зашла бы в тупик, если бы не явился провидец, призвавший преодолеть вековые табу и поискать именно в гротах. Там-то они и обнаружили тех, чья жизнь раньше текла независимо от их собственной.

Первая встреча двух рас запечатлена в священных манускриптах.

— Привет! — воскликнули двуногие. — Значит, вы и есть наши великие?

— Имеем удовольствие быть таковыми, — отвечали тыквоголовые. — Долго-долго мы обитали в покое, поджидая вашего появления. Ныне, когда вы нашли нас, будет справедливо, если мы вас полностью поработим и вы станете обслуживать нас с утра до вечера, во имя вящей славы всех инопланетян.

— Слушайте, слушайте! — возгласили двуногие. — Наконец-то мы, как раса, обрели цель. Порабощение — сущая ерунда, если оно влечет за собой подобную радость…

Так произошло первичное сближение двух основных рас инопланетян — Голов и Конечностей, как они сами себя прозвали. Головы не теряя времени продиктовали диету, требуемую для их интеллектуального развития, а Конечности знай себе восторгались тем, что порабощены ради высшего блага.

Была создана база для общественной деятельности, и это облегчило обнаружение иных форм инопланетной жизни по мере того, как эволюция удосуживалась их создавать. Новые формы появлялись то на горных вершинах, то в глубинах океана, то в самых неожиданных местах, например, в сердцевине больших орехов определенного сорта или в кронах деревьев лиственных пород.

Все были очень довольны степенью специализации, какую демонстрировали новые формы: возможность появления универсального существа, такого, как человек, представлялась инопланетянам кошмаром. Подобное существо казалось им сущим извращением разумных и достойных принципов эволюции.

К несчастью, с точки зрения инопланетян, люди были столь глупы, что и не догадывались о своей извращенности. Они вообще с величайшей легкостью впадали в противоречия со здравым смыслом: только-только вы подумали, что какой-то человек или нация у вас под каблуком (инопланетяне даже отрастили специальные каблуки для этой цели), как дуралеи выбрасывают из головы свои клятвы и обязательства и принимаются убивать вас лишь потому, что вы от них отличаетесь.

Это, конечно, иррациональное поведение, и инопланетяне просто не ведали, как быть, пока не явился Скаббер и не выдвинул идею крестового похода. Идея показалась инопланетянам давно назревшей, и они с энтузиазмом кинулись строить космический флот и творить формы жизни, способные внушить людям непреодолимый ужас. Работа доставляла им радость, поскольку они обнаружили, что внушать ужас очень даже приятно.

Глава 45

А на Земле, на вечеринке у Артура, вскоре после того, как Астурас, Ариман и Купидон отбыли восвояси, Меллисента ощутила острый укол в спину. С желанием почесаться она совладала — она же была воспитанной богиней, не то что некоторые потаскушки, не стоит их поминать. Рядом стоял Артур. Она скосила на него глаза и, странно, вдруг поняла, как он привлекателен, — а ведь минуту назад она бы не удостоила его повторным взглядом. Даже его сутулость, отталкивавшая ее поначалу, теперь показалась замечательно мальчишеской и обаятельной. Изапуганное выражение лица, какое вроде бы не пристало ни богу, ни смертному, внезапно представилось воплощением красоты, кокетством фавна, осознавшего свою мужскую силу и отбросившего лукавство, дабы впечатлительная женщина…

Собрав всю волю, она остановила непрошеный поток мыслей. «Да черт побери, — сказала она себе, — это не я думаю! Кто-то пролез ко мне в голову и думает за меня…»

С тем она и убежала. Извинилась, отправилась в ванную и, заперев дверь, включила в мозгу самозащитную автоаналитическую систему, которой боги и богини наделяются еще до рождения и которая всегда рада помочь им вернуться на уготованный им путь, не отвлекаясь на скоротечные завихрения любви и ненависти.

— Самозащитная автоаналитическая система включена.

— Произошла внезапная смена чувств как по направленности, так и по интенсивности. Можешь ты определить, не вселился ли кто-то другой в мой мозг?

— Нет, — сообщило устройство. — Это твои собственные чувства.

— Но как это может быть? Что могло случиться буквально за одно мгновение?

— Тебя поразила стрела Купидона, вот и все.

— О нет! — вскричала Меллисента. — Только не этот проклятый Купидон!

— Он самый.

— И только не любовь!

— Ты влюбилась, — ответила система. — Любовь и погода, такова уж природа…

Она выключила систему. Для банальностей сейчас не время.

Ну уж то, что она влюбилась, было наихудшей новостью из всех возможных. Надо же, какое невезение! У нее были четкие планы, она собиралась учиться танцу под руководством одной из граций, может быть, стать ее помощницей, выступить в роли Музы. Теперь этим планам крышка. Она влюбилась в человека, в глупого человека! Это похуже, чем забеременеть. По крайней мере, беременность принесет тебе ребенка. А влюбленность не обещает ничего, кроме крушения предшествующих надежд и планов.

Нет, она не намеревалась принять подобную участь покорно. Прежде всего надлежало выбраться отсюда, чтоб одолеть искушение схватить Артура и задушить поцелуями, невзирая на презрение к нему, — уж такая странная штука любовь.

Влюбиться против собственной воли, да еще в человека! Тут безусловно следует что-то предпринять. Раненое божество инстинктивно ищет излечения; поражение любовью ничем не лучше любой другой напасти.

Меллисента отправилась во ВКУНС.

Давным-давно обнаружилось, что боги чрезмерно подвержены внезапным порывам. Замечательно разглагольствовать о божеских причудах и капризах. Но каждому понятно, что боги славны своим спокойствием, а вовсе не склонностью к поведению, какое даже люди не склонны признавать естественным. Сколько бы высококлассные бабники, как, например, Зевс, ни уверяли, что их амурные похождения — часть их божественной природы, однако в сердце, в глубине души, там, где совершаются подлинные оценки поступков и мыслей, они и сами прекрасно понимают, в чем тут соль.

Одно из важнейших различий между богами и людьми состоит в том, что люди разобщены и обречены полагаться лишь на собственные силы, а боги создали для себя программу поддержки. Если бог вдруг столкнулся с трудностями психологического свойства, он знает, что делать, — надо обратиться в Высшую Консультацию по Устранению Нежелательных Странностей. Во ВКУНС.

Что и сделала Меллисента, как только поняла, что Купидон подцепил ее на крючок. Она извинилась перед гостями — ей хотелось уйти красиво. А Артуру сказала:

— Слушай, было мило с тобой познакомиться. Но мне надо идти. Загляну к тебе как-нибудь еще, ладно?

— Конечно, — промямлил Артур.

Выбежав из коттеджа, Меллисента нажала кнопку «6» на ручной клавиатуре, загримированной под браслет, и мгновенно перенеслась в Починочный ряд, как его называли в просторечии.

Это была длинная грязная улица где-то в пределах Божьего царства, и никто никогда не предпринимал попыток ее обустроить и принарядить. Богам и богиням, которые попадали сюда, было не до архитектуры и убранства интерьеров. Соответственно Улицу Обновленных Мечтаний — более официальное название — с незапамятных времен даже не подметали. В сточных канавах громоздился мусор, а витрины выглядели так, словно здесь пронеслась пыльная буря. Осветительные фонари мигали, бросая тусклые оранжевые блики на все вокруг и превращая прохожих в призраки. Это была серьезная улица, не скрывающая своей серьезности.

Меллисента направилась прямиком в главную контору ВКУНС. Там даже витрины не было, только вывеска и стрелка, указывающая вверх. Преодолев три лестничных марша, подошла к двери, толкнула ее и очутилась в небольшой приемной, по углам которой стояли столики с наваленными на них журналами. И никого, кроме регистраторши, крупной суровой дамы с пучком на затылке.

— Чем можем помочь? — осведомилась дама.

— Меня поразила стрела Купидона, — пожаловалась Меллисента.

— Давно ли?

— Вероятно, меньше часа назад. Я прибыла сюда так быстро, как только смогла.

— Быстрота в таких делах существенна, — одобрительно произнесла регистраторша и, нажав кнопку на пульте, пригласила: — Проходите.

Она провела Меллисенту в соседнюю комнату, где стояла каталка на колесиках, и предложила лечь. Открылась другая дверь, и вошел высокий молодой бог при бородке, в длинном белом халате и с зеркальцем на лбу.

— Ужалена любовной стрелой, — пояснила регистраторша.

Доктор кивнул. Он постарался сохранить невозмутимость, но по складкам, побежавшим над бровями, Меллисента могла догадаться, что он воспринял случай как серьезный. Достав из кармана какой-то инструмент, доктор настроил индикатор и оплел запястье Меллисенты эластичной лентой.

— Ты что, будешь измерять мне кровяное давление?

— Нет. Это анализатор, проверяющий субстраты твоей крови и устраняющий их в случае нужды. Надеюсь, еще не поздно.

— Я прибыла сюда сразу, как только смогла.

Доктор пожал плечами.

— Скорее всего ты прибыла, как только тебе это представилось возможным, что далеко не одно и то же. Сперва ты извинилась перед друзьями или перед теми, кто был рядом, потом еще задержалась подправить макияж, а может, даже сделать звоночек-другой.

— Никаких звоночков, — заверила Меллисента. — Сразу сюда. Хоть я и не знала, что надо так спешить.

— Если бы ты видела столько чувственных отравлений, сколько я, ты прилетела бы сюда быстрее пули. — Он снял эластичную ленту, вгляделся в индикатор, нахмурился. — Да, ты отравлена, двух мнений быть не может. Но давай все-таки удостоверимся. О чем ты думаешь сейчас в первую очередь?

— Об Артуре Фенне.

— Это тот, на кого направлена твоя любовь?

— Да.

— Мне неизвестен бог под таким именем.

— Он не бог, он смертный.

— Проклятье! Тогда это более чем серьезно. Полюбить смертного для богини — сущее наказание.

— А то я не знаю! Можете вы мне помочь?

— Для того чтобы нейтрализовать яд косоглазием либо заиканием, слишком поздно. Отравлены все органы. Придется прибегнуть к замещению подсознания.

Доктор щелкнул пальцами. Из скрытых динамиков полилась старая земная песня «Это не любовь — мне слишком хорошо». Губительно назойливая музыка обрушивалась на Меллисенту, а регистраторша все наращивала и наращивала мощность. Одна из стен врачебного кабинета исчезла, на ее месте возникла обширная сцена с мерцающими огнями рампы. На сцену вышла группа танцоров и начала Танец здравого рассудка. Их выверенные, размеренные шаги сопровождались световыми проекциями кубистских картин. Меллисента ощутила, как ее втягивает в танец. Почти помимо воли ноги приняли ритм, руки грациозно взвились над головой, и она закружилась вместе со всеми.

Доктор стоял у пульта, нажимая кнопки. На его лице застыло выражение высшей сосредоточенности. Не отдавая себе в том отчета, он даже закурил сигарету — она как бы подчеркивала важность того, что он делает. Регистраторша послала ему восхищенный взгляд, но встречный взгляд был предостерегающим, и она вновь напустила на себя безразличие. Ни на миг нельзя было допустить даже легкого намека на чувство, от которого они старались избавить пациентку.

Музыка достигла предельной силы. Меллисента кружилась, приседала и распрямлялась, завороженная движением. Регистраторша шепнула доктору:

— По-моему, получается…

— По-моему, тоже, — ответил он шепотом на шепот. — Если сумеем вывести ее отсюда, не допустив напоминаний о том, от чего хотим избавить, все кончится хорошо.

— Если кто-нибудь способен на это, то только ты, — выдохнула регистраторша.

— Держи себя в руках, — оборвал ее доктор.

Вновь сосредоточившись на кнопках, он умело довел предельный звук до душераздирающего, одновременно усиливая световые эффекты, а затем внезапно оборвал. Наступила зловещая тишина. Меллисента замерла на полушаге, огляделась озадаченно и спросила вслух:

— А что это я здесь делаю?

Припрятав улыбку торжества, регистраторша дала стандартный ответ:

— Вы пришли сюда за покупками, дорогая. Вы что-нибудь уже выбрали?

Поиграв кнопками на пульте, доктор превратил операционную в модный магазин. Вокруг появились вешалки с платьями, витрины с ювелирными изделиями и драгоценностями, стойки с обувью и даже отдельный прилавок с купальниками. Меллисента двинулась по проходам, поглядывая туда и сюда, поневоле недоумевая, отчего весь обслуживающий персонал носит белые халаты и зеркала на лбу. Регистраторша разгадала ее недоумение, сердито глянула на доктора, который, очевидно, снебрежничал при настройке, и пояснила:

— Новейшая форма. Напоминает о Фрейде. Пикантно, не правда ли?

— Наверное, — откликнулась Меллисента рассеянно. — Честно сказать, я не вижу здесь ничего, что мне хотелось бы купить.

Она направилась к выходу, и оба, доктор и регистраторша, затаили дыхание. Если она покинет это заведение, не восстановив памяти, у нее появятся хорошие шансы избавиться от непрошеной любви раз и навсегда.

— Ну, я пошла, — сказала Меллисента.

И тут, у самой двери, ее внимание привлек очередной стенд с драгоценностями. Ничего выдающегося, хотя искусство ювелиров не оставляло желать лучшего. Взгляд выхватил один предмет — кулон из серебра на изящной серебряной цепочке.

— Вот милая вещица, — произнесла она, вытаскивая кулон и поднося его к свету.

— Как эта штука сюда попала? — рявкнул доктор шепотом.

— А я откуда знаю? — шепнула регистраторша не менее резко.

Приглушенный щелчок — Меллисента раскрыла кулон. Внутри оказалась фотография мужчины с выступающей челюстью, маленькими полуопущенными глазками и неискоренимой печатью бесхарактерности на лице.

— О, Артур! — воскликнула она. — Как я могла забыть!

— Не повезло, — констатировал доктор. — Меллисента, боюсь, что мы больше ничего не можем для тебя сделать.

— Видно, так, — произнесла Меллисента безнадежным тоном. — Спасибо, что хоть попробовали помочь.

С чем и удалилась. Доктор напустился на регистраторшу:

— Хочу выяснить, кто положил туда этот кулон. И кто сунул в него фотографию…

— Займусь этим немедленно, — заверила регистраторша.

Но отгадки никто так и не узнал. Да если бы и узнали, Меллисенте от того было бы ни холодно, ни жарко. Даже боги, увы, подвержены необъяснимым аномалиям.

Глава 46

Скаббер был вне себя от радости, когда, осмотревшись, увидел плотные ряды инопланетян, пришедших приветствовать заезжего бога. На огромном пространстве в центре главного города, известном под названием Запретной площади, их собрались десятки и сотни тысяч, и число быстро возрастало до миллионов.

Площадь, каждая сторона которой тянулась миль на двенадцать, была оснащена громкоговорителями на высоких мачтах, укутанными в почти неразрушимый прозрачный пластик с дырочками для вентиляции. Инопланетянин по имени Ксозе пояснил, что пластик защищал громкоговорители от стихий в течение неисчислимых лет и веков, пока они висели без употребления.

— Без употребления? — переспросил Скаббер. — Неужели их совсем не использовали?

— Да, вот именно.

— Не понимаю.

— Все достаточно просто. Великая Запретная площадь — одно из древнейших сооружений нашей цивилизации, восходящее к временам, которых никто из инопланетян и не помнит. Площадь благоговейно охраняли, вход сюда был воспрещен, а тех, кто по безрассудству пренебрегал запретом и вторгался в священные пределы, ждало суровое наказание.

— Вы что, даже громкоговорители не проверяли?

— Нет, не проверяли. Предки работали на совесть, и у нас не возникало сомнений, что, когда пробьет час, все окажется в полном порядке.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что твои далекие предки соорудили эту площадь и установили аппаратуру не для себя, а в предвидении наступления определенного дня в будущем?

— Совершенно верно. Для бога, проведшего столько дней среди людей, ты тонко разобрался в обстановке.

— Спасибо за комплимент, — отозвался Скаббер. — Но откуда предки знали, для чего они строят то, что строят?

— Они и не знали. Но с самого рождения знали, как построить эту площадь с аппаратурой. Знание было заложено генетически. Не сомневаемся, что это сделал какой-то наш отдаленный потомок, пожелавший, чтобы в определенном случае события развернулись строго определенным образом.

— А откуда вы взяли, что нынче именно тот случай?

— Сама наша ДНК подала нам знак. С твоим прибытием наша судьба обрела ясность. Мы должны отправиться на войну с людьми, и ты нас возглавишь.

— За тем я, собственно, и прибыл, — заверил Скаббер. — Однако меня удивляет, что вы ожидали моего появления.

— Наш народ в будущем стал, вне сомнения, гораздо умнее, чем сейчас. Неудивительно, что потомки предвидели это славное событие и приняли соответствующие меры.

— Но если твои потомки знали заведомо, что это произойдет, следовательно, для них событие уже свершилось. Разве не так?

— Не обязательно, — ответил Ксозе. — Прими во внимание, что развитие событий во сне отличается от их развития наяву.

— Понятно, — заявил Скаббер, хотя на самом деле ничего не понял.

— А теперь, если не возражаешь, пора. Народ ждет твоего слова.

Подойдя к микрофону, Скаббер постучал по нему ногтем большого пальца. Раздался вполне удовлетворительный глухой звук. Толпа весело шевельнулась, и можно было расслышать возгласы:

— Вот уж истинная примета бога — проверка микрофона!

Еще один голос поддержал:

— Довелось же дожить до такого дня!

А третий присоединился шутливо:

— Если ты не прекратишь наступать мне на ногу, то не доживешь до следующего!..

Тем не менее все реплики, вся дружеская болтовня оборвались тишиной, как только Скаббер шагнул вперед и прокашлялся.

— Друзья, собратья-инопланетяне! — воззвал он. Слова полетели громово над исполинской площадью, отражаясь в усилителях на периферии, сделанных из редчайшего звукового дерева и рассчитанных таким образом, чтобы даже самый дальний слушатель в полной мере ощутил всю мощь божеского голоса. — Да, собратья, поскольку и я каждой клеточкой своей чувствую себя инопланетянином, если смотреть в корень. Сейчас я не стану останавливаться на этом вопросе подробно — займемся им как-нибудь на досуге. Я счастлив тем, что стою здесь перед вами, как ваш истинный бог, избранный теми, кто обладал даром предвидения и внедрил свое предвидение в ваш генетический код, дабы вы предвкушали мое появление и подготовились к нему… — Он запнулся и произнес со смехом: — Я, кажется, забыл, с чего начал…

— С того, что вы сами похожи на инопланетянина, — напомнили инопланетяне добродушно.

— Ах да, вспомнил. Я собирался сказать, какие планы у меня на ваш счет. Мои дражайшие друзья, эти планы заложены в мой генетический код точно так же, как и в ваш. И они требуют незамедлительного уничтожения планеты, прозвавшей себя Землей и населенной существами, которые именуют себя людьми.

— Что за наглость с их стороны! — прокомментировал кто-то из толпы. — Продолжай, о великолепнейший бог, ибо мы слушаем тебя затаив дыхание и навострив уши, а те, кто лишен слуха, будут проинформированы слышащими, которые принесли с собой дощечки и белые фосфоресцирующие мелки для письма.

— Ответ похвальный, — объявил Скаббер. — Однако давайте не будем пустословить, а прямо отсюда все вместе организованно проследуем на базу космического флота и без промедления начнем погрузку. В свершениях такого размаха нельзя терять ни секунды.

— Правильно! Правильно! — завопили инопланетяне хором.

И стройными рядами, во главе со Скаббером, двинулись через город к дальним туманным полям, где прозорливые предки в далеком прошлом заложили космический флот. Корабли ждали своего часа, укрытые прозрачными вентилируемыми чехлами. Скаббер был приятно поражен тем, что, невзирая на свой почтенный возраст, они выглядят вполне современно — воистину предки могли добиться этого, только если и впрямь грезили будущим. В глаза бросалось разнообразие форм кораблей — все разновидности было не пересчитать, и тем не менее он попросил объяснения такому феномену.

— Сам вижу, ты удивлен тем, что наши космические корабли сконструированы по-разному, — ответил Ксозе. — Наши мудрые предки задумали их с учетом всех мыслимых форм инопланетян. Задумали и построили.

— Ну что ж, твои предки были в высшей степени прозорливы во всем, что может потребоваться в будущем, — сказал Скаббер. И задал вопрос: — Собрались ли здесь все пилоты, штурманы, коки, уборщики, солдаты, матросы, женский персонал, короче, все и все, кто и что может пригодиться в экспедиции подобного масштаба?

— Все и все здесь, в полной готовности.

— Тогда вперед! — воскликнул Скаббер. — Инопланетяне, по кораблям! Главный навигатор! Явитесь ко мне, и я задам флоту курс, который приведет нас к цели, предначертанной судьбой.

Ксозе гордо выпрямился, требуя внимания.

— Главный навигатор — это я. Мой повелитель, твой корабль ждет тебя. Обрати внимание, что он по праву заслуживает определения «божественный».

Скаббер не мог не заметить большой золотой корабль. Едва с корпуса сдернули прозрачное покрывало, корабль засиял столь лучезарно, что затмил темное карликовое солнце, освещавшее всю картину.

— Мы пойдем первыми, — заявил Скаббер навигатору. — А остальные пусть следуют за нами в любом удобном для них порядке.

— Будет исполнено, — откликнулся навигатор.

И скоро, очень скоро, даже с удивительной быстротой, весь космический флот взмыл к небесам, описал один виток вокруг родной планеты, а затем, в соответствии с инструкциями Скаббера, нырнул в таинственную глубь подпространства, укрылся его саваном, дабы возродиться на предельно близком расстоянии от Земли.

Глава 47

— Привет! — объявила Меллисента. — Я вернулась…

Артур сидел в спальне, потягивая свой утренний кофе, когда Меллисента вдруг возникла прямо у него за спиной. Он невольно подскочил, расплескивая кофе на халат.

— Проклятье! — воскликнул он. — Извините, Меллисента, но вы явились так неожиданно, что испугали меня. Неужели вы не могли как-то оповестить о своем визите? Позвонить в звонок или еще что-нибудь?

— Послушай, — сказала она. — Я должна сообщить тебе нечто важное.

Артур испытал неприятное чувство: сейчас богиня станет его упрекать, а ведь он ее едва знает…

— Что бы там ни было, — произнес он, — я заранее извиняюсь.

— Ради всего святого, заткнись и послушай, что я тебе скажу.

— Извиняюсь, — повторил Артур. — В чем дело, Меллисента?

— Артур, я люблю тебя.

— О!.. Очень мило.

— И я решила, что мы будем жить вместе и я разрешу тебе меня боготворить.

— Вот те на! Замечательно, Меллисента…

— Ты, кажется, не очень доволен.

— Разумеется, я доволен. Как я могу быть недовольным?

— Не знаю, как, но ты недоволен. Артур… а что, если ты меня не любишь?

— Ну разумеется, люблю. Кто сказал, что нет?

Меллисента чуть не сделала нечто, к чему сама не была готова, как вдруг ее осенило, и она всхлипнула:

— Ох…

— Что такое? — всполошился Артур.

— До меня только что дошло, что если я люблю тебя, это еще не значит, что ты тоже любишь меня.

— Конечно же, люблю.

— Погоди минутку.

— Да? — выдохнул Артур, раболепно съеживаясь.

— Не бойся, я тебя не ударю. И не дрожи.

— Хорошо, мадам.

— И не называй меня «мадам».

— Не буду… Меллисента.

Она испустила вздох.

— Ты не любишь меня. Ни капельки. Какая же я была дура! Считала само собой разумеющимся, что если я люблю тебя… Но ты не любишь меня, так, Артур? Говори правду!

— Я безмерно уважаю вас. И думаю, что вы самая красивая, кого я только видел…

— Но ты все равно меня не любишь.

— Вероятно, нет.

— Прощай, Артур!..

Глава 48

Меллисента вернулась в Божье царство испросить совета у одной из верховных богинь, Афродиты, обитающей ныне в недостроенном замке из паросского мрамора в долине Темпе. Верховная предложила гостье чаю и выразила сочувствие.

— Кому же понравится влюбиться против собственной воли! — сказала Афродита. — Любовь — типично мужская идея. Только мужчина и мог до этого додуматься. Только мужской принцип, главенствующий во Вселенной, мог подтолкнуть к такому безобразию — иначе его и вовсе не было бы.

— Вот уж не ожидала, что ты заявишь что-либо подобное! — воскликнула Меллисента.

— Думаешь, мне нравилось быть верховной богиней любви? Нисколько! Всего лишь нескончаемая череда страстных увлечений, и все на поверку одинаковы, все тщеславные тупицы. И все спустя какое-то время меня бросали. Как только мужчина — что бог, что человек — покончит с влюбленностью, он тут же начинает искать себе другое занятие.

— Не думаю, что с Артуром произойдет то же самое.

— Любовь — несчастье независимо от того, делает ли мужчина, что ему говорят, или нет. Горе горькое, если он бросает тебя, и не меньшее, если он липнет к тебе, когда твоя страсть истощилась.

— Но раз ты пришла к таким выводам, удивительно, почему ты не сумела как-то повернуть свое знание себе на пользу.

Афродита передернула плечиком.

— Как запрограммирована богиня любви, исходя из мужских принципов Вселенной? Любовь — ее единственная радость. Может, это и нечестно по отношению к себе, но без любви нет удовольствия, нет смысла жить.

— Понимаю, — отозвалась Меллисента. — Мне хочется быть рядом с ним так сильно, просто до боли. И хочется освободиться от него. Что посоветуешь?

— О том, чтоб избавиться от чувства, можешь забыть. Ты влипла, деточка. Стрелы Купидона бьют без промаха, вытащить их нельзя. Так что расслабься и получай удовольствие.

Меллисента скорчила гримасу.

— Но какое удовольствие может принести любовь смертного?

— Знаешь, среди них попадаются вполне симпатичные. Не могу забыть того мальчика Париса.

— Артур — не Парис.

— Не играет роли. Принцип не меняется.

— Ну что ж, — изрекла Меллисента, — если уж придется жить с этим, значит, придется. Вроде бы ниже моего достоинства разрешить смертному обнять меня, но для него сделаю исключение. И заставлю его почувствовать, какой единственный в жизни шанс он выиграл, получив меня.

С тем она и удалилась. Афродита допила остывший чай и подивилась, беседуя с собой, сколь многое юной Меллисенте еще предстоит усвоить. Если она полагает, что тяжко быть влюбленной, посмотрим, что она скажет, когда окажется любимой или — в данном случае много вероятнее — нелюбимой.

Глава 49

Меллисента отправилась в родительский дом. Отец был в саду, ухаживал за виноградной лозой. Она не колеблясь рассказала и ему, как этот смертный отверг ее.

Симус выпрямился и спросил:

— Что же это такое? Разве он не был ужален любовной стрелой?

— Нет. Я же тебе говорила. Стрела попала не в него, а в меня.

— А тогда с чего ты решила, что он в тебя влюбится?

Меллисента возмутилась:

— Ему следовало бы влюбиться, потому что я красивая и потому что я богиня.

— Моя милая девочка, как же ты еще не разобралась, что даже боги любят не по велению рассудка, а уж люди тем более. И вообще, зачем ему любить тебя? Он хоть привлекателен, твой любимый?

— Определенно нет.

— Тогда чем его может привлечь любовь к тебе? Зачем она ему, если его не заставили полюбить, как заставили тебя?

Она уставилась на отца.

— Ох, я, кажется, начинаю понимать, что ты имеешь в виду. А заставить Купидона пустить стрелу и в него возможности нет?

— Ни малейшей. Купидон ненавидит взаимность. Предпочитает асимметрию.

— Ну и что мне делать?

— Постарайся справиться, моя девочка. Когда подходишь к концу, иного выхода просто не остается.

— Но почему конец наступил для меня так рано?

Отец не смог ничего ответить.

Глава 50

Гермеса Меллисента застала в момент, когда он смазывал свою лиру.

— Мне нужен совет, — заявила она с порога.

— Валяй!

— Я влюбилась в смертного, а он меня не любит.

— По-моему, ничего особенного. В чем проблема?

— Я хочу, чтоб он полюбил меня.

— Ты перепробовала все уловки, чтобы соблазнить его?

— Да.

— А уловки из серии «не хочу соблазнять»?

— Это что такое?

— Это значит делать вид, что не испытываешь чувств, какие тебя обуревают.

— Следовательно, лгать?

— Совершенно верно.

— Я выше этого.

— Очень жаль. В таком случае ты никогда не добьешься того, к чему стремишься.

— Должен же быть какой-то способ!

— Способ есть, и я только что его тебе сообщил. Диссимуляция, демонстрация чувств, обратных истинным.

— Что за гнусность!

— Ты права, — согласился Гермес. — Не делай ничего подобного. Лучше быть честной по отношению к себе, чем любимой.

— Нет, такого я тоже не хочу.

— Ну что ж, госпожа, если ты хочешь того, чего хочешь, я сказал тебе, как добиться желаемого. А если хочешь не так уж сильно, проваливай и займись чем-нибудь другим.

Тем Меллисенте и пришлось удовольствоваться.

Она вновь спустилась на Землю. И вновь объявилась в спальне Артура, даже не удосужившись объяснить свое отсутствие. Артуру осталось лишь повторить, как ему жаль, что он ее не любит.

— Да ладно! Мне это решительно все равно. Просто захотелось покрутиться тут и понаблюдать за событиями.

— За событиями?

— Конечно. Это же самое оживленное место в обоих мирах.

Артур ощутил какую-то встревоженность, хотя по сути понимал, что ему тоже должно бы быть все равно. Он наконец-то заметил, что Меллисента очень привлекательна, и даже удивился, что не замечал этого раньше.

Разумеется, Меллисента отнюдь не разлюбила Артура. Она любила его даже сильнее, чем прежде. Но к потребности любить добавилось понимание того, как добиться желанного результата. Как возбудить любовь. Ложь и диссимуляция, вне сомнения, — едва ли не самое верное оружие Любви.

Некоторые утверждают, что Меллисента додумалась до этого своим умом. Иные говорят, что она следовала инструкциям Гермеса.

Она прекрасно понимала, что ставит себе довольно слабенькую цель, но любая цель все же лучше, чем ничего.

Глава 51

Теоретически встреча с Меллисентой была самым замечательным событием в жизни Артура. Хотя сказать так — еще ничего не сказать: встреча с ней стала бы самым замечательным событием для любого мужчины. Богиня по сравнению со смертной женщиной — то же самое, что титан по сравнению с пошлым сатиром; а уж богиня любви — не просто богиня, а… да любое сравнение бледнеет, и нет оборотов речи, достаточно рельефных, чтобы передать хотя бы одну десятую обаяния Меллисенты, прекрасной юной богини любви древних ливанцев, современной богини любви для Артура Фенна.

Однако замечено, что по-настоящему оценить богиню может лишь мужчина незаурядно сильный, очень и очень чувственный и к тому же способный распознавать оттенки тоньше, чем профессиональный дегустатор вин. Увы, Артур ни одним из этих качеств не обладал. Ни чувственности, ни тонкого вкуса — самый обыкновенный простофиля. Меллисента зря растрачивала себя на него.

Она и сама понимала его заурядность, хоть у нее хватало ума никогда не поминать об этом, разве что изредка, намеком, когда ее очень уж припекало. А Артур делал немало такого, от чего могло припечь.

Довольно ей было подойти к нему на фут или ближе, как он начинал дрожать. А если она прикасалась к нему, он буквально падал в обморок. Может, это и было в своем роде лестно, но отнюдь не вело к великому сексуальному удовлетворению, для какого была создана Меллисента. В сущности, об удовлетворении вообще не могло идти и речи. Артур был слишком переполнен благоговейным уважением к ней и ненавистью к себе, чтобы коснуться ее или позволить ей коснуться себя.

В общем-то она не собиралась брать инициативу в свои руки. Богини, хотя в принципе ничего не имеют против агрессии, все же предпочитают, чтобы за ними ухаживали обычным порядком и чтобы решительные действия предпринимали мужчины. А для Артура самая мысль о том, чтобы физически приблизиться к ней, была равносильна оскорблению величества, почти равна богохульству.

Неважно, сколько раз она прямо говорила ему об этом, — он никак не мог взять в толк, что она жаждет его. Он все равно спрашивал себя: кто я такой, чтобы меня возжелала богиня? И в ответ всегда слышалось: несчастный зануда, вот ты кто. И уж такие мысли не могут вести к успешному ухаживанию.

Меллисента поняла его затруднения. К тому времени она вполне разобралась в психологии мужчин, даже изучила ее на скорую руку, и распознавала низкое мнение о себе, когда сталкивалась с чем-то подобным. Она решила выждать благоприятного момента — а Артур пусть пока попривыкнет к ней.

Обдумав еще раз совет Гермеса, она решила поискать нового консультанта и договорилась о беседе с Минохом, некогда верховным богом сирийцев — ближайших соседей ливанцев. Она поддерживала с ним дружеские отношения с давних пор и привыкла ценить мудрость старшего бога.

Разыскав Миноха на ранчо в западной части Божьего царства, она начала без обиняков:

— У меня возникла проблема.

— Я мог бы догадаться и сам. На твоем совершенном лобике пролегла морщинка. Не позволяй никаким проблемам портить свою внешность, моя дорогая.

— Тогда помоги мне выпутаться.

И она поведала Миноху, как ее угораздило влюбиться в смертного, как она отправилась к нему и как он отверг ее, да и теперь, по-видимому, благоговейно боится.

— Ты когда-нибудь любила смертного прежде? — осведомился Минох.

— Нет, никогда. Мне это даже в голову не приходило.

— Каждому лишь свой собственный опыт в науку, — изрек Минох. — И все же то, что испытываешь ты, нет-нет да случалось и прежде. И всякий раз возникали трудности. Со стороны смертных.

— Он, кажется, не в силах забыть, что ниже меня.

— С полным на то основанием. Он обыкновенный человек. А ты богиня.

Меллисента испустила вздох.

— И с этим ничего не поделаешь?

— Есть один способ. Право, я удивлен, как ты сама до него не додумалась.

— Поведай!

— Слушай меня внимательно, моя дорогая. В том, что я скажу, присутствует доля риска, но результат почти гарантирован. Ты не думала о том, чтобы сделать ему подарок?

— Это он должен осыпать меня подарками!

— Разумеется, так, дорогая. Однако я имел в виду подарок особенный, необычный. Подарок, преподнести который по силам только богине…

— Артур! — позвала Меллисента вечером, едва они остались одни.

— Да, любовь моя?

— Хочу сделать тебе подарок.

— Ужасно мило с вашей стороны. Но, пожалуй, не стоило бы…

— Тебе не интересно, что именно я дарю?

— Уверен, вы и сами скажете, когда захотите.

Меллисента вздохнула. Почтительность, присущая Артуру, порой просто выводила из себя. Однако сегодня она твердо решила, что останется милой и ласковой.

— Вот, дорогой.

Она достала коробочку, спрятанную на груди, и протянула Артуру. Тот принялся вертеть коробочку в руках, бормоча:

— Красиво, очень красиво…

— Открой.

— Ну конечно. Я как раз собирался это сделать.

Он открыл коробочку — там оказалось кольцо. Вроде бы железное и совсем простенькое, не считая того, что по окружности выгравированы занятные письмена.

— Замечательно красивое, — сказал Артур, но таким скучным тоном, что Меллисента едва сдержала желание пнуть его.

— Надень.

— Не знаю, стоит ли. Со мной ничего не случится?

— Артур, — произнесла Меллисента, уже не в силах сдержать мелькнувшей в голосе угрозы, — скорее с тобой что-нибудь случится, если ты не послушаешься.

— Ладно. Хорошо. — Он надел кольцо на указательный палец — оно пришлось впору. — А теперь?

— Теперь лучше бы тебе ненадолго прилечь.

— Зачем мне лежать?

— У кольца есть определенные… качества. К ним надо привыкнуть.

Артур внезапно побледнел.

— Я чувствую что-то непонятное!

— Ну да, — отозвалась Меллисента. — Так, наверное, и должно быть.

— Какой-то свербеж в желудке.

— Именно в желудке чаще всего проявляется первый эффект.

— Первый эффект чего? Меллисента, что вы вложили в кольцо?

— Ничего плохого, дорогой. Полежи чуть-чуть. Будешь доволен, это я тебе обещаю.

Артур подчинился и лег. Меллисента отошла в уголок и уткнулась в журнал мод. Прошло двадцать минут. Она еще не изучила все последние парижские модели, когда Артур вскочил с кровати.

— Что? — спросила она, не поднимая глаз.

— Меллисента, что вы со мной сделали?

— С чего ты взял, что я что-то сделала?

— Только посмотрите на меня!

Отложив журнал, Меллисента оглядела его с головы до ног. Ему пришлось сменить одежду, поскольку он стал гораздо крупнее. Росту в нем теперь было более шести футов, и плечи пропорционально расширились. Волосы, прежде тусклые, мышиные, сделались золотыми и кудрявыми. Даже черты лица изменились. Короче, надевая кольцо, он выглядел болваном, а теперь стал супермолодцом.

— Нравится? — осведомилась Меллисента. — Вот такой я выбрала для тебя подарочек.

— Но что вы сделали?

— Я дала тебе внешность и способности полубога.

— Мне? Полубога?

— Полюбуйся сам на себя.

— Внешность — полдела. Настоящий полубог обладает способностями, недоступными обыкновенным людям.

— Проверь себя. Увидишь, что ты превосходишь всех во владении оружием, да и в борьбе без оружия тоже, что ты знаешь назубок все полезные заклинания… И многое другое умеешь тоже.

— Многое другое? Что?

— Твои возможности укрепились во всех отношениях, — ответила Меллисента сдержанно. — Если ты понял, что я подразумеваю.

— Вы подразумеваете то, что, по-моему, подразумеваете?

Она быстренько прочла его мысли, чего обычно избегала: чтение мыслей означало бы непрошеное вторжение в чужую жизнь и дурное собственное воспитание. Но на сей раз это представлялось необходимым.

— Да, — подтвердила Меллисента, — ты прав. Ты приобрел несравненные возможности в самых сладких областях жизни, а также несравненную способность наслаждаться ими.

— Ух ты! — воскликнул Артур.

— Ты рад, не так ли? — отозвалась Меллисента.

Мгновением позже он склонился над ней и поднял на загорелых мускулистых руках.

— Женщина, — сказал он голосом, на октаву более глубоким, чем прежде даже при простуде, — настал момент, которого мы оба ждали!

— Да! — откликнулась Меллисента. — О да!..

Они упали друг другу в объятия.

Однако совсем-совсем вскоре оказалось, что оба сидят на Артуровой постели обнаженные, два отменных голых зверя, и между ними ничего не произошло — оба испытали полное разочарование.

— Черт побери! — выругался Артур.

— Что стряслось? — спросила Меллисента.

— Не знаю. Но когда дошло до решающей минуты… выяснилось, что я просто не могу.

Глава 52

Все шло своим чередом, но отношения между Меллисентой и Артуром стали напряженными. Листячок и все остальные поздравили Артура с новым, усовершенствованным обликом и заявили, что ему крупно повезло заполучить богиню, столь прекрасную, как Меллисента, в полное свое распоряжение. Артур с ними не спорил. Ни о Меллисенте, ни о собственных трудностях в отношениях с ней он решительно никому не рассказывал. Пусть думают, что хотят.

Кажется, все считали, что ему повезло, — все, кроме Мими, которая в своей новой роли верховной жрицы НОВТРЕЗАБа однажды явилась, оглядела Артура с головы до ног, принюхалась и спросила, не набирает ли он лишний вес и не начал ли употреблять духи. Парфюмерией он, конечно же, не пользовался, даже лосьоном после бритья. А что до «лишнего» веса, ему-то было отлично известно, что все его тело — сплошные мышцы. Мими, в сущности, заигрывала с ним; другой бы мужчина догадался, что она по-прежнему питает к нему интерес, — но Артур истолковал ее реплики как новый знак неприязни. Ничего не ответил и отправился по своим делам.

А дел было невпроворот. Свежеиспеченный культ развивался с поразительной быстротой, обзавелся филиалами в 40 штатах, и что ни день объявлялись новые последователи, в том числе и за границей. Артура считали главным судьей по любым вопросам теории и практики. Правда, своим обязанностям он уделял мало внимания и обычно подписывал бумаги, поступающие на его имя, не удосужившись прочесть их. В то же время он отдавал себе отчет, хоть и смутно, что божественные дружки Листячка творят на Земле ад кромешный.

Аррагонет, новоприбывший бог природы, посчитал своим долгом защитить Землю и все растущее на ней от посягательств человечества. Он создал траву, способную прижиться где угодно и притом такую, что ее почти невозможно извести. Травка Аррагонета задушила всякую другую поросль. Даже боги и те не одобрили подобного поворота событий. Они пытались увещевать Аррагонета, а тот посмеивался:

— Каждый бог обязан делать то, к чему призван…

Пришлось Листячку пригласить еще и Иртиса, довавилонского бога огня, чтобы тот пресек нашествие супертравы, душившей более полезные растения. Иртис вполне преуспел в том, чтобы выжечь сотни квадратных миль, и трава там больше не всходила. Но ничто другое не всходило тоже.

Божеская самодеятельность порождала и иные дурные эффекты. Боги ну никак не могли сопротивляться соблазну поиграть с установившимся порядком вещей, и их самоуверенные ляпы приносили все худшие последствия. Листячок и некоторые из тех, кто обладал хоть каким-то чувством социальной ответственности, пробовали компенсировать эти последствия чудесами, например, накормить население Земли пищей, которую они именовали «сырная манна». Но вскорости благотворительность им наскучила, да и, кроме того, на то, чтобы снабжать стремительно растущее человечество всем необходимым, бог или богиня должны были тратить все свое время, — а где его взять, когда есть более важные дела?

Так что ситуация на Земле развивалась не к лучшему, а ко все более и более скверному.

Глава 53

Настал день, когда Меллисента обратилась к Артуру:

— Хочу обсудить с тобой кое-что, что меня, признаться, слегка расстраивает…

— О чем разговор, обсудим, — ответил Артур с упавшим сердцем.

— С тех пор, как я вернулась, ты утверждаешь, что я твой идеал женщины.

— Я не только утверждаю, я так думаю. Вы самая прекрасная, самая желанная женщина либо богиня, какую я или любой мужчина может себе представить. Остается лишь жалеть о несостоятельности, которая не позволяет мне получить величайшее из всех возможных наслаждений.

— Это ты так говоришь, — молвила Меллисента.

— И так думаю.

— В таком случае не можешь ли объяснить, отчего тебе снятся другие женщины?

— Ничего подобного, — соврал Артур инстинктивно и вроде бы уверенно.

— Как ни неприятно, должна сказать тебе, что ты лжешь.

— Нет, не лгу! — горячо возразил Артур. — По-моему, я лучше всех знаю, что мне снится!

Меллисента смерила его пристальным взглядом и вздохнула:

— Ох, Артур, тебя же видно насквозь…

— Почему вы такого мнения?

— Потому, что я контролировала твои сны. В них присутствовали несколько женщин, но меня среди них не было.

— Вы контролировали мои сны?

— Да. Богини наделены такой способностью.

— По-моему, это очень нечестно.

— Можно прийти к выводу, что ты во сне спасаешься от меня с помощью воображаемых прелестей других женщин.

— Вы, должно быть, заблуждаетесь, — храбро продолжал врать Артур. — Если мне вообще кто-нибудь снится, то только вы.

— Да неужели? Как же ты тогда объяснишь вот это?

Она извлекла из сумочки пачку глянцевых отпечатков и вручила Артуру.

— Что это?

— У нас, у богов, свои способы проникать в человеческие сны, и мы обрели это качество задолго до того, как вы придумали фотокамеру. Это метафизические снимки твоих снов за последние две недели. Взгляни — и попробуй только отрицать, что они подлинные.

Артур, хоть и неохотно, подчинился. Все снимки запечатлели его самого в разных позах с самыми разными женщинами, но по преимуществу с Мими.

— Я не распоряжаюсь своими снами! — произнес он сердито. — И с вашей стороны это нечестное и злое решение — вторгаться в мою личную жизнь таким манером.

Меллисента лишь дернула плечиком. Ей, как и всем остальным богам, было наплевать на честность.

— В глубине души ты мне неверен! — заявила она. — Прощай, Артур!..

И, сделав величественный жест, исчезла.

Часть седьмая

Глава 54

Между тем верховные боги в своем бесплотном царстве бездельничали, пребывая в состоянии, близком к оцепенению. Правда, одного из них, Ласку, попросили проследить, не случилось ли где каких-нибудь взрывоопасных событий. Он залез на высокий утес, откуда открывался панорамный вид на Землю и ее окрестности. Долго ли, коротко ли, он заметил нечто, казалось бы, абсолютно бессмысленное, — огоньки, море огоньков, движущихся по черному бархату космоса в направлении Земли.

И тут к нему на косогор заявился вещий дрозд с крыльями, заляпанными грязью, и, с трудом переведя дух, выпалил:

— У меня новости.

— Выкладывай.

— Ты видишь, что там творится?

— Да, но что это?

— Инопланетный космический флот огромных размеров. Флот приближается к Земле.

— Инопланетный флот? Ты сказал — инопланетный?

— Именно так я и сказал.

— Инопланетянам не положено соваться в наши дела, — заявил Ласка. — По крайней мере, пока не положено. Ты ничего не перепутал?

— Конечно, нет, я же не птица-глупыш.

— Нападение инопланетян на Землю — новость хуже не придумаешь. Как же это вышло?

— Ну это долгая история, — ответил дрозд. — Все затеял бог Скаббер. Он их и возглавляет.

— Про Скаббера я знаю. Его ввел в игру Декстер, который, в свою очередь, работает на нашего собрата, верховного бога Астураса.

— В общем, верно. Но вы не приняли в расчет Аримана.

— Аримана? Кто это?

— Брат-близнец Астураса. Злокозненная его половина.

— Вот оно что! Продолжай.

— Этот Ариман не пожелал спасать Вселенную. Напротив, он стал искать путей, как бы ее побыстрее разрушить. Он подбил Купидона на заказной выстрел, но Астурас успел подтолкнуть мальчишку, и стрела попала в Меллисенту.

— В Меллисенту? Где-то я уже слышал такое имя.

— Она сирийская богиня любви.

— Да, верно. Продолжай.

— Затем Ариман узнал, что Декстер ищет в Божьем царстве кого-то, кто бы помог Артуру.

— Артуру?

— Человеку, который заварил всю эту кашу.

— Да, да, верно.

— Итак, Ариман заявился к Декстеру, представился другом и посоветовал выбрать Артуру в заступники Скаббера. Декстер решил, что бог дал ему добрый совет, связался со Скаббером и привлек того на сторону Артура.

— Скаббера! — воскликнул Ласка. — Нашел же, кого выбрать!

— Точно, — согласился дрозд. — Однако ты это знаешь, и я это знаю, а Декстер не знал. Не знал, что ему дали ложный совет.

— Мне известно, что случилось потом. Скаббер потерпел поражение от Листячка, абсолютно предсказуемое, и возжаждал отомстить. Каким-то образом связался с инопланетянами…

— Это Артур посоветовал ему разыскать их.

— Не может быть!

— Разумеется, Артур сам не понимал, что говорит. А мы теперь имеем Скаббера во главе орды инопланетян в космических кораблях против Листячка и его дружков.

— Инопланетяне против богов, — пробурчал Ласка. — Подходящий сюжет для иронической поэмы…

— На поэзию не осталось времени, — каркнул дрозд. — Сам сообрази, что теперь будет.

Предсказать будущее не составляло труда. Столкновение титанических сил скорее всего уничтожит Землю и ее обитателей. В намерения Вселенной подобное никак не входило.

— Пойду расскажу остальным, — заявил Ласка.

Верховные боги выслушали Ласку и согласились с ним, что ситуация серьезная. Они позвали Астураса с целью посоветоваться, нельзя ли как-то справиться с его братцем.

— Я и не догадывался, что мой собственный братец выступит изменником по отношению к курсу событий, какому я призван служить с рождения. Чем не тема для трагедии в пяти актах?

— Выброси из головы театр, — сказал Ласка. — Сможешь ты что-нибудь предпринять?

— Готов поспорить, что смогу, — ответил Астурас и пустился стремглав на поиски брата.

Астурас нашел братца распластавшимся на галактическом облаке и созерцающим инопланетный флот, устремившийся к Земле.

— Прекрасное зрелище, не правда ли? — изрек Ариман.

— Поверни их назад.

— И как же, по-твоему, я смогу это сделать?

— Внуши такую мысль своему любезному Скабберу, заварившему всю эту кашу. Заставь его отменить экспедицию.

— А, собственно, зачем?

— Потому что, если не отменить, Земля погибнет.

— Ну и какое мне дело?

— Вместе с Землей погибнет и Вселенная.

— Логично, — заметил Ариман.

— Мы обязаны что-то предпринять!

— Без меня. Я выступаю на другой стороне. В мои намерения входит разодрать эту Вселенную и намотать ее тебе на уши, брат. Потом поглядим, кто из нас родится первым в следующий раз.

— Я этого больше не вынесу! — вскричал Астурас и прыгнул на брата.

Ариман только и ждал нападения. Реакция его была мгновенной. Братья сцепились. Их силы оказались настолько равны, что ни один не мог добиться преимущества. А запасы энергии у обоих были просто неисчерпаемы, и на прекращение боя в сколько-нибудь обозримом будущем не приходилось даже надеяться.

Схватка продолжалась, не ослабевая ни на миг.

А инопланетный флот знай себе приближался к Земле.

Глава 55

Было раннее утро — самое покойное время как для богов, так и для людей. Артур устроился в уголке спальни с «Нью-Йорк таймс», раскрытой на странице, где кроссворд. Его жизнь заметно украсилась с тех пор, как он смог себе позволить получать «Таймс» авиапочтой на дом. Любая роскошь стала достижимой для пророка новой и самой быстрорастущей религии мира. Артур не слишком-то гнался за роскошью, но получать каждое утро «Таймс» ему нравилось.

В другом углу комнаты вспыхнул тусклый свет. Как будто ничего особенного, но даже тупица похлеще Артура, вероятно, подметил бы специфический оттенок, свидетельствующий, что свет не из земного источника. Артур так и решил, но не встревожился и даже не стал гадать, что бы это значило: за время интенсивного общения с богами он успел привыкнуть к странным световым явлениям.

Послышался звук, похожий на трубный глас, высокий, пронзительно мелодичный. Уж звук-то, казалось бы, мог бы привлечь его внимание — но не привлек.

Артур пресытился странностями. Когда день за днем якшаешься с богами, любые дикости становятся заурядными, как хлеб с маслом. Потому он не среагировал ни на свет, ни на звук, а продолжал разбираться со своим кроссвордом. И именно там, в кроссворде, обнаружил первый намек на принципиально новое положение вещей. Шаря глазами по клеточкам в поисках слов, которые можно было бы вписать, не особенно напрягая извилины, он заметил под номером 59 по горизонтали нечто, чего там раньше вроде бы не было. Восемь букв, а пояснение такое: «Характерный знак, что с вами хочет общаться богоподобное, высшее существо». И в голове немедленно родился ответ: «Знамение!»

Наконец-то Артура осенило, что назревает сверхъестественная ситуация, притом направленная непосредственно на него. Отложив карандаш, он поднялся на ноги и достал из-под кровати маленький рюкзачок, приготовленный на всякий пожарный случай еще неделю назад. Невесть откуда налетел ветер, полыхнуло пламя — и перед Артуром предстал Декстер.

— Все пропало! — провозгласил нежданный гость.

— Что такое? Что именно пропало?

— Все!!!

— Нельзя ли понятнее?

— Я выбрал не того бога. Ариман уговорил меня, и я согласился попробовать. А теперь этот Скаббер со своими инопланетянами и ваш Листячок с союзниками неизбежно схлестнутся, и сражение между ними уничтожит Землю. А следом погибнет и Вселенная.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Артур.

— Можете попробовать пустить космические силы в ход своими руками. Хотя, предупреждаю, это очень опасно.

— О какой опасности речь, если в противном случае погибнет Вселенная?

— Гибель Вселенной — далеко не худшее, что может случиться с вами лично. Всегда остается шанс, что в новой Вселенной с вами будет все в порядке. А в этой Вселенной можно напортачить так, что хуже не бывает.

— Не понимаю, как.

— Обратите внимание, что мы до сих пор не упоминали об аде.

— Вы намекаете, что если я не добьюсь успеха, меня отправят в ад?

— Я пытаюсь внушить вам, что традиционные представления об аде неверны. Ад — для тех, кто, подобно Прометею, пробовал усмирить космические силы и потерпел неудачу.

— А на что ад похож?

— На что похожа боль? Как охарактеризовать страдание?

Артур воспринял суть — и все-таки осведомился:

— Зачем Вселенной это понадобилось? И что такое ад? Отдельное пространство? Сколько же пространств во Вселенной?

— Вселенная, Божье царство, Божий космос, ад, дробное измерение, область карающих божеств — та, куда вы направитесь, и бесчисленное множество других, отнюдь не четких. Все они, все сферы интересов взаимопроникающи. Но оттуда, куда отправитесь вы, возврата нет.

Глава 56

Декстер отбыл восвояси. Артур подумал-подумал, решил, что обязан принять меры, и вышел на задний двор попрощаться с Меллисентой. Узнав, куда он держит путь, богиня обеспокоилась.

— Но это хуже смерти! Разве тебя не предупредили?

И вдруг, в минуты этого разговора, он по-новому взглянул на Меллисенту и на себя самого. Его путешествие во Вселенную казалось ему поступком смелого человека. И он подумал: «Если я готов и хочу отправиться туда и встретить неизбежное, каково бы оно ни было, разве я не хочу сказать что-нибудь милое этой богине, повинной лишь в том, что она любит меня?..»

Он начал осуществлять свое намерение — и вдруг произошло небывалое: его сердце устремилось к ней. И не находилось слов, чтобы передать волны чувств, рвущихся из груди. Поднимаясь, эти волны заставили лицо вспыхнуть. Он ощутил прилив сил, заглянул в себя глубже, чем когда-либо прежде, и, обняв Меллисенту, заявил, что любит ее.

— О Артур, — откликнулась Меллисента. — Наконец-то!

— Да, люблю, — повторил Артур. — Но теперь мне надо идти.

— Идти? Куда?

— Вселенная вот-вот рухнет, и в принципе по моей вине. Я обязан сделать все возможное, чтобы предотвратить катастрофу.

— Не ходи, — попросила она.

— Должен!

— Артур, есть местечко, куда мы могли бы удалиться вдвоем. Вероятности пережитого трансформируются там любовью и образуют особую вечность, полностью независимую от течения времени где бы то ни было. Мы могли бы переселиться в субъективный мир навсегда и выбросить Вселенную из головы…

Искушение было велико: Артур понимал, о чем говорит богиня, как нипочем не понял бы прежде. Значение любви вдруг открылось ему с беспримерной глубиной.

И все же он понимал, что принять предложение не имеет права. Есть путь долга, есть зов судьбы. Он понимал, что обязан идти вперед и постараться навести в мире порядок.

Глава 57

Светящаяся трехмерная сетка — таково было Артурово первое впечатление от этого пространства; он не знал его точного имени и за неимением лучших идей прозвал Божьим космосом. Тут находились и другие объекты, несколько объектов, несомненно имеющих свое особое предназначение. Но было ясно, что обследовать их все до единого попросту нет времени.

Прежде всего надлежало выяснить, чего он может добиться в Божьем космосе, — ведь совершенно очевидно, что наполняющее его ощущение силы обязано своим рождением окружающему пространству, а отнюдь не ему самому. Но каким же образом выяснить собственные возможности?

Вновь оглядевшись, он выбрал из разбросанных вокруг объектов один на пробу. Мягко-голубой шарик, едва Артур осторожно коснулся поверхности, ярко вспыхнул и заговорил:

— Приглашаю в путешествие к началу времен. Путешествие сейчас начнется. Держитесь крепче!..

Артур, напротив, сразу отпустил шарик, и тот отвалился, тихо булькнув. Дрожь пробирала от самой мысли о том, что вот только что едва не произошла страшная ошибка. Чего Артуру недоставало, так это путешествия к началу времен! А пока его носило бы невесть где, что сталось бы с Землей?

Совершенно необходимо как-то разобраться, что это за объекты и для чего они. И разобраться без слепого дурачества, чтобы не угодить во что-нибудь воистину жуткое. Но как разобраться? Быть может, тут все-таки есть какие-либо путеводители-указатели?

В порядке эксперимента он произнес вполголоса:

— Пришлите гида.

Ничего не произошло.

Он попробовал по-другому:

— Нельзя ли хоть немного помочь?

И — получилось. Свершилось. Вокруг замигали огни, и невесть откуда спустился большой красный куб. На одной из сторон куба желтыми буквами сияла надпись: «Ваш помощник в Божьем космосе».

— Так-то лучше, — заметил Артур. А кубу сказал: — Привет!

— Привет! — откликнулся голос.

— Ты и вправду помощник?

— Я Файл помощи, — заявил голос. — И вы вызвали меня как раз вовремя. Чтобы не пропасть в этом регионе, вам действительно нужна помощь. Удивительно, что вас отправили сюда, ни о чем не предупредив.

— Я и сам удивлен, — ответил Артур. — Но обстоятельства сложились чрезвычайные.

— Должно быть, так. Вы вели себя просто безрассудно.

— Всего-навсего предпринял парочку пробных действий.

— Да, но при этом миновав процедуру стирания следов.

— И это плохо?

— Это опасно. Тут есть стервятники, которые впиваются в чужие следы.

— Я и сейчас в опасности? — осведомился Артур.

— Минуточку, — отозвался голос. — Я проверю. — И секунд через пять продолжил: — Нет, новичкам везет. Стервятники отбыли в сектор 22СА. Не поверите, какая у нас там вышла заварушка. Однако вас она не касается. В чем заключается ваша проблема?

— Инопланетяне. С ними надо как-то покончить.

— Я тоже инопланетянин, — заявил голос.

— Нет, я о тех, которые собираются напасть на Землю.

— Ах, об этих! Скверные инопланетяне. Я уже задавался вопросом, когда же кто-нибудь решится ими заняться.

— Затем я сюда и прибыл.

— Разве у вас есть опыт расправы с инопланетянами?

— По правде говоря, нет.

— Это еще более усложняет задачу.

— Печально слышать.

— Печально, что приходится сообщить вам об этом.

— Понял. Но как же мне быть?

Наступило молчание, потом молчание сменилось странным пощелкиванием. Артур сообразил, что Файл помощи пощелкивает, когда думает. Наконец пощелкивание прекратилось, и Файл спросил:

— А как эти инопланетяне добираются до Земли?

— В космических кораблях.

— Кораблей много?

— Вероятно, да. По-моему, для успешной атаки на Землю нужен большой космический флот.

— Я бы предположил то же самое, — высказался Файл помощи. — И как, по-вашему, флот будет атаковать? Единой колонной или широким фронтом?

— Честно говоря, не знаю. Скорее широким фронтом. Я бы на их месте сделал именно так.

— Разумно. И вы, вероятно, не догадываетесь, какую форму их фронт примет?

— Представления не имею. Но, пожалуй, можно предположить, что примерно форму прямоугольника или полумесяца.

— А полумесяц как развернут? Полукружием или рогами вперед?

— Ни малейшего представления.

— Ну что ж, будем исходить из наихудшего сценария. Скажем, они развернутся со всех сторон на сотни, а то и на тысячи космических миль.

— Звучит правдоподобно, — согласился Артур.

— Тогда для меня очевидно: чтобы перекрыть все варианты, есть лишь один способ защиты.

— Какой же?

— Между космическим флотом и Землей нужно возвести преграду.

— Я именно так и думал. Что это может быть?

— Опять-таки есть единственный фокус, какой могу предложить. Черная дыра.

— И что она даст?

— Если расположить ее правильно, она поглотит их всех. Нашествию, по сути, придет конец.

— Нам только того и надо.

— Однако по отношению к инопланетянам это вроде бы жестоко.

— Сами виноваты, — отрезал Артур. — Им вообще не следовало нападать на Землю.

— И не подумаю спорить, — ответил Файл помощи. — По взглядам своим я ориентирован на землян. Значит, с вашего согласия, мы выберем такое решение.

— Я согласен. С чего начнем?

— Теперь предстоит нечто более трудное, чем разговоры. Для начала надо найти черную дыру подходящего размера.

— А потом отбуксировать ее на нужную позицию?

— В общем, да, но для этого необходимо пройти несколько предварительных шагов. Шаги опасные, любой из них может привести к вашему уничтожению. Могу добавить — и к моему тоже.

— Ох ты, — крякнул Артур. — Я-то иду на риск по доброй воле. Но не имею права ввергать в опасность еще и тебя.

— Не беспокойтесь, — успокоил его Файл. — Самосохранение меня не заботит. В последнем счете, я всего лишь ворох сведений. Однако существуют и дополнительные трудности.

— Расскажи, какие.

— Видите ли, обычно я пребываю в пассивности, пока кто-нибудь не спросит меня о чем-то. Тогда я навожу справки и даю ответ. Ни грана самостоятельности, если вам понятно, что я имею в виду. Но в данном случае мне предстоит стать более предприимчивым. И более прозорливым. Поскольку вам неведомы здешние порядки. Нет, конечно, я не хотел вас обидеть.

— И не обидели. Мне и самому придется стать более предприимчивым.

— Прекрасно. Давайте подумаем над последовательностью наших действий. Полагаю, что прежде всего следует найти черную дыру.

— Думаю, правильно, — согласился Артур.

— Очень хорошо. Тогда вперед!

Глава 58

Для Артура в его нынешнем, усовершенствованном виде было нетрудно переместиться в пространстве на любое расстояние за самый короткий срок. Файл помощи поведал ему, как распознавать черные дыры. Конечно же, они черные и ярко выделяются на фоне бледной переливчатости космоса. И поскольку Артур теперь усвоил, что искать, он обнаруживал искомое повсюду вокруг. Оказалось, черные дыры могут принимать самые разные размеры, от крошечных, с булавочную головку, до гигантских, как грозовая туча.

— Что скажешь насчет вон той? — спросил Артур, указывая, чисто интуитивно, на дыру объемом с целый грозовой фронт.

— Слишком велика, — ответствовал Файл помощи.

— А я-то думал — чем больше, тем лучше…

— Может, и думали, но ошибались. Самые крупные черные дыры не столь опасны для инопланетных кораблей, как дыры меньшего размера. Надо принять во внимание эффект обратных пропорций. Именно меньшие дыры способны действительно искромсать флот, разодрав на части.

— Почему бы тебе не выбрать подходящую дыру самому?

— Я вижу как раз такую, какая нам нужна, — отозвался Файл помощи. — Взгляните вон туда, налево. Та, что величиной, условно говоря, с пару автомобильных гаражей. Она достаточно велика, чтобы поглотить космический флот, развернутый столь широко, как им заблагорассудится, и достаточно мала, чтобы тщательно искромсать их вдребезги.

— Прекрасно, — одобрил Артур. — Проследуем туда и отбуксируем ее в надлежащую точку.

Он направился к указанной черной дыре, однако Файл помощи остановил его тоном, не терпящим возражений:

— При попытке приблизиться к ней напрямую вы будете неизбежно убиты. Даже ваше усовершенствованное тело тут же превратится в фарш, если мы не примем надлежащих мер безопасности.

— Каких мер?

— Возьмите соразмерник. Устройство, приводящее в порядок любой объект спорной либо неопределимой величины, на который его наведут, с тем чтобы с этим объектом стало полегче управляться. После того, как мы наведем соразмерник на черную дыру, да и на самих себя, мы сумеем передвинуть ее на нужное место. Сначала, правда, потребуется еще несколько необходимых шагов.

Следующий шаг, когда соразмерник уже очутился на ладони, — переход в измерение без заданных масштабов, иначе известное под именем дробного измерения. Артуру этот шаг дался нелегко, хотя Файл помощи втолковывал ему, что от него требуется лишь отринуть предвзятость и отказаться от привычных оценок в пользу беспристрастного принятия вещей такими, каковы они есть.

Артур поневоле находил подобную рекомендацию затруднительной, поскольку привык к господству относительности, при котором, однако, крупное и мелкое остаются пропорциональны друг другу, и соотношение между ними никогда не меняется. Но в измерении без масштабов все обстоит по-иному: здесь вещи крупны или мелки лишь в той степени, какая требуется в данный конкретный момент. А сами по себе они ни велики, ни малы. Масштаб любого предмета по отношению к любому другому — ко всему, чему угодно — может быть повышен и снижен, и ничто не имеет никаких действительных, буквальных размеров. Любая вещь может быть воспринята в любом масштабе и может сделаться больше или меньше в сравнении с чем угодно, не теряя своих индивидуальных характеристик.

Артуру понадобилось какое-то время, чтоб освоить такой способ мышления, но пришлось сделать это волей-неволей, — ведь иначе проникновение в дробное измерение было бы невозможно. В конце концов он справился со своей задачей, и все вокруг сразу сделалось управляемым. Уменьшив масштаб черной дыры и увеличив собственный, Артур обрел способность перемещать ее голыми руками.

— Отлично, — одобрил Файл помощи. — Но чтобы черная дыра сработала как полагается, мы должны вновь принять свой нормальный вид и вытребовать парочку разрешений.

Настала минута для рекогносцировки. Артур, опять сжавшись до нормального человеческого размера, направился к черной дыре в сопровождении бесплотного голоса Файла помощи. Подобравшись ближе, он разглядел, что черная дыра, которая казалась издали сплошным черным объектом, на самом деле была опоясана посередине светлой цветной лентой. Еще ближе — и на ленте стали различимы движущиеся красочные образы, хоть он не сразу разобрался какие.

— Что это за лента? — справился он у Файла помощи.

— Горизонт событий, — прозвучал ответ.

— Я полагал, что горизонт событий находится внутри черной дыры и состоит из света, не способного вырваться наружу из-за гигантской силы гравитации, что-то вроде того.

— Общую идею вы уловили правильно, — разъяснил Файл помощи. — Подлинный горизонт событий, разумеется, расположен внутри. Но там же его никто не видит, так какой от него прок?

— Не думаю, что есть прок в самой постановке вопроса. Да и потом — какая разница, внутри горизонт или снаружи?

— Огромная. Сингулярность, обитающая в центре черной дыры, весьма гордится своим горизонтом событий и стремится к тому, чтобы его лицезрели все другие.

— При чем тут сингулярность?

— От нее зависит почти все остальное. Нет ни одной черной дыры без Сингулярности — с прописной буквы, — и ни одна Сингулярность не позволит своей черной дыре обходиться без внешнего горизонта событий. Своего рода эквивалент сексуальных демонстраций, которые свойственны некоторым птицам вашей планеты. В Галактике трудно найти зрелище прекраснее, чем когда взрослая Сингулярность щеголяет своим горизонтом событий.

— Наши ученые ни о чем подобном и не догадываются, — заметил Артур.

— Естественно, не догадываются. Они же так и не догадались, что такое черные дыры, разве нет?

— Не догадались, — согласился Артур.

Когда они придвинулись еще ближе, Артур разглядел, что на внешнем горизонте событий запечатлены самые разнообразные люди и вещи — древние воины в полном вооружении, города, растущие в непроходимых джунглях, жрецы в момент жертвоприношения, когда они сбрасывают кого-то живьем с горных вершин.

— Как эти картины туда попали? — заинтересовался Артур.

— Это существа, замурованные в горизонте событий.

— Но как же они очутились там?

— Древние жители Земли владели приемами, о которых вы, современники, не имеете представления. Или не умеете применять как следует.

— Да, по-видимому, — вынужденно согласился Артур. — И эти люди и вещи до сих пор там внутри?

— Фактически да.

— Ну что ж, все равно вперед!

И вот Артур очутился у самой черной дыры, у гладкого блестящего черного шара с яркой опояской. Глянув еще раз мельком на картинки, проследовал дальше, и впереди осталась одна чернота. Что-то потянуло его назад, но он упорно двигался дальше, преодолевая это сопротивление и стараясь удержать равновесие. Наконец он оказался на самой черной поверхности, — в последнем счете, вопреки ожиданиям, это было не так уж и сложно. Мягкая поверхность всасывала его в себя — и всосала.

Он осмотрелся. Вокруг, перекрывая видимость, разливался фиолетовый свет — но все-таки он различил приближающееся нечто. Артур испытал испуг и чуть было не ретировался, но вмешался Файл помощи:

— Не волнуйтесь, все в порядке. Затем мы и прибыли. Это один из населяющих черную дыру пловцов.

Артур выждал. Существо приблизилось. Чем-то оно походило на леопарда, а чем-то на акулу. Облик его непрестанно менялся — то казалось, что оно переступает на лапах, а то — что плывет. Когда существо подкралось вплотную, оно обнюхало Артура, как собака.

— Скажите ему что-нибудь, — предложил Файл помощи.

— Миляга, — произнес Артур.

Протянув руку, он погладил акулу-леопарда по загривку. Тот роскошно потянулся и издал непередаваемый звук, который Артур истолковал как довольное мурлыканье.

— Залезайте ему на спину, — распорядился Файл. — И вперед. Оно не укусит.

Артур не ощущал полной уверенности, что это так, и все же послушался. Почувствовав седока на спине, тварь развернулась и поскакала сквозь неосязаемую субстанцию черной дыры — вглубь и одновременно вниз.

— Как же оно скачет, на что опирается? — подивился Артур.

— Приспособилось к здешней жизни, — ответил Файл. — Когда вступаешь в контакт с окружающим, усваиваешь многие его черты.

— Но, казалось бы, свойства черной дыры должны влиять на эту тварь отрицательно.

— А она перекручивает время. Живет за счет того будущего, когда черная дыра рассосется.

— Как это возможно?

— Величайший секрет. Считанные существа умеют пользоваться будущим таким образом. Разумеется, на все есть своя цена: чтобы позаимствовать из будущего, им приходится расплачиваться своим настоящим. Они как бы берут время в долг из собственного будущего.

— И что потом?

— Когда резерв собственного будущего исчерпан, долг приходится отдавать.

— Каким образом?

— Они исчезают.

— Куда?

— Неизвестно. Есть предположение, что существует некое место, где временные долги могут быть оплачены тяжким физическим трудом. Но ничего определенного мы не знаем.

Артур вновь перенес свое внимание на существо, на сильной упругой спине которого расположился. Оно несло его вглубь, в глубь черной дыры — и вдруг остановилось, развернулось и, кажется, разволновалось.

— Что происходит? — не понял Артур.

— Видимо, прицепился какой-то паразит, — отозвался Файл. — Не удивляйтесь, паразиты существуют и здесь. Они пьют из этих тварей их настоящее время.

— И что делать?

— Может, существо само справится. Если паразит всего один, то справится.

На глазах Артура существо зарылось мордой в шерсть на боку. Щелкнули челюсти, Артур увидел, хоть и мельком, белые зубы. Что-то пискнуло, и существо тут же возобновило свой бег.

— На этот раз обошлось, — заметил Файл помощи. — Вот если бы их оказалось несколько, появилась бы реальная опасность. Существу пришлось бы сразиться с паразитами либо умереть. А вас могло бы сбросить со спины.

— Что тогда?

— Вы стали бы частью горизонта событий.

Проникнув в центр черной дыры, они достигли Сингулярности. Описать ее было невозможно. Чего и следовало ожидать, поскольку каждая Сингулярность неповторима, единственна в своем роде, короче говоря, сингулярна.

Однако данная Сингулярность все-таки приняла облик, поддающийся описанию. Сперва она стала похожа на шар жестких черных волос, из которого выглядывали два блестящих глаза.

— Ты Сингулярность? — осведомился Артур не очень уверенно.

— Да, я Сингулярность, — подтвердил шар. — А ты человек, если не ошибаюсь.

— Нет, не ошибаешься. Я действительно человек.

— Ну и чем я могу тебе помочь?

— Хотел бы просить разрешения передвинуть твою черную дыру.

— Куда?

— Не слишком далеко. Понимаешь ли, мне хотелось бы разместить ее на пути наступающего космического флота.

Сингулярность принялась медленно вращаться, размышляя. И с каждым оборотом меняла вид. Иные ее обличья были столь сложны, что Артур терялся в догадках, с чем бы их сравнить. Другие оказывались много более знакомы: поперечный разрез утеса, зеленый «Олдсмобил» модели 1938 года, зазубренное лезвие ножа, очаровательная молодая женщина с оранжевыми волосами, и так далее, и тому подобное. Образам, какие могла принять Сингулярность, не было конца.

— Ну а как тебе понравился мой горизонт событий? — спросила Сингулярность.

— Замечательный горизонт, — похвалил Артур.

— Не хочется ли тебе сделаться его частью?

— Не слишком. Уверен, это было бы чудесно, но при других условиях.

— Быть может, я смогу изменить условия, — сообщила Сингулярность. — Мне и впрямь хочется присоединить тебя к моей коллекции.

— Эй, оставь малого в покое, — вмешался Файл помощи. — Он просто-напросто хочет спасти свою планету.

— Мне-то что за дело? — проворчала Сингулярность.

Однако вопросов больше не задавала.

Глава 59

Не успел Артур поставить черную дыру на нужную позицию, как услышал возглас:

— Парень, что ты делаешь с этой черной дырой?

Оглянувшись, Артур увидел возникшее рядом создание — высокое, худое, полупрозрачное, с длинным носом.

— Разве мы знакомы? — удивился он.

— Сейчас познакомишься. Я Вселенский цензор. Итак, что ты делал с этой черной дырой?

— Передвинул ее сюда, и все.

— И кто же, черт побери, разрешил тебе это? Проклятье, ты балуешься с силами, выходящими далеко за пределы твоего скудного воображения. Ты вот-вот создашь парадокс десятого порядка и все испоганишь. Как верховный страж Вселенной, я обязан попросту взять и вырезать тебя из данной последовательности. Полагаю, что это самое очевидное решение.

— Я не позволю, — вмешался Файл помощи.

— С дороги, сынок, или я заодно вырежу и тебя.

— Не выйдет. Я скрытый системный файл.

Голос цензора налился злобой.

— Послушай, малыш, я могу вырезать скрытые файлы с той же легкостью, как и все остальное. Прочь с дороги!

Файл помощи протянул к Артуру длинные колышущиеся руки и укрыл его защитным жестом.

— И прекрати это, — рассердился цензор. — Ты склонен к персонификации, склонен рассматривать ситуацию не как вселенский стереотип, а как патетически человеческую. Ничего подобного быть не должно. Ты фальсифицируешь свой собственный банк данных.

— Напротив, я привожу его в порядок, — возразил Файл.

— Заявляю в последний раз, убирайся прочь с дороги!

— Исторически это необоснованно.

— История меня не интересует, — объявил цензор. — Может, и так — не знаю и знать не хочу. Зато я знаю установленные правила. А правила такие действия запрещают.

— Но если Земля будет уничтожена, правила исчезнут без следа, а вместе с ними и ты сам.

— Ну уж нет, правила вечны. Даже после того, как человечество исчезнет, даже когда Вселенная сгинет из воспоминаний, — правила, вечные правила сохранятся. Сожалею, однако Артура необходимо вырезать.

Цензор чуть не осуществил свое намерение, ухватив Артура гибкими пальцами, излучающими нереальность. Артур побледнел, стал прозрачным, начал обращаться в ничто. И тут Файл помощи, с нечленораздельным криком, бросился вперед и разъединил противников.

— Не позволю подрывать мою роль подобным образом! Я обещал этому человеку, что позабочусь о нем. Оставь его в покое!

— Тогда побереги свою задницу! — прорычал цензор.

Завязалась драка. Файл помощи, как и следовало ожидать, был повержен и прошептал слабеющим голоском:

— Он одолел меня… но ты теперь в безопасности. Если б он вычеркнул нас обоих, то возник бы парадокс, который он не сумел бы объяснить. До поры можешь его не бояться. Я постарался оставить след, так что управители механизма Вселенной узнают, что случилось. Скажи им… я пытался помочь…

Файл помощи свалился и растаял.

Артур добился своего: черная дыра заняла нужную позицию, и оставалось лишь наблюдать со стороны, как инопланетный флот вонзился в нее. Листячок со своими пособниками видели то же самое под другим углом. Катаклизм уничтожил их всех, хоть это произошло скорее зрительно, чем реально. Наконец-то победа! Однако триумф Артура продолжался недолго: в разгар ликования его утащили к себе верховные боги, до того наблюдавшие со стороны и кусавшие ногти друг у друга, гадая, чем же кончится столкновение.

Артуру предстояла расплата за все содеянное. Настала пора раскрыть карты.

Часть восьмая

Глава 60

Место, куда приволокли Артура, выглядело как самый настоящий судебный зал на планете Земля — ряды скамей перед возвышением, в центре возвышения кафедра, а позади группа существ, в которых он без промедления признал верховных богов. Они были лучезарны и ужасны, они сверлили Артура суровыми взглядами, и он проследовал за ограждение, где, вне сомнения, была скамья подсудимых.

Вперед выступило некое создание, скорее всего робот, человекообразный, но металлический, с полированной кожей, от блеска которой засвербило в глазах.

— Вы Артур Фенн? — осведомился робот.

— Да, это я.

— Артур Фенн, вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении, какое только может совершить человек. А именно в высвобождении сил, способных нарушить равновесие Вселенной и обречь на забвение всех, кто ее населяет, — богов, людей, всевозможных тварей, да-да, все живое и неживое, даже звезды, даже кварки, самую материю, самый фундамент, на котором строится осязаемый мир. Подсудимый, что вы можете сказать в свое оправдание?

Артур открыл было рот, намереваясь ответить, но тут поднялся один из присутствующих в зале со словами:

— Благородные судьи, разрешите мне выступить от имени этого человека?

Боги уставились на непрошеного оратора, и один из них спросил:

— А ты, собственно, кто такой?

— Я тот, кто говорит от имени человечества в случаях, когда оно не может высказаться самостоятельно.

— О, стало быть, ты адвокат, — догадался бог справа.

— Имею честь быть таковым.

— Ну так что ты хочешь сказать по данному поводу?

— Достопочтенный высокий суд! Я, выступающий перед вами, не являюсь живым существом в прямом смысле слова. Я персонификация принципов правосудия. Заявляю об этом прямо, чтобы не допустить кривотолков. И разрешите сказать, что этот Артур — типичный человек и, как все люди, не ведает, к чему могут привести его мелкие начинания. Судьи, нельзя считать ошибкой, что Артур использовал все доступные ему средства, дабы одолеть печальную участь, угрожавшую ему на маленькой уединенной Земле. Примите во внимание, джентльмены, положение этого человека, который, говоря попросту, ввязался в глупое деловое предприятие и должен был угодить за это в тюрьму. В силу своей мудрости вы можете рассудить, что тюрьма — не такая уж страшная штука и что Артур не имел права ставить на карту судьбу Вселенной ради своекорыстных интересов. Я мог бы оспорить подобный вывод. Но даже если принять этот вывод, должен указать, что мой подзащитный не имел понятия, к чему приведут его действия, и, следовательно, не несет ответственности, поскольку действовал под чужим руководством.

— Минуточку, — вмешался прокурор. — Предумышленное разрушение Вселенной — обвинение не единственное. Есть кое-что еще. Когда богиня Меллисента даровала ему возможности полубога, чем он ей на это ответил? Отказал ей в единственном, чего она желала. В любви, подлинной земной любви.

— Я хотел, — промямлил Артур. — У меня просто не вышло…

— Очень бы хотел, вышло бы, — съязвил прокурор. — В данном случае ваша несостоятельность лишь маскировала ваше нежелание отдаться любви, с женщиной ли, с богиней ли. В сущности, судьи, несостоятельность — самое подходящее определение для мистера Фенна. Когда ему взбрело в голову исправить зло, которое он же и сотворил, что он сделал? Лишь усложнил проблему, призвав продажный Файл помощи, чтоб облегчить себе проникновение в запретное дробное измерение. А когда страж общего блага, Вселенский цензор, попробовал его вычеркнуть, что решил Артур? Решил отказаться и опять призвал Файл помощи, и тот защитил его ценой собственного существования.

— Эй, послушайте, я никогда ни о чем этот самый Файл не просил!..

— Отказ уступить со стороны Артура навлек беду на самого цензора, который с тех пор так и не оправился. И вызвал столь серьезные перемены, что Вселенский маховик повернулся и вы, высокоученые боги-судьи, вынуждены вмешиваться и выносить вердикт.

— Вы все поставили с ног на голову! — взвыл Артур.

— Я рассказываю, что и как было, а вы лицемерно норовите оправдать свою пассивность, эгоизм и общую бездарность.

Один из судей прокашлялся.

— Все совершенно ясно. Доводы защиты представляются мне полной чепухой. В обобщенном, всеобъемлющем смысле никто не виновен ни в чем. Но не менее верно, что в столь же обобщенном и всеобъемлющем смысле каждый отвечает за все. Или ты не согласен?

— Что вы, ваша честь! — воскликнул защитник. — Я же сам не что иное, как обобщенная мирская фигура, присутствующая здесь с целью сказать что-нибудь в защиту обвиняемого, чтобы в том мире, наличие которого мы смутно ощущаем, никто не принял данное разбирательство за судебную комедию, предпринятую в интересах высшего детерминизма.

— Хорошо сказано! — провозгласил главный судья. — Твое ходатайство принято во внимание. — И к Артуру: — Подсудимый, встань и повернись к нам лицом!..

В это мгновение на ноги поднялась Меллисента, бледная от волнения.

— Разрешит ли высокий суд мне высказаться?

— Валяй, — бросил главный судья не слишком приветливо.

— Да будет известно вам, досточтимые, что я богиня любви по имени Меллисента. Возможно, в настоящий момент я не слишком-то похожа на богиню любви, поскольку в последнее время настрадалась от этой самой любви, и тем не менее это правда. Судьи, вы узнали еще не все. Когда этот человек не полюбил меня, я его отвергла и тем самым впала в грех гордыни. В конце концов, я явилась к нему в своем первоначальном виде — поколения моих почитателей находили мою внешность привлекательной, и я посчитала, что она устроит и его. А когда этого не случилось, когда он осмелился не полюбить меня, я разгневалась. Однако затем получила добрые советы от ряда выдающихся существ, включая изначальную богиню любви Афродиту.

Афродита, сидевшая под вуалью в задних рядах зала, встала и поклонилась. А Меллисента продолжала:

— Именно Афродита научила меня латинскому изречению, которого я прежде не знала, — «De gustibus no disputandum». Для детей и тупиц, если таковые есть в зале, это переводится — о вкусах не спорят.

Наступила почтительная тишина. Все внимали раскрывающимся перед ними сокровенным тайнам. И все чувствовали себя польщенными тем, что кто-то сказал что-то по-латыни.

— Нельзя ставить в вину этому человеку то, что он не полюбил меня. Я не приняла вид, предпочтительный для него. Это моя вина. — Тут она повернулась к Артуру: — Артур, что ты думаешь обо мне теперь?

И он ответил, вполне правдиво:

— Ты самое восхитительное создание, какое я когда-либо встречал.

Он все же усвоил капельку хитрости и не добавил: «Не считая Мими».

Зал взорвался аплодисментами. Однако судьи стукнули молотками, а главный из них сказал:

— Артур Фенн, мы находим тебя виновным в преступном высвобождении сил, способных разрушить Вселенную. Мы также констатируем, что, хотя ты виновен, ты, в последнем счете, не отвечаешь за свои действия. Невзирая на это, ты прямым образом вовлечен в грядущее разрушение Вселенной, которое свершится с размахом, превышающим всякое воображение, и будет длиться до тех пор, пока Мегавселенная не воссоздаст данную Вселенную по новому плану, с принципиально новыми существами…

Бог-председатель поднял руку. Последовала вспышка света, призванная подчеркнуть значимость момента. Затем бог продолжил речь:

— От фактов никуда не уйдешь. Первопричиной возмущений, грозящих уничтожением Вселенной, явился подсудимый Артур Фенн. Эгоистично, не задумываясь о последствиях, Артур пригласил древних младших богов, от которых не было проку в первый раз и уж тем паче ныне, во второй. Когда эти божки замыслили обратить всю Землю в свою вотчину, он не сделал ничего против и даже зашел так далеко, что принял на себя роль их пророка.

— У меня не было выбора, — горячо возразил Артур.

— Ты мог сказать «нет».

— Они бы меня убили!

— Ну и что?

Он не нашелся что ответить.

Когда в зале восстановилась тишина, главный судья огласил решение:

— Подсудимый обязан внести поправки в содеянное и уберечь Вселенную, которую он едва не разрушил. Ради этого он должен позволить нам вовлечь его в изменение, которое не причинит ему вреда, зато Вселенная сможет уцелеть.

Звучало вроде бы неплохо.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Артур.

— Пустим часы обратным ходом вплоть до дня, не столь уж и давнего, когда ты вложил деньги в бразильские золотые копи. Вот где начало, то острие, на котором покоилось будущее Вселенной. Твои последующие поступки повлекли за собой печальные последствия.

— Мне жаль, что так получилось. Но что я могу сделать?

— Ты можешь вернуться в тот день! — прогремел судья.

— Что???

— Вернуться, я сказал, в то время, когда ты сделал роковой выбор, и изменить решение, давшее толчок всему остальному. Я имею в виду момент, когда ты дал распоряжение своему другу-брокеру, подлецу Сэмми вложить твои деньги в «Объединенные рудники Багиа».

— Это по его же совету!

— Да, но ты последовал этому совету, разве не так? Значит, и отвечать тебе, а не Сэмми.

— Допустим, я признаю свою вину. К чему вы клоните?

— К тому, что ты вернешься к этому моменту, Артур.

— О чем вы? Как я туда попаду?

— С нашей помощью, разумеется. Нельзя же ожидать от тебя, что ты пустишь часы обратным ходом своими силами. Мы поможем тебе вернуться в тот день, чтобы ты скорректировал нынешний трагический курс событий.

— Вы что, действительно это можете? Можете отправить меня в прошлое?

Бог-судья улыбнулся и кивнул остальным судьям.

— Если мы соединим наши умственные усилия, то безусловно сможем. Согласен, создается парадокс, но менее болезненный для Вселенной, чем твои затеи с черной дырой.

— А, отправившись в прошлое, я не угожу в тюрьму? — поинтересовался Артур.

— Думаю, мы устроим кое-что получше. Мы сами одарим тебя деньгами. Еще одно небольшое чудо, но чудом больше, чудом меньше — какая разница! И ты будешь в порядке, и Вселенная в безопасности.

Артур подумал-подумал и произнес:

— Значит, я не встречу ни Декстера, ни Скаббера…

— Какая жалость! Но разве цена так уж высока?

— И не встречу Меллисенту…

— Встретишь какую-нибудь другую женщину.

— Но не Меллисенту!

— Давай не затягивать спора, увертки тебе не помогут. Женщин на Земле пруд пруди, и даже есть несколько доступных богинь. Поскольку тебя это беспокоит, мы что-нибудь придумаем. Дадим тебе партнершу — так, кажется, у вас выражаются. Но выход единственный, и от него не уйти. Что же ты нам скажешь?

— Какая у меня альтернатива?

— Безмерная боль, которую мы растянем ровно на тот срок, какой еще протянет Вселенная.

— Вы не оставили мне особого выбора, — посетовал Артур.

— А мы и не собирались, — ответствовал судья.

Артур чуть было не согласился. Однако внезапно что-то в его душе шевельнулось — что-то, о чем он прежде и не догадывался. Он не знал, как это точно назвать, но оказалось, что он предан тому порядку вещей, который есть.

— Нет, я не стану никуда отправляться. Черт с вами, пропади вы пропадом! Я люблю Меллисенту! И я не сделал ничего плохого. Я не согласен ничего менять!

— А как же судьба Вселенной? — вопросил судья.

И Артур заявил:

— По правде говоря, я просто отказываюсь беспокоиться о Вселенной, способной развалиться на части лишь вследствие моих поступков.

Глава 61

— Ну что ж, — произнес судья.

Он собирался добавить нечто воистину божественное, внушающее трепет, но потолок судебного зала вдруг раскололся трещиной.

— Не-е-ет! Еще рано! — вскричал судья.

Трещина расширилась, сквозь нее проглянуло матово-черное ничто. Судьи стали разбегаться кто куда, но раскрывшаяся дыра поглотила их, растворила во тьме, и они пропали, словно их и не было никогда.

Артур тоже бросился прочь от скамьи подсудимых — не ради спасения, инстинкт самосохранения куда-то делся, а в изумительном искреннем порыве, не оставившем и следа от пассивности и апатии, которые были столь характерны для него прежде. Новый Артур, слегка и все же существенно отличный от предыдущего, кинулся к Меллисенте и заключил ее в объятия. И даже в секунду, когда разрыв в потолке еще расширился и был готов поглотить его, успел подумать: «Как же прекрасно от нее пахнет!..»

Из угла, где Артур не мог приметить ее раньше, выглянула огромная бронзовая голова Фрэнсиса Бэкона. Голова распахнула бронзовые челюсти и проревела:

— Время есть, время было, время прошло!..

Вселенная задрожала и исчезла.

И появилась вновь, чуть-чуть изменившись.

Прежде всего, в этой новой Вселенной не было судей.

Все остальные были.

— Я грежу или это происходит на самом деле? — обратился Артур к Меллисенте.

— Ты грезишь, и это происходит на самом деле, — ответила Меллисента, обхватив его за шею.

И Артур подумал: «Может, я и не бог, и тем не менее я совершил то, что не по силам ни одному богу. Я спас Вселенную. Или разрушил ее и создал другую, лучшую. По сути это одно и то же».

Какое будущее ожидает его в этом новом мире, с этой новой женщиной, в этой новой жизни? Сплошная неопределенность, однако ее можно перетерпеть. Он сделал шаг вперед. И еще шаг.

Внезапная тишина обрушилась на него сильнее, чем любой шум. Тишина и темнота. Затем огни засияли снова.

Оказалось, что он стоит в одиночестве на огромной сцене, глядя вниз и вдаль, на зрителей, — а их собрались, вероятно, миллионы. Он осознал, что ему даровано бинокулярное зрение неограниченной мощности, и переводил взгляд, охватывая все более и более дальние, все более и более мельчающие ряды, но и они оставались лишь слабым выражением того, какова же численность аудитории.

На сцене Артур был совершенно один, под сверканием небесных огней, освещающих его под всеми углами и интенсивными до предела. Голос, могучий, как весь мир, оповестил:

— Добро пожаловать, Артур! Настала эра новой Вселенной.

— Но что сталось со старой?

— Она растаяла, затерялась среди воспоминаний обо всех когда-либо существовавших вселенных.

— И мне придется за это отвечать?

— Отвечать? Нет! Скорее уж тебя надо поздравить, поскольку именно благодаря тебе стал возможен новый мир…

Невидимый хор грянул с повторами: «Артур велик, велик!..»

Вселенная объявила:

— А теперь вызываем на поклон главных персонажей, которые сыграли в прежней Вселенной такую важную роль. Выходите, строго по очереди, и поклонитесь почтеннейшей публике…

На сцену вышли Ариман с Астурасом, отвесили поклон и сгинули.

Появились Сэмми и Мими, приветственно подняли руки и тоже исчезли.

Один за другим вышли Скаббер, Декстер, Листячок, Луума, Йаах и еще один бог, Раувольфия, — этот явился под конец и не успел сыграть заметной роли. И все равно ему было позволено показаться, прежде чем обратиться в ничто.

Явилась Меллисента, улыбнулась таинственно и пропала.

Выходили и другие персонажи, которых Артур вовсе не помнил. Каждому, каждому была предоставлена его звездная минута, и каждый растворялся в вечности.

— А теперь исчезну и я? — справился Артур.

— О нет, Артур, — послышался ответ. — Ведь это ты вызвал меня к жизни. Ты один из всего старого мира останешься в новом, и наше будущее опирается на тебя.

— Что-о?..

Артур не верил своим ушам.

— В новом мире ты образец, — продолжал голос Вселенной. — Ты здесь верховный правитель. И, чтобы выразить тебе признательность, мы дарим тебе новехонькую женщину, чтоб она жила с тобой, как только у тебя дойдут до нее руки.

Тихая барабанная дробь — и рядом с Артуром на сцене появилась прекрасная женщина.

— Привет, — сказала она. — Я женская персонификация грядущей Вселенной. Я избрана для тебя, Артур, и я та, кто тебе по-настоящему подойдет.

— Ты уверена?

— Сам увидишь, — ответила она, подмигнув.

— Итак, — объявила Вселенная, — настоящим провозглашается, что данная Вселенная принадлежит Артуру, и все в ней сотворено для его удовольствия, а несогласные с этим будут призваны к ответу.

Оглушительные аплодисменты.

— Мы приготовили для тебя пир, — сообщила Вселенная. — Решили, что такое начало ничуть не хуже любого другого.

На сцене возник длинный стол, уставленный деликатесами.

— Мне слегка неудобно, — сказал Артур, — но я, пожалуй, не голоден. Я перекусил как раз перед самой этой заварушкой. Я же не знал…

— Этот человек имеет право, — возвестила Вселенная, — не ощущать голода, если ему так угодно. И точно так же он вправе стать голодным, когда только пожелает. Что скажешь, Артур, хочется ли тебе проголодаться?

— Да, — отозвался Артур. — Пожалуй, это было бы неплохо.

Спустя мгновение он ощутил волчий голод и уселся во главе стола. И тут огни погасли, а затем зажглись снова. Раздался голос, чуть-чуть другой:

— Добро пожаловать в новую Вселенную, Артур. Мы, правда, еще не придумали, что тебе предложить. Но уж, конечно, не такую обременительную чепуху, какую напридумала недавняя Вселенная.

— А что с ней случилось? — поинтересовался Артур.

— Она закончилась.

— Так быстро?

— Графика срока жизни для Вселенных не существует.

Артур осознал, что ему не остается ничего, кроме как ждать дальнейших событий. Реакция, как у любого лентяя.

И началась новая жизнь, в которой Артуру была отведена ведущая роль. В ней не осталось никого из людей, богов и богинь, с кем он встречался прежде. Не осталось даже женской персонификации Вселенной, которую ему прочили в суженые. Подумать только, новая Вселенная, а спать не с кем!

Однако он не чувствовал себя слишком разочарованным, скорее даже предполагал, что произойдет что-нибудь в таком роде. От новых Вселенных можно ожидать любого фокуса, любого трюка.

Лабиринт Минотавра

1.[266] КАК ТЕСЕЙ ПОЛУЧИЛ РАБОТУ

Рассказывают, что Тесей, проходя через Дельфы, маленький городок к западу от Коринфского перешейка, заглянул в тамошний салун, чтобы выпить кружку пива и закусить гамбургером. На стойке красного дерева валялась забытая кем-то газета; он взял ее и принялся просматривать от нечего делать.

Он был, как обычно, на мели — герой без работы, не способный ни на что другое, кроме как убивать чудовищ да впутываться в неприятности с женщинами. Путь его лежал по горной местности, по старой Дорийской тропе; ел он мало, спал где придется. До дома было далеко, да он и не собирался туда возвращаться: герои, по природе своего призвания, совершают свои лучшие деяния в дороге. Однако ничего подходящего пока не подворачивалось, и он без особой надежды обратился к странице объявлений. И вдруг прочел:

«Требуется герой для опасной работы мифического характера. Необходима высшая квалификация. Тому, кто подойдет, гарантируется бессмертная слава».

— Ну, ну, — пробурчал Тесей, потирая давно не бритый подбородок.

И отправился по адресу, указанному в газете. Это оказалось большое мрачное кирпичное здание на окраине. Тесея направили в кабинет на втором этаже. Шкафы с папками, лампа на ножке в форме буквы «S», кофеварка, лысый мужчина и рыжеволосая женщина, — в общем, все, как везде, ничего особенного.

— Садитесь, — пригласил мужчина. — Вы пришли по объявлению? Очень хорошо, нам нужен опытный персонал на Ригне II и на планете Фортис Минор. Мы специализируемся на гидростатически устойчивых шерстяных костюмах с регулировкой температуры и влажности, и дела идут неплохо, но кто-то должен сопровождать грузы и собирать выручку. Вам приходилось заниматься торговлей, мистер…?

— Мое имя Тесей. И вы меня, по-видимому, не поняли. Я пришел по объявлению относительно героя, а не коммивояжера.

— Ах да, было такое объявление, — спохватился мужчина. — У вас есть при себе какие-либо документы?

Тесей показал диплом об окончании Школы знаменитых героев в Мейплвуде, штат Нью-Джерси, рекомендательное письмо от Ахилла, вместе с которым проходил шестимесячную практику, и другие бумаги — похвальные грамоты, декларации, контракты, свидетельства и тому подобное.

— Да, у нас открылась вакансия для героя, — подтвердил мужчина. — Дело касается одного из наших клиентов, мистера Радаманта, человека очень известного в этих краях, — он судья в царстве умерших и брат критского властителя Миноса. Рада, как мы его называем, владеет крупным ранчо неподалеку отсюда и выращивает там бифштексы из вырезки. Разумеется, они поначалу запрятаны в теле животных, и приходилось немало потрудиться, дабы извлечь их. Но Рада изобрел процесс, который называется забоем скота, и дело пошло на лад. Его бизнес стал процветающим, но нежданно-негаданно явился этот Минотавр и принялся подбивать бифштексы к бунту на той первоначальной стадии, когда их именуют коровами.

— Понятно, — сказал Тесей. — А кто такой Минотавр?

Чиновник пояснил, что Минотавр — один из зверолюдей, или человекозверей, какие населяли Землю наряду с полноценными людьми, пока Солон не провел Закон о свободе подавления, позволявший людям избавиться от конкурентов.

Позже Тесей усвоил, что начало подобным неприятностям было положено в эру гибридных чудищ — эпоху социальной раскованности, когда никто не боялся, что его увидят в компании полукозла-полумедведя, даже если у козломедведя есть вдобавок еще и орлиные крылья. Что ж удивляться — то был золотой век, когда люди еще не ведали стандартов и полагали, что все прекрасно, поскольку ничего другого не видели. Век был и в самом деле довольно приятный, не ведающий дискриминации, но затем в горниле доброй единообразной жизни выплавился дух эстетики; люди стали стесняться беседовать с существами, обросшими мехом, и предпочли поедать их либо заворачиваться в их шкуры.

И началась Последняя решительная облава: зверолюдей хватали и отправляли в исправительные отели, а там расщепляли на атомы и молекулы и собирали вновь: авось выйдет получше. Но Минотавр и несколько других чудовищ ускользнули и удрали в леса, в горы и на отдаленные территории. Минотавр скрывался там годами, вынашивая планы мести человечеству, — своеобразный прототип Калибана,[267] злого, звероподобного, коварного, дикого, вероломного, полная противоположность бойскауту. А ныне эта тварь спустилась с гор к людям и затевает беспорядки среди бифштексов, внушая тем идеи насчет их прав и даже устраивая налеты на мясоперерабатывающие заводы — так называются те места, где бифштексы раскладывают по коробкам.

— Вот такая картина, — подытожил чиновник. — Как по-вашему, вы сумеете совладать с ситуацией?

Тесей понимал: в данный момент от него ждут, чтоб он выразил свое отвращение к Минотавру, свою ненависть к не признающему правил скотству, которое тот олицетворяет, а еще удовлетворение от того, что ему, рядовому герою, доверяется великая честь избавить Землю от воплощения мерзкого принципа, способного выхолостить человеческую жизнь, обеднить ее, обесцветить и обезвкусить (по выражению эллинов, «будто в Албании»), — от мерзостного принципа, не дающего нам добиться единения.

Но, по чести говоря, Тесей питал к чудовищам определенную слабость. По-своему это было неизбежно: между героями и чудовищами развивается особое взаимопонимание, поскольку профессия у них, в сущности, одна. Также между ними есть то общее, что ни те ни другие не могут заработать на достойную жизнь.

— Ну да, ну да, — заявил Тесей, — минотавры омерзительны. Я, правда, ни с одним из них дела пока не имел, химеры мне лучше знакомы, но какого черта, чудовище — это чудовище. Уверен, что сумею с ним справиться. Вспоминаю химеру, которую я выслеживал в стране апачей у Пеонийского залива…

— Мы с удовольствием послушаем ваш рассказ в следующий раз, — вмешалась женщина. — Сейчас нам нужен прямой ответ: да или нет?

— Не волнуйтесь, я возьмусь за эту работу, — ответил Тесей.

— Когда вы сможете приступить?

— Да прямо сейчас, — заявил Тесей, откидываясь в кресле «летучая мышь» и задрав один ковбойский сапог цветной кожи на стойку случившегося в комнате бара. — Полагаю, что за это стоит выпить, прежде чем я выйду на улицу и примусь за чтение следов.

— За чтение следов? — переспросил чиновник, оборачиваясь к рыжеволосой. — Дорогая, ты догадываешься, о чем он толкует?

— Слушайте, недотепы, — брякнул Тесей, — в чтении следов нет ничего особенного, но когда имеешь дело с индейцами, особенно с племенем Минотор, надо включить кое-какую смекалку или быстренько призанять ее у кого-нибудь…

— Тесей, — опять вмешалась женщина, — по-моему, вы выпадаете из исторического контекста.

— Индейцы племени Минотор, — не смутился Тесей и сдул пену с кружки пива, — способны двигаться по скалам совершенно бесшумно, разве что слегка шаркая мокасинами. Но если они выходят на военную тропу, то оборудуют мокасины глушителями.

— Ну-ка прекратите, — распорядился мужчина.

Тесей ошеломленно поднял глаза. Героям часто мечтается, чтоб им позволили изменить хотя бы некоторые правила игры в героев и чудовищ: нарушить исторический контекст, прогнать зрителей, взять штурмом замок любви, соединить силы обеих сторон — вместе они стали бы и впрямь непобедимы. Однако этого никогда не случается, сама монтажная схема Вселенной этого не допускает, и уж раз вам не позволено влюбиться в чудовище, остается только убить его.

— Извините, — произнес Тесей, — забылся на мгновение.

— А вы случаем не страдаете умственной неполноценностью? — осведомилась рыжеволосая.

— Для героя я совершенно нормален, — изрек Тесей. — Никуда не денешься, надо быть слегка с придурью, чтобы браться за такую работу.

Он подписал временный контракт — позже его уполномоченный тщательно прочтет каждую строчку и, если одобрит, придаст документу окончательный вид — и получил обычный для охоты на чудовищ авансовый чек. Когда предварительные формальности были завершены, все почувствовали, что проголодались, да и время настало обеденное. Обед с импресарио после подписания контракта — обычно самый прекрасный миг в охоте на чудовищ.

2. ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ЗА МИНОТАВРОМ

После обеда они отправились прямо на командный пункт. Без рыжеволосой. В промежутке между главами ей принесли телеграмму с известием, что она победила на каком-то мелком конкурсе красоты и что, кроме того, на семейном участке в Салк-Сити, штат Флорида, нашли нефть. И эта надутая и необщительная особа без задержки удалилась из повествования. Да послужит сие уроком для других персонажей.

На командном пункте царила та атмосфера напряженности и ожидания катастрофы, какая свойственна столь многим бестселлерам. Последние данные о перемещениях и намерениях Минотавра вспыхивали на телевизионных экранах. Суетились техники с блокнотами, полными уравнений, вызывая к жизни идеи научной фантастики. Слышался низкий электрический гул, а еще заикающийся перестук синтезатора второй фазы, выдающего прогнозы настроений. И все же Тесей не мог не обратить внимания на темноволосую девицу, прошествовавшую мимо с пачкой компьютерных распечаток, сделанных, наверное, специально для того, чтоб ей было чем занять руки. Девица была прелестна: короткая юбка, высокие каблучки, свежее личико, — и они успели обменяться взглядами, даже не взглядами, а взглядиками, мимолетными взорами, и все же в этой мимолетности сверкнуло обещание будущего взаимопонимания: от ее взгляда свело кишки, она ясно дала понять, что Тесея заметили и будут соображать, стоит ли думать о нем в дальнейшем.

Впрочем, в данный момент Тесею было не до девицы. Он углядел, что зелено-красные индикаторы тотального поиска Минотавра замерли, перечеркнувшись крест-накрест: чудовище засекли!

Верховный жрец из технических секретарей, в зелено-оранжевой форме, люминесцентных перчатках и плиссированной шапочке, записал ряд цифр на бумажке и передал ее Тесею.

— Координаты вам вот, — произнес он, и странная конструкция фразы в сочетании со свистяще-шипящим выговором выдали в нем нарочитого грубияна с Гнаги I.

Тесей вгляделся в цифры, закладывая их в память. На самом-то деле память у него была не ахти, надолго там ничто не задерживалось. Затем он вскинул на плечо рюкзак с оборудованием для поиска и убиения Минотавра и направился в предместье, откуда начинался след чудовища. На пути за город он позволил себе единственную остановку в бакалейной лавочке, где обменял свой охотничий аванс на наличные. Вы, наверное, сами догадались, что лавочка была греческой.

3. НЕ ХОЧЕТСЯ ВИНИТЬ ВО ВСЕМ ДЕДАЛА

????????????? но большинство нынешних осложнений возникло вследствие его упущений. До того как он ввел принцип неопределенности и смешал в своем лабиринте все времена и страны, мы, эллины, справлялись с жизнью совсем неплохо. Наша история казалась слегка запутанной, однако в конечном счете развивалась по прямой, хотя множество людей прилагали все усилия, чтобы стало не так. После того, как Дедал расширил наши горизонты, разразилось великое смятение. До Дедала смятение тоже было, но самое обыкновенное.

Ныне я один из тех, кому на долю выпал Тесеев архетип. Меня унифицировали, и это не доставляет мне особого удовольствия. Но ведь в прежние времена, прежде чем Дедал решил, что Хьюм[268] прав, последовательность событий вовсе не подразумевала их причинной связи!

Биография Тесея, она же и моя: моего отца звали Эгей, и он был сыном Пандиона, отцом которого был, в свою очередь, Эрехтей, царь афинский. Эрехтея убил Посейдон, и сыновья царя передрались из-за престолонаследия. Выбор пал на Кекропа, но его принудили бежать в Мегару, а оттуда на остров Эвбея, где к нему присоединился еще один брат, Пандар. На трон взошел дедушка Пандион, но не сумел удержать власть в борьбе с собственным братом Метионом, а после смерти Метиона — с его сыновьями.

Дедушке пришлось также бежать из Афин в Мегару, где он женился на Пиле, дочери царя Пилия. Когда Пилию пришлось уехать на несколько лет, дедушка взял бразды правления в Мегаре в свои руки.

Но вот дедушка умер, четверо его сыновей пошли походом на Афины и вышвырнули сыновей Метиона. Потом победители бросили жребий, и моему отцу достался главный приз — сами Афины. Остальные поделили между собой отдаленные регионы.

Разумеется, в детстве я ничего этого не знал. Меня растили в неведении, кто мой отец.

Драматурги взяли за обыкновение описывать мое детство, сводя его к эпизоду с мечом, который мой отец Эгей оставил для меня под скалой. Но краткости ради я расскажу о другом, о чем вы, вероятно, не слышали: как и почему Эгей был лишен возможности признать меня.

Отец пробовал жениться дважды, но с сыном ему не везло. Первая его жена, Мелита, была привлекательна, но бесплодна, и вторая, Калсиопа, невзирая на сиплый голос и самоуверенность, оказалась ничуть не лучше. Отца это тревожило, он посоветовался с дельфийским оракулом и услышал, что ему не следует развязывать мех для вина, покуда он не взойдет на самое высокое место в Афинах, — если, конечно, его не прельщает перспектива в один прекрасный день умереть от горя. Эгей не мог взять в толк, на что намекает мудрый оракул.

Возвращаясь из Дельф, он сделал остановку в Коринфе, где произошли его известные встречи с Медеей. Затем он остановился в Троисене, где царствовал его давний друг Питфей. Там же был и брат Питфея, которого назвали тем же именем, что и город. Оба они недавно вернулись из Пизы и разделили власть с прежним царем Этием.

У Питфея были трудности с дочерью Эфрой. С моей будущей матерью. Если бы Эфра вышла замуж за Беллерофонта, как намечалось первоначально, моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. Однако Беллерофонт попал в передрягу, и его пришлось выслать. Мама оказалась в затруднительном положении. Она должна была родить сына, чтоб исполнить свое божественное предназначение, но подходящего супруга не находилось. Приезд моего отца оказался подарком судьбы. Хотя отец, понятное дело, так на это поначалу не смотрел.

Питфею удалось напоить отца допьяна и уложить к Эфре в постель. После чего, по преданию, с моей матерью вступил в связь еще и бог Посейдон. Возникает интересный вопрос: а что, если я на самом деле сын Посейдона? Это сделало бы меня полубогом — в древней Элладе такой статус считался весьма завидным.

Так или иначе, Посейдон отрекся как от меня, так и от матери. Упоминаю о возможности божественного отцовства лишь потому, что она зафиксирована в источниках.

Папа велел маме, если будет ребенок, помалкивать о том, от кого. Смысл простой — он пытался уберечь ее от пятидесяти детей Палласа. Тот был братом старого недруга отца, Метиона. И если только проведал бы, что мама ждет дитя от Эгея, то непременно попробовал бы убить ее во имя своих собственных притязаний на афинский трон.

Вот так получилось, что я вырос в Троисене и, хотя не ведал своей родословной, тем не менее подозревал, что мне уготовано великое будущее. Все это происходило до того, как Дедал построил свой лабиринт, ввел принцип неопределенности и предоставил мне возможность прожить много жизней, и все по-разному.

4. ДЕДАЛ

Множество осложнений воспоследовало за тем, как Дедал построил свой Великий Лабиринт для царя Миноса, правителя Атлантидского Крита.

До того в течение долгих веков продолжался классический период. Золотой век Афин. Боги, Гомер, Платон и все такое прочее.

Лишь один человек во всем круге античности понимал, что привычному стилю жизни вот-вот придет конец. Дедал был способен превратить этот стиль в нечто иное. Его с полным правом можно назвать первым современным человеком.

Компьютерные исследования подсказали Дедалу, что Кноссос, Крит, вся цивилизация Атлантиды должны вылететь в трубу вследствие неотвратимой природной катастрофы. Сделанные Дедалом выводы просочились в свет, и в царстве Миноса начались беспорядки. Люди полагали, что подобные виды на будущее просто нетерпимы.

Минос не спорил и созвал семь мудрецов Эллады для мозговой атаки. Мудрецы выдвинули идею лабиринта и порекомендовали поручить это дело Дедалу.

5. ТЕСЕЙ В ЛАБИРИНТЕ

Итак, Тесей ищет Минотавра в лабиринте, который Дедал возвел для Миноса давным-давно, в дни расцвета Атлантиды.

Вокруг день, день без особых примет, похожий на любой другой в истории лабиринта.

Лабиринт, или все вверх ногами, — магическое творение, испытательный полигон для героев, место, где сосуществуют самые разные реальности в многократных повторах. Лабиринт — высшее достижение атлантидской научной алхимии, роскошный памятник цивилизации, уже склоняющейся к закату и обреченной на гибель в природной катастрофе, а в то же время обреченной на вечную жизнь благодаря искусству Дедала.

Базовая ситуация достаточно проста. Тесей должен разыскать Минотавра, кошмарного монстра, получеловека-полузверя. Разыскать и убить, а затем найти дорогу обратно в привычный мир.

Эта ситуация проигрывалась множество раз с самыми разными результатами и с разными исполнителями в ведущих ролях. Я отнюдь не единственный Тесей — их было без счета и будет без счета. Я всего-навсего текущий исполнитель и к тому же повествователь, хотя на деле отнюдь не я сочинил повесть в целом. Немного позже я это объясню. Однако в настоящий момент я — Тесей, профессиональный охотник за минотаврами или, вернее, один из длинной цепи Тесеев — а они приходили сюда с тошнотворной регулярностью с тех самых пор, как Дедал ввел принцип повторяемости в схему лабиринта, более сложного, чем мир, в котором его построили.

6. ЛАБИРИНТ — ВЕЛИЧАЙШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ ДЕДАЛА

Тесей вовсе не испытывал уверенности, что ему действительно удастся прибить Минотавра. Древние легенды изображают сие деяние исключительно простым и незамысловатым, но это лишь байки для широкой общественности. В реальности все обстоит по-иному. Даже если отбросить на минутку характер и особенности Минотавра и не принимать во внимание внушительный список его побед, а учитывать только протяженность и разветвленность лабиринта, бесчисленность переплетенных ходов, — задача Тесея кажется безнадежной. Как найти Минотавра внутри лабиринта?

Это было, вне сомнения, величайшее достижение Дедала — соорудить лабиринт, больший, чем мир, в котором его построили. В лабиринте одновременно присутствовали прошлое и настоящее, в его бесчисленных извивах и поворотах прятались все эпохи и страны. И вообще в лабиринте можно отыскать все что угодно, хотя не стоит ждать ничего определенного, — не знаешь, кто или что объявится буквально через минуту. Там скрывается столько разнообразного народу и всевозможных предметов; по правде говоря, там больше всяких существ, чем в самой природе, — химеры и гарпии, титаны, лапифы и кентавры, немейские львы, стимфалийские птицы и тому подобное. Небывалое, мифическое поджидает за каждым поворотом, а вот напороться на то, что специально ищешь, шансов крайне мало. Можно целую вечность шляться по запутанным ходам и перекресткам Дедалова лабиринта и не найти никого, кто хотя бы видел Минотавра, не говоря уж о том, чтобы разыскать само чудовище.

Тесей проголодался. В его рюкзаке было полным-полно всего, что вдруг да понадобится в походе, но не обнаружилось ничего съедобного, по крайней мере, съедобного на данный момент. И вокруг не вырисовывалось никакой пищи. Вокруг, честно сказать, не вырисовывалось вообще ничего. Тесей стоял в центре серой бесформенной пустоты, в той части лабиринта, которая не была завершена, — Дедал намечал ее доделать, да никак не доходили руки.

Зато, роясь в рюкзаке, Тесей обнаружил дорожную карту — волшебную карту, способную воссоздавать то, что на ней изображено. Карта показывала Кноссос, город царя Миноса; город и сам был частью лабиринта.

И вот оно, магическое мгновение преображения, и никто в целом свете не скажет вам, как это происходит. Тесей развернул дорожную карту, а когда поднял глаза, оказалось, что пустота исчезла, быть может, влилась в какую-то другую пустоту, а он стоит на узенькой, мощенной булыжником улочке. По обе стороны от него высятся дома с крутыми крышами и выступающими окнами. А прямо перед ним — отель с ресторанчиком на первом этаже; карта уверяла красным цветом, что отель двухзвездочный. Погода стояла мягкая, весенняя, и хозяин бодро вышел на улицу в рубашке с короткими рукавами. Он расплылся в улыбке, и не оставалось сомнений, что ему-то известно, как позаботиться о голодных героях.

Так уж заведено. Заведено жизнью, или Дедалом, или теми, кто вводит нас, тесеев и минотавров, в игру. Немыслимо найти именно то, что ищешь, ничего нельзя планировать заранее, но подчас события просто поворачиваются так или иначе. Тесей нисколечко не удивился, что очутился здесь. В лабиринте описание может стать описываемым объектом, а карта — изображенной на ней территорией. Тесей вошел в ресторан.

Хозяин подвел героя к освещенному солнцем столику у окна. Тесей сложил карту, сунул ее обратно в рюкзак, а рюкзак прислонил к стене, расстегнул джинсовую куртку, закурил сигарету и расслабился.

Меню было написано на невнятном местном диалекте, но Тесей наловчился разбираться в меню интуитивно, как все герои, кого то и дело заносит в отдаленные края. Он сделал заказ и попросил пива — пиво немедленно. Пенную кружку принесла хорошенькая блондиночка в кружевной белой блузке и черной юбке. Отхлебнув пива, он проводил ее взглядом и оценил походку. Вскоре блондиночка принесла еду, он насытился до отвала, ослабил пояс и откинулся на спинку стула, наслаждаясь кофе и сигаретой.

Лабиринт дозволял изредка такие приятные минуты, когда опасность кажется смутной-смутной, когда можно забыть о Минотавре, забыть о прошлых неприятностях с Ариадной и будущих неприятностях с Федрой, забыть даже о том, что в лабиринт его привел профессиональный долг, что он впутался в сомнительную авантюру ради развлечения других, а именно придворных Миноса, которые следят за ним и за прочими героями по экранам своих сферических телевизоров, и все его усилия совершаются, собственно, в их интересах.

Не в первый раз в жизни он задумался: а не отступиться ли, не прекратить ли охоту на Минотавра, что уже завела его так далеко от Афин, далеко от давно надоевших утех лабиринта, далеко от Ариадны и детей. Он бы не возражал остаться здесь, в этом славном отеле, снять комнату наверху, подружиться с блондиночкой-официанткой, пошататься по местным музеям, картинным галереям, рок-клубам и иным окрестным заведениям, если таковые найдутся.

Правда, он не говорил на местном диалекте, но это не слишком серьезное препятствие. В своих путешествиях Тесей пришел к выводу, что, с учетом профессиональной способности разбираться в меню, важной для выживания в любом мире, может легко обойтись буквально десятком слов местного наречия. В незнании местного диалекта обнаруживались даже свои преимущества: оно спасало Тесея от политических дискуссий с иноземцами и от культурных споров, которые обернулись бы еще хуже. И притом отсутствие общего языка ничуть не мешало ему обзаводиться очаровательными юными подружками-иностранками, — когда они выражали свое удовольствие улыбками и жестами, это было куда лучше слов, бесконечных слов.

Тесею нравились иностранки, их облик, их аромат, их экзотические тряпки и непривычное поведение. Впрочем, жаловал он и милых веселых женщин родной Эллады. Прямо скажем, он был жаден до женщин, как и пристало герою, и в то же время преклонялся перед ними как поэт. Однако его романы никогда не бывали затяжными, что-то обязательно шло наперекосяк, оставляя ему на память неприятное чувство вины и всяческие осложнения. И он это знал, знал, что должен держаться подальше от неприятностей, довести дело до конца, выполнить контракт, найти и убить Минотавра. Но мудрость не входит в число добродетелей, присущих героям, а в этой блондиночке-официантке было что-то такое…

Он наблюдал за ней. Как притворно-скромно она движется меж столиков, разнося еду и напитки, — коротенькое форменное платьице, черные чулочки, глаза долу, олицетворение свежести, невинности и детской сексуальности. И она обратила на него внимание большее, чем на обычного посетителя, — что можно и нужно использовать «в контексте подготовки», по бессмертному выражению Хайдеггера,[269] по выражению, которого Тесею не следовало бы слышать и которое он тем не менее благодаря махинациям Дедала слышал и запомнил, наряду с кучей других сведений, более уместных в памяти путешественника во времени, нежели древнего мифического героя. Так или иначе, она проявила к нему интерес. На сей счет у него не возникало сомнений — героям положено схватывать такие вещи на лету.

Подойдя к его столику, она обратилась к нему на ломаном эллинском. Ему понравилось, как ее ясный легкомысленный голосок калечит его родной язык. Она всего-навсего спросила, не хочет ли он еще кофе, но он уже почти влюбился в нее.

Как было бы здорово поселиться вместе с обаятельной особой женского пола, которая пользуется для выражения своих мыслишек улыбками и кивками, как было бы мило жить в квартирке с высокими окнами, глядящими с верхнего этажа на булыжную улицу, вот как эта. Как хорошо было бы проснуться с этой теплой, благоухающей милашкой под боком! Он был убежден заранее, что она не станет залеживаться в постели — выучка официантки заставит ее вскочить, чтобы подать ему кофе. И она будет улыбаться, ласково улыбаться даже с утра.

Да, конечно, он не откажется от второй чашки кофе! Официантка удалилась, дабы ублажить клиента, а лукавый Тесей развалился на стуле, размышляя вновь и вновь, не начинается ли приключение более приятное, чем опостылевшая охота на Минотавра.

7. АРИАДНА БЕРЕТСЯ ЗА ТЕЛЕФОННУЮ ТРУБКУ

Первоначально Тесей отплыл из Троисены, городка на границе скифских земель. Понятно, что именно туда и кинулась звонить Ариадна, когда до нее дошло, что герой оставил ее одну на острове Наксос. Не то чтоб она очень уж удивилась: древние мифы были известны ей не хуже, чем всем остальным, но она просто не верила, что Тесей бросит ее на Наксосе. Тем не менее так оно и случилось.

До Тесея она не дозвонилась. Удалось связаться только с Максом, Тесеевым уполномоченным по контрактам.

— Он в походе, — ответил Макс. — Наконец-то опять закрутилась катавасия с Минотавром.

Бедная Ариадна! Слезы потекли у нее по щекам. Она затараторила в трубку:

— Ты передашь ему мое послание? Передай, что на Наксосе утро и что беспрерывно идет дождь. Передай: он был не вправе делать то, что сделал, — а впрочем, этого не передавай, иначе он рассердится. Передай, что я послала ему синий плащ героя; плащ понадобится, если погоня за Минотавром заведет его в северную часть лабиринта. Передай: среди вариантов древнего мифа есть один, где утверждается, что Тесей с Ариадной поселились на Наксосе и жили там до конца своих дней. Напомни: мы с ним решили, что именно этот вариант правилен, — вдруг Тесей запамятовал?

Скажи Тесею, что Дионис приплывал сюда на прошлой неделе на своем паруснике и заявил со всей определенностью, что не несет за меня никакой ответственности, пусть легенда и заверяет, что Дионис влюбится в меня, женится и мы заживем с ним на Наксосе в согласии и счастье. Правда, он добавил, что не исключает такого в будущем — он, мол, находит меня привлекательной, но сперва должен доделать кое-какие дела. Должен разыскать свой мотоцикл, который кто-то позаимствовал, и выгнать нахалов-титанов, вселившихся в его квартиру в центре Наксоса без разрешения, и пока он с этим не справится, я вольна делать, что мне угодно.

Передай Тесею, что мне пришлось продать его оранжевую кольчугу, полосатый щит, набор мечей и еще кое-что, просто чтобы свести концы с концами.

Передай, что я не припоминаю ни одного своего поступка, который оправдывал бы такое поведение с его стороны; согласна, что в последние недели перед отъездом с Крита наша жизнь была безалаберной, но ведь мы вынужденно обшаривали весь остров в поисках кого-то, кто взялся бы отчистить голову пойманной им Медузы и соорудить демонстрационную клетку из оливкового дерева с зеркалом, чтобы любопытные могли взглянуть на узницу, не обратившись в камень. И не моя вина, что с утра до вечера шел дождь, — разве я распоряжаюсь погодой? Дионис просил сообщить Тесею, что достал божественный напиток сому, который заказывал наш герой, и передаст ему просимое, где и когда подвернется случай.

Скажи, что, по-моему, Дионис начинает интересоваться мной всерьез, несмотря на свои грубые выходки. Не знаю, как и отвечать ему: какому варианту какого из древних мифов я должна следовать? Внуши Тесею, чтоб он сообщил мне хоть что-нибудь: мне действительно нужны хоть какие-нибудь подсказки, а пока что я остаюсь его любящей Ариадной.

— Не беспокойся, — отозвался Макс. — Я все передам.

8. МИНОТАВР

Невзирая на свой исполинский рост, на копыта, острые, как ножи, на черный хвост, способный хлестать бичом, на зубы-кинжалы плотоядного быка, порожденного кошмаром, на рога, заточенные, будто иглы, и способность развивать невероятную скорость, невзирая на безупречные победы над немейским львом и крылатым ониксом сабатеян, — невзирая на все это, но в соответствии со скрытой жвачной сущностью натуры, Минотавр оставался боязливым и трепетным созданием, преисполненным угрызений совести и истерзанным мелкими сомнени-ями.

Он не залеживался в своем логове — там он был слишком уязвим при внезапной атаке. Он усвоил, что наилучшая защита — находиться все время в движении, а потому беспрерывно бродил туда-сюда, то забираясь в глубь витков Дедалова лабиринта, то устремляясь наружу.

Ах, как он жалел об утрате прежнего лабиринта, который некогда построили для него под дворцом в Кноссосе; там ему ежегодно присылали, как лакомство, хорошеньких малюток-танцовщиц. Тогда он презрительно фыркал: праздничный ужин раз в году — зачем это надо? Теперь он отдал бы все, что угодно, лишь бы вернуть уют каменных стен, который казался прежде раздражающе однообразным, лишь бы очутиться вновь в тех проходах — там были тысячи поворотов и ловушек, однако он изучил их лучше, чем содержимое собственного черепа. И находил надоедливыми — ну и наивным же чудовищем он был в те времена!

Нынче все изменилось. Прежний лабиринт исчез, вернее, разросся и стал повсеместным, былой мир распадался, и только Дедал как-то сдерживал этот распад силой воли и магическими придумками. Вне сомнения, Дедалу стоило бы поаплодировать, — но куда эти самые придумки завели Минотавра? В дикую глушь — он спит в лесу, охраняемый стайками малых птах, которые кормятся паразитами из его волосатых ушей и платят ему тем, что по очереди бодрствуют и предупреждают о возможной опасности: «Глянь, вон там шевельнулся листок, а там качнулась ветка, какая-то тень мелькнула по небу и пересекла луну…»

В большинстве своем тревоги оказывались ложными. Несколько раз Минотавр обращался к птахам: пожалуйста, в порядке личного одолжения, вносите в свои предупреждения хоть оттенок оценки, чтоб я мог соснуть, не вскакивая по двадцать раз за ночь в ответ на ваши опрометчивые сообщения про подозрительные тени, которые на поверку совы, и непонятные шорохи, которые всего-навсего мыши. В ответ малые птахи щебетали, возмущенно взмахивая крылышками: «Мало тебе того, что мы несем вахту ночи напролет, высматривая и вынюхивая, нет ли вокруг угрозы? Мы твоя система раннего предупреждения, о Минотавр, может, и неразборчивая, зато бдительная, — а тебе этого мало, ты хочешь от нас, от бедных безмозглых пернатых, еще и попыток логического анализа, чтобы мы не только замечали, но интерпретировали наши наблюдения и решали, что может тебя встревожить, а что не должно. Ты неразумен, о Минотавр, и недобр. Не хочешь ли ты, чтобы мы покинули тебя, улетели навестить своих родственниц-жужжалок и предоставили тебе, раз уж ты такой умный, самому решать, что означает тот или иной звучок во мраке ночи?..»

И Минотавр приносил извинения — самая скверная система предупреждения все-таки лучше, чем вообще никакой: простите, я требую от вас слишком многого, у Минотавра хватает забот и без того, чтобы приобретать новых врагов, теряя старых друзей. «Не сердитесь, останьтесь со мной…» Хоть он и без того догадывался, что никуда малые птахи не улетят, — этих жужжалок, про которых они толкуют, кто-нибудь видел? Однако формальностей было не избежать, и он приносил извинения, просил их остаться, продолжать дежурство, как раньше, и в конце концов они соглашались, сперва ворчливо, а потом сменяли гнев на милость и кружили, кружили вокруг него смутным облаком.

Раз уж не судьба вернуться в прежний каменный лабиринт, Минотавр чувствовал себя лучше всего в лесу, в чащобе, где деревья стоят плечом к плечу, а между ними стелются густые кусты с колючей и трескучей листвой, почти подобные лабиринту, — чудовище одолеет их без труда, а человек, даже такой герой, как Тесей, попотеет и наделает шуму.

А кроме того, в лесу полно доброй еды. Чувства Минотавра действовали в соответствии с человеческими эквивалентами. Где человек увидел бы желуди, гнилые чурки, трупики крыс, там Минотавр усматривал оливки, пиццу, рагу из зайца. Хорошая штука — лес, весь в зелено-серых пятнах, в доисторических камуфляжных цветах.

Минотавр с восторгом прожил бы в лесу до конца своих дней. Но, увы, тому не бывать: когда вы в лесных дебрях, они кажутся бескрайними, однако не успеешь глазом моргнуть — и выйдешь на открытое место, увидишь человечьи поселения и струйки дыма от кухонных костров, услышишь вопли играющих детей и поймешь, что вновь настигнут цивилизацией. А едва надумаешь отступить назад, в милую сердцу чащобу, тоже не получается: издалека донесется звук охотничьего рога, собачий лай и визг, и не остается иного выхода, кроме как двигаться дальше, двигаться дальше.

Не подумайте, что у Минотавра не было уловок на случай, если он попадал на территорию, заселенную людьми. Вам, естественно, кажется, что на мужика семи футов ростом, черного, как сажа, с бычьей головой и потеками пены на морде, невозможно не обратить внимания. Ничего подобного. Люди ненаблюдательны. И Минотавр имел про запас несколько фокусов, уже доказавших свою эффективность в прошлом. Одно из ухищрений — замаскироваться под темно-синий полицейский фургон марки «Рено» с полисменами, приникшими к стеклам. Глубоко-глубоко в гортани Минотавр воспроизводил гул мотора, работающего на малых оборотах. Фургон полз по улицам, покрышки шелестели, предвещая ужасную боль и бессмысленное возмездие, и люди старались избегать того, кто нарядился фургоном. Даже те, кто не обманывался, быстренько отворачивались и занимались своими делами, поскольку было известно, что полиция маскирует свои фургоны под минотавров, нарядившихся фургонами, и таким хитрым извращениям нет конца, — в общем, разумный человек предпочтет не соваться в то, что его не касается.

Черт бы побрал неуловимого Минотавра! Право, как может кто бы то ни было, даже герой и, коль на то пошло, даже бог, надеяться разыскать его, предрасположенного к бегству, да еще припасшего десятки хитрых уловок, например, на случай, когда ему заблагорассудится спокойно пообедать в индийском ресторане? А ведь находят — и нагло орут: «Эй, ребята, вот он, ну-ка шлепнем его, ха, ха, получи, и еще получи, красавец, гляньте, мы добыли Минотавра, или уж как там они называются. Отис, ты с Чарли подержите его за бодалки, пока Блю не отпилит ему башку цепной пилой, а потом в бордель к матушке Татум — мы заслужили капельку удовольствия…»[270] Нечасто, но все же бывает.

Дудки, только не в этот раз! Тут все как надо, опасности не предвидится — у Минотавра, затравленного чудовища, развился нюх на опасность. Вон впереди, посередке мощенной булыжником улочки, вполне приличный ресторанчик. Разве не славно будет зайти, отведать для разнообразия культурной еды и запить ее стаканчиком винца! Деньги у чудовища были, вернее, не деньги, а дорожные чеки, годные повсюду во Вселенной. Чудовищ с дорожными чеками не выгоняет никто. По сути, Минотавр пришел к выводу, что деньги — наилучшая маскировка из всех возможных. Если у вас достаточно денег, ни одна собака не заподозрит в вас чудовище — все решат, что вы просто эксцентричный иностранец.

Да, хороший обед определенно поправит ему настроение. И Минотавр направился в сторону ресторанчика, постукивая копытами по булыжникам.

9. ЛАБИРИНТ, БОЛЬШИЙ, ЧЕМ МИР

Очень долго нельзя было обрести уверенность совершенно ни в чем. Потому что миром лабиринта правил принцип неопределенности, и это не нравилось никому, кроме Дедала. Обитатели относились к принципу с ненавистью. Дедал, говорили они, ты зашел слишком далеко. Ничего хорошего из твоей затеи не получится, ты позволил себе увлечься чистой теорией. Будь же благоразумен, установи хотя бы два-три непреложных факта, обнародуй какие-то инструкции, дай нам, по крайней мере, возможность уклоняться от нежелательных встреч и явлений. Нам нужен хотя бы маломальский порядок. Маломальский порядок — о большем не просим, Дедал, но чтобы все шло, как заведено, ну сделай это ради нас, ладно?..

Дедал никого не слушал. Критиков своих он считал не стоящими внимания, допотопными слюнтяями во власти старомодных идей. Прежних установлений, по каким они тоскуют, никогда не существовало, и уж тем более их не вернуть.

Но люди в лабиринте, вопреки Дедалу, вопреки закону неопределенности, сами выработали для себя кое-какие правила, просто ради того, чтобы избегнуть хаоса и хоть что-нибудь планировать наперед.

Взять, к примеру, проблему Минотавра. Множество Тесеев являлись сюда, разыскивая сказочного зверя. И чтобы снабжать их всем необходимым, родилась целая индустрия. В любом газетном киоске можно купить стандартный справочник по минотавроведению, с удобными указателями и схемами. Можете, если хотите, опробовать предложенную Гермесом адаптацию пифагорейской системы негативных допущений. Вообще говоря, есть много различных систем, и все в известной степени работоспособны, — отнюдь не вследствие присущих им достоинств, а благодаря тому, что лабиринт по не вполне понятным причинам видоизменяет свою бесконечно разнообразную топологию в соответствии с намерениями игроков. А потому нельзя ни рассчитывать найти именно то, что ищешь, ни надеяться избежать этого.

10. КАТУШКА НИТОК

Не так-то часто катушка ниток становится одним из центральных персонажей действия. Но в данном случае никуда не денешься — это так. Главные компоненты нашего повествования — Тесей, лабиринт, Минотавр, Дедал, Ариадна и еще нить, решающее звено, связывающее героя с внешним миром: Дедал вручил нить Ариадне, а та передала Тесею. Следуя изгибам и извивам волшебной нити, Тесей оказался в состоянии найти дорогу в глубь лабиринта, туда, где спал Минотавр, убить чудовище, а затем найти путь обратно на волю. Так утверждает общепринятая версия легенды.

В действительности это лишь упрощенное объяснение, зато доступное варварам-дорийцам из цивилизации, которая пришла на смену Атлантиде, когда хитроумные технологии Дедала были утрачены в катастрофе, поглотившей более древний мир. На поверку катушка ниток — не что иное, как система самонаведения, механическая ищейка, запрограммированная на поиск Минотавра зрительными, слуховыми и обонятельными средствами. Квазиживая сущность, к тому же подверженная трансформации, как, впрочем, и все в Дедаловом лабиринте.

Когда система принимает форму нити, она подобна кордовому снаряду, скорость которого регулируется мыслительными импульсами оператора. Однако она способна и менять форму самопроизвольно, без предупреждения, в соответствии с суровыми, хоть и малопонятными, законами волшебной инженерии.

И вот, представьте, сидит себе Тесей в ресторане, развалясь на стуле и уютно флиртуя с официанткой, и вдруг слышит, что в рюкзаке что-то пищит. Приоткрыл клапан — и на свет вылезла мышь, хорошенькая такая, пожалуй, мелковатая, но сложенная изящно и окрашенная в желто-зеленый цвет.

— Ну и ну, — изумился Тесей. — Приветик, мышка! И давно ты путешествуешь в моем рюкзаке?

— Кончай сюсюкать, — огрызнулась мышь. — Когда мы виделись с тобой в предыдущий раз, я имела вид катушки ниток.

— Зачем же ты превратилась в мышь? — осведомился Тесей.

— В соответствии с требованиями ситуации.

— Понятно, — отозвался Тесей и больше ничего не спрашивал: стало ясно, что мышка, как многие волшебные существа, в совершенстве освоила искусство уклоняться от прямого ответа.

А про себя он еще подумал, что данная мышка символизирует одноименное устройство, перемещающее курсор по компьютерным дисплеям.

— Нам пора идти, — заявила мышь.

— Прямо сейчас? — удивился Тесей. — Здесь в ресторане так мило, и разве нас кто-нибудь гонит? По-моему, у меня с Минотавром на то, чтобы найти друг друга, есть целая вечность или по крайней мере долгий-предолгий срок. Давай я закажу тебе плошку молока и кусочек сырку, а начало охоты мы отложим примерно на недельку, хорошо?

— Ничего не получится, — отрезала мышь. — То есть не подумай, что я лично куда-то спешу. Окончу эту охоту — меня тотчас пошлют на другую. Мне все равно, искать Минотавра или, допустим, гипотенузу. Такова уж участь систем самонаведения, ничего не попишешь. Но тут так заведено, что если что-то происходит вообще, то происходит внезапно. Минотавр в движении, и если мы не будем двигаться синхронно, я могу потерять след. Тогда тебе на поиски и впрямь понадобится вечность, если не дольше.

— Превосходно, — сказал Тесей, поднимаясь на ноги. — Хозяин, счет! Полагаю, вы принимаете карточки «Виза»?

— О да, — отвечал хозяин. — Здесь, в лабиринте, уважают все распространенные кредитные карточки без исключений.

Тесей поставил подпись и огляделся, желая попрощаться с официанткой, но мышь буркнула:

— Не беспокойся, ты с ней еще встретишься.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, потому что тебе всегда не везет, — хихикнула мышь. — Ну ладно, мой славный герой, пора в путь. — Мышь полезла в рюкзак, затем высунулась снова. — Между прочим, меня зовут мисс Мышка, но тебе разрешается называть меня Мисси…

Юркнув в рюкзак, она удобно устроилась в запасной паре походных носков. Тесей покинул ресторан и направился вдаль по главной дороге.

День был прекрасный. Солнце — не настоящее, а то, что Дедал соорудил взамен, неотличимое от настоящего, только раскрашенное поприятнее, — карабкалось к зениту. Уже полдень! Тесей ощутил хорошо знакомое мучительное чувство и, не колеблясь ни секунды, понял, что снова голоден. Так уж водится, если заходишь в воображаемые рестораны: еда никогда не насыщает надолго.

11. ТЕОБОМБУС, ВЕДУЩИЙ КИБЕРНЕТИК

И в компьютерном цехе на горе Парнас, оторвался от работы и поднял глаза. На его красивом, орлином, начинающем стареть лице мелькнула тень беспокойства, будто крылья летучей мыши затрепетали над недавно найденным полотном Эдуара Мане, или будто некий звук отразился эхом в пустотах уха так коварно и так ошеломляюще сильно, что остается радоваться: музыка не может нести в себе морального императива. Никаких сомнений — он, Теобомбус, создал самое мощное, самое совершенное компьютерное оборудование из всех, какие знал мир. И теперь он должен передать это оборудование Дедалу: вот человек, умеющий заставлять других трудиться на себя. Что делает задачу еще более хитрой — способность Дедала обходить технологию, подменяя ее интуицией и не считаясь с увертками так называемой логики. Компьютеры у Дедала были чертовски хорошие, программы — просто блестящие, а результатом интеллектуального напряжения, вершинным достижением Дедаловой науки явился вывод, что миру отпущено примерно десять с половиной лет нормального времени, после чего всех ждет полное уничтожение.

Вот уж удар так удар! Кому же по сердцу выяснить, что через какое-то десятилетие жизни придет конец? Когда до срока осталось четыре с половиной года и отсчет безжалостно продолжался, Дедал сообразил, что избиратели поголовно сойдут с ума, если он срочно чего-то не предпримет.

И он взялся за дело. Создал замкнутый в себе лабиринт Минотавра, больший, чем мир, в котором он возведен, лабиринт, который вмещает всю остальную Вселенную, взирающую на творчество Дедала со стороны.

Что и говорить, решение он нашел изящное. Каждый толковый математик способен уразуметь, что цивилизацию Атлантиды не спасти в реальном времени, зато можно спасти в лабиринтовремени — еще одно открытие, запатентованное Дедалом. В лабиринтовремени Минос, и придворная знать, и вся их культура могут продержаться сколько угодно.

Лабиринт, предложенный Дедалом, был гораздо сложнее, чем породившая его цивилизация. Это была вселенная с собственным пространством-временем, со встроенными зрителями и высокой степенью самодостаточности. Штука оказалась дорогая, но овчинка стоила выделки.

В объективной реальности лабиринт, разумеется, не существовал — такое было бы не по силам даже Дедалу. Однако сие обстоятельство не имело значения: для Миноса и его придворных все окружающее ничем не отличалось от самой настоящей жизни.

Внутри Дедалова лабиринта можно было разыграть любые эллинские легенды и мифы. Например, мифы о сотворении мира, истории олимпийских богов, «Одиссею» и «Илиаду». Можно было встретить Агамемнона и Клитемнестру, Ореста и Электру, Ифигению, да всех и каждого, кто играл в мифологии сколько-нибудь серьезную роль.

А народ Атлантиды сидел себе и наблюдал за действием на экранах маленьких сферических телевизоров. Люди значительные, в особенности узкий круг закадычных друзей Миноса, пользовались телевизорами побольше, позволяющими наблюдать за действием изнутри. Самые же большие сферические телевизоры давали зрителям возможность лично принимать участие в драматических событиях — полезное свойство, поскольку основные актеры иногда нуждались в отпуске.

Недостатка в драматическом материале не ощущалось. Греческие мифы взаимосвязаны, накладываются друг на друга. Все мифические циклы связаны между собой. И каждый миф раскрывает множество вероятностей, каждый сообщается во многих сюжетных точках с иными мифическими мирами. Главные мифы могут переигрываться по многу раз с самыми разнообразными исходами. Отсюда возможность заключать пари и делать ставки, облагаемые налогом, — один из важнейших источников средств на поддержание лабиринта.

Столичный город Кноссос, известный всей Элладе под прозвищем «Большая Маслина»,[271] был встроен в лабиринт целиком. Вследствие присущей лабиринту способности к расширению Кноссос проник одним махом во все пространства и времена, и Минос оказался правителем самого обширного города Вселенной.

Попутно Минос и его дружки обрели еще и бессмертие — тоже немаловажное преимущество.

Но в последнем счете лабиринт представлял собой целиком заполненное пространство, где не оставалось места для каких-либо нововведений. Все, на что можно было напороться в лабиринте, по крайней мере теоретически, — это вариации формальных возможностей, заложенных при создании. Ограничение, по сути, не слишком суровое, ибо лабиринт так велик и сложен, так пронизан взаимозависимостями, что по оригинальности никто не скучал: ее прекрасно заменял набор кажущихся случайностей.

Правда, Дедал иногда раздражался оттого, что в лабиринте нипочем не встретишь ничего по-настоящему нового. Но старый друг лучше новых двух, и, учитывая, что получилось в итоге, цена за отсутствие новизны была невысока.

12. ЦАРЬ МИНОС

Царь Минос жил в новом дворце, который Дедал возвел внутри лабиринта. Результат оказался столь впечатляющим, что вобрал в себя все описательные и начертательные материалы на миллионы миль и тысячи лет во всех направлениях.

К несчастью, Миносу не удалось заполучить дворец в свое полное распоряжение, как планировалось первоначально. Явился с визитом Зевс и без промедления решил, что в тех случаях, когда уезжает с Олимпа, будет останавливаться именно здесь. Попросил Миноса выделить ему жилплощадь и даже предложил арендную плату. Ну как было отказать?

— Может, я иной раз заявлюсь с друзьями, — предупредил Зевс.

— О чем речь, — отозвался Минос. — Чувствуй себя как дома.

— Так и будет, — пообещал Зевс.

И поселился в комнатах прямо над апартаментами самого Миноса, откуда открывался вид на Фонтан невинных младенцев и Форум в Риме, дворец Бобур и секс-шопы на улице Сен-Дени в Париже. Убранство комнат Зевс переделал по-своему, устроив там бар с коктейлями и кегельбан. Обнаженные до пояса нимфы разносили сосиски и пиво под звуки музыки в стиле кантри. По мнению Миноса, комнаты Зевса отличала полная безвкусица. На одной из стен, над бильярдным столом, появились даже допотопные оленьи рога — подарок Аида, который долго рыскал по лавкам, прежде чем отыскал нечто подходящее.

Аид приходился Зевсу братом. Миносу он ничуть не нравился. Это был мрачный тип, расположенный к морализированию, и жестокий, очень жестокий. Правителю подземного царства такой характер, может, и подходил, но каково иметь такого типчика родным братом!

Сидя в тронном зале, Минос слышал над головой басовые раскаты грома. Значит, Зевс только что успешно сбил очередную кеглю. Сей подвиг сопровождался взрывами гомерического хохота. Минос испустил вздох, скрежетнул зубами и передвинулся к окну. Внизу по широким мощеным тротуарам текла толпа — пожиратели огня, мимы, клоуны, маги, ораторы, музыканты. Раньше Миносу чудилось, что они могут его развлечь. Теперь ему хотелось, чтоб они убрались куда подальше.

Конечно, никуда они не уйдут. Они, и развлекатели и развлекаемые, жили по соседству. Осточертели хуже некуда — и винить некого, кроме самого себя.

13. КАК БЫЛ ЗАСЕЛЕН КНОССОС

Вскоре после постройки дворца Минос обратился к Дедалу с просьбой обеспечить ему новое население: старое-то сгинуло при гибели Атлантиды, и должен же кто-нибудь оживлять город своим присутствием! Дедал, как всегда, в спешке, обремененный кучей других забот, попросту взял первое, что подвернулось под руку, а именно парижан XX века. Честно говоря, Минос имел в виду нечто совсем иное. Скажем, он подумывал, что было бы недурно обзавестись андскими индейцами, или жителями острова Бали, а может, эскимосами. Но как-то не удосужился упомянуть об этом, а теперь не находил в себе духу попросить Дедала забрать парижан обратно: мастер-строитель и так пустился во все тяжкие, чтобы заполучить их.

Пропажа населения Парижа не прошла незамеченной на Земле XX века, и особенно во Франции. Новому французскому правительству пришлось действовать решительно и быстро. Было выпущено заявление, утверждавшее, что парижане исчезли в результате аномалии, которая никоим образом не повторится вновь — такова уж природа аномалий. Это вполне удовлетворило всех, кроме группки экстремистов — сторонников теории международного заговора. Не прошло и года, как Париж был заселен заново. Людей ввозили из других районов Франции, а также из Африки, из Карибского бассейна и Юго-Восточной Азии. Вскоре городская жизнь забурлила, как обычно.

Что же касается похищенных парижан в Кноссосе, то они приспособились к своему новому положению без большого труда. Прежде всего Кноссос во всем походил на Париж, если не считать ассирийских туристов, которых многие ошибочно принимали за американцев. Кроме того, Минос даровал всем жителям бесплатный отпуск в роскошных отелях в недалеких висячих садах Вавилона и тем доказал превосходство просвещенной монархии над любыми разновидностями социализма.

14. В ЛАБИРИНТЕ НАСЛОЕНИЙ

Жизнь в Дедаловом лабиринте — форменный сумасшедший дом. Тесей очутился на пыльной белой проселочной дороге, в тени одинокого оливкового дерева. Слева виднелась гряда невысоких гор. Он присмотрелся внимательнее: что-то с этими горами было не так. Потом он понял, что именно. Горы медленно приближались к нему. Или он сам медленно приближался к горам. Или и горы, и он двигались навстречу друг другу.

Оливковое дерево принялось пятиться как от него, так и от подступающих гор. И вдруг ближайший холм тоже пришел в движение и ринулся к нему. Изучив ситуацию, Тесей хотел было уклониться. Но куда денешься, когда за тобой охотится холм? Бежать? Но как убежать от мчащейся на тебя лавины, от стада слонов? Тесей остался на месте. Героизм дается легче всего, когда ты мертв так или иначе. Да и что прикажете делать?

Он удивился — и сильнее, чем слегка, — когда холм подобрался, как мощная океанская волна, и проплыл под ним вместо того, чтобы накрыть его и раскрошить его плоть и кости в порошок. На нем были теннисные туфли, однако он приподнялся на них, как на доске для серфинга, на одну восьмую дюйма над булыжниками, гравием, песком, скорлупками раковин, окаменелостями, сигаретными окурками и над всем прочим, из чего состоит холм. И когда сошел с выдохшегося холма, то был благодарен судьбе, что остался обутым вообще.

Тесей сразу же сообразил, что его занесло на один из Дедаловых экспериментальных участков. В данной точке пространства-времени лабиринт можно уподобить рядам самодвижущихся дорожек, как в аэропорту. Горы, деревья, озера и сам Тесей размещены на смещающихся поверхностях, которые то надвигаются, то отступают, то кружат одна вокруг другой в соответствии с законами, которые Дедал изобрел, но объяснять не стал, следуя древнему изречению, что тайны оставляют ощущение приятной глубины, а истолкования всегда отдают банальностью.

Смещающиеся поверхности не сталкивались — взаимодействие между ними до поры исключалось, допускалось лишь преходящее наслоение. Впечатление этот участок лабиринта, участок наслоений, производил волшебное, упоительное. Тесею очень нравилось, что самые разные вещи вдруг появляются ниоткуда, наступают на него, а потом удаляются. Вот подплыл и проплыл целый замок, и на бастионах было полно людей — они помахали ему, как самые нормальные туристы. А затем он, без предупреждения, попал в трясину.

В трясине было полутемно, словно в сумерках, колышущиеся тени смыкались с длинными диагоналями древесных стволов. Стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным шелестом чьих-то крыльев. По мере того как тускнели краски вечернего неба, вода в трясине вроде бы поднималась, и белесый мир с разбросанными там и сям нечеткими линиями на мгновение стал напоминать один из искусных японских рисунков, которые иным зрителям кажутся превышающими их понимание. И тут до Тесея донесся долгий неутешный крик морской птицы, вновь шелест крыльев в небе — и жужжание москитов.

Трясина была древняя, очень древняя. В забитых грязью гротах глубоко под поверхностью, на длинных скамьях по стенам, расположились бесчисленные слепые скелеты и аплодировали тонюсенькими висюльками — некогда руками — всему, что бы ни увидели. Всего важнее, что трясина породила особый возвышенный тип речи, который часто зовется болотным трепом и служит в дискуссиях просвещенной цели оправдать все, что бы ни случилось в дальнейшем.

Толчок, безумный чавкающий звук — и Тесей, вырвавшись из цепкой грязи, вновь оказался на твердой земле. Он, признаться, вздохнул с облегчением — и тут вся трясинная конструкция начала распадаться: вероятно, строили наспех. Выяснилось, что он опять идет по дороге — он идет, а не дорога едет, — и что горы также прекратили перемещаться.

Дорога кончилась. Тесей продрался сквозь какие-то шипастые заросли, впрочем, не обращая особого внимания на окружающее. И все же был достаточно бдителен, чтоб отпрыгнуть, когда из зарослей к нему устремилось нечто длиннющее, худющее, синевато-серое.

15. ГОРЕСТИ МИНОТАВРА

Как и многих из нас, Минотавра считали чудовищем гораздо более страшным, чем он того заслуживал.

В сущности, Минотавр не чувствовал себя чудовищем. Не его вина, что ему на долю выпала необычная внешность. Он не стремился убивать, разве что в порядке самозащиты, как придется убить этого безумного Тесея, который все преследует и преследует его с целью нанести невосполнимый физический вред.

Минотавр всей душой хотел бы примириться с Тесеем, пожать герою руку и выбросить из головы всю историю, если бы только кто-нибудь взялся это устроить. Он даже выступал с таким предложением, запускал пробные шары, только запуски были проигнорированы. Видно, не остается ничего другого, кроме как продолжать носиться по дурацкому Дедалову лабиринту до тех пор, пока не удастся устроить засаду, захватить Тесея врасплох и разделаться с неуемным героем раз и навсегда либо заставить того прислушаться к голосу разума.

Увы, ни одна из версий легенды не благоприятствовала такому исходу. Это обескураживало Минотавра — однако, будучи предрасположен к буддизму, он верил, что неразрешимых задач просто не существует.

Смехотворнее всего то, что придется по-прежнему прикидываться чудовищем и жить в постылой минотаврячьей ситуации — а ведь в глубине души он вообще не считал себя Минотавром. Минотавр был убежден, что, вопреки внешним признакам, он на самом-то деле единорог. Убеждение основывалось на том, что, сколько он себя помнил, им владело желание возложить голову на колени девственницы.

В общем, у Минотавра было тело минотавра, а душа единорога.

До сих пор он не делился своим сокровенным секретом ни с кем, даже с лучшим другом Тесеем, да и затруднительно это было бы при создавшихся обстоятельствах. Он молчал не потому, что боялся людского осуждения и насмешек. Те, кто работает в лабиринте, — представители шоу-бизнеса, а следовательно, люди современные, терпимые, исповедующие либеральные взгляды. Уж скорее сам Минотавр был старомоден. Или, может, не старомоден, а замкнут — потому и сходил за чудовище. Он не хотел, чтоб его сексуальные пристрастия стали общим достоянием и предметом обсуждения на вечеринках. Минотавр знал, что вечеринки в лабиринте случаются, хоть его туда и не приглашают.

Он был разборчив, что вполне типично для единорогов, робких и горделивых, нимало не похожих на минотавров, — настоящие минотавры с грудью, обросшей шерстью, увлекаются сексом и насилием и вовсе не заботятся о том, кому и что о них известно.

Возложить голову на колени девственницы — вот высшее блаженство! Однако Минотавр, кажется, ни разу не встречал живых девственниц, только умерших, притом умерших не по его вине, да если бы и сыскал живую, не проявил бы к ней интереса, потому что был влюблен в Ариадну; вот единственная, кого он желал, единороги не падки до беспорядочных связей, а он был уверен, что рожден единорогом.

Факт есть факт: Ариадна, по всей вероятности, не девственна. Такой вывод напрашивался сам собой. Минотавр, конечно, не наводил справок — но она же вышла замуж за Тесея, и это наложило на нее серьезные сексуальные обязательства. Но, несмотря на замужество, несмотря на то, что ныне Ариадна живет с Дионисом, ее окружает несомненная аура девственности — уж на такие вещи у единорогов нюх безошибочный. Единорогам дано знать правду сердцем, а сердце не обманешь.

Совершенно не исключается, что Тесей и Ариадна не довели свой брачный союз до логического конца. По какой бы то ни было причине. Может, в этом и состоит подлинная причина, отчего Тесей бросил ее на Наксосе. Тесей — эллинский мужлан, грек-самец, и он ни за что не простит женщине того, что не овладел ею. А уж герою такого унижения и подавно не вынести. Провал в постели для Тесея — достаточное основание для того, чтобы покинуть женщину. И, естественно, он ни за что не станет распространяться о подобном происшествии, поскольку это плохо отразилось бы на его мужской репутации.

Минотавр и сам понимал, что рассуждения шиты белыми нитками. Ну и что из того? Пусть для других она не девственница, для него в ней осталось девственности с избытком. Более всего на свете ему хотелось бы остаться с ней наедине и возложить голову ей на колени.

Сколько раз он воображал себе, как это будет! На досуге он даже планировал ампутировать один рог, чтобы облегчить себе задачу и не повредить ее мягкое бедро. Он, правда, еще не решил, каким именно рогом пожертвовать, но решение будет принято, когда найдется хороший хирург — предпочтительно Асклепий, король костоправов, хотя и гонораров Асклепий требует королевских. И ведь Асклепий тоже шляется где-то здесь в лабиринте со своим черным врачебным саквояжиком. Минотавр отыщет искусника и условится об операции, рогоэктомии, — не так уж она сложна, куда проще операции, например, по перемене пола.

А потом настанет черед предпринять кое-что в отношении возлюбленной. Минотавр похитит ее, зажмет под мышкой и ускачет, радостно фырча; право, это единственный способ исполнить задуманное, на уговоры времени нет, с уговорами можно и подождать. Он утащит ее в безопасное место и там освободит, почти освободит, освободит настолько, насколько посмеет: нельзя же допустить, чтобы она удрала прежде, чем у них будет шанс поговорить. Не хотелось бы удерживать ее против воли — неважно, что бы там она ни надумала. Но, по меньшей мере, он должен успеть изложить свое предложение: он хотел бы обеспечить Ариадну всем необходимым и каждую ночь спать с ней, возложив голову ей на бедро. Невозможно предугадать — а вдруг она согласится?

16. МИНОС, КОНЕЧНО, ЦАРЬ, НО ДЕДАЛ

На Атлантидском Крите считался великим гражданином, был самым богатым во всем древнем мире после Мидаса и самым почитаемым, добившимся уважения даже у богов. Что и говорить, весьма лестная ситуация, но самого Дедала она удовлетворяла не вполне.

Спору нет, лабиринт — самое замечательное творение из всех ведомых людям и богам. Однако лабиринт построен уже довольно давно. А что сопоставимого он совершил потом? Вопрос беспокоил его, и беспокоил изрядно. Большую часть времени он был вынужден тратить на поддержание и текущий ремонт лабиринта, а также на достройку незавершенных секций. И что-нибудь где-нибудь беспрерывно ломалось. Что раздражало великого зодчего, ибо лабиринту надлежало функционировать безупречно. Стало очевидно, что в конструкции чего-то недостает, и Дедал понял, чего именно.

Его лабиринт страдал отсутствием единой теории поля.

Поначалу Дедал не удосужился ее сформулировать, поскольку был занят множеством других дел. Теперь лабиринт работал более или менее так, как полагалось, но отдельные части то и дело ломались без видимых причин. Притом оставалась опасность действительно роковой Аномалии, и все из-за отсутствия единой теории поля.

Миносу Дедал об этом не говорил. Царь все равно ничего бы не понял — неспециалистам не дано разбираться в таких материях. Минос только разнервничался бы и стал допытываться, не развалится ли вся штуковина в целом. А Дедал не сумел бы даже ответить на столь несложный вопрос, опять-таки из-за отсутствия треклятой единой теории.

Он трудился над ней не покладая рук каждую минуту, какую мог урвать от хлопот по поддержанию и обновлению лабиринта. Сколотил команду ученых, лучших, каких можно было найти во всех странах и временах, и поставил перед ними ту же задачу — разработать теорию. Иные ученые вообще сомневались, что он когда-нибудь найдет то, что ищет. Они цитировали Геделя[272] и многозначительно ухмылялись.

Дедал строил свою жизнь на допущении, что все на свете поддается количественному определению. Сумел же он возвести лабиринт больший, чем окружающий мир, — достижение, которое несомненно войдет во всемирную историю. По любым меркам у него все шло замечательно, но счастливым он себя не чувствовал.

Дедала раздражало, что в лабиринте невозможна принципиальная новизна. Неожиданности в лабиринте случаются, и достаточно часто, — но они становятся неожиданностями лишь потому, что у него нет единой теории поля, которая могла бы их предсказать.

Подчас Дедала охватывало желание бросить все к черту и заняться чем-то другим. Беда была только в том, что он не представлял себе, в каком направлении дернуться и чем другим заняться.

Такова ситуация, в какую попадаешь, когда командуешь лабиринтом, куда включено все, кроме единой теории поля, которая могла бы это все объяснить.

Но Дедал по-прежнему продолжал работать над ней.

17. РОГОЭКТОМИЯ

Минотавр твердо решил совершить геройский поступок и пройти рогоэктомию, которая превратит его из минотавра в единорога. Он отправится к Асклепию, главному хирургу лабиринта, и пусть тот удалит ему один рог на операционном столе. Ничего не поделаешь, оставшийся рог будет не в центре, однако авось удастся выдавать себя за единорога кривобокого, асимметричного.

Но вот проблема: у Минотавра не было той внушительной суммы, какую Асклепий запросит за косметическую хирургию. Где взять деньги? Ни у кого из друзей их не водилось. В лабиринте нет работы по найму, только роли, за которые платят не подлежащей передаче валютой славы или мелочью известности.

18. ПРИКОСНОВЕНИЕ МИДАСА

Большая часть денег, имеющихся в лабиринте, скапливается у немногих индивидуумов, которым они нужны по определению. Например, фригийский царь Мидас сказочно богат, поскольку умеет создавать золото по собственному желанию. Но не допускает тут ни малейшего легкомыслия — он сознает свою роль символа неутолимой жадности и относится к порученной работе со всей серьезностью.

Общеизвестно, что Мидас обладает способностью превращать в золото все, к чему прикоснется. Однако превращение происходит вовсе не мгновенно, как вы, быть может, думаете, исходя из старых легенд. Маленькие камушки, веточки, желуди можно трансформировать за одну ночь, если держать их в руке или зажать под мышкой. Они поставляют Мидасу вдосталь мелочи и безделушек вроде подарков к дням рождения и еврейским обрядам причащения. А более крупные предметы требуют от Мидаса применения его уникального дара — хрестоматийного прикосновения — в течение месяцев, а то и лет. Дар великий, спору нет, но Мидасу приходится тратить почти все время, держа что-нибудь, либо прислоняясь к предметам, которые хочется озолотить, и это утомительно, даже невзирая на то, что одновременно можно читать или смотреть телевизор.

Случалось, что Мидас давал деньги взаймы. Хоть и терпеть не мог вынимать что-либо из сокровищницы, даже на короткий срок, но был не в силах, исходя из требований архетипа, пренебречь любой возможностью умножить свое состояние. Оттого к нему прилипла кличка «ростовщик богов», и он стал еще при жизни олицетворением мотива выгоды.

Одна из мелких выгод — Мидас мог ставить себе зубные пломбы из воска. День-два, и пломбы сами собой превращались в золотые. В сущности, экономил он сущие гроши, но когда стараешься накопить действительно солидную сумму денег, ни одна полушка не лишняя.

Кое-кто спрашивает, зачем вообще в лабиринте деньги, коль скоро все нужное для жизни и приключений предоставляется здесь бесплатно. Наивный вопрос — с равным успехом можно бы недоумевать, зачем в лабиринте любовь или слава. Деньги, любовь и слава сходны в том, что, если рассуждать примитивно, доставляют удовольствие, а если брать повыше — служат толчком для бессмертных подвигов.

Мидас был сыном великой богини Иды от некоего безвестного сатира, какие слонялись по всему древнему миру в переизбытке. Вокруг самого Мидаса сплетено множество разных историй. Что доказывает: с производством золота он справлялся недурно.

19. МОТИВ ВЫГОДЫ

Основав лабиринт как первое в мире государство всеобщего благоденствия, Дедал даже не задумывался о выгоде. Он полагал выгоду несущественной. Каждый получал крышу над головой, пищу, одежду, оружие, короче, все нужное для того, чтобы вести достойную жизнь и расправляться с врагами. Дедалу казалось, что этого достаточно, даже более чем достаточно. В коммерции он не видел нужды, покупки находил изнурительными. Прелести потребления превышали его понимание. Он же строил свой лабиринт в прежние времена, до того, как коммерция сделалась сперва уважаемой, затем привычной и, наконец, совершенно необходимой.

В дни Дедалова детства, если кому-то требовалась шуба, этот кто-то шел в лес на охоту и добывал зверя, не прибегая к более гуманному современному методу — пойти в магазин и купить то, что надо. Но времена меняются, а поскольку лабиринт существует синхронно со всеми странами и эпохами, то подвержен влиянию новых идей. Сперва покупать было непривычно, однако вскоре этот способ приобретения вещей стал стандартным и вытеснил прежний обычай делать все собственными руками.

Остановить идею, когда ее время пришло, немыслимо. Дедал внес закон, запрещающий большинство разновидностей купли-продажи, но запрет оказался эффективен не более, чем прокламация против кори. Люди добывали деньги, продавая Мидасу и другим посредникам, имеющим на то право, — а вернее, даже обязанным скупать все подряд, исходя из требований архетипа, — статуи, золотые кубки, гребешки из слоновой кости, амулеты из янтаря, расшитые ткани и тому подобное, что составляло убранство лабиринта. Мидас платил золотыми и серебряными монетами, а затем перепродавал товар с внушительной прибылью музеям и частным коллекционерам XX столетия.

Система не была совершенной, однако обеспечивала всем и каждому источник дохода. Вскоре у всех без исключения завелись деньги. Хотя в течение долгих лет купить на них было нечего. Ведь в те времена не существовало ни книжных лавок, ни кино, ни бутиков и супермаркетов. Еще важнее, что не существовало и развлечений.

Пробел по части развлечений Дедал пробовал устранить. Он завел театры под открытым небом, где ставились классические драмы. Вход был свободным, но интереса зрелище вызывало не больше, чем любое искусство, финансируемое правительством.

Населению Дедалова лабиринта классическая мура вовсе не нравилась. Дедал совершил ошибку, с самого начала предоставив каждому сферический телевизор, чтобы люди могли связываться друг с другом с помощью электроники, моментально и бесплатно, ибо, как заявлял Дедал, долг государства — обеспечить населению свободу коммуникаций. Прекрасно, отвечали обитатели лабиринта, а скоро ли мы получим еще и кабельное вещание? Скоро ли у нас появятся каналы из прошлого и из будущего, коль ты утверждаешь, что и то и другое — прямо вокруг нас?

Напрасно Дедал пытался проповедовать допотопные удовольствия — собирайтесь, мол, вечером по пятницам возле стихотворца с лирой и распевайте хором народные песни. Никакого толку: размножились пиратские кабельные станции и принялись записывать и передавать фрагменты будущего, от которых Дедал пытался оградить свой народ, мотивируя это тем, что подобное знание аномально и чревато катастрофой. Для тех, кто пятнает философскую чистоту лабиринта коммерциализмом, были установлены самые суровые наказания. И, разумеется, тоже безрезультатно.

Тогда Дедал ввел регулярные полицейские рейды и облавы, но при всем желании не мог поспеть одновременно повсюду. То тут, то там возникали подпольные предприятия; обычно их возглавляли вороватые типы с черными усиками, торгующие прямо с борта микроавтобусов, которых в Древней Греции, конечно, не должно было быть вообще и которые тем не менее появились благодаря находчивым похитителям правительственных секретов — вспомните, как Прометей похитил огонь с небес. Все делалось так, чтоб эти неразрешенные, незаконные предприятия было легко мгновенно свернуть, если поблизости объявится Дедал.

Предсказывать, где и когда Дедал объявится в следующий раз, сделалось доходным бизнесом само по себе, сверхиндустрией, от которой в последнем счете зависело благополучие всех иных коммерческих предприятий. Определение местопребывания и расписания передвижений Дедала стало самостоятельной отраслью, дедалологией, — дедалологи всегда брались сообщить, где он и как он. Было несколько прогностических школ, в большинстве своем основанных на сведениях о предшествующих маршрутах мастера-строителя и, естественно, на изучении его психологии. Но эвристически ничего достоверно установить не удавалось, предсказатели работали в общем-то наобум, ненаучно, ненадежно, и возникающие в итоге тревоги оборачивались серьезными социальными последствиями, особенно в силу того, что условия проживания в лабиринте были нечеткими, а право собственности на землю — негарантированным: ведь Дедал изничтожал индустрию там и тогда, где и когда обнаруживал, — и человечество все не могло сделать следующий решительный шаг вперед и взяться за возведение торговых пассажей.

Прорыв наступил, когда Пифагор опубликовал теорему координат, где утверждалось, что да, предсказать, где Дедал объявится вновь, научно невозможно, вследствие общих принципов коммерческой неопределенности, зато вполне можно предвидеть с высокой степенью точности, где и надолго ли ему почти наверняка не бывать.

Уравнения пифагорейской системы негативных допущений весьма изящны, но углубляться в них нам сейчас недосуг. Довольно отметить, что этот могучий логический метод в конце концов дал людям возможность возвести торговые пассажи, положив тем самым предел эре коммерческого негодяйства.

20. РАСТИТЕЛЬНАЯ АТАКА

— Ах нет, только не это! — воскликнул Тесей, вовремя опознав испещренные пятнышками трилистья, характерные для погубительницы настроений, которую чаще называют саможалельной травкой, хотя на деле это приземистые кочевые кустики, обладающие свойством подкрадываться к жертвам совершенно незаметно.

Саможалельная травка захватывает проходящих мимо кончиками листьев, изогнутыми, как крючки, и запускает в тело усики, после чего вы испытываете приступ самоосуждения пополам с самоиронией. Притом начальная стадия атаки зачастую проходит для вас незамеченной. А яд вступает в действие без промедления, проникает в кровь, расползается по стенкам артерий, прикрывая свою сущность плащом, прикидываясь вашим родственником и тем самым обманывая антитела, которые продолжают беззаботно перекидываться в картишки, словно ничего не случилось.

Достигнув центральной нервной системы, яд начинает производить долоны — крошечные тельца в форме селедочек, вырабатывающие фермент метафизических сомнений. На этой стадии вы ощущаете страшную головную боль и, не исключено, думаете, что вам крышка. Обычно яд саможалельной травки не смертелен, но известны случаи, когда его воздействие приводит людей к убеждению, что они сравнялись с Сереном Кьеркегором.[273]

Тесей сумел уклониться от первого сумасшедшего броска травки, но до безопасности было куда как далеко. Растение прижало его к крутой гранитной скале, уходящей, казалось, прямо в лазурное беспечное небо. Однако в скале обнаружились неглубокие выемки, и Тесей принялся карабкаться вверх, а травка следом.

Ему удалось выиграть у нее несколько шагов, но тут путь ему преградили невесть откуда взявшиеся три автомобильных гаража. Погубительница настроений надвигалась на него со странным криком: «Слушай, от меня уже ничего не зависит!..» Было известно, что такой крик обессиливает даже крепких мужчин, ибо вызывает непроизвольную дрожь деликатного органа, контролирующего подвывание и скулеж.

Было похоже, что бодрому настроению героя настал конец. И вдруг вблизи справа появилась тележка на монорельсовом пути, который устрашающе круто уходил вниз в неведомую бездну, скрытую за непроглядной пеленой облаков. Разумно ли воспользоваться этой возможностью? Но размышлять было слишком поздно, на размышления просто не оставалось времени.

Тесей вскочил на тележку и отпустил тормоз — тормоз был старомодный, с редуктором и прямым воздействием на колеса, чтобы предотвратить избыточное нарастание скорости. Устремляясь вниз в бездну, которая описана выше, Тесей вновь в характерной для себя манере усомнился, верное ли решение принял. Погубительница настроений на мгновение опешила. И вдруг с решимостью, более чем неожиданной для столь хрупкого создания, вспрыгнула на проплывающую мимо роликовую доску, обернула усики-присоски вокруг нее, загипнотизировала и послала вдогонку за Тесеем.

Оглянувшись, герой убедился, что траектории роликовой доски и монорельса если и сойдутся, то где-то почти в бесконечности. Но нагоняла его доска стремительно. Надо было принять решительные меры, ибо разъяренное растение вот-вот сумеет заразить его самой неприятной, самой опасной формой критического самоанализа.

Тесей полез в рюкзак в надежде отыскать там нечто полезное. Выбросил рожок для обуви, как абсолютно никчемную вещь, отложил пропуск на двоих в царство грез, как преждевременный, и вытащил следящее устройство. И попросил:

— Сделай что-нибудь, пожалуйста.

Следящее устройство ответило ему раздраженным взглядом. У него хватало своих забот. Оно забралось в рюкзак потому, что это показалось в тот момент остроумным, и такой поступок отвечал интересам науки. Однако выяснилось, что Тесей не озаботился обеспечить устройство мышиной пищей и вообще какой бы то ни было пищей; герои известны как плохие кормильцы — это если речь о других: о самих себе они заботятся, как правило, вполне успешно.

Так что положение у мыши было непростое. Она должна была либо немедленно поесть, либо превратиться в пианино. Смехотворно, но таковы правила.

Оставался лишь последний отчаянный резерв. Мышь достала одну-единственную капсулу ускорителя, которую всегда держала на клейкой ленте под левой передней лапкой, и заглотнула обычным порядком. Мощное снадобье, отпускаемое только по рецепту, сработало без задержки. По всему мышиному тельцу прокатились волны физической силы. Мышь взлетела на гребень психического шока и обратилась в кота.

Искусственно взвинченный ускорителем кот оказался способен поймать мышь, которой только что был, сожрать ее и таким образом избежать превращения в пианино, прежде чем кто-нибудь успеет ввести новое правило, запрещающее подобный способ насыщения.

— Твоя проблема для меня достаточно очевидна, — изрек кот, — только она не имеет ко мне отношения. Я здесь для того, чтобы помочь тебе найти Минотавра, однако никто и словом не обмолвился про саможалельную травку. Тесей, я предлагаю тебе адресоваться к распорядителю игры, или уж как он здесь называется…

— Некогда, — отрезал Тесей.

Монорельсовая тележка приближалась к концу пути, где ее поджидала саможалельная травка, уже успевшая заразить роликовую доску редкой разновидностью манихейства[274] и немедля отбросившая свой транспорт прочь, как бесполезный мусор.

Кто же спорит, что обстановка складывалась отвратительная! Тем не менее Тесей не потерял присутствия духа. Даже в столь чрезвычайных обстоятельствах он сумел приметить неправильной формы щелку, открывшуюся подле рельсового пути сбоку. И без колебаний, оттолкнувшись от тележки, нырнул в эту щель.

Последовал неописуемый миг перехода в иное окружение, и Тесей очутился в центре огромной черной сети, смолистой и клейкой на ощупь. Да, это была паутина, исполинская паутина вроде тех, какие встречаются в старых фильмах, и Тесей в мгновение ока прилип — не стронешь. И уразумел, что саможалельная травка тоже неподалеку; она напялила паучью шапочку и быстро-быстро ползет по клеткам паутины к беспомощному герою.

— Слушай, как получается, что травка легко бежит по паутине, а я даже пальцем шевельнуть не могу? — поинтересовался Тесей у следящего устройства в облике кота.

— По-моему, тут не обошлось без закона Ома, — отвечало устройство. — Только постарайся не измазать меня этой клейкой дрянью…

Поскольку устройство сделалось котом, то вскарабкалось Тесею на грудь. А саможалельная травка, осклабясь в неприятной ухмылке и развратно приспустив паучью шапочку на один глаз, надвигалась и надвигалась.

— Что же мне делать? — спросил Тесей.

Риторический вопрос — однако Дедал в своей великой мудрости нашел на него ответ или, по меньшей мере, возможность ответа. Над головой Тесея, окруженная розоватым волшебным мерцанием, появилась фигура прекрасной молодой женщины в обворожительных одеждах.

— Ариадна! — вскричал Тесей.

— Ты пренебрег мною, — отозвалась она, — и следовало бы оставить тебя на произвол судьбы, особенно после того, как ты бросил меня на Наксосе, не обеспечив хотя бы действующей кредитной карточкой…

Тесей был ошеломлен, но все же припомнил, что в лабиринте хронология достоверна не более, чем светофоры в Древнем Риме, и уж никак не директивна, и вы свободно можете столкнуться с плодами своих будущих злодеяний прежде, чем имели удовольствие совершить их.

— Но если я тебя не спасу, — продолжала Ариадна, — то позднее рискую потерять страстную любовную сцену с Дионисом. Выбора у меня нет — держи, Тесей, то, что тебе нужно!

С этими словами она сунула в пальцы герою флакончик с густой переливчатой жидкостью, и Тесей мгновенно узнал продукт олимпийского производства — настоящую сому, отсвечивающую зеленью, с руническими письменами на стекле.

— Это же сома! — радостно воскликнул Тесей, вглядываясь в руническую этикетку. — Благословенная божественная сома, без которой ни один человек, даже герой, при встрече с саможалельной травкой не может рассчитывать ни на что, кроме как пасть жертвой, поскольку следящее устройство сидит себе на груди, стараясь не замарать коготков…

Вытащив восковую затычку щипчиками, которые всегда держал при себе именно на такой случай, — древним эквивалентом многоцелевого армейского ножа, — Тесей осушил флакончик до дна, а затем высосал, разжевал и проглотил осадок. И вот он, прилив бодрости! В горле заклокотал резкий торжествующий смех, но Тесей подавил веселье — следящее устройство в облике кота произнесло раздраженно:

— Покончи с этим, пожалуйста, покончи быстрее!..

С помощью сил, дарованных божественной сомой, Тесей напряг волю мощнее, чем кто бы то ни было с самого начала Вселенной. И из чистого безумия, из человеческого упрямства вызвал к жизни китайский ресторанчик. Секунду-другую тот покачался неуверенно, красно-оранжевая пагода призрачно наложилась на паутину и на атакующую саможалельную травку в черной паучьей шапочке. А затем — развязка. Свершилось нечто новенькое, и саможалельная травка, паутина, отброшенная роликовая доска, паучья шапочка — все исчезло, провалилось обратно в смутное царство нереализованного, неоформленного, несвершенного.

К ресторанчику Тесей приближался с крайней осторожностью: творения подобного рода могут и испариться внезапно, оставляя вас с пересохшим горлом и гнусным чувством, что вы переспали не в той постели.

Однако данный ресторанчик выдержал испытание на прочность и остался в целости даже тогда, когда герой вошел внутрь и бесстрастный китаец-официант усадил его за столик. Тесей заказал ассорти из закусок и, ощутив острый коготок, впившийся в плечо, поспешно добавил:

— И еще чашку супа для моего следящего устройства…

21. МИНОТАВР И МИДАС

Минотавр отправился на аудиенцию к Мидасу, надеясь призанять деньжат на рогоэктомию. Дворец Мидаса был великолепен. Минотавр проскакал мимо благоустроенных лужаек и искусственных озер, мимо статуй героев, беседок на возвышениях, обрушенных храмов и в конце концов подошел к главному зданию. Мажордом в форменной ливрее провел гостя по бесчисленным коридорам, тускло освещенным и увешанным посредственными картинами на классические сюжеты, через укрытые листвой внутренние дворики в приемную, спрятанную в самой глубине дворца.

Мидас, самый богатый из богатеев древнего мира, толстенький коротышка с седой козлиной бородкой, сидел за длинным столом, заваленным пергаментными свитками и восковыми табличками. У него была пишущая машинка, способная наносить клинописные знаки на глиняные поверхности. В углу клацал телеграфный аппарат, а рядом расположился компьютерный терминал. Невзирая на свою любовь к традициям, Мидас понимал, что без всего этого ему нынче не обойтись.

Хозяином царь Мидас был радушным. Он предложил Минотавру тарелочку светло-желтого мороженого, а затем тщательно выбранное фирменное блюдо — бланшированные девичьи сердца под сухарным соусом.

Еще не дослушав просьбу Минотавра, он начал отрицательно трясти головой. Видишь ли, Минотавр, ты явился в неудачное время: валютный рынок еле дышит, процентные ставки взлетели, или наоборот, но, в любом случае, с деньгами туго, и о займах отдельным личностям в настоящий момент не может быть и речи. Сам Мидас очень сожалеет об этом, ему хотелось бы удружить Минотавру. Царь — большой поклонник мифологии и прекрасно осведомлен о вкладе Минотавра в эллинские представления о природе вещей; он безусловно уверен, что Минотавр навеки обеспечил себе место в истории сказок. Глубочайшее уважение, испытываемое царем к Минотавру и идеалам, какие тот отстаивает, делает вынужденный отказ еще болезненнее: лично он, Мидас, хотел бы предоставить заем, и незамедлительно, если бы сие зависело только от него, — сердце у него, у Мидаса, как известно, доброе, — однако он подотчетен совету директоров, которые держат его на тугом поводке, и не вправе принимать самостоятельные решения. Увы…

Мидас так долго распространялся об унизительных ограничениях, которые окружают его со всех сторон и ущемляют его право ссужать деньги тем, кому он искренне хотел бы помочь, что Минотавр даже начал жалеть его. Бедный замороченный царь, со всеми своими легендарными сокровищами, со своим золотым прикосновением, с кредитным рейтингом высшей категории, оказывается, не вправе принять участие в делах, самых для него небезразличных!

Что оставалось делать? Минотавр заявил, что все понимает, и стал почтительно пятиться к выходу. Но уже в дверях Мидас остановил гостя вопросом:

— Да, между прочим, а для какой надобности тебе нужен заем?

Минотавр рассказал про рогоэктомию, которая превратит быка в единорога. Мидас на мгновение задумался, потом схватился за телефон и жарко зашептал что-то в трубку на фригийском диалекте, которого Минотавр не понял бы, даже если бы разобрал слова. Положив трубку, Мидас подозвал Минотавра и вновь предложил присесть.

— Дорогой мой, тебе следовало бы упомянуть про операцию с самого начала. Я же и не подозревал о ней. И решил, что тебе, как многим героям и чудовищам, потребовались деньги на какие-нибудь фривольные затеи. Однако эта твоя рогоэктомия — предприятие явно мифического характера, то есть именно такое, какие мы стараемся поощрять. В последнем счете, Дедалов лабиринт весь держится на мифологии, не правда ли? И еще, скажи на милость, как ты намерен поступить с отпиленным рогом?

— Честно говоря, не задумывался, — признался Минотавр. — Наверное, поставлю на каминную доску как сувенир, и все.

— Тогда ты, по-видимому, не станешь возражать против того, чтобы расстаться с этим рогом, раз уж рог, так сказать, расстался с тобой?

— Вероятно, не стану. Только я не совсем понимаю…

— Я устрою тебе заем, — заявил Мидас.

— А как же валютный рынок? И процентные ставки? И совет директоров?

— Предоставь это мне, — ответствовал Мидас. — Все, что от тебя требуется, — подпиши обязательство передать отпиленный рог мне в качестве дополнительного обеспечения.

— Мой рог? — переспросил Минотавр, подняв копыто ко лбу защитным жестом.

— Не то чтобы рог дорого стоил, — поспешил уточнить Мидас, — но я, по крайней мере, смогу предъявить банковскому триумвирату хоть что-нибудь.

Насчет ампутированного рога Минотавр не строил никаких определенных планов — и тем не менее ему показалось странноватым, что рог придется отдать кому-то другому.

— Стало быть, ты не возражаешь? — напирал Мидас. Минотавр скрепя сердце кивнул. — Прекрасно. Типовой бланк с прошением о займе найдется у меня прямо здесь в приемной. Остается лишь вписать детали касательно твоего случая. — Мидас достал пергамент, выбрал стило, принялся строчить. — Ты, полагаю, сам еще не решил, какой именно рог удалить? Ладно, не беда, напишем просто: «один рог Минотавра, правый либо левый, должен быть доставлен не позже, чем… — царь взглянул на наручные часы с календарем, — допустим, не позже, чем через три дня после операции».

— По-моему, срок подходящий, — согласился Минотавр. — Хотя ты сам знаешь, что в лабиринте нельзя предсказать, сколько времени придется добираться из одного места в другое.

На эту досадную особенность обитатели лабиринта жаловались особенно часто. Самая обыкновенная прогулка по городу могла затянуться на вечность в буквальном смысле слова. А если надлежало отправиться в путешествие, то разумно было прихватить с собой паспорт, все деньги, какие найдутся, книжку в мягком переплете, запасные носки и смену нижнего белья.

— Я даже не знаю, где мне найти Асклепия, — пожаловался Минотавр.

— Я выяснил его местонахождение, — отозвался Мидас. — В настоящую минуту Асклепий работает в Джексоновском мемориальном госпитале в Майами, делает Гере подтяжку лица и коррекцию носа.

— Майами? Это еще где? Где-нибудь возле Мальорки?

— Ну разве что в духовном смысле… — Царь подавился смешком. — Да неважно, где это. Я могу устроить так, чтобы ты попал туда. С обратной дорогой дело будет посложнее, но как-нибудь управимся… — Заглянув в один из ящиков стола, он достал пластиковую карточку и вручил ее Минотавру. — Вот тебе карточка мгновенных перемещений, штука очень ценная сама по себе. Воспользуйся ею после операции, и она доставит тебя сюда наибыстрейшим способом. А вот ваучер — поручительство, гарантирующее Асклепию выплату гонорара за операцию.

Мидас передал Минотавру карточку и ваучер. Минотавр поставил внизу пергамента-прошения свою подпись.

— Вот и все. Удачи тебе, дорогой, — сказал Мидас и вдруг спохватился: — Ох, чуть не забыл. Последняя формальность…

Он опять порылся в ящике, вытащил гладкое золотое кольцо и, прежде чем Минотавр сообразил, что происходит, вдел кольцо в бычью ноздрю. Минотавр удивился:

— Что ты сделал?

— Не стоит расстраиваться. Просто гарантийное приспособление, которого требуют страховщики. Мы снимем кольцо, как только ты доставишь рог. И не пытайся избавиться от него — оно так устроено, что при неумелой попытке разъединить замочек взрывается. Да, по правде говоря, оно тебе к лицу. До свиданья, Минотавр, желаю удачи. Скоро увидимся снова.

— Но когда состоится операция?

— Ну, вероятно, инопланетный наблюдатель сможет ответить тебе точнее, чем я, — ведь я в темпоральных путешествиях новичок…

— Что за инопланетный наблюдатель? О чем ты толкуешь?

Однако Мидас не желал продолжать беседу. Он и так потратил на Минотавра пропасть времени, и его ждали другие дела — извлекать прибыль, превращать предметы в золото. Мидас терпеть не мог долгих перерывов в работе, в своей настоящей работе по превращению чего угодно в золото. Уже сейчас под мышками нарастал характерный зуд, какой возникал каждый раз, когда они слишком долго находились вне контакта с объектом, подлежащим озолочению, — в данный момент можно было подумать о бутылочке чернил или о пресс-папье.

Они обменялись рукопожатием, и Минотавр удалился. Пожалуй, он был слегка раздражен: Мидас держался с ним чересчур властно. Ну и ладно, пустяки, зато теперь он сможет лечь на операцию, а это всего важнее. Приятно также, что ему наконец выпал случай посетить отдаленную часть лабиринта под названием Майами.

22. ДЕДАЛ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ПРИЧИННОСТИ

Когда люди прознали, что Дедал решил отказаться в лабиринте от причинности, они пришли в ужас. Обычно мастеру-строителю в таких вопросах дозволялось поступать по собственному разумению, но это уж, право, нельзя было принять без комментариев. Было созвано специальное заседание Комитета мэров лабиринта, и Дедала вызвали для разъяснений: зачем ему понадобился столь беспрецедентный шаг?

— Джентльмены, — произнес Дедал, — взглянем фактам в лицо. Мы задумали наш лабиринт, как объект чисто развлекательный, не омраченный ни малейшей примесью моральных устоев и не признающий никаких социальных компенсаций любого толка.

— Совершенно верно, — пробурчали себе под нос члены комитета, доктринеры и эстеты несгибаемого типа, как, впрочем, большинство из тех, кого назначают мэрами.

— И тем не менее, несмотря на все наши усилия, от моего внимания не ускользнуло, что отдельные части лабиринта заразились поисками смысла и тем самым пятнают кристальную бесцельность нашего творения прилипчивыми грибками толкований. Вот почему, джентльмены, я счел целесообразным отменить в лабиринте принцип причинности.

— Не вижу связи, — высказался один из членов комитета.

— Мне думалось, что связь очевидна. Моральные категории липнут к тем или иным объектам при посредстве причинности. Цель морали — установить стандарты, исходя из которых люди либо следуют неким предопределенным правилам, либо, если не получается, строго осуждают себя. Именно этого мы и хотим избежать любой ценой. Устраняя причинность, я подрываю мораль. Наш проект, джентльмены, в сущности сводится к устранению чувства и понятия вины.

Дедалова декларация о намерениях была встречена восторженными криками собравшихся — всех, кроме одного старика с раздвоенными седыми бакенбардами, который заявил:

— А по-моему, вся проблема не стоит выеденного яйца, вы не согласны? Отмена причинности ради того, чтоб избежать комплекса вины, представляется мне решением бессмысленно героическим. Почему бы людям просто не пренебрегать своими винами, как делаю я?

— Вынужден напомнить тебе, — вмешался Дедал, — что большинство людей не имеют винопренебрежительной железы, которая даруется лишь существам вымышленным.

— Что верно, то верно, — согласился старик.

— Напоминаю, что мы стараемся дать людям счастье, которого в их короткой и горестной истории очень и очень недоставало.

— Если не ошибаюсь, — вступил в разговор еще один член комитета, — ты, Дедал, придерживался мнения, что человечество нельзя толкать к эволюции силком, через беспрерывные муки войн, голода, социального неравенства и всяческое варварство, вплоть до крайней стадии — самоосуждения и неверия в собственные силы. Что и говорить, концепция радикальная. А ты не боишься, что возобладает врожденная лень и люди вновь отрастят хвосты и полезут на деревья?

— Это не играет роли, — ответствовал Дедал. — Кто мы такие, чтобы судить о цели или хотя бы о направлении эволюции? С той точки зрения, на какую мы опираемся в данном обсуждении, нет ни малейшей разницы между поеданием банана и доказательством теорем Геделя.

— Огорчительно, если так, — высказался представитель Геделя, присутствующий на заседании в качестве наблюдателя.

Дедал пожал плечами.

— В мироздании нет ничего вечного, рассыпается все, даже печенье. Мы не можем долее разрешить исчерпавшей себя морали отравлять любые самопроизвольные вариации морального лабиринта кармой,[275] раздумьями о последствиях поступков, автоматически вытекающими из причинности.

— Хмм… да-да, продолжай, — произнес высокий красавец, представитель автора, торопливо внося заметки в блокнот.

— Отменив какую бы то ни было связь причины и следствия, — высказался Дедал, — мы освобождаем принимающих решение от фактора неизбежной расплаты и таким образом объявляем карму банкротом, дозволяя обитателям лабиринта в будущем следовать произвольным курсом жизни вне зависимости от моральных последствий.

— Например, совершить убийство и избежать ответственности, — вставил тот самый, с раздвоенными бакенбардами.

— Ну коль на то пошло… Убийство, если развить твою мысль, не будет иметь неизбежных кармических последствий. Отбрасывая карму, мы тем самым попросту возвращаем все на свете на круги своя. Подлинные последствия убийства могут выглядеть совершенно иначе, чем мы способны вообразить: пышно расцветет клумба с фиалками, например. В лабиринте не останется жестких взаимосвязей, не останется обязательных следствий, только допущения, выпадающие по определенной схеме или по чистой случайности, — неважно, как. И все они будут иметь лишь сиюминутное значение, а большего бремени не принесут. В нашем лабиринте, джентльмены, все что угодно вправе стать всем чем угодно в любую минуту по своему усмотрению, и это, я утверждаю, единственная свобода, достойная называться свободой.

Последние слова были перекрыты шквалом аплодисментов, раздавались возгласы вроде «Вперед, к некармической Вселенной!..». Члены комитета окружили Дедала, предлагая пожаловать гению сексуальные полномочия беспрецедентного свойства либо их эквивалент в любой системе ценностей, какая ему по нраву. Однако мастер-строитель отверг все предложения с благодарностью:

— Я просто делаю то, что мне положено, мадам…

23. КИТАЕЦ-ОФИЦИАНТ, ТЕСЕЙ И МИНОТАВР

— Я ищу Минотавра, — сказал Тесей.

— Вот как, — откликнулся китаец-официант улыбаясь, выставляя перед героем тарелку с крабами, приправленными имбирем и черным бобовым соусом, — блюдо, которое обычно подается лишь в элитном китайском ресторане «Парфенон-палас» на улице Зеленой богини в центре Кноссоса. — Значит, ты ищешь Нимотора?

— Минотавра, — поправил Тесей, следя за точным произношением.

— Произношение, — изрек официант.

— Тебе положено читать не мои мысли, — сказал Тесей, — а губы, только губы. Я ищу Минотавра. Короткие рога, окраска воловья, на морде написано, что виновен во всех смертных грехах, — обычно минотавры выглядят именно так…

Лицо официанта вновь приняло выражение полной бесстрастности, за которым нередко прячется внутреннее смятение.

— Может, ты пройдешь в заднюю комнату и поговоришь с мудрым человеком, ладно?

Тесей последовал за официантом сквозь занавеси из стекляруса, отделяющие зал от остальных помещений, по желтому со сморщенными стенами коридору, где беззубые восточные работнички резали из креветок фантастические фигурки для украшения замка из омаров к столу некоего местного сановника. Путь шел мимо кухни, где проказливые поварята швыряли шипящие ломтики снеди в толстопузые супницы, мимо кладовых, где три китайских шеф-повара играли в кости, используя вместо фишек свиные внутренности, и наконец попали в небольшую квартирку, обитую красным бархатом и увешанную шелковыми светильниками.

— Я не дам твоей тарелке остыть, — шепнул официант и скрылся.

Тесей поневоле заметил, что в комнате есть еще один человек. Молодой человек, чьи черты показались странно знакомыми.

— Привет, папа! — произнес молодой человек.

— Ясон! — вскричал Тесей. Потому что это был не кто иной, как Ясон, знаменитый охотник за золотым руном. Сын Тесея, хоть их родство не упомянуто ни в одном из греческих мифов и предается огласке впервые. — Как тебя занесло в эту часть лабиринта? Я думал, что ты рыскаешь где-то в погоне за золотым руном.

— До руна еще руки не дошли, — отвечал Ясон. — Во всяком случае, здесь тоже хватает овец, которых можно и нужно стричь.

— Ты здесь живешь? — осведомился Тесей.

— У меня здесь несколько комнат. Мистер Иск Усник, хозяин заведения, сдает их мне каждый раз, когда я работаю на него.

— Надеюсь, не в качестве повара?

Ясон покривился. Отец постоянно критиковал его стряпню, особенно кисло-сладкие соусы, что стало одним из самых болезненных воспоминаний детства.

— Говоря по правде, — сказал Ясон, — мистер Иск Усник нанял меня на должность героя.

— Зачем ему понадобился герой?

— Ради защиты. Он подает посетителям хуасинский соус, не имея лицензии. И боится, что Зевс прознает это и нашлет на него Ареса с наказом прикрыть заведение.

— Да станет ли Арес заниматься такой ерундой?

— Разумеется, нет. Арес — бог войны, а не торговых инспекций. Только не пробуй втолковать это мистеру Иск Уснику. А пока что я имею работу, имею средства к существованию, и у меня еще остается куча времени на то, чтобы выполнять особые поручения. Вот как сейчас, когда нужен мудрец, а больше никого подходящего не нашлось.

— Это ты-то? — изумился Тесей. — Мудрец?

— Таковы мои полномочия.

— Ну что ж, валяй. Дай мне парочку мудрых советов, я слушаю.

Но мудрые советы Ясона были утрачены при землетрясении, разрушившем великую библиотеку Атлантиды, где их держали в бронзовом портфельчике в назидание потомству и всем остальным.

И как раз в этот момент в окне показалась голова Минотавра. Из пасти у него свисал клок женских волос, что придавало ему изрядно глупый вид.

— Простите, — провякал Минотавр, — где-нибудь поблизости есть аптека? Вчера вечером я объелся девицами, принесенными мне в жертву, и теперь мне нужна бутылочка «алка-зельцер» или какой-нибудь ее древний эквивалент.

— У меня есть средство, которое тебя вылечит, — воскликнул Тесей, выхватывая меч.

Минотавр отпрянул от окна диким прыжком, хотел повернуться и ускакать, но наступил на свисающую над копытом щетку и грохнулся наземь. Тесей выскочил через окно на улицу, размахивая мечом, и устремился к противнику с воплем:

— Ату его!..

Поскольку другого выхода не оставалось, Минотавру пришлось сыграть вихревой картой, которая была припрятана именно на такой пожарный случай. Что он и сделал. Вокруг мгновенно сформировался огромный серый полужидкий вихрь, секунду-другую покачался, затем ринулся прочь с немыслимой скоростью. Тесей помчался следом, пытаясь настичь хотя бы хвостовую дверцу вихря, но тот ускорялся и ускорялся, пока не достиг инфракрасного конца видимого спектра и не пропал с глаз долой — теперь вихревой пузырь с Минотавром станут различимыми, только когда снизят скорость на подъезде к очередной станции.

— Проклятие! — заорал Тесей. — Когда будет новый попутный вихрь?

Ясон сверился с расписанием.

— На сегодня этот — последний. Следующий прибудет только завтра утром вместе с первым пригородным поездом.

Поблагодарив Ясона за гостеприимство и мудрые советы, Тесей отправился дальше пешком. Следящее устройство пощелкивало в рюкзаке, регистрируя остаточные следы пролетевшего вихря.

24. МИНОТАВР ВСТРЕЧАЕТСЯ С МИНЕРВОЙ

«По крайней мере, — размышлял Минотавр, — я симпатичный и привлекательный, не то что этот греческий сукин сын с мечом. Ну хотя бы можно предположить, что я симпатичный. Может, бычья голова и не всякому по вкусу. Но попадаются же люди, которым она нравится…»

Минотавр взглянул на наручные часы. Он явился на встречу на полчаса раньше, чем договаривались, — а ведь хотел опоздать на полчаса. Тем самым он показал бы свой класс и осуществил бы задачу, заботившую его постоянно: он был уверен, что класс у него есть, хоть этого почему-то не замечают. Всему виной бычья голова, внушающая людям ложное буколическое впечатление, смутно-милое, но лишенное какого бы то ни было класса.

Вообще-то Минотавр слишком нервничал, чтобы действительно опоздать на свидание. Хотелось опоздать — это другое дело. Мечталось, как он прискачет, опоздав на три четверти часа, запыхавшись, именно в ту минуту, когда назначившая свидание совсем собралась уйти, до крайности разгневанная и решившая срочно выпить. В этот момент он и объявится, тяжело дыша и извиняясь, обовьет ее плечи копытом и скажет: «Мне бесконечно жаль, но уличное движение сегодня утром было просто немыслимым, давайте-ка пропустим по стопочке…»

Минотавру мечталось произнести такую или похожую речь, речь, преисполненную классности. Однако в день свидания он поднялся рано, побрился, оделся, а впереди лежали еще часы и часы. Он сел, схватился за журнал — без толку: он не мог сосредоточиться, то и дело посматривал на часы, потом принялся ходить из угла в угол, стуча копытами по полированному деревянному полу, без нужды поправляя галстук, одергивая пиджак, сметая пылинки с обуви, но вскоре понял, что больше терпеть нет мочи, и вышел на улицу.

В то же время он твердо знал, что являться досрочно не хочет, а потому избрал кружной маршрут через Альпы. Даже если не выйдет опоздать на полчаса, то уж респектабельная задержка на пятнадцать минут, он был убежден, получится. Но, конечно же, он ухитрился прийти на место встречи за полчаса, и, конечно же, той, ради которой он пришел, еще не было.

В реальном мире подобную неприятность никак не назовешь серьезной. Но в Дедаловом лабиринте, если вы явились на свидание слишком рано, оно может не состояться вообще. В лабиринте ранняя явка может откинуть вас в особую временную прореху, куда никто иной не проникнет. Так и будете жить в замкнутом пузыре досрочности, а все другие станут либо опаздывать, либо являться вовремя, и вы не доберетесь до них никогда. Волей-неволей вам надо будет избавиться от избыточного времени, в котором вы заключены, — а как? Иногда избыток удается втереть во времяпоглощающую скалу, иногда продать, но подчас избавиться от лишнего времени не удается нипочем. К предложению купить лишнее время люди относятся с подозрительностью: если вы отдаете свое время, то чего ради, — значит, тут что-то не так. А найти времяпоглощающую скалу в городе или даже в городишке — задача нелегкая…

С той, что назначила свидание, Минотавр впервые повстречался вчера. Он шел себе по улицам, как обычно крадучись, и вдруг его окликнул женский голос:

— Эй, Минотавр! Можно перекинуться с тобой словечком?..

Минотавр по привычке среагировал чересчур бурно, круто повернулся на голос и шмякнулся на задницу — оплошность, какой он опасался пуще всего, даже сильнее, чем гибели от руки греческого палача Тесея.

— Разреши, я помогу тебе встать, — предложила женщина.

Обливаясь горестными слезами, Минотавр тем не менее заметил, что она молода, одета в строгое платье, подчеркивающее угловатую фигуру, волосы собраны на затылке прилежным узлом, а острый носик оседлан очками в роговой оправе. Вне всякого сомнения, она была девственницей — уж Минотавра тут не обманешь. Человекобык ощутил первый трепет намечающейся любви и разрешил ей помочь поднять себя на копыта, а потом и увести прочь от места происшествия.

Молодая женщина пояснила, что приметила его на улицах и сразу же поняла, что он минотавр, — это прозвучало как констатация факта, а вовсе не как моральный укор. Она надеется, что ее наблюдательность не будет истолкована превратно. И она решилась заговорить с ним потому, что он — жертва дискриминации, а она и группа ее друзей посвятили себя борьбе с дискриминационными законами — расистскими, женоненавистническими и прочими в том же духе, — таких законов полным-полно во всех частях лабиринта.

Минотавр вежливо кивал, хотя, честно признаться, почти не понимал, о чем она ведет речь.

— Минотавры, — говорила она, — относятся к классу неприкасаемых, которые именуются чудовищами. На то, чтобы стать жертвами, они обречены с самого рождения и даже не задумываются о каких-либо личных чаяниях. Им отказано в праве на образование, кроме зачаточных знаний о том, как прятаться и спасаться, и они не могут успешно конкурировать на рынке труда. Таким образом, нарушаются их неотъемлемые права осознавших себя разумных существ — они привязаны, как крепостные, к одному-единственному занятию, а чего они хотят на самом деле, никого не заботит…

— По крайней мере, нас теперь обеспечивают производственной страховкой, — брякнул Минотавр, ощущая известное раздражение: его собственное положение всегда казалось ему уникальным, а тут вдруг выясняется, что он лишь типичный представитель класса чудовищ, и не более.

Однако чудовища, естественно, слабо ориентируются в политике, и Минотавру вдруг пришло на ум, что она права — никто никогда не баловал его передышкой, только и слышно: чудовище, туда, чудовище, сюда, чудовище, пошевеливайся, — но чудовищ не так уж и много, а военные барабаны стучат со всех сторон. Минотавр не был полностью уверен, укладывается ли его жизнь в предложенную схему, в школе он засыпался на метафорах и тщательно избегал использовать сравнения на публике, если это не грозило ему прослыть полным дураком.

— Очень мило, что ты озабочена моей судьбой, — произнес он осторожно. — Но что дальше? Мы продолжим этот разговор?

Она решительно качнула головой.

— Я участница боевых групп сопротивления. Мое имя Минерва, моя задача — конкретные действия. Полагаю, за тобой гонится какой-нибудь герой?

— Уж это точно, — согласился Минотавр.

— Тогда тебе первым делом нужно убежище, — заявила Минерва. — Место, где бы ты мог отдохнуть и восстановить былую ориентировку в окружающем мире или обрести новую. А мы тем временем решим, что делать с тобой, — извини, для тебя — дальше.

— Минерва, — повторил Минотавр. — Хорошее имя. Это не ты часом известна также под именем Афина?

Он пришел к уверенности, что видел ее портрет на политической странице «Лабиринт таймс».

Она кивнула.

— Афина — так меня звали в рабстве, когда я была богиней эллинов. Потом я прослышала о научной футурологии. Мой разум осознал возможности человеческого развития, чему способствовали Шековский и другие мыслители XX столетия. Я приняла латинское имя Минерва, как символ веры в цивилизацию, призванную прийти на смену эллинской. Я ответила на твой вопрос?

— Более чем, — откликнулся Минотавр.

Тогда она предложила ему встретиться с ней снова на том же углу завтра в полдень. Вот он и пришел, увы, слишком рано. Но где же она?

— А вот и я, — объявила Минерва. — Пойдем!

25. ИНОПЛАНЕТНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ

Минотавр последовал за Минервой к другому углу, где поджидал длинный черный автомобиль. Стекла в автомобиле были тонированные, заглянуть внутрь Минотавр не мог — но обратил внимание, что номера дипломатические, с индексом инопланетного наблюдателя: такие индексы нынче встречались все чаще, поскольку Дедалов лабиринт наделал порядочно шуму во всех цивилизованных уголках галактики.

Уже залезая в машину, Минотавр подумал, что для Тесея это была бы превосходная уловка, чтобы захватить противника врасплох. Разве с Тесея не сталось бы нанять парочку статистов и женщину, заманить Минотавра в машину, и — трах! бах! — вот и еще одно чудовище повержено, и по всей Элладе гремят приветственные крики. Такой коварный трюк — вполне в стиле Тесея, но Минотавр был фаталистом: чему быть, того не миновать. Он забрался в салон, и машина сразу же рванула с места.

А рядом оказался инопланетный наблюдатель собственной персоной, в чем нельзя было усомниться, поскольку волос у хозяина машины не усматривалось вообще, а на губах лежала синяя помада.

— Не тревожься, старик, — произнес инопланетянин, — мы вытащим тебя из всего этого.

Говорил он потешно, как и большинство чужаков, с выраженной слабостью фрикативных согласных. Минотавр испытал облегчение: значит, это все-таки не ловушка, — и отозвался:

— Очень мило с вашей стороны. Однако не хотелось бы, чтоб у вас из-за меня возникли неприятности.

— О, не брани себя, старик, — заявил инопланетянин. — Мы почитаем своей обязанностью помогать братьям по разуму, попавшим в беду.

— Но ведь я чудовище, — сказал Минотавр, предположив, что чужак, вследствие неведомых особенностей восприятия, мог этого не заметить.

— Сие мне известно, — объявил синегубый. — На моей планете мы не признаем таких различий. Именно потому нам присуждают Высшую награду галактических планет для существ разумных и добрых, притом три года подряд. Вы говорите так: три года подряд?

— О да, — ответил Минотавр, — это правильный оборот речи.

— На моей планете, — провозгласил чужак, — мы сказали бы: три года, прожитых обычным порядком. У нас не принимают метафор действия. И у нас не выделяют чудовищ в отдельную категорию. На моей планете Оу-Фанг, или просто Фанг для краткости, мы признаем одну-единственную категорию — разумные существа.

— Замечательно, — сказал Минотавр.

— О да. Мы относим это к заведомым фактам.

— Местное языковое завихрение, — сказал Минотавр.

— Совершенно верно. А кроме того, все мы принадлежим к одной специальности.

— Вот как, — сказал Минотавр.

Какое-то время они ехали молча, потом Минотавр все-таки спросил:

— Что же это за специальность?

— Извините, не понял…

— Что это за специальность, к которой принадлежат все жители планеты Фанг?

— Мы все железнодорожные инженеры, — сообщил инопланетный наблюдатель.

— Как такое возможно? — осведомился Минотавр.

— Мы все получаем одинаковую заработную плату и одинаковые льготы — ежегодный трехнедельный отпуск и отпуск по беременности для тех, кто предпочел быть плодоносящими существами женского пола. Мы все служащие Всеобщей железнодорожной корпорации планеты Фанг, и все — владельцы акций. Место председателя правления и другие высшие должности мы занимаем все по очереди.

— Вряд ли можно представить себе демократию полнее этой, — согласился Минотавр.

— Не понимаю, почему остальные планеты не пробовали жить так же, — объявил синегубый. — Конечно, не обязательно быть именно железнодорожными инженерами. Просто так уж вышло, что нам всем нравятся поезда. А другие могли бы выращивать овощи, или делать автомобили, или заняться любым делом, какое им по душе. Самое важное, чтобы все были заняты одним делом. Тогда не будет раздоров.

Минотавр долго думал, как сформулировать свой следующий вопрос. Наконец решился:

— Поневоле задумываюсь: а что будет, когда вы построите все железные дороги, какие вам могут понадобиться? Не собираюсь лезть не в свое дело, но мне действительно любо-пытно.

Инопланетный наблюдатель рассмеялся вполне добродушно.

— Нас все время об этом спрашивают. Но ведь ответ зависит от точки зрения: как решить, построены ли все железные дороги, что могут понадобиться? То, что удовлетворило бы расы, не овладевшие транспортной эстетикой, нам может показаться вовсе не достаточным. По нашему мнению, слишком много дорог не бывает.

— Стало быть, у вас должна быть уйма путей, — сделал вывод Минотавр.

— Большинство областей планеты связаны путями в три яруса, — ответил чужак. Ответил небрежно, вроде бы не желая признавать, как нравятся ему порядки на родине. — И могу заверить тебя еще в одном.

— В чем же?

— Никто никогда не опаздывает на работу.

— Еще бы!

— Да я, в сущности, пошутил, — признался чужак.

— Ах, вот как, — промычал Минотавр с глухим смешком.

— Должен признать, однако, — заявил инопланетянин, — что мы достигли точки практического насыщения, за которой пути начнут сливаться в сплошную массу. Железнодорожная фаза нашей культуры подходит к концу.

— Вот оно что, — промычал Минотавр. — И что дальше?

— Цивилизация, — провозгласил синегубый, — либо развивается, либо погибает.

— Вероятно, так, — согласился Минотавр.

— Моя миссия на этой планете, — заявил чужак, — заключается в том, чтоб определить, может ли Дедал у себя в лабиринте использовать первоклассные железнодорожные пути, которые мы готовы поставлять по исключительно низким ценам. А мы на Фанге переходим к следующей стадии нашей эволюции.

— Это к какой же? — поинтересовался Минотавр.

— К индустрии моды.

— Да ну?!

— Именно так. Мы проголосовали за то, чтобы в конце года весь старый гардероб выбрасывался и покупался новый, и тем самым нашей промышленности был обеспечен постоянный рынок. Можно представить себе лимит прокладки новых путей, но для индустрии моды лимита на внутреннем рынке нет. Общественная необходимость производства одежды поддерживает наше существование, а разнообразие мод делает нас счастливыми. Замечательная система. Хотя, разумеется, не предполагаю, что система, привлекательная для синегубых чужаков, вызовет аналогичную реакцию у народов Земли.

— Тем не менее на вашу продукцию возможен спрос и здесь в лабиринте, — брякнул Минотавр. — Среди моих собратьев.

— Каких еще собратьев?

— Среди чудовищ. Большинство из нас обходится вообще без одежды. Но, может, пришла пора поломать традицию? Я, пожалуй, поговорю об этом со своими друзьями.

— Будет очень мило с твоей стороны, — одобрил инопланетянин. — В отеле у меня есть модели из нашей новой коллекции.

— Займусь этим с удовольствием, — пообещал Минотавр. — Хотя да, чуть не забыл. Я же чудовище, за которым охотятся.

— Ах да! — опомнился чужак. — Я тоже забыл.

— Зато Тесей, могу вас уверить, не забыл.

— Хммм, — произнес синегубый.

— Как вас понять?

— «Хммм» по-фангийски значит, что мне в голову пришла занятная мысль. Знаешь, доброе чудовище, у меня возник план, способный упрочить и твое и мое положение в запутанном мире, который построил Дедал.

Машина остановилась.

26. ТЕЛЕФОННАЯ БУДКА

Тесей вошел в телефонную будку. И там, на стенке, ему на глаза попался номер, нацарапанный черным фломастером: цифры, а под ними инициалы M.R. Тесей тут же сообразил — сердце застучало сильнее, — что это инициалы Минотавра: Минотавр Королевский, Minotaurus Rex.

Но как могло возникнуть столь удачное совпадение? Поддавшись интуиции, Тесей высунул голову из будки, посмотрел на небо. И точно, у горизонта горел тускнеющий пурпурный отсвет — верный признак того, что синхронно-щедрое солнце лабиринта только что полыхнуло, как новая звезда.

Тесей пошарил по карманам, выудил вселенский телефонный жетон, опустил в прорезь, набрал номер.

В другой части лабиринта Минотавр сидел на огромной поганке, сжимая в руке синий цветок и мучаясь с похмелья: накануне вечером он объелся девиц — нет, не живых, а консервированных в виде крупных бесцветных конфет с орешками, из каких состоит стандартный аварийный рацион для минотавров в бегах. Минотавр старался воздерживаться от пожирания живых девиц, он же не варвар, однако, согласитесь, девицы в банках, заготовленные в собственном соку, мороженые, сублимированные либо приготовленные иным способом, — это совсем другое дело, они даже внешне на девиц не похожи. Впрочем, он и поныне мучился сомнениями, стоит ли их есть, но утешался тем, что консервные фабрики Каннибальских островов будут продолжать производство независимо от того, потребляет он эту продукцию или нет.

На соседней поганочке рядом с Минотавром стоял телефон. Телефон зазвонил. Минотавр поднял трубку.

— Алло! Минотавр на проводе.

— Привет, Минотавр! Говорит старый друг, угадай с трех раз, кто.

— Тесей?

— Получишь приз за догадливость — голова с плеч и поток брани вдогонку. Я иду за тобой, Минотавр, и намерен тебя прикончить.

Минотавра передернуло — что за гнусный хамский голос! Однако он собрал всю свою волю и сказал довольно вежливо:

— Послушай, почему бы нам не заключить сделку, не прийти к какому-то соглашению и к примирению? Это же чистое безумие бегать за другими, угрожая убить их. Что плохого я тебе сделал?

— Я просто следую легенде, — отвечал Тесей. — Личного зла я на тебя не держу.

— Дай мне еще немного времени, — попросил Минотавр. — Я выхожу из этой дурацкой игры. Сделаю пластическую операцию, перееду в другую страну, займусь куплей-продажей земельных участков…

— Ты не вправе выйти из игры, — отвечал Тесей. — Я иду за тобой.

Минотавр задал себе вопрос, не может ли Тесей выяснить место установки телефона по номеру. Малый пользуется успехом, с него станется приударить за телефонисткой, соблазнить ее, ослепив обещаниями, да и себя распалив, а потом заставить ее проследить вызов — поздно ночью, когда начальство разбрелось по домам, к постелям под балдахинами и плавательным бассейнам, когда мир принадлежит духам тьмы и отчасти мне, Минотавру… Так он думал, отдавая себе отчет, что надо бы повесить трубку и немедля удирать отсюда, и все-таки продолжая слушать.

— Слушай, на что похоже место, где ты находишься? — спросил Тесей. — У вас сегодня солнечно или дождь? Ночь или день? Воздуха тебе хватает? Или вокруг одна вода? Что ты видишь по утрам, когда проснешься? С кем ошиваешься днем и вечером? Есть у тебя в округе пристойные рестораны?

Минотавр понял, что не рискует ничем, покуда держит Тесея на проводе: до завершения разговора тому не подкрасться.

— Ну что тебе сказать? Вокруг очень мило…

Человекобык оглянулся. Он сидел на огромной поганке на краю болота, неподалеку росли несколько старых дубов. Небо было затянуто облаками, а по гребню чуть подальше шел человек, покуривал глиняную трубку, потирал руки, посвистывал.

— Я нахожусь в симпатичной деревушке, — соврал Минотавр. — Она разместилась на вершине горы, единственной на много миль вокруг. Найдешь, не промахнешься.

— Подскажи еще какую-нибудь примету, — попросил Тесей.

— Единственное, что я могу еще сказать, — отвечал Минотавр, — это что небо в здешних краях необычного зеленого оттенка.

Последовала пауза, затем Тесей осведомился:

— Ты меня дурачишь, что ли?

— На такое у меня не хватит мозгов, — отрезал Минотавр. — Лучше скажи мне, где ты.

— Я в салоне туристского морского лайнера, — заявил Тесей. — Вот как раз официантка принесла мне выпить.

— И какова она из себя? — спросил Минотавр.

— Сексуальная блондинка, — отвечал Тесей. — Думаю, что никому не отказывает. Лопни, чудовище, от зависти…

Минотавр впал в отчаяние. Мало того, что ему вновь угрожает опасность, так и разговор обернулся какой-то тягомотиной. Ему пришло в голову, что даже смерть была бы предпочтительнее его нынешней ситуации.

— Мне довелось узнать из авторитетных источников, — сказал Тесей, читая мысли Минотавра, — что смерть не так уж плоха, как принято говорить. Почему бы тебе не разрешить мне убить себя, чтобы можно было перейти к другим делам?

— Ладно, я подумаю, — отозвался Минотавр.

— Да, тебе действительно не мешало бы подумать, — согласился Тесей. — По-дружески тебе говорю. Когда я узнаю, что ты надумал?

— Позвоню тебе через пару дней, — пообещал Минотавр, — и тогда сообщу окончательное решение. Так или эдак.

— Не забудешь позвонить?

— Минотавры ничего не забывают, — отрезал Минотавр и дал отбой.

Тесей хотел было без промедления идти домой и ждать звонка от Минотавра. Но тут вспомнил, что в настоящий момент у него просто нет дома — был раньше, будет позже. И сейчас ему срочно нужен дом, обязательно с телефоном.

27. ДЕВУШКА ПО ИМЕНИ ФЕДРА

В настоящий момент Тесей делит квартиру с девушкой по имени Федра.

Прошли месяцы — а он все еще ждет звонка от Минотавра.

Понятно само собой: на то, что Минотавр попросту сдастся, надежда невелика. Хотя, впрочем, и такое случалось. Минотавры порой подпадают под подобное настроение, прецеденты случались в прошлом и будут случаться в будущем. Вдруг решится и заявит: «Убей меня, малыш», — или уж какие слова выберет, и сам обнажит шею под удар ножа, или откроет ее по плечи под топор, или изготовится для петли, или вдохнет полной грудью огонь на костре. И все кончено, коль скоро речь идет не об особе королевской крови и не о фокусах, придумываемых в кино.

Тесею искренне хотелось, чтобы все кончилось поскорее. Тогда он сможет жениться на той, с которой живет, — на Федре. Жениться, несмотря на то, что перспектива не столь уж благоприятна. Согласно старым мифам, ему придется с ней несладко.

Легенда о Федре широко известна. Выйдя замуж за Тесея, Федра, дочь критского царя Алкоя, влюбится в Ипполита, сына Тесея от предыдущего брака. Она попытается соблазнить его, но Ипполит — заядлый атлет, не интересуется ничем, кроме спорта, и к тому же грешит фарисейством. Она ждет от него любви, а он читает ей лекции и приводит в такую ярость, что она обвиняет его в изнасиловании, а сама сводит счеты с жизнью, повесившись на дверном косяке.

Тяжелый, истерический сюжет, допустимый в опере, но никак не в Дедаловом лабиринте.

По мнению Тесея, сочинители мифов историю с Федрой сильно преувеличили. Люди так себя не ведут, и уж тем более не приходится ждать этого от Федры, девицы довольно ограниченной. Зато она хорошенькая, не слишком высока ростом, у нее большие серые глаза и губы, зовущие к поцелуям.

По мнению Тесея, легенда о Федре — один из трюков Дедала: он предлагает вам альтернативу, по всем признакам скверную, хотя на самом деле она может обернуться вполне замечательной. Именно к таким приемчикам Дедал прибегает, чтоб усложнить свой лабиринт еще более. Но, разумеется, можно допустить и другое: Дедал мог заранее предполагать, что вы попробуете его перехитрить и выберете вариант событий, невзирая на кажущуюся скверность, — и предусмотрел, что действительность обернется для вас еще хуже. Творцы лабиринтов — люди коварные.

Может, Федра не отличается постоянством. Может, жениться на ней — это поступок крайний, чересчур героический. Жить с ней — милое дело, но жениться-то зачем? А затем, что Федра хочет замуж, она самая обыкновенная девушка, ее заботит, что скажут соседи. Тесей взял в привычку жениться на них на всех — на Ариадне, на Федре, на Антиопе, да, вероятно, были и еще жены, просто не запомнились.

Впрочем, семейные заботы можно отложить на потом. Сейчас он ждет звонка от Минотавра. И, пока не дождется, больше ничего не случится.

И ведь звонит телефон, звонит! Иногда спрашивают Федру, иногда Тесея, но звонка, который нужен, нет как нет.

Какой-то мужик звонит Федре чуть не каждый день. У него сильный иностранный акцент. Если трубку снимает Тесей, он, не называя себя, дает отбой. Тесею мнится, что это его сын Ипполит дозванивается из будущего, пробуя помешать отцу прежде, чем тот оформит брачные отношения с Федрой.

Беда в том, что Тесей еще вообще не спал с ней. Он пытался — вроде бы героическая традиция того требовала, и уж если суждено пережить с ней в будущем неприятные минуты, почему бы не получить капельку удовольствия в настоящем? Федра привлекательна, просто лакомый кусочек, и молода. Тесею нравятся молоденькие, но она ему отказала: не подумай, что я не люблю тебя, но ведь это неправильно! Я бы не смогла взглянуть потом в глаза родителям — вот если бы мы поженились… Однако Тесей до сих пор состоит в браке с Ариадной, в Дельфах все еще тянут с разводом, и остается только ждать, ждать…

Телефонных звонков Федре Тесей больше не принимает. У него теперь особый код, подтверждающий, что вызов адресован ему, — между звонками раздается слабый свистящий звук. Он просил всех своих друзей не забывать об этом условном сигнале, с тем чтобы отличать их звонки от предназначенных Федре. Конечно, такое нововведение осложнит выяснение отношений с Минотавром, но рогатый зверюга находчив, как-нибудь выкрутится. Тесей пробовал растолковать все это Федре, только безрезультатно: у них не было общего разговорного языка. Сие было трогательно, покуда она выступала в роли блондиночки-официантки с многообещающим взглядом. Теперь она носит очки в роговой оправе и растеряла все, что знала из эллинского наречия. Единственная оставшаяся фраза: «Хочешь выпить?» — и в продолжение: «Хочешь еще?..» И все время болтает с кем-нибудь по телефону. А вдруг с Минотавром? Какого черта, что здесь творится, в конце концов?

На улице дождь, приходится выкурить парочку сигареток, чтоб успокоить нервы. Тесей выходит из дому. Возвращаясь обратно, слышит, что звонит телефон, притом свистящий звук совершенно отчетлив, — звонят ему, и он взбегает наверх, пять лестничных маршей без передышки, возится с замками, наконец проникает в квартиру. Сердце стучит неистово.

— Алло, слушаю, кто говорит?

— Это я, — отвечает Минотавр.

— Ххааа…

— Не понял, — сообщает Минотавр.

— Просто пытаюсь перевести дух, — говорит Тесей, а легкие судорожно глотают воздух: метафора, если она и есть, то совсем чуть-чуть.

— Надеюсь, тебе не пришлось скакать рысью все пять маршей, — соболезнует Минотавр.

— Откуда ты знаешь про пять маршей?

— А как Федра?

— А про нее тебе откуда известно?

— У нас свои секреты, — отвечает Минотавр.

— Нисколько не сомневаюсь. Ну так что ты решил?

— Надену синюю кисейную накидку. Выбрать было совсем не так просто, как тебе кажется. Мне идут джинсы, и ведь это все-таки не званый вечер, просто легкие закусочки в стиле Тарзана. Думаю, что я сделал верный выбор.

— Хочешь сдаться и позволить мне убить себя?

— Разве я обмолвился об этом хоть словом? Ну да, припоминаю нашу предыдущую беседу. Но тогда я был подавлен. А нынче предстоит вечеринка. Ты же не рассчитываешь, что я сдамся перед вечеринкой?

— Нет, не рассчитываю, — отозвался Тесей. — Вечеринка будет хорошая?

— Обещает быть замечательной.

— Можно, я тоже приду?

— Ты серьезно? — опешил Минотавр.

— Мы могли бы заключить перемирие на одну ночь. А я так давно не бывал на вечеринках…

— Тесей, ты хитрый эллинский шельмец, но мне тебя почти жаль. Почти и все же не совсем. Пригласить тебя на вечеринку — такой шаг противоречил бы законам развития конфликта.

— Ради всего святого, Монтрезор! — взывает Тесей.

— Да-да, — отвечает Минотавр вполголоса. — За мной бочонок амонтильядо…

И вешает трубку.

Федра возвращается домой, звонит кому-то, опять уходит.

Тесей отправляется спать.

28. О ВЫГОДАХ ПОЛОЖЕНИЯ ПОЛУЛЕЖА

Тесей спит. Ну, по крайней мере, если не спит, то лежит в постели, курит сигарету, читает книжку, слушает магнитофон.

Странно, как мало внимания уделяют авторы ощущениям человека лежащего. А ведь преимущества положения лежа и полулежа — тема воистину неисчерпаемая.

Почти треть жизни мы проводим во сне, и это весьма существенно пополняет наши мечты и фантазии. Другая немалая часть нашего времени уходит на чтение, загорание на солнышке, разговоры по телефону. Еще есть часы, посвященные самодеятельным спектаклям под названием секс. Они не замкнуты исключительно на положение лежа и полулежа — и мужчины, и пары исследуют всю одуряющую гамму поз двух соединенных тел, но возвращаются снова и снова к основной позиции, которая и есть предмет наших размышлений.

Даже еду, которая вроде бы не входит в наш список — полагают, что предпочтительнее есть стоя, сидя, склонясь над тарелкой, — можно интерпретировать, как предусмотренный самой природой путь к горизонтальному положению: сытый желудок — мощный стимул к тому, чтобы прилечь.

Древние греки и римляне в подобных стимулах не нуждались. Они вкушали пищу лежа или, если точнее, полулежа в позе, настолько близкой к лежачей, насколько возможно, — надо же приподнять рот, чтобы воспользоваться помощью земного притяжения, пропихивая еду в пищевод и в желудок. Они были проницательны и деятельны, эти чисто выбритые мужчины в тогах и хламидах. Люди с Востока поражались тому, как много они суетятся, в особенности когда строятся в фаланги и хватаются за копья. Однако на практике они исповедовали гедонизм и, как только необходимость стоять отпадала, охотно возвращались к искусству полулежать.

Уместно вспомнить Петрония, автора первого романа, где преимущества лежачего состояния исследуются более или менее глубоко. Центром одного из дошедших до нас отрывков «Сатирикона» является описание пиршества персонажа по имени Тримальчио. На этом пиршестве, которое было, разумеется, пиршеством лежа, вам подавали все что угодно — пищу, женщин, напитки, развлечения, — и вам не приходилось даже пошевелиться. Однако вместо восхваления столь славного обычая Петроний прикидывается, что находит пиршество вульгарным, смехотворным и что таких изысков следовало бы избегать. Кто знает, может быть, Петронию и узкому кружку его недееспособных друзей просто не нравились вечеринки. Однако при современном прочтении все описанное предстает в ином свете. Вряд ли многие из нас отвергнут вечеринку, где вдосталь всякой вкуснятины и девчонки танцуют на столах, где вина залейся и не прекращается хохот. Что тут вульгарного, во имя всех святых? Вот уж вечеринка, на какую хотелось бы попасть каждому из нас.

Сравните ее с «Пиром» Платона, где кучка подвыпивших мужчин разглагольствует о смысле любви: с тех пор, как Сократ воспретил плотские утехи, все сделалось сложным и малопонятным. Кульминацией вечера становится момент, когда один из гостей восторгается Сократом за то, что тот сумел не дотронуться до обольстительного Алкибиада.

Как хотите, но пиршество Тримальчио выглядит куда более забавным, чем пир у Платона; разумеется, кому-то нравится одно, кому-то другое, но для нас существенно, что обе манеры сыграли важную роль в истории мировой культуры и что в обоих случаях участники провели вечер с начала до конца полулежа.

Читатель будущего отринет наши поверхностные книжки, ориентированные на действие и только на действие, и спросит: «Почему автор ничего не говорит о том, что думали герои, когда ложились в постель? Почему он не рассказывает об ощущениях, какие вызывает грубое одеяло, расстеленное на неровной кушетке? Что чувствуешь, когда раскинешься навзничь на полу, на пыльном ковре, а над тобой лишь белое небо, перечеркнутое черными мертвыми ветвями? И каково лежать на узкой деревянной скамье в доме друга и распивать с ним бутылочку, а рядом тихо играет радио и визжит ребенок, гоняющийся за кошкой?..» Наши книжки, ориентированные на тех, кто стоит, не дадут ответов, — если, конечно, читатель не догадается заглянуть в это мое сочинение.

Итак, Тесей лежит на постели в дремоте и прислушивается к приглушенной, еле слышной болтовне, какую ведут Федра и Гера в соседней комнате. Квартира, где живет Тесей, принадлежит матери Геры, но старушка попала в больницу со сломанным бедром и Гера зашла забрать кое-что из ее вещей. Воскресный вечер выдался дождливым. Гера с Федрой разглядывают старый семейный альбом. Вот Афродита в день первого причастия; вот Посейдон верхом на рыбе-паруснике; а вот малыш Зевс грызет свои первые розовенькие игрушечные молнии. Женщины тихо болтают за стенкой на мягком иностранном наречии, по сырому гудрону за окном шелестят покрышки, в отдалении светятся огни Олимпа.

Послышался громкий зуммер. Звук шел из Тесеева рюкзака, брошенного в угол. Естественно, это была нить — ни один другой предмет снаряжения таких противных звуков не издавал.

— Который час? — спросил ее Тесей.

— Время отправляться за Минотавром, — откликнулась нить.

Тесей тяжело вздохнул, погасил сигарету, выбрался из постели, опоясался мечом, надел кольчугу, а поверх рюкзак, оставил записку Федре и бесшумно вышел. Как ни восхитительно лежать, рано или поздно приходится уступить настоятельной необходимости встать и двигаться. Любые наши движения в прямоходящем состоянии — не что иное, как танец со сменой поз, покуда мы мчимся сквозь невероятное на пути к непознаваемому.

29. ПОПРОБУЙ ДОЗВОНИТЬСЯ НА НАКСОС

Тесей осмотрелся, но на мили и мили вокруг смотреть оказалось не на что. Только телефонная будка, выкрашенная в красный цвет, и экземпляр Всеобщего телефонного справочника, который в пределах лабиринта связывает кого угодно с кем угодно и автоматически обновляется всякий раз, когда кто-то переезжает.

Это была одна из самых необустроенных областей лабиринта, и, хотя здесь могло расположиться все, что в голову взбредет, до коммунальных удобств тут пока не дошло. Тесей вынул собственную записную книжку, перелистал ее. Книжка была сделана по новейшей моде: имена тех, кто хорошо к вам относится, светились в темноте, а вот имена врагов прочесть было трудновато — они тускнели, как и упоминания об их положительных чертах, ежели таковые имелись.

После нескольких пробных звонков Тесей решил, что лучше всего остановиться у бывшей жены, Ариадны, и ее нового возлюбленного Диониса.

Как ни странно, они обрадовались. На Наксосе все шло как-то слишком спокойно — да остров никогда не славился ни шумными представлениями, ни бурными загулами. На северо-западной оконечности острова Дионис завел большую ферму. Она венчала довольно красивый мыс и смотрела на море. Ниже фермы лежала узкая полоска пляжа и бухточка, где могли укрываться лодки с неглубокой осадкой.

Дионис обожал лодки. Лодки доставляли контрабандную сому, которую он перепродавал героям со скромной наценкой. Кроме того, Дионис сочинял роман, а Ариадна ходила на курсы, изучала науку торговли недвижимостью.

Проблемы, мучившие их всех когда-то, были забыты. Ныне память о прошлом стала связующим звеном, скрепляющим тройственный союз. По вечерам, когда архаичное рыжее солнце тонуло в море, они садились за кухонный стол поиграть в бридж. Четвертым партнером выступала катушка ниток, способная разделиться на семь различных личностей, хотя этот ее талант востребовали очень редко.

У Ариадны было вроде бы множество детей. Среди них, возможно, попадались и соседские детишки, но были как пить дать и ее собственные. Ее и Тесея. Он ощущал уверенность, что они с Ариадной произвели на свет по меньшей мере одно дитя, а может, двоих или даже троих. Точно он не помнил, память подводила, не то что когда-то, да и попробуй упомнить всех прошлых и будущих жен, прошлых и будущих детей, все бессчетные перемены судьбы.

Тесею не хочется спрашивать, кто из этих чад его кровные — а вдруг, чем черт не шутит, и вовсе никого. Это неуважительно по отношению к себе — о таком не спрашивают. Гнусно не помнить своих детей, гнусно не помнить, какой ребенок от какой жены, — а какая-то из них, может, осталась вообще бездетной. И ведь, если по совести, спрашивать нет нужды: Тесей не сомневается, что где-нибудь все это записано. Он всю жизнь ведет дневник, фиксирует, с кем виделся, что ел на обед, как себя чувствовал. Он же Тесей, со временем его мемуары, несомненно, будут пользоваться спросом: людям захочется знать правду, то, что с ним происходило на деле. Все-все-все записано, но невозможно таскать за собой такие горы бумаги; он рассовал отдельные части своего дневника там и сям, и все-все где-нибудь да хранится, — только бы найти время собрать записи воедино и издать «Мемуары Тесея», а заодно выяснить, какие именно дети — его дети.

А между тем приятная жизнь на Наксосе шла своим чередом. Крестьяне пахали, задавали корм скоту, периодически устраивали состязания, кто громче крикнет, и плясали вокруг хлебного дерева. Они были невысокие, широкоплечие, широкоскулые и всегда одевались в черное, за исключением праздников, когда носили белое. Танцы хлебного дерева исполнялись под аккомпанемент местных инструментов — тамбурина, барабанчика, цимбал, гармоники. Тесею нравились здешние жалобные напевы, хоть они и отличались от более привычных звуков эллинской электрической флейты и педальной свирели Пана.

Жизнь была непритязательной, и это тоже нравилось. По ночам из моря выходили странные твари. Темные, гибкие, они проползали по пляжу и взбирались на ближайшие деревья-пагоды в поисках устриц. Глубже по холмам росли широколистые кусачие деревья, характерные для острова. Собственно, их и деревьями называть не следовало — они принадлежали к более древним породам из класса арболеумов, сереньких растений со своеобычными крестовыми насечками там, где ветви отходят от ствола. Иногда между арболеумами тяжело пролетали желтогорлые птицы-предвестники. Тоже не настоящие птицы, а древняя разновидность крылатых, обитавшая в небесах Наксоса, когда Земля была юной и глупой.

Как ни хорошо было жить на Наксосе, но рано или поздно всему приходит конец. Ничто не вечно, и особенно удовольствия. Непреодолимый закон природы: все на свете, даже самое лучшее, становится невыносимым, а дни человеческой жизни — мертвыми листьями на дереве метафор.

Конец его пребыванию на острове наступил, как водится, без предупреждения. Однажды Тесей вернулся домой и осведомился, не было ли ему звонков. Ариадна ответила, что нет, и добавила, что вряд ли будут.

— Это еще почему? — не понял Тесей.

— Потому что телефон не подключен, — ответила Ариадна. — Я думала, ты знаешь.

На следующий день Тесей отбыл восвояси.

30. КАК ПРОВАЛИТЬСЯ К НАЧАЛУ ПОВЕСТВОВАНИЯ

Вернувшись на материк, Тесей высадился в маленькой гавани на скалистом побережье Аттики. Поблизости раскинулся городишко, белые домишки-ульи сверкали под полуденным солнцем. Едва войдя в город, он понял, что здесь сегодня намечается праздник. В честь чего?

Потом он увидел натянутое между домами полотнище, и на полотнище крупно: «СПАСЕМ НАШЕГО МИНОТАВРА!» По странному совпадению, Тесей явился сюда в День охраны минотавров. На других плакатах указывалось, что минотавры превратились в исчезающий вид. Подразумевалось, что люди твердо решили остановить незаконное истребление сказочных тварей, одолеть малую группу эгоистов, которые поставили себе целью извести одну из старейших пород чудовищ, населявших классический мир.

Некто взгромоздился на тумбу и произнес речь:

— Вы уже бывали свидетелями исчезновения сказочных существ. Где теперь стимфалийские птицы? Где золотоголовые моржи, где курчавохвостые нарвалы, где полоумные гарпии? Все они исчезают, если еще не исчезли. И куда, скажите, смотрит Дедал? А никуда он не смотрит, это его не заботит. Ему наплевать на охрану того, что существует, ему только новое подавай!..

Идя по улицам, Тесей не мог не плениться ярмарочной атмосферой. В киосках торговали кебабами на вертеле и фаршированными виноградными листьями. Дикари из Ливии, сами на грани вымирания, предлагали желающим резные глиняные черепки, древнейшие аналоги листовок.

Тесей прикинул, что все это может обернуться ему на пользу. Из подслушанных разговоров явствовало, что Минотавр заявится сюда собственной персоной. Оценив ситуацию, герой понял, что получит искомую возможность, если найдет точку, откуда можно произвести меткий выстрел. Он был вооружен молниями, которые Гермес одолжил по его просьбе у Зевса. В древнем мире это был эквивалент управляемых ракет, к тому же настроенных на Минотавра и способных поразить цель без промаха.

Осмотревшись, Тесей разработал тактический план. Процессия, и Минотавр на одной из колесниц, проследует прямо по главной улице городка. Самая выгодная позиция — старое хранилище свитков на углу улицы Классиков и проезда Рог изобилия.

Тесей вошел в здание. Оно было заброшено. На втором этаже нашлось местечко, где можно водрузить пусковую установку, надежно закрепить ее на глиняном полу и тщательно, не торопясь навести на цель. Кто заподозрит, что убийца укрылся в хранилище свитков? Все пройдет как по маслу.

До начала процессии оставалось еще полчаса. Припрятав молнии в куче хлама в углу, Тесей снова вышел на улицу и отправился в близлежащую забегаловку, где взял сандвич с кебабом под виноградным соусом. Стрелять всегда лучше на сытый желудок.

Однако, когда он вернулся в хранилище, то в дверях столкнулся с каким-то незнакомцем. Тесею это не понравилось, и все равно он решил довести дело до конца. Беспечно насвистывая, он кивнул незнакомцу и собирался пройти мимо, но тот окликнул:

— Что тебе надо в этом хранилище?

— Ищу место, откуда будет хорошо видно.

— А чем тебя не устраивают трибуны?

— У меня кружится голова от высоты, если вокруг толпа. Разве находиться здесь запрещено законом?

— Вовсе нет. Только поосторожнее там, наверху. Пол не очень надежен, поскольку еще не скреплен постоянным цементом реальности. Можно сказать, что держится на честном слове, на слюне и молитве.

— Не беспокойся, я буду осторожен.

Тесей поднялся наверх и выждал минуту, но никто за ним не последовал. Он приподнял пусковую установку над подоконником, вывел перекрестье прицела на нуль. Теперь все готово! Сердце забилось сильнее. Наконец-то он доберется до этого Минотавра!

Через несколько минут на улице стал собираться народ. В большинстве своем люди лезли на возведенные второпях трибуны по обе стороны проезжей части. Издали донеслись звуки духового оркестра. Минотавр приближался! Детишки носились туда-сюда, дуя в дешевенькие свисточки. Тесей, весь внимание, склонился над своей пусковой установкой. На сей раз он нипочем не промажет!

И вот показалась процессия. Он уже видел первую колесницу, набитую агентами секретной службы в классическом облачении. Они были вооружены карманными луками и стрелами.

Процессия подъехала ближе. Тесей пропустил колесницу с агентами и вторую, с представителями прессы. Третья колесница была отдана громогласным болельщикам из местной средней школы. Эту он пропустил тоже. Но вот надвигается и четвертая, а на ней Минотавр, огромный, сине-багровый и, как обычно, испятнанный пеной, весь из себя улыбчивый, словно мир принадлежит ему и никому другому, приветственно помахивающий передним копытом. Человекобык счастлив! Тесей почти упрекал себя за то, что должен сейчас сделать. Почти — и все-таки не совсем. Он приник к перекрестью. Когда колесница подошла еще ближе, тщательно прицелился — и тут понял, что занятая им позиция не так хороша, как хотелось бы. Из соседнего окна стрелять было бы удобнее.

Подхватив свои молнии, он сделал два шага по поскрипывающему полу. Оставался еще шаг, и вдруг, с пронзительным треском, все ушло из-под ног. Слишком поздно до Тесея дошло, что он ухитрился ступить на незакрепленный участок. Попытался дать задний ход, но поздно. И провалился.

Он падал сквозь прозрачные изобразительные ткани, из которых сооружен лабиринт. Стремительно миновал область колоссов, серых по цвету, цилиндрических по форме, расположившихся со своими кровными родственниками на мрачном фоне кошмаров. Затем проскочил через скопление наносекунд и типичных сомнений, потом через скопище странно очерченных пренебрежений и, наконец, через склад, полный преувеличений и преуменьшений.

Ни одну из этих тканей не удавалось хорошенько рассмотреть. Оставалось диву даваться, как это Дедал сумел совладать со столь ненадежными материалами.

Затем в действие вступила механика лабиринта, и Тесей очутился на обычной классической городской улице. Она дрожала и колыхалась под влиянием риторических отражений, а вдали возникал автор, фигура невероятной красоты и интеллектуальной мощи. И не просто возникал, а пытался, невзирая на множество персональных проблем, вновь собрать в единое целое рассыпавшийся сюжет, как незабвенного Шалтая-Болтая.

50-й калибр

Глава 1

Обычно Холлис заканчивал дежурство ровно в полночь. Но сегодня подготовка к утреннему экзамену и кондиционированный уют диспетчерской заставили его забыть о времени. Когда он поднял глаза, было уже четверть первого. Сменщик еще не явился, и это удивило Холлиса.

Он закрыл учебники и вышел из диспетчерской. Был он молод, худощав, отличался спокойным характером и отсутствием чувства юмора. Днем он посещал занятия в университете Майами, а по ночам дежурил. Работа была непыльная, и у него оставалось достаточно времени на учебу. Каждый час он совершал обход четырех освещенных прожекторами складов «Майами-Юг Экспорт». На боку у него болталась кобура с револьвером — этого требовала страховая компания. Холлис даже никогда не проверял, заряжено ли оружие. В этом не было надобности, потому что никому в здравом уме и в голову не придет красть тяжелые тюки хлопка и джута или неподъемные ящики с оборудованием.

Он еще раз обошел склады. Револьвер бил по бедру, и это было неприятно. Холлис гадал, что же могло случиться со сторожем, дежурившим с полуночи до восьми утра. Старый Ханмейр всегда был пунктуален, хотя особым умом не блистал.

Ладно, что бы там ни случилось… Сегодня ночью не намечалось никаких поступлений груза, и потому Холлис решил запереть диспетчерскую и отправиться домой. Он вышел на подъездную дорогу, которая вела от склада номер четыре к Майамскому шоссе, чтобы посмотреть, не идет ли Ханмейр, и решил подождать старика еще пятнадцать минут. Если он задержится дольше, то опоздает на последний автобус в Корал-Гейблс.

Холлис прошел несколько ярдов и остановился. С шоссе на подъездную дорогу свернул автомобиль и затормозил рядом с ним.

— Привет, Холлис, — сказал водитель.

Холлис заглянул в машину и узнал в водителе Джима Моррисона. Джим служил в полиции Майами, в дорожном патруле. Как и Холлис, он был родом из Энн-Арбор, штат Мичиган. Иногда — когда позволяли обязанности — они вместе играли в кегли.

— Заехал, чтобы подвезти тебя домой, — сообщил Моррисон. — Но мне казалось, что тебя уже здесь нет.

— Мне давно пора было уйти, — согласился Холлис. — Но Ханмейр все еще не пришел.

— Ну, ты за это не в ответе, — хмыкнул Моррисон. Он был грузного телосложения мужчиной, с бычьей шеей и красным лицом. Даже в спортивных штанах и рубашке он выглядел как настоящий полицейский.

В сотне ярдов от них на скоростном шоссе притормозил, мигая поворотными огнями, огромный грузовой трейлер. Шурша шинами, он свернул на подъездную дорогу к складу номер один.

— Вот это да, — сказал Холлис.

— Что в этом странного?

— Мне ничего не говорили о том, что сегодня ночью будут что-либо привозить или забирать. Полагаю, мне следует вернуться и проверить их путевой лист.

— Я подожду, — сказал Моррисон, — только недолго.

— Я всего на минутку, — отозвался Холлис.

Он направился обратно к складам, наслаждаясь бархатной чернотой майамской ночи. Вдоль дороги росли королевские пальмы. Их листья слегка шуршали, покачиваясь в потоках бриза. Холлис любил этот шорох.

Грузовик развернулся на широкой бетонной площадке и задом подъехал к погрузочной платформе. Холлис определил, что это новая полудизельная машина — красная кабина, серый кузов, украшенный елочной гирляндой. Из машины вышли шесть или семь грузчиков — большая бригада. В лучах прожекторов, светивших из-под крыши склада, Холлис отчетливо увидел, как водитель открыл дверь кабины и вышел наружу. Мотор остался работать на холостом ходу.

— Привет, — сказал Холлис.

— Привет, — отозвался водитель. — Это ведь склад номер один?

Холлис кивнул, хотя вопрос был странным. На обеих створках ворот красовалась огромная цифра «1».

Грузчики открыли раздвижные ворота. Все они по виду смахивали на латиноамериканцев. Холлиса это не удивило. С тех пор, как пало правительство Батисты, в Майами было полно кубинцев. Зато его удивило то, как они были одеты. Их одежда подошла бы скорее морякам, чем грузчикам.

— Ты сторож? — спросил водитель. Он был долговязым и черноволосым, с огромным носом и кустистыми бровями. Холлису показалось, что водитель отчего-то нервничает.

— Что это вы так поздно? — спросил Холлис.

— Изменения в расписании. Кому-то срочно понадобилось забрать товар нынче ночью.

— Какой товар?

— Груз А-42, — ответил водитель. Холлис кивнул. Груз А-42 — это партия тяжелого сельскохозяйственного оборудования. Предполагалось, что ее заберут утром.

— Путевой лист есть? — спросил Холлис.

Водитель вынул из кармана рубашки листок бумаги оранжевого цвета и протянул Холлису. Тот посмотрел на листок и кивнул. Он уже отдал было листок обратно, но вдруг отдернул руку, вспомнив что-то.

— В чем дело? — спросил водитель. Вопрос был задан опасно резким тоном.

— Здесь нет второй подписи, — сказал Холлис.

— Не понимаю, о чем речь? — отозвался водитель. Грузчики уже подтащили первый из девяти огромных деревянных ящиков. В задней части грузовика был установлен гидравлический подъемник. Рабочие подняли ящик и втолкнули его в кузов.

— Видите, — объяснил Холлис, — вот здесь стоит подпись мистера Райерсона. Но второй подписи нет. Еще должна была расписаться миссис Дрисколл. Она заведует бухгалтерией.

Он показал водителю, где должна стоять подпись миссис Дрисколл. Быть может, старый Ханмейр и не заметил бы этого упущения.

Водитель еще раз изучил документ и почесал в затылке.

— Ни о какой второй подписи не знаю.

— Такова форма, — ответил Холлис.

— Но посмотрите, Райерсон подписал эту бумагу. Он же президент компании!

— Конечно. Но на любом документе такого рода должна стоять вторая подпись, иначе он недействителен. Прошу прощения, но без подписи миссис Дрисколл вы не можете забрать этот груз.

Водитель, казалось, был сбит с толку. Один из грузчиков подошел и тоже уставился на бумагу. Это был невысокого роста человек с темным угрюмым лицом. Тонкий ножевой шрам пересекал его висок, теряясь в волосах.

— Что не так? — спросил он.

— Нет второй подписи, — сказал водитель. — Ты знаешь что-нибудь об этом, Хуан?

— Все, что я знаю, — отозвался Хуан, — это то, что чертова посудина отчаливает ровно в четыре часа ночи и этот груз должен быть на ее борту. Господи, всегда что-нибудь идет не так.

— Посмотрите, — обратился водитель к Холлису, — ведь есть же подпись Райерсона. Разве этого не достаточно? Я потеряю работу, если сегодня ночью не доставлю этот груз на судно.

— Ну… — Холлис снова взглянул на путевой лист. Бланк был обычным, заполнен был правильно. Роспись Райерсона выглядела подлинной. У Холлиса не было реальных полномочий задерживать груз, и, уж конечно, он не мог сделать этого из-за мелкой формальности. Он решил — пусть все идет как идет.

Водитель сказал:

— Уверен, что мы все уладим, — и извлек аккуратно сложенную десятидолларовую банкноту.

Если бы на месте Холлиса был Ханмейр, это действительно уладило бы все. Но сейчас попытка подкупа привела к прямо противоположному результату.

— Извините, — твердо сказал Холлис. — Полагаю, что мне следует позвонить мистеру Райерсону. Если он скажет «ладно» — значит, ладно.

Водитель пожал плечами. Холлис подошел к телефону-автомату, висевшему на стене, и сунул в щель десятицентовик. Начав набирать номер, он краем глаза заметил крадущуюся к нему черную тень. Он инстинктивно отпрянул в сторону, и дубинка врезалась в стену рядом с ним.

— Уберите его, живо! — приказал Хуан.

Рабочие двинулись к Холлису. Он попятился. Прежде чем он успел расстегнуть кобуру и выхватить револьвер, он увидел, что водитель наводит на него большой черный автомат. «Это не правда, так не бывает», — подумал Холлис. Водитель выстрелил, и Холлис почувствовал, как что-то с невероятной силой ударило его в грудь, отбросив к стене.

Он сполз на бетонный пол. Теряя сознание, он услышал, как шофер сказал:

— Черт возьми, все идет наперекосяк. Мне сказали, что дежурить будет старик.

— Надо погрузить остальной товар, — напомнил Хуан.

— Кто-то идет.

Моррисон бежал к ним с револьвером в руке.

— Стоять! Всем стоять! — кричал он.

— Грузите, — сказал водитель, — я им займусь.

Грузчики скрылись за контейнерами с грузом, а водитель запрыгнул в кабину своего грузовика. Моррисон вбежал на погрузочную платформу, его револьвер был направлен на шофера.

— Руки вверх, — скомандовал Моррисон. — Что, черт побери…

Он не успел договорить — шофер открыл по нему огонь из окна кабины. Он стрелял из автомата системы «браунинг», и длинная автоматная лента дергалась у его локтя. Пули с визгом рикошетили от бетонной площадки.

Моррисон отреагировал быстро. Он повернулся и побежал, пытаясь укрыться за стволами пальм от пуль и безжалостно яркого света прожекторов. Но водитель стрелял теперь более прицельно, и, прежде чем полицейский успел отбежать достаточно далеко, одна из пуль настигла его. Моррисон хотел спрятаться за пальмой, но ее тонкий ствол был плохим прикрытием. В отчаянии он открыл ответный огонь, целясь в кабину. Пули врезались в ствол пальмы, сдирая тонкие полоски коры. Моррисон упал. Шофер дал по нему еще одну очередь, а потом у него кончились патроны.

— Грузите! — заорал он. — И сваливаем отсюда!

Рабочие втащили в кузов последний ящик. Потом сами забрались в грузовик и захлопнули дверцы. Водитель включил скорость и вырулил с платформы. Выехав на шоссе, грузовик направился на юг.

Глава 2

Приемная компании «Майами-Юг Экспорт» была точно такой же, какой ее запомнил Торнтон. Оштукатуренные стены бежевого цвета казались холодными, кресла по-прежнему были обтянуты прочным коричневым твидом. Сидевшая за серой стальной конторкой миссис Хатчинс — ничуть не изменившаяся с прошлого раза, аккуратная и чопорная — кивнула в знак официального приветствия.

— С возвращением вас, мистер Торнтон.

— Благодарю. Я тоже рад возвращению.

Она нажала кнопку на своем телефоне, произнесла несколько слов, а потом положила трубку.

— Мистер Райерсон примет вас, подождите минутку. Полагаю, вы уже слышали о постигшем нас несчастье?

— Да, — отозвался Торнтон, — я купил в Лондоне майамскую газету. Но она была нескольких дней давности.

— Мистер Райерсон расскажет вам. Поверьте, это ужасно. — Ее телефон звякнул. — Можете пройти.

По сравнению с прошлым разом Райерсон выглядел постаревшим и обмякшим. Вокруг бульдожьего рта появились усталые складки, а в коротко стриженных рыжеватых волосах поблескивала седина. Райерсон сидел за столом, заваленным погрузочными документами и прочими бумагами. Коллекция трубок в подставке орехового дерева покрылась пылью. Огромная уродливая пепельница — образец африканской керамики — была полна окурков.

Не обошлось, конечно, без предисловий.

— Ну, Билл, ты хорошо поработал.

— Спасибо, сэр.

— Я изучал твои рапорты. Чудесно, просто чудесно. Начинай думать о том, как потратить вознаграждение. Ты в самом деле считаешь, что Мухади Сингх заслуживает доверия?

— Да, я так считаю. Он весьма целеустремленный молодой человек, и многие поколения его предков занимались торговлей в Калькутте.

— Чудесно, чудесно… — Предисловия были завершены. Индия была на расстоянии восьми тысяч миль, и эта волшебная земля слонов и пряностей не имела отношения к настоящим неприятностям, случившимся здесь, дома. — Полагаю, ты слышал о том, что у нас тут произошло?

— Слышал, — ответил Торнтон. — В газете, которую я прочел в Лондоне, говорилось, что мальчишка Холлис находится в критическом состоянии.

— Теперь думают, что он выкарабкается. Я видел его вчера в больнице, и, судя по всему, он выживет. Но полицейский мертв.

— У полиции есть какая-нибудь версия о том, кто это сделал?

— Они мне не говорили, — сказал Райерсон. — Полиция и окружная прокуратура не слезают с нас с той самой ночи. Страховое расследование. Федеральное правительство ведет следствие… Билл, мне кажется, они собираются отозвать нашу лицензию.

— Почему?

— Слишком много подобных событий происходит в Майами. Они ищут, кого бы прижать для примера, чтобы другим неповадно было.

— Но почему нас?

— Они считают, что это было работой нашей конторы. — Райерсон соединил кончики коротких пальцев. — По словам Холлиса, их путевой лист был в порядке. С подписью, похожей на мою. Они приехали за неким грузом, они знали его складской номер. Они знали, в каком складе он размещен. Они знали, когда его должны были забрать согласно расписанию. Все было верно — кроме отсутствия второй подписи.

— Все это ничего не доказывает.

— Ничего. Но чертовски похоже на то, что те, кто это сделал, знакомы с нашими порядками не понаслышке. Билл, с тех пор, как это произошло, у нас побывали следователи всех рангов и ведомств. Бюро внутренних расходов заново просматривало все книги. Агенты ФБР вежливо говорили по телефону. Господи, можно подумать, что они действительно тратят свое время на то, чтобы выследить тех, кто это сделал, вместо того, чтобы выявить, что я сам организовал это ограбление.

— Они не предъявят вам такое обвинение.

— Конечно, нет. Но пока суд да дело, мы теряем клиентов. А уж коли вмешались федеральные власти, то бог весть когда это все кончится. — Он взял со стола слегка помятый листок белой бумаги. — Меня просят оказать максимальное содействие мистеру Стивену Дэйну, специальному агенту Департамента финансов. Он прибудет в аэропорт Майами сегодня вечером и остановится в отеле «Бронсон».

— Что вы намерены делать?

Райерсон ответил не сразу. Он сидел, сжимая в пальцах бумагу с печатью Департамента финансов. На лице у него было такое выражение, словно он держал в руках свой собственный смертный приговор. Подняв наконец глаза от бумаг, Райерсон сказал:

— Все и каждый суют свой нос в это дело. Просто какой-то следовательский сезон. Я полагаю, что нам самим пора выяснить кое-что. Билл, я хотел бы поручить это тебе.

— Прошу прощения?

— Я хочу, чтобы ты провел следствие по делу о похищении и убийстве, действуя в интересах нашей компании, как ее представитель.

— Но я ничего не знаю об этом! — воскликнул Торнтон. — Не лучше ли будет нанять частного детектива?

— Не лучше. Во-первых, я им не верю. Во-вторых, частный детектив не сможет проделать ту особую работу, которую я хочу поручить тебе. Билл, я хочу, чтобы ты послужил интересам компании.

— Но почему я? Я больше года провел за границей.

— Именно поэтому, — ответил Райерсон. — Никто не сможет заподозрить тебя в соучастии. Ты можешь сотрудничать с различными агентами, вовлеченными в это, в частности — с мистером Дэйном. Ведь это же естественный шаг с нашей стороны, не так ли? Что же касается тебя, то ты уж сможешь отстоять интересы компании. Я не жду, что ты выяснишь, куда ушел похищенный груз или кто убил полисмена. Но ты должен проследить, чтобы нас не обвинили только потому, что властям нужно обвинить хоть кого-то.

— Следить за следователями? — спросил Торнтон.

— Что-то в этом роде. Я знаю, что тебе положен отпуск, но мы позаботимся об этом после того, как все кончится. Ты возьмешься за это, Билл?

Торнтон зажег сигарету, чтобы выиграть время на раздумье. Он по себе знал, насколько нежелательно связываться с компанией, находящейся под государственным следствием. Если будет доказано соучастие в преступлении хоть кого-то из администрации, весь персонал фирмы окажется под подозрением. Учитывая обстоятельства, найти другую работу будет сложно. Но сейчас, сразу после нескольких успешно выполненных поручений за границей, он может уйти из «Майами-Юг» и устроиться на приличную должность. Это будет весьма практичным поступком, а Торнтон старался, хотя и не всегда успешно, действовать практично.

С другой стороны, за ним числится долг лояльности по отношению к «Майами-Юг». Не очень большой долг — Торнтон работал на компанию только два года. Но Райерсон обеспечивал ему быстрое продвижение по службе и не скупился на оплату и премии. «Майами-Юг Экспорт» была хорошей компанией.

И, наконец, Торнтон не мог поверить, что кто-то из администрации компании был замешан в преступлении.

— Я займусь этим, — сказал он.

— Я ценю твой выбор, — отозвался Райерсон. — В самом деле ценю, Билл. — Он протянул Торнтону папку. — Вот тут вся собранная нами информация. Может быть, ты что-то сможешь из нее извлечь. Поводи этого мистера Дэйна вокруг складов, покажи ему все. Нам нечего скрывать.

— Хорошо. И любую информацию, которую я разыщу сам…

— Используй ее так, как сочтешь нужным, — твердо ответил Райерсон. — Не скрывай ничего. Естественно, я не могу поручиться за каждого клерка или грузчика. Но я абсолютно уверен в руководстве и верхнем эшелоне персонала компании.

— Я буду иметь это в виду.

— И еще, Билл…

— Да, сэр?

— Не допускай ни единого промаха. Эти негодяи убили человека. Вряд ли они будут церемониться, если им понадобиться убить еще кого-нибудь.

Торнтон кивнул и вышел из кабинета. Снаружи царила липкая жара — в Майами был сентябрь. Торнтон взял такси и поехал в отель, где он остановился. Сегодня утром он отправил багаж в отель прямо из аэропорта и еще не успел распаковать его. Именно этим он сейчас и занялся, методично раскладывая одежду на одной из двух кроватей, стоявших в номере. Покончив с этим, Торнтон принял душ. После душа, натянув шорты, он открыл полученную от Райерсона папку и принялся изучать ее содержимое.

Билл Торнтон мог бы стать преемником своего дяди, владельца токарно-штамповального предприятия в Уотербери, в Коннектикуте. Но Вторая мировая война заставила его прервать обучение и вкусить всех прелестей дальних странствий. Закончив в 1943 году школу младшего офицерского состава, он был направлен в Индию, в 112-й дивизион. Там он составлял платежные ведомости по оплате работы туземцев. У него был врожденный талант к языкам и присущее уроженцам Новой Англии смешанное чувство тяги и неприязни к экзотике. Он на практике приобрел немалые познания в хинди, а затем, когда дивизион перевели в Рангун — еще и в бирманском языке. После окончания войны Торнтон подумывал о том, чтобы остаться в Индии — в качестве младшего совладельца Калькуттской торговой компании.

Но этот шаг был сочтен непрактичным, и Торнтон отказался. В 1946 году он вернулся в Соединенные Штаты, отучился последний год в йельском университете и устроился на работу в «Трансмировой Импорт» в Филадельфии. Это было хорошее место, но над Торнтоном тяготело проклятие — тяга к перемене мест. Печальный, затянувшийся финал его женитьбы не улучшил положения. Торнтон уволился из «Трансмирового», несколько месяцев после развода провел в Мексике, потом получил работу в торговой корпорации «Эдгар Джонсон» в Нью-Йорке. Это дело завершилось скандально, в сопровождении черного урагана газетных заголовков. Почти восемь месяцев Торнтон был безработным, а потом встретил Джо Райерсона. «Майами-Юг» активно пыталась завести торговые связи со странами Ближнего Востока. Торнтон немедленно был направлен на «выездную работу», которой и занимался в дальнейшем.

Был он спокойным человеком среднего роста и плотного сложения. Несмотря на свои тридцать семь лет, он сохранил в себе что-то от мальчишки, и это «что-то» не смогли вытравить ни годы, ни странствия. Говоря об «американской наивности», циники-европейцы, должно быть, имели в виду таких, как Торнтон. Возможно, они ощущали в нем отсутствие склонности к самоанализу, возможно, недолюбливали Торнтона за впечатлительность, невзирая на то, что впечатлительным он не был. Со своей стороны, Торнтон считал себя деловым человеком, и это подтверждалось наличием счета в банке.

И все же порой деловой Торнтон уступал место Торнтону — любителю экзотики, человеку, который наиболее полно чувствует жизнь, находясь вдали от невидимых жестких границ собственного дома, под чужим небом, среди замкнутых смуглолицых представителей чужого народа.

И теперь, склонившись над газетными вырезками, повествующими о бандитском налете на склад, Торнтон ощущал непривычную мелкую дрожь. Он собирался заняться детективной работой.

Груз А-42 — партия тяжелой сельскохозяйственной техники, назначение — Венесуэла. Производитель — «Бойс Дармин», Бирмингам, штат Алабама. Заказчик — компания «Артуро Делакур, Юж. Ам.», главный офис находится в Мехико-Сити, филиалы — в Гаване, Сиудад-Трухильо, Монтеррее и Майами.

Полиция, несомненно, уже проверила майамский филиал. И все же нелишним будет самому сходить туда и посмотреть, нельзя ли отыскать еще что-нибудь.

Торнтон оделся в легкий костюм. Из внутреннего кармана своего чемоданчика он извлек короткоствольный смит-вессоновский револьвер 38-го калибра. Это оружие он приобрел для поездки в Индонезию. До сих пор он только один раз брал его с собой, выходя на улицы Джакарты. Ему запомнилась неприятная тяжесть наплечной кобуры. Тогда Торнтону казалось, что каждый встречный видит ее очертания под пиджаком.

Он взвесил револьвер на ладони и решил, что это ребячество. Оружие ни разу не понадобилось ему в Индии, Бирме, Индонезии. Почему же он вспомнил о нем в Майами?

Он сунул револьвер обратно в чемоданчик и вышел из отеля.

Глава 3

Поток денег с Севера, устремившийся в южную Флориду, не затронул улицу Оливеда. Это была одна из тех медленно умирающих и загнивающих, а в прошлом деловых артерий города, каких в Мамами немало. Турист, забредший сюда в поисках приключений, был бы очень удивлен. Возможно, удивление было бы горьким — эта улица многим напоминала о доме. Торнтон припарковал взятую напрокат машину между молочным фургончиком и побитым «Плимутом». Заперев дверцу автомобиля, он направился мимо забегаловки под открытым небом, прячущейся в скупой тени чахлой пальмы, мимо магазина деликатесов, мимо магазина сантехники к небольшому зданию, полностью арендованному под офисы. Компания «Артуро Делакур, Юж. Ам.» размещалась на первом этаже.

Торнтон зашел внутрь. Офис был большим и сумрачным. Барьер высотой по пояс взрослому мужчине делил помещение на две части. Большой потолочный вентилятор разгонял по комнате горячий воздух и дым сигар. В дальней части комнаты две темноволосые девушки работали за пишущими машинками, а третья праздно стояла у окна. За конторкой в ближней половине сидел мужчина и хмурился, глядя в книжку комиксов. Потом он с отвращением отбросил ее и встал. Ростом он был примерно пять с половиной футов, глаза у него были черные, кожа — нездорового желтоватого цвета. Одет он был в элегантного покроя костюм неоново-синего цвета, экзотически сочетавшийся с черным шелковым галстуком и туфлями из крокодиловой кожи.

— Могу я помочь вам, сэр?

Торнтон представился и предъявил свои рекомендации от «Майами-Юг Экспорт».

— Меня зовут Эдуардо Энрикес, — сказал элегантный человечек. — Я заместитель управляющего этого филиала компании «Делакур».

— Могу я поговорить с управляющим?

— К сожалению, сеньор Монтемайор находится в Гаване. Он лично руководит всеми закупками, контрактами, договорами на перевозку и тому подобными делами. Быть может, вы зайдете через неделю?

Торнтон объяснил, что он не собирается покупать или продавать что-либо; его интересует информация касательно похищения груза А-42.

— Но похищение было совершено не у нас, — возразил Энрикес. — Какая информация может быть у меня?

— Ну, видите ли, довольно необычно, что кто-либо мог похитить одну-единственную партию тяжелой сельскохозяйственной техники и совершенно не обратить внимания на все остальные товары, хранящиеся на складе. Я ищу возможные мотивы.

— Да? — переспросил Энрикес. Он был похож на некоторых азиатов, которых приходилось встречать Торнтону: вежливый, непроницаемый, намеренно тупой.

— Полагаю, в вашем бизнесе есть конкуренты?

— Да, есть несколько. Но эта техника не была дефицитом. Мы можем вновь заказать и получить отправление в течение десяти дней. Чтобы нанести нам ущерб, конкуренты должны были похитить машины после того, как мы забрали их со склада. — Энрикес улыбнулся. — Возможно, мистер Торнтон, вам следует поискать среди ваших собственных конкурентов.

— Мы этим занимаемся, — ответил Торнтон. — Но мы хотим убедиться, что ничто не ускользнуло от нашего внимания. Не принесет ли вам какие-либо неприятности задержка с доставкой?

— Ничего серьезного.

— А в прошлом ваши грузы проходили через нашу компанию?

— Несколько раз в прошлом году. Почему вы спрашиваете?

— Обычная проверка, — отозвался Торнтон. — Мы проверяем производителя и отправителя в равной степени. Должна быть какая-то причина, по которой похитили только этот конкретный груз.

— Может быть, — сказал Энрикес. — А может быть, и нет.

Эта игра в вопросы и ответы явно наскучила ему. Одна из девушек взяла со своего стола стопку писем и подошла к управляющему.

— Вот эти письма готовы к отправке, сеньор Энрикес.

Девушка была очень симпатичной — стройная худощавая латиноамериканка, длинные черные волосы изящно обрамляют овальное лицо, твердый и печальный изгиб губ несколько сглаживает впечатление «девушки с картинки», создаваемое безупречными чертами.

— Очень хорошо, — ответил Энрикес. — Займитесь этим, Эстелла. И, пожалуй, купите конвертов для отправки авиапочтой.

Девушка вышла. Энрикес повернулся к Торнтону:

— Что-нибудь еще?

— Еще один вопрос. У вас когда-либо похищали грузы после того, как вы их получили?

— Нет.

— А до получения?

— Никогда.

— Благодарю вас, — сказал Торнтон. Он оставил управляющего, который вновь принялся за чтение комиксов, и вышел на улицу. Он испытывал недовольство и досаду. Это было весьма посредственное начало для его детективной карьеры.

* * *

…Он зашел в забегаловку под пальмой и заказал кофе. Кофе был столь же горьким, как и думы Торнтона. Никаких подозрений, никакого ключа, никакого следа, по которому мог бы пойти одаренный самоучка. Быть может, ему следовало подождать, пока Стивен Дэйн не прибудем в Майами. Быть может, ему вообще не следовало браться за это дело.

— Мистер Торнтон?

Он повернулся и увидел, что за соседним столиком сидит девушка из офиса «Делакура». Она по-прежнему держала в руках стопку писем. Он вспомнил ее имя: Эстелла.

— Вы пытаетесь найти похищенный груз?

— Моя компания несет за него ответственность, — ответил Торнтон. — Конечно, я хочу его найти.

— И вы в одиночку занимаетесь таким делом?

У Торнтона сложилось впечатление, что она ждет от него какой-то кодовой фразы, какого-то пароля. Он сказал:

— Я работаю вместе с мистером Стивеном Дэйном.

Несколько часов спустя эти слова стали чистой правдой.

— Вы будете осторожны с полученной информацией? Я не хотела бы, чтобы мистер Энрикес узнал, что я говорила с вами.

— Я буду чрезвычайно осмотрителен.

Она настороженно посмотрела на него, и Торнтон понял, что она пытается оценить, насколько на него можно положиться. Он решил, что она скорее красива, нежели просто миловидна. Она была в белой блузке и черной юбке, и во всей ее стройной фигуре чувствовалось напряжение — держалась она очень прямо. Судя по ее взгляду, Торнтон произвел на нее не больше впечатления, чем ящерица, греющаяся на солнцепеке.

Неожиданно она произнесла:

— Мистер Торнтон, вы можете найти похищенный груз в заброшенном складе у пересечения шоссе номер 13 с Фламинго-роуд. Вы знаете, где это?

— Найду. Откуда вам это известно?

— От друзей, — ответила Эстелла. — Но вам не следует говорить, что вы узнали это от меня. Я могу потерять работу.

— Не понимаю, почему?

— В компании «Делакур» не одобряют вмешательства женщин в такие дела. Им не понравится, что у меня есть друзья, располагающие такими сведениями.

Торнтону это показалось не очень-то убедительным. Но он кивнул и спросил:

— А как я объясню, откуда мне это известно?

— Возвращайтесь в отель. Оставайтесь в своей комнате примерно в течение получаса. Потом вы можете сказать, что вам позвонил по телефону какой-то мужчина, отказавшийся назвать себя. Мужчина говорил с легким немецким акцентом. Это звучит достоверно, не так ли?

— Великолепно, — отозвался Торнтон. — Почему же этот мужчина, говоривший с немецким акцентом, решил поделиться со мною сведениями?

Эстелла пожала плечами:

— Он не сказал. Никто не спросит об этом. Сведения часто приходят таким путем.

— И вы узнали это от своих друзей?

Эстелла кивнула.

— У вас интересные знакомые.

— Вас это не касается, мистер Торнтон.

— Хорошо, — сказал Торнтон. — Мне позвонил некто злобный, лысый, говорящий с немецким акцентом, хромой, со шрамом на левой щеке.

— Такие подробности необязательны. — Неожиданно Эстелла улыбнулась. — До свидания, мистер Торнтон. Пожалуйста, будьте очень осторожны.

Торнтон смотрел ей вслед, отдавая дань восхищения ее стройным ногам и прямой осанке. Она была прелестной девушкой, хотя, пожалуй, чересчур сдержанной, к тому же понимающей все буквально. Возможно, в этом было повинно испанское воспитание. На ум ему пришли рассказы об уединенных асиендах и строгих дуэньях. Он представил себе милую, очень серьезную девочку, которая ходила к обедне в белых перчатках и много размышляла о божественном. Торнтон гадал, каким образом она могла узнать о местонахождении груза — если допустить, что ее информация была правдивой. Быть может, у нее есть приятель, как-то связанный с подонками общества? Эта мысль ему не понравилась. Эта девушка была такой славной, она не могла быть замешана в подобных вещах — и дуэнья никогда не позволила бы ей этого.

Он допил кофе и вернулся к своей машине. Двадцать минут спустя он исхитрился отыскать место для парковки возле отеля. В номере он снял пиджак, закурил сигарету и снова перечитал имеющуюся информацию по грузу А-42. Он не нашел ничего, что не было бы ему известно прежде. Развернув карту дорог штата Майами, он нашел место пересечения шоссе номер 1–3 и Фламинго-роуд. Это место находилось примерно в пятидесяти милях от делового центра Майами по направлению к Черному мысу.

Торнтон свернул карту и спросил себя, стоит ли ему обращаться в полицию? Или ему следует подождать до вечера и сообщить информацию этому типу, мистеру Дэйну?

Возможно, это было бы наиболее разумным выходом. Но если груза там не окажется — а это вполне вероятно — то Торнтон поставит себя в дурацкое положение с этой историей о человеке с немецким акцентом. Будет лучше сперва убедиться хотя бы в том, что заброшенный склад вообще существует. В качестве компромисса он может написать Дэйну записку и оставить ее у портье.

В тот момент это показалось ему хорошей идеей.

Глава 4

Было далеко за полдень, когда Торнтон доехал до перекрестка Фламинго-роуд и шоссе номер 13. В этом регионе некогда процветало фермерское хозяйство, но теперь земля истощилась, и поля зарастали низенькими сосенками и приземистыми пальмами. Поблизости виднелся нежилой дом с остатками фруктового сада перед ним. За домом располагался неработающий мотель, а за мотелем Торнтон заметил склад. Здание одиноко высилось у грунтовой дороги, в пятидесяти ярдах от шоссе.

Торнтон медленно двинулся по грунтовке. Он выкатился на потрескавшуюся бетонную площадку, окружавшую склад, и проехал вокруг здания на второй скорости, готовый в случае чего немедленно рвануть прочь.

Ничего не случилось. Торнтон с первого взгляда понял, что здание склада едва не разваливается на глазах. Сосновая обшивка стен покоробилась и выгорела на солнце, изъязвленные железные листы на крыше были темными от ржавчины. Торнтон вышел из машины, оставив мотор работать, и направился к двустворчатым воротам склада. Обе створки изрядно просели на петлях, но ворота были заперты на новенький висячий замок.

Это было любопытно. Окна здания были заколочены. Торнтон попытался заглянуть в щель между досками, но увидел только отражение собственного глаза в пыльном стекле. Торнтон обошел здание вокруг. В десяти футах над землей он заметил выбитое окно. Он влез на помятый контейнер для мусора и заглянул внутрь склада.

Одна-единственная тусклая лампа, свисающая на проводе с потолка, отбрасывала неширокий круг света. Под лампой на канистрах из-под нефти сидели два человека. Они играли в карты, используя в качестве стола третью канистру. Рядом с ними стояли маленький примус и несколько винных бутылок. У стены были аккуратно расставлены ящики. В темноте смутно вырисовывались очертания огромного грузовика.

— Отлично, — произнес голос позади Торнтона. — Повернись-ка, только медленно.

Торнтон оглянулся и увидел высокого человека в черной куртке. Особыми приметами этого человека были кустистые брови и огромный нос. В руках у него был автомат — похоже, армейский. Должно быть, он вышел из-за угла — бесшумной походкой крадущегося кота. Торнтон стоял в десяти футах от мусорного контейнера — быть может, удастся допрыгнуть…

— И не пытайся, — сказал человек, прочитав намерения Торнтона по напрягшимся мускулам ног. — Просто медленно слезай вниз.

Торнтон спустился на землю, оказавшись лицом к лицу с этим типом. Чувствовал он себя отвратительно. Долговязый упер ствол автомата в бок Торнтона и наскоро ощупал его карманы.

— Ладно, пошли. Сюда, вокруг.

Он привел Торнтона к боковому входу и втолкнул его внутрь. Несколько секунд спустя глаза Торнтона привыкли к полумраку. Стали различимы очертания погрузочных тележек и каких-то тюков; огромной тенью нависал грузовик. Торнтон заметил, что игроки закончили очередную партию и отложили карты. Оба они были в шляпах, и падавший сверху свет оставлял их лица в глубокой тени.

— Теперь отвечай, — сказал человек в куртке, — зачем Эберхарт послал тебя?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Я просто проезжал мимо и подумал…

— Заткнись. Анхел, возьми его бумажник.

Теперь Торнтон увидел, что остальные двое были латиноамериканцами. Один из них, низенький и коренастый, вытащил у Торнтона из кармана бумажник и отдал его человеку в куртке. Тот просмотрел содержимое и вернул бумажник Торнтону.

— У тебя тут удостоверение от «Майами-Юг».

— Конечно, — отозвался Торнтон. — Я работаю на них.

— Таким удостоверением легко обзавестись. У меня самого их два. Откуда мне знать, что тебя послал не Эберхарт?

— Я даже не знаю, кто это такой.

По-видимому, человек в куртке обдумал это заявление, но ничего по этому поводу не сказал. Он спросил:

— Как ты нашел это место?

— Это было не так уж трудно. Проверяются все склады в радиусе двадцати пяти миль от Майами. Я просто наткнулся на это место первым.

— Ты лжешь.

Торнтон пожал плечами:

— Подождите и увидите сами. Полиция будет здесь через полчаса, если я не вернусь и не доложу.

— Я все же полагаю, что ты лжешь, — сказал человек в куртке. Но на сей раз его слова звучали менее уверенно. — Руки на голову. — Он обернулся к латиноамериканцам:

— Нам лучше уносить отсюда ноги. В любом случае уже пора.

Анхел кивнул. Второй спросил:

— А что делать с ним?

Этот второй был низкорослым, тощим и смуглым. Тусклый свет лампы выхватывал из темноты старый ножевой шрам, пересекающий его висок.

— Полагаю, у нас нет особого выбора, — ответил человек в куртке. — Мы оставим его и его машину здесь, в здании. Пройдете меньше двух дней, прежде чем его найдут. Может быть, даже пара недель. — Говорил он спокойно и рассудительно — как человек, который ищет, куда бы поместить неудобный груз. Торнтон понял, что его смерть — дело решенное.

— А как насчет полиции? — спросил Хуан.

— Я думаю, что он лжет касательно обыска складов. А если даже и не лжет, что нам еще с ним делать? — В холодном голосе проскользнула нотка сожаления относительно сложившейся ситуации, но логика диктовала единственный выход.

— Хорошо, Роджер, — согласился Хуан.

Человечек со шрамом направился к грузовику. У Торнтона было время в деталях представить собственную смерть. Он не чувствовал страха, только странное оцепенение. Но какая-то часть его мозга холодно взвешивала шансы, учитывала то, что он один, а противников — трое. Эта часть сознания верила, что для любой мыши отыщется спасительная норка, если у мыши хватит ума найти ее. Торнтон потихоньку продвигался вперед, пока не оказался прямиком под лампочкой. Его ноги слегка подрагивали. Хуан скрылся в кабине. Через несколько секунд двигатель кашлянул, оживая. Хуан добавил оборотов, потом заглушил двигатель, затем включил снова. Из выхлопной трубы вырвалось облачко дыма. Роджер слегка повернул голову в ту сторону.

Торнтон избрал именно этот момент, чтобы начать действовать. Он сжал в замок руки, лежащие на голове, потом прыгнул и с размаху ударил по лампочке кольцом выпускника колледжа, которое носил на левой руке. Лампочка разбилась, и склад затопила темнота. Торнтон упал на пол за миг до того, как две пули прошили воздух в том месте, где он только что стоял.

— Включи фары! — закричал Роджер. — Анхел, где твой пистолет? Беги к боковой двери — не дай ему уйти! Хуан, да зажги же наконец фары!

Торнтон вскочил на ноги и бросился к задней двери. Он налетел на погрузочную тележку, больно ударившись обеими ногами. Тележка тронулась с места, и сразу же по ней начали стрелять из двух стволов. Торнтон продолжал бежать, выставив одну руку перед собой, а другой защищая лицо. Вытянутая вперед рука ударилась об опорную колонну, и Торнтон спрятался за нею. Едва он сделал это, как зажглись фары грузовика. Они светили в противоположном направлении, а отраженный светлишь слегка рассеивал мглу. Позади грузовика, там, где скрывался Торнтон, тьма была совершенно непроглядной.

— Анхел! — закричал человек в куртке. — Ты уже у задних ворот?

— Почти, — отозвался Анхел; голос его прозвучал чертовски близко от укрытия Торнтона. — О'кей, Роджер, я уже на месте.

— Теперь ему не уйти. Хуан, у нас есть еще одна лампочка?

— По-моему, нет.

— Ладно. Возьми из кабины фонарик и иди сюда.

Торнтон видел боковую дверь. Узенькие полоски света пробивались между рассохшимися досками. Затем плотная фигура Анхела заслонила эти проблески. Луч фонарика высвечивал темные углы, пробегал по тюкам пеньки и пыльным картонным коробкам. Торнтон распростерся на бетонном полу и пополз прочь от этого непоседливого луча, стараясь все время оставлять колонну между собой и человеком с фонарем. Плечо Торнтона уперлось в тюк. Он пошарил рукой вокруг и наткнулся на низкий деревянный ящик. Внутри ящика оказались инструменты. Торнтон взял гаечный и разводной ключи и пополз дальше.

— Анхел, будь повнимательнее. Не дай ему проскользнуть мимо тебя.

— Не проскользнет.

— Хуан, ты что-нибудь заметил?

— Нет еще. Возможно, он прячется за каким-нибудь тюком.

— Не позволяй ему наброситься на тебя.

— Если попытается — схлопочет пулю.

Им приходилось перекрикивать гулкий рокот работающего вхолостую двигателя. В этом шуме не слышен был тихий шорох — Торнтон заполз за длинный ряд тюков. Он раздумывал, удастся ли ему прорваться мимо противников к грузовику. Вероятно, нет, ведь тогда он попадет в освещенное фарами пространство. Он огляделся и заметил свет, сочившийся сквозь заколоченное окно. Торнтон подполз туда и ощупал доски. Они были гнилыми. Возможно, ему удастся проломить их с первой попытки, если его не застрелят раньше.

Луч фонаря приближался. Торнтон бросил гаечный ключ через все помещение и услышал, как тот ударился о стену. Кто-то выстрелил на звук, и луч фонаря устремился в ту сторону.

Торнтон вскочил и с короткого разбега ударил плечом в доски, закрывающие окно.

Доски выдержали.

— Он там! — закричал Роджер.

Торнтон метнул разводной ключ на свет фонарика и услышал крик боли. Фонарик упал на пол и медленно покатился в сторону, его узкий луч освещал теперь только потрескавшийся бетон. Торнтон снова ударил всем телом в доски и почувствовал, что они поддались. Теперь он мог просунуть между ними руку. Он ухватился за доски и дернул изо всех сил. Доски вылетели, и Торнтон увидел оранжево-синее закатное небо. Он нырнул в пролом головой вперед.

Упал он на левое плечо, ударившись головой, но тут же вскочил на ноги. Он слышал, как открылась боковая дверь. Должно быть, Анхел сейчас выскочит из-за угла; Роджер и Хуан, наверное, выпрыгнут в окно следом за беглецом. Торнтон побежал прочь от склада к густым зарослям карликовых пальм — пальметос. Ему предстояло пробежать около тридцати ярдов. Он слышал выстрелы позади, но знал, что не так-то легко попасть в движущуюся цель из револьвера. При малейшей удаче…

И тут он услышал сухой треск пистолетного выстрела, донесшийся из тех зарослей, к которым он бежал. Он и не думал о том, что снаружи тоже могла быть охрана.

Оказавшись под перекрестным огнем, Торнтон бросился на землю. Роджер и Анхел приближались, за ними следом бежал Хуан. Миг спустя Торнтон осознал, что они стреляют не в него, они пытались попасть в человека, скрывающегося в зарослях пальметос.

Тот человек открыл ответный огонь. Торнтон услышал, как страшно захрипел один из преследователей — это был Анхел. Он согнулся пополам, схватившись за живот, опустился наземь, еще раз захрипел и замер, скорчившись. Роджер и Хуан побежали обратно к складу.

Торнтон лежал на земле и смотрел — от потрясения и боли он не мог двинуться с места. Ворота склада распахнулись, и оттуда вылетел грузовик, с ходу набирая скорость. Раздалось еще несколько выстрелов, потом грузовик выехал на грунтовку и помчался прочь. На шоссе он свернул налево и поехал в северо-восточном направлении. Торнтон провожал его взглядом, пока грузовик не скрылся из виду.

Послышались шаги. Над Торнтоном стоял стрелок из зарослей. Это был худощавый высокий человек, одетый в костюм из серого вельвета, с неярким галстуком. У него были прямые темно-русые волосы и приятного вида лицо, отмеченное печатью некоторой замкнутости. На вид ему можно было дать от тридцати до сорока лет. Он изучающе-вежливо взирал на Торнтона.

— Я Стивен Дэйн, — представился человек. Он сунул в карман пиджака револьвер, который все еще держал в руке, и продолжил:

— А вы, я полагаю, Уильям Торнтон.

Тщательно подобранные слова не оставляли сомнений касательно того, о чем думал Дэйн: кто еще, кроме Уильяма Торнтона, мог лежать на земле с ошеломленным видом? Торнтон встал.

— Я хочу поблагодарить вас, — сказал он, — и принести извинения. Думаю, я поступил опрометчиво, явившись сюда в одиночку.

Дэйн кивнул.

— Что ж, я уверен, что это не повторится, — произнес он.

Торнтон попытался привести себя и свой костюм в порядок. Он решил, что мистер Стивен Дэйн ему, пожалуй, не нравится.

Глава 5

Анхел лежал, скорчившись на земле, глаза его были закрыты. Дэйн стрелял, лежа в зарослях, и его пуля, попав Анхелу в живот, прошила легкое и вышла из спины. Дэйн немного постоял над мертвым, чуть сутулясь, как будто пытаясь пронзить взглядом глубокую синь флоридских сумерек. Потом он повернулся и направился к машине Торнтона.

— Что теперь? — спросил Торнтон.

— Мы сообщим об этом в полицию Майами. Вы заметили номер грузовика?

— Я не подумал об этом, — признался Торнтон. — Вы полагаете, полиция их разыщет?

— Я бы не рассчитывал на это, — ответил Дэйн. — Кажется, эти люди действуют весьма организованно.

Машина Дэйна была припаркована у шоссе. Они сели в автомобиль Торнтона и постарались как можно скорее добраться до ближайшего кафе. Оттуда Дэйн позвонил в полицию, при помощи Торнтона сообщив приметы грузовика и людей. Затем он позвонил в майамскую резиденцию ФБР. Когда они вернулись к складу, первый полицейский наряд уже был там.

Больше десятка полицейских копошились возле здания. По большей части это были специалисты, занятые изучением следов шин, отпечатков пальцев и прочих улик. Сумерки быстро переходили в ночь, поэтому несколько человек были заняты установкой осветительных приборов. Седовласый человек в штатском принялся расспрашивать Торнтона, делая пометки в потертом черном блокноте. Торнтон рассказал ему обо всем, умолчав лишь об Эстелле. В качестве объяснения, откуда ему известно об этом складе, он воспользовался байкой о мужчине с легким немецким акцентом.

После этого его оставили в покое. И он наконец-то начал осознавать случившееся. Ноги подкашивались, руки слегка дрожали. Он присел на подножку автофургончика следственной лаборатории и стал просто наблюдать за происходящим. Два человека в штатском беседовали с Дэйном. Еще один передавал сообщения по рации. Торнтон слушал и смотрел, чувствуя легкое головокружение и гадая, занимается ли кто-либо поисками грузовика с преступниками. С его точки зрения, действия присутствующих были неорганизованными и несколько нелепыми, но, вероятно, эти люди знали, что делают.

Исследования места происшествия тянулись бесконечно, а потом как-то внезапно завершились. Тело Анхела отнесли в санитарную машину, специалисты собрали свои камеры и измерительные приборы, полицейские автомобили уехали один за другим.

Дэйн подошел и тронул Торнтона за плечо.

— Как насчет того, чтобы выпить?

— Естественно, почему бы нет?

— Полагаете, вы сможете вести машину?

— Конечно.

Сев каждый в свою машину, они вернулись в Майами и завернули в коктейль-бар возле Линкольнской дороги. После двойной порции шотландского виски Торнтон снова почувствовал себя почти нормально. Он с интересом стал присматриваться к своему спасителю.

На вид Дэйну было порядком за тридцать. Хотя с первого взгляда он показался Торнтону необычайно высоким, но теперь Билл видел, что Дэйн был не выше шести футов. Но загар и худоба прибавляли ему роста. В общении он был вежлив и сдержан, говорил негромко и, судя по всему, превосходно владел собой. В эту минуту он был мало похож на того безжалостного и меткого стрелка, каким впервые предстал перед Торнтоном. Но и сейчас Торнтон ощущал в нем бесстрастную и беспощадную собранность, смертоносную сосредоточенность, которую только подчеркивали вежливые манеры. Торнтон подумал, что не хотел бы быть врагом мистера Дэйна, да и друзьям приходилось, видимо, быть настороже.

Несмотря на такой исследовательский подход, Торнтон был застигнут врасплох словами Дэйна:

— Мистер Торнтон, я считаю, что вам следует серьезно подумать о том, чтобы бросить это дело.

— Простите?

— Эта работа не для вас. Зачем же и дальше заниматься ею?

— Я действую по поручению корпорации «Майами-Юг», — автоматически ответил Торнтон.

— Ради чего? Это дело расследуется полицией, страховой компанией, окружной прокуратурой и как минимум двумя ведомствами федерального правительства. Не слишком ли много пальцев уже сунуто в кувшин?

— Но у нас, бесспорно, свой интерес, — возразил Торнтон. — «Майами-Юг» находится в центре следствия. Мы можем потерять торговую лицензию. Учитывая эти обстоятельства, мы сочли необходимым провести собственное расследование.

— Вы и в самом деле думаете, что вашу компанию могут обвинить в преступлении, которого она не совершала?

— Да, я так думаю.

Дэйн нахмурился, между его бровями пролегли три глубокие вертикальные морщины. Темные глаза стали отстраненно-печальными. Он медленным и неуверенным движением зажег сигарету — как будто делал это впервые.

— Мистер Торнтон, боюсь, вы не знаете, о чем говорите. В таких делах вы дилетант, к тому же не особо одаренный, насколько я могу судить. Вы уже достаточно близко познакомились со всеми прелестями подобных дел. Если не отступитесь, то в следующий раз можете оказаться не столь удачливым.

— Полагаю, я этого заслуживаю, — отозвался Торнтон. — Мистер Дэйн, я признателен вам за спасение моей жизни. Но я не намерен подчиняться вашим приказам.

— Я не пытаюсь приказывать вам. Я просто предупреждаю.

— Поверьте, я осознаю опасность подобных дел, — сказал Торнтон. — Но в нашей стране совершается множество преступлений, и иногда дилетанты — к примеру, репортеры — успешно расследуют их. Почему бы и мне не последовать их примеру?

На лице Дэйна отразилось нечто похожее на изумление. Морщины между бровями разгладились.

— И как же выглядит это дело с вашей точки зрения?

— Насколько я понял, — начал Торнтон, — несколько вооруженных человек подъехали на грузовике к складу, принадлежащему моей компании. Они представили поддельный путевой лист, пытаясь вывезти партию сельскохозяйственного оборудования. Будучи застигнуты на месте преступления, они открыли огонь на поражение.

Помолчав несколько секунд, Дэйн холодно произнес:

— Понятно.

— А разве есть другая точка зрения?

— Естественно, возможна и другая.

— И какая же? — спросил Торнтон.

Лицо Дэйна стало абсолютно каменным. Глаза словно покрылись корочкой льда. Он смотрел на Торнтона так, словно видел его впервые.

— Я могу приказать вам оставить это дело. — сказал Дэйн.

Для Торнтона это было уж слишком. События происходили так быстро, что он не успевал освоиться с ними. Сперва долгий и неприятный перелет из Джакарты через Рим, Лондон и Нью-Йорк. Едва он приземлился в Майами, как сразу был брошен в самый водоворот событий. Прелестная девушка с улыбкой послала его в ловушку, а вооруженные люди охотились за ним в темноте, как за кроликом. А теперь холодный как рыба тип из правительства делает ему выговор. И в довершение ко всему жутко болят ушибленные во время беготни по складу ноги.

— Ладно, — сказал Торнтон, тщательно следя за своим тоном, — черт с вами и вашим делом. Вам не надо даже приказывать. Я и так намерен бросить это.

Хотя предположительно это было именно то, чего хотел Дэйн, вид у него был невеселый. Он спросил:

— А «Майами-Юг»?

— Черт с ними, — бездумно ответил Торнтон. — Я собирался уходить в другую компанию.

— И часто вы так переходите с места на место?

— Так часто, как считаю нужным. Еще вопросы будут?

Дэйн улыбнулся и покачал головой.

— Тогда прощайте, мистер Дэйн. Спасибо вам за то, что спасли мою жизнь сегодня. Удачи вам в вашем деле.

— Удачи вам, мистер Торнтон, — отозвался Дэйн. — Возможно, ваше решение было мудрым.

Но вместо того, чтобы принести облегчение, эти слова заставили Торнтона чувствовать себя еще хуже. Он вышел из бара и вернулся в отель. В номере он заснул, как только голова его коснулась подушки.

Глава 6

Утром Торнтон заказал кофе и тосты в номер. Он решил, что лучше всего будет уехать в Нью-Йорк, по возможности скорее, предварительно сообщив Райерсону о своем увольнении. У Торнтона в Нью-Йорке есть кое-какие знакомства. Можно немного отдохнуть, сходить в театр — в общем, не особо торопиться с поисками нового места работы. Можно даже снять маленькую квартиру. Как славно было бы наконец-то забрать свои книги и записи из камеры хранения.

Но он знал, что не будет снимать квартиру. Он остановится в точно таком же отеле, как этот, и оттуда будет обзванивать своих знакомых. И скорее всего не позже чем через месяц ему снова предстоит поездка на Восток.

От этих мыслей Торнтону стало грустно. Он пил кофе, сидя на кровати, и пытался подсчитать, сколько отелей он сменил за последние шесть лет. Через сколько аэропортов прошел, в сколько автобусов и поездов садился? Когда-то путешествия были для него удовольствием; потом удовольствие превратилось в работу, и теперь все страны были похожи одна на другую.

Зазвонил телефон, и медсестра из Центральной больницы города Майами сообщила, что его желает видеть мистер Джеймс Холлис. Торнтон ответил, что будет немедленно.

* * *

В Центральной больнице стояла тишина, словно в музее — в музее человеческих страданий. Сияющая чистота коридоров вызвала у Торнтона мимолетную мысль о том, что и сам он смертен. Палата Холлиса находилась на четвертом этаже.

— Не затягивайте посещение, ограничьтесь несколькими минутами, — предупредил Торнтона врач. — Он все еще очень слаб.

Торнтон кивнул и вошел в палату. Юное лицо Холлиса было почти таким же белым, как хрустящие простыни его постели. Когда он заговорил, голос его был не громче шепота:

— Мистер Торнтон? Вы мистер Торнтон?

— Верно. Как вы себя чувствуете, Холлис?

— Хорошо. Мистер Райерсон был здесь вчера. Он сказал, что вы ведете расследование от имени компании.

Торнтон неохотно кивнул.

— Я хочу предупредить вас. Это очень опасные люди, мистер Торнтон. Если бы вы видели, как они убили Джима Моррисона. Это было ужасно.

От этого слабого, невыразительного шепота Торнтона бросило в дрожь.

— Они стреляли по Джиму из какого-то автоматического оружия. Похоже на винтовку, но стреляло, как автомат.

— По описанию смахивает на «АВБ», — вслух отметил Торнтон.

— Простите, сэр?

— Автомат-винтовка Браунинга, — уточнил Торнтон, нахмурившись. Ему трудно было представить гангстеров, которые использовали бы такое громоздкое и приметное оружие, как тяжелый длинноствольный автомат-винтовка. Это было еще одно обстоятельство этого дела, которое, казалось, не укладывалось в рамки здравого смысла.

Холлис сказал:

— Я читал в газетах, что «Майами-Юг» подозревают в соучастии. Это же ерунда, правда?

— Конечно, ерунда.

— Никто в «Майами-Юг» не сделал бы такого, — продолжал Холлис. — Я хочу сказать, они не стали бы стрелять в собственного работника. И в полицейского. Правда, мистер Торнтон?

— Конечно, не стали бы. Холлис, я думаю, вам надо отдохнуть. Вы все еще слабы.

— Да, сэр. На самом деле я просил вас прийти, мистер Торнтон, потому что я вспомнил кое-что. Я думаю, что лучше сказать вам первому, потому что вы тоже работаете на компанию. Я не думаю, что это что-то очень важное.

— Итак? — спросил Торнтон.

— У одного из тех людей на руке было кольцо. Очень приметное — сине-белый орел с тремя красными точками вокруг головы. Может быть, знак какой-то организации или клуба. Наверное, по нему можно его выследить.

— Я постараюсь, — отозвался Торнтон.

— Это кольцо носил не человек в черной куртке, — сказал Холлис так тихо, что Торнтону пришлось наклониться, чтобы расслышать его слова. — Оно было у человека, которого звали Хуан. Но вам надо искать человека в куртке. Он стрелял из автомата.

Торнтон поблагодарил его и вышел из палаты. Он спросил у дежурившего снаружи врача о состоянии Холлиса.

— Думаю, с ним все будет в порядке, — ответил врач. — Пуля вошла ему в грудь под углом и вышла через боковую часть грудной клетки. Жизненно важные органы не затронуты, но шок и потеря крови…

Торнтон попрощался с врачом и ушел. Вернувшись в отель, он рухнул в кресло, упершись ногами в платяной шкаф, и попытался собраться с мыслями.

Что ему до этого дела? Райерсон поручит расследование кому-нибудь другому. Холлис лежит в больнице, оборудованной по последнему слову медицины. А мистеру Стивену Дэйну явно не нужна ничья помощь.

А еще есть Эстелла. По всей видимости, она играет в какую-то сложную и опасную игру. Красивая девушка. Благодаря ей его едва не убили.

Торнтон зажег сигарету, выкурил ее до половины, потом затушил. Он встал и начал ходить по комнате взад-вперед. Встреча с Холлисом была совершенно излишней. Торнтону пришлось напомнить себе, что в данных обстоятельствах умнее всего было бы уволиться и уехать. Это вовсе не трусливое бегство; это просто отстранение от дела, которое его совершенно не касается.

Он резко поднял телефонную трубку, попросил соединить его с международным аэропортом Майами и заказал билет на первый же самолет до Нью-Йорка. Самолет улетал в ноль часов десять минут. Пусть так. Дело сделано.

Не совсем. Нужно было еще позвонить Райерсону. Это будет крайне неприятно.

Торнтон закурил другую сигарету и снова снял трубку. Он начал набирать номер «Майами-Юг», но потом бросил трубку, вскочил и опять принялся расхаживать по комнате.

Нью-Йорк и номер в отеле. Быть может, следует остановиться в «Статлере». Работу найти несложно. Затем снова командировки. В Лондоне он останавливался в «Ритце». В Париже — в «Жорже Синге». В Риме тоже был отель «Ритц». Стамбул в этом отношении был хуже, но теперь там построили новый «Хилтон». Номер следует заказывать заранее. Пять мест багажа…

Зазвонил телефон. Торнтон снял трубку, и незнакомый голос спросил мистера Торнтона.

— Я слушаю. Кто это?

— Мистер Торнтон, полагаю, мы сможем обсудить вопрос нашей обоюдной выгоды.

— Конечно. Обоюдной выгоды в чем?

— Партия сельскохозяйственных машин.

— Если вы хотите складировать груз…

— Нет, мистер Торнтон. Вы знаете, о каком грузе я говорю. Я представляю весьма заинтересованного покупателя.

— Боюсь, что не понимаю, о чем речь.

— Вы разочаровываете меня, мистер Торнтон. Пожалуйста, не будьте столь непроходимо глупы. Груз номер А-42.

— Если вы имеете в виду похищенную партию, — сказал Торнтон, — то ее все еще не нашли.

— Вам предложили за нее более высокую цену? Надеюсь, вы еще не приняли решения?

— Кажется, вы не поняли. Груз А-42 похищен. Если бы даже его не украли, он уже был продан. Я понятия не имею, где он находится. Понимаете?

— Понимаю, но поверить не могу. Пойдите нам навстречу, мистер Торнтон. Я прошу васоценить ситуацию заново.

— Кто вы такой?

— Мы готовы заплатить вам премиальные сверх установленной цены. Я верю, что вы не подведете нас.

— Кто вы такой, черт побери? — закричал Торнтон. — Вы — Эберхарт?

— Очень мило было побеседовать с вами, — сказал человек. — Мы скоро обсудим это.

Раздался щелчок, и Торнтон тоже повесил трубку. Этот человек говорил с легким немецким акцентом. Это обстоятельство едва не заставило Торнтона рассмеяться: все это казалось какой-то нелепой шуткой. Быть может, мистер Эберхарт в придачу еще и хромой и у него на лице шрам? Торнтон надеялся, что это так.

Он не мог прийти ни к какому сознательному решению. Невозможно было взвесить и оценить все эти неуловимые порывы, эмоции, вызываемые мыслями о Райерсоне, Холлисе, Эстелле и Дэйне. Невозможно было понять, где верность фирме, а где вспышка отвращения при мысли о новых путешествиях. Торнтон не мог даже понять, действительно ли он изменил свое мнение или просто следует по пути наименьшего сопротивления.

Он снял трубку и позвонил Дэйну в отель.

— Мистер Дэйн? Я решил остаться в деле, пока не будет доказана непричастность «Майами-Юг».

Дэйн ответил:

— Я рад это слышать, мистер Торнтон.

— Не знаю, говорили ли вы мистеру Райерсону о моем решении, принятом прошлой ночью, но…

— Не говорил. Я подумал, что вы, возможно, измените свои намерения.

— Понимаю. У меня есть для вас кое-какая информация.

— Хорошо. Я тоже нашел кое-что, возможно, представляющее для вас интерес. Вы можете приехать сейчас?

— Могу, — ответил Торнтон. Отчего-то он вдруг почувствовал себя гораздо лучше. Прежде чем выйти из отеля, он позвонил в авиакомпанию и отменил свой заказ.

Глава 7

Когда Торнтон вошел, Дэйн сидел в кресле за длинным столом. Перед ним аккуратными стопочками были разложены бумаги. На одном краю стола лежал огромный том «Предписаний по грузоперевозкам в южных портах». С другой стороны — свернутая вчетверо карта Флориды и Карибского моря. В стеклянном стакане стояла дюжина тщательно заточенных карандашей, а рядом — банка с растворимым кофе. Дэйн сделал кое-какие уступки удушливой сентябрьской жаре, то есть снял пиджак, развязал галстук и закатал рукава рубашки до локтя. Сейчас он был похож на необычайно пунктуального служащего какой-нибудь конторы. Торнтону пришлось сделать усилие, чтобы напомнить себе, что это тот же самый мистер Дэйн, который недавно застрелил человека и сделал это с уверенностью, свидетельствующей о наличии большой практики.

— Входите и садитесь, — сказал Дэйн. — Хотите кофе?

— Нет, спасибо. Я отрываю вас от дела?

— Не совсем. Я только что свел воедино материалы нескольких рапортов.

— Полиция нашла тот грузовик?

— Нет еще. Поиски продолжаются. Мистер Торнтон, не могли бы вы пояснить, почему вы вдруг изменили свои намерения касательно участия в этом деле?

Торнтон и сам этого не знал. Конечно, юношеский восторг от игры в жуликов и сыщиков здесь был ни при чем, как и удовольствие от пребывания в обществе Стивена Дэйна. Торнтон небрежно произнес:

— Полагаю, я устал кочевать из одного отеля в другой.

— Это может стать очень веской причиной, — отозвался Дэйн. — Любой может устать вечно жить на чемоданах.

— Вот-вот.

Дэйн вежливо кивнул.

— Кажется, по телефону вы упомянули о полученной вами информации?

Торнтон передал ему то, что Холлис рассказал о кольце Хуана, а также поведал о телефонном звонке от предполагаемого мистера Эберхарта. Дэйн откинулся в кресле, глядя в потолок и не выказывая ни малейшего признака интереса. Но все же он попросил Торнтона повторить описание кольца.

— Сине-белый орел с тремя красными точками вокруг головы. Это важно?

— Не особенно, — ответил Дэйн. — Но это поможет нам обрисовать общую картину.

— Картину чего? — Когда Дэйн не ответил, Торнтон сказал:

— Мистер Дэйн, я считаю, что вы со мной неоткровенны.

— Возможно, и так, — спокойно согласился Дэйн.

— Мне это не нравится. Я полагал, что мы собираемся работать над этим делом вместе. Я рассказал вам все, что знал.

— И ожидаете ответной откровенности?

— Конечно.

— Думаю, вы правы, — сказал Дэйн. — Именно такого принципа я и придерживаюсь.

Дэйн поднялся из-за стола, пересек комнату и открыл дверь спальни. Оттуда вышла Эстелла. На скулах ее горели красные пятна, левая рука была забинтована. Взгляд, брошенный ею на Торнтона, выражал в лучшем случае сильную неприязнь.

— Вы еще не обыскали его? — обратилась она к Дэйну. — Он может быть вооружен.

— Я не считаю это необходимым, — отозвался Дэйн.

— Погодите, — вмешался Торнтон. — Что все это значит?

Дэйн пояснил:

— Мисс Варгас полагает, что вы — агент на службе у иностранных властей.

Это было настолько нелепо, что Торнтон едва не рассмеялся вслух. Эти правительственные сыщики всегда готовы принять облачко пара за привидение. Следующим номером Дэйн обвинит его в симпатиях к коммунистам! Должно быть, он заразился этим от прелестной, но сумасбродной мисс Варгас.

— Несомненно, мисс Варгас имеет определенные основания для таких предположений, — сказал Дэйн. — Возможно, вы хотите услышать о них?

— Конечно. Я буду рад послушать о том, что пригрезилось мисс Варгас.

— Пожалуй, лучше будет начать с самого начала, — произнес Дэйн. — Мистер Торнтон, скажите — только честно — вы по-прежнему утверждаете, что груз, похищенный со склада вашей компании — это всего лишь партия сельскохозяйственных машин?

Глава 8

— Конечно, — машинально ответил Торнтон.

— Он лжет! — заявила Эстелла Варгас. — По лицу видно, что лжет.

— Минутку, — вмешался Дэйн. — Давайте рассмотрим происходящее с логической точки зрения. Мистер Торнтон, вы сознаете, что полиция Майами проявляет необычайную активность в отношении данного преступления?

— Это естественно. Ведь было совершено убийство.

— И вы знаете, что к расследованию подключились ФБР и Департамент финансов — это обстоятельство даже вам должно показаться экстраординарным.

— Я об этом не думал, — признался Торнтон. — О методах, применяемых полицией, я знаю весьма немного.

Судя по взгляду Эстеллы, она ему не верила. Она начала было что-то говорить, но тут же умолкла.

Дэйн сказал:

— Значит, участие в расследовании муниципальной полиции, полиции штата, ФБР и Департамента финансов, и все это по случаю убийства местного масштаба, не кажется вам странным?

— Теперь, когда вы указали на это, я понимаю, что это действительно странно.

— А что вы можете сказать касательно самого преступления? — спросил Дэйн. — Вы видите в нем что-либо необычное?

— Не думаю, — отозвался Торнтон. — Банда вломилась на склад и пыталась увезти партию груза. Когда они были застигнуты сторожем и полицейским, то действовали, как я полагаю, импульсивно. — Он задумался на несколько секунд. — Ведь и раньше на складах происходили кражи.

— Конечно. Но в данном случае грабителям отлично были известны все процедуры вывоза груза со склада. Они были чрезвычайно хорошо подготовлены и имели в запасе массу времени. Но, несмотря на то что в их распоряжении был огромный грузовик, они не забрали ничего, кроме груза А-42. Проверяя список грузов, хранящихся на складе, я обнаружил несколько партий более ценного и более ходового товара, чем сельскохозяйственное оборудование.

— Об этом я тоже не думал, — сказал Торнтон. — Возможно, они не знали об этих товарах.

— На многих контейнерах было обозначено их содержимое. На виду стоял контейнер с пишущими машинками — куда более ходовой товар; чем сельскохозяйственные машины, к тому же представляющий куда большую ценность на единицу веса. Еще более ценный и куда более транспортабельный груз — большая партия деталей для транзисторных приемников. Я еще заметил алмазные сверла. Но, по словам Холлиса, налетчики интересовались только этой единственной партией машин, которые практически невозможно продать.

— Ладно, — согласился Торнтон, — признаю, что нечто весьма странное в этом есть. Но если в грузе А-42 было не сельскохозяйственное оборудование, то что в нем было?

— Оружие и боеприпасы! — воскликнула Эстелла. — И вам это хорошо известно!

— Это невозможно, — возразил Торнтон. — Это попросту нелепо. Эти машины предназначались компании «Делакур», совершенно законному покупателю. Закуплено оно было у компании «Бойс Дармин», эта фирма существует уже почти сто лет. Оборудование было прислано с их бирмингамской фабрики в опломбированных контейнерах. В Майами его доставило обычное бюро грузоперевозок. А после этого…

— Думаю, нам известны все стадии закупки и продажи товаров, — прервал его Дэйн. — Тем не менее в этих ящиках находилось оружие, точно так же, как в двух предыдущих партиях, поставленных вами компании «Делакур».

— Нет, минутку…

— Мы проследили путь контрабандного оружия из Соединенных Штатов, — сказал Дэйн. — Нет никаких сомнений и есть веские доказательства того, что «Майами-Юг Экспорт» замешана в эту торговлю, вне зависимости от того, известно это ее администрации или нет.

У Торнтона возникло ощущение, что он внезапно оказался в чьем-то нелепом сновидении. Лицо Дэйна было совершенно невозмутимым. Он походил на человека, изучающего под микроскопом образцы клеточных культур. Быть может, это окажутся безвредные микроорганизмы, а быть может, чумные бациллы.

Торнтон наконец произнес:

— Даже если допустить, что все сказанное вами правда, это еще не означает, что «Майами-Экспорт» как-то замешана в преступлении. Мы не открываем опломбированные контейнеры. Мы полагаем, что получаем именно то, что было заказано.

— Это не очень-то правдоподобно.

— Но тем не менее это правда. И кроме того, если вы знали, что мы торгуем оружием, почему же вы не вмешались?

— Таможенное бюро планировало захватить этот груз при погрузке на корабль. Они медлили в надежде найти тех, кто возглавляет это дело. Должно быть, кто-то проболтался. Груз похитили для того, чтобы не дать таможне США наложить на него арест.

— Понятно.

— Очень важно, чтобы этот груз не достиг места своего назначения, — вмешалась Эстелла.

— Конечно, я понимаю это, — согласился Торнтон. — Но не можете ли вы объяснить, на каком основании вы учиняете мне перекрестный допрос?

Дэйн и Эстелла обменялись взглядами. Дэйн сказал:

— Я не хочу выдвигать фальшивые обвинения. Но некоторые вещи, касающиеся вас, мистер Торнтон, трудно объяснить. Если даже не принимать во внимание последнюю запись в вашем досье, которая при пристальном изучении кажется весьма подозрительной, остается еще тот факт, что после вашего появления в Майами события значительно ускорились.

Теперь Торнтону казалось, что из путаного сновидения он попал в кошмар.

— А что не так с последней записью? О чем, черт побери, вы говорите?

— Вы не можете, по крайней мере, оставить этот тон оскорбленной невинности? — спросила Эстелла.

— Вы либо истеричка, либо вообще сошли с ума, мисс Варгас.

— Я? А почему индонезийские власти арестовали вас в 1958 году за провоз оружия для мятежников Суматры?

— Все иностранцы, находившиеся в тот момент на Суматре, были арестованы, — парировал Торнтон. — Помимо контрабанды оружия, мне еще предъявили обвинения в том, что я коммунист, фашист, революционер и голландский террорист. Разве в досье не сказано, что я был полностью оправдан?

— По требованию Госдепартамента, — заметил Дэйн.

— Разве там не указано, что все обвинения были сняты? Что мне по-прежнему разрешен въезд в Индонезию?

— Совершенно верно, — отозвался Дэйн. — Сам по себе этот инцидент не представляет интереса. Но невезение сопутствовало вам — припомните вашу работу на корпорацию «Эдгар Джонсон». Двое служащих «Джонсона» до сих пор находятся в тюрьме за нелегальный ввоз оружия в северную Бирму.

Торнтон почувствовал, что краснеет. Он предпочел бы забыть свое короткое и несчастливое сотрудничество с «Эдгар Джонсон».

— Я ничего не знал об их нелегальной деятельности. Я занимался торговлей в рамках закона. Следствие установило, что многие работники фирмы не имели понятия о том, что происходит.

— Это тоже правда. Против вас не было прямых улик, и вас даже не вызывали в суд по этому делу. Но очевидно, что несчастья преследуют вас, мистер Торнтон. Вы постоянно оказываетесь там, где осуществляется контрабанда оружия.

— То же самое можно сказать про любого торгового агента на Ближнем Востоке, — возразил Торнтон. — Или в Африке и Южной Америке, если уж на то пошло. Все знают, что контрабандная деятельность процветает. Но не все замешаны в ней.

— Мистер Эберхарт считает, что вы замешаны.

— Мистер Эберхарт ошибается.

— Когда мисс Варгас сообщила вам о местонахождении похищенного товара, почему вы не поделились этой информацией с полицией или со мной?

— Я хотел сначала проверить. Я хотел убедиться, что товар действительно находится там.

— Вы отправились на этот склад, хотя мисс Варгас предупреждала вас, что это опасно?

— Признаю, что вел себя, как последний идиот, — ответил Торнтон. — Но вы видели, что из этого вышло. Меня едва не убили.

— Я видел нечто похожее на погоню со стрельбой, — парировал Дэйн. — Чудесный спектакль с грандиозным финалом. Насколько я понимаю, это могло происходить и по-настоящему. Но что-то ваши преследователи стреляли на редкость плохо.

— Вы считаете, это было подстроено? — оскорбился Торнтон.

— Не знаю. Я знаю только, что грузовик с партией оружия исчез в неизвестном направлении. И знаю, что мисс Варгас подвергла себя нешуточной опасности, рассказав вам об этом складе.

— А разве я в этом виноват?

— Прошлой ночью, — пояснил Дэйн, — менее чем через четыре часа после вашего с ней разговора кто-то пытался застрелить ее из винтовки с глушителем.

— А какое участие принимает во всем этом мисс Варгас? — спросил Торнтон.

— Она работает на правительство Коруны.

Торнтон кивнул. Коруна была маленькой центральноамериканской республикой, зажатой между Никарагуа, Гондурасом и Сальвадором. Это была прекрасная и даже относительно процветающая страна. Правительство избиралось сроком на три года и осуществляло политику гибкого контроля над государством, такой порядок установился после свержения хунты, возглавляемой Франциско Рохасом. Но за последние полгода в стране произошло два неудавшихся путча, а также были намеки на готовящееся вторжение. На взгляд Торнтона, Коруна нуждалась скорее в регулярной армии, нежели в шпионских службах.

Дэйн продолжал:

— Мисс Варгас работала здесь под прикрытием — до прошлой ночи.

— Отлично, — хмыкнул Торнтон. — А я, в качестве главы шпионской организации, приказал убить мисс Варгас. Что еще вы вычитали в моем досье?

— Хотела бы я знать, — вступила в разговор Эстелла Варгас, — почему вы отказались от ведения следствия, но потом передумали и вернулись? Сначала вы испугались разоблачения, так? А потом вам предложили заплатить побольше…

— Да, конечно, все именно так, — иронично подтвердил Торнтон. — Почему бы вам не арестовать меня?

— Прошу вас сохранять спокойствие, мистер Торнтон, — сказал Дэйн.

— За каким чертом я должен сохранять спокойствие? Вы притаскиваете меня сюда и обвиняете в том, что я участвовал в контрабанде оружия, убил полицейского, ранил мальчишку и приказал убрать мисс Варгас. Почему бы вам попросту не арестовать меня и тем самым не сорвать всю операцию?

— Никто не говорит о вашем аресте, — возразил Дэйн. — Поставьте себя на мое место. Я хочу, чтобы этот груз не попал в руки тех, кому он предназначался. Мой долг — проследить все нити, ведущие к этому делу. Почему я должен делать для вас исключение?

— Не должны. Но ваши обвинения…

— Я не обвинял вас. Я задавал вопросы. Если бы я действительно считал, что вы замешаны в этом деле, то я бы не обмолвился об этом ни словом. Я выжидал бы, собирал улики, и в нужное время вы были бы арестованы.

— Мистер Дэйн, я не понимаю, — сказала Эстелла. — Мы не знаем, на кого работает этот человек, но очевидно…

Дэйн жестом руки попросил ее успокоиться.

— Не давайте ввести себя в заблуждение, мисс Варгас. Я рад, что мы прояснили ситуацию. Хорошо, что все это оказалось на виду, поскольку нам предстоит отныне работать всем вместе.

— Вместе? Мистер Дэйн, это бессмысленно. Торнтон либо преступник, либо дурак. В любом случае он опасен для нас.

Торнтон ответил, стараясь сдерживаться:

— Мисс Варгас, я не получил никаких разъяснений по поводу истинной природы этого похищения, никакой предварительной информации. К тому времени, как мне поручили вести это дело, я пробыл в Майами всего несколько часов после двух лет пребывания на Востоке. А что касается работы с вами, то я не допускаю и мысли об этом. Вы — последний человек, с которым мне хотелось бы работать.

Дэйн откинулся на спинку кресла. Он улыбался, хотя Торнтону казалось, что во всем этом нет ничего смешного.

— Сейчас важнее всего, — произнес Дэйн, — не дать этому грузу попасть в руки заказчика. Полагаю, мы все согласны с этим.

Торнтон и Эстелла хмуро посмотрели на него. Казалось, общая неприязнь к мистеру Дэйну на миг объединила их.

— Значит, за работу, — подытожил Дэйн. — Мисс Варгас, полагаю, у вас есть информация, в каком направлении вести поиски?

Эстелла неохотно кивнула.

— А мы с Торнтоном побеседуем кое с кем, — продолжал Дэйн. — Верно, Торнтон?

Торнтон кивнул. И тут же осознал, что Дэйн нашел хороший предлог, чтобы приглядывать за ним.

Глава 9

Сначала они заехали в местное отделение ФБР, размещавшееся в деловом центре города. Они прошли по сумрачному коридору к комнате в дальнем конце. Дэйн постучался и вошел.

Маленький кабинет был залит солнечным светом. Все здесь было просто и функционально, вся мебель — металлическая, кроме единственного кресла, обтянутого кожей. В этом кресле сидел молодой человек с шевелюрой песочного цвета и читал газету. Когда Дэйн вошел, молодой человек свернул газету и положил ее на стол.

— Возвращение блудного агента, — произнес он с легким южным акцентом.

— Привет, Том, — отозвался Дэйн. — Хочу представить тебе мистера Уильяма Торнтона. Он работает вместе со мной по делу о складах. Торнтон, это Том Дэйвис.

Они пожали друг другу руки. Дэйвис спросил:

— Ты сейчас работаешь на Госдепартамент, Стив?

— Нет, — ответил Дэйн. — На Департамент финансов.

— За тобой не уследишь, — сказал Дэйвис, раскуривая тонкую коричневую сигару. — Я слышал, что ты здесь, но никто не сказал мне, в качестве кого ты здесь. Такие мелкие подробности их не интересуют.

Дэйн сел и закинул руки за голову, казалось, он грезит о чем-то отвлеченном.

— Я полагаю, — продолжал Дэйвис, — что тебе нужны данные относительно похищенного оборудования.

— Мистер Торнтон знает, что в контейнерах было оружие и боеприпасы, — сказал Дэйн.

— Понимаю, — отозвался Дэйвис.

— И это все, что знает мистер Торнтон, — дополнил Дэйн.

— Понятно, — сказал Дэйвис. — Но в общем-то ничего особо нового нет. В поисках грузовика нам не повезло. Местные власти перекрыли дороги в радиусе двадцати миль, но, я полагаю, слишком поздно. Или же грузовик спрятан где-то поблизости. Окружная полиция все еще обшаривает район.

— По поводу грузовика совсем ничего не известно? — спросил Дэйн.

— Абсолютно. Вероятно, сейчас его уже перекрасили и сменили номера. К тому же держу пари, что грузовиком больше не воспользуются. Наверняка сейчас эти контейнеры путешествуют через штат, спрятанные в копне сена или груде овощей.

— Есть еще что-нибудь?

— Все словно воды в рот набрали, — пожаловался Дэйвис. — Постоянные осведомители или ничего не знают, или предпочитают молчать. Это действительно крупное дело, Стив. Примерно на миллион долларов. Быть может, они испугались.

— Как велики шансы на то, что им удастся вывезти это оружие за пределы страны? — спросил Торнтон.

Оба собеседника воззрились на него с некоторым удивлением. Торнтону стало неловко, как будто он проник на собрание некоего тайного общества.

— Трудно сказать, — ответил ему Дэйвис. — По счастью, во Флориде не более восемнадцати глубоководных портов рангом от первоклассных до более-менее приемлемых. Это если допустить, что они будут действовать через порт. Если же они решат перевезти груз на корабль, стоящий в море на якоре, проблема становится сложнее. Протяженность береговой линии Флориды составляет более трех тысяч миль.

— Что-нибудь еще? — спросил Дэйн.

— Да. Человека, которого вы застрелили у склада, звали Анхел Моралес. Из Пуэрто-Рико. Там он отсидел три года за вооруженное нападение. До этого он привлекался в Нью-Йорке за хранение марихуаны, но обвинение не подтвердилось. Мы нашли отпечатки пальцев человека по имени Хуан. На него в наших файлах ничего нет. Человек в черной куртке — Роджер Стиччини. Мелкая рыбешка из Тампы. Отсидел восемь лет, с 1938-го по 1945-й, за убийство при отягчающих обстоятельствах. В 1945 году в Джексонвилле привлекался к суду за убийство, но был оправдан за отсутствием улик. После этого работал тут и там в качестве иностранного наемника. Был капитаном карательного отряда во время правления Хименеса в Венесуэле. Бежал из страны, чтобы не быть схваченным собственными солдатами. Недолгое время служил Сомосе, но по неясным причинам был вышвырнут из Никарагуа. Последние два года о нем ничего не было слышно. На кого он работает сейчас, неизвестно.

При этих словах Дэйвис улыбнулся; Дэйн усмехнулся в ответ. Члены тайного общества смеялись над чем-то, понятным только им.

— Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Эберхарт? — спросил Дэйн.

— Нет. Но я поищу в файлах. А он тут с какой стороны втиснут?

— Ни с какой, — ответил Дэйн. — Но пытается втиснуться. Спасибо, Том. Звони мне, если что-нибудь найдешь.

— Позвоню, — сказал Дэйвис. — Приятно было познакомиться с вами, мистер Торнтон.

* * *

Они вернулись в машину Дэйна и поехали в офис «Майами-Юг». Райерсон выглядел усталым и обеспокоенным. Он вежливо пожал руку Дэйна, но не смог скрыть скептического выражения лица. Дэйн сказал:

— Мистер Райерсон, мне кажется, между вами и властями, ведущими расследование, возникло некоторое непонимание.

— И это вы называете непониманием! — фыркнул Райерсон. — Ваши люди пытаются отобрать у меня торговую лицензию.

— Существуют подозрения, что ваша компания занималась операциями, не входящими в ее компетенцию. Но с вашей помощью я смогу прояснить это дело.

— Может быть, — с сомнением произнес Райерсон.

— Хотелось бы знать, что вы можете сказать по поводу компании «Делакур».

— Говорить особо нечего. Они обратились к нам примерно год назад. Они хотели импортировать различные промышленные товары для покупателей в Доминиканской Республике, Мексике и Венесуэле. Мы выяснили, что у них имеется приличный кредит, и потому заказывали и поставляли им товары. Это должен был быть третий контракт на поставку.

— А что вы можете сказать по поводу производителей, у которых закупали товары? — спросил Дэйн.

Райерсон выдвинул ящик стола и извлек стопку бумаг, скрепленных скоросшивателем.

— Последний поставщик — это «Бойс Дармин». А до этого «Делакур» заказывал пишущие машинки, оборудование для офиса и детали для двигателей. Здесь все записано.

Дэйн просмотрел бумаги и кивнул.

— Они закупали большинство товаров у «Бойс Дармин»?

— Верно.

— Я вижу, что предыдущие партии груза перевозились кораблями панамского направления, принадлежащими пароходству Стайвоса Маррачоса. По каким причинам этой линии отдавалось такое исключительное предпочтение?

— Заказчик ранее вел дела с Маррачосом, — ответил Райерсон. — Как бы то ни было, это не наше дело. В контракте уже был проставлен корабль и порт его стоянки.

— Какой порт?

— Заказчик желал вести дела через Порт-Какао, в нескольких милях отсюда к северу.

— Кто доставлял товар с фабрики на ваш склад?

— Компания по грузоперевозкам «Акме-Централь». За подробными сведениями вам лучше обратиться к Филу Джексону. Транспортировка грузов находится в его ведении.

— Могу я встретиться с ним сейчас? — осведомился Дэйн.

— Он сейчас на работе, — ответил Райерсон.

* * *

…Джексон наблюдал за погрузкой партии холодильников в заводской упаковке. Это был загорелый человек маленького роста, с блекло-голубыми глазками и острой мордочкой хорька.

— Конечно, — сказал он Дэйну. — Я заключаю договора на транспортировку груза от завода-производителя до склада и со склада на корабль. Это моя работа.

— Почему вы пользуетесь услугами транспортной компании «Акме-Централь»?

— У них подходящие расценки, — ответил Джексон. — Мы всегда прибегаем к их услугам, когда вывозим что-нибудь из Бирмингамского округа. Это хорошие партнеры. У них разумные цены, и они соблюдают график. В таком деле это очень важно.

— Вы когда-либо пользовались услугами других грузоперевозчиков в Бирмингамском округе?

— Мы работали с «Юго-Восточным экспрессом».

— Почему вы прекратили работу с ними?

— Это не мы, это они отказались от контрактов с нами. Они решили, что рейсы во Флориду больше не выгодны им.

— Полагаю, это было примерно тогда, когда президент «Экспресса» был уличен в получении взяток?

— Полагаю, что так, — согласился Джексон. — Но ни я, ни моя компания тут были ни при чем. И кроме того, сейчас мы работаем с «Акме». Разве и они тоже под подозрением?

Дэйн улыбнулся, но не ответил.

— Вы можете просмотреть наши записи по «Акме», — предложил Джексон. — Там все сказано, как есть.

— Я в этом уверен, — отозвался Дэйн. — А что вы можете сказать относительно пароходства Маррачоса?

— Это хорошая компания, — сказал Джексон. — Именно они должны были перевозить этот похищенный груз. Для этого было выделено грузовое судно «Гелиос». Причал номер 2, Порт-Какао.

— «Гелиос» уже пришел?

— Насколько я знаю, нет, — ответил Джексон. — Эти маленькие суденышки приходят когда им вздумается, забирают груз и уходят. Их опоздания — наше вечное несчастье.

Они беседовали еще несколько минут. Затем Дэйн и Торнтон ушли.

* * *

…Следующим пунктом их назначения было правительственное здание на 3-й улице. Поднявшись в Таможенное бюро, они застали там Джона Фредерикса, главу отдела. Он ждал их.

— Ну, Дэйн, — начал он, — мы едва не застукали их на прошлой неделе. Они готовились перевезти груз на «Гелиос», а мы собирались надеть на них наручники. Быть может, нам не следовало ждать так долго.

— Это был наилучший способ, — напомнил Дэйн.

— Знаю. Но теперь мы не получили вообще ничего. Я проинструктировал все местные таможни и портовые власти, чтобы они высматривали «Гелиос», просто на всякий случай. Береговая охрана тоже задействована. Но корабль не возвращался ни в Порт-Какао, ни куда-либо еще. Видимо, нет смысла. Вероятно, сейчас это оружие уже вывезено за пределы страны.

— Откуда такие выводы? — спросил Дэйн.

— Просто из горького опыта. Береговая линия Флориды чересчур длинная, а таможенные пункты разбросаны слишком далеко друг от друга. У нас с этим столько проблем, сколько нет ни в одном другом штате. Меня перевели сюда два месяца назад из округа Саванна, и я мечтаю о том, чтобы вернуться туда.

На одной из стен висела карта Флориды и Карибского моря до самой Коста-Рики. Фредерикс махнул рукой в ее сторону.

— К Майами приписано огромное количество яхт, целый флот. Выйдя отсюда, можно через несколько дней достигнуть любого из полудюжины заграничных портов. Коммерческие рейсы доставляют нам массу хлопот, но яхты — это что-то невозможное. Их пути нельзя проследить, а ведь на многих из них нелегально перевозятся оружие, наркотики или люди. Это каша, которую некому расхлебывать. Всякий раз, когда какой-нибудь идиот желает провезти контрабанду на Кубу или в Доминиканскую Республику, вся таможенная служба и береговая охрана стоят на ушах.

— И не только они, — заметил Дэйн.

— Верно, — признал Фредерикс. — Центральноамериканское бюро постоянно вкатывает нам выговоры за то, что не получает сведений о месте назначения каждого самолета, вылетающего из каждого аэропорта Флориды — а этих аэропортов две сотни! Но что мы можем поделать? Несколько лет назад был героин. Теперь мы пытаемся пресечь торговлю оружием. Но на все нужно время. Я не думаю, что нам удастся задержать этот груз.

— Что бы вы сделали, если бы вам нужно было вывезти это оружие? — спросил Дэйн. — Как бы действовали вы?

Фредерикс задумался на несколько секунд.

— Ну, поскольку это груз тяжелый и объемный, то я при возможности воспользовался бы грузовым судном. Перевозка на яхтах займет много времени. Я послал бы агента в какой-нибудь порт, где не так строго следят или можно договориться с начальством. Там я прибыл бы на причал и погрузил бы груз на корабль совершенно легально.

— Я бы действовал точно так же, — согласился Дэйн.

— Я принял все меры, какие мог. Все таможенные и портовые власти в южной Флориде предупреждены о том, что следует внимательно проверять каждый груз, поступающий в течение нескольких следующих недель. Мы также присматриваем за большими яхтами и караулим «Гелиос».

— Возможно, это сработает, — сказал Торнтон.

Фредерикс покачал головой.

— Вы мало знаете о контрабанде оружия, молодой человек. Пожалуй, единственный способ остановить контрабандиста — это конфисковать его товар.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Эберхарт? — спросил Дэйн.

— Это имя мне незнакомо. Но, как я уже сказал, я здесь недавно. Если он имеет какое-либо отношение к контрабанде, — мрачно добавил Фредерикс, — рано или поздно я о нем услышу.

* * *

Следующую остановку они сделали в штаб-квартире полиции Майами. Там в расспросы было вовлечено несколько человек. Торнтон рассматривал графики дежурств и фотографии в отделе регистрации, пока Дэйн вел с лейтенантом полиции непонятный и совершенно безрезультатный разговор. Наконец они вышли из здания и сели в машину.

— Почти четыре, — сказал Дэйн, глядя на часы. — Пожалуй, следует сделать перерыв на некоторое время.

Торнтон чувствовал себя совершенно разбитым, насквозь промокшим от пота и почти сварившимся заживо. Он отметил, что Дэйн был по-прежнему свеж и собран.

— И чего мы добились этим марафоном? — спросил Торнтон.

— Поддержки постоянного давления.

— То есть?

— Мы должны поторопить всех, кто замешан в этом деле, — пояснил Дэйн. — На данный момент мы имеем активное сотрудничество множества местных и государственных агентств. Но у них есть и другая работа. Совершаются — или скоро будут совершены — другие кражи и другие убийства. Пройдет несколько дней, и сотрудничество станет менее активным. Поэтому мы должны действовать сейчас — или заставить действовать других.

— Понимаю, — медленно сказал Торнтон. — И именно поэтому вы вывалили на меня всю эту чепуху о моей возможной преступной деятельности? Вы надеялись, что что-то случится?

— Существует возможность, что это отнюдь не чепуха, — улыбнулся Дэйн.

Торнтон обдумал это заявление.

— А зачем же вы таскали меня повсюду? Чтобы те, кто замешан в преступлении, подумали, что я знаю больше, чем на самом деле?

— Полагаю, что они могут подумать так.

— А если в следующий раз стрелять будут в меня?

Дэйн пожал плечами. Похоже, его мало заботило, кто в кого будет стрелять — важно, что дело стронулось с мертвой точки.

— Чудесная система, мистер Дэйн, — сказал Торнтон. — Никто не знает позиций всех остальных. Вы просто распространяете атмосферу всеобщей подозрительности.

— Я не стал бы так расстраиваться по поводу слов мисс Варгас, — заметил Дэйн.

— А почему вы решили… Черт с ним! — махнул рукой Торнтон. — Я возвращаюсь в отель. Мне нужно принять душ.

— Хорошая идея. У нас впереди еще целый вечер.

— Опять кого-то будем подгонять?

— Возможно, — отозвался Дэйн. — Как бы то ни было, обещаю вам хороший ужин.

— Мы будем оказывать давление на метрдотеля?

Дэйн неожиданно усмехнулся.

— Нет. Но я хочу представить вас очень интересному человеку.

— Я не хочу встречаться с интересными людьми.

— Придется, — сказал Дэйн. — Это поможет вам завершить свое образование. И как я уже сказал, обещаю вам превосходный ужин.

— За чей счет?

— Возможно, заплатит интересный человек, — ответил Дэйн. — А если нет, то буду платить я.

— И вы всегда так хорошо относитесь к подозреваемым? — спросил Торнтон.

— Всегда, — заверил его Дэйн, — поскольку все это — за счет правительства.

Торнтон был слишком утомлен, чтобы спорить. Дэйн довез его до отеля и пообещал заехать за ним в восемь вечера.

Глава 10

Портье сообщил Торнтону, что в его отсутствие ему четыре раза звонил один и тот же человек. Звонивший не назвал своего имени. Также пришло два письма. Торнтон забрал их и поднялся в номер.

Одно письмо было от Дорис, его замужней сестры, жившей в Уотербери. В объемистом послании излагались смешные истории о муже и детях Дорис, сообщалось о здоровье дядюшки и пересказывались все новости и сплетни о приятелях и знакомых. «А ты знаешь, что Бобби Рейнс женился? А Дэн Макдональд, твой старый школьный приятель, помолвлен с девушкой из Рэдклиффа. А ты слыхал, что Эллиот Эйджер, кажется, нашел счастье во втором браке? Видишь, Билл, такое случается!»

Ее забота о нем была почти осязаема. Плотная почтовая бумага палевого цвета, ровные черные строчки просто исходили этой заботой. После смерти матери Дорис взяла на себя обязанность беспокоиться о нем; в этой привилегии ей невозможно было отказать.

Второе письмо пришло от Пола Ленсинга, приятеля Торнтона. Сейчас Пол работал в торговой фирме «Керлайсл» в Сан-Франциско. Торнтон решил, что прочтет это письмо после того, как примет душ.

Освежившись и побрившись, он почувствовал себя совсем другим человеком. Разыскав свежую рубашку и костюм, он уселся читать письмо Пола.

С Полом Ленсингом они познакомились в Индии. Примерно неделю они жили в одном коттедже на окраине Бароды, пока Пол не уехал на север, в Пакистан, где его ждала новая работа. Теперь, вернувшись в родимый офис, Пол непринужденно, но отнюдь не небрежно обрисовывал в своем письме обстановку в торговых кругах Западного побережья. Конечно, он слышал о происшествии в «Майами-Юг»: новости распространяются быстро. Он сочувствует. Но он отмечает общую нестабильность торговли в Карибском бассейне. Тарифы и квоты меняются каждый день, никогда нельзя сказать, кто будет у руля и как долго, невозможно даже угадать, когда твоя фирма будет конфискована и национализирована.

В конце письма Торнтону предлагалась работа. Он может вылететь в Сан-Франциско за счет «Керлайсл», посмотреть, как идут дела, поговорить с управляющими отделами, подумать. Никаких обязательств. Однако, писал Ленсинг, «Керлайсл» — это крупная компания с устойчивым капиталом, которой будет очень полезен человек, хорошо знающий Восток.

Торнтон отложил письмо. Он снова напомнил себе, как мало он должен «Майами-Юг». Он может отказаться от ведения дела. Он может сказать «до свидания» всем махинациям Дэйна, подозрениям Эстеллы, страхам Райерсона. Он может упаковать чемоданы и начать все заново в Калифорнии.

Эта мысль не вызвала у него энтузиазма. Слишком часто он начинал все сначала. Предложение действительно было многообещающим, но оно могло подождать.

Зазвонил телефон, и Торнтон поднял трубку. Наконец-то этот человек дозвонился — с пятой попытки.

— Мистер Торнтон?

— Да. Полагаю, это мистер Эберхарт?

Последовала долгая пауза, потом собеседник произнес:

— Да. Мистер Торнтон, вы не передумали?

— Здесь не о чем думать.

— Если дело в цене…

— Нет, — прервал его Торнтон. — Поймите, Эберхарт, я не могу продать вам оружие, потому что у меня его нет. Вы можете это понять?

С тем же успехом можно было втолковывать что-либо дубовому пню.

— Мистер Торнтон, я должен получить это оружие. Таков приказ. Назовите ваши условия.

— Черт бы вас побрал, я не могу назвать условия! У меня нет оружия! Я не знаю, где оно!

— Значит, вы не согласны, — промолвил мистер Эберхарт. — Боюсь, что этим вы навлекаете на себя большие неприятности, мистер Торнтон.

Затем раздался щелчок — Эберхарт повесил трубку.

* * *

Ровно в восемь часов Торнтон вышел из отеля. Дэйн заехал за ним столь же пунктуально. Он вырулил на Бискайский бульвар и поехал по направлению к 79-й улице. Торнтон рассказал Дэйну о звонке Эберхарта и о его отказе поверить в то, что он, Торнтон, не знает, где спрятано оружие.

— У многих преступников мозги работают только н одну сторону, — сказал Дэйн. — Эберхарт знает, что вы были в пустом складе, где сперва было спрятано оружие. Ему известно о вашем прошлом, когда вы близко соприкасались с контрабандой оружия. И он знает, что я придерживаю вас при себе. Этого ему достаточно, чтобы увериться окончательно.

— Он угрожал мне.

— Вам следует быть осторожным, — кивнул Дэйн. Он сказал это так, как будто разъяснял, что улицу следует переходить только на зеленый свет.

Целью их поездки оказался ресторан «Испанский дуб», располагавшийся на Коллинс-роуд неподалеку от Серфсайда. С одной стороны от ресторана находился мотель «Арабские ночи», с другой — торговый дом «Старинный гобелен», и ресторану приходилось прилагать все усилия, чтобы выжить в столь блистательном окружении. Нижняя половина здания, залитая потоком бегущих огней, была стилизована под гасиенду. Верхнюю часть украшали готические бойницы и зубчатые парапеты из искусственного камня. На остроконечных башенках полоскались под порывами океанского бриза знамена непонятной расцветки.

У дверей ресторана Дэйна и Торнтона встретил усатый метрдотель. Он провел их в главный обеденный зал, где им отвели столик и вручили меню размером со средневековый фолиант. По опыту Торнтон знал, что цены, как правило, прямо пропорциональны величине меню.

К их столику подошел круглолицый лысеющий человек в смокинге. Он улыбался и дружески протягивал руку.

— Дорогой мой мистер Дэйн! Я так счастлив, что вы посетили мой ресторан!

— С полным моим удовольствием, — тепло отозвался Дэйн. Он пожал круглолицему руку. Его улыбка выражала искреннюю приязнь. — Генерал Мендоса, позвольте вам представить мистера Уильяма Торнтона.

Торнтон пожал небольшую холеную, но тем не менее твердую и сильную ладонь Мендосы.

— Быть может, генерал не откажется присоединиться к нам за стаканчиком вина? — вопросил Дэйн.

— Буду счастлив, — ответил Мендоса, садясь за стол. — Но я больше не генерал. Теперь я просто мистер Мендоса. Как вам хорошо известно, мистер Дэйн, искусство войны далеко опередило все мои познания. Теперь мое единственное желание — владеть приличным рестораном в этом прекрасном городе.

За спиной Мендосы появились два официанта. Почти немедленно к ним присоединился распорядитель винного погреба, мрачный старик, одетый в черное и носящий на шее цепь с подвешенным к ней ключом — знак своей должности.

— Что мы будем пить ради такого замечательного случая? — спросил Мендоса. — Шампанское? Мистер Дэйн, мистер Торнтон, вас это устроит?

Торнтон кивнул. Дэйн сказал:

— Во время нашей последней встречи, генерал, мы пили коньяк.

— Помню. И рюмка хрустнула прямо у вас в руке, а? У вас все еще остался шрам?

Дэйн приподнял рукав. По внутренней стороне его широкого мускулистого запястья тянулся нитевидный, едва заметный шрам.

— Как скоро затягиваются старые раны! — промолвил генерал. — Скоро у вас ничего не останется на память обо мне.

— Я всегда помню вас, — ответил Дэйн, — есть у меня шрам или нет. Люди такого калибра, как вы — редкость в этом мире.

— Вы меня ошеломили, — признался генерал. — В самом деле. Но вы всегда были щедрым человеком.

Торнтон с досадой слушал этот нескончаемый поток комплиментов. У него было ощущение, что разговор идет на языке, который он едва-едва понимает. Это действовало ему на нервы. Кажется, все здесь знают всех — кроме него самого.

— Мистер Торнтон — ваш коллега? — спросил Дэйна Мендоса.

— Можно сказать, коллега, — отозвался Дэйн.

Мендоса счел это весьма забавным. Он обратился к Торнтону:

— Вы только посмотрите на него! У нашего мистера Дэйна все — «можно сказать». Он у нас, можно сказать, неуловимый!

Торнтон вежливо улыбнулся, хотя понятия не имел, о чем говорит генерал.

— Да-да, — продолжал Мендоса, обращаясь к нему, — вам не следует обманываться на его счет. О, наш старый добрый мистер Дэйн! Больше всего на свете он любит надевать на себя этакую англосаксонскую маску — спокойствие, вежливость, осторожность. Но под этой неприметной внешностью скрывается пламенная натура, как у истинного латиноамериканца. Вы еще не заметили этого, мистер Торнтон? Вы не заметили, что мистер Дэйн выполняет свою работу — к чем бы она ни заключалась — в столь неподражаемом стиле. с присущим только ему чутьем и размахом?

— Ваш собственный стиль столь же неподражаем, генерал, — заметил Дэйн.

— Ах, — вздохнул Мендоса с наигранной печалью, — я слишком много говорю. Но чего ожидать от уже немолодого эмигранта? Чего ожидать от латиноамериканца, склонного к пространным рассуждениям? И когда ты уже не можешь много делать, остается только много говорить.

Мендоса действительно говорил много; но это многословие не меняло выражения его немигающих кошачьих глазок. Этот полнеющий человек в вечернем фраке сохранял военную выправку. У Торнтона сложилось впечатление, что Мендосе нравится болтать ерунду. Он тщательно культивировал эту клоунскую маску, так же, как Дэйн — свой образ осмотрительного человека.

После вина Мендоса попросил разрешения заказать для них ужин. Они с Дэйном продолжали беседовать. Торнтон решил, что эти двое некогда были близкими друзьями. И происходило это явно в Южной Америке.

— А теперь вы в Майами, — сказал Мендоса. — Можно ли надеяться, что вы задержитесь здесь подольше?

— Зависит от обстоятельств, — ответил Дэйн. — Возможно, что дело вскоре будет завершено. Тогда я должен буду отбыть.

— Это будет печально. Я еще даже не показал вам свой дом. Это чрезвычайно уютное обиталище.

— Уверен в этом, — отозвался Дэйн. — Я хотел бы когда-нибудь взглянуть на него.

— Вам и вашему другу у меня дома всегда рады. В любое время, когда вам позволят обязанности агента ЦРУ.

— Сейчас я работаю на Департамент финансов, — поправил Дэйн.

— Конечно. Я и забыл, насколько вы непоседливы.

— В этом мы схожи.

Мендоса расхохотался.

— Я больше не непоседлив. Поверьте мне, мистер Дэйн, то, что я делал в юности, как будто бы совершал совсем другой человек. Войны и завоевания — иллюзия; куда более ценны покой и ясность. Я испросил американского гражданства.

— Знаю, — кивнул Дэйн.

— Мое единственное желание — остаться здесь и мирно заведовать этим маленьким рестораном. Непоседливость — это болезнь, которую излечивают годы.

— Я не ждал услышать подобное от вас, генерал, — сказал Дэйн. — Несколько лет назад…

— Это были тревожные времена, — поспешно прервал его Мендоса. — Я счастлив, что эти времена позади.

После трапезы Дэйн и Торнтон собрались уходить. Дэйн полез было в нагрудный карман за бумажником, но Мендоса положил ладонь на его руку.

— Нет, мистер Дэйн, оставьте это удовольствие мне.

— Благодарю вас, генерал, но я настаиваю на том, что платить должен я.

— А я отказываю, — возразил Мендоса. — Вы платили в прошлый раз. В Каракасе, помните?

Дэйн улыбнулся и кивнул.

— На этот раз удовольствие причитается мне, — сказал Мендоса.

Глава 11

— И что вы о нем думаете? — спросил Дэйн на обратном пути в отель Торнтона.

— Трудно сказать, — отозвался Торнтон, помолчав несколько секунд. — Он много говорит.

— Он нервничал.

— И он, кажется, хорошо вас знает.

— Можно сказать, что знает.

— «Можно сказать!» «Наш старый добрый мистер Дэйн!» Он на самом деле был генералом?

— О да. При Пересе Хименесе он был большим человеком в Венесуэле. Он командовал одной из немногих армий, которые не были разбиты при первом же натиске повстанцев. После того как борьба стала безнадежной, он отступил из Каракаса в Баранквилью. Это был впечатляющий маневр. Если бы у Хименеса было еще два таких генерала, он остался бы у власти.

Дэйн помолчал несколько минут. Машина свернула на 79-ю улицу.

— Еще до Венесуэлы Мендоса сделал чрезвычайно интересную карьеру. Он был начальником тайной полиции во время правления Стресснера в Парагвае, до беспорядков сорок восьмого года. Стресснер почему-то решил, что Мендоса работает на две стороны, и потому Мендосе пришлось уходить через границу в Боливию. С собой он захватил немалую долю «Эль Банка де Парагвай». В Боливии он недолгое время был весьма популярной персоной. Он продавал там парагвайские военные секреты. Боливийцы страстно желали узнать их, они по-прежнему помнили чакскую войну. Потом Мендоса сбежал из Боливии.

— Почему?

— Оказалось, что его сведения были неточными.

— А в нашем деле Мендоса замешан?

— Буду очень удивлен, если это не так.

— Но почему вы так думаете? Разве какие-либо улики указывают на это?

— На определенном уровне, — пояснил Дэйн, — не нужны прямые улики, чтобы предположить участие человека в деле, достаточно умозаключений. Если вы связались с перевозкой оружия в Карибском бассейне, то следует знать, что этими перевозками управляют — на самом верху — несколько человек. Поскольку Мендоса находится в Майами, мы вправе заключить, что он участвует в игре, если не будет доказано обратное.

Торнтон почувствовал легкое замешательство. Он мог представить себе цепочку подозрений, ведущую к некоему совершенно непредставимому мистеру Икс. Но Дэйн указывает на человека, не имея для этого совершенно никаких видимых улик! И все же, когда Торнтон думал об этом, он находил логичным, что главари одной властной структуры должны знать главарей другой. Доказательства — это другой вопрос; но глава ведущей преступной группировки может сохранять анонимность не в большей степени, нежели глава государства.

Они подъехали к отелю, где проживал Торнтон. Когда Дэйн остановил машину у края тротуара, Торнтон сказал:

— Полагаю, наш визит к Мендосе усилил давление?

— Надеюсь, — ответил Дэйн. — Думаю, факт вашего появления вместе со мной подхлестнул любопытство генерала. Он должен гадать, какую роль вы играете в этом деле.

— Он достаточно легко может узнать, что я работаю на «Майами-Юг».

— Вероятно, он уже знает это, но сомневаюсь, что он в это поверил. Для Мендосы вы еще одна неизвестная в уравнении. Это должно тревожить его.

— Разве люди не пытаются сократить в уравнении лишние неизвестные?

— Пытаются.

— И что дальше?

— Мы просто подождем и посмотрим, что выйдет, — сказал Дэйн. — Я позвоню вам завтра.

Портье сказал, что никто не передавал для Торнтона никаких посланий. Торнтон взял у него ключ от номера, поднялся на лифте на одиннадцатый этаж, отпер дверь, вошел и нажал выключатель.

Свет не зажегся. Кто-то, стоявший до этого за дверью, с силой захлопнул ее. Торнтон услышал шум и отшатнулся за миг до того, как что-то тяжелое и твердое врезалось в стену в том месте, где он только что стоял.

В комнате царил полный мрак — видимо, занавески были задернуты. Торнтон чувствовал запах пота и чеснока. Кто-то крался к нему в темноте. Торнтон ударил, и его кулак задел чье-то плечо. Он ударил снова и промахнулся. Удар по ребрам отбросил его к стене. По-прежнему ничего не видя, он выпрямился и вновь нанес удар. На этот раз его кулак врезался во что-то твердое и выпуклое, и запястье пронзила боль. Видимо, он попал налетчику по голове. Он прицелился кулаком пониже, стукнув по шее. Присев, он нанес еще один удар, в живот.

За спиной Торнтона послышались шаги. Он попытался обернуться, но в черепе словно взорвалась бомба. Торнтон почувствовал, что плывет по воздуху, как будто сила тяжести вдруг исчезла совсем.

* * *

…Когда Торнтон пришел в себя, он обнаружил, что лежит на полу в своем номере. Свет был включен. Кто-то подложил ему под голову подушку и накрыл ноги одеялом. «Очень любезно с чьей-то стороны», — подумал он. Он попытался сесть, потом решил, что делать этого не следует. Комната стремительно расплылась перед глазами.

Когда зрение вновь стало отчетливым, Торнтон заметил, что рядом с ним стоит на коленях Эстелла Варгас. Она сняла с его лба мокрую салфетку и положила другую. Первую салфетку она бросила в тазик, стоящий на полу позади нее, и с тревогой посмотрела на Торнтона.

— Вы можете говорить? — спросила она. — Надеюсь, у вас нет сотрясения мозга.

— Нет, полагаю, сотрясения нет, — ответил Торнтон. Он сел, чувствуя слабость и дурноту. Кожу головы словно бы несколько дней вялили на солнце. На затылке была большая шишка. На ощупь — не меньше бильярдного шара.

— Кто ударил меня?

— Не знаю, — отозвалась Эстелла. — Когда я вошла в ваш номер, вы лежали на полу без сознания. Вашу комнату, судя по всему, обыскали.

Осторожно поворачивая голову, Торнтон осмотрелся. Занавески на окне были раздвинуты. Содержимое его чемоданов было вывалено на пол, подкладка всех костюмов вспорота. Даже матрас на кровати зиял разрезом.

— Управляющий отеля будет чрезвычайно рад, — хмыкнул Торнтон. Он решил было подняться, но потом передумал и остался сидеть, осторожно ощупывая затылок.

— Сильно болит? — спросила Эстелла.

— Естественно. Мисс Варгас, вы видели этих людей?

Она покачала головой:

— Когда я вошла в номер, свет был выключен и выключатель не работал. У меня в сумочке был карманный фонарик, и я огляделась. Оказалось, что пробки были выкручены. А вы лежали на полу и стонали.

— Прелестная картинка, — сказал Торнтон. — Ну что же, мисс Варгас, вам должно быть понятно, что эти люди ударили меня по голове и обыскали мой номер, чтобы обеспечить мне достоверное прикрытие.

— Пожалуйста, мистер Торнтон…

— А возможно, здесь никого и не было. В этом случае я сам устроил тут беспорядок, а потом шарахнул себя по голове. Какой вариант вам больше нравится?

— Поверьте, — сказала Эстелла, — я очень сожалею, что подозревала вас. Я должна доверять мнению мистера Дэйна. Я прошу прощения, если сказала что-то оскорбительное для вас.

— Забудьте, — отозвался Торнтон. Экспериментальным путем он выяснил, что может сесть в кресло, не испытывая особых мучений. В голову ему пришла некая мысль. — Мисс Варгас, если вы звонили в номер от портье, вы не могли получить ответа.

На бледном оливковом лице Эстеллы появился легкий румянец.

— Ну, по правде говоря, я и не звонила. Я просто поднялась наверх.

— В самом деле? И обнаружили, что дверь открыта?

— Нет, она была закрыта. Я постучалась, но вы не ответили. Поэтому я… я…

— Вы решили войти во что бы то ни стало. И как вам это удалось сделать без ключа?

— Двери номеров в отеле очень легко открыть, — пробормотала Эстелла. Она чувствовала себя крайне неловко.

— Вы пришли, чтобы произвести в моей комнате обыск, не так ли?

— Сначала да. Но на самом деле мне и мысли не пришло…

— Уверен, что нет, — сказал Торнтон. Он дошел до шкафа, чтобы взглянуть на свои вещи. Выглядели они так, словно над ними хорошо потрудился вооруженный бритвой сорванец.

— И все же вы обыскали комнату? — спросил он.

— Да. Я подумала, что эти люди оставили что-нибудь. Какие-нибудь улики.

— Звучит правдоподобно.

— Это правда. Мистер Торнтон, у меня были веские причины подозревать вас. Возможно, мистер Дэйн считает, что с вами все в порядке, но у меня есть право на собственное мнение. Я не работаю на мистера Дэйна, мы с ним сотрудничаем в этом отдельно взятом случае. Я знаю, что он сделает все возможное, чтобы этот груз оружия не попал по назначению. Но он не так заинтересован в этом деле, как я.

— Почему?

— Потому что это оружие не будет использовано против его страны, — сказала Эстелла. — Это оружие используют против моей родины.

Глава 12

Торнтон окинул взглядом кавардак, царивший в номере. Два костюма из легкого шелка и один из дакрона были искромсаны в куски. Интересно, кто за это заплатит? И кто возместит отелю ущерб, нанесенный номеру? Боль в голове слегка ослабла, и теперь Торнтон чувствовал, как ноют ушибленные места на ребрах. Он мрачно смотрел, как Эстелла осторожно обходит кучи хлама. В этот момент ему мало было дела до того, на чью страну готовится нападение.

— Как вы думаете, что они искали? — спросил он.

— Какие-либо документы. Возможно, они хотели знать, на кого вы действительно работаете.

— И вы искали то же самое?

— Мистер Торнтон, я уже объяснила…

— Замнем, — перебил ее Торнтон. — И не будете ли вы так добры не называть меня больше мистером Торнтоном? Я полагаю, что наше знакомство уже продвинулось достаточно далеко, чтобы вы называли меня Биллом.

— Хорошо, — отозвалась Эстелла. — Полагаю, нам следует немедленно уведомить о происшедшем мистера Дэйна.

Торнтон кивнул и с надеждой сказал:

— Может быть, они обыскали и его комнату? Вы не могли бы набрать номер, Эстелла?

Шел четвертый час ночи, но Дэйн ответил на звонок сразу же. Судя по голосу, события вечера его не удивили. И даже порадовали.

— Все к лучшему, — уведомил он. — Это означает, что они занервничали. Обыск в вашем номере был ошибкой. Возможно, они допустят и другие просчеты.

— Надеюсь, что объектом их просчетов будет теперь кто-нибудь другой, — отозвался Торнтон.

— Вы тоже сделали ошибку, — сказал ему Дэйн. — Когда свет не зажегся, вам следовало немедленно уходить.

Несомненно, сам мистер Дэйн именно так и поступил бы в первую очередь; но не каждый способен реагировать на обстановку, как военный гений. Торнтон даже не стал отвечать ему.

— В то же время, — продолжал говорить Дэйн, — у нас появилось еще несколько предметов для рассмотрения. Этим вечером полиция округа нашла грузовик — вероятно, тот, которым воспользовались похитители. Он был брошен на дороге номер 1 в десяти милях от Форт-Лодердейла.

— Полагаю, что контейнеров в нем уже не было.

— Конечно. И все же это уже кое-что. И еще мы получили рапорт от таможенников о корабле, заходившем в Порт-Какао для ремонта вчера поздно вечером. Корабль отбыл, даже не забрав заказанных приборов. На это стоит взглянуть. Вы готовы выехать отсюда в семь утра сегодня?

Торнтон ответил, что будет готов. И в семь тридцать они с Дэйном уже ехали по дороге А1А, направляясь на север от Золотого Берега в Порт-Какао.

Солнце уже начало припекать, когда они достигли небольшой кучки магазинов, разбросанных вокруг порта. Все было закрыто, и Торнтон припомнил, что сегодня воскресенье. Они проехали мимо чахлых сосенок по асфальтовой дороге, ведущей к докам. Узкая гавань Порт-Какао была пригодна скорее для стоянки прогулочных лодок, чем для чего-то более серьезного. С одной стороны гавани над длинным грузовым причалом возвышался дряхлый подъемный кран.

Кабинет начальника порта находился на втором этаже старого склада сборной конструкции. Они постучали, и хриплый голос пригласил их войти.

Начальника порта звали Джордж Кларрис. Это был краснолицый человек лет пятидесяти, с заметным брюшком, одетый в засаленную одежду цвета хаки. От него пахло несвежим пивом. Стены его кабинета были увешаны бездарно выполненными морскими пейзажами. Другие картины лежали на стульях, а на мольберте красовалась незаконченная акварель — вид на гавань на закате.

— Давайте я уберу парочку этих картин, чтобы вы могли сесть, — сказал Кларрис. Он освободил два шатких складных стула.

Дэйн заявил:

— Вы сообщили, что вчера сюда заходил корабль, нуждающийся в ремонте. Мы хотели бы услышать об этом.

— Верно, — ответил Кларрис. — Вся информация у меня тут, в блокноте.

Он взял со стола записную книжку в пластиковой обложке и стал листать страницы.

— Вот. Маленькое каботажное судно под названием «Трентон», примерно пятьсот тонн, пришло в гавань, запрашивая помощь сигналами. Оно встало на якорь, механик сошел на берег и сообщил мне, что на мостике произошел взрыв и они потеряли часть приборов. Когда это случилось, они пересекали Гольфстрим, и потому они зашли в первый же судоходный порт. Они хотели знать, не мог бы я предоставить им детали для ремонта.

— А вы могли?

— Конечно. У нас в городе есть магазин запчастей. Но, естественно, в ассортимент не входят судовые приборы, поэтому я послал за ними в Майами.

Торнтон спросил:

— А почему «Трентон» не потратил еще час и не зашел в порт Майами?

— Они сэкономили на этом время, — пояснил Кларрис. — В этом сезоне в Майами толкучка. Они могли бы потратить большую часть дня только на поиски места для стоянки, покуда механик ездил бы на берег за приборами. А тут все по-другому. Большие корабли к нам не заходят.

— Пока все выглядит вполне естественно, — отметил Дэйн. — Что случилось потом?

— «Трентон» не стал дожидаться заказанных приборов. Он ушел еще до того, как я вернулся.

Дэйн поощрительно кивнул.

— Это одно, — продолжал Кларрис. — Пойдемте на причал, и я покажу вам другое.

В дальнем конце причала Кларрис указал на свежие царапины на почерневшем дереве настила. Рядом в луже мазута стояла грузовая тележка. Возле крана сидел маленький старичок в белых парусиновых брюках и кепке с козырьком. Он был тонким и иссохшим, словно сучок, но глаза его смотрели пристально и настороженно, словно у ящерицы.

— Ты показал им, Джордж? — спросил он.

— Показал, — ответил Кларрис. — Расскажи им, Тед.

— Ну, сэр, — начал Тед, — не успел Джордж умчаться в Майами, как эти парни подогнали свой кораблик поглубже в бухту. А еще орава парней приехала на причал на крытом грузовике кремового цвета и стала грузить что-то.

— А что делали вы? — спросил Дэйн.

— Ничего не делал, — ответил Тед. — Было немного странно, что эти парни взялись за погрузку после того, как уехал Джордж, но, черт побери, многие из этих корабельных ребят слегка со странностями. Я просто пришел порыбачить. Они погрузились, отчалили и уплыли из гавани. Я подождал, пока вернется Джордж, и рассказал ему об этом.

— Вы видели, что они грузили?

— Большие контейнеры. Должно быть, девять или десять.

— На контейнерах была маркировка?

— Не было. Все они были выкрашены в черный цвет. Судя по тому, как скрипела лебедка, эти ящики были очень тяжелыми.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Дэйн.

— А больше и говорить-то нечего. Это видел не только я. Молодой Том Бейкер тоже. Он гонял по бухте на своей «Колючке». Может, видела еще пара человек. Как бы то ни было, я дождался Джорджа и рассказал ему все. Джордж был вне себя.

— Действительно, был, — подтвердил Кларрис. — Ни одно судно не имеет права грузиться или разгружаться здесь без моего разрешения. У нас маленький порт, но мы работаем честно. То, что они сделали — нарушение закона. Грузились без разрешения, без уплаты за пользование причалом, без досмотра и всего такого прочего. Я пытался сообразить, почему они не дождались этих приборов. Чем больше я об этом думал, тем больше меня беспокоило что-то в этом корабле. — Кларрис выдержал драматическую паузу и продолжил:

— Я не особый знаток по части идентификации кораблей такого типа. Парусники — другой разговор. А эти — на мой взгляд, они все похожи. И все-таки этот кораблик мне что-то напомнил. Так что я просмотрел свой блокнот, чтобы узнать, не заходил ли «Трентон» сюда прежде. Не заходил. Но черт меня побери, если его опознавательные знаки были не теми же самыми, что у «Гелиоса».

— Я тебе говорил, что это был тот же самый корабль! — вмешался Тед. — Я тебе говорил!

— Сперва я подумал, что старик малость перегрелся на солнце, — сказал Кларрис. — Я и вообразить не мог, зачем «Гелиосу» понадобилось заходить в эту гавань под другим именем и другим флагом. Потом я вспомнил об уведомлении, которое таможенники рассылали касательно «Гелиоса». Поэтому я и сообщил вашим людям.

— Разве вы не могли узнать корабль, который прежде заходил в ваш порт? — спросил Дэйн.

Кларрис пожал плечами:

— Я уже говорил, что, на мой взгляд, все эти мелкие суденышки похожи одно на другое. Я знаю в лицо капитана и боцмана. Но сейчас они на берег не сходили.

— Когда «Гелиос» был здесь в прошлый раз?

— Примерно два месяца назад. Он взял партию цемента и кучу разного товара.

— Кто экспортировал груз?

— «Майами-Юг», — ответил Кларрис. — Это все есть в блокноте. Те же сведения вы могли бы получить в главной таможенной конторе в Майами.

— Заходят ли к вам регулярно другие суда?

— В последние несколько лет — нет, — сказал Кларрис. — Десять или двенадцать лет назад у нас процветал маленький бизнес по экспорту цитрусовых. Но нынче все пришло в упадок. На юге — Майами, на севере — Болотистый Порт и Палм-Бич. У них и бухты получше, и возможностей побольше, чем у нас.

— В таком случае, — заметил Дэйн, — почему же «Майами-Юг» по-прежнему отправляет часть груза через ваш порт? Как вы полагаете?

— Нет, минутку, — вмещался Торнтон. — В данном случае у «Майами-Юг» нет выбора. Мы согласились доставлять товары от производителя в порт и на корабль по выбору получателя. И не наша вина, что он выбрал Порт-Какао.

— А чем провинился наш порт? — с жаром возразил Кларрис. — В общем-то здесь для маленьких кораблей есть некоторые преимущества. У нас и причалы лучше, и цены за погрузку ниже, чем в Мамами или Палм-Бич. У нас нет проблем с работой, нет лоцманских сборов, нет краж. Для организации с урезанным бюджетом мы работаем чертовски хорошо.

— Это точно, — радостно согласился Тед. — Мы всем покажем, где раки зимуют!

— Во-во, — кивнул Кларрис. — Вы сами можете проверить все бумаги и просмотреть графики. Так я и сказал мистеру Райерсону, когда он стал подумывать о том, чтобы перенести погрузку товара для «Делакура» в Майами.

— Минутку… — начал было Торнтон.

— Знаю, знаю, — перебил его Кларрис. — Это заказчик, а не экспортер, выбирает порт, в котором груз принимается на борт. Но взгляните фактам в лицо. Экспортер знает обстановку. Ему известны все порты на побережье, все возможности складирования, все расценки. К его мнению касательно выбора порта следует прислушаться.

— И вы утверждаете, что этот порт выбрал мистер Райерсон? — спросил Торнтон.

— Я не утверждаю ничего, — ответил Кларрис. — Я просто говорю, что я обсуждал с мистером Райерсоном возможности Порт-Какао. Если это означает, что он выбрал наш порт, то я тут ни при чем.

Дэйн удержал Торнтона от дальнейших комментариев, сказав:

— «Трентон» не сообщил, куда он направлялся?

— Нет.

— Куда обычно «Гелиос» ходит отсюда?

— Зависит от груза. Иногда заходит в Нассау, иногда в Гавану. После этого делает остановки в Санта-Катарине и Сиудад-Трухильо, потом обходит Ямайку и возвращается вдоль побережья Центральной Америки. Скажите, мистер, а что было в тех контейнерах?

Дэйн поджал губы, три вертикальные морщины пробороздили его лоб.

— Товар, подлежащий таможенной пошлине, — ответил он.

Глава 13

— И что теперь? — спросил Торнтон, когда они возвращались к машине Дэйна.

— Теперь это уже проблема, — ответил Дэйн. Он шел, сунув руки в карманы и склонив голову. Выглядел он усталым и удрученным.

— А береговая охрана не может перехватить «Гелиос»?

— У него было время, чтобы выйти из прибрежных вод Соединенных Штатов. Даже если бы мы знали, где он находится, то мне понадобилось бы разрешение Госдепартамента на арест иностранного судна, находящегося в нейтральных водах. К тому времени, как я получил бы это разрешение — если получил бы — «Гелиос» уже ушел бы. Все движется слишком быстро, мы не успеваем, Торнтон. Противник сделал резкий рывок вперед.

— Вы не можете мне сказать, кто же все-таки купил его?

— Насколько я знаю, — отозвался Дэйн, — заказ на этот груз поступил из Доминиканской Республики.

Они сели в машину. Дэйн развернул ее и вырулил на узкую асфальтовую дорогу.

Торнтон спросил:

— Ведь это же не первый случай контрабанды оружия, верно?

— Конечно, не первый.

— И это в самом деле так важно — перехватить его сейчас, когда оно покинуло Соединенные Штаты?

— Да.

— Боюсь, что не понимаю причины такой спешки.

— Причина в том, что этот груз — последний. И самый большой.

— Я могу понять, что необходимо пресечь проникновение оружия в Карибский бассейн, — сказал Торнтон. — Ясно, что мы приложим все усилия, чтобы не допустить этого проникновения. Но мы не можем помешать Доминиканской Республике заказывать оружие в Британии, Западной Германии или даже Чехословакии, ведь так?

— Не можем.

— Тогда почему они этого не делают?

— Потому что все не так просто. Предыдущие партии оружия поставлялись из Соединенных Штатов. Это означает, что у них есть оружие систем «гаранд», «браунинг» и «томпсон», к которым бельгийские или чешские патроны не подходят. Доминиканцы не хотят переходить на «брены» и «шкоды» — ведь у них уже в наличии большой запас патронов 30-го калибра. Патроны должны соответствовать оружию, а оружие, которое они покупают, должно быть соответствующего калибра. Но даже если бы доминиканцы решили закупить оружие и патроны другого калибра в Европе, они не смогли бы получить это оружие немедленно. Это же нужно послать агента, заключить сделку, проверить кредитоспособность и перевезти груз. На все это потребуется время, а времени у них в обрез.

Несколько секунд Дэйн молча вел машину, а потом спросил:

— Торнтон, вы когда-либо слышали о Синей дивизии?

— Не думаю. Это так важно?

— Чрезвычайно.

Далеко впереди на дороге, петляющей среди дюн, Торнтон заметил кремового цвета автомобиль, ехавший им навстречу. Когда расстояние сократилось, он увидел, что это грузовик, идущий на высокой скорости прямо посередине узкой дороги.

— Дэйн…

— Вижу, — отозвался Дэйн. — Держитесь покрепче. Я полагаю, они собираются протаранить нас.

Торнтон обеими руками уперся в переднюю панель. С ужасом и удивлением он заметил, что Дэйн тоже едет по центру дороги. Два автомобиля шли на лобовое столкновение. Высокие бамперы грузовика блестели на утреннем солнце, словно зубы дракона. Грузовик был маленьким, но выглядел достаточно тяжелым, чтобы переехать их без большого для себя вреда.

Если бы Торнтон был за рулем, он немедленно нажал бы на тормоза, пытаясь превратить катастрофу в незначительное столкновение. Но Дэйн поступил иначе. Он буквально вжимал акселератор в пол. На его лице появилось выражение упрямства, брови сошлись на переносице, на плотно сжатых губах заиграла чуть заметная улыбка. Казалось, он наслаждался грядущим столкновением. Спидометр показывал уже больше шестидесяти миль в час.

Справа дюны уступили место широкой илистой канаве, по ту сторону канавы росли кипарисы и сосны. Слева возвышался крутой гладкий склон дюны. Торнтон решил, что Дэйн сошел с ума. Ему отчаянно хотелось перехватить руль и предотвратить столкновение. Ускорение вжимало его в спинку сиденья. Он съежился, предчувствуя удар.

Дэйн заставил машину слегка вильнуть вправо, в сторону канавы и сосен. Грузовик повернул в ту же сторону. И за миг до столкновения. Дэйн резко вывернул руль влево. Торнтону показалось, что стальные клыки лязгнули буквально в миллиметре от бока их машины. Затем грузовик остался позади, а их автомобиль, накренившись под угрожающим углом, вспахал рыхлый склон дюны. Торнтону пришлось уцепиться за ручку двери, чтобы не упасть на Дэйна. Он услышал, как шины скрипят по песку, и почувствовал, что машина накренилась. Они скатились с дюны и с силой ударились об асфальт дороги. Передняя шина лопнула.

Когда Дэйну удалось остановить машину, грузовик уже скрылся из виду.

Вместе они сменили колесо. Судя по виду, Дэйн был доволен — как будто все проблемы, терзавшие его, разрешились во время этого инцидента. Дальнейший путь в Майами протекал мирно и спокойно. Когда Торнтон зажег сигарету, он с досадой заметил, что руки его все еще дрожат. С еще большей досадой он покосился на лицо Дэйна. Судя по всему, это происшествие одним махом исцелило Дэйна от депрессии. Когда они выехали на 79-ю улицу, он что-то мурлыкал себе под нос.

— Не скажете ли мне, о чем это вы поете?

— Я думал об этом грузовике. Понимаете, это словно ряд картинок.

— Нас едва не убили, черт побери.

— Не убили бы, — возразил Дэйн. — Я мог съехать на любую сторону дороги. На самом деле с их стороны это была неуклюжая попытка, продиктованная отчаянием, без малейшего шанса на успех.

Торнтон, припомнив лязг стальных клыков у бока машины, не смог согласиться с Дэйном.

— С успехом или нет, но они попытались. Полагаю, что они попытаются еще раз.

— Весьма вероятно. В любом случае ситуация изменилась.

— Почему?

— Груз уже за пределами Соединенных Штатов, — пояснил Дэйн. — Но поскольку на нас напали уже ПОСЛЕ его успешного вывоза, то мы можем предполагать, что груз по-прежнему остается в пределах досягаемости. Иначе с чего бы им так беспокоиться по поводу нашего расследования?

— Может быть, мы им просто не понравились.

Дэйн покачал головой:

— Не в этом дело. Они хотят убрать нас со сцены, потому что у нас все еще есть возможность перехватить это оружие.

— Но если они убьют вас, то разве ваше место не займет другой агент?

— Займет, конечно. Но это означает потерю времени и перерыв в ходе расследования.

— Ладно, — сказал Торнтон. — Если я правильно понял, оружие находится на корабле вне территориальных границ Соединенных Штатов. Верно?

— Да.

— Тогда я не понимаю, как мы можем перехватить его. Им остается только выгрузить его в Доминиканской Республике.

— Оружие не попадет в Доминиканскую Республику, — возразил Дэйн. — Я не знаю, куда они направляются, но только не туда.

— Разве заказ на оружие поступил не из Сиудад-Трухильо?

— Оттуда.

— Тогда почему они везут груз не туда, откуда поступил заказ?

— Чтобы понять это, — ответил Дэйн, — вам нужно знать кое-что касательно политики в Карибском бассейне и, конечно, вам следует знать кое-что о Синей дивизии.

Дэйн помолчал несколько секунд, пытаясь припарковать машину у отеля.

— Мне нужно позвонить в несколько мест, — сказал он Торнтону. — И полагаю, нам следует сообщить все полученные данные мисс Варгас. После этого я с радостью расскажу вам о Синей дивизии.

Они вышли из машины и направились в отель, где жил Дэйн. Торнтон размышлял о словах начальника Порт-Какао. В первый раз у него возникли сомнения в том, что «Майами-Юг» не была замешана в нелегальных перевозках оружия.

Глава 14

Уединившись в телефонной будке, Стивен Дэйн набрал междугородный код Вашингтона, а потом нужный ему номер. Пока сигнал преодолевал многочисленные подстанции, Дэйн мурлыкал песенку и курил сигарету. Наконец послышались гудки, и Дэйн нажал на кнопку «ответ».

На том конце провода трубку сняла секретарша:

— Приемная мистера Бидера.

— Это мистер Дэйн. Твой начальник на месте, киска?

— Я сейчас посмотрю, мистер Дэйн. — В голосе секретарши явственно слышался трепет. Дэйн усмехнулся и стал ждать. Через несколько секунд мужской голос настороженно спросил:

— Как ты там, Стив?

— Отлично, Харви. А ты?

— Великолепно.

— Жена и дети здоровы?

— Здоровы. — Настороженность в голосе собеседника стала более отчетливой: когда Дэйн задает личные вопросы, следует быть начеку. — Что я могу сделать для тебя?

— Ну, Харви, у меня есть маленькая привилегия попросить тебя кое о чем.

— Конечно, Стив. Все, что сможет сделать мой отдел…

— Неофициально.

— Стив, я же говорил тебе в прошлый раз…

— Харви, я хочу всего-навсего просмотреть кое-какие ваши документы. Отчеты о подоходных налогах мистера Джорджа Кларриса из Порт-Какао, Флорида, мистера Джозефа Райерсона из Майами, мистера Эдварда Джексона из Майами, мистера Уильяма Торнтона из Майами. Отчеты за последние три года плюс любая другая информация по финансам, относящаяся к этому делу. Также я хочу просмотреть регистрационные документы корпорации «Майами-Юг» и все бумаги, какие у вас есть по фирме «Артуро Делакур», главный офис в Мехико-Сити, филиал в Майами. А также список держателей контрольного пакета этих двух фирм. У тебя это все есть?

— У меня — есть, — отозвался Бидер. — Но ты этого не получишь.

— Харви, не затрудняй мне работу.

— Черт возьми, Дэйн, ты знаешь, что не уполномочен проверять отчет по подоходным налогам. И ты еще имеешь наглость обращаться ко мне! Ищи официальные пути. — Он говорил это монотонно, словно повторяя давно заученный обряд, он был жрецом бюрократии, охраняющим неприкосновенную святыню документации. — Однажды, в этом деле с депортацией, я сделал это для тебя, но тогда же я сказал тебе, что это в первый и последний раз. Ты не можешь всякий раз ссылаться на чрезвычайные обстоятельства.

— Мы оба работаем в Департаменте финансов, — напомнил Дэйн. — Где же старый дух товарищества?

— В аду мы оба будем работать! — желчно хмыкнул Бидер. — На чем ты пытаешься меня подловить? Ты работаешь на любой департамент, на который хочешь работать. Сегодня — финансы, завтра — морское ведомство, послезавтра ты снова вернешься в свое вонючее ФБР. И это ты будешь говорить мне о духе товарищества?

Дэйн затушил сигарету и стал ждать. После минутного молчания Бидер спросил:

— Ты еще здесь?

— Да.

— Нет, я этого не могу. Совсем не могу. Дэйн, существуют законы и предписания, регулирующие поступление информации в правительственные агентства и в их отделы. Существуют определенные правила, которые все — даже ты — должны соблюдать. — Теперь Бидер буквально умолял. — Ты ведь понимаешь это, правда?

— Конечно, понимаю, — доброжелательно сказал Дэйн. — Если не можешь — значит, не можешь.

— Я рад, что ты так считаешь. Ничего личного.

— Конечно, нет. Я попытаюсь получить эти сведения по другим каналам. Передавай привет Долорес.

— Кому? — переспросил Бидер.

— Ты хочешь сказать, что забыл Долорес? Разве ты больше не виделся с ней?

— Нет. В тот раз я был пьян. Это была ужасная ошибка.

— Верно, — отозвался Дэйн. — Ну, до встречи.

— Минутку, — возразил Бидер. — Почему ты вдруг вспомнил эту женщину?

— Да так, просто пришло на ум. Мы в ту ночь славно повеселились, Харви.

— Я, должно быть, тогда совсем рехнулся, — сказал Бидер. — Я понять не могу, зачем я… сошелся… с этой женщиной.

— Сошелся? Чудесное словечко.

— Дэйн! Ты обещал никогда не заговаривать об этом. Я был пьян и в совершенно невменяемом состоянии. Мне надо было как-то разрядиться. Это…

— Я понимаю, — отозвался Дэйн. — Это тебя беспокоит. Давай не будем говорить об этом.

— Если только моя жена узнает…

— Будем надеяться, что не узнает.

— Дэйн, ты что, шантажируешь меня?

— Прошу прощения?

— Это шантаж, ведь так? Ты собираешься разгласить эту историю, если я не дам тебе то, что тебе нужно. Так?

— Надеюсь, твоя секретарша тебя не слышит, — вежливо сказал Дэйн.

— Не слышит. Я прав?

— Твои предположения нелепы, — ответил Дэйн. — Где это слыхано, чтобы один правительственный служащий шантажировал другого, чтобы получить информацию о соучастниках преступления? Этаже будет невероятная глупость. Как скоро ты сможешь переслать мне эти данные, Харви?

Бидер был из тех людей, которым нужно высказаться, чтобы охладить свою ярость.

— Дэйн, тебе абсолютно неведомы моральные нормы. Ты ничем не лучше тех негодяев, за которыми охотишься. Ты даже хуже, потому что тебя ничем не прошибешь. В один прекрасный день один из этих подлецов пристрелит тебя или одна из твоих шлюх воткнет в тебя нож. И тогда очень многие из нас с удовольствием спляшут на твоей могиле.

Дэйн печально вздохнул.

— Я всегда знал, что пользуюсь у вас популярностью. Мы обсудим это, когда я вернусь, Харви. Я так ценю дружеское общение. Я хочу, чтобы меня все любили.

Бидер извиняющимся тоном хрюкнул что-то в трубку.

— Могу я ожидать прибытия этих данных завтра? — спросил Дэйн.

— Да.

— Чудесно. Мой адрес — в моем офисе. Надо бы повторить ту ночку, когда я вернусь, Харви.

— Ни за что.

— Тебе это нужно. Судя по голосу, тебе приходится туго. Маленькие каникулы способны сделать окружающий мир чудесным.

— Год был тяжелым. — По мере того как гнев улетучивался, в голосе Бидера опять пробивалась настороженность. — Стив, если я оскорбил тебя…

— Ничего подобного! Я закончу это дело, и мы славно повеселимся.

— Сперва позвони мне, — поспешно произнес Бидер. — Вы, холостяки, не понимаете… Я пришлю эти данные. До свидания, Стив.

— До свидания, Харви.

Дэйн повесил трубку, вышел из телефонной будки и поднялся на лифте в свой номер.

Глава 15

Во время Второй мировой войны Испания поддерживала дружественный нейтралитет с властями Третьего рейха. При Хендайе Гитлер предложил передать Испании Гибралтар и часть Северной Африки в обмен на вступление Испании в войну и в качестве платы за пользование испанскими базами. Генералиссимус Франко заинтересовался, но проявил осторожность. Он отверг предложение. Испания оставалась в принципе нейтральной; но когда в 1941 году Гитлер объявил войну России, Франко послал на Восточный фронт Синюю дивизию.

В 1943 году война окончательно обернулась против рейха. Шестая немецкая армия была окружена под Сталинградом, и Франко отозвал свою дивизию. Была отвоевана Нормандия. Италия вышла из войны, и армии союзников уже были под Анцио и Кассино. И следовало забыть Хендайе и сделать вид, как будто испанские военные силы вообще не принимали участия в войне. Синяя дивизия была демобилизована, а ее название вычеркнуто из списков испанской армии. Ее командир, генерал Сантос-Фигуэрос, счел за лучшее покинуть Европу. Новым местом жительства он избрал Доминиканскую Республику.

После окончания войны в Испании был самый высокий уровень рождаемости в Европе, низкий финансовый актив, минимум иностранных вложений и отсутствие добрососедских отношений. Франко поощрял эмиграцию из страны. Одним из немногих государств, охотно принимавших испанских иммигрантов, была Доминиканская Республика, которой правил тогда генералиссимус Леонидас Трухильо.

В течение всех послевоенных лет проблемы Трухильо становились все острее. После тридцати лет абсолютной диктатуры народ стал волноваться. Революционный дух витал в воздухе, подогреваемый примерами Венесуэлы и Аргентины. Свободные доминиканские силы проходили обучение на Острове Революции — Кубе, в провинции Ориенте. На побережье Доминиканской Республики было произведено несколько высадок, но все они были отражены. И тем не менее возможность успешного нападения оставалась вполне вероятной.

Ключом ко всему была Куба; но война против Кубы была бы чрезвычайно рискованным шагом. Пока что решено было воздержаться от этого. И все же военные диверсии по всем направлениям несли в себе огромные потенциальные возможности, а установление еще одной диктатуры в западном полушарии могло бы оказаться поддержкой для пошатнувшегося режима Трухильо.

В мишенях недостатка не было. Панама волновалась, в Гватемале было неспокойно. Гондурас и Коруна были слабы в военном отношении.

Все это диктовало необходимость возрождения Синей дивизии. Люди поодиночке и маленькими группами стекались в Доминиканскую Республику. В первую очередь это были испанцы. Но были там и немцы из вермахта; голландцы, изгнанные из Индонезии, безземельные беглецы из Восточной Европы; британские и американские искатели приключений, кучка канадцев и несколько французов. И все как один были радушно приняты под штандартом с изображением сине-белого орла. Сантос-Фигуэрос начал обучать своих новых солдат. Было их почти пять тысяч. Синяя дивизия стала иностранным легионом.

Вооружение Синей дивизии было большой проблемой. Генерал Сантос-Фигуэрос был способным и амбициозным человеком. Вооружить его солдат означало ввести его в соблазн и предоставить удобный случай для свержения режима Трухильо. Но и помимо этого вопрос об оружии был трудноразрешим. В прошлом вооружение для доминиканской армии поставляли Соединенные Штаты. Таким образом, закупать оружие европейских стандартов было экономически невыгодно. Но США внезапно и необъяснимо прекратили поставку вооружения некоторым диктаторам. Покупать что-либо у стран социалистического блока означало идти на экономический конфликт с Соединенными Штатами. Некоторые страны Западной Европы согласны были поставлять оружие Трухильо, но только в ограниченных пределах и за наличный расчет. Но по настоянию США даже эти поставки могли быть остановлены. И, наконец, перевозка оружия в Доминиканскую Республику могла привлечь нежелательное внимание тех, для борьбы против кого это оружие было предназначено. ООН или Организация Американских Государств могли задать неприятные вопросы Доминиканской Республике.

Чтобы разрешить эти проблемы, Трухильо прибег к помощи контрабандистов. Постепенно оружие прибывало в страну, а цель была уже намечена: Коруна в Центральной Америке. Последняя большая партия была предназначена для передовых подразделений Синей дивизии, уже выступивших из Сиудад-Трухильо. Две партии — оружия и людей — должны были пересечься в условленном месте.

* * *

— Вот такая картинка, — сказал Дэйн. — Вся беда в том, что мы не знаем, где должны встретиться солдаты и оружие.

Они сидели в номере Дэйна. Эстелла прикрыла глаза и сложила руки на коленях. Казалось, духота комнаты лишила ее последних сил. Торнтон курил сигарету. Клубы синего дыма недвижно висели в воздухе вокруг него.

Эстелла открыла глаза.

— Мы знаем, что «Гелиос» обычно заходит на стоянку на остров Санта-Катарина. Возможно, это и есть место встречи.

— Возможно, — отозвался Дэйн, — но я в этом сомневаюсь. Если исходить из намерений Трухильо, то Санта-Катарина находится слишком близко от Доминиканской Республики. И все же это наша единственная зацепка. При наличии некоторой удачи и значительного количества денег мы сможем узнать, куда «Гелиос» направился оттуда.

— Когда мы отбываем? — спросил Торнтон.

— Я уезжаю сегодня в полдень, — ответил Дэйн. — Вы и мисс Варгас останетесь здесь и продолжите собирать информацию. Я свяжусь с вами, как только узнаю что-либо.

Эстелла мигом очнулась от летаргии.

— Я тоже поеду на Санта-Катарину.

— Я полагаю, что это будет неразумно и небезопасно.

— Секретная служба — вообще не самое разумное и безопасное занятие для женщины. Но тем не менее это моя работа. Теперь, когда оружия больше нет в Майами, я буду здесь бесполезна, и вы отлично это знаете.

— Но вы точно так же будете бесполезны и на Санта-Катарине.

— Я так не думаю. Я знаю, мистер Дэйн, вы говорите по-испански. Но насколько хорошо?

— Этот язык для меня довольно труден, — признал Дэйн.

— Вы ничего не узнаете, если окажетесь на Санта-Катарине в одиночку, — сказала Эстелла. — Они не верят североамериканцам, и у вас не будет времени на то, чтобы завоевать их доверие. Я не буду там бесполезной. И в любом случае я вам не подчиняюсь. Я еду тоже.

— И я, — добавил Торнтон.

— Это глупо, — возразил ему Дэйн. — Разве вы говорите по-испански, Торнтон?

— На уровне средней школы. Но это дело я не брошу. Моя компания заинтересована в нем.

— Об этом не беспокойтесь. Я обещаю вам, что любое заключение будет сделано абсолютно честно по отношению к «Майами-Юг».

— Спасибо. Ноя все-таки предпочитаю сам выполнять ту работу, которую мне поручили. А в случае чего…

— В случае чего нам понадобится отряд морской пехоты. Торнтон, я не смогу поручиться за то, что в этом путешествии вы уцелеете.

— Знаю, — отозвался Торнтон. Он почувствовал облегчение от того, что отныне сам должен отвечать за себя. Но в глубине души он знал, что на это решение его подвигла настойчивость Эстеллы. По каким-то неясным причинам он не хотел быть во Флориде или в Калифорнии, когда Эстелла будет на Санта-Катарине.

— Вы оба уверены в своем решении? — спросил Дэйн. — Вы оба хотите отправиться в эту поездку?

Они кивнули.

— Я учел эту возможность, — сказал Дэйн, — и забронировал два лишних места просто на всякий случай. Мы отбываем сегодня ночью, в час сорок пять. Пусть каждый из вас возьмет с собой только легкую дорожную сумку. Прихватите свой пистолет, Торнтон. Мисс Варгас, вы вооружены?

— Да. Но только маленьким пистолетом тридцать второго калибра.

— Большой калибр еще не означает меткости. Я не думаю, что нам действительно понадобится оружие. Возможности ручного оружия преувеличены, как вы, Торнтон, могли убедиться в том складе. Но оно создает определенный психологический настрой. Встретимся здесь после ужина.

Торнтон и Эстелла разошлись по своим отелям. Торнтон уже чувствовал тревожный холодок где-то в области желудка. Но все же это ощущение не было совсем уж неприятным.

Глава 16

Гул двигателей «ДЦ-4», совершавшего рейс с одного острова на другой, стал глуше, и Торнтон зевнул, чтобы прочистить заложенные уши. Внизу блестели кобальтово-синие воды Карибского моря, и утреннее солнце окрашивало золотом гребни волн. Вот под водой появились белые песчаные отмели, окруженные бурунами. Самолет пролетал над восточной оконечностью Багамских островов. Куба была справа. Доминиканская Республика — прямо по курсу. Аэроплан чуть накренился, начиная плавный заход на посадку.

Зажегся транспарант, на английском и испанском языках призывавший пассажиров пристегнуть привязные ремни. Торнтон последовал этому предупреждению, покосившись на сидевшую рядом Эстеллу. Она была бледна и часто и с трудом сглатывала. Дэйн, занимавший место через проход, спал, лицо его было спокойно-расслабленным. Капельки пота медленно ползли по его щекам, словно слезы по камню. На груди его покоился фотоаппарат, медленно поднимавшийся и опускавшийся в такт ровному дыханию Дэйна. Солнцезащитные очки оттопыривали нагрудный карман.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Торнтон Эстеллу.

— Когда мы сядем, все будет в порядке.

— Вы думаете, кто-нибудь поверит, что мы просто туристы?

— Почему бы и нет? На Санта-Катарине находится один из самых старых испанских фортов на Карибах. Там всегда полно туристов с фотоаппаратами.

— Я не чувствую себя туристом.

— Туристы никогда этого не чувствуют. Я хотела бы, чтобы самолет не так трясло. Мы скоро сядем?

— Вероятно, минут через пятнадцать. Если вас тошнит, то тут есть бумажный пакет…

— Меня не тошнит, — возразила Эстелла. — Просто неприятно. — Она отвернулась от него и стала смотреть в иллюминатор. Надеясь, что она правильно расценит этот жест сочувствия, Торнтон положил ладонь поверх ее руки. Эстелла безразлично позволила ему это. Лучи солнца били в иллюминатор, подсвечивая иссиня-черное облако ее волос.

Минуту спустя она повернулась к Торнтону, но руку не отняла.

— Билл, расскажите мне о себе.

— В общем-то рассказывать особо нечего, — ответил Торетон. — Я занимаюсь экспортными сделками и много путешествую. Вот и все, что я могу сказать.

— Это не может быть всем, — улыбнулась Эстелла. — А семья?

— Мои родители умерли. У меня есть тетя и дядя в Уотербери, штат Коннектикут. И еще замужняя сестра. — Он несколько секунд помолчи, потом решительно продолжил:

— И еще бывшая жена, живущая в Фениксе. Вот и вся моя семья.

— Я и не знала, что вы были женаты.

Торнтон развелся с женой уже почти семь лет назад, и потому он легко мог сказать:

— Она очень хороший человек. Ее зовут Джанет. Сейчас она замужем за офицером.

Обычно Торнтон стыдился своего неудавшегося брака, расценивая его как символ жизненной неудачи. Он знал, что лучше всего промолчать об этом и сделать вид, что этого никогда не было. Но когда речь зашла об этом, какой-то импульс заставил его рассказать, попытаться объяснить то, что он не в силах был понять.

— Я и сам хотел бы знать, что вышло не так, — сказал Торнтон. — Нельзя сказать, что у нас были скандалы. Я не избивал ее, она мне не изменяла. Но мы постоянно ссорились, пока это не перешло в постоянную размолвку. Тогда я думал, что она просто невыносима. Мы развелись. Несколько лет спустя я начал думать, что это я был невыносим. Теперь я не знаю. Я думаю, что мы с Джанет были просто очень молоды и эгоистичны… Возможно, это служит слабым оправданием для развода.

— По крайней мере, это честно, — промолвила Эстелла. Помолчав, она спросила:

— Могу я задать вам один вопрос?

— Конечно.

— Вы можете рассказать о своей бывшей жене?

— О, она была высокой блондинкой, гибкой, атлетического сложения. Очень смелой. Почему вы спрашиваете?

— Мне просто любопытно, — ответила Эстелла. Она притихла, и Торнтон решил, что она мысленно сравнивает достоинства женщин англосаксонского и латиноамериканского типов.

Санта-Катарина поднималась из океана им навстречу в белом сиянии, слегка приглушенном зеленью пальм. Они пролетели над причалами, возле которых стояли игрушечные кораблики, над мозаикой улиц, и зданий. Вот внизу появился кукольный домик — здание аэропорта. Вдали, на самом краю океана, виднелась темная туча — остров Гаити.

Дэйн проснулся и стал проверять готовность фотоаппарата. Эстелла выдернула свою руку из-под ладони Торнтона.

* * *

Выйдя из самолета, они словно ступили в раскаленную печь. В этот день ни малейшее дуновение ветерка не освежало берега Санта-Катарины. Улицы были практически пусты, подъезды к магазинам перекрыты тяжелыми деревянными брусьями. Возле аэропорта в дряхлой автомашине дремал шофер. Когда Торнтон потряс его за плечо, он с неохотой открыл глаза.

Дэйн заказал номера в «Коронадо», великолепной, просоленной морскими ветрами развалине, пыльные окна которой выходили на гавань. Лифт не работал; коридорные отсутствовали. Путешественники поднялись по скрипучей лестнице в свои номера на четвертом этаже. Результатом этого восхождения были дурное настроение и пропитанная потом одежда. Все трое дружно решили принять душ и отдохнуть.

Торнтон вошел в свой номер и захлопнул дверь, распугав тараканов. Он включил располагавшийся на потолке вентилятор. Лопасти провернулись с ревматическим скрипом. Торнтон разделся и прошел в ванную. Там ему удалось извлечь из душевого рожка струйку тепловатой воды.

Все это угнетающе напоминало ему Юго-Восточную Азию. Везде одно и то же — полный упадок техники. Сгнившая изоляция и проржавевший металл — эпидемические заболевания, поражающие всю технику, приходящую с Запада. И все же люди хотели получить эти тракторы, джипы, комбайны и жатки, несмотря на то что климат превращал это все в груду металлолома за год или даже быстрее.

Торнтон стал думать об Эстелле. Очаровательная девушка, очень милая. Стройная талия, округлая грудь, а ножки просто замечательные. Пожалуй, чересчур скована и серьезна, но это, решил Торнтон, просто признак хорошего воспитания, примерно такого же, какое получил он сам.

Она была привлекательной по любым меркам, хотя сильно отличалась от тех девушек, которым он когда-то назначал свидания. На одной из тех девушек он и женился. Эстелла же принадлежала к совсем другому типу. В ней было кое-что общее с тем женщинами, которые подгоняют себя, часто неосознанно, под стандарт телевизионных реклам зубной настал и шампуня. Но этим ее образ не исчерпывался. Торнтону это нравилось, однако миллион рекламных роликов и десять тысяч миль рекламных щитов мешали ему полностью переключиться на новое восприятие. Ему нужно время, чтобы отрешиться от них.

Некоторое время он смотрел, как лопасти вентилятора медленно крутятся в застоявшемся воздухе, но смотреть на это было мучительно. Наконец он заснул.

* * *

…Он проснулся несколько часов спустя, не чувствуя себя отдохнувшим и ощущая во рту привкус железа. Он побрился, принял душ, оделся и вышел из номера. Коридор заканчивался дверью, выходившей на патио — плоскую крышу пристройки нижнего этажа. Открытая площадка была уставлена горшками и кадками с растительностью. В дальнем конце патио сидели в плетеных креслах Дэйн и Эстелла. На Дэйне были легкие брюки с ремнем из крокодиловой кожи, кричаще-яркая рубашка спортивного покроя и сетчатая панама. На шее висели фотоаппарат и экспонометр. Если он хотел выглядеть нелепо, то это ему почти удалось. Почти, но не совсем. Никакая шляпа не могла приглушить металлический блеск в его глазах или скрыть отнюдь не туристский загар на жестком длинном лице. И никакая спортивная рубашка не отвлечет внимания от его широких запястий и сильных рук.

Эстелла надела сегодня длинную плиссированную юбку из шелка с бахромой по подолу и красные босоножки на высоких каблуках. Ее блузка была из черного шелка в красный горошек, а тонкую талию подчеркивал широкий белый пояс. Ее макияж был нанесен весьма умело. Должно быть, когда-то ей приходилось пользоваться отвратительной косметикой фирмы «Кармен».

Несколько мгновений Торнтон созерцал их, дабы вежливо выдержать паузу, а потом спросил:

— А что бы вы посоветовали мне? Я могу взять напрокат костюм матадора или, быть может…

— Ваша одежда, — отозвался Дэйн, — вполне уместна в данной обстановке.

— В какой ночной клуб собирается пойти мисс Варгас? — спросил Торнтон.

Эстелла ответила:

— А вы вообще имеете понятие, как одеваются девушки на Санта-Катарине?

— Полагаю, нет. В любом случае — что мы планируем?

— Мисс Варгас собирается поискать своего друга, — сказал Дэйн.

— Кого?

— Разве я не говорила вам о нем? — сладко пропела Эстелла. — Его зовут Рафаэль Домингес. Он вам понравится, Билл. Ростом выше шести футов, с широченными плечами и прекрасно танцует. Он так очаровательно смеется! Очень заразительный смех.

— Уверен, — отозвался Торнтон.

— И к тому же, — добавила Эстелла, — он служит третьим помощником капитана на грузовом судне «Гелиос».

— О да, понимаю. Этот Домингес действительно существует?

— Конечно, существует, — сказал Дэйн. — Мы получили на него данные с фотографией из эмиграционного бюро. При наличии некоторой удачи мисс Варгас может добыть кое-какие сведения касательно «Гелиоса».

— А мы пойдем с ней?

— Нет, конечно. Если два парня будут таскаться за ней по всем причалам, то ей не удастся ничего узнать.

— Но разве такая прогулка не опасна?

— Все наше дело опасно.

— Она действительно может что-либо разведать таким способом?

— Вероятно, — ответил Дэйн. — Получить информацию не так уж сложно. Насколько информация будет точной — другой вопрос. И почти невозможно быть уверенным, что эта информация достанется тебе одному.

Торнтон кивнул.

— А что будем делать мы с вами?

— Я пойду за кое-какими покупками. А вы отправитесь на руины старого форта за чертой города. Чрезвычайно живописные развалины. Я дам вам свой фотоаппарат.

Торнтон недоверчиво уставился на него:

— Вы хотите сказать, что я должен просто бродить и любоваться видами?

— Конечно. А вы ожидали чего-нибудь таинственного? Хотите поиграть в сыщиков-разбойников?

— Нет, но… А что вы намерены купить?

— Новый бумажник. Мой старый уже совсем истерся.

— Послушайте, мистер Дэйн, это чрезвычайно странный способ расследования. Я думал, мы примчались сюда, чтобы обнаружить местонахождение оружия.

— Именно так. Но мы не достигнем ничего, если будем рыскать по всей Санта-Катарине и хватать людей за шиворот. Или вы пытаетесь понять, как мы узнаем что-либо?

— Конечно.

— Осведомители сами придут к нам, — ответил Дэйн.

— Почему они должны это сделать?

— Потому что знают, что мы заплатим за информацию американскими долларами. У них на это дело особый нюх. Когда будете в форте, обязательно осмотрите монастырь поблизости. Мне говорили, там чудесный сад.

— Полагаю, вы знаете, что делаете, — с сомнением произнес Торнтон. — Когда мы встречаемся?

— Скажем, в семь тридцать вечера в ресторане «Кастельон». Это в квартале от нашего отеля.

Торнтон добросовестно облазил старый форт и сфотографировал разрушенные бастионы и изукрашенные орнаментом бронзовые пушки. Присоединившись к толпе туристов, сошедшей с прогулочного теплохода, он поднялся на верхушку дозорной башни. Одетый в форму страж порядка рассказал ему, что с этой башни испанские часовые высматривали в море галеоны с сокровищами, идущие с Кубы, и английские и голландские пиратские суда, приплывающие с Багам. Зной по-прежнему был нестерпим, а туристы попались очень шумные. Торнтон направился в монастырский сад и долго рассматривал там тропические растения, большую часть которых он видел на Яве.

Он бродил по изрезанному террасами склону холма, любуясь цветочками. Стивен Дэйн покупал в городе новый бумажник. Эстелла расспрашивала в порту о своем мнимом друге по фамилии Домингес. И где-то в море грузовое судно «Гелиос» спешило к неизвестному им месту встречи.

Наконец Торнтон снял пиджак, перекинул его через плечо и отправился обратно в город. Было едва четверть восьмого, но Дэйн и Эстелла уже сидели за столиком в «Кастельоне», дожидаясь его.

— Вы купили бумажник? — спросил Торнтон.

Дэйн кивнул.

— Торнтон, через несколько столиков слева от вас сидит человек, которого вы, как я думаю, знаете.

Торнтон обернулся. Человек, сидевший через несколько столиков от них, кивнул ему, а потом вновь уткнулся в свою газету. Секунду спустя Торнтон вспомнил, кто это. В прошлый раз он видел Роджера Стиччини в Майами, в заброшенном складе, когда тот целился в него из пистолета.

Глава 17

— Что он здесь делает? — спросил Торнтон.

— Вероятно, то же самое, что делаем здесь мы, — ответил Дэйн.

— Возможно ли арестовать его?

— Между США и Санта-Катариной нет соглашения о выдаче преступников.

— Но что мы можем сделать?

— Мы закажем ужин, — отозвался Дэйн и приступил к делу, проявляя неплохие познания в испанском языке.

Позже, в номере Эстеллы, они свели воедино всю полученную ими информацию. Эстелла выяснила, что «Гелиос» заходил в Санта-Катарину два дня назад всего на несколько часов, чтобы взять пресную воду и продовольствие. Никто не знал, куда он направился отсюда, хотя кое-кто полагал, что в Пуэрто-Баррьос, в Гватемалу. Поделившаяся с Эстеллой этими сплетнями жена рыбака обещала сообщить, если «Гелиос» вернется или дойдут какие-нибудь слухи о нем. От нее же Эстелла узнала много других портовых сплетен: о том, что Куба готовит нападение на Гаити; о том, что банда в двести тяжеловооруженных мятежников вторглась в Никарагуа из Гондураса: о том, что таинственный самолет атаковал с воздуха Сантьяго-де-Куба; о том, что на мексиканско-гватемальской границе, поблизости от Сан-Фелипе, в Кампече произошла вооруженная стычка. Ничего интересного касательно Доминиканской Республики и совсем ничего о Синей дивизии.

— Так что мы по-прежнему не знаем, куда направляется оружие, — сделал вывод Торнтон.

Дэйн покачал головой:

— Кажется, это один из наиболее тщательно охраняемых секретов в этой части света. При обычном развитии событий можно было бы ожидать, что кто-нибудь сообщит нам что-либо сегодня ночью или завтра. Но поскольку Стиччини в порту, то я не могу быть в этом уверен.

— И что теперь? — спросила Эстелла.

— Я собираюсь послать несколько телеграмм. А потом пойду погулять. Думаю, будет лучше, если вы и мистер Торнтон останетесь где-нибудь поблизости от отеля. Все, что нам сейчас остается, это ждать.

Дэйн ушел. Торнтон пригласил Эстеллу зайти в бар отеля, но она отказалась. Она провела большую часть дня, распивая вино вместе с женой рыбака.

— И вы собираетесь продолжать работу в этом же направлении? — спросил ее Торнтон.

— Нет, конечно. Это работа для профессионалов, таких, как мистер Дэйн.

— А разве вы не профессионал?

— В этом смысле — нет. Я взялась выполнять работу на благо своей страны, и я пытаюсь работать как можно успешнее. Когда все это закончится, я вернусь к своей постоянной работе.

— А что это за постоянная работа?

— Исследователь в Консультативном комитете при представительстве Соединенных Штатов. Эта работа так же скучна, как ее название. Но собрания комитета часто проходят в Нью-Йорке, и это очень радует меня. Я хотела бы жить в Нью-Йорке.

— Я тоже, — отозвался Торнтон. — Эстелла, как вы впутались во все это?

— Я оказалась в нужном месте в нужное время. Вот так просто. А вы, Билл? Куда вы направитесь после того, как вся эта суета закончится?

— Не знаю, — ответил Торнтон. — Вероятно, снова в Индию.

— Звучит заманчиво.

Торнтону снова представилась череда номеров в отелях, протянувшаяся в неопределенное будущее. Снаружи доносились удары барабана и гудки автомобилей.

— Удивительно, насколько скучным это может стать. Я хотел бы проводить больше времени в Штатах.

— А разве вы этого не можете?

— На самом деле не знаю, — сказал Торнтон. Оба умолкли. Эстелла сидела, сложив руки на коленях, ее гладкие черные волосы были зачесаны за уши. Торнтон чувствовал себя неловко. Он закурил, пытаясь сообразить, что же все-таки не так.

— Может быть, спустимся выпить кофе? — предложил он.

— Мне не хочется. Я очень устала, Билл.

Торнтон кивнул в знак того, что он тоже устал. Эстелла проводила его до двери номера. Торнтон, по-прежнему испытывая неловкость, повернулся и положил руки ей на плечи.

— Я хотел бы, чтобы вы не принимали в этом участия, — сказал он. — Стиччини здесь, и это может оказаться опасным.

— Для участия в этом деле у меня больше причин, чем у вас.

— Полагаю, это так. — Ему не хотелось отпускать ее. Она была обута в туфли без каблуков, и Торнтон только теперь осознал, насколько она ниже его. Из открытого окна донесся хриплый вой трубы, перекрывший даже барабанную дробь. Вентилятор скрипнул, и Торнтон вдруг ощутил, что ладони у него вспотели. Он выпустил ее плечи и отступил на шаг.

— Увидимся утром, — сказал он. Эстелла кивнула, и он ушел.

У себя в номере он лег на кровать, не раздеваясь, и закинул руки за голову. Он прислушивался. Сквозь тоненькую перегородку до него доносились шаги Эстеллы — она расхаживала по комнате. Он слышал, как щелкнул замок в двери ее номера. Чуть погодя он расслышал шорох одежды, а потом — скрип кровати.

Он закурил, не зажигая света. По лицу катился пот, мысли были обрывочны и беспокойны. Он не мог прекратить думать о ней и не мог прекратить попытки избавиться от этих мыслей. Перед его внутренним зрением все время возникал образ Эстеллы, прекрасной и чувственной. Вот она медленно расстегивает блузку в горошек, вот она снимает шелковую юбку….

Если бы знать заранее, что ему предстоит, он захватил бы с собой снотворное.

Глава 18

Восемь часов сна и ясное солнечное утро вернули Торнтону спокойствие духа. Он сказал сам себе, что накануне был слишком взвинчен, но теперь это позади. Важно сохранять рассудок, и тогда лихорадка минет своим чередом. Некоторые способны на это, хотя Торнтон никогда не причислял себя к ним. Со времени развода с Джанет все его романы стремительно вспыхивали, подобно фейерверку, и так же внезапно угасали, словно раскаленное железо, брошенное в ледяную воду.

Беда была в том, что он вовсе не был донжуаном. Но и роль осторожного холостяка его не устраивала. Он жаждал дружбы и взаимопонимания; он хотел домашнего уюта и чувства защищенности.

Если бы Эстелла была его женой… Но он отбросил эту мысль прочь. Он уже был однажды женат, и его пугала возможность вторично потерпеть неудачу. Он запретил себе вообще думать на эту тему. Вскоре он уже стучался в дверь номера Эстеллы.

Она была готова к новой ежедневной порции жары и духоты. Вместе они постучались к Дэйну и не получили ответа. Они спустились в вестибюль, и портье сообщил им:

— Ваш товарищ оставил вам записку. — Он протянул Торнтону незапечатанный конверт.

— Когда он ушел? — спросила Эстелла.

— Ночью, очень поздно. Я тогда еще не заступил на дежурство. Мне сказал дежурный из ночной смены.

Они поблагодарили его и направились завтракать в ресторан при отеле. Торнтон вынул из конверта записку, и они прочли: «Милые мои, мне очень жаль, что я вас бросаю, но вы сами знали, на что идете, отправляясь в отпуск с археологом-любителем. Я встретил в баре одного парня, который рассказал мне о настоящих наскальных изображениях доколумбовых времен, не говоря уже об оружии периода испанской оккупации! Если я смогу найти что-нибудь на одном из ближайших островков, то можно будет приволочь это в Высшую Школу Обманщиков! Как бы то ни было, пусть ваш отпуск продолжается. Если вы сможете остаться в окрестностях Санта-Катарины еще на день-другой, то я как раз вернусь. А если вы уедете в Майами, то встретимся в отеле. Еще раз прошу прощения».

— Так что теперь он археолог-любитель, — подытожил Торнтон. — Вы не думаете, что дело зашло слишком далеко?

— Не думаю, — откликнулась Эстелла. — А что вы хотели? Чтобы он оставил список инструкций относительно партии оружия?

— Нет, конечно. Но все это выглядит так наигранно.

— Это и есть наигранное. В любом случае он выражается довольно ясно.

— Переведите мне.

Эстелла снова развернула письмо.

— Он пишет, что встретил кого-то, кто знает кое-что относительно сложившейся ситуации. Он уехал на день или два, чтобы кое-что проверить. «Высшая Школа Обманщиков» — это, должно быть, Вашингтон. И он ясно указывает нам — оставаться здесь или вернуться в Майами.

— Интересно, почему он не сказал нам об этом ночью?

— Вероятно, потому, что у него не было времени.

— Он упоминает ближайшие островки. Должно быть, это Багамы.

— Сомневаюсь, — возразила Эстелла, — он не стал бы так явно указывать на них. С другой стороны, он мог написать это, чтобы сбить со следа кого-нибудь другого, кто мог прочесть это послание. Если бы я знала его лучше, то поняла бы, что он под этим подразумевал.

— Можем ли мы быть уверены, что тут нет другого письма, написанного невидимыми чернилами?

Эстелла изумленно посмотрела на него.

— Я терпеть не могу эти спектакли «плаща и кинжала», — пояснил Торнтон. — Насмотрелся в Азии. Цэрэушники с загадочным взглядом, словно все до единого носят маски. Удивительно, во сколько обходятся такие вещи и как мало от них отдачи.

— Мистер Дэйн занимается особыми делами, — сказала Эстелла. — И для него очень важно добиться успеха.

— Ладно, — махнул рукой Торнтон. — Чем бы вы хотели заняться сегодня утром?

— Как насчет прогулки на рынок?

— Чудесно, — ответил Торнтон и вернулся к своему кофе.

После завтрака они первым делом наведались на причал для маленьких судов, находящийся в северной части порта. Они прошли мимо длинной шеренги рыбацких лодок, выкрашенных в ярко-красный и зеленый цвета, мимо причала для сдающихся напрокат судов, возле которого безнадежно ожидали работы два старых прогулочных катера и сорокафутовая спасательная шлюпка. Большинство рыбацких лодок были снабжены дизельными моторами, их низкие мачты и укосины стали теперь бесполезным грузом. Оборудованы эти лодки были скудно, но на каждой имелось радио, принимавшее танцевальные мелодии из Гаваны. Мол был уставлен корзинами с рыбой, потерявшей в ярком солнечном свете свое фосфоресцирующее свечение.

— Не хотите прогуляться под парусом? — спросил Торнтон.

— Не сегодня. Я надеюсь, мистер Дэйн не задержится надолго.

— Ну да, — с легким недовольством согласился Торнтон. Но было просто невозможно долго оставаться в дурном настроении, когда вокруг сияет тропическое утро, когда солнце еще не палит нестерпимым жаром, когда Эстелла идет рядом и, переступая через трещины в тротуаре, опирается на его руку.

С причала они отправились на рынок. У самого входа под длинными навесами расположились торговцы цветами, их прилавки были завалены розовыми, желтыми и алыми соцветиями, уже испускавшими слабый аромат увядания. Торнтон и Эстелла прошли мимо открытых лавок, где продавались мексиканские одеяла и гаитянские резные безделушки, мимо раскаленной жаровни, на которой старуха в черной шали пекла и жарила черепашье мясо, распространяя запах горящего масла. Домохозяйки торговались за сушеные фрукты. В мясной лавке свисали с потолка длинные ряды бело-красных туш, и маленький мальчик постоянно отгонял от них мух.

Чуть подальше рынок выглядел несколько более респектабельным. В крохотных лавчонках продавались кольца, ожерелья, статуэтки святых, поделки из соломы и куски необработанных полудрагоценных камней. Торнтон и Эстелла прошли ювелирные ряды и оказались в мире крокодилов. Здесь были туфли и бумажники, портфели и чемоданы, пояса и обложки для документов — и все из крокодиловой кожи. Все на свете можно сделать из крокодиловой кожи, и более уродливый мир невозможно представить. Предлагалось бесконечно многое — требовалось несуществующее.

До сих пор им успешно удавалось отвязаться от продавцов. Энергичные испанские выражения Эстеллы и ворчание Торнтона отпугивали даже самых настырных. Но продавец крокодильей кожи оказался непробиваемым. Он выбежал из своей лавки и вцепился в них, словно тропическая пиявка. Он был низеньким, толстым, с глазками, похожими на ягоды Терна. Он зазывал их в лавку на испанском, французском и английском языках. Торнтон подумал, что в другом месте человек с такой энергией и целеустремленностью вмиг сделался бы миллионером.

— Я умоляю вас только взглянуть на эти чемоданы. Только взглянуть, и ничего более. Дело идет плохо, торговля — это ужасно. Это настоящий крокодил, сэр.

— Не люблю крокодилов, — ответил Торнтон. — Предпочитаю бычью кожу.

— Крокодиловая кожа долговечнее бычьей, — возразил торговец. — В моих чемоданах хранится сама вечность. А может, вам нужен бумажник?

— Нет, — сказал Торнтон.

— По крайней мере, посмотрите на мой магазин. Никаких обязательств, я вас уверяю.

— Нет, — ответил Торнтон, а Эстелла добавила по-испански нечто весьма похожее на ругательство.

— Мне так жаль, — огорчился торговец. — Только вчера ваш земляк купил у меня лучший бумажник. Мистер Дэйн. Он понимает толк в вещах.

— В самом деле? — переспросил Торнтон, останавливаясь.

— И он сказал мне, что вам тоже может понадобиться бумажник или, возможно, небольшая дорожная сумка. Честно говоря, он посоветовал мне, чтобы я высматривал вас.

— Понятно, — сказал Торнтон. — Ладно, мы зайдем посмотреть.

Торговца звали мистер Куалилья. Он провел их в свой магазин и пригласил пройти за прилавок в небольшую комнату. Помимо двух потертых кушеток и грязного восточного ковра, в комнате находилась куча битой керамики и множество изделий из латуни. Мистер Куалилья задернул занавески и уселся в видавшее виды кресло.

— Дорогой мой сэр, начал он торжественно, — вы не должны заставлять немолодого и слегка располневшего человека гоняться за вами по улицам. Я полагал, что люди вашей страны понимают намеки быстрее.

Торнтон извинился, а Эстелла добавила, что трудности в понимании — целиком ее вина.

— Ладно, не будем об этом, — галантно произнес мистер Куалилья. — Конечно, не будем! Влюбом случае вы здесь, в покое и уюте, и через мгновение будет готов кофе. Сэр, позвольте сообщить вам, что я полностью разделяю ваш вкус. Крокодиловая кожа — на редкость отвратительный материал.

— Тогда почему вы ею торгуете? — спросил Торнтон.

— Я думал, это будет интересно и не потребует больших усилий. Дело идет ни шатко ни валко, за исключением тех случаев, когда в порт приходит туристский теплоход. А все остальное время я могу спокойно писать мемуары. Вы любите турецкий кофе?.. Прекрасно, я сейчас приготовлю.

Мистер Куалилья вынул из стенного шкафчика джезву с длинной ручкой и поставил ее на горелку. Банка с кофе обнаружилась на куче свернутых кож.

— Да, — продолжал он, — я могу сказать, что получаю удовольствие от этого бизнеса, потому что это вообще не бизнес. Он позволяет мне наслаждаться красотами этого чудесного острова. В своей собственной стране каждый должен работать, но за границей можно посвятить время другим занятиям.

— А где ваша родина, мистер Куалилья?

— Я британец, — ответил мистер Куалилья. — Вот! Кажется, кофе готов.

Он разлил кофе в крошечные медные чашечки. Торнтон и Эстелла попробовали густой напиток и похвалили его вкус. Мистер Куалилья сиял от радости.

— Кажется, вы упомянули мистера Дэйна? — спросил Торнтон.

— Да, — отозвался мистер Куалилья, — великолепный мистер Дэйн. Он обычно покупает у меня бумажники, когда бывает на Санта-Катарине. А потом мы заходим сюда, пьем кофе и разговариваем.

— Это должно быть интересно, — сказал Торнтон, подавляя нетерпение.

— Я всегда наслаждаюсь разговором с мистером Дэйном, — продолжал Куалилья. — С ним сюда приходит истинное дыхание севера. Рядом с мистером Дэйном трудно сохранять убежденность в том, что мир лишен смысла. После того как мистер Дэйн покидает нас, я обычно стараюсь поговорить с моим добрым другом, секретарем французского посла. Это помогает мне вернуться к прежней точке зрения.

— А вы работаете и на французов? — спросил Торнтон.

— Я — человек Запада, — твердо заявил мистер Куалилья. — Мои симпатии целиком на стороне стран НАТО. Но в первую очередь моя верность, конечно, принадлежит Соединенным Штатам.

— Конечно, — повторил за ним Торнтон.

— Еще кофе? Нет? Ну так вот, мистер Дэйн попросил меня ввести вас в курс дела. Вам следует знать, что недавно в Доминиканской Республике произошло одно интересное событие. Группа европейцев численностью приблизительно в тысячу человек из лагеря особого назначения под Ла-Вегой переместилась в Сиудад-Трухильо. Они погрузились на борт транспортного судна «Либерио». По документам это были рабочие, направлявшиеся в Венесуэлу на нефтяные поля. Возглавлял их хорошо известный всем Сантос-Фигуэрос, бывший генерал Синей дивизии. — Мистер Куалилья многозначительно улыбнулся. — Быть может, вы слышали кое-что об этой рабочей силе?

— Слышали, — подтвердил Торнтон. — Они уже получили оружие?

— Нет еще. Не в Доминиканской Республике.

— Они уже отплыли?

— Их корабль покинул берега Доминиканской Республики сегодня утром. Если бы вы могли сообщить об этом мистеру Дэйну…

— Мы не знаем, где он находится, — сказал Торнтон.

Куалилья поднял брови.

— В самом деле? И он не оставил никаких указаний относительно того, куда уехал?

— Никаких.

— Возможно, он не мог открыть вам все свои секреты, — с улыбкой произнес мистер Куалилья, давая понять, что это всего лишь шутка. — Или, быть может, это пресловутая американская осторожность.

— У вас есть еще какая-нибудь информация для нас? — спросила Эстелла.

— В настоящий момент — нет. Но я должен сказать вам, что вам обоим лучше всего покинуть Санта-Катарину при первой же возможности. В городе появился опасный элемент. Слишком многие пытаются изменить ход событий, убрав лишние неизвестные из уравнения. Лучше всего будет быстренько исчезнуть.

— Это невозможно.

— Тогда будьте осторожны, — сказал Куалилья. — Будьте очень осторожны.

Эстелла спросила:

— Вы слышали что-нибудь о грузовом судне «Гелиос»?

— Оно было здесь два дня назад. Помимо этого я не слышал ничего. Однако очевидно, что «Гелиос» и «Либерио» должны встретиться в некоторой точке. Оружие воссоединится с людьми там, где никто ничего не заметит. Но я не знаю, где находится это место. Это не может быть большой порт или город. Но заданным исключением нам на выбор предоставлен весь Карибский бассейн.

Торнтон и Эстелла встали. Куалилья дружески пожал им руки.

— Будьте осторожны, мои юные друзья. Ради всего святого, будьте осторожны.

— А вы, мистер Куалилья? — спросила Эстелла. — Разве вам не грозит опасность?

— Я принял необходимые меры предосторожности. Мистер Дэйн предусмотрительно снабдил меня некоторыми средствами, и я отправляюсь в отпуск. Я буду отсутствовать в течение нескольких недель. А после этого, как я полагаю, Санта-Катарина вновь станет благодатным и приветливым местом. Передайте мою благодарность мистеру Дэйну, когда увидитесь с ним. И будьте осторожны.

Торнтон сказал:

— Быть может, мне перед уходом нужно купить бумажник?

— Пожалуйста, не делайте этого, — возразил мистер Куалилья. — Мистер Дэйн покупает их только для того, чтобы досадить мне. У него очень странное чувство юмора.

— Это точно, — отозвался Торнтон. Они с Эстеллой вышли на улицу.

Не успели они пройти квартал, как Эстелла тронула Торнтона за плечо:

— Что касается неприятностей, которые предрекал мистер Куалилья…

Торнтон обернулся и увидел, что прямо к ним направляется не кто иной, как Роджер Стиччини.

Глаза 19

— Давайте уйдем отсюда, — сказал Торнтон. Он взял Эстеллу под руку и перевел на другую сторону улицы. Ему не верилось, что Стиччини осмелится предпринять что-либо посреди города средь бела дня. Но рисковать, проверяя это предположение, он не хотел. Стиччини уже пытался один раз убить его. Возможно, он считает, что в людном месте это будет легче сделать — неожиданный спор, выстрел, неразбериха, толпа, собравшаяся поглазеть на труп. И когда наконец приедет полиция, никто не сможет с уверенностью сказать, что же случилось на самом деле.

Они свернули в узкий переулок. Торнтон оглянулся и увидел, что Стиччини идет за ними. Руки его были засунуты глубоко в карманы. Судя по виду, он нервничал и злился.

В дальнем конце переулка Торнтон увидел серую каменную громаду отеля «Коронадо».

Стиччини что-то крикнул. Торнтон огляделся и заметил грузовик, свернувший в переулок. Он подтолкнул Эстеллу поближе к стене здания, чтобы дать грузовику возможность проехать. А потом заметил, что грузовик и не намеревается проезжать.

Тротуар был шириной не больше фута. По обеим сторонам переулка возвышались многоэтажные здания, похожие на отвесные стены ущелья. Грузовик левыми колесами ехал по тротуару, его квадратная громада занимала почти всю ширину переулка. Он мчался прямо на них.

Стиччини, стоявший в двадцати футах позади них, прыгнул в дверь подъезда. Торнтон поспешно огляделся в поисках другой двери, но вокруг были только гранитные стены зданий. Он слышал, как стучат клапаны в двигателе грузовика, радио в кабине играло танцевальную мелодию из Гаваны.

На какой-то миг вид огромного колеса, мчащегося прямо на них, парализовал Торнтона. В следующий миг он швырнул Эстеллу наземь, вжимая ее в угол, образованный стеной здания и тротуаром, прикрывая ее своим телом.

Оплошность водителя спасла им жизнь. Грузовик подошел слишком близко к зданию. Кабина скрежетнула по камню, потом последовал удар о выступ. На скорости сорок миль в час грузовик накренился, ударившись о стену здания на другой стороне переулка. Два человека, отчаянно вжимавшиеся в тротуар, увидели, как мимо них промелькнуло днище машины, окутанное синими выхлопами. Грузовик промчался мимо них на двух боковых колесах. Торнтон рывком поднял Эстеллу на ноги, и они побежали туда, откуда пришли, прежде чем грузовик мог остановиться.

Но грузовик бесследно исчез из переулка. Когда они добежали до подъезда, куда скрылся Стиччини, его там уже не было. Должно быть, он вышел из здания через другую дверь.

* * *

…По дороге в отель Эстелла была на удивление спокойна. Реакция на случившееся настигла ее только тогда, когда они вернулись в ее номер и заперли дверь. Теперь она уже не могла подавить дрожь. Торнтон обнимал ее, пока она постепенно приходила в себя. Она уткнулась головой ему в плечо, и он вдыхал тонкий аромат ее волос. Послеполуденное солнце светило в окно и пятнало тусклым золотом темное дерево меблировки.

Торнтон почувствовал, что горло у него пересохло, а лицо, наоборот, стало мокрым от пота. Он заметил, что забыл включить вентилятор.

— Эстелла…

Она подняла голову и посмотрела на него. Он наклонился и поцеловал ее, и она обвила его шею руками. Торнтон снова поцеловал ее, по-прежнему слыша где-то в глубине сознания стук клапанов грузовика. Когда он коснулся тонкого шелка ее блузки, на миг ему показалось, что он совершает что-то недозволенное. Но это ощущение моментально ушло, растворившись в потоке других, более ярких чувств.

Вечерело, тусклое золото заката уступило место синеве сумерек. Торится и Эстелла лежали рядом на кровати, держась за руки. Торнтон словно медленно дрейфовал в океане чувств. Сиюминутное желание было удовлетворено, и на месте этого желания возникло новое чувство, тяга к чему-то непреходящему, почти пугающая своей необъятностью. Полуоформленные образы проплывали в его сознании — незавершенные картины семейной жизни с Эстеллой. Эти образы дразнили, были бесконечно притягательны. Но одновременно с ними в душу ему закрадывались опасения. Он обладал ею, но завоевал ли он ее? Она отвечала на его ласки с неистовой страстью. Но вот сейчас она лежит рядом с ним в постели, удовлетворенная и усталая, какая-то отстраненная, словно бы ведет разговор со своей незримой дуэньей. С внезапным страхом Торнтон подумал, что, возможно, уже потерял ее.

— Эстелла, — сказал он, — я еще ни разу не говорил, какие чувства я испытываю к тебе.

— Это не имеет значения.

— Имеет. Я люблю тебя, Эстелла. — Он неуверенно улыбнулся. — Я влюблен в женщину, которая работает агентом секретной службы.

— Это правда? — Голос ее был сонным и теплым, в нем проскальзывало легкое изумление.

— Да. Несомненно. Эстелла, ты выйдешь за меня замуж?

— Это можно, — мечтательно протянула она. — Я обдумаю твой план. То есть я хочу сказать — твое предложение.

— Я должен был сказать это тебе раньше. Прошу прощения, если я…

— Пожалуйста, не будь занудой-моралистом, — отозвалась Эстелла. — Не сейчас. Это будет ужасно.

— Ладно. Но я действительно люблю тебя.

— Ты замечательный человек. Я должна очень серьезно обдумать твое предложение.

Торнтон ощутил странную горечь. Именно тогда, когда ему полагалось полностью покорить ее, он терял ее.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Такие дела, — твердо сказала она, — решаются не в постели. Думаю, только американцы делают предложение в постели. Должно быть, это пример американской изобретательности.

— Эстелла, ради бога!

— Я очень люблю тебя, Билл. Сделай мне это предложение завтра, если ты по-прежнему будешь хотеть этого.

— Конечно, буду.

— Вот и предложишь тогда. А пока, я полагаю, мы можем считать себя неофициально помолвленными. — Она потянулась и поцеловала его в шею, а потом быстро выскользнула из постели. Он смотрел, как она одевается, почти скрытая от глаз сумеречными тенями.

— Вставай, Билл. Пойдем ужинать.

— Ты очень неромантичная женщина.

— Романтичная. Но голодная.

— Пусть так, — согласился Торнтон. — Как ты думаешь, они снова подадут на ужин этого проклятого цыпленка?

— А что еще они могут подать?

В ресторане отеля им действительно подали рис и цыпленка — должно быть, это было неизменное вечернее меню.

К удивлению Торнтона, цыпленок оказался почти съедобным. Во время кофе Торнтон спросил:

— Ты твердо намерена уйти из секретной службы?

— Думаю, да. А что?

— Было бы несколько неловко быть мужем агента спецслужбы. Ты знаешь, насколько консервативны бывают американцы. Наши соседи не поймут, если ты будешь упражняться в дзюдо или метании ножа. И мне будет трудно объяснить, почему в наш дом под покровом темноты приходят низенькие бородатые мужчины с портфелями. И еще нам следует подумать о детях. Как я буду им объяснять, что их мама отбыла на спецзадание?

— Билл, какие глупости ты говоришь! Все это очень мило. Но я еще не сказала, что выйду за тебя замуж.

— Но ведь ты выйдешь, не правда ли?

— Могу и выйти. Ты планируешь отправиться в путешествие?

— Мой бизнес требует от меня постоянных путешествий, — ответил Торнтон. — Возможно, я без этого уже не смогу. Но зачем мне все время болтаться где-то за границей? Приложив некоторые усилия, я смогу получить должность менеджера в отделе зарубежной торговли. И тогда большую часть времени я буду проводить дома.

— Думаешь, тебе это понравится?

— Понравится, — сказал Торнтон и с легким удивлением понял, что эти слова были правдой. — И все же мне придется довольно много путешествовать по долгу службы.

— Ты сможешь брать меня с собой?

— В долгие поездки — да.

— Мне хотелось бы повидать Европу, — промолвила Эстелла. — И Азию. Я еще никогда не выбиралась из западного полушария.

— Тебе понравится Европа, — сказал Торнтон, обнаруживая, что с трудом сдерживается, чтобы не расплыться в широкой и глупой улыбке.

— Да. Но на данный момент нам надо решить этот вопрос с оружием.

— Черт, я и забыл об этом проклятом грузе. Хотел бы я, чтоб Дэйн поскорее вернулся.

— Возможно, он прислал нам телеграмму, — предположила Эстелла.

Они спросили у портье, но ни на имя мисс Варгас, ни на имя мистера Торнтона не поступало никаких сообщений. Они пошли в казино отеля и немного поиграли в рулетку. Потом Торнтон учил Эстеллу, как надо правильно пить ром по-пиратски. Время для этого было самое подходящее. Они пили в баре отеля, потом купили несколько журналов и газет и поднялись в номер Торнтона.

Отсутствие Дэйна угнетало их. Они сидели, читали прессу или выглядывали в окно, чтобы полюбоваться на бродячих музыкантов. Наконец Торнтон бросил взгляд на часы и спросил:

— Эстелла, ты выйдешь за меня замуж?

— Что, Билл?

— Сейчас три минуты первого. Ты сказала, чтобы я спросил тебя об этом завтра, а завтра уже наступило.

— Ты всегда так пунктуален?

— Всегда.

— Мы не так уж долго знакомы друг с другом.

— Знаю.

— Замужество — это очень серьезный вопрос.

— Я знаю и это тоже.

Она задумчиво посмотрела на него, затем сказала:

— Билл, я тебя люблю. Но сейчас еще слишком рано думать о браке. Я считаю, что нам следует еще некоторое время поразмыслить.

— Полагаю, ты права, — согласился Торнтон. Он легко поцеловал ее. В дверь постучали.

— Кто там? — спросил Торнтон.

— Стиччини. Я должен поговорить с вами, Торнтон. Это важно.

Торнтон посмотрел на Эстеллу. Потом достал из дорожной сумки револьвер, проверил наличие патронов в барабане и сунул оружие в карман пиджака. Не снимая ладони с рукояти револьвера, он отпер дверь.

— Ладно, Стиччини, входите.

Глава 20

Вид у Стиччини был нездоровый: лицо покрыто желтоватой бледностью, глаза лихорадочно блестят. Он закрыл за собой дверь и осторожно прошел в комнату, держа обе руки на виду. Одет он был в помятый костюм спортивного покроя и рубашку с оторванной у ворота пуговицей. На ногах — легкие кожаные туфли.

Он окинул взглядом комнату и спросил:

— А где еще один?

— Вы имеете в виду мистера Дэйна?

— Того типа из Госдепартамента, который был с вами.

— Сейчас его здесь нет, — сказал Торнтон. — Что мы можем сделать для вас?

— Я только хочу поговорить с человеком из Госдепартамента.

— Тогда найдите его, — посоветовал Торнтон.

Стиччини отстраненно кивнул и опустился на стул у двери. Казалось, он пытался привести мысли в порядок. Он полез в карман, и Торнтон сжал рукоять своего револьвера. Стиччини вытащил сигарету и закурил.

— Послушайте, — сказал он, — вы действительно работаете с этим типом? — Не получив ответа, он задумался на несколько секунд, затем добавил:

— Я хочу заключить сделку.

— Какую сделку? — спросил Торнтон.

— Я хочу уехать в Европу.

— Мы вам не препятствуем.

— Меня арестуют, как только я выйду из самолета, — пояснил Стиччини. — И препроводят обратно. Я знаю, что за мной следят. Я не могу уехать никуда. А тут со мной поквитаются.

— Учитывая обстоятельства, — сказал Торнтон, — я не могу особо посочувствовать вам.

— Мне не нужно сочувствие. Я хочу заключить сделку.

— Как я могу верить вам? — спросил Торнтон. — Во Флориде вы пытались убить меня.

Стиччини раздраженно отмахнулся:

— Но вы же не собираетесь всю жизнь припоминать это мне? Тогда мы были по разные стороны.

— Мы и сейчас по разные стороны. Сегодня днем было маленькое происшествие с грузовиком.

— Минутку, — возразил Стиччини. — Это предназначалось не для вас.

— Ну конечно, нет.

— Разве вы не видели, что произошло? Этот грузовик собирался переехать меня. Конечно, они с удовольствием задавили бы и вас. Но я был главной целью. Торнтон, они охотились бы на вас, если бы не хотели сначала пристукнуть меня.

— Это бессмыслица, — сказал Торнтон. — Мы говорим об одних и тех же людях? Шайка, которая купила оружие?

Стиччини кивнул.

— А вы работали на них. Почему же они хотят убить вас?

— Потому что теперь они получили груз. Они хотят скинуть законное правительство одной страны в Центральной Америке и не хотят, чтобы я был как-то связан с этим делом. Кроме того, они не любят североамериканцев.

— А еще?

— Они мне не доверяют.

— Неудивительно, — отозвалась Эстелла.

— Черт возьми, да они друг другу не доверяют! У них теперь есть оружие, и они думают, что могут отделаться от меня. А вот не выйдет!

— Не понимаю, как вы надеетесь выкрутиться? — сказал Торнтон. — И не понимаю, почему правительство США должно заключать с вами какую бы то ни было сделку?

— Я скажу, почему. Вы, ребята, хотите остановить это вторжение, прежде чем оно начнется, верно? Но вы не знаете, где оружие. А у меня есть сведения. Я знаю, где оружие. Я знаю всех людей, участвующих в этом. Я знаю, откуда пришел груз, кто заказал, кто оплатил, как его протащили через таможню. Это кое-чего стоит.

— Может, и так, — согласился Торнтон. — И где же оружие?

— Я скажу это Дэйну после того, как мы заключим сделку.

— Сейчас его здесь нет. Я не знаю, когда он вернется.

— Тогда сделки не будет.

— Оружие будет пущено в ход в ближайшее время, не так ли? — спросила Эстелла.

— В самое ближайшее.

— Тогда вам лучше рассказать нам, где оно находится. Мы сделаем все, чтобы помочь вам. Уверена, что и мистер Дэйн тоже.

— Нет, — уперся Стиччини. — Это все как-то слишком расплывчато.

— Не будьте глупцом. Вы должны поверить нам. Если оружие будет пущено в ход, то вам нечего будет предложить в качестве платы за сделку.

— У меня еще останутся имена участников.

— Этого будет недостаточно, — сказала Эстелла. — Вторжение — это самый важный вопрос. Вам лучше всего рассказать нам об этом. Если вас не пристукнут ваши приятели, то это можем сделать и мы.

Глядя на ее холодное, непреклонное лицо, Торнтон поверил ей. Видимо, Стиччини тоже. Он отвернулся и уставился в пол. Потом спросил:

— А если я расскажу вам, вы обещаете обговорить мои условия с Дэйном?

— Мы сделаем все возможное.

— Могу ли я верить вам? — Ему никто не ответил. Стиччини сказал:

— Ладно, вы обещали. Вы знаете про островок под названием Куэвра? Неподалеку от побережья Центральной Америки, примерно шестьдесят миль на юг от Сан-Хуан-дель-Норте.

— Я о нем слышала, — кивнула Эстелла. — Он необитаем, не так ли?

— Верно. Я там никогда не был, но мне говорили, что это просто груда скал площадью примерно в один акр. Там когда-то было несколько рыбачьих хижин, но во время последнего урагана их смыло в море. Люди так туда и не вернулись.

— Оружие будет выгружено там? — спросила Эстелла.

Стиччини кивнул.

— Оно уже там. «Гелиос» причалил к Куэвре и выгрузил оружие на берег. Вы знаете про армию вторжения из Сиудад-Трухильо? Так вот, они тоже высадятся на Куэвре. После того, как они вооружатся, они переместятся на материк и начнут вторжение. Или освободительную акцию, как они это называют.

— Когда они высадятся?

— Последнее, что я слышал — это то, что по графику они должны прибыть на Куэвру рано утром шестнадцатого числа. То есть через два дня.

— Кто сейчас на острове?

— Насколько я знаю, никого. Сначала планировалось, что «Гелиос» и «Либерио» прибудут на остров одновременно. Потом план изменился. «Либерио» был поврежден во время захода в гавань — кое-кто утверждал, что это происки кубинцев — и ему пришлось пару дней ремонтироваться в сухом доке. «Гелиос» не мог болтаться в море с оружием на борту, когда американские корабли ищут его повсюду. Он выгрузил оружие на Куэвру прошлой ночью.

— «Майами-Юг» замешана в этом деле? — спросил Торнтон.

— Я сказал все, что собирался сказать сейчас, — ответил ему Стиччини. — Я рассказал об оружии и о планах вторжения. Если вы хотите знать, кто участвует в деле, то прежде — сделка. Когда вернется Дэйн?

— Мы ожидаем его возвращения в любую минуту, — сказал Торнтон.

— Отлично. А я пока разведаю обстановку. Понимаете, мне нужна чья-то защита.

— Вы ее получите, — заверила Эстелла. — Но пока мистер Дэйн не вернется, вам, наверное, лучше оставаться здесь, в отеле. Полагаю, что по Санта-Катарине разгуливать не следует.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь разгуливать, — сказал Стиччини. — Если я прятался до сих пор, то полагаю, что мне это удастся и впредь.

Он подошел к окну и осторожно выглянул за занавески. Уличные музыканты, расположившиеся на тротуаре напротив, били в африканские барабаны. Стиччини несколько секунд смотрел на них, потом отпрянул от окна. Эти музыканты ему явно не понравились.

— Под прикрытием такого шума хорошо стрелять из автомата, — сказал он Торнтону.

— Может, не будем драматизировать?

— Драматизировать, ха! Вы здесь слишком недолго, Торнтон. Именно так это и делается, особенно здесь, на Карибах. Верно, мисс?

Эстелла неохотно кивнула. Стиччини добавил:

— Это вам не Штаты. Здесь крутые парни просто приходят, захватывают город, делают свои дела и уходят. Ковбои с автоматами. Два дня назад здесь высадились эти самые крутые.

— А как же полиция? — спросил Торнтон.

— Когда крутые в городе, полиция обычно в отпуске, — серьезно ответил Стиччини. — Чтобы очистить это место, потребовалась бы армия.

— Пожалуй, мы можем заказать для вас номер, — сказала Эстелла.

— Да, думаю, это будет лучше всего. Номер без вида на улицу. И пусть еду приносят в комнату. — Он полез в карман и достал оттуда большой черный пистолет-автомат. Это движение было столь быстрым и небрежным, что Торнтон среагировал только тогда, когда пистолет был уже у Стиччини в руке. Тогда он потянулся за своим револьвером.

— Спокойнее, — сказал Стиччини. — Мы теперь партнеры, помнишь?

Он вынул обойму, извлек боек и осмотрел его, потом несколько раз проверил, как действует курок, вставил боек обратно и вогнал обойму в патронник. Наполовину взведя курок, он положил пистолет обратно в карман. Кажется, эта проверка вернула ему уверенность в себе.

— Ладно, — сказал он, — полагаю, я готов. Пусть и не пытаются устроить какой-нибудь трюк. Я сейчас позвоню портье.

Он взял телефонную трубку и подергал рычаг:

— Алло! Портье?

Он подождал, потом еще раз постучал по рычажку и сказал:

— Алло! Алло! — Положив трубку на место, он заявил:

— Не работает.

— Может быть, дежурная просто отлучилась? — предположил Торнтон.

Стиччини скептически хмыкнул:

— Они всегда начинают с таких фокусов.

— Что вы предлагаете? — спросила Эстелла. — Может, нам следует подождать?

Стиччини подошел к окну, раздвинул занавески на дюйм и снова посмотрел на музыкантов. Подойдя к двери, он открыл замок, быстро выглянул наружу и снова закрыл дверь.

— Нет, — сказал он, — лучше не ждать. Им только того и надо.

— А что они могут сделать, пока мы остаемся в номере? — спросил Торнтон.

— Многое. Если бы эта маленькая проблема была поставлена передо мной, то я разрешил бы ее в пять минут. Мне нужна другая комната, и под чужим именем. Насколько я знаю, этот номер прослушивается.

— С записью на магнитофон?

— Какой дурак будет связываться с магнитофоном? Они больше думают о бомбах. Вы знаете, как пользоваться пушкой, которую вы носите в кармане?

— Знаю, — ответил Торнтон. — Но я по-прежнему считаю, что вы преувеличиваете опасность.

— Надеюсь, что это так. — Стиччини снова попробовал дозвониться по телефону, но аппарат по-прежнему молчал. Вынув пистолет из кармана, Стиччини взвел курок до конца. Взяв со стола газету, он завернул в нее оружие. — Ладно, — сказал он, — полагаю, я готов.

Торнтон подумал, что это было бы смешно, если бы не сегодняшнее происшествие с грузовиком. Но даже это воспоминание не помогло ему полностью поверить Стиччини. Лицо Эстеллы было спокойным. Стиччини, казалось, собирался с духом. Потом сказал:

— Если вы увидите, что что-то не так, быстро смывайтесь. Но не думаю, чтобы они решились на что-нибудь прямо сейчас.

Он приоткрыл дверь и осмотрел коридор. Потом вышел наружу, держа в левой руке завернутый в газету пистолет.

— Ладно, можете выходить, — сказал Стиччини голосом бравого офицера из телефильма про войну.

Он пошел впереди них по коридору. Перед каждым поворотом он останавливался и осторожно заглядывал за угол, прежде чем выйти. Когда они дошли до лестницы, он остановился и посмотрел вверх и вниз. На каждой площадке он задерживался, чтобы прислушаться, затем шел дальше. К тому времени, когда они спустились в вестибюль, Торнтон решил, что Стиччини надо было податься не в бандиты, а в актеры.

В вестибюле было немного народу — человек восемь. Группа туристов толпилась у доски объявлений, споря, в какой ночной клуб пойти. За столиком в углу два пожилых человека играли в шашки.

Стиччини подошел к стойке портье, зарегистрировался и попросил номер с окнами во двор. Портье взял деньги и дал ему ключи от номера на третьем этаже. Стиччини спросил:

— А что у вас с телефонами?

— Часа через два все будет в порядке, — ответил портье. — Мы вызвали монтера, но он еще не пришел.

— Понятно, — сказал Стиччини. — Видите ли, я хочу, чтобы еду доставляли мне в номер. Это можно устроить?

— Конечно, сэр.

— Хорошо, позаботьтесь об этом. — Стиччини обернулся к Торнтону:

— Наверное, я сейчас поднимусь в номер и осмотрю его. Думаю, это может решить проблему.

Он направился к лестнице. Там ему пришлось подождать — по лестнице спускались четыре бизнесмена в белых тропических костюмах. Они о чем-то ожесточенно спорили по-испански. Пройдя вплотную к Стиччини, они вышли в вестибюль.

Стиччини пошел наверх. Потом вдруг остановился и обернулся. Лицо его стало изжелта-бледным и на какой-то миг застыло, как маска. Потом он выкрикнул что-то, уронил пистолет и газету и судорожно сунул руку в карман.

Торнтон и Эстелла, стоявшие в пятнадцати футах от лестницы, смотрели на него. Потом Торнтон осознал, что же именно выкрикнул Стиччини. Он схватил Эстеллу за руку и бросился бежать.

Четверо бизнесменов уже вышли из отеля. Стиччини удалось наполовину извлечь из кармана какой-то предмет. Но больше он не успел сделать ничего.

Взрыв прозвучал приглушенно, но воздушная волна едва не сбила Торнтона с ног.

Глава 21

Капитан полиции был молод, не старше двадцати семи или двадцати восьми лет, и красив какой-то сумрачной красотой. У него были маленькие, тщательно подстриженные усики, благородный лоб, тяжелые веки и правильных очертаний губы. Свою форму цвета хаки он носил с оттенком щегольства. Глядя на него, Торнтон сравнивал его с молодым Игнатием Лойолой. В этом человеке не к чему было придраться — разве что к его самоуверенности. Но и эта самоуверенность была вполне объяснима: капитан сейчас выступал как оплот закона.

— Это была ручная граната, — сказал молодой Лойола, которого на самом деле звали Мигель-Доминго Альварес-и-Тадарро. — Они подбросили вашему другу в карман пиджака ручную гранату. Теперь вы поняли?

— Он не был моим другом, — ответил Торнтон.

Капитан Альварес пожал плечами. Он ожидал, что любой человек, находящийся по другую сторону стола для допросов, будет лгать; это было всего лишь подтверждением преступной натуры допрашиваемого.

— Запал гранаты, — продолжал Альварес, — вероятно, был такой длины, чтобы она взорвалась примерно через четыре секунды. Это должно было дать людям, подбросившим ее, достаточно времени, чтобы покинуть место взрыва.

— Я не понимаю одного, — сказал Торнтон. — Почему Стиччини не успел вытащить ее из кармана?

— Я не могу сказать с уверенностью, так как нам не удалось собрать достаточно металлических фрагментов, но я полагаю, что убийцы применили старую и очень простую уловку. К корпусу гранаты приматывается двойной ряд рыболовных крючков. Обычные рыболовные крючки, которые впиваются в одежду и застревают.

— Это ужасно, — отозвался Торнтон.

— Но все равно ваш друг действовал не правильно. Вместо того чтобы пытаться выкинуть гранату из кармана, ему следовало просто сбросить пиджак. Но, возможно, ваш друг никогда не слышал об этой уловке.

— Повторяю, он не был моим другом, — сказал Торнтон. — Вы нашли тех людей, которые прошли мимо него по лестнице?

— Нет, — ответил капитан Альварес. — Ваше описание несколько расплывчато. Четверо мужчин, говорящих по-испански, одетых в белые костюмы делового покроя. Таких людей в Санта-Катарине около десяти тысяч. Ваш друг…

— Капитан, я вам говорил…

— Как пожелаете. Ваш соотечественник мистер Стиччини пал жертвой старых террористических приемов, зародившихся в России, но полного расцвета достигших только в Южной Америке. Вам это о чем-либо говорит?

— Нет. А должно говорить?

Капитан Альварес вздохнул и полистал какие-то документы, лежавшие на столе. Торнтон слышал скрип кожи за спиной — охранник у двери переступал с ноги на ногу. Альварес сказал:

— Мистер Торнтон, я думаю, что вы сознательно отказываетесь помогать нам. Не расскажете ли, что вы делаете в Санта-Катарине?

— Я вам уже рассказал.

— Я хотел бы услышать это еще раз.

— Я прибыл сюда вместе с мистером Стивеном Дэйном, который является агентом Департамента финансов США.

— У нас нет никаких записей касательно его прибытия и отъезда. Но продолжайте, пожалуйста.

— Мы прибыли сюда, — сказал Торнтон, — чтобы перехватить небольшое грузовое судно под названием «Гелиос».

— Этот корабль ушел уже два дня назад, а вы все еще здесь. Ваша история становится слегка странной, мистер Торнтон. Но продолжайте, прошу вас.

Торнтон бросил взгляд на невозмутимый скульптурный лик капитана и подавил нарастающую ярость.

— Причина, по которой мы хотели найти и задержать этот корабль, состоит в том, что на нем переправляется партия оружия, незаконно вывезенная из Соединенных Штатов и предназначенная для армии вторжения в центральноамериканское государство Коруна.

— Коруна?

— Да.

— Но позвольте, мистер Торнтон, Коруна находится на противоположном берегу Карибского моря от Санта-Катарины. Зачем кому-либо нелегально вывозить оружие из Соединенных Штатов, а потом делать с ним крюк в тысячу миль? Согласитесь, мистер Торнтон, что ваша история выглядит не правдоподобной.

— Мистер Дэйн смог бы объяснить вам причины.

— Но, к величайшему сожалению, мистера Дэйна здесь нет. У нас в наличии вы, мисс Варгас и сказка о вторжении, готовящемся по ту сторону Карибского моря.

— Эта сказка скоро станет былью.

— Не сомневаюсь, — отозвался Альварес, — что в Центральной Америке скоро случится война, переворот или революция. В этом году их было уже шесть, почему бы не случиться еще одной? Это очень трагично. Но это не объясняет вашего присутствия на Санта-Катарине, равно как присутствия мисс Варгас или вашего друга мистера Стиччини.

— Я уже говорил вам, — сказал Торнтон, словно задавшись целью натренировать свое терпение, — что мистер Стиччини не был моим другом. Во Флориде он пытался убить меня.

Альварес кивнул:

— Это определенно не сделало его вашим другом. Но если он покушался на вашу жизнь, почему же вы впустили его в ваш номер? Почему вы спустились с ним в вестибюль и помогли ему снять номер в этом же отеле?

— Обстоятельства изменились.

— Они должны были измениться очень радикально, если вы пытались помочь человеку, который хотел убить вас. Но, возможно, вы ему не помогали. Возможно, вы сыграли кое-какую роль в гибели мистера Стиччини.

— Нет.

— Он пытался убить вас. Что может быть естественнее с вашей стороны, чем попытка убить его?

— Возможно, это было бы естественно, — сказал Торнтон, — но я не принимал в этом никакого участия.

— Тогда скажите мне, чем вы действительно занимались на Санта-Катарине, — резко потребовал Альварес. — Быть может, контрабандой?

— Нет.

— Тогда вы, вероятно, революционер. Нет? Вы можете быть шпионом Трухильо или Кастро, каждый из которых сможет найти хорошее применение этому островку. Позавчера вас видели в старом форте, где вы снимали что-то на фотопленку.

— Вряд ли это можно назвать стратегическими разведданными.

— Сам форт не представляет собой военного значения. Но с него открывается отличный вид на гавань и аэропорт.

— Это же нелепо! — вышел из себя Торнтон. — Сотни туристов фотографируют эти развалины.

— Но вы не турист, мистер Торнтон. Кажется, мы уже пришли к такому выводу. Такой человек, как вы, просто не может быть не связан с подрывными элементами, недавно прибывшими на Санта-Катарину. Вы — человек, имевший тесную связь с террористическим актом, человек, который пытается объяснить свое присутствие здесь, рассказывая чрезвычайно не правдоподобную историю. Вы говорите, что действуете в пользу Коруны, но Коруна находится по ту сторону Карибского моря. Вы говорите мне, что работаете вместе с мистером Дэйном, но у нас нет записей, свидетельствующих, что он прибывал на остров или покидал его. Вы говорите мне, что мистер Стиччини, которого вы пригласили в номер, когда-то пытался убить вас, и вот мистер Стиччини погибает при чрезвычайно странных обстоятельствах. Я считаю, что вы лжец и опасный человек, мистер Торнтон. Я не знаю, что мне с вами делать.

Торнтон решил, что дальнейшие пререкания с капитаном Альваресом бесполезны.

— Я желаю видеть адвоката, — сказал он, — и американского консула.

Капитан Альварес кивнул, и к столу подошли два охранника.

— Уведите его, — сказал капитан. Он взял ручку и стал заполнять бланк голубого цвета, лежавший перед ним на столе. Допрос был окончен.

* * *

Охранники провели Торнтона вниз на два лестничных пролета, состоявших из шероховатых каменных ступеней, в тюремный блок на восемь камер. Они отперли дверь огромных размеров ключом, который, наверное, сохранился со времен Непобедимой армады. Втолкнув его в камеру, они заперли за ним дверь.

Торнтон оглядел свое новое обиталище и обнаружил, что оно насчитывало примерно десять футов как в длину, так и в ширину. В качестве обстановки фигурировали деревянные нары, ведро, щербатый кувшин и чашка без ручки. Три стены были железными. Четвертая была вырублена в граните, на котором стояла вся Санта-Катерина. Стена блестела от сырости, равно как и каменный пол. «Идеальное место, чтобы подхватить пневмонию», — подумал Торнтон. В пятнадцати футах над его головой было маленькое зарешеченное окошко, с потолка тускло светила электрическая лампочка.

Торнтон лег на нары, которые явно предназначались для человека ростом не более пяти с половиной футов. Согнув ноги в коленях и подложив руки под голову, Торнтон обеспечил себе минимальный комфорт. Он смотрел на потолок, по которому бегали большие раскормленные тараканы. Кожа зудела. Он надеялся, что Эстелле отвели лучшее помещение.

Охранники не забрали у него ни ремень, ни шнурки от ботинок. Он волен был повеситься, если пожелает этого. Но он не желал. Все, чего он хотел — это выпутаться из этой нелепой, бессмысленной истории.

И какое ему дело до вторжений в Центральную Америку, контрабандного оружия, карибских интриг?

Естественно, вопрос был совсем не так прост. Это дело касалось его верности по отношению к «Майами-Юг». Но только касалось. Он уже и так возместил все, что был должен Райерсону и фирме. А за это расследование он взялся на свой страх и риск. Он сделал все, что мог, и этого достаточно.

Еще была Эстелла. Но даже этот факт следовало рассматривать с позиции здравого смысла. Одно дело — путешествие под руководством Стивена Дэйна и совсем другое — если Дэйн исчез, а ситуация становится с каждым часом все более опасной. Это была работа для специалиста, а специалист находился за пределами Санта-Катарины. Эстелла это поймет.

Она способна понять, что героизм не приведет ни к чему. Гоняться за оружием и дальше — это уже не верность и не патриотизм, это самоубийство. В последний раз грузовик подъехал слишком близко; Торнтону все еще очень ярко представлялось огромное колесо, мчащееся прямо на него. Стиччини погиб страшной смертью, и только по счастливой случайности никто другой не погиб вместе с ним. Довольно. Надо выходить из игры. Пусть с этим разбирается Дэйн. Именно за это ему и платят.

Приняв это решение, Торнтон сразу почувствовал себя лучше. Он поднялся, закурил сигарету и стал расхаживать по камере. Из дальнего конца блока доносилось пьяное мычание. Вся камера пропахла плесенью и аммиаком, и даже у сигареты был дурной привкус. Торнтон отбросил ее, снял свой пиджак и свернул его. Потом снова улегся на нары, подложив пиджак под голову, и уперся ногами в стену. К своему удивлению, он смог уснуть.

* * *

Проснулся он от клацанья огромного ключа. Дверь камеры была открыта, и стоявший у двери охранник что-то сказал. Торнтон уловил слово «абогадо» и вспомнил, что это означает «адвокат». В камеру вошел человек, и дверь за ним закрылась.

— Вы говорите по-английски? — спросил Торнтон.

— Да, я говорю по-английски. Мне очень прискорбно видеть вас здесь, мистер Торнтон.

Торнтону его голос показался знакомым. Он сел, выпрямившись.

— Вы случайно не мистер Эберхарт?

— Да, это так. Могу я присесть?

— Почему бы и нет? — ответил Торнтон и подвинулся, освобождая место на нарах.

Глава 22

На вид мистеру Эберхарту было лет пятьдесят, рост средний, вес тоже. Лицо у него было бледное и вечно нахмуренное, тонкие губы поджаты. На круглой голове — ни единого волоска. Он носил очки в оправе из нержавеющей стали. Никаких признаков хромоты или шрамов не наблюдалось. Мистер Эберхарт сел на нары и сложил руки на коленях. В полумраке камеры его ладони были похожи на две бледные плоские рыбины.

— У меня на этом острове есть друзья, — сказал мистер Эберхарт. — Это дает мне возможность добиться вашего немедленного освобождения.

— В обмен на информацию?

— Конечно.

— А почему вы не спросили об этом Стиччини?

— С мистером Стиччини невозможно было иметь дело, — ответил Эберхарт. — Его требования были совершенно невыполнимы.

— И тогда вы решили убить его, так?

— Не думаю, что это имеет значение, — отозвался мистер Эберхарт. — Ведь он не был вашим другом, мистер Торнтон. Зачем же беспокоиться о нем?

Торнтон действительно не любил Стиччини; но видеть его разорванным на куски гранатой… никакой радости это Торнтону не доставило.

— В конце концов, — продолжал Эберхарт, — почему бы вам не поделиться со мною информацией, которая нужна мне? Если то, что вы сказали мне, правда, то вы работаете на корпорацию «Майами-Юг».

— Это верно.

— Я могу понять вашу заботу о репутации вашей компании. Но информация, которую вы мне сообщите, не бросает тень на эту репутацию. Я могу понять ваше желание возместить ущерб. Но вы, несомненно, сделали все в пределах возможного. Вы рисковали своей жизнью за дело, которое, по здравому размышлению, не может иметь для вас большого значения. Лучшее, что вы можете сейчас сделать — это передать информацию мне и выйти из дела.

Эти рассуждения были до дрожи близки к тому, о чем Торнтон и сам думал незадолго до этого. Но в изложении мистера Эберхарта этот план потерял всякую привлекательность.

— Я уже говорил вам прежде, — сказал Торнтон, — что я не располагаю никакой информацией.

Мистер Эберхарт бережно снял очки и протер их носовым платком. Потом снова надел их на нос.

— Я вас не понимаю, — произнес он.

— Возможно, это вопрос элементарной порядочности, — ответил Торнтон. — Почему бы вам не пойти и не украсть оружие у кого-нибудь другого?

— О, я понимаю, — сказал мистер Эберхарт. — Элементарная порядочность. Тогда вам, быть может, будет интересно узнать, что это оружие изначально принадлежало мне. Мистер Стиччини и его сообщники похитили его у меня.

— Откуда мне знать, что это правда?

— У вас есть только мое слово, — сказал мистер Эберхарт. — Я заказал это оружие у дилера в Нью-Джерси, поставляющего армейское снаряжение. Я заплатил наличными. Оружие отправили на юг на грузовике. Грузовик был перехвачен, водитель и охранник убиты. С тех самых пор я пытаюсь вернуть свое имущество.

— Почему вы не сообщили в полицию?

— Это было невозможно. В глазах закона тот факт, что я — владелец оружия, был правонарушением. Этот закон переменчив, мистер Торнтон. В один год оружие провозится вполне легально, в другой год это запрещено. Страна, для которой я закупил оружие, в настоящее время находится под действием эмбарго.

— Значит, вам и думать нечего вернуть его, — сказал Торнтон.

— Не согласен. Это мое оружие, оно закуплено на мои средства. Я должен вернуть его.

— Для кого вы закупили его?

— Этого я не скажу. Однако сообщу вам следующее: если я сумею вернуть себе свою собственность, это оружие не будет использовано против Коруны и честь вашей компании не пострадает. Это должно удовлетворить и вас, и мисс Варгас. Более того, я заплачу вам премию в пять тысяч долларов за своевременную информацию. Вас это устроит?

Торнтон покачал головой:

— Я ни черта не знаю, Эберхарт. Вы зря тратите время.

Эберхарт извлек из кармана платок и промокнул лоб.

— Мистер Торнтон, я взываю к вашему разуму. Войдите в мое положение. Я отвечаю за это оружие. Если я не доставлю его на место, это грозит мне неприятными последствиями.

— Вы знали, что идете на риск, когда начали заниматься незаконными делишками.

— Да, я знал, что рискую. Но если я не доставлю это оружие, меня убьют.

— Мне прискорбно слышать это, — отозвался Торнтон. — Однако я полагаю, что если оно будет доставлено по назначению, то будет убито куда большее количество людей. Учитывая данные обстоятельства, я не могу проникнуться к вам большим сочувствием.

— Значит, вы не хотите помочь мне, даже для того, чтобы помочь себе и мисс Варгас?

— Я не могу помочь вам, — сказал Торнтон самым искренним тоном. — Я следовал за мистером Дэйном, пытаясь найти оружие. Но теперь я не знаю даже, где находится сам мистер Дэйн.

Эберхарт решительно поднялся с нар.

— Отлично, мы больше не будем обсуждать этот вопрос. Я намерен вернуть свою собственность. Не стойте у меня на пути. Советую вам убраться из Карибского бассейна как можно скорее.

Он постучал в дверь камеры. Охранник подошел и отпер дверь. Мистер Эберхарт чопорно кивнул. Торнтон ответил на это легким движением, которое при желании можно было счесть за кивок. Мистер Эберхарт вышел.

Глава 23

Полчаса спустя охранник вернулся и отпер дверь камеры, в которой сидел Торнтон. Он показал знаками, что Торнтона хотят видеть наверху. Торнтон расправил свой пиджак, надел его, поправил галстук и проследовал за охранником в кабинет капитана Альвареса. Эстелла была уже там.

— Я посоветовался с начальством, — сказал капитан Альварес. — Мы обнаружили, что вы и мисс Варгас виновны в трех нарушениях уголовного кодекса, каждое из которых карается тюремным заключением.

Торнтон начал было протестовать, но Эстелла взглядом остановила его. Он умолк и стал слушать дальше.

— Мы могли бы совершенно законно подвергнуть вас тюремному заключению. Ваши консулы заявили бы протест, но только и всего. Если бы решение было предоставлено мне, я бы так и поступил. Однако мое начальство сообщило, что существуют определенные смягчающие обстоятельства. Помимо этого, ваш арест плохо скажется на прибыли в туристский сезон, который начинается в следующем месяце. Учитывая эти обстоятельства, мы решили освободить вас.

— Благодарю вас, капитан, — сказал Торнтон.

— Не за что меня благодарить. Вы и мисс Варгас должны покинуть Санта-Катарину в течение часа. Мисс Варгас пообещала, что никто из вас не вернется на Санта-Катарину в течение как минимум года. Если гипотетический мистер Дэйн приедет сюда, его тоже попросят покинуть остров. Это понятно?

— Понятно, — ответил Торнтон.

— Хорошо. Я распорядился, чтобы ваш багаж доставили в аэропорт. Сержант Мензиес доставит вас туда.

— Вы уверены, что на ближайший рейс будут места? — спросил Торнтон.

— Места есть. Мисс Варгас позвонила и заказала два билета. Хочется верить, что на этом все завершится.

Капитан Альварес вновь вернулся к своим бумагам. Сержант Мензиес подошел к бывшим заключенным и вывел их из помещения.

Вся эта история с неожиданным освобождением и выдворением с острова привела Торнтона в некоторое замешательство, но он решил, что все к лучшему. Вернувшись в Майами, они смогут связаться с властями. Возможно, кто-нибудь другой сможет выйти на след и найти оружие. Кажется, Эстелла смирилась с мыслью о том, что их выставляют с острова. Когда они в сопровождении сержанта Мензиеса шли через ярко освещенный зал ожидания аэропорта к терминалу, она крепко держалась за руку Торнтона и, казалось, сильно нервничала. Торнтон решил, что события дня повлияли на нее сильнее, чем она сама осознает. Он был рад, что все это для них наконец-то закончилось.

Он считал, что все идет как надо, до тех пор, пока они не достигли трапа самолета. Только там он увидел ярко освещенные буквы: «Рейс 103. Кингстон, Панама-Сити, Квито».

— Эстелла, — сказал он, — этот самолет летит не в Майами.

— Знаю. Объясню, когда мы будем на борту.

— Объяснишь — что? Куда мы направляемся?

— В Кингстон, на Ямайку. Пожалуйста, Билл, я все объясню.

— Нет! — воскликнул Торнтон. — Зачем мы летим на Ямайку? Ты не можешь просто…

Он почувствовал на своем плече чью-то руку. Обернувшись, он увидел круглое доброжелательное лицо сержанта Мензиеса. Сержант указал подбородком в сторону самолета. Эстелла сжала руку Торнтона.

Под вежливым, но твердым нажимом (в буквальном смысле этого слова) сержанта Мензиеса Торнтон поднялся по трапу в самолет.

Глава 24

Половина мест в «ДЦ-6» была свободна. Торнтон и Эстелла заняли кресла в хвостовой части. Вскоре объявили взлет, и огни Санта-Катерины исчезли внизу, когда самолет плавно развернулся и взял курс на Ямайку.

— Ладно, — сказал Торнтон после того, как они смогли отстегнуться от кресел. — Так ты теперь можешь рассказать мне, почему мы летим на Ямайку?

— Потому что это ближайшее безопасное место от Куэвры, — ответила Эстелла.

— Продолжай.

— Я подумала, что мы, возможно, сможем взять лодку напрокат в Кингстоне. Мы можем нанять рыбачью лодку и отправиться на Куэвру. Это не займет много времени, Билл. На хорошей моторной лодке мы доберемся туда за двенадцать часов.

— Ну конечно. И что мы будем делать, когда окажемся там?

— Мы побросаем оружие в океан, — сказала Эстелла. — Разве ты не понимаешь, Билл? Моторная лодка доберется туда скорее, чем придет «Либерио». Мы сможем избавиться от оружия и скрыться раньше, чем они высадятся.

— Нет, — сказал Торнтон.

— Почему?

— Потому что так дела не делаются. Теперь, когда мы знаем о местонахождении оружия, мы должны сообщить об этом законным властям Коруны, чтобы те послали корабль и солдат. Оружие — дело армии.

— На это нет времени, — возразила Эстелла. — Я не думаю, что это подействует.

— Почему?

— В правительстве есть лица, которые поддерживают идею вторжения. Если сообщение попадет не в те руки, то не будет предпринято ничего или же действия будут откладываться до тех пор, пока не станет слишком поздно. Но даже тот, кто заслуживает доверия, дважды подумает, прежде чем выслать на Куэвру солдат, если получит ничем не подтвержденное сообщение от разведчика-новичка. Понимаешь, Куэвра находится в спорном районе, на который претендуют одновременно Коруна и Никарагуа. В настоящее время между нами и Сомосой существуют почти добрососедские отношения. Никто из официальных лиц не пошлет войска в тот район без неопровержимых улик. Возможно, слово мистера Дэйна и смогло бы подтолкнуть их к действию, но мое слово там ничего не значит.

— Этот нелепо, — сказал Торнтон. — Я полагал, что правительство Коруны прислушивается к словам своих агентов.

— Оно прислушивается, но это сложный процесс. Предполагалось, что я подам рапорт только моему начальнику, доктору Медилье, начальнику отдела безопасности Северного сектора. Он перешлет рапорт главе отдела внутренней безопасности, который представит свои рекомендации президенту и парламенту. Все это займет пять или шесть дней. У нас нет этих пяти или шести дней.

— Почему бы вам не позвонить доктору Медилье и не спросить у него?

— Я пыталась сделать это из Санта-Катерины, но не смогла связаться с ним. Доктор Медилья сейчас в Мексике, на Всеамериканской конференции сотрудников безопасности. Ожидают, что он вернется через три дня.

— Он выбрал чертовски подходящее время, чтобы уехать.

— Коруне непрерывно угрожают извне в течение трех последних лет. Вы хотите, чтобы доктор Медилья просидел все эти три года за своим столом?

— Полагаю, нет. Эстелла, если вы это сделаете, то вы нарушите данные вам приказы.

— Предполагалось, что в экстремальных случаях я буду действовать по собственной инициативе.

— Это просто ничего не даст. — сказал Торнтон. — Эти контейнеры весят по полтонны каждый. Чтобы перетаскивать их, нам понадобится как минимум лебедка.

— Мы можем вскрыть их и выбросить оружие по отдельности.

— А если график прибытия «Либерио» изменился? Тогда у нас не будет ни малейшего шанса скрыться.

— Будет! — нетерпеливо возразила Эстелла. — Когда мы приблизимся к Куэвре, то увидим, прибыл «Либерио» или нет. На таком маленьком островке невозможно спрятать тысячу человек. Если они уже там, мы направимся в Коруну. Если нет, то мы сможем сделать что-либо с этим оружием. Мы будем настороже. Если «Либерио» появится в поле зрения, когда мы будем на острове, то у нас будет куча времени, чтобы добраться до материка.

— Звучит вполне убедительно, — с сомнением сказал Торнтон.

— Если не хочешь ехать со мной, то можешь не ехать.

— Понимаю, — отозвался Торнтон. — Дай мне подумать над этим.

Он откинулся в кресле. Он видел в иллюминаторе бледную россыпь огоньков внизу. «Сантьяго-де-Куба», — подумал он. До посадки в аэропорту Кингстона оставалось меньше двух часов.

План Эстеллы должен сработать. Если на острове никого нет, они легко смогут избавиться от оружия. Если солдаты уже прибыли, то можно сбежать на лодке. Проблема только в том, чтобы арендовать достаточно быструю лодку, способную обогнать любой транспорт, которым располагает отряд вторжения. А если бы Дэйн был здесь, то как бы он поступил? Кстати, где, черт побери, болтается Дэйн? Подобные авантюры скорее в его вкусе…

Торнтон понял, что мысленно уже включился в этот план.

— Хорошо, Эстелла, — сказал он. — Мы попытаемся.

Глава 25

Незадолго до рассвета «ДЦ-6» зашел на посадку над взлетным полем Кингстонского аэродрома. Эстелла спала на плече у Торнтона и в этот миг совершенно не походила на девушку, собирающуюся сорвать план вторжения. А походила она на маленького взъерошенного котенка, удравшего от своры свирепых собак. Она словно искала опоры, даже во сне продолжая сжимать в кулачке лацкан его пиджака.

Торнтон мягко потряс ее за плечо.

— Кингстон, — сказал он.

— Уже? — Она зевнула, села прямо и выглянула в иллюминатор. Открыв сумочку, она извлекла оттуда расческу и пудреницу. — Тебе следовало разбудить меня раньше. Это в самом деле уже Кингстон?

Торнтон кивнул. Эстелла слегка пожала плечами, расчесывая волосы. Торнтон коснулся ее ладони. Она была холодной как лед.

— Что-нибудь не так?

— Билл… ты действительно думаешь, что нам это удастся?

— Да. Нет никаких причин, чтобы не удалось.

— И ты поедешь со мной?

— Конечно, — ответил Торнтон.

— Я так рада. Потому что я не уверена, что пошла бы на это без тебя. Билл, мне снился ужасный сон. Мне снилось, как будто я умерла и похоронная процессия провожает меня на кладбище. Ты и мистер Дэйн смотрели на проходящую мимо процессию, только на самом деле вы не обращали на нее внимания. Вы о чем-то так спорили, что даже не заметили, как катафалк проехал мимо вас, и я ужасно на это рассердилась… Я не хочу, чтобы мне снилось, что я умерла.

— В такой обстановке только такие сны и снятся, — сказал Торнтон, чувствуя, как шевелятся волосы у него на голове. — Ты побывала в серьезной переделке. А что касается мистера Дэйна и меня… ну, он где-то там, неизвестно где, а я был против экспедиции на Куэвру. И, естественно, тебе приснилась твоя смерть и наше невнимание.

— По-твоему, все так просто? — спросила Эстелла со слабой ноткой надежды в голосе.

— Черт меня побери, если я считаю это предвестием чего-то дурного. Людям часто снится собственная смерть. Мне такое снилось по меньшей мере два раза. Все кончится для нас хорошо.

— Правда, Билл?

— Несомненно. Мы покончим с этим проклятым делом и вернемся в Майами. Ты уйдешь из спецслужбы. Я отправлюсь к Райерсону и скажу ему, что хочу наконец-то взять отпуск, а после этого — получить другую должность. Я думаю, что смогу стать менеджером по экспорту и проводить в Штатах не меньше восьми месяцев в год. Райерсон может согласиться или отказать, но я думаю, что он согласится. Я уйду в отпуск. Мы будем сидеть на солнце и держаться за руки. Я буду рассказывать тебе, какой я бережливый, романтичный и чрезвычайно искренний. Я буду рассказывать тебе, как я люблю тебя. Я сделаю тебе предложение.

— А я скажу «да», — отозвалась Эстелла.

— Мы поженимся и купим один из этих нелепых домов во флоридском стиле с мраморными полами. Мы купим машину, лодку и какую-нибудь рыболовную снасть…

— Ты не даешь мне вставить ни слова, — укорила его Эстелла. — После того, как ты сделаешь предложение, а я скажу «да», но до того, как мы поженимся, мы навестим твоих дядю и тетю.

— Я об этом и не подумал.

— И, конечно же, мы навестим мою семью. Они живут в большом белом доме возле университета. Мой отец задаст тебе множество вопросов, а моя мать будет плакать. Думаю, мои тетушки присоединятся к ней. Мой отец отведет тебя в сад и нальет тебе стакан великолепного шерри. Он скажет тебе, что женщины всегда плачут перед свадьбой по причине своего природного упрямства, и спросит тебя, читал ли ты Сантаяну.

— Думаю, что смогу понравиться твоему отцу, — сказал Торнтон. — Я читал Сантаяну.

— Прочти заодно и Ортега-и-Гассета. А я смогу понравиться твоей семье? Не надо просто говорить «да». Как ты на самом деле полагаешь?

— Я действительно думаю, что ты им понравишься.

— И ты сделаешь мне предложение очень нежно и серьезно, без всяких шуточек?

— Да.

— Я так счастлива. И все это мы сделаем сразу, как только вернемся с Куэвры?

— Да, — ответил Торнтон. — Как только завершим дела на Куэвре.

Пройдя проверку на таможне и в пунктах здравоохранения и эмиграции, они зашли в кафе на открытом воздухе и взяли по кофе с булочкой. Было около шести часов утра. Но в Кингстоне уже царило оживленное дорожное движение — на улицах было много грузовиков, легковушек, велосипедов и пешеходов. Солнце начало пригревать, и в воздухе запахло перцем и соленой водой. К их столику подсел какой-то человек. Он был невысок и толст, одет в белое и, кажется, очень радовался встрече с ними. Это был мистер Куалилья.

— Я подумал, что вы можете приехать на Ямайку, — сказал он. — Позвольте мне предложить вам свое гостеприимство.

— Вы высматривали нас? — спросил Торнтон.

— В таком месте, как Кингстон, только и остается, что высматривать. Иначе никак не узнаешь, кто прибывает и когда. Скажите, на Санта-Катарине у вас были неприятности?

— Ничего серьезного, — ответил Торнтон.

— Никаких беспорядков? И мою лавочку не сожгли?

— Конечно, нет. А почему ее должны были сжечь?

— Это моя маленькая мечта, — шепотом сказал мистер Куалилья. — Если мою лавочку сожгут или разграбят, то у меня не будет причин оставаться на Санта-Катарине. А поскольку у меня есть страховка, то я смогу жить на Ямайке. Моя жена будет просто счастлива.

— Я и не знала, что вы женаты, — сказала Эстелла.

— О да! И у меня четверо детей. Моей старшей дочери скоро исполнится восемнадцать лет — почти ваша ровесница, мисс Варгас, — галантно добавил он.

— Они живут на Санта-Катарине?

— Конечно, нет. Мы живем в доме на окраине Кингстона. Сам дом невелик, зато сад и двор великолепны. Мы были бы рады принять вас как дорогих гостей.

— Большое вам спасибо, — отозвалась Эстелла, — но боюсь, что мы задержимся в Кингстоне всего на несколько часов.

— Вероятно, вы возвращаетесь в Майами?

— Вероятно.

— А может быть, вы обнаружили место, где должны встретиться люди и оружие?

— Возможно.

— Вы мне не доверяете, — скорбно промолвил мистер Куалилья. — Я нахожу это весьма огорчительным.

— Почему мы должны верить вам? — спросил Торнтон. — Если мы скажем вам, где находится это место, кому вы продадите эту информацию?

— Голландцам, — честно ответил мистер Куалилья. — Они очень аккуратно обходятся с полученной информацией. У них в Карибском бассейне есть свои владения, и поэтому данные вопросы их крайне интересуют. Но они редко пускают полученную информацию в ход. У голландцев эта тайна будет в сохранности, а я получу несколько долларов на какое-нибудь бесполезное путешествие.

— Вы с нами очень откровенны, — признал Торнтон. — Но не думаю, что я вправе рассказать вам эту тайну.

— Возможно, не вправе, — сказал мистер Куалилья. — Может быть, она предназначена для лучших ушей. Я слишком много говорю, и, в конце концов, я вынужден руководствоваться честностью других людей. Это почти так же хорошо, как руководствоваться собственной честностью. Вы видели мистера Дэйна?

— Нет. А вы?

— Я слыхал, что он в Вашингтоне.

— В Вашингтоне?

— Конечно, — сказал мистер Куалилья. — Это самое подходящее место для мистера Дэйна, не так ли? Разведчик черпает силу духа в Вашингтоне, в несравненной штаб-квартире ЦРУ, ФБР, тайной службы, могущественного Департамента финансов…

— Но мы предполагали, что он находится на Карибах! — воскликнула Эстелла.

— Касательно такого человека, как мистер Дэйн, — наставительно сказал Куалилья, — нельзя предполагать, что он находится там-то или там-то. Он находится в том месте, где должен быть в нужное время. И только потом выясняется, где именно. Таков удел агентов высшего класса. Тем более что все это только слухи.

— А другие слухи до вас не доходили? — спросила Эстелла.

— Ничего важного, — с наигранной небрежностью сообщил мистер Куалилья. — Обычные разговоры, кочующие по кафе и базарам. Пустые сплетни о русских подлодках и китайских грузовозах. Интересная маленькая история о некоем генерале Мендосе и другая история — о грузовозе под названием «Либерио».

— Что вы слышали о генерале Мендосе и «Либерио»?

Мистер Куалилья улыбнулся.

— Обе эти истории довольно занятны.

— Что вы хотите за них?

— Информацию.

— Чтобы вы могли продать ее голландцам?

Мистер Куалилья пожал плечами:

— А чем голландцы могут вам помешать?

— Кому они могут передать эти сведения?

— Это не имеет значения. К тому времени об этом уже будут знать все, и поэтому знания станут бесполезны. Эти маленькие кусочки новостей хорошо распродаются в первые полчаса. Люди заплатят за тайну, но никогда ею не воспользуются. Это странный факт, который придает профессии шпиона оттенок этичности.

Торнтон посмотрел на Эстеллу. Она кивнула.

— Оружие, — сказал Торнтон, — находится на острове под названием Куэвра.

— Спасибо, — отозвался мистер Куалилья. — Поверьте мне, вы нисколько не скомпрометировали себя.

— А теперь расскажите нам о генерале Мендосе.

— Конечно. Вчера утром генерал прибыл в международный аэропорт Майами с билетом до Гватемала-Сити. Он сказал, что намерен взять короткий отпуск. Агенты иммиграционного бюро сочли, что его документы не совсем в порядке. Он задержится как минимум на неделю.

— Это интересно, — обронил Торнтон. — А что говорят про «Либерио»?

— Чрезвычайно несчастливый корабль, — ответил Куалилья. — Они сообщили об отказе одного из двигателей в открытом море, к югу от Кубы. Так что к месту своего назначения «Либерио» прибудет с опозданием.

— Вы слышали что-нибудь еще касательно мистера Дэйна? — спросил Торнтон.

— Нет. Но я могу предположить — только предположить, заметьте — что он вернулся в Майами, чтобы задать несколько вопросов генералу Мендосе. А может быть, кому-нибудь еще.

— Это вероятно?

— Это возможно. В любом случае, это совершенно не касается той проблемы, которая сейчас стоит перед вами.

— И что же это за проблема?

— Это же вполне очевидно, — сказал мистер Куалилья. — Вы собираетесь на Куэвру. Вы зашли так далеко, как только можно, действуя вполне легально. И теперь вам нужно кое-что для маленькой частной прогулки. Самолет, например. Или лодка.

— Вы очень умны, мистер Куалилья, — сказала Эстелла.

Куалилья улыбнулся, прикрыв глаза.

— Благодарю вас, мисс Варгас, но на самом деле тут большого ума не нужно. Всегда одни и те же дела. Люди, оружие и расстояние. Проблема одна, как диктует логика. Оружие должно быть ликвидировано до прибытия «Либерио» на Куэвру. С другой стороны, даже задержка генерала Мендосы может ничего не значить, поскольку Сантос-Фигуэрос отлично знает, что ему делать с тысячей вооруженных солдат. Но вам понадобится набрать людей, чтобы ликвидировать оружие.

— Нет времени, — возразила Эстелла.

— Совершенно верно. Я могу обеспечить вам тайную и надежную транспортировку на Куэвру и обратно. Это вас интересует?

— Интересует, — ответил Торнтон. — Сколько это будет стоить?

— Стандартное вознаграждение за подобные дела, — сказал Куалилья. — Мы обсудим это по дороге в порт.

* * *

Через час мистер Куалилья уладил все дела и получил свое вознаграждение. Для поездки на Куэвру была предоставлена сорокафутовая рыбачья лодка с экипажем в два человека. По словам шкипера, она могла делать больше пятнадцати узлов. Шкипер был огромным жизнерадостным негром с Андроса. Он носил потертые брюки защитного цвета, рубашку с оторванными рукавами и бейсбольную кепку. Его помощник, он же специалист по наживлению перемета, он же двоюродный брат, был ямайцем, невысоким, пожилым, с серо-стальной шевелюрой и мрачным взглядом. Они сообщили, что к полудню топливные баки будут заполнены и все будет готово к отплытию. Мистер Куалилья сердечно распрощался с ними.

Пока лодка заправлялась, Торнтон и Эстелла вернулись на Мельничную площадь, чтобы перекусить. Торнтон купил «Майами герольд» двухдневной давности. На третьей странице он прочел короткую заметку о том, что генерал Мендоса задержан в аэропорту Майами, а в разделе судоходства — короткое упоминание о неполадках на «Либерио».

— Вот так это и делается, — сказал он Эстелле. — Я тоже могу быть шпионом. Весь фокус в том, чтобы прочитать газету раньше всех остальных.

— Я предполагала, что он нас надует, — отозвалась Эстелла. — Но я все же рада, что ты прочел эти новости в газете.

— Почему?

— Я не думаю, что мистеру Куалилье можно доверять. Но это доказывает, что его данные действительно верны.

Глава 26

Гладь Карибского моря безмятежно расстилалась под бледно-голубым небом. Далеко на юго-востоке по горизонту ползли дождевые облака, похожие на серое стадо. Лодка на полной скорости летела по глади моря, вздымая водяные крылья, в которых радугой переливалось солнце. Они плыли весь день, и после заката шкипер слегка сбросил скорость. Спустилась ночь, и лодка продолжала свой бег под слегка обгрызенной с краю луной. Около полуночи Торнтон задремал.

Разбудил его помощник шкипера. Торнтон сел, прикрывая глаза от слепящего утреннего солнца. Помощник ткнул пальцем куда-то вперед, и Торнтон увидел Куэвру — коричневую точку в синеве моря. Он взял из рук помощника кружку с кофе и разбудил Эстеллу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он у нее.

— Я буду чувствовать себя намного лучше, когда все это будет позади, — ответила она.

Они быстро приближались к острову. Теперь Торнтон мог рассмотреть Куэвру вблизи. Остров выглядел попросту высокой беспорядочной грудой гранита, серого и гладкого. Тут и там были заметны узенькие полоски коричневого песка. В сотне ярдов от острова шкипер заглушил мотор и вопросительно посмотрел на Торнтона.

— Обойдите вокруг острова, — сказал ему Торнтон. Он поднялся наверх и стал рассматривать Куэвру в бинокль шкипера. Он старался ничего не упустить. На темных скалах не было заметно ни малейшего движения, ни отблеска стали. Завершив круг, лодка легла в дрейф неподалеку от острова. Торнтон окинул взглядом горизонт. Далеко на западе можно было различить низкую береговую линию Центральной Америки. До самого горизонта нигде ни единого корабля, в окулярах бинокля беззаботно пляшут волны.

Он снова осмотрел Куэвру, потом опустил бинокль.

— Если здесь и скрывается тысяча человек, — сказал он Эстелле, — то они скрываются чертовски хорошо.

— А как насчет оружия?

— Отсюда я ничего не вижу.

— Возможно, «Гелиос» не смог разгрузиться. Возможно, он даже не заходил сюда.

— Я бы на это не рассчитывал, — отозвался Торнтон. — Мы должны исходить из того, что контейнеры были доставлены сюда и выгружены на остров. Эта полоска песка на северной оконечности острова выглядит вполне подходящим местом.

— Мы собираемся проверить?

— Именно для этого мы здесь, — ответил Торнтон. Он достал из кармана револьвер, осмотрел его и снова спрятал. Он сказал шкиперу, чтобы тот доставил их на северную оконечность острова. Шкипер кивнул, хотя вид у него был не очень-то радостный, и включил зажигание. Помощник перешел на нос лодки, держа в руках длинную бамбуковую палку с черными отметинами. В пятидесяти ярдах от острова он начал делать промеры. Дно постепенно повышалось. В двадцати футах от берега шкипер заглушил мотор и предоставил лодке двигаться по инерции. В десяти футах от берега нос лодки мягко ткнулся в песок.

Торнтон велел шкиперу и его помощнику не глушить двигатели и быть готовыми отплыть немедленно. Они энергично закивали и уселись на палубу. Торнтон достал из ящика с инструментами небольшой лом и заткнул его за пояс. Они с Эстеллой спрыгнули с носа лодки в воду, доходившую им до колен, и выбрались на берег.

Узкий пляж заканчивался нагромождением гранитных валунов, гладко облизанных приливами. Торнтон и Эстелла пробрались между валунами и очутились на покатом скальном плато. Тишина, яркое полуденное солнце. Они слышали, как плещет вода о борт лодки и как шипит прибой на песке. Впереди скалы образовывали череду миниатюрных гор и долин, мертвых и серых. На выветренной поверхности поблескивали стеклянистые вкрапления. С обеих сторон возвышались черные вулканические утесы.

— Пока ничего, — шепотом произнесла Эстелла.

— Нет. Но если кто-то и побывал здесь, мы не увидели бы следов. Во время прилива пляж затопляет, а на скалах следов не остается.

— Даже если оружие здесь, — сказала Эстелла, — то я не понимаю, как нам его найти.

— Это не должно быть слишком трудным делом. Контейнеры весят слишком много, чтобы их можно было оттащить далеко вручную. Я уверен, что их выгрузили на этот пляжи к. Так что если они на острове, то они должны быть где-то здесь.

Они пошли вперед, осторожно озираясь на каждом шагу. Между гигантскими валунами извивалась дорожка. Торнтон остановился и осмотрел землю, словно истинный следопыт. Потом вынул из кармана револьвер и снял его с предохранителя.

— Ты будешь обеспечивать дальний обзор, — сказал он Эстелле. — Я буду придерживать тебя за локоть и направлять. Смотри на вершины тех утесов и оглядывайся назад. А я буду смотреть вперед и по сторонам. Если что-нибудь увидишь, быстро прячься.

Они пошли дальше. Пройдя еще пятьдесят футов, они заметили устье пещеры. Возвышающаяся перед нею скала поблескивала на солнце. Тени от утесов, черные и плотные, лежали поперек дороги, словно некие материальные образования.

Эстелла сказала:

— Кажется, я заметила вон там какое-то движение. — И указала, где именно. Торнтон метнулся за выступ скалы. По руке его скатилась капля пота, упав на ствол револьвера.

Одинокая чайка с победным криком взвилась со скалы и полетела к морю.

Они подошли ко входу в пещеру. Вряд ли кто-то особо задумывался о маскировке. Черные контейнеры стояли прямо у входа. Торнтон достал из-за пояса лом и направился к ним.

— А теперь, — произнес из-за ящиков чей-то голос, — пожалуйста, положите револьвер на землю. Медленно.

Торнтон боялся чего-то подобного и потому был готов. Его реакция была почти мгновенной. Он упал ничком, прижимая к земле Эстеллу. Пуля просвистела над их головами.

— Не делайте глупостей, — произнес голос. — Вы должны понять, что вы в ловушке. Бросьте револьвер немедленно, и вам не причинят вреда.

Торнтон выстрелил на голос и услышал, как пуля рикошетом отскакивает от стен пещеры. Они поползли назад, пытаясь держаться под прикрытием контейнеров.

Когда они оказались на свету, раздались два выстрела, и Торнтон с Эстеллой метнулись за валун. Стреляли сверху и справа, возможно, с вершины скалы. Но яркое солнце и глубокие тени мешали попасть в цель.

— Что теперь? — спросила Эстелла.

— Думаю, нам надо попытаться добраться до лодки. Может, парни уже сбежали, услышав выстрелы. Но, может быть, они болтаются где-нибудь поблизости от берега, поджидая нас.

Послышался скрежет. Осторожно высунувшись из-за валуна. Торите н заметил, что человек в пещере пробирается к выходу, по-прежнему оставаясь в укрытии.

Человек наверху снова начал стрелять. Возможно, он сменил позицию. Теперь пули рикошетили от макушки валуна.

— Уходим, — сказал Торнтон. Они осторожно выбрались из-за валуна.

Прогулка от берега до пещеры была короткой. Обратная дорога казалась бесконечной. Стрелок двигался параллельно им по гребню утеса. Иногда он на миг показывался в поле зрения — крошечная фигурка в хаки, с лентами патронов, переброшенными через плечи.

Торнтон подождал, пока стрелок не покажется в просвете между скал. Потом взял револьвер двумя руками, опираясь рукоятью на валун, и выстрелил. У ног стрелка поднялось облачко пыли, и он отпрянул за скалу. Револьвер на таком расстоянии был почти бесполезен, но, по крайней мере, стрелок теперь будет осторожнее.

Другой человек выбежал из пещеры и спрятался за валуном. Он двигался осторожно, не показываясь на глаза, и даже не стрелял.

Торнтон и Эстелла добрались до границы скального массива. Перед ними лежал узкий песчаный пляж. Лодка по-прежнему была здесь, мягко урча мотором. Оба рыбака стояли на мостике, пытаясь разглядеть, что происходит.

На скале над ними появился стрелок. Торнтон выстрелил дважды, и стрелок исчез из виду.

— Бежим! — скомандовал Торнтон.

Они промчались через пляж и вбежали в воду. По ним больше не стреляли. Они добежали до лодки и обогнули ее, чтобы обеспечить себе прикрытие.

— Дайте руку! — закричал Торнтон рыбакам. — Нам надо убираться отсюда!

Рыбаки засмеялись. Оба они были вооружены револьверами. Шкипер указал на оружие Торнтона. Тот подумал секунду и уронил револьвер в воду.

Продолжая смеяться, рыбаки погнали их обратно на берег.

Стрелок со скал спустился вниз. Это был Хуан, которого Торнтон в последний раз видел на заброшенном складе в Майами. Теперь на его плечах красовались капитанские погоны.

Человек из пещеры неспешно приблизился, промокая лицо большим белым носовым платком. Он был невысок, несколько толстоват, с тщательно подстриженными усами и редкими черными волосами. На плече его сияла генеральская звезда. В руках у него был армейский карабин.

— Друзья мои, — сказал генерал Мендоса, — сожалею, что пришлось пригласить вас на Кузвру столь неделикатно. Однако сейчас мы находимся в состоянии войны, и тут уже не до вежливости. Пойдемте со мной.

Генерал повернулся и зашагал обратно к пещере. Торнтон и Эстелла поплелись следом. За ними шли Хуан и оба рыбака.

Глава 27

Пещера оказалась больше, чем выглядела снаружи. Вход в нее был искусственно расширен — Торнтон увидел на камне отметины от инструмента. Их провели внутрь.

Коридор тянулся еще на тридцать ярдов, круто поднимаясь вверх, и заканчивался маленькой пещерой естественного происхождения. В наружней пещере за контейнерами горела керосиновая лампа. В ее желтом свете они увидели смуглого рябого человека в белой хлопчатобумажной рубашке и брюках, сидящего на куче ящиков. На плечах у него висели две ленты с патронами и винтовка «гаранд». Он встал и отсалютовал Мендосе, который ответил на приветствие с важной небрежностью. Человек усмехнулся, увидев пленников, и спросил по-испански Мендосу, не началось ли уже освобождение. Мендоса ответил, что скоро начнется, и рябой снова сел на ящики. Мендоса зажег вторую лампу и повел их мимо охранника в другую пещеру.

Она была площадью примерно в тридцать квадратных футов. Каменный потолок, блестящий от сырости, находился не более чем в трех футах над головами. Единственным видимым входом — или выходом — был тот, через который они только что вошли сюда. Очевидно, рябой человек охранял именно этот вход.

— Можете располагаться, как хотите, — радушно предложил Мендоса. — Как вы понимаете, наши возможности на Куэвре сильно ограничены.

— Что вы собираетесь сделать с нами? — спросил Торнтон.

— Это зависит от того, как обернутся события. После того как освобождение Коруны будет завершено, мы, возможно, отпустим вас. Или мы можем быть вынуждены задержать вас здесь на некоторое время в качестве залога хорошего поведения Соединенных Штатов. Сейчас трудно сказать.

Эстелла выслушала это со спокойным кивком. Торнтон проявил меньше стоицизма. Он сказал:

— Последнюю часть нашей поимки обеспечил мистер Куалилья, не так ли?

— Совершенно верно.

— Значит, он ваш агент?

— Нет, — возразил генерал Мендоса. — Куалилья — ничей не агент. Он продает информацию тому, кто ее покупает, и предлагает услуги тем, кто платит за них. Он верен только самому себе.

— А как же его жена и дети?

— Боюсь, это просто ловкий розыгрыш. Я знал, что мистер Дэйн покупает сведения у Куалильи. Я предложил больше. Знаете ли, все вещи имеют цену; равным образом имеет цену и информация, и верное размещение нужных людей, таких, как два моих моряка.

— Почему же Дэйн не понимал этого? Почему он доверял Куалилье?

— Вы делаете неверные выводы, — сказал Мендоса. — Мистер Дэйн ни на грош не верил мистеру Куалилье. Единственной его заботой была достоверность информации. Это всем известно.

«Известно всем в маленьком замкнутом мирке разведчиков и контрразведчиков», — подумал Торнтон.

— Мистер Дэйн покупал у Куалильи определенные сведения и платил ему всего лишь деньгами. Но когда вы, молодые люди, остались на месте действия одни, мистер Куалилья узрел возможность получить деньги из нескольких источников разом. Естественно, он сказал, что мистер Дэйн верит ему; но это всего лишь слова. Мистер Дэйн никогда не говорил этого.

— Он никогда даже не упоминал Куалилью.

— И вообще, мистер Торнтон, глупо думать, что мистер Дэйн доверяет каждому человеку, с которым говорит. Вы оба, молодые люди, еще совсем новички в этой игре.

— Полагаю, да, — отозвался Торнтон. — Это грязная игра.

— Да, — согласился Мендоса, — хотя в ней есть некоторая притягательность. Я могу сказать вам, мистер Торнтон и мисс Варгас, что события развиваются с неумолимой точностью. Я говорил по радио с «Либерио». Корабль будет здесь не позднее завтрашнего полудня. И еще до заката начнется освобождение.

— Вторжение, — поправила Эстелла.

— Это зависит от того, на какой стороне вы находитесь, — сказал ей Мендоса. — Вторжение, освобождение, как бы мы это ни называли, будет осуществляться одной из самых больших, хорошо вооруженных и хорошо обученных армий, которые когда-либо вступали на землю Центральной Америки. Главная дорога, ведущая в столицу, охраняется только для виду. Остальная корунская армия — два плохо вооруженных пехотных полка — находится на Тихоокеанском побережье, отражая вылазки против Международной фруктовой компании. Через два дня, считая с этой минуты, в Коруне будет новое правительство. Так что остается только один вопрос.

— Какой? — спросил Торнтон.

— Совсем незначительный, — сказал генерал Мендоса. — Я хотел бы знать имя вашего настоящего нанимателя.

Несколько секунд Торнтон не мог понять, о чем говорит Мендоса. Потом произнес:

— Вам это известно. Я работаю на корпорацию «Майами-Юг».

— Ну теперь-то уж вы могли бы отказаться от этого устаревшего прикрытия, — сказал Мендоса. — Я более чем уверен, что документы у вас подлинные. Я снова спрашиваю: на кого вы работаете в действительности?

— Я вам уже сказал. Мой единственный наниматель — «Майами-Юг».

Мендоса нахмурился и побарабанил пальцами по кобуре, висящей у него на поясе.

— Возможно, мистер Торнтон, вы не понимаете причин такого интереса ввиду своей явной неопытности. Поймите, что люди, стоящие за вами — противники освобождения. Теперь мы знаем, кого представляет мистер Дэйн и кого представляет мисс Варгас. Таким образом, мы знаем двух наших врагов. Но мы не знаем, кто третий враг, тот, кого представляете вы, и на ранних стадиях реорганизации правительства для нас очень важно знать, с какой стороны следует ждать удара. Например, правительство Никарагуа примет участие в этом спектакле, но неизвестно, на чьей стороне, поскольку существует вопрос спорной территории. С юга мы граничим с Коста-Рикой, мирной страной. У нас нет причин подозревать Коста-Рику в подрывной деятельности, но мы должны знать наверняка. Также у нас есть общая граница с Гондурасом протяженностью в несколько миль, так что гондурасских агентов нельзя не принимать в расчет. И существуют не только эти возможности. Куба поневоле сыграет в этом интересную роль, вплоть до самых верхов. Агент из Мексики или Гватемалы не удивил бы меня, равно как и венесуэльский шпион. И еще остаются Британия, Франция и Голландия, у каждой из которых в Карибском море есть свои владения. Я даже допускаю возможность засылки разведчика из России или Китая. Они далеко, но их интерес к событиям в Латинской Америке очевиден.

— Не увлекайтесь сказками, Мендоса, — прервал его Торнтон. — Я уже сказал вам, кого я представляю.

— Простите, мистер Торнтон, но ваше окружение опровергает эту легенду. И вы не упомянули мистера Эберхарта.

— А почему я должен упоминать его?

— Потому что он контрабандист, перевозящий оружие, и платный агент режима Кастро. Потому что он навещал вас в тюрьме Санта-Катарины. Потому что вы были освобождены немедленно после его ухода.

— Эберхарт не имеет никакого отношения к моему освобождению.

— Тогда почему он навестил вас?

— Он хотел получить сведения касательно оружия. Я ничего ему не сказал.

Мендоса поднял брови.

— Вы были освобождены из заключения и сразу же отправились на Ямайку. Мистер Эберхарт и несколько его друзей прилетели следующим рейсом. В Кингстоне они арендовали гидросамолет.

— И все же я к этому не имею отношения. Почему бы вам не расспросить Эберхарта обо мне?

— Это невозможно. По словам мистера Куалильи, гидроплан потерпел аварию вскоре после взлета. Ни одно тело еще не найдено.

— Полагаю, это было подстроено вами?

— Нет. Мистер Эберхарт потерпел неудачу с доставкой партии оружия, и его наниматели потеряли терпение. Как долго вы работали вместе с ним?

— Я никогда не работал вместе с ним.

— Кто ваш наниматель?

— Я вам уже сказал.

Мендоса скорбно покачал головой:

— Мистер Торнтон, я не хочу вам угрожать. Я считаю вас очень приятным молодым человеком. Мне не хочется идти на крайние меры.

— Так не идите.

— Это может стать необходимым для безопасности революционного правительства.

— Черт побери! — воскликнул Торнтон. — У вас еще даже нет правительства, а вы уже волнуетесь о безопасности! Все, что у вас есть — это четыре человека на скалистом островке.

— Десять человек, — поправил Мендоса. — Я поставил часовых в других точках, на тот случай, если вы решите высадиться не на северном берегу. Но это к делу не относится. Конечно, у нас еще нет правительства, но завтра оно уже будет. Поэтому безопасность становится крайне серьезным делом. Мистер Торнтон, я не прошу вас выдавать никаких тайн. Я просто прошу вас назвать имя вашего нанимателя.

— Спросите меня завтра, когда у вас будет правительство, — огрызнулся Торнтон.

На какой-то миг ему показалось, что он зашел слишком далеко. Лицо Мендосы покраснело, рыхлое тело заметно напряглось, глаза стали жесткими и острыми, словно осколки гранита.

— Мы еще обсудим это позже, — пообещал Мендоса. — И вы ответите. — Он повернулся и вышел.

* * *

— Ну вот, — сказал Торнтон Эстелле, — кажется, по моей вине мы угодили в самое пекло.

— Нет, Билл. Если кто-то в этом виноват, то это я. У меня в таких вещах есть некоторый, хотя и небольшой опыт. Я должна была знать.

— Я с тобой не согласен, — возразил Торнтон, — но давай не будем искать виноватых. Как ты думаешь, что они с нами сделают?

— Вероятно, это зависит от того, как пройдет их вторжение. Если успешно, то они могут отпустить нас через несколько недель. Если вторжение провалится, то они станут военными преступниками, беглецами. Тогда они могут нас расстрелять.

— И как ты оцениваешь возможность успешного вторжения?

— Полагаю, это будет труднее, чем они считают. У Коруны маленькая армия, но правительство пользуется большой поддержкой у народа. Даже если столица падет сразу, Мендоса может получить затяжную гражданскую войну.

— Где они будут нас держать?

— Мендоса хочет выглядеть настолько чистым с точки зрения закона, насколько это возможно. Мы будем помехой для него.

Торнтон кивнул и попытался обдумать все это. Он был в ответе за Эстеллу, равно как и за себя самого. Странное чувство, несколько непривычное и очень ценное. Но в данных обстоятельствах это была тяжкая ноша. Следовало ли им тихо сидеть в пещере и ждать, чем обернется для них вторжение? Эта идея претила ему. Тщательно все взвесив, Торнтон решил, что сидеть и ждать — опаснее, нежели попытаться вырваться на свободу.

— Что-то мне не очень верится, что они оставят нас в живых, — сказал Торнтон. — Лучше мы поищем выход отсюда.

Они обшарили всю пещеру, но никаких древних заброшенных туннелей, скрытых в скалах, не нашли. Единственный выход был через то отверстие, через которое они вошли сюда. Это означало, что надо вывести из строя охранника. Это было рискованно, но довериться человеколюбию Мендосы — еще рискованнее.

— Нам надо убрать охранника, — прошептал Торнтон. Он поднял с пола обломок гранита. — Нож был бы лучше, но особо выбирать не приходится.

Эстелла наклонилась и подняла подол юбки. Секунду спустя она протянула Торнтону короткий нож с узким лезвием.

— Это стандартное снаряжение? — спросил Торнтон.

— Просто с ним я чувствую себя увереннее. Знаешь, Билл, мне говорили, что лучше такое оружие, чем никакого оружия вообще.

— Не будь фаталисткой, — сказал Торнтон, проверяя остроту ножа. — Если я смогу убрать охранника, у нас будет винтовка. А потом мы приступим к делу. Оставайся пока здесь.

— Нет!

— Эстелла, это важно. Останься здесь и продолжай говорить. Сделай вид, как будто я отвечаю тебе.

— Возможно, нам следует подождать и посмотреть, что они собираются делать?

Торнтон покачал головой.

— Если они решат, что мы им мешаем, то нам будет поздно предпринимать что-либо. — Он легонько поцеловал ее и пригладил ее волосы. — Думаю, так будет лучше всего, любимая. Говори.

Она на миг прижалась к нему, потом отстранилась. Торнтон опустился на четвереньки и осторожно пополз к выходу. За его спиной Эстелла сказала:

— По соображениям безопасности положение крутое…

Торнтон прополз по узкому туннелю и оказался у острого выступа, за которым расположился охранник. Распластавшись на животе, Торнтон осторожно огляделся. Охранник был примерно в сорока футах от него — сидел на ящиках и смотрел в сторону охраняемой пещеры, напевая что-то и отстукивая такт на прикладе своей винтовки.

Торнтон ждал, когда охранник отвернется. Если он окажется в поле зрения стража, то не успеет ничего. Но охранник сидел все в той же позе, продолжая напевать. Торнтон ждал, держа нож за лезвие. Сорок футов — большое расстояние для маленького ножа. Слишком большое. Со времен военной подготовки Торнтон усвоил кое-какие навыки по метанию ножа. Но армейский нож был длиннее и тяжелее, а дистанция, на которой Билл практиковался — намного короче. Но даже тогда он часто мазал мимо цели. Он никогда не ставил себе целью стать мастером этого искусства. Этот охранник вообще собирается поворачиваться?

Торнтон лежал на каменном полу; минуты тянулись бесконечно. Охранник допел одну песенку и начал другую. Керосиновая лампа мигнула, и охранник умолк. Он нахмурился, опустил винтовку и повернулся к лампе. Торнтон начал подниматься. Охранник поправил фитиль и снова взялся за оружие. Торнтон лег опять.

Со стороны входа в пещеру неожиданно донесся гулкий хохот. Охранник резко встал и обернулся. Торнтон вскочил и метнул нож.

Едва разжав пальцы, он понял, что бросок не удался. Нож описывал правильную дугу, разворачиваясь в полете острием вперед. Охранник начал оглядываться — слишком поздно.

Нож задел низкий потолок пещеры и упал на пол.

Торнтон бросился назад. Охранник выпустил очередь в сторону туннеля, и Торнтон вознес молитву, чтобы Эстелла не оказалась на линии огня. Охранник смотрел на нож, потом закричал что-то вслед Торнтону по-испански. Но значение его слов было достаточно ясным — он намеревался как следует обработать пленника, быть может, даже сломать ему руку, чтобы впредь не мог кидаться ножами. А девку…

Торнтон ждал. Охранник вошел в пещеру, увидел его и остановился. Потом усмехнулся и вскинул винтовку: палец, лежавший на курке, был белым. Торнтон приготовился к прыжку, понимая, что не успеет.

— Довольно! — крикнул генерал Мендоса, появляясь за спиной у охранника. Он быстро заговорил по-испански, и охранник отошел назад, широко улыбаясь.

Мендоса обратился к Торнтону:

— Пожалуйста, не пытайтесь изображать героя. В этом нет необходимости.

Торнтон стоял рядом с Эстеллой. Следом за генералом Мендосой шел Стивен Дэйн. Человека, шедшего следом, Торнтон вспомнил с трудом, потом внезапно узнал его. Это был Джордж Кларрис, начальник Порт-Какао. За ним шли два одетых в хаки солдата с автоматами.

— Теперь мы все здесь, — сказал генерал Мендоса.

Дэйн кивнул, его лицо не выражало ничего. Сначала Торнтону показалось, что тот идет, сжав ладони в приветственном жесте; потом он понял, что у Дэйна связаны руки.

Глава 28

— Вы и представить себе не можете, как я рад этому, — продолжал генерал Мендоса. — Вы можете присоединиться к своим друзьям, мистер Дэйн.

Вельветовый костюм Дэйна был измят и испачкан, но сам Дэйн держался прямо, ничем не выдавая своих эмоций. Он прошел к дальней стене пещеры, кивнув Торнтону и Эстелле. Он не был похож на человека, потерпевшего поражение. Возможно, в мире Дэйна не существовало ни поражений, ни побед. Просто вереница случаев, частью удачных, частью нет, с каким-то налетом абсурдности, но, несмотря на это — неизбежных. Если судить по вежливому и чуть насмешливому лицу Дэйна, он никогда не испытывал надежды, и потому у него не было повода для отчаяния.

— Тот факт, что все мои противники собраны в одном месте, — сказал Мендоса, — дает мне определенное ощущение безопасности. Понимаю, что мое чувство удовлетворения несколько преждевременно. Еще нужно выиграть войну. Но, по крайней мере, я теперь знаю, что война состоится.

— Должно быть, вы этим очень довольны, — фыркнула Эстелла.

— Нет, я не люблю воевать. Как это ни парадоксально, почти все генералы воевать не любят. Война — это попросту самый быстрый и простой способ достигнуть успеха. Мистер Дэйн, вы со мной согласны?

— Ваши прошлые шаги в этом направлении не привели ни к чему хорошему, — отозвался Дэйн.

— Бывали различные ситуации, мистер Дэйн, и некоторые из них — куда более сложные. Я даже находил определенное удовольствие в состязании с вами. Но сейчас благодаря услугам моего партнера мистера Кларриса вы выведены из игры.

Все посмотрели на Кларриса. Красный и взмокший, он едва не плакал от стыда. Только сейчас Торнтон заметил, что Кларрис носит портупею и револьвер в кобуре.

— Мистер Кларрис — очень полезный партнер, — продолжал генерал Мендоса. — Благодаря его сотрудничеству мы получили возможность вывезти наш груз за пределы страны через Порт-Какао. А теперь благодаря его умению выдавать неверную информацию он привел к нам мистера Дэйна. Вы хорошо поработали, мистер Кларрис.

— Ладно, — сказал Кларрис, — избавьте меня от этого.

— Ну нет, — возразил Дэйн. — Вы понимаете, в каком положении вы оказались?

— Я не буду обсуждать это.

— Тогда подумайте об этом. Как вы, например, собираетесь вернуться в Соединенные Штаты?

— Я не намерен возвращаться в ближайшее время. А когда захочу вернуться, то придумаю что-нибудь.

— А как насчет вашей жены? Вы придумали что-нибудь для нее?

Кларрис в ярости потянулся к кобуре. Генерал Мендоса успокаивающе положил ладонь на его руку.

— Прошу вас, мистер Кларрис. У нас еще остались кое-какие вопросы.

— И все же лучше будет прикончить их. — Кларрис кивнул в сторону пленников.

Мендоса задумчиво посмотрел на него, а Кларрис ответил ему яростным взглядом. Секунду спустя Мендоса рассмеялся.

— Возможно. Но вы слишком торопитесь. Не позволяйте мистеру Дэйну дразнить вас. Он любит дразнить людей — даже тогда, когда у него связаны руки.

— Мы не будем в безопасности, пока они живы, — сказал Кларрис.

— Это вы не будете в безопасности. Что касается меня, то это другой вопрос. — Он повернулся к Дэйну:

— Не можете ли вы поведать мне, кто настоящий работодатель вашего друга, мистера Торнтона?

— Сейчас это не имеет значения, — ответил Дэйн. — Мистер Торнтон — наблюдатель из Госдепартамента.

— Я должен был догадаться! — заявил генерал Мендоса. — Никакое иное положение не в силах объяснить эту странную смесь упрямства и политической неосведомленности. — Генерал был доволен, как может быть доволен человек, только что сочинивший эпиграмму.

Дэйн вежливо кивнул.

— Не хотите ли развязать мне руки?

— Ну конечно же! Как я мог забыть! — Генерал обратился к одному из охранников, и тот разрезал веревки на руках Дэйна карманным ножом. Несколько секунд Дэйн растирал запястья, потом скрестил руки на груди.

— А теперь мы вас ненадолго покинем, — объявил Мендоса. — Мне нужно обсудить кое-что с мистером Кларрисом. Ради вашей же собственной безопасности не выходите в туннель.

Мендоса, Кларрис и охранники ушли. Дэйн выбрал себе местечко посуше и уселся прямо на пол. Откинувшись к стене, он прикрыл глаза. Эстелла спросила:

— Мистер Дэйн, что случилось?

Дэйн открыл глаза. В желтом свете лампы лицо его казалось серым от усталости. Он сказал:

— В Санта-Катарине я получил телеграмму. У меня не было времени поговорить с вами: самолет в Майами вылетал немедленно. Полагаю, вы получили мою записку и действовали так, как в ней указано. Я не думал, что это приведет к таким последствиям. И я уж точно не ожидал, что вы явитесь сюда.

— Это казалось единственным выходом, — отозвался Торнтон.

— Знаю. Наша беда была в отсутствии связи. Но с этим ничего нельзя было поделать.

— А как насчет Кларриса? Почему вы поверили ему?

— Я не поверил, — ответил Дэйн, — но я счел его безвредным. На тот момент я располагал информацией о том, что генерал Мендоса задержан эмиграционным бюро. И тут отсутствие связи, я не знал, что он был отпущен.

— Как вы попали сюда?

— Мы вылетели в Сан-Хуан-дель-Норте, а там арендовали моторную лодку. Вскоре после нашей высадки один из людей Мендосы потопил эту лодку.

— Что происходит сейчас? — спросила Эстелла.

— Давайте подождем и увидим, — сказал Дэйн, вновь закрывая глаза.

Когда часы Торнтона показывали девять вечера, охранник принес им упаковку армейского рациона и фляжку воды. Ночь тянулась бесконечно. Дэйн отмалчивался. Торнтон и Эстелла обнаружили, что им почти не о чем говорить друг с другом. К полуночи в пещере стало очень холодно. Наконец Торнтон погрузился в беспокойный сон.

* * *

Проснулся он внезапно. Керосин в лампе почти закончился. Взглянув на часы, Торнтон обнаружил, что уже почти пять утра. Эстелла спала на его плече, ее длинные волосы разметались по его груди. Торнтон огляделся, пытаясь понять, что разбудило его. Потом он заметил, что в тени у входа стоит человек. Это был Джордж Кларрис. Он с револьвером в руке подбирался к Дэйну.

Торнтон снял со своего плеча голову Эстеллы и вскочил. И тут же услышал резкий шепот Дэйна:

— Спокойнее, Торнтон. Все в порядке.

Глава 29

Они вышли по туннелю во внешнюю пещеру. Охранник без сознания лежал на ящиках, прерывисто дыша. Дэйн и Торнтон оттащили его к стенке. Кларрис достал большую отвертку и начал вскрывать один из ящиков.

В ящиках были свертки, упакованные в промасленную бумагу. Торнтон сдирал упаковку, Кларрис стирал толстый слой жира, а Дэйн принимал детали. Он собрал из них три автомата.

— А теперь посмотрим, удастся ли нам найти патроны, — сказал Дэйн.

Им пришлось взломать пять ящиков, прежде чем они нашли рожки для своих автоматов. Зарядив автоматы, они рассовали тяжелые рожки в карманы и за пазуху. Кларрис отдал Эстелле свой револьвер. Она взяла его и повесила на плечо фляжку охранника. Во главе с Дэйном они направились к выходу из пещеры.

Над Куэврой вставал серый промозглый рассвет. Скалы были влажными, по земле вились пряди тумана. Дэйн сказал:

— Мы попытаемся добраться до лодки, на которой прибыли вы, Торнтон. Быть может, нам повезет.

Они вышли из пещеры цепочкой, по одному. Впереди шел Дэйн, Кларрис пристроился в хвосте. Ни единого шороха не донеслось до беглецов, никто не попытался напасть на них. Они без происшествий достигли конца скального массива. По ту сторону пляжа покачивалась на волнах лодка, стоящая на якоре. А затем послышался крик и звук автоматной очереди. Беглецы распластались на земле между обломками скал. Крики не стихали, а потом из скал хлестнула вторая очередь, отсекая беглецов от пляжа. Было ясно, что побег не удался — а ведь лодка была так дразняще близко, всего в нескольких десятках ярдов! В перерывах между выстрелами слышался голос Мендосы, выкрикивавший приказы.

— Черт бы их побрал, — выругался Кларрис, — мы должны попасть на эту лодку! Дэйн, как ты думаешь, может, нам удастся подобраться к ней с дальнего конца, из-за скал?

В двадцати футах справа скалы тянулись через весь пляж почти до самой воды. Если им удастся достичь этой точки, то они смогут пройти почти весь пляж под прикрытием скал. Но все равно придется плыть к лодке под автоматным огнем.

— Давайте пойдем туда и посмотрим, — сказал Дэйн. Они, пригибаясь, побежали вдоль скальной гряды и достигли дальней точки, прежде чем люди Мендосы смогли зайти им во фланг.

Дэйн оценил их новую позицию:

— Выглядит не слишком многообещающе. Против нас будет по меньшей мере четыре автоматчика.

Торнтон сказал:

— Если вы прикроете меня огнем, я попробую доплыть до лодки. Я могу оставить якорь на дне и привести лодку прямо сюда.

— У вас нет ни малейшего шанса.

— Думаю, есть, — возразил Торнтон. Он отдал свой автомат Эстелле и двинулся к краю стены. Вдруг Дэйн скомандовал ему подождать.

Автоматчики Мендосы обратили огонь на другую цель. Ураган очередей накрыл лодку. Пули прошивали борта, на мостике уже плясал маленький огонек. Лодка беспомощно накренилась на нос. Вскоре спорить стало не о чем, разве что о том, утонет злосчастная лодка или сперва сгорит.

Дэйн решил отступать к дальнему концу скального массива, а потом в глубь острова.

У восточной своей оконечности Куэвра переходила в скалистый мыс, отвесно поднимавшийся над морем почти на сотню футов. Дэйн повел свой отряд в этом направлении. Вскоре обрывистые склоны скал скрыли беглецов от глаз преследователей. Местность благоприятствовала реализации замысла Дэйна. Оставив далеко позади людей Мендосы, они двигались к самой высокой точке острова Куэвра.

В двух сотнях ярдов от оконечности острова они были встречены автоматным огнем. Мендоса, реагировавший с завидной быстротой, послал одного человека на западный конец острова. Автоматчик расположился высоко над ними, укрывшись между валунами, именно в том месте, которое хотел занять Дэйн. Мендоса и остальные были где-то позади.

— Нам крышка, — сказал Кларрис.

— Еще нет, — возразил Дэйн. — Один человек не сможет удержать эту позицию. Я думаю, мы сможем обойти его.

Кларрис уставился на пик. Руки его дрожали.

— Не надо мне было слушать тебя, Дэйн. Рассуди здраво. Мы не сможем забраться наверх по этим скалам под автоматным огнем.

— Все не так плохо, как кажется, — ответил Дэйн. — И, откровенно говоря, Кларрис, ты знал, на что идешь. Тебе не следовало возвращаться на Куэвру.

— Это точно. Я должен был остаться в Порт-Какао и попасть под арест. Ты предоставил мне недвусмысленный выбор.

— Но сперва выбирал ты сам, — сказал Дэйн. — Ты занялся контрабандой и попался на этом. В обычное время тебя бы попросту арестовали. Ты не получил бы и такого шанса.

— Чертовски вонючий шанс, — отозвался Кларрис. — Черт побери, эти ребята знают свое дело. Стреляют на поражение.

— Так же поступим и мы.

— Мне эта мысль не кажется удачной. Ты серьезно хочешь заставить нас ползать по этим скалам?

— Мы не можем оставаться тут, внизу.

— Послушай, Дэйн, я слишком стар для такого. Мне пятьдесят четыре года, я…

— Заткнись! — приказал Дэйн, и его лицо потемнело от гнева. — Перестань ныть. Тебе следовало подумать об этом прежде, чем ты занялся контрабандой оружия. Если бы не ты, то никому из нас не пришлось бы ползать по этим скалам. Во Флориде я предоставил тебе выбор: пойти со мной и помочь вытащить Торнтона и мисс Варгас с Куэвры или пойти под суд при отсутствии смягчающих обстоятельств. Теперь я предлагаю тебе другой выбор. Иди с нами и сделай все, что сможешь, или возвращайся и присоединяйся к Мендосе.

— Он меня убьет.

— Сомневаюсь, — сказал Дэйн. Голос его вновь стал спокойным, лицо обрело невозмутимое выражение. — У него каждый человек на счету, и никто не будет лишним.

Кларрис трясущейся рукой вытер лоб.

— Извините, мистер Дэйн. конечно, я не вернусь. Я сделал свой выбор во Флориде. Но, боюсь, нервы у меня немного не в порядке.

— Об этом не беспокойся, — ответил Дэйн. — В таких делах у всех нервы не в порядке. — Он положил руку на плечо Кларрису, и Кларрис ответил ему признательным взглядом. — А теперь идемте.

Дэйн разделил отряд на две группы. Дэйн и Кларрис двинулись вправо, Торнтон и Эстелла — влево.

После Торнтон с трудом мог вспомнить подробности этого кошмарного восхождения на скалы. Тяжелый автомат болтался на шее, карманы и рубашка отвисали под тяжестью рожков с патронами. Большую часть времени он и Эстелла были защищены от выстрелов выступами скал. Один раз на открытом месте пули ударили в камень рядом с ними, но автоматчика сразу же отвлекли Дэйн и Кларрис, открывшие огонь с другой стороны.

А когда они обогнули последний валун и достигли вершины скалы, все остальное оказалось до боли просто. Автоматчик, попав под перекрестный огонь, начал отступать. Он беспорядочно отстреливался, пытаясь держаться в укрытии; но он не мог укрыться от трех автоматов, ведущих огонь с разных позиций. Длинная очередь, выпушенная Дэйном, достала его. Торнтон видел, как пули, выбивая из камня крошки, подбирались все ближе к человеку. А потом раздался короткий глухой вскрик. Человек уронил свой автомат и бросился бежать, согнувшись чуть ли не вдвое и прижимая обе руки к животу. На плечах его поблескивали погоны — это был Хуан. Он пробежал дюжину ярдов, потом споткнулся, упал лицом вниз и больше не двигался.

Теперь они находились на восточной оконечности острова Куэвра, на самой высокой его точке. Дэйн поставил их прикрывать все подходы к вершине. С точки зрения Торнтона, их крепость была неприступной. Ее можно было разбомбить с самолета, но подобраться снизу под заградительным огнем не удалось бы никому.

— Берегите патроны, — сказал им Дэйн, — не стреляйте, пока перед вами не будет определенной цели.

Торнтон спросил:

— А как мы выберемся отсюда?

— Одним путем или другим, но тем не менее скоро. Сейчас меня заботит генерал Мендоса. Он не послал своих людей наверх.

— Но ведь это же хорошо!

— Я так не думаю, — возразил Дэйн. — Мендоса — отличный солдат. Если он не прижал нас немедленно — значит, у него есть план получше.

— Какой у него может быть план? Вы думаете, он сможет заслать кого-нибудь нам в тыл?

Они посмотрели в сторону западного побережья. Пики зубчатой линией вырисовывались на фоне моря, покрытого рябью.

— Нет, — сказал Дэйн, — с тылу мы в безопасности.

— Может быть, он собирается уморить нас голодом?

— У него нет на это времени. Нам остается только ждать и смотреть. Что бы он ни сделал, ничего хорошего нам это не сулит.

Солнце было на полпути к зениту, над скалами поднималось марево. Море было пустым и ровным, побережье Центральной Америки скрывалось за дымкой. Беглецы ждали, что предпримет Мендоса.

Глава 30

К полудню они установили по редким автоматным очередям, что автоматчик находится внизу и справа от них, в укрытии, закрывая выход с восточной оконечности острова. Мендоса не предпринимал никаких попыток взобраться на скалу и выкурить оттуда беглецов. Солнце ползло по безоблачному небу, и камень нагрелся так, что до него было больно дотронуться. Стволы автоматов были раскаленными, хотя из них еще не стреляли. Весь остров словно превратился в одну большую сковородку.

Они расположились полукругом. На одном конце прижимался к скале Кларрис, лицо его было ярко-красного цвета, глаза полузакрыты. Казалось, он был опасно близок к тепловому удару. На другом конце полукруга Торнтон и Эстелла прятались в тени под выступом скалы. Эстелла тоже страдала от жары. Торнтон устроил ее поудобнее, тронул ладонью ее лоб, и она улыбнулась ему потрескавшимися губами. Ей было плохо, и в эту минуту Торнтон был готов убить Мендосу голыми руками.

Дэйн занял позицию в середине. Он дал Кларрису попить воды, потом переместился к Торнтону и Эстелле. Даже Дэйн выглядел сейчас не особо бодрым. На лице его отросла густая щетина, нос и лоб были измазаны грязью. Запавшие глаза лихорадочно блестели. Сейчас он походил на беглого преступника.

— У нас есть шанс? — спросил Торнтон.

— Должен быть, и не один. Я попросил военный флот США перехватить «Либерио».

— Они могут сделать это?

— Несомненно. Они никого не арестуют, просто задержат корабль на день-другой, обыскивая на предмет водолазного снаряжения.

Торнтон, казалось, был сбит с толку. Дэйн пояснил:

— В оправдание они сошлются на неисправности в телеграфной системе Карибского бассейна. Проблема в том, найдут ли они «Либерио».

— А это так трудно?

— Да. Мы можем только предполагать, где он находится.

— Значит, «Либерио» все-таки может прийти сюда?

— Это возможно, — согласился Дэйн.

— А что насчет правительства Коруны?

— Они получили всю необходимую информацию. Я настоятельно порекомендовал им послать на Куэвру эсминец.

— Они сказали, что пошлют его?

— Они сказали, что рассмотрят этот вопрос. Вероятно, эсминец будет направлен сюда. Большой вопрос — когда. Вы должны помнить, Торнтон, что большинство стран, подвергшихся нападению, знало о планах противника заранее. Но это ничего им не дало. А спорный статус Куэвры довершит все остальное.

— Но они же не могут просто сидеть и ждать, когда их завоюют!

— Боюсь, что могут, — ответил Дэйн. — Мы просто не знаем, что они предпримут. Они могут отправить эсминец на Куэвру немедленно или могут обсуждать этот вопрос в парламенте в течение трех следующих дней. Они могут послать солдат на побережье, ждать вторжения, а затем потребовать немедленных действий со стороны ООН. Или могут списать все происходящее на военную панику со стороны США. Очень трудно предсказать, что будет делать правительство, оказавшись перед лицом кризиса, и как долго это продлится.

— Радостные новости, — съязвил Торнтон. — А нам остается только торчать в этом пекле неизвестно сколько.

Дэйн кивнул. Похоже, ему было не привыкать торчать в пекле.

— Вы предприняли множество мер, — сказал Торнтон. — Почему же вы не попросили эмиграционное бюро задержать Мендосу подольше?

— Я не просил их об этом. Я просил их отпустить его.

— Зачем?

— Я хотел, чтобы он был схвачен на Куэвре, — пояснил Дэйн. — Пока он оставался в Майами, против него не было настоящих улик. Мы, конечно, докопались до Кларриса и до компании «Делакур». «Майами-Юг», кажется, действительно ни при чем, хотя компания по перевозке грузов может оказаться замешанной в деле. Но против Мендосы у нас не было ничего. И оставь мы это дело так, Мендоса на следующий год начал бы планировать новую войну в другой стране и все началось бы сначала. Но захваченный здесь, за подготовкой к свержению правительства…

— Понятно, — сказал Торнтон. — А я и Эстелла спутали все планы.

— Вы ничего такого не сделали, — возразил Дэйн и неожиданно усмехнулся. — Не волнуйтесь об этом.

— И тем не менее я волнуюсь, — настаивал Торнтон. — Мы с Эстеллой оказались невероятно наивны, поверив мистеру Куалилье. Мы не должны были приезжать сюда.

— Забудьте об этом, — сказал Дэйн. — Если уж вы так ищете виноватого, то мне не следовало приезжать сюда за вами. Но мисс Варгас чувствует ответственность перед своим правительством, вы чувствуете ответственность за нее, а я отвечаю за вас обоих. Мы втянули друг друга в эту кашу, и теперь должны вытащить друг друга из нее. Я надеюсь…

Речь Дэйна прервал на полуслове глухой хлопок — как будто лопнул бумажный пакет. Наступило долгое молчание, затем в скалах в пятидесяти ярдах от них прогремел взрыв. Еще не утихло его последнее эхо, как вновь послышался глухой хлопок, и какой-то черный предмет взвился в небо, неспешно пролетел над их головами и взорвался в скалах.

— Вот почему Мендоса так медлил, — сказал Дэйн. — Он собирал миномет. Теперь нам точно придется плохо.

Сначала Торнтон не осознал всей опасности. Ему казалось, что миномет — это всего лишь еще один вид оружия, смертоносный, но не в большей степени, чем автомат. Было невероятно, чтобы появление на сцене миномета могло серьезно подорвать безопасность их укрытия.

Еще несколько мин разорвалось позади них. Минометчики целились в самый отдаленный пик, чтобы видеть разрывы. Теперь, пристрелявшись, они переместили огонь ниже, систематически осыпая снарядами маленький пятачок земли. Через минуту «крепость» должна была превратиться в ловушку.

Кларрис покинул свою позицию и метнулся к остальным.

— Что нам теперь делать? — спросил он Дэйна.

— Ждать.

— Но мы не можем ждать! Нас закидают минами!

— Они не могут покрыть всю площадку одновременно, — возразил Дэйн. — Мы подождем, пока мины не станут падать на внешний склон. Тогда мы перебежим в дальний конец.

— Мы не сможем продержаться под минометным огнем, — сказал Кларрис.

— Нам больше ничего не остается. Если Мендоса нас схватит, то скорее всего расстреляет. Думаю, нам лучше некоторое время все-таки терпеть минометный обстрел.

Мины уже рвались рядом. Дэйн подал сигнал, и все бросились в дальний конец острова. Остановившись там, они смотрели, как минометный огонь выметает только что оставленную ими позицию.

— А когда обстрел переместится сюда, мы побежим обратно? — спросил Торнтон.

— Нет. Мендоса, вероятно, пошлет людей занять нашу «крепость». Лучше мы спрячемся за этими скалами.

В десяти футах за последним каменным завалом поверхность утеса резко обрывалась в море. Здесь они были в некоторой безопасности от минометного огня, но слабо защищены от атаки автоматчиков. Они смотрели, как минометные снаряды ввинчиваются в синеву неба и как мины перепахивают скалистый пятачок.

Дэйн заглянул за край обрыва, потом сказал:

— Думаю, отсюда можно спуститься.

Кларрис глянул вниз и покачал головой:

— На это нам потребуется по меньшей мере полчаса. И все эти полчаса мы будем великолепной мишенью для автоматчиков.

— Мы должны попытаться, — настаивал Дэйн. — Торнтон, вы первый. Потом мисс Варгас, потом Кларрис. Я пойду последним.

— А как насчет автоматчиков?

— О них не беспокойтесь.

— Вы случайно не планируете остаться здесь? — спросил Торнтон.

— Мои планы — это мое личное дело.

— Черт бы вас побрал! — вспылил Торнтон. — Дэйн, вы не можете так поступить.

— Я намерен это сделать. Не беспокойтесь, когда придет время, я смогу уговорить генерала. Мы друг друга понимаем. Возможно даже… — Он умолк и настороженно прислушался.

— Что случилось? — спросил Торнтон.

— Они прекратили стрелять из миномета.

Несколько секунд спустя они услышали голос Мендосы, слабо доносящийся издалека:

— Мистер Дэйн! Вы и ваши люди живы?

— Придите и посмотрите! — откликнулся Дэйн.

— Славный ответ, — сказал Мендоса. — Мистер Дэйн, вы великолепно организовали сопротивление. Поздравляю вас.

— Благодарю.

— Вы могли бы стать отличным пехотным лейтенантом. Но стратегия — ваше слабое место. Вы никогда не позволяете себе попасть в безвыходное положение. Но вы рассуждаете неверно, мистер Дэйн.

— Признаю это.

— Если бы вы действовали иначе, я был бы рад еще поиграть с вами в кошки-мышки. Но теперь игра окончена. Я призываю вас сдаться.

— На каких условиях?

— Безоговорочно.

— Это меня не устраивает.

— Но так оно и будет, — заявил Мендоса. — Вы не в том положении, чтобы торговаться.

— Положение у нас отменное. Скалы обеспечивают нам достаточное прикрытие от минометного огня, а прямая атака вам ничего не даст.

— Мистер Дэйн, вы блефуете. Ваше положение безнадежно. Или мне послать людей вокруг острова, чтобы они расстреляли вас с тыла?

— У вас нет достаточного количества людей.

— У меня людей достаточно. Прибыл «Либерио».

— Не верю.

— Мы зря тратим время, — сказал Мендоса. — Можете влезть на одну из тех вон скал и убедиться. Обещаю, что никто не будет стрелять. Вы поверите моему слову хоть в этом?

— Конечно, — отозвался Дэйн. Он повернулся к Торнтону. — Как видите, генерал все еще исповедует кое-какие старомодные принципы ведения войны. Поэтому он выигрывает битвы, но проигрывает войны.

Дэйн положил свой автомат на землю и взобрался на макушку большого валуна. Несколько секунд он стоял там и его силуэт четко вырисовывался на фоне неба, потом спрыгнул вниз.

— Это «Либерио», — сказал он.

Неожиданно послышался треск автоматной очереди. Дэйн бросился на землю. Торнтон прислушался и понял, что стреляют где-то в отдалении. Он слышал голоса, выкрикивавшие что-то по-испански, слышал басовитый гудок парохода.

— Они стреляют не в нас, — сказала Эстелла. — Это по ту сторону скал. Мистер Дэйн, не могли ли люди генерала взбунтоваться против него?

— Возможно, — кивнул Дэйн. — Для Сантос-Фигуэра это идеальный момент, чтобы взять верх.

— Но если это так, — вмешался Торнтон, — то что остается нам?

Дэйн пожал плечами:

— Давайте подождем и посмотрим.

Глава 31

В обеденном зале отеля «Клайтон» было холодно. Кондиционеры были включены на полную мощность, и, пока на улицах Майами царило сентябрьское пекло, постояльцам «Клайтона» могло показаться, что они находятся в зимнем Нью-Йорке.

Торнтон и Эстелла заняли столик на четверых. Стол был завален газетами. Они наскоро просматривали их одну за другой.

— Я не могу найти ничего, — пожаловалась Эстелла. — Возможно, об этом не сообщала пресса.

— Вполне могло быть, — согласился Торнтон. — Минутку, вот оно. На пятой странице.

— На пятой?!

— Боюсь, что так. Вот, слушай. «Попытка интервенции. Транспорт с большим отрядом вторжения на борту был перехвачен вчера в прибрежных водах у побережья Коруны. Перехват производился корунийским эсминцем „Ла Сала“ под командованием капитана Эрнесто Родригеса. После того как „Либерио“, корабль интервентов, был захвачен, капитан Родригес проследовал на конфискованном судне на остров Куэвра, где налетчики должны были получить оружие и боеприпасы. Еще несколько интервентов были захвачены на Куэвре после короткой стычки. О жертвах сообщений нет. Предполагается, что обучение армии интервентов проходило на Кубе, в провинции Ориенте. Правительство Коруны назвало попытку вторжения „несерьезной угрозой“. Кубинскому правительству был заявлен формальный протест».

— Но это же все не правда! — воскликнула Эстелла. — Интервенты были из Доминиканской Республики, и это было очень серьезно. Если бы эсминец не наткнулся на «Либерио», сейчас в Коруне бушевала бы война.

Торнтон кивнул, вырвал заметку из газеты и положил ее в свой бумажник. Его кофе уже остыл.

— И они не упомянули ни мистера Дэйна, ни генерала Мендосу, — продолжала Эстелла. — Они не упомянули даже нас!

— А это тебя тревожит?

— Конечно, нет. Но я не понимаю, почему вся слава должна достаться этому капитану Родригесу. Он просто выполнял приказ. Он на самом деле и не принимал почти никакого участия во всем этом деле.

— Забудь, — посоветовал ей Торнтон. — Он спас нам жизнь.

— Знаю. Он теперь герой. Но газеты должны были рассказать обо всем открыто. Как ты думаешь, что теперь будет?

— Ну, Кларрису, наверное, позволят тихо уйти на пенсию. Генерал Мендоса пойдет под суд. Уж обвинений против него хватает: и контрабанда, и революционная деятельность. Лет десять или пятнадцать тюрьмы ему обеспечено.

— И это все?

— Боюсь, что так.

— А разве он не пытался совершить убийство?

— Я так не думаю, — ответил Торнтон. — Полагаю, что, когда человек возглавляет армию, это не называют убийством.

— Все это очень нечестно, — сказала Эстелла. — А мистер Куалилья? Как поступят с ним?

— Думаю, никак. В чем его можно обвинить?

Эстелла горько вздохнула:

— Это самая нечестная вещь из всех. А мистер Дэйн ничего не может с ним сделать?

— Кажется, Дэйн этим совершенно не интересовался. Он сказал, что всегда остаются оборванные концы. И перед отъездом он пожелал нам счастья.

— Наверное, он сейчас уже в Вашингтоне, — сказала Эстелла.

— Наверное.

На миг Торнтону вспомнился Дэйн, каким он был в международном аэропорту Майами — высокий, спокойный, он пытался выглядеть точно так же, как сотни других пассажиров, но это ему не удавалось. Теперь, когда все было позади, Дэйн чувствовал себя немного неловко и потому держался натянуто и холодно. Его часть работы была закончена, его не интересовали подробности, он не хотел рассуждать о том, что могло бы быть, если бы…

На прощание Дэйн сказал:

— Все было бы гораздо проще, если бы этот осел Родригес в точности выполнил приказ. Ему было приказано отправляться прямо на Куэвру, но он решил сперва поохотиться на «Либерио». Ну что ж… Счастья вам, Торнтон. Она чудесная девушка. Счастья вам обоим.

Дэйн небрежно пожал руку Торнтона, как будто прощался с малознакомым человеком. А потом пошел к самолету.

Смертельные гонки

Глава 1

Завидев «Скорую помощь», он остановился, внимательно оглядывая старомодную машину с высокими колесами и серо-зеленым кузовом. Аккуратные шторки закрывали боковые стекла. За рулем сидел шофер в униформе. «Скорая» загородила половину тротуара в узком переулочке, который вел к Болтон-Лейн. Этот старый «Роллс-Ройс» с фыркающим мотором выглядел очень внушительно, почти величественно, чего никак нельзя было сказать о краснолицем шофере: из-под голубой фуражки ползли струйки пота, оставляя следы на его жирных щеках и пропадая за белым воротничком, туго облегающим толстую шею. Сам по себе пот был уже весьма любопытным явлением: в Лондоне стояла довольно прохладная погода, солнце лишь изредка выглядывало из-за серого полога туч, дул сильный ветер. Так что Карлос решил смотреть в оба.

Два санитара в халатах вывели больного. Он выглядел и в самом деле очень скверно: пепельно серело лицо, зрачки вращались, словно шарики в детской игре. Два санитара поддерживали его под руки, а третий шел впереди, держа под мышкой папку для бумаг. К «Скорой» они подошли, почти неся больного на руках: его ноги странно подгибались, словно у пьяницы или наркомана.

Карлос завороженно наблюдал за происходящим. Болезни вообще интересовали этого склонного к ипохондрии человека. Коротая длинные ночи корабельных вахт, он часто воображал себя заразившимся некоей новой болезнью, о которой никто никогда не слышал. Великие ученые из корпораций Форда и Рокфеллера униженно вымаливают разрешение обследовать его, изучить неизвестный науке недуг. Он не страдает. Лежит в огромной белой клинике в Нью-Йорке, в отдельной палате; ему приносят все, что он хочет, а три раза в неделю берут анализы крови, мочи и слюны и постоянно расспрашивают о самочувствии, просят как можно подробнее описать свои мысли, состояние духа, реакции на окружающее.

— Давайте-давайте, проходите! — крикнул санитар, шедший во главе процессии. — Нечего здесь стоять, зенки пялить. Проходите, не задерживайтесь!

За свою жизнь Карлос повидал немало машин «Скорой помощи» и еще больше санитаров разных национальностей. Но никто из них никогда не обращал внимания на происходящее вокруг: обычно они вообще как будто не замечали толпы у машин, по крайней мере, до тех пор, покуда им не мешали работать. В данном же случае «толпа» состояла всего из четырех человек. Все-таки довольно странно, что Карлосу предлагают идти своей дорогой и не глазеть на «Скорую». Может, больной у них заразный?

— Проходите, не задерживайтесь! — повторял санитар. — Расступитесь, дайте этому бедняге вздохнуть!

Зеваки разошлись. Карлос уже собрался было последовать их примеру, как вдруг встретился взглядом с краснолицым шофером, который неотрывно смотрел на него; потное лицо было перекошено от страха. Карлос снова взглянул на больного, которого принялись затаскивать в «Скорую». Голубые остекленевшие глаза этого человека напомнили Карлосу нечто, с чем он часто сталкивался в своей профессии: застывший, как будто повернутый внутрь взгляд наркомана, принявшего слишком большую дозу зелья.

— Я же тебе сказал: вали отсюда! — прошипел санитар. Этот крепкий парень был примерно на голову выше Карлоса. Зажав папку в правой руке, левую санитар отвел для удара. — Пошел прочь!

И тут Карлос понял, что происходит. Он понял это еще до того, как больной, отчаянно силясь повернуться, сдавленным голосом пробормотал:

— Прошу вас! Вызовите…

Санитары запихнули его в машину, а человек с папкой попытался оглушить Карлоса ударом кулака. В ту же секунду в руках шофера что-то металлически блеснуло. Нырнув под руку санитара, Карлос ушел от удара и изо всех сил двинул противнику в солнечное сплетение: это походило на удар ножом без ножа. Санитар, ловя ртом воздух, сложился пополам и выпустил из рук папку. Карлос подхватил ее на лету и, не дожидаясь продолжения, бросился бежать. В папке наверняка находится что-то ценное. Наверное, бриллианты… Или наличные? А может быть, и чистый героин…

Позабыв про больного, санитары пустились в погоню. Карлос уже успел отбежать метров на двадцать. Он несся как угорелый, прижимая папку к груди и широко улыбаясь. За спиной слышался грузный топот, но за то время, что преследователи успевали сделать один шаг, Карлос пробегал три. На улицах в этот ранний час почти никого не было, и вскоре он исчез в лабиринте переулков, ведущих к городским докам.

Он ушел от них, как уходил от полиции в Тампико и в Веракрусе. Ни один человек, таскающий на костях слишком много мяса, не мог угнаться за ним. Голод и работа сделали из Карлоса превосходного стайера, привычка поднимать тяжести расширила ему легкие. Очутившись вне пределов досягаемости, он перешел на быстрый шаг и по Тренч-стрит направился к семейному общежитию, в котором квартировал.

Папку для бумаг Карлос спрятал под пальто. Он по-прежнему улыбался. В папке наверняка скрывается целое состояние. Ясно, что он, Карлос, сорвал чей-то тщательно подготовленный план, какую-то незаконную операцию. Эти люди сами виноваты. Когда занимаешься такими делами, нужно иметь крепкие нервы. А им выдержки явно не хватило.

Глава 2

Ей хотелось спать. К тому же нелепость ситуации начинала всерьез действовать на нервы. Даже хваленая британская обходительность ничего не меняла. Они, конечно, все были очень вежливы, но никак не хотели отпускать ее в гостиницу. Она поискала в сумочке сигареты, но пачка оказалась пустой. Эта капля переполнила чашу терпения. Женщина встала и подошла к столу сержанта.

— Сержант, я попросила бы вас немедленно записать мои показания.

— Сожалею, мисс Беллоуз, но это невозможно.

Она уже с трудом держала себя в руках.

— Потрудитесь объяснить, почему?

Тут сержант принялся пороть чушь о распределении обязанностей в лондонской полиции, чем только подтвердил ее уверенность в непроходимой тупости чиновников любого ранга и звания. Когда она ездила в Мексику разводиться, тамошние бюрократы были точно так же предельно вежливы и так же непрошибаемо бестолковы.

«Нет-нет, вас неверно проинформировали, — говорили ей. — В пограничных городах разбор дела, конечно, может производиться немедленно, но здесь, в Моралесе, в федеральном округе…»

И все же в конце концов она добилась развода, так что и теперь, без сомнения, сумеет заставить их записать показания, а потом вернется в гостиницу. И дело-то яйца выеденного не стоит!.. Она стала свидетельницей кражи, только и всего. Наблюдала за сценой из окна своего номера ранним серым утром, выкуривая очередную сигарету наедине со своей бессонницей.

К дому подъехала машина «Скорой помощи», санитары вывели больного. Потом появился маленький, плохо одетый человечек, о чем-то начал спорить с одним из санитаров, выхватил у него из рук папку и пустился наутек.

Как могла быстро, она спустилась вниз. «Скорая» и больной уже исчезли. Поскольку первый раз в жизни проклятая бессонница хоть на что-то сгодилась, возникли глупые мысли насчет гражданского долга и прочей ерунды. Выяснив, где находится ближайший полицейский участок, мисс Беллоуз отправилась туда и рассказала об увиденном.

Поначалу все были крайне предупредительны, сержант угостил ее чаем. Лейтенант по фамилии Дэвис стал записывать ее показания, в точности как это сделали бы в Соединенных Штатах. И вдруг, на самой середине рассказа, началась эта возмутительная бессмыслица…

— Тогда кто же снимет с меня показания?

— Квалифицированный специалист уже в пути, мисс Беллоуз.

— И как скоро он появится?

— Мы ждем его с минуты на минуту.

Квалифицированный специалист! Черт бы побрал этих англичан с их вечными условностями! Как только лейтенант выяснил адрес, по которому произошла кража, он отложил ручку, сверился с картой, затем полистал блокнот на столе у сержанта и позвонил по телефону. Квалифицированному специалисту…

Ладно… Кстати, никакие условности не помешали лейтенанту коситься на ноги собеседницы. Впрочем, эти ноги были очень хороши, так же, как и вся стройная пропорциональная фигурка, позволявшая мисс Беллоуз считать себя женщиной эффектной и элегантной. Длинные густые волосы цвета меда смягчали выражение немного жесткого, хотя и очень привлекательного лица со скорбно изогнутыми губами. Недоверчивые голубые глаза взирали на мир с разочарованием и надеждой одновременно, как, впрочем, и подобает глазам скептика.

Между тем в участке возникла легкая паника. Очевидно, квалифицированный чиновник наконец прибыл. Он сразу же подошел к ней.

— Мисс Беллоуз? Стивен Дэйн, — представился высокий темноволосый мужчина, не лишенный привлекательности. — Извините, что заставил ждать. Пройдите, пожалуйста, сюда. Мы устроимся в кабинете лейтенанта.

Девушка поднялась и пошла следом за ним. Странно, что квалифицированный специалист оказался американцем, как на то указывал его акцент. Она выразила желание посмотреть его документы, и перед глазами на секунду возникло раскрытое удостоверение, подписанное совершенно нечитаемой фамилией и подтверждающее, что Стивен Дэйн действительно назначен агентом по специальным поручениям при Центральном разведывательном управлении на неопределенный срок. В документе не говорилось, к какой службе или подразделению Дэйн принадлежит, и не уточнялось, какие именно поручения выполняет.

Четверть часа спустя Дэйн записал показания мисс Беллоуз, а еще через пять минут она рассматривала фотографии людей с физиономиями висельников, пытаясь найти среди них снимок утреннего вора. Но в полицейском досье не нашлось никого, кто хотя бы отдаленно напоминал маленького человечка. Потом случилось нечто любопытное: Дэйн попросил опознать по фотографиям кого-нибудь из бригады «Скорой». Это становилось интересным. Похоже, речь шла об чрезвычайно интригующим заговоре. Фотографий санитаров она тоже не нашла, и Дэйн попросил как можно подробней описать внешность похитителя.

— Маленький, — сказала мисс Беллоуз, — плохо одетый. Загорелый или просто смуглый. Похож на латиноамериканца или, может, на азиата. — Она немного подумала. — По-моему, у него довольно крупный нос. И еще — он улыбался, когда убегал с папкой.

— Охотно верю, — откликнулся Дэйн.

— А что он украл?

— Мы еще не знаем в точности.

Но она не позволила ему уйти от ответа таким тактичным образом.

— Проще говоря, вы предпочитаете не сообщать мне об этом?

Он с улыбкой пожал плечами.

Ей стало забавно. Этот Стивен Дэйн являл собой великолепный образчик молодого высокопоставленного чиновника с блестящим будущим. Вся биография была крупными буквами написана у него на лбу. В университете он наверняка прекрасно успевал, особенно в политических науках и иностранных языках. Однако, несмотря на недюжинные умственные способности, достойные всяческого восхищения, Дэйн, без сомнения, принадлежал к тому типу «настоящих мужчин», который так любит популяризировать ФБР, то есть умел работать кулаками, обращаться с оружием и, видимо, был силен, несмотря на худощавость. Более того, он не лишен такта и скромности, умеет хранить тайну и понимать шутки. Сногсшибательное сочетание!.. Мисс Беллоуз никогда не сомневалась, что подобные мужчины существуют наравне с идиотами и карликами, но все равно здорово удивилась, столкнувшись с представителем этого племени лицом к лицу.

— А вы можете объяснить, — поинтересовалась она, — почему лондонская полиция посчитала необходимым вызвать для расследования этой кражи американца из ЦРУ?

— Потому что пострадавший тоже американец.

Разговор начал действовать ей на нервы. Она не ребенок, чтобы выслушивать эти сказки. Иногда, конечно, лестно, когда тебя держат за несмышленыша, но только не в подобных обстоятельствах.

— Мистер Дэйн, вы намеренно увиливаете от прямых ответов? Какую тайну вы скрываете?

— Здесь нет никаких тайн, — возразил Дэйн, поднимаясь. — Полагаю, мисс Беллоуз, на сегодня достаточно. Где мы сможем найти вас, если придется предъявить несколько фотографий Интерпола для опознания?

— Не уверена, что мне удастся выкроить время…

— Мы уже опросили нескольких человек, которые находились поблизости от места преступления. Однако в момент кражи все они успели отойти от «Скорой» на значительное расстояние. Так что, кроме вас, похитителя никто не рассмотрел.

— Выходит, я важный свидетель…

Дэйн кивнул.

— …незначительного преступления.

Дэйн снова кивнул, на сей раз менее уверенно. Она очень любезно улыбнулась ему:

— Мистер Дэйн, вам известно, в какой гостинице я остановилась. Возможно, я задержусь в городе еще на день-два.

И, повернувшись на каблуках, она вышла, не слишком довольная своей последней репликой.

Глава 3

Этот высокий человек лет пятидесяти носил дорогой костюм и очень скромный галстук. Его внушительной внешности с лихвой хватало на то, чтобы превратить эту отлично сшитую тройку в величественный памятник обреченному и уходящему навсегда стилю жизни.

Он сидел за письменным столом и слушал стоящих перед ним людей из «Скорой помощи». Сложенные руки покоились на поверхности стола, большая голова на толстой шее оставалась неподвижной, глаза смотрели куда-то вниз. В юности этот человек понял цену слова, в зрелом возрасте познал бесценность молчания. Сейчас он молчал. Старший санитар как раз заканчивал доклад о происшедшем:

— Именно так все и случилось, мистер Бардиев. Неожиданно, нелепо…

Улыбка тронула губы Бардиева. Насчет нелепости у него имелись особые соображения.

— Мы, разумеется, бросились в погоню, но вор бежал слишком быстро. Потеряв его из виду, мы посчитали самым разумным…

— Вы посчитали? — переспросил Бардиев, внимательно следя за реакцией собеседника.

По старой привычке он в любом подчиненном выискивал слабое место и не гнушался ударить в него, вызывая страх. Чужой страх может иногда обеспечить вашу собственную безопасность…

— Мне очень жаль, мистер Бардиев.

— Извинения меня не интересуют. Кто-нибудь из вас сможет опознать этого человека?

Почуяв передышку, санитары дружно кивнули.

— Отправляйтесь в архивную. Мэри покажет вам слайды. Может быть, удастся найти его снимок. И пришлите ко мне Зеттнера.

Бардиев выкурил полсигареты. Потом, с хладнокровным видом хирурга, готового приступить к операции, вошел Зеттнер. Он был молод, предан душой и телом и, следовательно, совершенно не способен к дипломатии. Высокий, красивый, он тем не менее казался существом, напрочь лишенным темперамента. Зеттнер испытывал холодное удовольствие от абстракций, проектов, маневров, идей, концепций — от всего лишенного плоти и крови. План с использованием «Скорой помощи» принадлежал ему. Зеттнер оперировал данными, почерпнутыми из книг: пресловутой флегматичностью британских прохожих и тем фактом, что присутствие «Скорой» в любое время и в любом месте никогда никого не удивляет. Построения Зеттнера всегда были довольно сложны. И в конечном счете их успех объяснялся только безразличием человека к искусственным элементам, привнесенным в его окружение извне.

Новость об утрате папки Зеттнер воспринял спокойно, едва ли не безразлично. По большому счету, он вообще интересовался только статистическими результатами; временные неудачи, равно как и временные успехи, трогали его мало. Однако не признать, что содержимое папки имело значительную ценность, Зеттнер не мог.

— У меня предчувствие, что фотографии этого типа нам обнаружить не удастся, — сказал Бардиев. И слабо улыбнулся, вспомнив о ненависти Зеттнера ко всякого рода предчувствиям. — Что вы намерены предпринять, если я окажусь прав?

Зеттнер задумался.

— Субъекту придется как-то распорядиться содержимым папки. А сбыть подобного рода документы не так-то просто. Поэтому необходимо продолжить поиск похитителя и установить тщательное наблюдение за всеми возможными покупателями.

— Отлично. Ну и как, по-вашему, велики наши шансы?

— Успех или провал намеченной операции…

— Нет-нет, — прервал Бардиев. — Так далеко заглядывать не нужно, по крайней мере сейчас. Меня интересует папка. Вы полагаете, что сумеете ее вернуть?

— Да, — ответил Зеттнер.

— Почему вы в этом уверены?

— Я основываюсь на природной глупости человеческих существ.

— Прекрасно, — пробормотал Бардиев. — В таком случае можете немедленно приступать к работе.

Без единого слова Зеттнер поднялся и вышел из комнаты. Он тоже знал цену молчания.

Бардиев достал платок и вытер вспотевший лоб. Он сам помогал создавать подобных людей для нового порядка: историческая необходимость требовала рождения целого поколения зеттнеров. И все же в их обществе он всегда чувствовал себя дурно.

Глава 4

Закрывшись у себя в комнате, Карлос положил добычу на ночной столик, закурил сигарету и с наслаждением растянулся на кровати. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь слой пыли, покрывавшей стекла, и бросали блики на красную папку. Карлос полюбовался медными защелками; их ослепительный блеск лишний раз убеждал в том, что под толстой кожей скрывается что-то ценное. Пока хватит и этой уверенности. Позже нужно будет перевести содержимое папки в наличные — используя опасные и извилистые пути. Одному богу известно, куда эти пути заведут его! Папка для бумаг, за которой послали четырех человек и «Скорую», наверняка таит в себе несметные сокровища: бриллианты, платину или чистый героин.

Но сейчас, с двадцатью ливрами в кармане, валяясь на разобранной постели в семейном общежитии для моряков, Карлос чувствовал себя богатым, и не открывая папки. Да в эту минуту он и был богат; забывать об этом не стоило.

Карлос, не торопясь, докурил, затем осмотрел папку повнимательнее. Она была закрыта на замочек. Карлос удовлетворенно кивнул и попытался рассечь кожу ножом, но наткнулся на стальной лист. Все лучше и лучше! Такие папочки покупают не для того, чтобы таскать в них свой завтрак или утренние газеты!

Карлос переключил внимание на замок — маленький, но очень надежный и, как выяснилось, сделанный из более прочной стали, чем его нож. Разрезав кожу, Карлос убедился, что скобы замка намертво припаяны к стальному каркасу папки. Великолепно! Из кармана куртки Карлос вытащил связку инструментов, которые оказали ему немало услуг в разных частях света, отцепил от нее два крошечных изогнутых крючка и взялся за замок с нежностью натуралиста, препарирующего бабочку.

Но для этого замка нежности явно не хватало. Он был сделан на совесть, как и подобает замку, хранящему великие сокровища. Карлос срезал остатки кожи, обнажив блестящий металлический корпус, и, поднеся папку поближе к свету, внимательно оглядел ее, поворачивая так и этак. Отцепив от связки маленькую стамеску, Карлос упер ее в шов замка и, пользуясь тяжелым матросским ботинком как молотком, несколько раз ударил по ручке. Потом снова осмотрел папку. Ему удалось лишь слегка поцарапать металл. Две половинки замочка прилегали друг к другу слишком плотно. Не было никакого зазора, которым он мог бы воспользоваться.

Закурив новую сигарету, Карлос хмуро оглядел свою добычу. От хорошего настроения и следа не осталось. Конструкторы этого маленького сейфа явно перестарались. Неужели придется открывать эту чертову штуку автогеном? Дело как будто идет к тому, но автоген может повредить содержимое.

Карлос потряс металлический контейнер; изнутри послышался легкий сухой шелест. Пакетики с героином? Денежные купюры?

Итак, нужна помощь, чтобы выпотрошить эту треклятую папку. Обратиться к кому-то, у кого есть необходимые инструменты, возможно, даже газовый резак? Но во всей Англии Карлос знал лишь одного человека: Джона Эдельгейта, который покупал у него марихуану и героин, контрабандой привезенные из Мексики. Эдельгейт никогда не подводил Карлоса. Наверное, на него можно положиться… Но сколько он запросит за то, что всего лишь вскроет злосчастную папку? И сможет ли Карлос присутствовать при операции? Если нет, Эдельгейту не составит труда припрятать часть добычи или вообще сказать, что папка была пуста, коль скоро содержимое ее окажется достаточно ценным. Здесь, в Европе, друзей у Карлоса не было. Доверить Эдельгейту несколько пакетиков героина он мог, но отдать в руки малознакомого человека переносной сейф, за которым не поленились послать по меньшей мере четырех человек и «Скорую помощь», было не так просто.

Нет, черт возьми, риск слишком велик! Карлос очень давно ждал подобного случая, чтобы теперь довериться безразличному иностранцу с глазами дохлой рыбины. С того самого дня, когда Карлос ушел из своей деревни и отправился в Пуэрто-Вальярта наниматься на рыболовецкое судно, даже еще раньше, с того времени, когда он мальчишкой возился в пыли Санта-Марта-де-ла-Меза, он мечтал об огромных богатствах, сказочных сокровищах: тысячах, десятках тысяч долларов, которые однажды попадут к нему в руки. Карлос лелеял эту мечту долгие годы, работая на плантациях сахарного тростника под Мехико, потом вкалывая рыбаком в Пуэрто-Вальярта, а затем попеременно нанимаясь мотористом, смазчиком, стюардом на разные суда, отплывавшие из Акапулько и Веракруса во все порты мира; повсюду его поддерживала мечта. Картины богатства, которое позволит больше никогда не работать, помогли ему выжить среди нищеты и подлости окружающего мира. У других людей был их бог — далекий и чужой, который все видел и ни во что не вмешивался; у Карлоса была мечта.

Мысли о богатстве неотступно преследовали его. Люди с Севера говорили: «Работай больше, Карлос, экономь на всем, учись». Но парень из Санта-Марта-де-ла-Меза, работай и экономь он хоть тысячу лет, никогда не станет таким, как североамериканцы. Коммунисты, служившие рядом, на кораблях, очень серьезно внушали ему: «Трудись на благо народа, Карлос. Помни о великой революционной истории Мексики. Борись за то, чтобы однажды все богатства мира, все средства производства были справедливо распределены между людьми». Они говорили красиво и гладко, но в свою веру обратить его не сумели.

Разговоры о мексиканской революции и в самом деле звучали торжественно, однако в Санта-Марта двое из трех младенцев умирали вскоре после рождения, а когда вырученные за продажу урожая сахарного тростника деньги были потрачены, деревенские мужчины слонялись без дела и еще туже затягивали веревки, служившие поясами.

Карлос снова взял в руку папку. Лоб его покрыли морщины, глаза под выступающими надбровными дугами недобро светились, толстые губы свела судорога. Он провел заскорузлым пальцем по краю папки, нежно огладил впаянные скобы замка. Если над замком работали на совесть, пайку наверняка укрепили заклепками. Карлос присмотрелся повнимательней и увидел с одной стороны почти незаметные маленькие пупырышки.

Опустившись на колени, он пристроил папку в углу комнаты и упер стамеску во впаянную скобу. Примерившись, он изо всех сил ударил ботинком по рукоятке стамески и посмотрел, что получилось. Видимых изменений не наблюдалось. Карлос уперся стамеской в угол скобы и несколько раз подряд с силой опустил ботинок на рукоятку. На нижнем этаже кто-то яростно заколотил по батарее.

— Эй, ты, с ума сошел, что ли? Полвосьмого утра! — крикнул недовольный голос.

Карлос глянул на кровать, где лежал нож. Потом, тщательно примериваясь, еще три раза подряд ударил по скобе.

— Да чтоб тебя разорвало! Совсем очумел!

Еще один удар. Скоба и замок разом отлетели в сторону. Поработав стамеской еще немного, Карлос сломал язычок замка. Папка приоткрылась.

Карлос подошел к кровати и вывалил на нее содержимое маленького сейфа. Оно состояло из початой пачки сигарет и большого коричневого конверта из плотной бумаги. Конверт был заклеен. С обеих сторон виднелась красная нашлепка: «Совершенно секретно».

Дурной сюрприз. Богатства, обещанные красивой папкой, четырьмя наемниками и «Скорой помощью», уже отдалялись от Карлоса. Совершенно секретно! Он быстро вскрыл конверт, втайне надеясь, что внутри все же окажется нечто ценное. Но обнаружил лишь еще один коричневый конверт, также помеченный грифом «Секретно». На нем значился адрес: «Лондон, Карлайл-стрит, 4. Служба стратегического планирования США».

Карлос разодрал конверт, лихорадочно перелистал вывалившиеся из него бумаги и выпустил их из рук. Он бы завыл, принялся бы биться головой о стену, но побоялся крикливого соседа снизу. Столько опасностей, столько надежд… Какой же он дурак, что доверился своей мечте! Мечта рассыпалась в прах, осталась только опасность.

Однако даже в пучине отчаяния Карлос не потерял головы. От папки необходимо избавиться. А что до бумаг, их, вероятно, лучше всего сжечь и сделать вид, будто они вообще никогда не существовали. Только безумец станет совать нос в правительственные секреты. А Карлос пока еще в своем уме.

Собрав документы, он пробежал по ним взглядом. Как будто никаких особых тайн. Был листок с чем-то напоминающим карту, но понять, где здесь суша, а где море, Карлос не смог. Никаких названий, только четкая линия, проведенная пером, очевидно, обозначающая прибрежную полосу. Карту усеивали маленькие пронумерованные точки. На другом листке к номерам давались пояснения. Но они состояли из пятибуквенных слов, не принадлежащих ни к одному из известных Карлосу языков. Шифр? Наверняка. Были и другие листки, испещренные словами из пяти букв или исписанные числами, а также целые страницы чисел; строчки располагались то повыше, то пониже, но всегда в сопровождении непонятных букв. Этот американский сверхсекрет состоит из множества маленьких секретов, решил Карлос.

Ладно, сказал он себе. Сожжем бумаги и обо всем забудем.

Он достал из кармана коробок, вытащил спичку. И принялся чистить ею ногти.

А может, не торопиться? Конечно, в папке не оказалось ни бриллиантов, ни платины, ни героина, ни долларов, ни вообще чего бы то ни было ценного в общепринятом смысле. Зато оказался «совершенный секрет». И кто-то придавал этому секрету такое большое значение, что не поскупился нанять четырех головорезов и «Cкорую». Чтобы провернуть операцию, выложили несколько сотен долларов. Так сколько же может стоить сам секрет? Тысячу долларов? Десять тысяч? Если только эти листочки, исписанные шифрованным языком, вообще чего-нибудь стоят…

Карлос хлопнул себя по колену. Ну конечно же, стоят! Правительства всех стран только и делают, что покупают секреты у шпионов, всем известно! А эти документы, похищенные уже дважды, должны стоить гораздо больше всех остальных. Не найдя в папке ничего, что можно легко продать, он разозлился и едва не упустил возможность обогатиться по-настоящему. Секреты имеют свою цену. А американские секреты должны стоить очень дорого, ведь Америка такая богатая страна. Десять тысяч долларов? Да эти бумажки, наверное, потянут на двадцать, а то и на тридцать тысяч!

Карлос вновь почувствовал себя богатым. Вернулось ощущение блаженства. Скоро с тупой и плохо оплачиваемой работой будет покончено. Забыть о дрянной пище, уродливых бабах и бессмысленном существовании среди равнодушных иностранцев! В обмен на этот «совершенный секрет» он получит деньги и купит себе ферму в Австралии, как можно дальше от Америки и Мексики. Он заплатит за ферму наличными и станет полновластным хозяином.

Но как превратить «секрет» в звонкие монеты или хрустящие купюры?

Карлос понимал, что ему придется нелегко. Но он уже твердо знал, с чего начнет. Надо пойти к Джону Эдельгейту, который продает все, что хоть чего-то стоит. Разумеется, с Эдельгейтом придется долго спорить о цене…

Засунув документы во внутренний карман куртки, Карлос спрятал папку под матрас. Здесь она в полной безопасности: кровати в общежитии перестилают только по случаю въезда и выезда жильцов. И, не медля больше ни секунды, Карлос, вооруженный только ножом и энтузиазмом, вышел на улицу. Совершенно не представляя, что его может там ожидать.

Глава 5

— Ну, — сказала Сюзан Беллоуз, — я просмотрела никак не меньше десяти тысяч ваших чертовых фотографий. Что дальше?

— Пока все, — вздохнул Дэйн. — Это копии, которые Интерпол снял с архивов всех полицейских сил Европы. Если вы не ошиблись, снимка нашего человека в полицейских досье нет.

— Я не ошиблась.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Сказав это, Сюзан попыталась вызвать в памяти образ похитителя. Он был здесь, этот образ, немного затуманенный, но еще различимый. И все же описать его Сюзан могла только общими словами: темная или загорелая кожа, толстый нос, бледные губы, черные блестящие глаза, черные волосы и странная уверенность в движениях, что-то от сорвиголовы.

Чем больше Сюзан Беллоуз думала, тем больше замутнялся портрет похитителя; на самом деле это уже был не портрет, а нечто вроде ключа, ожидающего, пока ему предъявят существо из плоти и крови, чтобы начался процесс опознания.

— Я бы его узнала, — заявила Сюзан. — Что теперь будем делать?

— Теперь? Не пойти ли нам выпить?

— От таких предложений я никогда не отказываюсь.

Они сидели в одном из дальних залов ресторана «Георг V» за блестящим столиком красного дерева и потягивали виски. Полутьма в зале вроде бы располагала к откровенности. Но атмосферы особой откровенности между ними не установилось. Мрачно насупившийся Дэйн как будто вообще не обращал внимания на окружающее. Его руки неподвижно лежали на столе; казалось, он спокоен и безмятежен. Но у Сюзан сложилось впечатление, что эта безмятежность наигранная. Было похоже, что Дэйн держит себя в руках только усилием воли. Вероятно, именно так он всегда реагирует в сложных ситуациях.

— И что вы предпримете теперь? — спросила Сюзан.

— Попытаюсь его найти.

— Вы ведь даже не знаете, как он выглядит!

— Это не всегда обязательно.

Она с сомнением покачала головой. Возможно, Дэйн хорошо знает свое дело, но отыскать безликого темнокожего человека в целой Европе…

— А чем займетесь вы? — поинтересовался Дэйн.

— Продолжу путешествие: Париж, Женева, Вена, Флоренция.

— Наверное, здорово повеселитесь.

— Да уж, на славу… Дэйн, вы скажете мне, что находилось в этой папке?

— Нет.

— Знаете ли, я в состоянии догадаться.

— Сколько угодно.

— А если я заговорю?

— Тут я бессилен.

Этот ответ Сюзан не понравился. Было обидно, что ее, единственную настоящую свидетельницу преступления, вот так запросто отодвигают в сторону. Погрузившись в созерцание своего стакана, она скорчила гримасу, а потом снова подняла глаза на Дэйна.

— Возможно, я могу вам чем-то помочь…

Дэйн расправил плечи.

— Конечно, можете.

— Чем же?

— Вам это не понравится, к тому же расстроит ваши планы.

— К черту мои планы! Преследовать похитителя гораздо интереснее, чем таскаться по музеям!

— Может быть, но и гораздо опаснее.

— Тогда я с вами.

— Серьезно?

— Разумеется. При одном условии: вы скажете, что находится в этой драгоценной папке. Мы ведь станем напарниками, бесстрашными охотниками за готовым на все преступником. Так что с вашей стороны будет некрасиво хранить от меня тайну!

Дэйн согласно кивнул.

— В папке находился конверт с грифом «Совершенно секретно».

— А в конверте?

— Секретный документ.

— Дэйн, это нечестно! Какой именно документ?

— Мне не сообщили.

— Но он важен?

— Крайне.

— Не думаю, что мы сумеем заполучить его обратно, — заметила Сюзан. — Если папку украли Советы, то она уже давно отправлена в Москву дипломатической почтой, так ведь?

— Есть и другие способы. Но мы абсолютно уверены в том, что у Советов папки нет. Санитары из «Скорой» — люди русских. Папку украли именно у них.

— Понимаю, — медленно выговорила Сюзан. — Но кто же мог это сделать? И зачем?

— Поскольку фотографии похитителя нет в архивах, резонно предположить, что это новичок: шпион, работающий только на себя, который пытается сколотить капитал, или секретный агент непонятно какого правительства. Учитывая обстоятельства похищения, наиболее вероятной представляется первая версия. В таком случае документы попытаются продать.

— А за них можно получить много денег?

— Можно, — кивнул Дэйн. — Только это непросто. В подобных делах ловушки подстерегают на каждом шагу. Нам сильно повезет, если удастся обнаружить похитителя живым!

Дэйн закурил и несколько секунд размышлял.

— Любитель непременно совершит немало оплошностей. Одна-две ошибки еще могут сойти ему с рук, но в шпионском бизнесе за неосторожность наказывают быстро и безжалостно. Если он хитер и находчив, то прежде всего войдет в контакт с нами и предложит выкупить документы.

— А если он обратится к русским?

Дэйн пожал плечами:

— Возможно, выручит много денег. Хотя обычно русские не покупают то, что могут получить иным способом.

— Понимаю, — шепнула Сюзан. — Ладно! Что будем делать?

— Ничего. Ждать, пока что-нибудь случится.

— Так можно прождать очень долго!

— Не исключено.

— Но это же чертовски скучно!

Она посмотрела Дэйну прямо в лицо и слегка вздрогнула, встретившись с прямым взглядом его серо-зеленых глаз. Прекрасно владея собой, он почти незаметно улыбался. Сюзан это совсем не понравилось. Дэйн, вероятно, принадлежал к той категории мужчин, которые уверены, что знают обо всем больше других и никогда не раскрываются до конца.

— А мы постараемся не скучать, — игриво произнес Дэйн.

Теперь его улыбка превратилась в недвусмысленный намек. Сюзан машинально нахмурилась, отметив про себя, что в конце концов это может оказаться даже забавным.

Глава 6

Верхняя часть Бингхэм-Роу мужественно пыталась сохранить более или менее пристойный вид; зато нижняя половина улицы, выходящая к городским докам, радостно подстраивалась под самые экстравагантные вкусы моряков пятидесяти различных национальностей и, похоже, пропала безнадежно. В верхней части обитали торговцы судовыми принадлежностями, аптекари, бакалейщики и прочие мелкие коммерсанты, раз и навсегда повернувшиеся спиной к реке и с надеждой устремившие взоры на квартиры благопристойных служащих и дома-близнецы почтенных отцов семейств. Верх Бингхэм-Роу отчаянно старался попасть в ряды буржуазии и как будто преуспевал в этом.

На узком поле битвы, которое зовется улицей, никто не дрался за место под солнцем с таким ожесточением, как Джон Эдельгейт из клана Эдельгейтов.

Карлос явился к Эдельгейту с надеждой в сердце и секретными документами в кармане. Он вошел в крохотный полутемный мебельный магазинчик, и через несколько секунд появился хозяин: низенький и важный, с округлым лицом и редкими прилизанными волосами, похожий на гигантскую лягушку. Узкий лоб, маленький острый носик, липкие скользкие пальцы, переплетенные на четко обозначившемся животе. Сморщенный ротик складывался в гримаску, выражающую нечто среднее между презрением ко всякого рода сомнительным сделкам и желанием провернуть их как можно больше. Под безобидной внешностью Эдельгейта добропорядочность каждый день вела изнурительный бой с алчностью.

— А вот и мистер Зеккилия! — воскликнул Эдельгейт, завидев Карлоса. — Здравствуйте, как поживаете?

— Отлично.

С тех самых пор, как Карлос покинул родную деревню, еще никто никогда не произносил его фамилию правильно. И он научился откликаться на многочисленные иностранные вариации, ни одна из которых не походила на ту фамилию, которую дали ему в Санта-Марта.

— А как идут ваши дела, мистер Эдельгейт?

Эдельгейт с озабоченным видом наклонил голову, прислушиваясь к словам собеседника. Карлос страдал еще и от этого неудобства. Он рос, полагая, что разговаривает на испанском. Но когда юношей отправился в Пуэрто-Вальярта, выяснилось, что вся остальная Мексика вовсе не считает испанским язык, на котором он говорит. Это диалект, объяснили ему, один из ацтекских языков, пересыпанный искаженными испанскими словами. Карлос был потрясен. В шестнадцать лет ему пришлось учиться языку, на котором говорят жители Мехико и Веракруса, а на кораблях он узнал немало английских фраз. Но иностранцы по-прежнему в ужасе склонялись к нему, настороженно прислушиваясь, просили повторить сказанное или, если возможно, говорить медленнее. Некоторые вообще не понимали его английского, просто не разбирали слов. Свободно Карлос мог изъясняться только на родном диалекте, но возвращению в Санта-Марта он предпочел бы смерть.

— Не угодно ли пройти в мою комнату, мистер Зеккилия? Наверное, не откажетесь от чашечки чая…

— Спасибо большое.

Карлос приучил себя поглощать этот напиток. Всего лишь небольшое испытание, через которое необходимо пройти, чтобы с выгодой провернуть дело.

— Вот так. Хорошо устроились? Прекрасно. Приятное плавание, мистер Зеккилия?.. Хорошо, хорошо… А у нас стоит чуть более влажная погода, чем обычно. Зато ожидается теплое лето…

В этом чертовом городе выпадает столько осадков, что с лихвой хватило бы на всю Мексику.

— Итак, полагаю, вас привело ко мне дело, о котором вы хотели бы поговорить?

— Есть кое-что на продажу.

Хотя Карлос знал, что, сразу взяв быка за рога, нарушает неписаные правила приличия и обижает Эдельгейта, терять время на обычные церемонии он не хотел.

— Разумеется, мистер Зеккилия. Счастлив сообщить, что за время вашего отсутствия цена грамма не изменилась. Если позволите, я достану весы…

— Не надо, мистер Эдельгейт. Это не героин.

Эдельгейт с облегчением улыбнулся. Бриллианты или платину бдительной совести переварить куда как легче.

— Есть одна очень любопытная штука… И стоит, по-моему, немало, — пояснил Карлос склонившемуся к нему англичанину.

Продолжая говорить медленно и следя за произношением, которое тем не менее оставалось непоправимо ацтекским, он рассказывал историю о «Скорой помощи» и найденном секрете.

Мистер Эдельгейт слушал очень внимательно. Украденные планы… Как живописно! И речь, похоже, идет не о британских документах. Планы принадлежат американцам, которые, хотя и союзники, в Общий рынок все же не входят!

Эдельгейт немного пофлиртовал с романтической идеей стать посредником в столь серьезной операции. Но здравый смысл быстро подал голос.

— Мистер Зеккилия, прошу вас, не будем больше об этом. С моей стороны было бы более чем нескромно не сообщить вам, что в подобного рода делах я не имею никакого опыта. Совершенно никакого.

— Вы не хотите продать для меня американские планы?

— Дорогой друг, я просто не знаю, кому их можно предложить. Не имею ни малейшего представления. Этот мир мне абсолютно незнаком, можно даже сказать — чужд.

— Чужд?

— Безгранично.

Мистер Эдельгейт замолчал. Он очень хорошо чувствовал свой каждодневный мир, мир мебели и героина, ставший уже привычным и обыденным, с нравственной точки зрения сравнимым со стаканчиком виски в баре на углу. Люди, пристрастившиеся к героину, были ясны и понятны Эдельгейту: просто покупатели незаконного продукта, продаваемого под видом безобидной пудры. А если брать бриллианты и платину, так это вообще обычные товары, которые любят приобретать капиталисты, уставшие от строгостей налогообложения.

Но что он мог рассказать этому иностранцу о романтическом мире шпионов, планов, документов и секретов, о котором сам знал только из газет? Мистер Эдельгейт попытался объяснить это, но смутился: складывалось впечатление, что он пересказывает популярный роман Эдгара Уоллеса.

Зато Карлос, который никогда не читал книг, ничуть не стесняясь, спросил твердым голосом:

— Эти бумаги чего-нибудь стоят?

— Полагаю, да, — ответил мистер Эдельгейт. — Да, почти наверняка стоят.

— Так я и думал!

— Но, дорогой друг, вам надо найти покупателя.

— Точно, — согласился Карлос, и радость сразу исчезла с его лица. — Наверняка существуют люди, которые покупают такие секреты.

— Однако никто не знает, где их искать, — заметил мистер Эдельгейт.

— Тогда как же продают секреты?

Мистер Эдельгейт призвал на помощь свое деловое чутье и знание практических сторон жизни.

— У покупателей должна иметься организация. Почти как в обычных предприятиях. Посредники, перекупщики… Агенты, которые подпаивают моряков…

— Значит, если я пойду в какой-нибудь бар в доках…

— Нет-нет, так было во время войны. Думаю, теперь все иначе.

Они немного посидели молча. И тут в памяти мистера Эдельгейта всплыл один смутный факт.

— Несколько лет назад жил в Амстердаме человек… Ван Джост, если не ошибаюсь. Он занимался контрабандной торговлей бриллиантами. Но один из моих клиентов утверждал, что на самом деле Ван Джост — секретный агент.

— Какой страны?

— По-моему, об этом мой клиент не распространялся.

— Ладно, не имеет значения. Этот человек покупает секреты?

— Так говорил мой клиент. Или, во всяком случае, давал понять. Но не забывайте, что я лично незнаком с этим Ван Джостом и совершенно не представляю…

— Вы можете дать его адрес?

— Кажется, записывал где-то здесь…

Мистер Эдельгейт принялся рыться в кипе бумаг разного цвета и размера, сначала быстро, потом все медленнее и медленнее. С одной стороны, он понимал, что имеет право на определенный процент за посредничество, а с другой, не сомневался, что у этого оборванца Карлоса в карманах шаром покати. К тому же имелись и другие причины не давать посетителю искомый адрес. Зеккилия — иностранец, и, по всей вероятности, доверять ему, когда дело выходит за рамки торговли героином или платиной, просто опасно. Впечатлительный, легковозбудимый тип, который наверняка вляпается с этими документами в какую-нибудь историю. А коль скоро он угодит в руки полиции, то наверняка без разбора заложит всех, кто так или иначе с ним связан.

При мысли о подобной перспективе пальцы мистера Эдельгейта почти совсем перестали шевелиться, но клочок бумаги, на котором он крупными буквами записал имя и адрес Ван Джоста, уже был извлечен на свет. Карлос с торжествующей улыбкой завладел листком и принялся внимательно вглядываться в него: чтение никогда не относилось к числу его сильных сторон. Наконец ему удалось расшифровать написанное: «Амстердам, Де Рутерс Кайд, 17, Ван Джост».

— Большое спасибо, мистер Эдельгейт, — сказал Карлос, поднимаясь. — Очень вам признателен. Надеюсь, что в случае успеха сумею должным образом засвидетельствовать свою благодарность.

— Вы очень добры. Но будьте поосторожней.

— Непременно, — отозвался Карлос. — Еще раз спасибо.

— Не хотел бы, чтобы с вами что-нибудь случилось, — от всей души заявил мистер Эдельгейт, легонько похлопав Карлоса по плечу.

Глава 7

Великан Антей, побежденный лишь Геркулесом, черпал силы от своей матери Земли. Зеттнер был бы не прочь поменяться местами с этим персонажем греческой мифологии. Но сила Зеттнера проистекала от недюжинных интеллектуальных способностей, позволявших ему с большой долей вероятности прогнозировать будущее: в прогнозах он был по-настоящему талантлив. Теперь же, разработав планы и отдав необходимые распоряжения, он вошел в кабинет Бардиева, едва не лопаясь от гордости. Даже в его докладе проскальзывал легкий намек на снисходительность: он говорил тоном архитектора, читающего тупоумному прорабу лекцию по строительству.

— Людей из «Скорой помощи», переодетых в гражданское, я отправил в четыре разных района Лондона. Возможно, им удастся обнаружить нашего человека. Вот выбранные мною сектора. — Бледный, но крепкий палец Зеттнера четыре раза подряд решительно ткнулся в карту Лондона, висевшую над письменным столом.

Бардиев слушал пояснения и рассеянно кивал. Сегодня он проснулся с легкой головной болью: сказывались последствия старых мигреней. И от этого неприязнь к коллеге только усиливалась. Каждая мысль давалась с огромным трудом.

— Люди из «Скорой помощи» согласны с тем, что похищение носило спонтанный характер, — продолжал Зеттнер. — Принимая во внимание находящиеся в нашем распоряжении данные, можно сформулировать разумную гипотезу касательно личности похитителя.

— И что же вы сформулировали касательно его личности? — осведомился Бардиев. Его ирония осталась незамеченной.

— Это асоциальный романтик, склонный к преступному оппортунизму. Он не планировал свою акцию заранее, просто увидел возможность поживиться и воспользовался ею.

— Если, конечно, ему за это не заплатили.

— Я рассматривал подобную вероятность. Она предполагала бы серьезную утечку из нашей организации, до сих пор совершенно герметичной. Поскольку из двух гипотез эта представляется менее удобной, я временно отложил ее проработку.

— Отлично, — буркнул Бардиев. — Что дальше?

— Если мои выкладки соответствуют истине, похититель — одиночка и действует на свой страх и риск. Ему придется продать, а не просто передать по инстанции похищенные документы. Это усложняет его положение. В Лондоне рынок сбыта строго ограничен.

— Однако он все же может попытаться вступить в контакт с перекупщиками.

— Я предусмотрел такой вариант. За всеми возможными покупателями в городе, не связанными с нами, установлено круглосуточное наблюдение. Хотя, должен отметить, от личного состава потребуется значительное напряжение сил.

— Превосходно. Ну, а если он попытается продать документы за пределами Англии?

Оказалось, что Зеттнер рассмотрел и такую возможность. Более того, он почти убежден, что похититель вскоре покинет Британские острова: на английской территории, заметил Зеттнер, для продажи документов существует слишком много препятствий. Похитителю понадобятся простор действий и многочисленные границы Европейского континента. В ожидании подобного развития событий Зеттнер разместил людей в стратегически важных пунктах страны, у основных портов и аэродромов. Однако вероятность того, что похититель просочится у них между пальцами и вскоре окажется во Франции, все же достаточно велика.

— И тогда? — спросил Бардиев.

Зеттнер лукаво улыбнулся:

— Его очевидные преимущества на континенте на самом деле иллюзорны. Там мы обладаем гораздо более широкими возможностями и менее стеснены вмешательством полиции. В преддверии второго этапа операции я уже связался с нашими людьми.

— Похоже, вы все предусмотрели, — чуточку раздраженно подытожил Бардиев.

— В меру своих сил — да.

Отправив Зеттнера восвояси, Бардиев опустился в глубокое кресло. Необходимо расслабиться. Сегодня вид бледного, по-эллински чистого лица Зеттнера действовал на нервы даже больше обычного. Досье утверждало, что Зеттнер не курит, очень мало пьет и не интересуется женщинами. У человека, еще не достигшего тридцати, такое агрессивное целомудрие могло легко превратиться в порок.

С некоторых пор Бардиев все больше и больше любил возвращаться мыслями в прошлое. Он вспоминал те времена, когда был солдатом и жил простой веселой жизнью в разрушающемся мире. Со свирепым наслаждением следил он за быстрой экспансией русских в Европе и лишь иногда сожалел, что больше не служит рядом со своими боевыми товарищами. Может, правы были те, кто, пережив немцев и Сталина, оказались в армии? Выполняя простые приказы, человек обретает покой. Защищай свою страну — этого девиза вполне достаточно и для интеллектуала. А трудная и неблагодарная секретная служба на благо будущих поколений подвергает силы и таланты человека суровому испытанию, если только этот человек не Зеттнер.

Бардиев со вздохом вернулся к делам. Позже ему доложили, что похитителя удалось засечь на вокзале Виктория, но он быстро затерялся в толпе. После поспешной рекогносцировки людей из «Скорой помощи» разместили у наиболее вероятных пунктов выхода в город.

В этот же день первые точные сведения получил Стивен Дэйн. В Скотланд-Ярде внезапно объявился свидетель, которого после короткого допроса доставили в кабинет, временно отведенный представителю ЦРУ. Быстро проглядев принесенное полицейским инспектором досье, Дэйн вызвал свидетеля.

Перед ним предстал маленький, нервный, упитанный человечек, который, казалось, даже в этом учреждении, внушавшем трепет многим, чувствовал себя достаточно уверенно. От посетителя сильно разило алкоголем.

— Дело в том, — начал мистер Эдельгейт, — что я посчитал своим долгом сообщить о происшедшем в компетентные органы. В полиции меня заверили, что я не… что неосторожности, которые я некогда позволил себе совершить…

Дэйн подтвердил, что прегрешения свидетеля останутся без последствий.

— Ну что же, сэр, признаюсь откровенно: одно время я занимался тем, что принято называть «торговля наркотиками».

Дэйн приподнял брови, демонстрируя легкое удивление.

— Конечно, я прекратил эту деятельность, как только осознал, насколько она губительна. Теперь работаю исключительно с мебелью.

Эдельгейт поднял на Дэйна полные надежды глаза. Американец улыбнулся, показывая тем самым, что понимает, как сложно порой придерживаться сухой буквы закона.

— Вот так, сэр. И, разумеется, время от времени ко мне приходят люди, полагающие, что я по-прежнему перепродаю наркотики. Это очень мешает бизнесу, но что поделаешь? Не вывешивать же соответствующее объявление!

Дэйн признал, что ситуация у мистера Эдельгейта действительно довольно щекотливая, не говоря уже о том, какие неприятные последствия она может повлечь.

— Именно так, сэр, именно так. У преступников, мистер Дэйн, существуют свои законы. И положение такого человека, как я, легким не назовешь.

Дэйн это прекрасно понимал. Он угостил мистера Эдельгейта сигаретой, которую тот принял, размышляя, достаточно ли хорошо подготовлена почва для дальнейшей беседы. Американец ведет себя крайне любезно, а он, наверное, человек влиятельный. Решив, что преамбула удалась, мистер Эдельгейт позволил себе немного расслабиться.

— Итак, сэр, вы можете себе представить, что, когда сегодня утром ко мне в магазинчик зашел некий моряк, это не стало для меня полной неожиданностью. Я посчитал, что его привело ко мне обычное дело: выгодно продать раздобытый где-то пакетик героина. Поэтому я приготовился как можно быстрее и тактичнее выставить гостя за дверь…

— Моряк? — переспросил Дэйн.

— Припоминаю, что именно так он отрекомендовался.

— А свое имя он не назвал?

— К сожалению, нет.

Мистер Эдельгейт решил утаить некоторые сведения, которые могли бы навести на мысль о его близости с Карлосом.

— А вы могли бы определить его национальность?

— Не рискну утверждать, сэр. Испанец или итальянец, что-то в этом роде.

Дэйн кивнул.

— Простите, что перебил вас, мистер Эдельгейт. Рассказывайте дальше.

— Да, сэр. Видите ли, я как раз подхожу к самому необычному. Вместо того, чтобы предложить на продажу наркотики (в этом случае я немедленно выдворил бы его вон), посетитель захотел продать… секреты! Американские секреты, по его словам. Вот тут я удивился!

— Могу себе представить.

— Да-да, он меня совершенно огорошил.

Мистер Эдельгейт подошел к самой сложной части повествования, которую нужно было излагать очень осторожно.

— Когда я заявил, что ничего, кроме мебели, не продаю, этот тип потребовал адрес специалиста по такой части. Даже не просто потребовал. Он угрожал мне, мистер Дэйн! Признаюсь, я струхнул. Он невысок ростом, но очень мускулист, как многие моряки. К тому же, поверите ли, размахивал ножом! А у меня оружия нет.

— Ну и дела! — пробормотал Дэйн.

— Вот-вот! Посетитель начал выходить из себя, и я назвал ему первый пришедший в голову адрес. Адрес человека по фамилии Ван Джост. Мне говорили, что Джост занимается наркотиками. Но я дал моряку его адрес только потому, что в ту минуту вспомнил о нем. Если бы я имел возможность подумать, то, разумеется, назвал бы какое-нибудь вымышленное имя…

— Вы поступили единственно правильным образом, — заметил Дэйн.

— В самом деле? Счастлив, что вы так думаете, сэр… Когда моряк ушел, я сел и принялся размышлять. Видите ли, я оказался в очень сложной ситуации. Рецидивисты, чтоб вы знали, особенно организованные, иногда действуют не менее эффективно, чем полиция. Во всяком случае, так говорят. А меня нельзя назвать кристально честным коммерсантом. — Тут мистер Эдельгейт грустно улыбнулся. — В прошлом у меня случались трения с законом.

— К счастью, с этим покончено! — воскликнул Дэйн. — Теперь это достояние истории.

— Да, сэр. Проанализировав свое положение, я решил, как это ни стыдно признавать, сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Но определенные соображения заставили меня передумать. Предположим, этого идиота арестуют. Не исключено, что тогда он втянет меня в свое грязное дело! Подобная перспектива показалась мне крайне неприятной. Я помнил и о том, что похищены американские документы, а мы ведь союзники и вообще… Ну, я хочу сказать: мы ведь в одной упряжке, правда?

— Без сомнения. Вы можете припомнить адрес Ван Джоста?

— Я записал его. Амстердам, Де Рутерс Кайд, 17.

— Как выглядел моряк?

Мистер Эдельгейт довольно туманно описал внешность Карлоса. Он уже сказал Дэйну ровно столько, сколько хотел сказать.

— Очень вам признателен, мистер Эдельгейт. Вас не затруднит повторить свои показания стенографистке?

— Ничуть, сэр, ничуть. Полагаю, вы скоро арестуете этого парня. Мне он показался человеком резким, но весьма недалеким. Так что вы наверняка обошлись бы и без моей помощи.

Дэйн еще раз поблагодарил мистера Эдельгейта и повел его в комнату стенографистки. По дороге Эдельгейт поинтересовался:

— Надо думать, вознаграждения за помощь следствию не предусмотрено? Не то чтобы я пришел из-за этого, но все же…

Дэйн подтвердил, что вознаграждения не предусмотрено, однако, если сведения мистера Эдельгейта окажутся полезными, его труд, несомненно, будет оценен должным образом. Удовлетворенный Эдельгейт уселся диктовать свое заявление, а Дэйн вернулся к себе в кабинет, переговорил с голландской полицией и заказал два билета на вечерний рейс в Амстердам.

Глава 8

— Это очень хорошая комната, — сказала женщина. — И завтрак входит в плату за наем.

Карлос кивнул, разглядев за пышными телесами хозяйки маленький, идеально чистый прямоугольник комнаты.

— Замечательный вид из окна, — добавила женщина.

Карлос попытался мысленно перевести гульдены в доллары. Деньги буквально таяли. Конечно, он мог бы снять каморку и подешевле, рядом с портом, но здесь окна выходили на Де Рутерс Кайд и магазин Ван Джоста был виден как на ладони.

— Мне нравится, — объявил Карлос. — Беру.

— Простите? — не поняла хозяйка. — А, берете комнату… Извините за любопытство, давно ли вы говорите по-английски?

— Не очень, — холодно отозвался Карлос.

— Так я и подумала. Обычно английских и американских клиентов я понимаю без труда, особенно если они говорят медленно. Вы, случаем, не из Южной Америки?

— Из Чили, — назвал Карлос первую пришедшую в голову страну.

— О, далеко же вы забрались… Наверное, в Чили очень красиво?

Карлос кивнул. Южной Америки он не знал совершенно.

— Особенно горы, — сообщил он хозяйке.

Когда она наконец убралась, Карлос подошел к окну и закурил. Потом уселся, привалившись спиной к обоям с цветочками, подтянул ноги к подбородку и принялся наблюдать за магазином Ван Джоста на другой стороне улицы. Карлос обладал поистине безграничным терпением, не считая это, впрочем, особым достоинством.

Маленький чистенький магазинчик Ван Джоста, ничем не отличавшийся от других подобных заведений, казалось, ни у кого не мог бы вызвать подозрений. И все же Карлос медлил идти туда.

До сих пор он следовал достаточно простым путем. Едва ли не машинально украл папку у санитаров. Даже поход к Эдельгейту в подобных обстоятельствах вполне мог сойти за обычное дело. Но теперь…

Теперь, приехав к Ван Джосту, Карлос вступал на скользкую тропу. Ради туманной надежды на будущие сокровища ему предстоит встретиться с опасностями, которым подвергаются все люди, влезающие в правительственные дела. И противостоять этим опасностям Карлос должен вслепую, ничего не зная о том, как далеко могут зайти охотники за секретными документами. Целью его жизни оставались богатство и независимость, но он не имел ни малейшего желания кончать самоубийством.

Еще можно уничтожить планы и обо всем забыть. Поездка в Голландию останется невинным развлечением моряка, готовящегося завербоваться в очередной рейс.

Он курил, неподвижно сидя у окна, а в голове бурлили мысли и впечатления, с трудом складывавшиеся в корявые афоризмы: «Лучше быть богатым и здоровым… Не создавай себе сложностей… Без труда не выловишь и рыбку из пруда…»

Однозначного решения Карлос так и не принял. Хотя на самом деле все было решено заранее: несколько дней назад — в Лондоне и много лет назад — в Мексике. Он встал, стряхнул с куртки сигаретный пепел. Потом вышел из комнаты и принялся спускаться по леснице.

— Да-да, — закивал Ван Джост. — Замечательный человек этот мистер Эдельгейт. Как у мистера Эдельгейта идут дела?

Ван Джост говорил еле слышным голосом, словно у него болело горло. Он оказался настоящим великаном: двухметровый рост, широченные плечи. Но, несмотря на массивность, производил впечатление человека хрупкого и неуверенного в себе. Ван Джосту приходилось соизмерять свои движения с небольшими размерами магазинчика. Он еле протискивался между стеной и прилавком, лишь чудом умудряясь не опрокинуть наземь стеллажи с часами и полочки с грошовыми сувенирчиками, брелками и прочей разной дребеденью. Больше всего Ван Джост напоминал чахоточного льва, запертого в слишком тесной клетке. Его большие руки, покрытые белыми волосками, заметно дрожали. Несколько секунд он пристально смотрел Карлосу в глаза, потом покосился куда-то в глубь магазинчика.

Карлос неподвижно стоял перед прилавком, силясь понять, что же беспокоит Ван Джоста.

— Прошло уже… да-да, почти пятнадцать лет, если не больше, с тех пор, как мы последний раз встречались с мистером Эдельгейтом. Мы с ним занимаемся разным бизнесом. Но, случается, направляем друг к другу клиентов.

— Ах, вот как… — вежливо отозвался Карлос.

— О, да!

Стекла магазина вдруг вздрогнули от хриплого замогильного хохота Ван Джоста. Наверное, клиенты у него очень смешные. И бизнес веселый. Карлос улыбнулся. Он, как и все, умел ценить и понимать юмор в делах. Джост отступил на шаг от прилавка и, развернувшись так, чтобы наблюдать за входной дверью, сказал:

— Ну-с, друг мой, мистер…

— Да, — произнес Карлос с жутковатой застывшей улыбкой.

— Вы правы. Совершенно правы! — вскричал Ван Джост с громким неискренним смехом. — Никаких имен! Только дела. Верно говорю?

— Только дела, — повторил Карлос.

И они расхохотались хором. В конце концов юмор победил недоверие. В этом разговоре о делах и впрямь было что-то уморительное. Руки Ван Джоста задрожали еще сильней. Карлос, продолжая вымученно смеяться, отступил к двери.

Ван Джост встревожился:

— Желаете совершить сделку немедленно? Отлично. Я уполномочен. Позвольте, пожалуйста, взглянуть…

Вошедшая в магазин пожилая женщина раздраженно отпихнула Карлоса в сторону. Ван Джост воззрился на посетительницу с видом человека, которого вот-вот повесят. Сделав над собой усилие, он подмигнул Карлосу:

— Будьте любезны, подождите секундочку…

— Зайду попозже, — сказал Карлос.

И сделал еще один шаг к двери. На лице Ван Джоста появилось страдальческое выражение. Он быстро обогнул прилавок и взял Карлоса за руку:

— Погодите, друг мой…

Штора в глубине магазина раздвинулась, и из-за нее появились два полицейских в штатском с револьверами в руках. Они вознамерились картинно перепрыгнуть через прилавок, и это дало Карлосу возможность ударить Ван Джоста по горлу ребром ладони — крепкой, как кора старого дуба.

Полумертвый от боли Ван Джост рухнул прямо в ноги полицейским. Пожилая дама не без видимого удовольствия попыталась испустить громкий вопль, дабы отметить нестандартность ситуации. Быстрый как молния, Карлос выскочил за дверь и затерялся в толпе на Де Рутерс Кайд, исчез в проходных дворах. Полицейские даже не успели заметить, в какую сторону он побежал. Когда наконец это удалось выяснить, вопрос представлял уже чисто теоретический интерес.

У билетного кассира голова раскалывалась от семейных неурядиц. Он неодобрительно взглянул на запыхавшегося смуглокожего человека по ту сторону окошка и машинально протянул руку к ящику с билетами.

— Что вы сказали? — переспросил кассир, повышая голос, чтобы перекрыть шум поезда. — Куда вам надо?

Поняв, что по-голландски пассажир не разговаривает, кассир повторил свой вопрос по-английски. Но вспотевший смуглый человек, очевидно, не понимал и этого языка.

— Дайте мне билет на ближайший поезд, — еще раз повторил Карлос, силясь перевести дыхание.

Кассир никогда не слышал такого языка. Может, это баскский? Иностранцы, которые хотят, чтобы с ними разговаривали лишь на родном языке, должны обращаться в туристическое бюро.

— Куда вам нужно? — снова спросил кассир, на этот раз по-французски, старательно выговаривая слова.

— Дайте мне билет на ближайший поезд, — взмолился Карлос по-испански.

— Не понимаю, — заявил кассир. (Ему и без этого придурка забот хватало: у жены три недели задержка, заявилась погостить матушка из Дордрехта, в клозете бачок засорился…) — Говорите, куда нужно, или выходите из очереди.

— Билеты здесь продают?

— Вы всех задерживаете. Уходите, или я вызову полицию!

Вцепившись в окошечко обеими руками, Карлос с ненавистью уставился на кассира. Тот обвел взглядом зал ожидания в надежде заметить полицейского. И вдруг какая-то женщина хлопнула Карлоса по плечу. И в многоголосье звучащих рядом языков он разобрал ее слова, произнесенные на вполне приличном английском, хотя и с сильным акцентом:

— Куда вам нужно?

— На ближайший поезд.

— В Париж?

— Да.

Женщина сообщила кассиру, что иностранец хочет купить билет до Парижа. Карлос просунул в окошечко несколько купюр и получил в обмен билет второго класса и пару гульденов сдачи. Женщина тоже взяла билет до Парижа и отошла от окошечка вместе с Карлосом. Она поймала его за руку, когда он попытался влезть в вагон первого класса, и отвела во второй, показала место.

Примерно на голову выше Карлоса. Пухленькая, светловолосая, коротко подстриженная. Не красивая, но и не уродина. И хорошо говорящая по-английски.

В тот же день управление амстердамской полиции разжаловало двух инспекторов в патрульные. Описание иностранца, бежавшего из магазина Ван Джоста, передали по рации всем постам. Беглеца обвинили в попытке ограбления. За вокзалом и аэропортом следили втрое внимательней обычного. Обо всех принятых мерах докладывали Стивену Дэйну.

Немного погодя Дэйн лично допросил Ван Джоста и убедился, что данное им описание похитителя совпадает с рассказом Сюзан Беллоуз. Джост ничего не мог сказать о национальности визитера; секретных документов он не видел и ничего не хотел добавить к своим предыдущим показаниям.

Через четыре часа на связь вышел пограничный пост. Тамошний персонал не успели оповестить вовремя, но тридцатью минутами раньше один из охранников видел подходящего под описание человека за рулем светло-коричневого «Фольксвагена», въезжающего в Бельгию по дороге на Льеж. Тотчас же были предупреждены французские и бельгийские власти, подняты по тревоге таможенные посты. Еще через час французская полиция сообщила, что водитель «Фольксвагена» задержан в Мобеже. Дэйн и Сюзан немедленно отправились в путь на машине, предоставленной амстердамским отделением ЦРУ.

Поздно вечером в аэропорту Амстердама появились двое русских с дипломатическими паспортами. Один — высокий молодой человек в элегантном костюме — держался холодно и надменно. Другого — постарше, с сединой на висках — казалось, бесконечно забавляли чистота и аккуратность маленького голландского аэропорта. Мужчины представились специалистами в области тяжелой промышленности. Дежурный иммиграционной службы что-то пометил у себя в блокноте. С некоторых пор русские, похоже, поголовно переквалифицировались в специалистов по тяжелой промышленности.

Глава 9

Тем же вечером в Лондоне мистер Эдельгейт готовился закрыть магазинчик и отправиться домой на Лауэр-Клэптон. После разговора с Дэйном он старался вообще не думать о последних событиях и с головой погрузился в свои дела, то есть исключительно в торговлю мебелью. Еще до похода в Скотланд-Ярд он предупредил торговцев наркотиками, с которыми был связан, чтобы те держались подальше вплоть до новых распоряжений. Эдельгейт не хотел идти даже на малейший риск.

Но теперь страшное испытание начинало понемногу забываться. Он мог даже поздравить себя с тем, что так отважно и ловко справился с трудной задачей.

При нормальном течении дел он ни за что бы не сдал Карлоса. Но секреты к нормальным делам не относились. Эдельгейт никогда не касался подобных вещей. Секреты означали опасность. Тем утром, после ухода Карлоса, Эдельгейт принялся размышлять о своем положении.

Оптимизма оно не внушало. Этот чертов дикарь, предоставленный сам себе, на континенте неминуемо попадется, точно так же, как тигр, вздумавший побродить по Гайд-парку, наверняка угодит в клетку. Без связей и поддержки в лабиринтах европейской мафии, не умеющий отличить стукача от друга, не знающий правил поведения в цивилизованном обществе, разговаривающий о делах на совершенно невразумительном английском, Карлос не мог долго оставаться на свободе.

Мистер Эдельгейт продолжал размышлять. Когда Карлоса схватят, его, конечно, станут допрашивать, возможно, пытать, угрожать, искушать. Агенты секретных служб захотят выяснить имена всех, с кем он так или иначе имел дело, всех, кто хоть как-то замешан в похищении; захотят выявить все возможные пути утечки информации. А уж эти ребята знают, как отучить любопытных совать нос не в свои дела! Карлос, не имея никаких причин покрывать Эдельгейта и думая прежде всего о собственной шкуре, сразу же сдаст его. Эти секреты сделали из треклятого моряка едва ли не чумного: из-за них свободы лишится не только он сам, но и все, к кому он приближался!

Поэтому-то мистер Эдельгейт и отправился на исповедь в полицию, надеясь, что Карлосу еще не представилась возможность рассказать стражам порядка о своем добром друге из мебельного магазина. Конечно, опасность пока не миновала, но, по мере того как шло время, положение мистера Эдельгейта ощутимо улучшалось.

Итак, прибравшись в магазинчике, мистер Эдельгейт готовился выключить свет и отправиться восвояси. Но едва он протянул руку к выключателю, как в дверь кто-то энергично застучал.

— Закрыто! — крикнул Эдельгейт.

— Полиция, — сообщил голос из-за двери.

Поморщившись, мистер Эдельгейт подошел к двери и приоткрыл ее. В полутьме улицы он разглядел высокого, хорошо одетого мужчину в сопровождении двух помощников. Хорошо одетый предъявил полицейский значок, прикрепленный к бумажнику.

— Разрешите войти, сэр?

Эдельгейт распахнул дверь. Гости настороженно вошли в магазин, осмотрелись вокруг с обычной полицейской подозрительностью.

— Чем обязан… — начал мистер Эдельгейт.

— Я — инспектор Хэдден, — представился высокий. — Эти господа — мои коллеги, сержант Флинн и сержант Тернер.

— Я собирался домой.

— Надолго мы вас не задержим. — Инспектор Хэдден вытащил из кармана блокнот, открыл его и взглянул на исписанную страничку. — Итак… По поводу вашего посетителя…

— Инспектор, я уже обо всем рассказал в Скотланд-Ярде. Мои показания записаны стенографисткой.

— Мне это прекрасно известно, мистер Эдельгейт. Но вы же знаете, что полицейские обожают перепроверять полученные сведения.

— В такое время?

— Возможно, вы предпочли бы, чтобы мы заявились днем, когда у вас полно клиентов?

— Разумеется, нет. Что вам угодно?

— Ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. Вы заявили, что человек предложил вам купить секретные документы. Вы видели эти документы своими глазами?

— Нет, инспектор.

— Вы уверены?

— Еще бы! О таком не забывают.

— Сообщил ли он вам, как достались ему эти бумаги?

— Нет.

— А что-нибудь об их внешнем виде?

Эдельгейт отрицательно помотал головой.

— Не потрудитесь ли еще раз описать внешность посетителя?

Эдельгейт повиновался.

— И вы совершенно уверены, что сумеете его опознать?

— Послушайте, инспектор…

— Бросьте, мистер Эдельгейт. У вас было вполне достаточно времени, чтобы хорошо рассмотреть этого типа!

— Да, я мог бы опознать его.

— Сможете отличить его от других людей, которых вам предъявят в полиции?

— Полагаю, да.

— Превосходно, — пробормотал инспектор Хэдден. — Так мы и думали.

Он подал знак. Молчаливые помощники подошли к Эдельгейту с двух сторон и крепко взяли его под руки.

— Минуточку…

Но инспектор Хэдден больше не слушал. Отвернувшись от Эдельгейта, он осматривал магазинчик. Заметив в дальнем углу недавно распакованный контейнер с мебелью и лежащую на нем веревку, Хэдден взял ее в руки и попробовал на прочность.

— Инспектор, что происходит? Что вы делаете?

Прихватив веревку с собой, Хэдден вернулся на середину торгового зала и, задрав голову, осмотрел потолочные балки и перекладины.

— Сойдет, — заключил он наконец.

Тут Эдельгейт понял, что происходит. И предпринял отчаянную попытку вырваться. Но его крепко держали. Хэдден вытащил на середину зала стол. Поставил на него стул и влез наверх. Затем перекинул веревку через три перекладины и затянул узел.

— Мистер Хэдден, я ошибся, — выдохнул Эдельгейт. — Я не смогу опознать интересующего вас человека.

Хэдден отряхнул руки и принялся мастерить петлю на свободном конце веревки.

— Прекратите! Остановитесь! — завопил Эдельгейт. — Я не сумею его опознать, это невозможно!

Державшие его верзилы с таким же успехом могли бы быть и статуями. Их лица не выражали ровным счетом ничего: ни сострадания, ни жестокости. А сильные руки сжимали локти Эдельгейта с каменной неотвратимостью. «Сержанты» стояли неподвижно, широко расставив мощные ноги и вперив глаза в пол. Хэдден закончил с петлей, слез со стола и подошел к Эдельгейту. Легкая грусть появилась на его тонком умном лице.

— Мне очень жаль, — сказал Хэдден. — Но это необходимо. Могу заверить, что страдать вы не будете.

— Вы убьете меня?

— Увы.

Эдельгейт взвизгнул:

— Как вы смеете говорить, что я не буду страдать? Что же, по-вашему, повешенные не страдают? Вы не посмеете, вы обещали не делать мне больно! Хэдден, вы же обещали!

— А вам и не будет больно, — сообщил Хэдден, заходя за спину Эдельгейту.

Эдельгейт скорчился в сдавивших его каменных клешнях. Потом вдруг обмяк, повиснув на руках своих стражей. Глаза его неотрывно, словно у загипнотизированного, смотрели на веревочную петлю. Он попытался вспомнить какую-нибудь молитву, но разум отказывался смириться с происходящим. Он тут ни при чем, он не вмешивался в это грязное дело. Если бы удалось вырваться, убежать…

Кто-то — наверное, Хэдден — резко ударил его по затылку у основания черепа. Эдельгейт услышал щелчок, как если бы сломалась сухая ветка. Ему почудилось, что магазинчик внезапно погрузился во тьму: очевидно, вылетели пробки. Люди, державшие его, одновременно разжали руки. Он почувствовал себя свободным и побежал: нырнул в ночь и через открытое окно выпрыгнул на улицу. Фонари почему-то не включили, свет нигде не горел. Царила полная темнота. Эдельгейт не видел ни луны, ни звезд, но чувствовал под ногами плиты мостовой. Он бежал. Мостовую вскоре сменила высокая трава, потом мягкий песок, потом вода, становившаяся все глубже и глубже. Наверное, удалось добежать до самого Дувра! Эдельгейт бросился в воду и потерял сознание. И умер, уверенный, что плывет к Франции и спасению.

Глава 10

Дэйн выехал на дорогу в Мобеж и повел машину со скоростью семьдесят километров в час. Сюзан Беллоуз, полузакрыв глаза, откинулась на сиденье. Тугая струя теплого воздуха била в поднятое к небу лицо; лучи солнца просачивались через прикрытые веки красными пятнами. Один за одним бросали тень на лицо огромные платаны, бесконечной чередой тянувшиеся по обеим сторонам шоссе. Тепло, солнце и мельтешение теней, в сочетании с рокотом мотора и легким подрагиванием сиденья, оказывали на Сюзан почти гипнотическое воздействие. Она по-детски радовалась ощущению скорости, испытывая чувство глубокой благодарности к человеку, сумевшему хотя бы на время снять с ее плеч груз будничных забот.

Сюзан наблюдала за Дэйном из-под полуприкрытых век. Казалось, его опутала паутина ее длинных шелковистых волос. Дэйн держался за рулем очень прямо, даже не догадываясь о том, что попал в плен волос своей соседки, и продолжал корчить из себя супершпиона, гоняющегося за вражеским лазутчиком.

Автомобиль замедлил ход, и регулярное чередование света и тени уступило место однообразной серости. В лицо Сюзан повеял легкий холодок. Она в раздражении открыла глаза, выпрямилась и осмотрелась.

— Где мы?

— Подъезжаем к Мобежу. Надеюсь, там нас ждут хоть какие-то сведения о похитителе.

— К черту похитителя!

— Что это с вами?

Сюзан взглянула на Дэйна с легким отвращением. Таким взглядом она обычно одаривала неумелых любовников.

— Голова немного болит. Не угостите сигаретой?

К пограничному посту они подъехали в напряженном молчании. Здесь быстро выяснилось, что французская полиция задержала не того человека. Из Амстердама никаких новостей не поступало. Четверть часа спустя они выехали в Париж.

— Но зачем вы дали полиции столь подробное описание его внешности? — спросил Зеттнер.

— Не было другого выхода, — заявил Ван Джост. — Вы забываете, что старуха и двое полицейских тоже его видели. Во всяком случае, мельком.

Зеттнер задумался.

— Я немедленно связался с вами, — продолжал Ван Джост. — Предупредил об Эдельгейте. С ним что-нибудь решили?

Зеттнер не ответил. В застегнутом до подбородка плаще он стоял в магазинчике Ван Джоста и пальцами затянутой в перчатку левой руки легонько постукивал по прилавку. За один день Ван Джоста допрашивали трижды: сначала полицейские, потом сотрудники голландской службы безопасности, а затем американцы.

Теперь он беседовал с представителем организации, к которой принадлежал сам, и этот разговор был для Ван Джоста важнее всех прочих. Полицейским и цэрэушникам он мог лгать, мог подлизываться к ним и молить о снисхождении. Но стоявшего теперь перед Ван Джостом задумчивого немногословного человека, которого голландец вызвал сам, не волновали ни ложь, ни правда, ни мольбы. Посетитель молча стоял у прилавка, погрузившись в свои таинственные размышления. Этот человек олицетворял собой силу и власть; достаточно одного его слова, и Ван Джосту навсегда откажут в партийных фондах. И тогда магазинчик обанкротится, как едва не случилось пятнадцать лет назад.

— Вам не следовало давать подробное описание его внешности, — наконец объявил Зеттнер.

— У меня не было времени подумать. Я не получил инструкций, растерялся… Но предупредил организацию, как только…

— Организация не в состоянии делать за вас все. Быть может, вы предложите нам расставлять в магазине товар и уламывать клиентов?

Джост покорно опустил голову. Теперь он был почти уверен, что дотацию ему урежут, если не снимут вообще.

— Как вы поступите, если полиция арестует этого субъекта и предложит его идентифицировать?

— Я его не узнаю. Солгу, — торжественно заявил Джост.

— Неубедительно.

— Вовсе нет. Им из меня ничего не выжать.

— А американец? Если за вас возьмется он?

— Мистер Дэйн? Да это же легче легкого. Его и ребенок обманет.

— Таково, по зрелом размышлении, ваше мнение?

Ван Джост не уловил иронии. И поспешно заговорил:

— Я в этом просто уверен. Он и на вид-то не слишком умен, а когда меня допрашивал, все время отвлекался. Другая свидетельница, женщина, и та вела себя куда разумнее. А сам мистер Дэйн меня едва слушал.

— И это побудило вас говорить громче, чтобы услышали?

— Никогда в жизни! — запротестовал Ван Джост. И добавил обиженно: — В конце концов, не круглый же я идиот!

Зеттнер, казалось, о чем-то замечтался. Глядя на выражение его красивого лица, можно было решить, что молодой человек занят разработкой какого-то приятного плана. Джост взирал на него с восхищением. И потому слишком поздно заметил, как правая рука Зеттнера нырнула в карман плаща и появилась вновь уже с маленьким автоматическим пистолетом.

— Секундочку, — выдохнул Джост. — Может, я неверно выразился…

Его слова потонули в бескрайнем равнодушии Зеттнера, посчитавшего, что пришло время действовать. Без всякой спешки он снова засунул руку в карман и вытащил глушитель, который ловко прикрутил к стволу оружия. Джост, охваченный паническим ужасом, наблюдал за его действиями, судорожно сглатывая слюну.

— Честно, — выдавил он наконец, — я понимаю, что совершил немало ошибок. Но я все исправлю, клянусь! Меня оставили без указаний. В этом срыве нельзя винить меня одного, я не мог…

— Вас никто ни в чем не винит, — сообщил Зеттнер.

Он передернул затвор и поднял пистолет на уровень груди Ван Джоста, губы которого шевелились теперь совершенно беззвучно. Раздался глухой щелчок. Пуля вошла точно между моргающими глазами, как раз над носом. Секунду Ван Джост еще глядел на своего палача, потом отступил на шаг и рухнул на пол — почти бесшумно для такого большого тела.

Зеттнер спрятал пистолет в карман, зашел за прилавок и сгреб из-под стекла горсть часов. Потом вышел на улицу.

На небольшом мосту через канал Воорбюргвал Зеттнер перегнулся через парапет и бросил часы в темную воду. Затем снял перчатки и направился в отель.

…— Неужели это действительно было необходимо? — спросил Бардиев.

— Безусловно, — заверил его Зеттнер. — Ван Джост был слишком слаб, чтобы выдержать нажим полиции. Мы не могли позволить ему опознать похитителя.

Вернувшись в номер, который они делили с Бардиевым, Зеттнер развалился в глубоком кресле и закурил. Это случалось с ним крайне редко, но курил он вовсе не потому, что нервничал. Зеттнер знал, что курение — вид деятельности, относящийся к разряду удовольствий. И время от времени позволял себе поэкспериментировать с удовольствиями, чтобы расширить свои познания о человеческой природе.

— Все спишут на грабеж. Лишь еще одно преступление из тысяч и тысяч, которые ежегодно совершаются на Западе. Несколько строк в газетах, неделя следствия и точка!

— Сначала Эдельгейт, теперь Джост, — пробормотал Бардиев.

Зеттнер выпрямился.

— Вас это в самом деле беспокоит? Мне-то казалось, что кадровые военные хорошо понимают необходимость подобных мер.

Бардиев пожал плечами. Он двенадцать лет провел в армии, восемь из них на командных постах, а последние четыре года работал в разведке. Служил в Кантоне, Бухаресте, Берлине, теперь перебрался в Лондон и, если не брать в расчет отпуска, которые время от времени проводил в России, не жил на родине уже около десяти лет. Может, он слишком долго отсутствовал?.. Ему вдруг пришло в голову, что Зеттнер направлен сюда с заданием выявить степень его, Бардиева, лояльности и благонадежности, а может статься, даже окончательно утвердить решение, принятое по его поводу.

— Исчезновение Эдельгейта и Ван Джоста не слишком облегчает нам жизнь. Мисс Беллоуз, американка, по-прежнему находится с Дэйном. Она сможет опознать похитителя.

Зеттнер устало пожал плечами:

— Разумеется. Поэтому ее тоже придется ликвидировать.

Последнее слово он произнес почти агрессивно. Реалист не может позволить себе баловаться эвфемизмами.

— А Дэйн?

— Его также необходимо убрать.

— А потом вы уберете его преемника? А потом того, кто его сменит?

— Не говорите так, — бросил Зеттнер. — Даже в шутку. Если вы, конечно, шутите…

На этот крючок Бардиев не попался. Он слишком долго жил на свете, чтобы позволить себе реагировать на инсинуации такого существа, как Зеттнер.

— Просто удивительно, до чего вы, молодые, любите играть в старые игры. Еще немного, и вам захочется взорвать Лувр!

— У террора есть свои преимущества.

— Ну, конечно! Почему бы в таком случае не стереть с лица земли Версальский дворец? Может, на его месте построят завод!

Зеттнер улыбнулся. Он понимал юмор, хотя сам шутить не любил, да и не умел.

— Террор не так устарел, как вам представляется. Всякие средства хороши, если они позволяют достичь цели. Называть что-либо старой игрой означает поддаваться сентиментальному чувству виновности. — Зеттнер докурил и аккуратно затушил окурок в пепельнице. — Вы идете не в ногу, Бардиев. Террор возвращается.

— Таковы последние инструкции?

— Это очевидно. А вы предпочитаете другие средства?

Бардиев с улыбкой пожал плечами.

— За операцию отвечаете вы, — напомнил он Зеттнеру. — Когда вы рассчитываете ликвидировать Дэйна и женщину?

— Без промедления. Но сначала нужно все тщательно продумать.

— Ну, а я отправляюсь спать, — объявил Бардиев и удалился к себе.

Очутившись один в темной спальне, Бардиев, не раздеваясь, растянулся на кровати, заложив руки за мускулистую шею. Он испытывал почти отеческую жалость к Зеттнеру, такому юному, так безраздельно преданному делу, не умеющему улыбаться, еще не видевшему мира и потому склонному излишне упрощать проблемы старого недисциплинированного Запада. Погружаясь в сон, Бардиев подумал, что было бы интересно посмотреть на пьяного Зеттнера. Да, такой эксперимент может оказаться забавным. Этому юноше необходимо понять, причем поскорее, что совершенным человеком стать просто невозможно, как бы ты к этому ни стремился.

Глава 11

В европейской штаб-квартире ЦРУ в Париже Дэйну не сообщили ничего нового касательно дальнейшей судьбы похитителя. В Амстердаме он больше не всплывал, и Дэйн предположил, что субъект все-таки покинул город, а может быть, и страну, отправившись в неизвестном направлении.

Дополнительные меры безопасности на границах пока результатов не принесли. Как похитителю удалось вырваться из засады в магазине и обмануть бдительность пограничников? Это оставалось загадкой. Кое-кто, и Дэйн в том числе, полагал, что новичку просто сопутствует удача. Некоторые считали, что подобный успех индивидуальных действий объясняется только существованием разветвленной агентурной сети. Как далеко простираются щупальца этой гипотетической организации, никто сказать не мог, но поползли слухи, что похитителя финансирует мощная азиатская держава из числа неприсоединившихся.

Слухи, в свою очередь, породили новую гипотезу: утверждали, что похититель на самом деле никакой не моряк и вовсе не так наивен, как на то якобы указывают его поступки. Похищение документов могло рассматриваться как попытка некоей страны «третьего мира» с помощью профессионального агента-провокатора осложнить отношения между членами НАТО, с одной стороны, между НАТО и Советским Союзом, с другой, и, может быть, даже между Союзом и странами Варшавского договора, с третьей. Эта гипотеза вызвала определенный интерес в Вашингтоне, но в Париже сторонников не сыскала. В ожидании дополнительных сведений надо было работать с самой простой версией, основанной исключительно на фактах, а не на их интерпретации.

Дэйну доложили, что Джон Эдельгейт найден повешенным у себя в магазине: все как будто указывало на самоубийство. Но судебный медик утверждал, что Эдельгейта повесили, предварительно сломав ему шейные позвонки.

В Амстердаме некий грабитель пристрелил Ван Джоста. Наиболее вероятным представлялось, что и здесь действовала группа, расправившаяся с Эдельгейтом.

Папка, в которой изначально находились документы, попала в руки лондонской полиции. Горничная из семейного общежития обнаружила ее под матрасом в одной из комнат. И совсем уж было собралась выкинуть на свалку, но предпочла сначала переговорить с постовым на улице. С металлической поверхности удалось снять очень четкие отпечатки пальцев, но их аналогов в архивах Интерпола не нашлось. В общежитии никто в точности не помнил, как выглядел человек, квартировавший в комнате, где обнаружили папку. В ту неделю было много постояльцев.

Проверив крупные навигационные компании Лондона, люди Дэйна установили, что все экипажи вернулись на свои суда в полном составе, зато примерно четыре сотни моряков латинского происхождения находились в отпусках или уволились после окончания контракта: это были итальянские, корсиканские, испанские моряки, а также выходцы из Центральной и Южной Америки. До дюжины мелких компаний, владеющих двумя-тремя судами, а также до каботажных кораблей у следствия руки не дошли.

Короче говоря, Дэйн очутился в безвыходном положении. Он не имел никакой возможности предположить, где в следующий раз объявится похититель, что предпримет, с кем попытается войти в контакт. Оставалось только ждать, от корки до корки штудировать все поступающие донесения и не спускать глаз с Сюзан Беллоуз — единственной остававшейся в живых свидетельницы. Хотя в прессу ее имя не просочилось, жизни женщины отныне грозила серьезная опасность.

Многое зависело от того, к кому похититель решит обратиться в следующий раз.

Глава 12

Джулиан Скарборо был молодым человеком с установившимися привычками и скромными запросами. Получив назначение в департамент благодаря протекции сенатора Уэллинса, Скарборо построил свою жизнь в лучших традициях молодого дипломата. Он старательно исполнял обязанности помощника атташе американского посольства в Париже. И будущее представлялось ему вполне однозначно: скромный и хорошо воспитанный юноша, он, ступенька за ступенькой, пойдет вверх по длинной лестнице успеха. Только случай, который, как известно, бродит по коридорам всех посольств мира, мог ускорить этот процесс или же, наоборот, навсегда остановить его.

И случай, нацепив невзрачную обыденную маску, не преминул воспользоваться возможностью. Каждый день, в дождь и в солнце, Джулиан выходил из посольства ровно в полдень, иногда с друзьями, но чаще один, и отправлялся обедать в кафе «Марго», скромную забегаловку, не упомянутую даже в «Мишелэн», самом известном и подробном путеводителе по Парижу. Здесь Джулиан мужественно старался преодолеть противоречия между американским желудком и французской кухней. Вечером, иногда с друзьями, но чаще один, он покидал посольство и отправлялся прямиком в «Спагну» — отличный ресторан, где пищу подавали разрезанной, ароматизированной, с зеленью и пряностями, так что ее изначальный вкус оказывался совершенно заглушен изощрениями французских поваров. Перекусив там, Джулиан пешком проходил километр, отделявший его от «Анаиса», заведения «левобережного» типа, располагавшегося, однако, на правом берегу Сены. Завсегдатаи «Анаиса» состояли в основном из молодых дипломатов, с удовольствием следивших за тем, как поглощают кофе бородатые неотесанные представители парижской богемы. Джулиан проводил здесь приятные полтора часа за чтением «Фигаро» или «Монд», совершенствуя свой и без того вполне приличный французский. А потом отправлялся спать.

В тот вечер, когда двуликий случай решил воспользоваться представившейся возможностью, Джулиан пришел в «Анаис» к десяти часам. Заказав виски, он погрузился в чтение статьи о влиянии культуры острова Ява на развивающиеся страны Западной Африки.

Внезапно он почувствовал, что человек за соседним столиком смотрит на него как-то слишком пристально. Но Джулиан не растерялся: дипломаты, вне зависимости от стажа, ранга и звания, должны уметь жить в не всегда приятном свете прожекторов. Лишь один раз Скарборо с самым высокомерным видом оглядел навязчивого соседа, а затем снова погрузился в газету.

Но, как ни странно, уже не мог сосредоточиться на чтении. Статья о яванском влиянии в Западной Африке, написанная с изяществом чисто французского стиля, которому завидуют во всем мире, больше не вызывала интереса. Человека, сидевшего за соседним столиком, Джулиан явно где-то видел.

Дипломат гордился своей памятью на имена и лица. Мысленно он принялся перебирать воображаемые карточки, пытаясь соотнести с чем-нибудь эту черную гриву, маленькие глубоко посаженные глазки, оливковую кожу и не очень крупное, но мускулистое тело. Два анархиста из Латинской Америки, бывший итальянский премьер и финский корреспондент, представшие перед мысленным взором, здесь явно не годились. Погадав еще немного, Джулиан припомнил, что видел этого человека шатающимся около посольства. Как-то раз незнакомец последовал за ним в кафе «Марго» в полдень, а потом сюда, в «Анаис». А может быть, и не один раз.

— Вы из американского посольства? — спросил человек на варварском английском.

Видимо, он посчитал быстрый взгляд, брошенный Джулианом за несколько секунд до этого, вполне достаточным поводом для беседы.

Джулиан кивнул в ответ, решив, что этого хватит. И со всей возможной вежливостью снова погрузился в чтение газеты. Но незнакомец со свойственной нахалам всего мира развязностью решил продолжить еще не начавшийся разговор. Он встал и пересел за столик к Джулиану.

— Вы дипломат? Может быть, из секретной службы?

Джулиан снова посмотрел на этого плохо одетого иностранца. Полную изоляцию от недипломатического мира Скарборо считал большой ошибкой. Именно потеря контакта с массами привела к краху дипломатию прошлого. С другой стороны, связываться с незнакомцем Джулиану совершенно не хотелось.

— Я работаю в посольстве Соединенных Штатов, — изрек он.

Подобный ответ как будто не таил в себе никакой опасности.

— Но не в секретной службе?

— Предпочел бы не уточнять.

— Конечно. Вы ведь дипломат, — заметил человечек с тонкостью, удивительной для такого невоспитанного существа. — Хотя и очень молоды.

— Тут уж я бессилен, — отрезал Джулиан.

Человечек кивнул, грустно качнув черной гривой. Несмотря на холодную сдержанность Джулиана, он явно был настроен дружелюбно.

— Спорю, что вы работаете с кучей важных дел, точно?

Джулиан слабо улыбнулся.

— Это хорошо, — сказал незнакомец.

Быстро осмотревшись по сторонам, словно опереточный конспиратор, он снова повернулся к Джулиану:

— А вам случалось покупать секретные документы?

Ну и вопросики у этого типа!.. Джулиан вновь улыбнулся и пригубил кофе.

— У моего приятеля есть на продажу секретный документ. Всего за пять тысяч долларов.

Ну что тут скажешь? Джулиан ограничился поднятием бровей.

— Мой приятель, — продолжал незваный собеседник, — украл этот американский секрет. А может, и нет. Как бы там ни было, секрет сейчас у моего приятеля. Сначала он хотел продать его русским, но я отговорил. Это нехорошо. Да и вообще русским доверять нельзя. Так вот я и сказал приятелю: «Слушай, если уж приспичило, так перепродай этот американский секрет американцам. У них денег-то побольше, чем у русских, да и дело с ними иметь приятней». Вот так я ему и сказал. А он отвечает: «Хуанито, мне все равно, кому продавать секрет, лишь бы заплатили. Только не знаю я американцев, которые такие штуки покупают». Тогда я пообещал, что попробую помочь…

Человечек с оливковой кожей устремил на Джулиана полный надежды взгляд. Но дипломат в ответ обдал его волной безразличия.

— Ну, в общем, приятель мне и говорит: «Хуанито, делай что хочешь. Я не верю ни русским, ни американцам. Светиться лишний раз мне неохота, так что, если задумаешь встретиться, шепни вот этому моему дружку, а он шепнет еще одному».

Хитрый он парень! Если сам не захочет, никогда его не отыщешь! Но секрет свой продаст, если вы и другие американцы согласитесь его купить. Он просит только пять тысяч долларов, это ведь пустяк для правительства. А больше ему ничего не надо.

— Это все? — ледяным голосом осведомился Джулиан.

— А что, мало?

Джулиан соединил кончики пальцев и задумчиво осмотрел их, как это часто делал первый помощник атташе. Потом поднял глаза и спокойно произнес:

— Вы хотя бы приблизительно представляете себе, сколько людей ежедневно заявляются в посольство Соединенных Штатов или обращаются к его работникам, предлагая купить какие-нибудь секреты?

— Что, много?

— Нет, вы, кажется, не понимаете. Я пытаюсь донести до вас простую мысль: все мошенники Европы как будто сговорились считать американцев славными, счастливыми и недалекими простаками, готовыми отвалить кучу денег в обмен на любую бумажонку с этикеткой «Секретно». Каждый месяц нам предлагают столько секретов, что голова кругом идет!

— Но, мистер…

— Секреты? — продолжал Джулиан, распаляясь. — Да в Европе этих секретов больше, чем фальшивых персидских ковров на Востоке! Мальчишки на улицах пытаются продать нам секреты! А некоторые даже предлагают их бесплатно! Существует целая служба, занимающаяся исключительно проверкой и сортировкой секретов, которые попадают к нам в руки. Впрочем, мне говорили, что русские испытывают аналогичные сложности.

Хотя незнакомец следил за страстной речью Джулиана с видимым напряжением, большую часть сказанного он все же уловил.

— Не знал, что так обстоят дела, — заметил он.

— Поверьте мне на слово, именно так. А посему посоветуйте своему другу попытать счастья с русскими. Мы, американцы, в этом году благотворительностью не занимаемся!

Маленький человечек сильно упал духом, но признать себя побежденным никак не хотел:

— Может быть, другие люди из вашего посольства…

— Они скажут вам то же самое. Мы никогда не покупаем товар, в котором не нуждаемся.

— Я так понимаю, вы боитесь, как бы вас не надули, — сказал иностранец. — Сразу я как-то об этом не подумал… Но я предлагаю настоящий секрет, он имеет цену. Слушайте. Меньше недели тому назад в Лондоне у одного американца украли секретные документы люди из «Скорой помощи». Не слышали?

— Продолжайте, — бросил Джулиан.

— А людей из «Скорой» как раз обчистил мой друг. Ему представился случай, и он его не упустил. Это правда, можете проверить. На следующий день, в Амстердаме, когда мой друг пытался продать секрет советскому агенту, его едва не сцапала полиция. Да-да, эти бумаги настолько важны, что американские службы работали очень быстро! Но и это еще не все. Когда мой приятель приехал в Париж, один человек прочел ему кое-что из голландской газеты. Моему приятелю хотелось выяснить, что написали об амстердамском деле. И оказалось, что человек, которому он хотел продать секреты, — вы меня слушаете, мистер? — оказалось, что этот голландец, который работал на русских, убит во время так называемого ограбления. Об этом вы слышали?

— Нет.

— Ну, а о первом-то деле, о краже в Лондоне, вы наверняка слышали?

— И об этом не слышали, — заявил Джулиан. — Кстати, смею вас заверить, что если бы эта история действительно имела место, нам бы сообщили. Новости подобного рода немедленно передаются во все основные посольства. Боюсь, что рассказ вашего друга — всего лишь тонко сотканная ложь от начала и до конца.

Человечек явно хотел продолжить спор, но с Джулиана было довольно. Он расплатился и ушел, напоследок еще раз порекомендовав собеседнику рассказать свою историю русским.

На следующий день в посольстве Джулиан поведал друзьям о своем приключении. Все от души посмеялись. Совершенно очевидно, что продать секреты хотел сам человечек, а рассказанная им история всего лишь плод его необузданного воображения.

Приключение было слишком веселым, чтобы забыть о нем сразу. Джулиан позабавил рассказом о случившемся непосредственного начальника, с которым недавно произошло нечто подобное. Начальник Джулиана рассказал о происшествии своему шефу, который тоже нашел этот случай очень смешным. Потом дело отошло на второй план. Может, о нем бы вскоре и вовсе забыли, если бы агент американской секретной службы по прибытии в Париж не нанес в посольство обязательный визит. Агент — информатор ЦРУ — не нашел в истории ничего смешного. Странное дело, он принял ее всерьез. И, что более странно, у него имелись неопровержимые доказательства правдивости слов маленького человечка.

Всю следующую неделю Джулиан посвятил лихорадочным и безрезультатным поискам в самых отвратительных кварталах столицы. Смуглый незнакомец как сквозь землю провалился. И это сильно повредило карьере Джулиана Скарборо. Обнаружение шпиона, которого случай поставил у него на пути, наверняка принесло бы ему повышение. Но после всего происшедшего Джулиана едва не отозвали на родину. Спасением своим он был обязан только посольским начальникам, которые тоже не приняли дело всерьез и подтвердили, что Джулиан повел себя единственно правильным образом.

Глава 13

Постучавшись, Бардиев вошел в комнату. Зеттнер сидел в кресле и читал книгу о промышленном использовании атомной энергии.

— Есть новости?

— Никаких, — обронил Бардиев. — Исчез бесследно.

— Он появится. Планы для него не имеют совершенно никакой ценности. Ему необходимо найти покупателя, а мы представляем страну, которая логически должна рассматриваться как покупатель номер один.

— Может быть, похититель не очень силен в логике?

— Надо просто подождать, — сказал Зеттнер.

Но подобная перспектива как будто не доставляла ему удовольствия. Его пальцы машинально постукивали по подлокотнику кресла. Опомнившись, Зеттнер сжал руку в кулак.

— Я отправляюсь ужинать, — сообщил Бардиев. — Не скрасите ли мое одиночество своим присутствием?

— Не знаю. Планировал что-нибудь заказать в номер. Нужно составить несколько донесений.

— По-моему, вы ни разу не ужинали ни в одном из здешних хороших ресторанов.

— Да, это факт.

— Зеттнер, французская кухня вас не разочарует. Полагаю, попробовать стоит. Для того чтобы понимать западного человека, необходимо хорошо знать его вкусы и пристрастия. Так что непосредственное знакомство с гастрономическими аппетитами французов пойдет только на пользу вашему образованию.

— Я отлично понимаю французов и без того, — раздраженно парировал Зеттнер. — Может быть, даже лучше, чем вы.

— Может быть, — охотно согласился Бардиев. — Но что с вами сегодня? Вы, кажется, в плохом настроении?

Зеттнер, насупившись, опустил голову. И поднял ее лишь через несколько секунд:

— Получил письмо из дома.

Бардиев уже это знал. Он вежливо наклонил голову.

— От меня уходит жена, — продолжал Зеттнер. И тут же поспешил добавить: — Но это не имеет никакого значения. Мы никогда не любили друг друга. Никогда. Просто испытывали взаимное влечение. О любви речь никогда не шла.

Бардиев покачал головой. Некоторое время мужчины сидели в полной тишине, потом Зеттнер снова принялся постукивать пальцами по подлокотнику кресла. Бардиев резко поднялся.

— Иду ужинать. Вы не решились, Зеттнер?

На этот раз Зеттнер не колебался:

— С удовольствием присоединяюсь. Что бы мне надеть? У меня есть темный костюм…

— Отлично, — одобрил Бардиев.

Час спустя в ресторане неподалеку от Оперы Зеттнер расправлялся с буайабес,[276] которую находил вкусной, но малопитательной и совершенно не сравнимой с обычным рыбным супом. Когда Бардиев заказал вино, Зеттнер запротестовал. Цена была неоправданно высокой, к тому же французские вина он пробовал и в России. Но Бардиев настоял, напирая на то, что продукт следует употреблять в его естественном окружении. Зеттнер осторожно пригубил и признал, что напиток гораздо приятнее тех вин, которые можно достать в Союзе. Выпив второй стакан, он подозвал официанта:

— Что в точности входит в состав этого напитка?

Официант растерянно промолчал.

Бардиев заметил, что по крепости это вино значительно уступает водке. По крайней мере вдвое. Зеттнер объявил, что это не подлежит сомнению. Лично он предпочитает водку. А французское вино в духовном смысле напоминает кока-колу, но уж никак не напиток, достойный настоящего мужчины. Хотя вкус, конечно, приятный.

— Знаете что? — сказал Зеттнер чуть погодя. — Я рад, что пошел с вами ужинать. Больше не чувствую себя угнетенным.

— Выпейте еще стаканчик, — посоветовал Бардиев.

Поначалу Зеттнер отказывался. Алкоголь в больших дозах не менее опасный яд, чем героин или кокаин. Если считаешь себя реалистом, нельзя замутнять мозг наркотиками. Но вечер продолжался, и Зеттнер, сам того не заметив, выпил еще несколько стаканов из третьей бутылки, заказанной Бардиевым.

Выходя из ресторана, Зеттнер чувствовал себя превосходно. Он сам предложил прогуляться по Монмартру. В маленьком темном баре Бардиев поинтересовался у коллеги, пробовал ли тот когда-нибудь скотч. Оказалось, пробовал, но без содовой и без бурбона. Бардиев посчитал, что, несмотря на высокие цены, Зеттнеру необходимо ознакомиться и с этим типично американским напитком. Зеттнер позволил себя убедить. Быстро выяснилось, что ни содовая, ни бурбон ему не нравятся, и по обоюдному согласию они перешли на водку.

К двум часам ночи щеки Зеттнера покрыл легкий румянец, язык немного заплетался, но движения оставались безупречно уверенными. Бардиев, выпивший вполовину меньше, подивился крепости организма юного коллеги. Теперь ему действительно стало любопытно. И он решил продолжить эксперимент.

Зеттнер проснулся как от толчка. Он спал, сидя в глубоком кресле; левая нога затекла. В ноздри бил запах грязного белья и дешевых духов. Зеттнер попробовал шевельнуть онемевшей ногой, и его немедленно замутило, во рту появился отвратительный привкус. Ценой отчаянного усилия ему удалось сглотнуть слюну, а потом оглядеться вокруг.

Он находился в маленькой убогой комнатенке. По бокам кресла стояли два торшера на длинных ножках, возвышавшиеся над его головой, словно неумолимые часовые. В другом углу комнаты сидела пожилая женщина, с головы до ног одетая в черное, и вязала что-то из черной же шерсти. Она подняла голову и взглянула на Зеттнера, не переставая с потрясающей скоростью двигать спицами.

— Где мой друг? — пробормотал Зеттнер на плохом французском.

— Ушел часа два назад. Передал вам, что будет ждать в гостинице.

— Он бросил меня здесь? Спящего?

— Да вы тогда не спали, месье. Вам было очень весело.

— Правда?

Женщина неприветливо кивнула. Зеттнер отвел глаза в сторону: вид сверкающих спиц вызывал головокружение.

— Очень весело, — повторила женщина. — Вы настоятельно требовали принести четыре бутылки шампанского.

— И выпил их?

— Частично. Остальное подарили дамам.

Зеттнер задумался, но никаких дам вспомнить не смог. Он не помнил даже, как очутился в этом месте. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя так паршиво.

— Так, значит, здесь были дамы? — пробормотал Зеттнер, твердо вознамерившись хотя бы в общих чертах выяснить, что же с ним произошло.

— Разумеется, — подтвердила женщина. — А вы как думали?

Зеттнера передернуло. Он встал и с трудом потащился к двери.

— Вы забыли про счет.

— А разве мой друг…

— Да, конечно. Но после его ухода прошло немало времени.

Зеттнер вытащил из бумажника пачку купюр, проковылял через комнату и протянул женщине деньги. Она отложила вязанье и ловко вытащила из пачки добрую половину. Зеттнер поплелся к выходу.

— До свиданья, месье! — крикнула женщина вслед.

Зеттнер вернулся домой в номер, который делил с Бардиевым, уже на рассвете. От холодного утреннего воздуха в голове прояснилось, буря в желудке немного поутихла. Бардиев, облаченный в халат, сидел в гостиной и читал.

— Дорогой Зеттнер, как раз собирался идти вас искать.

— Зачем вы затащили меня в эту дыру? — спросил Зеттнер голосом твердым как сталь.

— Затащил? Зеттнер, это вы привели меня туда. Вы настаивали.

— Это невозможно. Я даже не знаю адресов подобных заведений.

Бардиев терпеливо объяснил, что Зеттнер, несколько оживившись после употребления различных алкогольных напитков, принялся делать непристойные предложения первой же встречной женщине. Когда Бардиев оттащил его в сторону, Зеттнер попросил, даже потребовал, чтобы его отвели в соответствующее заведение. Впечатления от Парижа будут неполными, если не посетить хотя бы одно из таких погибельных мест, заявил он.

Зеттнер с ужасом и одновременно с интересом слушал рассказ о похождениях незнакомца, которым он был всего лишь несколько часов назад.

— И что же произошло потом?

— Мы пришли в нужное вам место. Кстати, вы сами его обнаружили. Вас будто вел инстинкт.

— Не может такого быть!

— Тем не менее я не лгу, уверяю вас.

— Почему вы бросили меня в этом борделе?

— Ну, я посидел там с вами около часа, — с упреком сказал Бардиев. — Пытался вас увести, но вы наотрез отказались. А потом я решил вернуться сюда, чтобы было кому хотя бы подходить к телефону.

— Значит, я наотрез отказывался уходить?

— Чтобы не сказать больше.

— Я много говорил?

— Вы пришли туда не для этого.

— Очевидно, я вел себя непростительным образом, — заметил Зеттнер, пытаясь выведать хоть какие-то подробности.

— Вовсе нет. Впрочем, не вижу никаких причин, которые помешали бы нам сохранить все происшедшее в тайне, — сказал Бардиев. — Совершенно никаких причин.

Зеттнер неподвижно стоял посреди комнаты. Снова вернулась головная боль, и он едва видел Бардиева, но все же заметил его слабую улыбку, блаженно сложенные руки…

— Бардиев, вы мерзавец! Клянусь, вы за это поплатитесь!

Может, он прибавил бы и еще что-нибудь, но вынужден был резко замолчать и броситься в ванную.

Проводив его взглядом, Бардиев закурил. «Жаль этого беднягу Зеттнера! — подумалось ему. — Блестящий молодой человек, но выдержки явно не хватает. Придется осторожно намекнуть на это обстоятельство в ежемесячном отчете о поведении Зеттнера».

Глава 14

Следующие дни никаких новостей о похитителе не принесли. Агенты и информаторы Востока и Запада никак не могли выйти на его след. Это топтание на месте не прошло незамеченным ни в Москве, ни в Вашингтоне: руководителей секретных служб принялись поторапливать, а в Париж выслали подкрепления.

Для Бардиева подкрепление стало неприятным сюрпризом, потому как прибывшие поступили в распоряжение Зеттнера, а не под его командование. К тому же Бардиеву стало известно, что его покровителя, начальника Западного отделения контрразведки генерала Прокова, сместили с должности и перевели из Москвы в 15-ю армию, на границу с Афганистаном.

Несколько часов Бардиев провел в раздумьях о значении и возможных последствиях смещения генерала. Может, старый упрямец стал слишком болтлив? Или слишком сдержан? Или его сместили просто потому, что кресло начальника Западного отделения требовалось новому человеку, способному более решительно проводить в жизнь политику правящей группировки?.. Как бы там ни было, Бардиев понимал, что его собственное положение становится отныне более чем шатким.

Тем не менее он продолжал работать с Зеттнером без всяких задних мыслей, выкладываясь на полную катушку. Основная цель оставалась неизменной: вступить с контакт со шпионом и при первой возможности ликвидировать Дэйна и Сюзан Беллоуз.

Но, вспомнив о том, что составлять доклад о поведении Зеттнера больше не имеет смысла, Бардиев горестно охнул. Теперь этот доклад просто некому было отправить.

Стивен Дэйн находился примерно в аналогичной, хотя и менее запутанной ситуации. Из специальных фондов ему выделили пять тысяч долларов на покупку документов, но похититель больше не появлялся. К тому же не было ни одной интересной версии, проработкой которой Дэйн мог бы заняться. Такая ситуация привела к определенным разногласиям в парижском отделении ЦРУ. В Вашингтоне заволновались, и, тщательно изучив проблему, компетентные органы прислали своего агента, который заявил, что необходимо немедленно действовать. Стали действовать. И как-то рано утром Дэйна попросили зайти в разведотдел войск американской армии в Париже.

Два вооруженных охранника, изучив удостоверение Дэйна, отвели его к секретарю, который тоже попросил предъявить документы. И только после этого охранники проводили Дэйна в кабинет полковника Нестера.

Нестер был маленьким, плотным, краснолицым человечком, почти совершенно лишенным шеи. Его коротко подстриженные волосы топорщились на круглом черепе словно кабанья щетина. Голубые глазки-бусинки пылали недобрым огнем. Молва гласила, что Нестер может простить подчиненным все, кроме служебной небрежности. Он двадцать восемь лет провел в армии и гражданских остерегался.

— Дэйн, — вместо приветствия объявил полковник, — так дело не пойдет.

Дэйн принялся излагать ситуацию, но Нестер сразу оборвал его:

— Отчеты я читал. И знаю, что сделано и что делается. Этого недостаточно. Мы топчемся на месте.

— Пока ничего нельзя предпринять, — сказал Дэйн. — Будем ждать.

Именно такие фразы вернее всего выводили Нестера из себя: он ненавидел пассивность гражданских, вечно надеющихся, что кто-то все за них сделает.

— Выходит, нам остается только бить баклуши? Я правильно понял?

— Пока больше нечем заняться.

— Да ну?! — взвился Нестер. — Быть может, вы не отдаете себе отчета в том, насколько важны пропавшие документы?

— Полагаю, отдаю.

— Не убежден. Дэйн, нам нужны эти документы. Заметьте, я не говорю: «хорошо бы получить их обратно» или «надеюсь, нам улыбнется удача». Нет. Они нужны нам. И даю вам голову на отсечение, мы их получим.

— Как?

— Вот это уже лучше. Как — именно в этом и заключается проблема. Не когда и не если повезет, а именно — как.

— Да, полковник.

— Что ж, подведем итоги. Известно, что документами завладел некий человек, вероятно, испанской или латиноамериканской национальности. По профессии, очевидно, моряк. Мы предполагаем, что этот шпион работает на свой страх и риск и не принадлежит ни к одной из действующих организаций. Известно, что он два раза пытался продать документы: один раз русским, другой — нам. Обе попытки провалились. Вы со всем согласны?

Поскольку большую часть этих сведений полковник почерпнул из собственных донесений Дэйна, тому оставалось только кивнуть.

— Теперь, — продолжал Нестер, — нам предстоит с возможно большей степенью вероятности предугадать следующий шаг этого человека. Я провел соответствующую беседу в службе планирования. На самом деле все очень просто: надо влезть в шкуру похитителя и выяснить, какой план действий представляется ему наилучшим. Так вот, наилучший вариант для него — постараться либо через газеты, либо через своих друзей выяснить имена агентов СССР, прокоммунистически настроенных дипломатов или иных должностных лиц, симпатизирующих коммунистам, здесь, в Париже, и вступить с ними в контакт через посредника. Вы согласны?

— Теоретически это, может быть, и наилучший план, — отозвался Дэйн. — Но я считаю, что нельзя упускать из виду и другие возможности. Похититель, увы, не в силах прибегнуть к услугам службы планирования. Поэтому не исключено, что он предпримет нечто совсем иное.

— Конечно, он может предпринять нечто совсем иное, однако именно этот план был бы для него наилучшим. Мы не в состоянии отрабатывать сразу тысячу версий. Он может завтра скончаться от сердечного приступа, это тоже не исключено. Нет, нам надо исходить из наиболее вероятной гипотезы и работать с ней, не щадя ни сил, ни времени.

— Это мы и делаем.

— Нет, Дэйн. Разве мы установили слежку за всеми заметными коммунистами Парижа? За членами партии, за основными симпатизирующими?

— Это технически невозможно.

— Нет, Дэйн. Я отозвал всех наших европейских агентов. Мы расставим в Париже настоящую сеть.

— А если похититель переберется в другой город?

— На данный момент нас это не интересует, — заявил Нестер. — Надо выбрать самый вероятный путь и идти по нему, используя все возможности.

— Даже если для этого приходится на три четверти сокращать численность наших людей в других регионах?

— Это опасно только в случае значительной вражеской активности в другом секторе. Когда это произойдет, мы примем меры. Если это произойдет. Но пока подобный вариант маловероятен, давайте на него не рассчитывать.

— Агенты необходимы и в остальных частях Европы.

— Вынужден поправить вас по этому пункту. Они необходимы в строго определенные моменты. Когда такой момент наступит, мы отреагируем немедленно. Мистер Дэйн, это старая тактика пехоты: хочешь прорвать оборону противника — сосредотачивай силы в одном месте, а не распыляй их.

— Тактика пехоты едва ли применима в разведке.

— Не вижу особой разницы. Это правило годится для многих ситуаций.

— К тому же, — настаивал Дэйн, — среди отозванных вами агентов наверняка есть те, которым поручены особо важные задания. Прервать их деятельность сейчас…

Нестер нетерпеливо отмахнулся. Он терпеть не мог все эти мелкие подробности. Они только затуманивали главное.

— Решения принимаю я, и я же несу за них ответственность, — отрезал полковник. — Необходимые распоряжения уже отданы. — Он замялся, подыскивая наиболее дипломатичный способ выразиться. — Не сомневаюсь, что вы согласитесь с моими выкладками. Нам понадобится помощь всех специалистов, находящихся в Париже. Я составил общий план операции…

— Мне очень жаль, — пробормотал Дэйн.

— Простите?

— Я вам не подчиняюсь.

— Вам дан приказ во всем сотрудничать с армейской разведкой!

— Безусловно. Но и службы армейской разведки должны во всем сотрудничать со мной.

— Дэйн, это абсурдно! Что вы намерены делать?

Дэйн с улыбкой пожал плечами.

— Мне необходимо знать, — продолжал полковник с исключительным терпением. — Я должен скоординировать ваши действия с общими задачами.

— Пока я ничего не могу сказать. Когда представится возможность сделать что-либо, я это сделаю. На данный момент я могу только ждать.

— Своеобразный стиль работы.

— Ваш предшественник придерживался иного мнения.

Последнее замечание задело Нестера за живое. Его предшественник, ныне генерал, не так давно был призван на службу в более высокие сферы. У Нестера подобных перспектив не было.

Полковник поднялся.

— Я вынужден проинформировать Вашингтон о вашем отношении к делу.

— Буду весьма признателен. Еще что-нибудь?.. Нет? Прекрасно. Сообщу вам, если появятся новости.

С этими словами Дэйн вышел из кабинета. Нестер уселся за стол, погрузившись в печальные размышления о подлых гражданских, которые проигрывают холодную войну после того, как военные спасли их во времена войны горячей!

Глава 15

Они сидели бок о бок на скамейке в парке, еще не совсем оправившись от путешествия вторым классом через всю Европу. В унылом сером небе над их головами кружили голуби; вдоль широких бульваров бесконечными рядами тянулись желтые и грязно-серые дома Вены, похожие на почтенных и равнодушных зрителей.

— Нет, — сказала Анна. — Ты не должен этого делать.

Карлос не ответил. Просто бросил на белокурую женщину едва ли не яростный взгляд. Чего хочет эта иностранка, прилипшая к мужчине с жадностью моли, забравшейся в платяной шкаф? В Амстердаме она помогла ему взять билет второго класса и всю дорогу болтала о разной ерунде. В Париже, покорная, как собака, без удивления и протестов, она пошла за Карлосом, чтобы поселиться в снятой им маленькой комнатенке и ждать там, пока он разрабатывал новые планы. Что могла смыслить в таких делах глупая баба? Впрочем, Карлос привык к тому, что рядом постоянно находятся женщины — чаще всего иностранки, которые могли с ним разговаривать и, следовательно, оказывать какое-то влияние. Их голоса звучали, как птичье пение, — приятные на слух, если не принимать всерьез. Женщины, конечно, необходимы, но придавать им слишком большое значение не стоит. Вот только с этой Анной все вышло по-другому. Непонятно как, но она сумела влезть в жизнь Карлоса глубже любой другой женщины, может быть, не считая матери.

Карлос без всякой опаски позволил ей поселиться вместе с ним. Да и что тут такого, дело житейское! Он разделил с ней тот маленький островок своего существования, центром которого были еда и кровать. Но как-то вечером в Париже, вконец отчаявшись, едва не наложив на себя руки после неудачи с американским дипломатом, Карлос рассказал ей все о секрете.

Она слушала напряженно, как будто с трудом разбирала слова, откинув со лба светлые волосы, сложив руки на коленях. Однако смысл, похоже, уловила. Анна понимала все, что говорил Карлос на своем странном английском: интонации его голоса, движения рук женщина переводила на родной язык быстрее, чем сами слова. Как и он, Анна была иностранкой, вынужденной постоянно вслушиваться в чужую речь. Она даже догадалась о многом не сказанном Карлосом. На его лице читалось страстное желание вырвать богатство у жестоких и коварных существ, убивающих друг друга из-за нескольких строк, нацарапанных на листке бумаги.

Карлос знал, что беглец хуже прокаженного: стоит ему проболтаться, и люди сами спешат спастись бегством. Но Анна осталась с ним; она приняла бешеный ритм его жизни, который мог привести лишь к катастрофе; она любовалась этим novillero,[277] неопытным и невежественным torero,[278] который, вооружившись лишь плащом и отвагой, отправляется искать счастья между изогнутыми рогами быка.

Анна поделилась с ним своими деньгами. Карлос не стал возражать: женщины всегда так поступают. Шли дни, совместная жизнь придавала Анне смелости. Однажды она решилась спросить, почему Карлосу так необходимо продать планы.

— Мне нужны деньги.

— Зачем?

— Чтобы купить ферму в Австралии.

Анна здорово удивилась. На ферме она родилась и выросла. Там живут в грязи, в курином помете и коровьем навозе. Как можно испытывать желание жить на ферме?

— Слушай меня, — сказал Карлос. — Я знаю, что такое ферма. Знаю, что ферма — это глупо. Ты что, думаешь, я люблю кур и коров? Настолько глуп, что только и мечтаю выращивать маис и пшеницу?.. Мне хорошо известно, что такое ферма.

Тогда зачем она ему сдалась?

Чтобы стать ее хозяином, чтобы умереть на своей земле, в своей грязи.

Тут Анна, может, и согласилась с Карлосом. Во всяком случае, спорить не стала. Он хотел ферму, как ребенок хочет луну. А она хотела его. Анна твердо решила остаться рядом с Карлосом и отправиться с ним хоть на ферму, хоть на смерть. Не из любви — это чувство было слишком шикарным для нее и слишком дорогостоящим для него.

Анна оставалась с Карлосом просто потому, что он понравился ей, потому что она быстро привыкла к нему, потому что он был маленьким, мускулистым, темнокожим и на редкость живым; потому что, играя в гонки со смертью, спрятанной в кармане куртки, он сохранил способность улыбаться; потому что он в полной мере обладал этим странным мужским качеством — продолжать надеяться, когда надеяться вроде и не на что. Пусть мечта Карлоса была абсурдна — сам он таким не был. Теперь он принадлежал Анне, и она осталась рядом.

Венчаться в церкви Карлос ни за что бы не согласился, но Анна верно уловила тот момент, когда он начал относиться к ней как к законной жене. И тогда принялась давать ему советы.

— Тебе надо уехать из Парижа.

— Ты сбрендила, Анна. Уехать из Парижа, не продав секреты?

— Здесь тебя все ищут. Я читала об этом в газете.

Карлосу пришлось покориться высшей мудрости читательницы газет. Итак, потратив остатки денег, они отправились в Вену, подальше от Парижа, подальше от океана. Анна объясняла:

— Большой город, не меньше Парижа, легко спрятаться. Я понимаю язык. Рядом страны, оставшиеся под влиянием русских. Газеты пишут, что в Вене всегда полно русских. Там продать планы будет несложно.

Карлос нехотя признал, что о политике Анна имеет гораздо более полное представление, чем он сам. Женщины могут рассуждать вполне логично, вот только всегда что-нибудь забывают.

Итак, они прибыли в Вену, в промерзший бестолковый город. Без денег, без крыши над головой. Им было нечего есть… И при всем этом они ни на шаг не продвинулись в деле продажи секретов!

А теперь, в довершение всех бед, Анна отчаянно воспротивилась единственной здравой мысли, пришедшей Карлосу в голову.

— Слушай меня, — говорил он, — мы сидим на скамейке, жрать нечего, денег ни гроша. Я не могу подскочить к первому попавшемуся русскому и продать ему секреты, ты сама так говорила. Придется выждать по меньшей мере пару дней. И что мы будем есть все это время, где будем спать?

— Я не хочу, чтобы ты воровал, — отозвалась Анна, как будто не слыша его.

— Не хочешь, чтобы я воровал? А как, по-твоему, я заполучил секреты?

— Это другое дело. Это было важно, это ты сделал ради фермы.

— Если я не буду есть, то не доживу до того времени, когда смогу купить ферму!

— Если ты украдешь, тебя схватят.

— Никогда!

— Это не принесет тебе удачи.

— Ну, особой удачи у меня никогда и не было. Да и на что мне она, удача?

— Все же рисковать фермой…

— Тебе вроде не нравились фермы?

— Не нравились, но ты все равно прав. Ничего лучшего я придумать не могу. А мы поедем в Австралию вместе?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Что ты сделаешь, если не добудешь денег для фермы?

— Убью себя.

— Пообещай, что ты так не поступишь.

— Ладно, хватит глупостей. Сиди здесь. Вернусь через час.

Карлос отсутствовал гораздо дольше. Анна сидела на скамейке, нежась в мягком солнечном свете, и разглядывала прохожих. Дефилирующие мимо полицейские бросали на нее быстрые вопросительные взгляды. Им казалось, что есть что-то ненормальное в этой женщине, одиноко сидящей на скамейке в парке в то время, когда все остальные спешат на работу. Один из полицейских остановился и с подчеркнутой вежливостью осведомился, не может ли он быть чем-то полезен.

— Я жду мужа.

Разумеется, дама ждет своего мужа. Но она сидит на этой скамейке уже довольно давно. Так, может быть, ее супруг заблудился?

— Он пошел искать гостиницу. А я устала и решила подождать здесь.

Анна была достаточно прилично одета. Она не заговаривала ни с одним из проходящих мимо мужчин и не ответила нескольким типам, которые сами клеились к ней. На самом деле ее спокойствие объяснялось лишь фатализмом; полицейский же принял его за невиновность.

— Надеюсь, он не задержится, миссис. Если понадобится какая-нибудь помощь…

— Большое спасибо.

Карлос вернулся после захода солнца — с горящими глазами, в разорванной, выбившейся из штанов рубахе. Возбужденный и счастливый. Он охотился на рынке и сумел украсть сумочку с туго набитым кошельком.

— Что было дальше?

— Меня пытались догнать.

— Рубашка?

— Случайность. Зацепился за ограду.

— Сумочка?

— Выбросил на помойку.

Он показал Анне толстенькую пачку ассигнаций. Карлос был осторожным, хитрым и терпеливым вором. Он умел дождаться хорошей добычи и подходящей возможности. Воровство он ненавидел, оно унижало его, но ради своей мечты Карлос был готов на все.

— Ладно, — вздохнула Анна. — Теперь надо найти комнату и поесть. Потом я займусь твоими идиотскими секретами.

— Ты?

— Конечно, я. Тебя знают в лицо. Так что действовать придется мне. А может, наймем кого-нибудь третьего.

— Я все могу сделать сам, — заявил Карлос.

— И получить пулю в лоб?

— Не будь дурой.

Но она убедила его в необходимости действовать именно по такому плану, и Карлос нехотя согласился.

Уже на выходе из парка Анна спросила:

— Кто-нибудь видел, как ты воровал сумочку?

— Вероятно. Мне пришлось вырубить полицейского!

Глава 16

Сюзан Беллоуз проснулась словно от толчка. Остатки сна разом слетели с нее, но она продолжала лежать в кровати с закрытыми глазами, еще не совсем оправившись от снотворного, которое приняла накануне. И пыталась вспомнить свой сон. Сны имеют большое значение; нью-йоркский психоаналитик всегда расспрашивал ее о снах, и Сюзан привыкла записывать их во всех подробностях, когда могла хоть что-то вспомнить. На сей раз почудилось, что ее зовет по имени далекий низкий голос.

А еще что? Что-то неприятное. Сюзан вообще чаще всего снились неприятные вещи: люди превращались в животных, пейзажи оживали и становились угрожающими. Ей снились гоблины и гномы, фрейдистские колдуны и заклинатели и всякие прочие мерзости, от которых она стремилась избавиться хотя бы на восемь часов в сутки. Эти восемь часов сна она проводила в мире темных чар и сверхъестественных опасностей. Психоаналитик ничем помочь не мог. Даже наоборот: он как будто гордился своей пациенткой, просто наслаждался ее рассказами. Сны Сюзан, по его мнению, имели большое значение; они выходили за рамки процесса торможения. Сюзан иногда начинало казаться, что психоаналитик сам немного не в своем уме. Уйти в себя легко; это уже не модно, зато так приятно. Уйди в себя, Сюзан, и, может быть, тогда не придется проводить треть жизни в никогда не существовавших мирах, спасаясь от когтей сказочных чудовищ…

Она открыла глаза и тут же почувствовала, что рядом никого нет.

— Дэйн, — крикнула женщина, — ты где?!

— Здесь.

Он стоял перед зеркалом в ванной и завязывал галстук.

— В чем дело? Что-то случилось?

— Только что звонили из ЦРУ.

— А я не слышала?

— Ты ничего не слышала. Похитителя видели в Вене.

Сюзан встала с кровати, зябко передернув плечами, накинула халатик. Пробуждение после ночи любви всегда неприятно, особенно если мужчина уже одет.

— В Вене?

— Так говорится в рапорте.

— А это точно он?

— Может быть, и нет. Но описание как будто соответствует. Думаю, стоит съездить на место.

— Минутку, — пробормотала Сюзан. — Я с тобой.

— В этом нет необходимости. Этот тип украл у одной женщины сумочку, но арестовать его не сумели. Если он попадется, я всегда смогу вызвать тебя.

— С чего ты решил, что я послушаюсь? Я предпочитаю отправиться в Вену немедленно.

— Прекрасно, — вздохнул Дэйн.

Голос его звучал почти равнодушно; в утреннем свете он и сам казался особенно холодным и далеким. В его движениях чувствовалась какая-то напряженная неестественность. Мужчины всегда делают вид, как будто ничего не произошло, только актеры из них по большей части никудышные.

Сюзан быстро оделась. И, уже приготовившись выходить из номера, дотронулась до руки Дэйна.

— Стив… Ты меня презираешь?

Дэйн едва не расхохотался, но, увидев, что она спрашивает вполне серьезно, вовремя сдержался.

— Конечно, нет. Разве это не очевидно?

Сюзан злилась на себя за этот вопрос. До чего противны эти утренние разбирательства! Одни и те же неуклюжие фразы. Но она ничего не могла поделать с собой. Слова сами лились из нее, словно древнее бессмысленное заклинание.

— В самом деле? Я ведь так набросилась на тебя…

— Я все сделал для этого.

— Но у тебя наверняка есть особое мнение о женщинах, которые ведут себя таким образом, верно? Ну, признайся честно…

— Сюзан, клянусь…

Она подождала, пока Дэйн скажет все нужные слова. Он обнял ее, поцеловал… И вдруг в одну секунду Сюзан поняла, что, несмотря на кажущуюся уверенность в себе, Дэйн на самом деле всего лишь застенчивый мальчишка; поняла, что действительно нравится ему, но что он совершенно не умеет ориентироваться в джунглях человеческих чувств. Но все это не избавило ее от растущей внутри тревоги. Она слушала его бессмысленный сбивчивый шепот. В подобного рода признания Сюзан никогда не верила. И, призвав на помощь всю свою волю, высвободилась из объятий Дэйна.

— Теперь я готова идти.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Безусловно. А почему что-то должно быть не в порядке?

Дэйн промолчал. Только психоаналитики, которые все понимают и ничего не чувствуют, пытаются отвечать на подобные вопросы.

Остаток дня Дэйн провел в отделении ЦРУ за изучением рапортов из Рима, Афин и Бейрута, где как будто бы тоже засекли похитителя. В конце концов он пришел к выводу, что более всего заслуживает доверия все же венское донесение, оставил послание полковнику Нестеру, выяснил, что ночных авиарейсов на Австрию нет и заказал два билета на «Арлберг-Ориент Экспресс». Поезд отправлялся в два часа двадцать минут ночи. У них было время, чтобы без спешки поужинать и сходить в кино.

Когда пришла пора отправляться на вокзал, официанты в кафе уже уносили стулья с террас, а парижские улицы почти совсем опустели. Зато на вокзале царило оживление. Именно таким Сюзан и запомнила этот вокзал: огромное серое здание, лотки продавцов табака, газет и сувениров, выстроившиеся в бесконечный ряд под стеклянной крышей. В любое время дня и ночи в этой многоэтажной пещере сновали люди, спешившие добраться до железных решеток, за которыми поджидали поезда: одни — загадочные, с чудесными романтическими названиями типа «Арлберг-Ориент Экспресс» или «Трено дель Соле», другие — обычные, не имевшие названия, а только станцию назначения…

В купе они не могли попасть раньше чем через полчаса и потому прошли в зал ожидания, обогнув отряд немецких бойскаутов, дрожавших от холода в своих шортах, и устроились напротив бородатого молодого человека, заснувшего на потертом рюкзаке. Рядом с ним сидел пожилой господин лет пятидесяти со сложенным на коленях зонтиком и вчерашней «Дейли экспресс». Железнодорожный служащий с метлой в руках медленно продвигался по залу, сгребая в кучу окурки, конфетные фантики и прочий мусор. Над коричневыми деревянными скамейками серо-голубыми кольцами вился табачный дым. С перрона доносились свистки и вздохи паровозов. В дальнем конце вокзала что-то невнятно бормотал громкоговоритель.

Уютно свернувшись калачиком рядом с Дэйном, Сюзан почувствовала, как тело обволакивает приятная теплая дрема. Женщина уже смутно различала окружающих людей, развалившихся на сиденьях в каком-то промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. Кое-кто вяло пытался победить усталость с помощью газет или курева; другие капитулировали и, отыскав наименее неудобное положение на деревянных скамейках, погружались в сон, как поступают обычно ночные пассажиры во всех частях света.

Зал ожидания был наполнен сном, посерел от сна. Шелест метлы уборщика, через равные промежутки времени скребущей кафельный пол, только усиливал это впечатление. Все вокруг гипнотизировало Сюзан: тиканье стенных часов, сизые кольца табачного дыма, сухой шорох метлы.

Прямо перед ней прошел уборщик, угловатый, в потертой синей форме, фуражка с черным кожаным козырьком надвинута на самые глаза. Работал он крайне небрежно. На полу оставались клочки бумаги, смятые пачки сигарет, но он не обращал на них внимания. Казалось, что он не подметает, а скорее расчищает дорожку. Он продвигался вперед маленькими шажками, и Сюзан вдруг поняла, что его метла вообще ничего не метет. Уборщик бросил на женщину быстрый взгляд и снова опустил глаза.

Это походило на медленное, почти незаметное начало кошмара, на первый признак того, что в нормальной среде произошли страшные изменения. Человек в голубой форме уборщика, в фуражке с черным кожаным козырьком перемещался по залу, словно робот, только делая вид, что подметает.

Сюзан казалось, что Дэйн уснул, но, повернувшись к нему, она встретилась со взглядом жестких блестящих глаз, в которых не было и намека на сонливость. Она тронула его за руку, и Дэйн кивнул в ответ:

— Знаю. Притворись, что ничего не заметила.

Ощущение кошмара усиливалось. «Притворись, что ничего не заметила… И, возможно, все исчезнет само по себе…» Но все оставалось по-прежнему. Сюзан почудилось, что от одного ее взгляда где-то включился некий таинственный механизм: сцена пришла в движение. Старый господин напротив неторопливо свернул газету. Зонтик, лежавший у него на коленях, одним концом смотрел прямо на Дэйна. Сюзан приходилось слышать о тростях-шпагах и зонтиках-ружьях. Но этот человек выглядел совершенно обычно: коричневый твидовый костюм, вязаный галстук, серые кустистые брови на спокойном невыразительном лице… Может быть, перед ними заурядный пассажир, ведь в зале, в конце концов, должны быть и такие!

Псевдоуборщик в застиранной голубой форме перестал симулировать активность и встал у дверей, опершись на метлу. Бородатый молодой человек, пристроившийся на потертом рюкзаке, все так же безмятежно спал.

— Ты уверен? — прошептала Сюзан Дэйну.

— Да.

— Старик с зонтиком?

— И он тоже.

— А кто еще?

— Уборщик и человек в голубом плаще. Вероятно, есть и другие, но их я пока не засек.

Коренастый человек в плаще с сизыми от пробивающейся щетины щеками походил на хрестоматийного «изменника родины». Он сидел на краю скамейки, перед выходом из зала. Странно, что Сюзан не заметила его раньше.

В стенных часах что-то щелкнуло, минутная стрелка прыгнула вперед. До отхода поезда оставалось еще четверть часа. Из зала ожидания никто не выходил. Сюзан и Дэйн продолжали шепотом переговариваться:

— Ты уверен, что им нужны именно мы?

— Да. Двоих я узнал в лицо, их фотографии есть в наших архивах.

Дэйн имел преимущество перед Сюзан. Он уже видел эти лица, и для него происходящее не было кошмарным сном.

— Но что они хотят от нас?

— Они считают, что ты — единственный свидетель, способный опознать похитителя. Они хотят помешать нам найти его. Похититель нужен им самим.

— И что, мы ничего не можем сделать?

— Пока нет.

Черное лезвие большой стрелки отрезало еще две минуты. Три старые дамы подхватили свой багаж и вышли из зала ожидания. Бородатый молодой человек подскочил, как будто внутри у него сработал невидимый будильник, протер лицо и взял свой рюкзак. Потом уселся попрямее и, не вставая со скамейки, расправил лямки на плечах. Очевидно, он тоже принадлежал к банде.

— Через две минуты, — шепнул Дэйн, — мы встанем и пойдем к поезду.

— А они?

— Вероятно, этого они и ждут.

Сюзан могла только гадать, есть ли у Дэйна какой-нибудь план. Лицо его оставалось совершенно безучастным. Он сидел, облаченный в броню молчания, с заспанным видом отогревая руки в карманах пальто. Старый господин убрал свою газету; зонтик смотрел теперь в направлении Сюзан. Человек в плаще вдруг вскочил на ноги и вышел из зала. Уборщик прислонил метлу к стенке и поглубже надвинул фуражку на глаза. Бородатый молодой человек взглянул на стенные часы, потом сверил время по своим наручным. Большая стрелка проглотила еще две минуты.

— Пошли, — сказал Дэйн. — Не бойся. Когда выберешься отсюда, отправляйся прямиком к полковнику Нестеру в армейскую разведслужбу. Расскажи ему все, что знаешь, и попроси передать информацию в ЦРУ.

— Но разве я смогу уйти отсюда?

— Конечно.

— А ты?

— Мы встретимся в кабинете Нестера. Возможно, сейчас нам придется расстаться.

Дэйн поднялся и помог Сюзан встать. Старый господин громко кашлянул и тоже встал со скамейки. Дэйн и Сюзан вышли из зала ожидания. Бородатый молодой человек закончил возиться с лямками, забросил рюкзачок за плечи и пошел следом. Один спереди, один сзади. Послышался шелест метлы уборщика. Он тоже шел за ними.

Вдалеке на перроне в поезд грузился отряд немецких бойскаутов. Навстречу то и дело попадались спешившие куда-то люди. Дэйн, Сюзан и их свита направились к экспрессу. Сюзан почувствовала, что им ни за что не дадут подняться в вагон. Их убьют на перроне, выбрав место, где поменьше людей. Сейчас убийцы войдут в вестибюль, а потом исчезнут — прежде чем кто-либо успеет вызвать полицию. Сюзан внезапно почудилось, что эта смерть в серый рассветный час на парижском вокзале была уготована ей с самого рождения.

Окружающие ее люди — старик, уборщик в форме, бородатый молодой человек, мужчина в голубом плаще — были всего лишь статистами, лицами второстепенными, ничего собой не представляющими. Эту пьесу на самом деле разыгрывали она и Дэйн, разыгрывали перед незрячими глазами вагонных окон, и убийство в этой бессмысленной и бесконечной пьесе означало лишь короткую интерлюдию. Мимо проходили потенциальные актеры: железнодорожник в фуражке с масленкой в руках, двое мужчин с папками для бумаг под мышкой, охотник с зачехленным ружьем через плечо… Сюзан с надеждой взглянула на охотника, но Дэйн сжал ее руку и потащил вперед. Другие актеры не задерживались на сцене, они направлялись за прокуренные кулисы.

Дэйн и Сюзан шли мимо вагонов второго класса. Кроме их маленькой группки, на перроне больше никого не осталось. Впереди Сюзан уже различала последние вагоны поезда, а за ними — черное туманное небо. Остальные тоже увидели небо. И начали приближаться, осторожно и неотвратимо, словно пастушьи собаки, окружающие стадо. Теперь их намерения стали вполне очевидны и, следовательно, менее ужасны.

Дэйн прошептал:

— Когда представится возможность, беги изо всех сил.

— Возможность? Какая возможность?

Дэйн не ответил. Они подошли к вагону первого класса, дверь в который еще оставалась открытой, и тут Дэйн без всякого предупреждения схватил Сюзан за талию. Она почувствовала, как сильные руки поднимают ее в воздух и толкают вперед. И упала. Дэйн умудрился перебросить ее в тамбур через вагонную подножку. Сюзан приземлилась на локти и колени, быстро поднялась и оглянулась. Дэйн, огромный и призрачный в сером сумраке, развернулся и бросился на человека в голубом плаще и старого господина с зонтиком. Уборщик что-то кричал, пытаясь обогнуть группку, заслонившую вход в вагон. Бородатый молодой человек подошел к Дэйну и принялся методично бить его по голове каким-то блестящим предметом. Он действовал так хладнокровно, словно забивал гвоздь в доску.

Сюзан пробежала через тамбур и спрыгнула на параллельные пути. Остановилась на секунду, чтобы осмотреться, но, услышав за спиной шаги, бросилась по шпалам прочь, в сторону неба и ночи.

Она бежала долго, падала и снова вставала. Один раз узкий луч фонарика рассек темноту совсем рядом с Сюзан, едва не зацепив край юбки. Но ее не нашли.

Потом она, должно быть, заснула, потому что ранним утром на нее едва не наступил вокзальный полицейский. После долгих объяснений он отвел ее в офис разведслужбы американской армии.

Ей едва хватило сил, чтобы рассказать о происшедшем. Полицейский не мог ни подтвердить, ни опровергнуть ее показания.

По его представлениям, прошедшей ночью на вокзале все было спокойно. И экспресс отправился точно по расписанию.

Сюзан же могла доказать свою правоту только запачканной и порванной одеждой да ссадинами на ногах. Дэйн не появлялся и не давал о себе знать.

Глава 17

Дэйн пришел в себя на диване в темной пыльной комнате без окон. В покатом потолке, нависавшем метрах в шести над головой, виднелось зарешеченное слуховое окошко, закрытое на висячий замок. За ухом вспухла болезненная шишка, на висках запеклись струйки крови. Очень хотелось пить, голова раскалывалась от боли. Кровоподтеки на запястьях и опухшие щиколотки свидетельствовали о том, что недавно его связывали веревками или проволокой.

Дэйн откинул голову назад, стараясь хоть как-то унять пульсирующую боль. Потом пошевелил затекшими пальцами. Эта партия решительно оборачивалась не в его пользу!

В течение последующих часов Зеттнер подверг Дэйна нескольким интенсивным допросам. Зеттнер рассматривал американца как более или менее трезвомыслящего интеллектуала, служащего делу капитализма без особых убеждений, а скорее просто по инерции. Для подобного рода людей существовал вполне определенный набор аргументов. Зеттнер воспользовался им. Он полагал, что Дэйн, если его правильно сориентировать, сумеет принять новый комплекс идей о природе и законах функционирования общества. А на основе этих идей возможна выработка новой программы действий. Живой и служащий правому делу Дэйн имел бы гораздо большую ценность, чем непокорившийся и, следовательно, мертвый.

Своей цели Зеттнер попытался достичь, используя описанные в учебниках процедуры; Дэйн представлял собой всего лишь ребус, требующий расшифровки, всего лишь набор противоречий, в которых предстояло разобраться, всего лишь сгусток рефлексов, которые надо было разложить по полочкам. Но, столкнувшись с реальной жизнью, с ее пристрастиями и противоречиями, описанные в учебниках приемы обнаружили свою несостоятельность. Идеи об освобождении народных масс от гнета капитала Дэйна не воспламенили, священный ход Истории его тоже особо не волновал.

Однако у Дэйна и Зеттнера нашлась одна общая черта, которая роднила их и которая, когда закончились неизбежные идеологические дебаты, внушила им едва ли не чувство взаимной приязни. Они оба любили поговорить о своей профессии. Дэйна очень заинтересовало, каким образом Зеттнер умудрился перевезти его с парижского вокзала в нынешнюю тюрьму, которая, как выяснилось, находилась в пригороде Вены. Зеттнер с огромным удовольствием просветил «коллегу». Впрочем, абстрактная социальная теория никогда не относилась к числу сильных сторон Зеттнера.

Рассказывая о своем плане, во всех подробностях описывая просчитанные варианты и тонкости мизансцены, Зеттнер явно оживился. Он вытащил карту и показал, в каких местах он расставил людей, где расположил машины. Покинуть Париж с пленником было легче легкого. Гораздо сложнее оказалось проехать через две границы, чтобы добраться до Австрии. Конечно, пограничные посты пришлось выбирать с особой тщательностью. А в остальном Зеттнер положился на свои книжные знания человеческой природы.

Оглушенного наркотиками Дэйна связали по рукам и ногам, заткнули ему рот кляпом и запихнули в багажник автомобиля. В машину посадили трех красивых француженок, которые якобы отправлялись в отпуск. Никаких сложностей на границах не возникло, и Дэйну оставалось лишь поаплодировать изобретательности собеседника.

В последний раз выходя из комнаты Дэйна, Зеттнер испытывал нечто вроде сожаления при мысли о том, что человека такого масштаба придется уничтожить, предварительно выжав из него все необходимые сведения.

Немного погодя в комнату степенно вошел улыбающийся Бардиев. Он принес с собой бутылку портвейна и коробку сигар. Они с Дэйном уже встречались один раз в конце Второй мировой: Бардиев был тогда майором артиллерии, а Дэйн — капитаном в Управлении стратегических служб. Они познакомились, встретившись в Берлине на приеме в каком-то посольстве, и обменялись лишь несколькими фразами. С тех пор они часто читали друг о друге в документах секретных служб и рапортах Второго управления. А их мимолетная встреча наполняла эти материалы жизнью и смыслом.

Некоторое время они сидели молча, словно заговорщики. Потом Бардиев, рассматривая тлеющий кончик своей сигары, поинтересовался, что Дэйн думает о Зеттнере.

— Он очень молод.

Бардиев слегка наклонил голову.

— И настроен весьма решительно.

Бардиев снова наполнил стаканы.

— Такой коллега едва ли вызывает у вас особо теплые чувства, — продолжал Дэйн.

Бардиев, поморщившись, пожал плечами. В воздухе повис вопрос. И Дэйн сформулировал его:

— Бардиев, вы можете выпустить меня отсюда?

— Это абсолютно исключено, — заявил Бардиев тоном маклера, вздувающего цену.

— Однако это было бы в высшей степени практично.

— Почему?

— Потому что в этом случае я пообещал бы вам убить Зеттнера.

— Друг мой, вы бредите. Убить Зеттнера! Зачем, черт возьми?

— Чтобы спасти вашу жизнь. И мою тоже, разумеется.

Итак, вопрос был задан, но его пока не приняли всерьез.

— Дэйн, — сказал Бардиев, — вино ударило вам в голову. Вы предлагаете совершенно нелепые вещи. Зачем мне убивать моего друга Зеттнера?

— Если моя информация верна, то ваш шеф переведен на афганскую границу. Бардиев, теперь вы — кисть без руки.

— Ах! — воскликнул Бардиев. — Таковы издержки большой политики.

— Вы пережили много политических бурь. Как вам это удавалось в прошлом?

Бардиев задумчиво глядел в сторону.

— Хорошо, скажу яснее, — решился Дэйн. — Неужели вы откажетесь воспользоваться полезным орудием, оказавшимся в ваших руках?

— Мы не стираем грязное белье на людях.

— Речь идет о вашей голове, — настаивал Дэйн.

Снова наступила тишина. Через несколько секунд Бардиев объявил:

— Я не предатель.

— А я и не считаю вас предателем. Вопрос вообще не ставится так.

— Если вы не считаете меня предателем, как вы осмеливаетесь предполагать, что я совершу поступок, который называется предательством?

Бардиев задал вопрос серьезным тоном, глаза его заблестели.

— Я рассуждаю следующим образом, — пояснил Дэйн. — Ваш покровитель в опале. Значит, в опасности и вы. Ваша политическая позиция считается неблагонадежной.

— Временно.

— Да, но ваше желание жить тоже временно. Зеттнер с друзьями, укрепив свои позиции, начнут капитальную чистку. Лучшее, на что вы можете рассчитывать, — это двадцать лет лагерей.

— Меня могут перевести на административную должность в какой-нибудь узбекский городок.

— Это маловероятно.

— Продолжайте, — предложил Бардиев.

— Я не ставлю под сомнение ваш патриотизм. Как раз наоборот, именно на него я и рассчитываю. Кто из вас двоих, по вашему мнению, способен принести больше пользы своей стране — вы или Зеттнер?

— По-моему, я.

— Итак, вы решились.

— Не торопитесь, — хмыкнул Бардиев. — Если кто-нибудь убьет Зеттнера, что выиграю я? Политический курс это не изменит.

— Вы выиграете время, а не мне вам объяснять, как дорого оно ценится. Ветер может подуть и в другую сторону.

— Но не для меня. Особенно когда начнут выяснять, почему я позволил улизнуть заключенному Дэйну.

— А ему позволите улизнуть не вы, а Зеттнер. В конце концов, операцией руководит он. Охранников подбирал тоже он, и он за все в ответе. Всякий его промах будет рассматриваться как тяжкий грех.

— А какой промах допустил Зеттнер?

— Его подвела гордыня. Он не приказал обыскать меня потщательней.

— Да, это серьезный просчет, — подтвердил Бардиев с широкой улыбкой. — Что вам понадобится для побега?

— Очень немногое.

— Шансы на успех все равно минимальны. Мы в тридцати километрах от Вены. Повсюду охрана, собаки, электрические провода.

— Неважно.

Бардиев поднялся и оглядел Дэйна.

— Вы хоть понимаете, во что ввязываетесь? Я ведь могу оказаться опаснее всех зеттнеров на свете!

— Не сомневаюсь. Но у меня будет больше шансов переиграть вас, если я останусь в живых.

— Вы проиграете.

— Посмотрим. Пока же постараемся остаться в живых. И вы, и я.

— Да, это непременное условие, — подтвердил Бардиев.

Глава 18

Поздно вечером Зеттнер получил хорошее известие. Похититель вступил в контакт с одним из низших чиновников советской торговой делегации в Вене. По счастью, у чиновника имелись четкие инструкции на случай такого поворота дел. Действуя по заранее намеченному плану, он попросил немного времени, чтобы обговорить все вопросы с начальством, немедленно условившись с похитителем о следующей встрече. Потом он направился прямиком в родное посольство, откуда его и прислали к Зеттнеру.

Подвергнув соотечественника подробному допросу, Зеттнер понял, что дело усложняется. С чиновником разговаривал явно не сам похититель, а какой-то плохо держащийся на ногах здоровяк с туповатой багровой физиономией — вероятно, запойный пьяница. Судя по всему, мелкий венский рецидивист, которого похититель нанял в качестве посредника.

За документы запросили смехотворную сумму в пять тысяч долларов. Зеттнер немедленно согласился. С тем же успехом похититель мог потребовать миллион или миллиард; денег ему все равно не видать. Платить нет никакой необходимости, поскольку теперь не составит труда выйти на самого похитителя. Установив контакт с его импровизированной «организацией», Зеттнер получит документы без лишних затрат.

Зеттнер вообще никогда не бросал деньги на ветер. Но вопрос для него заключался даже не в пяти тысячах долларов. Провал первоначальной операции по захвату документов сильно подмочил репутацию Зеттнера. Теперь он мог вернуть себе доброе имя. Похититель, очевидно, чувствовал себя в безопасности; ему предстояло узнать, насколько иллюзорна эта уверенность. Следующее свидание назначили на завтрашнее утро, однако люди Зеттнера уже нашли посредника в кафе неподалеку от сквера Эстерхази. За ним установили наблюдение, но пока не трогали. Если он и в самом деле такой тупой, как кажется, вскоре они найдут человека, владеющего документами.

Все это Зеттнер изложил Бардиеву, попивая из стакана газированную воду. Они сидели в большой гостиной особняка. В порыве великодушия Зеттнер принялся рассказывать подробности, но был прерван собачьим лаем во дворе. В ту же секунду в комнату ворвался запыхавшийся охранник и доложил, что заключенного нет на месте.

Зеттнер среагировал немедленно. Он распорядился включить свет на всей территории и поднял всю охрану, приказав стрелять без предупреждения. После чего одним нажатием кнопки пустил по окружающей парк колючей проволоке ток. Затем вместе с Бардиевым отправился в комнату заключенного.

Дэйн бежал до смешного легко. Поставив диван на торец, он взобрался по нему как по лестнице и непонятным инструментом вскрыл замок на слуховом окошке. Каким-то другим инструментом он умудрился вырезать стекло, затем выбрался на крышу. Здесь ударом кулака оглушил часового и соскользнул на землю, цепляясь за тонкую нейлоновую веревку, которая так и осталась привязанной к каминной трубе.

— Просто невероятно, — выдохнул Бардиев, когда они вернулись в гостиную. — Откуда он мог взять инструменты?

— Не понимаю, — пробормотал Зеттнер.

— Не мог же он хранить их при себе, — заявил Бардиев убежденно.

Зеттнер промолчал. Его бледная кожа слегка порозовела.

— Нет-нет, — продолжал рассуждать Бардиев, — это невозможно. Вы же, разумеется, приказали его обыскать?

— Все произошло так быстро. Мне показалось необязательным…

Лицо Бардиева выразило недоверчивое изумление.

— Вы не приказали его обыскать? О, дорогой мой Зеттнер!..

— Не имеет значения, — заявил Зеттнер. — С территории ему не выбраться.

— Но все же не обыскать такого опасного агента…

— Говорю вам, это не имеет значения. Меньше чем через час мы возьмем Дэйна.

— И кстати! Нет ли у него пистолета?

— Нет. Он бы воспользовался им раньше.

— Кто знает, на что способен этот человек? Полагаю, стоит готовиться к худшему…

Зеттнер поджал губы. Потом, поразмыслив, открыл ящик письменного стола и вытащил из него автоматический пистолет.

— Мне следует лично возглавить поиски. Вы пойдете?

— Разумеется, — ответил Бардиев. — Я ждал, пока вы будете готовы.

Клаус знал, что ему не выбраться из порочного круга. Только спиртное в больших количествах оказывало на него хоть какое-то действие, а денег на покупку больших количеств чего бы то ни было у него давно не водилось. Даже сегодня вечером, ловко справившись с возложенной на него опасной миссией, он не мог себе позволить купить столько, чтобы надраться как следует. Они все же оказались не слишком щедры, этот маленький темнокожий и его женщина: дали как раз столько денег, чтобы немного затуманить мозги, но недостаточно для того, чтобы превратить мир в то радостное и веселое место, каким он должен быть по замыслу божьему.

Клаус заказал еще один стакан муската, грустно сознавая, что эта порция — последняя, потому как выпивку принесли бы, даже если бы он валялся на полу и блевал, но в кредит не отпустят ни грамма. И Карл еще один из лучших барменов в городе. У него можно посидеть серьезно и недорого. Карлу и всем его завсегдатаям совершенно наплевать, кто вы и что делаете. Даже иностранцы любят сюда заходить, как вот, например, эти трое в уголке. Пьют не переставая с самого прихода. Хлещут бутылочное пиво и почти не разговаривают. Чудные они люди, иностранцы.

Взять хотя бы того человека, который его нанял. Он пообещал Клаусу две вещи: пятьсот американских долларов, если работа будет сделана на совесть, и неизбежную смерть, если Клаус попытается выкинуть какой-нибудь фортель, например, бежать с полученными деньгами. За тобой следят убийцы, сказал он Клаусу. Стоит тебе хоть в чем-нибудь ослушаться полученных приказов, расправа будет быстрой. Именно так и сказал Клаусу тот иностранец — через посредство своей блондинистой подружки. А потом оба они пристально посмотрели на Клауса, наблюдая за его реакцией.

Ну и что, Клауса все это нисколько не смущало. Пятьсот американских долларов — хорошие деньги за сорок восемь часов работы посыльным. Так он им и сказал, и они, наверное, поверили. Во всяком случае, Клаус знал, что полученных приказов не ослушается. Этот маленький темнокожий иностранец, похоже, мог преследовать человека до самого края света, лишь бы отомстить.

Пятьсот долларов — кругленькая сумма. Клаус не станет умничать, а сразу отдаст деньги сестре. «Выдавай мне понемножку», — скажет он ей. Конечно, сестренка может и обжулить. Или, что еще хуже, заставит Клауса заняться коммерцией. Пожалуй, лучше все же положить деньги в банк.

Он принялся мечтать перед пустым стаканом. Представлял себе специальную таверну, отведенную для таких пьяниц, как он. Тамошние кристально честные служащие будут распоряжаться деньгами пьяниц и оказывать им неограниченный кредит. Светлый такой, приятный домик, а цены еще ниже, чем у Карла. Специально для клиентов там оборудуют бесплатные номера. На самом деле оттуда вообще не придется выходить. Таверна станет заботиться о пьяницах и оберегать их от бессердечных и вечно трезвых шакалов, которые обогащаются за счет других людей.

Карл, бармен, похлопал Клауса по плечу и вопросительно взглянул на пустой стакан. Карл всегда знал в точности, сколько денег у человека в кармане.

— Вернешься завтра, когда появятся деньги!

Вежливо попрощавшись с Карлом, Клаус вышел из бара. Иностранцы тоже засобирались. Они успели выйти на улицу до него. Оказавшись снаружи, один из них махнул рукой своим товарищам и перешел на противоположную сторону — вероятно, в поисках заведения с девочками.

Клаус брел, пошатываясь и оступаясь. Он погрузился в пьяное полузабытье, мечтая о деньгах, которые скоро получит, и о том, как поместит пятьсот долларов в безопасное место, при этом сохранив их в пределах досягаемости. Вскоре он оказался на Аргентиниерштрассе, а еще через десять минут добрел до места назначения. Белокурая женщина ждала его на втором этаже ветхого домика.

— Я встретился с советским чиновником, — объявил Клаус. — Он согласен дать то, что вы просите.

— Вас никто не проследил?

— Конечно, нет.

— Вы уверены?

— Дамочка, я же говорил, что ни один человек во всей Вене не сможет выследить меня, если я этого сам не захочу.

Но женщина продолжала смотреть на него с осторожностью, едва ли не подозрительно. Клаус немного смутился и вдруг почувствовал что-то похожее на раздражение. Он сказал правду. Много лет назад, когда он торговал на черном рынке, полиция частенько приставляла к нему шпиков. Но до его поставщиков так и не добралась. Конечно, все это было очень давно, еще во времена оккупации. Но разве Клаус потерял былую сноровку?

Блондинка тем временем немного повеселела.

— Отлично, — сказала она. — Похоже, все идет как надо. Сюда вы придете завтра утром, а к полудню отправитесь на встречу с русскими.

— Договорились.

— И постарайтесь не слишком напиваться. Завтра очень важный день.

— Капли в рот не возьму, клянусь, — заверил Клаус. — Прямо отсюда пойду домой.

— И вернетесь завтра в девять часов.

— Зачем так рано? Свидание назначено на двенадцать.

— В девять часов, — твердо повторила блондинка. — Возможно, планы придется менять на ходу.

— Хорошо.

— А когда все закончится, получите пять сотен долларов.

Клаус кивнул. Он вдруг вспомнил о тех иностранцах из бара. Полицейские они, что ли? Нет, это вряд ли. Иначе бы его давно арестовали. С женщиной своими опасениями он предпочел не делиться. Если ей станет известно, что Клаус повел себя неосмотрительно, может, ему никогда не видать пяти сотен американских долларов. К тому же не его это вина. Ей не следовало выдавать ему деньги вперед.

Блондинка подошла к окну и осмотрела улицу через щель между шторами.

— Кажется, никого нет.

— Ну, естественно! — сказал Клаус.

Он был в безопасности; иностранцы, очевидно, пошли своей дорогой.

Дэйн удалялся от дома быстро и бесшумно — тень, скользящая в тени. Внезапно включились прожекторы. Но там, куда не достигали их слепящие лучи, тьма казалась еще непрогляднее. И Дэйн не преминул этим воспользоваться. За спиной послышался собачий лай и тяжелый топот: охранники высыпали в парк и растворились в темноте. Метрах в пятидесяти от виллы начиналась роща; немного дальше виднелись заграждения из колючей проволоки.

Дэйн уже почти добежал до рощи, когда появился первый доберман. Беглец остановился, целясь из «беретты», переданной ему Бардиевым. Но потом передумал и засунул пистолет за пояс. Выстрелы неминуемо привлекут внимание охранников. И тогда ему ни за что не добраться до проволоки.

Собака бросилась на него — черный силуэт на сером фоне. Дэйн укрылся за стволом дерева, не давая зверю возможности разбежаться как следует. Когда-то давно его учили обороняться от полицейских псов. Теперь оставалось надеяться, что эта наука не выветрилась из памяти. Доберман обогнул дерево и прыгнул. Прислонившись спиной к стволу, Дэйн одновременно выбросил вперед обе ноги. От страшного удара взвившаяся в воздух бестия камнем рухнула на землю. Дэйн немедленно бросился на пса, схватил его за задние и передние лапы и сломал позвоночник о колено. Потом перебросил труп через плечо и побежал к роще. По руке Дэйна стекала кровь, и второму доберману оставалось только идти по следу.

Собака — на сей раз сука — настигла Дэйна почти сразу же. Она была мельче самца и намного быстрее. В лунном свете псина выглядела тонкой зловещей стрелой, скользящей над самой землей. Дэйн швырнул труп самца прямо перед ней. На долю секунды собака замешкалась: Дэйну хватило этого мгновения, чтобы оглушить ее рукояткой пистолета. Второй удар по затылку добермана прикончил его.

Дэйн снова бросился бежать, на сей раз отягощенный двумя трупами. Схватка с собаками не прошла незамеченной — впрочем, на это рассчитывать и не приходилось. Лучи прожекторов рыскали в темноте прямо за его спиной. Где-то в роще перекрикивались охранники. Но Дэйн как мог быстро продвигался вперед и вскоре достиг высокой ограды, окружавшей виллу.

Электрифицированные провода негромко гудели в темноте. Ограда высотой около трех метров состояла из шести рядов колючей проволоки с керамическими изоляторами, расположенными на равном удалении друг от друга. Освещенная призрачным лунным светом колючая проволока, казалось, давно поджидала Дэйна. Шаги охранников за спиной приближались.

Дэйн наугад выстрелил в темноту. Потом засунул «беретту» за пояс, ухватил труп одной из собак и швырнул его на верхний ряд проволоки. Труп животного повис, зацепившись за шипы. Посыпались искры; в воздухе разнесся удушливый запах горелого мяса.

Дэйн разбежался, прыгнул и, цепляясь за труп собаки, перелез через проволоку. Он тяжело рухнул на землю, больно ударившись плечом, и некоторое время лежал неподвижно, массируя ушибленную руку.

По ту сторону ограды из парка бежали люди. Они заметили голубоватое свечение и сноп искр и теперь рассчитывали увидеть мертвого беглеца, дотлевающего на колючей проволоке. Дэйн вытащил пистолет и стал ждать. Лучи прожекторов, скользившие вдоль ограды, вскоре высветили обгорелый труп добермана. Луна на секунду вынырнула из-за туч, и Дэйн увидел лицо Зеттнера. Взяв пистолет обеими руками, Дэйн выстрелил. И тут же понял, что промахнулся. Автоматная очередь взрыла землю совсем рядом. Дэйн отполз назад и притаился за небольшим холмиком, дожидаясь, пока над головой перестанут свистеть пули.

Он уже почти собрался вернуться к ограде и предпринять новую попытку прикончить Зеттнера, но в последний момент решил не рисковать. События развивались так стремительно, что возможность сдержать данное Бардиеву обещание наверняка представится еще не раз. И все же, пробираясь через поле к грунтовой дороге, Дэйн чувствовал себя немного виноватым.

Глава 19

Растянувшись на кровати, сплетя пальцы на затылке, Карлос внимательно рассматривал облупившийся потолок. Тело Карлоса отдыхало, потому что он принудил его к этому, но на душе было неспокойно. Кажется, провал близок. Продать секреты никак не получается. А первоначальный план выглядел таким простым и надежным. Он бы и теперь не смог придумать ничего лучшего. Под давлением обстоятельств, вынудивших Карлоса импровизировать, план пришлось менять на ходу. Теперь Карлос понимал, почему большинство людей никогда не становятся богатыми: чтобы разбогатеть, надо проделать слишком много ужасных вещей.

— Уже почти полдень, — подала голос Анна.

— Знаю.

— А Клауса до сих пор нет.

— И это знаю.

Анна в три шага пересекла комнату и уселась на кровать к Карлосу. Ее лицо оставалось спокойным, но Карлос прекрасно знал, что она боится. Уж в этом-то он разбирался. Ему часто приходилось видеть, как люди боятся, он видел людей, которых ужас парализовал так же внезапно, как приступ лихорадки. Существует много типов и разновидностей страха, но Анна испытывала наихудший из всех. Такой страх зарождается в человеке еще до того, как что-то в действительности начинает ему угрожать, и исчезает, только уничтожив у жертвы всякую способность к сопротивлению. Страх Анны раздражал Карлоса. Он боялся, что и сам заразится им.

Карлос вскочил с кровати.

— Клаус не идет. Придется отправляться самому.

Анна яростно замотала головой.

— И все же другого выхода нет. Не стоило нам связываться с Клаусом, не стоило. Пьяницам нельзя доверять. Наверное, где-нибудь уснул.

— А может, он испугался?

— Заткнись, — цыкнул Карлос.

Он наклонился и вытянул из-под матраса дешевенькую папку, которую купил накануне. Анна протянула руку и сжала его запястье с поразительной силой.

— Не ходи, — прошептала она.

Карлос осторожно попытался высвободиться.

— Надо идти.

— Подожди еще четверть часика.

— Он не придет.

— Тогда и ты не ходи. Не сегодня. Потом что-нибудь придумаем.

— Нет. Нам не хватит денег, чтобы начать все по новой.

— Тогда укради.

Немного опешив, Карлос пристально посмотрел на подругу.

— Ты вроде не хотела, чтобы я воровал?

— Мне все равно, что ты делаешь. Лишь бы был жив.

Он раздраженно тряхнул головой. Такие вещи могут говорить только женщины. Мужчина бы постыдился.

Карлос грубо выдернул руку.

— Ты уходишь?

Он кивнул.

— Дай я тебя поцелую.

Карлос отрицательно покачал головой. Целоваться перед делом нельзя — это приносит несчастье. Он взял Анну за плечи и с улыбкой обнял. Секунду спустя женщина улыбнулась в ответ. Карлос с приязнью осмотрел комнату. Странное дело, он чувствовал себя здесь как дома.

— Вернусь через час. Не переживай.

Очутившись снаружи, на залитой солнцем улице, он обрел уверенность в своих силах, сомнения исчезли, остались в убогой квартирке на втором этаже… Но увидеть Клауса все равно бы не помешало. Вряд ли человек может напиться или струхнуть до такой степени, чтобы отказаться от пяти сотен долларов за один час работы.

В дверь негромко постучали. Сюзан Беллоуз открыла и увидела на пороге улыбающегося Дэйна. Первым чувством женщины было невероятное облегчение. Живой!.. Она не верила своим глазам. Сюзан почти свыклась с мыслью о том, что Дэйн погиб на этом жутком Восточном вокзале, населенном призраками! Но вот он сидит рядом, разговаривает и пьет скотч с содовой.

Дэйн рассказывал о своем побеге, а Сюзан со странным чувством рассматривала его подвижное лицо, выглядевшее таким юным. На детали рассказа она внимания не обращала, точно так же, как не обращала внимания на болтовню бывшего мужа Чарльза о войне. Такие темы интересны только мужчинам. Видимо, разговоры о перестрелках и мифических побегах позволяют им чувствовать себя более мужественными. Хотя, видит бог, Чарльзу и Столетней войны для этого мало!

Сюзан смотрела на Дэйна с демонстративным равнодушием. Его губы шевелились, руки жестикулировали. Она чувствовала материнскую нежность к этому человеку. И, недовольная собой, попыталась оценить его анатомически бесстрастным взглядом.

Она увидела тридцатилетнего американца приятной наружности, худощавого, в сексуальном плане привлекательного, но с некоторых точек зрения удивительно нестабильного. Дэйн, например, никогда не говорил с ней о музыке или литературе — очевидно, искусство его не интересовало. Казалось, ни семьи, ни друзей у него нет. Будто его дом — везде и нигде одновременно. Возможно, это было связано со странным качеством некоторых мужчин с головой уходить в работу и забывать обо всем остальном… Взять, например, ее бывшего мужа. Чарльз и в самом деле не мог думать ни о чем, кроме физики. Даже по ночам ему снились элементарные частицы и силовые линии.

Наверное, что-то отразилось на лице Сюзан, и Дэйн поинтересовался, все ли с ней в порядке.

— Все отлично. Еще виски?

— Не сейчас.

— Что ты намерен предпринять?

— Мне по-прежнему нужен похититель.

— А как же русские друзья?

— Они, вероятно, где-то неподалеку.

— И все так же хотят убить тебя?

Дэйн кивнул.

— Ребячество все это! — вдруг воскликнула Сюзан. — Прямо как дети, играете в войну!

— Ты в самом деле так полагаешь?

— Конечно.

У Сюзан внезапно возникло неприятное чувство, что она рассуждает о вещах, в которых ничего не смыслит.

— А почему ты пришла к такому выводу?

— Да посмотри на себя со стороны! Бегаешь через всю Европу, становишься попеременно то дичью, то охотником, на ходу стреляешь и прячешься от пуль! Просто водевиль какой-то!

— А что я, по-твоему, должен делать?

— Что-нибудь более разумное!

— В каком смысле?

— Меня это не касается. Разбирайся сам.

— Если бы я мог придумать лучший способ для достижения цели, поверь, я не преминул бы им воспользоваться.

— Да неужели? Без какого-нибудь жуткого револьвера ты вообще не знал бы, куда деться! — Сюзан с ужасом прислушивалась к звукам собственного голоса, сознавая, что ведет себя как неразумное дитя. Но остановиться уже не могла. — Без этого вашего шпионского снаряжения ты чувствовал бы себя совершенно голым!

— Вовсе нет. С чего ты взяла?

— Ладно! Проехали, — устало бросила Сюзан.

— Поговорим об этом позже. Пока необходимо отыскать похитителя.

— Это твое дело, но уж никак не мое.

Дэйн вопросительно взглянул на женщину. И тут Сюзан с радостью поняла, что сумела наконец изумить его. В первый раз за все это время Дэйн, похоже, потерял уверенность в себе.

— Что ты хочешь сказать?

— Что с меня довольно! Что мне до смерти надоели эти безумные гонки за таинственными документами! Что все это слишком глупо…

— Заставить тебя я не могу…

— Конечно, не можешь. — Теперь Сюзан ненавидела Дэйна: он говорил именно то, чего говорить не следовало. — Я отправляюсь на юг, в Италию или в Грецию. Соскучилась по солнцу.

Дэйн наклонил голову.

— Ты согласишься дать показания, если мы поймаем этого типа?

— Да, полагаю.

Все было сказано. Дэйн опорожнил свой стакан и ушел, пожелав Сюзан счастливого пути. Она злилась на американца за полное отсутствие интуиции — и на саму себя за идиотскую привычку разрушать все, чем хочется обладать. Как это началось? Почему она так поступила? Еще одна загадка для нью-йоркского психоаналитика!

Был уже полдень. Дэйн остановил такси и поехал в новое здание на Шварценбергплатц, где располагался штаб разведывательных служб. Здесь его уже поджидал специальный агент по фамилии Хэйнс. Он предоставил Дэйну в распоряжение все новейшие данные о похитителе, тщательно выверенные и классифицированные по датам и версиям. Дэйн скинул куртку и принялся за работу.

Утрата американских планов в большей или меньшей степени затрагивала интересы всех стран НАТО; посему каждая из них выделила своих людей для расследования дела. Рапорты этих агентов часто выглядели довольно живописно, но не содержали никаких существенных деталей. Слухи касательно пребывания похитителя в Бейруте, Риме и Афинах тщательно проверили службы ЦРУ. До сих пор не подтвердился ни один из них. Второе управление ЦРУ вместе с французскими и западногерманскими коллегами шло теперь по новому следу: похитителя якобы видели и даже ранили в Стамбуле. Результаты расследования еще не поступили, но перспективы все равно не обнадеживали. В рапорте британского агента утверждалось, что человека, подходящего под описание похитителя, засекли в Гонконге. Эту версию сразу отвергли как маловероятную. Предприняли попытку следить за советскими агентами в Вене, но ничего не вышло — в австрийской столице слишком много советских и западных агентов знали друг друга в лицо.

Около часа Дэйн внимательно изучал эту аккуратно подшитую коллекцию надежд, мечтаний и гипотез, а потом вернул ее Хэйнсу. И уже совсем собрался уходить, когда сообщили, что полковник Нестер из Второго управления вызывает его к себе.

Нестер выглядел унылым, едва ли не подавленным. Памятуя о последнем разговоре с ним, Дэйн поинтересовался, связывался ли полковник с Вашингтоном.

— Связывался, — ответил Нестер. — Должен заметить, не для того, чтобы жаловаться на вас. Просто хотел получить более четкие инструкции.

— И как, получили?

— Мне приказано во что бы то ни стало вернуть документы. Их необходимо отыскать. Мне также приказано во всем сотрудничать с вами.

— Весьма любезно с их стороны.

— У вас влиятельные друзья в Вашингтоне, — сумрачно заметил Нестер. — Жаль, что я не могу похвалиться такими связями. Но проблема не в этом. Вашингтон заявляет, что чертовы документы необходимо вернуть любым способом. Там, кажется, не отдают себе отчета в том, что все не так легко, как кажется со стороны.

Дэйн кивнул, про себя отметив, что присутствует при метаморфозе бравого вояки в осторожного чиновника разведслужбы.

— Есть у вас какие-нибудь предложения? — осведомился Нестер.

— Никаких.

— У меня тоже. Пусть меня повесят, если я знаю, что делать!

— Ждать. Пока ничего другого не остается.

— Полагаю, вы правы, — неуверенно согласился Нестер. Он встал и принялся неторопливо мерить комнату шагами. — Дэйн, вы ведь служили в армии?

— В управлении стратегических служб.

— Ну, все равно армейское подразделение… — Нестер вышагивал по комнате, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Знаете, пожалуй, когда это дело закончится, я попрошу перевода в пехотные войска.

— Почему?

— Мне иногда кажется, что я здесь не на своем месте.

— Полагаю, вы ошибаетесь.

Полковник Нестер остановился.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хотите находиться там, где сражаются. А в наше время самые жаркие битвы происходят именно на тайном фронте.

Нестер поразмыслил, потом вздохнул:

— Это совершенно точно. Но я верил, что смогу хорошо поработать во Втором управлении: провести реорганизацию, дать новый импульс… Честно говоря, теперь прямо и не знаю…

— Все это необходимо, — согласился Дэйн. — Только без терпения и гибкости не обойтись.

— Вот это уж не мои сильные стороны.

— Почему вы так уверены? Ваше начальство, очевидно, все взвесило, прежде чем доверить вам этот пост.

Тут Нестер впервые за все время ухмыльнулся.

— Дэйн, как же вы плохо знаете армию!.. Впрочем, поживем — увидим. Чем намерены заняться?

— Вернусь в гостиницу и стану ждать дальнейшего развития событий.

Полковник Нестер не рассвирепел — верный признак хорошей способности к адаптации.

— М-да, — буркнул он, немного помолчав. — Вероятно, это лучшее, что можно сделать.

Глава 20

Пройдя по Вольфишгассе, Карлос остановился у Оперы, крепко прижав к телу картонную папку. Неподалеку притормозил туристический автобус. Высокий худой человек с печальными глазами что-то объяснял группе иностранцев. Обогнув экскурсантов, Карлос подошел к светящейся пасти, изрыгающей людей на большую механическую лестницу. Табличка над входом гласила: «Опернпассаж». Карлос спустился вниз и внимательно осмотрелся по сторонам.

Это место для встречи он выбрал сам: шесть выходов и огромный круглый ресторан в самом центре. Вдоль стен — куча киосков и лотков. Такое впечатление, что здесь всегда полно народу. Довольно плохо зная Вену, Карлос решил, что лучше и надежнее места для встречи не найти.

Карлос обошел вокруг ресторана, отражаясь в его огромных, почти полностью зеркальных стенах. Теперь он уже жалел, что не назначил встречу снаружи, на свежем воздухе, в каком-нибудь парке, например. Хотя это могло оказаться опасным. Лучше все-таки переговорить о деле здесь, в подземном сооружении, где всегда толчется столько народа, что почти не продохнуть. А закончив с делами, Карлос всю жизнь сможет дышать своим собственным воздухом на своей земле.

Человек, с которым предстояло встретиться, уже пришел — сидел за маленьким столиком в ресторане, с белой гвоздикой в петлице, как и договаривались. Молодой, красивый, с бледной кожей, правильными чертами лица и темным галстуком, он походил на служащего похоронного бюро. Рядом с ним за столиком сидел еще один человек — пожилой мужчина с круглым добродушным лицом. О том, что русских будет двое, тоже условились заранее. Пожилой держал в руках небольшую дорожную сумку. Пока все шло нормально, если не считать исчезновения проклятого пьяницы Клауса.

Карлос оглядел соседние столики. Двое совсем молодых парней и одна девушка о чем-то болтали, смакуя кофе. Сразу за ними сидел бородатый парень с рюкзаком за плечами. Он, казалось, задремал перед кружкой с пивом. С другой стороны сидели еще двое, оба читали газеты. Один походил на шофера грузовика. Второй — хорошо одетый человек в летах — держал на коленях зонтик.

Все выглядело вполне нормальным. Карлос вошел в ресторан и сел напротив человека с белой гвоздикой.

— Здесь не занято? — спросил Карлос.

— В ближайшие полчаса нет, — ответили ему.

Все точно. Анна рассказала Карлосу о системе паролей, и он решил, что без паролей никак не обойтись. Впрочем, он и без того знал, что не ошибся.

Подошла официантка, и русские заказали кофе. Карлос последовал их примеру. Он с удивлением заметил, что сердце у него едва не выскакивает из груди. Его соседи сохраняли спокойный и немного печальный вид, как и подобает представителям великой державы. Вероятно, им часто приходится покупать секреты, так что для них это дело вполне обычное!

У Карлоса крепла уверенность, что все пройдет гладко. Серьезные люди либо дают согласие, либо сразу отказываются. Эти русские наверняка слишком высокопоставленные чины, чтобы пытаться украсть у него документы. Но если они все же попытаются, пусть пеняют на себя…

— Вы принесли документы? — спросил молодой с гвоздикой.

Карлос наклонил голову.

— Деньги? — поинтересовался он в свою очередь.

— Вот здесь.

Пожилой человек похлопал по дорожной сумке. Карлос сразу же решил, что этот тип ему не нравится. Он явно не воспринимал происходящее всерьез, в отличие от своего коллеги с белой гвоздикой.

— Проводим обмен?

— Да, — выдохнул Карлос.

Он протянул свою папку для бумаг через стол, получил взамен дорожную сумку. И немедленно открыл ее. Внутри оказался ворох газетных обрезков.

Молодой человек с гвоздикой бросал на Карлоса яростные взгляды. Раскрыв папку и убедившись, что, кроме листков белой бумаги, внутри ничего нет, он положил ее на стол. Его коллега широко улыбался.

— Что это значит? — спросил молодой человек с искренним негодованием.

Карлос пожал плечами:

— Я не принес документы, вы не принесли деньги.

Молодой человек попытался совладать с собой:

— Казалось бы, вполне очевидно, что мы должны посмотреть документы, прежде чем заплатить за них. Что помешает вам бежать с деньгами, ничего не оставив взамен?

— Да, об этом я и сам размышлял, — грустно признался Карлос.

Теперь он уповал только на чудо. Как же сложно обделывать дела, когда никто никому не доверяет!

— Деньги у моего друга при себе. Мы по-прежнему готовы вам заплатить. Где документы?

Карлос широко улыбнулся:

— В надежном месте.

— Они при вас?

— Нет, конечно. Заплатите, и я принесу вам бумаги.

Молодой человек покачал головой:

— Почему мы должны вам верить?

— Другого выхода нет, — сказал Карлос. — Вы — представители могущественной державы. У вас много солдат, много связей в разных частях света. А у меня есть только я. Так что, если хотите получить бумаги, придется вам мне поверить. Обещаю, что как только вы заплатите…

Карлос вслед за молодым человеком опустил глаза. И увидел, что пожилой мужчина, не переставая улыбаться, положил на колени маленький пистолет. Ствол оружия выглядел как-то странно.

— Это глушитель, — пояснил молодой. — Так что давайте без глупостей. Мы готовы стрелять.

Карлос посмотрел на улыбающегося человека. Да, он явно был готов стрелять.

— Раздастся тихий щелчок, — продолжал молодой. — Вы почувствуете боль в животе и согнетесь пополам. А мы, ваши заботливые друзья, поможем вам выйти из ресторана. Видите, как все просто?

— Да, — отозвался Карлос.

— Так вы скажете, где спрятаны документы?

— А если скажу, вы заплатите?

— Разумеется.

Карлос прекрасно понимал, что это ложь. Он обреченно тряхнул головой.

— Выходит, придется довериться вам.

— Где документы?

— Я вас отведу.

Это предложение как будто не понравилось человеку с пистолетом. Он собрался что-то сказать, но его спутник отрицательно покачал головой. Они встали из-за стола. Пожилой мужчина прикрыл пистолет складками плаща, молодой с гвоздикой расплатился, и троица направилась к выходу. Не успели они дойти до двери, как внезапно проснулся бородач с рюкзаком.

Карлос вдруг остановился:

— Я забыл папку.

— Она вам не понадобится.

— Понадобится. Без нее я не смогу найти то место, где спрятал бумаги.

Пока они размышляли, Карлос развернулся, подошел к столику и забрал свою папку.

— Спасибо, — сказал он.

Нож, спрятанный в рукаве, скользнул ему в ладонь. Карлос с разворота бросил его в человека с пистолетом, целясь в сердце.

Но русский проявил чудеса ловкости. Он отпрянул в сторону еще до того, как Карлос успел разогнуться после броска. Нож угодил мужчине в самую середину левого плеча, слишком высоко, чтобы серьезно ранить. Карлос пронесся мимо людей, застывших у выхода из ресторана, и побежал к ближайшему эскалатору. Где-то позади истошно завопила женщина. Но Карлос уже добрался до верха металлической лестницы и вскоре растворился в толпе на Опернринг.

Полицейский прибыл на место преступления со всей возможной поспешностью. По счастью, он успел вовремя, потому как иностранцы, с каким-то болезненным упорством старавшиеся не привлекать к себе внимания, едва не ушли из ресторана. Сначала они даже не хотели подавать жалобу. Но, как объяснил им патрульный, покушение на убийство средь бела дня в самом центре Вены — слишком серьезное дело, чтобы так просто о нем забыть. Человек, способный на подобные поступки, очевидно, чрезвычайно опасен. Так что в интересах общественности необходимо тщательно записать показания всех присутствовавших при инциденте.

Иностранцы — русские, как выяснил полицейский, — немедленно согласились с его точкой зрения. Но, возможно, в России дела такого рода решаются как-то по-другому, поскольку они во что бы то ни стало хотели ограничиться кратким заявлением и отправиться по своим делам. Естественно, так просто уйти им не удалось.

Патрульный приступил к делу с неторопливой тщательностью. Он записал имена и адреса русских, внимательно изучил их документы и только после этого попросил рассказать о случившемся.

Заговорил тот, что постарше, мистер Бардиев. Прижимая к плечу окровавленный платок, он рассказал о том, что некий человек попросил разрешения занять свободное место за их столиком. Они согласились. Человек уселся и почти сразу же стал к ним приставать.

— Без всяких поводов? — спросил полицейский.

— Совершенно! — ответил Бардиев. — По-моему, у него не все в порядке с головой. Он начал спорить о политике.

— А затем?

— Мы собрались уходить. О политике нам разговаривать не хотелось… Этот тип пробормотал несколько ругательств. А потом неожиданно бросил нож.

Бардиев протянул полицейскому кинжал с костяной ручкой.

— Вам не следовало его трогать, мистер, — заметил полицейский. — Может, мы нашли бы отпечатки пальцев на ручке.

— Простите, но я не слишком уверенно себя чувствовал с этой штуковиной в плече.

— О, разумеется! Приношу свои извинения. — Полицейский быстро нацарапал что-то у себя в блокноте. — Не потрудитесь ли описать внешность преступника?

— Среднего роста, темноволосый, загорелый. Усы…

— Нет, никаких усов, — вмешалась американка из толпы зевак. Сжимая обеими руками сумочку, она возбужденно подалась вперед. — Я все-все видела, это я закричала!

— Вы разглядели лицо этого человека?

— Безусловно. Он едва не сбил меня с ног.

— Ну и как же он выглядел?

— Безусый, маленького роста…

— Глупо, — процедил Зеттнер. — Мы сидели за одним столом с этим типом. Он носит усы.

— Нет, не носит! — настаивала женщина.

Из толпы вышел молодой человек с рюкзаком за плечами.

— Я его тоже видел. Я сидел за соседним столиком.

— Были у него усы?

— О, конечно! И я бы сказал, что он гораздо выше среднего роста.

— Да вы, наверное, плохо его рассмотрели, — пробормотала женщина.

— Еще свидетели есть? — спросил полицейский.

Никто не отозвался. Старый господин с аккуратно свернутым зонтиком кашлянул, но промолчал.

— Отлично, — сказал полицейский. — Вы четверо сейчас отправитесь со мной в участок, где сделаете подробное заявление.

Женщина негодующе воскликнула:

— Но я уже сделала свое заявление!

— Вот именно, — поддержал ее Бардиев. — Нам и в самом деле нечего добавить к сказанному.

— Сожалею, но таков закон, — сообщил патрульный. — Необходимо иметь официально заверенное и застенографированное заявление, подписанное всеми свидетелями. Послушайте, вы же не хотите, в конце концов, чтобы этот опасный тип разгуливал на свободе?

— Конечно же, нет, — подтвердил Бардиев. — Как только мне сделают перевязку, мы обязательно зайдем в участок.

— Вам придется доверить свою рану заботам полицейского врача.

— Зачем? У нас в посольстве прекрасный врач.

— Но ваше посольство довольно далеко, а полицейский участок всего в ста метрах.

— Господин полицейский, — вмешался Зеттнер, — я приеду в участок через два часа. Но прежде мне нужно закончить одно крайне важное дело.

— Мне тоже, — сообщил человек с рюкзаком.

Полицейский помотал головой. Он давно привык к такому поведению свидетелей.

— Нет. В участок придется проследовать немедленно. Это отнимет у вас не больше часа.

— Часа вполне хватит, чтобы расстроить мои планы, — озабоченно пробормотал Зеттнер, обращаясь как будто к самому себе.

В зал вошли еще трое полицейских.

— Полагаю, все как-нибудь уладится, — вздохнул Бардиев, смирясь с неизбежным. — И вообще было бы странно, если бы мы отказались от официального заявления.

— Совершенно верно, — согласился полицейский. — К тому же не исключено, что мы управимся и быстрее, чем за час.

С этими словами он повел четверых свидетелей к выходу. Пожилой господин с зонтиком несколько секунд смотрел вслед процессии, потом направился в противоположную сторону. Толпа начала расходиться.

Глава 21

Почти сразу же с обеих сторон Опернринг послышалось завывание полицейских сирен. Карлос замедлил шаг, силясь принять вид беспечного зеваки. Метрах в семи перед ним, у выхода из Опернпассажа, показался полицейский и направился в его сторону, вглядываясь в лица прохожих. Карлос повернул назад. И едва не столкнулся с пожилым господином, который держал в руке зонтик и, казалось, высматривал кого-то в толпе. Отойдя от него подальше, Карлос смешался с группой туристов, которые столпились у входа в Оперу и внимали своему гиду.

— Это здание построено в 1778 году, в самом конце правления императрицы Марии-Терезии…

Экскурсию вела коренастая женщина средних лет со строгим желтоватым лицом, в туфлях на платформе и с потрепанной шляпкой на голове. Туристы принялись щелкать фотоаппаратами. «Роллексы» и «лейки» сверкали линзами в лучах показавшегося из-за туч солнца. Карлос протиснулся поближе к центру группы.

Рядом с ним оказался мужчина в велюровой куртке с рубчиками. Два фотоаппарата, висящие на шее, и аккуратно подстриженные усики выдавали в нем американца. Его сопровождала жена — симпатичное существо с мягким безвольным лицом, — которая неотрывно смотрела на здание Оперы, время от времени хлопая глазами под толстыми стеклами очков.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил мужчина у Карлоса.

— Очень красиво, — ответил тот.

— Вам не нравится?

— Да я не особенно разбираюсь.

— А я вот разбираюсь, — раздраженно заявил мужчина. — И могу вас заверить, что эту дрянь даже не стоит фотографировать!

— Минуточку, дамы и господа! — завопила женщина-гид. — Прошу вашего внимания!

Все подняли головы.

— Сожалею, но к нашей группе присоединились несколько посторонних. Я вынуждена попросить их удалиться.

Карлос не шевельнулся. Через несколько секунд двое мужчин и женщина отошли в сторону.

— Спасибо, — сказала гид. — Я настаивала на этом только потому, что членам нашей группы не всегда хорошо слышно из-за толчеи. Вы мне заплатили, вы и имеете право меня слушать. Теперь мы вернемся в автобус. Следующую остановку сделаем у собора Святого Этьена.

Карлос вместе с остальными двинулся к автобусу. Встав у самых дверей, гид наблюдала за тем, как туристы поднимаются по ступенькам. С замиранием сердца Карлос прошел мимо нее. Он поднимался последним, а в автобусе еще оставались пустыми больше половины мест. Гид не обратила на Карлоса никакого внимания. Она взяла предложенную шофером сигарету и о чем-то заговорила с ним по-немецки.

— Вовсю старается, лишь бы доказать, что мы не напрасно потратили деньги, — заметил мужчина в куртке с рубчиками.

— Да уж, — промямлил Карлос.

— А вы из какой части Южной Америки? — спросил мужчина на правильном испанском.

Автобус тронулся.

— Из Боливии.

— Так я и думал! — воскликнул мужчина и торжествующе толкнул свою жену локтем. — Я ведь тебе сказал: Боливия или Перу. Такой акцент.

— Вы что, специалист по языкам? — поинтересовался Карлос.

— Ну уж нет! Я инженер. Просто три года провел в Южной Америке. Мне довольно тяжело давался испанский, не говоря уже о диалектах…

— А я довольно долго жил в Африке, — произнес Карлос, не зная, что сказать.

— Вот как? В какой части? Я и сам там жил некоторое время.

Карлос почувствовал, что пол уплывает из-под ног.

— Занзибар, — бросил он наугад.

— Никогда не бывал на востоке континента, — признался инженер. — Ну и как страна?

— Жарко. И грязно.

— Да, — грустно согласился инженер. — Так я и думал.

С этими словами он откинулся на спинку кресла. Гид перечисляла памятники, встречавшиеся по дороге. Карлос смотрел по сторонам, пытаясь понять, в каком направлении движется автобус. Позже ему представилась возможность посмотреть на карту Вены, где инженер-американец отметил все точки экскурсии. Маршрут вполне устраивал Карлоса. Он попрощается с группой на Мариахилф, то есть всего лишь в нескольких сотнях метров от нужного ему места. Закончив с делами, подастся на юго-восток, в сторону Турции. Удалось же ему убежать от русских, американцев и австрийцев в первые часы опасности. Теперь Карлос был убежден, что, если принимать определенные меры предосторожности, его никогда не найдут. Жизнь снова начинала казаться прекрасной.

У Сюзан Беллоуз были друзья повсюду, но, как назло, все венские знакомые сейчас находились в разъездах. Однако Сюзан знала, куда пойти, чтобы обзавестись новыми друзьями. В баре по соседству с конторой «Америкэн Экспресс» она разговорилась с любезным, хотя и несколько вялым американцем по имени Джеймс Блэйк. Блэйк торговал антиквариатом и в очередной раз прочесывал Европу, но на сей раз нашел мало стоящих вещей. По-настоящему красивая мебель исчезла с рынка уже несколько лет назад, да и картины попадаются гораздо реже. В лучшем случае осталась куча второсортного барахла, интересного с коммерческой, но не с эстетической точки зрения.

Блэйк оказался весьма посредственным собеседником, но все же помог Сюзан скоротать несколько часов. Они вышли из бара и неторопливо направились по дороге к собору. Блэйк рассказывал о встречающихся по пути памятниках архитектуры с видом человека, проходящего мимо стеллажей в супермаркете. Он порядком устал от Вены, а американское посольство почему-то отказало ему в венгерской визе.

— А это что такое? — осведомилась Сюзан.

— Святой Этьен. Витражи считаются одними из лучших в Европе.

Они прошли мимо туристических групп, толпившихся у входа в собор. Сюзан угнетал вид этих бестолковых людей, тщащихся узнать хоть понемножечку, но обо всем. Впрочем, чем еще здесь заниматься? Осматривать памятники — отвратительное времяпровождение, но именно для этого и существует Европа. Вот вам неизбежная дань уважения к «культурным традициям»: таскайся, не жалея сил, по бесконечным коридорам Прадо, Лувра, Королевской академии, тусклым взором обводя картины на стенах… Куда как интереснее общаться с местными жителями! С другой стороны, зачем, черт возьми, с ними общаться?! Здешние горожане еще хуже, чем их культура! Маленькие нервные чудовища, самодовольные, лелеющие свою застекленную Европу. «Как вам нравится наша живопись, наша музыка, наша самобытная архитектура?» Нет, с местными жителями Сюзан общаться не собиралась! Она всегда находила в них лишь искаженные отражения самой себя.

— В чем дело? — спросил Блэйк.

Сюзан резко остановилась.

В толпе туристов она заметила маленького человечка с всклокоченными черными волосами. Хотя он довольно быстро повернулся к Сюзан спиной, она успела понять, что где-то уже видела это лицо.

— Если это ваш знакомый, — сказал до тошноты правильный Блэйк, — полагаю, уместно с ним поздороваться.

Туристы начали заходить в собор.

— Пустяки, — отмахнулась Сюзан. — Куда пойдем?

— Здесь неподалеку есть очень милый бар. А кстати, вы сегодня вечером свободны?

— Как ветер.

Последний турист исчез за бронзовыми воротами собора. Маленький человечек зашел внутрь вместе с остальными. Сюзан не могла бы утверждать с точностью, что именно его она видела в Лондоне.

— Ну что, идем? — спросил Блэйк.

— Безусловно.

Глава 22

— Вы в этом уверены? — спросила женщина.

— Конечно, сударыня, — улыбнулся Бардиев.

Зеттнер сухо кивнул, а бородатый молодой человек спросил:

— Вы и теперь не припоминаете, мадам? У этого типа совершенно точно были усы.

Женщина повернулась спиной к остальным трем свидетелям. Они внимательно смотрели на нее, так же, как и полицейские из участка. Сержант патрульной службы за широким столом, заваленным бумагами, с рассеянным видом изучал потолок, поглаживая усы (у него они тоже имелись).

Когда женщину попросили назвать свою профессию, она ответила: учительница. Она гордилась своей наблюдательностью и отличной памятью. Она часто водила учеников на прогулки в леса Коннектикута и всегда безошибочно показывала им и купену обыкновенную, и разрыв-траву. Пять лет назад, проводя отпуск в Европе, она сделала несколько сотен фотографий и до сих пор без труда могла вспомнить и в мельчайших деталях описать любую из них. Ученики любили ее; зато тупицы из Комиссии по образованию терпеть не могли за рассеянность и эксцентричность. В результате ее зачисление в штат отложили на полгода. Подумать только: лишних шесть месяцев ждать! Но если она будет вести себя осмотрительно, не привлекая ненужного внимания…

Эти двое русских и студент-американец с такой настойчивостью доказывают, что у того типа были усы! Они заблуждаются. И если она не исправит ошибку, опасный псих может остаться на свободе. Но если она продолжит упорствовать, пытаясь переспорить остальных трех свидетелей, ее имя может появиться в завтрашних газетах! И об этой истории узнают в Коннектикуте! Такое ведь не исключено! В прошлом, только из-за привычки до конца отстаивать собственное мнение, учительнице слишком часто приходилось менять места работы. Поэтому теперь, хотя разум и противился этому, она хотела лишь размеренной, спокойной жизни и включения в штат.

— Ну, тогда, наверное, это были совсем незаметные усики, — вздохнула учительница.

Когда идешь на компромисс, поначалу всегда уступаешь лишь чуть-чуть.

— Точно, — подтвердил молодой американец, — я бы сказал: просто черточка над верхней губой.

— Именно так, — согласился Бардиев, а Зеттнер снова коротко кивнул.

— Теперь припоминаете, мадам? — спросил американец.

«Как все просто», — подумалось женщине.

— Да, припоминаю. Боюсь, я немного рассеянна…

— Ну что вы, сударыня! — воскликнул тот из русских, что постарше. — Просто иногда память выкидывает такие номера, что и сам себя не сразу вспомнишь. Я бы, например, тоже забыл про усы, не сядь этот тип за наш столик.

Она благодарно кивнула. Какой очаровательный мужчина! Она всегда знала, что русские — такие же люди, как остальные, особенно если поблизости нет их руководителей.

— Ну, вот и все, — сказал Бардиев сержанту. — Похоже, мы наконец пришли к согласию. Этот человек носит усы. Он среднего роста, а может, и чуть выше среднего…

В памяти учительницы сохранился совсем другой образ, но теперь возражать было поздно.

— …И говорит с акцентом.

— Вы не могли бы определить, с каким? — оживился сержант.

— Без сомнения, с итальянским. Я потому так уверен, что сам несколько лет провел в Италии.

— Вы придерживаетесь такого же мнения? — спросил полицейский у Зеттнера.

— Да. Это итальянец.

— Еще что-нибудь?.. Нет? Отлично. Сударыня, будьте любезны изменить ваше письменное заявление в той части, что касается усов.

Учительница черкнула пару слов на листке бумаги. Трое мужчин подписали свои заявления.

— Возможно, скоро мы арестуем этого парня, — объявил сержант. — Конечно, обещать ничего не могу, но перспективы обнадеживают. — Он передал свидетельские показания помощнику. — А теперь, господин Бардиев, позвольте заняться вашей раной.

Бардиев с улыбкой покачал головой.

— Нет, спасибо. Это всего лишь царапина.

— Но царапина может воспалиться.

— Чуть погодя я продезинфицирую ее йодом.

— Но с нашей стороны было бы непростительно не оказать вам помощь. Кабинет хирурга на этом же этаже, чуть дальше по коридору. Вы обяжете меня лично, если позволите доктору осмотреть ваше плечо.

Бардиев понял, что полицейский опасается, как бы случай в ресторане не повлиял на советско-австрийские отношения. Из этого сержанта мог бы получиться отличный дипломат!

— Мое плечо осмотрит врач в посольстве. Не беспокойтесь. Ни Австрия, ни австрийская полиция не понесут никакой ответственности за случившееся.

Полицейский с признательностью кивнул в ответ. Зато Зеттнер и не пытался скрыть, что не одобряет действий Бардиева.

Сержант обогнул стол, пожал всем свидетелям руки, проводил до дверей участка. Молодой американец, весело попрощавшись с остальными, зашагал к Опернринг. Учительница немного постояла в нерешительности, а потом двинулась в том же направлении. Зеттнер с Бардиевым пошли в противоположную сторону, к площади Марии-Терезии.

— Теперь уже слишком поздно, — просвистел Зеттнер.

— Может быть, и нет. Если остальные поработали на совесть.

— Даже если и так, это ничего не меняет. Чертовы полицейские! Похититель, вероятно, уже на швейцарской границе.

— Воры редко выбирают лучший из вариантов. Надо рассчитывать на их врожденную глупость… Ну же, Зеттнер! Игра еще не проиграна. Нас с вами ждет работа, серьезная работа, которая потребует напряжения всех сил.

Холодные светло-голубые глаза Зеттнера глянули прямо в глаза Бардиеву. Да, впереди серьезная работа, и про личное соперничество лучше пока забыть. В такие минуты, когда их объединяла общая идея, Зеттнер испытывал к Бардиеву едва ли не нежность. Жаль, что старика на следующей неделе отправят в Россию!

Глава 23

Музыкальный автомат играл грустный немецкий вальс. Симпатичный бармен с огромными светлыми усами и в кожаном фартуке принес еще две порции виски. Стены украшали фрески, изображающие эпизоды из оперетт Штрауса. Пепельницы на столах были выполнены в форме избушки дровосека.

Поглощая четвертую порцию виски за день, Сюзан Беллоуз пристально рассматривала своего спутника.

— Что-то не так? — встревожился Блэйк.

— Не нравятся мне ваши руки.

— Руки?

— Совсем безволосые.

Блэйк с нервным смешком потер ладони.

— Еще по стаканчику?

— Хотите меня напоить, а потом трахнуть?

— Да что вы! — воскликнул Блэйк. — Просто мне показалось, что вы с удовольствием выпьете еще.

Он закурил, чтобы чем-нибудь занять руки. Еще в студенческие годы Блэйк раз и навсегда усвоил, что самый надежный и самый быстрый способ убедить девушку переспать — это угостить ее определенной дозой спиртного. Естественно, мужчина не должен забывать и про собственный стакан, чтобы не вызывать подозрений: вроде как пригубляешь яд, убеждая жертву, что он абсолютно безвреден. Впрочем, необходимо внимательно следить и за тем, чтобы не перебрать лишнего, а то в самый ответственный момент окажешься не на высоте. А некоторые вульгарные особы в таких ситуациях становятся невероятно грубыми и пошлыми, подвергая чувствительное самолюбие суровым испытаниям. Блэйк уже давно, хотя и не без некоторой меланхолии, смирился с опасностями, которые неизбежно выпадают на долю любого хладнокровного соблазнителя.

— Я выпью еще, — сказал он. — А вы?

— Давайте, МакДафф. Плесните мне виски своими гладкими руками.

Блэйк, в глубине души оскорбленный, все же нашел в себе силы улыбнуться. Волосы не росли у него и на теле, так что на сей раз, наверное, лучше… Но Сюзан внезапно хлопнула его по плечу и посмотрела прямо в лицо загадочными глазами, полуприкрытыми прядью шелковистых волос.

— Вы, по-моему, отличный парень, Блэйк, — выдохнула она. — Сексуально озабоченный, конечно, но все равно парень что надо. Не то что эти олухи англичане!

— Вот и славненько, — отозвался Блэйк, пригубив виски.

Сюзан покончила с четвертой порцией и тут же принялась за пятую. Но не чувствовала себя ни пьяной, ни даже чуточку влюбленной. Обычно она спала с мужчинами, испытывая интерес и отвращение одновременно, но всегда сохраняя ясность мыслей. Спиртное она использовала в других целях: оно служило удобным предлогом для высвобождения определенных агрессивных эмоций. Психоаналитик неоднократно указывал Сюзан на это, но никаких результатов пока не добился.

— Да, Блэйк, вы как будто человек неплохой…

— Почему бы вам не звать меня просто Джим?

— Да я б таким именем и собаку не назвала! Пейте, Блэйк, а то вы что-то ужасно рассудительны!

Потеряв всякую надежду соблазнить эту женщину, Блэйк одним духом влил в себя сразу полстакана. И тут Сюзан подалась вперед, прижав свою округлую левую грудь к правой руке собеседника.

— Блэйк, а что вы думаете о жизни?

С самым непринужденным видом он переложил стакан в левую руку. Искорка надежды снова начинала тлеть.

— О жизни? Очень сложный вопрос…

— А вы не уходите от ответа. Вы же гуманист, у вас должны, черт возьми, иметься свои соображения на этот счет!

— Ну, разумеется.

Она еще теснее прижалась к его руке. Может, это бессознательный жест?

— О'кей, — настаивала Сюзан. — Так что же вы думаете о жизни?

— Мне представляется, — сообщил Блэйк немного развязно, — что жизнь — это искусство избегать страданий.

— Это и есть ваши мысли о жизни?! Блэйк, я разочарована.

Блэйк вдруг с удивлением заметил, что едва сдерживается, чтобы не расшибить ей нос. Но грудь, предвестница неземного блаженства, по-прежнему лежала на его руке, почти у сгиба локтя.

— Вы не знаете, что такое жизнь? — продолжала Сюзан. — Так я вам объясню. Жизнь — это маленький чернявый человечек, бегущий через всю Европу. Что вы на это скажете?

— Очень интересный образ.

Блэйк положил руку на спинку скамейки. И сантиметр за сантиметром принялся опускать ее на плечо Сюзан, одновременно принимая позу верного товарища.

— Это и есть жизнь, — прошептала Сюзан. — Помните, мужчина, которого мы видели у этой большой церкви…

— Святого Этьена?

— Да. Где, по-вашему, он может сейчас находиться?

— Откуда же мне знать?

Рука Блэйка теперь окончательно легла на плечо Сюзан. Они сидели совсем рядом, бедро к бедру. Учебник идеального соблазнителя, предназначенный для скромных студентов, возник перед мысленным взором Блэйка.

— Поразмыслите, — настаивала Сюзан. — Он приехал вместе с туристами. Где теперь может находиться их автобус? Я вполне серьезно, Блэйк.

Блэйк всегда старался удовлетворять женские капризы. Он призадумался.

— Ну что же… С того времени прошел час. Эти автобусы обычно совершают двухчасовую поездку по городу: Опера, ратуша, Мессеплатц…

— Блэйк, я знаю, что вы великий путешественник. В каком именно месте сейчас находится автобус?

— Вероятно, возле старой церквушки на Мариахилф. По-моему, ее построили сразу после первой осады Вены турками…

Сюзан поднялась.

— Допивайте, мой мальчик…

— Сюзан, мне кажется, не стоит…

Склонившись над столом, она схватила Блэйка за плечо.

— Блэйк, вы и не подозреваете, что судьба всей Европы, нет — всего христианского мира! — находится в наших с вами руках. Я — секретный агент, прикинувшийся пьяницей. Нам необходимо отыскать этого ужасного человечка и проинформировать об этом кого следует. В противном случае я не отвечаю за последствия.

Блэйк расплатился и повел Сюзан к выходу. Она играла в непонятную безумную игру, но он знал по опыту, что большинство женских игр заканчивается в постели.

Блэйк взял такси. И через десять минут, проехав мимо старых гранитных домов Мариахилф, они остановились у церквушки, приземистой и круглой, похожей на сторожевую башню. Церковь располагалась немного в стороне от улицы: от взоров ее почти скрывало огромное новое здание Австрийского музея. Возле церквушки несколько туристов с фотоаппаратами внимательно изучали показания экспонометров. Гид рассказывал о делах давно минувших дней:

— Построенное в 1532 году в честь победы Максимилиана над турецкими ордами, это здание когда-то составляло часть крепостной стены нашего города. Обратите внимание на бойницы…

— Блэйк, — прошептала Сюзан, — вы гений.

— Видите своего знакомого?

Сюзан обошла вокруг группы, не обращая внимания на недовольство невзрачного гида с грустной физиономией. И тут лицо ее вытянулось.

— Его здесь нет!

— Ну, с моей стороны это была всего лишь гипотеза, — заметил Блэйк. — Его группа могла отправиться и в другое место.

— Разумеется! Какая же я дура!

— О, что вы! — запротестовал Блэйк, осторожно кладя руку на плечо Сюзан. — Я уверен…

— Впрочем…

Из церкви выходила еще одна группа туристов во главе с внушительной женщиной в потрепанной шляпе. Сюзан схватила Блэйка за руку.

— Он здесь! Вот он!

Блэйк спокойно кивнул. Этот маленький чернявый человечек его совершенно не волновал. У Сюзан, без сомнения, довольно необычные друзья и весьма странные вкусы.

— Видите? — шептала Сюзан. — Он уходит. Отстает от группы.

— Как я его понимаю!

— Его нельзя терять из виду. Послушайте. Сделайте мне одолжение, сходите к ближайшему телефону-автомату и позвоните Стивену Дэйну. Запомнили? Стивен Дэйн.

— Секундочку…

— Дэйн остановился в гостинице «Эксельсиор». Если его там нет, Второе управление американской разведки наверняка его отыщет.

— Сюзан…

— Скажите ему, где я. Я пойду за этим типом, пусть ищет меня где-нибудь поблизости.

Все это напоминало Блэйку дурацкие розыгрыши в университете: «Сходите к тому старику, он должен дать вам денег».

— Сюзан, — сказал Блэйк, — я и не подумаю никому звонить. Вам не кажется, что шутка слишком затянулась?

— Мы теряем время. Он может снова исчезнуть!

— Сюзан, вы меня слышали?

Она повернулась и взяла его за рукав куртки.

— Блэйк, ради меня, пожалуйста… Клянусь, это не шутка. Этот человек на самом деле преступник!

Блэйк заколебался.

— Если это глупый розыгрыш…

— Спасибо, Блэйк. Стивен Дэйн, гостиница «Эксельсиор». С вами мы встретимся сегодня вечером в «Венгерском кабачке». Часов в девять.

И Сюзан заспешила вслед за маленьким человечком. Блэйк, глубоко засунув руки в карманы брюк, остался стоять перед церковью. Почему ему так везет на подобных женщин? Что из всего этого выйдет? Сегодня вечером в «Венгерском кабачке»… Да, надежда еще была. Он может и позвонить этому мужчине, как будто речь идет о шутке. Как там его зовут? Кто-то из гостиницы «Эксельсиор»…

Блэйк медленно пошел прочь от церкви.

Глава 24

В Вене полно церквей. Карлосу подумалось, что эта, у Мариахилф, похожа на тюрьму. Когда группа вышла во двор, вымощенный серыми плитами, Карлос немного отстал. Гид, сдвинув шляпку на затылок, вещала что-то о фресках. Американский инженер с женой переместились поближе, чтобы лучше слышать.

Карлос быстро огляделся. По улице шли прохожие, красивая блондинка о чем-то спорила со своим приятелем. Все выглядело вполне нормальным.

Свернув на боковую улочку, Карлос пошел по ней, не торопясь, но готовый в любой момент перейти на бег. Впрочем, в этом лабиринте узеньких проходов и переулков он чувствовал себя почти в полной безопасности. Карлос всегда превосходно ориентировался в такого рода кварталах, в какой бы части света они ни располагались.

В первую очередь необходимо проведать пьянчужку Клауса. Без этого никак не обойтись. Но потом они с Анной немедленно уедут из Вены. Карлосу было неспокойно в этом холодном мертвом городе далеко от моря. На пятки наступали американцы и русские, к которым теперь присоединились австрийцы. Австрийцы — это, конечно, ерунда, но он на их территории. Американцы, возможно, и не станут убивать Карлоса, однако очень надолго выведут из игры. А русские наверняка убьют.

Добравшись до улицы, на которой жил Клаус, Карлос подошел к третьему зданию слева, открыл дверь в подвал и быстро скользнул внутрь, задержавшись на мгновение только для того, чтобы глаза привыкли к темноте. Один угол подвала занимал котел калорифера; его облезлые белые руки-трубы как будто обнимали низкий потолок. В другом углу, сразу за угольным бункером, и располагалась комната Клауса. За жилье Клаус не платил, потому что помогал смотрителю здания.

— Клаус! — позвал Карлос, остановившись перед дверью в комнату.

Никакого ответа. Он постучал и толкнул дверь.

Через единственное маленькое окошко в помещение едва просачивался свет с улицы. В полумраке Карлос разглядел Клауса. Тот лежал навзничь возле стены, с перекошенным ртом и полуприкрытыми глазами. Выглядел он мертвецки пьяным.

— Просыпайся! — гаркнул Карлос.

Но, наклонившись, чтобы потрясти его за плечо, Карлос увидел, что из шеи лежащего торчит нож — с узким лезвием и костяной рукояткой, точь-в-точь похожий на тот, который Карлос оставил в плече русского. Только этот нож вонзили прямо в дыхательное горло…

Карлос мигом отпрыгнул назад и обернулся. Прислушался. Похоже, он все-таки один в этом погребе. Вероятно, убийца ушел сразу после того, как закончил дело.

Карлос оглядел комнату. Ее в буквальном смысле перевернули вверх дном, тщательно и безжалостно. Матрас вспороли и разрезали на куски, деревянные ножки кушетки сломали в нескольких местах. Небогатый скарб, который Клаус хранил в картонной коробке, разбросали по полу. Керосинку и лампу без абажура, висящую под потолком, разнесли на части. Всю одежду Клауса обыскали, разодрали по швам, разрезали и отшвырнули в сторону. Эти люди оказались гораздо проницательнее, чем рассчитывал Карлос.

Теперь надо было действовать быстро и решительно. Но силы вдруг оставили Карлоса. Мертвец наблюдал за ним из-под полуприкрытых век.

— Эх, — простонал Карлос, — все бы прошло нормально, если бы ты был осторожен и не напился! Пять сотен долларов для тебя одного, дурень ты несчастный! Клаус, я бы взял тебя с собой на ферму. Поехали бы все втроем, с Анной… А ферма дороже всего, дороже ста тысяч долларов, Клаус, идиот!

Он проклял смерть; потом, исчерпав запас ругательств, попытался прикрыть мертвецу глаза, но веки никак не хотели смыкаться. Затем, немного запинаясь от смущения, Карлос пробормотал молитву. Он никогда не верил в бога, всегда считал это глупостью, но, возможно, Клаус был верующим? Вытерев вспотевшие руки о штаны, Карлос еще раз огляделся вокруг, а потом подошел к разбитой лампочке и с превеликой осторожностью выкрутил ее.

Внутри патрона, тщательно свернутые в трубочку, находились секреты, которые Карлос скопировал на кальку. Оригиналы он сжег много дней назад. Хотя эти люди искали везде, заглянуть за разбитую лампочку они все же не додумались.

Обнаружив под кроватью Клауса целую лампочку, Карлос снова спрятал документы в патрон и как можно плотнее вкрутил ее на место. Конечно, свет не зажигался, но спрятать документы больше было негде, а носить их при себе Карлос не осмеливался. Если немного повезет, еще несколько дней секреты будут в безопасности. Это его последняя надежда, на самый крайний случай.

Он снова вытер руки и с грустью взглянул на мертвеца. Австрийская полиция наверняка повесит на Карлоса еще и эту смерть. Русские ведь не случайно использовали именно такой нож. Теперь надо как можно быстрее добраться до Анны…

Но если они сумели найти Клауса, значит, им наверняка известно, где искать Анну. Клаус встречался с ней несколько раз. Его наверняка проследили. Значит, к Анне соваться нельзя. Ей придется выпутываться самой. А ему теперь же, немедленно, надо пробираться к ближайшей границе.

Карлос мысленно обозвал себя идиотом. Конечно, ничего подобного он не сделает. Что ждет Анну без него? Он не мог оставить эту кроткую женщину один на один со злокозненной судьбой. В мире полно других женщин, но эта успела стать частью его мечты, его жизни. Карлос не смог помочь Клаусу, и тот умер. Теперь надо попытаться спасти Анну.

Выходя из подвала, он знал, что подписывает свой смертный приговор. Однако старался не думать об этом. Нужно вывести Анну из гостиницы. Они выедут из Вены поодиночке и встретятся в Турции. Это в его силах, черт побери, он еще не мертв!

Глава 25

Разложив на коленях журнал мод, Анна в одиночестве сидела в гостиничном номере, рассеянно изучая светлое пятно на стене. Карлос ушел около трех часов назад, и его место в комнате уже давно занял страх. Страх, принявший форму маленького черноволосого человечка, ползал вокруг ее ног, демонстрируя свежие раны на теле и моля о христианском погребении. Страх нашептывал ей в уши слова о том, что бессмысленно противостоять миру, в котором безжалостно убивают самонадеянных гордецов.

Анна и сама это знала, не зря ведь она предупреждала Карлоса, но мужчины не умеют слушать. Она с самого начала знала, чем кончится его безумная затея, и решила оставаться такой, как всегда: пассивной, ни на что не согласной, ничем не интересующейся. Этой тактике, ставшей залогом личной безопасности, Анна училась долго и трудно и всегда умело придерживалась ее, невзирая на жестокость и страсть мужчин. Она хранила себя для себя самой.

Но вот страх заполз под дверь, чтобы занять место Карлоса, и тень смерти приласкала Анну ледяными пальцами, сорвала с нее этот защитный панцирь, словно одежду, которая выставляет напоказ именно то, что нужно прятать. Когда-то жизнь нанесла Анне рану, которая с течением времени худо-бедно зажила, но теперь смерть, великий хирург, снова вскрыла старый рубец. Сама того не желая, Анна дико, до безумия влюбилась в чужеземца, верившего в то, что его неугомонной живучести хватит для победного боя с миром, который только и делает, что безжалостно поглощает силы и мечты мужчин. Как и все хорошее, любовь пришла слишком поздно. Но даже сейчас, ожидая сообщения о гибели Карлоса, Анна не жалела о своей внезапной уязвимости. И обещала себе никогда о ней не жалеть.

А потом нежданно-негаданно в комнате возник Карлос — возник внезапно, словно чертик, выпрыгнувший из коробки, — с улыбкой осмотрелся по сторонам, быстро подошел к кровати и взял Анну за руку, вынуждая подняться.

— Слушай меня, Анна, это очень важно. Ты немедленно должна покинуть эту комнату. Уедешь в Стамбул, там будешь меня ждать.

— В Стамбул? Почему в Стамбул?

— Я там бывал, когда ходил в плавание. Хороший город.

— А что случилось?

— Пьянчужка Клаус мертв, больше ничего. Надо отправляться немедленно. Безопаснее порознь. А у меня еще есть дела.

Анна наконец поняла, что хочет сказать Карлос, и с яростной силой привлекла его к себе. Хотя бы секунду еще раз любить Карлоса телом в ожидании тех долгих вялых лет, когда она сможет любить его только памятью!.. Мускулистый торс прижался к груди женщины, твердый лоб ткнулся в щеку…

Карлос почти сразу с силой оттолкнул ее.

— Анна, хватит глупостей! Выходи отсюда.

Она медленно пошла к двери.

— У нас будет ферма в Австралии?

— Конечно.

— А где мы встретимся в Стамбуле?

— У «Америкэн Экспресс». Где это, я не знаю, но ты спроси. Жди меня перед конторой в полдень.

— В какой день?

— Каждый день.

Анна дошла до двери, открыла ее и выглянула в коридор. Карлос, бесшумно следовавший за женщиной, тронул ее за плечо. И в это мгновение она тоже услышала звук шагов на нижнем этаже.

— Поднимись на пару пролетов вверх, — шепнул Карлос. — Тебя они искать не станут. Через час спустишься и поедешь в Стамбул.

— Карлос, а почему бы нам…

Внезапно рассвирепев, он грубо подтолкнул ее к лестнице:

— Поднимайся! Если бы был другой выход, я бы здесь не остался! Встретимся в Стамбуле. Не забудь!

Анна кивнула в ответ и быстро пошла вверх по лестнице. Она взбежала на пять этажей вверх, до самого чердака, лишь бы только не слышать, что происходит внизу.

Глава 26

Сюзан Беллоуз остановилась перед винным магазинчиком, делая вид, что внимательно изучает товар в витрине. В пыльном стекле отражалось здание на другой стороне улицы, куда вошел похититель. Рядом с Сюзан внезапно возник мужчина в элегантной бежевой тройке и желтых ботинках. Он тоже притворился, что смотрит на витрину, но краешком глаза наблюдал за соседкой. Пару раз он кашлянул, готовясь заговорить. Потом негромко хмыкнул и сделал шаг в сторону Сюзан.

Сюзан понимала, что сама виновата. Торчит никак не меньше пятнадцати минут перед этой чертовой витриной. И у этого типа, само собой, появились определенные соображения! Интересно, неужели все женщины — секретные агенты сталкиваются с подобными сложностями?

Сюзан испугалась, что похититель засек ее, когда входил в подвал другого здания, за несколько улиц от того места, где она теперь находилась. Конечно, можно было на время оставить свой пост и попытаться найти полицейского. Но если Дэйн и его организация не собирались посвящать в это дело австрийскую полицию? Да и что сказать полицейскому? Что-нибудь мелодраматичное, на ломаном немецком, вроде: «Арестуйте этого человека, он шпион, которого ищут и Запад, и Восток…»? Да ей рассмеются в лицо!

Безусловно, никто не мешал заявить, что он украл у нее сумочку, однако хорошие мысли всегда приходят слишком поздно. К тому же Дэйн никогда не прибегал к помощи местных блюстителей закона. Может, это не принято? Но, черт возьми, откуда ей знать, что принято, а что нет?

Одно Сюзан знала наверняка: операция по выслеживанию проведена вполне профессионально. Когда похититель зашел в подвал, Сюзан сняла с себя легкое весеннее пальто, таким образом несколько изменив свой облик. Впрочем, похититель, через пять минут выскочивший на улицу, был бледен как смерть и слишком поглощен своими мыслями. Он вряд ли обратил бы на Сюзан внимание, даже если бы она пошла рядом с ним. Женщина без труда проследила его до этого здания, и теперь мышеловка захлопнулась. Похититель уже все равно что пойман. Ах, если бы только Дэйн не задержался!

Сюзан бросила взгляд на наручные часы. Блэйк позвонил ему больше получаса назад. Если, конечно, позвонил…

Человек в желтых ботинках широко улыбнулся и сказал:

— Очень скучно, когда долго ждешь, правда?

Сюзан сделала вид, что не слышит. К зданию, в котором скрылся похититель, подъехала машина — большой серый «Мерседес». Сюзан сразу увидела, что Дэйна в машине нет. Из «Мерседеса» вышли два человека в темных костюмах и немедленно исчезли внутри здания.

— Вы американка? — спросил тип в желтых ботинках.

Третий человек остался сидеть за рулем автомобиля, мотор он почему-то не заглушил.

— Говорят, Америка — очень красивая страна, — не унимались желтые ботинки.

Голос незнакомца звучал вполне уверенно: он говорил со Сюзан так, будто случайно встретил на улице давнюю подругу. Мужчины всегда кадрятся одинаково бездарно. Единственное, что тут можно сделать, так это вообще ничего не отвечать. Наилучшая тактика: притвориться, что этого любезного «старого друга» просто не существует, что с ней вообще никто не разговаривает. Проделай все правильно — и вскоре «старый друг» сам убедится в собственной нереальности, в полном отсутствии материальной субстанции. И если упорно отрицать факт его существования, он быстро исчезнет…

— Вы давно в Вене?

Вот невезение, тип, похоже, всерьез вознамерился заявить о своем присутствии. Его ботинки упрямо лезли в глаза, он был несгибаемо реален: стоял рядом и хотел, чтобы его существование наконец признали. Сюзан достаточно было сказать одно слово, чтобы он стал личностью. Но этого слова она так и не произнесла, и мужчина с сожалением удалился, слившись с пейзажем, бесследно исчез в городе Вене, в его шумах и запахах.

В пыльном стекле витрины Сюзан увидела, как люди в темных костюмах выходят из здания. Они с обеих сторон поддерживали под руки третьего человека, похитителя, который покорно переставлял ватные ноги, широко раскрыв абсолютно пустые, словно у запойного пьяницы, глаза. Его заботливо устроили на заднем сиденье автомобиля. Сюзан оставалось только в беспомощной ярости наблюдать за происходящим. Хлопнули дверцы, «Мерседес» медленно подъехал к углу улицы и свернул направо.

И именно в эту секунду, то есть уже слишком поздно, к Сюзан подкатила маленькая красная спортивная машина «Триумф». За рулем сидел Дэйн. Сюзан прыгнула на сиденье рядом с ним.

— Ты их упустил! Всех! Они поехали направо!

Внезапное ускорение вдавило ее в кресло: «Триумф» прыгнул вперед и, балансируя на двух колесах, едва вписался в поворот.

— Почему ты так долго?!

— Принимал ванну! — сообщил Дэйн.

Глава 27

Лицо Дэйна оставалось спокойным и непроницаемым. Одна рука на руле, другая — на ручке передач, он пробивал себе путь в море уличного движения. Сюзан казалось, что они несутся с головокружительной скоростью, но «Мерседес» сохранял свое преимущество и даже как будто немного отрывался от них. Им с трудом удавалось не терять из виду квадратный бампер серого автомобиля.

Дома превратились в бесконечные серо-желтые полосы. Пешеходы, достаточно напуганные «Мерседесом», отпрыгивали в сторону, чтобы не угодить под колеса «Триумфа». Водители большинства автомобилей от греха подальше забирали покруче вправо, хотя время от времени Дэйну на крутом вираже приходилось обходить самонадеянные грузовики, шоферы которых изумленно таращили глаза.

Вскоре движение стало еще интенсивней, и «Триумф» приблизился к менее маневренному «Мерседесу» на расстояние автомобильного корпуса. Но через несколько километров они выехали в пригород Вены, застроенный гигантскими заводскими сооружениями. И «Мерседес» начал медленно вырываться вперед.

— Куда ведет это шоссе? — спросила Сюзан.

— К чехословацкой границе.

— Там есть кордон?

— Полагаю, да. Но они ведь могут и проскочить через него.

— Выходит, им ничто не в силах помешать?

Дэйн на секунду задумался.

— Немного подальше есть армейский полигон, но его используют только во время весенних учений.

— А учения сейчас идут?

— Начнутся через неделю… Сюзан, я не знаю, что будет дальше. Если представится возможность сбросить скорость или остановиться, тебе придется выпрыгнуть из машины.

— Ни в коем случае.

— Так надо. Это очень опасно.

— Нет.

Борцами не рождаются, ими становятся. Сюзан Беллоуз очутилась теперь в самой гуще сражения. Они уже выехали за границу города и катили по дороге, обсаженной чахлыми тополями. «Мерседес» продолжал набирать скорость.

— Засунь руку в карман моей куртки, — скомандовал Дэйн. — С другой стороны.

Сюзан повиновалась и вытащила из кармана револьвер с длинным стволом.

— Там еще коробка с патронами. Достань…

Когда Сюзан извлекла и коробку, Дэйн спросил:

— Ты в состоянии подержать руль? Попробую продырявить им шину.

— Естественно, в состоянии!

Сдвинувшись влево, она взяла руль. Дэйн высунулся в окошко, оперся о ветровое стекло и, держа револьвер обеими руками, прицелился. Машину немного занесло на очередном вираже. Дэйн принялся стрелять, опорожнил барабан, перезарядил. Невредимый «Мерседес» по-прежнему рвался вперед.

— Сколько еще до границы? — спросила Сюзан.

— Километров двадцать.

Слева расстилались ровные поля, справа высился лес. Дэйн снова начал стрелять. На четвертом патроне левая задняя шина «Мерседеса» сплющилась и захлопала по асфальту. Автомобиль не остановился, но теперь «Триумф» быстро сокращал расстояние. Дэйн снова перезарядил револьвер, положил его на колени и взялся за руль.

Они находились примерно метрах в семи от «Мерседеса», когда шоссе изогнулось в очень крутом повороте. «Триумф» вписался в него следом за «Мерседесом», и тут Сюзан увидела, как по дороге запрыгало что-то черное, величиной с биллиардный шар. Дэйн тоже заметил этот предмет. Он изо всех сил нажал на акселератор, пытаясь провести автомобиль по самой кромке кювета. Граната взорвалась. Ударная волна накренила «Триумф» на один бок, затем автомобиль в клубах пыли упал на все четыре колеса. Когда пыль немного осела и они обрели способность видеть, «Мерседеса» уже и след простыл. Сюзан показалось, что он просто сквозь землю провалился.

Дэйн медленно поехал вперед. Ни на стелившемся перед ними шоссе, ни на поле слева не было видно никаких следов «Мерседеса». Они посмотрели направо и увидели уходящую в лес неширокую грунтовую дорогу. В пыли явственно виднелись отпечатки шин. Объявление, прибитое к дереву немного подальше, сообщало на немецком языке: «Учебный полигон 4-й армии. Въезд запрещен».

— Почему они поехали туда? — спросила Сюзан.

— На шоссе у них не было ни единого шанса — с простреленной шиной они не смогли бы добраться до границы раньше нас. — Дэйн проверил уровень топлива и нахмурился. — Бензина мало…

— Но куда они намерены отправиться теперь?

— В Чехословакию, только лесами.

Дэйн свернул на грунтовую дорогу. Вскоре они подъехали к высокому бетонному забору с заграждением из колючей проволоки. Рядом с открытыми воротами валялись тела двух часовых в зеленой форме. «Триумф» проехал мимо.

Дэйн и Сюзан очутились внутри четырехугольника размерами с футбольное поле, ограниченного с одной стороны несколькими рядами казарм, а с другой — тремя боевыми танками, парой пулеметных гнезд и десятком пушек «Бофор». В дальнем конце площадки стоял «Мерседес».

Подойдя к автомобилю, Дэйн и Сюзан убедились, что он пуст. «Мерседес» прижался вплотную к железобетонной стене, огораживающей полигон. Объявление на немецком гласило, что поле по ту сторону стены заминировано вдоль всей чехословацкой границы.

— Значит, проехать они не могут, — заметила Сюзан.

— Да, здесь не могут. Похоже, они в ловушке.

Дэйн развернул автомобиль и погнал обратно к воротам. Почти тотчас послышался рев мощного мотора. Один из танков отделился от остальных, набрал скорость и тоже покатил к воротам. Это был «Шерман» с пушкой 75-го калибра. Не слишком быстрая машина. Дэйн перешел на четвертую скорость, и маленький «Триумф» рванулся вперед.

Но вскоре Дэйну пришлось резко затормозить и круто вывернуть руль. Танк, находившийся гораздо ближе к воротам, все-таки доехал до них первым. Остановиться вовремя он не смог и потому просто снес ворота. Мгновение «Шерман» стоял неподвижно, и Дэйн уже решил, что у него полетела гусеница. Но тут танк сдал немного назад и принялся разворачивать башню, нацелив пушку в направлении отступающего «Триумфа».

Глава 28

Карлос, все еще под действием снотворного, валялся в кабине танка; шофер «Мерседеса» не спускал с него глаз. Наверху, откинув башенный люк, Зеттнер мужественно сражался с незнакомым механизмом пушки. Бардиев сидел чуточку ниже, на месте водителя, и смотрел в бронированную щель. Прямо перед ним в туче пыли виднелось красноватое пятно «Триумфа». Дав полный газ, Бардиев рванул танк вперед, намереваясь раздавить автомобиль. Сверху послышался скрежет поворачивающейся башни. Зеттнер добился первых результатов, но зарядить пушку еще не мог.

На покалеченном «Мерседесе» они добрались до въезда в военный лагерь и застали часовых врасплох. Когда солдаты подошли выяснить, в чем дело, Зеттнер уложил их двумя выстрелами в упор.

«Мерседес» бросили в дальнем углу полигона. Зеттнер предлагал перебраться через ограду и попытать счастья на минном поле. Но Бардиев воспротивился. Даже если не брать в расчет мины, шестнадцать километров пешком по открытой местности им ни за что не пройти. Дэйн на своем спортивном автомобильчике в два счета доберется до границы. Патрули удвоят и утроят, на помощь вызовут вертолеты. Бардиев сразу решил, что единственная надежда на успех — выбираться обратно на шоссе в танке. Больше сорока километров из него, конечно, не выжмешь, зато любое заграждение, способное остановить автомобиль, бронированному чудищу нипочем.

Но успеть к границе нужно до того, как австрийцев предупредят об опасности и они смогут установить противотанковые заслоны. Иными словами, с Дэйном надо покончить немедленно.

Открытый танк с полными баками и нетронутым боекомплектом, дожидающийся начала учений, показался Бардиеву даром небес. На войне ему часто приходилось ездить в танке; он неоднократно видел, как водители обращаются с управлением. Сам он, естественно, не водил никогда: полковнику пехоты этого и не требовалось. Бардиев полагал, что дело тут нехитрое. Однако теперь, сидя в трехтонной махине, он начинал испытывать на сей счет некоторые сомнения.

Создавалось впечатление, что нужно знать какое-то волшебное слово, чтобы заставить чудовище слушаться. Мотор ревел, танк швыряло вправо и влево, а Бардиев безуспешно сражался со сцеплением. В узкую смотровую щель он почти ничего не видел, пыль, клубами вылетавшая из-под гусениц, забивалась в горло и глаза, а защитных очков, естественно, не нашлось.

Хуже всего была жгучая боль в плече, в том месте, куда вонзился нож Карлоса. Лезвие сильно зацепило мышцу. Бардиев кое-как перебинтовал плечо в машине, но теперь от сильного напряжения рана вновь открылась. Кровь бурым пятном выступила на рукаве, струйками потекла на пальцы. Каждый раз, когда Бардиеву приходилось что-то делать левой рукой, его начинало тошнить.

Красный автомобиль по-прежнему находился перед танком. По пересеченной местности «Триумф» ехал не слишком быстро, даже на сравнительно небольшой скорости он скакал как заяц. Иногда все четыре колеса разом отрывались от земли. «Да так он сломает себе задний мост», — подумал Бардиев, стараясь прижать противника к бетонному забору. Вскоре Дэйн оказался в ловушке — «Триумф» был зажат в углу огороженной площадки.

Стиснув зубы, Бардиев вдавил педаль газа. От пыли и боли у него на секунду потемнело в глазах. Когда зрение вернулось, автомобиль все так же находился прямо перед ним. Бардиев ясно видел Дэйна и его спутницу. Выматерившись в адрес Зеттнера, который так и не совладал с пушкой, Бардиев приготовился расплющить «Триумф» об ограду.

Но в тот момент, когда он уже задерживал дыхание в ожидании удара, машина принялась отползать на задней передаче в сторону. Бардиев попытался изменить направление, но было уже поздно: красная молния выскользнула из поля зрения. Обезумев от бешенства, полковник дернул ручку передач. Танк со скрежетом развернулся и въехал в бетонную ограду. Водитель принял удар прямо на больное плечо.

— Зеттнер! — взревел Бардиев. — Направляйте меня!

У Зеттнера в башне своих проблем хватало. Незнакомая техника целиком поглощала его внимание, а теперь еще и Бардиев требует инструкций! Да разве он разберет что-нибудь в грохоте мотора?

Зеттнер огляделся. И увидел на задней стенке внушительный телефон с наушниками, кучей штепселей и перепутанных разноцветных проводов. Зеттнер взял трубку и принялся искать место, куда воткнуть штепсель. Но тут до него дошло, что у Бардиева нет наушников.

Решительно, сделать предстояло слишком много, а времени явно не хватало.

«Триумф» осторожно катил метрах в шестнадцати справа от танка. Зеттнер отшвырнул телефон в сторону и, надсаживаясь от крика, принялся отдавать распоряжения Бардиеву. Танк резко дернулся и поехал прямо на автомобиль, тесня его в самый отдаленный угол площадки. За рулем «Триумфа» теперь сидела женщина. Дэйн, высунувшись из окошка, внимательно смотрел на танк. Зеттнер кричал не переставая, «Триумф» бросало из стороны в сторону. И тут рядом с головой Зеттнера, отскакивая от брони, засвистели пули — Дэйн открыл огонь из револьвера. Зеттнер забился внутрь башни.

Танк опять развернулся, пытаясь настичь красный автомобильчик, и у Зеттнера появилось время, чтобы в очередной раз попытаться совладать с пушкой. Наконец ему удалось открыть затвор. Но тут снизу заорал Бардиев, снова требуя инструкций.

Зеттнер высунулся из башни и сразу понял, что Дэйн заманивает их в песчаный карьер. Бардиев услышал предостерегающий вопль коллеги как раз в тот момент, когда танк въехал на гибельный участок полигона.

«Шерман» отчаянно забуксовал, из-под гусениц во все стороны полетели фонтаны песка и грязи. Но найти точку опоры никак не удавалось. Бардиев дал полный газ. Гусеницы жутко заскрежетали, вырыв в грунте две параллельные траншеи, словно чудовищное насекомое пыталось зарыться в землю. Наконец Бардиев догадался включить заднюю скорость, танк медленно выполз из ловушки и снова начал преследование.

Они подъехали к самому дальнему участку полигона. И тут метрах в пяти-шести от бронированной махины «Триумф» круто развернулся, встав на два боковых колеса. Зеттнер сверху что-то заорал, но Бардиев уже и без того поворачивал танк. Внезапно он с ужасом понял, что Дэйн переиграл его: «Триумф», словно пушечное ядро, на бешеной скорости несся к воротам. Полковник вдавил в пол педаль газа и бросился в погоню, прекрасно сознавая, что не успеет опередить автомобиль, который, доехав до ворот, выберется на шоссе и помчится к границе. Мысленно Бардиев обозвал себя идиотом. Надо было оставаться у ворот и ждать, пока Зеттнер не разберется с пушкой.

В десяти метрах от ворот Дэйн резко затормозил. Шины «Триумфа» жалобно взвизгнули, машину занесло. Тяжелые железные ворота, которые танк Бардиева вырвал из петель, так и остались заклинены в закрытом положении.

Выскочив из машины, Дейн попытался открыть их. Безуспешно: нижняя часть плотно засела в земле. Проехать было невозможно.

— Давай бросим машину и уйдем пешком, — предложила Сюзан.

— В таком случае у нас не будет ни одного шанса на спасение, — возразил Дэйн, снова устраиваясь за рулем. — Они отшвырнут ворота в сторону и выедут на шоссе. А убежать от танка мы не сумеем.

— Даже если побежим лесом?

— Даже.

Танк снова приближался. Дэйн слишком быстро включил передачу, мотор заглох, но быстро завелся, и автомобиль юркнул в сторону. Придерживая руль одной рукой, Дэйн опять выстрелил в Зеттнера, опять промазал и повел машину на противоположный край полигона.

Увидев, что ворота заклинило, Бардиев даже не сразу поверил в такую удачу. В тот момент, когда автомобиль выскользнул из поля зрения, он начал поворачивать танк, прислушиваясь к указаниям Зеттнера. Возникли, промелькнули и исчезли ряды бараков-казарм, затем снова появились лес и ворота, но уже с другой стороны. Выходит, «Шерман» описал полный круг, а «Триумфа» так и не засек.

Тут до Бардиева дошло, что автомобиль находится сзади. Пристроившись в «кильватере» танка, Дэйн разворачивался вслед за ним, используя скорость и маневренность своего автомобиля, которым тяжелая боевая машина ничего не могла противопоставить. Осатанев от ярости, Бардиев дал по тормозам и тут же включил задний ход. И был вознагражден: красное пятно на секунду мелькнуло перед глазами. Затем автомобиль опять юркнул за танк; полковник, морщась от боли в плече, вновь принялся маневрировать.

Бардиев сознавал, что Дейн пытается выиграть время и пока преуспевает в этом. Если так пойдет и дальше, дело закончится прибытием австрийцев и крушением всех планов… Он принялся размышлять, стараясь придумать новый способ уничтожения автомобильчика, который постоянно ускользал от него.

И вдруг раздался взрыв, танк легонько тряхнуло. На долю секунды Бардиеву показалось, что это Дэйн принялся швырять гранаты. Но, услышав щелканье затвора и глухой стук выскочившей гильзы, он понял, что Зеттнер наконец-то совладал с пушкой. Сражение явно оборачивалось в их пользу.

Виляя из стороны в сторону, «Триумф» несся по полигону. Снаряды взрывали землю совсем рядом с автомобилем. У большого ангара, в котором располагался склад материалов, Дэйн так круто вывернул руль, что Сюзан едва не вылетела из машины.

«Шерман» принялся объезжать барак вслед за автомобилем. «Триумф» продолжал описывать круги вокруг ангара, стараясь держать его между собой и танком. Дэйн пытался придумать новый план действий.

Вдруг танк резко развернулся и принялся объезжать ангар с другой стороны. Но рык мотора и лязг гусениц вовремя предупредили Дэйна об опасности, и он тоже поспешил изменить направление.

Покосившись на приборную доску, Дэйн увидел, что бензобак почти пуст. Имелся, конечно, запасной бак, но он не знал, сколько там горючего. Если срочно что-нибудь не придумать, долго не продержаться: либо в машине что-то сломается, либо кончится бензин, либо танк в конце концов зажмет их в угол.

Тут «Шерман» в очередной раз изменил тактику. Он поехал прямо на ангар. Деревянные стенки почти не замедлили его хода. Танк проехал сооружение насквозь, крыша здания зацепилась за башню, немного повисела на ней, а потом соскользнула на землю. Танк развернулся и устремился к следующему бараку. И так, одну за другой, разрушил все постройки.

Дэйн держался немного в стороне от того места, где неистовствовал стальной монстр. Последний барак рухнул, и из люка снова показалась голова Зеттнера. Ожила башня. Но теперь Дэйн знал, что нужно делать. Он перешел на вторую передачу и повел автомобиль прямо на танк.

Цель быстро приближалась. Зеттнер стрелял, все больше и больше наклоняя пушку, по мере того как автомобиль продвигался вперед. Вскоре «Триумф» уже несся параллельно «Шерману», почти касаясь бронированного бока. Даже до отказа наклонив пушку, Зеттнер никак не мог попасть в машину. Снаряды пролетали над головами Дэйна и его спутницы, не причиняя им особого вреда. Зеттнер крикнул об этом Бардиеву.

Тот немедленно оценил ситуацию. Необходимо держаться на достаточном расстоянии от машины, чтобы позволить Зеттнеру воспользоваться пушкой. Но проблему усугубляло то обстоятельство, что сам Бардиев автомобиля не видел. И эта деталь, в сочетании со скоростью и маневренностью «Триумфа», ставила перед ним почти неразрешимую задачу. Танк походил на очень бестолкового слона, вознамерившегося растоптать крайне прыткую мышь. Сколько полковник ни кружил и ни хитрил, избавиться от Дэйна никак не удавалось.

Башенная пушка несколько раз подряд выстрелила, сверху что-то закричал Зеттнер. Бардиев развернул танк и увидел, что автомобиль остановился. Может, у него наконец кончился бензин? Или от бешеной гонки по ухабам сломалась полуось?.. Бардиев рванул вперед, намереваясь раздавить противника.

Несмотря на то что расстояние до цели сокращалось, Зеттнер постоянно промахивался. Он уже ясно видел пассажиров в застывшей машине. Когда танк находился метрах в семи от автомобиля, Дэйн высунулся из окошка и открыл огонь.

Пушка всецело поглотила внимание Зеттнера, и про Дэйна он как-то забыл. По сравнению с танком револьвер казался такой никчемной безделушкой! Но теперь Зеттнер осознал, что стоит в башне, выпрямившись во весь рост, совершенно беззащитный. Он попытался юркнуть в укрытие, и это ему почти удалось. Но в ту секунду, когда его голова почти исчезла за броней башни, револьверная пуля вонзилась ему в левый глаз и проникла в мозг.

Бардиев понятия не имел, что происходит наверху. Он продолжал нестись прямо на «Триумф». Танк ударил машину, перевернул ее набок, подмял под себя. Для верности Бардиев немного покрутился на месте. Тут он заметил женщину, со всех ног бегущую к воротам. Плевать… Он развернулся, ища Дэйна. Но того нигде не было видно. Возможно, он остался в раздавленной машине…

И вдруг что-то с силой толкнуло Бардиева в спину. Он обернулся и увидел совсем близко звериные глаза Карлоса, который пытался обхватить его руками. Бардиев оттолкнул его, но от этого простого движения в плече будто граната взорвалась. Шофер оттащил Карлоса в сторону, но тот вырвался, двинул противнику кулаком по физиономии и снова бросился на Бардиева. Полковник ударил его ребром ладони здоровой руки. Карлос, пошатываясь, отступил, ткнул шоферу локтем в живот и опять бросился на Бардиева. Тот изловчился и нанес сильнейший удар кулаком в челюсть. Карлос рухнул без чувств.

Бардиев взялся за рычаги управления, потом в удивлении застыл. Внутри танка стало совсем темно. Шофер что-то заорал, но Бардиев и без того уже понял, что Дэйн рядом — спускаясь в башню, он не переставая палил из револьвера.

С диким воплем шофер завалился на бок. Бардиев отпустил рычаги и вытащил пистолет. Дэйн уже был в танке. Он шел прямо на Бардиева. Тот поднял оружие.

Оставшийся без водителя танк ткнулся в бетонную ограду. Бардиева швырнуло на приборную доску. Удар пришелся прямо на больное плечо. Кровавая пелена застлала глаза, он упал, продолжая целиться в том направлении, где должен был находиться Дэйн, и даже нажал на спуск. Ему послышалось, что выстрел гулким эхом отразился от стен танка.

Потом кто-то вырвал пистолет из его руки. Он забыл отвести предохранитель. Темнота накрыла Бардиева с головой, и полковник окончательно потерял сознание.

Глава 29

В Вене уже садилось солнце, когда Стивен Дэйн в сопровождении полковника Нестера и четверых сотрудников американской военной полиции прибыл к тому дому, где убили Клауса. Австрийские полицейские установили перед подвалом кордон и держали любопытных на почтительном расстоянии. Дэйна, Нестера и полицейских провели в маленькую комнатку, в которой обнаружили труп. Тела здесь больше не было, после тщательного осмотра его увезли в морг. В комнате успели прибраться.

— Боюсь, вы совершили ошибку, Дэйн, — пробормотал полковник Нестер. — Поверить на слово такому типу…

— Посмотрим, — отозвался Дэйн.

Выйдя на середину комнаты, он принялся выкручивать электрическую лампочку, свисавшую с потолка на длинном шнуре.

Нестер был мрачнее тучи, у него появилось предчувствие неминуемой беды. Полковник отдавал должное мужеству и находчивости своего коллеги — ввязаться в бой с танком, имея на вооружении всего лишь револьвер да спортивный автомобильчик!.. Но, черт подери, чтобы служить в разведке, надо уметь собирать информацию. А Дэйн, застрелив Зеттнера и шофера и выведя из строя Бардиева, проявил внезапную и необъяснимую растерянность.

Лампочка скрипнула под пальцами Дэйна. Нестер затаил дыхание. Дэйн вывернул лампочку и принялся шарить внутри патрона. Худшие опасения Нестера оправдались. Патрон был пуст.

— Итак, похититель поклялся вам, что документы находятся здесь? — спросил Нестер.

— Именно так.

— А он не говорил ни о каком другом месте? Например, о банковском сейфе или камере хранения на вокзале?

— Нет. Он просто сказал, что документы спрятаны в комнате Клауса.

Нестер с видимым усилием заставил себя говорить спокойно:

— Дэйн, я вполне понимаю тяжелые обстоятельства, в которых вы находились. Значит, похититель был вооружен, когда вы обнаружили его в танке?

— Он подобрал пистолет шофера.

— Он мог вас убить?

— Естественно.

— Почему же он этого не сделал?

— Потому что хотел вступить в переговоры.

— Откуда он мог знать, что у вас при себе пять тысяч долларов?

— Он этого не знал. Просто пошел ва-банк. Я ведь тоже мог его убить.

— А почему вы этого не сделали? Почему хотя бы не ранили его?

— Потому что это не так легко проделать, как кажется. Особенно когда противник угрожает вам пистолетом.

— Да… Но неужели обязательно было отдавать всю сумму?

— А меньше бы он просто не взял.

Это, по крайней мере, было правдой. Когда Карлос благодаря заботам Дэйна пришел в себя, несмотря на дикую слабость и растерянность, он думал только об одном: о деньгах. С отчаянной страстью, словно речь шла о самой жизни, он требовал пять тысяч долларов и ни цента меньше. Наконец Дэйн поверил похитителю и выдал ему деньги в обмен на информацию.

— Я по-прежнему считаю, что он сказал правду, — заявил Дэйн.

— Эти люди никогда не говорят правды! Есть ли у вас какие-нибудь соображения по поводу его нынешнего местопребывания?

— Никаких.

— Полагаете, у нас еще сохранился шанс арестовать его? Может быть, перехватить на пограничном пункте?

— Мне это представляется крайне маловероятным.

— Разумеется, он обманул вас. Документы припрятаны где-то в другом месте, и теперь он снова попытается продать их.

Дэйн промолчал.

— Но у нас, по крайней мере, есть женщина, — продолжал Нестер. — Найти предлог, чтобы ее засадить, я всегда смогу. И, черт возьми, этот мерзавец больше никогда ее не увидит — слово офицера! Впрочем, едва ли его волнуют такие мелочи.

— Ну, это как сказать, — заметил Дэйн. Он повернулся к одному из полицейских: — Вы не могли бы сходить за смотрителем здания?

Увидев, что полковник Нестер кивает, военный вышел из комнаты. А через несколько минут вернулся в сопровождении смотрителя — старичка с вялой физиономией побитой собаки. Смотритель тревожно поглядывал на величественную форму полковника.

— Полиция сказала, что я ни в чем не виноват…

— Все верно, — подтвердил Дэйн. — Я просто хочу задать вам несколько вопросов.

— Да, сэр.

— Вы убирались в этой комнате?

— Полиция разрешила.

— А вы меняли лампочку?

— Простите, сэр?

— Ну, вы же выворачивали лампочку из патрона.

— Да, сэр.

— И нашли внутри бумаги.

Смотритель взглянул на него с изумлением:

— Откуда вы знаете?

— Расскажите, как это произошло.

— Я попробовал включить свет, но ничего не получилось. Тогда я выкрутил лампочку и увидел, что Клаус напихал в патрон бумаги. Наверное, спьяну. Он всегда вел себя очень странно.

— Что вы сделали с теми бумажками?

— А это что-то важное, да? Выбросил.

— Куда?

Смотритель привел их к огромному мусорному баку. Дэйн перевернул его, опустился на колени прямо посреди апельсиновых корок и обрывков старых газет и принялся лихорадочно разгребать ворох мусора. Через несколько секунд полковник Нестер надел перчатки и присоединился к нему. Все четверо полицейских немедленно бросились на помощь.

Они нашли документы, тщательно сложенные, но залитые красным вином. Смотритель был искренне поражен.

— Это и в самом деле так важно, да? Мне не нужны неприятности. Я просто подумал, что Клаус…

— Вы свободны, — бросил Дэйн.

Старичок, облегченно переводя дух, заспешил к двери, но застыл как вкопанный, когда сзади послышался голос Дэйна:

— …Но сначала отдайте копии, которые вы сняли с документов.

Смотритель вдруг стал совсем маленьким.

— Сэр, вы же не думаете в самом деле…

В голосе Дэйна внезапно послышался гнев:

— А ну-ка отведите этого ублюдка к австрийским полицейским!

— Сэр, прошу вас. Господа…

Смотритель умоляюще взглянул на Нестера и четверых военных, которые стояли рядом с ним, неподвижные, словно статуи. Дэйн с безучастным лицом сделал шаг вперед. И вдруг смотритель потерял самообладание. Засунув руку во внутренний карман, он вытащил несколько листков бумаги.

— Прямо какой-то бес попутал. Сам не знаю, что на меня нашло, честное слово…

Дэйн взглянул на документы, потом передал их Нестеру. Один из полицейских увел смотрителя.

— В его комнате придется сделать обыск, — сказал Нестер. — Возможно, отыщутся и другие копии.

— Не думаю, что он успел их снять, но обыск сделать надо, это точно. А за старикашкой стоит некоторое время понаблюдать.

— Да, этим мы займемся. Вы как будто оказались правы насчет похитителя. Судя по всему, он вам не солгал.

— Полагаю, теперь нет нужды сажать в тюрьму его подругу?

— Конечно, нет, черт возьми! Ну, пошли отсюда!

Они вышли из подвала на темную улицу. И тут Нестер объявил:

— Планы, разумеется, больше не имеют никакой ценности. Эти базы никогда не будут построены, поскольку не исключена возможность, что их местонахождение станет известно неприятелю. Но заполучить документы было необходимо.

— Конечно.

— А базы построят в другом месте, — задумчиво добавил Нестер.

Дэйн с улыбкой кивнул.

— Вы не могли бы пригласить ко мне женщину, опознавшую похитителя? — осведомился Нестер. — Я бы хотел лично поблагодарить ее.

— Это невозможно, — ответил Дэйн. — Она уехала в Афины с неким Блэйком. Около получаса назад.

— В Афины? Почему, черт возьми?

— Похоже, она теперь интересуется археологией.

Нестер недоверчиво покачал головой.

— А похититель? Мы так и не знаем его имени. Вы что-нибудь выяснили?

— Нет.

— А как, по-вашему, он поступит с этими деньгами?

— Хотел вроде бы купить ферму, только вот не припомню где…

Живое золото

23 ноября 1951 года, Мекка

Глава 1

Одэ взвесил свои шансы. Вероятность успеха была невелика. Ему пришлось поставить на карту саму жизнь, но другого выхода просто не оставалось. Спрятав в складках белого одеяния нож, Одэ пошел по улицам Мекки. Он изо всех сил старался выглядеть обычным человеком, спешащим по своим делам. Ему нужно было пройти мимо охранника-бедуина и присоединиться к группе людей, стоящих у автобуса на Джидду.

Одэ не мог сказать, наблюдает ли за ним охранник, глаза бедуина скрывались за огромными солнечными очками. Он мог следить за кем угодно, подобно мухе с ее большими глазами. Одэ встал в очередь. Перед ним стояли двое торговцев: один — из племени джахейма, второй — нигериец. Сейчас в автобус садились три закованных в наручники раба-балучи и их хозяин, какой-то йеменец с растрепанными волосами.

Охранник-бедуин взирал на всех с глубоким, но ни на кого конкретно не обращенным недоверием. Он был воином дома Сауда. Его забрали из Неджа и вручили солнечные очки и винтовку «ли-энфилд». Недоверие было его наследием, полученным от предков, а подозрительность — отличительной чертой его образа мыслей. Босые ноги охранника шлепали по мостовой, а огромные очки, казалось, смотрели прямо в душу Одэ. Одэ стоял в очереди. Он твердо решил пустить в ход нож, если бедуин попытается задержать его. Если он убьет этого бедуина, тогда, возможно, другие охранники не станут стараться взять его живым, чтобы подвергнуть наказанию, а разозлятся и прикончат прямо на месте.

Одэ ни о чем не жалел. Он взвесил все обстоятельства и понял, что другой такой возможности может не представиться и через десять лет. Его хозяин, Бедр ибн-Шефия, уехал по делам в Медину. А жена Шефии, обманувшись кажущейся покорностью Одэ, поручила ему отвезти в Тайфу серебряный браслет для их сына. Одэ воспользовался моментом, загнал браслет какому-то сирийцу за треть цены и купил билет на автобус до Джидды. Так он стал не только беглым рабом, но еще и вором. Да, он бежал. Но если уйти не удастся, надо постараться умереть быстро, чтобы избежать медленной смерти, которой его предадут, если поймают.

Очередь переместилась, и Одэ поднялся по ступенькам. Охранник продолжал сверкать очками, но Одэ понял, что тот не присматривается к нему. Он смотрел так сурово просто потому, что был бедуином, воином и мужчиной из дома Сауда. Охранник пристально смотрел на каждого, наслаждаясь ощущением власти.

Оказавшись внутри, Одэ поспешно прошел в конец автобуса. Салон был почти пуст. Хадж в этом году уже закончился, и жители Мекки в ожидании новых паломников впали в дремоту. Одэ прошел мимо несчастных балучей. За ними сидел нигериец, человек его расы. Судя по тюрбану и трости с золотым набалдашником, это был эмир из Кано. Он выглядел как влиятельный человек, но станет ли он помогать соплеменнику? Вполне возможно, что нет. С какой стати богатый эмир должен помогать беглому рабу? Одэ решил ни о чем не просить эмира, но сел к нему поближе.

Автобус тронулся. Бедуин-охранник последний раз посмотрел на отъезжающий автобус и отвернулся. Автобус выехал из городских ворот и с пыхтением принялся карабкаться по невысоким холмам, окружающим Мекку. Потом он спустился на плоскую сухую равнину и поехал быстрее. Одэ вздохнул свободнее. Его бегство началось. Через два часа, к вечеру, он окажется в Джидде. А там, если будет на то воля Аллаха, он найдет способ выехать из Аравии.

Он должен бежать или умереть. С первого же дня пленения Одэ не представлял себе иной возможности. Он не мог оставаться рабом. Он был фулани, а к его племени в Западной Африке издавна относились с боязливым уважением. Всего несколько поколений назад фулани воевали одновременно и с торговым племенем хаусов, и со свирепыми туарегами из Сахары. Теперь между воинственными племенами французской и британской Западной Африки установился хрупкий, не слишком прочный мир. Но даже сейчас фулани помнили, кто они такие. Фулани — это вам не какие-нибудь белласы. Фулани нельзя превратить в рабов. Они либо убивают своих врагов и освобождаются, либо умирают.

Автобус прибавил скорость, увеличивая расстояние между Одэ и Меккой, прекрасным и предательским городом. Насколько хватало глаз, по сторонам расстилалась каменистая равнина. На востоке смутно темнели горы. Автобус приближался к первому сторожевому посту.

Одэ застыл, вцепившись в рукоять кинжала. Эти посты ставились в основном на время хаджа, чтобы заворачивать обратно иноверцев и задерживать мусульман, у которых не было должным образом оформленных документов. Таких, как Одэ. Воспоминания вызвали у Одэ приступ гнева на саудовских воров, укравших у исламского мира священный город. Для вида эти воры строго порицали ваххабитов, а сами наживались, обманывая и порабощая своих братьев по вере. Одэ ненавидел их всех: тех, кто обращал свободных в рабов — сильнее, тех, кто покупал их, подобно бывшему хозяину самого Одэ — несколько слабее. Но самая глубокая и искренняя его ненависть была отдана Мустафе ибн-Хариту, великодушному и богобоязненному, для которого, несомненно, давно уготовано особое место в аду.

Автобус остановился для проверки. Одэ сидел, сжимая рукоять ножа, и думал о Мустафе ибн-Харите.

Одэ родился в Ишане, неподалеку от Кано, крупного города, расположенного на севере Нигерии. В его жизни произошло два великих события. Первое случилось, когда ему было семнадцать лет. В том году его дядя после длительных размышлений решил сделать Одэ помощником водителя грузовика, а не продавать это место тому, кто предложит наилучшую цену. Благодаря поразительной щедрости и великодушию дяди будущее Одэ было обеспечено. Со временем он сам мог бы стать водителем грузовика, получить водительские права британского образца, солидный доход и высокое положение в обществе. Это была неимоверная удача для юноши, не имеющего ни гроша, и Одэ трудился не жалея сил, чтобы доказать, что он достоин этой чести. Он выучил малейшие детали мотора фордовского грузовика и каждую колдобину на пыльной дороге между Ишаном и Кано.

Второе великое событие произошло, когда Одэ было девятнадцать. В этом году в Ишан приехал Мустафа ибн-Харит.

Харит был проповедником. Он изучал Коран и комментарии к нему. Его радость заключалась в его набожности, а его честолюбие — в том, чтобы помогать другим выполнять долг перед верой. Мустафа ибн-Харит был не каким-нибудь двуличным арабом, а истинным африканцем, уроженцем Бамако, выходцем из процветающей семьи. Еще мальчиком он уехал в Аравию и там жил и учился в Мекке, святом городе. В зрелые годы Харит подчинился непреодолимому религиозному порыву и вернулся на родину, чтобы нести свет истинной веры и побуждать правоверных совершать великий хадж в Мекку.

Мусульмане Ишана, открыв рот, слушали рассказы Харита о Мекке, о уммре, похвальном малом паломничестве, и о шайтане, побитом камнями в Мине. Когда Харит что-нибудь рассказывал, все это вставало перед глазами его слушателей словно наяву. Они видели девятнадцать врат, ведущих в Масджид-аль-Харам, огромную мечеть, в которой находится камень Каабы, величественное каменное здание, вышитое черное покрывало и сам священный черный камень.

Жители Ишана были мусульманами, правоверными, но несколько заторможенными. Они знали, что их вера требует, чтобы каждый мусульманин совершил хадж в Мекку, что это одна из главных обязанностей, налагаемых исламом. Увы, всегда находилась какая-нибудь причина, заставлявшая их откладывать далекое и нелегкое путешествие в Аравию. Но после проповедей Харита все изменилось.

Двое-трое преуспевающих торговцев уехали сразу же. Но бедняки вроде Одэ ничего не могли поделать. До Мекки было больше двух тысяч миль, несколько месяцев пути. Для людей, которые в жизни не располагали суммой больше нескольких шиллингов, такое путешествие оставалось несбыточной мечтой. Откуда им было взять деньги на дорогу, на еду, на жилье? Их религиозный пыл был велик, но и он не мог преодолеть гнета нищеты.

Благочестивый Харит долго размышлял о бедственном положении жителей Ишана. По его признанию, он провел много ночей в думах и молитвах. Он думал о правоверных, чьи души рвутся в Мекку, но которым недостает денег…

И вот однажды утром Харит объявил, что принял важное решение. Он рассказал жителям Ишана, как больно ему смотреть на единоверцев, которые не в силах исполнить свой религиозный долг. А потому он, Мустафа ибн-Харит, ничтожнейший из слуг Аллаха, стремящийся не к богатству, но единственно лишь к праведным деяниям, открывающим вход в рай, обязуется помочь этим бедным, но достойным людям, чьи сердца рвутся в Мекку. Он оплатит их пропитание и проезд и сам в их обществе отправится в священный город. За это он не ожидает никаких земных благ, а надеется лишь заслужить милость Аллаха великого, всеведущего и доставить остальным то блаженство, которое подарил ислам ему самому.

Решение Харита взбудоражило весь Ишан. Старейшины селения объявили проповедника святым и сказали, что путешествие в его обществе будет считаться особой заслугой. Единственное условие Мустафы — что его спутниками в трудном путешествии должны стать только молодые и сильные люди — казалось совершенно справедливым. Высокий и стройный Одэ, которому тогда исполнилось девятнадцать лет, получил особое разрешение от своего глубоко религиозного дяди. Дядя даже пообещал сохранить за Одэ его работу до возвращения. И преисполненный восторга Одэ присоединился к группе из восьмидесяти мужчин и девятнадцати женщин, которых Мустафа отобрал среди жителей Ишана и еще нескольких окрестных деревень.

Они отправились в Кано, а оттуда — в Форт-Лами, где великодушный Мустафа прихватил еще пять десятков непредусмотрительных паломников. Это были люди из Убанги-Шара, и никто из соплеменников Одэ не знал их языка. Оттуда они на грузовиках приехали в Судан, в Эль-Обейд. Здесь поразительная щедрость Харита позволила присоединиться к их группе еще двум десяткам новообращенных нубийцев. Харит клялся, что религиозный долг разорит его еще до окончания хаджа. Он посадил своих паломников, число которых теперь приближалось к двум сотням, на поезд, идущий в Хартум, оттуда — в Атбару, а оттуда — в Суакин, стоящий на берегу Красного моря. В Суакине Харит нанял одномачтовое судно-дхоу и перевез своих паломников через море, в Лит, на побережье Аравии.

Они прибыли в Лит в пятый день Дха'л-Хиджа, за неделю до должного срока. Все хаджи сняли свои повседневные одежды и переоделись в белые ихрамы, не имеющие швов. Когда они готовились преодолеть последний отрезок пути в Мекку, их религиозный пыл достиг степени истерии. Но, прежде чем они покинули Лит, их остановили саудовские гвардейцы и потребовали показать паспорта и визы.

Жители африканской глубинки были потрясены. Им редко приходилось иметь дело с паспортами, а многие вообще о них не слыхали. Ну кто же мог подумать, что для совершения хаджа в Мекку необходимы какие-то бумаги? Они сказали гвардейцам, что поездку устроил Мустафа ибн-Харит, их благодетель.

Но куда же делся Мустафа, который мог бы все объяснить? Его нигде не было. Саудовские гвардейцы, глухие к мольбам и уговорам, отправили всю группу в литскую тюрьму. Там паломники оставались в течение трех недель, все время хаджа. Потом их извлекли оттуда и препроводили к судье.

Того, что произошло в суде, хватило, чтобы заставить усомниться в побуждениях Харита. Судья постановил, что паломники должны заплатить крупный штраф за незаконный въезд в Аравию. Паломники не имели никакой возможности выполнить это постановление, но тут в суд явился Харит и уплатил за всю группу. После того как Харит внес деньги, судья объявил, что теперь эти иностранцы, несостоятельные должники, переходят в полную собственность Мустафы ибн-Харита. По законам Саудовской Аравии все паломники стали его рабами.

Теперь они поняли, кто такой Харит, но было поздно. При помощи своих вооруженных слуг и саудовских солдат Харит отвез всю группу на рынок рабов в Эр-Рийяде. Там он выставил их на открытые торги. Некоторые из несчастных паломников кричали и сопротивлялись, пока охранники не избили их плетками. Другие безропотно смирились с сокрушительным ударом судьбы. А некоторые, как и Одэ, были слишком ошеломлены, чтобы как-то реагировать на происходящее.

Одэ знал о рабстве. Оно еще с древних времен глубоко въелось в жизнь Западной Африки. Эмиры в Кано до сих пор владели рабами, хотя британские законы и запрещали им приобретать новых. На севере туареги никогда не отказывались от владения белласами, которые обрабатывали землю и присматривали за магазинчиками туарегов в Тимбукту и Камбарс. Даже кое-где в Хаусе сохранялось рабовладение.

Но, несмотря на все это, Одэ никогда не думал, что может наступить такой день, когда в раба превратится он сам. Этого не могло быть. Этого просто не могло случиться с чистокровным фулани, учеником водителя грузовика, который прошел обряд инициации и был принят в число мужчин племени. Фулани никогда не становятся рабами. И все-таки Одэ им стал.

Первые несколько недель он прожил в милосердном оцепенении. Юноша сидел с невидящим взглядом и не обращал внимания даже на удары кнута. Тогда окружающие решили, что он какой-то ненормальный, богом обиженный. Он не пригодился оманцам, которым нужны были рабы для опасной и изнурительной работы — добычи жемчуга. Бедуины из Неджа, ощутив легкое безумие Одэ, решили, что в пустыне он не протянет и месяца. Он был слишком взрослым, чтобы можно было сделать из него евнуха — юноша его возраста мог просто не выжить после кастрации — и слишком туго соображал, чтобы работать в магазине. В конце концов его за сходную цену купил торговец из Мекки, которому нужен был слуга для дома.

Но даже придя в себя, Одэ продолжал держаться, как простодушный дурачок. Эта унизительная маска на какое-то время обеспечивала ему безопасность и позволяла выискивать возможности для побега. Следующие три месяца Одэ работал, ждал и продолжал сохранять свою маску. Ему даже в голову не приходило, что можно смириться с судьбой. Смирение никогда не было свойственно его народу. Он должен был бежать и отомстить за то бесчестье, которому подверг его Мустафа ибн-Харит, этот проклятый Аллахом лгун, осквернитель гостеприимства, пожиратель падали, надсмеявшийся над хлебом и солью. Харит должен умереть. А чтобы убить Харита, Одэ нужно освободиться…

* * *

Солдат махнул рукой, давая понять, что автобус может ехать дальше, и Одэ расслабил руку, сжимавшую нож. Через час они миновали второй пост. Сидевший рядом с Одэ мужчина из Кано спал. Впереди показались белые здания Джидды, розовевшие под закатным солнцем. Пятнадцать минут спустя, когда они въехали в город, пурпур заката поблек и сменился грязно-серыми сумерками.

Мимо автобуса с ревом пронесся американский автомобиль, едва не сбив носильщика воды и его ослика. Одэ резко выпрямился. Ему показалось, что это была машина Шефии. Юноша попытался убедить себя, что это невозможно. Бедр ибн-Шефия сейчас в Медине. Не может быть, чтобы именно сегодня он решил прервать свою поездку! Наверное, машина принадлежит какому-нибудь богатому нефтяному шейху, который любит быстро ездить по плохим дорогам…

Машина развернулась и остановилась в пятидесяти футах перед автобусом. Водитель автобуса ударил по тормозам, но это мало помогло. Одэ увидел, что из машины выбираются четыре саудовских солдата. На улице как-то сразу образовалась толпа. Водитель автобуса издал гневный вопль и утопил педаль тормоза до отказа. Автобус вильнул в сторону, неохотно замедляя ход. Он так и не сумел затормозить достаточно быстро и потому толкнул американскую машину. Толчок был мягким, но все же он помял бок легковой машины и разъярил ее владельца.

Владельцем машины, как увидел Одэ, оказался Кедр ибн-Шефия. Он действительно прервал свою поездку в Медину.

* * *

Осмотрев свою помятую машину, Шефия обрушил град проклятий на голову водителя автобуса. Водитель ответил тем же самым, но еще более энергично. Тогда Шефия прибег к более утонченным обвинениям. Он высказал предположение, что у водителя плохо со зрением, а потому нельзя упрекать его за то, что он не заметил такой крохотный предмет, как американский автомобиль. Водитель на мгновение задумался, потом согласился, что столкновение действительно произошло по его вине — он не знал, что некоторые слабоумные господа имеют привычку ставить свой автомобиль поперек главной улицы.

Солдаты и зеваки от души наслаждались происходящим. Заметив это, Шефия резко оборвал ссору и заявил, что он прибыл сюда из Мекки, чтобы забрать беглого раба.

Зеваки приготовились услышать о революции, о государственной измене или о похищении третьей жены короля Сауда, и такое обыденное сообщение их разочаровало. Рабы — вещь несущественная, конечно, казнь беглого раба может оказаться любопытной, но ее скорее всего перенесут в Эр-Рийяд, чтобы пощадить чувства иностранцев. Иностранцев это бы утешило, но жители Джидды почувствовали бы себя обманутыми в своих ожиданиях. Впрочем, поимка беглого раба — это лучше, чем полное отсутствие развлечений.

— Беглый раб у меня в автобусе? — переспросил водитель. — Ну тогда забирай его.

Шефия вошел в автобус, четверо солдат последовали за ним. Он внимательно осмотрелся по сторонам, но своего раба не обнаружил. Тут эмир из Кано тронул Шефию за рукав.

— Думаю, я видел того человека, которого вы ищете, — сказал эмир. — Он сидел по соседству со мной.

— И где же он теперь? — спросил Шефия.

— Он вышел, — сказал эмир, указав на заднюю дверь. — Я спал. Когда автобус остановился и поднялся крик, я проснулся, а этот парень выскользнул через заднюю дверь, словно змея.

— Почему же вы не закричали?! — возмутился Шефия.

— У нас в Кано это не принято, — высокомерно ответил эмир.

— Но вы должны были закричать! — взвыл Шефия. — Вы должны были сразу же сообщить мне! Быстро говорите, куда побежал этот беглый раб!

Эмир молча посмотрел на торговца. Шефия попытался ответить ему таким же надменным и угрожающим взглядом, но тут же отказался от этой затеи. В спокойных, ничего не выражающих глазах и в больших узловатых руках, неподвижно лежавших на рукояти меча, таилась опасность. Это был не тот человек, который позволяет торопить себя, тем более кричать на себя.

Выждав должное время, эмир произнес:

— Я сказал бы вам об этом раньше, если бы вы меня спросили, причем надлежащим образом.

— Это все нервы, — сказал Шефия. — Столько беготни, столько неприятностей… — Он замялся, надеясь, что это объяснение может служить достаточной заменой извинению.

— Что касается направления, — сказал эмир, — раб протолкался через толпу и пошел по этой улице.

Шефия знал, что за этой улицей начинался лабиринт улочек и переулков. Найти в них кого-либо было нелегко. Торговец сжал руки.

— Не понимаю, почему он это сделал! Я обращался с этим неблагодарным ублюдком, как с родным сыном. Зачем он это сделал?

Эмир пожал плечами. Его редко интересовали побуждения других людей.

— А ведь бедолага еще и не в своем уме, — продолжал Шефия. — Он же придурковатый.

— Он выглядел не более придурковатым, чем гиена.

— Все равно его поймают! — вскричал Шефия и вылетел из автобуса. Он направился к властям, чтобы те оказали помощь в розысках.

Эмир откинулся на спинку сиденья и про себя пожелал беглому рабу удачи. Совершенно ясно, что этот парень — фулани. В самом эмире текла доля крови фулани, хотя вообще-то он принадлежал к древнему роду хауса. Но все-таки беглец не был каким-нибудь вонючим йоруба или ибо, или немытым язычником с холмов. Эмир чувствовал определенную симпатию к этому фулани, но помогать беглым рабам было ниже его достоинства.

Глава 2

На улицах зажглись факелы и фонари — ажурные пятна света посреди сгущающейся тьмы. Тускло светились редкие электрические лампочки, освещавшие лишь самих себя. Ночь обрушилась на Джидду, словно голодный зверь. Белые дома потускнели и стали безнадежно серыми, а улицы превратились в черные туннели, испещренные белыми точками.

Саудовские солдаты обыскивали город, перекликаясь, подбадривая друг друга и обмениваясь советами. К охоте присоединились и горожане, с неистовым рвением прочесывавшие тупички и дворы. Такого развлечения у них не было уже давным-давно, с 1947 года, когда какой-то христианин попытался войти в мечеть обутым и за это его забили камнями. Раньше в Джидду стекалось много беглых рабов. Некоторые ухитрялись удрать, прежде чем до города добирались их преследователи. Тех, кто удрать не успевал, ловили за какой-нибудь час, дрожащих и ослабевших от рыданий. Но на этот раз происходила настоящая охота, и в каждом мужчине проснулись охотничьи инстинкты.

Толпа приблизилась к большому новому коллектору, по которому сбрасывались в море сточные воды города. Охотники подняли факелы повыше и с брезгливым отвращением заглянули внутрь. Труба была достаточно широкой, чтобы по ней мог пройти человек, и выводила прямо к морю. Но разве мужчина, будь он хоть беглым рабом, способен пасть настолько низко, чтобы войти в эти помои?

После длительного спора преследователи сошлись на том, что по-настоящему отчаявшийся человек все-таки на это способен. Но если так, то идти за ним в коллектор должны солдаты или сам хозяин раба. Несомненно, горожан это не касается. Охотники пришли к общему согласию, оставили в покое коллектор и двинулись обыскивать порт.

Лабиринт улочек и переулков был прочесан уже несколько раз. Кроме того, охотники осмотрели базарные ряды и обыскали несколько магазинов. На пристани тщательно проверили целый ряд лодок-дхоу. Возникло несколько ложных тревог, а двух сомалийцев вообще арестовали и избили. Позже, когда ни в одном из них Шефия не узнал своего беглого раба, перед сомалийцами долго и многословно извинялись.

А теперь, по неким необъяснимым причинам, поиски переместились в ярко освещенные кофейни.

* * *

…Одэ стоял рядом с пристанью, в тени сарая, громко именуемого таможней. Юноша даже не запыхался. Ему почти не пришлось бежать. Выйдя из автобуса, он несколько минут походил по улицам, а потом присоединился к одной из поисковых партий. Это не составляло особого труда: Джидда была морскими и воздушными воротами Мекки, и потому город постоянно был наводнен множеством мусульман из самых разных стран. Здесь можно было встретить всю палитру оттенков — от эбеново-черных нубийцев до белокожих 6алучей, и какие угодно наряды — от набедренных повязок до джеллаб. Здесь, в Джидде, жило больше народностей, чем где-либо в мире, не считая Омдурмана.

В качестве преследователя Одэ не привлекал к себе особого внимания. Единственная предосторожность, которую юноше следовало соблюдать — это держаться подальше от одного только человека, который мог его опознать, Бедры ибн-Шефии.

Одэ тоже заглядывал в коллектор и счел, что его не устраивает такой путь бегства. Потом он вместе с остальными добровольцами спустился в порт и стал помогать обыскивать стоявшие у причала суда. А когда толпа отправилась обыскивать кофейни, Одэ незаметно ускользнул и притаился в тени таможни. Теперь он ожидал, пока саудовские гвардейцы перейдут на дальний конец пристани.

Одэ уже знал, на какой дхоу он спрячется. Он выбрал большое неопрятное кувейтское судно, готовое к отплытию. Груз — невыделанные шкуры и древесина — уже находился на борту и, судя по штемпелям, прошел таможенный досмотр. Когда Одэ вместе с другими преследователями обыскивал судно, там никого не было. Вероятно, капитан и команда сейчас пили кофе в какой-нибудь кофейне.

Когда солдаты удалились, Одэ выступил из темноты. Казалось, за длинным рядом дхоу никто не наблюдает. Каменные здания, оставшиеся у Одэ за спиной, тоже были темными и безмолвными. Юноша пересек пристань и поднялся на борт кувейтской дхоу.

Несколько минут он ждал, затаившись в маленькой душной каюте. Похоже, погони не было. Вскоре Одэ услышал, как мимо снова прошли солдаты, направляясь на противоположный конец пирса.

Крадучись, Одэ выбрался на палубу. Луна скрылась за тучами — велик Аллах всемилостивый! — и на соседних судах не было заметно ни малейшего движения. Одэ пробрался на заваленный дровами нос корабля. Там он осторожно вытащил из большой груды несколько поленьев. Потом юноша осторожно растащил несколько бревен, надеясь, что ветер или прилив не заставят их грохнуться в море или обратно на пристань, и с сомнением посмотрел на сотворенную им дыру. Его тошнило при одной мысли о необходимости забиваться в эту нору. Теперь его собственный план казался Одэ бредом сумасшедшего. Он мог сбыться только при особом благословении Аллаха.

Но ничего другого не оставалось. И Одэ, правоверный мусульманин, враг саудовцев, свободнорожденный фулани и беглый раб, ногами вперед заполз в дыру, проделанную им в груде дров. Извиваясь, как червяк, он забился поглубже, ногами отталкивая со своего пути связки древесины. Одэ пришло в голову, что сейчас он похож на червяка-древоточца. Но, даже забиваясь поглубже, он продолжал держать в руке нож. Этот червяк-древоточец был вооружен. Первый, кто обнаружит его, горько об этом пожалеет, а возможно — второй и третий тоже.

С большим трудом Одэ закопался достаточно глубоко, чтобы его голова скрылась под дровами, после чего он пристроил на место ранее вынутые поленья, чтобы замаскировать свою нору. Это он проделал с особым тщанием. Если лодку будут обыскивать во второй раз, его могут найти; но, возможно, они не станут копаться здесь снова. Еще Одэ мог обнаружить перед отплытием капитан или кто-нибудь из команды, но это было маловероятно. Юноша спрятался на носу, и от остальной палубы его нору заслоняла огромная куча дров. Чтобы увидеть укрытие Одэ, сперва нужно было бы разгрести всю эту груду.

Одэ принялся ждать. Тут его словно громом поразило: он ведь не знал, куда направляется эта лодка! Она вполне могла стоять в Джидде, ожидая благоприятного ветра для плавания к берегам Африки. Да, но куда именно? Если дхоунаправится в один из маленьких безымянных портов южнее Судана, положение Одэ может осложниться. Эфиопы были даже худшими рабовладельцами, чем арабы, а сомалийцы — еще хуже эфиопов. По крайней мере, так говорили. Все эти чужаки были дикарями, и они не могли понять, что означает свобода для фулани.

А что, если дхоу простоит у пристани еще неделю? Одэ не под силу переплыть Красное море. И вернуться в Джидду он тоже не может.

Одэ сказал себе, что нечего загадывать наперед и беспокоиться о том, чего не можешь изменить. Если дхоу не уплывет из Джидды, он умрет под этой грудой бревен. Если судно причалит в землях свирепых эфиопов, он умрет, сражаясь. Самым важным было то, что он освободился, даже если свобода не принесет ему ничего, кроме смерти.

До рассвета оставалось несколько часов. Одэ устроился поудобнее, насколько это представлялось возможным, закрыл глаза и уснул.

Глава 3

Саид Мохаммед Маджбил сидел в маленькой каюте на своем судне и пытался сосредоточиться на цифрах бухгалтерской книги. Саид был совладельцем дхоу и ее капитаном. Вторым совладельцем лодки был кувейтский торговый дом Маберидж. Большая часть команды состояла из бедных родственников семейства Маберидж и работала за мизерную плату. Это было вполне в порядке вещей, но вносило путаницу и потому не нравилось Саиду. Приходилось постоянно подбивать баланс, а для него это было нелегкой работой. Он был капитаном, морским волком и привык иметь дело с ветром, морем и землей, а не с циферками в гроссбухе.

Саид разогнул спину и потер глаза. Борода капитана была седой. Пожалуй, он стал слишком стар для того, чтобы путешествовать по удушающей африканской жаре. Ему бы следовало сидеть дома, да, в собственном доме, расположенном неподалеку от кувейтского порта, курить, попивать кофе в обществе других капитанов, беседовать о судах, фрахтах и других важных вещах. А он вместо этого вынужден томиться в душной тесной каюте, страдать от всепроникающей влажной жары африканского побережья и корпеть над бухгалтерской книгой.

Шкуры были выгружены здесь, в Порт-Судане. Древесина предназначалась для Суакина — на пятьдесят миль дальше по побережью. Отплыть нужно будет сразу же после утреннего намаза — если, конечно, ему удастся собрать команду, застрявшую в здешних борделях. Матросы разошлись сразу после разгрузки шкур, поклявшись вернуться к заходу солнца. Уже давно наступила ночь, но, само собой, ни один мерзавец еще не вернулся.

Саид поднял голову. С носа донесся какой-то странный звук. Крыса? Нет, это что-то покрупнее. Ну, раз не крыса, то, значит, человек. Возможно, кто-нибудь из этих вороватых динка решил, что на судне никого нет, и залез посмотреть, чем можно поживиться.

Странный звук повторился. Саид закрыл гроссбух и вытащил нож — ханжал с изогнутым лезвием, без которого капитан чувствовал себя все равно что голым. Он попробовал пальцем, достаточно ли хорошо отточено лезвие, потом подошел к двери и прислушался.

Шаги прошуршали по палубе. Неизвестный двигался в сторону кормы. Когда он приблизился к каюте. Саид закричал и выпрыгнул наружу. Вор — молодой негр, одетый в белое — быстро обернулся, пытаясь защититься. Но спасла его не собственная ловкость, а забытая на палубе жаровня. Споткнувшись об нее, негр упал, и ханжал Саида просвистел у него над головой.

Саид бросился к упавшему, но молодой вор быстро откатился в сторону и вскочил. В руке у него блеснул нож. Саид набросился на вора в тот момент, когда тот еще не восстановил равновесие. Капитан рассчитывал одним ударом покончить с этим наглецом. Они вместе упали на палубу. Саид оказался сверху, но вор схватил его за запястье правой руки и попытался высвободить свой нож. Саид перекатился и, в свою очередь, поймал негра за правое запястье, стараясь сломать ему руку о палубу.

Но капитан уже утратил преимущество, которое дала ему неожиданность нападения. Сцепившись, дерущиеся покатились по палубе. Вор был молод, крепок и хорошо сложен, хотя и худощав. А Саид был уже пожилым человеком, давно миновавшим расцвет сил. Пятьдесят с лишним — это вам не шуточки. Но всю свою жизнь капитан провел в море, и его тело стало подобно хорошо выдержанной древесине дуба.

Вор снова оказался сверху и еще раз попытался высвободить свой нож. Во время драки капитан громко проклинал воров, тревожащих покой правоверных. В таких ругательствах не было ничего постыдного, а кто-нибудь на берегу мог их услышать и поспешить на помощь.

— Я не вор! — закричал в ответ юноша и рванулся с такой силой, что едва не освободил руку.

Саид ответил новым потоком проклятий. Но теперь оба участника схватки боролись уже не так яростно. Они берегли силы, не забывая при этом держать друг друга за руки.

— Лживый твой язык! — воскликнул Саид. — Как ты смеешь утверждать, что ты не вор?

— Смею, потому что я не вор! — гневно откликнулся юноша. — Я спрятался на твоей дхоу, когда она стояла в Джидде, а теперь пытаюсь уйти с нее!

— А, — догадался Саид, — так ты тот самый беглый раб из Джидды!

— Я не раб! Меня поработили обманом!

Гнев Саида явно поостыл. Вор — это одно, а беглый раб — это совершенно другое. А кроме того, капитан уже потерял все свое преимущество. Ситуация зашла в тупик, и выигрыша здесь быть не могло. Не считать же выигрышем возможность получить нож в горло.

— Послушай, — сказал Саид, — а если я позволю тебе уйти, ты не станешь пытаться меня убить?

— А зачем мне тебя убивать? — спросил Одэ. — Клянусь Аллахом, все, что я хотел — это мирно уйти с твоего судна.

— Ну так иди! — сказал Саид и выпустил юношу. На всякий случай капитан быстро откатился в сторону, поднял свой ханжал и вскочил, держа оружие наготове. Но юноша не предпринял никаких попыток напасть на него. Вместо этого он медленно попытался встать. Саид вспомнил, что дхоу три дня находилась в плавании. Если юноша говорит правду, значит, эти три дня он провел, зарывшись в груду дров — без еды, без питья, под палящим солнцем…

Видимо, это действительно было правдой. Ноги юноши подогнулись, нож выпал из обмякших пальцев и звякнул об палубу. Некоторое время Саид смотрел на распростертое тело, соображая, что же делать дальше, потом подошел к упавшему беглецу.

* * *

Придя в сознание, Одэ обнаружил, что он лежит в каюте дхоу. Пожилой араб обтирал лицо юноши холодной водой. Одэ тут же потянулся к воде.

— Ну-ну, не спеши, — предостерег его старик. — Попробуй сесть. Может быть, расскажешь, что с тобой стряслось?

Одэ сел и рассказал пожилому арабу обо всем: о Мустафе ибн-Харите, о саудовских гвардейцах, о том, как его, свободного фулани, продали в рабство и как ему удалось бежать.

— Клянусь Аллахом! — воскликнул Саид. — Что за история! Я сам не люблю рабовладельцев. У нас в Кувейте богачи покупают рабов, чтобы те работали на дхоу. Рабы плавают на судах, а свободные люди не могут заработать себе на жизнь.

Одэ никогда не смотрел на вещи с этой стороны, но в словах араба был свой смысл. Рабов, конечно, кормят, но им ничего не платят. Их труд стоит дешево. Таким образом богатые рабовладельцы отбивают заработок у торговцев вроде этого старика.

— Но я становлюсь забывчив, — сказал Саид. — Окажи мне честь, раздели мою трапезу.

Одэ, у которого три дня крошки во рту не было, едва не согласился сразу же. Но юноша помнил, что он снова вернулся в цивилизованный мир и что ему следует вести себя достойно. От старого араба требовалось исполнить долг гостеприимства, а от Одэ — сохранить самоуважение. Потому юноша отказался, вежливо, но твердо. Поскольку Одэ был очень голоден, во второй раз его отказ звучал более нетерпеливо. На третий раз Одэ принял приглашение, делая вид, что он лишь уступает просьбам хозяина.

Старик выложил на стол все, что у него было: хлеб, рыбу и немного сушеных фиников. Потом он заварил кофе. Они с Одэ пили уже по второй чашке.

— И что ты теперь собираешься делать? — поинтересовался Саид.

— Я убью Мустафу ибн-Харита, — твердо ответил Одэ.

— Конечно, это будет замечательно, — согласился Саид. — Но как ты его найдешь?

— Не знаю, — пробормотал Одэ. Об этом он пока что не думал.

— Работорговцы обычно не сидят на одном месте, — сказал Саид. — Ты говоришь, в прошлом году он побывал рядом с Кано. В этом году он может оказаться в Джубе, или в Дар-эс-Саламе, или в Бамако, или в Берберии. Он может отправиться куда угодно: в Нигерию, в Конго, в Танганьику, в Судан — рабов привозят отовсюду. Он может поехать в любой уголок Африки. А возможно, он все еще находится в Аравии или в Йемене.

— Да, его будет нелегко найти, — признал Одэ.

— И кроме того, — продолжил Саид, — предположим, ты действительно найдешь и убьешь его. А что с тобой сделает полиция?

— Это неважно, — сказал Одэ.

— Ты женат?

— Нет пока что. Я собирался жениться через пару лет, когда сдам экзамен на права.

— Тогда послушай старика. Не стоит губить свою жизнь ради мести. Если ты убьешь этого мерзавца, полицейские убьют тебя. А у тебя даже нет сыновей, которым ты мог бы передать свое имя.

— Но он причинил мне…

— Расскажи обо всем полицейским, — предложил Саид.

— Полицейским? Да что они могут сделать?!

— Может, ничего, а может — очень много. Ты должен молить Аллаха, чтобы полицейские нашли и убили этого человека. Они убили уже многих работорговцев. Например, здесь, в Судане, два года назад казнили одного такого негодяя.

— Неужели это правда? — спросил Одэ.

— Чистая правда. Иногда полицейские приносят большую пользу. Ты — молодой человек с многообещающим будущим, твой враг может находиться в любом месте Африки или Аравии, а у тебя нет сыновей. Так что иди-ка ты лучше в полицию.

Одэ поблагодарил капитана и сказал, что он подумает над этим. Потом он сошел с судна и направился в Порт-Судан. Шагая по дороге, юноша размышлял о возмездии. Как он сможет смотреть людям в лицо, если откажется от мести? Но, приблизившись к городу, Одэ услышал музыку и смех, и вдруг жизнь снова показалась ему величайшим сокровищем. Возможно, жизнь действительно ценнее мести.

Одэ было нелегко принять такое решение, но он решил сдержаться — по крайней мере, на время. Он расскажет полицейским о Мустафе ибн-Харите. И посмотрит, что из этого получится.

10 мая 1952 года, Эль-Джезира

Глава 1

Это был один из рутинных, набивших оскомину рапортов. Обычно полковник Фрэнк Пэррис ограничивался тем, что бросал взгляд на заголовок «Практика рабовладения в Северной и Северо-Восточной Африке». Увидев, что его это не касается, полковник откладывал рапорт в сторону, так же как сотни других документов, поступивших на базу бомбардировщиков, расположенную в Эль-Джезире, Ливия, которой командовал Пэррис.

Однако на этот раз Пэррис не стал сплавлять документ куда подальше. Совершенно неожиданно полковнику пришло в голову, что вопросы рабовладения могут представлять для него определенный интерес. Он внимательно прочел довольно объемистый рапорт.

Рапорт был составлен в Хартуме. Копии были разосланы полицейским властям соответствующего района. Полицейские, в свою очередь, разослали копии по командным постам британских, французских, бельгийских и американских войск, дислоцирующихся в этом районе. Мало-помалу очередные копии расползлись с командных постов на региональные, и таким образом шесть месяцев спустя данный экземпляр добрался до базы полковника Пэрриса, затерянной в глубинах Ливийской пустыни.

Если говорить конкретно, рапорт касался деятельности предполагаемого работорговца, известного как Мустафа ибн-Харит. (Описание прилагается.) 30 ноября 1951 года в Хартуме была зарегистрирована жалоба на этого Харита, поданная неким нигерийцем (см. Приложение 1). Самой по себе этой ничем не подкрепленной жалобы было бы недостаточно, чтобы выдвинуть против Харита обвинение в работорговле. Но оказалось, что сию жалобу подкрепляют сведения о деятельности Харита со времен окончания Второй мировой войны, которые имелись у полиции. Так что эта жалоба послужила последней каплей, переполнившей терпение полицейских властей, и те решили, что с Харитом нужно что-то делать, причем немедленно (см. Приложение 2. «Политические последствия работорговли в африканских регионах, контролируемых европейскими странами»).

Считалось, что Харит был крупнейшим работорговцем, действующим в Северной и на севере Центральной Африки. На него уже пять раз поступали подобные жалобы, и дважды он привлекался к суду: первый раз — в 1947 году в Форт-Арчемболте и второй — в 1949 году в Джибути. Оба дела были прекращены ввиду смерти или исчезновения важнейших свидетелей обвинения (см. Приложение 3).

Было достоверно зафиксировано, что Харит поставляет рабов на рынок в Саудовской Аравии — около двухсот пятидесяти человек в год. Его метод заключался в следующем: Харит отправлялся в какой-нибудь сельский район, изображал из себя мусульманского проповедника и филантропа и уговаривал малоимущих мусульман совершить хадж в Мекку. По прибытии в Аравию паломников арестовывали за нелегальный въезд в страну, присуждали к выплате непомерно высокого штрафа, после чего обращали в рабство (см. Приложение 4. «Легальный статус работорговли в Саудовской Аравии»).

Харит предпочитал добывать свое «сырье» в районе, который с севера и с юга ограничивали соответственно реки Нигер и Конго, а с востока и с запада — Тимбукту и Эль-Обейд. Сюда входили почти весь Нигер, большая часть провинций Верхней Вольты, относящихся к французской Экваториальной Африке, Камерун, север Нигерии, восточные провинции бельгийского Конго, а также провинции Дарфур и Кордофан, относящиеся к англо-египетскому Судану. То есть Харит действовал на территории площадью почти в миллион девятьсот тысяч квадратных миль. Здесь могли бы поместиться две Индии или Индия, Пакистан, Афганистан и Бирма вместе взятые.

Из этого следовало, что имя Харита не получило той известности, которую могло бы приобрести при других условиях. Огромные пространства и изоляция большинства селений давали Хариту почти стопроцентную гарантию того, что он не будет опознан. А кроме того, в сборе групп паломников для поездки из Африки в Аравию не было абсолютно ничего противозаконного. Так что, в отличие от работорговцев, промышляющих в Сахаре и на территории Сомали (см. Приложение 5), Харит мог действовать совершенно открыто.

Согласно рапорту, в качестве точки сбора Харит обычно использовал Форт-Лами в Чаде. Оттуда он на грузовиках переправлял свои группы в Судан, сажал их там на поезд и вез в Порт-Судан или Суакин. Потом паломники пересаживались на дхоу и через Красное море переправлялись в Аравию.

Тем не менее это был только один из его маршрутов. Согласно некоторым источникам, иногда Харит отправлялся на юг, в Яоунде или Бангуи, а оттуда двигался на северо-восток, в Кассалу, провинцию Судана. А добравшись до Красного моря, Харит мог выбирать любой из многочисленных небольших портов, рассыпанных по трехсотмильному побережью между Порт-Суданом и Массавой.

Впрочем, излюбленным его маршрутом являлся первый из упомянутых: Форт-Лами-Хартум-Порт-Судан.

Харит считался крайне опасным человеком. На его совести было убийство трех европейцев, агентов полиции. Власти сообщали, что они будут всемерно приветствовать любую помощь и содействие в поиске доказательств работорговческой деятельности Мустафы ибн-Харита…

Полковник Пэррис полагал, что в данном случае он может оказать и помощь, и содействие. Так уж получилось, что в настоящий момент полковник принимал у себя служащего военной разведки, человека по имени Стивен Дэйн. Пэррис очень надеялся, что его гость, рыцарь плаща и кинжала, предпочтет поохотиться за мерзавцем-работорговцем вместо того, чтобы слоняться по небольшой ничем не примечательной базе бомбардировщиков и проверять рапорты о продаже излишнего и устаревшего оборудования.

Чем дольше полковник размышлял, тем больше ему нравилась эта идея, особенно если учесть, что кое-что из проданного оборудования можно было назвать излишним лишь с большой натяжкой. Здесь, в Сахаре, даже новая техника зачастую выдерживает лишь несколько месяцев, после чего ее приходится списывать. Ну кого в таких условиях может волновать судьба десятка грузовиков и тягачей времен Второй мировой войны? Разве можно при таких обстоятельствах осуждать человека за исчезновение нескольких сотен устаревших «спрингфилдов» и «гарандов», которые вообще никуда не годятся? И кого могут заинтересовать несколько тысяч неучтенных комплектов обмундирования?

Как ни странно, но к этим вопросам начал проявлять интерес финансовый отдел командования авиацией, расположенный в Триполи. Это была какая-то разновидность новой экономической кампании, нудная рутинная проверка, но, увы, это означала конец счастливых, беззаботных послевоенных времен.

У полковника Пэрриса эти времена заняли на пять лет больше, чем у всех прочих, и вот теперь отдельные узкомыслящие чинуши могут счесть некоторые особенности административной политики полковника обыкновеннейшим воровством.

Впрочем, у него все достаточно неплохо подчищено. Формалистам из финансового отдела придется чертовски нелегко, если они попытаются что-либо доказать. Но этот Дэйн был мужиком цепким и вел рутинную проверку так, словно разыскивал доказательства для проводимого им судебного следствия. Это действовало Пэррису на нервы. Дэйн вполне способен что-нибудь раскопать. Было бы гораздо приятнее, если бы он отправился охотиться на работорговца и оставил базу в покое.

Проблема заключалась в том, что Пэррис не мог отыскать никаких причин, по которым человеку из военной разведки Соединенных Штатов следовало бы подключиться к этому расследованию.

Но Пэррис был не из тех, кто легко отказывается от хорошей идеи. Полковнику требовалась какая-нибудь связь между вверенной ему воинской частью и Харитом. Да бога ради, если связь нужна, она всегда найдется. В рапорте говорилось, что Харит регулярно появляется в районе озера Чад, а это менее трех сотен миль от Эль-Джезиры. В уме полковника стали оформляться контуры этой гипотетической связи.

Пэррис вызвал дежурного офицера и приказал приготовить анкету для гражданских лиц, работающих на базе. Дежурный офицер, майор Форбес, всю войну прошел вместе с Пэррисом. Он тоже любил беззаботные времена. Потому майор сразу же понял, что требуется командиру, и подобрал нужные вопросы.

Два дня спустя Пэррис позвонил в Хартум, в штаб британских войск, и задал офицеру разведки несколько вопросов о Мустафе ибн-Харите. С подобными же вопросами полковник обратился в Лагос, в Кано, в Браззавиль, где располагался штаб французских войск, в Яоунду и в Бангуи. Все эти звонки были сделаны с единственной целью — извлечь рапорт о Харите из глубин забвения и поддержать интерес к нему. Добившись этого, Пэррис позвонил в Триполи, в командование авиационных частей. Он решил обратиться к генералу Дейлу, который просто-таки с болезненной чувствительностью относился к общественному мнению.

— Я по поводу этого рапорта о работорговле, сэр. Он вам не попадался? Нет? Ну, это официальный рапорт англичан насчет одного работорговца, Мустафы ибн-Харита. Он, кажется, один из крупнейших работорговцев, а может, и самый крупный. Я тут кое-что проверил и обнаружил, что здесь, в Эль-Джезире, тоже были случаи работорговли. Нет, не на базе, конечно — в городе. Боюсь, это может выставить нас не в лучшем свете. Несколько человек из местного персонала были похищены этим Харитом. Они уехали вместе с ним, и с тех пор о них не было ни слуху ни духу. Видит бог, нашей вины тут нет. Но поскольку в этой части пустыни закон и порядок представляем именно мы, боюсь, местные жители не слишком нами довольны…

Генерал Дойл тут же согласился, что благожелательное отношение местного населения крайне важно для нормального функционирования военной базы в чужая стране. Он сейчас прочтет копию рапорта и перезвонит полковнику.

Через час беседа Пэрриса с генералом возобновилась. Генерал Дойл просмотрел рапорт и наскоро переговорил с Хартумом и Браззавилем. Он был совершенно согласен с полковником Пэррисом — это действительно серьезная проблема.

— Честно говоря, — сказал Пэррис, — меня беспокоит общая картина. В Ливии существует сильная оппозиция нашим базам и часто имеют место попытки настроить общественное мнение против нас. Из истории вокруг Эль-Джезиры вполне могут сделать вывод, что военная разведка США недостаточно сильна, чтобы заставить каких-то паршивых работорговцев держаться за пределами наших оперативных районов. Подобные слухи способны подорвать наш престиж, а в арабских странах, если у вас подорван престиж, вам конец. Вспомните хотя бы наши базы в Марокко. Возможно, мне не следовало высказываться настолько откровенно, но меня беспокоят все эти штучки с работорговлей. Это очень серьезный повод для волнений, а наше явное безразличие к данному вопросу создает нам репутацию людей бессердечных. Такой подход к делу позволяет коммунистам вовсю развернуть свою пропаганду, хотя прямых доказательств подобного у меня пока что нет. Я не хочу попусту бить тревогу, генерал, я просто говорю о положении вещей в Эль-Джезире. Вот все, что я могу сказать по данному вопросу.

— Я не знаю, окажет ли это какое-нибудь влияние на Хиллуз-Филд или на какую-либо другую нашу базу в Ливии. Но я точно могу сказать, что мы бы много выиграли, если бы нам удалось что-нибудь сделать с этим работорговцем. Мне бы очень хотелось увидеть, как мы поймаем этого ублюдка на горячем и засадим. Если бы мы могли поручить это какому-нибудь достаточно опытному человеку, это заметно улучшило бы наши отношения с местным населением, — откликнулся генерал.

— Ну, сейчас подумаю… Здесь есть один человек из военной разведки, приехал просмотреть нашу документацию. Некий Стивен Дэйн. Во время войны он служил в ОСС, а сейчас, я полагаю, поддерживает связи с ЦРУ. Он хорошо знаком с местными условиями. Просто стыдно, что такого специалиста заставляют заниматься бумажной работой. Хотя, возможно, это вне его компетенции. Я имею в виду, ему пришлось бы действовать на британской и французской территориях, а на это может потребоваться специальное разрешение. И в этом деле присутствует элемент личного риска, который может перевесить выгоды…

Ну, если вы так считаете, сэр… Да, сэр! Хорошо, я сразу же этим займусь. Благодарю вас, генерал Дойл.

Полковник Пэррис повесил телефонную трубку и наградил себя сигарой. Теперь все было готово. Полковник создал форменную дымовую завесу, которая, конечно, была дутой, но основывалась на вполне реальных и неприглядных фактах — существовании Мустафы ибн-Харита и работорговли. Тем самым Пэррис обезопасил себя от мистера Дэйна. Если Дэйн возьмется за это занятие, он перестанет стоять у полковника над душой. Если же Дэйн от задания откажется, его репутация сильно пострадает. Тогда при помощи нескольких своевременных намеков о мужестве, долге и налагаемых ими обязанностях Пэррис вполне может подорвать доверие к отчету Дэйна. И в конце концов, так или иначе, но на некоторое время в Триполи забудут о пропавших винтовках и грузовиках. А время — это возможность перевести дыхание и еще что-нибудь придумать. Если вы предупреждены, за несколько месяцев вы можете чертовски много сделать.

Взвесив все это, полковник пришел в превосходное расположение духа и отправился побеседовать со Стивеном Дэйном.

Глава 2

— Итак, вот что мы имеем, — сказал полковник Пэррис Стивену Дэйну несколько часов спустя. — Я лично не понимаю, при чем тут мы, но вы же знаете, как генерал Дойл относится к общественному мнению. Во всяком случае, французы и англичане совершенно не против того, чтобы мы разгрызли этот орешек.

Стивен Дэйн кивнул и отложил рапорт. Он прочел такую же копию еще месяц назад, в Триполи, и отчет его очень заинтересовал. Но этот документ вызвал у Дэйна некоторые дурные предчувствия. Ему вообще-то казалось, что это задача для политиков, а не для секретных агентов. Разумеется, можно арестовать и посадить Харита, но остальные две сотни работорговцев Северной Африки даже не почешутся. Покончить с работорговлей не удастся, пока существует сам институт рабства. Согласно рапорту, поступившему из Хартума, в Саудовской Аравии, Йемене, Омане и в некоторых эмиратах работорговля велась совершенно легально или хотя бы полулегально. До тех пор, пока сохраняется подобное положение вещей, устранение одного конкретного работорговца приведет лишь к тому, что вместо него появится другой.

Но до этого было еще далеко. Размах работорговли просто ошарашил Дэйна. Это происходило на огромных плохо управляемых пространствах второго по величине континента планеты. Страдали от этого уродливого явления бедные, беспомощные, наивные люди, живущие в глуши. Прибыль работорговцев составляла от трехсот до пяти тысяч процентов. Основная часть расходов приходилась на взятки полицейским, судьям и портовым властям. Рабов могли доставить из любого уголка и продать в любую из восьми стран, расположенных неподалеку от рынков, ведущих торговлю рабами в Аравии, а также в любое место 2500-мильного побережья, от Бир-Шалатейна в Египте до Дар-эс-Салама в Танганьике. Против нефтедобывающих стран, практикующих работорговлю, невозможно было предпринять ни одной политической акции, не обсудив предварительно этот вопрос в ООН. При таких обстоятельствах торговля людьми начинала просто бесить Дэйна.

А Харит бесил его особенно, конечно, этого человека необходимо остановить. Даже если его место и займет кто-нибудь другой, маловероятно, чтобы преемник унаследовал его размах и наглость. Согласно досье, Мустафа ибн-Харит был первоклассным мореходом и обладал редкой способностью к языкам. Он мог с одинаковым успехом читать проповеди чуть ли не в любом селении, расположенном на территории в два миллиона квадратных миль, поскольку знал более десятка местных языков и диалектов. Если устранить Харита, его место вполне может занять какой-нибудь откровенный охотник за рабами. Он примется устраивать набеги на селения, а за ним, в свою очередь, будет гоняться полиция. Но налетчику, тайком пробирающемуся по пустыне с тремя-пятью десятками рабов, трудно тягаться с Харитом, который не таится, действует в рамках закона и продает за год триста-четыреста рабов. Если нужно из двух зол выбрать меньшее, пусть уж лучше будет налетчик.

Дэйну хотелось взяться за это дело, но прежде, чем хотя бы начать к нему готовиться, следовало выполнить задание, полученное от военной разведки, — то самое, которое привело его в Эль-Джезиру, на базу бомбардировщиков, возглавляемую полковником Пэррисом.

Действительно, в штабе заметили возникшую на базе нехватку оборудования. В большинстве подобных случаев военные предпочитали наводить порядок собственными силами, но относительно данного инцидента ходили настойчивые слухи, что Пэррис продает не только старые винтовки. Согласно неподтвержденной информации, Пэррис намеревался продать все стратегически важные материалы, оказавшиеся в его распоряжении, включая сведения о том, где именно в Средиземноморье планируется разместить базы авиационного командования. Все те же слухи связывали с этим имя некоего советского агента и даже описывали, как это якобы должно произойти. Слухи были слишком настойчивыми, чтобы от них можно было просто отмахнуться, и Дэйна послали с ними разобраться, а для маскировки своих истинных намерений разгрести здешнюю бухгалтерскую отчетность.

Оказалось, что, несмотря на их настойчивость, слухи не соответствовали действительности. Дэйн не обнаружил никаких связей между Пэррисом, находящимся в Ливии, и предполагаемым советским агентом, которого якобы видели в Каире. Полковник был вором, но не предателем. Впрочем, точно таким же вором был и деловитый араб из Триполитании, от которого военная разведка получила эти сведения.

Похоже, его жадность намного превосходила количество ценной информации, которой этот араб располагал, и он просто принялся врать, чтобы вытянуть побольше денег. Так что с полковником Пэррисом все было ясно. Тем больше удивился Дэйн, когда обнаружил, что разнервничавшийся полковник сделал за него почти всю предварительную работу по делу Харита.

При таких обстоятельствах Дэйн решил не мешать полковнику действовать в том же духе. Тот явно с перепугу начинал быстрее соображать.

— Есть ли какой-нибудь способ узнать, где сейчас находится Харит? — спросил Дэйн.

— Я уже интересовался этим, — торопливо ответил Пэррис. — По предположениям французской и английской разведок, в этом году Харит отправился на промысел в Убанга-Шари и северный Камерун. Он использует в качестве сборного пункта Форт-Лами и уже оттуда продолжает путь через Судан.

— Вы быстро работаете, — сухо заметил Дэйн.

— Ну, найти Харита — не такая уж проблема. Вот собрать доказательства и притянуть его к суду действительно трудно.

Дэйн кивнул:

— Да, похоже, это и вправду самая сложная часть дела.

— Должно быть, Харит управляет чертовски хорошей организацией, — высказал предположение Пэррис. — И, конечно, он имеет возможность все это оплатить. Вряд ли он тратит больше пятидесяти долларов на дорогу и питание для одного человека. В Аравии за этого же самого человека он может получить долларов четыреста, а за красивую женщину — до полутора тысяч. Дьявольски высокая прибыль, даже если учитывать плату сообщникам и расходы на взятки. Однако опытный оперативник при достаточном финансировании операции и при поддержке других служб, пожалуй, мог бы с ним справиться — как вы считаете?

— Я считаю, что это было бы очень нелегко, — бесстрастно откликнулся Дэйн.

— Это правда, — признал Пэррис. — Конечно, вам нужно быть очень осторожным. У вас есть какой-нибудь план?

— Я прикинул несколько вариантов.

— Так вы беретесь за это дело?

— Да, — сказал Дэйн, выполняя решение, принятое им несколько месяцев назад. — Берусь. Но мне нужна дополнительная информация.

— Я уже обратился с запросом в лондонский Комитет по борьбе с рабством и попросил, чтобы они сообщили все, что им известно, — сказал Пэррис. — Если я могу еще чем-нибудь помочь, вы только скажите.

— Вы и в самом деле быстро работаете, — признал Дэйн. — По правде говоря, вы действительно могли бы еще кое-что сделать для меня.

— Скажите, что вам нужно, и я вам помогу.

— Хорошо, — утвердительно кивнул Дэйн. — Во-первых, мне нужен список работорговцев, осужденных за последние пять лет. Список должен быть максимально полным, насколько это вообще возможно. Кроме того, мне потребуется список всех лиц, которые за последние пять лет привлекались к суду по обвинению в работорговле, даже если их и оправдали. Третий список должен включать всех лиц, подозреваемых в работорговле. И мне необходимо подробное описание каждого человека из этих списков и все, что о нем можно узнать.

— Это довольно большая работа, — с сомнением произнес Пэррис. — Если исходить из хартумского рапорта, в Северной Африке насчитывается более пятидесяти работорговцев. За последние пять лет могло быть вынесено несколько десятков приговоров по этим делам и произведено бог весть сколько арестов. А если начать расспрашивать полицейских, кого они подозревают…

— И тем не менее мне нужна эта информация, — твердо произнес Дэйн. — Причем не только по Северной Африке. В список должны входить имена всех известных или подозреваемых работорговцев по всему континенту.

— Вы имеете в виду всю Африку?!

— Именно.

На мгновение полковник ошеломление застыл.

— Послушайте, Дэйн, — выдавил он наконец, — чтобы собрать подобную информацию, мне придется связаться с полицией всех стран континента. То есть нужно будет отправить около тридцати запросов.

— Скорее около сорока, — поправил его Дэйн. — Но, поскольку генерал Дойл проявил такси интерес к этому вопросу, я уверен, что вас это не смутит. Особенно после того, как вы уже оказали мне немалую помощь.

— Хорошо, я соберу сведения, которые вы просите, — согласился Пэррис. — Но на это потребуется время.

— Времени у меня полно, — сказал Дэйн. — А пока вы будете составлять эти списки, я продолжу проверку ваших бухгалтерских счетов.

— Ясно, — проронил Пэррис. — Ну что ж, Дэйн, поскольку это дело исключительной важности, я привлеку к нему всех клерков базы. Черт побери, я привлеку к нему всех людей, способных написать свое имя. Можете не сомневаться, они у меня заработают как миленькие.

— Я высоко ценю вашу помощь, — улыбнулся Дэйн. — Как вы полагаете, сколько времени это займет?

Полковник Пэррис быстро что-то подсчитал в уме:

— Думаю, мы справимся за три дня. Или я получу эти списки, или я тут всех понижу в чине. Но послушайте, а на кой черт вам это нужно? Вы думаете, что Харит может заниматься работорговлей под другим именем?

— Сомневаюсь, — ответил Дэйн.

— Тогда зачем вам эти списки?

— Они могут пригодиться.

— Ну ладно, — согласился Пэррис. — Пожалуй, вы правильно делаете, что предпочитаете держать свои планы при себе. В таких делах следует соблюдать особую осторожность. Вам еще что-нибудь нужно?

— Только одно, — сказал Дэйн. — Как только списки будут готовы, мне понадобится полететь на Тенерифе.

— Тенерифе? На Канарские острова?

Дэйн кивнул.

— Не понимаю, — озадачился полковник. — Конечно, Канары расположены совсем рядом с Африканским побережьем, но я никогда не слыхал, чтобы там занимались работоргов… Погодите, я понял! Вы не хотите прилететь в Форт-Лами на военном самолете. Не хотите лишний раз привлекать к себе внимание, так ведь?

— И это тоже, — согласился Дэйн. — Но, так или иначе, мне нужно на Тенерифе.

— Понял. Будет сделано. А как вы намерены выбираться оттуда? Может, заказать вам билет на коммерческий рейс?

— Спасибо, с этим я справлюсь сам, — сказал Дэйн. — Кроме того, я собираюсь немного задержаться на Тенерифе.

— Зачем?

— Я слыхал, что там очень приятно проводить отпуск.

— Вы меня разыгрываете, — сказал Пэррис.

— Ничуть. Я говорю серьезно. Я вспомнил, что у меня накопилось уже несколько месяцев отпуска, а я никак его не использую.

Некоторое время Пэррис смотрел на Дэйна, потом проронил:

— Ну ладно, это ваша игрушка, вы с ней и забавляйтесь. Я пошел заниматься списками.

Дэйн дружелюбно кивнул, и Пэррис отправился к себе в кабинет.

* * *

Через три дня полковник Пэррис проводил Дэйна до трапа «ДС-4», дружески пожал агенту руку и пожелал ему удачи.

— Спасибо, — поблагодарил Дэйн. Он уже шагнул было на трап, но вдруг остановился и обернулся: — Кстати, полковник, я не сумел закончить проверку вашей отчетности.

— Ну ничего, — сказал Пэррис, — думаю, они пришлют кого-нибудь другого.

— Думаю, да, — согласился Дэйн. — Или, возможно, они вызовут вас в Триполи. Я там случайно обнаружил недостачу нескольких грузовиков и тягачей, некоторого количества винтовок и нескольких тысяч комплектов обмундирования. Я уверен, что это объясняется уважительными причинами, но финансовый отдел, кажется, хочет поподробнее с этим разобраться.

— Разобраться? — переспросил Пэррис.

— Да, у меня осталось такое впечатление после вчерашнего разговора с ними, — сказал Дэйн. — До свидания, полковник. Спасибо за гостеприимство.

Пэррис ошеломление смотрел, как «ДС-4» покатился по взлетной полосе и оторвался от земли. Он продолжал следить за самолетом, пока тот не превратился в черную точку и не затерялся в раскаленном сахарском небе. «Чертов Дэйн! — подумал полковник. — Он что-то раскопал, и у меня теперь будут неприятности с Триполи».

Но если Дэйн поддолбил полковнику свинью, то и Пэррис в долгу не остался. Харит производит впечатление опасного человека, и он действует на своей территории. Принимая все это во внимание, можно предположить, что долгая жизнь Дэйну не суждена. И поделом ублюдку.

На какое-то время эти размышления утешили полковника, и он отправился к себе, ждать звонка из Триполи.

2 августа 1952 года, Форт-Лами

Глава 1

Мустафа ибн-Харит сидел в небольшой кофейне, расположенной под открытым небом. Кофейня находилась в Джембел-Бахр, одном из районов Форт-Лами. Перед Харитом раскинулся базар. Сейчас, посреди дня, он был заполнен людьми из племени котоко, пришедшими из окрестных деревень. За спиной у Харита раскинулась водная гладь реки Шари. На реке кишели рыбацкие лодочки, вьющиеся вокруг европейской концессии. Это местечко, расположенное между шумным базаром и широкой спокойной рекой, обычно вызывало у Харита ощущение благополучия. Обычно, но не сейчас. У Харита появились некоторые трудности, и он считал, что справиться с ними будет нелегко.

Мустафа ибн-Харит был высоким мужчиной — больше шести футов ростом. Цвет его кожи приближался к иссиня-черному — среди более светлокожих народностей юга такой цвет вызывал особое уважение. В Харите смешались арабская и негритянская кровь, но сам он считал себя арабом племени рифаа из Неджа. Он гордился этим, но и негритянской своей кровью он тоже гордился, поскольку без нее он никогда бы не смог так успешно вести дела. На Харите был зеленый тюрбан хаджи, белое одеяние бедуина и вышитый маракешский пояс. Пальцы торговца были унизаны перстнями. Безупречный изумруд и цейлонский рубин красноречивее любых слов свидетельствовали о богатстве их обладателя. Черты лица Харита были по-орлиному резкие, как это свойственно бедуинам — чеканные, суровые, с печатью достоинства и высокомерия. Но суровый взгляд Харита смягчался, когда к нему приближался нищий. Мустафа ибн-Харит любил хвастаться тем, что ни один человек, просящий милостыню ради Аллаха, не ушел от него обиженным. Своей щедростью Харит снискал немалое уважение. Ему это было на руку, поскольку помогало создать репутацию человека великодушного, преуспевающего, склонного к благодеяниям, набожного и известного своим рвением в вопросах веры.

Рассказы о его благочестии и любви к ближнему распространились так широко, что Харит и сам в них поверил. Несоответствие подобной репутации истинному роду его занятий не беспокоило Харита. Он мыслил как настоящий бедуин, и для него само собой подразумевалось, что все люди живут одновременно несколькими жизнями, зачастую очень противоречивыми. Дела домашние — это одно, дела торговые — другое. О делах веры или делах удовольствия и говорить нечего. Все эти дела устраивались в соответствии со строгой шкалой их ценности, и объединяло их лишь то, что все они существовали в этом мире. Харит полагал, что это единственно возможный порядок вещей.

Мустафа ибн-Харит торговал людьми. Он не видел особой разницы между своей профессией и профессией лекаря или, скажем, моряка. Харит знал, что европейцы не одобряют подобной деятельности, но они были всего лишь неверными. Они захватили эти земли, но их власть была преходящей, и потому в Африке и на Ближнем Востоке с их мнением не очень считались. Европейцы уйдут, не оставив и следа, а работорговля будет существовать. Работорговля была исконным, древним занятием арабов. А поскольку это занятие было традиционным, оно было уважаемым. Кроме одобрения общества, оно было утверждено и религией. Разве не сказал пророк, что освобождение раба — деяние величайшего милосердия? А если бы не труды работорговцев, то и освобождать было бы некого.

Правда, религия запрещала мусульманам обращать в рабство своих братьев по вере. Харит признавал, что такой запрет существует, но толковал его по-своему. Он считал, что его братьями по вере являются только ваххабиты, члены одной из сект Саудовской Аравии, истинные последователи пророка, ни в чем не исказившие его учение. Все остальные мусульмане, принадлежащие к другим направлениям ислама, впали в заблуждение. И этих остальных, составляющих большую часть мусульманского мира, обращать в рабство не только можно, но и нужно. Это настоящее благодеяние для них, хотя несчастные могут об этом и не догадываться, поскольку таким образом они получают возможность соприкоснуться с истинной верой, сохраненной ваххабитами. Следовательно, работорговля — такая же заслуга перед верой, как и проповедь.

Харит нажил немалое состояние и был уверен, что после смерти попадет в рай, казалось бы, чего еще желать? Но и у процветания есть свои трудности. Несмотря на то что Харит ни разу не нарушил европейских законов, неверные продолжали донимать его. Последнюю неприятность ему причинили французы. Они уже месяц тормозили выдачу выездной визы, задерживали тем самым отъезд паломников и добавляли трудностей долгому путешествию в Аравию. Хорошо, что здесь оказались торговцы из Мекки и Медины, которые купили его товар и заняли денег на новое предприятие. Кроме того, для поддержания того образа жизни, который соответствовал его положению в обществе, Хариту пришлось построить большой дом в Медине, и теперь он глубоко увяз в долгах. В прошлом году прибыли были невелики, а теперь ростовщики, эти разжиревшие стервятники, требовали, чтобы он с ними расплатился. Почти вся прибыль с этой поездки уйдет на уплату долгов.

Но и это еще не все. Хуже всего было то, что само его дело оказалось под угрозой. Все больше арабов начинали заниматься работорговлей. Большинство новичков предпочитали действовать на юге и на востоке, в районе Момбасы и Дар-эс-Салама, но некоторые начали пробираться севернее, в охотничьи угодья Харита, принялись конкурировать с ним и даже затевать свары с туарегами. Уже одно это было достаточно скверно. Но, кроме того, один рослый атейба, работорговец по имени Салех Мохаммед эль-Тикхейми, решил добиться господствующего положения в Чаде и Судане. Похоже, у этого рябого араба было много денег, много влиятельных друзей и совершенно непомерные запросы. Подобно Хариту, он не привык, чтобы у него имелись сколько-нибудь серьезные соперники. Судя по обстоятельствам, одному из них предстояло вскоре умереть — возможно, угодив в засаду. Вот какие трудности несет с собой преуспевание.

От размышлений о нелегкой доле работорговца Харита отвлек неслышно возникший у его столика худощавый грек, лицом напоминающий крысу. Харит невольно сделал знак от дурного глаза. Грек усмехнулся и присел напротив.

— Не ты ли будешь Мустафа ибн-Харит, добрый человек? — спросил грек. Он говорил на грубом арабском, распространенном на побережье.

Харит холодно кивнул.

— Я принес тебе привет от твоего двоюродного брата из Огилы, — сказал грек. — Доктор-француз вылечил ему глаза, и твой брат уже поправляется.

— Это хорошая новость, — степенно произнес Харит. — Ты проделал долгий путь, чтобы сообщить мне об этом.

— Пути торговцев неисповедимы, — сказал грек. — Так получилось, что я посетил Огилу по пути в Ливию, и Эль-Джезиру. — Он внимательно посмотрел на собеседника, но для Харита это название ничего не значило. Эль-Джезира была всего лишь маленьким захолустным городишком, затерянным в Сахаре. Американцы построили там базу для своих самолетов. В общем, ничего интересного.

— Из Эль-Джезиры, — продолжил грек, — я обычно возвращаюсь на автобусе в Бенгази. Но на этот раз я почувствовал, что для меня может найтись важное дело на юге. Я всегда отправляюсь туда, куда меня ведут дела.

Теперь Харит понял, что у грека к нему какое-то дело. Он заказал две чашечки кофе и мрачно произнес:

— Это долгая дорога.

Грек кивнул.

— Самый важный город на юге Сахары — это Форт-Лами, а самый важный человек в этом городе — это Мустафа ибн-Харит, чье имя известно во всех городах побережья. Бедный торговец будет счастлив провести несколько недель в этой ужасной пустыне, вдали от дома, лишь бы оказать услугу такому человеку. Любой торговец, который хоть раз слышал о щедрости Мустафы ибн-Харита эль-Хаджи, преодолел бы и вдесятеро большее расстояние, лишь бы сложить к его ногам важные сведения.

Харит воздел глаза к небесам.

— Ты слишком добр, о юноша! Я смиреннейший из слуг Аллаха, бедный торговец, желающий лишь одного — жить в соответствии с Кораном и творить благие дела, насколько мне позволяют мои скудные средства.

— О! — воскликнул грек. — Теперь я вижу, что твое великодушие уступает лишь твоей скромности. Такой человек благословен в глазах Аллаха великого, всеведущего.

— Ты — правоверный? — резко спросил Харит.

— Правоверный, хвала Аллаху, — ответил грек.

Харит кивнул. Знает он этих греков: в Африке они мусульмане, в Европе — христиане, а на самом деле единственный их бог — выгода.

— Я не имею чести знать твое имя, друг мой.

— Меня зовут Расим Николаи Прокопулос, — представился грек.

— Итак, дорогой Расим, ты говоришь, что у тебя есть какие-то сведения для меня?

— Да, господин, — сказал грек. — Только важность этих сведений и уважение к твоей репутации могли заставить меня пожертвовать многими неделями торговли и приехать сюда, чтобы рассказать тебе о том, что стало мне известно.

Теперь начался торг. Харит презрительно скривил губы:

— Обычно ценность сведений преувеличивают. Впрочем, если ты докажешь их полезность, ты получишь соответствующее вознаграждение. Если сведения действительно важные, я заплачу тебе восемь или даже девять тысяч франков.

Прокопулос привык иметь дело с самыми разнообразными валютами. Он легко мог перевести французские франки к египетские фунты, а фунты — в американские доллары. Восемь тысяч франков равнялись семнадцати египетским фунтам или пятидесяти вожделенным долларам США.

— Уж не ослышался ли я? — спросил Прокопулос. — И такую сумму ты предлагаешь мне, тому, кто принес новости, стоящие не меньше двухсот тысяч франков?

— Что за мечта скупца! — рассмеялся Харит. — Я могу заплатить двенадцать тысяч франков в том случае — но только в том, — если сведения действительно окажутся ценными. Но сперва я должен их услышать.

Грек встал из-за стола и холодно поклонился. Его худощавое лицо потемнело от гнева.

— Девять тысяч франков! — произнес он дрожащим голосом. — Двенадцать тысяч франков! Это во столько-то ты ценишь мои сведения и мое долгое путешествие? Так-то ты меня уважаешь? Это столько ты готов заплатить за дело, касающееся жизни или смерти? Ну что ж, пусть будет так! Я лучше уйду без единого гроша, чем соглашусь принять такую ничтожную сумму. Прощай, Мустафа Харит!

Прокопулос развернулся, чтобы уйти. Харит протянул сверкающую драгоценными перстнями руку и воскликнул:

— Успокойся, Расим! Ты слишком горячишься и неверно судишь обо мне. Прежде ты не говорил, что речь идет о жизни или смерти. Это часто бывает преувеличением, но если на этот раз твои слова окажутся правдой, я с радостью заплачу тебе… пятьдесят тысяч франков!

Прокопулос сел. Он заявил, что плата за сведения, за его долгое путешествие и за труды других людей, помогавших ему, никак не может быть меньше двухсот тысяч франков. Харит поклялся, что такая сумма разорит его, но если он продаст все свое имущество, включая одежду, то, возможно, сможет поднять цену до шестидесяти тысяч. Прокопулос возразил, что сумма меньше девяноста тысяч франков даже не покроет его дорожные расходы. После получаса вдохновенного торга договаривающиеся стороны сошлись на семидесяти тысячах франков, что по прикидке Прокопулоса соответствовало четырем сотням долларов.

— Ты торгуешься лучше меня, Расим, — вздохнул Харит. — Теперь сообщи мне свои новости.

— Конечно, сообщу, — сказал Прокопулос. — Сразу же, как только получу деньги.

Лицо Харита застыло, а рука потянулась к рукояти кинжала.

— Ты что, хочешь оскорбить мое достоинство? Ты предполагаешь, что я способен не оплатить сделку, заключенную с именем Аллаха?

— Я ничего не предполагаю, — сказал Прокопулос. — Но мое достоинство оскорбляет предположение, что моим новостям настолько мало можно доверять, что за них не стоит платить заранее.

Два оскорбленных достоинства уравновесили друг друга, и еще за полчаса собеседники договорились о способе произведения выплаты. Прокопулос сообщит о том, чего касаются его сведения, и позволит Хариту оценить их важность. Если Харит сочтет, что это действительно важно, он заплатит семнадцать тысяч франков и услышит первую половину сведений. Если после этого он все еще будет считать их важными, он заплатит тридцать пять тысяч и услышит вторую половину. Когда он выслушает все до конца, то сдержит свое слово и заплатит оставшиеся восемнадцать тысяч франков.

— Сказать, о чем мои новости, нетрудно, — начал Прокопулос. — На авиабазе в Эль-Джезире есть один американский полковник, который решил арестовать, а может, и убить Мустафу ибн-Харита, которого этот полковник считает главным работорговцем.

— По-твоему, это новость? — улыбнулся Харит. — Множество неверных — американцы, англичане, бельгийцы, французы — клялись сделать это. Они вели себя грубо, и некоторые из них умерли. Твои новости устарели.

Прокопулос покачал головой:

— Да и прочие неверные прознали об этом. На этот раз они ведут себя осторожнее. Они раскинули свою сеть в Чаде, в Судане, по берегам Красного моря. Эта сеть началась с телефонного звонка, а закончилась отправкой знаменитого полицейского агента.

— Продолжай, — сказал Харит.

Прокопулос пожал плечами:

— Зачем я буду понапрасну отнимать твое время, Мустафа ибн-Харит? Возможно, как ты и сказал, эти новости давно устарели.

Харит полез в кошелек и выложил на стол семнадцать тысячефранковых банкнот. Прокопулос почтительно поклонился, спрятал деньги и принялся рассказывать.

Глава 2

Интерес Прокопулоса привлекла примечательная перемена в поведении полковника Фрэнка Пэрриса. В течение многих лет Прокопулос наведывался в Эль-Джезиру по торговым делам. Из местных сплетен он знал, что американский полковник уже шесть лет командовал авиабазой и все это время не интересовался ничем, кроме личной выгоды, которую получал тем же способом, что солдаты и офицеры всех армий мира. Это было вполне понятно и совершенно естественно. Но однажды в Эль-Джезире появился некий американец. Он был одет в штатское, но прилетел на военном самолете. И вскоре после появления этого незнакомца в полковнике Пэррисе произошла разительная перемена.

Полковник, перед этим шесть лет просидевший без движения, вдруг начал бурно интересоваться проблемой рабства. Он отправил переводчиков, чтобы те расспросили сельских гадателей о работорговле и в особенности о деятельности Мустафы ибн-Харита.

Полковник принялся звонить в Триполи, в британский штаб в Хартуме и французский штаб в Браззавиле. Суть этих звонков, выведанная за некоторую сумму у местного телефониста, сводилась к одному: работорговца Харита следует остановить.

Откуда у полковника Пэрриса появился такой внезапный интерес к этому вопросу? Совершенно ясно, что пришелец передал ему приказ из Вашингтона. Этот новый американец, который, несомненно, являлся правительственным агентом, предпочитал оставаться в тени, пока полковник собирал информацию и отвлекал внимание на себя. Агент же работал втихую, и сеть, сплетенная в Вашингтоне, распространилась на Чад и Нигер, Дарфур и Кордофан.

— Любопытно, — протянул Харит. — Но с чего вдруг американцы стали интересоваться работорговлей и лично мною?

— Чтобы ответить на этот вопрос, — сказал Прокопулос, — следует понять образ мышления западного человека. Этими людьми движет чувство вины. Когда-то они сами были работорговцами, причем непревзойденно жестокими. А теперь они время от времени принимаются искупать свою вину, осуждая в других то, чего они уже не могут позволить себе. Возможно, ты помнишь, как напряженно они боролись с работорговлей накануне мировой войны.

Харит помнил. В тысячах африканских деревушек маячили красные рожи французских, английских и бельгийских солдат, а Красное море патрулировали специальные корабли. Ужасные были времена. Но война все переменила.

— Ну а теперь, — продолжил Прокопулос, — война закончилась, и давнее чувство вины снова дало о себе знать. «Уничтожим рабство!» — говорят они на Западе, но при этом стремятся истребить самые безобидные из его форм. Их не беспокоит рабовладение в Южной Африке, или в бельгийском Конго, или в португальской Анголе. Вместо этого они рвутся уничтожить Мустафу ибн-Харита, самого крупного из независимых работорговцев. Харит не возглавляет никакую страну и не имеет голоса в ООН. Его могут любить в Саудовской Аравии, но по рождению он не принадлежит этой стране. Если мы покончим с Харитом, никто в целом мире не попытается защитить его. Вот как думают в Вашингтоне, и вот почему американская полиция решила уничтожить тебя.

— Возможно, это действительно так, — признал Харит. — Я никогда не понимал ни европейцев, ни американцев.

— Все это обстоит именно так, — заверил его Прокопулос. — Они намереваются уничтожить тебя и выбрали своим инструментом этого американского агента. Все их планы сосредоточены на этом человеке. Но я думаю, что рассказ о том, что случилось после отъезда агента из Эль-Джезиры, можно считать уже второй частью истории.

Поколебавшись, Харит передал греку тридцать пять тысяч франков.

— Я узнал, — сказал Прокопулос, — что американского агента зовут Стивен Дэйн. Он может знать, что «дэйн» по-арабски означает «долг», так что, возможно, это ненастоящее имя. Тем не менее его называют Стивеном Дэйном. Я видел его только раз и на расстоянии. Я не заметил ни шрамов, ни родимых пятен, ни каких-нибудь особенностей в строении его тела или в чертах лица. Я не увидел ничего, за что мог бызацепиться глаз. Он выглядит таким же неприметным, как большинство великих шпионов и убийц. Он не боится быть неприметным — в этом его сила. В чем его слабость, мне пока неизвестно. В один прекрасный день он внезапно покинул Эль-Джезиру. Он улетел на американском военном самолете, и, кроме него и летчиков, в самолете не было никого. И как ты думаешь, куда направился этот Дэйн? В Хартум или, возможно, в Браззавиль? Ничего подобного! Их план был гораздо сложнее. Дэйн направился прямиком на Канарские острова — точнее, на Тенерифе.

Харит приподнял брови.

— Я не упрекаю тебя за недоверие, — сказал Прокопулос. — Я сам усомнился в человеке, сообщившем мне эту информацию. Но, к счастью, у меня есть двоюродный брат. Он работает посыльным в одной гостинице в Тенерифе. Я позвонил ему, хотя это стоило чрезвычайно дорого, и сообщил, что мне нужно узнать. На следующий день брат перезвонил мне и сказал, что американский военный самолет действительно приземлился на Тенерифе и высадил одного пассажира. Пассажир выглядел именно так, как я его описал брату. Он поселился в гостинице «Гран-Канариа», но под именем Джорджа У. Баркера! И он пробыл на Тенерифе два месяца!

Мой брат работает не в «Гран-Канариа», потому он не мог ничего узнать о посланиях, которые получал этот человек. Но у моего брата есть глаза, и он видел, что этот Дэйн, превратившийся в Баркера, все два месяца жил, как обычный турист. По утрам он ходил на пляж. Днем он плавал, спал или читал книги. По вечерам он ходил в винные погребки и таверны, разговаривал с местными жителями о погоде и рыбной ловле и иногда спал с испанской женщиной, с которой познакомился на пляже. Все, что мог сказать мой брат — это то, что Дэйн двигается, как человек, умеющий драться. Этот Дэйн отправил много телеграмм, которые мой брат никак не мог прочесть. Но он узнал одну интересную вещь, кажется, у Дэйна состоялся длинный разговор с человеком, прилетевшим на Тенерифе из Майами. Они проговорили почти всю ночь. Они встретились на широком пустынном пляже и сели у самой воды, так что их невозможно было подслушать. Мой брат даже не сумел увидеть лица этого человека или услышать его голос. Но он выяснил, что этот человек покинул Тенерифе в ту же ночь на американском бомбардировщике, направлявшемся в Кейптаун. Кем был этот человек, зачем он прилетал и улетел, какую роль он играет во всей этой истории? Пока что эти вопросы остаются без ответа, но мы знаем, что это часть все той же сети. Следующие две недели ничего не происходило. Потом Дэйн получил телеграмму и наутро уехал. Перед этим не было никаких намеков на его скорый отъезд, никаких заказанных билетов, вообще ничего. Вечером Дэйн пил вино на Тенерифе, а наутро он исчез, словно его никогда и не было. Мой брат навел справки. Он узнал, что в то утро не отплывал ни один корабль, а с аэродрома взлетело всего три самолета. Один — самолет «Пан-Америкэн», улетевший в Мадрид, второй — американский бомбардировщик, улетевший в Кейптаун, и третий — самолет «Эйр Франс» взявший курс на Дакар. Задав некоторые вопросы, мой брат выяснил, что Дэйн улетел в Дакар. Узнав все это, я стал обдумывать факты, оказавшиеся в моем распоряжении. Наконец я понял, зачем Дэйн провел столько времени на Тенерифе, зачем он вызвал этого человека из Майами и что он будет делать дальше. Я сообщил тебе все сведения, которые у меня имелись. Но мне хотелось бы еще изложить тебе свои предположения. Кроме того, почтеннейший Харит, я могу также предложить тебе свое полное содействие в этом деле.

Словно загипнотизированный, Харит заплатил последние восемнадцать тысяч.

— Дэйн оставался на Тенерифе, чтобы вжиться в образ Джорджа Баркера, — продолжил Прокопулос. — Лишь несчастливый для американца случай позволил мне установить несомненную связь между правительственным агентом из Эль-Джезиры и туристом с Тенерифе. Но вживание в новый образ — это лишь наименее важная часть плана Дэйна.

Прокопулос хитро улыбнулся и наклонился поближе к величественно восседавшему Хариту.

— Почему Дэйн два месяца бездельничал на Тенерифе? — спросим мы у себя. Почему он втайне встретился с каким-то человеком и отослал его в Кейптаун? И почему сам Дэйн два дня спустя улетел в Дакар? Стоит немного поразмыслить, и некоторые причины становятся ясны. Ясно, что человек, с которым встречался Дэйн — это еще один правительственный агент. Можно не сомневаться, что, когда Дэйн прикажет, второй агент отправится из Кейптауна на север — возможно, в Хартум или в Порт-Судан. Что же касается отъезда Дэйна — он ждал начала твоего ежегодного паломничества в Мекку!

Прокопулос на мгновение прервался и отпил глоток кофе.

— Если Дэйн хоть сколько-нибудь интересовался твоими делами, он знает, что сейчас, когда близится месяц Дха'л-Хиджа, ты должен покинуть Форт-Лами и вместе с твоими паломниками отправиться в Аравию. Следовательно, сейчас наиболее подходящее — да что там, единственно подходящее время для того, чтобы Дэйн начал действовать. Конечно, ты можешь остаться в безопасном Форт-Лами и ничего не делать. Но как быть с твоей прибылью, заработанной тяжким трудом? Как быть с твоей гордостью? Как быть с твоими долгами аравийским торговцам? Что останется от твоей репутации и какое будущее ждет человека, который не способен доставить обещанный товар? Можешь ли ты позволить себе не браться за это паломничество?

Харит промолчал.

— Вот так я и догадался о намерениях Дэйна, — произнес Прокопулос. — Именно этого момента он ждал. Он ждал, когда ты окажешься всецело связанным с этим хаджем, пока твои паломники соберутся и будут готовы отправиться в путь, а твоя репутация в Аравии будет поставлена на кон. До окончания хаджа остается чуть больше трех недель, по европейскому календарю это соответствует двадцать третьему августа. Дэйн наверняка знает, что успех твоего предприятия зависит от того, успеешь ли ты доставить своих паломников в Аравию к этой дате. Если не успеешь, то даже самая бестолковая деревенщина поймет, что паломничество не удалось, и не захочет никуда ехать. Поняв это, Дэйн договорился с французами, чтобы те задержали твою визу, и намерен приступить к действиям именно сейчас, пока у тебя связаны руки.

Прокопулос вздохнул и развел руками.

— Таковы мои сведения, Мустафа ибн-Харит, и таковы мои предположения, — произнес он. — Стоят ли они тех денег, которые ты уплатил?

Харит кивнул.

— Похоже, этот Дэйн — умный человек, — с раздражением проговорил он. — Но, кажется, ты еще умнее. Откуда ты так много узнал о моих делах?

— Бедный торговец должен знать как можно больше о тех, с кем он имеет дело, — ответил Прокопулос. — Ведь иначе он не сможет угадать, что нужно его клиентам.

Харит улыбнулся, но про себя решил, что этот грек ему не нравится. Ни один порядочный человек не станет столько разнюхивать о чужих делах. Это всегда чревато неприятностями. Сейчас важнее всего решить, что делать с американским агентом, но и о греке забывать не следует.

— Этого Дэйна следует убить, — сказал Харит. — Я не могу отказаться от хаджа.

Прокопулос согласно кивнул.

— Возможно, убить его будет не так уж трудно. Он станет путешествовать вместе с тобой или где-нибудь неподалеку от тебя, чтобы добыть доказательства и позволить европейцам отдать тебя под суд. От Форт-Лами до Порт-Судана путь долгий и нелегкий. По дороге вполне может произойти несчастный случай.

— Да. Если я буду знать, с кем он должен произойти.

— Возможно, я смогу тебе в этом помочь, — сказал Прокопулос. — Я видел Дэйна в Эль-Джезире, хотя и на расстоянии. А любую маскировку можно разгадать.

— Станешь ли ты сопровождать меня? — спросил Харит.

— Я счастлив служить тебе. И, конечно, я уверен, что ты со всем известной щедростью возместишь те потери, которые я понес, забросив свои дела ради тебя.

Xарит тяжело вздохнул:

— Ну хорошо, я думаю, мы сможем договориться. Когда мы начнем действовать?

— С утра, — ответил Прокопулос. — Утром прибывает рейсовый самолет из Дакара, и Дэйн должен прилететь на нем.

— Откуда это тебе известно?

— Это лишь предположение, но оно кажется мне обоснованным. В течение следующих трех недель все рейсы будут заняты богатыми мусульманами, совершающими хадж. Этот рейс — один из последних, на котором может прилететь христианин. Раз уж Дэйн так хорошо все рассчитал, значит, он прибудет в наиболее подходящее время. А завтрашний день, несомненно, является подходящим.

— Почему? — не успокаивался Харит.

— Потому что ты собираешься покинуть Форт-Лами послезавтра, — объяснил Прокопулос.

Харит был неприятно удивлен и почувствовал, как в нем закипает раздражение. Этот грязный грек слишком много знает! Вне всяких сомнений, крысомордый грек должен умереть — в должное время. А сейчас он может оказаться полезным.

— Завтра мы будем встречать этот самолет, — тоном приказа произнес Харит. — Мы узнаем этого человека и решим, как лучше с ним управиться.

Прокопулос поклонился в знак согласия.

— В аэропорту, в одиннадцать утра.

— Мир тебе, — сказал Харит, вставая.

— И тебе мир, — сказал Прокопулос и еще раз поклонился.

3 августа 1952 года, Форт-Лами

Глава 1

Самолет из Дакара приземлился точно по расписанию. Семеро европейцев спустились по трапу и бросили первый взгляд на серовато-коричневую землю, по которой были то там, то сям разбросаны колючие кусты, изнемогающие от жары. Чиновник иммиграционной службы повел европейцев под навес из рифленого железа — для прохождения таможенного досмотра и паспортного контроля. Второй чиновник повел к такому же навесу, расположенному чуть дальше, пассажиров-африканцев.

Здесь европейских путешественников, которые намеревались продолжить путь, ждало жестокое разочарование. Вопреки тому, что им говорили в Дакаре, путешественники выяснили, что они не смогут улететь из Форт-Лами по крайней мере в течение трех недель. Все рейсы были забиты паломниками, направляющимися в Мекку. Количество паломников намного превышало возможности рейсовых самолетов. ВВС США даже наладили «воздушный мост» между Бейрутом и Джиддой. Европейцев, застрявших в Форт-Лами, уверяли, что они улетят отсюда сразу же, как только это станет возможно. Беда заключалась лишь в том, что никто не мог точно сказать, когда же это произойдет.

За навесом, изображающим таможню для европейцев, толпились несколько десятков африканцев. Они ждали, пока европейцы выйдут. Эта толпа состояла из водителей такси, гидов, рассыльных из разных гостиниц, торговцев сувенирами, а также из обычных зевак. Среди зевак можно было заметить рослого негра с арабскими чертами лица, в белом одеянии и зеленом тюрбане хаджи. Ближе к другому концу навеса стоял невысокий грек, одетый в коричневый европейский костюм и черные туфли с узкими носками. Оба этих человека внимательно слушали, как пассажиры-европейцы сообщали о предполагаемом сроке их пребывания во французской Экваториальной Африке, о своих делах и о следующем пункте, куда они намеревались направиться.

Там был высокий светловолосый родезиец, направлявшийся в Бейрут. Он был просто вне себя — с тех пор, как он выехал из Булавайо, его уже трижды вынуждали изменить намеченный маршрут. Там был американский инженер. Он только что закончил работу по усовершенствованию порта Мбоу в Сенегале и теперь направлялся на работу в Аравию, в порт Джидду. Усатый английский капитан возвращался с конференции в Гамбии. Два южноамериканца ехали в Аден. Голландец находился в отпуске и просто путешествовал по Африке. Немецкий археолог хотел присоединиться к группе ученых, которые занимались раскопками руин города Мерое в Судане.

Никто из европейцев не планировал надолго оставаться в Форт-Лами. Неожиданная задержка и связанные с нею неудобства привели их в раздражение. Они в общем-то попытались отнестись к этой неприятности философски, но им очень хотелось, чтобы это случилось с ними где-нибудь в другом месте. Лагос был весьма интересным городом, Дакар славился своей космополитичной атмосферой, а Кано — древностью и живописностью. Но Форт-Лами представлял собой всего лишь некоторое количество зданий, сгрудившихся в кучу на берегу малярийной реки Шари посреди малонаселенной провинции Чад. Форт-Лами не был примечателен ни в историческом, ни в экономическом смысле, здешний базар был неинтересен, а местные художественные промыслы — невыразительны. Это был всего лишь перевалочный пункт.

Европейцы прошли паспортный контроль и снова вышли под палящее солнце, чтобы нанять такси и добраться до города. Когда последний пассажир уехал, Харит подошел к Прокопулосу и спросил:

— Кто из них Дэйн?

— Не знаю, — ответил Прокопулос.

Харит кивнул. Он предчувствовал нечто подобное.

— Ты умеешь прекрасно говорить, господин Прокопулос, и у тебя много интересных идей. Тем больший позор для тебя, что, как только дошло до дела…

— Он должен быть одним из этой группы, — перебил его Прокопулос. — Вспомни, что я тебе говорил: я видел Дэйна только один раз и только издалека. Он спокойно мог в Дакаре с помощью французов сменить имя и паспорт.

— Возможно, — согласился Харит. — Но возможно, что он и не прилетел сегодняшним рейсом. Он мог договориться с европейской военной авиацией, полететь дальше и ждать меня в Хартуме.

Прокопулос покачал головой:

— Откуда Дэйн может знать, что ты вообще собираешься ехать в Хартум? А вдруг ты направишься на юг, в Джедареф, а оттуда — в Массаву?

— Это невозможно! — возмутился Харит. — Я не могу в последнюю минуту менять маршрут четырехсот паломников. Грузовики и билеты на железную дорогу уже заказаны. И, кроме того, весной часть дороги на Массаву размыло наводнением, а мне некогда объезжать этот участок через Бербер или Джибути.

— Об этом знаешь ты сам, но не Дэйн, — терпеливо пояснил Прокопулос. — Откуда ему знать, по какому маршруту и через какие города ты намерен ехать? Дэйн может быть уверен лишь в одном — что он найдет тебя в Форт-Лами. Ему необходимо найти тебя, а когда найдет — держаться к тебе поближе, чтобы собрать доказательства.

— Это звучит разумно, — признал Харит- Ну что ж, значит, он будет искать меня в Форт-Лами. Но почему я должен считать, что он прилетел именно этим рейсом? Есть ли у него другие возможности добраться сюда?

Харит прикрыл глаза, чтобы лучше представить возможные маршруты.

— Ты говоришь, что три дня назад Дэйн был в Дакаре. Из Дакара он мог перелететь в любой уголок Африки, а уже оттуда добираться сюда. Но за последние три дня здесь не приземлялся ни один самолет. Если бы он решил ехать поездом, ему понадобилось бы три дня на дорогу до Бамако, потом еще два дня на автобусе до Угадугу и около недели от Угадугу до Форт-Лами. Двенадцать дней, а на машине еще дольше. Нет, если твои сведения верны, то он действительно должен был прилететь этим самолетом. Один из этих семерых европейцев — Дэйн, если, конечно, он не рискнет изображать из себя мусульманина-паломника.

— Некоторые европейцы действительно так делали, — согласился Прокопулос. — Но это очень трудно. Зачем Дэйну лишний раз рисковать? Зачем ему пытаться обмануть тебя в тех вопросах, в которых ты разбираешься несравненно лучше его, если он может дурачить тебя в том, в чем разбирается лучше он сам? Он может ехать к Красному морю под видом европейского бизнесмена, инженера, туриста или ученого. Как ты узнаешь, кто из них Дэйн?

Харит медленно кивнул:

— Да, должно быть, это он и задумал. Итак, мне следует признать, что Дэйн находится в Форт-Лами под видом одного из европейцев. Но как я могу узнать его среди этих семи?

— Никак, — сказал Прокопулос. — Но, если будет на то воля Аллаха, я смогу найти его для тебя. Я сам европеец и знаю, как разговаривают и ведут себя люди из разных стран. Я могу войти в бар «Метрополя» и выпить вместе с ними. Я могу обнаружить, кто из них обманщик. И за эту дополнительную услугу я прошу у тебя небольшое вознаграждение — всего лишь пятьдесят американских долларов.

Харит презрительно посмотрел на грека. Под этим спокойным взглядом Прокопулос почувствовал себя очень неуютно. Через некоторое время Харит сдержанно произнес:

— Господин Прокопулос, ты уже оказал мне важную услугу и получил от меня хорошую плату. Я заплачу тебе и это дополнительное вознаграждение. Я не могу пожаловаться на тебя, так же как ты не можешь пожаловаться на меня. Возможно, ты и в самом деле торговец, а возможно — кто-то другой.

Прокопулос ничего на это не сказал. Харит продолжал:

— Если бы, например, ты был полицейским информатором, я бы мог провести несколько лет в тюрьме, в Форт-Арчемболте или в Омдурмане. Это значило бы, что мне не повезло, но это также значило бы, что тебе не повезло еще больше. У меня большая семья и множество друзей по всей Африке. И все мы — мои родственники, мои друзья и я сам — привыкли расплачиваться с долгами.

Смуглое лицо Прокопулоса застыло. Тихим, резким голосом он произнес:

— Не стоит угрожать мне, Мустафа ибн-Харит. Если уж на то пошло, у меня тоже есть друзья в Африке.

Харит небрежно кивнул:

— Приношу свои извинения, господин Прокопулос. Ты пойдешь в «Метрополь» сегодня же вечером?

— Да, — ответил Прокопулос, — и надеюсь к утру получить интересующие тебя сведения.

Харит подозвал такси, и двое мужчин поехали в город.

Глава 2

Обычно европейские путешественники, попавшие в Форт-Лами, старались остановиться дома у кого-нибудь из французских чиновников. Тем же, у кого не было здесь знакомых, приходилось селиться в «Метрополе». «Метрополь» считался единственной на весь город подходящей для европейцев гостиницей. Поскольку конкурентов у «Метрополя» все равно не было, его хозяин не считал нужным обращать внимание на всякую чепуху вроде приличного обслуживания. Это особенно бросалось в глаза в баре «Метрополя», представлявшем собой большую, унылую, обшарпанную комнату с тусклым освещением. Ликер здесь был посредственным, обслуживание — скверным, а общая атмосфера — вообще ужасной. Под ногами у посетителей кишели жучки и тараканы, их по пятам преследовали голодные ящерицы, а за ящерицами гонялись прожорливые крысы. Время от времени на зазевавшуюся крысу обрушивалась метла хозяина гостиницы, и поверженное животное выбрасывали за дверь, где оно становилось пищей для все тех же жучков и тараканов. В баре «Метрополя» любой посетитель мог ощутить близость к природе.

Шмыгающие по полу формы жизни дополнялись формами жизни, кишевшими в воздухе. Никакой заслон не мог удержать полчища москитов, черных мух и ночных бабочек, порхающих между тусклыми лампочками и медлительным вентилятором, установленным на потолке. Сам вентилятор способен был донести к распаренным телам посетителей лишь слабое колыхание раскаленного воздуха. В Европе или хотя бы в Дакаре «Метрополь» прогорел бы за неделю. В Форт-Лами он процветал.

Господин Прокопулос пришел в «Метрополь» к девяти часам. Все местные постояльцы сидели в баре и заливали спиртным тоску по дому. Большинство пассажиров, прилетевших утром из Дакара, находились здесь же. Господин Прокопулос направился прямо к стойке и заказал стакан вермута. Половину он выпил, не глядя по сторонам. Грек прикидывал, как бы половчее завести беседу. Вопрос решился сам собой, когда сзади раздался голос:

— Вы случайно не здешний?

С господином Прокопулосом заговорил голландский турист. Это был высокий приветливый мужчина, худощавый и темноволосый. На шее у него болталось сразу два фотоаппарата. Голландец назвался Лоренсом ван Хаарнином.

Господин Прокопулос поклонился и в свою очередь представился. Он объяснил, что не является местным жителем, но ему часто приходится путешествовать по Чаду.

— Хотелось бы мне знать, — сказал ван Хаарнин, — здешним властям никогда не приходило в голову обработать пойму реки ДДТ?

— Полагаю, приходило, — сказал Прокопулос. — Но они решили, что это не имеет смысла. Чтобы добиться сколько-нибудь заметного результата, пришлось бы обработать ДДТ всю французскую Экваториальную Африку. А это около миллиона квадратных миль, или, если точнее, девятьсот шестьдесят тысяч.

Похоже, это произвело впечатление на ван Хаарнина. Он принялся расспрашивать Прокопулоса о тропической Африке, и вскорости к их разговору присоединился путешественник из Южной Родезии. Господин Прокопулос отвечал на вопросы и размышлял, кто из присутствующих больше всего подходит на роль замаскированного тайного агента.

Подозрения Прокопулоса прежде всего пали на ван Хаарнина, на родезийца и на американского инженера. Эти трое были подходящего роста и телосложения. Британский майор выглядел слишком низкорослым и сухощавым, а немецкий археолог — слишком пожилым. Но и их нельзя было окончательно сбрасывать со счетов. Кто его знает, какой маскировки можно ожидать от американского агента?

Вскорости в бар вошли два южноамериканца. Тот, который повыше, тоже вполне подходил, а второй выглядел слишком низеньким и полным. Но все же…

Кандидатов на роль Дэйна оказалось слишком много. Из семи четверо или пятеро казались вполне подходящими. Следовало сузить круг подозреваемых.

Грек попытался представить, какое прикрытие мог бы выбрать американский агент. Возможно, он решил сделать ставку на эффект эксцентричности, понадеявшись, что никто не станет подозревать явного чудака. Тогда Дэйном может оказаться немецкий археолог. Или, возможно, Дэйн решил воспользоваться наиболее близким ему типажом, лишь слегка сместив акценты — ведь легче всего пропустить очевидные вещи. В таком случае Дэйном может оказаться американский инженер, родезиец или высокий мужчина из Южной Африки. Прокопулос посмотрел на семерых подозреваемых и подумал, что Мустафа ибн-Харит ждет точного ответа. От скверного предчувствия по спине грека пробежал холодок. Харит — человек опасный, и Прокопулосу для собственного же блага нужно поскорее выяснить, кто из этих людей Дэйн.

Прокопулос начал расспрашивать путешественников об обычаях и традициях их стран. Он очень гордился тем, как именно он вел расспросы: прямо и открыто, как обычный иностранец, интересующийся отдаленными землями. Путешественники отвечали без малейшей подозрительности, словно каждый из них был именно тем, за кого себя выдавал.

Тайная роль дарила Прокопулосу пьянящее ощущение власти. Скрывшись за маской вежливой любезности, он мог принести смерть любому из этой семерки. И никто не мог даже догадаться об истинной роли грека — кроме, возможно, самого Дэйна. Но даже если Дэйн что-то и заподозрил, он не мог ничего знать наверняка. Потому-то Прокопулос продолжал ощущать в себе эту власть — и вдохновение.

Таковы были чувства, испытываемые хитрым греком, или, точнее, их часть. Но при этом он был глубоко озадачен тем, как же ему опознать Дэйна. Он коротко побеседовал со всеми путешественниками, кроме американского инженера, но так и не догадался, кто же из них тайный агент. Прокопулоса начали грызть сомнения. Грек сказал Хариту, что он — европеец. Это в общем-то соответствовало истине. Но местом рождения Прокопулоса был остров Хиос, расположенный в нескольких милях от побережья Турции, и торговцу редко доводилось посещать другие районы Европы. Большую часть своей жизни он провел на Ближнем Востоке и в Африке. Он знал десяток языков, но, кроме греческого, ни одним из них не владел в совершенстве. Прокопулос хорошо говорил по-английски, но тонкости произношения от него ускользали. Он не был уверен, что сумеет отличить американское произношение от английского. А об особенностях южноамериканского или австралийского произношения ему вовсе ничего не было известно.

Усилием воли Прокопулос подавил снедающее его беспокойство. Произношение — лишь самый незначительный признак человека. Должны существовать другие способы узнать правду. И он, Прокопулос, это сумеет — сомнений быть не может.

Дружелюбно улыбнувшись, Прокопулос подсел за дальний столик, где сидел американский инженер.

— Как вам понравился Форт-Лами, сэр? — поинтересовался грек.

Инженера звали Тим Мак-Кью. Это был худощавый загорелый мужчина с холодным, неприветливым взглядом.

— Нормальный город, — сухо ответил он.

Прокопулос понял, что с ним не желают разговаривать, но решил не обращать на это внимания.

— Сейчас, во время сезона дождей, здесь не слишком приятно. Слишком душно, не правда ли?

Мак-Кью пожал плечами и посмотрел на свой стакан.

Прокопулос не унимался.

— Просто не верится, что всего лишь на несколько сотен миль севернее начинается Сахара. Вы когда-нибудь бывали в Сахаре?

Мак-Кью оторвался от созерцания стакана и секунды три в упор смотрел на настырного грека. Господин Прокопулос нервно улыбнулся и невольно попятился. Наконец Мак-Кью сказал:

— Мне казалось, я ясно дал понять, что не настроен вести беседу.

— Прошу прощения, сэр, я не хотел…

— Прекрасно. Извинения приняты. Может, теперь вы наконец оставите меня в покое?

Прокопулос отошел, размышляя, чем могла быть вызвана эта вспышка грубости. Возможно, у человека действительно скверный характер… Но грубость может оказаться очень неплохой маской для Дэйна. Он может путешествовать по Африке — мрачный, погруженный в свои мысли человек, никем и ничем не интересующийся. А в нужный момент маска сбрасывается. Да, инженера пока что нельзя вычеркивать.

Извинения Прокопулоса услышал родезиец Чарльз Отт и поинтересовался у грека, что за муха укусила его собеседника.

— Понятия не имею, — ответил Прокопулос.

— Выглядело это чертовски грубо, — сказал Отт и, понизив голос, добавил: — Если он не станет вести себя повежливее, когда-нибудь ему расквасят нос.

Инженер даже не посмотрел в их сторону.

— Возможно, это из-за жары, — предположил Отт. — Здесь, в Чаде, кошмарная жара. Я буду чертовски рад оказаться в Бейруте.

— В Бейруте тоже жарко, — сказал Прокопулос.

— Да, но там в гостиницах стоят кондиционеры. И кормят там нормально. Помои, которые подают в этой гостинице, просто невозможно взять в рот.

— Бейрут — красивый город, — сообщил Прокопулос. — Там множество достопримечательностей.

— Боюсь, мне будет не до них, — проронил Отт. — Я еду по делам, железная руда. Семейные связи. Христиане-марониты толсты, как воры — это так о нас шутят. А вы, полагаю, принадлежите к греческой православной церкви?

— Да, — подтвердил Прокопулос. — Но моя работа не позволяет достаточно регулярно бывать в церкви.

— Да, конечно, — согласился Отт. — У меня то же самое. Этот инженер смотрит на меня?

Боковым зрением Прокопулос видел, что Мак-Кью ни на кого не обращает особого внимания — за исключением разве что самого Прокопулоса.

— Кажется, нет, — ответил грек.

— С этими американцами просто невозможно разговаривать, — сказал Отт. — Да ладно, нам-то какая разница. Выпьете еще?

Прокопулос заказал себе новую порцию спиртного, после чего как-то незаметно для себя самого разговорился с высоким мужчиной из Южной Америки. Его звали Диего Рауль Альварес Рибейра-и-Кастильо, и он пересек Атлантический океан ради того, чтобы поохотиться в Африке. Он оказался полковником парагвайской армии в отставке и был преисполнен самодовольства.

— Я всегда считал военную службу превосходным занятием для мужчины, — сказал Прокопулос.

— Возможно, — пожал плечами Рибейра. — По правде говоря, я никогда над этим особо не задумывался. У нас как-то само собой разумеется, что старший сын семьи Рибейра должен служить в армии, а младшие сыновья обычно становятся священниками.

— Прекрасная традиция, — сказал Прокопулос. Он узнал, что Рибейра Монталбанские — старый и почтенный род, хотя и не слишком древний, и происходит он из Испании. Они принадлежали к испанскому дворянству и всегда входили в состав кортесов Арагона. Их влиянию пришел конец во времена Азаньи, и род Рибейра эмигрировал в Южную Америку.

— Политика, — вздохнул Рибейра. — Я тогда был ребенком. Отец решил, что наилучшие возможности ему может предоставить Парагвай, и мы поселились там. Когда я вырос, то пошел на армейскую службу в чине лейтенанта.

— Вы сделали прекрасную карьеру, — сказал Прокопулос.

Рибейра махнул рукой, словно давая понять, что в этом нет ничего особенного. Руки у него были изящной формы.

— Генералу Стресснеру нужны надежные офицеры, особенно среди высшего командного состава. Видите ли, генерал Стресснер — традиционалист. В Южной Америке именно он является главным оплотом антикоммунистических сил. Но у него много врагов. Несомненно, эти факторы очень способствовали моей карьере. Но мне хочется верить, что здесь сыграли роль и мои личные достоинства.

— В вас с первого взгляда можно узнать человека военного, — гнул свою линию Прокопулос.

— Благодарю, — сказал Рибейра. — А в вас, друг мой, с первого взгляда можно узнать человека, отлично осведомленного в некоторых вопросах, о коих не принято говорить на публике.

Удивленный Прокопулос даже не нашелся, что на это ответить.

— Да, — продолжил Рибейра. — Я лишь взглянул на вас и сразу же сказал себе: «Вот умный человек, который умеет улаживать некоторые деликатные вопросы». Именно так я и подумал, мистер Прокопулос.

— В самом деле? — переспросил Прокопулос, пытаясь понять, что имеет в виду Рибейра.

— Да, именно так. И еще я подумал: «Этот смекалистый господин способен — за соответствующее вознаграждение, конечно — помочь путешественнику, оказавшемуся вдали от дома».

— Конечно, — подтвердил Прокопулос. — Любые услуги, которые в моей власти…

— Благодарю вас! — воскликнул Рибейра. — Я так и полагал, что моя догадка окажется верной. Я думаю, вы понимаете, что мне нужно, мистер Прокопулос.

Прокопулос изобразил многозначительную улыбку:

— Полагаю, да, сэр. Но если бы вы высказались чуть-чуть конкретнее…

— Нет ничего проще, — охотно откликнулся Рибейра. — Конечно же, мои интересы касаются сферы развлечений.

— Развлечений? — переспросил Прокопулос.

Рибейра ткнул его в бок и рассмеялся.

— У вас на редкость выразительное лицо, мистер Прокопулос. Вам следовое стать актером. Но вернемся к нашему делу. Есть ли у вас доступ к определенному сорту девушек?

Какую-то долю секунды Прокопулос был ошеломлен. К некоторому огорчению, он снова оказался в очень знакомой ситуации. Грек внимательно посмотрел на полковника, потом сказал:

— Так уж получилось, сэр, что я действительно могу вам помочь. У меня есть друг, который знаком с прехорошенькой четырнадцатилетней девушкой, причем девственницей…

— Да, она должна быть девственницей, — подхватил мысль Рибейра. — Но четырнадцатилетняя для меня старовата. Небось это высокая девица с тяжелой грудью.

— Ничего подобного! — запротестовал Прокопулос. — Девушка, о которой я говорю, невелика для своего возраста. На вид ей можно дать не больше двенадцати. И у нее восхитительная маленькая грудь, едва сформировавшаяся.

Когда Рибейра услышал эти слова, у него засверкали глаза. Прокопулос, который считал, что умный человек вполне может провернуть несколько дел сразу, лихорадочно принялся соображать, где бы ему найти такую девчонку.

— Это может занять день или два, — сказал он.

— Я бы предпочел обойтись без задержек, — заявил Рибейра. Глаза полковника ярко блестели, а рот приоткрылся. — Я хотел бы воспользоваться ее услугами сегодня же ночью. Могу поклясться честью, что не причиню ей никакого вреда. Что же касается цены, я думаю, мы могли бы сойтись на…

Внезапно Рибейра замолчал. Обернувшись, Прокопулос увидел, что к ним подходит второй парагваец. Грек мысленно проклял идиота, помешавшего заключить такую выгодную сделку. Кровь из носу, но надо сегодня же вечером найти подходящую девчонку.

Рибейра представил Прокопулосу вновь подошедшего, назвав его капитаном Эчеверрьей, и пошутил насчет его торжественного приближения. Когда капитан не ответил, Рибейра с большим воодушевлением принялся говорить об охоте в Африке и в Аравии.

— Должно быть, это очень интересно — стрелять в животных, — произнес наконец Эчеверрья. — Полковник превосходно стреляет как из пистолета, так и из винтовки, но я боюсь, у него нет навыков обращения с крупнокалиберным оружием, с которым ходят на слонов. Но он еще успеет к нему привыкнуть.

— А вы? — спросил Прокопулос. — Вы тоже с нетерпением предвкушаете охоту?

— Не то чтобы… — сказал Эчеверрья. — Я неважный стрелок, и я слышал, что охота в Африке чревата многими опасностями. Особенно охота на буйволов.

Рибейра рассмеялся.

— Конечно, полковник известен своей безрассудной смелостью, — продолжал Эчеверрья. — Чего же еще можно ожидать от Рибейры Монталбанского. Но он — очень важное лицо в нашей армии, мистер Прокопулос, и друг великого генерала Стресснера. Генерал Стресснер лично приказал мне проследить, чтобы дону Диего ничего не угрожало.

Капитан посмотрел на Прокопулоса. Взгляд его глаз, полуприкрытых веками, был выразительнее всяких слов.

— Вы — сводник, мистер Прокопулос, и, возможно, связаны с женщинами, страдающими дурными болезнями. Я должен заботиться о том, чтобы мои полковник не попадал в руки таких, как вы.

Прокопулос вспыхнул, но постарался не подать виду. Ему страстно захотелось всадить нож в объемистый живот Эчеверрьи. Но вместо этого он еще немного поговорил с парагвайцами об охоте, после чего вернулся к бару и вновь заказал вермут.

Потом его посетила крайне неприятная мысль — подобное поведение тоже может служить маской, так же, как грубость американца или безмятежность родезийца. Рибейра тоже может оказаться Дэйном. Это начало надоедать греку.

Похоже, этим вечером большего не достигнешь. Прокопулос собрался уходить. Но едва он направился к двери, как его схватил за руку немецкий археолог:

— Простите, можно вас на минутку?

— Конечно-конечно, — заверил его Прокопулос, пытаясь понять, что могло понадобиться немцу.

Археолога звали Клаус Эберхардт. Росту в нем было больше шести футов, но из-за сутулости ученый казался ниже. Он был в очках в золотой оправе, с прилизанными волосами.

— Я хотел узнать, не известно ли вам что-нибудь о развалинах Добары? — спросил он.

— Боюсь, я первый раз об этом слышу, — признал Прокопулос.

— Они находятся примерно в пяти милях от порта Суакин в Судане.

Прокопулосу случалось бывать в Суакине. Он смутно припомнил, что по дороге на Саллум действительно торчат какие-то каменные колонны. Грек сообщил об этом доктору Эберхардту, и тот радостно закивал:

— Да, конечно! Именно! Это и есть Добара!

— Не знаю, — сказал Прокопулос. — Я думал, что это какой-нибудь аванпост древних египтян.

Услышав это, доктор Эберхардт переменился в лице.

— Простите, это что — общее мнение? Эти колонны — египетского образца?

— Я слыхал, что их так называют, — сказал Прокопулос. — Но помнится, некоторые говорят, что это римские колонны, а не египетские.

— Ясно. А больше вы ничего не слышали?

Прокопулос немного подумал:

— Нет, ничего такого, что я мог бы припомнить.

— Интересно, — протянул доктор Эберхардт и впал в задумчивость. Прокопулос ждал. На его лице играла выжидающая улыбка.

Эберхардт поджал губы и изрек:

— Эти колонны не могут быть ни римскими, ни египетскими.

— Не могут?

— Никоим образом, конечно, в тех местах находили египетские вещи. Видимо, это и привело к недоразумению.

Прокопулос согласно кивнул, пытаясь понять, о чем говорит немец.

— Но часть правды в этом все же есть, — сообщил доктор Эберхардт. — Эти колонны — сабеанские. Судя по их форме и размеру, под песками — почти несомненно — погребен сабеанский город.

— В самом деле? — вежливо переспросил Прокопулос.

— Если там действительно находится город, значит, моя теория верна, — сказал Эберхардт. — И если город будет обнаружен, это станет величайшим открытием в археологии. Исчезнувший город Добара, несомненно, являлся центром сабеанской цивилизации. Именно отсюда самая высокоразвитая культура древней Южной Аравии распространилась на север и на юг вдоль африканского побережья. — Доктор Эберхардт сделал паузу и иронически усмехнулся: — И подумать только, мне придется работать на раскопках Мерое, когда в каких-нибудь четырех сотнях миль отсюда меня может ожидать величайшее открытие века?

— Поразительно! — воскликнул Прокопулос.

— Вот именно. И как вы думаете, хоть один университет выделил мне грант на изучение Добары? Как бы не так! Они предпочитают Мерое или Зимбабве. Они лучше будут просеивать груды земли через мелкое сито, чем выделят средства на открытие, способное потрясти мир! Если бы только я осмелился, я бы взял свои сбережения, нанял рабочих и отправился в Добару. Деньги были бы возмещены в ближайшее время, сразу же, как только я сообщил бы о своем открытии. Университеты и научные фонды на коленях умоляли бы меня принять их деньги! Если бы только я осмелился…

Доктор Эберхардт снова погрузился в размышления — на этот раз печальные. Прокопулос вежливо поклонился и двинулся к двери. Но не успел он отойти, как доктор снова протянул руку и с поразительной силой вцепился в плечо грека.

— А известно ли вам, — спросил он, — что Шлиман обнаружил Трою, располагая куда меньшими сведениями, чем те, которые известны мне о Добаре?

И после этого заявления, показавшегося Прокопулосу совершенно бессмысленным, ученый отпустил его. Прокопулос поспешно выскочил за дверь и окунулся во влажную ночь.

Этот Эберхардт — чокнутый старый придурок! Толкает тут какие-то дикие теории! Старого идиота следует изолировать от нормальных…

Старого?

А ведь не так уж он стар. По внешнему виду Эберхардту можно было дать чуть больше пятидесяти. Но как он будет выглядеть, если нормально причешется и снимет эти очки в золотой оправе? Как он будет выглядеть, если перестанет сутулиться?

Наверняка лет на десять младше.

Грим может сильно изменить возраст. И руки у него подозрительно сильные…

И какая превосходная маскировка для Дэйна! Отправиться в дорогу под видом немецкого археолога почтенных лет, у которого не все дома, цепляться ко всем со своими теориями, а в последний момент передумать и отправиться в исчезнувший город под названием Добара.

Кстати сказать, этот исчезнувший город находится в какой-нибудь миле от Суакина, порта, через который проходят самые большие партии рабов, и в двадцати милях от Порт-Судана.

Доктора Эберхардта тоже надо иметь в виду.

Но так получается слишком много подозреваемых. По фигуре и возрасту большинство путешественников вполне соответствуют Дэйну. Прокопулос сможет определить, кто же из них тайный агент. Он умеет обнаруживать тайные мотивы в самых убедительных заявлениях и избегать ловушек, скрытых за внешним правдоподобием. Но теперь его собственные таланты обратились против него, и он начал в каждой мухе видеть слона.

Внезапно детектив Прокопулос решил, что ему необходимо выспаться.

Глава 3

Сразу же после утреннего намаза Мустафа ибн-Харит принялся за работу. Сегодня был последний день его пребывания в Форт-Лами. Завтра рано утром он вместе с собранными им паломниками отправится в хадж в Мекку. Четыреста паломников будут ехать на грузовиках, а десяток людей Харита — присматривать за ними. Сам Харит будет ехать следом за колонной на стареньком «Лендровере». Их путь протянется на тысячи миль по областям, прилегающим к Сахаре — через Эль-Фашер, Эль-Обейд, Омдурман и Атрабу. В Суакине паломников пересадят на дхоу, перевезут в Лит, на территорию Аравии, и работу можно будет считать оконченной. Но сегодня, накануне отъезда, Харит занимался тем, что в последний раз проверял все вплоть до мельчайших деталей. Все должно находиться в полной готовности. Ошибка или упущение могут поставить под угрозу всю партию товара.

Первым делом Харит посоветовался со своими доверенными людьми, дабы убедиться, что все взятки вручены. С этим вопросом были связаны наибольшие сложности и наибольшие расходы, но это было абсолютно необходимо. Такие вопросы легко решались в Нигерии или Чаде, но в Судане, стоявшем на пороге независимости, раздача взяток была связана с большими трудностями. Иметь дело с суданской полицией или с отрядами войск, патрулирующими пустыню, было очень тяжело. Следовало все тщательно рассчитать и найти нескольких чиновников, которые занимали бы подходящие посты, могли выдать нужные разрешения и не стали бы отправлять паломников обратно из-за такой мелочи, как отсутствие паспортов.

Взяточничество было жизненно важным явлением, без которого работорговля не просуществовала бы и года. Но это была лишь одна сторона работы ибн-Харита. Ему, например, нужно было убедиться, что нанятые транспортные средства способны проделать длинный путь. Даже краткая задержка была бы весьма накладной — ведь Харит оплачивал питание всех паломников. А долговременная задержка превратилась бы в сущее разорение. Большинство паломников просто не захотят уезжать из Африки, если не смогут попасть в Мекку именно в тот момент, который предусмотрен Кораном — в двенадцатый день Дха'л-Хиджа.

В этом году хадж пришелся на самый конец летнего сезона дождей, а значит, любой участок пути между Форт-Лами и Омдурманом мог оказаться размытым. Если бы это действительно произошло, паломникам пришлось бы своими силами чинить дорогу, а возможно, даже строить мосты — и тратить на это часы и дни. А для Мустафы ибн-Харита эти часы и дни оборачивались потерей денег.

Хотя работорговля была прибыльным занятием, расходы следовало подсчитывать с величайшей тщательностью. От четверти до трети прибылей Харита уходило на взятки. Дальше шли расходы на еду и транспорт, потом — плата охранникам и помощникам, а в этом году — еще и дополнительные расходы на этого грека, который, кстати, до сих пор не доложил о результатах своей беседы с европейцами.

А кроме того, в этом году добавилась проблема, именуемая Салех Мохаммед эль-Тикхейми.

В предыдущие годы эль-Тикхейми довольствовался территорией Танганьики и Сомали. Эль-Тикхейми относился к работорговцам старой школы. Он либо просто покупал рабов для перепродажи, либо похищал их из расположенных в глубинке деревень. Собрав десять-двенадцать человек, эль Тикхейми контрабандой переправлял их в Массау или Джибути, а оттуда отвозил в Саудовскую Аравию или в Йемен. Это было старинное, почтенное и достаточно прибыльное занятие. Но когда цены на рабов выросли, возросла и жадность эль-Тикхейми. Он принялся поглядывать на более легкий маршрут перевозки товара — из Нигера и Верхней Вольты через пустыню до Суакина.

В этом районе действовало много работорговцев. Харит их терпел, поскольку эти торговцы не представляли собой ничего серьезного. Но теперь здесь же объявился эль Тикхейми. Ходили слухи, что он пользуется финансовой поддержкой группы постоянных клиентов-йеменцев из Саны. Харит знал, что два крупных работорговца в одном районе — это уже чересчур. Местным властям, хотят они того или нет, придется принять меры.

Впрочем, до этого дело не дойдет. Либо Харит, либо эль-Тикхейми начнут действовать раньше. В этом году они воспользовались примерно одним и тем же маршрутом. Харит обдумал свои планы и позаботился о должной охране. Несомненно, то же самое сделал и эль-Тикхейми. Вскорости им предстоит выяснить, чей план лучше. Впрочем, Харит был почти уверен, что это столкновение окончится в его пользу. Конечно, эль-Тикхейми считался человеком умным, но он был всего лишь атейба, человек из племени хвастунов, которые много говорят, но мало делают. А сам Харит принадлежал к племени рифаа, чья доблесть известна во всем мире, а верность исламу не запятнана никакими ересями. Исход этого противостояния решат мужество, сила характера и воля Аллаха. И потому Харит знал, что проигравшим окажется не он, а его соперник.

Весь день в дом Харита, расположенный на окраине Джембел-Бахр, прибывали доверенные люди торговца. Харит узнал, что эль-Тикхейми сейчас находится на севере, в Тибести. Прокопулос вернулся в «Метрополь» и беседовал с кем-то из европейцев. Остальные европейцы все еще пытались найти способ выехать из Форт-Лами. К вечеру Хариту стало известно, что путешественники наняли автобус, чтобы тот отвез их в Эль-Фашер.

Это была плохая новость. Это означало, что Харит и европейцы покинут Форт-Лами одновременно. В Эль-Фашере европейцы смогут нанять транспорт до Эль-Обейда, а там сесть на поезд до Хартума. Почти на всем пути европейцы будут держаться поблизости от Харита, а ведь среди этих путешественников почти наверняка присутствует американский агент.

Харит поразмыслил, не отложить ли ему отъезд на пару дней, но решил, что делать этого не стоит. Такая задержка будет выглядеть слишком подозрительной. Во время сезона дождей весь автотранспорт по мере возможности старается путешествовать группами. Когда приходится пробираться через размытый участок дороги, ни одна пара рук не оказывается лишней. К тому же, если в число путешественников входит и Дэйн, он обязательно найдет причину, по которой европейцам тоже придется задержаться именно настолько, чтобы все-таки выехать вместе с Харитом и его подопечными.

Лучше пусть все идет своим чередом. Он будет действовать так, как намеревался. Конечно, присутствие Дэйна достаточно неприятно, но ничего смертельного в этом нет. Здесь и раньше появлялись агенты, и все они так или иначе скончались во время долгого путешествия по безлюдным холмам Дарфура или на пути через Кордофанскую пустыню. Нет никаких причин считать, что на этот раз дела обернутся иначе.

Вечером Харит по-прежнему сидел дома, а доверенные люди продолжали идти к нему с докладами. Сейчас работорговец напоминал паука. Он сидел в центре паутины, а подрагивание нитей приносило ему новости. Нити паутины тянулись с севера, с нагорья Тибести, с юга, из Убанги-Шари, с запада, из Нигера, и с востока, из Судана.

Харит без конца сопоставлял между собой полученные известия. Он любил интригу, обман и неожиданные нападения. Он занимался этим не только ради прибылей, но и просто из любви к искусству. Перехитрить чванливых колониальных чиновников — английских, французских, бельгийских, американских — что может быть приятнее? Все эти чиновники заслуживали лишь презрения. Один эль-Тикхейми был для Харита опаснее всей английской полиции в Судане, всей французской армии в Чаде и всех бельгийских войск в Конго. Что могли сделать эти европейцы, живущие в своих милых прохладных домиках? Они не давали себе труда выучить хоть какой-нибудь из африканских языков и сторонились местных жителей. Они сидели под надежной охраной, виделись только друг с другом и наивно полагали, что их белесая кожа дает им некую волшебную власть. А после этого они еще ожидали от населения некогда захваченных стран благодарности и повиновения.

Европейцы были постоянными противниками Харита, и он получал огромное удовольствие, провозя группы паломников под самым носом у этих надутых червяков, пытающихся ему помешать. Харит презирал европейцев, но признавал, что и они бывают полезны. Именно европейцы, закрывая глаза на внутренние дела Саудовской Аравии, покупали арабскую нефть, а саудовская знать на эти деньги покупала «Кадиллаки» и рабов. Конечно, рабовладение существовало бы и без европейцев, но в гораздо меньших размерах — раньше Аравия была небогатой страной. Так что это именно европейцы позволили неплохо зарабатывать Хариту, эль-Тикхейми и доброй сотне мелких работорговцев, промышляющих на пространстве от Атбары до Джибути и от мыса Горн до Дар-эс-Салама и Занзибара.

Поздно вечером грузовики были заправлены и готовы к путешествию. Европейцы тоже готовы были отправиться в путь на нанятом автобусе. Два отряда французских солдат должны были сопровождать путешественников до Абеше. И наконец объявился Прокопулос.

Хариту хватило одного взгляда, чтобы понять, что грек потерпел неудачу. Но тем не менее он внимательно выслушал рассказ Прокопулоса о вечере в «Метрополе». Харит решил, что он сам постарается по пути встретиться с европейцами и посмотреть, что удастся выяснить. Что же касается грека…

— Что же касается меня, — произнес Прокопулос, — то тут следует уладить некоторые вопросы. Прежде всего я хочу вернуть деньги, которые ты мне заплатил за поход в «Метрополь». Четыре доллара я потратил на выпивку, и это я сделал, находясь у тебя на службе. Но остальных денег я не заслужил и прошу тебя взять их обратно.

После некоторых возражений Харит принял деньги и выжидательно посмотрел на грека. Ему было крайне любопытно, зачем Прокопулос это сделал и что за этим последует.

— Скажи мне откровенно, Муетафа ибн-Харит, — попросил Прокопулос, — стоили ли мои сведения тех денег, которые ты за них заплатил?

— Цена была велика, — медленно произнес Харит, — но сведения того стоили.

— А когда я не смог добыть обещанные сведения, разве я не вернул тебе деньги?

— Вернул.

— Тогда послушай, о чем я хочу тебя попросить, — сказал Прокопулос. — Я уверен, что смогу вычислить Дэйна. Мне нужно лишь подольше побыть среди этих европейцев, подольше понаблюдать, как ведут себя эти люди, и вычеркнуть некоторых из списка подозреваемых. Одного вечера на это мало. Никто не смог бы этого сделать за один-единственный вечер. Но если я поеду вместе с тобой и с европейцами до Хартума…

— За мой счет, — язвительно проронил Харит.

— Ничего подобного! — возмутился Прокопулос. — За мой счет, за мои собственные деньги, исключительно из любви и почтения к тебе.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — сказал Харит. — Твое предложение великолепно, господин Прокопулос.

— Я хочу принести пользу нам обоим, — пояснил Прокопулос. — Моя гордость уязвлена, и потому я не хочу бросать это дело, не окончив его. Оно так глубоко задело меня, что я предлагаю — нет, настаиваю — отправиться в эту поездку за свой счет. Если мне не удастся обнаружить Дэйна, я не попрошу у тебя ни гроша. Это будет ниже моего достоинства.

— А если удастся? — поинтересовался Харит.

— В таком случае, — сказал Прокопулос, — я надеюсь, что ты захочешь оплатить мои дорожные расходы. Этого будет требовать твоя честь, потому что я отправился в путь, чтобы оказать тебе услугу.

— Совершенно верно.

— Что же касается всего прочего, я целиком полагаюсь на твою прославленную щедрость. Если я добьюсь успеха и ты захочешь вознаградить меня, то это будет только справедливо. Пусть это будет семьсот долларов, или шестьсот, или даже пятьсот — я не стану ни спорить, ни жаловаться. Твоя честь находится в твоих руках, Мустафа ибн-Харит, и никто в мире не сохранит ее лучше, чем ты сам.

Харит рассеянно кивнул. Он был занят подсчетами. Пятьсот долларов — это сто семьдесят четыре египетских фунта. Слишком большие деньги, чтобы отдавать их этой греческой собаке. Впрочем, все-таки придется их заплатить. Этого требовала его честь — если, конечно, платить все-таки придется…

— Твое великодушное предложение глубоко тронуло меня, — сказал Харит. — Я с радостью оплатил бы твои расходы, но не могу — это оскорбило бы тебя. Но в случае успеха я непременно заплачу тебе, и вознаграждение будет щедрым.

Прокопулос почтительно поклонился:

— Иного я и не ожидал от великого Мустафы ибн-Харита из племени рифаа.

Харит поклонился в ответ и поинтересовался:

— Можешь ли ты получить место в автобусе европейцев?

— Я уже сделал это, — ответил Прокопулос, — в искренней надежде, что ты не откажешься от моих дальнейших услуг.

Они снова поклонились друг другу и обменялись комплиментами. Прокопулос собрался было уходить, но Харит остановил его вопросом:

— Скажи, слыхал ли ты когда-нибудь о человеке по имени Салех Мохаммед эль-Тикхейми?

— Я слышал о нем, — медленно произнес Прокопулос.

— Ты знаешь, где он находится?

— До меня доходили слухи, что он сейчас не то в Тибести, не то в Боркоу.

— А ты знаешь, зачем эль-Тикхейми прибыл в эти места?

— Я кое-что слышал, — по-прежнему осторожно сказал Прокопулос.

— Что ты думаешь об эль-Тикхейми?

— Я никогда с ним не встречался. Мне известно лишь то, о чем толкуют на рынке. Люди говорят, что это человек опасный, умеющий вести льстивые речи, жестокий и нечестивый и что становиться ему поперек дороги рискованно.

— Они говорят правду, — сказал Харит. — Я рад увидеть, что репутация эль-Тикхейми пристала к своему хозяину так же крепко, как запах падали — к стервятнику. Не хочешь ли ты помочь мне расправиться с этим человеком, господин Прокопулос?

— Говорят, что он очень опасен.

— Он — плохой мусульманин. Для любого истинно верующего это должно быть достаточной причиной.

— Да-да, конечно.

— А тот человек, который в должный момент поможет мне справиться с эль-Тикхейми — поможет не словами, а делом — такой человек может считать себя хозяином моего кошелька. — Харит помедлил, чтобы дать греку время заглотнуть наживку, после чего уточнил: — Если уж я готов заплатить пятьсот долларов тому, что поможет мне обнаружить американского агента, то тому, кто поможет справиться с этим мерзким псом эль-Тикхейми, я заплачу не меньше.

— От твоей щедрости у меня захватывает дух! — с горячностью произнес Прокопулос. — Тебе известно, что я хотел бы помогать тебе во всех твоих делах. Я от всего сердца желаю служить тебе.

Харит поблагодарил грека, и Прокопулос ушел, чтобы поспать несколько часов перед отъездом.

Оставшись один, Харит улыбнулся и налил себе чашечку кофе.

Господин Прокопулос, шагавший по темным улочкам Форт-Лами, тоже улыбался.

5 августа 1952 года, Омдурман

Глава 1

Сержант суданской полиции был человеком рослым и крепко сбитым. Висящий у него над головой вентилятор вяло гонял волны удушливо жаркого воздуха. Перед столом сержанта, опустив голову и потупив взгляд, стоял иностранец по имени Одэ. Он приходил сюда не то в десятый, не то в двенадцатый раз, и его вид уже начал вызывать у сержанта смешанное чувство гнева и бессилия.

— Нет ли новостей? — спросил Одэ.

— Нет, вообще никаких, — буркнул сержант. Он был добрым человеком, но старался спрятать свою доброту за громким голосом и грубыми манерами.

— Наверняка что-нибудь известно о караванах паломников, — сказал Одэ.

Сержант нетерпеливо тряхнул головой и подумал: неужели все нигерийцы так же упрямы, как этот? Одэ был для него совершенно чужим человеком. Его даже понять было трудно — он говорил по-арабски совершенно не так, как суданцы.

— Может, были какие-нибудь доклады из портов? — продолжал настаивать на своем Одэ.

— Я же тебе сказал — никаких новостей! — рявкнул сержант. — Если бы мне было что-нибудь известно о Мустафе ибн-Харите, я бы обязательно тебе сказал. Но никаких новостей нет. — Сержант посмотрел на Одэ. Парень стоял, все так же склонив голову и потупив глаза. Такая поза действительно приличествовала просителю, но Одэ как-то ухитрялся напускать на себя такой вид, словно он наклоняет голову лишь затем, чтобы отыскать упавшую на пол вещь. Сержант подумал, что этот парень просто невыносим.

Впрочем, если бы не его несгибаемое упрямство, парень нипочем не сумел бы бежать из рабства и выбраться из Саудовской Аравии. Когда Одэ только пришел в омдурманскую полицию и рассказал свою историю, это вызвало некоторую суматоху. Из Хартума, который располагался в нескольких милях отсюда и считался столицей, поступил приказ доставить Одэ к ним. Парня допросил сам господин инспектор британской полиции, после чего власти отправили много телеграмм и обзвонили кучу мест во французской Западной Африке и в Ливии. Но никто так и не сумел сообщить о местонахождении Мустафы ибн-Харита, и постепенно это дело забылось, так же, как и множество других сенсаций на день. Омдурман был большим городом — самым большим в Африке после Каира. Каждый день приносил с собой новые проблемы и новые преступления. Дело Одэ исчезло в куче серых папок, но сам Одэ исчезать не захотел. Даже сейчас, почти год спустя, он продолжал наведываться в полицейский участок, наклоняя голову в знак уважения, но не кланяясь. Сержанту нравился этот парень, а потому при виде Одэ он старался придать своему лицу самое суровое выражение.

— С этим ничего не поделаешь, — сказал сержант. — Почему ты не уедаешь отсюда? Почему ты не возвращаешься домой?

— Не могу, — ответил Одэ. — Оскорбление еще не смыто.

— Полиция смоет это оскорбление.

— Ну да, это мне и сказали год назад.

— Ты должен понять…

— Я понимаю, что Африка очень большая, — сказал Одэ. — И я понимаю, что в ней живут миллионы людей и Харит — лишь один из них. Это мне сказали еще в прошлом году. Еще мне сказали, что у полиции множество других дел и что Харит может находиться в любой из доброго десятка стран.

— Если ты все это знаешь, — спросил сержант, — зачем же ты сидишь здесь?

— Я думаю, что он вернется в Омдурман. Я должен увидеть, что оскорбление смыто, или смыть его сам.

Сержант не мог выслать Одэ из Судана и отправить его домой — это не входило в его компетенцию. Он знал, что у парня нет ни паспорта, ни визы, ни вообще каких-либо документов, так же, как и никакого легального занятия в Судане. Но точно так же полицейский знал, что не имеет права выслать Одэ. Сержант очень ответственно относился к своей работе, но понимал, что означало пребывание в рабстве для такого гордого юноши, как Одэ. Если кровь все-таки прольется, то виноват в этом будет только сам Харит.

— Сожалею, но ничем не могу помочь, — сказал сержант. — Извини.

Одэ поблагодарил полицейского и вышел. За последние месяцы он по-своему привязался к этому человеку. Несмотря на постоянное рявканье сержанта — а по-арабски он говорил просто кошмарно — полицейский был добрым человеком и пытался помочь Одэ.

Одэ шел по многолюдным улицам Омдурмана, пока не добрался до магазинчика кузнечных изделий, находившегося неподалеку от гробницы Махди. Он был просто счастлив, получив здесь работу. Платы, правда, не хватало на то, чтобы есть досыта, но все же она позволяла Одэ не умереть с голоду, и ему было чем заняться, пока он дожидался появления Харита.

Хозяин магазинчика был рабочим-металлистом из Кано и принадлежал к племени хауса. Он приехал в Судан попытать счастья, но обнаружил, что условия для мелкого предпринимательства здесь не намного лучше, чем в Нигерии. За хорошие кузнечные изделия здесь платили даже меньше, чем в Кано, но зато здесь хотя бы имелись постоянные покупатели: арабы из Каира и Джидды, стройные, спокойные люди из племен шилуков и нуэров, а также приходящие с севера арабы-багарра. Суданские племена знали, что скоро их страна освободится от власти англичан, и потому вооружались. Зачем, собственно, нужно вооружаться, никто толком не знал. Тем не менее по базарам ползли упорные слухи, и люди предусмотрительные запасались патронами к древним «ли-энфилдам» и точили старые фамильные мечи и кинжалы или ковали новые.

Этот торговец-хауса — Одэ однажды столкнулся с ним и по тюрбану узнал в нем соотечественника — клялся, что работник ему нужен не больше, чем чума. Но, конечно, поскольку он был хауса, то предпочел нанять человека из племени фулани, а не кого-нибудь из местных уроженцев. Так Одэ начал управляться с кожаными мехами и поддерживать огонь в горне. Время от времени хозяин позволял ему придать форму мечу или кинжалу, но всегда завершал работу сам. Вся эта возня с железом была не слишком подходящей работой для человека, который был помощником водителя грузовика, но это было лучшее, что Одэ удалось найти.

— Какие новости? — поинтересовался кузнец, когда Одэ вошел в магазинчик.

— Никаких.

— Ну, Африка велика, а этот Харит может быть где угодно.

— Да знаю я, — отмахнулся Одэ.

— Тогда почему ты не выбросишь это из головы? Аллах сам накажет этого человека.

— Это правда, — признал Одэ, — наказание действительно находится в руках Аллаха. Но у меня к Хариту долг крови, и ничто в мире не изменит этого. Справедливость Аллаха несомненна, но иногда он выбирает своим инструментом кого-нибудь из людей.

— Это похоже на богохульство, — сказал кузнец. — А если не на богохульство, так на глупость. Ну, предположим, ты найдешь Харита и даже убьешь его. А полиция арестует тебя, а потом повесит. Что это за месть?

— Это лучшее, что я могу сделать, — сказал Одэ.

Кузнец был человеком дородным и веселым. Он привязался к своему работнику. Одэ никогда не просил прибавки и работал столько, сколько требовалось. И, кроме того, он был из Кано, а фулани и хауса считались родственными племенами.

— Глупости! — возмутился кузнец. — Месть — это для богатых. Лучше забудь об этом человеке и займись работой.

— Я выполняю всю работу, которую ты мне поручаешь.

— Я не говорю, что я тобой недоволен. Но с тех пор, как моя жена умерла, я оказался один в этой чужой стране. Я не жалуюсь — я не одинок. Но я не буду жить вечно, и мне хотелось бы передать свое дело земляку, раз уж у меня нет родственников, которым я мог бы его оставить. Через несколько лет мы вполне могли бы стать совладельцами. А после моей смерти ты вообще унаследуешь все, если откажешься от своих несбыточных планов мести.

Одэ с трудом сдержал улыбку. Он был помощником водителя грузовика, разбирался во всех тонкостях «Форда». Ему оставалось только сдать экзамены, и он стал бы настоящим водителем. Только хауса может думать, что человек запрыгает от радости, когда ему предложат по двенадцать часов в день сидеть в этой маленькой грязной лавчонке. Правда, кузнец сделал свое предложение от чистого сердца, и за это Одэ был ему благодарен. Но хауса просто не способен понять, что значит месть для чистокровного фулани.

— Спасибо, — сказал Одэ. — Я очень тебе благодарен. Но я должен смыть это оскорбление. А после этого я вернусь домой.

— Если только полиция не решит иначе.

— Да, конечно, — согласился Одэ.

Кузнец покачал головой. Эти фулани никогда не станут цивилизованными людьми. Они так и будут цепляться за свою месть и за свою кровную вражду. Они никак не могут забыть, что когда-то властвовали над Западной Африкой. Смех, да и только. Хауса тоже когда-то властвовали над Западной Африкой, но эти времена прошли, а хауса не цепляются за прошлое. Кузнец представил, как Одэ гордо и спокойно поднимается на эшафот, думая только о том, что он убил своего врага, а полицейские за это убьют его. Ну до чего же бесполезная гибель!

— Ладно, поступай как знаешь, — отступился кузнец. — Но, ради Аллаха, будь осторожен! Если ты найдешь этого человека, тщательно выбери удобное место и удобный момент. Ударь, как тень, и исчезни, прежде чем поднимется крик.

— Когда я его найду, — сказал Одэ, — я убью его тем способом, который покажется мне самым удобным.

Этого молодого упрямца было невозможно переспорить. Он определенно решил закончить свою жизнь на эшафоте. Кузнец тяжело вздохнул и велел Одэ разжечь огонь в горне. К полудню нужно было закончить два кинжала.

Глава 2

Пятого августа паломники на рассвете покинули Форт-Лами. Четыреста человек набились в восемь грузовиков. Они знали, что их хадж начался. Все происходившее до этого момента было лишь подготовкой. Даже те, кто уже проделал тысячемильный путь от Верхней Вольты или Того до сборного пункта в Форт-Лами, лишь с этого момента по-настоящему ощутили, что отправились в паломничество. Почти все эти люди были жителями небольших деревушек. Они пришли сюда с запада и с юга: мужчины, женщины, дети из Вольты, Нигерии, Дагомеи, Камеруна, из Убанги-Шари на юге Чада и из северных провинций бельгийского Конго. Теперь их путь вел на восток, к Мекке и священным городам Аравии. Паломники были преисполнены изумления — их путешествие действительно началось.

В переполненных грузовиках начали происходить открытия. Почти каждый паломник обнаружил рядом с собой чужаков из десятка стран, объясняющихся на двадцати разных языках. Одетым в белое северянам из деревень, окружающих Тимбукту, Мопти, Гао, Угадугу и Кано, с трудом верилось, что люди с юга — истинные мусульмане. Южане из окрестностей Яоунде, Форт-Арчемболта, Банги и Браззавиля подозревали, в свою очередь, что северяне подражают арабам. И все-таки они вместе отправились в паломничество, и все они были братьями по вере. Лишь ислам мог сделать так, чтобы фулани ехал рядом с яо, хауса рядом с сонхей, а йоруба рядом с ашанти. Ислам распахнул перед ними двери в мир, сделал их всех братьями и дал им общую цель.

Это чудо стало возможным лишь благодаря щедрости Мустафы ибн-Харита. Четыреста паломников неустанно поминали его в своих молитвах.

Колонну грузовиков возглавлял Харит на своем «Лендровере». Прокопулос ехал вместе с торговцем. За паломниками ехал грузовик с французскими солдатами, а следом — автобус, нанятый европейцами.

В июле здесь прошли сильные дожди, и потому путешественники выбрали северную дорогу на Моссоро, чтобы обогнуть озеро Фитри и разлившуюся реку Бата. Их путь должен был пройти по самой границе Сахары, по плоской песчаной равнине, заросшей колючим кустарником. Паломникам везло: за первую сотню миль они задержались лишь раз, у разлившейся вади [вади — сухое русло, наполняющееся водой лишь во время сезона дождей]. Проехав Аоуни, колонна развила приличную скорость и к ночи добралась до Ати.

Здесь путешественники сделали остановку, чтобы отдохнуть и заправиться бензином. Поговорив с Харитом, Прокопулос отправился навестить европейцев. Он обнаружил, что те пребывают в скверном расположении духа: оказалось, что у автобусика из Форт-Лами нет рессор, и путешествие на нем до Эль-Фашера обещало стать довольно безрадостным.

Господин Прокопулос посочувствовал путешественникам и сказал, что у него есть предложение.

— Мой компаньон, господин Харит, великодушно предоставляет свой «Лендровер» в ваше распоряжение. Он думает, что там вам будет намного удобнее, чем в автобусе.

— Это очень любезно с его стороны, — сказал доктор Эберхардт. — Но мы там не поместимся.

— К сожалению, это правда. Но там вполне может с удобством разместиться половина вашей группы. Господин Харит предлагает, чтобы четверо из вас ехали вместе с ним до Абеше, а остальные трое — от Абеше до Эль-Фашера.

— По-моему, неплохая мысль, — откликнулся Отт. — Кто войдет в первую очередь?

— Конечно же, это предстоит решить вам самим, — любезно проговорил Прокопулос.

После некоторого спора путешественники решили бросить жребий. В первую группу вошли два парагвайца, американский инженер и британский майор. Прокопулоса это вполне устроило. Теперь он сможет в течение восьми-десяти часов поговорить с каждым из них, послушать, как разговаривают они друг с другом, понаблюдать за всеми. Грек был уверен, что по пути от Форт-Лами до Эль-Фашера он обязательно поймет, кто из этих людей Стивен Дэйн.

Прокопулос представил четверых европейцев Хариту. Тот степенно поклонился и поздоровался с ними на плохом французском. На рассвете они тронулись в путь, направившись к Абеше.

Глава 3

— Вы долго находились в Судане? — спросил Прокопулос у британского майора.

— Полагаю, вы назвали бы это достаточно длинным отрезком времени, — ответил майор Харкнесс. Прокопулос подождал, но майор не стал развивать свою мысль. Вместо этого он принялся смотреть через окно на монотонную желто-серую равнину. Два парагвайца переговаривались по-испански. Инженер прикуривал.

— Должно быть, вы приобрели очень интересный жизненный опыт, — продолжил Прокопулос, пытаясь найти зацепку и завязать разговор. С момента отъезда из Ати путешественники еще не перекинулись ни единым словом.

— Ну, не знаю. Опыт как опыт, ничего особенного, — откликнулся майор Харкнесс, не отрываясь от окна, и опять ничего больше не добавил. У майора была сдержанная манера поведения, которая, по мнению Прокопулоса, вообще являлась отличительной чертой англичан. Майор был очень вежлив, но его немногословные ответы давили беседу в зародыше. Он был невыносим, но Мак-Кью вообще не желал отвечать на вопросы, а парагвайцы болтали по-испански и пересмеивались. Подавив приступ ненависти, Прокопулос спросил:

— Вам нравится жить в Судане, майор?

— Пожалуй, да. Это довольно интересная страна.

— Но ведь здесь нет ни театров, ни кино, — сказал Прокопулос, выдавив из себя смешок. — Вы не скучаете по развлечениям?

— Я об этом особо не задумывался, — ответил майор Харкнесс. Очередная попытка завести разговор бесславно скончалась. Майор продолжал смотреть в окно: очевидно, неизменный пейзаж чем-то его очень интересовал. Прокопулос никак не мог решить, чувствует ли он себя оскорбленным или нет. «Лендровер» кренился, проезжая по изрытой глубокими колеями дороге. Европейцы сидели, словно плакальщики в катафалке.

После пяти минут молчания Харкнесс неожиданно изрек:

— Я не поклонник театра. Но я люблю охотиться.

— В самом деле? — спросил Прокопулос.

— Да. В Судане прекрасная охота, особенно в верховьях Нила. Сейчас там уже не то что десять лет назад, но все равно это лучшее место для охоты во всей Африке.

Эта внезапная вспышка красноречия удивила Прокопулоса. Он совершенно не разбирался в охоте и не понимал, почему людям нравится гоняться за животными и стрелять в них. Но, чтобы поддержать беседу, Прокопулос спросил:

— А вы охотились в других районах Африки?

— Да. В основном в Восточной.

При упоминании охоты полковник Рибейра оживился и счел нужным присоединиться к разговору.

— А вы охотились в Кении? — спросил он.

— Да, — ответил майор Харкнесс.

— Я собираюсь поохотиться в Кении, — сказал Рибейра. — И еще в Танганьике. После Адена я рассчитываю совершить тур по Восточной Африке.

Прокопулос тут же насторожился.

— Я собирался поохотиться в Йемене, — продолжал Рибейра, — но мне не дали визу. Ну что ж, говорят, в протекторате Аден тоже есть превосходные газели.

— Не только газели, но и ориксы, — заверил его Харкнесс. — Возможно, мы как-нибудь сможем поохотиться вместе.

— Майор Харкнесс, — оживился Рибейра, — для меня было бы величайшим удовольствием, если бы вы составили мне компанию.

— Ну что ж, мы вполне можем это устроить.

— Простите, сэр, — обратился Прокопулос к американскому инженеру, — а вы тоже спортсмен?

Мак-Кью поднял голову. Его загорелое лицо было мрачным и угрюмым.

— Нет, — ответил он. — Я не охочусь.

— И я тоже, — сказал Прокопулос. — Но в мире много интересного. Судан — очаровательная страна. А Аравия! Аравия просто прелестна.

— Вы так считаете? — вяло поинтересовался Мак-Кью.

— Я никогда там не бывал, но мне так говорили.

— Вам безбожно соврали. Аравия — это пустыня. Там нет ничего хорошего, кроме лежащей под ней нефти.

— Да, это бесплодная страна, — согласился Прокопулос. — Но люди…

— Некоторые из них богаты, — сказал Мак-Кью, — а остальные живут на грани голодной смерти. А дети почти поголовно болеют трахомой.

— Если вам так не нравится эта страна, зачем вы туда возвращаетесь?

— Затем, что меня туда послали. Компания, в которой я работаю, строит в порту Джидды новый волнолом.

— Джидда — не слишком уютный город, особенно летом.

— Она неуютна круглый год, — довольно приветливо произнес Мак-Кью. Он выглядел счастливым только тогда, когда говорил о том, чего не любил.

— А куда вы отправитесь, когда построите этот волнолом?

— Откуда я знаю? Куда пошлют, туда и отправлюсь. В мире полно жарких, пыльных, кишащих болезнями мест, и мне, похоже, предстоит все их посетить.

— Возможно, в будущем вам повезет больше, — сказал Прокопулос. — Может, ваша компания даст вам работу в вашей собственной стране, недалеко от вашего дома.

— Маловероятно. В Калифорнии и без меня полно инженеров.

— Но надеяться ведь можно. Мне говорили, что Калифорния — очень красивое место.

— На этот раз вам сказали правду. Там здорово. Лично я надеюсь, что никогда больше туда не попаду.

— Боюсь, я не совсем вас понял, сэр.

— Забудьте об этом, — с неожиданной злобой ответил Мак-Кью. — Мне просто нравится работать за границей, в местах наподобие Джидды. Трахома, кишечные паразиты, двойное жалованье и периодически выделяемые суммы на путешествия. Неплохо.

И инженер отвернулся. Прокопулос не знал, что и думать об этой вспышке. Возможно, этот американец — неуравновешенный человек. А возможно, он играл.

И инженер, и парагвайцы, и британский майор — все они направлялись на Аравийский полуостров. А кого можно вычеркнуть из другой группы?

Время приближалось к полудню, и в открытые окна врывался раскаленный воздух пустыни. Прокопулос с трудом удерживался от того, чтобы зажмуриться. Эчеверрья спал. Мак-Кью сидел, уставившись в пол. Рибейра и Харкнесс обсуждали ружья и патроны.

Харит, управлявший «Лендровером», спросил по-арабски:

— О чем они говорили?

— Об охоте и об инженерном деле, — ответил Прокопулос.

Харит кивнул. «Лендровер» приближался к суданской границе, за ним следовали восемь грузовиков с паломниками и автобус.

Глава 4

В Абеше грузовик с французскими солдатами покинул караван и свернул на север, чтобы сменить заставы в Боркоу. Путешественники отдохнули часа четыре, после чего отправились в Гезейну, город, расположенный уже в Судане. Этот участок пути был довольно легким. Теперь они попали в настоящую Сахару. Вокруг не было видно даже намека на то, что где-то существует какой-то там сезон дождей. Почва была серой и бесплодной. С каждым годом пески ползли все дальше на юг, угрожая редким полям проса. Лишь изредка купы деревьев оживляли безрадостный желто-коричневый пейзаж. Сам Абеше оказался унылым городишком, заполненным верблюдами, овцами и грязными лачугами. Еще здесь находился французский форт, построенный из необожженного кирпича. Выглядел он точно так же, как, по мнению Голливуда, должен выглядеть штаб Иностранного легиона в Сиди-бель-Абесе.

Первая группа европейцев вернулась в автобус, а вторая пересела в «Лендровер». Доктору Эберхардту хотелось поговорить об археологических загадках Африки. Он избрал в качестве слушателя Чарльза Отта, нервного родезийца. Ученый решил, что Отт должен интересоваться историей своей страны. Исходя из этого, доктор Эберхардт принялся рассказывать о древнем Мапунгубве, находившемся на границе Южной Африки и Родезии, и о великом королевстве Мономапате, некогда простиравшемся от Трансвааля до бельгийского Конго. Отт слушал без особого интереса. Но когда Эберхардт рассказал о золоте, найденном в Зимбабве, родезиец оживился. Здесь было много золота, в основном в Мапунгубве. Кроме того, золотые изделия нашли также в Ньекерке и в Иньянге, в Южной Родезии. Услышав об этом, Отт заявил, причем совершенно серьезно, что археология — не такая уж скверная штука.

Прокопулос тем временем слушал и наблюдал. Его интересовал голландец, Лоренс ван Хаарнин, называющий себя туристом. Это был высокий, худощавый, сильный на вид, загорелый мужчина. На тыльной стороне левой руки у него виднелся небольшой шрам, судя по виду — от старой ножевой раны. Голландец таскал с собой дна фотоаппарата и экспонометр и как-то сказал Прокопулосу, что иногда посылает фотографии в голландские журналы. Но Прокопулос не видел, чтобы вам Хаарнин хоть раз щелкнул фотоаппаратом. Он казался человеком спокойным, одним из тех, на кого можно положиться при неожиданных обстоятельствах. Прокопулос подумал, что в ван Хаарнине чувствуется способность к насилию. Впрочем, то же самое можно было сказать о Рибейре, Мак-Кью и Чарльзе Отте. Но это качество ощущалось в каждом из них по-разному. Парагваец создавал впечатление холодной, злобной безнравственности. Мак-Кью походил на человека, готового при случае подраться. В Отте эта склонность к насилию отдавала предательством. А ван Хаарнин словно держал ее под надежным контролем, но лишь для того, чтобы в нужный момент пустить в ход.

Прокопулос напомнил себе, что все это еще ничего не доказывает. Это были лишь впечатления, не подкрепленные фактами. Впрочем, греку не оставалось ничего иного, как продолжать прислушиваться к своим впечатлениям. Исходя из них Прокопулос попытался вычеркнуть троих подозреваемых. Доктор Эберхардт выглядел слишком старым, а майор Харкнесс и капитан Эчеверрья были недостаточно высокими.

Оставалось четверо: Мак-Кью, Отт, Рибейра и ван Хаарнин. Двое из них направлялись в Аравию: Рибейра — в Аден, а Мак-Кью — в Джидду. Отт ехал в Бейрут, а ван Хаарнин — в Каир. Если исходить из этого, первые два казались более подозрительными. Или нет? Возможно, как раз они и не были ни к чему причастны. Человек вполне может заявить, что направляется в Каир или Бейрут, а вместо этого поехать куда угодно. Агент полиции вполне способен так поступить.

Прокопулос почувствовал приступ раздражения. Все было так зыбко и расплывчато! Дэйн был только частью проблемы. Не следовало забывать и об эль-Тикхейми, который, возможно, находился сейчас несколько севернее и как раз ехал в Омдурман. Еще одной частью проблемы был сам Харит, которому ни в коем случае не следовало доверять. И было что-то еще, касающееся четырех подозреваемых, что-то важное. Какая-то промелькнувшая мысль, связанная с работой Дэйна в Эль-Джезире, с его долгим пребыванием на Канарах и с внезапным отъездом в Дакар. Что ж это за мысль? Какая из частей его путешествия приобрела новое значение? Прокопулос почти ухватил мысль за хвост…

— Простите, мистер Прокопулос, это там случайно не Адре? — прервал его размышления ван Хаарнин.

Прокопулос поднял голову и увидел стоящий на пологом склоне розово-оранжевый город. Большинство домов было крыто шифером или черепицей, что придавало городу сходство с европейской деревней.

— Да, — ответил Прокопулос, — это Адре. — Он попытался вспомнить ускользавшую мысль, но та уже исчезла. А может, и вовсе не существовала.

— Здесь уже прохладнее, — заметил ван Хаарнин. — И сам город выглядит довольно мило.

— Да, действительно, — согласился Прокопулос. — Может, попросить господина Харита остановить машину, чтобы вы могли сфотографировать город?

— Нет-нет, спасибо, — сказал ван Хаарнин. — Я повидал множество подобных городов. Обычно я не снимаю ландшафты и памятники архитектуры.

— А что же вы фотографируете? — спросил Прокопулос.

— Людей, — ответил ван Хаарнин. — Меня привлекают лица людей. История каждого человека запечатлена на его лице.

— Да, так говорят.

— А иногда на чьем-нибудь лице можно прочесть историю целой страны или расы, — сказал ван Хаарнин. — По лицу человека нетрудно прочесть его прошлое, а порой даже и будущее.

— И что, для этих свидетельств судьбы вам требуется два фотоаппарата? — поинтересовался Чарльз Отт.

— На самом деле это необязательно. Просто я предпочитаю для портретов использовать «Роллекс», а для фотографий навскидку — «лейку». Часто кого-нибудь можно сфотографировать лишь неожиданно.

— Очень любопытно, — пробормотал Прокопулос.

— Я рад, что вы так считаете, — сказал голландец. — Вы обязательно должны разрешить мне сфотографировать вас, мистер Прокопулос. Я пришлю вам фото, когда вернусь в Европу и проявлю пленки.

— Я уверен, что это будет замечательно, — нахмурившись, проронил Прокопулос. — Вы прочли на моем лице какую-то историю?

— На каждом лице, написана своя история. Но ваша выглядит очень запутанной.

— Для меня в этих рассуждениях слишком много всякой дурацкой мистики, — заявил Отт. — Может, вы хотите получить и мою фотографию?

— Она у меня уже есть, — ответил ван Хаарнин.

— То есть как?

— Я взял на себя смелость потихоньку сфотографировать вас в Форт-Лами. Надеюсь, вы не станете возражать?

— С чего вдруг я должен возражать? — сказал Отт. Но, судя по тону, это ему не понравилось. — А мистера Харита вы тоже сфотографировали? На его лице точно написана история.

Ван Хаарнин посмотрел на Харита, молча ведущего автомобиль.

— Нет, — сказал голландец. — Мистера Харита я не фотографировал. Но обязательно сфотографирую, если он будет не против.

— Лично я, — вмешался в разговор доктор Эберхардт, — не вижу никакого смысла в фотографии. Разве что она может быть полезна при научной классификации.

— У вас необычный взгляд на вещи, — вежливо откликнулся ван Хаарнин.

Они проехали через Адре. Впереди лежала граница. Ее отмечала заброшенная хижина, где некогда располагалась застава. Колонна миновала хижину и очутилась на территории Судана. Прокопулос обдумывал разговор с ван Хаарнином. Ему этот разговор не нравился, и, уж конечно, Прокопулос не хотел, чтобы голландец его фотографировал. Зачем ван Хаарнин заговорил об этом? Мог ли секретный агент затеять такой разговор, чтобы вывести противника из себя? Или это была просто невинная просьба туриста?

После Генейны дорога постепенно пошла вверх. Вокруг раскинулась гористая местность, земля изломанных скал и пересохших вади. Рессорам «Лендровера» пришлось туго: машина ныряла из стороны в сторону, объезжая выбоины. Колонна поднималась в гору примерно в течение пяти часов, и после захода солнца они попали на высокогорное плато. Воздух был свежим и чистым, как на альпийских лугах. На краю плато лежал городок Кебкабья. Здесь машины дозаправились, а пассажиры поели и до рассвета подремали в кофейнях.

С первыми же лучами солнца снова двинулись в путь. Теперь колонна спускалась среди опасного нагромождения валунов. Машины постоянно шли на первой передаче. То и дело визжали тормоза. Потом колонна выбралась на другое плато, которое было больше вчерашнего. Оно заросло кустарником и колючими деревьями. Далеко впереди виднелись круглые верхушки дюн. Путешественники подъехали поближе и увидели город Эль-Фашер, окруженный невысокими холмами.

Здесь путешественникам предстояло остановиться на день или два, и здесь же, как сказал себе Прокопулос, следовало решить вопрос с Дэйном. Этого человека нужно было убить во время остановки. Удобнее всего сделать это здесь, пока от Хартума и центрального полицейского бюро их отделяло шестьсот миль. Но кто из европейцев должен умереть?

Прокопулос непрерывно думал об этих путешественниках с самого момента их встречи в Форт-Лами. Грек взвешивал все подмеченные черты и поступки и сопоставлял их с тем, что ему было известно о Дэйне. Он сравнивал каждого европейца со своим представлением о тайном агенте. И теперь, при въезде в Эль-Фашер, Прокопулос сделал кое-какие выводы.

8 августа 1952 года, Эль-Фашер

Глава 1

В Эль-Фашере европейцы остановились в отеле «Белый Нил». Они решили в самое жаркое время дня отдохнуть в своих номерах, а потом сходить в кассы авиалиний. Между Эль-Фашером и Суданом летали и суданские, и эфиопские самолеты. Сомнительно, конечно, чтобы во время хаджа на них оказались свободные места, но попытаться стоило.

Доктор Эберхардт уселся за письменный стол и развернул карту. На карте был изображен Судан: от провинций Верхнего Нила до египетской границы и от Дарфура до Красного моря. Еще там поместилась часть Аравии. Доктор взял красную ручку и принялся отмечать на карте места, где были обнаружены руины сабеанских городов. Сперва он отметил свой пункт назначения — Мерое. Потом — Добару рядом с Суакином. Нахмурившись, доктор долго сидел над картой, потом отложил ее в сторону. На лице его застыло выражение досады.

Майор Харкнесс закончил читать английскую газету недельной давности. По обыкновению, в мире царил полный бардак. Как сообщалось, в Египте произошла революция. Короля Фарука свергли; вместо него к власти пришел какой-то Наджиб. Французское правление в Тунисе переживало глубокий кризис. На Синайском полуострове начались пограничные инциденты. Группа, именующая себя «May-May», совершила несколько террористических актов в Кении. Происходящие в Корее переговоры зашли в тупик.

Харкнесс аккуратно свернул газету, лег на кровать и закрыл глаза. Через несколько минут он заснул.

Ван Хаарнин зарядил в свою «лейку» 135-миллиметровую пленку. Потом он сел в кресло у окна и принялся наблюдать за расположенным внизу входом в отель.

Мак-Кью изучал отчет об обследовании порта Джидды. Из отчета выпало письмо. Оно было отправлено из Кейптауна и нагнало Мак-Кью в Дакаре. Инженер засунул письмо обратно и закрыл глаза, но не заснул.

Рибейра и Эчеверрья сняли двухместный номер. Они разговаривали о Парагвае, пока Эчеверрья не задремал. Тогда Рибейра извлек из своего багажа учебник арабского языка и попытался было его штудировать. Через несколько минут полковник захлопнул учебник и взял книгу об охоте в Восточной Африке.

Чарльз Отт наблюдал за ящерицей. Ящерица ползла по стене, подбираясь к большой мухе с радужными крылышками. Когда ящерица подползла достаточно близко, чтобы дотянуться до нее своим длинным языком, муха улетела.

— Не повезло тебе, старина, — сказал Отт ящерице. Он повесил свою легкую куртку на спинку стула и извлек из внутреннего кармана небольшой автоматический пистолет — «беретту» 32-го калибра. Отт вынул обойму, повел дулом, несколько раз нажав на спусковой крючок, потом разобрал пистолет. Он почистил «беретту» при помощи лоскута хлопчатобумажной ткани и бутылочки с машинным маслом. Во время работы родезиец что-то тихо бормотал себе под нос. Потом Отт стер лишнее масло, собрал пистолет, проверил, как ходит спусковой крючок, заново зарядил «беретту» и спрятал в кожаную кобуру.

Потом родезиец лег на кровавь и принялся смотреть в потолок. Казалось, он о чем-то сосредоточенно думает, но минут через десять жара подействовала на него усыпляюще. Отт положил куртку поближе к себе, развязал шнурки и уснул.

Прокопулос также остановился в отеле «Белый Нил». Греку некогда было предаваться сиесте — слишком много нужно было успеть за время остановки в Эль-Фашере. Прокопулос вышел из своего номера и направился к дому, в котором остановился Харит. Грек изложил Хариту свои соображения и планы, и Харит кивнул. На его темном непроницаемом лице не отразилось — ни интереса, ни беспокойства. Торговец предоставил Прокопулосу волноваться вместо себя.

Прокопулос, который вообще не отличался любовью к людям, решил, что Харит ему ненавистен. Он подумал, что у всех арабов — белые они или черные, христиане или мусульмане — есть по крайней мере одно общее свойство: они любят строить из себя этаких богов, превосходящих обычного человека и выдержкой, и бесстрастностью. Вид-то они строят, но настоящего спокойствия в них ни на грош. Они не постояннее латинян, даже когда стараются выглядеть устойчивыми, как скала. Мужества в них немного, а мудрости и того меньше. Одна лишь их жестокость несомненна: арабы известны как непревзойденные мучители бессловесных живых тварей и беспомощных людей.

Таково было мнение Прокопулоса о своем работодателе. Впрочем, он мог бы так же нелицеприятно высказаться и о европейцах. Все зависело от того, кто его нанял.

Харит одобрил предложенный Прокопулосом запутанный план. Он раскусил этого грека. С ним можно иметь дела, но поворачиваться к нему спиной не стоит. За деньги он сделает все, что угодно, но во всем мире не хватит денег, чтобы купить его верность. Добиться ее можно только при помощи страха, а страх, так же, как и любовь, нужно непрестанно подкармливать.

— Я думаю, твой план превосходен, — сказал Харит. — Человек, о котором ты говоришь, вполне может быть американским агентом. Но мне хотелось бы получить более убедительные доказательства.

— Какие же доказательства я могу тебе представить? — спросил Прокопулос. — Разве он станет носить в бумажнике визитную карточку с надписью: «Стивен Дэйн, агент тайной службы»? Или, может, он будет возить в багаже шифровальную книгу, жетон полицейского или письмо от своего начальника из Вашингтона?

— Не строй из себя дурачка, — одернул его Харит. — Я понимаю, что прямых улик в таком деле быть не может, но некоторые указания существовать должны. Я должен быть уверен, что устраняю именно того, кого следует.

— Твоя щепетильность делает тебе честь, — с самым искренним видом заявил Прокопулос.

Несколько мгновений Харит мрачно смотрел на грека, потом произнес:

— Воздух этой высокогорной страны плохо повлиял на твой ум, господин Прокопулос. Он сделал тебя веселым — и глупым. Потому мне придется объяснить тебе одну очевидную вещь. Смерть одного европейца, путешествующего по Африке, объяснить нетрудно; власти напишут рапорт, и на этом все и закончится. Но ты подозреваешь четырех человек, а мы не можем себе позволить устроить по дороге от Эль-Фашера до Хартума четыре несчастных случая. Это вызовет задержку в пути, которая мне вовсе не нужна. Ты понимаешь положение вещей, господин Прокопулос?

— Да, понимаю.

— Тогда не забывай об этом. Собери все сведения, какие только сможешь.

— А вдруг я ничего больше не обнаружу?

— Тогда будем действовать так, как мы планировали.

— Прекрасно, — сказал Прокопулос. — Скоро послеобеденный отдых окончится, и европейцы пойдут в кассы авиалиний выяснять, не удастся ли им улететь отсюда. А потом, вечером…

Харит улыбнулся и кивнул. Прокопулос тоже улыбнулся и слегка поклонился. Они вежливо попрощались друг с другом.

Глава 2

Ближе к вечеру европейцы отправились в здание, в котором находились кассы суданской и эфиопской авиакомпаний. Там они обнаружили огромную очередь. В кассах собрались оборванные арабы из северного Дарфура и новообращенные жители Бахр-эль-Газаля вперемежку с шейхами и торговцами из Дирры, Менаваше и Джедид-Рас-эль-Фил. Всем им были нужны билеты в Мекку. Сегодня было восьмое августа. До того момента, когда правоверные должны вступить во двор Мазджид-аль-Харама в Мекке, оставалось пятнадцать дней. Если человек не попадал в Мекку именно в двенадцатый день мусульманского месяца Дха'л-Хиджа, а опаздывал хоть на день, его хадж оказывался напрасным. Конечно, он по-прежнему мог совершить уммру, малое паломничество, но это можно было сделать и в любое другое время года. Уммра не могла заменить хаджа, главного религиозного долга мусульманина.

Если пользоваться наземным транспортом, пятнадцати дней едва-едва хватало, чтобы преодолеть тысячу миль от Эль-Фашера до Мекки. А в сезон дождей, когда нельзя предсказать, на каких участках дорога уцелела, а на каких нет, и когда размывало даже железную дорогу в Порт-Судан, пятнадцати дней могло и не хватить. Большинству мусульман удавалось совершить хадж лишь раз в жизни, и потому кассы авиалиний были забиты не только богачами, но и другими паломниками, которым удалось накопить или занять денег на билет до Джидды.

Европейцы растерялись. Ситуация выглядела скверно, но в Эль-Обейде сейчас творилось то же самое, а в Хартуме было и того хуже. Что же им делать — ждать пятнадцать дней, пока последний запоздалый паломник не улетит в Аравию? Европейцы дружно решили, что это неприемлемо. Они встали в очередь и принялись медленно продвигаться к кассе. Их уже тошнило от автобусов и грузовиков, от разлившихся рек и выжженной солнцем земли. Некоторые из европейцев готовы были взять билет куда угодно, в любой цивилизованный город Африки или Европы. Шансы на удачу были невелики, но европейцы продолжали терпеливо стоять в очереди, обдумывая свои заказы.

Прокопулос не терял времени даром. Он хотел обыскать комнаты европейцев, и он это организовал с присущей ему компетентностью. После небольшого торга египтянин — управляющий отеля принял скромную благодарность в размере трех фунтов и одолжил Прокопулосу связку ключей. Коридорный запросил десять шиллингов, а за полкроны он вызвался лично постоять на страже, понаблюдать за главным входом и предупредить Прокопулоса в случае неожиданного возвращения кого-нибудь из европейцев. Чтобы использовать время с наибольшей пользой, Прокопулос решил обыскать комнаты своих главных подозреваемых и начать с мистера ван Хаарнина.

Фотоаппараты голландца вместе с хозяином ушли в кассы, но Прокопулос нашел необычные телескопические линзы. На дне чемодана ван Хаарнина обнаружилась промасленная металлическая коробка, а в ней — несколько обойм к пистолету 38-го калибра. В матрасе был устроен тайник, в котором лежал маленький футлярчик с четырьмя крохотными пленками. Прокопулос понял, что это пленка к какому-то совсем маленькому шпионскому фотоаппарату, что-то наподобие «Минокса». Из чистого принципа Прокопулос засветил все четыре пленки, потом вернул их обратно в тайник и вышел в коридор.

Коридорный знаком показал ему, что все в порядке. Прокопулос перешел в номер, который сняли полковник Рибейра и капитан Эчеверрья. Там он нашел парагвайскую газету месячной давности, две пачки игральных карт, сделанных в Аргентине, и письмо от женщины по имени Ньевес. Письмо было отправлено из Асуньсьона и написано по-испански.

Обувь Эчеверрьи была сделана в Уругвае, Рибейра же предпочитал английскую. Форма полковника была пошита на Сэвил-роу. Среди имущества парагвайцев находились три ружья разного калибра, все три — английского производства. На спинке стула висела куртка, в которой обычно ходил Рибейра. Куртка тоже была английской. Внутренний карман куртки был какой-то необычной формы. Возможно, он растянулся от ношения оружия. Прокопулос понюхал карман и уловил слабый запах масла. Машинное или масло для волос?

Прокопулос проверил чехлы ружей и обнаружил набор инструментов для чистки оружия. Грек осмотрел щетки и понюхал бутылочку с маслом. От нее исходил тот же запах, что и от внутреннего кармана куртки. Рибейра носил при себе оружие.

Дальнейшие поиски не дали ничего, кроме пачки порнографических открыток, спрятанных в корешке книги об искусстве верховой езды. Прокопулос был знатоком порнографических открыток и потому внимательно их просмотрел. Ничего, довольно неплохо. Грек вернул открытки на место и вышел.

Следующим пунктом программы был номер американского инженера. В комнате стоял чемодан, в чемодане лежала поношенная одежда — один хороший костюм гонконгского производства и твидовый пиджак, сшитый в Шотландии. Багаж был упакован с военной аккуратностью.

На столе Прокопулос нашел три книги. Написаны они были по-английски и, похоже, касались инженерного дела. Там же лежал отчет — тоже написанный по-английски — об обследовании порта Джидды. Большинство технических терминов Прокопулос не понял, но, кажется, отчет касался какого-то надводного сооружения. К отчету прилагались сделанные с воздуха фотографии Джидды и карта города и порта. Между страницами отчета лежало отправленное из Кейптауна письмо. Оно было написано неким Гордоном. Этот Гордон извинялся перед инженером за то, что женился на женщине по имени Дерне, и выражал надежду, что это не помешает им быть друзьями. Гордон также надеялся, что Мак-Кью не будет держать на них зла и как-нибудь, когда сможет, навестит их в Санта-Барбаре, где всегда будет желанным гостем.

Прокопулос быстро осмотрел багаж Мак-Кью, его одежду, ящики стола, матрас, подушку и напоследок заглянул под кровать. Под кроватью находились две пары аккуратно поставленной рядком обуви. В ней грек ничего не обнаружил. Одна пара была обычными легкими туфлями, сделанными в Англии, вторая же пара — ботинки с сильно потертыми носами — была странно тяжелой. Прокопулос взвесил ботинок на руке, пощупал каблук, подметку, бок, носок, потом запустил руку внутрь и снова пощупал носок.

Сомнений быть не могло: носок ботинка был укреплен спрятанной под слоем кожи изогнутой стальной пластинкой.

Прокопулос решил, что обдумает это попозже. Время бежало быстро, и скоро могли вернуться европейцы. Он вышел из комнаты Мак-Кью. Коридорный кивком подтвердил, что все в порядке.

Доктор Эберхардт не входил в число главных подозреваемых, но его номер располагался рядом с номером Мак-Кью. Прокопулос решил быстренько осмотреть и его.

Первым, что он увидел, была карта доктора с пометками в разных местах южной Аравии. По крайней мере три из этих пометок совпадали с местами, где содержали большие партии рабов, что означали другие пометки, Прокопулос не знал.

Рядом с картой лежал немецко-арабский словарь. В деревянном ящике, обитом изнутри мягкой тканью, находился какой-то телескопический инструмент, с которым Прокопулосу никогда прежде не доводилось сталкиваться. Сделан он был в Франкфурте. Еще Прокопулос нашел кучу разнообразных бумаг, написанных по-немецки, прочесть которые он не мог. Там же лежал кожаный футляр для карт, содержавший подробные карты Судана, Ливии, Египта и Аравии. На этих картах пометки были сделаны в районе Западной Египетской пустыни, на севере Судана и в районе Нубийской пустыни. Рядом с Гебель-Ода и Джабатитом было что-то мелким почерком написано по-немецки.

В багаже Эберхардта обнаружился ящик с компасом, секстантом и еще некоторыми предметами, выглядящими как навигационные инструменты. Кроме того, в багаже находился портативный радиоприемник с самодельной антенной и автоматический пистолет — довольно старый «люгер». Он был хорошо смазан, но не заряжен.

Последней находкой грека была ракетница и шесть ракет. Прокопулос счел все это крайне интересным и хотел было продолжить осмотр, но ему помешал донесшийся из холла громкий свист. Прокопулос поспешно навел порядок и выскочил из номера. Коридорный замахал ему рукой и скорчил рожу. На лестнице послышались голоса европейцев.

Прокопулос быстро спрятался на черной лестнице, расположенной на другом конце коридора, и стал ждать.

Европейцы обсуждали неудачу, постигшую их в кассах авиалиний. Другого выхода не было — придется ехать в автобусе до Эль-Обейда, а оттуда — в поезде до Хартума. Путешественники договорились через час встретиться за обедом и разошлись по своим номерам. Наконец-то в коридоре стало тихо.

Прокопулос сидел на лестнице, пока к нему не подошел коридорный. Грек отдал коридорному ключи и оставшиеся полкроны и махнул рукой, чтобы тот уходил. Прокопулос был зол на себя. Он работал слишком медленно и не успел обыскать номер главного подозреваемого, родезийца Чарльза Отта. Возможно, это удастся сделать, когда европейцы уйдут на обед. А возможно…

Прокопулос бесшумно спустился в коридор. Коридор был пуст, путешественники сидели у себя в номерах. Прокопулос подошел к лестничной площадке. Из вестибюля выглянул коридорный и расплылся в улыбке. Прокопулос вернулся в коридор и остановился перед дверью Отта. Он подождал секунду, потом присел и заглянул в замочную скважину. Грек испытывал легкое смущение, пользуясь таким старомодным приемом. Впрочем, напомнил он себе, чаще всего старые способы оказываются самыми надежными. Через замочную скважину можно увидеть много полезного.

Отт сидел на кровати. Он был виден почти целиком, за исключением макушки. Лицо родезийца было не то раздраженным, не то испуганным. Он нетерпеливо барабанил пальцами по колену. Прокопулос смотрел, затаив дыхание. Это было очень любопытно — наблюдать за человеком, который считает, что его никто не видит.

Отт потер лоб, потом потрогал щетину на подбородке, потом энергично потер передние зубы. Потом родезиец посмотрел на свою правую руку, сжал ее в кулак, снова разжал, внимательно изучил ногти и почистил их спичкой.

Закончив это, Отт выбросил спичку, нагнулся и расшнуровал туфли. Снял туфли и пошевелил пальцами. На левом носке красовалась дыра. В дыру выглядывал большой палец. Родезиец взял в руки левую туфлю и некоторое время ее рассматривал, поворачивая то туда, то сюда, как статуэтку. Сперва Отт держал туфлю на вытянутой руке, потом поднес поближе к лицу. Он отвернулся, исподтишка, краем глаза взглянул на туфлю, словно та была юной девушкой, и улыбнулся ей. Только богатый опыт подсматривания в замочные скважины помешал Прокопулосу немедленно счесть родезийца сумасшедшим.

Очевидно, с туфлей все-таки что-то было не в порядке. Отт тяжело вздохнул и поставил туфлю. Потом он снова ее взял, внимательнейшим образом осмотрел, после чего достал из кармана складной нож. На мгновение Прокопулосу показалось, что родезиец собирается зарезать не угодившую ему туфлю, но тот вместо этого осторожно поддел лезвием каблук. Оказалось, что каблук полый и в нем устроен небольшой тайник. Из этого тайника Отт вытащил маленький матерчатый мешочек и вытряхнул на ладонь десяток невзрачных камушков. Прокопулосу как-то приходилось иметь дело с такими камушками. Даже не принимая во внимание то, с какой тщательностью они были спрятаны, грек узнал в них необработанные алмазы.

Отт долго рассматривал камни, трогая их пальцем. Наблюдая за выражением лица родезийца, Прокопулос прекрасно мог представить себе его мысли. Когда Отт прикасался к камням, на лице у него появлялось мечтательное выражение: он уже видел себя богатым, влиятельным человеком. Потом мечты развеивались, и Отт вспоминал, что по-прежнему находится в Эль-Фашере, сонном провинциальном городке, куда его занесла нелегкая. Прокопулос все прекрасно понял. Контрабанда алмазов была достаточно распространенным явлением.

Видимо, Отт был как-то связан с добычей или обработкой алмазов. Он тщательно подготовился к краже. В должный момент он похитил камни и пересек границу Южной Родезии. Должно быть, он собирался улететь из Булавайо в Бейрут. Так бы он и сделал, если бы не хадж. Но так же, как и все прочие европейцы — все, за исключением Дэйна — Отт не принял в расчет хаджа.

Остаться в Булавайо он не посмел. Похитителей алмазов преследуют безжалостно. Даже убийство не карается в Южной Африке настолько строго, как кража алмазов. Поэтому Отт принялся всеми возможными способами пробираться на север и в конце концов попал в Форт-Лами. Так он оказался на французской территории, в трех тысячах миль от Кимберли или Претории. Но родезиец все еще находился в Африке. Его в любой момент могли заподозрить, арестовать, выслать в Преторию и отдать под суд. Пока что полиция его не поймала. Оставалось совершить последний отчаянный бросок — и он в Каире или Бейруте. Но, увы, в кассах не было ни единого билета.

Отт не мог позволить себе оставаться в Форт-Лами. Ему необходимо было двигаться. Не на юг — там его поджидали слуги закона; не на север — христианин не мог и мечтать в одиночку пересечь Боркоу, Тибести и бескрайние просторы Сахары; даже не на запад, в Дакар — там ему пришлось бы опять же в одиночку двигаться вспять против потока мусульман-паломников, стремящихся к Красному морю. Ему ни в коем случае нельзя было оставаться одному — так он привлекал бы к себе больше внимания. Родезийцу пришлось ехать туда, куда направлялись прочие европейцы, — на восток, в Хартум. Но, следуя по этому пути, Отт приближался к британской территории, крайне для него опасной! И вот он оказался в Эль-Фашере, в пятистах милях от Хартума и в полутора тысячах миль от Каира. Неудивительно, что на лице Отта проступало то мечтательное выражение, то отчаяние. Прокопулос готов был ему посочувствовать. Этот человек бежал очень быстро, но ему предстояло пробежать еще очень долгий путь.

Отт ссыпал алмазы обратно в мешочек, плотно его завязал, мгновение поколебался, потом покачал головой и спрятал мешочек обратно в тайник в каблуке. Прокопулос тоже покачал головой. Полый каблук был слишком старым фокусом. При малейшем подозрении таможенники сразу же его обнаружат. Впрочем, в таких случаях ни один тайник не оказывается достаточно надежным. То, что один человек спрятал, другой всегда может найти.

Отт поставил туфлю на пол. Тут Прокопулос услышал, как за дверью напротив заскрипел стул. Грек поспешно выпрямился, одернул пиджак и огляделся по сторонам. Ни одна дверь не отворилась, но зато была открыта фрамуга над ближайшей дверью. Ощущение невидимости сразу же исчезло. Внезапно Прокопулос почувствовал себя голым и уязвимым. Лицо и шею грека залила краска. Неужели в то время, когда он смотрел в замочную скважину, кто-то наблюдал за ним самим? Когда человек не знает, что за ним наблюдают, он может предстать в смехотворном виде. Господин Прокопулос поспешно спустился по лестнице, прошел через вестибюль и вышел на улицу. От гнева и стыда его бросило в пот. Ему захотелось кого-нибудь убить, чтобы успокоиться.

Но вскоре самообладание вернулось к нему. В конце концов, именно это он и должен был устроить. Через какую-нибудь пару часов европеец умрет — тот человек, который вполне может быть Дэйном. Улики добываются нелегко, а в таких делах вообще нельзя быть в чем-то полностью уверенным. Он сделал все, что мог, чтобы угадать тайного агента. А если все-таки убьют не того — подумаешь, велика важность!

Прокопулос сказал себе, что это не имеет значения. Европеец умрет, и Харит будет доволен. Значение имела плата. Теперь Прокопулос прикидывал, как бы к этой плате добавить мешочек с алмазами, спрятанный в каблуке родезийца. Алмазы станут Прокопулоса личным подарком судьбы ему, Прокопулосу.

Глава 3

После обеда доктор Эберхардт вернулся к себе в номер. Рибейра отправился поискать развлечений. Эчеверрья присоединился к полковнику, но лицо у него при этом было кислое. Майор Харкнесс отыскал в отеле небольшую полутемную комнату отдыха и принялся играть сам с собой в бильярд. Через некоторое время ему составил компанию Отт, но родезиец не выспался, плохо себя чувствовал и потому играл скверно. Ван Хаарнин и Мак-Кью пошли прогуляться по базару.

Даже в таком небольшом городе, как Эль-Фашер, базар представлял собой обширный лабиринт забитых народом переулков, глухих двориков и тупичков. Узкие улочки переплетались между собой, как клубок змей. Это была миниатюрная копия омдурманского базара, город внутри города. В свете луны, факелов и редких электрических лампочек базар был почти живописен. Узкие извилистые улочки, забранные в камень, и дворики с железными решетками создавали некий намек на средневековую романтику, но запах выгребных ям и немытых тел сообщал об отсутствии канализации и элементарной гигиены. На базаре можно было увидеть много красивых лиц — худощавых, смуглых, страстных. Но европейцам в глаза бросались изломанные тела калек и запаршивевшие дети. Иногда даже сильные молодые люди несли на себе следы экзотической слоновой болезни или банального сифилиса. Обаяние запутанных улочек и стройных минаретов сразу как-то поблекло. Базар, помимо всего прочего, был рассадником болезней.

— Ну и воняет же здесь, — сказал Мак-Кью.

— В Омдурмане еще хуже, — откликнулся ван Хаарнин.

— Да, я знаю.

Они пошли дальше. Они были иностранцами, а значит — богачами, а значит — объектом презрения, зависти и всяческих просьб. Ничто не могло избавить их от подобного отношения и ничто не могло удержать лавочников и уличных торговцев от попыток продать им местные грубые медные изделия, каирские пластмассовые бусы, деревянные статуэтки из Джибути, дамасские верблюжьи попоны, персидские ковры из Александрии, филигрань из Триполи и местные украшения из белесого серебра — не очень чистого, но зато дешевого. Сводники усиленно расхваливали девиц, страдающих венерическими заболеваниями, а более сильные нищие отпихивали более слабых, демонстрируя увечья, нанесенные жизнью. Но ван Хаарнин и Мак-Кью не подавали милостыню и даже не смотрели на товары, которые совали им под нос или расстилали перед ними. Они оба были опытными путешественниками, и им не нравилось, что их принимают за туристов. Им хотелось лишь одного — чтобы их оставили в покое. Они знали, что неизбежно будут привлекать внимание — для местных жителей одни лишь туфли европейцев просто-таки вопили о богатстве. Путешественники не просили слишком многого, но все-таки хотели бы, чтобы их оставили в покое.

Это было бы возможно в Омдурмане или в Каире. Но Эль-Фашер был слишком маленьким и слишком провинциальным городом, чтобы местные жители могли позволить двум невозмутимым иностранцам пройти мимо и даже не попытались им при этом что-нибудь продать.

— Ну и дыра, — проворчал Мак-Кью.

— Да, скверное место, — согласился ван Хаарнин. Они остановились у внешнего края базара, рядом с полицейским участком и административными зданиями, не пытаясь зайти глубже. Они знали, что внутренние улочки выглядят точно так же, как и внешние — узкие, извилистые, заполненные алчностью, истощением, лживостью и болезнями. Они повидали достаточно и уже успели переработать опыт, превратив его в воспоминания. Они рассматривали базар, не обращая внимания на толпу, и переговаривались так, словно, кроме них, здесь больше никого не было.

— Конечно, я могу ошибаться, — сказал ван Хаарнин, — но мне кажется, мы с вами встречались на какой-то вечеринке в Кейптауне.

— Вполне возможно, — ответил Мак-Кью. — Я был в Кейптауне месяц назад. Но я не помню никаких вечеринок.

— Ну, возможно, мы виделись при других обстоятельствах, — сказал ван Хаарнин. — Я много путешествовал по Южной Африке.

— Вы там живете?

— Нет. Я живу в Голландии, в Роттердаме. Но у меня есть деловые интересы в Южной Африке. Может, мы встречались в Йоханнесбурге?

— Возможно.

— Или в Кимберли?

— Может быть, — сказал Мак-Кью. — Я провел там несколько дней.

— Очаровательное место, — проронил ван Хаарнин. — Вы видели алмазные поля'? Что вы о них думаете?

— Прекрасный памятник нездоровой экономике, — заявил Мак-Кью.

— Вам не нравится Южная Африка?

— Почему же? Прекрасная страна.

— Вот теперь я действительно уверен, что она вам не нравится. Вы либерал? Вас беспокоит апартеид?

Инженер пристально посмотрел на ван Хаарнина.

— Я не собираюсь спорить по этому поводу. Могу только сказать, что не люблю, когда красивая страна загоняет себя в кровавую баню.

— Все заканчивается кровавой баней, — сказал ван Хаарнин. — Вопрос лишь в том, чья кровь прольется.

— Превосходный взгляд на вещи, — хмыкнул Мак-Кью.

— Это прискорбная перспектива, — примирительно сказал ван Хаарнин. — Стыдно, что подобное происходит на самом деле.

Прежде чем Мак-Кью успел что-либо ответить, кто-то дернул его за рукав.

— Сэр, — произнес этот кто-то по-английски, — пожалуйста, сэр, очень важно.

Неизвестный оказался парнем, одетым в униформу посыльного из отеля «Белый Нил».

— В чем дело? — спросил инженер.

— Вам телеграмма, сэр. Требуют немедленно ответить. Управляющий приказал найти вас.

— Телеграмма? — переспросил Мак-Кью. — Отлично, давайте сюда.

— Она в отеле, сэр. Телеграмма не оплачена, за нее должны заплатить вы.

— От кого она?

— Управляющий не сказал. Он просто сказал, что пришла важная телеграмма для американского инженера по имени Мак-Кью. Она не оплачена.

— Кому могло взбрести в голову отправлять телеграмму сюда? — раздраженно спросил Мак-Кью. — Вы точно не знаете, от кого она?

— Не знаю, сэр. Знаю только, что пришла телеграмма, очень важная, неоплаченная. Я взял для вас такси, сэр, только вам нужно будет за него заплатить.

На одной из примыкавших к базару улочек, почти перегородив ее, стоял большой черный «Ситроен». Мак-Кью посмотрел на машину, потом на посыльного.

— Откуда отправлена телеграмма? — спросил он.

— Я не знаю. Телеграмма в отеле.

— Может, это от вашей компании? — спросил ван Хаарнин.

— Вполне возможно. А может, от президента Соединенных Штатов. Хотел бы я знать, кому и за каким чертом понадобилось искать меня в этой дыре?

— Вы поедете со мной на такси? — спросил посыльный.

— Поеду, поеду, — отмахнулся Мак-Кью. — Вас подвезти? — спросил он у ван Хаарнина.

— Я никогда не сажусь вечером в арабское такси, — сказал голландец. — Даже в компании. Лично мне вся эта история кажется дурацкой мистификацией.

— Возможно. А может оказаться и чем-то важным.

— Лучше бы вы не садились в это такси.

— Меня они не обсчитают.

— Здесь бывает и кое-что похуже.

— Не беспокойтесь, — с усмешкой заявил Мак-Кью и похлопал себя по пиджаку. — В их же интересах ничего не затевать.

— И все-таки я бы вам не советовал.

— Да черт побери! — не выдержал американец. — Я побывал в половине самых паршивых городов мира. Знаете, что я вам скажу?

— Что?

— Самым бандитским городом, с которым мне довелось столкнуться, был Сент-Луис. Я подожду вас в отеле. — Мак-Кью повернулся к посыльному: — Давай веди, асассин доморощенный.

Ван Хаарнин понаблюдал, как инженер открыл дверцу «Ситроена», заглянул внутрь и знаком показал посыльному, чтобы тот садился первым. Потом Мак-Кью тоже сел в машину, продолжая держать правую руку за отворотом пиджака. Ван Хаарнин покачал головой и пошел дальше.

В пятидесяти футах от голландца находился полицейский участок. У входа в участок возвышались два одетых в хаки полисмена. Ван Хаарнин на мгновение остановился и о чем-то задумался, хмуро и рассеянно глядя на столпившихся вокруг него уличных торговцев. Потом он энергично тряхнул головой и принялся пробиваться сквозь толпу, направляясь к полицейскому участку.

Кто-то ударил его в бок, прямо под ребра. Ван Хаарнин гневно обернулся, схватился за бок и с изумлением обнаружил, что у него из бока торчит четыре дюйма дерева. Голландец выдернул деревяшку, оказалось, что это рукоятка, а за ней следуют шесть дюймов стального лезвия. У рукоятки оно было полдюйма толщиной, а к острию превращалось в иглу. Это был узкоспециализированный предмет, пригодный лишь для одного — для тихого убийства. Он был любовно сделан из старого напильника и куска прочной древесины. Настоящая ручная работа. Сувенир на вечную память. Кто-то всадил это ему в бок.

Толпа поняла, что произошло. Все подались назад даже раньше, чем ван Хаарнин почувствовал первый толчок боли. Полицейские тоже поняли, что происходит что-то неладное. Они бросились к голландцу, держа свои «ли-энфилды» на изготовку. Ван Хаарнин ощутил приступ слабости и упал на колено. Голландец обнаружил, что держит свой револьвер в руке, хотя никак не мог вспомнить, когда же это он успел вытащить оружие. Теперь у него чертовски болел бок. Ван Хаарнину случалось получать ножевые раны, но отнюдь не такие серьезные. А на этот раз какой-то специалист всадил нож ему в бок и исчез, прежде чем голландец понял, что произошло. Какой-то ублюдок быстро и тихо продырявил ему печень, а такие раны смертельны.

Прошло не больше пары секунд, но убийца уже успел скрыться. Он мог оказаться любым из полусотни столпившихся вокруг зевак. Этого ловкача уже не поймать. Охваченный холодной яростью, ван Хаарнин повернулся в ту сторону, откуда был нанесен удар. Он обеими руками ухватился за рукоятку револьвера, оперся на колено и открыл огонь. Толпа завопила. Мольбы о пощаде звучали почти так же, как вопли о милостыне. «Пусть проваливают к дьяволу! — подумал ван Хаарнин. — Они знали, что происходит!»

Первая пуля сбила с ног средних лет мужчину с повязкой на глазу. Вторая пуля просвистела мимо бледного, как покойник, араба и вонзилась какой-то старухе в спину. Третьим выстрелом ван Хаарнин все-таки попал в бледного араба. «Возможно, это он и есть», — подумал ван Хаарнин.

У ван Хаарнина потемнело в глазах, но он разглядел худого старика. Старик уронил поднос с медными украшениями, остановился, неуверенно посмотрел на голландца и принялся подбирать свой товар. Ван Хаарнин взял старика на мушку, но стрелять не стал. Ни у одного убийцы не хватит идиотизма задерживаться из-за подноса с побрякушками.

Глаза голландца заволокло пеленой. Он почувствовал, как револьвер дважды дернулся, потом кто-то выбил у него оружие. Копы, наверное. Ван Хаарнин хотел сказать им, что у него осталась еще одна пуля — пусть они позволят ему выстрелить. Но он не смог произнести ни слова. Ну надо же стрястись такой чертовщине, и в каких-нибудь пятидесяти футах от полицейского участка! Ван Хаарнину захотелось, чтобы старуха не умирала — он не собирался в нее стрелять. Это просто несчастный случай, захотел он объяснить кому-то. Голландец снова попытался заговорить, но зашатался, упал и потерял сознание.

Глава 4

— Они здесь, — доложил сержант.

— Отлично, пусть заходят, — сказал Гастингс. Сержант отдал честь и вышел.

Лесли Гастингс исполнял обязанности начальника полиции Эль-Фашера. Это был красивый стройный молодой человек с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами — внешность субалтерн-офицера из Британской Индии. Для полноты картины не хватало лишь усов и компании гурков. Непосредственный начальник Гастингса месяц назад угодил в больницу с множественными переломами: его автомобиль столкнулся с автобусом, у которого не было тормозов. Это происшествие выдвинуло Гастингса в начальники полиции и сделало его ответственным за поддержание закона и порядка в районе от Генейны до Эмм-Бела и от Умм-Лахаи в Сахаре до Мумаллаха на границе с Бахр-эль-Газалем. Под его управлением оказалась территория размером с Данию. Это не особо беспокоило Гастингса: Судан вообще был в десять раз больше Великобритании и лишь ненамного меньше всей Западной Европы. Новому начальнику полиции было двадцать семь лет.

Сержант вернулся и привел с собой восемь человек, которые были знакомы с покойным. Гастингс уже вкратце побеседовал с ними вчера вечером, вскоре после убийства ван Хаарнина. Начальник полиции просмотрел список: Харкнесс, Отт, Мак-Кью, Эберхардт, Рибейра, Эчеверрья, Прокопулос, Харит — из Великобритании, Южной Родезии, Америки, Германии, Парагвая, Греции и Саудовской Аравии соответственно. Интересная подборка. Гастингс попросил прибывших показать документы.

Начальник полиции нарочито медленно проверял паспорта путешественников, надеясь, что кто-нибудь из них занервничает. Но все веди себя совершенно спокойно, и документы их — по крайней мере, на первый взгляд — были в порядке. Гастингс задумался. Он никогда не слышал о майоре Харкнессе, который, судя по документам, провел шесть лет в Малакале и два года в Води-Халфе. Конечно, всех офицеров не упомнишь, но надо будет проверить. Немец-археолог явно был чокнутым, а что касается греческого торговца, Гастингс готов был спорить на месячное жалованье, что тому уже доводилось попадать в полицейские сводки. С американским инженером, похоже, все было в порядке, так же, как с родезийцем. Парагвайцы выглядели как офицеры в высоких чинах, вероятно, один несколько старше другого по званию.

А Мустафа ибн-Харит определенно был работорговцем. Ну и странная же компашка! Впрочем, и не такое встречается. Если найти правильный подход, можно получить очень любопытные результаты.

— Благодарю вас, — сказал Гастингс, возвращая документы. — Думаю, мы быстро обсудим сложившуюся ситуацию. Не был ли кто-нибудь из вас близко знаком с мистером ван Хаарнином?

Несколько мгновений все молчали, потом майор Харкнесс произнес:

— Полагаю, никто из нас его особо не знал. Насколько мне известно, все мы впервые встретились в Форт-Лами.

— Совершенно верно, — поддержал его Рибейра. — Мы вместе едем в Хартум.

Гастингс подождал, но никто больше ничего не добавил. Тогда Гастингс обратился к инженеру:

— Мистер Мак-Кью, полагаю, вы были последним из этой группы, кто видел ван Хаарнина живым?

— Видимо, да, — сказал Мак-Кью. — Мы вместе гуляли по базару. Насколько я могу судить, его убили почти сразу же после того, как я ушел.

— Совершенно верно, сэр. А почему вы оставили его одного?

— За мной пришел посыльный, — сказал Мак-Кью. — Он взял такси и сказал, что в отеле меня ждет какая-то важная телеграмма. Я предложил ван Хаарнину подвезти его.

— И почему он не согласился?

— Мне кажется, ему просто еще не хотелось возвращаться в отель. Он сказал, что никогда не ездит в арабских такси после наступления темноты, и посоветовал мне быть начеку.

— Он намекал на какую-то определенную опасность?

— Мне так не показалось. Скорее он просто высказал свое предубеждение насчет таких такси.

— Но вы пренебрегли его предупреждением.

— Я особо не волновался, — сказал Мак-Кью. — Я вооружен. Пистолет тридцать восьмого калибра, все бумаги в порядке.

— Здесь много оружия, — сказал Гастингс.

— По-моему, не так уж много, — возразил Мак-Кью. — Тридцать второй калибр — это несерьезно, хлопушка какая-то. Для мест, в которые меня отправляет моя компания, наиболее уместен тридцать восьмой калибр.

— Понятно. И вы считаете нужным носить пистолет при себе, когда путешествуете по Африке?

— Именно так я и считаю, — сказал Мак-Кью. — А в чем, собственно, дело? Вы что, думаете, что я потихоньку вернулся обратно и зарезал ван Хаарнина?

— Ну что вы, нет, конечно. Я просто пытаюсь выяснить кое-что о людях, с которыми был знаком ван Хаарнин. Мы понятия не имеем, почему его убили.

— Полагаю, ограбление исключено, — нерешительно подал голос доктор Эберхардт.

— При данных обстоятельствах — абсолютно исключено. Но если уж речь зашла о пистолетах, джентльмены, еще кто-нибудь из вас путешествует с оружием?

Майор Харкнесс кивнул:

— Служебное оружие.

— Не считая охотничьих ружей, — сказал Рибейра. — У нас с Эчеверрьей имеются два пистолета «кольт» сорок пятого калибра, производства США. — Он улыбнулся инженеру. — Думаю, мистер Мак-Кью, вы согласитесь, что сорок пятый калибр более серьезен, чем тридцать восьмой.

— Но менее точен, — подчеркнул Мак-Кью.

— Еще у кого-нибудь есть оружие? — перебил их Гастингс.

Прокопулос быстро взглянул на Отта и Эберхардта. Те помалкивали. Прокопулос решил, что у них, видимо, нет разрешения на ношение оружия. Сам он предпочитал с такими вещами не связываться.

— Отлично, — сказал Гастингс, проверив документы на оружие. — Ну что ж, мистер Мак-Кью, что произошло в такси?

— Я приехал в отель, — сказал Мак-Кью. — У управляющего не было никакой телеграммы для меня, и он не отправлял за мной ни посыльного, ни такси. Я решил, что произошла какая-то ошибка, и отправился обратно на базар. Пока я туда дошел, ван Хаарнин был уже мертв.

— Найти посыльного, который приходил за вами, вы не смогли.

— Совершенно верно. Ваш сержант выстроил всех посыльных, работающих в отеле, но этого парня среди них не оказалось. Возможно, вам сумеет что-нибудь рассказать водитель того «Ситроена»?

— Мы с ним уже побеседовали, — сказал Гастингс. — Это обычный водитель такси, работающий по лицензии. Он помнит, что на базаре разговаривал с посыльным, а потом отвез вас двоих в отель. Он говорит, что посыльный не стал входить в отель, а вроде как пошел к черному ходу. Описание он дал довольно смутное, но совпадающее с тем, которое дали вы.

— Превосходно, — хмыкнул Мак-Кью. — Значит, все, что вам нужно сделать — это найти невысокого араба в этой чертовой униформе посыльного.

— Да, примерно, — согласился Гастингс. — Здесь у меня записано, где находился каждый из вас в момент убийства. Я хотел бы еще раз проверить список.

Все восемь путешественников дали точно такие же ответы, как в первый раз. Гастингс уже успел наскоро проверить их алиби. Похоже, никто из них не мог лично убить ван Хаарнина.

— Что ж, давайте подведем итог, — сказал Гастингс. — Ни у кого из вас нет предположений, кто и почему убил ван Хаарнина?

Все промолчали.

— Ну тогда все. Благодарю за содействие.

Путешественники уже собрались было уходить, но тут Гастингс заглянул в какие-то бумаги и сказал:

— А, да, еще один момент. Каким родом деятельности занимался, по его словам, мистер ван Хаарнин?

— Он говорил, что у него деловые интересы в Южной Африке, — сообщил Мак-Кью.

— А несколькими днями раньше он упоминал, что приехал из Голландии в отпуск, — подал голос Эберхардт.

— Ясно, — протянул Гастингс и нарочито спокойно сообщил придержанную до поры до времени новость: — Боюсь, мистер ван Хаарнин был не совсем откровенен с вами. Прежде всего его настоящее имя было не ван Хаарнин, а Бруно Дитц.

Гастингс внимательно посмотрел на путешественников, но не заметил ничего, кроме отразившегося на их лицах сильнейшего удивления.

— Насколько я понимаю, никто из вас никогда не слыхал о мистере Бруно Дитце? — спросил начальник полиции.

Путешественники покачали головами. Гастингс добавил:

— Этот мистер Дитц даже не был гражданином Голландии, хотя и называл себя таковым.

— Как вы все это узнали? — спросил Отт.

— Простейшим способом, — ответил Гастингс. — Осмотрели его одежду. В воротник его пиджака было зашито удостоверение личности на имя южноафриканца Бруно Дитца, резидента в Йоханнесбурге. Сегодня утром йоханнесбургская полиция сообщила нам его имя и приметы.

— Ничего не понимаю, — сказал Мак-Кью. — Он что, от кого-то удирал?

— Вовсе нет, — возразил Гастингс. — Наоборот, вопрос заключается в том, за кем мистер Дитц гнался?

— Для меня это слишком загадочно, — проронил Мак-Кью.

— Согласно удостоверению личности, — пояснил Гастингс, — мистер Дитц был частным детективом, в настоящий момент работавшим по заданию компании «Де Бирс».

Путешественники промолчали. Заготовленный Гастингсом сюрприз не принес особых результатов.

— Так как, вам это ни о чем не говорит? — поинтересовался начальник полиции. — Ну ладно, возможно, работодатели мистера Дитца прольют свет на это дело. Еще раз благодарю вас, джентльмены. До свидания.

Когда путешественники ушли, Гастингс снова открыл рапорт по делу ван Хаарнина-Дитца.

Детектив работал на компанию «Де Бирс». Это сразу наводит на мысль об алмазах. Но в наше время сфера деятельности компании «Де Бирс» не ограничивается лишь алмазами, так же как сфера деятельности «Дюпон» не ограничивается одним химическим производством, а «Круппа» — сталью. Так чего же касалось дело, которое расследовал детектив Дитц? Похищения алмазов, золота или наличных денег? Сферы высших финансовых интересов фирмы «Де Бирс»? Вопроса о картелях? Кражи патентов или незапатентованных производственных секретов?

Пока компания «Де Бирс» не ответит, это так и останется неизвестным. Гастингс даже не может точно сказать, кто непосредственно нанял Дитца, поскольку «Де Бирс» — это огромная организация, целиком или частично владеющая разными компаниями во французской, британской и бельгийской Африке. Они вкладывали деньги отнюдь не в одни алмазы, но также в пальмовое масло, хлопок, кофе, кобальт, цинк и еще бог знает что. Какое именно поручение выполнял Дитц и для какой именно компании, входящей в состав огромной корпорации? Придется спрашивать у «Де Бирс», хотя вряд ли они будут особенно охотно разговаривать с и.о. начальника полиции в захолустном Эль-Фашере. Он, конечно, попытается, но такие фирмы не любят выносить сор из избы.

И что же у него остается? Некое лицо — или некие лица — убили европейца прямо у входа в полицейский участок. Гастингс желал найти убийц, но понимал, что на это у него чертовски мало шансов.

Само собой, ни один из посетителей базара не признался в том, что ему что-нибудь известно. Убийцу они не видели, и вообще, как говорится, их там не стояло. С чего это вдруг они будут помогать представителю английской полиции, да еще после того, как Дитц принялся стрелять по толпе? Он убил араба, какую-то старуху и серьезно ранил одноглазого мужчину. Полный бардак. Теперь в Хартуме поднимут хай по этому поводу.

Гастингс еще раз просмотрел рапорт. Дитц был убит одним ударом, нанесенным просто-таки с хирургической точностью. При обычной поножовщине бывает множество ран, но, как правило, не настолько губительных. Здесь работал профессионал высшего класса. Это явно не ограбление — кто же так грабит на многолюдном базаре? Это заказное убийство. Но кем оно заказано и зачем? Какая-то связь с похищенным имуществом? Бизнес? Месть?

Начнем с исполнителя. Профессионального убийцу узнают по почерку. Откуда мог взяться этот искусник с его узким ножом? Не из Эль-Фашера — это точно. Звонки к Эль-Обейд, Хартум и Омдурман ничего не дали. Но манеру действий нельзя назвать особо необычной. Где-то она уже встречалась. Впрочем, в полицейском управлении любого города можно найти рапорт с описанием подобных убийств. Возможно, у них есть и кой-какие догадки насчет личности убийцы, пусть даже бездоказательные. Если он установит тождественность, у него появятся шансы раскрыть убийство. Если убийца находится в провинции Дарфур — да вообще на территории Судана — Гастингс выжмет из него правду.

Но откуда начинать? Мир велик. Сузим район поисков до Африки и Ближнего Востока. Временно отбросим юг Африки, начиная с Конго. Потом, ввиду отдаленности, вычеркнем страны, расположенные восточнее Египта. По этой же причине отбросим Марокко и западный Магриб. Вычеркнем также Аравию и Йемен — с ними просто невозможно работать.

Таким образом, мы исключаем огромное пространство. Но все равно еще остаются четыре страны, не считая самого Судана: Алжир, Тунис, Ливия и Египет. И остаются одиннадцать крупных городов. Если расположить их по степени удаленности от Эль-Фашера, ближайшими окажутся Каир, Александрия и Порт-Саид. Дальше следуют Бенгази и Триполи. Потом идут Бизерта и Тунис. И, наконец, наименее вероятные, но все же важные из-за их величины алжирские города — Алжир, Константина, Бона и Оран. Одиннадцать телеграмм. Плохо, что в Африке нет Интерпола.

Гастингс взял ручку и принялся думать. Телеграммы, которые следует отправить в эти одиннадцать городов. Запрос в компанию «Де Бирс». Объяснительное письмо в Хартум. Гастингс положил ручку и потянулся к телефону.

Сперва надо позвонить в Хартум и навести справки насчет майора Харкнесса. Кроме того, надо предупредить таможенников о том, что, возможно, в этой группе находится похититель алмазов, и попросить обратить особое внимание на греческого торговца Прокопулоса.

Гастингс позвонил. Окончив разговор, он принял ванну, потом пообедал, потом отправился отдохнуть. Эти дурацкие телеграммы можно будет набросать и вечером. Гастингс сказал себе, что найти убийцу Дитца важно, но, увы, маловероятно.

Глава 5

Девятого августа на рассвете, сразу же после утреннего намаза, тишина Эль-Фашера была нарушена астматическим кашлем плохо отрегулированного мотора грузовика. Кашель тут же подхватили остальные семь грузовиков, словно группа стариков, откликнувшихся на призыв муэдзина к молитве. Грузовики стояли в колонне под рассветным небом; их скошенные носы и выключенные фары были устремлены на восток, в сторону Мекки.

Паломники забрались в кузовы грузовиков. Во главе колонны находился «Лендровер» Харита. Его мотор работал спокойно и ровно. Сам Харит сидел за рулем и ждал.

Появился Прокопулос и скользнул на переднее сиденье. С момента вызова путешественников в полицию хитрый грек умудрялся как-то избегать Харита. Но тянуть дальше было нельзя. Иначе пришлось бы бросить дело на полдороге и отказаться от результатов кропотливой работы, которая уже отняла у него несколько месяцев. Пойти на такое Прокопулос не мог, но и встречаться взглядом с Харитом ему тоже было трудно.

— Добро пожаловать, господин Прокопулос, — поприветствовал его Харит. — Мне всю ночь не хватало твоего общества. Я ночь напролет перечислял твои удивительные достоинства. О господин Прокопулос, ты силой своего ума пронзил все покровы и проник в самое сердце тайны с искусством, недоступным простым смертным. Ты сумел протянуть руку и безошибочно указать на ненавистного Дэйна.

Прокопулос натянуто улыбнулся:

— Кажется, я ошибся.

— Тебе кажется, что ты ошибся! — воскликнул Харит, закатив глаза. — Ошибся! Ну конечно, это всего лишь крохотная ошибка, все равно что дать девяносто девять пиастров за лиру вместо ста. Всего лишь маленькая несерьезная ошибка, правда?

— Очень серьезная, — ответил Прокопулос, склонив голову, и беспомощно-умоляюще развел руками. По многословию Харита грек понял, что опасность миновала. Несомненно, ночью Харит был преисполнен смертоносного гнева. Но за долгие часы до рассвета ярость утихла, и теперь торговец позволил себе поязвить. Харит разглагольствующий не пугал Прокопулоса, он боялся Харита молчащего. Теперь следовало позволить торговцу сполна насладиться своим красноречием и своей тяжеловесной иронией.

— Ну что ты, нам не следует преувеличивать твою крохотную ошибку, — сказал Харит. — Тебе нечего стыдиться. Подумаешь, после нескольких недель тщательного изучения выбрать вместо американского агента южноафриканского детектива. В конце концов, ты почти угадал. Правда, целился в ястреба, а попал в воробья, но ведь попал же! Да и почему нас должна беспокоить смерть какого-то европейца? Наверняка полиция захочет узнать, почему убили этого человека. Несомненно, теперь я удостоюсь пристального внимания с их стороны. Они окажут мне честь наблюдать за каждым моим шагом. Прежде я был ничтожеством, а теперь стану знаменитостью. И кому я обязан этой милостью судьбы? Конечно же, моему советнику, мудрому греку, который способен читать в сердцах европейских путешественников, отделять истину от лжи и потом безошибочно указать не на того. Вот каким советником наградил меня Аллах.

— Я ничтожнейший из людей, — сказал Прокопулос, пытаясь изобразить сдерживаемые рыдания. Сколько еще Харит намерен читать ему нотации? В конце концов, дело-то не ждет. Грек украдкой взглянул на часы, потом уставился в пол, всем своим видом выражая раскаяние.

— Неподражаемая проницательность — лишь одно из достоинств моего советника, — продолжал тем временем Харит. — Он к тому же прекрасно разбирается в людях. Он избрал своим инструментом опытнейшего убийцу, араба, приехавшего из отдаленного города, человека, непревзойденно владеющего ножом. Искусство этого человека так велико, что даже тупые европейские полицейские не смогли этого не заметить и не начать интересоваться, кто такой этот человек, где он научился своему делу, не слыхали ли о нем другие люди, кто его нанял и зачем. Но эти мелкие подробности не обеспокоили моего советника. Он просто не мог удовольствоваться заурядным убийством. Ему нужно было нанять человека, который подписывается ножом и чей неповторимый почерк может навести полицию на его след. Он нанял и заставил его приехать из великолепного большого города в грязный захолустный Эль-Фашер. Вот кого выбрал мой советник — и все затем, чтобы убить не того, кто был нужен. А я, слепец из слепцов, выбрал подобного мудреца своим советником!

Прокопулос подумал, что это замечательная речь. Немного недоработанная, чуть затянутая, но в целом замечательная. Он мог бы слушать ее часами — а Харит вполне мог бы ее продолжать — но ведь время не ждет. Харит отвел душу, получил удовольствие, а теперь пора переходить к делу.

— Я не стану оспаривать ни единого твоего слова, — церемонно заявил Прокопулос. — Я выбрал не того европейца, хотя мне казалось, что я не ошибаюсь. И я не знал, что нанятый мною убийца окажется столь искусен. Но всем людям свойственно заблуждаться, Мустафа ибн-Харит, и, несмотря на все мои недостатки, тебе все же не найти лучшего советника.

Харит презрительно фыркнул и приготовился разразиться новой речью. Но, прежде чем торговец успел открыть рот, Прокопулос быстро произнес:

— К счастью, европейская полиция медлительна и глупа, Они никогда не сумеют пройти от убитого к убийце, от убийцы ко мне, а от меня к тебе. Их внимание к тебе ничего не значит. Единственная настоящая проблема — это тайный агент, и теперь я знаю, кто он.

— Ты и вчера говорил, что знаешь! — возмутился Харит.

— Тогда я ошибся. Тогда, но не сейчас. Тот, кто нам нужен, умрет в должный момент — это совершенно точно. Но теперь приготовься. Я от твоего имени пригласил европейцев. Четверо поедут с нами, а двое — на грузовике.

— Что?! — закричал Харит.

— Успокойся, — попросил Прокопулос. — Они уже идут.

— Нет, я тебя недооценивал, — сказал Харит. — Вместо того чтобы оставить их в Эль-Фашере, ты помогаешь им добраться в Эль-Обейд. Благодаря твоим усилиям мой враг будет ехать рядом со мной.

— Ты всерьез полагаешь, что мог бы от него избавиться? — спросил Прокопулос. — Да через десять минут после твоего отъезда Дэйн пошел бы к начальнику полиции, и ему тут же дали бы специальную машину или грузовик. А потом твой враг поехал бы вслед за тобой, вместо того чтобы быть у тебя на глазах.

Харит задумался, потом недовольно проговорил:

— Возможно, ты и прав. Но все-таки мы должны…

— Обязательно, — согласился Прокопулос. Европейцы подошли к «Лендроверу». Прокопулос обратился к ним по-английски: — Мы с господином Харитом рады приветствовать вас. Мы отправляемся немедленно.

— Это очень любезно со стороны мистера Харита, — сказал майор Харкнесс.

— Господин Харит сожалеет, что не может разместить в своем автомобиле вас всех, — вздохнул Прокопулос.

— Не стоит извиняться, — сказал Отт. Впервые после Форт-Лами его голос звучал бодро. — Мы уже бросили жребий. Доктор Эберхардт и капитан Эчеверрья проиграли. Им придется трястись на грузовике.

— В этом нет необходимости, джентльмены, — заявил неизвестно откуда возникший рядом с автомобилем высокий араб с бронзовой кожей и орлиным профилем. Лицо его было усеяно оспинками.

— У меня есть личный транспорт, — продолжил араб. — Это старый «Мерседес» — к моему глубокому сожалению, очень старый — который стоит в пятидесяти ярдах отсюда. Поскольку я тоже направляюсь в Эль-Обейд, я буду счастлив подвезти этих двух джентльменов.

— Вы очень любезны, — откликнулся доктор Эберхардт. — Нам здорово повезло, что вы случайно здесь оказались.

— Случай здесь ни при чем, — сказал араб. — Я находился севернее этих мест, в Умм-Чауме. Но однажды меня посетило сильнейшее желание побывать в Эль-Обейде и еще более сильное желание встретиться с моим добрым другом Мустафой ибн-Харитом.

Харит тем временем выбрался из «Лендровера». Он обнял араба и расцеловал его в обе щеки.

— Вот воистину замечательное событие! — воскликнул Харит. — Путешествовать в твоем обществе — на это я не смел и надеяться!

Повернувшись к европейцам, торговец торжественно произнес:

— Господа, позвольте представить вам моего почтенного друга Салеха Мохаммеда эль-Тикхейми из прославленного племени атейба.

Уже совсем рассвело, и каравану пора было отправляться в путь. Когда Харит сел обратно в «Лендровер», эль-Тикхейми сказал:

— Ты обязательно должен быть моим гостем в Эль-Обейде, Мустафа ибн Харит. Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть и как мне тебя не хватало в то время, когда я был в Абеше и Генейне.

— Друг мой, я очень рад, что ты меня нашел, — отозвался Харит. — Но если бы этого не случилось, я сам бы отправился искать тебя. Мне обязательно нужно было с тобой встретиться.

Эль-Тикхейми повел двух европейцев к своему «Мерседесу». Через несколько минут караван двинулся к Эль-Обейду.

11 августа 1952 года, Эль-Обейд; первый день месяца Дха'л-Хиджа

Глава 1

В Эль-Обейде начиналась железная дорога на Хартум. Через час после приезда Харит и его помощники пересадили четыреста паломников с грузовиков в вагоны. Харит решил вопросы с питанием, отослал грузовики обратно в Форт-Лами и отправил несколько телеграмм, чтобы обеспечить беспрепятственный путь после прибытия в Хартум. Когда он покончил со всем этим, его принялось снедать беспокойство. Это чувство было для него внове; если бы Харит не был правоверным мусульманином, он постарался бы утопить его в вине. Но поскольку ислам не одобрял подобного, Харит сидел на железнодорожной станции, яростно курил и пытался сообразить, как выпутаться из этой ситуации.

Его окружали враги и преследовали неудачи. Мало ему было американского агента, повисшего у него на хвосте, так теперь к нему добавился еще и этот проклятый Салех Мохаммед эль-Тикхейми. А хуже всего было то, что уже наступил первый день Дха'л-Хиджа. В прошлые годы он к этому времени успевал довезти своих паломников до Хартума, чтобы наверняка попасть в Мекку в священный двенадцатый день. Но французская полиция задержала его в Форт-Лами, дожди задержали его в Дарфуре, и вот он всего лишь в Эль-Обейде, в двухстах милях от Хартума.

Харит сказал себе, что время еще есть. До Мекки остается меньше девятисот миль — на поезде и на дхоу это расстояние можно преодолеть за девять дней. «Время еще есть», — повторил Харит, но беспокойство не проходило.

От Эль-Обейда до Хартума. Там пересадка. Еще одна пересадка в Атрабе. Еще одна в Саллуме. И наконец в Суакине пересадка на дхоу. Четыре пересадки, и нельзя позволить себе ни малейшей задержки. А вдруг поезд опоздает на день-два? Согласятся ли паломники продолжать путь?

«Согласятся, — подумал Харит. — Я их уговорю».

Но сам он не был в этом уверен.

Ну что ж, на все воля Аллаха, и путешествие пройдет так, как того захочет он. А теперь пора поразмыслить, что же задумали его враги. Прежде всего, что задумал Дэйн?

Арестовать его в Африке невозможно; Харит, как и любой другой человек, имеет полное право сопровождать группу паломников. Тогда в Аравии? Но что сможет сделать Дэйн в Саудовской Аравии? Ни чиновники, ни полиция не станут помогать ему; они неплохо подрабатывают на работорговле.

А что, если Дэйн каким-нибудь образом подкупит владельцев дхоу? Предположим, они свернут южнее, в Йемен. Что тогда?

У Харита и при таком повороте событий не появится особых трудностей, йеменцы тоже наживаются на продаже рабов. Хотя в Йемене Харита знают не так хорошо, как в Саудовской Аравии, все же у него есть несколько друзей в Сане и Ходейде. Йеменские чиновники никогда не станут арестовывать его, скорее уж они арестуют Дэйна.

Остается только Аден, британский протекторат. От Суакина до него не меньше пяти дней плавания. Но даже если они окажутся в британском Адене, какими Дэйн располагает доказательствами?

Доказательствами? Неожиданно Харит понял, в чем дело. Дэйн собирается сфабриковать доказательства. Некоторых паломников можно подкупить, и они поклянутся в полиции, что их продали в рабство, что деньги уже уплачены и сейчас их должны передать новым хозяевам, капитана дхоу тоже можно подкупить, и тогда Мустафа ибн-Харит может оказаться на положении пленника, пока судно не подойдет к аденскому берегу.

Харит подумал, что закону европейцев это будет как нельзя более на руку. Поняв план Дэйна, Харит решил, что тот действительно хорош. Помешать ему будет сложно и дорого. Но можно.

Следом шел эль-Тикхейми, враг и конкурент, шелудивый пес, возомнивший себя волком. Пес уже подползает, чтобы попировать над телом льва. Но, возможно, пес поторопился, возможно, лев всего лишь спит.

Эль-Тикхейми следует убить при первой же возможности. А как насчет Прокопулоса? Может ли Харит ему доверять? Может ли хоть кто-нибудь ему доверять? Может ли Прокопулос доверять сам себе? Вопрос уже содержал в себе ответ. Доверьтесь Прокопулосу, а потом пойдите на берег реки и попросите крокодила помочь вам наловить рыбы.

Но Прокопулос любит деньги, поклоняется им, хранит им верность. До тех пор, пока у Прокопулоса на уме вознаграждение, которое можно получить от Харита, грек может быть полезен. Он будет верен своему работодателю до того момента, пока получит плату, но секундой позже он должен умереть.

Харит с сожалением подумал о том, как много людей необходимо убить. Убийство вредит делам. Кровь вызывает новую кровь. Начинается все с капли, а заканчивается потоками. Но сейчас враги не оставили ему другого выхода. Ему придется убивать, чтобы сохранить свое дело.

До отправления поезда оставалось около двенадцати часов. За это время Хариту предстояло многое успеть. Нужно отправить несколько телеграмм и позвонить Сагару, его помощнику в Атбаре. Следует объяснить ему одно щекотливое поручение. Впрочем, это легче сказать, чем сделать. И даже если верный, но тупоголовый Сагар поймет, что от него требуется, справится ли он с этим делом? Как странно распорядился Аллах: умный слуга полезен, но может предать, а глупый слуга верен, но мало на что пригоден.

Харит встал и направился к железнодорожной станции. Ничего другого не остается, придется положиться на Сагара. Но сперва надо встретиться с Прокопулосом в кофейне Халлафа. Грек все еще способен принести некоторую пользу. До тех пор, пока он подчиняется приказам, его можно считать довольно ценным орудием.

Глава 2

В кофейне Халлафа кипел яростный спор между владельцем заведения и четырьмя бедуинами из Северной пустыни. У каждого из бедуинов через плечо висела древняя винтовка «мартини-генри», и, судя по виду, все бедуины были готовы и отчаянно желали пустить оружие в ход. Хозяин кофейни был маленьким, толстеньким и безоружным, но выглядел достаточно разъяренным, чтобы наброситься на четверых бедуинов с голыми руками. Причиной спора послужила стоимость четырех стаканов чая.

Эти бедуины ежегодно приходили в Эль-Обейд, чтобы продать верблюдов и овец, купить снаряжение и посмотреть состязания нубийских борцов, бойцов с браслетами и бои на палках. После состязаний они всегда выпивали по стакану чая в кофейне Халлафа и платили за это по одному пиастру и два миллема. Но в этом году Халлаф повысил цену до одного пиастра и четырех миллемов, то есть с трех с половиной центов до четырех. Естественно, четыре бедуина заподозрили, что этот толстый горожанин имеет что-то лично против них. Дело было не в самой цене, а в предполагаемом оскорблении. С чего это вдруг Халлафу вздумалось внезапно изменить издавна устоявшуюся цену на чай?

Халлаф же громко настаивал на своем праве повышать или понижать цены в любой удобный для него момент. Он кричал, что только подозрительные и невежественные жители пустыни могли усмотреть личное оскорбление в перемене цен, которая касается каждого посетителя кофейни. Еще Халлаф указывал, что больше всего о недоверии к людям разглагольствует тот, кто сам не заслуживает доверия.

Бедуины сжимали в руках ружья и выкрикивали свои возражения. Седобородый старый араб попытался было выступить в роли миротворца, но потом решил еще немного послушать спор. Гневные слова звучали все громче. Они уже почти заглушали настроенный на каирскую волну радиоприемник. Приемник был включен на полную громкость и передавал речь полковника Наджиба.

Харит и Прокопулос пили кофе. Их вполне устраивало это заведение. Они знали, что громкий шум — лучшая защита от любопытных ушей. Во всем сумасшедшем доме, именуемом Эль-Обейд, кофейня Халлафа была самой шумной, а значит — самой популярной. Следовательно, это было наиболее удобное для обмена конфиденциальной информацией место.

Их разговор тек легко и непринужденно. Они без особых трудностей договорились о том, что следует предпринять, как, где, против кого, сколько это будет стоить, и о том, какое вознаграждение должно последовать после завершения дела. Каждый из них называл своего собеседника проницательным и хитроумным человеком. Они смотрели друг другу в лицо почти с нежностью, но не видели ничего хорошего. Лицо Харита оставалось непроницаемо серьезным, а подвижные черты Прокопулоса отражали какие угодно чувства, кроме истинных. Каждый хранил свои секреты и искусно проявлял свое недоверие. Каждый уже по одному этому мог распознать в собеседнике врага, но недооценивал способность своего противника перейти в наступление.

Когда они ушли, седобородый араб все-таки приступил к попытке примирить четырех разгневанных бедуинов и одного разъяренного хозяина кофейни. Старик сдержанно поучал спорщиков, а бедуины молча слушали. Они стояли прямо и неподвижно, лица их были задумчивы. Бедуины слушали очень внимательно, но про себя уже решили не платить лишних два миллема за чай, да еще за такой скверный.

Глава 3

— Здесь есть кое-что любопытное, — сказал майор Харкнесс. — На это обязательно нужно посмотреть.

Как только они прибыли в Эль-Обейд, майор Харкнесс сильно изменился. В Чаде это был ничем не примечательный человек, да и в провинции Дарфур он был не на своем месте. Но Эль-Обейд — это же самое сердце провинции Кордофан. Отсюда рукой подать до провинции Верхний Нил, где была расквартирована воинская часть майора. Он провел на этой прекрасной земле шесть лет, а теперь она была передана политикам Каира и Хартума и потеряна для майора. Шести лет довольно, чтобы любой армейский форт стал домом. А Эль-Обейд был так близко от этого дома, от Малакаля и холмов Долейб, от Белого Нила, от деревень, где жили племена динка и нуэр. Теперь майора отправили в Аден, а куда отправят оттуда — бог весть. Возможно, он никогда больше не попадет ни в провинцию Верхний Нил, ни даже в Кордофан. Майора охватило странное чувство. На мгновение он ощутил настоящую привязанность к Эль-Обейду и сказал себе, что это в общем-то замечательное место.

— Я не уверен, что мне сейчас хочется на что-нибудь смотреть, — откликнулся Отт.

— Мой дорогой друг, — сказал Харкнесс, — сейчас у нубийцев праздник. Вы не должны его пропустить. Вы действительно пожалеете об этом впоследствии.

Европейцы стояли на рыночной площади Эль-Обейда. Утро выдалось дождливым, но теперь выглянуло солнце и превратило город в огромный парник. Путешественники устали и пребывали в унылом настроении. Потоки дождя и жгучее солнце окончательно их доконали. Рибейра вяло озирался по сторонам. Даже мелькающие в толпе девушки-нубийки с обнаженной грудью вызывали у него лишь слабое оживление. Доктор Эберхардт принялся что-то бормотать себе под нос. Эчеверрья напоминал выбившегося из сил вьючного мула. На его смуглом лице отражалось лишь одно желание — упасть и уснуть. Мак-Кью был даже более раздражительным, чем обычно. Отт выглядел изможденным. Лицо его приобрело какой-то желтоватый оттенок, а когда родезиец закурил, стало заметно, что у него дрожат руки. Один лишь майор Харкнесс изменился к лучшему. Остальные европейцы чувствовали себя отвратительно.

— К тому же, — добавил Харкнесс, — мы можем увидеть все прямо отсюда.

Европейцы 6ез. особого интереса последовали за майором. Они подошли к располагавшейся на западной стороне рынка площадке размером с футбольное поле. Земля на ней была утоптана до твердости камня. На площадке находилось около семидесяти негров, а большая толпа, состоящая из негров и арабов, наблюдала за ними.

— Это что, какие-то танцы? — поинтересовался Рибейра.

— Вы думаете, что я потащил бы вас сюда смотреть на танцы? — с чувством оскорбленного достоинства спросил Харкнесс. — Это бой.

— Полагаю, я не особо интересуюсь боями, — заявил доктор Эберхардт.

— Эти вас обязательно заинтересуют, — настаивал на своем Харкнесс. — Нубийцы — лучшие атлеты во всей Африке. Сейчас здесь начнется борьба.

Европейцы решили полюбоваться зрелищем, но на первый взгляд на площадке ничего не происходило. Борцы пританцовывали друг вокруг друга, время от времени испуская пронзительные вопли. Все участники праздника были великолепно сложены и обладали прекрасно развитой мускулатурой. Рост большинства из них превышал шесть футов. Тела нубийцев были покрыты слоем белой золы, придающей борцам вид трупов. Некоторые из борцов были нагими, другие — в набедренных повязках. У некоторых с поясов свисали медные украшения вперемежку с полосками меха. У одного или двоих на запястьях и лодыжках красовались плетеные браслеты. Борцы резко выкрикивали что-то в лицо друг другу, плавно наступали и отступали и внимательно следили за противником. Наконец двое борцов сошлись вплотную и сцепились. Другие тоже приблизились друг к другу. Над площадкой поднялась туча пыли. Вот кто-то полетел на землю. Толпа завопила. Пыли прибавилось.

— Зачем они вымазываются золой? — поинтересовался Рибейра.

— Чтобы за них можно было крепко ухватиться, — пояснил Харкнесс. — Видите вон тех борцов с медными колокольчиками на поясе? Такие колокольчики имеют право носить только победители состязаний.

— А кто эти парни с повязками на руках и ногах? — спросил Отт.

Харкнесс присмотрелся повнимательнее и наморщил лоб:

— Честно говоря, не знаю. Но, наверное, это тоже что-то значит.

Уже довольно много борцов оказалось на земле, и, соответственно, клубы пыли стали еще гуще. Толпа ревела, но разобрать, что происходит, было трудно. Видны были лишь призрачные фигуры, движущиеся в серовато-коричневом облаке.

— Превосходные атлеты, — сказал Харкнесс. — Нубийские племена поставляют наилучших солдат. Эти борцы в основном из племени коронго. А видите людей, которые стоят вон там? Это те, кто дерется на палках. Они по большей части из племени масакинов. Полагаю, следующими выступят они. Вы будете поражены: они дерутся так, словно прошли обучение в европейской фехтовальной школе.

— А сколько это будет продолжаться? — спросил Эчеверрья.

— Ну, трудно сказать, — ответил Харкнесс. — Смотрите, на дальнем конце стоят бойцы с браслетами. Видимо, кау и фунгор. Совершенно первобытные племена. Они устраивают ужасные представления. Они наносят друг другу такие раны, которые для европейца оказались бы смертельными; но эти люди поразительно живучи. Ага, начался бой на палках!

Стало немного прохладнее. С запада налетел свежий ветер и развеял пыль. Действительно, некоторые из бойцов с палками уже сражались.

— Изумительно, не правда ли? — сказал Харкнесс. — Просто-таки гладиаторские бои.

Европейцы вежливо покивали.

— Теперь стоит посмотреть… — начал было Харкнесс, но его перебил Отт, лицо которого стало совсем желтым:

— По-моему, я заболел.

Отт повернулся, чтобы уйти, и едва не упал, но Эчеверрья успел подхватить родезийца. С помощью Эчеверрьи и Эберхардта Отт кое-как удержался на ногах. Эберхардт потрогал лоб Отта и внимательно посмотрел на его лицо.

— Кажется, это малярия, — сказал немец. — Но я не врач. Ему нужно немедленно показаться врачу.

— Это не похоже на малярию, — дрожащим голосом сказал Отт.

— Я только высказал предположение, — пояснил Эберхардт. — В здешних краях можно подхватить желтуху, дизентерию, сонную болезнь, холеру…

— Ладно, ладно, — прервал его Отт. — Я подцепил какую-то дрянь — это ясно. Потому-то меня ноги и не держат. Вы не поможете мне добраться до врача? Кстати, а в этой дыре вообще есть врач?

— В прошлом году, когда я здесь проезжал, был, — ответил Эберхардт. — Он останавливается в доме уполномоченного. Пойдемте, поймаем такси.

Эберхардт и Эчеверрья почти вынесли Отта из толпы. Такси они не нашли, но зато им удалось остановить грузовик «Форд» с водителем-арабом.

Рибейра, Мак-Кью и Харкнесс в нерешительности стояли на краю толпы. Ветер утих, и снова начал накрапывать дождь.

— Надеюсь, с ним все в порядке, — сказал Харкнесс.

— С ним будет все в порядке, если они найдут врача, — отозвался Мак-Кью. — Западному человеку трудно сохранить здоровье в тропическом климате.

— Я живу в этом климате уже пятнадцать лет, — возразил Харкнесс, — и ни разу не страдал ничем серьезнее головной боли.

— Везет, — хмыкнул Мак-Кью. — А я уже со счету сбился, сколько раз подхватывал дизентерию.

— Мне тоже не нравится этот климат, — сказал Рибейра, — и я достаточно мнителен, когда речь заходит о болезнях. Так что пойду-ка я в кофейню и укреплю свой организм порцией спиртного. Кто-нибудь составит мне компанию?

Харкнесс покачал головой, а Мак-Кью сказал:

— В той дряни, которую здесь подают, я бы даже руки не стал мыть.

Рибейра слегка кивнул на прощание и удалился.

Мак-Кью несколько минут смотрел на бойцов с палками, потом сказал:

— Да ну их к черту! Пойду лучше пройдусь. Не хотите?

— Нет, спасибо, — отказался Харкнесс. — И вы бы лучше остались. Вы же пропустите самую интересную часть соревнований.

— Именно это я и намерен сделать, — заявил Мак-Кью и тоже ушел.

Оставшись в одиночестве, майор Харкнесс почесал подбородок и задумался над тем, почему же остальные путешественники не захотели смотреть на такое увлекательное зрелище, как состязание нубийских борцов. Такого больше не увидишь во всем мире. Наверное, они из тех путешественников, которые предпочитают официальные экскурсии.

Майор снова принялся наблюдать за состязаниями. Сейчас в схватке сошлись два чемпиона по бою на палках. Харкнесс следил за ними с глубокиминтересом. Он сам в юности недурно фехтовал на саблях; конечно, не так хорошо, как венгры, но достаточно прилично, чтобы входить в сборную Англии.

Глава 4

Водитель грузовика высадил Эберхардта, Эчеверрью и Отта у дома уполномоченного. К счастью для Отта, врач только что вернулся из поездки по северному Кордофану. Это был невысокий подвижный человек с холодным взглядом. Он молча осмотрел родезийца.

— Ну что ж, — сказал врач, закончив осмотр. — Больницы здесь нет, но, полагаю, я смогу найти для вас койку и подыщу какую-нибудь пижаму.

— А в чем дело? — спросил Отт. — Что у меня такое?

— Одна из форм гепатита, — ответил врач.

Эберхардт кивнул:

— Я так и думал, что это желтуха.

— Гепатит? — спросил Отт. — Черт меня побери! Слушайте, док, вы не можете сделать мне какой-нибудь укол от этого?

— Я ничего не могу с этим сделать, — сказал врач. — От этого нет лекарств. Вам нужно обильное питание и абсолютный покой. Ложитесь сюда на кушетку, я уберу ваши туфли.

— Оставьте мои туфли в покое, — возразил Отт. — Я отдохну, когда доберусь до Бейрута.

— Видимо, я недостаточно ясно выразился, — сказал врач. — У вас крайне серьезное заболевание. Без должного ухода гепатит зачастую приводит к летальному исходу. Но ваш организм сам о себе позаботится, если предоставить ему такую возможность. А для этого организму требуется абсолютный покой, причем немедленно. Вам нельзя даже вставать и ходить по комнате. Теперь вы меня поняли?

— И сколько я должен так лежать? — спросил Отт.

— Месяц, возможно, два, — ответил врач. — А теперь будьте так добры снять рубашку и туфли.

— Отстаньте от меня! — воскликнул Отт. — Ничего я не буду снимать! Я отдохну в Бейруте. Просто сделайте мне какой-нибудь укол, и все. Я сегодня вечером выезжаю поездом в Хартум.

— Никакой укол вам не поможет, — сказал врач. — В вашем нынешнем состоянии для вас опасен даже перелет в Бейрут. Что же касается поезда… Вы когда-нибудь ездили на поезде из Эль-Обейда в Хартум?

— Нет.

— Вот и мне так кажется. Если вы все-таки настоите на своем, вы можете превратиться в покойника еще до того, как проедете Вад-Медани.

— Я крепче, чем вам кажется, — бросил Отт, потом повернулся к Эберхардту и Эчеверрье. — Вы мне поможете в поезде?

Оба путешественника выглядели смущенно и неуверенно. Наконец Эчеверрья сказал:

— Я болел гепатитом. Мне очень жаль, но лучше бы вы подчинились врачу.

— Да, вам лучше будет остаться здесь, — поддержал его Эберхардт.

Отт посмотрел на своих спутников и попытался встать. Врач рванулся удержать его. В этот момент открылась дверь н вошел вспотевший и запыхавшийся Прокопулос.

— Друг мой! — бросился он к Отту. — Я встретил мистера Мак-Кью, и он сказал мне, что вы заболели. Что с вами? Я могу чем-нибудь помочь?

Врач еще раз объяснил, что у Отта гепатит и что больному нужен абсолютный покой. Отт признал, что он действительно болен, но сказал, что поедет в Хартум, даже если ему придется ползти к поезду на четвереньках.

— Доктор, мне случалось встречаться с этой болезнью, — сказал Прокопулос. — Вы правы, больному необходим покой. Но что поделаешь? Этот человек желает отдохнуть у себя дома, в Бейруте. Вы ведь не привяжете его к кровати?

— Поездка на поезде его убьет.

— Но если он так решил, что мы можем сделать? При таком настроении его может убить и пребывание в Эль-Обейде, разве не так? Поезд в Хартум не очень хорош, но, возможно, если друзья будут присматривать за больным, обеспечат ему удобства, будут оберегать его от…

— Я поеду поездом, — повторил Отт.

— Вот видите? — сказал Прокопулос. — Он стоит на своем. Его можно остановить лишь грубой силой.

— Именно, черт побери, — согласился с ним Отт.

— Но я лично берусь присмотреть за ним, — сказал Прокопулос. — Я уверен, что остальные европейцы мне помогут. Не так ли, джентльмены? Благодарю вас. Я знал, что вы не откажетесь. Доктор, я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить больному покой.

— Ну что ж, мистер Отт, поступайте, как знаете, — махнул рукой врач. — Я не могу силой заставить вас лежать в постели. Но я предупреждаю, что это самоубийство. Неужели вы не можете подождать несколько недель, а потом улететь отсюда на самолете?

— Нет, я не могу ждать, — сказал Отт.

— Вы — полный идиот, — заявил врач. — Все, что я могу для вас сделать — попытаться забронировать место на авиарейс из Хартума в Бейрут. Там довольно оживленное сообщение, так что, возможно, вы улетите через день или два.

— Я вам очень благодарен, док, — сказал Отт.

— Не за что, — с горечью произнес врач. — Вы, конечно, понимаете, что броня пропадет, если вы приедете в Хартум в виде покойника. Вас просто закопают — и все. Надеюсь, у вас при себе достаточно денег, чтобы оплатить расходы на похороны.

— Что за страсти вы рассказываете, — поежился Отт.

— Я пытаюсь вколотить в вашу тупую башку простейшую мысль: вам нужен покой. Сейчас, немедленно, здесь, в Эль-Обейде. Вы же молодой человек. Потерянный месяц даст вам еще лет тридцать жизни. Ну что за гонка? Что такого важного в этом Бейруте?

— Это важно, — сказал Отт. — Я извиняюсь, но это действительно очень важно. Сколько я вам должен, доктор?

— Ничего вы мне не должны, — ответил врач. — Может, вы полежите здесь хотя бы до поезда? Или вы предпочтете пойти осматривать достопримечательности и убить себя прямо сейчас?

— Я побуду здесь, — сказал Отт. — Спасибо вам еще раз.

— Я останусь с ним, — предложил Прокопулос. — Джентльмены, вы потом вернетесь, чтобы помочь мне доставить мистера Отта к поезду?

Эберхардт и Эчеверрья кивнули.

— Я пойду поищу, чего тут можно выпить. Эберхардт, вы как?

— Да, мне тоже кажется, что выпить нам не помешает, — согласился ученый. Они ушли. Врач бросил на Отта еще один неодобрительный взгляд и тоже вышел из комнаты.

* * *

Отт прикрыл глаза. Он чувствовал сильную слабость, головокружение и боль в желудке, но это его не смущало. Гепатит, конечно, дрянь, но оставаться в Эль-Обейде нельзя. Если он проваляется здесь целый месяц, то к тому моменту, когда он встанет, под дверью его уже будут ждать детективы из Южной Африки. А на руках у них будут документы о его выдаче. И как только он сможет ходить, детективы тут же нацепят на него наручники и засунут его в самолет на Йоханнесбург.

Но нет худа без добра. Зато теперь в Хартуме ему обеспечено забронированное место на самолет до Бейрута. Возможно, таможенники не станут усердно копаться в его багаже, а на него самого и вовсе не обратят внимания. В Бейруте он будет в безопасности. И он будет богатым человеком. Все, что от него требуется — выдержать эти три дня пути до Хартума.

Отт почувствовал какое-то движение и открыл глаза. Рядом с ним стоял Прокопулос с большой подушкой в руках.

— Я подумал, что так вам будет удобнее лежать, — сообщил грек.

— Да, спасибо. Не знаю даже, зачем вы так себя утруждаете.

— В таких глухих углах мы, европейцы, должны держаться вместе. Вот и все.

— Спасибо. Я вам очень признателен.

— Я рад, что могу чем-то помочь, — сказал Прокопулос и посмотрел на часы. — До поезда еще пять часов. Может, снимете туфли, чтобы удобнее было лежать?

Они посмотрели друг на друга. Мгновение спустя Прокопулос отвернулся и закурил.

— Мне достаточно удобно и так, — сказал Отт.

— Как хотите.

— Доктор еще здесь, не знаете? — спросил Отт.

— Думаю, да. Ладно, вы бы подремали.

Отт закрыл глаза. «Так вот в чем дело, — подумал он. — Интересно, как этот пронырливый ублюдок узнал про алмазы? Заботится он обо мне, как же. Еще одна проблема на время поездки в поезде».

Тело родезийца налилось свинцовой тяжестью. Это чертово тело пыталось убить его или засадить в тюрьму. Но до Хартума было всего три дня пути и еще несколько часов лета до Бейрута. Отт скрестил руки на груди, так чтобы правая рука касалась рукояти «беретты», лежавшей в наплечной кобуре. В другом углу комнаты Прокопулос листал старый журнал.

Глава 5

Полковник Рибейра решил, что все кофейни Эль-Обейда одинаково грязны, а потому вошел в большое, битком набитое заведение, расположенное в центре города. Он подумал, что в кофейне, где травят посетителей, не было бы столько народу. Зайдя внутрь, полковник отыскал свободный столик и попросил официанта принести стакан вина. Официант недоуменно посмотрел на него. Рибейра понял, что сказал это по-испански. Он повторил заказ по-английски.

Официант по-прежнему смотрел на него с недоумением. Посетители-арабы начали с любопытством рассматривать Рибейру и обсуждать, чего может хотеть этот иностранец. Официант громко и внятно спросил Рибейру по-арабски, чего ему нужно. Рибейра ответил по-английски, потом по-испански. Посетители придвинулись поближе к его столику, пытаясь придумать, чем тут можно помочь.

Рибейра порылся в карманах и обнаружил там англо-арабский разговорник. Арабского слова «вино» там не было, но зато полковник нашел фразу типа «Что у вас есть выпить?» и решил попытаться.

— Шу фи хаун лишширб? — спросил он. По утверждению разговорника, так это звучало на сирийском диалекте. Эта же фраза была приведена еще и на египетском диалекте. Не получив ответа, Рибейра зачитал и второй вариант:

— Э хене лишшурб?

Похоже, его опять никто не понял. Несколько секунд официант и посетители молчали, потом начали оживленно спорить, что же сказал иностранец. Некоторые утверждали, что он ищет место, где можно купить кувшин воды, другие же инстинктивно чувствовали, что он просит чего-нибудь выпить. Исходя из этого официант перечислил странному посетителю все напитки, имеющиеся в заведении, а также сообщил, где можно купить кувшин воды. Иностранец на это ничего не ответил.

Полистав разговорник, Рибейра обнаружил раздел, называющийся «В кофейне». Там он нашел следующие выражения: «Как пройти в кафе?», «Хозяин! Мне очень жарко, и я хочу чего-нибудь освежающего», «Мальчик! Принеси мне две чашки кофе», «Я бы выпил лимонада», «Я хочу бутылку ячменного отвара», «Стакан воды!» и «Есть у вас английское пиво?»

И ни малейшего упоминания о вине или виски. Рибейра решил заказать хотя бы пива.

— Джиблина каннинит бира инглизи'йи.

Не получив ответа и на этот раз, Рибейра жестом изобразил, что что-то пьет, потом похлопал себя по животу и закатил глаза. Официант энергично закивал и поспешил прочь. Завсегдатаи продолжали толпиться вокруг столика Рибейры, обсуждать его странные ужимки и спорить, на каком языке написана маленькая книжечка, которую иностранец пытался читать вслух.

Официант вернулся и принес чашечку кофе.

Рибейра холодно посмотрел на эту чашечку, потом кивнул, выпил кофе и жестом попросил еще. Официант ушел. Завсегдатаи тем временем наблюдали за движениями иностранца и обсуждали его одежду и его манеру пить кофе. Некоторое время Рибейра сидел молча и медленно багровел от такого количества любопытных зрителей. Потом он обратился к собравшимся по-испански:

— Говорит ли здесь кто-нибудь по-испански?

Никто не ответил. Рибейра улыбнулся и продолжил:

— В таком случае, господа, я имею полную возможность сообщить вам, что вы — банда паршивых ублюдков с манерами стада свиней, с которыми вы состоите в близком родстве.

Увидев дружескую улыбку Рибейры, завсегдатаи кофейни заулыбались в ответ.

— Более того, — тепло и дружелюбно заявил Рибейра, — у всех у вас в бородах вши, у ваших жен сифилис, а сами вы — шлюхины дети.

Завсегдатаи поняли по его тону, что иностранец их хвалит. Они заулыбались еще шире, покивали друг другу и решили, что иностранцы в общем-то не такие уж плохие люди. Вторую чашку кофе Рибейра смог выпить спокойно.

Глава 6

Мак-Кью медленно прошел через многолюдный рынок. К нему со всех сторон тянулись скрюченные смуглые руки, размахивали, указывали, умоляли, требовали. Нищие срывали свое тряпье и показывали гноящиеся раны. Безногая нищенка подтолкнула к Мак-Кью своего слепого ребенка. Ребенок протягивал перед собой деревянную плошку. Мак-Кью отступил в сторону и прибавил шагу. Он не посмел дать денег этому ребенку: если дать одному, как ты откажешь другим? Он не смел поверить в окружившую его нищету; если бы он поверил, это бы слишком многого от него потребовало.

Мак-Кью повернул к железнодорожной станции, подальше от новой группы нищих. Дорога к станции пролегала через ряд лотков. На лотках торговали неизвестными американцу овощами и мясом, над которым кружились тучи мух. Мак-Кью свернул в узкую улочку. Впереди уже виднелась станция. Шум базара затих.

Мак-Кью услышал позади звук шагов и обернулся. В его сторону быстро шел высокий негр. Негр выглядел как один из тех нубийских борцов, на которых путешественникам указывал майор Харкнесс. На негре была лишь набедренная повязка; сложен он был великолепно. Кожа негра была покрыта серой золой, а на правом запястье у него было надето какое-то странное украшение. Когда негр подошел поближе, Мак-Кью увидел, что это деревянный браслет, на котором закреплены две полоски меди, довольно толстые и, похоже, очень острые. Мак-Кью подумал, что это, должно быть, и есть тот самый боевой браслет, о котором говорил Харкнесс.

Инженер отступил к стене, чтобы пропустить негра. Боец подошел поближе, распространяя вокруг себя запах просяного пива. Потом он с улыбкой повернулся, его правая рука с тяжелым браслетом взлетела и обрушилась на голову Мак-Кью.

Мак-Кью как-то ухитрился уклониться от удара. Он быстро огляделся, но, похоже, на помощь рассчитывать не приходилось. Оба конца улочки манили к себе, но перед Мак-Кью пританцовывал здоровенный негр, стараясь прижать инженера к грязной стене. Мак-Кью с силой ударил негра в живот, но нубиец выдержал удар и сам в свою очередь ударил правой. Мак-Кью заблокировал удар, но ему показалось, что ручищи у этого негра словно из дуба. Атлет ударил снова. Мак-Кью попытался перехватить правую руку негра, и на мгновение ему даже удалось ее удержать. Потом нубиец вырвался и быстро рубанул противника. Браслет просвистел над ухом Мак-Кью и ударил его в правое плечо, оставив глубокую рану.

Негр двинулся вперед. Мак-Кью прижался к стене и попытался пнуть негра в пах. Нубиец уклонился и принял удар на бедро. Его правая рука уже снова была занесена для удара, а левая тянулась к противнику. Мак-Кью проклял тесную улочку и скользнул вдоль стены. Ему нужно было совсем немного — прорваться мимо чертова негра к безопасному многолюдью базара или железнодорожной станции. Но нубиец повторил его движение и снова хлестнул правой рукой, задев американца по голове.

Тут у Мак-Кью гнев взял верх над благоразумием. Кровь стала заливать ему глаза, а нубиец снова протянул левую руку, пытаясь вцепиться в противника. Мак-Кью попятился, потом внезапно метнулся вперед. Он обеими руками схватил левую руку негра, поймал его за указательный палец и резко рванул в сторону. Палец хрустнул. Нубиец, судя по виду, почувствовал скорее удивление, чем боль. Он рванулся в сторону и оставил глубокую ссадину на шее американца. Мак-Кью отступил на шар и снова приподнял ногу. Негр повернулся, защищая пах, но Мак-Кью ударил его в коленную чашечку. Нубиец оступился. Следующий удар Мак-Кью нанес вытянутыми пальцами правой руки в горло негра.

Нубиец, задыхаясь, упал. Мак-Кью дернулся было нанести удар в пах — он стал бы смертельным — но все же сдержался. Негр был совершенно беспомощен; он корчился на земле и не мог даже встать. Теперь с обоих концов улочки бежали люди. Мак-Кью услышал отдаленный полицейский свисток. Улочка заполнилась народом. Все что-то гневно кричали, а некоторые начали придвигаться поближе. Мак-Кью заметил в толпе блеск металла. Он запустил руку за пазуху и взялся за рукоятку пистолета, но не стал его извлекать. Это наверняка спровоцировало бы беспорядки. Он вытащит оружие, только если ему действительно придется стрелять. Но Мак-Кью очень надеялся, что полиция подоспеет раньше.

Глава 7

Поезд на Хартум отправился из Эль-Обейда в начале первого ночи 12 августа, во второй день Дха'л-Хиджа. Европейцы ехали в вагоне, по здешним меркам считавшемся первым классом. Паломникам отвели отдельный вагон, в который они и набились, как селедки в бочку. У Харита было отдельное купе. Он пригласил эль-Тикхейми разделить с ним это купе, исходя из убеждения, что лучше уж присматривать за врагом лично. Эль-Тикхейми, придерживавшийся того же мнения, проводил у Харита большую часть времени. Оба противника старались превзойти друг друга в любезности и сплетничали, словно две старухи.

Ненависть связала их крепче, чем могла бы связать дружба. Но если не считать этого, у них было очень много общего. Они происходили из одной страны, говорили на одном языке и занимались одним делом. У них имелись общие знакомые, обоим им доводилось жить в Мекке, Медине, Джидде и Сане. У них был сходный жизненный опыт и сходные взгляды на жизнь. Они одинаково не любили христиан, евреев, европейцев в целом, Израиль, Россию, Америку, Египет, Ирак, друзов, туарегов, исмаилитов и шиитов. Общие предрассудки создавали некое ощущение товарищества; Харит и эль-Тикхейми интуитивно понимали друг друга. Осторожное соперничество заставляло их относиться друг к другу внимательнейшим образом. Так они стали друзьями, отнесясь к этому с грустной иронией. Эта мимолетная дружба, возникшая из ненависти, должна была окончиться кровью. Оба знали об этом и считали это восхитительным парадоксом. Поезд катил по пустыне к городу Кости, а друзья-враги продолжали свою бесконечную беседу.

* * *

Путем огромных усилий и значительных расходов европейцам удалось найти для больного мистера Отта отдельное купе. Они не жалели сил: возня с Оттом помогала им скрасить скучное путешествие в поезде. Они постарались отыскать подходящую для больного еду. Они напомнили больному, что ему нужен полный покой и необходимо побольше спать.

Но Отт принялся капризничать. Он настаивал, чтобы европейцы остались с ним. Хотя ему и было трудно разговаривать, он все-таки сказал, что не желает оставаться один. Он хочет видеть других людей и слышать их разговоры. Исходя из этой просьбы двое-трое путешественников постоянно находились в купе Отта, читали или о чем-нибудь беседовали. Когда они оттуда выходили, Прокопулос постоянно отзывал их в сторонку и объяснял, что все это не пойдет мистеру Отту на пользу. Больной нуждается в покое, согласен он с этим или нет. Прокопулос просил, чтобы они пореже приходили к мистеру Отту в его же интересах.

Европейцам казалось, что Прокопулос прав. Но потом они вспоминали, как Отт шепотом просил составить ему компанию, и решали, что в его состоянии они бы тоже не захотели валяться в одиночестве. И, кроме того, ехать в отдельном купе было куда приятнее, чем в забитом вагоне первого класса. Потому они продолжали посещать Отта, несмотря на все просьбы и увещевания Прокопулоса.

Когда больного первый раз навестил Мак-Кью, Отт увидел, что голова и шея инженера перевязаны. Родезиец захотел узнать, что случилось.

— Какой-то пьяный придурок из местных попытался убить меня, — объяснил Мак-Кью. — Но на этот раз полиция подоспела вовремя. Вот, собственно, и все.

Кроме инженера, в купе в тот момент находился майор Харкнесс. В полицейском участке он узнал об этом происшествии чуть больше, чем счел нужным сказать американец, и майора заинтересовали некоторые моменты. За годы, проведенные в Судане, Харкнессу крайне редко приходилось слышать, чтобы опытный боец с браслетом ввязался в драку. То, что он был пьян, это еще не повод. Видимо, бойца подкупили. Но кому могла понадобиться смерть Мак-Кью?

Особый интерес у Харкнесса вызвали отдельные подробности драки. Мак-Кью сумел уклониться буквально от всех ударов или заблокировать и смягчить их. Нападающий смог нанести американцу лишь поверхностные травмы, а ведь это был мастер своего дела. Мак-Кью почти сразу перешел в наступление, сломал нубийцу указательный палец, раздробил ему коленную чашечку и едва не убил его колющим ударом в горло. Что это было? Дзюдо? Саватэ? Эти подробности затронули солдатский инстинкт Харкнесса. Вполне возможно, что Мак-Кью когда-то служил в рейнджерах. Во всяком случае, американец был превосходно натренирован.

Харкнесс попытался узнать побольше, но Мак-Кью упорно продолжал хранить молчание. Похоже, эта нелепая мистификация доставляла ему удовольствие. В конце концов Мак-Кью ушел, а вскоре за ним последовал и Харкнесс.

* * *

Дождавшись, когда Отт останется один, Прокопулос вошел и осторожно закрыл за собой дверь. Потом он повернулся к постели. Отт лежал с закрытыми глазами. Он был одет и вдобавок укрыт тремя одеялами. Грек посмотрел на желтое, восковое лицо больного. Отт дышал, но грудь едва-едва приподнималась. Прокопулос тихо приблизился к постели.

Отт мгновенно открыл глаза. Под одеялами что-то шелохнулось, и Прокопулос увидел, что ему в грудь смотрит иссиня-черное револьверное дуло.

— Что тебе здесь нужно, ворюга вшивый? — поинтересовался Отт.

— Возможно, я и вправду вор, — невозмутимо ответил Прокопулос. — Но в таком случае мы с вами коллеги.

— Возможно, — не стал спорить Отт. — Но у меня в руках оружие, и ты можешь вынудить меня пустить его в ход. Так что лучше проваливай и держись от меня подальше.

— Раз уж вы начали говорить так откровенно, — сказал Прокопулос, — то и я позволю себе эту роскошь. Мое внимание, мистер Отт, привлек тот факт, что вы носите в полом каблуке вашей туфли около десятка необработанных алмазов. Такой способ транспортировки навел меня на мысль, что вы приобрели их не совсем законным способом. Я также предположил, что в вашем нынешнем состоянии вам просто необходим надежный помощник.

— Убирайся, — прохрипел Отт.

— Могу вас заверить, — продолжал Прокопулос, — что мои условия достаточно разумны. Я прошу всего лишь равной доли в камнях. Взамен я могу гарантировать безбоязненное прохождение таможни, перелет в любой город мира и лучшую больницу, которой только может потребовать ваше заболевание.

— Вот в это я могу поверить, — хмыкнул Отт. — Ты охотно сдал бы меня в больницу. Для опытов. Пятьдесят на пятьдесят? Прокопулос, до тех пор, пока я способен хотя бы выпустить в тебя пулю, я не стану тебе доверять.

— Но вам придется мне довериться, — настаивал на своем Прокопулос. — Я знаю вашу тайну. А что, если я выдам вас полиции? Что, если я отправлю анонимное письмо таможенникам на египетской границе?

Мгновение Отт молча смотрел на Прокопулоса. Глаза его лихорадочно блестели, но на лице застыло холодное выражение.

— Конечно, ты можешь это сделать, и тогда полиция арестует меня. Я не могу тебе помешать. Но зато и я могу выдать полиции тебя.

— Выдать меня? — вежливо удивился Прокопулос. — А за какое преступление?

— За убийство ван Хаарнина в Эль-Фашере.

— Вы, должно быть, бредите, — сказал Прокопулос. — Во-первых, я его не убивал. Во-вторых, у меня есть алиби.

— Ну и что? — спросил Отт. — Неважно, убивал ты ван Хаарнина или нет. Важно то, что полиции нужен убийца. Смотри, что получится. Полиция арестует меня за контрабанду алмазов, а я сдам им тебя как моего соучастника. Копы потянут тебя на допрос раньше, чем ты успеешь выбраться из Судана. Если ты все-таки каким-то образом ускользнешь от них, они примутся искать тебя в Европе и на Ближнем Востоке. И они тебя найдут, потому что их очень заинтересует моя история.

— Они могут допросить меня, — сказал Прокопулос, — но им не за что меня арестовывать.

— Да ну? Я признаюсь, что украл камни, и скажу, что ты мой сообщник. Я скажу, что мы заранее договорились встретиться в Форт-Лами. Ты должен был позаботиться о транспорте и следить, чтобы детективы компании «Де Бирс» нам не помешали. За это я дал тебе четыре алмаза. Но ты выполнил свою часть работы слишком хорошо — ты убил детектива Дитца. Я его точно не убивал: это могут подтвердить управляющий отеля и майор Харкнесс. Я играл с ним в бильярд. А кто может подтвердить твое алиби? Кто твой свидетель — Харит? Человек с репутацией работорговца? Да он вообще не захочет ради тебя являться в суд.

— Очень остроумно, — признал Прокопулос. — Но здесь есть недочеты. Ничто не подтверждает, что я получил четыре алмаза, а ведь в «Де Бирс» знают точное их число. И все алмазы будут найдены у вас.

— Опять неверно, — сказал Отт, приподнимаясь на локте. — Ты думаешь, что я держу все камни при себе? Ну уж нет! Именно на случай ареста я спрятал четыре камня отдельно. Я рассчитывал, что, если меня поймают, я подкуплю кого-нибудь и увернусь от тюрьмы. А если не выгорит, заберу эти камни, когда отсижу свой срок. Эти четыре камня не в Южной Африке. Они достаточно близко от Форт-Лами, чтобы полицейские поверили, что это ты их там спрятал.

Отт откинулся на подушку и усмехнулся.

— Согласен, дело очень запутанное, и в нем куча натяжек. Ну и что с того? И суданцы, и южноафриканцы очень хотят заполучить убийцу ван Хаарнина. Они пошлют запрос в Интерпол и поинтересуются, не числится ли за тобой каких-нибудь грехов вЕвропе. Я уверен, что-нибудь числится. Я думаю, что они с радостью повесят это убийство на тебя.

— Что за чушь! — воскликнул Прокопулос. — Ни суд, ни полиция не действуют подобным образом!

— Что, правда?

— Ну… Бывают, конечно, судебные ошибки…

— Брось! — сказал Отт. — Ты — мошенник, а значит, ты наверняка числишься где-нибудь в полицейских досье. Когда полиция получит мое подробное признание, почему бы ей не осудить за это убийство тебя?

— В принципе это возможно, — признал Прокопулос. Голос грека дрогнул. — Но зачем нам угрожать друг другу, мистер Отт? Возможно, я поступил неразумно, запросив половину. Хорошо, пусть будет треть. Мы просто обязаны прийти к соглашению — мы слишком много знаем друг о друге.

— Никаких соглашений, — отрезал Отт.

— Давайте будем благоразумны, — попросил Прокопулос. — Не забывайте — я могу отправить вас в тюрьму.

— А я могу повесить на тебя обвинение в убийстве. Так что твоя карта бита. А теперь выметайся отсюда.

— Ну что ж, — пожал плечами Прокопулос. — Возможно, вы согласитесь обговорить этот вопрос попозже. До Хартума далеко. Вы тяжело больны. Доктор предупреждал, что вам опасно отправляться в путь.

— Убирайся!

— Я навещу вас позже. Вам действительно следует поспать, мистер Отт. Постоянное бодрствование может плохо отразиться на вашем здоровье.

Прокопулос поклонился и вышел из купе. Некоторое время Отт смотрел на закрытую дверь. Разговор с Прокопулосом истощил его силы. Отт мысленно проклял хитрого ублюдка. На этот раз его удалось запугать, но ведь такая тварь не смирится с тем, что алмазы ускользнули у него из-под носа. Чертова крыса примется поджидать удобного момента, чтобы закончить работу, которую начал гепатит.

Отт спрятал револьвер в кобуру и заставил себя подняться с постели. Он был страшно слаб. На мгновение ему показалось, что сейчас он потеряет сознание. Но кое-как Отт все-таки доковылял до двери. В замке торчал ключ. Отт повернул этот ключ, потом потрогал дверь. Дверь приоткрылась. Замок не работал.

Отт ухитрился вернуться обратно, укрыться и вытащить револьвер из кобуры. У него слипались глаза. Ему нужен был план, нужен был способ защитить себя. Прокопулос непременно вернется.

Глава 8

Утром тринадцатого августа, на третий день Дха'л-Хиджа, поезд добрался до Кости, города на берегу Белого Нила, и двинулся на восток. Вокруг простирались хлопковые поля Гезиры. В полдень поезд миновал Сеннар на Голубом Ниле и повернул на север, к Вад-Медани и Хартуму.

От свирепого сухого жара пустыни у европейцев не осталось сил даже для разговора. Один лишь Прокопулос, которому довелось попутешествовать по пустыням больше иного араба, чувствовал себя нормально. Он сновал из вагона первого класса в купе Харита, потом обратно в первый класс, а оттуда — в купе Отта, посмотреть, что делает больной. Прокопулос сообщил европейцам, что Отту стало хуже и что он почти не приходит в себя. Им сразу вспомнилось предсказание врача, что Отт не доедет живым даже до Вад-Медани. В этой выжженной солнцем стране слова врача приобрели оттенок проклятия. Брошенная в сердцах фраза начала казаться знаком судьбы, а смерть посреди бесплодной пустыни — чем-то естественным.

Вечером поезд достиг Вад-Медани и остановился на полчаса. Европейцы, как и большинство других пассажиров, обрадовались возможности немного размяться. Когда все вышли, Прокопулос поспешил в купе Отта.

Грек подошел к постели и внимательно всмотрелся в желтое, заросшее светлой щетиной лицо спящего. С величайшей осторожностью Прокопулос откинул край одеяла и увидел в руке Отта револьвер. Прокопулос забрал револьвер. Отт не проснулся. Грек положил револьвер на столик, так чтобы Отт не могло него дотянуться, вздохнул и потер руки.

Прокопулос не был убийцей. Во всяком случае, он не убивал людей собственноручно. Он только разрабатывал схему, а действовать предпочитал через исполнителей. Но данное убийство нельзя было доверить никому. Прокопулос желал получить алмазы, и он не мог допустить, чтобы Отт обратился в полицию. Следовательно, Отт должен умереть. Лучше всего здесь подойдет удушение. Нужно осторожно удушить Отта его же собственной подушкой. Если сделать это аккуратно, смерть будет выглядеть естественной. Разве врач не сказал, что Отт не доживет до Вад-Медани?

Прокопулос приподнял голову больного и вытащил из-под нее подушку. Рядом с головой Отта грек увидел маленький мешочек. На мгновение Прокопулос заколебался, потом положил подушку и взял в руки мешочек.

Внутри оказалось два алмаза и клочок бумаги. А на бумажке была нацарапана записка:

«Прокопулос, ты ничего не найдешь в моих туфлях. Перепрятано. На обыск понадобится час, а то и больше. Здесь два, без риска, что тебя застукают. Поговорим позже».

Прокопулос прикусил губу. Он понял, что сделал Отт. Поскольку он не мог больше защищаться, то потратил последние силы на то, чтобы спрятать все камни, кроме этих двух, и написать записку. Родезиец рассчитал, что Прокопулос предпочтет забрать эти два алмаза в надежде позже получить еще, вместо того чтобы убить больного и попытаться отыскать спрятанные камни.

Грек взвесил камни на ладони. Он хотел большего. Но уловка Отта и так уже отняла у Прокопулоса много времени. Некоторые пассажиры начали возвращаться на свои места. Что, если его застанут за обыском? Или вдруг он оставит какие-то следы, по которым хартумская полиция сможет его выследить?

Наконец Прокопулос решился. Он взял револьвер Отта, разрядил его и положил обратно на постель. Алмазы, записку и мешочек грек сунул себе в карман. Потом он приложил руку к груди Отта, обнаружил, что сердце еще бьется, и вышел из купе. Два алмаза лучше, чем ничего. Кроме того, еще оставался шанс, что по дороге от Вад-Медани до Хартума остальные камни тоже сменят владельца.

В коридоре Прокопулос столкнулся с Эберхардтом.

— Доктор, — сказал грек, — мне кажется, мистеру Отту стало хуже.

— Ему следовало остаться в Эль-Обейде, — проворчал Эберхардт.

— Конечно. Но я думаю, сейчас ему совсем плохо. Может, вы взглянете на него, и мы подумаем, что можно сделать?

Эберхардт пробурчал, что он не медик, но все-таки пошел следом за Прокопулосом. Войдя в купе, немец откинул одеяло и увидел револьвер.

— Револьвер от гепатита не поможет, — так же ворчливо проговорил Эберхардт, взял больного за руку и стал нащупывать пульс. В купе вошли Эчеверрья и Харкнесс.

— Он еще жив, — сообщил им Эберхардт. — Без сознания, но пульс сильный и ровный. Я плохо разбираюсь в этой болезни и не знаю, каковы шансы мистера Отта.

— По крайней мере, он все еще жив, — сказал Прокопулос.

Все европейцы, и Прокопулос с ними, вернулись в вагон первого класса. Грек был чрезвычайно доволен собой. Если бы он задушил Отта и стал обыскивать купе, либо Эберхардт, либо те двое застали бы его за этим занятием. А так он без всякого риска получил два алмаза. А главное, теперь все могут подтвердить, что, когда Прокопулос ушел из купе Отта, тот еще жил. Нет, он будет действовать умнее. Время пока терпит. Возможно, он точно так же, без риска и особых усилий, завладеет и остальными камнями.

В вагон первого класса вплыло облако черного дыма. Поезд тронулся и медленно принялся набирать скорость. Вад-Медани остался позади. Следующей остановкой был Хартум. До него оставалось около ста миль.

Поезд ехал сквозь ночь. Европейцы забылись беспокойным сном. В тусклом свете их лица казались сделанными из мягкого обветренного камня. Прокопулос проснулся и некоторое время наблюдал за своими спутниками. Потом он встал и отправился еще раз навестить мистера Отта, источник алмазов.

Похоже, за всю ночь Отт даже не пошевелился. Но когда Прокопулос убрал одеяла, он не нашел никаких алмазов.

Встало солнце. Его лучи, пробивающиеся сквозь окна поезда, уже несли с собой первый намек на дневную жару. В коридоре послышались шаги. Через окно Прокопулосу были видны фермы, протянувшиеся вдоль плодородного берега Голубого Нила.

Прокопулос укрыл больного и вышел из купе. Он упустил свою возможность. Следовало убить Отта вчера ночью, убить и обыскать купе. Теперь же было поздно что-либо предпринимать — поезд подъезжал к Хартуму.

15 августа 1952 года, Хартум; пятый день Дха'л-Хиджа

Глава 1

Когда поезд прибыл в Хартум, Отта уже поджидала санитарная машина. Прокопулос напросился сопровождать больного. Врач заговорил было о Хартумской больнице, но Отт отказался туда ехать. Потом он на некоторое время потерял сознание. Придя в себя, Отт обнаружил, что его заносят в самолет. Больного отнесли в конец салона и уложили на кушетку. Подошла стюардесса, застегнула ремни безопасности и укрыла Отта одеялом.

— Куда мы летим? — спросил Отт.

— В Каир, — ответила стюардесса. — А оттуда в Бейрут.

— А что с моим багажом?

— Его погрузили вместе с багажом других пассажиров.

Отту не верилось, что это происходит на самом деле, но вскоре он услышал звук работающих моторов, почувствовал, как самолет тронулся с места и через несколько секунд взмыл в небо. Через иллюминатор Отт видел раскинувшуюся внизу коричневато-желтую пустыню, рассеченную надвое темной лентой Нила. Они летели над Северной пустыней, направляясь в Египет. Удалось! Он свободен!

— Вам надо попытаться заснуть, — обратилась к Отту стюардесса.

— Да, я действительно посплю, — согласился родезиец.

— Давайте я помогу вам разуться.

— Не беспокойтесь, мне и так неплохо, — попытался возразить Отт, но стюардесса уже шагнула к другому краю кушетки, откинула одеяло, потом недоуменно посмотрела на больного.

— Странно. Вы уже без туфель.

— Без туфель? А где они?

Стюардесса поискала вокруг, но ничего не нашла.

— Возможно, их с вас сняли в санитарной машине, да там и забыли. Не стоит из-за них беспокоиться.

«Прокопулос, — подумал Отт. — Этот пронырливый ублюдок забрал туфли, пока я был без сознания. Он подумал, что я мог соврать, что у меня не было сил перепрятывать камни. Ну и пусть подавится этими туфлями».

Отт закрыл глаза, наслаждаясь полетом. Потом его словно тряхнуло: а что еще забрал Прокопулос? Что с багажом? Обыскивали ли его одежду?

Отту хотелось выяснить все это немедленно, но у него уже не было сил бодрствовать, и он забылся тяжелым, беспокойным сном.

Глава 2

В Хартуме у путешественников оказалось два часа свободного времени до отправления поезда на Атрабу. В Атрабе поезд должны были переформировать: часть вагонов отправить на север, к Вади-Халфе и египетской границе, а часть сворачивала на восток, к Порт-Судану и Суакину, к Красному морю. Европейцы еще раз попытались достать билеты на самолет — исключительно для очистки совести. Их усилия были абсолютно бесполезны. Все рейсы были забиты под завязку. Шел к концу пятый день Дха'л-Хиджа, и до того момента, когда все желающие совершить хадж должны присутствовать в Мекке, оставалось всего семь дней. Поток хаджи все возрастал. Это был самый многолюдный хадж за всю историю, паломники съезжались даже из Китая и Индонезии. Казалось, половина Африки пришла в движение, переполнив все города и порты от Каира до Момбасы. Если не считать отдельных рейсов в Европу и Америку, все самолеты были переброшены на беспосадочный челночный маршрут до Джидды. К перевозке паломников приложили руку даже ВВС США, и все равно справиться с этим человеческим потоком не было никакой возможности.

— Нам еще повезло, что мы достали билеты на поезд, — сказал своим спутникам майор Харкнесс.

— По-вашему, это можно назвать везением? — хмыкнул Мак-Кью. — Я буду чертовски рад, когда наконец-то доберусь до Джидды.

— Сомневаюсь, — сказал майор. — Если здесь сейчас такой бедлам, представляете, что творится в Джидде?

— Представляю, — раздраженно бросил Мак-Кью. — А тут еще и в поезде трясись.

— Кстати, — вспомнил Харкнесс, — кто-нибудь в курсе: Отт нормально улетел, все в порядке?

— Думаю, да, — ответил Рибейра. — Мистер Прокопулос поехал с ним, чтобы за всем проследить.

— Очень любезно с его стороны, — сказал Харкнесс.

— Джентльмены, не хотите ли вы сходить вместе со мной на экскурсию? — спросил Эберхардт. — Здесь неподалеку находится музей суданской археологии.

— Я там уже бывал, — откликнулся Харкнесс.

— Я там не бывал, — сказал Рибейра, — и не испытываю ни малейшего желания. Мне нужна ванна, двенадцатичасовый сон и приличный обед — только после этого меня начнут интересовать местные достопримечательности.

— Точно-точно, — поддержал его Мак-Кью. — Я и сам такой грязный и уставший, что не пройду и лишних пятидесяти ярдов, даже если мне скажут, что здесь за углом стоит Тадж-Махал.

— Вполне согласен, — лаконично поддержал его Эчеверрья.

— Я просто подумал, что предложить все-таки стоит, — сдался Эберхардт. — Музей суданской археологии — необыкновенно интересное место.

— К черту музеи! — буркнул Мак-Кью. — Сейчас слишком жарко для экскурсий.

— Думаю, — сказал Эчеверрья, — нам стоит вернуться в наше купе, пока его кто-нибудь не занял.

Пятеро европейцев равнодушно пошли к поезду. В вагоне их встретил Прокопулос.

— Ну что, посадили они Отта на самолет? — спросил Харкнесс.

— Да-да, конечно, — ответил Прокопулос. — Я сам проводил его до трапа. Возможно, в эту минуту мистер Отт уже пересек египетскую границу.

— Оказывается, и от гепатита бывает польза, — сказал Мак-Кью.

Они вошли в свое купе и обнаружили там лейтенанта английской полиции и двух суданских констеблей.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал лейтенант. — Я не смог отыскать вас на вокзале и потому позволил себе подождать здесь. Могу я посмотреть ваши документы?

— А в чем дело? — спросил Харкнесс. — У нас уже проверяли документы в Генейне.

— Прошу прощения, сэр, но у меня приказ.

Майор что-то проворчал и полез за паспортом. Остальные последовали его примеру. Лейтенант сел за столик, внимательно посмотрел каждый паспорт, потом вернул их владельцам.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал он. — Надеюсь, я не причинил вам особых неудобств. А вам, мистер Прокопулос, придется пройти со мной в управление полиции.

— В чем дело? — возмутился Прокопулос.

— Мы поговорим об этом в управлении.

— Но я опоздаю на поезд! Вы не имеете права препятствовать моему отъезду только из-за того, что кто-то хочет получить ответ на какие-то дурацкие вопросы.

— Сожалею, сэр, но ничем не могу помочь.

— Какая нелепость! Я отказываюсь идти!

— В таком случае я буду вынужден арестовать вас, — проговорил лейтенант с несчастным видом.

— Мои документы в полном порядке! — возмущенно заявил Прокопулос. — В чем меня обвиняют?

— Я думаю, это удобнее будет обсудить в управлении.

— Нет! — закричал Прокопулос. — Я имею право знать, за что меня арестовывают!

— Ну что ж, — пожал плечами лейтенант. — Я получил предписание арестовать вас по обвинению в похищении драгоценных камней и их незаконном вывозе из Южной Африки.

— Но это абсурдно! — воскликнул Прокопулос. — У меня нет никаких драгоценных камней, и я никогда в жизни не бывал в Южной Африке!

Терпение лейтенанта истощилось.

— Давайте, — сказал он и кивнул констеблям. Суданцы двинулись к Прокопулосу.

— Не нужно насилия, — торопливо проговорил Прокопулос. — Я пойду с вами. Но я подам на вас в суд за незаконный арест.

— Как хотите, сэр, — безразлично произнес лейтенант. Он кивком попрощался с остальными европейцами и вышел из купе. Следом двинулись констебли, между ними — Прокопулос.

Когда они ушли, Эчеверрья произнес:

— У этого человека внешность вора. Я это понял с первого взгляда.

— Странно получается, — сказал Рибейра. — Наши спутники покидают нас один за другим.

— Смотрите! — воскликнул доктор Эберхардт. — Поезд тронулся!

Сперва движение было почти незаметным. Но потом поезд постепенно набрал скорость, отошел от перрона Хартумского вокзала и двинулся в путь: на Атрабу, Порт-Судан и Суакин.

Глава 3

Всю ночь и большую часть следующего дня поезд шел без приключений. Шестнадцатого августа, в шестой день Дха'л-Хиджа, за час до захода солнца поезд приблизился к запыленному зданию вокзала в Атрабе. Багаж доктора Эберхардта — старые чемоданы и скрипучие плетеные корзины — был выгружен из вагона и свален в кучу на перроне. Европейцы вышли проводить Эберхардта, пока поезд готовился к отправлению.

В последнее мгновение Эберхардт подумал: а может, отбросить осторожность, разорвать контракт с экспедицией Беккермана в Мерое, сесть обратно на поезд и поехать в Суакин, к руинам Добары, к славе или поражению? Мерое или Добара? Он никак не мог решиться. Но если Беккерман не получил его последнюю телеграмму, если он не пришлет за ним машину, то тогда, возможно…

Эберхардт увидел на дороге черное пятнышко. Пятнышко приблизилось и оказалось тяжелым грузовиком.

— Это за мной, — печально произнес Эберхардт.

— Нам будет не хватать вас, — сказал ему Рибейра. — Мы выехали из Форт-Лами всемером, а теперь нас остается только четверо.

— Мне тоже будет не хватать вашего общества, — сказал Эберхардт. — Но вы четверо вместе доедете до Аравийского полуострова.

— Иншаллах! — с усмешкой произнес Эчеверрья.

— Совершенно верно, — согласился с ним майор Харкнесс. — Именно это и следует говорить перед подобным путешествием. Иншаллах! Да будет на то воля Аллаха!

Они попрощались с Эберхардтом. Грузовик подъехал к вокзалу. За рулем сидел европеец, а в кузове — двое суданских рабочих. Европеец помахал Эберхардту рукой, тот помахал в ответ. Раздался свисток паровоза. В голове поезда Харит ненадолго оставил своих паломников. Он был поглощен беседой с каким-то арабом, жителем Атбары.

* * *

Харит молча выслушал своего помощника. Верный Сагар закончил сообщение, и на лице его отразились беспокойство и надежда. Но Харит продолжал молчать. Он все еще злился на Прокопулоса.

Хотя грек и внушал Хариту отвращение, его не стоило недооценивать. Прокопулос был единственным звеном, связывавшим его с европейцами. Теперь это звено порвалось, и опасность угрожала Хариту отовсюду. Ближайшей угрозой была смерть от руки эль-Тикхейми. Но за этой опасностью маячила другая, возможно, даже более страшная. Харит до сих пор не знал, кто из европейцев Стивен Дэйн и что он намеревается делать. Это мог узнать Прокопулос, но теперь он сидел в полицейском управлении Хартума. Задерживаться и вызволять его оттуда было абсолютно некогда. Время летело, неумолимо приближался двенадцатый день Дха'л-Хиджа. Терять время из-за Прокопулоса было бы непозволительной роскошью. Но все же алчный и лживый грек мог бы сейчас весьма пригодиться.

Паровоз пронзительно засвистел.

— Господин, я сделал все, что ты мне приказал, — снова подал голос Сагар.

— Да, — согласился Харит, — ты сделал то, что я тебе сказал, но ты не узнал того, что мне было нужно.

— Но это было невозможно! Я сам отправился в суакинский порт. Я ходил по причалам и слушал сплетни обо всех событиях в Африке и Аравии. Но никто не говорил ни о тебе, ни о эль-Тикхейми, ни о Дэйне и не произносил ни одного из тех имен, которые ты называл.

— Конечно, ты ничего не мог услышать, — сказал Харит. — Всем известно, что ты — мой слуга и моя правая рука. При виде тебя осторожные люди никогда не станут говорить ни обо мне, ни о моих друзьях, ни о моих врагах. Ты глупец, Сагар. Когда я приказывал тебе узнать, что говорят в Суакине, я вовсе не имел в виду, что ты должен был делать это лично. Тебе нужно было послать кого-нибудь другого, не связанного со мной.

— Но как я мог об этом догадаться? — воскликнул Сагар. — И разве я мог без твоего приказа доверить такое важное дело кому-нибудь другому?

— Ты глуп, — со вздохом проронил Харит. — Моя жизнь и благополучие оказались в руках глупцов.

— Я не мог прочесть твои мысли! — стоял на своем Сагар. В его голосе послышались угрюмые нотки. — Я сделал то, что мне показалось наилучшим, и большего я сделать не мог. И потом — а что с другими твоими приказаниями? Разве я не выполнил их в точности?

— Да, с ними ты справился хорошо, — согласился Харит. — Гораздо лучше, чем я ожидал. Ты верный человек, Сагар, а верность дороже любых драгоценностей. Ты не виноват в том, что твой разум не столь проницателен, как того хотелось бы мне.

— Тогда я справлюсь и с другим заданием! — воскликнул Сагар. — Я уверен! Господин, когда я у тебя на службе, для меня нет невыполнимых заданий. Мне нужно только точно сказать, что надо делать.

— Да, тебе нужно только сказать, — с улыбкой произнес Харит. — Расписать все в подробностях.

— Да, конечно! — радостно подхватил Сагар. — Только скажи, что я должен делать, Мустафа ибн-Харит, и я выполню все в точности.

Паровоз засвистел в третий раз.

— Ты хороший и верный человек, — торжественно сказал Харит. — Ты мой возлюбленный брат. Я прошу тебя принять это в знак моего уважения.

Харит протянул арабу бумажник — плату за услуги. Сагар попятился и обеими руками оттолкнул бумажник.

— Нет, Мустафа ибн-Харит! Все, что я сделал, я сделал из любви к тебе, а не ради денег!

Хариту пришлось трижды предлагать бумажник своему помощнику, пока тот наконец не принял его, просияв от радости. У торговца еще осталось несколько секунд, чтобы пожать руку верному слуге и произнести несколько слов похвалы. Потом поезд тронулся. Харит оставил Сагара и вскочил на подножку.

Остановившись в тамбуре, Харит посмотрел на запад и увидел грузовик, увозивший европейца, которого звали Эберхардт. Поезд бодро двигался на восток, преодолевая последнюю часть пути к Саллуму, Порт-Судану и Суакину. Теперь в нем ехали только четыре европейца, а в одном из вагонов находился эль-Тикхейми. Больше не было умного Прокопулоса, который нашептывал бы Хариту в уши запутанную ложь. Вместо этого, оглянувшись, Харит мог увидеть приземистую фигуру Сагара, неподвижное белое изваяние на желтом фоне пустыни, верного и честного слугу. Но когда требуется ум, ни верность, ни честность не могут его заменить.

Глава 4

Предполагалось, что поезд преодолеет расстояние от Атрабы до Саллума чуть меньше чем за день. По крайней мере, так утверждало расписание, и европейцы поверили этому утверждению. Но африканцы и арабы отнеслись к расписанию так, как к нему и следовало относиться — как к посланию надежды, к поэме желания. Они знали, что поперек расписания горит написанное красными буквами слово «Иншаллах!» и что каждую поездку следует начинать с молитвы.

В Европе путешественнику нет нужды прибегать к каким-либо обрядам и взывать о помощи и поддержке к высшим силам. Но африканская природа дика и по-детски непредсказуема. Иногда ей хочется поиграть в послушание, но гораздо чаще — в хаос и разрушение. В стране, где сама земля время от времени то стряхивает грязные деревушки со своей спины, то иссушает их, как трут, то затапливает, то сбрасывает в ближайшую реку, очень остро ощущается необходимость в каком-нибудь доброжелательном божестве, способном за тебя заступиться. Природа огромного континента просто кишела необузданными чудесами. Она могла подарить путнику неожиданную удачу, а могла играючи, без всякой злобы, уничтожить его.

В ночь на семнадцатое августа природа решила поиграть с не по сезону сильным южным ветром. К утру результат стал нагляден для всех. Южный ветер немного изменил границы Нубийской пустыни. Он переместил песчаные дюны провинции Кассала почти к подножию Джебел-Абадаба, а заодно засыпал и большой участок железной дороги. Путь в горы был закрыт.

Пассажиров позвали расчищать пути. Даже европейцам пришлось потрудиться под лучами невероятно белого солнца. Важные же персоны — такие, как Харит и эль-Тикхейми — презрели рабский труд. Они наблюдали и обменивались шутками по адресуевропейцев. Машинист и кочегар выбрали себе местечко в тени и улеглись спать. Четыреста паломников трудились вовсю. Они посмотрели на незнакомый пейзаж и решили, что им здесь не нравится. У них начал возникать вопрос: на кой черт их вообще понесло куда-то из дому?

За восемь часов работы шестьсот человек расчистили путь на Хайю. Теперь поезд мог проехать через горы. Восемнадцатого августа, в восьмой день Дха'л-Хиджа, он достиг станции Саллум.

Здесь дороги путешественников разошлись. Четверо европейцев направлялись в Порт-Судан. Оттуда Харкнесс, Рибейра и Эчеверрья должны были отплыть на пароходе в Аден, а Мак-Кью — в Джидду. Харит же, которому был нужен Суакин, принялся загонять своих паломников в пригородный поезд.

Когда пассажиры уже заполнили оба поезда, было объявлено, что отправление задерживается. Пропали оба машиниста: похоже, загуляли где-то в Саллуме. Европейцы остались в своем вагоне первого класса, окруженные разогретой кожей сидений и раскаленным металлом. Они слишком устали, чтобы отправиться на поиски комфорта в город, и были слишком раздражены, чтобы выражать недовольство. Харит и эль-Тикхейми решили воспользоваться моментом и прогуляться.

Врагам бывает так же трудно расстаться друг с другом, как и друзьям; потому они принялись гулять по Саллуму, предаваясь воспоминаниям и пытаясь прощупать дальнейшие намерения друг друга. Они о многом поговорили, но мало узнали. Вежливость и самоуважение заставляли как Харита, так и эль-Тикхейми всегда отвечать на вопрос собеседника, но осторожность вынуждала их при этом либо солгать, либо превратить ответ в парадокс. В конце концов друзья-враги запутались в лабиринте возведенных ими загадок, так и не проведав о планах друг друга.

Они подошли к окраине города. По улицам тянулись наметенные ветром полосы песка, а у стен жалких лачуг песок громоздился целыми грудами. Безо всякого перехода они оказались в самой что ни на есть настоящей пустыне. Прямо перед ними раскинулись дюны, пробирающиеся между черными скалами и невысокими базальтовыми утесами. Иссохшая земля была усыпана валунами; некоторые из них достигали размеров грузовика. Вдали виднелась горная цепь.

Харит и эль-Тикхейми некоторое время смотрели на искореженную землю, потом Харит изрек:

— Вот подходящее место для араба. Здесь можно чувствовать себя свободным.

— Да, — согласился эль-Тикхейми, — здесь можно дышать полной грудью.

Они дружно закивали, хотя каждый отлично понимал, что лжет. Они оба были горожанами. Харит вырос и провел молодость в Мекке, а эль-Тикхейми рос в Ходейде. На самом деле они любили шум, развлечения, толпы народу, но им хотелось любить скупую, безмолвную пустыню с ее намеком на добродетели древних кочевников и яростной жаждой независимости.

Они молча постояли рядом, обманчиво единые. От черных базальтовых утесов тянуло волнами жара. От города донесся чей-то вопль.

Обернувшись, Харит и эль-Тикхейми увидели бегущего к ним человека. Лицо его было покрыто потом и пылью, впалая грудь тяжело вздымалась. Это был один из помощников Харита.

— В чем дело? — резко спросил Харит.

— Хаджи, господин, это все хаджи!

Эль-Тикхейми стоял в стороне и с усмешкой наблюдал за происходящим. Харит схватил помощника за плечи.

— Что с ними такое?

— Они испугались, когда поезд не поехал. Некоторые начали кричать, что ты бросил их в пустыне, а другие — что они нипочем не успеют в Мекку к двенадцатому дню Дха'л-Хиджа. Потом они все вышли из поезда. Я попытался их остановить, но…

— Показывай, куда они пошли! — взревел Харит, повернулся и понесся обратно, волоча еле живого помощника за собой.

Эль-Тикхейми хохотал, пока Харит не скрылся из виду. Потом он утер слезы и улыбнулся. Эль-Тикхейми очень надеялся, что от ярости Харита хватит удар. Еще он надеялся, что паломники уже уселись на поезд, идущий обратно в Хартум. Перекошенное лицо Харита навсегда останется одним из самых приятных его воспоминаний.

Эль-Тикхейми повернулся, чтобы отправиться обратно в город. Но, не сделав еще ни шагу, он услышал у себя за спиной резкий сухой звук ружейного выстрела.

Эль-Тикхейми отреагировал немедленно, именно скорость реакции позволила ему уцелеть среди множества налетов и погонь. Он бросился на землю, вниз и вправо. Эль-Тикхейми давно усвоил, что снайпер, стреляющий в человека сзади, обычно целится в позвоночник или под левую лопатку.

На этот раз снайпер целился в сердце. Пуля задела эль-Тикхейми за левый бок, но лишь оцарапала его. Эль-Тикхейми стремительно перекатился вправо. В то место, где он только что лежал, ударило несколько пуль, выбив фонтанчики песка. Эль-Тикхейми бросился вперед, к валуну, за которым можно было укрыться, но снайпер не упускал свою жертву из виду. В первый раз он взял слишком высоко, и пуля отрикошетила от валуна. Потом раздался щелчок — снайпер выбросил пустую обойму. Эль-Тикхейми последним рывком достиг безопасного места. Снайпер попытался прицелиться в перекатывающуюся фигуру, но неправильно рассчитал траекторию. Он целился в позвоночник, а вместо этого пуля вошла в правое бедро, прошив его насквозь.

Эль-Тикхейми осмотрел рану и убедился, что кость не задета. Но рана, хотя и поверхностная, была очень болезненной. Через полчаса нога отнимется. Она и теперь уже сильно кровоточила.

Ладно, займемся по порядку. Эль-Тикхейми вытащил свое собственное оружие, длинноствольный «Смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, и выстрелил в сторону снайпера, чтобы дать понять противнику, что он вооружен, и отбить охоту приблизиться к нему. Потом он снял нижнюю рубашку, разорвал ее пополам, одну половину сложил и прижал к ране, а второй перевязал ногу. Эль-Тикхейми пока еще мог согнуть ногу, а повязка задержала кровь. Это хорошо. Ему нельзя оставлять за собой кровавый след.

Царапина на боку не заслуживала особого внимания. Эль-Тикхейми подобрал револьвер и попытался обдумать план действий.

За спиной эль-Тикхейми лежал Саллум. Но чтобы добраться до города, нужно пробежать пятьдесят ярдов по открытому пространству, а нога слушалась плохо. Конечно, этот снайпер стреляет паршиво, но не настолько же.

Снайпер снова открыл огонь. Он сменил позицию, и теперь его пуля ударила в гранит в трех футах над головой эль-Тикхейми. Эль-Тикхейми дернулся назад и пополз вокруг валуна. Ему пришлось удалиться от города, но зато теперь он примерно знал, где прячется враг.

Судя по звуку выстрела, снайпер находился ярдах в семидесяти-ста от эль-Тикхейми. Если исходить из скорострельности, у противника было какое-то полуавтоматическое оружие наподобие американского «гаранда» — куда более дальнобойное, чем револьвер эль-Тикхейми. Снайпер спокойно мог удерживать его на расстоянии, скрываясь среди скал и не подпуская на дистанцию револьверного выстрела.

Футах в пяти от эль-Тикхейми по валуну щелкнули три пули. Видимо, снайпер снова переместился. Эль-Тикхейми вернулся на прежнее место. Он обдумывал, что же показалось ему странным в этом снайпере. Странностей было несколько.

Снайпер промахнулся при первом выстреле. Ни один бедуин на его месте никогда не промахнулся бы. Они вырастают со своими старыми «мартини-генри» и «спрингфилдами» в руках и могут попасть в цель с любого расстояния и при любых обстоятельствах. Ни ветер, ни преломление воздуха из-за жары для хорошего стрелка не помеха. Хороший стрелок стреляет только раз.

Похоже, этого человека нельзя назвать опытным стрелком. Он явно не проводил долгие годы, с любовью предаваясь любимому занятию. Ружье — не его оружие. Тип ружья, которое он использует, только лишний раз подтверждает это. Полуавтоматическое оружие для Африки новинка, ни один опытный стрелок не сменял бы свое старое проверенное ружье на «гаранд». И, уж конечно, он не стал бы использовать его в таком деликатном деле, как засада.

Но все-таки тут что-то не так. Пожалуй, этого снайпера все-таки нельзя считать косоруким любителем. Он стрелял быстро и уверенно, умело кружил, выбирая сектор обстрела. Он отнюдь не новичок. Но кто же такой этот снайпер и к какому оружию он привык?

Вдруг до эль-Тикхейми дошло. Видимо, этот человек — бывший солдат или полицейский. Его оружие — автомат. Совершенно непростительный первый выстрел, привычка выпускать всю обойму — все подтверждало эту мысль, а еще больше — его манера стрелять. Человек, привыкший к ружью, следует за движениями мишени, а автоматчик чаще бьет на упреждение.

«Отлично, — подумал эль-Тикхейми. — У него ружье, но стреляет он, как автоматчик. Посмотрим, что из этого выйдет».

Укрывшись за валуном, эль-Тикхейми снял хафию и высунул ее из-за камня. Выглянув с другой стороны, он засек солнечный блик на стволе ружья. Эль-Тикхейми дважды выстрелил, ружье поспешно исчезло. Эль-Тикхейми перезарядил револьвер и пристроил хафию у края валуна. С семидесяти ярдов должно было казаться, что за камнем ничком лежит человек. Пока что снайпер не мог этого видеть, но он перемещался, двигаясь по часовой стрелке. Если он будет продолжать придерживаться этой же тактики, не больше чем через пять минут он увидит хафию. Тогда он наверняка выстрелит в нее, переместится еще немного в сторону, а потом выпустит всю обойму.

Эль-Тикхейми очень надеялся, что снайпер именно так и поступит. Он пополз влево, против часовой стрелки, прячась за камнями, как ящерица. Продырявленное бедро болезненно пульсировало, но сейчас эль-Тикхейми находился в состоянии возбуждения. Он подкрадывался к снайперу, стараясь зайти ему за спину и приблизиться на расстояние револьверного выстрела.

Когда до места последней остановки снайпера осталось тридцать ярдов, эль-Тикхейми услышал, как по камню, за которым он оставил хафию, ударили две пули. Эль-Тикхейми попытался двигаться быстрее, пока его хитрость не раскрыли. Он прополз еще двадцать ярдов, и раненая нога отказала. Тогда эль-Тикхейми взял револьвер в зубы и пополз, опираясь на руки и здоровую ногу. Одолел ли он эти десять ярдов? И где теперь снайпер?

Эль-Тикхейми завернул за край скалы и увидел человека, стоявшего спиной к нему и лицом к хафии-приманке. Рядом со снайпером валялись две пустые обоймы, а сам он надежно укрылся в расщелине.

До него было около тридцати футов. Эль-Тикхейми взял револьвер обеими руками и прицелился в середину спины. Потом он передумал, сместил мушку, затаил дыхание и плавно нажал на спусковой крючок. Револьвер дернулся у него в руках.

Пуля вошла снайперу в правое плечо, раздробив кость. Ружье отбросило в сторону, оно звякнуло о скалу и упало в песок. Снайпер смотрел, как падает его оружие, а эль-Тикхейми смотрел на неудачливого снайпера. Наконец тот обернулся. Из раны на плече струилась кровь, и мужчина пытался зажать ее рукой.

— Не повезло тебе, — сочувственно проговорил эль-Тикхейми. Снайпер не ответил. На лице его застыло угрюмое выражение, а взгляд был устремлен в землю. Он старался стоять прямо, словно пленник, пытающийся храбро встретить казнь.

— Не повезло, — повторил эль-Тикхейми. — Знаешь, что тебя ждет за попытку убийства? Самое меньшее двадцать лет тюрьмы.

Мужчина первый раз посмотрел на эль-Тикхейми. На лице у него отразился слабый проблеск надежды.

— Ты хочешь сдать меня в полицию?

— Конечно, — сказал эль-Тикхейми. — А что мне еще с тобой делать?

— О боже! — простонал мужчина. — Я глубоко сожалею, что пытался убить тебя!

— Еще бы, — согласился эль-Тикхейми. — Теперь-то ты об этом сожалеешь.

— Да, да! — воскликнул снайпер. — Но откуда мне было знать, что ты за человек? Откуда мне было знать, что ты — искуснейший из искусных, опаснейший боец, тень, скользящая над землей?

— Ты тоже неплох, — сказал эль-Тикхейми. — Но зачем тебе понадобилось убивать меня? Ты меня ненавидишь?

— У меня нет ненависти к тебе! — воскликнул мужчина. — Я даже не знаю тебя! Меня наняли, господин! Меня нанял один человек — груда навоза в тюрбане. Он дал мне много денег, пообещал заплатить еще больше и сказал, что убить тебя легче, чем прихлопнуть муху! Господин, моя жизнь в твоих руках, но если ты дашь мне возможность, я убью этого человека…

— Как его зовут? — спросил эль-Тикхейми.

— Его имя Сагар, он живет в Атбаре. Он сказал, что хочет отомстить тебе. Но я знаю, что он — лишь уста своего хозяина, Мустафы ибн-Харита.

— Я тоже это знаю, — согласился эль-Тикхейми. — Это всем известно.

— Господин, позволь мне убить Харита для тебя!

— Это очень заманчивое предложение. Но убить Харита потруднее, чем прихлопнуть муху.

— Я сделаю это! — воскликнул снайпер. — Клянусь Аллахом, я могу убить Харита, и клянусь, я это сделаю! Господин, я клянусь своей надеждой на райское блаженство!

— Ты клянешься очень убедительно, — сказал эль-Тикхейми. — И мне кажется, что ты, несмотря на свою неуклюжесть, кое-что понимаешь в убийстве. Я думаю, ты был полицейским.

— Как ты догадался? Ты прав, я действительно был полицейским, и я разбираюсь в убийствах.

— Ты сам не из Судана?

— Нет, господин. Я родился в Египте, в Бени-Суэйфе, и учился в полицейской академии в Каире. Потом меня направили в тайную полицию, и я дослужился до сержанта, но когда короля Фарука свергли, мне пришлось покинуть страну.

— Режимы возвышаются, потом гибнут, — прокомментировал услышанное эль-Тикхейми. — Тайная полиция? Тогда ты должен быть привычен к револьверу.

— Нет, господин, — гордо заявил снайпер. — Да, мы действительно носили револьверы, но нашим настоящим оружием были «шмайсеры» или «стейны». Я очень хорошо стреляю из автомата.

— Я так и думал, — сказал эль-Тикхейми, — но мне хотелось убедиться. Ты стрелял из ружья, как автоматчик, а теперь умрешь, как автоматчик.

— Господин, не надо, умоляю…

Эль-Тикхейми выстрелил снайперу в лицо, но тот упал на колени, и пуля просвистела у него над головой. Эль-Тикхейми выстрелил снова, и на этот раз попал снайперу в левый глаз.

Потом он перезарядил револьвер и спрятал его за пазуху. Раненое бедро жутко болело, плоть вокруг раны покраснела, и до нее невозможно было дотронуться. Неужели так быстро началось воспаление? Нет, не может быть. У него бывали раны и похуже этой, и ни одна из них не воспалялась так быстро. Но если огнестрельную рану не лечить, вполне может развиться гангрена. Нужно немедленно показаться врачу. Но теперь Харит, эта хитрая лиса, ускользнет от него. Харит! Нет, но какого ума человек! Как любовно и заботливо он разработал эту засаду: снайпер, спрятанный в пустыне, дружеская прогулка по городу и, наконец, этот помощник, который прибежал так, словно его убивали, и разразился лживыми воплями о сбежавших хаджи. У Харита появилась уважительная причина вернуться в Саллум, а снайперу это указало на жертву.

Эль-Тикхейми восхищался Харитом. Такой план не оставлял врагу ни единого шанса. Лишь слабость непосредственного исполнителя помешала ему осуществиться. Возможно, этот снайпер действительно хорошо умел стрелять из автомата по безоружной толпе, но настоящий боец ему оказался не по зубам.

А теперь — если будет на то воля Аллаха — он, эль-Тикхейми, положит конец затянувшейся игре с Харитом. Эль-Тикхейми повернулся и побрел через скалы к городу.

Не только Харит умел составлять хитроумные планы. У эль-Тикхейми тоже было кое-что в запасе, но снайпер его задержал. Теперь каждый час и каждая миля могли оказаться решающими. Нельзя задерживаться даже для посещения врача. Ране придется подождать. Наверняка с ней все будет в порядке. Но даже если не будет, если все-таки начнется нагноение, ей все равно придется подождать.

Глава 5

Было девятнадцатое августа 1952 года, девятый день Дха'л-Хиджа. Харит стоял на главной пристани Суакина и наблюдал, как его помощники загоняют паломников на борт дхоу, которая должна была переправить их через Красное море. Он был раздражен и обеспокоен. Ему казалось, что какой-то злой дух мешает всем его планам и помогает его врагам. Агенты в Саллуме и Порт-Судане не смогли сообщить ничего связного.

Европейцы прибыли в Порт-Судан и в тот же день покинули его. Они взяли билеты на сухогруз, идущий по маршруту Джидда-Ходейда-Аден. Один из этой четверки был секретным агентом, но никто из них не остался в Порт-Судане, и предпринять что-нибудь против них прямо сейчас не представлялось возможным. Придется ждать встречи с Дэйном в Аравии.

Еще хуже была новость, что эль-Тикхейми избежал гибели. Хотя он и был ранен, но все же сумел убить нападавшего. Теперь, как сообщалось, он прибыл в Порт-Судан. Он вошел в город, но потом агенты Харита потеряли его след. Где он теперь? Отправился на север, в Мухаммад-Квол? Сидит в Порт-Судане и поджидает возвращения Харита? Или переправился в Аравию и собирает своих людей для налета?

Сказать было трудно. Но и Дэйн, и эль-Тикхейми находились где-то рядом, незримые и быстрые как ветер. Они шли путями, которые он не мог знать, и выполняли планы, которым он не мог помешать.

Харит мрачно смотрел, как паломники садятся на дхоу. Это было двухмачтовое океанское судно из Кувейта водоизмещением двести тонн. Оно было слишком велико, чтобы подойти к пристани, и потому паломников перевозили на лодках. Большая их часть уже находилась на борту, а скоро и сам Харит отправится туда же. Неожиданно Харит подумал: а почему бы ему не остаться в безопасной Африке? Пускай паломников забирает тот, кто захочет, а он подастся куда-нибудь подальше, в Момбасу или в Занзибар, в Могадишо или в Дар-эс-Салам. Его постигла злая судьба, а сражаться с судьбой не под силу никому. А что касается торговцев из Мекки — пускай сами ищут себе рабов.

Неожиданно Харит понял, в чем тут дело, почему его враги сильны, а он слаб. Они были свободны, а он — нет. Он стал консервативным преуспевающим старым торговцем. Ему было необходимо отправляться в долгий путь, собирать паломников в определенном месте и в определенное время. А его враги ничем не были связаны. Дэйн спокойно мог просидеть два месяца на Тенерифе лишь для того, чтобы дождаться, пока паломники Западной Африки двинутся в путь. Эль-Тикхейми вообще мог идти, когда и куда пожелает. Они были свободны, как молодые леопарды, а он, Харит, за прошедшие годы превратился из налетчика в торговца. Теперь против него можно использовать все хитрости налетчиков. Ему не стоит покидать Африку.

Но, едва подумав об этом, Харит покачал головой. Остаться в Африке? Ради чего? И с чем? Он останется нищим, потеряет результаты труда всей жизни. И что тогда? Идти работать помощником лавочника или подмастерьем при мяснике? О Аллах, никогда!

Харит направился к поджидающей у причала лодке. Он напомнил себе, что последнее слово еще не сказано. Да, он не убил своих врагов, но и его враги пока что не убили его. У них есть какие-то планы, но и у него они есть. Свободных налетчиков тоже можно убить, несмотря на всю их силу и хитрость. Нужно только вспомнить старые навыки.

Харит ступил на палубу дхоу. Последние из паломников уже погрузились. Над шумом, производимым четырьмя сотнями людей, разносились пронзительные команды капитана. Харит поднялся на капитанский мостик. Отсюда он мог наблюдать, как матросы поднимают якорь и ставят паруса. Рулевой повернул штурвал, и дхоу двинулась на северо-восток.

Час спустя африканский берег превратился в расплывчатую коричнево-зеленую полоску. Команда дхоу навела на судне некое подобие порядка, и паломников водворили в трюм. Капитан отправился в свою каюту. Харит немного подождал, потом последовал за ним.

В маленькой каюте пахло рыбьим жиром и специями. Капитан был невысоким худощавым кувейтцем средних лет. Он водрузил на нос очки и просматривал свою бухгалтерскую книгу.

— Приветствую тебя, Мустафа ибн-Харит, — сказал капитан. — Я почти закончил разбираться с этими проклятыми счетами. Сейчас я прикажу коку приготовить нам кофе.

— Что, счета не в порядке?

— Все, что касается кораблей, не может быть в порядке.

И капитан ударился в пояснения, хотя и был уверен, что никакая сухопутная крыса не в силах понять его несчастье. В начале года он с северо-восточным муссоном поплыл в Мукаллу и частично загрузил судно специями, топленым буйволиным маслом, одеждой из хлопчатобумажных тканей и японскими игрушками. Он намеревался также взять большую партию хадрамаутского меда для одного покупателя из Могадишо. Но приличного меда не было, и прибыльный заказ пропал. Следующая неприятность поджидала его в Могадишо. Торговля была плохой, и он едва оправдал расходы на длительное плавание. Когда он кое-как отделался от груза, он загрузил корабль древесиной мангрового дерева, взял пассажиров-паломников и поплыл в Джидду. Но севернее островов Дахлак его таранил какой-то пьяный кретин на персидской дхоу, сломал ему мачту и продырявил борт выше ватерлинии. Капитан ухитрился кое-как довести судно в Суакин и угробил два месяца на ремонт. За это время установился юго-западный ветер, который принес с собой плохую погоду и яростные штормы и похоронил надежду капитана на быстрое возвращение в Кувейт. Команда была недовольна, а владельцы судна будут довольны еще меньше. Его весь год преследуют неудачи, а ведь год еще не закончился.

— Тебе действительно очень не повезло, — сочувственно произнес Харит.

— О Аллах, еще бы! И кто знает, что случится дальше?

— Возможно, я могу тебе подсказать, — сказал Харит.

Капитан снял очки и исподлобья взглянул на Харита.

— Что ты имеешь в виду?

— Твое следующее несчастье, капитан, заключается в том, что вместо Лита тебе придется плыть в Дауку.

— Но ты нанял меня для плавания в Лит.

— Я передумал.

Капитан яростно затряс головой:

— Даука — опасный порт! Вокруг нее полно отмелей и коралловых рифов. Я свой корабль туда не поведу.

— Поведешь, — сказал Харит. — Я говорю, что ты должен это сделать.

— Ты нанимал меня плыть в Лит! — возмутился капитан. — Я бы никогда не согласился принять заказ, если бы речь шла о Дауке! Чтобы войти в этот порт, тебе нужна маленькая лодка, а не океанское судно!

— И все-таки ты повезешь меня в Дауку. — Харит запустил руку за пазуху и вытащил пистолет.

Капитан удивленно посмотрел на пистолет и воскликнул:

— Харит, ты сошел с ума!

— Нет, — возразил Харит. — Просто мне необходимо пересмотреть мои планы. У меня есть уважительные причины не высаживаться в этом году в Лите. Ты должен отвезти меня в Дауку.

Казалось, пистолет скорее рассердил капитана, чем напугал.

— Должен? А не то ты меня убьешь?

— Да.

— А кто поведет корабль?

— Твой помощник.

— Мой помощник — сын владельца корабля и полный идиот. Он не знает даже порты Персидского залива — о здешних я вообще не говорю. Он никогда не сможет провести корабль в Дауку. Он разобьет его о рифы. Твои паломники смогут проплыть пару миль до берега? Тебе известно, что в Красном море акул больше, чем в любом другом море мира?

— Мне ничего не известно об акулах, — сказал Харит. — Я только знаю, что Даука — это порт в ста милях от Лита и что мне нужно туда.

— Ты не доберешься туда живым, — сказал капитан.

— Я думаю, ты сможешь доставить меня туда в целости и сохранности, — сказал Харит. — Если же ты откажешься, я убью тебя и прикажу твоему помощнику вести корабль. У меня нет выхода. Что ты предпочтешь, капитан?

Капитан бросил на Харита яростный взгляд.

— Ты рассчитываешь, что я соглашусь и что Аллах позволит мне войти в Дауку, а потом ты меня убьешь, как только будет брошен якорь?

— Клянусь Аллахом, я не собираюсь тебя убивать, — торжественно произнес Харит. — Я щедро вознагражу тебя.

Капитан недоверчиво покачал головой.

— Ты слышал обо мне? — спросил Харит.

— Слышал, — неохотно произнес капитан.

— Тогда ты должен знать, что я не убиваю тех, кто выполняет мои просьбы. Я награждаю тех, кто приходит мне на помощь в час нужды. Ты слыхал об этом?

— Да, я слыхал подобные разговоры. Но почему бы тебе не направиться в Лит или Джидду? Если даже я высажу тебя в Лите, как ты доставишь своих паломников в Мекку к назначенному дню?

— У меня есть на то важные причины, — сказал Харит. — А что касается моих паломников, то не беспокойся, они попадут в Мекку в должное время.

— Если ты не выполнишь их ожиданий, у тебя возникнут неприятности.

— Это будут мои неприятности, а не твои. Ну так что ты решил, капитан?

— Я попытаюсь доставить тебя в Дауку, — скачал капитан. — Но, клянусь Аллахом, я не знаю, может ли мой корабль там пройти. Проход через рифы очень опасен, а у моего корабля низкая осадка.

— Я верю в твое искусство, — сказал Харит. — Я верю, что ты способен найти безопасный проход в порт.

Капитан пожал плечами:

— Все в руках Аллаха.

— Это правда. Но, капитан, мне нужно сказать кое-что еще.

— Говори.

— Мои помощники хорошо вооружены, и они начеку. Твои матросы не смогут застать их врасплох. И мои помощники знают Дауку не хуже меня. Если ты откажешься от своих слов и приведешь корабль в Джидду или Лит, они убьют тебя.

— Ну что ж! — воскликнул капитан. — Ты умный человек, Мустафа ибн-Харит, и ты прекрасно все продумал. Но не смей больше угрожать мне, если ты хочешь, чтобы этот несчастный корабль доставил тебя хоть куда-нибудь!

— Что ты, больше никаких угроз, — заверил его Харит. — Все уже сказано. Только если твои матросы…

— Мои матросы будут делать то, что я им скажу, — перебил его капитан. — Если будет нужно, они пойдут за мной и на коралловый риф, где, возможно, мы все и останемся. Пошли, послушаешь, как я передам твое безумное приказание рулевому.

Харит спрятал пистолет и пошел следом за капитаном. Рассеянные по палубе помощники торговца смотрели и выжидали. Харит улыбнулся и подал знак, что все в порядке. Потом он поднялся на капитанский мостик.

— Курс на Дауку, — приказал капитан рулевому. — И не пялься на меня так, обезьяна.

Рулевой был сомалийцем.

— На Дауку? — переспросил он. — Но, капитан, там же рифы…

— Заткнись, ублюдок недоношенный! — рявкнул капитан. — Я проплавал двадцать лет не за тем, чтобы каждый сопляк лез ко мне со своими поучениями! Может, тебя посетил ангел и теперь ты знаешь порты и рифы Аравии лучше меня? Курс на Дауку, идиот!

Рулевой с непроницаемым лицом повернул штурвал. Капитан смотрел, несколько успокоившись после устроенной рулевому выволочки.

Дхоу повернула чуть восточнее. Некоторых матросов это заинтересовало, но капитан прикрикнул и на них, и они вернулись к работе. Паломники ничего не заметили.

Харит посмотрел на подернутую легкой рябью поверхность моря. Рядом с кораблем вода была темно-синей, на гребнях волн плясали солнечные блики. Вдали же море напоминало расплавленное серебро и незаметно переходило в серебряно-белое небо. Где-то за этим сиянием лежала Аравия. За потоками серебра и золота прятались ее черные утесы.

Харит почувствовал покой и умиротворение. Он плыл к своей судьбе, предначертанной Аллахом. Он так же, как и все прочие люди, не мог знать, какую судьбу предопределил ему Аллах. Это оставалось тайной, но в этой тайне крылась надежда.

22 августа 1952 года, Даука; двенадцатый день Дха'л-Хиджа

Глава 1

Под выцветшим от жары белесым утренним небом паломники высадились на потрепанный временем каменный причал Дауки. Теперь помощники Харита открыто шли с оружием. Паломникам они сказали, что это необходимо на случай возможного налета. Паломники возражать не стали. Ни у одного из них оружия не было. Они доверяли Хариту во время тысячемильного пути через Африку и через красное море, доверяли ему и сейчас, но все-таки вид пистолетов внушал им беспокойство.

В начале путешествия Чад и Судан казались им самыми диковинными и непонятными местами, которые только можно вообразить. И только сейчас, в Аравии, паломники осознали всю глубину своего заблуждения. Аравия была неизмеримо более чужой и угрожающей, чем любые земли, виденные ими до сих пор. И теперь, вместо того чтобы говорить о своих деревнях в Нигерии, Камеруне или Конго, хаджи принялись говорить о самой Африке. Когда они ступили на святую и чуждую землю Аравии, весь покинутый континент стал казаться им хорошо знакомым, близким и дорогим.

Стоя на пристани Дауки, хаджи шепотом переговаривались между собой. Но они не говорили о страхе, который внушало им оружие. Они слишком многим рисковали, слишком далеко заехали и слишком сильно доверились Хариту, чтобы теперь позволить себе терзаться дурными предчувствиями при виде нескольких пистолетов. Они не хотели облекать свой страх в слова. Они не могли поверить, что Харит способен оказаться предателем и обмануть их. И потому каждый из паломников подавлял свой страх и пытался убедить себя, что все в порядке.

* * *

Дхоу приблизилась к берегу на закате предыдущего дня. Она бросила якорь примерно в миле от берега, а с первыми лучами солнца двинулась дальше. Капитан то молился, то проклинал свой путь через песчаные отмели и коралловые рифы, при каждом повороте умирая от страха за корабль. На носу и на мачте сидели впередсмотрящие. Они всматривались в прозрачную воду и выкрикивали предупреждения, завидев темнеющий риф или мель. Капитан с рыданиями уворачивался то от опасности по правому борту, то от беды по левому. Дважды дхоу задевала корпусом за риф, и капитан скрежетал зубами. Потом дхоу каким-то чудом проскользнула в маленький, но глубоководный порт Дауки. Когда корабль причалил, капитан удалился в свою каюту в состоянии нервного возбуждения.

Через некоторое время капитан осознал, какое великое и замечательное деяние он совершил. Единственный из капитанов всего мира, он сумел провести в Дауку океанское судно. Все ориентиры запутанного маршрута накрепко запечатлелись в его памяти — и он единственный владел этим знанием! В настоящий момент оно не имело практической ценности, но зато подтверждало кое-что, о чем он давно догадывался: он — самый лучший и искусный капитан в мире.

Обдумав это, капитан вернулся на палубу и понаблюдал за высадкой последних хаджи. Когда Харит принес ему обещанное вознаграждение, капитан лишь покачал головой.

— Не нужно, — сказал он Хариту. — Честно говоря, для меня не было разницы, куда тебя доставить. Джидда, Лит, Даука или Аль-Квинфича — я могу ввести мой корабль в любой порт, куда только пожелаю. Мне безразлично, большой это порт или маленький. Я только хочу заранее знать, куда плыть — чтоб не беспокоить владельцев судна.

Харит продолжал настаивать, а капитан, сияя от гордости, отказывался дольше, чем того требовали приличия. Наконец он взял деньги со словами:

— Я принимаю это лишь для того, чтобы доставить тебе удовольствие. Но опытному капитану безразлично, в каком порту причаливать.

Харит поблагодарил капитана и рассыпался в похвалах его искусству. Потом он спустился на причал и присоединился к хаджи.

* * *

Под понукания помощников Харита паломники построились в колонну по четверо. Помощники встали по бокам колонны, а один — сзади. Харит прошел в голову колонны и сказал паломникам, что на окраине их ждут грузовики. Откуда-то появились несколько горожан. Неподалеку остановились два саудовских солдата. На них были белые одеяния, перехваченные нарядными кожаными поясами. Через правое плечо перекинуты ружья. Оба солдата были с непокрытыми головами, и оба носили солнечные очки, такие, какие бывают у американских военных летчиков. Когда хаджи проходили мимо, солдаты усмехались.

Харит повел паломников на главную улицу Дауки. Улица резко шла под уклон. Город был стиснут между узким побережьем и отвесными гранитными скалами Джабал-Хиджаза. По обе стороны улицы выстроились каменные дома. Их сложенные из грубого камня стены намекали на невероятное постоянство. Но это ощущение постоянства было лишь иллюзией; натыканные вплотную дома опирались друг на друга в поисках поддержки, сцеплялись в отчаянной попытке удержаться и не сползти по крутой, изрезанной глубокими колеями дороге прямо в море. Узкие черные оконные проемы бесстрастно наблюдали, как паломники сражаются с крутым подъемом.

Взобравшись на склон, они оказались на перекрестке. В тени дома отдыхали еще несколько саудовских солдат. В пятидесяти футах от перекрестка возвышалось каменное здание караулки. Харит повел паломников к нему.

Он знал, что наибольшая опасность миновала. Если бы эль-Тикхейми хотел устроить на него засаду, он сделал бы это на узкой, карабкающейся вверх улочке. Харит прикинул, как бы это можно было устроить при условии, что он окружен паломниками и вооруженными помощниками и что сам он тоже вооружен и держится настороже. Впрочем, он знал, что против по-настоящему хорошо подготовленной засады не помогает ничего.

Теперь опасное место осталось позади. Он в безопасности. А завтра вся эта толпа хаджи больше не будет висеть у него на шее. Завтра он сможет отправиться, куда пожелает. Все его обещания будут выполнены, все долги уплачены. Завтра он будет свободен, забудет про льстивых торговцев из Мекки и займется эль-Тикхейми.

Та узкая улочка давала шанс эль-Тикхейми. Но на что рассчитывал Дэйн? Неужели у него хватило глупости полагать, что христианин может арестовать мусульманина в Саудовской Аравии? Нет, этот человек не может быть глупцом. Возможно, Дэйн остался в Африке ожидать возвращения Харита. Но тогда он не сможет ничего доказать европейскому суду.

Входя в караульное помещение, Харит спрятал пистолет под одежду. Теперь все пойдет накатанным путем. Солдаты проверят его документы, потом потребуют документы паломников. Но у паломников никаких документов нет; они въехали в Саудовскую Аравию нелегально. Солдаты их арестуют, а судья назначит штраф. Когда они не смогут заплатить, судья объявит, что отныне они лишаются всех прав и привилегий. По законам Саудовской Аравии нелегальных иммигрантов следует продать в рабство, чтобы оплатить судебные издержки. Харит заплатит за них штраф и станет их первым владельцем. Потом он возьмет эскорт из солдат и отвезет рабов в Эр-Рийяд или в Мекку, в зависимости от того, где в этом году лучше спрос. Но сперва ему следует выполнить то, что он обещал торговцам из Мекки — отдать им лучших девушек и молодых юношей.

В караулке один из солдат взял документы Харита, изучил их, пожал плечами и передал другому солдату. Харит знал, чего они ждут. Он полез в кошелек и достал четыре серебряные монеты — в подарок. Первый солдат вышел из караулки.

Харит раскрыл ладонь, показывая блеск серебра, и собрался произнести любезную речь. Но прежде чем он открыл рот, оставшийся в караулке солдат повернулся, и Харит увидел его лицо. Это был Эчеверрья, невысокий молчаливый парагваец.

Харит потянулся за пистолетом. Он уже почти достал его, когда второй солдат ударил его прикладом ружья по руке. Пистолет упал в пыль. Харит бросился за ним. Приклад обрушился ему на загривок. Харит упал, извиваясь, как червяк, но не оставил своих попыток дотянуться до пистолета. Солдат пинком отшвырнул пистолет прочь и засмеялся, глядя, как Харит пытается подползти к нему. Солдат позволил торговцу приблизиться к пистолету на фут, потом снова огрел Харита прикладом по загривку. Харит рухнул лицом в пыль. Солдат подождал, не продолжится ли развлечение, но Харит не шевелился. Солдат наклонился и подобрал пистолет.

Глава 2

Придя в сознание, Харит обнаружил, что находится в маленькой полутемной хижине. У него ныл затылок и болел позвоночник. Но сейчас Хариту было не до того. Он пытался понять, что же произошло, как и почему.

Подняв голову, он увидел, что в углу хижины сидит парагвайский капитан и держит на коленях пистолет. Эчеверрья крикнул кому-то в дверной проем:

— Он пришел в себя!

— Это вы — агент полиции Дэйн? — спросил по-арабски Харит.

— Нет, конечно, — ответил Эчеверрья. — Вы знаете меня под моим настоящим именем.

— Значит, вы из Южной Америки?

— Да.

— Но вы говорите по-арабски. Сейчас вы даже выглядите, как араб.

— Моя мать была сирийкой, — сказал Эчеверрья.

— Это недоступно моему пониманию, — пробормотал Харит.

— Ничего, скоро вы все поймете, — пообещал Эчеверрья.

Дверь в хижину открылась, и вошел полковник Рибейра. Он кивнул Эчеверрье и посмотрел на Харита.

— Это вы — Дэйн, — сказал Харит, потом повторил то же самое по-французски.

— Совершенно верно. Я — Стивен Дэйн.

— Мы еще в Аравии?

— Мы находимся рядом с Даукой. Вы были без сознания около получаса.

— Я не нарушил ни одного аравийского закона, — сказал Харит.

— В самом деле?

— Да. Во всяком случае, власти Саудовской Аравии не предъявляли мне никакого обвинения.

— Нам об этом известно, — сказал Эчеверрья.

— Значит, вы собираетесь вывезти меня обратно в Африку?

— Нет, — ответил Дэйн.

Харит немного помолчал. Ему не хотелось вот так в лоб спрашивать, что они собираются с ним делать. Он и так мог догадаться, каким будет ответ. Они позволят ему остаться в Аравии, только вгонят пулю в затылок. Но, придя к такому выводу, Харит тут же усомнился в нем. Если его хотели убить, почему они не сделали этого до сих пор? Ответ мог быть только один: прежде чем убивать, они хотели его допросить.

— Полагаю, вы хотите узнать имена моих деловых партнеров, — сказал Харит.

— Мы их уже знаем, — ответил Дэйн.

— Тогда что вас интересует?

— Ничего.

Харит недоумевал. Если они не собираются его допрашивать, то почему он все еще жив? Для чего его держат? Все стало бы ясно, если бы он спросил, что с ним собираются делать. Но Харит пока что не хотел задавать этот вопрос. Сперва следовало выяснить кое-что другое.

— Как вы сумели схватить меня здесь, в Аравии? Откуда вы знали, в каком порту я высажусь? Как вы смогли заручиться поддержкой саудовских солдат? И что с другими европейцами — они тоже в этом участвовали? Скажите мне, какую ошибку я допустил.

— Вы слишком торопитесь, — заметил Дэйн. — Я не могу ответить на все эти вопросы одной фразой.

— Тогда сначала скажите мне, в чем я ошибся.

— Вы не допустили никакой ошибки, — сказал Дэйн, — не считая того, что продолжали делать то, что делали.

— Я думал об этом, — сказал Харит. — Мне следовало остановиться раньше. Но это величайшая из человеческих слабостей — неумение остановиться вовремя. Я продолжал заниматься своими делами, а вы составили план против меня. Что это был за план?

— Ничего особо сложного, — ответил Дэйн. — Когда я взялся за это задание, я прочитал все, что смог найти о работорговле и о здешнем законодательстве. Я понял, как хитроумно организована ваша деятельность и как трудно ей помешать. Честно говоря, сперва я не хотел браться за это дело. Я считал, что это вопрос политический, а не уголовный. Но потом я все-таки взялся за него. В Вашингтон поступило несколько раздутых рапортов о вашей особе, и мне приказали заняться вами, не жалея ни средств, ни усилий, и остановить вас любым доступным мне способом.

— Да, вы действительно не жалели средств, — сказал Харит. — Прежде чем приступить к работе, вы два месяца отдыхали на Тенерифе.

— Строго говоря, я там не отдыхал, — возразил Дэйн. — Во-первых, я ждал начала хаджа. А во-вторых, учил испанский язык.

На лице Харита промелькнуло удивление. Потом торговец расхохотался:

— Испанский язык! Вы готовились к роли полковника Рибейры!

— Некоторая маскировка казалась мне необходимой, — сказал Дэйн. — В частности, потому, что я слышал о судьбе других полицейских агентов, следивших за вами.

— Да, маскировка была необходима, — признал Харит. — И все-таки я должен был вас вычислить. Я знал от Прокопулоса, что вы улетели на Тенерифе. Там говорят по-испански; а потом в Форт-Лами появились два господина, говорящие по-испански. Я должен был догадаться, но мне просто в голову не пришло, что агентов может быть двое.

— Я обратился за помощью к капитану Эчеверрье, — сказал Дэйн. — Я знал, что он владеет арабским языком, тогда как я им не владею. Также я знал его как опытного офицера полиции. И, что самое важное, мы с Эчеверрьей служили друг другу телохранителями. Нам хотелось избежать неприятностей того рода, что произошла с ван Хаарнином и чуть не произошла с Мак-Кью.

— Действительно, вы всегда держались рядом, — пробормотал Харит. — Но полицейский с телохранителем — это же смешно.

— Очень смешно, — кивнул Эчеверрья. — Но необходимо.

— Согласен, — сказал Харит и на некоторое время задумался. — Я знал от Прокопулоса, что Дэйн встречался ночью на пляже с каким-то человеком. Это были вы, капитан?

Эчеверрья снова кивнул.

— И вы улетели в Кейптаун, чтобы позже присоединиться к Дэйну?

— Нет, — сказал Дэйн. — Эчеверрья отправился в Кейптаун по другой причине. Он пробыл там только один день, после чего присоединился ко мне в Дакаре.

— Ну что ж, — вздохнул Харит. — А теперь расскажите мне о других европейцах.

— О них нечего рассказывать. Я никогда прежде с ними не встречался. Насколько я понимаю, им ничего не известно об этом деле. У ван Хаарнина и Отта были свои проблемы, но нам это было только на руку.

— Если бы европейцев было меньше, все могло бы обернуться совсем иначе.

Дэйн покачал головой:

— Я связался с французскими властями еще до приезда в Форт-Лами. Если бы там не оказалось достаточного количества настоящих путешественников, направляющихся в Хартум и восточнее, мне пришлось бы кого-нибудь нанять, чтобы запутать вас. Я, собственно, на это и рассчитывал.

— О господи! Вы очень свободно обращаетесь с правительственными деньгами! — воскликнул Харит.

— Вы говорите, словно налогоплательщик, — хмыкнул Дэйн. — Но вы правы. Я не слишком церемонюсь с чужими деньгами. Мое правительство поручило мне работу. И все, что я потратил, я потратил на службе у правительства.

— Хорошо сказано, — произнес Харит. — Не хотел бы я быть вашим работодателем. Но, наверное, американское правительство знает, что делает. А теперь расскажите мне остальное.

— Думаю, в основном вам и так это известно, — сказал Дэйн. — Французские власти помогли мне, задержав ваш отъезд. Из-за этого у вас осталось времени в обрез. Мы с Эчеверрьей сопровождали вас, чтобы быть уверенными, что вы не свернете куда-нибудь в Эфиопию или Эритрею. Не то чтобы мы этого от вас ожидали, а так, на всякий случай. Кроме того, наше постоянное присутствие должно было действовать вам на нервы. Мы не хотели, чтобы вы могли спокойно все обдумать, Харит.

— Мне не нужны были вы, чтобы сбивать меня с толку, — сказал Харит. — Для этого у меня был господин Прокопулос.

— Прокопулос поработал для вас лучше, чем вы считаете, — возразил Дэйн. — Когда мы прибыли в Форт-Лами, он оказался для нас неучтенным фактором. Мы проследили его обратно до Эль-Джезиры. После этого стало очевидно, что часть нашего плана раскрыта, но мы не знали, насколько много ему известно. Некоторое время мы даже считали, что весь наш замысел провалился. Нам повезло, что вы не очень доверяли Прокопулосу.

— Он был для меня таким же неучтенным фактором, как для вас, — мрачно сказал Харит. — Он отчасти понял ваш план, но знал он недостаточно. Почему вы тянули с его арестом до Хартума?

— Я не имею никакого отношения к его аресту, — сказал Дэйн. — Для меня это оказалось не меньшей неожиданностью, чем для вас.

Харит недоверчиво пожал плечами:

— Ну, неважно. А откуда вы узнали, что я высажусь именно здесь?

— Я этого не знал, но мог предполагать. Я был на дхоу, которая следовала за вами несколько миль вдоль берега. Капитан проследил ваш курс. Он вел прямо сюда. Конечно, курс можно было и изменить, так что я прикинул, куда еще вы могли направиться. Джидда отпадала. Это лучший порт на всем побережье, но там слишком много европейцев и слишком много мусульман — не арабов. Джидда не используется работорговцами в качестве порта еще с конца Второй мировой.

— Это так. Но как насчет других портов от Хиджаса до Тихамы? Как насчет Йемена и Хадрамаута? Побережье Аравии тянется на тысячу миль.

— Больше, чем на тысячу, — поправил его Дэйн. — Но у вас был ограниченный выбор. Сперва я отбросил все порты севернее Джидды. Ближайший из них, в который может войти океанское судно — это Айюна, а до нее от Суакина семьсот миль. Кроме того, сейчас в Красном море господствуют неблагоприятные ветры. Чтобы добраться до Айюны, вам потребовалось бы несколько недель тяжелого плавания. Я подумал, что этого вы делать не станете.

— А южные порты?

— Это было уже посложнее, — согласился Дэйн. — Но здесь я тоже произвел некоторый отбор. От Дауки до Мекки по суше около ста пятидесяти миль. Если бы вы забрались слишком далеко на юг, в Ходейду, вам пришлось бы по дороге к Мекке проделать лишние три сотни миль — то есть вместе четыреста пятьдесят миль. А для ваших плохих дорог это немалое расстояние. По той же причине я отбросил Йемен и сосредоточил свое внимание на побережье между Литом и Квизаном. Здесь на двести пятьдесят миль береговой линии приходится всего четыре порта, пригодных для океанского судна. Это Лит, Даука, Аль-Квинфича и Квизан. Я послал своих людей во все четыре порта. Но на самом деле я рассчитывал только на два места: на Лит и Дауку.

— Так оно и вышло. Вы были правы, — признал Харит. — Но что, если бы я совершил что-нибудь непредсказуемое? Если бы я поплыл в Ходейду или вокруг Хадрамаута в Мукаллу или Рийян?

— Тогда бы я вас не поймал, — пожал плечами Дэйн. — По крайней мере, в этом году. Но мне повезло, вы пошли предсказуемым путем — в Дауку.

— Я направился сюда, потому что не верил, что вы сможете что-либо сделать со мной в Саудовской Аравии. Мне и сейчас в это не верится. Я не понимаю, как вы заручились поддержкой саудовских солдат — они же все подкуплены.

— Эти люди — вовсе не саудовские солдаты, — сказал Дэйн. — Вы должны были бы знать, Мустафа ибн-Харит, что во время хаджа почти все войска короля Сауда находятся в Джидде, Мекке и Медине. Или вы никогда не совершали хаджа?

— Конечно, совершал! — возмущенно воскликнул Харит. — Давно, правда… Но если это были не саудовские солдаты, то кто тогда?

На порог упала тень. Харит понял, что кто-то слушает их разговор, стоя снаружи. Тень шевельнулась, и человек вошел в хижину.

Харит посмотрел на вошедшего, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Дальнейшие вопросы стали ненужными. Теперь он понял все — но было поздно. Человек прошел на середину хижины.

— Здравствуй, Мустафа ибн-Харит, — сказал он.

— Здравствуй, Салех Мохаммед эль-Тикхейми, — ответил Харит.

Эль-Тикхейми усмехнулся и повернулся к Дэйну и Эчеверрье.

— Друзья, прошу простить меня за задержку. Я получил ваше послание всего два часа назад, а добраться сюда из Лита довольно сложно. Ну как, вы узнали что-нибудь полезное от этой кучи верблюжьего навоза? Вы уже поговорили с ним?

— Мы еще не закончили, — ответил Дэйн.

— Ну что ж, пусть будет так, — сказал эль-Тикхейми. — Но вам следует поторопиться. Все устроено так, как мы и договаривались. Нельзя терять времени.

— Да, хорошо, — отозвался Дэйн и повернулся к Хариту: — Вы хотите еще что-нибудь спросить?

Глава 3

Мгновение Харит молчал. Эль-Тикхейми скалился как волк. Эчеверрья, сидевший в углу с ружьем в руках, напоминал статую, вырезанную из черного дерева. Дэйн стоял прямо и торжественно. Хариту просто не верилось, что это был тот самый человек, который путешествовал вместе с ним по Африке. Полковник Рибейра с его насмешливыми разговорами, с интересом к охоте, с легким намеком на порочность и с безукоризненно аристократическими манерами исчез. На его месте возник незнакомец, называющий себя Дэйном. В этом человеке не было ни легкой общительности Рибейры, ни его бросающихся в глаза мелких недостатков. Возможно, полковник Рибейра — это человек, которым Дэйну хотелось бы быть? «Возможно, — сказал себе Харит. — Возможно».

— Как вы нашли эль-Тикхейми? — наконец спросил он. — Как вы уговорили его сотрудничать?

— Найти его было нетрудно, — сказал Дэйн. — В каждой стране правительственные службы держат досье на известных работорговцев и на тех, кого в этом подозревают. Я просмотрел эти досье и выбрал эль-Тикхейми, поскольку он показался мне умным и честолюбивым человеком, к тому же привыкшим держать слово. Я послал ему телеграмму с Тенерифе. Он согласился встретиться с Эчеверрьей в Кейптауне и выслушать деловое предложение.

— Но что вы могли ему предложить? — спросил Харит. — Что вы могли предложить такого, что удовлетворило бы его честолюбие?

— Я мог предложить ему вас, — ответил Дэйн. — Вас и ваш маршрут через южную Сахару.

Несколько секунд Харит изумленно смотрел на него, потом переспросил:

— Я не ослышался? Вы, агент полиции, отобрали маршрут работорговцев у одного человека, чтобы передать его другому?

— Именно это я ему и пообещал, — сказал Дэйн. — Эль-Тикхейми понравилась эта идея. Ловушка поджидала вас в Аравии еще до того, как вы покинули Форт-Лами. Впрочем, мы не учли возможности покушения, которое произошло в Саллуме.

— Ты вполне мог бы убить меня там, — вмешался в разговор эль-Тикхейми, — если бы у тебя хватило ума нанять мужчину, а не косорукую египетскую обезьяну.

— Я использовал то, что было под рукой, — сказал Харит. — Тебе тоже приходилось так поступать, эль-Тикхейми. — Торговец повернулся к Дэйну. — Я могу понять, почему эль-Тикхейми принял ваше предложение. Как вы и сказали, он умен, честолюбив и пользуется репутацией человека, умеющего держать слово. Но вы, мистер Дэйн… вас я не понимаю.

Дэйн не ответил.

— Вы — слуга закона, — продолжал Харит. — Но для того, чтобы поймать меня, вы заключили союз с другим работорговцем. Это кажется мне невероятным. Может, я ошибаюсь и здесь кроется какая-нибудь хитрость?

— Никаких хитростей, — сказал Дэйн. — Эль-Тикхейми выполнил свое обещание, а я намерен выполнить свое.

— Тогда вы просто отвратительны! — воскликнул Харит. — Вы отреклись от своей присяги закону. Да, вы устранили Харита, которого некоторые считают крупнейшим работорговцем. Но кого вы поставили на его место? Эль-Тикхейми! Умного, честолюбивого, верного своему слову эль-Тикхейми! И что теперь эль-Тикхейми станет делать?

— Может, пнуть эту свинью в рыло? — спросил эль-Тикхейми.

— Не надо, — сказал Дэйн. — Пусть сам ответит на свой вопрос.

— Да, я отвечу, — сказал Харит. — Много лет я проповедовал в Африке, призывая правоверных совершить хадж. Я мирно провозил своих рабов через Африку, избавляя их от голода и невежества, и передавал хозяевам, которые лелеяли их, как родных детей. Но эль-Тикхейми не станет ничего проповедовать. Он будет добывать рабов традиционным способом — налетами. Разве не так, эль-Тикхейми?

Эль-Тикхейми усмехнулся и кивнул.

— Он будет совершать налеты, — продолжал Харит, — и хватать мужчин, женщин и детей, которых можно продать. Он будет убивать стариков, больных и калек и сжигать деревни. Он будет заковывать своих рабов в цепи и гнать их к Красному морю. Он будет двигаться по ночам, а днем прятаться. Он будет идти старыми путями через Сахару, через Ливийскую и Нубийскую пустыни. И сколько же рабов смогут перенести подобное путешествие? Сколько из них останутся в живых к тому времени, как их погрузят на дхоу? Я могу вам сказать, сколько: один из четырех, не больше. А от остальных останутся только скелеты, на которые будут время от времени натыкаться суданские патрули. Вот кого вы поставили на мое место. А теперь скажите мне честно, мистер Дэйн: вы все еще считаете, что сделали хорошее дело?

— Да, — сказал Дэйн. — Я так считаю. Да, вы везли ваших рабов в лучших условиях, но в конце концов они оказывались там же. Вы проповедовали им во имя ислама, побуждали исполнить религиозный долг, а сами порабощали тех, кто вам доверился. Эль-Тикхейми, по крайней мере, не пытается доказать, что он совершает благодеяние по отношению к своим рабам.

— Превосходно! — воскликнул Харит. — Вы ненавидите работорговлю, но при этом заключаете союз с работорговцем!

— Мой выбор был прост, — сказал Дэйн. — Я не могу полностью уничтожить работорговлю. Все, что я мог — убрать одного из двух сотен работорговцев Северной Африки. И я устранил вас, воспользовавшись помощью эль-Тикхейми и передав ему ваш маршрут. Но дал ли я ему хоть что-нибудь на самом деле? С вашим исчезновением он и так захватил бы этот маршрут. А не он, так кто-нибудь другой из этих двух сотен. Пока эта торговля существует, уничтожение одного работорговца создает лишь место для другого. Вопрос лишь в том, кто именно будет занимать это место.

Дэйн замолчал на мгновение, потом продолжил:

— Харит, вы провозили своих хаджи через Африку в соответствии с африканскими законами. Потом в Аравии вы их порабощали, уже в соответствии с аравийскими законами. На мой взгляд, вы — чрезвычайно опасный человек, куда опаснее любого налетчика. Когда страны, граничащие с Сахарой, захотят покончить с работорговлей, они примутся охотиться на эль-Тикхейми, как на дикого зверя. Но что они смогли бы сделать с вами?

— И правда — что? — сказал Харит. — По крайней мере, в одном вы правы: я опаснее, чем эль-Тикхейми.

— Хватит болтовни, — проронил эль-Тикхейми. — Времени больше нет. При всем моем уважении к вам, мистер Дэйн, я все же должен заметить, что вам стоило бы выяснить свои отношения с совестью где-нибудь наедине, а не здесь, при участии Харита.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Дэйн.

— Кроме того, — добавил эль-Тикхейми, — африканская полиция не станет охотиться на меня, как на дикого зверя. Они предпочтут найти себе дело полегче — они знают, что я вооружен и не уклоняюсь от боя. — Он вытащил из-за пояса револьвер и кивнул Хариту: — Пойдем, дорогой мой Мустафа, пойдем со мной.

Харит встал. Эль-Тикхейми подтолкнул его к двери, и Харит медленно двинулся вперед. Проходя мимо Дэйна, он сказал:

— Вы неплохо объяснили все остальное. А как насчет этого? Как это согласуется с американскими законами?

— Никак, — сказал Дэйн. — Но мы сейчас не в Америке, не в Европе и даже не в Африке. А со здешними законами, как мне кажется, все это вполне согласуется.

— Не понимаю, — сказал Харит.

— Сейчас поймешь, — перебил его эль-Тикхейми. — Мистер Дэйн — великий поборник законности. А еще он умеет превосходно торговаться. Он даже уговорил меня отправить твою последнюю группу паломников назад в Африку. А с тобой поступят по справедливости, Мустафа. Давай шевелись!

После того как оба работорговца вышли, Дэйн и Эчеверрья некоторое время сидели молча. Потом Эчеверрья сказал:

— Давай-ка сваливать отсюда.

— А в чем дело?

— Ни в чем. Просто мне кажется, что лучше убраться отсюда, пока этому мяснику ничего не взбрело в голову.

— Эль-Тикхейми выполнит свое обещание, — сказал Дэйн. — Но ты прав — отсюда лучше убраться, и поскорее.

Когда они добрались до порта, люди эль-Тикхейми начали загонять паломников на дхоу. Хаджи шли вяло и неохотно. Если их сейчас вышлют обратно в Африку, они никогда уже не увидят священный город Мекку. Нельзя же всерьез рассчитывать, что найдется еще один такой же великодушный человек, как Мустафа ибн-Харит. Некоторые из паломников хотели остаться, но их со всех сторон окружали люди эль-Тикхейми — толкали паломников, грозили им оружием и вынуждали подняться на борт. Со стороны это напоминало стаю голодных волков, вынужденных охранять овечье стадо.

23 августа 1952 года — 1 июля 1953 года; отдельные дополнения и уточнения

Передав паломников хартумским властям для дальнейшей репатриации, Дэйн свалился с кошмарной дизентерией. Когда он выздоровел, они с Эчеверрьей вылетели в Вашингтон. Впрочем, добрались они туда не скоро, поскольку по дороге сделали остановку в Испании, где и задержались на три месяца. На многочисленные и разнообразные официальные телеграммы Дэйн отвечал, что считает нужным написать отчет, пока он ясно помнит факты. Эчеверрья сообщил своему правительству примерно то же самое. У него в Испании было множество друзей и родственников, и капитану очень хотелось познакомить Дэйна с ними всеми, так что отчет они писали вместе — в Мадриде, Барселоне, Картахене, Малаге, Севилье и Хересе-де-ла-Фронтера поочередно. Когда тон поступающих из Вашингтона телеграмм из раздраженного превратился во взбешенный, Дэйн и Эчеверрья вернулись в Америку.

Эчеверрья провел в Вашингтоне всего несколько дней, после чего улетел в Асунсьон. Дэйну повезло меньше. Как он и опасался, его отчет пришлось перекраивать и переписывать в соответствии со стандартами, принятыми в Центральном разведывательном управлении с 1946 года. Потом его пришлось печатать в трех экземплярах, а потом еще и составлять к нему примечания. После чего Дэйну пришлось предстать перед некоторыми чиновниками из Государственного департамента и изложить им информацию, позднее занесенную в разряд секретной, касающуюся политических перспектив и возможного будущего Чада, Судана и Саудовской Аравии. Дэйн, как опытный правительственный служащий, всего этого терпеть не мог. Но деваться было некуда, и он приготовился к этой беседе, прочитав несколько книг и некоторые документы все того же Государственного департамента о тех странах, о которых ему предстояло беседовать. Государство осталось довольно. Дэйн подал заявление об отпуске и еще одно — с просьбой о переводе на оперативную работу. Просьбу об отпуске отклонили, а заявление о переводе — его назвали временным, как и все прочие переводы Дэйна — удовлетворили. В марте 1953 года Дэйн покинул Вашингтон и вернулся к работе.

Тим Мак-Кью закончил перестройку порта в Джидде, и его перевели на один объект в Верхней Бирме, связанный с контролем над наводнениями. Там он влюбился в девушку-бирманку, получившую европейское образование. Несмотря на сильное противодействие ее семьи, 23 мая 1952 года они поженились.

Мак-Кью повез молодую жену в свадебное путешествие в Японию, а потом обратился в гонконгское отделение своей компании с просьбой о переводе. В июне 1953 года чета Мак-Кью поселилась в Коулуне и занялась ведением домашнего хозяйства.

Майор Харкнесс обнаружил, что жить в протекторате Аден даже интереснее, чем в англо-египетском Судане. К марту 1953 года майор был занят тем, что пытался прекратить небольшую, но упорную трехстороннюю войну между двумя враждующими племенами северного Адена и одним племенем из южного Йемена. Время от времени йеменцы проникали в Аден — эти две страны не имели четко установленной границы — и поддерживали то одно, то другое из здешних племен. Понять, к кому они относятся благосклонно — кроме самих себя, конечно — не представлялось возможным. Точно так же оставалось непонятным, из-за чего воюют йеменцы: ради добычи, ради славы или просто из любви к искусству? Причина вражды вообще оставалась тайной за семью печатями.

Когда дипломатия себя исчерпала, Харкнесс привлек к этому делу войска. Не мудрствуя лукаво, он громил всех участников военных действий. При военном опыте майора и современном вооружении его войск разгром всех трех племен не занял много времени. В последнем сражении, проходившем в горах неподалеку от Вади-Хабауна, Харкнесс получил пулю в грудь. Столичный хирург спас ему жизнь, но в начале июня майор был признан негодным к службе по состоянию здоровья и отправлен в Англию. Харкнесс сохранил извлеченную из его тела пулю — единственный сувенир, оставшийся у него после девяти лет службы за границей.

Полковник Фрэнк Пэррис некоторое время продолжал командовать базой бомбардировщиков в Эль-Джезире. Он приобрел хорошую репутацию у отдела военной разведки в Триполи, поскольку теперь его имя было связано с устранением самого известного работорговца в Северной Африке. Но финансовый отдел относился к майору все так же подозрительно, поскольку вопрос о пропавших грузовиках, нескольких сотнях «спрингфилдов» и нескольких тысячах комплектов обмундирования продолжал оставаться открытым. Пэррис прочел письмена, начертанные на стене, и решил, что служба в армии в мирное время — это не его призвание. И он покинул армию — с почетной отставкой, несколькими медалями и пенсией. Майор вернулся к себе на родину, в Лос-Анджелес, где и открыл магазинчик по продаже подержанных автомобилей. Похоже, он обладал особыми способностями в этой области. По крайней мере, к 1 июля 1953 года его заведение процветало.

В Мерое доктор Эберхардт усердно трудился в составе экспедиции Беккермана. Сотрудники считали его спокойным, надежным человеком, достаточно понимающим юмор, хотя и не обладающим особым воображением. Эберхардта уважали, поскольку на него всегда можно было положиться. Сам Беккерман заявлял, что доктор Эберхардт — человек нетемпераментный. Его слова были опровергнуты в апреле 1953 года, когда доктор Эберхардт получил тяжелейшее нервное расстройство.

Некоторые считали, что во всем виноват климат, другие говорили, что в тихом омуте черти водятся. Но потом кто-то вспомнил, что перед тем, как его постиг упадок сил, доктор Эберхардт прочел свежий археологический отчет. В отчете сообщалось о деятельности молодого канадского археолога по имени Бернс — скорее удачливого, чем опытного. Этот Бернс, ведомый лишь предчувствиями, приехал в суданский город Суакин и обнаружил там, как некогда Шлиман Трою, руины легендарной Добары. Некоторые из сотрудников почувствовали, что именно это открытие и вызвало шок у Эберхардта, они припомнили, что доктор интересовался сабеанскими городами.

Вернувшись в Европу, Эберхардт успешно восстановил свое здоровье и принял предложенное ему место преподавателя в Боннском университете. Он поклялся, что никогда больше не станет заниматься раскопками.

Эль-Тикхейми, не теряя времени, утвердился на старом маршруте Харита. О его дерзких налетах в Верхней Вольте и французском Судане ходили легенды. Не менее прославились его молниеносные нападения на деревни северной Нигерии, Чада и провинции Дарфур. Наконец полиция и армия объединились и разработали план совместных действий. План так и не пригодился, поскольку эль-Тикхейми был убит умным и честолюбивым молодым туарегом из Агадеса, который реорганизовал работорговлю в Сахаре в соответствии со своими представлениями. Полиция и армия начали продумывать новый план, но втайне надеялись, что появится кто-нибудь еще и избавит их от необходимости устраивать засаду на налетчика.

Лесли Гастингс, временно исполняющий обязанности начальника эль-фашерской полиции, продолжал поиски убийцы ван Хаарнина. Компания «Де Бирс» не сообщила ему никаких сведений, а ответы из крупнейших городов Алжира, Туниса, Ливии и Египта не содержали ничего утешительного. Тогда Гастингс перенес внимание на юг, и это принесло немедленные результаты. Занзибарская полиция сообщила о нескольких убийствах, выполненных в той же манере, что и убийство ван Хаарнина. Занзибарцы считали, что это была работа наемного убийцы, профессионала. Наиболее вероятным подозреваемым считался невысокий, рыжий, рябой выходец из Ирака по имени Мохаммед Миджибил. Ордер на его арест был выписан, но так и не пригодился. Миджибила не смогли найти.

В течение нескольких месяцев Гастингс обнаруживал следы Миджибила в архивах полиции Дар-эс-Салама, Момбаши, Энтеббе и Bay. После посещения этих городов Миджибил попал в Эль-Фашер, убил ван Хаарнина и сразу покинул город. След вел в Маракеш, оттуда — в Рабат, где и обрывался. Гастингс так и не сумел выяснить, что же случилось с Мохаммедом Миджибилом — то ли он остался в Марокко, то ли подался еще куда-нибудь на поиски счастья.

Гастингс записал собранные сведения и переслал их в Хартум. Он сделал все, что мог, дальше пусть разбирается начальство. Гастингс постановил считать дело ван Хаарнина закрытым и взялся за другие дела.

Несколькими месяцами раньше хартумская полиция арестовала Прокопулоса по подозрению в контрабанде алмазов. Они исходили частично из косвенных данных, сообщенных Гастингсом, частично из собственных сведений. Полицейские тщательно обыскали багаж Прокопулоса, прощупали каждый шов в его одежде и даже отправили грека на рентген, чтобы убедиться, что он не проглотил алмазы. Они так ничего и не нашли. Полицейские неделю продержали Прокопулоса под арестом, после чего с огромной неохотой отпустили.

Прокопулос потерял два алмаза и возможность провернуть прибыльное дельце с Харитом. Кое-как примирившись с этими потерями, он сел в поезд, идущий до Вади-Халфы, потом спустился по Нилу до Асуана, а оттуда отправился в Каир.

Там Прокопулос с головой погрузился в дела, а в марте вернулся в Бенгази. Но прежде чем покинуть Каир, грек отправил два анонимных письма: одно — в хартумскую полицию, второе — в бейрутскую. В этих письмах он изложил все, что знал об алмазах, похищенных Оттом у компании «Де Бирс». Даже много месяцев спустя при воспоминании об этих письмах у Прокопулоса теплело на душе.

Хартумская полиция очень заинтересовалась Чарльзом Оттом. Они получили анонимное письмо, касающееся этого человека, а через некоторое время в Хартум прибыла группа южноафриканских детективов, идущих по следам Отта от самого Йоханнесбурга. Кроме того, они заподозрили в соучастии одну старую прачку из Омдурмана.

Сколько помнили все соседи, эта прачка всегда жила в нищете. Но в один прекрасный день на нее снизошло процветание. Прачка бросила работу, купила небольшой домик и вышла замуж. Такая резкая перемена в ее судьбе вызвала множество слухов. Их было так много, что даже в полиции заинтересовались, откуда это вдруг у нищей прачки появились деньги. Полицейские спросили ее об этом, но получили крайне уклончивый ответ. Инспектор допросил ее еще раз. Прачка сказала, что получила кое-какое наследство от дальнего родственника. От какого именно — она не помнила.

Тогда полицейские изучили покупку дома. К делу оказались причастны торговец недвижимостью, меняла и торговец драгоценностями. При допросе торговец драгоценностями сообщил, что прачка продала ему два необработанных алмаза, которые он позже перепродал другому торговцу. Полиция проследила, как эти камни сменили четырех хозяев, причем каждый новый был богаче предыдущего. Пятого покупателя, некоего сирийца из Алеппо, найти не удалось.

Прачку вызвали в полицейский участок и допросили. Она снова изменила показания. На этот раз она заявила, что нашла алмазы, подобрала их в канаве неподалеку от хартумского полицейского управления. Сперва она подумала, что это просто симпатичные, но ничего не стоящие камушки и что их кто-то потерял. Потом ей стало интересно: а вдруг они все-таки что-нибудь стоят? Почему бы, собственно, им не иметь своей цены? Поразмыслив, прачка отправилась к самому невежественному из омдурманских торговцев драгоценностями и сказала ему, что это алмазы. Она и сама в это не верила, но торговец поверил и заплатил ей кучу денег.

Полиция так и не смогла опровергнуть эту нелепую историю. Они отпустили прачку, но несколько месяцев продолжали наблюдать за ее домом и за ней самой. Полицейские хотели знать, не найдет ли она еще несколько алмазов в канаве.

Теперь они еще сильнее желали побеседовать с мистером Оттом. Но здесь возникли некоторые трудности.

Чарльз Отт знал, что в Каире ему нужно сделать пересадку и улететь куда-нибудь в другой город: в Афины, Рим, Стамбул, Марсель, Париж или Лондон. Загвоздка была в том, какой город выбрать. Отт был чудовищно слаб, его почти все время трясло в лихорадке. Он не мог сосредоточиться, не мог решить, какой из — этих городов безопаснее. Иногда он даже не мог вспомнить их названий. Единственным городом, который он помнил, был Бейрут. Первоначально он выбрал этот город скорее в качестве отговорки, чем в качестве реального места назначения, но теперь воспаленное сознание зациклилось на нем. Бейрут казался Отту целью, которой необходимо достичь, спасительной гаванью и средством от болезни. И потому он полетел в Бейрут.

До прохода таможенного досмотра Отт кое-как держался, а затем впал в кому, и его увезли в больницу. Врач заявил, что пациент жив лишь каким-то чудом. Помимо гепатита он подхватил еще и пневмонию. Врачи согласились, что этого и следовало ожидать. Они сделали для больного все, что было в их силах. Самые оптимистичные из врачей полагали, что он может протянуть еще с неделю.

Отт принял вызов. Так же, как раньше он обвел вокруг пальца могущественную корпорацию «Де Бирс», так теперь он опроверг расчеты высокоученых медиков. Он уперся на своем и отказался умирать. Он лежал на больничной кровати, словно укутанный в простыни желтый труп. Глаза его были затянуты пеленой, грудь едва приподнималась. Его приходилось постоянно держать под капельницей. Отт не умер, но и живым его назвать было трудно. Больной или здоровый, Отт оставался закоренелым индивидуалистом.

Две недели спустя, когда полицейские Хартума и Бейрута получили касающиеся его анонимные письма, Отт был все еще жив. Он оставался жив и еще через неделю, когда южноафриканское правительство сделало официальный запрос о нем. Да, Отт был жив, но допросить его было невозможно. Он по-прежнему не приходил в сознание.

Ливанская полиция нашла в обшлагах брюк Отта похищенные алмазы. Двух камешков не хватало. Эта информация пошла в Хартум и в Преторию. Полиция Хартума решила обвинить Отта в контрабанде. Они потребовали выдать преступника им, когда тот придет в себя — если, конечно, придет.

Возможно, их требование и удовлетворили бы, но дело усложняло еще одно официальное требование о выдаче, исходящее от Южноафриканского Союза. Ливанский чиновник ответил представителю Южноафриканского Союза, что якобы похищенные алмазы будут им возвращены, но предполагаемого вора они не получат. В выдаче было отказано, но сказано было, что его привлекут к судебному разбирательству. Проделав это, чиновник вернулся домой и прочел жене лекцию о вреде апартеида.

На следующий день этому же чиновнику поступило требование о выдаче, исходящее от хартумской полиции. Поскольку только накануне чиновник отказал южноафриканцам, он подумал, решил быть беспристрастным и отказал и суданцам тоже.

Отт ничего этого не знал. Он не знал, что лишился алмазов и что избежал ареста. Он по-прежнему оставался без сознания.

Месяц спустя он начал понемногу приходить в себя, и тут персонал больницы обнаружил, что у них на руках оказался нищий. Они провели собственное расследование и узнали, что у Отта есть отец и два брата, проживающие неподалеку от Блумфонтейна. Пригрозив отправить пациента в приют, они заставили родственников оплатить счет за лечение.

В марте Отт почти выздоровел. К этому времени он все-таки оказался в приюте, поскольку его семья не могла или не хотела продолжать платить за него. Но в приюте Отт стал поправляться даже быстрее, чем раньше. К маю он уже мог вставать и понемногу ходить. Врач предсказывал, что к июню больной окончательно выздоровеет.

Но вместо этого Отт снова заболел пневмонией. В июле он был еле жив, и похоже было, что долго он не протянет. Но на этот раз ни один врач не брался что-либо предсказывать. Отт уже раз оставил их в дураках, и врачи подозревали, что он выживет и теперь — им назло.

В середине августа, прождав в Омдурмане восемь месяцев и так и не дождавшись никаких сведений о Харите, Одэ окончательно потерял терпение. Он покинул Судан и отправился на юг, в Эритрею. Юноша был угнетен и разъярен и уже начинал подумывать о том, чтобы забросить поиски и вернуться в Ишан. Но Одэ никак не мог заставить себя сделать это.

В Асмаре он нашел работу лесоруба и там же услышал первые новости о Харите. Кто-то кому-то рассказывал, что король Сауд пригласил к себе святого Мустафу и подарил ему дворец в Эр-Рийяде, и что святой Мустафа поклялся провести остаток своей жизни в размышлении и молитве.

Одэ в это не поверил. Он покинул Асмару и пешком прошел шестьдесят миль до порта Массава. Там он услышал совершенно другую историю, причем рассказчик клялся, что услышал ее от человека, который все это видел своими глазами.

Похоже было, что в арабском городе Дауке Харита постигло величайшее несчастье. Святой человек был схвачен безбожными врагами, которых возглавлял хитрозлобный Салех Мохаммед эль-Тикхейми. Благодетель бедняков стал беспомощным пленником, и, казалось, ему не на что было больше надеяться.

Но Аллах не оставил своего раба! С востока примчались на быстрых верблюдах родственники Харита, спасли благодетеля и исчезли вместе с ним. Эль-Тикхейми и его люди были вне себя от ярости, но спасители ушли в Руб'аль-Хали, смертоносную пустыню, куда даже бедуины стараются не заходить.

Наверное, благоволение Аллаха было с ними, потому что беглецы спаслись не только от врагов, но и от ужасной пустыни. По совету своих родственников Харит уехал в Оман, оттуда — в Бахрейн, а уже оттуда — на остров Дхораи в Персидском заливе. Там, обезопасив себя от гнева эль-Тикхейми, Харит и обосновался. Он купил себе богатый дом с роскошной обстановкой и достиг видного положения, занявшись добычей жемчуга. Так Аллах награждает тех, кто предан ему!

Одэ бродил по окраинам Массавы, не замечая, куда идет. Юноша был вне себя от горя и ярости. Он проклинал слепоту Аллаха и человеческую глупость. Он проклинал неумолимую судьбу, землю, море и воздух, все, что бегает, плавает или летает. Ему казалось, что земля и небо насмехаются над ним. Его, рожденного свободным, обратили в рабство, а человек, который это сделал, наслаждался всеми радостями этого мира и надеждой на рай. Даже деревья смеялись над ним. Одэ достал нож, попробовал пальцем остроту лезвия, потом прикинул, как удобнее вонзить его в горло.

Но он не стал этого делать. Его удержали внезапно нахлынувшая усталость и страх. Одэ воткнул нож в землю, очистил лезвие и снова спрятал его под набедренную повязку. Юноша сел на землю и сидел, пока его гнев не улегся и пока к нему не вернулась способность рассуждать.

Ему осталось лишь одно: отправиться на этот остров Дхораи и настичь Харита посреди его процветания. Да, именно так. Он настигнет его вечером, в саду, женщины кинутся врассыпную, словно стая спугнутых бабочек. Харит узнает, что рука человека карает преступника даже тогда, когда рука Аллаха отступается от него. Нож Одэ будет наносить удар за ударом. Он убьет Харита, а потом друзья Харита убьют его самого.

Одэ сидел в сумерках и обдумывал свой план. Он показался ему хорошим. Юноша даже решил, что, может быть, это и к лучшему — пусть Харит богат, уважаем и живет в мире. Зато смерть потрясет его, словно гром среди ясного неба. Да, он должен немедленно отправиться на Дхораи.

Но пока у Одэ появилась возможность выбраться из Массавы, прошло почти три месяца. За время юго-западного муссона на Аден ушло всего несколько дхоу, и на всех судах команда была полностью укомплектована. Но с начала декабря задул северо-восточный муссон, и дхоу снова принялись курсировать между Африкой, Аравией и портами Персидского залива. Одэ нашел капитана, которому нужны были люди. Поскольку Одэ совершенно не знал морского дела, он подрядился работать только за еду и место для сна.

Плавание было бесконечным. Капитан плыл вдоль южного побережья Аравии и заходил в каждый порт, в котором можно было продать лишнюю пригоршню сушеных фиг. После Адена он завернул в Шукру, Аквар, Хауру, Маквдаху и Мукаллу. Две недели капитан простоял в Рийяне, после чего, к удивлению команды, приказал без остановок плыть в Альдазир в Омане. Здесь он задержался, размышляя, а не сплавать ли ему в Индию. Одэ тем временем размышлял, не удрать ли ему с корабля. Но в конце концов капитан все-таки направился в Персидский залив, решив воспользоваться благоприятным ветром и лишь ненадолго задержавшись в Мускате, Дхадне, Шарье, Дохе и Бахрейне.

Крайней точки своего маршрута, острова Дхораи, он достиг в конце марта. Отсюда капитан собирался повернуть на юг и плыть обратно в Африку, в Массаву или в Ассаб, а может, в Джибути или Дар-эс-Салам. Поскольку за четыре месяца плавания Одэ кое-чему научился, капитан милостиво предложил ему половину жалованья матроса.

Одэ заколебался. Если он поплывет на этой дхоу, то сможет сойти на берег где-нибудь в Восточной Африке. Конечно, до Ишана по-прежнему будет много месяцев пути, но зато он сможет двигаться по суше и нигде не задерживаться. Иногда можно будет остановиться и немного поработать, иногда подъехать на попутной машине. Но в конце концов он доберется домой.

Одэ очень хотелось принять предложение капитана, но юноша помнил, зачем он приплыл на Дхораи. А после того, как он убьет Харита, он, скорее всего, сам будет убит. Но даже зная это, Одэ не смог заставить себя окончательно отказаться от этого предложения. Юноша сказал капитану, что поплывет с ним обратно, если на то будет воля Аллаха. Капитан принял это за изъявление согласия. Потом Одэ отправился в город.

Он шел по бесконечным улицам и расспрашивал людей, где находится дом богатого и благочестивого Мустафы ибн-Харита. Он придумал какую-то отговорку на тот случай, если кто-нибудь поинтересуется, зачем ему нужен Харит, но никто не задал юноше этого вопроса. Местные жители никогда не слыхали о Харите.

Это казалось невероятным — но дело обстояло именно так! Люди один за другим качали головами и отвечали, что впервые слышат это имя. Одэ с ужасом начал подозревать, что история, услышанная им в Массаве, была лживой от начала до конца, что он напрасно проделал это длинное путешествие и что Харит может находиться в любом уголке мира. Нетвердой походкой юноша вернулся в порт.

В это время как раз вернулись с моря лодки ловцов жемчуга, и в порт явились торговцы, чтобы посмотреть на дневной улов. Они страстно торговались и клялись своими бородами, но Харита среди них не было. Наконец Одэ спросил о нем у одного местного капитана.

— Ты говоришь — Мустафа ибн-Харит? — переспросил капитан и как-то странно взглянул на Одэ.

— Да, — ответил юноша, — я ищу богатого и благочестивого Мустафу ибн-Харита, чтобы попросить у него благословения.

— Ну что ж, — сказал капитан. — Ты сможешь найти этого богатого и всеми уважаемого человека на пристани, за десятым судном отсюда.

Одэ пошел к десятому судну. Перед ним так же, как и перед остальными, стояли несколько купцов и торговались с капитаном. Одэ положил руку на рукоять ножа и шагнул вперед.

Он всматривался в торговцев, стараясь напустить на себя вид зеваки, которому просто нравится послушать хороший спор. Но среди торговцев Харита не было, и капитаном тоже был не он. Одэ повернулся, чтобы уйти, и у него перехватило дыхание. В пяти футах от него на палубе судна сидел Мустафа ибн-Харит.

Одэ во все глаза смотрел на своего врага. Черты лица Харита остались прежними, но кое-что в его внешности все же изменялось.

Харит больше не носил богатых одежд. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки. Голова его была обрита. Харит выглядел очень худым. На шее у него что-то блестело. Сперва Одэ принял это за амулет, но потом увидел, что это ошейник.

Одэ понял, что Мустафа ибн-Харит сидел среди ловцов жемчуга и сам был ловцом. И только под конец юноша понял, что работорговец Харит сам превратился в раба.

Немного опомнившись, Одэ отошел от ловцов, нашел одного из помощников капитана и спросил у него о Харите.

— Об этом? — переспросил помощник. — Я слыхал, что его купили в арабском городе Даука. Его продали группе оманцев.

— Но почему?

— А кто его знает, — пожал плечами помощник. — Некоторые говорят, что он нарушил законы Саудовской Аравии — нелегально ввез в Дауку людей. Его застукали и оштрафовали, а когда он не смог заплатить штраф, продали в рабство для покрытия судебных издержек. Другие говорят, что его поймали и продали его враги. А мне лично вообще нет до него дела. Этот человек — всего лишь раб.

— Да, он всего лишь раб, — согласился Одэ. — Но я знал его раньше. Скажи мне, что он за раб? Причиняет ли он тебе беспокойство?

— Сперва я думал, что мне придется его убить, — сказал помощник. — Он совершенно ничему не обучен. Оманцы продали его в Хасан. Этот человек был плохим рабом, поэтому его перепродали в Бахрейн. Он по-прежнему был плохим рабом, потому его перепродали сюда. Никто из его владельцев не смог сломить его мятежного духа. Чтобы научить его почтительности и повиновению, понадобились такие люди, как мой капитан и я. Но даже здесь он чуть не умер, пока научился вести себя прилично.

— Но он не умер, — сказал Одэ. — Он предпочел остаться в живых.

— Это правда, он предпочел остаться в живых и стал послушным и понятливым. Он неплохой ныряльщик. Правда, он начал заниматься этим в таком возрасте, что искусным ловцом жемчуга ему уже не стать, но он старательно работает, и я им вполне доволен. Как ты можешь видеть, он силен и вполне протянет еще лет пять.

— А потом?

Помощник пожал плечами. Одэ кивнул, продолжая держать руку на рукояти ножа. Он не мог оторвать взгляда от Харита.

— Он выглядит очень худым.

— Так и положено, — сказал помощник. — Ловцы жемчуга не должны много есть, иначе они будут плохо нырять.

— Я запомню это, — сказал Одэ. Он поблагодарил помощника и подошел к Хариту. Когда юноша остановился перед бывшим работорговцем, он почувствовал, что у него дрожат колени. Через несколько секунд Харит поднял голову.

— Ты меня помнишь? — спросил Одэ.

Некоторое время Харит молча разглядывал юношу, потом сказал:

— Нет, не помню. А что, я должен тебя знать?

По лицу Харита Одэ понял, что тот говорит правду. В конце концов, тот, кто продал в рабство тысячи людей, не обязан всех их помнить в лицо.

— У тебя нет никаких причин помнить меня, — сказал Одэ. — Я думаю, тогда ты был другим человеком.

Юноша быстро повернулся и ушел. Вечером он вернулся на свою дхоу, а три дня спустя они вышли в море. И только тогда, когда остров Дхораи скрылся за горизонтом, Одэ позволил себе подумать о Харите.

«Это самая лучшая месть, — думал Одэ. — Я был рабом, а теперь Харит сам стал рабом, несчастнейшим из несчастных. У него впереди пять мучительных лет, а потом он умрет либо станет бесполезен, и хозяин вышвырнет его на улицу. Да, это замечательная месть. Я рад, что не убил его».

Одэ улыбнулся и посмотрел на море. Но потом он подумал: «Нет, это не самая лучшая месть. Лучше жить — пусть даже очень плохо — чем умереть. Даже несчастный нищий калека цепляется за жизнь. Клянусь Аллахом, мертвым быть хуже. Я должен был все-таки убить его. Я увидел Харита рабом, и это было так замечательно, что я успокоился. Но кому ведома воля Аллаха? Кто может сказать, сколько проживет Харит: пять лет или пятьдесят? Умрет ли он от голода на Дхораи или сбежит на каком-нибудь судне, как это сделал я? Или, возможно, его спасут друзья? Людям не дано этого предугадать! Неизменна лишь смерть. Путь к дому лежал на острие моего ножа, а я упустил удобный случай».

Одэ, охваченный душевной болью, посмотрел назад, где скрылся за горизонтом Дхораи. Он сказал себе, что должен в первом же порту покинуть дхоу, вернуться на Дхораи и совершить то, что намеревался.

Потом его чувства прояснились, и Одэ начал мыслить спокойнее. Он сказал себе: «Я не вернусь на Дхораи. Если бы мне было предназначено убить Харита, я сделал бы это тогда, когда мне представился удобный случай. Раз я этого не сделал, то теперь я должен положиться на справедливость Аллаха. Но поскольку правосудие уже свершилось, моя судьба больше не связана с судьбой Харита. Теперь я свободен и могу вернуться домой, в Ишан».

Белая смерть

Глава 1

Мой дом находится почти в центре Исфагана. Это небольшой, но уютный особнячок, позади которого разбит тенистый сад. Как-то во второй половине дня, когда я сидел в саду, читая газету, моя матушка выбежала из дома в крайнем волнении.

— Ахмед, — сказала она, — Кефтия хочет тебя видеть!

— Кто тебе это сказал? — спросил я.

— Сам Кефтия, начальник полиции!

— Ну что за нежданная радость, — отозвался я. — Пусть слуга проведет его в сад.

Услышав мои слова, матушка ударилась в слезы.

— Ох, господи, — запричитала она. — Что ты натворил, Ахмед? Что нужно от тебя полиции?

— Да ничего я не делал, — сказал я ей. — Речь, вероятно, будет идти о каком-нибудь общественном поручении.

Она мне, конечно, не поверила, и тут в сад ворвался мой отец.

— Ахмед, еще не поздно убежать через стену. Спрячься у Али в доме, а я использую все свое влияние в Тегеране…

— Ваши страхи совершенно беспочвенны, — заявил я. — Я не виновен ни в каком преступлении. Пожалуйста, проводите гостя в сад.

Некоторое время родители молча смотрели на меня.

— Ладно, — наконец сказал отец. — Может быть, лучше остаться и все отрицать. Да, я думаю, ты прав, Ахмед. Сейчас я его приведу.

Они с матерью ушли прежде, чем я смог вставить хотя бы слово. Никого из представителей старшего поколения невозможно убедить в том, что визит полицейского может означать нечто иное, нежели арест и заключение под стражу.

В бесшабашные дни моей молодости я совершил один-два неосторожных поступка, но это было очень давно. И теперь я не мог придумать никакой причины, которая могла бы привести ко мне начальника полиции. Так что я ждал его с некоторым опасением. Кефтия, говоря по правде, имел несколько зловещую репутацию. Он совершенно честный человек, но слишком хитрый. Его любовь к ненужным сложностям часто приводила к ненужным смертям. Зная это, я изо всех сил пытался разгадать истинную цель его визита…

* * *

Меня зовут Ахмед Аботай эд-Дин. Я родился здесь, в Исфагане, самом прославленном из великих городов Ирана. Мой отец происходит из старой семьи тегеранских землевладельцев, для которой с падением Резы-хана настали плохие времена. Моя мать — из бухарской знати, сильно поредевшей после смерти последнего эмира. Она дала мне монгольское имя Аботай и заставила выучить язык ее народа и ее родословную, которую она возводила к хану Узбеку.

Мои родители часто спорят об относительной чистоте и благородстве своих родословных. Что касается меня, то, когда я вырос, меня перестали заботить древняя знатность или минувшая слава. Я решил проложить свою дорогу в этом мире, а не обитать в мире, давно исчезнувшем.

У меня были склонности к языкам и искусству, и я поступил в Тебризский университет. Я проучился там два года, но мое образование было прервано Второй мировой войной. Я способный переводчик и поэтому исполнял особые поручения вместе с разными британскими и американскими офицерами.

В те годы я много путешествовал — на запад до самого Стамбула, на восток до Кабула и даже дальше. Я научился разговаривать с турками, арабами, афганцами, армянами, туркменами и курдами, с киргизами и бактрийцами на их языке. К концу войны я скопил достаточно денег, чтобы купить домик с садом и нанять слугу. Мы с родителями наслаждались скромным процветанием, но конец войны означал конец моих перспектив. Неожиданно из Ирана исчезли молодые американские офицеры — вместе со всеми своими интригами, удивительным снаряжением, многозарядными ружьями, личными желаниями и любовью к приключениям. Стало трудно найти работу даже квалифицированному переводчику. Я довольствовался должностью переводчика в Абадане, где наставлял угрюмых арабов и немытых аборигенов в их новых обязанностях.

А теперь даже такая работа пришла к концу, поскольку большинство арабов были суннитами, и они заявили, что не желают иметь дело с шиитом, то есть со мной. Кроме того, они обвинили меня в нечестности. Я защищался до последнего, но меня все же уволили. Я вернулся в Исфаган, и опять у меня не было никаких перспектив. Я стал серьезно подумывать о том, чтобы заняться торговлей. Вот как низко я пал.

И вдруг я понадобился начальнику полиции.

* * *

Слуга провел его в сад и направился к дому. Я крикнул ему вслед, чтобы он принес чай, и поднялся навстречу гостю.

Начальник полиции Кефтия мало изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Это был невысокий лысеющий человечек, толстый, как турок, с холодными проницательными глазками. Из-за своей тугой портупеи он напоминал мне свинину по-польски. Однако я придержал эту шуточку про себя и гостеприимно осведомился о здоровье Кефтии.

— Я вполне здоров, мой дорогой Ахмед, — сказал Кефтия. — Если не считать случайных приступов астмы. Но, конечно, с годами мы не становимся моложе, увы.

— Печально, но это так, — поддакнул я. — Иной раз в холодное зимнее утро мне напоминает об этом ноющая рана на ноге.

— Ах да! — воскликнул Кефтия. — Я почти забыл об этом. Я был уверен, что ты получил эту рану, когда контрабандой перевозил золотые слитки через турецкую границу, а?

— Не совсем так. В то время я переводил армянских беженцев через азербайджанскую границу.

— Ну конечно! Должно быть, меня подводит память. Ну, Ахмед, как ты жил в эти скучные годы после войны?

Он знал это не хуже меня, если не лучше. Все это были пустые слова, но не в обычае Кефтии прямо переходить к делу, поэтому мы вспоминали о минувшем и пили чай. Наш разговор мог бы тянуться так часами, но я предположил, что начальник полиции приглашен на ранний обед, потому что он заговорил о причине своего визита через удивительно краткий промежуток времени.

— Ахмед, в войну ты превосходно работал на разведку. Не хочешь ли ты снова использовать свои таланты?

— Может быть, — сказал я. — И на кого мне придется работать?

— Твой наниматель — американский агент, который прибыл в Иран по особому делу. С оплатой проблем нет, ты должен помнить это по своим прошлым встречам с американцами.

— Мне всегда нравились американцы. Я буду рад помочь этому человеку, — заявил я.

— Отлично, — ухмыльнулся Кефтия. — И еще ты лишишь его толики имущества, будешь завышать цену на свои услуги при каждой возможности и вообще вести себя так же, как в прошлом?

— Богом клянусь! — воскликнул я. — Мои рекомендации военных лет говорят сами за себя. Моя верность, моя честность…

— Да-да, — сказал Кефтия. — Все твои наниматели хорошо отзывались о тебе. Но мы с тобой знаем друг друга, мой дорогой Ахмед, и мы знаем, как беспечны американцы с такими вещичками, как котелки, палатки, револьверы, одеяла, бинокли, мулы, верблюды, ружья, ботинки…

— За всю свою жизнь я никогда не украл и пары ботинок, — возразил я.

— Может, и не украл, — согласился начальник полиции. — Но все прочие предметы в ваших экспедициях удивительным образом терялись и не менее удивительным образом появлялись в продаже на базарах Исфагана и Мешхеда, а деньги каким-то образом шли в твой кошелек.

— Я обвиняюсь в краже? — спросил я.

— Вовсе нет! Я просто пользуюсь возможностью поздравить тебя с такой выгодой. Даже арабы из Абадана почувствовали, что должны отплатить тебе за твои последние услуги по переводу.

— Как я мог отказаться от подарков этих невежественных людей? — спросил я. — Они думали, что их подарки помогут им купить работу полегче. Бесполезно было их уверять, что у меня нет никакой власти над британскими нефтяниками. Они были настойчивы в своих попытках умилостивить меня, и я был вынужден принимать их подношения.

— И опять же — никаких обвинений. Всем известна щедрость арабов — они дают деньги так же легко, как сфинкс молоко. Поздравляю тебя со столь хитрым вымогательством.

— Бога ради! — вскричал я. — Я должен выслушивать оскорбления в собственном доме!

— Да никаких оскорблений, — возразил Кефтия. — Я просто подумал, что должен упомянуть об этом. Меня попросили найти в помощь американскому агенту надежного и сообразительного человека, который говорит на нескольких языках.

— И вот поэтому вы пришли прямиком ко мне.

— Да. Просмотрев свои списки мошенников, воров и бандитов, я наткнулся на тебя. Говорят, что ты верно служил американцам в годы войны и хорошо делал свое дело, несмотря на воровство и интриги. Этого, решил я, должно хватить. Из собственного печального опыта я знаю, что честнейший человек знает обычно только один язык, в лучшем случае — два. Только авантюристы учат пять или даже шесть и больше. Только вор знает, где скрываются другие воры, и только убийца может отыскать других убийц. Поэтому я выбрал тебя. Но слушай меня внимательно, Ахмед Аботай эд-Дин.

— Я слушаю.

— Правительство в Тегеране хочет помочь этому американцу чем только возможно и оказывает ему всяческое содействие. Он наш почетный гость, наш друг, наш помощник. Кроме того, его правительство дает Тегерану много денег. Поэтому Тегеран будет крайне огорчен, если миссия американца провалится. Они перенесут свое недовольство на меня, — тут начальник полиции впился в меня взглядом, — а я перенесу свое недовольство на тебя самым прямым и недвусмысленным образом.

— Поскольку вы мне не доверяете, — оскорбленно произнес я, — забирайте свою работу и предложите ее погонщику верблюдов. Не нужны вы мне вместе с вашим американцем.

— Не будь смешным, — отеческим тоном пожурил меня Кефтия. — Любой в Исфагане знает, что ты самый подходящий человек для этого дела. Твой успех принесет почет и уважение твоим родителям и городу. Удача может улыбнуться тебе. Поверь мне, Ахмед, вознаграждение будет немалым.

— Ну, может быть, я и возьмусь за эту работу.

— Конечно, возьмешься, — заверил меня начальник полиции. — Разве я не говорил, что ты единственный, кто для нее пригоден? Просто помни все, что я тебе сказал. И помни, что американцы — очень странный народ, склонный к внезапным вспышкам энтузиазма и поспешным решениям. Но под твоим присмотром он наверняка добьется успеха.

— Что это за человек и с какой миссией он прибыл в Иран? — спросил я.

— Его имя Стивен Дэйн. А что касается миссии, он скажет тебе сам — столько, сколько сочтет нужным. Вы встретитесь с ним сегодня вечером в отеле «Шираз».

Начальник полиции ушел, а я рассказал родителям о своей новой работе. Их радость не знала границ. Отец немедленно решил купить садовый участок за городом и весело рассмеялся, когда я сказал ему, что плата за мою работу может не покрыть подобных расходов.

— Ты сделаешь все, как надо. Я верю в тебя, — заявил отец.

Я ничего не мог сказать на это. Привычки и ожидания старых землевладельцев невозможно изменить за одну ночь.

Глава 2

Вечером начальник полиции привел меня в отель «Шираз» и представил Стивену Дэйну. Я с живым любопытством разглядывал агента. Мое первое впечатление о нем — высокий мужчина с властным взглядом серых глаз и продолговатым худым лицом. У него были сильные руки — твердые и сухощавые. Шея в распахнутом вороте белой рубашки была мускулистой, а это верное свидетельство физического состояния человека. Вообще же выглядел он суровым, неторопливым и церемонным. Мне показалось, что он не часто смеется, и, судя по его выражению лица, я решил, что он склонен к аскетизму. Помимо этого, он сильно напоминал мне других американских офицеров, с которыми я познакомился во время войны.

— Итак, мистер Дэйн, — сказал Кефтия, — позвольте мне представить вам Ахмеда Аботая эд-Дина, переводчика необыкновенных достоинств, моего старого друга. Ни один местный житель не знает о здешнем преступном мире больше, чем мой дорогой Ахмед. А то, чего он не знает, он, вероятно, способен узнать.

Я попытался вставить слово, потому что он говорил обо мне, словно об овце на базаре, но Кефтия с силой схватил меня за локоть и продолжил:

— Ахмед — это сокровище, мистер Дэйн. Он знает все, что можно знать о контрабанде, ворованных вещах и вымогательстве. А такое знание достается нелегко. И, как я уже упоминал, он замечательный переводчик и такой человек, к которому без опаски можно повернуться спиной. В один прекрасный день Ахмед разбогатеет, если только прежде его не повесят. Кроме того, он может сохранить в тайне все, что вы посчитаете нужным ему доверить. Я лично гарантирую вам это — клянусь именами почтенных родителей Ахмеда.

Я принял во внимание эту угрозу. Ничего, придет час, когда мы с Кефтией уладим наши дела.

Кефтия поклонился и испросил разрешения удалиться, весьма довольный тем, что оказывает услугу и Тегерану, и Вашингтону, причем с двойной выгодой.

Мы с Дэйном остались наедине, к обоюдному нашему смущению. После устроенного мне Кефтией представления было трудно установить хорошие деловые отношения.

— Не хотите ли кофе? — спросил Дэйн, нарушив молчание.

Я кивнул.

Дэйн приготовил кофе, и мы молча выпили по первой чашке. За второй Дэйн, как будто читая мои мысли, проронил:

— Пусть Кефтия вас не беспокоит, Ахмед. Он полицейский, а они совершенно одинаковы во всем мире.

— Все полицейские одинаковы, только преступники разные, — откликнулся я, на ходу сочинив афоризм, подходящий к теме.

— Преступники тоже различаются не очень сильно, — задумчиво возразил Дэйн. — Они не сильно отличаются от полиции. Я заметил, что они поразительно похожи.

Для американского агента это было странное высказывание.

— В самом деле? — осторожно спросил я.

— В определенной степени, — подтвердил Дэйн. — Я думаю, это вид симбиоза. Или, возможно, некоторых людей просто тянет к преступлениям. И на какую сторону они встанут — всего лишь дело случая.

— Выходит, есть склонные к преступлению полицейские и преступники-законолюбы?

— Я в этом уверен, — сказал Дэйн.

Я рассмеялся, довольный этим весьма вольным выводом. Разумеется, я принимал во внимание, что Дэйн выказывает мне симпатию чисто автоматически, но все же он сразу мне понравился. Мало того, этот человек снискал сразу мое доверие и восхищение.

— Ну, а как обстоит дело с вами? — спросил я. — Вы вроде бы полицейский, так вы тоже причисляете себя к преступникам?

— Разумеется, — ответил Дэйн. И он пустился в рассуждения об определении природы закона, и о двойственном отношении к закону полицейских, и о великом множестве прочих тем. Это было весьма приятно, но я не имел понятия, насколько Дэйн во все это верит. Но в конце концов результат этих рассуждений меня успокоил.

— Ахмед, — сказал Дэйн, наливая себе третью чашку кофе, — мне не нужны были рекомендации начальника полиции относительно вас, и я их не требовал. Сегодня я позвонил двум людям, которые работали с вами во время войны и которых я знаю лично.

— Вы спросили их, можно ли мне доверять?

— Нет. Я просто сообщил им, что собираюсь работать с вами, и внимательно выслушал их после этого.

— И что же?

— Им было что сказать. Во время войны вы совершали удивительные вещи, Ахмед, в частности эти путешествия в Узбекскую и Киргизскую Республики. И еще вы провели одного нашего человека в Бухару и Самарканд.

— В этом не было ничего трудного, — скромно ответил я. — Русскую разведку в Центральной Азии переоценивают.

— Я бы хотел повидать те места, — произнес Дэйн с тоскливой ноткой в голосе.

— Если хотите, я могу это устроить.

— Нет, — печально откликнулся Дэйн. — Боюсь, не сейчас. У меня есть дело здесь, в Иране. — Он помолчал. Возможно, он думал о Золотом Самарканде, о гробнице Тимура и о древней Бухаре, в которой высится Башня Смерти. Со своей стороны, я бы предпочел увидеть Нью-Йорк или хотя бы Лондон.

Дэйн снова обратил на меня внимание.

— Я доверяю вам без вопросов, — заверил он ровным голосом. — Но скажите, Ахмед, можете ли вы доверять мне?

Это застало меня врасплох, но его вопрос многое сказал мне о его проницательности.

— Интуиция велит мне доверять вам абсолютно, — заявил я. — А я всегда следую своей интуиции. То есть — если я решу работать с вами, я буду вам доверять.

— Разумеется, — кивнул Дэйн. — Я должен рассказать вам, зачем меня послали в Иран.

Мы переместились в удобные кресла, и Дэйн начал:

— Мое задание касается производства и контрабанды героина.

Я кивнул, и он, должно быть, заметил мелькнувшее на моем лице выражение легкого разочарования, потому что тут же сказал:

— Это выглядит не столь романтично, как тайная миссия в Советскую Азию, но я думаю, что вы найдете эту работу достаточно привлекательной. Это очень серьезное дело.

— Героин, — задумчиво произнес я. — Этот наркотик производят из опиумного сырья.

Дэйн кивнул.

— Что еще вы о нем знаете?

— Полагают, что он вызывает крайне скорое привыкание. Я уверен, что в большинстве стран он запрещен. Я не думал, что в Иране находится центр его распространения.

— В Иране — никогда. Героин обычно производили в странах Средиземноморья из турецкого и египетского опиума и контрабандой доставляли в Соединенные Штаты через Нью-Йорк. Не так давно торговлей героином занялся коммунистический Китай — они доставляют наркотик через Гонконг в порты Западного побережья. И недавно Иран неотвратимо стал также весьма важным перевалочным пунктом. Вам что-нибудь известно об этом?

Я покачал головой.

— Мистер Дэйн, если вам нужна информация о местном производстве опиума, я могу вам помочь. Есть опиум арабский, хорасанский и самый чистый — черный опиум из Белуджистана. По большей части его производят нелегально.

— Я интересуюсь героином.

— Об этом у меня никакой информации нет.

— Ну, зато кое-какая есть у меня, — сказал Дэйн. — В прошлом году в Мешхеде был обнаружен тайник с героином высокой степени очистки. Судя по настойчиво распространяющимся слухам, этот наркотик был произведен где-то на севере, затем переправлен через Иран в один из портов Персидского залива для отправки в Соединенные Штаты. Мы узнали все это, но не смогли выяснить подробности. Поэтому один американский агент был отправлен в Иран, чтобы расследовать этот случай совместно с местными властями. Примерно за неделю он выяснил, что одним из главных пунктов переправки наркотика была деревня Имам-баба.

— Он быстро сработал, — сказал я. — И что еще он выяснил?

— Я не знаю. Вскоре после того, как он отправил первый рапорт, его убили. Возможно, он слишком торопился с работой.

— Как он был убит?

— Несколько свидетелей говорят, что это была ссора из-за женщины.

— Ну… Возможно, они говорят правду.

— Я так не думаю. Я хорошо знал этого агента. А еще я знал его жену и детей. Это был не тот человек, чтобы его убили из-за женщины.

— Понимаю. Вы узнали что-нибудь еще?

— Только слухи — тысячу разных слухов. Я надеюсь, что вместе мы сможем раздобыть хоть немного информации. Возможно, мы сможем отыскать ее в Мешхеде или Имам-бабе.

Я поднялся на ноги и поклонился.

— Мистер Дэйн, я сохраню все сказанное в тайне. Если я что-нибудь узнаю, я вам сообщу. Но боюсь, что не смогу сопровождать вас.

— Почему же?

— Потому что я не самоубийца, — ответил я. — Вы сказали мне, что первого агента раскрыли и убили за неделю. А как вы думаете, сколько времени понадобится убийцам, чтобы выяснить, кто вы такой, и затем избавиться от вас — и заодно от меня?

— Первый агент был неосторожен, — сказал Дэйн. — Мы с вами не будем столь легкой мишенью.

— Я вообще не собираюсь становиться мишенью, — заявил я. — Вам известно, что собой представляет страна к северо-западу от Мешхеда? Правительственные войска патрулируют долины большими отрядами и стараются держаться подальше от Хорасанских гор. Вам известно, что Имам-баба находится высоко в горах, возле границы между Ираном, Афганистаном и Туркменской Республикой? А знаете ли вы, что этот городок считается пристанищем бандитов и головорезов?

— Я уверен, что вы найдете способ, как безопасно выполнить задание, — сказал Дэйн.

— Напрасно уверены, — возразил я. — Эта часть работы не по мне.

— Стыдно, — укорил меня Дэйн. — Я так много слышал о ваших талантах и знаю, что никто не может вас заменить.

— То, что вы слышали — верно, — ответил я. — И тем не менее, поскольку я предпочитаю остаться в живых, меня может заменить кто-нибудь другой, менее достойный.

— Что ж, так и быть, — заключил Дэйн. — Но мне будет неприятно сделать богатым человека менее достойного.

— Что вы имеете в виду?

— Мое правительство сильно озабочено появлением нового источника героина, — сказал мне Дэйн. — И поэтому вознаграждение человеку, который поможет мне отыскать этот источник, будет весьма щедрым. Ну, а поскольку вы не заинтересованы…

— Минуточку, — прервал я его. — Я не говорил вам, что я не заинтересован. Я только сказал, что это не мой профиль. Но ведь может же человек сменить профиль работы — особенно если для этого имеется веская причина.

— Я не могу просить вас об этом. Как вы говорили, это слишком опасная работа.

— Вы полагаете, это меня волнует? — спросил я. — Меня, который всю войну выполнял самые рискованные поручения? Опасность меня не волнует. Я просто не люблю рисковать ради самой опасности.

— Целиком и полностью с вами согласен. И уверяю вас, если вы захотите мне помочь, мы не будем рисковать понапрасну.

— В этом можете положиться на меня, — сказал я. — Ну, а что касается точного размера вознаграждения…

— Мы обсудим это завтра к вашему вящему удовольствию. У нас будет достаточно времени, чтобы прийти к соглашению на пути в Мешхед.

— В Мешхед? Завтра?

— Конечно. Чем раньше мы начнем, тем раньше закончим и тем скорее вы разбогатеете. До завтра, друг мой.

С этими словами Дэйн проводил меня до двери, с чувством пожал руку и пожелал спокойной ночи.

Оставшись один, я обдумал все это дело. В разговоре с Дэйном я несколько преувеличил опасности, ожидающие нас непосредственно в Мешхеде и Имам-бабе — это был законный предлог для торговли. Я был уверен, что Дэйн это понял. Но даже если не принимать в расчет преувеличения, риск был. И возможно, даже слишком большой.

Однако я был намерен работать на Дэйна, имея в виду возможность сбежать, если дела пойдут из рук вон плохо.

А вот о большом вознаграждении следовало подумать. Кроме того, стоило подумать о самой работе, которую я полюбил во время войны. Интриги, хитрость, секретность — свои таланты в этих делах я не использовал со времени ее окончания. Но теперь я мог снова воспользоваться ими, да еще под началом специалиста в деле лжи.

Потому что Дэйн знал так же хорошо, как и я, что тот героин, который он ищет, не был произведен в Иране. Никто не смог бы построить здесь фабрику без ведома Тегерана, особенно фабрику по производству героина. Тегеран слишком ценил щедрую американскую помощь, чтобы допустить существование такой фабрики.

Так что нам наверняка придется пересекать границу с Афганистаном или Туркменской Республикой, возможно — нелегально. Но Дэйн, видимо, не хотел до такой степени посвящать меня в свои планы.

Все равно. Я разглагольствовал об опасности лишь для видимости — и еще для того, чтобы набить себе цену, а не из страха. Если Дэйн решил мне лгать, то это было совершенно естественно. Помимо всего прочего, если того потребуют обстоятельства, мне тоже придется лгать ему.

Глава 3

На следующий день мы со Стивеном Дэйном вылетели в Мешхед. Вылетели мы рано утром и к полудню уже пролетали над голыми солончаками Дешт-и-Кавир, большой пустыни на севере Ирана. Во второй половине дня впереди показались минареты Мешхеда, а вскоре мы были уже в городе.

Мы договорились встретиться вечером у Синей Мечети. Затем Дэйн отправился заказывать комнаты в отеле, а я — собирать информацию, какая попадется.

На этот случай я придумал себе легенду прикрытия — я, мол, торговец из Исфагана, предлагаю лучший вышитый лен. Прежде чем отправиться в дорогу, я купил — по сходной цене — целый чемодан прекрасных образцов исфаганских вышивок. С ним я отправился на базар и там воспользовался всеми трюками торговца, пристраивающего свой товар. С божьей помощью я сумел продать большую часть привезенного, потому что с искусством исфаганских мастеров не сравнится ничто в мире. Я переговорил со множеством людей, обменивая слухи из своего родного города на сплетни из других мест.

Этот способ, к моему величайшему сожалению, принес мне очень мало информации. Разговор вертелся в основном вокруг засухи, русских радиопередач и обещаний шаха насчет земельных реформ.

Я пошел в кофейню, но там тоже не добился успехам об убитом американском агенте ничего не было слышно. Тогда я решил начать разговор об этом сам, но косвенным образом, и посмотреть, к чему это приведет.

— В Тебризе, — сказал я рослому молодому кузнецу, — ходят слухи о странных делишках турок.

Кузнец подался вперед и спросил, что это за слухи. Прислушались и еще несколько человек, потому что истинный мешхедец всегда поверит во все, что вы скажете о турках.

Но меня не так-то легко было разговорить, и с околичностями и многозначительными кивками я сообщил, что близятся события странные и недобрые и что турок надо опасаться больше, чем русских или афганцев.

Как я и ожидал, это вызвало спор. Мешхедцам нравится верить, что они живут, постоянно окруженные опасностями, но от их города до турок расстояние куда больше, чем до русско-афганской границы, до которой отсюда около девяноста миль.

— Вы не знаете, о чем говорите, — подал голос угрюмый белудж. — Хотя турки — люди злые и безбожные, американцы их сдерживают. Но здесь, на северо-востоке, где наши горы переходят в туркменскую равнину и встречаются с афганскими высокогорьями, наши враги строят против нас тайные козни.

Я посмеялся над белуджем и сказал ему, что он не знает, где кроется настоящая опасность, и что он не узнает ее, пока она не дернет его за бороду. Он потемнел лицом и пробурчал:

— Вы, исфаганцы, все поголовно глупцы. Аллах всемогущий! Ты думаешь, я не чую, где таится угроза для нас? Что в Мешхеде не слыхали о чертовом грузе, который пришел через горы из Имам-бабы…

Тут его толкнул локтем приятель, и он умолк. Я понял, что они считают меня полицейским шпиком, и принялся хохотать, чтобы проверить их подозрения. Посетители кофейни умолкли, и мне стало ясно, что они не доверяют мне. Поэтому я придумал историю о заговорах и интригах на юге, где Шатт-эль-Араб разделяет Иран и Ирак. В моей истории полно было контрабандного оружия, суннитов и тайных заговоров арабских стран против Ирана.

Немногочисленные арабы стали косо на меня поглядывать, но зато эта история принесла мне некоторое доверие со стороны иранцев. Я вышел из кофейни, пообещав завтра вернуться сюда.

Уже темнело, когда я встретился со Стивеном Дэйном у Синей Мечети. Я вкратце рассказал ему, что удалось узнать, и мы пошли в отель.

По дороге мы миновали Старый Город, где еще сохранились крытые базарные улочки, узкие и извилистые, как горная дорога. Эти базары поразительно воняли верблюжьим, конским и коровьим навозом и человеческим дерьмом, были полны потными немытыми телами, вонючими хлопковыми одеждами, обрезанными гирьками на весах, открытыми сточными канавами и всеми прочими прелестями, и все это мешалось с запахом седельной кожи, необработанной шерсти и приправ. Настоящая клоака! Однако издали, особенно с наветренной стороны, Старый Город выглядит очень живописно. Европейцы любят смотреть вниз на таинственные улочки, по которым ходят местные жители в длинных халатах, тюрбанах и войлочных шапках.

Все это весьма привлекательно, но для современного иранца вроде меня Старый Город Мешхеда напоминает о живучести старины. Очень ностальгический вид, несомненно, но он напоминает каждому иранцу о тех днях, когда русские и англичане швыряли нас, словно игральные кости, в своих имперских играх, когда туркмены и курды ходили на нас набегами и когда пришельцы с Запада считали нашу древнюю цивилизацию и наш национальный дух не более чем лепетом неграмотных дикарей. Старые базары — это позор, и нынешний шах совершенно справедливо намерен их модернизировать. А еще — это очень опасные места,

Мы влипли в неприятность, как только зашли достаточно далеко в лабиринт узких извилистых улочек. Началось все на пустом месте — толпа спорящих мужчин, по виду — сартов, двигалась прямиком на нас. Они зло и возбужденно переговаривались и толкали друг друга. Я сразу почуял опасность и повернулся к Дэйну. Но Дэйн увидел все раньше меня. Он схватил меня за руку и утянул в угол, образованный двумя домами.

Сарты приближались, споря все громче и громче, как будто они были навеселе. Пошатываясь, они как бы случайно приближались к нашей оборонительной позиции. Я вытянул из рукава маленький автоматический пистолет итальянского производства, который мне во время войны подарил один английский офицер.

— Уберите это, — сказал Дэйн.

Я начал спорить, но Дэйн меня оборвал:

— Мы не можем стрелять по людям в таких городах, как этот. В лучшем случае дело обернется тюрьмой и бесконечными объяснениями, и все дело рухнет.

— Но разве ваше правительство за вас не вступится?

— Мое правительство находится за шесть тысяч миль отсюда. Это мое задание, моя ответственность и моя голова.

Я хотел указать ему на то, что мою голову тоже неплохо было бы принять в расчет, но сарты были уже рядом. Их было пятеро, а может и шестеро, и выглядели они сущими головорезами. Они шли прямо к нам, делая вид, что пьяны, но поглядывали на нас вполне трезво. У одного или двух были дубинки, и мне показалось, что я заметил проблеск стали.

— Держите мне спину, — сказал Дэйн. И не успел я осознать это предложение, как он сделал три длинных шага вперед. Я двинулся следом с нехорошим предчувствием.

Убийцы отбросили всякую маскировку. Шедший первым занес свою дубинку, но, прежде чем он смог ее опустить, Дэйн ногой ударил его по тому месту, которое мужчина бережет более всего. Не задержавшись для того, чтобы убедиться в очевидном, Дэйн развернулся к следующему, который отпрянул назад и оказался вне его досягаемости. Но это движение Дэйна было обманным, потому что он тут же развернулся вправо. Человек, стоявший с той стороны, взмахнул дубинкой и нанес ему удар по тому месту, где шея переходит в левое плечо. Это был болезненный удар, но он не достиг цели, потому что просвистел мимо ключицы. И тут Дэйн ударил, но не так, как бьют обычно люди Запада. Он нанес удар ребром ладони, попав нападавшему точно пониже носа.

Только не подумайте, что я стоял без дела, пока все это происходило. Двое выбыли из драки, но мгновением позже мне пришлось драться не на жизнь, а на смерть с двумя другими громилами. По счастью, сходящиеся под острым углом стены за моей спиной не давали им напасть на меня одновременно. Они пытались прикончить меня, а я отбивался, пустив в ход руки, зубы и небольшой, чрезвычайно острый нож, фамильный талисман, который я всегда ношу с собой.

У того сарта, который лез первым, тоже был нож, но я недаром горжусь своим скромным умением владеть клинком. Я использовал этот свой талант, полоснул его по руке с ножом, а потом по брюху.

Толстая шерстяная куртка остановила смертельный удар, и он схватился за порезанную руку скорее от потрясения, чем от боли. Бешенство перевесило мою обычную осторожность — то бешенство, которое я относил за счет своих монгольских предков со стороны матери. С окровавленным ножом я бросился на врага.

И тут же кто-то сыграл марш дубинкой на моей голове. Я упал, ошеломленный, и увидел, что дубинкой противника завладел Дэйн.

Трое нападавших выбыли из строя, а трое других, хотя и продолжали нападать, начали выказывать признаки растерянности. Причина была очевидной, потому что Дэйн использовал свою дубинку невиданным образом.

Он ни разу не нанес удара, ломающего кости. Вместо этого он орудовал ею, как мечом, целя сартам по глазам и животам. А когда он бил, то не вкладывал в удары особой силы — ровно столько, чтобы разбить лоб или колено, но зато эффект был поразителен.

Я поднялся, с ножом в руке, хотя в голове у меня все еще звенело, готовый выпустить кишки из оставшихся врагов. Однако такой возможности мне не представилось — трое уцелевших сартов, обнаружив, что противостоят они двум столь замечательным противникам, дали деру. Раненый последовал за ними.

Одержав полную победу, мы с Дэйном остались на темной улочке одни. И направились в отель.

Глава 4

В номере гостиницы я оглядел свой набор царапин и синяков и не нашел ничего серьезного. Благодаря крепкому черепу — еще одному наследию моих монгольских предков со стороны матери — я вышел из драки невредим. И все же я был потрясен. На нас напали в самом начале нашего расследования, и, если мы будем упорствовать в его проведении, нас ждут большие неприятности. И что хуже всего, сражаться нам приходится с тенями, а нашим врагам известно, кто мы такие.

Любая темная улица может стать нашей могилой — так я и сказал Дэйну.

Он ответил:

— Будем держаться подальше от темных улиц.

— Тогда они будут стрелять в нас с вершины холма или попытаются задавить автомобилем.

— Мы примем меры предосторожности, — сказал Дэйн.

— Да чтобы убить нас, найдется сотня разных способов!

Дэйн пожал плечами. Я смотрел на него, пытаясь справиться с раздражением. Он сидел в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Меня раздражало отсутствие всякого выражения эмоций на его худом лице. Я знал, что он, как многие англосаксы, был склонен скрывать свои чувства за маской иронии или безразличия и что, несмотря на его невозмутимый вид, он должен, также, как я, испытывать сомнения и страх. Он выглядел спокойным и невозмутимым. Возможно, это был стоицизм. Но, с другой стороны, это вполне могло оказаться следствием невежества и недостатка воображения, которые позволяют некоторым выказывать неуместную и ложную храбрость.

— Мистер Дэйн, — сказал я. — Я бы хотел услышать об этом деле больше.

— Что вы хотите знать? — спросил Дэйн, приоткрыв глаза.

— Все.

— Зачем?

— Затем, что я хочу знать точно, во что я ввязываюсь.

— Достаточно честно, — отметил Дэйн. — Но большую часть дела вы уже знаете.

— Тогда расскажите мне все остальное.

Дэйн кивнул и закурил сигарету. Затем он прочитал мне лекцию о торговле наркотиками, ее международном размахе и легальном прикрытии. Этот общий обзор, сказал он, необходим, чтобы понять наш частный случай, но когда он это говорил, в глазах его мерцал сардонический огонек.

Я сделал вывод, что торговля наркотиками — это главный источник средств для организованной преступности в Европе и Америке. Доходы от нее в сотни и тысячи раз превышают расходы. Эти доходы так велики, что в дело иной раз бывают вовлечены полицейские чины и правительственные чиновники. А иной раз в этот бизнес вступают целые правительства, и самый недавний пример тому — коммунистический Китай.

Героин, запрещенный законом наркотик, вызывающий быстрое привыкание — самый частый товар. Главным рынком его сбыта являются Соединенные Штаты.

Борьбой с контрабандой героина в Соединенных Штатах занимается несколько организаций. Это, разумеется, таможня, которая должна проверять слишком много кораблей и самолетов силами слишком малого количества людей. Это ФБР, пограничная служба, береговая охрана и полиция. Но на передовой линии борьбы стоит Бюро по борьбе с наркотиками, самостоятельное подразделение министерства финансов.

В сотрудничестве с полицейскими службами всего мира агенты Бюро пытаются пресечь пути торговли наркотиками, собирая доказательства причастности к этой торговле коррумпированных чиновников в Америке и за рубежом и выявляя новые пути контрабанды.

Но преступники не склонны поступаться столь прибыльным бизнесом. Поэтому если в одной стране им приходится туго, они переносят свои операции в другую. Агенты по борьбе с наркотиками следуют за ними, и все начинается снова и снова, и так без конца.

Нынешнее дело Дэйна возникло в результате наступления полицейских на торговцев наркотиками в странах Средиземноморья. В Италии и Франции было арестовано несколько ключевых фигур и закрыто несколько лабораторий, производящих героин. Но торговля не прекратилась — она просто перестроилась.

Большая часть героина по-прежнему производится и отгружается в Европе. Но в Иране образовался новый важный источник наркотика.

О нем известно очень мало. Местоположение фабрики, производящей героин, пока не установлено, хотя Дэйн не без оснований полагал, что он найдет ее в северо-восточном Иране, или в Хорасанских горах, или по ту сторону границы в Афганистане, или в Туркменской Республике. Но это было только начало. Дэйну нужно было узнать, как наркотик пересекает Иран до места погрузки и кто его перевозит. Ему предстояло выяснить, какой порт используется для отправки наркотика, и, что еще более важно, он должен был раскрыть способ, которым героин столь успешно ввозили в Соединенные Штаты. И наконец, в его задачу входило разоблачение организатора этой трассы.

— И это все, что вы должны сделать? — спросил я.

— Где-то так, — ответил Дэйн.

— Очень хорошо. Груз героина обнаружен в Мешхеде, американский агент убит, некоторые слухи указывают на Имам-бабу как место встречи, а другие слухи указывают на некий порт в Персидском заливе. Вы можете добавить к этому еще что-нибудь?

— Мы совершенно уверены, что иранская торговля контролируется американцем, — сказал Дэйн. — Его обычно называют мистер Смит. Вовлечен в нее и некий арабский чин. Но как его зовут — мы не знаем.

— И все?

— Об этом — все.

— Маловато, — сказал я.

— Для начала достаточно, — возразил Дэйн.

— Вы не знаете, какой именно порт в Персидском заливе они используют? Это может быть Хормуз, Бушир, Кувейт или Абадан?

— В слухах упоминаются все они. Любой из них может оказаться тем самым.

— А лаборатория по производству героина? Что, если она находится по ту сторону границы, в Советской Азии?

— Об этом мы будем думать, когда придет ее черед, — заявил Дэйн. — Наша первая задача — получить информацию. Как вы думаете, вы сумеете отыскать человека, который заговорит?

— Люди всегда говорят за соответствующую цену, — сказал я ему. — Каждый второй в Мешхеде думает, что у него есть секрет на продажу, а те, у кого ничего нет, готовы его выдумать. Ваш приезд явно заметили, мистер Дэйн, и все, что нам нужно — это подождать до завтра. А там посмотрим.

Глава 5

Мое предсказание подтвердилось очень скоро. На следующий день, сразу после утреннего намаза, к нам стали приходить информаторы. Некоторые входили смело, заявляя, что они друзья американцев, другие проникали в отель через черный ход. В большинстве своем это были иранцы, но навестили нас и несколько человек из бахтиярских племен, несколько арабов, один русский эмигрант и даже пара сартов, соплеменников тех самых головорезов, которые напали на нас накануне вечером. Я исполнял роль переводчика, Дэйн сидел в большом кресле в номере отеля, слушал, подперев голову рукой и цинично щуря глаза.

В этой комнате было шепотом рассказано немало тайн. Дэйн вознаградил двух первых информаторов, и это воодушевило остальных. Нам намекнули на то, что в Таджикской Республике устанавливаются русские ракеты, что в русском Азербайджане скапливаются большие вооруженные отряды, что Афганистан и Россия тайно сговариваются о чем-то, что Советы планируют объединить Персию и афганский Белуджистан в одну республику под своим контролем. Дэйн давал деньги тем немногим, кто говорил о северо-восточной границе Ирана, поскольку интересовался именно этим районом. Но ни один посетитель не сообщил ему ничего нужного.

Информаторы шли весь день. Даже управляющий отелем имел секрет на продажу, не говоря уже о посыльных. Заявился и седобородый старик, впавший в старческое слабоумие, который путал это столетие с прошлым и говорил о российских претензиях на Хайберский перевал и о том, что афганские племена вот-вот поднимутся и хлынут в Британскую Индию. Мы обращались с этим старцем вежливо, но постарались поскорее избавиться от него.

День прошел, и поток посетителей стал убывать. Это было печально. Каждый посетитель давал мне небольшое вознаграждение за мои услуги переводчика, и к концу дня у меня скопилась некоторая сумма. Но Дэйн не получил нужной ему информации. Он сидел и размышлял над своей неудачей, а я питался развеселить его.

— Клянусь Аллахом! — сказал я. — У кого из нас исполняются все желания? Мистер Дэйн, сегодня вы услышали по меньшей мере сотню тайн. Почему бы вам не привезти в Америку самые достойные внимания из этих секретов, чтобы ваше правительство записало их в секретных бумагах и успокоилось?

— Мое правительство не успокоится на этом, — ответил он.

— Это их успокоит! — заявил я. — Поверьте мне, сэр, я работал в прежние годы со многими американскими агентами, и все они возвращались домой с кучей подобных секретов.

Дэйн улыбнулся.

— Вы правы, Ахмед. Если бы я приехал в Иран за секретами, я собрал бы все это и довольный вернулся бы домой. Увы, я должен заниматься героином.

— Ни один из наших сегодняшних посетителей даже и не упомянул о нем, — печально проронил я.

— В таком случае мы должны подождать, — сказал Дэйн, — пока кто-нибудь упомянет.

— А может, никто не захочет об этом говорить.

— Конечно, захочет! Героин — это секрет, а секреты нужно продавать. Это вопрос времени.

* * *

Мы ждали три ночи и три дня. За это время ничего не произошло, так что мы с Дэйном наслаждались теми немногими развлечениями, которые мог предложить Мешхед.

Жизнь в этом городе, особенно после наступления темноты, не имеет ничего общего с приятным ночным временем в Исфагане, или Ширазе, или даже в Тегеране. Так и должно быть — не стоит ждать от города шиитов особых удовольствий. И однако умная лошадь всегда знает, где лежит овес, так что я сумел разыскать для мистера Дэйна весьма рафинированный клуб, о котором мне как-то рассказали.

Там были певицы и танцовщицы. Там была одна афганка, которая исполняла египетский танец живота лучше любой прирожденной египтянки. То, что она проделывала, было поразительно — ее тело оставалось неподвижным, а груди вращались, как крылья ветряной мельницы — по часовой стрелке, против часовой стрелки и обратно. Но хотя танцевала она весьма искусно, для меня в этом представлении было что-то отталкивающее, потому что она обращалась со своим телом как с занятным механизмом, а ее душа в этом не участвовала.

Мистер Дэйн, должно быть, чувствовал то же самое, потому что вскоре отвлекся от представления и заговорил с одной из здешних девиц. Должен признаться, я позавидовал ему. Это была девушка с пушистыми черными волосами, точеным личиком, прекрасной осанкой, высокой грудью, тонкой талией и изящными лодыжками — я бы с удовольствием выбрал ее для себя. Напрасно я указывал Дэйну на женщин с пышными формами — как и я, он не разделял с турками их предпочтений. А девушка, которую звали Лейра, казалась совершенно очарованной этим американцем, на языке которого она не знала ни слова.

Я. с трудом скрыл свое раздражение. Этим двоим для общения хватало не более десятка слов по-английски и по-персидски, и они не нуждались в моих услугах переводчика. Девушка уже показывала знаками, что считает это любовным увлечением, а не сделкой. А Дэйн, с лица которого исчезло каменное выражение, смотрел на нее с дурацким сияющим видом так, как будто эта общедоступная шлюшка была настоящей Шахерезадой.

Раздражение мое усилилось настолько, что я встал из-за столика, отрывисто бросив Дэйну, что увижусь с ним завтра утром в гостинице, если только он будет в состоянии заниматься делом. Он кивнул с отсутствующим видом.

Я направился к выходу не в самом лучшем настроении. Но в дверях меня остановила одна из женщин. Она была дородной и живой и прекрасно выглядела, несмотря на то что была на несколько лет старше меня.

— Вечер только начинается, — сказала она мне.

— По-моему, уже достаточно поздно, — ответил я.

— Мой дорогой, ты расстроен тем, что Лейра выбрала иностранца, не так ли?

Я воззрился на нее, пораженный ее проницательностью. Затем я пожал плечами и открыл дверь, заявив ей, что дела Лейры меня вовсе не касаются.

— Хорошо сказано! — воскликнула женщина, хватая меня за рукав. — Я уверена, что ты расстроился. Это дело не стоит таких чувств, поверь мне.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— У меня что, глаз нет? — вопросом на вопрос ответила женщина. — Или у тебя нет глаз? Посмотри на нее внимательней!

— Ну и что?

— Да она слишком тощая даже на утонченный вкус. А это ее миленькое личико выдает холодность и порочность натуры. Разве это не видно?

Посмотрев еще раз, я разглядел в лице Лейры что-то похожее.

— Далее, — продолжала женщина, — эти ее груди, которыми ты так заметно восхищался — скажи мне, где они принесли бы ей успех?

— Нельзя сказать, что это такой уж секрет, — ответил я.

— Конечно, нет, — поддержала меня женщина. — Подобные хитрости можно продавать в Тегеране, да еще среди йездов, в обители вероломства.

— Удивительно! — воскликнул я. — Мне это не приходило в голову!

— Конечно же, не приходило, — сказала женщина. — Ты добрый человек, это всякий может увидеть. Считай, приятель, что тебе повезло! Ночь с этим мешком костей запомнилась бы тебе только полученными синяками. Эта девка холодна и небрежна, ей удается только головы морочить. Прислушайся к совету женщины! А еще…

— Моя дорогая, — сказал я, — будь осторожна и не преувеличивай.

— Я ничего не преувеличиваю. Я говорю только то, что знаю. Но о ней такие слухи ходят…

— Какие слухи?

— Ну как ты думаешь, какого сорта девки бывают из племени йездов? Какие девки выглядят, как эта?

Я смотрел на нее, открыв рот. Затем быстро сделал знак от дурного глаза.

— Так она из йездов? — спросил я.

— Я никого не обвиняю, — сказал женщина. — Насколько мне известно, она такая же добрая шиитка, как ты или я. Видит Аллах, она прикидывается, будто стоит десяти таких, как мы. Больше я ничего о ней не скажу. Ты должен рассудить сам.

— То, что ты мне рассказала, очень интересно. Но я ничего не знаю о тебе, даже твоего имени не услышал.

— Меня зовут Соэра, — представилась женщина. — Обо мне сказать нечего. Но если ты будешь столь любознателен и пожелаешь что-либо узнать обо мне, то не выпить ли нам по чашечке кофе в моей комнате?

— Веди, — сказал я. Когда мы уходили, я еще раз взглянул на Дэйна и Лейру. Я напомнил себе, что мне повезло и я не связался с этим мешком костей и холодным личиком, да притом предположительно йездкой. И вот такими делами мы продолжали заниматься в эту ночь, да и в следующую тоже.

Глава 6

На третью ночь нашего пребывания в Мешхеде, именно тогда, когда я начал от души наслаждаться в этом благословенном городе, Дэйна наконец нашла та информация, которую он искал. Точнее, она нашла меня. Дэйн отдыхал в своем номере — должно быть, после утомительной ночи с Лейрой. Я возвращался от Соэры, которая оказалась крайне приятной женщиной, хотя очень дорогой и требовательной. Едва я ступил на лестницу, из темноты протянулась рука и ухватила меня за рукав.

Первая моя реакция была схватиться за нож, потому что у меня еще болела голова после нападения тех сартов. Но тут раздался голос, который произнес по-тюркски:

— Это ты покупаешь секреты?

— Выйди на свет, — сказал я, крепко сжав рукоять своего ножа.

— Я никуда не двинусь, — ответил этот человек сердито и раздраженно. — Сначала скажи мне — вы с тем иностранцем все еще покупаете секреты или уже купили все, что вам было нужно?

Я сдержал свое нетерпение и сказал:

— Мы еще покупаем секреты, если это те секреты, которые нам нужны. А теперь выходи на свет, или ты боишься показать свое уродливое лицо?

Это его задело, и он дошел вместе со мной до края веранды. Это был желтолицый молодой человек с тонкими черными усиками. В свете единственной голой лампы я разглядел высокую черную шапку из овечьей шкуры, потрепанный халат, на груди — две портупеи крест-накрест, за спиной винтовка, на ногах — поношенные сапоги из мягкой кожи. Я почуял запах овечьего загона и лошадиного пота и понял, что передо мной туркмен.

— Ну, теперь ты меня увидел, — сказал он. — Давай, веди меня к твоему господину, чтобы он мог купить мой секрет.

— Этот иностранец мне не господин, — сказал я. — Мы с ним друзья и вместе занимаемся важными делами.

— Ну так отведи меня к нему.

— Возвращайся к своей лошади, — сказал я. — Я не стану тратить его время и его деньги на туркменские выдумки. У любого бродяги Мешхеда есть секрет на продажу, но туркмены всегда опаздывают, а потому лгут пуще всех остальных.

Он свирепо глянул на меня, по туркменскому обыкновению скорчив рожу — они думают, что этим можно напугать. Я пожал плечами и отвернулся.

— Ради Аллаха! — сказал туркмен. — У меня есть настоящий секрет — секрет, который стоит много денег и жизней многих людей. Я смертельно рискую, явившись сюда, чтобы поговорить с иностранным шпионом… И вот как меня здесь принимают!

Я помедлил, разглядывая его, и дернул себя за нижнюю губу. Наконец я сказал:

— Несомненно, твоя история лжива, как все туркменские истории. Но я сначала выслушаю тебя, а потом буду решать. Если история будет чего-то стоить, я вознагражу тебя.

Туркмен разразился горьким смехом.

— Ты в самом деле думаешь, что я поведаю свой секрет двуличному персидскому горожанину?

— О Аллах! — воскликнул я. — По крови я монгол с материнской стороны, прямой потомок эмиров Бухары. Ты, глупец, подумай сам — откуда я, по-твоему, знаю твой язык?

— Всякий может выучить язык. Как тебя зовут?

— Ахмед Аботай.

— Я как-то знал в Мерве одного свинопаса по имени Аботай, — заявил он.

Такие штучки сходят у туркменов за юмор, и этот юноша казался себе весьма остроумным.

— Пошли, — повторил он. — Веди меня к своему господину.

— Сначала открой мне свой секрет.

— Никогда.

— Тогда дай мне хотя бы намек, чтобы я смог оценить его важность.

Обычное выражение лица туркмена — усмешка, но этот так нахмурился, что я испугался — не парализовало ли ему лицо от напряжения. Он подумал — что для туркмена всегда дело непростое — и наконец проговорил:

— Мой секрет касается города Имам-баба и одного вещества, которое называют Белым Порошком.

Я приложил все усилия, чтобы по моему лицу ничего нельзя было прочесть, но напрягся.

— Дальше, — произнес я усталым голосом.

— Это мое последнее слово, — заявил туркмен. — Прежде чем разговор пойдет дальше, я должен получить деньги.

Я зевнул.

— Твой так называемый секрет может оказаться совсем не важным, но я предоставлю моему другу возможность решить это лично. А тебе я дам возможность увидеться с ним.

Сказав это, я замер, как статуя, а туркмен молчал и нервно переплетал пальцы. Он ждал. Я тоже ждал.

— Ладно, — наконец проронил он. — Пойдем.

Я задумчиво сказал:

— Возможно, мне не стоит беспокоить моего очень богатого друга сегодня вечером. Может быть, лучше сделать это завтра или послезавтра.

Туркмен очень хорошо знал, чего я хочу и что было вполне естественно. Но, как и все их племя, он скорее проглотил бы свои деньги, чем расстался с ними. Он обозвал меня некоторыми непочтительными словами, продемонстрировав таким образом все свои грязные мысли и недостаток воображения. Я не обращал на него внимания, пока он не сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и тогда я сказал, что, может быть, встречу с моим американским другом будет лучше отложить до следующей недели. Однако, добавил я, к тому времени у моего друга может остаться очень мало денег.

Туркмен застонал, как раненый зверь. Скупость боролась в нем с жаждой наживы. Наконец он достал из-под полы своего халата кошель. Он открыл его, как будто открывал рану в собственном теле, и с ругательством заплатил мне.

— Очень хорошо, — сказал я. — Теперь ты можешь встретиться с ним. Я уверен, что ты привел с собой переводчика.

— Переводчика? — переспросил туркмен. — Ты демон, ты ублюдок, ты что же, думаешь…

— Я делаю только то, за что мне заплачено, — сказал я. — Ты заплатил за то, чтобы встретиться с иностранцем, и ты с ним встретишься. Но насчет разговора с ним — может, ты знаешь английский? Если нет, я уверен, что он сумеет понять твой немецкий, или французский, или даже испанский.

Туркмен, который и свой родной язык знал едва-едва, от ярости совершенно онемел. Он почти прошипел:

— Клянусь Аллахом, горожанин, как ты мне услужил, так и я тебе услужу. Мой час еще придет, не сомневайся.

— Один Аллах знает будущее, — заметил я. — Все мы в его руках.

Туркмен справился со своей яростью и заплатил мне еще раз. Я же потребовал у него двойной платы только ради того, чтобы научить его вежливости, а не ради грязных монет из его кошелька. Этим косматым кочевникам недостает такой добродетели, как смирение. Я забрал у него деньги, отчего у него чуть сердце не разорвалось, и повел его вокруг отеля к черному ходу. Мы тихо проскользнули внутрь и, никем не замеченные, поднялись по задней лестнице.

Дэйн с легким удивлением взглянул на этого неумытого парня.

— С огромными усилиями я нашел ключ к вашей загадке, — гордо заявил я по-английски. — Но не выказывайте особой заинтересованности, иначе этот жадный сын шлюхи потребует все ваше золото, включая золотой зуб.

Дэйн кивнул, оглядел туркмена, отметил выражение его лица и посмотрел на меня. Затем изящно указал туркмену на кресло, но этот немытый дикарь глянул на мебель и решил остаться стоять. Затем он вдруг заговорил.

— Я уже говорил об Имам-бабе и Белом Порошке, — переводил я за ним. — Но прежде, чем я скажу еще хоть слово, я хочу получить деньги — не бумажки, а золото или серебро. А если моя история вас заинтересует, я хочу получить еще денег за ее продолжение.

Дэйн был к этому готов. Он дал ему пять мелких серебряных монет, пообещав потом дать еще. Туркмен попробовал на зуб каждую монетку, упрятал их к себе в кошелек и стал рассказывать.

Его имя, как он нам сказал, Хитай, и он из рода душак текке-туркмен. С утомительными подробностями он пересказал нам историю туркменских войн в Иране, Афганистане и Туркестане, сообщил о том, как текке-туркмены доблестно сражались против русских, иранцев и афганцев, об их превосходстве над их родичами — казахами, узбеками и киргизами и об их возродившемся боевом духе, их храбрости и неукротимости.

— Об этом я только упомянул, — заявил Хитай, завершая предисловие к рассказу, — чтобы вы знали, с какими людьми вы имеете дело.

Это, по-моему, было уж слишком. Я спросил:

— Скажи мне, мой неукротимый друг, как же так вышло, что русские уничтожили само название Туркестан, создав новое государство под названием Туркмения, захватили без особых усилий Мерв, а ваших неукротимых воинов послали в колхозы копаться в земле?

Хитай потянулся за ножом, я тоже, но Дэйн успокоил нас обоих, велев мне не оскорблять нашего гостя. Туркмену же он велел продолжать. Но Хитай не проронил ни слова, пока его не утихомирили еще четыре серебряные монеты.

— Нас одолели благодаря измене и нехватке снаряжения, — наконец сказал он. — Может, это и правда, что некоторые туркмены забыли свою кровь и историю и работают в колхозах. Но текке не забыли, и род душак не умрет, пока под рукой Аллаха существуют горы и солончаки!

Похвалившись, Хитай почувствовал себя лучше и вернулся к самому секрету.

Туркмены в Хорасанских горах, сказал он нам, очень бедны, и у них нет сил для успешных набегов на поселения в долинах. Поэтому они стали искать другой источник средств к существованию.

Тут Дэйн, несмотря на все мои предупреждения, проявил искру интереса, и нам пришлось дать этому туркмену еще несколько монет.

Эти горцы, сказал нам Хитай, идеально подходят для такой работы, поскольку многие роды текке жили в Хорасанских горах и на Копетдаге, а также в горах Памира к северу от Герата. Поэтому они могут беспрепятственно преодолевать горные пути там, где сходятся границы России, Афганистана и Ирана.

Сначала они занимались контрабандой оружия, потом — шерсти, потом — специй, доставляя их покупателям во всех трех странах. Работа распределялась по родам — чем сильнее род, тем более выгодную контрабанду он перевозил. Это всегда было занятием рискованным, тяжелым и малооплачиваемым.

Потом, два года назад, вождь алтаев, большого рода текке в Афганистане, нашел крайне прибыльную область контрабанды. Дело касалось Белого Порошка — вещества, которое туркмены прежде никогда не видели, но о котором слышали. Этот порошок, как выяснилось, был необходим жителям Запада, он был редок, дорог и запрещен властями.

Некоторые роды текке под предводительством рода алтай доставляли контрабандой этот порошок от его источника в Копетдаге до нескольких пунктов сбора в северо-восточном Иране, иногда — вблизи от Калат-и-Надири, иногда вблизи от Турбат-и-Шайх, а иногда еще дальше на юг, в обширную Соляную Пустыню.

Тут туркмен снова остановился и сказал, что ждет, чтобы ему заплатили за то, что он столько рассказал, и тогда он продаст нам больше подробностей.

Дэйн молча посмотрел на Хитая, — похоже, он пытался понять, что собой представляет этот туркмен. Затем Дэйн достал из нагрудного кармана свой бумажник, открыл его, нахмурился и закрыл снова.

— Почему вы оставили этот прибыльный бизнес и пришли ко мне? — спросил его Дэйн при моем посредничестве.

Туркмен с трудом отвел взгляд от бумажника Дэйна и ответил:

— Сначала в этом деле были заняты пять родов, и алтаи были главными, потому что это они первыми его начали и еще потому, что их было больше. Так продолжалось год, но потом многие алтаи из Афганистана и Таджикистана, прослышав о таком прибыльном промысле, присоединились к ним. Из-за этого доходы алтаев уменьшились. И они решили вытеснить из этого промысла другие роды. Они предательски обвинили душаков в немыслимом преступлении, и так началась вражда.

— А потом? — спросил Дэйн.

Хитай пожал плечами.

— Мы сражались и все еще сражаемся. Но алтаи — сильный род, у них есть новые ружья и много патронов. К тому же они забрали себе всю торговлю Белым Порошком и так разбогатели, что нанимают курдов и сартов для войны с нами. Пока алтаи возглавляют торговлю Белым Порошком, для моего народа надежды нет.

— И что вы об этом думаете? — спросил меня Дэйн.

— Туркмены солгут вам при первой же возможности, — ответил я. — Просто из любви квыдумкам. Но этот не солжет правдоподобно, потому что ему не хватает воображения. История этого человека вполне может оказаться правдивой.

Дэйн прикинул что-то в уме и заплатил Хитаю тысячу риалов новыми банкнотами. Это меньше восьми долларов, но для дикого кочевника — огромная сумма. Тем не менее Хитай насмешливо посмотрел на деньги и потребовал пять тысяч риалов.

— Сначала скажи мне вот что, — ответил ему Дэйн. — Откуда поступает Белый Порошок?

— Обычно мы брали его в горах, поблизости от персидского города Имам-баба, — сказал Хитай.

— Белый Порошок делают там?

— Нет. Мы просто там назначали встречу. Там алтаи должны передавать порошок душакам, а душаки должны доставить его туда, куда им скажут. Так было до начала раздора.

— А где алтаи берут Белый Порошок? — спросил Дэйн.

— Не знаю. Алтаи держат это в тайне. Но я знаю тропы, которыми они ходят, и могу проследить за ними до нужного места.

— Куда вы доставляли порошок?

— Мы переправляли его всего за несколько сотен миль и отдавали иностранцам, с которыми встречались в условленных местах.

— А что это за иностранцы?

— Арабы. Но не спрашивай меня, иранские это арабы, иракские или саудовские — для меня все арабы одинаковы.

— Кто первый вовлек алтаев в этот промысел?

— Этого я тоже не знаю. Алтаи могут сказать только то, что это богатый иностранец. Но они намекали мне, что он американец.

Дэйн заплатил Хитаю еще несколько тысяч риалов и задал еще несколько вопросов. Но он исчерпал до дна знания этого человека. Можно было выяснить подробности участия в этой торговле душаков, но об источнике порошка и о конечной точке его следования он ничего не знал. Равно как и о некоем американце, который контролировал все это дело. Разговор подошел к концу, вопросы кончились, а за окнами стали заметны первые проблески рассвета. Видя это, Хитай собрался уходить.

Прежде чем он ушел, Дэйн спросил, не пожелает ли он или кто-то из его соплеменников провести нас через горы за Имам-бабу, по тропам алтаев до источника Белого Порошка. Хитай сказал, что, возможно, желающий найдется, но дело это очень опасное и плата потребуется соответствующая.

Мы договорились, что обсудим соглашение на следующий вечер. И Хитай ушел.

Мы с Дэйном оба устали и решили поговорить обо всем после того, как выспимся. Я был рад этому, потому что мне было трудно сказать Дэйну одну вещь. Он мог, если у него было такое желание, лезть в горы с кучей сумасшедших туркменов и сложить там голову, как ему заблагорассудится. Но я не собирался идти с ним. Я сделал уже достаточно и теперь хотел получить свое вознаграждение. А потом вернуться в Исфаган.

Глава 7

Мы проснулись к полудню и вышли к ленчу в столовую отеля. За десертом я сказал Дэйну, что не собираюсь сопровождать его в горах.

— Почему? — спросил Дэйн.

— Потому что не намерен покончить жизнь самоубийством — ни за какие деньги.

— Это совершенно понятно, — сказал Дэйн. — Но в предстоящей поездке нет ничего опасного. С нами будут вооруженные люди, и идти мы будем осторожно.

Тут я презрительно рассмеялся.

— Поможет ли нам все это, если мы попадем в засаду? И какие предосторожности помогут нам в горах Копетдага? Вы же видите, как вас встретили в Мешхеде. И что, по-вашему, будут делать алтай-туркмены, когда вы приедете в Имам-бабу?

— Всегда можно найти способ сделать свое дело, — сказал Дэйн, что я счел совершенно неудовлетворительным ответом.

— Может быть, — возразил я. — Но вы можете и не найти то, что ищете.

— Думаю, что найду. Но я не вижу способа убедить в этом вас.

— Это действительно невозможно.

— Я собираюсь дать Хитаю две сотни долларов за то, что он будет моим проводником, — сказал Дэйн. — И еще сотню тем душакам, которые пойдут с нами. Как вы думаете, этого хватит?

— Более чем.

— Вам я собирался дать тысячу долларов.

На мгновение названная сумма ошеломила меня. В Исфагане тысяча долларов — это фантастические деньги, с ними можно постепенно возместить все утраты моей семьи. Я заколебался было, но все же справился с собой.

— Это превосходная сумма, но извините, я не намерен идти в горы с вами и этими изменниками-туркменами.

Я ждал его следующего предложения. Но его слова меня удивили.

— Хорошо, — сказал он.

— Прошу прощения, мистер Дэйн.

— Я сказал — ладно, — повторил Дэйн. — Я заплачу вам за уже проделанную вами работу и попрошу сделать для меня еще кое-что.

— Что именно?

— Я хочу, чтобы вы нашли человека вместо себя. Мне нужен человек, который знал бы английский и турецкий, умел обращаться с оружием и пошел бы со мной в горы. За это я заплачу ему полторы тысячи долларов — и ни на пенни больше. Вы можете найти такого человека?

Я подумал и понял, что могу найти десятка два таких людей, и все это будут недостойные воры и бродяги. Мне было очень неприятно думать, что мои полторы тысячи долларов могут достаться таким людям — да и вообще могут достаться кому-либо, кроме меня. Меня огорчало расставание с человеком, в распоряжении которого находилось такое богатство. Если я останусь с Дэйном и потом останусь в живых, я могу сделать себе состояние. Но если я вернусь в Исфаган сейчас, то не получу ничего, кроме нескольких сотен долларов — а этой суммы мне было явно недостаточно.

— Итак? — спросил Дэйн. — Вы можете мне кого-нибудь назвать?

— Такие люди есть, — сказал я. — Но они ограбят вас и сбегут при первой возможности.

— Я рискну. Назовите мне их имена.

Я надолго задумался и понял, что не могу упустить такую возможность. Шанс разбогатеть выпадает очень редко и неизбежно сопряжен с риском. Если я хочу когда-нибудь возвысить свою семью, я должен принять участие в этом безнадежном деле.

— Мистер Дэйн, — сказал я. — Я трижды дурак. Но я предпочту пойти с вами сам, положившись на вашу сообразительность и предусмотрительность, чем оставить вас на волю кого-либо из этих людей.

— Спасибо, Ахмед.

Я сурово кивнул.

— И за свою службу я попрошу всего лишь пять тысяч долларов.

— Я заплачу полторы тысячи. Но если вы останетесь со мной до конца, пока мы не выясним, как и кем героин вывозится из Ирана, я заплачу вам еще полторы тысячи.

Мы торговались еще полчаса, но Дэйн проявил твердость адаманта. Все, чего я от него добился — это обещания дополнительного вознаграждения, если я хорошо сделаю свое дело. Пришлось остановиться на этом, но даже три тысячи долларов перевешивали опасности, с которыми мы могли встретиться в горах. Итак, я принял предложение Дэйна и отправился закупать припасы для путешествия.

Вечером в гостиницу снова пришел Хитай. Он и его соплеменники были уверены, что смогут выследить алтаев до того места, где они получают героин, и сделать это, не подвергая нас всех опасности. За это они потребовали восемьсот долларов для себя и еще две с половиной сотни после окончания дела.

Я не был уверен в том, что Хитай сможет выполнить все свои хвастливые обещания. Но нам, кажется, не оставалось ничего другого, как продолжать дело, и на следующее утро мы отправились в Имам-бабу.

Дэйн взял напрокат древний «Ситроен», на котором мы поехали на юг, к Турбат-и-Шейх, что на основной дороге в Герат. Это было сделано с целью ввести в заблуждение сартов и алтаев. Не очень надежно, но в наших обстоятельствах ничего лучше предпринять нельзя было.

От Турбата мы повернули на северо-восток, на проселочную дорогу, которая вела в Карцеллиас. Эта дорога постепенно привела нас в более высокогорную и неприветливую местность, и «Ситроен» стонал и скрипел, когда мы вели его между холмами Хорасана. Хитай тоже стонал и скрипел — он был непривычен к машинам и отказывался расстаться с ружьем и прочим снаряжением. Поэтому каждый рывок машины стоил ему синяка на боку или спине, и он твердил, что будет избит до смерти раньше, чем мы встретим врага.

Не доезжая до Карцеллиаса, мы по компасу свернули на север, остановились на ленч, а потом снова пустились в путь. Дорога наша лежала вдоль реки Кашаф, по которой проходит северо-восточная граница между Ираном, Афганистаном и Туркменской Республикой. Однако реки нам видно не было, она была в нескольких милях к востоку от нас и на несколько тысяч футов ниже плоскогорья, которое мы пересекали. Мы ехали дальше и за весь день не встретили ни души.

Еще до заката мы оказались в самих горах. Дорогу указывал Хитай, который сказал, что хорошо знает эти места. Весь в синяках, он был еще способен смеяться над теми штуками, которые выделывала наша машина. Эта местность предназначена для ног, а не для колес, сказал нам Хитай. Он, качалось, получал большое удовольствие от того, с каким трудом наш «Ситроен» карабкался на становившиеся все круче склоны. Я видел, что он ненавидит машину нерассуждающей детской ненавистью и что он хочет, чтобы машина не выдержала, даже если это означало, что дальше придется идти пешком. На его желтом лице отражалось злорадное ожидание каждый раз, как машина натужно одолевала подъем, хрипя мотором и отчаянно цепляясь всеми четырьмя колесами за голый гранит. Усы его топорщились, узкие глаза зло сверкали, когда машина теряла сцепление и сползала обратно по каменному крошеву.

Но «Ситроен» не сдавался, и мы остановились вечером из-за темноты, а не из-за состояния дороги. Лагерь мы разбивали уже ночью. Я побаивался, что Хитай под покровом ночи прострелит двигатель — из одного злорадства, и присматривал за ним, пока он не заснул.

С первыми лучами рассвета мы продолжили наш маршрут. Дэйн снова сидел за рулем, положив одну руку на рулевое колесо, а другую на рычаг скоростей. Мы ехали самым легким путем, который только могли найти. Долгое время нам это удавалось. В душе этот «Ситроен» явно был лошадью, потому что выделывал такие штуки, которые не под силу автомобилю. Дважды в низинах мы вязли в грязи. Тогда приходилось выходить из машины и толкать, причем машина сама пыталась освободиться, как живое существо. Хитай тем не менее только делал вид, что толкает, хотя время от времени вкладывал в удар всю силу, как будто хотел сокрушить металлическую обшивку.

Мы продвигались по пересеченной местности, поднимаясь все выше, «Ситроен» фыркал и кряхтел, словно вот-вот развалится на части. Затем уклон стал круче, мы одолели еще сотню ярдов, и вдруг все четыре колеса заскребли по скале, потеряв сцепление с поверхностью, а перегретый радиатор выпустил в небо клуб пара. Мгновение машина удерживалась на месте, пытаясь одолеть непосильную крутизну, потом покатилась назад, набирая скорость.

Дэйн сражался с тормозами и рычагами, но «Ситроен» был уже на пределе. Не реагируя на усилия водителя, он продолжал соскальзывать вниз, раскачиваясь из стороны в сторону на камнях, набирая скорость и катясь к скальному обрыву. Радостный вопль Хитая оборвался — он осознал опасность и теперь молил машину удержаться, собраться с силами и поехать вперед.

Я крикнул ему, чтобы он открыл дверь и прыгал, и то же самое повторил Дэйну. Но Дэйн был слишком занят попытками удержать машину, а Хитай в ужасе застыл на своем месте. И что хуже всего, я оказался зажат между ними и не мог дотянуться ни до той, ни до другой двери.

Край обрыва был уже совсем рядом. Я закрыл глаза, ожидая ужасного падения. Хитай прекратил упрашивать машину и сидел, крепко сжав в руках винтовку, как будто таким образом можно было отвести беду. Двигатель взревел. И тут, не успел я осознать, в чем дело, как мы покатились вдоль обрыва, менее чем в футе от края.

Я понял, что Дэйну удалось справиться с машиной. Он снова управлял ею и пытался затормозить. Но нажимавшая на педаль нога уперлась в пол — тормоза отказали.

Несколько ужасных секунд мы катились вдоль края обрыва, потом Дэйн резко повернул руль. Мы повалились друг на друга, когда машина резко вильнула, потом ткнулись в лобовое стекло, потому что машина задом наехала на здоровый булыжник, затормозивший ее наконец, при этом едва не сломав нам шеи.

Мы выбрались наружу. «Ситроен» не получил особых повреждений, но явно был непригоден для дальнейшего путешествия. Поэтому мы достали из багажника свое оружие и снаряжение и оставили машину на этом месте. Прежде чем мы ушли, Дэйн сказал, что «Ситроен» совершил невозможное, доставив нас так далеко, но туркмен злобно пнул машину и заявил:

— Эта мерзкая четырехколесная тварь хотела нас убить и только ждала подходящего случая. Ни одна лошадь не соскользнула бы так далеко!

После чего мы пошли пешком через горы в сторону Имам-бабы. Дэйн проявил свою чисто американскую любовь к технике, Хитай — типично туркменскую ненависть ко всему иностранному и непривычному. Мне, единственному умеренному в пристрастиях человеку, осталось вслух согласиться с тем, что в пристрастиях обоих есть доля правды.

Ни тот ни другой не пожелали к этому прислушаться, и мы шли на север в молчании, под ярким полуденным солнцем, через скалы и снежники, приближаясь к Имам-бабе и таким опасностям, перед которыми проделки нашего «Ситроена» были просто подарком.

Хитай задал нам быстрый темп. Хотя он был так же тяжело нагружен, как мы, туркмен карабкался по скалам и валунам с быстротой горного козла. От него и пахло, как от козла, да и вел он себя временами так же, картинно замирая на очередной вершине в ожидании, пока мы с Дэйном его догоним. Никакого сомнения — Хитай был в горах у себя дома, и, когда день стал угасать, а я совсем выдохся, я уже ненавидел изо всех сил его нелепую овечью шапку, ремни крест-накрест, его мягкие сапоги — короче, я ненавидел это чудовище в человеческом облике. Ноги мои горели, и я начал ненавидеть даже Дэйна, который шел молча, выказывая необыкновенную выносливость. Он больше нравился бы мне, если бы проявил хоть малюсенькую слабость, как всякий нормальный человек.

Так мы и шли. В сумерках Хитай сказал нам, что до Имам-бабы осталось миль пять или шесть по холмистой местности между горами и рекой Кашаф. В угасающем свете мы пошли дальше, двигаясь по самой настоящей тропе, извивавшейся между скалами. Потом я услышал шум и замер.

Ошибки не было — это был отчетливый и ясный щелчок затвора, досылающего патрон. Я посмотрел в том направлении, откуда послышался звук. Не далее чем в десяти ярдах от меня, между двумя валунами, виднелся тонкий ствол винтовки.

Раздалось клацанье стали о сталь, и я увидел, что мы окружены. Над нами, под прикрытием скал, стояли люди, и винтовки их были направлены вниз. Я торопливо оглянулся по сторонам в поисках укрытия и не нашел ничего подходящего. Засада была устроена со знанием дела, в таком месте, где невозможно отбиваться.

Молчание тянулось невыносимо долго. Ни Дэйн, ни Хитай не двигались, я тоже стоял спокойно, ожидая выстрела, который оборвет мою жизнь. Сидевшие в засаде стали осторожно приближаться к нам. Я вспомнил старые истории о применяемых туркменами пытках. И тут раздался голос, нарушивший молчание.

Шедший первым сказал по-туркменски:

— Ты уже давно должен был быть здесь.

— Мне пришлось идти медленней, — ответил Хитай. — Чтобы эти иностранцы поспевали за мной.

Хитай подошел к этим людям. Затем обернулся, небрежно направив на меня свою винтовку. Я замер и приготовился схватиться за собственную винтовку, хотя она и висела у меня за спиной.

Хитай засмеялся.

— Это мои сородичи! — воскликнул он. — Это душаки, которые пришли нам на помощь! Они тебя напугали, Ахмед, бедняга! Клянусь Аллахом, если бы ты видел, какое у тебя сейчас лицо!

Хитай упал на землю, дрыгая ногами и разрываясь от хохота. Я утешился тем, что сообщил Дэйну, что эти убийцы, очевидно, наши друзья и что они сыграли с нами обычную туркменскую шутку. Хитай явно шепнул словечко-другое своим родичами и они, вместо того чтобы выйти нам навстречу и поздороваться, как это принято у порядочных людей, решили пошутить на свой лад.

Душаки отложили оружие и развели костер. Вскоре запахло жареной бараниной, а возле огня расстелили плащи из козьей и верблюжьей шерсти. Туркмены веселились — как всегда, когда им удается выставить кого-нибудь на посмешище. Я сидел у огня и жевал жирную баранину. Последующие два часа Хитай насмехался надо мной и без конца повторял, какое именно у меня было лицо, когда я увидел винтовку, и как тряслись у меня руки, и как я испачкал одежду, и прочее в том же лживом духе. Он пытался отыграться на мне за ту неловкость, которую сам испытывал в Мешхеде, но я не обращал на него внимания.

Наконец он выдохся, огонь угас, и мы стали устраиваться на ночлег. Надо мной опрокинулся величественный купол звездного неба, воздух был чист и прозрачен, как бывает только в Центральной Азии. Несмотря на оскорбления Хитая, ноющие ноги и ожидающие впереди опасности, я был доволен. Я понял, что слишком долго сидел дома, слишком долго не покидал город. Я вспоминал войну и свои тогдашние походы. Это были самые счастливые дни моей жизни, и сейчас я был так же счастлив, как тогда.

Глава 8

На следующий день мы опять пустились в путь, и вели нас туркмены-душаки самыми окольными из возможных путей к холмам, за которыми лежала Имам-баба. Вся моя радость прошлой ночи испарилась. Я устал до смерти от карабканья вверх-вниз по отвесному граниту и от тропок, по которым и коза не пройдет. Честно говоря, я скучал по Исфагану, городу равнинному. А еще меня до смерти утомили тщеславные и хвастливые туркмены, которые производили на меня впечатление переодетых детишек-переростков, играющих в разбойников. Я знал, что теперь принято рассуждать о достоинствах тех или иных кочевников, в то же самое время заставляя их жить оседло, но, по-моему, о них уже и без того сказано много. Видит бог, я прочел и услышал множество хвалебных слов о кочевниках, написанных по большей части англичанами. Авторы этих исследований восхищались туркменами, курдами, бедуинами, патанами и дюжиной других племен, у которых не хватило ума научиться обрабатывать землю, чьи представления о военном деле не идут далее засады, которые торговлю представляют воровством и культура которых состоит из перевранного Корана. Разумеется, кочевники могут быть людьми храбрыми и независимыми, но таковы же и нищие Исфагана, которые отказываются сменить это древнее, доставшееся по наследству призвание на что-либо более достойное.

Наконец мы добрались до того места в горах, откуда могли обозревать Имам-бабу и ее северо-восточные окрестности. Хитай сказал мне, что здесь мы можем спрятаться и ждать, когда алтаи-текке отправятся на север за очередным грузом Белого Порошка. Когда же это случится, мы сможем проследить за ними до источника этого порошка.

Я передал это Дэйну, добавив, что подобная идея напоминает самоубийство.

— Почему? — спросил Дэйн.

— Алтаи наверняка приняли в расчет такие элементарные вещи. Они вполне могут подстроить нам засаду.

— Душаки должны были об этом подумать, — предположил Дэйн. — Спросите об этом у Хитая.

Хитай сказал:

— Алтаи не станут устраивать засаду. Во-первых, они так надуты спесью, что думают, будто никто не рискнет проследить за ними от Имам-бабы. А во-вторых, никто из них не отстанет, чтобы устроить засаду. Потому что отставший будет исключен из раздела барыша, а остальные сочтут это веселой шуткой.

Дэйн кивнул, и на этом дискуссия завершилась. Я подумал, что душаки слишком уж уверены в благоприятном исходе, но не стал возражать, потому что никакие доводы не поколебали бы решимости Дэйна.

Мы разбили лагерь и стали ждать. Ждали мы два дня, питаясь холодной копченой бараниной, потому что разжигать огонь опасались. За подходами к Имам-бабе наблюдали по очереди через бинокль Дэйна. Ночью в городские предместья ходили разведчики, чтобы убедиться, что алтаи не проскользнули незамеченными. Проделывалось это с основательностью и упорством, поразительными в туркменах. Я должен был учесть, что мечта о мести сделает этих людей упорными.

Время шло. Дэйн выучил несколько слов по-туркменски, и мы обсуждали с Хитаем, что следует предпринять в возможных ситуациях. Летели дни, а мы сидели в своем лагере, питаясь холодной бараниной. Я смертельно заскучал, почти заболел от подобной пищи, но пуще всего мне надоело непрерывное хвастовство этих дикарей. Постепенно я разговорился с одной туркменкой по имени Лера, самой привлекательной из пяти или шести женщин, сопровождавших нашу экспедицию. Я узнал, что она помолвлена с огромным краснолицым хвастуном по имени Азиз, но она, кажется, не относилась к этому серьезно.

Мы нашли уединенное местечко на площадке в сотне ярдов от лагеря и там узнали друг друга получше. Лера была молода, но крайне соблазнительна. К несчастью, она была еще и крайне грязна, и ее хихиканье стало меня раздражать. Если говорить начистоту, я еще и боялся подцепить от нее какую-нибудь болезнь. А потому я решил продолжать свое воздержание и не позволять себе ни единого намека на интимность по отношению к ней. И вот поэтому-то мы всего лишь спокойно болтали, когда явился Азиз.

Этот отвратительный грубиян впал в неистовую ярость под влиянием собственного грязного воображения, убежденный, что я занимаюсь с Лерой тем же, чем он занялся бы с любой женщиной, молодой или старой, больной или здоровой, уединись он с ней хотя бы на три минуты. Как правило, надо просто подождать, пока туркмен не прекратит изливать свою ярость, сотрясая воздух, но мне не повезло, потому что я сказал ему, что скорее выбрал бы себе в любовницы свинью, чем коснулся бы его заразной милашки. Услышав это, Лера зарыдала, а Азиз потянулся за ружьем.

Я схватил его, чтобы не быть убитым на месте, и мы стали кататься по площадке взад и вперед, пытаясь схватить друг друга за глотку. И что хуже всего, Лера ухитрилась поднять огромный камень. Она покачивалась, как перегруженный мул, ее глаза сверкали, волосы развевались, и она выискивала возможность размозжить мне голову. Ухватив Азиза покрепче, я извивался, как дервиш. Он, увидев, что его возлюбленная так неосторожно подняла огромную каменюку, испугался за свою собственную голову и тоже покрепче ухватил меня. В этот миг он мне почти понравился.

Азиз, в полной амуниции, с ружьем, патронташем и прочей утварью, катался в обнимку со мной. Лера следила за нами, руки у нее дрожали, и камень мало-помалу выскальзывал из них, грозя убить нас обоих. Но все же я не решался отпустить Азиза, потому что мое ружье осталось в лагере. Мы бы могли трижды прокатиться по площадке туда-сюда, преследуемые Лерой, если бы Дэйн с несколькими туркменами не услышали шум и не поспешили мне на помощь.

Я поднялся на ноги. У Леры отобрали камень, и она снова зарыдала. Азиз снова схватился за ружье — возможно, рефлекторно, был брошен на колени перед ханом своего племени и стал всхлипывать. Я принялся отряхиваться, когда меня вдруг схватили и довольно основательно затрясли.

Схватил меня Дэйн. Лицо его было бледно от ярости, и он в гневе оторвал меня от земли — к удивлению свидетелей-туркмен. Он зарычал на меня, не дав возможности объясниться. Он описал мне мою тупость и несдержанность, приказал оставить туркменок в покое и пригрозил немедленно уволить меня, если я буду доставлять ему неприятности. Затем он обозвал меня по-всякому, причем некоторые ругательства явно были позаимствованы у туркмен. Все это происходило под громкий и неестественный смех душаков. Наконец Дэйн тряхнул меня в последний раз и отпустил.

Мне хотелось ответить ему в том же духе, бросить эту экспедицию и вернуться в Исфаган. Но я решил не делать этого. Дэйн нуждался во мне, знал он это или нет, и десяти туркменских слов явно не хватит, чтобы изложить план боя. Кроме того, я предполагал, что такое обращение со мной было просто спектаклем для туркмен, чтобы превратить их ярость в смех, И наконец, я нуждался в американских долларах куда больше, чем Дэйн в моей помощи. И все же я был несколько оскорблен его недостойным поведением.

Так закончился этот инцидент. Вняв предупреждению Дэйна, я решил оставить Леру и ее подруг-коровушек в покое — это оказалось не так уж трудно. С Азизом мы даже стали вроде как приятелями. Он поведал мне, что испугался булыжника в руках Леры куда больше, чем десятка вооруженных мужчин. А поздно ночью даже предложил раздобыть мне женщину за умеренную цену — каковое предложение я отклонил, рассыпавшись в благодарностях.

Еще до рассвета наши дозорные вернулись и сказали, что заметили большой отряд вооруженных всадников, направляющийся в Имам-бабу с юга. С первыми проблесками зари мы их увидели. Это были алтаи. Даже с такого расстояния можно было разглядеть, что у них прекрасные лошади и новые ружья — результат процветания. У некоторых были даже автоматы. Их было человек пятьдесят, да еще десятка два сартов.

Сарты свернули в Имам-бабу. Алтаи, не торопясь, объехали город и направились в горы. Мы оседлали лошадей и молча пустились по их следу, держась в миле-другой позади. Наши ружья, патронташи и все прочие металлические части снаряжения были замотаны, чтобы не блестели на солнце, и даже копыта лошадей мы обмотали тряпками. Алтаи не озаботились тем, чтобы принять такие же меры предосторожности. Мы следовали за ними, видя отблеск солнца на их оружии. Любой производимый нами шум тонул в цокоте копыт их коней. И все же сегодня наши душаки не хвастали своей доблестью. У нас было пятнадцать бойцов против пятидесяти с лишним алтаев, и наши ружья смотрелись бледно на фоне их карабинов и автоматов. И теперь, когда мы ехали в глубь гор, к афганской границе, кое-кто из нас начал беспокоиться насчет возможной засады.

Глава 9

Несмотря на многочисленные препятствия, мы без особого труда выслеживали алтаев. Углубившись в горы после Имам-бабы, они стали чересчур самоуверенными, и клацанье их оружия и звуки голосов далеко разносились в тишине. С равным успехом они могли бы гнать стадо увешанных колокольчиками верблюдов, груженных котлами. Однако их уверенность в собственной безопасности отнюдь не основывалась на умении метко стрелять по всему, что попадется на пути. Туркменские налетчики всегда ведут себя таким образом — они считают себя орлами, и им никогда и в голову не приходит мысль, что кто-то может заслонить им солнце.

На второй день мы достигли цели. Шум, поднимаемый алтаями, затих где-то впереди. Очень тихо мы пробирались дальше, пока не смогли заглянуть с перевала в следующую долинку. И там перед нами предстало самое странное и неуместное зрелище, какое только мне доводилось видеть.

Посреди диких гор, отвесных ущелий и узких расселин, где не было никаких дорог, кроме редких тропок, едва пригодных для всадника, более, чем в тысяче миль от города большого или малого, среди девственных зарослей елей и сосен, посреди небольшого луга, на берегу речушки мы увидели фабрику.

Мы моргали и терли глаза, но это был не мираж. Тут она и стояла — в миле впереди и в тысяче футов внизу, квадратная, угрюмая современная небольшая фабрика, над которой поднимался в небо дым. Это было так же удивительно, как мечеть, перенесенная целиком из Тегерана в середину Соленой пустыни.

При помощи биноклей мы увидели, как последние из алтаев скрываются за воротами фабрики. Поверху на стенах виднелись пулеметные площадки. Фабрика была построена как крепость.

Понаблюдав немного, Дэйн спросил у меня:

— В какой мы сейчас стране?

Я не знал и спросил об этом хана душаков. Он сказал, что в этих местах, где встречаются три страны, граница не определена. Мы могли по-прежнему находиться в Иране, могли сместиться к востоку на расстояние, достаточное, чтобы попасть в Афганистан, или к северу, чтобы очутиться в Туркменской Республике. Странно, но такой ответ вполне удовлетворил Дэйна.

— Значит, невозможно определить, какой стране принадлежит эта фабрика? — спросил он.

— Совершенно невозможно, — подтвердил хан. Его звали Норотай, и он был высоким стариком с необыкновенно узкими глазами. — Я сам видел карты, на них не было определенной границы.

— Превосходно, — заявил Дэйн. — Значит, ни одна страна не станет возмущаться, если мы уничтожим эту фабрику.

Норотай дважды моргнул, дернул себя за усы и посмотрел вниз на фабрику. Хитай, стоявший рядом с ним, сказал:

— Никого не возмутит уничтожение фабрики — или наша гибель.

— Ты боишься напасть на одинокое строение? — спросил Дэйн.

— У них пулеметы, — заметил хан.

— Зато у нас — внезапность, а вскоре станет темно.

— Мы не боимся сражаться, — сказал хан. — Даже против пулеметов. Но мы враждуем с алтаями, а не с фабрикой. Мы должны остаться здесь и устроить засаду на них.

Другие душаки присоединились к нему, но Дэйн рассмеялся.

— Допустим, вы убьете двадцать или тридцать алтаев, — сказал он. — У них что, нет родичей в Афганистане и Туркменской Республике? Или у них меньше родичей, чем у вас?

— Больше, — ответил Норотай. — Поэтому смерть двадцати или тридцати имеет огромное значение.

— Куда большее значение будет иметь уничтожение фабрики.

Хан пожал плечами и отвернулся.

— Послушайте, — сказал Дэйн. — Эта фабрика — источник богатства алтаев. Благодаря ей и торговле героином они могут покупать автоматы и нанимать сартов и курдов. Но без фабрики — что им делать?

Это была разумная мысль, и душаки обсудили ее. Гордость не позволяла им соглашаться с мнением соседа, и казалось, что они никогда не придут к согласию. Затем хан высказал вслух то, о чем многие думали.

— Если мы убьем достаточное число алтаев, — сказал Норотай, — то мы сами можем возглавить торговлю Белым Порошком и разбогатеем!

Это вызвало хор согласных голосов. Душаки притихли, задумавшись о богатстве, которое сможет дать им эта торговля. Некоторые искоса глянули на меня и на Дэйна. Ради того, чтобы захватить в свои руки выгодную торговлю, им пришлось бы перерезать нам глотки. Таким образом тайна фабрики не будет раскрыта, и им осталось бы только устроить на алтаев успешную засаду.

Я отступил к скале, и тут некоторые душаки положили руки на ружья.

— Только не стрелять! — крикнул хан.

— И не хвататься за ножи, — добавил Дэйн, когда я ему это перевел. — Ты в самом деле думаешь, что все так просто, хан?

— Может, и непросто, — ответил хан. — Но совершенно ясно, в чем заключается наша выгода.

Дэйн рассмеялся, показывая, что он презирает его измену.

— Тайна фабрики! — воскликнул он издевательским тоном. — Как ты думаешь, насколько это тайна? Или ты предполагаешь, что я забрался в эти горы, чтобы за оленем гоняться?

— Ты хотел проследить за алтаями, — сказал хан.

— Да, — промолвил Дэйн с таким терпением, как будто объяснял ребенку. — Но ПОЧЕМУ я захотел проследить за алтаями? Почему я не сделал так, чтобы иранская полиция арестовала их в Имам-бабе? Потому что я хотел найти источник Белого Порошка. И, поскольку героин надо где-то производить, я ожидал, что найду фабрику.

— Так ты предвидел это? — спросил хан.

— Разумеется. Героин ведь надо где-то делать. Мое начальство тоже так считает. Вот почему они согласились с моим планом пойти вместе с душаками на северо-восток и поискать в горах за Имам-бабой.

Дальше объяснять было не нужно. Примерное расположение фабрики было известно, известна была и связь Дэйна с душаками. Если с Дэйном что-нибудь случится, на душаков ополчатся не только алтаи, но и вся иранская полиция. Разумеется, наши коварные союзники подозревали, что Дэйн мог и солгать насчет своего предвидения — лично я в этом сомневался. Но душаки не могли быть в этом уверены, и ошибка могла оказаться для них роковой. Дэйн добавил еще несколько убедительных подробностей, и душаки решили согласиться с ним.

Далее Дэйн привел доводы за уничтожение фабрики. Это было нетрудно. Фабрика была источником богатства алтаев — то есть у душаков ничего такого не было, и они хотели ее уничтожить. Дэйну стоило только намекнуть на их хитрость и отвагу и на то, что фабрику будет легко уничтожить, невзирая на пулеметы. От его слов они словно опьянели, и мы все в наилучшем расположении духа уселись и принялись составлять план атаки.

Глава 10

Туркмены любят поговорить о сражениях, в которых они побывали и в которых будут участвовать. Прежде чем они занялись обсуждением предстоящего дела, они должны были дать волю своей фантазии, рассказывая побасенки о былых схватках и своей древней славе в Мерве, Бухаре и Самарканде, пересказывая свои сомнительные претензии на происхождение от Бату-хана и Золотой Орды. Это обычно отнимает довольно много времени. В нашем случае — большую часть тех пяти часов, которые ушли на то, чтобы выработать простейший план.

Даже тут были разногласия. Дэйн хотел, чтобы целью нападения стало полное уничтожение фабрики. Но туркмены, взбудораженные предстоящим сражением, настаивали на таком плане, который позволил бы им уничтожить еще и полсотни алтаев. Дэйн счел это дурацким упрямством, а я — самоубийством, но выбора у нас не было. И наконец мы пришли к единому мнению.

Мы подождем, пока алтаи покинут фабрику, поскольку нападать на фабрику с нашимималыми силами, когда там полно вооруженных людей, было опасно. Мы выждем полдня, чтобы алтаи оказались подальше от нас на западе. Затем мы нападем на фабрику под покровом темноты. Если все пойдет хорошо, мы развернемся и двинемся вслед за алтаями, настигнем их в марш-броске и будем надеяться на внезапность. Или — еще лучше — нападем на них ночью, когда они будут спать.

Итак, мы ждали, наблюдая за фабрикой, пока не село солнце. В сумерках показались алтаи. Дэйн в свой бинокль разглядел, что они везут множество туго набитых седельных сумок, которых раньше у них не было. Хитай сказал, что в таких сумках перевозят Белый Порошок.

Алтаи ушли в горы той же тропой, которой приходили. Мы прятались на возвышенности, и они проехали в полусотне ярдов от нас. Это было большое искушение, да и позиция чрезвычайно удобная, и пара душаков схватились за ружья. Но мы с Дэйном напомнили им о том, что уже говорили, и они недовольно отложили оружие.

Алтаи ехали беспорядочной толпой, и мы еще долго слышали производимый ими шум. Потом наступила тишина. Вскоре настала ночь. С приходом темноты фабрика ожила. Из труб повалил дым, многочисленные окна ярко осветились.

Душаки становились все нетерпеливей, но Дэйн заставил их ждать. Они ворчали, но до захода луны никто не двинулся с места. Хитай вернулся из разведки и сказал, что по углам фабрики расставлены на площадках четыре пулемета и у каждого по два человека. Но охранники не сидят все время возле пулеметов, а расхаживают по крыше, болтают, пьют чай и вообще ведут себя довольно беспечно. Внешней лестницы на крышу нет.

Это были важные сведения. Мы поняли, что охранники на крыше держатся как люди, которые вынуждены долго стоять в карауле, когда нападения явно не ожидается. Но мы не знали, сколько охранников может быть внутри фабрики. Успех нашего предприятия зависел от того, сможем ли мы быстро занять крышу и одолеть пулеметчиков, прежде чем они сумеют обратить свое оружие против нас.

Наконец луна зашла, стало совсем темно. Алтаи опередили нас в продвижении на запад на много часов, каждому душаку раз по десять повторили, что именно он должен делать. Мы взяли ружья на изготовку и тихо спустились к фабрике. Нападение началось, и, каков бы ни был его исход, туркменам будет чем хвастаться у своих очагов.

* * *

Спустившись в долину, мы залегли в темноте. Медленно, молча мы ползли к фабрике. Впереди и вверху, на фоне звездного неба, виднелись толстые пулеметные стволы и заправленные ленты. Мы слышали неразборчивые разговоры охранников. Подходы к фабрике простреливались как минимум из одного пулемета — здесь не было ни камня, ни дерева, и мы представляли собой идеальную мишень.

Наши ружья были обернуты овечьими шкурами, все металлические детали замотаны, и все же мне казалось, что мы издаем столько шума, что можем разбудить мертвого. Мы ползли, едва отваживаясь дышать, не отрывая взгляда от торчащего в небо ствола ближайшего пулемета. Любой шум казался слишком громким. Когда я задел дулом винтовки о камень, показалось, будто рядом кто-то прикоснулся лезвием ножа к точилу. А когда у Хитая нож выпал из-за пояса и упал на цементную площадку, опоясывающую фабрику, звук был такой, как будто изо всей силы ударили в барабан. По счастью, нервы охранников не были напряжены так, как наши, и они ничего не слышали — или не прислушивались.

Но среди этих глухих и слепых нашелся один зрячий. Когда мы были уже в двадцати ярдах от фабрики, мы услышали лай и замерли на месте, не отрывая глаз от проклятого пулемета. Я молился — остальные, должно быть, тоже — чтобы поганый сторожевой пес подавился и сдох, или чтобы ему попался кот, или нашлась сука, чтобы отвлечь его. Но проклятая тварь не унималась, она приближалась, и вскоре мы увидели здоровенного пса, несущегося прямо на нас. Он увидел нас и завыл, как душа грешника в аду. Мы услышали, как зашевелились охранники на крыше.

В этот ужасный миг я увидел, что Норотай и еще кое-кто разворачивают свои ружья и берут на прицел пулемет. Двое или трое были готовы пристрелить пса, но Дэйн велел им пока не стрелять.

На крыше охранник перегнулся через перила и закричал, чтобы пес угомонился. Тот продолжал лаять, и охранник с руганью исчез.

Я был ошеломлен таким поворотом событий и не мог понять, почему охранники не обратили внимания на поднятую собакой тревогу. Но потом я понял. Несомненно, с момента постройки фабрики здесь ничего не происходило, зато в окрестностях было полно кроликов, на которых пес охотился и лаял. Поэтому охранники привыкли не обращать на него внимания. Но если собака продолжает лаять, почему они не посветили вниз или не спустились посмотреть?

В нескольких футах от нас пес вдруг перестал лаять. Вероятно, он был озадачен, когда увидел пятнадцать человек, которые лежали на земле, как мертвые, и подошел поближе, чтобы присмотреться повнимательнее. И обнюхать первым он решил меня.

— Быстро режь ему глотку, — зашептал Хитай.

Я стол на ощупь искать свой нож, не обращая внимания на прикосновение мокрого собачьего носа к моему уху. Ножны были на поясе, но, пока мы ползли, пояс перекрутился, и теперь ножны оказались где-то за спиной, и достать нож в такой позиции мог только циркач. Я чуть не вывихнул себе руку в попытках дотянуться до рукояти, а душаки все это время шипели мне советы, словно клубок разъяренных змей. Им было хорошо советовать мне задушить пса или свернуть ему шею — они-то были далеко. Заставить собаку умолкнуть казалось невозможно, и вдруг я воспрял духом.

Я залез за пазуху и вытащил припрятанный кусок баранины. Пес подозрительно понюхал, потом вцепился в него. Он мигом заглотил мясо и потребовал еще. Я нашарил еще кусок, потом нашел лепешку. Пока он жевал, я трепал его за уши, и через несколько минут мы стали друзьями.

Дэйн велел душакам ползти дальше. Я тоже пополз, а пес шел рядом и тихонько поскуливал, выпрашивая добавку. Мне больше нечего было ему дать, так что я полз вперед, опасаясь, что он залает опять. Но он все шел за мной, поскуливая и сопя, и таким образом мы наконец добрались до стены фабрики. Здесь мы были в относительной безопасности, потому что для пулеметов это была мертвая зона.

Тут мы собрались вместе и развернули ружья. Душаки шептали в мой адрес оскорбления, говоря, что я скоро прославлюсь тем, что сражаюсь куском мяса вместо более привычного оружия. Хитай достал свой нож и нагнулся, намереваясь перерезать псу глотку, но я гневно оттолкнул его. Пес нам ничем не навредил, и я не собирался вознаграждать его на туркменский лад. Дэйн вернул нас к предстоящему делу, и мы цепочкой двинулись вдоль стены. Пес шел рядом со мной.

Мы подошли к двери и долго стояли рядом. Мы слышали, как внутри шумят машины и иногда раздаются негромкие реплики. Двери были не заперты, и мы легко приоткрыли их. Видны были только какие-то приборы, поэтому мы распахнули дверь настежь и ворвались внутрь.

Как и было решено, восемь душаков нашли лестницу наверх и быстро взбежали по ней. Остальные рассредоточились по помещению, двигаясь вдоль стен и целясь из ружей. Мы были готовы стрелять в любой момент.

Но наше нападение удалось. Захваченные врасплох полтора десятка человек посмотрели на нас с потрясенным видом, потом медленно подняли руки. Сопротивлялся только один. Он схватился за карабин, но стоявший рядом Дэйн оглушил его прикладом.

Потом мы услышали на крыше ружейные и револьверные выстрелы. Послышались вопли, потом наступило молчание, а затем застрочил пулемет. В ответ раздались выстрелы из ружей. Мы стояли и слушали, ругаясь, что наши восемь человек оказались не способны быстро смести охранников. К первому пулемету присоединился второй, и винтовки умолкли.

Затем все стихло.

Мы ждали, направив ружья на лестницу и опасаясь худшего. Охранники явно победили. Если так, дела наши были плохи. Мы не могли покинуть фабрику, пока пулеметы оставались в руках врага.

Люк в потолке открылся. Мы стали целить в темный квадрат, и Хитай пробормотал:

— Может, они не будут стрелять. Они поубивают своих людей внизу.

— Несомненно, им приказано охранять этих, — сказал я. — И все-таки мне кажется, что они будут стрелять.

Однако ничего не происходило, и ожидание становилось мучительным. Норотай заметил в отверстии люка какое-то движение. Он прицелился — и взвыл, как медведь, когда Дэйн отклонил ствол его ружья в сторону.

Из люка донесся смех. Поначалу тихий, он вскоре превратился в неудержимый хохот. Потом насмешливый голос крикнул

— Норотай! Ты собрался убивать собственных родичей?

Смеясь над нашим испугом, восемь душаков спустились по лестнице, неся тяжелый пулемет. Они ворвались на крышу, как лавина, сказали они нам. Каждая пара устремилась на заранее выбранную пулеметную позицию, а там пустила в ход сначала ножи, потом ружья. Охранники совершенно растерялись. Тех, кто не был убит сразу, оттеснили на середину крыши, и пулеметы достались душакам. Охранники схватились за револьверы и открыли огонь. Их расстреляли сначала из ружей, потом из пулеметов, разорвав в клочья. Когда бой кончился, душаки подошли к люку — и оказались на мушке у Норотая!

Норотай зло обругал своих людей за опасные шутки, но они продолжали настаивать на том, что наслаждались они не дольше, чем резали глотки охранникам. Оправдание было слабенькое, но Дэйн привлек внимание Норотая к работникам фабрики, которые сбились в кучку и стояли, подняв руки. Лица у них были белее их рабочих халатов. Очевидно, они думали, что настал конец света и что их убьют на месте.

Боялись они не зря — наши туркмены выглядели сущей бандой дьяволов и были в два раза опасней обитателей преисподней. Но сейчас они были возбуждены и счастливы, и им больше не хотелось убивать. Сначала мы решили осмотреться и узнать кое-что о фабрике, которую захватили.

Глава 11

Эта небольшая фабричка в горах была удивительным местом. Она выглядела куда современней тех заводов, которые я видел в Тегеране и Стамбуле. С одной стороны стояли печи, от которых вдоль стен тянулись трубы. Другие трубы были подведены к сверкающему оборудованию. Там были точные приборы со шкалами, трубками, ретортами, горелками, мензурками и прочими штуками. Там были металлические коробки с каким-то белым гранулированным химикатом, который, по словам Дэйна, использовался в процессе получения героина. С другой стороны были устроены сушилки, странной формы сосуды и мензурки со спиртом для очистки опиума. Мы нашли лари, заполненные круглыми темными головками размером с большой кулак. Это был опиум, и по его цвету я опознал, что он происходил из Хорасана, Белуджистана, Афганистана и Турции. А в самом дальнем конце лаборатории мы нашли конечный продукт, героин, часть которого еще оставалась в плоских резиновых лотках, но большая часть была запакована в маленькие металлические контейнеры.

Все это было необыкновенно интересно, и мы обратились за разъяснениями к техникам. И тут перед нами возникло неожиданное препятствие — все они говорили на странном и непонятном языке. Это были невысокие кривоногие люди с широкими бесстрастными лицами и раскосыми глазами. Я задавал им вопросы на разных языках — и наконец обнаружил несколько слов на знакомом мне диалекте тухоло. Основываясь на своем открытии, я определил в этих людях западных монголов, из Улангома или Узун-Булака, а то и из самого Улан-Батора. Но кое-кто из туркменов со мной не согласился. Они сказали, что эти люди действительно монголы, но они явно олоты из пустыни Синкьянг, Другие настаивали на том, что это уйгуры с гор Каракорума, а третьи были уверены, что они с Кашгара. В ответ на все это рабочие отважно кивали, соглашаясь со всем, и непрерывно лопотали на своем неведомом языке.

Я продолжил расспрашивать их, пустив в ход все свои познания в тухоло. Но говорили они правду или врали, а казалось, что понимают они только отдельные слова. Я спросил у них, как мог, прибыли ли они из Улан-Батора. Они с готовностью закивали. То же самое они сделали в ответ на предположения, что они из Кашгара, Синкьянга и Каракорума. Наконец, выйдя из себя, я спросил, уж не из Нью-Йорка ли они приехали. Они согласились и с этим, причем непрерывно что-то втолковывали мне на своем наречии.

— Что вам удалось узнать? — спросил меня Дэйн.

— Я узнал, что эти люди прибыли отовсюду — какое место ни назови, они соглашаются, — угрюмо ответил я. — Они говорят на языке, которого не понимает никто, кроме них самих — если только они сами могут понять друг друга. По облику и речи они монголы. Но нельзя с уверенностью сказать, из Монголии они, Синкьянга, Китая или Тибета.

Хитай дернул меня за рукав и горячо зашептал на ухо. Я повернулся к Дэйну:

— Обычно идеи, возникающие у туркмен, бесполезны. Но Хитай, кажется, додумался до дельной мысли. Он считает, что наилучший способ получить от кого-нибудь информацию — это раскалить шомпол докрасна и прикладывать его к телу, пока допрашиваемый не заговорит на понятном языке.

— А если предположить, что допрашиваемый не знает ни одного из известных вам языков? — спросил Дэйн.

— Судя по опыту туркмен, — серьезно ответил я, — человек, подвергнутый такому допросу, обязательно найдет способ пообщаться.

Дэйн задумался, что меня удивило. Я ожидал, что он с порога отвергнет эту идею, потому что для серьезного допроса у американцев и англичан кишка тонка, хотя они невероятно усердны, когда дело касается уничтожения вещей. Но Дэйн идею допроса обдумал. Наконец он покачал головой.

— Мы не будем их пытать, — сказал он. — Собственно говоря, мы даже не будем больше задавать им вопросы.

— Сэр?

— Вы слышали, что я сказал, Ахмед. Меня не интересует, откуда они прибыли.

— Мистер Дэйн, вы в самом деле хотите узнать об этом заводе, кто им владеет, кто его построил…

— Нет, — сказал Дэйн. — Эта территория на стыке трех стран никому не принадлежит, здесь работают люди из четвертой страны — или вообще без гражданства. Это меня устраивает как нельзя лучше.

— Боюсь, что я не понимаю, сэр.

— А я уверен, что понимаете. Если эта нелегальная фабрика принадлежит русским, афганцам или иранцам, то я должен покинуть ее и послать официальную жалобу по дипломатическим каналам. Опять же, если рабочие скажут мне, что они жители Монголии, Китая или Тибета, приехавшие сюда с разрешения правительства, у меня не будет права держать их на мушке или убивать их пулеметчика. Теперь вы понимаете?

— Кажется, да.

— А сейчас мы обнаружили нелегальную фабрику неизвестно на чьей территории, на которой работают люди неизвестной национальности, да еще к тому же неизвестно, кому она принадлежит. И все ясно.

— Да, сэр, — сказал я, поражаясь его глубокому пониманию тонкостей международных отношений. — Мы уничтожаем эту фабрику, которая никому не принадлежит, и никто не может пожаловаться.

— Вот именно. Выведите этих рабочих из здания и приступайте.

Двое туркмен выгнали рабочих с фабрики, а шестеро других залезли на крышу и спустили вниз оставшиеся пулеметы. Остальные готовили фабрику к сожжению. Сделать это было легко, поскольку в цистернах тут хранилось изрядное количество спирта. Мы обрызгали им все вокруг и вышли из здания. Честь зажечь огонь Дэйн предоставил Норотаю.

Фабрика занялась ярким пламенем, и мы радостно закричали, когда огонь взметнулся в небо. Даже рабочие-монголы радовались этому зрелищу — для них оно означало всего лишь временную потерю работы. Туркмены знали, что они нанесли тяжелый удар по своим врагам. Дэйн знал, что он пресек источник местной торговли героином. Эта фабрика, по частям переправленная через горы, пустыню и степь, вполне возможно, никогда больше не будет восстановлена. А даже если и будет, то иранская полиция станет теперь приглядывать за окрестностями Имам-бабы.

И я тоже чувствовал глубокое удовлетворение от сделанного, потому что доллары Дэйна были, считай, уже у меня в кармане, и я мог подумать о новом доме для себя и своих родителей, о доме с садиком и виноградником, прохладными стенами и приличной обстановкой. Я смогу жениться на девушке из хорошей исфаганской семьи — древность моего рода и нынешнее богатство делали это вполне возможным. Моя жена будет смуглой, стройной и красивой, спокойной, хорошо воспитанной и бесконечно очаровательной. С ее приданым и моими деньгами мы сможем открыть дело, достойное моего нового положения. Очень похоже, что я смогу стать богатым, иметь много детей, снискать большое уважение в Исфагане…

Эти восхитительные мечтания прервал Хитай, который грубо дернул меня за рукав.

— Хватит мечтать, — сказал он. — Есть еще работа.

— Какая работа? — спросил я.

— Такая. Мы должны сейчас же уйти отсюда, перехватить алтаев в горах и устроить им засаду.

Я совершенно забыл об этой части плана. И, вспомнив, не испытывал особого энтузиазма. Тем не менее я напомнил о нем Дэйну.

— Я тоже не в восторге от этой идеи, — сказал он. — Но я хочу перехватить последний груз героина, прежде чем он покинет пределы этой страны. И еще я должен выяснить, как его вывозят из Ирана и доставляют в Соединенные Штаты.

— Но как вы сможете это выяснить? — спросил я.

— Придумаем, — пообещал Дэйн.

Это означало, что мое вознаграждение еще не упало в мой карман. Дэйн велел мне сказать туркменам, чтобы те готовились выступать, и привести к нему Норотая и Хитая.

Что и было сделано. Дэйн подробно выяснил, что они знают о том, куда девается героин с фабрики. Но они мало что могли ему сказать. В их задачу прежде входило встретить алтаев у Имам-бабы, принять героин и отдать его группе арабов в окрестностях Турбат-и-Шейха. Что эти арабы делали потом с героином, кому его передавали, кто вывозил его из Ирана и как его переправляли в Америку — этого туркмены не знали.

Пока приходилось довольствоваться этим, но мы надеялись узнать больше от алтаев.

Пожар еще бушевал, когда мы собрались уходить. Сначала туркмены хотели убить монгольских рабочих. Никакой особенной причины для этого у них не было — просто привычка. Но Дэйн их отговорил, сказав, что убивать беззащитных не по-мужски. И застыдил туркмен до такой степени, что они отпустили рабочих восвояси.

Мы направились в горы по той тропе, по которой десять часов назад ушли алтаи. В свете догорающего пожара нам было видно, как монголы о чем-то разговаривают, казалось, они не знают, что им делать. Я думаю, что, если бы они могли говорить на нашем языке, они присоединились бы к нам. Как бы то ни было, посовещавшись, они пошли на восток. Они вполне могли дойти до Афганистана. Но до ближайшего поселения им предстояла прогулка в сотню миль.

Нас тоже ожидал утомительный бросок. Туркмены забрали с собой все четыре пулемета с фабрики. Даже разобранные на части, которые раздали пятнадцати человекам, эти пулеметы были тяжелым грузом. Но туркмены сказали, что смогут продать их в Афганистане за пятьсот долларов каждый, и были полны решимости тащить их по крутым горным тропам.

Глава 12

Мы превосходно провели время в горах. Туркмены шли с перекошенными от напряжения бледными лицами, сгибаясь под тяжестью дополнительного веса стволов, треног, жестянок с патронами и тому подобного. Но шли они быстро, и на рассвете мы остановились только для того, чтобы быстро перекусить, затем снова двинулись в путь. В середине дня мы сделали такую же короткую остановку, а после нее еще прибавили шагу.

Я поневоле восхищался этими туркменами. Это были великие хвастуны и крайне неотесанные люди, но, кроме того, они были выносливы и невероятно упорны и способны совершить марш-бросок в условиях, которые убили бы человека цивилизованного. Такие солдаты сделали бы честь любой стране, если бы какая-нибудь страна сумела найти цель, за которую они согласились бы сражаться.

В середине дня мы нашли следы алтаев, а еще часом позже обнаружили навоз их мулов, который был еще теплым. Они не могли оторваться от нас больше, чем на несколько миль, и мы выслали вперед дозор и назначили человека, чтобы высматривать снайперов. Без всякой команды душаки прекратили разговоры, и мы укутали свое снаряжение, чтобы не звенело.

Вернулся дозор уже в сумерках. Они заметили алтаев в полумиле впереди, насчитав сорок три человека, расположившихся лагерем прямо на тропе, кажется, нам удалось застать их врасплох, и теперь туркмены быстро двинулись вперед, чтобы напасть на них.

Спустились сумерки, когда мы заняли позицию для атаки. Алтаи были в пятидесяти ярдах от нас. Некоторые еще ели и болтали, другие уже легли спать. Мы молча подкрались поближе, пока лагерь не оказался в пределах досягаемости всех пятнадцати винтовок в руках душаков. Ни я, ни Дэйн не принимали активного участия в этом смертоубийстве. Это была свара сородичей, которая нас не касалась.

Все взгляды были прикованы теперь к Норотаю, который должен был дать сигнал к атаке. Душаки вскинули ружья к плечу. Хан поднял руку и, выдержав драматическую паузу, резко опустил ее. И тут же лагерь алтаев накрыло залпом, за которым последовал беглый огонь. Я видел, как пули взбивали фонтанчики пыли. Ответный огонь алтаев был недружным и редким. Застав врага врасплох, душаки были готовы перезарядить ружья.

В этот момент Дэйн схватил меня за плечо.

— Прикажи им развернуться и искать укрытия! — сказал он.

Я не мог понять, что его встревожило, но он тряхнул меня так яростно, что я передал его приказ Норотаю. Сначала хан оставил приказ без внимания, но тут до него дошло — как и до меня — что сопротивление алтаев слишком слабое и что легкость, с которой мы застали их врасплох, слишком подозрительна. Он медлил, Дэйн кричал на меня, а я кричал на Норотая.

Норотай отдал приказ, и вовремя. Как только душаки стали искать укрытия, сверху и сзади на нас обрушился огонь из пулеметов и ружей. И одновременно впереди стрельба стала более организованной и массированной.

Роя яму другим, мы сами ухитрились в нее ухнуть.

* * *

Мы с Дэйном бросились наземь. Кругом свистели пули, и мы укрылись за валуном. Но это было ненадежное укрытие. Мы снова привстали, и тут пуля ударила в камень в дюйме от моего лица, осыпав меня осколками. Один порезал мне лоб, и кровь залила мне глаза. Она текла так, что я не успевал вытирать ее. Я сделал пару шагов вслепую, уверенный в том, что пришел мой час. Тут Дэйн ухватил меня за руку и за ногу, и я ощутил, что лечу. Я заорал — мне показалось, что он сошел с ума и сбросил меня с обрыва.

На самом деле он почти забросил меня под прикрытие крутого горного склона. Он перевязал мне рану, и я увидел, что четверо наших душаков убиты, захваченные врасплох этим нападением. Другие одиннадцать смогли добраться до склона. Все мы залегли в ряд под обрывом, который прикрывал нас от огня сверху и защищал от алтаев спереди и сзади. Но эта безопасность была временной.

В этом положении мы могли отстреливаться только из двух стволов. Стрелять мог только тот, кто стоял первым в ряду, и тот, кто был последним, что они и делали. По приказу Норотая они вели беглый огонь, а остальные перезаряжали им оружие. Мы удерживали позицию, но не могли сменить ее, и вскоре решительная атака алтаев должна была сокрушить нас.

И тут в человека, замыкавшего наш строй, попали. Он рухнул на колени, получил еще одну пулю и упал, оказавшись за пределами укрытия. Его прикончили из пулемета. Его место занял другой. Тот, который находился во главе колонны, был защищен лучше, но пули рикошетом отлетали от скалы и свистели рядом с его головой. Такими темпами нас могли перестрелять одного за другим в течение часа.

— Что там с пулеметами? — спросил Дэйн.

Я перевел его вопрос. Норотай быстро огляделся и покачал головой.

Душаки побросали унесенные с фабрики пулеметы, когда по ним стали стрелять. Пулеметы лежали на земле, вне пределов досягаемости. Но даже если бы мы могли их достать, они бы нам не помогли. Это не было легкое ручное оружие, которое использовали алтаи. Это были тяжелые пулеметы, предназначенные для стрельбы со стационарных позиций. И однако они казались нашей единственной надеждой.

Некоторое время Норотай отказывался говорить о пулеметах. Он был слишком огорчен тем, что попал в ловушку, и тем, что приказал стрелять по свернутым тряпкам, которые выглядели как устроившиеся на ночлег люди. Но в конце концов он прекратил проклинать свою злую судьбу и занялся пулеметами.

Их невозможно было достать, но без них наше положение становилось безнадежным. Было темно, но алтаям, которые стреляли по всему, что движется, хватало и света звезд. Норотай шепнул что-то одному из своих людей, тот в ответ храбро кивнул головой. Затем он сказал что-то Хитаю, который пожал плечами и передал мне свою винтовку.

Он лег на землю и пополз к пулеметам. Наши стрелки еще яростней стали перестреливаться с алтаями, и под свист пуль Хитай пополз.

Он добрался до пулемета и медленно стал тянуть его за собой обратно к укрытию. Он едва отполз на три ярда, как алтаи стали стрелять по нему. Хитай вскочил на ноги, получил пулю, проковылял три шага по направлению к нам и упал. Душаки подхватили его, не дав упасть на открытом месте. Хитай был ранен в плечо, а еще ему задело бок. Раны не были серьезными, но из боя он выбыл.

Это нас напугало, и мы попросту жались к скале, как бессловесные животные, а кругом свистели пули алтаев. Сделать ничего было нельзя, потому что вражда у туркмен не знает пощады и милосердия. А эти четыре пулемета так и лежали у нас перед глазами, дразня своей недоступностью.

Дэйн, однако, не собирался пускать дело на самотек. Он долго смотрел на пулеметы, прикидывая расстояние до них. Потом сказал мне:

— Добудь мне веревку.

Я перевел это Норотаю, который вытянул из своего мешка черную веревку из конского волоса. Дэйн измерил ее рукой и сказал, что нужно еще. Однако больше веревки не было, поэтому Дэйн забрал у троих туркмен их кушаки из плотного шелка и связал вместе. Получилась веревка длиной футов в двадцать, и Дэйн проверил все узлы на прочность.

Затем он намотал веревку на руку. Я ждал, что он попробует набросить петлю на пулемет на манер техасских лассо. Но намерение его было совсем другим. Вместо этого он вручил мне один конец веревки, дождался усиления стрельбы и с душераздирающим воплем ринулся вперед.

Это застало нас всех врасплох, и некоторые бросились вперед помочь ему, но град пуль заставил нас отпрянуть обратно. Мы поняли, что он не убит и даже не ранен. Он упал менее чем в десяти футах от ближайшего пулемета. И теперь незаметно, дюйм за дюймом, придвигался к нему.

Все мы пытались догадаться, что он собирается делать, и молились за успех. Очень медленно Дэйн полз к пулемету, разматывая веревку. В ночной темноте не было видно, движется он или нет. Главной опасностью была случайная пуля. Алтаи, не видя подходящей цели, бесприцельно палили по трупам.

Минуты шли, и Дэйн дотянулся до ствола пулемета. Напрягая зрение, мы увидели, что он обмотал его веревкой и пополз дальше, к треноге. Я хотел крикнуть ему, чтобы он возвращался, но ствол сам по себе, без треноги и боеприпасов, ни на что не годен, и Дэйн это знал. Несколько мучительных минут — он добрался до треноги и зацепил ее. Затем он пополз дальше, на этот раз пытаясь добраться до цинки с патронами.

Но не успел он дотянуться до нее, как застрочил ручной пулемет, и трупы задергались под ударами пуль. Дэйн замер на месте, а мы в ужасе следили, как пули ложатся все ближе и ближе к нему. Тут со стороны алтаев раздался яростный вопль, и пулемет смолк. Дэйна так и не обнаружили, и вождь алтаев приказал своему пулеметчику не тратить понапрасну ценные боеприпасы на мертвых.

Дэйн снова пополз и добрался до цинки. Мы воспряли духом, но тут увидели, что длины веревки не хватает. Мы ждали, затаив дыхание, пока Дэйн подтягивал цинку дюйм за дюймом к тому месту, где ее можно будет крепко привязать. Теперь ему оставалось только вернуться под прикрытие скалы.

Он снова медленно пополз, нас разделяли уже всего десять футов. И тут алтаи заметили движение и открыли огонь. Дэйн, в отличие от Хитая, не стал вскакивать и бежать. Вместо того чтобы попытаться проскочить под огнем, он подполз к ближайшему трупу. Он закинул руки мертвеца себе на плечи, взвалил труп на спину и снова пополз к нам.

Теперь ружья и пулеметы стреляли по нему, обнаружив подходящую цель. От трупа летели клочья, и каждый раз при попадании Дэйн вздрагивал, как будто попали в него. Но он не останавливался, защищенный мертвецом. Наконец он добрался до укрытия, и мы втащили его в безопасное место.

Тело отпихнули на простреливаемое место, и алтаи разразились воплями, уверенные, что убили еще одного из нас. Дэйн стоял, закрыв глаза. Я подумал, что ему нехорошо, но он собрался, потер глаза и приказал как можно осторожнее тянуть пулемет.

Втроем мы ухватились за веревку и стали тянуть. Тяжелый ствол сдвинулся с места. За ним потянулась тренога, а потом и цинка с патронами. Нам не нужно было приказывать тянуть медленнее — в таком положении, да еще с таким тяжелым грузом, мы просто не могли иначе.

Мы тянули медленно, проклиная каждую пядь расстояния. Дважды ствол сам по себе зарывался в землю, как якорь, отказываясь двигаться дальше. Приходилось осторожно тянуть в другом направлении, высвобождая его.

Когда пулемет одолел уже половину пути, мы увидели, что один узел распускается — только сам дьявол мог бы связать веревку из конского волоса с шелком так, чтобы узел не скользил. Мы продолжали тянуть, и нам казалось, что мы слышим шорох, с которым шелк выскальзывает из волосяной петли. Мы проклинали Норотая за то, что у него не оказалось веревки достаточной длины, ругали Дэйна за то, что он не знает, как вязать прочные узлы. Но мы тянули, и узел распускался, пули алтаев свистели совсем рядом, и мы ждали, что вот-вот одна из них попадет в цель. Наконец мы вытянули и ухватили этот узел прежде, чем он распустился, а в следующий миг в наших руках оказался драгоценный пулеметный ствол, тренога и полная цинка патронов.

Мы возблагодарили за это Аллаха и поздравили Дэйна с успехом. Но радоваться было рано. Этот пулемет, разрешив одну проблему, поставил перед нами другую.

Для начала мы должны были его собрать, при этом прижимаясь к прикрывающей нас скале. Если кто отклонялся чуть дальше, он попадал под обстрел. Но наконец ствол был установлен на треноге, лента извлечена из цинки и заправлена куда следует. Но, даже собрав пулемет, мы еще не могли им воспользоваться. Поспешно составив план действий, мы из рук в руки передали пулемет первому в ряду.

Просто чудо, что во время этой операции никто из нас не был задет. Тяжелый пулемет, раскачивающийся на треноге, нужно было поднимать вдвоем. А подняв, передать дальше, не высовываясь. Но в конце концов мы справились и с этим, и пулемет оказался впереди.

Теперь мы сомкнулись так тесно, как только смогли, используя мертвые тела вместо мешков с песком для защиты. Пулемет был установлен и загрохотал.

Несколько долгих секунд пулеметчик поливал свинцом пространство перед собой, вынудив алтаев отойти. Они понимали, что мы собираемся сделать, но были не в состоянии нам помешать. Большая часть их отряда находилась позади нас, и душаки удерживали противника на расстоянии ружейным огнем. Впереди алтаи, отрезанные от своих товарищей, попадали на землю под градом пуль.

И тут Норотай отдал приказ об атаке. Два человека подхватили пулемет, третий схватил треногу, четвертый — ленты. Остальные прикрывали их, паля во все стороны из ружей и вопя, как стая демонов.

Мы не дали алтаям подняться. С пулеметом во главе отряда мы прорвали их ряды. Они дрогнули и пропустили нас, убираясь с дороги. Прорыв удался.

И тут предостерегающе закричал Азиз. Мы обернулись и увидели, что с тыла на нас надвигаются основные силы алтаев, рассчитывая застать нас врасплох.

Две минуты назад они бы в этом преуспели, но мы уже расчистили себе путь, и у нас было время развернуть пулемет. Из-под прикрытия скал мы поливали свинцом алтаев, едва они высовывались на открытое место — точно так же, как стреляли они в нас несколько раньше. Мы убили их с полдюжины, пока они не поняли, что засада не удалась, и не отступили в безопасное место.

На этом бой кончился. Погибли шесть душаков, в живых осталось девять, из которых трое были ранены. Вместе со мной и Дэйном нас было одиннадцать. Времени мы не теряли. Под покровом тьмы, волоча за собой пулемет, мы поспешили уйти по тропе. Одного человека мы оставили в арьергарде, чтобы он предупредил нас в случае, если алтаи нападут еще раз. Но алтаи, у которых было больше десятка убитых и еще столько же раненых, не были склонны соваться под наш пулемет. Раздалось только несколько ружейных выстрелов, и все смолкло.

Мы продолжали шагать, хотя шатались от усталости. К рассвету мы покинули высокогорье и были в безопасности от неожиданного нападения. Но Норотай заставил нас идти, пока мы не увидели впереди Имам-бабу. Тогда мы наконец остановились, разбили лагерь, перевязали раненых и оплакали мертвых.

Глава 13

Туркмены не любят думать о поражениях, это их вгоняет в тоску. Поэтому вскоре наша провалившаяся засада в горах превратилась в стратегический ход, а наш отчаянный прорыв виделся уже проявлением прославленной хитрости и храбрости туркменов-душаков. Это все мне поведал на следующий день Хитай по пути к Имам-бабе. Тот факт, что они потеряли более трети своего отряда, померк в сиянии их самодовольства. И кроме того, напомнил Хитай, они уничтожили фабрику, которая была источником богатства алтаев, и теперь окажутся в Имам-бабе раньше, чем алтаи, и тем предотвратят дальнейшую передачу Белого Порошка по контрабандной цепочке.

Но, к сожалению, мы обнаружили, что последнее не соответствует истине. Горожане сказали нам, что группа человек в десять алтаев прошла через Имам-бабу накануне, задержавшись только для того, чтобы нанять лошадей. Они направились на юго-запад, к Турбат-и-Шейху.

Дэйн подробнее расспросил барышников, наградив их за правдивые ответы. Мы узнали, что эти алтаи были из той компании, которая приходила с гор раз в месяц или около того. Они были вооружены и несли небольшие набитые кожаные сумки.

Сопоставив это с информацией из других источников, мы вычислили, что их послали вперед, доверив груз героина. Они явно не знали о сражении в горах и делали свое дело как обычно. Они опередили нас на целый день, и у них были лошади. Тем не менее Дэйн решил нагнать их.

Мы поспешно принялись искать лошадей. Но подходящих не было, потому что туркмены забрали всех приличных жеребцов. В конце концов мы договорились об использовании древнего «Мерседеса», собственности одного местного землевладельца. Машина была под стать хозяину, узкоглазому маленькому человечку. Мы торговались за эту развалину битый час, и он стойко отказывался дать нам напрокат свою машину за любую цену. Он хотел ее продать. Совершенно справедливо рассудив, что мы очень спешим и машина нам очень нужна, он задрал цену весьма высоко и не торопился ее снижать. Еще через два часа я сбил цену наполовину, но Дэйн велел мне покупать, и я ее купил — за сумму, достаточную для того, чтобы свозить новый «Мерседес» на Северный полюс и обратно. Но последними смеялись все же мы, потому что Дэйн дал ему государственное обязательство вместо наличных, и старый прохиндей понял, что он может ждать своих денег от Тегерана до конца света.

Теперь мы были готовы выступать и попросили душаков сопровождать нас. Но Норотай сказал, что их дело с алтаями закончено и что маленький отряд, ушедший вперед, их не касается. Он и его люди спешили пересечь границу с Афганистаном и продать пулеметы, а еще, как я подозревал, они спешили увеличить расстояние между собой и оставшимися в горах тремя десятками алтаев.

Даже Хитай не пожелал идти с нами. Однако он сказал, что будет держать глаза и уши открытыми, и если что-нибудь узнает, то присоединится к нам. Так что Дэйн заплатил туркменам — деньгами, а не бумажками — и мы отправились в путь вдвоем, как в самом начале.

Мы покинули Имам-бабу и двинулись с хорошей скоростью по Хорасанским холмам. Я сидел за рулем и вскоре обнаружил, что наш «Мерседес» имеет пару незначительных дефектов — например, в нем не было тормозов. Я сумел справиться с этой трудностью, в нужное время снижая скорость и поворачивая и при этом управляясь с рычагами с искусством автогонщика. С зажиганием тоже не все было в порядке. Его приходилось долго терзать, пока вся машина не начинала трястись и дребезжать. При этом у машины был на удивление хороший акселератор, которым я и пользовался больше всего.

Пару раз Дэйн просил меня ехать помедленнее, но я объяснил, что справиться с недостатками этой машины можно только скоростью и быстрыми поворотами. Дэйн велел мне прекратить объяснения и смотреть на дорогу. Он хотел сам сесть за руль, но я отказался от этого, заявив, что хочу привыкнуть к автомобилю этой марки. После этого Дэйн умолк. Я подумал, что он недоволен, когда дорогу перекрыла телега, и мне пришлось вилять, как сумасшедшему, чтобы ее объехать. Но Дэйн не произнес ни слова. Он сидел рядом со мной, закрыв глаза, с видом полной покорности судьбе, что было очень необычно для американца.

В предместьях Турбата наш «Мерседес» потерял крышку радиатора и лишился охлаждения. Я сумел остановить автомобиль, переключившись на первую скорость, а затем протащившись вдоль какого-то сарая. Мы осмотрели машину и обнаружили, что, помимо всего прочего, коробка скоростей почти развалилась, а передние колеса вот-вот слетят.

Так окончилась наша поездка на автомобиле. Поскольку его можно было починить, Дэйн через полицию отослал его обратно прежнему владельцу вместе с платой за аренду. С его стороны это было очень великодушно, поскольку мы купили машину за настоящее правительственное обязательство.

Мы расспросили местных жителей и обнаружили, что отстаем от туркмен только на полдня. Они ушли меньше шести часов назад и направились на запад, к Султанабаду. Мы были уже рядом, но снова у нас не было средства передвижения.

Мы теряли драгоценное время в Турбат-и-Шейхе, споря с начальником полиции. Этот человек, не в пример начальнику полиции в Имам-бабе, не был склонен оказать нам помощь. Он с подозрением просмотрел наши документы и вообразил, что мы русские шпионы. Мы упрашивали этого нелепого служаку позвонить в Тегеран или Мешхед, но он отказывался, твердя, что его начальство ждет от него самостоятельных решений. Потом он разозлился, а мы сказали ему, что именно высокие чины из Тегерана с ним сделают, когда узнают о том, как он с нами обошелся. Угроза, очевидно, дошла до его крохотных мозгов сквозь кость и жир, потому что в конце концов он стал звонить в Тегеран.

Пока он дозвонился, прошел еще час — он тряс свой телефон, рычал в него приказы и угрозы, его соединили не с тем отделом, потом соединили с тем, но связь прервалась, и наконец он таки дозвонился.

Должно быть, инструкции из Тегерана были получены весьма выразительные, поскольку начальник полиции стал рьяно нам помогать. Он предложил нам свою собственную машину, но с первого взгляда было видно, что она не намного переживет несчастный «Мерседес». Это был тупик, потому что в Турбате не было другого транспорта, кроме нескольких мелких ишаков. Я начал уже терять надежду, но вдруг проблема решилась сама собой.

С востока подкатил огромный новенький дизельный грузовик. Начальник полиции приказал ему остановиться, и мы узнали, что грузовик принадлежит шведской строительной компании, которая строит дамбу на реке Кашаф.

— В чем дело? — спросил водитель. Это был высокий костлявый светловолосый швед, и говорил он по-немецки.

— Превосходная машина! — воскликнул начальник полиции. — Господа, она вас устроит?

— Какого черта? — воскликнул швед по-французски.

— Вполне устроит, — ответил Дэйн.

— Тогда возьмите ее вместе с моими наилучшими пожеланиями, — сказал начальник полиции, низко поклонившись.

— В чем дело? — взревел швед по-испански. — Что вам нужно?

Дэйн по-французски объяснил ему, в чем дело. Швед ударил кулаком по сверкающему красному борту своего грузовика и заявил, что он гражданский служащий, который работает на правительственный проект под эгидой нейтральной страны, и он не позволит нам забрать его машину.

Когда я это перевел, начальник полиции достал из-за пояса громадный автоматический пистолет и стал им бешено размахивать. Швед нахмурился и схватил огромный гаечный ключ. Начальник полиции отскочил, выкрикивая приказы, и ради пущей безопасности еще резвее замахал своим пистолетом.

Я успокаивал его, пока Дэйн объяснялся со шведом. Видимо, его объяснения вполне удовлетворили шведа, потому что он отложил свой ключ, подумал, покусывая губу, а потом заявил, что это забавное дело. Он попросил Дэйна объяснить все это его компании, и Дэйн пообещал. Мы забрались в кабину, попрощались с начальником и покатили по дороге на Султанабад.

* * *

Костлявый швед оказался непререкаемым владыкой своей огромной машины, что было нелишним на извилистой дороге в Султанабад. Дорога извивалась и вилась, как умирающая змея, обвивалась вокруг отвесных скал, тянулась вдоль глубоких ущелий, потом круто карабкалась на откосы и спускалась по сухим речным руслам. Изредка по краям дороги попадались кусты, борющиеся за существование, а разок мы увидели ферму — расположенную там исходя скорее из необоснованного оптимизма, чем из здравого смысла — медленно умирающую под яростным солнцем. Мы были на краю Дешт-и-Кавир, большой северной солончаковой пустыни. Кроме редкой травы и ящериц, выжить здесь не мог никто, и на протяжении еще сотни миль мы вообще ничего и никого не встретили.

Наш водитель, которого звали Хансен, был серьезным человеком, постоянно имевшим вид хмурый и озабоченный, как, впрочем, и подобает человеку, занятому важным делом. Его мрачные голубые глаза и выпяченная нижняя губа показывали, что он не занимается всякой чепухой, он был на стороне здравого смысла, противником всяческих романтических глупостей. Однако он сам находился далеко от своей родины, сидел за баранкой грузовика в Дешт-и-Кавир. Он был европейцем того типа, который я часто встречал в Азии — смущенный романтик.

Я уверен, что такие люди, как Хансен, оставляют свою скучную родину под влиянием некоего неосознанного побуждения — ради жизни под синим небом и горячим солнцем среди смуглого или чернокожего народа. И все было бы прекрасно, но многие из этих людей, выросшие в атмосфере буржуазной морали, голого утилитаризма и здравого смысла, не могут принять ужасающей простоты своих желаний. Поэтому они скрывают свои мечты от мира и от самих себя. Они говорят о высоком заработке, потому что этот довод неоспорим, и мирятся с грязью азиатских городов, плохой пищей и скукой. Они расскажут вам, как хорошо будет вернуться ДОМОЙ. Но, конечно, смущенные романтики вроде Хансена никогда не возвращаются ДОМОЙ. Они под тем или другим предлогом продолжают свои скитания по залитому солнцем театру своей мечты.

Во всяком случае, такая у меня теория. Поведение Хансена, кажется, подтверждало ее, потому что он сначала захотел присоединиться к нам, а потом стал думать о нашем деле вообще.

Он спросил о нашей работе, но Дэйн сказал ему только то, что мы ведем совместное с иранским правительством расследование. Дальнейшие расспросы ничего не прояснили, и Хансен остался явно недоволен этим. Поскольку его командировали в эту поездку, он хотел ясности. А так как ответы Дэйна были слишком туманны, он начал изобретать собственные объяснения.

— Ну ладно, — сказал он. — Это все достаточно очевидно. Вы из ЦРУ, верно?

— Нет, — сказал Дэйн. — Я не имею к ним никакого отношения.

— Это вы так говорите, — возразил Хансен. — Секретность прежде всего, верно? Но где секретность, там, сразу видно, есть что прятать.

— Правда?

— Ну конечно! Я полагаю, что ваше дело как-то связано с Россией. Вы в ЦРУ всегда занимаетесь Россией. Вероятно, вы хотите разузнать о ракетах в Центральной Азии или поднять восстание в Туркменской Республике. Я угадал?

— Нет, — ответил Дэйн.

— Уверен, что угадал. Может, вам это неизвестно, но вообще-то в мире не приветствуют такую провокационную деятельность. Этот «У-2», десант на Кубу… Когда вы прекратите это безобразие? Вы нас всех втянете в ядерную войну. И кто тогда будет победителем? Нет, вы мне скажите — кто?

Дэйн тяжко вздохнул. Швед сказал:

— Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я хотя и человек западной культуры, но с Россией мне делить нечего. Это понятно или как?

— Да, — сказал Дэйн.

— Так почему вы продолжаете придерживаться этой опасной тактики?

Дэйн закрыл глаза, потом открыл их и обронил:

— Политика.

— Политика?

— Конечно, — произнес Дэйн подозрительно мягко. — Учитывая сложившуюся политическую ситуацию, я не вижу, как мы можем действовать иначе. Единственная наша надежда — что результаты будут стоить риска.

— Так вы все-таки из ЦРУ! — торжествующе воскликнул Хансен. — И вы здесь для того, чтобы шпионить и подстрекать!

— Только не в Иране, — твердо заявил Дэйн.

— Конечно же не в Иране. Но вот в Туркменской Республике…

— Там готова почва для революции, — сказал Дэйн.

— Правда?

— Да это известно всякому мало-мальски информированному человеку. Я не выдам тайны, напомнив вам о восстании, которое месяц назад произошло в Таджикской Республике. Может быть, вы читали о нем в газетах. Менее известны, но отмечены в заслуживающих доверия международных журналах волнение в Синкьянге и неурожай в Киргизской Республике. Припомните еще о беспорядках в Западной Гоби, которые вызвало Монгольское Народное Движение за Независимость, а также о кочевниках-тюрках в горах Тянь-Шаня. И что мы имеем, учитывая все это?

— И что же?

— Превосходную возможность поднять мятеж по всей Центральной Азии, — важно проронил Дэйн.

Хансен нахмурился и закусил губу.

— Мятеж… Но это может вызвать всеобщее термоядерное побоище.

— Ну, мы так не думаем, — утешил его Дэйн.

— Но вы не можете быть полностью в этом уверены!

— Не разбив яиц, омлета не сделать, — с нездоровым смешком проговорил Дэйн. — Кроме того, если усиление военной напряженности окажется неизбежным, мы всегда сможем предложить русским несколько концессий.

— И какие же концессии вы можете им предложить? — спросил Хансен.

— Ну, я не вправе вам это открыть, — ответил Дэйн. — Это государственная тайна, вы же знаете. Но я полагаю, что вы читали Клаузевица.

— Нет. А что он написал?

Дэйн хихикнул и пояснил:

— Клаузевиц определил нейтральную страну как ту, которую можно отдать врагу без смущения.

— Это ужасно! — возмутился Хансен. — Но я полагаю, что вашим союзникам есть что сказать насчет этого.

— Полагаю, что так. Если мы им позволим.

Настало молчание. Потом швед изрек:

— Я не могу поверить, что вы настолько циничны. Заставить замолчать ваших союзников…

— Союзник, — сказал Дэйн, — это солдат на линии огня. Его достоинство в том, что им можно пожертвовать. Ну, как бы там ни было, а через несколько лет нам уже не понадобятся нынешние союзники.

— Почему же?

— Этого я вам сказать не могу. Я только напомню вам о том, что подтвержден факт существования разумной жизни на Марсе.

Хансен открыл рот. Потом он осознал, что над ним издеваются, и разразился потоком ругани. Выплеснув таким образом ярость, он некоторое время вел машину в угрюмом молчании. Наконец он с усмешкой сказал Дэйну, что это был отличный розыгрыш. В таком веселом расположении духа мы и въехали в Султанабад и обнаружили, что наконец-то догнали алтаев.

Глава 14

Они расположились отдохнуть в лучшей кофейне Султанабада — пятеро беззаботных желтолицых туркмен. Перед ними горкой возвышалась жареная, с приправами говядина, дорогая городская роскошь. Седельных сумок при них не было, и они только посмеялись, когда мы спросили у них насчет Белого Порошка.

По счастью, нам на помощь пришли горожане, которые не питали любви к заносчивым туркменам. Они рассказали, что алтаи продали свои седельные сумки за серебро где-то на окраине города. Покупатели были арабами, их было пятеро — высокие, вооруженные ружьями и револьверами.

Единого мнения насчет того, что же это были за арабы, не было. Одни говорили, что они откуда-то из южного Ирана, другие настаивали, что из Ирака, а кто-то утверждал, что это были саудовцы. Но все единогласно заверяли нас, что у их джипа были специальные шины для езды по пустыне и дополнительные баки для воды и газолина. Они приехали предыдущей ночью на прекрасном новеньком джипе из Турбат-и-Хайдари или еще откуда-то с севера. Здесь они получили седельные сумки и поехали на юг, к Таббасу, что в пустыне Дешт-и-Кавир.

Мы проследили еще один участок переправки героина. Он начинался в горах Копетдага и извивался по всему Хорасану. Теперь мы знали, что он ведет на юго-запад через Дешт-и-Кавир. Это было важное открытие, но оно не доставило мне удовольствия. Я ожидал, что контрабандисты направятся на юг в Белуджистан или на запад через горы Эльбурс. То, что они выбрали дорогу через пустыню, грозило осложнениями.

Дэйн хотел сразу же пуститься им вслед, но Хансен отказался ехать дальше. Он боялся за свой грузовик в предстоящем тяжелом пути.

Дэйн обратился ко мне:

— Ахмед, что скажете вы? Сможет ли этот грузовик пройти там?

— Полагаю, слабая вероятность имеется, — ответил я. — Но я не думаю, что мы должны так рисковать.

— А что же нам делать?

— Ехать в Мешхед и лететь на самолете в Йезд, где у нас появится шанс перехватить арабов.

— А как мы узнаем, в Йезд ли они поедут? — спросил Дэйн.

— Никак. Они могут свернуть на юг. Но в Йезде вероятность успеха больше.

— Это не очень хорошо, — сказал Дэйн. — Мы отстали от них всего на шесть часов, мы знаем, по какой дороге они едут, и у нас отличная машина. Лучше всего последовать за ними.

Я покачал головой.

— Извините, мистер Дэйн, но я не собираюсь идти в пустыню. Вы не знаете, что это такое, а я знаю, и у меня есть такое простое желание — остаться в живых.

Он думал, что я преувеличиваю, когда я сказал ему, что арабы поехали в самое сердце самой страшной пустыни мира. Но я говорил чистую правду и пытался заставить Дэйна понять это.

Дорога, по которой они поехали, идет по южному краю пустыни Дешт-и-Кавир, где та переходит в Дешт-и-Лут. В древние времена это был караванный путь, но такой, которого по возможности избегают. Это был кратчайший путь от Персидского залива до Тартарской возвышенности, но лишь один из десяти выживал в буранах, зыбучих песках, обвалах и прочих прелестях этого маршрута.

Это самая страшная пустыня в мире. В Сахаре и Гоби есть оазисы, но в пустынных просторах Центрального Ирана нет ни единого источника воды, кроме как в Таббасе. В других пустынях есть животные и растения — но в солончаковых пустынях Ирана не может существовать ничто живое, даже ящерицы или песчаные блохи. Трава и кактусы умирают, стервятники получают солнечные удары, и даже скорпионы издыхают на перегретых камнях.

Пересекать эту пустыню я не хотел.

Дэйн со мной не спорил, но сказал, что пятеро арабов поехали через Дешт-и-Кавир на джипе, и, кажется, для них это обычное дело.

— Путь через Дешт-и-Кавир никогда не был обычным делом, — возразил я. — Действительно, в наши дни есть машины, которые способны пересечь эту пустыню. Но они специально оборудованы, в отличие от нашего грузовика. И даже со всем этим оборудованием не все они добираются до конца пути.

Хансен, изучавший карту, поднял голову и высказал свое мнение:

— Дорога до Таббаса местами даже и не дорога. А за Таббасом местность еще хуже. Если где-нибудь грузовик сломается, нас ждет верная смерть. Мистер Дэйн, в этом путешествии нет смысла.

— Понимаю, — сказал Дэйн и несколько секунд изучающе смотрел на нас. Затем он велел мне добыть достаточное количество дизельного топлива, воды и провизии для путешествия через пустыню в Йезд. Я выполнил его приказание.

Хансен, раскрыв рот, смотрел, как все это грузят в его машину. Потом он издал невнятный вопль и схватил одного из грузчиков за руку.

Дэйн шагнул вперед и отвел Хансена с дороги.

— Что вы, по-вашему, делаете? — спросил Хансен.

— Загружаю вашу машину, — ответил Дэйн.

Хансен от души выругался — должно быть, по-шведски. Потом сказал:

— Я требую, чтобы вы прекратили это. Я не еду в Таббас.

— Я знаю, — сказал Дэйн. — Я беру ваш грузовик в долг.

Ответ Хансена был несоразмерен силе его гнева. Он начал с ругательств, а закончил тем, что обвинил Дэйна в открытом грабеже.

— Я ничего не краду, мистер Хансен, — ответствовал Дэйн. — Я преследую группу преступников, и ваш грузовик — единственное подходящее транспортное средство в радиусе пятидесяти миль. Вы и ваша компания получите полную компенсацию за потерю времени и за любое повреждение, которое может получить грузовик.

Хансен недоверчиво фыркнул.

— Преступники! Что это за преступники, что ради них нужно устраивать такую самоубийственную гонку?

— Они везут чистого героина на несколько миллионов долларов, — ответил Дэйн.

— Предназначенного для Соединенных Штатов?

— Да.

— Но как собираются они протащить его через границу?

— Вот это я и пытаюсь выяснить, — сказал Дэйн.

— Понятно. Я думал, что вы занимаетесь какими-то шпионскими глупостями… Ладно. Вы когда-нибудь водили большой дизельный грузовик?

— Нет. Честно говоря, я надеялся, что вы покажете мне, как это делается.

Хансен рассмеялся.

— Показать вам, как что действует? А кто покажет вам, как управиться с машиной на крутом повороте? Да вы хоть знаете, как менять шины на грузовике вроде этого?

— Найду способ.

— Вы себя убьете.

— Я так не думаю.

— А я думаю, — сказал Хансен. — Вы сломаете грузовик, и ваша смерть будет на моей совести. Моя компания спросит, почему я отпустил вас одного. После вашей смерти они станут очень законопослушными. Извините, мистер Дэйн, я не могу позволить новичку сесть за руль своего грузовика.

— У вас нет выбора.

— А, да заткнитесь же! — раздраженно оборвал его Хансен. — Я говорю, что сам поведу машину. Вы, цэрэушники, может, и знаете все на свете о невидимых чернилах, но перед машиной совершенно беспомощны.

Дэйн поблагодарил его, и Хансен тут же пошел проверять шины. Я так и думал. Здравый смысл Хансена был не более чем маска, которую он носил для всего мира — сердце его было полно европейского романтизма. Сначала он пытался действовать рационально, но я знал, что ничто в мире не удержит его от того, чтобы присоединиться к Дэйну и мчаться через пустыню следом за бандой головорезов.

Повернувшись ко мне, Дэйн сказал:

— Ахмед, спасибо вам за помощь. Как только смогу, я перешлю вам ваше вознаграждение.

— Спасибо, — горько проронил я. Я смотрел, как Хансен укрепляет дополнительные баки с горючим. Должно быть, ему было трудно удержать на лице усмешку.

Наконец грузовик был готов, и Дэйн с Хансеном забрались в кабину. Хансен завел мотор и взялся за рычаги. Тут я шагнул вперед, открыл дверь и забрался тоже.

— Рад, что вы переменили свое решение, — сказал Дэйн.

— Так же, как мистер Хансен, — отозвался я. — Я тоже не хочу принимать участия в убийстве. Вы не проживете в пустыне и дня, если с вами не будет опытного человека. Кроме того, я хочу быть уверен в том, что получу свое вознаграждение и премиальные.

Мы выехали из города и покатили по плоской каменистой границе Дешт-и-Кавир. Цивилизация осталась за спиной, впереди лежал выжженный солнцем пустынный пейзаж. Я твердил себе, что я дурак и что мои спутники сумасшедшие. Потом я решил, что не буду об этом думать. Я выказал себя таким же сумасшедшим, как Дэйн или Хансен. Делать было нечего, только ждать и гадать, какие плоды принесет это безумие.

Глава 15

Мы ехали вдоль каменистой равнины, ограниченной гранитными скалами. Солнце жарило с сумасшедшей силой, превращая кабину в раскаленную докрасна клетку. Я не мог ни положить руку на край окна, ни даже прислониться к дверце. Дуновение воздуха от нашего движения не приносило ни малейшего облегчения. Он был раскаленным и душным. И в довершение всех несчастий, двигатель грузовика тоже перегревался, обжигая нам ноги. Я чувствовал себя примерно так же, как медленно поджариваемый на углях кусок мяса. Я даже не мог вспотеть, потому что воздух был невероятно сухим.

После трех часов этой пытки мы остановились проверить шины и размять ноги. Кругом не было ни пятнышка тени, кроме как от нашего грузовика. Мы несколько минут передохнули в этой тени, потом загрузились обратно.

Все попытки разговора обрывались сами собой, потому что тут же начинало болеть горло. Мы сидели каждый сам по себе, страдая от жары и глядя на пустыню. В мертвом небе не было заметно ни малейшего движения, по земле не пробежало ни одно живое существо. Двигался только грузовик, да еще далеко впереди низкие серые горы дрожали в потоках раскаленного воздуха. В этом преддверии ада способностью движения обладали только грузовик да горы.

К закату мы одолели треть пути до Таббаса. Мы остановились на ночь, потому что продолжать движение после наступления темноты было опасно. Впереди лежали плохие места — сначала горы, потом трясина, потом песчаная и каменистая пустыня, а потом снова горы. И мы не могли не принимать в расчет вероятности того, что арабы каким-то образом обнаружили, что их преследуют, и уже выбирают лучшее место для засады.

Мы наскоро перекусили и легли спать. Избавление от солнечного жара было столь приятно, что я заснул мгновенно. Но через час я проснулся. После заката поднялся холодный резкий ветер, и температура стала падать. Дрожа, наполовину больной от слабости, я завернулся в два одеяла. Ветер пробирался сквозь них, как нож, и вонзал прямо в лицо песок и гранитную крошку. Я развернулся лицом на подветренную сторону, и ветер стал морозить мне ноги и спину. Ругаясь, я свернулся по-собачьи и попытался урвать несколько часов сна.

Настал рассвет. Ветер утих, и нам выпало полчаса блаженного отдыха. Но тут встало солнце, огромное и ослепительно белое на белом небе, и вскоре пустыня снова превратилась в дьявольскую сковороду. Мы упаковали вещи и снова забрались в кабину.

* * *

Через час мы были уже в горах. Дорога, по которой мы ехали, дорогой не была — это было всего лишь обозначение места, где некогда могла проходить дорога. Совершенно непреодолимая зимой, она шла по сухим руслам рек и естественным долинам. Валуны были отброшены в сторону, взрывами расчистили что-то вроде козьих троп. Так была проложена великая пустынная дорога через Иран от Юмина до Йезда, за которую строителям заплатили миллионы. Я тешил себя мыслью, что их заставили потом проехать по своему творению.

Хансен гнал по сухим руслам так, как будто это было бетонированное шоссе. Казалось, он решил доказать самоубийственность нашего путешествия и показать нам, что никто, кроме него самого, не смог бы управлять этой машиной на столь коварной дороге. Он напоминал лягушку на вертеле — крутя руль, он растопыривал руки и ноги, наклонялся вперед и назад, давил на акселератор и налегал на тормоза. Я готов был поклясться, что в его глазах горел огонь, как у дервиша, когда он исполнял этот ритуал управления машиной. Мы с Дэйном вынуждены были хвататься за потолок, борта и все, что попадалось под руку, чтобы удержаться на месте, когда грузовик кренился на очередном крутом повороте. Прямо на наших глазах глубокое русло реки сменялось обрывом. Далеко внизу была видна изъеденная поверхность пустыни, ожидающая нашего падения. Хансен давил на рычаги изо всех сил, потом проклятый обрыв сужался, и мы скребли бортом по скале, а колеса скрежетали по другому краю. Был момент, когда мы должны были опрокинуться, но потом расщелина снова сделалась шире и внезапно перешла в очередное русло. Хансен, с довольной усмешкой на лице, напевал песенку, прославляющую его умную машину. Для меня же это было подтверждением того безумия, которое вовлекло его в это приключение.

Все утро мы мчались с невероятной скоростью и были уверены в том, что в любой момент должны настигнуть арабов в их джипе. Но в обозримом пространстве не было ничего, хотя время от времени мы видели свежие следы шин или масляные пятна. К полудню мы снова были на поверхности пустыни и остановились, чтобы поесть и размять свои несчастные кости. Потом я два часа вел грузовик по камням, пока мы снова не въехали в горы.

Хансен занял свое место и с новыми силами бросился в атаку. Русла и овраги были куда уже, чем прежде, если такое вообще возможно. Хансен бросался на них, словно обезумевший бык. Рев мотора и скрежет шин оглушали, но вдруг я услышал низкий звук и выглянул в окно, чтобы посмотреть, что там такое.

Кровь застыла в моих жилах. Высоко над нами вершина скалы, гигантский валун, казалось, висит в воздухе. Он медленно повернулся, ударился о склон, взмыл в воздух, ударился снова и обрушился вниз вместе с частью склона.

— Обвал! — заорал я.

Основная часть обвала была уже почти перед нами, ее пыльные выступы тянулись к нам. Мне показалось, что наше спасение в том, чтобы Хансен изо всех сил затормозил.

Но у Хансена было другое намерение. Он взглянул на катящуюся лавину, вцепился в рулевое колесо и вдавил акселератор в пол.

Его стратегия была бы вполне оправданна на настоящей дороге, но в горах Дешт-и-Кавир это было самоубийством. Потому что по крыше кабины застучали камни, а дорога впереди исчезла в облаке пыли.

Глава 16

Секундой позже мы влетели в пыльное облако, и судьба наша в этот миг казалась вполне определенной. Камни колотили по крыше, а сверху катился грохот обвала. Шел ли он прямо на нас, был впереди или сзади? Это не имело значения, потому что не похоже было, что мы доживем до того момента, как нас засыплет. Первой нашей заботой была дорога, этот серпантин с обрывом слева. На скорости в сорок или пятьдесят миль в час казалось, что мы в любой момент можем сослепу соскользнуть с него.

Но тут Хансен меня поразил.

— Берегите пальцы! — крикнул он с неуместной развязностью.

Затем он рванул руль вправо. Крыло проскрежетало по скале, и я подумал, что Хансен и впрямь сошел с ума. Но тут я увидел в его маневре смысл. Хансен удерживал контакт машины со скалой. Осторожно маневрируя, он прижал весь правый борт грузовика к скале. Металл скрежетал и визжал, перекрывая грохот обвала. Грузовик трясся и скрежетал, выступ скалы сорвал фару и зеркало, половину крыла стесало напрочь, и переднее колесо, кажется, зашаталось. Хансен не обращал на это внимания, он был целиком поглощен управлением.

Он держал скорость и мягко поворачивал руль туда-сюда, Удерживая контакт со скалой. Грузовик слепо продирался через облако пыли, имея слева обрыв, а справа — стон раздираемого металла, единственный путеводный знак. Мы с Дэйном к этому времени были уже на полу. Осколки скалы летели в наше окно, как шрапнель, а один камень размером с голову ядром проломился через ветровое стекло.

Затем вдруг наш сумасшедший полет закончился, и мы вырвались на свет. Хансен снизил скорость, и мы с Дэйном поднялись на сиденья. Мы вспомнили об обвале и вытянули шеи, чтобы рассмотреть его. Он был далеко позади — огромный кусок скалы практически перекрыл дорогу.

— Взгляните-ка туда, — сказал мне Дэйн. Я посмотрел и увидел на склоне горы четыре или пять человек рядом с джипом. Я услышал звук выстрелов и подумал, что это, должно быть, выхлоп мотора джипа. Тут вдоль борта грузовика засвистели пули, и я понял, что арабы обстреливают нас из автоматов.

Хансен не нуждался в инструкциях. Он рванул с места в карьер. Крошечные фигурки на горе прекратили стрельбу и побежали к своему джипу. Мы с Дэйном сразу поняли, в чем дело.

Арабы то ли обнаружили, что их преследуют, толи просто оглядывались назад ради пущей безопасности. Они загнали свой верткий джип на склон горы, выбрали удобное место и заложили заряд динамита. Когда мы показались внизу, они взорвали заряд, рассчитывая похоронить нас под обвалом или хотя бы перекрыть нам дорогу.

Но они не приняли во внимание дурацкую отвагу Хансена — и мы не угодили в их ловушку. Если нам будет хоть сколько-нибудь сопутствовать удача, мы сможем теперь нагнать их, блокируя единственную дорогу через пустыню и вынуждая их удирать от нас.

Преимущества и недостатки этого положения были нам еще не вполне ясны, но мы не могли дать арабам оторваться от нас, пока не перевалим через горы. Дэйн понуждал Хансена гнать со всей возможной скоростью, и Хансен подчинялся ему с нездоровым рвением.

Арабы развернули свой джип. Они гнали по склону горы к тому месту, где они могли спуститься на дорогу. Они были в тысяче футов над нами. Мы отставали от их более быстрой машины, хотя Хансен впечатал акселератор в пол.

Они продолжали увеличивать разрыв, и их джип петлял по склону, как заяц. Хансен оскалился и изо всех сил вцепился в рулевое колесо. Дэйн схватил винтовку и пытался прицелиться при этой бешеной тряске. Арабы сражались за свою жизнь, когда их джип одолевал склон невероятными прыжками.

Они были довольно далеко впереди, но тут им пришлось включить тормоза, чтобы несвалиться с обрыва, когда они достигли дороги. Джип скользил, и водитель поворачивал направо и налево, пытаясь сбавить скорость. Они сумели выехать на дорогу перед нами, но последние футов двадцать буквально пролетели по воздуху. Джип приземлился соответствующим образом, и его передние шины лопнули. Водитель сумел удержаться на дороге. Он отвернул от края обрыва в последний момент и остановился на самом краю. В следующий момент мы были уже рядом. Арабы заехали в канаву, и Хансену пришлось прижаться к краю обрыва, чтобы проехать мимо их джипа. Клянусь, я прямо-таки чуял, как колеса нашей машины поворачиваются в воздухе. И тут мы миновали их.

Хансен провел грузовик еще на пять сотен ярдов и там остановился. Руки у него дрожали, да и цвет лица у него был изжелта-серый. Он выбрался из кабины и обошел грузовик, пиная покрышки и что-то бормоча про себя. Он долго разглядывал полученные повреждения, озабоченно хмурясь, как будто пытался вспомнить, где и как они были получены. Пятнадцать минут назад это была сверкающая современная машина — теперь она выглядела грудой хлама. Ветровое стекло разбито, передняя часть решетки радиатора и фара снесены. Больше всего пострадал правый борт — поверхность была пропорота по всей его длине. Сзади красовались следы пуль, а какой-то булыжник из обвала промял точно посередине один из баков, отчего бак стал похож на верблюда.

Мы собрались на военный совет, чтобы обсудить ситуацию и выбрать наилучший способ действий. Хансен заявил, что грузовик еще пригоден к службе и что шины держатся куда лучше, чем он ожидал, Но, вздохнув, добавил, что неизвестно, сколько еще выдержит машина. Все это он произнес обиженным тоном, как будто мы с Дэйном были неопытными водителями, повредившими его прекрасный грузовик. Бедный Хансен никогда не был в состоянии твердо решить, кто же он — благородный искатель приключений или добропорядочный обыватель.

Арабы были на время лишены средства передвижения. Но, как только они сменят шины, они нас догонят. Они имели преимущество в скорости и маневренности, а также в огневой мощи. Мы, возможно, могли бы сдерживать их в горах, но что случится потом, было легко представить. Для того чтобы не позволить им подъехать близко и стрелять по покрышкам, мы должны были посадить на крыше наблюдателя.

Я видел, к чему ведет эта идея, и изо всех сил ей воспротивился. На крыше грузовика нет никакого укрытия, сказал я, и на такой дороге на ней совершенно невозможно удержаться. Тот, кто займет позицию стрелка, не продержится там и десяти минут.

Дэйн со мной не согласился. Он показал на карниз, шедший вдоль всей крыши, и на поднятую крышку люка в задней части. Можно уцепиться за карниз и спрятаться за люком, сказал он.

— Только не на повороте, — возразил я.

— Моя смена первая, — сказал Дэйн. — Через час смените меня.

Я не мог отказаться. У нас не было времени, чтобы расходовать его впустую, потому что арабы, вероятно, уже были почти готовы продолжать путь. Мы с Хансеном сели в кабину, а Дэйн залез на крышу. У него была винтовка и портупея с боеприпасами через плечо. Хансен посмотрел на разбитое ветровое стекло и покачал головой. Затем он тронул машину. Вскоре мы набрали приличную скорость.

Глава 17

К концу дня мы доехали до Таббаса, жалкого оазиса посреди Дешт-и-Кавир. Мы пополнили свои запасы воды, купили еды — уж какая нашлась у полусотни здешних обитателей, и поехали дальше. Впереди лежала худшая пустыня, а где-то позади болтался джип, полный злых вооруженных арабов.

Мы ехали по ровной местности под полной луной всю ночь. Я сменил Дэйна на его посту. На рассвете он снова занял это место. Арабы не показывались, и я начал думать, что с их джипом что-то случилось.

Но они появились незадолго до полудня и полчаса ехали за нами, явно высматривая и вырабатывая тактику.

Когда они начали действовать, это было стремительно и неожиданно. Частично скрытый плотными клубами пыли, джип рванулся на нас кавалерийской атакой. Дэйн стрелял с крыши, я — высунувшись из окна. Они палили в нас из автоматов. Я слышал, как колотят пули по заду машины, а один раз пуля врезалась в дверцу с моей стороны. Затем Дэйн влепил пулю им в ветровое стекло и еще две — в решетку радиатора, промахнувшись по колесам. Джип немедленно отстал. Еще дважды арабы пытались обогнать нас, и оба раза мы их отгоняли. По огневой мощи они нас превосходили, но палили неорганизованно и бестолково. Кроме того, передняя часть их джипа была весьма уязвима. Сзади нашего грузовика нечего было выводить из строя — разве что прострелить шины или убить стрелка, а это были непростые мишени. Дэйн хорошо прятался, а колеса были полускрыты рамой машины и частично защищены кузовом. После третьей попытки арабы отстали и следовали за нами на безопасном расстоянии, явно пытаясь придумать некую новую каверзу.

Мы ехали весь день, остановившись только в полдень, чтобы перелить горючее из канистр в бак. Мы обнаружили, что две канистры пробиты пулями, но Хансен считал, что нам хватит горючего, чтобы добраться до Йезда. Остановились мы, развернув грузовик поперек дороги. Мы с Дэйном заняли позиции на скалах, пока Хансен переливал горючее. Арабы пытались приблизиться, но выстрелы наших дальнобойных винтовок их отогнали.

Я представлял себе, что они чувствуют. У них были превосходные автоматы, чудесные штуковины, которые как следует грохотали и выплевывали яркие трассирующие пули, и все же им помешали два человека с обычными винтовками. Дальность прицельной стрельбы была у нас по крайней мере ярдов на пятьдесят больше, чем у них, и в этом-то и заключалось дело. Но арабы всегда питали слабость к грозным с виду военным игрушкам.

Дозаправившись, мы продолжили путь. Мы с Дэйном по очереди дежурили на крыше, но ничего не случилось. У нас вроде бы не было причин не дотащить арабов до Йезда, до которого было не больше сотни миль, а там арестовать их при помощи местной полиции.

Но я, конечно, не принял в расчет коварства Дешт-и-Кавир. Пустыня до сих пор была невероятно безобидной, но исключительно ради того, чтобы заманить нас и уничтожить. В сумерках она показала свое истинное лицо, затянув нас на солончак.

Мы с трудом вывели грузовик оттуда и поехали дальше уже осторожней. Поднялся ветер, и нам в лицо полетела пыль. Хансену пришлось сбавить скорость. Но, даже пустив в ход все свое умение, он не смог избежать другого солончака. Грузовик затянуло по самые оси, и мы вылезли из кабины, чтобы решить, что делать.

Едва мы прекратили движение, как пустыня обрушила на нас всю свою ярость. Ветер уже не свистел, а завывал и ревел. В воздух взвились пыль, песок и обломки камней. Мы продолжали работать, зацепив трос за заднюю ось и заякорив ее на твердой поверхности. Ветер достиг силы урагана, выметая все между небом и землей. Посреди дня вдруг настала ночь, потому что не было видно даже собственных рук. Мы прекратили работу и заползли под грузовик, ища укрытия.

Однако прятались мы недолго. Дэйн наклонился к моему уху и прокричал:

— Сейчас самое удобное время для нападения!

Я крикнул в ответ:

— Если они отойдут на десять футов от своего джипа, они никогда больше его не увидят!

Но Дэйн мне не поверил, да и я не верил сам себе.

Арабы-кочевники — настоящие дети пустыни. Никто не может сказать, что они могут в пустыне, а чего нет. Я покрепче ухватил свою винтовку и всмотрелся в песчаную бурю. Никто не сумеет передвигаться в ней, твердил я себе. Это невозможно, это самоубийство, об этом и помыслить нельзя.

Но откуда-то я знал, что именно сейчас совершалось невозможное и эти пятеро отродий больной шлюхи приближаются к нам — смутные фигуры, скрывающиеся в темноте бури.

Глава 18

Мы втроем тут же устроили военный совет — голова к голове, перекрикивая шум ветра. Главной нашей задачей было уберечь себя и особенно грузовик — главным образом грузовик. Если арабам удастся лишить нас средства передвижения посреди пустыни, мы будем все равно что покойники. Дешт-и-Кавир убьет нас так же верно, как пуля в живот, и почти так же мучительно.

Хансен, нервничающий из-за внезапной потери видимости, хотел укрыться за чем-нибудь массивным и стрелять по всему, что движется. Мой план был более тонким. Мы должны были разделиться, чтобы перекрывать пространство вокруг, как паутиной, со мной в центре.

Дэйн коротко разобрал обе идеи, которые, как я полагаю, характеризовали скорее наш образ мыслей, чем ум. План Хансена он назвал статичным и самоубийственным, а мой, по словам Дэйна, был неосуществим и его легко расстроить.

Он, конечно, был прав, и мы с Хансеном сердито спросили его, что же предлагает он сам.

С этой своей тягой к безумным импровизациям Дэйн уже приготовил ответ. Мы должны обвязаться веревками, сказал он, а другой конец веревки привязать к грузовику. Таким образом мы, словно козы на привязи, сможем патрулировать пространство вокруг грузовика, ползая по земле, как черви.

Мы с Хансеном стали возражать. Но Дэйн спросил — уж не предпочитаем ли мы сидеть в грузовике и ждать, пока нас кто-нибудь не пристрелит, и ответа на это у нас не нашлось. Я вообще сомневался, что найдется человек, способный переспорить Дэйна, если он что-то решил.

Через пару минут Хансен был привязан короткой веревкой — следить за мотором и передними колесами грузовика. Дэйн, на длинной веревке, стерег правую сторону, с которой располагался бак и большая часть канистр с горючим. Я, тоже на длинной веревке, охранял тыл.

Я выполз из-под грузовика, обвязанный за талию веревкой, с винтовкой на спине. В пяти футах я уже не мог различить ни грузовик, ни что-нибудь еще. Ветер выл, будто огромный зверь в агонии, и пустыня кипела, как штормовое море. Земля перестала повиноваться законам гравитации — в этой бешеной круговерти все горизонтальное сделалось вертикальным. Я уже привык к потокам песка, которые хлестали меня по лицу. Более всего меня смущало то, что я не мог понять, в какую же сторону я смотрю. Ветер пустыни, не повинующийся никаким законам, кроме своих собственных, дул со всех сторон, осыпая меня крошевом из песка, пыли, осколков камня и ошметками растений.

Я полз вперед, молясь о том, чтобы моя веревка была привязана прочно, и о том, чтобы арабы прислушались к голосу разума и остались в своем джипе. Я полз, обмотав свой тюрбан вокруг лица и почти закрыв глаза. Фут за футом я отполз на всю длину своей веревки, развернулся назад — и тут моя вытянутая вперед рука наткнулась на грубую ткань.

Я отдернул руку, как будто прикоснулся к скорпиону. Я лежал совершенно неподвижно, вглядываясь в поднятую ветром муть — и ничего не видел, прислушиваясь к подозрительным шорохам — и ничего не слышал. Не постыжусь сказать, что на секунду ослабел от страха.

Но я все же собрался с духом и обдумал ситуацию с ледяным спокойствием. Кончики моих пальцев еще хранили ощущение ткани. Это была грубая ткань, сотканная небрежно. Мысленно я увидел грубый небеленый хлопок арабской джеллабы. Моя рука явно коснулась одного из наших врагов. Вопрос был в том, почувствовал ли араб это прикосновение? Затаился ли он, готовый разнести меня в клочья из своего автомата, едва я двинусь с места?

Я задержал дыхание на целую вечность, в любой миг ожидая смерти. Но ничего не случилось. Не было слышно никаких звуков, кроме жестяного завывания ветра. И никакого движения, кроме крутящегося песка, камней и прочего. Я понял, что враг не смог отличить прикосновения моей руки от ударов ветра. Преимущество было за мной, и я приготовился действовать.

Но что я должен был сделать? Винтовка, впившаяся мне в спину, была бесполезна на малых расстояниях. Если я промахнусь или всего лишь раню араба, он точно изрешетит меня из автомата. Может, нужно выстрелить и попытаться ударить его прикладом — но вслепую это опасно.

Оставался только длинный нож у меня на поясе. Лучше всего было вскочить, броситься на противника и несколько раз ткнуть ножом. Но я медлил, потому что нож довольно своеобразное оружие, и как ни посмотри, а колоть им с яростью берсерка дело неприятное. Я уже достал его и взял на изготовку, но тут прикосновение к холодной стали вызвало у меня отвратительное ощущение в животе.

Честно говоря, я уверен, что не трусость заставила меня отступить. Общеизвестно, что человек, который может убить из ружья на расстоянии тысячи ярдов, совсем не обязательно способен проделать это голыми руками лицом к лицу. Для первого нужен инстинкт охотника, для второго — менталитет мясника. Кроме того, моим прямым делом было охранять грузовик, а не убивать арабов. Поэтому я осторожно стал отползать к грузовику, чтобы посоветоваться с Дэйном и выбрать наилучший способ действий.

Я отполз футов на пять, и тут какое-то предчувствие заставило меня остановиться. Я всмотрелся в крутящийся песок и прислушался. Потом очень медленно протянул руку вперед. Осторожно, очень осторожно мои пальцы коснулись той же грубой материи, что и раньше. Я отпрянул назад, как будто обжегся.

Каким-то образом араб обошел меня. Путь к отступлению был отрезан, и теперь оставалось только пустить в ход нож.

Я приготовился, присев с ножом в одной руке, и вытянул другую руку перед собой, сосредоточив внимание на пальцах. Я коснулся материи. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди, я бросился вперед, издав невольный возглас, и ударил ножом.

Я упал на тело, которое извивалось с силой и хваткой питона. Я промахнулся, и нож зарылся в песок. Я выдернул его, и тут мой противник ухватил меня одной рукой за кисть, державшую нож, а другой — за волосы. Он несколько раз стукнул меня головой об землю, и я попытался вспомнить слова молитвы.

Затем я услышал над ухом голос Дэйна:

— Ахмед, бога ради, прекратите попытки меня убить!

Скорее рефлекторно, чем повинуясь рассудку, я перестал бороться. Дэйн отпустил мои волосы, но руку еще держал. Он спросил:

— Ахмед, вы знаете, кто я?

— Да знаю, знаю, — зло ответил я. — Пожалуйста, мистер Дэйн, отпустите меня.

Он отпустил меня. Чувствуя себя полным дураком, я спросил:

— Что вы делаете на моей территории? Как я мог предположить, что…

— Я на своем месте, — возразил Дэйн. — Но вы, кажется, заблудились.

— Невозможно! Ну ладно, а как я должен был узнать вас?

— Я вам дважды сказал.

— Что?

— Когда вы в первый раз меня задели, я сказал вам, что это я. Еще я сказал вам, чтобы вы возвращались на свою сторону. Вы отошли в сторону, потом опять наткнулись на меня. Я опять повторил вам все это, вы еще раз меня задели, а потом прыгнули.

— О Аллах! — воскликнул я. — Да вы, должно быть, шептали, потому что я ни слова не услышал.

— Я кричал. Вы, наверное, слишком усердно вслушивались.

— Предположим, — сказал я, чувствуя себя еще большим дураком, чем обычно, и не в силах найти подходящий ответ. — Ветер, должно быть… А как вы поняли, что это я?

— Я слышал, как вы ругались про себя, — ответил Дэйн.

— Вот как? Странные вещи случаются во время пустынных бурь. Полагаю, мы вернемся по местам, а не станем сидеть здесь и спорить, как пара старух.

— Хорошая мысль, — согласился Дэйн и пополз прочь.

* * *

…По веревке я вернулся к грузовику и снова развернулся, на этот раз изо всех сил следя за ориентацией. Никогда в жизни я не испытывал такого огорчения. Я давно знал, что н Дешт-и-Кавир у людей бывают странные галлюцинации и что чувства временами начинают обманывать. Я знал о панике, которая иногда нападает на людей во время бури, лишая остатков здравого смысла. Но я никогда не думал, что подобное случится со мной. Особенно досадно было, что свидетелем этого стал Дэйн, который выглядел в этой истории совершенно непогрешимым. И однако я находил некоторое утешение в том, что Дэйну, возможно, просто не хватает воображения для галлюцинаций.

Час проходил за часом, а ветер все не утихал. Я внимательно патрулировал свой участок, нервы были напряжены до предела в ожидании врага, который все не появлялся. Время от времени я глотал воду с песком из фляжки и подкреплялся рисом с песком. Дело шло к рассвету — любимое время нападений арабов. Я боролся со сном и старался не терять бдительности, но глаза от усталости закрылись, и чудесное ощущение покоя охватило меня.

Распознав приближение опасности, я собрался с духом и заставил себя ползти. Но сон обволакивал меня, даже когда я двигался, и я грезил о высоких фонтанах, в которых играет радуга, о воде, текущей по мрамору, о мокрой повязке на лбу…

Внезапно я очнулся. Я спал и видел сны, пока полз, и сны казались крайне реальными. Мокрая повязка была у меня в руке, но уже сухая и какая-то странная. Потом я понял, что держу в руке кусок веревки.

Меня охватила тревога. Я подождал, и тут она заскользила вперед, а потом остановилась.

Чтобы не ошибиться еще раз, я старательнейше убедился, что это не моя веревка. Это была не моя веревка. Она принадлежала кому-то другому. Вопрос: кому?

Я сидел и думал, а веревка ползла и ползла помаленьку, почти параллельно моей, к грузовику. Я решил, что это страховка Дэйна. Я, видимо, снова оказался на его участке или он забрел на мой.

Я уже готов был окликнуть его, когда меня остановила тревожная мысль. Я снова коснулся веревки, осторожно ее ощупав. Наши веревки были из прочной крученой манильской пеньки. А эта — из простого хлопка. Я совершенно потерял чутье — эта веревка принадлежала арабу.

Я вытащил нож. Но долгое ожидание, происшествие с Дэйном и неистовая буря совершенно лишили меня уверенности и сил. Руки у меня дрожали, и я знал, что не смогу заставить себя проследить эту веревку и заколоть ее владельца. Я чуть не заплакал от разочарования. Наконец я потянулся и обрезал веревку араба, ухватил ее за конец и как следует дернул. Затем отскочил в сторону.

Реакция последовала немедленно — автоматная очередь вспорола землю рядом с тем местом, где я обрезал веревку. Я перекатывался дальше, а араб стрелял. Он палил во все стороны, но я уже был далеко.

С другой стороны раздалось три винтовочных выстрела, и затем раздался крик боли. Дэйн явно стрелял на звук. Больше выстрелов не последовало. Я представил себе, как араб ползет по земле, пытаясь найти обрезанный конец своей страховки. Я подождал немного, затем вернулся по своей веревке к грузовику.

* * *

На востоке горизонт озарился слабым желтоватым светом. С первыми лучами рассвета буря пошла на убыль. Менее чем через час ветер утих, и мы смогли посмотреть друг на друга.

Для поздравлений было мало времени. Мы снова взялись за работу, вытаскивая грузовик из песчаного плена. Он выглядел точь-в-точь как высокий крутой бархан, и, если бы мы не были к нему привязаны, мы бы его никогда не нашли. Через четыре часа мы отгребли достаточно песка, чтобы Хансен смог завести мотор и помочь нам. Еще через час при помощи лопат, веревок и рычагов мы снова пустились в путь.

Но мы были не одни. Оглянувшись, мы увидели знакомое облако пыли на дороге. Эти проклятые арабы продолжали нас преследовать. Дэйн долго разглядывал их в бинокль. Наконец он сказал нам, что из пяти врагов у нас осталось только четверо.

Этого было более чем достаточно, чтобы компенсировать мою ошибку.

Глава 19

Человеку свойственно расслабляться после напряжения. Действие порождает реакцию, следствие энтузиазма — усталость, напряжение вызывает слабость, а героизм есть следствие плохой памяти… Из таких сентиментальных афоризмов и натянутых противопоставлений я пытался сплести философскую рамку для нового неприятного факта.

Это случилось в середине дня, когда мы спустились с гор и выехали на открытую каменистую равнину. Водитель джипа, увидев свой шанс, свернул с дороги. Держась вне пределов досягаемости наших винтовок, он вел джип параллельным курсом, потом обогнал нас и выехал на дорогу впереди. Несколько минут мы еще видели его, потом остались только пыль и выхлоп, а потом не стало видно вообще ничего.

Это было невыносимо. Мы обогнали этих арабов несколько сотен миль назад, выбрались из их засады и сражались с ними во время песчаной бури. А что в результате? В полусотне миль от Йезда они обгоняют нас с такой легкостью, как будто мы едем на осле. Несмотря на все наши усилия, мы их потеряли. В такие моменты на ум приходит только мрачная философия.

Дэйн воспринял это удручающее событие со своим обычным индифферентным видом. Когда я спросил его, он ответил, что предвидел подобное и был бы очень удивлен, если бы джип не ушел. Когда я сказал, что арабы могут вообще ускользнуть от нас, он заявил, что в мире есть множество других преступников. Может, это была шутка, но я уверен, что позиция Дэйна была к ней близка.

У Хансена не было ни перспектив Дэйна, ни моего чувства юмора. Он был очень зол и каждые пять минут проклинал арабов на четырех языках. Затем, вернувшись от прошлого к настоящему, он обвинил Дэйна в том, что тот втянул его в рискованную и безнадежную авантюру. Он говорил весьма страстно, и через пару минут я понял, что он думает скорее о повреждениях, которые получил его грузовик, чем о себе самом. Когда до меня это дошло, я испугался, что меня разберет откровенный и грубый хохот.

— А вы! — обрушился на меня Хансен. — Бесполезный вымогатель, трусливый ублюдок, дебил с куриными мозгами! И вы себя называете проводником? Ну да, вы знаете эту пустыню примерно так же, как собственную задницу, и вообще никогда ни одной пустыни в глаза не видели!

Моя рука потянулась к ножу, и Дэйну пришлось меня останавливать. Я утешился тем, что поведал Хансену неприятную правду о его услужливой мамочке, неизвестном отце, шелудивой сестрице и братце-своднике. Я выдал ему дюжину бородатых шуточек насчет его национальности, рода занятий, ума и мужественности. По слабой улыбке Дэйна я понял, что сравнял счет, но Хансен, охваченный упрямым бешенством, даже не прислушивался. Он все еще хихикал над своей жалкой шуточкой насчет меня в качестве проводника.

Дэйн нас помирил, указав, что я вообще-то переводчик и никогда не претендовал на роль проводника. Хансен извинился, но хихикать не перестал. Я тоже извинился, заявив, что был не прав, когда судил о целой семье по одному ее представителю. Эта тонкость, разумеется, прошла мимо Хансена совершенно незамеченной. Дальше мы ехали молча, стараясь сдерживаться.

К тому времени, как мы добрались до окрестностей Йезда, усталость и упадок сил вызвали у меня полную апатию. Меня больше не волновали арабы с их героином, и даже мысль о вознаграждении меня не радовала. Хансен, кажется, испытывал те же чувства, и мы ощутили что-то вроде товарищества. Дэйн, как можно было ожидать, держался с раздражающим стоицизмом. Но как только мы въехали в Йезд, он тут же поручил мне найти чистый туалет.

Мысль о мрачном, стойком, каменнолицем мистере Дэйне с докучающим ему полным мочевым пузырем заставила меня хихикнуть. Дэйн не видел в этом ничего смешного и сказал, что у меня примитивное чувство юмора, примерно такое же, как у бушменов или человекообразных обезьян. Некоторое время он злился, но после того, как я нашел ему туалет, чувство юмора к нему отчасти вернулось.

Глава 20

В Йезде дорога разветвляется. Одна ветка идет на север через Исфаган, а другая — на юг через Керман. Нельзя сказать, что есть дорога на Абадан — между Персидским заливом и внутренней пустыней возвышаются Загросские горы. Обе дороги ведут на побережье очень извилистыми путями. Северная поворачивает в Даулатабаде и пересекает горы там, где они пониже — в Буруджире. Южная огибает Шираз, потом идет через прибрежное плато. В сухой сезон предпочтительнее короткая южная дорога. Именно по ней, как мы выяснили, и поехали арабы.

И мы тоже поехали — за ними следом, изнывая от жары и монотонности. Состояние нашего грузовика с каждой милей ухудшалось, равно как и наше. У нас у всех болела голова от сияния летнего солнца, гула мотора и постоянной тряски. Кроме того, Дэйн и Хансен страдали от легкой дизентерии, а меня мучил кашель из-за паров дизельного топлива. Несчастья не заставили нас сплотиться — наоборот, каждый укрылся в своем собственном одиночестве страдания, из которого выходил только для того, чтобы пробормотать оскорбление в адрес другого. Началась перебранка, в которой наши высказывания были настолько нелепы, что я не стану их повторять. Но все же мы одолели путь через Керман, Машиз, Саидабад и Нириз.

На каждой остановке мы узнавали, что арабы выигрывают все больше времени, отрываясь от нас. Но я сомневался в том, что нас это заботит. Эта бесконечная гонка по просторам Ирана стала для нас образом жизни. Мы так пали духом, что не задавались вопросом о своей судьбе — мы просто ехали дальше, как рабы, прикованные навечно к механическому хозяину.

Я начал получать извращенное удовольствие от каждой очередной поломки грузовика. Со злорадным весельем я заметил, что вышли из строя амортизаторы, рулевое управление сделалось медлительней, и вся подвеска расшаталась. Я прислушивался к стуку двигателя и говорил себе, что поршни скоро пробьют в нем дыру. Я составлял список всех возможных неисправностей, какие только мог вообразить, и высчитывал их вероятность. Не имея возможности действовать, я знал, что только гибель грузовика освободит меня. И все же я продолжал наравне с Дэйном и Хансеном чинить все, что можно было.

К тому времени, как мы достигли Шираза, разговоры между нами кончились. Мы ненавидели друг друга так сильно, что не могли найти для этого слов. Бог его знает, что думали обо мне остальные, я знаю только, что один-единственный взгляд на бледное лицо Хансена вызывал у меня острый дискомфорт и желание схватить его за нос и дернуть. Что до Дэйна, то его острый профиль и полуприкрытые глаза делали его мало похожим на человека. Дэйн и Хансен платили мне таким же отвращением.

Мы вошли в Шираз как три кровных врага. Грузовик остановился у мечети Омара и отказался ехать дальше. Хансен немного поругался для виду, но я знал, что он желал конца этому железному чудовищу так же страстно, как мы с Дэйном. Мы восприняли кончину грузовика совершенно спокойно и пешком добрались до полицейского участка. Там мы узнали, что арабы на джипе проехали через город два дня назад и с тех пор о них ничего не было слышно.

Таким образом, после всего пережитого мы их упустили. Возможно, они ехали к Абадану, но в этом не было уверенности. Они могли направиться в любой другой порт Персидского залива. Они могли переправиться в Ирак через Евфрат, а могли и свернуть в Хормуз. Я сказал об этом Дэйну.

— Насчет этого не тревожьтесь, Ахмед, — с поразительным спокойствием заявил Дэйн.

— «Насчет этого не тревожьтесь», — повторил я. — Нет, конечно же, не буду. Мы гоним через пустыню, переживаем засаду и обвал, терпим невообразимые мучения, и вот вам результат наших стараний — мы проигрываем игру и приз. Гонка на тысячу миль была бесполезна! И вы мне говорите…

— Ахмед, — сказал Хансен, — не будете ли вы так любезны, черт бы вас побрал, и не соизволите ли заткнуть свою вонючую пасть?

— Спокойней, Хансен, — призвал его Дэйн.

Я посмотрел на них и понял, что единственным достойным ответом будет застрелить их обоих, а потом застрелиться самому. Но самоубийство при помощи винтовки совершить трудно — при этом придется нажать на курок большим пальцем ноги. Для этого потребуется обезьянья ловкость, и выглядеть это будет смешно. Но, с другой стороны, я мог бы взять револьвер Дэйна…

Необходимость позаимствовать револьвер у Дэйна, потом застрелить его из этого револьвера, потом застрелить Хансена, а потом и себя — все это, облеченное в слова, оказалось слишком глупым. Я посмеялся над нелепым ощущением собственной важности, которым иногда страдают люди. От смеха в голове у меня прояснилось. Я кивнул Дэйну и Хансену, развернулся на пятках и пошел прочь.

— Куда вы идете? — спросил Дэйн.

— В баню! — ответил я. — Насколько я понимаю, арабы могут продать свой героин в любом порту Персидского залива, от Хормуза до Шираза и обратно. Я не собираюсь ломать над этим голову, пока не смою с себя недельную грязь.

Мгновение у Дэйна был вид человека, которого предали, но потом он обрел чувство меры, провел рукой по лицу и сказал:

— Вы правы, Ахмед. Баня, хорошая еда и долгий сон. Подождите, я иду с вами.

Хансен недоуменно уставился на нас. Идти в баню в этот миг высокой трагедии было до оскорбительности неуместно. Но тут он, видимо, вспомнил, что детективом был Дэйн, а не он, Хансен, и присоединился к нам с таким видом, будто вовлечен в это вопреки собственному мнению. Несомненно, у Хансена имелись представления о том, что подобает сыщику, а что — водителю грузовика. Его уверенность в собственном моральном превосходстве выросла невыносимо, но прошла после первого же погружения в воду.

Как и многое другое, знаменитые на весь мир ширазские бани за последние годы пришли в упадок. Но они все еще оставались лучшими в Иране, а это означает, что они были лучшими в мире. Когда кто-то говорит о знаменитых ТУРЕЦКИХ банях, вы слышите отголосок всеобщего невежества. Турки, которые в прошлом были крайне неумытым народом, стащили идею бани у нас. Их бани достаточно хороши — на свой грубый лад. Но ради настоящего удовольствия и отдыха нужно идти в бани Тебриза или Исфагана или — если это возможно — Шираза.

Мы пошли в главную баню Шираза, разулись у входа и прошли в прохладное, сумрачное просторное помещение. После необходимых формальностей мы смогли помыться, отскрестись, отмокнуть, попариться, ополоснуться розовой водой и снова помыться, пока ширазское масло и мыло не удалили с нашей кожи грязь пустыни. Но это была всего лишь прелюдия, потому что потом нами занялись умелые массажисты, которые принялись нас мять и растирать. Это продолжалось до тех пор, пока Дэйн не застонал и не заявил, что теперь месяц не сможет встать на ноги. Этим он только выдал свое невежество, потому что, когда массажисты ушли, мы все, включая Дэйна, чувствовали себя как новенькие.

Потом мы снова искупались, попарились, пока лица не стали багровыми, а затем окунулись в холодную воду. Все поры раскрылись, последние следы грязи были удалены. Дэйн сказал, что это самый верный способ заработать сердечный приступ, но он явно шутил.

И вот наконец, чистые и отмытые, мы в свое удовольствие плавали в огромном главном бассейне. Кругом били фонтаны воды — как в моем сне, и мы могли наконец нормально вспоминать о своем путешествии через пустыню и смотреть друг на друга с ощущением товарищества. Все наши неприятности были смыты целебными водами Шираза, которые очищают не только тела, но и души.

Мы плавали, смеялись, вспоминали и отдыхали от тяжелого пути перед еще более тяжким.

И вдруг от края бассейна раздался громкий голос:

— О господи! И я до такого дожил! Арабская магия превратила мистера Дэйна в рыбу — весьма бледную рыбу и очень костлявую. А его товарищи стали песчаными черепахами.

Я узнал этот голос, но все же повернулся посмотреть и увидел Хитая — на его смуглом лице играла отвратительная усмешка, а тонкие усики казались еще более наглыми, чем обычно. Он был одет в свой потрепанный халат и высокую овечью шапку, при нем были пояс, нож и ружье, на ногах — мягкие сапоги. Не хватало ему только лошади, которая, несомненно, находилась в соседней комнате. От него несло копченой бараниной и потом. Как всегда, он был весьма самодоволен.

— Что ты делаешь в Ширазе? — спросил его я.

— А вы не ожидали меня увидеть? — спросил Хитай. — Однако я здесь, за тысячу миль от приграничья. Мы, туркмены, идем туда, куда хотим, и да поможет Аллах тем, кто встанет у нас на пути.

— Я понял, что твоя храбрость и отвага лежат за пределами понимания обычных людей, — сказал я. — Но все же — что ты здесь делаешь?

— У меня есть дело, — сказал Хитай. — Если вы в своем бассейне найдете время подумать о контрабанде…

Рассуждения истинного немытого туркмена! К несчастью, я не мог помышлять о достойном ответе — одетый человек всегда имеет преимущество перед голым. Мы торопливо выбрались из бассейна, вытерлись, оделись и пошли в кофейню обсудить с Хитаем его дело.

Глава 21

После сладких рисовых булочек и многих чашек чая Хитай рассказал нам, что заставило его пересечь Иран в поисках нас. Его рассказ был выдержан в обычае туркмен — путаный, противоречивый, сложный и невыносимо долгий. Короче говоря, дело сводилось вот к чему: душакам нужно было больше денег, чтобы купить оружие, и они подумали о своем богатом друге мистере Дэйне.

— И вот я здесь, — сказал Хитай. — У меня есть информация, которая вам крайне необходима, информация об арабах и Белом Порошке. У вас есть деньги, которые нужны моему народу. Итак, вы даете мне несколько тысяч долларов, а я…

— Минутку, — прервал его Дэйн. — А каким образом ты так быстро сюда добрался?

— На самолете из Мешхеда.

— И ты знаешь, куда арабы повезли героин и кому они его передадут?

— Я знаю много тайн этих арабов. А что не знаю, то могу узнать.

— Если ты знаешь так много, — сказал Дэйн, — почему же ты не продал мне эту информацию в Мешхеде или Имам-бабе?

— Потому что тогда я не знал, — с видом победителя ответил Хитай. — Я узнал обо всем только после того, как вы уехали.

— Этот человек явно врет, — сказал я.

Хитай глянул на меня:

— Разве я не провел вас к месту, о котором вы хотели узнать? Разве мой народ не сражался ине умирал ради вас? Разве мы не сожгли ту фабрику? Мы тогда проявили верность, так почему сейчас все должно быть иначе?

— Ну ладно, — согласился я. — Как ты узнал, куда арабы везут героин?

— Это случилось так, — начал рассказывать Хитай. — Прежде всего нам стало известно, что арабы, которые получили Белый Порошок — это бедуины-санния из Ирака. Это можно было понять по их головным уборам. Чтобы узнать больше, мы утащили одного старика с их стоянки у Кашмера и расспросили его. Это был очень упрямый старик, но после ночи расспросов он сказал нам то, что мы хотели узнать. Он сказал нам это уже на рассвете, когда воля слабее всего, и после этого умер.

Хитай уловил выражение лица Дэйна и услышал неприязненное ворчание Хансена. Поэтому он торопливо прибавил:

— Этот араб был очень плохим человеком, убил много людей, его все равно убили бы, попадись он врагам. Мы сделали доброе дело. В любом случае его гибель касается только душаков, потому что теперь санния наши враги. Мы пошли на этот риск, чтобы вызнать необходимый вам секрет.

— Варвары! — проворчал Хансен.

— А что, если араб вам солгал? — спросил Дэйн.

— Он не солгал.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен, — заявил Хитай. — Он сказал нам все, что знал. Но он был не слишком важной персоной в своем племени, поэтому знал не все мелкие детали.

— Он мог бы назвать человека, который получал героин и платил за него? Или это как раз те мелкие детали, которых он не знал?

— Мы спрашивали его об этом. Но он не мог нам ничего сказать. Я же говорил — он был незначительным человеком. Нельзя ожидать, что такой будет знать все.

Хансен с отвращением покачал головой.

— Пытать человека ради чего бы то ни было — грех, — торжественно заявил он. — Но пытать старика, который даже не может сообщить то, что тебя интересует — занятие, достойное тупицы. Мистер Дэйн, этот парень глуп и недостоин доверия.

Я перевел это для Хитая. Он зло сказал:

— Вы называете то, что мы сделали, глупостью? Во имя Аллаха, да ничего умнее не придумаешь! Этот старик был почти отверженным в своем собственном племени, и санния просто возьмут за него выкуп. Если бы мы допросили любого другого, кровная вражда была бы бесконечной.

— Но у него не было необходимой информации, — заметил Дэйн.

— Все-таки была! Он знал большую часть того, что нас интересовало. Он сказал нам, откуда берется Белый Порошок, как часто, в каких количествах, сколько за него платят и множество всякого прочего. И что важнее всего — он сказал нам, как можно узнать все остальное, что нам нужно.

— И как же? — спросил Дэйн.

— А это часть того, что я продаю, — холодно ответил Хитай.

Он не пожелал сказать ни слова больше, пока не будет установлена цена и ему не вручат задаток. И вот в атмосфере взаимного недоверия мы принялись торговаться.

Я сделал для Дэйна все, что мог, но сердце мое к этому не лежало. Я считал любую сумму свыше полусотни долларов непомерной ценой и так и сказал Дэйну. К тому же в этом не было необходимости. Не стоит ожидать, что миллионные сделки останутся в тайне. Будь моя воля, я бы пошатался по базарам Хоррамшахра или Басры и там выведал бы все, что можно.

Но Дэйн сказал, что у нас нет времени. Помимо того, что он хочет остановить торговлю героином, он хотел еще и перехватить эту последнюю партию прежде, чем ее отошлют в Соединенные Штаты. Поскольку он спешил, я потерял возможность подзаработать на посредничестве.

Наконец соглашение было достигнуто и аванс уплачен. Хитай сообщил нам:

— Белый Порошок повезли в Абадан. Там его отдали толстому рыжему американцу, который платит за доставку в долларах. Этот рыжий американец, кроме того, распоряжался на той фабрике, которую мы сожгли.

— Его имя? — спросил Дэйн.

— Они называют его мистер Смит.

— Где его контора в Абадане?

— Тот араб не смог нам этого сказать. Он никогда сам не бывал в Абадане. Он пересказал лишь то, что говорили его соплеменники, когда возвращались.

— В Абадане не может быть очень много рыжих американцев, — предположил Хансен.

— Не думаю, что мы можем принимать в расчет рыжие волосы, — проронил Дэйн и спросил Хитая: — Араб еще что-нибудь сказал?

— Вспомните, он никогда сам не видел этого человека. Но он сказал, что этот американец — большой и сильный, что голос у него выше, чем можно ожидать, и что он похож на других американцев.

— А они уверены в том, что он именно американец?

— Так сказал тот араб, — ответствовал Хитай. — Но санния немного знают о любых других народах, кроме своего собственного.

— Итак, — подытожил я, — нам нужно найти некоего человека, предположительно в Абадане, и все, что мы о нем знаем — что это большой человек со слишком высоким голосом и что у него могут быть рыжие волосы, а могут быть и не рыжие. Хитай, ты знаешь, сколько в Абадане американцев и англичан?

— Я знаю, что их много, — ответил Хитай.

— Их слишком много, чтобы твоим описанием можно было воспользоваться, — сказал я. — Нам нужно больше подробностей, которые помогли бы его опознать.

— Я это понимаю, — ответил Хитай. — Или ты думаешь, что я проделал столь долгий путь, не зная, как найти нужного человека?

— И как же? — спросил Дэйн.

— Это достаточно просто. Мы узнали от араба кое-что ценное. Кажется, его племя, бедуины-санния, имеют кровную вражду с суаяд-мадан. Поначалу это был раздор из-за пастбищ, но бедуины и мадан ненавидят друг друга с начала времен, и им не нужен предлог для вражды. Поэтому мы можем пойти к мадан…

— Нет, — сказал я.

Хитай резко повернулся ко мне.

— Ты идиот! — заорал он. — Мадан всегда следят за санния, они знают о них все. Мы можем получить ценную информацию!

— Нам перережут глотки, — заявил я. — Идти к мадан? Неужели ты потерял последний разум, Хитай?

— Я ничего не потерял, а вот ты потерял храбрость.

— Чтобы пойти к мадан, не нужна храбрость, — сказал я. — Для этого нужна лишь тупость, которой ты одарен в избытке.

Наш спор грозил перейти в кое-что более серьезное, но нас прервал Дэйн, спросив, кто такие эти мадан.

Мадан, объяснил я ему, это обитатели болот южного Ирака, которые живут неподалеку от персидской границы. Их можно встретить повсюду в междуречье Тигра и Евфрата, по берегам Шатт-эль-Араб, от Аль-Курны до Абадана. Мадан можно встретить везде, где затопленная земля непригодна для проживания нормальных людей. Иногда их называют болотными арабами, потому что они выглядят и ведут себя как бедуины, но и арабы, и мадан отрицают любое сходство друг с другом. Арабы южного Ирака и Ирана говорят, что мадан — это племя ублюдков, у которых нет предков. Мадан отрицают это, заявляя, что происходят от древних персов и вавилонян, и смотрят на арабов свысока.

Какова бы ни была правда, сказал я, мадан имеют неприглядную репутацию убийц и воров, особенно среди соседей-арабов. Эти два народа боятся друг друга. Но, пожалуй, арабы имеют больше причин для страха, потому что мадан могут совершить набег и потом отступить в свои непроходимые топи.

— Люди рассказывают о мадан много небылиц, — проворчал Хитай, когда я закончил. — На самом деле они не лучше и не хуже других. Они убивают своих врагов и помогают друзьям, и они хотят, чтобы их оставили в покое.

— Это все так, — возразил я. — Вот только у мадан нет друзей.

Мы заспорили. Тут Дэйн прервал нас и спросил, имели ли мы лично дело с мадан.

Хитай как-то видел одного. Я видел нескольких, они работали в Абадане, но никогда с ними не общался.

— Как типично, — пробормотал Хансен. — Масса слухов и намеков, но ни единого факта, за который можно ухватиться.

Я не удержался и сказал Хансену, за что именно он может ухватиться, и Дэйну снова пришлось вмешаться. Наконец мы все опять помирились, и Дэйн принял решение. Поскольку у нас не было иного источника информации, мы отправимся к мадан.

Хитай был, конечно, доволен, он уже чувствовал в руках тяжесть обещанных ему монет. Мысли о коварстве мадан его не заботили, потому что туркмена может заботить только бурчание в животе. Что до меня, то я пребывал в состоянии покорности судьбе. Судьба уготовила мне этот опасный путь и предопределила, чтобы я карабкался по горам, пересекал пустыни и хлюпал по болотам. Мое предназначение было начертано у меня на лбу, хотя видно это было только Аллаху, и оно было неотвратимо — разве что Он соизволит вмешаться. Не имеет значения, приведет ли это предназначение меня к большому богатству или к мучительной смерти — способа избежать его не было. При таких обстоятельствах всякий истинно верующий целиком полагается на волю Аллаха.

Мы приготовились немедленно выехать из Шираза. Прежде чем мы покинули город, Дэйн отвел Хансена в сторону, пожал ему руку и горячо поблагодарил за сотрудничество. Хансен посмотрел на него и спросил, почему он говорит это сейчас. Дэйн ответил, что ему пришлось по необходимости оторвать Хансена от повседневной работы, но теперь необходимость миновала, и будет нечестно дольше удерживать его с нами. Поэтому, сказал Дэйн, он сейчас позвонит в компанию Хансена и все объяснит, а впоследствии пришлет письменные объяснения и плату за грузовик, рабочее время Хансена и причиненные компании неудобства.

— Понятно, — сказал Хансен. — Конечно, вы правы, необходимость в транспорте отпала. Но дело не кончено, и вам может понадобиться помощь…

Дэйн заверил его, что не может просить Хансена рисковать и далее, забыв, как я полагаю, о том, что сам просил нас с Хитаем подвергнуться опасности.

Хансен кивнул, и вид у него при этом был совершенно несчастный. Мне показалось, что он был потрясен внезапным превращением из детектива обратно в водителя. Может быть, потрясение было слишком сильным, поскольку Хансен сказал:

— Мистер Дэйн, я предпочел бы не бросать дело в самый критический момент. Совесть не позволяет.

Дэйн начал что-то говорить, но Хансен прервал его уже с более разумными доводами:

— Кроме того, мистер Дэйн, я полагаю, что вам еще нужна моя помощь. Я знаю, что в данный момент у вас нет грузовика, который я мог бы вести, но если он у вас появится? Кроме того, я знаю дороги и доки в районе Абадана и умею обращаться с инструментами и оружием.

Они спорили еще несколько минут, но Хансен отказался остаться. Зайдя так далеко, он хотел увидеть, чем все кончится. В конце концов Дэйн сдался и сказал Хансену, что с радостью возьмет его с собой.

Я был тоже рад, потому что, если вы идете в страну мадан, вам нужно как можно больше людей. Хватило бы и полка, но это было совершенно невозможно, и мне пришлось довольствоваться тем, что нас четверо.

Глава 22

Мы вылетели из Шираза в Басру рано утром. Вскоре горы Загрос остались позади, и слева мы увидели Персидский залив. Потом самолет свернул на север, и мы пересекли устье Шатт-эль-Араб и приземлились в аэропорту Басры. Иракская таможня пропустила нас без задержек, и мы взяли такси. Первым пунктом в нашем маршруте была деревня Джазирех-йе-Салбух.

Мы уже находились среди заболоченных земель южного Ирака. Дорога, на три фута возвышавшаяся над затопленными рисовыми полями, была единственной твердой поверхностью в обозримом пространстве. Эти болота тянутся по обоим берегам Тигра и Евфрата, на севере они кончаются на полдороге к Багдаду, на юге — до Аль-Курны, где, как говорят, Адам и Ева нашли Древо Познания. Поблизости от Аль-Курны обе реки сливаются и образуют Шатт-эль-Араб, который на юге впадает в Персидский залив у Абадана. В нижнем течении, от Кийюн-канала до залива, по Шатт-эль-Араб проходит граница между Ираном и Ираком.

Первая остановка на нашем пути, Джазирех, была с иракской стороны реки. На другом, иранском, берегу, чуть южнее, находился Абадан. Между ними было примерно двадцать миль по реке и болотам. Где-то в этой глуши мы надеялись найти род суайяд племени мадан, чтобы купить или выспросить у них секрет — и остаться в живых. Потом нам оставалось доехать до острова Абадан и найти американца. Схватить этого человека, избавиться от его телохранителей, привести веские доказательства, обеспечить свидетелей, потом отвести его в ближайший полицейский участок и потребовать его ареста, выдачи и так далее.

Таковы были наши самые скромные намерения, и я не слишком обольщался насчет их исполнения. Но я по натуре пессимист. Слишком часто амбициозные планы искушали Провидение продемонстрировать тщету человеческих желаний. Такой урок, несомненно, полезен для души, но неизбежно вреден для тела.

Мы проехали через древний порт Синдбада Басру и направились дальше вдоль Шатт-эль-Араб. Кругом были рисовые поля, иногда попадались заросли тростника и бамбука. Погонщики тащились рядом со своими буйволами, а там, где находился клочок сухой и твердой земли, располагались селения.

Дальше к югу деревень стало меньше — здесь было меньше земли и больше воды, и даже дорога стала хлюпать под колесами. Наконец мы приехали в Джазирех, угнездившийся на едва заметной возвышенности и каждый год сползавший все ниже. Это была последняя арабская деревня на нашем пути. Здесь кончалась дорога и начиналось болото.

Мы расплатились с таксистом и пошли в Джазирех нанимать лодку и лодочника, потому что только так могли добраться до мадан. Но тут мы столкнулись с затруднениями. Хотя люди из Джазиреха торгуют с мадан и славятся как хорошие рыбаки, они никогда не забираются глубоко в плавни. Один за другим они отказывались везти нас. Мы не могли даже найти кого-нибудь, кто продал бы нам лодку — в каждой семье лодка была только одна, и от нее зависела их жизнь.

После часа поисков я заметил, что Дэйн стал терять терпение. Я подумал, что он близок к тому, чтобы реквизировать лодку под дулом пистолета, примерно так же, как мы реквизировали грузовик Хансена. Но, к счастью, мы нашли на берегу компанию сабеев, и один из них согласился довезти нас до ближайшей деревни мадан за весьма умеренную плату.

Мы без промедления погрузились в его лодку. Вскоре Джазирех исчез позади, и мы поплыли по Шатт-эль-Араб. Некоторое время рядом тянулся берег, прямой, низкий, покрытый увядшей травой. Вдоль берега ютились хижины, и время от времени мы видели мальчишку, который ведет осла, или стайку женщин, стирающих белье. Мы видели даже ухоженные поля, с которых нищие феллахи надеялись собрать урожай прежде, чем разлив смоет эти поля вместе с жалкими хижинами в Персидский залив.

Река становилась все шире, двумя рукавами обтекая остров Мухаллех. Затем она делилась на три части, чтобы обогнуть Абу-Дауд, а потом на дюжину рукавов, разделенных длинными песчаными отмелями. Спустя некоторое время мы уже не видели ни берегов Шатт-эль-Араб, ни каких-либо других приметных мест. Но наш лодочник знал, что где находится. Он прокладывал маршрут в глубину безбрежных плавней.

Я привык гордиться никогда не подводившим меня чувством направления, но здесь я совершенно растерялся, не в силах отличить одну протоку от другой. Каждая отмель выглядела точно так же, как предыдущая, а любой островок камыша в точности походил на любой другой. Даже солнце ничем не могло помочь, потому что его скрыла тонкая пелена облаков. Никогда я не чувствовал себя более беспомощным. Теперь я знал, почему жители Джазиреха держатся подальше от плавней.

— Мне не нравится это проклятое место, — прошептал Хитай. — Я могу понять землю и, возможно, даже пойму океан. Но эта проклятая смесь того и другого…

— Да, — сказал я. — Мне это тоже надоело.

Наши глаза встретились, и впервые мы обменялись взглядами понимания и товарищества. Мы посмотрели на Дэйна, который неподвижно сидел на носу лодки, а потом снова переглянулись.

Хитай облек мысль словами:

— Друг мой, этот каменнолицый американец хочет нас погубить!

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я.

— О Аллах! Слышал ли кто-нибудь нечто подобное? Дэйн карабкается по горам, пересекает пустыни, лезет в болота и бог знает куда — и все ради того, чтобы остановить людей, которые продают немножко героина другим людям. Но этих гонок, восхождений и стрельбы уже слишком много. Ты знаешь, Ахмед, человеку при рождении дается определенная толика удачи, и, когда он ее израсходует, он умирает. Послушай, Ахмед — сколько удачи могло остаться у нас?

В разговорах Хитая об удаче звучали, на мой взгляд, отголоски богохульства, но что-то в этом было, и я печально кивнул.

— Если Дэйн умрет… — начал Хитай, остановился и посмотрел мне в лицо.

Я должен был пресечь это туркменское коварство на месте. Но невыносимая жара угнетала мой дух. Меня тошнило от однообразного пейзажа, меня преследовало болотное зловоние. Так что я ничего не сказал, только отвернулся.

Хитай резко схватил меня за руку.

— Ну ладно, а почему он не может умереть? Кто он такой для нас? Он иностранец и неверный, а мы — правоверные, и мы оба — иранцы древней крови…

Он ударился в красноречие. Но я не мог удержаться — я стал смеяться, когда он заговорил о «единой религии, едином наследии, едином народе» — прямо как диктор каирского радио. Наша «единая» религия разделена между суннитами и шиитами, а там — между исмаилитами, ваххабитами и суфи, кроме того, есть ибадиты, друзы и бог знает кто еще. Наше «единое» наследие пришло к нам из Аравии, Африки, Европы и Азии. А что до нашего «единого» народа — ну что ж, Иран состоит из племен, родов и поселений персов, арабов, тюрок, туркмен, сартов, бахитяр, великих и малых луров и белуджей — и это только самые важные его составляющие.

Зная все это, я не удержался от смеха. Хитай посмотрел на меня с ненавистью и глубоким упреком. Но потом глаза его наполнились слезами, и он сказал:

— Ахмед, я не имел в виду ничего такого! Я держу свое слово — но, господи боже, мне так неуютно в этом месте!

Он стал всхлипывать, а я ждал, пока он придет в себя. Я никогда не думал, что туркмен может быть так взволнован, но не стал думать о Хитае хуже из-за этого срыва. На самом деле он стал мне нравиться куда больше, потому что я разглядел под всей этой грубостью и хвастовством, каков он на самом деле.

Другие пассажиры лодки были достаточно благоразумны, чтобы не заметить этой небольшой сценки, и мы продолжали плыть в глубину плавней в молчании.

* * *

Этот сабей был превосходным лодочником. Маршрут, должно быть, врезался ему в память, потому что он плыл без промедлений, минуя широкие отмели и ныряя в извилистые протоки, которые выглядели совершенно одинаковыми. Несколько раз мы натыкались на неожиданное течение, и нас отбрасывало в сторону на десяток ярдов, и тогда я радовался мастерству нашего лодочника и широкому днищу его лодки. Когда плыть было легко, мы разговаривали, и он поведал мне несколько невероятных историй об опасностях плавней. Все эти сабеи носят бороды и обматывают головы пестро-красными куфиями. Их секта не относится ни к мусульманским, ни к христианским. Их всегда можно найти у реки, потому что их церемонии требуют обязательного наличия проточной воды. Они искусны в изготовлении и ремонте всяческих лодок и ведут обширную торговлю с мадан. По любому счету это достойные люди.

Уже к концу дня мы прибыли к первой деревне мадан. Она состояла из пары десятков домов, некоторые были на удивление большими. Дома возводились из тростника, который был сплетен в связки и уложен, подобно бревнам. Все это обмазывалось глиной и буйволиным навозом. Двери домов были обращены к Мекке. И что интереснее всего, дома стояли на толстом ковре тростника, который удерживал их над водой. Я и раньше слышал, что мадан живут на рукотворных островах, но не верил в это.

Шейх деревни приветствовал нас и занялся кофе. Он ничего не знал ни о бедуинах-хаббания, ни о Белом Порошке. Он ничего не мог нам сказать насчет того, где мы можем найти суаяд-мадан, потому что они кочевники, которые постоянно перемещаются по плавням в поисках пастбищ для своих буйволов. Но он согласился на следующее утро отвезти нас к таркуал-мадан, которые живут на востоке. Наш лодочник-сабей получил плату и распрощался с нами, а шейх пригласил нас остановиться в его доме.

В эту ночь мы спали среди телят, собак, детей, москитов и блох. На рассвете, торопливо позавтракав, мы получили лодку и лодочника и поплыли к следующей деревне.

После посещения еще двух деревень я признался Хитаю, насколько я был не прав насчет мадан. Они обычно относились к нам с подозрением, но гостеприимство их не оставляло желать лучшего. Они делились с нами тем немногим, что имели, и отказывались от платы, даже когда ее предлагали как дар. Эти плавни, в которых они живут, почти так же суровы, как пустыня, и так же безжалостны. Однако в них, как и в пустыне, есть своя красота. Рассвет и закат окрашивают воду мягким золотым светом, и очертания дальних тростников и пальм кажутся нарисованными на небе черной тушью. Одинокая цапля — отдых для глаз в этой стране, где резкие линии редкость, а полет бакланов кажется радостным, как в первый день творения.

Чем дальше на восток, тем выше становились тростники, достигая двадцати футов в высоту. Мы продирались сквозь них и иногда пугали диких кабанов, а иногда дикие кабаны пугали нас. Я думаю, мы путешествовали дня два или три, но эти дни показались годом в этой стране воды, потому что любое место в этих болотах казалось похожим на другое, и даже деревни мадан не отличались ничем, кроме размеров.

Но наконец мы добрались до селения суаяд. Их тростниковые дома были очень высокими, и они владели большим стадом буйволов. Суаяды были более молчаливы, чем другие кланы, и их гостеприимство казалось несколько натянутым и ненатуральным. Их шейхом был одноглазый человек по имени Дакхил, и он смотрел на наше оружие и снаряжение с завистью.

Нам не пришлось терять время в поисках ответа на вопросы. Когда я упомянул о хаббания, лицо Дакхила окаменело от ярости. Но когда я сказал, что они наши враги и что мы планируем нанести им удар, он задумался.

— Вы слышали о хаббания? — спросил я.

— Да, — ответил Дакхил, коснувшись пустой глазницы. — Я слышал о них. Скоро и они услышат обо мне.

— Вы слышали о веществе, которое называют Белым Порошком? — спросил я.

Мы ждали, пока Дакхил обдумывал ответ. Он долго молчал, и я не мог ничего прочесть по его лицу. Его люди собрались вокруг нас, и от меня потребовалась вся сила воли, чтобы не схватиться за револьвер. Потом Дакхил что-то сказал шепотом одному из своих людей, который поспешно ушел.

Однако нам Дакхил пока не ответил. Молчание становилось тягостным, и я стал прикидывать наши шансы, если дело дойдет до драки.

Тут посланный вернулся, неся корзинку, сплетенную из тростника. Дакхил передал ее нам.

Внутри мы обнаружили туркменскую седельную сумку. Она была полна героина.

— Откуда она у вас? — спросил я.

— Не имеет значения, — ответил Дакхил. — Сначала расскажи мне, для чего оно используется.

Я некоторое время пялился на него, не в силах понять вопрос. Дакхил грубо произнес:

— Послушай, ты! Я знаю все о хаббания. Мало-помалу я выяснил, откуда берется этот порошок и как хаббания разбогатели, перевозя его через Иран. Я даже знаю, кому они продают его в Абадане. Но я не знаю, для чего этот порошок используется.

Дакхил закрыл сумку и положил ее обратно в корзину.

— Хаббания разбогатели на торговле этим порошком, — сказал он. — И я планирую сделать суаяд богатыми. Но сначала я должен узнать, для чего это все. Я хочу получить ответ немедленно.

Его соплеменники теснее сомкнулись вокруг нас. Я пересказал Дэйну слова шейха и спросил, что я должен отвечать.

Глава 23

При моем посредничестве Дэйн объяснил им, что Белый Порошок — это наркотик вроде гашиша или опиума, но гораздо сильнее.

— Его курят или глотают? — спросил Дакхил.

— Ни то и ни другое. Его вводят в вену полой иглой.

Дакхил подумал, что Дэйн обманывает его, потому что он никогда не слышал о столь странном способе одурманивания. Но Дэйн поклялся, что это правда, и Дакхил попросил, чтобы ему рассказали все подробнее. Дэйн объяснил, как возникает привычка к наркотику, как постепенно требуются все большие и большие дозы и как люди идут на грабеж и даже убийство, чтобы получить нужную дозу. Потом он рассказал, как полиция преследует торговцев наркотиками, и как преступники сражаются друг с другом за контроль над сбытом наркотиков, и как правительственные агенты обыскивают районы, в которых, по их мнению, прячут наркотики.

Когда Дэйн ответил на последний вопрос, Дакхил угостил нас кофе — первый жест гостеприимства. Потом он ушел к себе в дом, чтобы обсудить дело со старейшинами своего племени.

Нам было все слышно, потому что они спорили очень громко. Дакхил хотел принять участие в торговле Белым Порошком, но я не думаю, что говорил он от всего сердца. Старики непримиримо противились этому. Героин может принести богатство, сказали они, но он определенно приведет в плавни иракских солдат и полицейских. От них можно сбегать, на них можно устраивать засады, как это было в прошлом, но их постоянное присутствие означало бы, что весеннего сева не будет и что пастбищ для буйволов тоже не будет. Стада и урожай — вещи уязвимые, не в пример самим мадан. А если солдаты останутся здесь подольше, под угрозой окажется сам образ жизни мадан.

Дакхил спорил порядка ради, но наконец он согласился с остальными. Он был все еще несколько враждебно настроен, когда вернулся к нам, но, услышав, как мы преследовали пятерых хаббания от Султанабада до Йезда, сменил враждебность на дружелюбие. Он попросил нас еще раз рассказать о засаде возле Таббаса и о том, как мы превратили ловушку в преимущество. И он сказал, что поддержит нас и расскажет нам все, что нужно.

Суаяд знали о своих врагах поразительно много. Что-то они узнали от лазутчиков, что-то — в набегах, а кое-что доставили сабеи, которых бедуины не переносят. Но самая лучшая информация шла от тех мадан, которые работали в Абадане.

Каждый год несколько сотен мадан уходили за реку в Абадан и Хоррамшахр. Эти рабочие редко оставались там дольше, чем на несколько месяцев. Они работали, пока не набирали достаточно денег на покупку буйвола или выкуп за невесту, а потом возвращались к себе в деревню. Понятно, что они следили за передвижениями своих врагов, и все, что они узнавали, обсуждалось позднее на совете племени. Теперь нам рассказали, что же они узнали.

Группа арабов-хаббания посещала остров Абадан по крайней мере пять или шесть раз в год, что давало представление о количестве переправленного героина. Оказавшись на острове, бедуины не спешили со своим делом. Иной раз они проводили пять дней, а то и неделю в бездействии, явно для того, чтобы избежать подозрений.

Передавали свой груз они всегда поздно ночью. Тогда хаббания прокрадывались к причалам, как банда убийц и грабителей в поисках жертвы. Мадан клялись, что каждый бедуин может двигаться, как тень среди теней, и что понадобилось четыре попытки, чтобы выследить их.

Но цель их поездок все же была обнаружена. Это был Джетти-29В, малоиспользуемый причал севернее главных доков. Там, в брошенной сторожевой будке, хаббания ждали. Спустя некоторое время к ним присоединялся высокий рыжий американец.

Все дело занимало менее получаса. Затем хаббания уходили — уже без сумок.

— И что хаббания делают потом? — спросил Дэйн.

— Они покидают Абадан, — сказал Дакхил. — Они садятся на утренний катер до Хоррамшахра, а потом на поезд до Ахваза. Дальше Ахваза мы никогда за ними не следили.

— А что насчет американца? Куда он идет после того, как дело сделано?

— Мы никогда им не занимались. Наше дело — хаббания.

— Вы узнали его имя?

— Да. Его зовут Смит.

Дэйн задал еще несколько вопросов, но не узнал ничего стоящего. Затем мы спросили, не пойдет ли с нами в Абадан несколько суаяд, чтобы опознать американца. Мы предложили хорошую цену, и нашлось двое желающих. Оба видели этого американца.

Теперь нас было шестеро, и мы наняли собственную лодку шейха, потому что в меньшей мы все не поместились бы. Мы отплыли за час до заката, потому что мадан предпочитают проникать в Иран ночью.

Глава 24

Наше путешествие в Абадан началось в мертвой и зловещей тишине. За нашей спиной садилось огромное раздутое солнце — уродливый ком огня, который, казалось, вот-вот зашипит, погружаясь в воду. Это солнце было недобрым знаком, не обрадовал меня и плотный туман, поднявшийся в сумерках. Испарения недвижно лежали на поверхности воды, подобно длинным и плотным белым лентам, они сплетались, словно борющиеся змеи, либо напоминали закутанные в белые саваны человеческие фигуры, еще они походили на развалины древних строений, на скульптуры, на призраков, на демонов. Ни единое дуновение ветерка не нарушало это застывшее подобие реальности, и я поймал себя на том, что сдерживаю дыхание. Я, в общем-то, не суеверен, но ночью на болотах, тем более в тумане, любому может стать не по себе.

Мы пробирались сквозь туман три или четыре часа, а потом подул ветер и унес его. Я был рад вновь увидеть звезды, и, конечно, для Хитая это тоже было огромным облегчением.

В короткий предутренний час ветер усилился. Нашему перевозчику понадобилось немалое умение, чтобы удержать лодку на плаву. Мы находились посреди Шатт-эль-Араб, и мелкие, но злые волны постоянно заплескивали через борт, так что всем нам приходилось вычерпывать воду из лодки. У обитателей болот есть название для каждого ветра, и я узнал, что этот называется «арб'айин» — длящийся сорок дней северо-западный ветер. Возможно, он был куда опаснее, чем безмолвный туман, но все же я предпочитал ветер. Он освежал душу. Когда впереди показалось низкое абаданское побережье, я почти жалел, что мы уже приплыли.

Мы миновали освещенный волнорез, потом мигающий красный бакен, потом еще несколько бакенов, ровно горящих белым светом. Перевозчик налегал на весла, выгребая против течения, и наконец причалил к иранскому берегу в нескольких сотнях ярдов выше Абадана.

Мы вышли из лодки, врезавшейся в густые заросли тростника, и ступили на болотистую почву. Небо на востоке было светлым, как будто рассвет уже начался, и на его фоне я видел скелет радиомачты и множество высоких фабричных труб. Как только мы оказались на суше, Дэйн собрал нас, чтобы выдать нам инструкции.

Слушая его, я ощущал, как по телу пробегает горячая волна возбуждения. Близился конец нашей долгой погони, ибо здесь, в Абадане, связывались воедино все нити, протянутые с разных концов, и только здесь их можно было окончательно распутать. Никто не в силах предугадать развязку; последняя и самая опасная часть нашей работы ждала нас в спящем на рассвете городе.

Глава 25

К тому времени, как мы достигли Абадана, солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Улицы были запружены толпами рабочих, а огромные заводские трубы изрыгали дым и пламя. Дойдя до центра города, мы разделились, условившись встретиться у грузового причала после вечерней молитвы.

Я зашел в кофейню Хасана, расположенную поблизости от доков, и сел там почитать газету. Кофейня Хасана была излюбленным местом грузчиков и десятников. Здесь я мог встретить старых друзей и узнать свежайшие городские сплетни. Если ходит слушок о контрабанде героина, то я, несомненно, услышу его здесь.

Не прошло и часа, как я увидел Юсуфа Сувайита, араба из Бейрута. Он всегда был полон кипучей энергии, но особым умом не блистал. Сейчас он работал помощником начальника отдела грузоперевозок.

— Чудо из чудес! — воскликнул Юсуф. — Возвращение блудного сына!

— Юсуф, друг мой, я очень рад видеть тебя, — сказал я.

— А я более чем рад, — ответил Юсуф. — С тех пор, как ты исчез столь быстро и бесследно, наша жизнь стала скучной и тусклой. Знаешь, Ахмед, мы по-прежнему играем в ту дьявольскую игру, которой ты научил нас. Ну, в эту американскую, называется «покер». О Аллах, тебе всегда везло!

— Вы все так же тянете карты вслепую? — спросил я.

— Карты ложатся так, как велит Аллах, — набожно ответил Юсуф.

— Конечно, конечно. Но Аллах также повелел нам пользоваться тем скудным разумом, который Он отмерил нам… Но это все неважно. Как идут дела в Абадане?

Юсуф рассказал. Сначала он поведал о делишках иностранных нефтепромышленников, потом о продажности властей и коррумпированности полиции. Наконец речь зашла о преступлениях, о контрабанде жемчуга и махинациях с валютой и о том, что старое грузовое судно, плававшее под либерийским флагом, месяц назад разбилось на Палинурской отмели, и подстроено это было нарочно, чтобы получить страховку. Но о наркотиках Юсуф не упомянул ни словом, и я счел за лучшее не расспрашивать об этом.

Мы еще немного поговорили о взаимном прощении долгов, потом Юсуф попрощался и ушел. Я заказал еще чашку кофе, потом ленч, потом еще кофе. День тянулся медленно.

После полудня я встретил еще двоих приятелей. Первым был Абдул Кемаль Ихенди, высокий усатый турок из Рамандага, работавший в тепличном хозяйстве в Бавардехе. Он рассказал мне довольно глупую историю о пиратах, якобы разбойничающих возле Файлаки, но ничего не сказал о наркотиках. Второй приятель, по имени Аннад Мотлег эль-Авар, родом был из Саудовской Аравии. Он много говорил о политике, но, также, как остальные, ни слова не проронил о героине.

Больше мне не удалось никого расспросить. Я еще немного посидел, меланхолично размышляя о том, что информация идет в руки только тогда, когда не нужна тебе. Сгущались сумерки. После вечерней молитвы я пошел к грузовому причалу на встречу с Дэйном и остальными.

Хансен и Хитай искали по всем базарам пятерых арабов-хаббания. И не нашли их. Но Дэйну и мадан повезло больше. Они провели весь день в районе порта, разыскивая американца по фамилии Смит. И нашли его. Мадан были уверены, что именно этот человек на их глазах заплатил арабам за набитые до отказа вьюки. Дэйну удалось узнать, что настоящее имя этого человека Эдвард Флагерти и что он заместитель управляющего абаданским отделением «Чизпикской и Виргинской Нефтяной Компании».

— Описание внешности совпадает? — спросил Хансен.

— Совпадает, — ответил Дэйн. — Вплоть до рыжих волос.

— Наконец-то хоть что-то, — сказал Хансен. — Вы уже арестовали его?

— Еще нет, — отозвался Дэйн. — Я не имею права производить аресты в Иране. Но я запросил о немедленной помощи полицию.

— И где же эта помощь? — спросил я.

— Они должны были прибыть сюда полчаса назад, — уведомил нас Дэйн.

— Но Флагерти к этому времени может понять, что его преследуют, — сказал Хансен. — Он мог уничтожить улики. Он может даже сбежать!

— Знаю, — ответил Дэйн. — Но мы должны дождаться полицию.

Я видел, что Хансену эта идея не нравится вообще. Должно быть, ему представлялось, как он ворвется в дом Флагерти с пистолетом в руках, арестует преступника без всякой помощи полицейских и обыщет дом без ордера на обыск. Детектив Хансен, карающий злодеев! Но Дэйн был совершенно прав. Если бы он произвел арест в отсутствие иранских властей, мы все отправились бы за решетку на куда более долгий срок, нежели контрабандист. И все же тяжко было ждать, все время осознавая, что человек, на которого мы охотимся, может избавиться от героина и исчезнуть.

Пятнадцать минут спустя подъехали двое иранских полисменов в джипе. Они изучили наши документы и предоставили себя в наше распоряжение. Мы немедленно направились к коттеджу Флагерти. Наконец-то ловушка захлопнется. Я надеялся, что намеченная добыча все еще оставалась в ней.

Глава 26

Флагерти жил в западной части Абадана, возле реки Хоуре Бахманшир. Мы с максимально возможной скоростью пересекли остров, въехали во двор коттеджа и остановились прямо на цветочной клумбе. Ощетинившись стволами пистолетов, мы выскочили из машины и двинулись к дому. И сразу же столкнулись с трудностями командования. Полицейские выкрикивали приказы по-ирански, в то время как Дэйн отдавал совершенно другие приказы по-английски. Возникло замешательство, Хансен подчинился Дэйну, а Хитай присоединился к полицейским. Мадан, не понимавшие ни слова ни по-английски, ни по-ирански, нерешительно стояли у джипа. Я пытался перевести команды и привести их к общему знаменателю, но моя попытка была прервана выстрелами со стороны коттеджа.

Мы кинулись в укрытие. В нас стреляли из нескольких револьверов и одного автомата. Автоматная очередь наискось хлестнула по двору. Один из мадан закричал и упал. Я пополз к джипу, чтобы спрятаться за ним, но потом подумал о том, что произойдет, если пуля попадет в бензобак, и пополз прочь.

Один из наших полицейских сорвал со своего ремня гранату, дождался паузы в стрельбе, затем приподнялся и швырнул гранату прямо в окно. Прошло несколько секунд, ничего не последовало, и я услышал, как полицейский выругался. В горячке он забыл выдернуть чеку. Это упущение он исправил со второй гранатой, которая не попала в окно и покатилась по веранде.

Граната взорвалась, и весь фасад коттеджа заволокло плотной пеленой дыма. Мы посылали пули в пролом одну за другой, стреляя так неистово, что наши пистолеты раскалились. В этом потоке свинца не смог бы выжить даже комар, и наконец Дэйн скомандовал нам прекратить огонь.

Ответных выстрелов из дома не последовало. Мы осторожно подползли и встали у разрушенной стены коттеджа. Изнутри не доносилось ни звука. Мы крикнули Флагерти, чтобы он сдавался, но постарались при этом не обнаружить свое местоположение. Ответа не было. Хансен вошел в коттедж. Никто не стрелял в него, и остальные последовали за ним.

На полу лежал убитый хаббания, а рядом с ним — еще один, умирающий. Больше никого в коттедже не было, но мы нашли два вьюка с героином и еще один, набитый американскими долларами. Несомненно, наш визит не был неожиданностью и Флагерти пытался забрать весь груз с собой. Мы прибыли быстрее, ем он ожидал, и захватили его прежде, чем он успел все приготовить.

Иранские полицейские немедленно принялись расспрашивать умирающего араба. Но тот был ранен в голову и не мог говорить. Полицейские дергали и тормошили его, пока он не умер, а потом отодвинули тело в сторону и занялись изучением сумки с валютой. Только теперь мадан зашли в дом. Один из них был ранен в плечо, но рана на вид казалась не особо серьезной.

В самом разгаре этих беспорядочных действий мы услышали звук автомобильного мотора, доносившийся от задней двери дома. Мы выскочили наружу и едва не угодили под маленький крытый грузовичок. Я краем глаза заметил мужчину плотного сложения, сидевшего за рулем, а позади него — нескольких арабов. Это наверняка был Флагерти с остальными хаббания. Воспользовавшись нашим замешательством, компания на грузовике рванула прочь.

Мы бросились к джипу. Иранский полисмен добежал первым и с ходу завел машину, едва дав время кому-либо еще вскочить внутрь. Дэйн на ходу прыгнул на заднее сиденье, я последовал за ним. Хансен уже нацелился следом, но Дэйн оттолкнул его, крикнув, чтобы тот присмотрел за коттеджем и найденными уликами. Хитай и один из мадан ухитрились вскочить в машину, но другой мадан опоздал. Мы осмотрелись и обнаружили, что мчимся примерно в сотне ярдов позади грузовичка, на высокой скорости пересекавшего Абадан.

Полицейский джип был оборудован сиреной, прожектором и радиосвязью, но толку не было ни от чего. Сирена издала несколько пробных воплей и смолкла. Прожектор, которым никто не управлял, светил прямо в небеса. Радио гудело и трещала самым добросовестным образом, но полицейский не умел обращаться с ним. Его напарник, сидевший за рулем, выкрикивал ему какие-то указания, и тот крутил верньеры, нажимал кнопки и орал в микрофон. Но проку от этого не было никакого, и некоторое время спустя полисмен отключил радио, достал револьвер и попытался прострелить шины грузовика. В этом он добился не большего успеха, чем в других делах, за которые брался.

Мы миновали длинный ряд заводских цехов и начали догонять грузовик. Он свернул к северу, на дорогу, идущую вдоль доков, и мы прибавили скорости. Вскоре мы миновали предместья, двигаясь параллельно Шатт-эль-Араб. Слева молчаливо стояли у речных причалов танкеры; дальше виднелась болотистая северная оконечность острова.

Я полагал, что Флагерти надеялся пересечь мост между Абаданом и материком, а там затеряться в узеньких улочках Хоррамшахра. Но едва ли это было возможно. Нас отделяло от грузовика не более двадцати ярдов, и это расстояние продолжало сокращаться. Еще минута — и мы их настигнем.

Неожиданно весь вид впереди заслонил блестящий металлический бок грузовика. Флагерти без предупреждения нажал на тормоза, и грузовик развернуло боком. Наш водитель отчаянно пытался остановить джип, но не смог избежать столкновения.

Встряска была порядочная, но никто из нас не пострадал. Мы выпрыгнули из машины и поспешили укрыться. Из грузовика ударила автоматная очередь. Мы открыли ответный огонь, рассредоточившись и осторожно продвигаясь вперед. Было ясно, что Флагерти слепо палит в темноту, почти не имея шанса зацепить кого бы то ни было. Один из полицейских полез в карман за гранатой. Но, прежде чем он извлек ее, автомат смолк.

Подозревая какую-то уловку, мы осторожно приблизились к кабине. Флагерти мы нашли на сиденье водителя. Он по-прежнему сжимал автомат, но лоб его был разворочен пулей. Никого из арабов поблизости не было.

Мы обыскали все вокруг и не нашли ничего. А потом мы услышали слабый всплеск. Арабы пересекали реку, упорно выгребая к иракскому берегу, и уже находились в доброй сотне ярдов от нас. Вскоре их лодка исчезла в речном тумане.

Несомненно, этот побег был подготовлен заранее. Флагерти, должно быть, собирался уйти вместе с арабами и оставаться с ними, пока не найдет способа покинуть Ирак. Если бы обстоятельства благоприятствовали ему, его план сработал бы. Но чей-то удачный выстрел свел на нет его шансы.

Я высказал это Дэйну, когда мы возвращались к грузовику, и Дэйн кивнул, но ничего не ответил, казалось, его мысли витали в миллионе миль отсюда. Я полагал, что это обычный упадок сил после долгой и тяжелой погони, и не стал вырывать его из мира видений.

Мы вернулись к грузовику, и мадан официально опознал убитого. Это означало завершение самой трудной части расследования. Осталось только опросить всех друзей Флагерти, проверить записи «Чизпикской и Вирджинской Нефтяной Компании» и найти их истоки. Но это уже являлось не более чем стандартной полицейской процедурой. По-настоящему важная работа была завершена.

Вдали мы услышали вой сирен; абаданская полиция наконец-то поняла, что здесь что-то происходит. Хитай выглядел измотанным, но довольным. Я полагаю, он уже мысленно пересчитывал доллары. Интересно, сколько этих долларов когда-либо видел род душак? Мадан бормотал молитвы над телом Флагерти. Дэйн склонился, чтобы более внимательно осмотреть труп.

Неожиданно Дэйн выпрямился. Он посветил своим фонариком на крышу, потом на стенки кабины. Затем повернулся ко мне и спросил:

— Где вы были во время перестрелки?

— Там, — ответил я, указав на кусты около джипа.

— Спросите остальных, где были они.

Я спросил их, потом разъяснил Дэйну диспозицию. Оказывается, во время перестрелки мы залегли вокруг кабины грузовика неровным полукругом.

— Что вы хотите узнать? — спросил я. — Мы избрали неверную тактику?

— Нет, не в том дело, — ответил Дэйн. — Проблема в том, что никто из нас не мог застрелить Флагерти.

— Мы могли сделать это, сэр, и сделали, — сказал я. — Один из нас влепил пулю в лоб Флагерти.

Дэйн покачал головой.

— Но рана…

— Это выходное отверстие, — объяснил Дэйн. — Пуля вышла из его лба. Если посмотреть с другой стороны, то вы увидите входное отверстие у основания черепа. Флагерти застрелили сзади.

— Возможно, это был рикошет, — предположил я.

— В кабине нет отметины от рикошета. К тому же кожа вокруг входного отверстия обожжена. Кто-то приставил пистолет к голове Флагерти и нажал курок.

— Вы уверены? — спросил я.

— Да.

— Тогда это, должно быть, один из хаббания, — сказал я. — Их ненависть к чужестранцам хорошо известна. В последний момент они могли решить…

— Хаббания и застрелили его, — сказал Дэйн, — но не из ненависти к чужестранцам. Они вели дела с Флагерти в течение многих лет.

— Тогда это вообще не имеет смысла.

— Вы найдете смысл, если правильно распределите роли, — пояснил Дэйн. — Мы полагали, что Флагерти — важная шишка, что он контролирует всю операцию. Но что, если это не так? Предположим, он был только прикрытием?

— В таком случае, — произнес я, — кто-то заранее запланировал его устранение, если…

Я осекся, заметив слева какое-то резкое движение. Я быстро развернулся, одновременно пытаясь выхватить свой револьвер. Но было уже поздно. Один из иранских полицейских шагнул подальше от нас и вскинул свой пистолет-автомат. Мы обнаружили еще одного перебросчика героина; но момент для такого открытия был как нельзя более неподходящий.

Все мы на миг застыли от потрясения. Но больше всех был шокирован другой полицейский. Он смотрел на пистолет напарника, и в глазах его светилась боль от осознания того, что его предали. Неожиданно он прыгнул на своего бывшего товарища. В тот же миг наш мадан бросился вперед.

Но шансы были нулевыми. Полисмен, твердо стоявший на ногах, одним выстрелом срезал мадана и своего напарника-иранца. Потом он наставил пистолет на нас, и я был уверен, что настал наш смертный час.

Но он не решился выстрелить, потому что сирены выли уже слишком близко.

— Бросьте оружие, — сказал он. Мы повиновались. — Теперь идите к причалу. Не делайте резких движений, не вынуждайте меня стрелять.

Мы двинулись прочь от грузовика, прочь от приближающихся полицейских машин. Мы не пытались бежать: он слишком ловко обращался со своим пистолетом-автоматом и был слишком близко. Я ощущал во рту привкус смерти и был чересчур обескуражен, чтобы проклинать свое невезение.

Но кто мог предвидеть, что одним из заговорщиков будет иранский полицейский, к тому же говорящий по-английски? Ну ладно, это я должен был предвидеть такое, по крайней мере допускать такую возможность. И тем более должен был предвидеть это Дэйн. Он забыл старую истину, которая одинаково верна во всем мире: когда охотишься за преступниками, не забывай присматривать за полицией.

Потом я отбросил эти размышления и сосредоточился на важнейшем вопросе — как сохранить свою жизнь? Мы поспешно спускались по длинному волнорезу. Впереди нас вырастала темная туша нефтяного танкера. Далеко позади нас, слишком далеко, чтобы прийти на помощь, несколько полицейских автомобилей сгрудились вокруг грузовичка.

Мы подошли к сходне, перекинутой с танкера на волнорез. Здесь полицейский остановил нас и приказал подниматься на борт. Я последовал за остальными, пытаясь подсчитать свои шансы прыгнуть в воду. Но полицейский шел позади меня, подгоняя меня дулом пистолета.

Мы ступили на палубу.

— Идите сюда, — сказал какой-то человек. Он говорил по-английски с американским акцентом. Мы двинулись к нему. Из темноты вынырнули еще два человека и втянули сходню на борт. Когда они это сделали, я почувствовал, что оборвана последняя ниточка, связывавшая меня с жизнью. Мы стояли молча — Дэйн, Хитай и я, полицейский позади нас и американец впереди.

— А теперь, — продолжил американец, — давайте спустимся вниз и поговорим.

Мы пошли. Но я уже знал, чем закончится этот разговор.

Глава 27

Американец шел впереди нас, иранец и двое матросов — позади, в таком порядке нас провели вниз по металлическому трапу и ввели в каюту — не большую, но и не маленькую. Нас обыскали, а потом приказали встать у стены, самой дальней от двери. Напротив нас встали четверо вооруженных мужчин, и мне ярко представилась картина расстрела, но нам была дарована краткая отсрочка.

Резко обернувшись к иранскому полисмену, американец гневно произнес:

— Вы в своем уме? Зачем вы притащили их сюда?

— Ради Аллаха, мистер Смит, — ответил полицейский, — это было самое разумное решение из всех возможных.

— Еще пара таких разумных решений, и я окажусь в Синг-Синге, — фыркнул мистер Смит. — Я плачу вам не за то, чтобы вы принимали разумные решения. Я плачу вам за то, чтобы вы исполняли приказы. Приказы — вы понимаете, о чем речь?

Вопрос казался риторическим, но мистер Смит — настоящий и окончательный мистер Смит — ждал ответа. Он выглядел как совершенно обыкновенный человек. Насколько я могу судить, ему было за пятьдесят, росту он был невысокого, слегка полноват, одет в легкий деловой костюм серого цвета, с темным галстуком. Я знал, что он был главарем преступной шайки, но он совершенно не соответствовал моим представлениям о подобной фигуре. Он не был учтив, не был жесток, не был ни холодно-смертоносен, ни свирепо-убийственен. В общем, он казался совершенно обычным, ничем не примечательным человеком и вел себя так, как мог бы вести себя обеспокоенный ходом дел бизнесмен. Но, возможно, это и было страшнее всего.

— Ну? — требовательно спросил Смит.

— Да, сэр, я знаю, сэр, — сказал полицейский. — Но ввиду непредвиденных обстоятельств я подумал…

— Вы подумали, — прервал его Смит и потер глаза с видом человека, доведенного до предела отчаяния. — Кто, черт побери, платит вам за то, чтобы вы думали? О господи, о чем я вам твердил десять тысяч раз? О том, что не должно быть никакой связи между товаром и моим кораблем. Стоит копам найти хоть одну зацепку, и я сразу могу заняться новым делом.

— Но ведь нет никаких доказательств… — попробовал было возразить полисмен.

— Доказательств? Кому нужны эти чертовы доказательства? Стоит только намекнуть разок парням из таможни, и они будут трясти этот корабль всякий раз, как он зайдет в порт. Они разнесут тут все по винтику, а ставить все на место придется нам. Они звякнут стервятникам из отдела здравоохранения и иммиграции, что задержали нас по подозрению во ввозе бубонной чумы или еще чего-нибудь в том же роде, и наложат запрет на погрузку и выгрузку. И бог знает, что еще. Доказательства? Этим ублюдкам не нужны доказательства. Они просто сделают все, чтобы наша работа стала убыточной.

Мистер Смит гневно распространялся о бесчеловечном поведении американских властей. Дэйн подкинул ему еще некоторое количество информации к размышлению:

— Помимо иранской полиции, существует также ФБР и родственные ему организации. Контрабанда героина — это уже достаточно плохо, но дело об убийстве не закроют никогда.

— Я никого не убивал, — возмущенно отозвался Смит.

— Вы думаете об этом сейчас, — указал ему Дэйн.

— Ладно, заткнитесь, — пробурчал Смит. — Я не хочу говорить с вами. Я должен обдумать все это.

Дэйн заткнулся, и Смит стал обдумывать. Иранский полицейский смотрел на него, а два американских моряка, молчаливые, как статуи, смотрели на нас.

Кажется, мистер Смит пришел к выводам, которые не понравились ему самому. Он повернулся к Дэйну и сказал:

— Черт побери, я еще не пачкал руки убийством. Наркотики — грязная игра, но я клянусь, что никогда никого не убил. Увы, эти тупицы, которые работают на меня, думают не головой, а руками… Вы ведь вроде как из ФБР, верно?

Дэйн кивнул.

— Вот так, и что же мне теперь делать?

— Я не эксперт по таким ситуациям, — ответил Дэйн, — но я сказал бы, что вы уже замешаны в убийстве. По закону вы так же виновны, как тот человек, который нажал курок. Так что, в зависимости от того, кто будет осуществлять правосудие, вы можете быть либо повешены в Иране, либо посажены на электрический стул в Соединенных Штатах.

— Чудесно, — желчно произнес Смит. — Просто великолепно.

— Однако, — продолжи Дэйн, — дальнейшее зависит от вас. Обвинение в непосредственном убийстве может быть снято. Если вы сдадитесь прямо сейчас, предоставите нам всю возможную помощь и информацию, то приговор, я уверен, будет куда менее суровым.

— А как с обвинением в перевозке наркотиков?

— Оно останется в силе, — ответил Дэйн.

— Великолепно, — повторил Смит. — Когда вы предлагаете дело, вы и впрямь предлагаете дело, не так ли?

— Я не предлагаю никакого дела, — возразил Дэйн. — Я не уполномочен вести с вами переговоры. Я просто описываю вам судебную процедуру, чтобы показать вам имеющуюся у вас альтернативу.

— Приятель, вы не умеете вести дела, — усмехнулся Смит. — Вам не удалось бы продать вязанку дров замерзающему эскимосу.

Но я видел, что слова Дэйна произвели на него впечатление. Небольшие уступки убедили этого подозрительного человека лучше, чем могло бы убедить обещание полного прощения. Смит отлично знал, что ему светило по меньшей мере длительное тюремное заключение. Вопрос был в том, согласится ли он на это или же убьет нас и попытается скрыть все преступления разом.

Смит повернулся к иранскому полисмену и спросил его, почему дела пошли не по плану. Полисмен — мы уже знали, что зовут его Фахад — объяснил, что мы выследили Флагерти быстрее, чем кто-либо ожидал. Что касается его самого, то он успел только наскоро переговорить по телефону, прежде чем его отправили на это задание. И что хуже всего, его напарником оказался Мифлех Али Зувейд, один из этих неподкупных тупиц, которые имеются в полицейском управлении и явно ниспосланы шайтаном. Мифлех уже сидел за рулем джипа, так как собирался выехать на патрулирование порта, поэтому избавиться от него, не возбудив ничьих подозрений, было невозможно.

Фахаду удалось имитировать неисправность рации, но притормозить джип он не мог — вел машину Мифлех. Из-за этого джип и грузовик достигли причала практически одновременно. Завязалась перестрелка, и арабы не сумели сделать дело должным образом. Убийство Флагерти было исполнено совершенно топорно…

— Черт побери, — сказал Смит, — я же говорил вам, что НЕ ЖЕЛАЮ убийства Флагерти.

— До тех пор, пока это не будет необходимо, — поправил его Фахад.

— Ну, вообще-то он сам мог о себе позаботиться. Но эти ваши арабские олухи могли бы спокойно забрать его с собой и перевезти за реку.

— Может быть, — согласился Фахад. — Но могли возникнуть трудности. Много чего могло стрястись, пойти не так, как надо.

— Ну и что? Мы знали расклад с самого начала. Я велел вам не трогать Флагерти, пока не настанет крайний случай.

— Я решил, что такой случай настал, — ответил Фахад. — Флагерти мертв, и теперь никто не сможет проследить связь между ним и вами. Вы сами говорили об этом, мистер Смит. Помните?

Смит проигнорировал вопрос и сказал:

— Ну ладно, значит, ваши любители пострелять пристукнули Флагерти и смылись за реку. Что было потом?

— Вот этот, — Фахад указал на Дэйна, — понял, что Флагерти не мог быть убит в перестрелке. Он увидел, что Флагерти застрелили с близкого расстояния в затылок.

— Конечно, он увидел. Даже десятилетний ребенок поймет разницу между входным и выходным отверстием. Эти ваши друзья действительно грубо сработали.

Фахад пожал плечами:

— Мы сделали все, что могли.

— Вы говорили мне, что они знают свое дело.

— Знают, но делают его не так, как американцы.

— Конечно, — хмыкнул Смит. — И вы тоже хороши. Тип из ФБР находит что-то подозрительное, а вы теряете голову и стреляете в другого копа — как его зовут, Мифлех?

— Его ЗВАЛИ Мифлех. Я застрелил его, потому что он пытался свернуть мне шею. И голову я не потерял. А потом…

— Продолжайте.

— Я также был вынужден пристрелить мадана, который был с этими типами.

— У вас действительно выдалась бурная ночка.

— Я делал то, что было необходимо.

— А потом вы притащили этих типов сюда. Действительно, здорово придумали. Почему бы вам было попросту не дать объявление в газету?

— Мистер Смит, обстоятельства.

— Да уж, обстоятельства. Если вам так хотелось поиграть в ковбоя, почему же вы не продолжили начатое?

— Полиция была слишком близко. Я не мог быть уверен, что успею убить всех троих до подхода копов. И если бы хоть один был в состоянии говорить, все открылось бы.

— Ладно, — сказал Смит. — Но вам не следовало никого убивать. Что с того, что смерть Флагерти выглядела подозрительно? Никто не смог бы связать его со мной.

— Но они могли связать его со мной, — возразил Фахад.

Смит вздохнул и потер лоб.

— Ну, что сделано, то сделано. Остается только маленькая проблема в лице трех исчезнувших типов и одного пропавшего копа. Что с этим делать?

— Пропавший коп, — ответил Фахад, — вынырнет в Ираке под чужим именем. Никаких трудностей.

— А эти трое?

Фахад улыбнулся.

— Я думаю, что они исчезнут навсегда. Некоторое время спустя власти уверятся, что они утонули в Шатт-эль-Араб, преследуя хаббания.

— Не очень-то правдоподобная версия, — сказал Смит.

— Да. Но власти сочтут, что это лучше, чем отсутствие какой бы то ни было версии.

Я видел, что Смиту стало неуютно, когда перед ним возникла жестокая необходимость убить нас. Он знал, что для всего случившегося прежде можно найти какие-то смягчающие обстоятельства. Но если мы будем убиты сейчас, по его приказу и на борту его корабля, ни один суд в мире не окажет ему ни малейшего снисхождения. Думать о тюремном заключении неприятно; но перспектива смертной казни ужасала. Было о чем поразмышлять!

Смит сел, ослабил узел своего галстука и зажег сигарету. Несколько раз затянувшись, он бросил ее и сказал Фахаду:

— Вы знаете, это нелегко.

— Это очень легко, — сердито произнес Фахад. — Во имя Аллаха, если вы не можете это сделать, то сделаю я!

Он вынул свой револьвер из кобуры. Дэйн сказал:

— Полиция, возможно, уже ищет нас по всему порту. Что, если они услышат выстрелы?

— Он прав, — кивнул Смит.

— Никто ничего не услышит! — прошипел Фахад.

— Не знаю, услышат или нет, — возразил Смит, — но надо соблюдать осторожность.

— Тогда позовите остальной свой экипаж, — предложил Фахад. — Позовите их сюда и прикажите им удавить этих троих.

Два моряка, стоявших рядом со Смитом, взглянули на Фахада с холодным презрением; очевидно, в Америке так дела не делались. Смит воспротивился:

— Не думаю, что ребята возьмутся за это. И вообще, кто вы такой, чтобы тут приказывать? Я все еще командую здесь, и в этом чертовом деле тоже. Дай вам волю, вы всех перестреляете. О господи, какая-то мелочь сработала не так, и вы поставили под угрозу всю операцию!

— Я сделал то, что было необходимо, — ответил Фахад. — По крайней мере я не струсил!

Смит ничего не сказал на это. Оба они пытались сдержать свою ярость. Фахад начал расхаживать взад-вперед по каюте. Смит сгорбился в кресле, сунув обе руки в карманы пиджака. Жест был довольно небрежный, но я знал, что его рука сжимает пистолет. У меня появилась слабая надежда.

Фахад посмотрел на Смита. Его лицо не выражало ничего, но я понимал, что он тоже знает о пистолете. Ровным голосом он произнес:

— Нам не о чем спорить, мистер Смит. Наш союз выгоден нам обоим. Того, что сделано, уже не исправить. И мы оба знаем, что следует предпринять.

— Верно, — отозвался Смит.

— Зайдя так далеко, — продолжал Фахад, — мы не можем повернуть обратно. Это немыслимо. Посудите сами: если даже вы сможете прийти к какому-то соглашению с властями — а я не допускаю подобной мысли — то как насчет вашего экипажа?

— Это их не касается.

— Касается, — настаивал Фахад. — Ваши матросы делят с нами риск и прибыли от героина — и делят ответственность. Ваши матросы никого не убивали, но они, также, как вы, соучастники убийства.

Фахад улыбнулся и выдержал эффектную паузу.

— Так что по закону они убийцы. Быть может, если сильно повезет, правительство даст вам меньший срок. А как быть с вашим экипажем? Могут ли они полагаться на широко известную «доброту», которую американское правительство проявляет по отношению к убийцам?

Смит обратил взгляд на двух моряков. Они молчали, как раньше. Но в их руках по-прежнему были пистолеты, и теперь они были направлены на Смита.

Казалось, молчание длится бесконечно. Затем Смит вынул руки из карманов — пустыми.

— О'кей, я с этим согласен, — сказал он.

— Я знал, что вы поймете, — усмехнулся Фахад. — Я полагаю, что теперь мы должны поспешить. Полиция наверняка обыщет каждый корабль в округе.

— Но куда мы их спрячем?

— Туда же, куда прячем героин.

Смит кивнул с отсутствующим видом. Он как-то разом постарел, лицо его стало серым и дряблым, словно у тяжелобольного человека. Теперь я действительно мог поверить, что он не сторонник убийств, я мог поверить, что все его существо восстает против необходимости убить нас. В других обстоятельствах я даже испытывал бы легкое сочувствие к мистеру Смиту. Но сейчас я ощущал только странную болезненную опустошенность, как будто мое все еще живое тело пыталось заранее почувствовать свою собственную смерть.

Под перекрестными взглядами Фахада и моряков мистер Смит извлек из кармана свой пистолет и указал им на нас.

— Мне жаль, парни, — сказал он, — но так уж сложилось. Я хочу, чтобы вы ушли тихонько и без всякого шума. Если вы начнете бузить, то у нас не будет выбора — нам придется стрелять.

Любой человек предпочтет хоть чуточку отсрочить свою смерть, пусть даже на несколько минут. Поэтому мы вышли в коридор вслед за Фахадом — тихо и без всякого шума.

Глава 28

Коридор заканчивался металлической лестницей. По ней мы спустились в недра корабля, потом прошли по другому коридору. Фахад остановил нас у овального люка в переборке, один из матросов взял гаечный ключ и один за другим отвернул двенадцать больших болтов, удерживавших крышку на месте. Нам приказали заходить внутрь.

Мы оказались в пустом прямоугольном помещении. Высоко над головами сквозь маленькое зарешеченное отверстие просачивались в нашу тюрьму первые проблески утреннего света. Мы услышали клацанье — это матрос снова завинчивал крышку люка, а потом наступила тишина.

Хитай наконец-то собрался с духом и теперь проклинал контрабандистов и самого себя — за то, что не сумел героически сражаться и погибнуть там, в каюте. Но он находил горькое удовлетворение в мыслях о предстоящей нам последней битве.

— Вот увидишь, Ахмед, — говорил он мне, — рано или поздно они должны будут забрать нас отсюда. Полагаю, это будет в открытом море, где они захотят избавиться от наших тел. Человек должен принимать смерть, которую посылает ему бог. Но клянусь тебе, Ахмед, что если я погибну, то один или два этих кровавых ублюдка умрут вместе со мной.

На этот раз я не находил хвастливые речи туркмена смешными. В них присутствовало даже некое странное величие, и в ту минуту я любил Хитая, как брата. Я с радостью оставил бы его упиваться героическимимечтаниями, но очень скоро ему предстояло обнаружить истину, и я решил, что будет лучше, если я скажу ему сейчас.

— Хитай, — промолвил я, — пожалуйста, прости меня, я всем сердцем желал бы, чтобы все закончилось так, как ты говоришь. Но этого не будет.

— Будет! — воскликнул он. — Ахмед, они должны будут прийти за нами…

— К тому времени мы уже будем мертвы.

— Ты сошел с ума! — протестующе вскричал Хитай.

Я покачал головой.

— Это не грузовой корабль. Это танкер.

— Ну и что?

— Прежде чем покинуть Абадан, танкеры наполняются нефтью. Мне очень жаль, Хитай.

Он уставился на металлические стены, потом на маленькую решетку наверху. Постепенно истина дошла до него.

— Ты хочешь сказать, что мы находимся в той части судна, которая наполняется нефтью?

Я кивнул.

— И они зальют сюда нефть и утопят нас в ней?

— Именно так они и сделают, — подтвердил я.

Хитай размышлял над этим, а я ждал, что он впадет в бессмысленную ярость. Но вместо этого он очень спокойно произнес:

— Тогда мы быстро должны найти выход отсюда.

Я не сказал ему, что выхода нет. Я согласился:

— Ты прав, давай поищем.

Но сперва нам пришлось искать Дэйна, который, как оказалось, уже успел куда-то отойти. Миг спустя я засек его. Оказывается, он обнаружил скобы, ведущие к решетке, закрывающей отверстие наверху, и теперь неистово дергал ее за прутья.

Хитай и я полезли вверх по скобам. Прежде, чем мы достигли верха, над нашими головами послышался монотонный гул.

— Что это? — спросил Хитай.

— Поднимайся, поднимайся, — сказал я.

— Но откуда шум? Ты не думаешь, что кто-то…

Затем он увидел источник шума: из отверстия наверху полилась плотная черная струя толщиной с человеческое туловище. Матросы закачивали в нашу темницу нефть.

Мы собрались на верху трапа из скоб, пытаясь ухватиться за решетку. Там едва хватало места для одного человека, но Дэйн встал с одной стороны, я с другой. Хитай оперся на мои плечи, и все мы вцепились в решетку. Внизу нефть уже на дюйм покрыла дно танка. Вверху наши пальцы отчаянно цеплялись за толстые металлические прутья, дергая и раскачивая их. Мы с отчаянием обреченных боролись за жизнь.

Я не верю, что мы смогли бы выбить прутья этой решетки даже при помощи кузнечного молота; пожалуй, нам понадобилась бы для этого ацетиленовая горелка. Но мы трясли и дергали решетку так, что сводило все мышцы. Это было единственное, что мы могли сделать. А нефть продолжала прибывать.

Глава 29

Дойдя до этого момента, я столкнулся с трудностью, подстерегающей всех, кто рассказывает истории о себе самом. Я должен поведать, чем все закончилось.

Честно говоря, я не могу сказать, что мы выбрались из темницы собственными силами. Я хотел бы, чтобы так оно и случилось, и уверен, что Хитай именно так описал финал этой истории своим соплеменникам. И они, будучи весьма простодушными, наверняка поверили ему. Но только туркмен может поверить, что три человека способны голыми руками пробиться сквозь толстую, крепко склепанную железную решетку, не имея никаких инструментов.

С другой стороны, житель Исфагана, искушенный в тонкостях сюжета, может предположить наличие неожиданного выхода — какой-нибудь скрытой двери или раздвигающейся панели в стене. Или же он будет ожидать научного объяснения, взрывного эффекта, создаваемого давлением нефти под железной решеткой, по закону, всем известному как Закон Раки. Такой финал также был бы отраден мне, особенно если бы я мог сказать, что знал о нем наперед. Но увы, ничего подобного не произошло.

Мы не утонули. Но человеческая сила не одолела решетку. Мы не обнаружили никакой раздвижной панели, и никакое научное открытие не явилось к нам на помощь. Мы были не в силах сделать что-либо.

Так как же мы уцелели?

Нас спасли.

Вот так, одной-единственной строчкой, я разочарую всех, кроме тех редких личностей, которым доставляет радость выслушивать правду. Именно так и было, и в утешение я могу предложить только одно: подробности нашего спасения.

Бросившись в погоню за грузовичком Флагерти, мы оставили Хансена и одного из мадан в коттедже, охранять улики. Шло время, мы не возвращались, и наши друзья стали беспокоиться. Не имея возможности поговорить друг с другом, каждый из них думал о своем и боялся самого худшего.

Мадан, как типичный представитель своей расы, был весьма суеверен и верил в видения и предчувствия. Очень быстро он убедил себя, что мы попали в беду, и бросился к нам на помощь. Каким-то образом он собрал тридцать с лишним рабочих-арабов и приказал им следовать за ним. Должно быть, это был самый великий миг в его жизни, но он не позволил себе даже думать об этом. Он следовал своему предчувствию и ни на секунду не усомнился в истинности того, что подсказывало ему это шестое чувство, недоступное доводам разума. Он провел свое возбужденное воинство через центр Абадана, к порту, мимо бесконечной линии кораблей. Потом он свернул к одиноко стоящему белому зданию, принадлежащему «Корпорации грузовых перевозок в Персидском заливе».

— Вот это место, — сказал он шедшим за ним арабам. — Выломайте двери и найдите моих друзей.

Рабочие, охваченные мистическим пылом, сделали именно так, как он велел. Конечно, они не нашли нас, но зато произвели огромный беспорядок. Как ни странно, они вломились в здание, принадлежавшее мистеру Смиту: именно отсюда он осуществлял операции с героином, прикрываясь законным нефтяным бизнесом. Когда прибыла полиция, она обнаружила большое количество документов, свидетельствующих о преступной деятельности. Никогда не стоит смеяться над интуицией мадан.

Хансен, оставшись один в коттедже Флагерти, погрузился в тяжкие раздумья. Он был человеком логики и пошел по логическому пути. Он решил, что сперва ему нужно получить как можно больше информации о Флагерти. Для того чтобы найти эту информацию, он начал обзванивать всех европейцев в Абадане.

Он выяснил весьма интересный факт — Флагерти был добрым другом полицейского по имени Фахад. Еще несколько телефонных звонков помогли установить, что именно Фахад вел наш джип и куда-то пропал вместе с нами. Хансен решил, что, возможно, Фахад был сообщником контрабандистов, и вновь принялся за поиски информации.

Он узнал, что Фахад проявлял немалый интерес к «Корпорации грузовых перевозок в Персидском заливе». Хансен немедленно понял, что компания Флагерти, «Чизпикская и Вирджинская Нефтяная Компания», была попросту ширмой. Истина открылась ему, озаренная светом логики. И когда он узнал, что в городе «Корпорации» принадлежит только небольшой нефтеперегонный завод — никогда не работающий — все стало ясно. Не колеблясь ни секунды, Хансен позвонил начальнику полиции Абадана, кратко изложил факты и потребовал, чтобы на заводе был произведен обыск с целью обнаружения наших тел.

Начальник полиции выполнил требование. Но он располагал большей информацией, нежели Хансен, и знал, что танкер «Корпорации» загружен и готов выйти в море. У него уже не осталось полицейских, поэтому он затребовал отряд солдат и послал их на танкер. Его действия свидетельствуют о чрезвычайно остром уме, и не его вина, что он направил отряд на другой корабль «Корпорации».

Сделать финальный ход выпало молодому иранскому капралу. Этому капралу было приказано взять своих людей и обыскать каждый корабль и каждый склад в районе порта. Приняв к сведению случившуюся ранее перестрелку, а также зажигательную речь мадана, телефонные звонки Хансена и приказы начальника полиции, капрал получил четкое представление о том, что происходит. К этому времени о происходящих событиях знал весь Абадан, но капралу подвернулся счастливый случай. Ведя своих людей вдоль причалов, капрал заметил нечто странное.

Только-только начало светать, и именно в это время муэдзин призывает к первой молитве. Корабли, выстроившиеся длинной вереницей, были безмолвны и пусты, ибо мусульмане молились, а христиане спали. Через час, после молитвы и завтрака, причалы наполнятся толпами рабочих. Но сейчас все было тихо и мирно.

За исключением одного корабля.

Капрал заметил необычайную для этого часа активность на борту одного из танкеров. Матросы тянули с берега на танкер нефтеналивной рукав, потея и проклиная норовящие развинтиться соединения, суетились у насосов, кричали друг на друга. Достаточно странно было, что они работают в такую рань, но их нервозность и неестественная спешка были еще более странными.

Капрал действовал по собственной инициативе, как действовал и все в Абадане. Он приказал матросам выключить насос.

Затем, как мне рассказали, последовала весьма оживленная перестрелка. Капрал отрядил одного рядового за подкреплением, и рядовой вернулся с полным взводом солдат, бронемашиной и древним, но все еще действующим танком «Шерман». Матросы сдались еще до того, как танк вступил в бой, но стрелок танка, чтобы сорвать досаду, несколько раз выстрелил в борт корабля.

Экипаж танкера был захвачен в плен, мистера Смита взяли без малейших препятствий, а Фахада выудил из воды полицейский катер. Он пытался переплыть через Шатт-эль-Араб на иракский берег.

Начальник полиции позвонил в Басру и объявил розыск на хаббания. Немедленно были подняты иракские погранвойска, и весь приграничный район был прочесан. Но приказ пришел слишком поздно. Вскоре стало очевидным, что схватить их не удастся.

Хансен, мадан и начальник полиции рассказали о происшедшем различным правительственным чинам, а также нескольким репортерам. И только когда один репортер спросил, как выглядят события с точки зрения мистера Дэйна, все осознали, что нас еще не спасли.

Нефть наконец отключили — к тому времени она уже заполнила нашу тюрьму примерно наполовину. Тяжкие засовы пали, и Дэйн, Хитай и я вышли навстречу благословенному свету дня.

Мы долго благодарили капрала, поскольку были обязаны своими жизнями именно ему. Однако, как напомнил нам Дэйн, мы также были обязаны Хансену, мадану и начальнику полиции. Объединенными усилиями всех этих людей были обысканы все возможные узилища, и наше спасение было обеспечено, вне зависимости от того, куда нас упрятали. Дэйн, несомненно, был прав, когда сказал, что нас с той же вероятностью могли запереть и на другом танкере, и на заводе, и в главной конторе.

Как я узнал позже, «Нефтяная Корпорация» целиком и полностью принадлежала американскому преступному синдикату. Они действительно осуществляли прибыльные операции с нефтью; но настоящий доход получали с наркотиков. Героин, запечатанный в водонепроницаемую пленку, перевозился в баках одного из танкеров. Ни один таможенный инспектор никогда не процеживал несколько тысяч галлонов неочищенной черной нефти в поисках упаковки героина; быть может, теперь начнут этим заниматься. Для полноты картины я должен сказать, что «Корпорация» владела пятью танкерами, но никогда не провозила героин больше чем на одном в одно и то же время.

Когда мы уже собирались покинуть Абадан, нам сообщили, что мистер Смит настоятельно просит о встрече с нами. Мы навестили его в усиленно охранявшейся камере, куда поместил его начальник полиции. Смит выглядел чрезвычайно бодро для заключенного. Он сказал, что его настоящая фамилия — Виноски. Он взял у Дэйна сигарету, с усмешкой посмотрел на нас и сказал:

— Ну, ребята, мы действительно с этим справились, а?

— О чем вы говорите? — спросил Дэйн.

— О том, о чем мы толковали тогда, на корабле, — пояснил Смит. — Как я говорил вам, убийство — это не для меня. Так что как только вы указали мне законный выход из положения, мистер Дэйн, я понял, что мне делать.

— Вы хотели убить нас, — заявил Дэйн. — И были близки к успеху.

— Я пытался вас убить? — потрясение и негодующе возопил Смит. — Это клевета! Поймите, Дэйн, я спас вашу жизнь. Вы обещали мне кое-что тогда, на корабле, помните? Никакого обвинения в непосредственном убийстве. Вы ведь не собираетесь отказываться от ваших слов, а?

Дэйн возразил:

— Мало похоже, что вы пытались спасти наши жизни, мистер Смит. Я бы сказал, совсем наоборот.

— Сказали бы, да? Это потому, что вы не дали себе труда подумать. Черт побери, я не мог просто открыть дверь каюты и дать вам уйти, ведь там были матросы и Фахад. Они следили за мной. Вы помните?

Дэйн кивнул.

— Особенно после выступления Фахада, — продолжал Смит. — Я должен был следить за собой и в то же время продолжать игру. Если я принимаю какое-либо обдуманное решение, я и в самом деле обдумываю его.

— Ладно, — сказал Дэйн. — Но я не видел, чтобы вы что-то предприняли.

— Минутку, послушайте, — произнес Смит. — Дайте мне договорить. Как только вы появились, я понял, что игра идет к концу. Таможня США тупа, но не настолько тупа. Если вы исчезнете в Абадане, они проверят каждый вышедший отсюда танкер и обнаружат, что «корпорация» принадлежит паре подставных контор, которыми, в свою очередь, владеет группа джентльменов, числящихся в списках министерства юстиции. После этого, поработав некоторое время и проконсультировавшись с независимыми экспертами, они пришли бы к выводу, что героин спрятан в нефти. Так что, когда мы пришвартовались бы в Саванне, нас уже с нетерпением ожидала бы группа служителей закона.

— Ну и что? — спросил Дэйн. — Вы могли бы выкинуть нас и героин за борт и прийти в порт чистенькими.

— Я думал об этом, — сказал Смит. — Но это принесло бы мало хорошего. Это была большая операция, она длилась без малого пять лет. Я не мог быть уверен, что кто-нибудь в правительстве не докопается до чего-нибудь. И даже если бы не осталось никаких улик, кое-кто понес бы убытки, чтобы спасти от петли закона шеи совета директоров. А кто понесет убытки? Мы, то есть я.

— Почему вы? — спросил Дэйн.

— Потому что я — владелец, — пояснил Смит. — На бумаге «Корпорацией» владею я. Я всегда на переднем крае. Мне весьма неплохо платят, и именно я несу убытки, когда что-то идет не так. Меня это устраивало. Но я не собирался брать на себя ответственность за убийство. Даже совет директоров не предполагал этого, и мы не были согласны на убийство. Но потом Фахад все испортил, и мне пришлось все исправлять. И я это сделал.

— Каким образом? — спросил Дэйн.

— Спас ваши жизни.

— Да, но как?

— Понимаете, они закрыли вас в танке. А что сделал я? Разве я приказал парням подождать пару часов, а потом начать заливать нефть? Нет. Я сказал им, что дело очень спешное, что мы должны наполнить танки, пока никто не видит. Я велел им начинать сразу же, немедленно. И они это сделали. Один-единственный танкер набирает нефть, не дожидаясь помощи докеров — даже дурак сообразит, что тут что-то не так.

Дэйн ничего не сказал. Смит пожевал губу и беспокойно спросил:

— Вы ведь не попытаетесь увильнуть, правда? Я поставил на карту свою жизнь, отдав этот приказ. Если бы Фахад и ребята не нервничали так, они бы поняли, что я делаю. Я шел на крупный риск.

— Вы могли утопить нас, — сказал Дэйн.

— Ни в коем случае, — возразил Смит. — Нужно добрых четыре часа, чтобы наполнить этот танк. Если бы местная полиция не появилась, я час или два спустя выскользнул бы на берег и предупредил бы их.

Он изрядно поволновался, пока Дэйн обдумывал его слова. Наконец Дэйн сказал:

— Хорошо, мистер Смит. Полагаю, что если вас оправдают за недостаточностью улик, то это будет честно. Я посмотрю, что можно сделать для вас.

Благодарность Смита не имела границ.

Теперь Фахад мертв, а мистер Смит отбывает долгий срок в американской тюрьме. Очень жаль, что никто из «совета директоров» не был осужден, хотя министерство юстиции и несколько комитетов конгресса выдвигали против них обвинения. Мистер Дэйн щедро расплатился со мной и Хитаем, а также настоял на том, чтобы Хансен тоже не остался без вознаграждения, несмотря на то, что ему ничего не было обещано. После этого Дэйн вернулся в Вашингтон, и с тех пор я больше не слышал о нем.

Хансен остался здесь, в Иране, работать водителем грузовика. Некоторое время он подумывал открыть собственное детективное агентство, но с этим ему не повезло ни в Иране, ни в Швеции. Время от времени мне случается повидаться с ним.

Хитай вернулся к туркменам-душакам. Благодаря своему богатству он стал главой рода и находит в этом титуле немало радостей. Я редко встречаюсь с ним, но побеседовать при встрече неизменно приятно. Их междоусобица с алтаями завершилась, поскольку вмешалась иранская армия и заявила, что теперь она, армия, будет вести боевые действия. Чтобы доказать свою позицию, иранцы убили по нескольку туркмен из каждого племени, выразив тем свою беспристрастность. В результате туркмены занялись возделыванием земли, что может показаться невероятным. Но я то и дело слышу о бандитских набегах на приграничные афганские селения и знаю, что мой друг не совсем забыл старые времена.

Что касается меня, то я вложил свои деньги в земельный участок и в несколько малых предприятий, все они сейчас процветают. Я живу вместе с родителями в большом доме в Исфагане, и у нас самый чудесный сад на сотню миль в округе. Я взял в жены прелестную девушку; я был знаком с ней много лет, но она стала проявлять ко мне интерес только тогда, когда я наконец поймал фортуну за хвост.

Хансен не считает мой выбор удачным. Но я предпочитаю понимание чувствам, а мы с женой хорошо понимаем друг друга. Я думаю, что она скоро проникнется ко мне неподдельной любовью, особенно теперь, когда близится рождение нашего ребенка.

Так что я добился процветания, счастлив в браке и скоро стану отцом. Своим счастьем я обязан упорной работе, честности и, в некоторой степени, находчивости. Все это осталось при мне. И все же мне иногда грезится, что Дэйн снова входит в мою жизнь, снова вовлекает меня в какую-то сумасшедшую авантюру и снова дает мне шанс рискнуть своей шеей где-то в горах, или в пустыне, или в болотах…

Несомненно, это желание трудно понять, и все же оно временами приходит ко мне. Я желаю того, чего не имею, и среди цветения жизни тоскую и о холодном дуновении смерти.

Но может статься, что мое желание на самом деле всего лишь признание неизбежности будущего. Ибо я уверен, что мы с Дэйном встретимся вновь.

Времени в обрез

Посвящается Джейсон

Глава 1

Дэйн прилетел в Афины после полудня. Деловая встреча была назначена на восемь часов того же вечера. Он остановился в отеле «Георг V» на площади Конституции, принял душ и переоделся в легкий черный костюм. Вышел из отеля и прогулялся по развалинам Акрополя. Перекусил в первой попавшейся таверне. После чего взял такси и вернулся в отель.

Ровно в восемь он направился к гостинице «Де Билль», расположенной всего в двух кварталах от отеля. Стоял тихий и трепетный весенний вечер, повсюду цвели гиацинты и пели соловьи.

Комитет занимал одно крыло на четвертом этаже. Дверь открыл секретарь и проводил Дэйна в гостиную. Из-за закрытой двери спальни доносились голоса, разговор шел явно на повышенных тонах. Когда секретарь постучал в дверь, голоса резко смолкли. Дэйн сделал вывод, что у собеседников было тайное совещание.

— Сейчас к вам подойдут, — сказал секретарь.

— Благодарю.

Дэйн присел на диван, обитый выцветшим зеленым плюшем. Радость от чудесного афинского вечера прошла: он повидал слишком много заговорщиков в гостиничных номерах. У него возникло ощущение нереальности происходящего, все эти бесконечные и едва обжитые комнаты слились в одну безликую, неопределенную Комнату — прообраз всех на свете гостиничных номеров с зашторенными окнами и потертыми коврами, с лампочками на сорок ватт, слабый желтый свет которых рассеивается в облаках застоявшегося сигаретного дыма.

Стивен Дэйн был высоким стройным мужчиной, с темно-каштановыми волосами и приятным, немного худощавым лицом. Его возраст определить было трудно: на первый взгляд — около тридцати, а присмотревшись внимательнее к его серым глазам, дерзким и проницательным, можно было дать и все сорок. Выглядеть так, чтобы после было трудно описать его внешность, стало для Дэйна частью профессии, и он вполне в этом преуспел. Все его достоинства были подчинены практической выгоде, а недостатки искоренены из самолюбия. Работу свою он выполнял хорошо, но, кроме нее, почти ничем не интересовался. Он был больше нужен другим, чем самому себе.

В спальне снова загремели голоса, но тут же перешли в быстрый шепот. Дэйн нисколько не удивился. Люди, занимающие такие гостиничные номера, были однообразны, как и сами эти номера: хомо конспиратор, существо, цель жизни которого — кого-нибудь свергнуть; биологический подвид, характеризующийся ярко выраженной склонностью к повышенной секретности.

Даже их планы не отличаются почти ничем. Дэйн видал-перевидал десятки подобных планов; они уже перемешались у него в голове… Комитеты прошлого и настоящего: за освобождение Анголы, Йемена, Курдистана, Суматры, Целебеса, Танзании, Ганы, Тибета, Дагомеи, Верхней Вольты; комитеты, канувшие в небытие: за освобождение Сербии, Богемии, Савойи, Беарна, Наварры; комитеты будущего: за освобождение Болвании от Раджании, за объединение Нубарии против ига Вазерии, для защиты Трулялябии от Тралялябии…

Дверь спальни открылась. Появился один из спорщиков.

— Добрый вечер. Я — мистер Лахт. Вы, полагаю, мистер Дэйн?

— Именно.

— Могу ли я взглянуть на ваши… э-э… документы? Большое спасибо.

Его тонкие нервные коричневые пальцы завертели бумаги, исподтишка пытаясь прощупать их на предмет подделки. Лахт был высоким и необычно светлокожим симпатягой с большим висловатым носом, с щеками, побитыми какой-то кожной болячкой, и маленьким недовольным ртом. Над ним витала аура силы, нетерпеливости и чувства собственной правоты. Стандартный набор для хромосом Конспиратора. Он выглядел переутомленным и наверняка страдал бессонницей (Лахт был вынужден не спать ночами с тех пор, как решил пробудить мир).

— Прекрасно, мистер Дэйн. Вы, конечно, понимаете, что проверка необходима. В таком деле, как наше…

В каком деле? Кто он такой и что за дело он задумал? Южные арабы против аденцев? Или бахрейнцы против иракцев? А может, кувейтцы против саудовцев? А-а, на этот раз ракканцы против иракцев… Скорость, с какой множились подобные «дела», вызывала только саркастическую усмешку. Дэйн видел слишком много яростно враждующих сторон в мире. Его чувства говорили об идиотизме происходящего, его разум утверждал, что все это хоть сколько-то, но важно. Приняв сторону своего сердца, он оказался в двусмысленном положении: приходилось служить целям, в которые он сам имеет несчастье не верить.

Теперь из спальни вышли остальные два члена Комитета. Оба натянуто скалились, как школьники, которые подрались в раздевалке.

— Мистер Дэйн, разрешите вам представить моих коллег. Это мистер Бикр…

Высокий мужчина в летах, с квадратными плечами и вытянутой унылой физиономией. Его лицо окаменело в попытке сымпровизировать чувство собственного достоинства.

— …и мистер Рауди.

Мужчина сорока пяти лет, невысокий и пухлый, с желтоватой кожей и редкой бороденкой. Пока его представляли, он взволнованно моргал.

Сели. Секретарь принес сладкий турецкий кофе в крохотных чашках и нырнул в одну из комнат.

Лахт спросил Дэйна, что тот знает об освободительном движении Ракки.

— Очень мало, — ответил Дэйн. — Меня ввели в курс задания всего два дня назад.

— С вами говорил мистер Уэльс из вашего посольства в Париже?

— Он сказал, что обо всем необходимом для моей работы расскажете вы.

Лахт усмехнулся и медленно приподнял свои чудесные изогнутые брови. Это значило, что объяснения были если не невозможны, то уж наверняка излишни. Он повернулся и кивнул одному из комитетчиков, тот сразу же развернул карту района Персидского залива.

— Вот Ракка, — начал Лахт, указывая на обведенную территорию у восточных границ Ирака и Саудовской Аравии. — Она небольшая, ненамного больше, чем штат Мэриленд, и в три раза меньше, чем Ливан. Это земля с выдающейся древней историей, но в настоящем у нес почти ничего нет.

Лахт откинулся на спинку дивана и, заливаясь соловьем, поведал Дэйну о славных страницах истории древней Ракки. Она была независимой частью Вавилонского царства. Некоторые археологические находки свидетельствуют о том, что на месте столицы Ракки некогда стоял город — современник Ура и халдеев.

— Потом, разумеется, было множество нашествий, — продолжал Лахт. — Все древние царства пали под стопой Тамерлана или Аттилы. Ракка была разрушена так же, как Вавилон и Халдейское царство. Но люди выжили.

Ракканцы, как пояснил Лахт, являются отдельной и независимой расой в арабском мире, как, например, курды и туркмены. Их ближайшие родственники — жители болотистой местности, арабы Махдана.

Ракканцы не смирились с османским владычеством, тянувшимся веками. Они сражались вместе с Лоуренсом во времена освобождения Аравийского полуострова от турков. Но позже, когда Британия проводила политическое урегулирование на полуострове, ракканцы так и не получили автономию — их интересами пренебрегли в пользу Ирака и саудовцев.

Но долгому сну пришел конец. Снова — недовольство народа, стремление к независимости. Возродилось освободительное движение, и, конечно, появился Комитет. Одно время Франция, похоже, собиралась их поддержать. Тогда Иран немедленно признал Ракку — это был недолгий период относительной независимости. Но в тысяча девятьсот тридцать восьмом иракские войска «восстановили» свои границы и вновь оккупировали земли ракканцев. Ракканцы сразу же подняли вопрос об автономии в составе Ирака, но так ничего и не добились — началась Вторая мировая война. После войны в восточном Ираке взбунтовались курды, и ни о какой автономии теперь не могло быть и речи.

Мечты о независимости начали таять, но в пятидесятые годы, когда вспыхнул саудовско-иракский конфликт, для ракканцев снова забрезжила какая-то надежда.

В тысяча девятьсот пятьдесят втором представители британских и датских нефтедобывающих компаний исследовали Тикканскую равнину. И уже к тысяча девятьсот пятьдесят пятому году началась промышленная разработка богатейшего месторождения. В эти годы ракканские патриоты боролись за свои интересы, пытаясь отгородиться от наступающего на страну арабского мира. Решающий удар был запланирован в пятьдесят девятом году при поддержке саудовцев. Но он провалился, когда Саудовская Аравия, под давлением Египта, была вынуждена примириться с Ираком.

С тех самых пор торговые связи на Ближнем Востоке упрочились и кое-где изменились. Этому поспособствовала и общая ненависть к Израилю, который проводил политику отделения от своих соседей. Но в настоящее время идея повернуть вспять воды Иордана из плана активных действий превратилась в недосягаемую мечту. Война в Йемене, казалось, принесла шаткое равновесие, но по-прежнему отвлекала Египет, мешая ему обратить свою разрушительную энергию в другом направлении. Внимание Ирака до сих пор было приковано к северо-западу, где курдские националисты угрожали жадному правительству вооруженным мятежом. А Саудовская Аравия, после многих неудач, наконец получила от Фейсала долгожданные реформы. Теперь саудовцы твердо держат свои позиции и готовы поддержать друзей и вносить смятение в ряды врагов.

— В связи с вышесказанным становится ясно, — закончил Лахт, — что мы живем во времена великих возможностей. Настроения и диспозиция наших ближайших соседей играют нам на руку. Назрел момент для решения вопроса о независимости. Такое может повториться не раньше чем через десять лет, а то и через все сто.

— Верю вам на слово, — сказал Дэйн. — Вы знаете своих соседей много лучше, чем я.

— Я знаю их, — согласился Лахт. — Я знаю всю эту шакалью стаю. В арабских странах, мистер Дэйн, единственным движущим мотивом выступают собственнические интересы. Я полагаю, так же, как везде, но здесь это происходит открыто и бесстыдно. Личные интересы здесь поднялись до культового уровня, а все остальное рассматривается как дурацкое философствование. Конечно, существует определенная шкала ценностей. Никто не вцепится в своих ближних, если можно запустить когти в бок соседа, любой объединится с соседом для того, чтобы разорвать более сильного на стороне. Все дело в степени родства, понимаете ли.

— А как насчет родства со всем человечеством? — поинтересовался Дэйн.

— Сейчас такая постановка вопроса не имеет смысла, — ответил Лахт. — Мы проникнемся любовью ко всему человечеству не раньше, чем на Земле высадятся марсиане. — Лахт улыбнулся и опустил взгляд на свои отполированные ногти. — А поскольку случится это отнюдь не завтра, давайте займемся более насущными проблемами. Час освобождения Ракки пробил. Вы не согласны со мной, мистер Рауди?

При звуке своего имени Рауди нервно вздрогнул.

— Час? А, да. Я полагаю, что пробил. Хотя некоторые ключевые вопросы…

— На эти ключевые вопросы не существует ответов, — оборвал его Лахт. — Когда возникает возможность вмешаться в ход событий, нужно брать дело в свои руки. Но события, как бы хорошо они ни были подготовлены и просчитаны, происходят стихийно. Хотя и кажется, что мы держим ситуацию под контролем, на самом деле это далеко не так; мы можем только нанести удар в наиболее подходящий момент. Как будут развиваться события после этого, нам остается только догадываться.

— Да, конечно, — сказал мистер Рауди, — я так и думал, вам это известно. Я лишь пытался указать на определенные границы наших знаний.

Мистер Рауди покивал сам себе и раскурил сигарету.

— Ваше мнение, мистер Бикр? — спросил Лахт.

Бикр по-школьному втянул голову в плечи и вяло покачал головой:

— Мы должны все точно рассчитать, Лахт. Все зависит от того, как лягут карты. Нужно действовать очень осторожно.

— Терпения вам не занимать, — ответил Лахт, — но это достоинство вы превращаете в недостаток. Может, вы согласны подождать еще тридцать лет, мистер Бикр?

— Если нужно, да.

— Вы сами решаете, когда нужно, а когда — нет?

— Гм… я человек не очень решительный.

— Никто вас не осуждает, мистер Бикр. Вы инертный, да. Робкий и легко впадающий в панику, пассивный и уклоняющийся от активных действий, это правда. Но никак не нерешительный.

— Это похоже на оскорбление, — тихо произнес Бикр.

— Это констатация факта, — отпарировал Лахт.

Бикр слабо поморгал и повернулся к Рауди:

— А как вы расцениваете обстановку?

Рауди снова смутился. Он громко откашлялся и сказал:

— Ясно одно. Мы должны действовать. Мы просто обязаны использовать выгодную для нас ситуацию. Это понятно. Но нельзя бросаться сломя голову только из нетерпения или немедленной жажды действий. Нужно взвесить все «за» и «против» и отбросить нереальные надежды. Дело, на которое мы идем, чрезвычайной важности, и нужно все тщательно продумать.

Лахт наблюдал за своими соратниками с грустной улыбкой.

— Мои бедные друзья, — сказал он, — какое жалкое зрелище вы представляете — беззубые львы, да и только! Вы слишком долго шептались в закрытых комнатах. Конспирация тянет вас на дно, она стала частью вашей жизни. Вы превратились в профессиональных заговорщиков, которые планируют бесконечно отдаляющуюся революцию! Вы похожи на двух страстно спорящих профессоров, но вся страсть направлена лишь на своего слушателя. Вы слишком долго были оторваны от всего мира, друзья мои! Если бы вам не повезло в том, что именно я взялся за это освободительное движение…

— Мы все знаем о вашем стремлении помогать всем угнетенным земного шара, — перебил его Рауди с неожиданным порывом. — Я считаю, что это похвально для душ наивных. Но мы же не можем начинать, пока не придем к общему согласию.

— Я полагал, вы согласились с тем, что действовать необходимо.

— Согласились, — кивнул Бикр, — осталось только выбрать удобный момент. А это нужно подробно обсудить.

— Мистер Бикр, создается впечатление, что без обсуждения вы и в туалет не сходите. Ваши внутренности дают вам знать, что пора предпринять определенные действия, но ваш могучий интеллект требует сперва все взвесить и тогда уже выбрать подходящий момент…

— Я не намерен здесь оставаться ни минутой дольше! — заявил Бикр и вскочил.

— Перестаньте, — отозвался Рауди. — Он всегда разговаривает таким тоном.

— Я останусь только в том случае, — не унимался Бикр, — если мне принесут извинения!

Лахт церемонно поклонился:

— Мой дорогой Бикр, если я, сам того не желая, обидел вас, прошу меня простить.

Бикр поколебался, прикидывая, стоит ли принимать такие извинения. Наконец Рауди дернул его за рукав, и Бикр сел на место.

— Ситуация в Ракке вполне ясна, — продолжил Лахт. — Иракцы отвели почти все войска на север своей страны, поближе к Киркуку и Ирбилу, чтобы удержать курдов в узде. Саудовцы одобрили наш план. Они признают наше правительство, если мы возьмем Ракку и продержимся у власти хотя бы неделю. Они даже согласны предоставить нам военную помощь. Нас поддерживают Объединенные Эмираты, а также США, Франция и Британия. Даже Советский Союз готов признать наш суверенитет, хотя бы из-за конфронтации между ним и Ираком. Это внешняя сторона дела.

— А внутренняя? — спросил Бикр.

— Даже еще лучше. Граждане Ракки страдают под игом Ирака. Недовольство дошло до высшей точки, почти восемьдесят процентов населения — за независимость, из них двадцать процентов готовы отстаивать свободу с оружием в руках. Да вы же сами все это знаете, статистика вам хорошо извести на. Почему я должен повторяться?

— Нам действительно все это известно, — согласился Бикр. — И, невзирая на вашу склонность к преувеличениям, эти сведения более-менее правдивы. Но ваши выводы не так уж и очевидны. Например, если мы сейчас достаточно сильны, то можно предполагать, что через полгода мы станем еще сильнее. На несколько лет внимание Ирака будет приковано к курдам. Почему мы должны бросаться на приступ именно сейчас?

— Потому что МЫ не станем сильнее, — ответил Лахт. — Наш народ не настолько одарен бесконечной терпеливостью, как вы. То, чего хотят ракканцы, им нужно немедленно, не через год, не через тридцать лет, а сейчас. Оружие уже роздано, обстановка в городах приближается к критической точке. Как долго, по-вашему, мы можем удерживать их в таком напряжении? Если мы сейчас промедлим безо всякой видимой причины, мы тем самым докажем людям, что наше движение не оправдывает своих целей, и подтолкнем их к другим, более решительным группировкам, например к коммунистам. Друзья мои, либо мы начинаем революцию сейчас, либо мы упускаем ее из рук навсегда.

— Я не против немедленных действий, — сказал Бикр. — Несмотря на все недостатки, которые вы приписываете мне, я стремлюсь освободить наш народ не меньше, чем вы сами. Но это слишком серьезно — призвать к восстанию население небольшой страны против сильного соседа. Это может закончиться ужасно, не для нас с вами, Лахт, а в первую очередь для наших сограждан.

— Я понимаю, — ответил Лахт. — И наш народ тоже понимает это.

— Да, понимает, — вмешался Рауди, — отчасти. И смотрит на нас как на проводников. Мы ведь не только поведем их к независимости, но и укажем наиболее подходящий по всем соображениям момент для выступления. Это наш священный долг.

— Идиоты! — взревел Лахт. — Вы что, решили преподать мне урок школьной этики? Конечно, это наш долг! Естественно, мы обязаны здраво оценить обстановку, прежде чем поднять народ на восстание. Вы, тупые недоумки, почему, по-вашему, я прибег к помощи американцев? Какого черта, как вы думаете, здесь сидит мистер Дэйн?

Дэйн развалился на диване и лениво листал журнал. Он поднял глаза и сказал:

— Я и сам удивляюсь.

— Прошу прощения, — извинился Лахт. — Конечно, нам следовало обсудить все это еще до вашего прибытия. К несчастью, бесконечные споры и дискуссии обязательны для политических ссыльных. Чем меньше у них реальной власти, тем строже становятся их принципы и тем сильнее чувство долга. Но к делу: я просил американцев прислать нам заслуживающего доверия агента, профессионального оперативника ЦРУ…

— Я не из ЦРУ, — перебил его Дэйн.

Брови Лахта поползли вверх.

— Нет?

— Нет. Не обязательно работать на ЦРУ, чтобы заслуживать доверия. У нас есть еще военная разведка, морская и воздушная разведки и много чего другого.

— Откуда же вы, мистер Дэйн?

— Я — из чего другого.

— А у вашей организации есть название?

— Безусловно, — ответил Дэйн. — Называйте, как хотите. Например, Особый отдел, подраздел номер два.

— Что это означает?

— То же, что и Центральное разведывательное управление.

— Но, в таком случае, кто ваш генеральный спонсор?

— Некоторые считают, — угрюмо проронил Дэйн, — что мы давно являемся правой рукой «Корпуса мира». Другие думают, что мы — ударная сила сенатской комиссии по ассигнованиям…

— Мне это не нравится, — сказал Лахт. — Сейчас не время шутить.

— Как раз наоборот, — возразил Дэйн. — Считается, что наша организация секретна. Значит, она секретна и для вас.

— Мы специально попросили помощи у ЦРУ…

— Ну, ЦРУ, по причинам, известным только им самим, не захотело с вами связываться. Мое начальство рассмотрело ваш вопрос и решило помочь вам. По известным только ему причинам. Итак, вы согласны с нами работать или нет?

— Мы предпочли бы ЦРУ, — упрямо повторил Лахт.

— Черт, если для вас это так важно, у меня есть документ, который подтверждает, что я из ЦРУ.

— Думаю, что так оно и есть, — ответил Лахт. — Ладно, в конце концов, это не важно. Какая разница, как называется ваша фирма? Нам нужен американский агент, на которого мы могли бы положиться. Он должен раздобыть кое-что, чего нам не хватает.

— Что именно? — спросил Дэйн.

— Достоверную информацию.

— Мне казалось, что вы в курсе событий.

— Дело вот в чем: восстание должно начаться в столице Ракки. Дата известна; это в любом случае произойдет раньше чем через две недели. Перенести выступление не сможет даже наш Комитет. По нашим сведениям, повода для изменения даты нет. Все играет нам на руку. Но нам нужно еще раз оценить ситуацию. Это поручается вам. Мы вынесем окончательное решение на основе той информации, которую получим от вас.

— Значит, мне нужно пробраться в Ракку, оценить обстановку, выбраться оттуда, доложить ситуацию вам — и все это в течение каких-то двух недель? — спросил Дэйн.

— Точнее, за двенадцать дней.

— Вам не кажется, что срок маловат?

— Отнюдь, — возразил Лахт. — У вас времени более чем достаточно. Даже с запасом на всякие непредвиденные задержки. Понимаете, сведения уже собраны. Кое-кто в Ракке готов нам их передать. Но мы не можем туда поехать, а наш информатор не может оттуда выехать.

— Вы доверяете этому человеку?

— Безоговорочно, — отвегил Лахт и посмотрел на своих коллег. Рауди и Бикр дружно кивнули. — Поскольку он работает на нас втайне, мы дали ему кодовое имя — Радж. Это молодой парень, патриот, но он не связан ни с одним человеком в нашей организации. Его верность делу проверялась неоднократно.

— И почему он не может приехать? — поинтересовался Дэйн.

— Риск слишком велик. Он под подозрением у иракского правительства. Любая его попытка покинуть город послужит сигналом тревоги.

— Тогда почему бы вам не послать к нему связного?

— Вопрос слишком серьезен, — покачал головой Лахт. — Мы доверяем друг другу и Раджу. Мы верим Бену Алиме и еще паре жителей столицы, но все они — влиятельные купцы и банкиры, и их отъезд тоже будет подозрительным.

— Получается, что у вас нет ни одного связного, которому вы могли бы доверять?

— У нас их много. Но связные — это самое слабое звено в любой организации. Мы подозреваем, что иракская тайная полиция раскрыла часть нашей группы. Но не знаем, какую именно часть или какого именно человека. Если информация попадет в руки врагов…

— Итак, вы предлагаете мне сыграть роль «мальчика на побегушках»? — спросил Дэйн.

— Немного больше, — возразил Лахт. — У вас будет возможность увидеть Ракку своими глазами и самому оценить обстановку. Мы согласны положиться на вашу интуицию. Одним словом, мы готовы последовать тому решению, которое вынесете вы.

— Я полагал, что мне просто предлагается приехать в Ракку, найти вашего человека, получить информацию и вернуться.

— Это будет не очень и сложно, — подал голос Рауди. — Иракцы ждут, что приедет араб, а не американец. И, кроме всего прочего, вы будете путешествовать под надежным прикрытием.

— Застрелить человека можно под любым прикрытием, — возразил Дэйн.

— До такого не дойдет, — заверил его Лахт. — Все действительно очень просто, мистер Дэйн. Так как для въезда в Ракку не требуется никакой визы, вы прилетите туда на самолете, как любой другой пассажир. Вы проведете там пару дней, за которые поговорите с Раджем, и вылетите в независимый эмират Катар, который, как вы, наверно, знаете, находится на небольшом полуострове в Персидском заливе. Вы приземлитесь в его столице Доха, где мы уже будем вас ждать. Вся поездка займет дней пять, от начала до конца.

— Хорошо, — ответил Дэйн. — Но что делать, если вдруг иракцы что-то заподозрят и отменят все рейсы?

— Мы учли и это, — сказал Лахт. — Тогда будете действовать по плану номер два. Мы хотели нанять скоростное судно, которое доставило бы вас по Персидскому заливу к Доха так же быстро, как самолет. Но мы отказались от этой заманчивой идеи. Ведь если иракцы что-то заподозрят, их самолеты и патрульные катера начнут прочесывать весь Персидский залив. И вас почти наверняка найдут. Сейчас сезон ловли жемчуга, и почти все местные лодки вертятся возле подводных плантаций. Одно небольшое судно, плывущее на юг…

— И еще неизвестно, — встрял Бикр, — будет ли оно плыть в международных водах или территориальных водах Саудовской Аравии, Бахрейна или Катаа.

— Я считаю, что лучше этот план отбросить, — отозвался Лахт. — На месте иракцев я бы сперва стрелял, а извинялся потом. Полагаю, они будут действовать так же.

— Совершенно согласен, — сказал Дэйн. — Так в чем же заключается ваш план номер два?

— Вы выберетесь из Ракки и двинетесь в Саудовскую Аравию. Саудовцы — наши ближайшие союзники. Они, как и американцы, не намерены открыто нас поддерживать прямо сейчас, но они не станут нам мешать. Иракцы прекратят преследование, как только вы пересечете границу.

— Где находится эта граница?

— От центра Ракки вы можете добраться до саудовской границы за полчаса.

— Звучит неплохо. А дальше?

— Через Саудовскую Аравию вы направитесь дальше на юг, к порту Катиф. Там вас будет ждать автомобиль и лодка. Оттуда можно добраться до Доха еще быстрее, чем в предыдущем случае, и иракцы вряд ли будут искать вас так далеко к югу. Но если решите, что лучше ехать на машине, вы направитесь в Салву, а потом — на полуостров Катар, в Доха.

— Сколько времени это займет?

— Около девяти дней — со всеми непредвиденными задержками. У вас еще будет три дня форы, даже если вы изберете самый долгий маршрут.

— Чем больше дней в запасе, тем лучше, — сказал Дэйн.

— Увы, сколько есть, — вздохнул Лахт. — Больше мы не можем вам предоставить, даже если бы и захотели. Успех нашего дела зависит от быстроты и секретности. Если мы затянем все хотя бы на неделю, о надвигающейся революции в Ракке не будут сплетничать на всех базарах от Багдада до Рабата только немые.

— Утечка информации все равно возможна, — сказал Дэйн.

— Я не думаю, — заверил его Лахт. — Дата выбрана со всеми предосторожностями. Сегодня двадцать пятое августа. Мы будем ждать вас через двенадцать дней. Если вы не вернетесь, восстание начнется по плану, то есть утром седьмого сентября.

— Я вернусь, — ответил Дэйн. — Но если придется действовать по плану номер два, я надеюсь на некоторую помощь с вашей стороны.

— Безусловно! Мы все подготовим. Если возникнет необходимость действовать по второму плану, то по дороге к Катару вас будут сопровождать члены нашей организации.

— Вашей организации… — повторил Дэйн безо всякого выражения.

— Поверьте мне, на них вполне можно положиться, — настаивал Лахт. — Мы давно уже укрепили свои позиции на побережье Хаса и на островах Персидского залива. Мы с радостью принимаем помощь местных организаций. Ни в одном из эмиратов или протекторатов Персидского залива не любят иракцев.

— И саудовцев, — добавил Бикр. — Но в данном случае это не важно.

— Мне любопытно вот что, — сказал Дэйн. — Вы говорите, что у вас дружная и крепкая организация. И в то же время нет никого, кому можно было бы доверить передачу этой информации. В этом есть некоторое противоречие.

— Я ведь уже объяснил, — ответил Лахт. — Наши люди надежны, но нам нельзя допустить ни малейшей возможности провала.

Дэйн кивнул, но видно было, что он не удовлетворен ответом.

— Ладно, — сказал он. — Давайте обсудим все детали.

Следующие два часа ушли на сообщение целей и путей, мест и людей и тому подобных сведений. Наконец Дэйн выяснил все, что нужно, чтобы наутро отправляться в Ракку.

Лахт проводил его до дверей.

— Встретимся в Доха, — сказал он напоследок. — Через двенадцать дней.

— Надеюсь, — ответил Дэйн.

Глава 2

Дэйн вышел из гостиницы «Де Билль» в одиннадцать сорок пять. Через полчаса он вошел в другую гостиницу, расположенную на площади Синтагма. Не останавливаясь, он поднялся к номеру сто двенадцать. Человек, который его там ждал, был невысоким румяным американцем лет пятидесяти. Его звали мистер Менли. На нем был клетчатый смокинг. Он любезно улыбался.

Когда Дэйн вошел, мистер Менли аккуратно сложил парижское издание «Нью-Йорк таймс» и спросил:

— Ну, что вы о них думаете?

— Ничего особенного, — ответил Дэйн.

— Полагаете, они что-то скрывают?

— Нет, они были достаточно откровенны. Что бы это ни значило. — Он налил себе из початой бутылки шотландского виски, стоявшей на бюро, и бросил в бокал кубик льда из небольшого холодильничка, который нашел в ванной. Потом сел в глубокое кресло, лицом к мистеру Менли, расположившемуся на диване.

— Полагаю, их откровенность мало значит, — сказал мистер Менли. — Мне бы не хотелось рассказывать, сколько так называемых революционеров ведут приятную и далекую от политики жизнь в Швейцарии и Франции. За наши деньги, между прочим. С той же проблемой столкнулись и русские… Но все это входит в правила игры. Ладно, что там у них за организация?

— Какая организация? — спросил Дэйн.

Мистер Менли слегка нахмурился.

— Гм, черт возьми, у них есть хоть какая-нибудь? Или они попросту толкут воду в ступе?

— Откуда мне-то знать? — ответил Дэйн. — Они говорят, что у них хорошая организация, если вы спрашиваете именно об этом. Насколько я могу судить, у них и вправду что-то такое есть.

Мистер Менли печально вздохнул.

— Так трудно все знать! Я имею в виду знать правду. Эти люди постоянно напирают на бесконечные «исторические моменты». Все эти «освободительные движения» в странах, о которых никто никогда не слыхал. Да их тысячи, Дэйн, и все они так и ждут, когда дядя Сэм придет и раскроет чековую книжку.

— Не все. Многие устраивают дела через Москву или Пекин.

— Совершенно верно, — согласился мистер Менли. — Мы должны вмешаться в это дело по вполне понятной причине. Революции в цене, все их покупают, почему мы должны оставаться в стороне и не прикупить парочку и себе? Но что мы со всего этого имеем, а? Что мы выиграем от того, что в Ракке победит революция?

Дэйн пожал плечами.

— Если вам не нравится, покупайте какую-нибудь другую революцию.

— Я бы купил, — ответил мистер Менли. — Но пока не вижу, ради чего стоило бы раскошелиться. Мое начальство в Вашингтоне советует спонсировать этот Комитет, если у них есть шансы победить.

— Ну, это понятно.

— Да. Но есть ли у этой революции хоть какие-то шансы?

— Не знаю, — сказал Дэйн. — У меня недостаточно информации для того, чтобы делать какие-то выводы.

— Ни у кого ее нет. И все же я должен либо положиться на них, либо отказать им… Дэйн, как бы вы поступили на моем месте?

— Сменил бы работу, — ответил Дэйн.

— Ждать от вас совета… — вздохнул мистер Менли.

— А что я могу посоветовать? Что бы вы ни решили, выбор за вами, и я здесь ни при чем. Черт возьми, вам ситуация в Ракке известна лучше, чем мне!

— Я прочел целый ворох документов, — сказал мистер Менли. — И изучил множество отчетов и сообщений на интересующую нас тему. К слову, эти заговорщики рассказали не очень-то много во время вашейвстречи.

Дэйн допил виски, поудобней раскинулся в кресле и прикрыл веки. Потом открыл глаза и произнес:

— Я бы сказал так: эти люди опытные актеры.

— То есть?

— То есть они сыграли для меня небольшой спектакль.

— Объясните, пожалуйста, свою мысль, — попросил мистер Менли и придвинулся поближе. Ему нравились актеры-любители.

— Судя по сводкам, — начал Дэйн, — эти трое работают вместе в течение двенадцати лет. Шесть месяцев назад они обратились за помощью к Америке и попросили прислать опытного американского агента. Два месяца назад они настойчиво повторили просьбу. На этот раз агент прибыл, были разработаны планы, но потом все отложили. Затем они возжаждали кровопролития, и проекту вновь был дан ход. Вам поручили проверить их подготовленность, а мне выпало работать с ними напрямую. Несколько часов назад они наконец встретились со своим долгожданным «американским агентом». Так обстояли дела на тот момент, когда я входил в их гостиничный номер.

— Ну, и что за представление они разыграли?

— Странное. Обычно заговорщики, если они действительно хотят прибегнуть к помощи извне, стараются произвести впечатление дружной команды, хотя бы с виду. А эти нарочито выпячивали свои разногласия. И роли, которые они играли в этом маленьком спектакле, разительно отличались от характеристик, которыми их наделило общественное мнение.

— Вы не могли бы объяснить более детально?

— Например, Лахт. Он самый младший из троих. О нем говорят как о человека железной выдержки и необыкновенно самоотверженном, который никогда не тратит время на пустые разговоры. А передо мной он предстал этаким болтуном, который презирает своих бестолковых коллег. Бикра считают большим эгоцентристом с непомерным чувством собственного достоинства. Вывести его из себя очень трудно, и он обладает талантом истинного спорщика. Но сегодня он вел себя как ленивый школьник, при этом постоянно нервничал по поводу и без. Рауди характеризуют как самого выдающегося из этой тройки, как прирожденного лидера. Он терпелив и безоговорочно предан делу. Но тот, кого я увидел, был нерешительным, слабохарактерным мямлей, а лидировал явно молодой Лахт.

— Да, странно, — задумался мистер Менли. — Может, они репетировали сцену с заговорщиками из арабской версии «Юлия Цезаря»?

— Я не знаю, чего они хотели добиться, — сказал Дэйн. — Но мне все это не нравится.

— Это еще ничего не значит, — ответил мистер Менли. — Общественное мнение зачастую складывается под влиянием пропаганды. У них могут быть простые человеческие недостатки, в то время как все считают их чуть ли не героическими личностями.

— Может, и так, — с сомнением в голосе произнес Дэйн.

— Что-нибудь еще?

— Да ничего особенного, — ответил Дэйн. — У меня из головы не идет вопрос, чего они намеревались достичь этим представлением. Ведь их разногласия кажутся губительными для всего дела.

— Я не хочу вникать в эти нюансы. Как вы считаете, возможно, они не желают, чтобы мы вмешивались?

Дэйн покачал головой.

— Желают, еще как. Хотя и рискуют потерять помощь с нашей стороны.

— Может, их начала страшить мысль о том, что близок час активных действий? Так сказать, застопорились?

— Возможно, — отозвался Дэйн. — Но маловероятно. Эта троица уже готова к тому, чтобы пролить реки крови. Не своей, конечно.

— А может, кто-то из них или даже двое переметнулись на другую сторону? Связались с иракцами или русскими?

— Это часто бывает. Но моя интуиция — а она у меня есть — подсказывает, что здесь что-то другое. Я верю, что они горят желанием освободить Ракку, конечно, под личным руководством, но все же избавить ее от поработителей. Я уверен, что он и понимают, каковы будут последствия, и не боятся грядущих событий. И полагаю, что они чертовски грамотно спланировали всю революцию.

— Тогда к чему был этот спектакль? — спросил мистер Менли.

Дэйн пожал плечами.

— Понятия не имею. Может быть, они хотели заинтриговать меня?

Мистер Менли потер лицо. Он встал, потянулся, зевнул, тут же притворно закашлявшись, и снова сел.

— Ладно, черт с ними, Дэйн, — сказал он, — все равно решение принимать мне. Как представитель Вашингтона в этом деле, я должен сказать, будем мы помогать или нет.

— И что вы решили?

— Не знаю… Я не могу допустить еще одного провала. После нашей неудачи в Того. — Мистер Менли сокрушенно покачал головой. — Вы, наверное, слышали?

— Нет, — признался Дэйн.

— Мой бог, я — то думал, об этом знают уже все! Это был полный провал. Они пообещали нам луну с неба, взяли наши денежки и весело ринулись в набег на границы Нигерии. Это были просто бандиты, Дэйн! А утверждал тот проект я.

Дэйн налил себе еще один бокал виски.

— А перед этим был случай в Сальвадоре. Никто не мог бы назвать это провалом, но и успехом это можно было считать только с огромной натяжкой… Мне нельзя допустить еще одной неудачи, особенно сейчас.

— Тогда не беритесь за эту революцию.

— Но нам срочно нужна революция, просто позарез! Нам необходима хорошая политическая заварушка международного значения. Черт возьми, русские и китайцы растащили уже все лучшие куски! Нам остались одни огрызки. Да при наших финансовых возможностях мы могли бы купить любую революцию с потрохами. Я даже парочку уже присмотрел. Но некоторые нервные болваны в Вашингтоне всегда убивают меня, спрашивая об их политической направленности. Да какая разница?

— Да, тяжело вам! — заметил Дэйн. — Тем не менее что вы решили насчет Ракки?

Мистер Менли расслабился.

— Гм, наше начальство хочет революцию, и немедленно. Я рассмотрел все варианты и ничего более подходящего, чем эта, не вижу.

— Другими словами, в продаже имеется только этот товар? — спросил Дэйн.

— Именно. Ракка — первый удобный случай за последние полгода. Остальные так называемые революционеры — это мечтатели, в лучшем случае теоретики… Но Лахт и его сообщники кажутся достойными внимания… как вы считаете?

— Похоже на то.

— А у меня должны быть веские причины, чтобы поддержать их дело. Я имею в виду, что едва ли мне следует рассказывать начальству о том спектакле, который они устроили, не так ли?

— Не знаю, что вы скажете своему начальству, — ответил Дэйн. — Меня больше интересует, что вы скажете МНЕ.

— Да, конечно… Действительно, Дэйн, это ракканское дело пахнет жареным, вы верно заметили. Но в какой-то мере этого можно было ожидать.

— Несомненно. Но в какой именно мере, вот вопрос.

— Ну, этого мы пока не знаем. По крайней мере на данном этапе. Чтобы приготовить жаркое, надо сперва купить индюшку.

— Значит, покупаете?

— Это основной вопрос, вы согласны? Гм… Как вы сами сказали, это единственный товар. С виду он неплох. Хотя и с душком. Но я считаю, что этим можно пренебречь, потому мы берем индюшку и посмотрим, что из нее получится.

— Итак, вы утверждаете проект?

— Да, черт меня побори! Утверждаю! Дэйн, у вас дурацкая привычка торопить тогда, когда нужно собраться с мыслями и все хорошенько обдумать.

— Извините, — сказал Дэйн.

— Ответ: да, мы беремся за это! — провозгласил мистер Менли. — Я считаю, да, я действительно так считаю, это дело нам выгодно. Вы тоже так думаете?

— Я постараюсь принести выгоду, — ответил Дэйн.

— Мой бог, советчик из вас никакой! — вздохнул мистер Менли. — Но у вас свой интерес, это естественно… Дело в том, что некоторые детали в данной ситуации не совсем понятны. Я надеюсь, ради нас двоих, что все пройдет, как запланировано.

— Я тоже надеюсь, — отозвался Дэйн. — Особенно ради меня самого. Меня ведь могут убить.

— Да, ваша миссия чрезвычайно опасна, — согласился мистер Менли. — Я как-то позабыл об этом.

— А я нет, — сказал Дэйн. Он встал. — Они дали мне двенадцать дней. Передайте мои наилучшие пожелания Вашингтону, мистер Менли.

— Спасибо. Удачи, Дэйн, берегите себя. Эти иностранные аферы не стоят ничьей жизни.

— Тем не менее иногда приходится расплачиваться именно жизнью. До свидания, мистер Менли.

Дэйн вернулся в свою гостиницу. По привычке он поискал в номере подслушивающие устройства, но ничего не нашел. Разделся и аккуратно повесил одежду на стул. Потом почистил зубы, принял таблетку снотворного и лег в постель.

Глава 3

День первый, второй и третий

На следующее утро Дэйн уже был на борту самолета «Ближневосточной авиакомпании», рейс 642. Примерно через час самолет пересек Средиземное море и приземлился в аэропорту Бейрута. Там Дэйн пересел на винтовой самолет «Корпорации воздушных сообщений Персидского залива», направляющийся в Дамаск и Хамс, а также в Саб-Бияр, Рутбу, Карбалу и Карият-аль-Хараб.

После Дамаска все посадки были однотипны: когда самолет опускался, барханы становились больше и выше. На бескрайних коричневатых просторах появлялись черные базальтовые скалы. Песчаные проплешины цвета хаки отмечали границы бесплодных долин из потрескавшегося гранита. Иногда пейзаж из палитры черных, желтых и коричневых красок оживлялся вкраплением пятен зеленого цвета. Самолет летел к ним, постепенно снижаясь. Наконец посадка в оазисе. Здесь находились плантации, стоял каменный городок у источника или наполовину пересохшей речки. И посадочная полоса с одиноким домиком из гофрированного железа.

Да и процедура высадки была одной и той же. Снимали багаж и высаживали пассажиров, загружали новый багаж и сажали новых пассажиров. Через час самолет отбывал, следовал приевшийся уже пейзаж до следующей остановки, неотличимой от предыдущей. Дэйну казалось, что они кружат над одним и тем же местом.

В конце концов, пролетев восемьсот миль над Сирийской пустыней, они прибыли в Кувейт, на побережье Персидского залива. Дэйн провел ночь в отеле и с рассветом вернулся в аэропорт. Он сел на вертолет, который летел из Кувейта в Ракку и иногда летал на нефтяные разработки в Бурган и Аль-Бахару, а также в Бубиан и на Фалайкские острова.

* * *

В Ракке нефтяной бум разразился сравнительно недавно. Из тихого, незаметного поселения она разрослась в небольшую метрополию. Она стала самым крупным, после Кувейта, городом на тысячу квадратных миль. Ракка превратилась в огромный торговый центр для бедуинов побережья Хаса и даже для таких отдаленных мест, как пустыня Сумман в Саудовской Аравии. Цены в Ракке были ниже, чем в Хофуф, а законы мягче, чем в Риади. Ракканская гавань Рас-эль-Бадиа была приспособлена для принятия судов лучше, чем илистое побережье Бахрейна. Более удачное место для торговли трудно было найти на всем длинном пустынном побережье Аравии. А за последние десять лет здесь нашли залежи нефти.

Ракка состояла из двух частей, можно сказать, что из двух городов — Старый и Новый, царства асфальта и камня. Новый город представлял собой хаос бесконечных магистралей и квадратных невыразительных зданий. В нем не было не то что индивидуальности, но даже и намека на какой-либо стиль. С тем же успехом он мог оказаться пригородом Ньюарка, Бомбея или Каракаса.

Старый Город, напротив, был неоспоримо характерен в несколько непрезентабельном смысле. Первое впечатление, которое он производил — это теснота и кривизна. Мощеные булыжником улицы были не шире тропы для мулов. Здания из темно-серого гранита лепились впритык, казалось, они стараются оттеснить друг друга подальше от дороги. Теснота поражала взгляд; с трех сторон город окружала пустыня, бескрайние просторы песка и скал. Четвертая сторона была обращена к океану, тоже в своем роде пустыня. Имея под боком столько неосвоенного пространства, ракканцы все же предпочитали громоздить дома поближе к морю. Хотя был ли у них выбор? Создавалось впечатление, что сама пустыня оттесняет город все дальше к океанскому побережью, а дома и постройки сплотились плечом к плечу, чтобы противостоять этому яростному и неодолимому напору.

В Старом Городе сумрачные улочки постоянно петляли и убегали, прячась за углы серых гранитных зданий. Огромные и недобрые каменные стены, казалось, нависали над вами. Большие здания в Ракке постоянно ведут войну, и человеку приходится отступать.

Прогресс достиг и Ракки. Грязные хижины и каменные дома стояли вперемежку с рядами компактных домиков из Западной Германии. Старые мечети были наскоро отреставрированы, и за прошедший месяц уже пять кафе засияли неоновыми огнями. Появилось множество баров и ресторанов. Один предприимчивый югослав открыл отель в западном стиле, неподалеку от мыса Рас-Шурваин. Он назвал его «Империал».

Для европейца жизнь в Ракке была нелепа, но не лишена интереса. Узкие улочки Старого Города были построены в расчете на мулов; позже за право первенства здесь сражались люди, мулы, верблюды и «Фольксвагены». Точно так дела обстоят и поныне. Но улицы Нового Города раскинулись так же широко, как Елисейские Поля. Несмотря на это, они постоянно запружены «Кадиллаками», контейнерами для перевозки нефти, «Лендроверами», пешеходами, козами, мулами и «Фольксвагенами».

Повседневная форма одежды в Ракке колебалась от библейской до современной, включая все разнообразные вариации обеих. Над городом витал легкий душок безнравственности, манящий и отталкивающий, аромат материальных богатств и духовного голода. Правоверных призывали к молитве пять раз в день, но «Радио Каира» благодарило Аллаха громче, чем любой муэдзин с луженой глоткой.

На улицах всегда было полно народа. Помимо местного сурового племени, здесь встречались изгои и перебежчики почти со всех уголков полуострова, даже из далекого Шираза или Бушира. Колония индусов из Бомбея мертвой хваткой держала в руках оптовую торговлю продуктами. Небольшая горячая кучка китайских коммунистов изучила местный диалект арабского языка и теперь присматривалась, где бы здесь заварить хоть какую-либо бучу. Сомалийцы работали в доках и уже успели организовать профсоюз.

Едва ли не каждый человек в городе был замешан в буйстве общественной жизни и баловался политиканством.

Везде, где только соберется толпа, можно было найти и полисмена, их было много, хотя возможно, что и недостаточно. Все они были из Ирака, в основном багдадцы, хотя иногда их подменяли контингенты из Басры. Они были молоды, ходили в хаки, при себе носили автоматические пистолеты и дубинки. Полицейские были чужаками и завоевателями в этой южной стране, они это знали, и это им не нравилось. Они патрулировали по трое или по четверо и наблюдали за всеми сборищами народа. Сборища наблюдали за ними, переговаривались и выжидали. Полисмены знали, чего они ждут. И страстно желали расстрелять эту наглую толпу. Полисменам очень хотелось домой.

* * *

Дэйн путешествовал под именем Чарльза Рональда Пирсона. Он решил представляться нефтепромышленником из Оклахомы, который к тому же ведет разработки в Центральной Америке.

Он ничего не понимал в нефтедобыче, и у него не было ни времени, ни желания знакомиться с данным предметом. На этот счет у него была своя теория. Дэйн искренне полагал, что неполное знание — вещь опасная. Он решил, что пытаться изучить такой сложный предмет за несколько дней или недель едва ли удастся, да и едва ли это нужно. Он считал, что способен ввести в заблуждение другими методами.

Дэйн хорошо знал пределы своих актерских возможностей. Он также старался не обмануться сам, обманывая других. Мастерство он заменил терпением и больше делал ставку на эксцентричность, маскируя этим недостаток актерского таланта. Неизвестно, были ли его теоретические выкладки действительно настолько эффективными или любой другой метод сработал бы так же успешно, только Дэйна это не интересовало. Его метод должен был удержать его на безопасном расстоянии от иракских патрульных.

Утром тридцатого мая он зарегистрировался в ракканском отеле «Империал» как нефтепромышленник… больной нефтепромышленник.

Первые слова Дэйна, обращенные к клерку отеля, задали тон образу его персонажа.

— Мое имя Чарльз Рональд Пирсон, — сказал он. — Я забронировал номер. Мне немедленно нужна моя комната, и мне нужен доктор.

Клерк, маленький энергичный ливанец, посмотрел на высокого американца с угрюмой физиономией, стоявшего у его стола. Незнакомец был загорелым, но кожа его имела нездоровый желтый оттенок. (Такой оттенок был вполне естественным у Дэйна, и постоянно возникало ложное впечатление, что он болен).

Дэйн ничего не знал о добыче нефти, но зато прекрасно разбирался в ипохондрии. Он хорошо умел создать видимость болезненного состояния. Справиться с задачей ему помогла неизбежная легкая дизентерия, которую схватывает любой новичок, прибывший посозерцать Ближний Восток. Она очень способствовала более глубокому вхождению в роль.

Комната уже ждала его. И клерк послал за доктором-европейцем, по ходу вежливо выразив больному свое сочувствие. Мысленно он причислил Дэйна к распространенной и легко узнаваемой категории европейских путешественников-ипохондриков. Дэйн это понял и тихо порадовался. Он хотел подходить под стереотип так, чтобы ему можно было легко прицепить ярлык и сдать в архив. Если он устоял под взглядом опытного служителя отеля — то есть заведомо первоклассного психолога и физиономиста — значит, его личина выдержит подозрительные взгляды неспециалистов.

За весь первый день в Ракке Дэйн и носа не казал из своей конуры. Пришел и ушел доктор. Дэйн заказывал в номер газеты, тосты и чай. Вечером он попросил крутых яиц, но вскоре отослал их обратно на кухню нетронутыми.

На следующий день он показался из номера с осунувшимся лицом, сжимая трясущимися руками бутылочку с лекарством и целую пачку разномастных антибиотиков. Взял такси и осмотрел несколько нефтяных разработок. Он не задал ни одного, вопроса, но постоянно делал заметки в блокнот корявым почерком, да еще одному ему известным шифром. Он прослонялся не больше трех часов, а потом вернулся обратно в комнату.

В тот день он позвонил по нескольким номерам: в агентство путешествий, чтобы заказать поездку на разработки в Бака, в Саудовской Аравии, и в правительственный секретариат, где поинтересовался ценами на аренду нефтяных разработок. На вопрос, зачем ему это, он сообщил, что интерес его — чисто академический и он подумывает о приобретениях.

Еще он позвонил в геологоразведочную фирму и сказал, что желает встретиться с одним из местных специалистов. Потом связался с концерном по недвижимости и попросил прислать каталог цен.

Во всех местных кабачках и ресторанах, где вечерами собирались европейские и японские нефтепромышленники, подняли на смех неуклюжую и тяжеловесную скрытность Дэйна. Ему тут же перемыли все косточки; пришли к выводу, что он хандрит и вдобавок одержим манией преследования, так и ждет, что на него кинутся с ножами. Странный он, Чарльз Рональд Пирсон, но такое место, как Ракка, неизменно притягивает всяких типов со странностями. Например, старый Лео Гримпсел, который купил разработку в Бахр-аль-Азр, и богатый, и образованный, но, видимо, считает, что умываться — значит тратить время попусту. Или Арнольд Моррисон, который притворяется, что не понимает арабского языка, лишь для того, чтобы подслушать на базаре последние сплетни. Вот Роджер Коррам без ума от арабских мальчиков, а Хуан-Карло Дамиато спит с заряженным револьвером под подушкой.

Нестандартное поведение Пирсона было в этих местах настолько стандартным, что никто и не подумал проверять его осведомленность в деятельности, которой он якобы занимался. Зачем? Ведь никто никогда не спрашивал Дамиато, разбирается ли тот в вулканических породах, и не интересовался у Моррисона, что он знает о закладке шахт.

После обеда к Дэйну явился геодезист. Это был худощавый и живой молодой человек, родился он в Ракке, в зажиточной семье, потом закончил университет Аль Азахр в Каире. Звали его Хасан эль-Дин эль-Аоуди. Ему было двадцать четыре года.

Хасан был холоден и учтив. Он пожал Дэйну руку, сел на предложенный стул и раскрыл свой блокнот.

— Полагаю, — начал он, — что необходимо сразу пояснить, что может и чего не может наша фирма и что входит в сферу ее деятельности. Это на случай, чтобы не возникло никаких недоразумений.

— Начало вдохновляет, — заметил Дэйн. — Но лучше обойдемся без предисловий. Я знаю все о вашей фирме от одного из ваших клиентов — мистера Лахта, кажется, его звали именно так.

Хасан выпрямился.

— Лахт? Незнакомое имя… если только вы не имеете в виду мистера Абдулу Лахта из Кайара.

— Нет, — ответил Дэйн. — Я говорю о мистере Али Лахте из Ас-Шихра, города на побережье Хадрамаут.

Хасан впал в глубокую задумчивость.

— Что-то припоминаю. Но ведь этот город находится на побережье Зуфар, разве не так?

— Да нет, — не согласился Дэйн. — Этот город неподалеку от Джабал-Самхана и как раз за мысом Рас-Музандам. Мистер Лахт иногда еще называл вас Радж.

— Хорошо, — перебил его Хасан. — Я верю, что вы — человек Лахта. Эти условленные фразы — дурацкие, тем более что от Ас-Шихра до Рас-Музандам почти тысяча миль.

— Идея заключалась в том, чтобы точно выяснить, что говоришь с нужным человеком. Вы знаете, зачем я здесь?

— Да, конечно. Вы приехали, чтобы получить информацию. Она у меня. Скажите, комитет до сих пор намерен начать революцию седьмого сентября?

— Да. Если только я не найду убедительных причин отложить ее.

Хасан закрыл блокнот и пересел в кресло. Он зажег сигарету и некоторое время молча курил. Потом сказал:

— Вам не понравится мой доклад.

— Он неблагоприятен?

— Да, можно сказать и так… все равно что ураган назвать легким ветерком.

— Как бы там ни было, я должен вас выслушать и передать ваши слова Комитету.

— Выслушаете, — сказал Хасан. — Но может получиться так, что вернуться обратно будет чрезвычайно трудно. Здесь все происходит очень быстро, мистер Пирсон. Иракцы не спят.

— Я на подозрении?

— У вас безупречное прикрытие. Тем не менее будьте готовы к тому, что в течение ближайшего часа вас арестуют, то есть еще до обеда, к десерту признают виновным и вынесут приговор после вечернего кофе.

— Какого черта… Ладно, будем последовательны. Сначала я хотел бы услышать ваш доклад.

Глава 4

Главная проблема в Ракке — узнать нужную новость к нужное время. А это значит, чтобы нужные люди оказались в нужном месте.

Ирак очень большой, а Ракка намного меньше. Революция за независимость может победить, но готовить ее необходимо с особым тщанием. При соблюдении следующих важных моментов: она должна быть внезапной, хорошо подготовленной и поддерживать интересы народа. Переворот должен произойти быстро, чтобы иракцы не успели ввести свои войска. Установить свое правительство, отправить полномочную делегацию в ООН и получить признание суверенитета от других держав.

Политическая ситуация такова: если иракцы успеют нанести удар, они «подавят выступления, подстрекаемые диссидентами из этнических меньшинств». В случае если они запоздают, то «выступления» превратятся в «революционное восстание», а «диссиденты» станут главой «правительства независимой страны».

Первый и самый важный вопрос: насколько быстро будут действовать иракцы? Сколько времени им понадобится, чтобы передислоцировать в Ракку хотя бы полк?

Хасану повезло: он знал ответ на часть этих вопросов.

Иракское командование считало Хасана человеком, далеким от политики. Впрочем, этот статус содержал скорее не позитивный, а негативный оттенок. Он означал, что этот человек, так или иначе, не является противником существующего порядка, который наводит Ирак; но все-таки и не является его союзником. Человек, как утверждают политиканы, существо политическое. Не бывает нейтральных иди внеобщественных масс, как не бывает «далеких от политики» людей. Те, кто не включается в социальную деятельность — непросвещенные простаки. Сама природа человека толкает его к общественной жизни; вопрос лишь в том, когда и для чего.

Этой точки зрения придерживалась вся тайная полиция Багдада, поэтому ее не могли не перенять во всех провинциальных учреждениях полиции, таких, как в той же Ракке. А это значило, что от Хасана ждали, когда он переметнется на какую-либо сторону, и потому за ним наблюдали.

Такая оценка, данная не кем иным, как шефом тайной полиции, считалась более чем хорошей характеристикой. В местах, где каждый находится под подозрением, а интеллигенты (таковым считался всякий закончивший колледж) расценивались как враги, если не доказывали обратного, наименее подозрительный человек автоматически заслуживал наибольшего доверия. Исходя из этого Хасан был в прекрасных отношениях со всеми полицейскими ищейками.

Его работа позволяла ему разъезжать по всей стране, а иногда даже бывать в такой дали, как Басра и Хофуф.

Хасан путешествовал, держал рот на замке, а уши востро и примерно исполнял свои служебные обязанности.

Три недели назад его послали сделать кое-какие пробы на севере страны, где-то в районе Вади-Харамона. Это была закрытая военная зона, расположенная в шести часах быстрой езды от Ракки и менее чем в двенадцати минутах — от иракской границы. Земля там была бесплодной, а реки пересохшими. Казалось, в такой пустыне невозможна жизнь, но всего за час Хасан увидел двух газелей, стервятника и танковую бригаду.

Газели и стервятник еще туда-сюда, но танковая бригада, хотя и не столь ужасное явление, как джинн, и не такое редкостное, как птичье молоко, все же встречается не каждый день. Это как смерть: достоверно известно, что когда-нибудь ее встретишь, но она всегда приходит неожиданно.

В плоской долине прямо перед собой Хасан увидел большое скопление техники и людей. Повсюду виднелись военные палатки британского образца, стенки которых тщетно старались уловить хотя бы малейшее дуновение ветерка. Палаток было около сотни, между ними сновали люди в военной форме.

Немного в стороне от прочих возвышались палатки побольше, перед ними стояли часовые. Иракский флаг свисал с алюминиевого флагштока. Под ним виднелись два полковых флажка.

В пятидесяти ярдах от лагеря ровными рядами стояла техника. Хасан насчитал двенадцать танков, восемь или десять БМП, несколько джипов и один ракетомет. Кроме этого, но не так четко, он разглядел две-три пушки-самоходки. На прицепе одного из грузовиков стояли минометы. Пять-шесть джипов были оснащены пулеметами пятидесятого калибра.

Вся зона была обнесена забором из колючей проволоки, вдоль которого расхаживали охранники.

Неподалеку виднелась полевая кухня невероятных размеров, у которой хлопотало пять или шесть поваров. Уборные были расположены на периферии импровизированного городка. Хасан насчитал пять штук. Они стояли, как памятники тех страшных часов, которые ушли на продалбливание каменной земли.

Секунды через три Хасан отступил со всеми предосторожностями. Оставаться там дольше не было необходимости: достаточно было раз взглянуть. Он вернулся к своему джипу и отъехал миль на пять. Потом остановился, глотнул воды, затянулся сигаретным дымом и постарался все обдумать. Он был очень впечатлительным молодым человеком.

То, что он увидел, может стоить ему головы. Вероятно, кто-то прошляпил, иначе его никогда бы не подпустили к этой зоне. Она, должно быть, засекречена, так засекречена, что военные даже, не поставили в известность местное руководство. И если они узнают, что он здесь был…

Он взял себя в руки и постарался мыслить логично. Перебрал все возможные причины для того, чтобы размещать подразделение именно в этой точке.

Маневры? Однозначно — нет. В этом заброшенном уголке не было столько свободного места. Какой смысл проводить военные маневры именно здесь, если Ираку хватает и своей пустыни Аль-Хаджара, которая лежит к северу от ракканской границы

Что же здесь делает танковая часть? Может быть, это демонстрация силы перед Саудовской Аравией… правда, перед кем демонстрировать подобную силу в такой пустынной местности?

Проблема приобретала особое значение с учетом нынешнего положения дел в Ираке. Недавно курды подняли восстание, большая часть иракских войск была переброшена к горам Курдистана, подавляя по пути бунты в Сулеймании и Амадии. Оставшиеся части были необходимы для таких неспокойных городов, как Басра и Багдад, для контроля за границами и как резерв для помощи на фронтах.

И тем не менее они выделили танковую бригаду и тайно переправили ее в Вади-Харамона, за сотни миль от всех военных конфликтов, если не считать Ракки.

Вывод напрашивался сам собой. В Ракке скоро будет жарко. Поскольку подразделение было секретным, прислано оно не для устрашения, а для действий. Получается, что враги раскрыли их планы. Эта танковая бригада задумана для контрудара, который в нужный момент подавит выступления, и революция погибнет, не успев начаться.

Хасан завел джип и покатил к полицейскому отделению в Самахе, откуда он выехал. Он был в глубокой задумчивости. Проехав еще пару миль, он снова остановился. Его положение становилось опасным. Потому нужно было кое-что предпринять, прежде чем возвращаться.

На это потребовался час напряженного труда. Затем он медленно поехал в Сарах.

* * *

Иракский лейтенант, а с ним пять солдат вышли под палящее солнце, чтобы встретить его: небывалое раньше событие. Хасан заметил, что солдаты держат автоматы наперевес, вместо того чтобы нести их закинутыми за плечо. В руках у лейтенанта оружия не было, но кобура его револьвера была расстегнута.

— Ну, геолог, — сказал лейтенант, — как продвигается работа?

— Никак, — ответил Хасан.

— То есть?

Хасан показал. Левая передняя шина джипа была спущена. На ней красовалась рваная дыра, какие обычно оставляют выступы базальта.

— Да, незадача, — посочувствовал лейтенант. — А запаска?

— Это и есть запаска. Сперва пробилась та, что была.

Он показал на заднее сиденье. Там лежала еще одна пробитая шина.

— Что ж ты, не знал, что здесь неровная местность? Раньше ведь тоже такое бывало, разве не так?

Речь давно была подготовлена, и Хасан не замедлил с ответом:

— Это самая поганая местность в мире! Ничего хуже для людей и машин еще не придумали, чем эти пустыни на востоке Аравийского полуострова. Я исследовал плато Арма и побережье Джафура, и Ад-Дахна, и даже Раб'аль-Кхали. Всякое со мной бывало, но такое — в первый раз!

— А что случилось?

— Заехал на лавовое поле, похожее на кучу битого стекла. Эта чертова дрянь припорошена сверху песком, полдюйма, не большее заметить трудно, а шины продырявить легко. Естественно, я взялся за ремонт, а то бы до сих пор там торчал! Я развернулся и убрался с проклятого поля, залатывая колеса, когда они прорывались. Сейчас на нихбольше заплат, чем резины, я истратил весь свой запас. Придется просить у тебя, чтобы как-то добраться до Ракки.

— Плохо дело, геолог, — сказал лейтенант. — А работу ты будешь заканчивать?

— Нет. На чем я поеду?

— Как далеко ты заехал?

— До Вади-Давасир, — назвал Хасан высохшее русло реки в шести милях к западу, подальше от военного лагеря.

— Там и наткнулся на лаву?

— Не там, — ответил Хасан. — Сперва я повернул на юг, посмотрел на выступы пород. Если хочешь, покажу где.

Какое-то мгновение лейтенант колебался. Он не поверил Хасану, но, с другой стороны, он не верил никому. Был полдень, солнце жарило вовсю, и он решил, что дело можно замять.

— Заходи и выпей кофе, — сказал он. — Это даже хорошо, что ты не поехал дальше Давасир. Сразу после того, как ты уехал, мне позвонили и сообщили, что военная зона закрыта для всех.

— Почему?

Комендант пожал плечами.

— Они не соизволили меня проинформировать. Наверное, из-за набегов бедуинов или еще чего-нибудь.

— Наверное, — равнодушно сказал Хасан. — Все равно чашка кофе была бы кстати.

* * *

Этим инцидент исчерпался, так же как доклад самого Хасана. Сомнений не оставалось. Когда бы ни началась революция, она будет подавлена. Пока рядом стоит эта бригада, восставшим надеяться не на что.

Следующий пункт операции был прост. Хасану нужно покинуть отель. Потом он позвонит Азизу Аоуд Бен Алиме, здешнему торговцу, которого комитет назвал Дэйну как местного связного и помощника. Комитет поручил Бен Алиме отвечать за безопасность Дэйна. Именно он должен рассказать Дэйну, когда и как выбираться из Ракки. Именно Бен Алима обязан проследить за тем, чтобы Дэйн добрался до Катара вовремя и передал сообщение.

Собственно, Бен Алима был обычным телохранителем, предусмотренным на всякий случай, для непредвиденных осложнений. У Дэйна было хорошее прикрытие, и пока оно работало, так что он собирался вылететь утром в Кувейт.

Он позвонил в агентство путешествий и заказал билет на самолет. Ужин ему подали в номер, и весь вечер он провел, читая газеты и ожидая звонка от Бен Алимы.

Глава 5

Как и большинство городов, с наступлением темноты Ракка меняла свой облик. Днем она казалась безвкусной свалкой экзотических реликвий, сказочным городом, ожидающим нового Гарун аль-Рашида. Ночью над ней витал дух настоящей смертельной опасности. Проходя по улицам в полдень, вы чувствовали угрозу надвигающейся революции; на тех же улицах в полночь вы рисковали встретить быструю и безжалостную смерть.

Жители города были пуританами, может, попроще и пораспущенней, чем ваххабиты, но все же настоящими и убежденными пуританами. В барах не продавали спиртное, по телевидению старательно избегали показывать обнаженную натуру, ночные клубы не потворствовали мужским развлечениям. Однажды сомалийские предприниматели открыли на окраине города бордель. Полиция сровняла его с землей. Для подавленных желаний оставалось две отдушины: гомосексуализм и революционная деятельность.

После вечерней молитвы большинство народа спешило спрятаться за толстыми стенами оград. Но работа кипела в городе круглосуточно — в доках и на новом нефтеочистительном заводе. Некоторые рестораны и ночные кафе, содержателями которых были преимущественно персы и индусы, оставались открытыми для посетителей.

Рабочий люд бывал здесь, но еще чаще бывал нерабочий. Представители обоих классов, особенно нерабочего, являлись, несомненно, политическими животными. Эти бледные фантазеры и ярые мечтатели всю жизнь готовы были простоять под неоновыми огнями кафе, распинаясь на тему о тяжелых временах. Их пассивность и инертность были хорошо известны, но, собравшись вместе, они неожиданно возгорались жаждой действий. Ненадежные вояки, трусливые и неуверенные, их ярость была напускной, они умели лишь одно — сотрясать воздух пустыми речами. В большинстве своем это были дураки, но их тоже нельзя было сбрасывать со счетов. Эти непостоянные стада вставали в строй и раньше, значит, встанут снова.

Но прежде, чем они встанут, они вволю накричатся.

* * *

Азиз Аоуд Бен Алима попросил принести телефон. Это был плотный мужчина средних лет с короткой холеной бородкой. У него было приятное круглое лицо, на котором сейчас застыло странное выражение. Он сидел в маленькой кабинке кафе «Метрополос», неподалеку от площади Бедуинов. Из радио гремела музыка, что служило хорошей защитой от лишних ушей. На столике перед ним стояла чашечка кофе, телефон и пепельница, полная окурков. Он курил «Галуаз» — привычка, приобретенная много лет назад в Сирии. Руки у него были потные. Он зажег сигарету и набрал номер.

— Позовите к телефону Хасана, пожалуйста.

— Это вы звонили полчаса назад? — спросил злобный женский голос.

— Да.

— И час назад?

— Да.

— Тогда ради всего святого, не звоните сюда больше! Я же сказала, что передам ему все, что вам нужно. Как только он вернется, он вам перезвонит. Но он сегодня не пришел, прекратите сюда звонить.

— Это очень важно…

— Для меня важно заснуть!

Она бросила трубку. Азиз выругался. Хасан опаздывал на два с половиной часа. Его не было нигде, абсолютно нигде. Что-то произошло. Он не мог понять, как получилось, что события, идущие по плану, неожиданно вырвались из-под контроля. Нужно было что-то делать, но что?

Азиз собрался с мыслями. Взял трубку и набрал другой номер.

— Отель «Империал», добрый вечер.

— Добрый вечер. Соедините меня, пожалуйста, с мистером Чарльзом Рональдом Пирсоном.

— Кто у телефона?

На мгновение Бен Алима задумался.

— Идрис эд-Зеличи.

— Мне очень жаль, сэр. Мистер Пирсон был нездоров, когда ложился. Он просил его не беспокоить.

— Неважно, позовите его. Это срочное сообщение, которое он ожидает.

— Он ничего не сказал об этом.

— Позовите его! Это деловой разговор; вас отблагодарят.

— Сэр, ничто не доставит мне большей радости, чем возможность помочь вам. Но приказ есть приказ, ослушавшись, я могу потерять работу.

— Болван! Из-за своего тупого упрямства ты тоже можешь потерять работу!

— Я думаю, нет, — ответил дежурный. — Излишнее рвение наказуемо, но не очень строго. Не желаете ли оставить сообщение, сэр?

— Я перезвоню, — пообещал Бен Алима и положил трубку.

Все шло наперекосяк. Хасан не пришел, до Дэйна не дозвониться. Он понимал, что обязан узнать, что случилось. Должен, и цена, которую придется заплатить за это знание, не имеет значения.

Он потянулся к телефону…

* * *

На втором этаже небольшой заброшенной конторы, приютившейся возле припортовых доков Рас Агила, человек очень осторожно положил трубку телефона. Он усмехнулся, потом нахмурился. Откинулся на спинку старого кресла и принялся внимательно изучать мозаику трещин на потолке.

У этого человека было множество имен и лиц, которые он менял так легко, будто примерял платья из обширного гардероба. Он был настоящим дьяволом, в нем шизофреник сочетался с ярым приверженцем некоторых принципов, тщательно скрываемых, но тем не менее следовал им он всегда. И фанатично верил в свою правоту, и вера хранила в этом Люцифере осколки святости.

Он был прирожденным актером, с головой отдающимся роли, которую играл.

Собственно, он даже не играл, он перевоплощался. Не изображал, а был.

В настоящий момент его звали Сулейманом, и табличка на двери гласила, что он импортер. Он был Сулейманом, который не задумывается о жилье, главное — чтобы оно было поближе к воде. Там, где есть вода, всегда найдется лазейка, чтобы удрать. Почему? Потому, что бездомные постоянно идут рука об руку с опасностью. Куда? В какой-нибудь тихий уголок, который станет опасным, как только начнет приобретать черты уютного, теплого дома.

Но человек должен жить. Сулейман признавал это и кое-что еще. Он сознавал, что, идя по жизни, неизбежно причиняешь кому-нибудь боль. Печально, но это одна из неизбежных истин. Мы не властны избирать пути; мы следуем по тропам, которые наметила для нас судьба. Путь ее начертан в нашем сердце; а значит, следует покориться и безропотно идти вперед.

Сулейман покорялся судьбе с неким удовольствием, так, словно, если бы даже она не сделала его таким, каков он есть, он и сам избрал бы именно этот путь.

Формально он занимался продажей и перепродажей сухофруктов. В действительности он продавал информацию. Она и была основным источником его доходов, покупал ее он дешево, а продавая, драл три шкуры. Если он не мог купить сведения, он их попросту крал. Если красть было нечего, он придумывал их сам.

У него не было родины. Родился он в Эритрее в семье сирийцев, вырос в трущобах Кейптауна, Бамако и Салисбери, проучился шесть месяцев в университете Аль Хира в Аммане. Он путешествовал с ливанским паспортом, поскольку ни родная страна, ни страна его родителей не хотели его признавать. Впрочем, у него имелись и другие паспорта.

Дом был там, где был он, верил он в одно — в себя. Он молился Аллаху, хотя подозревал, что его чувства останутся без ответа. У него не было друзей, поскольку он часто переезжал с места на место и лишний груз ему был не нужен. Не было и жены, потому что не было настоящего дома. Не было детей, а значит, не было будущего.

Не было и сожалений, а если бы были, он бы захлебнулся в море собственных слез. Напротив, он научился верить, что то, чего у него нет — лишнее. Это было нетрудно, труднее было научиться любить то, что есть. Но он с этим справился; таким он и был — победителем собственной судьбы, вершителем своей жизни.

Сулейман работал с информацией. Только что он получил новую порцию сведений из совершенно неожиданного источника. Правда, многовато ее было, он предпочитал торговлю не оптом, а в розницу, малый риск от продажи незначительных сообщений. Он не имел ничего против более крупных сделок, но не любил рисковать головой.

Потому сейчас он сидел и думал, взвешивая все «за» и «против». Все, что он делал раньше, не выходило за рамки безопасного бизнеса. Он попался в сеть собственного предназначения. Путь предопределен, и ведет он, конечно, к смерти. Но, без сомнения, это — его путь, его неповторимая дорога к неизвестному и неизбежному ДАЛЕКО. Поскольку он покорен судьбе, лепил ее он по своей воле.

Это и было его жизнью: строил ее он разумом, а жил чувствами. Это и было психологией и религией Сулеймана, которые являлись результатом его раздумий — синтеза, анализа и веры в себя. И не было никаких расхождений или противоречий между его внутренним миром и личиной, которую он надевал. Соответствие образу было полным, пока он не менял его на какой-нибудь другой.

Сейчас он был Сулейманом. Через минуту, через час, день или месяц, если этого требовала его тайная уверенность, он будет кем-нибудь еще.

Он потянулся к телефону.

* * *

В полумиле от площади Бедуинов находится маленькая площадь с пересохшим фонтаном. Это Зокало Чико. Здесь начинается магистраль к Кувейту и Ираку. Это красивая площадь, окруженная с трех сторон престижными магазинами и полосатыми тентами вечерних кафе. По четвертой стороне протянулся ряд ухоженных домов. Здесь располагается административный центр Ракки — шумный и суетливый днем и пустынный по ночам, оживляемый только патрулями.

На четвертом этаже главного здания горел свет, и пожилой лифтер дремал на деревянном табурете. Впечатлительному человеку освещенные окна дома представились бы горящими глазами голодного волка, озирающего город. Многие горожане делали защитные знаки от дурного глаза, когда видели эти окна. Эти горящие допоздна окна находились в кабинетах полиции — регулярной, особой и тайной. Они были злыми гениями Ракки, поскольку полиция была самой деятельной частью местного правительства. И, как затишье перед бурей, эти сияющие в ночи окна предвещали недобрые времена.

Город забылся тяжелым сном, не несущим отдыха, полным ночных кошмаров. Мужчины внезапно просыпались посреди ночи, вставали с постели и в десятый или стотысячный раз проверяли ружья, завернутые в промасленные кожи и припрятанные под половицей, браунинги, засунутые под матрасы, или связки гранат, замурованные в глиняных стенах. Они трогали оружие и успокаивались, а их женщины только дрожали от страха и невысказанного стона протеста.

Город был нафарширован оружием, но сегодня ночью окна полицейского управления горели допоздна, и мужчины Ракки гладили ружья, считали по пальцам дни и часы и гадали, все ли идет так, как задумано.

Полковник Зейд, шеф ракканской полиции, положил телефонную трубку.

Это был крупный, полный мужчина, недавно разменявший шестой десяток. Его мундир цвета хаки был безупречен, невзирая на растущую жару. Его волосатые, но хорошей формы руки на мгновение сжались в кулаки. Потом он скомандовал себе расслабиться, и руки привычно повиновались. Он развернул стул и выглянул в окно, задумчиво, но по-солдатски пристально глядя на ночной город. Четвертый этаж предоставлял великолепный обзор Старого Города. Полковник видел сразу два измерения — город и карту военных действий. Пулеметы лучше поставить здесь и здесь… Уличные бои всегда дело грязное, особенно если у повстанцев окажутся артиллерийские орудия или базуки… Зокало Чико будет центром обороны, а дорога на север…

— Что он сказал?

Полковник Зейд обернулся, слегка нахмурив брови. На некоторое время он совсем забыл о Хакиме. Чертов парень умел сидеть тихо, как мышь.

— То, что можно было от него ожидать, — ответил Зейд. — С ним я не предвижу никаких трудностей.

— Рад, что ты настроен так оптимистично, — сказал Хаким. — Но мне бы хотелось узнать, что сказал этот человек.

Полковник Зейд постарался сдержать свои чувства, окидывая взглядом Хакима. Этот парень пробыл в Ракке не больше двенадцати часов, он был штатским, спецагентом, присланным из Багдада по высочайшему распоряжению. В его присутствии не было никакой необходимости, а теперь оно начинало становиться оскорбительным.

— Он сказал то, что обычно говорят люди его сорта. Утром я начну действовать.

— Не сейчас?

— Не сейчас. Нужно закончить определенные процедуры, рассмотреть протоколы допроса. Нужно предусмотреть реакцию заграничной прессы и иностранных послов. Мы не должны быть похожи на тупых нацистских штурмовиков, Хаким.

«А кто ты еще? — подумал Хаким. — Ты и похож на тупого штурмовика. Когда-нибудь тебе это припомнят».

— Вы не расскажете мне о своих планах на утро? — спросил Хаким.

— Конечно, конечно, но чуть позже, — сказал Зейд. — У меня еще осталась пара дел.

И он по уши зарылся в бумаги.

Хаким откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы. Зейд раздражал его. Все военные раздражали его своей толстозадостью, почти детским желанием подавлять других и таким образом отстаивать собственную непомерно раздутую значимость.

Да, казалось, Зейд держал ситуацию под контролем. Но так ли это? Полковник производил впечатление хорошего солдата; но он был никудышным политиком. И политическую ситуацию он оценивал неадекватно.

Хаким понимал, что он может и ошибаться, его собственная неуверенность в себе была лишь кажущейся. Возможно, все пойдет так, как и ожидает Зейд, и талант Хакима окажется ненужным. Возможно… Но делать ставки было еще рано. Прогнозам военных он никогда не доверял.

Он посмотрел на часы. Еще четыре или пять часов, за это время тупорылый полковник снизойдет и расщедрится на нужную информацию. А через пять часов все закончится.

— Полковник, — сказал Хаким, — разрешите воспользоваться вашим телефоном?

Зейд поднял голову и уставился на Хакима.

— Ради Аллаха, куда вы собираетесь звонить?

— В кафе, — ответил Хаким. — Очень хочется кофе.

— Звоните, конечно, — разрешил Зейд.

Он умел быть щедрым.

Глава 6

День четвертый

С тех пор, как шпионаж стал профессией, он приобрел массу общих черт с остальными, более мирными специальностями. Шпионаж — это образ жизни, со своим жаргоном, своими неудобствами, международной конкуренцией и своим фольклором. Это работа, которая совмещает высокую степень опасности и такую же высокую степень скуки. Из этих двух взаимопроникающих частей и состоит жизнь шпиона.

Дэйн пережил одно из вышеупомянутых ощущений, когда спустился утром в холл гостиницы. Подали счет, в котором было указано все до мелочей. Дэйн почувствовал легкий укол тревоги. Он расплачивался и придирчиво анализировал свои чувства, хотя понимал, что едва ли что-то может ему подсказать, где таится опасность. У входа ждало такси, дверца машины была распахнута, мотор громко ревел. Дэйн видел, как мальчишка-носильщик ставит его чемодан в багажник.

И тогда его осенило. Все это бывало и раньше, он покидал отели, а служащие выстраивались у стен, с любопытством наблюдая за каждым шагом обреченного человека.

Все было из рук вон плохо, но шпион должен уметь подавлять тревожные крики своей интуиции. Потому Дэйн сел в такси, как в собственный катафалк, с ухмыляющимся, всепонимающим водителем. Теперь он всей кожей чувствовал близкую опасность, и тогда пришла ее вечная подруга — скука.

Они вырулили с мыса Рас-Адан и начали быстро спускаться по спиральной дороге к городу, потом миновали ветхие дома пригорода и прибыли в аэропорт. Водитель включил радио: зазвучал рок-н-ролл из «Забытой станции», арабские или какие-то там еще голоса и ритм, который кого угодно выведет из себя (песня по заказу Али, Абдуллы и Селима или кого-то из той же компании Союза Собирателей Фиг).

Обреченно ехать в такси навстречу приближающейся опасности было глупо, но другого выхода он не видел. В этом оцепенелом состоянии, которое повторялось, как и сама ситуация, было что-то неестественное. И чем ближе они подъезжали к аэропорту, тем сильнее охватывала Дэйна опустошенность и скука.

— Это Баб-эль-Мистри, — сказал таксист, указывая на восхитительные кованые ворота. — Единственно приличное, что сделали для нас египтяне.

— Красивые ворота, — отозвался Дэйн.

— Да, неплохо сделано, — буркнул шофер. — Но они слишком много о себе думают, а делают мало.

— Угу, — сказал Дэйн, вспоминая точно такие же разговоры в Афинах, Стамбуле и Кабуле. Все говорили одно и то же, даже он сам.

— А чуть ниже находится плантация финиковых пальм, из которых получают много полезных вещей.

Дэйн откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Казалось, он находится под действием наркотиков, поскольку память способна вызывать галлюцинации почище, чем опиум. Но, в отличие от видений, вызванных химическими препаратами, воспоминания, мелькающие в сознании и быстро сменяющие друг друга, были неприятны и бессмысленны. И хотя Дэйн прекрасно понимал, что пора что-нибудь предпринять, воспоминания властно захватили его и не отпускали всю дорогу к аэропорту.

Когда он подошел ко входу, с обеих сторон появились два полисмена, а перед ним возник человек в штатском, который очень вежливо попросил его паспорт для проверки. Дэйн достал паспорт. В утренних лучах солнца Дэйн выглядел не совсем проснувшимся.

Незнакомец в штатском — и с глазами змеи — изучил документ, сделал вид, что обнаружил в нем какую-то неточность, и притворно нахмурился.

— Мне очень жаль, мистер Пирсон. Вам следует пройти со мной.

И положил паспорт в карман.

— А в чем дело?

— Нарушение.

— И в чем оно заключается?

Человек в штатском снова нахмурился, теперь уже вполне искренне. Неглубокая чаша его терпения была исчерпана.

— За мной, — сказал он, и два полисмена подхватили Дэйна под руки.

Невзирая на сопротивление, Дэйна поволокли к стоянке, где уже ждал полицейский джип.

— Куда вы меня везете? — сносил Дэйн, продолжая играть свою роль.

— В полицейское управление.

— Но я опоздаю на самолет!

— Возможно.

— Но послушайте…

Полисмены втолкнули его в джип. Дэйн продолжал возражать, поскольку этого требовала его роль. Шофер завел мотор, и машина помчалась обратно к городу.

Правда, до города они так и не доехали. Когда машина свернула за угол трущобного района Агила, они увидели громоздящийся посреди дороги перевернутый воз. Джип резко затормозил, к бледному небу взметнулась туча пыли. Шофер вместе с двумя полисменами вылезли из машины и попытались поставить воз на колеса.

Вокруг собралась толпа, наблюдающая, как эти трое ухватились за огромные деревянные колеса.

— Раз! Два! Три!

Они подняли воз, и в это мгновение мальчишка с белыми лишаями на бритой голове пробежал мимо них и что-то бросил.

Это была граната, и она разнесла шофера и двух полицейских прежде, чем те успели упасть на землю. И еще с полдюжины народу, толпившегося рядом.

Дэйн и штатский, сидевшие в джипе, уцелели. Штатский тут же выдернул браунинг из кобуры, висевшей под мышкой. Ругаясь сквозь зубы, он упер рукоятку револьвера в левое предплечье и тщательно прицелился в удирающего ребенка. Когда он наводил пистолет, то напомнил себе, что у его браунинга прицел слегка сбит влево. Конечно, лучше всего было бы выстрелить в спину, но он долго прикидывал, сумеет ли он попасть именно в коленную чашечку с этих пятидесяти ярдов, уж очень это было заманчиво.

Дэйн решил его задачу просто — рубанул по его кисти, чем испортил выстрел и сломал стрелку пару фаланг. Штатский развернулся к нему, стараясь не выронить револьвер. Дэйн изо всех сил ударил ребром ладони по его шее, прямо в кадык. Штатского подбросило, и он растянулся на сиденье, хрипя и хватая ртом воздух.

Дэйн выбрался из джипа и оглядел толпу. Народ был настроен не очень враждебно, но отнюдь не дружелюбно. Хотелось немедленно унести ноги отсюда. Но как? Уехать в полицейском джипе не представлялось возможным: граната покорежила радиатор и разнесла левую переднюю шину в клочья. Идти пешком значило нарываться на новые неприятности, ждать автобуса — тоже не выход.

Неожиданно судьба улыбнулась ему. Со стороны города, окутанный клубами пыли, как джинн, вылетел маленький красный «Фиат». Он затормозил рядом с ним, и из окна выглянуло молодое загорелое лицо с тощей бородкой.

— Это вы Дэйн? — быстро спросил водитель.

Дэйн кивнул.

— Садитесь, да поживее, ради Аллаха! Меня послали за вами, но заболтались, обсуждая детали, старые козлы!

Дэйн сел в машину, водитель рванул стартер с такой злостью, точно ненавидел свой «Фиат». Маленькое авто развернулось и понеслось обратно к городу.

— Куда вы меня везете? — поинтересовался Дэйн.

— В безопасное место, помоги нам Аллах!

— А кто вас послал?

— Если вы не знаете, значит, так нужно. Мне заплатили за то, чтобы я вас привез, а не за то, чтобы болтал с вами.

— Вам разрешили назвать свое имя? — спросил Дэйн.

— Разрешили? — Водитель удивленно покосился на Дэйна. — Аллаха ради, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу, а не то, что «разрешили». Меня зовут Майид Битх аль-Ашафи, я из клана Авазим, слышали, наверно.

— Кто же не слышал о клане Авазим! — торжественно воскликнул Дэйн.

Майкл посмотрел на него с подозрением, но лицо Дэйна было серьезным.

— Видите ли, — продолжал Майид, — в этой стране считаются не только с племенами Шарифа, но и с Авазим, самым сильным из кланов. И Аллах мне свидетель, это правда, хотя эти богачи Аниза или Шаммар считают себя выше всех остальных.

Майид Битх аль-Ашафи презрительно взмахнул руками, едва не направив «Фиат» в бок телеги, груженной дынями. «Осторожнее!» — проорал он старому горбатому торговцу дынями и невозмутимо выровнял машину. Дэйн решил, что Майиду не больше двадцати пяти-двадцати шести лет. На его узком лице застыло гневное выражение. Его склонность к горячности и преувеличенному драматизму проистекала из окружающей обстановки.

С центральной дороги они свернули в квартал Бадинде. Промчались мимо источника Аль Маттар, который снабжал не менее четверти населения питьевой водой и глистами, и подъехали к перекрестку у разрушенной турецкой мечети. Сзади послышался быстро нарастающий рев полицейских сирен. Майид оскалил зубы, как бешеный пес, и втиснул «Фиат» в проулок, в который, казалось, не пролезет и осел.

Протиснулись, оставляя на каменных стенах двойную царапину глубиной с сантиметр.

Майид гордо глянул на Дэйна.

— Ну как? Их джипы слишком широкие, за нами не пролезут. Им придется ехать в обход по главной дороге.

— Удачная мысль, — согласился Дэйн. — Ты часто так ездишь?

— Первый раз. Иракские болваны, наверное, подумают, что это невозможно.

Дэйн подумал так же. Он не был уверен, что они сумеют добраться до самого конца проулка.

Они выехали на круговую дорогу, по периметру которой шел Йоби Бер — Большой Базар, центральный рынок Ракки. Пронеслись по площади, не снижая скорости, едва не опрокидывая прилавки, снесли сундучок сапожника, обогнули целый караван верблюдов и остановились у кожевенного завода из красного кирпича.

— Все, приехали, — заявил Май ид. — Вылезай, мне еще нужно спрятать машину.

— Куда мне идти? — спросил Дэйн.

— Черт возьми! — закричал Майид. — Если я подъехал прямо к черному входу завода, это не значит, что ты должен тащиться к булочной на том конце улицы!

Дэйн посмотрел на длинное невысокое строение. Оно ему не понравилось. Ему не нравился также Майид, Ракка, Аравия и весь Ближний Восток, вместе взятые. Они действовали ему на нервы. Все постоянно спешили, не давая времени собраться с мыслями и что-то предпринять. Наверное, во всем виноват климат, идеальный для нервных срывов.

— Иди, они тебя ждут, — сказал Майид. — Да вылезай же из машины, Аллаха ради, мне надо смываться!

Дэйн вылез.

— Спасибо, что подбросил, — сказал он.

— Пожалуйста, — ответил Майид. — Мне, конечно, заплатили, но для тебя я сделал бы это за бесплатно, за спасибо. Благослови тебя Аллах!

— И тебя, — сказал Дэйн.

Майид рванул с места так, будто за ним гнались привидения. Дэйн медленно пошел к заводской двери. Толкнул, она со скрипом отворилась. Дэйн вошел и закрыл дверь за собой.

* * *

Комната была шестидесяти футов в длину и двадцати в ширину. Из узких зарешеченных окон струился слабый сумрачный свет. Дэйн разглядел тушки десятка или больше овец, привязанных за тощие ноги к потолку, их головы укоризненно свешивались вниз. Куча зеленоватой овчины громоздилась у одной из стен. Сбоку валялось несколько свернутых козьих шкур. Не считая овечьих и козьих шкур, завод был пустым.

Дэйн сперва даже подумал, туда ли привез его Майид; это казалось в его духе — подумаешь, экий пустяк. Он сделал несколько шагов и тихо позвал:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Медленно прошелся по комнате, обошел задубевшие зеленые шкуры. Сделав еще пару шагов, он неожиданно сообразил, что одна из туш шевельнулась…

Дэйн быстро развернулся, принимая одну из стандартных в карате стоек: левую ногу вперед, правая сзади, ступни чуть повернуты внутрь и вес гармонично распределен, локти прижаты к телу, руки расставлены. Он почти не разглядел стоящего за спиной человека и скорее почувствовал, чем увидел взмах дубинки в его руках.

Реакция Дэйна была непроизвольной, выработанной годами тренировок. Его левая рука взметнулась в блоке, когда он завершал разворот, и отбила опускающуюся дубинку. Его противник отпрянул и от удара Дэйна слегка качнулся вправо. Дэйн шагнул к нему. Его правая рука, прижатая к боку, вылетела вперед и вверх, прямая, как копье, с вытянутыми и плотно сжатыми пальцами, ладонью вниз и с подогнутым большим пальцем. Дэйн чувствовал, что удар будет смертельным, он должен перерубить беззащитное горло незнакомца.

Забывшись в предвкушении победы, он едва не лишился жизни, поскольку противник непостижимо быстро развернулся и отбил руку Дэйна, так что удар пришелся в плечо.

Потерявший равновесие и потому беззащитный Дэйн постарался вернуться в стойку, проклиная себя за то, что не бил в корпус соперника. Он нарушил основное правило боя: никогда нельзя недооценивать противника.

К счастью, это правило позабыл и противник. Он тоже потерял равновесие и, разозлившись, не использовал эти несколько секунд для того, чтобы вернуться в устойчивую боевую позицию. Он, не медля, прыгнул вперед, нанес слабый удар, а потом попытался ткнуть Дэйна дубинкой в живот.

Попытка не удалась. Дэйн без труда увернулся, оказавшись у противника за спиной, мгновенно встал в стойку. Теперь его руки были прижаты к бокам, а правая нога взлетела вверх и резко ударила незнакомца по почкам.

Тот упал, ударился головой о пол и выронил дубинку. Решив больше не испытывать судьбу, Дэйн прыгнул ему на спину, схватил за волосы и оттянул его голову назад. Руки незнакомца слабо скребли по земле; Дэйн замахнулся для последнего удара по шее ребром ладони.

— Хватит! — вскрикнул поверженный противник, и Дэйн остановил руку в дюйме от его сонной артерии.

Незнакомец медленно сел, привалился к стене и попытался отдышаться. Левый бок его, в который Дэйн впечатал ботинок, сильно болел. Несчастный поморщился и сказал:

— Я удивлюсь, если ты не сломал мне пару ребер.

— Возможно, — согласился Дэйн. — Но, скорее всего, это просто ушиб.

— Все-таки я лучше схожу к врачу, чтобы проверил.

— Сходи, если хочешь. Правда, я не уверен, что у тебя будет такая возможность.

— Надеюсь, что будет. — Незнакомец поднял голову и увидел, что Дэйн снова становится в боевую стойку. — Мой милый мальчик, — сказал он, — я не знаю, что ты придумал насчет меня, но почему бы нам сперва не поговорить?

Дэйн кивнул.

— Говорить будешь ты, а я — слушать.

— Вот и хорошо. В таком случае, может, ты не будешь стоять столбом? Я хочу сказать, что бок у меня огнем горит, а тот первый удар хотя и не попал в цель, но, кажется, парализовал мне правую руку. С таким раскладом, я думаю, ты можешь расслабиться, даже присесть рядом и покурить.

— Нагнись и обними колени, — приказал Дэйн. Морщась от боли, тот повиновался. Дэйн быстро обыскал его, но не нашел ни ножа, ни пистолета.

— Все в порядке, можешь разогнуться, — разрешил он. Сел рядом и закурил. — Итак, кто ты такой?

— Я Джабир абу Ибрагим.

— Откуда ты?

— Я родился в Рабате, но мой дом — Каир.

— Далековато ты забрался от дома, Джабир абу Ибрагим.

— Не спорю, но не дальше, чем ты, мистер Дэйн.

Несколько мгновений они молча изучали друг друга. Дэйн был поражен. Ни поведением, ни разговором Джабир не походил на убийцу. Он был высок и худ, с приятными чертами лица. Несомненно, городской житель, путешествовал мало: его кожа была светлой, ее не касались ни солнце, ни ветер, а его длинные тонкие пальцы едва ли привыкли к тяжелой работе. Одет он был в легкий серый костюм итальянского покроя, в данный момент здорово измазанный. Он был чисто выбрит, и это в краю, где мужчины гордятся своей бородой. Приветливый и открытый, он наводил на мысли о приятной беседе за вечерним коктейлем, а уж совсем не о кровавых пятнах на полу кожевенного завода.

— Кто приказал тебе убить меня? — спросил Дэйн. — Или это было твое собственное желание?

— Отнюдь, — ответил Джабир. — Что же до моих нанимателей — вернее сказать, моих друзей — благоразумнее было бы не называть их.

— Да, — признал Дэйн. — Но как ты считаешь, стоит ли твое благоразумие сломанной шеи?

— Я не верю, что ты пойдешь на это, — сказал Джабир с обезоруживающей улыбкой. — Посуди сам: я избит и немощен, полностью в твоей власти. Ты американец и придерживаешься национальной традиции по отношению к честной игре.

— Ты и вправду так думаешь?

Джабир с чувством кивнул.

— Твой характер — как на ладони, ты мог бы убить меня в горячке драки, да и почти убил. Но теперь, когда бой окончен, неужели ты способен хладнокровно расправиться со мной? Мой друг, не глупи! Ты не похож на варвара, такого, как турки или русские, и не пытайся убедить меня в обратном.

— Интересное заявление, — отозвался Дэйн. — Ты готов поставить на это жизнь?

— Почти наверняка.

— Тогда ты проиграл, — сказал Дэйн. Он оттащил Джабира от стены и бросил его на пол лицом вниз. Затем упершись коленом в его поясницу, обхватил двумя руками голову и дернул.

— Ради Аллаха, стойте! — заверещал Джабир.

Дэйн остановился.

— Прошу прощения. Ты, наверное, хотел помолиться?

Джабир слабо пробормотал:

— Вы хотели убить меня. Вы действительно хотели меня убить…

— И хочу до сих пор, — заверил его Дэйн. — Молись побыстрее, или что ты там собирался. Даю тебе три секунды.

Джабир недоверчиво покосился на него. Дэйн следил за наручными часами. Потом его руки снова взялись за голову Джабира.

— Постойте! — вскрикнул тот. — Я расскажу вам все!

— Как пожелаешь, — ответил Дэйн. — Но я не заставлял тебя идти против своей совести.

— Моя совесть — это моя жизнь. Помогите мне встать и дайте, пожалуйста, сигарету.

— Начинай, — скомандовал Дэйн. — Кто нанял тебя?

— Никто. Я согласился на это ради того дела, в которое верю.

— И что за дело? Кто тебе сказал, что меня нужно убрать?

— Дело — независимость Ракки. Человек, который хотел вашей смерти — Саид Азиз Аоуд Бен Алима. Теперь можно я сяду и возьму сигарету?

— Продолжай, — сказал Дэйн. Ему нужно было время, чтобы все обдумать. Алима был его связным в Ракке и самым знаменитым деятелем освободительного движения. Комитет специально послал его на связь с Алимой. Геолог Хасан, который наткнулся на расположение иракской танковой бригады, был человеком Алимы и передал эти жизненно важные сведения по распоряжению самого Алимы.

Теперь Бен Алима стремится убить Дэйна — если верить Джабиру. Смысл?

— Ребенок и то выдумал бы лучшую историю, — выдал Дэйн свое заключение.

— Я давно вырос, — грустно сказал Джабир. — Но я бы не решился лгать в такую минуту. Менее рискованно сказать правду, хотя она может показаться невероятной.

— Наверное, тебе было некогда выдумывать более правдоподобную ложь.

— Клянусь честью, что я сказал правду! Аллах свидетель, это так!

Дэйн тяжело сел, задумался. Минуты шли. Джабир докурил сигарету и спросил:

— Вы и вправду хотели меня убить?

— И сейчас могу. Ты знаешь, что меня послали сюда, чтобы помочь освободительному движению в Ракке?

Джабир кивнул.

— Тогда почему Бен Алима хотел меня убить?

Джабир печально улыбнулся.

— Посылают-то многих, но не всех сразу можно проверить. Например, только прошлой ночью мы узнали, что вы — не тот, за кого себя выдаете.

— Не тот? А кто же?

— Враг. Мы выяснили, что вы работаете на Ирак.

Дэйн уставился на него.

— На каком базаре, ты услыхал эти сплетни?

— Так получилось, что эти сведения поступили прямо из Афин, от Центрального комитета.

— От какого именно члена Комитета?

— Рауди.

— Либо Рауди ошибся, либо он предал ваше дело.

— Рауди отдал борьбе за независимую Ракку двадцать лет жизни. И он никогда не ошибается, особенно если на карту поставлена жизнь официально присланного американского агента, что может повлечь за собой международный скандал.

— Черт возьми, я говорю, что он ошибается или врет! Здесь чувствуется рука профессионала. Послушай, если я предатель, то почему же я не передал иракцам всю информацию, как только получил ее от Хасана?

— Потому что это помешало бы им нанести контрудар. Они понимают, что Ракка на грани революции, и подозревают, что она скоро произойдет. Танковые бригады расположены под рукой. Но они не знают, когда именно начнется восстание. Для них очень важно узнать точную дату и позволить революции начаться, будто они о ней не знали. Размещение бригад обходится недешево, да и они могут понадобиться где-то в другом месте. Исходя из этого, иракцы старались не идти на контакт с вами, пока вы находились на территории Ракки.

— Но, с другой стороны, — добавил Дэйн, — они не могли позволить мне уехать и передать мое сообщение Комитету. Если бы я успел связаться с Рауди или Бикром, восстание не началось бы, пока танковые подразделения находятся вблизи Ракки.

— Именно так, если вы — за нас. Но если принять за факт, что вы — иракский наемник, тогда ваш курс вычислить не сложно. Вы добираетесь до Комитета в назначенный срок и говорите, что все в порядке, иракских войск в стране нет и революцию можно начать, как запланировано.

— В таком случае, почему иракские копы загребли меня в аэропорту и вернули в Ракку?

— Маскировка, чтобы вам быстрее поверили. Через несколько часов вас бы выпустили, возможно, даже депортировали. Это придало бы плану большую правдоподобность.

— И все это Рауди установил прошлой ночью, за час или два, на основе бог знает каких фактов. И сразу же передал приказ меня убить… Да, вы долго не раздумываете!

— Нам свойственна горячность, — признал Джабир, — и мы питаем роковую страсть к преувеличениям. Знаете, мистер Дэйн, я уже начинаю сомневаться, правильно ли поняли на линии этот приказ.

Дэйн поднялся и с ненавистью пнул груду овечьих шкур.

— А я начинаю сомневаться, происходит ли на линии хоть что-нибудь без непонимания, ошибок, перекрестных сведений и общего недоверия. Черт бы побрал все это…

Он резко замолчал. Неподалеку раздался вой трех полицейских сирен, и этот вой быстро приближался.

— Влипли? — сказал Джабир. — По крайней мере, я точно влип.

— Идиот! Ты понимаешь, что уж я-то завяз по самые уши?! Как только я попадусь ракканцам, один из ваших патриотов сунет мне нож под ребро при первой же возможности. Если же меня схватят иракцы, они уж придумают что-нибудь не настолько приятное.

Джабир осторожно встал. И сказал:

— Дэйн, я вам верю. Если я ошибаюсь, то поплачусь за это жизнью, но вам я доверяю. Оставайтесь у нас, мы выясним, в чем была ошибка, и вы сможете передать информацию Комитету.

— Хорошо, — медленно ответил Дэйн. — Думаю, вам тоже можно верить, хотя сам не знаю, почему.

— Вот и прекрасно, — сказал Джабир. — А сейчас, как вы думаете, не лучше ли нам убраться отсюда подальше?

Они услышали, что один из джипов остановился перед заводом. Два других голосили ярдах в пятидесяти.

— Да, — произнес Джабир, краска сбежала с его лица. — Если мы сможем удрать. Похоже, нас окружили. Может, у вас есть какая-нибудь идея, мистер Дэйн?

Глава 7

Джабир поспешил к двери и запер ее.

— Я не спрашиваю, есть ли у вас пистолет, — сказал Дэйн.

— К сожалению, нет, — ответил Джабир. — Я предпочитаю боевую палицу.

— Я заметил.

— Ничего вы не заметили, абсолютно ничего, — заверил его Джабир. — Прошу не судить о моем мастерстве по той небольшой демонстрации, которую вы видели. Я подумал, что проще простого будет стукнуть вас по башке — а если точнее, то за левым ухом. Никогда бы не подумал, что вы владеете этим… карате?

— Более-менее, — сказал Дэйн. — Вы почти достали меня.

— Возможно, когда-нибудь мы снова попробуем, — мечтательно протянул Джабир. — Это было бы интересно… Но в настоящий момент меня больше интересует, нет ли пистолета у вас?

— Увы, — ответил Дэйн.

— Нет? Я-то полагал, что американские агенты всегда таскают при себе пистолеты и еще кучу всякого смертоубийственного оборудования.

— Это оборудование должно быть достаточно маленьким, чтобы его можно было спрятать при таможенном досмотре. А это труднее всего. Я думал, что найду себе что-нибудь на месте. Пожалуй, пистолет нам сейчас и не пригодился бы.

В двери настойчиво забарабанили. Рассерженный голос с явственным багдадским акцентом требовал немедленно открыть. И добавил, что любые попытки сопротивления будут подавлены огнем.

— У них девятимиллиметровые «люгеры», — сообщил Джабир. — Они просто обожают переводить свои машинки на автоматический огонь. Как ты думаешь, мы сможем удрать по крышам?

— По крыше, — поправил его Дэйн. — Насколько я помню, это здание больше ни к чему не примыкает. Здесь все-таки не Казба.

— Откройте, немедленно откройте! — надрывался снаружи багдадский полисмен. Его голос заглушали удары в дверь, били по меньшей мере три человека.

— А что будет, если мы откроем? — спросил Дэйн.

— За резиденцией коменданта есть маленький сад, где расстреливают таких, как мы, после допросов, если, конечно, есть о чем спрашивать.

— Понятно, — сказал Дэйн, — поскольку возможного выхода у нас нет, попробуем невозможный. Как вы смотрите на то…

В эту минуту десять футов стены взлетели на воздух, и вихрь из красной пыли закружился по комнате.

— Гранаты! — вскрикнул Джабир.

— Это не граната, — сказал Дэйн. — Смотрите!

Пыль немного улеглась, и они увидели смятый капот грузовика, наполовину вломившегося в стену. Знакомый голос заорал

— Эй вы, двое! Я что, должен ждать вас весь день?

Это был Майид Бихт аль-Ашафи, который явился на помощь Дэйну уже второй раз за последний час. На его лице застыла привычная маска гнева. Но и он не удержался от удовлетворенной и гордой улыбки, когда Дэйн и Джабир вскарабкались на сиденье рядом с ним, ведь только что он проехал на грузовике сквозь стену!

Когда Майид дал задний ход, на машину обрушился шквал огня. Переднее стекло разлетелось вдребезги; Майид отшвырнул осколок, развернулся и переключил на первую скорость. Пули барабанили по грузовику, как град. Но, к счастью, полисмены не догадались стрелять по шинам или двигателю. Казалось, что они срывали злость на самой машине, пытаясь разделаться с ней, как с бешеным слоном.

— Вы видели, как я протаранил кирпичную стену? — самодовольно спросил Майид. — Уверен, что еще никто не решался на подобное! Я сделал это, чтобы спасти тебя, Дэйн, и доказать, что для Авазим нет ничего невозможного.

— Уже два раза ты спас мне жизнь, — отметил Дэйн. — У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность, и я твой вечный должник.

— Чепуха, — великодушно заявил Майид, — ничего особенного я не сделал!

— Мы не могли бы ехать побыстрее? — осторожно спросил Джабир.

Тяжелый грузовик тащился через площадь, словно беременная буйволица; полицейские джипы носились вокруг него, как разъяренные гончие. А еще это было похоже на погоню индейцев за фургоном на Диком Западе. Разница состояла лишь в том, что вместо пустынной прерии вокруг громоздились магазины, в которых прятались визжащие люди, восемь-десять непрочных строений и около пятидесяти крытых лотков.

— Черт! — крикнул Майид. — Эта машина не рассчитана на гонки. Но у нее есть свои преимущества.

Дэйн при всем старании никаких особых преимуществ не видел. Он слышал крики офицера, пытавшегося организовать своих подчиненных. Окруженные джипами, они влетели в самый центр базара. Груды подносов с медными чашами и горками красных и желтых конфет полетели во все стороны. Грузовик пронесся по разложенным рядам седел, протаранил холм дынь и обратил в паническое бегство трех верблюдов и целый табун ишаков. Один из джипов вынужден был резко свернуть в сторону, чтобы не сбить лошадь; тут же он пролетел сквозь тент и покатил дальше, сияя красочным тряпьем, волочившимся по бокам. Водителю пришлось остановиться, чтобы распутаться самому.

— Счет один — ноль в нашу пользу, — сказал Майид так, будто этот номер придумал он сам.

Джип, в котором сидел толстый капитан полиции, продолжал нестись рядом и поливать кабину грузовика пулями. Дэйн и Джабир пригнулись. Майид тоже пригнулся и продолжал вести машину на максимальной скорости — сорок миль в час.

— Ты всех нас угробишь! — воскликнул Джабир.

— Не я, — возразил Майид. — Я вижу дорогу через дырки, которые проделали пули.

Полицейские нарезали еще несколько кругов, а потом наконец сообразили, что такую тактику успешной назвать нельзя. Тогда капитан проревел какие-то команды, и его джип вырвался вперед. Второй джип держался на правом фланге грузовика, а третий — успевшего распутаться водителя — остался далеко позади.

Джабир принюхался.

— Нам прострелили бензобак.

— Хорошо, что не голову! — ответил Майид.

Они промчались мимо пустой цистерны, оставили позади кузнечные ряды и свернули на улицу, по обе стороны которой протянулись склады. В тридцати ярдах заканчивался базар, дальше шла широкая улица Шари Маразина. Но джип капитана добрался туда первым. Его быстро развернули вдоль улицы, получилась импровизированная преграда.

— Плохо дело, — сказал Джабир. — Хорошо, если один из этих сараев будет не заперт, тогда мы остановимся и заскочим в него…

Но Майид не слушал его. Дэйн уже видел раньше похожее выражение у него палице: стиснутые зубы, горящие глаза, каждая мышца напряжена. Майид вжал до отказа акселератор, и грузовик ринулся прямо на джип.

Ни Дэйн, ни Джабир не успели возразить. Да и бесполезно. А капитан и солдаты не успели даже выбраться из джипа. Когда они узрели исковерканный капот грузовика, летящий на них с убийственной (или самоубийственной) неотвратимостью, они ударились в панику.

Капитан верещал запоздавшие приказания. Шофер выжал педаль газа, джип рванулся вперед и врезался в фонарный столб. Грузовик вылетел на Шари Маразина и за мечетью Катбей свернул на Шари Дидерия.

— Заслоны на дороге хороши, — поучительно сказал Майид, — только если в них никто не сидит.

— Истинная правда, — подтвердил Дэйн. — Но как там поживают два оставшихся джипа?

— А что, они рядом? — спросил Майид.

Джабир выглянул в окно.

— Ярдах в пятидесяти, но быстро нагоняют.

— Придется ими заняться, — проворчал Майид и резко свернул налево, в узкий переулок Шари Калифа.

— У нас заканчивается бензин, — предупредил Джабир.

— Нам его много и не надо, — важно заявил Майид. — Подождите — и поймете сами.

Мания величия — вещь неприятная. В крайней форме она обычно ведет к неожиданной смерти. До настоящего момента Майид постоянно побеждал невероятное. Но приходит час, когда невероятное доказывает, что оно поистине невероятно. Возможно, этот час пробил?

Ответа Дэйн не знал и обнаружил, что это его особо не волнует. Впервые за всю жизнь он постиг глубину фатализма. Что сбудется, то сбудется, и руны наших судеб вырезаны на камне задолго до рождения. Возражать бессмысленно, а пытаться что-то изменить — богохульство. В таком настроении Дэйн откинулся на сиденье и серьезно попытался насладиться последней поездкой. По крайней мере, это будет очень драматично…

Глава 8

Грузовик спасался бегством, как раненый медведь, у его колес голодными волками вертелись два джипа. Майид повернул на Шари Тахт эр-Раб, петляя по дороге, чтобы не дать джипам вырваться вперед. Он что-то бормотал себе под нос и яростно вертел рулевое колесо. Джабир сидел, наморщив лоб и закусив нижнюю губу. Дэйн полулежал и размышлял, какая все-таки переменчивая штука — жизнь. Серьезный повод для раздумий в такой момент.

Майид снова повернул, пронесся мимо Баб Дарб эль-Лаббан, свернул во второй проулок и начал подниматься по Шари Таббана, к центру города. На полпути он резко свернул на Шари Баб эль-Вазир. Эта улица была уже любой тропы. Грузовик еле втиснулся в нее, свободного места осталось, должно быть, меньше фута с обеих сторон.

Улица продолжала подниматься под углом приблизительно в сорок градусов, и Майид перешел на первую скорость, протянул еще пятьдесят футов, пока мотор не начал работать с перебоями. Водитель повернулся к своим пассажирам.

— Видите справа дверь, приоткрытую, круглую сверху? Вылезайте и идите туда.

— А как же полиция? — поинтересовался Джабир.

— У них будет полон рот своих забот, — усмехнувшись, ответил Майид. Он перевел рукоятку на нейтральную скорость, распахнул дверь и выскочил наружу. Дэйн и Джабир последовали его примеру.

Все произошло так, как предсказал великолепный азми. Грузовик сработал заслоном. Получилось довольно страшно. Машина, оставленная на нейтральной, начала медленно, с постепенно нарастающей скоростью катиться вниз по наклонной, грозя раздавить несчастные джипы.

Полицейским было уже не до гонора, спасти бы свои головы. Не успев даже развернуться, джипы дали задний ход и ринулись вниз, подгоняемые железным гиппопотамом. Нестись вниз на большой скорости по узкому проулку, несомненно, страшно, и один из водителей совсем потерял голову. Он едва не налетел на мечеть ас-Силахдар, попытался выровняться и врезался в небольшое каменное здание в оттоманском стиле восемнадцатого столетия.

Второй шофер, лучше ориентирующийся, докатился до самого перекрестка с Шари Таббана. Там ему не повезло, он столкнулся с «Крайслером», который принадлежал шейху Джабиру бин-Мубараку, прибывшему из Кувейта с визитом. В груду металла, которая раньше была автомобилем и джипом, врезался старенький «Бьюик», который перевозил продукты из Ракки к новым нефтяным разработкам близ Минакиша. За его рулем был подслеповатый старик Мухаммад ибн-Шеннат из захудалого клана Рувала Салубба.

Грузовик Майида довершил груду обломков, разнеся «Крайслер» вдребезги и ударив в джип с такой мощью, что у последнего начисто отлетела передняя ось.

Почтенный «Бьюик» — единственный источник дохода для ракканских Рувала Салубба — отделался лишь погнутым бампером. Увидев такое, старый Шеннат тут же выскочил, растянулся посреди улицы и возблагодарил Аллаха за ниспосланное чудо.

Образовалась пробка, загремели проклятия. Майид торчал у двери, громко крича и хлопая в ладоши, пока Дэйн с Джабиром, поднатужившись, не втащили его в дом.

* * *

Майид плотно захлопнул за собой дверь и заложил ее стальным брусом. Он провел спутников по коридору, который соединял два ветхих домика, в небольшой садик. Там он двинулся по такой узкой тропинке, что пришлось идти по ней гуськом, миновав шесть или восемь запертых дверей. Не доходя до конца тропы совсем немного, Майид постучал в одну из них.

В двери открылось небольшое оконце, и сквозь железную сетку на подошедших глянул карий глаз. Потом раздался скрип замка, и привратник распахнул массивную дубовую дверь, впустив их, а после немедленно запер ее снова.

— Быстро, — сказал Майид, когда они очутились внутри, — проведи нас к хозяину.

— Я не могу, — ответил привратник. — Мне приказано сторожить дверь.

— Тогда пусть нас проведет та девушка, галийка.

— Хасина ушла на базар.

— А другие мулиды?

— Абдель уже три дня кашлял и теперь лежит в постели, Али Бикр пошел вместе с Хасиной, чтобы помочь ей донести покупки. Повар Масуд на кухне, готовит, а он не любит, когда его отрывают от такого дела. Разве ты сам не найдешь дорогу, бедуин?

— Конечно, найду, — прошипел Майид. — Но нужно объявить о нашем приходе!

— Все жалобы — к хозяину, — ответил привратник и преспокойно уселся на стул возле закрытой двери.

Майид выругался и повел Джабира и Дэйна по узкому, причудливо изогнутому проходу. Потом остановился.

— Это невозможно допустить, — объяснил он. — В конце концов, хотя я и не богач, но я чистокровный азми, и это прямое оскорбление для меня и моего народа, если обо мне не доложат со всем почтением.

— Я понимаю твои чувства, — тихо откликнулся Дэйн. — Конечно, ты прав, но может, мы все-таки войдем?

— Ясное дело, — отозвался Майид. — Я просто хотел высказать свое мнение и то, что я иду на это только ради нашей дружбы.

Бормоча что-то себе под нос, он провел их через прямоугольный дворик с клумбами и акациями и завел в небольшую, бедно обставленную комнату.

— Это комната, — сказал Майид, — в которой принимают незначительных персон. Естественно, нам она не подходит.

Он повел их дальше. Но уже не так уверенно. Казалось, что стены и коридоры дома давят на него. Он сжал губы и положил руку на деревянную рукоять кусы, ножа, который по обычаю бедуинов носил за поясом. Поймав взгляд Дэйна, он сказал:

— Мне бы не хотелось, Дэйн, чтобы ты решил, будто я боюсь чего-то на свете, кроме Аллаха. Дело в том, что мы, Авазим, привыкли к просторам пустыни и неба и нам душно в городе, среди стен и спертого воздуха, где все несет болезни.

Джабир хихикнул, но тут же сделал вид, что просто закашлялся. Майид не соизволил обратить на него внимания и ввел их в комнату побольше прежней, да и мебель в ней была получше.

— Это каа, — почтительно пояснил Майид. — Комната для важных гостей, в ней мы и поговорим с хозяином.

— А где же сам хозяин? — спросил Джабир.

— Он скоро выйдет поприветствовать нас, — прорычал Майид. — Его отсутствие оскорбительно для меня, так же, как для вас. О Аллах, сперва нету слуг, чтобы проводить нас, теперь никто нас не встречает! Кто-то поплатится за это головой!

Каа была длинной комнатой с высокими потолками, у стен расположились диваны. Рядом с одним из них стояла статуя из серого мрамора, а перед другим лежала деревянная шкатулка. Рядом с нею два бронзовых подсвечника, серая металлическая зажигалка и пепельница от Чикагского Газового Общества. На полу лежали исфаханские ковры, еще два висели на стенах. Всю противоположную стену занял буфет. Мягкий свет лился из мозаичных окон, но воздух в комнате был тяжелый и какой-то неживой.

В эту минуту в комнату ворвался Азиз Аоуд Бен Алима. Опытный купец был настолько искусен в лести, что его извинения удовлетворили даже разгневанного Майида. Бен Алима был занят разговором с полицейскими у парадной двери, пока Дэйн с компанией пробирались через черный ход. Он не мог оторвать слуг от обыденных дел, чтобы не возбуждать подозрения иракцев. Так уж получилось, все было сделано из лучших побуждений — чтобы обеспечить гостям безопасность. Но конечно, он не может ожидать, что они простят ему такое вопиющее нарушение законов гостеприимства.

Майид громогласно объявил о своем прощении, Джабир просто улыбнулся. Они сели все вместе на один из диванчиков, и Али Бикр, вернувшийся с базара, подал кофе и сладости от «Фортнум и Мейсон».

Когда слуга вышел из комнаты, Бен Алима нагнулся к Дэйну и сказал:

— Я снова вынужден извиниться, мистер Дэйн, за попытку убить вас. Мне невыносимо стыдно и…

Дэйн остановил его, не желая выслушивать еще полчаса сердечные излияния и мольбы о прощении.

— Вы уже выяснили, в чем была ошибка?

— Как вы, наверное, знаете, — начал Бен Алима, — прошлой ночью я получил приказ от Рауди убить вас.

— Как он сумел связаться с вами? — спросил Дэйн. — Я полагал, что связь между вами и Комитетом практически невозможна.

— Возможна, если кто-то рискнет проделать такой долгий путь. Я получил это известие от одного табунщика-авамири, бедуина из кочевья Омани, который загнал до полусмерти свою лошадь, чтобы принести нам приказ.

— Он приехал один?

— Один-одинешенек, ему помогало лишь его верное ружье и быстрая лошадь, он скакал с самого побережья! Но лошадь у него просто чудесная, вороная, со счастливой звездочкой во лбу.

— Гнедая все же лучше, чем вороная, — с видом знатока отметил Майид.

— Не лучше, если у вороной во лбу — счастливая звездочка и белые чулки.

— Первая лошадь Пророка была вороной, — подал голос Джабир, — у нее были белые ноги и белая звездочка во лбу, а в битве она не знала себе равных.

— Значит, — вмешался Дэйн, — этот человек прибыл…

— Да, он табунщик из клана Авамир, — продолжил Бен Алима. — Он проделал долгий и рискованный путь, а в доказательство показал знак — личное кольцо Рауди. Он передал слова Рауди: американец Стивен Дэйн — предатель и иракский шпион; его нужно немедленно уничтожить; эти сведения, в свою очередь, передал ему один саудовец, который давно помогает делу освобождения Ракки, и в его верности не приходится сомневаться. И добавил, что промедление может погубить наше дело.

— Все это я уже знаю, — сказал Дэйн. — И потому ты попросил Джабира убить меня. Но тогда почему ты передумал и послал мне на помощь Майида?

— Как только я получил послание через авамири, я начал действовать. Как ты уже сказал, я послал к тебе Джабира. Потом, как радушный хозяин, предложил гостю остановиться у меня. Но он отказался, поскольку не хотел навлекать на мой дом лишних подозрений. Я предложил ему взять свежего коня, но он сказал, что доверяет только Айисса — своей лошади. Сказал, что найдет укрытие в пустыне, у клана Бани Халиди, где у него есть друг. И уехал.

— И что? — спросил Дэйн. — По-моему, ничего подозрительного он не сказал.

— Почти. Я стоял и смотрел ему вслед, и на сердце у меня было тяжело. Что-то в нем меня настораживало, но я не понимал, что именно.

— Ты выяснил это или нет? — не выдержал наконец Дэйн.

— Я долго и напряженно думал, — продолжал Бен Алима. — Но не мог понять, в чем дело. Он выглядел простым, бесхитростным бандитом, с которым мне не хотелось бы повстречаться ночью в переулке. Но все же у него было кольцо самого Рауди, которое я знаю, как и это, что на моем пальце. И у него было полное право самому заботиться об убежище.

— Наверное, тебе не понравилось то, что он приехал с юга, — предположил Майид. — Сам я никогда не доверяю этим дикарям из кочевья Омани — ни Авамир, ни Гафири, ни другим.

— Они не лучше и не хуже остальных, — возразил Бен Алима. — Нет, дело в другом. Я думал-думал, а потом до меня дошло! Его лошадь!

— А что было не так с его лошадью? — спросил Джабир. — Ты сказал, что она была просто чудо.

— Да, и я до сих пор так считаю.

— Может, она была слишком свежей, не устала, не в пене, будто и не скакала так долго? — предположил Майид.

— Она почти ползла, — ответил Бей Алима. — Я даже засомневался, дотянет ли она до стойбища Бани Халиди.

— Тогда почему она тебе не понравилась? — спросил Дэйн.

— Мне не понравилась ее морда, — ответил Бен Алима.

— Ее морда! — воскликнул Джабир.

— А что с ней было не так? — удивился Майид.

— Все так, — мягко проговорил Бен Алима. — У нее была чудесная, крупная, правильная морда — римский профиль, как сказали бы вы, мистер Дэйн. Откровенно говоря, это была великолепная морда, которую раз увидишь — и запомнишь на всю жизнь.

Майид, видимо, все понял и теперь радостно заухмылялся. Джабир, как горожанин, выросший на литературных источниках, едва ли знал больше, чем описание первой лошади Пророка, и молчал, хотя, судя по его лицу, у него забрезжила смутная догадка. Дэйн, который совершенно не разбирался в лошадях, заскучал, но прерывать лошадиную историю не решился.

— Она была породистой? — попытался упрочить свою догадку Джабир.

— Вот именно, — сказал Бен Алима. — Я, конечно, плохо разбираюсь в коневодстве, мои знания по этому предмету слишком незначительны. Но даже я заметил, что у этого животного большие ноздри и длинные уши, широкий лоб и мощный круп, а длинная шея изящно изогнута. Любой бы на моем месте это увидел, а специалист и подавно. Теперь ты понял, Джабир?

— В основном да, — сказал Джабир. — Но я думал, что ты узнал, какой она породы.

— Узнал! — вспыхнул Майид. — Дело-то совсем не в лошади, городской болван! То, что увидел Саид Бен Алима… Но простите, Бен Алима, слово за вами.

— Так вот, — продолжил тот, — я понял, что лошадь чистокровная, да при этом из лучших пород Аравии, а таких всего пять. Но из которой? Вероятно, кухаилан. Но что за вид этой породы? Неизвестно. Но у нас есть один бесспорный признак — самый яркий, а именно — римский нос. Эта лошадь принадлежала к знаменитому виду Шаваф. И, поняв это, я догадался, что гонец был подослан врагами, и потому послал Майида.

— Я все еще не понимаю, почему, — признался Дэйн.

— Остальное лучше объяснит Майид, — ответил Бен Алима. — У меня уже пересохло горло.

— Все яснее ясного, если ты знаешь историю этой породы, — включился Майид. — Понимаете, шейхи Бахрейна всегда разводили шавафи, как самую дорогую породу лошадей, пока в 1930 году, после волнений, не разорились и не передали все владения Файсалу Оль-Дувишу, шейху всех мутаири, который помогал Сауду в борьбе за престол. Но вскоре они поссорились, и король схватил его. Файсал Оль-Дувиш умер в Эр-Рияде, говорят, что его отравили. Сауд забрал себе всех шавафских лошадей — как и знаменитых шарафских верблюдов — и мутаири никогда ему этого не простили, хотя позже снова восстановили породу верблюдов. А что до лошадей, то через несколько лет Сауд подарил табун северным Аниза, чтобы подкупить их, но тогда возмутились кланы Мутаир и Шаммар, даже чуть не начали войну. Но стреляли мало, а говорили много, и Сауд угрозами и дарами заставил продать табун в Рубаи, что в Ираке. Получилось, что, как только лошади исчезли из страны, пропал и повод для раздора, все успокоились. Ты подумал об этом, Бен Алима?

— Да, просто вспомнил об этом деле. А вспомнив, подумал о предательстве. Потому что никто не продаст чистокровного шавафа, да еще со счастливой меткой во лбу. И едва ли лошадь была угнана во время набега, от Омана до Рубаи — тысяча миль. Вы поняли, Дэйн?

Дэйн кивнул.

— Получается, этот человек был скорее рубаи из Ирака, чем авамири из Омана.

— Вот именно! — сказал Бен Алима. — А это значит, что он скакал не с юга, а с севера и считал, что глупый торговец не разберет, какой породы лошадь.

— Отсюда следует, что его послали иракцы, чтобы запутать нас… Но в таком случае, как же они достали кольцо Рауди?

— Этого я не знаю, — признался Бен Алима. — Но я точно знаю, что намного легче подделать кольцо или даже украсть настоящее у Рауди, чем забрать у Рубаи лошадь породы Шаваф.

Майид кивнул, соглашаясь, и пробормотал:

— Это уж точно.

— Все это очень интересно, — сказал Дэйн, — но, наверное, нам стоит подумать над тем, как мне лучше выехать из Ракки и добраться до Комитета?

— Уже придумали, — успокоил его Бен Алима. — Вы выедете, как только взойдет луна, то есть через два часа. Правда, полететь на самолете не получится, мистер Дэйн.

— А на чем я поеду? — поинтересовался Дэйн.

— Вас будут сопровождать Майид и несколько его соплеменников, — сказал Бен Алима. — Конечно, на самолете было бы быстрее. День-два до Сафании, потом еще день — а может, и немного больше — до Джубаила, а оттуда, с божьей помощью, до Катифа, где будет ждать лодка или машина, которая отвезет вас до Катара.

— Комитет будет ждать меня в течение восьми дней, — напомнил Дэйн.

— Вы там будете через пять, если будет на то воля Аллаха.

— В пути могут случиться непредвиденные задержки?

— Непредвиденные? Нет, ничего непредвиденного не ожидается, хотя будущее сокрыто от человеческих глаз, особенно от глаз того, кто отправляется в длительное путешествие. — Бен Алима медленно встал. — Но теперь, друзья мои, вам нужно отдохнуть. Слуга принесет ужин, а я пойду и проверю, все ли готово к поездке.

Он вышел из комнаты. Майид сразу же прилег на диван, сладко зевнул и уснул. Дэйн и Джабир переглянулись, Джабир пожал плечами и начал устраиваться на ночлег.

Почему бы и нет? Дэйн лег, закрыл глаза и уже мгновение спустя крепко спал.

* * *

Слуга разбудил их через час. Али Бикр принес ужин, состоящий из жареной баранины, плова и фиников. Он сказал, что Саид Бен Алима скоро навестит их, и вышел. Дэйн и Джабир ели молча, но Майид не переставал повторять, что это лучший ужин, который ему доводилось попробовать за последние два года.

Прошло около часа после того, как они расправились с кофе, и Майид уже начал беспокоиться. Но тут вернулся Бен Алима, рассыпаясь в извинениях по поводу того, что заставил гостей так долго ждать, и объявил, что все готово.

— Вам нужно спешить, — сказал он. — Джабир, мистер Дэйн, прошу вас переодеться в эту одежду и оставить свою здесь.

Он открыл шкаф и выдал каждому из них типичный костюм бедуинов: хлопчатобумажный халат, шаровары, клетчатую шерстяную накидку и обязательный бурнус, вместе с черным шарфом, которым бурнус крепится.

— Да, ты вполне похож на араба, — заключил Бен Алима, когда Дэйн закончил переодеваться. — Правда, арабы могут быть похожи на кого угодно… Твои ботинки не подходят к костюму, но лучше их оставить. Если полиция захочет вас проверить, тебя все равно раскроют. Постойте — я чуть не забыл!

Он бросился к другой дверце шкафа и достал два изогнутых кинжала, таких же, как тот, что носил Майид. Потом он немного отступил, чтобы полюбоваться результатом своих трудов.

— Да, пожалуй, все, — сказал он. — А теперь вам и Майиду нужно поскорее отсюда убраться.

— А как насчет настоящего оружия? — спросил Джабир, со страхом разглядывая свой кинжал.

— У меня никогда не было даже самого плохонького пистолета, — ответил Бен Алима. — Я простой купец и простой политик, помоги мне, господи… Впрочем, даже бедуинам не разрешается носить ружья в черте города. Но Майид и его друзья раздобудут вам оружие, как только смогут. Вам пора, а я помолюсь, чтобы ваш поход был быстрым и удачным.

Они покинули дом через ту же дверь, что и входили, и услыхали, как за ними щелкнул замок.

— Вам лучше надвинуть на лицо капюшоны накидок, — посоветовал Майид и быстро пошел по дорожке.

Они миновали несколько поворотов, покорно следуя за Майидом, который уверенно шел впереди. Минут через десять из какой-то двери выскользнули четыре закутанные в накидки фигуры и присоединились к ним. Насколько Дэйн мог определить, это были беду. За последующие двадцать минут никто не проронил ни слова.

Они вышли к окраине. Сзади слабо мерцали огни на ночных улицах города. Впереди расстилалась серая громада пустыни, едва различимая при свете звезд. В пятидесяти ярдах Дэйн, присмотревшись, увидел черное пятно на сером фоне. Когда они подошли поближе, пятно превратилось в группу людей и несколько верблюдов.

— Все они из города, — сказал Майид, — но хорошие всадники. А сейчас ты увидишь, что такое жизнь настоящего араба.

— Должно быть, это что-то интересное, — с сомнением в голосе произнес Джабир.

— Наверняка, — подтвердил Дэйн. — И наверняка неприятное.

Джабир понуро кивнул и вместе с Дэйном пошел к верблюдам.

Глава 9

Научиться езде на верблюде, по идее, не трудно, думал Дэйн. Как всегда, при овладении новой технологией, на начальной стадии требуются только упорство, смекалка и способность воспринимать свои неудачи с юмором. С такими мыслями он, не колеблясь ни минуты, пошел к коленопреклоненной твари, которую показал ему Майид.

Прежде чем Дэйн успел твердо устроиться в деревянном седле, обитом овечьей кожей, и как только он беспомощно начал шарить вокруг в поисках поводьев и дергать ногами, пытаясь нащупать несуществующие стремена, верблюд всхрапнул, дернулся, застонал и встал на ноги, что походило на серию толчков при землетрясении. При этом Дэйн больно ударился о луку седла.

Американцу все это совсем не понравилось. Но секунду спустя он обнаружил еще одну потрясающую вещь: этот верблюд, оказывается, разбирался в психологии, если не верблюжьей, то в его, Дэйна, уж точно. Поскольку животное выгнуло шею, длинную и гибкую, как средних размеров питон, повернуло голову на сто восемьдесят градусов и уставилось прямо Дэйну в глаза, причем с расстояния в шесть дюймов, не больше.

Казалось, на него пялится доисторический монстр, при этом с каким-то подозрительным выражением — от этого становилось жутко и довольно противно. Взгляд у верблюда был воинственный, вздорный и исполненный гнева, словно напоминающий, что момент жестокой истины скоро грянет.

Дэйн уставился в ответ, давая верблюду понять, что с собой шутить он не позволит, пусть только попробует. Он нащупал повод, кто-то подал ему ружье и сумку со снаряжением, кто-то передал стрекало.

Дэйн ткнул верблюда стрекалом. Тварь презрительно проигнорировала укол и продолжала пялиться. Дэйн с трудом пытался сохранить уверенность в себе, но тщетно, он понимал, что нужно хотя бы притвориться, что она у него есть, а потому резко ударил пятками по ребрам верблюда и сказал:

— Пошел, поганый змееголовый ублюдок.

Ублюдок невозмутимо продолжал глазеть, в основном не потому, что привык к постоянным понуканиям, а потому, что впервые на его спине сидел американский спецагент, от которого пахло как-то не так.

Дэйн принялся колотить зверюгу между глаз и по отвратительно гибкой шее. К счастью для них обоих, кто-то во главе отряда подал сигнал к отправлению. Как только остальные верблюды тронулись с места, монстр американца бросил на него последний взгляд, давая понять, насколько ему безразличен всадник. Затем животное вернуло шею на исходную позицию и направилось за остальными, при этом явно показывая, что идет оно так, как само пожелает.

Все молчали. Отряд вытянулся в ряд и двигался быстрой рысью. Через час Дэйн выяснил еще одну особенность поездки на верблюде: сидеть нужно было скрючившись, в очень неудобной позе. Поскольку стремена отсутствовали, Дэйн попросту висел, вцепившись в повод и луку седла и дергая ногами взад и вперед, чтобы не свалиться. И прикидывал, скоро ли заработает себе артрит.

Они ехали, не останавливаясь, до рассвета. Затем прозвучал сигнал к привалу, всадники спешились и принялись молиться, а после занялись приготовлением кофе. Дэйн сполз со своего верблюда и с трудом удержался на ногах. В принципе, с ними было все в порядке, не считая коленей, которые куда-то подевались. Он немного успокоился, когда увидел Джабира, ковыляющего так, будто его лягнул копытом мул.

Как только Джабир поднял голову, Дэйн моментально выпрямился как ни в чем не бывало.

— Что с вами? — кротко спросил он. — Давно не ездили?

— Мой друг, — простонал Джабир, — я никогда раньше не ездил на верблюде или какой-нибудь другой твари. Арабы в основном живут в городах и обычно путешествуют на автобусе или машине.

— Не отчаивайтесь, — сказал Дэйн. — Скоро привыкнете. Главное — это расслабить колени.

— Я с удовольствием расслабился бы весь, — ответил Джабир, — в одном подходящем месте в Бейруте. Но прежде всего я бы убрался из этой дурацкой пустыни подальше. Ума не приложу, как кто-то может жить здесь по собственной воле!

— Через несколько дней мы уже будем на побережье, — успокоил его Дэйн.

— Хорошо бы! Они как раз совещаются по этому поводу.

В отряде было десять всадников, все ракканцы, кроме одного кочевника-халиди; Майид был из Авазим, Джабир — из Рабата и Каира, а Дэйн — из Соединенных Штатов. Итого — их было тринадцать человек — число символическое, о чем никто из них не задумывался.

Вероятно, Майид и остальные ракканцы разошлись во мнениях. Обсуждение, начинавшееся приглушенным шепотом, перешло в крики, вопли и общее возмущение. Все разговаривали так громко и быстро, что не слышали друг друга и были готовы вцепиться собеседнику в лицо.

— Надеюсь, они сообщат нам о своем решении, — сказал Дэйн.

— Не сомневаюсь, если только они когда-нибудь придут к нему, — отозвался Джабир. — Эти кочевники — самые вздорные и упрямые создания на свете. Они могут спорить о пустяках до бесконечности и так и не прийти к соглашению.

Наконец Майид отделился от остального отряда и подошел к Дэйну и Джабиру. Он с негодованием качал головой, как человек, вконец выведенный из себя.

— Похоже, — начал он, — дела идут не так, как ожидалось. Но, с другой стороны, этого можно было ожидать. У тебя тоже так бывало, Дэйн?

— Конечно, а что случилось?

— Здесь мы должны были встретиться с двумя рафиками, — пояснил Майид. — Но пришел только один.

— А мы не можем обойтись одним рафиком, раз на то пошло?

— Могли бы, если бы пришел нужный. Но явился не тот, которого ждали. Этот нам потребуется позже. Вот и все дела.

— Я чего-то не понимаю, — сказал Дэйн. — А что такое рафик?

— Я думал, это все знают! — удивился Майид. — Чтобы долго не объяснять, приведу пример. Скажем, тебе нужно проехать по пустыне через земли определенного клана, ну, как нам сейчас. А люди из этого клана могут напасть на тебя или взять в плен, чтобы потребовать выкуп, или убить, чтобы забрать твое ружье и верблюда, а то и просто от нечего делать. Чтобы такого не случилось, ты нанимаешь рафика — человека из того же клана, по чьей земле тебе нужно проехать, а он обеспечивает безопасность тебе и твоим товарищам. А если тебе предстоит проехать через несколько кланов, значит, столько рафиков и нужно нанимать.

— Сколько рафиков понадобится нам? — спросил Джабир.

— Два. Один проведет нас по землям клана Авазим, а второй — Бани Халиди, которые тянутся до самого Катифа. Человек из Бани Халиди пришел, как и обещал, а азми, который нужен нам именно сейчас, пропал. Этот мерзавец, наверное, застрял в борделе или до одурения нажрался «кат».

— А кто-нибудь другой мог бы провести нас? — спросил Дэйн.

— Да, у нас есть парень, который знает эту местность, — сказал Майид. — Но он не может выступать в роли рафика, поскольку это земля не его клана.

— Постой, — спохватился Дэйн. — но ты же сам из Авазим, разве не так?

— Так, — согласился Майид. — Я пару раз об этом говорил. Но, к сожалению, я не могу быть рафиком.

— Почему? — поинтересовался Джабир.

Майид дернул плечом и сплюнул.

— Наверное, я не говорил вам, но я из кочевья Азарима, которое враждует с остальными — с Хадали, Мухалиба и Шакфа. С южной ветвью клана, Мусахима, у нас война, и почти со всеми Мувайиха тоже. Потому рафик должен быть из нейтрального кочевья — например, Факу или Алайхат.

— А почему вы враждуете между собой? — спросил Джабир.

— Это вопрос интересный, — сказал Майид. — Тут замешаны спорный колодец, коварная женщина и дорогой оманский верблюд. Когда у нас будет время, я с удовольствием расскажу вам о нашем клане. Но сейчас…

— Сейчас, — вмешался Дэйн, — не могли бы мы как-то обойти земли Авазим?

— Обойти можно, — ответил Майид, — но если мы возьмем западнее, то попадем на территорию Мутаир, а у них — кровная вражда с Авазим, мы их злейшие враги, не считая клана Лиман. Они прирожденные всадники и стрелки, да и никто не согласится быть нашим рафиком в тех землях.

— Значит, мы останемся здесь и решим, что нам делать дальше? — спросил Джабир. — Нужно же что-то предпринять!

— Понятное дело. Есть другой путь, который предложил я. Свернуть на юг и проехать через земли Авазим без рафика. Постараемся не подъезжать близко к селениям, чтобы о нас никто не узнал. Поедем через болота возле Эйн-аль-Абд, а потом быстро спустимся к побережью Хаса.

— Мне этот план нравится, — сказал Дэйн.

— И мне, — поддакнул Джабир.

— Вы умные люди. Но остальные не хотят ехать через Эйн-аль-Абд, потому что там живут джинны, и те, кто попугливей, туда не суются.

— Глупости какие! — возмутился Джабир. — В нашем случае им лучше засунуть свои суеверия в карман. Их можно переубедить?

— Я старался, но не смог, — признался Майид. — Они ведь простые арабдар, привыкли жить в городе, окруженные со всех сторон каменными стенами, позабыли добродетели своих отцов, но сохранили все их недостатки.

— Итак, — спросил Дэйн, — что будем делать?

— У нас остается только один выход, — ответил Майид. — Ехать, не таясь, в Саудовскую Аравию, по дороге в Эр-Рияд. Дорога хорошая везде, кроме той части, что возле Шиггайг.

— Но тогда мы попадем к Мутаир? — уточнил Джабир.

— Попадем. Но дорога принадлежит не им, а королю. И находится под охраной Сауда, там полно застав и солдат, а Мутаири не любят вызывать недовольство Сауда и шастать по его дороге — по крайней мере в последнее время.

Джабир призадумался.

— Все это хорошо. Саудовцы спокойно относятся к конфликту с Раккой. Они даже могут нам помочь. Тогда мы поднимемся до Сумманских гор, свернем к югу, в земли Бани Халиди, и доберемся до Катифа. Остальные согласны?

Майид кивнул.

— Дэйн, как ты на это смотришь?

— Звучит неплохо, — ответил Дэйн. — Я думаю, попытаться стоит.

— А я не думаю, — заявил Майид с неожиданной злостью. — Я ненавижу саудовцев и не собираюсь переться по их поганой дороге. Вы когда-нибудь видели их солдат? Красноглазые фанатики-ваххабиты, насквозь лживые, особенно те, кто из клана Нейд. Пророк ставил их ниже всех. Шаммар — люди благородные, ничего не скажу, как и Утаиба. Но кто доверится выходцам из Харба или Сбея, этим гадам, которые нацепили королевскую форму и носят королевские ружья?!

— Черт возьми, — взорвался Дэйн, — нам нужно быстро на что-то решиться! Потому, если ты не хочешь ехать по дороге в Эр-Рияд…

— Я так не говорил, — огрызнулся Майид. — Я только высказал все, что думаю. Солдаты — это еще хуже, чем кочевники, и мне не хотелось бы попадаться им в лапы.

— Но ведь саудовцы на нашей стороне, — напомнил ему Дэйн.

— Никто не может считаться другом, пока не докажет, что он не враг! — отчеканил Майид. — Мне этот план не по душе, его придумали эти горожане. Но кто будет меня слушать? Давайте отправляться, чего уж там.

Майид резко развернулся и пошел к своему верблюду. Отряд оседлал своих скакунов и двинулся быстрой рысью, оставляя за спиной красный диск солнца и держа курс на Тавал-аль-Мутаир и дорогу в Эр-Рияд.

Глава 10

Над Раккой медленно разгорался рассвет, солнце лениво подымалось из-за Персидского залива, день обещал быть жарким и безветренным. В Зокало Чико прихромал взвод солдат, изнуренных и злых после неудачных ночных поисков подозрительного американского нефтепромышленника. Они поглядывали на солнце и обсуждали проклятую погоду — жара, повышенная влажность и ни малейшего ветерка. Было тридцатое августа, на небе взошла звезда Канопус, но шамал все еще отказывался дуть, и лето не спешило уходить. Это было просто невыносимо: в такие дни хотелось либо убить кого-то, либо самому покончить с жизнью, либо, на худой конец, сойти с ума. На остальное просто не хватало сил.

На северной стороне площади, в центральном здании, на четвертом этаже даже позабыли выключить свет. Вошел полковник Зейд, расстегнул пояс с кобурой и бросил его на стол. Его форма утратила былую опрятность, а его волосатые руки не переставали сжиматься в кулаки. Он был по горло сыт этой проклятой Раккой и той игрой в кошки-мышки, которую ему приходилось вести. Он солдат, а не какой-то вонючий политик! Он человек действия; ему не терпелось пустить в ход пулеметы, винтовки, мортиры. Он бы…

— Не получилось? — мягко промурлыкал Хаким.

Иракский спецагент валялся на кушетке, обдуваемый двумя вентиляторами. Зейд глянул на него и нечеловеческим усилием подавил в себе желание выхватить браунинг и дважды выстрелить в Хакима — в оба наглых глаза.

— Не получилось, — сказал полковник. — Нам удалось захватить одного из них — кочевника из Авазим, который должен был провести их, как рафик, через земли своего клана.

— Мне бы хотелось поговорить с ним.

— Боюсь, это невозможно, — сказал Зейд. — Этот человек сказал что-то оскорбительное, солдаты начали его бить и случайно свернули ему шею.

— Как неосторожно!

— Это со стороны азми было неосторожно дразнить солдат. А все из-за погоды.

— Я не думаю, что в Багдаде это сочтут достаточным оправданием, — сказал Хаким. — Мне повезло, я тоже нашел одного человека. Он не был с теми, кто удрал, но, по-моему, он что-то знал.

— Правда?

— Да. Я столкнулся с ним возле «Ворот Мекки» во время утренней прогулки.

— Вы полагаете, что он связан с освободительным движением?

— Возможно, — ответил Хаким. — Он местный, образованный и довольно шустрый молодой человек. Интересный тип, его нужно было взять на заметку и подробно расспросить.

— Кто он такой?

— Хасан эль-Дин эль-Аоуди, геолог.

— Что он вам сказал?

— Да ничего, — грустно ответил Хаким.

— И вы не смогли раскрыть ему рот?

— Это было нетрудно, — ответил Хаким. — Рот у него и так был раскрыт дальше некуда, но без моей помощи. Гиены уже выпотрошили его, но лицо еще можно было узнать.

— Как он был убит?

— Нож под ребра.

— Кто это сделал?

— Возможно, его враги, по каким-то своим соображениям. А может, и друзья, у которых были свои причины.

— Я не понимаю ваших загадок, — проворчал Зейд.

— Это довольно легкая загадка, — улыбнулся Хаким.

— О Аллах! Может, это вы его убили?

— Возможно, — сказал Хаким. Он с неохотой поднялся. — А теперь, комендант, если вы предоставите мне машину и моих людей, я вас покину.

Зейд даже не подозревал, что Хаким притащил кого-то из своих людей в Ракку. Но он не подал виду и сказал:

— Зачем машину? Мой шофер отвезет всех вас в аэропорт. И вечером вы будете уже в Багдаде.

— Но нам не нужно в Багдад, комендант.

— Не нужно? Значит, в Басру?

— Увы. Я собираюсь последовать за американцем и его спутниками.

Полковник Зейд на какое-то мгновение онемел. Потом выдавил:

— Вы собираетесь преследовать их? На машине?

— Ну, конечно же. Это моя работа — побеждать там, где вы проиграли. И я начну погоню на машине, и только одному Аллаху известно, что будет дальше.

— Они, должно быть, уже покинули территорию Ракки. И едут по Саудовской Аравии, — сказал Зейд.

— Вполне возможно. Я тоже еду в Саудовскую Аравию.

— А что скажут на это саудовцы?

— У нас много паспортов и документов, — ответил Хаким. — Проблем не предвидится.

— Хорошо, — одобрил Зейд. — Значит, вы едете в Саудовскую Аравию. А потом?

Комендант подошел к стене, на которой висела карта Ирака, Аравии и Персидского залива.

— Посмотрите! — подозвал он спецагента. — Саудовское королевство занимает тысячи квадратных миль. Но вы, наверное, выберете побережье Хаса?

— Да, именно его.

— Это понятно. Но где на побережье? Они могут покинуть Саудовскую Аравию где-то между вот этой точкой и Салвой — промежуток около трехсот миль.

— Точнее, триста двадцать четыре, — сказал Хаким.

— Да и Салва — это еще не предел мира. Они могут направиться в Катар, в нейтральные земли, в Оман… В Хадрамаут или Йемен…

— …Или в Африку, или на луну, — закончил Хаким. — Успокойтесь, комендант, ваше воображение шутит с вами дурные шутки. Они такие же люди, как все остальные; они могут далеко не все, и к тому же они связаны по рукам и ногам своими обязанностями. И если уж я способен догадаться, что они собираются предпринять, то я могу понять и то, что они никогда бы не стали делать.

— Не понимаю, — признался полковник, усаживаясь в кресло. — Я простой солдат. Ваши догадки кажутся мне волшебством.

— Это моя работа, — сказал Хаким. — Просто работа. Хотя, надо признать, она потруднее, чем командование дивизией или парочкой бригад… К тому же у меня есть свои источники информации, как вы успели заметить.

— Да, пожалуй. А кто доставлял вам сведения в Ракке?

— Увы, я не могу этого открыть, я в ответе за своих информаторов.

— Нет, вы скажете! — настаивал Зейд. — Все-таки комендант здесь я!

— Возможно, я скажу вам об этом позже… если вы останетесь комендантом. А теперь, могу ли я получить машину?

— Возьмите белый «Бьюик», который стоит у входа.

Хаким покачал головой.

— Если вы не возражаете, я бы предпочел машину без номера иракской дипломатической службы.

— Тогда возьмите голубой «Шевроле», с кувейтским номером. Ключи в машине. Вам еще что-нибудь нужно?

— Больше ничего, полковник. До свидания, и спасибо за гостеприимство.

— Счастливого пути, Хаким.

— Благодарю. И вам счастливо, комендант.

Хаким вышел, а полковник Зейд еще долго сидел в кресле, задумчиво глядя на телефон. Он понимал, что комендантом ему больше не бывать. Куда его пошлет Багдад? Наверняка в какой-нибудь паскудный форт в пустыне или в болота под Аль-Курной. Может, его даже понизят в звании, а то и расстреляют, если решат, что он пагубно повлиял на события.

Он слишком устал быть постоянно начеку.

Зейд продолжал тупо пялиться на телефон, пока в голову ему не пришла одна мысль. Он ведь может позвонить на саудовский форпост и предупредить, что мимо них проследуют иракский спецагент и его помощники. Может, они пристрелят Хакима или, на худой конец, посадят в тюрьму лет на двадцать. Конечно, это не спасет его самого, но хоть какое-то удовлетворение он получит.

Но это была идея, которая приходит только в такую отвратительную погоду. Самоубийство, убийство, помешательство… Единственное, что удерживало от подобных действий — это безмерная усталость.

Тем не менее Хаким мог предугадать и такой вариант и принять меры предосторожности. Он был умным мерзавцем.

Глава 11

Отряд Дэйна весь день двигался размеренной рысью. Они остановились только раз, у колодца Кабари Вадха. Там им встретилась небольшая группа сбейских овцеводов, которые гнали стадо из Кувейта. Овцеводы поделились последними сплетнями об измученных иракских солдатах, исколесивших вдоль и поперек все земли Ракки. Новости были встречены всеобщим ликованием. Еще ракканцам рассказали об убийстве молодого инженера-геологоразведчика по имени Хасан, родом из Аоудиса. Убийца все еще не найден.

Услышав об этом, ракканцы ничем не выдали своих чувств. Джабир отошел в сторону, и Дэйн последовал за ним.

— Ты его знал? — спросил американец.

Помрачневший Джабир ответил:

— Знал, и очень хорошо. Он сочувствовал нашему движению и вообще был моим другом.

— Как ты думаешь, кто мог его убить?

— Иракцы, скорее всего. Нам известно, что в Ракке сейчас действует один из спецагентов Багдада. Человек по имени Хаким. Если он в чем-то заподозрил Хасана, он мог таким способом заставить его замолчать навеки.

— Я только раз встречался с Хасаном. Он показался мне славным парнем.

— Он был гораздо лучшим человеком, чем я. Нельзя оставить его смерть неотмщенной, — сказал Джабир.

Дэйн кивнул.

— Пойдем, надо держаться вместе со всеми.

* * *

Возле колодца Кабари Вадха ракканцы пробыли не больше получаса — только пополнили запасы воды и двинулись дальше.

Если они и были «мягкотелыми горожанами», как говорил Майид, то ничем этого не показывали. Ракканцы ели, пили и справляли естественную нужду не сходя с седел, не останавливая верблюдов. Это былижилистые, выносливые люди, как будто скрученные из проволоки. Дэйн надеялся, что тоже сумеет не ударить в грязь лицом.

Его колени уже давно перестали болеть и почти одеревенели. Подобно Джабиру, он старался не думать о боли, усталости и других неудобствах похода, как и о сомнительном успехе своего дела. Он понимал, что, если начнешь себя жалеть, станет только хуже. Правда, у него не было под рукой маленького мешочка с «кат», чтоб облегчить страдания.

Королевская дорога, тянувшаяся на севере от Кувейта к Эр-Рияду, по западным меркам не представляла собой ничего особенного. Дэйн слышал, что от нефтеносных районов к этому городу проложили недавно новую асфальтированную дорогу, но она проходит далеко на юге. Таких же дорог, по которой они сейчас ехали, Дэйну раньше видеть не приходилось. Засыпанная гравием, она вилась между пологими песчаными холмами. Унылое однообразие безжизненной желто-серой пустыни нарушали только изредка попадавшиеся камни и убогие клочки кустарников. Но даже такая дорога была куда лучше рыхлого сухого песка, полосы которого время от времени попадались на пути.

В оазисе Вабра Майид встретил какого-то рашиди, возвращавшегося из Эр-Рияда на грязном заморенном верблюде. Они разговорились, предоставив усталым путникам возможность хоть немного передохнуть. Беседа оказалась долгой и оживленной, поскольку в клане Авазим было принято жениться только на женщинах клана Рашаида и еще нескольких небольших кланов.

Они разговаривали около часа, и вот Майид с необычайно озабоченным выражением лица степенно подошел к Дэйну.

— Этого человека зовут Абдулла ибн-Худжайлан, он приходится мне троюродным братом по материнской линии. Я лично не особо доверяю этим рашиди — они считают своим господином достопочтенного Мутаира и даже гордятся этим. Но они в самом деле много знают о планах Мутаира, — сказал он.

— И что? — спросил Дэйн.

— Так вот, мой родственник рассказал нечто чрезвычайно важное для нас. Вы помните лошадей?

— Каких лошадей?

— Шавафских лошадей, которые, в общем-то, принадлежат Мутаиру. На одной из них скакал так называемый омани. Помните, этот шавафский конь спас вам жизнь, когда Бен Алима заметил…

— Да-да, конечно, я вспомнил, — сказал Дэйн.

— Так вот. Насколько известно мне и Бен Алиме, эти лошади были проданы Рубаи, в Ирак. Но теперь все немного переменилось. Абдулла говорит, что на Рубаи неожиданно напали враждебные иракские пастушьи кланы во главе с Мунтафиком, — начал объяснять Майид.

Абдулла подошел ближе и прислушался к рассказу родича. Это был коренастый мужчина с бычьей шеей, слепой на один глаз из-за трахомы. Он сказал:

— Я удивлен, что вы не слыхали об этом. Это случилось года два-три назад, во время одного из курдских бунтов. Мунтафик пошел вместе с иракскими войсками, чтоб отплатить за давнюю кровную обиду. Они увели шавафских лошадей и еще много добра.

— Не понимаю, при чем здесь мы, — сказал Джабир.

— Сейчас поймешь, — заверил его Майид и повернулся к Абдулле: — Расскажи им, что случилось потом.

— Весь табун достался Будуру Мунтафику, который был главным у пастухов и понес в этом рейде тяжелые потери. Но он не знал, что с этими лошадьми делать. В этом клане Мунтафик разводят только овец, а ездят на верблюдах — породистые лошади не годятся для того, чтоб пасти на них отары. И ссориться с саудовцами им не с руки, потому что каждый год этот клан кочует в Тавал-аль-Мутаир в Аравии. Но им приходится ладить и с Мутаири, на чьих землях они кочуют.

— Да, щекотливое положение, — согласился Дэйн.

— Они неплохо из него выкрутились, — продолжал Абдулла. — Обсудили это дело с одним из самых влиятельных шейхов Мутаири, который отнесся к ним благосклонно. Видите ли, если принять во внимание старинную вражду, король Саудовской Аравии не мог допустить, чтобы Мутаири выкупили обратно своих лошадей. Но ему не улыбалось и отдавать знаменитый табун иракцам. И шейх посоветовал отправить табун к Харбу, на землях которого живут Мутаири, хотя он сам и является подданным Аравии. Шейх Мутаири рассчитывал, что король со временем поостынет и позволит выкупить табун. Или, может, влияние саудовцев ослабнет и удастся вернуть лошадей в военном походе. И Мунтафик решил продать табун Харбу.

— А это значит, что наш мнимый посланец омани — из клана Харб, — вмешался Майид, — а они — друзья и союзники саудовцев!

— Вы хотите сказать, что саудовцы против нас? — сказал Джабир. — Но это же бессмыслица! С чего бы им нам мешать?

Абдулла Рашанди сказал:

— Ваша политика меня не касается, хотя Авазими всегда исхитрялись извлечь из нее какую-нибудь прибыль. И знать об этом ничего не желаю, я человек благоразумный и не ввязываюсь ни в какие глупые и рискованные авантюры. Но вы сейчас кое-что узнаете о планах саудовцев и тогда поймете, почему они настроены против вас.

— Поторопись же, родич, — сказал Майид.

— Это ясно даже слепому, о мой упрямый Авазими. Заметьте, мы сейчас в довольно крупном и значительном оазисе. Естественно, в нем есть крепость. Она стоит на холме в западной части оазиса. Отсюда даже видна ее верхушка — вон там, за пальмами.

— Да, конечно. Так в чем дело?

— Для меня, в общем-то, ни в чем. Но я отправился в крепость сразу же, как добрался до Вабры, потому что у меня срочное поручение от государственного ведомства в Эр-Рияде относительно моих людей Далула Рашанди, которые сейчас стоят в оазисе Караи — нас несправедливо обвинили…

— Ради Аллаха, Абдулла, рассказывай только то, что непосредственно касается нас!

Абдулла бесстрастно заявил в ответ:

— Я буду рассказывать, как мне удобно. Так на чем я остановился? Ага, я отправился в крепость предъявлять послание от губернатора Суммана, чтобы саудовские солдаты прекратили отбирать наш скот взамен своего жалованья. И пока я стоял во дворе крепости, ожидая, когда кто-нибудь обратит на меня внимание, я услышал щелканье радиопередатчика и бормотание радиста, записывавшего сообщение. Он говорил: «Отряд из двенадцати человек, один — американец, направляется на юг из Ракки, немедленно взять в плен, убивать, только если окажут сопротивление».

Абдулла помолчал немного, наслаждаясь впечатлением от своих слов, потом продолжил:

— Потом радист позвал капитана, но солдат сказал ему, что капитан сейчас в лагере Мубарраз, развлекается с молоденьким пастушком. Радист все равно просил немедленно позвать ему капитана. Тогда солдат сказал: «Вряд ли ему понравится, если его сейчас кто-нибудь потревожит». А оператор заявил: «Очень влиятельным лицам в Эр-Рияде никак не понравится, если его НЕ потревожат!» Солдат досадливо отмахнулся, дескать, он может, конечно, сходить к капитану, только хорошо бы это действительно оказалось такое уж важное сообщение. Радист сердито рявкнул: «Оно ДЕЙСТВИТЕЛЬНО важное! Так что беги к капитану». Это было перед тем, как я вручил сержанту свое послание, а потом я уехал из крепости.

— Давно это было? — спросил Майид.

— Часа три назад, может, чуть больше.

— Почему же ты сразу не подошел к нам и не рассказал?

— Это меня не касалось. У меня полно своих собственных неприятностей, и мне нет дела до чужих. Но я увидел, что вы за люди, а когда понял, что ты — мой родич, решил предупредить вас. Но вы должны уехать отсюда тихо и без спешки, ради моей жизни. И не вздумайте рассказать саудовцам, что я предупредил вас!

— Обещаю! Благодарю тебя, родич, — сказал Майид. — Я твой должник и, да поможет мне Аллах, надеюсь вернуть долг, если останусь в живых… — Он повернулся к ракканцам: — А теперь в седло, мы едем!

Можно было и не командовать: как только Джабир услышал, что могут возникнуть осложнения с саудовскими солдатами, он пошел к остальным и все им пересказал. Верблюдов сразу же оседлали, погрузили на них поклажу. Все забрались в седла, и отряд неторопливой рысью потрусил прочь.

Дэйн и Майид тоже сели на верблюдов и присоединились к остальным. Дэйн спросил:

— Почему именно сейчас?

— Один Аллах знает, да еще саудовцы, — ответил Майид. — Будьте настороже и приготовьте винтовки. Скоро будет видно.

Они съехали с риядской дороги и инстинктивно повернули восточнее, к побережью. Оазис еще не закончился, отряд проехал мимо нескольких маленьких грязных деревушек, между которыми росли финиковые пальмы вперемешку с жалкими клочками кустарников.

— Проклятье, почему они не нападают?! — вырвалось у Джабира.

— Может быть, солдат не сразу отыскал сержанта, — предположил Майид. — А может, они поджидают нас за деревней, на случай если придется стрелять.

Они продолжали двигаться к востоку, и вот за последней кучкой маленьких грязных хижин развернулась иссушенная солнцем пустыня. В вечернем свете она казалась серо-коричневой, а несколько приземистых хижин выглядели почти черными на фоне темнеющего неба.

Неожиданно Майид сказал:

— Они прячутся за теми хижинами!

— С чего вы взяли? — удивился Джабир.

— Я почуял их запах, — с достоинством ответил Майид. — Я различаю запах новой кожи от их амуниции и запах бензина от грузовика. Они нападут, как только мы покажемся из-за хижин.

— Но они же собираются взять нас живыми! — напомнил Джабир.

Майид пожал плечами.

— Гораздо проще убить нас и сообщить в Эр-Рияд, что мы оказали сопротивление.

Дэйн сказал:

— Хорошо, теперь пусть кто-нибудь спешится и делает вид, что поправляет на верблюде груз.

Майид шепотом передал распоряжение, и один из ракканцев спустился на землю и начал возиться с багажом. Остальные остановились и ждали.

— Что вы думаете о контратаке? — поинтересовался Дэйн.

Джабир кивнул, а Майид сказал:

— Обхитрить хитрецов — самая лучшая тактика на войне. Давайте разделимся и внезапно нападем с двух сторон из-за хижин!

— Может, они на это и рассчитывают?

— Вполне возможно… Тогда что?

— Насколько крепкие стены у этих развалюх? — спросил Дэйн.

— Их запросто можно пробить ногой.

— Прекрасно. Значит, несколько человек поедут вперед, но повернут, как только начнется стрельба. Остальные объедут хижины с флангов. Вы, я и Джабир поедем напрямик через хижины.

— План мне нравится, — сказал Майид. — Дэйн, вы должны были родиться бедуином! Теперь нам остается только положиться на удачу.

Джабир сказал:

— Надо ехать! Нельзя же перекладывать тюки всю ночь напролет!

— Пора! Повторю еще раз: первые трос едут вперед и поворачивают, как только загремят выстрелы, остальные — в объезд, а мы втроем будем прорываться напрямик, по центру. Видите тот холм в трех сотнях ярдов отсюда? Там соберемся, если останется, кому собираться.

Джабир пересказал план остальным. Дэйн спросил Майида:

— Как вы считаете, наши люди с этим справятся?

— Кто знает? Я уже говорил вам, это Арабдар, привычные больше к городу, чем к пустыне. Им, конечно, далеко до настоящих бедуинов. Но они все равно держатся неплохо.

— Скоро все решится. Все готовы, Джабир?

Джабир кивнул.

— Тогда скажи, чтоб тот заканчивал с тюками, и пусть первые трое отъезжают.

Джабир отдал приказания. Как только всадники двинулись, Майид сказал:

— Это будет славная заварушка, Дэйн! Если, конечно, нас тут не пристрелят.

Глава 12

Первые три всадника двинулись вперед медленно и без малейшего воодушевления. Они прекрасно поняли план контратаки, но не видели причины, по которой именно им придется принять на себя первый залп. Это было нечестно, это было ужасно несправедливо, но времени на споры не оставалось. И они поскакали вперед, надеясь на счастливую случайность. Им оставалось лишь молиться, а там — будь что будет, по воле Аллаха!

Трое всадников выехали за ряд убогих строений и, едва завидев отблески последних лучей заходящего солнца на стволах винтовок притаившихся в засаде солдат, соскочили на землю, прячась за телами своих верблюдов. Хриплый голос выкрикнул команду, загремели выстрелы, верблюды повалились на землю и забились в агонии.

В это же самое время еще две группы всадников быстрым галопом объехали хижины с двух сторон и с пронзительными дикими воплями налетели на сидевших в засаде солдат, беспорядочно паля из винтовок. Солдат было не так уж и много, и они смотрели в основном на первую группу всадников. Но там был еще и пулемет пятидесятого калибра, развернутый как раз на нападавших с тылу. Саудовцы тоже слышали кое-что о контратаках.

Но пути к отступлению не было, потому что верблюда, который несется галопом, остановить и даже повернуть практически невозможно. И ракканцы поскакали прямо на вражескую позицию, завывая, как безумные дервиши.

Пулеметчик от неожиданности растерялся и нажал на гашетку, не успев как следует нацелить свою машину. Тяжелый ствол тут же запрокинулся от отдачи, и первая очередь пуль ушла в небо. Отчаянно матерясь, пулеметчик покрепче ухватился за рукоятку и сумел развернуть ствол, так что даже успел подстрелить одного из всадников и проделать ровную линию дырок в одной из седельных сумок. Но тут всадники налетели на него и копытом верблюда пулеметчику пробило череп, так что его мозги вылетели на песок.

Дэйн, Джабир и Майид, как и собирались, поскакали напрямик через последнюю хижину. Могучие верблюды легко проломили переднюю стену, и всадники рванули вперед, мельком заметив женщину с тремя маленькими ребятишками, которые забились в угол, стараясь не попасть под копыта и обломки глиняной стенки. Задняя стена сразу же рухнула под напором животных, и трое всадников оказались в самой гуще растерянных и перепуганных солдат. Ракканцы, нападавшие сзади, как раз только что налетели на засаду, учинив здесь жуткий переполох.

В такой беспорядочной толпе стрелять из ружей было бы чистым самоубийством, поэтому Дэйн и Джабир пришпорили своих верблюдов и понеслись вперед, раздавая направо и налево удары прикладами. Майид выкрикнул какую-то непристойность и соскочил с верблюда.

Ракканцы, не в силах унять разгоряченных животных, ломились прямо по головам саудовских солдат и старались держать к приметному холму, который показывал Дэйн.

Майид с карабином в одной руке и длинным ножом в другой, проложил себе дорогу обратно к верблюду и ловко взобрался в седло. Дико щерясь, он крикнул Дэйну:

— Ну что, поехали? Или, может, лучше останемся и перебьем этих собак?

— Двигаем отсюда, и по-быстрому!

Верблюдам тоже не терпелось выбраться из этой свалки. Как только толпа солдат осталась позади, верблюды, выкатив глаза и оскалив пасти, рванули бешеным галопом куда подальше. Пожалуй, сейчас они могли бы дать фору и газелям.

Позади сержант хрипло выкрикивал какие-то приказания во всю силу своих легких, стараясь хоть как-нибудь привести солдат в чувство. Четверо солдат торопливо разворачивали станковый пулемет, но так суетились, что перестарались и опрокинули его на землю. Пока они поставили пулемет на место, отряд Дэйна уже убрался из зоны обстрела. Солдаты все равно начали стрелять, хотя бы для того, чтобы доказать самим себе, что с боевым духом у них все в порядке.

— Великолепно! Просто великолепно! — крикнул Майид. — Я сложу поэму об этой битве! Какое изысканное и утонченное искусство боя!

— Да, неплохо вышло, — согласился Дэйн.

Перед ними вырос тот самый одинокий холм, возле которого собрались остальные участники экспедиции — взволнованные, радостно возбужденные, вдохновленные успехом. Сейчас они чувствовали себя непобедимыми.

— Потери есть? — спросил Дэйн.

Один из ракканцев ответил:

— Хасса подстрелили из пулемета, когда мы напали сзади, а Мазайад погиб, когда пробивались сквозь саму засаду. Да еще Ридана из первой группы убили из винтовки.

— Раненые есть?

— У меня слегка задето бедро, но рана поверхностная, ничего серьезного. А Амару попали в живот, он не протянет и часа. Убили двух верблюдов, одного ранили — и вылечить вряд ли получится, и еще одного слегка задело.

— Трое убитых, один тяжело ранен, скоро умрет — ничего себе атака! — раздраженно произнес Дэйн.

— Отличная атака! — возразил ракканец. — Мы перестреляли не меньше пятнадцати этих собак!

Сам Дэйн насчитал только шесть или семь, может, еще одного-двух не заметил. Но он не стал ничего говорить, пусть себе наслаждаются победой.

— Значит, мы потеряли четверых людей, считая и Амара, и трех верблюдов, — сказал Майид. — Придется двоим ехать вместе. Ты, Омар, и ты, Бадр, вроде бы полегче остальных. Залезайте вдвоем на верблюда Ридана. Но сперва снимите воду и поклажу с убитых животных. Пошевеливайтесь, нам надо поскорее убираться отсюда!

Когда тюки с мертвого верблюда перегрузили на оставшихся, раненный в живот Амар уже едва дышал. Он был без сознания, и пульс на шее почти не прощупывался.

— Нам некогда ожидать, пока он помрет! — заявил Джабир. — Поехали, надо торопиться!

Все согласились. Амара оставили лежать на песке, подложив ему под голову шерстяную попону и прикрыв живот плащом, чтобы по ране не ползали мухи. Отряд рысью потрусил на восток, к побережью.

— Куда мы едем? — спросил Джабир.

— Не знаю. Обсудим позже. А пока что надо убраться отсюда как можно дальше, — ответил Майид.

Дэйн и Джабир кивнули в знак согласия. Всадники держались тесной группой и скакали довольно медленно, чтобы верблюды немного отдохнули после боя. Позади вспыхнул и погас последний солнечный лучик — как будто кто-то погасил свечу. И на пустыню внезапно опустилась ночь.

Глава 13

Полчаса спустя Дэйн спросил Майида:

— Зачем ты спрыгнул с верблюда посреди боя?

— Чтобы они не смогли сразу погнаться за нами!

— Как это?

— Я добрался до их грузовика и проделал дыры в обеих передних покрышках.

Джабир спросил:

— Разве у них нет запасных?

— Есть, конечно, только вряд ли во всем Вабра найдутся еще одни специальные покрышки для езды по сыпучим пескам!

— Неплохо сработано. А пока ты там орудовал, ты случайно не выпустил пару пуль в мотор этого их грузовика? — спросил Дэйн.

Майид схватился за голову:

— И как я не додумался?! Шайтановы дети! Правда, во время боя всегда так — ты нацеливаешься на что-то одно, и все остальное напрочь вылетает из головы.

— Они могут починить покрышки, — заметил Джабир. — На это уйдет час, а то и меньше, и они погонятся за нами. Быстро эти грузовики ездят по песку?

— Гораздо быстрее, чем верблюд, скачущий галопом, — ответил Майид.

— Так надо ехать быстрее!

— Еще не время. А то мы заморим верблюдов насмерть.

Некоторое время ехали молча. Потом Дэйн сказал:

— Они не станут гнаться за нами ночью. А наутро ветер заметет все следы.

— Не важно, что там сделает ветер, — уныло отозвался Майид. — Во всех этих саудовских крепостях есть охотники клана Мурра. Их мастерство вошло в пословицу. Это люди из самой южной пустыни, почти безлюдной и выжженной солнцем. И эти мурра, глянув на след верблюда, могут тут же рассказать, какого верблюд пола, молодой он или старый, свежий или загнанный, белый или коричневый, могут даже угадать, будет ли у верблюдицы потомство. Глянув на любой холмик, который для вас или для меня — просто кучка песка, нанесенного ветром, мурра может узнать, вправду ли это работа ветра или же кто-то оставил свой след. А уж если это в самом деле чей-то след, мурра поймет по нему, куда тот след ведет, и сколько народу здесь прошло, и даже тяжелой ли была их поклажа!

— Очередная красивая байка! — недоверчиво бросил Джабир.

— Погоди немного и убедишься сам, — невозмутимо ответил Майид. — Все, что мы выиграем за ночь, саудовцы наверстают за завтрашний день на своем грузовике… О Аллах, ну почему я не стрельнул в мотор?!

— Сколько ехать отсюда до побережья? — спросил Дэйн.

— Примерно две ночи и два дня, — ответил Майид. — Это если мы загоним верблюдов насмерть.

— А сколько надо саудовцам, чтобы нас перехватить?

— Ночь, день и еще ночь. Это самое большее. Если у них хороший грузовик, они справятся даже быстрее.

— Не особо радужные перспективы. Есть какие-нибудь мысли на этот счет, Джабир? Майид?

Джабир покачал головой. Майид сказал:

— Нам остается только молиться. Но добраться до Катифа мы сможем только чудом.

— Возможно, чудо нам и не понадобится, — сказал Дэйн. — Мы теперь едем не в Катиф.

Джабир в изумлении уставился на него и возразил:

— Но мы должны ехать в Катиф! Там нас ждет лодка и машина, все уже давно подготовлено!

— Знаю. Как раз поэтому мы туда и не поедем, — ответил Дэйн.

— Ничего себе объяснение! — негодовал Джабир.

— Все до смешного просто. Кому-то известно почти все, что мы запланировали. Это очевидно. Кто-то знал, что мы поедем риядской дорогой и обязательно будем проезжать Вабру. Этот кто-то предупредил саудовцев, которые с недавних пор стали относиться к нам не очень-то дружелюбно. И конечно, ему известно, что мы направляемся в Катиф. Поэтому там нас скорее всего будут поджидать, если, конечно, саудовский патруль не перехватит нас по дороге.

— Никак не могу понять, почему саудовцы пытаются нам помешать? — сказал Майид.

— Что ж тут непонятного? — отозвался Джабир. — Они попросту еще раз нас предали — эти саудовцы известны своим вероломством.

— Так-то оно так… Только какое-то странное у них на этот раз предательство.

— Стоит ли над этим сейчас раздумывать? — сказал Джабир. — У нас имеются более насущные заботы, разве не так?

— Не скажи. Если мы сообразим, что происходит, мы, может быть, сумеем выпутаться из этих неприятностей, — возразил Дэйн. — Что ты там говорил, Майид, про странности саудовцев?

— По-моему, они слишком перемудрили со своими хитростями. Согласитесь, мы и так верили, что они наши друзья. Они раздобыли именное кольцо Рауди — или хорошую подделку — и послали человека в Ракку передать Бен Алиме, что он должен убить Дэйна. Все хорошо и разумно. Союзники получают разные послания. Но к чему тогда эти сложности с посланником? Зачем им говорить, что он омани и приехал прямо из Катара, от Комитета, а не от Харба из Эр-Рияда? С этим именным кольцом Бен Алима точно так же поверил бы посланию и от саудовцев. Я немного разбираюсь в интригах и должен заметить, что чрезмерное усложнение только сводит на нет все усилия.

— Но, с другой стороны, зачем бы это саудовцам на нас нападать? А они именно это и делают, мы уже убедились, — сказал Джабир. — Получается, они помогают своим врагам — иракцам? Да ни за что на свете!

— Но по какой-то загадочной причине они все же на нас напали, — заметил Дэйн.

— Возможно, саудовцы на этот раз хотят выступить против самой Ракки? — предположил Майид.

— Наверняка так и есть! — поддержал его Джабир. — В конце концов, ну кто не польстится на кусок земли, насквозь пропитанной нефтью, пусть даже у себя дома этой нефти хоть залейся? Но саудовцам нет смысла замышлять такое, потому что Ирак ни за что этого не допустит. Иракцы могут спокойно остаться в стороне и даже признать независимость Ракки, если революция победит. Но они непременно двинут свои армии через Хайяру и раздолбают саудовцев в пух и прах, если те захватят хоть один квадратный метр ракканской земли.

— Иракцы и сами могут захватить Ракку, — сказал Дэйн. — И саудовцы наверняка об этом знают.

— Конечно, знают! Но кто знает, что за всем этим стоит, Дэйн-саид? — продолжал Джабир. — Учитывая, что вы у нас не предатель — а мы уже успели в этом убедиться…

— Ну, спасибо… Черт их знает, этих саудовцев, — почему они вдруг решили на нас напасть? Лучше давайте подумаем, куда нам теперь деваться.

— Вы в самом деле думаете, что они поджидают нас в Катифе? — не сдавался Джабир.

— Вы еще сомневаетесь?

— Конечно, это не лишено смысла… Мне просто очень жаль, что все приготовления пойдут прахом. И оттуда так близко до англичан в Бахрейне, так близко до Катара!

— Ничего не поделаешь. Надо придумать что-то другое, — сказал Дэйн.

— Может, у нас получится перехитрить саудовцев? — сказал Джабир. — Что, если мы поедем как будто в сторону Катифа, а потом резко свернем и свяжемся с иностранными нефтяными компаниями в Дахране?

— Мы можем обмануть саудовцев, но не их мурранского следопыта, — заметил Майид. — И до Дахрана ехать на полдня дольше, а мы и так проигрываем во времени.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Джабир.

— Надо ехать прямо к побережью со всей скоростью, на которую способны наши верблюды. Будем держать напрямик к Джубаилу или Бахри. Это довольно крупные порты рыболовов и ловцов жемчуга. И это ближайшие отсюда города на побережье Хаса.

— Как раз этого саудовцы от нас и ожидают! — сказал Джабир.

— Мы не можем замахать руками и взлететь на небо — хотя уж этого-то саудовцы от нас точно не ожидают! Что скажешь, Дэйн?

— Чего тут говорить! Сколько мы выигрываем во времени, если поедем в Джубаил вместо Катифа?

— Полдня. Если очень повезет — день.

— Значит, так и сделаем. Майид, ты знаешь туда дорогу?

— Конечно! Джубаил стоит на землях моего клана, на земле Авазим! Я знаю здесь каждый холмик и каждую долину, каждый камешек и каждую горсть песка!

— Не забывайте, что у нас нет рафика для Джубаила! — напомнил Джабир.

— В самом городе документы нам не понадобятся, а в пустыне — пули саудовцев ничем не лучше пуль азми.

— Что ж, решено! Майид, нельзя ли ехать побыстрее? — спросил Дэйн.

— Попробуем. Хэй-я, вперед! — и он подстегнул верблюда. Верблюд побежал быстрее, фыркая и ворча. Остальные животные старались не отстать от вожака.

Дэйн сказал Джабиру:

— Главное, не напрягай колени! В этом весь секрет езды на верблюде.

— Дэйн, ты иногда бываешь жутким занудой!

— О тебе же забочусь! — откликнулся Дэйн. Дальше разговаривать стало некогда — американец был полностью поглощен скачкой и старался не напрягать колени.

Глава 14

День шестой

Всю ночь всадники скакали в быстром темпе, заданном с вечера Майидом. Звезды в бездонном небе над пустыней сияли необычайно ярко, так что Дэйн, глядя на небо, позабыл даже о хрусте песка на зубах и почти не замечал тяжелого животного запаха, исходившего от разгоряченного скачкой верблюда. Почти, но не совсем.

Чернота неба сменилась глубоким серым цветом, звезды начали гаснуть. Майид взял прядь волос и поднял их к небу. Он заявил, что уже может различить волосы на фоне неба, так что пришло время для утренней молитвы. Отряд остановился, все спешились и сотворили намаз. Как только моление окончилось, Майид скомандовал отправляться, не позволив даже выпить утреннюю чашечку кофе. Можно попить воды и пожевать сушеного мяса, не сходя с седла, и можно будет хоть год потом давать отдых ногам — если удастся ускользнуть из Саудовской Аравии.

На небе сменилось бесчисленное множество оттенков серого, звезды медленно меркли и наконец угасли совсем. Впереди над горизонтом блеснул край солнца цвета львиной шкуры, но бледные пока солнечные лучи не прогнали ночного холода. Солнце быстро поднималось, безжалостный ослепительный свет озарил каждую трещину, каждую морщину на истерзанной пустынной земле. С северо-запада потянуло легким ветерком — Майид назвал его «шамалем». Это означало, что смертоносная летняя жара заканчивалась, близились осенние муссоны.

К полудню Майид довел отряд до небольшого колодца, называвшегося Аркайми. Там, кроме них, никого не оказалось, и путники жадно припали к воде, напоили верблюдов и наполнили свежей водой бурдюки и фляги. Быстро пообедали. Майид сказал Джабиру и Дэйну, что это их последняя остановка в северной части Джафурской пустыни. До самого Джубаила или Бахри на побережье Хаса им больше не встретится ни одного поселения, ни одного колодца. Но другим Майид этого говорить не стал, чтобы не волновать понапрасну непривычных к пустыне ракканцев.

Впереди лежало полторы сотни миль пустыни, местами каменистой, но в основном песчаной. Большинство ракканцев тяжело пережили вчерашний отчаянный прорыв сквозь засаду саудовских солдат и сейчас были угнетены, буквально выбиты из колеи. Верблюды очень устали после долгого изнурительного лета и не были готовы к такому длительному и напряженному переходу.

— Погляди, какие у них маленькие и сморщенные горбы! — сказал Майид Дэйну. — За последние месяцы беднягам пришлось немало потрудиться. На этих верблюдах нельзя ехать так далеко! На них сейчас вообще лучше не ездить. Беднягам нужен хороший уход и кормежка и небольшие прогулки по паре миль в день.

— Все это прекрасно, но саудовцы повисли у нас на хвосте и буквально дышат нам в затылок…

Майид со вздохом произнес:

— Да, придется загнать их до смерти. Только вот как быть, если они падут до того, как мы выберемся на побережье?

— Тогда нам конец. Если нас и не прикончат саудовцы, пустыня прекрасно с этим справится сама, — отозвался Дэйн.

— Нам нельзя попадаться солдатам! Не забывай, мы подстрелили нескольких саудовцев, и они ясно дали нам понять, что думают по этому поводу. Этого запала хватит на несколько дней, и в конце концов они нас настигнут и приволокут наши головы обратно в Эр-Рияд. Дэйн, мы не должны этого допустить!

— Как же мы сможем им помешать, если уж эти мерзавцы нас поймают?

— Мы примем бой, Дэйн, и будем драться до последнего! Но если они станут брать верх, пообещай, что пустишь пулю мне в голову, Дэйн! И не промахнешься. Ты сделаешь это для меня?

— Конечно, Майид. Обещаю.

— А потом лучше тебе и самому застрелиться, Дэйн-саид.

— Возможно.

Джабир прислушался к разговору.

— Вам не кажется, что это чем-то напоминает дешевую мыльную оперу?

— Если тебе так кажется, попади в плен к саудовцам, — ответил Майид. — Если уж нам суждено проиграть… Джабир, ты слыхал об игре в мяч?

— Естественно.

— Ну да, в нее же играют на всем полуострове! Только саудовские солдаты иногда вместо мяча используют чью-нибудь голову. Правда гораздо чаще пленников просто закапывают по горло в песок, лицом к солнцу. И обрезают веки, чтоб ничего не пропустил. А сами садятся под навесом шагах в двадцати-тридцати и начинают есть, пить и веселиться по-всякому. Так у них принято развлекаться, у саудовских солдат. Если хочешь, могу рассказать еще — поразвлечься они любят!

— Хватит, хватит! Вы, бедуины, такого понapacсказываете! Я вообще предпочитаю не попадаться ни к кому в плен. Не пора ли нам ехать? — спросил Джабир.

— Пожалуй. И неплохо бы этими историями немного постращать наших ракканцев, — сказал Дэйн. — Страх действует лучше всяких стимуляторов.

— Все зависит от человека. Иногда, наоборот, от страха он не сможет и пальцем двинуть! — заметил Джабир.

— Майид, ты лучше знаешь наших ракканцев. Если это их подстегнет, расскажи им парочку своих историй, — предложил Дэйн.

Майид кивнул.

— Хотел бы я рассказать что-нибудь этакое нашим верблюдам, чтобы они бежали сломя голову на край света! Кстати, Дэйн, пришло время сделать еще кое-что.

— Что?

— Сбросить с верблюдов весь лишний багаж, чтоб облегчить ношу. Только не прямо здесь, не на голом месте, где каждый кустик виден за милю. Я знаю, где мы это спрячем!

Все забрались в седла, и Майид повел отряд к изрезанной глубокими трещинами каменистой части пустыни. Возле одной из трещин он остановился. Провал был около пяти футов в ширину, дно терялось в непроглядном мраке.

Майид закричал:

— А теперь мы должны снять с верблюдов все лишнее, каждую мелочь, без которой можно дотянуть до побережья! Ради ваших верблюдов, ради спасения ваших собственных жизней — каждый лишний фунт отнимет у вас еще одну милю! Начинайте, сбрасывайте все в эту яму! Бросайте все седельные сумки, и шатры, если они у кого есть, и кожаные ружейные чехлы, и кофейные чашки, и кофемолки, и джезвы, и всю остальную посуду! Бросайте лишнюю одежду, и украшения, и все запасное оружие! У каждого должна остаться только одна винтовка и одна полная обойма — если саудовцы нас догонят, бой будет очень коротким. Оставьте по бурдюку с водой, и сумки с сушеным мясом и молочным порошком, и плащи.

Майид сновал между ракканцами, следил за выполнением своего приказа. Он позволил каждому оставить при себе кусу — чтобы в нужный момент, если будет на то воля Аллаха, было чем перерезать себе горло. Еще он велел всем оставить при себе все наличные деньги. У кого-то были индийские рупии, у кого-то иракские динары или саудовские риалы, но больше всего было увесистых талеров Марии-Терезии. У Дэйна имелась изрядная пачка долларов, рупий и фунтов стерлингов, и он спросил Майида, не хватит ли этого, чтоб не тащить тяжелые талеры.

— Может, и хватит. Не знаю, — сказал Майид. — Один Аллах знает, сколько стоит нанять корабль с командой в Джубаиле. Кроме того, может, удастся откупиться от саудовских солдат, если уж они нас настигнут. Но это вряд ли — мы же перестреляли их людей.

Все вещи, которые Майид велел оставить, были сброшены в пропасть. Ракканцы вовсю причитали о том, с чем пришлось расстаться. Почти все лишились самого дорогого, что у них было — старинных чеканных наборов для кофе, которые достались от предков и передавались в их роду от отца к сыну из поколения в поколение.

Майид обошел трещину, заглянул в нее с разных сторон — дна так и не увидел. Тогда он сказал ракканцам:

— Слушайте меня! Я из клана Авазим, и ваши драгоценности спрятаны в земле моего клана, в месте, которое я всегда смогу найти. И я клянусь своей честью и честью моего клана, что ни один из азми их не получит! И как только смогу, я расскажу, что здесь произошло, великим шейхам Авазим, и они вернут вам все, что здесь погребено, кроме, может, только рассыпавшегося кофе! В этом я клянусь вам перед богом честью моей и моего отца и честью моего клана! А теперь — в седла!

И они припустили быстрой рысью по каменистой пустыне, между трещинами в граните и базальте, в глубине которых, казалось, бушевало адское пламя.

— Ты в самом деле собираешься вернуть им эти чашки? — спросил Дэйн.

— Я должен это сделать, если останусь в живых, — ответил на полном серьезе Майид. — А если случится так, что кто-нибудь из них погибнет, я верну эти вещи их сыновьям и женам. У меня нет выбора. Я должен это сделать, я ведь поклялся честью!

Глава 15

Отряд ехал по раскаленной добела пустыне к побережью Хаса. Майид знал каждый холмик в землях клана Авазим и держал напрямик — на восток, чуть забирая к югу. В полдень они остановились на несколько минут, но Майид не позволил никому пить — вода нужна для верблюдов, сказал он, и ракканцы только уныло смотрели, как измученные животные утоляли жажду.

Они снова пустились в путь. Бело-желтое солнце, казалось, прилипло к безоблачному небу, не желая опускаться на ночь в Красное море. Дэйн время от времени поглядывал на него и был совершенно уверен, что проклятое светило не сдвинулось ни на дюйм в течение последнего часа. Похоже, оно решило повиснуть там навечно, чтобы всадники испеклись заживо прямо в седлах.

Но вот солнце наконец поплыло вниз, и в пустыне, как всегда неожиданно, наступил вечер. Майид остановил отряд, когда, по его расчетам, пришло время вечерней молитвы, и позволил ракканцам часок поваляться на стынущем песке — вовсе не ради них самих, объяснил безжалостный бедуин, а только чтобы дать короткую передышку верблюдам. Но вот они снова забрались в седла и поехали дальше на восток и чуть к югу, к побережью, в существование которого Дэйн уже почти не верил.

— В конце концов, грузовик с саудовцами нас еще не догнал, — обратился к нему Майид. — И это только потому, что мы целый день не слезали с верблюдов. Ночь поможет нам скрыться.

— Когда мы доберемся до Джубаила? — спросил Дэйн.

— Если сможем и дальше выдержать такой темп и если не подведут верблюды, то, скорее всего, завтра к вечеру — да поможет нам Аллах!

— Но грузовик может нас нагнать уже утром.

— Может. Я вообще удивляюсь, что они до сих пор не показались. Наверное, у них не очень хороший следопыт-мурри или что-то не заладилось с мотором грузовика.

— Может, какая-нибудь шальная пуля в той перестрелке угодила в мотор? — предположил Джабир. — Может, нас вообще никто не преследует!

— Я знаю — они идут за нами, — убежденно заявил Майид.

— С чего это ты взял? Как вообще это можно узнать?

— Я просто знаю это, и все. Не могу объяснить, как. Настоящие бедуины чувствуют такое нутром. Только с таким предчувствием и можно выжить в этих жестоких пустынных землях, где вокруг — одни враги.

— Обыкновенные суеверия! — сказал Джабир.

— Горожанину этого не понять, так же, как многие другие простые вещи, — сказал Майид. — Гляди-ка, мы начали сдавать! Дэйн, Джабир, подгоните своих верблюдов! Нельзя терять темп!

* * *

Остаток ночи остался в сознании Дэйна как череда кошмарных видений, изредка прерывавшихся болью измученного тела и чувством отупения, охватившим мозг. С верблюдом все было в порядке, он не отставал от верблюда Майида, который бежал во главе отряда и задавал скорость. Дэйну ничего не оставалось делать, как только следить, чтоб поводья не выскользнули из пальцев, и дремать в седле с открытыми глазами.

Он вдруг ощутил, что панически боится — совершенно непонятно почему — что звезды оторвутся от неба и упадут ему на голову. И никакие знания по астрономии не помогали перебороть этот страх. В другой раз ему показалось, что в десяти шагах перед его верблюдом встала сплошная гранитная стена, но он не успел так резко остановить верблюда или свернуть — и пришлось пройти прямо сквозь эту стену. Потом земля как будто разверзлась прямо у его ног громадной пропастью, потом стала болотом, превратилась в зыбучую трясину и снова в обрыв. А когда ужасные видения ушли, реальность оказалась ничуть не краше — Дэйн с напрочь онемевшими ногами колыхался на полумертвом от усталости верблюде, в легкие с хрипом врывался ледяной ночной воздух, щедро сдобренный песком и пылью, который драл глотку, как наждачная шкурка, веки на широко раскрытых глазах опухли и страшно болели, а перед глазами тянулась все та же однообразная безжизненная пустыня.

Часы бежали, из-за горизонта выплыл серебряный полумесяц молодой луны, и пытку жарой сменила пытка холодом. Задул ледяной шамаль — надо ж было ему начаться именно сейчас! Шамаль пронизывал до костей сквозь легкие летние одежды — холодный воздух с северо-востока, с заснеженных горных вершин Центрально-Азиатской возвышенности.

Отряд ехал, не останавливаясь, но уже не рысью, а шагом. И вот кто-то тихо сказал:

— Подождите!

Все встрепенулись. Говорил Мухаммед ибн-Хисса, который присоединился к отряду, чтобы провести их через земли Бани Халиди. Это был невысокий человек с вечно озабоченным выражением на усеянном мелкими оспинами лице. На памяти Дэйна он заговорил впервые.

— Слушайте! — сказал Мухаммед.

Майид отъехал немного назад и привстал в седле. Он глянул на Мухаммеда, который мотнул головой к западу. Майид шепотом велел остальным замолкнуть, поднял лицо к небу и застыл, сосредоточенно прислушиваясь.

Шли минуты, Дэйн ничего не мог расслышать, только ветер свистел да негромко всхрапывали верблюды. Но вот Майид опустился в седло и сказал Мухаммеду:

— Да, это грузовик.

— Скорее всего, — подтвердил тот.

— Где-то к северо-западу от нас, верно?

Мухаммед кивнул.

— И движется на северо-запад.

— Надеюсь, что так, — сказал Мухаммед.

Джабир сказал:

— Может, вы это все просто выдумываете? Я ровным счетом ничего не услышал!

— Это потому, что твои уши привычны только к звукам города, — пояснил Майид. — Негромкие звуки пустыни ускользают от тебя. А ты, Дэйн, слышишь мотор грузовика?

— Нет. Кстати, по-моему, мы давным-давно должны были увидеть свет его фар.

— Фары? — удивился Майид. — Ночью в пустыне фар не включают. Тем более когда за кем-то гонятся. Кроме того, зачем бы это им понадобилось, раз с ними мурранский проводник, который видит ночью не хуже кошки?

Майид снова повернулся к Мухаммеду:

— Ты знаешь колодец неподалеку отсюда, под названием Авайна?

— Знаю. Но я слышал, что этим летом он пересох.

— Раз уж он высох и раз уж ты об этом знаешь, саудовцам тоже это известно, и они не станут нас там искать. Дайте-ка подумать…

Майид прикрыл глаза руками и сосредоточился. Потом сказал:

— Во имя Аллаха! Если мы правильно распознали, в какую сторону они движутся, это означает, что саудовцы решили ехать в Тадж!

— Или в Хиннат, — предположил Мухаммед.

— Да, а может, в Нату! — Майид рассмеялся, Мухаммед тоже тихонько захихикал.

— Какого черта вы веселитесь? Что вас так рассмешило? — не выдержал Дэйн.

— Саудовцы! Мы смеемся над саудовцами! — отозвался Майид. — Понимаешь, у них, скорее всего, случилось вот что: они шли вначале за своим мурранским следопытом, он прекрасно распознавал наши следы и днем, и ночью и вел солдат точно за нами — они отставали всего на несколько миль. Но саудовцы, видишь ли, давно перестали быть кочевниками и не особо доверяют старинным знаниям. Они теперь — серединка-наполовинку, отказались от старого и не приняли новое. Так что их сержанту, наверное, надоел дотошный проводник, который ползает по песку и раскапывает какие-то песчаные холмики, наверное, солдаты устали от безделья, им надоело ждать, а может, у них оказалось маловато воды. И вот сержант сказал: «Ребята, у этих беглецов не хватит воды, чтобы напрямик добраться до побережья! А их верблюды были измотаны еще вчера, когда они прорвались через нашу засаду. И колодец Авайна пересох. Значит, они обязательно завернут к жилью! А единственное жилье здесь — Тадж и Хиннат, ну, может, еще Ната. Так что хватит тут без толку ковыряться в песке, надо поехать прямо в деревню и перехватить их там!»

Мухаммед снова хихикнул. Дэйн сказал:

— А что будет, когда они не найдут нас в тех деревеньках?

— Они немного попроклинают нас, потом извинятся перед своим проводником — иначе он никогда больше не станет иметь с ними дела — и спросят у него совета.

— И что он им скажет?

— Наверное, скажет, что дальше выслеживать нас бессмысленно. Судя по последним следам, мы должны быть где- то к югу от Таджа и направляемся, скорее всего, в Джубаил. Значит, скажет он, вы найдете их либо в Джубаиле, или где-нибудь в пустыне неподалеку от города — мертвыми, и гиены уже попировали на их костях.

— Значит, их ошибка, по большому счету, ничем нам не поможет? — спросил Джабир.

— Поможет, и очень, — уверил его Майид. — До этого наше положение было совершенно безнадежным. Нас могло спасти только чудо. И чудо свершилось — глупость этих саудовцев поистине подобна чуду! И у нас в запасе теперь еще полдня. И даже больше — если сержант упрется и решит осмотреть окрестности Хинната.

— Нам этого хватит? — спросил Дэйн.

— Ну, почти хватит. Нам нужно еще совсем немного, чтобы успеть наверняка. Но в любом случае мы проживем на полдня дольше!

— Погоди, мне кажется… — Дэйн прислушался. — Да, я слышу — это гудит мотор грузовика! Чуть громче ветра… Слышишь, Джабир?

— Тихо, очень-очень тихо. — Дэйн с удовольствием отметил нотки неискренности в его голосе.

— В седла! У нас появилась надежда, братья! — закричал Майид. — Придется еще немного потерпеть, и — берегите своих верблюдов!

Ракканцы шепотом обругали Майида последними словами, но покорно взобрались на верблюдов и последовали за ним — снова немного к югу и на восток. Впереди, на побережье Хаса, их ждал Джубаил-аль-Бахри.

Глава 16

День седьмой

Наступило утро, и жестокое солнце снова поднялось на небосвод. Оно ослепительно сияло прямо перед глазами, безжалостно стегало измученных путников раскаленными лучами, словно безумец или сам дьявол, Шайтан аль-Кабир. Солнце терзало бедных верблюдов с непостижимой злобой и жестокостью, как будто вознамерилось медленно изжарить их прямо на ходу. Поднимаясь все выше и выше, оно все сильнее раскаляло воздух, песок, металл — так что вскоре к ружьям невозможно было притронуться, и даже седла стали горячими на ощупь. Ночной шамаль исчез, как будто его и не было, раскаленный воздух застыл, не заметно было ни малейшего дуновения ветерка.

Майид, с обожженным солнцем лицом и покрасневшими глазами, сказал Дэйну, что здешний климат, похоже, ничуть не лучше адских сковородок.

Один из ракканцев закричал, что видит сзади две или три темные фигуры и они движутся вслед за караваном! Майид пригляделся повнимательнее и невесело хмыкнул.

— Что там такое? — спросил Дэйн.

— Гиены. Учуяли смерть и будут теперь бежать за нами, надеясь на поживу.

В небе над маленьким отрядом появился одинокий стервятник, парящий на невидимых потоках воздуха. Он тоже ждет, сказал Майид Дэйну, и он будет насмерть биться с гиенами — впрочем, недолго.

Все молча ехали, едва держась в седлах от усталости. Проехали мимо остатков небольшого пересохшего оазиса. Внезапно один из ракканцев потерял сознание и повалился вниз головой на плотно слежавшийся песок.

Майид остановил отряд, спешился, влил в глотку бесчувственному ракканцу немного воды и брызнул несколько капель ему на лицо. Это не помогло, человек так и не пришел в себя, не пошевелился, дышал неровно и с хрипом. Майид не мог возиться с ним дольше. Он перекинул бесчувственное тело поперек седла и привязал веревкой, затем вновь сел в седло и погнал отряд в прежнем ритме.

Миновал полдень, а впереди по-прежнему простиралась бескрайняя пустыня. Один из верблюдов — молодой, светло-коричневой масти, довольно послушный (для верблюда) — неожиданно начал часто-часто кашлять. Майид внимательно прислушался и, похоже, вначале сильно обеспокоился.

— Плохо, очень плохо, — сказал он Дэйну. — Мы можем доехать, если потеряем кого-нибудь из людей, но без верблюдов нам никак…

— Он так сильно заболел?

— Сильно. С одной стороны, верблюды уже и так держатся на пределе выносливости. Но что гораздо хуже, этот кашель очень напоминает приступ манхуса — это такая болезнь легких. Надеюсь, я ошибся и все не так плохо — болезнь очень заразна, и остальные верблюды вполне могли ее подхватить.

— Он выживет?

— Нет.

— Надолго его еще хватит?

— Сам увидишь. Ждать уже недолго.

Они поднялись на небольшой холм. Светло-коричневый верблюд кашлял, как человек с последней стадией туберкулеза. Едва перевалили вершину и начали спуск, больное животное три раза оглушительно кашлянуло и замертво рухнуло на песок.

— Так умирают верблюды, — сказал Майид, снова останавливая отряд.

— И так всегда — никаких особых признаков близкой смерти или едва заметные, — добавил Мухаммед ибн-Хисса, проводник из Халиди. — Кажется, что он готов бежать хоть на край света, но, как только наступает предел его силам, верблюд мгновенно падает и умирает.

— Так ты думаешь, это просто переутомление, не аль-манхус?

— Хотелось бы верить. Верблюд погиб слишком быстро, вряд ли у него были больные легкие. Мы будем забрасывать его песком, Майид?

— Это ни к чему. Если саудовцы в самом деле поперлись в Тадж, они сюда не вернутся. А если и так — мы к тому времени либо ускользнем от них, либо умрем.

— Ты прав. Надо, чтоб еще кто-нибудь сел вдвоем на одного верблюда.

Майид оглядел своих спутников и скомандовал:

— Али, сядешь позади Мубарака. Он все равно без сознания, так что будет вместо седельных сумок.

Они вновь поехали, вниз по песчаному склону и дальше по гранитной платформе, усеянной множеством огромных валунов. Платформа совсем чуть-чуть поднималась в гору, но измотанные верблюды еле ползли, пыхтя и отдуваясь, будто карабкались по скалистым пикам Акдара. Люди были измучены ничуть не меньше верблюдов. Ракканцы даже не пытались делать вид, что они прекрасные наездники, они буквально лежали с закрытыми глазами поперек верблюжьих спин, обхватив одной рукой шею животного, а другой цепляясь за луку седла. Мухаммед ибн-Хисса, наверное из-за неукротимой гордости своего клана, сидел в седле почти так же прямо, как в начале пути, и только иногда было заметно, что он устал не меньше прочих — когда халиди начинал внезапно крениться в сторону, но тут же хватался за луку седла и снова выпрямлялся, устыдившись своей слабости.

Майид, такой же сын пустыни, как Мухаммед, но более крепкий и выносливый, сидел в седле прямо, поводья, как всегда, непринужденно свисали у него в руке. Казалось, он не испытывает никаких неудобств. Но тени на его лице, почти полностью закутанном кафьей, залегли глубже, чем обычно, и кожа стала темнее, чем всегда, и глаза превратились в багровые воспаленные щелочки.

Дэйн уже несколько раз бывал в пустыне, но никогда раньше ему не приходилось ехать так долго без отдыха и никогда — на верблюде. Ему очень не хватало нужного опыта, но он был на редкость вынослив, что, в свою очередь, объяснялось отличным сбалансированным питанием и таким медицинским обслуживанием, о котором ни бедуинам, ни ракканским горожанам не приходилось даже мечтать. Здоровье восполнило недостаток опыта, и Дэйн, хоть и устал, как не уставал никогда в жизни, сидел в седле почти так же уверенно, как Майид, и даже умудрился сохранить кое-какие силы про запас.

Джабиру тоже приходилось несладко. Араб, чуждый пустыне, он прожил жизнь в неплохих условиях и получал необходимую медицинскую помощь, но несравнимую с западными стандартами. Он легче переносил тяготы путешествия, чем ракканцы, которые всю жизнь питались в основном рисом да финиками, а мясо видели не чаще трех-четырех раз в год. Он держался лучше их, но ненамного. Тем не менее гордость не позволяла Джабиру показать слабину. Он ехал позади Дэйна, вперив взгляд в спину американца. И пока тот прямо сидит в седле, Джабир тоже не собирался сдаваться, если даже эти усилия замучают его до смерти.

Невоспетым героем похода был Турки ибн-Бадр, ракканский горожанин, раненный в бедро в последней перестрелке с саудовцами. Его рана была бы не слишком тяжелой, если бы он сейчас спокойно лежал на больничной койке, вместо того чтобы колыхаться под палящим солнцем поперек спины верблюда. Для такого изматывающего перехода рана была достаточно серьезной. Но мужественный ракканец наравне со всеми терпеливо сносил тяготы путешествия. Он чем мог перевязал свою рану, и никто пока не услышал от него ни слова жалобы.

* * *

…День полз невыносимо медленно. Верблюды, бежавшие весь день тяжелой рысью, к вечеру перешли на шаг, и никто на свете не смог бы заставить их двигаться хоть чуть-чуть быстрее.

Гиены бежали теперь совсем близко, на расстоянии винтовочного выстрела. Но они, казалось, знали, что сейчас никто не станет тратить силы на то, чтоб стрелять в обнаглевших трупоедов.

Стервятник по-прежнему кружил в вышине. К нему уже присоединился второй, и они на пару зависли в небе над головами путников, едва шевеля крыльями в горячих восходящих потоках. Как и гиены, они были в пределах досягаемости, но тоже были уверены, что никто не станет из-за этого беспокоиться и хвататься за ружье. Если ракканцам и хотелось сейчас кого-то убить, так это Майида, который завел их в эту глушь и теперь уже, наверное, не сможет найти дорогу обратно. Они не против были пристрелить заодно и американца, из-за которого, собственно, и был затеян этот безумный самоубийственный поход. А уж после можно было бы пришить и наглого гордеца-халиди, уже только за то, что этот истинный бедуин не скрывал презрения к горожанам и почему-то считал себя лучше их.

Но ни у кого не оставалось сил на убийство, хотя некоторым ракканцам уже начали приходить на ум такие мысли.

* * *

Все хорошее в этом мире когда-нибудь заканчивается. Но то же самое случается и со всем плохим. Вечером Майид увидел на севере три приземистых холма, а на юге — изогнутый подковой базальтовый выступ. Он выпрямился в седле и стал внимательно вглядываться вперед, придерживая опухшие веки обеими руками.

Остальные остановились и ждали, не отваживаясь на что-то надеяться. Майид долго вглядывался в горизонт, переводя взор с севера на юг и обратно. Потом нахмурился и вновь опустился в седле.

— Похоже на то, что я допустил ужасную ошибку! — мрачно сказал он Дэйну.

— Ты хочешь сказать, мы оказались не там, где надо?

На лице Майида отразилась глубокая удрученность и досада.

— Ты угадал. Что я за дурак! Как мог я, чистокровный азми, совершить такую тупую ошибку?!

Ракканцы внимательно прислушивались к разговору. Кое-кто из них начал нервно поглаживать пальцами винтовки.

— Не там, где надо! — гневно выкрикнул Джабир, пряча за злостью растерянность и отчаяние. — О многомудрый азми, не хочешь ли ты признать, что ты заблудился в пустыне?!

Дэйн приметил, что Мухаммед ибн-Хисса ничуть не встревожен. Более того, халиди даже, похоже, изо всех сил старался не улыбнуться.

— Заблудился? Нет, о Джабир, я сказал совсем не это, — продолжал Майид. — А только то, что мы оказались не там, где я рассчитывал.

— Будь так добр, объясни убогому, что это значит! — проронил Джабир, и голос его прозвучал, как шелест вылетевшего из ножен меча, готового скреститься с мечом врага.

— Я думал, мы окажемся немного южнее, — ответил Майид. — Но я ошибся и никак не могу понять, почему! Впрочем, Джубаил-аль-Бахри прямо перед нами, примерно в трех милях отсюда.

— Ты хочешь сказать, мы успели? — недоверчиво спросил Джабир.

— Естественно! Но я сказал правду — мы не там, где должны были оказаться! Я рассчитывал, что мы выйдем вон там.

И Майид указал на кучу валунов примерно в пятидесяти ярдах от места, где остановился отряд, неотличимую от любой другой кучи валунов.

Мухаммед ибн-Хисса не выдержал и рассмеялся шутке. Он смеялся, как мог, хотя смех его более походил на лай волка, бил себя ладонями в грудь, подбрасывал в воздух винтовку и тут же ловко подхватывал ее. Наконец к нему вернулась серьезность.

— Только азми мог так промахнуться! — сказал он Майиду. — Авазими никогда не знают, куда едут — доказательством тому твои собственные слова!

Джабир спросил:

— Вы точно уверены, что мы вышли к Джубаилу?

— Погляди сам! Смотри прямо перед собой и чуть вправо. Вот так! Видишь, там верхушка водонапорной башни?

Джабир посмотрел в том направлении и кивнул. Ему пришлось проглотить свою злость.

— В самом деле. Ты совершил невозможное, Майид! Ты настоящий мужчина, и клан Авазим может гордиться тобой!

Ракканцы начали благодарить проводника, не очень энергично, зато искренне. Дэйн поздравил Майида. Мухаммед Халиди улыбнулся и кивнул.

— Неплохо, азми! — сказал он, как будто не произошло ничего необычного. Впрочем, он и сам запросто мог с этим справиться.

Отряд снова пустился в путь, держа на водонапорную башню. Ее вид влил в измученных ракканцев новые силы, и даже верблюды, казалось, почувствовали близкое окончание путешествия, потому что перешли на рысь.

— Нам нельзя въезжать в город всем вместе, — сказал Дэйн. — Хотя мы, похоже, оставили в дураках саудовцев с их грузовиком.

— Похоже на то. Но радоваться рано, — сказал Майид. — Саудовцы могли поехать из Таджа прямо в Джубаил по новой южной дороге и сейчас поджидают нас на окраине города. Или, не найдя нас в тех селениях, они могли вернуться к нашему следу и сейчас находятся в какой-нибудь паре миль у нас за спиной. Одно можно сказать наверняка: грузовика мы сейчас не видим — но только сейчас. И если я хоть что-нибудь понимаю в саудовцах, они обязательно появятся — рано или поздно!

Майид повернулся к ракканцам:

— Слушайте меня! С этой минуты кто-нибудь должен все время смотреть назад! Ни на мгновение не спускайте глаз с наших тылов! И держите винтовки наготове!

Глава 17

Солдаты саудовского патруля были людьми упорными, выносливыми и злопамятными. Они прошли отличную выучку по западным военным канонам. А их сержант был воплощенным идеалом всех этих качеств. Он родился и вырос в Джидде. Бедный, лишенный поддержки клана и без нужных связей в верхах, он вступил в саудовскую армию и собственным упорством пробивал себе дорогу. Способность воспринимать и впитывать новые знания восполняла недостатки его положения. Повышение по службе он заслужил своим старанием и настойчивостью, постигая тайны военного мастерства под руководством западных инструкторов. И вскоре сержант вполне мог рассчитывать на офицерский чин.

Это был самоуверенный и упрямый человек, его характер сформировался под влиянием жизненных обстоятельств. И для него было естественным уважительно относиться только к самому себе и смотреть свысока на всех прочих. Сержанту не нравились люди впечатлительные, доверяющие своей интуиции, поскольку сам он особой чувствительностью не отличался. Он ненавидел кочевников как горожанин и ненавидел все кланы кочевников, сохранившие независимость, поскольку происходил из разбитого в межклановых стычках семейства, от которого мало что осталось.

Мурранский проводник, прикомандированный к отряду саудовцев, был высоким, полным достоинства кочевником из Даханской пустыни, земли его клана лежали где-то за Руб-аль-Хали. Мурри не умел ни читать, ни писать и имел весьма своеобразное представление о странах, граничащих с Южной Аравией. Он слышал об Африке, Пакистане, Америке, России, Иране, Индии, но его мнение о размерах и расположении этих стран было довольно странным и далеким от истины. Но мурри нисколько не беспокоила столь чудовищная неосведомленность в таких общеизвестных вопросах. Он знал почти все, что вообще стоило знать о юго-восточной части Аравийского полуострова, от Хадрамута далеко на юге до Ан-Нафуда на самом севере. Кроме того, он на память знал Коран и все, что только можно, о гордом клане Мурра. А еще проводник прекрасно знал имена и деяния всех своих предков до седьмого колена и при каждом удобном случае начинал их перечислять в подробностях. Впрочем, и безо всякого подходящего случая тоже.

Сержант его терпеть не мог и сносил только в надежде на то, что в один прекрасный день станет офицером и ему не придется общаться непосредственно с этим дикарем.

Смирив свое недовольство, сержант позволил мурранскому следопыту вести отряд через пустынные земли западного Суммана. С закипавшей все сильнее досадой и неприязнью он следил за тем, как дотошный мурри рыскал по песчаным холмам, разнюхивая следы ракканского отряда, возбужденно размахивая при этом руками с видом дешевого фокусника. Такой способ преследования сводил на нет все преимущества быстроходного грузовика, но мурри не было дела до какой-то спешки. Лично у него времени было до черта, и главное было не уронить свое достоинство, а также честь своих предков и всего клана Мурра. А потому мурри ползал по песку, выискивая остатки следов, не обращая внимания на время, и своей дотошностью тянул жилы из сержанта.

Первую сотню миль сержант мирился с таким ужасающим промедлением, но неприязнь к медлительному мурри все росла. А тот как ни в чем не бывало подбирал с песка какие-то чешуйки отшелушившейся кожи, обрывки старой одежды, куски верблюжьего дерьма, находил какие-то отпечатки верблюжьих ног… «О, это ни в коем случае не человеческий след! Это именно следы верблюда, верблюда с побережья Батина. И один из этих верблюдов хромает на правую переднюю ногу. Мой прапрадед, почтенный Вадха аль-Амаш, часто говаривал…»

Через сто миль невыносимо медленного рейда, ставшего таким из-за нерасторопности мурранского следопыта, неприязнь сержанта переросла в глубокую, горячую ненависть. А вместе с ненавистью пришло и недоверие к дедовским способам поиска, и сомнение в его человеческих возможностях.

Верблюжье дерьмо, неразличимые кусочки кожи, старое тряпье — такой ерундой пусть занимается какой-нибудь другой умник! Сержант учился у опытного и высокообразованного немецкого офицера, у которого был большой опыт войны в пустыне — он служил в Африканском танковом корпусе великого генерала Роммеля! Немец говорил о прекрасном искусстве тактики и стратегии, о широких возможностях дислокации танков в пустыне, о линиях коммуникаций, налаженном снабжении, оперативных базах…

Оперативные базы! Конечно же, именно это необходимо беглецам! Даже этот возмутительный мурри заверял, что их верблюды в ужасном состоянии. Они не рассчитывали, что придется убегать от погони, у них не было возможности подготовиться к дальнему броску через пустыню. Разве они могли надеяться достичь побережья без остановки? Вряд ли. Такое безумие не могло прийти им в головы. Им нужна была оперативная база, чтобы хоть несколько часов передохнуть и подготовиться к маршу.

Сержант сверился со своей картой и принял решение.

— Мы едем в деревню Тадж, — скомандовал он водителю. — Следи за компасом, ориентируйся на местности! Тадж должна быть к северо-западу отсюда, значит, поворачиваем на сорок пять градусов.

— Но они идут не туда! — возмутился следопыт. — Знаки на песке сказали мне, что беглецы держат на восток и немного к югу!

— Может, ты и разбираешься в следах, зато я кое-что знаю о человеческой выносливости, особенно если эти люди не родились в пустынной глуши, как почтенный аль-Мурра. Водитель, гони к Тадж! Выжми из этогодрандулета все что можно!

Мурри много чего мог сказать на это, причем много чего очень нелестного в адрес сержанта, но следопыт был человеком гордым и сдержал свои чувства. Он с независимым выражением уселся в кузов и не проронил ни слова. Пусть сержант разбирается с этими беглецами, как ему угодно. Что можно сказать человеку, который тебя не слышит? Как говорил его прапрапрадед по отцовской линии…

* * *

Сержант обыскал всю деревушку Тадж и допросил перепуганных местных жителей. Ничего не обнаружив, он вихрем понесся к Хиннату. С лицом мрачнее тучи сержант порыскал по Хиннату и снова не нашел никаких следов пребывания беглецов. Но местные скотоводы были так напуганы видом саудовских солдат, что сержант заподозрил неладное. Наверное, беглецы все же проезжали здесь!

Он поехал в Нату, уже немного сомневаясь в правильности своего решения. Жители Хинната с несказанным облегчением следили, как грузовик скрывается в пустыне. Они приняли этот отряд за очередных саудовских сборщиков податей.

В Нате сержант пришел в еще большую ярость, а селяне казались перепуганными еще сильнее, чем в Хиннате. Ничего не обнаружив, сержант велел схватить какого-то араба из толпы, который был испуган больше остальных, плотного низенького человечка с хитрыми лисьими глазками. Сержант уединился с ним в одной из хижин и решил расспросить по-своему. Он прихватил для такого случая жесткий верблюжий хлыст, чтобы дикарь стал поразговорчивее.

Этот араб пару лет назад украл в Сарраре серебряный браслет и решил теперь, что до него наконец добрались полицейские. Это была необдуманная юношеская проделка, но она грозила вору потерей правой руки, если бы он попался палачу Эр-Рияда. Узнав же, чего хочет саудовский сержант, араб заметно успокоился и возблагодарил Аллаха. Он внимательно выслушал грозного вояку и наплел ему всяких небылиц — короче, сказал именно то, что сержант хотел услышать.

Сержант выскочил из лачуги и обратился к своим:

— Так и есть! Этот олух видел неподалеку отсюда отряд примерно в десяток человек, на верблюдах. Он решил, что это аймани, и спрятался, но следил за ними и видел, что отряд ехал на восток и немного к северу. Значит, ракканские ублюдки едут в Абу-Хадрийя. Наверняка где-то там их ожидает корабль!

— Это невозможно! — не сдержался мурри. — Они не могут ехать в Абу-Хадрийя! Это гораздо севернее, они держат на юг! Все знаки…

— Избавь меня от своих нелепых причитаний! — оборвал его сержант. — Ты видел какие-то куски дерьма и что-то похожее на верблюжьи следы, а этот человек видел двенадцать человек на верблюдах, которые ехали к побережью! Мы едем в Абу-Хадрийя! Водитель, быстро!

Вор легко догадался со слов самого сержанта, какова численность отряда беглецов, и быстро сориентировался в ситуации. Но теперь у него появилось настоятельное желание съездить, например, в Кувейт.

— Нетрудно догадаться, что тут произошло! — разъяснял подобревший сержант мурранскому следопыту. — Эти ублюдки наверняка взяли припасы и свежих верблюдов у брехливых собак из Тадж или Хинната. Когда мы поймаем ракканцев, я вернусь и поговорю по-своему с этими шакалами!

Мурри сидел с отрешенным лицом, скрестив руки на груди. За всю оставшуюся дорогу он не проронил ни слова.

Глава 18

Дни восьмой и девятый

Благодаря богам пустыни и глупому упрямству сержанта-джидданца отряд Дэйна добрался до окраин Джубаила, так и не услышав громыхания грузовика за спиной. Они не отважились пробираться в город днем, поскольку резонно решили, что приказ об их аресте разослан по телеграфу во все городки на побережье Хаса. Поэтому беглецы до вечера прятались среди нагромождения гранитных скал, надеясь, что грузовик с солдатами, который не показался до сих пор, повременит еще немного.

После заката они забили всех верблюдов, разделав на мясо того, который показался Майиду и Мухаммеду самым молодым и нежным. Дэйну прожаренное на костре верблюжье мясо все равно показалось не мягче подметки. Но он был так голоден, что проглотил свой кусок, почти не разжевывая.

Они выпили остатки воды и зарыли в песок верблюжьи останки, фляги, седла и все остальное снаряжение. Это было необходимо: полиция искала группу из десяти-двенадцати всадников, и теперь такой группы просто не существовало. Не было даже просто группы — они решили пробираться в город по двое-трое и с разных сторон.

Дэйн настоял, чтобы винтовки тоже остались здесь, и Майид, поколебавшись, согласился с ним. Он объяснил, что в Джубаиле винтовки не более уместны, чем в Ракке. И полицейские, которые иногда закрывают глаза на подобные нарушения закона, на этот раз не станут церемониться, потому что они наверняка получили приказ о поимке беглецов. Кроме того, винтовки не помогут против хорошо организованной полиции, вооруженной автоматами.

Людям, которые привыкли к своим винтовкам и даже стали считать их чем-то вроде талисмана на счастье, было тяжело решиться на такое. Человек, сжимающий в руках оружие, чувствует себя гораздо увереннее обычного, и ракканцы прятали винтовки в песок с таким чувством, будто хоронят лучших друзей. Все, кроме Мухаммеда ибн-Хисса.

Посланец Бани Халиди, который до сих пор был самым тихим и покладистым, неожиданно проявил ослиное упрямство. Он наотрез отказывался бросить свою винтовку. Халиди сказал, что никогда в жизни, с самого детства, не выпускал оружие из рук, а во время редких визитов в какой-нибудь город прятал винтовку под плащом. Никогда! Бани Халиди — небольшой клан, заметил он, хотя и прославленный своими воинами, и с трех сторон их окружают земли сильных кланов — Мутаир, Авазим и Айман, а с четвертой — море. И потому каждый халиди всегда и везде готов к битве, готов защищать своих овец и верблюдов. Но это еще не все! У него ведь не простая винтовка, и даже не «ли энфилд», как у большинства бедуинов. Это «маузер», который достался ему от одного аймани, убитого в набеге. И этот «маузер» — такое чудесное оружие, что даже сам собой безошибочно находит цель. Кроме того, такая винтовка — предмет особой гордости самого Мухаммеда и всего его клана.

Халиди мог до скончания века распинаться относительно достоинств своей чудесной винтовки, так что Майид прервал его и снова разъяснил, почему нельзя сейчас появляться в Джубаиле с оружием, пусть даже и спрятанным под плащом или привязанным к телу и прикрытым одеждой. А Дэйн сунул упрямцу в руку солидную пачку денег, которых хватило бы на три таких «маузера» (хоть Мухаммед и хотел сохранить именно этот, свой собственный). Потом Майид процитировал государственный закон о статусе проводника-рафика (на это Мухаммед возразил, что в данном случае закон недействителен), потом — закон кусары, с которым Мухаммеду пришлось согласиться.

Несчастный халиди стоял с винтовкой в одной руке и деньгами Дэйна в другой. Наконец он спрятал серебряные реалы под рубашку и с совершенно потерянным лицом начал дрожащими руками зарывать свой любимый «маузер» в песок. Когда он поднялся, Майид, из глаз которого в два ручья текли слезы, подошел к нему обнял и провозгласил, что с этой минуты и до скончания века Мухаммед аль-Халид ибн-Хисса — его друг и брат и все, что только есть у Майида, теперь принадлежит и Хисса. Мухаммед, тоже не пряча слез, произнес такую же клятву.

Всех растрогало благородство и достоинство этих двух сынов пустыни, и ни один из беглецов не смог сдержать слез. Кроме Дэйна и Джабира.

Спустя десять минут Дэйн как можно тактичнее напомнил, что пора бы им двигаться. Все согласились, хотя никому и не хотелось, чтобы такая волнующая сцена закончилась так быстро.

* * *

Майид хорошо знал город: Джубаил-аль-Бахри был главным торговым центром для клана Авазим. Здесь жили друзья Майида и даже родственники — два дяди и трое двоюродных братьев. Конечно, это всего лишь городские арабы, но они все хорошей крови, из клана Авазим, и не забывают родства. Собственно, в городе прятаться даже безопаснее, потому что авазими-горожане не замешаны во всевозможных внутриклановых разборках.

Майид довел спутников до одиноко растущей пальмы у городских окраин и пошел дальше один. Не прошло и часа, как он вернулся, улыбаясь во весь рот, очень довольный собой.

— Лучше и быть не могло! — сообщил он. — Мой дядя Бандар, который любит меня, как родного сына, всего пять дней назад вернулся из деловой поездки в Мишааб. Он человек общительный, у него полно друзей, и он с радостью спрячет нас и позаботится о том, как нам лучше добраться до Катара. Он готов нам помочь исключительно из доброго ко мне отношения, однако неплохо бы тебе, Дэйн, дать ему немного денег — хотя бы пару горстей реалов, чтоб проявить почтительность к хозяину дома.

— Я заплачу. Его дом сможет вместить нас всех?

— Конечно, нет! Нас ведь девять, и, чтобы спрятать всех сразу, понадобились бы хоромы какого-нибудь принца! Дядя может принять четверых, но мы уже поговорили с его братом, и тот согласен спрятать еще троих. Остальные двое будут у моего двоюродного брата. Мне кажется, что разделиться на три небольшие группы для нас даже безопаснее. Да, Дэйн, второму дяде и кузену тоже неплохо бы дать немного денег в знак благодарности и уважения.

Дэйн великодушно согласился. В конце концов, он тратил не свои собственные деньги!

— Договорились. Но полегче с расценками, Майид! Нам надо еще как-то добираться до Катара. Твой дядя не в курсе, полиция нас ищет?

— Ищет! Это известно каждому! По всему Хаса саудовские солдаты и полицейские рыщут по улицам, приглядываются к прохожим и задают глупые вопросы. Но к нам они приглядываться не станут, потому что я проведу вас такими закоулками, в которые саудовцы стараются не соваться. А теперь — Дэйн, Джабир и мой дорогой Мухаммед ибн-Хисса, вы пойдете в первой группе. Пора!

* * *

Все девять путников благополучно пробрались в город и были надежно спрятаны у родственников Майида. Дэйна и Джабира поместили в какой-то кладовой, а Майиду с Мухаммедом досталась недостроенная комната на чердаке дома дядюшки Бадара. Трое ракканцев прятались в обширной кладовке брата Бадара, а оставшиеся двое попали в сарай к одному из Майидовых кузенов. Тайники были, конечно, не ахти какие, но саудовцы уже обшарили Джубаил, и теперь полицейские патрулировали улицы не слишком старательно, больше для виду. Незачем было особо усердствовать — ведь достоверно известно, что беглецы должны выйти к побережью где-то возле Абу-Хадрийя.

Но если бы даже до них дошло, что ракканцы скрываются в Джубаиле, полицейские только стали бы тщательнее осматривать корабли, уходящие из порта, чтоб не выпустить беглецов из Саудовской Аравии. А это довольно несложно даже в таком крупном порту, как Джубаил-аль-Бахри. Было второе сентября, разгар сезона добычи жемчуга. И все, что только могло держаться на плаву, сейчас отбыло в Персидский залив с ловцами жемчуга на борту. Корабли, слишком маленькие для того, чтоб выходить в открытое море с командой ловцов жемчуга, подвозили туда воду и провизию и находились сейчас на временных стоянках в портах ближе к устью залива. Так что в Джубаиле не осталось никаких судов, кроме разве что гребных лодок, но даже гребные лодки были сейчас нарасхват.

Время тянулось ужасно медленно. Дэйн и Джабир играли в шахматы, болтали, ели, пили и снова возвращались к бесконечным шахматным партиям. В их убежище было прохладно и влажно, что не могло не радовать после ужасной иссушающей жары и ночного холода в пустыне. Но, к удивлению американца, Джабира кладовая почему-то не устраивала. Может быть, из-за сырости, а может, по какой иной причине, но его стали мучить головные боли, потом поднялась температура, разладился желудок. Пришлось вызвать на дом врача. Доктор осмотрел беднягу и сообщил, что это может быть началом туберкулеза, а возможно, и нет. Симптомы вроде этих слишком неспецифичны, такое бывает в начальных стадиях и холеры, и амебной дизентерии, и гепатита, и малярии, и оспы, и даже бубонной чумы. Перепуганный Джабир подскочил на кровати, услышав такой устрашающий перечень недугов. Но врач уложил его обратно и сказал, что упомянуть об этих болезнях он был обязан как специалист. На самом же деле он считает (хотя и в этом нельзя быть совершенно уверенным), что Джабир попросту стал жертвой обычной пищевой токсикоинфекции, которые очень часто встречаются на побережье Персидского залива. Их даже так и называют — «заливные лихорадки». Эти заболевания очень разнообразны как по проявлениям, так и по тяжести течения, но доктор все же почти уверен, что у Джабира именно заливная лихорадка.

— Это серьезная болезнь? — встревожился больной. — Я могу умереть?

— Да нет, что вы! И не надейтесь! — рассмеялся доктор. — Правда, организм может ослабеть после лихорадки, и вы подхватите какую-нибудь более тяжелую инфекцию. Но такое случается нечасто, и вы — крепкий молодой мужчина, и в любом случае — все в воле Аллаха!

— Если у меня заливная лихорадка, как долго я буду болеть? — спросил Джабир.

— Все зависит от того, какую разновидность лихорадки вы подхватили. Бывает трехдневная заливная лихорадка, бывает семидневная, а также десяти-, двадцати- и тридцатидневная формы. Но определить это невозможно до выздоровления — так вам скажет даже самый опытный врач на всем побережье. Никаких волнений, полный покой и отдых, овощная и молочная диета. И избегайте переохлаждений. Я оставлю кое-какие лекарства — это должно вам помочь. А теперь позвольте распрощаться и пожелать вам скорейшего выздоровления и всяческих успехов.

Джабиру врач показался непроходимым невеждой, хотя того считали лучшим лекарем на весь Джубаил. Тем не менее он стоически переносил свою болезнь, а Дэйн чем мог старался облегчить его страдания.

* * *

К концу второго дня их пребывания в городе нашелся подходящий корабль, и капитана пригласили в дом для беседы с Дэйном и Джабиром. Капитан оказался персом из Бушира. У него были пухлые руки и ноги, прилепленные к толстому, мясистому телу, так что с виду он чем-то напоминал морскую звезду. Майид провел его в комнату, не скрывая своей неприязни. Правда, перс вызывал у него такие чувства, скорее всего, оттого, что был приверженцем шиитского направления в исламе, а не традиционного здесь суннитского. И вообще, это был какой-то безродный перс, не знавший даже пяти поколений своих предков.

Звали капитана Мизра Маджид бин-Сахил. Он пристроил свое жирное тело в самое крепкое на вид кресло и погладил живот. Еще раньше перс постарался придать своему лицу традиционное выражение убогого просителя и теперь был полностью готов к деловому разговору.

В самом начале торга Маджид заявил, что то, чего требуют Дэйн и остальные — вне всякого сомнения, совершенно ужасно, немыслимо, невозможно, опасно, нелегально и, конечно же, нисколечки ему не выгодно. Произнеся эту речь, капитан откинулся в кресле и выжидательно замолк.

Дэйну претил этот восточный обычай торговаться по нескольку часов из-за каждой ерунды, но, раз уж они попали в Джубаил, надо вести себя так, как здесь принято. И американец отклонился назад, скрестил на груди руки и заявил:

— Мне жаль, что вы так считаете, почтенный Маджид бин-Сахил, но все же я не хочу предлагать ничего, что принесло бы вам одни убытки. Видно, придется поискать какого-нибудь другого капитана…

Маджид уставился на него немного испуганно, а Майид, стоявший у него за спиной, ободряюще кивнул: Дэйн выбрал в этом деле самый верный подход.

— Приятно слышать, что почтенный мистер Дэйн так печется о моих интересах, — сказал Маджид. — Но, к несчастью для вас, в Джубаиле сейчас нет больше ни одного корабля подходящих размеров. Все они сейчас в заливе с командами ловцов жемчуга. Я и сам был бы там, если бы удача не отвернулась от меня. Видите ли, я вышел из гавани всего каких-то две недели назад, и тут какой-то бестолковый рулевой на яхте, круто поворачивая, чтоб обогнуть неожиданное препятствие, протаранил меня прямо посередине борта! Проломил обшивку и едва не снес мне мачту! Яхта перевернулась и тут же затонула — так им и надо! Я едва дотянул до порта, и мои матросы все время откачивали воду, словно одержимые. Я тут же поставил корабль в док для ремонта, поскольку я не только капитан, но и владелец судна. Настоящее чудо, что они управились всего два дня назад! Вам страшно повезло, что я здесь оказался! Потому как я уже закончил все приготовления и завтра утром собирался отправляться в устье залива.

Майид сказал:

— Полагаю, вы не совсем точно рассказали нам о своих планах. Мой дядя Бандар говорил, что корабль ваш был готов к плаванию еще неделю назад, но команда ушла на другие корабли, и вам до сих пор не удалось набрать матросов.

Маджид бин-Сахил печально улыбнулся Дэйну.

— Может, и так. Я не великий математик, чтоб так запросто складывать и вычитать часы и дни! Я простой моряк и не очень разбираюсь в делах сухопутных. Но этот благородный молодой человек сказал правду о моих предателях-матросах. Но как можно их винить? Сезон добычи жемчуга короток, а на корабле, застрявшем в порту, денег не заработаешь. Но я узнал из достоверных источников, что неподалеку от мыса Рас-Таннура разбился корабль из Синда и оставшиеся в живых индийские моряки, не найдя работы в Катифе, сейчас держат путь в Джубаил. Так что мои затруднения, как видите, вскоре разрешатся.

Джабир даже застонал — настолько очевидна была ложь! Майид закашлялся, чтоб ненароком не рассмеяться в голос. Дэйн сказал:

— В самом деле, вам очень поеезло, Маджид бин-Сахил. Но индийские моряки могут поехать и на юг, в Дахран, или задержаться на недельку в Катифе, попить-погулять на радостях из-за чудесного спасения.

— Конечно, конечно! Эти матросы — все отъявленные мошенники и бездельники! Но только я слышал, что как раз эти индийские моряки…

— Однако, несмотря на то, что они могут и вовсе не появиться в Джубаиле, а могут и запросить у вас совершенно невыгодных условий контракта — поскольку сезон добычи жемчуга в самом деле очень короток и рабочие руки нарасхват — я могу предложить вам девять сильных мужчин, чтобы укомплектовать ваш корабль командой для короткого и выгодного во всех смыслах путешествия… Если вы все же рискнете согласиться на мое предложение.

Маджид задумался.

— Девять человек… А хоть кто-нибудь из них раньше выходил в море?

— По меньшей мере пятеро — опытные моряки. Эти пятеро из Ракки, хорошо известного в заливе порта. Кроме того, мой друг Джабир, у которого сейчас не совсем ладно с животом — переел жирной баранины — плавал на многих судах в Красном море и заливе Аден. Правда, должен признать, что Майид и его товарищ Мухаммед ибн-Хисса не бывали на море. И сам я никогда не плавал в Персидском заливе, хотя и ходил под парусом в Атлантике.

Дэйн выложил все это с невозмутимым лицом, и Майид снова с превеликим усилием подавил смешок. Он прекрасно знал, что пятеро ракканцев были, скорее всего, торговцами или работниками нефтяных компаний, а их опыт обращения с водой сводился исключительно к потреблению ее внутрь.

— Неплохо, неплохо… — сказал Маджид. — Я в затруднительном положении. Из-за путешествия, в которое вы хотите меня втянуть, у нас могут возникнуть серьезные осложнения с властями. С другой стороны, если мой корабль простоит в порту весь сезон, я ничего не заработаю. Я должен проявить благоразумие… Но вы мне нравитесь, мирза Дэйн, а для такого импульсивного человека, как я, это значит гораздо больше всяких прочих соображений. Решено — я согласен! Я доставлю вас и ваших людей в Катар!

— Когда? — спросил Дэйн.

— Хоть сегодня ночью, если пожелаете!

— Да, мирза Маджид бин-Сахил, я в самом деле очень хочу этого, и я весьма благодарен вам!

— Да что вы, что вы! Если уж человек пришелся мне по душе, я был бы счастлив ему угодить. Я был бы рад сделать это бесплатно, из одного только дружеского расположения к вам. Но я человек небогатый, и мне надо расплатиться кое с какими долгами, прежде чем мы выйдем в море, кроме того, необходимо сделать некоторые дополнительные приготовления…

Следующие полчаса они с самым дружелюбным видом договаривались об оплате проезда. Маджид назвал свою цену, но Дэйн знал кое-что о том, сколько обычно стоит зафрахтовать корабль, и предложил в четыре раза меньше названной суммы. Они продолжали препираться, и это могло тянуться многие часы, даже дни, но американцу было дорого время. Наконец они пришли к согласию, хотя сумма была просто астрономической и у Дэйна почти ничего не осталось на дорогу до Дохи.

Майид не одобрил такой поспешности в денежных делах. Он понимал, конечно, что время дорого, но все же его мнение об американце немного упало. «Человек он хороший, но ужасно расточителен!» — сказал он позже Мухаммеду ибн-Хисса.

Через два часа все девять беглецов были на борту. Маджид поднял не все паруса (он, конечно же, не поверил Дэйну в отношении ракканских матросов), и с отливом корабль вышел в море. Джубаил-аль-Бахри остался за кормой, и берег Аравии вскоре превратился в узкую темную полоску на горизонте. Где-то впереди их ждали Бахрейн и Катар.

Глава 19

День десятый

Корабль Маджида относился к классу «кутийя» и был построен в Индии девятнадцать лет назад. У него была высокая закрытая корма, две мачты и широкие, красиво очерченные паруса. Корабль напоминал английские фрегаты восемнадцатого века всем, кроме мореходных качеств, которые были совершенно несопоставимы.

Кутийя Маджида плыла ужасно медленно и не могла выдержать хоть сколько-нибудь сильный ветер. Единственное неоспоримое достоинство этого неповоротливого и неуклюжего корабля — его устойчивость. Кутийя сидела на воде основательно, как бревно, и плавала ничуть не лучше названного предмета.

С рассветом шамаль утих, и Маджид повел корабль милях в пяти от берега в надежде поймать западный бриз. Сильный постоянный боковой ветер наполнил паруса кутийи, выявляя все ее лучшие скоростные качества. Дэйн и остальные беглецы трудились в поте лица, разбираясь наугад с незнакомой путаницей фалов и парусов. Приходилось все время откачивать постоянно подтекавшую в трюм воду и выполнять еще массу поручений, которые Маджид считал совершенно необходимыми.

К закату они добрались до Бахрейна, показался порт Myхаррак, а примерно в пятидесяти милях к юго-западу находилась северная оконечность Катара. Вечером бриз утих. Кутийя сильно раскачивалась на волнах, и Джабир, который немного оправился от болезни и вышел, пошатываясь, на палубу, заявил, что эта кошмарная качка быстро загонит его в гроб.

Через пару часов снова поднялся ветер — на этот раз шамаль, предвестник северо-западного муссона. Паруса кутийи вновь наполнились, и она медленно заскользила вперед. Дэйн прикинул, что, если ветер продержится всю ночь, к утру они должны достичь северного побережья Катара и еще до заката войдут в гавань Дохи.

Капитан Маджид придерживался того же мнения: примерно так он и рассчитывал, если, конечно, не случится каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.

— Но, мирза Дэйн, должен вам напомнить, что на море редко все происходит так, как мы рассчитываем, особенно осенью, в неверный промежуток между двумя муссонами. Погода до сих пор летняя, и это, в общем-то, радует. Но лично я не люблю плавать под этим ветром. Он неверен и переменчив, как вы сами уже заметили. Дует то немного к северу, то поворачивает к югу, то сильнее, то слабее, как пожилая дама, которая не знает, чего хочет.

— Да, ветер переменчив, но он, похоже, не собирается затихать и дует в основном с северо-запада, — сказал Дэйн.

Маджид угрюмо кивнул.

— Он может перемениться в любую минуту. И мне не нравятся остальные знаки.

— Какие знаки?

— Неужели вы не заметили? Вы же плавали в великой Атлантике! На юге собираются тучи. Пока не очень большие, но ветер все время сгоняет их туда. И уже примерно час, как появилась рябь на воде — от восточного ветра.

— И чем это нам грозит?

— Откуда мне знать, что будет угодно ветрам и небесам? Может, ничего и не случится, если ветер разгонит тучи и затихнет эта восточная рябь. Но если тучи будут собираться и дальше, это значит, что скоро с юга поднимется встречный ветер. Это не опасно, но мы не сможем плыть дальше к нашей цели, более того, нас может даже отогнать обратно. А эту рябь на воде поднимает ветер с востока, и, если он усилится, мы попадем в шарки, или, как называют это арабы, каус.

— Что это за шарки, или каус?

— Сильный ветер с востока или юго-востока. Он дует прямо к побережью Катара.

— Но мы ведь и так хотим попасть туда?

— Конечно, только нам желательно попасть туда живыми. Если каус будет достаточно сильным, да еще и подует прямо с востока, нас снесет прямо на коралловые рифы или песчаные отмели, которых полно вдоль побережья Катара. Тогда, может, кому-нибудь из вас и удастся выплыть — проделать вплавь последние пару миль до берега среди вздымающихся волн и бритвенно-острых коралловых рифов.

— Неприятная перспектива… — заметил Дэйн. — Надеюсь, до этого не дойдет.

— Я тоже. Все в воле Аллаха!

Шамаль не утихал, и к одиннадцати ночи они обогнули северную оконечность полуострова Катар. Тучи на юге начали расходиться, но восточные волны становились все заметнее. Маджид бегал взад-вперед и советовался с тремя моряками, оставшимися от его собственной команды. У всех у них был удрученный вид, они постоянно принюхивались к ветру и безнадежно качали головами. Майид сидел на кормовых перекрытиях и сосредоточенно вычищал грязь из-под ногтей кончиком кинжала. Джабиру неожиданно стало хуже, и Маджид разрешил ему прилечь в капитанской каюте и даже проводил туда.

Возвратившись на палубу, капитан сообщил Дэйну:

— Погода мне не нравится. Я решил вывести корабль в открытое море, пока она совсем не испортилась.

— Нет. Я очень тороплюсь, и мы не свернем с прежнего курса.

Маджид чуть растянул губы в печальной улыбке:

— Я понимаю ваши соображения насчет спешки, о достопочтенный господин. Но это нам не поможет — восточному ветру нет до них дела. Нас снесет на рифы! Корабль должен выйти в открытое море ради спасения наших жизней! Надеюсь, вы это понимаете, сэр?

— Нет.

— Вы не шутите? Тем не менее я должен отдать приказ…

— Нет! — Дэйн даже не повысил голоса.

Маджид почувствовал себя неуютно.

— Уважаемый сэр, хотя вы и понравились мне с первого взгляда и я считаю вас дорогим гостем на своем корабле, но капитан здесь все-таки я, и мое слово — закон! А потому, примите мои глубочайшие извинения, но…

— Не нужно отдавать рулевому приказ поворачивать в море, — спокойно, но веско проронил Дэйн. — Если вы так сделаете, то вынудите меня — против моей воли, заметьте — распороть вам брюхо.

Маджид уставился на американца, не в силах издать ни звука. Дэйн опирался для устойчивости на фальшборт, его свободная рука покоилась на поясе, всего в трех дюймах от кусы с узким, бритвенно-острым клинком. На первый взгляд в его фигуре не было и намека на угрозу, но Маджиду все равно почему-то стало не по себе.

Капитан попытался перевести все в шутку.

— Конечно же, вы, сэр — человек воинственный, мне как раз такие по душе! Но вы, наверное, пошутили насчет ножа? Я вам все равно понадоблюсь, чтобы провести корабль в порт. Так что вы в безвыходном положении, и я все-таки отдам приказ.

— Что ж, попробуйте. Только я выпущу вам кишки раньше, чем вы договорите! А насчет того, что без вас нам не обойтись — уверяю, вы не незаменимы, даже на вашем собственном корабле. С этой работой справится любой из ваших троих матросов. Если у них не получится, я сам возьмусь за дело. Мы уже обогнули побережье Катара и идем вдоль восточного берега полуострова. Уже сейчас мы где-то рядом с мысом Рас-Лаффан и милях в шестидесяти от Дохи. У вас в каюте есть карта. Там, кстати, отмечено, что в Дохе есть большой маяк, а проход в гавань отмечен бакенами. Не думаю, что в таких условиях будет очень сложно подогнать к берегу эту шаланду.

— Вы не имеете права!

— Качать права вам сейчас не время. Нас девять, а вас только четверо. Может, у вас и припрятана где-нибудь пара винтовок, да только кто ж вам позволит их достать! На всякий случай за каждым из вас будет все время присматривать один из моих людей. Ясно?

— Да. Но, клянусь Аллахом, погода…

— Так что продолжайте держать вдоль берега — не то мне придется уговаривать вас по-другому!

— Вы приказываете? — злобно спросил Маджид. При сложившихся обстоятельствах Дэйн даже не мог его в этом винить.

Ветер немного утих, но продолжал дуть с северо-запада. В час сорок пять они обогнули мыс Рас-Лаффан, до Дохи оставалось не больше пятидесяти миль. Дэйн просчитал, что если ветер не переменится, они будут в столице еще до обеда.

Как только мыс остался позади, Маджид быстрым шагом подошел кДэйну:

— Мистер Дэйн! У нас неприятности!

— Что еще?

— О почтеннейший господин, вы смогли перебороть волю небес, раз уж шамаль, который должен был смениться каусом, продолжает дуть, но сам корабль не желает покориться вашей воле!

— Нельзя ли пояснее?

— В корабле течь! Так понятнее?

Дэйн сказал:

— Послушайте, если вы опять вздумали морочить мне голову…

— Я вам говорю, в корабле — течь! — Маджид сообщил эту новость с каким-то противоестественным удовлетворением. — Пойдемте вместе со мной в трюм и убедитесь своими глазами, если не верите! И прихватите ваш нож на случай, если рассердитесь!

Они спустились в трюм. В тусклом желтоватом свете фонаря Дэйн не мог разглядеть даже доски днища. В трюме было примерно фута на четыре воды, и трое матросов Маджида вместе с ракканскими стражами выбивались из сил, откачивая воду помпой.

— Как это случилось? — спросил Дэйн.

— Откуда мне знать? Я не обладаю сверхчеловеческими способностями, как вы! Я простой моряк, и мой корабль дал течь. Наверное, эти ублюдки в Джубаиле поставили заплату из непросушенного дерева или плохо законопатили щели. А может, где-то выскочила заклепка у киля. Это мы узнаем, только когда доберемся до какого-нибудь дока.

— Мы можем дотянуть до Дохи? Осталось каких-то пятьдесят миль!

— Это невозможно! Даже если шестеро будут все время откачивать воду, ничего не выйдет. Уровень воды повышается примерно на фут в час. Если не верите, можете спросить своих людей!

Дэйн спросил, и ракканцы подтвердили слова Маджида.

— И как нам теперь быть, капитан? — поинтересовался Дэйн.

— Ага! Как только вас припекло, я опять сразу стал капитаном! — язвительно бросил Маджид. — Если бы это был не мой собственный корабль, я и пальцем не шевельнул бы, чтоб только насладиться зрелищем, когда вы будете тонуть! Но корабль — мой, а у меня есть семья, которую надо содержать… Нам нужно как можно скорее добраться до какого-нибудь порта. Примерно в миле к западу отсюда вдоль побережья Катара будет Шакик. Оттуда всего сорок миль до вашей Дохи, так что вам почти не из-за чего расстраиваться, мистер Дэйн!

— О'кей! Идем туда!

Они поднялись на палубу, и капитан отдал соответствующие распоряжения рулевому.

— Я собираюсь вывести корабль на пляж, — стал объяснять он Дэйну. — В Шакике отличный пляж, я как-то уже бывал там, соскабливал наросты с днища. Если ветер продержится и течь не усилится — и если будет угодно Аллаху — то уже через час мы будем на пляже.

Никакая неприятная случайность на этот раз не вмешалась, и уже в три часа ночи Маджид привел корабль на пляж. Кутийя скользнула по мокрому песку и чуть накренилась, ложась на округлый бок. Так что Дэйн и его отряд смогли сойти на берег, даже не намочив ног.

* * *

До самого Шакика было около пяти сотен ярдов, и отряд Дэйна зашагал по плотному песку, потом по дорожке между высокими кустарниками. Джабир начал заметно отставать. Он пошатнулся и мог бы упасть, если бы Дэйн его не подхватил.

— Я раньше ни разу по-настоящему не болел, — признался он Дэйну. — Только раз подхватил дизентерию во время каникул в Европе.

— В Шакике найдем доктора, — ободрил его американец. — А в Дохе есть английский госпиталь. Успокойтесь, все будет в порядке!

— Да… Пойдем, надо держаться всем вместе!

Джабир шел, сгибаясь от боли, и Дэйн поддержал его, обхватив за талию. Остальные шлиярдах в тридцати впереди, их светлые одежды смутно маячили в предрассветной мгле. Внезапно Дэйн остановился.

— Ты слышал? Какой-то шорох в кустах?

— Ничего я не слышал, и мне плевать на всякие там шорохи? — буркнул Джабир. — Наверное, это какая-нибудь коза, или собака, или заблудившийся верблюд. Я хочу только одного — поскорее добраться до опытного врача!

Его колени начали подгибаться, и Дэйн едва смог удержать его оседавшее тело. Американец встревожился:

— Джабир?! Надо продержаться еще совсем чуть-чуть!

Джабир не отвечал. Он потерял сознание и стал весить, казалось, не меньше тысячи фунтов.

Дэйн снова услышал какой-то подозрительный шорох. Правда, теперь уже не в кустах, а на дорожке у себя за спиной.

Он уронил Джабира, быстро пригнулся, разворачиваясь кругом и выхватывая нож.

Он уже почти повернулся, когда что-то тяжелое обрушилось ему на затылок. Дэйн потерял сознание.

Глава 20

День одиннадцатый

Кто-то тряс его за ногу, незнакомый голос тихо произнес:

— Мистер Дэйн, я думаю, вам уже пора прийти в себя!

Дэйн открыл глаза и приподнялся, морщась от боли. Голова просто раскалывалась. Он находился в большой комнате с выбеленными стенами, сидел на громоздком диване, обитом кошмарным цветастым индийским ситцем. Здесь же стоял неизменный арабский набор для кофе: приземистый столик темного дерева, медная джезва с вычеканенными на ней кругами и замысловатыми арабесками, курильница, свисающая с крюка в потолке, и совершенно неуместный среди них американский комод светлого кедрового дерева с зеркалом, в стиле эпохи экономического бума.

Дэйна тормошил мужчина, сидевший на стуле с прямой спинкой примерно в ярде от дивана, на таком расстоянии, чтобы Дэйн никак не мог достать его ударом ноги. Это был высокий худой араб с большими печальными карими глазами и аккуратной бородкой. Он сидел в расслабленной позе, спокойно сложив руки на груди. Каким-то невероятным образом ему удалось вольготно развалиться даже на стуле с высокой прямой спинкой.

— Какого черта? Кто вы такой? — спросил Дэйн.

— Мои друзья зовут меня Хакимом, — ответил араб. — Надеюсь, вы тоже будете меня так называть.

— Конечно, Хаким, — Дэйн медленно сел на диване, чувствуя, как волны нестерпимой боли расходятся от затылка по плечам и шее. Он опустил ноги на пол, но встать и не пытался. Хаким был от него футах в пяти. Ножа на поясе не было, но и так Дэйн мог бы запросто разделаться с этим Хакимом.

В этом Дэйн и не сомневался. Как и в том, что у Хакима наверняка был под рукой пистолет, какой-нибудь маленький тупоносый револьвер. И если даже Хаким будет двигаться с черепашьей скоростью — хотя на это не стоило и надеяться — он все равно успеет его выхватить и расстрелять американца вдвое быстрее, чем тот вскочит с мягкого, податливого дивана и преодолеет разделявшие их пять футов.

Конечно, если уж на то пошло, можно найти какой-нибудь другой, более подходящий способ…

Дэйн сказал:

— Теперь я знаю ваше имя, а вы, конечно, знаете, как зовут меня. Может быть, скажете, зачем вы стукнули меня по голове и притащили сюда?

— Вы вполне могли бы догадаться и сами, — ответил Хаким. — Мы работаем на разных людей. Вы — на ракканцев, я — на иракцев. Вы должны доставить некое важное сообщение к определенному сроку. А я должен вам в этом помешать.

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Сейчас расскажу. Мне не нужно причинять вам никакого физического вреда, мистер Дэйн. Это лишнее, и в данной ситуации попахивает садизмом. И меня не интересует, ни что за сообщение вы должны передать, ни кто ваши друзья и помощники. Если я стану спрашивать, вы запросто можете мне солгать, и даже под пыткой вы вполне могли бы сочинить какую-нибудь складную историйку, а если я буду все же настаивать, вы сочините другую, такую же правдоподобную.

— Логично, — признал Дэйн.

— Я стараюсь поступать разумно. Мне нужно только удержать вас здесь до определенного срока. Если бы для этого понадобилось вас убить — уверяю вас, я бы это сделал. Но это не понадобилось. Поэтому вы сейчас просто под домашним арестом.

— Очень логично и разумно. Сколько вы собираетесь меня здесь держать?

— Сейчас полвосьмого утра, вы были без сознания около четырех часов. Вы останетесь здесь на два дня и две ночи, чтобы ваше задание провалилось наверняка. Ну, может, еще на день, для верности. А потом я вас отпущу.

— Что с Майидом и Джабиром? И остальными из отряда?

— С ними все в порядке, и они в безопасности, — ответил Хаким. — Майид и ракканцы уже не в Катаре. Мои люди взяли их прошлой ночью возле самого города. Их доставили на бангалу, которая сейчас на пути к Оману.

— У вас просто дар предвиденья! — заметил Дэйн.

Хаким улыбнулся.

— Ну, что вы! Я собирался держать их здесь, в доме, вместе с вами. Но, честно говоря, мне не особо улыбалась перспектива охранять целых девять человек. А в порту как раз подвернулась бангала, которая этой ночью уходила в Оман, и я воспользовался удобным случаем. Если бы бангала шла на север, ваши ракканские друзья угодили бы в иракскую тюрьму, где им самое место. Но я просто использовал подходящий случай — и они проснутся часов через двенадцать или четырнадцать и уже через день окажутся в Рас-аль-Хайма, в Омане. Конечно, это довольно далеко от дома, но людям обеспеченным вернуться будет нетрудно.

— Жаль, не удалось проститься с Майидом, — сказал Дэйн.

— Извините, как-то не получилось это устроить. Но человек по имени Джабир здесь, в комнате наверху. Он был без сознания еще до того, как я напал на вас. Боюсь, он плохо перенес морскую прогулку. К сожалению, я не могу пригласить сюда врача. Надеюсь, моих скромных познаний в медицине будет достаточно. У него, кажется, пищевое отравление средней тяжести. Полный покой и умеренное питание — это я смогу обеспечить.

— А Маджид и его люди?

— Очевидно, они только случайно стали вашими сообщниками. Я поговорил с Маджидом в той же манере, которую вы нашли столь эффективной — кнут и пряник, морковка и стрекало. Я пообещал им найти место, где отремонтируют их корабль, и даже больше, только они взамен должны безоговорочно выполнять мои приказания, не показываться в городе и никому ни о чем не рассказывать. Несколько моих людей, естественно вооруженных, заменят им недостающую команду. Они отгонят любопытных горожан, которые могут случайно набрести на кутийю. Впрочем, это не так уж важно. Маджид наверняка ничего не знает о ваших планах. Но я все же предпочитаю перестраховаться.

— Да, у вас была хлопотная ночка! — заметил Дэйн. — Только что вы скажете местным властям?

— Скажу, что отплатил за давнюю кровную обиду.

— Даже старинная кровная месть в Катаре противозаконна.

— Это запрещено, но никто меня не осудит. Шакик — мелкий городишко в малюсенькой стране. Хотя отсюда всего сорок миль до Дохи, это все равно что сорок тысяч миль, если говорить о здешних обитателях. В городке всего один-два чиновника и несколько сотен коренных жителей. И они за целый год не видят больше горсти рупий, да и это много. Так что здесь очень просто договориться, и радушные катарцы назовут лишь долгом гостеприимства то, что вы или я назвали бы взяткой.

— Все это прекрасно, но скажите мне, как вы умудрились оказаться именно здесь и сейчас, в нужное время и в нужном месте?

— Пусть это останется моей маленькой тайной, — ответил Хаким.

Он встал, и Дэйн заметил у него в руке небольшой двух- зарядный пистолет.

— А теперь мне нужно сделать кое-что еще, — сказал Хаким. — Поэтому простите, но я должен вас оставить на некоторое время. Примите мои поздравления — я восхищен вашей предприимчивостью! Вы обошли иракскую полицию на их территории, ускользнули от саудовских солдат в Аравии! В самых худших условиях прошли шесть сотен миль через пустыню! Это настоящий подвиг, мистер Дэйн!

— Спасибо, Хаким. Только шестьсот миль не в счет, если не можешь пройти последние сорок.

— Печально, но факт. А теперь, мистер Дэйн, это — ваша комната. Чувствуйте себя как дома. Как видите, здесь только одно окно — в двенадцати футах от земли, почти под самой крышей. И через него за вами все время будет наблюдать человек с винтовкой. У него приказ стрелять, если вы попытаетесь отсюда сбежать, и я поклялся пристрелить его самого, если вы все же каким-то образом ускользнете. Всего хорошего, мистер Дэйн!

Хаким легонько кивнул и удалился.

Весь день неусыпный страж за окном следил за каждым движением Дэйна, держа винтовку наготове. Казалось, он опасался, что Дэйн окажется чародеем и сумеет обрушить каменную стену или проскользнуть через замочную скважину.

Дэйн не был чародеем. Он ничего не мог тут сделать и, соответственно, ничего не делал.

В двенадцать принесли обед, страж сменился. Вечером подали ужин, первый стрелок снова занял свой пост.

Дэйн походил по комнате, подремал и старался ни о чем не думать. У него оставался всего один день и одна ночь, чтобы доставить послание Хасана в комитет. И похоже, это ему не удастся.

Согласно приказу Хакима, свет в комнате Дэйна не выключали всю ночь. Дэйн улегся на диван и оставил попытки не думать. Казалось, выхода из создавшегося положения нет. Тем не менее Дэйн все же решил попробовать. Слишком много жизней зависело от его успеха. Лучше всего, решил он, будет разыграть покорность и смирение, которые в его положении покажутся только естественными. Эту роль надо будет разыграть перед Хакимом, и, конечно же, играть придется очень убедительно. Если Хаким не заподозрит подвоха, это немного притупит его бдительность. Тогда Дэйн на него накинется и вырубит до того, как Хаким успеет вытащить свою смертоносную игрушку. А чтобы сторож у окна не стрелял, Дэйн решил загородиться телом Хакима, как щитом.

Это могло и не сработать. Но Дэйн решил все же попытаться, завтра утром. Другого пути он не видел.

* * *

Тем не менее другой путь неожиданно обнаружился сам собой. Утром Хаким вошел в комнату американца, радушно улыбаясь, и пистолета, по всей видимости, при нем не было.

— Мистер Дэйн, — начал он с порога. — Похоже, я в отношении вас немного ошибся!

— Это как?

— Видите ли, мое представление о нынешней политической ситуации оказалось несколько неверным. Я рассчитывал, что смогу удержать этот город и вас в нем столько времени, сколько мне будет нужно. Так бы оно и было, если бы дело касалось только местных властей. Однако в этом замешаны англичане и даже американцы.

— Какого черта? Не понимаю, о чем вы говорите?!

— Я говорю о нефти. На Ближнем Востоке все упирается в нефть, — пояснил Хаким.

— Но не в этом случае.

— И в этом тоже. Англичане, а с недавнего времени и американцы очень интересуются этим побережьем, а также мелкими султанатами и владениями независимых шейхов. С ними гораздо легче иметь дело, чем с более крупными странами вроде Саудовской Аравии, Ирака или Ирана. Англичане и американцы относятся к ним очень доброжелательно и готовы любому перегрызть глотку за независимость своих драгоценных самодержцев, шейхов пустыни — разумеется, пока те будут сговорчивыми. И у нас, иракцев, недавно едва не возникли определенные затруднения на международном рынке — когда англичанам в Бахрейне стало известно о том, что я и горстка моих людей находимся здесь. Им в голову пришла смехотворная мысль: они решили, что мы — передовой отряд иракской армии, чуть ли не десант, и что мы собираемся возобновить старинные притязания Ирака на северное побережье Катара, где находится Духанское нефтяное месторождение.

— Откуда они узнали, что вы здесь? — поинтересовался Дэйн.

— Я не уверен, но у меня есть кое-какие подозрения на этот счет. Впрочем, это сейчас не важно. Важно то, что англичане не стали откладывать дела в долгий ящик и решили проверить свои подозрения. Они всегда были легки на подъем и немедленно послали из Бахрейна патрульный катер. Он будет здесь буквально через пару часов.

— Да, не очень у вас приятное положение, — сказал Дэйн.

— Скорее, очень неприятное. Кто-нибудь в городе проболтается, англичане обшарят окрестности и обнаружат в Катаре группу иракцев с фальшивыми паспортами, да еще и вооруженных. Меня никак не устраивает такая перспектива, но моей стране это нужно еще меньше. Мы не можем допустить подобного инцидента.

— Откуда вы узнали об этом патрульном катере? — спросил Дэйн.

— По радио. Нам передали сообщение друзья из Бахрейна.

— Вы можете заявить, что это просто недоразумение.

— Я так и собираюсь сделать. Я со своими людьми останусь здесь до прихода англичан в любом случае — в этой безводной пустыне просто негде скрыться. Но мы будем без оружия и в качестве личных гостей одного из здешних чиновников. Мы будем изображать исследовательскую группу, которая путешествует по Персидскому заливу, собирает сведения для определенных статистических расчетов. Я сумею убедить в этом британцев. Они не ожидают наткнуться на что-нибудь в этом роде, и, думаю, такое разъяснение их успокоит.

— А как насчет кутийи, потерпевшей кораблекрушение у здешних берегов прошлой ночью? — спросил Дэйн. — И пленника-американца?

— Я не виноват, что кутийя налетела на скалы именно здесь. А Маджид не проболтается. Он очень уважительно ко мне относится — мы теперь с ним деловые партнеры. Два килограмма опиума и гарантия дальнейших поставок. Ваши ракканцы сейчас на пути в Оман. Пройдет несколько недель, пока они доберутся до дома и всплывет история об их похождениях. К тому времени это мне уже не повредит.

— А американский пленник?

— Вы говорите о загадочном американце, который приплыл на персидском корабле? — спросил Хаким. — С ним тоже все просто. Мы скажем англичанам, что это очень таинственный человек, с какой-то секретной миссией. Скажем, что он задержался только на одну ночь и спешно отбыл в Доху. Думаю, если они захотят узнать о вас больше, им придется побеседовать с вами лично.

— И где я буду?

— В Дохе, я полагаю. Вы ведь туда собирались?

— То есть вы меня отпускаете?

— Естественно. Мне бы, конечно, больше хотелось выполнить свое задание до конца, но в настоящий момент мы не можем себе позволить международного инцидента. В любом случае ракканская угроза для нас не так важна. Лидеры движения за независимость — просто старые болтуны и мечтатели. Было бы лучше позволить им заварить эту кашу с восстанием, а потом раздавить его одним мощным ударом. Да так быстро, чтобы газеты даже не успели поднять из-за этого шумиху. А если восстание будет отложено на потом, движение за независимость останется в подполье. Ираку придется сохранять бдительность. Что ж, нам не привыкать.

— Все это какая-то бессмыслица! — сказал Дэйн, в основном самому себе.

— Почти все в нашей жизни кажется бессмысленным, — отозвался Хаким. — Мы можем только поступать сообразно обстоятельствам. Если это в конце концов приводит к нужным результатам, мы называем свои действия правильными. Вот сейчас, например, меня больше устраивает, чтобы вы оставались живым и здоровым, чтобы потом могли ответить на кое-какие интересные вопросы, которые вам зададут английские власти.

— Я до сих пор не вполне вам доверяю, — признался Дэйн.

— Пойдемте со мной, убедитесь сами. — Хаким легонько кивнул, прошел к двери и распахнул ее широким жестом.

Глава 21

День двенадцатый

Хаким ничего не делал наполовину. Он забрал Дэйна и Джабира из дома и привез в Шакик. Представил местному мэру и трем самым значительным лицам городка. Прозвучало множество взаимных комплиментов, и Хаким настоял на том, чтобы отвезти американца и его товарища за сорок миль, в Доху, на личном автомобиле. К машине прилагался водитель и двое вооруженных охранников, чтобы удостовериться, что поездка пройдет благополучно. Хаким провожал их, радушно улыбаясь, и даже помахал рукой на прощание. Все сорок миль до столицы Катара машина шла ровно, на большой скорости. В дороге никто не проронил ни слова. Джабир еще не вполне оправился от болезни, он лежал поперек сиденья с закрытыми глазами, придерживая руками живот. Водитель был полностью занят машиной, охранники между собой не разговаривали, а Дэйн размышлял.

В Доху они прибили вскоре после полудня. Водитель проехал вдоль главной площади и подрулил к серо-белому двухэтажному зданию.

— Здесь штаб-квартира ракканского движения за независимость, — пояснил он Дэйну. — Пройдите на второй этаж — нужные вам люди там.

— Спасибо, — сказал Дэйн.

— Да пожалуйста!

Едва Дэйн и Джабир вышли, водитель развернул машину и помчал обратно в Шакик.

* * *

Комитет занимал весь второй этаж. Все трое — Рауди, Лахт и Бикр были здесь — одни в огромной мрачной комнате. В комнате стояло несколько плетенных из камыша кресел, столики с остатками завтрака и немытыми чашками из-под кофе, три или четыре небольших диванчика. На стене был закреплен радиоприемник.

Дэйн уложил Джабира на диван. Старик Бикр торопливо опустил журнал и состроил привычное выражение величественного достоинства. Рауди выронил газету. Лахт, который как раз что-то писал, отложил ручку.

— Мы опасались, что вы не успеете, — сказал Лахт.

— Я и сам опасался, — сказал Дэйн.

— Что это с Джабиром?

— Наверное, что-то съел.

— Так… Мы готовы выслушать ваше сообщение.

Дэйн сообщил об иракских военных подразделениях, окруживших город, и по ходу рассказа все время наблюдал за лицами заговорщиков.

— Очень, очень плохо… Вся наша работа, все наши планы! — воскликнул Рауди, затем заморгал и вцепился в свою жиденькую бородку.

— А может, иракцы уже оставили город? — неуверенно предположил Бикр.

— Нет! Проклятые оккупанты остались там! — вмешался Лахт. Он встал и зашагал по комнате из конца в конец, худой и длинный, злобный и раздраженный. — Мы ничего не в силах сделать! Нужно перенести сроки восстания. Вы со мной согласны?

Раули и Бикр какую-то секунду поколебались, потом дружно кивнули. Лахт продолжал:

— Мистер Дэйн, я сейчас не в состоянии достойно оценить содеянное вами. Поймите меня правильно — трудно благодарить гонца, принесшего дурные вести. Но, поверьте, мы все равно вам чрезвычайно признательны.

— Ничего, — ответил Дэйн.

— Для вас зарезервирован отличный номер в гостинице «Париж», это как раз напротив через площадь. Гостиница, правда, не очень хорошая, но это лучшее, что есть в Дохе.

— Вы очень добры, — сказал Дэйн.

— Мы уже заказали вам билет на самолет, утренний рейс Катар — Амман. Там вы сможете пересесть на самолет в Европу.

— Прекрасно! — сказал Дэйн и уселся в камышовое кресло.

Лахт спросил:

— Вы не желаете немного освежиться с дороги, мистер Дэйн, принять душ?

— Спешить некуда. Я, пожалуй, немного задержусь.

— Задержитесь? Это зачем?

— Мне хотелось бы дождаться, пока не передадут ваше распоряжение об отмене восстания.

Рауди вздохнул.

— Наш радист как раз сейчас обедает.

— Ничего, я подожду.

— Его не будет еще целый час, а то и два!

— Да я не спешу! А вот вы, кажется, должны бы поторопиться.

— Мистер Дэйн, вы что-то хотите нам сказать? — спросил Рауди.

— Возможно. И я думаю, что у вас тоже есть что сказать мне.

— Что бы это все значило?

Дэйн выпрямился в кресле.

— Послушайте, давайте перестанем водить друг друга за нос! Вы ведь не собираетесь передавать приказ об отмене восстания!

Какое-то мгновение они молча сверлили его взглядами. Рауди хотел было сказать что-то неопределенное, но не решился. Бикр старался сохранить личину гордого достоинства. Лахт улыбнулся и сказал:

— Вы правы, мы не собираемся передавать такой приказ.

— Почему?

— Чтобы это понять, нужно немного разбираться в сегодняшней политике, мистер Дэйн.

— Я уж постараюсь как-нибудь разобраться.

— Хорошо. Во-первых, нужно учитывать такой факт: Ракка полностью созрела и готова к революции. Это необратимый исторический процесс. И мы, руководители революционного движения, на самом-то деле не в состоянии полностью его контролировать. Мы только предугадываем его развитие и следуем велениям времени. Если бы мы так не делали, наше место занимали бы другие люди.

Но все, кто находится в этой комнате, в то же время прекрасно понимают, что в настоящий момент революция победить не может. И ничего не изменится еще много месяцев, а то и лет. Но люди этого не понимают и не захотят понять. Они готовы бороться, готовы сражаться за свою независимость, хоть и не осознают тех сил, что ими движут. И они не смогут победить. А потому нам остается только сохранить свою позицию при неминуемом разгроме революционных сил.

Мы не можем выступить против революции! Она произойдет в Ракке так или иначе, и если мы ее не поддержим, то другие, менее искушенные люди займут наше место. И вполне естественно, что новые лидеры революционного движения обвинят в провале восстания нас! Таким образом, мы ничего не достигнем, если попытаемся предотвратить неизбежное.

В то же время, мы не можем выступать и за революцию, зная, что восстание обречено на провал! В таком случае провал тоже будет стоить нам положения в комитете.

Следовательно, нам приходится с энтузиазмом готовить революцию и в то же время подготавливать все так, чтобы наша репутация осталась безупречной, когда революция будет подавлена.

— Да, для вас было бы лучше всего, если бы получилось именно так, — признал Дэйн.

Лахт продолжил:

— Не понимаю, что может нам помешать? Признаться честно, мы никак не рассчитывали, что вы успеете вовремя с этим посланием из Ракки. Таким образом вся вина — неумышленная, конечно же — за то, что революция все же началась, пала бы на вас, — Лахт печально покачал головой. — Это было бы наилучшим выходом для всех вокруг, не правда ли, мистер Дэйн?

— Может, вам это и кажется наилучшим выходом, — сказал Дэйн. — Если принять во внимание ваше своеобразное отношение к делу. И, может, я и согласился бы с тем, чтобы меня считали неудачником, провалившим все дело — если бы я его действительно провалил. Но мне не по вкусу, что вы изо всех сил старались мне помешать, всю дорогу вставляли мне палки в колеса!

— С чего это вы взяли? — поинтересовался Лахт.

— На моих глазах за эти дни произошло несколько совершенно невероятных событий. Во-первых, мое прикрытие. Все было сделано в лучшем виде и должно было сработать. Вполне надежное прикрытие, его ни за что бы не рассекретили, разве что случилось бы что-то непредвиденное. Ничего непредвиденного не случилось, во всяком случае по моим сведениям. Однако за какие-то два дня иракская полиция вышла на мой след.

Следующее — подставной посланец, якобы из клана Омани, с кольцом Рауди. Эта выходка вполне в вашем стиле, но она не сработала, потому что Бен Алима немного разбирается в лошадях.

Потом мы пересекли границу Саудовской Аравии, и саудовцы, ваши друзья и союзники, ни с того ни с сего начали нас преследовать. Почему бы это, интересно? Разве что их попросил об этом кто-то из вас!

Как ни досадно, пришлось признать, что среди нас завелся предатель. Судя по характеру просочившейся к противнику информации, это мог быть только кто-то из Комитета. Кто? Ведь вы работаете вместе уже двадцать лет и прекрасно друг друга знаете. Исходя из этого, я предположил, что вы все в этом замешаны. Однако я понял, что есть еще кто-то четвертый — человек, который выполняет для вас всю подготовительную работу.

Утечка информации — дело рук того, кто вместе со мной участвовал во всех передрягах, который знал все ежедневные и ежечасные перемены в обстановке и наших планах. У Майида не было доступа ко всей секретной информации. Бен Алима доказал делом свою невиновность — не убив меня по приказу Комитета. Кроме того, не такой он человек, чтобы предать своих товарищей ради какой-то неопределенной политической выгоды. Слишком прямодушен. Так что остается Джабир — человек Комитета, который блюдет его интересы.

— Здорово он меня вычислил! — сказал Джабир. — Саид Лахт, теперь ведь уже все равно, знает он или нет?

— Да, теперь это не имеет значения.

— Тогда… Да, я в самом деле предал вас, Дэйн. Обратите внимание, Комитет не давал мне указаний убить вас. Если, конечно, без этого можно будет обойтись. Убивать вас в сложившейся ситуации — бессмысленно и глупо с точки зрения политика. Комитету нужно было только, чтобы вы задержались в пути, пока не начнется революция. Мне было разрешено делать все, что я сочту нужным, чтобы вас задержать. Самым разумным было попросту позвонить иракскому коменданту, полковнику Зейду.

— Анонимный звонок? — спросил Дэйн.

— Вообще-то нет. Я представился бродячим торговцем Сулейманом, который известен как человек не очень благонадежный и время от времени поставляет иракцам кое-какую информацию. Эта личина придавала определенный вес моим словам и отводила всякие подозрения от Комитета.

— А потом вы превратились в Джабира? — спросил Дэйн.

— Да. Эта роль, по-моему, прекрасно мне удалась!

— А кем вы станете завтра?

— Кем-нибудь еще… — беззаботно ответил Джабир. — Это зависит от особенностей ситуации и нужд Комитета. Но вернемся к Ракке. Если бы полковник Зейд не опростоволосился, мне не пришлось бы больше ничего придумывать. Но раз уж так вышло, я попробовал прислать посланца-харби с копией кольца Рауди. Но этот безмозглый кретин харби не придумал ничего лучшего, как приехать на своей лучшей шавафской лошади, которая никак не могла прибыть из Омана. Бен Алима узнал лошадь. Собственно, он немного ошибся, решив, что она принадлежит иракскому клану Рубаи. Эта ошибка уберегла вас от массы неприятностей, Дэйн, но мне пришлось пойти на крайние меры.

Я обратился за помощью к саудовцам. И, чтобы подстраховаться на всякий случай, позвонил еще и Хакиму. Я тогда не был ни Сулейманом, ни Джабиром. Я назвал другое имя и пообещал доставить вас в порт Шакик в Катаре.

— Как вы рассчитывали это провернуть? — поинтересовался Дэйн.

— Собственно, я не думал, что дойдет до этого. Я рассчитывал, что саудовцы вас перехватят либо мне придется все сделать самому. Но с саудовцами ничего не вышло, а мне жутко не повезло — я заболел. Тем не менее, даже больному, мне удалось довольно быстро уговорить капитана Маджида открыть кингстоны кутийи в паре миль от Шакика.

Джабир мрачно улыбнулся.

— Но и тут вмешался какой-то злой рок. По политическим соображениям Хаким вас освободил. Этого никак нельзя было предугадать. Конечно, лучше всего было бы, если б я мог сам с вами разделаться.

— Естественно, так вам было бы удобнее всего, — согласился Дэйн. — Только заболели вы не случайно.

Джабир даже приподнялся на диване.

— Что вы имеете в виду?

— Когда я сообразил, что вы — наемный убийца, я решил позаботиться о вас прежде, чем вы займетесь мной. И я вас отравил.

— Что? Вы отравили меня?

— Боюсь, что так и есть.

— Дэйн, я не могу поверить, что вы на такое способны! Что вы мне подсыпали?

— Перуанский яд под названием «камотилло». Мне не составило труда подмешать его вам в пищу.

— И у вас все время был с собой этот яд?! — недоверчиво спросил Лахт.

— И еще кое-какие мелочи. Никогда не знаешь наверняка, что может пригодиться в работе, — пояснил Дэйн.

Потрясенный Джабир никак не могло конца поверить в то, что его отравили. Он спросил:

— А почему вы не отравили меня насмерть этим своим камотилло, раз уж решили, что я предатель?

— Вы нужны были мне живым, ради моей собственной безопасности, — объяснил Дэйн. — Я должен был сделать дело, за которое взялся, несмотря на то, что Комитет старался мне помешать. Если бы я просто убил вас, Комитет нашел бы какой-нибудь еще способ задержать меня. А так они все еще рассчитывали на вас.

Джабир застонал и отвернулся к стене, Дэйн обратился к Лахту:

— Хотелось бы знать, что вы теперь собираетесь делать?

— Ничего не изменилось. Все идет по плану. Мы не станем посылать приказ об отмене восстания, оно состоится, иракские власти его подавят. И все обвинят в этом мистера Дэйна, который не доставил вовремя жизненно важное послание. Да и саму Америку, которая в последнее время не поддерживает наши важнейшие планы, наше сопротивление, нашу борьбу.

— Не забывайте, что я все же доставил послание вовремя! И, собственно. Соединенные Штаты никогда не обещали вам никакой помощи, — заметил Дэйн.

— Мы ни о чем не забыли, — сказал Лахт. — Но мы представим все именно так — и ракканцы, и весь мир поверят нам!

— Я могу доказать, что это неправда!

— Неважно, что вы там можете доказать! Вопрос в том, удастся ли вам заставить людей в это поверить? Припомните Кубу, там американцы тоже потерпели досадное поражение. Вам не кажется, что наша версия более правдоподобна? И вы, мистер Дэйн, просто должны будете с этим смириться, потому что мы сообщим всему миру, что так оно и было! И наше слово будет более веским, и мы будем повторять это так часто и так искренне, что ваших опровержений просто никто не услышит! Мы лишим вас возможности выступить со своими возражениями, мистер Дэйн, а в нашем мире информация — залог успеха!

— А вы не переоцениваете свои возможности?

— Не думаю. Посмотрите в лицо фактам! Нам придется противостоять не всем Соединенным Штатам, а всего лишь какому-то Стивену Дэйну, тайному агенту, который работает на полусекретную организацию борцов за независимость. Ваша организация не станет выступать против нас, потому что это противоречит ее основным задачам. Вы можете, конечно, попробовать сами, да только что вы можете сделать? В лучшем случае, напишете какую-нибудь статейку или книжонку, в стиле «как это было на самом деле». Это модно среди отставных британских офицеров. Не думаю, что вам удастся оправдаться таким образом. А у нас, в противовес вашей предполагаемой книжонке, будет немедленный и практически неограниченный доступ на радио, телевидение и в газеты. Нас увидят и услышат десятки, даже сотни миллионовлюдей! И мы постараемся так вдолбить им в головы свою версию, что она в конце концов станет единственно признанной истиной. А потому у вас не получится переписать историю заново, и придется вам все же воздержаться от такого безнадежного дела. Надеюсь, вы понимаете, что в этом мире только тот, кто располагает средствами массовой информации, может рассчитывать на то, что его видение событий примут на веру люди всего мира.

Дэйн кивнул.

— Все это, конечно, верно — теоретически. Только в жизни иногда не все так просто. И вы, Макиавелли восточного побережья Аравии, слишком высокого мнения о себе. Вы переборщили с собственным цинизмом и слишком уж рассчитываете на человеческую глупость. И наверно, из-за недостатка самоуважения вам трудно понять и самих себя, и других людей.

— Недостатка самоуважения? Что вы имеете в виду? — удивился Лахт.

— Я хочу сказать, что вы неверно представляете себе, что вы такое сами. Вы ведь вовсе не такие умные и изворотливые, как вам кажется. Вы просто дешевые политиканы, склонные все усложнять, строить, интриги ради самих интриг. Вы много лет жили за счет пожертвований соратников, но сейчас положение ваше пошатнулось, и вы цепляетесь за малейшую возможность, чтобы все осталось по-прежнему!

— Естественно, мы жили на деньги борцов за свободу, — сказал Бикр. — Но вы обвиняете нас несправедливо! Мы действительно желаем Ракке свободы и независимости!

— Это, конечно, прекрасно. Я тоже искренне хочу, чтобы Ракка стала независимой, как и Южная Африка, и Гаити, — сказал Дэйн. — И я так же искренне желаю…

— Хорошо, хорошо! — прервал его Лахт. — Полагаю, об этом сказано уже достаточно. Мы посвятили вас в свои планы. Остается только решить, мистер Дэйн, какую из предложенных ролей вы согласитесь принять.

— Вы в самом деле считаете, что у меня есть выбор?

— Конечно. Восстание должно состояться, как и запланировано, и должно провалиться по вашей вине. Это неизбежно. Вопрос в том, как именно вы предпочитаете объяснить свой провал? Например, если вы согласитесь с нами сотрудничать, мы можем постараться снять с вас большую часть вины. Мы представим вашу задержку как неумышленную, более того, сообщим, что вам все время мешали русские или китайские агенты, которых мы тут же запросто придумаем, если будет нужно. Ваше положение все равно не станет слишком уж хорошим, поскольку неудача — она неудача и есть, но все же вы предстанете не в таком уж и дурном свете!

— Вы очень великодушны, — сказал Дэйн. — А если я откажусь?

— Что ж, пока вы не начнете активно выступать против нас, пока вы не попытаетесь открыто высказать свою точку зрения на эти события, мы выставим вас как просто неумелого, неуклюжего, даже смешного неудачника из американских доброхотов. О вас не станут думать как о злодее или плохом человеке, вы покажетесь просто чем-то мелким и несерьезным, дешевкой.

— Забавная перспектива! А что, если я стану активно выступать против вас? — спросил Дэйн.

— В таком случае все будет выглядеть несколько иначе. Нам придется заявить, что вы и ваши американские руководители с самого начала были настроены против нас. Или, скорее, сперва вы были за нас — хоть это и не так правдоподобно — но потом сошлись с иракцами, и из-за своей национальной жадности до нефти и нездоровых опасений вмешательства еще одной независимой силы вы стали действовать как будто бы на нашей стороне, но на самом деле намеревались предать ракканскую революцию… Что-нибудь в этом роде, позже мы сможем разработать версию более детально.

— Да, вы и вправду приготовили для меня немало самых разных обличий… — сказал Дэйн.

— Конечно. Так что теперь, мистер Дэйн, вы должны выбрать, окончательно и совершенно определенно — какая роль подходит вам лучше всего?

Дэйн встал, зевнул, потянулся, устало потер ладонями лицо.

— Вы знаете, это было жутко длинное и утомительное путешествие. Разговор у нас тут, конечно, очень занимательный и небезынтересный, но мне бы хотелось сейчас пойти в гостиницу и помыться с дороги.

— Минуточку! Вы забыли сказать, какую роль вы предпочтете!

— Выкиньте из головы весь этот бред! — ответил Дэйн. — Я не играю никаких ролей, кроме тех, которые сам себе выбираю. Я доставил вам послание, и вы отдадите приказ об отмене восстания.

— Я думаю, вы ошибаетесь, — сказал Лахт.

— А я думаю, ошибаетесь как раз вы. Я уже рассказал вам, как, по-моему, все происходило на самом деле. Но я все равно добрался до Дохи и нашел способ выполнить задание.

— А что, собственно, вы такого нашли? — поинтересовался Лахт.

— Иракского агента по имени Хаким, который сотрудничает с Джабиром. Хаким таки перехватил нас в Шакике. Мы были полностью в его власти. И он нас отпустил.

— Он чуть ли не вытолкал нас в шею! — подал голос Джабир. — Из каких-то политических соображений, во избежание международного инцидента…

— Вы в самом деле считаете, что все так просто? — спросил Дэйн. — Международные трения, английские военные катера из Бахрейна… Господа, вы так давно сочиняете и скармливаете другим всевозможные небылицы, что сами готовы верить чему угодно!

— Тогда, может быть, вы нам скажете, почему это Хакиму вздумалось вас отпустить? — спросил Лахт.

— Поставьте себя на его место, — предложил американец. — Он хороший человек, и данный конфликт ему, в общем-то, безразличен.

Рауди сказал:

— Нам известна его репутация.

— Ваша репутация ему тоже известна. Так вот, в Шакике, когда Хаким держал нас под стражей, он рассказал о своем задании. Хаким знал или по крайней мере предполагал, что за послание я должен доставить: обоснование отмены революции. Заметьте, в интересах его страны, чтобы эта революция состоялась. У иракцев достаточно сил и средств, чтобы безболезненно ее подавить. Хаким вполне мог продержать меня там до определенного срока, но он все же решил меня отпустить и даже помог вовремя добраться до Дохи, чтобы я выполнил свою миссию. Он, конечно, соловьем заливался насчет того, почему это ему вдруг стукнуло в голову так поступить, да только одному хорошему агенту очень трудно провести другого хорошего агента. Если б Хаким действительно хотел удержать меня, он нашел бы способ сделать это, даже если бы в гавани Шакика собрался весь английский флот.

Но он решил меня отпустить. Был чрезвычайно любезен, познакомил меня со всеми более-менее важными местными деятелями и даже дал свою собственную машину и охранников, чтобы я без помех добрался в Доху и доставил сообщение о возможной угрозе Ирака.

Почему, интересно, он все же отпустил меня и так позаботился об успехе моей миссии? Потому что, пока я был у Хакима в плену, ему стало кое-что известно. Не спрашивайте, как он об этом узнал. Скорее всего, у него в Шакике припасена собственная коротковолновая радиостанция и есть свои источники информации. Однако он узнал или догадался об одном немаловажном событии, из-за которого все так радикально изменилось.

Он узнал, что вы, господа, и не собирались отменять восстание. Неважно, доставлю я послание или нет.

Это немедленно поменяло местами все фигуры в игре. Хаким отпускает меня, но восстание все равно начинается, как и было запланировано. Его, конечно, подавят, и тут завертится пропагандистская машина вашего Комитета. Да только без толку. Потому что Хаким разгадал гаденькую интрижку вашего Комитета. И у него под рукой все самые уважаемые граждане Шакика и капитан Маджид со своими людьми, чтобы вывести вас на чистую воду.

Вы, кажется, сами мне только что говорили, что информация в нашем мире — единственная реальная сила, не так ли, господа? Я согласился, только с небольшой оговоркой. Давайте-ка поглядим, что у нас получается. Вы серьезно считаете, что ваша пропагандистская телега может сравниться со средствами массовой информации всего Ирака? Глупости! И вы это прекрасно знаете. Ваш писк утонет в море их голосов. И они, а не вы, будут писать эту историю. Как вы думаете, что они напишут?

Никто не ответил, и Дэйн продолжил:

— Они расскажут — по радио, на телевидении и в газетах — что узнали о предстоящем мятеже и о попытке американцев его предотвратить. Не то чтобы им хотелось выставить нас, американцев, в хорошем свете — они прекрасно понимают наши истинные стремления. Но они все равно расскажут, как американский агент — не важно, по каким соображениям — предпринял почти безнадежную попытку избежать ненужного кровопролития. И о том, как облеченный властью ракканский революционный Комитет проигнорировал его сообщение и позволил революции начаться. Уж поверьте, они постараются расписать истинные причины таких действий Комитета: и то, как власть ускользает от этих бесполезных для своей страны изгнанников, и то, как предали они свой народ ради собственной выгоды.

Собственно, они ни на йоту не отступят от правды — хотя какая разница? Правда это или нет, но тогда придет конец и революции, и всему движению за независимость, и — Комитету?

Дэйн замолк, протер глаза, потом продолжил:

— Как бы то ни было, это всего лишь мое личное мнение. Вам, конечно, придется туго, если вы отмените мятеж. Но если нет — ваше положение станет совершенно безвыходным. Впрочем, вам решать. А я, пожалуй, пойду приму ванну.

Дэйн повернулся и направился к выходу. За его спиной зашушукались, потом раздался голос Лахта:

— Некогда без толку спорить! Рауди, идите за радистом!

— Он скоро сам придет. Но вы, конечно, правы. Мы должны отменить восстание! Но как мы сможем сохранить наши позиции при этом разгроме?

— Мы можем сделать заявление! — предложил старый Бикр.

— Возможно, нам и удастся выбраться из этой передряги, не подмочив свою репутацию, — откликнулся Рауди. — Все это лишь вопрос построения фраз и правильно расставленных акцентов.

— Тихо! Я составляю обращение! — сказал Лахт. — Как вы думаете, стоит ли упоминать египетскую контрразведку?

Дэйн уже дошел до самой двери, когда его тихо, слабым голосом окликнул Джабир. Дэйн задержался, обернулся и подошел к диванчику.

Джабир выглядел весьма неважно. Щеки ввалились, кожа цвета желтоватого пергамента обтягивала лицо, нос заострился. Тем не менее Джабир сумел растянуть губы в мрачноватой усмешке.

— Это очень нехорошо с вашей стороны, — сказал он Дэйну. — Да, именно, вы поступили со мной очень жестоко… Дэйн, я слыхал об этом камотилло. Скоро ли я смогу выздороветь? И не останется ли каких-нибудь необратимых последствий?

— Вы не выздоровеете, — ответил Дэйн.

— Дэйн! Лечение в хорошей больнице, в Каире или, скажем, где-нибудь в Европе…

— Вы не выздоровеете, — повторил Дэйн. — Яд слишком долго находится у вас в крови. Вы протянете еще месяцев шесть, может — год. И умрете от паралича нервной системы. Отравление камотилло не особенно болезненно, но это верный конец.

Джабир отчаянно завертел головой, как будто стараясь таким образом увернуться от неизбежного.

— Вы бессердечный ублюдок, бесчестный человек! Я всего лишь пытался вас задержать, а вы заставляете меня медленно умирать!

— Я отравил вас не из-за этого, — ответил Дэйн. — Если бы дело касалось только нас с вами, я не стал бы давать вам камотилло. Но в этом замешано гораздо больше людей.

— Это больше никого не касается!

— У вас короткая память, Джабир, — возразил американец. — Я убил вас не за то, что вы меня предали. Но я не мог не рассчитаться с вами за остальных.

— Каких это остальных? Ради Аллаха, что за бред вы несете?!

— Я говорю о Хасса и Мазайаде, убитых саудовскими солдатами, об Амаре, который умер от ран после прорыва через засаду саудовцев. Они считали вас своим другом и погибли, потому что вы предали нас саудовцам. Я говорю о Хасане эль-Дин эль-Аоуди, геологе, который видел иракские войска. Вы зарезали его, Джабир, чтобы известия об иракских солдатах не просочились в Ракку. Вы, наверное, рассуждали с Хасаном о чем-то высоком, когда сунули ему нож под ребра…

Джабир долго молчал. Потом сказал:

— Хасан рассмеялся над моей шуткой и как раз отвернулся посмотреть куда-то в сторону. Его смерть — единственная, о которой я сожалею.

— Можете больше не сожалеть, — сказал Дэйн. — Вы расплатитесь за это сполна.

* * *

…Дэйн спустился по ступенькам и вышел на улицу. Пересек площадь, щуря глаза от ослепительных отблесков света на белых стенах зданий, и вошел в гостиницу. В номере принял ванну, предупредил портье, чтоб его разбудили перед авиарейсом на Амман, и лег спать.

Через три дня, уже в Париже, он старался объяснить мистеру Менли, почему не началась революция в Ракке.

Мистер Менли огорчился, но не предался отчаянию. Сейчас он как раз занимался революцией на Гаити — прекрасный план, отличный пример борьбы Добра со Злом, причем с солидными шансами на успех.

Дэйна это не особенно заинтересовало, и мистер Менли немного расстроился. Но он понимал, что его агент устал и, конечно же, нуждается в отдыхе. Пару недель в Лондоне или Париже — и Дэйн снова будет в форме, готовый к очередному опасному заданию.

Но Дэйн думал иначе. Он предпочел бы нескольким неделям в Америке или в одной из европейских столиц тихую и спокойную жизнь где-нибудь на затерянном островке в Тихом океане.

И он не собирался сообщать мистеру Менли, как называется этот островок. Заметил только, что на этот островок газеты приходят только раз в году, там нет телевидения, а радиосвязь очень ненадежна.

Человек за бортом

Сюжет и все действующие лица этой книги вымышлены. Сходство с реальными событиями и реальными людьми случайно.

Глава 1

На безмятежной водной глади они были одни: на сотни километров вокруг не было ни души, только искрился под солнцем океан, и колыхались на воде пряди плавучих водорослей.

Палуба дрейфующего двухмачтового кеча. Притаившись, Деннисон не сводил глаз с капитана. Если Деннисон убьет его сейчас, быстро и незаметно для цивилизованного мира, судно капитана, его деньги и даже его имя, означенное в документах, будут принадлежать ему. И когда Деннисон, бродяга, попадет в поле зрения цивилизованного мира в следующий раз, он превратится в капитана Джеймса, героя, овеянного легендами.

Джеймс и не подозревал — да и не мог подозревать — что в невзрачном, обожженном солнцем, списанном на берег лоботрясе, отрабатывающем свой проезд до Нью-Йорка, скрывается железная хватка и целеустремленность…

* * *

Классическая ситуация — герой и злодей отрезаны от какого-либо вмешательства извне, не подвластные никакому иному закону, кроме божьего промысла. Итак, ничто не помешает Добру восторжествовать над Злом. Ничто.

1

Только бы запустить мотор! Если бы это ему удалось, он был бы спасен. Это вопрос жизни и смерти. Остальные опасности не в счет. Он должен запустить проклятый мотор, как это ни рискованно!

Деннисон бесшумно спустился вниз по трапу, перешагнув через сломанную третью ступеньку. В трюме было темно, хоть глаз выколи. Он на ощупь отцепил трап, осторожно перенес его и положил на койку. За трапом находился холодный и неподвижный кожух мотора.

Сперва проверить подачу топлива. Долгое время мотор стоял с отключенной подачей горючего. Чтобы запустить двигатель, надо подсоединить заново все составляющие и проверить их в действии.

Итак — подача топлива. Он присел на кожух и нащупал карбюратор. Пальцы сразу нашли бензопровод и, скользнув вдоль него, наткнулись на первый вентиль. Открыл его. Потом Деннисон перегнулся через двигатель и вел рукой вдоль трубки, пока не отыскал второй вентиль, у самого бака. Открыл и этот.

Все идет как надо. Теперь водяной клапан.

Он размещался где-то справа по борту, позади мотора и рядом с водяным насосом. В темноте пальцы Деннисона шарили по внутренности мотора настороженным тарантулом — вниз, по свечам зажигания, по генератору, к маслосборнику. Он потянулся дальше. Его пальцы наткнулись на водяной насос и пробежались по трубке до самого водяного клапана. Деннисон попытался открыть и его.

Заело!

Ощутив нахлынувшую волну паники, он резко дернул маленький железный вентиль. Ни с места. Может, его удастся отвинтить с помощью отвертки, но в этом случае есть риск сорвать резьбу. Сколько протянет мотор без воды?

Тут ему пришло в голову, что, возможно, он просто вращает вентиль не в ту сторону. Деннисон попробовал провернуть кран в другом направлении. Через минуту у него получилось.

Все идет, как надо. Главное — не терять головы.

Какой-то звук?

Всего лишь скрип судна. Успокойся. Запускай мотор.

Он стиснул зубы и постарался припомнить, что следует делать дальше. Аккумулятор, вот что! Деннисон обнаружил его слева и включил. В этот момент его пальцы наткнулись на что-то длинное, с гладкой кожей. Это нечто свисало сверху и на ощупь походило на змею.

Он отшатнулся, крепко приложившись локтем о маховик. Змея?! Черт, откуда на судне могла появиться змея? Мыши, крысы и тараканы на корабле привычное дело, но змея?

Впрочем, чего только не бывает. Он как-то слыхал о мокасиновой змее, которая проскользнула на судно через незарешеченный водозаборник. А что здесь?

Нет, здесь с решеткой все в порядке, он сам проверял. Но змея могла пролезть и по вентиляционным отверстиям!

Деннисон вынул нож и осторожно потыкал им в темноту, туда, где приблизительно находилась гадина. Лезвие коснулось чего-то гладкого, что сразу же скользнуло вбок.

Змея!

Надо уносить ноги.

Но змея находилась на пути к трапу. Он мог бы выбраться через один из люков, но вдруг эта тварь уже подбирается к нему? Нужно посмотреть.

Деннисон вынул из кармана спички и зажег. Вот она, рядом с двигателем! Ее плоская лоснящаяся голова возвышается над черным телом, она готовится к атаке…

Но это была не змея. Всего лишь один из толстых электрокабелей, которые тянулись от аккумулятора к двигателю. Клемма вышла из гнезда. Изогнутый черный кабель был подсоединен лишь к двигателю, а другой его конец висел в воздухе. Должно быть, отсоединился во время одного из разворотов судна.

Деннисон потыкал клеммой в гнездо. Не удержится, слишком свободно — нужен гаечный ключ или плоскогубцы, чтобы закрепить зажим. Но он не знал, где их можно найти. Будет ли мотор работать, если одна из клемм аккумулятора неисправна?

Наверное, нет. Только спокойствие! Плоскогубцы наверняка лежат где-то здесь.

Спичка догорела, и он снова услышал непонятный звук. «Это всего лишь мое воображение», — сказал он себе, обливаясь потом в темном и душном трюме. В довершение всего из-за этой несуществующей змеи у него снова разболелась голова. У основания черепа резко запульсировала боль.

Он услышал, как захлопал фал на грот-мачте. Что-то тихо прошуршало по палубе.

Деннисон пошарил вокруг и наткнулся на ручки плоскогубцев. Инструмент заржавел, но его губки все еще могли закрываться и открываться. Деннисон яростно набросился на клемму. Готово!

Над ним поскрипывали блоки и щелкал фал на мачте. Сердито хлопнули паруса, и судно повернулось под внезапно налетевшим порывом ветра. Но мотор уже можно было запускать. Деннисон решил не возиться с трапом, а вскарабкаться на палубу, став на кожух двигателя. Скорее…

Боже, он забыл о заводной ручке!

Он ясно видел ее перед собой — бронзовый рычаг трех футов в длину, двух дюймов в ширину и с полдюйма в диаметре, вставленный в паз, который находится в палубе рубки. Без заводной ручки у него нет ни малейшего шанса запустить уснувший двигатель.

Где может быть эта чертова штуковина? Куда ее засунули? Он пошарил по другую сторону от мотора. Нашел еще одни клещи и здоровую отвертку. Ручки не было.

Где, где, где? Он мысленно перебрал все укромные уголки судна. Ручка может находиться в любом из них. Деннисону ни за что не отыскать ее вовремя. Все пропало.

Отвертка!

Ну, конечно же! Он тупеет на глазах. Большая отвертка так же легко войдет в паз, как бронзовый рычаг. На некоторых судах вообще всегда используют отвертки вместо дорогих бронзовых ручек. Как он мог забыть?

Деннисон подобрал отвертку и выбрался на палубу. Слабый ветер трепал паруса, вполне достаточно, чтобы заставить блоки скрипеть. Истаявшая на четверть луна сияла все еще ярко. В ее холодном свете он оглядел палубу, тень, которую отбрасывала рубка, обошел мачту, обрыскал всю яхту, от бушприта до брашпиля.

Все спокойно. Капитан Джеймс не воспользовался возможностью незаметно проскользнуть обратно на корабль.

Теперь оставалось только завести мотор. Если двигатель заработает, он спасен. Деннисон вошел в рубку и опустился на корточки рядом с приборной доской. Открыл воздушную заслонку и перевел дроссель на одну треть. Вставил отвертку в паз и убедился, что скорость — нейтральная. Что еще, что еще он мог забыть?

Ничего. Мотор должен заработать. Но Деннисон не мог избавиться от мысли о неполадках, которые подстерегают в море: осадок в бензобаке, вода в карбюраторе, севший аккумулятор, изношенные детали… Или более редкие неудачи: сломанный генератор, заклинивший поршень, коррозия реле стартера или водоросли на решетке водозаборника.

Он заставил себя не думать обо всем этом. Проклятый мотор должен завестись!

Деннисон встал и, затаив дыхание, нажал кнопку зажигания.

2

Когда Деннисон разжигал небольшой костерок, он увидел двоих австралийцев, шагающих вверх по склону холма. Вчера вечером, в порту, ему на глаза попался их маленький неуклюжий кеч, над которым развевался флаг Австралии, едва ли не больший, чем все их корыто. Деннисон видел, как эти два здоровяка драили палубу и поднимали желтый карантинный флаг.

Сейчас они поднимались на холм. Того, что повыше, украшала копна выгоревших белокурых волос и густая пшеничная борода. Он смахивал на викинга. Второй был почти шести футов ростом, с песочными волосами, гладко выбритый, и походил на защитника футбольной команды какого-нибудь колледжа. На обоих были только шорты и сандалии, и кожа их отливала красноватой бронзой. В плечах косая сажень, грудь колесом, мускулистые предплечья, огромные бицепсы, крепкие икры ног. Животы расчерчены квадратами мышц. Их тела дышали бьющей через край физической силой и здоровьем.

Такое нагромождение мускулов напугало Деннисона, который сам был среднего роста и довольно тощ.

— Ну, че? — произнес бородач тихим и тоненьким голосом, неожиданным у такой громадины. — Харчишься?

— Завтракаю, — ответил Деннисон.

— Тоже дело, — заметил «защитник». — Плоды хлебного дерева, а?

— Да, и авокадо.

— На Маврикии мы только на них и сидели, — пропищал бородач. — Неплохо, особенно если их поджарить.

— И выдавить немного лимона сверху, — добавил его спутник.

— Присоединяйтесь, — сказал Деннисон. — Но глядите в оба, чтобы не прибежал какой-нибудь ублюдок с ружьем. В смысле, землевладелец.

Он говорил сердечным, проникновенным голосом, доверительным тоном, которым всегда обращался к мужчинам типа «шкаф». Австралийцы с благодарностью кивнули. Бородач отложил в сторону старый кливер, который нес в руках. Деннисон оглядел кусок парусины:

— Похоже, прогнила.

— Это точно, — согласился «полузащитник». — Парень-швед выкинул ее, пока плесень не перекинулась на рундук. А мы с Алексом подобрали.

— Какой с нее толк? — спросил Деннисон. — Она не выдержит первого же ветра.

В его речи начал проскальзывать легкий австралийский акцент.

— Для паруса это ни к черту не годится, — ответил «полузащитник». — Но здесь много бронзовых заклепок, видишь? И крепления из нержавеющей стали. Мы расклепаем их и оставим себе. Потом, когда раздобудем где-нибудь парусины, сделаем кливер.

— Тоже дело, — одобрил Деннисон. — Из Австралии, да?

— Угу.

— Я там бывал. Сидней. Порт Морсби.

— Да ну? — удивился бородатый Алекс. — А мы оба жили на двести миль к югу от Виндема. А в Сиднее были только раз, верно, Том?

— Чертовски шумный город, — ответил Том.

— И дорогой. Мы с детства работали на овцефермах. Знаешь, эти поганые овцы до сих пор сидят у меня в печенках!

— Эт-точно, — поддакнул Том. — Потому мы и решили уехать — посмотреть мир, пока не обзавелись своим хозяйством и не вросли в землю. Денег у нас было немного, вот Алекс и построил лодку.

Алекс вспыхнул до корней бороды.

— Мы строили вместе, Том.

— Ну, может, я как-то и пригодился при сборке и обшивке досками, — сказал Том. — Но это ты продумывал всю конструкцию и сверлил пазы.

«Чрезвычайно скромные молодые люди», — с удивлением отметил про себя Деннисон. С таким ростом и такими мышцами уж он-то бы не слишком скромничал.

— И как поживает ваше судно? — спросил Деннисон.

— Неплохо, — ответил Том. — У меня не было никаких чертежей, так что я постарался, насколько смог, сделать лодку похожей на люггер, как бывает у ловцов жемчуга. Да только, видно, малость сплоховал с обводкой — наша малютка что-то сильно заваливается на подветренный борт, и за ней нужен глаз да глаз. Придется, наверно, удлинить киль — это должно поправить дело.

Том помолчал, потом продолжил:

— Мы сделали долгий переход на Маврикий, постояли на Реюньоне и двинули прямиком на Дурбан. Хотели зайти на Мадагаскар, да деньги все вышли.

— Южноафриканцы — замечательные парни, — вставил Алекс. — Не взяли с нас ни цента, кормили и одевали за спасибо. В местном порту мало того что не взяли с нас за стоянку, так еще и перекрасили наш «Муссон» за бесплатно. А яхт-клуб поставил нам новые паруса. Наши порвало в клочья к югу от Мадагаскара.

— Мы даже думали, не остаться ли в Дурбане, — заметил Том.

— Но не остались, — продолжал Алекс. — Мы собирались обойти вокруг всего земного шара, а потому отправились дальше, вокруг мыса Доброй Надежды. И на север, вдоль западного побережья Африки. Скука смертная, скажу я вам. Потом пришли на острова Зеленого Мыса.

— А там цены просто дикие, — сказал Том. — Думали отравиться в Англию. Даже нашли пассажирку, готовую заплатить, да она передумала. Тогда мы пересекли Атлантику и пришвартовались здесь. Можно еще один хлебный плод?

Какое-то время все молчали, сосредоточенно уминая хлебные плоды и авокадо. Наконец Том проронил:

— Порт Морсби?

— Да, в сорок восьмом, — ответил Деннисон с нарочитой небрежностью. — Жара, духота… Гадкое место. Мне его хватило под самую завязку, — добавил он с новоприобретенным австралийским акцентом.

Австралийцы кивнули. Они прикончили завтрак и встали.

— Нам пора двигать, — сказал Алекс. — Попробуем подработать, перехватить хотя бы пару-тройку долларов.

— Пустая затея, — отозвался Деннисон. — Поверьте, я уже пытался.

— Знаю, — весело ответил Том. — Но мы все-таки попробуем, заодно посмотрим город. А потом пойдем ловить рыбу. А ты как?

Деннисон пожал плечами.

— А я хотел бы убраться подальше с этого поганого острова.

— Я слышал, один американец купил сегодня кеч, — сказал Том. — На пятьдесят футов, тот, что был пришвартован у главного причала. По-моему, ищет напарника. Он идет в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк! — воскликнул Деннисон. — Мой родной город!

— Я слышал, он собирается запастись там оборудованием, — добавил Алекс, — а потом пошарить по Карибскому морю, поискать затонувшие корабли.

— Может, поговоришь с ним? — спросил Том. — Капитан Джеймс. Говорят, старый морской волчара. Наверное, интересно с ним поплавать.

— Может, и поговорю.

— Да, кстати. Мы сегодня устраиваем пирушку. Двое хороших ребят угощают. Обещались выставить по паре бутылочек. Бросай все и приходи.

— Приду, — сказал Деннисон.

— Джеймс наверняка там будет. И почти все ребята из порта. Как солнце сядет, так и начнут.

— Я приду, — кивнул Деннисон. — Удачи!

Он смотрел, как австралийцы спускаются с холма. Их голые плечи отливали на солнце яркой бронзой.

Вот бы ему быть таким!

Деннисон вздохнул и вытер рот лохмотьями, в которые превратилась его рубашка. Нью-Йорк…

Там живет его сестра. У нее можно будет занять денег, немного, но для начала достаточно. Она бы ни за что не стала пересылать их почтой, но личная встреча — это совсем другое. Ну конечно, она ему не откажет. Как только денежки окажутся у него в кармане, он тотчас же отправится на Сити-Айленд и отыщет яхту, направляющуюся на юг. А может, вернется обратно с Джеймсом.

Опять же, когда он возвратится сюда с деньгами, все будет совсем по-другому. Может, он примкнет к капитану Джеймсу, и они вместе будут искать эти затонувшие корабли. А нет — так можно еще устроиться на грузовую шхуну, или в школу катания на водных лыжах, или на какую-нибудь прогулочную яхту, из тех, на которых развлекаются туристы, или, в конце концов, можно заняться поиском затонувших кораблей самолично. Карибское море таит массу нераскрытых возможностей!

Он повидается с капитаном Джеймсом и подпишется на этот рейс до Нью-Йорка. Удача наконец повернулась к нему лицом. Несомненно! После долгих и скучных месяцев, дела начинают идти в гору. «Только так теперь все и будет», — пообещал себе Деннисон.

Он поднялся, заправил рубашку поглубже в штаны и решил пройтись по городу. Солнце сядет часа через четыре, не раньше. Возможно, за это время что-нибудь подвернется — чисто на случай, если Джеймс ему откажет. Кроме того, слепо полагаться на везение с путешествием в Нью-Йорк неразумно. Может, найдется что и получше. Раз уж удача тебе улыбнулась, значит, она подбросит с дюжину вариантов, чтобы ты мог все тщательно взвесить и выбрать наиболее подходящий. Счастливый случай широко распахнул свои двери, и вот ты снова чувствуешь себя человеком, а не кучкой дерьма на фоне тропического пейзажа.

Он спускался по круто сбегавшей вниз пыльной дороге к Шарлотте-Амалии, мимо пользующихся дурной славой хижин аборигенов, мимо больших винных магазинов, ювелирных и посудных лавок, направляясь к магазину скобяных товаров Хейкклы.

В лавке царили прохлада и полумрак. Хейккла был занят тем, что завязывал узлом конец шнура, свисавшего из-под колокольчика. Он часто сооружал живописные узлы для домохозяев, которые сами были не в состоянии толком завязать узел. Когда Деннисон вошел, тощий лысый Хейккла поднял голову и глубоко вздохнул.

— У меня ничего для тебя нет, — быстро произнес он. — Я же сказал: милостыню не подаю.

— А я и не прошу, — бодро проронил Деннисон.

— Почему бы тебе не убраться с Сент-Томаса?

— Скажи, как.

— Я кое-что нашел, — ответил Хейккла. — На один небольшой сухогруз нужен помощник, чтоб разбирался в навигации. Помощник капитана, заметь, Деннисон! Они везут в Ливардс цемент и какие-то железки.

— И что, я, наверное, буду единственным белым на борту? — бросил Деннисон.

Хейккла передернул плечами.

— Ну и что? Я думал, тебе главное — выбраться с Сент-Томаса?

— Так-то оно так. Но не затем, чтобы застрять на Санта-Крусе или Антигуа. Как называется это корыто?

— «Люси Белл». Стоит сейчас у городской пристани.

— Это вариант, — сказал Деннисон, который теперь нисколько не сомневался, что фортуна повернулась к нему лицом. — Я подумаю. Но мне подвернулось кое-что получше.

— И что же?

— Рейс в Нью-Йорк. Там я смогу разжиться деньжатами. У меня в Нью-Йорке друзья. С кем ты будешь играть в шахматы, когда я уеду, старый ворчун?

— Да, тут, на острове, мало кто умеет играть в шахматы, — согласился Хейккла. — Но Нью-Йорк… Уже октябрь, Деннисон. Ты попадешь туда к зиме. Я слышал, там чертовски холодно.

— И что с того?

— Может, лучше наймешься помощником капитана на «Люси Белл»? Ты ведь долго жил в тропиках. Зачем тебе торчать зимой в Нью-Йорке?

— Да мне и самому не очень-то хочется. Но там я смогу занять денег.

— Ну-у, — с сомнением в голосе протянул Хейккла, — если ты точно уверен, что сможешь разжиться деньгами…

— Конечно, смогу! Только потому я туда и собираюсь.

— Значит, ты точно уезжаешь?

— Точнее некуда.

Хейккла помолчал, оглядывая свою сумрачную лавку.

— Ты опять на мели?

— Аг-ха, — ответил Деннисон с легким финским акцентом.

— Вот, возьми. — Хейккла протянул ему замусоленный доллар. — Мне будет не хватать шахмат.

— Мне тоже, — сказал Деннисон. — Спасибо. Если я передумаю насчет «Люси Белл», я дам тебе знать. Когда они отплывают?

— Через пару дней, а то и через неделю.

— Я заскочу к тебе. Спасибочки!

Выйдя на улицу, Деннисон сделал вывод, что он прекрасно умеет вымогать деньги. Но, с другой стороны, эти финны такие сентиментальные!

Теперь перед ним открылись целых две возможности удрать с Сент-Томаса. Кто скажет, что ему не везет? Помощник капитана на «Люси Белл»! Два, целых два способа. Может, появится и третий? И у него есть доллар — хватит на обед с мясом. А вечером его ждет попойка! Насколько он знает австралийцев, вечеринка должна быть буйной и веселой.

Жизнь определенно становилась светлее.

3

Подойдя к яхт-клубу, Деннисон увидел яхты из разных уголков земного шара — одни были пришвартованы у пристани, другие стояли в заливе на якоре. Сезон штормов закончился, и корабли теперь заходили в гавань каждую неделю. Сент-Томас пользовался большой популярностью у путешественников.

Они приплывали со всех концов земли — из Бостона и Нью-Йорка, огибая с юга течение Гольфстрим или лавируя меж Багамскими островами, через Кубу, Гаити и Пуэрто-Рико. Идя из Европы, многие капитаны предпочитали надежный и выверенный путь через Канары и Карибское море. Некоторые суда устремлялись дальше на юг на крыльях пассатов, к Тринидаду или Барбадосу, а затем поворачивали на север, держа курс на цепочку Малых Антильских островов. Другие шли прямиком через Северную Атлантику, как сделали Гербольт или Бартон. И немногие смельчаки отваживались выбрать более короткий и опасный путь через Гренландию и Ньюфаундленд.

И, откуда и куда бы ни направлялись все эти суда, они находили пристанище в гостеприимном порту острова Сент-Томас.

Хотя Деннисон знал технические характеристики и внешний вид каждого судна в порту, ему не довелось побывать на борту ни одного из них. Самое главное различие между богатыми и бедными заключалось в том, есть ли у тебя яхта. Если нет — тут ничего не попишешь, и только случай может привести тебя на борт чьего-то предела мечтаний. Но если у тебя есть яхта — пусть хоть дырявая маленькая двадцатифутовая посудина — тогда ты становишься в один ряд с любым киноактером на стофутовой шхуне или с удалившимся отдел промышленным магнатом на прогулочной парусной громадине с мотором. А на самом деле даже круче.

Деннисон знал толк в яхтах и любил их. Он вырос в Амитивилле, на южном берегу Лонг-Айленда, и его первым кораблем был маленький ялик с парусом. Потом он пересел в одномачтовый шлюп. Когда он учился в университете и еще были живы его родители, у Деннисона появился небольшой прогулочный парусник. Дважды он участвовал в Бермудской регате; а один раз, как раз перед призывом в армию, его наняли перегнать вдоль побережья небольшую яхту — от Тандерболта, штат Джорджия, до Форт-Лаудердейла во Флориде.

Вот это было путешествие! Как если бы у него завелась своя яхта. Честно говоря, он представлял, что это и есть его собственная яхта. Как самый настоящий владелец судна, он встречался с другими владельцами в портах по пути следования. Он перебрасывался с ними шуточками на причалах, а однажды его даже пригласили пропустить рюмочку на борт шикарного парусника.

Это путешествие стало для Деннисона настоящим открытием. Когда у тебя есть яхта — это значит, что у тебя есть и дом, и определенное положение в обществе, и профессия. Ты сразу же начинаешь чувствовать себя настоящим мужчиной, одним из элитного братства яхтсменов. А без яхты ты — никто.

После Кореи Деннисон не раз пытался приобрести яхту, но время было упущено, и ему все никак не везло.

Он знал все о каждом судне в порту, потому что в таком маленьком городишке, как Сент-Томас, только и разговоров было, что о яхтах да о морских бродягах. Стоя на пирсе, Деннисон смотрел на новенькую шведскую тридцатифутовую яхту, на которой пришли двое парней из Гетеборга. Один сейчас валялся в местной больничке с пищевым отравлением, а второй, оказавшись без гроша в кармане, из кожи вон лез, чтобы повыгоднее загнать кому-нибудь их посудину. Рядом со шведской яхтой стояла на якоре увеличенная копия знаменитой «Капли» Джошуа Слокума. Эта красавица принадлежала отошедшему от дел владельцу заводов по производству электроприборов, который путешествовал с супругой и каким-то другом семьи. Неподалеку, почти у самого главного причала, болтался старенький шлюп. Парень по имени Тони Эндрюс вместе с двумя приятелями пригнал этот шлюп из Нью-Бедфорда. В Сент-Томасе его приятели решили, что по горло сыты морскими приключениями, которых им хватит теперь до конца жизни, и сошли на берег. Тони собирался идти дальше один, хотя с огромным парусом управиться в одиночку будет, наверно, трудновато. Дальше виднелся маленький двадцатишестифутовый шлюп из Англии, на котором прибыл невозмутимый бородач с симпатичной молодой женой. У самого конца причала болтался заброшенный одномачтовый тендер. Его владелец собирался когда-то на Таити, но вот уже три года торчит в Сент-Томасе, без конца копаясь в своем моторе и починяя генератор. Видно, не очень-то он и торопится на свой Таити. На ялике испанской постройки, пришвартованном у северного дока, жил американский писатель — тощий, самоуверенный и вечно чем-то недовольный. Он писал рассказы, настрочил их уже целую кучу, и каждый день ездил на велосипеде на почту в Сент-Томас, проверяя, не прислали ли ему гонорар. Когда же вместо гонораров издатели присылали обратно его творения — а так оно обычно и бывало — этот зануда, и в хорошие дни угрюмый и мрачный, становился чернее тучи. У него не было никаких явных источников дохода — но, как ни странно, особых денежных затруднений тоже.

Накануне из Аргентины прибыла большая гоночная яхта. Бригантина, зафрахтованная в Антигуа, заканчивала погрузку баков с водой, готовясь отплыть на рассвете. Рядом виднелся старый сухогруз капитана Финнерти из Сен-Мартена.

Судя по небольшой толпе на борту австралийского кеча, вечеринка уже началась. Писатель-американец перевез Деннисона туда в надувной резиновой лодке.

Пирушка началась довольно прилично. Двое здоровяков-австралийцев вежливо развлекали гостей разговорами. Подавали ром местного разлива, который прикупили более денежные моряки. Короткие тропические сумерки быстро сменились ночным мраком.

— А где капитан Джеймс? — спросил Алекс. — Что-то не видно его кеча.

— Он стоит у городской пристани, по ту сторону острова, — пояснил Финнерти. — Грузит снарягу. Сказал, что может не успеть на вечеринку.

— Я так надеялся, что он придет, — сказал Алекс. — Тут один парень хочет идти с ним в Нью-Йорк.

Старый Финнерти поскреб седую бороду и повернул кирпично-красное от загара лицо к Деннисону.

— Вообще-то, — сказал он, — ходить с кэпом Джеймсом тяжело, но здорово. Он настоящий рабовладелец, спустит три шкуры с любого, но и себя тоже не жалеет. Зато ты будешь плавать с настоящим моряком и отличным человеком.

— Да, я слышал, — сказал Деннисон, хотя как раз о Джеймсе он ничего не слыхал. — Вы его давно знаете?

— Давно, — кивнул Финнерти. — Мы с Джеймсом ходили вместе на трехмачтовой «Звезде Океана», которая в конце концов пошла ко дну неподалеку от мыса Горн. Наверное, вы много слышали о Джеймсе?

Финнерти окинул взглядом каюту.

— Нет? Ну, он мало ходил по Карибскому морю. Зато собаку съел на морских путях возле берегов Африки, Индонезии и Китая. Ах да, еще Южной Америки и туземных островов Тихого океана. Наш капитан настоящий джентльмен удачи. Из старого поколения, последний флибустьер божьей милостью!

— Не уверен, что морские разбойники уходят в прошлое, — заметил, ухмыльнувшись, писатель. — Я думаю, что определение «джентльмены удачи» можно применить ко многим, собравшимся здесь.

— Я имел в виду нечто другое, — откликнулся Финнерти. — Действительно, мы водим наши яхты по морю, и иногда это — опасное занятие. Некоторые из нас покоряли горные вершины, или охотились на тигров, или дрались на войне. Все это чертовски опасно, я не спорю. Но нам далеко до настоящих джентльменов удачи, так же, как до капитана Джеймса.

— Отчего же? — поинтересовался писатель.

— Потому что он слеплен из другого теста.

— Боюсь, что не понимаю вас.

Финнерти тряхнул головой.

— Не знаю, как вам и объяснить. Джеймс всегда ходил по лезвию ножа, если вы улавливаете суть этого выражения… Понимаете, Джеймс сражался почти во всех войнах, которые прогремели за последние тридцать лет. Он мыл золото в Новой Гвинее, водил торговую шхуну на Гебридских островах, пахал с рабами в Сенегале…

— Да таких любителей приключений полным-полно, — прервал его писатель. — Не волнуйтесь, старое поколение и не думает отмирать. Более того, к ним присоединяется все больше молодежи. Все они неизменно притаскивают домой кипу снимков с голыми дикарями и горными склонами, а потом строчат статьи в «Тру» и «Нэшинел джеографик». Их квартиры забиты вонючими шкурами разных зверюг, высушенными человеческими головами, дротиками, ножами, тыквенными бутылями…

— Джеймс не из их числа, — возразил Финнерти. — Те парни, о которых вы толкуете, не имеют ничего общего с джентльменами удачи. Они — простые собиратели сувениров. И никогда не забудут подстраховаться, на всякий случай, для пущей безопасности.

— А Джеймс?

— Он никогда не думал о своей шкуре. Такие, как он, себя не берегут. И обычно умирают молодыми.

— Тогда почему Джеймс до сих пор жив? — съязвил писатель.

— А вы не торопите, — отрезал Финнерти. — Он слишком крепкий, чтобы смерть могла ухватить его голыми руками.

— Искатели славы все крепкие, — заметил писатель.

— Вы ни черта не понимаете! — проронил Финнерти с отвращением. — Джеймс в гробу видел вашу славу. Он идет на риск потому, что так устроен. И только. Он не считает себя ни искателем приключений, ни исследователем, ни джентльменом удачи. Ничего подобного. Он вообще не думает о себе! Он делает свое дело, потому что такой уж он есть. Улавливаете?

Писатель пожал плечами.

— Каждый представляет себя в этаком идеализированном виде. Это вполне по-человечески. И Джеймс не избежал общей участи. Наверняка он много о себе воображает.

— Сразу видно, что вы ничего не смыслите в людях, — пробурчал Финнерти. — Не удивительно, что ваши рассказы никто не покупает!

Собеседники сверлили друг друга взглядами. Тони Эндрюс поспешно вмешался в разговор.

— Джеймс кажется отличным парнем. Эй, — обратился он к Деннисону, — если ты хочешь выйти в море, почему бы тебе не пойти со мной? Мои приятели откололись, и я не откажусь от помощи. У тебя как с финансами?

— Никак, — ответил Деннисон.

— У меня так же, — беспечно сообщил Тони. — Но на шлюпе есть запас консервов на пару недель и целая груда разных причиндалов для рыбной ловли. Слушай, я собираюсь идти до Никарагуа. Они там строят большую дамбу. Мы можем подработать на строительстве, запастись продуктами и двинуть дальше.

Финнерти покачал головой, глядя на Деннисона.

— Нельзя упускать шанс поплавать с кэпом Джеймсом. Конечно, если он тебя возьмет. Черт побери, это так же здорово, как плавать вместе со Слокумом. За три недели ты узнаешь о жизни и смерти больше, чем за три года поисков приключений на свою задницу.

Писатель ухмыльнулся, но воздержался от комментариев.

— Спасибо за предложение, — поблагодарил Деннисон, обращаясь к Тони. — Ценю твое доверие. Я подумаю. Но, видишь ли, кэп Джеймс идет в Нью-Йорк, а у меня там есть одна заначка. Правда, если ты собираешься идти на север…

— Не дальше Майами, — сказал Тони. — Дружище, в Нью-Йорке скоро зима! Там же холодина зверская!

— Знаю, — ответил Деннисон. — Я постараюсь убраться оттуда сразу же, как только получу деньги.

— Ну, ты еще подумай, — попросил Тони. — Мое предложение остается в силе.

Деннисон кивнул. Три! Три шанса, три пути — выбирай любой! Фортуна распахнула перед ним двери в будущее так широко, что они едва не слетали с петель. Он волен плыть на юг с «Люси Белл», на запад вместе с Тони или на север на пару со знаменитым капитаном Джеймсом. Удача надежно пришвартовалась к нему, он свободен как птица, вся жизнь впереди!

Бутылки с ромом продолжали обходить каюту по кругу, и вечеринка превращалась в шумную попойку. Мнения начали провозглашаться более категорично, неубедительные аргументы отметались с ходу. Жена англичанина принялась откровенно строить глазки Алексу, прямо под носом своего бородатого муженька. Алекс откликнулся с грубоватой и неуклюжей галантностью, но было заметно, что он сбит с толку таким поворотом событий и не знает, что предпринять. Рыдал аккордеон, под потолком раскачивалась керосиновая лампа, бросая желтый отсвет и черные тени на лица присутствовавших.

Основательно поднабравшийся Деннисон обнаглел. Он шумно рассказывал англичанину с замороженной физиономией, что такое архипелаг Туамото.

— Дыра страшная! Атоллы, подводные рифы, все острова похожи друг на друга, как две капли воды. Течений на карте и в помине нет. Какое там плаванье, о чем вы говорите! Эти проклятые течения угробят тебя, и глазом моргнуть не успеешь. Там чуть не остался «Чарльз Морган»!

— Осмелюсь заметить, там нужно быть осторожным, — сказал англичанин.

Друзья-австралийцы задумали бороться. Они кружили и топтались на скользкой крыше каюты, стараясь обхватить друг друга. Наконец Том сгреб Алекса и швырнул его через мостик прямо в каюту. Казалось, тот должен был переломать себе все кости, но он тут же вскочил, засмеялся и, схватив Тома за шею и ногу, бросил его чуть ли не на середину судна. Том угодил на ванты, которые провисли под его тяжестью. Кеч закачался. Гости столпились за спасательными тросами, чтобы австралийцам было где разгуляться. Том вскочил на ноги, похожий на огромного ухмыляющегося кота, и двинулся к Алексу.

Деннисон повидал много драк, но подобного видеть еще не приходилось. Эти молодые великаны швыряли друг друга с такой силой, что неизбежно должны были посворачивать себе шеи. Но их спасало то ли опьянение, то ли здоровые могучие тела, то ли долгие тренировки на этом поприще. Австралийцы падали на палубу, перепрыгивали через канаты, швыряли друг друга на ванты и мачты и неизменно поднимались на ноги, снова бросаясь в атаку.

«С ума сойти, — подумал Деннисон. — А ведь они даже не разозлились! Дерутся себе, как два ленивых тигра, без капли злости. Подобные приемчики запросто могут угробить обычного человека, а они даже не разошлись как следует!»

Это кровожадное сражение, с шутками и прибаутками, с безумными захватами, без видимого вреда для драчунов и без малейшей примеси гнева, сбило Деннисона с толку. Ничего подобного в своей жизни он еще не видел.

Наконец Том ухватил Алекса за бороду, сбил его с ног и перевалил за борт. Гости ринулись посмотреть, что стало с побежденным, от чего яхта сильно раскачалась. Секунды шли одна за другой, а он не показывался.

— Как ты думаешь, с ним все в порядке? — забеспокоился Деннисон.

— Он плавает, как акула, — отмахнулся Том. — Его хоть топором бей, все нипочем!

Но время шло, а Алекса все не было. Французский моряк забормотал что-то насчет барракуды, а швед грустно покачал головой, видимо, припомнив похожий случай, когда кто-то упал за борт и утонул. Алекс не появлялся.

Том перегнулся через борт, готовясь нырнуть. Неожиданно в фонтане брызг из-под воды вырвался Алекс, схватил Тома за шею и увлек за собой. Все гости пришли в восторг.

Так закончилась битва гигантов. Австралийцы вскарабкались на палубу, протрезвевшие и освеженные. Старый Финнерти, совсем уже прикорнувший в каюте, приподнял голову и спросил, что там стряслось.

Деннисон все никак не мог осмыслить увиденное. Эти двое великолепных полуголых героев, кровь с молоком, бросали друг друга по всей палубе, не боясь причинить вред, совсем как дети…

Точно, как дети! Но как веселились эти дети с телами взрослых мужчин и собственной яхтой в качестве игрушки! Они в шутку воспринимали игры, в которые взрослые играли всерьез. Как, должно быть, здорово быть таким ребенком!

Вечеринка подходила к концу. Писатель уже смылся, потому Деннисон вернулся на берег вместе с четой англичан. Когда угар пирушки развеялся, они тут же вспомнили, кто они и кто такой Деннисон. Он почти кожей ощущал их неодобрение.

— Да, хороший вечер, — сказал Деннисон, когда они пристали у пирса.

— Гм-м, — отозвался англичанин. Его жена вообще не удостоила его ответа.

— Ну, пока! — добавил Деннисон и быстро зашагал по причалу. Его разбирала злость. Они презирают его? Ха, да этот долбаный англичанишка едва ли когда-нибудь держал в руках больше, чем сто долларов! Все, что у него есть — эта посудина. А его жена спит с каждым, кто состроит ей глазки!

Денннсон шагал по дороге, ведущей к Бич-Ков, расшвыривая ногами прибрежную гальку. «Нет, в самом деле, — думал он, — пора что-то предпринять. Я тут всем до того намозолил глаза, что со мной никто и разговаривать не желает. Разве что такая пацанва, как эти австралийцы. Теперь удача улыбнулась мне, и я своего не упущу. Владеть собственностью — вот что ценится в этом поганом, богом забытом мире!»

Он сбился с быстрого шага, и слезы навернулись ему на глаза. Пришла пора честной самооценки.

«Боже мой, я ведь не хуже всех остальных! У меня даже образование лучше, чем у многих из них. Загвоздка в том, что у меня шило в заднице. Я никогда не гнался за вещами и деньгами. У меня бы все это было, если бы я поставил себе целью нагрести побольше и удрать подальше! Вот как тогда, в Шанхае… Конечно! Или в тот раз, в Малакке? Черт возьми!

За то, что ты — просто хороший парень, никто тебе денег не отвалит. Люди привыкли судить ближних по размеру бумажника и шмоткам, им глубоко плевать, что там у тебя внутри.

Я слишком долго был хорошим парнем. Двенадцать лет я строил из себя славного и доброго бродягу. Но я заставлю их считаться с собой, черт возьми!

Я многое видел в жизни, если не вообще все.

Помотался по всему миру. Многие ли могут этим похвастаться?

Три года в универе. Диплом бакалавра.

Прошел войну. Немногие видели то, что видел я.

Я прочел много книг, чертову прорву разных книг — трудных и полегче. И, между прочим, не только по программе. Я вам не какой-нибудь необразованный ублюдок.

Я был капитаном сухогруза и рабочим на лесопилке. Я пережил любовные и военные баталии. Я плаваю как рыба. Я запросто могу превратить человека в отбивную и хорошо управляюсь с ножом».

Деннисон достал свой складной нож с костяной рукоятью, внимательно оглядел его и спрятал обратно. Снова побрел вперед по темной дороге.

«Я бродил по миру, как восточный дервиш, потому что мне всегда претила мысль о тихой жизни в маленьком домике, вместе с милой женушкой, о тихой и незаметной работе. Я всегда стремился познать мир и себя, я сделал все, что мог.

Но теперь мне все это смертельно надоело. Да, я помню, что уже не раз это говорил. Но сейчас я действительно так думаю. Теперь я хочу что-нибудь сделать, кем-нибудь стать, обзавестись чем-нибудь. Мне это необходимо, и я добьюсь всего! И не такое приходилось совершать.

Я доберусь до Нью-Йорка и займу денег. Открою там свой бизнес. В бизнесе я соображаю, у меня получится».

«Главное — не забыть об этом, — твердил себе Деннисон. — Главное — не забыть! Как на меня смотрят все эти пижоны! Я это запомню!»

Впереди он увидел смутный контур приближающегося человека. Когда он подошел поближе, Деннисон разглядел его. Здоровенный негр в лохмотьях, абсолютно пьяный. Его шатало туда-сюда по дороге.

С такими нужен глаз да глаз…

Негр подрулил кДеннисону и загородил путь.

— Эй! — начал он.

— С дороги, приятель, — очень спокойно произнес Деннисон, достав нож и раскрыв его за спиной.

— Пжалста, дайте мне… — Негр протянул обе руки, сложив ладони горсточкой. Взгляд не фокусируется. Пьян в дымину. — Мистр… пжалста, дайте мне… мне…

«Обнаглел, блин! Черт возьми, я сейчас покажу ему, на кого он нарвался!»

Деннисон выставил перед собой открытый нож, ладонь охватывает рукоятку, указательный палец — на безопасной стороне клинка. Он принял боевую стойку, с ножом наперевес, готовый полоснуть или пырнуть. Он слегка повернул нож так, чтобы негр увидел блеснувшее в лунном свете изогнутое лезвие.

— Нет, мистр…

Совсем как в ту ночь, с Эррерой. Но про Эрреру лучше забыть. Про Джейни и про все остальное тоже. Настал час доказать свою способность на решительный поступок, отплатить за все былые обиды и заглушить сомнения, раз и навсегда.

— Мистер!

Негр попятился. Деннисон двинулся на него мягким кошачьим шагом, поводя ножом вправо-влево, словно змея, готовящаяся ужалить.

«Потому что меня ничто не может остановить! Я — человек действия, и плевать я хотел на все на свете. Какого черта?! Полоснуть по этой черной жирной шее, выпустить ему кровь, пнуть эту тушу в дорожную пыль…

Человек, способный на убийство, — способен на все!»

Негр споткнулся, едва не упав, затем замер. Его вытаращенные глаза поблескивали в лунном свете, голова запрокинулась, открывая доступ к беззащитному горлу.

Пальцы Деннисона побелели на рукоятке ножа. «Давай, — подзуживал он себя, — врежь ему, покажи, чего ты стоишь, докажи, что ты способен на все!»

Но время было упущено. Всего мгновение назад запах крови буквально носился в воздухе, он даже чувствовал его. Но время было упущено, минута — пока его нож бездействовал, и что-то изменилось. Что-то произошло, втиснулось между двумя мгновениями и двумя напряженно застывшими фигурами на дороге, и запах крови улетучился.

Ничего себе приключеньице! Деннисон внезапно ощутил, насколько он пьян и как нелепо выглядит с ножом в руках перед человеком, который уже начал приходить в себя.

— Иди-ка ты отсюда подальше, — буркнул Деннисон и быстро прошагал мимо негра. Тот какую-то минуту пялился ему вслед, потом пожал плечами, хихикнул и, шатаясь, побрел своим путем.

«Каким идиотом я был бы, — убеждал себя Деннисон. — Ну, сделал бы я его, и что? Это ничего бы не доказало».

Он взобрался на небольшой холм посреди сада, где утром завтракал вместе с австралийцами. Прилег под деревом и принялся размышлять о прошедшем дне, о вечере, о пьянке, хихикающем негре и об открывшихся перед ним перспективах.

«Мой бог, ну и нажрался же я! Остается надеяться, что к завтрашнему утру я просплюсь. Главное не забыть, что завтра мне нужно поговорить с Джеймсом. От его решения зависит все.

Если бы я захотел, я бы спокойно пришиб этого черномазого. Раз плюнуть! Меня голыми руками не возьмешь! Посмотрите мое личное дело и убедитесь. Вот, например, в Корее, когда…»

4

Я смотрел, как ко мне подходит этот здоровяк Эррера, с ухмылкой на пьяной толстой роже, и знал, что ничего хорошего это не сулит, а может, что и похуже. Правую руку он не вынимал из кармана. В этом кармане он обычно держал нож. Ему хотелось подраться, и на этот раз козлом отпущения он выбрал меня.

Стычка между мной и сержантом Эррерой назревала давно. Этот головорез и забияка был поваром и любимцем команды. С тех самых пор, как меня перевели из Северной роты в Сеул, в роту «Лисы», он все присматривался ко мне, сбитый с толку, принюхивался, пытаясь решить, кто я такой — рыба, птица или отборное жаркое?

Проблема заключалась в том, что я закончил колледж. Остальные солдаты, кому повезло, едва-едва дотянули до конца школы. Надо мной витала аура высшего образования, накладывая свой неизгладимый отпечаток на мою речь и образ мысли, возводя неодолимую преграду между мной и всеми остальными.

Ребята из роты «Л» недолюбливают тех, кто выделяется из толпы. Быть таким, как все — это не цель, а закон выживания, введенный в действие с подачи громил-садистов вроде Эрреры. Они сметают с пути всех, кто хоть чуть-чуть отличается от шаблона. Таких, как Элгин, который всегда носил с собой Библию, или Моран, этот несчастный придурок в военной форме, совсем еще мальчишка, или Томкинс, который тосковал по дому и влюбился в одну корейскую проститутку…

Боже, спаси и сохрани, я ведь тоже не такой, как все!

Я же по натуре не борец! Я старался, как мог. Я говорил, как говорят они, делал все, как делают они, разговаривал их дурацким языком и смеялся вместе с ними над похабными шуточками. Но моя солидарность с ними не стоила и выеденного яйца, и сквозь нее наверняка проступала презрительная отрешенность. Наконец Эррера сделал вывод: я не такой, как все. А следовательно, настала пора со мною разобраться.

Я провел рукой по поясу, чтобы удостовериться, что мой тесак при мне. Так и есть, на месте. Эррера не спеша двигался ко мне, ухмылка на его роже расплылась еще шире.

— Встать! — приказал он.

Я не двинулся с места.

Вы не представляете, каково было в Корее зимой 1946-го года. Холод был нешуточный, почти все время температура не подымалась выше нуля, а форма нам полагалась чисто символическая. В Вашингтоне какой-то идиот, должно быть, решил, что, раз Корея находится в тропиках, куртки, зимняя выкладка, теплые носки и перчатки будут совершенно лишними. Думаю, что все это отослали в Бирму.

В наших сборных домиках было не теплее, чем снаружи. Все, на что они годились, это защищать от ветра, который, бывало, достигал такой силы, что сметал человека с холма, где был разбит наш лагерь. От ветра они, конечно, защищали, зато внутри всегда было сыро и промозгло. Ты запросто мог отморозить себе конечность, если приложишь голую руку или ногу к обледенелому металлическому каркасу раскладушки. Потому мы спали полностью одетыми, запихнув свои бутсы под одеяло, чтобы они не промерзли насквозь к утру. И умывались мы нечасто.

Мы постоянно рыскали в поисках горючего. Разобрали на дрова наши рундуки, пустили в ход всю древесину, которую могли отыскать на ближайших склонах, и все щепочки, которые умудрились стянуть из столовой. Единственное горючее, до которого мы могли дотянуться, было предназначено для нашего транспорта. Потому мы воровали бензин.

Мы разводили небольшой огонь в самодельной печурке. Потом плескали туда кружку бензина и захлопывали заслонку. Бензин взрывался в печке, и минут на пять-десять нам становилось теплее. Затем процедура повторялась.

Иногда кто-то не успевал закрыть заслонку, и язык пламени в восемь-десять футов вырывался из нутра печки, поджигая одеяла, тумбочки и всех, кто стоял рядом. Так сгорели радиобудка и два домика, номер три и номер семь. Шестеро ребят получили довольно серьезные ожоги, так что пришлось отправить их в Сеул, в главный госпиталь. Конечно, жечь бензин в буржуйках строго воспрещалось. Но нас это не останавливало, мы мерзли как цуцики, а другого топлива под рукой не было.

Кормили тоже не ахти как. Мы стояли в самом конце списка по снабжению из Сан-Франциско. Продовольствие шло к нам через Йокагаму, Инчхон, Йонгдонпо, Сеул и Мунсан. Толкачи налево и просто воры регулярно паслись по всему курсу следования, а потому к нам, в Кейсонг, доходило немного.

Был бы у нас приличный старший офицер, он бы, возможно, сумел изменить бедственную ситуацию к лучшему. Но наш командир спился на корню, он втихую заливал глаза в своей теплушке и мечтал о славных боевых временах, когда он носил звание полковника. Война окончилась, и его понизили до обычного капитана. Поэтому он пил, оставив нас на произвол судьбы и сержантов, которые обучали нас кулаками и сапогами.

Короче, в ту зиму мы больше походили на стаю полуголодных, замерзших волчар. Красные не рыпались со своей стороны, они еще не подготовились к атаке. Так что нам ничего не оставалось, как сидеть сложа руки на нашем маленьком заснеженном холме. Сражаться было не с кем, кроме своих. И драки были единственным развлечением, они заменяли кино, книги, девчонок и танцы.

Если ты не умел хорошо драться — пиши пропало, поскольку рота «Лисы» предоставляла отличный курс выживания, где побеждал сильнейший, тот, кто не был отягощен современными предрассудками и руководствовался незамысловатыми принципами неандертальцев. Мозги могли пригодиться тебе где-нибудь в другом месте, так же как личностные качества или способности. Только не здесь. В роте «Лисы» все, что тебе было нужно — это сила, мышцы, умение драться и хладнокровие. Все остальное — лишний груз.

Система работала, как гигантский шлифовальный станок, только в роли деталей выступали люди. Вверху крутились такие жернова, как Эррера, Смит и Рэмслер. Если они сумеют размазать тебя по стенке, то за тебя принимаются садюги из второго эшелона, такие как Лаферти или Блейс. Если и у них это получится, тебя берут в оборот тихенькие, осторожные и жестокие «шестерки» вроде Томпсона, Хаздейла и Нея. И так далее, до самых мелких шестеренок этой махины.

На самом дне находились перемолотые жерновами, а оттого самые ничтожные — отбросы. Об них каждый мог вытирать ноги, они служили на побегушках, к ним цеплялись по пустякам, у них забирали одеяла и одежду, их гоняли на мороз по любому капризу, затюкивали и не давали жить. Фуфло.

Когда ты достигал дна, из тебя уже выбивали все остатки самоуважения, ты был раздавлен. Можно, конечно, продолжать строить из себя нечто, забыв о человеческом достоинстве. Например, отключиться от всего, как сделал Элгин, который зарылся в свою Библию, или двинуться мозгами, как малыш Моран. Один черт.

Скрыться от этой машины было невозможно. Все зависело от твоего характера и мужества. Либо ты один из винтиков, либо — фуфло.

Теперь настало время испытать на прочность меня.

— Встать! — повторил Эррера.

Я усмехнулся и разлегся на раскладушке.

— Быстро встал, щенок! — взревел он.

Я продолжал улыбаться, хотя челюсти у меня свело. Я не хотел свары. Я не желал приобщаться ни к машине, ни к отребью. Мне претило иметь что-то общее с системой, которая перемалывала людей в покорную и мягкую труху. Но шансов у меня не было никаких. Это видели все, даже я сам. Эррера был побольше меня, выше ростом и наверняка мог спокойно разделать меня под орех. Но если даже я как-то вывернусь сейчас, эта чертова машина все равно, рано или поздно, меня расплющит.

Тем не менее я обдумывал свой план спокойно и отстраненно, словно безумец. А план был нехитрым: не подавать виду, как мне страшно и держаться до конца, чего бы это ни стоило.

— Трахни себя с разбега, — ответил я.

У повара отвалилась челюсть. Никто еще не говорил ему ничего подобного. Он ведь такой большой, такой ловкий, так здорово работает кулаками и своим расчудесным ножом!

— Хор-рошо, Деннисон, — процедил он. — Прекрасно. Вот что я тебе скажу, мальчик мой. Ты ведешь себя как сопливый засранец. И я скажу, щенок, что пришла пора выбить из тебя всю дурь, всю эту всепрощающую любовь Христа-Спасителя. Как тебе удобней — сидя или стоя?

Я встал, не сводя с него глаз. Сердце стучало, как барабан, но внешне я оставался спокойным. И внезапно я осознал истинную весомость этой минуты, этой самой минуты: в промерзшем сером домике, когда передо мной стоял здоровый и красномордый Эррера и с десяток парней сидели на своих раскладушках, наблюдая за нами. С неожиданной и пронзительной ясностью я понял, что в действительности формирует человека.

Младенчество и детство почти не оставили своих следов в моей душе. Сейчас, именно сейчас я подошел к последнему и окончательному этапу. Я знал, что мое поведение в последующие несколько минут — каждое слово, жест, мысль и движение — впечатаются в душу навечно, что спустя годы эти минуты станут еще отчетливей, весомей и важнее, чем в настоящий момент, когда я поднялся в полный рост против страшных челюстей этой шлифовальной машины. Настал момент истины, и то, как я поведу себя сейчас, станет краеугольным камнем всей моей жизни, моей библией, философией, моим личным доказательством — тварь ли я дрожащая или право имею? В эти несколько мгновений я обрету душу или покажу полное ее отсутствие.

И когда я понял это, когда осознал всю опасность, которая нависла над моим внутренним миром, я уже больше не колебался. Эррера и его нож не могли меня испугать. Меня сильнее беспокоил я сам, то новое, что я могу открыть в себе и для себя.

— Я готов, Эррера, — сказал я твердо, как и требовал данный момент. И вынул из-за пояса свой тесак.

— Даже так? — удивился он, достал свой нож и раскрыл его.

— Да, — подтвердил я.

Мужики приподнялись на своих раскладушках, словно стервятники, учуявшие падаль. Этим сволочам нравилось глядеть на драки. По лагерю молниеносно разнеслось: «Деннисон и Эррера выходят на круг! С ножами!» В дом начали набиваться зрители, не желающие пропустить редкую развлекуху.

— Я только хочу предупредить тебя, — обратился я к сержанту.

— О чем же, сучонок?

— Всего один момент. Я, видишь ли, чокнутый.

— И что?

— А то, — сказал я. — Ты сам заварил эту кашу, ну что ж. Но только хлебать будем до конца. Уловил? До донышка. Тебе, Эррера, лучше убить меня, потому что я размениваться не буду и сам постараюсь тебя кокнуть.

Он, похоже, опешил. Обычно подобные стычки заканчивались, когда кто-то слегка полоснет соперника. Но до смертоубийства дело никогда не доходило.

— Чего это с тобой? — спросил Эррера.

— Я уже сказал. Я чокнутый. Я не люблю драться, детка, но уж если начинаю, то дерусь до конца. Либо ты меня убьешь, либо я прикончу тебя. Вот так. Уловил мою мысль?

Эррера уловил, и моя мысль ему не понравилась. Он уставился на меня, пытаясь сообразить, не блефую ли я. Мне было плевать, о чем он там думает. Меня раздирали холод и голод, и мне не улыбалось оказаться среди отбросов команды. Может, в тот момент я действительно был немного чокнутым.

— Давай врукопашную, на кулаках, — наконец предложил Эррера.

— Не пойдет, — ответил я. — Рукопашкой пусть детки балуются. На ножах. Или, если хочешь, возьмем М-один?

— Винтовки? Ты что, и правда сдурел?

— А ты что думал? Я ведь сказал, что чокнутый. И давай закончим это поскорее. Ножи, винтовки, штык-ножи? Выбор за тобой, щенок.

Он молча пялился на меня. Дело стало приобретать нехороший оборот. Он ведь не собирался биться до смерти. Но и не хотел жертвовать своей репутацией. К тому же Эррера никогда не был трусом. Тот, кто сказал, что все задиры — заведомые трусы, плохо в них разбирался. Однажды на станции в Кейсонге Эррера напоролся на группу красных корейцев. И сделал из них винегрет. Я видел Эрреру во многих схватках с ребятами нашей команды, и не изо всех он выходил победителем; но спуску он никому не давал и сам пощады не просил. И самое смешное, что он, в целом, был неплохим парнем, вполне симпатичным, когда бывал трезвым. Но если он надирался так, как сейчас, то превращался в дикого зверя.

И все же хладнокровное смертоубийство ему претило. Не каждый человек способен на такое. Это у кого какой характер.

Следующие несколько мгновений атмосфера была напряженней некуда. Он стоял совсем рядом со мной, готовый полоснуть меня ножом по животу. Я держал свой тесак перед собой, лезвием вниз и положив указательный палец вдоль незаостренной части клинка. Если бы он сделал одно движение, я бы всадил ему нож в брюхо, снизу вверх, прямо под ребро.

Мы застыли, не шевелясь. В комнате отчетливо завоняло смертью. Все вокруг затаили дыхание, ожидая, что будет дальше. «Вот это приключеньице!» — подумал я тогда. Замереть в боевой стойке, на волосок от смерти, секунды стучат в висках, отсчитывая, может быть, последние мгновения твоей жизни!

Неожиданно я понял, что Эррера готов отступить. И, что важнее всего, я понял…

5

Утром Деннисона разбудило солнце. Он обнаружил, что голова слегка побаливает, но если учесть количество спиртного, принятого накануне вечером, то самочувствие было еще сносным.

Он направился к яхт-клубу и увидел, что «Канопус», кеч капитана Джеймса, успел обогнуть остров и встать на якорь неподалеку от Главной пристани. Деннисон еще тешил себя надеждой, что тот не успеет прийти так скоро. Теперь от разговора не отвертеться.

Писатель сидел на своей посудине, потягивая «Севен-Ап», чтобы заглушить утреннее похмелье. Он одолжил Деннисону бритву и мыло и позволил подняться на борт, чтобы привести себя в порядок.

Деннисон осторожно поскреб бритвой свою длинную, щетинистую физиономию, вымыл руки и пригладил волосы. Его одежда порядком истрепалась — штопаные-перештопаные штаны и сияющая прорехами рубаха. С этим уж ничего поделать нельзя. Он принялся внимательно изучать свое лицо, которое в писательском стальном волнистом зеркале предстало по-дурацки вытянутым — исковерканный и нечеткий овал, заостренный сверху и снизу. Единственной примечательной чертой, судя по отражению, были глаза. Ясный и прямой взгляд, вобравший синеву и блеск озаренного солнцем моря. Хотя это поганое зеркало испохабило и их, заставив растекаться, становясь то шире, то уже, по всей волнистой поверхности.

— Какого черта ты не заведешь себе приличное зеркало?! — крикнул Деннисон.

— А мне нравится это! — проорал в ответ писатель с палубы.

Деннисон завершил утренний туалет, оглядел себя и решил, что все равно в данных условиях лучше подготовиться он не может. Если Джеймс его не примет, то пошел он к черту, старый козел! Есть и другие варианты.

Он позаимствовал у писателя шлюпку и погреб к «Канопусу». У его кормы были пришвартованы еще несколько шлюпок, а на кокпите, под тентом, сидела группа людей.

— Тоже претендент?

— Да, сэр.

— Я — Джеймс. Швартуйся и залезай на палубу.

Итак, перед Деннисоном стоял знаменитый Джеймс, который обогнул мыс Горн на трехмачтовике «Звезда Океана», которого знали в Африке, Индонезии и Южно-Китайском море, а также в Южной Африке и на островах Тихого океана. Тот самый Джеймс, джентльмен удачи, сражавшийся почти во всех войнах, которые прогремели за последние тридцать лет, мывший золото в Новой Гвинее, водивший торговую шхуну на Гебридских островах и пахавший вместе с рабами в Сенегале. Джеймс, который идет на риск, потому что так устроен, никогда не подстраховывается, делает свое дело и вообще не думает о себе. Путешественник до мозга костей — камень всегда остается камнем, картофель картофелем, а Джеймс вечным скитальцем. Поэтому неудивительно, что на Деннисона он произвел впечатление.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Деннисон.

Капитан Джеймс кивнул. Ему было слегка за пятьдесят, рост — повыше шести футов, крепко сбитый и массивный человечище. Одет в футболку и штаны цвета хаки, на ногах туфли на резиновой подошве. Старая капитанская фуражка сдвинута на затылок. На талии — полотняный пояс. Широкое загорелое лицо, толстые губы, крупный нос и массивный низкий лоб. Череп, где его не прикрывала фуражка, был совершенно лысый, нежно-розового цвета. Он напомнил Деннисону Эрреру и некоторых других армейских сержантов, которых он знал.

Двое других мужчин, устроившихся на кокпите, были претендентами на место. Первый — светлокожий негр, неплохо одетый, весь в белом. Второй — Билли Биддлер, один из местных пропойц.

— Так вот, капитан, — продолжил свою речь негр, — я учусь в Нью-Йорке, в Колумбийском университете. Я буду очень признателен, если смогу отработать стоимость проезда туда, поскольку у меня нет денег на покупку билета. Я буду стараться.

— Вы когда-нибудь работали на судне?

— Я регулярно выходил в море на рыбачьей шхуне моего отца.

— Ага.

Капитан Джеймс повернулся к Деннисону.

— Как вас зовут?

Деннисон назвался.

— Что, парень, сидишь на мели? — спросил Джеймс.

— Немного есть, — усмехнулся Деннисон.

— Выпиваешь?

— Нет. Но время от времени не откажусь пропустить стаканчик.

— Я сам такой, — рассудительно промолвил Джеймс. — Но сдается мне, что наш дружок не отказывается от стаканчика каждый вечер.

Билли Биддлер поднял голову и моргнул, когда сообразил, что речь идет именно о нем. Он был небрит, грязен, а белки глаз испещрены красными прожилками. Хотя руки он сжал на коленях, было видно, что они трясутся.

— Да, я пьяница, — признал Биддлер. — Ну так что? Я могу работать на судне, как любой другой. Я буду хорошим помощником, кэп. Возьмите меня, и увидите.

— На судне нет ни капли спиртного, — сказал Джеймс.

— Нет так нет, я могу обойтись без выпивки.

— У тебя может случиться белая горячка, — задумчиво проговорил Джеймс.

— Нет! Что вы! Здоровье просто железное. Парочка недель в море, и я избавлюсь от зависимости. Точно вам говорю.

Потом с надеждой добавил:

— Из этого плаванья я вернусь новым человеком.

— Не сомневаюсь, — сказал Джеймс медленно и с ленцой. — Только я не собираюсь открывать филиал общества «Анонимных алкоголиков».

Негр подал голос:

— Капитан, я также работал на судне моего дяди, и еще…

— Минуточку, — остановил его Джеймс. — Я не люблю, когда меня перебивают. — Он повернулся к Деннисону. — Когда-нибудь ходил на паруснике?

— Случалось, — ответил тот. — Багамы, Флорида, Карибское море, южная часть Тихого океана.

Капитан Джеймс долго и пристально всматривался в лицо Деннисона. Он выглядел заинтересованным. Потом обернулся к остальным претендентам и сказал:

— Ладно, парни, спасибо, что пришли.

Минуту до претендентов доходило, что их бортанули. Затем они оба заговорили наперебой. Джеймс поднял руку, приказывая замолчать.

— Я сказал мягко, — промолвил он. — Сейчас я скажу без стеснения. Прежде всего, я предпочел бы идти до Нью-Йорка в одиночку, чем взять на борт любителя выпить. — Он усмехнулся, глядя на Биддлера. — Может, ты еще спокойно протянешь пару лет на суше, но до Нью-Йорка доплывет твой труп. Поэтому я тебе отказал. Что касается тебя… — он посмотрел на негра. — Ты хорошо разговариваешь, сынок, и идешь правильной дорогой. Все прекрасно, я таких люблю. Многие черные парни — хорошие моряки, и обычно я рад ходить с ними на одной яхте. Но не в качестве помощника, и не две недели один на один. Я ничего не имею против черных ребят, но я всегда не мог найти темы для разговора с ними. Все вы думаете только об одном — о цвете своей кожи. И подобные разговоры наводят скуку на всякого, если только он сам не чернокожий. То же самое относится и к тебе, сынок. Ты, похоже, славный парень, но я не могу тебя взять. Спасибо, что потрудился догрести сюда.

Билли Биддлер и негр полезли в свои шлюпки. Капитан Джеймс повернулся к Деннисону. На его лице отразилась легкая заинтересованность, словно у человека, засевшего рассматривать юмористический журнал.

— Итак, — начал Джеймс. — Ты сказал, что ходил по южным широтам Тихого?

Деннисон кивнул.

— Пробовал подработать на Туамото.

— Ловля жемчуга?

— Была попытка. Без аквалангов — гнилая затея.

— Это да, — подтвердил Джеймс. — Это точно.

Он дружелюбно улыбнулся. Деннисону он начинал нравиться.

— Так вот, я могу взять с собой одного человека, — сказал капитан. — Особенно человека, пошатавшегося по свету. Мне кажется, ты кое-чего повидал?

— Кое-чего, — уклончиво ответил Деннисон. — Но куда мне до вас!

— О, черт! Ни от кого не скроешься. Но сам-то ты, похоже, пережил за свою жизнь немало приключений.

— Да уж, пришлось.

— Наверно, побывал в горячих уголках?

— По крайней мере, мне так казалось, пока я там был, — ответил Деннисон, смущенно рассмеявшись.

— Мне нравятся люди, которые сталкивались с опасностью, — добавил Джеймс. — Это формирует характер. Полагаю, что ловля жемчуга на Туамото не слишком сильно повлияла на твой характер?

— Я задержался там ненадолго, — признался Деннисон. — Вы же знаете, как там…

— Да уж, знаю, — кивнул Джеймс. — Такие занятия не окупаются. Вот и один мой приятель пролетел, Форестер Джонс. Он накропал пару книжек, может, ты и слыхал о нем.

— Имя мне знакомо, — сказал Деннисон. — Если именно он написал… э-э…

— У этого Форестера Джонса неплохой нюх на приключения. Сам он парень здоровый, глаза, как голубой лед. Может, тебе попадалась его фотография в какой-нибудь из его книг? Однажды он сорвался с места, и как ты думаешь, куда рванул? В Аравию, к побережью Хадрамаута. Дохлый номер, по-моему. Хорошо, что он вообще оттуда ноги унес. Но такой уж он парень, этот старый пройдоха Форестер. Только расскажи ему о какой-нибудь дыре, куда трудно добраться, и этот паразит уже вострит лыжи. Он не смог раздобыть визу в Саудовскую Аравию, потому и пошел в Аден. Собирался проскочить на север через Йемен. Замаскировавшись под араба, или верблюда, или еще какую тварь…

— Я вспомнил его книгу! — воскликнул Деннисон. — «Роковые пески», вот как она называется!

— Точно, — согласился Джеймс. — Чертовски занимательная книжка. Я пять раз ее прочел. Самая смешная вещь из всех, что я читал.

— Смешная? Вы хотите сказать, что он неверно отразил факты?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Джеймс. — Сам-то я никогда не был в Аравии. Все, что мне известно, так это то, что старина Форестер просидел шесть недель в Адене, шатаясь по всем кабакам, какие только мог найти. И, должно быть, насобирал целую кучу интересных историй. Потом он вернулся домой и написал книгу. Что ты на это скажешь?

— Гм… Я могу понять человека, который…

— Слушай, пива хочешь?

— Капитан, я…

— Я собираюсь пропустить порцию, — перебил его Джеймс. — Присоединишься? Вот и славно!

Капитан Джеймс спустился по сходням и вернулся с двумя баночками пива. Открыл и передал одну Деннисону.

— Начинай, — сказал Джеймс. — А эту историю я рассказал тебе, поскольку подумал, что парню, который ловил жемчуг на Туамото, должна понравиться история про то, как мой старый дружок Форестер навешал всем лапшу на уши. Забавная ведь история, разве нет?

— Да, забавно, — согласился Деннисон. — А вы когда-нибудь рассказывали ее самому Форестеру?

— Ясное дело, нет, — сказал Джеймс. — Ему сразу же захотелось бы подробно объяснить мне, что я не прав. Кроме того, книги он пишет хорошие. Ты читал о том, как он прожил полгода с данакилами в южной Эфиопии?

— Кажется, нет. А что, он и вправду там жил?

— Понятия не имею, — ответил Джеймс. — Что я, черт возьми, знаю об Эфиопии? Но Форестер клянется, что он там был. И все, о чем написал, он сам видел в Эфиопии.

— Вы тоже так считаете?

— Я же уже сказал, не знаю. Да меня это и не волнует. Никому это не важно, кроме старины Форестера Джонса. Наверное, он придает этому большое значение.

— Думаю, да, — сказал Деннисон.

— Наверняка. — Джеймс допил пиво и швырнул пустую баночку в воду. — А может, и нет. Может, он и сам уже не помнит, где он действительно побывал, а где и приврал. Ты уже допил?

Деннисон медленно дотянул пиво. Он был сбит с толку и обескуражен. На что Джеймс намекал? Ишь умник выискался! Черт побери, этот Форестер Джонс наверняка хотел рассказать правду, так же, как любой другой на его месте. Но даже у самых лучших и самоотверженных возникают затруднения в этом вопросе. Даже самые правдоподобные истории вызывают подозрения. Само приключение налетает на тебя и уходит, и частенько ты даже не понимаешь, что с тобой что-то случилось, пока все не заканчивается. Тогда ты пытаешься припомнить свои истинные чувства и действия, тебе предстоит вспомнить свои решения, которые ты тогда принимал, и их результат для себя самого. Ты ищешь ответы в кривом зеркале памяти и вынужден довольствоваться отголоском ответов, жалким подобием настоящих слов и действий. Безнадежное занятие! Память постоянно подсовывает что-то другое, подшучивает над тобой, и слова, которыми ты пересказываешь случившееся, не отражают и десятой части того, что происходило в действительности.

Но лучше это, чем ничего. Все, что человек сохраняет через многие годы, прошедшие со времени настоящего приключения — это память. Человеческая память разворачивает картину происшествия, яркую и подробную, придавая ценность долгой и, в общем-то, бесполезной жизни.

Если даже Форестер Джонс немного и приврал? Что с того? Ведь самые правдоподобные истории вызывают сомнения, а уж выдумок тем более нечего стыдиться: они отражают человеческие надежды, страхи и желания, показывают путь, каким формировался характер автора.

Чего Деннисон боялся, так это грани между сомнительной правдой и благой ложью, грани, на которой человек может сломаться, потерять все критерии истины. Он страшился минуты, когда правда и ложь сольются в одно, и человек уже не сможет определить, что он только рассказывал о себе, а что было на самом деле. Он уже видел такое. Этому может способствовать алкоголь или наркотики или однообразное, скучное существование. Когда выдумки и реальность станут для тебя неразделимы, можешь спокойно перерезать себе глотку, пока какой-нибудь ублюдок не сделал это за тебя.

Здесь таилась главная опасность для всех путешественников, более смертельная, чем любой шторм, кораблекрушение или подводные рифы. Но Деннисон гордился своим умением держаться по ветру при любом курсе.

— Ладно, чего уж там, — сказал Джеймс после продолжительного раздумья. — Если уж начать развозить кашу по чистому блюдцу, то какая, в принципе, разница? Человек поступает так или иначе, потому что это в его характере. Вот и все. Если ты разбираешься в судах и подводном плавании, я мог бы предложить тебе потом работу. Собираюсь заняться поиском затонувших кораблей.

— Я не против, капитан, — ответил Деннисон.

— Отлично, — закончил Джеймс. — Пока нам надо дойти хотя бы до Нью-Йорка. Отплываем послезавтра, а до этого у нас будет куча работки. Приходи вечером, часов в девять, в яхт-клуб. Я выставлю тебе выпивку.

В яхт-клубе была просторная, обшитая деревом комната с современной пластиковой стойкой. Деннисон пришел около девяти. Капитан уже сидел за одним из больших столов. Рядом расположились двое австралийцев, англичанин с женой, швед, писатель и капитан Финнерти.

— Присаживайся, Деннисон, — позвал его Джеймс. — Ты со всеми знаком?

Деннисон кивнул, отыскал свободный стул и заказал себе то же, что пили все — «Том Коллинз».

Говорил Финнерти:

— Значит, ты собираешься обосноваться в этом полушарии, а, Джимми?

— Ага, — ответил Джеймс. — Через какое-то время Восток становится у тебя поперек глотки.

Англичанин и его жена страстно закивали, соглашаясь, а Финнерти рассмеялся. Он повернулся к австралийцам.

— Вы, ребята, должно быть, считаете, что пережили кучу приключений? Вот этот старый капитан — один из самых знаменитых путешественников нашего времени! Кэп, почему бы тебе не написать книгу о своих приключениях? Да не одну, а по меньшей мере дюжину?

Джеймс усмехнулся и покачал головой.

— Расскажи им, как было дело с теми кули, — настаивал Финнерти. — Тогда, в Ост-Индии.

— Этим ребятам будет скучно выслушивать бред старых дураков, — ответил Джеймс. Но он был явно польщен, и австралийцы без труда его уговорили. Джеймс откинулся на спинку стула, раскурил сигару и заказал по новой для всей честной компании. Он подождал, пока установится полная тишина.

— Я считаю, что ничего особенного в этой истории с кули нет. Подобные случаи в те времена не были редкостью. Давно, двадцать пять лет назад. Я тогда был совсем мальчишкой. Это случилось в Куала-Риба.

6

В тех краях, которые назывались Голландской Индией, а сейчас стали Индонезийской республикой. С голландцами было приятно работать. Я сам наполовину голландец. Я управлял каучуковой плантацией в диких джунглях, на берегу грязной речушки, которая текла в море Флорес. Я был единственным белым на сотни миль окрест. У меня имелся помощник — наполовину голландец, наполовину яванец. Пока дела шли хорошо, он вел себя спокойно. Еще там жили четверо полицейских-яванцев — они следили за порядком, и несколько сотен китайских кули, работавших на плантации.

В то время каучук приносил солидный доход. Я был молод и полон энергии, и я действительно поклялся кули, что хорошо им заплачу. Хотел произвести впечатление. Молодым соплякам это свойственно.

Да, лучше бы я вообще никогда не связывался с этими кули. Это были ребята из Кантона, и они черт знает сколько лет в глаза не видели женщин. Яванцы были, впрочем, довольно спокойные парни, с ними вполне можно было ладить. Но китайцы, особенно те кули, что происходили из окрестностей Кантона, были помешаны на общественной и политической сознательности. Собственно, по-моему, все эти китайцы были отъявленными коммунистами. И они у меня вкалывали на совесть, не разгибаясь — уборка каучука, сами понимаете.

Они знали, конечно, что я здесь новенький — последний белый, который был управляющим до меня, недавно загнулся от лихорадки. И эти парни решили, что со мной можно шутить шутки. Они заикнулись было о повышении платы — я послал их ко всем чертям. Я и так платил им ровно столько же, сколько получали все остальные кули на архипелаге. Парни пошумели малость, но в конце концов им пришлось заткнуться.

И все бы шло как по маслу, если бы баркас из Батавии, на котором привозили их зарплату, пришел вовремя. Но баркас не пришел. Я потом узнал, что его перехватили пираты-даяки и, соответственно, грабанули и пустили на дно. Эти даяки промышляли по Сулу и морю Флорес. От них просто житья не было — пока, пару лет спустя после того случая, Друикшир со своими ребятами не прошелся рейдом вдоль всего побережья Борнео и не перевернул вверх дном все их поганые деревушки. Я тоже приложил к этому руку, и, должен вам сказать, ребята, эта операция прошла как по нотам. Славное было дельце!

Но тогда даяки были еще в силе и, как назло, перехватили мой баркас с серебришком кули.

И, когда подошел срок, я не смог с ними расплатиться, как обещал. Я предложил им расписки, но чертовы кули не соглашались брать никакие бумажки. Эти узкоглазые тупицы верили только в полновесное серебро, они считали деньгами только то, что можно попробовать на зуб. Я говорил, что деньги обязательно прибудут, но мне не верили. Поползли слушки, что, дескать, я вообще не собираюсь им платить. И мерзавцы стали просто невыносимыми.

Я считал себя человеком спокойным и рассудительным и думал, что всегда сумею договориться с людьми. Но эти негодяи меня вконец достали, и я озверел. Когда кули в сотый раз приперлись капать мне на мозги, я заорал, чтобы они заткнулись или я в самом деле не заплачу им ни цента. А баркас с серебром все не приходил.

Смешно сказать, но в чертовых джунглях эти деньги и потратить-то было не на что! Все, что кули могли с ними делать — так это складывать в кубышки или, того лучше — продувать друг другу в трик-трак. Но мерзавцы желали получить свое серебро на руки точно в день зарплаты, словно какие-нибудь заводские рабочие.

Мне, конечно, пришлось туго. Эти гады избили до полусмерти одного из полицейских. Я в наказание на три дня вполовину урезал им пайку риса и добавил лишний час рабочего времени. Стоит только раз позволить кули сесть тебе на голову — и все, ты пропал. Даже я, сопляк, успел это понять.

Мой бедный помощник, на которого и раньше-то не особенно можно было положиться, чуть не наложил в штаны от страха. Парень умолял меня выступить перед работягами, толкануть речугу или что-то вроде этого, предлагал снарядить специальную лодку и послать в Батавию. Как я мог на такое согласиться? Пришлось и ему втолковывать, что баркас прибудет со дня на день. «Там и моя зарплата, и твоя, — говорил я ему. — Эти чертовы кули прекрасно знают, что в конце концов получат свои вонючие монеты. Им бы только найти повод, чтобы поскандалить».

Но тут кули начали отлынивать от работы. Я вызвал их десятников и сообщил, что дневная норма должна выполняться в любом случае. Мерзавцы-десятники только разводили руками. Дескать, что они могут поделать? Я сказал, что каждый из них мне лично за это ответит.

На следующий день они не собрали и половины нормы. Желтомордые ублюдки собрались вокруг конторы и скалились, ожидая, что я на это скажу. Ну, я им и показал. Велел помощнику прикрывать меня с револьвером наготове, а сам кинулся на десятников с кулаками. Я расквасил до черта желтых рож и сказал, что назавтра они получат то же самое, если не выполнят норму. Эти вонючие китаезы такие тощие — одна кожа да кости, поэтому то, что я устроил, даже и дракой не назовешь.

Вечером они прислали ко мне парламентера. Представьте, они требовали увеличить дневную пайку риса! Я ответил, что пусть они сперва ее заработают. А когда этот ублюдок вздумал со мной препираться, я врезал ему как следует и заставил заткнуться.

Теперь у моего помощника действительно появился повод трястись. Он лепетал, что, дескать, нам опасно ходить поблизости от бараков кули, как стемнеет. Я сказал, что мы не должны показывать слабину, если хотим удержать положение под контролем. Но откуда было взяться храбрости у этой бесхребетной мокрицы?

Мы теперь ни на минуту не расставались с револьверами и постоянно держали наготове винтовки. Что-то такое носилось в воздухе, знаете ли. Я обычно не очень доверяю таким предчувствиям. Но в этих диких джунглях, когда под боком пара сотен озверевших кули, которые бредят убийством, ошибиться трудно. Я прижал их еще крепче прежнего, заставлял вкалывать с утра до ночи. По моему разумению, если этих людишек как следует заморить работой, у них просто не останется сил, чтобы затевать бунты. Кроме того, я по-прежнему рассчитывал на этот чертов баркас.

И тут вмешалась глупая случайность. Я как раз убирал в сейф какие-то бумаги, когда в контору забрел один из этих кули. Он увидал открытый сейф, а в нем — кучу мешочков. У этой желтой образины глаза враз стали круглыми, чуть на лоб не вылезли. Ясное дело, он решил, что в мешочках — их денежки.

Естественно, никаких денег там не было и в помине. В этих мешках я держал образцы минералов и горных пород, которые, согласно инструкциям, должен был отослать в Батавию. Но попробуйте втолковать тупому кули, что в бугристых холщовых мешочках можно держать что-нибудь другое, кроме талеров Марии-Терезии.

— Наши деньги? — спросил он.

— Деньги еще не прибыли, — ответил я.

— А мешочки…

— Послушай, ты, идиот? — разозлился я. — Ты видел, как приходил баркас? Сверху по реке? Или снизу?

— Нет. Но…

— Так откуда, черт возьми, тут взяться деньгам? Когда придет баркас — прибудут и ваши деньги! А теперь убирайся отсюда ко всем чертям!

— Что в мешочках?! — заверещала эта желтая обезьяна.

Я едва удержался, чтобы не развязать один из мешков и не ткнуть его туда мордой. Пусть бы понюхал свое серебришко! Но я решил этого не делать. Нужно было держать себя в руках. В конце концов, порядок — прежде всего. Если я покажу ему, что в мешках, то каждый из этих двух сотен кули тоже захочет посмотреть. И, если бы я так сделал, я полностью утратил бы контроль над ситуацией.

— Пшел вон! — заорал я и пинками выкинул наглеца из конторы.

А надо вам сказать, что как раз тогда меня прихватила лихорадка. Любой белый, который попадает в джунгли, рано или поздно ее подхватывает. Поэтому я, должно быть, вел себя несколько несдержанно — хотя, надо признаться, характер у меня и в лучшие времена не ангельский.

А баркас с деньгами все не приходил. И через трое суток, ночью, начались настоящие неприятности. Толпа кули окружила контору и начала ломиться внутрь. Меня тогда в конторе не было. Только помощник, у которого поджилки тряслись от страха, да пара полицейских-яванцев. Эти идиоты запросто могли спокойно отсидеться в конторе — у каждого было по винтовке, а контора была построена весьма основательно и вполне могла сойти за маленькую крепость. Так нет, они совсем потеряли голову и решили удрать через заднюю дверь.

Кули искрошили их в капусту своими мачете. Потом попробовали было взломать сейф, но не тут-то было. Желтомордые сволочи вконец озверели. Они поняли, что терять больше нечего, и решили закончить начатое, а потом свалить все на даяков. И рванули искать меня.

А я со своими двумя полицейскими торчал тогда ниже по реке — мы спустились на каноэ посмотреть, нет ли каких следов этого чертова баркаса. И тут на пригорок вывалилась толпа кули и хлынула вниз, прямо на нас. У каждого был при себе мачете, а пара-тройка разжилась теперь еще и винтовками и револьверами. Смотрелись они внушительно, скажу я вам!

Мои полицейские хотели свалить вниз по реке — мы же были на каноэ. Но я не разрешил. Будь я проклят, если позволю узкоглазым ублюдкам разнести весь лагерь вдребезги! У нас были винтовки и пара ящиков с патронами. Кроме того, я заранее тихонько припрятал в джунглях еще кучу патронов. Совсем близко, всего в полумиле отсюда. Быстрым шагом мы добрались бы туда в считанные минуты. Место надежное, хорошо укрытое. Я сказал полицейским, что, если мы сами сумеем утихомирить мятежников, нам выдадут в Батавии особое вознаграждение. Парням это не очень-то понравилось, но спорить они не стали и пошли со мной.

Мы рванули прочь от реки, напролом через джунгли. А сзади за нами неслись две сотни кули, вереща и улюлюкая. Они палили нам вслед из винтовок — к счастью, совершенно без толку.

Так они за нами и гнались, пока мы не добежали до моего тайничка с боеприпасами. Я оставил копов в засаде, а сам бросился через заросли обратно, в обход. Решил напасть с фланга. Колы должны были ждать, пока я не начну стрелять, а потом поддержать меня огнем.

Три человека против пары сотен кули! Что ж, моя уловка сработала. Во-первых, чертовы кули никак не могли сообразить, откуда я стреляю. А у меня был прекрасный выбор мишеней, и я не тратил патронов попусту. Когда эти одуревшие желтые дьяволы меня наконец заметили, они ринулись ко мне. Никогда не думал, что узкоглазые негодяи имеют понятие о мужестве, но тут волей-неволей задумаешься — я стрелял, а они перли на меня, как сумасшедшие. Я еле успевал менять рожки, мой автомат раскалился так, что держать было больно. Не знаю, как бы я выбрался из этой переделки, если бы не гранаты.

Понимаете, у меня была с собой пара-другая гранат. Я приберегал их на самый крайний случай. И когда патронов почти не осталось, а автомат так нагрелся, что выгорела вся смазка, я перестал стрелять. Китаезы снова сгрудились в кучу и полезли на меня. И тогда я кинул гранаты в самую гущу желтожопых обезьян. Пару старых добрых гранат, оставшихся с Первой мировой войны, таких, знаете, с длинными деревянными ручками. Они сработали что надо!

Короче, остались одни лохмотья — и от кули, и от доброго куска джунглей. В лунном свете это смотрелось потрясающе! Я для верности кинул еще одну гранатку. На том все и закончилось.

Когда я вернулся к своим копам, оказалось, что китаезы успели их обойти, и теперь в живых оставался только один, да и тому изрядно досталось. Но парень все же выжил.

Я послал запрос на новых работников. На этот раз брал только яванцев. Эти китайцы такие неуживчивые, все им не так!

7

Под конец рассказа все путешественники сидели, откинувшись поудобнее в своих креслах, и в восхищении качали головами. Капитан Джеймс закурил еще одну сигару.

— Для такого нужна немалая храбрость, — подал голос Алекс.

— Храбрость? — беззаботно откликнулся Джеймс. — Никогда не думал об этом. Я, наверное, глуповат для таких рассуждений.

— А о чем же вы, в таком случае, думаете? — спросил швед. — Как вы обосновываете свои действия?

Капитан Джеймс поскреб свою лысину. Этот вопрос, похоже, сбил его с толку.

— Черт… Да никак не обосновываю!

— Но как же вы тогда приняли решение сражаться с теми китайцами?

— Да у меня просто не было выбора, — объяснил Джеймс. — Так всегда бывает, когда дело пахнет жареным. Мужчина должен встречать лицом к лицу все, что бы с ним ни стряслось, и победить — или проиграть. А когда ты лицом к лицу с опасностью — остается только делать лучшее, на что способен, чтобы поскорее с ней разделаться.

— Или погибнуть, — добавил Финнерти.

— И то правда, — согласился Джеймс. — Но если тебя в самом деле пришкопят — так что? Может, мир без тебя будет только лучше? Но пока ты жив, ты продолжаешь встречать лицом к лицу все неприятности, какие сваливаются на твою голову, и делать то, что считаешь правильным.

Швед спросил:

— Но как быть, если не уверен, прав ли ты на самом деле?

— Я всегда уверен, — усмехнувшись, ответил Джеймс.

— Да ну? Тогда вы оч-чень необыкновенный человек. В большинстве из нас гнездится червь сомнения…

— Вы говорите прям как тот пастор, — сказал Джеймс.

— Я не пастор, — отрезал швед. Его тяжеловесное лицо закаменело. — Просто я иногда задумываюсь о морали, этике, о правах человека…

— Понятия не имею, о чем это вы таком толкуете, — перебил его Джеймс. — Вся эта дребедень — для священников и университетских профессоров. А я — человек простой, может, малость недалекий, и мне вполне хватает собственного мнения.

— Да любому хватает! — вмешался Деннисон.

Финнерти и австралийцы дружно кивнули. Швед, казалось, смутился. Деннисон подумал, что, может, он вспоминает сейчас о том парне, который выпал из его яхты в Скагерраке? Может, швед в миллионный раз прокручивает в уме все, что сделал, чтобы спасти бедолагу, вспоминает каждую минуту промедления? Вправду ли он сделал все, что было можно? И — хватило ли этого?

— Но откуда вы знаете, что вы в самом деле правы? — снова спросил швед.

Капитан Джеймс пожал плечами.

— А черт его знает! Мои мозги включаются в работу, и я просто делаю то, что должен, вот и все. Если ты в себе уверен, как же ты можешь быть не прав? И если даже ты умрешь, в этом нет ничего позорного. Конечно, если ты умер правильно — выпрямившись во весь рост и не отступив ни на шаг перед опасностью.

Путешественники кивнули, все, как один, будто присяжные, услышавшие справедливый приговор судьи. Швед тоже кивнул, правда, не сразу. Похоже, он не нашел того ответа, который искал в уверенности капитана Джеймса.

Джеймс снова заговорил, чуточку растерянно:

— А собственно?.. К чему все эти разговоры — кто прав, кто не прав, и как да почему что-то творится у меня в голове… Кто, к чертям собачьим, вообще это знает? И кому это нужно? Знаете, парни, если хотите — сами тут поболтайте про это. А мне пора.

Он повернулся к Деннисону.

— Ты глянь на якорь, когда придешь на яхту, ладно? Ну, все, всем спокойной ночи.

Капитан Джеймс встал и вышел из бара.

Какое-то время все молчали, заново наполняя стаканы. Потом Финнерти сказал:

— Я же говорил вам — он стоящий парень! И это еще не самая крутая его история. Причем все — чистая правда!

— В самом деле? — поинтересовался швед.

— Чтоб я сдох! Вот вы бы послушали Джеймса, когда у него случается подходящее настроение. Спросите его как-нибудь про золотую шахту, которую он разрабатывал где-то в Дживаро. Или про то, как он вывозил слоновую кость из Конго и Танганьики, или про ту историю с сапфирами на Цейлоне. Уж вы мне поверьте, немного на свете найдется таких парней, как капитан Джеймс. Не знаю, есть ли на земле уголок, куда он не успел сунуть свой нос! И везде, куда он попадал, что-нибудь случалось. Но, как только начинались неприятности, старина Джеймс встревал в них и разбирался по-своему. Между прочим, всякий раз успешно.

— Храбрый парень! — сказал Том.

Швед нахмурился.

— Все это, конечно, так… Но… Капитан Финнерти, я знаю, что этот Джеймс — ваш друг. И все же, позвольте мне высказать начистоту, что я о нем думаю?

— Давайте, — сказал Финнерти.

— Спасибо, — швед тяжело вздохнул и продолжил: — Нельзя не признать, конечно, что капитан Джеймс — человек отважный, решительный и уверенный в себе. Прекрасные качества! Даже завидные. Но мне кажется, что вместе с этими достоинствами капитану Джеймсу присущи и некоторая черствость, бессердечие, полное безразличие к мнению и чувствам других.

— Согласен, — кивнул Финнерти.

— Вы на самом деле согласны? — швед заметно приободрился. И произнес решительно: — Тогда я должен вам сказать, что мне очень не нравятся такие приключения, которые постоянно случаются с Джеймсом.

— То есть как это?

— Да, не нравятся, — настойчиво повторил швед. — Таких людей, как Джеймс, нужно остерегаться. Ему ведь нет дела до чувств окружающих. Да что там — он даже не задумывается, что у других тоже могут быть какие-то чувства! Мне знаком такой тип любителей приключений. Они специально выбирают самые гнусные, мерзкие, беззаконные уголки мира, чтобы оправдать собственное беззаконие и жестокость.

— Вы, собственно, понимаете, о чем говорите? — поинтересовался Финнерти.

— Вполне. Мне довелось повидать немало таких людей. Я побывал во многих краях и везде встречал таких вот бравых авантюристов, как этот ваш капитан Джеймс. Белых господ в высоких шнурованных ботинках, боссов, которые принуждают туземцев кланяться им в ноги. Они живут, как султаны, и искренне убеждены в неравенстве людей. Колониальные фашисты, вот кто они такие!

— Ну вот, приехали, — пробормотал Алекс.

— К чему из-за этого так волноваться? — спросил Том.

— Но это правда! — швед обернулся к Деннисону и писателю, ища поддержки. — Они специально выбирают такие места, эти храбрые искатели приключений! Им просто необходимо, чтобы вокруг было море подобострастных желтых лиц — или черных, или коричневых — чтобы почувствовать собственную силу и исключительность, чтобы можно было наглядно доказать свое превосходство — превосходство хорошо вооруженного белого над «дикарями». Ну, подумайте, кем мог бы стать головорез с такими замашками, например, в Лондоне или в Нью-Йорке?

— Банкиром, — предложил Финнерти.

— Очень смешно, — мрачно проронил швед после того, как затихли последние смешки. — И ничуть не похоже на правду. Ничуть не похоже!

Он пригладил ладонью свои редкие блеклые волосы, стараясь не потерять нить рассуждений. Потом заговорил снова:

— Понимаете, дело в том, что в наш век, в наши дни никого нельзя считать людьми второго сорта. Ни-ко-го! И эти китайцы, которых перебил своими гранатами капитан Джеймс, имели полное право узнать, что находилось в тех мешках.

— Конечно, — сказал Финнерти. — А капитан имел полное право ничего им не показывать. Права разных людей всегда в чем-то противоречат друг другу. И единственный способ получить то, что причитается тебе по праву — бороться за свои права, что и сделал капитан Джеймс. Просто так уж получилось, что капитан Джеймс победил — и то только потому, что он таков, каков есть.

Швед грустно возразил:

— Немного предосторожности, предусмотрительности — и можно было бы избежать этого кровопролития.

— Кули тоже могли бы проявить предусмотрительность, — возразил Финнерти. — Это должно заботить того, кто слабее. Прежде чем затевать что-нибудь, эти китайцы должны были вспомнить, с каким человеком собираются связаться. А капитан Джеймс просто делал то, что считал нужным.

— Это несправедливо, — упорствовал швед.

— А хотя бы и так, — отозвался Финнерти. — Так уж повелось на этом свете. В мире нет справедливости. И никогда не было. Приходится шагать по чужим головам, чтобы забраться на верхушку пирамиды, иначе непременно окажешься за бортом. А когда ты наверху — все, что ты сделаешь, будет правильным. Кэп Джеймс оказался на верхушке собственной пирамиды, и в этом его личная заслуга, черт возьми! Тот, кому удастся его спихнуть, должен быть чертовски крепким парнем!

— При том, что у него такие же права, как у Джеймса? — спросил швед.

— Ясное дело! Хоть сейчас и много болтают обо всяких там правах человека и прочей такой белиберде, но вы-то понимаете, как все обстоит на самом деле?! Сила! Хитрость! Мощь! Ловкость! Разве не так?

Швед с сожалением кивнул.

— Может, сейчас это и так, но времена меняются, и это правило тоже может измениться. Возможно, такое положение только кажется нам правильным, а на самом деле все обстоит по-другому?

— Ну не будьте вы таким идиотом! — воскликнул Финнерти. — Черт возьми, вы же прекрасно понимаете: что действует — то и правильно, а ваши чувства по этому поводу тут совершенно ни при чем!

— Вот это и есть самый настоящий фашизм, — сказал швед. — Правда, я никак не пойму, почему вы его так страстно проповедуете, капитан Финнерти. Вы ведь сами вроде бы никого еще не убили. Вы торгуете на этих островах, и любой, черный ли, белый — все для вас одинаковы. Вы человек честный, вашему слову можно верить, со всеми вы обходитесь по справедливости, не оглядываясь на цвет кожи и прочие подобные предрассудки, вы никого не обидели… Не понимаю, почему вы так защищаете этот культ силы?

— Потому, что это соответствует истине, — просто ответил Финнерти. — Просто лично я — не борец по натуре. Я давным-давно убедился, что мне не взобраться на вершину своей собственной «пирамиды». Более сильные оттерли меня на задний план, и я перестал трепыхаться. Я купил шхуну и пристроился торговать в этом тихом болоте. Я ни с кем не спорю, я в стороне от всего и живу тихонько в этой глухомани, где никогда ничего не случается. Но я не такой идиот, чтобы думать, что эти острова и есть весь мир. Глаза-то у меня открыты, и газеты я читаю все время, так что прекрасно представляю, что творится на свете. Повсюду полным ходом идет грызня. Это — закон жизни. Цепляйся изо всех сил, распихивай других локтями — иначе отпихнут тебя. Всегда выживает сильнейший. А капитан Джеймс, черт возьми, выживает лучше всех, кого я знаю!

— По-моему, нам не имеет смысла продолжать спор, — сказал швед. — Вам не хватает смелости взглянуть со стороны на уроки, которые преподнесла вам жизнь.

— Да вы и сами-то не особенный храбрец, раз не смеете признать правду! — огрызнулся Финнерти.

— Полегче, парни! — веско бросил Алекс. — Не стоит оно того, чтобы рвать друг другу глотки. Все мы согласны в одном — капитан Джеймс настоящий мужчина, а нравится он вам или нет — кому какое дело?

— Точно, точно, — поддакнул писатель, подмигивая Деннисону.

— Да, в этом мы все согласны, — мрачно пробурчал швед.

— Тогда давайте нальем еще по одной, — сказал Том, — и поговорим о чем-нибудь более интересном. К примеру, о ценах на шерсть.

— Господи Иисусе! — простонал Алекс. Все дружно рассмеялись.

8

Рано утром Деннисон и Джеймс принялись за последние приготовления к путешествию. Наполнили баки пресной водой, погрузили и упаковали последние порции свежего мяса и овощей. Шлюпку перевернули вверх дном и принайтовали над каютой вместе с веслами и подвесным мотором. Акулье ружье капитана — почтенного возраста винчестер тридцатого калибра — хорошенько смазали, обернули промасленной тряпкой и прикрутили к специальным крючьям в рундуке. Содержимое корабельного рундука надо уложить так, чтобы, в случае чего, штормовые паруса всегда были под рукой — а над этим пришлось поломать голову.

На «Канопусе» был только один бак с бензином, на тридцать галлонов. Этого спокойно хватало, чтобы пройти четырнадцать-пятнадцать сотен морских миль без дозаправки. Джеймс проверил мотор и сказал, что его надо будет запускать примерно раз в три дня хотя бы на час, чтобы подзаряжать батареи аккумулятора. Бак все равно будет почти полным, когда они доберутся до Санди-Хук, и горючего должно хватить, чтобы подняться до Сити-Айленда по Ист-Ривер.

Они пересмотрели все фалы, один за другим, и заменили старые, перетершиеся, новыми. Проверили, чтобы все концы были закреплены на скобах, заменили, где нужно, клинья. Попробовали, как работает помпа, и поставили новый предохранительный трос на гик. Деннисон в маске нырнул под дно, осмотрел для верности рулевые тяги и тяжелый бронзовый винт и сообщил Джеймсу, что все в полном порядке. Днище кеча малость обросло ракушками, но не настолько, чтобы ощутимо замедлять ход судна.

Утром австралийцы на своей прогулочной яхте вышли в море и взяли курс на Панаму. Деннисон проводил их взглядом, позавидовав беззаботной легкости, с которой эти парни преодолевают любые водные пространства.

— Нельзя так водить яхты, — высказался капитан Джеймс. — Эти мальчишки слишком полагаются на слепую удачу.

Деннисон понимал, что капитан, конечно, прав. Но это, несомненно, был самый простой способ путешествовать по морю — конечно, пока удача от тебя не отвернулась.

К вечеру они закончили все приготовления, и завтра утром кеч мог спокойно пускаться в плавание. Джеймс остался в каюте — разбирал свои карты и прокладывал первый отрезок маршрута. А Деннисон отправился в яхт-клуб, решил в последний раз пропустить стаканчик на острове Сент-Томас.

В баре яхт-клуба почти никого не было. Только писатель одиноко сидел за угловым столиком и потягивал ром с кодой, мрачно уставившись на рукопись, разложенную на столе перед ним.

— Ну, как идет? — спросил Деннисон, присаживаясь рядом.

— Туго, — поднял голову писатель. — Я вообще не знаю, почему до сих пор не бросил это безнадежное дело и не стал, к примеру, фермером или еще кем. Знаете, что издатель сказал об этом рассказе?

— И что он сказал?

— Он сказал, что тут слишком явственно отдает Мальро. Подумать только! В чем только не обвиняли меня эти чертовы ублюдки, которые заправляют издательским делом в Нью-Йорке! Это зависит от того, что они время от времени перечитывают на досуге. Мне сообщали, что в моих рассказах «слишком много» от Конрада, Лондона, Киплинга, и вот теперь — Мальро!

— Да ну? — спросил Деннисон.

— Может, конечно, и так, — проворчал писатель. — Но с этим ничего нельзя поделать. Жизнь, знаете ли, похожа на литературу. И в киплинговских ситуациях люди говорят и действуют, как киплинговские герои.

— Жизнь похожа на литературу?

— Конечно. В литературе показана жизнь, какой она должна быть. И жизнь старается по возможности соответствовать литературе. Помните, как старик Финнерти спорил со шведом вчера вечером? Законы жизни и все такое. Борьба за выживание. Ну, разве не похоже это на что-нибудь из Джека Лондона?

— Наверное, похоже, — согласился Деннисон и тоже заказал себе ром с колой.

— Ну вот, и откуда, вы думаете, наш Финнерти набрался таких умных мыслей? Думаете, его убеждения появились на ровном месте, а? Как бы не так! Он, конечно же, читал когда-то Лондона и теперь бессознательно старается приспособить к собственной жизни то, что вычитал в книгах.

— А вы никогда не писали о таких людях и ситуациях, которых нет у Конрада и Лондона? — спросил Деннисон.

Писатель какое-то время задумчиво разглядывал потолок, потом ответил:

— У меня есть приятель, который пишет о гангстерах, наркоманах, бандитских налетах, изнасилованиях, убийствах и всем таком прочем. Я точно знаю, что он никогда и близко не видел ничего подобного. Да он и не хотел бы, чтобы это его коснулось. Этот человек любит покой и уют и проводит время в основном сидя в удобном кресле у себя дома. Он слушает музыку и читает книги — как, собственно, и большинство других писателей. Так вот, он сидит себе дома, слушает музыку и пишет о насилии и жестокости. Вы думаете, я тоже должен так поступить?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Деннисон.

— Что ж, я не стал сидеть дома, — воинственно продолжил писатель. — Я уехал, чтобы повидать мир, чтобы самому узнать, как все происходит на самом деле. Но беда в том, что люди не хотят читать о том, что и так видят вокруг каждый божий день. Им подавай романтику, приключения — а ты где хочешь, там их и бери, а правду жизни — к черту!

Деннисон хмыкнул, стараясь как-нибудь проявить сочувствие. Он уже понял, что писатель надрался вдрызг, и теперь его потянуло на откровения.

— А я пишу о том, что вижу и слышу вокруг, — гнул свое писатель. — Возьмем, к примеру, этих ребят-австралийцев. Они ведут себя как типичные австралийцы, правда же?

— Точно.

— Вот и я так думаю. Только кто в это поверит? А этот бесстрастный англичанин, он разве не типичная личность? На яхтах выходят в море только люди определенного типа.

— А я, к примеру? — спросил Деннисон.

— А ты — типичный бродяга.

— А по-моему, нет. Начать с того, что я получил в свое время неплохое образование.

— Бродяги и бездельники все с образованием.

Деннисон усмехнулся.

— А вдруг у меня в банке лежит миллион долларов?

— Значит, ты бродяга, который сумел отхватить где-то миллион долларов.

— Как-то вы слишком быстро навешиваете всем ярлыки, — заметил Деннисон. — Неважно, что человек делает, вы враз решите, что ничего необычного в нем нет, если он подходит под какой-нибудь ваш шаблон. И распишете его судьбу шаг за шагом. Ерунда все это! Неудивительно, что ваши рассказы никто не берется печатать. Кто ж их купит?

— Так вы что, не избавились еще от иллюзий насчет свободы выбора?

— Иллюзии? Я свободен и делаю, что хочу.

— Выходит, вам больше всего на свете сейчас хочется плыть вместе с капитаном Джеймсом?

— Конечно. У меня были и другие варианты.

Писатель вздохнул и потер лоб ладонью.

— В самом деле? Мои поздравления!

Он опрокинул в рот остатки рома и заказал еще. Деннисон видел, что писатель сильно пьян.

— А что вы думаете о капитане Джеймсе?

— Вы вправду хотите знать мое мнение? — переспросил писатель.

— Ясное дело. Вы согласны с тем, что говорил швед?

— О колониальных фашистах? Нет, этот швед сам не понимал, о чем толкует. Он немного не в себе из-за того парня, который вывалился с его яхты. К тому же во вторую мировую он воевал за англичан и побывал в немецком концлагере. Так что и теперь, когда война закончилась, наш швед болезненно относится ко всякой жестокости. Его ужасает любое проявление жестокости и насилия, и его взгляд на мир пронизан страхом.

— И все же он ходит на яхте один.

— Да. По-моему, так он пытается успокоить нервишки. Тоже способ. Вы себе не представляете, сколько народу выходит в море только затем, чтобы вернуть себе былую храбрость. Но насчет капитана Джеймса швед не прав. Джеймс не фашист, ни в коей мере. У него нет никаких убеждений, никакой псевдообщественной программы, нету даже намека на истинный садизм.

— В таком случае, он — один из ваших с Лондоном и Мальро типичных искателей приключений?

— Нет. Я имел в виду совсем не то, — проговорил писатель, тупо таращась прямо перед собой. — У меня такая склонность, сводить все к чистой теории, все упрощать. Но вы, кажется, спрашивали о Джеймсе? Капитан Джеймс — просто человек, который борется за первозданную чистоту таинственного искусства приключений, вот!

— Вы слишком много выпили. Я с трудом вас понимаю.

— Не понимаете? Давайте я объясню вам свою теорию приключений и их искателей. Бармен, еще рома моему другу!

Деннисон устроился поудобнее и приготовился слушать. Почему бы не выслушать рассказ, который уже оплачен стаканом выпивки, хотя никто и не собирался это сочинение покупать?

— Приключения — это таинственное, мистическое искусство, — начал писатель, понизив голос и прикрыв глаза. — Оно требует огромного самообладания — такого же, как, скажем, йога. У приключений существует строгая иерархия, они подчиняются очень жестким законам. Каждый искатель приключений находит в этой иерархии свое собственное место, выяснив, какой тип действий ему больше всего по вкусу. Нет — скорее, выяснив, на что он лучше всего годится. Я доступно объясняю?

— Конечно, — кивнул Деннисон. — Типы действий.

— Хорошо. В самом низу шкалы стоит война. Она не особенно высоко ценится, разве что у небольшого числа профессионалов — потому что в войнах участвуют слишком многие. Теряется исключительность, понимаете? Затем идет борьба с безликими силами природы — морем, горами, лесами, пустынями, джунглями и всем таким. Еще чуть выше, хоть и не намного, котируется охота на диких зверей, причем желательно с примерно равной степенью опасности для охотника и зверя. Но превыше всего ценятся те искатели приключений — они-то и есть истинные адепты этого искусства — которые способны совладать с озверевшими людьми, потому что не существует занятия более опасного.

— Вот к ним-то и относится капитан Джеймс, — вставил Деннисон. — Он же воевал с охотниками за головами, и с этими кули, и вообще еще черт знает с кем.

— Погоди-ка, — остановил его писатель. — Прежде чем вознести Джеймса на такую высокую ступень, прежде чем отнести его к истинным искателям приключений, ты должен вспомнить о правилах, о непреложных правилах искусства приключений. А правила эти таковы.

Истинного искателя приключений не вдохновляет ни патриотизм, ни какая-нибудь великая идея. Это совершенно особые случаи, и не надо путать их с истинными приключениями.

Жизнь истинного искателя приключений полна лишений и невзгод. Единственная достойная его награда, к которой стоит стремиться — это золото. И то больше из-за символического значения этого металла, чем ради его денежной стоимости.

Истинный искатель приключений стремится навстречу опасности только для того, чтобы еще раз почувствовать ее терпкий привкус, чтобы попробовать свои силы и победить ее не только материально, но и духовно. — Писатель потер лоб и посмотрел на Деннисона. — Ну, и что ты теперь скажешь?

— Похоже, это хорошо продуманная теория, — дипломатично ответил Деннисон.

— Так и есть. Я записал ее в коротеньком рассказике «Правила игры».

— И как, его у вас купили?

— Еще нет. Я подумываю о том, чтобы изменить кое-какие правила.

— Что ж, по-моему, капитан Джеймс вполне соответствует всем этим вашим требованиям к истинным искателям приключений, — сказал Деннисон.

— Не знаю… Есть много путей к просветлению, и приключения, несомненно, один из них. В самом ли деле Джеймс — адепт действия? Вправду ли он достиг блаженного состояния отрешенности от собственной личности? Или капитан такой же заурядный человек, как все остальные, и просто делает свое дело, осмотрительно избегая опасностей где только можно? Я и в самом деле не знаю. Я думал о том, как он, этакий веселый толстяк, идет по жизни. Внешне все просто — обычный хороший парень, настоящий мужчина. Но за этим фасадом таятся демоны. Он говорит, что ни о чем не мечтает, ничего себе не воображает. Он просто живет так, как другие могут только мечтать. Но так ли это? Так ли это?

Деннисон немного опьянел и стал несговорчивым.

— Я хочу вам кое-что сказать, — начал он. — Вы много чего подмечаете, но кое-что упустили из виду. Во-первых, вы, по-моему, не понимаете, что такое опасность и что такое смерть, и каково испытать это на собственной шкуре. И вы так и не поймете, что такое настоящие приключения, пока сами не попробуете, что оно такое. И насчет людей вы тоже многого просто не видите. Вы не понимаете, что вот даже я — по-вашему, типичный бродяга — тоже личность, и у меня есть свои достоинства. Вы видите только ярлыки, вы видите людей отдельно от того, что их окружает, и не понимаете, что они способны измениться, стать другими. Поэтому они у вас такие схематичные, неживые. Возможно, люди и в самом деле в массе своей типичны. Но каждый отдельный человек изменчив и непредсказуем. Люди убивают, или зарабатывают миллионы, или кончают жизнь самоубийством, а вы можете найти объяснение их поступкам только после свершения факта, но не раньше. И пока вы не научитесь предвидеть, на что способен каждый отдельный человек, вам никогда не понять людей.

— Это просто какой-то злой рок, — вздохнул писатель. — Я вечно встреваю в споры с образованными бродягами. Тем не менее весьма похвально уже то, что вы, мой друг, хотя бы пытаетесь рассуждать.

Писатель качнулся и наклонился вперед так низко, что чуть не съехал на пол, но ему удалось выпрямиться. Он снова потер лоб.

— Наверно, лучше мне пойти к себе на яхту. Я, похоже, пьян, а мне завтра с утра надо поработать.

— Поработать? — удивился Деннисон.

— Над романом.

— И о чем ваш роман?

— Действие происходит во время Второй мировой войны. Несколько солдат попали в плен к японцам, на Бирме, и японцы заставляют их копать тоннель под рекой. Группа американских пехотинцев пытается освободить своих из плена, но сперва они должны захватить хорошо укрепленную гряду холмов из желтого песчаника. Гряда вся изрезана ущельями и оврагами — они словно полосы на шкуре тигра. Это символично.

— Звучит неплохо, — сказал Деннисон, помогая писателю добраться до двери.

— Это будет хороший роман! И знаете что? Я был одним из тех парней, что копали этот чертов тоннель! И пусть только эти засранцы из издательства попробуют сказать, что это похоже на Лондона или Конрада!

— Утром мы уходим.

— Удачи! Тебе она скоро очень и очень понадобится. Или, может, капитану Джеймсу.

— Почему это?

— Откуда я знаю? — сказал писатель. — Только у меня какой-то особый нюх на неприятности, я их предчувствую. И еще почти никогда не ошибался.

Писатель, пошатываясь, побрел к своей яхте. А Деннисон пошел вниз, на пирс, где был пришвартован «Канопус».

Перед тем как заснуть, Деннисон раздумывал о том, что разные люди говорят о капитане Джеймсе. Финнерти считает его романтиком, искателем приключений. Швед убежден, что Джеймс — колониальный фашист, а писатель утверждает, что капитан — адепт мистического искусства приключений. Ну, а сам капитан уверен, что просто с ним часто случаются всякие неприятности.

«А что думаю я? — спросил себя Деннисон. — Так… Я думаю, что если человек попал в приключения и выбрался из них живым, то он вполне может потом рассказывать о них всякие истории. А Джеймс, конечно же, точно такой же человек, как любой из нас — точно такой же, как я, и как Хейккла, и как Финнерти, и такой же, как писатель. Приключение длится считанные секунды, а потом можно годами вспоминать и рассказывать о нем. Вот что я думаю.

Впрочем, к чему забивать голову всякой ерундой? У нас с капитаном Джеймсом впереди переход в четырнадцать сотен морских миль. Мы будем вместе по меньшей мере три следующие недели. Вот тогда и посмотрим, с чем его едят.

Однако какого черта меня так занимает, что за человек этот капитан Джеймс? Он будет тем, кем я стану его считать, вот и все. Я всегда должен об этом помнить! Всегда!»

С этой мыслью Деннисон заснул.

Джеймс разбудил его на рассвете. Они наскоро перекусили, поставили парус и закрепили фалы. Деннисон отдал носовые и кормовые швартовы, и яхта под парусами скользнула к выходу из гавани.

Несмотря на такую рань, кое-кто из яхтсменов уже проснулся. Они махали вслед уходящему паруснику и провожали Джеймса и Деннисона гудками сигнальных сирен. Деннисон и капитан погудели в ответ. Вскоре они вышли из гавани и взяли курс на север. Ветер дул попутный, и яхта сразу набрала хорошую скорость. Следующий раз они сойдут на берег только в Санди-Хук.

Глава 2

1

Кеч стремительно рассекал волны. Они шли под четырьмя нижними парусами. Ветер дул справа, и яхту сильно раскачивало. Главный гик был подтянут вантами кверху, так, чтобы его не захлестывали волны, и закреплен предохранительным тросом, чтобы парус не болтало. Деннисон обнаружил, что удержать корабль от поворота в наветренную сторону крайне трудно. Дело осложнялось еще и западным морским течением, которое сталкивалось с поверхностным волнением, поднятым северо-восточным ветром, и усиливало качку. Но Деннисон, вкалывавший до седьмого пота, ворочая тяжеленный дубовый штурвал, был счастлив, как никогда прежде. Если бы кеч шел на моторной тяге, Деннисон за какой-нибудь час притерпелся бы к нему и потерял всякий интерес. Никакое занятие не могло заинтересовать его больше чем на неделю. Но парусник — прекрасный, древний, невероятно сложный и непрактичный, почти неуместный в этом мире — вдохновил его и приковал к себе.

Капитан Джеймс забросил лаг собственного изобретения. Потом отрегулировал расположение парусов, и кеч пошел ровнее, стал лучше слушаться руля. Паруса наполнились свежим попутным ветром, и кеч, по приблизительным подсчетам капитана, делал теперь почти семь узлов. Остров Сент-Томас совсем скрылся из виду.

Оба они — и Деннисон, и капитан — немедленно втянулись в судовой ритм. Повреждения на шкотах и парусах нужно вовремя отслеживать и чинить. Еду готовили по очереди, в промежутках варили кофе. Переставляли паруса, когда северо-западный ветер сменялся северным. Выкачивали воду из трюма. Подгоняли и ремонтировали снаряжение.

Они сменяли друг друга на вахте по четыре часа, не считая времени, которое Джеймс проводил за расчетами курса. Вахтенный обязан следить за парусами, свободный от вахты — готовит еду, выкачивает просочившуюся в трюм воду или урывает несколько часов для сна.

Джеймс каждые сутки нес ночную вахту. Он усаживался на крыше каюты, откинувшись спиной на шлюпку и прочно уперевшись ногами в поручень. Каждое утро и каждый вечер, если погода позволяла, он сверял курс по звездам и определял местонахождение судна. Деннисон фиксировал время наблюдений по часам капитана, которые тот одолжил ему на время путешествия. Он всегда проверял точность их хода по корабельному хронометру. И кеч шел на север со скоростью около ста пятидесяти миль в день, подгоняемый устойчивым попутным ветром.

Сент-Томас отдалялся по мере того, как карандаш капитана медленно вычерчивал курс по мелкомасштабной карте. Первой землей впереди были Бермуды, которые теперь находились всего в шестистах милях. Кеч пройдет в двухстах милях от них, а еще через семьсот миль будет Нью-Йорк.

Но сейчас им все равно, где находится земля — слишком далеко в море они зашли. Это станет важно через несколько недель, но в данный момент они отдались на волю волн, все их заботы связаны с яхтой, ветром, водой и погодой. Осматривая однообразную сине-зеленую гладь океана, который простирался во все стороны сколько хватало глаз, путешественники вспоминали обозначения штурманских карт: извилистые красные линии зоны ураганов, толстые зеленые стрелки, указывающие течения, оперенные стрелы направлений ветра и окружности, обозначающие штилевые районы.

Но штурманская карта содержала сведения о вероятных и ожидаемых условиях. Она не могла предусмотреть все неожиданности плавания. В таком деле приходилось больше полагаться на барометр, который застыл на отметке 29.9, ветер северо-западный, волнение умеренное. Деннисон и Джеймс следили за скоплением и передвижением облаков, как сухопутный житель следит за маневрами вражеских армий. Любой порыв ветра, любое изменение морских течений, любое колебание температуры и давления могли таить в себе угрозу — слабый отголосок того, что может выкинуть коварное море в следующую минуту.

Их путь пролегал по выверенным территориям, по морским странам океанских просторов. На третий день они дошли до мест, где пришлось распрощаться с попутным ветром. Впереди раскинулись «конские широты», полоса штилей и неожиданных шквалов, одинаково тяжелая как для человека, так и для судна. Через «конские широты» протянулся восточный рукав Саргассова моря. За ним находились воды Бермудских островов со своими капризами, а потом их ждал Гольфстрим и северо-западные ветры.

Попутный ветер ослабел, вести кеч теперь стало легче легкого. На ночных вахтах Деннисон придерживал штурвал одной рукой, лежа на спине и устанавливая курс по звездам, проглядывающим сквозь просветы ночных облаков. Во время долгих ночных вахт делать было нечего, разве что иногда поглядывать на компас, когда звезды меркли в свете восходящей луны.

Ночи летучих рыб. Легкое, необременительное плавание, которое оставляет моряку массу времени на раздумья и грезы, когда вода мягко шипит под носом яхты, и кеч скользит по невысоким волнам моря.

Массу времени на раздумья… О Нью-Йорке. Для чего он собирался попасть в Нью-Йорк? Ах, да, за деньгами. Попросить взаймы. Но удастся ли ему выбить деньги из сестры? Вполне вероятно — так ему казалось, пока он рассказывал об этом всем и каждому в Сент-Томасе. Сомнительно — в действительности. Но теперь, оставшись наедине с собой, он находил эту авантюру почти безнадежной.

Деннисон вспомнил сестру, вдову с длинным носом, дамочку в цветастых шелках, которая жила в домике на Грамерси-парк, посвятив себя своим кошечкам и концертам. Что она может ему дать?

Комнату. Комнату и стол, и, возможно, немного карманных денег. На сигареты, скажет она, поскольку знает об этой мужской привычке.

За это благодеяние он будет вынужден выслушивать бесконечные лекции. Что даже похлеще, чем лекции Армии Спасения, и хуже бормотания святых отцов. По крайней мере, Армия Спасения и святые отцы кое-что понимают в жизни. Оливия же не видела ничего, кроме своего Грамерси-парка и фешенебельной части Лонг-Айленда.

Сперва она ударится, так сказать, в обзор. Она по минутам восстановит все тридцать четыре года его существования на грешной земле. Она припомнит, какие перспективы светили ему, когда он вступал в жизнь — упомянет его образование, определит уровень его интеллекта и его способностей, что будет сильно смахивать на кипу психологических тестов, которыми его пичкали в колледже.

Обзор завершится неутешительным резюме. Что он сделал со своими возможностями и способностями? Ничего, даже меньше, чем ничего! Кто он сейчас? Нищий, бродяга, тип, неспособный нести ответственность за свои действия, не желающий занять подобающее ему место в достойном образе жизни — на Лонг-Айленде и в Грамерси-парке.

Затем воспоследствует мольба. Еще не поздно! Изменись! Стань кем-нибудь! Оливия даже отыщет для него ВОЗМОЖНОСТИ — помощник в обувном магазине, продавец в фирме, производящей пылесосы. Сама по себе работа не в счет, главное — это благородный порыв к труду. Это прежде всего! Стань нормальным человеком, вступи в ряды воинства с серыми мордами, в ряды людишек, которые просыпаются в семь и возвращаются домой в шесть.

И когда он наплюет на ее мольбу и на предлагаемую работу, последуют возражения и аргументы, шаткие и идиотские аргументы о ценности благопристойного образа жизни в этом мире, в мире Оливии. Он никогда не мог ее переубедить. Все это заканчивалось удручающе однообразно: Оливия приказывала ему убираться из ее домика и возвращаться к своей беспутной жизни.

А деньги? Как насчет денег?

Каких денег?

Боже мой, каким же он был дураком, если поверил в то, что праведная Оливия согласится отщипнуть часть наследства своего покойного муженька, деньги, заработанные тяжким трудом, на какую-то шхуну в Ливардсе, школу катания на водных лыжах в Сент-Томасе или поиски подводных сокровищ в проливе Мона? За всю свою жизнь она никогда не выбиралась дальше Нью-Йорка. Подобные места и подобные занятия не являлись ей и в страшных снах, они были так же далеки, как луна, и так же нереальны, как страна Оз или Зазеркалье. Вполне возможно, она считала, что тропические страны изобретены Голливудом.

Конечно, она займет ему денег — на приличный костюм, чтобы он мог устроиться на работу в какой-нибудь занюханной конторе. Но не больше.

Господи, опять он сплоховал! Опять его разум выкинул какую-то нелепую шутку, заставив принять желаемое за действительное. Он ведь мог стать помощником капитана на «Люси Белл» и вести сейчас к Малым Антильским судно, груженное твердой древесиной и цементом. Он мог принять предложение Тони Эндрюса и плыть к Никарагуа. И вместо всего этого он направляется к единственному городу, куда он поклялся никогда больше не приезжать — к этому проклятому Нью-Йорку!

Деннисон сокрушался по этому поводу долгими тихими ночами и жаркими днями. Ветер оставался слабым и переменчивым. Они вступали в царство «конских широт». Стоял конец октября. В Нью-Йорке его ждала зима. Она никогда не даст ему денег. Как же он выберется из Нью-Йорка? Конец сезона, найти яхту, отправляющуюся на юг, практически невозможно. При нем до сих пор были документы на право вождения судов, но они, наверное, стали недействительны после того, как он смылся с корабля несколько лет назад, в Порт-Саиде. А если даже и нет, на берегу сейчас толкутся толпы моряков, шатающихся по грязным кварталам дешевых баров в поисках вакансий. Спрос на парусники резко упал. Как же он выберется из этого чертова города?

И с какой радости он вообще поперся в Нью-Йорк? Его жизнь проходила между призрачными границами Тропика Козерога и Тропика Рака, таинственными границами, которые он никогда не нарушал. Когда все вокруг говорило «нет!», почему же он ослушался? Как он мог забыться?

Этим вечером, поглядев на карту, он обнаружил, что они уже минули Тропик Рака. Кеч шел через тридцатый градус, широту Святого Августина. Впереди их ждали Нью-Йорк и зима.

2

Прошло четыре дня с тех пор, как их парусник покинул Сент-Томас. Попутный ветер иссяк, оставив их у границ «конских широт». Легкий бриз, дующий то с северо-востока, то с северо-запада, подгонял кеч. Предохранительный трос был смотан, и яхта ложилась с галса на галс, пытаясь уловить малейшее дуновение. Иногда на горизонте возникали шквалы, но их ни разу не зацепило. С юга шла зыбь, свидетельствуя о далеких штормах.

Деннисон и Джеймс поставили грот. Теперь кеч шел на север, к Нью-Йорку, длинными галсами.

На пятый день, в час пополудни, Джеймс закончил вычисления и взялся за штурвал. Кеч был в прекрасном состоянии, если не считать трапа: одна из ступенек треснула и была залатана кое-как. Яхта скользила по волнам на крыльях восточного ветра. Деннисон вместо того, чтобы вздремнуть пару часиков, остался на кокпите, чтобы поговорить с капитаном. Разговор тек вяло, жара стояла страшная. Говорили о трудностях подводных работ.

— Забавные истории рассказывают про осьминогов, — сказал Джеймс. — Что вроде бы они хватают ныряльщиков и тому подобное. Видел фильмы про этих тварей?

— Ага, — ответил Деннисон. — Ныряльщик ухлопывает осьминога, а потом вплывает в пещеру, забитую сокровищами.

Они оба усмехнулись.

— Осьминоги! — фыркнул Джеймс. — Сейчас самое страшное — это акула, особенно если она тащится за судном несколько дней подряд, подбирая отходы. Наверное, она считает, что человек — тоже разновидность отходов.

— Разве она не права? — спросил Деннисон.

— Ясное дело. Какая разница: апельсиновая кожура или ноги-руки? Для голодной акулы все — харч. А вот барракуда — это еще похуже. Ты слыхал о большой барракуде, что живет под пирсом яхт-клуба?

— В Сент-Томасе? Вы мне не сказали о ней, когда посылали осмотреть дно яхты.

— Ну, — ответил Джеймс, — все говорят, что она безвредна. Детишки обожают прыгать на нее и пугать. Вот такая странная барракуда. А мурены?! Такие здоровые сволочи, длинные, будто угри, они любят гнездиться в темных углах и старых трещинах, сидят там и ждут, когда кто-нибудь проплывет мимо. Страшное дело!

— Еще бы, — согласился Деннисон. — А какое оборудование вы собираетесь забирать в Нью-Йорке, кэп?

— Кое-какое снаряжение хранится в гараже у одного моего приятеля. Парочка касок, скафандр, шестиваттовый генератор, глубоководный лот и остальные причиндалы. Почти все их придется чинить. А еще мне надо будет купить воздушный компрессор, да, скорее всего, и металлоискатель. — С минуту он помолчал. — Потом, запасной якорь и приличный моток тросов. Собственно, не помешает и прочный парус для грота.

— Дорогое удовольствие, — заметил Деннисон.

— Угу. Но есть у меня на примете пара ребяток, которые могут раздобыть его для меня. Если не получится, обойдусь тем, что есть.

Выходит, капитану тоже нужны деньги. Черт, а кому они не нужны! Самое время напомнить о его намеке на то, чтобы Деннисон остался и помог ему в поисках затонувших судов.

Деннисон отважился:

— Мне бы хотелось работать с вами, кэп, и дальше.

Джеймс смерил его задумчивым взглядом. На капитане были только шорты и фуражка, да повязанный вокруг шеи платок. На поясе, на ремне, висел складной нож со свайкой. Капитан Джеймс поскреб живот и задумался. Он был крупный, широкогрудый, с багровым лицом, обгоревшей до красноты шеей, усыпанный повсюду, даже на спине, веснушками и нависающим над поясным ремнем брюхом.

— Честно говоря, — наконец произнес он, — я не уверен, что смогу выплачивать тебе жалованье. Скорее всего, нет. Денег у меня — кот наплакал. Но если ты согласен работать в расчете на долю прибыли…

— Конечно, — быстро сказал Деннисон, даже слишком быстро.

— …или только за еду и крышу, пока у меня не появятся бабки, — закончил Джеймс.

— Даже за это, — повторил Деннисон, распрощавшись с надеждой подзаработать деньжат.

— Ладно, посмотрим. Я бы не прочь оставить тебя, но в Нью-Йорке у меня есть пара дружков, которые могут решить взяться за это дело, ну, и вложить кое-какие деньги. Может, они сейчас не при деле и захотят подработать? Сам знаешь, каково оно.

— Знаю, — отозвался Деннисон, стараясь казаться беззаботным.

— Но если получится, я бы взял тебя, — закончил Джеймс. — Если бы только не финансовые проблемы. Ну, поглядим, когда прибудем в Нью-Йорк.

— Хорошо, — сказал Деннисон и пошел в каюту.

Развалившись на койке, спиной к стенке каюты, Деннисон прокручивал про себя их разговор. И пришел к выводу, что, скорее всего, капитан его не возьмет. С кем-кем, а уж с ним такое случалось сплошь да рядом. Случайные встречи, случайная дружба, случайные развлечения, а в результате Деннисон всегда оказывался за бортом. Может, сейчас капитан и подумывает, а не взять ли его, но сейчас-то они в море, один на один, окруженные бесконечными просторами. В Нью-Йорке все будет по-другому, как только капитан встретит своих дружков. А нет, так он спокойно может взять одного из молокососов, только что окончивших колледж, или молодого болвана, согласного вкалывать день и большую часть ночи за спасибо, схватывающего все на лету, да еще с набитым кошельком вдобавок. Или Джеймс может передумать и нанять на Багамах какого-нибудь негра, на которого и тратиться не надо.

Итак, сам он опять останется с носом, на этот раз еще и в Нью-Йорке. Безусловно, пускаясь в это плаванье, он понимал, что шансы зацепиться на кече невелики, но тогда, в Сент-Томасе, ему казалось, что все сложится наилучшим образом.

Подгоняемый неустойчивым, переменным ветром, кеч все дальше забирался в «конские широты». Скорость судна продолжала падать; за пятый день они прошли только семьдесят две мили, за шестой — шестьдесят. Близились границы Саргассова моря. На поверхности воды появились плавучие пряди водорослей длиной в десять-двадцать футов, желтые и зеленые островки на сине-зеленой глади моря.

Деннисон впервые путешествовал через Саргассово море. Он был заинтригован. Так вот какое это море, которого панически боялись древние мореплаватели! Они рассказывали душераздирающие истории о кораблях, попавших в сети коварных водорослей, застывших посреди моря, беспомощных и неспособных двинуться с места.

Но все это были обычные побасенки, которые так любят рассказывать моряки. Наглая ложь, поскольку в рыхлых длинных лохмотьях водорослей не смогла бы застрять и надувная лодка, не то что мощный, стремительный парусник. Самое большее, чем могли досадить эти водоросли — обмотаться вокруг лага и засорить его катушку.

Днем паруса кеча ловили каждое дуновение ветерка, чтобы хоть немного продвинуться на север. Долгие минуты, когда, казалось, воздух вообще не шевелился, кеч все же продолжал двигаться вперед, влекомый самым легким бризом, который, похоже, существовал только для этой прекрасной яхты. Деннисон понял, какой это чудесный парусник.

Ему очень нравилось вести «Канопус». На нем можно было смело отправляться куда заблагорассудится — в любую точку земного шара, бродить по всем океанам Земли и бросать якорь где твоей душе угодно. Этот корабль мог дать такую свободу действий, о какой Деннисон раньше и не мечтал. Это был и дом, и транспортное средство, и способ подзаработать, и масса удовольствия в придачу. Человек, у которого была такая яхта, все равно что владел целым отдельным государством. Он мог даже не платить за стоянку в портах, если бросал якорь в гавани, а не приставал к пирсу. А питаться можно было бы рыбой, которую наловишь с корабля. А когда понадобятся деньги, можно было бы сдать яхту на время кому-нибудь или катать по морю туристов.

Дом, транспорт и источник заработка. Иными словами, Деннисон рассматривал кеч как нечто вроде солидного банковского счета. Говорили, что капитан заплатил за этот кеч восемь тысяч долларов. Сущая ерунда! В Нью-Йорке за него запросто отвалят двенадцать, а то и пятнадцать тысяч — это верняк!

А возможно, и больше. С такими деньгами человек уж точно может делать все, что заблагорассудится.

Ранним утром седьмого дня Джеймс заметил слабенький столбик дыма на восточном горизонте. Он послал Деннисона вниз за биноклем. Деннисону пришлось хорошенько покопаться в ящике капитанской тумбочки, пока он отыскал то, что требовалось. В том же ящике, в самом углу, лежал и бумажник Джеймса. Деннисон из чистого любопытства раскрыл его. Он сильно удивился, когда насчитал там больше двух с половиной тысяч бумажками по пятьдесят и двадцать долларов. Скорее всего, это была только часть денег, которые капитан снял со счета вместе с теми, на которые купил кеч. И он еще говорит, что почти разорился!

Деннисон положил бумажник на место и поднялся с биноклем на палубу. Но облачко дыма уже развеялось, и не было никаких признаков судна, которое его оставило.

Деннисон отнес бинокль обратно в каюту и положил на место, в тот самый ящик, откуда брал. На этот раз он задержался, чтобы поподробнее изучить капитанский бумажник. Кроме денег, там была кредитная карточка, водительские права, выданные в Мэриленде, маленькая банковская книжка — на текущем счету капитана Джеймса в Нью-Йоркском банке, как оказалось, хранилось три тысячи двести сорок долларов шестьдесят центов!

«Разорился! Да этот старый прохвост меня просто дурачит! — думал Деннисон. — Куда же подевалась ваша хваленая прямота и честность, а, капитан Джеймс? Похоже, я узнал, что вы за человек на самом деле. Когда двое затеряны в открытом море, они, хочешь не хочешь, узнают друг о друге все. И теперь я знаю, что вы ничем не лучше любого из нас, капитан Джеймс! Вы просто ловчее треплете языком, рассказывая свои истории, вот и все!»

3

Долгими жаркими днями и ночами, когда время тянулось невообразимо медленно, Деннисон постоянно размышлял о капитане Джеймсе и его кече. Эти мысли были неотвязными, избавиться от них не было никакой возможности. Яхта была единственным прочным, определенным местом в огромном безликом океанском просторе, который раскинулся впереди и позади. Время и пространство перестали существовать, оставалась одна только яхта, прокладывавшая свой путь в безбрежном сине-зеленом океане. Временами Деннисону казалось, что в мире никогда не существовало ничего другого, кроме этой яхты и неизменного океана. Во всех смыслах корабль был сейчас для него целым миром, который несется по своей собственной орбите в неверной и таинственной вселенной. Капитан Джеймс был единственным, кроме него, обитателем этого мира, и судьбе было угодно сделать его господином, а Деннисона — рабом.

Корабль, прекрасно оснащенный и ухоженный, сложный и живущий как будто своей собственной жизнью, был для Деннисона единственной реальностью в настоящем. Но корабль был в то же время и его будущим, потому что все мечты и надежды Деннисона были сейчас связаны с этим кораблем. Это была единственная альтернатива невыносимым мыслям об Оливии и Нью-Йорке.

Но корабль принадлежал капитану Джеймсу. Эта внезапная мысль оборвала мечтания Деннисона. Все надежды и приятные картины будущего рассыпались в прах от осознания этого. И мечтания Деннисона стали несколько иными.

Чтобы отвязаться от неприятных и досадных мыслей о Джеймсе, Деннисон стал воображать, что капитан, например, вывалился за борт или его настигла какая-нибудь другая опасность из тех, что подстерегают человека в море.

Если бы капитан погиб…

«Тогда яхта стала бы моей, — думал Деннисон. — Я сам довел бы ее до Нью-Йорка и передал наследникам капитана, естественно, с соответствующими выражениями сочувствия. Но не стал бы упоминать о двух с половиной тысячах, что лежат в капитанском бумажнике. В самом деле, почему бы и нет? Это для них такая мелочь! Кроме того, ничего невозможно доказать. А я получил бы неплохую сумму, для начала.

Но почему, собственно, я должен возвращать кеч его наследникам? У такого человека, как этот Джеймс, может вообще не найтись никаких наследников. Родители его наверняка уже давно умерли. Жены у него не было, это точно. Какие-нибудь дальние родственники — может, один-два кузена? Да их попробуй еще разыскать. Наверняка они ничего не знают про кеч и не стали бы интересоваться, если бы я вообще не привел парусник в Нью-Йорк.

Если бы капитан был мертв, я с чистой совестью мог бы оставить яхту себе и загнать ее, например, в Порт-о-Пренсе или Веракрусе. Там можно продать судно безо всяких документов на право собственности, и никто не станет задавать вам никаких глупых вопросов. Конечно, цену придется сильно сбавить. Может, удастся толкануть кеч тысячи за три. Или за четыре, если пойти в Южную Америку. И это плюс те две с половиной тысячи, что лежат в капитанском бумажнике. Почти семь тысяч — очень даже неплохо!

Если бы только этот чертов капитан свалился за борт и пропал где-нибудь в море…

Черт, да лучше я не буду вообще продавать этот кеч! Стоит только поменять рангоут и такелаж, перенести дальше к корме — и кеч будет не узнать. Закрасить регистрационные номера и заново зарегистрировать его в Сен-Мартене.

Но здесь можно ненароком наткнуться на кого-нибудь из Сент-Томаса.

Тогда — к черту Карибское море! На борту полно провизии, воды — полные баки. Значит — на юг! На Ямайке пополнить запасы, по Панамскому каналу проскочить в Тихий океан, а потом можно идти хоть на Маркизские острова, хоть на Фиджи. Островов там до черта, и никто не станет приставать с дурацкими вопросами. Острова, яхта и две с половиной тысячи налички в кармане — это же рай земной!

Если только этот капитан свалится за борт…»

Впрочем, Деннисон подумал, что с капитаном Джеймсом вряд ли случится такая неприятность. Крупный, с виду неуклюжий капитан двигался по палубе мягко, словно огромный кот. Он ни разу не потерял равновесия, не споткнулся, его тело отвечало на малейшие рывки и неожиданные повороты судна. Очень сомнительно, чтобы человек, который чувствует себя на яхте, как на твердой суше, ненароком вывалился за борт. Капитан Джеймс был из тех людей, с которыми, по любым расчетам, всякие несчастные случаи на море происходят реже всего.

Но ведь есть и другие варианты, напомнил себе Деннисон. Например, если внезапно рванет ветер, гик дернется, и по пути двинет капитана по затылку. Вот и все — делов-то! Не нужен даже главный парус — капитану вполне хватит и гика от кливера, если только это случится внезапно…

Но и такая случайность — большая редкость. И вполне вероятно, что даже тогда Джеймсу удастся как-нибудь увернуться. Он такой мужик, что эти неприятные случайности для него — привычное дело…

Что же остается?

Убийство, естественно.

О боже, нет!

Ну, конечно же, нет. Но ведь никому не повредит, если Деннисон будет просто размышлять об этом, прикидывать, как все могло бы произойти, представлять в воображении…

Убийство — это значит зал суда, присяжные, полицейские. «Господа присяжные! Слушается дело о преднамеренном убийстве капитана Джеймса. Суду представлены убедительные доказательства того, что обвиняемый Деннисон, действуя преднамеренно и по предварительному замыслу…»

Но как эти крючкотворы сумеют что-нибудь доказать? Нет ведь никаких свидетелей! Присяжные могут подозревать все, что им угодно, но ничего не смогут доказать — без свидетелей и без тела!

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ.

А мотив?

«Джентльмены, я понятия не имею, о чем идет речь. Мы с капитаном Джеймсом были хорошими друзьями. Собирались вместе вести поиск останков затонувших кораблей в Карибском море. Я намеревался внести в дело свою долю — спросите хоть мою сестру».

(Оливия наверняка солжет ради меня, если дело будет идти о жизни и смерти).

«Еще раз говорю вам, мы были друзьями. Хорошими, близкими друзьями. Подружились мы на острове Сент-Томас. Почему еще, как вы думаете, он выбрал именно меня, а не кого-нибудь другого, чтобы плыть вместе с ним до Нью-Йорка? Дружеское расположение, джентльмены! Кроме того, заметьте, джентльмены: капитан Джеймс был намного старше меня. Капитан был для меня все равно что отец, и сам он относился ко мне как к родному сыну. Мне не раз приходилось слышать, как капитан Джеймс выражал пожелания, чтобы „Канопус“ когда-нибудь достался мне — если с ним, с капитаном, что-нибудь случится…

Нет в записях? Господи, ну неужели не достаточно простого честного слова? Чего вам еще надо? Если вы считаете, что я не по праву оставил судно за собой — что ж, я с радостью передам его законному владельцу. Я действую так только потому, что капитан Джеймс, прежде чем с ним произошел этот прискорбный случай, намекал, что я, его компаньон, скорее всего, буду его единственным наследником. Он говорил, что родственников у него не осталось…»

Они, конечно же, никак не смогут признать виновным человека, который так решительно, прямо, честно и открыто строит речь в свою защиту! В худшем случае ему светит разве что условный приговор.

Деннисон еще раз все хорошенько обдумал и пришел к заключению, что дело складывается как нельзя лучше. Свидетелей нет, состава преступления — нет, мотив — весьма сомнительный. Что останется делать присяжным? Признать его виновным в убийстве? По подозрению, весьма неопределенному и без малейших доказательств? Нет, на это они ни за что не решатся! Они ни за что не признают его виновным.

Впрочем, может, у него вообще не возникнет никаких неприятностей с властями. Поглядеть хотя бы на того шведа! Путешествует вокруг света, повсюду рассказывая о парне, которого смыло волной с его яхты. Естественно, очень сожалеет об этом случае. Несчастном случае.

Но кто, кроме самого шведа, может знать, был это несчастный случай или убийство? Судя по всему, что известно об этом случае, швед запросто мог хладнокровно прикончить того беднягу, выкинув в море. А теперь, чтобы полностью насладиться местью, разъезжает по свету, с демонстративной скорбью рассказывая жалостливые байки о том, как ему не повезло.

«А предположим, к примеру, что с капитаном на самом деле произойдет какой-нибудь несчастный случай? Стал бы я беспокоиться, что меня могут обвинить в убийстве?

Конечно, нет! Путешествие на паруснике по океану — чертовски рискованная игра. С тобой может случиться все, что угодно!

А если, кроме меня, никто не будет знать, как все было на самом деле, то какая тогда разница — убийство это или просто несчастный случай?

Никакой.

Какая разница, каким образом человек умер на самом деле?

Да никакой разницы!

И кто притянет меня к суду за это?

Только я сам. Только моя совесть».

Совесть! Деннисон рассмеялся. Греки придумали эту треклятую совесть как литературную уловку. Фрейд и церковники заставляют нас относиться к ней с почтением. И все лицемерно превозносят совесть, точно так же лицемерно, как бога, в которого на самом деле не верят, и нравственные устои, которых никто больше не соблюдает. Смех, да и только!

Деннисон читал рассказы об убийцах, которые сами признавались в содеянных преступлениях, понукаемые безжалостными угрызениями мелкой и несчастной твари — совести. Вроде бы идеальное преступление, но убийца так изглодан своей горестно стонущей совестью, что предпочитает за лучшее сдаться в руки правосудия. Подобный идиотский прием встречался у авторов достаточно часто, что приводило Деннисона в исступление.

Совесть! Ха! Он мог бы убить капитана запросто, как прихлопнуть надоевшую муху, и не почувствовать ни малейшего укола раскаяния. Точно так же, как мог укокошить того проклятого негра в Сент-Томасе и укокошил бы наверняка, если бы этот ублюдок не взял руки в ноги и не смылся, спасая свою шкуру.

«Мне безразличны любые вопли потревоженной совести, — думал Деннисон. — Я останусь глух к ним, пока не завоюю себе место под солнцем. Убить человека? Дьявол, я делал это — и со мной все в порядке! Конечно, говорят, что на войне все по-другому. Но я не верю в эту ерунду. Я вам не какой-нибудь вшивый патриот. Как по мне, убийство — всегда убийство. И нет никакого оправдания убийству, ради чего оно бы ни совершалось.

Я легко мог бы прикончить капитана — конечно, если бы захотел».

4

Кеч плыл на север, солнечные дни сменялись закатами и вечерними сумерками, потом приходила ночь, усыпая сияющими звездами величественный небесный свод. Стоя у румпеля долгими ночами, Деннисон смотрел на прекрасную картину звездного неба. Звезды медленно плыли по безоблачному черному небосводу, спускаясь к западу, давая дорогу новым светилам, встающим на востоке. Он заново знакомился с Медведицами и Орионом, этими верными небесными спутниками. Нашел по астрономическому атласу Близнецов и Андромеду и даже выискал Канопус, звезду, давшую имя яхте.

На девятую ночь Деннисон так же дежурил у руля. Он смотрел, как небо на востоке светлеет, занимается заря. Затем над горизонтом показался узкий краешек солнца. Солнечный диск поднимался все выше и выше, и наконец пустынную водную гладь озарило утро.

Солнечный окоем пересекала неширокая темная тучка. Между тучей и морем Деннисон разглядел косые черные линии. Приближался шквал, и как раз с наветренной стороны.

«Может, еще и пронесет», — подумал Деннисон. И несколько мгновений ему казалось, что шквал действительно их минует. Деннисон глянул на компас и выровнял курс. Но когда он снова поднял голову, шквал шел прямо на их кеч. Черные косые дождевые струи надвигались с ужасающей быстротой, и спокойные волны уже подернулись рябью под порывами приближающегося неистового ветра.

— Шквал! — заорал Деннисон. — Давай наверх!

Он быстро освободил фал фока, и парус упал на кокпит. Шквал был уже меньше чем в пятидесяти ярдах от яхты, на траверзе. Деннисон круто заложил руль, чтобы встретить первый удар кормой.

Джеймс вылетел на палубу весь взъерошенный, с красными и опухшими со сна глазами. Бросив один-единственный взгляд на приближающийся шквал, он ринулся к грот-мачте и на бегу рывком распустил узел фала, удерживавшего грот, потом поспешил к кливеру и стакселю.

Ударил первый дождевой залп. Деннисон никак не мог развернуть судно кормой к ветру. Штурвал накрыло складками упавшего грота, и толком повернуть его не получалось. Деннисон отбросил ткань в сторону, но складки парусины зацепились за руль. Пришлось их распутывать. Порыв шквала налетел сбоку и развернул кеч бортом к ветру. Яхта накренилась. Капитан Джеймс тем временем воевал с кливером, который застрял на середине мачты. Наконец он дернул изо всех сил, кливер освободился и упал вниз. Джеймс, путаясь в складках парусины, стал пробираться к стакселю.

Деннисон боролся с румпелем. Он почти ничего не видел — косые струи дождя больно хлестали по лицу, заливали глаза. Шквал бушевал уже в полную силу. Бешеный ветер сорвал спущенный только наполовину стаксель. Капитан Джеймс не устоял, его рвануло вперед вместе со стакселем. Ветер неистово трепал парус, а Джеймс намертво вцепился в переднюю шкаторину и дергал что было сил, стараясь сорвать стаксель. Снова застряла! Но вот внезапно стаксель соскользнул вниз по своей мачте. Двойной блок, закрепленный на верхушке упавшего паруса, едва не раскроил капитану голову. Джеймс отпрыгнул назад, спасаясь от просвистевшего совсем рядом блока, но споткнулся о кнехт и упал на палубу, прямо в ворох мокрой парусины и перепутавшихся фалов.

Деннисон видел, что капитан упал. Кеч был повернут к ветру кормой и немного — правым бортом, как раз сейчас его снова начало разворачивать. Деннисон не знал и никогда не узнает, случайно или нет он сделал в следующее мгновение именно то, что сделал.

Почувствовав, что яхту снова разворачивает ветром, Деннисон сильно вывернул руль, стараясь ее выровнять. Только на этот раз он вывернул руль не в ту сторону, что нужно. Яхта крутнулась вокруг длинного киля и встала бортом к ветру и бушующему морю. Ветер тут же ударил в подставленный борт, мачты заскрипели от перегрузки, и яхта сильно накренилась — еще немного, и она могла бы перевернуться.

Капитан Джеймс, запутавшийся в стакселе и беспорядочном ворохе разбросанных по палубе снастей, покатился вниз. Он попытался уцепиться за поручень, промахнулся и перелетел через борт, в воду.

Деннисон не выпускал из рук румпеля. Но вот кеч неуклюже выровнялся и закачался на волнах. Ветер утих. Бешеный шквал пронесся дальше так же быстро, как налетел.

Деннисон тупо уставился на нос судна, пытаясь осознать, что же произошло. На палубе никого не было — только груда промокших парусов и путаница фалов.

Капитан вывалился за борт.

Какое-то мгновение Деннисон раздумывал, что можно такого предпринять, чтобы помочь капитану Джеймсу? Он даже начал приподниматься со своего места, но резко сел обратно. Джеймса смыло за борт во время шквала! Вот именно! Капитан перестал существовать, исчез с яхты, из мира, из жизни. Мечты Деннисона обернулись явью. Капитана больше нет! Деннисон остался один, и кеч теперь принадлежит ему.

Его охватило необъяснимое чувство триумфа. Судьба, которая никогда не была с ним ласкова и упорно подкидывала одну гадость за другой, почему-то решила наконец передохнуть. И очень вовремя! Проклятье, это первый подарок судьбы за тридцать четыре года. Корабль, деньги — и все это его, только его! Теперь-то как раз и начнется настоящая жизнь. То, что капитан исчез, не поразило Деннисона, не вызвало никаких сожалений. Он даже не удивился. Ему казалось, что все так и должно было случиться, что это было предопределено с самого начала. И, выкинув из головы неудачливого капитана, Деннисон начал строить планы.

Ему не хотелось идти в Нью-Йорк. К черту Нью-Йорк! На борту полно воды и пищи. Можно проложить новый курс, на юго-запад, к Панамскому каналу, а там его ждут не дождутся далекие южные острова Тихого океана.

Но при переходе по каналу у него могут спросить документы… Это рискованно. Может, лучше отправиться на юг, обогнуть мыс Горн…

Стоп, погоди-ка! Какого черта? Он ведь запросто может выдать себя за капитана Джеймса. И никто на канале ни о чем его даже не спросит. Разве что попросят показать сертификат на право вождения судов. А в таких сертификатах обычно значится только имя и адрес владельца. Там ни слова не сказано о внешности владельца, дается только описание судна, его длина, место изготовления, максимальное водоизмещение, мощность мотора и все такое прочее. Он запросто может воспользоваться документами Джеймса — это совершенно безопасно.

Да они вообще могут не потребовать никаких документов!

Конечно, сейчас ему предстоит немало потрудиться, и лучше с этим не откладывать. На «Канопусе» после этого шквала такой беспорядок! Нужно срочно этим заняться, привести все в надлежащий вид. А потом надо будет спуститься вниз, разобраться в картах…

Внезапно волосы у Деннисона встали дыбом, в животе похолодело. Как будто ниоткуда возникла рука и ухватилась за поручень.

Деннисон не мог пошевельнуться, только смотрел прямо перед собой, широко раскрыв глаза. Появилась вторая рука. Потом показались голова и плечи капитана Джеймса, который тяжело подтянулся на поручне и пристроил локти на фальшборт. Тело капитана все еще свисало за бортом. Деннисон заметил, что совсем рядом с капитаном через борт свисает несколько складок кливера. Забраться по ним на палубу будет легче легкого.

Деннисон поднялся на ноги. Яхта качнулась, и его едва не сбросило с кокпита.

— Оставайся, где стоишь! — крикнул Джеймс. — Без тебя выберусь!

Деннисон послушно опустился обратно на кокпит. Капитан Джеймс выжидал. И когда яхта вновь накренилась, он рывком подтянулся. Но даже сил капитана Джеймса не хватило, чтобы перебросить усталое тело через высокий фальшборт.

Тут Деннисону пришло в голову, что он мог бы покончить с капитаном одним ударом. Он вскочил и подался вперед.

Яхта заложила крутой вираж, и Джеймс напряг все силы для решающего броска. Он перевалился через борт, с трудом поднялся на ноги и вцепился в главный гик. Деннисон снова присел на кокпит. Джеймс подковылял к нему, придерживаясь за гик, и опустился рядом.

— Пронесло! — выдохнул Деннисон, гадая, отражается ли на его лице все, что он на самом деле думает, или нет. Станет ли Джеймс обвинять во всем его?

— Еле выкарабкался, — прокомментировал капитан.

Деннисон кивнул.

— Не думаешь о подобном, пока это не сваливается тебе на голову, — сказал капитан и усмехнулся. Деннисон усмехнулся тоже, его переполняло восхищение капитаном.

Шквал был сейчас далеко по левому борту, и небо у них над головой сияло голубизной. Кеч выглядел так, словно по палубе прошелся ураган. На обеих ногах Джеймса наливались синяки, а руки были содраны в кровь.

— Вы бы смазали ссадины йодом, — предложил Деннисон.

— Понятное дело. В следующий раз, будь добр, предупреди меня чуточку пораньше, когда увидишь, что идет шквал.

— Хорошо, — ответил Деннисон. Капитан спустился в каюту.

Старый дурак ничего не заметил!

Судьба и случай снова плюнули Деннисону в лицо. «Чуть-чуть удачи, — подумал Деннисон, — и кеч был бы уже мой. Кеч и две тысячи шестьсот долларов плюс полная свобода. Страх господень, что вытворяет жизнь, чтобы посмеяться над человеком.

Мне никогда не везет. Успех всегда сопутствует кому-то, но не мне.

Все, что у меня есть, я вынужден брать с боем».

5

После шквала Деннисон впал в глубокую и безнадежную депрессию. Удача была так близко! Прямо сейчас, если бы все шло как надо, он был бы единоличным владельцем кеча с почти тремя тысячами в кармане и шел в Панаму, а там и в Тихий океан. Он был бы хозяином своей собственной судьбы, сам, без дураков, и ни у кого не просил бы милостыни.

Вместо этого он оставался слугой, работал на чужой яхте, направляющейся прямиком в Нью-Йорк, и ему ничего не светило в будущем, кроме жалких меблированных комнат. Уколы праведного язычка сестры, потеря остатков чувства собственного достоинства, изнурительная борьба за побег из мрачного северного города и возвращение на какой-нибудь тропический островок без копейки за душой…

Ради всего святого, ну почему капитан не сдох во время этого шквала!

Деннисон видел только один проблеск надежды во мгле, которая окутывала его настоящее и будущее. Раз уж такое однажды произошло, почему бы ему не случиться снова? Все еще может повернуться к лучшему.

Если капитан упадет за борт…

«Довольно, пора называть вещи своими именами. Если я убью капитана. И не нужно ждать следующего шквала».

Деннисон преисполнился гордости самим собой, когда подумал о слове «убийство». Так честнее. Нужно смотреть фактам в лицо. Больше никаких грез о случайном совпадении, никаких мечтаний на тему «Ах, если бы!». Раз уж удача, судьба или случай не приходят ему на помощь, он сам должен себе помочь.

Разве он не в состоянии ухлопать этого тупого, жирного, наглого и самоуверенного капитанишку? Да каждый день предоставляется куча шансов. Может ли он воспользоваться одним из них?

Конечно, может!

Деннисону пришлась по вкусу мысль о том, что он — убийца. Он станет одним из немногих, одним из тех отчаянных типов, которые не останавливаются ни перед чем. Он войдет в круг избранных, в братство проклятых и отверженных. На его лбу будет гореть клеймо, посвященные смогут увидеть эту надпись: «Держись подальше от этого парня». В его глазах зажжется огонь, и тот, кто разглядит этот пламень, десятой дорогой обойдет человека, чьи деяния начертаны на лице.

Никто не думает смеяться над убийцами.

Деннисону ужасно понравилась эта идея, но он не собирался приводить ее в исполнение немедленно. Сперва нужно все тщательно обдумать, взвесить все варианты и выбрать лучший.

Убийство принесет ему яхту стоимостью по меньшей мере пять тысяч плюс почти три тысячи долларов наличными.

Шансов, что убийство раскроют, никаких.

Что до самого дела, до совершения этого убийства… Ну, быть-то убийцей неплохо, но совершить убийство своими руками неприятно. Да, он должен взглянуть правде в глаза. Ему нравится тайно лелеять мысли об убийстве. Но совершить его страшновато.

Деннисон попытался отыскать причину этого страха, но мысли ускользали. Ему было даже трудно сосредоточиться. Он сильно обгорел на солнце. Хотя он прекрасно знал о коварстве тропического солнца, но последние несколько дней не позаботился о том, чтобы защитить себя в должной мере. Что только не вытворяет солнце в открытом море! Теперь Деннисон напялил рубашку с длинными рукавами и шляпу. Но солнце продолжало обжигать запястья и затылок. Его грудь и спина стали алого цвета, и время от времени обморочно кружилась голова.

Ладно, оставим это. Нужно думать о предстоящем убийстве.

Все должно произойти в мгновение ока. Когда это страшное мгновение пройдет, начнется новая жизнь. Провала быть не может — человек, способный убить, способен на все!

Вот и хорошо. Он убьет капитана.

В течение нескольких дней Деннисон чувствовал себя, как после принятия доброй дозы наркотиков. Его пьянила мысль о том, что он может совершить убийство, может прямо в эту самую минуту, а возможно, в следующую. Восторг высшей пробы наполнял его сердце, он знал, что его жертва ни о чем не подозревает и не будет подозревать, пока не станет слишком поздно. Тогда страх и животный ужас промелькнут в глазах несчастного — но только на миг.

Когда капитан будет спать на своей койке, Деннисон подкрадется к нему, сжимая нож. Может, стоит сделать это прямо сейчас? Когда капитан поднимал голову, чтобы взглянуть на вымпел на верхушке мачты, Деннисон исподтишка следил за толстяком, который, казалось, вот-вот потеряет равновесие. Стоит подскочить к нему и толкнуть…

— Что за чертовщина творится с тобой в последнее время? — спросил Джеймс в полдень одиннадцатого дня.

— Со мной? Ничего.

— Ты выглядишь странно.

— Да ничего со мной не творится, кэп.

— Ты недавно скалил на меня зубы. С чего бы это?

— Просто так. На солнце обгорел, — ответил Деннисон, наскребывая щетину на подбородке.

— Да ну? Ты что, заныкал где-то бутылку?

— Нет! Я не пью, кэп!

— А ну, дыхни.

— Кэп!

— Слышал, что говорю? Подойди ко мне и дыхни, черт тебя возьми!

Деннисон покорно подошел к капитану и дыхнул ему в лицо. Джеймс пожал плечами.

— Гм, ты совсем не пьян. Но запомни, Деннисон: перестань ходить вокруг меня и скалить зубы.

— Хорошо.

— Я не позволю хихикать надо мной, понял? — продолжал Джеймс. — Особенно всякому безденежному сброду. Потому прекрати эти свои штучки!

— Я и не думал смеяться над вами! — запротестовал Деннисон.

— Прекрати! — повторил Джеймс и отвернулся.

Деннисон с трудом сдерживал ярость. Его ткнули мордой в грязь, поставили на место, осадили, утерли нос! И кто? Человек, которого он собирается убить!

Мысль об убийстве, ранее туманная и неопределенная, обрисовалась со всей ясностью. Черт, он сделает это, и чем скорей, тем лучше. Возможно, даже завтра.

Тем же вечером Деннисон обнаружил, что у него начался жар. Его обожженная грудь покрылась волдырями. Похоже, солнечный ожог. Он проглотил соляную таблетку и решил, что назавтра наденет рубашку поплотней.

Деннисон сверился с картой и увидел, что «Канопус» находится почти на середине пути между Сент-Томасом и Бермудами. На следующий день они преодолеют эту самую середину, четыреста миль от Сент-Томаса и четыреста — до Бермудских островов. К западу остались лежать Багамы, до них шестьсот миль. Саргассово море раскинулось с востока, а за ним, через три тысячи миль, Африка.

Здесь же океан оставался безлюдным. Грузовые суда ходили тут редко, а парусники и того реже. Это заброшенное тихое местечко, где царит безветрие, неожиданные шквалы и пучки саргассовых водорослей, просто создано для убийства. Завтра. Завтра или никогда! Когда кеч минует середину пути.

6

На двенадцатый день плавания Джеймс, завершив полуденные наблюдения, спустился вниз для вычислений курса. Он вынырнул из каюты, ухмыляясь.

— Половина пути, — сказал Джеймс.

— Точно?

— Ага, как раз половина. Двенадцать дней. Двигаемся мы что-то слишком медленно. Хорошо бы, если б нас подогнал какой-нибудь ветерок.

Капитан окинул взглядом лениво плещущие волны. С востока дул легкий бриз. Кеч делал примерно три узла.

— Да, ветер нам бы не помешал, — согласился Деннисон.

— А то. Эти проклятые «конские широты» надоели до смерти. Штиль и шквал, штиль и шквал. С ума сойти.

— Пустынное местечко, — сказал Деннисон, оглядывая горизонт.

— Какое есть. Но мне это по душе. Люблю, когда есть где разгуляться.

— Я тоже, — кивнул Деннисон. — Мы действительно на середине пути?

— Железно. Наблюдения и расчеты сходятся. Следи за курсом, парень!

Кеч, оказывается, повернул на десять градусов к ветру. Деннисон выровнял яхту по курсу.

— Не забывай о руле, — сказал Джеймс. — Хоть на соплях, но мы должны выбраться из этих поганых широт. Глянь! Ветер снова пропал.

— Да.

— И больше никаких снов наяву.

— Снов наяву?

— Вот именно. С того первого шквала ты бродишь по судну, как лунатик. Витаешь в облаках, Деннисон. Что с тобой, черт возьми?

Деннисон почувствовал, как кровь приливает к его обожженным щекам.

— А что со мной такое?

— Да то самое. Тебя что, баба ждет в Нью-Норке?

— Да. Одна девушка.

Джеймс зашелся смехом.

— Готов поспорить, какая-нибудь маленькая шлюшка.

— Я буду более внимательным, кэп, — пообещал Деннисон. — Просто я себя неважно чувствую. Солнце так и жарит.

— О'кей, — сказал Джеймс. — Перестань бредить и думай о насущном, Если бы ты был повнимательней, мы бы не попали в тот шквал. И меня бы не вынесло за борт.

Деннисон молча смотрел на него.

— Конечно, я выкрутился, — продолжал Джеймс, — и это главное. Но ничего могло бы и не случиться. Мне не хотелось бы, чтобы такое повторилось. Потому думай о деле. Ты снова сбился с курса.

Деннисон выровнял курс и снова уставился на капитана.

— Пойду вздремну часок, — сказал тот. — Пока еще твоя вахта.

— Кэп…

— Что еще?

— У меня есть шанс остаться с вами, после того как мы прибудем в Нью-Йорк? Мне правда нравится с вами работать, капитан.

— Мы уже все обговорили, — ответил Джеймс. — Ничего не изменилось.

— Но это реально?

— Лучше не рассчитывай на меня.

— Но шанс у меня есть?

— Считай, что нет.

Джеймс повернулся и двинулся вниз по трапу. Деннисон проводил его взглядом. Чувство безысходности охватило его, заглушая ненависть и гнев, разбивая желания и надежды в прах.

Деннисон закричал:

— Капитан Джеймс!

— Чего тебе? — отозвался капитан, не успевший дойти до конца трапа.

Деннисона захлестнуло отчаяние, его руки, сжимавшие штурвал, дрожали.

— За кормой акула! Плывет за нами.

— Черт побери, и что с того?

— Кэп, мне она не нравится, — испуганно ответил Деннисон. — В ней все двадцать футов, а то и тридцать. Похоже, эта тварь собралась перекусить наш руль.

— Не сходи с ума, — сказал Джеймс. Но все же поднялся по сходням. — Большая, а? Какого вида?

— Не знаю точно, — ответил Деннисон. Его трясло. В горле пересохло, руки дико прыгали. Он покрепче вцепился в штурвал. Полуденное солнце обрушивало жар на его затылок, кровь в висках грохотала.

— Может, мако, — предположил Деннисон.

— Не в этих водах. — Джеймс пересек кокпит и вскарабкался на корму. — Скорее, «кормилица». Они не опасны. Но, может, мы сумеем подстрелить ее из нашего акульего ружья. Где же эта тварь?

— Там, прямо под нами, — ответил Деннисон. Капитан Джеймс подступил к краю кормы, небрежно придерживаясь одной рукой за бакштаг.

— Что-то не видать.

— Была под рулем. Видите?

Джеймс нагнулся пониже, вглядываясь в прозрачную голубую воду. Деннисон поднялся, его тело казалось неповоротливым и безжизненным. Он подумал о Сент-Томасе и минуте, когда чуть не убил негра. Он подумал об Эррере. У тебя всего одна минута. Прежде чем ты поймешь, что произошло, минута пройдет, и шанс будет упущен навсегда…

— Ничего, — сказал Джеймс. Он начал распрямляться.

Минута проходила… проходила…

Руки Деннисона вырвались вперед, хватая капитана за бока. Он толкнул Джеймса изо всех сил. Капитан упал, тяжесть его тела перевесила, рука не удержала бакштаг. Он плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и тут же вынырнул.

— Акула! — завизжал капитан. — Акула!

— Да нет, не акула! — крикнул Деннисон в ответ. — А вы, кэп. Вы — за бортом. На полпути! Четыреста миль до Сент-Томаса и столько же до Бермуд. Выбирайте, что вам больше нравится — и полный вперед!

— Деннисон! Что за дурацкие шутки?

— А может, вам лучше направиться к Багамам? — орал Деннисон. — Курс на запад, шестьсот миль. Вы их не пропустите! Плывите, кэп! Плыви, сукин сын!

— Прекрати! — заорал Джеймс в ответ. — Положи кеч в дрейф, Деннисон! Я возвращаюсь на борт!

— Дудки! — разрывался Деннисон. — Ты уже покойник, кэп! Может, ты этого еще не понял, ты еще дышишь, но это все равно! Ты покойник!

Кеч, подгоняемый легким ветром, скользил по волнам быстрее, чем может плыть человек. Джеймс нагнул голову и загребал воду мощными руками, стараясь нагнать судно. Но когда он поднял голову, кеч был уже в пятидесяти ярдах и продолжал удаляться.

Деннисон сидел на кокпите и смотрел на Джеймса, который теперь казался не более чем жирной черной точкой на волнах. Половина первого пополудни, солнце пекло немилосердно, как, впрочем, и положено в тропиках.

Чувство бешеного восторга охватило Деннисона. Он сделал это! Выждав нужный момент, он атаковал и не промахнулся! Все кончено. Убийство совершилось. Деньги и яхта — его. Месть удалась.

Он знал, что с этой минуты для него начинается новая жизнь.

Глава 3

1

Солнце застыло на небосводе, половина первого пополудни. Легкий ветерок с запада начал ослабевать. Паруса громко хлопали, и яхта покачивалась на зыби. Капитан, в пятидесяти ярдах за кормой, рассекая волны, нагонял судно.

Деннисон поднял глаза к безоблачному небу. «Ветер», — прошептал он.

Ни малейшего дуновения. Кеч медленно покачивался, паруса обвисли. Тяжелые гики качались вверх и вниз, скрипя при каждом движении.

Двигаясь, как во сне, Деннисон попытался натянуть паруса. Джеймс находился уже в меньше чем двадцати ярдах от застывшего кеча.

«Почему я решил сбросить его за борт именно в полдень? — спросил Деннисон сам себя. — Ведь в полдень ветер всегда замирает. Мы с Джеймсом как раз говорили о ветре. Почему именно сейчас?»

Двигатель!

Он может завести двигатель и уплыть отсюда. У них тридцать галлонов бензина, это пять миль на галлон на полной мощности. Между ним и капитаном пролягут сто пятьдесят миль. Это все равно что тысяча.

Но теперь Джеймс был в каких-то пятнадцати ярдах от кеча. Завести мотор — это вам не просто нажать на кнопку. Он должен будет спуститься вниз и отцепить трап, чтобы не мешал. Затем включить главный аккумулятор. Еще необходимо открыть два вентиля бензопровода, один у карбюратора, а второй у бака. Потом отвернуть вентиль охладительной системы. Отыскать заводную ручку и взять ее с собой наверх, чтобы запустить двигатель. И лишь затем он может нажать кнопку зажигания и молиться, чтобы двигатель ожил.

Эта процедура была самой обычной. Двигатель парусной яхты всегда размешался в безопасном месте. И завинченные клапана и вентили были лишь мерой предосторожности. Но Деннисону понадобится время, чтобы успеть все их найти и открыть. По меньшей мере минут десять. Нет никакой возможности сделать это сейчас, когда Джеймс был всего в двадцати футах за кормой и продолжал плыть.

У Деннисона закружилась голова. На крыше рубки находился привязанный к марлиню багор. Деннисон отвязал его и двинулся к корме, держа багор наперевес, как копье.

Капитан Джеймс увидел направленный на него багор и остановился, держась вертикально на плаву, в пяти футах от кормы.

— Что это за шуточки? — закричал он. — Помоги мне забраться на борт!

Значит, капитан все еще не желает взглянуть фактам в лицо! Он продолжает считать, что все это было не более чем шуткой.

Вполне вероятно. С другой стороны, Джеймс достаточно хитер, чтобы притвориться, что все происходящее — шутка, пока не вернется на борт. И все же Деннисон испытал искушение протянуть ему багор и помочь выбраться. Это позволит как бы сделать бывшее небывшим. Убийство уже не будет убийством, неважно, что подумает или сделает Джеймс потом.

Но он отбросил искушение поддаться уговорам капитана. Кеч принадлежит ему! Кеч, почти три тысячи долларов и полная свобода. Он не даст Джеймсу подняться на борт, удержит на безопасном расстоянии, пока не поднимется ветер. Убийство можно ненадолго отложить, но оно должно быть доведено до конца.

— Не подплывай, — сказал Деннисон, и от звука собственного голоса, мрачного и решительного, у него мороз пошел по коже. — Не подплывай, а то проткну тебя, как цыпленка.

Джеймс до сих пор либо не понимал, либо не желал понимать.

— Ну, хватит. Пошутили, и довольно, — сказал он. Капитан подплыл к корме и схватился за конец фала, болтавшийся в воде. Деннисон сделал выпад багром в его сторону. Джеймс отпрянул, выпустив фал из рук. Он отплыл за пределы досягаемости багра.

— Значит, вот как… — заключил он.

— Да.

Джеймс с сомнением оглядел его, затем перевернулся на спину и разлегся на воде, лениво двигая руками, чтобы только не погружаться.

Капитан поступил в согласии с логикой, силы нужно экономить. Но Деннисон разозлился. Один вид Джеймса, отдыхающего на воде, выставив к небу брюхо и пальцы ног, приводил его в бешенство. И добавлял ложку дегтя к сложившейся ситуации. Все более чем серьезно, а Джеймс ведет себя так, словно плескается в бассейне. Как он может быть спокоен, когда до ближайшей земли триста миль?!

— Тебе конец, кэп, — сказал Деннисон, чтобы прервать это невыносимое молчание. Но какого черта он называет его капитаном? Теперь он — капитан!

— Ты мертвец, Джеймс, — добавил Деннисон, сожалея, что не знает фамилии капитана.

— Почему ты это сделал? — спросил Джеймс.

Деннисон подумал, что говорить об истинных причинах не стоит. Он промолчал.

Неожиданно Джеймс повернулся на живот и снова поплыл к яхте.

— Я возвращаюсь на борт, — сказал он. — Мне все это надоело.

Капитан до сих пор не желает поверить в то, что с ним произошло. Жаль. И все же, как ни странно, его упрямство не позволяло Деннисону полностью ощутить серьезность ситуации. Когда Джеймс подплыл к вантам с левого борта, Деннисону показалось, что капитану просто захотелось искупаться, а его матрос глупо подшутил над ним, и, конечно, сейчас он взберется на палубу и все будет хорошо.

Но это была не шутка. Деннисон двинулся к вантам, не отставая от капитана. Когда Джеймс подплыл к борту кеча, он ударил его багром. Джеймс попытался ухватиться за конец багра, но Деннисон был быстрее. Следующий удар угодил капитану в плечо, ободрав кожу. Капитан отплыл, тяжело дыша.

Кеч продолжал медленно раскачиваться, паруса хлопали, блоки скрипели. Капитан лег на спину и полежал, переводя дыхание, лицом к заштилевшему кечу, в каких-то двадцати футах от него. Деннисон присел на крышу рубки, он ждал, когда поднимется ветер.

Через несколько минут он почувствовал легкое дыхание бриза. Деннисон побежал на кокпит и, работая рулем, как длинным веслом, повернул кеч так, чтобы поймать ветер с кормы. Бриз иссяк прежде, чем он успел повернуть яхту. Следующий порыв ветра пришел с носа корабля.

Деннисон снова развернул «Канопус». Но и этот ветер утих, а следующий порыв наполнил паруса с противоположной стороны. Джеймс подплыл поближе, почти на пятнадцать футов, как раз настолько, чтобы не бояться получить багром по голове, и остановился, выжидая.

Деннисон проклинал переменчивый ветер. Но он понимал, что этого следовало ожидать. В этих широтах долгий штиль не редкость. Ему следовало выбросить капитана за борт раньше или подождать, пока они минуют Бермуды и подойдут к Гольфстриму.

Кеч медленно кружил на одном месте. Небо над головой сияло голубизной, ни малейшего намека на облако. Человек на яхте не сводил глаз с человека за бортом. Человек за бортом смотрел, не отрываясь, на человека на яхте.

2

Часы Деннисона показывали тридцать пять минут второго. Солнце обжигало его и без того обгорелую шею, руки, ладони и медленно поджаривало через тонкую ткань рубашки. Но беспокоиться о солнечных ожогах было некогда. Следующий порыв ветра поднял зыбь на волнах. Паруса наполнились. Ветер не утихал.

Деннисон подождал. Яхта двинулась вперед.

Внезапно он осознал, что Джеймс исчез из поля зрения. Встревожившись, он пошарил взглядом по воде, но по левому борту капитана не было. Деннисон вскочил на крышу рубки и огляделся. Никаких следов Джеймса! Неужели он отказался от борьбы и мирно утонул?

Тут Деннисон заметил что-то розоватое. Над правым бортом возникла рука и ухватилась за леер. Затем вторая. Должно быть, Джеймс проплыл под кечем и вынырнул у другого борта. Он собирался вскарабкаться на палубу как тогда, во время шквала.

Деннисон спрыгнул с рубки и ударил пяткой по пальцам капитана. Тот схватил его за лодыжку. Деннисон вырвался — на ноге остались царапины — и ударил снова. Капитан разжал пальцы и упал в воду.

Кеч, лишенный управления, развернулся и замер, его паруса затрепетали.

Деннисон взмахнул багром, как мечом. Капитан отплыл еще на несколько ярдов. Деннисон бросился на кокпит и подналег на штурвал.

Паруса наполнились. Яхта тронулась с места! Она двигалась вперед, скользя по безмятежно-спокойной глади моря. Стрелка на шкале самодельного лага дрогнула и закачалась. Кеч делал узел, а то и все два. Наконец-то капитан остался далеко за кормой.

Он победил! Деннисон правил, поглядывая в сторону капитана. Скорость яхты, невзирая на довольно слабый и переменчивый ветер, возрастала. Должно быть, она уже делала три узла, то есть шла много быстрее, чем может плыть человек. И капитан оставался в добрых пятидесяти футах за кормой.

Деннисон ухватился за штурвал обеими руками, напрягшись так, словно хотел подтолкнуть яхту. Тут ветер начал стихать. Нет, он не может утихнуть прямо сейчас! Ветер обязан отогнать судно подальше, подарить Деннисону время, чтобы он приготовился и дал отпор человеку за бортом.

Три узла! Верных три узла, хотя казалось, что «Канопус» просто ползет по воде. Стрелка лага остановилась. Наверное, отвес запутался в саргассовых водорослях. Деннисон поглядел назад и увидел, что капитан как был, так и остается в пятидесяти футах за кормой. Он даже и не пытался догонять кеч вплавь. Над водой виднелась лишь лысая макушка Джеймса и иногда половина лица — когда капитан приподнимал голову, чтобы глотнуть воздуха.

Он что, до сих пор не утонул?

При этом ветре кеч делал два с половиной, а то и все три узла. А чертов капитан все никак не исчезал из виду где-то за кормой. Но ведь сейчас кеч должен уже отойти от него на несколько сотен ярдов! И все же капитан по-прежнему в пятидесяти футах от яхты, хотя даже не пытается подплыть поближе.

Взгляд Деннисона упал на лаг, на стрелку циферблата, которая больше не вертелась, застыв на крайней отметке. Господи! Деннисон внезапно понял, какое чудо удерживает капитана рядом с яхтой — он, скорее всего, привязался к концу шнура от лага и просто лежал на воде, а кеч тащил его за собой.

Деннисон выхватил нож и одним махом обрезал шнур лага. И с удовольствием отметил, что лысина Джеймса тут же погрузилась под воду. Но тот очень скоро вынырнул и поплыл к яхте. Капитан плыл на боку, сберегая силы.

Между тем ветер начал стихать. Деннисон старался поймать в паруса его последние легкие вздохи, чтобы пройти еще хоть сотню футов. Но вот ветер пропал совсем, кеч замедлил ход и постепенно остановился. Паруса бессильно обвисли. Джеймс подплыл и снова пристроился у правого борта яхты, в тени от грота.

Деннисон вновь занял свой пост с багром наготове. Потянувшись за сигаретой, он обнаружил, что руки его мелко дрожат. Деннисон заставил себя успокоиться и только тогда закурил сигарету. Джеймс все это время наблюдал за ним с мрачным видом. Может, ему тоже хотелось курить?..

Оба молчали. Солнце медленно, но неуклонно ползло к западу. Было уже почти полтретьего.

3

К трем часам воздух стал совершенно неподвижным, водная гладь без малейших признаков ряби тянулась до самого горизонта, ровная, как зеркало. Кеч, казалось, превратился в центр недвижимой вселенной. Во все стороны от него до горизонта простирался огромный плоский круг океана. Сверху этот круг замыкала лазурная полусфера безоблачного неба с яхтой в самом ее центре. Только солнце не знало покоя и упорно, будто уходя от погони, стремилось к западному краю горизонта.

Капитан Джеймс по-прежнему лежал на воде в двадцати футах от замершей яхты. Деннисону казалось, что капитан похож на луну, странную маленькую луну, которая вращается вокруг своей планеты, никогда не отдаляясь слишком далеко и никогда не приближаясь. Центробежные и центростремительные силы своим вечным противоборством удерживают на орбитах все луны, какие только есть. Удержат ли эти силы на прежней орбите и капитана Джеймса, не слишком близко и не слишком далеко — пока он не станет таким же белым, раздувшимся и неживым, как луна?

Чтобы не отвлекаться на пустые раздумья, Деннисон решил покопаться в рундуке на кокпите. Изучив содержимое рундука, он обнаружил под свернутым в бухту якорным тросом и залатанным старым парусом сумку с разными мелочами, нужными при ремонте парусов. Среди прочего в этой сумке оказался нож. Кончик ножа затупился, но в любом случае он был острее, чем багор.

Свой нож Деннисон носил в ножнах на поясе. А ножик из ремонтной сумки он пристроил к концу багра и крепко прикрутил суровой ниткой, которой штопают паруса. Теперь к его копью прибавилось еще три смертоносных дюйма.

В три сорок на северо-востоке над линией горизонта показалось жиденькое облачко дыма. Деннисон смотрел на него довольно долго, так что капитан Джеймс, проследив за направлением его взгляда, тоже увидел дым. Оба они знали, что, скорее всего, это какой-нибудь одинокий сухогруз или прогулочное судно, снующее взад-вперед между Бермудами и островами Карибского моря.

Само судно так и не показалось из-за горизонта, и через какие-нибудь десять минут дымок совсем исчез.

Утрата этой призрачной надежды побудила Джеймса к действиям. Капитан вновь пошел на приступ. Он подплыл поближе к яхте и нырнул. Деннисон насторожился и подошел поближе к каюте, чтобы сразу увидеть капитана, где бы тот ни показался. Рука капитана появилась возле каната, который шел от бушприта к правому борту. Деннисон рванулся вперед, но не успел — рука снова исчезла.

Деннисон вернулся на середину палубы. В следующий раз Джеймс показался у кормы, но на высоких, круто изогнутых боках яхты у кормы ему не за что было уцепиться. Капитан снова нырнул и отплыл на прежнее место в двадцати футах от яхты по правому борту, в тень от грота.

Дело зашло в тупик, но Деннисон понимал, что его позиция более выгодная. Джеймс уже больше четырех часов болтается в воде. Если он будет плавать и дальше или просто лежать на воде — его силы постепенно иссякнут, уплывут капля за каплей. И чем дольше продлится это вынужденное перемирие, тем меньше шансов у капитана отбить судно обратно. Время работает на Деннисона.

Но эти размышления не принесли Деннисону желанного облегчения и ничуть не успокоили. Он уселся на кокпит и взялся за безжизненный штурвал, стараясь не обращать внимания на палящее солнце над головой. От постоянной бдительности у него разболелась голова, в висках пульсировала кровь. До смерти хотелось пить. Но вода и продукты, так же, как шляпа, очки от солнца, свежая рубашка, аспирин и шейный платок, — все это лежало внизу, в каюте. Деннисон понимал, что пока капитан плавает неподалеку, оставлять палубу без присмотра нельзя ни на минуту — тот непременно попытается забраться наверх.

Это проклятое противостояние тянулось что-то слишком долго. Что же теперь, просто сидеть и ждать минута за минутой, когда капитан наконец отдаст концы? Кажется, пришло время подумать, как побыстрее избавиться от этого Джеймса. Должен же быть какой-нибудь способ!

И тут Деннисон вспомнил о капитанском ружье.

Оно, как живое, встало у него перед глазами — старый гладкоствольный винчестер, покрытый смазкой и обернутый в промасленную тряпицу, прикрученный к крючьям в рундуке у правого борта. Точно, акулье ружье капитана! Надо было подумать об этом раньше. С ружьем в руках он запросто мог бы прикончить Джеймса, избавиться от него раз и навсегда.

Но чтобы добраться до ружья, так или иначе пришлось бы уйти с палубы. Нужно спуститься по ступенькам вниз, в каюту, пройти к дальней стенке и открыть рундук. Пара взмахов ножом — и марлинь, которым привязано ружье, развалится на куски. Потом — быстро наверх, на палубу, и там уже можно будет спокойно, не торопясь стереть лишнюю смазку и привести ружье в порядок.

Но чтобы достать ружье, надо оставить палубу без надзора. Сколько времени понадобится Джеймсу, чтобы подплыть к яхте и взобраться наверх?

Капитан, скорее всего, подплывет примерно посредине яхты, где изогнутый борт ниже всего и до него проще дотянуться из воды. Там он запросто сможет достать даже до леера. На то, чтоб подплыть, хватит и пяти секунд. Правда, потом надо будет подтянуться и втащить тело наверх. Теперь судно стоит ровно, не кренится, как во время шквала, и залезть наверх будет не так-то просто. Может, капитану вообще не удастся как следует подтянуться? Но на это надежды мало. Отчаяние подстегнет его, заставит напрячь все силы — между прочим, немалые, — и Джеймс наверняка заберется наверх. Скажем, на это уйдет еще секунд пять. Всего выходит десять секунд.

А сколько уйдет на то, чтобы спуститься вниз, открыть рундук, перерезать веревки, схватить ружье и выбраться обратно на палубу?

Если не случится ничего непредвиденного, может, и удастся уложиться в десять секунд.

Черт, слишком рискованно! Надо как-то извернуться и урвать еще пару секунд.

Но все эти расчеты — только прикидка. Возможно, Джеймс сумеет залезть на палубу за восемь секунд? Так или иначе, всего несколько мгновений решат — победил он или проиграл.

А если капитану удастся забраться на яхту…

Нет, боже сохрани, об этом не хочется даже думать!

Значит, остается только сидеть сложа руки и ждать, когда этот ублюдок пойдет ко дну?

Нет, этого придется дожидаться слишком долго. Обязательно надо достать ружье. Это ружье внезапно стало самой важной вещью в мире, решением всех проблем. Деннисон снова и снова просчитывал каждое свое движение. Надо будет спускаться по ступенькам осторожнее — как бы не споткнуться и не свалиться вниз. А там еще эта третья ступенька, сломанная и так толком и не починенная — она может проломиться в самую решительную минуту. И он поскользнется, упадет, потеряет сознание…

Надо действовать быстро, но не торопясь.

Время шло. Деннисон смотрел на человека за бортом. Джеймс лежал на воде, повернувшись лицом в открытое море, даже не глядя на яхту. До него было около тридцати футов. Фуражку он потерял, и обожженная солнцем лысина стала ярко-малиновой.

Деннисон тихонько подобрался к двери в рубку. Вынул нож из ножен и стал ждать. Капитан до сих пор не повернул головы и по-прежнему болтался в воде в тридцати футах от яхты.

Пора!

Деннисон рванулся вниз по лестнице, но поскользнулся-таки на поломанной третьей ступеньке. Чтобы не загреметь вниз, пришлось ухватиться за крышу каюты. Нож выпал и покатился вниз, под лестницу. Черт! Зачем он вынул его из ножен?! Деннисон бегом спустился вниз и стал шарить под лестницей, искать свой нож. Казалось, в голове оглушительно тикали часы, отмеряя секунду за секундой.

Четыре. Пять. Нашел!

Вот он, рундук. Деннисон дернул крышку. Крышка, плотно пригнанная, чтобы не допустить внутрь сырость, подалась не сразу. Деннисон ободрал все ногти, прежде чем она наконец откинулась. Девять секунд. Десять.

Ружье? Вот оно. Он резанул по веревкам, схватил ружье, дернул. Не поддается! Проклятье! Четырнадцать секунд. Боже, сколько же тут этих веревок? Деннисон резанул еще и еще и наконец высвободил ружье.

Сердце бешено колотилось. В горле пересохло так, что Деннисон чуть не задохнулся. Дыхание вырывалось с хрипом. Проклятое горло решило взбунтоваться — видно, почуяло свежую, прохладную питьевую воду — совсем рядом, в баке за рундуком. И пересохшее горло, и весь организм отчаянно нуждался в воде. Но с этим придется подождать. Сейчас не время.

Деннисон поскакал вверх по лестнице. Шестнадцать секунд. Не забыть про третью ступеньку! Он чувствовал себя, как генерал, бросивший все свои войска на решительный прорыв, зная, что враг может в любое мгновение ударить по незащищенным флангам.

Третья ступенька подломилась. Деннисон успел швырнуть ружье в промасленной тряпке на палубу, уцепился за крышу над лестницей и выпрыгнул-таки на палубу. Девятнадцать секунд. Где нож? Слава богу, на месте. Он тогда, не задумываясь, сунул его обратно в ножны.

Деннисон выхватил нож и подобрался, ожидая, что Джеймс вот-вот на него прыгнет.

Но Джеймс по-прежнему оставался там, где и раньше. Он лежал на воде в тридцати футах от кеча, раскинув руки в стороны, как морская звезда, и едва заметно шевеля ногами. Деннисон сообразил, что капитан, наверное, все еще не отдохнул как следует после последней попытки забраться на борт. И прямо сейчас Джеймс вряд ли сумел бы забраться на яхту без посторонней помощи.

Выходит, вполне можно позволить себе наконец напиться воды.

Хотя нет, сперва надо разобраться с ружьем. Деннисон развернул промасленную тряпку. Джеймс повернулся лицом к яхте и наблюдал за ним с безразличным видом. Вот оно, ружье, красивое и смертоносное, тускло поблескивает под слоем смазки.

Деннисон щелкнул предохранителем, передернул затвор и прицелился в малиновую лысину. Его палец прикипел к спусковому крючку. Голова капитана покачивалась на воде — вверх, вниз… Деннисон на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл. Малиновый шар почему-то принял V-образную форму. Деннисон нажал на курок.

Раздался сухой щелчок. Подняв взгляд, Деннисон понял, что целился в заходящее солнце. Он открыл магазин и увидел, что там нет ни одного патрона.

Ну, конечно же! Как он раньше не догадался? Конечно же, Джеймс ни за что не оставил бы в рундуке заряженное ружье. Но ведь должны же где-то быть патроны, где-то на яхте, обязательно! Где же Джеймс их припрятал?

Деннисон закрыл глаза и задумался. Патроны. Коробка с патронами. Джеймс упаковывал ее сам. Куда же он мог ее положить? Но в какой же рундук, в какой ящик, водонепроницаемый ящик — в который из десятков ящиков, какие были на яхте?

Лицо Джеймса расплылось в улыбке. Он знал! Он знал, что ружье не заряжено, знал, что Деннисону не найти патронов — ему пришлось бы перерыть все ящики на судне, на это ушел бы не один час тщательных поисков. И он просто не захотел снова брать яхту приступом прямо сейчас.

Деннисон в ярости швырнул ружье в капитана. Винчестер пролетел лишних десять футов, шлепнулся в воду, подняв кучу брызг, и утонул. Джеймс еще раз улыбнулся и снова разлегся на воде. Его обожженная солнцем лысина маячила над поверхностью моря, как странный маленький остров. Капитан Джеймс спокойно плескался в теплой воде в тени грот-мачты.

Деннисон глянул на часы. Четверть пятого. Солнце палило уже не так сильно и быстро опускалось к горизонту. На какое-то мгновение поднялся легкий ветерок, но почти сразу затих. Но, может быть, это только предвестник вечернего бриза, какой обычно бывает на закате?

Внезапно Деннисон с ужасом припомнил, что в некоторых системах ружей приклад делается полым, и в нем имеется специальный пенал с насадками для шомпола, отверткой и даже… запасная обойма с патронами! Может, ружье капитана было той же системы? Проклятье! Неужели патроны были буквально у него в руках?

Впрочем, все это теперь ни к чему. Деннисон уселся на кокпит, унылый и безразличный ко всему на свете. Джеймс тем временем подплыл чуть поближе.

4

В пять часов раскаленный малиновый диск солнца повис так низко, что почти касался морской глади на западе. Вокруг него собралась стайка легких облачков, как будто готовясь проводить светило на дно темнеющего моря. На востоке уже сгустились сумерки. Заметно похолодало.

Деннисон только сейчас почувствовал, как сильно он обгорел на солнце за день. Лицо, руки и шея стали ярко-розовыми и горячими на ощупь. Вся поверхность кожи, над которой поработало солнце, нестерпимо болела. Каждое движение причиняло боль уже оттого, что мускулы перекатывались под кожей, а легкая ткань рубашки, казалось, превратилась в наждачную бумагу.

А капитан Джеймс почти не пострадал от солнечных лучей — его защитил слой прохладной голубой воды. У него обгорело только лицо, лысина и плечи. Глядя на него, Деннисон почувствовал жгучую зависть. Ему сейчас ничего так не хотелось, как окунуться в блаженную прохладу моря.

Проклятое солнце! Есть люди, к которым загар пристает сразу, они никогда не обгорают на солнце. Но для Деннисона это было самой настоящей пыткой — солнце обожгло его точно так же, как если бы он облился кипятком или поджарился на раскаленной докрасна сковородке. Ему приходилось видеть, как люди теряли сознание от солнечных ожогов. Это, как правило, сопровождалось обезвоживанием организма и потерей жизненно важных солей. От сильного солнечного ожога запросто можно умереть, если поражена большая поверхность кожи. Да, от этого можно умереть — точно так же, как от любого другого ожога!

Годы, проведенные в тропиках, не прошли даром, и Деннисон знал, сколько ему надо, чтобы обгореть. И надо же — днем он замечал все опасные признаки — головную боль, озноб, да и само по себе покраснение кожи. Замечал, но не внял предупреждению и ничего не сделал, чтобы как-то с этим справиться. Он ничего не сделал, боясь уйти со своего наблюдательного поста, и тем самым навлек на себя еще большую опасность.

Страшно хотелось пить.

А внизу, в каюте, был полный бак прохладной питьевой воды. И баночка с кремом, приятным мягким кремом, которым можно смазать горящее лицо, обожженные чуть ли не до волдырей плечи, руки, шею…

Но Деннисон не мог сходить за кремом. Только не сейчас, когда совсем рядом с яхтой болтается на воде капитан Джеймс, выжидая своего часа, готовый в любую минуту попытаться отвоевать корабль. И как бы плохо ни было Деннисону, Джеймс вряд ли чувствует себя лучше, проплавав пять часов в воде. Когда Джеймс умрет, его яхта и две с половиной тысячи долларов достанутся Деннисону. И бак с водой тоже будет его, и баночка с кремом от ожогов. Он сможет вволю выспаться, и весь этот жуткий кошмар закончится, развеется, как дым.

С заходом солнца подул легкий бриз, по волнам пошла рябь. Бриз дул с кормы, и Деннисон вытравил шкот так, чтобы грот-рей был почти под прямым углом к корпусу яхты. Парус тихо зашелестел и наполнился ветром.

Джеймс подплыл к грот-рею, который нависал почти над самой водой, и ухватился за него одной рукой. Под весом капитана кеч накренился, и Джеймс смог дотянуться до рея и второй рукой.

Деннисон оторопел. Конец грот-рея был теперь в воде, сам рей изогнулся дугой у самой мачты и затрещал. Джеймс пытался перекинуть ногу через рей, извиваясь под ним, словно гигантская медуза.

Встряхнувшись, Деннисон открепил грот и потянул рей на себя с повисшим на конце капитаном. В другой руке Деннисон сжимал верное копье-багор. Но как только он изготовился для удара, Джеймс соскользнул с грот-рея и шлепнулся в воду.

Проклятье! Реи слишком близко от воды. Придется их подтянуть… Но так кеч сможет идти только в крутой бейдевинд.

Паруса затрепетали под легким ветерком. Деннисон установил их круто к ветру и закрепил. Кеч резко дернулся и двинулся с места. Наконец он пошел! Но где же этот чертов Джеймс?

Капитана не было видно ни справа, ни слева, ни за кормой. Деннисон побежал к носу корабля, прислушиваясь, как позади сердито хлопает парусина. «Канопус» шел в крутой бейдевинд. Добежав до носа кеча, Деннисон перегнулся через поручень. Никого. Куда же подевался Джеймс?

Тут послышался глухой удар о нос кеча с подветренной стороны. Перегнувшись посильнее. Деннисон увидел, что учинил капитан.

Бушприт яхты был почти шести футов длиной. Чтобы противодействовать натяжению парусов, бушприт с обеих сторон удерживали толстые просмоленные тросы — ватер-бакштаги, которые тянулись от конца бушприта до металлических колец, закрепленных на бортах у самой ватерлинии. Эти тросы можно было подтягивать сильнее или ослаблять с помощью раксов — особых передвижных железных скобок. Ватерштаг, прочный металлический трос, скреплял бушприт с форштевнем — передней частью киля, выступающей в носовой оконечности судна. В поперечном направлении ватер-бакштаги были растянуты под углом на длинной металлической балке, балансире, которая таким образом перераспределяла натяжение тросов.

Все вместе это образовывало некую полую пирамиду. Так вот, Джеймс ухитрился забраться внутрь этой пирамиды. Он протиснулся в треугольное пространство между балансиром, правым бортом и ватер-бакштагами. Левой рукой капитан обхватил балансир, правой уцепился за тросы. Таким образом, он надежно устроился в самом основании полой пирамиды. Голова и плечи капитана оказались над водой.

Деннисон грязно выругался, ухватился левой рукой за поручень и перегнулся вниз через борт, с багром, зажатым в правой. Не дотянуться! Крутые обводы бортов надежно защищали капитана. Деннисон перегнулся еще ниже и сделал выпад своим «копьем».

Джеймс быстро подтянулся на тросах и сумел схватить багор, который Деннисон ткнул вниз слишком уж неловко. Деннисон попытался вырвать свое оружие, но он тянул вверх, а капитан — вниз, и сил у Джеймса было поболе. Капитан резко дернул багор на себя, чуть не стянув Деннисона за борт.

Но капитан, подвешенный между тросами и балкой, не мог вытянуть багор далеко, негде было развернуться. И Деннисон, который по-прежнему сжимал конец багра, поудобнее перехватил поручень и снова потянул на себя. И тут капитан выпустил свой конец багра и даже подтолкнул его.

Рукоятка багра ударила Деннисона в живот. Деннисон не удержал равновесия и откинулся назад, зацепился за брашпиль и упал на палубу, стукнувшись при этом головой. Все исчезло, погрузилось во тьму. Уши наполнил высокий, тонкий звон. Деннисон боролся изо всех сил, не позволяя себе потерять сознание. Он тряс головой, как раненое животное, а часы где-то в голове неумолимо отсчитывали секунды.

Наконец ему удалось кое-как подняться на четвереньки. Багор лежал поперек брашпиля. Деннисон дотянулся до багра и, опираясь на него, поднялся на колени, потом встал. Ноги подгибались, его трясло.

Почему капитан до сих пор не забрался на судно?

Перегнувшись через поручень, Деннисон понял, в чем дело. Крутой изгиб бортов яхты, который защитил капитана от ударов багра, теперь обернулся против него. Джеймс пытался пробраться наверх по промежутку между балансиром и ватер-бакштагами штирборта, но у него мало что получалось. Увидев Деннисона, капитан оставил свои старания и устроился на прежнем месте — внизу, между бакштагами и балансирами.

Деннисон примерился, сделал ложный выпад, потом ударил сильно и точно, целясь капитану в голову. Джеймс нырнул и подобрался поближе к борту, где багор был ему не страшен. Деннисон перегнулся сильнее и снова ткнул багром. А капитан еще сильнее прижался к борту.

Наконец Деннисон понял, что так он капитана не достанет, и оставил эти попытки. Все равно Джеймс никуда не сможет деться, пока висит там, у самого борта. Чтобы выбраться оттуда наверх, ему пришлось бы немало попотеть, и это заняло бы какое-то время. И если он выпустит из рук тросы, за которые держится, то рискует остаться позади яхты — ветер пока дует, и кеч не стоит на месте.

Снова тупик.

На западе солнечный диск коснулся линии горизонта. Облака сгустились, восточная половина неба погрузилась в сумерки. Пять тридцать пять. Закат.

5

Деннисон смотрел, как солнце погружается в море. «Я должен думать, — внушал он себе. — Я должен, действительно должен! Черт бы побрал эту жажду, ожоги, горячку, головную боль, слабость и все остальное. Я должен думать, невзирая ни на что. Я должен думать, или мне конец!»

Но думать было трудно. Выбраться из сложившейся ситуации будет нелегко, это он понимал. Джеймс вцепился в яхту мертвой хваткой и сдаваться не собирался. Но капитан торчал в воде больше шести часов. Его силы уходят. Он не сможет взобраться на палубу, пока Деннисон следит за ним и не теряет головы.

«Но, — подумал Деннисон, — мне, наверное, стоит перейти к более активным действиям. Покончить с Джеймсом раз и навсегда. Он никуда не может деться из-под носа яхты. Одной рукой капитан держится за трос, другой за балансир. Он практически не может сопротивляться. Следует учесть и тот факт, что у него есть нож, подвешенный на ремешке к поясу, коротком ремешке. Неудобно в драке.

Да ведь я могу обвязаться веревкой, прикрепив ее к бушприту, и подплыть к нему с моим собственным ножом! Боже, надо было так и сделать с самого начала! Неожиданно прыгнуть ему на голову и искромсать на куски. Наверняка Джеймс не успел бы даже достать свой нож. А даже если бы и достал, перед ним встал бы выбор: держаться за балансир или драться. Пара взмахов — и ему конец. Может, и мне немного достанется, какая разница?»

Деннисон кивнул своим мыслям. Чертовски хороший план. Но нет смысла приступать к нему немедленно. Обдумывая все детали, Деннисон обнаружил, что ему не обязательно вступать в рукопашную с капитаном. Есть более безопасный способ.

Если он повернет яхту на сто восемьдесят градусов и пойдет навстречу ветру, неважно в каком направлении, лишь бы она продолжала двигаться, Джеймс окажется прикован к своему убежищу, распластанный на носу, а передвигаться сможет только с большим трудом. Ослабевший и усталый, вымотанный до предела, капитан вынужден будет бороться только за то, чтобы удержаться на плаву, чтобы не дать захлестывающим волнам укрыть его с головой. Усилия, направленные на то, чтобы держаться и дышать, ослабят его еще больше. И возможность вскарабкаться на палубу отпадет сама собой.

Через час остатки сил покинут Джеймса. Его хватка ослабнет, волны сомкнутся над его головой. Возможно, он решится на последнюю отчаянную попытку подняться на борт. Потом конец.

Несомненно, это лучше, чем бросаться в воду и вступать в драку с отчаявшимся человеком.

Только бы ветер не утих!

Деннисон встал и повернул кливер. Кеч навалился на левый борт. Деннисон побежал на кокпит и вытравил несколько футов грота-шкота и фока-шкота. Повернул штурвал направо и поспешил обратно.

Сработало! Грот натянулся и заставил кеч пойти навстречу ветру. Закрепленный стаксель не позволял носу яхты подниматься или уклоняться от прямого ветра. Кеч плыл сам, безо всякого управления. Конечно, далеко не на полной скорости, но без остановок.

Деннисон сел на крышу рубки, лицом к носу. С наступлением вечера ему полегчало. Он смотрел на закат, наблюдая, как ярко-алые и пурпурные облака постепенно бледнеют, окрашиваясь в оранжевый, а потом и в серый цвет. Чувство покоя снизошло на него, покоя и безмятежности.

Внезапно он вздрогнул и посмотрел на восток. Небо было темно-синим, а у горизонта почти черным. Когда он повернул голову на запад, последние яркие краски гасли на вечерних облаках. Верхний краешек солнца погрузился в море. В небе воцарились сумерки, показались первые звезды.

Наступает ночь! Всю безмятежность Деннисона как рукой сняло. Одинокий, дрожащий от ночной прохлады, он осознавал, что дело не сделано. Он прохлопал, проворонил, забросил дело, которое нужно было завершить за день. Теперь уже ночь.

Боже, как он мог докатиться до такого? Какому самообману он поддался? Как он мог упустить дневное время, пока светло? Растратить на ерунду?

Весь день, с обеда до заката, он держал в руках свой единственный шанс. Теперь настала ночь. И тьма, понял Деннисон, станет союзницей капитану.

6

В шесть пятьдесят пять сумерки уступили место ночной тьме. Небо было черным, звезд не видать. А луна? Где же луна?

Деннисон вспомнил, что прошлой ночью луна была полной. Но он не знал, какая из фаз луны будет следующей. Три четверти? Или вообще никакой луны?

Если луна ему не поможет…

Тут он увидел луну, в фазе на три четверти, вынырнувшую из-за пелены облаков. Ее холодный свет коснулся невысоких волн, и до самого горизонта, на восток, пролегла по океану лунная дорожка. В тусклом лунном свете Деннисон смог разглядеть детали палубы и рубки, мачты, черные на фоне пасмурного неба, окинуть взглядом замысловатую паутину фалов и вант. Он обозрел всю яхту в мертвенном, пугающем свете луны, но не увидел ни руки, ухватившейся за поручень, ни темной массы тела за бортом.

Луна была союзницей Деннисона.

Но сила и верность этой союзницы представлялись сомнительными. Время от времени рваные облака закрывали лик луны, тогда кеч погружался во тьму, а Деннисон — в пучину тревоги. Далеко на юге сплошным покрывалом громоздились тяжелые облака. Они уже накрыли треть неба, закрыв собой звезды, и теперь грозили погасить луну.

«Мне нужен фонарик! Но для этого придется спуститься в каюту.

Ну и что? Нечего увиливать! Раз начав, я не отступаю, я уверен и спокоен. В трудной ситуации я быстрее соображаю. Сейчас я спущусь в каюту, найду фонарик и напьюсь воды».

Деннисон не двинулся с места. Он думал о человеке под яхтой, распластанном на корпусе судна. Джеймс наверняка услышит, как он будет спускаться в каюту. Возможно ли рисковать ради такой безделицы, как фонарик?

Лучше уж выждать. Пусть он первый совершит ошибку.

Полно, да человек ли цепляется за яхту?

Конечно, человек, успокоил себя Деннисон. Не время бросаться в мистику.

Его пробирала дрожь от ночной прохлады, хотя все лицо просто пылало. Жар и озноб, перегрелся на солнце. Только горячки ему и не хватало. Он должен думать, и думать быстро. Не забывай, что капитан Джеймс торчит под кечем, цепляясь одной рукой за трос, другой за балансир, в ледяной воде, полумертвый от усталости, жажды, голода и отчаяния…

Этот ублюдок, должно быть, еле жив. А может, он уже умер!

Деннисон с минуту рассматривал этот вариант, но потом отбросил. Джеймс продемонстрировал неистовую волю к жизни. Он до сих пор жив, жив и готов к борьбе. Капитан был настоящим зверем, способным пройти огонь, воду и медные трубы и остаться в живых.

«И я такой же, — сказал себе Деннисон. — Вся моя жизнь служит тому доказательством. Я успел побывать в жутких переделках. Просто жутких. Любой другой на моем месте уже откинул бы копыта. Но не я.

Просто я не придавал этому особого значения. Джеймс, наверное, считает меня неудачником. Я прямо слышу, как он думает: „Этот болван провалил простенькое убийство, так же, как все в своей жизни“.

Нет, ты ошибаешься, Джеймс! Что ты знаешь о моей жизни? Ты ничего не понял в моей жизни, а уже успел составить мнение — за каких-то два дня. Ты должен хорошенько узнать человека прежде, чем выносить окончательное суждение о его характере и возможностях. Но даже тогда можно ошибиться.

Ты видел меня в определенных обстоятельствах на Сент-Томасе и решил, что такой я и есть. Чепуха! Иногда обстоятельства сбивают человека с ног, это правда. Я сам был разбит вдребезги на Сент-Томасе. Ты увидел лишь часть меня — грязного, небритого, хитрого и лживого бродягу. И ты решил, что это — весь я: вечный бродяга, неизменно безденежный, возможно, озлобленный жизнью. Простой бродяга, всего-навсего. Ныне и присно. И во веки веков.

Ты не прав, и твоя ошибка вышла тебе боком. Где ты сейчас? В воде. Люди не похожи на глыбы мертвого гранита, Джеймс. Они как вулканическая лава, они изменяются, всегда в движении. Обстоятельства и стремления формируют их и опять сминают, снова и снова. Ты меня совсем не знаешь, Джеймс! Но ты узнаешь.

Ты думаешь, это мое первое убийство? Свое первое убийство я совершил в Корее…»

7

…В 1946 году. Я был в роте «Лисы» тридцать второго пехотного полка. Наша рота занимала небольшую высоту, защищая город Кейсонг. Может, ты помнишь Кейсонг? Он располагался на одном из путей наступления на Южную Корею, и в 1950 году северокорейская армия ворвалась в город за несколько часов и через день-два пошла дальше, на Сеул.

Но это произошло много раньше. В 1946 году, через год после Второй мировой, наша наполовину поредевшая рота защищала ключевой отрезок тридцать восьмой параллели. У нас было две сторожевые заставы и три дорожных контрольно-пропускных пункта. Мы удерживали железнодорожную станцию и территорию размещения нашей роты. И охраняли домик офицеров и сортир.

Я всегда был человеком сдержанным, молчаливым, и некоторые — такие, как Эррера — считали это трусостью. Но вскоре они узнали разницу. Я неплохо разбирался в боксе. И в те дни я весил на двадцать фунтов больше. Ты бы не узнал меня тогда. Лишний вес шел за счет мускулов, накачанной груди и рук. И мускулы были еще те. Эти ротные болваны вскоре научились держаться от меня подальше.

Ты хочешь знать, что формирует и определяет человека? Стресс — вот что. Стресс, и давление, и высокая температура. Эти силы закаляют мужчину, словно кусок металла. Возможно, наследственность и окружение и определяют, из какого металла ты сделан, но то, что придает тебе форму, придает тебе индивидуальность и глубину — это горн, в котором жизнь плавит тебя и выковывает твою суть. Подобный опыт приходит рано или поздно, но приходит непременно.

Это я понял в Корее. Она была гигантской шлифовальной машиной. Те, кто посильней, обрели там форму и твердость характера. Кто послабей, неудачники и отбросы, одним словом, фуфло, были разнесены в пух и прах.

Выдержи или сломайся. И сломавшихся было немало. Я до сих пор помню Эдди Трента, который продавал все свое казенное барахло на крытом рынке Кейсонга, чтобы купить яйца, орехи, яблоки или несколько баночек консервированной солонины из Австралии. Он был из тех, кто сломался. Еще был один, бывший десантник, по имени Доджельд. Он влюбился в местную шлюху, которую все звали Чернушка, и которая оказывала услуги всей роте. Она ничем не отличалась от остальных корейских шлюх, но Доджельд захотел жениться именно на ней. Одним прекрасным утром он привел ее, держа за руку, к старшему офицеру и сказал: «Сэр, мы с этой девушкой решили пожениться». Его отправили первым же кораблем домой по состоянию здоровья, и последнее, что я о нем слышал — что его заперли в психушке. Он оказался слабаком.

Я могу рассказать еще кучу таких историй. О Моргане, который умудрился подцепить новую и неизлечимую форму сифилиса, невзирая на все предосторожности, от девчонки, которая, как он клялся, была девственницей. Или о Беркенхорсте, который задрых на страже, на заставе. Красные нашли его и убили. Потом они кастрировали его и засунули яйца ему в рот. Или о Муччио, который всегда курил, когда дежурил у порохового склада, и однажды взлетел на воздух.

Все они оказались слабыми. Они не сумели выплыть и утонули. Потерянные люди, потерянные возможности. Корея делает из тебя человека или ломает тебя.

Но вернемся к истории, как я совершил свое первое убийство. Это случилось ночью, в середине февраля, когда стоял зверский мороз. Я охранял контрольно-пропускной пункт номер двенадцать, сидел в маленьком домике возле грязной дороги. В пятидесяти ярдах впереди находился разрушенный мост, который отмечал нашу границу на тридцать восьмой параллели. Мы должны были проверять шныряющих туда-сюда фермеров и допрашивать немногочисленных японских эмигрантов, которые пробирались на юг из Манчжурии и Северной Кореи.

В ту ночь со мной на посту был Томми Гаррисон. Мы сидели на деревянных скамьях, нос к носу, а между нами теплилась печурка. Томми писал письмо своей девушке, а я листал юмористическую книжку. Все было спокойно. Красные не казали носа со своей стороны уже две недели.

Внезапно послышался ружейный огонь. Пуля пробила стену нашего домика в двух футах надо мной и просвистела в нескольких дюймах от головы Томми.

Я сразу же упал на пол. Томми глядел на меня, открыв рот.

— Ложись! — заорал я.

Он рухнул на пол. Еще пара пуль пронизала наше укрытие. Я схватил винтовку и разбил лампу.

— Господи, — сказал Томми, — господи, боже мой! Деннисон, что это? Началась война? Что нам теперь делать?

— Спокойно, — ответил я. Растянувшись на полу, я подтащил полевой телефон. Глухо! Позже я обнаружил, что линию перерезали.

— Что нам теперь делать? — спросил Томми.

— Выбираться из этой развалюхи, — сказал я.

Кто-то начал стрелять из автомата, и выстрелы слышались все ближе.

Я выполз из домика, сжимая свою М-один, Томми за мной.

— Давай налево, — сказал я. — Вокруг дома. Не поднимайся и целься по вспышкам выстрелов.

— А ты?

— А я поползу направо, вокруг цистерны из-под солярки.

Томми исчез в темноте. Я передернул затвор и снял винтовку с предохранителя. Укрывшись за цистерной, я принялся всматриваться в темный склон холма, за которым начиналась Северная Корея. Время от времени там вспыхивали огоньки выстрелов. Похоже, оттуда стреляли три-четыре винтовки и один автомат.

По прикидкам, они стреляли ярдов со ста. Горло у меня пересохло, глаза прямо-таки лезли из орбит, пытаясь разглядеть во тьме какую-нибудь цель. Может, я и испугался, но тогда мне некогда было задумываться над такими вещами.

Красные попадали в цистерну довольно часто. Я отполз оттуда и двинулся к пню от какого-то большого дерева. Начал выцеливать по вспышкам одного из красных, потом решил не спешить.

Томми открыл пальбу. Он выпустил всю обойму, целясь в темноту, и, конечно, ни в кого не попал.

Я выбрал себе целью один из ближайших огоньков и выстрелил два раза.

Я попал, потому что услышал, как он закричал. Он кричал, наверное, секунд пять, потом захрипел и стих. Я знал, что он мертв.

Я выпустил оставшиеся патроны, стараясь попасть в автоматчика. Вряд ли я попал — наверное, он сидел в укрытии. Я вставил еще одну обойму в мою М-один, но выстрелы с той стороны утихли. Красные прекратили огонь и отошли.

Все закончилось. Рядом застонал Томми, и я сперва решил, что он ранен. Но он просто испугался до посинения. На мгновение его перестало трясти, и он спросил:

— Они ушли?

— Думаю, да.

— Господи!

— Перезаряди, — посоветовал я. — На всякий случай.

Я поставил винтовку на предохранитель, а сам анализировал свои ощущения, ведь я только что убил человека.

Такие дни либо делали из тебя мужчину, либо ломали…

8

Деннисон размышлял, сидя на крыше рубки. Кеч мягко покачивался на волнах. Воспоминания о Корее потускнели, на смену пришли головокружение и тошнота. Он вцепился в багор и не выпускал его, пока приступ не миновал. Потом Деннисон потрогал пояс, чтобы убедиться, что нож на месте. Человек за бортом не подавал признаков жизни.

Сколько же времени он просидел на крыше рубки, вспоминая о Корее?

Часы показывали две минуты восьмого. Прошло уже полчаса с той минуты, как он решил спуститься в каюту и попить воды.

Но он чувствовал, что время было потрачено не зря. Он оживил другую часть себя — солдата, который прошел Корею и умеет действовать, не раздумывая. Именно таким он и был — и тогда, и теперь. Тот бродяга с Сент-Томаса семь часов волынил, не решаясь что-либо предпринять. Настало время дать стрелку из Кейсонга завершить начатое дело и избавиться от Джеймса раз и навсегда.

Это же проще простого, он весь день это знал. Стоит только спуститься вниз и завести мотор, и он может плыть со скоростью шесть узлов. Кеч поднимет волны выше ватерлинии, где болтается сейчас Джеймс, и тот захлебнется или его смоет волной к чертовой бабушке.

Вся загвоздка в том, чтобы запустить мотор.

Деннисон снова припомнил все необходимые шаги. Вниз по трапу, отцепить сходни, подключить аккумулятор, открыть бензиновый и водяной вентили, отыскать заводную ручку и выбраться наверх, чтобы запустить двигатель. Итого он провозится внизу пять минут. Джеймсу представится прекрасная возможность выбраться на палубу и всадить нож ему в спину, пока он возится с мотором. Риск велик. А если немного подождать…

Нет! Черт, больше никаких проволочек. Вспоминая Корею, Деннисон ощутил прилив мужества и уверенности в себе. Он ведь тогда сумел нажать на курок, пойти на риск! Разве он изменился? И тогда и сейчас он вполне способен собраться, выработать план и придерживаться его, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Такой уж он человек.

Внезапно ему стало легко. Несмотря на жар и озноб, Деннисон знал, что именно ради таких минут стоит жить. Эта опасная неопределенность и есть приключение. Для такого дела нужны люди определенного склада. Как он мог позабыть, что он как раз такой человек? Как он позволил себе скатиться до уровня болтливого бродяги?

Он сейчас же отправится заводить мотор!

Но сперва он обезопасит себя от всяческих сюрпризов, насколько это возможно.

— Джеймс? — тихо позвал он, перегнувшись через борт.

Никакого ответа.

— Капитан Джеймс?

На этот раз в ответ слегка хрюкнули. Деннисон нагнулся чуть пониже и разглядел бледное пятно лица.

— Джеймс, — сказал Деннисон, — ты можешь отцепиться и покончить с мучениями. Я сижу здесь, на носу. И буду сидеть. И не уйду, пока ты не потонешь.

Тишина.

— Я только надеюсь, — продолжал Деннисон, — я действительно надеюсь, что ты высунешь свою башку над бортом. Потому что, кэп, я сразу же ее отрежу.

Никакой реакции. Деннисон присел на крышу рубки, прислушиваясь. Ничего не произошло. Он тихонько встал и двинулся к каюте. Затем внезапно остановился.

А если Джеймс заговорит с ним, что-нибудь предложит, а он не ответит? Тогда капитан приподнимет осторожно голову, увидит, что его нет, и вылезет на палубу!

А может, вообще не стоит с ним болтать? Молчание значительнее любых слов.

Деннисон постарался обезопаситься:

— Это мое последнее слово, кэп. Мне плевать, что ты скажешь, плевать, что ты спросишь. Я не намерен отвечать. Точка, кэп.

Ни ответа, ни привета. Не слишком ли он разболтался? Не догадался ли капитан о его плане? Может, он зря говорил все это?

«Наверное, — подумал Деннисон, — лучше посидеть немного, не двигаясь, и последить за бортом. Не стоит оставлять открытой спину. Этому меня научила армия.

Сейчас семь восемнадцать. Я подожду до семи тридцати».

Подняв глаза, он увидел, что луна стоит почти у него над головой. Ветер снова утих.

«До часа „Х“ осталось двенадцать минут. Ожидать всегда тяжело, но я знаю, что такое ждать и что такое действовать. Всего несколько минут, чтобы быть уверенным, а затем я спущусь вниз и заведу мотор. Ожидание перед делом — самая трудная на свете штука, но я справлюсь. Как когда-то. Тогда, на Туамото, было еще хуже. Я…»

9

…сидел у себя в хижине и читал книгу, когда они пришли за мной. Я увидел страх на их лицах. Старый Сено, вождь, был с ними. Значит, что-то стряслось.

Это было на острове Йа-Хики, на юго-восточных Туамото. Небольшой клочок земли, окруженный коралловыми рифами. Население около семидесяти пяти человек. Ресурсы — кокосовые пальмы, хлебные деревья, овощи, рыба и жемчуг. На архипелаге Туамото искали именно жемчуг. Некоторые жемчужины вполне ничего, хотя, конечно, не сравнить с теми, которые вытаскивали со дна Персидского залива.

Но я оказался там не из-за жемчуга. Собственно, я совсем не собирался туда заходить. Я вел свой тендер из Вальпараисо на Таити и наскочил на рифы. Лично для меня Опасный архипелаг вполне оправдал свое название. Течение занесло меня на кораллы так быстро, что я и опомниться не успел. А могло быть и хуже. Я все-таки снял свой тендер с рифов, но в днище зияла приличная дыра. Я откачал воду и продолжал плыть, пока наконец не добрался, полузатопленный, до первого же острова. Это был Йа-Хики.

Я вытащил тендер на берег, заштопал его, но плыть дальше мне расхотелось. Остров был небольшой, но прекрасный и практически не испорченный цивилизацией. Полинезийцы оказались людьми милыми, простыми и великодушными. На борту у меня была небольшая библиотека — Шопенгауэр, Ницше, Толстой и всякое такое. Эти книги утоляли все мои интеллектуальные потребности. Я работал кем-то вроде кузнеца, ковал крючья для рыбной ловли и ножи из разных обломков железа, какие только были на острове. У меня не было постоянной женщины, как-то сердце ни к кому не лежало после Джейни. Но вокруг меня постоянно вилась стайка любопытных полинезиек. Туземки в этих вопросах так милы и ведут себя так непосредственно…

В местном обществе я занимал весьма почтенное положение. Туземцы считали, что у меня есть «мана» — что-то вроде колдовской силы. Это их заблуждение обычно здорово мне помогало, но на этот раз едва не стоило жизни.

Старик-вождь рассказал, какая беда у них стряслась. Похоже на то, что в прибрежных водах завелась акула и стала пристально интересоваться ныряльщиками — ловцами жемчуга. Такое не раз случалось и прежде, и туземцы придумали надежный способ борьбы с этим. Но на этот раз акула была не простая, не такая, как остальные акулы — так сказал мне вождь. Эта акула не кружила вокруг человека, примериваясь, а сразу нападала. Это — акула-людоед. Хуже того, на голове у этой акулы виднелись три белые отметины. Никто и никогда не встречал раньше акулы, похожей на эту. А значит, это — акула-призрак.

Я попытался было объяснить, что существуют сотни вполне естественных способов, какими акула могла заработать эти белые отметины, но туземцы и слушать не хотели. Это акула-призрак, и все тут. И ни один обычный человек не сможет ее убить. И либо им придется прекратить ловлю жемчуга, пока акула снует поблизости — и нападает на ныряльщиков, либо кто-то должен выследить и убить эту акулу.

Но акулу-призрак способен убить только человек, у которого очень сильная «мана». А на всем острове достаточно сильная «мана» только у старика-вождя и у меня.

Вождю было уже за шестьдесят, у него отросло огромное жирное пузо, и времена, когда он нырял за жемчугом, давным-давно миновали. А вот я как раз прекрасно годился для этой опасной работенки. Туземцы свято верили, что я, безусловно, сумею ее проделать, и моя «мана» от этого вырастет вообще дальше некуда. Ну, если, конечно, я не захочу, то придется попробовать старому вождю.

Так что, на самом-то деле, выбирать мне не приходилось. Этот пузатый старик здорово выручил меня, когда я вел свой продырявленный тендер среди рифов. И я готов был скорее умереть, чем послать его на растерзание к этой чертовой акуле. И я сказал, что согласен.

Они обрадовались, как дети малые. А мне было о чем задуматься, когда я пристроил нож за набедренной повязкой и надел маску ныряльщика. Об акулах написано много всякого — они-де и чудовища, и грязные трупоеды, и до смешного трусливы, и — королевы глубин. Как говорится, выбирай на вкус. Неважно, какими там на самом деле бывают эти акулы, но вряд ли кому понравится идея порадовать закоснелую акулу-людоеда наживкой из самого себя. Может, вы и представляете, теоретически, какими должны быть акулы. Но теория и практика — совершенно разные вещи. Я знал одного охотника, который вышел против тигра-людоеда с одним только копьем. Это было в джунглях Непала. Ему казалось, что это будет неплохое развлечение, он подробно описывал нам, как именно и что за чем следует в таких случаях делать. Жаль, бедняга не дожил, чтобы рассказать, что же у него пошло не так, как должно бы. Сейчас я почувствовал себя в его шкуре.

Мы проплыли на каноэ до внешнего круга рифов, за нашими спинами ветер шелестел листами пальм. Перебросили через борт кусок свинины и принялись ждать. Гребцы удерживали каноэ на одном месте и следили за водой. Я смотрел на небо. Никогда еще оно не казалось мне таким прекрасным, а чистый воздух — таким пьянящим. Мне хотелось вобрать все это в себя прежде, чем я погружусь в пучину моря.

Сначала я даже обрадовался, что акулы нет на месте. Потом ожидание превратилось в сущее мучение. Мне представлялось, что я ожидаю, когда меня поведут на казнь. Вы радуетесь, что палачи еще не пришли. Потом вы начинаете волноваться. Наконец вы не находите себе места, мечтая, чтобы все поскорее закончилось.

Акулы все еще не было. Солнце садилось, и туземцы совсем уже собрались перенести сражение на следующий день.

И тут мы ее увидели! Около двенадцати футов длиной, с тремя белыми отметинами на торпедоподобной голове, она скользила под водой, бесшумная, как смерть. Акула-призрак!

Я проветрил легкие, поплевал в маску, протер ее и надел. Сжимая в руке нож, я прыгнул в воду.

Акула понеслась ко мне, двенадцать футов плавающей смерти. Я ждал. Она описала круг, я постепенно поворачивался, держа нож направленным на нее. Я начал медленно погружаться, акула за мной, кружась на уровне моей головы.

Сегодня она была осторожной. Противостояние продолжалось секунд тридцать. У меня уже заканчивался воздух. Я понимал, что вскоре придется всплывать, чтобы отдышаться. Когда я это сделаю, акула откусит мне ноги. Мне надо прикончить ее сейчас.

С разрывающимися легкими я ринулся к ней. Она отплыла подальше. Оставаться под водой дольше я не мог, мне нужен был хотя бы глоток воздуха. Я начал подниматься. И тогда она бросилась на меня.

Пузырьки воздуха вырвались из моего рта, когда эта черно-серая убийца перевернулась кверху брюхом и двинулась ко мне. Я отчаянно забил руками по воде, и она проплыла мимо, сдирая с меня кожу своей шкурой, похожей на наждак. Когда рядом со мной возникло ее незащищенное брюхо, я всадил в него нож и распорол его почти до хвоста.

Это все, что я запомнил. Пришел в себя, когда гребцы втаскивали меня в каноэ. Я лежал на носу, а за кормой волочился труп акулы-призрака. Островитяне вопили, как сумасшедшие, и хлопали меня по спине. Я знал, что вечером они устроят грандиозное празднество…

10

Деннисон размышлял, сидя на крыше рубки. Кеч мягко покачивался на волнах.

Он поднял голову и посмотрел на часы. Двенадцать минут девятого! Боже, он проторчал здесь сорок пять минут! Точно, у него горячка. Он сидит и бредит о Йа-Хики и далеких Туамото.

«Забавно, — подумал Деннисон, — я так часто рассказывал эту историю, что и сам почти поверил в нее. Я сижу здесь и мечтаю о местах, где никогда не бывал! Южные моря. Я бы отдал душу и правую руку в придачу, чтобы оказаться сейчас там.

Но я не там. Я здесь, на этой проклятущей заштилевшей яхте, у меня горячка, и мне чертовски важно помнить, что со мной происходило на самом деле, а что нет. Не важно, из-за горячки или случайно, но я утратил чувство реальности.

Я никогда не был на Йа-Хики. Это не более чем воображаемые приключения. Это относится к разряду вещей, которые я бы совершил, если бы судьба повернулась так, а не иначе. Но на самом деле этого не было.

Корея была. Я был в роте „Лисы“, тридцать второго пехотного полка, седьмой дивизии. Я был в Корее, я охранял дорожно-пропускной пункт и дрался с Эррерой. Это было на самом деле.

Так, уяснили. Пора приниматься за дело. Я собирался запустить мотор».

Деннисон, пошатываясь, поднялся. Пора! Джеймс не издавал ни звука, пока сорок пять минут висел под яхтой. Настало время Деннисону проявить мужество, доказать, что он достоин реальных похождений в Корее и вымышленных — на Йа-Хики.

Крадучись, он тихо двинулся вниз. Спускаясь по трапу, предусмотрительно не наступил на скрипучую третью ступеньку.

«Теперь, — думал он, — я докажу, кто я на самом деле. Я бросил все на чашу весов. Пан или пропал, вот так!»

В трюме было темно, хоть глаз выколи. Деннисон на ощупь отсоединил трап, осторожно перенес его и положил на койку. За трапом находился холодный и неподвижный кожух мотора.

Сперва — подача топлива.

Он присел на кожух и нащупал карбюратор. Пальцы сразу нашли бензопровод и, скользнув вдоль него, наткнулись на первый вентиль. Открыл его. Потом Деннисон перегнулся через двигатель и вел рукой вдоль трубки, пока не отыскал второй вентиль, у самого бака. Открыл и этот.

Все идет как надо. Теперь водяной клапан.

Он размещался где-то справа по борту, позади мотора, и рядом с водяным насосом. В темноте пальцы Деннисона шарили по внутренности мотора настороженным тарантулом — вниз, по свечам зажигания, по генератору, к маслосборнику. Он потянулся дальше. Его пальцы наткнулись на водяной насос и пробежались по трубке до самого водяного клапана. Деннисон попытался открыть и его.

Заело!

Ощутив нахлынувшую волну паники, он резко дернул маленький железный вентиль. Ни с места. Может, его удастся отвинтить с помощью отвертки, но в этом случае он рискует сорвать резьбу. Сколько протянет мотор без воды?

Тут ему пришло в голову, что, возможно, он просто вращает вентиль не в ту сторону. Деннисон попробовал провернуть кран в другом направлении. Через минуту у него получилось.

Все идет, как надо. Главное — не терять головы.

Какой-то звук?

Всего лишь скрип судна. Успокойся. Запускай мотор.

Он стиснул зубы и постарался припомнить, что следует делать дальше. Аккумулятор, вот что! Деннисон обнаружил его слева и включил. В этот момент его пальцы наткнулись на что-то длинное, с гладкой кожей. Это нечто свисало сверху и на ощупь походило на змею.

Он отшатнулся, крепко приложившись локтем о маховик. Змея?! Черт, откуда на судне могла появиться змея? Мыши, крысы и тараканы на корабле привычное дело, но змея?

Впрочем, чего только не бывает. Он как-то слыхал о мокасиновой змее, которая проскользнула на судно через незарешеченный водозаборник. А что здесь?

Нет, здесь с решеткой все в порядке, он сам проверял. Но змея могла пролезть и по вентиляционным отверстиям!

Деннисон вынул нож и осторожно потыкал им в темноту, туда, где приблизительно находилась гадина. Лезвие коснулось чего-то гладкого, что сразу же скользнуло вбок.

Змея!

Но змея находилась на пути к трапу. Он мог бы выбраться через один из люков, но вдруг эта тварь уже подбирается к нему? Нужно посмотреть.

Деннисон вынул из кармана спички и зажег. Вот она, рядом с двигателем! Ее плоская лоснящаяся голова возвышается над черным телом, она готовится к атаке…

Но это была не змея. Всего лишь один из толстых электрокабелей, которые тянулись от аккумулятора к двигателю. Клемма вышла из гнезда. Изогнутый черный кабель был подсоединен лишь к двигателю, а другой конец висел в воздухе. Должно быть, отсоединился во время одного из разворотов судна.

Деннисон потыкал клеммой в гнездо. Не удержится, слишком свободно — нужен гаечный ключ или плоскогубцы, чтобы закрепить зажим. Но он не знал, где их можно найти. Будет ли мотор работать, если одна из клемм аккумулятора неисправна?

Наверное, нет. Только спокойствие! Плоскогубцы наверняка лежат где-то здесь.

Спичка догорела, и он снова услышал непонятный звук.

«Это всего лишь мое воображение», — сказал он себе, обливаясь потом в темном и душном трюме. В довершение всего, из-за этой несуществующей змеи у него снова разболелась голова. У основания черепа резко запульсировала боль.

Он услышал, как захлопал фал на грот-мачте.

«Не беспокойся. Капитан по-прежнему в воде. Он думает, что я сижу на носу и караулю. Он не слышал, как я спустился вниз. Он не станет пытаться влезть на палубу. Только не сейчас».

Что-то тихо прошуршало по палубе.

Деннисон повернулся к трапу. Отсюда были видны звезды. Никакая тень не нависала над ним. Он пошарил вокруг и наткнулся на ручки плоскогубцев. Инструмент заржавел, но его челюсти еще могли открываться и закрываться.

Деннисон яростно набросился на клемму. Готово!

Над ним снова заскрипели блоки и защелкал фал на мачте. Что делает Джеймс? Наверное, он взобрался на яхту и, конечно, нашел багор. Нож против багра — не оружие. Деннисон представил, как железный наконечник и деревянная рукоять пригвождают его к палубе…

Паруса сердито хлопнули, и судно повернулось под внезапно налетевшим порывом ветра. Блоки снова заскрипели, и Деннисон услышал, как кливер пришел в движение и скользнул по носу яхты.

Нет, это совсем не капитан!

Мотор уже можно было запускать. Деннисон решил не возиться с трапом, а вскарабкаться на палубу, встав на кожух двигателя. Скорее…

Боже, он забыл о заводной ручке!

Он ясно видел ее перед собой — бронзовый рычаг трех футов в длину, двух дюймов в ширину и с полдюйма в диаметре. Ее вставляют в паз, который находится в палубе рубки. Без ручки у него нет ни малейшего шанса запустить уснувший двигатель.

Где может быть эта чертова штука? Куда Джеймс ее засунул? Деннисон пошарил по другую сторону от мотора. Нашел еще одни клещи и здоровенную отвертку. Ручки не было.

Где, где, где? В мозгу проносились видения всех укромных уголков «Канопуса». Ручка может находиться в любом из них. Ему ни за что не отыскать ее вовремя. Все пропало.

Отвертка!

Ну, конечно же! Он тупеет на глазах. Большая отвертка так же легко войдет в паз, как и бронзовый рычаг. На некоторых судах вообще всегда используют отвертки вместо дорогих бронзовых ручек. Как он мог забыть?

Деннисон подобрал отвертку и выбрался на палубу. По хребту пробежал холодок, он весь сжался, ожидая удара ножом в спину.

Слабый ветер трепал паруса, вполне достаточно, чтобы заставить блоки скрипеть. И стаявшая на четверть луна сияла все еще ярко. В ее холодном свете он оглядел палубу, тень, которую отбрасывала рубка, обошел мачту и обрыскал всю яхту, от бушприта до брашпиля.

Все спокойно. Капитан Джеймс не воспользовался возможностью незаметно проскользнуть на судно. Больше такой возможности ему не представится.

«Я победил, — подумал Деннисон. — Я проявил мужество и уверенность в себе, выдержку и стойкость. Час торжества близок!»

Теперь оставалось только завести мотор. Яхта сможет идти со скоростью шесть узлов по такому спокойному морю. А если ветер поможет, то и все семь. Шесть или семь узлов означают, что волны будут захлестывать нос судна выше ватерлинии, почти до самого бушприта. И уж подавно накроют с головой человека, висящего на балансире. Они изобьют его, исхлещут, заставят предпринять отчаянную и безуспешную попытку взобраться на борт. Или оторвут от тросов, оттащат от яхты и погребут в пучине.

Это реально? Да, это реально. Если заведется мотор. Он должен завестись. Обязан!

«Ох, — подумал Деннисон, — сейчас, я только отдохну минуту. Почему я не догадался глотнуть воды, пока был внизу? Или перекусить и надеть теплую рубашку? Не важно. Это еще успеется.

Только минутку передохну. Мне нужно будет сосредоточиться.

Потом я заведу мотор и стряхну этого старого осла с моей яхты».

Глава 4

1

Светящиеся стрелки часов показывали девять двадцать пять. Деннисон аккуратно завел часы и посмотрел на небо. Луна передвинулась к востоку, ее сияние серебрило яхту и черный океан, покрытый рябью. Пелена облаков, которая поднималась с юго-востока, разошлась, и в рваных просветах между тучами блестели звезды. Ветер снова утих.

Пора заводить мотор.

Как только он включит зажигание, мотор должен затарахтеть. Конечно, капитан Джеймс это услышит. Он может попытаться залезть на палубу. Собственно, он будет последним дураком, если не попытается. Чтобы пресечь эту попытку, Деннисон проскочит с кокпита к носу яхты, как только запустит двигатель. Придется учитывать, что кеч останется без управления. Вращательный момент винта поведет «Канопус» по большому кругу. Но главное, что яхта пойдет со скоростью в шесть узлов. Остальное не в счет.

Деннисон снова оглядел нос кеча. Все в порядке. Он бросился на корму, по пути споткнулся о брашпиль, тот загремел. Деннисон не оглянулся. Он заскочил в рубку и склонился над приборной доской. Открыл воздушную заслонку и перевел дроссель на одну треть. Затем включил зажигание.

Мотор немедленно затарахтел. Отличный мотор! Мотор его не подвел! Деннисон закрыл заслонку и повернул дроссель до упора. Мотор ревел во всю, сотрясая яхту от носа до кормы.

Какого черта «Канопус» стоит?

Сцепление! Он не включил еще сцепление!

Деннисон вставил отвертку в паз в палубе рубки и подал вперед. Внутри что-то сухо щелкнуло. Деннисон поспешно задвинул дроссель. Не сорвал ли он резьбу на передаточном механизме? Пока двигатель работал на холостых оборотах, Деннисон снова выжал сцепление и установил дроссель на полную мощность.

Да, черт возьми, есть сцепление! Он уловил разницу в шуме мотора, когда увеличилась нагрузка на двигатель. Заработало! Он победил!

Деннисон бросился к носу судна. Под его ногами яхту мотало из стороны в сторону, она двигалась, поднимая пенистые волны. Надо быть начеку. Море не такое уж и спокойное, и кеч зарывается носом слишком глубоко в воду.

Он схватился за леер рядом с рубкой и продолжил путь, не выпуская трос из рук. Неожиданно яхта рванула вперед посильнее, и Деннисону пришлось ухватиться за брашпиль, чтобы удержаться на ногах.

Теперь он спасен. На носу никого, Джеймс не успел взобраться на палубу, и кеч несся вперед…

И тут Деннисона как громом поразило — яхта не двигалась с места.

Не двигалась? Не может этого быть! Крепко вцепившись в брашпиль, он прислушался. Да, мотор громыхал на полную мощность, работая на всех оборотах. Он даже различил, как слегка дребезжит передаточный вал. Но проклятая яхта не двигалась с места, застыла как вкопанная!

Кеч заваливался то на левый, то на правый борт. Паруса хлопали под слабым переменчивым ветром. Реи с бешеной силой раскачивались, а блоки гремели о мачты. Мотор ревел, все вокруг дрожало. Но, несмотря на рев и качку, кеч не сдвинулся ни на йоту.

Деннисон не понимал, что происходит. Закрыв глаза, он почти ощутил, что яхта несется вперед со страшной скоростью. Открыв, он видел, что судно замерло на месте, как пучки саргассов за бортом.

Ему пригрезилось, что яхта понеслась вперед. Видение, порожденное надеждой, желанием и горячкой.

Но тогда почему она стоит?! Деннисон сел на крышу рубки и задумался над этой головоломкой. Мотор продолжал реветь и раскачивать судно.

2

Деннисон опустил голову на руки. Может быть, он сошел с ума? Если двигатель работает, передаточный вал вращается, то почему тогда яхта стоит на месте?

Думай!

Мотор работает, и вал вращается. Значит, дело в винте. Может, винт как-нибудь погнулся?

Вряд ли. Он сам проверял его на Сент-Томасе. Тяжелый бронзовый винт был совсем новый и в полном порядке. Они должны были налететь на что-нибудь здоровенное и прочное, чтобы погнуть лопасти. Но они вообще ни на что не налетали.

Тогда в чем дело?

Принимая во внимание, что винт до сих пор соединен с валом, рассмотрим другие причины, которые мешают ему толкать яхту. Дефект конструкции? Какой еще дефект? Винт — деталь простая, всего две бронзовые лопасти, насаженные на бронзовую втулку. Когда судно идет под парусами, лопасти сомкнуты, чтобы не было сильного сопротивления воды. При работающем моторе они раздвигаются.

И тут Деннисон понял, что произошло. Днем, пока он не видел, капитан Джеймс нырнул под заштилевшую яхту и связал обе лопасти неработающего винта вместе. Наверное, поясом.

Другого объяснения нет. Морские водоросли не могли опутать винт, это сделал капитан.

Деннисон вернулся в рубку, повернул дроссель в другую сторону и попробовал дать задний ход. Никакого результата. Переключил на нейтральную скорость, выдвинул дроссель и пощелкал передачами в надежде, что сотрясения освободят винт.

Глухо.

Деннисон отключил двигатель и вернулся на нос. В голове — ни единой мысли. Он снова опустил голову на руки, стараясь справиться с тошнотой и слабостью. Его захлестывали волны глубокой депрессии, безнадежности и всепоглощающего отчаяния. Он все еще оставался на палубе хозяином, но Джеймс царил над всем ниже ватерлинии, от балансира до руля. Они разделили яхту между собой, граница шла по ватерлинии, и Деннисону досталась далеко не лучшая половина.

Прежде ему казалось, что капитан цепляется за балансир в тщетной надежде продлить как можно дольше последние минуты своей жизни. Цепляется почти бессознательно, чисто рефлекторно. Он и не предполагал, что Джеймс взял в свои руки половину судна, ту, что скрывалась под водой. Ему не приходило в голову, что Джеймс может строить планы, как вернуть себе оставшуюся половину кеча, ту, что над водой.

Теперь сомнений нет. Человек за бортом наверняка рассмотрел сложившуюся ситуацию, взвесил свои шансы, прикинул степень риска и выработал собственный план. Он изрядно попотел, связывая вместе бронзовые лопасти, как раз на тот случай, если Деннисон решит запустить двигатель. Потому-то за все это время он и не пытался вскарабкаться на палубу. Даже тогда, когда знал, что Деннисон спустился вниз.

Значит, Джеймс чего-то ждет.

Чего же?

Он ждет, когда наступит подходящая минута.

Что можно считать подходящей для него минутой?

Это знает только Джеймс. Это часть его плана. Плох он или хорош, неизвестно. Но капитан начнет действовать, только когда приготовится.

«Я должен понять, что это за план», — подумал Деннисон.

Часы показывали пять минут одиннадцатого. Луна опускалась все ниже к горизонту на востоке и зашла уже за грот-мачту. На палубу легли тени, и казалось, все пришло в движение. У самого штурвала сгустилась причудливая тень, похожая на человека, на маленького скорчившегося человека, который правит неподвижной яхтой. А те, другие тени, в рубке и позади мачт — кто они?

Успокойся. Перестань выдумывать черт знает что.

Кеч качнуло, и мачты описали по небу круг. Деннисона бил озноб, он сидел на кокпите, подогнув колени и положив на них голову, которая просто раскалывалась от боли. Он закрыл глаза, и под веками сразу же поплыли огненные пятна. Лучше уж смотреть на огонь, чем на тени.

Все чудесно. Он может немного поспать.

Стоп! Он еще не может спать! Капитан придумал какой-то план. Деннисону позарез нужен свой план, лучший, надежный. План, как навсегда избавиться от этого паскудного плавучего ублюдка за бортом.

Налетел легкий ветерок, и Деннисон задрожал еще сильнее. Ветер подсказал ему одну идею. Прикрыв веки, он принялся рассматривать ее со всех сторон.

3

Да, план, несомненно, хорош. Он сработает. Рискованно, конечно, но оставлять капитана за бортом еще рискованней. Лучше попасть в любой шторм, землетрясение, пожар или торнадо — да все на свете! — чем под безжалостную руку капитана Джеймса. Этот план, если придерживаться его, не отступая ни на шаг, приведет к полной и безоговорочной гибели человека за бортом.

«Я сделаю это».

Деннисон прокрутил в уме все подготовительные шаги: «Сперва нужно тихо пройти на корму, к кокпиту. Поднять крышку люка на корме. Найти внизу помпу. Подсоединить к шлангу.

Помпа связана с бензобаком. Если случится пожар, помпой можно откачать за борт бензин из бака по длинному неопреновому шлангу.

Десять или двадцать галлонов бензина тонким слоем растечется по воде вокруг яхты. А ветер дует с кормы. Бензин перетечет к носу, охватит кеч кольцом.

А потом я подожгу его.

Одна загвоздка — так можно остаться без судна. Бензин горит будь здоров. Могут вспыхнуть паруса, тросы, обшивка. Потерять судно — все равно что потерять жизнь.

Рискну. Я пойду на все, только бы пустить ко дну эту тварь!»

Деннисон встал, чувствуя себя сильнее и увереннее, чем в течение всего дня. Он бросил взгляд на нос яхты. Никого. Разувшись, он быстро пробежался до кокпита. Поднял крышку люка на корме и нашел шланг. Под ним, отдельно, лежала трубка-переходник от линии, ведущей к бензобаку. Деннисон подсоединил переходник к помпе. Потом подтащил конец шланга к бортовому шпигату. Слабый ветер почти стих. Спички в кармане.

Все готово.

Но сперва нужно предпринять некоторые меры предосторожности. Деннисон подошел к трапу и вынул из специального гнезда огнетушитель. Передвинул защелку распылителя и положил огнетушитель на пол рубки. Теперь у него есть защита от пожара, который может заняться на палубе.

Что еще?

Он бесшумно прокрался на нос и исследовал каждую подозрительную тень возле брашпиля. Ни одна из них не оказалась капитаном. Деннисон вернулся на корму.

Ветер еще не утих.

Начнем.

Деннисон встал у помпы и начал работать рукоятью. Помпа заскрипела и завыла, но из шланга не пролилось ни капли бензина. Он качнул еще раз двадцать, потом остановился. Что-то не так.

Надо было учесть, что помпой давно не пользовались. Все подвижные соединения деталей насоса могли заржаветь. В насос нужно залить немного жидкости и предварительно прокачать.

Но заливать было нечего.

Боже, все против него! Такой прекрасный план неминуемо сорвется, если он не достанет немного жидкости, неважно какой, чтобы залить в этот паршивый насос!

Деннисон отошел от помпы, движимый смутной надеждой, что удастся отыскать ведро. Он спустит его за борт и зачерпнет немного воды. Босые ноги Деннисона прошлись по влажному месту.

Мой бог! Небольшая лужа в углу рубки. Скорее всего, роса.

Деннисон присел на корточки перед лужей и только сейчас понял, как ему хочется пить. Когда он пил в последний раз? Утром, почти десять часов назад. Даже еще больше! Он выпил кофе в семь утра, и все. Получается, он не пил пятнадцать часов — и десять из них он провел под палящим солнцем.

Ему нужно попить воды. Но воды не хватит и на него, и на помпу. Если он откажется от плана с бензином, он попьет. С новыми силами он вернется на свой пост на носу яхты, с багром в руке, и подождет, пока капитан не высунется из-за борта.

Деннисон преодолел искушение. Он собрал воду в ладони и вылил в помпу. Потом быстро заработал ручкой, вверх и вниз. Послышалось шипение, и по шлангу хлынул бензин.

Он подставил руку под шланг, чувствуя, как по нему напором бьет жидкость, потом поднес ее к носу.

Так и есть, бензин.

Деннисон сто раз качнул рукоять. Потом еще пятьдесят, хотя руки ныли невыносимо. Воздух наполнился бензиновыми парами. Джеймс наверняка уже унюхал. Не попытается ли он взобраться на палубу именно сейчас?

Деннисон поспешил на нос, но он был пуст. Джеймс не появился. И нетрудно догадаться, почему.

Пожилой человек проболтался в воде десять часов, соль жгла ему глаза, ноздри и рот. Вероятно, он и не почувствовал запах бензина! Но даже если и почувствовал, и услышал шум работающей помпы, он все равно не полезет на борт сейчас. Единственное, что поддерживает ослабевшего старика — это его план. Вода отняла у капитана силу, притупила сообразительность, разрушила волю. Все, что еще удерживало последний проблеск жизни в нем — это план. Смертельно уставшие люди часто впадают в мономанию. План стал для Джеймса идеей фикс. Его нельзя изменить, ускорить исполнение или отложить. Для капитана это значило бы распрощаться с последней надеждой, с последним звеном, которое связывало его с жизнью. Если Джеймс что-то и унюхал, он решил, что это всего лишь небольшая утечка бензина. И не двинулся бы с места.

Деннисон подсчитал, что бензин уже успел распространиться до самого носа. За бортом плескалось около пятнадцати галлонов, вполне достаточно, чтобы охватить кеч смертоносным кольцом. Довольно. Теперь бросить туда зажженную спичку.

Он вытер руки и достал из кармана спичечный коробок. Внезапно в нем проснулась жалость к несчастному, глупому старику-капитану, выброшенному за борт, обезоруженному и обманутому. Жаль, что он не утонул мирно и спокойно.

Прости, кэп.

Деннисон вынул спичку и чиркнул о коробок. У спички отломалась головка.

Спокойно.

Вторая и третья спички зажечься не пожелали. Деннисон достал сухую спичку из последнего ряда, чиркнул и увидел, как на кончике заплясал слабый огонек. Он бросил спичку за борт. Но она погасла, не успев долететь до залитой бензином воды.

Черт!

Деннисон вынул сразу четыре спички, поджег, с минуту смотрел, как они разгораются, и швырнул их в воду.

И вода за бортом вспыхнула!

Язык пламени опалил брови Деннисона, волосы затлели. Он отскочил от борта. Вокруг яхты взметнулся столб огня, заключив судно в пылающее кольцо. Из-под носа парусника донеслись пронзительные крики.

Было невыносимо слушать, как кричал капитан. Его вопли резали уши. Высокие, почти женские визги раздавались через короткие промежутки. Деннисон увидел его — циллиндрический комок огня, живой факел, ринувшийся прочь от судна. Он нырнул, не показывался десять, двадцать, тридцать секунд, затем снова всплыл на поверхность, все еще пылая. Объятый пламенем человек бился в воде, безостановочно крича, и Деннисон окаменел. Он только сейчас расслышал, что кричит Джеймс.

«Пальцем бы не тронул! Как сына родного!»

Старый брехун! Деннисон заставил себя смотреть, как огонь постепенно гас, черное тело остывало, разваливалось на куски и погружалось в морскую бездну.

Капитан был мертв.

Но страдать и сожалеть некогда. Один из фалов загорелся, грот вспыхнул, осыпая палубу снопами искр. Деннисон бросился к рубке и схватил огнетушитель. Горела обшивка правого борта, за который он скачивал бензин.

Деннисон окатил борт белой струей углекислоты. Парус занялся слишком высоко, не достать. Он затоптал горящие обрывки фалов и клочья парусины, которые упали на палубу, и забил руками начавшую тлеть рубашку. Огонь уже переметнулся на покрытый лаком транец.

Он сбил его, но тут снова занялся правый борт. Деннисон окатил его углекислотой из баллона, опустошив огнетушитель до дна. Потом сломя голову бросился в рубку, сорвал со стены баллон порошкового огнетушителя. И погасил пламя на правом борту. Бензин на воде догорал невысоким синим пламенем. Пожар утихал. Деннисон затоптал еще несколько горящих клочков на палубе и ухитрился погасить искру, перелетевшую на фок.

Огонь на воде погас. Деннисон дважды обошел всю яхту, заглядывая во все закоулки. Похоже, опасность миновала.

Пожар закончился, и кеч был в его руках. Где-то там, в воде, кружились и опускались на дно останки капитана. Грот сгорел полностью, фок нужно чинить. Но по крайней мере…

4

Деннисон поднял голову. Он быстро обернулся и увидел белоснежный сияющий грот над головой.

Но ведь грот сгорел, разве нет?

Он поднялся, потом снова сел на крышу рубки. Голова кружилась. Он взглянул на часы. Десять ноль шесть. Легкий ветер надувал паруса, и кеч шел своим курсом, никем не управляемый. Луна висела низко, у восточного горизонта.

Заскрипели блоки. Деннисон схватился за нож, висевший на поясе, и крепко его сжал. Прикосновение к холодному металлу успокоило его. Тогда он снова повернулся и посмотрел на грот, белый, исчерченный почти незаметной сетью снастей на упруго натянувшейся парусине. За ним виднелся фок, тоже наполненный ветром.

Они не горели. Никакого пожара не было.

Чтобы увериться в этом полностью, Деннисон быстро пробежался по палубе, оглядев все, особенно борта и корму. Ничего не обгорело, даже краска и лак. Он снова сел на крышу рубки.

Неужели все это ему приснилось? Воспоминание о пожаре было таким же четким и ярким, как все, что он помнил вообще. С ума сойти! Господи, какая же ужасная штука — человеческий разум! Он соткал этот пожар из темноты, страха и собственного желания. Он все это время сидел на крыше рубки с закрытыми глазами и фиксировал каждое мгновение пожара, изобретая на ходу трудности, преодолевая их, вставляя куски диалога…

«Как сына родного!»

Деннисон поежился и обнял себя за плечи. Неужели весь этот кошмар был сном?

Да. У них нет никакой помпы. Господи ты боже мой! Это надо же, помпа! Никаких помп, никаких шлангов, бензин вообще невозможно никуда перекачать из бака. Наверное, он начал грезить, когда присел на крышу, сразу после неудачи с винтом.

Это-то уж точно не сон.

Деннисон сел на крышу рубки, закрыл глаза и сочинил историю о воображаемом пожаре, точно так же, как раньше он сочинил сказку о Южных морях. Но между этими двумя историями есть значительная разница. Он точно знал, что история с Йа-Хики — неправда. А в этот пожар он поверил.

Да это же настоящая галлюцинация, а?

На мгновение Деннисон почувствовал прилив гордости за себя. Он только что пережил самую настоящую галлюцинацию, что свидетельствовало о том, как много он испытал за последнее время. Но гордость за данное достижение увяла и уступила место чувству острой тревоги. Там, за бортом, притаился человек, который только и ждет момента, чтобы прикончить его. Забывать об этом нельзя.

Моя жизнь зависит от того, что я сейчас сделаю. Моя жизнь зависит от того, сумею ли я разгадать план капитана и сорвать его. Это главное. Все остальное — ожоги от солнца, жар, озноб, жажда — все это может подождать. Мне нужно быть сильным и твердым, как тогда, с Эррерой.

Теперь я знаю, что галлюцинации бывают и со мной. Я буду начеку. С этой минуты — только правда. Ложь слишком опасна для меня сейчас. Я должен мыслить ясно, угадать план Джеймса и что-то предпринять. Я хитрее его. Так что понять его замысел — дело несложное.

Итак, что мы имеем? Капитан Джеймс наверняка придумал, как проникнуть на кеч. Я вывел это заключение из такой предпосылки: у капитана богатый опыт действий в критических ситуациях. Также следует заметить, что план этот логичен, невзирая на его теперешнее положение. Касательно физической стороны план его, несомненно, хорош. Джеймс знает все о яхтах, воде и верно оценивает свои силы. Единственный недостаток плана состоит в том, какую роль он отводит лично мне. Поскольку, несомненно, какую-то роль он мне отводит.

Для этого он должен понять и определить мой характер. По мнению Джеймса, я — всего лишь жалкий бездельник, бродяга, сопляк, человек дружелюбный, но хитрый, приспособленец и трус. Джеймс решит, что я был таким и таким останусь навсегда. На этом и построен его план.

Но, к счастью для меня, Джеймс — человек глупый. Он не разбирается в людях. Для него внешность означает все. Он видел меня-на-Сент-Томасе, но разве он знал меня-в-Корее?

Джеймс понятия не имеет, что я прошел Корею и остался жив, что я вынес постоянный холод, голод, издевательства и все опасности, какие только могут обрушиться на человека. Я врал и оставался в здравом рассудке, когда остальные мерли, как мухи, или трогались умом. Он ничего не знает о той ночи на контрольно-пропускном пункте, когда красные открыли по нам огонь. Он не подозревает, что тогда я совершенно хладнокровно выполз из домика с винтовкой наготове, прицелился на вспышки выстрелов и…

Но я должен быть честен с самим собой. Не было никаких вспышек. У этих красных сволочей, наверное, на стволах имелись насадки-гасители вспышек. Некуда было целиться, на темном склоне горы — ни единого огонька. Только пули били по окну, рикошетили от цистерны из-под солярки и зарывались в землю. Куда стрелять в ответ, не в гору же? Поэтому я и не стрелял.

Но все остальное правда. Я-в-Корее такой же настоящий, как я-на-Сент-Томасе. Все это в прошлом, и сейчас новый я сижу на корме яхты.

Да, Джеймс не знает о самом важном событии в моей жизни. Он что, действительно считает, что я не смогу его победить? Думает, что я испугаюсь его? И все потому, что он не знает о Шанхае…

5

…и о том, как я встретил любовь, внезапную смерть и вечную жизнь, которые смешались в одно и втиснулись в несколько коротких дней и ночей. Корея закалила меня в горне тяжких испытаний, а Шанхай навсегда определил мой характер. Этот город поставил на моем лбу клеймо: «Использовать только в Шанхае». Некоторые места накладывают на людей неизгладимый отпечаток. Вот почему есть американцы, которые живут в Париже, и англичане, которые всю жизнь проводят в африканских колониях, и голландцы, которых никак невозможно выдворить из Индонезии. Может, кое-кто из таких переселенцев и наживается на чужбине, эксплуатируя туземцев. Но таких деятелей можно пересчитать по пальцам. Некоторые предпочитают жить в прекраснейших на свете краях. А другие живут в такой глуши, из которой сбежала бы и собака. Их просто тянет к таким экзотическим местам некая непостижимая и неодолимая сила. И эти края становятся для них родным домом, с которым не сравнится ничто на свете.

Вот таким домом и стал для меня Шанхай. Это мой город. И он исчез, пропал, перестал существовать, когда красные взяли над нами верх. Теперь проще попасть в самые заповедные закоулки Аравии, чем в Шанхай. Мой город потерян навсегда, и у меня не осталось даже какого-нибудь сувенира, вещицы, на которую можно было бы взглянуть — и вспомнить. Все, что мне осталось — несколько воспоминаний, но и они со временем тускнеют и понемногу тают. Наверное, вскоре они совсем угаснут, и я не смогу отличить дорогу на Нанкин от Мотт-стрит. Международный городок в моем представлении станет неотличимым от Рокфеллер-центра, Бунд будет как две капли воды похож на Пятьдесят седьмую улицу, и даже образ Джейни растворится среди лиц сотен других девушек. Возможно, от этого я стану только счастливее, кто знает? Потому что эти воспоминания причиняют слишком много боли.

В тысяча девятьсот сорок седьмом отступающие армии Чан Кайши все еще удерживали большую часть Китая. Китай был нашим союзником. И вот армия Соединенных Штатов решила дать японцам передышку и отослала некоторые части в Шанхай, в отпуск. Первые отпускники попали в Шанхай в августе, и я был среди них — вместе с остальными ребятами из шестой и седьмой дивизий Корейской оккупационной армии.

Наш корабль поднялся по реке Вангпо и стал на якорь, и мы увидели на пристани толпу торговцев-разносчиков с лотками, заваленными всякой всячиной, продавцов с птицами в клетках, резными фигурками, местным рукоделием. Между ними сновали рикши и велосипедисты. Издали весь город был виден как на ладони, необычайный и прекрасный, озаренный ослепительным летним солнцем. Мы прекрасно понимали, что проиграем эту войну. Мы попали в Шанхай после года, проведенного в деревушках с тростниковыми крышами, вроде Мунсана или Таэгу, среди грубых, неприхотливых корейцев, которые дрались, как черти, за свои горы и рисовые поля и держали воображаемую границу, которую принято называть тридцать восьмой параллелью. Мы знали, что нас ждет, и мечтали вырваться и гульнуть на свободе.

Шанхай ждал нас с распростертыми объятиями, готовый за деньги предложить все, что только есть под солнцем. Люди здесь умели видеть очевидное, даже когда на Западе предпочитали закрыть на это глаза. В Шанхае понимали, что коммунисты выкинули с севера армию Чан Кайши. Знали, что Куоминтанг выметен подчистую и так же мертв, как династия Минь. Шанхай — единственный город в Китае, ориентированный на Запад — тоже не останется прежним. Тысячи людей хотели уехать — а для этого нужны были деньги. Миллионам нужны были деньги хотя бы для того, чтобы купить себе еды. И всем им нужны были настоящие деньги, а не эти конфетные обертки, напечатанные в Куоминтанге, которые не стоили ровным счетом ничего. Им нужны были настоящие деньги — наши добрые американские доллары, а каким образом эти доллары им достанутся, не имело никакого значения.

Когда я сходил с корабля в Шанхае, со мной творилось что-то непонятное. Я жаждал испытать все на свете удовольствия, насладиться жизнью про запас, учитывая то, что ожидало нас впереди. Эту неделю я хотел прожить полной жизнью, поскольку мне могла никогда больше не представиться такая возможность.

Я попробовал — и у меня ничего не вышло. Невозможно постоянно вкушать самый пик наслаждения. Ни в чем — ни с женщинами, ни в пьянке, ни даже на наркотиках. И не верьте сводникам и зазывалам, которые утверждают обратное — они нагло врут. Острота новых ощущений очень быстро притупляется, все становится таким обыкновенным и скучным. Шлюшка, на которую ты взобрался, кажется давно надоевшей старой женой. Пойло, которое плещется в стакане, заводит не больше, чем простая вода. А шприц с наркотой становится таким же привычным и заурядным, как костыль у хромого. И ты сколько угодно можешь уговаривать себя, что все эти штуки — прекрасные загадочные диковинки, но себя не обманешь. В конце концов останется только раздражение и досада на себя же самого.

Точно так было и со мной. Все время жить полной жизнью никак не получалось. Зато каждое мгновение, проведенное в городе, каждая секунда были пропитаны осознанием того, что я жив, на самом деле жив в таком месте, где смерть — обычное дело. Объяснить это как-то иначе я не могу. Наверное, это все равно что попасть в рай — в настоящий рай, а не такой, как на этих дурацких картинках — со всякими арфами, золочеными воротами и слащавеньким боженькой во главе всего этого балагана. Шанхай в августе сорок седьмого, близость смерти и Джейни — это был мой рай. И другого мне не надо.

В первое утро, спустившись с корабля, я снял комнатку в гостинице Христианского союза молодых людей, на пару с еще одним нашим парнем, Эдди Бэйкером. Мы переоделись в новенькую форму и вышли на улицу. Не успели мы и шагу ступить, как нас окружили сводники. Их было не меньше двух дюжин, торопливых и навязчивых маленьких торговцев телом. Отвязаться от них было почти невозможно, они вцеплялись в тебя мертвой хваткой, как тот триппер.

— Эй, Джо, эй, Мак, падем са мной! Хароши бордель для европейсы! Руски девошьки, турески девошьки, англиски девошьки! Девошьки нада, Джо, падем са мной!

Было десять утра.

Насчет девочек для нас с Бэйкером было, пожалуй, рановато. Нам хотелось просто прогуляться, поглазеть на Шанхай. Сводники потянулись было за нами, но понемногу отстали, когда до них дошло, что платить мы не собираемся. И через каких-нибудь два часа за нами плелся только один из них. Он отзывался на имя «Джо» и, похоже, отставать не собирался. Пока мы с Эдди завтракали в ресторане с надписью «Только для европейцев», этот Джо сидел на корточках у двери и снова прилип, когда мы вышли. Чтобы от него отвязаться, один раз мы даже вошли в какой-то бар через одну дверь, а вышли через другую — на соседней улице. Но упрямец Джо отыскал нас и снова стал навязывать свои услуги. Он торговался за нас на базарах, болтал без умолку, сыпал шутками и не спускал с нас глаз. Что бы мы ни говорили, его не пробивало — а мы старались вовсю. Нашего Джо ничем нельзя было пронять.

В девять вечера мы с Бэйкером поужинали и вышли на улицу, не зная, чем бы еще заняться. Джо вился тут же, под рукой.

Я предложил:

— Ну, что, может, заглянем в бордель?

— А в какой? — спросил Бэйкер.

Я кивнул в сторону ухмылявшегося сводника.

— Да в его. Этот маленький скунс таскался за нами одиннадцать часов кряду, по самой жуткой жаре, какую я помню. Не думаю, что ему хоть раз за весь день что-нибудь перепало поесть или попить. И все это только ради того, чтобы доставить нам скромненькие плотские удовольствия.

— Да? — спросил Бэйкер.

— А зачем бы еще? Эй, ты, Джо! Пошли в твой распрекрасный европейский бордель.

Не успели мы моргнуть, как сводник поймал такси, и мы поехали.

— Ты думаешь, это безопасно? — спросил меня Бэйкер.

— Парень, что в этом мире безопасно?

— Что-то мне это не нравится…

— Спокойно, приятель, — уговаривал я его.

Мы проехали по двум аллеям, потом свернули в какой-то тупик. Расплатились с таксистом и вышли. Джо подвел нас к одной из дверей и постучал.

Я сказал Бэйкеру:

— А сейчас ты увидишь то, что видел разве что один мужчина из десяти тысяч. Настоящий восточный гарем. Шанхайский бордель, представляешь, Бэйкер?! Подумай только, какие истории ты сможешь потом рассказать своим детям.

— Я слыхал, что все эти шлюшки обязательно болеют какой-нибудь дрянью, — осторожно проговорил Бэйкер.

— Ну, поэтому мы и пойдем к проверенным профессионалкам.

Дверь открылась, и служитель провел нас в прихожую. Здесь мы расплатились со сводником. Получил он самую малость, особенно если припомнить, сколько времени на нас угробил.

— И что теперь? — спросил Бэйкер.

— Подождем.

Ждать нам пришлось недолго. К нам вышла мадам — тощая морщинистая старуха. Она пригласила нас в гостиную. И какую гостиную! Повсюду в живописном беспорядке стояли низенькие подставки с вазами. Ароматические курильницы. Скульптуры и картины. Мраморные лестницы. Столики и кресла тикового дерева. На столиках — сосуды с рисовой водкой.

Мадам дважды хлопнула в ладоши. И с верхнего этажа по широкой мраморной лестнице спустились девочки, одетые так же мило, как все девочки в Шанхае. Их было десять или двенадцать, и они выстроились перед нами в ряд.

— Ты все еще опасаешься триппера? — тихонько спросил я Бэйкера.

— Я думал, нам предложат европейских девок, — сказал он. — А тут одни китаянки.

— По-моему, местные кисоньки с виду вполне ничего себе.

— И то правда, — согласился Бэйкер.

Мадам угодливо улыбнулась нам и сказала, что за раз они берут пятнадцать тысяч китайских долларов, а за целую ночь — тридцать шесть.

— А сколько это будет на нормальные деньги? — спросил Бэйкер.

— Три доллара за раз, двенадцать за ночь, — пересчитала мадам.

Бэйкер кивнул и указал на улыбчивую маленькую толстушку, сказав при этом:

— Ну, что, Деннисон, через полчасика я буду ждать тебя внизу, у выхода, идет?

— Ага, — кивнул я, подошел и тронул свою девушку за плечо. Я сразу выбрал ту, что мне понравилась. Она была довольно высокой для китаянки. Как я потом узнал, родилась она на севере, и в ее жилах текла маньчжурская кровь. Выглядела она неплохо и держалась очень прямо. Когда я дотронулся до ее плеча, она кивнула.

Девушка провела меня наверх, в маленькую комнатку с дверью из промасленной бумаги. Главным украшением комнаты была широкая латунная кровать. Девушка разделась. У нее оказалась прекрасная фигура, ладная и подтянутая, совсем не то, что у тех старых потаскушек, которые промышляют на Бонгконге в Сеуле. Она была очень хороша и очень холодна со мной, и что-то в этой девушке поразило меня до глубины души. Я постоянно думал о ней, и уходить мне совсем не хотелось. Я оделся, спустился вниз по лестнице и заплатил мадам двенадцать долларов за целую ночь, потом вернулся в комнату. Всю ночь я пролежал рядом с этой девушкой, мы вместе прислушивались к выстрелам, гремевшим в темноте на улицах. Как я потом узнал, солдаты Национальной Армии постоянно грызутся с шанхайскими полицейскими, а красные партизаны выцеливают и тех, и других.

Это было что-то необыкновенное. Я знал из книг, что некоторые люди деградируют от общения с проститутками, а другие, наоборот, духовно возвышаются. Со мной не случилось ни того, ни другого. Мне было все равно, кто она такая и сколько тысяч других мужчин переспали с ней до меня. Сейчас она была со мной, в этой маленькой комнатушке с бумажной дверью и тусклой лампой в углу. А снаружи кто-то в кого-то стрелял из винтовок, гремели автоматные очереди, каждый раз напоминая мне, что совсем рядом ходит настоящая смерть, а я до сих пор жив, в самом деле жив. Я лежал рядом с ней и думал о маленьком своднике по имени Джо, который целый день таскался за мной, одиннадцать часов гнул спину, чтобы предложить мне самое прекрасное и желанное в мире. Если задуматься, то все это оказывается таким смешным…

На следующее утро мне пришлось выдержать настоящее сражение. Я хотел, чтобы эта девушка — ее звали Джейни — была со мной весь день, и не здесь, не в борделе. Мадам уперлась и не хотела отпускать ее с работы. Самой Джейни, похоже, было совершенно все равно, уйдет она со мной или останется.

Мы с мадам долго торговались, спорили, бранились, орали друг на друга. В конце концов я заплатил двести тридцать восемь американских долларов за то, что Джейни проведет со мной всю оставшуюся неделю. Мадам здорово нагрела на этом руки. Джейни переоделась в городское платье и пошла со мной.

Мы ходили с ней по улицам — просто гуляли, глазели по сторонам. Только через полдня я обнаружил, что она говорит по-английски — выучилась от военных полицейских.

— Почему ты раньше мне не сказала?

— Лучше молчать.

Я узнал кое-что и о ней самой. Она родилась и выросла в маленькой захолустной деревушке где-то в окрестностях Синканга, недалеко от северной границы. Родители продали ее — подумать только, продали! — человеку, который разъезжал по таким вот деревушкам, набирая молоденьких проституток в крупные бордели Шанхая и Кантона. Вот тебе и родители! Она называла мне свое настоящее имя, но я не сумел его толком выговорить, а потому сразу забыл. Сейчас ей было семнадцать лет.

Когда я приехал в Шанхай, у меня было с собой около трех сотен долларов. Еще несколько сотен я занял у ребят из моей части, и мы с Джейни сняли домик неподалеку от Белого Русского сектора.

Мы жили, как муж и жена. Она каждое утро слушала радио и рассказывала мне о новых наступлениях красных в Северном Китае. В Корее я ни разу ни о чем подобном не слышал. Вечером мы ходили танцевать в маленькое русское кафе неподалеку, в котором были более-менее приемлемые цены. И целыми днями мы просто гуляли по городу. Наверное, я повидал все до единого старые храмы и кладбища этого города, но каждая минута этого ничегонеделанья доставляла мне неописуемое наслаждение.

Как-то раз старик сержант в лагере Полк, штат Луизиана, говорил мне, что из бывших проституток получаются самые лучшие жены. Он говорил еще, что когда уволится со службы, то поедет в Нью-Орлеан, выберет самую лучшую маленькую шлюшку и заберет ее к себе в Арканзас, на свою ферму. Тогда я думал, что старик просто спятил. И в Корее я тоже смеялся над пацанами, которые таскались за шлюхами. Только сейчас я наконец понял, в чем тут дело.

Я сказал Джейни, что люблю ее. Она посмотрела на меня своими грустными глазами и покачала головой.

— Пожалуйста, не надо говорить о любви.

— Но, Джейни, милая, я люблю тебя! Я хочу на тебе жениться. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я серьезно, черт возьми!

— Прости. Наверное, твои родители будут против.

— Послушай, Джейни, у меня из родных никого не осталось. Родители умерли, а брата убили японцы. Есть еще сестра, но я ее терпеть не могу. Выходит, я совсем один.

Тогда Джейни сказала, что она не христианка. Эка важность! Я сказал ей, что тоже не христианин. Я вообще не верующий. Я сказал, что ради нее готов стать хоть буддистом, хоть кем угодно!

— Ты ведь не думаешь так на самом деле, — сказала она. — Скоро ты уедешь и никогда больше не вернешься. И зачем бы тебе сюда возвращаться?

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал я. — Я люблю тебя, Джейни. Может, не так уж и сильно, но сколько ни есть — все твое. Тебе не по душе быть проституткой? Мне тоже не нравится быть таким, каков я есть. Не отворачивайся, послушай! Джейни, я — трепло, трус и слабак. Я никогда и никому этого не говорил и никогда больше не скажу. Но я хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И — я люблю тебя и хочу жениться, если ты за меня пойдешь.

Джейни разволновалась.

— Зачем ты мне все это говоришь? Ты ведь все равно не вернешься.

— Вернусь!

Я взял ее за плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Я не вернусь в Корею. Не вернусь на корабль. Я останусь здесь, с тобой.

— Но тебя поймают и расстреляют!

— Тебе это не безразлично?

— Я не хочу, чтобы тебя убили. Ты должен вернуться в свою армию.

— Ты выйдешь за меня замуж, когда я вернусь в Шанхай?

— Ты не вернешься.

— Господи! — воскликнул я. — Что я должен совершить, чтобы завоевать любовь проститутки? Перерезать себе вены? Дай нож, я сделаю это! Я сделаю что угодно, если ты после этого мне поверишь.

Тогда я достал из кармана складной нож и открыл его. Я и вправду собирался сделать то, что сказал, и мне было наплевать на последствия.

Джейни очень странно на меня посмотрела, отняла нож и прижалась ко мне всем телом.

— Джейни?

— Я люблю тебя, — сказала она и расплакалась. Кажется, я тоже плакал.

Эта неделя отпуска была для меня раем. Я любил Джейни, а она любила меня. Она миллион раз переспрашивала, правда ли, что я ее люблю, и правда ли, что я вернусь, и где мы потом будем жить, и будет ли у нас свой сад. Я решил, что оставаться в Шанхае слишком рискованно, из-за этих коммунистов и всего такого. В Штаты мне тоже возвращаться совсем не хотелось. Так что мы решили попробовать обосноваться в Гонконге, если мне удастся найти там приличную работу. Джейни считала, что с работой у меня все получится. Она рассказывала мне, как обустроит наш будущий дом и какие блюда она будет для меня готовить. За эти два дня мы расписали свою жизнь лет на тысячу вперед.

В последнюю ночь отпуска я твердо решил не возвращаться на службу. Но Джейни оказалась просто потрясающей женщиной — она сумела убедить меня, удержать от дезертирства.

— Ты должен возвратиться, — сказала она. — Если ты дезертируешь, ничем хорошим это не закончится. Они тебя все равно разыщут и расстреляют. Ты должен отслужить свой срок полностью и отделаться от них навсегда.

— Мой контракт заканчивается через шесть месяцев.

— И тогда ты будешь свободен? А где? В Сеуле?

— Нет. Нас всех доставят обратно в Штаты, а оттуда заберут новобранцев. Но я буду откладывать деньги. И как только получу свои бумаги, сразу побегу на корабль и приеду сюда, к тебе.

— Ты вернешься ко мне? — снова спросила она.

— Клянусь чем угодно!

— Ох, нет, ты никогда не вернешься! — ответила Джейни и залилась слезами. Я вытер слезы с ее лица и снова пообещал, что вернусь. Я говорил с ней очень терпеливо и мягко, как с расстроенным ребенком. Потом я отдал Джейни двести сорок американских долларов, все, что мне удалось наскрести у приятелей.

— Тебе хватит этого, чтобы протянуть следующие шесть месяцев?

— Хватило бы и половины!

— Возьми все. Потом я пришлю тебе еще. Ты останешься здесь, по этому адресу?

— Нет, перееду, где подешевле. А ты вправду вернешься?

— Клянусь! Через шесть месяцев меня демобилизуют. Еще месяц — на то, чтобы вернуться в Шанхай из Штатов. Выходит, мы снова будем вместе через семь месяцев.

Джейни написала на карточке свое имя и новый адрес, по-английски и по-китайски. Я бережно спрятал карточку в свой бумажник. Я не разрешил ей провожать меня на пристань — боялся, что она расплачется там, при всех. И ушел, еще раз пообещав, что вернусь.

Я погрузился на борт, корабль отошел от пристани и неторопливо двинулся вниз, к устью Вангпо. А Шанхай остался за кормой — как будто его никогда и не бывало.

Меня отыскал Бэйкер и спросил:

— Ну, что, дружище, получил сполна?

— Да уж.

— Надеюсь, тебе хватит, чтобы скрасить остаток дней в Корее! — и он улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ. А что мне оставалось делать? Я увидел, как Шанхай, город моей мечты, скрылся из виду за поворотом реки.

Я не обманывал Джейни. Я любил ее, она была мне нужна, и я верил, что тоже ей нужен.

Через семь месяцев — всего каких-то семь месяцев — я вернусь в Шанхай. Найду Джейни, женюсь на ней…

6

Деннисон открыл глаза, удивленно потряс головой. Не время вспоминать Джейни. Он должен думать о настоящем — о заштилевшей яхте, о белых в свете луны парусах над головой, о самой луне, которая клонится к востоку.

И о человеке за бортом!

«Отвлекаться ни в коем случае нельзя. У Джеймса есть план, он заберется на палубу и убьет меня, если я что-нибудь не придумаю. Он всадит нож мне в живот, выпустит кровь и все кишки… Неужели мне нужно пугать себя, чтобы заставить поверить, что жизнь моя в опасности?»

От носа судна донесся глухой удар. Что-то скрипнуло. Потом звуки повторились — удар, скрип.

Деннисон ущипнул себя за руку. Больно. Но совсем немного. Когда нож вспорет тебе брюхо, будет больнее. Помни!

Скрип и удар.

Деннисон встал. Бледно-желтая луна касалась края горизонта. На часах — семнадцать минут первого.

План капитана…

Скрип и удар.

Деннисон сжал рукоятку ножа и весь обратился в слух. Капитан что-то делал там, внизу, что-то, от чего раздавались скрип и глухие удары. Что он там творил?

Скрип и удар.

Капитан…

Скрип и удар.

Понятно. Джеймс выждал столько, сколько смог. Теперь его силы на исходе, и он принялся за свой план. Должно быть, это скрипит его нож по деревянной обшивке яхты. Он решил пробить себе путь в трюм.

Не может быть! У него ни черта не выйдет! Или он хочет просто продолбить дыру? Это и есть его план?

Скрип и удар.

Да. Он собирается продырявить кеч. Может, он считает, что сумеет заставить меня пойти на попятный, пригрозив потопить яхту? Но я не отступлюсь.

Скрип и удар.

Даже если он продырявит обшивку и кеч даст течь, он вряд ли потонет весь. Некоторые любители острых ощущений свободно плавали и на полузатопленных яхтах. Наверное, Джеймс решил, что это лучше, чем постепенно умирать, цепляясь за балансир.

Скрип и удар.

«Мне это снится, — подумал Деннисон. — Капитан ни за что не решится потопить свою собственную яхту!»

Он покрепче сжал нож. Нож не подведет. Не разжимая руки, он вслушивался в тихий ровный скрип и глухие удары, доносившиеся из-под кеча. Да, он не ошибся.

Но у Джеймса не получится пустить яхту на дно простеньким складным ножом. У кеча двойная обшивка. Ему не пробиться через два с половиной дюйма отменного красного дерева из Гондураса, да еще действуя складным ножичком.

Постой, но ведь двойная обшивка стоит ниже ватерлинии! И если сделать дыру на самой ватерлинии, прямо над двойной обшивкой, кеч наберет воды. Капитану нужно продолбить всего лишь дюйм с четвертью. Но и это не так-то просто. В Гондурасе отличная древесина, не то что на Филиппинах. Скорее всего, его нож сломается прежде, чем он успеет заметно навредить.

Но ему совсем не нужно долбить деревянную обшивку! Он может просто выцарапать шпаклевку из одного шва, расширить его, сколоть смолу и…

На его месте, я бы так и сделал.

Скрип и удар.

Как же его остановить?

Деннисон слушал, сжимая в одной руке нож, а в другой багор. Ему срочно надо что-то предпринять, чтобы остановить капитана, а не то Джеймс пустит яхту на дно.

Краем глаза Деннисон уловил какое-то движение. Он обернулся и увидел огромную черную массу, нависшую над судном.

7

Ему не привиделось. Громада нависла над яхтой как скала, черная на фоне темно-синего неба, освещенная единственным красным огоньком. Пока Деннисон стоял, открыв рот, эта махина подошла поближе, и над красным огоньком обнаружились два белых фонаря. Наконец она приблизилась настолько, что стал слышен рокот двигателей.

Откуда здесь взялся этот чертов сухогруз?

Может, это трамп, грузовое судно, которое ходит между Штатами и Карибами? Проклятье! Вокруг — огромные океанские просторы, иди куда глаза глядят, так нет! Чертов сухогруз выперся прямо на яхту Деннисона. Невероятно, но факт. Рассчитывать на то, что ты не встретишься с теплоходом, не разумнее, чем надеяться, что не попадешь в ураган. Господи! Когда ты уже повидал море, учишься принимать в расчет каждую поганую случайность, каждое паршивое изменение ветра и воды. Даже вдали от обычных морских путей моряки на парусниках дежурят по ночам. Без этого никак. Потому что с сухогруза заметить маленькую яхточку не представляется возможным, их радары не настроены на деревянные парусники. И стальная громада раскрошит яхту так тихо и быстро, что люди на сухогрузе даже не почувствуют, что они на кого-то налетели. Довольно часто парусникам приходилось спешно удирать с пути слепого железного корабля, прущего по океану с отключенными радарами и уснувшим наблюдателем.

Скрежет и стук под носом «Канопуса» стихли. Джеймс тоже увидел или услышал приближающийся сухогруз.

Он все надвигался, его моторы шумели ровно и мощно, а ходовой огонь на левом борту казался подмигивающим красным глазом дьявола. Зеленый огонек на правом борту Деннисону не было видно. Если бы сухогруз шел прямо на них, он, наверное, разглядел бы оба огонька — и зеленый, и красный. Но, может, его зачем-то выключили, кто знает? Что же там говорится в правилах… Левый борт, правый и левый борт… Деннисон не помнил.

Оставалось ждать, сложа руки. Винт не работает, мотор запускай — не запускай, все без разницы, а ветер стих. Даже если бы ветер и надувал паруса, все равно Деннисон не знал, в какую сторону поворачивать яхту. Если сухогруз налетит на кеч, парусник может развалиться от удара, а может получить смертельную рану в корме, и тогда его просто утянет на дно водоворотом от винтов корабля. Если же на сухогрузе заметят, что что-то скрежещет у них под ватерлинией, они остановятся, проведут расследование — и найдут их с капитаном. Тогда — тюрьма.

Океан тянется на тысячи миль, и надо ж такому случиться, что этот сухогруз вылез прямо на них! Не везет — так уж не везет.

Капитан Джеймс заорал:

— Эй, на сухогрузе! Эге-гей, на помощь!

Но, понятное дело, никто его не услышал за грохотом работающих моторов.

Сухогруз был совсем близко. Деннисон уже различал его нос, высокий, как скала, нависший над бортом кеча, подобно исполинскому топору. Казалось, корабль прибавил обороты. Затем огромная туша сухогруза придвинулась вплотную, и кеч отбросило в сторону волной, пенившейся у форштевня корабля.

Трамп пронесся мимо, кеч качнуло из стороны в сторону. На отлете его грот-мачта зацепила стальной корпус судна. Верхняя стеньга с треском обломилась, но сама мачта выдержала.

— Эй, на сухогрузе! — надрывался Джеймс.

Корабль не останавливался, он уходил все дальше, оставляя за кормой пенный водоворот и вонь солярки. Заметили их или нет? Может, они пойдут на разворот?

Деннисон таращил глаза, вглядываясь в темноту. Он стоял на ходуном ходившей палубе, вцепившись в кливер, и не отрывал глаз от уходившего сухогруза. На корме трампа виднелась цепочка медленно отдаляющихся белых огней. Он не разворачивался.

Может, капитана стряхнуло с его насеста?

Нет, держится, гад. Из-под носа кеча снова донеслись равномерные удары и скрип. Скрип и удар, скрип и удар… Как же его остановить?

И тогда, все еще глядя в ту сторону, куда скрылся сухогруз, Деннисон увидел, что ему ничего не нужно делать с капитаном. Ничегошеньки! Вопрос решился сам собой.

Он увидел плавник, быстро рассекающий волны и направляющийся к кечу. Два плавника. Акулы.

Должно быть, они следовали за сухогрузом, подбирая отбросы. Некоторые акулы плывут за кораблем неделями, питаясь мусором и отбросами. Они прямо кишат за кормой, подхватывая на лету все, что падает за борт.

Но эти две отстали от сухогруза. Они почуяли кое-что получше, чем корабельный мусор. Они почуяли человека в воде.

Деннисон облокотился о кливер и принялся ждать. Что вы предпримете против двух акул, а, кэп?

8

Из-под кеча донесся сдавленный крик ужаса. Капитан Джеймс увидел акул. Внезапно его руки возникли над бортом. Он судорожно пытался выбраться из воды.

Деннисон заколебался, его охватило жгучее желание помочь капитану. Бедный дурень уже получил свое…

Но отступать поздно, он давно все решил. Он должен довести убийство до логического конца, особенно после всего, что вытерпел. Деннисон сжал губы и ударил капитана по пальцам. Ему пришлось ударить трижды, прежде чем Джеймс разжал руки и полетел в воду.

Теперь капитан плескался у самого носа кеча, не отрывая глаз от быстро надвигающихся тварей.

— Деннисон! — закричал он. — Ради всего святого, сделай что-нибудь!

Деннисон медленно кивнул, но не сдвинулся с места.

— Спаси! Деннисон, я прошу прощения за все! Сделай же что-нибудь, помоги!

Деннисон снова кивнул, почти не осознавая этого. При виде акул его охватила смесь ужаса и удивления.

Джеймс барахтался в воде в каких-то двадцати футах от кеча. В правой руке он сжимал нож, и лунный свет блестел на лезвии и на лысой голове капитана. Акулы лениво кружили вокруг жертвы футах в десяти от Джеймса. Тот тяжело дышал, крутился в воде, стараясь удержать в поле зрения обеих хищниц.

Одна из акул подплыла ближе. Джеймс ударил рукой по воде, и акула отпрянула. Вторая тварь развернулась и отплыла, так и не коснувшись капитана.

Они снова принялись кружить, и Джеймс медленно поворачивался вокруг своей оси внутри этого страшного круга, его дыхание перешло в хриплые всхлипы, а лицо посерело в призрачном свете луны. Он повернулся, и акулы сузили круги, почти коснувшись его своими темными мощными телами.

«Это ненадолго», — подумал Деннисон.

Джеймс брызнул водой на акул, но те никак не отреагировали.

— Деннисон! Помоги мне!

Деннисон стоял, крепко держась за кливер, и смотрел, исполненный любопытства, словно он находился в кинотеатре, где демонстрировался страшный фильм, который не имел к нему самому никакого отношения.

Одна из акул разорвала круг. Через мгновение Джеймс завизжал и ушел под воду. Должно быть, акула вцепилась ему в ногу.

Джеймс снова показался на поверхности, его белое лицо исказилось до неузнаваемости. Он все еще сжимал нож. Обе акулы бросились на него. Джеймс взмахнул ножом, попал, снова взмахнул. Одна из акул взвилась над водой, балансируя на хвосте. Ее серое с белым брюхо было вспорото. Она рухнула в воду. Брызги коснулись лица Деннисона. Туша акулы колыхалась на волнах, ее хвост судорожно дергался.

Джеймс быстро повернулся, ища взглядом вторую акулу. Потом он снова закричал. Акула была под ним, она схватила его и потянула на дно. Пока капитан боролся за то, чтобы остаться на плаву, раненая акула медленно повернулась и ухватила его зубами за правую руку, как раз пониже плеча. Челюсти сжались с отчетливым хрустом. Когда акула отплыла, в ее пасти осталась торчать рука капитана, все еще сжимавшая в пальцах нож.

Капитан кричал не умолкая! На месте битвы кипела вода, черная от пролитой крови. Однорукий человек продолжал вопить, пока волны не сомкнулись над его лысой головой и последний вопль его не сменился бульканьем.

Все закончилось. Капитана больше не было, только акулы продолжали кружить на месте, выискивая, что бы ухватить еще. Джеймс умер, погиб, его разорвали морские хищники. Его схватили акулы, когда он полез купаться. Никто не виноват, вот так!

Неужели все?

Деннисон посмотрел на море. Акулы ушли. Из-под носа кеча доносились ровные скрипы и удары, скрипы и удары.

Рука Деннисона сжала нож, висевший на поясе. Он сжимал его, пока не почувствовал боль, сжимал, не отрывая глаз от морской глади.

Далеко впереди отсвечивали кормовые огни сухогруза, почти исчезнувшие из виду. Волны вокруг кеча улеглись. Из-под носа яхты по-прежнему раскатывались удары и скрежет.

Никаких акул и в помине не было! Ни одной! Он придумал их, пока сухогруз уходил все дальше. Никаких акул. Только Джеймс под носом кеча, который продолжает чем-то стучать и скрипеть.

На востоке луна садилась в море.

9

Часы Деннисона показывали семь минут третьего. Луна коснулась горизонта, и редкие облачка пробегали по ее желтому лику.

Поднялся легкий ветер, кеч сдвинулся с места. Из-под носа продолжали доноситься равномерные удары и скрип.

Он должен наконец узнать, что там творится. Ему нужно посмотреть, что это стучит и скрипит. На этот раз — никаких теорий, все его теории оказывались ложными. Никаких грез, все его грезы уводили все дальше от мысли о человеке за бортом. Хватит лгать, ложь и иллюзии оставят его беспомощным в минуту истины, в ту минуту, когда человек за бортом подготовится и полезет на палубу. Конец воображаемым пожарам и призрачным акулам! Сейчас он должен опираться только на правду, на самую правдивую правду. Он посмотрит под нос яхты, увидит, что там происходит, быстро сориентируется и сделает, что должен сделать. Все!

Скрип и удар.

Сейчас.

Деннисон ухватился за фал обеими руками, встал на поручень и нагнулся над водой. В меркнущем свете луны он увидел белое лицо: капитан, который двигался на одном месте. Что же он делает-то?

Джеймс заметил его, и спокойная, почти дружелюбная усмешка озарила его бледное лицо.

Скрип и удар. Капитан Джеймс делал зарядку. Он подтягивался на руках, вверх и вниз между трюмом и балансиром. Его пояс с ножом скребся по корпусу судна, а удар звучал тогда, когда плечи капитана стукались об изогнутый нос.

Деннисон отшатнулся и вернулся на палубу. Он был потрясен. Что-то ужасное было в том факте, что капитан делал зарядку под носом яхты. Деннисон опустился на крышу рубки и только тогда разжал пальцы, стискивающие рукоятку ножа. Он поискал взглядом багор, но тот куда-то задевался. Наверное, багор скатился за борт, когда кеч раскачивало волнами проходившего мимо сухогруза.

Капитан Джеймс делал зарядку, разгоняя кровь по сведенным рукам и ногам, согревая движениями замерзшее тело. Готовясь к минуте, когда он предпримет попытку взобраться на борт.

Но когда?

Деннисон неуверенно попытался вообразить сложившуюся ситуацию с точки зрения Джеймса.

Практичный капитан рассуждал так: в полдень его столкнули в воду, обратно подняться ему мешает придурок, которого он нанял на время пути. К счастью, кеч заштилел. Джеймс поднырнул под яхту и связал лопасти винта, чтобы человек на борту не смог воспользоваться мотором. Если бы винт был не раздвижной, он бы привязал одну из лопастей к рулю или заклинил лопасти на оси.

За день ничего особенного не произошло, не считая того, что придурок на судне попытался застрелить его из незаряженной винтовки. Погода стояла обычная для экваториальной штилевой полосы — штиль и слабый ветер, но, к сожалению, никаких шквалов. Налетевший после захода солнца шквал предоставил бы ему массу возможностей подняться на борт. Но не может же везти во всем сразу. Пришла ночь, но луна светит слишком ярко, лучше и не пытаться. Совсем рядом прошел сухогруз, но пользы от этого — ни ему, ни придурку на борту. Теперь он делает зарядку и ждет…

Когда скроется луна!

Да, конечно же! Капитан, этот рисковый и флегматичный человек, взял ситуацию в свои руки, как тогда, во время бунта кули в Куала-Риба. И как во время многих перипетий, в которых он успел побывать за свою долгую и богатую приключениями жизнь. Он хладнокровно взвесил свои шансы против шансов придурка на борту, прикинул вероятность успеха, если он полезет на яхту после захода луны, и решил поддержать свои небесконечные силы, которые успел растратить, болтаясь так долго в воде. Для капитана это было раз плюнуть. Самый лучший выход — подождать, дождаться, пока луна скроется за горизонтом. Подождать и дать этому придурку время окончательно свихнуться от тревоги. Он замерзает? Займемся гимнастикой. Теряет силы? Ну, на того ослабевшего, испуганного, больного придурка на борту его еще хватит.

Деннисон бросил взгляд на часы. Семнадцать минут третьего. Луна на половину погрузилась в море. Она скроется через десять-пятнадцать минут. Ну, около половины третьего. Рассветет часов в пять, через два часа тридцать минут. У Джеймса будет два с половиной часа темноты, чтобы незаметно взобраться на палубу. Все это время Деннисону придется охранять яхту целиком — пятьдесят футов в ширину, сто футов в длину — против человека, которому хватит одного или двух футов.

Беспроигрышный план. И все же Деннисона не оставляла неясная надежда. По крайней мере, у всякого плана есть плюсы и минусы. Сейчас он рассмотрит этот план в целом.

Джеймс победит, если сумеет вскарабкаться на борт за два с половиной часа — когда луна уже сядет, а солнце еще не взойдет. Если Деннисон до рассвета не допустит этого, капитан потерпит поражение. Потому что рассвет несет за собой еще восемнадцать часов солнечного зноя, восемнадцать часов, которые иссушат силы капитана и научат его тому, что такое паника и отчаяние. За восемнадцать часов может подняться ветер, который нагонит такие волны, что старого козла смоет ко всем чертям. Да за восемнадцать часов может случиться что угодно!

«Следующие два с половиной часа — решающие, — подумал Деннисон. — Он уверен я успехе, этот старый хрыч. Для него это всего лишь очередное приключение, одно из многих. Еще один лабиринт, из которого нужно найти выход. Наверняка он побывал в худших переделках, и вышел оттуда победителем. Значит, он уверен в успехе.

Но то, как Джеймс рисует себе картину происходящего, не обязательно верно. Все умирают, даже капитаны! К тому же он — в воде, а я — на борту! Я должен об этом все время помнить, это важно.

Я способен совершить убийство. Я вполне способен нажать на спусковой крючок и пырнуть ножом. Это секундное дело. Именно в такой срок убийства и нужно заканчивать.

Но я убиваю капитана с самого полудня. В течение почти пятнадцати часов я убиваю капитана, снова и снова. Убийство действует на нервы, его нужно заканчивать в одно мгновение. Но получилось, что я убивал его опять и опять каждую минуту этих бесконечных пятнадцати часов, прибегая ко всем уверткам и хитростям, какие только возможны. Разве удивительно, что я немного не в себе?

Я могу убивать так же, как это делают другие — мгновенно. Но убивать в течение пятнадцати часов…

Луна зашла почти полностью, а звезды дают слишком мало света. Я должен думать. Холодная сталь входит в мой живот… Я должен думать.

Где он может взобраться на борт? Да с любой стороны. По снастям, на шкафут кеча. На корму. На нос. В моей крепости зияют дыры и многочисленные проломы, которые готовы впустить врага. Эти места я должен оборонять особо внимательно. Но как уследить за всеми?

Прохаживаюсь туда-сюда, как я делал в Корее. Чтобы забраться на палубу, Джеймсу нужно время. Значит, я буду обходить яхту, держа нож наготове. Или, может, лучше занять наблюдательный пост на крыше рубки и медленно поворачиваться вокруг, высматривая черное тело на фоне темного неба, черное тело, которое затмит звезды?

Я не должен обманываться, я должен быть честным с самим собой. Я должен быть честным. Признаюсь, что через две недели после моей стычки с Эррерой он снова прицепился ко мне. Все мои старания, все мужество и уверенность к себе, которые я проявил в первую свару, ни к чему не привели. Во второй раз я сдался. Он не ударил меня, потому что я пополз к нему на коленях. Я сдался без боя. Надо мной смеялась вся рота. И я сам смеялся над собой, шутил, разыгрывал из себя дурачка и ползал на брюхе по первому же приказу. У меня не хватило мужества драться, или покончить жизнь самоубийством, или даже сойти с ума. Все, на что меня хватило, это порезать руку ржавым ножом и надеяться, что у меня будет заражение крови.

Признаюсь, я никогда в жизни не убил ни одного человека. Джейни, я до сих пор тебя люблю. Жаль, что я не вернулся к тебе. Как долго ты ждала меня? Ждешь ли еще? Джейни, меня демобилизовали в Беркли, и через час я просадил в карты все деньги, которые получил после увольнения. Я нашел работу на сухогрузе, который ходил между Панамой и Нью-Йорком. Джейни, признаюсь, что забыл о тебе, хотя и любил. Да, я такой. И когда в Шанхай вошли коммунисты, я понял, что навсегда потерял возможность встретиться с тобой. И, бог свидетель, я даже обрадовался, когда эта обязанность спала с меня! Прости меня, Джейни.

Признаюсь, что я лжец, и болтун, и трус. Я признаюсь, что страшно хотел быть убийцей, если бы только у меня хватило силы и мужества убить. Я хотел построить новую жизнь на этом убийстве. Я собирался забрать яхту и деньги Джеймса, но черт с ними! Единственное, что я сейчас прошу от жизни — это убить капитана Джеймса…»

Деннисон потер уставшие глаза и посмотрел на восток. Над горизонтом виднелся узенький краешек луны.

«Я должен действовать прямо сейчас, застать его врасплох, когда он не ждет нападения. Что же я должен сделать?»

Верхушка луны исчезла. Светящиеся стрелки часов показывали два часа тридцать одну минуту.

Под носом кеча капитан Джеймс завершил свои согревающие упражнения. Яхта погрузилась в кромешную тьму. Деннисон сел на крышу рубки и сказал себе, что он должен действовать.

10

«О, господи! О, боже мой! Что может сотворить человеческий разум! Куда подевалась моя сообразительность, куда она улетучилась? Как долго я отравлял себя грезами, мечтами и пустыми надеждами, этим сладким дурманом? Как долго я питался снами, отворачиваясь от хлеба насущного — реальных действий?»

Холодная вода хлынула Деннисону за шиворот, невысокая волна плеснула в лицо и полилась в глотку. Он под водой! Деннисон дернул ногами и всплыл на поверхность, забил руками и тут же нашарил деревянный бок кеча и свисающую с борта веревку. Он ухватился за веревку и перевел дыхание.

«Сколько времени мучило меня это роковое видение? Как долго я воображал, что сбросил капитана за борт?»

Черная вода обнимала его плечи и шею. В правой руке обнаружился нож, предусмотрительно притороченный к запястью кожаным ремешком. Над головой возвышался кеч, призрачно сияя белыми парусами на фоне темного неба и моря.

Неужели все это происходит на самом деле?

Он коснулся борта кеча, под ватерлинией нащупал ракушки и слизь, набившуюся в облупившуюся краску. Набрал полный рот воды. Выплюнул. Потом сжал в пальцах нож. Нож его еще никогда не подводил. Он был в воде. Он ущипнул себя за левое плечо. Больно. Он был в воде. Все еще не удовлетворенный и сомневающийся, Деннисон ущипнул себя за плечо посильнее. От резкой боли глаза у него полезли на лоб.

Очередная волна накатила на лицо, вытаращенные глаза запекло от соленой воды.

«Достаточно. Я в воде.

Что же случилось?

В полдень капитан Джеймс столкнул меня за борт.

Почему?

Потому что капитан Джеймс — сумасшедший».

Капитан позвал Деннисона, якобы для того, чтобы показать большую акулу, и сбросил его в воду. Весь день Деннисон боролся за свою жизнь, цеплялся за нос яхты, а волны захлестывали его с головой, а тело постепенно немело, и безумец, оставшийся на борту, не давал ему подняться на палубу. Но Деннисон не отступил, не сдался, несмотря на предательские видения, которые рождались в его воспаленном мозгу.

Странно, бедный сумасшедший капитан, помешавшийся на убийстве. И что более странно — это жалость, которую Деннисон питает к несчастному психу. Он не мог побороть сожалений по поводу человека, захватившего в свои руки палубу яхты. Никакое деяние, даже это, не может укрыться от взгляда мира, в котором оно произошло. И все моральные законы были сейчас на стороне Деннисона. Человеческое сочувствие и понимание обращено именно на Деннисона, на несчастную жертву покушения. Все жители Земли в теплых странах, находящиеся далеко от ужасной ледяной воды этого океана, поддерживали Деннисона, их сердца принадлежали человеку за бортом, ему, Деннисону, безмолвно плавающему у борта яхты. И бедняга Джеймс навсегда потерял понимание мужской половины человечества и сочувствие — женской. И никто, кроме Деннисона, не жалел несчастного капитана.

«Но с чего это я выдумал, что это я столкнул Джеймса за борт?

Ответ напрашивался сам собой. Кому охота оказаться за бортом? О, легко чувствовать, что за тобой — все человечество. Но когда все уже сказано и сделано, когда настает момент истины, кому охота быть осужденным и умереть? Неудивительно, что мне пригрезилось, будто я был на палубе кеча, а капитан барахтался в воде! Усталость и трусость породили мои видения. Да лучше я представлю себя убийцей, чем буду думать о своей собственной смерти.

Но до чего странно, что я обвинял себя, даже в грезах, будто я могу затеять убийство! Я же совершенно не способен на такое. С каким болезненным постоянством мой усталый мозг твердил мне, что я убийца, как терпеливо расписывал все подробности и совпадения. И все для того, чтобы я не осознал, что убивают меня, а не кого-то другого».

Деннисон потер горящие от соли глаза. Хватит мечтать. Луна зашла. Он так долго ждал этой минуты, это его шанс! Мораль и закон на его стороне, философия, наука и религия протягивают ему свою руку, мужское понимание и женское сочувствие подталкивают его, направляют и придают сил.

Он не умрет.

Теперь — за дело!

Деннисон прислушался, но наверху стояла полная тишина. Он ухватился за борт кеча. Так, это корма, а вон и транец неподалеку. Отлично, капитан все еще торчит возле носа судна, подстерегая его там. С ножом в руке, ждет, когда Деннисон начнет подниматься на палубу по тросам и балансиру. С другой стороны, капитан мог и сменить тактику. Этот жлоб вполне мог тихо прохаживаться по палубе, держа нож наготове, от борта к борту, высматривая черное тело на фоне неба, черное тело, которое затмит звезды.

Пора подниматься на борт. Какое место выбрать? Нос, корму или посередине борта?

Посередине, с правого борта. В случае чего, ванты прикроют его от неожиданного удара ножом.

Деннисон подтянулся по веревке, которая волочилась за кормой, и тихо поплыл вдоль левого борта, слегка касаясь ею деревянного бока. Когда его пальцы наткнулись на якорную цепь, он на мгновение помедлил и помолился. Потом ухватился за поручень обеими руками.

Подождал. Никто не ударил его по пальцам. Деннисон подтянулся, выжался на руках. Кожа на лопатках покрылась мурашками в ожидании удара ножом, но он заставил себя не останавливаться. Перекинул через поручень одну ногу. Потом другую.

Он на борту! Припав к палубе, он мучительно вглядывался в темноту. В правой руке — нож.

Ничего.

Значит, Джеймс до сих пор торчит на носу. Отлично. Там все и закончится.

Деннисон двинулся к носу яхты, вода лилась с него ручьями. Вот и нос. Но никакая темная фигура там не маячила, никакая тень не застилала звезды.

Деннисон обошел всю яхту и вернулся на нос. Он был один. Джеймса нигде не было видно.

Где же капитан?

На минуту Деннисон замер, озадаченный. Потом он все вспомнил и пожалел, что не умер раньше.

11

Рядом с бушпритом лежали его часы. Он поднял их и посмотрел на циферблат. Два пятьдесят три. Луна зашла в два тридцать одну, двадцать две минуты назад. «Больше никаких фантазий, — сказал он себе. — Я должен действовать. Только действовать, действовать, чтобы покончить с этим безумным замкнутым кругом, раз и навсегда!

Что может быть лучше, чем предварить нападение капитана и первым напасть на него? Какой смысл сидеть на палубе сложа руки и сторожить крепость, которую невозможно защитить? Покорно ждать, когда враг нанесет первый удар? Почему бы не ударить самому? Соскользнуть в воду, тихо подплыть к носу яхты и всадить в капитана нож по самую рукоять, желательно со спины, пока тот висит, вцепившись в трос и балансир».

Он уже спускался в воду с кормы. И тогда, в воде, усталость и страх взяли верх, он потерял контроль над собой и навыдумывал черт знает чего. А потом вскарабкался обратно.

Но теперь он не грезил. Он сидел на палубе, мокрый и дрожащий от холода. И снова перед ним встала та же проблема: убить капитана или погибнуть самому.

План-то был неплох. Он и сейчас хорош. Главное — решиться. Быть смелым.

«Я могу быть смелым!»

Быстро, чтобы не передумать, Деннисон пошел к корме. Как и в первый раз, он спустился вниз по веревке. Этот раз — последний. Убить или быть убитым, все остальное не в счет.

Деннисон крепко сжимал в правой руке нож. Он набрал в легкие воздуху и нырнул. Поплыл под днище яхты, направляясь к носу. Внезапно что-то обожгло его левое плечо со стороны спины.

Боже, он забыл о капитане! Наверное, Джеймс услышал, как он прыгал в воду. Капитан бросил балансир, как только услыхал всплеск. Он подплыл к Деннисону и ударил его ножом.

Деннисон дернулся, и боль снова обожгла его, на этот раз — левое бедро. Он отчаянно отмахнулся ножом, чувствуя, как тот рассекает воду невыносимо медленно. Не попал, только зацепил обшивку кеча.

Он снова ударил ножом и тут же ударился головой о днище яхты. Оттолкнулся, всплыл на поверхность и поплыл обратно к корме. Ухватился за веревку и одним рывком выдернул себя из воды.

Деннисон лежал поперек кормы, залитый водой и кровью. Чертов капитан! Он осторожно прикоснулся к ножевой ране на бедре.

Это была совсем не ножевая рана. Так, простая царапина. Он сел, заглянул себе за спину и потрогал саднящую кожу на плече. На ощупь рана оказалась поверхностной, просто содрана кожа. Никакой нож не смог бы нанести такое повреждение.

Господи! Должно быть, он ободрал плечо и бедро о покрытое ракушками днище судна, наложил в штаны и понесся в панике к корме. Вторая попытка всегда неудачна.

А капитан?

До сих пор под носом. До сих пор прячется, выжидает нужного момента и не вылезет ни на секунду раньше.

Деннисон с трудом поднялся на ноги и побрел к носу. Сел на крышу рубки. У него едва хватало сил, чтобы не выпустить нож из пальцев. Который час? Три. Полчаса прошло после захода луны, а до рассвета еще полтора.

Нужно делать дело, нужно пройтись в обход по палубе. Но Деннисон не смог заставить себя двинуться с места. Он одиноко сидел под равнодушными звездами и ждал.

12

В десять минут четвертого Деннисон заметил темную бесформенную фигуру, медленно продвигающуюся под бушпритом. Бушприт заскрипел. Бортовой трос щелкнул и натянулся. Фигура продолжала двигаться, уже обнаружились голова и плечи, чернеющие на фоне звездного неба.

Деннисон не сводил глаз с этого зрелища и уже мог различить капитана. Джеймс стоял одной ногой на бортовом тросе, а второй упирался в балансир. Он еще не шагнул на борт, он висел между палубой и водой, готовый отскочить и снова спрятаться под изогнутым носом корабля.

«Решающий момент настал. Наверное, мне следует…»

Неожиданно капитан перекинул одну ногу через бушприт. Он оседлал его, держась теперь одной рукой за леер, а во второй взблескивало узкое белое лезвие. Усевшись на бушприт, Джеймс начал медленно передвигаться к носу.

Деннисон подумал, можно ли считать бушприт уже яхтой. Он видел, как блестят зубы и белки глаз капитана, видел, как сверкнуло лезвие ножа. Капитан двигался к носу яхты, выверяя каждое движение тщательно, но в то же время и уверенно. «Наверное, он помнит каждый дюйм своей яхты, — подумал Деннисон. — Правую руку сюда, левую ногу туда…»

Джеймс добрался до места, где бушприт соединяется с носом. Теперь Деннисон мог разглядеть капли воды, падающие с капитана. Он был в каких-то десяти футах.

Деваться было некуда, и Деннисон соскочил с крыши рубки и отбежал к правому борту.

Капитан слез с бушприта и стал на носу, встал впервые за пятнадцать часов. Его ноги подогнулись, и он тяжело опустился на палубу.

Сейчас или никогда…

Деннисон бросился вперед, но капитан уже был готов. Он держал свой нож на уровне груди.

— Давай, — хрипло прошептал Джеймс. — Я мечтал об этом. Я мечтал, как всажу этот нож тебе в брюхо, Деннисон. Я молился об этом. Давай-давай.

— Я вооружен…

— А мне плевать, — прошипел Джеймс. — Парень, мне плевать, если ты поцарапаешь меня своим игрушечным ножиком. Ну, ударь меня, Деннисон!

Деннисон понял, что капитан страшно зол.

Джеймс снова поднялся и удостоверился, что ноги его держат. Он пошел к правому борту, преследуя Деннисона, который отступал, пока не уперся спиной в ванты.

Теперь моли о пощаде…

— Капитан, я, наверное, был не в себе! Капитан Джеймс, я и вправду не знаю, что это на меня нашло! Наверное, я сошел с ума.

— Я убью тебя, — сказал капитан, продолжая наступать.

— Вы не можете меня убить, — взмолился Деннисон. — Я не буду защищаться!

— Да мне один черт, будешь ты защищаться или нет, — ответил капитан.

Деннисон снова отступил. Он пятился до вант-фока. За его спиной оставалось не больше пятнадцати футов палубы. Нож он не потерял, но броситься на непреклонного и всемогущего капитана казалось выше его сил.

И тогда он услышал…

13

…громкий скрип под килем. Джеймс тоже его услыхал и остановился, вслушиваясь. Скрип повторился. Так крошатся кораллы под стальным килем яхты.

— Деннисон, куда ты, черт побери, нас завел?

Кеч дернулся. Его нос задрался, потом судно завалилось на борт. И снова выровнялось.

— Деннисон! Живо на руль!

Кеч снова вздрогнул, его несло на пенную линию прибоя. Яхта дернулась и пошла свободней. Впереди расстилалась полукруглая бухта, а за сверкающим от пены берегом, на фоне светлеющего неба, виднелись смутные силуэты пальм.

— Господи! Нас отнесло к Багамам! — заорал Джеймс, перекрикивая шум прибоя. Потом он вспомнил о Деннисоне и ринулся к нему по наклонной палубе.

Деннисон действовал хладнокровно. Он метнул в капитана свой нож. Даже не взглянув, чтобы удостовериться, попал ли, он прыгнул за борт. Плыл под водой, пока грудью не коснулся песка. Тогда он встал.

Пустынный берег. В пятидесяти футах торчал увязший в песке кеч. Капитана не было видно.

Деннисон понесся по берегу. Над головой шумела листва деревьев. Он спрячется в лесу, переждет…

14

«Ближайшая земля в трехстах милях», — одернул себя Деннисон.

Капитан все наступал, и ему пришлось отодвинуться от фока. Теперь он оказался на кокпите. Яхта почти не двигалась, замерла на черной глади моря. Звезды над головой, казалось, побледнели.

Внезапно капитан Джеймс прыгнул на мостик. Слегка споткнулся, но удержался на ногах. Теперь Деннисон не мог кружить по яхте. Капитан неотвратимо надвигался, и Деннисону оставались лишь пять футов палубы. Отступать больше некуда. Он прислонился к бакштагу и принял боевую стойку. Капитан сделал еще шаг, и настало время…

15

…для шквала, налетевшего с юго-востока, закрывшего звезды и набросившегося на маленькую яхту, как разъяренный тигр. Кеч как был, под всеми парусами, опасно накренился, двадцать градусов, тридцать, вот-вот перевернется.

Джеймс схватился за штурвал, чтобы не вывалиться за борт. Он попытался потравить грот.

— Деннисон! — взревел он. — Быстро к фоку!

— Но, кэп! Вы же собирались…

— Забудь! — сказал Джеймс. — К черту, парень, главное — яхта!

Капитан посмотрел Деннисону прямо в глаза и швырнул свой нож за борт.

Какое-то мгновение Деннисон смотрел ему в лицо, потом тоже выбросил свой нож в море. Они обменялись рукопожатием.

— Теперь за дело!

Кеч почти перевернулся, поручни и каюта скрылись под водой. Вода все прибывала, затапливая палубу. Шпигаты не успевали выпускать ее обратно за борт. Кливер сорвало порывом ветра, и он трепыхался на остатках снастей. Деннисон отчетливо слышал, как лохмотья, оставшиеся от кливера, хлопают о мачту. Деннисон ухватился за фока-шкот, потянул. Заело! Он подергал в разные стороны, чтобы хоть как-нибудь ослабить натяжение. Кеч повернул на неверный галс, все его снасти натянулись до предела, мачты скрипели и гнулись. Капитан повис на грота-шкоте и дергал за него изо всех сил. И — надо же! Даже в такую минуту, в таком опасном положении капитан сумел подбодрить Деннисона мимолетной дружеской улыбкой…

16

Деннисон стоял на самой корме, упираясь плечом в бакштаг. Позади не было ничего, кроме неподвижной черной воды. Капитан карабкался на кокпит и был уже почти на расстоянии вытянутой руки. Тело его было собранным, как пружина, руку с ножом он выставил перед собой.

— Капитан! Мое последнее слово!

Джеймс ухмыльнулся.

— Господи, капитан! Осужденному всегда предоставлялось последнее слово!

Похоже, это позабавило капитана. Он приостановился, все еще усмехаясь, и сказал:

— Ну, конечно. Давай, говори свои последние слова.

— Это не займет много времени, — начал Деннисон, лихорадочно соображая. Только правду, сейчас — только правду! Спасти его может только правда.

— Капитан! Я поступил премерзко, я предательски пытался вас убить. Я старался, как мог — изо всех сил.

Джеймс кивнул.

— Собственно, я собирался убить вас, чтобы кеч и двадцать шесть сотен долларов, которые лежат в вашем бумажнике, достались мне. Погодите, я еще не закончил! Вы обещали!

— Давай поживее.

— Я пытался вас убить. Как бы то ни было, но именно это я и задумывал. Но теперь я понял, что на самом деле мне нужны были не ваши деньги и даже не ваша яхта. Мне нужно было просто вас убить, капитан Джеймс! Я хотел убить вас, капитан, чтобы доказать самому себе, что я в состоянии это сделать. И еще потому, что вы сами хотели, чтобы я попытался это сделать.

— Это еще как понимать? — спросил Джеймс.

— Не отпирайтесь! Вы ведь и вправду хотели, чтобы я попытался! Вы рисковый человек, капитан, вам просто необходим вкус опасности, смертельный риск — точно так же, как пьянице нужно виски. Почему вы постоянно попадаете в опасные передряги, а, кэп? Неужели в самом деле вам так не везет, что опасности валятся на вас со всех сторон сами собой? А может, вы сами так все устраиваете, сами находите эти опасности, а?

— Эк тебя занесло!

— Только потому, что я волнуюсь. Припомните-ка все те истории, что вы рассказывали про каучуковую плантацию на Куала-Риба. Так вот, капитан, вы сами подтолкнули этих несчастных кули к мятежу — осознаете вы это или нет. Вы только подумайте как следует, капитан! Припомните. Вы могли бы выбрать любого из трех парней, которые хотели плыть с вами в этом рейсе. Вы не взяли с собой негра, потому что знали — он не станет против вас бунтовать. А бедный пьянчужка, старик Билли Биддлер — с ним вы бы справились одной левой, какой же интерес с ним сражаться? И тут вам подвернулся я. И вы взяли именно меня, потому что поняли, что я могу против вас восстать. Я был подходящим материалом для будущего рискованного приключения. Именно потому вы и оставили свой бумажник практически на виду, и…

— Не мели ерунды! — оборвал его Джеймс. — Слушай меня, ты! Эти сумасбродства тебя не спасут!

— А это не ерунда, капитан. Может, конечно, вы и сами не понимаете, почему так поступили. Но я ни за что не поверю, что вы даже не догадываетесь об этом. Зачем вы подтолкнули меня к покушению на убийство? Зачем еще, как не затем, чтобы в очередной раз пережить рискованное приключение, в очередной раз победить непокорного слабака и прибавить к своим занимательным историям еще одну. Вы сами спровоцировали своего наемного матроса на бунт. И теперь готовы его прикончить — совершенно правомерно и законно. Вы полностью оправданы в глазах любого, самого строгого судьи, не говоря уж о вас самих!

— Это правда.

— Нет, не правда! — выкрикнул Деннисон. — Джеймс, да посмотрите же на себя со стороны! И посмотрите на меня. Разве я не подхожу на роль очередной вашей жертвы? Я вероломный предатель, я малодушный трус, и я отчаянно хотел оказаться храбрым и решительным. А ведь я мог бы стать вам настоящим другом, капитан. Я умею быть храбрым, если нужно.

— Ты пытался убить меня, — сказал Джеймс и двинулся к корме.

— О, господи, капитан, ты просто идиот! — простонал Деннисон. — Это, может быть, был мой шанс. Капитан Джеймс, я пытался измениться. Может, теперь ваш черед попробовать изменить себя? Вы подстроили эту попытку покушения, потому что прекрасно понимали, что мне ни за что вас не убить — точно так же, как этим кули ни за что бы не удалось победить вас. А теперь вы собираетесь убить меня, потому что таково ваше право. Подождите! Стоит ли меня убивать только за то, что я не сумел как следует вас прикончить? Вспомните о миллионах преступников, которые никогда не попадались в руки закона. Кто накажет их? Бог? Так пусть бог накажет и меня! Не делайте этого, капитан! Позвольте мне остаться с вами, работать на вас. Неужели невозможно изменить всю эту бессмыслицу с преступлением и наказанием? Неужели мы не сумеем ничего изменить? Я очень этого хочу, капитан, клянусь чем угодно — очень хочу! А вы? Вы сможете захотеть этого? Или вам нравится всякий раз идти по проторенной дорожке? Неужели вам обязательно заканчивать то, что начали, довершать это проклятое оправданное убийство, которое вы сами же и затеяли от начала до конца? Сможете ли вы что-нибудь изменить, а, капитан? Или нет?

Джеймс смотрел ему прямо в глаза. Деннисон ждал, гадая, достигло ли цели хоть что-нибудь из того, что он тут наговорил? Капитан нависал над ним, массивный и грубый, непроницаемый, неподвижный и равнодушный. Человек, который так хорошо скрывал свои намерения, что сам перестал это осознавать, так, что дух и тело его стали единым целым, слились воедино, словно в гранитной скале или, к примеру, в картофелине. Полно, да человек ли это? И что этот чертов Джеймс замыслил на сей раз?..

17

— Да, неплохой у вас джин. Благодарю покорно, джентльмены. Да, случалось мне бывать в переделках, и повидал я немало. Я был в Корее, когда красные перли на нас, как горная лавина. В Шанхае я узнал, что такое настоящая любовь. И еще я повидал немало любопытного на Туамото, и в Калькутте, и в Борнео. Полагаю, меня помотало по свету ничуть не меньше, чем любого из здесь сидящих.

Но самое необычайное происшествие приключилось со мной много лет назад, во время перехода на маленькой парусной яхте из Сент-Томаса в Нью-Йорк.

До Нью-Йорка, кстати, мы так и не добрались.

Должен предупредить, джентльмены, эта история очень и очень странная, но каждое слово в ней — истинная правда. Что тогда случилось? Все очень просто. Когда мы были на полпути от Сент-Томаса до Бермудов, в самом сердце тех самых «конских широт», капитан кеча выкинул меня за борт.

Вы, конечно, смеетесь, и я прекрасно вас понимаю. Но все так и было на самом деле. Знаете, вокруг парусников ошивается сейчас немало всякого странного народа. Тот человек, с которым я тогда плыл — имя его я называть не буду — оказался самым настоящим сумасшедшим. Убийцей. Он убивал людей в Индии, и в Малайзии, и на Яве. Его тянуло к смерти, он наслаждался ею, как какой-нибудь стервятник. Мне сперва казалось, что его еще можно как-нибудь изменить, исправить, что ли? Но, подумайте сами: два человека, затерянные на маленькой яхте посреди океана, никаких свидетелей, никаких доказательств… Искушение оказалось для него слишком сильным. Я очутился за бортом, и этот сумасшедший сторожил на палубе с багром наперевес, а кеч застыл на одном месте — не было ни ветерка, море было тихим и ровным, как зеркало.

Спасибо, можете налить мне еще. Вы спрашиваете, как же мне удалось остаться в живых? Что ж, я не удивился бы, если бы кто-то в таком положении растерялся и не знал, как быть. Так вот, первым делом я своим поясом скрутил вместе лопасти винта, чтобы он не смог запустить мотор и уйти от меня подальше. Потом я подобрался к самому борту кеча и уцепился за ватер-бакштаги и один из тросов у бушприта. Пристроился так, чтобы выпуклые обводы судна защищали меня сверху, и этот безумец не мог до меня дотянуться своим багром.

Он не мог меня достать, но и я не мог выбраться наверх, на палубу. Этот парень все время торчал надо мной, караулил, держа наготове багор, чтобы проломить мне голову, если я попробую к нему подобраться. А к концу багра он привязал нож. Получилось то еще оружие!

И что, вы спросите, я делал? Думал! Я хорошенько обмозговал всю ситуацию. На обходной маневр надежды не было, и я не имел права ошибиться. Поразмыслив, я понял, что лучше всего будет дождаться ночи, когда луна скроется за горизонтом. Значит, мне следует выжидать не меньше пятнадцати часов. Чертовски тяжко так долго болтаться в воде, вот что я вам скажу. Но я знал, что ему там, на палубе, приходится еще хуже.

Ну, конечно же! Подумайте сами. Я слышал, как этот безумец снует туда-сюда по палубе, расхаживает там, бормоча себе под нос какую-то чепуху. Один бог знает, что он там себе на воображал! Целый день он жарился на солнце и сильно обгорел, потому как у него не было плотной рубашки, а спуститься за ней в каюту он не отважился. Этот придурок весь день просидел на кокпите, не сводя с меня глаз и выжидая, когда я начну что-нибудь делать.

Ночью он по-прежнему бродил туда-сюда по палубе и разговаривал сам с собой. Мимо, совсем рядом, прошел какой-то сухогруз, но нас не заметили. А мой бедный сумасшедший все расхаживал по палубе, болтая сам с собой о всякой ерунде. Наверное, у него начались галлюцинации. Я вполне мог бы забраться на борт уже тогда, но такой уж я человек — если чего решил, то буду действовать строго по плану.

Спасибо. За ваше здоровье!

Все случилось именно так, как я и предполагал. Когда луна скрылась за горизонтом, я залез наверх, на палубу. По моим прикидкам, силы безумца тогда были уже на исходе. Если бы я промедлил, рассвет был бы ему на руку. А так бедный придурок почти ничего уже не соображал. Он попытался ткнуть меня ножом, но очень уж неуверенно. Болтаясь в воде, я притомился, но тут собрал все свои силы и врезал ему в зубы. Он так и откинулся.

Что потом? Ну, я связал его, как цыпленка, и отправился к ближайшей земле. К Бермудам. Сошел на берег и рассказал обо всем властям. К тому времени капитан растерял последнее соображение. Он начал вопить, что это я — я! — хотел его убить!

Но ему никто не поверил. Чего там, он окончательно рехнулся. Понятное дело, если бы я хотел его укокошить, почему я этого не сделал, вместо того чтобы переться на Бермуды и тащить его с собой? Да если бы я что-то такое задумал, мне проще было бы выкинуть его за борт и уйти к чертовой 6абушке с его кечем и деньгами, что лежали в каюте!

Оказалось, у него в Штатах есть сестра. Она меня долго благодарила за то, что я привез обратно ее братца, но с нее мне не обломилось ни цента за все старания. А капитан… Последнее, что я о нем слышал — кажется, его засадили в какой-то дурдом в Мэриленде. Бедный придурок!

Что я делаю на Фиджи? О, это совсем другая история. Спасибо, мне хватит. В другой раз я расскажу вам, как я…

18

Джеймс вложил в удар всю свою немалую силу. Его нож полоснул Деннисона по животу и с хрустом вошел под ребра. Когда лезвие коснулось его, Деннисон выбросил вперед руку с тесаком, целясь капитану в горло.

Но он промахнулся. Лезвие скользнуло по груди Джеймса к правому плечу и вонзилось в руку, пропоров ее до кости. Капитан вскрикнул и отшатнулся. Он зажал рану здоровой рукой, пытаясь остановить хлынувшую потоком кровь.

Деннисон упал. Странно, но боли он не чувствовал, хотя в животе зияла страшная рана. Совсем не больно! Если бы он знал об этом раньше, то был бы похрабрее. На мгновение ему показалось, что он увидел первый луч восходящего солнца.

Глаза Деннисона начали закатываться, но он успел заметить, как капитан вытащил из-под кокпита обрывок какого-то шнура и пытается перетянуть руку повыше раны. Стиснув зубы, Джеймс затянул шнур узлом, и кровь постепенно остановилась.

«Отлично сделано, капитан Джеймс, — подумалось Деннисону. — Ваша безграничная тупость и упрямство погубили нас обоих. Это конец. Победителей не осталось. Такой изумительный финал удовлетворил бы самого прихотливого моралиста. Вы угробили предателя Деннисона, и все законники мира на вашей стороне.

Но я вас достал, капитан! Вы ранены, и очень серьезно. Вашей расчудесной правой руки теперь все равно что нет.

Приключение становится еще интереснее. Потому что теперь, как только вы скинете мой труп за борт, перед вами встанет почти неразрешимая проблема: управиться с кечем одной рукой, да еще и левой.

Слабаку с этим не справиться, капитан. Такая тяжелая рана обязательно воспалится — ведь придется целыми днями жариться на солнце. От этого твоя сила и храбрость растают, как дым, испарятся, будто их не было и в помине. Впереди еще много долгих, мучительно долгих дней. И однажды какое-нибудь случайное судно наткнется на дрейфующий кеч с мертвым капитаном, который сидит с навечно распахнутыми глазами, вцепившись в штурвал.

Да, так все и должно случиться. Только мне не верится, что подобное может произойти с вами, кэп! Я молюсь, чтобы так было, но не верю в свои молитвы. Вы такой упрямец, кэп. Вы стиснете покрепче зубы и поведете свой кеч сквозь штормы и штили, пусть и с одной рукой, пусть и раненый, но вы все равно приведете яхту в какой-нибудь порт. Бледный, с остекленевшими глазами, но живой и по-прежнему несгибаемый. И вы еще расскажете эту историю своим приятелям-капитанам, когда встретитесь с ними в каком-нибудь богом забытом уголке земного шара. А они будут кивать и восхищаться вами.

И все же я надеюсь, что ничего этого не будет. Надеюсь, что ты загнешься в этих штилевых широтах. Если уж мне приходится умирать, я надеюсь, что ты подохнешь вместе со мной. Господи, молю тебя, пусть он тоже умрет, пусть хоть однажды правосудие не свершится! Умоляю…»

Кровавый урожай

Моей жене Гейл,

со всей любовью.

Пролог капитана Хобана

Я был в курсе всей истории Стена и Джулии. Думаю, многие земляне знают, чем она закончилась, но уверен, даже не представляют, как она началась. Я же собрал все материалы и утверждаю, что всего этого не случилось бы, если бы Стен однажды утром не получил вызов в суд.

Глава 1

В то утро Стену надо было ехать в деловую часть города, в Колониальную Торговую Палату, расположенную на улице Вессей. За день до этого раздался звонок в дверь его дома. Стен как раз сидел в лаборатории и плевал в потолок. Лаборатория занимала большую часть старого здания в парке Грамерси, унаследованного им от отца. В последнее время Стену не очень везло, и хоть он пытался убедить себя, что звонок связан с какой-нибудь ерундой, тонкий внутренний голос шепнул ему: «Это очень серьезно…»

Почти год он избегал врачей, но в тот день позвонил и договорился о встрече с доктором Джонстоном, проживающим на 59-й улице, где практиковали ведущие медики. И тут раздался звонок в дверь. Стен пошел открывать.

Перед ним стоял высокий худой мужчина в мятом сером костюме.

— Вы — профессор Маковский?

— Да, я, — подтвердил Стен.

— Вы тот самый профессор Маковский, который написал книгу о муравье Громогласном?

— Да, я, — повторил Стен. Ему полегчало. Наверное, парень читал эту книгу, она ему понравилась и он хочет взять автограф. — Чем могу служить?

— Я посыльный, — сообщил мужчина, вынимая из кармана сложенную бумагу и поспешно вручая ее Стену. — Вас вызывают. Удачного вам дня, доктор, — он повернулся и ушел.

Стен вернулся в дом и заглянул в бумагу. Он не представлял, для чего его вызывают, а в документе сообщалось только о том, что на следующий день он должен прибыть в здание суда В, на улице Вессей, 311, или его приведут туда в принудительном порядке.

Удачного вам дня.

Ну и шуточки у них.

Стен так давно не радовался новому дню, что успел забыть о том, как это делается.

На следующий день с утра пораньше он отправился на улицу Вессей. Троллейбусы снова катили по Бродвею мимо недавно отреставрированных зданий. Погода стояла прекрасная. И, несмотря на депрессию. Стен почувствовал себя чуточку лучше. В таком состоянии он добрался до места назначения.

На улице Вессей располагались жилые и административные здания. Некоторые были достаточно старые, построенные еще до нашествия инопланетян и чудом уцелевшие во время анархии, воцарившейся с их появлением. А некоторые, сожженные дотла, недавно восстановили. Таких было намного больше, чем сохранившихся. Стену хотелось бы принимать участие в освобождении планеты с самых первых дней. Наверное, здорово было возрождать цивилизацию и мечтать о будущем. Теперь это стало делом прошлого… более или менее.

Настали славные времена: Америка выходила из кризиса, промышленность возрождалась. Очень многие сколотили огромные состояния. Хотя, конечно, некоторые и разорились. Ведь должны же быть и неудачники. К их числу принадлежал и Стен.

Он поднялся по каменным ступеням здания Уголовного суда. Клерк в холле проверил его вызов и объяснил, как добраться до нужной комнаты. Маковский вошел в небольшое помещение. Перед высокой конторкой стояла дюжина стульев. На двери висела табличка: «Судья Якоб Лесснер, председатель». За конторкой сидел маленький мужчина в черной мантии. Он поинтересовался:

— Доктор Стенли Маковский?

— Да.

— Входите. Надеюсь, вы знаете, зачем вас вызвали?

— Нет, не знаю.

Судья Лесснер нахмурился:

— Вашему адвокату следовало лучше вас информировать.

Стен кивнул, хотя прекрасно знал, что последние несколько дней не отвечал на звонки адвоката.

— Ну, все очень просто, — судья стал рыться в бумагах на столе, пока не нашел нужную. — Вот правительственный указ о том, что государство конфискует у вас космический корабль.

— «Доломит»?

— Да, именно так называется ваш корабль. Отныне вам запрещается летать в другие галактики.

— Но почему?

— Месяц назад вам послали правительственное уведомление, в котором предписывалось немедленно оплатить счета.

Стен подумал, что, наверное, это письмо валяется на его столе среди нераспечатанной корреспонденции. Он чувствовал себя так плохо, что ему было не до почты. Ведь в большинстве посланий ничего хорошего не прочтешь: либо он терпел убытки или вообще прогорал, либо его патенты оплачивались по самому низкому тарифу. Но чаще всего это были просто налоговые квитанции.

Он чувствовал, как волна безнадежности захлестывает его, и попытался всплыть:

— Они не имеют права так поступать со мной. Я смогу разобраться с делами только в том случае, если у меня будет космический корабль. А если его отберут, как я заработаю ту сумму, которую должен выплатить?

— Это не мое дело, — не повышая голоса, изрек судья. — Надо было думать об этом раньше, когда брали кредиты. Моя обязанность довести до вас решение правительства о конфискации корабля. Если вы или ваш адвокат не согласны с этим решением, подайте жалобу клерку в холле.

— Большое спасибо, — с горечью произнес Стен и вышел из комнаты.

Через несколько кварталов от здания суда он присел на парковую скамейку. Сердце выпрыгивало из груди, он вспотел, хотя было совсем не жарко. «По крайней мере, — думал он, — все плохое, что могло сегодня случиться, уже случилось. С меня довольно».

И Стен отправился к врачу.

Доктор Джонстон вошел в раздевалку, когда Стен завязывал галстук.

— Чем порадуете? — поинтересовался Маковский.

Доктор замялся:

— Боюсь, ничем.

— Но я был здесь год назад, и вы уверяли, что со мной все в порядке.

— За год многое может измениться, — промямлил доктор.

Стен чуть было не крикнул: «И вы говорите это мне?», но сдержался и вернулся к интересующей его теме:

— В чем же дело?

Джонстон ответил:

— Вы были правы, доктор Маковский. Вас не зря волновали черные пятна на груди и спине. Это — рак.

Стен так и сел. Ему потребовалось какое-то время, чтобы осознать услышанное. Он не мог поверить диагнозу, хотя и подозревал самое худшее. Несколько оправившись, он спросил:

— Это конец?

— Да, — врач кивнул, посмотрев на него как на покойника. — У вас осталось мало времени. В вашем распоряжении всего несколько месяцев. Простите, но я предпочитаю говорить правду. Хотя уверен, вы и сами знаете, что ваше состояние безнадежно. Но мы можем облегчить страдания и замедлить развитие опухоли. Вот рецепт, — доктор протянул ему сложенный лист бумаги. — И это тоже вам.

Джонстон достал маленькую пластмассовую коробочку. Внутри, упакованные в поролон, лежали двенадцать ампул с синеватой жидкостью.

— Это — источник энергии чужих. Вы слышали о нем?

— Если память мне не изменяет, его производят женские особи пришельцев с других планет.

— Именно так, — подтвердил доктор. — Но должен предупредить, это средство не поможет вам победить болезнь, оно лишь замедлит ее развитие. Это вещество добывается незаконно, и поэтому я не должен был давать его вам… но оно может помочь.

— У него есть побочные эффекты? — спросил Стен.

Доктор криво усмехнулся:

— Да, поэтому оно и не запатентовано государством. На самом деле оно оказывает очень сильное воздействие на психику, хотя не на всех людей влияет одинаково. Многие после его потребления чувствуют себя лучше и уверенней. Другие становятся очень наблюдательными. А у некоторых оргазм длится целую вечность.

— По крайней мере я умру счастливым, — заметил Стен, но ему и самому не хотелось смеяться над собственной шуткой.

Глава 2

Рядом с креслом стояла тарелка с яблоками. На ней лежал короткий нож.

Стен взял его в руки и рассматривал так, будто никогда не видел раньше. В какую же часть тела его воткнуть? Может, сделать харакири? Или придумать что-нибудь другое, более европейское?

И все же мысли о самоубийстве кажутся более соблазнительными, когда они абстрактны. На самом деле он не хотел убивать себя. Стен просто хотел что-то предпринять. Но что?

Его мысли напоминали длинную, грустную зиму, и он очень удивился, услышав звон колокольчика у входной двери.

Стен с недоумением оторвал взгляд от огня. Он никого не ждал. Ученый с самого раннего детства был одинок. Он привык к уединению и знал, что ничто не сможет его нарушить. Постепенно он убедил себя, что так записано в книге судеб. У него не было ни подруг, ни друзей. Никто не звал его в кино, или на концерт, или хотя бы промочить горло на ночь. После того как четыре года назад его родители погибли в автокатастрофе, он стал более замкнутым. Иногда он общался с коллегами по лаборатории, людьми большей частью такими же одинокими, как и он. Но из-за его злого языка все предпочитали держаться от него подальше. Стен жил один в доме. В подвале он оборудовал лабораторию, где иногда ставил эксперименты и писал. Большую часть времени он проводил дома в одиночестве, среди знакомых вещей.

Именно там он написал книгу для детей о муравье-роботе по имени Громогласный. Она называлась «Кибернетика». Это было исследование о муравье, которого он сконструировал сам. В тот момент Громогласный находился вместе с ним в комнате. Стен знал это наверняка, так как сам накрыл его маленькой коробочкой. Иначе насекомое могло заметить, что его хозяин пребывает в замешательстве.

Колокольчик зазвенел снова. Стен встал и пошел узнать, что судьбе на этот раз от него нужно. Входная дверь заскрипела, словно не желая открываться. Он выглянул наружу. Его близорукие глаза блеснули за толстыми стеклами очков.

Перед ним в свете висевшего над крыльцом фонаря стояла молодая женщина, и прежде всего он заметил отливающую медью копну каштаново-рыжих волос. Девушка была высокой и стройной, волосы она связала сзади белой лентой. На ней был несколько коротковатый плащ свободного покроя, не скрывающий прекрасную фигуру. Она слегка подкрасила милое овальное лицо. Старый шрам, теперь не бросающийся в глаза, но различимый даже на темном крыльце, начинался от внешнего уголка левого глаза и шел до угла полных губ. Казалось, его оставила дуэльная рапира, ведь именно этим Гейдельберг заработал себе славу несколько веков назад. А может, он действительно получен на дуэли? Но разве люди еще сражаются подобным образом? Возможно, с девушкой произошел несчастный случай. Но почему же тогда она не прибегла к помощи хирургов? Одно было очевидно: шрам лишь подчеркивал ее красоту. Ведь даже древние верили, что недостатки лишь усиливают очарование женщины.

— Доктор Маковский? — спросила она. — Меня зовут Джулия Лиш. У меня к вам дело чрезвычайной важности. Могу я войти?

Стен наблюдал за ней, как за подопытным кроликом, и ему с трудом удалось взять себя в руки.

— О, конечно, пожалуйста, входите.

Он провел Джулию Лиш по темному коридору в хорошо освещенную комнату. Первым делом она посмотрела на языки умирающего пламени в камине. Стен взял кочергу и оживил огонь. Потом поставил перед камином два кресла. Она села, он плюхнулся в другое, но тут же быстро вскочил:

— Могу я принести что-нибудь выпить?

Она улыбнулась, довольная его рвением:

— Вы даже не знаете, зачем я пришла.

— В сущности, это не так уж важно… Я хотел сказать, что в любом случае вы мой гость. Может быть, принести вам какой-нибудь фруктовый напиток? Но боюсь, смешать его с алкоголем не удастся. Он мне вреден.

— Я бы с удовольствием выпила стакан фруктового сока, — согласилась Джулия. — Я прекрасно знаю, что вы не пьете, доктор Маковский.

— Знаете? Но откуда?

— Я изучила вас, — сообщила она. — Я всегда тщательно подбираю партнеров.

Стен уставился на нее, стараясь все это переварить. А может, она смеется над ним? Ведь девушки — такие непредсказуемые существа. Хотя Стена тянуло к ним, он всегда пытался сохранить дистанцию, сознавая, что не принадлежит к числу атлетов с хорошо подвешенным языком. А ведь женщины любят именно таких. И вот перед ним сидела прекрасная странная леди, которая собиралась взять его в компаньоны.

— Пожалуйста, объяснитесь, — попросил Стен, надеясь, что ее цели благородны. — Вы сказали, что изучали меня?

— Возможно, я изучила вас лучше, чем вы сами, — заговорила Джулия. — Например, я знаю о вашем первом свидании. Вам было тогда пятнадцать…

— И вы знаете детали? — поинтересовался Стен.

— Конечно, — заверила его Джулия. — Хотя вы стараетесь не акцентировать на этом внимание. В последний момент у вас холодеют ноги. Поэтому вы предпочитаете не общаться с представительницами моего пола.

Стен припомнил этот случай. Возможно, он и описал его в какой-нибудь автобиографической статье, которую занес в компьютер. Иначе откуда она могла об этом узнать? Да и вообще, зачем ей изучать подобные вещи?

— Оставим это, — Стен посмотрел на нее: — Зачем вы пришли? И чего хотите?

— Стен, — начала Джулия, — я постараюсь изъясняться коротко. Я — воровка. Хорошая. Нет, не просто хорошая, а одна из лучших. К несчастью, я не могу доказать это вырезками из газет. Ведь по-настоящему хорошие воры не попадают на страницы прессы. Поэтому вам придется поверить мне на слово.

— Хорошо, допустим, я поверил, — произнес Стен. — И что с того?

— Некоторые мои предприятия приносили приличные деньги, — продолжала Джулия, — но не так много, как мне хотелось. Стен, я хочу быть богатой.

Стен грустно рассмеялся:

— Мне кажется, что многие люди хотят того же.

— Безусловно, но у них нет моей квалификации. И моей решимости.

— Из вышесказанного я могу сделать вывод, что вы знаете, как осуществить эту мечту?

— Да, у меня есть несколько мыслей по поводу того, как нам разбогатеть.

— Разбогатеть, — задумчиво повторил Стен. — И сколько у нас будет долларов?

— Не смейтесь, — предупредила Джулия. — Я не знаю точно. Возможно, миллион, а может, даже и миллиарды. По крайней мере мы ни в чем не будем нуждаться до конца жизни.

— Ни в чем? — переспросил Стен, поднял на девушку глаза и подумал о том, что она очень милая.

— У нас будет все, — заверила его гостья. — Но вас что-то настораживает, да?

Она сбросила плащ. Под ним оказался нейлоновый спортивный костюм военного образца. Обтягивающая одежда подчеркивала красоту груди и плеч. По мнению Стена, девушка выглядела замечательно. Ему пришло в голову, что Джулия может стать одной из тех драгоценностей, которые он получит, если согласится участвовать в деле. Ему понравилась эта мысль, но он побоялся высказать ее вслух. Хотя Стен был очень тонким ценителем прекрасного, с женщинами он предпочитал обращаться грубовато. Представительницам слабого пола и в голову не приходило, что он будет ухаживать за ними. Стена очень часто отвергали, и он старался оградить себя от подобных неприятностей.

— Расскажите о своей затее, — попросил он.

Джулия достала из сумочки какой-то пакет и протянула его Стену.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Вы хотите знать, что это такое? Откройте и посмотрите.

Пакет был завернут в плотную бумагу и туго перевязан. Стен попытался поддеть тесьму пальцем, но не за что было уцепиться. Он подошел к конторке и взял нож для разрезания бумаги. Повертев пакет, он аккуратно взрезал его и развернул. Внутри оказалась пластиковая коробочка, а в ней, завернутая в поролон, лежала пробирка, заткнутая пробкой.

Стен поднес ее к свету. В пробирке находилась тяжелая, тягучая жидкость с голубоватыми светящимися точками. Он вынул пробку и понюхал. Этот запах невозможно было перепутать ни с чем.

— Королевское желе.

— Она кивнула:

— Вы знаете, сколько это стоит?

— Конечно, знаю. Это — одна из самых дорогих штук в галактике.

— А теперь это вещество стало еще дороже, так как чужие ушли. Его добыча монополизирована. Крупнейшие бионациональные компании объединились. Они добывают вещество на другой планете. Это — сверхсекретная трансакция…

— О которой знают все, — закончил за нее Стен. — Расскажите мне что-нибудь новенькое.

— Представьте себе, я знаю, где находится космический корабль, груженный этим веществом. Там не меньше ста тонн. Что вы на это скажете?

— И кому принадлежит этот корабль?

— Тому, кто до него доберется.

— А кто на нем летал?

— Независимая экспедиция сборщиков желе. Но она пропала, и никто о ней ничего не слышал.

— Тогда откуда же вы знаете о грузе?

— Перед катастрофой они успели послать сигнал по межкосмическому радио. Его перехватил служащий комитета Био-Фарма. Но он так и не воспользовался своими знаниями и хотел унести свою тайну в могилу. Но я разубедила его.

Стен не стал спрашивать, как ей это удалось. В этот момент лицо Джулии показалось ему злым, но от этого оно не стало менее красивым.

— Значит, вы знаете, где находится корабль?

— Приблизительно.

Стен какое-то время изучал ее, задумчиво сжав губы.

Потом произнес:

— Значит, вы думаете, надо будет просто пойти и взять груз?

— Не пойти, а полететь, — поправила она.

— Но у нас могут возникнуть сложности.

— Ну и что? В этом нет ничего незаконного. Права на спасенное имущество принадлежат спасателям. Вещество будет нашим, если мы сможем его захватить.

— И умрем, если не сможем.

Джулия пожала плечами:

— Для того чтобы получить много денег, всегда приходится крупно рисковать. Я не знаю, как вы, Стен, но я устала бояться. Я хочу все золото мира. А разве вы никогда не испытывали чего-то подобного?

Но Стен чувствовал лишь адскую боль, пронзающую каждую клеточку его организма. Он знал, что его болезнь смертельна.

Но он знал также, что пока жив.

— Думаю, я готов рискнуть, — медленно произнес он. — Главная сложность в том, что там, где находится это вещество, обитают и чужие. Как мы проберемся туда?

— Так же, как твой муравей Громогласный пробирается среди своих врагов.

Стен уставился на нее:

— Ты знаешь о моем кибернетическом муравье?

— Конечно. Я же говорила, что изучила тебя и, естественно, читала «Кибернетику».

— Ты думаешь, я смогу создать кибернетического чужого и он проведет нас?

— Я знаю, что ты работаешь над таким роботом, — подтвердила Джулия. — Почему бы нам не использовать его?

Она с вызовом смотрела на него, и Стен почувствовал, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди. Наконец с ним что-то произойдет. Его ждет приключение с красивой женщиной.

— Тогда осталось решить вопрос с космическим кораблем, — сказал он.

— Но ведь он у тебя есть.

— Был. Теперь он принадлежит правительству.

— Ладно, давай потом подумаем о том, где взять корабль. Сейчас важнее найти пилота, который согласится сделать кое-что незаконное.

— Я знаю такого человека…

— Кто он?

— Просто знакомый. Джулия, мне очень польстило, что ты пришла ко мне с деловым предложением. Но очевидно, ты знаешь не все.

— Не все? Тогда расскажи.

— Джулия, до недавнего времени я был очень здоровым человеком. Можешь посмотреть мою характеристику по тесту Форбса. Я сделал несколько важных открытий в области биоинженерии, я хотел усовершенствовать кибернетического муравья, да и вообще у меня было много планов в области миниатюризации.

— Я все это знаю, Стен.

— Не сомневаюсь. Но знаешь ли ты, что теперь все изменилось? Знаешь ли ты, что правительство наложило арест на мое имущество за долги? Кажется, Био-Фарм, одна из крупнейших фармацевтических фирм, подала на меня в суд за нарушение авторских прав. Ну и шутники! Они украли у меня столько изобретений! Но это непросто доказать, и в результате я разорен. У меня нет ничего, кроме дома и Громогласного, — он поднял кибернетического муравья и показал его Джулии. — Даже лавочника я вынужден упрашивать отпустить продукты в кредит, чтобы не умереть с голоду!

Джулия смотрела на него без сожаления:

— Я все это знаю, Стен. И тебе с этим не справиться, да?

Стену показалось, что ее голос звучит насмешливо.

— Ты чертовски права. Я бессилен.

— Прими мои поздравления. Ну и что?

Он смотрел на нее, ничего не понимая.

— Ты пришла сюда, чтобы оскорблять меня?

— В моих словах нет ничего оскорбительного. Я пришла к тебе с деловым предложением. И обнаружила, что ты сидишь здесь и жалеешь себя. Предлагаю тебе с этим как-то справиться.

— Дело не в том, что я сломался, — начал оправдываться Стен. — Дело… в моем состоянии.

— Расскажи, — попросила Джулия.

Стен пожал плечами:

— Да и говорить-то особо не о чем. У меня рак. И жить мне осталось не больше шести месяцев. Впрочем, если бы я согласился лечь в больницу и дышать обогащенным кислородом, то смог бы протянуть и дольше.

— Но сейчас ты неплохо выглядишь, — ободрила его Джулия.

— Да, возможно. Но только сейчас, и именно из-за этого вещества, — он достал ампулу с источником энергии и показал ей.

— Я знаю об этом веществе, — сообщила Джулия. — Моя работа в том и состоит, чтобы находить в сумочках драгоценные вещички. И что, тебе помогает только это вещество?

— Да, — сказал Стен. — Но оно очень дорогое даже для богатых. А для того, на чье имущество наложен арест… Ну, скоро оно закончится, и я не знаю, что буду делать и что со мной будет.

— Это ужасно, — произнесла Джулия, но в ее голосе не слышалось жалости. — Значит, это средство не сможет исцелить тебя?

— Некоторые медики считают, что чистое вещество из муравейника чужих, в которое не успели ничего добавить, дало бы мне возможность прожить дольше. Но добыть его невозможно.

— Если не добраться до источника, — заметила Джулия.

— Да, ты права, — Стен медленно повторил: — «Если не добраться до источника». Туда, где чужие вырабатывают его.

— Именно о таком месте я и говорю, — напомнила Джулия. — Я знаю, где находится корабль с грузом.

Он пристально посмотрел на нее. Потом опустил голову, и лицо его стало грустным и утомленным.

— Нет, нет. Это совершенно невозможно. Даже если ты знаешь, где это место…

— Да, я знаю именно это, — подтвердила Джулия.

— Ты знаешь, где королева пришельцев вырабатывает желе?

Она постучала по сумочке, висевшей на боку:

— Координаты у меня здесь, Стен. Это — мой вклад в наше дело.

— Но откуда у тебя такая информация?

Она улыбнулась. Джулия была такой хорошенькой, когда улыбалась!

— Как я тебе уже говорила, у меня был важный друг в Био-Фарме. Ну на самом деле даже больше чем просто друг. Перед смертью (понимаешь ведь, он был уже немолод) он решил, что не стоит уносить свой секрет в могилу.

— Так в чем твоя идея? — спросил Стен. — Ты думаешь, что мы можем просто полететь туда и забрать это вещество?

— Именно об этом я тебе и толкую.

— Но возможно, у людей из Био-Фарма есть возражения?

— Надеюсь, мы сможем подкрасться, захватить космический корабль и смыться оттуда, прежде чем нас обнаружат.

— Ты думаешь, все будет так просто?

— Я не говорила, что все будет просто.

— Или в рамках закона?

Она с безразличным видом пожала плечами:

— В спасении имущества нет ничего незаконного. Почему бы не воспринять все это как встречный иск за твое имущество?

— Что ты имеешь в виду?

— Они же осудили тебя. И ты считаешь, что ошибочно. Вот и докажи это. Иди и возьми то, что принадлежит тебе. А потом отведи их в суд, как они это сделали с тобой.

Стен надолго задумался, потом на его лице появилась улыбка.

— Знаешь, кажется, мне понравилось твое предложение.

. — Наконец до тебя дошло!

— Подожди, ведь у нас осталась еще масса проблем. У нас нет корабля. Мой робот-чужой не проходил полевых испытаний. И у меня нет денег.

— Ну, с этим мы как-нибудь справимся, — пообещала Джулия. — Но у нас действительно мало времени. У нас обоих. Если мы решим участвовать в этой авантюре, нам надо начинать подготовку как можно скорее. И если мы начнем, то не сможем повернуть назад.

— Я понимаю, — сказал Стен.

Джулия нагнулась и дотронулась до его лица холодными руками. Ему показалось, что по его телу прошел электрический разряд. Глядя на нее, он думал о том, что еще никогда не встречал такой красивой и смелой девушки. Хотя, возможно, и немного сумасшедшей. Но разве это что-то меняет?

— Я хочу, чтобы ты все обдумал, Стен, — попросила Джулия. — Дай мне ответ завтра вечером после ужина. Если захочешь отказаться, то не расстраивайся. Но если согласишься, тогда ты должен во всем слушаться меня.

— Я уже слушаюсь, — заявил Стен. Он даже затаил дыхание.

— Если ты примешь мое предложение, то больше не скули, что все так сложно, что ты болен или что-то не так. Тебе надо просто решиться, и мы начнем.

— Ну что ж, звучит заманчиво, — произнес Стен. — У кого ты научилась всем этим штучкам?

— У Шен Ху, моего учителя.

— Наверное, он просто мудрец.

— Но и это не спасло его от смерти. Но жил он на полную катушку. До завтра, Стен.

— Куда ты? — взволнованно спросил он, когда она встала.

— Уверена, у тебя в доме найдется лишняя спальня, — сказала Джулия. — Я хочу принять ванну и переодеться. А потом я осмотрю библиотеку и лабораторию. А после этого лягу спать.

— Ой, как здорово. Я уж стал бояться, что ты уйдешь.

Она покачала головой:

— Играй по правилам, и я не уйду никогда.

Глава 3

Джулия была необычным человеком. Своих родителей она не знала. Ее первые воспоминания относились к международному сиротскому приюту в Шанхае. Оттуда ее выкупил Шен Ху, когда она была маленькой девочкой. Он относился к ней очень хорошо, как к своему ребенку, а не как к рабыне. Но все же она считалась невольницей, знала об этом и очень мучилась. Шен Ху развил в ней свободу духа и научил воровать. Естественно, она мечтала освободиться от него, так как он удерживал ее насильно.

Но шла она к свободе окольным путем, как он и учил ее. Джулия откладывала часть украденных ею денег. Она старательно училась, чтобы знать все, когда уже не сможет обратиться к нему за советом. Потом она задумалась о том, когда уйти. Казалось, неволя будет тянуться вечно и подходящий момент так и не наступит.

Наконец они вместе поехали в Европу. Шен Ху собирался изъять из крупнейших галерей континента самые дорогие миниатюрные произведения искусства.

В первый же вечер Джулия, извинившись, из холла «Гранд-отеля» в Париже проследовала в дамскую комнату и не вернулась.

Она все тщательно спланировала. Из отеля, попудрив нос, она с подложным паспортом направилась в аэропорт, а оттуда через Мадрид и Лиссабон приехала в Лондон. Она выбрала этот маршрут, чтобы Шен Ху сложнее было найти ее. Впрочем, она приготовила ему еще один сюрприз.

Как Джулия и ожидала, он последовал за ней, так как не хотел отпускать ее. Он вложил в ее воспитание много денег, и, кроме того, ее побег задел его чувства. Ведь он думал, что она любит его. Он забыл свое собственное правило: нельзя верить рабу. Его любовь сменилась ненавистью, которая оказалась сильнее, так как созданная им женщина по имени Джулия разбила все его иллюзии и заставила чувствовать себя виноватым.

Они встретились почти через год. Он подошел к ней в одном из модных скверов Парижа на берегу Сены. Джулия прекрасно выглядела в шубке из черного котика и шиншилловой шляпке. Шен Ху сардонически заметил, что она неплохо экипирована, но глупо так наряжаться для него.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Я хочу сказать, что если бы у тебя были хоть какие-то мозги, ты не позволила бы застать себя врасплох. Разве ты не понимаешь, что я могу убить тебя? И ты ничего не сделаешь, даже если вспомнишь все мои советы.

— Я знаю это, — сказала Джулия. — И я не безмозглая дура. Я позволила тебе найти меня.

— И на что ты рассчитываешь?

— Я не собираюсь бегать от тебя всю жизнь, — продолжала Джулия. — Я очень благодарна тебе, Шен Ху. Ты научил меня думать о сути, а не судить обо всем по внешней оболочке. Хотя по закону я принадлежу тебе, но вложенные в меня деньги многократно окупились. Теперь я свободна. Я верно тебе служила, и ты не станешь этого отрицать. Теперь мне хочется, чтобы мы пожали друг другу руки и расстались друзьями.

Джулия пристально смотрела на Шен Ху. Его кожа стала очень дряблой и желтой, будто его долго сушили на солнце. Она никогда не видела его таким старым. Даже его тонкие усы безжизненно повисли. А карие глаза, казалось, не реагируют на свет.

Она ждала, что он ей ответит, и твердо знала, что ее жизнь висит на волоске. Несмотря на старость и больную руку, он мог убить ее на месте.

— Ты — мое величайшее творение, — наконец произнес он. — Как я могу убить тебя? И кого же тогда я буду ненавидеть?

И с того момента началась ее настоящая жизнь. В течение нескольких лет Джулия совершила самые немыслимые кражи в Европе и Америке. Она легко добывала деньги и так же легко их тратила. Она вела богатую и приятную жизнь, но ее беспокоила бесцельность существования и отсутствие настоящего дела. Еще Шен Ху твердил ей, что она создана для громких дел. Но почему же она ничего не предпринимает и для чего живет?

Она решила, что цель ее жизни — разбогатеть. Джулия понимала, что это — не единственное, к чему стоит стремиться, но с этого стоило начинать. Когда удастся провернуть это дельце, надо будет думать о следующем шаге.

И поэтому она пришла к Стену, и он показался ей достаточно надежным. А в мужчинах она разбиралась.

Вечером Стен заказал знакомой супружеской паре из Северной Африки марокканский обед из натуральных продуктов. Когда все было готово, он отослал их, решив сам подавать на стол, сервировав его лучшим китайским фарфором и серебром. Обед состоял из дичи, жаренной на вертеле, барашка, тушенного с экзотическими приправами, грубого арабского хлеба, овощей и фруктов, а также прекрасных вин. Чета марокканцев выполнила инструкции, накрыла на стол и ушла. Стен отдал им почти все свои наличные. Неважно, что он решит сегодня вечером, — завтра у него начнется другая жизнь.

Стен не думал о том, что скажет Джулии. Да ему это и не требовалось. Он уже знал то, что еще не мог отчетливо сформулировать. Но это произойдет позже. А пока ему достаточно было сидеть за столом напротив Джулии, слушая мелодию мадригала Монтеверди.

Джулия нашла наверху старое бальное платье, когда-то принадлежавшее бабушке Стена. Оно лежало аккуратно сложенным в кедровом шкафу. Платье подошло ей, и она решила надеть его к обеду. В ушах ее сверкали большие жемчужные серьги матери хозяина.

Стен, заметив ее приготовления, решил достать смокинг, который сшил к последней встрече с коллегами. Он вдел запонки из тигрового опала в манжеты и бриллиантовую булавку в галстук. Он казался себе высоким и элегантным, но отнесся к этому с иронией. Конечно, это был всего лишь спектакль, и он помнил об этом. Но было во всем происходившем и что-то очень реальное. И Стен решил, что для этого вечера могли бы подойти многие костюмы. Золотая мантия Александра Великого, например. Потому что так же, как и прославленного македонца, его ждали новые планеты, которые надо было покорить. Его ждало море бед и боли, но он надеялся, что сможет умереть известным и богатым.

За обедом в тот вечер Джулия блистала в старинном платье, а Стен прекрасно смотрелся в смокинге. Он долгое время хранил бутылку вина, доставшуюся ему от родителей, специально для такого случая. Это был старый «Святой Эмиль», великолепное вино из урожая, собранного тридцать семь лет назад, выдержанное при особом температурном режиме, а пробка подтверждала, что с содержимым бутылки все в порядке. Стен вынул ее, аккуратно налил понемногу в хрустальные бокалы и пригубил.

— Вино скоро изменится, — сказал он. — Но оно все еще превосходно. Теперь «Святой Эмиль» в пике формы, Джулия. Возможно, это последняя бутылка такого вина в мире.

Она попробовала рубиновую жидкость:

— Вино божественно, Стен. Но что мы празднуем?

— И ты еще спрашиваешь?

— Думаю, что знаю, но хочу, чтобы ты произнес это вслух.

— Ну слушай, — Стен улыбнулся. Он еще никогда не чувствовал себя так уверенно. И хотя он не знал, куда приведет его этот путь, ему очень нравилось идти. — Мы осуществим то, что ты задумала, и будем придерживаться твоего плана. Мы оба знаем, чем рискуем. Мы оба знаем, что нам придется столкнуться с превосходящими силами противника. Но не стоит об этом говорить. Я сделал свой выбор, и ты тоже. Утром мы начнем.

Джулия, нагнувшись над белоснежной скатертью, крепко схватила его за руки:

— Но почему утром?

— Потому что утром открывается мой банк, — объяснил Стен. — И я буду ко всему готов.

— И я тоже, Стен.

— Ну, — заговорил он не то в шутку, не то всерьез, — я думаю, мы позаботились обо всем, кроме имени нашего кибернетического чужого.

— А что предлагаешь ты?

— Как насчет имени Норберт, в честь великого Норберта Винера, отца кибернетики?

— По-моему, звучит неплохо, — согласилась Джулия. — Теперь, думаю, мы обсудили все. Впрочем, остался еще один вопрос.

— Какой?

Джулия наклонилась к Стену. У него закружилась голова. Она прижалась к нему, приоткрыв рот. Он восхитился ее зубами. Лишь один, глазной, зуб был с маленьким изъяном.

Стен забыл обо всем на свете, целуя ее. Кибернетический робот Громогласный вылез из коробки, стоявшей на каминной полке, и наблюдал за ними. Огонь в очаге вспыхнул и угас. Стен видел, что Громогласый смотрит на них, и, как со стороны, наблюдал за собой, целующим Джулию. Все это навсегда запечатлелось в его памяти, и эти воспоминания ассоциировались у него с голубыми блоками королевского желе.

Глава 4

На следующее утро Стен показывал Джулии дом. Она восхищалась старинным столовым серебром, доставшимся ему от прадедушки, и с трепетом рассматривала портреты предков, висевшие вдоль лестницы, ведущей на верхний этаж: не меньше дюжины картин, написанных маслом, на которых изображались мужчины с суровыми лицами — некоторые с усами, некоторые свежевыбритые, — высокомерные женщины, в строгих черных бомбазиновых платьях с голландскими накрахмаленными манжетами. Стена радовало, что подобные манжеты не вышли из моды даже после нашествия.

— Это замечательно, Стен, — призналась Джулия. — А я никогда не видела своих предков. Мои родители продали меня еще в грудном возрасте.

— Родственников у меня больше чем достаточно, — заметил Стен. — Можешь выбрать каких-нибудь себе.

— Правда? Мне бы очень этого хотелось. Вот эта толстушка пускай будет моей мамой.

— Тетя Эмилия. Ты сделала правильный выбор. Она самая лучшая в роду.

Наверху было еще много сокровищ: пуховые стеганые одеяла со сложной вышивкой, витиеватые старинные украшения, массивная мебель, вырезанная из гигантских тропических деревьев, которые почти исчезли с лица Земли.

— Это такие прекрасные вещи, — произнесла Джулия. — Я могла бы любоваться ими бесконечно. Как ты можешь бросить все это?

— Знаешь, это забавно, — отозвался Стен, — но раньше мне все это не нравилось. А теперь, когда ты здесь… кажется очень милым.

У Стена было приподнятое настроение: настало время действовать. Казалось, жизнь только начинается.

Это и радовало его, и в то же время пугало — неужели он достиг всего, чего хотел? И ему было интересно, что же наступит раньше: смерть или победа? Или они придут одновременно?

Он запрещал себе думать об этом. Он старался думать лишь о том, что они вместе с Джулией пройдут через все испытания. Больше он не был одинок.

В то утро Стен очень тщательно одевался и напевал себе под нос, пока брился. Он выбрал итальянский щелковый костюм и цветную рубашку из светлого хлопка, изготовленную в Бразилии. Мокасины он начистил до блеска.

Стен всегда смеялся над теми, кто уделяет много времени одежде и внешнему виду, но в то утро стал одним из них. Таким образом он напоминал себе, что начинает новую жизнь.

Он много размышлял о судьбе и случае и о влиянии их на человеческую волю. И пришел к выводу, что если чего-то очень захотеть, то желание сбудется, пусть даже придется пройти через множество испытаний. Ему казалось, что им правит вселенский дух, помогая ему, а пока дух на его стороне, он не может ошибиться.

Это были веселые мысли, но оставались и сомнения. Не повлияет ли источник энергии чужих на его мозг? А может быть, он изобретет что-то гениальное и победит смерть?

Иногда ему казалось, что он уже умер, и что именно смерть является причиной гниения его внутренностей. Слишком уж многое напоминало ему о смерти. Он знал, что очень болен, но, отказываясь признавать этот факт, ощущал себя более сильным. Для себя он решил, что если люди перестанут отрицать очевидное, то никогда не начнут что-то новое.

А он собирался идти вперед. Настало время действовать, теперь нельзя сдаваться и уступать. Он пожалеет об этом позже, когда подойдет к концу. Стен чувствовал, что его судьба будет ужасной, и сердито покачал головой, отгоняя эти мысли.

Он нашел в саду маргаритку и продел в петлицу. Стоял яркий, бодрящий день, который, казалось, сулит многое. Он слышал, как Джулия напевает что-то себе под нос на кухне. Приняв душ, она готовила завтрак. Стен вошел в дом. На девушке был длинный фланелевый халат, а голова повязана полотенцем с изображением утенка Дональда, ее лицо блестело, и Джулия казалась очень молодой и невинной. Это было прекрасное зрелище, хотя он знал, что внешний вид обманчив.

Они ели яйца с беконом и запивали еду некрепким ароматным кофе. Быстро покончив с легким завтраком, они перешли к обсуждению своих проблем.

— Первым делом, — начал Стен, — нам необходим начальный капитал. У меня масса идей, как осуществить наш план. Но нам понадобятся деньги. Не знаешь, где их взять?

— Конечно, знаю, — заявила Джулия. — Вор умеет находить деньги лучше всех. Стен. А я — самый лучший вор на свете. Сколько нам надо?

Стен подсчитал:

— Ну, примерно сто тысяч.

— А сколько денег у тебя сейчас?

— Не знаю, — признался Стен. — Пара сотен здесь и не больше тысячи в банке.

— И этого недостаточно?

— Недостаточно. Нам изначально нужно не меньше пятидесяти тысяч.

— Так много! — удивилась Джулия. — Ты уверен, что надо так много?

— Боюсь, что так. Нам потребуются деньги, чтобы получить корабль, доделать Норберта и купить необходимое оборудование. Да и вообще, для реализации нашего плана потребуются большие расходы.

— Хорошо, Стен, — согласилась Джулия. — Думаю, смогу тебе помочь. Дай мне все, что у тебя есть. Я умножу капитал.

— Но как?

— Смотри и учись.

— Ты хочешь продемонстрировать свое воровское искусство?

— Не сейчас, — объяснила Джулия. — Есть еще промежуточное звено.

— Не могла бы ты выразиться ясней?

— Я говорю о картах.

— Я и не подозревал, что ты не только воровка, но еще и игрок.

— Моя профессия — воровство, но каждый человек должен иметь вторую специальность. Мне действительно везет в карты. Я говорила тебе, что у меня есть психокинетические способности. Иногда я могу повлиять на то, какие кости выпадут. Но у Каллахана не играют в кости, а только в карты. Конкретнее, в синичку. Это новая игра, победа в которой зависит от координации зрения с ловкостью рук. У меня это есть, и даже кое-что еще. Например, любовь к долларам.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Стен. — Хотя мне хотелось бы увидеть тебя за работой.

— Быть хорошим вором — дорогое удовольствие.

— Звучит странно. Мне казалось, что воруют именно для того, чтобы получать деньги.

— Конечно, но это — результат. Когда ты работаешь в высших преступных кругах, то не станешь тырить подсвечники или брать банк. Ты ведь не спрашивал меня о специализации, Стен. Ладно, я сама расскажу тебе. Я краду дорогие ювелирные украшения, принадлежащие людям из высшего общества. Я работаю на политических совещаниях, кинопремьерах, похоронах, важных спортивных соревнованиях, где собирается много богатеев. Но для такого дела нужен план. В противном случае мне очень долго пришлось бы получать секретную информацию. И поэтому я предпочитаю покупать сведения. Они стоят недешево, но приносят большие доходы.

— И сколько может стоить такая информация?

— Немало, если ты покупаешь ее у человека типа Гиббермана, у которого обычно покупаю я. Я хочу поставить твои деньги и выиграть в карты, а потом заплатить за план. Я понимаю, это напоминает тебе заколдованный круг, но назови мне какое-нибудь другое занятие, с помощью которого ты сможешь превратить тысячу долларов в миллион за три дня.

— Звучит заманчиво, — произнес Стен. — Могу я сопровождать тебя?

— Ну конечно можешь, если обещаешь соблюдать спокойствие. Знаешь, карты — непростое дело. Я должна полностью на этом сосредоточиться. Если я выиграю, мы перейдем к следующей части операции, которая потребует еще большего внимания.

— Да?

— Итак, мы идем в игорный дом с твоими деньгами, Стен.

Глава 5

Сначала Стен не хотел показывать своего робота Джулии. Это было его лучшее произведение. Поймет ли она? И как отреагирует?

Конечно, неважно, что она подумает, подсказывала логика. Но Стен прекрасно знал, что для него это очень важно. Ведь ему было необходимо, чтобы Джулия ценила его. Причина крылась в том, что он так долго пребывал в одиночестве и отчаянии, что вынужден был скрывать их не только от других, но и от себя. Порой ему становилось настолько плохо, что хотелось выть. Но теперь в его жизни появилась Джулия. Он не мог допустить, чтобы она ушла, и собирался удержать ее во что бы то ни стало.

Он знал, что его ждет, и боялся. Но в то же время был очень счастлив. За последние несколько дней в его жизни произошли хорошие перемены. Возможно, ему вообще раньше никогда так не везло.

После завтрака Стен показал Джулии лабораторию.

Настало время продемонстрировать ей робота.

Стен держал его в комнате с особым температурным режимом, куда можно было войти только через запирающуюся дверь. Он объяснил девушке, что такая дверь поставлена не для того, чтобы не входили посторонние, а для того, чтобы не вышел робот. Кибер стоял неподвижно, так как был незаряжен. Казалось, его черное мускулистое тело готово к броску. Но все же Джулия без колебаний позволила Стену взять себя за руку и дотронулась до острых, как иголки, ровных зубов и блестящих губ.

— Твой любимчик выглядит как создание ада, — сказала Джулия.

— Хотя на самом деле он очень нежный. Надеюсь, я не допустил ошибку в схеме. Возможно, его надо потренировать в умении сражаться.

— Я помогу тебе в этом, — заявила Джулия.

Глава 6

В Джерси-Сити, лежа на жесткой кровати с грязным матрасом, Томас Хобан ворочался во сне. Ему редко что-то снилось, но в ту ночь его мучили кошмары. Они всегда были одинаковыми.

Томас Хобан сидел в большом командирском кресле, над ним располагались окуляры стереоскопа, перед ним — стеклянный экран. Хотя, если честно, то в космосе, в поясе астероидов, рассматривать особо нечего. Но даже самый большой космический корабль невелик как среда обитания человека, и вы готовы предпочесть даже вид этого ничто, чем находиться в дюралевом коконе, не видя ничего, кроме того, что покажут телемониторы.

«Доломит» был потрепанным кораблем с надежным, но старым атомным двигателем и современными установками для сверхдальних полетов. Обычно он перемещался в пределах Солнечной системы, появляясь то здесь, то там и позволяя его владельцу заработать немного денег. В тот раз они направлялись на пояс астероидов Лея II.

Там находилась заправочная станция, принадлежавшая «Юниверсал Обсидиан». Открыта она была для всех кораблей. Там даже находилось нечто наподобие кафе с дюжиной сидячих мест и меню, характерным для таких заведений, где готовили наемные повара, месяцами не получавшие свежих продуктов. Впрочем, очень сложно было доставлять на астероид свежие продукты.

Покинув Лею, Хобан повел «Доломит» к станции А23 в поясе астероидов. На А23 располагалась «Стоянка Ангелов», где производили плиты из местных пород и роботы очищали металлы, доставленные с других астероидов. А23 находилась в самом центре пояса, и подлетать туда надо было очень осторожно и на малой скорости.

Но все навигаторы знали об этом. Да и Хобан был очень аккуратным человеком, выполнявшим все инструкции. Он даже не мог допустить, чтобы эту работу проделал его помощник Гилл, андроид и первоклассный навигатор. Поэтому Хобан сделал все сам и прекрасно справился. По крайней мере, никто не подавал на него жалоб до их приземления на А23.

Там он должен был взять большой металлический груз и доставить его на фабрику по утилизации отходов, расположенную на Луне. Это была непростая работа, да и груз был таким крупным, что не помещался внутри «Доломита». Хотя надо признать, что на этом астероиде гравитация была очень невелика и не должно было возникнуть проблем с тем, чтобы опустить магнитные скобы, держащие груз. Команда Хобана по всем показателям считалась очень спаянной и тренированной.

Но беда заключалась в том, что именно эта смена была не из лучших. Трое малайцев вообще не говорили по-английски и понимали лишь простейшие команды. Обычно с ними не возникало проблем, но на этот раз все пошло наперекосяк. И хотя впоследствии этого и не удалось доказать, но один из них плохо закрепил трос, допустив роковую ошибку. От этой оплошности в атомном реакторе, закрывающемся автоматически, застряла лебедка подающего механизма.

Не в первый раз ломался главный двигатель. И в тот раз Гиллу потребовалось целых шесть часов, чтобы устранить повреждение. Тем временем задние аккумуляторы и передние двигатели вырабатывали достаточно энергии, чтобы вернуться на А23.Но до этого им надо было подобрать пятерых членов экипажа, которые вручную прикрепляли трос к грузу.

По крайней мере у них был такой шанс, как им напомнили позже на суде.

Но вместо этого Хобан на максимальной скорости повел корабль к Луне. Впоследствии он жаловался не только на поломку двигателя, но и на более серьезные повреждения. На А23 неопытный член экипажа случайно вытянул стержни-блокираторы реактора станции, и атомный реактор должен был вот-вот взорваться. Времени ни на что, кроме бегства, не оставалось.

Капитан оставил пятерых членов экипажа на астероиде на верную смерть.

Хобану пришлось принимать решение мгновенно. Он подсчитал, что реактор взорвется через три минуты. Если он останется или подведет корабль ближе, то взрыв уничтожит их всех. Даже четырехслойный дюралевый корпус не предназначался для таких испытаний, ведь гражданские корабли строили из более тонкого металлического листа, чем военные.

На «Доломите» начался ад кромешный. Из команды в двадцать человек пятеро находились на А23. Половина оставшихся на борту настаивала на том, чтобы капитан пошел на риск, вернулся и подобрал пятерых членов экипажа, а другая требовала, чтобы они убрались оттуда как можно быстрей.

Команда собралась на контрольном пункте, шумя в ожидании решения капитана. Казалось, экипаж все разнесет по кусочкам. Хобан в то время пытался управлять кораблем, а Гилл прокладывал курс. То, что они позволили команде собраться на контрольном пункте, было ошибкой.

Экипажу корабля запрещалось входить в помещения для офицеров без особого разрешения. Когда член команды совершает подобный проступок, то по космическому кодексу его немедленно следует наказать. Если бы Хобан приказал Гиллу схватить первого скандалиста, вошедшего в рубку, и отправить в карцер под нижней палубой, то другие члены команды задумались бы. Ведь экипажу нужен сильный лидер, а Хобана в тот момент нельзя было назвать решительным.

И среди этой орущей и беснующейся толпы Хобан дал команду:

— Открыть аккумуляторы! Вывозите нас отсюда, мистер Гилл!

Все смолкли. Когда зазвучал сигнал тревоги, члены экипажа покорно побрели в свой отсек и привязались ремнями, пока не восстановилась гравитация. Люди роптали, пока капитан колебался, но, когда он принял решение, стало полегче.

Вопрос был в том, правильным ли был его выбор?

Суд пришел к выводу, что Томас Хобан поддался панике, не успел обдумать ситуацию и подсчитать степень риска. В докладе суда сообщалось, что у него было достаточно времени, чтобы подобрать людей, не рискуя кораблем. Правда, во время судебного разбирательства забыли о том, что взрыв должен был произойти ровно через три минуты. Судьи даже не задали себе вопрос: а как бы они поступили на месте Хобана? Они помнили лишь о том, что пятеро людей погибли и за это должна была отвечать компания.

Суд должен был решить, по какому пункту страхового договора будет отвечать компания. Если ситуация сложилась так, что изменить ее не мог никто, — это одно дело. Но если в трагедии виноват пилот, тогда с компании ответственность снимается. Нетрудно догадаться, кого поддержал суд.

Космические навигаторы считались важными персонами вроде чемпионов-атлетов, и большинству из них, кроме собственных способностей, вес в обществе придавали связи с влиятельными людьми. Но у Хобана высоких покровителей не было. Он прекрасно успевал в университете и Космической школе и был простым парнем, получившим офицерские знаки отличия. Его карьера как бы доказывала, что любой способный и старательный человек мог добиться того же.

Но когда дело дошло до разбирательства, компания не захотела платить более высокую сумму по страховке, а у Хобана не оказалось друзей в высших сферах, чтобы отстаивать его интересы. Суду дали понять, что ему хорошо заплатят, а Био-Фарму — что надо выложить соответственную сумму для подкупа суда.

Интерес к делу быстро угас: жизнь постоянно подбрасывала другие волнующие события. Никто не поднимал вопроса о пересмотре дела Хобана, но если бы кто-нибудь заглянул в него, он сильно удивился бы решению суда.

Глава 7

Спортивный клуб Каллахана, расположенный неподалеку от улицы Делансей, был нелегальным. Власти часто закрывали клуб, но владелец всегда добивался его открытия через день-два. Многие государственные чиновники и полицейские комиссары клялись закрыть его раз и навсегда, но это никому не удавалось. Слишком большие деньги были в этом замешаны. Да, похоже, власть никогда не изменится.

Панельная доска на укрепленной двери заведения поднялась, и в окошечке показалось лицо.

— Какого черта вам тут надо?

— Я хочу играть, — ответила Джулия.

— Кого вы знаете?

— Луиджи.

— Тогда входите.

Когда они вошли в здание, Стен шепотом поинтересовался:

— А кто такой Луиджи?

— Понятия не имею, — призналась Джулия, — но в подобных местах главное делать вид, что ты кого-то знаешь.

Клуб был набит хорошо одетыми, благополучными людьми. Большинство из них толпилось в подковообразном баре. Общая депрессия и неуверенность, охватившие Америку, казалось, не проникли сюда. Вокруг бурлила жизнь. В смежной с баром столовой за прекрасно сервированными столиками подавали такие блюда, словно ограничений в продуктах не существовало, и бифштексы казались настоящими.

— Во что ты собираешься играть? — поинтересовался Стен.

— В синичку, — ответила она и стала пробираться в зал. За столом несколько мужчин и три женщины делали ставки. Они наблюдали, пока она поставила свои деньги. Игра продолжалась.

Стен пришел к выводу, что не может постичь законы этой игры. Конечно, там были карты и маленькая фишка из слоновой кости, которая прыгала и вертелась между номерами, написанными на столе. Ему казалось, выигрывал тот, чья фишка дольше остается в клетке. Но тогда при чем здесь карты? А еще в игре принимали участие какие-то кружочки со странными символами с одной стороны. Деньги передвигались туда-сюда слишком быстро, чтобы Стен успел сообразить, что к чему. Конечно, если бы он смог сосредоточиться, то все бы понял, но, казалось, в тот момент он утратил возможность думать: прошло уже много времени с тех пор, как он в последний раз принимал источник энергии. Искусственный огонь, оживлявший его нервы и притуплявший чувства, больше не поддерживал организм. Ему становилось все хуже. Помочь Стену выносить боль могло только королевское желе.

Наконец боль стала невыносимой. Ему пришлось пройти в соседнюю комнату и прилечь на диван. Через какое-то время он забылся в тяжелом сне, и ему снились ухмыляющиеся черепа, танцующие и прыгающие перед ним.

Потом пришла Джулия и разбудила его. Она улыбалась.

— Как дела? — спросил Стен.

— Никто не может обыграть меня в синичку, — заявила она, перебирая кучу «зелёных». — Пошли домой. Нам надо отдохнуть. А потом я пойду к Гибберману.

Глава 8

Гибберман был маленьким человечком в твидовой шляпе, надвинутой на лоб. Он склонился над покрытым плексигласом столом, стоявшим в офисе ростовщика на улице Кенел.

У этой напыщенной жабы на шее висела лупа ювелира. Он говорил с легким восточноевропейским акцентом.

— Джулия! Очень рад видеть тебя, дорогая!

— Я же предупреждала, что приду, — произнесла Джулия. — Познакомься с моим другом.

— Очень рад! — приветствовал он Стена. — Но пожалуйста, давайте обойдемся без имен, — он пожал руку Маковскому и предложил Джулии выпить из полупустой бутылки бурбона, стоявшей перед ним.

— Нет, спасибо, — отказалась она. — Знаешь, лучше давай перейдем прямо к делу. Мне нужен план работы, и чем быстрее ты мне его дашь, тем лучше.

— Все спешат, — проворчал Гибберман.

— Мне нужно знать место и его описание, — настаивала Джулия.

— Сейчас все спешат, — повторил Гибберман.

— Конечно, — согласилась Джулия. — Так у тебя есть что-нибудь для меня или нет?

Гибберман улыбнулся:

— Хорошая работа стоит дорого, ты же знаешь.

— Знаю, — подтвердила Джулия. — Вот, считай.

Она достала конверт и положила его на стол перед Гибберманом. Он открыл его, заглянул внутрь, пересчитал содержимое и закрыл снова.

— Я беру все деньги, Джулия. Работа этого стоит.

— Ладно, — согласилась она. — А теперь покажи, что у тебя есть.

— Лакомый кусочек, — нахваливал Гибберман. — Возможно, я теряю на этом миллион или даже больше, но сейчас я очень занят. Ну а ты, если уж так торопишься, можешь поработать прямо сегодня вечером.

— По времени меня это вполне устраивает, — согласилась Джулия. — Но ты уверен, что это хорошая работа?

— Конечно, — сказал Гибберман. — Хотя, согласись, во всем есть элемент риска. Но уверен, с твоими способностями у тебя не возникнет никаких сложностей.

Гибберман повернулся на стуле и сдвинул в сторону висевшую на стене картину. Под ней находился маленький сейф. Он набрал комбинацию цифр, заслонив тайник телом. Открыв сейф, он вынул шесть конвертов, быстро просмотрел их, отобрал один, остальные положил обратно и закрыл его.

— Вот тебе работа, моя дорогая. Объект в Нью-Йорке, не так далеко отсюда.

— Превосходно, — сказала Джулия. — С твоей помощью мы заработаем все деньги мира.

— Ты же знаешь, что я очень надежный человек, — произнес Гибберман. — Ведь я не только тщательно собираю информацию, но и перепроверяю ее, чтобы, не дай Бог, чего не вышло.

Глава 9

— Что это? — поинтересовался Стен, когда они вернулись домой и открыли конверт, который Гибберман дал Джулии. Внутри лежали план апартаментов, несколько ключей и шесть листочков с инструкциями, исписанными мелким, убористым почерком.

— Это, мой дорогой, то, что необходимо удачливому вору, — план.

— Ты доверяешь Гибберману?

— Я пользуюсь его планами уже несколько лет, — сообщила Джулия. — Они всегда очень подробны.

— И кого же ты собираешься ограбить?

— Богатого саудовского нефтяного магната по имени Халил. Он прилетел в Нью-Йорк два дня назад. Завтра вечером он собирается в «Метрополитен» послушать оперу. Будут давать в его честь «Пустынную песню». За время его отсутствия я освобожу его от некоторых предметов, которые он хранит в апартаментах.

— И где они находятся?

— Он остановился в «Плаза».

— О-го, — произнес Стен. — Никогда не думал, что пойду на воровство.

— А ты и не пойдешь, — отрезала Джулия. — Я сама все сделаю, а ты будешь ждать меня дома. Я всегда работаю одна.

— Но ведь теперь мы — напарники и все делаем вместе, — казалось, он так пал духом, что она пожалела его.

— Стен, — сказала она, — а что ты думаешь о своем роботе? Ты бы доверил мне изготовление микросхем?

— Конечно нет, — отрезал Стен. — У тебя же нет опыта… О, я понял, куда ты клонишь. Но ведь это не одно и то же.

— Именно одно и то же, — заявила Джулия.

— Мне ненавистна мысль о том, что ты пойдешь туда одна.

— Не волнуйся за меня. Ведь раньше никогда ничего не случалось. А если что-то произойдет на этот раз, я сумею за себя постоять.

Глава 10

Хотя отель «Плаза» тоже пострадал во времена пришельцев, он сохранил свой элегантный фасад. Когда Джулия подходила к нему, на ней было великолепное красное платье для коктейлей. Она смотрелась если не как знаменитость, то по крайней мере как подружка знаменитости. Швейцар открыл перед ней дверь, низко поклонившись. Она зашла в просторный, залитый бриллиантовым светом холл. Напротив входа располагался стол администратора. Но она не спешила подойти к нему. Джулия посмотрела на часы, делая вид, что поджидает кого-то. А на самом деле она осматривалась.

Люди вокруг были прекрасно одеты, чувствовалось, что у них есть деньги.

В одном углу маленький оркестрик наигрывал милую старую песню «Дым попал тебе в глаза». Люди входили и выходили из мягко освещенного бара, отделанного полированными панелями из красного дерева. Ей очень хотелось выпить, но у нее было правило: ни капли алкоголя и ни грамма наркотика на работе.

Она осмотрела бар и коридор, наметанным глазом определила людей из службы безопасности: двое из них стояли у пальм в горшках. Они не походили на гостей, независимо от того, насколько хорошо были одеты. Всего их было пятеро. Они бросали на нее восхищенные взгляды, но в этом не было ничего подозрительного. Ну что ж, могло быть и хуже.

Большой отель, весь залитый светом, жил полной жизнью. Прохаживались элегантные люди, ни в чем не знавшие недостатка. Пахло дорогими сигарами и дорогими духами, мерцали обнаженные плечи женщин; сновали лакеи, в черных фраках, с серебряными подносами, на которых стояли полные тарелки с настоящим жареным мясом; начищенный до блеска пол был устлан персидскими коврами, покрытыми защитной пленкой.

Джулия подошла к лифтам. Один из них предназначался специально для тех, кто живет в номере «люкс», расположенном на крыше. У лифта стоял мужчина, который то и дело вставал на цыпочки и с подозрением оглядывал толпу. Джулия решила, что он или полицейский, или телохранитель. Она развернулась и прошла обратно в холл. Девушка была уверена, что парень у лифта не заметил ее. А еще она поняла, что проникнуть в апартаменты араба с главного входа — не лучшая идея.

Гибберман рекомендовал ей принять во внимание отель «Ван Дейк» который находится рядом с «Плаза». Если по каким-то причинам Джулия не захочет воспользоваться лифтом, старый ростовщик предлагал ей другой путь. Для этого ей надо подняться в незанятые апартаменты на крыше «Ван Дейка» и через окно проникнуть в номер Халила. Это упражнение больше подходило коту, но у Джулии не оставалось выбора. Ей захотелось, чтобы Стен находился рядом и мог наблюдать за ней. Но с другой стороны, его присутствие отвлекало бы ее.

Она без проблем вошла в «Ван Дейк» с группой людей, направляющихся в ресторан на верхнем этаже. Когда лифт остановился, Джулия вышла вместе со всеми, но направилась не в ресторан, а на служебную лестницу, ведущую на крышу. Оттуда открывался прекрасный вид на Манхэттен. Прямо перед ней темнели кроны Центрального парка, а внизу сновали машины. Порывистый ветер растрепал волосы, и ей пришлось придерживать вязаную шапочку.

— Я иду! — крикнула она.

Закрепив веревки, Джулия перепрыгнула на крышу отеля «Плаза». Там, привязав веревку к карнизу и глубоко вздохнув, снова прыгнула в пустоту, обхватив веревку ногой, чтобы не вертеться. Казалось, улица и небо находились одинаково далеко.

Окна были открыты, и ей не пришлось пользоваться алмазом.

Джулия отодвинула волнистые белые занавески и бесшумно приземлилась на ноги в темной комнате. Она прекрасно видела через инфракрасные очки, которые нацепила на нос, попав в помещение. В апартаментах никого не было. Джулия дернула за веревку, отцепила ее от карниза и намотала на запястье. Теперь никто не сможет догадаться, как она сюда проникла.

Девушка осмотрелась. Она была в большой гостиной, в которую выходила дверь спальни. Девушка проверила кухню. В холодильнике стояло прекрасное шампанское, а в кладовой она нашла большой запас банок с икрой. Да, Халил жил в свое удовольствие. Вопрос заключался в том, где он хранит драгоценности?

Как утверждал Гибберман, Ахмед Халил слыл ловеласом и любил делать «ночным бабочкам» дорогие подарки. Но где эти драгоценности? Она знала, что он не доверял гостиничным сейфам. Халил предпочитал иметь подарки под рукой.

Она быстро прошла по апартаментам: места много, все же это гостиничный номер. Драгоценности должны быть где-то здесь…

— Добрый вечер, дорогуша, — произнес низкий, звучный голос.

Джулия увидела высокого, очень худого темнокожего мужчину в тюрбане, небрежно прислонившегося к стене. На узком лице над короткой бородой и замечательными усами выделялся ястребиный нос с большой родинкой с левой стороны. Рядом стоял еще один мужчина, тоже араб, большой, можно даже сказать огромный, с черной шевелюрой, такой волосатый, что трудно было разглядеть его лицо. Джулия не удивилась, увидев в его руке нож.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовалась она. — Предполагается, что вы слушаете оперу.

Халил улыбнулся:

— Твоя информация достоверна, но предоставлена моей службой безопасности. Мы всегда следим за Гибберманом, когда приезжаем в Нью-Йорк. Однажды ему удалось провести нас. Мы знаем, что ты посещала его. Не так ли, Стаф?

Гигант ухмыльнулся и дотронулся левой рукой до рукоятки кинжала, который сжимал в правой.

Халил продолжал:

— Гибберман с радостью поведал нам о том, что должно произойти сегодня вечером.

Джулия понимающе кивнула. А ведь этот подонок еще пожелал ей удачи!

— Но ты не должна обижаться на старика за то, что он проболтался. Когда Стаф хватается за нож, то даже мертвецы раскрывают свои секреты. Его можно назвать хирургом. Он кинжалом может играть на обнаженном нерве, как на скрипке. Это незабываемое удовольствие, дорогуша, и он не откажет тебе в этом.

Джулия усмехнулась, вспомнив, как заверяла Стена, что с ней ничего не случится. Ирония судьбы!

Да, здорово она влипла. Но как она могла догадаться о том, что Халил знает о Гиббермане? Она недооценила продуктивность работы службы безопасности богатого араба.

— Ладно, Халил, — произнесла Джулия, — кажется, я проиграла. Пускай твой человек отойдет от двери, и я тихо уйду.

Халил улыбнулся:

— Боюсь, тебе не так уж просто будет это сделать, дорогуша.

— Ты собираешься вызвать полицию?

— Возможно, я хочу преподать тебе урок. Стаф!

Великан медленно шагнул к ней.

Джулия произнесла:

— Я так и думала. Спасибо, Халил.

— За что?

— За то, что избавил меня от сомнений. Если они у меня и были, то теперь улетучились.

Она повернулась лицом к Стафу, а Халил тем временем скрестил руки на груди и улыбался в ожидании начала потехи.

Стаф поднял руки, сжав их в кулаки, согнул колени и расставил ноги. Джулия узнала стойку саудовских каратистов. Но у этой школы были свои недостатки. Стаф двинулся вперед с грацией, которую трудно было ожидать от человека такого роста. Его лицо приобрело свирепое выражение. Примерившись, он резко выкинул вперед левую руку, сложив пальцы в форме ястребиного клюва.

Но Джулия была к этому готова. Нырнув под летящую в ее сторону руку, она коротким, резким движением ударила Стафа по левой коленной чашечке. Он успел повернуться, и от этого сила удара смягчилась, тем не менее он был достаточно мощным, чтобы свалить Стафа. Он рухнул, и Джулия набросилась на него.

Но на этот раз ей не удалось застать его врасплох. Когда она подскочила к нему, он кошачьим ударом выбросил вперед руки и ноги, целясь ей в солнечное сплетение. Но девушка заметила опасность и, слегка отклонившись, врезала ему по губам. Ее острый локоть опустился на желудок противника, выпустив из легких воздух, а пока он приходил в себя, она откатилась от него и встала на ноги.

Ошеломленный Халил наблюдал за ними. С некоторым опозданием приступил к действию и он: сделал шаг вперед, приняв классическую позу метателя ножей. Оружие, которое он держал в опущенной правой руке, было традиционным йеменским ятаганом около восьми дюймов в длину, с загибающимся и сужающимся острым, как бритва, клинком. Он был сделан из пилы шведского производства и снабжен наборной рукояткой из рога носорога. На клинке выгравировали арабские буквы.

Глаза Джулии расширились, когда она увидела оружие.

— Ты абсолютно права, что боишься ятагана, — многозначительно произнес Халил. Свет поблескивал на клинке, напоминая подмигивание одноглазого василиска.

— О, я не испугалась, — заверила его Джулия, — а просто удивилась. Ведь запрещено добывать рог носорога. Он настоящий?

— Конечно, — сообщил Халил, делая молниеносный отвлекающий маневр. — Я предпочитаю убивать настоящим оружием.

— Очень рада это слышать. Значит, он очень дорогой?

Клинок нацелился ей в солнечное сплетение. Джулия прыгнула, и нож просвистел слева. Халил начал длинный и искусный арабский маневр, сопровождаемый гортанными выкриками, но не довел его до конца: левый локоть Джулии с силой обрушился на его лицо.

Кровь хлынула изо рта и носа Халила, он отшатнулся, и ятаган остался под левой рукой девушки.

— Я сберегла его для тебя, — произнесла Джулия, направляя клинок ему в живот. — Может, если его обагрить кровью, он будет стоить еще дороже?

Халил попытался провести обманный хук, но Джулия отбила удар, и ее кулак с треском влетел туда, где верхняя губа араба встречалась с носом, выбив четыре передних зуба и обнажив десну.

— Ты должен поблагодарить меня, — сказала Джулия. — Я поправила твой удар. И кстати, даже не обвиняю тебя в вероломстве.

Халил с воплями упал. Он катался по полу, хватаясь за голову. Густая кровь хлестала изо рта. Джулия брезгливо посмотрела на него, потом проворчала:

— Это займет тебя на какое-то время.

Она повернулась к Стафу. Гигант уже встал на ноги и, хотя с трудом сохранял равновесие, был все еще грозен. Если бы гнев мог убивать, Джулия умерла бы раз десять. Араб пошел на нее. Гигант весил намного больше худенькой девочки и со всей возможной яростью загонял ее в угол, прижимая к посредственной копии «Голубого мальчика» Гейнсборо. Казалось, ей некуда отступать. Выкрикивая арабские ругательства, Стаф рвался разделаться с ней.

Джулия долго тренировалась, готовясь к подобным моментам. В инструкциях Шен Ху по обороне особое внимание уделялось схватке без оружия. Однако он не считал себя специалистом в этой области и поэтому отдал ее в обучение Олла Хану, круглолицему мастеру из Исфахана. Хан, которого обманула ее красота, заявил:

— Я договорился с твоим мастером, что ты останешься со мной до тех пор, пока не побьешь меня в безоружной схватке. А на это может уйти вся жизнь, моя девочка.

На самом деле Олла Хан скончался в больнице спустя пять месяцев после этого разговора.

И теперь, когда Стаф предпринимал стремительную и необдуманную попытку добраться до нее, Джулия раздумывала не над тем, как отбиться, а какой метод обороны выбрать. А еще ей надо было решить, до какого состояния ей стоит избить его, а это в свою очередь зависело от того, во сколько он оценит ее жизнь. За несколько мгновений она решила, что этот большой волосатый мужчина, от которого дурно пахло, совершенно не ценил ее и лучшее, что он мог сделать для своего хозяина, это прекратить сопротивление.

Впрочем, у нее было мало времени. Она выбросила вперед правую руку, перейдя в контрнаступление. Стаф ударился об ее кулак и резко остановился. Ее пальцы вцепились ему в переносицу, потом она оттолкнула его. Он ударился головой о панель и чуть не сломал себе шею. Его глаза закатились, обнажив белки, и он плюхнулся на пол, как двести фунтов баранины.

Она отвернулась от него и посмотрела на Халила:

— Ты готов к следующему раунду?

Но Халил знал, что получил уже достаточно. Он пробормотал разбитым ртом:

— Не бей меня больше. Я — дилетант, а не боец. Я дам тебе все, что ты захочешь.

— Именно это я и хотела услышать, — произнесла Джулия. Она схватила подушку с кровати и сорвала с нее наволочку. — Наполни ее драгоценностями, — велела она. — И не клади туда всякий хлам, а не то я разозлюсь.

Халил, совершенно сломленный, не мог мечтать о подобном исходе. У него совершенно не осталось сил. Он открыл сейф в стенке кровати и достал несколько великолепных браслетов, высыпал две полные горсти камней в белую замшевую сумку и нитку прекрасного жемчуга, где каждая жемчужина была размером с пингвинье яйцо, и среди них не было двух одинаковых. Вскоре наволочка наполнилась. Халил хотел дать ей еще драгоценностей, но она остановила его:

— Одной сумки достаточно. Я не жадная. Кроме того, у меня всего две руки.

Халил облегченно вздохнул и процедил:

— Если ты закончила, то убирайся.

— Хорошо, — согласилась Джулия. — Тогда нам надо попрощаться.

Она придвинулась к нему.

Он пристально смотрел на нее. Белки его глаз пожелтели, когда она подошла. Он попятился, но уткнулся спиной в бюро.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он.

— Хочу, чтобы ты пару часов поспал. И тогда я смогу выйти отсюда как леди.

Она нажала на нерв у него на шее, и он без сознания свалился на пол.

— Не забудь обратиться к дантисту, — посоветовала она, зная, что он не может ее слышать, но все равно последует ее указаниям.

Джулия подошла к зеркалу и осмотрела себя. Ей пришлось подкрасить губы, так как помада стерлась. Еще она обнаружила красное пятно на руке.

К счастью, у Халила в гардеробной обнаружилась накидка из настоящего горностая — она прикрывала рану. Джулия вызвала лифт. Никто не остановил ее и в холле. Пройдя через вращающуюся дверь на Южную улицу Центрального парка, она поймала такси.

Глава 11

— Ну и как дела? — поинтересовался Стен, когда Джулия вернулась.

— Неплохо, — ответила она, кидая добычу на кровать. — Сегодня прекрасная ночь для воров. Правда, негде купить космический корабль.

— А нам и не надо его покупать, — сказал Маковский. — У меня есть план, который сработает, если мы вложим в него немного денег. Прежде всего нам нужен пилот.

— Я бы очень хотела обсудить это с тобой, — прервала его Джулия, — но прежде всего мне надо принять ванну. И еще я умираю от голода. Кстати, у меня есть для тебя подарок, — она достала ятаган и бросила его на кровать.

Стен взял его и залюбовался узким стальным клинком и наборной ручкой из рога носорога.

— Где ты взяла его?

— Эту безделицу я подобрала сегодня вечером.

Глава 12

За следующие две недели Джулия обратила драгоценности Халила в наличные, а Стен, не теряя времени, вложил их в дело. Им приходилось покупать информацию, давать взятки и вертеться круглые сутки, чтобы довести Норберта до рабочего состояния.

Через две недели после того, как Джулия побывала в «Плаза», они со Стеном встретились в «Зеленой Таверне», расположенной в Центральном парке. Так как в этот день девушка не работала, то заказала себе коктейль.

Стен хорошо выглядел. Он был бледнее, чем обычно, но это было не так плохо для больного раком и живущего на слоновьих дозах сильных наркотиков. Его взор был замутнен, но он умудрился произнести твердым голосом:

— Джулия, мы готовы к путешествию.

— Отправляемся завтра?

— Именно так. Ты готова?

Она сердито посмотрела на него:

— Конечно. Тебе не следовало меня об этом спрашивать.

— Прости, я не хотел тебя обижать.

Ее голос смягчился:

— Нет, это ты меня прости. Я не хотела огрызаться. Это от ожидания. Оно нервирует меня.

— Ладно, — произнес Стен, — скоро все кончится. Если этот план сработает, мы будем счастливы.

— А если нет?

— Тогда, скорее всего, мы умрем.

— Звучит заманчиво. И куда мы отправимся?

— Проведаем моего старого друга и сделаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Глава 13

Город Джерси даже в лучшие времена не вызывал у людей особо теплых чувств. И он не очень изменился со времен войны людей и чужих, даже после победы землян. Когда Стен с Джулией прибыли туда, они увидели, что половина улиц деловой части города залита водой после аварии, случившейся неделю назад, а городские службы так и не удосужились что-либо предпринять.

Оборванные, несчастные мужчины и женщины слонялись по улицам. Они казались опустившимися людьми, но в их взглядах читалось что-то коварное и опасное. Тут и там стояли бесплатные кухни-столовые для нуждающихся. Здания были старыми и обшарпанными. Даже новостройки разрушались, а материал, из которого они были возведены, крошился. Стаи бездомных собак бродили по аллеям, но никто не обращал на них внимания.

— Ну и дела, — произнес Стен, будто извиняясь перед кем-то.

— Я видела и худшее, — сообщила Джулия, — хотя это тоже не место для прогулок.

На Центральной станции Стен остановил моторный кеб. Водитель был угловатым, грубым стариком, одетым чуть ли не в лохмотья, в бесформенной фетровой шляпе с нелепым блестящим медальоном, дающим ему право управлять машиной.

Стен залез в трехколесный кеб. Некоторые водители прятали в машинах сообщников, чтобы легче было грабить пассажиров. Хотя, возможно, это были слухи. Стен не знал, чего ждать. Он уже давно не выезжал из Нью-Йорка.

Он дал водителю адрес, и тот усмехнулся:

— Вы уверены, что хотите ехать именно туда, мистер?

— Конечно уверен. А почему вы спрашиваете?

— Это местечко находится в центре старого района газовых фонарей. Там — свалка разрушенных космических кораблей и химических отходов.

— Да, я знаю.

— И вообще это место не для леди.

— Заткнись и поезжай, — велела Джулия.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — шофер завел мотор, дернув за ручку, и кеб ожил. Стен со спутницей устроились на заднем сиденье.

Водитель вел машину как сумасшедший. Они мчалась по широким бульварам Джерси-Сити, объезжая мусорные свалки, которые давно не убирали бастующие мусорщики. Улицы походили на полосу препятствий, состоявших из коробок, ящиков, матрасов, разбитых перевозочных средств и даже из трупа лошади. На дорогах было много машин, управляемых шоферами-камикадзе, которые куда-то мчались во весь опор. Казалось, все правила дорожного движения давно позабыты. Над головами висело серое небо, а солнце едва проглядывало между облаками. Никто не был виноват в том, что день такой отвратительный, но всем хотелось обвинить в этом другого. Глядя по сторонам, Стен перефразировал Роберта Браунинга: «Это место слишком уродливо, чтобы быть обителью зла».

— Как вам здесь нравится? — поинтересовался водитель, повернувшись к Стену и пристально глядя на него.

— Вы говорите про город? Кажется, он переживает не лучшие времена.

— Ты прав, дружище. Этому городу всегда не везло. Его чуть не уничтожили во времена пришельцев. Впрочем, та же участь постигла не только его. Вот если бы их отреставрировать…

— Ну, дела везде идут плохо, — пробурчал Стен, желая, чтобы водитель повернулся и следил за дорогой.

Но, казалось, у шофера глаза были на затылке. Машины со всех сторон неслись на них, а он каким-то образом объезжал их, продолжая болтать.

— Вы из Нью-Йорка? Я всегда могу это определить. Ваши люди не пострадали от пульсирующей чумы, как мы здесь, в Джерси. Из-за нее у нас полно сумасшедших домов, забитых умирающими буйными помешанными. Кому повезло, те умерли. Но некоторые инфицированные еще живы. Чума пощадила их. Но они могут погубить человека, прикоснувшись к нему.

— Мне делали прививку от чумы, — сообщил Стен.

— Естественно. Но ведь эта прививка не спасает от сумасшествия. У большинства переболевших людей появляются разные отклонения. Такое ощущение, что у них в голове ломается винтик, контролирующий поведение. Берсерки могут выйти из себя по любому поводу, иногда вообще из-за ерунды. И тогда их надо остерегаться, так как они начинают убивать до тех пор, пока кто-то не пришьет их.

— Я буду осторожен, — заверил его Маковский, чувствуя себя очень неуютно.

И во что они с Джулией влипли?

— Вам нужен хороший ресторан? — неожиданно сменил тему водитель. — Рекомендую «Игрушечный Восточный Дворец». Они готовят такие блюда из искусственного мяса, что пальчики оближешь. А еще они добавляют настоящие специи.

— Спасибо, я это учту, — поблагодарил Стен. — Нам далеко?

— Вы это по запаху поняли? — ухмыльнулся шофер. — Да, мы почти приехали.

Водитель сбросил скорость, высматривая промежуток в ряду машин и собираясь увеличить его. Он задел маленький автомобиль, смяв его бампер, свернул с бульвара на узенькую улочку, пару раз повернул и остановился у обочины.

Стен с Джулией вышли из машины и оказались в ужасном месте. Впрочем, они так его себе и представляли. Перед ними, возвышаясь над другими зданиями, находился ориентир: башня коммерческой службы посадочных площадок, местное отделение, занимающееся приемом и отправкой околоземных космических кораблей. В недавно сформированном городском совете шло много разговоров об этом сооружении. Некоторые считали, что площадка находится слишком близко от города. Если эта штуковина свалится… Другие же все еще не доверяли космическим кораблям. Их противники отвечали:

— В городе появится много рабочих мест, ведь у нас ближайшие к Нью-Йорку посадочные площадки со всем необходимым оборудованием. А это намного ближе, чем Монтаук. И наши дела пойдут в гору.

И в Джерси, где деньги были королем, а коррупция — советником, на этот довод не нашлось возражений.

Стен решил, что до башни космического порта несколько миль. Неподалеку от них с Джулией находилось несколько полуразвалившихся домиков на фоне частично уцелевших небоскребов. Среди них затерялся мясной рынок Габриелли, где вместо привычного искусственного мяса продавали свежую свинину. Рядом с рынком стоял газетный киоск, а рядом с ним стенд для оформления пари. В штате Нью-Джерси пари заключались легально и являлись важной статьей дохода. Большинство законов Штатов не одобряли игорный бизнес, но в те дни трудно было найти финансы, и поэтому даже гигантская Биофармацевтическая корпорация недавно открыла неподалеку от Хобокена совместно с «Космической Фабрикой Мерседес-Бенц» ряд игровых заведений.

Девушка лет шестнадцати-семнадцати в мотоциклетной куртке подошла к Стену. Она была высокой и стройной.

Игнорируя Джулию, она произнесла:

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мистер?

Стен покачал головой:

— Сегодня меня это не интересует, спасибо.

Она пристально посмотрела на него:

— Вы думаете, я торгую телом? Простите, но вы — дурак. Я еще могу рассмотреть леди рядом с вами. И, кроме того, у вас не хватит денег, чтобы купить меня.

— Тогда что же вы продаете?

— Советы и руководства.

Стен не мог удержаться от смеха:

— Спасибо, но мы без них обойдемся.

— Уверены? Вы ведь не местные.

— Нет.

— Все ясно. Хотите выйти отсюда живыми? Тогда придется заплатить.

Стен оглянулся. Казалось, им ничто не угрожало. И все же что-то в тоне девушки заставило Стена насторожиться.

— Мне просто любопытно, что может произойти, если мы не заплатим?

Она пожала плечами:

— А что происходит с теми, кто переходит другим дорогу?

— Но по этой дороге могут ходить все.

— И все же это — территория «Красных Королей». Я могу сообщить вам безопасный маршрут, иначе вам придется испытывать судьбу.

Джулия стояла рядом, прислушиваясь и позволяя Стену обнимать себя. Наконец она взволнованно попросила:

— Ради Бога, дай ей что-нибудь, и пошли отсюда!

— Ладно, я заплачу за двоих, — согласился он. — Сколько с меня?

Цена в десять долларов не показалась ему чрезмерной. Он протянул ей двадцатник и ждал, пока она отсчитает сдачу.

— За десять долларов я могу дать вам совет, — предложила девица.

Стен заколебался, но потом согласно кивнул:

— Ладно, давай.

— Когда пойдете в благотворительную кухню, не забудьте захватить свою посуду, — она развернулась и ушла.

Стен посмотрел на бумажки, которые ему дала девушка. Это были игральные карты, пятерки бубен. Перевернув их, он увидел каракули на красной рубашке. Он не мог разобрать их, но они напоминали тайнопись.

— Эй, могу я помочь вам? — спросил какой-то мужчина.

Перед ними стоял бродяга в бесформенной серой шляпе. Он был толстым и казался тупым и злобным.

Джулия бросила ему:

— Проваливай, ублюдок.

Мужчина какое-то мгновение раздумывал над достойным ответом, но шестое чувство что-то подсказало ему, и он, выругавшись, ушел.

— Я должен был защитить нас, — проворчал Стен.

— Не обращай внимание на формальности, — попросила Джулия. — Я сама могу разобраться с лоботрясами и умниками, но я не умею конструировать роботов. Значит, мы квиты.

— Наверное, ты права, — согласился Маковский. — Вот мы и пришли.

0ни поднялись по обшарпанным ступеням разрушающегося многоквартирного дома. Вонь репеллента сочеталась с запахом раздавленных тараканов. Неизвестно, какой из «ароматов» был лучше. Тусклая лампочка зажглась у них над головами, когда они поднялись на четвертый этаж.

Джулия предположила:

— Возможно, нам стоило позвонить.

— У него нет телефона, — Стен барабанил в дверь. — Я знаю, что он дома. В щели под дверью виден свет, я слышу звук телевизора.

— Может быть, он стыдится? — предположила Джулия. — Впрочем, это не проблема.

Точным ударом она выбила замок. Дверь открывалась внутрь.

Они оказались в мрачном помещении, которое, вероятно, посчитали бы приличным во времена основания Рима. Эти странные апартаменты были оклеены древними обоями из бумаги, покрытыми плесенью. В туалете текла вода. Запах жареных пирожков с бурыми водорослями перебивал все остальные. Даже от переполненного мусорного ведра и двух коробок с отходами пахло не так противно.

Мебель в помещении состояла из деревянного кухонного стола. За ним на стуле с прямой спинкой сидел крепкий мужчина средних лет, с грустным лицом и седеющими волосами.

Он поднял глаза, когда они вошли. Он так удивился, увидев их, что, казалось, ничто в мире не могло его так озадачить. На столе стоял маленький черно-белый телевизор, и он выключил его.

— Привет, капитан Хобан, — поздоровался Стен.

Хобану потребовалось какое-то время, чтобы ответить. Казалось, он давно витает в других мирах. Возможно, он вспоминал происшествие на астероиде.

Наконец он опомнился:

— Это действительно вы, Стен? Ну что ж, привет.

— Привет, — повторил Маковский. — А это мой друг Джулия.

Хобан кивнул, потом оглянулся. Казалось, к нему впервые пришли гости.

— Пожалуйста, садитесь, мисс. И вы, Стен. Я принесу вам чаю… Впрочем, боюсь, не получится, так как его больше не осталось. Да и стульев тоже нет. Если бы я знал, что вы придете…

— Знаю, вы приготовили бы ленч, — закончил фразу Стен.

— Ленч? Я могу пожарить вам пирожки с бурыми водорослями…

— Нет, простите, я пошутил, капитан. Мы не останемся здесь. И вы пойдете с нами.

Хобан удивился:

— Но куда мы пойдем?

— Ведь здесь поблизости должно быть кафе, — подсказал гость. — Там мы сможем поговорить.

Хобан снова оглянулся, застенчиво улыбнувшись:

— Полагаю, это место не очень подходит для разговоров.

— Особенно для деловых, — сказал Стен. — Где ваше пальто? Пошли.

Глава 14

В соседнем квартале находилось украинское кафе «Галушка». Его большие стеклянные окна были всегда мутными от пара, так как баки с водой постоянно кипели для приготовления фирменного блюда из суррогата муки. Стен, Джулия и Хобан заняли отдельную кабинку. Они прихлебывали черный кофе из больших кружек и тихо разговаривали.

Стена заботило состояние Хобана. Они познакомились, когда Хобан был капитаном «Доломита», а Стен только что купил космический корабль. Маковскому нравился этот серьезный, молчаливый человек.

Хобан происходил из старинного рода, был честным, серьезным и выдержанным командиром, интересы которого сосредоточивались на межгалактической навигации и эксплуатации космических кораблей. Он мог рассчитывать на получение интересной работы. Стен купил «Доломит», когда ему везло; он получил большие деньги за патенты, а неприятности с Био-Фармом и правительством еще не начались. В те золотые дни ему казалось, что он хозяин всего мира.

После случая на астероиде, из-за которого Хобана лишили лицензии, Стен получил для него временное удостоверение пилота.

В те дни они были очень близки. С ними часто общался Гилл, робот, выполняющий функции помощника капитана. Но потом у Стена начались проблемы с Био-Фармом, и неприятности стали липнуть к нему, как мухи к освежеванному трупу коровы.

Враждебно настроенная холдинговая компания хотела завладеть «Доломитом», а для этого сначала надо было разделаться с Хобаном, который относился к Маковскому с симпатией. Они обвинили капитана во всех смертных грехах. Это было смешно, поскольку все знали, что он честный и неподкупный человек, но в то же время и грустно: после происшествия на астероиде Хобан ходил как в воду опущенный. Лицензионная комиссия отобрала его временный билет до окончания расследования.

Капитан тяжело переживал, когда в один ужасный день из царя своей маленькой империи превратился в нищего бродягу, который не может найти работу лучше, чем мойщик посуды.

И вот они сидели в украинском кафе, а заходящее солнце светило в окна. Стен сказал:

— Я возвращаюсь в космос, капитан, и хочу, чтобы вы полетели со мной.

— Звучит заманчиво, — признался Хобан, — но меня никто не наймет на работу без лицензии.

— Вы мне все равно нужны, — настаивал Стен. — А что касается лицензии, то мы будем считать, что она остается в силе.

— Но ведь это не так, — возразил Хобан.

— А вы в этом уверены? — поинтересовался Стен. — Это зависит от денег. Думаю, справедливый суд вас бы оправдал. А когда мы вернемся из путешествия, обещаю вам добиться пересмотра дела.

— Вы действительно это сделаете? — спросил Хобан. На его лице отразился проблеск надежды, но очень скоро он опять нахмурился. — У меня нет корабля, доктор Маковский. Или вы хотите, чтобы я пилотировал какой-нибудь другой корабль, а не «Доломит»?

— Нет, мы полетим именно на этом добром старом корабле, — заверил его Стен.

— Но, доктор, он вам больше не принадлежит. А если он все же ваш, то мне все равно не разрешат его пилотировать.

— Он по закону мой на девять десятых, — сказал Стен. — Когда мы будем на борту, пускай они подают на нас в суд. Их адвокаты пусть поспорят с нашими.

— Даже не знаю, — сказал Хобан, сгорбившись и качая головой.

— Это зависит от денег, — повторил Стен. — Мы выиграем это дело. И после путешествия неприятности кончатся.

— Да, сэр. Снова в космос… Простите, сэр, но есть ли у вас деньги на это рискованное дело?

— Сейчас их достаточно, и я знаю, как достать намного больше.

— А куда мы направляемся? — поинтересовался Хобан.

— Давайте обсудим это потом, — предложил Стен. — А вы, случаем, не боитесь, а?

Хобан грустно улыбнулся и пожал плечами:

— По крайней мере намного хуже сидеть и гнить здесь без всякой надежды.

— И я так думаю, — согласился Стен. — Кстати, мисс Джулия Лиш — мой партнер, и за время экспедиции вы еще успеете на нее насмотреться.

Хобан пожал протянутую девушкой руку.

— Подождите, — произнес он. — Простите, Стен, я просто размечтался. Боюсь, наша затея неосуществима.

— Почему? — спросил Стен.

— Во-первых, у нас нет экипажа.

— Ладно, а в чем еще проблемы?

— «Доломит» находится на геосинхронной орбите, и его готовят к путешествию на разработки. Вылет через несколько дней.

— Нам придется действовать быстро. А кто отвечает за корабль?

— Гилл, пока на борт не поднимется новый капитан.

— Замечательно!

— А я так не думаю. Вы же знаете Гилла, Стен. Он запрограммирован соблюдать правила. Гилл всегда выполняет приказы.

— Не волнуйтесь, — попытался успокоить его Стен. — Вы уверены, что новый капитан еще не на борту?

— Да, уверен.

— Тогда все просто. Мы пойдем на корабль и снова завладеем им.

— Да, сэр… Но у нас ничего не получится, сэр. Мы с вами — персоны нон-грата на борту корабля. Там охрана. Когда стражники увидят наши отпечатки, они нас выкинут…

— Нет, — заспорил Стен. — Они позовут Гилла для проведения экспертизы. И тогда все будет зависеть от него.

— Но что сможет сделать Гилл? Ведь роботы-андроиды очень простодушны, доктор Маковский. Они выполняют приказы. Их верность запрограммирована.

— Как у собаки, — подсказал Стен.

— Да, сэр. Очень похоже.

— И все же у нас есть шанс. С тех пор как его оживили, он работал только с вами.

— Это правда. Но с тех пор прошло много времени. И вообще, когда они меняли его функции, они могли изменить код верности.

— Да, они могли это сделать, — согласился Стен. — На самом деле все не так уж просто. Верность у андроидов формируется во время долгого общения с определенным человеком. Я думаю, что Гилл выберет вас, когда ему придется выбирать между нами и его новыми хозяевами.

Хобан задумчиво и с сомнением покачал головой:

— Андроиды не настроены на это, сэр. И если вы ошибаетесь… нас ждет тюремное заключение.

— Давайте волноваться об этом, когда ошибемся, — вскипел Стен. — Конечно, здесь не все просто. Ну и что? Это единственный шанс для всех нас. Что скажете, Хобан? Вы с нами или нет?

Хобан, нахмурившись, смотрел по сторонам, потом перевел взгляд на Джулию:

— А вы знаете, что ловите, мисс?

— По-моему, лучше действовать, чем сидеть здесь и ждать неизвестно чего, — ответила Джулия.

— Но ведь эта ваша затея, доктор, кажется, — не вполне законна?

— Вы правы, — признался Стен. — Она не только незаконна, но и опасна. Но это наш единственный шанс реабилитироваться. А теперь что скажете?

Хобан открыл рот. На его лице читалась нерешительность. Вдруг он так стукнул кулаком по столу, что подпрыгнули чашки с кофе.

— Я согласен, доктор Маковский. В любом случае хуже быть не может.

Они втроем пожали друг другу руки. Стен произнес:

— Нам пора. Не будем зря терять время.

— Но у нас осталась еще одна проблема, — напомнил Хобан.

— Какая? — запамятовал Стен.

— У нас нет экипажа.

Стен опустил плечи и снова сел на стул.

Джулия поинтересовалась:

— А как вы обычно набираете экипаж?

— У нас нет времени обращаться на свободный рынок, — стал объяснять капитан. — Да и вообще, сейчас не лучшее время для поисков людей для опасных авантюр. При сложившихся обстоятельствах мы не можем послать официальный запрос в правительство.

— А что правительство будет с ним делать? — продолжала расспросы Джулия.

— Они могли бы разрешить нанять людей для рискованного полета.

Стен прервал его:

— Но на этот раз такой номер не пройдет. Правительство отклонит любой мой запрос, когда узнает, что у меня отобрали корабль.

— Не волнуйся, пройдет, — заспорила Джулия. — Ведь правительство такое медлительное, Стен, и одна его часть никогда не знает, что делается в другой. Я советую тебе пойти и обратиться к властям, как обычно. Помни, что ты — законный владелец космического корабля, не раз обращавшийся к ним с подобной просьбой. Пускай они послужат тебе.

— Но что будет, если они узнают о том, что у меня отобрали корабль?

— Во-первых, это ничего не изменит. У людей все время что-то отнимают, но от этого они не бросают свои дела. Да, на тебя подали в суд, но твоя вина не доказана. И кроме того, что стражники и клерки о тебе знают? Они ничего не знают и знать не хотят. Они делают только то, что должны.

— Ну, не знаю, — Стен колебался. — Я очень волнуюсь.

— У тебя должно получиться.

— Может быть. Но я в этом не уверен.

— Стен, если ты хочешь, чтобы у нас что-то получилось, ты должен научиться контролировать свои чувства. Ты когда-нибудь играл на сцене?

— Конечно. В колледже. И говорят, неплохо.

— Тогда тебе придется заняться этим сейчас. Сыграй роль талантливого молодого ученого и удачливого предпринимателя.

— Сыграть роль, — задумчиво произнес Стен. — Что за странная мысль. Но уверен, я справлюсь.

Джулия кивнула:

— Я знаю, ты прекрасно справишься, Стен. Знаешь, если бы ты не был замечательным ученым, из тебя получился бы прекрасный вор.

Маковскому показалось, что он услышал лучший комплимент в жизни.

— А что касается вас, капитан Хобан… — продолжала Джулия.

— Да, мисс…

— Вам придется согнать со своего лица выражение побитой собаки. Вы снова капитан корабля, а не оборванный пьяница, допустивший всего одну ошибку в жизни, и вы не должны расплачиваться за нее до конца своих дней.

— Я попробую запомнить это, — заверил ее Хобан.

Глава 15

В исправительном заведении на Гусином озере в Нью-Йорке утро наступало рано. Почти две трети внушительного серого здания находилось под землей. Над землей возвышалось строение без окон, серое, как пыль на солнце, и невероятно уродливое, несмотря на ряды быстро растущих деревьев, посаженных по периметру, чтобы хоть как-то замаскировать его. Десятифутовая электрифицированная ограда окружала сооружение, и еще ни одному заключенному не удалось через нее перебраться. А у тюремщиков были свои методы, чтобы добиться покорности у арестованных.

В огромном здании без окон день и ночь горел искусственный свет. Это была обычная полицейская уловка, направленная на дезориентацию заключенных, делающая их менее агрессивными. Заключенные работали в мастерских, на кухне и фабрике-прачечной. За свой тяжелый труд они получали около доллара в день.

Сейчас было свободное время. Все люди, кроме тех, кто сидел в одиночках, прогуливались, разминались и разговаривали.

Вдруг из тюремного громкоговорителя донеслось:

— Все мужчины, записанные в список добровольцев «Альфа», должны явиться в аудиторию второго уровня.

В список «Альфа» были занесены заключенные с космическим опытом, готовые к опасным путешествиям, с тем чтобы им скостили срок. Последний раз команду набирали очень давно. Арестованные знали, что за досрочное освобождение им придется заплатить дорогой ценой. Но и сбежать с космического корабля было проще, чем из тюрьмы.

Очень трудно было добиться того, чтобы тебя зачислили в список «Альфа», потому что надо было подкупать охрану. А еще возникала масса проблем с другими заключенными, которые тоже хотели занять в нем место.

Рыжий Барсук долго ждал своего шанса. И теперь такая возможность появилась. Он встал, пригладил непокорные ярко-рыжие волосы, посмотрел на ботинки и отправился в аудиторию.

Его остановил заключенный, которого звали Громила Эд.

— Куда ты направляешься? — поинтересовался Громила.

— Я — в списке, — сообщил Рыжий Барсук.

— Ты ошибаешься, — заверил его Эд. — Последнее имя там — мое.

— Нет, — настаивал Барсук, — мое.

— Ладно. Но ты же не будешь возражать, если вместо тебя впишут меня?

— Ни за что, — заявил Рыжий Барсук. — А теперь, если ты разрешишь мне пройти…

Громила Эд стоял посредине коридора, преграждая противнику путь.

— Делай, что я тебе говорю, — предупредил он.

Рыжий Барсук знал: ему бросают вызов. Громила давно ждал подходящего случая. Он думал, что запугать Барсука проще, чем остальных, занесенных в список.

И еще он знал, что будет делать.

Его звали Рыжим Барсуком из-за копны жестких рыжих волос. У него была светлая, слегка загоревшая кожа, и он смотрел на мир узкими зелено-голубыми глазами. Этот крупный мужчина носил расстегнутую кожаную куртку, демонстрируя окружающим поросшую серыми волосами грудь. Он любил показывать квадратные крупные зубы, злобно улыбаясь. Барсук успел сменить несколько мест заключения. Эту кличку ему дали в рейфордской тюрьме во Флориде, и с тех пор она стала определять манеру его поведения. Барсук сидел за вооруженное ограбление и нападение. Когда-то его процесс наделал много шума. Он отлично работал кулаками, не лез за словом в карман и любил устраивать другим неприятности. «На самом деле меня зовут мистер Неприятность, — любил повторять он. — Давай я покажу тебе, как произносится это слово». И подкреплял свое высказывание кулаками. Как настоящий барсук, он был наиболее опасен, когда его загоняли в угол.

Драться предстояло по незыблемым тюремным правилам: двое дерутся — третий не лезь; место дуэли — одна из умывальных комнат. Тот, кто выстоит, пойдет в аудиторию. Соперники молча направились в ближайшую душевую.

По коридорам они шли не спеша. С потолков за ними следили жалящие прожекторы, реагирующие на быстрое движение. Укол был не смертельным, но очень чувствительным, а строптивых заключенных могли прогнать сквозь строй таких приборов.

И хотя об этом не принято было говорить, арестованные ждали, когда нынешние «авторитеты» освободят свое место и они сами смогут разобраться между собой, кто будет приказывать, а кто подчиняться. Поэтому некоторые, заметив, куда направились Барсук и Эд, пошли за ними, чтобы понаблюдать за потехой. Давно было ясно, что Громила хочет занять место Барсука в списке «Альфа».

Громила Эд являл собой каприз природы ростом в семь футов. Он занимался бодибилдингом и мог служить моделью для статуи Геркулеса. Рыжий Барсук был крепышом, но его мускулы обросли жиром. Он казался медлительным и не производил устрашающего впечатления.

Сняв рубашку, он стоял в центре душевой и казался толстым и сонным, его руки свободно висели по бокам. Он ждал, когда Эд сделает первое движение.

— Ты уверен, что тебе это надо? — поинтересовался Громила Эд, медленно поднимая руку, как заправский боец. — Думаешь, от тебя что-то останется, когда я с тобой разделаюсь? — он посмотрел на зрителей и расхохотался: — Сегодня я сниму с барсука шкуру, ребята.

Мужчины принужденно расхохотались. Вдруг Громила Эд сделал резкий выпад, и Барсук отскочил.

Потом заключенные твердили, что никогда не видели, чтобы такой большой и толстый мужчина, как Барсук, двигался так быстро. Какое-то мгновение назад он находился там, где его должен был достать кулак противника, но в нужный момент успел увернуться. Он легко прыгнул вправо и, в свою очередь ударив Эда в шею, попал в нервное окончание.

Громила Эд взревел и отошел назад. Его правая рука повисла плетью. Он попытался поднять ее, но не смог. Эд не был ранен, просто у него не действовала рука.

— Где ты научился этим штучкам? — спросил он.

Барсук улыбнулся, но не ответил. Какой смысл рассказывать Эду о своем последнем сокамернике Томми Тошимото, который обучил его прекрасному искусству ударов по нервам, заставляя его часами тренироваться и отрабатывать технику. И наконец Барсук научился поражать с полдюжины целей, где нервные узлы подходили ближе всего к коже. Рыжий Барсук сначала не очень интересовался учебой. Но когда он смог победить сильного противника, эта наука заинтересовала его, и, будучи человеком упорным, он стал тренироваться и освоил искусство боя.

Потом он обошел Громилу справа, так как Эд был беспомощным с этой стороны, и нанес быстрые удары по лицу и ребрам. Громила бросился на Барсука. Если бы он смог ударить противника хотя бы одной рукой, то у него появилась бы свобода действий. Но Рыжий был прекрасным стратегом и предвидел атаку Громилы.

Он снова и снова бил Эда по шее, и скоро онемение сменилось жгучей болью, которая обожгла его от лица до паха и скрутила в судорогах.

Наконец Барсук испытал огромное удовлетворение, потому что его соперник был в таком виде, в который он и хотел его привести: беспомощный, но все еще на ногах. Кусок мяса для отбивной котлеты. И Барсук продолжал разделывать его пятками и ребрами ладоней. Он знал, что победа за ним, и теперь не хотел отшибить себе чего-нибудь. Ведь тогда он не сможет пройти отбор на космический корабль. Большой Эд поворачивался, извивался и крутился, но никак не мог защититься. От резкого удара треснула кость на левом предплечье, и вторая рука повисла плетью. Эд стоял, его лицо было залито кровью, а Рыжий наносил удары, будто забивал гвозди в крепкое дерево. Громила выл от боли, но ничего не мог поделать.

— Черт, жаль, но у меня больше нет времени, — заявил Барсук и, собрав все силы, двинул противника подкованным носком ботинка в челюсть. Передние зубы Громилы Эда разлетелись, как осколки китайского фарфора, и он рухнул лицом на пол. Барсук повернул кран и быстро, но тщательно умылся. Он опасался, что в его внешности не все в порядке, но, внимательно осмотрев себя в зеркале, не нашел никаких изъянов.

Глава 16

— Здравствуйте, меня зовут Стен Маковский, — представился доктор. — А это мои партнеры. Я звонил вам. Мне нужна команда для космического корабля, направляющегося в рискованный полет.

На входных воротах тюрьмы было маленькое окно. В него просунулась голова женщины, похожей на белку, с короткими вздыбившимися волосами. Она набрала его имя на компьютере.

— Из какой вы компании?

— Из Соннегардовской летной корпорации, — сообщил Стен и показал удостоверение.

Задолго до того, как начались неприятности и Стен решил купить «Доломит», он приобрел контрольный пакет акций «Соннегарда», космической холдинговой компании. И настоящим владельцем корабля являлась компания, а не Стен. Он не переоформил покупку на свое имя, поскольку полагал, что ему не придется отвечать, если с кораблем что-то случится.

— Вы найдете мое имя в списке, — продолжал Маковский. Он надеялся, что правительство не успело объявить его вне закона и стереть из компьютера. Это была бы катастрофа. Джулия уверяла, что правительство никогда ничего не успевает делать вовремя. Но оно работало неэффективно не по своей вине. Не хватало ни времени, ни людей, чтобы отмечать все преступления, аресты и продажи, так как количество беспорядков в стране за последнее время сильно выросло. Возможно, официальные бумаги из Соннегардорской летной компании еще не дошли.

Охранница проверила информацию Стена по компьютеру.

— Да, ваше имя есть в списке. Проходите, — она нажала на кнопку, и тяжелая металлическая дверь, ведущая в тюрьму, с жужжанием открылась.

— Ну что ж, пока все не так уж плохо, — прошептала Джулия.

Стен в сопровождении Джулии и Хобана прошел в длинный, ярко освещенный коридор.

— Я не думал, что у нас возникнут сложности с тем, как войти сюда, — произнес Стен, — меня больше волнует то, как мы отсюда выберемся.

— Ты слишком беспокоишься, — заметила мисс Лиш. — Не так ли, капитан?

— Он не о том беспокоится, — высказался Хобан. — А что будет, если меня кто-то узнает?

— Но ведь вы не девушка с рекламного плаката, — сказала Джулия. — Думаю, вам не стоит переживать по этому поводу.

Их шаги глухим эхом отзывались в коридоре, пока они не добрались до Центра новобранцев.

Дверь в конце коридора с гудением открылась перед ними.

За ней находился большой офис, меблированный металлическими столами и стульями. Стражница села за самый большой стол, на котором стоял компьютер.

— Устраивайтесь, доктор Маковский, — предложила она. — Все добровольцы находятся в особом помещении. Их двадцать, как вы и просили. Все правильно?

— Да, — подтвердил Стен. — Я хочу представить вам мисс Лиш, моего ассистента, и Томаса Хобана, капитана моего корабля. Он займется отбором команды.

— Как вы знаете, — продолжала женщина, — мы отобрали вам двадцать лучших мужчин из списка «Альфа». Вы можете отклонить любую кандидатуру, не объясняя причину. Если вы готовы, я пошлю за ними.

Стен кивнул. Охранница нажала кнопку. В сплошной стене медленно открылась панель. Послышался топот, и заключенные по одному маршем зашли в комнату. Выполняя приказ стражи, они выстроились в ряд, остановились и повернулись лицом к Стену и его спутникам.

Капитан Хобан подошел к ним. Он ходил вдоль колонны, вглядываясь в лица осужденных. Проходя мимо одного из них, он замедлил шаг, остановился и пристально посмотрел на него.

Перед ним стоял Рыжий Барсук, прямо глядевший ему в глаза.

Хобан спросил у него:

— Я вас знаю? Мы когда-нибудь встречались?

— Не думаю, сэр, — ответил Барсук, — хотя, конечно, у меня дырявая память.

Капитан все еще разглядывал его. Рыжий заговорил:

— Я — хороший космонавт, сэр. И очень хочу реабилитироваться.

Хобан поджал губы, нахмурился и отвернулся.

— Что-то не так, сэр? — поинтересовался Стен.

— Нет, все в порядке, — заверил его капитан.

— Эти люди подходят вам?

— Да, выглядят они неплохо.

Стен заметил: что-то беспокоит Хобана, но теперь было не время задавать вопросы. «Может, — подумал он, — капитан просто нервничает».

Маковский повернулся к охраннице:

— Мне подходят все. Я вышлю деньги, чтобы их доставили на корабль.

— Это мы уладим, — пообещала стражница. — А как называется ваш корабль?

— «Доломит», — сказал Стен и замолчал.

Женщина склонилась над компьютером:

— Простите, как вы пишете его название?

Стен почувствовал, что все будет в порядке.

Глава 17

Заключенных отвезли в сооружение 12, откуда их должны были переправить на «Доломит», их новую космическую тюрьму.

Хобан подумал: «Черт побери, я уверен, что где-то видел этого мужчину. И он знает, кто я. Тогда почему же я взял его? Потому что прочитал в его взгляде, что если не возьму, то он выдаст меня. И это — не плод моей фантазии, ведь я знаю, на что способны такие ублюдки. Этого я и опасался…»

Неожиданно капитан осознал, что ему расхотелось лететь со Стеном. Некоторые люди, не понимавшие его, сочли бы, что он сошел с ума. Томас был очень рад, что ему дали шанс вернуть себе доброе имя, снова достичь высот и доказать себе, что он — победитель. Но с другой стороны, он считал себя неудачником, довольствующимся лишь тем, чтобы лежать где-нибудь в уютной дыре. Едва ли можно было принять Джерси за уютное место, но он считал его именно таким. Ведь как-никак у него всегда находилась еда и крыша над головой. И лучше всего было то, что никто от него ничего не ждал. Можно было расслабиться, выпить пару порций, а может, гораздо больше… Он знал, что должен чувствовать себя совсем не так. Казалось, появился второй Хобан и пытается переубедить его. Капитан напомнил себе все лучшее, ожидавшее его впереди. Скоро он снова будет пилотировать свой корабль. А ведь это — лучший выход. Но хотелось ему чего-то другого. Капитан Томас Хобан был уверен, что ему придется столкнуться с намного более серьезными неприятностями, чем те, о которых говорил Стен. Ведь можно сражаться с убийцей, но как убежать от мыслей о самоубийстве?

Глава 18

Был только один способ проникнуть на борт «Доломита», не предъявляя пропуска и не подвергаясь компьютерной проверке. Джулия предложила им пройти на корабль в составе туристической группы. Они подождали несколько часов, чтобы у властей хватило времени на доставку заключенных на место их дальнейшей работы. Потом Стен, Джулия и Хобан прибыли на терминал вокзала Стейтен Айленд.

Экзотические вечерники на борту космических кораблей приносили их владельцам приличный доход. К месту стоянки корабля на околоземную орбиту гостей доставляли в специальной шхуне. Посещение космических кораблей стало модным развлечением. Так в давние времена люди ездили в морской порт Нью-Йорка, чтобы посетить военные суда. Космические корабли были все еще в новинку для большинства людей, и они с удовольствием платили, чтобы осмотреть их.

Смешавшись с остальными посетителями, маленькая компания без хлопот зашла на борт, и вскоре шхуна поднялась над Джерси. Джулия, глядя в видоискатель, решила, что Земля напоминает вращающийся бело-голубой баскетбольный мяч. Пассажиры ели хот-доги и болтали, а в это время прогулочный корабль вышел на орбиту «Доломита» и произвел с ним стыковку.

Хобан со Стеном и Джулией ступили на борт «Доломита» вместе с группой, в которой было еще восемь человек. Это была лишь малая часть людей, ежедневно поднимающихся из космического порта Стейтен Айленд. Их сопровождал гид. Он разглагольствовал об осевой нагрузке, о диосинхронных прерывающихся импеллерах и стандартных измерениях электроемкости.

— Ребята, сюда, — позвал он.

Гид был крупным мужчиной с седой шевелюрой, в белом жилете с узором в бледно-лиловый горошек и малиновом блейзере.

— Если вы пойдете прямо, то найдете буфет с напитками и сувенирную лавку. Там продаются вещи с корабельной символикой, и таких вещей вы не найдете ни в одном магазине в городе. В том же направлении находится и холл, где выставлены диорамные изображения различных планет. Там есть даже закусочная, где вы сможете отведать деликатесы с Земли и из других миров. Прошу сюда…

Гид прервался, заметив, что происходит что-то необычное.

— Простите! — обратился он к двум мужчинам и женщине, которые отделились от группы и пошли в противоположную сторону, к двери с надписью на пяти языках: «Вход запрещен всем, кроме личного состава».

— Вы обращаетесь к нам? — поинтересовался один из мужчин. Он был невысокий, полный и носил очки. Прекрасной стройной женщине, стоявшей рядом с ним, очень шли замечательные каштановые волосы. Ее не портил даже мертвенно-бледный шрам на щеке. Другой мужчина, выглядевший несколько старше, казалось, очень удивился.

— Да, к вам, — подтвердил гид. — Разве вы не видите надписи на двери?

— Конечно видим. Но к нам она имеет самое непосредственное отношение.

— Вы хотите сказать, что принадлежите к личному составу?

— О нет, — ответил Стен. — Я — новый владелец.

— Это невозможно. Мне бы об этом сообщили.

— Я только что сообщил вам об этом лично. — Стен двинулся к двери. Гид пошел за ним, но резко остановился, так как почувствовал на плече чью-то руку.

Молодая женщина обладала стальной хваткой.

— Мадам, уберите руку, — попросил гид, пытаясь обратить все в шутку, так как вся группа наблюдала за ними.

— С удовольствием, если ты не будешь мешать новому хозяину.

— Пусть докажет, что он — новый хозяин! — возразил гид.

Джулия пожала плечами:

— А тебе разве не все равно? У тебя же свои обязанности. Ты продаешь билеты и хот-доги, и у тебя все о'кей.

Мужчина задумался. Он не хотел неприятностей. Ему казалось, что жизнь и так сложна, и ему не нужны были заморочки с теми, кто, возможно, что-то затевает. Похоже, женщина права: какое ему дело?

— Делайте что хотите, — произнес он и пошел назад, когда Джулия отпустила его.

Стен с шумом распахнул дверь в служебный отсек. Тут же зазвучал сигнал тревоги, над дверью замигали лампочки, и прибежали два охранника в коричневой униформе, с карабинами наперевес.

— Что происходит? — спросил один из них. — Эй, вы, убирайтесь отсюда! Здесь запрещено находиться посторонним!

— Мы не посторонние, — заявил Стен. — Я новый хозяин, а это мои партнеры. Будьте добры, проводите нас к старшему офицеру.

— Убирайтесь, или я стреляю, — предупредил охранник. — Это оружие моментального паралитического действия. И компания не отвечает за разбитые губы и ранения тех, кто не подчинился приказу личного состава.

В разговор вступила Джулия:

— Не стоит играть с огнем, — ее тело напряглось, казалось, она готова броситься на охранников.

Охранники слегка растерялись. Ситуация была не настолько серьезной, чтобы применять оружие. А с другой стороны, что затевали непрошеные гости? Ведь должны же они знать, что нарываются на серьезные неприятности!

В этот момент появился высокий мужчина в офицерской форме.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Старший охранник доложил:

— Эти люди пытались войти, мистер Гилл.

У Гилла было длинное, темное, грустное лицо. Его обычное выражение, характерное для большинства андроидов, было слегка меланхоличным и бесстрастным.

Не веря глазам, он уставился на посетителей.

— Капитан Хобан? Доктор Маковский?

— А я — Джулия Лиш, — представилась девушка, протягивая руку.

Гилл заколебался, потом пожал ее.

Один из стражников спросил:

— Вы знаете этих людей, сэр?

— Да, — заверил андроид. — Идите. Я сам с ними разберусь.

Охранники отсалютовали и ушли.

— Что происходит, капитан? — поинтересовался Гилл.

Хобан выглядел слегка сбитым с толку, но ответил твердым голосом:

— Мистер Гилл, я снова беру на себя командование «Доломитом».

— Но, сэр, — запротестовал офицер, — решением суда вас отстранили от командования и передали корабль мне до появления нового капитана.

— У них не было оснований отстранять меня от командования, — заверил его Хобан.

— Вы уверены в этом, сэр?

— Конечно уверен, и я останусь командиром в ожидании решения более высокой инстанции.

— Возможно, вы и правы, сэр. Не знаю. Но ведь уже существует законное решение суда, и, насколько мне известно, его никто не отменял.

Казалось, Хобан сконфузился. Стен решил поддержать его:

— Мы собираемся подать апелляцию. Высшая инстанция вынесет другое решение.

— Я очень на это надеюсь, сэр. Но в то же время…

— Но в то же время, — прервал его Хобан таким твердым голосом, что Стен удивился его решительности, — все возвращается на круги своя. До того как высшая инстанция вынесет свое решение, командовать кораблем буду я.

— Очень жаль, сэр, но я не могу этого допустить из-за предыдущего решения.

— Прежде всего вы должны хранить верность мне.

Гилл колебался:

— Я получил другие приказы.

— К черту эти приказы! — крикнул Хобан. — Вы будете выполнять мои распоряжения!

Озадаченный Гилл заволновался:

— Мне приказано стрелять в вас и в любого, кто незаконно проникнет на корабль.

— Не верю, что ты сможешь так поступить, Гилл, — Хобан пошел внутрь корабля.

— Стража! — резко позвал офицер. — Взять объекты вторжения на прицел!

Щелкнули затворы, и карабины уставились на вошедших.

Хобан уверенно улыбнулся, хотя совсем не чувствовал уверенности, и пошел дальше. Гилл крикнул:

— Стойте!

Стен и Джулия присоединились к капитану.

Гилл пристально смотрел на них. На его лице читалось отчаяние. Неожиданно он произнес:

— Я должен знать только то, что должен.

— А что вы должны знать? — заинтересовался Стен.

Гилл повернулся к охране:

— Встречайте нового командира! — они отсалютовали, а Хобан в свою очередь отдал им честь. — Уберите оружие. И займитесь командой. Они могут появиться с минуты на минуту. Потом вы свободны.

— Есть, сэр! — охранники повернулись и ушли.

— Добро пожаловать на борт, командир!

— Спасибо, старший офицер, — поблагодарил Хобан. — Я знал, что могу рассчитывать на вашу преданность.

— Ведь я так устроен, сэр, — пояснил андроид. — Я не мог ни стрелять в вас, ни отдать охране этот приказ. После совместных полетов нас многое связывает. Но все же мне кажется, ваши действия противоправны.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал Хобан. — Когда стражники вернутся на Землю, вы сможете уйти вместе с ними и не терзаться, — он протянул ему руку.

Гилл какое-то время смотрел на капитана, потом пожал руку.

— Если вы не возражаете, сэр, я хотел бы остаться.

— Но почему, если вы думаете, что это незаконно?

— Меня не волнует, законно это или нет, — признался андроид. — Я просто констатировал факт. Из-за того, что я должен был выстрелить в вас, я перестал уважать правительство. Я снова ваш человек, капитан, если вы не против.

— Но это будет опасное путешествие, — предупредил Хобан.

— Для меня это неважно, — заверил Гилл.

— В таком случае я очень рад, мистер Гилл, — капитан Хобан ухмыльнулся.

— Если вы закончили рассыпаться во взаимных комплиментах, — с сарказмом заметила Джулия, — может, пойдем дальше?

Вместе с Гиллом они проследовали в служебный отсек и прошли к пульту управления.

Джулия обратилась к Гиллу:

— А откуда вы знаете, какое принимать решение?

— А я и не знаю, — проворчал Гилл. — Андроиды не должны принимать решения. Мы лишь подчиняемся приказам.

— Счастливые андроиды, — заметила девушка.

— Старший офицер, нам надо доставить сюда багаж с космической станции, — перебил его Стен. — Там находится большая коробка. Предупредите, чтобы ее несли очень осторожно.

— Будет сделано, сэр.

— Когда явится команда, погрузите ее в гипнотический сон и уберите всех туристов с корабля. Я хочу, чтобы мы отправились через час после того, как все заснут.

Гилл посмотрел на капитана.

Хобан кивнул:

— Выполняйте его приказы, как мои, мистер Гилл.

Добровольцы-заключенные заходили на «Доломит» колонной по одному под пристальными взглядами тюремных стражников. Одарив своих подопечных последним злобным взглядом, тюремщики убрали ружья и в сопровождении двух охранников с «Доломита» вернулись на свой корабль. Бывшие заключенные теперь стали членами экипажа, хотя и не свободными. По договору, после возвращения из экспедиции их должны были передать властям, и в зависимости от подписанной капитаном корабля характеристики их либо амнистировали, либо уменьшали срок. На самом деле власти редко беспокоили их по прибытии на Землю. Имена таких людей заносились в отдельные списки, в которые никто никогда не заглядывал. Полиция едва успевала разобраться с новыми преступлениями, так что на воспоминания о старых времени не оставалось.

Ориентируясь по указателям, они шли к кубрику.

Вальтер Глинт, лучший друг Рыжего Барсука, темноволосый коротышка из Натчеза с бочкообразной грудью, заметил, что тот даже не смотрит на стрелки.

— Эй, Рыжик, ты что, был на этом корабле раньше?

— Конечно был, — заявил Барсук. — Я знаю его как свои пять пальцев.

— Тогда почему же ты не признался, когда этот Хобан спросил, не встречались ли вы раньше?

Барсук пожал плечами:

— Он не помнит, а напоминать ему не стоило. Для него это было не лучшее время. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

Стандартная команда «Доломита» состояла из тридцати пяти человек, но Хобан, посоветовавшись со Стеном, решил свести ее численность к минимуму. Поэтому со спальными местами проблем не возникло. Барсук и Глинт заняли угловые места. Их соседкой оказалась Конни Миндано, миниатюрная, очень красивая черноволосая мулатка с темной кожей, плод союза марокканки и индейца из конфедерации ирокезов Нью-Йорка. Единственное, что было общим у ее родителей, это охота за головами. Здесь же устроились высокий негр из Калифорнии по имени Энди Гроггинс и высокая, молчаливая латиноамериканка Мин Двин. Она говорила мало, ее действия были неожиданными и конкретными и нередко приводили к летальному исходу.

Некоторые члены команды по-дружески относились к Рыжему Барсуку, но большинство тайно ненавидело его. Значит, Рыжик, как всегда, находился в центре внимания.

Раздался голос из громкоговорителя:

— Всем членам экипажа! Разденьтесь для погружения в сон. Все должны находиться в койках через пять минут!

— А куда мы направляемся? — крикнул Барсук.

На его голос прореагировал монитор, вделанный в стену:

— После пробуждения состоится сбор экипажа.

— А сколько нам придется спать?

— Эта информация заложена в компьютер, отвечающий за сон. И больше никаких вопросов. Приготовиться!

Конни Миндано спросила:

— Куда они хотят нас отправить? Не знаю, стоит ли здесь оставаться, — она посмотрела на Барсука: — А ты что думаешь, Рыжик?

— Расслабься, — посоветовал ей дружок. — Пока мы ничего не можем предпринять. Корабль летит, и, возможно, здесь полно охранников. У нас нет возможности сбежать отсюда.

Все улеглись в койки. Свет постепенно померк.

Глава 19

«Доломит» покинул околоземную орбиту и направился к стартовому пункту. Это была станция, расположенная над земной орбитой, чтобы выход кораблей в космос не был опасным для землян. Оттуда Хобан радировал, запросив разрешение на взлет, и получил его от береговой охранной станции 6.

Стен и его люди пристегнулись. Хобан осмотрел их и спросил:

— Все готово, доктор Маковский?

— Готово, — ответил Стен.

— Хорошо, — произнес капитан. — Тогда, мистер Гилл, уведите нас отсюда.

Руки андроида заскользили по переключателям. Огоньки погасли под давлением мощной волны, когда заработали атомные двигатели. Пространство и время сжимались все плотней. И вот наконец «Доломит» неожиданно оказался в открытом космосе.

Путешествие началось.

Глава 20

Джулия любила темноту. Только темнота давала ей чувство полной безопасности, скрывая от людских глаз. Много лет назад она училась в темноте постигать азы мастерства и действовать решительно и неожиданно. Это стало ее торговой маркой, и с тех пор она считала мрак своей собственностью.

И так продолжалось всю ее жизнь, но сейчас вдруг что-то изменилось. Темнота, окружавшая ее, казалась зловещей. Может быть, в ней что-то затаилось?

Она застыла на месте, стараясь подбодрить себя. Но ей чудилось, что нечто продолжает следить за ней во мраке. Когда ее глаза привыкли к отсутствию света, она различила что-то большое рядом с собой. Это было еле заметное мерцание механизмов, сделанных из блестящего металла, и они возвышались над ней. Тусклые блики на металлической поверхности. Они даже не обрисовывали предметы, потому что их формы были неотчетливые, неясные и окутанные мраком, глубоким, неравномерным и пропитанным тишиной, словно это были не предметы, а духи. Вдруг в ее наушниках раздался неприятный голос:

— Джулия? Ты его видишь? — это был Стен, говоривший с центрального контрольного пункта. Он находился недалеко, но ей захотелось, чтобы он был в соседней галактике.

— Еще нет, — ответила она, — но знаю, что он где-то здесь.

— Осторожней, ладно? — попросил Стен. — Я думаю, надо остановить Норберта. Я не очень уверен в его системе контроля.

Он нашел чертовски удобное время, чтобы сообщить ей об этом. Она решила проигнорировать его просьбу. Маковский казался возбужденным. Может, он промочил ноги. А может, у него просто опять расшалились нервы.

Джулия заметила неяркую вспышку. Перед ней горели огоньки, и именно там, в молчаливой темноте, притаилась опасность. Часть ее страхов — плод фантазии, но она полагала, что не все.

Нет, не разыгравшееся воображение подсказало — что-то поджидает ее во мраке. Она знала, что робот там. Но где именно? Джулия собрала свои чувства в кулак, пытаясь решить эту задачу. Но безрезультатно, хотя девушка была уверена, что он там. Ей подсказывало это ее шестое чувство, необходимое всем удачливым ворам. А Джулия считала себя очень удачливой.

Она вспомнила о тренировках с Шен Ху, старым китайцем, который преступления превращал в искусство. Она впервые встретила его в Шанхае, на невольничьем рынке. Джулия была самой маленькой среди выставленных на продажу детей. Она помнила, как оглядывала людей, спешащих принять участие в аукционе, пытаясь поймать прощальный взгляд матери. Но мать уже ушла, так как не желала видеть, как продают ее единственную дочь. Начались торги. Потом один старик предложил за нее самую большую цену и расплатился золотом. Это и был Шен Ху.

Он привел девочку к себе в дом и обращался с ней так, будто она была его плотью и кровью. Старик сумел развить в ребенке латентные способности, и она научилась ощущать чье-либо присутствие, никого не видя и не слыша. Это умение и помогло ей сейчас.

Да, это нечто не было плодом ее фантазии. Оно находилось где-то рядом, где-то… там!

Она вздрогнула, когда большая светящаяся штуковина вышла из тени, отбрасываемой гигантской машиной, покрытой толстым слоем пыли. Джулии это нечто показалось удивительным, ее заворожили передвигающиеся и растущие тени и то, как неожиданно они слились в одну, и эта тень метнулась к ней, жутко шипя.

— Джулия! Осторожно! — раздался голос в наушниках. Стен заметил странное движение. Но опоздал. Чем сейчас его предупреждение могло помочь ей? Он этого никогда не поймет. Впрочем, ничего другого она и не ожидала, да и вообще привыкла заботиться о себе сама. И Джулия готова была действовать, когда робот бросился на нее.

Ее длинные, обтянутые черным пластиком ноги резко оттолкнулись, и она приземлилась в центральном проходе грузового отсека «Доломита». Существо, в три раза более высокое, чем она, окрашенное в черный цвет, с челюстями, усаженными острыми зубами, пошло на нее.

Чувствуя, что попала в западню, девушка увернулась и прыгнула в сторону от центральной разграничительной линии. На этой узкой полоске гравитация была почти на четверть меньше, чем на Земле. Когда она мчалась по гравитационной дорожке, ей казалось, что она летит, увертываясь от закрепленных предметов, перепрыгивая через небольшие препятствия, и кровь звенела у нее в ушах.

Существо бежало за ней, и луч света из отверстия в потолке на какое-то мгновение вырвал его из мрака. Оно походило на высокого чужого с характерным для них скошенным к спине черепом. Лапы со сдвоенными пальцами тянулись к ней. Казалось, это чудовище из преисподней.

Помещение, по которому они бежали, расширилось, и преследователю оставалась сделать всего несколько шагов, чтобы догнать ее.

Стен, наблюдавший за ними по монитору в комнате контроля, встревоженно вскрикнул, когда чудовище оказалось рядом с девушкой. Он спрашивал себя: какого черта он согласился на ее предложение устроить это испытание. Ведь это неоправданный риск. А теперь, если что-то пойдет не так, может провалиться вся операция.

И, кроме того, если Джулия пострадает… Нет, он не мог позволить себе думать об этом.

Джулия и чужой носились между огромных упаковок, пластиковых кубов высотой до десяти футов. Во время короткой вспышки света Джулия запомнила, где что находится, и в ее сознании запечатлелся зигзагообразный путь, который она должна была проделать, чтобы добраться до следующей переборки. Там ворота, которые служили проходом в другую часть корабля.

Она побежала что есть мочи, считая шаги. Пересекая в темноте забитое ящиками помещение, очень быстро и очень тихо, как и подобает вору, Джулия чувствовала присутствие чужого, снова и снова пытаясь определить, где он находится. Норберт очень хорош и передвигается очень тихо, это она была вынуждена признать. Он научился не только бесшумно бегать, но и глушить гул аппаратуры внутри себя. Джулия подбежала к платформе, блокирующей дополнительный выход из корабля. Это была плита, изготовленная из предварительно напряженной антимагнитной стали примерно двадцати футов в ширину, двухсот в длину и толщиной до пяти футов. Джулия вскарабкалась на нее. Плиту пронизывали нерегулярно расположенные отверстия от двух до пяти футов в диаметре, предназначавшиеся для крепления каких-то деталей. Бегать по плите значило рисковать либо сломанной ногой, либо вообще провалом в вентиляционную шахту.

И ей пришлось замедлить бег. Она по-прежнему оставалась в темноте, и ей пришлось полагаться на память. Норберт по пятам преследовал ее. Она заметила, что и робот хорошо помнит расположение отверстий, поскольку передвигался он резво и уверенно. Она заставила себя бежать быстрее, хотя от этого ее шансы свалиться увеличивались.

Она добралась до дальнего конца и спрыгнула, зная, что Норберт совсем рядом. Но девушка рассчитывала победить его на следующем этапе.

Здесь были сложены запасные трубы для реактора. Их было восемнадцать, а длина каждой составляла сто восемьдесят футов. Джулия на ощупь нашла трубу, в которую она могла бы пролезть, а огромный Норберт не мог. У нее появилась возможность слегка перевести дух. Удача как раз и подразумевает использование таких моментов, как этот.

Все произошло именно так, как она и предполагала. Норберт остановился и заглянул в трубу, потом походил вокруг, вернулся и умудрился каким-то чудом сложить плечи и полез в отверстие. Девушка слышала, как металл скрежещет о металл, когда он продвигался по трубе.

Джулия поняла, что он не только влез в трубу, но и догоняет ее, уменьшившись до половины своего размера и устремившись вперед, как гигантское зловредное насекомое. Неожиданно Джулия почувствовала приступ клаустрофобии, представляя, как когтистая лапа тянется к ее ноге.

Из последних сил она заставила себя соблюдать спокойствие. «Паника не прибавит скорости», — вспомнила она слова Шен Ху, который с первого урока твердил ей, что нельзя поддаваться панике перед лицом надвигающейся опасности, надо заставить себя остановиться, когда страх гонит вперед. Этот урок пригодился ей сейчас. Неожиданно она увидела свет в конце трубы, выбралась из нее и помчалась дальше, выиграв у робота ценные секунды.

Девушка инстинктивно увернулась от лапы Норберта. Задумавшись на мгновение, она бросилась в ненадежную подвесную люльку, в которой лежали части каких-то механизмов. Джулия перелезла через металлический предмет неизвестного назначения, и тут люлька покачнулась, и девушка едва устояла на ногах. С кошачьей грацией она повернулась в воздухе, успев выставить вперед руку, и все же упала лицом на пол. И тут она увидела перед собой Норберта, широко раскрывшего чудовищные объятия и отвратительно скалящегося. Джулия хорошо рассмотрела его клыки, которым позавидовал бы любой вампир.

Норберт наклонился над ней, и она уже никак не могла защитить себя.

На секунду она задумалась над тем, как он запрограммирован и что с ней сделает, когда поймает… А может, он просто пройдет мимо?

Вдруг робот поскользнулся и потерял равновесие. Не удержавшись, он свалился на палубу, как мешок с костями.

Какое-то мгновение он корчился на спине, как гигантское насекомое, потом выпрямился, встал на ноги и двинулся на девушку.

Стен не мог ничего поделать. Ему оставалось только наблюдать. Он так впивался пальцами в ладони, что расцарапал их до крови, пока следил по монитору за Джулией…

В последнее мгновение ей удалось ускользнуть и затеряться среди металлических плоских заготовок в конце прохода. Норберт завопил от ярости, когда Джулия захлопнула дверь у него перед носом. Робот принялся крушить дверь, но замок не поддавался, и он сосредоточился на петлях.

Тем временем Джулия изо всех сил бежала по загроможденному отсеку, умудряясь каким-то образом огибать детали механизмов и ящики. Это походило на бег с препятствиями.

Стен следил за ней по монитору. Маленькая серебристая точка изображала Джулию, а голубая черточка Норберта.

— Давай, Джулия! — бормотал он. — Не подпускай робота так близко! Открой пожарный кран и брызни в него водой!

Но девушка продолжала бежать. Казалось, она собралась установить новый мировой рекорд. Стен никогда не замечал, что она так легка и грациозна. Джулия уже добралась до дальнего конца помещения, к самому выходу, но Норберт был всего в пяти футах и тянулся к ней ужасными лапами с острыми когтями. Джулия остановилась, и Стен ничего не мог поделать. Потом она быстро нагнула голову и проскользнула между ногами существа, удивив его.

Девушка сделала два больших прыжка, и на какое-то мгновение показалось, что ей удалось избежать опасности. Но Норберт успел развернуться и бросился за ней, как танк. Из пасти — с острыми, как иголки, зубами — вырвался короткий крик.

Вот и все. Больше отступать было некуда.

Чудовище подходило к ней, чтобы убить.

— Джулия! — крикнул Стен. — Ради Бога!

И в последнее мгновение девушка приказала чудовищу:

— Стоп! Аннулируй инстинкты хищника! — Норберт застыл. Он втянул пожирательные трубки и сомкнул челюсти. Джулия добавила: — Вернись к стандартной программе!

Она отвернулась от застывшего чудовища и пошла по коридору к Стену, который все еще неподвижно сидел в большом командирском кресле у компьютера.

Глава 21

На контрольном пункте, откуда Стен наблюдал за Джулией по монитору, раздался вздох облегчения. Он знал, что Джулия, приняв душ и переодевшись, присоединится к нему. У него оставалось время, чтобы проверить состояние людей, погруженных в сон, а потом они с Джулией смогут заняться другими делами.

Он прошел через широкую дверь в короткий коридор и оказался в длинной, серой, яйцеобразной комнате, где находились спящие. Мерцающий свет был приглушен. Стен слышал лишь глухие покашливания. Казалось, мужчины лежали в больших стеклянных гробах с крышками. Трубки и электрические провода вели к распределительному щиту, вделанному в стену. Весь этот лабиринт проводов обеспечивал работу приборов, которые отмечали отклонения, проверяли состояние сердца, мозга, дыхания, каждый час делали анализы крови и содержимого желудка и вычерчивали диаграммы общего обмена. Для стабильности окружающей обстановки необходимо было знать состояние каждого члена экипажа. На другом щите отмечалась активность сна: почти всем членам команды снились кошмары, а это могло привести к психическому срыву.

Здесь все было в порядке. Люди лежали в своих гробах. Некоторые вытянули руки вдоль туловища, некоторые скрестили их на груди. Каждый второй сжимал кулаки, что свидетельствовало о психопатологии. Пережитые события так глубоко залегли в подкорках мозга спящих, что их мысли невозможно было прочитать даже с помощью приборов и датчиков.

Их путешествие должно было продолжаться две недели. По космическим меркам, не так уж и долго. Людей без ущерба для их здоровья можно было разбудить в любой момент. На многих кораблях предпочитали погружать команду в сон, если полет длился больше недели. С одной стороны, это позволяло экономить воду и еду, которых всегда не хватало. С другой стороны, сон берег людей от бед. Ведь если кто-то из членов экипажа ломал, к примеру, ногу, то трудно было оказать ему на корабле квалифицированную медицинскую помощь.

Стен радовался, что в данный момент ему не приходилось ни с кем спорить. Однако его не радовало, что Хобан предпочел погрузиться в сон вместе с экипажем. Маковский предпочел бы коротать время за разговорами с капитаном.

— И мне бы этого хотелось, — признался Томас. — Но, если честно, мне сон необходим, ведь чертовски важно восстановить силы.

Хобан переживал не лучшие времена после того, как его отстранили от командования. И вместо того чтобы бороться, он стал пить. Эту привычку он не бросил и на службе. Но даже с помощью всех этих регистрирующих приборов, которыми набит любой космический корабль, трудно было определить, насколько он пьян и пил ли он вообще. Все зависело от индивидуальной алкогольной толерантности. Даже свидетели, корабельные офицеры, не могли прийти к единому мнению по поводу того, что происходит и чего можно ожидать от Хобана.

Если все происшедшее огорчило следственную комиссию, то Хобан просто сходил с ума от горя. Он не мог точно вспомнить, что случилось в тот чертов час. Защитные механизмы заблокировали память, мешая ему докопаться до истины, которая могла погубить его.

Искусственный сон был прекрасной возможностью вбежать из мира действий и судей в мир безвременья и остаться там, раздумывая о вопросах морали. Хобану это было необходимо.

И теперь Стен смотрел на приходящего в сознание капитана. Конечно, Маковского огорчало то, что разговаривать он мог только с Джулией и Гиллом. Безусловно, он очень дорожил девушкой и просто сходил по ней с ума, но в то же время сознавал ее ограниченность.

Она прошла суровую школу жизни, но очень слабо разбиралась в науках, и хуже всего было то, что ее совсем не интересовали искусство и психология. По мнению девушки, наивысшими ценностями являются материальные. Она считала, что со стороны Стена глупо спрашивать ее о том, во сколько она оценит закат солнца или горы, освещенные первыми лучами солнца, или сколько стоит соловьиная песня. Однако Маковский прекрасно сознавал, как и большинство нормальных людей, что очень часто переоценивает то, что ему нравится, и недооценивает то, что любят другие.

Да и с Гиллом можно было говорить не обо всем. Андроид демонстрировал блестящие знания в науках и прекрасно разбирался в истории и философии. Тем не менее он не умел судить и жалеть. Для Гилла жизнь была такой же понятной, как физическая формула. Он не обращал внимания на эмоции, хотя Стену иногда казалось, что со временем это изменится.

Приняв душ и переодевшись, Джулия высушила волосы и присоединилась к Стену на главном контрольном пункте.

— Как я тебе нравлюсь? — поинтересовалась она.

Стен взял себя в руки и обычным тоном произнес:

— Очень нравишься. Сегодня ты прихорашивалась на пятнадцать секунд дольше, чем вчера. Продолжай в том же духе, и тогда не будет заметно никаких следов твоих схваток с Норбертом.

— Норберт и вправду очень хорош, — отдала должное противнику девушка. — Он уворачивается быстрее, чем я. И еще я уверена, что он более ловок, чем его живой оригинал.

Под живым оригиналом подразумевались чужие, наломавшие на Земле немало дров.

Но Норберт не был пришельцем. Он был отлично сконструированным роботом, снабженным множеством компьютерных программ, в числе которых запланировали и хищническую манеру поведения. Теперь Норберт находился с ними на контрольном пункте, и, казалось, его бешеная ярость совершенно угасла.

— Как ты, Норберт? — спросил Стен.

— Как всегда, доктор, отлично.

— Да, ну и заставил ты Джулию побегать. Как думаешь, ты мог бы ее поймать?

— Я не могу предвидеть.

— А что бы ты сделал с ней, если бы поймал?

— То, что заложено в программе.

— Ты бы убил ее?

— Я бы сделал то, что должен. И, хочу добавить, без всяких эмоций. Но если такие существа, как я, могут испытывать муки совести, мне бы очень хотелось их испытать. Но разве существует аналог угрызений совести, при котором ничего не чувствуешь?

— Ты очень сложно все объясняешь, — заявил Стен.

Робот кивнул:

— Следует над этим подумать и все просчитать. Когда я выражаюсь словами, то получается как-то непонятно.

— Я и сам это замечал, — согласился Стен.

В этот момент в дверь вбежала большая коричневая собака. Ее звали Мак. Никто не знал, как пес оказался на борту, но, с другой стороны, никто его и не гнал, и поэтому он путешествовал вместе с экипажем.

Мак подбежал к ноге Норберта и выпустил изо рта голубой резиновый мяч.

Стен с Джулией наблюдали за действиями робота.

Норберт наклонился и, протянув длинные черные руки, отмахнулся от собаки и поднял мячик. Затем он швырнул игрушку через открытую дверь в коридор. Злобно залаяв, пес бросился за мячиком.

— Ладно, Норберт, — произнес Маковский, — ты достаточно повеселился. А теперь ступай в лабораторию. Я хочу просканировать некоторые твои ходы. И заткни Мака. Ведь команда спит.

— Есть, сэр, — сказал робот и тихо вышел из комнаты.

Глава 22

Раздвижная дверь открылась, и вошел капитан Хобан.

В его глазах светилось беспокойство, и Стен знал, что капитан только что проснулся.

— Вы рано, Томас.

— Да, сэр. У меня были причины проснуться раньше команды, так как я хотел поговорить с вами.

— Мне тоже кажется, что пора, — согласился Маковский. — Я снова хочу поблагодарить вас за то, что вы полетели со мной. Я не знаю, чем все это кончится, но рад, что вы рядом.

— Спасибо, сэр. Как вы думаете, что мы скажем экипажу?

Джулия, сидевшая рядом с ними, кивнула:

— Да, Стен, я и сама хотела бы это знать.

— Мы дадим слегка измененную версию происходящего.

— Но мы летим по курсу? — спросил Хобан.

— Да, я ввел координаты АР-тридцать два в навигационный компьютер.

— АР-тридцать два? Кажется, я слышал об этом месте, — сказал Хобан. — Не там ли недавно произошла авария?

— Там.

— Тогда зачем мы туда направляемся, сэр?

— Мы почти уверены, что на этой планете находится муравейник чужих, который никто особо не разорял. Корабль Био-Фарма летал у этой планеты, и мы знаем, что он занимался нелегальным вывозом королевского желе.

— Да, сэр, я понял. Но в чем состоит наша задача?

— У меня есть права на часть груза, — заявил Стен. — Мы с Джулией собираемся освободить Био-Фарм от излишних хлопот. Ведь королевское желе — все равно что пиратское золото и принадлежит тем, кто его захватит.

— Понятно, сэр. Меня устраивает эта концепция, хотя Гилл будет возражать. Но беспокоит меня вот что: должны ли мы убивать насекомых?

— Может дойти и до этого, — признался Стен, — хотя это и не входит в основные задачи нашей экспедиции.

— А может случиться так, что нам придется убивать людей с Био-Фарма?

Стен посмотрел на него:

— Да, может возникнуть такая необходимость. Я не думаю, что они с радостью отдадут нам то, что считают своим. Но, если честно, мне плевать на их чувства. Никто не отдаст пиратское золото добровольно. Если они настойчиво будут бороться за него… Ну тогда нам придется постоять за себя.

Хобан кивнул, хотя не казался счастливым.

— Я так и думал, сэр, но предпочел бы, чтобы вы рассказали мне об этом раньше.

— И тогда бы вы не полетели? — поинтересовался Стен. — Вы действительно предпочли бы остаться в том грязном сарае, где я вас нашел?

— Нет, я не хотел оставаться там, — признался капитан. — Я просто обдумываю ситуацию.

— Тогда думайте хорошенько, — посоветовал Стен. — Этот полет может обогатить нас. И мы с Джулией собираемся поделиться доходами с вами и командой. За опасность экипажу заплатят. И хотя от этого наши доли существенно не уменьшатся, команда никогда не видела таких денег.

— Звучит заманчиво, — произнес капитан. Но все же он волновался. Какой прок мертвецу в богатстве?

Наступило время будить команду. Полет подходил к концу. Место назначения, планета АР-32, приближалась, и на экране была хорошо видна светящаяся точка на фоне темного неба. Джулия знала, что у нее остался последний шанс побыть наедине со Стеном.

Им предстояло многое сделать и обсудить бесчисленные детали. Она не знала, когда им выпадет шанс тихо посидеть вдвоем. Возможно, это им удастся только по окончании экспедиции, или, если называть вещи своими именами, после их набега. А на это уйдет время.

И если что-то пойдет не так…

Джулия решительно покачала головой. Нет смысла думать о будущем. Разве Шен Ху не втолковывал ей это?

Глава 23

Когда Джулия прошла в контрольную комнату, Стен все еще сидел в большом командирском кресле. Он держал в руке ампулу с королевским желе. В коробочке на рабочем столе лежала еще дюжина таких же. Он поднес ампулу к свету, вертя ее в пальцах и восхищаясь голубым блеском.

Как всегда, Джулию одновременно и притягивало, и отталкивало это вещество и то воздействие, которое оно оказывало на Стена. Она надеялась, что они смогут провести этот вечер вместе, выполняя конкретные дела, а не обдумывая их. Иногда ей казалось, что Стен запасается настоящими впечатлениями, чтобы позже переживать их заново, как это было с королевским желе.

Почему он так любит это вещество? Конечно, оно притупляет боль, но ведь оно нечто большее, чем лекарство. Желе — наркотик, а Джулия не одобряла пристрастия к наркотикам.

Сама она наркотики не принимала. Хорошо тренированному вору нельзя потреблять ничего притупляющего чувства — Шен Ху и сама жизнь научили ее этому. И все же когда Стен отправлялся в те непознанные миры, куда его забрасывал наркотик, какая-то ее часть отправлялась туда вместе с ним. Она знала, как Стен к ней относится.

Положив ампулу на место, он поинтересовался:

— Что ты думаешь о представлении, которое устроил Норберт?

— Он готов. Ты сделал невероятное, Стен. Ты создал робота, который может одурачить пришельцев.

— Но не маток, — подчеркнул Стен.

— Но ты и об этом позаботишься. Если развить коротковолновые зета-поля и добавить королевское желе, чужаки будут думать, что он — один из них.

Стен кивнул:

— Так же было и с Громогласным.

Маковский вспомнил, как его кибернетический муравей был запрограммирован на то, чтобы проникать в колонию насекомых, которые принимали его за живого.

— На каком мы расстоянии от Земли, Стен? — спросила Джулия.

Маковский включил экран компьютера. Замелькали цифры, линии сходились и расходились, пока не сложились в определенный узор.

— Мы приближаемся к АР-тридцать два, — сообщил Стен. — Пора будить команду.

— Приключения начинаются, — заметила Джулия.

— Точно, — Стен снова взял ампулу с королевским желе: — Нам нужно большое количество этого вещества, и оно есть на АР-тридцать два. Странно, что одно вещество может быть одновременно дороже бриллиантов и важнее для жизни, чем вода. По крайней мере для моей, — он повернул стеклянную трубочку, глядя, как переливается жидкость. Потом поднял глаза на Джулию: — Ты прекрасно выглядишь.

Она насмешливо улыбнулась:

— Прекрасно, как точный выстрел. Так говорят на Диком Западе.

— Нет, я говорю правду, — настаивал Стен. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Может, и знаю, — сказала Джулия. — Но вовсе не потому, что ты только об этом и говоришь.

— Я всегда был робким, — признался он, резко перевернув ампулу. — Теперь мне надо прилечь, Джулия. Давай поговорим позже.

Не дожидаясь ответа, Маковский, шаркая ногами, прошел в маленький офис, расположенный справа от главного входа на контрольный пункт. В его стену была вмонтирована походная кровать. Он лег, даже не потрудившись снять очки.

К королевскому желе не наступало привыкания. Каждый раз был как первый. Он всегда восхищался тем, что вещество действует очень быстро. Оно не походило ни на наркотики, ни на медицинские препараты, а он перепробовал все. Королевское желе чужих не являлось ни стимулятором, ни снотворным, хотя вызывало эффекты, характерные для этих видов лекарств. Прежде всего оно влияло на все клеточки мозга, открывая дорогу мечтам и воспоминаниям. С королевским желе можно было взлететь очень высоко, как искусный фотограф отбирая детали и изменяя фокус, чтобы мечты стали реальностью. Причем можно видеть только то, что хочешь, и сколь угодно часто, а потом уходить за рамки мира фантазий и наблюдать уже за собой. Но и это не все. Королевское желе убивало боль, освобождая от мук, терзающих исстрадавшееся тело.

Ампула выпала из рук Стена. Ее падение длилось какую-то долю секунды. И за это мгновение Маковский снова увидел, как все происходило.

Глава 24

Сначала Стен ощутил прилив крови. Кровь пульсировала по артериям, и он представил себя крохотным человечком, стремительно плывущим в каноэ по огромной красной реке. Видение рассыпалось на тысячу одинаковых фрагментов. Фрагменты этого видения то объединялись, как миллионы молекул, образуя алмаз, то, как от взрыва, разлетались во всех направлениях. Это сопровождалось какими-то звуками, и сначала Стен не знал, что это за звуки. Он знал лишь, что издает их не человек, и он думал, что это поют боги — огромный хор древних богов в странных головных уборах, украшенных головами уток, черепах и шкурами лис и ягуаров. Рядом с ними, окруженные сияющими нимбами, стояли богини — полногрудые Брунгильды и нежные Наяды. Их пение было исполненным грусти и обещания.

Ампула еще не достигла пола, а Стен уже задремал. Крохотные мускулы глазного яблока подрагивали. Сон был тревожным, но хорошо восстанавливал силы; он был прекрасным, но и мучительным. Голубовато-зеленый свет играл на его лице с намечающимся вторым подбородком, отражался от очков и отбрасывал блики на щеки. Стен казался моложе своих двадцати восьми лет и походил на школьника, вернувшегося в большой старый дом, где он жил с родителями до нашествия чужих. И снова он видел строгого отца, ученого, с губ которого постоянно слетали иронические фразы греков и латинян, и мать — с высоким лбом, суровыми серыми глазами и небрежно закрепленной шпильками копной светлых волос.

Потом ему казалось, что он идет по длинному коридору. По сторонам в нишах, напоминая статуи, стояли его родители, застывшие в разном возрасте и настроении. При желании Стен мог остановиться на любом фрагменте сна — заставить родителей замереть, подойти к ним, осмотреть со всех сторон — и пустить пленку памяти бежать дальше. И все это проносилось в его сознании за тот миг, что падала ампула.

Ампула все еще падала, а в памяти всплывали другие картины. Вот он уже ученик средней школы, идет домой по берегу ручья и думает под ласковым солнышком о чем угодно, кроме уроков. Он считал, что задания, предлагаемые учителями, ниже его интеллектуального уровня, и тратить время на них не стоит. Он был такого низкого мнения о школе, что родители опасались, сможет ли он вообще ее закончить. Но волновались зря. Вот он уже на выпускном вечере, одетый в английскую школьную форму, которую родители купили ему, когда были на семинаре в Лондоне. Стен ненавидел этот костюм: он так глупо смотрелся в ней рядом с другими мальчишками, носившими обычную одежду.

Память предлагала ему много подобных картин, но Стену не хотелось вспоминать детство. Он хотел увидеть другие события, побывать в других временах, встретиться с другими людьми, вспомнить другие места и вещи.

И он двинулся дальше. Ампула падала, а Стен летел по коридорам памяти. Теперь он был мужчиной на втором десятке, уже известным ученым, и находился в кабинете врача, застегивая пуговицы на рубашке и молча выслушивая приговор доктора Джонстона:

— Доктор Маковский, я предпочитаю говорить правду. Вы не ошиблись в происхождении черных пятен на спине и груди. У вас рак.

— У меня конечная стадия?

— Да, — доктор мрачно кивнул. — У вас осталось немного времени. Ваше состояние, хотя, я уверен, вам это известно не хуже меня, безнадежно. Но развитие болезни можно замедлить и облегчить мучения. Вот то лекарство, которое мы прописываем в подобных случаях. А еще возьмите вот это.

И доктор достал маленькую пластиковую коробочку.

Внутри находилась дюжина ампул с блестящим веществом, упакованных в поролон.

— Это — королевское желе. Вы слышали о нем?

Стен кивнул:

— Если мне не изменяет память, его производят чужие.

— Это так, — подтвердил доктор Джонстон. — Оно не лечит, но облегчает течение болезни. Это как раз то, что вам нужно.

— А у него есть побочные эффекты?

Доктор мрачно ухмыльнулся:

— Конечно, есть. Вот почему государство еще не залицензировало его, хотя многие им пользуются. От него возникает ощущение хорошего самочувствия и компетентности. Хотя у некоторых возникает неадекватное восприятие действительности. А у других оргазм длится целую вечность.

— По крайней мере я умру счастливым, — пробурчал Стен.

Но конечно, у желе есть и отрицательные качества. Некоторые люди не замечают, как становятся берсерками, принимая это вещество, или так меняются внешне, что родная мать их не узнает. Произойдет ли это с ним?

Но он тут же отбросил эти опасения, так как видения снова увлекли его. А ведь ему хотелось увидеть так много! Бесчисленные воспоминания, все яркие и увлекательные, ждали его. И только он был зрителем. Казалось, ему принадлежат все театры мира, во всех идут разные постановки, и в каждом спектакле он, Стен Маковский, играет главную роль. А память уносила его все дальше в мир иллюзий.

Глава 25

Рыжий Барсук проснулся одним из первых. Он потягивался и зевал, потом аккуратно отстегнул провода, связывающие его с индуцированным центром сна. Потом Барсук осмотрелся. Остальные члены команды приходили в себя. Из радиоустановки доносилась веселая музыка. Слышались покашливание и плевки. Это люди прочищали горло впервые чуть ли не за месяц.

На маленьком столике стоял кофе. Команде всегда подавали этот напиток с амфитаминами после первого пробуждения. Кофе помогал людям побороть остатки сна.

Барсук пригубил из чашки и почувствовал, что голова проясняется.

— Как ты, Рыжик? — поинтересовался Вальтер Глинт, его сосед.

— Порядок.

— Мин?

Высокая латиноамериканка ухмыльнулась, подтверждая, что с ней все в порядке.

— Конни?

— Все отлично, Барсук, — доложила Конни Миндано. — Ты думаешь, нам будут платить сдельно?

— За самые сложные задания. Они еще не сообщали.

— Надеюсь, ты прав.

— А что тебе?

— У меня есть ранчо, но надо внести за него последний взнос.

— Добыть денег можно и более простыми способами, — заметил Барсук. — Впрочем, это забавно.

— Что забавно, Рыжик?

— Обычно они объявляют о положении корабля в отсеке для экипажа. Но посмотрите сами, доска объявлений пуста.

— Да, это действительно забавно, — согласился Глинт. — Но там есть записка.

— Я и сам ее вижу. Через двадцать минут общее собрание. Капитан и владелец хотят поговорить с нами.

Глинт поинтересовался:

— Барсук, ты провел на этих кораблях намного больше времени, чем я. Тебе не кажется, что офицеры ведут себя не так, как обычно?

— Не так, — Рыжик зевнул. — Спорю, они что-то затевают, что-то интересное, Глинт.

Вдруг ожил громкоговоритель:

— Всей команде срочно собраться в главной аудитории.

Стен с Джулией поднялись на сцену. Команда внимательно смотрела на владельца, постукивающего указкой.

— Нам осталось недалеко до места назначения, — начал Стен. — Это звезда типа О, и в стандартном каталоге она носит название АР-тридцать два. Вокруг нее вращается одинокая планета в компании с несколькими большими лунами. Эти луны создают очень жаркую и не поддающуюся предсказанию погоду, которая называется Виста. Капитан Хобан, что вы можете нам рассказать об этой планете?

Хобан сидел у сцены. Откашлявшись, он заговорил:

— Я слышал об этом месте, сэр. Его называли Гнойной Дырой. Там обитали пираты и проворачивались незаконные космические операции по сбору желе, финансируемые бионациональными компаниями. Это было несколько лет назад. Но точно я знаю лишь то, что там пустыня.

Маковский подумал, что добрый, честный старина Хобан сказал команде намного больше, чем нужно! Хотя со временем они и так узнают о задачах экспедиции.

Команда зашевелилась, и все стали переглядываться. Эти разговоры о Гнойной Дыре их не вдохновляли. И — каково же их задание? Их никто не предупреждал о том, что они будут охотиться на насекомых. За такое полагается дополнительная плата!

Команда протестующе зашумела.

Величайшую угрозу для землян с некоторых пор представляли чужие. Этих больших черных монстров с трудом удалось выбить с Земли, но в других местах они продолжали убивать, если им приходилось сталкиваться с посланцами нашей планеты.

Барсук встал и спросил:

— Сэр, надеюсь, нам не придется убивать этих огромных насекомых?

— Возможно, — уклончиво ответил Маковский.

— Тогда что же мы должны делать, сэр?

Стен проигнорировал наглый тон рыжеволосого члена экипажа.

— Это будет спасательная экспедиция, — пояснил владелец корабля. — Мы должны забрать груз королевского желе с разбитого корабля.

— Понятно, сэр, — продолжал Рыжик. — Но насекомые не будут возражать?

— У нас есть информация, что на корабле, потерпевшем аварию, их нет. Мы быстро зайдем на борт, возьмем то, что нам надо, и так же быстро уйдем. Хотя, возможно, нам и встретятся муравейники. Желе, находящееся в них, стоит миллионы.

Вальтер Глинт заметил:

— Сэр, нам ничего не говорили о муравьях, когда нанимали на службу.

— Конечно не говорили, ведь моя информация секретна. Если бы я сказал вам об этом на Земле, многие спасатели и колонисты устремились бы туда.

— Но насекомые могут быть опасны, — настаивал Глинт.

— Только не в том случае, если принять меры предосторожности, — быстро вставил Стен. — Вас предупреждали, что экспедиция будет опасной. Да на вашем месте и не стоило ожидать, что вас пригласят поразвлечься. И помните, вам заплатят. И если клад будет таким большим, как я ожидаю, деньги вы получите немалые.

— Сколько? — поинтересовался Барсук.

— Пока мы не доберемся до клада, я ничего не смогу вам сообщить, — ответил Стен. — Но не волнуйся, существуют стандартные расценки на услуги экипажа. Я собираюсь их удвоить.

Люди повеселели. Даже Рыжик улыбнулся и сел на место. «Это интересно, — подумал он. — Но еще интереснее, что будет дальше».

Глава 26

Стен постучал указкой, чтобы добиться внимания. Но в этот момент открылась дверь и в зал вошел мужчина. Он шел быстро, со странной грацией, демонстрируя нечто среднее между скольжением и прыжками. Его лицо оставалось бесстрастным. И хотя лицо было человеческим, он не походил на homo sapiens. Еще до знакомства с ним команда знала, что он робот. Капитан окончательно прояснил ситуацию:

— Экипаж, это — Гилл, андроид, созданный на фабрике людей в Вальпараисо. Он — мой помощник.

— Простите, что опоздал, доктор Маковский, — извинился робот. — Я только что закончил энергетическое считывание.

— Ничего страшного. Садитесь.

Гилл присел сзади.

Он был отшельником. В прежние времена в Вальпараисо в Чили, где производили превосходных роботов, особое внимание уделяли текстуре и цвету кожи. В Лету канули старые взгляды на стальной порошок, который шел на изготовление искусственных людей и служил поводом для многих глупых шуток. Теперь единственным заметным отличием являлась скорость ответной реакции. Это да еще выверенные механические, резкие движения. Финальная часть монтажа проводов и цепей искусственного мозга была медленным и дорогим процессом, и поэтому многих заказчиков не волновало, что руки робота дрожали — лишь бы он не ронял подзорную трубу, граммофонную иголку или что-то еще.

Несмотря на искусственное происхождение, синтетические люди были полноправными членами человеческого общества, имели право голосовать и даже сексуальную программу.

Стен собрался продолжать, но в этот момент из внутреннего коридора в комнату вбежал Мак с ярким голубым резиновым мячиком в пасти. Пес выжидательно завертел головой.

Кто-то рассмеялся:

— Поиграем в мяч, ребята!

Но вслед за собакой в зале появился кто-то еще.

Он пришел, опираясь на четыре конечности, и с первого взгляда походил на жука размером с носорога. Свет переливался на его толстом черном панцире. Его длинный череп загибался назад, к плечам. Он был зубаст, как демон, а кости достойны самого дьявола. Это был Норберт, и, казалось, он явился прямо из преисподней.

Люди молча разглядывали его.

И вдруг тишину нарушили.

Команда вскочила на ноги и бросилась к выходу. Их рабочие ботинки грохотали по металлической палубе, когда они бежали, отталкивая друг друга.

Стен схватил микрофон и заорал:

— Не двигайтесь! Стойте на месте и не делайте резких движений! Норберт не причинит вам вреда, но он запрограммирован отражать агрессию. Сохраняйте хладнокровие!

Но в этой ситуации трудно было не паниковать. Люди успокоились, приходя в себя и даже пытаясь отпускать шутки. Норберт стоял тихо и, казалось, ни на кого не собирался нападать. Потом он нагнулся, медленно поднял резиновый мяч и бросил его Маку.

На этом все могло и кончиться. Но всегда находится какой-нибудь умник, любящий торопить события. На этот раз это был Джонни Род, сутулый мускулистый парень в грязной футболке, темных джинсах и высоких ботинках обходчика. В одном из них он обычно прятал солидный нож.

— Давай, Гаррис, — обратился он к худому, ухмыляющемуся парню. — Давай-ка повалим этого сосунка. Здесь не должно быть чужих.

И двое людей пошли на неподвижного робота. Джонни подмигнул Гаррису, который, крадучись, направился вправо и по дороге из ящика с инструментами подхватил лом. Джонни свернул влево, к Норберту. Не доходя до него пяти шагов, он остановился и замахнулся ножом роботу в затылок.

Норберт подался назад.

Потом робот нырнул под нож и пошел на Джонни.

Тот отступал, пытаясь защититься. Но робот шел быстро, выставив когти, оскалившись и хлопая нижней челюстью. Нож упал на палубу. Джонни попытался увернуться, но Норберт резким движением схватил его за левое плечо и поднял в воздух.

Джонни висел, удерживаемый лапой Норберта. Он кричал и извивался, пытаясь освободиться. Челюсти чудовища со всей энергией впились в грудь жертвы, и он перекусил человека так легко, будто ел говяжью вырезку. Норберт отбросил истекающее кровью тело и повернулся, чтобы расправиться со следующим противником.

Гаррис, заметив, как разворачиваются события, пытался остановиться посредине палубы, но слишком поздно. Норберт повернулся, как гротескный, но грациозный балетный танцор, выставив вперед когтистую лапу. Удар пришелся прямо по груди Гарриса. Когти Норберта со свистом рассекли воздух и распороли человека от плеча наискосок почти до талии. Несчастный открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог издать ни звука и рухнул на палубу.

Остальные члены экипажа, увидев это, замерли на местах. Они никогда не видели более подвижного существа, чем Норберт.

Робот остановился, оглядываясь. Казалось, он готовится к новой атаке. Но в этот момент Стен отдал роботу приказ:

— Замри! Код мирмидонец!

Норберт замер, ожидая дальнейших приказов.

В этот момент можно было ожидать чего угодно. Казалось, команда готова удариться в панику и с воплями броситься вон из комнаты.

Капитан Хобан с трудом сглотнул, его тошнило, но он знал, что ему надо держать экипаж под контролем.

Собравшись, он холодно произнес:

— Двое из вас пусть возьмут ведра и тряпки и уберут это месиво. Видите, что происходит, когда не подчиняются приказам? Ведь этого могло и не случиться. А теперь идите…

Это был зловещий момент, но команда повиновалась. А «Доломит» мчался на свидание с АР-32.

Глава 27

Подчинившись, команда разошлась. Казалось, люди сломлены и не знают, что и думать. Все, кроме высокой латиноамериканки Мин Двин. Она направилась прямо к своей койке и достала космический мешок. Оттуда она извлекла длинный предмет в кожаных ножнах. Это было мачете, острое как бритва.

Барсук поинтересовался:

— Что это ты затеваешь, Мин?

— Эти ублюдки прикончили Джонни, — объяснила девушка. — Я хочу добыть офицерского мяса.

— С помощью этого? Они убьют тебя, когда ты подойдешь к ним на десять шагов.

— Может, мне удастся раздобыть ружье. Одно из тех, которые стреляют жидкими пулями. Мне бы хотелось посмотреть, как этот странный докторишка проглотит свои очки, — она направилась по проходу к контрольному пункту корабля.

— Задержись на минутку, Мин, — попросил Барсук.

— В чем дело?

— Джонни был твоим любовником?

— Да. Это произошло совсем недавно. А теперь все кончено. Ну, а в чем дело?

— Подойди сюда и присядь, — велел Рыжик.

Она неохотно повиновалась и присела на ящик, зажав мачете между коленями.

— Мин, я понимаю, что тебя изрядно вываляли в дерьме. И меня тоже. Я не так хорошо, как ты, относился к Джонни и его дружку Гаррису, но мне совсем не хотелось бы оказаться на их месте.

— Понятно, ну и что?

— А то, что Джонни был сам виноват, Мин.

— Но этого бы не произошло, если бы этот профессоришка не привел на борт это чудовище.

— Конечно, эта штуковина, которую он называет Норберт, очень опасна. Ну и что из этого? Мы подвергаемся опасностям каждую секунду. Ведь для этого нас и наняли.

— Знаю. Но Джонни…

— Джонни не подчинился приказу. Он думал, что знает все лучше других. Мне очень больно об этом говорить, но Джонни с Гаррисом получили то, что заслужили.

— Не думала, что у тебя повернется язык такое сказать, Барсук, — произнесла Мин. — На чьей ты стороне? А может, ты перешел на сторону врагов?

— Я просто не так выразился, — объяснил Рыжик. — Это все равно что Джонни велели не совать руку в улей, а он не послушался. И кого ты стала бы убивать в этом случае?

Мин сжала пальцы от растерянности.

— Не знаю, Рыжик. Но мне кажется, что этого нельзя так оставлять.

— Вот в этом ты права, — согласился Барсук. — Но время еще не настало. Если ты будешь разгуливать с этим мачете, они быстро тебя скрутят, а уж потом будут задавать вопросы.

— Но разве мы ничего не предпримем?

— Конечно предпримем. Но не сейчас.

— Когда?

— Знаешь, — попросил Барсук, — не подгоняй меня. Я знаю, что ты очень грустишь по Джонни. Но скоро ты забудешь его и найдешь кого-нибудь другого. А пока мы можем лишь наблюдать за развитием событий и выжидать. Мы должны сделать шаг — если вообще его сделаем, — когда они будут к нему не готовы. Это ясно?

— Да, — согласилась Мин. — Думаю, теперь все ясно. А у тебя есть наркотики, Рыжик?

— Меня ими снабжает Вальтер. Что у тебя есть, Глинт?

У Глинта был первоклассный набор. Он торговал наркотиками, снабжая всю команду.

— Попробуй это, — посоветовал он, доставая из сумки коробочку с пилюлями и вытряхивая две таблетки на руку. — Это заставит тебя забыть о Джонни. Если наркотик тебе понравится, я продам тебе сотню по сходной цене. А эти две таблетки — бесплатно.

— Спасибо, Вальтер, — поблагодарила Мин Двин.

— Эй, а для чего же тогда друзья? — спросил Вальтер Глинт.

Глава 28

Гилл сидел за контрольной панелью, и его чуткие пальцы нажимали на кнопки. Регистрирующее устройство над его головой показывало орбитальную сводку, а цифровой дисплей демонстрировал гравитационные векторы. Другое регистрирующее устройство сообщало об электромагнитной активности. Планета АР-32 быстро приближалась и заполняла уже большую часть экрана.

Планета была окрашена в пыльно-желтый и серый цвета, со случайными черными и пурпурными точками, обозначающими линию гор, не покрытых растительностью. Большие синевато-багровые пятна показывали мертвые моря. Огромная тень затемняла верхний правый угол экрана. Это была Инго, вторая по размеру луна АР-32, примерно на семьдесят процентов состоящая из теллура.

Пока Гилл следил за орбитальными сводками, капитан Хобан опустился в контрольное кресло рядом с ним и стал просматривать сводки электрического заряда и освещенности поверхности планеты. Его грустное лицо хмурилось.

— Я получил какие-то странные сигналы, — сообщил он Стену.

— Откуда они поступают?

— В этом-то и загвоздка. Я не могу их запеленговать. Они перемещаются.

— А у вас есть информация об их происхождении?

— Простите, сэр?

— Кто-то подает эти сигналы или они естественного происхождения?

— На данном этапе я точно не знаю, сэр, — доложил Хобан. — У нас нет данных о других космических кораблях в этом районе.

— Хотя вокруг немало солнечных осколков, — возразил Стен, — не говоря уж о других образованиях.

Гилл набрал другой ряд цифр:

— Погода на поверхности планеты намного хуже, чем мы предполагали, доктор Маковский.

В контрольную комнату вошла Джулия. Она уже переоделась в одежду для приземления. Кобальтово-голубая пластиковая форма с оранжевыми блестками сидела на ней сногсшибательно. У Стена замерло сердце, когда он увидел ее.

— Мы готовы к спуску? — поинтересовалась Джулия.

Капитан Хобан позволил себе высказаться:

— Я бы не рекомендовал спускаться, мисс Лиш. На поверхности планеты погода намного хуже, чем мы предполагали. Может быть, когда немного утихнет…

Джулия нетерпеливо покачала головой:

— Для этого нет времени. Если бы нашим худшим врагом была погода, капитан, то нас можно было бы считать счастливчиками.

— Думаю, вы правы, — согласился Хобан. Он повернулся к Гиллу: — Вы готовы сопровождать группу?

— Конечно, я готов, — ответил синтетический человек. — Я взял на себя смелость отобрать добровольцев. Их пятеро, и они ждут ваших приказов.

Он встал из-за контрольной панели. Андроид был высоким, и, несмотря на неправильные черты лица, казался симпатичным. Если бы он был настоящим человеком, то можно было бы подумать, что он постоянно чем-то озабочен. Но так как он был все же синтетическим, то все думали, будто на фабрике что-то не досмотрели с лицевой матрицей.

— Капитан Хобан, — спросил Стен, — вы можете показать нам цель более детально?

Хобан кивнул и произвел настройку. Поверхность АР-32 появилась на экране в увеличенном виде. Отдельные квадратики слились в единое целое. Капитан отрегулировал изображение. Крошечный пейзаж быстро рос, пока не превратился в низкий темный купол на одноцветной плоскости, отчетливо проявляющийся на неровной поверхности.

— Это муравейник, — объяснял Хобан. — Непросто будет миновать его. Он — самое большое сооружение в этой части планеты.

— Муравейник кажется спокойным, — размышлял Стен.

— Но мы все еще находимся далеко от поверхности, — напомнил Гилл. — Когда мы доберемся до места, ситуация может измениться.

— Это так, — согласился Стен. — Но ведь, черт побери, на это мы и рассчитывали. Джулия? Ты готова?

— Готова, Стен, — ответила девушка. — Нас ждет приятная прогулка.

Стену очень хотелось разделить ее уверенность.

— Но почему вы так рветесь на поверхность? — поинтересовался капитан. — Я думал, мы высадимся только у обломков космического корабля.

— Всему свое время, — ответил Стен. — Прямо сейчас под нами муравейник без признаков жизни. Если мы возьмем груз королевского желе оттуда, то потом спокойно сможем заняться разбитым кораблем.

— Правильно, — согласилась Джулия. — Мы должны использовать любые возможности.

Стен почувствовал радость от хорошего настроения и уверенности красивой воровки. В конце концов, может, все и кончится хорошо.

Глава 29

Первый челнок покоился в своем доке, закрепленный параллельно второму как раз над тем трюмом, где Джулия с Норбертом производили тренировочное состязание. Теперь робот шел за Джулией и Стеном, держа в передних лапах Мака. В самом Норберте было что-то собачье. Он напоминал механического стража, приходившего в ярость, когда ему бросали вызов, и фанатично преданного своему хозяину, Стену. За роботом, сохраняя дистанцию, шли пятеро добровольцев. Им обещали солидное вознаграждение за дополнительную работу, а они все были жадными людьми. Впрочем, если бы не жадность, они не оказались бы на борту «Доломита».

Капитан Хобан, который находился в первом челноке, ждал их, готовый к процедуре открывания люка. Шлюпка была примерно сотню футов в длину. Там находилась крохотная лаборатория, оснащенная телеметрическим оборудованием.

Норберт уже направлялся к люку, а Мак бежал впереди, зажав в пасти резиновый мяч.

— Лучше вам не брать собаку с собой, — посоветовал Хобан.

— Пускай остается, — возразил Стен. — Он может понадобиться Норберту на поверхности.

— Как хотите, сэр, — сдался капитан. — Мне бы хотелось пойти с вами.

— И я хотел того же, — сказал Стен, — но вы нужны здесь, на «Доломите». Если что-то пойдет не так, вы сможете нам помочь.

— Не волнуйся, Стен, все пойдет как надо, — успокоила его Джулия, ослепительно улыбаясь. — Вы согласны, Гилл?

— Оптимизм мне не присущ, — сообщил Гилл. — Я создан так, что должен контролировать ситуацию, а не размышлять над ней.

— Вам не дано самое лучшее, — заявила Джулия. — Ведь чувствовать намного интереснее, чем анализировать ситуацию.

— Мне всегда этого не хватало, — признался Гилл.

— Возможно, когда-нибудь вы этому научитесь. Мы готовы?

— Только после тебя, — сказал Стен.

Она отдала короткий салют и шагнула на челнок. Остальные прошли за ней. Капитан Хобан дождался рапорта Маковского о том, что судно герметично и все его системы работают нормально. Потом он вернулся на контрольный пункт и стал следить за процессом расстыковки.

Челнок выскользнул из дока в специальную люльку, прикрепленную к корпусу «Доломита». Стен привел в порядок снаряжение и поинтересовался:

— Все в порядке?

Пятеро добровольцев из команды сидели, пристегнув ремни в передней кабине. У них было оружие, выданное помощником капитана, — пульсары и вибраторы. Все имели ограничители, великолепные электронные машины примерно метр длиной и весом меньше фунта, которые крепились к ремню. Ограничители испускали комплекс волн, которые делали их носителей невидимыми для чужих.

Джулия с Гиллом лежали в амортизационных койках, в главной кабине позади Стена. Норберту пришлось скрючиться и держаться за стенку одной лапой. Другой он прижимал к себе Мака. На борту шлюпки было недостаточно места для огромного робота, но он обладал такой силой, что был незаменим.

На экране появилось лицо капитана Хобана:

— Доктор Маковский, вы готовы к расстыковке?

— Готов, капитан, — ответил Стен. — Отцепляйте нас.

Внутренние моторы «Доломита» сильно загудели, и шум воспринимался на шлюпке как вибрация. Раздвижные двери люльки открылись, и показалось звездное небо, видимое с верхних слоев атмосферы АР-32. Послышалось щелканье закрываемых дверей. Потом регистрирующее устройство осветилось ярко-зеленым светом, и контрольная доска Стена ожила.

— Управление переходит к вам, доктор.

Маковский почувствовал, как его желудок сжался, когда челнок отделился от «Доломита». Центробежные силы бушевали у него в кишках. Неожиданно острая боль пронзила грудь, а легкая розовато-красная дымка с черными краями застлала глаза.

— Стен! — крикнула Джулия. — Мы снижаемся слишком быстро.

Гилл заметил:

— Ионизация воздуха усиливается.

Маковский собрался, и его пальцы заплясали по клавишам.

— Ладно, я все учел. Гилл, дай мне вектор приземления.

Они глубоко погрузились в атмосферу планеты.

Длинные тонкие желтые облака неправильной формы крутились и принимали странные очертания, проносясь мимо окна обозрения. Град застучал по обшивке, когда шлюпка проходила через атмосферный слой с температурной инверсией.

Изображение капитана Хобана прыгало на экране, но его голос доносился отчетливо:

— Доктор Маковский, у этой планеты тяжелый радиационный пояс. Через него лучше продираться на большой скорости.

— А чем, вы думаете, я здесь занимаюсь? — проворчал Стен. — Созерцанием?

— С вами все в порядке, доктор? — взволнованно спросил капитан. — По вашему виду этого не скажешь.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответил Стен, сжав зубы. Черные пятна прыгали у него перед глазами, он старался не потерять сознание. Грудь сжигала знакомая боль, ремни безопасности впивались в плечи, когда он пытался поднять нос аппарата. Атмосфера то темнела, то светлела, пока они пробирались через слой облаков.

На компьютерном экране засветились точки, когда они добрались до блестящей янтарной поверхности.

Гилл заметил:

— Нам осталось совсем немного. Вы отлично поработали, Стен.

Маковский заставил себя сосредоточиться, хотя не был уверен, что не потеряет сознание. Когда они подготовили аппарат к посадке, гравитация ослабла.

На поверхности уже многое было видно. Стен различал разбросанные валуны размером с дом. Быстро приближалось устье реки, широкое и глубокое, и казалось, это удобное место для посадки.

Доктор установил триммеры и начал приземление. Челнок задрал нос, но потом снова выпрямился. Порывы ветра сотрясали его, прибивая к поверхности. Раздался треск, когда они коснулись земли, потом наступил опасный момент, когда аппарат подбросило в воздух. Затем он снова опустился и замер.

Джулия оглянулась по сторонам и произнесла:

— Добро пожаловать на АР-тридцать два. Планета не выглядит впечатляюще, но она сделает всех нас богачами.

— Или мертвецами, — проворчал про себя Стен.

Глава 30

Вернувшись на «Доломит», капитан Хобан наблюдал, как спускаемый аппарат унесся прочь и исчез с экрана. Он чувствовал себя опустошенным и беспомощным. Ему нечего было делать. Мрачные мысли овладели его сознанием.

Капитан думал о самоубийстве. И это не удивляло его. Ему показалось странным, что он не задумывался об этом раньше, в тяжелые дни судебного разбирательства.

Он покачал головой. Тогда что-то поддерживало его дух и веру в хороший исход дела. И ему показалось, будто у него есть такая возможность, когда Стен появился в Джерси, сделал ему предложение, и он снова оказался в космосе. Но у Хобана было плохое предчувствие. В голове роились черные мысли, и то, что Норберт растерзал людей, ухудшило его настроение. Он подозревал, что впереди их ждет много смертей, — возможно, умереть придется и ему. Может, ему не придется кончать жизнь самоубийством.

С другой стороны, он может покончить со всем сейчас. Гилл в состоянии принять корабль. А Стен с Джулией не так уж нуждаются в нем…

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что он сходит с ума. Он нужен и поэтому должен жить. Ему нечего стыдиться, но все же в глубине души поселился стыд, напоминающий ему механический процесс, которым он не в силах управлять.

Капитана очень мучило то, что его изгнали с корабля. Он сгорал от стыда, вспоминая, как судья разорвал его лицензию. Это было так ужасно, так несправедливо. Возможно, теперь у него нет надежды на восстановление в правах. Он позволил Стену уговорить себя и пустился в эту сумасшедшую авантюру, не продумав последствий. Когда он вернется на Землю — если вернется, — судьи могут не пощадить его. Возможно, он зашел слишком далеко.

Он погрузился в раздумья, и ему очень не понравился стук в дверь его каюты. Теперь, когда приземление произошло, он надеялся на несколько минут уединения. Он даже отложил необходимые записи в вахтенном журнале.

— Кто там? — спросил он.

— Член экипажа Барсук, сэр.

Хобан тяжело вздохнул. Он до сих пор не знал, почему не оставил Рыжика в тюрьме. Наконец он вспомнил, где видел его. Барсук был членом того экипажа, который потерпел аварию на астероиде, и, следовательно, свидетелем его позора.

Проклятье!

Капитану не нравился бывший заключенный: он был хитрым и не вызывал доверия. Хотя — справедливости ради — стоило признать, что пока он не причинял никаких хлопот. Да и вообще, капитану не доводилось знать людей, похожих на Рыжика. Просматривая личные дела членов экипажа, составленные другими капитанами, Хобан вычитал, что Барсук был хитрым субъектом, не соблюдал субординацию и причинял много неудобств. В делах не сообщалось об особых проступках, но в общем характеристика была отрицательной.

— Входите, член экипажа Барсук. Чего вы хотите?

— У меня есть последняя сводка из космоса, сэр.

— Но почему вы просто не положили ее на компьютер, как делаете это обычно?

— Я думал, что вы захотите ознакомиться с ней первым, сэр.

— Но почему? В ней есть что-то необычное?.

— Мне кажется, да. Наш новый радар засек на орбите очень плотное скопление железа. Я уверен, что неподалеку от нас произошла авария.

— Авария? Вы уверены?

— Отсюда не очень хорошо видно, и нельзя сказать точно, сэр, — объяснил Барсук. — Но на изображении заметны скопления металла. Они напоминают грузовой корабль или его останки.

Хобан взял радарное сообщение из рук Рыжика и поднес его к столу. Он изучал его под инфракрасным светом, потом, используя жирный карандаш, обвел изображение:

— Вы имеете в виду этот участок?

— Да, сэр.

Хобан более внимательно изучил сообщение. Он должен был признать, что у Барсука наметанный глаз. Это очень напоминало останки грузового судна, пилотируемого по орбите вокруг АР-32, и множество мелких осколков.

Возможно, решил капитан, это и есть тот корабль, которым так интересовался доктор Маковский. Хобану надо было все тщательно обдумать и рассказать Стену, когда он вернется.

— Нам надо все проверить, — сказал он. — Барсук, я хочу, чтобы вы взяли одного человека, переоделись и исследовали место кораблекрушения. Постарайтесь найти «черный ящик».

— Есть, сэр.

— И не обсуждайте это с другими членами экипажа. Возможно, авария произошла очень давно, и не надо волновать людей по пустякам.

— Так точно. Не стоит беспокоить команду по такому поводу.

Хобан кивнул, но ему не хотелось соглашаться со старым знакомым. Ему казалось более естественным спорить с ним. Но капитан решил, что это будет несправедливо. Ведь против Барсука только сплетни и его несчастливое прошлое. А взысканий ему никто не делал. И его решение доставить сообщение прямо капитану было правильным.

Барсук вернулся в отсек, где располагалась команда. Его сосед Глинт пил кофе, принесенный из офицерской кают-компании. Он вопросительно поднял глаза, когда Рыжик подошел к нему.

— Пошли, — обратился к нему Барсук, — есть работа.

Глинт допил кофе и встал:

— Что за работа?

— Произошла авария. Надо надеть костюмы для выхода в космос.

— Да? А что произошло, Рыжик?

— Расскажу по дороге, — пообещал Барсук.

Глава 31

Стен посадил челнок на расстоянии видимости от горбатой горы, которая оказалась муравейником чужих. Его было хорошо видно в видеоискатель. Гилл с Джулией стояли рядом с ним, следя за его манипуляциями.

Муравейник являлся не только самым громадным искусственным образованием планеты, но превосходил размерами даже природные образования, которые Стен здесь видел. Даже горы достигали в высоту не больше нескольких сотен метров. Муравейник, возвышающийся на тысячу метров над открытой всем ветрам плоскостью, был огромным, внушительным, окутанным темным величием. Ветры очищали его, стачивали, и чужим приходилось постоянно восстанавливать свое обиталище. Издали казалось, что несколько маленьких черных точек трудится у его стен, напоминая суетливых муравьев.

Чужие, и так скоро! Но Маковский напомнил себе, что именно к этому они и готовились…

— Надеюсь, ты все запоминаешь, Громогласный? — спросил Стен, держа кибернетического муравья на кончике пальца, чтобы тому было лучше видно.

— Я не знаю, чем занимается твой кибер, — заметила Джулия, — но я примечаю все. Я и не думала, что муравейник такой громадный. И не знала, что мы столкнемся с жителями этой планеты так скоро.

— У нас же есть ограничители, — напомнил ей Маковский.

— Конечно, — согласилась девушка. — Но работают ли они? Ведь это новейшая разработка, — она вздохнула и снова посмотрела на поверхность: — Да, могучая кучка.

— Это сооружение можно классифицировать как сверхмуравейник, — сообщил Гилл. — Он намного больше тех, которые описываются в литературе.

— Почему вы так решили? — поинтересовался Стен.

— Это, конечно, только предположение, но мне кажется, что оставшиеся в живых чужие решили объединить свои силы и соорудили один гигантский муравейник вместо множества маленьких.

— Избавив нас от необходимости размышлять о том, какой муравейник грабить, — продолжала Джулия. — Давайте пойдем туда, хорошо?

Гилл покачал головой:

— Я бы рекомендовал подождать до тех пор, пока стихнет буря.

Через плексиглас они видели, как на планете бушует шторм. Такая погода считалась обычной. Ветер яростно обрушивался на поверхность планеты. Песок и мелкие камни разлетались по равнине, как рвущиеся снаряды. Большие камни отрывались от утесов и катились по земле, словно паровые катки, управляемые берсерками. В живом потоке голубого электричества зажигались и гасли огоньки.

Под кораблем земля вздымалась и дрожала, будто ее тошнило. «Извержение вулкана, — подумал Стен, — только этого нам не хватало». Но он был спокоен. Перед тем как покинуть борт «Доломита», он принял ампулу королевского желе и сейчас чувствовал себя сильным и самоуверенным, а боль прошла.

В громкоговорителе послышались высокие статические помехи, а потом раздался голос капитана Хобана:

— Доктор Маковский? Вы меня слышите?

— Громко и отчетливо, — ответил Стен. — Что вы хотите доложить?

— Мы нашли какие-то осколки на орбите неподалеку от нас, — рапортовал капитан. — Проведя дальнейшие исследования, я обнаружил остатки грузового судна, как вы и предсказывали. Оно разлетелось на несколько кусков, и в главной секции могли остаться люди. Но я сомневаюсь, что кто-то уцелел. Кажется, авария произошла давно.

— Но вы занялись идентификацией? — поинтересовался Стен.

— Я послал двух человек для проверки, — продолжал капитан. — Если им повезет найти «черный ящик», мы сможем установить причину катастрофы.

— Докладывайте мне, как только что-то узнаете, — приказал Маковский. — Возможно, это очень важная информация.

— Знаю, сэр, и обещаю доложить вам первому. Сэр, приборы космической телеметрии и обеспечения безопасности указывают, что вы сели на потенциально нестабильную почву.

— Здесь все нестабильно, — огрызнулся Стен, — кроме скалистых обнаженных пород, на которых стоит муравейник. Ведь не хотите же вы, капитан, чтобы я приземлился прямо туда?

— Конечно не хочу, сэр. Я просто хотел указать на…

— Знаю, знаю, — проворчал Маковский. Он глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки. От лекарства он испытывал внезапные вспышки ярости. Казалось, он сидит в лифте, который идет то вверх, то вниз. Так же скакало и его настроение. К тому же вернулась боль — слишком быстро. «Не обращай на нее внимания», — приказал он себе.

— Сейчас я хочу отключиться, капитан. Нам придется ждать, пока стихнет буря, и тогда мы сможем выйти. Это время я хочу использовать для отдыха.

— Есть, сэр. Отключаемся, и до встречи.

Лицо Хобана исчезло с экрана. Стен закрыл глаза, потом открыл снова. Джулия с Гиллом стояли рядом, наблюдая за ним. Неожиданно Маковский устыдился собственной слабости, хотя боль интенсивно пульсировала в груди и готова была вырваться наружу через горло. В такие мгновения он мог думать только о следующей ампуле, лежавшей в коробочке вместе с другими.

Он решительно потряс головой. Еще рано принимать следующую порцию желе. Да он и не собирался этого делать, зная, как лекарство на него действует. Но боль очень досаждала ему и, возможно, даже усиливалась от колебаний.

— Увидимся позже, — произнес Стен. И не успели Джулия с Гиллом покинуть кабину, как пальцы ученого уже шарили в ящике стола, где лежала коробочка с желе.

Глава 32

Джулия с Гиллом вернулись в каюту. Они остались наедине, если не считать Норберта, который молча стоял у резной стены, напоминая футуристического василиска, а Мак спал у него на руках.

— Ну, Гилл, — заговорила Джулия, — что вы обо всем этом думаете?

Андроид оторвал глаза от оружия, которое проверял. Выражение его лица было лукавым, но кротким.

— Простите, а что конкретно вам хотелось бы знать?

— Что вы думаете о Стене и этом сумасшедшем путешествии за королевским желе? Об этой планете? Обо мне?

Гиллу потребовалось некоторое время для того, чтобы ответить.

— Я не задавал себе подобных вопросов, мисс Лиш. А если бы и задавал…

— Да?

— А если бы и задавал, то мои выводы не имели бы цены. Я ведь не похож на вас, людей. Я же синтетический.

— А чем вы отличаетесь от обычных людей?

Казалось, Гилл заволновался, но умудрился выдавить улыбку:

— Во-первых, у меня нет души. По крайней мере, мне так говорили на фабрике.

— А во-вторых?

— Я не испытываю эмоций.

— Совсем никаких, Гилл? Вы же так на нас похожи.

— Внешность может быть обманчива.

— И даже меня вы не находите привлекательной?

Снова последовала долгая пауза. Потом андроид произнес:

— Среди людей бытует поговорка: «Не будите спящую собаку». Это — мой принцип.

— Но почему?

— Потому что человеческой расе не нравятся синтетические люди с эмоциями.

— Но ведь не все люди одинаковы, — заметила девушка. — Может, я не похожа на других. Я объяснила бы вам это подробней, умей вы чувствовать. Тогда вы смогли бы рассказать мне о своих переживаниях, а я — о своих.

— Но ведь мы могли бы чувствовать по-разному, — предположил Гилл.

— Вы так думаете? — спросила Джулия. — Иногда я ощущаю, что во мне заложена программа, написанная кем-то другим. Она называется «красивая воровка». И иногда мне очень хочется, чтобы эту программу переписали. А вам когда-нибудь хотелось того же?

— Да, — ответил Гилл. — Я понимаю, о чем вы говорите, — потом он раздраженно покачал головой. — Простите, мисс Лиш, я должен закончить проверку оружия. Мы можем понадобиться доктору Маковскому в любой момент.

— Делайте, что должны, — разрешила Джулия. Она ушла, а Гилл долго смотрел ей вслед.

Глава 33

Стартовые огни сияли на космическом скафандре. Человек покинул люк «Доломита» и отправился в безвоздушное пространство к месту крушения грузового корабля. Сзади его прикрывал другой мужчина, освещающий осколки сильным двойным лучом.

Барсук взволнованно жестикулировал, хотя их цель находилась достаточно близко. Это была серая масса обломков, лежащих в нескольких местах и закрывавших звезды.

Добраться до места было просто. По сигналу Рыжика оба открыли клапаны реактивных двигателей, с помощью которых перемещались в пространстве.

Барсук спросил по вмонтированной в шлем рации:

— Ты хорошо меня слышишь, Глинт?

— Громко и отчетливо, — ответил напарник.

Они добрались до самой большой секции корабля и заскрипели по ней магнитными ботинками. Барсук открыл герметичную дверь.

Сильной взрывной волной металлическая обшивка была снесена. Протиснувшись между двумя искореженными балками, они вошли внутрь.

В лучах фонаря они увидели тела людей, попавших в ловушку вакуума, внезапно проникнувшего в корабль. Искалеченные тела лежали, прижатые тяжелыми предметами, или свободно плавали в пространстве, гравитационное поле которого равнялось нулю.

Барсук с Глинтом передвигались очень медленно, сжимая в руках оружие. Их мощные фонари бриллиантовым светом мерцали во мраке. Труп, зацепившийся за шланг Барсука, склонялся к нему, слегка дотрагиваясь до шлема. Казалось, он сейчас скажет: «Привет».

Рыжий космонавт, расхохотавшись, отодвинул тело в сторону. Оно медленно поплыло по разбитой каюте, расставив руки в стороны, что делало его похожим на мертвого пловца.

Они добрались до палубы. Здесь было больше тел, некоторые были искромсаны, как шрапнелью, механизмами, сорвавшимися с мест от неожиданного толчка. Другие умерли спокойно, так и не узнав, что убило их. Смерти пришлось основательно потрудиться, пока вечная тишина космоса не погребла всех членов экипажа этого грузового корабля.

— Вот контрольный отсек, — сообщил Глинт по рации.

— Отлично, — сказал Барсук. — Давай быстрее заберем то, за чем пришли, и уберемся отсюда ко всем чертям.

Они пролетели мимо табло, которое выглядело как новенькое. На верхней перегородке было выгравировано название корабля.

— «Королева Вальпараисо», — прочитал Глинт. — Больше она никогда не долетит до Земли.

— Возможно, ей повезло, — заметил Рыжик безжизненным и лишенным всякой эмоциональной окраски голосом. — А вот то, что мы ищем.

Под командным табло находилась панель с тремя вмятинами размером с кончик пальца, Барсук нажал на них, и панель отъехала в сторону. Используя широкий резак, прикрепленный к запястью, Барсук срезал свинцовую пломбу и достал маленький, но тяжелый ящик, сделанный из металлического пластика.

— Вот за этим мы и приходили. А теперь нам пора убираться отсюда.

Глава 34

Вернувшись на борт «Доломита», Барсук с Глинтом прошли через воздушный люк и переоделись в свою одежду. Глинт направился к лифту, который вел в командирский отсек корабля, но остановился, заметив, что Барсук не следует за ним.

— Что случилось, Рыжик? Разве мы не отнесем ящик капитану?

— Конечно отнесем, — подтвердил Барсук. — Но не сейчас, — он пошел по коридору с надписью: «Для рабочего персонала группы Д».

Глинт побрел за ним.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался он. — Ты собираешься зафиксировать уровень радиации?

Барсук остановился и грустно посмотрел на друга:

— Ты действительно идиот! Нет, я не собираюсь фиксировать уровень радиации. Как ты думаешь, почему я добровольно вызвался сделать эту работу?

— Не знаю, — признался Глинт.

— Я хочу взглянуть на содержимое «черного ящика», а уж потом отдать его капитану. Я сомневаюсь, что он сам доложит нам о том, что узнал.

Глинт с восхищением посмотрел на товарища, потом взял у него ящик, чтобы напарнику проще было возиться с приборной доской, открывающей дверь в комнату рабочих группы Д.

Глава 35

Челнок был очень мал. Но в нем нашлось уютное местечко, в задней части которого висела убирающаяся в стенку кровать. Стен прилег на нее. Когда Джулия зашла в этот отсек, он спал, даже не сняв очки. Его круглое лицо казалось беззаботным. Девушка наклонилась, чтобы потрясти его и разбудить, но в последнее мгновение раздумала. Он казался таким умиротворенным, а его большое лицо было спокойным и красивым.

Она заметила, что у него очень длинные ресницы и нежная кожа с порами, как у юноши.

После последнего употребления «источника энергии» дух Стена витал далеко, в ограниченном психикой пространстве. Он путешествовал в мире без цвета и красок и дружески улыбался каким-то странным формам.

Джулия смотрела на него чуть ли не с трепетом. Она знала, что Стен витал где-то в своих снах, путешествовал в дебрях памяти, встречаясь с образами тех, кто жил или будет жить. Все эти образы смешивались и таяли, как воск в жару. Будто с помощью колдовства ученый где-то задерживался и изучал окружающую обстановку. Он знал, что мгновение — вечно, и ему казалось, что он балансирует на острие иглы.

Теперь он находился в собственном времени, не имеющем ограничения и продолжительности. Он был там, куда ей никогда не удастся проникнуть. Но ее очень интересовало, сколько ему осталось прожить в мире твердых тел и грубых сил? И сколько времени осталось самой Джулии? И узнал ли об этом Стен там, где был?

— Стен, — прошептала она, — что тебе снится? Есть ли мне место в твоем сне? Мы счастливы?

Спящий что-то пробормотал, но девушка не смогла разобрать слов. Она нагнулась и дотронулась до его плеча. Его глаза быстро открылись, будто он ждал именно этого сигнала. Она заметила, как гримаса боли снова исказила лицо Стена, но он быстро взял себя в руки и произнес:

— Джулия… Что случилось?

— Капитан снова хочет поговорить с тобой. Ему доставили «черный ящик» с места кораблекрушения.

— Хорошо, — Стен сел, потом как-то неуверенно встал на ноги. Твердая рука девушки обвила его, поддерживая, ее теплые, ароматные волосы касались его лица, и он с благодарностью вдыхал это благоухание.

— Спасибо, — сказал он.

— Да ладно, не стоит. Ведь мы же команда, не так ли?

Он посмотрел на Джулию. Ее глаза были огромными, блестящими, с темными озерами в центре. Ему казалось, что он растворяется в них. Эмоции захлестнули Маковского.

— Джулия…

— Да, Стен, что?

— Если ты делаешь это для меня… то, пожалуйста, не останавливайся.

Глава 36

Голос на пленке в «черном ящике» звучал очень отчетливо:

— Что это за корабль?

— Это «Королева Вальпараисо», командир — капитан Кун. Тридцать семь дней назад мы вылетели из Сантьяго, Чили. А с кем разговариваю я?

— Меня зовут Поттер. Я из Био-Фарма. Наш корабль называется «Ланцет». Вы понимаете, что нарушили право владения?

— Думаю, вы преувеличиваете, капитан. В регулярном звездном атласе эта трасса не отмечена как частная.

— Мы еще не успели передать эти сведения в атлас, но в начале четверти круга стоят электронные предупредительные знаки. Надеюсь, вы перехватили их сигналы?

— А, эти! — капитан Кун рассмеялся. — Не думаю, чтобы электронными предупредительными знаками отмечали законные трассы. Нет, капитан Поттер, пока вы не пошлете официальные документы в Федеральный департамент трасс, нельзя говорить о частных владениях. У меня такое же право летать здесь, как у вас.

Голос Поттера был низким и дрожал от нетерпения.

— Капитан Кун, я не очень выдержанный человек. А вы и так слишком долго испытывали мое терпение. У вас есть секунда, чтобы ретироваться и убрать свой корабль.

Кун ответил:

— Я бы очень просил вас, капитан, не отдавать мне приказов, тем более что вы не имеете на это права. Я покину эти места, когда мне будет удобно, когда сам захочу и буду готов. И можете не сомневаться, я обязательно пошлю файл в интербюро по поводу вашего возмутительного поведения.

— У вас есть еще немного времени для угроз, но файл вы послать не успеете.

— Не пытайтесь мне угрожать!

— У вас не осталось времени и на слова. Торпеда отплатит за оскорбления. Она приближается к вам со скоростью меньшей, чем скорость света, но все же достаточной. Впрочем, скоро вы и сами в этом сможете убедиться.

— Торпеда? Как вы смеете, сэр? Номер второй! Включите защитное устройство! Немедленно отклониться с курса!

И Барсуку пришлось выключить звук, хотя гул взрыва успел потрясти стены отсека Д.

Глава 37

— Каковы последние новости о буре? — поинтересовался Стен.

Гилл поднял глаза, и его длинное меланхоличное лицо наполовину осветилось зелеными огоньками, горящими на контрольной панели. На экране у него над головой мелькали волнистые линии, а номера сменялись с такой скоростью, что человеческий мозг не в силах был сделать выкладки. Но этого нельзя было сказать об андроиде, в позитронный мозг которого была вмонтирована математическая схема. Гилл был именно таким, и его математические способности усиливались за счет ограничения прочих — ведь в нем не было заложено программ любви, обязанностей семьи и патриотизма.

Хотя он не совсем был лишен эмоций. Было обнаружено, что понимание самых сложных приказов улучшается при наличии фундаментальной эмоциональной фазы. Самыми фундаментальными считались чувства самосохранения и продолжения рода. Похоже, на этом инструкторам искусственных людей хотелось остановиться. Но странная природа материалов, которые они использовали (в них минимальные различия в атомной структуре вызывали существенные различия в конечной продукции, так же как и природные изменения в коллоидных структурах), делала это невозможным. Гилл был стандартным по всем конструкторским параметрам, но эти параметры выражали только одну его часть.

— Шторм ослаб, — доложил Гилл. — Через полчаса он уменьшится до двадцатипроцентного. При таких условиях мы сможем выйти. Действительно, лучше выйти сейчас, чем ждать погоды.

— Тогда так и поступим, — решил Стен.

Он повернулся к Норберту, большому роботу-чужому, который все еще неподвижно сидел, скорчившись, в дальнем углу. Мак нетерпеливо рвался вниз, и Норберт опустил его. Собака обследовала углы маленького корабля и, не найдя ничего интересного, опять свернулась у когтистых лап робота.

— Ты готов, Норберт?

— Конечно, доктор Маковский. Ведь я — робот, а роботы всегда готовы.

— А Мак?

— Он — собака, а они тоже всегда готовы.

— Жаль, что мне нечасто приходилось общаться с Норбертом, — усмехнулся Стен, обращаясь к Джулии. — Его ужасная внешность никак не вяжется с острым умом.

— Но ведь именно вы сделали мне такую внешность, доктор, — заметил робот.

— Я думаю, что ты просто красавчик, — сказал Маковский. — А ты как думаешь, Джулия?

— Я думаю, вы оба чертовски привлекательны, — призналась девушка.

Глава 38

Команда из пяти добровольцев со всеми возможными удобствами устроилась в передней кабине. Моррисон, высокий блондин, разорившийся фермер, вертел энергетическую таблетку, не решаясь ее съесть. А сидевший рядом с ним Небо-Небо, толстяк с усами, как у моржа, решил эту таблетку употребить и достал ее из кармана. Эка Ну, плосколицый парень из Бирмы, с кожей чуть более светлой, чем жженая умбра, бормотал буддийские молитвы, перебирая четки. Стейсон, как всегда, с грустным лицом наигрывал на гармонике, монотонно повторяя одну и ту же фразу. А Лаример, городской мальчик из Бронкса, южного района Нью-Йорка, ничего не делал. Он лишь облизывал пересохшие губы и убирал с глаз длинные, прямые волосы.

Вызываясь добровольцами, они все находились в приподнятом настроении. У них появилась возможность действовать, а на корабле их держали взаперти. Конечно, они слышали истории о чужих, но их никто не видел. Все они родились после нападения пришельцев на Землю, и чужие казались им экзотическими насекомыми, жуткой разновидностью больших жуков, которые легко падут под натиском людей.

Моррисон возился с карабином. Он решил проверить новую скоростную реактивную пусковую установку. Моррисон демонтировал ствольную коробку, вынул установку и потом с треском поставил коннектор на место. Он проверил диагностический код пусковой установки и, щелкнув, вставил. Моррисон затолкал магазин в карабин, потрогал цилиндрический затвор и крутанул патронник. Счетчик показал, что почти сотня патронов готова вылететь.

— Эй, фермерский сынок, ты собираешься кого-то подстрелить? — поинтересовался Небо-Небо.

— Если выпадет такой случай, — признался Моррисон. — Я бы очень хотел подстрелить это чудовище и принести домой его рога.

Эка Ну оторвал взгляд от четок:

— Но у чужих нет рогов.

— Ну ведь что-то у них есть, и именно это я и принесу домой. Возможно, это будет кусок скальпа. Он будет хорошо смотреться на деревянной полочке над камином.

Стейсон посоветовал:

— Смотри, как бы это чудовище не прибило к деревянной полочке тебя.

— О чем ты говоришь? — возмутился Моррисон. — Ведь они нецивилизованные, и у них нет каминных полочек.

Именно в этот момент они услышали из громкоговорителя голос Стена:

— Ребята! Приготовиться к выходу! Проверить оружие!

— О'кей, — произнес Моррисон, вставая. — Пришло время охоты.

Все вскочили на ноги, проверяя оружие и оживленно беседуя. Их движения казались неловкими, так как многие из них видели современное оружие впервые. Моррисон, которого выбрали вожаком из-за высокого роста и самоуверенности, хотя он жил в тех же условиях, что и остальные, рассказывал Стейсону о мерах безопасности. Он волновался за своих ребят, но был уверен, что, пока они не забудут, как целиться и нажимать на курок, с ними все будет хорошо. Ведь ни одно существо не сможет устоять против такого мощного оружия.

Глава 39

В челноке номер один было три автономных грузовых отсека. Их использовали для близких полетов, когда опасно было сажать корабль на неисследованную землю. Эти стандартные отделяемые отсеки напоминали огромные потертые шляпы. Их круглая форма позволяла хранить многие мили электропроводки, которая составляла большую часть их содержимого, и способствовала преодолению электромагнитных потоков.

Норберт втиснулся в отсек, а Мак свернулся у него на груди.

— Удобно? — поинтересовался Стен, глядя на робота.

— Этот вопрос не имеет смысла, — ответил Норберт. — Когда у тебя электронное тело, одна поза так же хороша, как и другая. Но Маку удобно, доктор Маковский.

— Рад слышать, — сказал Стен. — Удачи, Норберт. Вслед за вами я пошлю отделяемый отсек с пятью добровольцами. Вы с Маком и людьми должны высадиться на поверхности АР-тридцать два у муравейника. У вас есть все, что надо? Помнишь, что надо проверять запас вещества, задерживающего реакцию?

— Конечно, доктор. Оно даст мне достаточно времени, чтобы выполнить задание.

— Хорошо, — сказал Стен. — Пока, Мак. Ты хороший, маленький песик. Надеюсь скоро тебя увидеть.

— Неизвестно, удастся ли вам это, доктор, — заметил Норберт.

Вдруг Стен взорвался.

— Убирайся к черту! — заорал он, захлопывая люк отсека. — Я не нуждаюсь в твоих комментариях. Ты слышала, что он сказал, Джулия?

— Остынь, Стен, — посоветовала она. — Норберт ничего не имел в виду. Он просто констатировал факт. В любом случае, что это меняет?

По радио прозвучал голос Норберта:

— Я готов к отправке, доктор Маковский.

Гилл, сидящий за контрольной панелью, повернул переключатель. Отсек оттолкнулся от платформы с тихим взрывом. Он взлетел в воздух, завис на какое-то время, потом его электромагнитные рецепторы наполнились, и отсек понесся по бурному ландшафту к муравейнику.

Глава 40

Барсук с Глинтом присоединились к другим членам экипажа, пройдя по коридору и найдя друзей в столовой. Волна голосов и запахов захлестнула их. Пятнадцать мужчин и женщин, преимущественно молодых, отмечали прибытие на АР-32 пением и гомоном, гамбургерами и пиццей (отсюда и запахи). Они так вопили, что трудно было поверить в то, что этот шум могут производить люди.

Команда любого корабля отмечала приземление. Это повелось со времен открытия Колумбом Нового Света. Тогда его команда кутила так весело, что позабыла обо всех тяготах пути. Тем же занимался и экипаж «Доломита», прибыв на АР-32. Это был их шанс забыть о неприятностях и успеть влипнуть в новые со службой безопасности, но офицеры не присутствовали на этой вечеринке, а сканирование было запрещено всемогущим Космическим Союзом.

Люди могли говорить все, что угодно, так как поблизости не было начальства и подслушивающих устройств. Никто не мог наказать их за нарушение дисциплины. Союз запрещал это, и Рыжий Барсук ни на мгновение не забывал об этом запрете, присоединившись к команде.

Длинная Мэг, третьеразрядная мочалка из Сакраменто, хлопнула Барсука по спине, обдав пивными парами:

— Где ты был, Рыжик? Не в твоем стиле пропускать вечеринки!

— Я был на месте аварии, — ответил он.

— На месте аварии? Но офицеры не говорили о ней.

— Нет, не говорили, — подтвердил Барсук. — Это очень похоже на них, не так ли?

Мэг придвинулась поближе к Рыжику:

— Это что, очередной треп? О какой катастрофе ты говоришь?

Барсук криво усмехнулся:

— Именно туда нас с Глинтом капитан посылал на разведку. Эту аварию засек наш радар, и мы ходили за «черным ящиком».

— А-а. Всего-то? — спросила Мэг. — Надеюсь, капитан расскажет нам об этом, когда сочтет нужным.

— А я так не думаю, — заспорил Барсук. — Если мы прослушаем пленку, это может многое изменить.

— Рыжик, объясни, что ты имеешь в виду?

— Предположим, существует грузовое судно типа нашего, направляющееся туда же, куда и мы. И вдруг его кто-то взрывает, тот, кому не нравится его присутствие здесь. Что скажешь на это?

— В таком случае дело серьезное, — заметила Мэг, и несколько членов экипажа согласно закивали головами. — Ты точно пересказал нам содержание записи?

— Я ничего вам не пересказывал, — заявил Барсук. — У вас есть своя голова на плечах.

— У тебя есть пленка?

— Я прослушал ее в мастерской. И теперь хочу прокрутить ее для вас. А когда вы ее прослушаете, то сами сделаете выводы.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Барсук, — произнесла Мэг. — Я уверена, что капитан ждет тебя.

— Не бойся, — заверил ее Рыжик. — Запись короткая.

Глава 41

Отделяющийся отсек с Норбертом и Маком танцевал, как лист на ветру. Норберт потерял связь с пятью добровольцами, находящимися во втором отсеке. Ветер подбрасывал их вверх, а потоки воздуха вертели корабль как хотели. Мак завыл, и Норберт крепче сжал его в своих объятиях.

— Не унывай! — крикнул Норберт. Пес, свернувшись у него на руках, повизгивал, закатив глаза в пароксизме страха.

Норберт прихватил несколько специальных вещей, чтобы улучшить настроение собаки. Проблема состояла в том, как до них добраться. Норберт занимал почти все пространство отсека, и ему требовалось намного больше места, чем человеку. Маленький корабль швыряло во все стороны, но робот не страдал от качки. Он умудрился вывернуть запястье и схватил большой кусок войлока, которым обмотал Мака. Пес загавкал, но, казалось, одежда понравилась ему. Его спастические движения затихли, и он начал приспосабливаться к жуткой качке.

Корабль, переведенный на автоматическое управление, танцевал и крутился на ветру. Норберт должен был проверить систему контроля и посмотреть, не может ли он ослабить качку. Но он решил заняться не этим. В автопилот была заложена программа, смягчающая толчки. Норберт не рассчитывал справиться с этой задачей лучше механизма. Вместо этого он соорудил твердую платформу для пса и обмотал войлок вокруг его дрожащей груди так, чтобы не мешать ему дышать. Сам робот не дышал и должен был постоянно напоминать себе, что остальные существа не могут обходиться без кислорода.

Земля быстро приближалась. Ветер крепчал по мере спуска, и от этого приземление на пустынной поверхности становилось еще более опасным. (Пульсирующие лучи корабля замедляли скорость полета и абсорбировали удар о землю.) Потом отсек подпрыгнул и наконец, кружась, остановился.

До них донесся голос доктора Маковского:

— Норберт, с тобой все в порядке?

— Со мной все прекрасно, доктор. И с псом тоже.

— Как прошло приземление?

Робот обогатил свой словарь выражениями Джулии и теперь спешил похвастаться своими знаниями:

— Кажется, мы съели кусок пирога, доктор. Это напоминало прогулку по парку.

— Поторопитесь заняться делами, — велел Стен. — Нам надо обогатиться и быстрее убираться.

Глава 42

Барсук прокрутил запись, и воцарилась тишина. Эта странная смесь людей разных национальностей и разных судеб готова была взорваться в любой момент.

— Какого черта все это значит? — спросила Мэг.

— Это означает, что корабль, похожий на наш, был взорван и уничтожен. Если они разбили его, то почему бы им также не поступить с нами?

— Подожди-ка минутку! — высказался кто-то из членов экипажа. — Но ведь это незаконно!

— Разве дело в законности? — заспорил Барсук. — Для людей, обладающих властью, закон не писан.

Члены экипажа начали переговариваться между собой. Рыжик ждал их решения. Он догадывался, к каким выводам они придут, но если люди ошибутся, Рыжик сумеет подтолкнуть их к правильному решению.

Барсук знал, что выводы за и против можно повернуть в любую сторону, ведь это неоднократно подтверждалось в прошлом. Команда прослушала запись с «Королевы Вальпараисо», снабженную комментариями Рыжика, и сделала собственные выводы.

Стало очевидным, что снаружи их подстерегает опасность. И капитан Хобан скоро узнает об этом. Узнает, что над его экипажем нависла угроза уничтожения. Что он предпримет в таком случае?

После того как схлынула первая волна разговоров, Вальтер Глинт обратился к своему другу:

— Скоро капитан услышит запись. Как ты думаешь, что он предпримет?

— Я могу ответить на твой вопрос с полной уверенностью, — ответил Барсук. — Ничего он не предпримет. Ведь Хобану платит этот сумасшедший доктор, который полон каких-то бредовых идей. Тот, который сконструировал этого ужасного робота, убившего двух наших товарищей. Хобан будет делать то, что ему прикажет этот маньяк, ведь он платит капитану за риск. Но кто заплатит за риск нам? А?

Было очень просто разозлить команду, но еще проще — заставить ее действовать. Хотя люди растерялись и возбудились, еще предстояло втолковать им, что необходимо взять власть в свои руки. И команда к этому готова, решил Барсук.

Рыжик толкал экипаж к мятежу, хотя и не знал, что будет дальше. Выверты сознания сбивали его с толку с самого детства. И сейчас он затевал бунт, однако с очень большой симпатией относился к капитану Хобану. Еще мгновение назад он был готов помогать ему, ведь капитан вытащил его из ада, но когда Барсук прослушал запись и понял, что им угрожает опасность, он решил действовать.

Глава 43

— Доктор Маковский? Это капитан Хобан. Вы меня слышите?

— Идут большие атмосферные помехи, капитан, но я вас слышу. Пожалуйста, отметьте в журнале, что пару минут назад мы запустили отсеки с Норбертом, Маком и пятью добровольцами. Пока они находятся в поле зрения.

— Отлично, доктор. Я рад, что эта часть операции проходит по плану.

С присущей ему чуткостью Стен уловил нотки неуверенности в голосе капитана.

— Что-то случилось, Хобан?

— Боюсь, да, сэр. Дело в «черном ящике», который мы взяли с потерпевшего аварию корабля. Помните, я вам об этом докладывал? Перед тем как высказать свои соображения, позвольте мне поставить запись, сэр.

— Ладно, ставьте, — согласился Стен.

Глава 44

Стен, Джулия и Гилл очень внимательно, в полной тишине, слушали запись разговора капитана Куна — с «Королевы Вальпараисо» и капитана Поттера с «Ланцета». И хотя они знали, что сообщение несет беду, но никак не ожидали, что один корабль будет взорван торпедой другого.

— Мне бы хотелось убедиться в том, что я все понял правильно, — нарушил молчание Стен, когда пленка кончилась. — Запись доказывает, что «Ланцет» выпустил снаряд по «Королеве Вальпараисо»?

— Это не вызывает сомнений, сэр, — ответил Хобан.

— Ну и что с того? — тревожно спросил Стен.

— У нас достаточно оснований считать, что «Ланцет» все еще находится где-то поблизости.

— И вы думаете, что мы в опасности?

— Обладая таким неопровержимым доказательством жестокости Поттера, вполне возможно, сэр. Очень возможно.

— Позвольте подчеркнуть, капитан, что у нас не беззащитное грузовое судно и мы хорошо вооружены. Мы можем драться с космическими пиратами. Если «Ланцет» попробует напасть на нас…

— Я тоже акцентировал на этом внимание, сэр.

— В разговоре с кем?

— С представителем команды. Они послали его узнать, что я собираюсь предпринять.

— Вы хотите сказать, что прокручивали пленку экипажу? — Стен был удивлен.

— Нет, сэр. Они осмелились прослушать ее до того, как отдали мне.

— Ну, черт побери! — Стен повернулся к Гиллу: — Вы слышали когда-нибудь что-то подобное?

— К несчастью, да, сэр, — признался Гилл. — В истории космоса существует много случаев неповиновения команд.

Стен обратился к Хобану:

— Вы должны втолковать экипажу, что действия «Ланцета» были незаконными и исключительными. Нашу ситуацию нельзя считать опасной лишь из-за того, что капитан-фанатик поступил необдуманно. Тем не менее я полагаю, что, учитывая их человеческие чувства, мы должны назначить премию.

— Я согласен, доктор, — произнес Хобан. — Я и сам собирался это предложить.

— Сделайте все возможное, капитан, — приказал Стен. — Мы поговорим позже, — Маковский отключил изображение.

— Как вы думаете, что произойдет? — спросила Джулия.

Ей ответил Гилл:

— Ясно, что стряслась беда. Но уверен, что капитан сможет удержать ситуацию под контролем.

— Надеюсь, — произнес Стен. — А теперь нам надо решить несколько наших проблем.

Он снова повернулся к экрану. Остальные посмотрели туда же. Они видели пейзаж АР-32 через визуальные рецепторы Норберта. Голова робота поворачивалась, высвечивая часть пути, и он шел все дальше. Вдруг залаял бежавший впереди него Мак и помчался к невысокому холму. Они услышали, как Норберт велел псу вернуться. Потом изображение затряслось, когда Норберт тоже бросился бежать. Какое-то время они не видели ничего, кроме мелькающих коричнево-желтых линий. Робот смотрел на неровную поверхность, стараясь сохранить равновесие. Потом он полез на небольшую возвышенность. Неожиданно раздался красно-желтый взрыв, и на экране замелькали контрольные пятна самой невообразимой расцветки.

— Только этого не хватало, — заметила Джулия. — Стен, ты можешь настроить изображение?

— Именно этим я и занимаюсь, — он повернул рычаги управления. — Гилл, а у вас есть идеи?

— Дайте мне попробовать, — попросил андроид. Его рука потянулась к рычагам управления компьютером.

— Думаю, у меня получилось, сэр… Изображение возвращается…

На борту «Доломита» неожиданно началась конфронтация. Недавно капитан Хобан говорил с командой и, очевидно, чего-то добился, как вдруг ситуация круто изменилась.

Барсук постучал в дверь рубки:

— Сэр, позвольте обсудить с вами наши жалобы.

— Но сейчас не самое подходящее время, мистер Барсук.

— Согласен, сэр, но в правилах Космического Союза говорится о том, что серьезные жалобы рассматриваются незамедлительно.

— А кто решил, что они серьезные?

— Должным образом избранный представитель команды, сэр. Я.

— Хорошо, — согласился Хобан. — Входите. И давайте покончим с этим поскорее.

Барсук вошел, сопровождаемый Глинтом и еще четырьмя членами команды. Они неуверенно чувствовали себя на территории офицеров, где горел мягкий свет и поблескивали сканеры на стенах. Рулевой в одиночестве стоял в небольшом огороженном закутке. Он занимался сканированием курса. Присутствовали еще двое офицеров-инженеров. Ни один из них не был вооружен. Позже, на следствии, капитана обвинили в этой оплошности.

— И в чем проблемы? — поинтересовался Хобан.

— Как вы знаете, мы взяли на себя смелость прослушать запись, которую принесли с потерпевшего аварию корабля. Вы уже слышали ее, сэр?

— Конечно.

— И что вы думаете, сэр?

— Они застали «Королеву Вальпараисо» врасплох. С нами у них этот номер не пройдет.

— Это так, сэр. Но что они с нами сделают? Ведь мы же не солдаты, сэр.

— Мы занимаемся мирным и законным делом, — Хобану и самому очень хотелось в это поверить. — Мы не хотим нарываться на неприятности. Но если они начнутся, мы будем к ним готовы. Поверьте, в космосе неприятности подстерегают нас на каждом шагу, мистер Рыжий Барсук.

— Конечно, команда должна быть готова к неприятностям, сэр. Но у нас сложилось впечатление, сэр, что мы сами их ищем.

— Однако мы не должны от них бегать, — напомнил Хобан. — Эта ситуация необычная, и за нее вы получите дополнительную плату. Я гарантирую экипажу премию.

— Но это еще не все, — сказал Рыжик. — Мы хотим гарантий, что Поттер не выкинет нас из космоса.

Капитан знал, что пришло время проявить твердость.

— Меня не волнуют ваши желания, мистер Барсук. Вы — зачинщик беспорядков. Мы разрешим эту ситуацию и дадим вам знать.

— Но это не ответ, капитан.

— Вам придется им довольствоваться. Разойдитесь!

Один из инженеров — дернул капитана за рукав, пытаясь привлечь его внимание. Хобан повернулся и увидел, что Глинт склонился над ящиком с оружием и хочет добраться до его содержимого. Он схватил игольчатое ружье Гаусса. Это оружие с большим магазином сбоку, заполненным стальными иглами, не предназначалось для стандартных ситуаций, в которых предпочтение отдавалось примитивным ружьям с пулями или новейшим лучевым разработкам. Возможно, Глинту просто понравились его линии и выпуклый паз, в котором находились магнитные светящиеся приборы.

— Вы хоть понимаете, что делаете? — заорал Хобан. — Немедленно положите оружие на место!

Один из офицеров тоже потянулся за ружьем. Глинт выстрелил, возможно, рефлекторно. Стальные иглы прошили левое плечо инженера. Наступила гнетущая тишина. Потом начался ад.

Второй инженер бросился к ящику с оружием, когда раненый офицер еще не успел упасть, схватил липкий клубок Вильтона. Он прицелился в Глинта и нажал на кнопку спуска.

Нарушитель умудрился увернуться. Затвор с быстро растягивающимся стержнем из липкой ленты пролетел над головой Глинта, как серая летучая мышь, и опутал одного из членов команды, стоявшего рядом.

Мужчина закричал и попытался отодрать ленту, но она стягивалась все плотнее.

Он упал, пойманный в сеть, из которой невозможно было выбраться.

Вдруг у всех в руках оказалось оружие. Вспышки света от лучевых винтовок отражались на металлической поверхности и освещали окна обзора. Отдельные пули рикошетили от стен корабля, носясь как злые шершни.

Взрывы грохотали в отсеке управления, образуя плотные грязные облака дыма.

Второй инженер догадался закрыть засов входной двери, воспрепятствовав приходу подмоги членам экипажа.

Хобан упал рядом с контейнером с запасными частями, привинченными к полу. Члены экипажа укрывались где могли. Казалось, от перестрелки содрогается космос. А Хобану казалось, что его заставили играть в какой-то драме, поставленной сумасшедшим.

Глава 45

— Слишком уж здесь удобно, — крикнул Барсук, когда его убежище в углу комнаты осветилось бело-голубыми вспышками.

— Ты можешь шутить сколько угодно, — прервал его Глинт, — но лучше нам отсюда убираться.

— Я подумаю об этом, — пообещал ему Рыжик. — Нам надо перегруппироваться.

Пулеметные очереди прошивали стены космического корабля, пролетая у них над головами и забрасывали их кусками металла. Стало более шумно, когда разорвалась граната, брошенная Хобаном и едва не долетевшая до цели.

— Ладно, — согласился Рыжик, — пора сматываться отсюда.

Рабочий выход противник держал под прицельным огнем, но двери лифта, ведущего на другие уровни корабля, были открыты. Барсук, Глинт и другие мятежники пробрались к ним, и лифт поехал.

Капитан Хобан, раненный в руку лучевым оружием, отказался от медицинской помощи и возглавил погоню.

Большинство членов команды не присоединились к мятежу. Колеблющиеся решили, что с них достаточно.

Только Барсук, Глинт и их ближайшие друзья — Конни Миндано, Энди Гроггинс и Мин Двин — твердо решили действовать.

И теперь они шли вниз по длинному коридору, стреляя в преследователей, чтобы держать их на расстоянии.

Глинт спросил:

— Куда мы идем, Рыжик? И что будем делать?

— Постараемся незаметно выбраться, — объяснял Барсук. Он провел их через опустевшую кают-компанию в трюм.

— Куда мы идем? — переспросил Глинт.

Барсук промолчал.

— Но нам ведь некуда идти! — настаивал Глинт.

— Не волнуйся. Я знаю, что делаю, — заверил его Барсук. — Мы выберемся отсюда.

— Откуда отсюда? — упорствовал Глинт.

— С корабля, — уточнил Барсук. — Мы захватим один из отделяемых отсеков и покинем этот корабль мертвецов. Мы спустимся на планету.

— Ладно, хорошо, — сказал Глинт и о чем-то задумался. — Но куда мы подадимся дальше, Рыжик? Ведь на планете нет цивилизации!

— Мы пойдем на контакт с «Ланцетом».

Глинт обдумывал этот план. Он смутно помнил, что так называется корабль, принадлежавший Био-Фарму и уничтоживший другой, «Королеву Вальпараисо», тот, запись из «черного ящика» которого они слушали.

— Барсук, а ты уверен, что нам это надо? Ведь эти люди — убийцы!

— Конечно уверен. Теперь мы на их стороне. А за информацию они нам хорошо заплатят. Им будет очень интересно узнать о капитане Хобане, докторе и их затее. Мы будем героями.

— Не знаю, — признался Глинт.

— Доверься мне, — велел Барсук. — В любом случае, у тебя же нет другого плана.

— Думаю, ты прав, — выдавил Глинт, но по его голосу можно было догадаться, что он не привык принимать решения и предоставляет другу возможность думать за себя.

Остальные не собирались задавать Рыжику вопросов. Они хотели, чтобы их вели, хотели подчиняться приказам, а Барсук любил командовать. Он чувствовал себя сильным, пока что-то не шло наперекосяк, а такое, к несчастью, случалось часто. Но он знал — на этот раз все будет хорошо. Он знал, что делать.

— Пошли, — приказал Рыжик, — нам надо еще захватить грузовой отсек.

Энди Гроггинс заметил:

— А что, если нас там ждут?

— Ну что ж, в таком случае им же будет хуже.

Глава 46

Стен сидел в челноке и наблюдал через сканирующие устройства Норберта за поверхностью планеты АР-32.

Маковский чувствовал себя разбитым. Неподвижно сидя за контрольной панелью, он напрягал все силы, чтобы благополучно приземлиться, и вымотался так, будто пробежал пятнадцать кругов.

Он настроил изображение на экране, пытаясь сфокусировать зеркальные импульсы Норберта. Картина дрожала при каждом шаге робота и расплывалась.

Стен ненавидел подобные изображения, не поддающиеся синхронизации. Казалось, они вгоняли его мозг в сон. С трудом преодолевая себя, он нашел осциллятор.

Ученый пытался держать себя в руках и не засыпать, так как знал, что его будет очень сложно разбудить.

Потом изображение стабилизировалось. Стен смотрел на груду отполированных ветром валунов, окрашенных оранжевыми и желтыми тенями. Когда робот поднял голову, Маковский увидел узкую долину, усыпанную камнями.

Крутящиеся облака пыли не позволяли видеть дальше, чем на пятнадцать шагов.

— Посмотри вот сюда, — обратился Стен к Джулии. — Мы еще не видели здесь ни листочка зелени. Я бы не удивился, узнав, что на планете нет местных растений.

— Но если на этой планете нет растений, — заметила Джулия, — то как чужие дышат?

— Я сказал, что нет растений на поверхности, — подчеркнул Стен. — Но под землей может быть все по-другому. Ведь существуют же муравьи, разводящие сады под землей, а чужие могли пойти по тому же пути эволюции.

— Значит, это не их родная планета? — уточнила девушка.

— Похоже, что так. И никто не знает, где их родная планета.

— Но как же они сюда добрались?

— Понятия не имею. Но как-то они это сделали и даже сохранили свою культуру и гадкие привычки.

Изображение опять запрыгало.

— Норберт идет в гору, — сказал Стен. — А ты не заметила Мака?

— Он бежит впереди, — сообщила Джулия. — Сейчас его не видно.

Гилл произнес:

— Что-то появилось вверху правого квадрата.

Стен внимательно посмотрел туда:

— Да, что-то там есть. Норберт, увеличь этот квадрат.

Робот выполнил приказание. Объект стал отчетливей, превратившись из черной точки в груду неясных очертаний.

Гилл высказался:

— Это напоминает скелет коровы, доктор.

Норберт поворошил кости. Они действительно походили на коровий скелет без головы. Робот собрал их. Мак тоже обратил на них внимание и притащил недостающую бедренную кость. Стало ясно, что ребра животного сломались от давления изнутри.

— Отчего это? — поинтересовалась Джулия.

— Возможно, это от воспаления легких, — предположил Стен, намекая на вскармливание чужими своего потомства.

— Сомневаюсь, чтобы коровы обитали на этой планете, — подчеркнул Гилл.

— Конечно нет, — согласился Маковский. — Судя по костям, эту и ее сестер доставили сюда с Земли.

— В качестве организмов, предназначенных для питания молодых жуков? — продолжала расспрашивать девушка.

— Без сомнений. Вот чем занимался Био-Фарм. И еще коровы шли на бифштексы для экипажа «Ланцета».

— Кстати, о «Ланцете», — заговорила Джулия. — Интересно, когда мы с ним встретимся?

— Не сомневаюсь, что очень скоро, — ответил Стен. Он изучал изображение на экране. — Эй, что это, еще один скелет?

— Нижний левый квадрат, Норберт, — приказала девушка, указывая направление.

Робот покорно повернулся и пошел туда. Через двадцать ярдов он набрел на чужого.

Тот лежал на гравии лицом вниз, и его длинное черное тело было перепачкано пылью.

Следуя инструкциям хозяина, Норберт просканировал чужака сначала инфракрасными, потом ультрафиолетовыми лучами, чтобы избежать мин-ловушек.

Он подошел и склонился над чужим, а Мак — ощетинившийся и оскалившийся — стоял рядом.

— Что ты видишь? — спросил Стен.

— Это точно чужой, — заявил Норберт. — Он неподвижен, но не мертв. Он не подает признаков жизни, но и признаков распада и разложения незаметно. Похоже, он спит. Я включил сверхзвуковой сканер для изучения внутренних органов, — после короткой паузы робот сообщил: — Все его органы функционируют нормально, но в замедленном темпе. Кажется, он либо без сознания, либо спит. Я хочу провести дополнительные тесты…

Но Норберту не дали поделиться своими мыслями, так как Мак, резко рванув с места, с громким лаем бросился к другой стороне холма. Робот выпрямился и последовал за ним.

Дойдя до вершины горы и оглянувшись, он заметил небольшой круглый аппарат, отдыхающий на воздушных подушках, с задранным кверху носом и готовый к полету, затем увидел около дюжины жуков, неподвижно лежащих на земле, как тот, которого они оставили, а рядом людей, склонившихся над ними.

Глава 47

Для людей с «Ланцета», которыми командовал капитан Поттер, этот день начинался вполне обычно. Рабочая команда из трех человек высадилась на поверхность АР-32, чтобы пробыть там половину своей пятичасовой смены.

Они сменили предыдущую команду и прежде всего должны были проверить ограничитель. Его поместили на верхний люк челнока, где он мог подпитываться от батарей.

Это было новое хитроумное изобретение талантливого инженера с «Ланцета», человека, который в трудные моменты умел выкладываться полностью.

Ограничители появились во время длительной войны с чужими. На большие расстояния они действовали из модульных отсеков кораблей и управлялись людьми. Но инженер Поттера усовершенствовал их. Он предположил, что чужие могут прекрасно воспринимать низкочастотную интенсивную вибрацию. Он сделал такой вывод, изучая анатомию пришельцев. Ему показалось, что чужие очень чувствительны к цикличным электрическим импульсам, которые либо возбуждают, либо притупляют их чувства, в зависимости от скорости и амплитуды. Он провел эксперименты с электромагнитными обстрелами.

Теперь, когда его орудие поместили на верх космической шлюпки, пушка вращалась, как радарная тарелка, посылая электронные импульсы, отупляющие чужих, пока команда «Ланцета» забирала их желе.

Это было нетрудное задание, как заметил Дес Томас, обращаясь к своему напарнику Скиппи Холмсу:

— Я хочу сказать, что это не сложнее, чем забирать мед у пчел.

— Больших пчел, — пробурчал Скиппи.

— Да, очень больших, но это не меняет дела. Эй, Шлотц! — Томас позвал третьего члена экипажа, который забрался на челнок и возился с креплениями ограничителя: из-за сильных ветров их приходилось постоянно подкручивать.

— В чем дело? — спросил Шлотц, застыв с электрическим гаечным ключом в руке.

— Ты скоро закончишь?

— Мне нужен дополнительный крепеж. Камни испортили подставку.

— Мы сообщим на корабль. Следующая группа доставит материал. А мы скоро улетаем отсюда.

Шлотц опять вернулся к работе. Холмс и Томас перевернули большого чужака на бок. Дес взял скребок и быстро заработал им. Он положил липкое светло-голубое вещество в парусиновую сумку. Оттуда его должны были переложить в стеклянный контейнер, находящийся во вместительном грузовом отсеке шлюпки. Закончив доить, Дес Томас услышал лай и оглянулся. Он очень удивился, увидев большую коричнево-рыжую собаку, бегущую к вершине холма. Учитывая окружающую обстановку, он точно так же уставился бы на слона или быка.

— Иди сюда, малыш, — позвал он. — Интересно, откуда ты…

Именно в этот момент Норберт появился на холме и стал спускаться к ним.

Это была необычная картина: трое членов экипажа стояли, застыв как манекены, робот шел на них, как дьявол из преисподней, а Мак, сама невинность, носился и лаял с таким видом, будто находился на приятной прогулке.

Первым пришел в себя Холмс.

— Надо разбудить одного из чужих, — крикнул он. — Возьми скребок.

Шлотц быстро выбрался из корабля. Оружие они никогда не выпускали из рук. Хотя жуки раньше не просыпались, люди не очень верили в ограничители, учитывая, что их изобретатель походил на придурка.

Холмс взял карабин, прилег за выход породы и прицелился. Поток не причинивших Норберту вреда пуль сорокового калибра обрушился на него.

С легким щелчком провода изменили программу робота, превратив его в хищника.

Защитный щиток Норберта предохранял его от пуль. Отдельные очереди попадали ему в грудь и взрывались, отскакивая от панциря.

Норберт не был ранен, но совершенно озверел. Ближе всех от него находился Скиппи Холмс, и у несчастного хватило времени только на то, чтобы закричать, когда робот схватил его за виски двумя когтистыми лапами и сдернул кожу с лица одним экономным движением.

Это был момент величайшего ужаса, хотя Норберта такие «пустяки» не волновали. Он просто делал свою работу.

Скиппи схватился за голое мясо на лице и рухнул на землю, а булькающая, пузырящаяся кровь текла из разорванной кожи. Но он страдал недолго: передними лапами робот вспорол ему живот и вырвал внутренности.

При виде этого Шлотц взвыл и бросился к открытому люку корабля. Следом за ним бежал Дес.

Норберт последовал за ними, но не успел. Люк захлопнулся у него перед носом с такой силой, что содрогнулся весь челнок, стоящий на шести тонких опорах, а ограничитель слетел с крыши и разбился.

Медленно, сперва очень медленно, чужие начали просыпаться.

Глава 48

Гилл тяжело дышал, наблюдая за сценой расправы через визуальные рецепторы Норберта.

Робот, стоя у закрытого люка шлюпки для сбора урожая, произнес:

— Я ожидаю дальнейших указаний, доктор.

— Хорошо, — сказал Стен. — Но подожди минутку, — он повернулся к Гиллу: — Что случилось? Почему вы так выглядите?

— Я… я не готов к подобным сценам насилия, сэр. Я понятия не имел, что Норберт запрограммирован на убийство.

— А как могло быть иначе? Как вы думаете, для чего мы здесь? Разве эта экспедиция задумана как увеселительная прогулка? Гилл, мы все запрограммированы на убийство.

— Да, доктор Маковский, если вы так утверждаете.

— И ты тоже запрограммирован. Разве нет?

— Может быть. Но эта программа существует лишь для того, чтобы защитить человеческие жизни. Но не думаю, чтобы я смог сделать это… легко.

— Мы здесь, чтобы разбогатеть, — продолжал Стен. — Любой ценой. Не так ли, Джулия?

— Все так, Стен, — подтвердила девушка, повернувшись к андроиду. — Мы и с тобой поделимся, Гидл. Ведь даже таким людям, как ты, нужны деньги.

— Деньги нужны всем людям, — сухо ответил андроид.

— Хорошо, — продолжала Джулия. — Как бы то ни было, мы на месте, и теперь начнется битва. Либо мы одолеем их, либо они нас. Ты знаешь, что Поттер сделает с нами, если обнаружит? То же, что и с экипажем «Королевы Вальпараисо».

Гилл кивнул, но не ответил.

— Подумайте об этом, — поддержал девушку Стен. — И не воображайте, что мы такие уж гуманисты, — он помолчал. — Если это идет вразрез с вашими принципами, может, стоит дождаться окончания операции в заднем отсеке? Я не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

— Не волнуйтесь за меня, сэр. Я не испытываю никаких эмоций по поводу убийства. Я вообще на них не запрограммирован. Я просто удивился, вот и все, но когда вы разъяснили, я все понял. Я готов защитить вас и мисс Джулию.

— Рад это слышать, — Маковский вытер пот со лба. Казалось, он и сам испытывал сомнения по поводу убийства. Только Джулия не выказывала признаков беспокойства.

Гилл напомнил:

— Сэр, у нас нет визуального контакта с добровольцами.

— Черт побери! — выругался Стен. — Почему беда никогда не приходит одна? Норберт! Ты не можешь пробраться внутрь шлюпки с урожаем?

— Дверь заперта, доктор, — напомнил робот.

— Не думаю, чтобы замок был очень сложным. Дай мне его увеличенное изображение.

Норберт наклонился, сфокусировался на замке и просветил его рентгеновскими лучами.

Стен какое-то мгновение рассматривал картинку.

— Похоже, это самый простой замок. Просто вынь ключ, и ты сможешь повернуть ручку.

— Есть повернуть ручку.

— И поторопись. А то эти ребята успеют связаться с командой Поттера.

Глава 49

Шлотц и Томас упали друг на друга, пытаясь добраться до радио. Томас вскочил первым и повернул ручку настройки:

— «Ланцет»? Вызываю «Ланцет»!

Шлотц, стоящий рядом с ним, услышал треск у главного входа и проверил карабин.

— Быстрее, Томас! Я не уверен, что дверь выдержит.

— Я стараюсь, — заверил его напарник. — Я еще никогда так не спешил.

— Антенна! — воскликнул Шлотц. — Она выходила наружу вместе с ограничителем, пока чужой не разбил его.

— Потрясающе, — сказал Томас. — Значит, у нас нет связи, а следующий челнок прилетит только через два часа.

— Может, нам удастся отсюда выбраться? — Шлотц нашел запасной магазин в кармане, вынул старый из карабина и вставил новый.

Вдруг стук прекратился. Люди услышали металлический скрежет.

— Он срывает замок! — закричал Шлотц.

— Но чужой не может этого сделать! — возразил Томас.

— Поверь мне, — проворчал Шлотц, — он сможет.

На мгновение все стихло, потом они услышали щелчок.

— Он открыл замок. Он справился! — завопил Шлотц.

— Что с нами будет? — запричитал Томас и заорал в мертвый репродуктор: — Дева Мария! Дева Мария!

Потом дверь с шумом распахнулась, и в проеме появилось черное разгневанное чудовище. Шлотц попытался прицелиться и выстрелил в плечо Норберта. Пуля отрикошетила от робота и, как злая пчела, помчалась по каюте. Теперь настала очередь Норберта. Он схватил Шлотца за макушку и наклонился над ним, открыв рот с двойными рядами зубов. Шлотц, выкатив глаза, полные ужаса, попытался вырваться из его страшных объятий, но челюсти робота со стуком сомкнулись. Он перекусил спинной хребет человека, будто сухую палку.

Увидев, что случилось, Томас бросился прочь от радио. У него был пульсар, и он выстрелил. Бриллиантовый язык пламени лизнул Норберта в грудь, не причинив ему никакого вреда, но из-за близкого расстояния обжег человеку лицо. Томас закричал, когда его волосы загорелись. И тогда робот прыгнул на него, схватив когтями за плечи и разорвав задними лапами до талии. В ту же минуту обгоревший и выпотрошенный Томас упал, но умер он еще до того, как оказался на полу.

В последующей тишине Мак быстро вошел внутрь корабля и огляделся с таким видом, будто его не волновали истекающие кровью тела. Он засеменил к Норберту.

Робот потрепал пса и заявил:

— Вот и все, Мак. А теперь мне нужно доложить.

После бойни внутренние помещения шлюпки были разгромлены, ошметки человеческих тел разбросаны, яркая кровь стекалась в лужи на металлическом полу.

Мак все обнюхал, взвыл, потом радостно залаял. Наконец пес решил, что что-то не так, но ему требовалось, чтобы еще кто-то это подтвердил. Он нашел угол и лег, положив морду на лапы. Норберт подошел к собаке, остановился и стал изучать произведенный им погром.

Стен следовал за ним глазами и отдавал приказы низким голосом:

— Ты славно поработал, Норберт. Мы должны осмотреть весь корабль на предмет разрушений. Ведь когда ты заведешься, тебе трудно остановиться, не так ли?

— Это непреднамеренно, доктор.

Джулия склонилась к плечу Стена:

— А что там, на заднем плане?

— Я не уверен… Норберт, повернись на сто восемьдесят градусов и медленно панорамируй. А теперь застынь и увеличь изображение. А теперь исправь свет! Застынь! Отлично!

Джулия произнесла:

— Пластиковые канистры. В каждой из них… Сколько? Литров пять?

— Спорю, не меньше семи.

— А их там сложено несколько сотен. И еще больше с другой стороны.

— Они с королевским желе? — поинтересовалась Джулия. — Можем ли мы быть в этом уверены?

Стен ответил:

— Кажется, в этом нет сомнений. Что еще может в них быть? Клеверный мед? Челнок забит им, и он был готов к отправке на «Ланцет».

— Это прекрасные новости, — рассмеялась Джулия. — Команда Поттера славно потрудилась за нас. Мы богаты!

Стен ухмыльнулся:

— Но здесь мы не будем тратить деньги. Норберт, ты закончил с обследованием корабля?

— Да, доктор Маковский.

— Есть проблемы?

— Боюсь, что в схватке мы уничтожили одну ценную вещь. — Робот посмотрел на кусок пластика. Это был остаток разбитого ограничителя.

— Ладно, — произнес Стен. — Как сказал один известный человек: «Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц». Вы не помните, чьи это слова, Гилл?

— Боюсь, нет, сэр, — ответил андроид.

— А я-то думал, что вы все знаете. Ну-ну… — Неожиданно Стен расхохотался.

— Что случилось? — поинтересовалась Джулия.

— «Боги сначала сводят с ума тех, кого хотят уничтожить». Хотя, уверен, вы не знаете автора и этих слов. Ну, неважно. Боюсь, Норберт, что ты уничтожил самое ценное. Боюсь, что эти части — от сверхзвукового ограничителя.

— Ты уверен? — забеспокоилась Джулия. — Мы можем в этом как-нибудь убедиться?

— Где-то на осколках должен быть серийный номер, — Стен изучал куски искривленного металла. — Да, я так и думал. Теперь пора заняться другими делами.

— Это сложно? — спросила Джулия.

— Достаточно просто… Норберт, дай мне изображение через боковой иллюминатор.

Снаружи Стен увидел желтовато-коричневую дымку, через которую проступали шевелящиеся темные силуэты. Это были чужие, часть которых проснулась, а некоторые все еще приходили в себя. Сначала медленно, потом все быстрее они направлялись к шлюпке.

— Наладь настройку, — приказал Стен.

— Простите за качество изображения, сэр.

Когда фокус наладили, Стен отчетливо увидел темные силуэты чужих вокруг корабля.

— Ладно, — продолжал Маковский, — ограничителю капут, и жуки проснулись. Отлично. Наша работа в основном закончена. У нас есть корабль с урожаем. Это было сложновато, но мы все же до него добрались. Теперь нам надо связаться с «Доломитом» и убраться отсюда. Норберт, проверь контрольную панель.

Робот направился выполнять приказание. Через какое-то время он произнес:

— Боюсь, мы попали в беду, доктор.

Маковский и сам видел это через визуальные рецепторы Норберта. Основные детали пульта вышли из строя.

— О Стен, — встревожилась Джулия, — а сможет ли робот управлять кораблем?

— Конечно, если бы судно было в порядке, — ответил ученый. — Но боюсь, теперь не все так просто. Пульт управления разбит.

— Он сможет починить его?

Стен покачал головой:

— Конечно, если бы у него было время, но его нет. Первым делом нам надо опять связаться с «Доломитом». Гилл, удалось вызвать капитана Хобана?

— Еще нет, сэр, — доложил Гилл. — Кажется, на «Доломите» произошло что-то серьезное.

— Только этого не хватало, — Стен развел руками. — Мне бы очень хотелось, чтобы капитан вышел с нами на связь.

— Он выйдет на связь, — уверенно заявил андроид. — Я знаю капитана Хобана. Он свяжется с нами при первой возможности.

— Ну, значит, у нас есть немного времени, и мы наконец сможем сделать то, что так давно откладывали.

Джулия посмотрела на него:

— Стен, о чем ты говоришь?

— Я хочу заглянуть внутрь муравейника, — он кинул такой тяжелый взгляд на Гилла, будто бросал ему вызов. Андроид тут же почувствовал себя неуверенно и посмотрел на Джулию, которая почти незаметно пожала плечами. Гилл решил для себя, что очень трудно контролировать ситуацию, но еще труднее понять людей.

— Как скажете, сэр, — наконец выдавил синтетический человек.

— Норберт, ты готов? — спросил Стен.

— Да, доктор Маковский.

— Хорошо. Полагаю, у тебя все системы работают нормально?

— Да, — докладывал робот.

— Твой ограничитель работает?

Норберт закашлял.

— Так точно, сэр.

— А как Мак?

— Он функционирует нормально, — ответил робот, склонившись над собакой.

— Тогда поверни пса к выходу.

— Сэр?

— Норберт, у тебя слуховые неполадки?

— Просто вы отдали очень странный приказ, доктор, и я хочу убедиться, что понял вас правильно. Ведь если я дотронусь до ошейника, то его увидят чужаки.

— Именно это я и имел в виду, — сказал Стен. — Мы сделаем чужакам маленький подарочек, и этим подарком будет Мак.

— Отдать его чужим?

— Именно так. Или я тихо говорю?

— Нет, сэр. Но разве это необходимо?

— Конечно необходимо. Возможно, они отнесут Мака прямо к матке. Ведь они дают ей все самое лучшее, не так ли?

— Я так думаю, сэр. По крайней мере так пишут в литературе.

— Точно, — произнес Стен, смеясь. — На какое-то время я забыл, что ты не один из них.

Гилл с Джулией переглянулись. Андроид слегка нахмурился и отвел взгляд. Джулия поджала губы. Ей не очень нравилось происходящее. Но пошло все к черту, к ней это не относится.

Стен объяснил:

— Мак послужит пищей чужим. Этаким небольшим, но лакомым кусочком королеве. Именно ей они его и отдадут. А ты, мой дорогой друг-робот, пойдешь за ними. Если будешь пользоваться ограничителем, они тебя не заметят. Ничего не подозревая, они проведут тебя через лабиринт прямо к той ячейке, где находится желе. Благодаря тебе я получу первое изображение муравейника, чем принесу неоценимую пользу науке. Это стоит многих песиков. Но помни, что он — обычная собачонка, а ты — уникум.

Стен повернулся к Джулии и Гиллу. Свет отражался от его очков. Его лицо исказилось. Он спросил повышенным тоном:

— У кого-нибудь есть возражения?

Гилл отвернулся и не ответил. Джулия казалась искренне огорченной, когда отвечала:

— Отдай им Мака или целую собачью свору, мне все равно. Но будь добр, объясни, зачем ты все это затеял? Удовлетвори мое любопытство.

— Это единственная возможность для Норберта попасть в муравейник быстро и не тратить на это черт знает сколько времени. Снаружи гнездо запечатано, разве ты не заметила? Вы это учли? У чужих должна существовать целая система туннелей, чтобы входить и выходить оттуда. Они могут тянуться на сотни миль. А если мы поступим так, как я задумал, то Норберт сможет проложить электронный путь.

Гилл спросил:

— И для чего это?

— Мы сможем убить двух зайцев, — объяснил Стен. — Во-первых, благодаря видеоадаптерам Норберта мы воссоздадим жизнь чужаков в муравейнике и таким образом окажем неоценимую услугу науке. И во-вторых, сможем возвращаться за желе, когда захотим.

— Теперь понятно, Стен, — Джулия вздохнула. — Я знаю, что ты ничего не имеешь против собак.

— Конечно нет. Я хочу, чтобы Норберт попытался спасти Мака, когда они доберутся до цели.

— Но ведь это может и не получиться.

Маковский пожал плечами:

— Пусть все идет своим путем. Действуй, Норберт!

Глава 50

— Черт, — выругался Моррисон, — никак не могу связаться.

— Дай мне попробовать, — попросил Лаример. Он нажал на контрольные кнопки, но оказалось, что в первом грузовом отсеке, где находились Норберт с Маком, никого не было.

Как только пятеро добровольцев вошли во второй грузовой отсек, они потеряли визуальный контакт с первой шлюпкой и, как слепые, отдались на волю песчаного шторма. Над ними плыли ало-черные облака, но скоро поле их видимости сократилось из-за затяжного ливня. После того как дождь кончился, землю накрыла густая завеса испарений.

Погода стояла совершенно нелетная. Но грузовой отсек был снабжен автопилотом и программой посадки. Их искатель был нацелен на маяк первой грузовой шлюпки. Поэтому им ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать, когда они долетят до Норберта.

В теории все выглядело именно так.

А на практике автопилот не мог справиться с ветровыми потоками, ревущими так громко, что их было слышно даже внутри отсека. Их маленький компьютер-автопилот мог гарантировать им только то, что они не свалятся на землю. Они мягко приземлились, и здесь началась комедия ошибок.

Сначала Лаример, который разуверился в возможностях радио, обнаружил, что оно не принимает и не передает. Из-за недостатка мощности или, возможно, из-за сильной электромагнитной бури. А может, он слишком часто выходил на связь во время их лихорадочного спуска.

— Ну, — предположил Моррисон, — они должны найти нас, если мы не найдем их.

— Ты в этом уверен? — Небо-Небо почесывал лысую голову.

— Конечно уверен, — и хотя Моррисон говорил очень уверенно, он этого совсем не чувствовал. — В любом случае они не бросят грузовой отсек, ведь эта штуковина стоит уйму денег.

Эка Ну поднял глаза:

— Нет, грузовые отсеки продают в комплекте с космическими кораблями и на них не тратятся. Как и на некоторые команды.

Невеселая мысль.

— В любом случае, — высказался Моррисон, — нам надо всего лишь найти Норберта. Профессор не бросит свое любимое детище.

Это слегка их развеселило. Моррисон принес электронный детектор и попытался настроить его на волну Норберта. Маленький прибор зажужжал, но не показал направления. Моррисон проверил все направления, но детектор молчал.

— По-видимому, — предположил Моррисон, — его защитный панцирь отражает сигналы. Нам надо выйти отсюда, возможно, снаружи мы сможем что-нибудь обнаружить.

— Выйти отсюда? — переспросил Лаример, щелкая пальцами.

— Мы не можем здесь оставаться, — настаивал Моррисон. — Если они действительно захотят найти нас, то у них ничего не получится. Мы можем надеяться только на то, что найдем Норберта и собаку.

— Здорово, — воскликнул Стейсон. — А что, если мы наткнемся на жуков?

— Но у нас есть оружие, — настаивал Моррисон, — и ограничители. Чего еще нам надо?

Люди колебались, но было понятно, что они готовы выйти из отсека. Первым делом Моррисон велел им проверить оружие. Послышалось клацанье металла: все вставляли магазины в карабины и запасали плазменные сжигатели.

— Готовы? — спросил Моррисон. — Тогда пошли.

Он с шумом открыл люк. Один за другим люди выбрались на поверхность.

Первым делом они заметили, что очень плохо видно. Действительно, в этом им не повезло. Стейсон решил, что видимость равна трем шагам. На ощупь они выбрались из грузового отсека и спустились на твердую землю. Отойдя от корабля всего на несколько шагов, они встали в круг, установили электронный детектор и попытались наладить его. Механизм жужжал, стрелка постоянно дрожала, но это были неточные и неясные сигналы. Наконец Моррисон решил пойти в том направлении, где стрелка задержалась дольше всего.

— Туда, — велел он. Моррисон не знал, куда они идут, но знал, что идти необходимо. Он уже понимал, что зря вызвался идти добровольцем. Деньги — это хорошо, но вряд ли они пригодятся мертвым.

Выстроившись в ряд на близком расстоянии друг от друга, добровольцы шли по равнине. Все пятеро держали ружья в состоянии боевой готовности. Туман вздымался вокруг них, как белые волны в море облаков, иногда закрывая их с головой — и тогда им казалось, что они окутаны белой ватой, — иногда рассеиваясь, и тогда люди видели головы и плечи впереди идущих, бесплотных, как духи. Но потом туман поднимался и хоронил их снова.

Моррисон шел по компасу, чтобы не потерять направления, указанного детектором. Он гнал от себя мысль о том, что мог ошибиться.

Стейсон, идущий в арьергарде, заставлял себя смотреть вперед, но все время вертелся. Он был уверен, что нечто большое и ужасное материализуется из тумана и схватит его. Это были сумасшедшие мальчишеские мысли — он знал это, но не мог преодолеть страх. Его руки сжимали карабин, а ему хотелось держать гармонику. С ней он всегда чувствовал себя уверенно. Но она лежала у него в кармане, поскольку обе руки были заняты оружием. Он сжимал его так крепко, что у него сводило пальцы, и поминутно проверял, все ли со стволом в порядке. Он мог добраться до гармоники, но знал, что оружие намного важнее. Исходя из этого…

Потом туман снова опустился, и люди перестали что-либо видеть. Стейсон, пошатываясь, брел вперед, держа карабин наперевес, как слепой палку, пытаясь разглядеть что-либо в кромешной мгле. Ну и за работенку он взялся!

И вдруг он споткнулся.

Стейсон качнулся, но не упал. Перед ним шел Лаример, и он крикнул:

— Лаример, это ты?

Ответа он не услышал. Если бы кто-то находился впереди него, то его можно было бы разглядеть, появилась бы темная тень в бледном, сияющем тумане.

— Кто бы ты ни был, попытайся идти быстрей, — велел Стейсон. — Нам надо отсюда выбраться… Кстати, кто ты?

Он протянул руку и уткнулся во что-то, что принял за плечо Ларимера. Он почувствовал движение, и существо перед ним повернулось. Туман колыхнулся, и Стейсон увидел нечто слишком высокое для того, чтобы быть Ларимером или каким-то другим человеком, такое высокое, что бедняге пришлось закидывать голову, чтобы рассмотреть его.

Ошибки быть не могло. Это был чужой, и по его движениям Стейсон понял, что это не Норберт. Это было живое существо. Парень попытался схватить карабин, но ремень опутал его левую руку. И к тому же существо находилось совсем рядом. Стейсон закрыл глаза и стал быстро и горячо молиться.

Через некоторое время он открыл глаза. Чудовище прошло мимо, слегка задев его. Оглядываясь, оно пошло дальше, будто ища кого-то.

— Эй, парни! — крикнул Стейсон. — У нас появилась компания!

Люди, идущие впереди него, именно этого и опасались. Они видели чужого на расстоянии, но постарались тихо проскочить мимо, чтобы не потревожить его. Все знали, что жуки плохо видят, но никто не знал, как они слышат. Однако теперь было неподходящее время это выяснять. Когда Стейсон нашел людей, они тихо шушукались.

Моррисон по-прежнему шел впереди. Туман рассеялся, и вскоре добровольцы смогли разглядеть черные тени. Это были чужие, идущие в ту же сторону, что и люди. Они брели либо поодиночке, либо небольшими группами. Гиганты прошли мимо людей, не обратив на них внимания, а те шли след в след за вожаком, боясь оглянуться. Моррисон снова обрел уверенность в себе.

…Тут-то все и произошло.

Туман сгустился снова. Отряд шел вперед на ощупь, стараясь сохранить равновесие, и вдруг в тишине раздались какие-то булькающие звуки.

— Что это? — спросил Моррисон.

— Черт меня побери, если я знаю, — ответил Лаример.

— Все на месте? Назовитесь, но не очень громко.

Трое ответили, но четвертый — Небо-Небо — молчал.

Моррисон рискнул позвать его:

— Небо-Небо? Где ты?

Тишина

— Осторожно, друзья, — предостерег их Моррисон. — Кажется, мы попали в беду.

«Странно, — думал Моррисон, — но я почти уверен, что чужие схватили Небо-Небо, свернули ему шею, из которой хлынула кровь, и утащили тело».

Предполагалось, что ограничители скроют их от чужих. Но Небо-Небо определенно исчез.

Видимо, произошло одно из двух: либо он потерял ограничитель, либо наткнулся прямо на чужого (хотя, возможно, он подошел к нему так близко, что чудовище учуяло его).

Шестиногие размножающиеся организмы…

Нельзя об этом думать.

— Вы действительно должны смотреть в оба, — обратился Моррисон к людям, которым не надо было об этом напоминать. — Должно быть, наш друг проявил беспечность. Туман снова поднимается. Возможно, мы найдем место, где сможем спрятаться.

Туман медленно рассеивался. Видимость улучшалась, и Моррисон велел отряду развернуться веером. Добровольцы подчинились и, следуя за вожаком, двигались прямо к чему-то напоминающему холм на горизонте.

Они миновали группу чужих, но теперь могли держаться от них на расстоянии. Жуки по-прежнему игнорировали их.

За исключением одного.

Он замер, развернулся, медленно повернул голову, что-то заметил и побежал.

Стейсон посмотрел налево и увидел чужого, бегущего на него — именно на него, а не на других людей.

Он вскинул ружье и выстрелил. Бесполезная пуля попала жуку в место соединения лапы и плеча и лишь разозлила чудовище.

Не обращая внимания на висящую лапу, чужой схватил Стейсона за талию. Несчастный закричал и постарался выстрелить. Чудовище открыло пасть. На секунду мелькнул двойной ряд зубов.

В последний момент Стейсон попытался увернуться, но зубы внутренней челюсти вонзились в его левый глаз и рот, пасти сомкнулись, и из головы парня полез коричневый мозг.

Потом чужой отвернулся от убитого и снова повернул голову.

Оставшиеся в живых замерли, не осмеливаясь двигаться и не осмеливаясь стрелять, чтобы не ранить товарищей.

Впрочем, оказалось, что в стрельбе не было необходимости. По крайней мере в тот момент. Чужой повернулся и неуклюже побрел прочь к группе своих сородичей.

Моррисон снова заставил людей двигаться.

Глава 51

Добровольцы затаили дыхание, когда чужие шли мимо них. Но вдруг ближайшие к ним замедлили ход и завертели головами. Моррисон молился: пусть окажется, что у них просто затекла шея или что-нибудь в этом роде. Но увы! Людям не повезло. Двое чужих отделились от группы. Вскоре к ним присоединился и третий.

— Дерьмо! — выругался Моррисон. У него не возникало сомнений по поводу того, куда направляются враги. Прямо на него. Он начал стрелять, когда чужие были еще на расстоянии тридцати ярдов, и запалил гранату. Выяснилось, однако, что он поджег все свои гранаты, чего вовсе не собирался делать, но он не умел обращаться с этим оружием, предназначенным для войны. Гранаты взлетели высоко в воздух, и многие упали позади чужих. Последняя граната ударила чужого в грудь, и его отбросило взрывной волной назад. Он смог подняться, но его морда была изуродована, пасть широко открыта, и за внешними челюстями были хорошо видны внутренние, меньшие, но это не прикончило чужого. Тряся головой, он шел прямо на Моррисона, все еще смертельно опасный.

У Моррисона не было на него времени. Двое других наступали быстрее. Он занялся тем, который находился слева, выстрелив ему в грудь, но не причинив вреда. Кто-то стрелял рядом с ним. Это был Эка Ну, подошедший к нему, чтобы помочь. Лаример тоже хотел присоединиться к ним, но черная длинная рука, появившаяся ниоткуда, схватила его за талию. Он резко повернулся, забившись как форель в сетях, когда чужой поднес его к лицу. Потом чудовище ослабило хватку, и Лаример, вопя, упал на землю. Монстр поднял его и забросил на плечо. Несчастный знал, что его ждет худшая смерть, которую он только мог себе представить. Ведь ему предстояло медленно подыхать подвешенным к стене муравейника, а новая жизнь будет зреть в нем, пока не сожрет его изнутри.

Моррисон и Эка Ну занимались двумя чужими, быстро приближающимися к ним. Моррисон видел, как пуля попала в жука, но тот не остановился. Закрыв глаза, он стрелял до тех пор, пока магазин не опустел. Открыв их, он увидел, что чужой мертв. Эке Ну повезло меньше. Чудовище подошло к нему на четырех лапах, крепко схватило за плечи, потом повернуло. Какое-то время их лица находились на одном уровне, потом чужой ударил человека, и больше тот ничего не чувствовал.

Моррисон остался один. Он задыхался, обессилел и дрожал. Все парни погибли. Он огляделся: чужих не видно. Может, они ушли. Может, он найдет…

На земле что-то зашевелилось. Это был жук, которого Моррисон считал мертвым. Чудовище медленно шло на него. Следом за ним — с полдюжины других.

«Да, — подумал Моррисон, вставляя дуло карабина в рот, — ограничитель подвел. Другого объяснения быть не может. Я сделал все, что мог», — и нажал на курок.

Входной люк шлюпки для сбора урожая дрожал под непрекращающимися ударами. Дверь открылась. Трое больших, сверхъестественно ужасных чужих стояли у входа, их мерзкие головы с резкими чертами поворачивались на коротких сильных шеях во все стороны, выискивая место, откуда могла исходить опасность. Они проигнорировали Норберта, защищенного ограничителем. Да и мертвые люди не привлекли их внимания.

Стен, наблюдая за всем этим из челнока, приказал:

— Пора, Норберт, за дело!

Норберт поднял Мака и повернул ошейник, в который был вмонтирован ограничитель. Он протянул собаку одному из чужих. Тот, ничуть не удивившись, тихо взял пса из лап робота.

Аккуратно неся Мака, чужой повернулся и покинул корабль. Потом, будто получив неслышный сигнал, чужие замаршировали по долине. Стен, Гилл и Джулия наблюдали за тем, как Норберт проследовал за чужими, уносящими Мака. У людей создалось впечатление, что они сами влезли в шкуру робота, и чувствовали, как он шел, раскачиваясь, по неровной почве. Стену пришлось отрегулировать связь, так как туман рассеялся, но поднялся жуткий ветер, завывающий как дух, стоны которого предвещают смерть. Ветер бушевал и растягивал шеренгу чужих, замедливших ход, но не мог остановить их. Песок собирался в огромные барханы.

Чужие шли к муравейнику, который показался, когда Норберт сменил угол зрения, оторвав взгляд от земли, и перевел его на подернутый дымкой горизонт. До муравейника было еще далеко, где-то с сотню ярдов, когда чужие остановились.

Стен еще пристальнее стал вглядываться в экран, но так и не понял, чего они ждут. Возможно, они получили сигнал, потому что развернулись веером и начали поиски, вертя головой, как охотничьи собаки, взявшие след.

Наконец один из них что-то нашел. Казалось, он подал остальным сигнал, и все чужие пошли к тому участку земли, который, как считал Стен, ничем не отличался от других. Разрыв землю, первый чужой вынул большой камень, закрывающий вход в неглубокий туннель, ведущий внутрь муравейника.

Наклонный туннель вел вниз примерно на двадцать футов, потом шел горизонтально. Он явно для чего-то предназначался. Светлый свободный проход поддерживали мощные скалы. Некоторые из них сильно фосфоресцировали.

— Посмотрите, как они подпирают крышу, — обратился Стен к Гиллу. — Они более подкованы технически, чем мы ожидали.

— Возможно, сэр, — заметил синтетический человек, — их знания о строительстве туннелей находятся на генетическом уровне, как в случае с муравьями, которых вы изучали.

— Да, — согласился Стен. — Ты видишь, что они делают, Громогласный? — профессор поднял кибернетического муравья на кончике пальца и поднес его к экрану: — Не правда ли, они походят на твоих собратьев, только намного больше их?

Громогласный поднял голову, но непонятно было, думает он о чем-нибудь или нет.

Спустившись в туннель, Норберт доложил, что он расширяется по мере приближения к муравейнику. На пути чужих встречались боковые ходы, но, повинуясь инстинкту, они безошибочно шли к цели.

— Норберт, ты прокладываешь электронный след? — поинтересовался его хозяин.

— Да, сэр, я начал прокладку еще у входа в туннель. Но я не совсем уверен, что смогу закончить работу.

— Надеюсь, все будет хорошо. Этот путь нам очень пригодится. Ты согласна, Джулия?

— Конечно, Стен, — отозвалась она. — Но я не понимаю, зачем ты послал туда Норберта? Ведь мы уже добыли то, за чем прилетели.

— Ты говоришь о космическом корабле, забитом королевским желе? Да, такова была цель нашей экспедиции, и мы достигли ее. Но до связи с капитаном Хобаном у нас осталось немного времени. Почему бы не потратить его на помощь науке? Ведь всему человечеству будет полезно знать, как устроены муравейники чужих.

— Это так, Стен, — признала Джулия. — Хотя я и не думала, что тебя так занимает будущее науки.

— Милая, меня занимает многое, хотя я и не говорю об этом. Запомни.

— Я знаю, Стен. Ведь не за деньгами же ты полетел.

— Я тоже хочу разбогатеть, но меньше, чем ты, дорогая. Но, как говорят испанцы, у меня может не остаться tiempo para gastarlo. Но это лучше, чем оставаться дома и спорить с докторами о диагнозе. По крайней мере, здесь я с тобой, а это для меня очень важно.

Стен задумался на мгновение, потом снова посмотрел на экран:

— Норберт уже забрался глубоко в муравейник, а мы еще не получали никаких сигналов от Хобана. Думаю, это подходящий момент, чтобы немного вздремнуть, — не говоря больше ни слова, он встал и пошел к легкой походной кровати в самом дальнем отсеке.

В полной тишине Гилл с Джулией наблюдали за роботом. Наконец Джулия спросила:

— Что означает та фраза, которую Стен произнес по-испански?

— Tiempo para gastarlo, — повторил Гилл. — «Время радоваться».

Джулия покачала головой:

— Как он много знает.

— Да, — согласился Гилл. — Если бы у него было столько же времени, сколько знаний.

Пятеро членов экипажа, включая Рыжего Барсука, обсуждали план: Вальтер Глинт, Конни Миндано, хромающая после ожога, Энди Гроггинс и Мин Двин. У них были все шансы победить пятерых-шестерых людей, сохранивших верность капитану Хобану.

Плохо было то, что их оттеснили в заднюю часть корабля. Сложно атаковать в коридорах людей Хобана, успевших вооружиться. Они боялись, что остатки команды перешли на сторону капитана, так как первая попытка захвата корабля провалилась. Конечно, все могло выйти и по-другому, если бы Хобан не реагировал так быстро. Барсук думал, что капитан будет выведен из строя, но просчитался.

Рыжик должен был признать, что потерпел поражение. Его люди действовали недостаточно быстро, а люди Хобана — наоборот, очень решительно. Теперь лучший ход — убраться с «Доломита» и связаться с Поттером. Беда в том, что выбраться с корабля было очень сложно.

Оставалась только одна шлюпка для приземлений, поскольку в другой доктор Маковский и его люди высадились на поверхность АР-32. Очевидно, ее охраняют, так как Хобан несомненно предупредил своих людей. Сколько их там? Двое или трое, включая начальника караула. Барсук знал, что им каким-то образом придется с ними расправиться.

— Когда мы доберемся до аккумуляторных батарей, стрелять только по моему приказу, — сказал Барсук. — У меня есть план, который может сработать.

— Как скажешь, — согласился Глинт.

Рыжик повел их вниз по длинному алюминиевому коридору, по ковру с густым ворсом, поглощающим все звуки, мимо мерцающих приборов. Вечный шум машинного отделения напоминал усыпляющее жужжание пчел. Единственное, что свидетельствовало о работе двигателя, — это устойчивый запах ракетного топлива и сгоревшего изоляционного материала в пропитанном антистатиком воздухе. А еще они слышали затрудненное дыхание Конни Миндано, которая ждала, когда начнет действовать антиболевой укол.

Наконец они добрались до поперечного коридора, ведущего к челноку. Тихий шум предупредил Барсука, что не все в порядке. Он заметил свечение с фиолетовыми краями, отражающееся от стен.

— Они включили лучевой ограничитель, — сообщил Рыжик.

Глинт, шедший сзади, оценил ситуацию:

— Конечно, они это сделали, но не включили его на полную мощность.

Барсук присмотрелся:

— Ты прав, Вальтер. Они не используют розетку на полную мощность. Возможно, это из-за заварушки, которую мы устроили на контрольном пункте. Эти ограничители должны находиться на расстоянии шести дюймов от стены.

Мин Двин подумала и заявила:

— Их ограничительный круг распространяется на зону видимости.

— Конечно, — согласился Барсук. — Но все же должна быть дыра, через которую мы сможем пробраться.

Вход в коридор напоминал большую букву «О». Фиолетовое пламя окружало дыру.

— Мы должны прошмыгнуть, — сказал Глинт. — И сделать это так, чтобы не касаться краев.

— Наверное, это будет не так уж трудно, — предположил Барсук.

— Возможно, для тебя это и просто, — заметила Конни Миндано. — Но я ранена. Как я перепрыгну?

Злой огонек зажегся в глазах Барсука.

— Мы позаботимся о тебе, не так ли, Глинт? Хватай ее.

Несмотря на протесты, двое сильных мужчин подхватили ее; раскачав девушку, они по команде Рыжика швырнули ее в коридор. Конни протестующе кричала, прокладывая путь в фиолетовом свете, но благополучно приземлилась за его пределами.

— Теперь остальные! — скомандовал Барсук. — Наша цель — за следующим поворотом. Мы почти на месте!

Глава 52

— Ты когда-нибудь жалел нас, настоящих людей? — неожиданно спросила Джулия.

Очень удивившись, Гилл поднял глаза. Он сосредоточил все внимание на экране, наблюдая за тем, как Норберт идет по туннелю за группой чужих. Андроид хотел подготовить рапорт доктору Маковскому, когда тот проснется, но вопрос Джулии, казалось, был плодом серьезных раздумий, и он попытался разобраться, не отрывая глаз от экрана и следя за передвижениями робота.

— Боюсь, — наконец произнес Гилл, — я не понял вопроса. В нем подразумевается предпосылка: значит, в поведении людей есть нечто такое, за что я должен их жалеть. Что вы имеете в виду?

— Ух ты! — Джулия рассмеялась. — Я не ожидала от тебя такого глубокого анализа. Но ты не ответил.

— Я бы попросил вас поточнее сформулировать вопрос, мисс Лиш.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я хочу тебя спросить, — отрезала девушка.

Гилл понял, что попал в сети и сбит с толку человеческими комплексами. Ему казалось, что Джулия говорит одно, а думает другое. Технические семантики, программирующие его банк данных, не уделили достаточного внимания проблемам двусмысленности. А может, они сами в этом не разбирались.

В полной тишине Гилл с Джулией молча смотрели друг на друга. Потом заговорил синтетический человек:

— Возможно, вы имеете в виду, что человеческие действия не всегда логичны? Что иногда они идут вразрез с законами самосохранения?

— Ладно, можно сказать и так, — согласилась девушка. — И что ты об этом думаешь?

И снова Гилл ответил не сразу:

— Я могу лишь допустить тот факт, что людям свойственно поступать нелогично, но андроиды так не могут.

— То есть ты не можешь идти против логики и твоей программы, да?

— Точно так, мисс Лиш.

Джулия снова замолчала. Вдруг она встала и взяла Гилла за руку. Удивленный синтетический человек безвольно позволил ей это сделать. Джулия рассматривала его руку с таким видом, будто никогда раньше не видела. Она изучала ее, медленно поворачивая.

— Какая удивительная конструкция, — восхищалась она. — Какая замечательная текстура кожи. Трудно поверить, что такая нежная кожа — у нечеловека.

— Но тем не менее это факт, — заметил Гилл.

— Правда? Или ты улучшенная модель? Хочу тебя заверить, что ты очень похож на человека.

— Не знаю, — проворчал Гилл. — Я знаю лишь то, что доктор Маковский очень вас любит.

— Да, — согласилась Джулия. — Думаю, любит. Ведь он здесь именно из-за этого, не так ли?

— Так, мисс Лиш.

— Но почему же тогда здесь я?

— Не знаю, — признался андроид. Он колебался. — Это непростой способ разбогатеть.

— А ты знаешь простой? — поинтересовалась Джулия. — Ты считаешь, что на Земле можно проводить время с большей пользой, чем здесь?

Гилл покачал головой:

— В этом я ничего не понимаю.

Джулия нахмурилась и отпустила его руку:

— Знаешь, ты мне очень нравишься, хотя страшно наивен. Смотри, кажется, Норберт добрался до королевской камеры.

— Вы правы, — подтвердил Гилл. — Я разбужу доктора Маковского.

— Я полагаю, что нахожусь в приемной, глубоко в муравейнике, — докладывал Норберт. — Прямо передо мной — королевский отсек. У меня в памяти нет никаких данных по поводу этих углов и сводов. Кажется, здесь все построено по собственной технологии чужих.

— Ты хорошо поработал, — похвалил его Стен. — Я только что проснулся и рад видеть, что ты забрался так далеко. Никто из чужих не заподозрил, что ты — не один из них?

— Нет, доктор, хотя они все более подозрительно относятся друг к другу по мере приближения к королевскому отсеку.

— Думаю, нам удалось провести их, — высказался Маковский, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Ты оказался в очень интересном месте. Ты можешь настроить фокус? Я не могу рассмотреть, что там, на стенах.

— Там большие контейнеры, — сообщил Норберт. — Они сделаны из восковой субстанции, похожей по молекулярному составу на королевское желе. Возможно, именно им и заполнены контейнеры.

— А может, в них запасы воды? — спросил Стен.

— Сомнительно, — сказал робот. — Контейнеры содержат вещество другого цвета и плотности, чем вода. Чужие очень возбудились, проходя мимо контейнеров. Я думаю, в них — королевское желе, произведенное могущественной королевой или подобными особями. Оно должно быть намного эффективней, чем обычное, потому что наградить им может только королева.

— С твоими приборами, — спросил Стен, — ты можешь установить его состав?

— В этом нет ничего сложного, доктор.

— Тогда доставь мне образец. Кажется, это именно то обогащенное желе, которое мне нужно.

Через мгновение робот доложил:

— Дело сделано.

— Хорошо, — похвалил Маковский. — Мы скоро встретимся. Принеси с собой образец. Что они сделали с Маком?

— Чужой отнес его в камеру к королеве и предложил его ей.

— Королева впереди? Изображение расплывчатое.

— В комнате преломляются лучи, доктор. Трудно наладить изображение. Тише, Мак!

Стен спросил:

— Почему ты разговариваешь с собакой?

— Чтобы успокоить, сэр. Я не хочу, чтобы его били. Королева как раз принимает пса. И хотя я не специалист в физиономистике чужих, кажется, подарок ей понравился. Она как раз поднесла его к обонятельным рецепторам…

— Сначала ты должен был убить Мака, — перебил его Стен.

— Я не получал таких инструкций, — возразил Норберт. — Впрочем, это уже неважно. Пес не чувствует боли. Доктор, ко мне идет охранник. Должно быть, еще одна проверка.

— Ладно, не волнуйся, тебя проверяли и раньше.

— Да, сэр. Но на этот раз мной уже занимаются сразу три стражника. Возможно, это потому, что я подошел так близко к королеве. Или из-за того, что я взял образец желе. Я пытаюсь вырабатывать защитные тела.

— Хорошая идея, — согласился Стен. — Ну и как, помогает?

— Кажется, не очень, — признался Норберт. — Они делают странные движения головой. Не понимаю, чего они хотят.

— Черт возьми, что случилось? — заволновался Стен. — Что они делают?

— Они ведут себя подозрительно. Чужие схватили меня. Что мне делать, доктор?

— Дьявол! — Стен сплюнул. — Я же велел тебе остерегаться! Норберт, освободись и убирайся оттуда!

— Есть, сэр! — сказал робот. Кибер завертелся и освободился от когтистых лап чужих. Потом, сбив с ног всех четверых врагов, он быстро побежал по коридору. Сенсоры заднего вида на макушке Норберта щелкнули и показали длинный, извилистый туннель, по которому бежали трое преследующих его жуков.

Норберт убегал от них. Стен никогда не видел, чтобы робот передвигался так быстро. Ученый задрожал от гордости, когда увидел свое детище в действии. С такой скоростью, возможно…

Маковский почувствовал, как обострились все его чувства, когда жук-стражник прыгнул Норберту на спину. Стену показалось, что удары рушились прямо на него. «Интересно, как жуку удалось развить такую скорость?» — думал профессор. Норберту же он приказал:

— Застрели его и немедленно убирайся!

— Я пытаюсь, доктор Маковский. Но их трое…

Неожиданно экран погас.

Стен закричал:

— Норберт! Ты меня слышишь? Ответь!

— Ничего, — сказал Гилл, трогая шкалу. — Он растворился.

— Он умер! — воскликнула Джулия.

— Я не хочу, чтобы это произошло! — закричал Стен. — Только не Норберт! Не Норберт!

Джулия остановила его:

— Возьми себя в руки!

Ученый пожал плечами и глубоко вздохнул. Казалось, он успокоился.

— Ты можешь связаться с капитаном Хобаном, Гилл? — спросил он.

— Еще нет, сэр, — доложил андроид.

Джулия на какое-то время покинула контрольный пункт. Теперь она вернулась, и ее волосы были сильно наэлектризованы.

— Стен, — сообщила она. — Я только что проверяла короткодиапазонный погодный предсказатель. Будет буря!

— Этого нам еще не хватало, — проворчал Маковский.

Глава 53

— Вон судовой порт, там, впереди, — доложил Энди Гроггинс. Он бежал в авангарде всей группы. В руках у него было ружье с оптическим прицелом, а на поясе прикреплено игольчатое ружье Гаусса. Энди повязал тряпку на лоб, чтобы пот не попадал в глаза.

— Нам легко удалось сюда добраться, — заметил Барсук. Его синтетическая рубашка была расстегнута, и всем в глаза бросалась волосатая веснушчатая грудь и выпирающий живот. Под рукой у него находилось лучевое ружье Крага, а ограничитель стоял на максимуме.

В этом месте коридор расширялся. Там было несколько отсеков, ведущих к запасным выходам с одной стороны и машинным отсекам — с другой.

Когда они вышли на широкую открытую площадку между коридорами, раздался голос:

— Стойте! Замрите!

Барсук застыл. Люди, идущие за ним, догадались спрятаться в тень. Но Рыжик чувствовал, что попал в беду, хотя и не выдал своих чувств.

Он сделал два обычных шага и произнес:

— Все в порядке, нас послал капитан.

— Мне он ничего не говорил, — произнес голос.

Барсук определил, где находится говоривший. Голос доносился из свежевыкрашенной раздевалки в дальнем конце коридора. Стражник, находившийся там, мог забраться в укрытие, когда на корабле поднялась тревога. Но где его напарник?

— Я не виню тебя за подозрительность. Но уверяю, все в порядке. Мы здесь, чтобы сменить тебя.

Говоря это, Рыжик пристально вглядывался вперед, размышляя, успеет ли он выстрелить и убить охранника в гардеробе. Едва ли, слишком далеко, решил он. И стражник может его опередить.

— Остановись и брось оружие, — приказал стражник.

— Ты ошибаешься, — продолжал предводитель мятежников, продолжая шагать. — Капитан Хобан приказал нам охранять это помещение. И это не шутка.

— Немедленно остановись, или…

В этот момент раздались два выстрела. Это почти одновременно выстрелили Глинт и Конни с разных сторон коридора. Они стреляли до тех пор, пока дверь гардероба не распахнулась, ударившись о стену, потом слетела с петель, и все увидели, как одинокий охранник упал на палубу.

— Пошли, — приказал главарь, направляясь к челноку. — Пора выбираться отсюда.

Глава 54

— Это Барсук и его люди, — доложил один из инженеров, читая сжатую информацию, поступающую на экран со всех концов корабля. — Он убил стражника!

— Черт побери! — выругался капитан. — Вы видите, что они сейчас делают?

— Они только что вошли в грузовой отсек.

— Герметично закрыть порт! — приказал капитан.

— Слишком поздно! Они уже открыли его.

— Тогда закройте снова.

Инженер нажал на кнопку и покачал головой:

— Они заперлись и разрушили все подходы.

Хобан видел, как на экране появилось схематическое изображение шлюпки «Доломита», оторвавшейся от Корабля и маневрирующей в космосе.

— Я еще могу вернуть их с помощью короткодиапазонного тягача с магнитным винтом, — предложил инженер, положив палец на кнопку.

Капитан Хобан знал, что тягач разнесет грузовой отсек вдребезги, у команды Барсука не останется шансов на выживание, и поэтому колебался. Ему не хотелось заходить так далеко. По этому поводу могли созвать суд присяжных, а ему необходимо было избежать новых судебных разбирательств.

— Сделайте запись об их отбытии в бортовом журнале, — приказал капитан.

— Не думал, что они пойдут на такой рискованный шаг, — сказал инженер. — Ведь снаружи очень плохая погода.

Хобан посмотрел на экран. Пока они решали, что делать с мятежниками, погода на планете резко ухудшилась. Большие лохматые облака над поверхностью гнал яростный ветер. Сверкали молнии, огромные зубчатые голубовато-серые стрелы длиной в несколько миль обрушивались из черных туч на землю. И хотя «Доломит» находился высоко над ними, капитан невольно содрогался, глядя на бурю.

— Попытайтесь снова связаться с доктором Маковским, — приказал он. — Мы должны их предупредить.

— Я пытаюсь, сэр, — доложил офицер, — но пока ничего не получается.

Глава 55

— Я что-то поймал, — доложил Гилл.

— Слава Богу! — обрадовалась Джулия.

— Это Хобан? — спросил Стен.

— Да, думаю, он.

Стен повернулся в командирском кресле и взял микрофон из рук андроида:

— Хобан? Что у вас происходит?

— Простите за перебои в связи, сэр, — извинился капитан, и его голос эхом отозвался в контрольном пункте шлюпки. — У нас на борту вспыхнул мятеж. Теперь мы держим ситуацию под контролем, но группа мятежников захватила грузовую шлюпку и скоро высадится на поверхности АР-тридцать два.

— Большей услуги они нам оказать не могли, — сказал Стен. — Знаете, капитан, и у нас здесь произошло нечто важное. Мы потеряли Норберта.

— Вашего робота-чужого? Очень жаль, сэр, хотя я его не любил.

— По крайней мере, он погиб, делая то, для чего был предназначен, — произнес Стен.

— А что с собакой? — поинтересовался Хобан.

— И собака тоже погибла. Почему вам всем так жаль этого пса? Неужели недостаточно тревог о нас самих?

На это замечание не последовало никакого ответа. Стен откашлялся и подумал, когда сможет принять новую ампулу. Потом снова решил заняться текущими делами.

— Капитан Хобан, мы нашли то, что искали. Сборщики урожая сделали работу за нас. Норберт захватил корабль Био-Фарма. Он забит королевским желе. Мы богаты, капитан.

— Очень рад, сэр. Теперь мы можем улетать отсюда. Вы сможете выйти на орбиту?

— Нет, — ответил Стен. — Мы все еще находимся в челноке, который плохо маневрирует в такую погоду. Попробуем добраться до шлюпки Био-Фарма, но это будет непросто.

— Понятно, сэр, — произнес Хобан.

— Предварительная визуальная проверка показала, что панель управления той шлюпки сильно повреждена. Я сомневаюсь, что она полетит, но на нашей посудине нам точно не подняться. Вам придется спуститься и забрать нас.

— Есть, сэр, — без энтузиазма произнес Хобан. — А что с добровольцами?

— Мы потеряли с ними связь, — ответил Стен. — Как только мы выберемся отсюда, сразу займемся ими.

Хобану это не понравилось, но было неподходящее время для споров.

— Это будет несложно, — продолжал Стен. — Как только погода немного улучшится, вам придется прислать за нами другую шлюпку.

— Но мы не можем послать за вами шлюпку, — возразил капитан. — Ведь я уже докладывал вам, что Барсук и его люди захватили ее. Вы совсем не можете управлять вашим аппаратом, доктор?

— Не знаю, — признался Стен. — Ведь суда этого типа не предназначены для подобных полетов. Да и погода на поверхности очень плохая.

— Да, надвигается шторм, — сообщил капитан Хобан. — И вы находитесь в эпицентре.

— Черт, — выругался профессор. — Значит, и вы не можете прилететь за нами!

— Не в такую погоду. Тогда ни у кого из нас не останется шанса выжить.

— Понятно, — Стен замолчал. — Дайте мне подумать.

Именно в этот момент буря налетела на них. Несмотря на вес, шлюпку отчаянно затрясло. Почва под ним волновалась и раскачивалась. Свет погас, и его сменили тусклые красные огни аварийного освещения. Джулия закричала, когда пол после очередного толчка ушел у нее из-под ног. Гилл успел подхватить девушку.

— Быстро в грузовой отделяемый отсек! — закричал Стен, направляясь к маленькому люку. — Гилл, пробирайтесь туда и заводите силовые двигатели.

Андроид задумался, глядя на пятиконечную стальную дверь, ведущую в дальний отсек корабля:

— Может, мне остаться и попытаться помочь экипажу?

— У них нет шансов, а нам очень нужна ваша помощь! Пошли!

И они втроем — Гилл, Джулия и Стен — направились в отсек во время короткого затишья. Синтетический человек подождал, пока его товарищи пристегнулись, потом с шумом захлопнул дверь шлюпки. Шторм бушевал.

Гилл поднял отсек с максимальным ускорением. Когда он отделился от корабля, наступил момент пьянящей свободы, а потом ревущая буря набросилась на маленькое суденышко.

Стен успел обезопасить себя, используя магнитные зажимы, потом аппарат рванул в воздух, как выпущенное из пушки ядро. Повернувшись, Маковский увидел приближающуюся землю: судно попало в воздушную яму. Потом он посмотрел на Джулию, лежащую на закрепляемой койке. А через некоторое время зажегся свет.

Шторм бушевал за окнами грузового отсека. Долгие, сильные порывы ветра хлестали по аппарату вместе с проливным дождем. Они прибивали его к земле, и реактивные двигатели ревели, стараясь удержать судно в воздухе. Они могли работать только в воздушном пространстве, которое в тот момент было окрашено в охру и пурпур. Ситуация была нестабильна, и титанические силы боролись, как в начале мира.

— Вы не можете посадить корабль, Гилл? — спросил Стен, перекрикивая шум двигателей.

— Я пытаюсь, доктор, — ответил андроид, возясь с приборами.

— Ты сможешь, Гилл, — крикнула Джулия.

— Мы очень на вас надеемся, — подтвердил профессор.

Длинные пальцы Гилла прыгали по клавишам. Грузовой отсек, вибрируя, легко и быстро несся, едва не касаясь поверхности, как сумасшедшая летучая мышь, мечущаяся в огненном пространстве между твердой землей и раскатами грома. Маленькое суденышко походило на лист, попавший в объятия ветра. Джулии пришлось крепко закрыть глаза, чтобы удержать подступающую рвоту и головокружение, а грузовой отсек дрожал, трясся и вертелся, как машинка для заклепок в руках злого духа.

Стен с трудом переносил боль, причиняемую сильными толчками. Ему еще никогда не было так больно.

Но странно, в то же время он испытывал невероятное блаженство, ощущая себя конкистадором новых времен, преодолевшим боль и трудности и открывшим новые миры и новые возможности.

«Да, — думал он, — все могло быть и хуже, ведь боль напоминает мне о том, что я еще жив. И это открывает для меня дорогу вперед. А я так хотел остановиться».

Вдруг они попали в полосу безветрия, и Гилл смог маневрировать судном. Неожиданно грузовой отсек опустился на тридцать футов и на мгновение завертелся в нескольких дюймах от земли. Потом, издав недовольный вздох (будто машине нравилось летать по воздуху в потоках страшного ветра), он сел на землю.

Гилл включил систему крепления, чтобы корабль не отнесло в сторону. Потом объявил:

— Последняя остановка — Большая Центральная станция. Всем пассажирам приготовиться к выходу.

Стен отстегнулся:

— Ну вы даете, Гилл, а я и не знал, что у вас есть чувство юмора.

— И я не знал, — сообщил андроид. — Я выразился так лишь для того, чтобы поддержать ваш боевой дух.

— Похвально, — заявил профессор. Он на мгновение закрыл глаза, радуясь тишине и неподвижности. Потом поинтересовался: — Все в порядке? Тогда приготовиться к выходу.

Глава 56

Рыжий Барсук и его люди сидели на полукруглой койке. Рыжик вспомнил, что они запаслись провизией, упакованной в саморазогревающихся пластиково-алюминиевых контейнерах. У Вальтера Глинта нашлось в запасе полфляги изюмового вина, которое он сварил в гостиной корабля (до того, как погрузиться в сон) с помощью медной трубки, вынутой из нагревательной системы. Глинт приготовил пунш, а Мин Двин достала сигареты с наркотиками. Через некоторое время веселье было в самом разгаре. Если бы они могли включить музыку и немного потанцевать, тогда бы получилась совсем отличная вечеринка.

Барсук, как и все остальные, любил повеселиться. Но незнакомые обязанности командира мешали ему расслабиться. Он повернулся к портативному радиоприемнику, который нашел на складе. Ему было необходимо, чтобы его люди находились в хорошем настроении. Тогда ему проще будет рассчитывать на них.

Хотя Барсук притворялся и старался скрыть правду, он очень волновался из-за того, что им пришлось зайти так далеко на «Доломите». Он рассчитывал на захват корабля с первой попытки, используя фактор неожиданности. Думая о тех событиях, он жалел, что упустил инициативу. И вот они одни на дикой планете, приспособленной только для жизни чужих. Барсуку немедленно надо было придумать, как вырвать победу из челюстей поражения.

И он придумал.

Рыжик включил сигнал тревоги и стал настраиваться на нужную волну. Установив сигнал, он начал передачу.

Глава 57

Адамс, радист «Ланцета», высокий долговязый юноша с рыжими волосами и выступающим адамовым яблоком, вошел на центральный контрольный пункт без стука, так как капитан Поттер требовал, чтобы срочные донесения передавались ему немедленно, без обычного протоколирования, принятого на других кораблях.

— Да, в чем дело, Адамс? — спросил Поттер, высокий сильный человек с мужественным лицом. Большой нос и тяжелые сросшиеся брови придавали ему злое выражение. На нем была парадная голубая форма с золотыми сверкающими отметками на погонах, свидетельствующими о годах службы в Космической Ассоциации. Но первое, на что все обращали внимание, был низкий, резкий, резонирующий голос.

— Радиосигнал, сэр, — доложил радист.

— От людей с грузовой шлюпки с урожаем?

— Нет, сэр. Нам пока не удалось с ними связаться, их радио не отвечает. И мне это совсем не нравится, сэр.

— Никто не даст ни гроша за твои мысли и чувства, — отрезал капитан, и его голос стал походить на треск лесопилки. — От кого послание?

— От человека, который называет себя Рыжим Барсуком, членом команды «Доломита», — продолжал Адамс.

— «Доломита»? Никогда не слышал о корабле с таким названием. А где они дислоцируются?

— Они направляются на поверхность АР-тридцать два.

Поттер уставился на радиста, нахмурившись и сдвинув брови.

— Но ведь это невозможно, — наконец произнес он. — Эта планета принадлежит нам, — Адамс собирался ответить, но вовремя сообразил, что Поттер разговаривает сам с собой.

— Я поговорю с ним, — сказал капитан. — Соедини меня.

Радист отправился в рубку, чтобы подготовиться. Из громкоговорителя донесся голос Барсука:

— Капитан Поттер? С вами говорит Рыжий Барсук, член команды «Доломита». Сэр, я хочу доложить вам о создавшейся ситуации.

— Продолжайте, — велел Поттер и внимательно выслушал рассказ Барсука о бунте на «Доломите».

— Мы решили, сэр, что капитан Хобан поступает нечестно, взяв курс на территорию, принадлежащую исключительно Био-Фарму. Люди попросили меня поговорить с офицерами. С лучшими намерениями я отправился на командный пункт и изложил наши требования. Я попросил их сначала получить разрешение на посадку у Био-Фарма, а уж потом брать туда нас. Ведь я поступил правильно, не так ли, сэр? Но капитан Хобан не согласился. Он приказал заковать меня и моих людей в железо и отправить обратно на Землю. Мы не согласились, завязалась перестрелка, и мне с некоторыми товарищами удалось добраться до поверхности.

— Теперь вы на АР-тридцать два? — поинтересовался Поттер.

— И не только мы. Здесь же и доктор Маковский на своем отделяемом грузовом отсеке. Он прилетел, чтобы украсть ваше королевское желе. Они с Хобаном — преступники, а хотели отдать под суд нас.

— Это очень интересно, — сказал Поттер. — У вас есть их точные координаты?

— Нет, сэр, ведь нам с друзьями пришлось покидать корабль в спешке. Но могу поспорить, что они уже успели послать своего робота за урожаем.

— О каком роботе вы говорите?

— Его зовут Норберт, он очень походит на чужого, но он — кибер. Ведь это незаконно, не так ли, сэр? Эта чертова штуковина уже убила нескольких моих товарищей.

— Да, это незаконно, — проворчал капитан. — Здесь есть только один закон. Мой!

— Простите, сэр?

— Неважно. Для чего этот робот предназначен?

— Для сбора королевского желе, сэр. И еще он должен проложить электронный путь в муравейник, чтобы доктор Маковский мог приходить за новыми порциями когда захочет.

— Черт побери! — взорвался Поттер. — Они могут успеть забрать то, за чем прилетели, и исчезнуть, а мы не успеем остановить их.

— Нет, сэр, не успеют, — докладывал Барсук. — Я слышал, как они разговаривали по радио с капитаном Хобаном. Они планируют забраться в муравейник, получая сигналы от робота. Но если мы с ребятами уничтожим электронный след…

— Мне нравится эта идея, — медленно произнес Поттер. — А вы справитесь? Этим вы окажете мне неоценимую услугу.

— Конечно, мы справимся, сэр. Надеюсь, когда вы нас подберете, мы сможем договориться. Ведь вы возьмете нас, не так ли, сэр?

— Вы можете на это рассчитывать, — пообещал Потгер. — Это будет служить вам наградой. Вас это устраивает, господин Барсук? Тогда идите и уничтожьте след. Потом приходите в точку с координатами пятьсот сорок шесть-Y и двадцать три-Х. Там мы вас встретим. Передайте вашим людям, что они получат денежное вознаграждение за успешно выполненную работу.

— Спасибо, сэр. Скоро вы о нас услышите.

Связь закончилась. Поттер повернулся к Адамсу:

— Ну, чего ты здесь стоишь? Возвращайся в радиорубку. И ничего не говори команде, а то я сотру тебя в порошок.

— Есть, сэр! — Адамс резко отсалютовал и вернулся в рубку.

Поттер подождал, пока радист закроет за собой дверь, потом оглянулся. Кроме него, в комнате присутствовали главный инженер Оллинс и рулевой Дрисколл.

— Дрисколл! — резко позвал капитан.

— Сэр!

— Вы ничего не слышали?

— Нет, сэр.

— Теперь можете отдохнуть. Мы с Оллинсом закончим ваши наблюдения.

— Есть, сэр. Спасибо, сэр, — рулевой тоже отсалютовал и ушел.

Лейтенант Оллинс был седым ветераном, долгие годы летавшим вместе с Поттером. Они даже родились в одном городе, в Теннесси. Оллинс расслабился, когда Дрисколл вышел из комнаты.

— Ну, Том, — произнес капитан, — кажется, теперь ситуация в ваших руках.

— Кажется, так, — пробормотал Оллинс. — Но пока я в этом не уверен…

— Да? Продолжай, Том.

— Я не уверен в этом, сэр, так как, на мой взгляд, вы нашли слишком интересное решение проблемы.

Поттер заставил себя улыбнуться:

— Я бы не сказал, что нашел интересное решение. Мне кажется, оно скорее тщательно продуманное.

Глава 58

Дождь барабанил по обшивке грузового отсека, как батарея дробовиков. Отсек раскачивался и трясся, а шторм бушевал вовсю. Казалось, он то шепчет что-то, то ревет как раненый зверь. Стен, Джулия и Гилл переоделись в костюмы для любой погоды, но они защищали от капризов погоды, а не от чужих. Пора было выходить.

— Ладно, — произнес Стен. — Джулия, ты готова?

— Я совершенно готова к прогулке, — весело сообщила девушка. — Кажется, солнце садится.

— Да, — подтвердил Гилл. — Я проверил муравейник по дистанционному датчику. Активность достигла пика.

— Самое время идти туда, — сказала Джулия.

Стен почувствовал, как теплая волна захлестнула его, когда он посмотрел на девушку. Она была молодой, красивой и очень смелой. Им пришлось побывать во многих переделках, и Джулия всегда выходила из них с честью.

Он повернулся к Гиллу:

— Какое оружие у нас есть?

Гилл открыл запирающийся ящик и продемонстрировал:

— У нас есть пять химических ружей с пятьюдесятью зарядами. Есть еще какое-то устаревшее оружие, но оно бесполезно. Их пули пятидесятого калибра производят много шума. Я принес три винтовки Гаусса. Они не дают отдачи, а их стальные иглы должны оказывать сильное воздействие на чужих. Я смог принести только один Джирок и ракетные патроны семьдесят пятого калибра. Два лазерных высокоимпульсных ружья с полным боекомплектом, еще с полдюжины мощных гранат. Мне бы хотелось, чтобы у нас склад боеприпасов был побольше, но придется довольствоваться этим.

— Вы прекрасно потрудились, — заверил его Стен. — Оружие в полном порядке.

— И конечно, есть еще легкий буксир и многоцелевой коммутатор. Ну и, конечно, ограничители, чтобы чужие нас не заметили.

— Это очень важно, — сказал Стен. — Какова дальность их действия?

— Они отсырели и при стопроцентном использовании действуют примерно метра на три.

— А на сколько времени их хватит?

— С этим хуже, — сообщил Гилл. — Возможно, если они будут действовать на полную мощность, их хватит на полчаса, а может, даже меньше.

— Ну, нам придется двигаться быстрее и надеяться на удачу. Джулия, ты связалась с капитаном Хобаном?

— Только что, — Джулия говорила по переговорному устройству, вмонтированному в браслет на запястье. — Вы слышите меня, капитан?

— Громко и отчетливо, — услышали они голос Хобана. — Я уже начал беспокоиться. Что случилось с вашими людьми?

— Ничего хорошего, — признался Стен. — Но мы добрались до поверхности АР-тридцать два, все еще живы, и нас трое.

— Каковы ваши планы? — поинтересовался капитан.

Джулия повернулась к Маковскому. Тот сообщил:

— Мы собираемся выбраться из грузового отсека, капитан. Буря рвет его на части. А какие новости у вас о восставших?

— Они захватили шлюпку и направились на поверхность АР-тридцать два. Произойдет чудо, если они туда доберутся.

— Чудом будет, если они погибнут, — заспорил Стен. — Капитан, у нас есть ограничители, и нам немедленно надо кое-что сделать. Мы собираемся пойти в муравейник по следам Норберта. Там мы сможем спрятаться от шторма, который в противном случае нас уничтожит. Мы сможем пройти к дальнему концу муравейника и оттуда добраться до шлюпки с желе. Мы проникнем на борт и дождемся вас. А вы тем временем выйдете на геосинхронную орбиту с координатами нашего корабля. Я высылаю вам его координаты незамедлительно. Пожалуйста, подтвердите прием.

Пальцы Стена забегали по кнопкам компьютера.

Вскоре он получил подтверждение Хобана:

— Я подтверждаю прием информации, доктор Маковский.

— Хорошо. Что вы думаете об этом плане, капитан?

— Мне это кажется наилучшей возможностью. А Гилл согласен?

Андроид кивнул.

— Ничего другого не остается, — добавил он тихим голосом.

— Отлично, — произнесла Джулия. — Да и что нам терять, кроме нашей жизни?

— Тогда отбой, капитан, — сказал Стен. — Надеюсь, что где-то через час мы с вами увидимся.

Он повернулся к Гиллу:

— У вас есть какие-нибудь возражения?

— Как я уже говорил, доктор, ничего другого нам не остается.

— Но вы не считаете это делом первой необходимости?

— Я этого не говорил, сэр.

— Но у вас это на лице написано, — Стен оглядел окрестности при огненном закате, только что запылавшем над вершиной муравейника. Он полез во внутренний карман и достал маленькую алюминиевую коробочку, по форме напоминавшую сигаретницу. Открыв ее, он извлек ампулу с королевским желе.

— Ну, — произнес он, — пора отправляться в страну грез, а? — профессор посмотрел на Гилла с Джулией, которые наблюдали за ним. — Мне это необходимо, — защищался он. — Эта боль… — неожиданно он передумал, положил ампулу в коробочку, а коробочку засунул в карман. — Нет, идем не откладывая, — заявил он. — Ведь желе в муравейнике намного лучше. Готовы? Тогда, Гилл, открывайте люк!

Андроид открыл крышку люка. Ему удалось это сделать только с помощью Джулии из-за резких порывов ветра.

Глава 59

Было сложно поддерживать разговор, когда Стен, Джулия и Гилл с трудом шли по продуваемой ветрами долине, пробираясь к высокому круглому муравейнику, над которым пылал закат, посылая потоки радиации на базальтово-голубые, будто сделанные из твердого вещества облака, которые напоминали гигантов, шествующих по равнине.

Джулия с благоговейным трепетом посмотрела на закат. Она не любила природу, но эти формы и краски, казавшиеся слишком интенсивными, чтобы быть естественными, вызывали на ее глазах слезы. Это зрелище затрагивало сокровенные уголки ее памяти.

Она была маленькой девочкой и жила в высоком резном доме Шен Ху. Она была очень счастлива в этом особняке, расположенном в провинции Шаолинь. В саду был пруд, в котором плавали золотые рыбки, и ветер играл прекрасную старинную музыку, под которую хотелось танцевать.

Только в такие минуты Джулия вспоминала о матери, которую не помнила, но почти каждую ночь видела во сне и чей образ исчезал при пробуждении.

Они шли долго, сгибаясь под ударами ветра, и наконец подошли к основанию муравейника. Глядя на величественную серо-коричневую поверхность, поросшую раскидистой лозой, Стен решил, что эти заросли походят на какую-то экзотическую плантацию, в которой много дыр. Некоторые из них были достаточно большими, чтобы в них мог спрятаться человек. Стен подумал, что муравейник может не быть симбиозно связанным с чужими, а сосуществует с непонятными формами жизни.

Это было интересное умозаключение, но Стен полагал, что логичней считать, будто муравейник построили чужие, следуя своим инстинктам, заложенным в их сознании много веков назад.

И все же Маковскому приятно было думать, что муравейник и чужие — две различные формы жизни. Какая в таком случае открывалась перспектива! Он представил себе заголовки крупнейших передовиц, прославляющих его открытие…

Он криво ухмыльнулся и напомнил себе, что теперь у него единственная цель — выжить и продержаться до тех пор, пока они не найдут обогащенное и чистейшее королевское желе, которое продлит его жизнь. Если, конечно, в его предположении есть доля правды.

Они ходили вокруг муравейника, пока не нашли вход. Он неясно вырисовывался впереди. Это была темная дыра неправильной формы.

— Вы готовы? — спросил Стен.

Гилл не ответил, а Джулия произнесла:

— Если нам сюда, то я готова.

Глава 60

Когда они наконец нашли дорогу, то оказалось, что она идет по спирали.

Они шли по длинной узкой наклонной плоскости, походившей на виноградную лозу. По краям этой тропы рос плющ с грубой корой, служивший перилами, и еще какие-то растения с обломанными ветками. Очевидно, они служили опорой для когтистых лап чужих. Цепляясь за эти растения, чудовища не то ползли, не то маршировали по муравейнику.

Шторм все еще мешал людям идти, и ветер дул со всех сторон. От проливного дождя тропа стала скользкой и небезопасной. Когда Джулия смогла посмотреть в сторону, то увидела поверхность АР-32, расположенную под ними, окутанную в странные красно-фиолетовые тона заката, прерываемые здесь и там глубокими и черными трещинами.

Джулия шла впереди, Стен — посредине, а Гилл замыкал шествие. Стен задыхался, и Джулии показалось, что это является предвестником их будущих неудач.

Она переживала за Маковского, но именно он втравил их в эту историю. И ей оставалось надеяться лишь на то, что он успешно вытащит их из муравейника и будет поступать разумно.

Потом они добрались до замаскированной зарослями расщелины. Они раздвинули ветки и увидели широкую дорогу, уходящую и вверх, и вниз. Серпантин дороги наверху заканчивался широкой щелью, ведущей в глубь муравейника. Не дойдя до нее десяти футов, Джулия заметила на темном фоне нечто мрачное.

Застыв, она прошептала:

— О, черт.

Стен, заметив, что девушка остановилась, тоже замер. Их примеру последовал и Гилл, глядя наверх и пытаясь определить, что случилось.

Пока Джулия ждала, затаив дыхание, из щели высунулась уродливая темная голова с длинным покатым затылком. Отчетливо виднелись белые блестящие клыки, очень острые, двойные, сквозь которые просачивалось зеленое вещество.

Потом медленно показалось мускулистое тело жука, лапа за лапой. Челюсти клацали над дорогой, на которой стояла Джулия и ее друзья. Чудовище двигалось прямо на них.

— Думаю, он нас не видит, — произнесла Джулия, молясь, чтобы это действительно так и было. Индикаторы в ограничителе показывали, что батареек хватит меньше чем на полчаса.

«Ну, — подумала девушка, — этого времени должно хватить». И вдруг испугалась: а что если стрелку просто заело на этой отметке?

Жук шел прямо на нее. Он подошел уже так близко, что она чувствовала резкий запах его шкуры.

Джулия подвинулась на самый край узкой тропинки. Схватившись за растения, росшие сбоку, она спряталась за ними, освобождая чудовищу проход.

Его злобная, будто слепая морда оказалась в дюйме от нее, черный мощный бок слегка задел девушку, и он прошел мимо, тяжело ступая.

Гилл со Стеном, находящиеся ниже, тоже уступили ему дорогу.

Джулия спустилась в расщелину на вершине муравейника. Остальные последовали за ней. Дорога расширилась и, образовав трубу диаметром в десять футов, шла вниз и сворачивала влево, и вскоре люди забыли, что существует свет.

Когда они спустились футов на двадцать, туннель превратился в пещеру. Было трудно определить ее диаметр, так как тени искажали расстояние. Возможно, она была пятидесяти ярдов в длину и двадцати в ширину, хотя могла быть и вдвое больше, так как остальное пространство затерялось во мраке.

Что-то росло между полом пещеры и ее низким потолком. Наконец они добрались до площадки, где смогли выпрямиться в полный рост.

Там группа остановилась, чтобы перераспределить багаж, последний раз проверить оружие, выпить воды и посовещаться перед тем, как спускаться глубже в муравейник.

Стен беспокоился, что Норберт не смог проложить электронный путь. Но он так устал, что сил на волнение у него не оставалось.

Маковский лег на неровную землю. Ему надо было перевести дыхание. Это оказалось не таким уж простым делом. Его грудь непрерывно вздымалась. Прошло много времени с тех пор, как он принимал желе в последний раз. Коробочка с лекарством все еще находилась у него в кармане, но ему тяжело было об этом думать.

Он мечтал принять ампулу, ведь желе заглушило бы боль, облегчило дыхание, сделало сильными руки и ноги и интенсивней погнало бы кровь по венам и артериям.

Он достал ампулу и яростно потряс ее. Вдруг Стен вскочил на ноги, так как услышал какие-то странные звуки, доносившиеся из туннеля.

Они включили поисковые фонари, чтобы не заблудиться, так как после очередного поворота стало совсем темно.

И тут они столкнулись лицом к лицу с еще одним чужим.

Он шел к ним на четырех лапах, вопросительно поворачивая уродливую морду то вправо, то влево и принюхиваясь. Люди могли строить догадки по поводу того, куда направляется страшила, но были уверены, что он не расскажет им о том, откуда пришел. Чудовище, которое казалось закованным в черную стальную броню, медленно проследовало мимо людей, которые пошли за ним следом.

Это ужасное путешествие по муравейнику напоминало ночной кошмар. Джулии казалось, что время остановилось, пока они брели по этой странной конструкции. Девушка шла как во сне и не знала, жива или нет.

Вдруг она пришла в себя. Ее поисковый фонарик высветил нечто очень страшное. Казалось, это огромное существо с широкими сутулыми плечами расправляло крылья. Везде валялись какие-то странные овальные предметы, походившие на страусовые яйца. Неподалеку находились растения с широкими белыми листьями, которые поворачивались к лучам света, будто вспоминая что-то забытое много лет назад.

Стен произнес:

— Жутковатое местечко, не так ли, Гилл?

Синтетический человек пожал плечами:

— Похоже, этот муравейник существует давно, возможно несколько столетий. Поэтому здесь сосредоточилось много форм жизни. Ведь это чуть ли не единственное место, защищенное от ветра.

— Как бы мне хотелось иметь видеозапись нашего путешествия, — мечтал Стен.

— Ты бы хотел сделать ее специально для телевидения? — поинтересовалась Джулия.

— Неважно. Ведь это была бы первая запись. А что там, впереди?

В свете фонарика он заметил, что пол пещеры стал понижаться по направлению к большой дыре. Профессор подошел к ней и посветил. Края дыры резко сужались примерно до пяти футов, и в ней находилось какое-то вещество. Фонарь высветил кости, части скелетов, гнилые овощи и еще какие-то помои, происхождения которых Стен не смог определить.

— Что это, Стен? — спросила Джулия.

— Кажется, это куча мусора. Свалка гнили.

— А-а! — произнесла Джулия.

— Нет, это действительно очень интересно, — заметил Стен. — Ведь помойная яма многое может рассказать о жизни муравейника. Посмотрите на эту штуковину. Кажется, это скелет коровы. А что это там? — Он направил луч фонарика на заинтересовавший его предмет. — Это напоминает собачий ошейник.

Какое-то время все молчали. Им показалось, что воспоминания о Маке повисли в воздухе, как злые духи, как то, о чем лучше забыть.

— Я полагаю, что сюда они бросили Мака после его встречи с королевой, — высказался Стен. — Ведь это ошейник пса с вделанным ограничителем. Теперь он может пригодиться нам.

Он нагнулся над краем ямы, чтобы достать его, но вдруг земля под ним задрожала. Стен покачнулся и упал, размахивая руками. Джулия не успела схватить Стена за лодыжку, он с душераздирающим криком упал в помойку.

А для Маковского момент падения был столь же ужасным, сколь и прекрасным. В течение секунды перед его глазами промелькнули тысячи вещей, как на ускоренной видеозаписи. Остатки королевского желе взыграли в его венах, и он ощутил полет фантазии.

Ему показалось, что он находится на вершине горы, среди птиц и зверей, которые ожидали его речей. Мак тоже присутствовал в его грезах. Он сидел на задних лапах, высунув язык. Стен был одет в мантию, сшитую из блестящего золотого материала, и не очень удивился, заметив нимб у себя над головой. И только он собрался обратиться к животным с речью, как больно ударился о край ямы.

— Стен! — кричала Джулия. — Ты меня слышишь?

Гилл подошел к девушке:

— Он жив?

— Еще не знаю. Стен!

Он попытался встать, но упал снова.

— Стен, если ты меня слышишь, отзовись! — просила девушка.

Пострадавший не ответил, но кто-то сделал это за него. Кто-то, кто умел лишь шипеть на разные голоса. Эти голоса напоминали шум волн перед штормом, и их было несколько. Джулия посветила фонариком в том направлении, откуда доносилось шипение. Гилл стоял рядом, положив руку ей на плечо. Вдруг он крепче сжал его.

— Что это? — спросила Джулия, но тут увидела все сама.

В нижней части ямы были вырыты ходы, и из них показались головы. Это были головы чужих. Скорее всего существа находились на нижнем уровне муравейника. Должно быть, их потревожил шум падающего тела.

Чужие вышли на разведку. И раньше чудовища передвигались по муравейнику. Только на этот раз что-то изменилось. Джулии потребовалось время, чтобы сообразить, в чем дело. И когда поняла, задрожала от ужаса.

— Гилл, о Боже! — воскликнула она. — Должно быть, у Стена сломался ограничитель. Чужие видят его!

Глава 61

Когда к Стену вернулось сознание, он очень обрадовался, так как ему показалось, что ему десять лет и он проснулся после ужасного сна. Как здорово просыпаться в своей кровати! Рядом находился его первый компьютер, который родители подарили ему на последний день рождения. Его ушастый игрушечный щенок лежал рядом, но, конечно, Стен был уже слишком взрослым, чтобы играть с ним. К тому же за ним наблюдал его учитель.

Стен радостно потягивался и раздумывал о том, как ему провести день. Он хотел заняться исследованием паутины, которая висела у ручья.

Его растопыренные пальцы попали во что-то мокрое и склизкое. Он ужаснулся, повернул голову и увидел мертвого Мака. Оказалось, он сунул руку в ужасную рану на горле пса. Ему показалось, что его компьютер превратился в скелет. А на него смотрели чужие, видели его и шли к нему…

— Гилл! — закричала Джулия. — Стреляй! Но ради Бога, не попади в Стена.

Она и сама стреляла, и уже успела разрядить плазменное ружье, свисавшее с плеча. Красно-оранжевое пламя вырывалось из дула, окрасив мусорную яму бурыми цветами и огромными танцующими тенями. Ужасная плазма танцевала танец смерти неподалеку от чужих, которые наступали на Стена. Гилл занял такую позицию, чтобы освободить путь к отступлению доктора Маковского, который наконец смог встать на ноги и шел к краю ямы. Он из последних сил пытался оттуда выбраться.

— Ты сможешь сдержать чудовищ? — спросила девушка у Гилла.

— Надеюсь, — проворчал андроид.

Джулия отложила свой бластер и потянулась за рукой Стена. Их пальцы переплелись. Девушке давно не приходилось так напрягаться. Она собрала все силы и дернула Стена так, что он просто взлетел в воздух и приземлился на краю ямы.

Пока доктор пытался перевести дыхание, Гилл покончил с последним жуком. Везде валялись их конечности. Потом он повернулся, чтобы помочь Маковскому, который опять пытался встать на ноги, но снова упал в яму, и никто не успел его подхватить.

— О нет! — вздохнула Джулия. — Гилл, подержи меня за лодыжку, а я попытаюсь дотянуться до доктора.

Они очень старались, но у них ничего не получилось. Стен потерял сознание. Он сомкнул ресницы под толстыми стеклами очков, и ужасы уже не могли достучаться до его мозга. Пальцы несчастного скользили по поверхности помойки. Вдруг позади него раздалось шипение. Появился чужой, за ним шли еще двое.

— Убей их! — закричала Джулия.

— Не могу, — заявил Гилл. — Мне мешает Стен.

— И мне тоже! — Джулия бегала вокруг помойки, пытаясь найти место, откуда удобней стрелять.

Первое чудовище чем-то отличалось от других, но сначала девушка не понимала, в чем разница. Гилл швырнул в яму фосфоресцирующую шашку, и она заметила, что у чужого вырвано плечо и повреждена голова.

Но из поврежденных мест вместо плоти и крови торчали провода, металлические части и маленькие гудящие аппараты.

Какое-то время Джулия ничего не могла понять, но вдруг ее осенило:

— Норберт!

Глава 62

Когда Стена достали из ямы, он пребывал в странном мире. Ему казалось, что он находится в безвоздушном пространстве, в безвременье. В этом мире плыли голубовато-розовые облака. На небе светили звезды, отражаясь в лужах. Он не удивился, увидев стоящего рядом Норберта. Стена вообще больше ничто не могло удивить. Он прошел границу безумия, где звучала симфония смерти, и, хотя ему казалось, что эта мелодия доносится откуда-то издалека, она становилась все громче и громче.

Но Норберт не был галлюцинацией, потому что Стен услышал:

— Да, это я, доктор Маковский. Я функционирую только на двадцать семь процентов.

Стен моргнул, и его зрение прояснилось. Он лежал на спине в мусорной яме чужих, на горе отбросов. Над ним наклонился Норберт.

— Должно быть, была славная битва, — предположил он, осматривая робота.

— Можно сказать и так, доктор. Я убил троих, пока бежал по муравейнику. К сожалению, они повредили меня, и я боюсь, что выведены из строя клеммы.

— Ты боишься? — удивился Стен.

— Не за себя, доктор. Говоря о страхе, я имел в виду, что больше не смогу служить вам, как раньше.

— А ты не можешь перейти на саморегулирующийся режим? — спросил Стен.

— Я пытался, сэр, но эта система не функционирует. Впрочем, вы сами не вставили в меня систему перехода на этот режим.

— В будущем мы отладим всю систему, — пообещал Маковский. — Я внесу в нее все человеческие качества и прежде всего мои.

— С вами все в порядке, доктор?

— Если честно, я переживаю не лучшие дни, — признался Стен. — И мои органы саморегуляции тоже работают плохо, — он почувствовал, что что-то держит в руке. — Посмотри! Это же ошейник Мака. Я достал его!

— Очень хорошо, — произнес робот. — И у меня тоже кое-что есть.

— Что? — полюбопытствовал человек.

— Это, — Норберт полез в зияющую рану и достал оттуда густую массу, напоминающую мед.

— Это что? — переспросил Стен.

— Королевское желе из детородной камеры матки, — ответил кибер. — У меня не было времени упаковать его. Боюсь, в него попало немного крови и масла.

— Неважно, — отмахнулся Маковский. Он потянулся, взял массу, положил ее в рот и заставил себя разжевать ее и проглотить. Сразу он ничего не почувствовал.

— Отличная работа, — похвалил он, но вдруг услышал, как за его спиной зашевелились большие твари.

— Лучше бы вам уйти, док, — посоветовал Норберт. — Я постараюсь прикрыть вас.

— Не знаю, как у тебя это получится, — проворчал Стен.

— Я надеюсь, что оружие, которое я смастерил, сработает.

Профессор встал на четвереньки и пополз к краю ямы. Позади он слышал свист пуль: Норберт и Джулия с Гиллом стреляли по чужим. Любимый робот выигрывал для него время.

Стен попытался встать в полный рост у края ямы, но почва крошилась у него под ногами, и он опять упал на дно. Боль захлестнула несчастного, а ему так важно было преодолеть ее, чтобы не потерять сознание.

Он почувствовал руки друзей, его подняли. Под ними где-то внизу все еще стрелял Норберт, и они слышали леденящие душу вопли чудовищ, в которых попадали пули с фиолетовыми краями, выпускаемые «сородичем» из экспериментального ружья. Но появлялись все новые жуки, и, вытащив Стена из ямы, люди стали поспешно отступать по туннелю. Они услышали, как чужие терзают Норберта, сбив его с ног.

Глава 63

Глинт поинтересовался:

— Нам сюда?

Барсук сверился с неточной картой, которую нарисовал, следуя инструкциям Поттера. Да, именно здесь находились две острые скалы, а рядом — расщелина в форме изогнутой буквы S.

— Мы на месте.

— Отлично, — порадовался Вальтер. — Но где же аварийная шлюпка?

Они стояли у широкого плоского выступа скалы в тени муравейника. Ветер на мгновение затих, и они увидели практически безжизненный ландшафт. К западу клубился лимонно-зеленый туман, который, возможно, был естественного происхождения: на планете АР-32 оставалось так много непонятного.

Даже на Земле, которую мы знаем тысячи лет, несмотря на длительное знакомство с птицами, рыбами и прочей живностью, нас все еще многое удивляет. Каждый год находят неизвестных животных. Загадочные явления встречаются повсеместно. Даже статус духов не определен. Никто не знает наверняка, существуют ли йети, дьявол Джерси и другие загадочные создания. А где живут волки-оборотни и вампиры?

И на АР-32 все время происходили неожиданные и аномальные события.

Эта планета часто наводила на подобные мысли. Люди открыли ее около десяти лет назад, но за это время на ней не побывала ни одна научная экспедиция. Сюда летали только ради наживы — чтобы украсть королевское желе. Впрочем, многие предпочитали слово «собрать». Люди, участвующие в подобных экспедициях, очень напоминали испанских конкистадоров. И поэтому они не очень задумывались над тем, какова суть явлений, происходящих на планете.

Именно поэтому Барсук и его товарищи, такие же захватчики, как и команда «Ланцета», удивились, но не ошалели, когда какое-то существо высунуло голову из-за скалы и посмотрело на них.

— Что это за тварь? — поинтересовалась Мэг.

Барсук и его спутники разглядывали розового «туземца» с черными пятнами посредине спины, а он смотрел на них. Его большая голова по форме и размерам походила на свиную, а восемь маленьких тоненьких лап заканчивались тупыми когтями. Сходство со свиньей усугублялось тем, что он принюхивался и похрюкивал на людей.

— Как вы думаете, что это? — спросил Глинт.

— Думаю, это какое-то местное животное, — предположил Барсук. — И я совершенно уверен, что мы видим его первыми.

— А вот и нет, — заметила Мэг. — Подобных тварей могли видеть люди с «Ланцета».

— Но это не доказано, — сказал Барсук. — Возможно, что это очень редкое существо, и оно избегает людей. Как рыжая рысь или росомаха на Земле. Ведь если такие животные обитают на Земле, почему бы им не обитать и здесь?

— Эй, ребята, — крикнул Мэг, — а зачем оно пришло сюда?

Свиноподобное существо подняло треугольные уши и уставилось на людей выпуклыми голубыми глазами. Оно подняло переднюю лапу, поскребло землю, а потом засеменило к Мэг.

— Эй, разве она не милашка? — спросила девушка и ударила тварь между ушей. Существо дико завизжало от боли.

Остальные члены команды подошли к ним.

— Может, его зарезать? — предложил Глинт, который занимался этим делом в Арканзасе.

— Интересно, почему оно подошло к нам? — снова спросила Мэг.

— Трудно сказать, — ответил Барсук. — Хорошо было бы взять его с собой. На Земле мы могли бы продать его в цирк и заработать на этом кучу денег. Интересно, что оно ест?

— Уверена, эта тварь сказала бы, если смогла, — сострила Мэг, пнув непонятное существо. — Откуда ты взялся, парень?

Существо навострило уши, будто хотело понять людей. Потом оно стало к чему-то прислушиваться. Прислушался и Барсук. И через какое-то время он услышал высокий гудящий звук, напоминающий пение цикад, но только более мощный. Затем характер звука изменился. Послышались тяжелые удары, похожие на барабанный бой. Рыжик осознал, что до него доносятся два разных звука. В нем проснулась любознательность, но через мгновение он очень пожалел об этом.

— Приготовиться! — приказал Барсук. — Мне не нравятся эти звуки.

Какие-то животные спускались с невысокой горы, их было не меньше двадцати, хотя видны были только передние. Эти твари были размером с крупных собак без шерсти, изо рта торчали длинные острые зубы (впрочем, это было характерно для всех жителей планеты), а нос выглядел как клюв у хищных птиц. Два хвоста служили им усиками. Гудели именно они. За ними шла другая группа местных обитателей. Эти были поменьше и походили на лисиц лимонно-зеленого цвета, с голубоватыми мордами. У них были усы, как у моржей. Они гремели на ходу, но Барсук не понял, как у них это получается.

Все они, казалось, были настроены не очень дружелюбно.

— Пли! — закричал Барсук, и вся четверка начала стрелять. Легкие карабины очень скоро нагрелись, но люди не обращали внимания на ожоги.

С самого начала стало ясно: этих зверей почти невозможно убить. Хотя передвигались они не так уж и быстро, но чрезвычайно ловко увертывались и уклонялись. Тем не менее Рыжику удалось подстрелить одного из длинношерстых, и оно лопнуло, как резиновый мячик.

Мэг закричала, ее примеру последовал Глинт, заглушая канонаду.

Потом одному из клювастых удалось добраться до ноги Глинта: сильным ударом чудовище сломало ему лодыжку. Глинт с таким удивлением уставился на ногу, что забыл о боли. Хромая, он попытался отойти, но упал, и тогда с десяток этих тварей набросились на него, терзая и жутко воя. Один из длинношерстых ткнул Глинта в живот, тот закричал и попытался отодрать от себя эту тварь, но она оказалась сильнее; проткнув ему живот, она вырвала внутренности. Глинт забился в конвульсиях.

Барсук отбросил пустой карабин и поднял бластер.

Повернув регулятор мощности до предела, он начал стрелять и задел Мэг. Девушка рухнула на землю.

— Черт побери, прости, Мэг! — закричал Рыжик.

Для себя он решил, что произошел несчастный случай, характерный для боевых действий.

Тем временем Мин Двин сзади схватил чужой. Он уцепился за ее длинные волосы, и женщина обернулась, продолжая палить. Она всадила четыре патрона в голову чужого и с радостью заметила, что он покачнулся. Из пробитой головы жука вырвалась струя кислоты и попала в лицо Мин Двин.

— Мои глаза! — взвыла она и покатилась по земле, закрыв лицо руками. Какое-то мгновение она билась в конвульсиях, потом затихла: кислота проникла в мозг.

Энди Гроггинс подстрелил одного из наступавших на него клювастых. Тот упал ему под ноги, но другой схватил его клювом за лодыжку, а третий — за руку. Они тянули Энди в разные стороны, а он все нажимал на курок, и пули летели во все стороны. Существо, державшее его за ногу, рухнуло, но другому удалось сохранить равновесие. Барсук выстрелил и отогнал его, но Гроггинс был мертв еще до того, как смолк треск пуль.

Барсук остался один. Странное существо бочкообразной формы сидело поблизости на задних лапах, выжидательно глядя на Рыжика.

— Черт тебя побери, мерзкая тварь! — закричал Барсук и выстрелил в него.

Земля была запятнана кровью и усыпана кусками плоти, но все закончилось. Вокруг не осталось никого, кроме мертвых.

Барсук стоял, рыдая от ужаса и омерзения, когда его накрыла тень. Он посмотрел вверх.

Это была шлюпка с «Ланцета», и у Барсука возродилась надежда.

— Спустите трап! Подберите меня!

Шлюпка снизилась, и Рыжик заметил, что четверо членов экипажа наблюдают за ним в одно из зеркальных окон. Он закричал, люк наконец открыли и выбросили веревочную лестницу. Барсук, собрав последние силы, взобрался по лестнице и упал на палубу.

— Вы все записали на видеопленку? — поинтересовался Поттер.

— Да, сэр, — доложил второй помощник капитана.

— Ученых заинтересуют эти существа, — прокомментировал капитан корабля.

— Да, сэр, — повторил второй помощник. — Но сцены убийства этих людей очень уж отвратительны.

— Да, вырежьте эту часть, — Поттер поморщился. — И пометьте в журнале, что мы не успели вовремя приземлиться и спасти людей, — он пошел, но остановился: — На самом деле никому не хотелось рисковать из-за этих мятежников. Они могли бы подать дурной пример нашему экипажу. Впрочем, это не надо заносить в бортовой журнал.

— Понятно, сэр. Мы все же подобрали одного из них.

— Положите его в лазарет, — приказал Поттер. — Его историю мы выслушаем позже.

— Есть, сэр, — второй помощник отсалютовал и ушел из рубки.

— А теперь, доктор Маковский, — проворчал Поттер, — настало время разобраться с вами.

Глава 64

Стен и его спутники шли по лабиринту. Они не нашли проложенный Норбертом электронный след. А сам робот остался позади, приняв на себя бой с чужими. Последний раз доктор видел его погребенным под горой жуков.

Стен с трудом дышал, заставляя себя идти вперед. Он думал лишь о том, когда начнет действовать королевское желе. Гилл с Джулией помогали ему всем, чем могли, но руки их были заняты оружием, готовым стрелять в любой момент. Чужие все чаще появлялись и скрывались за поворотом. Они шли поодиночке или парами, не собираясь нападать. Впрочем, возможно, это был вопрос времени.

Было ясно, что ограничители уже не работают. Стен, Джулия и Гилл должны были постоянно находиться в состоянии боевой готовности, потому что эти существа умели нападать бесшумно, появляясь из тени.

Джулия шла впереди. Ее фонарик освещал путь во мраке. Ей казалось, что раньше она не видела такой темноты. Даже когда она закрывала глаза, тьма не была такой черной. Этот мрак был зловещим. Ей пришло в голову, что здесь жуки проводят свои жуткие ритуалы. Это был мрак из детских кошмаров, когда ужасные существа выползают из тьмы, чтобы жестоко пытать малышей, потом съесть их, потом выплюнуть и снова оживить для более страшных пыток.

Оглянувшись, Джулия заметила, что Гилл поднял упавшего Стена, а потом пошел полуобернувшись, чтобы видеть чужих, находящихся сзади. Выражение его лица не изменилось, когда по нему скользнул луч фонарика Джулии. Оно, как всегда, оставалось серьезным. Андроид методично делал свою работу. Но ведь он не был настоящим человеком, у него не было чувств и подлинных ощущений. Он вел бы себя точно так же и на конвейере, устанавливая детали машин на предназначенные им места. «Он счастливчик, — подумала Джулия, — потому что не чувствует того ужаса, который испытываю я, и не знает, чего стоила мне эта экспедиция. А Стен? Да и он в какой-то степени счастливее меня. Он слишком изможден, чтобы из-за чего-то волноваться, хотя ему слишком больно, о чем можно судить по его искривленному лицу, по которому струится пот». Она почувствовала к нему жалость, хотя где-то в глубине души завидовала ему. Ведь он не испытывал того ужаса, который туманил ее сознание и подталкивал принять желе.

Гилл медленно шел вперед. Надежная машина делала свое дело. Он видел все вокруг, предельно напрягая зрение, и когда замечал какое-то движение, поворачивался и стрелял короткой очередью.

Когда группа из трех или более чужих приблизилась к андроиду, он потянулся к маленьким термитным бомбам, которые носил в патронной сумке, висевшей слева, вставил запал и бросил.

Эти движения напоминали танец — повернуться нагнуться, выстрелить. Это был единственный танец в его жизни. Повернуться, опустить руку, бросить бомбу. Бум! Бум! Снова повернуться, нагнуться, грациозно увернуться, выстрелить и идти вперед…

Стен вскрикнул и стал падать, но верный Гилл успел подхватить его и поставил на ноги.

— Вы можете идти дальше?

— Да, спасибо… — Стен берег дыхание.

Гилл следил за доктором. Ему казалось, что доза обогащенного королевского желе совсем не помогла. Синтетический человек знал о надеждах профессора на то, что он сможет найти эликсир, который вылечит его от рака, хотя не разделял его надежд, так как это противоречило законам логики. Ведь обычное королевское желе не являлось панацеей, оно могло лишь ослабить боль. Тогда почему обогащенное желе сделает больше, чем обычное?

Он знал, что люди любят мечтать. Ведь все человеческие существа похожи на испанских конкистадоров, о которых он узнал из уроков истории. Эти люди в доспехах с большими потерями пересекли Америку в поисках семи городов Сциболы, волшебных мест, которые существовали только в воображении мифотворцев.

Вера Стена в излечение напоминала мечты конкистадоров. Это было наивно, даже глупо. Ни один андроид не мог так сглупить. И все же Гилл не считал, что он лучше Стена. Скорее наоборот, это ставило человека выше его, потому что робот не испытывал никаких иллюзий — ни патетических, ни грандиозных, так свойственных человеческой расе.

За его спиной собралось много чужих. Андроиду приходилось все чаще и чаще отстреливаться.

Джулия рвалась вперед, надеясь, что она правильно определяет повороты и они идут к выходу из муравейника.

Гилл перевел свой бластер на автоматический режим и послал поток пламени по чужим, вылезшим из углубления.

Стен споткнулся, упал и застыл. Гилл поднял его и взвалил на одно плечо, оставив свободной руку, чтобы прицеливаться и стрелять из тяжелого плазменного ружья.

Но теперь чужие наступали и спереди, и сзади.

И хотя они не окружили маленькую группу людей, но это вот-вот должно было случиться. Гилл швырнул свою последнюю термитную бомбу, забросил Стена выше на плечо и заметил, что магазин в его ружье почти опустел. Он повернулся, готовый стрелять до конца.

Вдруг Джулия крикнула:

— Впереди свет! Мы недалеко от выхода!

Неясный серый свет забрезжил в полном мраке туннеля. Гилл использовал все заряды и вынул новый магазин из патронной сумки. Четыре короткие очереди очень вовремя остановили ближайшую группу чужих. Потом Гилл повернулся и побежал, попрежнему удерживая Стена на плече. Наконец он оказался на освещенной серым светом поверхности планеты.

— Отойди, Гилл, — попросила Джулия, стоявшая рядом с ним.

Шатаясь, он сделал еще несколько шагов. Это позволило девушке переключить бластер на максимальную температуру. Она направила ружье на выход из муравейника.

Через какое-то время Гилл понял, чего она добивается. Он опустил Стена на землю и полез в сумку за новым магазином. Андроид перезарядил ружье и стал стрелять туда же, куда и Джулия.

Пули свистели и сверкали у муравейника, отгоняя чужих от входа. Жуки вынуждены были дожидаться, когда остынут раскаленные стенки туннеля. Но Джулия затеяла кое-что еще. Она стреляла до тех пор, пока с неожиданным громоподобным шумом вход не обвалился. Поднялось облако пыли и дыма, потом все смолкло.

Джулия отложила оружие, Гилл тоже.

— Теперь у нас появилось некоторое преимущество, — объяснила она.

— Пока они не доберутся до другого выхода из муравейника, — проворчал Стен.

— Ну, это все же лучше, чем ничего. А теперь чертовски необходимо выяснить, где же мы находимся.

Стен протянул руку, указывая на что-то:

— Отличная работа, Джулия. А теперь посмотрите туда, вниз.

Менее чем в сотне ярдов от них находился приземистый корпус шлюпки с собранным урожаем.

— Наконец-то мы добрались до цели! — воскликнула девушка. — Теперь нам надо пробраться на борт.

— Да, — согласился Гилл. — Но есть одна проблема.

Через мгновение Джулия увидела то, о чем говорил андроид. Это были черные крошечные пятнышки, передвигающиеся по краю муравейника. Она поняла, что это чужие, которые нашли другой выход. Они появились раньше, чем их ожидали, и к тому же заблокировали подступы к кораблю.

Она спросила:

— А что теперь, Стен?

Но профессор снова потерял сознание.

Джулия с Гиллом переглянулись, заметив какую-то тень.

Это был корабль. На какое-то время надежды девушки вспыхнули с новой силой. Но потом она заметила опознавательные знаки и очертания судна и упала духом. Это был не «Доломит», а «Ланцет» под командованием капитана Поттера, человека Био-Фарма. Корабль неподвижно завис в воздухе. Она поняла, что Поттер собирается оставить их умирать, возможно записывая на видео их агонию.

Стен пришел в себя и сел:

— Ты сказала «шлюпка с урожаем»?

— Вон она, — указала девушка.

Маковский кивнул. Потом он заставил себя встать.

— Мы должны обязательно до нее добраться. Надеюсь, у нас это получится.

— Но впереди несколько чужих, — настойчиво произнес Гилл.

— Вижу, — Стен вздохнул. — Доводилось ли вам слышать, как древние американские индейцы демонстрировали чудеса ловкости, проходя сквозь строй?

— Я в это не верю, — усомнился андроид.

— Теперь вам придется изучить эту историю на практике. В путь.

И, несмотря на смертельную опасность, Джулия бросилась на шею Стену.

Глава 65

По сигналу Стена группа отправилась в путь по каменистой дороге, ведущей от края муравейника к равнине. До шлюпки оставалось еще не меньше пятидесяти ярдов. Над ними завис молча наблюдающий «Ланцет».

Потом появились чужие.

Они шли по одному, по двое, реже — по трое. Казалось, они появлялись из всех щелей и из-за каждого камня. Они шли с тихой яростью, обнажив клыки, протягивая к ним лапы, выстроившись дугой от муравейника до шлюпки. Стен и его команда прорывались, стреляя на ходу. Они сменили бластеры на скорострельные ружья. Никогда еще координация глаз и рук Джулии не достигала такого совершенства. Она бежала изо всех сил, все замечала и стреляла во все, что двигается. Камни раскалились добела под воздействием энергии выпускаемых зарядов.

Чужие рвались вперед и погибали. Джулия и Гилл работали прекрасно…

И тут Стен опять потерял сознание.

Учитывая его состояние, до сих пор он держался молодцом. Но болезнь и усталость доконали его, а боль бушевала в груди, как огненное море. Сжав зубы, он пытался идти, но глаза застилал мрак, он не видел, куда идет. Его ноги подгибались. Стен почувствовал, что падает, и выставил вперед руки. Но не успел он коснуться земли, как Гилл подхватил его.

— Не смей ради меня останавливаться! — крикнул доктор.

— Я отказываюсь выполнять ваш приказ, — Гилл положил Стена на плечо и побежал дальше. Они пробивались сквозь ряды чужих. Плоть, кровь и снаряды летели во всех направлениях. Это напоминало день открытых дверей в морге. Джулия думала, что во всем мире не найдется столько запекшейся крови. Части тел чужих валялись повсюду, задние и передние лапы, длинные, страшные хвосты и головы со все еще шевелящимися челюстями. Но жуков не становилось меньше. Джулии казалось, что все чужие планеты были либо здесь, либо на подходе.

Теперь она стреляла из двух ружей одновременно, очищая себе путь через растущую ограду из живых чудовищ. Это были тела поверженных тварей, которые все еще пытались дотянуться до людей. Гилл с трудом поспевал за Джулией, так как Стен раскачивался у него на плече, и андроиду приходилось расчищать себе более широкий проход. Ружье Джулии в левой руке в последний раз выстрелило и замерло: кончились патроны. Джулия продолжать стрелять правой, а левой рукой полезла в оружейную сумку и, достав вибрирующий нож, высоко подняла его. Клинок годился только для ближнего боя, но чужие подходили все ближе. Ей казалось, что все кончено: жуки лезли со всех сторон и она не знала, где находится. Вдруг она услышала крик Гилла:

— Мы добрались до шлюпки!

Они добрались. Гилл поднялся на платформу и втолкнул Стена внутрь через входной люк. Андроид поднялся, унял дрожь в ногах и выстрелил из похожего на базуку ружья: вырвался зеленый столб пламени. Джулия тоже спрыгнула внутрь, и Гилл подхватил ее на руки.

Она увидела, что Стен все еще без сознания лежит на полу, а что-то большое, черное и зубастое склонилось над ним. Черт побери, это был чужой! Ей показалось, что весь корабль кишит ими. Их было два, три. Девушка убила их одного за другим.

— Гилл! — крикнула она. — Войди и закрой люк!

Андроид отступил, отстреливаясь. Он стоял в дверях, возвышаясь над девушкой. И в тот момент, когда один из оставшихся чужих бросился на нее, ружье Джулии дало осечку.

Она крикнула, и Гилл бросил ей ружье. Джулия поймала его, прицелилась и поспешно выстрелила. Чужой находился слишком близко, но выбора не оставалось.

Глотка жука разорвалась. Молочного цвета жидкость, содержащая цианид, хлынула из раны.

Немного кислоты попало на Джулию. Она закричала и упала на пол. Ей показалось, что закричал и Гилл, но потом все накрыл мрак.

Глава 66

Стен пришел в себя. Его сильно разозлило, что доза обогащенного королевского желе ему не помогла. К счастью, у него осталось еще немного старого вещества, и он собирался его принять.

В сущности, он не так уж и надеялся, что обогащенное желе исцелит его. Он всегда подозревал, что эта версия слишком хороша, чтобы быть правдой. В мыслях он вернулся к прошлому. Профессор вспомнил о проделанной работе, о своих достижениях. Он сравнил свою жизнь с игрой в покер. Но мог ли он разыграть карты по-другому? Вряд ли. Это странно, но он знал, что по каким-то ему неведомым причинам он должен был оказаться именно в это время в этом месте со своими друзьями Гиллом и Джулией.

Андроид находился на противоположном конце корабля рядом с Джулией. Он никак не мог ей помочь и только старался устроить девушку так, чтобы ей было удобно. Несколько капель цианида обожгли шею Джулии и проникли глубоко в кожу. Ее лицо было мертвенно-бледным, а дыхание — прерывистым.

Гилл обнаружил, что борется с новыми для себя эмоциями, которых никогда раньше не замечал. Он знал, что очень удобно быть синтетическим человеком. Единственное неудобство состояло в том, что он не мог впадать в крайности. Он не знал ни отчаяния, ни восторга. Но с другой стороны, ему никогда не было плохо.

Странно, конечно. Теперь он испытывал необычные чувства: жалость к Джулии и еще нечто очень нежное, что он не мог назвать и идентифицировать. Он дотронулся до вены на шее девушки. Она пульсировала, но очень слабо. И только теперь он понял, что его левая рука не функционирует. Последнее время он был слишком занят, чтобы заметить, когда это случилось. Кстати, у синтетических людей было еще одно преимущество: они не чувствовали боли. Андроид попытался воспроизвести события. Он закрывал входной люк. Одна рука еще была снаружи, когда челюсти чужого впились ему в запястье. Гилл тянул руку в одну сторону, а жук — в другую.

Гилл с чужим играли в свою смертельную игру, и андроид не помнил, что случилось дальше: перетерлась ли кожа о кабель или ее перекусил чужой. Рана начала расширяться. Провода порвались, и механизм сломался, но люк он захлопнул. Сразу после этого Гилл сосредоточился на состоянии Джулии и Стена, и только теперь он решил заняться собой.

Он понял, что надо попытаться себя восстановить. Но в маленькой шлюпке вряд ли есть запасные части и провода. И даже в том случае, если бы ему удалось найти кабель, необходимы были еще транзисторы и конденсаторы. Андроид с тревогой посмотрел на руку.

Она совсем не двигалась, ее можно было сравнить со столетним «фордом».

— У вас неприятности, не так ли? — раздался голос Стена.

Он пришел в себя, обнаружив такие внутренние силы, о которых никогда не подозревал. Ему даже удалось встать на ноги. Стену казалось, что он одновременно и жив, и мертв. Эти два состояния постоянно боролись в нем, и ему казалось, он знал, какое победит.

Пошатываясь, он прошел к Гиллу и посмотрел на руку.

— Разорвали наши знакомцы?

— Да, сэр. Или, возможно, я сам это сделал.

— Что, в общем-то, не важно, — пробормотал Стен. — Но ведь тебе не больно?

— Нет, доктор, совсем не больно. Я воспринимаю потерю руки просто как утрату органа.

— Ты хочешь сказать, что для тебя это абстрактное понятие?

— Можно сказать и так, сэр, — но Гилл знал, что говорит полуправду. Ведь никто из людей не знал, что такое быть синтетическим. И поэтому они никак не могли понять, что значит быть неполноценным андроидом. Впрочем, пожалуй, Джулия смогла бы его понять.

Глава 67

— Ну, Гилл, — сказал Стен, — думаю, вам стоит пойти и посмотреть, как там Джулия. А мне надо заняться радио.

— Не думаю, что смогу помочь ей, сэр. Особенно без медицинских препаратов.

— Согласен, — произнес Стен. — Впрочем, мало чем можно помочь и нам. И все же мы должны извлекать выгоду из всех обстоятельств. Вот что значит быть человеком, Гилл. Ведь и вы используете любой шанс. А мертвым вы будете считать себя только тогда, когда не сможете двигаться. Надеюсь, вы все это учтете.

— Конечно, доктор, — согласился Гилл. — Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Боюсь, нет, — ответил профессор. — Пока ты не восстановишься. Королевское желе наконец-то подействовало. Я измотан, Гилл, но сейчас я чувствую себя намного лучше.

— Рад это слышать, сэр.

— Спасибо. Поговорим позже, Гилл.

Стен повернулся к радио. Андроид с волнением посмотрел на Маковского. Ему показалось, что доктор находится в шоке. Он даже не интересовался состоянием Джулии. Но Гилл не считал Стена бессердечным. Он решил, что дело в другом. Андроид заметил, что время от времени люди впадают в состояние, называемое шоком. Это происходило, когда случалось что-то ужасное с ними или их близкими. Именно так они реагируют на экстраординарные ситуации. Но андроиды не срываются никогда.

Глава 68

Когда Стен повернулся к радио, оно неожиданно ожило.

Незнакомый голос произнес:

— Алло? Есть кто-нибудь на борту шлюпки с урожаем?

Стен сел за панель управления.

— Да, здесь кое-кто есть.

— Я так и думал. С вами говорит капитан корабля «Ланцет». Корабль принадлежит Био-Фарму. Вы проникли на территорию, принадлежащую Нео-Фарму. А теперь назовите себя.

— Я — доктор Стенли Маковский, — представился профессор. — Здесь нас трое — я, женщина и андроид. Это все, что осталось от нашей команды, посланной для изучения поверхности планеты АР-тридцать два.

— Я знал, что вы здесь, — признался Поттер. — А это говорит о многом.

— Боюсь, вы не все знаете, капитан, — продолжал Стен. — Шлюпка повреждена, и нам нужна помощь.

— Я понял, — произнес Поттер. — Я пошлю за вами людей. Приготовьтесь покинуть шлюпку. Пока это все.

Стен отложил микрофон и повернулся к Гиллу:

— Он сказал, что посылает нам помощь. Понимаете, какого рода помощь он собирается нам оказать?

Андроид не ответил. Он наблюдал через одну из видеопанелей, как замигали зеленые огни и большой корабль стал величественно опускаться на поверхность планеты, что ему удалось проделать без труда. Вскоре замелькали яркие огни на земле, и нечто почти прозрачное, как привидение, отделилось от «Ланцета».

— Я вижу, вы включили силовое поле, — произнес Стен. — Мудрое решение, смею вас заверить.

— Оно защитит и ваше судно, — пообещал Поттер. — Мои люди сейчас выйдут.

Откидная дверь «Ланцета» с шумом откинулась и превратилась в трап. Стен заметил, что из корабля вышло около десятка людей в полной космической амуниции. Их большие ружья были замаскированы.

— Вы не теряете времени даром, не так ли, капитан? — заметил Стен.

— Вы чертовски правы, доктор. Чем быстрее мы поможем вам покинуть шлюпку, тем лучше.

— Возможно.

— В чем дело?

— Да так, ерунда, — проворчал Стен. — Кажется, ваши люди попали в переделку.

Глава 68

Вооруженные люди из «Ланцета» шли к шлюпке под защитой силовых полей. Поля сильно вибрировали под ударами крупных дождевых капель. Низкий и мрачный плоский свет без теней освещал дорогу, которую периодически пересекал желтый луч корабельного маяка. Люди передвигались короткими перебежками. Общались они с помощью шлемофонов.

Неприятности у них начались не сразу. На первый крик в спешке никто не обратил внимания. Но потом командир отряда заметил, что люди пропадают.

Блэки был родом из Лос-Анджелеса. Ему не раз доводилось видеть тела людей, ставших жертвами пожаров и взрывов. Поэтому он сразу понял, что уже ничем нельзя помочь одному из его подчиненных, упавшему раскинув руки, когда что-то длинное и черное появилось из ниоткуда и вцепилось несчастному в шею. Но что это было? Блэки не разглядел. Раздумывая, он всматривался в темноту. Вскрикнул еще один человек, другой громко завопил, когда его куда-то потащили. И тогда Блэки понял, что чужие каким-то образом учуяли незащищенные коридоры между силовыми полями и хватали людей, когда те переходили из одного поля в другое.

Поняв, в чем дело, Блэки попытался исправить положение отряда, который поредел наполовину. Он велел оставшимся солдатам держаться спина к спине, а так как шлюпка была ближе, чем «Ланцет», продолжать путь. Но он видел, что его люди вообще не хотят никуда идти. То, что выглядело как маленькая, безопасная и выгодная экспедиция к жукам, превратилось в кровавую бойню.

Но предпринять что-либо было уже невозможно.

Они стреляли, их ружья грохотали и изрыгали пламя, им удалось окружить группу чужих и перебить их. Черные неподвижные тела орошал дождь. Кислота из их ран, шипя, растекалась по земле. К счастью, люди были одеты в защитные костюмы, и цианид им был не страшен.

Наступило утро, а резня все еще продолжалась. Казалось, верх берут люди. Но еще одна группа чужих зашла с другой стороны силового поля, и земляне сами попали в окружение.

Остатки отряда продолжали сражаться, но люди падали один за другим. Счастливы были те, кто мертвым падал на землю. Хуже было раненым. Чужие взваливали их на плечи и утаскивали в муравейник в качестве подарка королеве.

Блэки с трудом сохранял самообладание. Больно видеть, как одного за другим твоих товарищей разрывают на части, а тех, кто еще жив, утаскивают в муравейник, чтобы в них зрела новая поросль чужих.

Блэки огляделся. Все произошло слишком быстро. Последних его людей растаскивали. Они кричали и бились в конвульсиях. Командир отряда понял, что его единственный шанс — прыжками добраться до шлюпки. Он добежал туда чуть раньше чужих, и громко забарабанил во входной люк:

— Пустите меня! Пожалуйста, пожалуйста, пустите!

Он видел, как Стен прижался к иллюминатору. Его губы двигались. Блэки не слышал, что ему говорили, но Маковский объяснял:

— Простите, я не могу открыть люк. У меня не хватит сил.

Блэки продолжал стучать, когда чужие схватили его. Когти впились ему в плечи, потом в лицо, содрав кожу вместе с носом и губами. Он сознавал все это до тех пор, пока другая когтистая лапа не схватила его за шею и не разорвала сухожилия.

Глава 70

Сердитый голос Поттера заполнил всю шлюпку:

— Черт вас побери! Что вы устроили моим людям?

— Ничего, капитан, — ответил Маковский. — Они сами полезли в пекло. Я ничего не мог для них сделать. Вы в состоянии забрать нас отсюда, капитан?

— Не испытываю ни малейшего желания, — проворчал Поттер. — Мне следовало бы стереть вас в порошок.

— Но тогда вы потеряете содержимое шлюпки, — резонно возразил Маковский.

— Это справедливо, но я могу вернуться, когда все уляжется.

— У меня есть план получше, — сказал Стен. — Он пойдет на пользу нам обоим.

— Тогда побыстрей изложите его. Мне не хочется оставлять шлюпку здесь.

— Это очень сложно объяснить по радио, — сказал доктор. — Послушайте, у меня есть андроид, пострадавший в последней схватке. Я могу послать его к вам. Он все вам объяснит.

— Не знаю, стоит ли мне даже обдумывать ваше предложение, — размышлял вслух капитан.

— Вам понравится мое предложение, — продолжал Маковский, — и, в конце концов, это не займет много времени.

— Ладно, — согласился Поттер. — Посылайте его. Правда, вам повезет, если я услышу что-то дельное.

— Я в этом уверен.

— А как ваш андроид проберется среди чужих? Ведь даже вооруженный отряд не смог этого сделать.

— Современные технологии — прекрасная вещь, — уклончиво произнес Маковский. — Он будет, капитан. До связи.

Глава 71

— Джулия, — позвал Гилл. — Ты слышишь меня?

Ее ресницы дрогнули, и боль исказила лицо. Она открыла глаза:

— О Боже, где я? Я видела такой прекрасный сон, Гилл. Мне снилось озеро. Я была на нем в детстве. Я помню поля весенних цветов, окружавших его. Я плавала по нему на лодке, а над водой свисали ивы. Это было так здорово!

— Уверен, так оно и было, — сказал андроид.

— А тебе снилось что-нибудь подобное? — поинтересовалась Джулия.

— Нет, не снилось, — признался Гилл. — Мне вообще ничего никогда не снится.

— Ну тогда дарю тебе половину моего сна, — засыпая, бормотала Джулия. — Озеро было немаленьким, и оно мне не нужно все целиком… а где Стен?

— Он здесь и пытается спасти тебя, — сообщил Гилл.

Джулия нахмурилась:

— Нет, думаю, сейчас он принимает очередную большую дозу. Бедняга Стен. Он — гений, но ему недолго осталось, ты знаешь.

— Знаю, — подтвердил андроид.

— Это просто ужасно. Он необычный человек. Но его затравили и не оставили ему никакой надежды.

— Согласен.

Она посмотрела на него:

— Твоя рука! Что случилось?

— Попал в небольшую переделку.

— А ты отвечаешь как человек.

— Думаю, это все от наших переживаний, — продолжал Гилл. — Ведь много чего случилось. Я чувствую…

— Да?

— Я чувствую, что лучше стал понимать людей, — заявил андроид. — Это… интересно, не так ли?

— Да, — согласилась девушка. — Но с тобой действительно все в порядке? У тебя какое-то странное выражение лица.

— Со мной все в порядке, — проворчал Гилл.

Неожиданно в кабинете раздался голос Стена:

— Гилл? Что вы делаете?

— Присматриваю за Джулией, сэр.

— Это хорошо. Но сейчас ей нужен отдых. Идите сюда. У меня к вам дело.

— Есть, доктор Маковский, — андроид повернулся к девушке: — Джулия…

— В чем дело?

— Постарайся не забывать меня, — синтетический человек встал и пересек комнату.

Стен Маковский съежился в командирском кресле. Какое-то время назад ему казалось, что боль прошла. Но теперь все изменилось. Гилл заметил, что доктор кусает губы, чтобы не упасть в обморок.

— А теперь сосредоточьтесь, — велел Стен. — Забудьте на мгновение о Джулии. У меня для вас есть работа.

— Да, сэр?

— Вы пойдете на «Ланцет» к капитану Поттеру чтобы заключить с ним пари.

— С какой целью, сэр?

— Ах да, — сообразил Стен. — Переговоры обычно касаются какого-то предмета. Наши будут другими. В них вообще нет предмета.

— Но что вы хотите от меня, сэр?

— О, это я вам скажу, — заявил Маковский. — если Поттер уведет свой корабль отсюда, я смогу сохранить эту шлюпку, связаться с капитаном Хобаном и улететь домой с товаром, добытым нечестным путем. Как вам мой план?

— Великолепно, сэр. Но я боюсь…

— И я тоже, — признался Маковский. — Поттеру наш замысел явно будет не по душе. Вот поэтому я придумал кое-что еще. Идите в лабораторию, Гилл. Я хочу вас модифицировать.

Андроид заколебался:

— Модифицировать, сэр?

— Вы же слышали. Что с вами?

— Я не хочу менять представление о некоторых вещах.

Профессор посмотрел на Гилла, потом перевел взгляд на Джулию, лежащую с закрытыми глазами.

— Думаю, я вас понял. Вы очеловечились, не так ли?

— Не знаю, как это называется. Но мне никогда не приходилось переживать ничего подобного.

— Я не собираюсь менять ваши человеческие эмоции, Гилл. Они редкие и особенные, и даже у людей они не всегда проявляются, а у андроидов — никогда или почти никогда. Нет, я хочу модифицировать командную структуру. Мне иногда требуется внедряться в нее поглубже. Из-за этого вам самому станет проще сделать то, что вы будете делать…

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы все объяснили поподробней, — сказал андроид, но позволил профессору взять себя за руку и отвести в лабораторию.

Стен проверил инструменты.

— Лучше я не буду объяснять вам слишком много, — произнес он, надевая магнитные линзы поверх очков. — Вы все узнаете в свое время.

Глава 72

Когда Гилл отправился на «Ланцет», над землей повис туман. Андроид шел по силовым полям к мрачным очертаниям корабля. Кругом было полно чужих, но он спокойно проходил мимо них. Они что-то искали и, казалось, сами не знали что.

Гилл понимал — у него больше шансов остаться незамеченным чужими, так как андроиды не пахли, как люди. Синтетический человек, призывая удачу, дотронулся до запястья, на котором висел ограничитель. Он не верил в приметы, но люди верили, а в последнее время он решил подражать им во всем.

Ограничитель работал. Когда-то он принадлежал Маку, но это было давно, а теперь пес превратился в мокрую шерстяную тряпку, гниющую в яме для отходов в муравейнике чужих.

Андроид знал, что должен сосредоточиться. Раньше это не составляло для него труда, ведь синтетических людей обычно не беспокоят посторонние мысли, их не мучит интуиция, и их нельзя застать врасплох. Обычно, но не на этот раз.

Гилл обнаружил, что его внимание рассеивается. Одна его часть наблюдала за местностью, отмечала расположение чужих, видела, как он приближается к «Ланцету». Но другая его часть думала о Джулии. Он вспоминал, какой она была всего день назад — веселой, смеющейся, полной жизни. И тогда он почувствовал по отношению к ней что-то особенное.

Что это было? Это ли чувство люди называют любовью? Как он сможет это выяснить? Ведь никто из людей не объяснял ему, что такое любовь. Даже Стен смутился, когда Гилл попросил его рассказать о концепции любви и ее непреходящей ценности.

Люди такие странные и словно набиты странными комплексами, определяющими их поведение. И теперь андроид понимал людей как никогда раньше. Это все от посторонних мыслей, сказал он себе, и постарался стереть образ Джулии из своего воображения, так как подходил к трапу «Ланцета».

Глава 73

Двое людей, вооруженные до зубов, ждали его у входа.

— Черт побери, но я не понимаю, как тебе удалось пройти мимо чужих, — произнес один из них.

— У меня был пропуск, — сострил Гилл. Люди посмотрели на него как на дурака. Андроид решил, что его первая попытка пошутить, что свойственно многим людям, не увенчалась успехом. Но он напомнил себе, что это всего лишь первая попытка. Возможно, если он потренируется, дело пойдет.

Стражники смотрели через солнцезащитное окно на чужих, медленно пробирающихся к кораблю через почти невидимые силовые поля, и, казалось, их ведет мощная тайная сила. Они собрались у границы силового поля, защищающего шлюпку с урожаем. Их становилось все больше и больше, и эти жуткие твари казались очень возбужденными.

— Лучше доложить об этом капитану, — высказался один из стражников. Гиллу же он приказал: — Эй, ты, подними руки. Мы должны обыскать тебя.

Андроид повиновался и сообщил:

— Я не взял оружие.

— Понятно. Но мы должны выполнить свой долг. А что у тебя с рукой?

— В кино потерял, — опять пошутил Гилл. И опять стражники не рассмеялись. Они посмотрели на него как на сумасшедшего. Гиллу стало интересно, почему его шутки не имеют успеха, и он дал себе слово подучиться.

Глава 74

— Джулия, ты слышишь меня?

Девушка лежала на палубе неподалеку от радиатора. Стен нашел на койке одеяло и укутал ее. Сейчас она выглядела немного лучше.

— Стен, — произнесла она, — мне очень холодно.

— Я пойду поищу еще одеяло, — сказал доктор. — А обогреватели я уже включил на полную мощность.

Он встал, чтобы идти, но Джулия взяла его за руку:

— Нет, не оставляй меня. Мы попали в серьезную переделку, да?

— С одной стороны, да, попали. Но с другой стороны, мы вместе и нам это нравится. Джулия, у меня есть кое-что для тебя. Возможно, этого хватит даже на двоих.

Он из кармана куртки достал контейнер с ампулами королевского желе.

Их оставалось шесть. Он открыл одну и, поддерживая голову девушки, дал ей выпить. Когда она выпила содержимое первой ампулы, он вскрыл вторую, а потом и третью.

— Но ведь нельзя принимать больше одной дозы, да?

— Не волнуйся, я не причиню нам вреда. Забудь о том, что можно, что нельзя, — посоветовал Стен.

Джулия выпила содержимое второй ампулы. Сначала она содрогнулась, потом рассмеялась:

— Ты прав. Мне стало намного лучше.

— И мне тоже, — признался Маковский, сидя на палубе рядом с ней.

— Жаль, что раньше мы никогда этим не занимались.

— И мне жаль. Иногда требуется много времени для того, чтобы понять, что такое хорошо, а что такое плохо.

— Иногда для этого не хватает всей жизни, — сказала Джулия.

— Не волнуйся. Мы выберемся отсюда.

— Я уверена, что выберемся, — поддержала его девушка. — Так или иначе.

Она чувствовала, как боль покидает тело. Какой же чудесный этот источник энергии! И как приятно освободиться от боли!

Она знала, что Стен чувствует то же самое. В этот момент они оба были молоды, сильны и собирались жить вечно. «Только бы и это состояние длилось вечно», — думала девушка.

Вдруг ожило радио:

— Доктор Маковский! Где вы? Я — капитан Хобан с «Доломита».

— Я должен дать инструкции, — извинился Стен перед Джулией. — Я вернусь, как только смогу.

Глава 75

Капитан Хобан очень хотел скрыть местонахождение «Доломита». У него не было сомнений в том, что сделает капитан Поттер, если узнает, где находится корабль. Он не хотел разделить судьбу грузового транспорта, осколки которого до сих пор вращались вокруг планеты. Хобан не знал, что предпринять. Но когда до него дошло послание Маковского, у него не оставалось другого выбора, кроме как пойти на контакт.

— Сэр, — начал Хобан. — Я должен сказать вам, что, послав мне сигнал, вы рассекретили координаты корабля. Вы не должны были этого делать.

— Знаю, знаю, — сказал Стен. — У меня есть план. Я придумал, как нейтрализовать Поттера и его команду. И тогда ничто не помешает нам встретиться с вами. И как можно скорее.

— Я понял, сэр, — произнес Хобан. — Но есть одна проблема. Мне потребуется двадцать минут, чтобы до вас добраться.

— Так долго? — воскликнул Стен. Со своего места он хорошо видел, как чужие толпятся у силового поля перед входом. Они стояли стеной, некоторые из них вскарабкались на спины сородичей, а на них лезли другие.

И тогда Маковский понял, что они затевают. Они собирались соорудить пирамиду и преодолеть силовое поле, которое было высотой около двадцати футов. А потом добраться до них с Джулией. Ему не хотелось думать об этом, и он заставил себя не делать поспешных выводов.

Возможно, такое поведение было инстинктивным механизмом для того, чтобы преодолевать препятствия. Это было очень интересно. Громогласный должен был видеть это.

Стен вынул кибернетического муравья, посадил его на ноготь и поднял руку.

— Видишь, что происходит, дружок? Ты все записал на видео? Будущим поколениям будет очень интересно увидеть все это.

Маленькое существо не показало, что слушает, хотя проявило некоторые признаки тревоги.

Профессор продолжал:

— Ты был хорошим компаньоном, Громогласный. Молчаливым и безропотным. Чего еще можно желать? Мне бы очень хотелось, чтобы и Норберт был с нами. Ты должен рассказать всем о том, что с нами произошло. Конечно, если выберешься отсюда.

Громогласный, как всегда, молчал.

— Стен! — позвала Джулия.

— Иду, — ответил он. Маковский прервал связь с Хобаном и сменил частоту. В этот момент на экране появилось сердитое лицо капитана Поттера.

— Вы вовремя соединились со мной, доктор Маковский. Я не так уж терпелив.

— Не больше, чем необходимо, — заметил Стен.

— Я готов выслушать ваше предложение.

— Понятно, капитан. Я предлагаю вам обо всем забыть и отогнать отсюда корабль. Когда вы уберетесь, я улечу в этой шлюпке. Вам не стоит волноваться из-за потерянного королевского желе. Здесь его достаточно, и вы без труда соберете себе еще.

— Потрясающе, — только и смог сказать Поттер. — Интересно, и почему я должен это сделать?

— Потому что у меня есть законное основание на владение этим товаром, ничуть не менее законное, чем у Био-Фарма. И потому, что я так хочу.

— Думаю, вы спятили.

— Вы не собираетесь выполнить мою просьбу? Ведь нет ничего плохого в том, чтобы спросить.

— Вы зря тратите время, — проворчал капитан. — Нам не о чем говорить, Маковский. Вам нечего мне предложить, а если и есть, то я сам возьму.

— Ясно, — сказал Стен. — Гилл!

— Да, доктор?

— Переведи установленный режим на максимум, — велел Стен. — До связи, капитан Поттер.

— Твой доктор действительно сошел с ума, — сказал Поттер Гиллу. — Он думает, что он еще что-то значит. Можешь забыть все его приказы. Теперь все будет иначе.

— Да, иначе, — согласился Гилл. Наконец время стало играть на него.

Он поднял уцелевшую руку к лицу и засунул в рот один палец. Затем единственным движением он оторвал его от кисти.

— Что ты делаешь? — возмутился капитан. — Немедленно перестань.

— Перевожу установленный режим на максимум, — сообщил андроид, отрывая второй палец. — Вы знаете байку о доме богатого человека?

— О чем это ты?

Андроид оторвал еще один палец.

— В доме богатого человека, — начал он свой рассказ, — у гостей возникали проблемы, если им хотелось плюнуть, — и андроид оторвал четвертый палец.

— Ты — псих, — взорвался Поттер. — Немедленно перестань, или я стреляю.

— В доме богатого человека, — продолжал Гилл, — некуда было плюнуть, кроме физиономии хозяина, — пятый палец тоже был оторван. Все замерли. Потом Гилл плюнул.

Взрыв искусственного человека сотряс «Ланцет» и окутал его розовой дымкой с желтыми искрами.

Глава 76

— Что это было? — спросила Джулия.

— Кто-то стучится, — ответил Маковский.

Стук повторился снова. Стен видел, как чужие перелезли через силовое поле, взобравшись на плечи друг другу. И теперь они колотились в люк корабля. Доктор слышал, что металл содрогается.

— Слишком громко стучат, — пожаловалась девушка.

— Я думаю, наши друзья очень возбуждены, — сказал Стен. — Теперь уже недолго.

— Осталось еще королевское желе? — спросила Джулия.

— Сейчас посмотрю… Да, дорогая, у нас осталось еще две ампулы. Сейчас вскрою. Так лучше?

— Намного лучше, — Джулия улыбнулась, когда Стен проглотил свою дозу.

Вдруг ожило радио:

— Доктор! Что происходит? Корабль Поттера… — голос принадлежал Хобану.

Маковский произнес, понизив голос:

— А ведь это было здорово, а, капитан?

— Что вы сказали, доктор?

— Гилл неплохо поработал, не так ли? — поинтересовался Стен. — Он выполнил то, что должен был сделать. Насколько вы близко, капитан?

— В пяти минутах лета.

— Боюсь, столько нам не продержаться, — сказал профессор. — Надеюсь, что не доживу до последнего акта. Знаете, Хобан, общение с вами доставило мне много приятных минут. Надеюсь, вам без труда удастся восстановить на Земле свое честное имя и продолжить блестящую карьеру. Расскажите им на Земле…

— Да, доктор?

— Расскажите им, — с неожиданным раздражением продолжал Маковский, — все и со всеми подробностями, — он выключил радио и повернулся к Джулии: — Пока, моя дорогая.

— До скорого, Стен.

Они поцеловались. И целовались до тех пор, пока жуки не сорвали люк и не проникли внутрь шлюпки.

Глава 77

Стен думал, что все кончено. Но он ошибался. Из его памяти стерся большой отрезок времени. Он был уверен, что Джулия мертва. Впрочем, и остальные скорее всего погибли. Громогласный? Маковский не знал, что случилось с кибером. Что касается его самого, он удивился, увидев внизу под собой пол туннеля. Несчастный понял, что чужие пригвоздили его к стене. Он не чувствовал боли. Значит, королевское желе все еще действует. Но что-то росло в нем. Стен чувствовал это.

Он должен был произвести на свет новое существо.

И умереть.

И тогда Стен собрал все свои силы и остатки самообладания. Он открыл рот и закричал. Это был долгий, мощный крик победителя. Стен чувствовал, как его тело содрогается, что-то разрывает его грудь. Значит чужому с бесстрастным лицом вздумалось подкрепиться. А потом наступила темнота, теплая, как поцелуй Джулии.

Когда капитан Хобан посадил наконец «Доломит» на поверхность АР-32, он нашел членов экипажа «Ланцета». Джулия была жива, Барсук исчез, но все остальные погибли. Вместе с девушкой уцелел и Громогласный.

Вернувшись на «Доломит», Хобан не стал тратить время на чтение файлов кибера. Потом выяснилось, что они были закодированы, а код знал только Стен.

Вот почему последние моменты этой истории расшифровать не удалось.

Послесловие капитана Хобана.

Вот вроде бы и все. Когда Гилл плюнул, он вывел из строя систему управления «Ланцета». Поттеру и его людям, не погибшим от взрыва, потребовалось несколько дней, чтобы починить ее, и у меня появилось время, чтобы добраться до шлюпки с урожаем — места последней стоянки Стена и Джулии.

Мы быстро разделались с двумя жуками, оказавшимися внутри корабля, не потеряв никого из людей.

Остальные чужие ушли, прихватив с собой контейнеры с королевским желе.

Сначала мы не знали, почему они пропали.

Интересные теории по этому поводу появились позже. Сначала нам надо было переправить Джулию на «Доломит» и оказать ей медицинскую помощь. Мы так и поступили, и девушка осталась жива. Когда мы вернулись на Землю, она была практически здорова. Не знаю, что с ней теперь, мы не общаемся.

Я снова видел Барсука. Он пришел проведать меня после того, как я купил новый дом в Пацифик-Палисад.

Меня оправдали и восстановили в должности капитана космических судов. Всем этим я обязан Стену. Если бы он не украл собственный корабль, чем привлек к этому внимание суда, то не подняли бы мое старое дело. Во время пересмотра присяжные были на моей стороне.

Барсук появился, когда я только что вернулся из очередного полета, но скоро должен был улетать снова. Он просто зашел меня поприветствовать, и мы немного поболтали. Он сообщил, что на Землю его доставил Поттер после того, как устранил повреждения.

— Он меня недолюбливал, — весело сообщил Барсук, — но не мог выставить. Ведь именно я сообщил ему о вас и о докторе.

— Из-за вас погиб Стен, — подчеркнул я.

— Но ведь и он прилагал все усилия, чтобы уничтожить меня, — ответил Рыжик.

— Это произошло непреднамеренно.

— Разве? Тогда и я не виноват в том, что рассказал о вас Поттеру. Я просто спасал свою жизнь.

Я не нашелся, что возразить.

Барсука очень занимал один момент. Почему, прилетев за Стеном и Джулией, мы застали только двух чужих, а не орды, штурмовавшие корабль? И почему они не тронули Джулию?

— Те же проблемы волнуют и меня, — сказал я. — Никто не знает. Но у меня есть одна теория.

— Я бы с радостью вас выслушал.

— Мне кажется, что у чужих существовала какая-то связь с королевой. Я думаю, она отдала им два приказа.

— Почему вы так думаете?

— Вы прекрасно знаете, что на корабле находились большие запасы королевского желе, собранного командой Поттера. Оно пропало. Я думаю, королева первым делом приказала им вернуть желе в муравейник, а уж потом заняться людьми. Но здесь появились мы и разрушили их планы. Я никогда не смогу этого доказать, но думаю, все произошло именно так.

Барсук пристально смотрел на меня, обдумывая услышанное.

Я рассмеялся.

Рыжик спросил:

— Что вам кажется смешным?

— Это невеселый смех, — объяснил я. — Очередная ирония судьбы. Ведь именно обогащенное королевское желе, на которое Стен так рассчитывал, послужило причиной его смерти и спасло жизнь Джулии.

История рыжего демона

(трилогия)[279]

Принесите мне голову прекрасного принца

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ. СЭНДВИЧ С ГЕРОЕМ

Глава 1

Эти бездельники опять увиливали от работы. А Аззи только — только выбрал наконец уютное местечко, в самый раз удаленное и от огнедышащей дыры в центре преисподней, и от окружавших ее убеленных инеем железных стен.

Температура стен была не намного выше абсолютного нуля — ведь их охлаждал личный кондиционер самого дьявола. В центре же преисподней было так горячо, что атомы теряли свои электроны, а происходившие время от времени вспышки могли расплавить даже протон.

Нельзя сказать, что преисподняя позарез нуждалась в таком холоде и такой жаре. Тот, кто ее создавал, явно перестраховался, точнее, перестарался. Человек, даже мертвый и брошенный в преисподнюю, выдерживает — лишь очень узкий (в космическом масштабе) температурный диапазон. За пределами этой комфортной зоны он быстро теряет способность отличать плохое от очень плохого. Да и то, какая необходимость поджаривать беднягу при чудовищной температуре, если он чувствует себя одинаково и при пятистах, и при миллионе градусов?

Такие крайности только добавляли забот и мучений демонам и другим сверхъестественным созданиям, обслуживавшим грешников. У сверхъестественных созданий диапазон ощущений намного шире, чем у человека; большей частью это причиняет им одни неудобства, хотя иногда они испытывают истинное блаженство. Впрочем, в преисподней не принято говорить о блаженстве.

Конечно, адская преисподняя состоит из множества отделов. Оно и понятно, ведь миллионы и миллионы людей уже давно мертвы, каждый день поступают толпы новых грешников, и почти все они хоть сколько — то времени проводят в преисподней. Чтобы суметь разместить и обслужить всех, приходилось принимать меры.

Отдел преисподней, который возглавлял Аззи, назывался «Северный дискомфорт 405». Это был один из самых старых отделов, запущенный в работу еще во времена расцвета Вавилона, когда люди действительно умели грешить. На его стенах сохранились барельефы крылатых львов, поэтому он даже был занесен в Адский реестр исторических памятников. Но Аззи было решительно наплевать на работу в этом славном месте. Он хотел одного — поскорее выбраться отсюда.

Как и все другие отделы преисподней, «Северный дискомфорт 405» представлял собой огромную помойную яму, со всех сторон окруженную железной стеной. В центре ямы находилась дыра, из которой непрерывно била огненная струя, вылетали раскаленные угли и вытекала горящая лава. На ослепительный огонь невозможно было смотреть, однако лишь вполне оперившимся демонам вроде Аззи дозволялось носить темные очки.

Мучения грешников сопровождались и усиливались своеобразной музыкой. В массе плотных, белесых, плесневеющих и гниющих отбросов услужливые чертенята расчистили полукруглую площадку. На этой площадке были расставлены оранжевые гробы, на которых и располагался оркестр. Оркестранты подбирались из числа начисто лишенных слуха и скончавшихся во время концерта. В аду их заставляли играть произведения самых бездарных композиторов всех времен. На Земле имена этих бездарей давно забыли, но в аду они были знаменитостями — их произведения непрерывно исполняли и даже транслировали по всеадской сети.

Чертенята увлеченно работали, покомпактнее укладывая грешников на сковородках и переворачивая их. Как и вурдалаки, чертенята предпочитали основательно протухших мертвецов, которых подавали хорошо подсоленными с гарниром из уксуса, чеснока, анчоусов и червивых сосисок.

Аззи пришлось прервать свой отдых, потому что в том секторе, который располагался прямо перед его глазами, чертенята укладывали грешников штабелями высотой всего лишь в восемь — десять рядов. Аззи поднялся с весьма удобной лежанки и, с трудом продираясь через сгнившую яичную скорлупу, скользкие внутренности и куриные головы, сполз на низший уровень, где ходить уже было гораздо легче — по трупам.

— Когда я объяснял, что мертвецов надо укладывать в высокие штабеля, — сказал он чертенятам, — я имел в виду нечто гораздо более высокое, чем эту кучу.

— Но штабель рассыпается, как только мы пытаемся уложить наверх еще несколько рядов, — возразил главный чертенок.

— Так возьми доски или еще что — нибудь и закрепи! Мне нужны штабеля высотой не меньше двадцати рядов!

— Вряд ли получится, сэр.

Аззи удивленно уставился на чертенка. Неужели какой — то ничтожный бес осмеливается ему возражать?

— Делай что приказано, или сам окажешься в куче мертвецов.

— Слушаюсь, сэр! Доски уже несут, сэр! Чертенок побежал, на ходу отдавая распоряжения своей бригаде.

День начинался так же, как и любой другой день в любой преисподней ада. Но всего лишь через мгновение ему было суждено неожиданно и резко измениться. Перемены всегда застают нас врасплох. Мы вечно ходим протоптанными тропами, низко опустив голову, не отрывая пристыженного взгляда от земли; мы устали от этих надоевших троп и уверены, что так будет продолжаться всегда. Да и откуда взяться переменам, если ни письмо, ни телеграмма, ни даже телефонный звонок не предупредили нас о великом событии? Мы приходим в отчаяние, теряем всякую надежду — и не догадываемся, что гонец уже несет весть и что мечты изредка сбываются даже в аду. Правда, иногда говорят, что мечты чаще всего сбываются именно в аду, потому что они сами по себе — одно из дьявольских мучений. Впрочем, возможно, это всего лишь очередное преувеличение церковников, которые очень любят болтать на такие темы.

Аззи убедился, что чертенята стали работать как следует. До конца смены оставалось только двести часов (в преисподней дни тянутся долго); тогда можно будет поспать часа три, а потом снова приниматься за работу. Аззи уже шагнул назад, намереваясь вернуться в то сравнительно уютное местечко, которое только что пришлось покинуть, как его остановил гонец.

— Не ты ли — тот демон, кто отвечает за эту преисподнюю?

Гонцом оказался злой дух африт с фиолетовыми крыльями. Как и многие другие завсегдатаи базаров древнего Багдада, он теперь служил курьером, потому что дьявольским силам Верхней палаты нравились их нарядно раскрашенные тюрбаны.

— Я — Аззи Эльбуб. И именно я отвечаю за этот отдел преисподней.

— Значит, ты мне и нужен, — с этими словами африт вручил Аззи асбестовый документ, испещренный огненными письменами.

Аззи сначала натянул перчатки и только после этого взял документ. Такие приказы могли исходить лишь от Верховного совета адского правосудия.

Аззи прочел:

Настоящим оповещаем всех демонов, что совершена жестокая несправедливость, а именно: в преисподнюю раньше назначенного ему срока доставлено человеческое существо. От его имени силы Света уже выразили свой протест, поскольку человеку должно быть предоставлено время для покаяния, даже если он уже прожил отведенные ему дни. Готовы поставить один против двух тысяч, что такая несправедливость вообще невозможна, но все же шансы остаются, хотя бы и чисто теоретически. В связи с вышеизложенным предлагается (расценивайте это как приказ) забрать упомянутого человека из преисподней, отмыть подобающим образом и возвратить на Землю к жене и детям. Вам лично надлежит оставаться с ним до тех пор, пока он не адаптируется в такой мере, что сможет обходиться без посторонней помощи, поскольку в противном случае вся ответственность за невзгоды указанного человека ляжет на нас. По выполнении настоящего приказа Вам будет предоставлено право исполнять обычные обязанности демона на Земле.

Искренне Ваш Асмодей, глава отдела северной преисподней ада.

P.S. Человек, о котором идет речь, откликается на имя Томас Скривнер.

Аззи не смог сдержать ликования и даже обнял африта. Тот поспешно отступил назад, поправил свой тюрбан и сказал:

— Спокойней, приятель, спокойней.

— Я так рад? — воскликнул Аззи. — Наконец — то я выберусь отсюда! Я возвращаюсь на Землю!

— Ничего хорошего там нет, — заметил африт. — Впрочем, каждому и каждой — свое.

Аззи поспешил отправиться за Томасом Скривнером.

После долгих поисков он обнаружил своего подопечного в секторе 1002WW.

В адской преисподней грешников укладывают штабелями, которые располагают амфитеатром, так что при необходимости любого нужного грешника найти нетрудно. Существует и генеральный план преисподней. Но в силу того, что бездельники чертенята слишком небрежно бросают тела, штабеля часто рушатся и грешники из одного штабеля попадают в другой. Поэтому на самом деле местоположение грешника в преисподней известно только весьма приближенно.

— Есть здесь Томас Скривнер? — спросил Аззи.

Лежавшие огромной горой грешники сектора 1002WW прекратили оживленную беседу, а те, чьи головы были повернуты в нужном направлении, уставились на Аззи. Вместо того чтобы покаяться в своих грехах, они, очевидно, считали назначенное время пребывания в преисподней своего рода дружеской вечеринкой, на которой можно познакомиться с соседями, обменяться мнениями и сплетнями, в конце концов, просто похохмить. Видно, люди и после смерти продолжают обманывать себя, как они это делали всю жизнь.

— Скривнер, Скривнер… — пробормотал старик, расположившийся в самом центре горы тел. Он с трудом приподнял голову и продолжил: — Ну конечно, где — то здесь. Ребята, кто — нибудь знает, где Скривнер, а?

В поиски включились другие грешники, лежавшие в самых разных уголках огромной груды. Они бросили даже свои любимые игры (в аду много игр, но хозяева поля всегда проигрывают, если только вы не поставите против них).

Кто — то решил уточнить:

— Скривнер, Скривнер… Это не тот ли тощий длинный сумасшедший, у которого один глаз смотрит не в ту сторону?

— Я не знаю, как он выглядит, — сказал Аззи. — Я надеялся, что он сам отзовется.

Гора грешников забормотала, закашляла; люди, живые они или мертвые, всегда имеют обыкновение порассуждать, дай только более или менее актуальную тему. Если бы Аззи, как и все демоны, не обладал сверхъестественно острым слухом, он никогда бы не услышал тоненького писка, донесшегося откуда — то из самой глубины кучи.

— Эй, кто там! Скривнер здесь! Меня спрашивают?

Аззи приказал чертенятам вытащить Скривнера из кучи — только осторожно, чтобы не оторвать что — нибудь ненароком. Конечно, руку или ногу потом можно приживить, однако такая процедура довольно болезненна и часто приводит к душевным травмам. Аззи хорошо понимал, что от него требуется доставить человека на Землю в целости и сохранности; в противном случае Скривнер может пожаловаться, что темные силы преждевременно собирают урожай, а тогда хлопот не оберешься.

Скривнер довольно быстро выкарабкался из кучи грешников и отряхнулся. Он оказался невысоким и тощим бойким мужчиной, уже изрядно полысевшим.

— Скривнер — это я! Вы наконец — то поняли, что ошиблись, да? Когда меня сюда приволокли, я им говорил, что я совсем не покойник, но этот ваш Неумолимый Жнец не очень — то умеет слушать, верно? Только все время ухмыляется по — идиотски и скалит зубы. У меня прямо руки чешутся накатать жалобу кому — нибудь из вашего начальства.

— Послушай, — сказал Аззи. — Тебе повезло, что ошибку вообще обнаружили. Если ты затеешь тяжбу, тебя посадят в котел предварительного заключения и будешь там сидеть, пока не начнется слушание твоего дела. На это может уйти лет сто, а то и двести. Знаешь, на что похожи наши котлы предварительного заключения?

Скривнер широко раскрыл глаза и отрицательно покачал головой.

— Это очень плохое место, — объяснил Аззи. — Настолько плохое, что там нарушаются даже законы ада.

Очевидно, слова Аззи произвели на Скривнера должное впечатление.

— Думаю, лучше сначала отсюда выбраться, и поскорее. Спасибо за совет. Ты, случайно, не адвокат?

— По образованию — нет, — ответил Аззи. — Но здесь, внизу, всем нам приходится в какой — то мере быть адвокатами. Пойдем, вернем тебя домой.

— У меня такое ощущение, что дома я столкнусь с некоторыми проблемами, — нерешительно заметил Скривнер.

— Такова жизнь, — успокоил его Аззи. — Проблемы? Будь доволен, что они у тебя есть. Тому, кто оказывается у нас, уже не о чем беспокоиться. Все, что здесь с тобой происходит, совершается само по себе.

— Назад я не вернусь, — быстро сказал Скривнер.

Аззи хотел было поинтересоваться, нет ли у Скривнера желания побиться об заклад, но потом решил, что в такой ситуации этого делать не стоит.

— В твоей памяти придется стереть воспоминания о нашем досадном недоразумении, — сообщил Аззи Скривнеру. — Согласись, мы не можем допустить, чтобы парни вроде тебя шатались по Земле и рассказывали всякие небылицы.

— Я не имею ничего против, — ответил Скривнер. — Все равно здесь нет ничего такого, о чем хотелось бы вспоминать. Правда, чуть раньше, в чистилище, мне встретилась одна очаровательная блондинка — искусительница…

— Подожди со своей искусительницей, — проворчал Аззи, затем ухватил Скривнера за руку и повел к воротам в стене, которые вели к другим отделам ада и куда угодно еще — или наоборот.

Глава 2

Аззи и Скривнер прошли через железные ворота в железной стене и направились вверх по извилистой дороге мимо дальних предместий чистилища; здесь глубокие, испещренные трещинами пропасти чередовались с захватывающими дух вершинами — в точности как на картинах Фузели.

Долго тащились демон и человек, и путь их был легок, ибо легки дороги ада, но и скучен тоже, ибо ад — не место для веселья.

Спустя какое — то время Скривнер поинтересовался:

— Нам еще далеко?

— Точно не скажу, — признался Аззи. — Я сам в этом секторе никогда не был. В сущности, мне здесь вообще не полагается появляться.

— Так же, как и мне, — вздохнул Скривнер. — Из того, что у меня время от времени бывают припадки, когда я валяюсь трупом, еще не следует, что этот ваш Неумолимый Жнец должен хватать меня без всяких проверок! Я тебе точно говорю, с его стороны это была самая настоящая небрежность… А почему тебе нельзя появляться здесь?

— Меня готовили к более серьезным вещам, — уклончиво ответил Аззи. — В колледже чародейства я преуспевал, был одним из трех лучших учеников в классе.

Аззи не стал объяснять что почти все его одноклассники кончили очень плохо, когда с юга внезапно нахлынула эпидемия добра. Этот странный каприз метафизической погоды погубил всех учеников, кроме Аззи и еще двоих, которые, похоже, обладали врожденным иммунитетом к эманациям добра. А потом еще этот покер…

— Тогда почему же ты оказался здесь? — спросил Скривнер.

— Отрабатываю карточный долг. Я не мог заплатить, пришлось отбывать срок. — Аззи помедлил, потом признался: — Люблю карты.

— Я тоже, — проговорил Скривнер, и в его голосе можно было уловить нотку раскаяния.

Демон и человек еще какое — то время шли молча. Потом Скривнер поинтересовался:

— Что теперь со мной сделают?

— Надо тебя снова втиснуть в твое тело.

— И все будет нормально? Я знаю, что мертвые иногда воскресают, но, говорят, все воскресшие какие — то чокнутые.

— Я буду рядом и присмотрю за тобой. Я не уйду, пока не удостоверюсь, что с тобой все в порядке.

— Рад слышать, — сказал Скривнер.

Они еще прошагали молча, потом Скривнер спросил:

— А когда я проснусь, я, конечно, не буду знать, что ты рядом, да?

— Конечно, не будешь.

— А как же я смогу убедиться, что ты мне помогаешь?

— Когда ты воскреснешь, уже никто и ничто не сможет убедить тебя, — объяснил Аззи. — Поэтому я и говорю сейчас. Только пока ты мертв, ты в состоянии оценить нас.

Спустя еще какое — то время Скривнер признался:

— Понимаешь, я совершенно ничего не помню о своей прежней жизни на Земле.

— Не беспокойся, в свое время все придет.

— Впрочем, кажется, я был женат.

— Прекрасно.

— Но я не уверен.

— Ты все вспомнишь, как только окажешься снова в своем теле.

— А если не вспомню? Вдруг я потеряю память?

— Все будет в порядке, — заверил Аззи.

— Ты можешь поклясться честью демона?

— Конечно, — без колебаний соврал Аззи. Он окончил специальные курсы по клятвопреступлению и достиг в этом совершенства.

— Ты ведь не стал бы мне врать, правда?

— Можешь на меня положиться, — ответил Аззи, не преминув, впрочем, воспользоваться генеральным заклинанием, которое превращает в послушных ягнят даже самых недоверчивых и воинственно настроенных собеседников.

— Надеюсь, ты понимаешь, почему я немного нервничаю, — продолжал Скривнер. — Ведь не каждый день рождаешься заново.

— Понимаю. Стыдиться тебе нечего… Вот мы и пришли! — а про себя Аззи добавил: «Слава Сатане!»

Долгие разговоры с людьми действовали ему на нервы. Человек никогда ничего не скажет прямо, вечно будет ходить вокруг да около. В Университете демонов отцы — демоны читали специальный курс по уверткам человека, но этот курс был факультативным, и в то время Аззи решил, что на него ходить не стоит. Тогда ему казалась куда более интересной фальшивая диалектика.

Аззи сразу же заметил приближавшуюся санитарную повозку из северной преисподней, украшенную знакомыми алыми и ядовито — зелеными полосами. Повозка остановилась в нескольких ярдах поодаль, и из нее вышел медик — демон со свиным рылом и глазами — крестиками. Он ничем не походил на Аззи, у которого была лисья морда, рыжие волосы, острые уши торчком и глаза поразительной голубизны. Те, кто ничего не имеет против демонов, считали Аззи почти красавцем.

— Это тот самый парень?

— Тот самый, — подтвердил Аззи.

— Прежде чем вы начнете со мной процедуры, — сказал Скривнер, — я хотел бы только узнать…

Демон — медик со свиным рылом протянул руку и поставил пятно на лбу Скривнера. Тот сразу замолчал, а его взгляд стал совершенно бессмысленным.

— Что ты сделал? — спросил Аззи.

— Переключил на холостые обороты, — ответил медик. — Теперь пора его переправлять.

Аззи оставалось только надеяться, что со Скривнером все будет в порядке: если демон пачкает твою голову, то хорошего ждать не приходится.

— А куда переправлять, ты знаешь? — забеспокоился Аззи.

Демон — медик расстегнул рубашку Скривнера и кивнул Аззи: на груди человека красными чернилами были вытатуированы его имя и адрес.

— Это дьявольская регистрационная отметка, — объяснил демон — медик.

— Ты сотрешь ее перед отправкой?

— Не бойся, он ее не увидит. Татуировку можем прочесть только мы… Ты переправляешься с ним?

— Спасибо, я своим ходом, — ответил Аззи. — Только дай мне взглянуть еще разок на адрес. Все в порядке, запомнил.

— До встречи, Том, — сказал Аззи человеку с бессмысленным взглядом.

Глава 3

Вот так Томаса Скривнера возвратили домой. К счастью, демону — медику удалось доставить душу Скривнера на Землю прежде, чем его телу были нанесены серьезные повреждения. Тело Скривнера купил врач: в момент воскрешения он как раз собирался сделать глубокий разрез на шее покойника, дабы продемонстрировать студентам кровеносную систему в натуре. Но стоило врачу поднять скальпель, как Скривнер, открыв глаза, промолвил: «Доброе утро, доктор Моро» — и тут же потерял сознание.

Моро засвидетельствовал, что Скривнер жив, и потребовал от вдовы компенсации. Вдова с неохотой возвратила деньги. Ее брак со Скривнером был не слишком удачным.

Аззи добрался до Земли другим путем. Ему очень не хотелось путешествовать вместе со Скривнером в колеснице вампиров, которая провоняла гнилью так, что поездка в ней являлась испытанием даже для сверхъестественных созданий.

Аззи прибыл сразу же после воскрешения Скривнера. Его никто не заметил, потому что на нем был амулет невидимки.

Невидимый для всех, кроме имевших второе зрение, Аззи присоединился к процессии, которая сопровождала Скривнера домой. Добропорядочные жители деревни, все простые крестьяне, объявили воскрешение Скривнера чудом. Только Мило, жена Скривнера, не уставала бормотать про себя: «Я знала, что этот негодяй только притворяется!»

Воспользовавшись тем, что его никто не видит, Аззи обследовал дом Скривнера, где ему предстояло жить до истечения срока подачи жалоб. Похоже, речь шла о нескольких днях. Дом оказался большим, с несколькими комнатами на каждом этаже и с роскошным сырым подвалом.

Конечно, Аззи устроился в подвале, самом подходящем для демонов месте. Он принес с собой несколько свитков для развлечения и мешок протухших кошачьих голов, чтобы было чем перекусить.

Аззи надеялся, что в подвале никто не нарушит его покой, но неприятности начались в первый же день. Сначала в погреб за продуктами спустилась жена Скривнера — высокая, широкоплечая и толстозадая крестьянка. Потом появился старший сын Ганс, нескладный деревенский увалень; он искал горшок с медом. Как только ушел Ганс, появилась служанка Лотта, которой понадобилось отобрать несколько картофелин прошлогоднего урожая.

Из — за всех этих нежданных визитеров Аззи почти не удалось отдохнуть. Утром он пошел взглянуть на Скривнера. По всем признакам воскресший начал поправляться. Он уже сидел за столом, пил отвар из трав, спорил с женой и ругал детей.

Потребуется еще денек, решил Аззи, чтобы Скривнер совсем пришел в себя, и тогда можно будет заняться более интересными делами.

Две хозяйские собаки почувствовали Аззи и шарахались в сторону каждый раз, когда он проходил мимо. Этого и следовало ожидать. Но то, что случилось чуть позже, совсем не входило в планы демона.

В ту ночь Аззи устроился спать в самом сыром месте погреба, где была свалена наполовину сгнившая репа и где он соорудил себе прелестное зловонное гнездышко.

Демона разбудил свет: оказалось, в подвале горит свеча. Кто — то стоял со свечой в руке и смотрел на него. Ребенок. Это уж слишком!

Аззи вскочил было на ноги, но тут же снова рухнул наземь. Кто — то веревкой привязал его за лодыжку!

Аззи инстинктивно встал на дыбы. Ребенок! Маленькая толстощекая девчонка лет семи с волосами соломенного цвета. Как — то ей удалось увидеть демона; больше того, она заманила его в ловушку.

Аззи выпрямился во весь рост, решив, что лучше всего сразу напугать ребенка. Он попытался было угрожающе нависнуть над девчонкой, но странная сверкающая веревка, привязанная одним концом к балке, потащила его назад, и он снова упал.

Девчонка рассмеялась, а Аззи содрогнулся: ничто не вызывает у демонов такого отвращения, как смех невинного младенца.

— Эй, девочка! — окликнул обидчицу Аззи. — Ты меня видишь?

— Конечно, вижу, — ответила она. — Ты похож на старую противную лису.

Аззи быстро взглянул на крошечный циферблат амулета — невидимки. Случилось то, чего он и опасался: стрелка показывала, что запас энергии почти иссяк! Какие же идиоты сидят в отделе снабжения! Конечно, и он виноват, надо было самому заранее проверить амулет.

Кажется, он влип в довольно неприятную историю. Но не бывает таких положений, из которых демон не смог бы выкрутиться.

— Наверное, не очень уж противную, а, курносая? — просюсюкал Аззи, вспомнив обычное ласковое обращение демонов — родителей к своим детям. — Очень приятно с тобой познакомиться. Пожалуйста, развяжи эту веревку, и я дам тебе целый мешок конфет.

— Ты мне не нравишься, — возразила девочка. — Ты плохой. Я тебя не развяжу, а позову лучше священника.

Девочка не сводила с Аззи обвиняющего взгляда. Аззи понял, что, если он вообще хочет выбраться из этой неприятной истории, ему придется прибегнуть к хитрости.

— Девочка, скажи, пожалуйста, — начал Аззи, — где ты взяла эту веревку?

— Я нашла ее в церковной кладовке. Веревка лежала на столе, а еще там было много разных костей.

Святые мощи! Значит, это не простая веревка, а ловушка душ!.. Лучшие ловушки душ делали из веревок, которыми подпоясывались святые. Получалось, что выбраться из этого капкана будет нелегко.

— Послушай, девочка. Я здесь только для того, чтобы присматривать за твоим отцом. Ты же знаешь, с ним были разные неприятности: он умер, потом снова ожил и все такое прочее. Ты же хорошая, послушная девочка, будь умницей и развяжи веревку.

— Нет, — ответила она так непреклонно, как это иногда умеют делать маленькие девочки, да и некоторые большие тоже.

— Проклятье, — пробормотал Аззи.

Он еще раз безуспешно попытался высвободить ногу из ловушки душ, которая имела неприятное свойство затягиваться все сильнее после каждой такой попытки.

— Слушай, девочка, повеселились и хватит, теперь пора меня развязать.

— Не называй меня девочкой. Меня зовут Бриджит, и я все знаю про тебя и про всех вас. Нам священник рассказывал. Ты ведь злой дух?

— Ничего подобного! — воскликнул Аззи. — Я, скорее, добрый дух, в крайнем случае — нейтральный. Меня послали сюда, чтобы помочь твоему отцу побыстрее поправиться. Сейчас я должен присматривать за ним, а потом уйду и буду помогать другим.

— Ах так, — протянула Бриджит и задумалась, потом продолжила: — Ты ужасно похож на демона.

— Внешность может быть обманчивой, — сказал Аззи. — Отпусти меня! Я должен ухаживать за твоим отцом!

— А что ты мне за это дашь? — спросила Бриджит.

— Игрушки, — нашелся Аззи. — Я дам тебе столько игрушек, сколько ты в жизни не видела.

— Ладно, — согласилась девочка. — А еще мне нужны новые платья.

— Получишь целый гардероб. Только отпусти!

Бриджит подошла ближе и грязным пальчиком взялась было за узел, но остановилась.

— А если я тебя отпущу, ты будешь приходить и играть со мной, когда я тебя позову?

— Нет, это уж слишком. У меня хватает своих забот. Я не могу быть на побегушках у маленькой деревенской грязнули.

— Ладно, тогда обещай, что исполнишь три любых моих желания, когда бы я ни попросила.

Аззи заколебался. С этим исполнением желаний нетрудно нажить крупные неприятности. Такие обещания демон обязан выполнять, а с человеческими желаниями это всегда непросто. Люди так экстравагантны!

— Ладно, — сдался он, — одно желание я исполню. Если оно будет разумным.

— Так и быть, согласна, — сказала Бриджит. — Но не слишком разумным, хорошо?

— Хорошо! Развяжи меня!

Бриджит развязала узел.

Аззи потер лодыжку, потом порылся в мешке, нашел запасную батарейку для своего амулета — невидимки, вставил ее — и тут же исчез.

— Не забудь, ты обещал! — крикнула Бриджит.

Аззи знал, что не забудет, даже если очень захочет. Обещания сверхъестественных созданий людям регистрировались в Бюро равновесия, которым руководила сама Ананке. Стоило демону сделать вид, что он забыл о своем обещании, как силы необходимости быстро и болезненно напоминали ему об этом.

Скривнер явно не терпел каких — либо неудобств. Он уплетал за обе щеки кашу из огромной миски, одновременно отдавая приказы работникам и жене.

Аззи был в восторге. Наступало время заняться своими делами.

Глава 4

Аззи страшно радовался свободе, возможности снова постранствовать по зеленой Земле. Он до глубины души ненавидел преисподнюю с ее удручающим однообразием: ужасно устаешь от этого смертельно скучного каждодневного поджаривания грешников. Аззи был энергичным, предприимчивым и инициативным демоном, агентом зла; несмотря на некоторую внешнюю фривольность, он относился к своим адским обязанностям весьма серьезно.

Распрощавшись с деревней Скривнеров, Аззи решил прежде всего сориентироваться. Местность была ему незнакома. Последний раз Аззи посетил Землю во времена расцвета Римской империи; он даже присутствовал на одном из знаменитых пиров Калигулы.

Аззи пролетал над страной, которая раньше называлась Галлией. От всяких неожиданностей демона страховал амулет — невидимка. В известной мере амулет придавал владельцу и свойство неосязаемости, что оказалось как нельзя более кстати, когда демону пришлось пролетать сквозь большую стаю лебедей — трубачей.

Куда ни посмотри, под Аззи расстилались одни леса. Та деревня была лишь точкой в огромном лесу, который покрывал всю Европу и тянулся от страны скифов до Испании. К счастью, Аззи заметил внизу пересекавшую лес грязную тропинку и полетел вдоль нее на высоте примерно пятьсот футов. Тропинке, казалось, не будет конца; все же спустя какое — то время она влилась в настоящую мощеную дорогу, проложенную еще римлянами.

Аззи встретилась группа всадников, вместе с которыми демон долетел до какого — то более или менее большого города. Потом он узнал, что этот город называется Труа и входит в королевство франков — огромных, вооруженных железными мечами варваров, которые, воспользовавшись распадом Римской империи, захватили Галлию, да и не только ее.

Над городом Аззи полетел медленнее и на небольшой высоте. Здесь было множество скромных домиков, среди которых изредка попадались дворцы вельмож и сановников церкви. На самой окраине города расположилась ярмарка — Аззи пролетел над яркими палатками и флажками. Ему понравилась ярмарочная суета, и он решил здесь задержаться.

Аззи спустился на землю и принял одно из своих стандартных обличий — добродушного лысеющего толстяка с горящими глазами. Вот только свойственная обличью одежда — тога — показалась Аззи слишком старомодной. Поэтому в первой попавшейся палатке он купил домотканый плащ; в плаще демон выглядел почти так же, как все люди.

Все еще немного сбитый с толку Аззи не торопясь прогуливался по ярмарке, присматриваясь к окружению. Здесь было несколько деревянных зданий и множество палаток, разбитых прямо на поле. Продавали на ярмарке все что угодно: оружие, одежду, скотину и другую живность, еду, рабочий инструмент, пряности…

— Эй! Господин, подожди!

Аззи обернулся. Действительно, ему кивала какая — то старая карга. Она сидела перед небольшой черной палаткой, расписанной золотыми каббалистическими знаками. Темнокожая старуха, видно, была из цыганок или арабов.

— Ты звала меня?

— Да, господин, — ответила старуха с отвратительнейшим североафриканским акцентом. — Войди в палатку.

Возможно, любой человек, окажись он на месте Аззи, проявил бы большую осторожность, так как никогда нельзя угадать, что может случиться в черной палатке с каббалистическими знаками. Но для Аззи эта палатка оказалась первой знакомой вещью, которую он увидел на Земле.

Дело в том, что среди демонов есть целые племена которые скитаются по преддверию ада и живут в черных палатках, а Аззи, хотя и был по отцу ханаанитом, имел кое — какие родственные связи и со странствующими демонами.

Изнутри палатка была увешана коврами с затейливыми рисунками. На стенах висели изящно расписанные оловянные масляные лампы, а под ними было разбросано множество расшитых подушек. В глубине палатки стоял низкий жертвенник со столиком для жертвоприношений, а над ним возвышалась выполненная в греческом стиле статуя прекрасного молодого человека с лавровым венком на голове.

Аззи сразу узнал юношу.

— Значит, Гермес в конце концов оказался здесь, — заметил он.

— Я его жрица, — произнесла старая карга.

— А у меня было такое впечатление, что мы находимся в христианской стране, где поклонение древним богам строго наказывается, — сказал Аззи.

— Ты говоришь правильно, — кивнула старуха. И добавила: — Древние боги мертвы, но и не совсем мертвы, потому что они воскресли и приняли другой облик. Гермес, например, стал Гермесом Трисмегистусом — покровителем алхимиков. Поклонение ему не поощряется, но и не запрещается.

— Отличная новость, — сказал Аззи. — Но все же зачем ты позвала меня?

— Господин, ты ведь демон? — осведомилась жрица.

— Да. А как ты узнала?

— В твоих манерах чувствуется что — то благородное и зловещее. На твоем лице отражаются тягостные раздумья и неумолимое зло. Тебя нетрудно заметить в толпе, как бы велика она ни была.

Конечно, Аззи знал, что чувства у цыган обострены, они видят то, чего другие люди совсем не замечают, и облекают это в словесную форму, чтобы польстить своему клиенту. Тем не менее он полез в карман, достал золотой денье и бросил его старухе.

— Возьми в награду за твой льстивый язык. Все же что тебе нужно от меня?

— Мой хозяин желает поговорить с тобой.

— Хорошо, — согласился Аззи: он давно не болтал с древними богами. — Где твой хозяин?

Старая карга опустилась на колени перед жертвенником и что — то пробормотала. Через мгновение белый мрамор изнутри наполнился розовым сиянием. Статуя ожила, потянулась, сошла с пьедестала и села рядом с Аззи.

Старухе Гермес сказал:

— Найди нам что — нибудь выпить.

Старая жрица ушла, и Гермес обратился к демону:

— Что ж, Аззи, много воды утекло.

— Очень много, — согласился Аззи. — Рад снова видеть тебя, Гермес. Меня не было на Земле, когда христианство одолело язычников, — был по горло занят другими делами, ты понимаешь, — но я выражаю свое искреннее соболезнование.

— Спасибо, — сказал Гермес, — хотя, в сущности, мы ничего не потеряли. Мы, боги, постоянно заняты, все до единого. Мы развиваемся, совершенствуемся и иногда занимаем почетные места в обоих лагерях — и у святых, и у демонов. Перед нами открываются чудесные перспективы. Можно долго говорить о нашем своеобразном промежуточном статусе.

— Рад слышать, — сказал Аззи. — Почему — то при мысли о безработном боге становится грустно.

— О нас можешь не беспокоиться. Я приказал своей жрице Айссе позвать тебя, потому что, по ее словам, у тебя был потерянный вид. Я подумал, что могу чем — нибудь помочь.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответил Аззи. — Введи меня, пожалуйста, в курс земных дел. Что здесь случилось со времен Калигулы?

— Что ж, в двух словах дело было так. Римскую империю погубили вторжения варваров и отравление свинцом. Теперь варвары повсюду. Они именуют себя франками, саксами и вестготами и создали империю, которую называют Священной Римской империей.

— Священной? — переспросил Аззи.

— Так они ее называют. Не знаю почему.

— Но все же как погибла настоящая Римская империя?

— Про это ты можешь прочесть в любой книге по истории, — ответил Гермес. — Пока что поверь мне на слово: империя пала, и это было концом классической цивилизации. Время, в котором мы живем сейчас, называется — вернее, будет называться вскоре после того, как закончится, — средневековьем. Появись ты на Земле чуть раньше, застал бы смутные времена. Тогда у нас было весело, уверяю тебя! Но и сегодня тоже неплохо.

— Какой сейчас год? — спросил Аззи.

— Тысячный, — ответил Гермес.

— Тысячный!..

— Да.

— Значит, скоро будет состязание?

— Правильно, Аззи. Приближается время, когда силы Света и силы Тьмы вступят в великое состязание, а победитель будет определять сущность — добрую или злую — человеческих судеб в следующем тысячелетии. Что ты собираешься делать?

— Я? — удивился Аззи. — А что я могу делать?

— Ты тоже можешь принять участие в состязании.

Аззи отрицательно покачал головой:

— Представители сил Тьмы выбираются на Верховном совете Высших сил Зла, а Высшие силы всегда подыгрывают своим любимчикам, и в результате на состязания отправляются только их друзья. Мне на Верховном совете ничего не светит.

— Так было раньше, — сказал Гермес. — Но я слышал, что реформы не обошли стороной и ад. На силы Зла жестоко давят силы Света. В семейственности нет ничего плохого, но, если хочешь добиться своего, теперь недостаточно иметь родственника в Верховном совете. Насколько я понимаю, участниками состязания должны стать самые достойные.

— Достойные! Это что — то новенькое!.. Даже если и так, все равно я ничего не умею.

— Не будь капитулянтом, как многие другие молодые демоны, — строго произнес Гермес. — Почти все они — бездельники и в своей бессмертной жизни выбирают самый легкий путь: им ничего не нужно, только валяться круглыми сутками, глотать наркотики и рассказывать друг другу всякие небылицы. Но ты, Аззи, ты совсем не такой. Ты умен, инициативен, у тебя есть принципы. Сделай же что — нибудь! Ты в самом деле можешь победить.

— Но я не знаю, что делать, — возразил Аззи. — Да если бы и знал, все равно у меня нет денег.

— Ты заплатил старухе, — напомнил ему Гермес.

— Это призрачное золото. Через день — два оно исчезнет. Если я хочу принять участие в состязании, мне нужны настоящие деньги.

— Я знаю, где их взять, — сказал Гермес.

— Где? Сколько драконов я должен победить, чтобы добраться до них?

— Никаких драконов. Тебе нужно будет всего лишь перехитрить других игроков в большой игре в покер в День основателя.

— Покер! — прошептал Аззи. — Моя страсть!..

— Игра состоится через три дня на одном кладбище в Риме. Но на этот раз ты должен платить честно, не призрачным золотом, иначе ты еще на несколько сотен лет вернешься в преисподнюю. В сущности, — продолжал Гермес, — тебе нужно то, что игроки последующих поколений назовут эйджем.

— Эйдж? Что это такое?

— Любой прием, который поможет тебе выиграть.

— В такой игре всегда участвуют наблюдатели — они следят, чтобы не было мошенничества.

— Ты прав. Но ни в аду, ни на небесах нет закона, запрещающего талисман удачи.

— Это такая редкость? Если бы у меня был талисман удачи…

— Я могу сказать тебе, где найти его. Но для этого тебе придется преодолеть не одно препятствие.

— Так скажи, Гермес!

— В моих ночных скитаниях по городу Труа и его окрестностям, — промолвил Гермес, — к западу от города, на опушке леса я заметил место, где растет небольшой оранжевый цветок. Местные жители ничего не знают о нем, а между тем это настоящий спекулум — цветок — зеркало, который растет только рядом с феликситом.

— Значит, где — то здесь есть феликсит? — воскликнул пораженный донельзя Аззи.

— Ты должен найти его сам, — ответил Гермес. — Но я вижу добрые предзнаменования.

Глава 5

Аззи поблагодарил Гермеса и покинул черную палатку. Он пересек болотистый луг и направился к окружавшему город лесу. Там Аззи нашел редкий цветок — небольшой и совсем неприметный. Аззи понюхал цветок (аромат спекулума восхитителен), потом опустился на колени и приложил ухо к земле. Обладая необычайно острым слухом, он понял, что под землей что — то происходит: отчетливо слышались шорохи и удары, шорохи и удары.

Ну конечно, это был гном, потому что только гном может издавать такие звуки, киркой и лопатой прокладывая туннель. Гномы хорошо понимают, что этими звуками выдают себя, но ничего не могут поделать: чтобы жить, гном должен копать.

Аззи топнул ногой о землю и провалился в подземелье. Таким талантом обладают почти все европейские и арабские демоны. Для них жить под землей так же естественно, как для человека — на земле. Демоны чувствуют себя под землей почти так же, как хороший пловец под водой; впрочем, они все же предпочитают бродить по туннелям.

Под землей было прохладно. Отсутствие света не мешало Аззи отчетливо видеть все происходящее; возможно, демон улавливал неяркие инфракрасные лучи. Обстановка здесь оказалась довольно приятной. Ближе к поверхности кроты, землеройки и другие живые существа рыли норы там, где почва была более податливой.

В конце концов Аззи добрался до большой подземной пещеры.

Тускло светились фосфоресцирующие камни, а в противоположном конце пещеры Аззи заметил единственного гнома североевропейской разновидности, одетого в хорошо пошитый красно — зеленый костюм из кротовой шкуры и крошечные ботфорты из кожи геккона; на голове у гнома была шапочка из мышиного меха.

— Привет, гном, — сказал Аззи, выпрямившись настолько, насколько позволяли каменные своды пещеры, — чтобы можно было угрожающе нависнуть над гномом и произвести на того должное впечатление.

— Привет, демон, — отозвался гном: по его голосу нетрудно было догадаться, что встреча с демоном не доставляет ему особого удовольствия. — Прогуливаешься, да?

— Можно и так сказать, — уклонился Аззи от прямого ответа. — А ты что здесь делаешь?

— Да просто проходил мимо, — соврал гном. — Вообще — то я направляюсь на вечеринку на Антибы.

— Ты не врешь? — засомневался Аззи.

— Не вру.

— Тогда зачем же ты здесь копаешь?

— Я? Копаю? Не может быть!

— А что же ты делаешь киркой, которая у тебя в руке?

Гном посмотрел вниз и, казалось был очень удивлен тем, что в его руке и в самом деле оказалась кирка.

— Просто решил здесь немного прибрать, — и он попытался сгрести несколько камней в кучку, но это у него получилось плохо, потому что кирка совсем не предназначена для такой работы.

— Прибрать? — возмутился Аззи. — Послушай, дефективный, за кого ты меня принимаешь? И вообще, кто ты такой?

— Меня зовут Рогнир, я из рода гномов Ролфингов из Упсалы. Уборка земли может показаться тебе нелепым занятием, но для гномов это самая естественная работа, потому что гномы любят, чтобы все оставалось как есть.

— Честно говоря, — сказал Аззи, — в твоих словах я не вижу ни малейшего смысла.

— Это потому что я нервничаю, — объяснил Рогнир. — А вообще, обычно я говорю очень понятно.

— Так говори понятно и сейчас. Не дрожи, я не собиралось причинить тебе зло.

Гном согласно кивнул, однако по его виду никак нельзя было сказать, что он поверил Аззи. Рогнир подозрительно относился к демонам, и его можно понять. В царстве духов случается много разных конфликтов, о которых человек даже и не подозревает, потому что там никогда не было своего Гомера или Вергилия.

Недавно между гномами и демонами разгорелся довольно острый территориальный спор. Несмотря на свое происхождение — а их предками, как известно, были падшие создания Света, — демоны постоянно претендовали на подземелье. Им очень нравилось подземелье — с пещерами, трясинами, пустотами, спусками, глубокими колодцами и туннелями, поражающими своей необычной красотой, которая так хорошо согласуется с поэтической, но мрачноватой натурой демонов. Гномы же утверждали, что подземелье должно принадлежать им; они считали себя его детьми, созданными из хаотично пляшущих языков пламени в самом центре первичного огня.

Конечно, это были лишь романтические фантазии. Истинная история гномов очень интересна: к сожалению для нее здесь нет ни места, ни времени. Для нас важнее странная сила, которой обладают фантазии: удивительно, насколько упрямо любое создание цепляется за какую — нибудь им же придуманную идею. Вот и гномы отстаивали свое право разгуливать под землей как им заблагорассудится, без всяких ограничений и запретов. Это, однако, никак не устраивало демонов. Демоны предпочитали безраздельно владеть территорией. Они любили бродить в одиночестве, а все другие создания обычно спешили убраться с их пути. Все, но только не гномы, отряды гномов с развевающимися белыми бакенбардами, с лопатами и кирками наготове маршировали по подземным туннелям, стучали и пели (все гномы — отличные певцы) и часто проходили строем прямо сквозь совет демонов, потому что демоны очень любили устраивать совещания по любому пункту своей доктрины, хотя голоса ораторов на таких совещаниях очень редко слышат те, кто располагает действительной властью.

Как бы там ни было, демонам очень не нравилось, когда их беспокоили во время совета. Гномы же обладали прямо — таки сверхъестественной способностью копать именно там и тогда, где и когда сидит погруженный в свои мысли демон, неподвижный, будто базальтовая скала, прижав ладони к ушам, — словом, точно так, как он изображен на некоторых высеченных из камня семейных портретах на башнях собора Парижской богоматери. Демоны чувствовали, что гномы понемногу вытесняют их из подземелья. Надо сказать, что войны часто начинались и из — за менее серьезных конфликтов.

— Уверен, — произнес Аззи, — что наши племена в настоящее время находятся в состоянии мира. В любом случае я пришел сюда за тем, что тебя совершенно не интересует, поскольку это не драгоценные камни.

— Что же ты ищешь? — спросил Рогнир.

— Феликсит, — ответил Аззи.

В те времена талисманы и амулеты еще обладали огромной силой. Тогда талисманов было очень много, хотя гномы старались прятать их в потайных местах, дабы уберечь от драконов. Впрочем, большого успеха в этом они не добились, потому что драконы знали: где гномы, там и золото. Гномы и драконы неотделимы друг от друга, как лиса от цыплят, селедка от сметаны, хорошее от плохого, память от сожаления.

Чтобы извлечь талисман удачи — феликсит — из недр земли, гномам приходилось изрядно потрудиться. Феликсит встречается, правда, в небольших количествах, только в пластах нептунова базальта, очень древней и самой твердой породы.

Этот камень доброго предзнаменования был широко распространен в те далекие времена, когда все создания были счастливее, лучше, правдивее, честнее — словом, в Золотой век, закончившийся как раз перед тем, как на сцену вышел человек. Иногда говорят, что феликсит был заложен в горные породы древними богами, которые правили Землей давным — давно, так давно, что ни одна вещь еще не имела своего названия. Но даже и тогда феликсит был самым редким минералом в мире. Крохотный кусочек феликсита передавал его владельцу свою карму счастья и радости, тем самым предопределяя благоприятный исход любого дела, за которое брался владелец талисмана. Поэтому, гоняясь за феликситом, люди нередко убивали друг друга.

Одно можно сказать наверняка: если хочешь заполучить магический талисман удачи, нужно или украсть его (что довольно сложно, поскольку настоящий талисман удачи верен своему хозяину и, следовательно, обладает немалой способностью сопротивляться кражам), или найти в недрах земли жилу и самому добыть феликсит. Можно подумать, что все природные запасы феликсита давно исчерпаны, так как гномы ищут его под землей столько же, сколько на поверхности той же земли существует человечество, но это ошибка. Феликсит приносит удачу не только людям — даже сама земля ощущает его благословение и поэтому время от времени, так сказать, в экстазе, производит минерал. К сожалению, всегда в очень небольшом количестве.

— Феликсит! — воскликнул Рогнир и попытался усмехнуться. Впрочем, попытка получилась неудачной и усмешка выглядела не очень убедительной. — А почему ты решил, что здесь есть феликсит?

— Одна мышка подсказала, — ответил Аззи, тонко намекнув на прежнее занятие Гермеса, который когда — то был мышиным богом: позднее эта должность, как и прежние должности всех других олимпийских богов, была упразднена.

Рогнир намека не понял.

— Феликсита здесь совсем нет, — сказал гном. — Все запасы истощились давным — давно.

— Тогда совершенно непонятно, что ты здесь делаешь.

— Я? Я просто решил сократить путь. Так получилось, что вот это место находится как раз на великом подземном пути от Багдада до Лондона.

— Раз это великий путь, — подхватил Аззи, — ты, наверное, не будешь возражать, если я осмотрю его?

— Почему я должен возражать? Грязи тут хватит на всех.

— Метко замечено, — согласился Аззи и принялся водить носом.

Скоро его лисий нос уловил тончайший запах, который однажды, не очень давно, Аззи уже чувствовал; тогда этот едва уловимый аромат ассоциировался еще с чем — то, возможно, каким — то образом и с феликситом. (Демоны имеют очень острое обоняние, чтобы служба в преисподней казалась им еще более тягостной.) Фыркая, как лиса, Аззи взял след и принялся рыскать по пещере. Скоро тонкий запах привел его прямо к сшитому из кожи лемура мешку, который покоился на ботфортах Рогнира.

— Не возражаешь, если я загляну вот сюда? — спросил Аззи, показывая на мешок.

Рогнир очень даже возражал, но в равных условиях гномы не конкуренты демонам, поэтому он решил пусть на этот раз восторжествует благоразумие, а доблесть может катиться ко всем чертям.

— Пожалуйста!

Аззи вытряхнул содержимое мешка. Он сразу отбросил рубины, которые Рогнир нашел в Бирме, не обратил ни малейшего внимания на колумбийские изумруды, отшвырнул южноафриканские алмазы вместе с их будущей зловещей историей и поднял небольшой розовый цилиндрический камушек.

— Насколько я понимаю в камнях, этот цилиндрик похож на феликсит, — промолвил он. — Ты не против, если я его у тебя на время одолжу?

Рогнир лишь пожал плечами, поскольку он все равно ничего не мог поделать.

— Только обязательно верни.

— Можешь не беспокоиться, — заверил гнома Аззи и уже было повернулся, чтобы уйти, но на глаза ему попались разбросанные на земле драгоценные камни.

— Послушай, Рогнир, — обратился Аззи к гному, — ты, кажется, неплохой гном. Что, если мы с тобой заключим выгодную сделку?

— Что ты имеешь в виду?

— Есть у меня наверху одно дело. Пока что я не вправе долго распространяться на эту тему, но мое дело связано с приближающимися торжествами в честь тысячелетнего юбилея. Мне нужны феликсит и твои камни, потому что без денег демон не может сделать ровным счетом ничего. Если я получу все, что должны мне дать Высшие силы Зла, я верну тебе в десять раз больше.

— Но я хотел отнести их домой и сложить в мою кучу самоцветов, — возразил Рогнир. Он нагнулся и стал подбирать свои камни.

— Надо думать, у тебя их уже изрядная куча, не так ли?

— Да, не стыдно показать, — ответил Рогнир с самодовольством гнома, коллекция самоцветов которого может сравниться с лучшими коллекциями других гномов.

— Тогда почему бы тебе не оставить эти камни мне? Твоя куча и без того достаточно велика.

— Но это совсем не значит, что я не хочу, чтобы она была еще больше!

— Конечно, не значит. Вот только если ты бросишь эти камни в свою кучу, твои деньги не будут работать на тебя. А если ты вложишь их в мое дело, они начнут работать, приносить прибыль.

— Деньги будут работать на меня? Какая смешная мысль! Мне и в голову никогда не приходило, что деньги должны работать.

— Эта мысль из будущего, и она несет в себе очень глубокий смысл. Почему деньги не должны работать? Все остальное ведь должно.

— Звучит убедительно, — согласился Рогнир. — Но какие у меня гарантии, что ты сдержишь обещание? Если я соглашусь на твое предложение, то у меня будет только твое слово, что предложение стоящее, а если не соглашусь, то у меня все же останутся все мои самоцветы.

— Я могу сделать так, что ты не откажешься от предложения, — сказал Аззи, — В нарушение всех обычных правил банковских операций я собираюсь выплатить тебе прибыль авансом.

— Мою прибыль? Но я еще ничего не вложил в твое дело.

— Это я знаю. Итак, в качестве стимула я собираюсь выплатить тебе проценты, которые ты заработаешь через год после того, как вложишь средства в мое дело.

— И что я должен сделать?

— Всего лишь подставить ладони.

— Ну хорошо, — сказал Рогнир, который, как и все гномы, не мог устоять перед соблазном получить прибыль.

— Получай, — и Аззи вручил Рогниру два алмаза из тех, что поменьше, один рубин с крохотной трещинкой и три идеальных изумруда.

Рогнир взял камни и в недоумении уставился на них:

— Разве это не мои камни?

— Конечно! Эти камни — твоя прибыль!

— Но они были моими с самого начала!

— Знаю. А потом ты дал мне их взаймы.

— Я дал? Что — то не припомню.

— Ну как же! Ты ведь согласился взять прибыль, когда я тебе ее предложил?

— Конечно. Кто же отказывается от прибыли?

— Ты поступил совершенно правильно. Но это была прибыль от тех камней, которые ты дал мне взаймы, чтобы я мог извлечь из них доход. Теперь несколько камней уже вернулись к тебе. Но я еще должен тебе и те камни, которые только что вернул, и все другие. Это оборотный капитал. Через год ты получишь назад все свои камни. А прибыль ты получил уже сейчас!

— Что — то я не уверен… — заколебался Рогнир.

— Поверь мне, — сказал Аззи, — ты очень мудро разместил свой капитал. С тобой работать — одно удовольствие.

— Подожди минутку!

Но Аззи быстро сгреб все оставшиеся драгоценные камни и ушел в наземный мир, не забыв предварительно прихватить и кусочек феликсита. Конечно, демоны умеют вовремя исчезать, поэтому их действия часто не лишены театральности.

Глава 6

Аззи давно не бывал в Риме. Демоны очень любили этот город, и у них уже вошло в привычку устраивать сюда экскурсии — иногда индивидуальные, а чаще групповые.

В группу экскурсантов обычно входили сотни демонов. Они путешествовали вместе с демоницами и демонятами непременно в сопровождении демона — гида, который рассказывал о событиях, происшедших в том или ином месте. А посмотреть в Риме было на что.

Первые места в списке достопримечательностей занимали римские кладбища. Очень увлекательным для демонов занятием было чтение надписей на надгробиях; кроме того, кладбища с их высокими темными кипарисами и древними, покрытыми мхами надгробными памятниками служили отличным прибежищем для меланхоличных демонов, склонных к размышлениям. Наконец, в те времена Рим был восхитителен в том смысле, что здесь то выбирали, то отлучали от церкви очередного папу и вообще поступали так, чтобы дела шли как можно хуже.

Во время визита Аззи Рим представлял особый интерес еще и потому, что тогда шел тысячный год христианской эры. Императором Священной Римской империи был Оттон III, и конфликты между его германскими сторонниками и итальянцами, поддерживавшими местных кандидатов, не угасали. Римские патриции регулярно брали оружие в руки и восставали против Оттона, так что в городе не прекращались беспорядки и вооруженные стычки. Выходить на улицу после наступления темноты было небезопасно; впрочем, и днем тоже. По улицам бродили банды наемников, не признающих никаких законов, и горе мужчине или женщине, если те попадались им в руки.

Аззи подлетел к городу в сумерки, когда приближался закат и солнце уже опускалось в Адриатическое море, ярко освещая стены храмов и башен Рима, тогда как терракотовые крыши уже окрасились в темные вечерние тона. Миновав узкие кривые улочки, Аззи спустился пониже над Форумом и Колизеем, чтобы насладиться величественным зрелищем. Потом он снова набрал высоту и спланировал к Палатину.

Здесь, на Палатине, было особенное кладбище Нарбоцци; именно на этом кладбище с незапамятных времен демоны устраивали свои ежегодные турниры по покеру. Если ничто не помешает, игра должна была состояться и в этом году.

Кладбище Нарбоцци, занимавшее не один гектар холмистого северного склона Палатина, было усеяно мраморными саркофагами, каменными крестами, семейными склепами. Аззи бродил по заросшим высокой травой дорожкам, которые теперь, когда солнце почти совсем село, он видел намного лучше — демоны вообще видят лучше в привычных условиях, то есть ночью. Поскольку кладбище было очень большим, Аззи испугался, что он никогда не найдет то место, где надлежало состояться турниру. Оставалось только надеяться на лучшее — ведь с ним был его талисман удачи, феликсит Рогнира, надежно завернутый в пергамент с символом царя Соломона. В кармане Аззи были и драгоценные камни Рогнира, его ставка в будущей игре.

Аззи ускорил шаги. Скоро вечерние сумерки сменила настоящая ночь, а на небе появился серп луны и засверкала звезда Сириус в созвездии Большого Пса, что всегда было хорошим предзнаменованием для демонов.

На кладбище звенели цикады, в соседних болотах квакали лягушки. Аззи испугался, уж не попал ли он не на то кладбище, ведь Риму в те времена принадлежал мировой рекорд по числу кладбищ, представлявших интерес для антикваров. Проверять все кладбища подряд — на это не хватило бы и года, к тому же у Аззи не было даже полного списка римских кладбищ.

Аззи уже начал было ругать себя за неподготовленность — конечно, следовало сначала связаться с Комитетом по сверхъестественным соглашениям, там узнать точное место, где состоится игра, — как вдруг услышал звуки, которые вряд ли мог издавать человек. Вскоре выяснилось, что это смех и доносится он с восточной стороны Нарбоцци, которую в древности называли «проклятой».

Когда Аззи подошел ближе, то смог разобрать богохульные ругательства и громоподобный хохот Ньюзейота, одного из самых важных господ среди демонов; его голос нельзя было спутать ни с каким другим.

Аззи быстро подлетел к источнику знакомых звуков. Демоны расположились в небольшом углублении между огромным мраморным саркофагом Ромула и менее древней гробницей Помпея, в роще, окруженной высокими падубами. Они провели здесь всего несколько часов, но успели, как и следовало ожидать от большой компании демонов, привести в беспорядок и загрязнить все вокруг. В качестве освежающего напитка в огромных бочках был выставлен ихор, там и тут горели костры, и демоны с кулинарными наклонностями поджаривали над раскаленными углями куски людей разных рас и национальностей. Скоро Аззи уже радостно приветствовали другие демоны.

— Тебе светлое мясо или темное? — спросила Аззи какая — то соблазнительная особа.

Но как ни восхитительно выглядела золотисто — коричневая молодая человечина на вертеле, у Аззи не было времени на еду.

— Где игра? — только и спросил он.

— Да вон там, — показала соблазнительница.

Судя по кольцу в носу и перевернутым пятками вперед ступням, девица происходила из племени индейских демонов. Она обворожительно улыбнулась Аззи. Соблазнительница и в самом деле была очень хороша, но в тот момент у Аззи не было ни времени заниматься флиртом, ни аппетита, — он уже заболел лихорадкой игры.

Демоны — игроки сидели кругом, освещенные кострами и свечами, слепленными из невкусных воскообразных веществ. Игроков окружало еще большее число демонов — зрителей, внимательно наблюдавших за игрой и оживленно комментировавших все события.

Когда Аззи подошел к ним, шла уже большая игра. Ставкой была кучка золотых монет, несколько серебряных денариев и человечье туловище, которое оценивалось очень высоко, потому что с обрубков рук и ног еще капала кровь. Крохотный пузатый демон с тощими ручками и ножками и огромным длинным носом (судя по оленьему свитеру, лапландец) выиграл и загреб весь банк.

— Новый игрок! — выкрикнул кто — то.

Демоны потеснились и освободили место для Аззи. Аззи уселся поудобнее, положил перед собой драгоценные камни и взял карты.

Поначалу он был осторожен. Немало воды утекло с того времени, когда Аззи играл в последний раз. В этой игре он твердо решил не рисковать, ставить только наверняка, в сомнительных случаях пасовать — словом, делать все только так, как испокон веку всегда обещают себе игроки в покер — неважно, демоны они или люди. Половину своих камней Аззи превратил в части человеческих тел и начал игру. Игра продолжалась в темноте, прорезаемой лишь жутковатым, с зеленым отблеском пламенем костров.

Целые состояния переходили от одного владельца к другому, выигравшие демоны радовались и смеялись, проигравшие ругались. Играющие демоны — отличные компаньоны до тех пор, пока игра складывается для них хорошо. Они начинают игру в превосходном настроении, ставят целые человеческие головы и с веселой непринужденностью задирают к небу ноги. Все это сопровождается определенного сорта шутками, которые демоны находят забавными, тогда как другие существа считают их признаком дурного тона. «Не желаете ли сандвич с героем?» — спрашивает, например, демон — слуга, предлагая игрокам поднос с кусками человечины.

Осторожности Аззи хватило ненадолго. Скоро он начал азартно рисковать, делая все более и более сумасшедшие ставки. У него из головы не выходила мысль о предстоящем банкете в честь тысячелетия злых деяний и о том, как бы ему хотелось быть на этом банкете. Если бы только удалось выиграть!.. В великом соперничестве между Светом и Тьмой он очень хотел представлять силы Зла.

К несчастью, его куча частей человеческих тел постепенно, но неуклонно таяла. Аззи понимал, что он играет глупо, неразумно, типично по — демонски, но ничего не мог с собой поделать. Увлеченный ходом игры, он почти не замечал, что солидные демоны понемногу забирают все ставки.

А что же его феликсит? Почему он не выиграл ни одну крупную игру?.. Потом до Аззи дошло, что талисманы удачи есть у всех демонов и что чем важнее демон, тем лучший талисман он может себе позволить. Очевидно, другие амулеты полностью нейтрализовали талисман Аззи. Его опять уничтожили! Это было невообразимо обидно и несправедливо.

Ночь пронеслась очень быстро, и вот уже Аззи заметил на востоке слабое свечение. Близился рассвет, когда игру придется прервать, если только у кого — нибудь из демонов не найдется ключей от семейного склепа. К этому времени Аззи проиграл уже большую часть того, с чем он начинал.

В лисьей голове демона чувства раздражения и обиды поочередно сменяли друг друга. Карты, которые он держал в руке, — две двойки и три разные, — означали новый проигрыш и полное банкротство. Он уже готов был бросить свои карты и сдаться, как вдруг почувствовал какое — то странное волнение, даже скорее не волнение, а ощущение чего — то необычного. Это было теплое сияние, исходившее как будто из его кармана. Неужели талисман удачи хотел что — то сказать ему? Да, конечно, так оно и есть! Только сейчас Аззи сообразил, что уж если феликсит действительно хочет помочь ему, то это можно сделать одним — единственным способом — подождать до определенной игры, а потом вложить в нее всю свою силу.

Аззи, уверовавший в то, что он правильно понял намерения феликсита, стал снова безрассудно рисковать, каждый раз увеличивая ставки.

Раздали последние карты. Аззи даже не взглянул на них и продолжал увеличивать ставку. Настало время раскрывать карты. Аззи бросил свои на землю и только тут заметил, что взял еще две двойки. Он уже готов был объявить две пары, как до него наконец дошло: у него же все четыре двойки! Ни у кого из игроков не было ничего похожего.

Демоны заворчали и бросили свои карты. Аззи загреб все ставки — больше, чем любой другой игрок в ту ночь. Вот так Аззи оказался обладателем кучи золотых цепей, драгоценных камений и рукоятки меча с обломанным лезвием и красной шелковой повязкой — знаком расположения какой — то дамы. Среди выигранных сокровищ оказались также две человечьи ноги — в очень хорошем состоянии, почти не тронутые гнилью, — и множество мелочей: голени, лодыжки, набор коленных чашечек… Все это Аззи обратил в золото.

Будучи истинным демоном, он обязательно продолжал бы играть до последнего гроша или самой завалящей человечьей кости. Но на востоке из — за горизонта уже осторожно выглянул краешек солнца, и всем демонам пришлось убираться с кладбища.

Аззи затолкал свои трофеи в прочный холщовый мешок, заранее припасенный именно для этой цели. В его голове понемногу начинала созревать какая — то мысль, которая пока еще была довольно смутной, но определенно содержала нечто разумное.

ПЕРЕД ЗАУТРЕНЕЙ. ФРИКЕ

Глава 1

Расставшись с покером и кладбищем, Аззи направился на север. Он решил взглянуть на Большой конвент демонов, как раз в те дни устраивавшийся в Ахене, старой столице Карла Великого, и являвшийся частью праздничного открытия состязаний в честь тысячелетнего юбилея. Но сильный встречный ветер задержал демона — ветер все равно относит тебя назад, будь ты хоть сто раз невидимым и почти неосязаемым. К вечеру Аззи добрался всего лишь до Равенны. Он решил пропустить конвент и за городской стеной отыскал для отдыха прекрасное кладбище.

Кладбище оказалось очень приятным местом. Здесь было много больших старых деревьев: дубы и ивы (превосходное сочетание, не правда ли?) и, конечно, кипарисы — величественные «деревья смерти» Средиземноморья. Между деревьями понемногу разрушались надгробия и мавзолеи, а вдали была видна покосившаяся городская стена, сложенная из серого камня.

Аззи удобно устроился возле потрескавшейся от времени и непогоды могильной плиты. Что ему теперь было нужно, так это прежде всего уютный костер. Он пошарил по ближайшим мавзолеям и нашел несколько исключительно сухих трупов. Их, а также пяток дохлых кошек, отравленных каким — то городским шутником, вполне хватило для костра.

Ночь тянулась медленно, и вскоре Аззи почувствовал голод. Прошлой ночью во время игры в покер он очень хорошо покушал, к тому же демоны вообще могут долго обходиться без еды, но если целый день лететь против ветра, то у кого угодно появится зверский аппетит! Аззи вытряхнул свой мешок, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего — нибудь съестного.

Ну конечно же, нашлись две засахаренные шакальи головы, завернутые в клочок заплесневелого савана; он захватил их с вчерашней вечеринки. Головы были настоящим деликатесом, однако насытить Аззи никак не могли. Он еще порылся в своих богатствах и обнаружил пару выигранных накануне человечьих ног. Ноги были великолепны, но почему — то Аззи не хотелось употреблять их на такие прозаические цели. Он вспомнил, что при первом взгляде на эти ноги у него родилась какая — то смутная идея — правда, какая именно, он забыл. Тем не менее Аззи был уверен, что ноги можно употребить с большим толком, чем просто съесть, поэтому он прислонил их к могильному камню и отошел, дабы издали взглянуть на созданную им композицию.

В этот момент у него появилось почти непреодолимое желание поговорить с самим собой. В те далекие времена демоны могли пролететь сотни миль лишь для того, чтобы найти подходящее местечко, где без помех можно произнести монолог, а на пустынном итальянском нагорье, где дул пронизывающий ветер и слышался лай шакалов, это было особенно приятным занятием.

— О ноги, — начал Аззи, — я уверен, вы великолепно шагали на радость даме вашего хозяина. Вы умели и кланяться, ибо так стройны и мускулисты, так легки, что дамы должны были одаривать вас своей благосклонностью. О ноги, я вижу вас раскинутыми на ложе на античном пиру, а потом плотно сжатыми в высшем пароксизме любви. Когда вы были молоды, вы легко вскарабкивались на величественный дуб, бежали рядом с водными потоками, по зеленым лугам и полям вашей родины. Осмелюсь утверждать, что, прокладывая новые пути, вы преодолевали непроходимые чащи и любые препятствия. Не было такой дороги, которая оказалась бы слишком длинной для вас, ибо вы никогда не уставали.

— Ты так полагаешь? — сказал кто — то с высоты за спиной Аззи.

Аззи обернулся и увидел облаченную в тогу мрачную фигуру Гермеса Трисмегистуса. Аззи не удивило, что Гермес последовал за ним. Возможно, судьба древних богов отличается от судьбы демонов и злых духов тем, что она никак не связана с категориями добра и зла.

— Рад снова видеть тебя, Гермес, — сказал Аззи. — А я тут решил немного пофилософствовать над этой парой ног.

— Я не собираюсь мешать тебе.

Гермес пролетел примерно в пяти футах над головой Аззи, грациозно приземлился, наклонился и принялся изучать ноги.

— Как ты думаешь, какому человеку они принадлежали? — спросил он.

Аззи тоже взялся исследовать свой выигрыш.

— Очевидно, человеку счастливому и веселому, потому что, видишь, на них еще остались игриво раскрашенные шерстяные ленты, какие любят щеголи и те, кто очень хорошо думает о себе.

— Щеголь, говоришь?

— Почти наверняка. Посмотри, как изящны икры. И обрати внимание на совершенство формы и мускулатуру бедер. Можешь заметить также, что ступни небольшие, с высоким аристократическим подъемом, пальцы не искривлены, а ногти ровно подстрижены. На пятках не видно и следов мозолей. Этому парню не приходилось трудиться, чтобы заработать на жизнь, во всяком случае ногами. Как ты думаешь, какая судьба его постигла?

— Это мне неведомо, — ответил Гермес. — Но скоро мы узнаем.

— У тебя есть наготове какой — нибудь трюк? — поинтересовался Аззи. — Хитрое заклинание, неизвестное обычным демонам?

— Не зря же я стал святым покровителем алхимиков, — промолвил Гермес. — Они призывают меня, когда упаривают свои смеси. Бедолаги ищут способ превращения свинца в золото, а я могу обратить мертвую плоть в живую память.

— Похоже, это полезный трюк, — заметил Аззи. — Можешь его продемонстрировать?

— С удовольствием, — ответил Гермес. — Посмотрим, как эти ноги провели свой последний день.

Как обычно бывает при заклинаниях, вдруг появилось облако дыма и послышался звон бронзового гонга. Постепенно дым рассеялся, и Аззи увидел…

Юный принц выступил на защиту отцовского замка. Он был красивым юношей и считал себя настоящим воином. За ним шел его отряд. Отряд выглядел внушительно. Легкий летний ветерок трепал алые и желтые стяги.

Потом они увидели перед собой другое войско. Принц остановил своего коня и подозвал сенешаля.

— Вот наши враги, — сказал принц. — Как говорят в Лапландии, они оказались между скалой и жесткой глыбой льда. Теперь им не уйти…

Только это и увидел Аззи. А потом видение исчезло.

— Ты можешь узнать, какая судьба его постигла? — спросил Аззи.

Гермес вздохнул, закрыл глаза, откинул голову назад.

— Ах, — сказал он, — я настроился на волну битвы. Как прекрасно это соперничество вооруженных людей! Посмотри, как яростно они сходятся, как звонко поют хорошо закаленные мечи! Вот они уже сошлись в рукопашной схватке, все ловкие и отважные. Но что это… Один из них покидает поле битвы. Он даже не ранен, а уже отступает, постыдно бежит! Это прежний владелец наших ног.

— Трус! — выкрикнул Аззи, который как наяву представлял всю битву.

— Ах нет, ему не удастся уйти невредимым. Его преследует великан с глазами, налитыми кровью. Это берсеркер, воинственный викинг, один из тех, с кем франки боролись сотни лет, кого они называли бешеными северянами!

— Мне тоже не очень нравятся северные демоны, — признался Аззи.

— Берсеркер бежит за трусливым принцем. Вот сверкнул его меч, и викинг наносит искуснейший боковой удар сверхъестественной силы.

— Такой удар нанести очень трудно, — прокомментировал Аззи.

— Удар хорош, и трусливый принц разрублен надвое. Его туловище скатывается в пыль. Но трусливые ноги еще бегут, теперь они убегают от смерти. Им легко бежать, поскольку они освободились от груза туловища, но верно и то, что теперь они лишены источника энергии. Кто знает, сколько энергии нужно ногам, которые уже не связаны со своим хозяином? Демоны охотятся за такими бегущими ногами, потому что они уже пересекли границу обычного, уже бежали в бескрайней стране сверхъестественных возможностей. И вот наконец они, ковыляют, делают несколько последних неверных шагов, покачиваются и безжизненно падают на землю.

— Короче говоря, у нас здесь ноги труса, — заключил Аззи.

— Конечно, труса. Но не простого труса, а удивительного, который даже в смерти бежал от смерти, настолько боялся он, как бы не произошло то, что уже случилось.

Глава 2

Вскоре Гермес покинул Аззи — ему предстояло председательствовать на собрании волхвов в том месте, которое позже назовут Цюрихом, — а Аззи остался на кладбище. Он о чем — то размышлял и время от времени задумчиво постукивал по ногам принца. Очевидно, ноги представляли собой слишком большую ценность, чтобы их просто использовать в пищу. Конечно, именно это имел в виду Гермес, который, как всегда, ничего не говорил прямо, а изъяснялся исключительно намеками.

Что же с ними делать? Аззи вновь размечтался о великом состязании в честь тысячелетнего юбилея. Ему позарез нужна была свежая мысль, новая идея… Аззи не сводил глаз с ног, изредка переставляя их то так, то этак. Что — то в них должно быть…

Вдруг Аззи выпрямился. Ну конечно, ноги! Вот она, мысль! Превосходная идея, такая, что его имя будет долго звучать во всех тупиках всех кругов ада! У него есть идея для состязаний! Она родилась в порыве демонического вдохновения. Теперь нельзя терять времени, надо поторопиться и сначала зарегистрировать идею, а потом заручиться поддержкой Высших сил Зла. Какой сегодня день? Аззи быстро посчитал и даже застонал от обиды: последний день подачи заявок! Надо идти в Верховный совет демонов, и немедленно.

Аззи глубоко вздохнул и стрелой взвился в небо. Он полетел прочь от Земли, в те области преддверия ада, где собирался Верховный совет. Мало кто об этом знает, но факт остается фактом: простому демону так же трудно попасть на прием к высокопоставленному чиновнику сил Зла, как и обычному смертному — к своему начальству. Если ты не занимаешь высокого поста в адской иерархии, если у тебя нет влиятельного родственника, если ты не одаренный атлет, то забудь о немедленном приеме; тебе придется пройти по всем инстанциям, а на это может потребоваться немало времени.

Однако Аззи временем не располагал. Утром следующего дня Верховный совет должен выбрать того, кто будет представлять силы Зла, и состязания начнутся.

— Мне позарез нужно попасть в Комитет состязаний, — обратился Аззи к демону — стражнику, стоявшему у входа в Министерство — большой комплекс зданий, среди которых были и дворцы в стиле барокко, украшенные куполами — луковицами, и современные прямолинейные строения. Министерство управляло делами демонов, чертей и прочих порождений Зла. Многие демоны работали здесь клерками, потому что Министерство не прекращало бесплодных попыток систематизировать поведение сверхъестественных созданий, а для этого требовалось немало бумаги.

Правительство сил Зла было гораздо многочисленнее любого земного правительства и использовало в тех или иных должностях большую часть демонов ада, несмотря на то что управление демонами не было санкционировано Высшими силами. Единственной общепризнанной силой, стоявшей над Добром и Злом, была загадочная и странная Ананке, то есть Высшая необходимость. Никто точно не знал, завершается ли лестница власти на Ананке или поднимается еще выше. Как бы то ни было, демонические теоретики выше Ананке никогда не заглядывали.

В общении с Ананке возникали непреодолимые трудности — она была настолько загадочна, настолько неуловима, настолько неощутима и настолько некоммуникабельна, что в отношении ее представлялось совершенно невозможным быть уверенным в чем бы то ни было, кроме того, что она, видимо, на самом деле существует.

Ананке была главным судьей соревнований между силами Добра и Зла, которые проводились раз в тысячелетие. Ее решения достигали демонов загадочными путями. Сама по себе Ананке была вечным законом, но таким, который появлялся лишь изредка, мельком и никогда не представал для всеобщего обозрения.

А почему вообще демонами нужно было управлять? Теоретически демоны представляли собой вполне автономные создания, подчинявшиеся только своему внутреннему импульсу — творить зло. Но, вероятно, в структуру всех разумных созданий, естественных или сверхъестественных, изначально закладывается какое — то извращение, которое заставляет их идти против своей сути, во вред самим себе, против всего, во что они должны верить. Вот и демонам непременно понадобилось свое правительство, этакое бюро конформизма, и они были бесконечно счастливы, когда наконец получили его, так как их самые мудрые теоретики утверждали, что введение стандартов зла является большим злом, чем сами злые деяния. Поручиться за правильность такой концепции было трудно, но она казалась разумной.

Аззи поступил как неконформист. Он молнией пролетел мимо стражников, у которых от такого нахальства даже челюсти отвисли — уж очень не по — демонски вел себя Аззи. Обычно демоны заискивают перед своим начальством. Тем не менее стражники не решились бежать за нарушителем и тем более задерживать его, поскольку молодой демон с лисьей мордой показался им совсем помешанным, а если это так, он мог быть чудесным образом озарен, то есть вдохновлен самим Сатаной, во славу которого в поте лица своего трудились на совесть все силы Зла.

Аззи стрелой пронесся по длинным коридорам Министерства. Он хорошо понимал, почему демоны — стражники даже не попытались его остановить. Со стражниками все получилось отлично, но сам Аззи знал, что он совсем не озарен и что Верховный совет не примет его с распростертыми объятиями. Может быть, он совершил большую ошибку, взвалив на свои плечи явно непосильную ношу?.. Аззи тут же отбросил малодушные мысли, и его решимость довести начатое дело до конца только окрепла. Раз уж ввязался, придется продолжать.

Аззи пронесся вверх по величественной лестнице с двумя параллельными маршами, повернул налево, чуть не сбив на ходу урну с только что срезанными весенними сорняками, и помчался дальше по коридорам, поворачивая налево везде, где представлялась такая возможность, и обгоняя демонов — клерков, с озабоченным видом перетаскивавших с места на место огромные кипы бумаг.

Наконец он остановился перед высокой бронзовой дверью. Здесь и должен был заседать Верховный совет. Аззи толкнул дверь и вошел.

Когда Аззи ворвался в зал, собрание сил Зла было в полном разгаре. Как выяснилось, это сборище не из лучших. Скотские морды демонов — лордов выражали недовольство, их рты скривились, глаза опухли и покраснели.

— А это что такое? — изумился Белиал и даже приподнялся на своих козлиных копытах, дабы получше рассмотреть Аззи, согнувшегося в низком поклоне.

Молодой демон от страха потерял дар речи; в тот момент он мог только заикаться и во все глаза смотреть на демонов — лордов.

— Совершенно ясно, что это такое, не правда ли? — сказал Азазель, поводя своими могучими плечами и шелестя черными крыльями. — Это простой демон, который имел наглость ворваться, к нам! Не знаю, что за молодежь сейчас пошла. В наше время мы были совершенно другими. Тогда молодые демоны уважали старших и горели желанием угодить им. Теперь они шатаются бандами — их называют, я слышал, помоечными шайками, — и плевать им, что они оскорбляют серьезных демонов своим шумом. Но и этого мало: теперь они выбрали одного из своих и поручили ему ворваться в наш санкторум, чтобы здесь насмехаться над нами!

Белиал, старый соперник Азазеля, стукнул копытом по столу и издевательски — примирительным тоном сказал:

— Мой многоуважаемый коллега проявил недюжинный талант, увидев во вторжении одного демона нападение вооруженной банды. Что же касается меня, то я вижу здесь не банду, а всего лишь одного довольно глупого на вид демона. Я хотел бы также отметить, что в этом контексте было бы более корректным употребить слово санктум, а не санкторум. Многоуважаемый коллега, без сомнения, знал бы это и сам, если бы дал себе труд овладеть прекрасным древним языком — благородной латынью, являющейся матерью всех языков.

У Азазеля загорелись глаза, из ноздрей вырвались небольшие клубы голубого дымы, а с кончика носа закапала ядовитая кислота, которая мгновенно проела дырки в столе, сделанном из железного дерева.

— Я не позволю, — гневно сказал он, — чтобы надо мной издевался какой — то выскочка, который даже не рожден демоном, а только произведен в сан демона и который в силу своего сомнительного происхождения едва ли способен понять истинную природу Зла!

Заговорили, стараясь перекричать друг друга, и другие члены Верховного совета, потому что демоны очень любят спорить о том, кто лучше понимает Зло, кто лучше всех выражает Зло и, следовательно, кто из них хуже всех.

Однако к этому времени к Аззи вернулось самообладание. Он понял, что демоны — лорды скоро переключат свое внимание на него, и поспешил опередить события, заранее сказав несколько слов в свою защиту.

— Джентльмены, — начал Аззи, — я очень сожалею, что стал невольной причиной таких горячих споров. Я никогда бы не позволил себе врываться к вам, если бы у меня не было для вас срочного сообщения.

— Действительно, — сказал Белиал, — так почему же ты пришел? Я обратил внимание, что ты не принес с собой подарков, как это у нас принято. Что же ты хочешь нам сказать?

— Верно, — продолжал Аззи, — я пришел без подарков. Приношу свои извинения, всему виной спешка. Но у меня есть для вас нечто более важное.

Аззи замолчал. Врожденная любовь к театральности подсказывала ему, что в этот момент лучше ненадолго прервать свой монолог.

Демоны — лорды тоже кое — что понимали в искусстве театра. Они не сводили с Аззи обвиняющих взглядов и молчали. Аззи казалось, что так прошла целая вечность. Наконец Бельфегор, который уже давно мечтал о перерыве, чтобы хоть немного подремать, сказал:

— Ну хорошо, будь ты проклят, так что же такое ты принес, что дороже подарков?

Осипшим от волнения, негромким голосом Аззи ответил:

— Джентльмены, я принес то, что дороже всего на свете, — идею.

Глава 3

Слова Аззи напомнили демонам — лордам о цели их собрания — поиске идеи для выступления на предстоящих праздничных состязаниях между Светом и Тьмой, такой идеи, которая, с одной стороны, была бы их вкладом в вечную борьбу Добра со Злом, а с другой — могла бы, так сказать, наглядно продемонстрировать превосходство Зла и дать демонам право определять судьбу человека в следующем тысячелетии.

— Так что же это за идея? — спросил Белиал.

Аззи низко поклонился и начал рассказывать демонам — лордам историю Прекрасного принца.

Сказки пользуются большим успехом не только у людей, но и у демонов. Все демоны — лорды знали сказку о Прекрасном принце и Спящей красавице, о том, как молодой принц отправился спасать принцессу, заколдованную злой феей и заснувшую беспробудным сном. Прекрасный принц, которому помогали только верность и благородное сердце, преодолел все опасности, подстерегавшие его на пути к принцессе, победил всех врагов, пробился через непроходимую чащу, добрался до замка, вскарабкался на вершину стеклянной горы, где стоял дворец, и поцеловал принцессу. Она тут же проснулась, после чего они поженились и жили долго — долго и счастливо.

Аззи предложил поставить спектакль по этой сказке, немного изменив по своему усмотрению характеры действующих лиц.

— Джентльмены, — сказал Аззи, — дайте мне возможность получать из отдела снабжения ада все, что для этого потребуется, и я слеплю такого Принца и такую Принцессу, которые будут вести себя совсем не так, как в сказке о Спящей красавице. Я превращу эту бесцветную сказочку в захватывающую драму. Мои герои продемонстрируют другой финал. К радости наших друзей и к смятению наших врагов, тот конец сказки, который они создадут по собственной воле, почти без единой подсказки с моей стороны, убедительно покажет, что при условии полной свободы действий в исканиях человеческого духа неизменно должно побеждать Зло.

— Идея неплоха, — одобрил Азазель. — Но почему ты уверен, что твои актеры, будучи предоставлены самим себе, станут поступать именно так, как ты этого хочешь?

— Благоприятный исход, — объяснил Аззи, — можно обеспечить за счет тщательного подбора частей тел актеров и соответствующего внушения после того, как эти части будут собраны и актеры оживлены.

— Тщательного подбора? — не понял Флегетон. — Что ты хочешь этим сказать?

— Начало уже положено, — ответил Аззи. — Вот здесь у меня то, на чем, как на фундаменте, я собираюсь построить моего Прекрасного принца.

Аззи вытащил из холщового мешка две человечьи ноги, выигранные им в покер. Демоны — лорды подались вперед, стараясь получше рассмотреть их. Давление взглядов демонов — лордов было настолько сильное, что над ногами появилось облако памяти тела, и каждый демон смог сам увидеть историю их бывшего владельца и понять, при каких обстоятельствах тот лишился конечностей.

— Действительно, дьявольски трусливые ноги, — сказал Белиал.

— Именно так, милорд, — согласился Аззи. — С такими ногами принц никогда не выдержит трудного испытания. Ноги сами унесут его в постыдную безопасность!

— Полагаешь, в твоей постановке сказка так и кончится? — спросил Белиал.

— Нет, милорд, это не так, — возразил Аззи. — Я почтительнейше прошу не требовать от меня преждевременного раскрытия деталей моего плана, ибо вся его прелесть заключается в полной свободе творческой интуиции, когда я сам заранее не буду точно знать, что же из этого в конце концов получится.

Конечно, план Аззи не был лишен недостатков, и скорее всего Верховный совет демонов отклонил бы его, если бы не спешка, если бы не необходимость срочно принять решение. Лучших предложений не было, и демоны — лорды утвердительно закивали.

— Думаю, в этом что — то есть, — изрек Белиал. — А как вы считаете, уважаемые коллеги?

Коллеги задвигались, захмыкали, забормотали что — то нечленораздельное и в конце концов согласились.

— Тогда за дело, — обратился Белиал к Аззи. — Иди и выполняй свое обещание. Мы сделали выбор и заявляем на состязания тебя. Сей ужас и зло от нашего имени.

— Благодарю вас, — сказал искренне тронутый Аззи. — Вот только для этого мне нужны деньги. Я никак не обойдусь без таких кусков человечьих тел, какие дешево не купишь. Еще мне понадобятся два замка, по одному для каждого героя, и дом для меня, откуда я буду управлять представлением. А также зарплату слуге и много других мелочей.

Лорды выдали Аззи черную кредитную карточку. Там над перевернутой пентаграммой огненными буквами было начертано имя Аззи. Пользоваться кредитной карточкой не составляло труда — достаточно было сунуть ее в любое темное и достаточно зловещее место.

— С этой карточкой, — сказал Белиал, — ты мгновенно получишь из адского отдела снабжения неограниченный кредит. Можешь обращаться к снабженцам в любое время и из любого места, надо только найти что — нибудь поотвратительнее, куда засунуть карточку. Впрочем, с этим проблем не возникнет, ведь ты будешь на Земле… Карточка годится и для управления метеорологическими явлениями — можешь по своему желанию заказывать погоду.

— Но героя и героиню ты должен собрать лично, — дополнил Азазель. — И, конечно, ты полностью отвечаешь за сценарий драмы.

— Принято, — сказал Аззи. — На другие условия я бы сам не согласился.

Глава 4

Если бы в тот день кто — нибудь наблюдал за главной площадью деревни Хагенбек из верхних окон возвышавшегося над ней старого узкого дома с остроконечной крышей, то мог бы заметить, что с почтовой каретой из Труа прибыл некий мужчина — высокий и весьма привлекательный. Его нельзя было назвать ни слишком молодым, ни старым, а довольно приятное лицо мужчины смотрело сурово и строго; видно, важная персона. На нем была одежда из добротного английского сукна, а на башмаках сверкали латунные пряжки.

Незнакомец сошел в Хагенбеке, сразу направился к постоялому двору «Висельник» и спросил комнату. Хозяин постоялого двора, герр Глюк, поинтересовался платежеспособностью гостя. В ответ Аззи (ибо это был именно он) достал кошелек, в котором оказалось несчетное количество испанских золотых дублонов.

— Отлично, великолепно, мой господин, — угодливо заюлил хозяин, всячески стараясь продемонстрировать свое расположение. — У нас как раз освободился лучший номер. Обычно он занят, однако сейчас все уехали на большую ярмарку в Шампань.

— Тогда этот номер мой, — сказал Аззи.

Номер и в самом деле оказался неплох. В главной комнате было большое сводчатое окно, а рядом находилась маленькая ванная комната, вполне годная для того, чтобы привести себя в порядок. Впрочем, нельзя сказать, чтобы демоны часто пользовались такими услугами.

Сначала Аззи улегся на огромную кровать. Казалось, наконец — то его карьера сдвинулась с мертвой точки. Аззи и сам был немало удивлен, как быстро он взлетел от ничтожной должности в «Северном дискомфорте 405» до роли импресарио новой игры в честь тысячелетнего юбилея. Какое — то время он лежал на пуховой перине и прекрасных мягких подушках, предаваясь приятным размышлениям о своей счастливой судьбе, потом встряхнулся — пора было приниматься за выполнение задуманных планов.

Прежде всего необходимо найти слугу. Аззи решил спросить совета у хозяина постоялого двора.

— Слуга вам обязательно нужен, — сказал толстый хозяин. — Я был просто поражен, что такой благородный господин путешествует без слуг, без большого дорожного сундука. Но раз у вас есть деньги, то исправить положение нетрудно.

— Мне нужен не совсем обычный слуга, — пояснил Аззи, — а такой, кому можно было бы давать самые странные поручения.

— Не будет ли дозволено поинтересоваться, — спросил хозяин, — о каких поручениях говорит ваше сиятельство?

Аззи изучающе посмотрел на хозяина. На первый взгляд он казался добродушным толстяком, но за располагающей внешностью нетрудно было разглядеть недобрый характер. Этому человеку зло явно не чуждо, при необходимости он не остановился бы ни перед чем; ему наверняка знаком и тот особый восторг, который охватывает вас при мысли о совершении зла, если ваша собственная жизнь скучна и лишена радостей.

— Хозяин, — промолвил Аззи, — мои поручения могут оказаться не вполне в духе королевских законов.

— Да, господин, — сказал хозяин.

— Вот здесь я подготовил, — продолжал Аззи, — небольшое объявление с перечнем качеств, которыми должен обладать мой слуга. Я хочу, чтобы ты вывесил его где — нибудь.

С этими словами Аззи вручил хозяину пергаментный свиток. Хозяин взял пергамент, поднес к глазам, потом отвел подальше, выбирая наиболее удобную для чтения точку.

Объявление гласило:

Требуется слуга, человек не щепетильный, привыкший к крови и смерти, честный и надежный, готовый на все.

Несколько раз перечитав объявление, хозяин сказал:

— Такого человека найти можно — если не в нашей деревне, в Хагенбеке, то уж наверняка в соседнем Аугсбурге. Но я буду рад повесить ваш пергамент на стене моего дома рядом с объявлениями о продаже сена и овса. Посмотрим, что из этого получится.

— Так и сделай, — одобрил Аззи. — И пришли мне графин лучшего вина на тот случай, если мое ожидание затянется и станет не в меру тоскливым.

Хозяин отвесил низкий поклон и удалился. Не прошло и нескольких минут, как он прислал служанку, несчастное прихрамывающее создание с перекошенным лицом. Она принесла не только графин вина, но и несколько свежеиспеченных пирожков.

Аззи вознаградил служанку серебряным пенни, и та униженно благодарила его. Аззи удобно уселся и устроил небольшой пир. В сущности демонам пища не нужна, но уж если демон принимает человеческое обличье, то вместе с обличьем к нему переходят человеческие желания, в том числе и аппетит. Аззи основательно подкрепился, а потом послал еще за пирогом с черными дроздами, который, как он учуял, пекся на хорошо оснащенной кухне постоялого двора.

Прошло еще немного времени, и вот уже в дверь постучался первый проситель. Им оказался высокий молодой человек, тощий как жердь, с копной нечесаных, почти белых волос, которые казались своем рода нимбом. На незнакомце была вполне приличная, хотя и не раз залатанная одежда. Держался он с достоинством, а когда Аззи отворил дверь, отвесил низкий поклон.

— Господин, — молвил посетитель, — я прочел ваше объявление внизу. Спешу представиться. Меня зовут Аугустус Хай, и я занимаюсь поэзией.

— В самом деле? — удивился Аззи. — Несколько необычная ситуация — поэт, который хочет стать слугой.

— Ничего необычного, господин, — возразил Хай. — Поэт, хочет он этого или нет, обязан иметь дело с высшими проявлениями человеческих страстей. Кровь и смерть меня вполне устраивают, ибо они в состоянии помочь найти сюжет для моих поэм, в которых я хотел бы воспеть тщету жизни и неотвратимость смерти.

Слова поэта не вполне удовлетворили Аззи. Едва ли этот кандидат годится для выполнения планов демона… И все же он решил испытать его.

— Ты знаешь местное кладбище? — спросил Аззи.

— Конечно, милорд. Кладбища — любимое место поэтов, жаждущих вдохновения, которое позволило бы им облечь в слова великие и скорбные события.

— Тогда сегодня ночью, когда зайдет луна, поторопись на свое любимое место и принеси мне оттуда хорошо вылежавшийся череп, неважно, с волосами или без волос. Еще лучше будет, если захватишь и несколько дамских пальцев.

— Дамских пальчиков? Прошу прощения, мой господин, вы имеете в виду конфеты с таким названием?

— Ничего подобного, — ответил Аззи. — Я имею в виду самые настоящие пальцы, в буквальном смысле этого слова.

Нетрудно было заметить, что уверенности у Хая поубавилось.

— Такие вещи трудно достать.

— Это мне известно, — отрезал Аззи. — Если бы было легко, я бы сбегал за ними сам. Теперь иди. Посмотрим, на что ты способен.

Не слишком окрыленный, Хай ушел. У него не оставалось никаких надежд. Как и все поэты, он привык лишь разглагольствовать о крови и смерти, а не пачкать свои руки в крови.

Все же Хай решил постараться и выполнить поручение, потому что лорд Аззи (так назвался демон), очевидно, был могущественным человеком. Стало быть, можно рассчитывать на щедрое вознаграждение.

Следующим кандидатом в слуги оказалась старая женщина, высокая и худая, одетая во все черное. У нее были крохотные глазки, длинный нос и тонкие, бесцветные губы.

— Я знаю, вы хотите в слуги мужчину, — сказала старуха, сделав глубокий реверанс, — но надеюсь, вы будете не слишком тверды в своем решении. Для вас, лорд Аззи, я буду великолепной служанкой, а в придачу вы сможете насладиться моим расположением.

Аззи содрогнулся. Кажется, старая карга и в самом деле была о себе неплохого мнения, если думала, что лорд или принявший обличье лорда демон сочтет ее пригодной на что — то большее, чем стягивание сапог после многотрудного дня, проведенного в седле. Тем не менее Аззи решил быть объективным и справедливым.

Он дал старухе то же поручение, что и поэту Хаю. Старая карга, которую звали Агата, также была ошарашена. Она относилась к числу тех, кто искренне верил, что вся суть Зла заключается в его внешних проявлениях. В Хагенбеке о старухе уже много лет судили только по ее внешности и потому считали способной на любое злодейство. Да та и сама уверилась, что не остановится ни перед чем и найдет радость в крови и смерти, поэтому искренне полагала, что предложенная Аззи работа как раз по ней.

На самом же деле старуха, несмотря на отвратительную наружность, едва ли смогла бы отрубить голову цыпленку. Однако она обещала приложить все силы и вернуться с трофеями в полночь.

В тот день кандидатов в слуги больше не появлялось. Похоже, в этих местах люди утратили вкус к работе такого рода. Аззи остался недоволен, хотя не терял надежды. Обзавестись слугой было совершенно необходимо.

Глава 5

После полдника Аззи отправился в соседний Аугсбург и там провел остаток дня, прогуливаясь по городу и осматривая старинные храмы. Демоны очень интересуются божьими храмами, ибо, хотя те и служат силам Добра, с успехом могут быть обращены и Злу на службу.

Ранним вечером Аззи возвратился в Хагенбек, на постоялый двор «Висельник», но от хозяина узнал, что число претендентов на предложенное им место не возросло.

Аззи достал черную кредитную карточку и принялся ее тщательно рассматривать. Прекрасная вещь, подумал он.

Аззи хотел было заказать что — нибудь развлекательное, например танцовщиц, но тут же отказался от этой мысли. Дело прежде всего. Ему нужен хороший слуга — человек. Когда появится слуга, начнется работа, начнутся и развлечения.

Вечером Аззи решил пообедать внизу вместе с торговым людом и ремесленниками. Ему выделили самый лучший, отдельный столик, отгороженный от переполненного общего зала занавеской. Аззи чуть — чуть раздвинул занавеску, чтобы можно было тайком понаблюдать за чудаками.

Люди с аппетитом ели и пили, весело шумели. Аззи недоумевал, как они могут быть настолько легкомысленными. Неужели они не знают, что приближается новое тысячелетие? В Европе, казалось, все только и думали об этом, а кто — то уже принимал соответствующие меры предосторожности. На проклятых вересковых пустошах совершались танцы смерти, было множество разных явлений и знамений. Многие уверовали в приближение конца света. Некоторые обратились к молитвам, другие решили, что они все равно обречены, и предпочитали проводить время в обжорстве и любовных утехах. В десятке разных мест по всей Европе видели ангела смерти, который обозревал территории и составлял предварительные списки тех, кого надлежало вскоре забрать. В храмах и соборах предавали анафеме распущенность и неразборчивость… Бесполезно! В душе люди были до смерти напуганы приближением зловещего года, когда, как говорили, мертвый восстанет из гроба, на земле увидят мрачную фигуру Антихриста, и все существа соберутся на апокалипсис — последнюю великую битву между силами Добра и Зла.

Аззи не было нужды прислушиваться к подобным вульгарным разговорам. Он — то знал, что человечество еще далеко не проиграло. Состязания в честь тысячелетнего юбилея будут проводиться еще несчетное число раз, как они проводились тысячи лет назад, о чем человечество сохранило лишь самые смутные воспоминания.

В конце концов Аззи утомился и отправился в спальню. До полуночи оставалось еще полчаса или около того. Аззи был почти уверен, что ни Хай, ни Агата не вернутся, просто они слеплены не из того материала. Но на всякий случай он решил не ложиться спать и дождаться их, тем самым оказывая им любезность.

Медленно тянулись минуты, и скоро вся деревня погрузилась в тишину. Любимое время Аззи — когда до полуночи остается несколько минут. В эти минуты мир изменяется: печальная безгрешность вечера уже забыта, а до спасительной красоты рассвета еще очень далеко. В те часы, что отделяют рассвет от полуночи, Зло всегда чувствует себя наиболее уверенно, ему хочется экспериментировать, творить новые чудеса, страшно грешить, все искажать, постоянно придумывать новые и новые извращения, воплощение которых доставляет радость погрязшей в грехах душе.

Наступила и прошла полночь, однако никто так и не постучал в дверь Аззи. Понемногу демону стало надоедать бесплодное ожидание, а огромная постель с пуховым стеганым одеялом под пологом на четырех столбиках казалась все более и более соблазнительной. Это было настоящее искушение, а демоны, как известно, вовсе не обязаны бороться с искушениями. Поэтому Аззи сдался, взобрался на постель и закрыл глаза.

Он крепко заснул, и во сне к нему явились три девы во всем белом, кои несли в руках святые реликвии. Девы поклонились Аззи со словами: «Пойдем, Аззи, порезвимся вместе». Аззи смотрел на дев, и ему страшно хотелось присоединиться к ним, ибо они улыбались и соблазнительно подмигивали. Но было в них и что — то такое, что не понравилось Аззи; его опытному взгляду показалось, будто бы девы на самом деле не питают любви к Злу, а лишь притворяются, чтобы совратить Аззи и завлечь его в свои сети.

Тем не менее к девам тянуло, тянуло почти против его собственной воли, несмотря на то что он повторял про себя строки из Кредо Зла: «Добро может принимать привлекательную форму, поэтому демон должен остерегаться соблазна того, что только кажется злом». Кредо не помогало. Девы уже тянули к нему руки…

Чем кончилась эта кошмарная история, Аззи так и не узнал, потому что его разбудил стук в дверь. Демон поднялся и напряжением воли успокоился.

Как же нелепо бояться, что тебя испортит добро!.. Такие страхи весьма типичны для демонов, и сон серьезно расстроил Аззи.

В дверь снова постучали. Аззи посмотрелся в треснутое зеркало, пригладил брови, зачесал назад рыжие волосы и для тренировки бросил в зеркало косой свирепый взгляд. Да, сегодня он способен одним своим видом навести ужас; значит, он готов принять любого очередного кандидата в слуги.

— Входи, — сказал Аззи.

Аззи был немало удивлен, когда дверь отворилась. Вошедший был ему незнаком. Он оказался почти карликом, к тому же с большим горбом. На нем был очень широкий черный плащ, в который посетитель завернулся с головы до пят, не забыв накинуть на голову капюшон. Его вытянутое костлявое лицо было страшно бледным, почти как у покойника. Незнакомец сделал несколько шагов, и тут Аззи заметил, что он хромает и опирается на палку.

— Кто же ты такой, — спросил Аззи, — что не побоялся потревожить меня в столь поздний час?

— Меня зовут Фрике, — ответил хромой горбун. — Я пришел по твоему объявлению. Ты ищешь помощника, готового на любое дело. Вот я и решил предложить свои услуги, ибо я именно тот человек, который тебе нужен.

— Ты рекомендуешься без лишней скромности. Но тебя уже опередили два конкурента, Я дал им простое поручение и теперь жду их возвращения.

— Ах да, — сказал Фрике. — Я их случайно встретил — поэта и старую каргу. Они стояли у ворот кладбища, все хотели набраться смелости выполнить твое поручение.

— Им не следовало бы так задерживаться. Назначенное время уже прошло.

— Понимаешь, хозяин, — промолвил Фрике, — с ними вроде бы произошел несчастный случай. Поэтому вместо них явился я.

— Какой несчастный случай? — не понял Аззи.

— Милорд, — уклонился от прямого ответа Фрике, — я принес то, что ты требовал от них.

Из — под плаща Фрике извлек мешок из дубленой воловьей шкуры, открыл его и вытащил два свертка в мешковине. Он развернул один из свертков и показал Аззи девять ровно отрезанных — скорее всего бритвой — пальцев.

— Вот смотри. Дамские пальцы.

— Немного отекшие, — строго заметил Аззи, потрогав пальцы и попробовав один из них на зуб.

— За такое короткое время трудно найти что — либо лучшее, — оправдывался Фрике.

— А почему здесь не полный комплект? Одного большого пальца не хватает!

— Ваша светлость мог и не заметить, — объяснил Фрике, — потому что замечать такие мелочи ниже вашего достоинства. Но, господин, я бы хотел обратить твое внимание на то, что Агата, страждавшая стать твоей служанкой, один большой палец потеряла давным — давно. Как это случилось, мне неизвестно. Боюсь, что теперь я уже так и не смогу узнать.

— Ладно, это неважно. Но я просил принести еще и голову.

— Ах да, — сказал Фрике. — Ты поручил это поэту. Господин, ты волен думать, что это задание очень легкое, поскольку местное кладбище битком набито теми штуками, одну из которых ты просил. Но поэт долго бродил вокруг кладбища, наконец вошел за его ограду, поковырял лопатой в одном месте, потом, передумав, стал ковырять в другом. Все это мне надоело, я устал ждать, когда же он выполнит твое поручение. Поэтому, милорд, я позволил себе вольность и одним ударом достал и то, что ты просил, и избавился от соперника.

С этими словами Фрике развернул второй сверток и продемонстрировал Аззи голову поэта.

— Я вижу, отрезано не слишком чисто, — для порядка заметил Аззи, который на самом деле был очень доволен работой этого кандидата в слуги.

— К сожалению, у меня не было времени выжидать, когда представится случай нанести более точный удар, — ответил Фрике. — Правда, в округе все знали, что он никудышный поэт, поэтому, осмелюсь заметить, он сам промахивался не раз.

— Фрике, ты поработал отлично и тотчас же займешь место моего слуги. Думаю, для простого смертного ты можешь служить образцом. Поскольку ты хорошо справился с этим заданием, уверен, для тебя не будет проблемой достать и то, что мне понадобится в дальнейшем, если я заранее объясню тебе задачу и обследую территорию.

— Буду рад служить тебе, хозяин.

Аззи полез в глубокий нагрудный карман, извлек замшевый мешочек и достал из него четыре золотых талера. Он вручил монеты Фрике, который в знак благодарности низко поклонился.

— А теперь, — сказал Аззи, — пора браться за работу. Полночь миновала, наступило время, когда торжествует Зло. Фрике, ты готов к тому, что может ждать нас?

— Конечно, готов.

— А что бы ты хотел получить в награду за службу?

— Только возможность служить тебе и дальше, господин, — ответил Фрике. — До самой смерти и после нее.

Так Аззи понял, что Фрике догадался, кто такой — точнее, что такое — его хозяин. Аззи был очень доволен, что ему попался столь сообразительный слуга. Он приказал Фрике упаковать вещи. Нужно срочно приниматься за работу.

Глава 6

Чтобы приступить к делу, Аззи сначала следовало найти место, из которого было бы удобно управлять всеми операциями. Постоялый двор «Висельник» был хорош во многих отношениях, но здесь для Аззи явно не хватало простора; к тому же другие постояльцы обычно проявляли чрезмерное любопытство.

Аззи и Фрике только начали собирать свое добро, а уже возникла проблема запаха. Аззи знал несколько образцовых магических заклинаний, помогавших хранить человечину в сравнительно свежем виде, но ни одно из них не в состоянии полностью нейтрализовать миазмы смерти и тлена, неотделимые от работы демона. Даже если бы Аззи нанял людей, чтобы те подносили ему лед с альпийских вершин, то и этого было бы недостаточно.

Самое главное, это обошлось бы слишком дорого, поэтому силы Тьмы заблаговременно наложили вето на столь грандиозное мероприятие, заявив, что оно никак не оправдает расходы и привлечет пристальное внимание к Аззи и его делу.

Итак, перед Аззи встала проблема: найти дом, в котором помимо всего прочего можно было бы устроить алхимическую лабораторию. Дом должен был располагаться в центральной части Европы, потому что именно там суждено развернуться сюжету драмы. В конце концов Аззи остановил свой выбор на Аугсбурге, небольшом городке в Альпах, недалеко от Цюриха. Тогда Аугсбург был уютным местечком, лежавшим на оживленном торговом пути. Последнее обстоятельство было немаловажным, поскольку означало, что здесь Аззи сумеет покупать у проезжих торговцев необходимые для его работы специи, пряности и травы.

Аугсбург устраивал Аззи еще и потому, что он давно пользовался славой центра колдовства. Каждый житель города подозревал всех других в колдовстве, и здесь можно меньше опасаться лишних подозрений.

Аззи встретился с бургомистром и договорился о долгосрочной аренде замка Шато — дез — Арт, располагавшегося на северной окраине города. Это величественное старинное здание с остроконечной крышей, построенное на развалинах римской виллы, в которой во времена Римской империи жил претор, устраивало Аззи как нельзя больше. Здесь имелся огромный погреб, который решал проблему хранения быстро разраставшейся коллекции разных частей человеческих тел. К тому же замок был расположен сравнительно недалеко и от Цюриха, и от Базеля, где находились медицинские школы — хороший источник дополнительного материала.

К сожалению, наступало лето, когда даже консервирующие заклинания Аззи не в состоянии полностью предохранить человечину от порчи. В конце концов Аззи пришлось прибегнуть еще к одному средству.

С незапамятных времен было известно, что любая органическая материя, если ее опустить в чан с ихором, хранится очень долго. Вообще ихор был универсальным средством: он очень хорош как напиток и способен творить чудеса, если его использовать в других целях.

Однако достать большие количества ихора оказалось весьма трудно. Адские снабженцы стремились все до капли оставить для собственного употребления. Лишь после того, как Аззи попросил Гермеса Трисмегистуса походатайствовать за него, он получил столько ихора, сколько ему требовалось. После этого Аззи пришлось еще долго объяснять Фрике, что тому не следует прикасаться к драгоценным запасам под страхом ужасных пыток и даже смерти.

С бедрами, коленными чашечками, локтями и грудями особых затруднений не было. Ребер и плеч тоже хватало. Беда в том, что Аззи хотел знать происхождение каждого куска человечины, который ему предлагали, а те продавцы, с кем ему приходилось иметь дело, редко располагали сведениями подобного рода.

Один теплый день сменял другой, распускались летние цветы, трава и листва на деревьях приобрели густо — зеленый оттенок, а у Аззи уже собрался изрядный запас человечины. Но все это были второстепенные части. В конечном счете дело решали головы, лица и руки, а их катастрофически не хватало.

Прошло еще сколько — то дней, отгрохотали летние грозы, а Аззи, казалось, ни на шаг не приблизился к своей цели. Он собрал экспериментального человека, однако тот оказался полным идиотом, не способным издать ни одного членораздельного звука или сделать хотя бы два шага не споткнувшись. Пришлось его затолкать в чан на переделку. Очевидно, мозг бедняги испортился задолго до первых попыток Аззи его законсервировать. Аззи снова стал задумываться, а по зубам ли ему этот орешек.

Впрочем, обычно в прекрасные летние дни Аззи казалось, что до назначенного срока — конца года — еще целая вечность. Аззи нанял рабочих для ремонта замка и крестьян из соседних деревень для сбора раннего урожая. Странно, но такие хлопоты по хозяйству доставляли ему определенное удовольствие и позволяли приятно коротать время в ожидании результатов охоты Фрике за головами.

Шато — дез — Арт был расположен очень удобно. Отправившись из него в южном направлении, можно сравнительно быстро добраться до Италии, в западном — до Франции, в восточном — до Богемии и Венгрии. Пока сам Аззи проводил время в домашних заботах, он отсылал Фрике то в одну, то в другую сторону. Слуга отправлялся на большой серой кобыле, за которой тащились две вьючные лошади. Возвращаясь, он привозил много любопытных и полезных вещей, но что касается человеческих голов, то в этом смысле везде продолжался мертвый сезон. Ах эти головы…

Аззи рассказал бургомистру Эстелю Кастельбрахту, что он занимается исследованиями, точнее — поиском снадобий от чумы и малярии, свирепствовавших в тех местах со времен Римской империи. Аззи объяснил, что ему необходимо проводить опыты на покойниках, как того требовали методы, которые он узнал от великих алхимиков. Бургомистр, а за ним и все горожане поверили Аззи, потому что он казался приятным человеком и никогда не отказывал в помощи заболевшим, причем последние очень часто благополучно выздоравливали.

Занимаясь такими делами, Аззи не забывал и о других вещах, которые должны были ему понадобиться для представления о Прекрасном принце и Спящей красавице.

Он направил в отдел снабжения заявку, но ответы адских чиновников всегда были туманными и пестрили оговорками вроде «если имеется в наличии» или «в наличии не имеется, поставка ожидается». Аззи был особенно раздражен, когда получил ответ на свою просьбу о выделении двух замков — одного для Прекрасного принца, другого для Спящей красавицы. Руководство адского отдела снабжения через сову — оракула ответило, что в настоящее время они не располагают замками. Аззи пытался спорить, объяснял, что речь идет о приоритетном мероприятии, санкционированном Верховным советом демонов… «Ну конечно, — отвечали снабженцы, — у вас все мероприятия приоритетные, но мы — то все равно выше головы не прыгнем…»

Аззи решил, что лучше ему самому слетать в отдел снабжения, походить по их складам и отобрать все, что может пригодиться тогда, когда принц и красавица будут готовы к окончательной сборке. Да, определенно пора лично наведаться в преддверие ада, в ту не слишком четко очерченную область, где формируются сверхъестественные события, изменяющие судьбу человечества то в одну, то в другую сторону.

И при этом не забывать про голову…

Глава 7

Аззи улетал с неохотой. Он знал, что не должен поддаваться сентиментальным чувствам, расставаясь с домом, в котором он поселился лишь с определенной целью и где в любом случае останется ненадолго. И все же эти хозяйственные хлопоты на полях и в замке…

Раньше, наблюдая за переменами в Шато — дез — Арт, совершавшимися по его распоряжениям, молодой демон почему — то не связывал себя с замком. Теперь же Аззи понял, что все больше чувствовал себя в замке… как дома.

К тому же путешествие в преддверие ада никак нельзя назвать безопасным. Переходить из одного царства в другое всегда было непросто. Законы любого царства, как и земные законы, невозможно понять до конца. Очевидно, что странные законы, управлявшие переходами из одного царства в другое, должны быть уж совсем непонятными.

На этот раз все прошло гладко. Аззи провел необходимые приготовления, произнес одно заклинание по древнегречески, другое — на иврите. Вспыхнуло пламя, и Аззи неожиданно оказался на узкой равнине, окруженной с двух сторон унылыми горами. На раскаленном добела небе изредка возникали зеленые вихри, как будто там пролетали стаи джиннов.

Даже найти нужное место в преддверии ада — тяжкий труд, ибо оно безгранично. К счастью, ряд самых важных учреждений располагался неподалеку одно от другого, образуя некий центр, что обладал большой притягательной силой для многочисленных посетителей. Кроме того, в преддверии ада была организована служба птиц Рок, которой Аззи удалось воспользоваться. На Земле эти огромные птицы давно вымерли из — за возникших после плейстоцена затруднений с пропитанием. Здесь же птицы Рок с их широкими спинами великолепно заменяли такси.

Адский отдел снабжения представлял собой нечто вроде бесконечной сети складов, расположенных посредине бескрайней равнины. Снабженцы твердили, что им нужны просторные помещения, поэтому на их складах могли свободно разместиться все земные жилища и даже после этого осталось бы еще место для всех земных кухонь, конюшен и хлевов. На самом же деле снабженцы и не пытались заполнить свои склады, потому что ассортимент необходимых вещей ограничивался только человеческим воображением, а в нем в разное время могло возникнуть все мыслимое и немыслимое.

Нескончаемые попытки невидимых сил просветить человечество или подорвать его устои могли потребовать все, что когда — либо появлялось под солнцем. Как можно, например, угадать заранее, что какому — то демону вдруг понадобится фракийское копье 55 года нашей эры или еще что — нибудь не менее экзотическое?

Большей частью отдел снабжения изготавливал копии того, что запрашивали демоны. Надо сказать, что адский отдел снабжения располагал непревзойденными дизайнерами и модельерами, наделенными невероятно богатой фантазией.

Отдел снабжения был сооружен на берегу Стикса — огромной реки, протекавшей через Землю и через все небеса и ад. По этой мрачной реке древний лодочник Харон прокладывал путь между веками и мирами. Изредка Харон обслуживал и сверхъестественные силы, которые считали Землю чем — то вроде поля для самой грандиозной игры, какую только можно было себе представить, и не имели ни малейшего желания отказываться от любого момента этой игры независимо от того, был ли он в далеком прошлом или только ожидался в необозримом будущем.

Аззи слез с птицы Рок и быстрым шагом пошел, время от времени взлетая, когда ходьба становилась небезопасной, по длинным улицам, по обеим сторонам которых бесконечной чередой тянулись склады. На всех складских помещениях висели таблички: «Посторонним вход воспрещен». Склады охраняли салии — нейтральные духи преддверия ада, вооруженные рассеивателями энергии. Это оружие, внешне напоминавшее копье с прицелом и спусковым крючком, испускало лучи частиц (кое — кто говорил, что не частиц, а волн), разрушающих личность и способных превратить в бессловесную тварь даже величайшего из демонов или, как гласила популярная в то время поговорка, «превратить его мозги в кашу». Аззи держался подальше от охранников. В последнее время преддверие ада стало опасным местом не столько из — за посетителей, сколько из — за местных сотрудников.

Наконец Аззи подошел к складу, у входа в который не было ни одного вооруженного охранника. Над входом висела табличка: «Справочное бюро». Для столь неопределенного и умозрительного места, как преддверие ада, надпись казалась поразительно конкретной, но Аззи было некогда размышлять на эту тему.

За дверью стояли примерно два десятка демонов всех разновидностей и степеней, терпеливо ждавших своей очереди, чтобы вручить прошения явно скучающему молодому демону — клерку. Клерк щеголял в шапочке для гольфа из шотландки, что было грубейшим нарушением временных правил ношения одежды демонами (конечно, демоны могут путешествовать в будущее или в прошлое, но захватывать с собой сувениры им запрещено).

Аззи взмахнул своей черной кредитной карточкой и протолкался в голову очереди.

— У меня дело первостепенной важности, — сказал он клерку. — Я располагаю всеми полномочиями от Верховного совета демонов.

— Неужто? — равнодушно зевнув, переспросил клерк.

Аззи показал ему черную кредитную карточку.

— Он правду говорит? — спросил клерк карточку, и на ней зажглись слова: «ВЕРЬ ЕМУ!»

— Ну ладно, — сказал демон. — Что же мы можем сделать для тебя, господин Большая Шишка?

Аззи ужасно не понравились тон и поведение молодого демона, но он решил, что сейчас не время ставить его на место.

— Прежде всего мне нужны два замка. Я понимаю, что прошу много, но они мне действительно необходимы.

— Ах, всего два замка? — Молодой демон неприязненно смотрел на Аззи. — Надо полагать, весь твой план рухнет, если ты их не получишь.

— Совершенно верно.

— Тогда, парень, тебе придется смириться с поражением, потому что у нас только один замок, да и тот не совсем настоящий — так сказать, некомплектный. В сущности, от замка там есть только контур, настоящие лишь стена и башня, а все остальное — воображаемые конструкции, удерживаемые древними магическими заклинаниями.

— Но это же просто смешно, — сказал Аззи. — Я не сомневался, что в адском отделе снабжения сколько угодно замков!

— Так было раньше. Потом обстоятельства изменились, наши возможности стали куда более ограниченными. Конечно, хлопот только прибавилось, зато стало интересней работать. Во всяком случае, так утверждают теоретики из отдела изучения дьявольского рынка.

— Первый раз слышу, — заметил Аззи. — Ты хоть сам понимаешь, что ты несешь?

— Если бы понимал, — ответил клерк, — неужели бы я сидел на этой лакейской должности и объяснял непонятливым вроде тебя, что больше одного замка, хоть тресни, все равно не получишь?!

— Ну хорошо, — согласился Аззи. — Я беру этот ваш замок.

Клерк что — то нацарапал на клочке пергамента.

— Придется тебе взять замок в таком виде, в каком он есть. У нас нет времени его латать.

— А что с ним такое?

— Я уже объяснял, что замок удерживается магическими заклинаниями. Заклинаний не хватает, поэтому время от времени то одна, то другая часть замка исчезает.

— Какая часть? — не понял Аззи.

— Это зависит от погоды, — объяснил клерк. — Замок слеплен в основном заклинаниями для сухой погоды, поэтому затяжные дожди делают с ним черт знает что и серьезно угрожают его временному существованию.

— Нет ли у вас какого — нибудь плана, по которому можно было бы выяснить, какие части и когда пропали?

— План — то, конечно, есть, — ответил клерк, — но он здорово устарел, не мешало бы его обновить. Только ненормальный всерьез способен полагаться на этот план.

— Тем не менее план мне нужен, — сказал Аззи, который питал глубочайшее уважение ко всему нацарапанному на пергаменте.

— Где прикажешь поставить замок? — спросил клерк.

— Подожди, так не пойдет, — заволновался Аззи. — Мне действительно нужны два замка. У меня два существа. Одно из них должно добраться от своего замка до замка второго существа — женщины, которую первое существо любит или думает, что любит. Мне в самом деле просто необходимы два замка.

— А как насчет одного замка и одного очень большого дома?

— Нет, это совершенно не отвечает духу моего замысла.

— Попробуй обойтись одним замком, — посоветовал клерк. — Ты запросто можешь поселить там сначала одно свое существо, а потом другое. Внешний вид замка изменить нетрудно — особенно когда сама по себе исчезает то одна, то другая комната.

— Кажется, придется так и сделать, — сказал Аззи. — Или использовать для одного из моих героев собственный Шато — дез — Арт… Когда ты сможешь выслать замок?

— Для тебя — прямо сейчас! — ответил молодой клерк таким тоном, что его следовало понимать примерно так: не видать тебе замка до тех пор, пока весь ад не покроется льдом.

Аззи правильно понял клерка и постучал по черной кредитной карточке. На ней тотчас зажглись огненные слова: «ДЕЛАЙ, ЧТО ОН СКАЗАЛ! НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА!»

— Ладно, я же пошутил. Так куда доставить замок?

— Тебе знакома область Земли, называемая Трансильванией?

— Не волнуйся, найду, — ответил клерк.

— А ты, случайно, не знаешь, где бы можно было достать хорошую голову? Человеческую? Мужскую?

Клерк только расхохотался.

Вот при таких обстоятельствах Аззи покинул преддверие ада и возвратился на Землю, где в его отсутствие прошла почти неделя. Он сразу отправился в Шато — дез — Арт и был неприятно удивлен, нигде не обнаружив Фрике.

Аззи оседлал лошадь и поехал в Аугсбург разыскивать слугу. Ворвавшись в кабинет Эстеля Кастельбрахта, Аззи без обиняков — хитрить вроде бы не было причин — спросил, не видел ли тот его слугу.

— Конечно, видел, — ответил Кастельбрахт. — Он шел по улице и завернул вот в тот дом, к доктору Альберту. Я слышал, как Фрике на ходу что — то бормотал про голову…

— Благодарю, — сказал Аззи, щедро заплатив бургомистру. Если только представлялась возможность, так он поступал всегда, когда имел дело с официальными лицами.

Глава 8

Дом доктора находился в конце небольшого переулка, который вел к городской стене. Высокое и узкое старинное здание стояло на отшибе. Его нижний этаж был сложен из камня, а верхние — из струганного бруса. Аззи поднялся на крыльцо и постучал бронзовым дверным молотком.

— Кто там? — отозвался чей — то голос изнутри.

— Тот, кто ищет знаний, — ответил Аззи.

Дверь отворилась. На пороге стоял пожилой седовласый джентльмен, облаченный в изысканную римскую тунику, несмотря на то что такая одежда вышла из моды несколько столетий назад. Хозяин дома был высок и сутуловат, а при ходьбе опирался на длинный посох.

— Полагаю, я вижу перед собой лорда Аззи, не так ли?

— Совершенно правильно, — ответил Аззи. — Мне сообщили, что здесь можно найти моего слугу, некоего Фрике.

— Ах, ну конечно, Фрике, — сказал пожилой джентльмен. — Не угодно ли вам пройти вот сюда? Между прочим, разрешите представиться — магистр Альберт.

Он провел Аззи через темную прихожую, неприбранную общую комнату, грязную кухню и буфетную в светлую и уютную гостиную, расположенную в противоположном конце дома. В дальнем углу гостиной у камина стоял Фрике. Он радостно улыбнулся вошедшему Аззи.

— Фрике! — воскликнул Аззи. — Я думал, ты сбежал от меня.

— Нет, хозяин, — заверил Фрике, — даже мысли подобной у меня не было. Случилось так, что в твое отсутствие я отправился в деревенскую таверну, дабы в подходящей компании глотнуть крепкого красного вина, коим так славятся здешние места. Там я встретил этого джентльмена, магистра Альберта, который был моим учителем в те давние времена, когда я учился в Салерно.

— Да, лорд Аззи, — подтвердил магистр Альберт, сверкнув глазами, — этого мошенника я знаю достаточно хорошо. Я был очень обрадован, когда мне стало известно, что ему выпало счастье служить у вас. Я привел его в свой дом, чтобы оказать содействие в том деле, в котором он помогает вам.

— О какой именно помощи вы говорите? — спросил Аззи.

— Ну как же, господин! Судя по всему, вам нужны первоклассные части человеческого тела. Случилось так, что в моей лаборатории есть из чего выбирать.

— Вы врач? — поинтересовался Аззи.

Альберт отрицательно покачал седой головой:

— Милорд, я алхимик, а в моем деле часто оказываются также полезными различные части человеческого тела. Если вы любезно согласитесь пройти вот сюда…

Аззи последовал за старым джентльменом, а за ним поковылял Фрике. Они спустились в зал и подошли к запертой двери. Альберт открыл ее ключом, который висел на ремешке у него на груди, и по выложенной каменными плитами спиральной лестнице все трое спустились в подвал.

В подвале размещалась хорошо оснащенная алхимическая лаборатория. Здесь Альберт зажег старинную масляную лампу. В мерцающем свете стали видны столы, заставленные перегонными кубами и ретортами, а на одной из стен — диск чакры из Индии. Вдоль другой стены стояли книжные шкафы, в которых покоились мумифицированные кусочки и более крупные части некогда живых людей.

— Замечательное место! — прокомментировал Аззи. — Примите мои поздравления, доктор!.. Но это всего лишь древние реликвии. Не спорю, они, возможно, бесценны для любителя старины, однако для меня не представляют интереса.

— Это всего лишь то, что осталось от моих опытов, — пояснил Альберт. — Теперь посмотрите сюда, и вы поймете, что у меня есть.

Он подошел к небольшому чану, стоявшему на боковом столе, и извлек из него отрезанную по шею голову. Голова принадлежала молодому человеку. Лицо было смертельно бледным, но довольно красивым, несмотря на то что там, где когда — то были глаза, теперь виднелись лишь красные пустые глазницы.

— Какая судьба постигла несчастного? — спросил Аззи. — И что случилось с его глазами?

— Милорд, ему не повезло, и он лишился глаз.

— До или после своей смерти?

— До, но лишь на мгновения.

— Расскажи мне об этом.

— С удовольствием, — промолвил Альберт и начал повествование: — Этого молодого человека звали Филипп, и он жил в одной деревне неподалеку отсюда. Парень и в самом деле был красив, намного красивее, чем позволительно быть любому молодому человеку. Все ему давалось легко, и чем больше он получал, тем большего хотел и тем менее удовлетворенным оставался. Как — то он увидел Миранду, дочь одного состоятельного гражданина из здешних мест. В то время ей исполнилось пятнадцать, и она была прекрасна, как рассвет в горах, чиста и невинна. Миранда намеревалась провести в невинности всю жизнь, стремясь только к совершению добра.

Увидев ее, Филипп загорелся страстью, и хотя, говорят, был трусом, все же решил завоевать Миранду. Однажды он перелез через стену, окружавшую дом ее отца, прокрался на маслобойку и заговорил с Мирандой. Девушка воспитывалась в уединении и никогда не встречала такого человека. В доме ее окружали одни старики, кроме, пожалуй, трех ее братьев, а те постоянно отсутствовали, сражаясь то на одной войне, то на другой.

Филипп соблазнил Миранду сладкими речами и страстными рассказами о своих муках. Миранда была мягкосердечна и добра, и ее очень взволновали слова Филиппа о том, что он болен и ему осталось жить совсем немного. Филипп знал, что лжет, а оказалось — пророчествует!

Однажды Филипп притворился, что ему стало плохо, и Миранда позволила молодому человеку положить руку на ее плечо. Они прикоснулись друг к другу, за первым прикосновением последовали другие… Увы, довольно банальная история. Короче говоря, Филипп соблазнил Миранду, и девушка согласилась убежать с ним из родительского дома, так как Филипп поклялся, что будет заботиться о ней вечно. Но стоило им добраться до первого сравнительно большого города — Сиваля в Провансе, как Филипп бросил Миранду и занялся своими делами.

Миранда была в отчаянии. Она немало пережила, пока не стала натурщицей у художника Шодлоса. Несколько месяцев девушка жила у него как любовница, и, судя по всему, они были счастливы. Шодлос — огромный мужчина, прямо медведь, вот только не такой сильный — никогда не унывал, всегда был весел, однако уж слишком много пил. Свою знаменитую «Магдалину» он писал с Миранды. Наверное, Шодлос стал бы действительно великим художником, но не прошло и года, как он умер — в шумной драке в таверне ему проломили голову.

Миранда была убита горем, потому что она любила художника. Кредиторы Шодлоса забрали всю мебель и все его картины и выставили Миранду из дома художника. У нее не было ни гроша, и ей некуда было идти. Наконец, чтобы не умереть от голода, девушка пошла в публичный дом. Однако и на этом ее злоключения не кончились. Однажды ночью в публичный дом явился сумасшедший. Никто не знает, что произошло между ним и Мирандой, но прежде чем кто — либо успел остановить сумасшедшего, он ослепил Миранду, а потом перерезал ей горло.

Узнав о случившемся, братья Миранды — Анзель, Хор и Хальд отправились в город отомстить за сестру. К тому времени сумасшедший уже давно был мертв — толпа разорвала его на куски. Братья нашли Филиппа в таверне, где он пил вместе со своей новой возлюбленной, привязали его к столу и сказали, что он умрет так же, как умерла Миранда. Затем они вырвали ему глаза и перерезали глотку.

Вот и вся история головы, которую вы видите перед собой.

— В самом деле, великолепный образчик, — сказал Аззи, приподнимая голову и заглядывая в пустые глазницы. — Что мне теперь нужно найти, так это подходящую женскую голову. Миранда… Говорите, ее убил сумасшедший? Магистр Альберт, а вы не знаете, что случилось с ее телом? В частности, с головой?

— Увы, сие мне неведомо, — ответил Альберт.

— Благодарю вас за помощь, — сказал Аззи. — Назовите вашу цену за голову.

ЗАУТРЕНЯ. БЕЗ ЭТОГО НЕ УХОДИ ИЗ АДА

Глава 1

— Хозяин, взгляни на эту голову.

За неделю это была уже четвертая голова, которую принес Фрике. На этот раз он продемонстрировал Аззи голову темноволосой дамы; она выглядела вполне прилично и могла бы стать еще лучше, если бы удалось отремонтировать нос, который немного проели черви.

— Нет, Фрике, не годится, — сказал Аззи и, вздохнув, отвернулся.

— Но почему, хозяин? Она же само совершенство!

— Есть только одна голова на свете, которую можно считать совершенством.

— И какая же, хозяин?

— Фрике, нашему Прекрасному принцу идеально подойдет только Миранда — та девушка, которую соблазнил Филипп.

— Но мы же понятия не имеем, где она!

— Пока не имеем. — Аззи встал и беспокойно заходил по комнате. — Но мы ее найдем.

— Теперь — то ее голова, поди, уже протухла.

— Это неизвестно. Если благодаря какому — то счастливому стечению обстоятельств лицо сохранилось, она будет Спящей красавицей в той маленькой пьесе, которую я готовлю.

— Но, хозяин, мы даже не знаем, где ее искать!

— Начнем с Сиваля, города, в котором она умерла. Возможно, там ее и похоронили.

— Хозяин, это пустая трата времени. До состязаний осталось всего ничего, а еще нужно переделать кучу дел.

— Фрике, седлай лошадей. В таких вопросах я мастер. Я должен достать голову Миранды для моей Спящей красавицы.

— Хозяин, спору нет, ее история красива, но почему тебе потребовалась именно эта девка?

— Ну как ты не понимаешь, Фрике? Миранда придаст моему плану особый колорит! Мы сведем любовников вторично после их смерти. Конечно, у них не будет осознанных воспоминаний, но что — то все же останется — нечто такое, что поможет найти блестящий финал моей сказки о Прекрасном принце и Спящей красавице. Мы должны найти ее тело. Будем надеяться, что с лицом пока еще все в порядке. Иди готовь лошадей.

Фрике навьючил лошадей, и они отправились в Южный Прованс, в Сиваль. Близился конец июня, поездка была легка и приятна. Фрике надеялся, что Аззи переправит их сверхъестественным способом, но тот сказал, что расстояние слишком малое и нет смысла устанавливать транспортирующее заклинание и активировать его.

Они благополучно добрались до Сиваля, приятного южного городка недалеко от Ниццы. По рассказу Альберта легко нашли и тот публичный дом, где убили Миранду. Аззи расспросил хозяйку публичного дома и от нее узнал, что останки Миранды забрали ее братья; никто не ведал, куда они их увезли.

Аззи щедро вознаградил мадам за информацию и поинтересовался, не осталось ли у нее что — либо из одежды несчастной девушки. Мадам где — то разыскала старое платье и продала его Аззи за два золотых сольди. Принадлежали ли эти тряпки Миранде и в самом деле, Аззи не был уверен — во всяком случае, пока не был уверен.

Когда Аззи и его слуга распрощались с мадам, Фрике спросил:

— Что теперь, хозяин?

— В свое время увидишь, — ответил Аззи.

Аззи и Фрике покинули город и поехали лесной дорогой. Прошло немало часов, прежде чем они устроили привал, пообедав холодным пирогом с мясом и вареной черемшой. По приказу Аззи Фрике разжег костер. Когда пламя поднялось достаточно высоко, демон достал из сундучка, в котором хранил свои магические принадлежности, небольшой сосуд с темной жидкостью и стряхнул одну каплю в костер. Пламя взвилось до небес, и Фрике в испуге попятился.

— Смотри внимательно, — приказал Аззи. — То, что ты увидишь, очень поучительно. Возможно, ты слышал когда — то о сказочных охотничьих собаках старых богов? Теперь у нас есть кое — что получше.

Когда пламя немного опустилось, откуда — то возникли три большие птицы и сели возле Аззи. Это были вороны с маленькими зловещими глазками.

— Надеюсь, у вас все в порядке, — обратился Аззи к воронам.

— У нас все нормально, лорд — демон, — ответил один из них.

— Познакомьтесь с моим слугой Фрике. Фрике, познакомься с Морриганами. Это сверхъестественные ирландские птицы, их зовут Бабд, Маха и Немайн.

— Рад встрече, — сказал Фрике, сохраняя почтительную дистанцию, ибо птицы смотрели на него определенно неприязненно.

— Что мы можем сделать для Вашего сиятельства? — спросил Маха.

Аззи вытащил платье Миранды.

— Найдите эту женщину, — велел он. — Ту, которая надевала это платье последней. Между прочим, она мертва.

Бабд понюхал платье.

— Само собой.

— Простите, я не учел безграничность ваших возможностей. Летите, бесподобные! Найдите мне эту женщину!

Вороны улетели, и Аззи обратился к Фрике:

— Теперь давай устроимся поудобнее. Нам придется подождать, но в конце концов вороны найдут ее.

— В этом я и не сомневаюсь, — отозвался Фрике.

Аззи и слуга пожевали еще немного черемши и холодного пирога с мясом, поговорили о погоде и о том, с чем могут выступить небеса на состязаниях в честь тысячелетнего юбилея. Время тянулось медленно. Огромный купол бесстыдно — обнаженного синего прованского неба излучал ослепительно яркий свет и жар. Аззи и Фрике снова принялись за черемшу.

Наконец возвратился один из воронов, представившийся как Немайн. Он сделал два круга над головой Аззи и сел на его протянутую руку.

— Что вы нашли? — спросил Аззи.

Немайн поднял клюв и тихо ответил:

— Думаю, мы обнаружили то, что ты хотел.

— Где она?

Спустились и два других ворона. Один из них сел на голову Аззи, другой — на плечо Фрике. Старший ворон Маха сказал:

— Да, это именно та женщина, которую ты искал. Такой запах перепутать с другим невозможно.

— Так она действительно мертва? — спросил Аззи.

— Конечно, мертва, — ответил Маха. — Тебе она и нужна в таком виде, не так ли? Впрочем, даже если бы она оказалась живой, нетрудно было бы ее умертвить.

Аззи не стал объяснять, что земные правила запрещают такие вещи.

— Где ее найти?

— Если проедешь пару лье по этой дороге, то попадешь в деревню. Она будет во втором доме слева.

— Благодарю тебя, зловещая птица.

Маха кивнул и взлетел. За ним последовали другие вороны, и через мгновение все три птицы скрылись.

Аззи и Фрике сели в седла и отправились на юг по отлично сохранившейся римской дороге, которая пересекала Южную Европу и вела к городу — крепости Каркасону.

Путники ехали молча и спустя некоторое время добрались до сравнительно большой деревни. Аззи послал Фрике подыскать место для ночлега, а сам отправился на поиски головы Миранды и подошел к дому, указанному ему воронами.

Темный дом оказался самым большим в переулке, а его узкие окна — щели и небрежно крытая соломой крыша произвели на Аззи дурное впечатление. Аззи постучал в дверь. Никто не отозвался. Он подергал засов. Дверь оказалась не заперта. Аззи вошел в большую комнату.

В комнате было темно, свет проникал только через щели в потолке. Сильно пахло вином.

Аззи ощутил опасность мгновением позже, чем следовало бы. Он провалился в проделанную в полу дыру и очутился в нижней комнате. Аззи приземлился не очень удачно. Не сразу сумев приподняться, он обнаружил, что сидит в бутылке.

Глава 2

Это была стеклянная широкогорлая бутылка, достаточно большая, чтобы в ней поместился демон средней величины — вроде Аззи; в наши дни такие бутылки встретишь не часто. От падения у Аззи на мгновение потемнело в глазах. Он услышал над головой какой — то шум, но, лишь взглянув наверх, понял, что это были за звуки. Оказалось, бутылку плотно закупорили деревянной пробкой.

В голове у Аззи моментально прояснилось. Вообще, что он делает в бутылке? Всмотревшись сквозь зеленое стекло, Аззи сообразил, что бутылка находится в комнате, освещенной множеством свечей. Вокруг небольшого стола стояли трое мужчин весьма грубой наружности и о чем — то спорили. Чтобы привлечь их внимание, Аззи постучал по стеклу.

Мужчины оглянулись. Один из них, самый безобразный, подошел к бутылке и что — то сказал. Однако бутылка была плотно закупорена, и Аззи не услышал ни звука. Он попробовал объяснить знаками, показывая пальцами на свои уши и отрицательно покачивая головой.

Когда до неотесанного мужлана наконец дошло, что хотел втолковать ему Аззи, он что — то сказал другим.

Снова разгорелся спор, на этот раз более яростный. Потом мужчины решились. Самый безобразный приставил к бутылке лестницу, взобрался по ней и чуть приподнял деревянную пробку.

— Теперь услышишь, — сказал он. — Если попробуешь что — нибудь выкинуть, мы забьем пробку, уйдем и оставим тебя в бутылке навсегда.

Аззи сидел спокойно. Он сообразил, что пробку будет нетрудно скинуть прежде, чем ее накрепко заколотят, но ему было интересно узнать, что замышляли его пленители.

— Ты ведь пришел за ведьмой? — спросил один из них. — Вот это — Анзель, этот — Хор, а меня зовут Хальд. Мы родные братья, а мертвая ведьма Миранда была нашей сестрой.

— В самом деле? — удивился Аззи. — И где же она?

— Недалеко. Мы ее положили на лед, чтобы не испортилась.

— Лед купили по большой цене, — многозначительно сообщил Анзель. — Эти деньги надо вернуть — для начала.

— Вы слишком торопитесь. Почему вы думаете, что эта ваша сестра, которую вы называете ведьмой, вообще хоть что — то стоит?

— Так нам сказал доктор.

— Что за доктор? — поинтересовался Аззи.

— Старый доктор Парвеню. Он же — наш местный алхимик. Когда тот псих убил Миранду и мы привезли ее домой, то сразу решили спросить совета у доктора Парвеню. Он в этих делах дока. Только сначала мы, конечно, прикончили Филиппа.

— Да, я слышал о ее соблазнителе Филиппе, — сказал Аззи. — Так что же доктор Парвеню посоветовал вам сделать с телом сестры?

— Он много чего насоветовал… и велел нам сохранить ее голову.

— Зачем?

— Он сказал, что такая красота наверняка соблазнит демона!

Аззи не счел нужным объяснять братьям, что он собирался делать с головой Миранды. Он совершенно успокоился. Демонов с детства учат разным трюкам с бутылками; к тому же эти парни, похоже, не блещут умом…

— А тот сумасшедший, убивший Миранду, что был за человек?

— Мы только слышали, что его звали Арманд. Никто из нас мерзавца ни разу не видел, так как, когда мы подъехали к борделю, он уже был покойником. Когда люди узнали, что он сделал с Мирандой, они так рассердились, что забили его до смерти, а потом разорвали на куски.

— Значит, теперь вы хотели бы продать голову вашей сестры?

— Конечно! Она же была потаскухой! Какая разница, что мы сделаем с ее башкой?

— Думаю, я мог бы дать вам несколько золотых за голову, — сказал Аззи, — если только ее лицо осталось в целости и сохранности.

— В полной сохранности! — заверил Анзель. — Она сейчас почти как живая, может, даже лучше, если ты любитель спокойных женщин.

— Прежде чем покупать, — молвил Аззи, — я должен взглянуть на голову.

— Смотри, чего там… Но только из бутылки!

— Конечно, — согласился Аззи. — Принесите голову.

Анзель приказал братьям вынести голову Миранды. Хор и Хальд поторопились в дальний погреб. Скоро они возвратились, неся что — то в руках. Анзель рукавом рубашки смахнул с головы крошки льда.

Аззи сразу понял, что даже мертвая голова прекрасна. Большой рот был слегка приоткрыт. Ко лбу прилипли пепельно — русые волосы. На щеке блестела капля… Итак, Аззи не подвели его инстинкты: именно эта голова ему и нужна.

— Ну и что ты думаешь? — спросил Анзель.

— Пойдет, — ответил Аззи. — Теперь выпустите меня из бутылки, и мы поговорим о цене.

— А как насчет того, чтобы сначала исполнить три желания? — поинтересовался Анзель.

— Нет, — отрезал Аззи.

— Прямо так уж и нет?

— Так и нет.

— И поторговаться не хочешь?

— Не хочу, пока вы не выпустите меня из бутылки.

— Но если мы тебя выпустим, нам нечем будет тебе даже пригрозить!

— Правильно.

Братья шепотом посовещались, и Анзель снова обратился к Аззи:

— Они просили передать тебе, что мы знаем такое заклинание, от которого тебе придется очень несладко.

— В самом деле? — спокойно переспросил Аззи.

— Да, в самом деле знаем.

— Тогда валяйте, заклинайте.

Три брата запели.

— Простите, друзья, — прервал Аззи их пение, — на мой взгляд, некоторые слова вы произносите неправильно. Вы говорите «фантаго», а надо — «фандрам». Разница небольшая, и все же есть. Когда дело доходит до магических заклинаний, произношение решает все.

— Кончай, — сказал Анзель. — Ну что тебе стоит, исполни парочку желаний, а?

— Я понимаю, вы считаете, что возможности демонов безграничны. Но отсюда совсем не следует, что мы обязаны их использовать каждую минуту.

— А что, если мы тебя не выпустим? Как тебе понравится год за годом сидеть в бутылке?

Аззи улыбнулся.

— Вы никогда не задумывались, что может случиться, если демон и захватившие его люди не договорятся о выкупе? Ваши старинные сказки об этом умалчивают, да? Постарайтесь рассуждать здраво. Вы полагаете, у меня совсем нет друзей? Рано или поздно они заметят мое отсутствие и отправятся на поиски. Когда они увидят, что я ваш пленник… Наверное, вы сами можете представить, что они с вами сделают.

Анзель обдумал ситуацию; результаты раздумий, очевидно, ему не понравились.

— А почему они вообще должны что — то делать с нами? По правилам магии нам разрешается устраивать ловушки для демонов. Мы поймали тебя по честному.

Аззи расхохотался. Это был ужасный, леденящий душу смех, какому он научился специально для подобных случаев.

— Что вы, ничтожные глупцы, знаете о правилах магии и вообще о законах, управляющих поведением сверхъестественных существ? Занимались бы лучше своими человечьими делами. Стоит вам ступить в область сверхъестественного, как с вами может произойти все что угодно.

Анзель уже дрожал мелкой дрожью, а его братья были готовы бежать со всех ног.

— Великий демон, — взмолился Анзель, — я не хотел никуда вторгаться. Доктор Парвеню сказал, что все будет очень просто… Что же теперь нам делать?

— Откупорьте бутылку, — приказал Аззи.

Анзель и его братья с трудом вытащили пробку. Аззи вылез из бутылки и отрегулировал свой рост так, что стал фута на полтора выше Анзеля, самого высокого из братьев.

— Ну а теперь, дети мои, — сказал Аззи, — я должен вам кое — что объяснить. Прежде всего зарубите себе на носу, что, если вы имеете дело со сверхъестественными существами, они всегда окажутся хитрее и умнее вас. Так что не пытайтесь обмануть или провести их. Вспомните, как вы откупорили бутылку, когда я был, в сущности, бессилен.

Братья переглянулись, помолчали, потом Анзель спросил:

— Ты хочешь сказать, что был в нашей власти?

— Конечно, — ответил Аззи.

— Ты был беспомощным пленником?

— Правильно.

— Ясное дело, он нас надул, — заметил один из братьев, медленно кивая головой. Братья еще раз переглянулись и помолчали. Потом Анзель прокашлялся и сказал:

— Понимаешь, великий демон, в таком виде ты, конечно, не поместишься в этой бутылке. Осмелюсь заметить, мне кажется, что твое сиятельство не влез бы туда, даже если бы очень захотел.

— Но ты хотел бы посмотреть, как я попробую сделать это, не так ли?

— Нет, что ты, совсем нет, — ответил Анзель. — Мы полностью в твоей власти. Просто интересно, как ты проделываешь такие штуки.

— Покажу, — сказал Аззи, — если ты дашь слово, что не закупоришь бутылку пробкой.

— Конечно, господин.

— Ты можешь поклясться в этом?

— Клянусь своей бессмертной душой!

— А другие братья?

— Мы тоже клянемся, — ответили они.

— Хорошо, — кивнул Аззи. — Смотрите.

Аззи свесил в бутылку ноги, повертелся и скоро весь оказался в бутылке. Братья моментально закрыли бутылку пробкой.

Аззи посмотрел на братьев:

— Ну ладно, кончайте валять дурака и откройте бутылку.

Братья только радостно захохотали. Анзель кивнул Хору и Хальду; те сдвинули каменную плиту в полу, под которой оказался выложенный плитками глубокий колодец. Снизу, с большой глубины, доносилось журчание воды.

— Смотри, демон, — пригрозил Анзель, — мы столкнем бутылку в колодец, снова закроем его плитой, а на плите нарисуем череп и скрещенные кости. Пусть все думают, что колодец отравлен. Черта с два друзья найдут тебя здесь.

— Вы нарушили клятву, — заметил Аззи.

— Ну и что с того? Что ты можешь нам сделать, сидя в бутылке?

— Все, что я могу сделать, — это рассказать одну историю…

— К черту историю, давай уносить отсюда ноги, — сказали Хор и Хальд, но Анзель возразил:

— Нет, лучше послушаем. Потом посмеемся и уйдем.

И Аззи начал рассказ:

— Демонов ловят в бутылки уже много тысяч лет. В сущности, первая бутылка, сделанная человеком — между прочим, китайцем, — предназначалась именно для этой цели. Древние ассирийцы и хетты держали своих демонов в глиняных горшках, а в некоторых африканских племенах нас и сейчас ловят в плотно сплетенные корзины. Все это нам известно, мы знаем также, чем различаются способы ловли демонов в разных частях света. В Европе, например, мы всегда носим вот это — Аззи вытянул руку (точнее, лапу), на указательном пальце (точнее, указательном когте) которой сверкнуло кольцо с большим бриллиантом, — и делаем вот так.

Аззи прижал острие бриллианта к стеклу, очертил рукой большой круг и толкнул стекло. Вырезанный круг выпал, и Аззи шагнул из бутылки. Анзель задрожал от страха:

— Хозяин, мы только пошутили. Правильно я говорю, мальчики?

— Правильно, — подтвердили Хор и Хальд, на их узеньких лбах выступили крупные капли пота.

— Тогда мы с вами поступим следующим образом, — сказал Аззи, взмахнул рукой и что — то тихо пробормотал.

Откуда ни возьмись появилось облако дыма, вспыхнул яркий свет. Когда дым рассеялся, рядом с Аззи оказался очень маленький демон в очках в роговой оправе. Гусиным пером он что — то царапал на пергаменте.

— Силенус, — обратился к нему Аззи, — этих троих запиши на мой счет и забери. Они сами себя прокляли.

Силенус утвердительно кивнул, повел рукой, и все три брата исчезли. Через мгновение исчез и Силенус.

Как потом вскользь заметил Аззи, обращаясь к Фрике, он не припомнит другого такого случая из собственной практики, когда сразу три души так легко прокляли бы самих себя практически без всякого нажима с его стороны.

Глава 3

— Ох, хозяин, как хорошо дома! — сказал Фрике, отодвигая задвижку на двери парадного входа в их большой особняк в Аугсбурге.

— Прекрасно, — согласился Аззи. — Брр! — он потер лапы. — Здесь холодно. Как только отнесешь нашу добычу, сразу же разожги камин.

Несмотря на то что демонам часто приходится вертеться возле адского пламени — или, напротив, благодаря этому обстоятельству, — им очень нравится сидеть у весело шумящего камина.

— Да, хозяин. Куда ее девать?

— В лабораторию, конечно, в погреб.

Фрике поспешил разгрузить телегу, на которой возвышалась изрядная куча различных частей человеческих тел, завернутых в смоченные ихором холсты. Если верить расчетам Аззи, их должно было хватить на два целых тела — одно женское, одно мужское, те самые, которые впоследствии назовут Спящей красавицей и Прекрасным принцем.

На следующий же день Аззи и Фрике приступили к работе. Оказалось, Фрике весьма ловко орудует иглой и нитками. Он сшил Прекрасного принца не хуже, чем первоклассный портной — хороший костюм. Конечно, на теле оставались швы и стежки, но Аззи сказал, что об этом пока можно не беспокоиться. Как только тела будут оживлены, подобные свидетельства их вторичного рождения исчезнут сами собой.

Приятные это были вечера!.. Аззи с удовольствием устраивался в углу лаборатории со своим походном экземпляром «Тайн царя Соломона», той самой книги, которую он всегда собирался прочесть и для которой никак не находилось времени. Аззи доставляло большое удовольствие сидеть в лаборатории, пропахшей сивушными маслами, керосином, серой, аммиаком, а больше всего навязчивым, всепроникающим и сложным запахом опаленной и подгнившей человечьей плоти; сидеть, положив раскрытую книгу на колени и время от времени поглядывая на склонившегося с крохотной стальной иголкой в пальцах, углубившегося в свое дело Фрике, устрашающую горбатую тень которого отбрасывала на стену стоявшая на полу лампа.

Специально для Аззи эту иглу выковал Рууд, самый маленький и самый искусный гном Центральной Европы, а нитью служил лучший шелк из Тапробана — настолько тонкий и настолько прозрачный, что казалось, будто граница, отделяющая руку от плеча, исчезает сама собой, что руку притягивает к плечу некий физический магнетизм или волшебная сила. На самом же деле единственным чудом здесь была крошечная иголка Фрике, прокалывавшая незаметные отверстия в плоти и постепенно воссоздававшая целого человека из кучи частей, аккуратно сложенных слева от слуги на прозрачном льду.

Фрике работал старательно, но за ним тоже приходилось присматривать. То ли из — за слабого зрения, то ли по причине извращенного чувства юмора он не раз пришивал руки к тому месту, где должны быть ноги. До поры до времени Аззи терпел такие чудачества, но, когда Фрике сшил туловище красавицы с головой принца, он решил, что это уже слишком.

— Прекрати безобразничать, — предупредил демон Фрике, — не то я отправлю тебя в преисподнюю, где ты будешь веками сплавлять гравий в скалы; возможно, там ты научишься работать серьезно.

— Прости, хозяин.

После этого инцидента Фрике стал работать на совесть и без ошибок.

Скоро тела были почти готовы. Если не считать пока не решенной проблемы с глазами, оставалась одна неувязка — руки Спящей красавицы. Еще полбеды, что они были разных размеров. Гораздо хуже, что одна рука была желтая, а другая — белая; такие несоответствия совершенно недопустимы.

Аззи сразу отказался от желтой руки и срочно отправился в Медицинский центр Шнахтсбурга. Там, в музее памятников некрофилии, ему повезло — он нашел руку для Спящей красавицы, некогда принадлежавшую карманнику.

Вскоре после возвращения Аззи получил сообщение из адского отдела снабжения, что его замок готов к отправке в указанную точку Трансильвании. Аззи вылетел немедленно, не без сожалений покинув свой уютный дом, преодолел Альпы и скоро оказался над венгерскими долинами. Под ним расстилались буйные луга, изредка попадались и деревья. Аззи легко нашел выбранное место, которое он запомнил по рощице цветущих высоких пурпурных деревьев — единственных в своем роде и полностью исчезнувших задолго до того, как современная наука смогла бы объявить их аномальными.

Здесь Аззи уже дожидался Мерионет — тощий, неприятный демон из отдела снабжения, который носил пенсне и повсюду таскал за собой прикрепленный медными гвоздями к хорошо отполированной деревяшке свиток — предшественник настольной папки с зажимами.

— Это ты Аззи Эльбуб? — спросил Мерионет.

— Конечно, я, — ответил Аззи. — Иначе зачем бы мне прилетать сюда?

— Мало ли какие у тебя могут быть причины… Документы есть?

Аззи показал черную кредитную карточку с выгравированным именем.

— Портрета нет, — отметил Мерионет. — Ладно, поверю на слово. Так где ты хочешь поставить замок?

Аззи критически оглядел холмистую местность.

— Вон там, — сказал он.

— На том лугу?

— Правильно. Только сначала нужно построить стеклянную гору.

— Чего? — не понял Мерионет.

— Мне нужна стеклянная гора. Заколдованный замок должен стоять на ее вершине.

— Так ты хочешь замок на вершине стеклянной горы?

— Конечно. Заколдованные замки всегда так строят.

— Обычно — да, возможно, даже часто, но отнюдь не всегда. Я могу напомнить несколько старинных сказок…

— Мой замок будет стоять на стеклянной горе, — твердо произнес Аззи.

Мерионет снял пенсне, потер стекла о свой серый мех, снова нацепил пенсне на нос и открыл портфель. Портфель был сшит из хорошо дубленной человечьей кожи, а замками служили пожелтевшие зубы. Аззи был просто в восторге от портфеля и решил, когда будет время, непременно достать себе такой же. Мерионет долго рылся в бумагах, наконец извлек одну из них и, поджав губы, внимательно прочел.

— Это оригинал твоего наряда, — сказал он. — Здесь нет ни слова о горе.

Аззи наклонился и тоже просмотрел наряд.

— Здесь говорится, что вы должны поставить стандартный ландшафт.

— Стеклянная гора в стандартный ландшафт не входит. Почему бы нам не поставить замок на уже существующей горе?

— Гора должна быть стеклянной, — упрямо твердил Аззи. — Насколько мне известно, существующие горы стеклянными не бывают.

— Тогда почему бы тебе не взять потухший вулкан? — предложил Мерионет. — Такой, где много обсидиана?

— Не пойдет, — ответил Аззи. — Стеклянные горы — непременный элемент фольклора с незапамятных времен, с самых первых сказок, какие начали сочинять люди. Наверняка у вас в отделе снабжения завалялась хоть одна такая гора?

Мерионет снова поджал губы и скептически уставился на Аззи.

— Может, завалялась, а может, и нет. Главное, что она не обозначена в наряде.

— А нельзя ее вписать в наряд сейчас?

— Нет, слишком поздно.

— Нет ли какого — нибудь другого пути? — поинтересовался Аззи.

— Что ты имеешь в виду?

— Я оплачу все расходы… Ну, вписываем в наряд дополнительные работы?

Мерионет вновь пожал плечами:

— Дело не в этом. Наряд уже заполнен и завизирован.

Аззи еще раз изучил бумагу, потом показал пальцем:

— Можно вписать вот сюда, как раз над подписью: «Стеклянная гора — 1 шт., заколдованный лес — 1 шт.».

— Если обнаружит ревизия…

— Я в долгу не останусь. — Аззи полез во внутренний карман и вытащил небольшой мешочек; в нем он хранил свои ценности. Здесь был и замшевый кошелек с драгоценными камнями, которые Рогнир инвестировал в предприятие. Аззи набрал горсть камней и показал Мерионету.

— Итак? — сказал Мерионет.

— Ты вписываешь в наряд стеклянную гору, и камни твои, — объяснил Аззи.

Глядя на кучку самоцветов, Мерионет засомневался:

— С этим я могу нажить кучу неприятностей…

Аззи добавил еще несколько камней.

— Ладно, думаю, стеклянную гору вписать можно, — сказал Мерионет, забирая камни. Он наклонился, нацарапал что — то на наряде, потом выпрямился. — Но заколдованный лес — гораздо сложнее.

— Заколдованные леса никогда не были проблемой, — поправил его Аззи. — Это же не такая редкость, как стеклянная гора. Куда ни пойди, всюду натолкнешься на заколдованный лес.

— Если не торопишься, это так, — кивнул Мерионет, не сводя глаз с замшевого кошелька. — А потом ты еще захочешь дорогу через этот лес, да?

— Никакой роскоши. Грязная лесная дорога меня вполне устроит.

— А кто будет смотреть за лесом? Нужен смотритель. А услуги смотрителя…

— Знаю, их тоже нет в наряде, — и еще четыре камня перекочевали из замшевого кошелька в карман Мерионета. — Этого хватит?

— На обычный лес и на общий ландшафт хватит. Но ведь ты хочешь, чтобы он был заколдованным, правильно?

— Я же тебе уже сказал. Что толку от леса, если он не заколдованный?

— Попрошу без грубостей, — обиделся Мерионет. — Мне твой лес и даром не нужен. Я всего лишь хочу понять суть заказа. Какой тип заколдованности ты имеешь в виду?

— Самый обыкновенный, — терпеливо произнес Аззи. — Вполне сойдут живые огненные деревья. На вашем складе их всегда полно.

— Все — то ты знаешь! Ты, случайно, не садовод? — язвительно заметил Мерионет. — На самом же деле в это время года огненных деревьев чертовски не хватает. Надо полагать, еще ты хочешь, чтобы у них были магические шипы?

— Конечно.

— Магические шипы — оборудование нестандартное.

Еще несколько драгоценных камней перешли из рук в руки.

— Теперь давай подумаем, — сказал Мерионет, — что же именно должны делать эти магические шипы?

— То же, что и всегда, — ответил Аззи. — Когда мимо проезжает путник с нечистыми помыслами или не защищенный соответствующим магическим противозаклинанием, они должны в него впиваться.

— Так я и думал!.. За «впиваться» — отдельная плата.

— Отдельная? Что за чертовщину ты несешь?

— Я не собираюсь с тобой пререкаться, у меня и без того дел хватает, — гордо заявил Мерионет и расправил крылья.

Аззи отдал еще несколько драгоценных камней. Замшевый кошелек опустел. Просто поразительно, как быстро растаяли сокровища Рогнира!

— Думаю, об основном мы договорились, — сказал Мерионет. — Осталось уточнить кое — какие детали. Уверен, тебе еще что — нибудь потребуется, но за это тоже придется заплатить.

— Черт с ними, с деталями. Сделай то, о чем мы условились. И, пожалуйста, побыстрей! У меня много других забот.

Мерионет вызвал бригаду демонов — рабочих, и те принялись за сооружение леса. Они работали споро, как настоящие профессионалы. Некоторые из более молодых демонов, очевидно, еще не привыкли к физическому труду, но надсмотрщики не сводили с них глаз, и дело не стояло на месте.

Как только лес в основном был установлен, заклинания включены (хотя пока не активированы), демон — бригадир оставил неквалифицированную рабочую силу сажать кустарники и дикие цветы, а большая часть бригады переключилась на строительство замка. Из преисподней рабочие лихо сбрасывали вниз строительные блоки, а стоявшие на Земле демоны с проклятиями увертывались, но все же ловили их и ставили друг на друга.

Понемногу начали вырисовываться высокие зубчатые стены и остроконечные башенки. С архитектурно — исторической точки зрения при строительстве замка были допущены неточности, зато он почти не отличался от тех, о которых рассказывается в сказках.

На этой стадии работ неразберихи было на удивление немного. Правда, потом, когда пришло время рыть ров вокруг замка, оказалось, что нет землеройных машин, способных передвигаться по земле. Срочно вызвали команду драконов и дали им взятку — дюжину дев. Драконы плотно пообедали и быстро вырыли отличный ров шириной двадцать и глубиной тридцать футов. Естественно, ров оказался без воды, и, кажется, ни один из демонов не знал, кто же должен отвечать за воду. Аззи сам решил эту проблему, заказав в адском отделе снабжения погодное заклинание и вызвав с его помощью кратковременный ливень. Потоки сточной воды полностью заполнили ров. В качестве последнего штриха в ров посадили пару лебедей.

Вскоре высокий и изящный замок в основном был готов. Он представлял собой впечатляющее сооружение. Над куполообразными крышами строений возвышались каменные башни; на самых высоких башнях легкий ветер развевал яркие флаги. Конечно, мелких недоделок хватало… Впрочем, кому придет в голову заделывать дыры и щели в волшебном замке?

Мебель Аззи заказал в отделе снабжения. С освещением пришлось немного повозиться, и в конце концов Аззи решил прибегнуть к помощи магии, потому что в свете масляных ламп разглядеть что — либо было совершенно невозможно.

Наконец и все мелочи были доделаны. Аззи отошел на несколько сот ярдов и восхищенно оглядел сооружение. Такой замок мог бы понравиться даже безумному Людовику Баварскому. И в самом деле, понравился бы.

Аззи вернулся в свой дом, чтобы завершить работу над главными персонажами. Теперь, когда швы рассосались, лежавшие в чанах тела выглядели просто великолепно. Ихор и заклинания сделали свое дело.

Вот только разум еще отсутствовал — он всегда приходит последним. Изредка оживала сама собой то одна, то другая конечность, и тогда тела выкидывали странные шутки. Аззи пришлось немало поработать, чтобы синхронизировать движения.

Наконец тела были готовы к оживлению. Вот тогда — то Фрике напомнил, что оба персонажа все еще слепы.

— Ты прав, — сказал Аззи. — Прозрение я оставил напоследок.

Аззи вспомнил Илит. Да, это он оставил напоследок.

Глава 4

Аззи нравились ведьмы. Он относился к шабашам как к своего рода регулярным сборищам, где демон всегда может найти подругу на субботний вечер. В те далекие времена шабаши ведьм были прообразом современных ночных клубов.

— Фрике! Принеси мел! И свечи!

Фрике поспешил в кладовую, где хранились запасы магических принадлежностей. Там, в пузатом сундуке, он нашел то, что требовалось Аззи. Свечи были толщиной в мужскую руку и лишь немного ниже самого Фрике. Слуга взял под мышку мел и связку из пяти свечей — по одной на каждый угол пентаграммы — и вынес в переднюю. Свечи оказались твердыми, как окаменевший труп, и слегка жирными на ощупь.

Аззи сдвинул к стене стоявший на козлах стол, снял плащ и камзол, оттащил в сторону запасные доспехи. Под рубашкой молодого демона играли рельефные мышцы.

— Сам не знаю, почему я не выброшу весь этот хлам, — вздохнул Аззи. — Давай мел, Фрике. Я начерчу фигуру.

Аззи низко наклонился и правой рукой начертил на каменном полу большой пятиугольник. Отблески пламени камина, отражаясь на теле Аззи, придавали ему красноватый оттенок и еще больше подчеркивали сходство демона с лисой. Фрике вряд ли удивился бы, если бы ноги господина вдруг превратились в пушистые лисьи лапы. Но, несмотря на охватившее его возбуждение, Аззи сохранял обличье человека. Над этим он поработал немало; все опытные демоны прилагают огромные усилия, чтобы человеческое обличье отвечало их идеалу.

Фрике молча наблюдал, как Аззи сначала чертил каббалистические знаки, потом зажег свечи.

— Илит! — нараспев произнес Аззи, скрестив лапы на груди и преклонив колени; такая поза хозяина ужасно не понравилась Фрике. — Приди ко мне, Илит!

Фрике заметил, что в центре пентаграммы началось какое — то движение. Из пламени свечей вылетели спиральные столбы цветного дыма. Они как бы танцевали, то опускаясь почти до свечи, то поднимаясь высоко вверх, потом наклонились друг к другу, брызнули яркими искрами и материализовались.

— Илит! — воскликнул Аззи.

Увы, это оказалась не Илит. Существо в пентаграмме было женщиной, но этим все сходство с Илит, как ее помнил Аззи, и ограничивалось. В центре каббалистической фигуры стояло малорослое толстое существо, по — видимому, женского пола, с оранжевыми волосами и носом крючком.

Существо скрестило руки на груди и недовольно смотрело на Аззи.

— Что тебе надо? — строго спросило существо. — Ты вызвал меня как раз в тот момент, когда я собиралась идти на шабаш. Если бы тебе не удалось захватить меня врасплох, я бы отменила твое заклинание. Кстати, в любом случае оно было составлено неверно.

— Так ты не Илит?

— Меня зовут Милит, — ответила ведьма.

— Из Афин?

— Из Копенгагена.

— Прошу прощения, — сказал Аззи. — Я хотел вызвать Илит из Афин. Должно быть, что — то напутали в коммутаторе духов.

Милит презрительно фыркнула, стерла одну из на писанных Аззи древнееврейских букв и вписала другую.

— У тебя неправильный номер коммутатора. Итак, если мы все выяснили…

— Я с удовольствием верну тебя назад, в твой дом, — сказал Аззи.

— Это я сделаю сама, — возразила Милит. — Неизвестно, куда меня занесет твое очередное заклинание!

Она взмахнула руками и исчезла.

— Нехорошо получилось, — пробормотал Аззи.

— Хозяин, получилось просто потрясающе! — не согласился Фрике. — Удивительно, как тебе вообще что — то удалось. Мой предыдущий господин, демон Тродеус, по субботам совсем никого не мог вызвать.

— Как ты думаешь, почему? — спросил Аззи.

— Прежде он был правоверным раввином, — объяснил Фрике.

Аззи повторил заклинание. Опять в центре пентаграммы слились столбы цветного дыма. Когда дым материализовался, на этот раз в пентаграмме оказалось не злющее маленькое существо с оранжевыми волосами, а высокая ведьма — брюнетка очень привлекательной наружности в короткой ночной рубашке.

— Илит! — воскликнул Аззи.

— Кто это? — недоуменно спросила ведьмочка, потирая лапками глаза. — Аззи? Это действительно ты? Дорогой мой, тебе следовало бы сначала предупредить меня, послать гонца… Я спала.

— И в такой одежде вы спите? — поинтересовался Аззи, обходя вокруг ведьмы и сквозь прозрачную персикового цвета ткань разглядывая ее высокие, большие груди и розовую попку.

— В Византии короткие ночные рубашки — последний крик моды, — объяснила Илит. — Не думаю, что эта мода привьется в Европе. Во всяком случае не в ближайшее время. — Она вышла из пентаграммы. — Я очень рада видеть тебя, Аззи, однако мне в самом деле нужно одеться приличнее.

— Я помню, когда на тебе было еще меньше одежды, — заметил Аззи.

— Да, но сейчас другое время. К тому же твой неотесанный слуга уставился на меня!.. Аззи, мне нужен мой гардероб!

— Раз нужен, значит, будет, — сказал Аззи и крикнул: — Фрике!

— Что, хозяин?

— Встань в пентаграмму.

— Хозяин, может быть…

— Не может. Делай, что приказано.

Недовольно ворча, Фрике поковылял в центр пентаграммы.

— Я посылаю тебя в Афины. Возьмешь столько одежды этой дамы, сколько унесешь в руках. Через несколько минут я тебя возвращу.

— В прихожей лежит темно — синее платье с отделанным мехом воротником. То самое, у которого рукава в три четверти, — объяснила Илит. — Не забудь, обязательно захвати его! А в шкафчике возле кухни…

— Илит! — прервал ее Аззи. — Позже, если потребуется, мы перенесем весь твой гардероб. А сейчас, извини, я немного тороплюсь.

Воздев руки к небу, Аззи нараспев прочел заклинание. Не перестававший ворчать Фрике исчез.

— Ну а теперь, когда мы одни, — сказала Илит, — объясни, пожалуйста, Аззи, почему ты не вызвал меня раньше? Прошли целые столетия!

— Я был в преисподней. Потерял кучу времени, — пояснил Аззи.

Демон усадил Илит на большой диван, который для этой цели подтащил поближе к камину, принес бокал вина и тарелку крохотных пирожных — вроде бы Илит их очень любила. Сам тоже устроился на диване и с помощью одного из своих музыкальных заклинаний вызвал хор, исполнявший популярные в то время мелодии. Он придвинулся ближе к Илит и проникновенно заглянул в ее глаза.

— Илит, у меня возникла большая проблема.

— Что за проблема?

Аззи ответил — и забыл о Фрике на несколько часов, настолько глубоким и серьезным было его объяснение. Когда наконец он вспомнил о слуге и вызвал того назад, уже рассветало. Фрике явился зевающий и закутанный в платья дамы.

Глава 5

Аззи отвел Илит в лабораторию, где на мраморных плитах бок о бок лежали теперь уже полностью собранные Спящая красавица и Прекрасный принц, прикрытые двумя льняными скатертями — по своему опыту Аззи знал, что люди выглядят лучше слегка прикрытыми, чем не прикрытые вовсе.

— Отличная парочка, не правда ли?

Илит только вздохнула. Ее подвижное удлиненное лицо казалось то очаровательным, то зловещим. Аззи попробовал было отрегулировать свое восприятие так, чтобы он видел Илит только очаровательной, но из этого почти ничего не получилось; черты лица ведьмы менялись непредсказуемо.

Долгое время Аззи испытывал к Илит двойственное чувство. Иногда ему казалось, что он ее любит; в другие моменты он ее ненавидел. Порой молодой демон предпринимал отчаянные попытки решить проблему одним ударом, хотя иногда предпочитал забыть об Илит и думать только о более простых делах, например о том, как лучше всего распространять Зло и вообще все плохое. А изредка — вернее, большую часть времени — он просто не знал, что делать. Аззи любил Илит, но нравилась она ему далеко не всегда. Вместе с тем симпатичная ведьмочка была его лучшей подругой, и если у Аззи возникала проблема, он всегда обращался к ней.

— Они просто прелестны, — согласилась Илит, — вот только глаз не хватает. Впрочем, ты и сам это знаешь.

— Поэтому я тебе их и показываю, — сказал Аззи. — Я уже говорил, с ними я собираюсь выступить на состязаниях в честь тысячелетнего юбилея. Они будут разыгрывать сказку о Спящей красавице по собственному сценарию, без всяких подсказок с моей стороны, руководствуясь той знаменитой свободой воли, которой, по слухам, обладают все разумные существа. В их исполнении сказка окончится совсем по — новому, а мои герои навеки проклянут самих себя. Но прежде мне нужны для них глаза, причем не обычные, а заколдованные. Только заколдованные глаза придадут сказке тот особый дух, неповторимый сказочный привкус… надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Отлично понимаю, дорогой. И ты хочешь, чтобы я тебе помогла? О Аззи, ты просто наивный ребенок! Почему ты решил, что я буду искать глаза и вообще что — то делать для тебя?

Такая мысль не приходила в голову Аззи. Он поскреб затылок — после преисподней шкура всегда шелушится — и задумался, потом наконец ответил:

— Я рассчитывал на твою помощь, потому что, если бы ты согласилась мне помочь, это было бы справедливо. Я хочу сказать, ты ведь не меньше меня хочешь, чтобы Зло выиграло, правда же? Подумай, что произойдет, если следующую тысячу лет судьбой человека будет править Добро; ты можешь остаться не у дел.

— Все это правильно, — сказала Илит, — но для меня не очень убедительно. Почему я должна помогать тебе? У меня своя жизнь, свои дела. Я занята в администрации шабашей, а еще преподаю на курсах повышения квалификации для начинающих ведьм…

Аззи вздохнул; так он делал всякий раз, когда собирался соврать по крупному. В момент этого вздоха он собрал воедино все свои способности, весь свой гений, ибо иначе нельзя было надеяться войти в ту роль, которую ему сейчас предстояло сыграть идеально.

— Все очень просто, Илит. Я тебя люблю.

— В самом деле? — насмешливо переспросила Илит, впрочем, не делая попытки закончить разговор. — Забавно! Расскажи мне подробней!

— Я всегда любил тебя, — продолжал Аззи.

— И всегда поступал соответственно, да? — прервала его Илит.

— Могу объяснить, почему я тебя не вызывал, — кротко произнес Аззи.

— Попробуй! — подзадорила демона Илит.

— На то были две причины, — начал Аззи; он еще не знал, что это за причины, но решил, что лучше сразу сказать про две — на тот случай, если одной причины окажется недостаточно.

— Две? Давай послушаем!

— Ну, я тебе говорил, что был в преисподней.

— И не мог даже послать открытку? О преисподней я уже слышала.

— Илит, ты должна мне просто поверить. Есть такие вещи, о которых мужчине рассказывать не пристало. Но поверь моему слову, так бывает. Если бы у нас было больше времени, я бы все объяснил, но сейчас важнее другое — я люблю тебя. Злое заклинание наконец снято, и мы снова можем быть вместе. Ведь ты этого всегда хотела, и я в глубине души тоже, хотя говорил все наоборот.

— Какое заклинание? — не поняла Илит.

— Разве я говорил о заклинании?

— Ты сказал: «Злое заклинание наконец снято…».

— Я? Ты уверена?

— Конечно, уверена!

— Ах, этого мне говорить не следовало, — вздохнул Аззи. — Одним из условий освобождения от заклинания было мое слово никогда не упоминать о нем. Теперь остается только надеяться, что мы не навлечем его снова.

— Какое злое заклинание?

— Не понимаю, о чем ты.

Илит выпрямилась во весь рост и сверху вниз изучающе смотрела на Аззи. Что ни говори, а Аззи совершенно непостижимый демон. Конечно, демоны на то и демоны, чтобы лгать, но даже худшие из них изредка способны на правду. В сущности, практически невозможно ни разу в жизни не сказать правду, хотя бы случайно. Невозможно для любого демона, но не для Аззи. И не потому, что он испытывал особую любовь ко лжи, а по той причине, что Аззи изо всех сил старался быть хуже всех.

Илит не могла не сочувствовать Аззи. Он все еще ей нравился. К тому же в Афинах выдался особенно скучный сезон.

— Обещай, что никогда меня не бросишь, — сказала Илит.

— Обещаю, — не задумываясь, выпалил Аззи. Впрочем, тут же ему показалось, что он сдался слишком быстро, и на всякий случай добавил: — Я хотел сказать, при нормальных условиях не брошу.

— Ничего не понимаю. Что еще за «нормальные условия»?

— Это такие условия, которые не являются аномальными.

— Например?

— Как я могу знать наперед?

— Ох, Аззи, ты неисправим!

— Илит, тебе придется принимать меня таким, какой я есть. Что касается меня, то я действительно очень рад тебя видеть… Есть какие — нибудь мысли насчет этих глаз?

— Да, в сущности, одна — две идейки появились.

— Будь умницей, поспеши, — сказал Аззи. — У меня кончается ихор, а я боюсь воскрешать своих героев без глаз. Это может отразиться на их психике.

— Придется им немного подождать, — заметила Илит. — Две пары заколдованных глаз найти не так просто!

— Королева, все мы с нетерпением будем ждать твоего возвращения! — воскликнул Аззи.

Илит скептически усмехнулась, но Аззи заметил, что ей приятно слышать такие слова.

Он взмахнул руками, Илит завертелась на месте, превратилась во вращающийся столб фиолетового дыма и тут же исчезла совсем.

Глава 6

Илит очень нравилось в Афинах. Здесь она много лет провела на вечеринках и в развлечениях, имела несчетное число любовников, занималась благоустройством и переустройством своего дома. Ведьмы с возрастом (хотя он и не отражается на их внешности) становятся ленивее и предпочитают почивать на лаврах. К тому же их постоянно преследуют грехи, совершать которые они заставляют людей. В результате ведьмы постепенно растрачивают свои познания и забывают все, чему их учили в ведьмовских академиях.

Вот и Илит к тому времени, когда ее вызвал Аззи, уже довольно долго прозябала. Теперь ее первой реакцией было удивление. Почему она так быстро согласилась найти глаза для актеров Аззи? Неужели ей действительно хотелось выполнить его поручение? Или она так сильно любила этого демона? А может быть, ее потянуло к настоящему делу, к служению чему — то большему, чем просто самой себе?

Как бы то ни было, насчет второй пары глаз Илит необходимо было посоветоваться. А уж если речь зашла о мудром совете, то из известных Илит собеседников мудрейшим был, конечно, Скандер…

Драконы живут долго, а умные драконы не только долго живут, но и время от времени меняют имя, чтобы люди не узнали, сколько же именно длится жизнь дракона, и не преисполнились завистью. Под солнцем нет и никогда не было другого существа, кроме очень старого дракона, которое герои рода человеческого так стремились бы убить. Годы для дракона — это сущее мучение. Скандер и его сородичи, конечно, знали, сколько героев охотятся на них, и со временем становились все более и более осторожными.

Давно прошли те дни, когда драконы гуляли где им заблагорассудится, охраняли сокровища и нападали на каждого, кто осмеливался пройти мимо. В этой игре драконы тоже проявили чудеса храбрости, хотя в сказках говорится исключительно о победах героев. На самом деле драконы побеждали гораздо чаще. Беда в том, что драконов было немного, а поток героев не иссякал. Герои все прибывали и прибывали, пока драконы наконец не поняли, чем грозит им эта игра.

Тогда состоялась большая конференция драконов, на которой высказывались различные точки зрения. В то время самым многочисленным было племя китайских драконов, но китайцы так оберегали свою мудрость и настолько не хотели делиться ею ни с кем другим, что на все просьбы высказаться или посоветовать что — нибудь отделывались заумными фразами вроде: «Увидеть светило — значит просветиться», «Большую воду и преодолевать долго», «Превосходящий дракона человек подобен песку». А китайские философы, которым особенно нравятся всякие бессмыслицы, собирали эти изречения в книги и потом продавали их в западные страны как источник мудрости. В конце концов конференция решила, что драконам следует примириться с неизбежным, отказаться от наиболее агрессивной тактики, которая снискала им дурную репутацию, и вообще вести себя тише воды, ниже травы.

Драконы единогласно проголосовали за отказ от старых способов защиты и охраны сокровищ и за переход к новым формам действий — скрытности, хитрости и увиливанию. «Не стой как столб возле охраняемого тобой клада, — говорили они друг другу. — Слейся с ландшафтом, живи на дне реки».

Многие драконы — их называли жаберными — действительно научились жить под водой, питаясь акулами, касатками и дельфинами. Сухопутные драконы выработали свою стратегию — скрываться, прикидываясь небольшой горой, курганом или даже рощицей деревьев. Драконы отказались от прежних кровожадных привычек и довольствовались охотниками, случайно забредшими на их территорию.

Разумеется, время от времени какой — нибудь дракон вспоминал молодость и возвращался к старым привычкам. В конце концов на него устраивали охоту, которая заканчивалась гибелью кичливого идиота. Его имя заносили на доску почета драконов — героев, а оставшимся в живых рекомендовали не брать с него пример.

Скандер был очень стар даже по драконовским меркам. По этой причине он преисполнился мудростью и избегал любых неприятностей — прятался в Центральной Азии, где — то неподалеку от Самарканда; впрочем, он жил там и тогда, когда город еще не существовал. Его можно было безуспешно искать годами, но видели мудрого дракона только те, кому он сам захотел показаться. Этим редким счастливчикам беседа со Скандером приносила много пользы, потому что дракон был настоящим кладезем знаний. Правда, он отличался также капризностью и склонностью к быстрым переменам настроения.

Все это Илит знала, но иного выхода у нее не оставалось, надо было хотя бы попытаться.

Она нашла связку моторных метел — высшего достижения ведьмовской науки. Движущей силой в них служат особые заклинания, составленные сестринской общиной ведьм в их Главном управлении в Византии. Сила заклинаний не постоянна: один год они работают хорошо, другой — похуже. Заклинания тоже подвержены влиянию естественных сил, но природа этого влияния не совсем понятна; иногда по неясным причинам случаются сбои.

Казалось разумным начать поиски дракона там, где Илит видела его последний раз, то есть в Драконовых скалах. Драконы не глупы и понимают, что люди никогда не станут искать дракона в месте, которое называется Драконовыми скалами.

Здесь побывало немало героев, в большинстве случаев вооруженных лишь мечом местного производства, легким и кривым. Конечно, драться таким мечом с драконом бессмысленно. Правда, Скандер не искал схваток даже с такими легковесами. Шкура Скандера, надежно защищенная множеством перекрывающихся чешуек, выдержала бы град ударов меча. Поэтому мечи его совершенно не беспокоили, если только они не были снабжены особенно сильными заклинаниями.

Большое неудобство доставляло драконам коварство людей: кажется, он целится тебе в плечо, а потом — бац! — ты получаешь стрелу прямо в глаз. По какой — то таинственной причине драконы часто умудрялись получить стрелу именно в глаз, несмотря на их чрезвычайно высокую сообразительность и богатый опыт, накапливавшийся многие столетия. Они никак не могли понять эту простую уловку охотника, когда тот делал вид, что посылает стрелу в одном направлении, а на самом деле стрелял совсем в другом. Такие хитрости были чужды драконам и противоречили их представлениям об этике войны.

Как бы там ни было, последний раз Илит видела Скандера именно в Драконовых скалах. Тогда она наносила визит своим родственникам, недавно переехавшим в те места из страны скифов. Как раз в эти же годы Скандер воспользовался случайно попавшимся ему редким заклинанием изменения обличья. Драконы всегда охотятся за такими заклинаниями, потому что, будучи существами разумными, обожают появляться в обществе людей.

Люди об этом даже не догадываются, но факт есть факт: драконы в ином обличье появлялись при дворах многих именитых земных вельмож, где им очень нравилось вступать в дискуссии с философами.

Чаще, однако, драконы просто уставали от долгих лет одиночества, особенно обременительного из — за их недоверчивости к драконам противоположного пола. Именно по этой причине, а совсем не из — за отсутствия возможности или физического влечения драконы редко спариваются и еще реже обзаводятся потомством. В немногочисленных драконьих семьях постоянно спорят, кто должен воспитывать молодежь. До сих пор нет даже единого мнения, кому же надлежит высиживать драконят — драконам или драконихам.

С большинством своих так называемых инстинктов драконы распрощались давным — давно. Став разумными существами, они долго спорили на эти темы между собой. Говорят, что в таких спорах и исчезло большинство драконов.

Воспользовавшись тем, что в стане драконов не было согласия, герои устроили на них настоящую большую охоту. Драконы никак не могли взять в толк, как это рыцари — крепкие мужики в металлических костюмах — могут побеждать их; ведь совершенно очевидно, что люди не блещут интеллектом и думают только о дворцовых церемониях.

Причина была проста: люди побеждали драконов лишь потому, что у них была одна цель — убивать, тогда как у драконов вообще не было никакой цели.

Илит полетела в сторону Самарканда и остановилась в деревушке Яр — Диджи, ближайшей к Драконовым скалам. Это была захудалая деревня, на единственной улице которой не оказалось ничего, кроме нескольких лавок с сувенирами. Лавки были забиты пластинками драконьей чешуи, но ни одного покупателя Илит не встретила. Когда она поинтересовалась отсутствием посетителей, владелец одной из лавок, которого звали Ахмед, объяснил:

— Драконовские сувениры у нас еще не пользуются таким большим спросом, как в других странах. Например, в Британии, где уже сотни лет не видели ни одного живого дракона, гиды водят специальные экскурсии по тем местам, где они когда — то жили, а наш товар там стоит в сто раз дороже. Спрашиваешь, где сейчас дракон? В своей пещере где — то в Драконовых скалах. Туда ведет тропинка, но никто не найдет дракона, если он сам того не захочет, а этого угадать никак нельзя. Он такой ушлый.

Илит направилась в том направлении, какое ей указал владелец лавки. Она заплатила за вход, и ей разрешили выйти на тропу. Илит долго шла по извилистой тропинке, миновала небольшую закусочную, потом сами Драконовы скалы… Ни справа, ни слева ничего похожего на пещеру она не обнаружила. Илит ходила очень долго, и наконец ее остановил низкий, раскатистый, довольный смех.

— Скандер? — позвала Илит.

В ответ снова раздался тот же смех. В этот момент ведьмочка заметила темную расщелину между двумя большими валунами, которая могла оказаться не просто затененной расщелиной. Илит подошла ближе и увидела, что в одном месте расщелина еще темнее. Она протиснулась между валунами — и сама не поняла, как миновала склон холма и темную расщелину. Тем не менее звук ее шагов недвусмысленно говорил о том, что она уже в подземелье.

— Скандер? — повторила Илит.

Как и прежде, ответа не последовало, но Илит заметила справа от себя вверху слабое свечение. Повернувшись, ведьмочка пошла на свет и вскоре попала в подземный коридор, где, казалось, светились все камни — и наверху, и справа, и слева. Освещение позволило ей ускорить шаги. Коридор несколько раз разветвлялся, и каждый раз Илит выбирала более освещенный путь. Наконец она вошла в подземный зал.

На нее пристально смотрело темное, покрытое чешуей существо, которое она и искала. Дракон был настолько неподвижен, настолько слился с камнями, что, если бы не горящие глаза, Илит его наверняка бы не заметила.

Она неуверенно остановилась.

— Скандер, это я, Илит.

Дракон поднял голову и немного опустил веки.

— Да. Это в самом деле ты, не правда ли? — изрек Скандер. — Когда мы виделись в последний раз?

— Давно. Что ты делаешь?

— Мечтаю о Ренессансе.

— Что такое Ренессанс?

— Виноват, я перепутал столетия, — ответил дракон. — Ренессанс позже… Трудно быть провидцем. Постоянно путаешь то, что будет, с тем, что уже есть.

— Скандер, — сказала Илит. — Мне нужна твоя помощь.

— Так я и думал, — отозвался дракон. — Какая другая сила могла привести тебя в это всеми забытое место?.. Так что же ты хочешь, дорогая? Старый дракон еще полон огня! Кого — нибудь поджарить?

— Мне нужны глаза, — и Илит рассказала Скандеру про Аззи, Прекрасного принца и Спящую красавицу.

— Глаза, — пробормотал Скандер. Его обычно красновато — коричневая шкура побледнела и стала почти белой.

«Это неспроста», — подумала Илит и спросила:

— Почему ты остался здесь?

— Жажда славы, понимаешь ли, — ответил Скандер. — Живущие неподалеку люди собираются меня разрекламировать. Я обещал, что это место будет обозначено на всех картах. Пока это не так, но рано или поздно оно обязательно будет на картах.

— Где можно найти по — настоящему хорошие глаза? — спросила Илит.

— Глаза, — задумался Скандер. — Что ж, глаза есть повсюду. Почему ты спрашиваешь меня?

— Ты знаешь, где можно найти самые лучшие. Драконы знают все.

— Да, разумеется, — кивнул Скандер. — Но, если ты не возражаешь, мне не хотелось бы говорить о глазах.

— Не хочешь говорить о глазах?

— Наверно, это просто суеверие. Извини.

— Может, объяснишь, что за суеверие?

— Хорошо, — согласился дракон. — Давным — давно, когда я жил в Китае, я заметил, что придворный художник, изображавший драконов, всегда рисует глаза в последнюю очередь. Я поинтересовался, почему он так делает. Художник ответил, что глаза оживляют изображение; если все другие детали картины не завершены, то оживить изображение уже не удастся. Его просветил один мудрец, который сказал, что в таких глазах, как у меня, фокусируется дух жизни. Они поддерживают жизнь, они же и погаснут последними. Тогда я заглянул к этому мудрецу, старому монаху — даосисту, и тот уверил меня, что все это правда. Еще он предсказал, что, когда ведьма спросит в моем присутствии о глазах, произойдет полное обращение знаков Инь и Ян.

— Что это такое?

— Бутон розы… — пробормотал Скандер и закрыл глаза.

Илит ждала продолжения рассказа, но дракон молчал. Через какое — то время она кашлянула.

— Эй, Скандер? Что же было дальше?

Ответа не последовало.

— Скандер, ты заснул?

Молчание.

Выждав еще несколько минут, Илит подошла к дракону и протянула ладонь к его ноздрям. Ладонь не ощутила дыхания. Илит подошла еще ближе и просунула руку между чешуйками на груди дракона. Сердце Скандера не билось.

— Скандер, дорогой! — воскликнула Илит. — Что же мне теперь делать?

Впрочем, она уже все решила.

Завершив работу, Илит щелкнула мертвого дракона по носу; живому Скандеру очень нравилось, когда его щелкали по носу. «Бедный старый дракон, — подумала Илит. — Он был таким старым, таким мудрым, а превратился в гору остывающей в пещере плоти».

Илит не забыла, что близится вечер, а вечерами в чужой стране бродить не рекомендуется. В темноте здесь повсюду разгуливают местные демоны, а они, если им вдруг взбредет в голову, могут навлечь серьезную беду. В те времена отношения между европейскими и азиатскими демонами были напряженными, и нескончаемые войны между ними еще наверняка удостоятся внимания историков.

Илит завернула глаза в шелковый носовой платочек и положила в шкатулку из палисандрового дерева, которую всегда держала наготове для перевозки особенно хрупких и ценных вещей.

Потом повернулась и вышла из пещеры.

Лучи заходящего солнца отражались от самых высоких, покрытых льдом горных вершин. Илит встряхнула черным флагом своих волос, села на моторное помело и поплыла на запад.

Страна драконов осталась позади.

Глава 7

Когда Илит прилетела в Аугсбург, было еще светло, потому что попутный ветер помог ей обогнать даже солнце. Она приземлилась возле парадного входа особняка и громко ударила в дверь большим бронзовым дверным молотком.

— Аззи! Я вернулась! Я достала глаза!

Ответом была могильная тишина.

Илит поразил необычный для летнего дня прохладный воздух. Она немного забеспокоилась. Обостренное восприятие ведьмы подсказывало, что здесь что — то неладно.

На всякий случай Илит прикоснулась к охранному амулету — янтарю, всегда висевшему у нее на груди, и постучала еще раз.

Наконец дверь открылась. На пороге стоял Фрике. Тощее лицо слуги было искажено гримасой отчаяния.

— Фрике! Что случилось?

— Увы, госпожа! Наши дела совсем плохи!

— Где Аззи?

— Вот с этим дела хуже всего. Его нет.

— Нет? А где же он может быть?

— Не знаю, — ответил Фрике. — Но я не виноват!

— Расскажи подробно, что здесь произошло.

— Несколько часов назад, — начал Фрике. — хозяин готовил раствор, чтобы вымыть волосы Спящей красавицы, потому что они стали грязными и спутались. Как только он закончил мытье волос, я стал их сушить. Думаю, это было сразу после полудня, поскольку, когда я пошел за дровами, солнце поднялось высоко…

— Ближе к делу, — оборвала Илит. — Что с ним случилось?

— Я принес дрова, а господин Аззи напевал веселую мелодию и подрезал Прекрасному принцу ногти на руках; ты же знаешь, он всегда придавал большое значение деталям. Неожиданно господин замолчал и стал озираться по сторонам. Я тоже осмотрелся, хотя и не услышал ни звука. Господин Аззи сделал полный оборот, а когда его взгляд снова остановился на мне, клянусь, он стал совсем другим демоном. Его огненные волосы поблекли, он побледнел. Я ему говорю: «Хозяин, ты что — нибудь услышал?», а он отвечает: «Да, я слышу причитание, и оно не сулит мне ничего хорошего. Принеси мою «Энциклопедию заклинаний“». Так он сказал и тяжело опустился на колени. Я со всех ног побежал за книгой. У него уже не было сил раскрыть ее — это очень большая книга с медными застежками, та самая, что лежит возле тебя на полу. Он мне говорит: «Фрике, помоги мне перевернуть страницы. Какая — то коварная слабость лишила меня демонических сил». Я стал листать книгу, а он продолжает: «Быстрей, Фрике, быстрей, пока сердце совсем не выскочило из груди». Я стал листать страницы еще быстрей, теперь уже один, потому что руки господина Аззи упали и у него хватило сил только на то, чтобы не сводить глаз с книги, — а глаза уже потеряли свой обычный блеск. Потом он говорит: «Вот, остановись здесь. Теперь дай я посмотрю…» И все.

— Все? — переспросила Илит. — Как это все?

— Все, что он сказал, госпожа.

— Это я поняла. Но что же все — таки случилось?

— Он исчез, госпожа Илит.

— Исчез?

— Прямо на моих глазах перестал существовать, растворился без следа. Я был вне себя, так как не знал, что мне делать. Он не оставил никаких приказаний. Поэтому я сначала впал в истерику, а потом решил, что лучше всего просто дожидаться твоего возвращения.

— Опиши мне подробно способ исчезновения, — сказала Илит.

— Способ? — не понял Фрике.

— Да. Было ли это исчезновение в дыму, в котором Аззи быстро превратился в ничто? Или это было исчезновение со вспышкой, которая иногда сопровождается слабым ударом грома? Или же он сначала уменьшился до точки?

— Не знаю, госпожа. Я закрыл глаза.

— Закрыл глаза!.. Ну и глупец же ты, Фрике!

— Но, госпожа, я все — таки подсматривал.

— И что же ты увидел?

— Я увидел, как мой господин стал почти прозрачным и сдвинулся в сторону.

— В какую сторону?

— В правую, госпожа.

— Он сдвинулся только строго в сторону или при этом перемещался вверх и вниз?

— Перемещался, госпожа.

— Фрике, это очень важно. А перед тем как совсем исчезнуть, не изменился ли его цвет?

— Точно, госпожа Илит! И правда цвет изменился, как раз перед тем, как господин Аззи соскользнул в никуда.

— И какого же цвета он стал?

— Синего, госпожа.

— Так я и думала, — выдохнула Илит. — Теперь полистаем эту волшебную книгу.

Фрике поднял тяжелый том и положил его на конторку, чтобы Илит было легче читать. Книга все еще была раскрыта на той же странице, на которую смотрел Аззи в момент своего исчезновения.

Илит склонилась над книгой и быстро перевела рунические письмена.

— Что это такое? — спросил Фрике.

— Генеральное освобождение, — объяснила Илит, — такое заклинание, которым пользуются демоны, когда кто — то или что — то пытается их заколдовать. Еще оно называется Великим противостоянием.

— Выходит, господин Аззи немного опоздал?

— Очевидно.

— Заколдовали! — удивился Фрике. — Но мой господин — сам колдун!

— Конечно, колдун, — подтвердила Илит. — И очень хороший. Но запомни, Фрике, любой колдун и сам может быть заколдован. Это один из основных законов Невидимого царства.

— Что — то я слышал об этом… Но кто же мог так заколдовать моего господина, что от него ничего не осталось?

— Есть много вариантов, — ответила Илит. — Впрочем, последовательность событий свидетельствует о том, что скорее всего это был какой — то смертный — хотя, может, и ведьма, алхимик или другой демон, — который обладает определенной властью над Аззи и потому мог вызвать твоего господина, даже не спрашивая его согласия.

— Когда же мы снова его увидим? — спросил Фрике.

— Понятия не имею, — ответила Илит. — Это зависит от того, кто именно заколдовал Аззи, какое при этом использовалось заклинание, какова природа данного Аззи обязательства.

— Но он скоро вернется?

Илит пожала плечами:

— Может вернуться через мгновение, а возможно, он покинул нас на дни, месяцы, годы или даже навсегда. Задним числом докопаться до истины в таких вещах очень трудно.

— Я бы не пожалел свою задницу, только бы он вернулся! — воскликнул Фрике. В отчаянии от безысходности слуга заломил руки, но в этот момент из самых далеких уголков его сознания всплыла другая мысль, и Фрике с новой силой крикнул: — О нет!

— В чем дело? — не поняла Илит.

— Тела!

— Что с ними?

— Госпожа, им грозит разложение! Ведь этим утром мы извели предпоследний кусок льда, и ихора тоже почти не осталось. Как только мой господин проснулся, я ему напомнил об этом, а он говорит: «Не бойся, Фрике, я немного подремлю, потом свяжусь с адским отделом снабжения, и мы получим ихор».

— Подремлю? Но ты же сказал, что он только что проснулся!

— Госпожа, он очень любил подремать вскоре после сна.

— В самом деле, теперь я сама припоминаю, — согласилась Илит.

Она пошла в тот угол лаборатории, в котором бок о бок стояли два ящика в форме гробов; в них в ожидании воскрешения лежали Прекрасный принц и Спящая красавица. Льда с вершин Альп почти совсем не было. На дне каждого гроба осталась небольшая лужица ихора.

— Твой хозяин был слишком небрежен, — заметила Илит.

— Госпожа, он же не ожидал, что его заколдуют, — вступился за хозяина Фрике.

— Наверное, не ожидал… Ладно, дело прежде всего. Фрике, нам нужно заморозить тела.

— Прошу прощения, госпожа?

— Нам нужно найти способ снизить их температуру.

— Госпожа умеет доставать лед?

— Нет, — ответила Илит. — Такими делами ведьмы не занимаются. Доставать — это обязанность демонов. А нашего демона украли. Сложная ситуация… — Она подошла к дивану и села. — Фрике, перестань хныкать. Дай мне подумать.

Она снова подошла к телам, наклонилась, потрогала. На ощупь они еще были холодными, но Илит поняла, что на самом деле они намного теплее, чем нужно. Еще час — два, и бесценные персонажи Аззи превратятся в гниющее мясо, к тому же, возможно, облепленное мухами. И тогда уже будет неважно, возвратится Аззи или нет. Для него состязания закончатся.

— Фрике, я должна кое — что предпринять. Но сначала мне нужно кое с кем поговорить. Лучше, если ты не будешь видеть, как я улетаю. Это женская магия, а она не для мужских глаз.

— Если понадоблюсь, я буду в каморке, — сказал Фрике и поковылял в свой угол.

Илит взялась за дело.

Глава 8

Илит выбрала заправленное свежими заклинаниями помело, убедилась, что все ее охранные амулеты на месте, вылетела в окно и устремилась вверх, в небесную синеву высших слоев атмосферы. Во время подъема она бормотала специальное охранное заклинание, потому что ей предстояли неприятные разговоры.

Когда Илит задумалась, как заморозить тела, первой ее мыслью было спросить совета у гарпий. В то время гарпии и ведьмы жили в относительном согласии. Гарпии — это демоны женского пола, зачисленные в силы Тьмы после крушения классической мифологии. Гарпии не только успешно творили Зло; одно их присутствие обычно приводило к разного рода неприятностям. От них исходил омерзительнейший запах, а уж о поведении гарпий за столом и говорить не приходилось. Но все же Илит решила прежде всего наведаться именно к этим существам, ибо смердящие гарпии отличались редкой сообразительностью.

В принципе, конечно, она могла бы обратиться к любым сверхъестественным существам из сил Тьмы, однако рассчитывать всерьез можно было лишь на гарпий и их сестер сирен, так как только они сразу понимали, что от них требуется, и были настолько благородны, что даже выполняли свои обещания.

Илит летела быстро и скоро пересекла ту границу, которая отделяет царство человека от царства всего нечеловеческого и сверхчеловеческого. Илит сразу же оказалась в обширной облачной стране снежных холмов и гор. Здесь текли также реки, а на их берегах стояли небольшие замки, но все это было сделано из облаков.

Илит полетела дальше. Спустившись немного, она заметила мантихоров и химер, а расположившийся в небольшой собственной долине бегемот, увидев Илит, фыркнул и попытался дотянуться до нее своим огромным когтем. Очаровательная ведьмочка легко увернулась от бегемота и полетела еще дальше, в ту страну, где облака синие, а под облаками все окрашено в голубой и золотой цвета, как в смутно запомнившемся сне.

Илит снова начала спускаться и увидела фигурки — сначала совсем крошечные — прекрасных женщин. Женщины расположились на берегу сонной реки недалеко от водопада, где они могли загорать и купаться. Илит спустилась еще ниже и вскоре оказалась там, где жили вместе гарпии и сирены. Она замедлила полет и приземлилась на левом берегу Стикса — великой реки, которая текла из дремучего прошлого в самое далекое будущее.

По ее берегам росли деревья неизвестных пород, которым на Земле еще только предстояло появиться. Под деревьями в густой траве резвились девы — восемь сирен и несколько гарпий. Сирены прославились тем, что своими сладкими песнями завлекали людей, особенно моряков, и обрекали их на гибель. Прекрасные златовласые и высокогрудые гарпии представляли собой усовершенствованный тип сирен, но их манеры заставили бы покраснеть даже гиену. В обязанности гарпий входило мучить проклятые души классическим способом, вырывая у них пищу изо рта и обдавая с головы до пят жгучими экскрементами.

Внешне Илит держалась храбро и независимо, хотя на самом деле почти дрожала от страха — ведь эти древние демоны женского пола склонны к странным извращениям и непостижимым поступкам, а их настроение было совершенно непредсказуемым. Тем не менее Илит самоуверенно обратилась к гарпиям и сиренам:

— Сестры, я принесла вам привет от мира людей.

Одна из сирен повернулась — крупная, с пепельными волосами и яркими губками бантиком. Трудно поверить, но это была Польдарга, одна из самых зловещих хтонических богинь.

— Какое нам дело до мира людей? — сказала она. — Наш дом — берега этой прекрасной реки. Здесь мы развлекаем друг друга, воспевая блестящие подвиги древних. Время от времени в наши руки попадает мужчина, неосторожно перегнувшийся через борт лодки Харона. Мы освобождаем его от власти речных богов, играем с ним, пока он не сойдет с ума, потом разрываем на части и съедаем; каждой достается по хорошему кусочку.

— Я подумала, — сказала Илит, — что, возможно, вам захочется развлечься, особенно если это развлечение — часть правого дела. Ведь как ни прекрасны берега этой реки, вы, должно быть, иногда испытываете тоску по миру людей, где время от времени совершаются великие события.

— Какое нам дело до этих событий? — опять возразила Польдарга. — Впрочем, продолжай, сестра. Скажи, чего же ты хочешь.

И Илит поведала им о великом состязании в честь тысячелетнего юбилея, об Аззи и о том, как он собирается вступить в борьбу с силами Добра с помощью двух созданий рода человеческого, воскрешенных и превращенных в персонажи вывернутой наизнанку сказки, которая приобретет зловещее содержание.

Сирены и гарпии зааплодировали. Мысль о том, что следующее тысячелетие будет отдано во власть сил Зла, доставила им огромное удовольствие.

— Я рада, что вы одобряете план, — сказала Илит, — но тут есть одна проблема. Аззи исчез, кто — то его заколдовал.

— Послушай, сестра, — начала Польдарга, — ты же знаешь, с этим мы ничего не можем поделать. Нам запрещается вмешиваться в дела демонов или людей, за исключением особых случаев, а твоя история к числу таких случаев не относится.

— Я не прошу вас найти Аззи, — пояснила Илит. — С этим я справлюсь сама. Но потребуется время, а между тем его актеры, которые будут играть Прекрасного принца и Спящую красавицу, лежат в своих гробах еще не воскрешенные. Лед у нас почти кончился, ихор тоже на исходе, и Аззи нет, чтобы восполнить запасы. На Земле стоит лето, и без льда и ихора наши актеры попросту разложатся. Тогда великий план Аззи полетит ко всем чертям.

— Все это печально, нет сомнений, — сказала Польдарга, — но зачем ты об этом рассказываешь нам? Здесь у нас нет льда.

— Знаю, — согласилась Илит. — Однако вы — воздушные создания и привыкли подталкивать беспомощных земных существ к месту их осуждения на вечные муки.

— Верно. А какое это имеет отношение к вашим принцу и красавице?

— Я подумала, — ответила Илит, — что вы можете помочь сохранить их тела. Для этого нужен холод, холод самого верхнего слоя атмосферы.

Гарпии посовещались между собой, затем Польдарга промолвила:

— Ладно, сестра, ради тебя мы позаботимся об этих телах. Где, ты говоришь, они лежат?

— В доме демона в Аугсбурге. Этот дом можно найти…

— Не беспокойся, — сказала Польдарга. — Гарпии найдут любое место на Земле. Сестры, за мной!

Польдарга расправила свои темные крылья и устремилась в верхние слои атмосферы. За ней последовали еще две гарпии.

Илит следила взглядом за удаляющимися созданиями. Про гарпий говорили, что они быстро устают. У Илит не было уверенности, что сестры не откажутся от обещания и не вернутся вскоре на берег этой реки к своей вечной игре в маджонг. Вместе с тем у гарпий определенно развито чувство чести по отношению к им равным… Оставалось только надеяться, что гарпии сочтут ведьму равноправным членом избранного общества.

Илит тоже взлетела. У нее родилась мысль, где можно найти Аззи.

Глава 9

Конечно, никто не догадался уведомить Фрике, что за телами будущих актеров прилетят гарпии. О договоре Илит с гарпиями он узнал позднее, а в тот момент лишь увидел, как в окно влетели два странных существа.

Фрике сидел в лаборатории Аззи на низкой табуретке, прислушивался к звону капель, падавших с последнего тающего куска льда, и ждал возвращения Илит, как вдруг услышал оглушительное хлопанье крыльев и почувствовал омерзительнейший запах.

Чтобы быстрее лететь, гарпии втянули ноги, и широким бронзовым крыльям оставалось нести лишь туловище с торчащими грудями и голову. Летучие существа громко, скрипуче каркали и опорожняли кишечник на все подряд.

Фрике взвизгнул и нырнул под стол. Гарпии с криками носились по комнате, громко хлопая крыльями. Обнаружив гробы, они устремились к ним.

— Пошли вон, разбойники! — закричал Фрике.

Он погнался за гарпиями с каминными щипцами в руках. Гарпии развернулись и атаковали преданного слугу, выталкивая его из лаборатории стальными наконечниками своих крыльев и зелеными когтями. Фрике побежал за луком и стрелами.

Пока он искал оружие, гарпии подхватили принца и красавицу и, теперь уже тяжело хлопая крыльями, подняли их в воздух. Фрике наконец нашел лук и поспешил назад. Но гарпии уже улетели — поднялись высоко в небо и вскоре вообще скрылись в расселине между реальным и нереальным.

Фрике погрозил им кулаком, потом погрузился в раздумье. Приходилось надеяться, что Аззи не потребует слишком подробных объяснений. Фрике имел крайне смутное представление о том, что же произошло с будущими актерами.

Но если уж на то пошло, где все — таки хозяин?

Глава 10

Аззи работал в лаборатории и в какой — то момент неожиданно почувствовал так хорошо ему знакомый психический толчок — верный признак, что тебя заколдовывают. Это даже не толчок, а скорее нечто вроде своеобразной тяги, рождающейся в самом центре твоего желудка. Неприятным такое ощущение назвать нельзя; беда в том, что оно почти всегда оказывается некстати и несколько пугает неопределенностью перспектив.

Наверное, нет ничего плохого, если тебя заколдовывают в тот момент, когда ты просто сидишь и мучаешься от безделья. Но на практике колдовство всегда сваливается как снег на голову, в тот момент, когда ты полностью поглощен каким — нибудь крайне щепетильным делом.

— Проклятье! — воскликнул Аззи.

Все его планы рушились. Невозможно предугадать, сколько времени сможет продержаться без присмотра волшебный замок, скрепленный одними лишь устаревшими заклинаниями. Да и молодую пару, принца и красавицу, надо было оживлять как можно скорей, пока они не испортились.

И вот теперь Аззи летел куда — то, не успев вовремя защититься компенсирующим противозаклинанием. Правда, противозаклинание могло и не сработать. В специфических ситуациях эти общие заклинания часто не действуют.

Во время переноса Аззи потерял сознание.

Когда он пришел в себя, у него ужасно болела голова. Аззи попытался встать, но, очевидно, он попал на какую — то очень скользкую поверхность. Стоило ему приподняться, как он тут же снова падал. И желудок у него немного расстроился.

Аззи лежал внутри пентаграммы. Большей степени заколдованности и представить себе невозможно.

Конечно, Аззи заколдовывали не впервые. Любой демон, если он хочет вести активный образ жизни среди людей, должен смириться с мыслью, что его заколдуют не раз и не два, ибо людям нравится обманывать демонов не меньше, чем демонам — людей. В истории человечества и дня не проходило без того, чтобы мужчины и женщины не заколдовывали демонов. На эту тему сложено множество сказок, в которых говорится о победах и поражениях людей, вставших на такой скользкий путь. О чем в сказках не говорится ни слова, так это о том, насколько часто достигались разумные соглашения между демоном и человеком, ибо даже души являются таким товаром, которым можно честно торговать.

Самые древние договоры обычно обязывали демона выполнять различные работы в обмен на душу человека. Короли часто одаривали демонов благосклонностью, поэтому у многих королей на службе состояли демоны. Впрочем, нередко бывало и наоборот, когда демону прислуживал какой — нибудь король.

— Папа, смотри, я же говорила, что он придет!

Это был голос Бриджит. А вот и она сама, маленькая грязнуля, которая воспользовалась вытянутым из него обещанием, чтобы вызвать Аззи именно сейчас в самый неподходящий момент!..

— Похоже, у тебя и в самом деле неплохо получилось, — произнес брюзгливый мужской голос.

Это был отец девочки, Томас Скривнер. Судя по всему, он совсем освоился в мире людей. Конечно, в его памяти не сохранились ни преисподняя, ни встречи с Аззи. Это было очень кстати. Когда люди узнают слишком много, они становятся опасными.

— Ах, это ты, — произнес Аззи, вспомнив девчонку, которая поймала его с помощью ловушки для душ, когда он присматривал за ее отцом. — Чего же ты хочешь?

— Мое желание! — ответила Бриджит.

Правильно, Аззи обещал исполнить ее желание. Он с радостью забыл бы об обещании, но в мире магии обещания, данные сверхъестественными существами людям, регистрируются как физически важные факты.

— Ладно, — сказал Аззи. — Открой одну сторону пентаграммы, выпусти меня, и мы обсудим твое желание.

Бриджит уже было нагнулась, чтобы стереть линию, но отец силой оттащил ее назад:

— Не выпускай демона! Ты потеряешь всю власть над ним!

Аззи пожал плечами. Попробовать обмануть девчонку стоило в любом случае.

— Господин Скривнер, — сказал он, — объясните дочке, что ей следует быть разумной. Мы можем быстро разделаться с ее желанием, а потом я займусь своими делами.

— Не слушай его! — обратился Скривнер к Бриджит. — Демоны богаты. Ты можешь потребовать все, что только пожелаешь. Все на свете!

— Лучше я сам объясню ситуацию, — вмешался Аззи. — Это очень распространенное заблуждение, но, уверяю вас, оно совершенно не отвечает действительности. Демоны могут выполнять желания только в пределах своих индивидуальных возможностей. Лишь могущественный демон в силах дать вам, например, большое состояние. Я же — заурядный бедный демон, работаю на нищенскую зарплату…

— Хочу новую куклу, — сказала Бриджит отцу.

Аззи напружинился и подался вперед. Слова девочки нельзя было интерпретировать как желание, потому что они были обращены не к демону. Но если она повторит…

— Куклу? — переспросил Аззи. — Я могу дать тебе самую чудесную игрушку на свете. Ты слышала о Снежной королеве, не так ли? У нее есть маленький игрушечный домик с крошечными человечками, которые выполняют в доме разные работы, а игрушечная мышь то вбегает в дом, то выбегает из него. Там еще много чего, всего и не упомнишь. Принести тебе эту игрушку?

— Подожди! — закричал Скривнер, силой оттаскивая Бриджит от пентаграммы. — Дочка, он хочет нас надуть. Этот демон может творить чудеса. Он запросто озолотит тебя, сделает принцессой…

— Вот уж нет, — перебил Скривнера Аззи.

— Проси что — нибудь большое! — продолжал Скривнер. — Или, еще лучше, передай желание мне, а я потребую столько, что мы станем богатыми. Тогда я тебе куплю все кукольные домики, о каких ты и не мечтала.

— А мне все равно нужно будет мыть посуду после обеда? — спросила Бриджит.

— Нет, мы наймем служанку, — ответил Скривнер.

— А доить коров, кормить цыплят и делать всякую другую работу по хозяйству?

— Конечно, нет! — не задумываясь, ответил Скривнер.

— Бриджит, не верь ему, — предупредил Аззи. — Позволь подсказать, что будет для тебя лучше всего. Попроси меня дать тебе что — нибудь красивое, и я тебя удивлю. Как тебе такое предложение?

— Не слушай его! — воскликнул Скривнер. — В самом крайнем случае соглашайся на большое поместье.

— Не верь ему, — гнул свое Аззи. — Он всегда тебя обманывает, правда же? Хотя однажды, я помню, он был очень рад моей помощи…

— Что ты болтаешь? — не понял Скривнер. — Я тебя вижу первый раз в жизни.

— Ты так думаешь, — уточнил Аззи. — Бриджит, какого цвета игрушечный домик ты хочешь?

— Где же мы встречались? — засомневался Скривнер.

— Что я в самом деле хочу, — сказала Бриджит, — так это…

— Замолчи! — вскричал Скривнер. — Если ты попросишь какую — нибудь ерунду, я тебя, негодница, так отколочу…

Бриджит тоже повысила голос:

— Не кричи на меня!

— Это твое желание я выполню с удовольствием, — сказал Аззи и повел рукой.

Томас Скривнер открыл рот, однако не смог издать ни звука. Он напрягся, отчаянно заработал языком, его щеки раздувались как мехи, но ни единого звука так и не последовало.

— Что ты сделал? — спросила Бриджит.

— Выполнил твое желание, — ответил Аззи. — Он больше не будет на тебя кричать. Ни на тебя, ни на кого другого.

— Это нечестно! — заявила Бриджит. — Я говорила папе, а не тебе! Ты все равно должен выполнить мое желание!

— Перестань, Бриджит, — остановил ее Аззи. — Впрочем, ладно, говори свое желание. Мне давно пора домой.

Томас Скривнер все еще не прекращал попыток что — то сказать. Его лицо побагровело, глаза вылезали из орбит и стали похожи на сваренные вкрутую куриные яйца. Это было чертовски занятное зрелище, и Бриджит засмеялась, но тут же замолчала.

В воздухе что — то появилось из ничего. Это что — то материализовалось, возникла растрепанная, взъерошенная Илит. Ее помело дымилось.

— Аззи! — воскликнула она. — Хорошо, что ты рассказал мне об этой истории с исполнением желания, а я ее запомнила. У тебя затруднения?

— Это же очевидно, не правда ли? — сказал Аззи. — Битый час я стараюсь вытянуть из ребенка ее желание. Я бы его быстро исполнил и полетел домой. Но она никак не может прийти к согласию со своим отцом, чего бы ей запросить.

Томас Скривнер умоляюще смотрел на Илит и жестами молил о помощи.

— Что ты с ним сделал? — спросила Илит.

— Видишь ли, — ответил Аззи, — Бриджит сказала, что хочет, чтобы он заткнулся. Вот я его и заставил замолчать.

— Ох, Аззи, перестань баловаться!.. Девочка, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Бриджит задумалась.

— Когда я была маленькой, я хотела стать принцессой.

— Не уверена, что исполнить такое желание в силах Аззи, — заметила Илит.

— Теперь я не хочу быть принцессой, — продолжала Бриджит. — Теперь я хочу быть ведьмой!

— Почему?

— Потому что ты — ведьма, — ответила Бриджит. — Хочу быть похожей на тебя, летать на помеле и заколдовывать людей.

Илит улыбнулась:

— Аззи, что ты думаешь о таком желании?

— Одной ведьмой больше, одной меньше, что изменится? — пожал плечами Аззи. — Я правильно понял тебя, девочка? Ты хочешь стать ведьмой?

— Да! — заявила Бриджит.

Аззи повернулся к подруге:

— А ты что думаешь?

— Что ж, время от времени я беру учениц. Сейчас она немного маловата, но через несколько лет…

— Ой, пожалуйста! — воскликнула Бриджит.

— Хорошо, — согласилась Илит.

— Решено, — сказал Аззи, — ты будешь ведьмой, девочка. Теперь выпусти меня отсюда.

— Сначала возврати папе голос.

Аззи выполнил и это желание.

Томас Скривнер размахнулся, собираясь влепить Бриджит хорошую затрещину, но его рука застыла в воздухе, удерживаемая невидимой силой.

— Что ты сделала? — обратилась девочка к Илит.

— Элементарное колдовство, — ответила Илит и повернулась к Скривнеру: — Обращайся с дочерью хорошо. Через несколько лет она сможет сделать из тебя котлету. К тому же в случае чего тебе придется иметь дело со мной.

ДЕВЯТЫЙ ЧАС. ИЛИТ

Глава 1

Освободив Аззи из плена Бриджит, Илит сразу же связала прочной пеньковой веревкой два помела. Аззи устроился за спиной ведьмы, крепко обнял ее, и они полетели назад в Аугсбург.

Ощущение плотно прижавшегося к ней сильного молодого демона неожиданно оказалось для Илит очень приятным. Когда лапы Аззи, вцепившиеся в плечи Илит, случайно касались ее груди, по всему ее телу пробегала счастливая дрожь. Какое блаженство лететь вдвоем с любимым существом над облаками!

Илит неслась в небесной синеве, сквозь верхушки фиолетовых облаков самых невероятных форм, исчезавших и вновь возникавших перед ее глазами, и в эти минуты она совсем забыла о грехе и грешниках, о всех проблемах Добра и Зла.

Аззи тоже нравилось путешествие, но он торопил Илит. Что ни говори, а прежде всего нужно быстрей добраться домой и забрать своих актеров у гарпий.

Дома Илит успела вымыть голову, уложить и скрепить заколками волосы. После этого она была готова к следующему путешествию.

На заряженном свежими заклинаниями помеле Илит быстро набрала высоту. Теперь она мчалась одна, легко ориентируясь в воздухе. Скоро Земля исчезла из виду, и ведьмочка оказалась в сверкающем царстве небес. Она обследовала все закоулки, однако не нашла и следов гарпий. Илит облетела вокруг света по его внешней границе и нигде ничего не обнаружила.

К счастью, откуда — то появился неторопливый пеликан. Он сказал Илит:

— Ты ищешь гарпий с двумя замороженными трупами? Они просили меня передать тебе, что это занятие им надоело, поэтому они пристроили пару в надежном месте и вернулись к своим сестрам.

— Больше они ничего не сказали? — спросила Илит, переходя на бреющий полет, чтобы в мгновение ока не улететь стрелой от медлительного пеликана.

— Только что — то об игре в маджонг, — ответил пеликан.

— Они не сказали, где это надежное место?

— Даже не намекнули! Я только успел подумать, не спросить ли у них, но они уже взлетели, а догнать их я никак не мог. Ты же знаешь, какие скорости развивают гарпии с этими своими новыми модными бронзовыми крыльями.

— В каком направлении они улетели? — спросила Илит.

— На север, — ответил пеликан и показал кончиком крыла.

— На истинный север или магнитный?

— На истинный север, — уточнил пеликан.

— В таком случае, кажется, я знаю, где их найти, — промолвила Илит.

Она повернула на север и увеличила скорость до предела, хотя знала, что от встречного ветра у нее покраснеют глаза и вообще она потеряет свою привлекательность. Илит в мгновение ока пролетела над землями франков, потом над изрезанными глубокими фьордами берегами, на которых норманны все еще поклонялись своим древним богам, а воевали, вооружившись топорами, молотами и другими сельскохозяйственными орудиями; затем миновала земли лапландцев, которые вместе с оленьими стадами бродили по бескрайним заснеженным равнинам. Лапландцы почувствовали ведьму, но притворились, что ничего не видят, ибо, если сталкиваешься с непонятным явлением, всегда лучше всего сделать вид, что ты ничего не заметил.

Наконец Илит подлетела к Северному полюсу, настоящему полюсу, существующему только в пределах воображаемой точки истинного и абсолютного севера и недостижимому для простых смертных. Проскользнув через складку реальности, в которой находился полюс, Илит заметила внизу деревню Санта — Клауса.

Деревня располагалась на огромной прочной льдине, прикрывавшей Северный полюс. Строения деревни, сложенные наполовину из бревен и обшитые деревянными панелями, были просто великолепны. На одной стороне деревни Илит заметила мастерские, где гномы — слуги Санта — Клауса — готовили подарки для всяких смертных.

Об этих мастерских знают все. Гораздо менее известен тот факт, что за мастерскими есть особая комната, в которой из тайных хранилищ Земли добывают квинтэссенции Добра и Зла. В каждый подарок гномы вкладывают немножко счастья или немножко несчастья. Кому достанется подарок со счастьем, кому — с несчастьем, заранее угадать нельзя.

Илит прошлась по мастерским, наблюдая за работой маленьких человечков, ловко орудовавших своими молоточками и отвертками, и ей показалось, что попадание счастья или несчастья в подарок статистически более или менее равновероятно. В центре большого верстака стоял ящик, куда сверху падали блестящие кусочки счастья и несчастья, напоминавшие крохотные букетики трав. Гном опускал руку в ящик, не глядя доставал букетик и вкладывал его в подарок, не обращая ни малейшего внимания на то, что это за букетик.

Илит спросила гномов, не пролетали ли здесь недавно две гарпии с парой замороженных человечьих тел. Гномы только отрицательно покачали головами, всем своим видом выражая неудовольствие. Изготовление и начинка рождественских подарков требуют точности и аккуратности; если тебя кто — то отвлекает разговорами, нарушается ритм работы.

Один из гномов молча кивнул в сторону дальнего угла мастерских. Илит направилась в тот угол и в самом конце длинной комнаты заметила дверь, на которой было написано «Контора Санта — Клауса». Илит постучалась и вошла.

Вообще — то Санта — Клаус был большим, добродушным, вечно улыбающимся толстяком. Но внешность изменчива, и в тот момент Санта — Клаус хмурился, а его лицо вытянулось и осунулось.

Он кричал в волшебную морскую раковину:

— Алло! Отдел снабжения?

Ответ прозвучал из выделанной головы бабуина, висевшей на стене:

— Отдел снабжения слушает. С кем я говорю?

— Это Санта — Клаус.

— Слушаю, господин Санта — Клаус. У вас есть разрешение на непосредственную связь с отделом снабжения?

— Вы что, никогда не слышали обо мне? Я тот самый Санта — Клаус, который каждый год 23 декабря по новому стилю разносит подарки.

— Ах, тот самый Санта — Клаус! А когда вы начнете разносить подарки демонам?

— Я замучился и с подарками для людей, — ответил Санта — Клаус. — У меня возникла одна проблема…

— Минуточку, — отозвалась голова бабуина, — я соединю вас с тем, кто ведает проблемами.

Санта — Клаус тяжело вздохнул. Опять от него просто — напросто отделались!.. Только сейчас он заметил Илит, которая незадолго до того вошла в контору. Санта — Клаус три раза подряд быстро мигнул за стеклами маленьких прямоугольных очков.

— Боже милостивый! Ты не гном? Я не ошибся?

— Не ошибся, — ответила Илит. — Я не гном и не олень. Но я могу облегчить решение задачи — я прилетела сюда на помеле.

— Значит, ты ведьма!

— Угадал.

— Хочешь меня заколдовать? — спросил Санта — Клаус, слегка размякая от прелестей Илит, которые растрепанное ветром платье почти не скрывало. — Знаешь, я бы не стал возражать, если бы меня заколдовали. Никогда никому и в голову не приходило заколдовать Санта — Клауса. Как будто мне не нужно время от времени развлечься, а! Разве кто — нибудь принесет подарок Санта — Клаусу? Хоть одно существо на свете над этим задумывалось? Всем только дай, дай, дай. А что я получаю от этого?

— Удовлетворение. Ты наслаждаешься всеобщей любовью.

— Все любят подарки, а не меня.

— Приносящий дар сам становится частью этого дара, — сказала Илит.

Санта — Клаус задумался.

— Ты действительно так считаешь?

— Как же может быть иначе?

— Если так, то еще куда ни шло… Могу я поинтересоваться, что ты здесь делаешь? В этих краях кроме гномов и северных оленей никого никогда не бывает. Ну и кроме меня, конечно.

— Я прилетела, — объяснила Илит, — чтобы забрать оставленные здесь для меня два тюка.

— Два тюка? Что за тюки?

— Один с существом мужского пола, другой с существом женского пола. Оба существа человечьего рода. Оба заморожены. Сюда их принесли гарпии.

— Ах, эти ужасные гарпии! — недовольно сказал Санта — Клаус. — После них снег желтеет на мили вокруг.

— Так как насчет замороженных людей?

— Они вон там, в сарае.

— Я их забираю, — сказала Илит. — Да, и еще. На Земле есть девочка, которую зовут Бриджит Скривнер…

— Маленькая нахальная грязнуля? — Санта — Клаус помнил всех земных детей.

— Да, она. Я бы хотела, чтобы в этом году ты принес ей игрушечный домик. Такой, какой обычно ты даришь только принцессам: с движущимися фигурками людей, с обоями, радио и прочими волшебными штучками.

— Эта девчонка так хороша?

— Неважно, хороша или плоха, — ответила Илит. — Один демон обещал выполнить ее желание. Игрушечный домик — часть этого желания.

— Почему же за ним не прилетел сам демон?

— Потому что он занят другими делами. Ты же знаешь демонов.

Санта — Клаус кивнул:

— Хорошо, она получит подарок. Хочешь, я присмотрю, чтобы туда вложили кусочек счастья?

Илит серьезно обдумала предложение.

— Нет, пусть в подарке будет то, что туда само попадет. Игрушечного домика достаточно. Как и любому другому человеку, ей придется положиться на волю случая.

— Мудрое решение, — похвалил Санта — Клаус. — Прежде чем ты улетишь, разреши преподнести подарок и тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот это! — закричал Санта — Клаус, срывая с себя одежду.

— Благодарю, — скривилась Илит, легко оттолкнув его от себя, — сейчас мне твой подарок не нужен. Осчастливь им какую — нибудь другую даму.

— Но сюда никто никогда не заглядывает! — уныло посетовал Санта — Клаус. — Одни гномы и олени!

— Тяжело тебе приходится! — посочувствовала Илит.

Она пошла к сараю и вынесла Прекрасного принца и Спящую красавицу. Замороженные тела были жесткими, как бревна, и тяжелыми, как смертный грех. Чтобы поднять их в воздух, Илит пришлось приложить все свои ведьмины силы.

— Пришли ко мне свою подругу! — крикнул ей вслед Санта — Клаус. — Скажи, что я приготовил ей подарок!

— Скажу, — пообещала Илит. — Ведьмы любят подарки.

Вместе с Прекрасным принцем и Спящей красавицей она поднялась высоко в небо, взяла курс на дом Аззи в Аугсбурге и сразу набрала предельную скорость.

Глава 2

Аззи нервно расхаживал взад — вперед по внутреннему дворику. Фрике, показывая на восточное небо, сказал:

— Хозяин, кажется, она!

Аззи внимательно наблюдал за приближавшейся Илит. Ведьмочка медленно летела на четырех метлах; с них свешивались веревки, которыми были привязаны два замороженных трупа. Илит спланировала, выискивая место для посадки.

— Осторожней приземляйся, смотри за телами! — крикнул Аззи.

— Не учи ведьму летать на помеле, — отозвалась Илит, изящно опуская свою ношу возле входа в алхимическую лабораторию.

— Наконец — то! — сказал молодой демон и поспешил к телам. — Я вижу, ты не очень торопилась.

— Ну спасибо! — возмутилась Илит. — В следующий раз сам мотайся за своими дохляками! И сам доставай глаза!

Аззи мгновенно изменил тон:

— Прости меня, Илит, но мне действительно приходится торопиться, иначе я никак не успею поставить эту пару на ноги к Турниру. Я достал еще немного ихора. Принц пока полежит в ихоре, а красавицу отнесем в замок и оживим.

— Как хочешь, — сказала Илит.

— Великолепно, — резюмировал Аззи, когда они покончили с принцем. — Надеюсь, в замке все готово. Мы полетим туда немедленно.

Так они и сделали. Илит несла насквозь промерзшее тело Спящей красавицы, а Аззи пришлось использовать всю свою подъемную силу, чтобы кроме Фрике унести еще и мешок с провизией и заклинаниями, которые, по его мнению, могли там пригодиться.

Они без приключений добрались до заколдованного замка и расположились на верхнем этаже, где для Спящей красавицы была уже приготовлена комната. Разумеется, прежде всего нужно было оживить героиню.

— Разожги камин, — приказал Аззи Фрике и обратился к Илит: — Ты захватила глаза?

— Вот они, — ответила Илит. — Эта пара принадлежала Шодлосу, тому художнику, который писал с нее Магдалину.

— А для Прекрасного принца?

— Для него я приготовила глаза дракона Скандера.

— Что ж, чудесно, — сказал Аззи. — Почему здесь до сих пор так холодно?

Фрике подкладывал дрова в огромный камин уже больше часа, а в спальне по — прежнему было холодно. Казалось, каменные стены бесследно поглощают все тепло. Такими темпами Спящая красавица не оттаяла бы и через столетие.

Слой голубоватого льда немного искажал черты ее лица. Казалось, красавица отдыхает. Наложенные Фрике швы были почти незаметны. К туловищу натурщицы Магдалины он пришил ноги танцовщицы, и шов, пришедшийся на середину бедра, легко было принять за подвязку. Иногда Фрике проявлял удивительное мастерство и сноровку… Но почему девица так долго не оттаивает? Неужели этот лед тоже удерживается каким — то магическим заклинанием?

Аззи уже давно заказал заклинания, предназначавшиеся для обогрева помещений, но они до него так и не дошли. Теперь он повторил заказ, воспользовавшись нелимитированной кредитной карточкой, которая должна обеспечивать мгновенную доставку. Через секунду в воздухе что — то негромко взорвалось, и на пол свалилось новейшее обогревающее заклинание, аккуратно упакованное в полупрозрачную яичную скорлупу.

— Наконец — то! — воскликнул Аззи, разбивая скорлупу. Заклинание с негромким свистом вылетело из упаковки, и температура в комнате почти сразу поднялась на добрых десять градусов.

— Теперь принимаемся за оживление, — объявил демон, когда тело красавицы начало заметно оттаивать. — Фрике, ихор, быстро!

Фрике наклонился над бесчувственной девушкой и плеснул ихором ей в лицо.

— Теперь оживляющее заклинание, — сказал Аззи и нараспев прочитал искомые строки.

Бледное, как сама смерть, комбинированное создание, которое они нарекли Спящей красавицей, лежало без движения. Потом по щекам девушки пробежала чуть заметная дрожь, ее прекрасные губы дернулись и раскрылись; ожившим язычком красавица попробовала, каков на вкус ихор. Вскоре ожил и задышал ее изящный носик, все тело зашевелилось и снова застыло.

— Глаза! — приказал Аззи. — Быстро!

Глаза легко встали на место. Теперь нужно было еще одно, очень редкое заклинание, помогающее включить зрение. К счастью, в отделе снабжения удалось найти и его. Аззи пропел заклинание — веки Спящей красавицы дернулись, задрожали и поднялись. На мир красавица смотрела новыми глазами цвета благороднейшего сапфира. На ее лице появилось осмысленное выражение. Она осмотрелась и чуть слышно застонала.

— Кто вы такие? — были ее первые слова.

Аззи сразу не понравился громкий, раздраженный голос девушки, который к тому же весьма недвусмысленно говорил о довольно капризном характере. К счастью, Аззи не нужно было любить ее. Для этого у демона был Прекрасный принц.

Как у всякого вновь созданного существа, у красавицы отсутствовала память. Теперь Аззи предстояло объяснить ей ситуацию.

— Кто вы такие?! — снова воскликнула красавица.

— Я — твой дядя Аззи. Ты, конечно, помнишь меня?

— Ну конечно, — ответила она, хотя, разумеется, ничего и никого не помнила. Смерть стерла все воспоминания, как плохие, так и хорошие, и ее сознание возвратилось в мир в первозданном виде. — Дядя Аззи, что здесь происходит? Где мамочка?

К этому вопросу Аззи был готов. Почему — то все живые существа считают само собой разумеющимся, что у них есть мать. Им никогда не приходит в голову, что они могут быть собраны из разрозненных частей множества других существ.

— Мамочка и папочка, — объяснил Аззи, — точнее, их королевские величества, заколдованы.

— Ты сказал «королевские величества»?

— Да, дорогая моя. А ты, естественно, принцесса. Принцесса Скарлет. Ты хочешь снять с родителей заклинание, не так ли?

— Что? О, разумеется, — сказала Скарлет. — Значит, я — принцесса…

— Заклинание можно снять, — продолжал Аззи, — но для этого сначала нужно расколдовать тебя.

— А я тоже заколдована?

— Совершенно справедливо, дорогая.

— Ну… тогда расколдуй меня!

— Боюсь, что этого я сделать не в состоянии, — сказал Аззи. — Я не тот человек.

— Ага. А каким заклинанием я заколдована?

— Ты заколдована сонным заклинанием. Каждый день ты спишь или дремлешь двадцать с лишним часов. Поэтому тебя называют Дремлющей принцессой, а иногда Спящей красавицей. Снять заклинание может только один человек, и этот человек — Прекрасный принц.

— Прекрасный принц? Кто это?

— Прежде ты его не встречала, дорогая. Прекрасный принц — благородный красивый юноша из знатного рода. Он лишь недавно прознал о твоей трагической ситуации и направляется сюда, чтобы разбудить тебя поцелуем, а также наполнить твою жизнь счастьем.

Скарлет задумалась.

— Звучит неплохо, — сказала она. — Но ты уверен, что это не сон?

— Это не сон, если не принимать во внимание теорию, согласно которой сном могут являться все наши ощущения независимо от того, бодрствуем мы или спим, живы мы или мертвы. Если же оставить метафизику, то все происходящее реально и тебя на самом деле усыпили заклинанием. Поверь мне. В этом ты можешь полностью на меня положиться. Вероятно, в настоящий момент ты не спишь только потому, что мне необходимо поговорить с тобой и дать тебе несколько советов.

— А может, злые чары не действуют? — усомнилась Скарлет.

— Боюсь, действуют, — ответил Аззи, вынимая на всякий случай из кармана сонное заклинание и нажимая крохотную шпильку, служившую для его активирования.

Скарлет зевнула:

— Ты прав, ужасно хочется спать… Но я даже не обедала!

— Мы приготовим обед к тому времени, когда ты проснешься, — успокоил ее Аззи.

Принцесса закрыла глаза; не прошло и минуты, как она уже крепко спала. Под бдительным оком Илит Аззи отнес принцессу в спальню и укрыл одеялом.

Через несколько дней стало ясно, что принцесса Скарлет отличается крайне несговорчивым характером и никак не желает слушаться дядю Аззи. Даже спокойная и рассудительная Илит, представившаяся ее теткой не могла найти с принцессой общего языка.

Скарлет была прекрасна, сомневаться в этом не приходилось. В ее чары немалую толику вносило своеобразное сочетание роскошных светлых волос, алебастрово — белого тела и оливково — коричневых, безмерно красивых длинных ног танцовщицы. Из — за темного цвета ног казалось, что принцесса никогда не снимает шелковых чулок. Ее красоте это нисколько не вредило.

Ноги принцессы сами по себе породили целую проблему. Создавалось впечатление, что они несут свою собственную карму — принцесса была в плену магии танца. Аззи пришлось перепробовать немало заклинаний, прежде чем ему удалось приглушить неудержимое стремление Скарлет к танцам. Впрочем, лишь приглушить, и не более того. Даже находясь под чарами сонных заклинаний, Скарлет вставала, ее длинные ноги сами несли ее вниз, в большой танцевальный зал, где под музыку, слышную лишь ей одной, она танцевала фламенко.

Аззи пришлось считаться с лунатическими блужданиями принцессы, и он обратился с просьбой к ведьме:

— Илит, не можешь ли ты остаться и присмотреть за принцессой? Боюсь, ее психика немного неустойчива. К тому же она может упасть и что — нибудь повредить. Но у нее есть характер; уверен, она оправдает наши надежды.

— Надеюсь, — сказала Илит. — Между прочим, я попросила Санта — Клауса подарить Бриджит на Рождество игрушечный домик.

— Ах да. Благодарю.

— Я подумала, что ты, наверное, забыл свое обещание — прислать ей такой домик.

— Не забыл, — соврал Аззи; на самом деле и игрушечный домик, и Бриджит давно вылетели у него из головы. — Но в любом случае я тебе очень признателен. Так присмотри за принцессой, хорошо?

— Соглашаюсь только ради тебя, Аззи, — нежно проворковала Илит.

— Очень ценю твое внимание, — сказал Аззи тоном, который свидетельствовал как раз об обратном. — Теперь нужно срочно ставить на ноги принца. Встретимся позже, ладно?

И Аззи мгновенно исчез в ярком фейерверке.

Илит только покачала головой. И почему она полюбила демона? А если уж демона, то почему именно этого?.. Ответить на поставленные вопросы Илит не могла. Мягко выражаясь, пути судьбы неисповедимы.

Глава 3

— Остается только надеяться, что с этим персонажем у нас будет меньше хлопот. Фрике, глаза дракона готовы?

— Да, хозяин, — отозвался Фрике и раскрыл водонепроницаемый мешочек из оленьей кожи, в котором в смеси ихора, подсоленной воды и уксуса мокли глаза дракона. Слуга вытащил глаза из раствора — не забыв предварительно вытереть руки о холщовый халат, потому что даже в те дни в подобных ситуациях большое внимание уделяли гигиене, в каком бы рудиментарном состоянии она ни находилась.

— Прекрасные глаза, правда? — спросил Аззи, вставляя их в глазницы принца и капая по краям ихором.

И в самом деле глаза были прекрасны — цвета дымчатого топаза с искорками в глубине.

— Мне они не нравятся, — ответил Фрике. — Глаза дракона, насколько я знаю, должны видеть ложь.

— Герою это и нужно.

— Но не увидит ли он всю ложь? — засомневался Фрике, показывая рукой поочередно на Аззи, дом и себя самого.

— Нет, бедный мой Фрике, — ответил Аззи, — глаза дракона не способны замечать фальшь в своем хозяине. Они легко обнаруживают изъяны в других, только не в себе. Нашего принца будет нелегко сбить с пути, но у него не хватит мудрости, чтобы разобраться, в каком положении находится он сам.

— Ой! — воскликнул Фрике. — Зашевелился!..

Аззи не забыл о необходимых мерах предосторожности и вовремя принял обличье доброго дядюшки.

— Спокойно, спокойно, юноша, — приговаривал он, поглаживая золотистые волосы молодого человека.

— Где я? — недоуменно спросил принц.

— Тебе следовало бы прежде поинтересоваться, кто ты, — ответил Аззи. — Потом узнать, кто я. «Где» — это будет лишь третий пункт в списке жизненно важных вопросов.

— Что ж, ладно… Кто я такой?

— Ты — знатный принц, твое настоящее имя забыто, и все называют тебя Прекрасным принцем.

— Прекрасным принцем, — повторил молодой человек и задумался. Через минуту он приподнялся и уточнил: — Надо полагать, отсюда следует, что у меня в жилах течет кровь древнего благородного рода, не так ли?

— Думаю, ты прав, — кивнул Аззи. — Итак, ты — Прекрасный принц, а я — твой дядя Аззи.

Эту новость Прекрасный принц принял без возражений.

— Привет, дядюшка Аззи. Я тебя не помню, но раз ты говоришь, что ты мой дядя, я ничего против не имею. Если мы с этим разобрались, то могу ли я поинтересоваться, где мы находимся?

— Конечно, — ответил Аззи. — Мы в Аугсбурге.

— Прекрасно, — без особого энтузиазма прокомментировал принц. — У меня такое ощущение, что я всегда хотел осмотреть Аугсбург.

— Осмотришь, — заверил Аззи, с удовольствием отмечая про себя, какое же послушное существо он создал. — Ты познакомишься с городом во время обучения и когда отправишься совершать свой подвиг.

— Мой подвиг?

— Да, юноша. Ты был знаменитым рыцарем, однако после несчастного случая потерял память.

— Что за несчастный случай, дядюшка?

— Ты храбро сражался с целым войском врагов и убил многих — знаешь, ты очень искусно владеешь мечом, — но один негодяй подкрался к тебе со спины и ударил палашом по голове, когда ты этого совсем не ожидал!

— Но это же нечестно!

— Людям свойственно совершать подлые поступки, — произнес Аззи. — Впрочем, ты слишком невинен, чтобы понять это. У тебя чистое сердце и возвышенные помыслы, и ты завоюешь авторитет и уважение везде, где будешь появляться.

— Это неплохо, — заметил принц. — Ничего не имею против того, чтобы меня высоко ценили.

— Так и будет, мой мальчик, ибо тебе суждено совершить великий подвиг и тем прославиться на века.

— Что за подвиг, дядюшка?

— Тебе предстоит преодолеть все препятствия и опасности, разделяющие тебя и принцессу Скарлет, Дремлющую красавицу.

— Какую принцессу? О чем ты говоришь?

— Я говорю о великом подвиге, который прославит тебя на весь мир. А ты будешь безмерно счастлив, больше, чем любой другой человек на свете.

— Ага. Звучит недурно. Продолжай, дядюшка. Ты упомянул Спящую принцессу.

— Дремлющую, а не спящую. Но все равно это очень серьезный недуг, ибо сказано, мой мальчик, что только твой поцелуй может снять злые чары и разбудить принцессу. Она проснется, увидит, кто ее спаситель, и безумно полюбит тебя. Ты ее тоже полюбишь, и все будут счастливы.

— А она ничего, эта принцесса, или так себе? — поинтересовался принц.

— Поверь мне, прекраснее ее нет никого на свете! — пылко сказал Аззи. — Ты разбудишь ее своим поцелуем, она откроет глаза и посмотрит на тебя. Ее руки нежно обовьются вокруг твоей шеи, ее лицо приблизится к твоему, и ты узнаешь такое блаженство, какое редко испытывает простой смертный.

— Будет очень весело, да? — не понял принц. — Ты это хотел сказать, дядюшка?

— Веселье — слишком скромное слово для того счастья, которое ты испытаешь.

— Недурные перспективы, — промолвил Прекрасный принц. Он встал и неуверенно прошелся по комнате. — Почему бы нам не заняться этим прямо сейчас? Ты покажешь мне, куда идти, я ее поцелую, а потом мы с ней будем веселиться.

— Так быстро не получится, — возразил Аззи.

— Почему не получится?

— До принцессы добраться непросто. Тебе придется преодолеть много преград.

— Каких преград? Опасных?

— Да, к сожалению, опасных, — подтвердил Аззи. — Но не беспокойся, в конце концов ты победишь. Только сначала ты должен поупражняться в военном искусстве. Я и Фрике будем помогать тебе.

— Мне показалось, ты говорил, что я и так все умею.

— Верно, — кивнул Аззи, — но кое — что вспомнить не помешает.

— Честно говоря, — неуверенно сказал Прекрасный принц, — вся эта затея мне кажется немного рискованной.

— Она и на самом деле рискованная. Какие же преграды без опасностей? Впрочем, это неважно, с тобой все будет в порядке. Фрике и я обучим тебя обращаться с оружием, и ты отправишься в путь.

— Оружие — это опасно. Оружием и меня могут убить, это я помню.

«Конечно, это ты запомнил, трус несчастный», — подумал Аззи, а вслух сказал:

— У тебя будет непобедимое оружие, такое, которому не сможет противостоять никто. И магические заклинания. Но самое главное, у тебя будет волшебный меч.

— Меч! — воскликнул Прекрасный принц, и на его лице появилось выражение крайнего отвращения. — Теперь я вспомнил мечи — такие ужасные острые штуки, которыми люди протыкают друг друга, протыкают насквозь!

— Подумай о деле! — воззвал Аззи. — Подумай о принцессе! Конечно, тебе предстоят сражения, однако, я уверен, ты победишь.

— Не могу, — произнес принц. — Извини, я просто не могу.

— Почему не можешь? — возмутился Аззи.

— Я вспомнил. Я — принципиальный противник насилия, — ответил принц.

— Что за чепуху ты несешь? Ты только что родился заново! Я хотел сказать, пробудился от глубокого сна, вызванного ранами. Когда это ты успел стать принципиальным противником насилия?

— Я себя знаю, — пояснил принц. — Стоит мне оказаться в ситуации, где неминуемо насилие, как я сразу падаю в обморок, вот и все.

Аззи бросил взгляд на Фрике. Тот внимательно изучал пятно на стене и делал вид, что все происходящее его не интересует. Впрочем, такое внешне невинное поведение слуги имело свой подтекст. Аззи был уверен, что в душе Фрике смеется над ним — потратить столько времени и сил на создание Прекрасного принца и при этом дать ему сердце труса.

— Ладно, давай начистоту, — сказал Аззи, обращаясь к принцу. — Ты получишь кое — какую подготовку. Потом я дам тебе волшебный меч, который сам расправляется с любыми врагами. А потом ты отправишься совершать подвиг.

— А если меня ранят?

— Послушай, Прекрасный принц, — строго произнес Аззи, — тебе придется побороть свой страх. Смею заверить, что у тебя только два выхода: или ты выйдешь отсюда с волшебным мечом в руках и сам убедишься, насколько он хорош в бою, или тебе придется иметь дело со мной. Поскольку у меня много друзей среди демонов, то иметь дело со мной будет намного неприятнее, чем ты можешь себе представить!.. Теперь отправляйся в свою комнату и умойся. Скоро мы сядем обедать.

— А что будет на обед? — спросил принц. — Я бы хотел что — нибудь французское, обильно политое соусом.

— Говядина и хлеб, — отрезал Аззи. — Здесь воспитывают бойцов, а не танцоров.

— Хорошо, дядя, — сказал принц и вышел. Даже походка у него была неуверенная, будто он крался тайком.

Аззи еще раз взглянул на Фрике, как бы провоцируя того на язвительные замечания. Фрике предпочел удалиться молча.

Аззи пододвинул кресло поближе к камину и сел. Он задумчиво смотрел на огонь. Хочешь не хочешь, придется что — то выдумывать. Сомнений нет, такой Прекрасный принц побежит от первой же опасности, после чего над Аззи будут смеяться во всех трех мирах. Этого Аззи допустить не мог.

Глава 4

На следующее утро Аззи приступил к обучению Прекрасного принца. Прежде всего они начали упражняться с мечом. Необходимо отметить, что в руках молодого рыцаря, готового встретиться лицом к лицу с опасными сверхъестественными препятствиями, меч всегда был могучим многоцелевым оружием; если рыцарь хорошо владел мечом, он мог поразить им почти любого противника.

В обращении с мечом Прекрасный принц проявил большой врожденный талант. Дело в том, что его туловище и правая рука ранее принадлежали искусному рыцарю. Это мастерство бросалось в глаза, когда принц делал выпады, парировал удары, наступал, грозно топая выставленной вперед правой ногой, или отступал, вращая меч с такой скоростью, что казалось, это вовсе и не меч, а блестящий стальной щит. Даже Аззи, сам далеко не последний фехтовальщик, не раз оказывался в затруднительном положении перед ловкими выпадами и стремительными атаками принца. В то же время Прекрасный принц, по — видимому, был органически неспособен развить достигнутый успех. Аззи, одетый в старую спортивную тунику и защищенный только отвращающим меч заклинанием умеренной силы, снова и снова повторял с принцем основные приемы.

— Наступай! — кричал запыхавшийся Аззи. Он и принц упражнялись на тенистой тренировочной площадке за особняком. — Разозлись! Атакуй!

— Дядюшка, я не хотел бы ранить тебя, — говорил принц.

— Поверь мне, ты не сможешь даже коснуться меня мечом. Ну давай же, нападай!

Принц искренне старался, но природная трусость сковывала его движения.

Как только он приближался к Аззи так близко, что можно было нанести решающий удар, его будто останавливала неведомая сила. Принц тушевался, медлил, и ловкий демон успевал не только отразить удар, но и коснуться принца своим мечом.

Хуже того, когда Аззи нападал, выкрикивая страшные ругательства и топая ногой, все умение принца куда — то исчезало, он поворачивался к демону спиной и постыдно бежал.

Наблюдавший за этими занятиями Фрике только качал головой. Кто бы мог подумать, что такая мелкая деталь, как сердце труса, станет управлять и поведением, и характером принца!

В надежде вдохнуть в принца храбрость с помощью колдовства Аззи перепробовал все имевшиеся у него подходящие заклинания, но какая — то неодолимая сила делала принца одинаково невосприимчивым и к заклинаниям и к увещеваниям.

В свободное от упражнений и фехтования время Прекрасный принц уединялся в небольшом домике, расположенном в дальнем углу поместья Аззи. Здесь он хранил свои сокровища; несмотря на мужественную внешность, искренней привязанностью принца были куклы. Он с увлечением играл с ними, одевал их, устраивал для них обеды. Аззи хотел было отобрать куклы и не возвращать до тех пор, пока принц не научится обращаться с мечом, но Фрике отсоветовал.

— Если ребенка, — сказал он, — лишить его детских радостей, он может серьезно заболеть. Прекрасного принца и так нельзя назвать здоровым, что же будет, если ты заберешь его игрушки?

Аззи пришлось согласиться. Ему было ясно, что необходимо предпринимать какие — то экстренные меры. Однако прежде всего следовало достать для принца волшебный меч.

Адский отдел снабжения целую вечность отделывался одними обещаниями. Снабженцы говорили, что они никак не могут достать подлинный волшебный меч. Разумеется, у них не было недостатка в сравнительно удачливых мечах, но ни один из них не был по — настоящему заколдован так, чтобы с его помощью прорваться через любые преграды, чтобы он сам рассекал чешую дракона и вонзался в самое сердце врага. Все известные волшебные мечи уже были розданы другим героям — ведь спрос на абсолютное оружие постоянно крайне велик. Аззи умолял, убеждал, объяснял, что его состязание особое, ибо успех или поражение в нем будут определять ни больше ни меньше, как судьбу сил Зла на следующее тысячелетие.

— Ну разумеется, — отвечал снабженец, — все так говорят. Исключительно важно, сверхсрочно… Поверь мне, все это мы уже не раз слышали.

— Но я говорю правду!

Снабженец противно улыбался.

— Конечно, правду, точно так же, как и все остальные!

Аззи решил обучение принца временно поручить Фрике, который, судя по всему, наводил на принца почти такой же страх, как и демон, а сам поспешил в замок принцессы Скарлет, чтобы проверить, все ли подготовлено на этом участке.

Он приземлился на опушке заколдованного леса — сколько времени у него ушло на продумывание тут каждой детали!.. На первый взгляд адский отдел снабжения оказался на высоте и выполнил почти все пожелания заказчика. Аззи немного постоял на опушке, всматриваясь в чащу. Как ему и полагалось, лес был зеленым и состоял в основном из деревьев и кустарников. Стоило Аззи приблизиться к деревьям, как те пришли в движение, медленно опуская свои ветви и неуклюже стараясь схватить и пленить демона. Аззи без труда уклонился от коварных ветвей, которые двигались так медленно, что даже такой увалень, как Прекрасный принц, смог бы легко убежать. К тому же в лесу явно отсутствовал минимально необходимый ассортимент сказочных животных и других диковинных созданий.

«Проклятье, — подумал Аззи, — почему отдел снабжения экономит именно на мне?» — и рассерженный вылетел в Аугсбург, чтобы понаблюдать за успехами Фрике в обучении принца. Каково же было удивление Аззи, когда он увидел, что Фрике сидит на ступеньке крыльца и грызет яблоко.

— В чем дело? — возмутился молодой демон. — Почему вы не занимаетесь?

Фрике пожал плечами:

— Принц заявил, что с него хватит. Еще он сказал, что решил дать обет не убивать ни одно живое существо. Ты не поверишь, он стал вегетарианцем и всерьез думает постричься в монахи.

— Это уж слишком, — пробормотал Аззи.

— Согласен, хозяин, — кивнул Фрике, — но что ты сможешь поделать?

— Мне нужно посоветоваться с экспертом, — ответил Аззи. — Приготовь мои магические порошки и экспедиционный амулет. Настало время вызывать духов.

Глава 5

Сначала Аззи решил, что его заклинания вообще не действуют. Гермес не появлялся, несмотря на все принятые меры. Демон попытался еще раз, теперь пустив в ход огромные свечи, вытопленные из мертвецов; их он приберегал для особенно трудных ситуаций. На этот раз скоро уже стало ясно, что свечи подействовали. Аззи вложил в заклинание максимум энергии и почувствовал, как оно помчалось через эфир, волчком вонзилось в трещину между мирами, повсюду выслеживая цель, как хорошо выдрессированная охотничья собака, взявшая след. Затем послышался сварливый голос:

— Ладно, ладно, я уже проснулся.

Через несколько мгновений перед Аззи возникла мраморно — белая мужественная фигура Гермеса. Античный бог еще расчесывал длинные темно — каштановые волосы; по его виду нетрудно было догадаться, что он изрядно раздражен.

— Дорогой Аззи, тебе следовало бы осмотрительней обращаться с такими мощными заклинаниями и не вызывать меня столь бесцеремонно. Знаешь, у духовных консультантов тоже есть личная жизнь. Согласись, мало приятного, если приходится все бросать лишь потому, что какой — то молодой демон решил тебя срочно вызвать.

— Прошу прощения, но раньше ты был так добр ко мне… Меня заставила жестокая необходимость.

— Что ж, послушаем, что за необходимость, — сказал Гермес. — У тебя, часом, не найдется чаши ихора?

— Конечно, найдется, — живо отозвался Аззи, наливая ихор в кубок, вырезанный из единого кристалла аметиста.

Пока Гермес не торопясь потягивал напиток, Аззи поведал ему о непредвиденных осложнениях, возникших при обучении Прекрасного принца.

— Дай подумать… — протянул Гермес. — Да, теперь вспоминаю: о подобных случаях я читал в древних сказаниях. В классической литературе поведение Прекрасного принца называли «Отказом героя от совершения подвига».

— Никогда бы не подумал, что герои способны на такое, — удивился Аззи.

— О, очень даже способны. Что тебе известно о семье твоего героя?

— Нет у него никакой семьи! — воскликнул Аззи. — Я сам его создал!

— Это мне известно. Но вспомни, мы ведь знаем кое — что о судьбе его ног. А ведь все части тела, особенно сердце, в какой — то мере сохранили память о своих прежних владельцах.

— Да, у него сердце труса, — признал Аззи. — Что же до других подробностей его биографии, мне как — то не приходило в голову их узнавать.

— Хорошо, я сделаю это за тебя, — промолвил Гермес и тотчас исчез, но не в клубах дыма, как исчезают обычные демоны, а в огромном столбе пламени.

Аззи восхищенно смотрел на эффектный уход бога. Такому он и сам был бы рад научиться.

Гермес вскоре возвратился.

— Так я и думал. Твой герой с сердцем труса был средним из трех сыновей.

— Ах так? И что же?

— Древняя мудрость гласит, что средний сын обычно самое никчемное создание. Старший сын наследует корону. Младший сын отправляется на поиски приключений, совершает подвиги и завоевывает королевство. Средний сын без толку околачивается; он не способен ни на что путное. Так природа компенсирует достоинства одного человека недостатками другого.

— Черт побери! — воскликнул Аззи. — Ну и влип же я с этим средним сыном, ко всему еще и трусом! Что же мне делать?

— Пока характер принца окончательно не сформировался, остается какая — то надежда его изменить. Может, тебе удастся убедить принца, что он — младший сын? Возможно, тогда он перестанет увиливать от подвига.

— А трусом он так и останется?

— Боюсь, останется навсегда, — ответил Гермес. — Конечно, чего — то ты сможешь добиться, особенно если расскажешь ему о храбрости и отваге его предков, но трусость — врожденный порок, который невозможно излечить уговорами.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Аззи.

— Мне известно только одно средство от трусости, — ответил Гермес, — и это средство — трава, которую называют храбрицей вечнозеленой.

— Где она растет? — сразу спросил Аззи. — Она в самом деле действует?

— Ее эффективность не вызывает сомнений. Храбрица — ее именуют также травой мужественности — вселяет в человека смелость и решительность. Но траву нужно давать только малыми дозами, иначе смелость обернется безрассудством, и героя убьют, прежде чем он успеет встать на тропу совершения подвига.

— Трудно представить Прекрасного принца безрассудно храбрым.

— Дай ему каплю настоя травы, и ты будешь безмерно поражен, насколько сильно она действует. Однако запомни: во всех случаях лучше сочетать храбрицу с чем — нибудь другим, например с хладандрией — травой осторожности и предусмотрительности.

— Запомню, — заверил Аззи. — Так где же найти эту храбрицу?

— Найти ее непросто, — признался Гермес. — В Золотом веке она росла повсюду. Никто ее не собирал, ибо тогда храбрость была не нужна; людям было достаточно уметь наслаждаться жизнью. Потом наступил Бронзовый век, в котором люди научились воевать друг с другом, и, наконец, Железный век, когда человек стал воевать не только с человеком, но и со всеми другими существами. В те годы люди поглощали траву в огромных количествах, и в этом кроется один из секретов безумной храбрости древних. Но бесчисленные войны вместе с безрассудной смелостью воинов привели к тому, что человеческая раса едва не вымерла. Потом изменился климат, и храбрица исчезла с лица Земли. Теперь ее можно найти только в одном месте.

— Что это за место, скажи мне! — потребовал Аззи.

— Самые дальние полки склада адского отдела снабжения, — ответил Гермес. — В свое время все оставшиеся растения собрали, высушили, приготовили из них настой на ихоре и оставили там на вечное хранение.

— Но я столько раз просил у снабженцев что — нибудь в этом роде! Мне неизменно отвечали, что они и слыхом не слышали ни о чем подобном.

— Это на них похоже, — вздохнул Гермес. — Тебе придется найти способ заставить снабженцев заняться более тщательными поисками. Извини, Аззи, другого средства я не знаю.

Перед Аззи встала нелегкая задача, потому что адские снабженцы все более и более открыто увиливали от выполнения его заказов. У Аззи складывалось впечатление, что снабженцы отказали ему, не потрудившись даже посмотреть, есть ли на складах нужная вещь, и теперь дремлют в надежде, что все образуется само собой.

Аззи не на шутку встревожился. Он поговорил с принцем, рассказал ему о героических деяниях его выдуманных предков и убеждал брать с них пример. Принца эти убеждения нисколько не тронули. Аззи принес ему портрет принцессы Скарлет, написанный демонами — художниками; можно было ручаться, что они не упустили ни одной привлекательной черты чудесной девушки. Прекрасный принц остался равнодушным к портрету и, вместо того чтобы восхититься красотой принцессы, начал пространно рассуждать о том, что, когда он станет немного постарше, непременно откроет дом моделей.

Глава 6

Был ранний вечер. За день жаркое августовское солнце основательно прогрело аугсбургский особняк демона. Аззи сидел перед камином в большом кресле и листал последний выпуск экспресс — информации Министерства адских дел. Выпуск был самый обычный, с призывами к каждому вершить Зло ради общего дела, с перечнем намечавшихся адских общественных мероприятий, с календарем дней рождения созданий, которых помещали в детские колыбельки взамен похищенных настоящих человеческих младенцев (тех потом немного переделывали и переправляли в Новый Свет, к ацтекам, чьи кровавые жертвоприношения вызывали всеобщее восхищение), с объявлениями о праздничных пожарах в людских жилищах и о распродаже в преисподней — короче говоря, обычная ерунда с изредка встречавшимися там и сям репортажами о настоящих новостях.

Аззи читал выпуск без особого интереса. В этих сообщениях из родного дома редко встретишь что — то полезное. Веки Аззи отяжелели, и он задремал.

В этот момент в высокую дверь парадного входа кто — то забарабанил так громко, что Аззи чуть не свалился с кресла. Прекрасный принц перерисовывал с глиняной таблички на пергамент модели греческих туник; не успело в поросшей лесом соседней лощине замолкнуть эхо последних ударов, как принца и след простыл. Только старый Фрике внешне оставался невозмутимым, что, впрочем, совсем не объяснялось его исключительной храбростью — неожиданный грохот перепугал слугу настолько, что он буквально оцепенел, как, говорят, цепенеет кролик, когда на него стрелой падает сокол, сложив крылья и выставив вперед острые когти.

— Для гостя поздновато, — вслух размышлял Аззи.

— И громковато, хозяин, — поддакнул Фрике, вышедший из оцепенения и теперь дрожавший от страха.

— Возьми себя в руки, приятель, — сказал Аззи. — Наверное, это всего лишь заблудившийся путник. Поставь на огонь большой чайник, а я посмотрю, кто к нам пожаловал.

Аззи подошел к двери и откинул массивные задвижки, выкованные из дважды закаленной стали. На пороге стоял гость — высокое, ослепительно белое человекоподобное существо в снежно — белых доспехах и горностаевой мантии. Голову венчал простой золотой шлем с голубиными крыльями по бокам. Незнакомца — с крупными правильными чертами лица и большими голубыми глазами — можно было назвать красивым, но его красота казалась почему — то безжизненной и бесцветной.

— Добрый вечер, — сказал гость. — Кажется, я попал по адресу. Резиденция демона Аззи Эльбуба, не так ли?

— В этом ты прав, — ответил Аззи, — однако я тебя не приглашал. Как ты осмелился вторгаться в мой дом, когда я отдыхаю?

— Я искренне сожалею, что пришлось нарушить ваш покой, но мне было приказано явиться сюда как можно быстрее.

— Кем приказано?

— Руководством Комитета по подготовке к Турниру в честь тысячелетия сил Света.

— Так ты послан силами Света?

— Да. Вот мои верительные грамоты, — с этими словами гость вручил Аззи свиток, перевязанный розовой лентой.

Аззи развернул его. Трудночитаемым готическим шрифтом Комитет извещал, что предъявителю сего, Бабриэлю, ангелу второй гильдии сил Света, настоящим предоставляется право посещать все места под солнцем по своему усмотрению и наблюдать за всеми событиями, привлекшими его внимание, и что это право в первую очередь распространяется на демона Аззи Эльбуба, к которому предъявитель сего направлен в качестве наблюдателя.

Аззи смерил незваного гостя возмущенным взглядом.

— По какому праву силы Света тебя прислали? Все, что здесь совершается, дело сил Тьмы, и противная сторона не вправе вмешиваться в наши действия.

— Уверяю вас, у меня нет намерений вмешиваться в ваши дела. Позвольте войти и объяснить подробнее причину моего появления?

Аззи был настолько шокирован нахальством посланца сил Добра, что даже не сумел ничего возразить. Высокий златовласый ангел беспрепятственно вошел в дом и осмотрелся.

— Прекрасный особняк! Мне особенно нравится ваша символика, — сказал Бабриэль, показывая на правую (или западную) стену. Там, в нишах, стояли скульптурные изображения демонов, вырезанные из черного оникса. Демоны имели разные обличья: обезьяны, сокола, аспида и представителя Нового Света росомахи.

— Глупец, это вовсе не символы, а бюсты моих предков!

— И это тоже ваш предок? — усомнился ангел, показывая на голову росомахи.

— Это мой родной дядя Занзибар. Вместе с Эриком Рыжим он эмигрировал в Гренландию и там стал идолом.

— У вас прямо — таки семья путешественников! — восторженно воскликнул ангел. — Меня всегда искренне восхищали энергия и живость представителей сил Зла. Их поступки, конечно, неправедны, но все же заслуживают восхищения. Между прочим, меня зовут Бабриэль.

В разговор включился пришедший в себя Фрике:

— Если ты ангел, то где же твои крылья?

Бабриэль расстегнул доспехи, под которыми оказалась пара тщательно сложенных крыльев. Он расправил крылья и продемонстрировал их роскошную кремовую окраску.

— Так что тебе нужно? — спросил Аззи. — Я занят важным делом, у меня нет времени на пустяки и праздную болтовню.

— Как я уже говорил, меня послали силы Добра и Света. Наш Верховный совет решил, что участие сил Тьмы в Турнире в честь тысячелетнего юбилея представляет для нас большой интерес. Принимая во внимание огромную важность события, мы сочли весьма целесообразным направить наблюдателя, с тем чтобы убедиться в отсутствии мошенничества с вашей стороны. Пожалуйста, не подумайте, что мы вас в чем — то обвиняем. Просто нам казалось разумным понаблюдать за вашими действиями. Мы ни в коей мере не собирались оскорбить вас.

— У меня и без вас хватает забот, — проворчал Аззи. — Теперь еще ангел постоянно будет совать свой нос в мои дела.

— Я хотел бы лишь понаблюдать со стороны, — возразил Бабриэль. — Там, откуда я пришел, много слышали о силах Зла и Тьмы, но мне ни разу не удавалось увидеть кого — либо из вас достаточно близко.

— Должно быть, там, откуда ты пришел, чертовски скучно, — заметил Аззи.

— Да, скучно, но нас окружает Добро, и, разумеется, нам это нравится. Однако редкая возможность увидеть настоящего демона за работой — я имею в виду, творящего зло… Должен признаться, идея Зла почему — то всегда волновала меня.

— Так она нравится вам, да? — уточнил Аззи.

— О нет! Это было бы слишком. Тем не менее идея Зла действительно интересует меня. Возможно, я даже смогу быть вам в чем — то полезным.

— Мне? Ты издеваешься?

— Понимаю, это должно показаться вам странным. Но, видите ли, по своей сути Добро всегда стремится оказать помощь, даже если речь идет о деяниях сил Зла. Уверяю вас, настоящее Добро не имеет никаких предубеждений.

— Был бы рад, если бы все ваши дела этим и ограничились, — сказал Аззи. — Надеюсь, ты не миссионер и не хочешь обратить демона в иную веру. В любом случае это бесполезно. Ты понял меня?

— Уверяю, я не причиню никаких беспокойств, — еще раз заверил Бабриэль. — Между прочим, ваше руководство дало согласие на мою миссию.

— Твой свиток выглядит очень солидно, — согласился Аззи. — Ладно, мне — то что, гляди куда тебе захочется. Только не пробуй стащить какое — нибудь из моих заклинаний!

— Я сам отрублю себе правую руку, если украду что — либо, — торжественно заявил Бабриэль.

— Верю. Похоже, ты и в самом деле дурак, — сказал Аззи и, глядя на озадаченную физиономию ангела, добавил: — Не принимай близко к сердцу, просто я люблю образные выражения. В кладовой уйма съестного. Впрочем, нет, думаю, это тебе придется не по вкусу. Фрике, сбегай в деревню, принеси гостю цыплят.

— Но я буду только рад разделить трапезу с вами, — возразил Бабриэль.

— Нашей пище ты не обрадуешься, можешь мне поверить. Так как идут дела у сил Добра?

— Мы готовимся успешно, — ответил Бабриэль. — Уже сооружен фундамент и все такое. Трансепты, неф, хоры вместо…

— Готовитесь? О чем ты?

— Об участии сил добра в Турнире в честь тысячелетнего юбилея.

— Вы что — то строите?

— Да. Мы внушили архитектору мысль о создании величественного храма и вдохновили целую деревню на строительные работы. Это будет нечто великолепное, зовущее человека к высшим идеалам — истине, красоте, доброте…

— Как же вы называете эту штуковину?

— Мы предпочитаем называть храм готическим собором.

— Гм. Ну ладно. К вам тоже приставлен наблюдатель?

— Да. За нашими работами следит Бестиалиал.

— Не очень удачный выбор, — фыркнул Аззи. — Что он понимает в наших делах? Канцелярская крыса… Впрочем, сойдет, если будет повнимательнее. Так ты считаешь, ваша идея неплоха?

— О да. Нам она нравится, — подтвердил Бабриэль. — И все это создают силы Добра. Правда, как говорят, нет предела совершенству.

— Это точно, — заметил Аззи. — Пойдем в мой кабинет, угостимся ихором.

— Я лишь слышал об этом напитке, но никогда не пробовал, — признался Бабриэль. — Он опьяняет?

— Он делает свое дело, — пояснил Аззи. — Я хочу сказать такова жизнь.

Бабриэлю последние слова Аззи показались, мягко говоря, туманными. Впрочем, если уж на то пошло, когда Добро понимало Зло?

Ангел последовал за демоном в его кабинет.

— Ну ладно, — сказал Аззи, — если ты собираешься остаться, то оставайся, черт с тобой. Насколько я понимаю, ты хотел бы жить в этом доме?

— Для успешного выполнения моих функций это — идеальный вариант, — ответил Бабриэль. — Я могу платить за жилье…

— Ты принимаешь меня за крохобора? — возмутился Аззи, хотя мысль о возможности немного подзаработать за счет ангела пришла ему в голову еще раньше. — Ты — мой гость. Там, откуда я пришел, гость — святое понятие.

— Точно так же и там, откуда пришел я, — сказал Бабриэль.

— Подумаешь! — фыркнул Аззи. — Для вас, созданий Света, что — нибудь святое, хотя бы тот же гость, дело самое обычное. А вот для сил Тьмы назвать гостя святым — это из ряда вон.

— Ну а я о чем, — поддакнул Бабриэль.

— Не пытайся втереться в доверие, — отрезал Аззи. — Я знаю все ваши трюки и ненавижу вас, да и все ваше дело.

— Так и должно быть, — с улыбкой заметил Бабриэль.

— Значит, ты меня тоже ненавидишь?

— Ни в коей мере! Когда я сказал, что так и должно быть, я имел в виду только вас. Вы относитесь к числу тех созданий, которых наши архангелы называют самородками. Видеть вас наяву — большая удача.

— Лестью ты ничего не добьешься, — сказал Аззи и с досадой отметил, что Бабриэль начинает ему нравиться. «С этим надо бороться», — подумал Аззи и обратился к Фрике: — Проводи гостя в ту комнату на чердаке.

Слуга взял масляную лампу и поковылял к лестнице, постукивая перед собой неизменной палкой и согнувшись чуть не до пола так, что его горб стал похож на спину всплывшего кита. Бабриэль последовал за ним.

Поднимавшимся вверх лестницам, казалось, не будет конца. Фрике и гость миновали обитые полированными панелями коридоры и комнаты нижних этажей. Постепенно лестницы становились все уже и круче; то тут, то там вместо ступенек зияли провалы. Фрике поднимался, не замедляя и не ускоряя шага, а за ним неотступно следовал высокий, прямой Бабриэль, лишь изредка наклонявший голову, чтобы не задеть самые низкие балки. Белые одежды ангела чуть заметно блестели в неровном свете масляной лампы.

Наконец они добрались до небольшой площадки почти под самой крышей старинного дома. В конце короткого темного коридорчика оказалась дверь. Фрике распахнул ее и вошел. В мерцающем желтом свете лампы Бабриэль не без труда разглядел крохотную комнатушку, настолько низкую, что он не мог распрямиться, не стукнувшись головой о потолок. Под самым потолком находилось маленькое освинцованное окошко, выходившее прямо на скат крыши и потому заметно наклоненное. В комнате не было никакой мебели, кроме железной койки и деревянной тумбочки. Да и размерами эта комната лишь немногим превосходила койку и к тому же пропиталась въедливым запахом мартовских котов и дохлых мух. Пол покрывал толстый слой пыли.

— Очень мило, — сказал Бабриэль.

— Может быть, чуть тесновато, — заметил Фрике. — Если ты попросишь хозяина, он, наверное, даст тебе пару комнат на четвертом этаже.

— Нет нужды, — ответил Бабриэль. — Эта комната вполне меня устраивает.

Тут в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Фрике.

— Небесное транспортное агентство. Прибыл груз для ангела Бабриэля.

— Ах, уже прибыл!.. Благодарю вас, — сказал Бабриэль и распахнул дверь.

На пороге рядом с сундуком стоял среднего роста мужчина в фуражке служащего агентства. Он вручил ангелу бумагу и ручку. Бабриэль расписался и отдал бумагу агенту. Тот дернул за выбившуюся из — под фуражки прядь волос и тотчас исчез.

— Это мой багаж, — объяснил Бабриэль. — Где я могу его пристроить?

Фрике с сомнением оглядел комнатушку.

— Может быть, на койке? Но тогда тебе негде будет спать.

— Ладно, он сам найдет себе место, — загадочно произнес Бабриэль и втащил сундук в комнату.

Сундук был очень большим, и койка действительно оказалась единственным подходящим для него местом, потому что большую часть свободной площади уже заняли Бабриэль и Фрике.

Бабриэль огляделся и спросил:

— Как вы думаете, войдет в тот угол?

Фрике с недоумением уставился на острый угол между двумя стенами и сказал:

— Сюда не затолкнешь и дохлую мышь, не то что этот огромный сундук.

— Все же давайте попробуем, — не согласился Бабриэль.

Ангел столкнул сундук с койки и пододвинул его вплотную к стене. Хотя койку отделяло от стены не больше нескольких дюймов, сундук продвигался все дальше и дальше; стена не останавливала его, а, наоборот, отступала и отступала сама. Другие стены тоже разошлись в стороны, а потолок заметно поднялся. Скоро Фрике с удивлением обнаружил, что он стоит в центре довольно большого помещения.

— Как ты это сделал? — спросил Фрике.

— Когда приходится много ездить, таким приемам учишься по ходу дела, — скромно пояснил Бабриэль.

Комната стала не только больше, но и намного светлее, хотя источников света вроде бы не прибавилось. У Фрике от изумления широко раскрылись глаза. Но и это было не все. Вдруг Фрике услышал странный звук, будто кто — то бегал у его ног. Он испуганно посмотрел вниз, но успел лишь заметить, как непонятное существо размером примерно с крысу торопливо скрылось из виду. Фрике закрыл глаза, а когда снова открыл их, увидел свежевымытый и тщательно отполированный пол. А ведь всего лишь мгновение назад его покрывал толстый слой пыли и кошачьего дерьма толщиной не меньше дюйма. Фрике был близок к обмороку.

— Я сообщу хозяину, что ты хорошо устроился, — сказал он и поспешно вышел.

Через пять минут в комнату Бабриэля вошел Аззи и осмотрелся, невольно сравнивая увиденное с тем, что он видел здесь в последний раз. Комната увеличилась по меньшей мере раза в два, была ярко освещена, уютно обставлена, сверкала чистотой, благоухала ладаном и миррой, а в одной из стен появилась небольшая дверь, приоткрыв которую Аззи обнаружил выложенную изразцами прекрасную ванную. Черт побери, Аззи готов был поклясться, что этой ванной здесь раньше не было. В комнате появился и большой гардероб. Его дверца была приоткрыта, и Аззи разглядел десятки нарядов Бабриэля самых разнообразных фасонов и покроев: одни с орденами, другие с огромными воротниками и манжетами.

Бабриэль как раз переоделся в один из таких нарядов, который дополняла остроконечная шапочка. Аззи этот наряд показался ужасно нелепым и даже немного зловещим.

— Что ж, ты хорошо устроился, — процедил демон.

— Я позволил себе немного переделать комнату. Но перед отъездом охотно верну ей первоначальный вид.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал Аззи. — Если, бы я знал, что тебе нравятся такие штуки, я бы предложил другое помещение… А это что за шарик?

С пояса ангела свешивался шар из перламутра и золоченой бронзы.

— Ах это! — ответил Бабриэль. — Это мой телефон. Он позволяет мне поддерживать постоянную связь с вышестоящими инстанциями.

Аззи не мог отвести от аппарата завистливого взгляда.

— Наши не выпустили еще ни одного!

— Это так удобно! Уверен, скоро вы обзаведетесь своими телефонами и будете от них в восторге, — сказал Бабриэль.

Глава 7

Наступил сентябрь, и установилась прекрасная погода. Аззи более или менее смирился с постоянным присутствием в доме живого ангела. Бабриэль продолжал расширять свою комнату, и Аззи пришлось просить его установить подпорки, потому что тяжеленная надстройка под самой крышей грозила опрокинуть весь особняк.

Обучение Прекрасного принца пошло успешнее. Вроде бы этот молодой человек обретал наконец уверенность в своих силах. Аззи постоянно подкармливал его всевозможными травяными экстрактами и настойками, а также другими экзотическими снадобьями, в том числе истолченным в порошок рогом единорога, сушеными экскрементами привидения — плакальщицы и перегнанным трупным потом.

Принц уже не бегал от Фрике, когда они сражались деревянными мечами. Правда, чтобы уравнять силы фехтовальщиков, Фрике держал меч в левой руке, которой он владел неважно.

В общем, налицо был явный прогресс, хотя по — прежнему оставалось неясно, когда же молодой принц сможет достойно встретить настоящего врага. Дни и ночи проходили спокойно. Аззи сожалел только, что с ними нет Илит. Ее пришлось оставить в заколдованном замке — присматривать за принцессой Скарлет, своенравие которой все еще доставляло немало хлопот.

Однажды вечером, когда Аззи сидел в гостиной, покуривая трубку и наслаждаясь изысканным блюдом — сердцем росомахи под соусом терияки, наверху раздался подозрительный шум. Бабриэль, читавший одно из своих бесчисленных руководств по творению добрых дел, удивленно поднял голову: он отчетливо слышал, как по крыше застучали копыта. Потом топот уступил место шуршанию, шарканьям и проклятиям. Звуки приближались к камину, постепенно перерастая в громкое ворчанье и стоны. Наконец из дымохода в камин упало нечто довольно крупных размеров.

Перед Аззи и его друзьями предстал Санта — Клаус в перепачканном красном костюме, в съехавшей набок шапочке и со скорбным выражением на измазанном сажей лице. Можно сказать, ему повезло с погодой: стояли теплые вечера, и камин в этот день не растапливали.

— Почему вы закрыли задвижки? — возмутился Санта — Клаус. — Через них было очень трудно пробираться… И ваши дымоходы не чистили тысячу лет!

— Извини, Санта — Клаус, — сказал Аззи. — Никак не ожидал увидеть тебя в это время года. Да и вообще ты не часто заглядываешь к демонам.

— Потому что наш устав предписывает подарки приносить сначала людям. А их день ото дня становится все больше и больше!

— Я тебя понимаю, — поддакнул Аззи. — Ладно, как бы там ни было, у нас есть свои способы получать и дарить. Но почему ты решил навестить нас? Если это светский визит, ты мог бы войти через дверь.

— Я по делу, а не со светским визитом, — возразил Санта — Клаус. — Я принес срочный заказ для одной молодой красивой ведьмы, которая и дала мне этот адрес. Ее зовут Илит. Она дома?

— К сожалению, сейчас ее нет, — ответил Аззи. — Не могу ли я чем — нибудь помочь?

— Можешь получить заказ вместо нее, — с этими словами Санта — Клаус вытащил из своего мешка большой, красочно упакованный сверток.

— Конечно. С удовольствием.

— Не забудешь передать ей? — засомневался Санта — Клаус. — Это подарок для девочки, ее зовут Бриджит.

— Я прослежу, чтобы девочка получила подарок.

— Благодарю, — сказал Санта — Клаус. — Между прочим, я говорил Илит, что на Северном полюсе стало ужасно скучно. Она обещала прислать пару ведьм; я бы дал им подарки и развлек их…

— Достоинства ведьм часто переоценивают. Боюсь, они тебе не понравятся.

— Не понравятся, думаешь? Попробуй поживи с одними гномами и оленями, потом посмотрим, что ты скажешь о ведьмах… Ладно, мне пора.

Аззи проводил гостя до дверей. Санта — Клаус на удивление ловко для столь грузного мужчины вскарабкался по подпоркам на крышу. Скоро снова послышался стук копыт, и Санта — Клаус исчез. Аззи вернулся в кресло и распаковал сверток. В нем оказался игрушечный домик с крохотными окошками, с зеркалами, столами и стульями; в домике и во дворике при нем стояли великолепно выполненные фигурки людей и домашних животных.

— Не хватает только игрушечной гильотины, — вслух размышлял Аззи. — Кажется, у меня тут одна завалялась…

ПОЛДЕНЬ. БАБРИЭЛЬ

Глава 1

Несколько дней после визита Санта — Клауса Прекрасный принц постепенно обретал уверенность в фехтовании. К сожалению, меч был послушен принцу только в тех редких случаях, когда ничто его не отвлекало. Надо сказать, что сбить с толку принца было очень легко: все необычное удивляло его, нарушало координацию движений. Стоило крикнуть птице или хлопнуть двери, как принц тотчас же поворачивал голову на звук, любая неровность почвы лишала его способности твердо стоять на ногах. При неожиданном порыве ветра принц в страхе закрывал глаза. Вообще, каждый сделанный им шаг вперед уже нес в себе готовность отступить.

Больше всего Аззи беспокоила трусость принца. Он знал, что именно в трусости кроется истинная причина его неловкости.

Бабриэль долгое время молча наблюдал за обучением принца и лишь морщился при каждом его неуклюжем движении, не говоря уж о неизменном поспешном бегстве всякий раз, когда Фрике заносил свой меч.

— Что с ним такое? — наконец спросил Бабриэль.

— Всему причиной сердце труса, которое я ему дал. Я надеялся, что оно вселит в него немного осмотрительности. На деле же оказалось, что это сердце навсегда ушло в пятки, переполнив принца страхом сверх всякой меры.

— Если он так боязлив, как же он отправится на подвиг?

— Теперь я и сам сомневаюсь, что он вообще куда — нибудь отправится, — признался Аззи. — Я постоянно пытаюсь его переубедить, но никакие уговоры не действуют. Похоже, я побежден до начала Турнира.

— Кошмар, — посочувствовал Бабриэль.

— Это ты еще мягко выразился.

— Но как же ваше участие в состязаниях, как же сказка, которую вы хотели поставить?..

— Сказка кончилась, выдохлась, заглохла, consummātum est [лат. «свершилось»] и все такое прочее.

— Мне это кажется несправедливым, — сказал Бабриэль. — Почему вы так легко сдаетесь? Проклятье, неужели, черт побери, ничего нельзя сделать?

— Нужно дать ему храбрицы. Но наши снабженцы, кажется, не могут ее найти.

— Ах, не могут? Банда бездельников, вот кто ваши снабженцы! Посмотрим, что смогут сделать мои ребята.

Аззи с изумлением уставился на ангела:

— Ты собираешься достать мне храбрицу?

— Именно это я и хотел вам предложить, — подтвердил Бабриэль.

— Но тебе — то зачем это нужно?

— Это уж моя забота, — ответил Бабриэль. — Вы показали себя прекрасным хозяином, и я, ваш гость, чувствую себя в какой — то мере обязанным, вашим должником. К тому же в любом случае представление должно состояться, не так ли?

Низко наклонив голову, чтобы не задеть ветви виноградной лозы, в тени которой они сидели, Бабриэль встал, порылся в одном из своих многочисленных карманов и извлек пластиковую кредитную карточку, очень похожую на карточку Аззи, только не черную как смоль, а белую. На одной стороне карточки золотом было изображено какое — то созвездие, сдвигавшееся к тому месту на небосклоне, которое оно займет в конце грядущего тысячелетия. Бабриэль повертел головой, но не нашел подходящего места, куда бы можно было сунуть карточку.

— Давайте немного прогуляемся, — сказал ангел. — Возможно, подальше найдется что — нибудь… Ага, вот лавровое дерево, оно работает безотказно. — Он отыскал в коре дерева трещину и затолкал туда карточку.

— И что же теперь должно произойти? — полюбопытствовал Аззи.

— Дайте им минуту на размышление, — ответил Бабриэль. — Понимаете, для передачи сигнала от ангела, представителя сил Света, это несколько необычное место.

— Как у вас дела с готическим собором? — спросил Аззи.

— Стены уже поднялись намного выше, — ответил Бабриэль.

Через минуту послышался негромкий хлопок, который сменился сначала перезвоном колоколов, а потом торжественными звуками фанфар. Перед Бабриэлем и Аззи появился агент отдела снабжения сил Света. Агент оказался молодой блондинкой в простом белом платье, которое не скрыло от Аззи, что она весьма недурна собой, и, следовательно, с ней можно было бы весело провести время. Аззи бочком придвинулся ближе к агенту и замурлыкал старинную песенку под названием «В ту ночь, когда грешник встретил ангела». Блондинка с силой шлепнула Аззи оказавшейся у нее в руке книгой заказов.

— Не будьте грубияном, — произнесла она серьезно, но ее тон свидетельствовал скорее об отсутствии предубеждений к демонам. Блондинка повернулась к Бабриэлю: — Чем могу помочь вам?

Аззи уже открыл было рот, чтобы объяснить, чем она может помочь ему, но Бабриэль нахмурился и сказал:

— Что мне нужно, прекрасное создание, так это немного травы храбрицы, которую смертные используют как источник смелости и отваги.

— Я сразу поняла, что трава нужна вам для смертного, — сказала блондинка. — С первого взгляда видно, что сами вы не испытываете недостатка в смелости.

— Счастье слышать такие слова из ваших уст, — просиял Бабриэль. — Восславим Бога!

— Восславим Ее! — отозвалась блондинка.

— Что? — не понял Аззи. — Я всегда думал…

— Для нас Высший принцип Добра иногда «Он», а иногда «Она», — объяснил Бабриэль.

— А изредка даже «Оно», — добавила блондинка. — Конечно, мы не верим в то, что «Она» есть «Оно», и в то же время не желаем отдавать предпочтение никакой форме.

— А вы не можете выбрать что — нибудь одно? — спросил Аззи.

— Это невозможно, — ответила блондинка. — Высшее Добро лишено сексуальности.

— А нас учили по — другому, — удивился Аззи. — Наши теоретики говорят, что секс — это высшее проявление Зла, особенно хороший секс. Например, такой, какой мог бы быть у нас с тобой, детка, — закончил Аззи внезапно охрипшим голосом, распространяя дурманящий запах мускуса.

Блондинка нахмурилась, пригладила волосы и обратилась к Бабриэлю:

— Вы не могли бы утихомирить это богопротивное исчадие ада, которое уставилось на меня с нескрываемым вожделением?

— Ах этого, — Бабриэль махнул рукой. — Так это же Аззи. Понимаете, он демон. А демонам так и полагается вести себя — непочтительно и сексуально. Бедняга, он сам не ведает, что творит. Но даже демоны не совсем безнадежны.

— Хвала Господу! — воскликнула блондинка.

— Воистину хвала Ему! — подхватил Бабриэль.

— Эй, послушайте, — вмешался Аззи, — нельзя ли повременить с осаннами и сначала разобраться с моим снадобьем? Потом можете любезничать, сколько вам заблагорассудится.

— Сколь ужасны его речи! — покраснев и отведя взгляд, воскликнула блондинка. — Я поищу храбрицу. Подождите здесь, не уходите.

И блондинка, обольстительно взмахнув рукой, исчезла.

— Ваши снабженцы посимпатичнее наших, — заметил Аззи.

— Причина этого в том, что все создания, находящиеся под властью сил Добра, равны. Поскольку нам в любом случае предстоит ждать, я мог бы объяснить вам основные положения нашей доктрины.

— Не утруждай себя, — сказал Аззи. — Я собираюсь вздремнуть.

— У вас это так просто получается?

— Известно, что Зло никогда не дремлет, — уклончиво ответил Аззи. — Разве что после сытного обеда.

Аззи закрыл глаза, и через несколько мгновений его ровное дыхание свидетельствовало о том, что демон либо действительно заснул, либо очень ловко притворился спящим.

Оставшись наедине со своими мыслями, Бабриэль прочел длинную молитву о спасении и духовном возрождении всех существ, даже демонов. Не успел он дочитать молитву до конца, как блондинка вернулась.

— Вот экстракт храбрицы, — она вручила Бабриэлю небольшой пузырек, содержимое которого мягко переливалось всеми оттенками красного, фиолетового, желтого и синего цветов.

— Прекрасно, — сказал Бабриэль. — Мы чрезвычайно признательны вам. Мы восхищены вашей неизменной любезностью, готовностью оказать помощь, добротой…

— Давай приниматься за работу, — прервал его Аззи. — Благодарю, крошка. Если как — нибудь надумаешь изменить к лучшему свою несчастную долю…

Блондинка исчезла в облаке негодования.

Аззи отправился на кухню проинструктировать Фрике, как следует добавлять храбрицу в луковый суп, приготовленный для принца. Демон был безмерно признателен Бабриэлю за искомую травку и все же не мог отделаться от сомнений. Почему ангел стал помогать ему? Едва ли только из великодушия. Не способны ли и ангелы на подвох? Что замыслил Бабриэль?

Глава 2

Вечером того же дня Аззи скормил храбрицу принцу, и результат не замедлил сказаться. Уже через несколько дней у принца улучшилась техника фехтования мечом, а уж об агрессивности и говорить не приходилось. Куклы его уже не интересовали. В общем, Аззи решил, что настало удобное время поговорить с принцем о цели подвига.

Однажды вечером, когда он и принц сидели в большой гостиной замка, Аззи начал:

— Я бы хотел обсудить твое будущее.

— Да, дядюшка?

— Ты помнишь, я рассказывал о Дремлющей принцессе? — спросил Аззи. — Близится день, когда тебе нужно будет отправиться к ней.

— Мне и здесь неплохо, — возразил принц.

— Об этом и думать забудь. Тебя ждут необыкновенные приключения.

— Все это прекрасно, но, знаешь, дядюшка, мне как — то пришло в голову: а почему именно я должен искать эту принцессу, целовать ее и все такое прочее?

Аззи принял позу пророка и торжественно изрек:

— Мальчик мой, еще в незапамятные времена было сказано, что лишь поцелуй ее возлюбленного способен пробудить принцессу ото сна.

— Надеюсь, для нее все кончится благополучно, — произнес принц.

— Конечно, благополучно! Прекрасный принц, самой судьбой тебе предназначено стать возлюбленным и супругом этой очаровательной девы!

— Дядюшка, ты уверен, что это предназначено именно мне? Я хочу сказать, откуда ты знаешь, что этот подвиг не собирается совершить кто — нибудь другой?

— Потому что так сказано.

— Кем сказано?

— Не твое дело, — отрезал Аззи. — Поверь мне на слово: раз я говорю «сказано», значит, сказано. Мальчик мой, тебе невероятно повезло. Принцесса Скарлет — прекраснейшая из дев, к тому же у нее богатое приданое. Что бы добраться до девы, тебе предстоит проделать нелегкий и опасный путь, но я уверен, ты выйдешь победителем.

— Насколько нелегкий? Насколько опасный?

— Тебе нужно будет проехать через заколдованный лес, — объяснил Аззи, — а по пути сразиться с его обитателями. Потом перед тобой встанет стеклянная гора, на которую необходимо как — то вскарабкаться.

— Должно быть, это чрезвычайно трудно, — заметил принц. — Стеклянная гора, говоришь? Хотя, может быть, я ее и одолею. Впрочем, не знаю.

— Я позабочусь о том, чтобы ты не пострадал, — внушал принцу Аззи. — Положись на своего старого дядю Аззи. Я ведь тебя никогда не подводил.

— У тебя не будет возможности подвести и на этот раз, — сказал принц. — Я никуда не поеду.

— Ну хотя бы взгляни на ее портрет. Нравится? — спросил Аззи, подсовывая миниатюру принцу.

— Вроде бы ничего, — ответил принц совершенно равнодушным тоном.

— Красивая, да? — не отступал Аззи.

— Ее красота слишком стандартна.

— Обрати внимание на глаза — яркие, просто изумительные!

— Она наверняка страдает астигматизмом.

— А губы!

— Самые обыкновенные губы, — хладнокровно отозвался принц.

— Маленькие, изящнейшие губки!

— Тонковаты, — скривился принц.

— Признайся, она очаровательна?

— Похоже, она в порядке, — резюмировал принц. — Но я слишком молод, чтобы на веки вечные связываться с одной — единственной принцессой. Я даже еще не совершеннолетний.

Полнейшее равнодушие Прекрасного принца обескураживало Аззи. Этого он никак не ожидал. Подобно большинству демонов, он был похотлив и не мог взять в толк, как принц может оставаться равнодушным к прелестям принцессы.

Чем больше Аззи думал об этом, тем больше его раздражало и даже всерьез беспокоило безразличие принца к предстоящему подвигу и к принцессе. Разве можно было надеяться, что ради поцелуя и пробуждения Скарлет принц пройдет сквозь огонь и воду, если он проявлял к принцессе в лучшем случае лишь вежливый интерес? При таком отношении он скорее ограничится тем, что пошлет ей записку вроде этой: «Принцесса, пора вставать!»

Тщетно Аззи расписывал принцу достоинства и чары Скарлет. Герой реагировал на красноречие демона с ужасающим равнодушием. Этим он немало оскорблял чувства Аззи, ведь принцесса была творением его рук. Впрочем, и сердиться на принца Аззи не мог, потому что его создал тоже он и, стало быть, в какой — то мере нес ответственность за его поведение.

Такого поворота событий Аззи не ожидал. Почему — то ему никогда не приходило в голову, что принц может не влюбиться в Скарлет с первого взгляда. Теперь, когда с трусостью своего воспитанника он более или менее справился, оказалось, что принц абсолютно лишен романтичности.

— Проклятье! — резюмировал Аззи, скрежеща зубами. — О проклятье! Еще одно упущение в проекте!

Ситуация складывалась дьявольски непростая.

Глава 3

Вечером Аззи отделался от Прекрасного принца с помощью сонного заклинания и направился в ту комнату, где он обычно колдовал. Там работал Фрике, мурлыкая про себя какую — то немудреную песенку, слуга надписывал пузырьки с agius regae, кровавой тьмой, адской отравой и прочими травами и снадобьями, которые могли понадобиться демону.

— Оставь всю эту дрянь, — велел Аззи — Надо заняться серьезным колдовством. Принеси десять кубиков крови летучей мыши, немного дьявольской тьмы и черной чемерицы.

— Черная чемерица у нас кончилась. Может, сойдет жабья тьма или что — нибудь в этом роде?

— Мне казалось, я предупреждал тебя, чтобы ты всегда имел в запасе чемерицу.

— Прости, хозяин. Я к ней немного пристрастился.

Аззи фыркнул.

— От этого снадобья ты перестанешь расти, — сказал он, — а твои ладони покроются шерстью. Ладно, тогда принеси немного корней гелиогабулуса. Обойдемся этим средством.

Фрике принес корни и по указанию Аззи разместил их вокруг пентаграммы, выложенной из перламутра прямо на каменном полу. Слуга зажег черные свечи, а Аззи пропел заклинание. В словах заклинания часто встречались двойные твердые согласные, что вообще очень характерно для древнего языка Зла. Внутри пентаграммы возник столб серо — пурпурного дыма. Столб расширялся, рос в высоту, дым становился все гуще и наконец материализовался в высокую фигуру Гермеса Трисмегистуса.

— Приветствую тебя, о великий! — почтительно сказал Аззи.

— Привет, малыш, — отозвался Гермес. — Что теперь тебя тревожит?

Аззи поведал Гермесу о новых проблемах в воспитании Прекрасного принца.

Гермес выслушал его и изрек:

— Аззи, ты сделал большую ошибку, рассказав ему о принцессе. Почему — то ты решил, что в жизни все происходит так же, как в сказках, и что Прекрасный принц страстно полюбит принцессу Скарлет, лишь взглянув на ее портрет.

— А разве так не бывает?

— Только в сказках.

— Но это же и есть сказка!

— Пока еще нет, — возразил Гермес. — Это станет сказкой лишь тогда, когда все благополучно завершится и история с начала и до конца будет изложена сказителем. Пока что ни одно из этих условий не выполнено. Нельзя всерьез рассчитывать на то, что молодой человек полюбит портрет, который ты ему показал. Тебе придется обратиться к психологии.

— Это особое заклинание? — не понял Аззи.

Гермес отрицательно покачал седой головой:

— Мы называем это наукой, точнее, наукой о поведении человека. В мире людей сейчас не существует ничего подобного, и по этой причине все люди кажутся такими ненадежными. Никто пока не знает, почему человек делает именно то, что делает; скорее всего это связано с незнанием психологии.

— Ладно, а мне — то что делать?

— Прежде всего нужно стереть из памяти принца все, что ты ему рассказывал о Скарлет. Для этого достаточно небольшой дозы воды из Леты, такой, чтобы он забыл все последние разговоры с тобой.

— А потом?

— Потом я скажу тебе, что делать дальше.

Достать воду из Леты оказалось не сложно, ибо Гермес принес ее в небольшом хрустальном флакончике. Аззи дал воду Прекрасному принцу.

Вечером того же дня Аззи и принц обедали вдвоем в большой столовой, отделанной панелями из орехового дерева. Им прислуживал Фрике, который и на этот раз по причине своей хромоты расплескал суп. Когда унесли остатки копченой телячьей ноги и доели пирожные с кремом, Аззи сказал:

— Между прочим, принц, я на время уеду из города.

— Куда ты собираешься, дядюшка?

— Есть кое — какие дела.

— Что за дела, дядюшка?

— К тебе это не имеет никакого отношения. Фрике! Принеси ключи!

Фрике поспешно вышел и вскоре приковылял назад с большой связкой ключей на железном кольце.

— Принц, слушай меня внимательно и запоминай. Все ключи я оставляю тебе. Вот этот самый большой — от парадного входа. Этот поменьше открывает заднюю дверь, а еще поменьше — конюшню. Вот ключ от погреба, где мы храним вино, пиво, копчености и соленья. Этот с завитушками — от моего сундука с заклинаниями. Захочешь, можешь с ними поиграть, все равно они пока не активированы.

— Слушаюсь, дядюшка, — сказал принц и взял ключи. Его внимание привлек небольшой серебряный ключик с затейливыми украшениями. — А это что за ключик?

— Ах этот… — спохватился Аззи, — Неужели я и его оставил в общей связке?

— Да, дядюшка, вот он.

— Этим ключом никогда не пользуйся.

— От чего же он?

— От небольшой дверцы в задней стене моей спальни. А другим его концом можно открыть обитый медью дубовый сундучок, что стоит за дверцей. Но ни в коем случае не открывай ту дверь и тот сундучок.

— Почему, дядюшка?

— Слишком долго объяснять, — уклонился от ответа Аззи.

— У меня есть время, — сказал принц.

— Конечно, есть. Это единственное твое богатство не так ли? К сожалению, у меня нет времени. Я должен немедленно уехать. Так что пока поверь мне на слово, если ты откроешь ту дверь, жди больших неприятностей. Лучше и не пытайся.

— Хорошо, дядюшка.

— Честное слово скаута?

Принц поднял правую руку в торжественном салюте скаутов — рыцарей — новой организации призванной воспитывать молодых героев.

— Клянусь, дядюшка.

— Хороший мальчик! А теперь я должен тебя покинуть. До свиданья, юноша.

— До свиданья, дядюшка.

Принц проводил Аззи до конюшни, где демон сел на горячего арабского скакуна.

— Не так быстро, Белсхаззар! — крикнул Аззи, — Счастливо, племянник! Увидимся через пару дней, самое большее — через неделю.

Принц и Фрике на прощание помахали рукой. Скоро Аззи скрылся из виду.

Не прошло и часа (а время пролетело очень быстро), как принц обратился к Фрике:

— Мне скучно.

— Еще партию? — предложил Фрике тасуя карты.

— Нет, карты мне надоели.

— Чем же ты хотел бы заняться, молодой человек? Теннисом? Метанием кольца? Борьбой?

— Осточертели мне все эти детские игры, — вздохнул принц. — Можешь придумать что — нибудь поинтересней?

— Охота? — предложил Фрике, — Рыбалка? Воздушные змеи?

— Нет, все не то… — Прекрасный принц прищурился, потом широко раскрыл глаза, его взгляд оживился. — Знаю!

— Жду распоряжений, господин.

— Давай заглянем в ту комнату, в которую дядюшка запретил заходить.

Фрике был проинструктирован заранее. Скрывая готовую выдать его улыбку, он возразил:

— Этого нам делать нельзя!

— Так уж и нельзя?

— Конечно, нельзя, господин. Хозяин страшно рассердится.

— А если он не узнает?

По выражению лица Фрике можно было предположить, что такая мысль ему и в голову не приходила.

— Ты хочешь сказать… Не говорить ему?

— Именно это я и хотел сказать.

— Но мы всегда и все говорим хозяину.

— На этот раз сделаем исключение.

— Но почему?

— Фрике, пусть это будет наша новая игра.

— Ах, игра… — Фрике задумался. — Что ж, если только игра, тогда, может быть, все обойдется. Ты уверен, что это всего лишь игра?

— Клянусь, Фрике, только игра.

— Ну, если только игра, тогда ладно, — сказал Фрике.

— Пойдем! — с энтузиазмом воскликнул принц и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки и позвякивая связкой ключей.

Аззи остановился в ближайшем лесу, привязал коня к дереву и тут же возвратился в поместье своим ходом точнее — своим лётом, потому что под великолепной туникой заблаговременно припрятал пару тщательно проверенных, надежных крыльев. Аззи парил над высоким окном спальни и улыбался про себя. О психологии он впервые услышал от Гермеса, но, кажется, эта штука пока неплохо работала.

Глава 4

Илит как раз поправляла одеяло на принцессе Скарлет, которая крепко заснула в разгар их беседы, когда в ворота волшебного замка постучали. На Аззи не похоже — он не стучался никогда; в то же время трудно было представить себе, чтобы на вершину стеклянной горы мог забраться другой посетитель. Оставив спящую принцессу в огромном кожаном кресле, Илит поспешила из гостиной в большой зал замка, а тем временем нетерпеливый гость успел постучаться еще не раз.

Илит откинула засовы, распахнула маленькую дверь, расположившуюся сбоку от больших ворот, и выглянула. У ворот стояло высокое, довольно приятное на вид существо мужского пола в бело — золотой одежде. Существо приветливо улыбалось.

— Слушаю вас, — сказала Илит.

— Я не ошибся, это замок Спящей красавицы, принцессы Скарлет? — спросил гость.

— Не ошиблись, — ответила Илит. — Но вы ведь не Прекрасный принц, правильно? Для принца рановато, да и глаза у вас совсем другие… то есть лично я, разумеется, ничего не имею против больших голубых глаз.

— Нет, к сожалению, я не принц. Мое имя Бабриэль, меня прислали силы Света в качестве наблюдателя. Я живу у Аззи, а сюда решил ненадолго заглянуть, чтобы проверить, как идут дела на этой сцене. У вас все в порядке?

— В общем, да, — ответила Илит. — Не угодно ли гостю пройти в наш дом?

— Охотно, благодарю вас, — сказал Бабриэль.

— Я… гм… помогаю Аззи в его деле. Меня зовут Илит. Рада с вами познакомиться.

Ведьмочка протянула Бабриэлю руку; тот взял ее в свои ладони, наклонился и прижался к ней губами.

— О! — только и промолвила Илит, внимательно рассматривая свою руку. — Гм… Проходите сюда. Я провожу вас к принцессе. Сейчас она, естественно, дремлет.

— Естественно, — согласился Бабриэль. Казалось, он неожиданно вспомнил, что все еще держит руку ведьмы; быстро отпустил ее и добавил: — Если это удобно.

— Вполне удобно.

Илит повернулась и повела ангела через зал.

— Прекрасный замок, — отметил Бабриэль.

— Благодарю.

— Давно вы с Аззи вместе?

— О, мы старые знакомые. Но сейчас мы не совсем… вместе. Не считая этого грандиозного проекта, конечно.

— У вас очень хороший проект.

— Мне тоже так кажется. Все это придумал Аззи. Я лишь помогаю ему в знак старой дружбы.

— Ясно. Братство сил Зла и все такое прочее, — сказал Бабриэль и тут же поправился: — Я имею в виду не только братьев, но и сестер, разумеется.

— Да, что — то в это роде. Сюда, пожалуйста, — Илит пригласила ангела в гостиную. — Вот она, наша Спящая красавица. Прелестна, не правда ли?

— Очаровательна, — согласился ангел.

Илит покраснела, сообразив, что в этот момент Бабриэль смотрит на нее. Тотчас же ангел закашлялся.

— Могу я предложить вам что — нибудь? — нашлась Илит. — Может быть, немного ихора?

— С удовольствием.

— Садитесь. Чувствуйте себя как дома.

Илит поспешно вышла и через несколько минут вернулась с двумя чашами.

— Пожалуйста. Я тоже решила выпить за компанию, — сказала она.

— Благодарю вас.

Бабриэль медленно потягивал ихор. Илит присела рядом с ангелом.

— Насколько я понимаю, дела у вас идут неплохо, — повторил Бабриэль через минуту.

— Мне кажется, у Аззи еще много проблем, — возразила Илит.

— Должно быть, вы оказываете ему большую помощь и поддержку.

— Не уверена. Аззи немного… некоммуникабелен.

— Простите, не понял?

— Когда мы говорили последний раз, он был заметно… холоден. Возможно, его тревожили проблемы, о которых мне ничего не известно, но, может быть, это просто…

— Что?

— Может быть, он вообще так ко мне относится.

С минуту они молча потягивали ихор, потом Бабриэль заметил:

— Думаю, Злу свойственно быть неблагодарным — даже по отношению к своим друзьям и союзникам.

Илит отвела взгляд.

— Со мной он не всегда был таким, — призналась она.

— О — о.

— Мне кажется, что у вас в этом смысле намного лучше.

— Я предпочитаю считать, что мы поступаем так, а не иначе, потому что нам нравится так поступать. Мы ощущаем себя творящими Добро.

— Гм, — Илит повернулась к принцессе. — Взгляните на нее. Бедняжка понятия не имеет, что она всего лишь пешка в руках игрока.

— Однако если бы не этот игрок, ее бы не было вообще.

— И все же лучше, если тебя не используют как вещь.

— С теологической точки зрения это очень интересное замечание.

— К черту теологию!.. Простите. Но люди не вещи, и ими нельзя манипулировать.

— Нет, конечно, у них ведь есть свобода выбора. Принцесса сохраняет свою индивидуальность, и от этого ваш проект только выигрывает, он становится намного более интересным.

— Свобода выбора, говорите? А если она может выбирать лишь из того, что ей дает Аззи?

— Еще одно теологически очень любопытное замечание… то есть да, я с вами согласен, это нехорошо. Но что ж поделаешь? Принцесса и в самом деле что — то вроде пешки в игре.

— Согласна. И все же не могу ей немного не сочувствовать.

— О, конечно. И мне ее жаль. В сострадании мы достигли больших высот.

— Только и всего? Я хочу сказать, от вашего сострадания ей мало пользы.

— Но нам не позволено вмешиваться. Впрочем, теперь, когда вы объяснили мне ситуацию, думаю, я смогу рекомендовать отпустить ей грехи.

— А это прощение грехов не будет просто обманом?

— Не совсем. Прощение — своего рода помощь без помощи; надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. В каком — то смысле прощение помогает человеку помочь самому себе. Я не считаю это мошенничеством.

— Вы всегда были таким? — спросила Илит.

— Каким? — спросил ангел.

— Любезным.

— Думаю, всегда.

— Это очень хорошо. Приятно иметь такого наблюдателя.

— А вы всегда были ведьмой?

— Я сама выбрала себе профессию — очень давно.

— Вам нравится это занятие?

— Большей частью нравится. А что собираются предложить к состязаниям силы Света?

— Мы строим грандиозное сооружение, которое называем готическим собором. Это совершенно новая концепция в архитектуре, призванная укреплять веру и доброту.

— Чем же этот собор отличается от обычных храмов?.. Разрешите, я добавлю вам напитка.

— Благодарю.

Когда Илит вернулась, Бабриэль принялся подробно рассказывать ей о готическом соборе. Илит внимательно слушала, согласно кивала, восхищенно поддакивала.

Глава 5

Принцесса Скарлет вышагивала взад и вперед по комнате.

— Мне смертельно надоело дремать, — говорила она Илит, продолжая расхаживать. — У меня такое ощущение, что я не только никогда по — настоящему не просыпаюсь, но и по ночам никогда крепко не сплю. Мне просто необходимо чем — то заняться, а не только сидеть взаперти и ждать, когда придет какой — то парень и разбудит меня. Я не хочу торчать все время в этом дурацком замке! Я хочу встречаться с людьми!

— У тебя есть я, — возразила Илит.

— Ох, тетушка Илит, я тебе очень признательна. Здесь без тебя я бы совсем сошла с ума. Тем не менее надо же общаться с кем — нибудь еще. Понимаешь… с мужчиной.

— Я очень хотела бы тебе помочь. Но ты же знаешь: считается, что ты не должна никого видеть. Ты должна спать, пока здесь не объявится Прекрасный принц.

— Знаю, знаю! — воскликнула Скарлет, и ее глаза наполнились слезами. — Но это же невыносимо скучно — спать, спать, спать, постоянно только спать. Даже хуже — не спать, а только дремать. Дремать! Тетушка Илит, ну пожалуйста, ты никак не можешь мне помочь?

Илит раздумывала. Аззи раздражал ее все больше и больше. Зря она снова ему поверила. Впрочем, теперь уж ничего не поделаешь.

На следующий день в ворота замка неожиданно постучали. Это случилось в один из тех редких моментов, когда Скарлет бодрствовала, поэтому она поторопилась открыть дверь сама. В двери стояла лягушка ростом в добрых шесть футов, одетая в лакейскую ливрею. На ее зеленой, бородавчатой голове красовался напудренный парик, немного съехавший набок.

— Добрый день, — невозмутимо сказала Скарлет. Она уже почти привыкла к визитам сказочных созданий. После разговоров с Аззи, имевшим очень странное обыкновение появляться и исчезать в облаке дыма, и с Илит, которая много времени проводила перед волшебным зеркалом, наблюдая за собиравшимися у подножия стеклянной горы жителями ближайших деревень или за более отдаленными местами (включая преисподнюю и низшие астральные царства), ничто не могло удивить ее.

— Вы тот принц, который должен меня разбудить?

— Спаси Бог! — ответила лягушка. — Я всего лишь посыльный.

— Но ведь под вашим лягушачьим обличьем скрывается красивый молодой человек, не правда ли?

— Боюсь, не скрывается, — возразил посыльный. — Меня заколдовали так, что я только вырос до шести футов и научился языку людей.

— А на что вы были похожи до того, как вас заколдовали?

— Я был ростом шесть дюймов и квакал.

— Что же вам нужно?

— Мне поручено передать вам приглашение.

С этими словами посыльный достал прямоугольную карточку, на которой рельефными буквами было выведено:

Приглашение на торжество

Бал — маскарад в честь Золушки и ее принца

Музыка Орландо и группы Фуриозос

Джордано Бруно и традиции алхимии

Спартак и восставшие рабы

Шарады, бесплатная лотерея

Прекрасная пирушка

— О, благодарю вас, — сказала принцесса Скарлет. — Но почему меня приглашает принцесса Золушка? Я с ней даже не знакома.

— Она узнала, что вы здесь одна и с сочувствием отнеслась к вашим мольбам. Понимаете, у нее тоже есть свои проблемы.

— Я бы очень хотела пойти на бал! Однако у меня нет бального платья.

— Уверен, вам не составит труда достать его.

— И транспорт… Как я туда доберусь?

— Достаточно связаться с поставщиками волшебных балов, и в назначенное время вам подадут карету, сделанную из тыквы. Кучером буду я.

— Ах так… А тыквенный сок не запачкает мое платье?

— Ну что вы, это совершенно исключено. Изнутри карета отделана редчайшим муаровым шелком.

— Муаровым?

— Не беспокойтесь, это не опасно.

— Благодарю вас! Благодарю вас! — воскликнула Скарлет и поспешила сообщить Илит о чудесном приглашении.

— Боюсь тебя расстроить, но поверь, дитя мое, весь наш замок охраняется особым заклинанием Аззи, — объяснила Илит. — Чтобы выйти отсюда, тебе потребуется пропуск с неограниченными полномочиями. А такой пропуск могут дать только силы Тьмы.

— Неужели ничего нельзя поделать?

— Ничего, дорогая. Вот если бы у тебя была нелимитированная кредитная карточка Аззи, многое стало бы возможным. Кстати, он хранит ее очень небрежно, в верхнем кармане жилета. Тебе остается только надеяться, что в следующее свое посещение дядюшка случайно выронит карточку, а ты подберешь ее прежде, чем он заметит пропажу.

— А если он ее не выронит?

— Тогда тебе смогут помочь только твои руки, — ответила Илит. — Особенно левая.

Скарлет посмотрела на свои руки. Левая, принадлежавшая раньше карманнику, была чуть меньше правой и выглядела почему — то — принцесса сама не знала почему — более проворной.

— Почему именно левая? Мне кажется, она меньше правой и грациознее. Так что же с моей левой рукой?

— Эта рука достаточно ловка, чтобы достать то, что тебе нужно.

— А если я достану карточку?

— Тогда, — ответила Илит, — ты сможешь заказать себе бальное платье и все, что пожелаешь, у поставщиков волшебных балов. Я отпущу тебя на бал — конечно, если сразу после бала ты вернешься в замок.

— Почему ты все это мне говоришь?

Илит отвела взгляд.

— Тому причиной злость и жалость, моя дорогая, — сказала она. — В первой причине моя сила, во второй — моя слабость. Поэтому считай главной первую. В любом случае для тебя настало время узнать, что такое настоящий бал. И свобода выбора тоже… Да, — продолжала Илит, — к черту Аззи. Это твое прощение.

Глава 6

Когда Аззи нанес очередной визит в заколдованный замок, принцесса Скарлет была необычно приветлива и любезна. Она увлеченно рассказывала о своих снах — ведь только они хоть как — то разнообразили ее монотонное существование. Девушка показала Аззи несколько танцевальных па, запомнившихся ей (точнее, ее ногам) из прежней жизни. Энергично притопывая ножкой, она исполнила темпераментный танец, в пируэтах пролетела через зал и упала в объятия Аззи.

— Разреши обнять тебя, дядюшка, ты так много для меня сделал!

Прижавшиеся к Аззи маленькие острые груди принцессы несколько затуманили сознание демона, и он не заметил, чем занимались в этот момент ее ловкие пальчики.

Оставшись наедине со Скарлет, Илит первым делом спросила:

— Достала?

Принцесса улыбнулась, демонстрируя ровные зубки и ямочки на щеках, и показала Илит черную карточку.

— Вот она!

— Отлично сработано, — похвалила Илит. — Теперь тебе нужно лишь с толком воспользоваться этой карточкой.

— Да, — кивнула Скарлет, с трудом подавляя зевок, — но как быть с моим проклятым дремотным заклинанием?

— Сделай добрый глоток ихора, — посоветовала Илит, — а я добавлю антизаклинание. Ты проспишь на три — четыре часа больше обычного, зато потом не будешь спать в три — четыре раза дольше.

Скарлет не могла сдержать радостного нетерпения:

— Давай скорей!

Глава 7

Бесшумно вертелись колеса — редиски, и скоро карета — тыква прибыла к укрытому тентом месту приема гостей. Лакей — лягушка спрыгнул на землю и распахнул дверцу кареты. Принцесса Скарлет осторожно, стараясь не запачкать платье, вышла. Это было не простое платье, а настоящее произведение искусства, сшитое из розового тюля знаменитым Мишелем из Перуджи и украшенное гиацинтом; расходы были записаны на счет Аззи. Слуги в ливреях встретили принцессу и проводили ее в бальный зал.

Зал оказался настоящим царством света и красок. В противоположном конце зала играл оркестр. Принцесса Скарлет была поражена. Подобного празднества она не видела ни разу в жизни. Это было нечто сказочное, и восторг принцессы не мог преуменьшить даже тот факт, что она сама в какой — то мере вышла из сказки.

— Должно быть, вы принцесса Скарлет? — обратилась к ней поражающая своей красотой молодая женщина примерно того же возраста, что и Скарлет.

— А вы принцесса Золушка? — вопросом на вопрос ответила Скарлет.

— Как вы меня узнали? У меня на носу сажа?

— О нет… Просто я подумала… Получив ваше приглашение… — Скарлет совсем засмущалась.

— Я пошутила, — улыбнулась Золушка, и Скарлет снова почувствовала себя непринужденно. — Очень рада вам. Я слышала, что вы находитесь под сонным заклинанием?

— Точнее, под дремотным. Но как вы узнали?

— Такой слух прошел в нашей сказочной стране, — ответила Золушка. — Если вам захочется отдохнуть с дороги, то наверху имеются комнаты отдыха. А еще у нас большой выбор стимулирующих средств, и если ваше заклинание поддается действию химических агентов…

— В этом нет нужды. Мне удалось на время отключить заклинание.

— Как бы там ни было, я рада вас видеть. Понимаете, этим балом мы открываем сезон. Здесь много вполне приличных холостяков, в основном аристократов, но есть и интересные знаменитости из народа, например Пер Гюнт и Джек Гороховый Стебель. Разрешите предложить вам бокал шампанского. Пойдемте, я представлю вас гостям.

Золушка передала Скарлет бокал шампанского и, взяв ее за руку, повела от одной группы пышно одетых гостей к другой. У принцессы приятно кружилась голова, а ноги танцовщицы сами собой притопывали в такт музыке — громкой, ритмичной. Скарлет была очень рада, когда ее пригласил на танец высокий, смуглый, красивый мужчина в золотом вечернем костюме и малиновом тюрбане. Мужчина представился Ахмедом Али. Он оказался прекрасным танцором и был хорошо знаком с моднейшими танцами. Скарлет на ходу, почти инстинктивно схватывала новые па и сама удивлялась, насколько успешно она справляется со всеми танцевальными новинками юбилейного года: утиным шагом, прыжком пигмея, ногой бешеной собаки, двойной росомахой… Ахмед Али, казалось, плыл по залу; его мастерство танцора мало чем уступало непревзойденному искусству Скарлет. Они настолько превосходили всех танцующих, что те расступились, освобождая место. Ахмед и Скарлет так блистательно демонстрировали искусство балета, что оркестр переключился на «Лебединое озеро». Звенели трубы, плакали стальные струны гитар, а они кружились и кружились в танце, отваживаясь на все более и более смелые па — де — де, и аплодисменты зрителей становились все громче.

Завершив танец, Ахмед вывел Скарлет из танцевального зала на небольшой балкон. С балкона открывался изумительный вид на маленькое озеро. Только что взошла луна и окрасила гребни медленно двигавшихся к берегу невысоких волн в серебристый цвет. Принцесса Скарлет, обмахиваясь китайским веером (его тоже выдал адский отдел снабжения), повернулась к Ахмеду Али и официальным тоном произнесла:

— Мне кажется, сэр, что я никогда не встречала столь великолепного танцора, как вы.

— А я — такую блестящую танцовщицу, — галантно ответил Ахмед. На его лице, рассеченном как бы пополам большим орлиным носом, выделялись твердые, резко очерченные бледные губы.

Ахмед поведал Скарлет, что он является принцем при дворе его величества великого халифа, владения которого простираются от туманных восточных границ Туркестана до омываемых морями берегов Ближнего Востока. Он описал великолепие дворца великого халифа, в котором столько комнат, что сосчитать их может лишь достаточно искушенный в математической некромантии человек. Перечислил главные достопримечательности дворца: пруды с живыми карпами, минеральные источники, гигантскую библиотеку, где можно найти книги и рукописи со всех концов света. Упомянул кухни, где на радость счастливым и одаренным молодым придворным каждый день готовятся всевозможные деликатесы. Заверил, что принцесса своей невиданной доселе красотой, своей нежностью, обаянием и поразительной гармоничностью натуры затмила бы всех красавиц двора. Ахмед поклялся, что, несмотря на непродолжительность их знакомства, он без памяти, безумно влюблен в принцессу, и умолял ее принять его приглашение отправиться вместе с ним во дворец великого халифа, где бы он сам смог показать ей все достопримечательности. Если принцессе понравится там и она согласится остаться во дворце хотя бы на короткое время, он был бы безмерно счастлив. Ахмед подробно расписал, каким нескончаемым дождем роскошных вещей он одарит ее во дворце.

Эти и множество других соблазнительных предложений посыпались на принцессу Скарлет, как из рога изобилия, и наконец окончательно вскружили ей голову.

— Мне бы хотелось посмотреть на все, о чем вы рассказываете, — согласилась она, — но я обещала тетушке вернуться домой сразу же после бала.

— Нет проблем, — сказал Ахмед и щелкнул пальцами.

Тотчас послышался звук, напоминающий хлопанье крыльев, и перед принцессой откуда ни возьмись появился роскошный персидский ковер, который парил в воздухе как раз на высоте балкона.

— Это ковер — самолет, — объяснил Ахмед, — обычное средство передвижения в нашей стране. На ковре — самолете я могу отвезти вас во дворец великого халифа и показать все красоты; мы вернемся назад, на это же место, прежде, чем кончится бал.

— Очень соблазнительное предложение… — Скарлет никак не могла решиться, — но я в самом деле не…

Нежно улыбаясь, Ахмед Али шагнул с балкона на ковер, повернулся и протянул принцессе руку.

— О прекрасная принцесса, — сказал он. — Я без ума от вас и сделаю все, чтобы вы великолепно провели время. Я буду беречь вас как зеницу ока. Клянусь, когда я привезу вас назад, у вас будет достаточно времени, чтобы не раз вернуться к своей досточтимой тетушке, как вы и собирались это сделать с самого начала.

Принцесса Скарлет понимала, что она не должна соглашаться. Но неожиданная свобода, отключение, хотя бы только на время, дремотного заклинания, великолепие бала, соседство загадочного искусителя Ахмеда Али, бокал непривычного для нее шампанского, аромат распустившегося под балконом цветка, который называли матерью безумия, — все это заглушило голос рассудка и вселило в принцессу самоуверенность. Не отдавая отчета в своих действиях, она взяла предложенную Ахмедом руку и шагнула на ковер.

Глава 8

Золушка только собралась наведаться в буфет, чтобы взять еще бокал шампанского и, возможно, кусочек шербета, как к ней подошел слуга, низко поклонился и доложил:

— Принцесса, некий посетитель очень хочет поговорить с вами.

— Мужчина?

— Мне кажется, демон, хотя и в полном обличье мужчины.

— Демон… — размышляла Золушка. — Что — то я не припомню, чтобы я приглашала демонов.

— Принцесса, я полагаю, он явился по собственной инициативе, — сказал слуга, тщетно пытаясь выбрать удобный момент, чтобы напомнить Золушке, что и он, слуга, на самом деле не кто иной, как переодетый принц.

— Чего же хочет сей посетитель?

— Не знаю, — ответил слуга, приглаживая запястьем свои роскошные усы. — Он говорит, что у него исключительно важное дело.

Такой разговор мог бы продолжаться еще очень долго, если бы в этот момент не появился Аззи. Его тщетно пытались остановить двое слуг, вцепившихся в рукава сюртука демона. Аззи повел плечами, и слуги разлетелись в стороны.

— Золушка — это вы? — спросил Аззи.

— Да, я.

— А это ваша вечеринка?

— Вы правы. Но если вы полагаете, что сюда можно врываться без приглашения, то глубоко заблуждаетесь: у меня есть собственные демоны, которых я могу вызвать в любой момент.

— Насколько я понимаю, вы пригласили на этот бал мою племянницу принцессу Скарлет.

Золушка быстро оглядела зал. Ей показалось, что кое — кто из гостей уже заинтересовался их беседой. Определенно не хотел уходить и слуга; непрестанно теребя свои нелепые усы, он норовил влезть в разговор и вручить поддельные верительные грамоты.

— Пройдемте в уединенную беседку, — предложила Золушка. — Там мы сможем поговорить без свидетелей.

Они направились в беседку.

— Можете поставить ваше помело в угол.

— Думаю, в этом нет необходимости. Наш разговор не будет продолжительным. Где Скарлет?

— Так вы в самом деле ее дядя? Вам не следовало бы оставлять ребенка одного на столь долгий срок в заколдованном замке. Я думала, не будет большого вреда, если я приглашу ее на бал.

— Где она сейчас? — повторил вопрос Аззи, грозно топая ногой.

Золушка посмотрела по сторонам, но нигде не нашла Скарлет. Тогда она позвала слугу — не усатого, а другого, с козлиной бородкой — и приказала немедленно разыскать принцессу. Слуга вернулся уже через минуту.

— Мне сообщили, что она отбыла вместе с джентльменом в тюрбане, Ахмедом Али.

Аззи повернулся к слуге:

— Как они отбыли?

— На ковре — самолете, господин.

Аззи потер подбородок, задумался, потом потребовал уточнений:

— Куда направились?

— На восток, мой господин.

— Вы знаете этого джентльмена в тюрбане? — спросил Аззи Золушку.

— Он служит при дворе великого халифа, правителя всего арабского халифата.

— Это все, что вам о нем известно?

— А разве вам известно что — то другое?

— Он говорил, какое положение при дворе занимает?

— Нет, он не уточнял.

— Ахмед Али — главный поставщик гарема великого халифа.

— Откуда вы это знаете?

— Я считаю своей обязанностью знать такие вещи, — ответил Аззи.

— Главный поставщик! Уж не хотите ли вы сказать…

— Именно это я и хочу сказать, — не дослушав, подтвердил Аззи. — В настоящее время принцессу Скарлет переправляют через государственные границы, точнее, над ними. Мы имеем дело с типичным случаем торговли белым товаром и поощрения имперской проституции.

— Но я понятия не имела! — воскликнула принцесса Золушка. — Где мой главный визирь? Вычеркните имя Ахмеда Али из списка гостей! Два раза вычеркните!.. Дорогой мой демон, не могу передать словами, насколько я сожалею…

Но Аззи уже не слышал ее. Он легко вспрыгнул на перила балкона, моментально активировал пусковой механизм своего помела, взмыл в небо и умчался прямо на восток.

Скорость ковров — самолетов теоретически может быть очень высокой, потому что они заряжены мощнейшими заклинаниями могучих джиннов. Однако аэродинамические характеристики этих летательных аппаратов не выдерживают никакой критики, и в воздухе ковры — самолеты неустойчивы, а во время полета их передняя кромка неизменно закручивается вверх, будто полозья саней, что увеличивает сопротивление среды и снижает скорость. Тем не менее Ахмед летел быстро. Что же касается принцессы Скарлет, то она начала понемногу задумываться, и перспективы визита во дворец великого халифа почему — то показались ей менее радужными. Принцесса посмотрела на Ахмеда, сидевшего по — турецки возле рычагов управления ковром, и впервые заметила такие мелочи, которые прежде ускользали от ее внимания: неприятные жесткие складки на лице, злое подергивание черных нафабренных усов, закрученных так, что их кончики по остроте не уступали хорошей иголке…

Тут принцессе пришло в голову, что, пожалуй, она немного поторопилась принять неожиданное приглашение. Потом девушка вспомнила о Прекрасном принце, ее суженом. Ведь не исключено, что именно в этот момент он вошел в заколдованный замок. А что будет, если в ее отсутствие он покинул замок и встретил другую принцессу? Неужели тогда придется всю оставшуюся жизнь дремать под этим проклятым заклинанием? Есть ли какое — то спасение для Спящих красавиц, которым так не повезло, что они прозевали своего Прекрасного принца?.. Да и в любом случае не мешало бы выяснить, в какую историю она ввязалась и не обманул ли ее Ахмед.

— Ахмед, — обратилась Скарлет к своему спутнику, — я передумала.

— В самом деле? — небрежно отозвался Ахмед.

— Я хочу вернуться на бал к Золушке.

— До дворца великого халифа уже недалеко.

— Все равно! Я хочу вернуться сейчас же!

Ахмед повернулся к Скарлет; теперь его лицо было искажено самодовольством, вероломством, ненавистью и даже немного трусостью.

— Принцесса, — сказал он, — вы сами согласились на это путешествие, и теперь пути назад нет.

— Почему вы так сделали? — спросила Скарлет — рано или поздно приходит время, когда нужно узнать правду.

— Это моя работа, — ответил Ахмед. — Мой хозяин, великий халиф, щедро заплатит, если я пополню его гарем вами. Надо ли объяснять еще что — то?

— Я не хочу в гарем! Лучше умереть! — воскликнула принцесса и подошла к краю ковра.

Далеко внизу она разглядела молочно — белое море и в нем темные пятнышки — греческие острова, и решила, что создавшаяся ситуация не настолько критическая, чтобы оправдать самоубийство. Во всяком случае, еще можно немного подождать.

Скарлет отступила ближе к середине ковра и мысленно уже распрощалась с прекрасным молодым принцем, которого, очевидно, ей не суждено было увидеть. Она повернулась спиной к Ахмеду так, чтобы ветер меньше трепал ее длинные волосы, и вдруг заметила в небе крохотное пятнышко. Пятнышко летело прямо на ковер — самолет и быстро приближалось, с каждым мгновением увеличиваясь в размерах.

В сердце Скарлет блеснула искорка надежды. Она низко наклонила голову, чтобы не выдать свою радость Ахмеду.

Аззи включил оба помела на полную мощность. Впереди на фоне полного лунного диска он увидел наконец фантастический силуэт ковра — самолета. Прищурившись от сильного встречного ветра, он приблизился к беглецам. Казалось, злость демона сообщала его летательному аппарату дополнительную скорость. Аззи почти настиг ковер, набрал высоту и перевел оба помела в стремительное пике.

Сначала Ахмед Али услышал необычно громкий шум, заглушавший даже шум рассекаемого ковром воздуха. Он обернулся и тут заметил, что на него камнем падает демон с лисьей мордой, сидящий верхом на двух метлах, кончики которых раскалились чуть не добела.

Ахмед одной рукой крепко схватил Скарлет и бросил ковер в боковой скользящий полет. Ковер почти отвесно падал в море, и принцесса в испуге вскрикнула — катастрофа казалась неминуемой.

Но всего лишь в нескольких футах над блестящими гребешками волнами Ахмеду удалось выровнять ковер и развернуть его так, чтобы можно было поразить врага громовыми ударами, заряженными мощными заклинаниями. Не в первый раз он пожалел, что у него до сих пор нет новейших громовых суперударов; великий халиф, расточительный сверх всякой меры, если дело касалось его гарема, становился невероятным скрягой, когда речь заходила о модернизации вооружения ковров — самолетов.

Ахмед Али не успел даже изготовиться, а Аззи уже открыл беглый огонь зазубренными молниями. Это было очень опасное и скорострельное оружие, наносившее болезненные раны. Ахмед увертывался и уклонялся, но молнии вспыхивали все ближе и ближе; вскоре они опалили ковер по краям и окончательно ухудшили его и без того никудышные аэродинамические характеристики. Ахмед понял, что, несмотря на все старания, он уже не в силах контролировать полет.

Ковер опасно накренился, Ахмеду пришлось отпустить принцессу Скарлет и обеими руками ухватиться за его край. Ковер встал почти перпендикулярно, принцесса не удержалась и соскользнула вниз.

Скарлет падала. Ее охватил и будто парализовал такой ужас, такой страх, что она не могла даже закричать. Море приближалось невероятно быстро; хуже того, скоро стало ясно, что Скарлет падала не в море, а прямо на небольшой скалистый островок.

Смерть казалась неизбежной. И вот в последний момент, когда острые скалы почти дотянулись до нее своими твердыми гранитными пальцами, под принцессой пролетел Аззи, на лету подхватил ее и бросил на свои метлы, как бросают мешок с мукой на спину обычного земного вьючного животного.

Скарлет лишь успела почувствовать огромную перегрузку, когда Аззи пришлось сделать бочку вокруг скалы, чтобы не угодить прямо в молочно — белое море. В конце концов демону удалось выровнять полет, и они — живые и здоровые — вновь стремительно поднялись в небо.

— Ох, дядюшка Аззи! — воскликнула Скарлет. — Я так рада видеть тебя! Я так перепугалась!

— Ты оказалась слишком непослушной. Если бы у меня было чуть больше времени, я бы отпустил тебя в гарем великого халифа и собрал новую принцессу Скарлет. Мой юный принц заслуживает более верной подруги!

— Обещаю больше никогда не убегать. Я буду тихо дремать в своей спальне и ждать принца.

— Хорошо, что из этого приключения ты смогла извлечь хотя бы моральный урок о необходимости послушания, — сказал Аззи и направил оба помела к заколдованному замку.

Глава 9

Получив обратно свою кредитную карточку и вернув принцессу Скарлет туда, где ей и надлежало быть, Аззи отправился в Париж — уже давно один из любимейших его городов. Чтобы дать Прекрасному принцу помечтать над портретом принцессы Скарлет, к которому ему было запрещено прикасаться, и в полном соответствии с законами психологии влюбиться в нее без памяти, Аззи решил на несколько дней покинуть Аугсбург. А раз уж речь зашла о приятном времяпрепровождении, то что могло быть лучше разгульного веселья в одном из сатанинских клубов, коими уже в те времена так славился Париж?

Аззи выбрал клуб «Гелиогабулус», располагавшийся в одной из пещер под городом. Спустившись по бесконечно длинной каменной лестнице, он оказался в гроте, украшенном черепами и скелетами. Грот освещали факелы, которые удерживались на стене железными скобами; факелы отбрасывали мрачные тени. Столами здесь служили саркофаги, привезенные из Египта неким изобретательным антрепренером; говорили, что эта страна была поистине неисчерпаемым источником саркофагов. Обычные гробы использовались в качестве лавок. Напитки подавали слуги и служанки, одетые в рясы священников и монашеское платье. Эти несчастные угождали посетителям и во время оргий, которыми заканчивалась едва ли не каждая вечеринка. В то время в Европе секс и смерть были одними из самых популярных развлечений.

— Что вам подать? — обратился к Аззи приземистый мужчина в наряде священника.

— Принеси — ка дорогого импортного пива, — велел Аззи. — А из еды у вас есть что — нибудь?

— Начос, — ответил слуга.

— Что это такое?

— То, что привез Франциск Проворный из Нового Света.

И Аззи принесли начос — овсяные хлопья, покрытые пахучим камамбером и залитые томатным соусом. Демон запил это блюдо пинтой темного эля, импортированного из Англии, и сразу же почувствовал себя намного лучше.

Когда Аззи расправлялся с экзотическим блюдом, у него возникло подозрение, что за ним кто — то наблюдает. В дальнем темном углу стоял стол, не освещавшийся даже свечой. Аззи показалось, что за столом кто — то сидит, и именно этот некто не сводит с него глаз.

Сначала демон решил не обращать внимания на такие мелочи. Он заказал еще одну порцию начоса и переключился на вино. Скоро Аззи немного захмелел, а когда наступил вечер, он уже основательно напился — напился не как свинья, а как демон. Надо сказать, что быть пьяным как демон — значит быть очень сильно пьяным.

Аззи запел длинную песню, ту самую, которую так любят петь демоны из Ханаана, когда у них хорошее настроение. Песня начиналась так:

А мне совсем на все плевать,

Хоть я не знаю, как назвать

То удивительное состоянье,

В котором часто мне случается бывать,

Когда я пьян и мне на все плевать.

Вообще — то в песне было много куплетов, но Аззи никак не мог вспомнить не только их, но и что — нибудь другое. Вероятно, было уже поздно. Аззи казалось, что он провел в гроте целую вечность. Оглядевшись, он с удивлением отметил, что все посетители куда — то исчезли. «Наверное, в вино что — то подсыпали», — подумал Аззи.

У него кружилась голова. Он не просто захмелел, а набрался почти до бесчувствия. Аззи не был даже уверен, удержится ли он на ногах; для демона такое состояние непривычно. К великому его облегчению, после нескольких неудачных попыток ему удалось — таки встать во весь рост.

— Кто так зло надо мной подшутил? — попытался сказать Аззи, однако язык его почти не слушался.

— Привет, Аззи, — раздался чей — то голос сзади.

Голос показался Аззи знакомым. Он хотел было повернуться, чтобы посмотреть, кто с ним поздоровался, но тут почувствовал сильный удар чем — то тяжелым по затылку, как раз возле левого уха — а это самое уязвимое место у демонов. В обычном состоянии Аззи сразу нейтрализовал бы последствия такого коварного удара, ведь демона не так просто сбить с ног. Но на этот раз он не мог сопротивляться: крепкие напитки и та дрянь, которую в них подмешали, сделали свое дело. Проклятье! Он попал в затруднительное положение.

Больше Аззи не успел ни о чем подумать, потому что мгновенно потерял сознание, о чем он сам, впрочем, узнал лишь много позднее.

Глава 10

Аззи понятия не имел, сколько времени пролежал без сознания. Когда наконец он пришел в себя, его самочувствие было отвратительным. С похмелья мучила ужаснейшая головная боль. Чтобы хоть как — то облегчить страдания, демон попробовал было переменить позу, но обнаружил, что свобода его движений крайне ограничена. Похоже, руки были связаны. И ноги тоже. И весь он привязан к какому — то огромному стулу.

Экспериментируя, Аззи два — три раза приоткрыл глаза, потом полностью открыл их и осмотрелся. Оказалось, что он находится в какой — то пещере. Стены пещеры поблескивали; наверно, горная порода включала кристаллики слюды.

— Эй! — крикнул Аззи. — Есть здесь кто — нибудь?

— Есть, есть, — отозвался кто — то.

Аззи обшарил глазами темную пещеру и далеко не сразу заметил маленького человечка с бородой, которая, впрочем, не помешала демону узнать его.

— Рогнир!

Это и в самом деле был тот гном, которого он когда — то заставил отдать феликсит и мешочек с драгоценными камнями.

— Привет, Аззи, — сказал Рогнир, и его тон не предвещал демону ничего хорошего, — Неважно себя чувствуешь, да?

— Не очень хорошо, — согласился Аззи. — Но не беспокойся, демоны быстро восстанавливают силы. Очевидно, я попал в ловушку и меня привязали к этому стулу. Если ты будешь настолько любезен, что развяжешь меня и принесешь стакан воды, то я скоро совсем приду в себя.

— Развязать тебя? — презрительно усмехнулся Рогнир.

Надо сказать, что гномы умеют очень даже презрительно усмехаться. Послышался насмешливый хохот еще каких — то невидимых в темноте пещеры существ. Постепенно хохот перешел в глухое бормотание.

— С кем ты разговариваешь? — удивленно спросил Аззи.

Понемногу его глаза привыкали к темноте и он разглядел другие маленькие фигурки. В пещере его и Рогнира плотным кольцом окружали гномы, которые не сводили с демона сверкающих глаз.

— Это все гномы моего племени, — ответил Рогнир. — Я мог бы их представить, но к чему зря тратить время? У тебя не будет возможности заниматься болтовней и светскими беседами.

— Что все это значит? — деланно удивился Аззи, хотя уже давно знал ответ.

— Ты мой должник, вот что это значит, — объяснил Рогнир.

— Знаю. Но разве так принято обсуждать кто кому должен?

— Мы приходили к тебе потолковать, да только твой слуга даже не впустил нас в дом!

— Ах, этот Фрике, — рассмеялся Аззи. — Он слишком усердно охраняет мой покой.

— Может и так. Но я хочу получить назад свои денежки. Немедленно. Для этого я и пришел сюда.

Аззи недоуменно пожал плечами:

— Наверняка ты уже обшарил все мои карманы и знаешь, что у меня нет ничего, кроме мелочи и пары запасных заклинаний.

— Этого у тебя тоже не осталось, — заметил Рогнир. — Мы все конфисковали.

— Так что же тебе надо?

— Денег! Я хочу получить назад не только свои сокровища, но и обещанную прибыль.

Аззи весело хихикнул:

— Дорогой мой друг! Не было ни малейшей необходимости затевать все это. В сущности, я приехал в Париж специально для того, чтобы найти тебя и сообщить, что я удачно инвестировал твои деньги и со временем они принесут приличный доход.

— Ха — ха! — только и сказал Рогнир.

Это восклицание могло означать что угодно, но в данном случае, скорее всего, выражало недоверие.

— Перестань, Рогнир, захватывать меня в плен было совсем необязательно. Развяжи веревки, и мы все обсудим как порядочные люди.

— Ты не порядочный человек, — возразил Рогнир. — Ты — демон.

— А ты — гном. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Я желаю получить назад свои деньги.

— Кажется, ты забыл, что мы заключили договор на год, — терпеливо произнес Аззи. — Срок договора еще не истек. С твоими деньгами все в порядке. Пройдет год, и ты получишь весь капитал.

— Я все обдумал и решил, что мне не нравится сама идея подобной наживы. Если деньги будут делать деньги, то для рабочего класса, например для нас, гномов, это будет катастрофой. И потом, знаешь, один самоцвет в кармане стоит двух — трех на каком — нибудь зарубежном рынке, который в любой момент может разориться.

— Уговор дороже денег, — привел Аззи еще один довод, — а ты согласился отдать мне камни на год.

— А теперь я передумал. И хочу получить свой мешочек с драгоценными камнями.

— Пока я связан, я ничего не смогу сделать, — резонно указал Аззи.

— Но если мы тебя развяжем, ты тотчас пустишь в ход какое — нибудь из своих чертовых заклинаний, тогда мы только и видели тебя с нашими денежками.

Именно это Аззи и собирался сделать. Чтобы уйти от опасной темы, он спросил:

— А почему ты все время твердишь «мы»? При чем тут другие гномы?

— Они мне помогают, — ответил Рогнир. — Одного меня, может быть, ты и обхитрил бы, но не всех нас.

К Аззи подошел один из соплеменников Рогнира. Он был низковат даже по гномьим меркам, а его лицо настолько заросло седой бородой, что на ее фоне выделялись только губы, пожелтевшие от неумеренного употребления жевательного табака.

— Меня зовут Элгар, — сказал он. — Ты провел простодушного Рогнира, но отделаться от нас тебе так просто не удастся. Сейчас же отдавай деньги, не то хуже будет!

— Я же объяснил, что ничего не могу сделать со связанными руками. Я даже высморкаться не могу?

— А зачем тебе сморкаться? — не понял Элгар. — У тебя из носа не течет.

— Это была риторическая фигура, — объяснил Аззи. — Я хотел сказать…

— Мы знаем все, что ты хотел сказать, — прервал демона Элгар. — Главное, ты не собираешься отдавать долг. А раз ты, дружище, не можешь заплатить, у нас есть свой план.

— Я могу заплатить, но не тогда, когда привязан к стулу так, что и пошевелиться не могу? — сказал Аззи обаятельно улыбаясь. — Развяжи меня и предоставь мне возможность найти деньги. Я вернусь очень быстро, обещаю тебе.

— Ты не вернешься, потому что никуда не пойдешь, — указал Элгар. — Отпусти мы веревку на дюйм, и ты со своими проклятыми заклинаниями сделаешь с нами все, что захочешь. Ничего не выйдет, дураков здесь нет. Так ты отдашь весь долг Рогниру? Считаю до трех. Раз, два, три. Денег нет? Ну и все.

— Что ты имеешь в виду? — забеспокоился Аззи. — Что «все»?

— Ты попался, — пояснил Элгар.

— Как попался?

Элгар повернулся к гномам.

— Ладно, ребята, понесли его к рабочему колесу.

О рабочем колесе Аззи еще не приходилось слышать. Впрочем, судя по всему, вскоре ему предстояло узнать, что это такое.

Сотни мозолистых крепких ручек подняли Аззи вместе со стулом и потащили вниз, в еще более глубокие пещеры.

Глава 11

Гномы с песнями несли Аззи по спускавшемуся вниз туннелю, все глубже и глубже в недра Земли. Они часто поворачивали, меняли направление, обходили осыпи и обрывы, переправлялись вброд через ледяные ручьи. Было так темно, что от постоянных попыток хоть что — то разглядеть у Аззи скоро заболели глаза.

Гномы шли очень долго. Закончив одну песню, они тут же принимались за другую, и пели их на незнакомом языке. Наконец очередной туннель вывел их на большую подземную площадку.

— Где мы? — спросил Аззи.

Ответа он так и не дождался. Множество сильных гномьих ручек крепко удерживали демона на месте, пока его отвязывали от стула и привязывали к чему — то другому. На ощупь это «другое» казалось каким — то каркасом, сработанным главным образом из железа и частично из дерева.

Аззи попробовал сделать шаг — под ногами что — то сдвинулось. Уже через несколько мгновений он понял, что надежно прикован к чему — то внутри огромного колеса, вроде мельничного. Аззи мог двигать ногами, но его руки были накрепко привязаны к какой — то балке.

— Это — рабочее колесо, — объяснил Рогнир. — Ты переставляешь ноги, оно вертится и через зубчатые передачи вращает другое колесо, которое приводит в действие рычаги на наших машинах в одном из верхних гротов.

— Интересно, — произнес Аззи. — Ну и что из этого следует?

— Ты должен ходить в колесе и, стало быть, его вращать. Так ты будешь помогать нам в работе и выплачивать свой долг. Только для этого тебе придется крутить колесо несколько веков подряд.

— И не мечтай!

— Как хочешь, — не стал возражать Рогнир. — Ребята, все в порядке, открывайте шлюз.

Наверху послышался скрип, и на Аззи что — то посыпалось. По запаху Аззи тотчас же понял, что это дождь экскрементов, но не обычных экскрементов человека или демона. С простым дерьмом Аззи провозился не один год и хорошо знал все его свойства. Теперь же на демона сыпалось что — то настолько невыносимо вонючее, что его органы обоняния попытались полностью отключиться.

— Что это за дрянь? — закричал он.

— Хорошо вылежавшееся драконье дерьмо, — назидательно сообщил Рогнир. — Тут недалеко его берлога, так мы просверлили снизу дырку. Когда дырка открывается, у тебя возникает стимул добросовестно работать.

Ноги Аззи сами собой пришли в движение. Колесо завертелось, и тут же поток сверху прекратился.

— Система работает так, — объяснил Рогнир. — Стоит тебе на секунду перестать крутить колесо, как на тебя начинает сыпаться драконье дерьмо. Это будет продолжаться до тех пор, пока ты снова не примешься за работу.

— А как же насчет перерывов? — спросил Аззи.

— Мы скажем, когда тебе можно будет отдохнуть, — успокоил его Элгар, и все гномы захохотали.

— Но послушайте! У меня очень важное дело! Вы просто обязаны отпустить меня! Давайте договоримся, я все заплачу…

— Конечно, заплатишь, — сказал Рогнир. — Или самоцветами, или работой. Встретимся позже. Не скучай, демон!

И гномы ушли, оставив своего пленника в одиночестве.

Аззи крутил колесо. Он был в полном отчаянии.

Глава 12

Аззи был страшно зол на себя: и почему он не догадался рассказать Фрике о своих планах? Он ушел и не оставил слуге никаких поручений. В результате теперь, когда позарез нужно было торопиться, потому что уже давно пришло и прошло время отправлять Прекрасного принца на приключения и подвиги, демона силой затащили в какие — то парижские подземелья и приговорили к каторжным работам — вечно крутить колесо для безмозглых гномов.

— Эй, привет, — сказал кто — то. — Ты демон?

— Кто со мной говорит?

— Взгляни на землю возле своей правой ноги, там меня и увидишь.

Аззи посмотрел вниз и увидел червя длиной дюймов шесть.

— Так ты червяк?

— Да, червяк. А ты демон?

— Правильно. Если ты мне поможешь, я тебя вознагражу так, как тебе и не снилось.

— Это как же? — спросил червяк.

— Если ты поможешь мне выбраться отсюда, я сделаю тебя королем всех червей.

— Беда в том, что у червей нет короля. У нас есть окружные предводители и Высший совет.

— Я сделаю тебя председателем Высшего совета.

— Чтобы меня выбрали в совет, сначала я должен стать окружным предводителем.

— Ну хорошо, я сделаю тебя окружным предводителем. Как тебя зовут?

— Элтон Сын Червя. Друзья называют меня Томом.

— Хорошо, пусть будет Том. Так как ты относишься к моему предложению? Ты мне поможешь?

— Отчего же не помочь? Здесь, под землей, очень скучно. Я бы помог тебе, чтобы немного развлечься… С другой стороны, можно и не помогать.

— Так на чем ты остановишься?

— Не торопи меня. Ты же знаешь, мы, черви, тугодумы.

— Извини, не хотел тебя обидеть. Думай, сколько тебе захочется… Ты еще не надумал?

— Нет. Я даже не начинал думать.

Аззи пришлось призвать на помощь все свое самообладание.

— Хорошо, — сказал он. — Думай столько, сколько тебе заблагорассудится. Когда что — нибудь решишь, позови меня.

Червяк ничего не ответил.

— Ты согласен? — спросил Аззи.

— С чем согласен?

— Что позовешь меня, когда наконец решишь, что делать.

— С этим согласен, — ответил червяк. — Но не надейся, что это будет очень скоро.

— Ладно, я подожду.

Аззи ждал, ни на секунду не переставая крутить колесо. Он слышал, как неподалеку возится червяк: вот он пополз по поверхности, а вот зарылся в землю. Время тянулось мучительно медленно. Аззи не мог сказать даже приблизительно, сколько именно прошло времени — казалось, очень много. Ужасно зачесалась грудь, а когда твои руки связаны, зуд становится особенно невыносимым.

После нескольких неудачных попыток Аззи удалось, выгнувшись дугой, дотянуться кончиком хвоста до груди. Аззи с удовольствием поскреб там, где чесалось, — разумеется, осторожно, потому что у демона очень острый кончик хвоста. Аззи почувствовал заметное облегчение, но был сильно озадачен, поскольку что — то мешало поскрести хвостом как следует.

Демон осторожно пошарил кончиком хвоста и нащупал у себя на груди некий предмет. Он старательно обвил его хвостом и приподнял так, чтобы можно было разглядеть. Оказалось, это какой — то стерженек длиной дюйма два, вроде бы металлический.

— Я еще думаю, — сказал червяк.

— Это хорошо, — отозвался Аззи.

Он опустил голову и, орудуя, как и прежде, одним лишь хвостом, снял стерженек вместе с веревкой, осторожно перенес к связанным рукам и ощупал пальцами, предварительно вобрав когти для повышения чувствительности. Кажется, ключ. Точно, самый настоящий ключ!

Только теперь Аззи вспомнил. Он постоянно носил на шее запасной ключ от замка, чтобы тот был под рукой даже тогда, когда десять раз на дню приходится менять одежду. Это был обычный ключ с маленьким красным камушком. А внутрь камушка — теперь Аззи вспомнил все! — он вложил небольшое заклинание и потом совсем о нем забыл.

Демон обратился к заклинанию:

— Как тебя зовут и что ты делаешь?

Красный камушек отозвался тоненьким голоском:

— Меня зовут Дириган. Я открываю двери.

— Вот здорово, черт побери! — воскликнул Аззи — Можешь снять с меня веревки?

— Дай мне на них взглянуть, — ответил Дириган.

Аззи провел ключом над связанными руками. Камушек загорелся изнутри и своим светом даже окрасил веревки в красноватые тона.

— Думаю, с этим можно справиться, — сказал Дириган.

Камушек на мгновение ярко вспыхнул, потом погас. Веревки упали, и руки Аззи освободились.

— Теперь выведи меня отсюда.

В этот момент червяк поднял свою лысую голову и произнес:

— Я еще думаю.

— Я не с тобой разговариваю, — отрезал Аззи.

— Ах так… Впрочем, все равно. Потому что я еще не надумал.

— Неплохо бы тебе сначала обзавестись тем, чем думают, — проворчал Аззи.

Теперь, когда ни руки, ни ноги не были связаны, он снова ощутил в себе силу, способность действовать и отошел подальше от колеса. Пусть снова сыплется драконье дерьмо! На него оно уже не попадет!

— Прежде всего, — сказал Аззи, — надо придумать, как отсюда выбраться. Дириган, посвети — ка немного.

Камушек засветился ярче, отбрасывая тени на стены пещеры. Аззи вошел в туннель и скоро оказался на развилке, от которой в разные стороны вели пять подземных ходов.

— Теперь куда мне идти?

— Откуда я знаю? — отозвался Дириган. — Я всего лишь маломощное заклинание, да и иссяк уже.

Камушек погас.

Аззи слышал об этих разветвляющихся туннелях, прорубленных гномами. Они таили в себе большую опасность, потому что гномы часто устраивали ловушки: идешь себе по туннелю и вдруг проваливаешься вниз, а там для тебя уже приготовлена отвратительная штука — глубокая яма, заполненная какой — нибудь мерзостью. Попадешь в такую яму и можешь остаться в ней навеки. Хуже всего то, что Аззи, как и многие другие демоны, по сути дела, был бессмертен. Поэтому он мог валяться в яме столетия, целую вечность, живой, но абсолютно беспомощный, если только кто — то его случайно не вызволит. Всем были известны рассказы демонов, на долю которых по той или иной причине выпало такое несчастье. Говорили даже, что несколько демонов до сих пор томятся в подземелье, куда они попали еще в незапамятные времена.

Аззи осторожно сделал несколько шагов. В этот момент червяк зашевелился и промолвил:

— Это не та дорога.

Аззи отпрянул.

— Куда же мне идти?

— Я еще не решил, стоит тебе помогать или нет.

— Решай скорей. Мое предложение не останется в силе навечно.

— Ну ладно, — сказал Том — червяк. — Думаю, я все же помогу тебе. Иди по самому правому туннелю.

Аззи послушался червяка. Стоило ему сделать несколько шагов, как земля стала уходить у него из — под ног. Аззи падал. Он успел лишь крикнуть:

— Ты же сказал, чтобы я шел по этому туннелю!

— Я наврал! Ха — ха!

Падал Аззи недолго. Глубина ямы была не более пяти футов. Упав, Аззи обнаружил справа от себя металлическую дверь, на которой фосфоресцирующими буквами было написано: «ВЫХОД». Проклиная все на свете, Аззи толкнул дверь.

Глава 13

В Аугсбурге Фрике в отчаянии заламывал руки, безостановочно вышагивая по переднему двору поместья и то и дело поглядывая на небо — когда же появится его любимый хозяин? Наконец он заметил крохотное пятнышко, которое быстро увеличивалось в размерах. Скоро стало ясно, что прилетел Аззи.

— Ох, хозяин, наконец — то ты вернулся!

— Быстрее не получилось, — объяснил Аззи. — Меня задержали племя гномов, хорошая порция драконьего дерьма, рабочее колесо и червяк — шизофреник. Надеюсь, ты провел время более приятно и не сводил глаз с Прекрасного принца.

Лицо Фрике выражало искреннее сочувствие.

— Господин, я не сводил с него глаз и сделал все, что мог. Говоришь, драконье дерьмо?

— Драконье дерьмо. Нарушил ли принц мой запрет и пробрался ли в закрытую комнату наверху?

— Точно так он и поступил, хозяин.

— А оказавшись в ней, нашел ли он в верхнем ящике моего комода маленькую шкатулку на замке?

— Хозяин, он сразу туда и полез, — ответил Фрике.

— А нашел ли он в шкатулке миниатюру принцессы Скарлет?

— Нашел, хозяин, нашел.

— Тогда почему же ты не расскажешь мне своим дурацким языком, что случилось дальше?

— Значит, хозяин, дело было так. Принц посмотрел на портрет принцессы, потом отвернулся, затем снова уставился на него. Потом взял портрет в левую руку, задумчиво — задумчиво подергал себя за губу правой рукой и прочистил горло примерно так: «кхе, кхе», ну как делают люди, когда не знают, что сказать, но вроде чувствуют, что какие — то слова произнести надо. Потом медленно поставил портрет на место, отошел шага на два — три. Вернулся и снова взял портрет в руку. Потом поставил его, отвернулся и еще раз потянул себя за верхнюю губу, только теперь уже левой рукой.

— Фрике, ты — замечательный рассказчик, — заметил Аззи, — но нельзя ли поменьше углубляться в детали и поскорее изложить самое главное, как иногда выражаются, суть дела?

— Конечно, хозяин, конечно. Так вот, смотрел он смотрел на портрет этой юной принцессы или, точнее, бросал на него взгляды, а потом повернулся ко мне и говорит: «Фрике, это потрясающая девушка!»

— Прямо так и сказал, да?

— Точно такими словами, хозяин. Я — то толком не знал, что ему ответить, поэтому только прорычал, как дикий зверь, рассудив, что молодой человек может понимать этот звук как ему заблагорассудится. Правильно я сделал, хозяин?

— Фрике, ты поступил очень разумно. И что же произошло дальше?

— Ну, дальше он прошелся раза два туда — сюда по комнате, потом повернулся ко мне и говорит: «А почему дядюшка Аззи скрывает портрет от меня?»

— Ага!

— Прошу прощения, хозяин, ты что — то сказал?

— Не обращай внимания, это было всего лишь эмоциональное восклицание. Что же ты ему ответил?

— Я ему ответил так: «Наверное, мой юный принц, по причинам, известным только ему». И для пущей важности еще раз прорычал, как дикий зверь.

— Что ж, Фрике, ты все сделал правильно. И что же случилось потом?

— Потом он еще долго глазел на портрет, возился со своей губой и делал всякие другие движения, о которых краткости ради я здесь распространяться не буду, и наконец объявил: «Фрике, эта девушка должна быть моей».

— Я был уверен, что мой план сработает! — воскликнул Аззи. — Что же еще он сказал?

— В первый день больше ничего, и на этом все кончилось, — продолжал Фрике. — А на второй день он стал проявлять нетерпение и все интересовался, куда же ты поехал. Он ведь послушный ребенок и хотел сначала спросить у тебя разрешения, а уж потом искать принцессу.

— Хороший мальчик, — похвалил Аззи. — Где он сейчас?

— Уехал, — ответил Фрике. — Прошло несколько дней, и он решил, что больше ждать не может.

— Куда же он направился?

— Как куда? К принцессе Скарлет, конечно. Ты же этого хотел. Пойми, хозяин, он ждал пять дней, и терпения у него больше не осталось. Уж такой он проникся страстью к той, что изображена на портрете, что и сказать невозможно. Хозяин, разве у тебя были другие планы?

— Разумеется. Прежде всего его нужно было тщательно проинструктировать и снабдить специальным снаряжением, необходимым для совершения подвигов. Что он взял с собой?

— Он открыл шкаф, где у нас лежит тяжелое снаряжение, выбрал меч и доспехи — те, что висели на стене. Потом взял сколько — то денег из того кошелька; который ты оставил в комоде, и сказал, что уезжает. Еще он просил передать тебе, что скоро вернется с принцессой и надеется, что ты не будешь на него сердиться.

— Проклятье! — воскликнул Аззи. Он с силой топнул ногой и ушел в землю по пояс. Выбраться ему удалось не сразу и с большим трудом.

Услышав голос Аззи, из дома вышел Бабриэль.

— Не пойму, в чем дело? Принц сделал именно то, что ты и хотел от него, не так ли?

— В общем — то так, — ответил Аззи, — но ему нельзя было отправляться на поиски принцессы, не посоветовавшись со мной. Я уже давно усеял его путь опасностями — ведь только так можно надеяться привлечь внимание Высших сил. Ему предстоит столкнуться с коварными волшебными препятствиями, которые обычный человек в лучшем случае обойдет стороной. И он не взял с собой ни одного магического средства обороны из тех, что я подготовил специально для подвига!

— Что же теперь делать? — спросил Бабриэль.

— Нужно срочно собрать все, что ему может понадобиться, — ответил Аззи. — Собрать немедленно, тотчас же! Фрике, он не сказал, где собирается искать принцессу?

— Ни слова не сказал, хозяин.

— Ладно, а куда он направился?

— Вон туда, — показал Фрике.

Аззи посмотрел в указанном слугой направлении.

— На север, — пробормотал он. — Принц поехал на север. Плохое предзнаменование… Фрике, пока не поздно, мы должны найти его.

ПЕРЕД ВЕЧЕРНЕЙ. ДОВОЛЬНО УДАЧЛИВЫЙ МЕЧ

Глава 1

Позади остались знакомые поля и холмы. Прекрасный принц въехал в большой зеленый лес; он был совсем один, а вокруг него и перед ним расстилалась настоящая терра инкогнита. Дорога вела прямо на север. По пути принц размышлял о мечах. Он знал, конечно, что довольно удачливый меч не так хорош, как настоящий волшебный, но все же куда лучше обычного. Принц вытащил свой довольно удачливый меч и внимательно осмотрел его. Это было прекрасное оружие с изящно закрученным эфесом и с кисточками на рукоятке. Пожалуй, более красивых мечей принц в жизни не видел. Меч был намного меньше модных в то время гигантских палашей, прямой, как стрела (не то, что эти турецкие ятаганы; таких завитушек нам, спасибо, не надо!), двусторонний (и каждая сторона заточена как бритва) и с тончайшим острием.

Уже этого вполне хватало, чтобы считать меч принца в высшей степени неординарным оружием — ведь большинство обычных мечей в лучшем случае кое — как заточены с одной стороны, а завершает их не острие, а некое малопонятное закругление.

Итак, довольно удачливый меч представлял собой прекрасное оружие, хотя и он не был лишен кое — каких недостатков. Типов волшебных мечей существует множество, но Аззи, выбирая магическое оружие для своего протеже, в спешке не удосужился прочесть надпись на ящике, из которого взял этот меч. Впрочем, возможно, он думал, что все волшебные мечи более или менее одинаковы, и не учел, что «волшебный» — понятие общее, а особенные свойства каждого меча зависят от наложенного на него заклинания.

Волшебные мечи могут иметь самые разнообразные свойства. Например, есть (точнее, были когда — то) неломающиеся мечи или мечи, ни при каких обстоятельствах не теряющие хладнокровия. Чрезвычайно редко попадаются мечи, неизменно убивающие соперника, хотя именно такое свойство каждый кузнец всегда старается вложить в выковываемое им оружие. Изредка встречаются всепобеждающие мечи, однако это могучее оружие обычно живет не дольше своего хозяина, которого — раз уж его нельзя победить в честном поединке — отправляет в лучший мир, чаще всего с помощью яда, близкий друг или жена, или жена близкого друга. Даже самый совершенный меч не продлевает жизнь своему хозяину.

Прекрасный принц ехал через густой лес — разумеется, не простой лес, а заколдованный. Здесь стояли темные и мрачные магические деревья, а в их листве то и дело бесшумно пролетали какие — то черные тени. В общем все это напоминало древние леса Старого Света, скрывавшие несметные полчища разных чудовищ. Наконец принц выехал на небольшую солнечную лужайку, со всех сторон окруженную темнотой и опасностью.

На противоположном конце лужайки принц заметил палатку из зеленой и оранжевой ткани. Рядом с палаткой стоял привязанный к дереву вороной конь, высокий и статный, настоящий спутник отважного рыцаря. Принц пересек лужайку и подъехал к палатке.

У входа в нее валялась куча доспехов — тяжелых рыцарских доспехов, очень искусно выкованных из черной стали и украшенных жемчугом. Хозяин этого добра, без сомнения, являлся человеком богатым и могущественным. Недалеко от палатки в землю было воткнуто знамя, а на нем висел горн.

Принц взял его и громко протрубил. Не успело стихнуть эхо, как внутри палатки кто — то зашевелился, и вскоре оттуда вылез огромный черноволосый мужчина, хмурый вид которого не предвещал ничего хорошего. За собой он волочил прекрасную деву — похоже, в глубоком обмороке.

— Кто осмелился трубить в мой горн? — недовольно проворчал рыцарь.

Он был в коротких штанах в обтяжку, разукрашенных яркими разноцветными полосами. Увидев принца, рыцарь нахмурился еще больше.

— Я, сэр. Меня зовут Прекрасный принц, и я иду к заколдованному замку, чтобы спасти принцессу Скарлет от сонного заклинания.

— Ха! — воскликнул рыцарь.

— Почему вы сказали «ха»? — не понял принц.

— Потому что у меня возникла потребность выразить свое презрение, когда я услышал о столь малозначащей и легкодостижимой цели — путь к ней нельзя даже назвать подвигом.

— Надо думать, ваша цель более важна?

— Вне всякого сомнения! — отчеканил рыцарь. — Да будет вам известно, молодой человек, что меня зовут Персифаль и я направляюсь на поиски Святого Грааля.

— Неужто Святого Грааля? — переспросил принц. — А что, он тоже где — то в этих местах?

— Конечно. Это заколдованный лес. В нем существует все. Стало быть, и Святой Грааль тоже должен быть здесь.

— А женщина тут при чем? — спросил принц.

— Какая женщина?

— Та которую вы держите за волосы.

Персифаль посмотрел вниз.

— Ах эта!.. Она ни при чем. Она просто так.

— Но что вы с ней делаете?

— Я должен вам разъяснить?

— Нет, конечно! Я только хотел сказать…

— Знаю, что вы хотели сказать, — перебил принца Персифаль. — Она мне нужна, чтобы не было так скучно ждать появления Святого Грааля.

— Понятно, — сказал принц. — Между прочим, вам этот конь очень нужен?

— Мой конь? — не понял Персифаль.

— Я решил спросить на всякий случай. Потому что, если он вам не нужен, я бы с удовольствием его взял. Он выше и сильней моего.

— Давно я не слышал столь странных речей. Подумать только, у этого сосунка молоко на губах не обсохло, а он заявляется без приглашения в мой лагерь и интересуется, не нужен ли мне мой собственный конь!.. Конечно, не нужен. Если у вас есть такое желание, берите его.

— Благодарю, — сказал принц и слез с седла. — Вы чрезвычайно любезны.

— Но прежде вам придется сразиться со мной. Кто победит в этом поединке, тот и будет владеть конем.

— Я сразу заподозрил, что с вашей стороны последует какое — то условие.

— Именно так. Я вижу, у вас довольно удачливый меч.

— Да, — сказал принц, вытащил меч и продемонстрировал его рыцарю. — Хорош, не правда ли?

— Хорош, — согласился Персифаль, — но все же не так хорош, как мой — настоящий волшебный меч. — Он вытащил свое оружие и показал его принцу.

— Не думаю, — произнес принц, — что такой меч, как мой, способен противостоять такому, как ваш.

— Признаться, я тоже не думаю, — кивнул Персифаль. — Довольно удачливые мечи неплохи, но в поединке с настоящим волшебным мечом от них не приходится ждать многого.

— Согласен. Послушайте, нам действительно необходимо драться?

— Боюсь, необходимо, — сказал Персифаль и сделал первый выпад.

Прекрасный принц отпрыгнул в сторону и поднял свой довольно удачливый меч. Мечи жутко лязгнули, но тут же раздался еще более жуткий звук, потому что меч Прекрасного принца сломался.

— Я победил! — воскликнул Персифаль, занося свой волшебный меч, чтобы нанести последний, смертельный удар. — Ах!

Прекрасный принц решил, что все кончено, и хотел было последние секунды своей жизни посвятить воспоминаниям, которых у него накопилось не очень много. Однако оказалось, что дни принца на земле еще не сочтены. Поскольку меч все — таки был довольно удачливым, притом не худшим экземпляром из мечей подобного рода, случилось так, что острейший осколок взвился вверх и пронзил горло Персифалю как раз в том месте, где латный воротник оставлял незащищенной крохотную полоску шеи. Такова была истинная причина предсмертного восклицания «Ах!» Персифаля, после чего рыцарь со страшным грохотом упал на землю.

— Сожалею, но вы сами напросились, — сказал Прекрасный принц.

Он повернулся и собрался уйти, рассудив, что рано или поздно в этих краях появится кто — нибудь, кто достойно похоронит рыцаря, но вдруг услышал незнакомый голос:

— Возьми с собой хороший меч.

— Кто это говорит? — удивился принц.

— Я, — объяснил меч Персифаля. — И коня тоже возьми.

— Как тебя зовут? — спросил принц.

— Меня называют Экскалибуром, — ответил меч.

— А чем ты известен?

— Прочти рунические письмена на мне.

Прекрасный принц взял меч и осмотрел его сверкающее лезвие. Сомневаться не приходилось, на нем действительно были выгравированы рунические письмена, но прочесть их принц не мог. Он с уважением посмотрел на меч и спросил:

— Почему ты решил заговорить со мной?

— Вообще — то мне не следовало делать это, — признался меч. — Но если бы я не обратился к тебе, ты бы ушел, а я остался бы лежать на земле без дела. А я люблю свое дело! Возьми меня, не пожалеешь, я тебе очень пригожусь. Если кто — нибудь обидит тебя, он будет иметь дело со мной.

Только принц собрался вскочить в седло, как снова услышал крик:

— Постойте, сэр!

На сей раз кричала дева, которая наконец встала во весь рост.

— Умоляю, спасите меня! Вспомните клятву рыцаря, помогите мне!

Прекрасный принц не мог припомнить никакой подходящей рыцарской клятвы и все же любезно поинтересовался:

— Какая помощь вам нужна?

— Я — валькирия, — объяснила дева, — а этот грубиян взял меня на поле брани хитростью, притворившись мертвым. Теперь я могу вернуться домой, в Вальхаллу, только если мне удастся вызвать радугу — мост и взять с собой что — то в качестве трофея. Не могли бы вы помочь найти мой горн, который он присвоил?

— Мне кажется, это совсем несложно, — ответил принц, — особенно если речь идет о горне, в который я трубил, извещая о своем прибытии. Посмотрите, не он ли висит на древке знамени рядом с палаткой?

— Конечно, он! — Валькирия подошла к горну, поднесла его к губам и извлекла совершенно невероятный звук. Тотчас же с неба упал конец радуги, едва не задев Прекрасного принца.

— Благодарю вас, благородный сэр, — сказала валькирия, собирая доспехи Персифаля.

— Не хотите забрать с собой и мертвого рыцаря? — спросил принц. — Я слышал, вы их коллекционируете.

— Мне не нужен рыцарь, который обманывает даже в мифах, — ответила валькирия. — А вот хорошие доспехи не каждый день попадаются.

Она постучала острым ногтем по нагрудному щиту рыцаря, перенесла все доспехи к радуге, послала принцу воздушный поцелуй и, крикнув «До встречи!», исчезла во вспышке света.

Прекрасный принц сел на вороного коня, повесил на плечо меч Экскалибур, взял под уздцы своего коня и поехал по лесу дальше. Отъехав от поляны совсем немного, он услышал негромкое бормотание чуть ниже правого уха и сообразил, что Экскалибур разговаривает сам с собой.

— В чем дело? — спросил принц.

— Так, ерунда. Пятнышко ржавчины.

— Ржавчина! — Принц поднял меч и тщательно осмотрел его. — Не вижу никакой ржавчины.

— Я чувствую, что она приближается, — пояснил меч. — Меня нужно смазать.

— У меня нет масла.

— Сойдет кровь или ихор.

— Но у меня нет ни того ни другого.

— Тогда, парень, забудь о моей просьбе, дай мне вздремнуть и хоть во сне вспомнить прежнюю веселую жизнь.

Речи Экскалибура показались принцу очень странными, но он решил, что пока не время думать об этом, и продолжал свой путь. Скоро меч, казалось, действительно заснул, потому что вместо бормотания теперь принц слышал лишь негромкое монотонное похрапывание. Раньше Прекрасному принцу и в голову не могло прийти, что говорящие мечи способны еще и храпеть. Он заставил себя не обращать внимания на странное поведение Экскалибура.

Это ему, однако, удавалось лишь до тех пор, пока они не повстречали человека в монашеской рясе. Монах пожелал принцу счастливого пути, и они разъехались каждый своей дорогой, но Экскалибур возмутился:

— Разве ты не заметил, как этот монах бросил на тебя исподтишка злобный взгляд?

— Нет, признаться, не заметил.

— Он хотел тебя убить, — гнул меч свое. — Какая беспечность! И какое коварство!

— Мне кажется, ничего подобного не было, — возразил принц.

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — возмутился меч.

— Что ты, ни в коем случае! — осторожно ответил принц, потому что с говорящим мечом, да еще испещренным руническими письменами, лучше всего вести себя осмотрительнее.

— Надеюсь, скоро мы снова встретимся с этим монахом, — сказал Экскалибур, после чего раскатисто и зловеще расхохотался.

В тот же день, только чуть позднее, принц и меч повстречали торговцев. Они вели себя очень вежливо, но стоило им скрыться из виду, как меч стал говорить, что это были вовсе и не торговцы, а самые настоящие грабители и будто бы они замышляли прикончить его, то есть принца, и украсть его, то есть Экскалибура. Принц сказал, что он так не думает, но меч и слушать его не хотел. В конце концов Экскалибур вытащил сам себя из — за пояса принца и, буркнув «Я скоро вернусь», умчался в лес.

Возвратился он примерно через час, дрожа от возбуждения, весь в крови. Потом меч грязно выругался, запел пьяным голосом, а когда ему петь надоело, стал обвинять принца, что тот замышляет против него недоброе, например хочет отдать на переплавку в первой попавшейся кузнице. Явно у меча были свои проблемы.

Вечером Прекрасный принц и меч прилегли отдохнуть. Когда меч заснул, принц вскочил и со всех ног побежал прочь от Экскалибура.

Глава 2

Освободившись от зловещего соседства Экскалибура, принц продолжил поиски замка принцессы Скарлет. Он осторожно шел через лес. По обеим сторонам дороги стояли огромные деревья, но между ними не было ни малейшего просвета, потому что все свободное пространство заросло незнакомыми ползучими растениями и лианами. Плотная зеленая стена, влажный воздух и доносившиеся со всех сторон непонятные звуки создавали впечатление чего — то неземного, например подводного царства.

Прекрасный принц шел пешком — к несчастью, когда он поспешно бежал от Экскалибура, и большой вороной конь Персифаля, и его собственный умчались в неизвестном направлении.

Тем временем в Аугсбурге демон Аззи молнией метался по всем углам своего поместья, стараясь не забыть ничего, что могло бы понадобиться принцу — если, конечно, несчастного вообще удастся найти.

— Фрике, непременно положи бутылку с волшебным зельем от ран.

— От каких ран — от тех, что наносит режущее оружие, или от тех, которые получаются, когда тебя бьют по голове чем — нибудь тупым и тяжелым?

— Возьми и от тех и от других. Откуда нам знать, в какие неприятности влип принц.

— Хозяин, леди Илит возвратилась, — сообщил Фрике.

— В самом деле? А я надеялся, что она наблюдает за Скарлет… Надо взять побольше перевязочного материала.

— Она и смотрит за ней, хозяин. Только она решила, что в ваше отсутствие ей следует регулярно — каждый день — докладывать наблюдателю о том, как у нас идут дела.

— Наблюдателю? Ах, этому Бабриэлю? Конечно. Хорошая девочка. Где она сейчас?

— Думаю, в гостиной, где ж ей еще быть. Наверное, как всегда, совещается с наблюдателем за чашкой чая… Вот еще бинты.

— Вероятно, прежде чем мы уйдем, мне следует заглянуть к ним на секунду и быстро попрощаться. Благодарю, Фрике.

Илит и Бабриэль украдкой обменивались взглядами. Их разделял столик, заставленный графинами с вином и блюдом со сдобными лепешками, над которыми поднимался пар. Судя по тому, как изящно выгибала Илит спину при первой возможности, ей и Бабриэлю нравилось быть вместе. Что касается Бабриэля, то в нем, похоже, постепенно вырабатывался какой — то ангельский вариант похоти.

Ухмыляясь или, быть может, гримасничая, Аззи вихрем влетел в гостиную, заставив Илит вскрикнуть и вскочить на ноги.

— Аззи, дорогой мой, я думала, ты еще не прилетел, — объявила она, бросаясь навстречу демону и обнимая его. — А я как раз решила воспользоваться случаем.

— Воспользоваться для чего? — спросил Аззи.

— Ну разве не понятно? Чтобы посмотреть, как у тебя идут дела, — объяснила Илит. — Так что с нашим проектом?

— Наступил критический момент, — высвобождаясь из объятий ведьмы, сказал Аззи, — и на сцене необходимо мое присутствие. Думаю, тебе лучше вернуться в замок Скарлет и наблюдать за развитием событий оттуда. Привет, Баб. Как успехи у сил Добра?

— Э — э, что ж, дела идут. Только что мы додумались до чрезвычайно интересной и вдохновляющей детали. Мы используем ее при окончательной отделке нашего собора. Это окна из цветного стекла. Я очень хотел бы, чтобы вы как — нибудь при случае взглянули на них.

— Извини, сейчас я тороплюсь. Цветное стекло?

— Да. Прекрасное и нравственно поучительное зрелище!

— Уф! Звучит кошмарно. Жаль, что у меня нет времени поболтать. Выпей еще, тебе это на пользу. Фрике! Мы все собрали?

— Все, хозяин, вот последняя необходимая штуковина! — воскликнул Фрике, вваливаясь в гостиную. В руке он держал пару высоких сапог для верховой езды, пошитых из мягкой красной кожи.

В сапогах не было ничего необычного, если не считать вставленных в каблуки маленьких циферблатов.

— Мои семимильные сапоги — скороходы! — обрадовался Аззи. — Фрике, ты гений!

Аззи влез в сапоги, прикинул, не слишком ли тяжел мешок с заклинаниями, запасными мечами и прочей мелочью, и дважды стукнул каблуком о каблук — только так можно активировать семимильные сапоги.

— Я полетел! — крикнул он.

Одним шагом Аззи пролетел через парадный вход и поднялся в небо. Бабриэль и Илит поспешили к окну, потому что прежде им ни разу не приходилось видеть семимильные сапоги в действии.

Сапоги Аззи нельзя было назвать новыми, но работали они безотказно. Сначала демон едва не задевал за крыши аугсбургских домов, но потом быстро набрал высоту. Постепенно он поднимался все выше и выше. С той высоты, на которую семимильные сапоги занесли Аззи, был виден только бескрайний зеленый лес, в любом направлении тянувшийся до самого горизонта. Изредка однообразие безбрежного зеленого моря нарушали островки расчищенных от деревьев площадок; обычно на них стояли дома.

Так продолжалось довольно долго. Аззи потерял ориентацию и решил при первой возможности спросить, куда его занесло.

Он хотел заставить сапоги спуститься на землю — не тут — то было! Сапоги категорически отказались отклоняться от выбранного ими курса. С семимильными сапогами всегда так: они понимают свою задачу слишком буквально и за один шаг переносят тебя ровно на семь миль — ни дюймом меньше, ни дюймом больше.

Аззи нагнулся и постучал по сапогам.

— Мне нужно спуститься здесь! — крикнул он, однако сапоги не обратили на его приказ ни малейшего внимания. Во всяком случае они никак не реагировали, а лишь несли и несли демона строго по прямой, над лесом, над реками и в конце концов приземлились на окраине какого — то поселка.

В поселке Вуден, что в Восточной Валахии, крестьяне с удивлением наблюдали, как точно в центре ярмарки, собиравшейся здесь раз в неделю, произвел посадку демон.

— Заколдованный лес! — крикнул Аззи. — Где он?

— Какой заколдованный лес? — крикнули в ответ жители поселка.

— Тот, в котором волшебный замок со Спящей красавицей.

— Вон там, примерно в двух милях отсюда!

Крестьяне показывали как раз в ту сторону, откуда Аззи только что прилетел.

Аззи снова взмыл в небо, и снова семимильные сапоги отмерили шаг длиной ровно в семь миль. Началось изнурительное состязание между демоном и семимильными сапогами. Аззи долго высчитывал, в каком направлении ему нужно шагнуть в следующий раз, чтобы через целое число семимильных шагов достичь наконец своей цели. Пришлось потратить немало времени, рассчитывая все необходимые корректировки курса.

В конце концов перед Аззи предстала волшебная стеклянная гора; узнать ее было нетрудно, потому что вершина горы постоянно скрывалась в таинственном тумане. Но как разыскать Прекрасного принца?

Глава 3

Весь день Прекрасный принц шел по лесу. Идти было нетрудно, особых препятствий на пути не встречалось, разве что многочисленные сверкающие ручьи. Время от времени принцу попадалось плодовое дерево, которое давало ему пищу. Сквозь крону деревьев проникали косые солнечные лучи, окрашивая в золотистые тона листву и ветви.

К концу дня принц вышел на поляну и решил отдохнуть. Когда он проснулся, в лесу уже начало смеркаться, а невдалеке слышались шаги. Принц стал на четвереньки и пополз в кусты, на ходу нащупывая рукой рукоятку меча. Только тут он вспомнил, что бросил Экскалибур. Тогда принц вытащил нож и осторожно выглянул из — за ежевичного куста. На поляне появился маленький лохматый пони.

— Здравствуй, молодой человек, — сказал пони, остановившись и глядя прямо на куст, за которым спрятался принц. Принца не очень удивило, что пони говорит на человеческом языке, — в конце концов, лес же заколдованный.

— Здравствуй, — ответил он.

— Куда держишь путь? — спросил пони.

— Я ищу заколдованный замок. Он должен быть где — то рядом, — объяснил принц. — Мне нужно спасти прекрасную деву по имени принцесса Скарлет, которая лежит там в волшебном сне.

— Ох, и ты про эту Дремлющую принцессу, — устало сказал пони. — Ты не первый, кто ищет ее в этих местах.

— А где же другие?

— Все они погибли, — ответил пони, — за исключением тех немногих, кто еще продолжает поиски и кому суждено тоже погибнуть, причем очень скоро.

— Вот как? Что ж, я им очень сочувствую, и все же от судьбы не уйдешь, — глубокомысленно изрек принц. — Было бы еще хуже, если бы принцессу разбудил не тот парень.

— А ты — тот парень? — поинтересовался пони.

— Тот самый.

— Как тебя зовут?

— Прекрасный.

— Прекрасный принц?

— Да.

— Тогда ты действительно тот самый. Меня послали на поиски тебя.

— Кто послал?

— А, это длинная история, — уклончиво ответил пони. — В свое время тебе все расскажут — если ты до этого доживешь.

— Конечно, доживу, — сказал принц. — Самое главное, что я — тот самый принц.

— Ладно, садись на меня. Мы все обсудим в пути.

Глава 4

Долго Прекрасный принц ехал верхом на пони. В конце концов лес кончился и принц оказался на большой поляне, где было разбито множество палаток. Между палатками разгуливали рыцари в праздничных доспехах. Они рвали зубами жареные на вертеле огромные куски мяса и заигрывали с девицами в остроконечных шляпках и прозрачных вуалях, которые ходили туда — сюда, предлагая рыцарям вино, мед и другие напитки. На поляне расположился даже небольшой оркестр, наигрывавший веселые мелодии.

— Кажется, здесь собралась приятная компания, — сказал принц.

— Не верь глазам своим, — отозвался пони.

— Почему я не должен верить своим глазам?

— Послушай меня, пока не поздно.

Той частью своего мозга, которая чудом сохранила древнюю мудрость, принц понимал, что маленькие лохматые пони, нежданно — негаданно появляющиеся в лесу, не станут давать дурных советов. Но он также понимал и другую истину: люди не обязаны следовать этим советам, потому что, если бы человек всегда прислушивался к голосу разума, с ним никогда не происходило бы ничего интересного.

— Я голоден, — возразил принц. — К тому же не исключено, что эти рыцари знают дорогу к волшебному замку.

— Потом не говори, что я тебя не предупреждал, — только и промолвил пони.

Прекрасный принц пришпорил пони, и тот легкими шажками затрусил вперед.

— Эй, там! — крикнул принц, приближаясь к толпе рыцарей.

— Иди сюда! — отозвались те.

Прекрасный принц подъехал ближе.

— Ты рыцарь? — спросил тот, что стоял впереди.

— Именно так.

— Тогда где же твой меч?

— Это длинная история, — ответил принц.

— Расскажи нам ее, мы послушаем.

— Мне попался меч по имени Экскалибур, — начал принц. — Я думал, это порядочный меч, но только мы остались вдвоем, он принялся ругать меня такими словами, какие вы и представить себе не можете. А потом повел себя совсем уж странно. В конце концов мне пришлось от него уйти, иначе он убил бы меня.

— Это весь твой рассказ, да? — уточнил один из рыцарей.

— Это не просто рассказ, это то, что случилось со мной на самом деле.

Рыцарь махнул рукой. Из белой палатки вышли два других рыцаря. Они несли голубую атласную подушку, а на ней лежал меч — зазубренный, покрытый ржавчиной, кисточки на рукоятке истрепались… Впрочем, узнать его было нетрудно.

— Это твой меч? — спросил рыцарь.

— Да, хотя при нашем расставании он выглядел совсем иначе, — признался принц.

Тонким, дребезжащим голосом Экскалибур вымолвил:

— Благодарю, друзья. Кажется, я могу стоять без посторонней помощи.

Меч осторожно сполз с подушки и чуть было не упал плашмя. Все же ему удалось сохранить равновесие и встать вертикально. Яркий самоцвет на его эфесе пристально, не мигая, смотрел на принца.

— Это он. Точно, он, — сказал Экскалибур. — Тот самый негодяй, который бросил меня на поле брани.

Рыцари повернулись к Прекрасному принцу:

— Меч говорит, что ты бросил его на поле брани. Это правда?

— Все было совсем не так, — ответил принц. — Меч, должно быть, бредит.

Экскалибур покачнулся, но все же удержался в вертикальном положении.

— Друзья мои, — промолвил он, — разве я похож на сумасшедшего? Говорю вам, этот тип ни с того ни с сего вдруг выбросил меня и оставил ржаветь на склоне холма!

Прекрасный принц повертел пальцем у виска, давая понять, что Экскалибур не в своем уме. Рыцари заколебались. Один из них тихо, однако так, что было слышно всем, сказал другому:

— Меч немного странный, конечно, но уж никак не сумасшедший.

К принцу подошел еще один рыцарь — высокий, седобородый мужчина с орлиным взором и тонкими губами — по всем признакам, лицо официальное. Он извлек пергаментный опросный лист и авторучку.

— Имя?

— Прекрасный.

— Фамилия?

— Принц.

— Род занятий?

— Соответствует фамилии.

— Занятие в настоящее время?

— Миссия.

— Какого типа миссия?

— Мифического.

— Цель миссии?

— Пробуждение Дремлющей принцессы.

— Каким способом?

— Поцелуем.

После заполнения анкеты рыцари отошли в сторону и принялись совещаться, что им делать дальше, не забыв предварительно связать Прекрасного принца по рукам и ногам прочной шелковой веревкой и бросить его под оградой. Прекрасному принцу показалось, что эти рыцари ведут себя как — то странно. Где это видано, чтобы рыцари анкетировали гостей? Да и выглядели они необычно: смертельная бледность их костлявых лиц, которую они старались скрыть за глубокими шлемами из кованой стали и дерева, не внушала доверия. Принцу удалось подслушать разговор, который происходил между удалявшимися рыцарями.

— Что будем с ним делать?

— Съедим, — ответил кто — то.

— Это само собой. Я спрашиваю, как приготовим?

— Из него получится отличное фрикасе.

— Только на прошлой неделе мы ели фрикасе из рыцаря.

— Тогда сначала разделаемся с пони.

— Как?

— А что ты скажешь, если мы его поджарим с пряностями?

— Где ты их возьмешь?

Прекрасный принц тут же сообразил, что эти рыцари разговаривают не так, как следовало бы настоящим рыцарям. Значит, они и не рыцари вовсе, а скорее всего самые натуральные демоны в рыцарском обличье.

В конце концов спорящие согласились на фрикасе. К сожалению, возникли некоторые затруднения с разжиганием костра. В лесу недавно прошел дождь, и найти достаточно сухие щепки было непросто. Потом один из демонов — рыцарей поймал детеныша саламандры. Обложив порывавшуюся удрать саламандру влажными щепками и сильно потерев ее, демоны — рыцари быстро разожгли костер. Два других демона — рыцаря взялись за приготовление соуса, еще двое делали маринад, а остальные распевали песни.

Прекрасный принц понял, что ему грозит смертельная опасность.

Глава 5

Аззи был снова в пути. Он отказался от семимильных сапог в пользу более привычного летательного аппарата и тщательно прочесывал леса с воздуха. В конце концов вдалеке он заметил отблески костра.

Аззи подлетел поближе, высоко над костром сделал несколько кругов, отрегулировал свое зрение и тут увидел Прекрасного принца, связанного, как куриная тушка, по рукам и ногам. Принц покорно ждал, когда из него приготовят фрикасе с пряностями. Пони уже поджаривался и вопил:

— Вы не имеете права так со мной поступать! Я даже еще не закончил инструктаж принца!

Демоны — рыцари продолжали распевать свои песни.

Аззи срочно совершил посадку в кустах неподалеку от поляны. Пока он раздумывал, как обмануть демонов — рыцарей и освободить принца, рядом с ним откуда ни возьмись появился Бабриэль в ослепительно белых доспехах. Его потрясающие белые крылья еще слегка подрагивали.

— Прилетел похвастаться своим собором? — вместо приветствия спросил Аззи.

Бабриэль смотрел на демона без улыбки.

— Надеюсь, старина, вы не собираетесь сами вмешиваться в ход событий? — В его голосе чувствовался холодок.

— Конечно собираюсь, — ответил Аззи. — Или ты думаешь, я буду спокойно смотреть, как ренегаты демонского племени съедят моего героя?

— Я не хотел бы лезть не в свое дело, но мой долг наблюдать за вами. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что вашему принцу грозят крупные неприятности. Правила игры известны вам не хуже, чем мне: вы не имеете права помогать герою. Во всяком случае не должны оказывать непосредственную помощь и влиять на ход событий своими действиями.

— Мне надо бы только передать ему кое — что, — сказал Аззи. — Всего — то две вещи: кинжал и плащ — невидимку.

— Разрешите взглянуть на них… Гм. С кинжалом, кажется, все в порядке. Относительно плаща мне трудно сказать что — то определенное.

— Так он же невидимый, — пояснил Аззи. — Но ты можешь проверить его на ощупь, разве не так?

Бабриэль ощупал плащ.

— Вроде бы плащ тоже соответствует правилам, — наконец согласился он.

— Даже если и не соответствует, кто об этом узнает? — спросил Аззи.

— Я узнаю, — ответил Бабриэль. — И сообщу куда следует.

Связанный по рукам и ногам принц понимал, что сделал большую глупость. И почему он не прислушался к тому, что пытался втолковать ему лохматый пони? Теперь уж тот ничего не посоветует, не подскажет, каким путем идти на подвиг… Ну как же он не поверил пони? Если не верить прорицаниям маленького лохматого пони, то чему тогда вообще верить? Впрочем, от костра доносился отменный запах…

Вдруг принц услышал какой — то странный звук. Оказалось, кто — то громким шепотом говорит:

— Эй, принц!

— Кто это?

— Твой дядя Аззи.

— Ох, дядюшка, я так рад, что ты пришел! Ты можешь спасти меня от этой банды?

— Нет, прямо так спасти не могу. Но у меня для тебя кое — что есть.

— Что?

— Во — первых, волшебный кинжал. Он перережет веревки.

— А во — вторых?

— Во — вторых, плащ — невидимка. В нем ты сможешь выбраться из этого неприятного места.

— Я страшно тебе благодарен, дядюшка! Если бы с тобой случилась беда, я бы тоже помог тебе!

— Признаться, сомневаюсь, — сказал Аззи и, тщательно прицелившись, бросил кинжал. Тот воткнулся острием в ограду, под которой беспомощно валялся принц.

— Попал! — сказал принц.

— Хорошо, теперь держи плащ — невидимку. Только прежде чем надевать, сначала прочти инструкцию. И самое главное: не сдирай ее, это категорически запрещено! Счастливо! Увидимся позже!

Прекрасный принц услышал тихий шорох, как будто неподалеку упало что — то легкое, воздушное. Волшебный кинжал освободил его от пут, и он уже собирался отыскать плащ, но не тут — то было. Ну конечно, трудно найти невидимый плащ, особенно темной ночью.

Глава 6

Демоны — рыцари возвращались с песней. Она начиналась так:

Красавицы — дрянь, а хлеб — мертвец.

Набей ему голову гороховым пудингом,

А брюхо — отборной хурмой,

Пока он не будет как Джек Фицсиммонс.

Смысл этой песни не понимал никто. Она была очень старой, ее сложили еще в те давние времена, когда все непонятное казалось человеку прекрасным.

Ворча, потягиваясь, зевая и спотыкаясь, демоны — рыцари расползлись по лагерю. Они быстро успокоились и только непрестанно почесывались да время от времени громко рыгали.

Прекрасный принц снова взялся за поиски плаща — невидимки. Его нигде не было. Наконец он заметил ярлычок — крохотный кусочек ткани, на котором фосфоресцирующими буквами было что — то написано. Принц вгляделся и прочел: «ПОД СТРАХОМ ВОЗМЕЗДИЯ ВЫСШИХ СИЛ НЕ СРЫВАЙ ЭТОТ ЯРЛЫК. ОЗНАКОМЬСЯ С ИНСТРУКЦИЕЙ НА ОБРАТНОЙ СТОРОНЕ». Буквы на обратной стороне ярлыка не светились, и скоро принц оставил безуспешные попытки разобрать что — нибудь в кромешной тьме.

Принц тщательно закутался в плащ — насколько это вообще было возможно сделать на ощупь — и осторожно пошел между растянувшимися на траве демонами — рыцарями. На свою беду он наткнулся на небольшой бугорок, пошатнулся и задел одного из демонов — рыцарей.

— Вот те на! — Нетвердая рука крепко схватила принца. — Ребята, догадайтесь, кого я поймал?

— Ангус, зачем ты хватаешь воздух рукой? — захохотали другие демоны — рыцари.

— Друзья, это не воздух! Я схватил невидимого шпиона.

— Я не шпион! — крикнул принц.

— Во всяком случае невидимка, уж это ты не будешь отрицать?

Прекрасному принцу удалось вырваться. Он побежал, а за ним помчались демоны — рыцари. Громкими криками и топотом они будили своих друзей, и те присоединялись к погоне.

Сначала принц слышал крики только за спиной, потом такие же крики стали доноситься и оттуда, куда он бежал. Принц подумал было, что это эхо, но крики впереди становились все громче, и он понял, что на самом деле его положение серьезнее, чем казалось. Демоны — рыцари были и перед ним, и сзади него. Должно быть, они спешили отрезать дорогу к лесу. Очевидно, принцу предстояло пробиваться через плотные ряды врагов.

Остановившись на мгновение, чтобы поплотнее закутаться в плащ — невидимку, принц с изумлением наблюдал, как исчезает его рука, прикрытая тканью плаща. Сквозь плащ и закрытую им руку Прекрасный принц видел землю! Конечно, высовывавшаяся из — под плаща кисть руки оставалась видимой. Больше того, она бросалась в глаза, потому что висевшая в воздухе косо срезанная и не кровоточившая кисть представляла собой весьма необычное зрелище.

Прекрасный принц как мог закутался в плащ и снова бросился бежать. Он попал на широкую зеленую лужайку. В свете луны на другом ее конце появились всадники. Один из них показал рукой в его сторону и крикнул:

— Примята трава, должно быть, он там прошел! — И отряд немедленно кинулся в погоню.

Принц отступил за деревья, нашел неглубокую яму и спрятался в ней. Теперь у него было хотя бы несколько секунд, чтобы успеть оторвать подкладку плаща. Как он и надеялся, тонкая подкладка обладала теми же волшебными свойствами, что и сам плащ. Под плащом и подкладкой принц сделался совсем невидимым, потому что теперь можно было укрыться с головой.

Он снова побежал, хотя понимал, что оставляет слишком заметные следы, что ему лучше было бы идти медленно и осторожно; тогда, возможно, удалось бы оставаться незаметным в гуще преследователей и в конце концов уйти от них.

Наверное, принц из настоящей сказки так бы и сделал, но у нашего Прекрасного принца получалось все наоборот. Длинные ноги будто против воли их хозяина бежали все быстрей и быстрей, спасаясь от опасности. Вероятно, с точки зрения своих ног принц представлял собой странное создание, передвигавшееся в воздухе прыжками и скачками. Впрочем, лошади преследователей бежали еще быстрее.

Противники приближались к принцу с двух сторон, лишь изредка останавливаясь, чтобы не упустить из виду след. Демоны — рыцари были все ближе и ближе, вот они уже подняли свои стальные копья и нацелили их на принца, вернее, на то место, где, по их мнению, он должен находиться. Принц заметил впереди полянку, но сомневался, успеет ли до нее добежать. А добраться туда очень хотелось, ведь там выходил на поверхность большой пласт известняка. На камне не остается следов, он никак не выдаст шаги принца. И почему такой пласт не попался ему раньше?

Один из демонов — рыцарей примерился и метнул копье. В этот самый что ни на есть критический момент неожиданно пришло спасение. Принц так и не понял, было ли это природным явлением или же стихию каким — то образом вызвал Аззи. Как бы то ни было, безветрие моментально сменилось непогодой. Это был не легкий ночной бриз, а настоящий шквал ветра с ледяным дождем и даже градом. В воздухе закружилась листва, зашевелились трава, ветви кустов и деревьев, и все следы принца исчезли. Демон — рыцарь, метнувший копье первым, промахнулся футов на пять. Второе копье вообще полетело не в ту сторону.

Демоны — рыцари разделились, пытаясь взять жертву в кольцо, но принц легко проскользнул между ними и поспешил к известняковому пласту. Когда он перешел пласт, ветер стих, но и шума погони уже не было слышно. Принц понял, что ему удалось уйти.

Глава 7

Прекрасный принц бежал, пока был в состоянии переставлять ноги и жадно хватать воздух легкими. В конце концов он без сил рухнул на землю и крепко заснул.

Когда принц проснулся, обнаружилось, что он лежит на большой залитой солнцем поляне, а через поляну видна вершина огромной горы, целого Монблана фантазии, сказочного исполина из разноцветного стекла. Гору и поляну разделял лесок, деревья в котором на первый взгляд казались металлическими. Лесок закрывал все подходы к горе.

Принц подошел поближе к странному лесу и внимательно осмотрел его. Деревья оказались и не деревьями вовсе, а скорее печными трубами, утыканными шипами. Самые высокие из них не достигали и семи футов. Стоило принцу приблизиться к деревьям, как те стали испускать желтоватый газ, тут же загоравшийся благодаря спрятанным под землей запальным устройствам.

Возможно, Прекрасный принц никогда бы не догадался, что это за деревья, если бы не вспомнил, что как — то застал Аззи за изучением необычного листка бумаги; потом Аззи оставил листок на столе, а любопытный принц не удержался и посмотрел на него. Это был счет от Газовой компании всех духовных регионов за питание огненных деревьев. Если дядя Аззи в самом деле оплатил счет за газ для огненных деревьев — а из увиденного наш герой не мог сделать иного вывода, — значит, он, принц, всего лишь марионетка в руках демона.

Раздумывая, что же из этого следует, принц чувствовал себя неуютно, как будто он был раскрашенной картонной картинкой, пришпиленной к стене. Такие мысли немного пугали, но в голове принца они появились лишь в тот момент, когда настало время пробираться через лес огненных деревьев, поэтому принц на время оставил рассуждения и двинулся вперед. Раз что — то включается, оно должно и выключаться.

Принц искал почти час и в конце концов в какой — то канаве нашел — таки вентиль. Он закрыл его, и деревья погасли.

«Странно, — подумал принц, — зачем нужно было устраивать такую штуку?»

Он осторожно протиснулся между деревьями и вышел к поселку, который называли тем же именем — Стеклянная Гора.

Поселок был последним базовым лагерем, источником продовольствия, снаряжения и сувениров для тех, кто мог бы отважиться на штурм сверкающей в солнечных лучах огромной горы, на вершине которой, говорили, стоял волшебный замок, а в нем спала принцесса Скарлет. Основным занятием жителей поселка было обслуживание кандидатов в покорители стеклянной горы. Здесь собрались искатели приключений, специалисты по восхождению на стеклянные горы и скалолазанию со всего света. Соблазн покорения горы был велик.

Прекрасный принц прошелся по главной улице поселка Стеклянная Гора, заглянул в каждую лавку. В большинстве лавок предлагали в основном альпинистское снаряжение. Надо сказать, что стекло — очень неудобный материал для лазания, а послушав разговоры жителей поселка, можно было подумать, что оно к тому же меняет свои свойства всякий раз, когда на солнце набегает очередное облачко. Говорили, что на этой стеклянной горе можно наткнуться на любой сорт стекла: быстрое и хитрое, обманное и болотное, а также высокогорное смертельное и равнинное могильное. Каждый сорт стекла (говорили, будто стеклянная гора сложена из всех известных и даже неизвестных сортов) имел свои неприятные стороны, поэтому в лавках предлагали множество брошюрок с рекомендациями по преодолению участков горы из определенного сорта стекла. Кое — кто полагал, что эта стеклянная гора является единственной в своем роде, что во всем мире нет и никогда не было ничего подобного. Однако находились и такие умники, которые утверждали, будто бы история человечества свидетельствует о том, что человек несчетное число раз пытался покорить стеклянные горы, причем его стремление к восхождению на такие вершины в далеком прошлом было типично для людей всех рас и континентов. Эти теоретики договорились до того, что стали всерьез доказывать, будто бы стеклянные горы были прототипом, так сказать, обобщенным образом человеческого опыта, и такие горы как физическое проявление названного опыта были, есть и будут, пока работает мысль — и на заре человечества, и в далеком необозримом будущем.

Книжные лавки упомянутого поселка были забиты материалами по скалолазанию и восхождению на стеклянные горы. Здесь были исторические книги, мемуары специалистов по теории и практике скалолазания, путеводители… В нескольких лавочках не торговали ничем, кроме шипов и кошек для обуви всех мыслимых и немыслимых типов и конструкций, в том числе с алмазными остриями.

Среди жителей поселка не было единодушия по одной из важнейших проблем: обязательно ли взбираться на стеклянные горы верхом на лошади. Очевидно, что лошади намного сложнее совершить восхождение на любую стеклянную гору, чем человеку, ибо у лошадей ноги устроены совсем иначе. Спору нет, лошадь — благородное животное, незаменимое на равнине и в прериях, легко преодолевающее леса и даже джунгли, если они не слишком густые, но стеклянные горы для лошади — почти непреодолимое препятствие. Именно по этой причине возник обычай взбираться на горы верхом на козле.

Для почитателей традиций сама мысль о возможности сесть на козла была абсолютно неприемлемой. Они считали само собой разумеющимся, что любой прекрасный принц должен взбираться на любую стеклянную гору не иначе как верхом на лошади. Так изображали поднимающихся на стеклянную гору всадников художники — иллюстраторы многих поколений, причем укоренился слух, что изображения сии согласованы с высшими духовными силами. В то же время в ученых кругах бытовало мнение, что даже если лошадь все — таки взберется на гору, всадник при этом непременно повредится умом и ослабнет духом.

И вместе с тем мысль о козлах как средстве передвижения по стеклянным горам большинству решительно не нравилась. В этом смысле наш Прекрасный принц не был исключением.

— Вы издеваетесь? — воскликнул принц, выслушав предложение сесть на козла. — Никогда и ни за что!

— Тогда, — резонно указали ему, — вам придется надеть на сапоги шипы или кошки и попытаться одолеть гору в одиночку.

— Мне? Надеть шипы? Не хватает еще когтей и копыт! — возмутился принц. Как и большинство людей, он испытывал суеверный страх перед этими полезными приспособлениями.

— Их надевают все скалолазы.

— Благодарю покорно. Как — нибудь обойдусь без этих штучек.

— Но иначе вы никогда не доберетесь до вершины. Гора то стеклянная, скользкая.

Прекрасный принц испытывал недоверие и к козлам, и к шипам. Однако, тяжело вздохнув, он выбрал то, что ему казалось меньшим из двух зол:

— Ладно, седлайте мне козла!

Но даже все козлы на свете еще не гарантируют успешное восхождение на стеклянную гору. Чудовищное заблуждение: решить, что достаточно найти козла — и принцесса твоя! Нет, на самом деле козел — всего лишь необходимое условие, чтобы получить шанс на победу. А уж коли одержишь победу и захочешь сменить козла на коня, например для запечатления на портрете в достойном виде, то пожалуйста: кто же станет спорить, что конь лучше козла?

Как бы там ни было, в конце концов Прекрасный принц водрузился на козла, взобрался на гору и без особых приключений оказался у входа в большой замок с высокими зубчатыми стенами — прямо перед ступеньками. На железном столбе был прикреплен кусок картона, а на нем крупными буквами написано:

«ТЫ ПРИБЫЛ В ЗАКОЛДОВАННЫЙ ЗАМОК. СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА НАХОДИТСЯ В ПЕРВОЙ КОМНАТЕ СПРАВА ОТ ЛЕСТНИЦЫ. ПОЗДРАВЛЯЕМ».

Принц понял, что он добрался именно туда, куда хотел. С дрожью в коленях он преодолевал последние препятствия: карабкался на навесную башню и плыл через ров с ледяной водой. Вымокший до нитки, он спустился по галерее, миновал коридоры башенок, передние залы, где дремали зачарованные слуги, и наконец подошел к невероятно крутой спиральной лестнице, которая вела к спальне принцессы.

Принц распахнул дверь, сделал два шага и остановился. В центре спальни под пологом на четырех столбиках стояла высокая кровать, а на кровати лежала с закрытыми глазами самая прекрасная женщина на свете — по меньшей мере самая прекрасная для принца. Эту принцессу он впервые увидел на миниатюрном портрете и сразу же страстно полюбил ее. Впрочем, наяву она оказалась несравненно прекраснее.

Глава 8

Красоту принцессы Скарлет мог не заметить разве что слепой. Но проницательные глаза дракона, которыми теперь смотрел принц, разглядели и нечто другое: коварный план Аззи и приготовленную им ловушку. Глаза дракона сказали герою, что он, Прекрасный принц, наделен ненавистным принцессе лицом соблазнителя. Что сделает она, когда узрит это лицо? Глаза дракона предвидели кровавую развязку.

И все же Прекрасный принц пренебрег сомнениями и наклонился над спящей принцессой. Приближался момент, ради которого и был задуман весь хитроумный план Аззи.

Поцелуй! Фатальный поцелуй!

Аззи уже положил под руку принцессе, на небольшую тумбочку, отравленный кинжал. Когда Скарлет откроет глаза и увидит, кто ее поцеловал — презренный соблазнитель! — она должна пустить в ход этот кинжал.

Аззи удобно устроился за занавеской и оттуда обратился к огромной, хотя и невидимой, аудитории, внимательно наблюдавшей за кульминацией драмы.

— Леди и джентльмены, существа Света и Тьмы, мои коллеги демоны, мои соперники ангелы! Я представляю вам новый финал древнейшей и поучительнейшей драмы о Прекрасном принце и Спящей красавице. Внимание! Сейчас вы увидите пробуждающий поцелуй и его последствия.

Только Аззи успел произнести эти слова, как заговорил Прекрасный принц, глазами дракона все яснее видевший план Аззи и все его коварство.

— Ага, — рассуждал принц, — сдается мне, что в этой игре я — всего лишь пешка, собранная из разных частей человеческих и нечеловеческих тел, а мой так называемый дядюшка Аззи, несмотря на его располагающую внешность, самый обыкновенный демон, и этот демон, конструируя меня, дал мне лицо соблазнителя принцессы. Когда я ее разбужу, она узнает это лицо и убьет меня. Что ж, чему быть, того не миновать. Убей меня, прекрасная принцесса, если ты этого захочешь. Хотя я и пешка, собранная из разных отбросов и оживленная врагом рода человеческого, но в моей груди бьется настоящее сердце, и это сердце может сказать только одно: «Принцесса, я твой, делай со мной все, что хочешь».

Принцесса почувствовала прикосновение чьих — то губ. Ее глаза широко раскрылись, но сначала она ничего не поняла, потому что лицо целующего ее молодого человека было слишком близко. Первая мысль, которая пришла в голову принцессе, была примерно такой: «Наконец — то я проснулась! Какое блаженство!»

Потом она увидела это лицо. О боги! — лицо человека, который сначала соблазнил ее, а потом бросил. Ее глаза расширились. Прижатая к груди белая рука затрепетала, как заблудившийся голубь Геры. Он! Конечно, он!.. Другой рукой принцесса нащупала рукоятку кинжала, лежавшего на маленькой тумбочке. Она подняла кинжал…

Эту сцену Аззи просчитал очень тщательно. Сейчас кинжал как бы сам собой скользнет в руку принцессы. Невидимая, но оттого не менее реальная аудитория подастся вперед. Члены комитета по премиям станут свидетелями, как рука Скарлет отойдет в сторону, потом вонзит кинжал принцу в спину, глубоко, до самого сердца! А потом, когда принц испустит последний вздох, в спальне появится Аззи. «Увы, моя несчастная принцесса, — скажет он (эта речь репетировалась не раз), — ты убила единственного человека, которого могла полюбить, твое спасение!»

По мысли Аззи, наилучшим финалом было бы, если бы затем Скарлет этим же кинжалом покончила с собой, тем самым обрекая свою душу на вечные муки в глубочайшей преисподней ада. Аззи рассматривал и такой вариант: не стоит ли ему воскресить ненадолго принца, дабы тот увидел, как умирает Скарлет, не удержался от соблазна и разразился такими богохульствами, что ему самому было бы обеспечено вечное проклятие. Великолепный финал для того, кто любит связывать концы с концами!

Аззи был настолько уверен в успехе, что появился перед глазами Скарлет чуть раньше, чем собирался по плану, и, не скрывая иронии, сказал:

— Небеса найдут способ убить твою радость любовью, но и твой мир не будет другом тебе.

Позже долго кипели споры, почему же все — таки не удался план Аззи. Сам демон был уверен, что в соответствии с принципом обратимости пальцы Скарлет должны были сами собой потянуться к кинжалу, а кинжал — к незащищенной спине молодого принца. Но жизнь с ее здоровой привычкой к неопределенности выбрала другую развязку. Аззи не учел возможностей глаз Скарлет. Хотя они и не обладали способностью видеть истину, как глаза Прекрасного принца, но могли распознать банальность и нелепость, и именно их ясно увидела Скарлет в картине, где могли бы быть изображены она, мертвый Прекрасный принц и отравленный кинжал в ее руке. Глаза художника поняли, что такая картина противоестественна; подобный сюжет никогда не выберет художник, отображающий реальную жизнь. Сначала душа художника восстала против кинжала, а потом собственные чувства Скарлет подтвердили правильность решения, к которому она пришла по чисто эстетическим соображениям.

Скарлет недоуменно спросила:

— О чем ты говоришь?

— Ты не должна была его убивать, — сказал Аззи. — Ты обрекла себя на вечные муки ада, юная леди.

Скарлет расхохоталась:

— Смеяться надо мной? Я тебе покажу…

Неожиданно к хохоту Скарлет присоединился еще чей — то смех. Это был Прекрасный принц, он стоял бок о бок с принцессой, обнимая ее за талию.

В самом деле принц! Живой и невредимый!.. Значит, кинжал так и не сделал своего дела, не был пущен в ход! Аззи в смятении отступил. Оба героя живы. Каким — то непостижимым образом любовь победила предопределенное Аззи проклятие.

Глядя на двух прекрасных влюбленных, вся аудитория — и ангелы, и демоны — была искренне взволнована, многие украдкой утирали слезы.

— Этого я не хотел! — вскричал Аззи. — Я имел в виду совсем другое!

И тем не менее в результате постановки получилась обычная сказка со счастливым концом о силе любви и возможности искупления грехов. Сказка понравилась всем, а самое главное, она гарантировала, что следующее тысячелетие судьбы человеческих душ будет решать Добро, а не Зло.

ВЕЧЕРНЯ. СОВА ГЕРМЕСА

Глава 1

Тук — тук — тук! Тонкие пальцы Илит постучали в дверь, которая вела в алхимическую лабораторию Аззи.

— Аззи! Я знаю, что ты здесь.

Ответа не последовало. Стоявший рядом с Илит Бабриэль сказал:

— Думаю, надо попробовать еще раз.

Илит снова постучала.

— Аззи! Не валяй дурака! Впусти меня! Здесь только я и Бабриэль. Мы знаем, что ты очень расстроен. Мы твои друзья и хотим быть рядом с тобой.

Изнутри послышался скрежет. Служивший засовом стальной стержень отодвинулся, и толстая деревянная дверь алхимической лаборатории приоткрылась на несколько дюймов. В образовавшуюся щель высунулось длинноносое лицо Фрике.

— Фрике, хозяин здесь? — спросила Илит.

— Да, мисс. Он в лаборатории. Но я бы не советовал вам входить туда сейчас. Он в очень скверном настроении и в данный момент его поведение трудно предсказуемо: он может выкинуть такое, что кому — нибудь не поздоровится.

— Чепуха! — воскликнул Бабриэль. — Впусти меня, я поговорю с ним!

Ангел оттолкнул Фрике и протиснулся в приоткрытую дверь. Аззи сидел на маленьком троне, сооруженном в углу лаборатории. Он был в пурпурном плаще, а на один глаз натянул оранжевый шотландский берет. Смотреть на Аззи было страшно. Его глаза налились кровью. На полу валялись пивные кружки и бутылки из под ихора. Еще больше полных бутылок стояло на ближайших полках так, что до них можно было дотянуться рукой, не вставая с трона.

— Аззи, сейчас же прекратите это безобразие! — сказал Бабриэль. — Вы поставили очень хорошее представление, и не ваша вина, что вы проиграли. Запомните, главное — не победа, а участие в честной борьбе!

— Все ты врешь, — пробормотал Аззи. — Главное — победа, а честно или нечестно ты выиграл, это ерунда.

Бабриэль пожал плечами:

— Пусть будет так… Конечно, разные миры — разные правила, разные нормы нравственности. Но, старина, в любом случае вам надо бросить пить! Разрешите, я помогу вам.

Бабриэль протянул руку Аззи. Тот схватил ее и хотел было царапнуть когтями, однако ангел ловко увернулся и помог — таки демону встать.

— Подумайте, старина, — продолжал Бабриэль, — в конце концов, какая разница, кто выиграл, а кто проиграл?

Аззи изумленно уставился на него:

— Что — то я тебя не пойму, ты это всерьез?

— Конечно, всерьез. Я хотел сказать, что все мы, и создания Света, и создания Тьмы, должны видеть перспективу. Все мы служим жизни, смерти, разуму и другим высоким идеалам.

— Я не должен был проиграть, — твердил свое Аззи. — Но я же не получил никакой поддержки от сил Тьмы, вот в чем беда. Даже от тебя, моего противника, было больше пользы, чем от моей команды. С силами Зла всегда так: они действуют вразброд, даже между собой не могут договориться.

— Не принимай близко к сердцу, — сказал Бабриэль. — Пойдем с нами. Мы собираемся на торжественный банкет, там будут вручать награды. Обещаю, отлично проведем время!

— А, конечно, — сказал Аззи, — эти проклятые награды… Ладно, приду. Но вы меня не ждите. Мне сначала нужно кое — что доделать. Как успехи с этим готическим… как вы его там называете?

— Как раз заканчиваем строительство колокольни. — Бабриэль уже повернулся, чтобы уйти, но в последний момент сказал Илит: — Знаете, обязательно следует как — то вознаградить Прекрасного принца. Он великолепно сыграл свою роль.

— Отличная мысль, — согласилась Илит.

Аззи оскалил клыки, а когда ангел и ведьма скрылись, позвал Фрике.

— Ты хоть раз в жизни слышал что — нибудь подобное? — спросил он слугу.

— Подобное чему, хозяин?

— Подобное тому, что говорили эти толсторожие, так называемые мои друзья. Ты слышал, о чем они, уходя, болтали? Они хотят наградить Прекрасного принца за хорошее исполнение роли!

— Да, хозяин, — согласился Фрике. — Очень смешно, ха — ха.

— И я так подумал, — сказал Аззи. — Ладно, мы тоже выразим признательность этому великому актеру за то, что он разрушил мой план. Мы отнимем у него жизнь, ту самую, которую я ему подарил. Жаль, что я не могу убить его своими собственными руками! Существуют правила. Идиотские правила, конечно, но от них никуда не денешься. Без причин демону нельзя жестоко обращаться с человеческим существом.

— Ох, плохо, хозяин, — посочувствовал Фрике.

— Вот именно. Хотя, надеюсь, нам удастся обойти это правило.

— Ах, хозяин, и как же мы это сделаем?

— Что скажешь, Фрике, если из раболепного слуги ты превратишься в отважного воина — мстителя?

— Звучит неплохо, но опять же, как мы это сделаем, хозяин?

— У нас осталось достаточно запасных частей человеческих тел, а я — непревзойденный мастер в искусстве конструирования человека. Пойдем. Ложись на ту мраморную лавку.

— Хозяин, я не уверен, что мне очень нравится твоя затея.

— Заткнись и не спорь со мной. Запомни: для меня изменить твой поганый характер не труднее, чем переделать твое уродливое тело.

— Да, хозяин, конечно, — и Фрике лег на лавку.

Аззи отыскал скальпель и заточил его о подошву своего сапога.

— Больно будет? — поинтересовался Фрике.

— Естественно, будет больно, — заверил его Аззи. — Анестезию пока еще не изобрели.

— Что ты сказал еще не изобрели, хозяин? Ана… чего?

— Неважно. Закуси посильней губу. Сейчас я буду резать.

Глава 2

Облокотившись на подоконник, Прекрасный принц лениво посматривал из высокого окна волшебного замка. Принц был в отменном настроении и очень доволен жизнью. Таким человека делает — по крайней мере на время — любовь, а принц переживал ее первые порывы. Пожалуй, только непрестанное исчезновение частей и кусков волшебного замка немного портило ему настроение.

Принц снова перевел взгляд на конюшню. Ну вот, стоило отвернуться всего лишь на минуту, и половины конюшни уже как не бывало. Эх, вскоре придется куда — то переезжать. Судя по тому, как быстро исчезала сила защитных заклинаний, этот замок долго не простоит.

— Дорогой! Спустись к нам, пожалуйста! Наши гости хотят тебя видеть!

Голос Скарлет летел вверх по лестнице к спальне, где, как она полагала, Прекрасный принц приводит в порядок свою тунику. Сегодня принц особенно тщательно выбирал одежду. Он знал, что для Скарлет этот вечер значит очень много, поскольку она пригласила Золушку и других сказочных друзей. Что касается его самого, то герой еще не решил, нравятся ли ему все эти придуманные фольклорные создания, хотя вроде бы ничего плохого в них не было.

Принца заинтересовали изменения, происходящие с волшебным замком. Из окна был виден участок дороги, проходивший под стеной замка. Вдруг прямо на глазах принца часть стены испарилась. Потом с одной из башен исчезла каменная горгулья.

Снизу вновь донесся зов Скарлет:

— Принц! Где ты?

В голосе принцессы чувствовались капризные нотки… Принцу вдруг пришло в голову, что он толком не знает свою возлюбленную. Почему — то он всегда считал, что обещанное ему в сказке вечное блаженство придет и установится само собой, без всяких усилий с его стороны.

Последний раз посмотревшись в высокое зеркало, принц спустился по лестнице.

В большом танцевальном зале оркестранты в черных галстуках и белых париках пиликали что — то полифоническое. Под большими хрустальными канделябрами расположились гости — потягивали шампанское и пощипывали канапе. Скарлет была среди гостей. Она стояла рука об руку с Золушкой, которая стала ее лучшей подругой. Именно Золушка посоветовала устроить прием в честь пробуждения Скарлет, который одновременно должен был стать и празднеством по случаю ее обручения с Прекрасным принцем.

Среди гостей Прекрасный принц узнал двух известных ирландцев — Кухулина и Финна Маккула. Осмотревшись, он заметил и других знаменитостей из Франции, Германии, из восточных стран — Роланда, Зигфрида, Аладдина. Гости тоже заметили принца и встретили его аплодисментами. Послышались возгласы: «Отличная работа, старина!» Такие слова особенно приятно слышать после того, как ты разбудил Дремлющую принцессу. Гости хором спели гимн «Наш неунывающий, добрый герой». Да, подумал принц, трудно представить себе, что могут быть более счастливые моменты в жизни. Триумф сладок, даже если твое поместье быстро испаряется, а суженая оказалась довольно занудливой.

Тем большее беспокойство почувствовал принц, когда услышал оглушительный стук в дверь. Стук отозвался во всех закоулках замка. Все гости встали и с недоумением повернулись к двери. «Черт побери, — подумал принц. — Хорошие известия обычно приходят не с таким грохотом».

— Кто там? — спросил он.

— Тот, кто покорно молит о милости, — донесся приглушенный голос.

Принц уже собрался было отказать просителю, но вспомнил, что в день своего триумфа он обязан достойно встретить все превратности судьбы. Сказочные герои, собирающиеся жениться на дремлющих принцессах, не прогоняют гостей от ворот волшебного замка, как бы плохи ни были их предчувствия.

— Что ж, — сказал принц, — для большой милости у меня нет решительно ни минуты, но если речь идет о мелочи…

Принц распахнул дверь. Вошел высокий мрачный воин в бронзовом шлеме, надвинутом на глаза. Воин показался принцу знакомым. Где он мог его видеть?..

— Кто вы?

Воин откинул шлем, и принц сразу узнал его. Конечно, это бородатое лицо с полубезумными глазами принадлежало Фрике!

— Фрике! — воскликнул принц. — Это ты! Но ты как — то изменился… дай сообразить… Ну конечно! Ты же всегда был маленьким и горбатым; теперь ты высок и мускулист, а на горб даже намека нет.

— Ты наблюдателен, — отозвался Фрике, кровожадно улыбаясь.

— Чему я обязан удовольствием видеть тебя?

— Насчет чему или кому обязан, — ответил Фрике, — так меня послал мой хозяин Аззи.

— Надеюсь, у него все в порядке?

— О, просто великолепно. Он послал меня достать здесь то, что я положу вот сюда.

Фрике раскрыл кожаный мешок, который держал в руках. Из мешка донесся резкий запах.

— Уксус! — воскликнул принц.

— Верно, — похвалил принца Фрике.

— А зачем в этот волшебный замок ты принес мешок с уксусом?

— Уксус нужен мне для того, чтобы то, что я положу в мешок, не испортилось в дороге.

Принцу не очень нравилось неожиданное направление беседы, тем не менее он решил уточнить:

— Что же ты должен вынести отсюда в уксусе, Фрике?

— Твою голову.

— Мою голову?! — вскричал Прекрасный принц. — Но зачем дяде Аззи понадобилась моя голова?

— Он недоволен тем, что принцесса Скарлет не убила тебя, хотя по всем признакам должна была это сделать. Поэтому Аззи проиграл великое состязание между Светом и Тьмой, которое разыгрывается накануне каждого тысячелетия. Хозяин пришел к выводу, что ты — ненадежный человек и лицемер, и требует твою голову.

— Но, Фрике, это же не моя вина! Даже если бы я и был в чем — то виноват, разве можно выражать недовольство тем, что я пытался спасти свою жизнь?

— Нелогично, готов признать, — кивнул Фрике. — Однако что поделаешь? Аззи демон, к тому же плохой, очень плохой демон. Он требует твою голову, и я обязан принести ее. Мне неприятно сообщать тебе такое известие в день твоей свадьбы. Но у меня нет ни времени, ни выбора. Попрощайся с принцессой. Надо надеяться, ты уже насладился ее благосклонностью, потому что скоро я сниму твою голову с плеч и тебе уже ничем не придется наслаждаться.

— Так, значит, ты все это говоришь серьезно?

— Серьезней некуда. Прости, парнишка, но в сказочных странах все идет своим чередом. Ты готов?

— Подожди!

— Нет, я ждать не буду!

— У меня нет меча!

— Нет меча? — удивился Фрике и опустил свое оружие. — У тебя должен быть меч! Где он?

— Мне надо его найти.

— Меч должен быть с тобой всегда и везде.

— Дай хоть пять минут, сегодня моя свадьба!

— Ладно, иди за мечом, только быстро!

— Фрике, ты был мне почти отцом. Как же ты мог пойти на такое?

— Видишь ли, — объяснил Фрике, — я исполняю обычную роль увечного слуги, который немного тебе симпатизирует, хотя его тяга ко злу непреодолима. Никаких личных антипатий к тебе я не питаю, но мы обязаны решить спор мечами.

— Пропади ты пропадом вместе со своим Аззи!.. Ладно, подожди здесь. Я скоро вернусь с мечом.

— Жду, — сказал Фрике и направился прямо к буфету.

Прекрасный принц отсутствовал уже почти полчаса. Скарлет забеспокоилась, пошла на поиски и обнаружила принца в оставшейся половине конюшни. Принц только — только кончил седлать своего быстрейшего козла.

— Что ты задумал? — удивилась Скарлет.

— Не знаю, как тебе объяснить, — ответил принц, — но у меня такое ощущение, что мне нужно поскорей убираться отсюда.

— Трус! — сказала Скарлет.

— Сука! — парировал принц.

— Наша новая жизнь вдвоем только началась!

— О какой жизни ты говоришь, если я буду мертвее мертвого?

— Ты же можешь победить его!

— Не думаю, — сказал принц. — Честно говоря, мне такое постыдное бегство тоже не нравится. Я бы не против посоветоваться с каким — нибудь мудрецом.

Тут же последовала вспышка света и раздался голос:

— Я уж думал, ты никогда не попросишь.

Это был Гермес Трисмегистус.

Глава 3

Полубог еще никогда не был так прекрасен. На мощном мраморном торсе Гермеса искусно уложенный темный плащ смотрелся просто изумительно. Каждый гиацинтовый волосок был на своем месте. Чуть заметное влияние востока в разрезе глаз придавало лицу полубога такую красоту и такую мудрость, которые невозможно описать словами, а невидящие глаза, в коих, как и во всех античных скульптурных изображениях, отсутствовали зрачки, казались воротами в кладезь сверхъестественных познаний. Даже сандалии Гермеса излучали мудрость.

— О великий Гермес! — воскликнул Прекрасный Принц. — Аззи поступает нечестно. Он послал Фрике за моей головой — и лишь потому, что принцесса Скарлет не убила меня, как должна была сделать по его плану.

— Это и в самом деле нечестно, — согласился Гермес, — но кто сказал, что демоны честны?

— Что говорят божественные законы? Имеет ли он право посылать слугу за моей головой?

— Посмотрим, — ответил Гермес.

Из складок своего плаща он извлек толстый свиток и подбросил его вверх. Свиток медленно поднимался, одновременно раскручиваясь до земли бесконечной пергаментной лентой. Гермес щелкнул пальцами. Откуда ни возьмись появилась маленькая пятнистая сова.

— Найди раздел, в котором излагаются правила поведения и сферы полномочий помощников демонов, — распорядился Гермес.

Сова взлетела и заскользила вдоль бесконечно длинной ленты пергамента. Наконец она обнаружила нужный раздел, взяла его в клюв и отдала Гермесу.

— Вот он, — сказала сова.

Гермес внимательно прочел письмена и с сожалением покачал головой:

— Этого я и боялся. Демон имеет право через своего слугу делать с тобой все, что ему заблагорассудится, ибо он создал тебя. Точнее, собрал тебя из разных частей; в данном случае это одно и то же.

— Но почему он может распоряжаться моей жизнью?

— Таковы правила игры, связанные с созданием человеческого существа. Впрочем, ты не беспомощен.

— Что же я могу сделать?

— Убить Фрике.

— Вы думаете, у меня хватит на это сил и ловкости? Мне кажется, он очень опасный соперник.

— Да, но ты же герой. Если бы у тебя был хороший меч, то, возможно…

— У меня был Экскалибур, но пришлось с ним расстаться — негодяй жаждал моей смерти.

— Ты должен вернуть его. Для победы над помощником демона, силы которого удесятерены сверхъестественным путем, просто необходим настоящий волшебный меч.

— Наверное, мне следует признаться — я очень боюсь, — сказал принц.

— Это потому, что в тебе бьется сердце труса. Впрочем, об этом можешь не беспокоиться. Любой бы на твоем месте испугался.

— Любой?

— Слишком храбрые исчезают так быстро, что о них не остается никаких письменных свидетельств… Запомни, принц, не нужно стыдиться трусости. Трусость подобна кори: почти каждый должен переболеть ею по меньшей мере раз в жизни. Не обращай внимания на свой страх — он обязательно исчезнет, и ты будешь делать свое дело уже безбоязненно. Твой долг очевиден. Иди, принц, и найди свой меч. Прикажи своему трусливому сердцу не трепетать от страха, победи этого мошенника Фрике, а после ты сможешь сказать, что честно завоевал принцессу Скарлет, завоевал навсегда!.. Между прочим, она очень мила.

— Да, — согласился принц, — я тоже это заметил. Правда, мне кажется, она капризна.

— Хорошенькие женщины всегда капризны, — сказал Гермес. — Пойдем поищем меч.

Глава 4

Чтобы найти Экскалибур, Гермесу и Прекрасному принцу не потребовалось много времени. Сначала они отправились в Бюро потерянных мечей. В центре регистрации этого бюро, располагавшегося на планете Оаксис IV, хранились отпечатки ответной вибрации всех когда — либо выкованных на Земле или в небесах мечей. Гермес быстро нашел специфические вибрации Экскалибура и вместе с Прекрасным принцем пошел по следу, который снова привел их на Землю.

На Земле принц оказался в какой — то таверне. Повинуясь указаниям Гермеса, он отправился на кухню и там увидел зазубренный, затупленный и донельзя грязный, но безусловно благородного происхождения меч. Хотя этим мечом местный поваренок обезглавливал только редиску и репу, потрошил капусту и снимал шкурку с моркови, а также выполнял другие хозяйственные работы, приличествующие лишь кухонному ножу, меч сразу же узнал Прекрасного принца, стоило тому появиться на пороге.

— Хозяин, это я! — ослабевшим голосом промолвил он. — Твой всеми покинутый меч!

— Что с тобой случилось? — спросил принц. — Тебе действительно приходится резать овощи?

— Это не моя вина, — ответил меч. — Разве я могу не выполнять работу, если человек заставляет меня? Хозяин, возьми меня с собой, я буду честно служить тебе.

— Тогда пойдем, — сказал принц.

Меч прыгнул и оказался в его руке. Кто — то из прислуги хотел затеять скандал, но одного взгляда — что там взгляда, одной сотой доли взгляда — на поблескивавшие в руке Прекрасного принца три фута стали было достаточно, чтобы остановить скандалиста. Из таверны принц вышел с мечом в руке. При магическом посредничестве Гермеса он скоро возвратился в волшебный замок.

Увидев принца, Фрике отложил недоеденный крекер с толстым слоем паштета из куриной печени — такие крекеры помогали ему скоротать время в ожидании возвращения принца, — рукавом вытер губы и сказал:

— Ты готов?

— Да, готов!

Лязгнули мечи — и поединок начался.

Глава 5

Под мощным ударом меча Фрике Экскалибур зазвенел, согнулся, как тростинка, потом распрямился и с силой ударил по бронзовому шлему Фрике, заставив того отступить. Фрике сделал два — три шага назад, восстановил равновесие и снова бросился вперед. Его меч наносил и отражал удары, мелькая с такой быстротой, что за ним невозможно было уследить. Неустрашимый Экскалибур отвечал на атаки столь же энергично и искусно.

Гости, собравшиеся на лестнице и на внутреннем балкончике, следили за поединком, затаив дыхание и время от времени вскрикивая.

Фрике улыбался, потому что знал главный порок Экскалибура. Этот меч был безумным оружием демонов; услышав пароль, он немедленно выполнял все приказания своих адских хозяев. Фрике тоже был известен пароль. Дождавшись, когда мечи снова скрестились, он крикнул:

— О могучий Экскалибур, иди к своему хозяину! Иди ко мне!

— Как бы не так! — прорычал Экскалибур, отсекая Фрике правую руку.

— Я распоряжаюсь тобой! — закричал Фрике, в азарте битвы не ощущая боли. Здоровой — точнее, оставшейся — рукой он раскручивал над головой зловещий боевой топор.

— Но ты произнес пароль не на древнем руническом языке, — возразил Экскалибур и, подчиняясь ловкому выпаду принца, отсек Фрике вторую руку.

— Избавь меня от гнусных словесных уверток! — крикнул Фрике, атакуя противника обеими ногами, вооруженными кривыми кинжалами бешеного нрава. — Именем Первородного Зла приказываю тебе: оставь пустую болтовню и сейчас же приди ко мне!

— Что ж, — сказал Экскалибур, — если таково твое желание, то так тому и быть.

С этими словами большой сверкающий меч выскользнул из руки Прекрасного принца, описал в воздухе изящную дугу, уперся острием в грудь Фрике, проколол доспехи и пронзил тело несчастного насквозь.

— Увы, я умираю, — только и промолвил Фрике.

Принц повернулся к принцессе Скарлет. Его глаза блестели. Теперь он был готов покончить со всеми недоговоренностями.

— Поцелуй меня в последний раз! — воскликнул принц. — А потом, если ты еще этого хочешь, убей меня, пронзи мое сердце кинжалом, ибо нет смерти более прекрасной, чем смерть от руки любимой в тот миг, который в иной ситуации мог бы стать мигом высшего блаженства.

— Я поцелую тебя, я отвечу поцелуем на твой поцелуй, а потом заплачу поцелуями за все твои поцелуи! — воскликнула в ответ Скарлет. — Не говори о смерти. Это было и прошло. Теперь мы вечно будем счастливы!

Так и случилось.

Глава 6

Мундренч был совсем молодым духом и еще не достиг половой зрелости. Хотя все обращались к нему как к существу мужского пола, по сути, он был пока бесполым. Пожилой же дух Агриппа за многие годы беспокойной жизни изрядно поизносился. Однако ему нравилось иметь дело со свежими молодыми духами. Впрочем, вполне возможно, что Агриппа пригласил Мундренча просто немного поразвлечься. Рядом с наивными молодыми духами Агриппа особенно ощущал свое превосходство.

Агриппа и Мундренч прибыли к северному входу в преддверие ада как раз к началу торжественного банкета, посвященного чествованию победителей Турнира по случаю тысячелетнего юбилея. Вдвоем они поднялись по облачным лестницам, которые вели к зданию, где должен был состояться банкет.

По облакам ходить тяжело даже духам и демонам. Не прошло и минуты, как Мундренч захныкал:

— Мне надоело идти, я устал. Давай полетим!

— Здесь летать не полагается, — сказал Агриппа.

— Но мы же всегда летаем! Помнишь, ты учил меня играм в полете?

— Прошу тебя, об этом здесь ни слова. Сказано: мы сегодня идем пешком в честь предка наших жертв, Адама.

— Адам — шмадам… — ворчал Мундренч. — А я не хочу, чтобы мой новый костюмчик провонял потом!

— Сейчас же перестань хныкать, — сурово отрезал Агриппа.

Перед ними предстал огромный облачный зал, простиравшийся во все стороны до бесконечности. Коринфские колонны придавали залу вид античного сооружения.

Агриппа и Мундренч подошли ко входу. Демон в напудренном парике и бежевых шелковых чулках внимательно проверил пригласительный билет Агриппы и даже посмотрел на свет, чтобы убедиться в наличии водяных знаков. Банкет в честь победителей Турнира был таким важным событием, что многие сверхъестественные существа пытались проникнуть туда обманным путем или с помощью фальшивых пригласительных билетов. К счастью для Агриппы, тесные связи с членами Верховного совета демонов (для них он часто устраивал литературные вечера и просто вечеринки) обеспечили ему и его другу места на банкете.

Агриппа прожил не одну сотню лет, и его толстая кожа покрылась глубокими морщинами, как у старого ротвейлера.

Демон в парике, убедившись в подлинности пригласительного билета, впустил Агриппу и Мундренча в банкетный зал. В зале они направились прямо к столу. Стол был такой длинный, что казалось, ему нет конца. Агриппе и Мундренчу повезло — их места, которые они нашли по именным табличкам в форме воткнутых в грейпфруты флажков, находились почти в середине стола.

За столом старших демонов уже произносили речи. Соседом Агриппы был нубийский ангел с сиянием из слоновой кости.

Еще не освоившийся Мундренч огляделся. Его внимание привлекло угощение, которое как раз начали разносить официанты.

— А поесть сейчас можно? — громким шепотом спросил он у Агриппы.

— Можно, только за столом веди себя не по — свински!

Мундренч огрызнулся и с проплывавшего мимо подноса ловко ухватил ножку индейки. За индейкой последовал бокал мескалевого ихора. На дне бокала лежал зародыш дракона — знак того, что напиток настоящий, а не какой — то суррогат. Мундренч жевал, пил и глазел по сторонам. Он обратил внимание на сидевшее напротив высокое создание со светлыми волосами и большими голубыми глазами.

— Тысяча чертей, мне кажется, вот эта штучка очень сексуальна.

— О ней забудь, — отрезал Агриппа. — Это ангел, а ангелы не для тебя.

Факт остается фактом: демонов всегда влекло к ангелам, что, говорят, даже льстило самолюбию последних. Праздничный банкет предоставлял демонам и ангелам редкую возможность без помех пообщаться друг с другом.

Официанты сновали с подносами, уставленными напитками и закуской. Многие из них были в маскарадных национальных костюмах, очень популярных в те годы на небесах. Костюмам соответствовали и закуски, которые предлагались гостям. Итальянские ангелы разносили крошечную пиццу, вьетнамские — суп фо и зажаренные овощи в яйце, а арабские духи несли большие серебряные подносы, на которых громоздились кучи кебабов. Разумеется, все блюда были великолепны, но Мундренча больше интересовали крепкие напитки.

— Подай ихор, — сказал он высокому тощему духу, сидевшему наискосок от него.

Что касается крепких напитков, то Агриппа тоже взял неплохой старт. Мундренч раздумывал, не стоит ли ему присоединиться к обособившейся группе дьяволов, которые пили ихор из башмаков друг друга и при этом безудержно хохотали. С другой стороны стола толстый демон в клоунском наряде резал большой пирог; из пирога выпорхнули две дюжины черных дроздов и полетели над головами гостей.

— Ну как, нравится? — спросил Агриппа младшего товарища.

— Здесь неплохо, — ответил Мундренч. — А кто это там размахивает руками?

— Это Асмодей, — объяснил Агриппа. — Он — самый главный в этой секции.

— А темноволосая леди рядом с ним?

— Геката, королева ночи. Если они посмотрят на тебя, улыбнись и подними бокал, но не произноси ни слова. Это очень важные персоны.

— Не учи. Сам знаю, как себя вести. Что делает Асмодей? Кажется, он что — то читает? Никогда бы не подумал, что лорды — демоны умеют читать.

— Ну, насмешил. Если бы он тебя услышал, ты бы узнал, что он умеет не только читать, но и шутить! — Агриппа присмотрелся. — Думаю, он просматривает тезисы своей речи.

— Какой речи? — не понял Мундренч. — О речах ты ничего не говорил.

— Я думал, ты сам догадаешься, что это за банкет.

— Банкет — это большая — пребольшая пьянка. Разве не так?

— Так — то так, но наш банкет — нечто намного большее, — объяснил Агриппа. — Здесь объявят победителя Турнира в честь нового тысячелетия, который и будет определять теперь судьбы людей.

— А судьбы людей — это так важно? — опять не понял Мундренч.

— Для нас — нет, но для людей их судьба очень важна, — ответил Агриппа.

Мимо Мундренча, благоухая мускусом рептилий, прошествовал Безымянный Ужас под руку с натурщицей пикмановской разновидности. Спутница обратилась к нему с вопросом:

— Вы слышали, что случилось с проектом сил Добра?

Судя по тому, как прорычал Безымянный Ужас, стало понятно, что ему об этом ничего не известно.

— Все их проклятое сооружение рухнуло! Получилась великолепная куча из кирпичей и хваленого цветного стекла. Жалко, горгульи тоже развалились.

— Как это произошло? — проворчал Безымянный Ужас.

— Что — то там было не так с контрфорсами и пролетами. Не знаю, я не очень хорошо разбираюсь в механике. Кажется, силы Добра тоже. Ха! Ха!

— Я бы еще выпил, — сказал Мундренч. — Ты обещал, что будет очень весело.

— Вот официант с ихором, — заметил Агриппа. — Только, пожалуйста, не наделай глупостей.

— Буду пить столько, сколько захочу! — упрямо заявил Мундренч, ловко хватая графин с ихором. — Наверное, я выпью очень много. Много пить — это совсем не глупость.

У входа в банкетный зал возникло какое — то замешательство. Нарушителем спокойствия был некий демон с лисьей мордой. Пробираясь по залу, он выписывал немыслимые зигзаги, сталкивался с официантами, сбивал блюда со стола.

Со всех сторон доносились возмущенные восклицания:

— Какое нахальство!

— А это не?..

— Разве?..

— Похоже на Аззи.

— Не тот ли это демон, что участвовал в Турнире?

— Хотел бы я знать, что же произошло.

— Эй, Аззи, что с тобой?

— Я слышал, ему удалось сделать что — то грандиозное.

— А я думал, он еще в преисподней.

— Похоже, он пьян в стельку.

— Эй, парень, поосторожней!

— Что ты хочешь от пьяного демона?

— Кстати, а что он собирался сделать со стеклянной горой?

— Аззи, задай им жару!

— Точно! Жару, огня — и серы не забудь добавить!

Мундренч становился все более неуправляемым. Агриппе он уже совсем не нравился.

А тем временем банкет близился к своему апогею. Демоны в черных смокингах подали на серебряных подносах новые блюда, в том числе очень своеобразные, например жареных детенышей химер. Если блюдо было уж совсем непонятным, то к нему прикрепляли табличку, объясняющую, что это такое и как с ним обращаться, а некоторые даже говорили сами. Например, тушеная репа объявляла: «Здравствуйте! У меня отменный вкус!»

Все гости болтали, и в зале стоял оглушительный шум. Чтобы перекинуться парой слов с существом, сидевшим через два места, приходилось прибегать к помощи телефонной трубки из морской раковины. Такие трубки были вмонтированы в каждое кресло. На необычном экране, протянувшемся над всем банкетным столом, демонстрировали портреты великих созданий сил Добра и сил Зла прошлого, а также живые картины, в которых рассказывалось об их рекордных достижениях в ужасных делах и добродетельных поступках. Разодетый в белые меха мажордом объявлял родословную и главные заслуги каждого вновь прибывшего гостя.

На гребне надвигающейся волны всеобщего хаоса Аззи упрямо проталкивался к одному ему известной цели.

Потом поднялся толстый Асмодей. Его белая кожа отливала зеленым, а длинная нижняя губа выдавалась так далеко вперед, что там вполне могло разместиться блюдце средних размеров. На Асмодее было пальто бутылочно — зеленого цвета, а когда он поворачивался спиной, из — под пальто высовывался скрученный колечком поросячий хвостик.

— Приветствую вас, друзья, — начал Асмодей. — Думаю, все вы знаете, по какому поводу мы собрались сегодня, не так ли?

— Чтобы напиться! — крикнул сидевший сбоку от Асмодея безобразный дух.

— Да, конечно, — согласился Асмодей. — Но на этот раз мы пьем не без причины. Сегодня мы отмечаем канун нового тысячелетия и объявляем победителя Турнира. Понимаю ваше нетерпение и желание узнать, кто же взял верх на этот раз, но вам придется немного подождать. Сначала мы хотим представить некоторых почетных гостей.

Тем временем Аззи пробирался к оратору все ближе и ближе. Асмодей называл имена духов, те, ухмыляясь и почесываясь, вставали и поклонами отвечали на восторженные аплодисменты собравшихся. Асмодей представил Красную Смерть — высокое создание с косой на плече, с головы до пят закутанное в кроваво — красный плащ.

— А это что за парочка? — спросил Мундренч. — Большой светловолосый ангел и черненькая ведьма?

— Ангела зовут Бабриэль, — ответил ему Агриппа, — а ведьму — Илит. Она — старая подруга Аззи, одного из самых интересных и самых энергичных наших демонов. Кстати, кажется, он только что прошел мимо нас.

— Я слышал о нем, — кивнул Мундренч. — Он готовил что — то особенное к празднику нового тысячелетия, да?

— Поговаривали… А вот и он, там, впереди. Кажется, он взял хороший старт и уже обошел всех нас. Не пойму, что он задумал?

К ужасу гостей, Аззи, выдыхая дым и высекая при каждом движении искры, вскарабкался на стол, покачнулся, но удержался на ногах. Несколько раз он пытался что — то сказать — безуспешно. В конце концов молодой демон вырвал графин из когтей какого — то гостя и залпом осушил его.

— Идиоты! Свиньи! Ублюдки! — заорал Аззи. — Вы, бесчувственные пни! Я вам говорю, мои так называемые братья по силам Тьмы!.. Вы выбрали меня, и вы же своим равнодушием подло меня предали. Ребята, девочки и мальчики, мы могли бы выиграть! Мой сценарий был беспрецедентен, изумителен, он должен был сработать!

Аззи закашлялся. Кто — то передал ему еще один графин. Демон отпил несколько глотков. Весь банкетный зал затих.

— Но мне хоть чем — то вы помогли? — продолжал Аззи. — Черта с два! Ни на грош! Эти кретины из отдела снабжения относились ко мне так, как будто я все делал только ради собственного удовольствия, а не для того, чтобы возвеличить силы Тьмы. А, пропади все пропадом! Мне больше помог Бабриэль, этот тупорылый наблюдатель от сил Света, чем любой из вас. И вы называете себя силами Зла! Все вы тут сидящие — живое доказательство бессилия Зла! Но вы довольны, вы празднуете и ждете, когда же объявят победителя… Уверяю вас, друзья мои, в наши дни Зло поглупело и теперь способно внушить только скуку. Силы Тьмы потеряли способность управлять судьбой человечества.

Аззи обвел взглядом банкетный зал. Все молчали, ожидая продолжения речи. Молодой демон неуверенно прошелся по столу, отпил еще глоток, покачнулся, но удачно восстановил равновесие.

— В общем, катитесь вы ко всем чертям! Я ухожу. Найду тихий уголок, где можно будет отдохнуть и все спокойно обдумать. Состязания меня измотали. Но хочу вас предупредить — я не выдохся, сил у меня еще на многое хватит. У меня, господа, в запасе есть еще несколько фокусов. Наберитесь терпения, и вы увидите, что я приготовил специально к вашему празднику!

Аззи выкрикнул двойное перемещающее заклинание и с ужасным грохотом исчез. Демоны и ангелы обменивались беспокойными взглядами.

— Не пойму, что он хотел сказать? — бормотали многие про себя.

Ответа пришлось ждать недолго. Не успели гости додуматься до чего — то определенного, как внезапно снаружи на них обрушился смерч. Смерч ревел, рвал и ломал все подряд в банкетном зале. Одновременно хлынул ужасающий ливень. Ветер вырвал из рук старших демонов и ангелов листки с тщательно подготовленными речами и унес их в небо. Затем сверху посыпались лягушки — тысячи, миллионы лягушек! Стены зала начали кровоточить, а в воздухе появились зловещие световые круги. Весь этот хаос сопровождался чуть слышным издевательским смехом демона — это смеялся Аззи, насылая на банкетный зал одно за другим напасти, страшные знамения и ужасы.

Да, на десерт Аззи подал такое блюдо, которое запомнилось гостям надолго.

Глава 7

Бриджит играла со своим кукольным домиком и вдруг услышала какой — то шум. Она медленно поворачивалась, и с ее губ уже был готов сорваться вопрос, однако вместо вопроса она издала возглас удивления, потому что увидела высокого, рыжего, смущенно улыбающегося демона.

— Ой, Аззи, это ты! Привет! Как твои дела?

— У меня все хорошо, Бриджит, — ответил Аззи. — Ты тоже выглядишь неплохо. А наверху, я слышу, скрипит перо. Значит, Томас Скривнер стал настоящим летописцем и излагает те события, которые случились с ним в последнее время.

— Да, теперь он только этим и занимается, — подтвердила Бриджит. — Правда, он сказал, что еще не знает, чем все кончится.

— Финал может оказаться для него неожиданным. Я даже думаю, он может удивить всех нас. Хе — хе — хе!

— Дядя Аззи, ты как — то нехорошо смеешься. Зачем ты пришел?

— Я принес тебе подарок, дитя мое.

— О! Дай посмотреть!

— Вот он.

Аззи достал коробку, склеенную из очень редкого сорта картона, и открыл ее. Внутри коробки оказалась маленькая гильотина.

— Какая красивая! — обрадовалась Бриджит. — Наверное, этой игрушкой можно запросто отрубить головы всем моим куклам.

— Конечно, — подтвердил Аззи. — Но, пожалуй, этого делать не стоит. Ведь ты любишь своих кукол и тебе будет их жалко, если все они окажутся обезглавленными.

— Ты прав, — сказала Бриджит и захныкала, представив, какую тяжелую утрату ей пришлось бы пережить. — А как же мне играть с новой гильотиной, если я не могу отрубать головы куклам? — Она посмотрела по сторонам. — Может, взять одного из новорожденных щенков…

— Нет, Бриджит, — возразил Аззи. — Хоть я и воплощение Зла, но не настолько жесток к животным. Для них в аду зарезервировано специальное отделение. Видишь ли, дорогая моя, с такими игрушками нужно обращаться осторожно, а играть с ними можно только всерьез.

— Чем же хороша игрушка, если даже нельзя никому отрубить голову? — насупилась Бриджит.

Пока что все шло точно по плану Аззи, разработанному в соответствии с правилами того сорта Зла, который называют мерзким.

— Перестань хныкать, — сказал Аззи. — Я принесу тебе что — то необыкновенное.

— А что?

— Кое — что такое, чему можно будет отрубить голову!

— Ой, дядя Аззи! — Бриджит подбежала к демону и обняла его. — А когда ты принесешь мне это «кое — что»?

— Скоро, дорогая моя, очень скоро. Пока же будь хорошей девочкой и занимайся своими игрушками. Дядя Аззи тотчас вернется с новым подарком.

ПОСЛЕДНЯЯ СЛУЖБА. БЕЗЫМЯННЫЙ УЖАС

Глава 1

Прекрасный принц и принцесса Скарлет занимались благоустройством скромного замка, который достался им по рекомендации Золушки. Замок стоял в очень живописной местности на берегу Рейна и был окружен зарослями цветущего шиповника. Прекрасный принц сделал из своего боевого щита сажалку и увлекся разведением ароматических трав. Вокруг очага танцевали духи Добра, а их спальню населяли духи секса.

— Принц! Не зайдешь ли ко мне на минутку? — позвала Скарлет.

Принц выглянул из огорода, где он сажал рассаду экологически чистых овощей.

— Где ты, любимая?

— В спальне.

— Иду.

Принц обнимал, целовал и ласкал принцессу, а из северо — западного угла спальни, из — под самого потолка за ними внимательно наблюдало всевидящее око. Принц и принцесса упали на широкую мягкую постель; добрые духи, праздновавшие блестящую победу в Турнире в честь нового тысячелетия, снисходительно улыбнулись, а всевидящее око смотрело все так же строго. Когда же принц расстегнул на принцессе блузку и снял ее, око мигнуло и закрылось.

Глава 2

В это время в своем аугсбургском поместье Аззи выключил всевидящее око — одна из последних вещей, приобретенных им в адском отделе снабжения. Неожиданно во дворе послышался шум. Аззи выглянул в окно и увидел, что по дорожке ковыляет Безымянный Ужас. Внешне он отдаленно напоминал человека. Один коготь Безымянного Ужаса висел на перевязи, а глаз закрывала черная повязка.

— Привет, Аззи!

— Приветствую тебя, Безымянный Ужас, — отозвался Аззи. — Даю примерно пять секунд на то, чтобы сообщить, что дало тебе право нарушить мое одиночество. Через пять секунд я вышибу тебя отсюда пинком в твою бесформенную задницу.

Глазницы привидения загорелись, а его рот скривился и принял такую форму, которая, вероятно, должна была означать улыбку.

— Ах, Аззи, мой господин! Я так и представлял себе нашу встречу! Я давно хотел увидеть тебя!

— Что за околесицу ты несешь? — спросил Аззи.

— Я — твой самый искренний поклонник и надеюсь сделать в этом мире что — то значительное. Сейчас я только учусь на демона и отбываю срок в обличье Безымянного Ужаса. Но рано или поздно срок кончится, и мне присвоят звание настоящего демона. Очень надеюсь, что тогда я буду похож на тебя!

— Ты смеешься надо мной, — сказал Аззи, язвительно усмехаясь; тем не менее слова Безымянного Ужаса ласкали его слух. — Что хорошего быть похожим на меня — проигравшего неудачника?

— Должно быть, ты еще не знаешь, чем все кончилось, — сказал Безымянный Ужас, немного затвердевая, чтобы улучшить дикцию. — Силы Зла решили наградить тебя специальным призом!

С этими словами Безымянный Ужас вручил Аззи коробочку, в которой лежало стилизованное скульптурное изображение демона. Статуэтка была окрашена в омерзительный оранжевый цвет, и только глаза стилизованного демона светились зеленым огнем.

— И что же значит этот хлам? — поинтересовался Аззи.

— Это специальный приз за лучшее злое деяние накануне нового тысячелетия.

— За какое такое деяние?

Из складок своей бесформенной одежды Безымянный Ужас извлек свиток и прочел:

— В знак признательности за мастерское представление во время банкета в честь присуждения наград победителям Турнира по случаю наступления нового тысячелетия, когда вышеупомянутый Аззи Эльбуб с помощью различных вызванных им мерзостных явлений нарушил программу и сделал невозможным дальнейшее проведение банкета, доказав тем самым, что, даже потерпев поражение в борьбе за главный приз, а именно управление судьбой человечества в предстоящем тысячелетии, он обладает достойной восхищения наглостью и невероятным хладнокровием, каковые и отличают истинного энтузиаста вечного сада сил Зла.

Аззи взял приз и повертел его в руках. Признаться, статуэтка ему нравилась. Конечно, это не главный приз; несмотря на неудачу в строительстве собора, второй раз подряд выиграли силы Добра, правда, на сей раз — за неявкой соперника. И все же на камине статуэтка будет смотреться неплохо.

— Что ж, благодарю тебя, молодой демон, — сказал Аззи. — Я понимаю, это всего лишь что — то вроде утешительного приза, но все равно благодарю. Говоришь, ты мой поклонник, да?

— Совершенно правильно, — подтвердил Безымянный Ужас и пропел такую бессовестную хвалу Аззи, что она привела бы в замешательство и смущение любое другое существо — но только не Аззи. Наш демон никогда не страдал от недостатка самоуверенности и самодовольства, изъяны он замечал только в других и поэтому был искренне польщен.

— Благодарю тебя, Безымянный Ужас. Я принимаю этот приз. Скажи комитету, что я признателен им за присуждение награды. Теперь ступай и твори Зло!

— Я надеялся, что ты именно это и скажешь! — ответил Безымянный Ужас и удалился.

Глава 3

Получить приз от сил Зла было очень приятно, но этим дело не кончилось. Вскоре возле аугсбургского поместья Аззи появилось ослепительное сияние.

— Кого еще черт принес? — проворчал Аззи. Он только что собрался погрузиться в скверное настроение и совсем не хотел, чтобы ему мешали.

Сияние постепенно принимало более определенную форму. Аззи терпеливо ждал. Наконец сияние материализовалось в живого Бабриэля.

— Приветствую вас! — крикнул Бабриэль. Он был все такой же высокий и светловолосый, с той же глупой рожей.

— Ага. Привет и все такое прочее, — отозвался Аззи. — Надо думать, ты прилетел, чтобы посыпать соль на мои раны?

— Ни в коей мере. Вы же знаете, я никогда не злорадствую.

— Верно, — согласился Аззи, — поэтому ты мне еще больше действуешь на нервы.

— Вы большой шутник, — сказал Бабриэль. — Однако позвольте сообщить о цели моего визита.

— Валяй, если тебе так хочется. Мне лично все равно.

— От имени и по поручению Комитета сил Света, — начал читать Бабриэль по свитку, который он извлек из складок своих белых одежд, — настоящим присуждается специальный приз Аззи Эльбубу, демону, но не совсем проклятому, за услуги, оказанные силам Света, которые способствовали их победе в Турнире за право управлять судьбой человечества в грядущем тысячелетии.

С этими словами Бабриэль вытащил из — за пазухи небольшую, тошнотворного желтовато — белого цвета фигурку ангела с блестящими голубыми глазками и крохотными крылышками.

— Что ж, — сказал Аззи, который с удивлением обнаружил, что ему льстит внимание сил Света, — это весьма любезно. Весьма любезно.

Аззи хотел было по привычке добавить что — то неприятное специально для ангела, но почему — то подходящие слова не приходили на ум.

Итак, Аззи получил призы и от сил Света, и от сил Тьмы. Он мог поклясться, что до него никому не удавалось выиграть сразу два таких приза.

Когда Бабриэль улетел, Аззи поставил оба приза на стол. «Довольно привлекательные фигурки», — подумал он. В глубине души демон был польщен, хотя старался убедить себя в обратном. Конечно, он все еще кипел от злости, стоило ему вспомнить, насколько близок был настоящий приз, главный приз в честь нового тысячелетия. Но после драки кулаками не машут. Теперь нужно прежде всего немного отдохнуть и — странно, откуда вдруг пришла в голову такая мысль? — приготовить на ужин что — нибудь домашнее. Потом можно будет усушить своих врагов до подходящих размеров и отправить их Бриджит — пусть девочка поиграет со своей гильотиной.

Мысли Аззи переключились на Илит. Последнее время он уделял ей мало внимания; уж слишком много сил отнимал Турнир. Но теперь все это позади. Может, взять отпуск? Помнится, в Индии было прелестное местечко, где работало уже не одно поколение наемных убийц. Каждый год, перед тем как присоединиться к паломникам, они приносили в жертву тысячи несчастных. Где — то к северу от Ганга, на плоской вершине невысокой горы, наемные убийцы построили для себя настоящий курорт. Аззи был уверен, что сумеет найти его. Было бы просто замечательно отправиться туда вдвоем с Илит… Он вспомнил развлечения, которые были в моде на курорте в его последнее посещение: боулинг с человечьими головами вместо шаров, игра в крокет шеями жирафов, настольный теннис глазными яблоками. Да, надо дать Илит возможность как следует отдохнуть.

Глава 4

Как раз в этот момент в дверь постучали. Это оказался почтальон. Он принес Аззи огромный мешок из конской шкуры высотой не меньше трех футов. Почтальон поставил мешок и ушел, а мешок задергался, и из него послышались жалобные стоны.

— Кто там? — спросил Аззи.

— Это я, хозяин, — донесся приглушенный голос Фрике. — Хозяин, я был бы тебе очень признателен, если бы ты снова собрал меня.

— Соберу, — сказал Аззи. — Но сначала мне нужно кое — что сделать. Ты не видел Илит?

— Из мешка мне вообще ничего не видно, — ответил Фрике. — Пожалуйста, собери меня, очень прошу.

В этот момент наверху послышалось пение.

— Всему свое время, — успокоил слугу Аззи. — Кажется, я слышу ее голос.

Аззи поспешил наверх. Да, конечно, это Илит пела старинную песню ведьм, сложенную еще в те далекие времена, когда египетские пирамиды только закладывались.

— Илит! Где ты?

— Я здесь! — отозвалась Илит.

Аззи быстро прошел в спальню для гостей, откуда доносился голос ведьмы. Илит укладывала вещи в небольшой чемоданчик. Она прямо — таки сияла. Что — то в ней определенно изменилось. Может быть, цвет лица? Да, она определенно побледнела. А ее глаза, прежде черные как смоль и очаровательно зловещие, стали васильково — синими.

— Илит! Что с тобой? — воскликнул Аззи. — Ты заразилась Добром? Я знаю несколько заклинаний и целебных трав, которые очень хорошо помогают…

— Аззи, не беспокойся, со мной все в порядке, — ответила Илит. — То, что ты заметил, всего лишь видимое проявление счастья.

— Что же сделало тебя счастливой?

— Дорогой, не знаю, как тебе объяснить…

— Тогда не объясняй никак, — прервал ее Аззи. — Если ты начинаешь такими словами, то твое известие наверняка будет плохим, а плохих известий у меня и без того хватает.

— А что это за фигурки у тебя в руках? — спросила Илит.

— А, это!.. Призы. Один от сил Света, другой от сил Тьмы. Насколько я понял, и те и другие считают, что я их заслужил.

— Это же прекрасно, Аззи!

— Да, это приятно, — согласился Аззи. — Но послушай меня, Илит. Я понял, что относился к тебе недостаточно внимательно. Надеюсь, ты понимаешь, как это бывает, если серьезно воспринимаешь службу силам Зла. Всегда занят по горло. Я слишком долго не уделял тебе внимания. Теперь хочу загладить свою вину и пригласить тебя в один великолепный, очень уютный отель в Индии. Сейчас там прекрасная погода. Мы будем заниматься спортом, развлекаться и вообще изумительно проведем время. Что скажешь?

— Ах, Аззи, — тихо, со вздохом ответила Илит, — если бы ты знал, как я хотела услышать от тебя такие слова!

— Что ж, вот и услышала. Хорошо, что ты собрала вещи. Мы можем отправиться сейчас же.

— Дорогой, мне ужасно неприятно говорить тебе об этом, но я люблю другого.

— Ой! — сказал Аззи, сел, потом снова встал. — Ладно, кто бы ни был этот другой, пусть он летит с нами. Ведь Злу свойственно делиться, даже когда ты этого не хочешь, не правда ли?

— Боюсь, это невозможно. Бабриэль будет против.

— Бабриэль!

— Да, я полюбила Бабриэля. Он звал меня с собой. Он сказал, что знает прекрасное местечко — там одни зеленые луга, на лугах резвятся ягнята и всюду сверкают весенние цветы.

— Звучит достаточно противно, — заметил Аззи. — Что ты задумала, Илит? Злу не пристало восхищаться барашком, если только он уже не принял форму отбивной, приготовленной с розмарином и поданной с мятным желе.

— Аззи, ты неисправим, — улыбнувшись, сказала Илит. — Ты ничего не понял. Я приняла другую веру. Я решила служить Добру!

— Нет! Илит, только не ты! Из тебя нужно немедленно изгнать нечистую силу.

— Аззи, все совсем не так, — возразила Илит. — Я полюбила Бабриэля. Теперь я пойду с ним и стану таким существом, которое он тоже сможет любить и уважать.

Аззи постарался взять себя в руки.

— Ты уверена, что искренне хочешь этого? — спросил он.

— Совершенно уверена. Взгляни!

Илит повернулась, и Аззи увидел, что у нее на спине выросли крылышки. Они были белее только что выпавшего снега, белее пены на гребнях волн спокойного моря. Пока что они были совсем крохотными, но непременно вырастут. Илит превратилась в создание Света.

— Это отвратительно, — выдавил из себя Аззи. — Ты еще наверняка пожалеешь о своем безрассудном поступке!

Он вышел, не закрыв за собой дверь.

Глава 5

Прекрасный принц и принцесса Скарлет! И их счастье! Они приводили Аззи в восхищение, как ни старался он убедить себя в обратном. Демон вернулся в кабинет и направился к большому, с чуть заметным синеватым отливом волшебному зеркалу. Зажав в одной руке бутылку с ихором, он неуверенной походкой подошел к зеркалу, остановился, уставился в него и приказал:

— Покажи мне их.

— Кого показать? — спросило зеркало.

— Ты знаешь кого, — ответил Аззи.

— Сию минуту, я только установлю связь.

Аззи ждал и кипел от злости. В стороне стоял кожаный мешок, из которого доносились жалобные вопли разобранного на части Фрике. На эти вопли Аззи не обращал внимания. Охваченный дьявольским наваждением, окрыленный нечистыми помыслами, он смотрел, как зеркало сначала затуманилось, потом на нем появилось смутное изображение, постепенно становившееся все более и более четким.

Конечно, в зеркале появились Прекрасный принц и принцесса Скарлет. Как же великолепно они выглядели! В своих шелковых одеждах принц и принцесса казались олицетворением всего Добра, какое только могло существовать во Вселенной.

Аззи слышал нежное воркование влюбленных.

— Мой мальчик любит меня? — это говорила Скарлет.

— Я твой навсегда, — ответил принц. — Знаю, в таких делах не принято заглядывать в будущее. Знаю и то, что через много лет злые языки скажут, что я грубо обращался с тобой или ты придиралась ко мне по мелочам. Но какое нам дело до злых языков? Мы молоды, любим друг друга, мы красивы и назло всем нашим недоброжелателям останемся такими надолго. Мы будем верны друг другу и не устанем любить никогда.

— Какие хорошие слова ты нашел! — воскликнула принцесса, снова падая в объятия принца.

— Значит, вы счастливы? — злобно пробормотал Аззи. — Ладно, посмотрим. Не может быть, чтобы я что — нибудь не придумал.

— Хозяин! — донесся голос из кожаного мешка. — Я придумал!

— Что ты придумал? — спросил Аззи.

— Ах, хозяин, удели мне минуту, собери меня снова, и я с радостью расскажу тебе!

— Пусть лучше твоя мысль будет удачной, — проворчал Аззи, — иначе тебе придется еще раз встретиться со злым мечом.

Демон развязал мешок, по частям вытащил оттуда Фрике, разложил и быстро собрал слугу заново. Руки оказались немного не на том месте, потому что Аззи торопился, да и выпил сверх всякой меры, но в целом его работа заслуживала самой высокой оценки.

— Ох, хозяин, я так тебе признателен! — сказал Фрике.

— Теперь говори, что ты придумал.

— Хозяин, ты еще вполне можешь отомстить этим презренным молодым, красивым и счастливым. Хозяин, ты забыл о нелимитированной кредитной карточке! Она все еще у тебя!

— Хорошая мысль, Фрике! Я сейчас же отплачу этим весельчакам!

Из жилетного кармана Аззи достал кредитную карточку и дважды постучал ею о достаточно мерзкую поверхность. Какое — то время ничего не происходило, потом перед демоном откуда ни возьмись появился клерк из адского отдела снабжения.

— Ну и что тебе надо?

— У меня особый заказ, — произнес Аззи со смущенной улыбкой. В свое время он потратил немало времени на отработку такой улыбки, но еще ни разу не пускал ее в ход, приберегая для более подходящего случая. Теперь был именно такой случай. К чертям все правила!

— Что же ты хочешь?

— Во — первых, какое — нибудь прелестное стихийное бедствие. Такое, чтобы замок Прекрасного принца и его супруги Скарлет рухнул у них на глазах. Потом мне потребуется специальное отделение в аду, куда бы я смог поместить их на несколько тысяч лет, чтобы они поняли — не стоит кичиться своим счастьем перед демоном.

— Какое же ты хочешь стихийное бедствие? — спросил снабженец, доставая карандаш и бланк заказа.

— Пусть будет землетрясение.

— Так и запишем: землетрясение, одна штука, — сказал снабженец. — Теперь я покажу тебе наш каталог специальных отделений в аду.

С этими словами снабженец открыл толстенный гроссбух, но тут же поднял голову, услышав звон большого колокола. Аззи тоже обратил внимание на колокольный звон. В ближайшем к поместью демона городке зазвонили все колокола.

— В чем дело? — не понял Аззи. — Ведь сегодня не воскресенье?

Фрике торопливо заковылял к окну.

— Нет, хозяин, это люди начали отмечать канун нового тысячелетия! Они танцуют прямо на улицах! Ох, хозяин, перед моими глазами разворачивается такое неприличное веселье!

— К черту веселье, — буркнул Аззи и повернулся к снабженцу. — Чего же ты ждешь? Где мое землетрясение?

Снабженец подло ухмыльнулся и с явным удовольствием захлопнул свой гроссбух.

— Мне очень жаль, — сказал он, — но твой заказ отменен.

— Что за чепуху ты несешь! Если ты сейчас же не выполнишь заказ, я тебе все кишки выпущу и намотаю их на твою гнусную шею!

— Не выпустишь, — возразил снабженец. — Колокола пробили полночь. Наступило новое тысячелетие. Турнир закончен, и Высшие силы Тьмы аннулировали твою нелимитированную кредитную карточку.

— Нет, не может быть! Только не сейчас! Мне нужно сделать всего лишь одно очень важное дело!

Аззи неистово размахивал карточкой. Снабженец еще раз отвратительно ухмыльнулся, махнул рукой, и карточка расплавилась прямо в руках Аззи.

Демон издал вопль, полный неподдельной злобы и бешенства. Фрике в испуге отшатнулся и спрятался внутри доспехов с искусной гравировкой. Аззи с силой топнул ногой. Под ним разверзся сначала пол, а потом и земля. Аззи падал все ниже и ниже; ему предстояло падать до глубочайшего, темного, холодного туннеля, где ему придется некоторое время побродить, чтобы восстановить самообладание.

К образовавшейся дыре поспешил Фрике; всмотревшись, он с трудом различил все еще падающего, все еще кипящего от злости Аззи.

А на всей Земле, во всех городах и во всех деревнях праздничный благовест продолжал возвещать о наступлении нового тысячелетия.

Коль с Фаустом тебе не повезло

Авторы благодарят всех, кто предлагал свои варианты заглавия этой книги: Willie Siros, Scott A. Cupp, Kathi Kimbriel, Jane Lindskold, Walter Jon Williams и Thorarinn Gunnarson. И, конечно, «Историям о Фаусте», из которых взято ее настоящее название.

ЧАСТЬ I. СПОР

Глава 1

Два представителя сил Света и Тьмы договорились встретиться в Трактире — на — полпути, в Преддверии Ада, чтобы продолжить свой давний спор, возникший еще в незапамятные времена.

Лимб, или Преддверие Ада, был нейтральной полосой меж двумя обширными владениями — Домом Света и Домом Тьмы, сумрачной приемной меж двух гостиных, полутемной сценой, пустовавшей и в лучшие времена, но никогда не остававшейся без единого актера.

Именно там и размещался Трактир — на — полпути. Он стоял в самом центре Преддверия Ада, на границе, разделявшей Лимб на две части — ту, что была ближе к Небесам, и ту, что располагалась ближе к Аду, — старый, покосившийся бревенчатый дом под обветшалой кровлей. Конечно, в таком забытом Богом месте вряд ли могло процветать солидное торговое дело; Трактир существовал в основном за счет поддержки как со стороны Светлых, так и со стороны Темных Сил, — на тот случай, если Духам придется отправляться в дальний путь: очевидно, по старой привычке обе Великие Силы полагали, что добрая кружка любимого напитка не повредит на дорогу.

— Вот и знаменитый Трактир — на — полпути, — промолвил архангел Михаил. — Признаться, я здесь впервые. А что, кухня у них приличная?

— Путники на нее не жалуются, — отозвался Мефистофель. — Однако всего лишь через полчаса после трапезы ты уже забываешь вкус и аромат яств. Удовольствие и наслаждение в этих краях — всего лишь иллюзия, обман чувств, как, впрочем, и все остальные блага.

— Что это за площадь там, внизу? — спросил Михаил, указуя перстом на низшие сферы.

— Она зовется Площадью Ожидания, — ответил Мефистофель, поглядев в ту сторону, куда был направлен перст архангела. — В старые добрые времена туда отсылали всех добродетельных язычников и некрещеных младенцев; там они ожидали окончательного решения суда по их запутанным и сложным делам. Теперь это место уже не пользуется широкой популярностью, однако множество любопытнейших персон до сих пор попадает сюда в силу различных обстоятельств.

— Мне кажется, лучшего места для нашей беседы не найти, — перевел разговор на другую тему Михаил. Ему не нравилось многое из того, что происходило на Площади.

— Эта сфера принадлежит равно как твоему, так и моему народу, — сказал Мефистофель. — Лимб — нейтральная территория, так сказать, ни рыба, ни мясо — во всяком случае, уж никак не добрый кусок баранины. Где еще сыщется лучшее место для встречи, которая должна положить начало нашему новому спору? Итак, не пройти ли нам внутрь?

Михаил секунду поколебался, прежде чем отвесить собеседнику легкий поклон в знак согласия, и вошел в таверну.

Михаил был строен и высок ростом — высок даже по архангельским меркам; при виде его атлетически сложенной фигуры невольно приходила на ум пословица «ладно скроен и крепко сшит». Темные курчавые волосы, крючковатый нос и оливковый цвет кожи позволяли угадать в нем потомка персов и семитов (в те давние времена, когда миром еще не овладела идея Единого Бога, и все Духи еще не были отданы под начало одной из двух противостоящих друг другу сил, а народы поклонялись местным божествам, он покровительствовал городу Иерусалиму). Михаил уже давно мог бы изменить свой облик, если бы только пожелал, прибегнув к помощи пластической хирургии, — ведь в Вышних Сферах, где ваша внешность не дает вам ровно никаких преимуществ, каждый выглядит так, как он хочет, — однако он считал, что смуглая кожа, темные, вьющиеся мелкими кольцами волосы и орлиный профиль выделяют его из толпы златокудрых и синеоких архангелов.

— Однако на улице прохладно! — воскликнул Мефистофель, энергично потирая ладони друг о друга. Он был среднего роста (среднего для одного из старших чинов ведомства Темных Сил, разумеется), худ, с типичным для аристократа узким, чуть вытянутым лицом; его маленькие, изящные ноги были обуты в щегольские лакированные туфли. Свои прямые, черные, как ночь, волосы он зачесывал назад, разделяя пробором посередине. Небольшие, аккуратные усы и острая клиновидная бородка придавали ему неестественный, почти театральный вид.

— Не может быть, — возразил ему Михаил. — Ведь в здешних краях нет ни холода, ни жары.

— Так говорят люди, — ответил Мефистофель, — но это неправда. Все разговоры о том, что в Лимбе нет ничего, о чем можно судить определенно, — полнейшая чепуха. Ведь здесь достаточно светло для того, чтобы мы могли видеть друг друга, не так ли? А уж если появился свет, то почему бы не быть и холоду?

— В Лимбе, — заметил Михаил назидательным тоном, — каждый зрит своим внутренним оком.

— И дрожит от внутреннего холода, — прибавил Мефистофель. — Нет, я все — таки считаю, что здесь ты не прав, Михаил. Ветер, гуляющий по Лимбу, бывает очень резким, — особенно когда он дует с ледников Отчаянья и Безнадежности.

— Я не могу быть не прав, — не сдавался Михаил, — поскольку мы с тобой судим о вещах по — разному, являясь представителями двух знаменитых, но — увы! — противоборствующих философских систем. А потому неудивительно, что мы до сих пор не смогли прийти к согласию. Так было, так должно быть, так будет.

— О! Спор — это уже по моей части, — Мефистофель уселся за стол напротив Михаила, снимая серые шелковые перчатки. — Думаю, мы сойдемся хотя бы на том, что мы ни на чем не сходимся.

— Особенно на почве городов и деревень.

— О, да. Кажется, наш предыдущий спор так и остался незавершенным?

Мефистофель намекал на последнюю Тысячелетнюю Войну меж силами Света и Тьмы, разгоревшуюся из — за власти над судьбами людей. Причиной для этой длительной и упорной борьбы послужил один причудливый образ, созданный молодым демоном Аззи, заставившим звучать на иной лад старую легенду о Прекрасном Принце, чтобы в положенный срок привести ее к печальному концу. На сей раз Демон оставил в стороне свой обычный арсенал козней и интриг, просто — напросто сделав своего героя игрушкой неумолимой и беспощадной Судьбы, постоянной спутницы его неудач. Силы Добра приняли вызов, вступив в единоборство со Злом, несмотря на явное преимущество противника в данном споре. Впрочем, Добро всегда вступает в неравные схватки — очевидно, оно слишком твердо верит в господство своих идеалов над людскими умами, в то, что весь этот сентиментальный груз, будучи помещен на одну чашу весов, неизбежно перевесит зло; и потому его не смущают уступки противнику в самом начале поединка — таким образом они как бы попросту уравнивают силы.

Силы Тьмы, в противоположность Светлому Началу, избирают извилистые и сложные пути интриг, ибо это их родная стихия. Свет, стремящийся к ясности и простоте (несмотря на некоторую склонность к догматике), с древнейших времен противостоит коварным измышлениям Тьмы, хотя часто терпит поражения, ибо выравнивать весы можно лишь до той поры, пока чаша не склонится на какую — либо сторону, — тогда считается, что предопределение свершилось.

К посетителям подошел хозяин таверны — мужчина неопределенного возраста, с невыразительной внешностью — чертами, присущими всем, кто прожил некоторое время в Лимбе. Единственными характерными приметами, по которым его можно было отличить от остальных, были легкое косоглазие и огромные плоские ступни, обутые в грубые башмаки.

— Слушаю, господин мой, — почтительно обратился он к Мефистофелю, низко склонившись перед ним, — чем могу вам служить?

— Подайте дайкири с кровью богов, — приказал Мефистофель.

— Будет исполнено, мой господин. Не угодно ли отведать пирога по — дьявольски? Свежайший пирог!

— Прекрасно. Что еще?

— Окорочка сегодня хороши. Доставили из Чистилища. Тамошние черти готовят их для нас по особому рецепту. Отменная ветчина с пряностями и специями!

— А кровяных колбасок нет?

— Они бывают только по четвергам.

— Хорошо. Принесите окорочка, — распорядился Мефистофель. И прибавил, обращаясь к Михаилу: — Что ж, постараемся не ударить в грязь лицом!

— Конечно, — отозвался Михаил. — Однако не пора ли переходить от слов к делу?

— Я готов, — заявил Мефистофель. — Надеюсь, ты захватил с собой копии проектной документации?

— В том не было нужды, — ответил ему Михаил. — Весь план у меня в голове. Нам выпала честь выбирать повод для новой Тысячелетней Войны. Надеюсь, что на сей раз мы сумеем разрешить наш старый спор — считать ли города Злом или Добром.

— Как быстро летит время, когда ты бессмертен!.. — сказал Мефистофель. — Итак, пусть города растут, словно грибы.[280]

— Скорее, как цветы — это более подходящее сравнение, — сказал Михаил.

— Время покажет, какой из образов окажется более удачным, — возразил Мефистофель. — Ну — с, покажи — ка мне одного из ваших городских святош, и я со своей удалой командой демонов тотчас заставлю его отречься от Добра.

— Совсем не обязательно выбирать святого, — ответил Михаил, не нарушая старых добрых традиций Светлых Сил давать противнику фору в начале борьбы. — На сей раз мы придумали нечто более сложное. Нечто более всеохватывающее, грандиозное и величественное, чему, как видно, суждено войти в века начинающейся Новой Эры. Однако в подробности плана я посвящу тебя позднее. А пока… знаешь ли ты слугу нашего Фауста?

— О, да, — оживился Мефистофель, и тут же совершил типичную для сил Зла ошибку, претендуя на знание того, чего он на самом деле не знал. — Ты, конечно, имеешь в виду Иоганна Фауста, известного шарлатана, ныне живущего в… как же называется теперь это место?.. Кенигсберг?

— Время покажет, шарлатан он или нет, — в тон Мефистофелю отозвался Михаил. — Однако он совсем не в Кенигсберге. Ты найдешь его в Кракове.

— Ах, да, конечно, — воскликнул Мефистофель, — как я мог забыть об этом! Помнится, он поселился в скромном домике неподалеку от Ягеллонского Университета.

— Верно. Он живет холостяком в небольшой квартирке на Малой улице Казимира, что у Флориановой Заставы.

— Эти названия все время вертелись у меня на языке, — сказал Мефистофель. — Я тотчас отправлюсь туда и посвящу его в подробности нашего замысла. Кстати, в чем же он все — таки заключается?

— А вот и заказанные тобой окорочка, — ответил Михаил. — Пока ты ешь, я буду рассказывать.

Глава 2

Иоганн Фауст был один в своей небольшой городской квартире в Кракове, далеком польском городке, куда его привела стезя странствующего ученого — философа аристотелевой школы. Профессора Ягеллонского Университета охотно приняли в свой круг большого грамотея — ведь Фауст знал наизусть все наиболее известные творения великих умов древности: Парацельса, его предшественника Корнелия Агриппы, а также более ранние, секретные работы Виргилия, величайшего мага Римской эпохи.

Обстановка в доме Фауста была скромной: простой деревянный пол, который по утрам подметала служанка, не покрывали ни пестрые ковры, ни узорчатые дорожки. Переступая порог рабочего кабинета Фауста, прислуживающая ему девушка осеняла себя крестным знамением, шепча ограждающие молитвы, и трижды сплевывала через левое плечо, чтобы — не дай Бог! — не случилось с ней какого — нибудь несчастья. А надо сказать, что если вы связались с таким загадочным и мудреным человеком, как Фауст, до беды, равно как и до Ада, рукой подать. Всякий раз, когда служанка открывала низкую дверь кабинета, она вздрагивала и, отступив на шаг, поспешно крестилась, заметив на полу старательно вычерченную мелом пентаграмму — каждое утро она тщательно стирала ее, а на следующий день рисунок появлялся снова. Углы пентаграммы были испещрены арабскими письменами; среди изящных букв и цифр порой попадались странные знаки, которые не смогли бы разгадать даже масоны.

В рабочем кабинете, так же как и в остальных комнатах, было мало мебели; каждая вещь годами стояла на отведенном ей месте, не сдвигаясь ни на дюйм. В углу помещался перегонный куб. В маленьком камине горел уголь — Фауст топил очаг днем и ночью, летом и зимой, ибо все время страдал от озноба. В комнате было высокое готическое окно, но плотные шторы как правило были низко опущены, и дневной свет почти не проникал в комнату — глаза Фауста привыкли к полумраку, к неяркому, мерцающему свету очага и золотистым огонькам свечей, — около дюжины длинных восковых свечек сутки напролет оплывали в оловянных подсвечниках. Это были высокие белые свечи — роскошь, по тем временам недоступная большинству краковчан. Несколько состоятельных горожан снабжали Фауста этими прекрасными ароматизированными свечами — в их белый воск были добавлены мирра и травяные бальзамы, а также редкостные и баснословно дорогие растительные эссенции, извлеченные из самых прекрасных и душистых весенних цветов. Их благоухание порой заглушало удушливые запахи паров ртути и других металлов, смешанные с едкой вонью разнообразных специй дьявольской кухни алхимика, наполнявшей рабочий кабинет.

Фауст мерил шагами свой рабочий кабинет — десять шагов в одну сторону, к стене, на которой висел портрет Агриппы, и десять шагов в другую, к комоду, где стоял мраморный бюст Виргилия. Шелковая серая мантия, какие обычно носили преподаватели университета, путалась меж тощих, длинных ног Фауста; огоньки свечей трепетали от легкого дуновения воздуха, когда он проходил мимо. Фауст разговаривал сам с собой — он уже давно приобрел эту привычку, характерную для замкнутых и одиноких людей, особенно для ученых.

— Просвещенье! Мудрость! Знание! Музыка небесных сфер! Проникновение во все тайны бытия — от глубин самых далеких морей до высочайших горных вершин! Возможность с уверенностью сказать, что кушает на завтрак китайский император и что шепчет своей любовнице король франков во тьме бесконечной ночи, во мраке Ада! Прекрасно! Но лично для меня какая от этого польза?

Казалось, слепые глаза мраморного бюста пристально следят за каждым движением ученого, расхаживающего взад — вперед по комнате; возможно, легкое трепетанье пламени свечей и чуть колышущиеся тени были причиной того, что каменное лицо ожило, брови слегка приподнялись, а бескровные, тонкие губы римлянина приоткрылись от удивления: сегодняшняя лекция была совсем не похожа на предыдущие речи, которые старому магу приходилось терпеливо выслушивать от доктора Фауста.

— О, да, — продолжал Фауст, — я знаю все это, и даже кое — что сверх того, — он рассмеялся не без сарказма. — Я могу уловить гармонию божественных сфер, о которых знал Пифагор. Я вычислил координаты той самой неподвижной точки, о которой говорил Архимед, похваляясь, что сможет перевернуть земной шар. Я знаю, что с помощью могучих сверхъестественных сил, повинующихся лишь посвященным, я сам могу стать рычагом, переворачивающим землю. Всю свою жизнь я провел над книгами, изучая тайные науки. И к чему же в конце концов меня привели бессонные ночи, бесконечные часы, проведенные над творениями известнейших мастеров древности, великих магов? То, что написано в этих книгах, суть пустая болтовня о сверхъестественном или нелепые выдумки и заблуждения. В конце концов я обнаружил, что, несмотря на все свои знания, я не могу избавиться даже от простого расстройства желудка или от лихорадки, которая мучает меня по утрам. Любой деревенский пастух, валяющийся со своей подружкой в стогу сена, во сто крат счастливей меня, ибо уж он — то не страдает от диспепсии и, конечно, не портит себе кровь, пытаясь разгадать неразрешимые загадки. О, да, я снискал себе славу среди почтенных горожан и среди тех, которые именуют себя мудрецами. Имя мое известно не только на моей родине, но и за ее пределами. Чешский король увенчал мое чело золотым венком, провозгласив меня одним из величайших людей эпохи. Король французский, этот блистательный щеголь с венцом Хлодвига на гордых кудрях, заискивал предо мной, добиваясь моей благосклонности. Однако, к чему все эти почести? Они не могут разогнать мою хандру и излечить болезни. Чего я достиг, стремясь охватить необъятную сферу знаний своим земным, а следовательно, ограниченным, умом? И зачем нужны мне мои знания, если все чаще по утрам меня мучает озноб, черты лица заостряются, а жизненные силы покидают мое тело, которое — увы! — в назначенный срок предадут земле?

За дверью раздался шум. Фауст, увлеченный спором с самим собой, не обратил на это никакого внимания.

— Эта безумная погоня за знаниями хороша, когда тебе нет еще тридцати и о смертном своем уделе ты имеешь лишь самые общие представления. В юности я грезил о нераскрытых тайнах. Я мечтал постичь высшую, божественную премудрость, известную лишь гордым духам и ангелам, чтобы утолить ею ненасытный голод своего сердца. Немало воды утекло с тех пор, и в волосах у меня прибавилась не одна седая прядь. И что я вижу, оглядываясь на свой долгий, нелегкий путь? Я стою у того самого порога, с которого сошел, и все та же старая исхоженная дорога виднеется сквозь туман, хотя башмаки мои изрядно стоптались. Все тот же сердечный голод мучает меня — он не утолен, но, напротив, возрос тысячекратно.

И что за радость получаю я, гоняясь за призраком, за ускользающей тенью Истины? Увы, рассуждая здраво, я говорю: чего бы только не отдал я за то, чтобы вновь обрести здоровый цвет лица, молодую силу и бодрость духа! Я сижу в своей каморке и питаюсь жидкой овсяной кашей — единственной пищей, которую принимает мой испорченный желудок, — в то время как жизнь кипит за окнами моей мрачной кельи; купцы и ремесленники, горожане и сельский люд — все очертя голову бросаются в ее безумный вихрь, и каждый спешит взять от нее как можно больше! И что мне делать с мертвым грузом моих знаний, которые я накопил за десятилетия упорного труда, роясь в древних рукописях, словно жук в навозной куче? Неужели я потратил свои лучшие годы на то, чтобы в конце концов заменить собою огромный книжный шкаф с пыльными фолиантами? И это моя конечная цель? И это все, чего я достиг? Если цена пустого, вздорного старого хлама — моя жизнь, то до чего же убогим и жалким должно показаться мое существование тому, кто посмотрит на него со стороны! Не лучше ли сразу покончить с собой? Вот этим тонким и острым кинжалом…

И Фауст взял в руки изящный стилет — подарок друга, ученика великого Николя Фламеля, ныне покоящегося на парижском кладбище при церкви Сен — Жак — ля — Бушери. Поднеся кинжал поближе к огню, он долго любовался игрой света на холодной и ясной стали. Пристально глядя на клинок, он задумчиво произнес:

— Неужели напрасно проникал я в тайны кальцинирования и сублимации, конденсации и кристаллизации? Что толку в мастерстве, если мое внутреннее «я», Фауст гомункулус, бессмертный дух, заключенный в бренную земную оболочку, томится и страдает, скорбя о своем жалком жребии? Что пользы в мудрости, если твой разум, жаждущий просветления, обречен вечно блуждать во тьме, подобно кораблю без руля и без ветрил, плывущему неизвестно куда по воле ветра и волн? Может быть, лучше прервать этот тяжелый и мрачный сон одним ударом? Вонзить лезвие в живот и резко рвануть кинжал вверх, чтобы распороть тело до самой груди… Так поступали жители чудесного восточного острова, о котором я грезил, — величественные, гордые мужи в пышных и ярких одеяниях…

Вертя стилет в руках, он не спускал глаз с блестящего клинка. Пламя свечей трепетало, и тени плясали на стенах. В этой живой игре света и теней лицо мраморного бюста казалось строгим и осуждающим — древний мудрец явно не одобрял того, что услыхал сейчас от своего младшего коллеги. Стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием свечек. И в этой тишине вдруг громко и отчетливо раздался звук, прилетевший откуда — то издалека. Звон церковных колоколов.

Фауст вздрогнул, словно внезапно пробудившись от глубокой дремы. Он вспомнил, что сегодня воскресенье, праздник Пасхи.

Его мрачные мысли развеялись столь же быстро, как и возникли. Он подошел к окну и приподнял тяжелые занавеси.

— Видно, я надышался парами ртути, — сказал он вслух, обращаясь к самому себе. — Нужно соблюдать осторожность, ведь Великое Дело таит в себе двоякую опасность для исследователя: с одной стороны, всегда возможна неудача, с другой — слишком быстрый успех нередко влечет за собой головокружение. Мне же лучше бы сейчас выйти на свежий воздух — благо утро теплое и солнечное, и молодая трава уже поднялась на лужайках — да выпить кружку пива в ближайшей таверне. Я чувствую, что мой желудок примет даже пару жареных колбасок, которые обычно подают к пиву… Да, несомненно, пары металлов из перегонного куба вступили в сложное взаимодействие с флюидами моего мозга, породив столь странные фантазии… Прочь! Немедленно вон из комнаты, чтобы рассеять их.

С этими словами Фауст накинул на плечи свой плащ, подбитый мехом горностая, и, проверив, на месте ли его бумажник, направился ко входной двери — двери в ту бурлящую, кипучую жизнь, про которую ученый доктор Фауст только что говорил в своей пространной речи. Эта жизнь уже приготовила ему много разных чудес и неожиданностей, которые даже столь искушенный в тайных науках алхимик не мог предугадать.

Глава 3

Колокола всех краковских церквей звонили свое «Te Deum»[281]. Фауст шел по Малой улице Казимира прочь от Флориановой Заставы, направляясь к широкой рыночной площади. Прислушиваясь к дружному хору колоколов, каждый из которых имел свой неповторимый тембр, он различал их на слух: колокол женского монастыря На — Могиле пел нежным, ангельским голоском; у Св. Венцеслава был чистый серебряный тенор, у Св. Станислава — звучный раскатистый баритон, а у Собора Богоматери — низкий и густой рокочущий бас, резко выделяющийся из общего многоголосья.

Было великолепное, ясное весеннее утро. Казалось, лучи солнца проникали в каждую щель, в каждый узкий и темный переулок Старого Города, покрывая позолотой высокие крыши и остроконечные готические шпили. По небу плыли легкие кучевые облака — точь — в–точь такие, на которых художники прошлых времен часто изображали херувимов и другие аллегорические фигуры. Столь прекрасная погода могла поднять настроение даже самому мрачному из алхимиков, и у почтенного доктора разгладились морщинки между бровей. Он выбрал самый короткий путь до рыночной площади, свернув в кривой и узкий зловонный переулок, прозванный Тропой Дьявола. Тесно прижавшиеся друг к другу дома напоминали пузатых толстяков — каждый стремился раскинуться попросторнее, вылезая на узкую мостовую. Два человека, встретившись в этом переулке, едва смогли бы разойтись. Крутые крыши нависали над верхними этажами каменных построек, почти соприкасаясь друг с другом, и потому даже в солнечные, ясные дни переулок оставался темным, сырым и мрачным. Не пройдя и двух десятков шагов по скользкой мостовой, Фауст начал жалеть о том, что не пошел другой, более длинной дорогой. Конечно, он потратил бы лишнюю четверть часа, добираясь до рынка; но, в конце концов, что значит какая — то четверть часа для философа и алхимика?

Он уже хотел повернуть назад, но дух упрямства пересилил разумное побуждение, и Фауст, поколебавшись несколько секунд, зашагал вперед. Последний поворот был уже совсем рядом, а за ним уже открывался вид на площадь с ее шумной суетой и пестрыми торговыми рядами. Теперь он шел значительно быстрее, и профессорская мантия шелестела под его плащом в такт шагам тощих ног. Темные проемы открытых дверей двух каменных домов справа и слева от него казались черными провалами, ведущими в саму преисподнюю. Впереди показался свет — извилистый, смрадный переулок кончался…

И тут Фауст услышал чей — то незнакомый голос, прозвучавший возле самого его уха:

— Господин, постойте…

Алхимик остановился и оглянулся через плечо, готовясь дать отпор бесцеремонному прилипале, который попытался задержать его. Он заглянул в открытую дверь, но в полумраке тесного коридора ничего не смог разглядеть. Он уже собирался идти дальше, как вдруг за его спиной раздался подозрительный шорох. Острое чутье подсказало ему, что надо спасаться, но чувство опасности пришло слишком поздно — в тот самый миг, когда что — то твердое сильно ударило его в висок. На несколько мгновений перед его мысленным взором предстала удивительная картина — он увидел бездонное ночное небо, мириады неподвижных светил и огненные хвостатые кометы, несущиеся в неведомую даль. А затем глубокий обморок скрыл от него красоту сверкающих звезд своим черным бархатным покрывалом.

Глава 4

В это самое время у окон маленькой таверны под названием «Пестрая Корова»[282] над миской борща сидел светловолосый молодой человек, одетый небрежно и безвкусно, но с явной претензией на оригинальность. Он был высок и строен, гладко выбрит по итальянской моде; непокорные кудри соломенного цвета в беспорядке падали на плечи. Городской костюм, обтягивающий его мускулистую фигуру, был явно с чужого плеча и к тому же изрядно поношен и кое — где запачкан. Облюбовав один из столиков, выставленных хозяевами таверны на улицу, он зорко поглядывал по сторонам, поджимая губы и чуть прищуривая глаза; черты его лица при этом заострялись, придавая молодому человеку сходство с осторожным и хитрым лисом, вышедшим на охоту.

Таверна «Пестрая Корова» располагалась прямо напротив дома, где жил доктор Фауст. Это был скромный, недорогой постоялый двор, который облюбовали разного сорта бродяги и небогатые путешественники, стекавшиеся в Краков со всех концов Европы. В то время город процветал, переживая свой краткий золотой век между нашествием гуннов и жестокой битвой с венграми. Молва о нем разносилась далеко; Краков славился не только своей высокой культурой и успехами в области разных наук, привлекавших доктора Фауста, но и тонкими ремеслами, и богатыми торговыми палатами, куда привозили свои товары известнейшие германские и итальянские купцы.

В молодом человеке, с аппетитом доедавшем свой борщ, без труда можно было узнать одного из праздношатающихся авантюристов, переходящих из города в город в поисках приключений. Это был Мак по прозвищу Трефа; свою кличку он получил за ловкость в карточных играх. Колода карт была его постоянной спутницей, и он пользовался ею значительно чаще, чем подобает порядочному человеку. Никто не знал наверняка, откуда приехал в Краков этот нахальный выскочка — одни говорили, что он из города Труа, из земель франков, другие утверждали, что он явился из какого — то грязного лондонского притона, из далекой Англии, чтобы попытать счастья в здешних краях. Но что бы там ни болтали городские сплетники, в одном они были правы: Мак Трефа принадлежал к тому сорту людей, которые обращаются с судьбой, как опытные наездники с горячей лошадью. Он был продувной парень, смышленый, острый на язык, и к тому же получивший кое — какое образование: он обучался ремеслу писца в монастыре, но через год оставил душную келью, чтобы служить капризной богине Фортуне.

Прослышав об ученом докторе Фаусте, Мак стал шпионить за ним. Его привлекала репутация Фауста — знаменитого чародея и алхимика, имевшего весьма приличный запас драгоценных металлов, которые он постоянно использовал в своих колдовских опытах, а также то, что в свое время несколько могущественных королей щедро одарили доктора за чудодейственные мази и лекарства, которые он изготовил для них.

Мак задумал ограбить знаменитого ученого, рассудив, что человек, питающийся преимущественно духовной пищей, вряд ли уделяет слишком много внимания грубой пище земной. Он нашел себе сообщника — одного разбойника, оборванного, грязного латыша, который только и умел, что подстерегать указанную ему жертву в укромном месте, нанося ей из засады оглушительный удар в темя своей тяжелой дубинкой. В святой праздник Пасхи, когда горожане со своими семьями идут в церковь к воскресной службе, Мак решил избавить доктора от наиболее движимой части его имущества.

Целую неделю Мак со своим наемным помощником кружили возле квартиры Фауста, как коршуны вокруг наседки, следя за каждым движением доктора. Очевидно, Фауст был мрачным и нелюдимым человеком, ибо за всю неделю он лишь несколько раз отлучался из дому. К тому же у него не было определенных привычек, облегчающих ворам доступ в квартиры зажиточных горожан. Он просиживал в своей комнатке дни и ночи напролет, проводя таинственные опыты. Но уж если Фауст случайно выходил на улицу, можно было заранее угадать, куда он отправится — вниз по Малой улице Казимира, а там свернет на Тропу Дьявола, кратчайшую дорогу к Ягеллонскому Университету.

И когда солнечным весенним праздничным днем ученый доктор наконец — то вышел из своей квартиры, у Мака все уже было готово. Латыш, вооруженный увесистой дубиной, спрятался за одной из дверей в конце темного переулка, а Мак уселся в «Пестрой Корове», как раз под окнами того дома, где жил Фауст. Ему предстояла самая сложная роль в этом деле: проникнув в дом и быстро сориентировавшись в обстановке, он должен был вынести все сокровища, которые ему удастся забрать. План заговорщиков был таков: примерно через полчаса после того, как доктор скроется в узком переулке, Мак заберется в его квартиру. Если же случится что — то непредвиденное — скажем, латыш упустит доктора, или его жертве каким — то чудом удастся увернуться от удара, — сообщник предупредит Мака, заглянув в таверну и подав ему условный знак. Однако время шло, а латыш так и не появился на Малой улице Казимира.

Доев борщ и бросив трактирщику медную монетку, Мак зашагал прочь от «Пестрой Коровы», стараясь идти ленивой, плавной походкой, какой ходят по улицам и площадям больших городов праздношатающиеся зеваки. Подходя к дому Фауста, он как бы случайно обернулся назад, затем осторожно огляделся по сторонам. Убедившись в том, что все соседи доктора ушли в церковь, он направился прямо к крыльцу. Под мышкой Мак нес связку книг, испещренных непонятными письменами, якобы содержащими тайные колдовские заклинания — эти книги он стащил из монастырской библиотеки в Чвнизе. Если кто — нибудь поинтересуется, что, собственно, он делает у дома почтенного доктора Фауста, он ответит, что принес книги на продажу, ибо слышал, что доктор Фауст, ученый, врач, чародей и вообще загадочный человек, собирает редкие рукописи, надеясь почерпнуть из них формулу Философского Камня.

Взойдя на крыльцо, он постучал в дверь. Никто не отозвался. Четверть часа тому назад Мак видел, как хозяйка дома вышла на улицу с кошелкой в руке; ее платок был повязан не слишком аккуратно, и волосы выбивались из — под узорчатой ткани: всему кварталу было известно, что она большая любительница горькой настойки и частенько напивается в одиночку. Из ее плетеной кошелки торчали пучки лекарственных трав, которые эта добропорядочная горожанка брала с собою всякий раз, когда собиралась навестить свою больную тетушку.

Мак постучал еще раз, потом толкнул дверь. Она была заперта. Большой железный замок закрывался тяжелым длинным ключом довольно простой формы. У ловкого Мака был дубликат этого ключа. Вынув свою отмычку из кармана, он вставил ее в замочную скважину. Однако, несмотря на все усилия Мака, его ключ — отмычка ни на дюйм не поворачивался в узкой щели замка. Тогда Мак вынул свой ключ и смазал его жиром барсука из заранее заготовленной масленки. Это испытанное средство для открывания тугих замков помогло безотказно: не прошло и минуты, как Мак перешагнул через порог дома, в котором жил Фауст.

Коридор, ведущий в комнаты первого этажа, казался мрачным, словно подземелье, — особенно когда вы входили в него с залитой солнечным светом улицы. Осторожно притворив за собою дверь, Мак пошел по этому узкому темному коридору. После первого поворота налево он оказался перед низкой дверью, плавно закругленной наверху по моде тех времен. Мак был уверен, что она ведет в комнату доктора Фауста. Он толкнул дверь. Она плавно отворилась.

В рабочем кабинете знаменитого алхимика царил полумрак. Свечи догорали в оловянных шандалах; солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь плотные занавеси, бледными пятнами лежал на стенах. Мраморный бюст Виргилия, казалось, следил из своего угла за высоким светловолосым парнем, крадущимся по комнате. Мак ступал легко и бесшумно; ни одна половица не скрипнула под его ногами. Воздух здесь был спертым и удушливым, пары серы и ртути отравляли его своим резким запахом, который не могли заглушить даже ароматные бальзамы и эссенции, добавленные в свечной воск. На полу кое — где лежал мышиный помет. Стол возле перегонного куба был заставлен лабораторной посудой и завален разными предметами. Грани стеклянных бутылок и бока толстопузых колб тускло поблескивали, отражая неяркие огоньки белых свечек. В противоположном углу комнаты стояла простая, грубая койка, на которой доктор спал — несколько широких досок было положено на деревянные подпорки. Поверх жесткой постели была накинута горностаевая мантия — эта вещь, выдававшая утонченный, изысканный вкус хозяина, никак не гармонировала со скромной обстановкой комнаты.

Мак не обратил на все окружающие его предметы никакого внимания — для него они были чем — то вроде театральных декораций. Его глаза бегали из угла в угол в поисках какой — нибудь маленькой прелестной вещицы, которую легко можно было бы вынести из дома, не привлекая к себе внимания прохожих. Эта вещица должна быть не только дорогой, но и изящной (ибо Мак был своего рода ценителем красивых вещей). Например, вот этот крупный изумруд, что лежит на заваленном всяким хламом рабочем столе Фауста между хрустальным шаром и человеческим черепом. Да, изумруд — неплохая добыча для взломщика! Мак протянул грязную руку к драгоценному камню, растопырив длинные пальцы, но тут комнату потряс удар грома.

Мак застыл, прислушиваясь. Ему показалось, что стены отозвались эхом на гулкий громовой раскат, словно высокие горы, в которых долго не смолкает шум обвала. Сверкнула ослепительная вспышка. Мак изумленно глядел, как языки пламени пляшут на полу посреди комнаты, но деревянный пол почему — то не загорается. Сквозь колышущуюся завесу этого сверхъестественного огня стали проступать контуры человеческой фигуры.

Постепенно призрак стал обретать более отчетливую форму. Открыв рот, Мак завороженно следил за тем, как тускнеет и опадает медно — красное пламя, а высокий темноволосый незнакомец с тонкими усами и клиновидной бородкой, подчеркивающей вытянутый овал его лица, выходит из него целым и невредимым.

Этот незнакомец был одет во фрачную пару, строгую и элегантную. В руке он держал свиток пергамента, перевязанный алой лентой.

— Приветствую вас, почтенный доктор Фауст, — сказал он низким, звучным голосом, делая шаг к Маку. Колдовской огонь потух сам собою, так же внезапно, как и вспыхнул. — Я Мефистофель, Князь Тьмы, трижды удостоенный почетной награды за Величайшее Зло Года нашей крупнейшей и солиднейшей фирмой «Стандард Демоникс», основанной много веков назад.

Хотя Мак до сих пор не мог двинуться с места от изумления, все же он нашел в себе силы ответить:

— Э — э… Приветствую… Рад с вами познакомиться.

— Возможно, вас удивил несколько необычный способ, которым я воспользовался, чтобы попасть сюда?

— Э — э–э… нет, не совсем, — запинаясь, ответил Мак. Обычная находчивость и сообразительность на сей раз изменила ему; однако внутреннее чувство подсказывало, что странного пришельца ни в коем случае нельзя раздражать и сердить, поэтому он искал подходящий уклончивый ответ, позволяющий выпутаться из сложной ситуации, в которую он попал. — Я хочу сказать, это было вполне… э — э… приемлемо.

— Я совершил Малый Парадный Вход, — пояснил Мефистофель, — ибо для Большого Парадного Входа здесь слишком мало места: весь огненный фейерверк, полагающийся по протоколу, потребовал бы огромного количества пороха, которое просто не поместилось бы в этой комнате. Надеюсь, однако, что Малый Парадный Вход подтверждает мои честные намерения и в какой — то мере послужит доказательством моих слов. Я явился сюда из Потустороннего Мира с предложением, которое вы едва ли отвергнете.

Пока Мефистофель произносил свою речь, у Мака было достаточно времени, чтобы овладеть собою. Он принял важный и степенный вид. Ему не раз приходилось попадать в серьезные переделки, когда от выдержки и хладнокровия зависели его жизнь и судьба. Правда, он никогда еще не встречался с демонами лицом к лицу; однако в средневековой Европе подобные чудеса были не столь уж редки, и молва о наиболее выдающихся из них переходила из уст в уста.

— Ответьте же мне, доктор Фауст, — послышался звучный голос Мефистофеля, — не благоугодно ли будет вам выслушать мое заявление?

Конечно, Мак понимал, что могущественный пришелец из мира духов, Мефистофель, ошибается, принимая его за ученого доктора Фауста. Что поделаешь, даже демонам свойственно заблуждаться! Тем не менее, Мак не собирался исправлять ошибку Мефистофеля — отчасти потому, что это могло быть не совсем безопасно, учитывая весь шум, который демон устроил ради своего Малого Парадного Входа, но главным образом из — за выгоды, которую Мак, обладавший природным чутьем на такие дела, мог извлечь из случайной встречи с Мефистофелем и роковой оплошности, допущенной представителем Сил Тьмы. Однако прежде чем строить какие — либо планы, Маку следовало получше узнать, что на уме у его собеседника.

— Я с глубочайшим вниманием выслушаю ваше предложение, — сказал Мак. — Присядьте же — вот в этом кресле вам будет покойно, если только вы не прожжете его насквозь.

— Благодарю вас за вашу любезную заботу, — ответил ему Мефистофель, откидывая назад фалды своего фрака, прежде чем опуститься в кресло; сальная свечка, стоявшая на комоде в обгоревшем дубовом подсвечнике, вдруг ярко вспыхнула, и следом за нею загорелось еще несколько новых ароматизированных свечей. Трепещущие язычки пламени отбрасывали глубокие, зловещие тени на узкое лицо демона.

— Для начала, — произнес Мефистофель, — как вам понравится несметное, сказочное богатство, которое не снилось ни одному смертному с тех времен, когда великий Карфаген[283] был разграблен Фабием Кунктатором?[284] Что вы скажете о многочисленных сундуках, доверху набитых новенькими золотыми монетами высочайшей пробы и искуснейшей, тончайшей чеканки, о которой и не грезили земные ювелиры? Что вы скажете о ларцах с драгоценными камнями — жемчугом размером с куриное яйцо, бриллиантами величиной с плод граната, великолепнейшими изумрудами, которых хватило бы, чтобы доверху усыпать ими обеденный стол на шесть персон, рубинами густого кровавого цвета, яркими сапфирами и другими изящными безделушками? Кроме этого, мы можем предложить много иных, не менее приятных вещей, одно перечисление которых заставило бы охрипнуть даже бессмертную гортань; поэтому здесь я просто дам волю вашей фантазии — будите же ее, желайте всего, что только сможет прийти вам в голову.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Мак. — Разумеется, если бы я попросил вас сообщить более точные цифры — скажем, количество шкатулок с драгоценностями и сундуков с золотом, — это было бы проявлением крайней грубости и нарушением правил хорошего тона. Даже один — единственный ларец с такими чудесными сокровищами станет для меня поистине бесценным даром.

— Это отнюдь не дар, — возразил несколько удивленный словами Мака Мефистофель. — Все земные блага, которые я предлагаю вам, можно рассматривать как честную плату за службу, которую я попрошу вас сослужить мне. За службу и еще за одну вещь…

— Вот этого я и боялся, — поспешно проговорил Мак. — Меня втягивают в какое — то сомнительное дело? Может быть, даже в преступление?

— О, нет, ничего подобного, — ответил Мефистофель. — Приятно, однако, что с вами можно говорить столь откровенно. В моем предложении нет никакого обмана. Я отнюдь не пытаюсь поймать вас в ловушку, доктор Фауст. Подумайте сами, неужели Силы Тьмы, которые я имею удовольствие здесь представлять, будут затевать весь этот карнавал с моим Малым Парадным Входом и прочие чудеса лишь для того, чтобы усыпить вашу бдительность? Поверьте мне, человеческие чувства легко можно обмануть, даже не прибегая к столь дорогостоящему методу!

— Э — э, послушайте, не принимайте меня за простачка. Пока что материальная часть договора, который вы предлагаете, меня вполне устраивает. Но как насчет кое — чего другого? С кем я смогу наслаждаться своим несметным богатством?

— А!.. Что ж, — произнес Мефистофель, чуть усмехнувшись; при этом в глазах его загорелся поистине дьявольский огонь, — мы снабдим вас десятком — другим молоденьких красоток, о которых любой смертный до сих пор лишь грезил в своих самых пылких мечтах и самых сладких снах, коим — увы! — никогда не суждено было сбыться. Эти юные дамы, Фауст, каждая из которых годится в пару могущественнейшему из царей земных, восхитительно сложены и могут удовлетворить самый изысканный вкус. Вы можете пожелать любую — все оттенки кожи, все цвета волос и глаз, все образцы прелестных форм, что пленяли воображение художников на протяжении многих веков, — словом, все эти чары будут к вашим услугам. Вдобавок к своей молодости и красоте, эти девицы весьма искушены в тонкой науке любви; они бывают то ласковыми и кроткими овечками, то необузданными вакханками. Одни умеют весьма искусно поддерживать тонкую интеллектуальную беседу, другие помогают удовлетворить самую темную, грубую, животную страсть, или, наоборот, могут затеять с вами долгую, легкую, почти ребяческую эротическую игру; третьи в то же самое время позаботятся о вашей утренней тарелке борща. Поверьте мне, для них будет истинным раем любить вас, ибо после той службы, которую они сослужат вам, их ждет долгий каталептический сон в холодильной камере — они будут лежать там до тех пор, пока их утонченное искусство не потребуется вновь. Кроме поистине неисчерпаемых источников чувственного наслаждения, которые представляет собою каждая из них, практически у всех этих девиц есть близкие подружки, сестры и матери, которых можно приближать к себе, осыпать знаками внимания и богатыми подарками, наконец, соблазнять, — многие люди находят в подобных забавах своеобразное пикантное удовольствие.

— Бесподобно, — отозвался Мак. — Я преклоняюсь перед поистине гениальной простотой, с которой вы решили одну из древнейших дилемм человечества.

Он хотел прибавить: вы вполне удовлетворили мое любопытство, Мефистофель, так давайте перейдем от слов к делу: приведите сюда этих юных прелестниц и назовите имя того, чья голова нужна вам в обмен на райский уголок, который вы мне обещали. Однако врожденная осторожность удержала его от необдуманных слов, и он спросил:

— А где я буду наслаждаться своей новой жизнью, со всеми сказочными сокровищами и прекраснейшими женщинами?

— Где только пожелаете, — ответил ему Мефистофель. — Если этот мир уже успел наскучить вам, мы можем в одно мгновение перенести вас в любое другое место и другое время — эпоху и страну, разумеется, вы выберете сами. Наши возможности практически не имеют преград. Если вам захочется побывать в фантастической вселенной, которая существует пока лишь в вашем воображении, — мы сотворим сей мир по вашей воле, ибо древний закон гласит: все, что рождено мыслью, может стать явью. Кроме того, с нашей помощью вы сможете стать в избранном вами мире кем угодно — великим ученым, принцем, владыкой вашего собственного царства с миллионами подданных, богатейшим священником, местным божеством — здесь мы опять даем полный простор вашей фантазии. Даже если избранный вами род занятий до сих пор не существовал в том месте, куда вы решите отправиться, мы беремся создать его для вас. Мы также можем обеспечить вас тем, чего так упорно ищут и не всегда находят современные люди — смыслом и целью жизни. И, само собой разумеется, при помощи разных чудодейственных снадобий и целебных трав мы вернем вам здоровье и бодрость двадцатилетнего юноши; мы гарантируем счастливую и долгую жизнь; ваши закатные годы совсем не будут вам в тягость — ручаюсь, что вы сами едва ли будете ощущать свой возраст.

— До тех пор, пока не придет конец, — заметил Мак.

— О, да. Ваше замечание абсолютно справедливо.

Мак помолчал минуту, затем осторожно спросил:

— Как я понимаю, бессмертия ваша фирма не предлагает?

— Вы заламываете слишком высокую цену, Фауст! Нет, бессмертия мы не предлагаем. Да и к чему? Стандартная комплексная сделка, разработанная нами, включает в себя практически все, чего только может пожелать душа смертного. Границы очерчивает лишь собственное воображение клиента. Многие миллионы людей купились бы на стотысячную долю того, что я твердо обещаю вам.

— Как вы мудры! Как тонко вы разбираетесь в людях! — воскликнул Мак, а про себя подумал в этот миг совершенно другое: вот, кажется, подвернулся счастливый случай, когда перед тобой предстал заносчивый, самодовольный, но, кажется, отнюдь не скупой демон. Лови удачу, Мак Трефа; не может быть, чтобы ты не смог обвести вокруг пальца этого духа, мнящего себя всемогущим и всеведущим, заставив его плясать под свою дудку. Однако, будучи невеждой в подобных вопросах, Мак и не подозревал, что на самом деле он уже попался на крючок, закинутый силами Ада, и все глубже заглатывал наживку, которую предлагал ему Мефистофель.

— Я только подумал, что, может быть, если у вас осталось хоть немножко того божественного напитка… или целебной мази… не знаю точно, что вы употребляете для бессмертия… так вот, если у вас есть хоть малая капля этого средства, то не могли бы вы дать его мне — разумеется, если оно не нужно вам самому?

— Это невозможно, — ответил ему Мефистофель, — ибо в таком случае мое предложение потеряет всякий смысл, а я упущу свою выгоду. Судите сами, как я смогу получить вашу душу в конце концов, если вы станете бессмертным?

— О, вы, конечно, правы… если посмотреть на вещи с этой стороны… Да, долголетие — вполне подходящее условие для подобных сделок.

— Это наша фирма гарантирует. Как и омоложение, впрочем.

— Взамен вы получаете мою душу.

— Не совсем так. Запомните, что особый параграф договора, где речь идет о вашей душе, включает в себя одно очень выгодное для вас условие. Если на протяжении всего срока действия соглашения о взаимном сотрудничестве по каким — либо причинам я не смогу исполнить все желания своего клиента, то есть вас, душа клиента остается в его полном распоряжении — его и его собственной судьбы, разумеется. В этом случае мы просто пожмем друг другу руки и расстанемся друзьями; естественно, фирма, которую я представляю, теряет всякие права на вашу душу. Как видите, наша компания весьма заботится о своих клиентах. Мы ведем честную игру. Я достаточно откровенен с вами, не правда ли?

— Еще бы!.. У меня и в мыслях не было спорить, а тем более — подозревать вас в мошенничестве. Но мы, кажется, еще не обсуждали другую сторону вопроса: что я должен буду сделать для вас за все блага, которые предлагает ваша фирма?

— Вы примете участие в эксперименте, который был задуман мной и некоторыми моими друзьями для разрешения одного давнего спора.

— А что это за эксперимент и что за спор?

— О, обычный исторический эксперимент: морально — темпоральные задачи, так называемые вечные вопросы. Мы предложим вам несколько жизненных ситуаций — проще говоря, несколько сцен, в которых вы должны будете участвовать. Всему будет отведено свое место и свой черед. Мы совершим путешествия во времени — в будущее или в прошлое, в зависимости от того, что нам будут диктовать правила нашей игры. В каждом из этих эпизодов вы сыграете отведенную вам роль. Вы будете поставлены перед неким выбором; мы же, со своей стороны, будем наблюдать за вами и оценивать каждый ваш поступок. Вас будут судить, Фауст; однако не столько вас лично, сколько одного из представителей человечества, избранного в качестве объекта испытания обеими сторонами, участвующими в споре. В вашем лице мы сможем оценить всех смертных, и тем самым решить, наконец, свой давний спор, касающийся понимания человеческой морали, этики и целого ряда столь же тонких и деликатных вещей, тесно связанных с морально — этическими проблемами. Я говорю с вами откровенно, Фауст, ибо я хочу, чтобы вы уяснили себе наш замысел до начала эксперимента. Когда он начнется, у вас не будет времени на всякого рода объяснения, на удивление и даже на испуг: масштабы предстоящих вам дел достаточно велики, и я боюсь, что вы будете слишком озабочены тем, чтобы сберечь свою собственную шкуру, а в подобных ситуациях людям обычно бывает не до философии.

— Я понимаю, — сказал Мак, пытаясь охватить умом все то, что сказал ему демон.

— Таковы условия сделки, Фауст, — заключил Мефистофель. — Сцена готова, декорации уже расставлены за опущенным занавесом, и актеры заняли свои места. Спектакль вот — вот начнется. Мы ждем, когда вы скажете наконец свое слово.

Какой велеречивый демон, подумал Мак. Несмотря на показной цинизм, Мефистофель показался ему идеалистом. Однако сделка, которую он предлагал, была, по — видимому, очень выгодной и даже по — своему честной.

— Я к вашим услугам, — ответил он Мефистофелю. — Что ж, начнем?

— Поставьте свою подпись вот здесь, — сказал Мефистофель. Он развернул слегка покоробившийся свиток пергамента, перевязанный красной лентой, подавая Маку перо и чуть коснувшись острым ногтем своего длинного пальца вены на предплечье Мака.

Глава 5

Если бы главные персонажи разыгравшейся в кабинете Фауста драмы были менее увлечены своим разговором, они могли бы заметить, как за одним из неплотно прикрытых шторами окон на миг показалось чье — то лицо — и тотчас же снова скрылось из виду. Это был сам доктор Фауст.

Опомнившись после сильного удара по голове, полученного в глухом переулке, со стоном подняв с грязной булыжной мостовой свою окровавленную голову, Фауст кое — как добрался до бордюрного камня тротуара и присел на него, чтобы окончательно прийти в себя. Латыш нанес ему мощный удар, к счастью, не попавший точно в цель, и ученый доктор остался в живых только благодаря неловкости наемного убийцы. Латыш снова показался из дверного проема за спиной Фауста, подняв свою тяжелую дубовую палку для второго удара, который неминуемо повлек бы за собой обморок, а может быть, даже смерть жертвы. Человеческая жизнь не слишком дорого ценилась в те времена, когда на юге Европы свирепствовала чума, когда в Андалузии было неспокойно, и воины Ислама, вооруженные кривыми саблями, грозили вновь перейти через Пиренеи — как в дни Карла Великого, короля франков, — чтобы обрушиться на мирные селения Лангедока и Аквитании, словно стая прожорливой саранчи. Не жалость и не страх удержали руку наемного убийцы, уже готового во второй раз опустить свою дубину на голову несчастного ученого, — у выхода из темного узкого переулка, прозванного Тропой Дьявола, послышались звуки шагов и громкие голоса. В переулок свернула группа студентов университета, заклятых врагов людей того класса, который представлял собой неотесанный деревенский парень — латыш. Молодые люди о чем — то оживленно спорили. Заметив человека в деревенской одежде, сжимающего в руках крепкую дубовую палку, они испустили боевой клич, не предвещавший ничего хорошего тому, кто рискнул бы вступить в драку со студентами. Поэтому латыш счел за лучшее поскорее убраться прочь — он кинулся бежать так, что только пятки сверкали, и ни разу не остановился передохнуть, пока не оказался за пределами Кракова. Здесь, на дороге, ведущей в Богемию, мы окончательно теряем его из виду — возможно, он ушел дальше на юг, чтобы заниматься своим разбойничьим ремеслом в других краях.

Студенты подняли Фауста, все еще слабо стоявшего на ногах, и как могли очистили его платье от грязи, кухонных отбросов и прочих нечистот, в которые свалился оглушенный ударом доктор. Архитекторы той поры могли только грезить о канализации и сточных трубах, поэтому вонючие лужи на булыжных мостовых были неизменным признаком всех крупных средневековых городов.

Как только Фауст оправился и смог идти без посторонней помощи, он отделился от шумной толпы студентов и повернул домой. Голова у почтенного доктора все еще кружилась, и он шел нетвердой походкой, словно лавочник, опорожнивший кувшин — другой крепкого ячменного пива. Подходя к дому, он увидел, что дверь, ведущая на его половину, приоткрыта. Ступая осторожно, как только он мог, чтобы нечаянным шумом не навлечь на себя еще худших бед, Фауст обошел вокруг дома, затем подкрался к окну своего рабочего кабинета и заглянул в него. Каково же было изумление известного ученого, увидавшего посреди небольшой, скромно обставленной комнаты две фигуры, в одной из которых он сразу признал Мефистофеля, чей портрет он много раз встречал в книгах знаменитых алхимиков! Теперь он видел этого великого духа наяву. Пригнувшись у подоконника, затаив дыхание, Фауст стал прислушиваться к разговору — сквозь неплотно закрытое окно до него весьма отчетливо доносились голоса.

В тот самый момент, когда Мак собирался расписаться кровью на пергаменте, предложенном ему Мефистофелем, Фауст вдруг понял, что происходит. В его комнату забрался жулик! Дьявол соблазняет совсем не того человека!

Фауст бросился к парадному входу. Взбежав на крыльцо, он с силой рванул тяжелую дубовую дверь — она с глухим стуком ударилась о стену, и Фауст бросился в темный коридор, ведущий в его комнаты. Остановившись перед дверью своего собственного кабинета, он открыл ее… И застал последние мгновения вступительного акта начинающейся драмы — актеры и не подозревали, что за ними кто — то наблюдает. Мак как раз выводил последний росчерк на пергаменте.

Мефистофель ловко свернул подписанный договор в трубку:

— А теперь, любезный доктор, мы отправимся прямо на Кухню Ведьм, где наши лучшие чародеи — специалисты по косметологии — поколдуют над вашей внешностью, создавая тот имидж, которого потребуют дальнейшие приключения.

И адский дух воздел руки в нелепом, театральном жесте. Тотчас же в комнате вспыхнул огонь — высокие языки пламени заплясали вокруг двух фигур, стоящих рядом. В золотистое сияние иногда вплетались зловещие багрово — красные сполохи. Через несколько мгновений огонь угас и две человеческие фигуры исчезли — растаяли, словно утренний туман под солнечными лучами.

— Проклятье! — воскликнул Фауст, вбежав в свой рабочий кабинет. В сердцах он сильно ударил кулаком правой руки по раскрытой ладони левой. — Я опоздал всего на одну минуту!

Глава 6

Фауст огляделся кругом. Сперва ему показалось, что под сводчатым потолком парит какая — то призрачная фигура. Присмотревшись, он понял, что ошибся. Он был один в своем рабочем кабинете. Нежданые гости — Мефистофель и этот молодой жулик — бесследно исчезли, растворившись в воздухе, словно их здесь никогда и не было. Лишь слабый запах серы, еще не успевший выветриться, напоминал ученому доктору об удивительном происшествии.

Итак, почтенный доктор вовсе не страдал галлюцинациями. То, что он видел, происходило на самом деле. Не выйди он из дома сегодня утром, он сам мог бы сейчас перенестись в иные миры из своей тесной и мрачной комнаты. Однако по злой иронии судьбы Мефистофель, этот глуповатый демон, не оправдывающий своего славного имени, забрал с собой какого — то плута и вора вместо доктора Фауста.

Фауст вздрогнул и потряс головой, чтобы мысли окончательно прояснились. Он, конечно, слышал отнюдь не весь разговор между дьяволом и тем светловолосым парнем, которого Мефистофель принял за доктора Фауста (одному Богу известно, как этот разбойник ухитрился забраться к нему в дом!). Однако он успел услышать достаточно, чтобы понять: Мефистофель предлагал самозванцу, присвоившему себе славное имя Фауста, какое — то необычайно увлекательное приключение, и сейчас оба они находятся далеко отсюда. А доктор Фауст, которому наносил визит сей недалекий посланец преисподней и которому по праву принадлежало все то, чем только что завладел молодой жулик, остался один в своем алхимическом кабинете — коротать свои дни, — а их каждому смертному отпущено не так уж много.

Проклятый мошенник!.. Нет, черт возьми, он, доктор Фауст, известный алхимик и маг, не станет и дальше влачить жалкое существование в этом убогом городишке! Он отправится следом за Мефистофелем и гнусным обманщиком, укравшим его великолепное и славное будущее; он настигнет их, хотя бы ему пришлось для этого достичь самого края Вселенной! Он разоблачит плута, выдавшего себя за почтенного ученого, и займет свое собственное место.

Фауст бросился в кресло. Мысли его мчались вихрем, обгоняя друг друга. Он начал размышлять, как попасть в те края, где находились сейчас Мефистофель и унесенный им мошенник. Две фигуры — одетый в черное демон и светловолосый парень в городской одежде — исчезли в языках золотистобагрового пламени. Это подтверждало догадку Фауста о том, что Мефистофель и его спутник сейчас находились за пределами этого мира. Следовательно, ученому доктору предстояло нелегкое путешествие в то царство, где души язычников справляют свой посмертный вечный пир, где обитают эльфы, гномы, феи и другие персонажи древних легенд. Это путешествие можно было совершить только с помощью магии.

Фауст помедлил еще минуту, прежде чем встать. Готов ли он к такому серьезному испытанию? Перемещение во внеземные сферы издревне считалось главным экзаменом для мага и было сопряжено с большим риском. А Фауст, хотя и считавший себя одним из лучших магов своей эпохи, потратил немало лет на постижение тайных наук. Он был уже немолод. Подобное испытание могло оказаться свыше его сил. Он мог погибнуть…

И Фауст вспомнил, как всего лишь несколько часов назад он собирался покончить с собой. Почему? Потому что разочаровался во всем, и будущее представлялось ему унылой, однообразной чредой тоскливых серых дней, где почти каждую минуту случаются какие — нибудь неприятности, а удовольствия столь редки. Но главная причина овладевшей доктором меланхолии заключалась в том, что он не видел достойной цели, которой мог бы посвятить свою жизнь. Судьба казалась ему цепью случайных событий (в большинстве своем печальных), отнюдь не выстроенных в единую, прямую и ясную линию. Но теперь… Теперь — совсем другое дело! Почтенный доктор чувствовал небывалый прилив энергии — ничего подобного с ним не случалось со времен давно ушедшей молодости. Он не собирается довольствоваться жалкой участью человека, оставленного в дураках каким — то авантюристом! Он готов поставить на карту свою жизнь, если того потребуют обстоятельства. Неизвестный обманщик и проходимец не смеет решать судьбу доктора Фауста, присвоив себе его имя! То, что принадлежит ему по праву, должно принадлежать только ему, и никому больше!

Фауст вскочил со своего кресла и разворошил золу в угасающем очаге. Подложив в камин несколько поленьев, он смотрел, как пламя разгорается вновь. Растопив очаг, доктор Фауст решил умыться — лицо его было испачкано, а рассеченный лоб покрыт запекшейся кровью. Он подошел к умывальнику с почти свежей водой (служанка наливала воду в таз для умывания всего два дня тому назад) и вымыл лицо и руки. Затем, отыскав среди различных предметов, разбросанных в беспорядке по его рабочему столу, кусок копченой говядины, он съел его, запивая жесткое мясо ячменным пивом и в то же время думая о том, что ему надлежит делать дальше.

Для того, чтобы перенестись в незримый мир духов, необходимо достаточно сильное заклинание, размышлял доктор Фауст. Оно должно сочетать в себе потенциальную энергию Отправления с мощью Присутствия. Заклинания, позволяющие совершить Великий Переход, пользовались недоброй славой среди алхимиков и знатоков магии — они были необычайно трудны и нередко таили в себе угрозу для жизни самого экспериментатора, отважившегося на этот опасный опыт. Немногие из практикующих магов могли похвастаться тем, что смогли перенести какой — либо предмет во внеземные сферы, где даже живые существа обходятся без своей материальной оболочки. Фаусту же предстояло самому отправиться в эти миры. Для такого перемещения требовался огромный заряд энергии.

Фауст подошел к книжному шкафу и начал перебирать пожелтевшие свитки пергамента и тяжелые фолианты. Наконец он нашел подходящую формулу заклинания в «Верном пути к звездам» Гермеса Трисмегиста. Однако эта формула была слишком сложна; она требовала многих специфических ингредиентов — таких, как, например, большой палец правой ноги китайца. Достать все компоненты, необходимые для осуществления Перехода, в средневековой Восточной Европе было практически невозможно, хотя в Венеции, где жил знаменитый автор трактата о путешествиях в надзвездные миры, было вполне достаточно вещей подобного рода. Доктор Фауст продолжил свои поиски. Наконец он добрался до «Алфавитного указателя к «Молоту Ведьм“»[285], где приводилась более простая формула. Доктор Фауст решил тотчас же приступить к изготовлению волшебного состава.

Помет летучей мыши, толченный в ступке… К счастью, у него был целый пузырек этого снадобья. Редкая целебная трава… Есть! Глаза Фауста бегали по строчкам. В рецепте говорилось: взять четыре части чистых, ни с чем не смешанных жабьих внутренностей. Тщательно высушенные, растертые в порошок жабьи внутренности хранились у доктора в маленьком наперстке. Чемерица… Ну, это всем известная трава! Верба… Наломать веток вербы тоже не слишком тяжелый труд. Ртуть… У алхимика она всегда под рукой. Что еще? Полынь. Ее у Фауста не было, однако в ближайшей аптеке можно достать несколько пучков сушеной полыни… Но что это за приписка в самом конце?.. «Внимание: состав не подействует без добавления частицы подлинного Креста Христова, именуемого также Истинным Крестом».

Проклятье! Он использовал последний кусочек Креста Христова еще в прошлом месяце!

Не мешкая ни минуты, он схватил свой кошелек, положил в него крупный изумруд, который всего лишь около часа тому назад привлек внимание Мака, и вышел на улицу.

Угловая аптека была закрыта по случаю Пасхи, но аптекарь все — таки вышел на настойчивый стук в запертые ставни. Сердито проворчав себе под нос какое — то ругательство, он ответил Фаусту, что сейчас у него нет никакого Христова Креста, и неизвестно, когда прибудет следующий корабль из Рима с этим товаром. В одном ученому алхимику все — таки повезло: у аптекаря было сколько угодно полыни, и Фауст купил большую связку пахучей сушеной травы.

Расплатившись с аптекарем, Фауст направился на Монастырскую улицу, где стоял просторный особняк епископа города Кракова. Слуги беспрепятственно пропустили ученого доктора в дом, ибо Фауст был старым приятелем их хозяина и частым гостем в их доме. Двое одиноких мужчин нередко засиживались допоздна за тарелкой овсяной каши (святой отец, как и доктор Фауст, страдал холециститом), ведя живые и остроумные диспуты по самым различным вопросам.

Тучный епископ, откинувшись на высокую спинку кресла, неопределенно покачал головой:

— Мне очень жаль, мой дорогой Фауст, но боюсь, я ничем не смогу вам помочь. На днях я получил специальный указ из Рима, в котором всем служителям Церкви Христовой вменяется в обязанность следить за тем, чтобы драгоценные частицы Истинного Креста Господа нашего не использовались в целях безбожного чародейства и чернокнижия.

— Какого чародейства?! — воскликнул Фауст. — Речь идет совсем не о колдовстве и не о злых чарах, а о науке алхимии.

— Однако какому делу будет служить Крест Господень? Не собираетесь ли вы, скажем, получить с его помощью огромное богатство?

— Отнюдь нет! Я собираюсь восстановить справедливость, исправив роковую ошибку…

— Хорошо, хорошо, я думаю, нет ничего плохого в том, чтобы снабдить вас частицей Креста во имя праведной цели. Но я должен вас предупредить, что за последнее время Истинный Крест сильно поднялся в цене, как всякий предмет, количество коего ограничено, а спрос растет с каждым днем.

— Мне нужен кусочек величиной всего — навсего с ноготь. Запишите его на мой счет.

Святой отец протянул руку к шкатулке, где хранились обломки Креста Господня:

— Не будет ли с моей стороны большой нескромностью спросить, под какой залог вы берете частицу Истинного Креста?

— Вот мой первый взнос!

Доктор Фауст развязал свой кошелек и вынул из него великолепный крупный изумруд. Пока епископ любовался игрой света на гранях драгоценного камня, Фауст аккуратно завернул частицу подлинного Креста Господня в кусок старой парчи, некогда покрывавшей алтарь.

Он благополучно добрался домой со своей драгоценной ношей. Подбросив угля в лабораторную печь, где во время алхимических опытов плавились редкие металлы, Фауст раздувал кожаные мехи до тех пор, пока пламя в этом маленьком горне не стало красно — белым и мириады крошечных блестящих искр не взвились вверх над языками огня, увлекаемые восходящими потоками воздуха. Разведя огонь, он начал аккуратно выкладывать на стол все ингредиенты волшебного состава. С превеликой осторожностью он поставил на середину стола сосуд с едкой водой, следя, чтобы жидкость не расплескалась, ибо она могла прожечь насквозь любую поверхность, не покрытую специальным водонепроницаемым составом, который защищал стенки сосуда. Затем он насыпал немного очищенной и измельченной сурьмы в медную чашу и выставил на стол несколько пузатых бутылочек с экстрактами различных трав, достал наперсток с высушенными и растертыми в порошок жабьими внутренностями, баночку с затвердевшим пометом летучей мыши, склянку с выпаренной мочой лесного сурка и бутыль с тридцатиградусной спиртовой настойкой плесенного грибка, собранного на кладбище в новолунье. Фауст с серьезным и сосредоточенным видом оглядел свои колбы и бутылки. Все эти экзотические вещества не должны были содержать ни малейшей примеси. Доктор знал, что от качества экспериментального материала и от точного соблюдения указанных в рецепте пропорций может зависеть его жизнь. Ни в коем случае нельзя смешивать ингредиенты до начала опыта! Они будут постепенно добавляться к основному составу в строго определенном порядке.

Перед ним на столе лежали винный камень, квасцы и немного хлебной закваски. Рядом с ними доктор положил нигредо, которое ему удалось получить на прошлой неделе в результате одного сложного алхимического опыта. Ему было жаль расходовать драгоценный материал, — ведь нигредо, в свою очередь, было одним из важнейших компонентов для получения Феникса, прекраснейшей из аллегорических птиц. Но сейчас не время заниматься поисками красоты, напомнил самому себе Фауст. Его ждет труднейший и опаснейший эксперимент.

Но только успел доктор Фауст взять в руки первую из своих пузатых бутылей, как раздался негромкий стук в дверь. Фауст решил не обращать на него никакого внимания, но назойливый посетитель постучал еще несколько раз. Затем послышались приглушенные голоса. Пробормотав проклятие в адрес непрошеных гостей, доктор пошел открывать.

На пороге стояли студенты Университета — небольшая группа, что — то около пяти человек (почтенный доктор не утруждал себя запоминанием их лиц и подсчетом вертящихся голов).

— Доктор Фауст… Сударь… Неужели вы не узнали нас? Мы ваши студенты, мы проходим курс экспериментальной алхимии в Лаборатории Прикладной Алхимии Ягеллонского Университета, которую вы возглавляете. Не могли бы вы проконсультировать нас по одному сложному вопросу? Мы не знаем, почему Мировая Душа, или Женское Начало Мира, зарождается в изменчивом, неустойчивом теле гермафродита Меркурия. Этот вопрос будет вынесен на годовой экзамен, а мы не смогли найти правильного ответа ни в учебниках по практической алхимии, ни в первых шести томах «Введения в Алхимию»…

— Какого черта… — не слишком любезно ответил Фауст, — я же еще в самом начале семестра рекомендовал вам прочитать трактат Николя Фламеля «Новые направления в старой науке». В этой книге подробно освещена проблема гермафродитизма и сексуальной символики в алхимии.

— Но ведь эта книга написана на французском языке!

— Вы должны знать французский язык!

— Однако, сударь, если рассматривать данный вопрос с той стороны, с которой подходил к нему Аристотель…

Фауст поднял руку, призывая студентов к молчанию.

— Послушайте, — сказал он, — я собираюсь провести опыт, который, вероятно, войдет в историю науки как величайшее достижение современной алхимии. Это невероятно сложный и ответственный эксперимент. А вы приходите сюда со своими дурацкими вопросами и отнимаете у меня драгоценное время. Неужели во всем университете не нашлось другого профессора, у которого вы могли бы получить консультацию? Обратитесь к кому — нибудь другому или просто убирайтесь ко всем чертям — я не собираюсь сейчас заниматься подобными пустяками!

Студенты ушли. Вернувшись в свой рабочий кабинет, Фауст еще несколько раз нажал на ручки кожаных мехов, подавая в маленький горн добавочную порцию кислорода. Затем он проверил фильтры в трубках, по которым будут поступать в перегонный куб пары сублимированных веществ — тончайшие нити фильтров переплетались крест — накрест. Реактивы стояли на столе в строгом порядке. Огонь в лабораторной печи горел ярко и ровно. Можно было приступать к проведению опыта.

С величайшей осторожностью добавляя малые порции диковинных ингредиентов магического состава в реторту, где уже кипел раствор кислоты, доктор Фауст следил за тем, как жидкость меняет свой цвет, становясь то пурпурной, то алой, то изумрудно — зеленой. Поначалу реакция шла в полном соответствии с описанием, приведенном в «Алфавитном указателе». Нагретое зелье бурлило; густой пар поднимался от перегонного куба к самому потолку — плотный слой слабо колыхавшегося мутно — серого тумана напоминал гигантского дракона, свивающего в кольца свое огромное тело. Фауст бросил в реторту кусочек подлинного Креста Христова. Яркая серебристая вспышка осветила изнутри бурлящую жидкость, словно молния; затем раствор загустел и почернел.

Резкое почернение раствора считалось дурным признаком практически для всех алхимических реакций. Даже неопытному студенту, проходящему вводный курс аналитической алхимии, в этом случае стало бы ясно, что опыт почему — то не удался. Доктор Фауст, опытный практикующий ученый — алхимик, сразу понял, что все его сегодняшние усилия могут оказаться напрасными. К счастью, он успел заметить серебристое свечение жидкости в реторте еще до того, как раствор неожиданно приобрел чернильно — черный цвет. Он бросился к книжной полке, где стоял «Справочник Алхимика», изданный магами Карийского Университета, и, быстро перелистав страницы огромного фолианта, нашел такую запись: «Двойная серебристая вспышка перед окончательным почернением раствора свидетельствует о том, что добавленный к остальным ингредиентам Крест Христов не является Истинным Крестом. Внимание: перед началом эксперимента следует проверить подлинность Креста».

Проклятье! Кажется, на этот раз он попал в поистине безвыходное положение. Хотя… Неужели для Истинного Креста нет никакого заменителя? Он снова подошел к полкам, ломившимся от пыльных книг. После часа утомительных поисков вконец обессилевший доктор был вынужден признать себя побежденным — ни в одном из просмотренных им трактатов не было формулы заменителя Креста Христова. Фауст готов был кричать, выть, топать ногами, чтобы дать хоть какой — то выход своей бессильной ярости. Но вскоре гнев и обида прошли, уступив место отчаянию и острой тоске. В смятении оглядевшись вокруг, он заметил связку книг, оставленных на комоде тем самым мошенником, который, обманным путем проникнув в его рабочий кабинет, похитил у почтенного доктора нечто более ценное, чем все его имущество — сделку с Силами Ада, предложенную Мефистофелем лже — Фаусту.

Фауст подошел к комоду и, вынув наугад несколько книг из связки, прочитал их заголовки, и, перевернув несколько страниц в каждой книге, презрительно усмехнулся. Это были дрянные подделки и дешевка, которую подсовывают на базаре несведущим покупателям ловкие дельцы, — хлам, рассчитанный на толпу глупцов невежд, жадных до всяких чудес и тайн, но отнюдь не стремящихся испить холодной ключевой воды из чистых родников познания. Но одна старая, невзрачная книга в потертом кожаном переплете привлекла внимание доктора Фауста — «Основы Алхимии», где был сделан подстрочный перевод важнейших глав из «Эйренеус» на немецкий язык. Фауст много раз слышал о ней, но до сих пор не мог похвастаться тем, что имеет ее в своей личной библиотеке. Как попала сюда эта редкая, ценная книга?

Глаза Фауста забегали по строчкам. Он переворачивал страницу за страницей, пока наконец не дошел до такого абзаца:

«По внешнему виду Истинный Крест Господень трудно отличить от так называемого Полуистинного Креста. К сожалению, Полуистинный Крест не обладает многими свойствами Истинного Креста, что делает его практически непригодным для использования при проведении алхимических опытов. Однако, Полуистинный Крест заключает в себе некоторые качества, присущие Истинному Кресту. Эти качества могут проявиться, если при проведении опыта к частице Полуистинного Креста добавить поташ и обыкновенную печную сажу (или ламповую копоть), взятые в равных долях».

Поташ у доктора был. Не было только печной сажи. Хотя… Если его нерадивая служанка не чистила вчера лампу, то он мог добыть достаточное количество копоти… Так и есть! Сколько угодно отличной ламповой копоти, толстым слоем покрывавшей стекло и абажур!

Как только первые частицы поташа и ламповой копоти, смешанных в равных пропорциях, упали на дно реторты, загустевшая чернильно — черная субстанция на глазах начала менять свой цвет. Через несколько секунд Фауст снова видел за толстыми стенками своего перегонного куба опалесцирующую прозрачную жидкость, переливающуюся всеми цветами радуги. Густое облако жемчужно — серого пара, со свистом вырвавшегося из горлышка тигля, заволокло все вокруг плотной пеленой. А когда колдовской туман рассеялся, все вещи в кабинете по — прежнему стояли на своих местах, но самого доктора в комнате уже не было. Очевидно, почтенный профессор Ягеллонского Университета перенесся в тот незримый мир, куда он так стремился попасть.

Глава 7

В первый момент Фаусту показалось, что он повис в каком — то плотном сером тумане, где не было ни материи, ни расстояний, ни даже самого времени. Головокружительный полет над бездной продолжался всего лишь несколько мгновений, пока изменчивый Мир Духов приспосабливался к чувствам земного наблюдателя, никогда еще не проникавшего в иные сферы. Внезапно Потусторонний Мир раскинулся перед Фаустом во всю свою ширь, и ученый доктор почувствовал наконец твердую почву под ногами.

Оглядевшись вокруг, он увидел, что стоит в предместье небольшого города — путешествуя по Европе, он успел повидать множество таких городишек, похожих друг на друга как родные братья. Этот город являлся как бы коллективным портретом всех городов, в которых Фаусту когда — либо приходилось бывать, и в то же время не был в точности похож ни на один из них.

Размышляя о том, что с ним произошло, доктор Фауст отметил про себя, что его Переход в иной мир занял необычайно короткое время — он не успел даже что — либо подумать или почувствовать. Внимательно всмотревшись в раскинувшийся перед ним пейзаж, он стал различать какие — то знакомые детали. В этом не было ничего странного — Фауст знал, что Мир Духов, имеющий иную природу, нежели земной мир, может принимать какую угодно форму — она полностью зависит от личной воли созерцающего сей мир субъекта. Профессора Ягеллонского Университета, много лет занимавшиеся изучением свойств того мира, в который попал доктор Фауст, говорили, что Мир Духов материализуется лишь под влиянием строго определенных внешних воздействий (например, в присутствии стороннего наблюдателя). Однако в свободном состоянии этот незримый мир имеет достаточно сложную топологию, благодаря которой он помещается в бесконечно малом объеме — схоласты того времени утверждали, что на острие булавки может уместиться несколько тысяч таких миров. Присутствие наблюдателя в подобном Мире заставляет разворачиваться Время и Пространство, находящиеся в свернутом состоянии, всякий раз порождая новые формы материи — подобно тому, как в соответствии с замыслом драматурга на театральной сцене меняются декорации, и все новые актеры вовлекаются в действие разыгрываемой пьесы.

Фауст вошел в город по широкой улице — дома, выстроившиеся по обе ее стороны безукоризненно правильными рядами, напоминали товарные склады или небольшие магазинчики. Но как ни старался ученый доктор разобрать вывески над дверями этих домов, поначалу ему не удалось прочитать ни одной надписи — очевидно, они предназначались совсем не для него. Пройдя несколько кварталов, он в конце концов увидел вывеску на знакомом ему языке, гласившую: «Кухня Ведьм». Доктор Фауст понял, что добрался до того самого места, куда он должен попасть (ибо таково свойство магического заклинания Перемещения: оно безошибочно приводит вас прямо к следующему повороту вашей судьбы).

Взойдя на крыльцо Кухни Ведьм, ученый доктор осторожно дотронулся до массивной дубовой двери кончиками пальцев. Он отнюдь не был уверен в том, что его рука не пройдет сквозь эту дверь как сквозь бесплотный туман: ведь известно, что существа из Потустороннего Мира, попадая в Земной Мир, легко проходят сквозь самые прочные стены, — значит, вполне возможно, что материальное тело, переместившись в этот волшебный мир, будет обладать такими же свойствами. Фауст слегка удивился, когда его рука коснулась твердой, гладкой поверхности. Несколько секунд спустя ему в голову пришла мысль о том, что все вещи в этом мире (хотя они не имеют массы и плотности, и, следовательно, не могут именоваться вещами в строгом смысле этого слова), очевидно, подчиняются какому — то особому закону, в силу которого они сохраняют свою форму и не перемешиваются друг с другом. Но каким образом нематериальные «вещи» становятся твердыми? Припомнив слова одного из древних мудрецов, утверждавшего, что трагедия начинается там, где тела сталкиваются друг с другом, ученый доктор пришел к выводу, что все предметы в Мире Духов заключили между собой некий договор о ненарушении границ: им приходится материализоваться и становиться осязаемыми всякий раз, когда с ними соприкасается некий посторонний объект.

Переступив порог Кухни Ведьм, Фауст на собственном опыте убедился в справедливости старой поговорки: не так страшен черт, как его малюют. Целая сотня (а может быть, и две) чертей низших рангов — существ весьма респектабельного вида, несмотря на их рога и копыта — хлопотала возле нескольких клиентов, полулежавших в мягких креслах с откидной спинкой, обтянутых натуральной кожей. Фауст удивился: просторное помещение, в которое он попал, больше всего напоминало цирюльню, или, выражаясь более современным языком, универсальный салон красоты. На стенах висели большие зеркала; широкие полосатые простыни покрывали плечи клиентов. На Кухне Ведьм царила суета, обычная для такого рода заведений: работники — черти пробегали из одного конца огромного зала в другой, вертелись возле огромных кресел с ножницами, бритвами и еще с какими — то диковинными инструментами в руках, порой перекидываясь несколькими фразами с мастерами из соседней бригады. Наблюдая за работой молодых чертенят, доктор Фауст заметил, что они не просто стригут волосы и бреют бороды, но и полностью преображают внешний облик клиента: убирают лишний жир с чрезмерно толстых животов, наращивают мышцы рук и делают множество других мелких косметических операций. Несколько минут ученый доктор смотрел, как ловкие лапки чертенят отрывают мышечные волокна от красных кусков мяса, похожих на кровяные колбаски, и вшивают их под кожу тех клиентов, чьи худые руки и ноги напоминают кривые прутья покосившегося плетня. Затем чертенята приступили к полной косметической обработке лица и тела. Они растирали кожу своих клиентов жесткими щетками, удаляли бородавки и выводили родимые пятна, удлиняли ресницы и выщипывали слишком густые брови. Они прибегали к тончайшей пластической хирургии, проводили пересадку кожи лица. Живую ткань для трансплантации они брали из пузатых бочек, стоящих позади кожаных кресел, где хранился материал для наращивания мышц. В такие же бочки, наполненные чуть ли не доверху, расторопные мастера кидали отрезанные у клиентов клочки мяса и клочки кожи — очевидно, живая плоть была слишком дорогостоящим материалом, чтобы просто выбрасывать ее, не пытаясь утилизировать отходы.

Вскоре, однако, Фауст понял, что проворные черти на Кухне Ведьм были лишь ассистентами, выполнявшими самую грязную, черновую работу. Меж высокими креслами неспешно прохаживалась чертова дюжина ведьм, наблюдавших за действиями хвостатых и рогатых мастеров и собственноручно выполнявших самые тонкие и ответственные операции. Ведьмы были одеты в порыжевшие от времени, ветхие, но чистые лохмотья; на голове у каждой был высокий островерхий головной убор, низко надвинутый на лоб, так что почти все лицо оставалось в тени, и только глаза ведьм недобро сверкали из — под полей их необычных шляп. Высокие ботинки на шнурках обтягивали их стройные маленькие ноги. У многих ведьм на плечах сидели черные коты весьма зловещего вида.

— А это что еще такое? — спросила старшая ведьма, увидев Фауста. Ученый доктор заметил, что к ее необычной островерхой шляпе была приколота роза из черного крепа — очевидно, то был знак высокого чина. — Вы, наверное, и есть тот полный комплект материала, который мы недавно заказывали? Идите — ка сюда, милейший, мы вас быстро расчленим.

— Я не какой — то там материал, — гордо ответил Фауст. — Я доктор Иоганн Фауст, и я прибыл сюда с Земли.

— Мне кажется, у нас недавно побывал один субъект с этим именем, — сказала старшая ведьма.

— Которого сопровождал демон Мефистофель — такой высокий, худой, и бородка клином?

— Гм… Да, хотя, на мой взгляд, он совсем не худой.

— Тот человек, что был с ним здесь, не Фауст! — вскричал доктор. — Он жулик и обманщик! Фауст — это я!

Старшая ведьма окинула его долгим, оценивающим взглядом.

— Гм… Я сразу заметила, что для ученого доктора он слишком молодо выглядел!.. А есть ли у вас с собой какие — нибудь документы, удостоверяющие личность?

Фауст порылся в карманах своего плаща и нащупал там кошелек, который он по привычке положил в карман, выходя из дому утром. Претерпев превращение, переместившее его с Земли в Царство Духов, кошелек совершенно не изменился внешне; прежним осталось и его содержимое. Развязав его, доктор Фауст нашел документ о присвоении ему почетного звания шерифа, выданный в городе Люблине, регистрационное свидетельство участника тайного голосования, полученное в Париже, и именную юбилейную серебряную медаль, врученную ему во время Первой Международной Выставки Достижений Современной Магии, проходившей два года тому назад в Праге.

— Вполне достаточно, — сказала ему старшая ведьма. — Вне всякого сомнения, вы и есть Фауст. Тот плут, который побывал у нас недавно, сумел — таки обвести меня вокруг пальца — ну, и Мефистофеля, как видно, тоже. Сейчас моя догадка относительно его персоны подтвердилась, да что с того? Мы провели полный курс омоложения, а сделанного, как известно, назад не воротишь. Если б вы только видели, каким он стал красавчиком после того, как мы поколдовали над его внешностью!

— То была ошибка! — воскликнул Фауст, скрипнув зубами от злости. — Справедливость требует, чтобы вы сделали то же самое для меня!

— Это невозможно, — ответила ведьма. — Мы и так перерасходовали энергию и материалы, пока работали с мошенником, выдававшим себя за вас. Однако не отчаивайтесь; подождите минутку, мы посмотрим, что еще можно сделать.

Усадив Фауста в пустое кресло, старшая ведьма поманила к себе одного из чертей — ассистентов, и они стали вполголоса о чем — то совещаться, изредка бросая на ученого доктора короткие, профессионально — оценивающие взгляды.

— Дело в том, — сказал ассистент, — что мы истратили почти весь запас чудодейственной сыворотки, дающей живым существам здоровье и долголетие. Нам пришлось сделать изрядное количество вливаний тому парню, которого мы омолаживали незадолго перед этим.

— Отфильтруй остатки и впрысни столько, сколько есть. Это все — таки лучше, чем ничего.

— Но его лицо! — молодой черт бесцеремонно взял Фауста за подбородок и повернул его голову сначала в одну сторону, затем в другую. Его черные глаза, казалось, просвечивали доктора насквозь, но лицо сохраняло бесстрастное выражение. — Что мне делать с этой длинноносой заготовкой, с ее впалыми щеками, тонкими губами, бледной и сухой морщинистой кожей? Он слеплен так, что за версту видно болезненное, хрупкое сложение. А у меня не хватит материала на полную реконструкцию скелета и тканей.

— Эй, послушайте! — воскликнул Фауст. — Я, доктор Фауст, явился сюда с Земли отнюдь не затем, чтобы выслушивать ваши оскорбительные замечания!

— Держи — ка рот на замке, приятель, — отвечал ему ассистент, — это самое лучшее, что ты можешь сделать. Здесь доктор я, а не ты! — и, повернувшись к старшей ведьме, он продолжал: — Можно даже попытаться исправить его психику — конечно, в пределах человеческих возможностей, ибо сделать из него сверхчеловека никогда не удастся.

— Сделай, что сможешь, — сказала ведьма, и черт тотчас же приступил к операции.

Он взялся за дело столь энергично, что поначалу Фауст испуганно съежился в кресле, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Однако вскоре, сообразив, что все манипуляции его сурового лекаря не причиняют ни малейшей боли, ученый доктор расслабился и, устроившись поудобнее, прикрыл глаза. В это время черт — ассистент, мурлыча себе под нос какую — то песенку, срезал дряблые мышцы и кожу, заменяя их новыми, крепкими и упругими. Он работал легко и быстро, успевая одновременно пересаживать мышечную ткань, прикрепляя ее к костям, и соединять полоски надрезанной кожи. Наконец он поместил тонкие волокна нервных окончаний, сухожилия и кровеносные сосуды на свои места, и Фауст почувствовал, что мышцы лица, рук и ног снова повинуются ему. Смазав некоторые участки плоти, плохо прилегающие друг к другу, клейким раствором Универсального Закрепителя, черт немного подождал, пока раствор загустеет.

Закончив свою работу, он аккуратно обрезал выступающие из швов концы мелких кровеносных сосудов и неровные края кожи, и, загладив рубцы так, что от них не осталось и следа, отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

— Не так уж и плохо, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко для того, чтобы Фауст и старшая ведьма могли расслышать его слова. — Особенно если учесть никуда не годный материал, с которым пришлось возиться.

Затем, обмахнув своего клиента жесткой щеткой и сдернув с него полосатую простыню, черт — ассистент предложил ему посмотреть на себя в зеркало.

Взглянув на свое отражение в огромном, светлом, кристально чистом стекле, Фауст не сразу узнал самого себя. Черты его лица остались как будто прежними, но весь облик чудесно изменился. Кожа утратила нездоровую, восковую бледность, приобретя здоровый румянец. Черт укоротил его длинный нос, придав ему более благородную форму, исправил линию подбородка и убрал складки дряблой морщинистой кожи со щек. Из зеркала на ученого доктора глядел здоровый, крепкий тридцатилетний мужчина весьма приятной наружности. Фауст отметил про себя, что его зрение и слух обострились, и вообще он стал чувствовать себя значительно лучше — пожалуй, еще никогда он не испытывал он такого прилива сил и энергии. В общем, пожилой, больной алхимик превратился в цветущего молодца; и хотя он вряд ли смог бы стать победителем одного из тех неофициальных конкурсов красоты, что проводились в те времена в Италии тайно от церковных властей, все же он помолодел лет на двадцать и даже стал гораздо привлекательнее, чем был двадцать лет тому назад.

— Так гораздо лучше, — сказал наконец доктор Фауст, — но все же недостаточно хорошо. У меня есть полное право на полный курс омоложения!

Черт, стоявший за спинкой его кресла, пожал плечами и, не проронив ни слова, повернулся, чтобы уйти.

— Давайте — ка не будем говорить о ваших правах, почтеннейший, — сказала старшая ведьма. — То, что мы сделали для вас, мы сделали исключительно из по своей природной доброте. Никогда не верьте глупым сказкам о том, что все ведьмы и колдуньи злые! Что же касается полного курса омоложения, то для этого вам придется получить официальное направление на нашу Кухню, подписанное самим Мефистофелем или кем — нибудь из Великих Князей Света или Тьмы. Этот документ будет являться основанием для получения необходимых материалов и оборудования из Центрального Хранилища.

— Я получу его, черт меня побери! — воскликнул доктор Фауст. — Я получу его, и в придачу еще кое — что, что полагается мне по праву! Не говорил ли Мефистофель о том, куда он направится после своего визита к вам?

— С какой стати он будет сообщать нам о своих дальнейших планах? — сказала ведьма.

— А в каком направлении он отбыл?

— Как обычно, растаял в воздухе, окутавшись напоследок клубами дыма да багровыми языками огня, — пожала плечами ведьма. — Извините, не могу дольше с вами разговаривать: меня ждут дела.

Фауст знал, что не сможет последовать за Мефистофелем дальше. Заклинание Перехода, которое он использовал для того, чтобы перенестись на Кухню Ведьм, обладало весьма ограниченной силой. Он должен был вернуться обратно на Землю, составить план дальнейших действий и сотворить новое Заклинание.

Глава 8

Фауст материализовался в своем рабочем кабинете в Кракове, в самом центре начерченной мелом на полу пентаграммы. На душе у знаменитого алхимика камнем лежал бессильный гнев.

Окинув взглядом мрачную, одинокую келью, в которой он провел столько часов, согнувшись над своими колбами и ретортами, он с тоской подумал, насколько убого и запущено его жилище — видно, воспоминания о шумной, сияющей огнями Кухне Ведьм были еще свежи.

На полу в углах комнаты лежал мышиный помет. Пыль густым слоем покрывала книжные полки и крышку комода. Проклятье! Ленивая служанка не потрудилась даже обмахнуть метелкой из петушиных перьев его гордость, лучший из предметов коллекции, которой мог гордиться любой алхимик — настоящий скелет! Какое безобразие, размышлял про себя доктор Фауст. Надо навести порядок в квартире. Невозможно жить в такой грязи!

Фауст тут же начал составлять план тех кардинальных перемен, с которых он начнет свою новую жизнь. Неожиданно мысли Фауста вернулись к его недавнему путешествию в Потусторонний Мир, и ученый доктор заскрежетал зубами от злости.

Вот до чего доводит чрезмерная доброта и отсутствие строгости в обращении с людьми! Какой — то жалкий вор и мошенник, шарлатан, ничего не смыслящий в высокой науке алхимии, может забраться к вам в дом и стащить долгожданную сделку с дьяволом буквально у вас из — под носа. Ну, ничего, это ему даром не пройдет! Он еще покажет наглому воришке, каково обманывать самого доктора Фауста!

И в этот самый момент Фауст, поглощенный своими переживаниями, внезапно ощутил всю глубину той чудесной перемены, которая произошла с ним на Кухне Ведьм. Вместо ревматических болей в пояснице и острой рези в желудке он чувствовал небывалый прилив сил. Он был здоров, и он снова был молод! Его упрямый и вспыльчивый характер, несколько смягчившийся с годами, снова давал себя знать. Он был Фаустом, черт побери!

Вспомнив о том, что он ничего не ел со вчерашнего дня, помолодевший Фауст почувствовал сильный голод. Он подошел к буфету и снял с верхней полки миску с холодной овсянкой, оставшейся от вчерашнего ужина. В жидкой кашице плавали загустевшие комки, а ее синеватый цвет отнюдь не возбуждал аппетита. Фауст, поправивший свое пищеварение на Кухне Ведьм и в придачу получивший великолепный набор крепких белых зубов, брезгливо помешал вчерашнюю овсянку длинной ложкой и поставил миску обратно на полку. Ему хотелось свежего, чуть недожаренного мяса. Он жаждал крови. И мести, мести!

Не тратя времени на дальнейшие размышления, Фауст поспешно вышел из своего кабинета и, легко сбежав со ступенек крыльца, оказался на улице. Был тихий, ясный весенний вечер — как раз под стать тому солнечному пасхальному утру, которое принесло так много неприятностей ученому доктору. Но Фаусту сейчас было не до красот природы. Он быстро пересек улицу и ввалился в таверну, которую часто посещал.

— Хозяин! — закричал Фауст еще с порога. — Подайте кусок жареного поросенка, да поскорее! И смотрите, чтобы обязательно была румяная хрустящая корочка!

Хозяин таверны удивился столь неожиданной перемене в настроении своего клиента. Обычно почтенный доктор двигался степенно, говорил ровным, тихим, чуть дребезжащим голосом, и вообще был немногословен, угрюм и рассеян, как человек, сосредоточенный на решении каких — то очень сложных проблем. Однако содержателям таверн и постоялых дворов не положено проявлять излишнюю любознательность или проявлять свои чувства, если они не хотят потерять всех своих клиентов. Поэтому хозяин поклонился доктору Фаусту и с любезной улыбкой спросил:

— Кварту ячменного пива и кашу к поросенку — как обычно, сэр?

— К черту кашу! Принесите большое блюдо жареного картофеля! Да пошлите служанку за кувшином доброго вина — я имею в виду настоящее вино, а не мутную красную кислятину, которую пьют за обедом в этой стране!

— Подать токайского, сэр?

— Или рейнского. Скорей несите его сюда! Я умираю с голоду.

Фауст занял отдельный столик, чтобы никто не мешал ему предаваться размышлениям, пока служанка будет ходить за вином и готовить ему порцию жареного поросенка с картофелем. В таверне царил уютный полумрак; в очаге догорало несколько поленьев. К центральной потолочной балке была подвешена на железных цепях огромная люстра, напоминающая гигантское штурвальное колесо; по краям ее чадили светильники, заправленные топленым бараньим жиром. Люстра чуть покачивалась от сквозняка, гулявшего по главной зале таверны — входная дверь была неплотно прикрыта.

Служанка подала вино, и Фауст залпом осушил большой бокал, даже не поглядев в ее сторону. Она исчезла так же бесшумно и незаметно, как и появилась, и через несколько минут принесла на деревянной доске кусок жареного поросенка, груду жареного картофеля, политого маслом, и немного брюссельской капусты с острой приправой. Еще несколько дней тому назад от такой пищи у почтенного доктора тотчас же случились бы желудочные колики; теперь же ее дразнящий запах только возбуждал его аппетит, а прелести молоденькой служанки волновали его воображение. Ставя на стол простую деревянную доску, на которой было разложено кушанье, девушка наклонилась так низко, что помолодевший доктор смог разглядеть ее высокую грудь под вышитой крестьянской рубашкой из тонкого полотна. Выпрямившись, она откинула назад свои густые, блестящие каштановые волосы, и они живыми волнами легли на ее полные плечи и шею, подчеркивая прелестный овал девичьего лица. Доктор Фауст, до сих пор считавший, что он уже давно вышел из того возраста, когда мужчины испытывают интерес к подобного рода вещам, покраснел, словно мальчик. Он бросил быстрый взгляд на служанку — и тут же отвел глаза. Наконец он отважился заговорить:

— Гм… Вы, должно быть, недавно поступили сюда? Я не могу припомнить вашего лица, но кажется, мы с вами уже где — то встречались?

— Сегодня только первый день, как я работаю здесь, — ответила девушка, улыбаясь так дерзко и вызывающе, словно она хотела подразнить сидящего перед ней мужчину. Впрочем, улыбка красила ее; очевидно, молодая кокетка знала это. — Меня зовут Маргарита, я родом из Мекленбурга. Я была птичницей, пока на нашу землю не пришел Густав Адольф со своими шведами. Они грабили и жгли города и сеяли смерть повсюду, где проходили. Я бежала на восток. Однако от своей судьбы не уйдешь, и то, что должно было случиться, случилось со мной…

Фауст кивнул, очарованный неспешной, простой манерой разговора этой девушки и ее здоровой красотой, — и вдруг опять, как полчаса назад в своем рабочем кабинете, ощутил небывалый прилив сил. Волшебное превращение, которое началось на Кухне Ведьм, завершилось в таверне. Почтенный доктор окончательно переродился душой и телом.

— Я доктор Иоганн Фауст, — сказал он. — Может быть, вы слышали кое — что обо мне.

— Разумеется, слышала, сударь, — ответила Маргарита. В те времена ученые — алхимики пользовались столь же широкой популярностью, какою в наши дни пользуются звезды кино или эстрады, и слава наиболее выдающихся из них гремела по всему свету. — А скажите, вы и вправду один из тех мастеров, которые могут наколдовать целую кучу драгоценных камней или красивый наряд для девушки?

Фауст не успел ответить — из — за соседнего столика раздался громкий возглас:

— Эй, кто — нибудь! Мой винный кувшин успел просохнуть! Принесите токайского или рейнского, да поживее!

— Я должна идти, — улыбнулась Маргарита, — подавать вина каждому свину.

— Почему бы вам не навестить мое скромное жилище сегодня вечером? — предложил ей ученый доктор, робея, словно студент, назначающий приглянувшейся ему красотке свое первое свидание. — Я бы мог показать вам два — три безобидных заклинания.

— Отлично! — сказала Маргарита. — Я работаю до восьми. А до тех пор — hasta la vista.

Удивив Фауста иностранной фразой, столь необычно звучащей в устах простой деревенской девушки, она быстрой, но плавной походкой пошла прочь от его столика — подносить вина и еду другим клиентам.

Глава 9

Пообедав в таверне, Фауст вернулся домой. До прихода Маргариты оставалось еще много времени, и он решил прибраться в своей квартире. Он стащил в угол перед входной дверью мусор и старый хлам, которого порядком накопилось в рабочем кабинете: дохлых кошек, которых ученый доктор пытался заставить плясать перед ним с помощью таинственных заклинаний, кастрюльки и миски с прокисшим борщом и овсянкой — они уже целый месяц пылились на полках в его кабинете — и большую кучу грязной одежды, которую нерадивая служанка должна была выстирать и погладить еще на позапрошлой неделе. Подняв тяжелые пыльные шторы и открыв ставни, он стал проветривать комнаты. В комнату ворвался душистый весенний ветерок, принесший с собой запахи молодой листвы и пасхальной сдобы. Женщины во многом отличаются от ученых алхимиков, подумал доктор Фауст. Они уделяют слишком много внимания всяким пустякам, о которых он сам уже давно перестал заботиться. Чтобы заглушить неприятные запахи, он зажег маленькую медную курильницу, бросив в нее немного ладана — серый дымок поплыл по комнате, щекоча ноздри доктора Фауста.

Подбросив в камин несколько новых поленьев, Фауст поставил на огонь большой котел воды. Через несколько минут, когда вода согрелась, он разделся и тщательно вымылся горячей водой с мылом, чувствуя себя при этом крайне неловко, словно человек, совершивший какую — то глупость на глазах у целой толпы праздных зевак. Какого черта, подумал он, пытаясь прогнать это неприятное ощущение. В конце концов, на дворе весна, и надо смыть с себя накопившуюся за долгие месяцы зимнюю грязь вместе с хандрой. Надев свежую сорочку и чистую шелковую профессорскую мантию, Фауст расчесал мокрые волосы — после посещения Кухни Ведьм его кудри стали значительно гуще и темнее. Покончив наконец со своими домашними делами и приведя себя в порядок, знаменитый алхимик с удивлением обнаружил прилив возбуждения, от которого он успел отвыкнуть за долгие годы одиночества. Помолодевшее тело напоминало ему о давно умолкших чувствах. Доктор Фауст задумался: он никак не мог припомнить, сколько лет прошло со дня его последнего свидания и кто была та молодая особа, с которой он встречался.

Маргарита не заставила себя долго ждать: она пришла вскоре после того, как часы пробили восемь. Солнце садилось, землю окутывали голубоватые сумерки. Последний луч скользнул по фигурке девушки, когда она переступала порог холостяцкого жилища; освещенная розовым светом, она показалась Фаусту еще красивее, чем при первой встрече. Любопытная от природы, как всякая женщина, Маргарита обошла всю квартиру ученого алхимика, заглядывая в каждый угол, охая над его колбами и тиглями и с интересом рассматривая книги на разных языках, стоящие на пыльных полках. Фаусту, не успевавшему объяснять ей назначение многих предметов, которыми был заставлен его кабинет, чудилось, что вместе с тонким ароматом духов девушка принесла с собою в его комнату нежно — золотистое сиянье, словно тот последний солнечный луч, что упал на нее, запутался в ее пышных волосах.

Настроение доктора Фауста было бы прекрасным, если бы не воспоминания о сегодняшнем утре, начавшемся столь неудачно. Фауст чувствовал себя не только ограбленным, но и оскорбленным. Он вынужден был довольствоваться малым в то время, когда какой — то плут и мошенник забрал себе все то, чем он мог бы сейчас обладать; он упустил столь прекрасный шанс стать сильнее сильных мира сего отнюдь не по своей вине, а по роковой ошибке посланника Сил Тьмы, явившейся результатом небрежности в работе. По — видимому, Мефистофель даже не попросил самозванца предъявить документ, удостоверяющий личность! Он поверил обманщику на слово! Эта мысль не давала Фаусту покоя, и всякий раз, вспоминая об украденной у него сделке с дьяволом, ученый алхимик хмурил брови и чуть не скрежетал зубами от злости.

Спустя некоторое время Фауст не без удивления обнаружил, что они с Маргаритой лежат, тесно прижавшись друг к другу, на узкой и жесткой койке, где обычно спал одинокий доктор. У изголовья их ложа стояла бутылка вина — неизменная спутница веселой беседы и любви. Однако вместо восторженных комплиментов красоте подруги и нежных слов, которые так нравятся девушкам и помогают мужчинам завоевывать сердца своих избранниц, с губ доктора Фауста слетали горькие жалобы.

Маргарита внимательно выслушала длинный рассказ знаменитого алхимика о том, что приключилось с ним сегодня утром. Казалось, этот разговор занимал ее больше, чем редкости, собранные в квартире Фауста, которые она с любопытством рассматривала примерно полчаса тому назад. Но пока Маргарита слушала, мысли ее текли совсем по иному руслу.

— Как было бы чудесно, — сказала девушка, мечтательно глядя на мерцающий огонь в камине, — если бы ты смог овладеть теми несметными богатствами, которые обязательно должен был предлагать Мефистофель! И тогда… тогда, если бы у тебя была девушка, ты бы мог осыпать ее золотом, драгоценностями и… и другими щедрыми дарами. Тебе доставляло бы огромное удовольствие глядеть, как она радуется всем этим вещам.

— Мне кажется, что ты права, — ответил ей Фауст, — хотя я до сих пор как — то не думал об этом. Но раз уж речь зашла о дорогих подарках, то взгляни — ка сюда…

Взяв медное кольцо, Фауст подбросил его вверх и пробормотал несколько слов на непонятном языке. Перевернувшись в воздухе несколько раз, кольцо упало на его ладонь, сверкая, словно алмаз — Малое заклинание превратило медь в циркон. Маргарита была в восторге. Она тотчас же надела кольцо на палец, любуясь его блеском. Кольцо было великовато для ее тонкой руки, но она весело прощебетала, что знакомый ювелир подгонит его как раз по ее мерке и ничего не возьмет за работу — стоит только улыбнуться и попросить поласковей. А пока… не может ли ее дорогой Фауст показать ей еще несколько подобных фокусов?

Повинуясь ее просьбе, Фауст заставил расцвести бутоны алых роз на тонких, засохших стебельках, торчащих из цветочного горшка. На цветах блестели капли росы; по комнате разливался восхитительный аромат. Знаменитый алхимик поднес букет своей даме. Сухо поблагодарив Фауста, Маргарита приняла розы и спросила, нельзя ли вновь вернуться к превращениям каких — нибудь простых предметов в драгоценности? Эти трюки очень забавны, к тому же ей так понравился предыдущий опыт ученого доктора… И Фауст осыпал ее блестящими безделушками — яркими, немного вульгарными брошками и булавками. Эти вещи были сделаны из чистого золота, но человек, знающий толк в ювелирном искусстве, оценил бы их не слишком высоко. Что поделаешь: даже самый искусный алхимик не может собраться с силами, когда хмель и любовь кружат голову! Однако Маргарита была довольна, и улыбка вновь заиграла на ее румяных губах.

Наконец, овладев собой, а может быть, почувствовав прилив творческого вдохновения, Фауст припомнил, как однажды ему удалось повторить один забавный опыт, впервые проведенный знаменитым Альбертом Магнусом во время его путешествия по Леванту. Фауст взял одну из волшебных роз, которые он за считанные мгновенья вырастил для своей подруги, и, взмахнув над нею руками, скороговоркой произнес одно могущественное этрусское заклинание — этому заклинанию он научился во время своей поездки в Неаполь. Роза превратилась в изящный медальон — яркий кристалл бирюзы в оправе из чистого серебра.

— Изумительно! — воскликнула Маргарита, всплеснув руками. — Но как ты все это делаешь?

— Очень просто, — улыбнулся Фауст. — Ловкость рук, ну, и, конечно, умение, своего рода ноу — хау.

— Но если ты умеешь превращать самые обыкновенные предметы в такие прекрасные вещи, значит, ты можешь стать сказочно богатым! Почему же ты живешь в таком… — и она примолкла, очевидно, не сумев подобрать подходящего слова и боясь обидеть доктора, только что сделавшего ей богатые подарки. Однако она указала на незатейливое убранство холостяцкой квартиры столь красноречивым жестом, что Фауст не смог удержаться от смеха.

— Я никогда не стремился к богатству, — ответил он удивленной девушке. — Моими единственными и неподдельными сокровищами были знания. Я проник в тайну Философского Камня, который дает обладающему им человеку мудрость, а отнюдь не золото, как полагают многие невежды.

— Я понимаю, — ответила Маргарита. — И какова же цена этой… мудрости?

— Прошу прощения?..

— Ну, люди всегда делают одно, чтобы получить другое взамен. Разве ты не знаешь? Например, они выращивают зерно, потому что им нужен хлеб. Они идут на войну, ибо хотят мира. Они убивают ради сохранения жизни. Человек вынужден трудиться во имя какой — нибудь цели, и его труд является платой за то, что он получает.

— Господь с тобой, дитя мое! — воскликнул удивленный Фауст. — Ты, кажется, решила заняться философией — наукой, созданной не для прекрасной женской головки. Ты невольно затронула один из интереснейших вопросов, над разрешением которого философы бьются уже не одну сотню лет. Однако правильно ли я понял твой вопрос: ты хочешь знать, какова конечная цель моих поисков ключей знания и мудрости?

— О! Как точно ты выразил то, что я хотела сказать!

Фауст улыбнулся ей:

— Знание и мудрость сами по себе являются целью, они — моя награда; они не требуют никакой «платы», как ты изволила выразиться.

— Почему же ты тогда так злишься на мошенника, выдавшего себя за доктора Фауста перед Мефистофелем? Ведь если тебе не нужно ничего, кроме поиска ключей знания, то, выходит, ты ничуть не пострадал от того, что кто — то украл заслуженную тобой награду. Вся твоя мудрость осталась с тобой, и тебе ничто не мешает продолжать заниматься тем, чем ты занимался раньше.

— Гм — м… — только и смог произнести Фауст; очевидно, вопрос Маргариты весьма озадачил его.

— А что ты собирался делать, — продолжала тем временем девушка, — после того, как в конце концов достиг бы той самой мудрости, к которой ты так упорно стремился?

— Продолжал бы искать еще большей мудрости.

— Ну, а когда ты изучишь все, что только можно изучить?

Фауст чуть помедлил с ответом, размышляя над словами Маргариты:

— Когда человек достигает потолка своей мудрости, он приходит к наслаждению. Наслаждению разумом и всеми своими чувствами, которые находятся в полной гармонии друг с другом. Он наслаждается едой и питьем, вином и водой, любовью и созерцанием заката солнца, сном и бодрствованием — словом, каждой минутой своего бытия. Но мы, философы, обычно считаем эти простые радости жизни чем — то второстепенным, заслоняющим главное — вроде скорлупы, скрывающей золотое ядро ореха Мудрости. Поэтому мы придаем им так мало значения.

— Ну, где здесь скорлупа, а где орех, пока еще не совсем ясно, — возразила Маргарита. — Если судить по — моему, то, достигнув мудрости, ты кое — что получаешь взамен — значит, это и является ценой твоего знания. Что ты скажешь на это? Ведь душа и тело едины, доктор Фауст. Питая одно, не надо забывать о пище для другого.

— Еще существует религия, — продолжал Фауст; казалось, он расслышал или просто не обратил внимания на последние слова Маргариты. — Ее ставят превыше всего, утверждая, что она заключает в себе вершину человеческой мудрости, начало и конец земного бытия. Однако я никогда не мог принять ее в том виде, в котором она существует — с ее слепой верой и догмами, которые обычно принимаются без всяких оговорок и размышлений, тем самым убивая свободу духа — единственную религию, которую я исповедовал, и которую буду отстаивать до последнего вздоха. Моя «вера» говорит мне, что лучше всего придерживаться здравого смысла и жить своим умом, а на теми нелепыми и смешными суевериями, которые может преподнести мне какой — нибудь полуграмотный священник.

Увлекшись рассуждениями на философские темы, Фауст вскочил с койки, где полулежала нагая Маргарита. Накинув на плечи широкий плащ (первое, что попалось ему под руку), доктор начал расхаживать взад и вперед по комнате, возбужденно жестикулируя и разговаривая вслух с самим собой.

— По правде говоря, каждый философ мечтает о том высшем мгновении, когда Истина откроется ему в своей полноте. Он стремится к этому всю жизнь, однако немногие могут похвалиться тем, что пережили такие минуты, в которые хочется воскликнуть: Остановись, мгновенье, ты прекрасно! О, если бы кто — нибудь помог мне достичь этого вожделенного мига! За такое счастье я мог бы продать свою душу самому дьяволу!.. Вполне возможно, что Мефистофель, зная об этом, явился, чтобы предложить мне подобную сделку — ведь он прибыл с неким поручением, как полномочный представитель Сил Тьмы… Очевидно, предлагаемый им договор содержал весьма соблазнительные вещи, и к тому же был рассчитан на долгий срок — иначе зачем Мефистофелю нужно было подвергать меня (а точнее, мошенника, назвавшегося моим именем) процедурам полного омоложения?.. Проклятье! Мефистофель собирался показать мне все чудеса обоих миров — как земного, так и потустороннего. Теперь божественной красотой, за один лишь взгляд на которую я мог бы отдать всю свою ограниченную земную мудрость и даже свою бессмертную душу, упивается наглый самозванец. Не говоря уже о роскоши, в которой купается этот негодяй… Все — таки мне интересно было бы знать, на какую приманку адских сил попался тот, кто увел дьявольский договор прямо у меня из — под носа. Обыкновенно демоны предлагают смертным стандартный и довольно примитивный набор благ — долгая жизнь и несметное богатство, — по — видимому, недооценивая то мощное влияние, которое имеет на наши души прекрасный пол. Ах, одной прелестной женщине, если она того пожелает, гораздо легче заставить мужчину свернуть со стези добродетели, нежели целой толпе чертей с самыми заманчивыми, но — увы! — столь однообразными обещаниями. Всего лишь несколько улыбок и нежных взглядов — и бывший праведник падает в объятия греха… Однако я отвлекся… Вор — самозванец отнял у меня все! Доктор Фауст должен был стать величайшим из людей, открыв никому доселе неизвестный путь в другие миры! И надо сказать, что вера в свою счастливую звезду, в мое высокое предназначение поддерживала меня в самые трудные, самые горькие минуты. И эта прекрасная мечта разбилась, словно хрупкое стекло, под тяжким молотом судьбы… Ты понимаешь меня, Маргарита? У меня был шанс сыграть по — крупному, поставив на карту все. Больше такого случая уже не представится.

— Ты не должен отступаться! — воскликнула Маргарита.

— Я и не думал об этом! — ответил ей Фауст. — Но как быть? Мефистофель и тот парень, которого он забрал вместо меня, могут сейчас носиться где угодно. Я просто не знаю, где их искать…

И тут до ушей знаменитого алхимика долетел знакомый звук — звон церковных колоколов: наступил час торжественной вечерней службы. Этот звон помог разогнать мрачные его думы нынче утром; припомнив свою неудачную прогулку до таверны на углу Малой улицы Казимира, чуть было не стоившую ему жизни, доктор Фауст помрачнел. Но колокола продолжали так настойчиво дребезжать и звенеть на все лады, словно их длинные языки хотели сообщить ученому доктору что — то очень важное.

Праздник Пасхи. Его отмечают повсюду — на Земле и в Небесных Сферах. Люди начинают готовиться к нему задолго до его прихода… Но в это же самое время Силы Тьмы служат черную мессу, которая непременно должна закончиться сатанинским балом, или шабашем, как его называют здесь, на Земле…

Вот где нужно искать Мефистофеля и лже — Фауста!

— Я понял, где они могут быть! — вскричал Фауст. — Я тотчас же отправлюсь следом за ними, а там пусть решается моя судьба!

— Прекрасно! — ответила ему Маргарита. — Ах, как бы я была счастлива, если бы могла разделить с тобою хотя бы небольшую часть выпавшего тебе на долю жребия!

— Конечно, дорогая, — сказал ей доктор, — мы отправимся вместе. О Маргарита! Ты поможешь мне выполнить мое предначертание и разделишь со мною и мою судьбу, и мою награду!

— Это как раз то, о чем я мечтала, — промурлыкала Маргарита. — Но только учтите, сударь, что я всего лишь простая девушка. Роль ведьмы — ассистентки будет моим дебютом, и мне потребуется некоторое время, чтобы освоиться. К тому же, я совершенно не разбираюсь в алхимии…

— Тебе не нужно знать алхимию, чтобы сбегать в аптеку за тем, что я велю принести, — ответил Фауст, отшвырнув в сторону плащ, в который он кутался, и надевая свою серую профессорскую мантию. — Вставай же! Одевайся! Пора приниматься за дело.

Глава 10

И Фауст весьма энергично взялся за дело.

Для начала ему нужен был полный список всех ингредиентов, входящих в волшебный состав. Сидя за письменным столом, он торопливо писал что — то на листе бумаги, поминутно макая перо в чернильницу. Перо скрипело, чернила брызгали из — под него, оставляя пятна на пальцах доктора и кляксы на его неразборчивой рукописи. Однако Фауст был настолько поглощен своим занятием, что не обращал внимания на плохо заточенное перо. Покончив наконец со списком, он откинулся на спинку своего кресла и внимательно прочел написанное еще раз, сокрушенно качая головой. Для того, чтобы сотворить достаточно мощное Заклятье, способное придать двум человеческим телам Первую Скорость Перемещения, нужно было слишком много разных веществ и магических объектов. Ведь ученый доктор собирался отнюдь не на увеселительную прогулку — формула Заклинания должна быть составлена таким образом, чтобы он смог попасть на сатанинский шабаш вместе с Маргаритой, а оттуда перенестись в любое место пространства и времени по своему желанию. Фаусту пришлось вводить необходимые поправки на удвоенную массу их тел. Подсчитав количество пунктов в списке и оценив всю сложность процедуры приготовления к Переходу в Потусторонний Мир, доктор приуныл: ведь только для того, чтобы добыть необходимые ему вещества в нужных количествах, потребовались бы многие месяцы, а может быть, даже годы, а у него не было в запасе и лишнего часа. Однако, не время предаваться отчаянию, размышлял про себя Фауст; нужно продолжать поиски: обязательно должен существовать какой — то выход из этого положения! Иначе Повесть о докторе Фаусте, рассказывающая о величайшем подвиге человеческого духа, противостоящего козням Потусторонних Сил, никогда не будет написана…

И тут ему в голову пришла мысль, сначала показавшаяся почтенному доктору настолько дерзкой, что он поспешил прогнать ее. Однако минуты проходили одна за другой, а никаких реальных планов достать необходимые для путешествия в Мир Духов ингредиенты у него не возникало. Тогда Фауст вновь вернулся к внезапно осенившей его идее. Некоторое время он боролся со своей совестью, припоминая случаи, когда цель вполне оправдывала средства, и стараясь убедить себя, что сейчас настал один из таких решающих моментов. Наконец, собравшись с духом, он встал из — за стола, резко отодвинув от себя кресло. Он подошел к комоду, где хранился целый набор инструментов на тот случай, если Отворяющее Заклинание почему — то не срабатывало. Опустив аккуратный сверток на дно кожаной сумки, доктор прихватил с собой бурдюк крепкого испанского вина — на всякий случай, чтобы иметь под рукой подкрепляющее средство, которое могло пригодиться в этой рискованной затее. Затем, обернувшись к Маргарите, он просто сказал:

— Идем. Нам нужно сделать одну вещь…

Ягеллонский Музей, мрачное, тяжеловесное здание из серого камня, располагался в Бельведерском Парке, устроенном на французский манер. Повернув направо от Ворот Св. Рудольфа, Фауст и Маргарита оказались прямо перед ним. В окнах Музея не горело ни единого огонька. Кругом не было ни души. Стояла гнетущая тишина. Маргарита старалась ни на шаг не отставать от Фауста, направившегося прямо к крыльцу.

Бормоча непонятные заклинания, Фауст стоял у дверей. Его опасения подтвердились: колдовство оказалось бессильно. Тяжелые створки, окованные бронзой, никак не хотели открываться. Чуть поодаль Маргарита подставила лунному лучу свое лицо, казавшееся безмятежным и сверхъестественно прекрасным в серебристо — голубоватом свете. Но сейчас доктору Фаусту было не до любования красотой подруги. Знаменитый алхимик знал множество случаев, когда плохое произношение магических слов — неправильно поставленное ударение или не вовремя сделанный выдох — сводило на нет результаты многолетнего труда. Страшный бич всех магов, насморк, приводил к трагической гибели многих великих ученых, когда они нечаянно чихали или сморкались во время произнесения наговора, ибо любой посторонний звук, вклинившийся в магическую формулу, мог иметь совершенно непредсказуемые последствия.

Перепробовав все Отворяющие Заклинания и не добившись никакого результата, Фауст решил прибегнуть к крайним мерам. Вынув из сумки сверток с инструментами, он развернул его и, отобрав несколько тонких металлических предметов, напоминающих воровские отмычки, несколько минут возился с замком. Раз — другой он большими глотками пил вино прямо из бурдюка, чтобы хоть немного снять нервное напряжение и привести рассеянные мысли в порядок. Наконец, выпрямившись, Фауст толкнул дверь — она чуть приоткрылась. В эту щель и пролезли они с Маргаритой.

Они очутились в центральном холле музея — огромном темном зале. Тусклый лунный свет, проникавший сквозь витражи высоких, узких готических окон, не мог рассеять царившего здесь полумрака. Однако Фауст мог обойтись и без света — помещение было хорошо знакомо ему. Он потащил Маргариту, заглядевшуюся на портреты древних польских королей, в узкий коридор, окончившийся тупиком.

— И что же дальше? — спросила Маргарита, увидев перед собой прочную каменную стену.

— Смотри. Сейчас я покажу тебе кое — что. Тайна Ягеллонского Музея известна немногим…

С этими словами доктор нащупал в кирпичной кладке стены механизм, открывающий потайной ход. Особым образом нажав на скрытую пружину, он отступил на шаг назад. Раздался глухой гул; выстланный каменными плитами пол вздрогнул под ногами Фауста и Маргариты — и они увидели, как часть сплошной каменной стены откатывается назад. Перед ними был узкий тоннель, показавшийся Маргарите черным провалом в саму преисподнюю. Ни малейшего проблеска света не было видно в его кромешной тьме; ни звука, ни шороха не доносилось из — за стены.

— Куда он ведет? — прошептала девушка.

— В потайную комнату, — ответил ей Фауст. — Там создан целый музей магических объектов и предметов культа более ранних эпох. Святая Церковь давным — давно уничтожила бы бесценные сокровища, хранящиеся в нем, сожгла на костре его посетителей и, может быть, не оставила от Ягеллонского Музея камня на камне, если бы узнала о существовании этой комнаты.

И ученый доктор увлек оробевшую спутницу во мрак коридора. Воздух здесь был спертым, и тончайшая пыль, поднятая их шагами, щекотала ноздри. Одолев не слишком крутой спуск, Фауст и Маргарита попали в просторную комнату с высоким потолком. Их глаза успели привыкнуть к темноте, а в зале было уже не так темно, как в коридоре, — поэтому они сумели разглядеть застекленные столики и шкафы, где хранились редчайшие экспонаты. Доктор Фауст почувствовал, как мурашки забегали у него по телу — оказавшись перед лицом глубочайшей древности, он испытывал смешанное чувство благоговения и страха. Вещи, собранные здесь, были сделаны руками искуснейших мастеров, живших за несколько тысячелетий до Рождества Христова. Осторожно ступая по каменному полу, Фауст провел вздрагивающую всем телом Маргариту в противоположный конец потайной комнаты. Они увидели много разных диковин: волшебные медные кольца халдейских магов, попавшие сюда из Ура — столицы древнего царства меж двух великих рек, — бронзовые кольца из Тира — с их помощью оракулы предсказывали будущее, — кремневые ножи, которыми иудеи закладывали свои кровавые жертвы (если бы мертвый камень, из которого были сделаны эти клинки, мог заговорить, то — кто знает? — не поведал бы он что — нибудь о жизни библейского пророка Моисея?), жуки — скарабеи — древние египтяне верили в их волшебное свойство исполнять любые желания, — серповидные жертвенные ножи кельтов, поклонявшихся радуге… Среди предметов культа и волшебных талисманов племен, давно исчезнувших с лица земли, попадались творения магов современной эпохи: медная голова Роджера Бэкона, Машина Абсолютного Знания, изобретенная Раймундом Луллием, которую предполагалось использовать для обращения язычников в христианскую веру, несколько Призраков и Матрикатов Джиованни Баттисты Вико (в наиболее доступной для восприятия форме), сложные механизмы и вещи, о назначении которых не мог догадаться даже сам доктор Фауст.

— Этого более чем достаточно, — сказал он, набрав целую кучу колдовских приспособлений из застекленных витрин.

— Тебя повесят за это! — воскликнула Маргарита.

— Сначала пусть попробуют меня поймать, — ухмыльнулся Фауст. — Вон там висит настоящая Мантия Турина. Не прихватить ли нам ее с собой?

— Не нравится мне твоя затея, — сказала Маргарита. — У меня такое чувство, что вот — вот случится какая — то беда…

Тем не менее она подошла к витрине, на которую указывал Фауст, и набросила пыльную мантию себе на плечи.

В тот же самый миг из коридора, по которому они попали в потайную комнату, донесся резкий стук тяжелых сапог, окованных железом. Такие сапоги обычно носили караульные — гвардейцы. Если арестованный преступник в припадке бессильной ярости пытался наступить на ногу своему конвоиру, твердые металлические пластинки на носках сапог защищали гвардейца от болезненного удара каблуком по пальцам.

— Мы попались! — раздался горестный вопль Маргариты. — Теперь нам не выбраться отсюда…

— Молчи. Подойди сюда, скорее! — приказал ей Фауст. Быстро разложив на полу в определенном порядке магические предметы, алхимик взмахнул руками и громовым голосом произнес заклятье — Великое заклятье, нарушающее привычный ход событий и способное изменить саму природу вещей. Эхо под потолком неразборчиво повторило его слова. Губы Маргариты приоткрылись, а глаза расширились от изумления, когда она увидела радужное сияние, исходящее от предметов, лежащих у ног Фауста. Свет разгорался все ярче, и вот уже фигура Фауста, подносящего ко рту бурдюк с вином, начала таять в воздухе. Волшебные лучи упали на Маргариту, расцветив полинявшую пыльную накидку на ее плечах всеми красками радуги…

Когда запыхавшийся гвардеец с пикой наперевес вбежал под высокие своды потайной комнаты, где еще несколько мгновений назад звучали человеческие голоса и горел свет, он никого не обнаружил. В огромном зале было тихо и темно.

Глава 11

Фауст и Маргарита продрогли от резкого холодного ветра, когда некая могучая сила подняла их высоко над землей и перенесла на зеленую лужайку в предместье Рима, где только что закончилась торжественная часть праздника — XLIV Всемирного Шабаша, или Великого Бала Сатаны. Солнце уже почти зашло. Приземлившись на росистом лугу в долине меж двух гор, гребни которых были похожи на головы сказочных чудовищ, ученый доктор и его спутница увидели множество пустых мехов из — под вина, ярких бумажных колпаков и груды мусора, оставшиеся на примятой траве после того, как огромная толпа демонов и ведьм разлетелась кто куда. Оглядевшись кругом, доктор Фауст заметил группу венгерских музыкантов, бережно укладывающих свои инструменты в футляры: небольшой оркестр, возглавляемый седым дирижером, готовился к отправке обратно в Будапешт. В самом центре зеленой лужайки был воздвигнут огромный черный алтарь, доверху заваленный щедрыми пожертвованиями участников пышного торжества, закончившегося всего несколько минут тому назад. Возле алтаря несколько демонов — слуг длинными ножами резали жертвенное мясо и раздавали его бедным (ибо в Царстве Духов, как и во всяком земном царстве, есть свои богачи и бедняки).

Фауст чуть не заплакал от досады и огорчения. Он опять опоздал! Отправиться так далеко, затратив столько сил на это путешествие — и все впустую! Однако на сей раз он быстро овладел собой, решив бороться с судьбой до конца. Может быть, не все еще пропало.

Он подошел к одному из мусорщиков, убиравших лужайку после пира, — длиннобородому краснощекому гному, ковылявшему по свежей зеленой траве на своих коротеньких толстых ножках. Голову гнома венчал рогатый шлем, сделанный по древнескандинавскому образцу. За спиной у этого смешного бородатого человечка был маленький ранец с крепко привязанной к его крышке лопатой.

— Как дела? — спросил мусорщика Фауст.

— Ох, совсем плохо, — вздохнул тот. — Один демон завербовал меня вместе с несколькими моими товарищами, чтобы мы убрали весь мусор с этого огромного луга. После весеннего Шабаша всегда остается столько мусора! Демоны и ведьмы так неаккуратны, а платят нам за уборку очень мало, и никогда не оставляют ни глотка вина, хотя сами пьют его на празднике вдоволь.

— Вина? — переспросил Фауст, все еще сжимавший в руке бурдюк с остатками отличного испанского вина, которое он прихватил с собой из дому, собираясь проникнуть в потайную комнату Ягеллонского Музея. — Вот здесь у меня осталось немного вина. Я бы мог предложить его вам…

— Как вы добры!.. Рогни, к вашим услугам, сударь…

Гном неловко поклонился и протянул дрожащую руку, чтобы схватить бурдюк с вином, но Фауст быстро поднял свою ношу высоко над головой. Мусорщик — коротышка никак не мог дотянуться до кожаного бурдюка.

— Не спешите, друг мой. Мне нужно кое — что в обмен на это вино…

— Так я и знал, — печально произнес Рогни. — Было бы слишком похоже на сказку, если бы вы ничего не требовали взамен. Так чего же вам надо?

— Я хотел бы получить кое — какую информацию.

— Информацию… — нахмуренные брови гнома приподнялись кверху от удивления, а затем вся его румяная бородатая физиономия расплылась в широкой, добродушной улыбке. — Эге, сударь! Вы получите любую информацию, какую только захотите. Я думал, вам драгоценные камни нужны или золото… Так кого вы хотите, чтобы я предал?

— Ах, что вы! Дело не зайдет так далеко, — ответил слегка смущенный Фауст. — Мне всего — навсего нужно отыскать двоих… гм… двух своих знакомых, которые принимали участие в этом празднике. Один — высокий, красивый блондин, смертный; другой — жгучий брюнет, демон по имени Мефистофель.

— Так точно, они были здесь, — сказал Рогни, — оба хохотали и флиртовали, веселились и развлекались, и наделали много шума. Можно было подумать, что они в первый раз попали на Всемирный Шабаш…

— Куда они отправились потом? — нетерпеливо спросил Фауст.

— Эх, сударь, да разве об этом гному скажут? — вздохнул мусорщик. — Но постойте… взгляните — ка сюда. У меня есть кусочек пергамента, на котором сам Мефистофель написал несколько слов и отдал вон тому рыжеволосому демону, что стоит в сторонке, боком к нам — видите?

Рыжеволосый демон, о котором говорил гном, был не кто иной, как Аззи Элбаб, щегольски одетый и причесанный по последней адской моде; когда он улыбался, слегка прищуривая глаза, его лицо напоминало лукавую лисью мордочку. Тот самый Аззи Элбаб, которому выпала честь начать предыдущую Тысячелетнюю Войну меж силами Добра и Зла. Эта война, впрочем, велась по строгим правилам и больше напоминала рыцарский турнир, чем битву двух воинств. Аззи, выступавший от имени Зла, затеял тонкую интеллектуальную игру с Прекрасным Принцем, продемонстрировав неплохое знание людской психологии, однако в конце концов привел своего героя к настолько двусмысленной развязке, что Богиня Судьбы, судившая спор сил Света и Тьмы, засчитала очко в пользу Добра. Это обстоятельство сильно повредило карьере демона Аззи, ибо Великие Князья Тьмы не склонны прощать молодым демонам подобные промахи, даже несмотря на все их прошлые заслуги. Силы Зла рассчитывали на полную победу в Тысячелетней Войне, дающую право победившей стороне повелевать людскими умами на протяжении целой эпохи. Поэтому, когда пришла пора начинать новую Войну, Аззи попросту отстранили от дел, решив поручить это ответственное и почетное задание другому демону. Выбор пал на одного из Князей Тьмы, Мефистофеля; его противником стал архангел Михаил.

— И как же этот кусочек пергамента попал к вам в руки? — спросил у Рогни Фауст. — Неужели сам демон отдал вам его?

— Никак нет, — ответил гном. — Этот демон скомкал пергамент и в гневе швырнул его на землю — как раз в тот миг, когда Мефистофель со своим спутником исчез в облаке дыма и языках пламени, наделав много шуму…

— Отдай мне пергамент!

— Нет! Прежде вы дайте мне вина.

Недоверчиво глядя друг на друга, они обменялись сокровищами. Пока мусорщик жадно пил вино, Фауст развернул пергамент и пробежал глазами несколько неровных строк. Это был список географических названий; цифры, проставленные напротив каждого из них, обозначали календарные даты. Некоторые из указанных в записке мест были хорошо знакомы Фаусту (например, Париж); в других же (в Лондоне и в Пекине, при дворе Великого Хана) он ни разу не был. Прочитав список более внимательно, доктор Фауст заметил, что даты в нем различаются меж собой не на один десяток лет; кроме того, они относятся как к прошлому, так и к будущему. Одна из записей была выделена особо. На первом месте в списке стоял Константинополь, рядом — цифры: 1210. Фауст вспомнил, что это было время Четвертого Крестового похода, обернувшегося многими бедами для Европы. Очевидно, сценой для первой из тех ролей, которые по уговору с дьяволом должен был сыграть лже — Фауст, была выбрана столица Византии.

Углубившись в разгадку не слишком хитрых головоломок, знаменитый алхимик не замечал ничего вокруг себя. Он вздрогнул от неожиданности, когда возле самого его уха раздался негромкий вкрадчивый голос:

— Прошу прощения, кажется, вы говорили обо мне…

Оглянувшись, Фауст увидел, что рядом с ним стоит тот самый рыжий демон, на которого ему указывал Рогни.

— Но как вы могли узнать об этом? — удивился Фауст. — Ведь вы стояли так далеко, а мы разговаривали шепотом…

— Демоны всегда знают, когда о них говорят, — ответил ему Аззи. — Вас заинтересовал этот пергамент? Я готов удовлетворить ваше любопытство. Великие Князья Тьмы сделали Мефистофеля своим Главнокомандующим в новой Тысячелетней Войне меж силами Добра и Зла. От исхода поединка меж двумя могучими лагерями зависит судьба мира: та сторона, которая одержит победу, получит неограниченную власть над людьми сроком на целую тысячу лет. Вы видите, что соперничество Добра и Зла — не пустая забава, ибо предметом его является само Колесо Истории. Я рассчитывал занять высший руководящий пост в штабе Сил Тьмы, но на эту должность назначили Мефистофеля, и теперь я в лучшем случае буду вынужден довольствоваться второстепенной ролью помощника Главнокомандующего. Я, двукратный победитель конкурса на Лучшее Зло!.. Но ничего не поделаешь, договор уже заключен. Мефистофель условился с архангелом Михаилом, что он предложит Фаусту пять различных ситуаций. Тот выбор, который сделает доктор Фауст, будет оцениваться в пользу Добра или Зла по двум критериям: мотивам поступков и их результатам. Как обычно, судьей в этом споре станет богиня Судьбы, Ананке.

— Но ведь Фауст — это я! — воскликнул знаменитый алхимик. — Мефистофель по ошибке забрал вместо меня другого человека!

Несколько секунд Аззи смотрел прямо в глаза своему собеседнику, затем окинул его с ног до головы изучающим взглядом, от которого ученому доктору стало немного не по себе — казалось, демон может проникнуть в самые сокровенные глубины его души. Ни один мускул не дрогнул на лице Аззи; услышав ошеломляющую новость, он ничем не выдал своего волнения, однако опытный наблюдатель мог заметить, как напряглись мышцы его тела, словно перед решающей схваткой с сильным противником.

— Итак, значит, это вы ученый доктор? — переспросил демон.

— Да! Это я! Я… — Маргарита, стоявшая рядом с доктором Фаустом, с такой силой дернула его за рукав, что он поспешно прибавил: — А это моя подруга Маргарита.

Аззи кивнул ей, затем вновь обратился к доктору:

— Какой неожиданный поворот событий! Дело становится еще интересней.

— Только не для меня, — возразил Фауст. — Возможно, с теоретической точки зрения эта ситуация имеет свои плюсы, но мне — то каково скитаться по различным мирам в поисках справедливости! Все, чего я хочу, — это восстановить свои права. В конце концов, для разрешения спора меж силами Добра и Зла Мефистофель выбрал именно меня, и я должен занять свое место. Не могли бы вы помочь мне?

Погрузившись в размышления, Аззи расхаживал взад — вперед по примятой траве. Ему пришлось затратить немало сил, чтобы сохранить свою обычную невозмутимость. Информация, полученная от этого смертного, свалившегося с неба, как снег на голову, была слишком ценной, чтобы оставлять ее без внимания. Конечно, еще многое нуждается в разъяснении и детальной проработке; поспешные, необдуманные действия могут только повредить, думал Аззи. Вероятно, не следует предпринимать никаких шагов, прежде чем ему удастся разузнать самые мелкие подробности. Однако ему не хотелось упускать шанс нанести серьезный удар своему сопернику, Мефистофелю. Если смертный прав, то вот он, удобный случай продвинуться вверх по служебной лестнице! Не использовать его в своих целях может только начинающий чертенок, но никак не опытный, искушенный в интригах демон.

— Мы еще вернемся к этому разговору. Я свяжусь с вами позже, — промолвил наконец Аззи.

— О, неужели вы не дадите мне хотя бы слабую надежду! Скажите, куда мне теперь отправиться, чтобы найти Мефистофеля!

— Хорошо, — медленно произнес демон, — если вы решили догнать Мефистофеля и самозванца, выдающего себя за вас, то я дам вам один совет. Вам потребуется совершать путешествия во времени. Отправляйтесь к Харону и договоритесь с ним, чтобы он взял вас на борт своей ладьи.

— Премного вам благодарен! — воскликнул Фауст. Подхватив под руку свою спутницу, он скороговоркой пробормотал вторую часть заклинания, заготовленного в потайной комнате Ягеллонского Музея, и медленно растаял в воздухе.

Глава 12

Аззи внимательно наблюдал за тем, как две человеческие фигуры постепенно тают в воздухе. Сперва они стали похожи на две матовые стеклянные скульптуры, а мгновение спустя совсем исчезли — лишь два облачка легкого, прозрачного тумана чуть колыхались на том месте, где только что стояли двое людей. Ни шума, ни грохота, ни огненного фейерверка. Но не было и рваных клочьев сизого дыма, дурного запаха или резкого изменения цвета серебристого тумана, державшегося в течение нескольких секунд над поникшей травою — тех характерных признаков, по которым сразу можно определить работу чародея весьма низкого класса. Не так уж плохо для смертного, подумал Аззи. Вне всякого сомнения, этот человек — ученый доктор Фауст, знаменитый алхимик, молва о котором долетала даже до ушей Аззи.

Полночь миновала. Лунный свет посеребрил притихший луг, на котором еще недавно кипело буйное веселье. Бригада мусорщиков закончила уборку и теперь стояла в стороне. Санитары и ассенизаторы проводили стерилизацию тех мест, где нечистые твари рыли землю. Духи — экологи восстанавливали кору и листву деревьев, обожженную фейерверками и искрами адского огня, выращивали новую траву там, где дерн пострадал от острых копыт, и очищали загрязненную почву: неаккуратные демоны просыпали на землю ядовитые вещества во время ночного празднества.

— Вот и все, — сказал Рогни, бригадир мусорщиков. — Никогда еще не приходилось вывозить столько грязи, как в этом году!

— Да, праздник удался на славу, — рассеянно ответил Аззи, погруженный в раздумье.

— Ну, уж теперь — то мы можем наконец разойтись по домам? — раздраженно спросил Рогни. Ему досталась не слишком приятная работа — чистить и скрести этот широкий луг, выгребая из травы груды всякого мусора. Аззи поймал его на узкой подземной тропинке, проложенной гномами. Мурлыча себе под нос какую — то песенку, Рогни направлялся на Упсальский Слет Гномов. Местом его проведения был выбран поросший лесом холм неподалеку от Монпилиера, где можно петь и танцевать вокруг деревьев, украшенных разноцветными фонариками. Каждый год гномы из Упсалы собираются вместе, чтобы показать свое мастерство в исполнении старинных песен и танцев. Вам не найти более подходящего случая вынести на суд знатоков и ценителей искусства новые вариации на темы древних баллад, чем Упсальский Слет. Ни на каком другом празднике не пляшут столько, сколько на этом Слете. Гномы — консервативный народ; традиции имеют над ними огромную власть, поэтому они редко придумывают новые песни и танцы, предпочитая понемножку переделывать то, что уже было создано раньше, добавляя лишний шажок или поворот в каком — нибудь не слишком сложном па или лишнее словечко в коротком куплете. Рогни и еще несколько человек из его Пятерни разучили несколько новых поворотов в тарантелле. (Пятерней у гномов называется постоянная компания, в которой собирается от пяти до семнадцати персон. Она во многом похожа на семью, и к тому же имеет одно очень важное преимущество: гномы, составляющие одну Пятерню, по очереди платят за выпивку всей компании на вечерних пирушках.) Решив выступить со своим танцем на Слете, приятели договорились встретиться под Монплиером за несколько часов до начала праздника. Рогни, как обычно, опаздывал, и потому был очень недоволен, когда прямо перед ним неожиданно возник Аззи, загородив узенькую тропинку так, что гному не удалось незаметно проскользнуть мимо.

— Здрасте! — сказал Аззи, разглядывая гнома. — Кажется, я вас где — то видел…

— Конечно, — ответил ему Рогни. — В последний раз мы с вами разговаривали еще в конце предыдущей эпохи. Вы как раз собирались поместить мои сокровища в какое — то прибыльное дело… Кстати, раз уж мы снова встретились, то не могли бы ли вы наконец сказать мне, где теперь мои драгоценности?

— Все в порядке, приятель. Никуда твои сокровища не делись; они вложены в надежное дело и зарабатывают для тебя денежки. Деньги ведь должны работать, верно? — демон положил свою тяжелую руку на плечо гнома. — Я вижу, ты сейчас ничем не занят?

— Вы ошибаетесь, — возразил тот, пытаясь выскользнуть из — под руки Аззи. — У меня назначена встреча, и я очень тороплюсь…

— Встреча подождет, — сказал демон. — Я возьму тебя с собой. Нужно слегка прибрать один маленький лужок после очередного Всемирного Шабаша. Это очень легкая работа, она не займет много времени.

— Тогда почему бы вам самому ее не сделать?

— Я занимаю должность управляющего, а не исполнителя, — ответил Аззи. — Ну же, старина, не упрямься, пойдем со мной.

Рогни набрал побольше воздуху в легкие, готовясь дать этому развязному рыжему черту решительный отпор, но, поймав строгий, холодный взгляд Аззи, тотчас же растерял всю свою храбрость и покорно опустил голову. С демоном высокого ранга очень трудно спорить, особенно когда встречаешься с ним лицом к лицу. Даже у самого заурядного демона гораздо более грозный и внушительный вид, чем у самого важного гнома. По правде говоря, гномы вообще не страшные, и хотя многие из них владеют некоторыми магическими приемами, из — за маленького роста никто не принимает их всерьез. Когда не на шутку рассердившийся гном гневно хмурит свои густые брови, он выглядит очень забавно.

Демоны и гномы недолюбливают друг друга еще с тех незапамятных времен, когда они жили вместе. Надменные, гордые демоны никогда не признавали своих соседей — коротышек за равных. Они заняли практически все руководящие посты в большинстве административных округов, вытеснив гномов с политической арены. Демоны налаживали жизнь по своему вкусу, притесняя гномов. Гномы роптали, но ничего не могли поделать: у них не было ни своих людей в администрации, ни своей политической партии, ни четкой программы действий. На вечерних сборищах, на пирушках и на праздниках они, бывало, громко возмущались плохим правительством, сплошь состоящим из демонов. Порой раздавались призывы к неповиновению, однако дело не шло дальше слов. Гномы, воспитанные в глубоком уважении к закону и к его представителям, будь они хоть трижды черти, — до крайности консервативные и тяжелые на подъем существа. Немного пошумев, они обычно расходились по домам, ибо их сердцам милее всего на свете тихий домашний очаг и старинные обычаи, которым следовали их предки в незапамятные времена (если верить старинным сказаниям, то был золотой век, когда даже молодежь была трезвой и здравомыслящей, дети уважали и слушались старших, миром правили мудрецы, везде царили порядок и благополучие, и вообще в людях было больше толку, чем в наши смутные, тревожные дни). Демоны, напротив, новаторы по своей природе. К тому же они так раздражающе высокомерны, так вызывающе ведут себя, что простые, добродушные гномы очень тяготились подобным соседством. Шумные сборища, политическая борьба и интриги всегда были родной стихией демонов, в то время как гномы старались держаться в стороне от политики, предпочитая не решать проблемы, а попросту уходить от них. Поэтому, решив избавиться от неприятных соседей, они начали строить Подземные и Подгорные Чертоги, осваивая новую территорию, на которую до сих пор не ступало ни копыто черта, ни нога человека. Об этом отступлении Маленького Народа за Последний Рубеж сложено немало баллад и поэтических преданий. Вгрызаясь в земную кору, гномы открывали рудные жилы и находили драгоценные камни. Они постигали тайны обработки металлов и создавали такие шедевры ювелирного искусства, с которыми не могли сравниться изделия земных мастеров. Оставив мир подлунный и Царство Духов людям и демонам, гномы надеялись спокойно и мирно зажить в своих просторных пещерах и подземных дворцах, добывая драгоценности, разводя овец и маленьких мохнатых лошадок в долинах гор. Гномы не любят Потустороннего Мира, ибо придерживаются рациональных взглядов на вещи. Они также не очень любят людей и демонов, своих беспокойных соседей. Поэтому они без сожаления оставили свои бывшие владения, переселившись в тот мир, где они рассчитывали стать полновластными хозяевами. Демоны, конечно, не признали суверенитет нового Подземного Царства; они часто нарушали границы владений гномов. Однако с точки зрения демона Царство гномов — это всего — навсего большой и грязный угольный мешок, лазить в который недостойно джентльмена, заботящегося о чистоте своих ногтей; поэтому жизнь гномов в их заповедных Подгорных Чертогах была относительно спокойной.

— Да, кстати, где деньги, которые причитаются мне за уборку мусора? — спросил Рогни.

— Заработная плата за уборку мусора в стандартных серебряных монетах чеканки нынешнего года, имеющих хождение во всех трех Мирах, перечислена на твой текущий счет в Центральном Банке Преисподней. Ты можешь получить ее по первому требованию.

— Но ведь для этого нужно спуститься в самый Ад! Мы, гномы, никогда не бываем в тех краях!

— Тебе придется туда отправиться, приятель, если ты хочешь получить свои деньги.

— Как же так?.. Когда мы приходим туда, нам дают от ворот поворот. Вместо денег мы получаем отговорки. У нас требуют удостоверения личности и еще какие — то документы. Как будто сразу не понятно, что, раз гномы никогда не получают прав на вождение автомобиля, то, значит, никаких удостоверений у них нет и быть не может! И чего только ни придумают, лишь бы не дать ни гроша…

— Прекрати распускать слюни! — грубо оборвал его Аззи. Тоненький голосок Рогни отвлекал его от размышлений о возможных последствиях открывшейся ошибки Мефистофеля.

— Убираешь, убираешь этот мусор, не разгибая спины, и никто никогда даже спасибо не скажет, не угостит тебя ни праздничным обедом, ни добрым вином… — жалобно произнес гном.

— Покупай себе еду и вино сам, на свои собственные деньги! Для того и существует валюта! — отрезал демон.

Рогни вздохнул и засеменил прочь, созывая остальных гномов. Они еще долго жаловались друг другу на грязную работу, которой заставили их заниматься демоны за мизерную плату, но больше всего их огорчало то, что им не досталось ни капли вина. Так, ворча, они откапывали лопатами вход в подземный коридор, по которому они добрались до места, где проходил Всемирный Шабаш. Гномы всегда путешествуют под землей, роя извилистые ходы, словно кроты, прокладывая новые тоннели там, где старых нет или они обвалились, размытые грунтовыми водами. Конечно, это требует огромных усилий и зачастую не оправдывает затраченного труда, особенно в наше время, когда весь мир опутан сетью больших и малых дорог. Но гномы всегда оставались верны своим традициям, они и сейчас продолжают делать все по старинке; к тому же им удобнее ориентироваться под землей: в проложенном своими руками тоннеле трудно сбиться с пути.

Расчистив, наконец, вход в свое подземелье, гномы один за другим нырнули в круглую дыру; тот, кто спускался последним, прикрыл вход куском дерна, словно крышкой. Лужайка приняла самый обычный вид, как будто здесь никогда не происходило ничего особенного. Праздник прошел, и уборка была закончена. Аззи, официально назначенный руководителем ремонтно — восстановительных работ, мог отправляться по своим делам.

Но рыжеволосый, похожий на хитрого лиса демон не спешил покидать залитую лунным светом поляну. Он все еще был погружен в свои мысли о двух Фаустах — настоящем и мнимом. Что же все — таки происходит, спрашивал он себя. Итак, Мефистофель, от имени Комитета Эпохального (иначе — Долгосрочного) Планирования и с согласия архангела Михаила, предложил Фаусту ряд ситуаций — ключевых моментов мировой истории, — в которых «подопытный» смертный каким — то образом сможет повлиять на судьбы людей. Фауст принял эти условия. По — видимому, сейчас Мефистофель перенес его в ту точку пространства — времени, откуда должна была начинаться вся тщательным образом спланированная вереница событий, а проще говоря, приступить к решающему опыту и тем самым положить начало новой Тысячелетней Войне меж силами Добра и Зла. Однако тот, кто находится сейчас в руках Мефистофеля, — не Фауст, а самозванец, выдавший себя за ученого доктора и занявший его место!.. А Мефистофель, похоже, даже не подозревает о подмене… Странно.

Это, конечно, могло быть простой случайностью — тем неожиданным поворотом событий, от которого не застрахован никто, и который одинаково может играть на руку как силам Зла, так и силам Добра. Однако под видимостью случайного стечения обстоятельств мог скрываться чей — то хитроумный план.

Раздумья привели Аззи в дурное расположение духа. Вообще — то у него был легкий характер, и он всегда слыл веселым и даже довольно добродушным демоном; однако события последних дней кого угодно превратили бы в угрюмое и озабоченное существо. Его обошли чином, предоставив почетное право начинать новую Тысячелетнюю Войну другому демону. Он до сих пор никак не мог примириться с тем, что Великие Князья Тьмы предпочли ему Мефистофеля, простоватого, ничем не примечательного демона, хотя до сих пор он и сам вроде бы не так уж плохо справлялся с порученным ему заданием. И теперь этот пустозвон и выскочка Мефистофель с таким гордым и важным видом появился на Всемирном Шабаше со своим лже — Фаустом, словно уже получил в свои лапы неограниченную власть над обоими Мирами…

К чему же приведет такой поворот событий? На чью сторону склонятся весы? Какой из двух противоборствующих сил было выгодно, чтобы с самого начала настоящий Фауст выбыл из игры? И, конечно, самое главное: кто за всем этим стоит? Чем дольше Аззи ломал голову над своими непростыми вопросами, тем определеннее он склонялся к мысли о том, что подмена знаменитого алхимика каким — то неизвестным лицом — совсем не случайное событие. Кто — то заранее подготовил почву для хорошо продуманной интриги. Будучи демоном самых широких и передовых взглядов, Аззи во многом расходился с общепринятым мнением, предпочитая самостоятельно судить обо всех и вся; однако Теория Конспирации, новейшее достижение ведущих аналитиков Преисподней в области интеллектуального прогноза, не относилась к числу тех вещей, на которые он глядел свысока, как на идеи, пережившие свой век. С нею Аззи считался и принимал ее на веру, как апостол Павел слова своего возлюбленного учителя Христа.

Итак, кто — то построил довольно удачную и хитрую ловушку. Что ж, на то демону и голова, чтобы раскрывать тайны и распутывать самые сложные интриги! Он, Аззи, разгадает эту непростую головоломку и, конечно, постарается извлечь свою выгоду из сложившейся ситуации.

Сделав самые первые выводы и намечая общий план действий, Аззи почувствовал, что его пасмурное настроение сменяется бодрым и оживленным. Ничто так быстро не приводит демона в хорошее расположение духа, как отгадывание чужих тайн и обдумывание своей собственной стратегии в предстоящем состязании умов. Ничто так не льстит его самолюбию, как возможность перехитрить какого — нибудь хитреца, тем самым показав свою ловкость, сноровку и находчивость в подобного рода делах.

Аззи обеими руками ухватился за такую блестящую возможность. В последнее время ему поручали работу, не требующую высокой квалификации, и он чувствовал, как нерастраченные силы бурлят и клокочут в нем, словно вода в перегретом паровом котле. Ожидая, что его назначат Верховным Главнокомандующим в предстоящей Тысячелетней Войне, он не позаботился об иной интересной работе для себя, и теперь оказался в тени, занимаясь различными мелкими, рутинными делами, которые лишь раздражали его. Но раскрытие посторонней интриги, вмешавшейся в вечный спор Добра и Зла, — вот это занятие для профессионала высокого класса, не какое — нибудь жалкое подметание лужаек после Великого Бала! К тому же в голову Аззи пришла очень удачная мысль: он догадался, с чего нужно начать свою контринтригу.

Бросив последний взгляд на широкий луг, мирно дремлющий после разгульного Всемирного Шабаша, он стремительно взвился в воздух, вертясь, словно ярмарочное огненное колесо, разбрасывая вокруг себя ослепительные алые и белые искры, и наконец исчез под аккомпанемент оглушительного треска, устроив настоящий праздничный фейерверк над притихшим лугом. Попробовал бы какой — то жалкий смертный показать такое напоследок!

Глава 13

Оказавшись в пространстве бесконечного Эфира, Аззи повел себя более осмотрительно, и уже не выделывал тех фигур высшего пилотажа, которые он показывал над зеленым лугом близ города Рима, местом проведения Всемирного Шабаша. Он направился прямо на Юг Преисподней, где располагалось одно из отделений Хранилища Летописей Инферно. Ему приходилось бывать в тех краях несколько раз, так что он не рисковал сбиться с пути: память на места у демонов отменная. Он собирался заглянуть в некоторые бумаги, хранящиеся в Южном Отделении Хранилища. Конечно, большинство этих документов помечены грифом «Совершенно Секретно», «Секретно» или «Для служебного пользования», что весьма осложняет простым демонам доступ к ним; однако изобретательный Аззи придумал довольно простой план, как обойти подобные препятствия.

Он обогнул главный корпус Южного Отделения Хранилища, угрюмое серое многоэтажное здание, битком набитое погибшими душами, бойко стучащими по клавишам бесчисленных компьютеров, — несчастными созданиями, осужденными на вечную адскую скуку от тупой, однообразной, бессмысленной работы, лишь изредка прерываемую короткими перекурами, во время которых можно перекинуться с соседями парочкой слов или услышать новый непристойный анекдот (силы Зла очень снисходительны к грешникам во всем, что касается дурных привычек и манер). Войдя в скромную таверну за углом главного корпуса, он позвонил своей приятельнице Уинифред Феие, очаровательной юной особе, занимающей довольно скромный пост руководителя подотдела в Отделе Протоколов Хранилища.

— Привет, малышка, как делишки? — Аззи решил начать разговор в веселой и непринужденной манере, не так давно вошедшей в моду — именно она больше всего нравилась его молоденькой подружке.

— Аззи!.. Вот так сюрприз! Сколько зим, сколько лет! Мне кажется, уж никак не меньше нескольких веков…

— Ты сама понимаешь, малыш: дела, заботы… Если хочешь творить Зло в этом мире, приходится крутиться.

Четверть часа спустя они сидели в уютной угловой кабинке той самой таверны, из которой звонил Аззи. Хозяин подал им коктейли: мятный с ликером для Винни, «Прощальный Кубок Демона» для Аззи. Потягивая коктейли из высоких стаканов, они вспоминали былое и перебирали всех своих общих знакомых: старину Лисовского, служившего теперь главным механиком по ремонту «железных дев»[286] в Отделении Вечных Мук, сеньориту Мари — Хуану, личного секретаря Асмодея,[287] и совсем еще молоденького Лисса — Чернобурова, который сперва был помощником младшего повара в ресторане «Зло — Деи», а теперь состоял при заместителе заведующего поставками провизии для всей Адской кухни. В огромном камине, возле которого находилась их кабинка, весело плясал огонь; негромкое потрескивание горящих поленьев вплеталось в протяжный мотив старинной баллады о Трое, которую вполголоса напевал слепой старик, сидевший в углу. Слепой перебирал своими длинными пальцами струны лютни — их нежный звон несколько смягчал суровый напев героической баллады.

— Ах, Аззи, мы чудесно провели время, но, к сожалению, мне пора возвращаться к своим бумагам, — прощебетала Винни, осушив несколько стаканов мятного коктейля. — Надеюсь, это не последняя наша встреча. Ты мог бы заглядывать почаще.

— Спасибо, крошка. Кто знает, может быть, мне и удастся выкроить несколько свободных часов в ближайшем столетии… Послушай, Винни, у меня есть к тебе небольшая просьба. Если ты не откажешься ее выполнить, то тем самым окажешь мне огромную услугу. Я пишу одну статейку для «Сатаник Таймс». Она посвящена условиям договоров и соглашений меж силами Добра и Зла. Один из таких договоров пока еще не опубликован ни в каких открытых источниках информации. Кажется, он связан с нынешней Тысячелетней Войной.

— Я догадываюсь, что ты имеешь в виду. Дня два тому назад я получила этот договор — его нужно было внести в каталог хранящихся у нас документов, а затем сдать в архив.

— Мне бы хотелось взглянуть на него.

Винни встала со своего мягкого кресла, собираясь уходить. Она была очень миниатюрным созданием — даже меньше среднего роста маленьких чертенят. Модная стрижка «под фею» подчеркивала своеобразный овал ее заостренного к подбородку лица, что придавало ему сходство с сердечком. Но живые черные глаза Винни, прикрытые длинными пушистыми ресницами, заставляли забыть о таких мелких недостатках ее внешности, как слегка вздернутый нос и чуточку широковатые скулы.

— Я принесу его сюда, как только мне удастся выкроить свободную минутку. Например, во время следующего перерыва. Ты подождешь?

— Винни, ты прелесть! Поскорее, пожалуйста! — воскликнул Аззи.

И Винни выпорхнула из таверны, качнув бедрами так, что ее коротенькая юбочка взметнулась, высоко обнажив стройные ноги. Аззи уселся поудобнее и стал терпеливо ждать. Часы тянулись медленно. Время от времени в таверну заглядывали мелкие чиновники из Министерства Внутренних Адских Дел — перекусить и послушать местные сплетни. Было довольно темно — такой полумрак обычно окутывает землю в дождливые дни поздней осени. Временами моросил дождь — редкие капли барабанили по просвинцованным стеклам таверны. Аззи лениво перелистывал страницы старого еженедельника «Инфернал Интернал Таймс» — журнала, принадлежащего Министерству Внутренних Дел Ада. Без всякого интереса просматривая заметки, где рассказывалось о событиях двухнедельной давности, он потягивал из маленькой чашечки кофе по — дьявольски. Рецепт приготовления этого напитка в общем мало отличается от обычного, за исключением одной детали: при варке кофе по — дьявольски в кипящий кофе обычно добавляется кокаин. Этот сильный наркотик не только не запрещен на территории Инферно, но, напротив, рекомендован к употреблению: существует особый закон, вменяющий в обязанность чиновникам Министерства Внутренних Дел Ада проверять его концентрацию в винах, которыми причащаются во всей Преисподней.

Наконец, когда терпение Аззи уже начало иссякать, на пороге таверны появилась Винни.

— Я принесла договор! Но я не могу отдать его тебе даже на несколько часов — мне надо будет вернуться и положить этот документ на место как можно скорее, пока его не хватились.

И она передала Аззи плотный хрустящий пакет.

— Спасибо. Мне нужно всего лишь взглянуть на него — это займет не более нескольких минут.

Достав из пакета несколько свитков пергамента, он осторожно развернул их. Винни аккуратно придерживала концы листов снизу, чтобы Аззи удобнее было читать. Быстро просмотрев несколько документов, демон наконец нашел то, что искал: договор между Фаустом и Мефистофелем. Все длиннейшие формулировки пунктов договора были выписаны чересчур подробно и аккуратно, так что у Аззи возникло интуитивное ощущение хитрой ловушки, скрытой за этими громоздкими фразами. Он начал внимательно читать документ:

«Настоящим договором утверждается, что Иоганн Фауст, проживавший в различных городах Земли, и в настоящий момент предположительно находящийся в Кракове…»

А чуть ниже в скобках было сделано примечание:

«Вышеназванный Фауст собственной персоной, или тот, кто носит это имя».

Тот, кто носит это имя?

Чуткий нюх подсказал Аззи, что именно здесь собака зарыта.

Это маленькое дополнение могло служить для признания лже — Фауста законным действующим лицом в предстоящих испытаниях, исход которых должен разрешить Тысячелетний Спор Добра и Зла.

Но если участником этого Спора мог стать любой из смертных, зачем тогда нужно было упоминать имя доктора Фауста в самых первых строках важнейшего документа?

Аззи пропустил несколько строк, переходя к пунктам, подробно излагавшим условия сделки.

«…каковой Фауст (Какой именно? — подумал Аззи) обязуется предоставить свою персону для участия в пяти экспериментах, условия которых изложены в приложении к данному документу. В каждой из вышеупомянутых пяти ситуаций Фауст будет поставлен перед некоторым выбором, где он должен будет действовать без каких — либо дополнительных указаний и инструкций со стороны. Единовластным судьею этих событий назначается Ананке, которая будет рассматривать действия Фауста с точки зрения Добра и Зла, Света и Тьмы, а также других взаимопротивоположных категорий, в рамках которых может быть разрешен данный Тысячелетний Спор.

Нижеследующим особо оговаривается, что во время проведения вышеозначенных экспериментов вышеназванный Фауст будет руководствоваться в своем выборе исключительно собственной свободной волей (в том смысле, в каком этот термин обычно истолковывается)…»

Отложив пергамент в сторону, Аззи спросил:

— Кто же составлял этот договор? Вряд ли архангел Михаил способен на такое…

— Известно кто, — ответила Винни.

— Никогда бы не подумал, что у него столь сильный талант по части крючкотворства. Тут есть такие перлы, которые привели бы в восторг знаменитых профессоров из Института Прикладного Очковтирательства.

— Между прочим, Михаил изучал казуистику, — сказала Винни. — По крайней мере, так говорили у нас. Он утверждает, что невозможность достаточно убедительного притворства ставит лицемера в крайне невыгодное положение, и что Добро отнюдь не пострадает…

— Гм… Однако здесь сплошные двусмыслицы, — глаза Аззи снова забегали по строчкам. — Вся эта болтовня насчет свободы воли вполне может быть ложным следом… Положим, так оно и есть. Тогда что же отсюда вытекает? От чего конкретно хотел отвлечь внимание составитель этого договора?

— Не знаю… По правде говоря, у меня нет ни одной зацепки, — Винни взмахнула своими длинными ресницами.

— Это вполне естественно, душенька моя, — улыбнулся Аззи, сворачивая пергамент и протягивая его через стол Винни. — Зато я, кажется, догадываюсь, у кого они могут быть.

Глава 14

Та особа, у которой, по мнению Аззи, мог найтись ключ к разгадке этой сложной интриги, звалась Лахесис. Она была старшей из трех сестер, распоряжавшихся судьбами смертных, и многие считали ее самой мудрой из них.

Три пожилые дамы, дочери Зевса, проводят свои дни за деликатной и тонкой работой — они прядут и отмеряют нити человеческих судеб, обрезая каждую нить в том месте, где человеку суждено умереть. Самую ответственную работу делает Лахесис. Клото, свивающая свою бесконечную пряжу из грубого льна земного бытия, — весьма жизнерадостная старушка; ее пальцы уже настолько привыкли к работе, что справляются с ней машинально, и это позволяет ей весь день дремать или предаваться сладким грезам о давно прошедших временах. Атропос, которая перерезает жизненную нить, лишь выполняет указания Лахесис: ну — ка, отрежь эту ниточку вот здесь, дорогая, а потом другую — вон там: ее обладателю вскоре суждено умереть. Конечно, прясть и резать нитки — не слишком тяжелый труд, и у двух сестер остается много свободного времени, которое они коротают за бесконечными пасьянсами и чаепитиями с тортом (по — видимому, заменяющим им насущный хлеб). Из всех трех только Лахесис присущи рассудительность и здравый смысл; именно она определяет, как долго будет жить каждый человек, и даже (если верить тому, что говорит молва) какой смертью он умрет. Это высокая, суровая пожилая дама с вечно пасмурным и чем — то озабоченным лицом. Она состоит в дальнем родстве с Ананке и даже с самой Великой Матерью, древнейшей из богинь, которую навещает по большим праздникам; все же остальное время она посвящает работе — недремлющим оком следит она за качеством льна, из которого прядет нить Клото, успевая при этом отдавать распоряжения Атропос и наделять каждого смертного его собственным жребием.

Мойры, как в древности называли сестер, очень стары; они являются живым памятником той далекой эпохи, когда герои античных мифов и легенд были еще живы. Они помнят те времена, когда Геракл и Ахиллес были еще детьми; более того — они держали в своих руках жребии величайших мужей и прекраснейших жен Древней Греции. Считается, что они неким таинственным образом сосуществуют со вселенной, населенной персонажами из средневекового фольклора: ангелами и чертями, злыми и добрыми духами. Этот парадокс параллельного существования нескольких миров объясняется в рамках Квантовой Теории Великого Объединения Духа, в которую многие верят, и каковую до сих пор еще никому не удавалось испытать иначе, как на своем личном опыте.

Навестить Вещих Сестер было весьма непростой задачей. Трудности, однако, заключаются отнюдь не в том, чтобы попасть в мир, где они живут (Мойры — большие домоседы: облюбовав себе укромный уголок вне Пространства и Времени, они не покидают его уже несколько земных тысячелетий; со Вселенной, окружающей их скромную обитель, их связывает лишь прочная нить Непредвиденной Случайности); но всякий раз, посещая этих милых дам, вы чувствуете себя немного не в своей тарелке. Для того, чтобы добиться от трех сестер какой — нибудь пустяковой услуги, нужно быть искусным дипломатом. Все же Аззи решился нанести Мойрам визит: его не покидало ощущение, что он находится на правильном пути. Лахесис, приходящаяся дальней родственницей Ананке, имела репутацию мудрой и проницательной особы; поговаривали даже, что она разбирается в мотивах поступков созданий Света и Тьмы не хуже опытного психоаналитика.

Прежде чем отправляться на тот край Вселенной, где обитают вершительницы человеческих судеб, демон обошел несколько магазинов в поисках какой — нибудь милой вещицы, которую можно поднести даме: Лахесис обожала получать подарки и хранила груды скопившегося за несколько тысячелетий добра в обширной кладовой, пристроенной к небольшому греческому храму в классическом стиле, где три сестры проводят свои дни за бесконечной работой. За несколько тысяч лет кладовую не раз приходилось расширять и перестраивать: ведь пока Мойры держат в своих руках нить жизни, поток пожертвований от желающих повлиять на Судьбу не прекращается.

Наконец хлопоты Аззи увенчались успехом: в одной из мелких лавчонок, торгующих антиквариатом, он нашел подходящий подарок — серебряное чайное ситечко. Это была изящная маленькая вещичка, сделанная в древнем Китае. Время не пощадило безымянного мастера, чьи руки трудились над этой красивой безделушкой, но не во власти времени было уничтожить плод его труда, и чистое серебро сохранило искусную тонкую чеканку, украшавшую ободок ситечка. С этим подарком, аккуратно уложенным в коробочку, перевязанную лентой, Аззи отправился прямо к маленькой красной звездочке, находящейся на самом краю той области пространства, которую земные астрономы называют Угольным Мешком.

Глубоко вздохнув несколько раз, как это делают опытные пловцы, прежде чем войти в бурное море, он нырнул в облако густой межзвездной пыли. Мощные силы подхватили и закружили его, швыряя из стороны в сторону, словно в стремительном водном потоке — в здешних краях никогда не бывает спокойно. Потратив немало времени, он все же сумел добраться до цели своего путешествия — горной лужайки, где стоял небольшой кирпичный домик трех сестер. За этим аккуратным домиком возвышался храм, возведенный в древнегреческом стиле, окруженный обширными пристройками — в них хранились дары, которые на протяжении многих веков присылали Мойрам смертные в надежде изменить свою судьбу и получить еще хотя бы несколько дней жизни, прежде чем их души отправятся бродить по бесконечным лугам мрачного царства Аида.

— Входи, дорогой, — сказала Лахесис, распахивая перед Аззи дверь. — Атропос, Клото, вы только посмотрите, кто к нам пришел!

— А! Это же симпатичный молодой демон Аззи, — сказала Атропос.

«Чик — чик», — по — птичьи чирикнули ножницы у нее в руках, и обрезанные кусочки льняной пряжи упали на пол.

— Осторожнее! — воскликнула Лахесис. — Ты и так уже отрезала несколько нитей на целый дюйм выше тех меток, которые я специально для тебя поставила! А ведь каждый сантиметр — это десять лет человеческой жизни!

— Какая разница, — ответила ей Атропос. — Они все равно растратили бы эти годы напрасно.

— Это не оправдание, — заметила Лахесис. — Ведь все нити в ткани Земного Бытия тесно связаны друг с другом, и каждому из смертных должно быть отпущено строго определенное количество лет, которые он может тратить на что ему вздумается. И ни богам, ни могучим Духам, ни смертным не дано изменить существующий в мире порядок вещей.

— Невелика беда! — с вызовом произнесла Атропос. — В следующий раз я просто прибавлю кому — нибудь лишний дюйм или даже два — и дело с концом!

Пожав плечами, Лахесис повернулась к гостю:

— Как тут с ними управишься? Знаешь, за каким занятием я застала ее на прошлой неделе? Она завязывала узелки на нитях, прежде чем обрезать их. Я спросила, зачем она это делает, и что же я услышала в ответ? Что ей просто захотелось посмотреть, как отнесутся смертные к узелкам на нити своей жизни. А Клото все видела и промолчала! Ей безразлично, что там дальше происходит с нитью. Я подала заявку в Центральное Хранилище, чтобы они заменили Атропос, хотя, конечно, нам было бы тяжело с ней расстаться — ведь мы столько лет уже вместе. И, представь себе, только через неделю я получила ответ из Центрального. У них, видишь ли, имеется особое постановление государственной гражданской службы. Оказывается, только одна Атропос может выполнять эту работу; сместить ее никак нельзя, ибо это приведет к нарушению старых традиций, и к тому же противоречит нескольким пунктам инструкции о порядке найма и увольнения. Как будто на свете нет вещей важнее, чем какие — то инструкции и традиции!

— Ах, — вздохнул Аззи, — я, видно, выбрал неподходящий час для визита. У вас и без меня полно хлопот, а я пришел по одному важному делу…

— Не волнуйся, дорогой, — улыбнулась ему Лахесис. — А уж о том, чтобы покинуть нас в ближайшие несколько часов, даже не мечтай. Это чайное ситечко — прелестнейшая вещица, и чай у нас закипел как раз вовремя… Итак, с чем ты к нам пожаловал?

И Аззи рассказал ей все, что знал, о новой Тысячелетней Войне, о весьма двусмысленных фразах в договоре, главным составителем которого, как это ни странно, являлся архангел Михаил.

— Ты не доверяешь Михаилу, — сказала Лахесис, — и в этом ты абсолютно прав. Ты же знаешь, когда дело касалось вечной борьбы двух ваших систем, он вел себя, словно одержимый. Его горячая, почти фанатическая приверженность идеалам Добра еще возросла за последнее время. Мне кажется, он не остановится ни перед чем, только бы выиграть эту Войну и доказать свою правоту. Боюсь только, своими неосторожными поступками он навлечет на свою голову большие неприятности… Между тем, эта самая оговорка насчет свободы воли может дать ему возможность повернуть дело и так, и этак. Свобода воли — вещь слишком неопределенная, и истолковывают ее по — разному. Сделаешь ее предметом тяжбы — не жди от суда единодушного и скорого решения. Возможно, он заранее кое — что рассчитал, и хочет использовать эту неоднозначную формулировку в своих целях — неважно, будет ли участвовать в задуманном эксперименте подлинный Фауст или его двойник… Желала бы я знать, как сможет Ананке судить мотивы поступков того, кто будет находиться под страшным давлением со всех сторон? Думаю, ей придется оценивать его действия скорее по их результатам, чем по изначальным намерениям. Если это так, то Михаилу нужен человек, действия которого можно было бы предсказать заранее.

— Но зачем понадобилось выводить из игры настоящего доктора Фауста?

— В том — то и заключается вся трудность эксперимента с Фаустом, что его поступки практически непредсказуемы. Это непростой человек; по — видимому, он сильно отличается от остальных смертных. Легенды о докторе Фаусте, которые дошли до нас, позволяют сделать о его характере самые противоречивые и парадоксальные выводы. Некоторые считают его хвастуном и шарлатаном, но, с другой стороны, нельзя не признать, что он один из лучших магов на всей Земле, и к тому же глубокий мыслитель и философ. Михаил прекрасно знал, что Мефистофель не будет возражать против того, чтобы Фауст стал соучастником спора меж двумя великими силами. Однако предсказать действия настоящего Фауста Михаилу будет крайне трудно. Мак Трефа — гораздо более удобный кандидат: недоучившийся студент — богослов — однако, уже успевший кое — что повидать на своем веку; человек, переживший тяжелые времена, за которым наверняка числится не одно дурное дело, но, тем не менее, уважающий буржуазную мораль своего времени. Так, должно быть, подумали специалисты из Аналитического Центра, служащие Светлым силам, когда они тайком прощупывали этого малого по заданию архангела Михаила.

— Вы хотите сказать, что Михаил втянул Мака в это дело? — спросил Аззи. — Подал ему идею ударить доктора Фауста дубиной по голове и забраться в его дом, зная наверняка, что туда в тот же час направится Мефистофель, который примет мошенника за знаменитого ученого?

— Не совсем так… Только не вздумай ссылаться на меня, если кто — нибудь случайно спросит у тебя про источник информации, но я слышала кое — что об этой истории. Многие ангелы считают ее удачной шуткой Михаила, благодаря которой Небесам удастся посрамить самонадеянного Мефистофеля. Конечно, сам Михаил не занимается такой грязной работой. Для этого есть Ангел Гавриил, весьма ловкий исполнитель самых деликатных поручений Высших Сил Света. Он явился Маку, когда тот сидел в таверне, и склонил его на этот бесчестный поступок, уверяя, что он зачтется в пользу Мака как Доброе Деяние. К чести Мака надо сказать, что он согласился не сразу. Он ответил ангелу, что даже самая благая в мире цель не может оправдать убийство. Охваченный благочестивым негодованием Гавриил возвел глаза к небу и прочел Маку целую проповедь. Он отнюдь не имел в виду убийство! Ничего страшного с доктором Фаустом не произойдет! Нужно только оглушить его ударом по голове (но так, чтобы, упаси Боже, не покалечить почтенного алхимика) и вытащить кошелек из его кармана, затем проникнуть в дом и взять еще несколько мелких вещиц. «Это смахивает на грабеж», — сказал Мак, пристально глядя на златокудрого ангела в белоснежных одеждах. «В некотором смысле», — ответил Гавриил, отводя глаза. — «Но если отдать десятую часть добычи на благотворительные цели, этот грех вам простится».

Полюбовавшись серебряным чайным ситечком, Лахесис отложила его в сторону:

— Вот все, что я слышала по этому поводу.

— Очень, очень интересные новости, — задумчиво произнес рыжий демон, внимательно выслушавший ее рассказ. — Не знаю, как и благодарить вас за них.

— Я поделилась с тобою информацией во имя Общего Блага, — сказала Лахесис. — Мы, Мойры, не участвуем в войнах меж Светом и Тьмой, соблюдая нейтралитет. Но чувство долга обязывает нас разоблачать обман и мошенничество везде, где мы их видим — независимо от того, кто и с какой целью их совершает. Может случиться так, что я вынуждена буду кому — нибудь рассказать про тебя и про твои дела. Надеюсь, ты не рассердишься на меня за это.

— Конечно, нет, — ответил Аззи. — Тот, кто оставляет улики против себя, заслуживает поражения. Таков закон. Однако мне пора, прощайте, матушка!

— Что ты собираешься делать с этой информацией? — спросила Лахесис.

— Пока еще не знаю, — ответил Аззи. — Сперва, конечно, я придержу ее, наслаждаясь обладанием столь ценными сведениями. Затем подумаю, можно ли ее использовать в своих целях.

И, отвесив прощальный поклон, он растаял в воздухе.

Глава 15

— Где мы находимся? — спросила Маргарита. Она оправила свое платье и пыталась привести в порядок волосы, растрепавшиеся во время их головокружительного полета.

Вынырнув из бескрайней голубизны, они приземлились у подножья холма, на вершине которого стояло прекрасное здание из белого мрамора с высокими колоннами. Прямо перед ними раскинулась базарная площадь. Смуглые, малорослые мужчины покупали и продавали ковры, гобелены, плащи, домашнюю утварь и другое добро. За площадью виднелись черные, коричневые и серовато — бурые островерхие палатки, — издалека могло показаться, что там раскинули свой лагерь бедуины.

— Так где же мы все — таки находимся? — повторила Маргарита.

— В Афинах, — ответил ей Фауст. — Вон то высокое белое здание на холме — Парфенон[288].

— А эти люди? — Маргарита махнула рукой в сторону рынка.

— По — моему, это торговцы.

Маргарита вздохнула:

— И это та самая Греция, о которой в нашей приходской школе рассказывали столько разных историй? Если бы ты не сказал мне, я бы сама ни за что не догадалась.

— Ты, конечно, имеешь в виду Древнюю Грецию, прекрасную страну с высочайшей культурой. А мы пока еще находимся в нашем времени. За тысячу с лишним лет здесь многое изменилось. Но Парфенон стоит на вершине холма, как и много веков тому назад. Его стройные дорические колонны гордо вырисовываются на фоне небесной синевы, словно бессмертные стражи всего, что есть в мире подлинно ценного, непреходящего, вечно прекрасного.

— Ну, хорошо, — сказала девушка. — Но зачем мы прилетели сюда? Я думала, мы отправимся прямо на берег Стикса…

— Река Стикс течет в Греции.

— Что?.. Здесь, в Афинах?

— Нет. Где — то в Греции… Я решил, что сначала лучше отправиться сюда и расспросить обо всем афинян.

Маргарита покачала головой:

— Меня беспокоит вот что: в школе нам говорили, что этой реки на самом деле никогда не существовало на свете. Как же ты собираешься спрашивать дорогу?

Фауст улыбнулся ей так, как взрослый человек улыбается ребенку, задавшему глупый вопрос:

— Существует ли архангел Михаил?

— Конечно, существует.

— А Святой Грааль[289]? Существует ли он?

— Так говорят, — неуверенно ответила Маргарита.

— Тогда существует и Стикс, поверь мне. Если существует один воображаемый предмет, то и другие тоже должны существовать.

Маргарита фыркнула:

— Ну, если ты так думаешь…

— Конечно, я так думаю! — воскликнул Фауст. — Кто из нас ученый и маг, в конце концов?

— Ну, конечно, ты, — сдалась Маргарита.

Доктору Фаусту было известно, что подземный поток Стикс выходит на поверхность где — то на территории Греции, затем вновь спускается под землю и долго петляет там, неся свои мрачные воды сквозь бесконечные века и пространства, пока не достигнет самого Тартара[290]. Если верить старинным картам, эта река вытекает из просторного грота и бежит по унылой равнине, где почти никогда не светит солнце, затем ныряет в темное ущелье. Крутой спуск ведет из этого ущелья к огромной пещере — входу в саму Преисподнюю, куда катит темные волны Стикс. В древности этим классическим путем в подземное Царство Аида пользовались не только боги и души умерших, но и живые люди — легендарный Орфей, искавший свою Эвридику, и могучий герой Тесей, спустившийся в Ад, чтобы попытаться отнять прекрасную Елену у Ахиллеса. Фауст напомнил своей спутнице об этом подвиге Тесея.

— Кто такая Елена? — спросила Маргарита.

— Одна из самых знаменитых женщин в мире, — ответил ей Фауст, — прославившаяся своей непревзойденной красотой. Из — за нее разгорелась жестокая война и был разрушен великий, могущественный город.

— Ах, так… — задумчиво произнесла Маргарита. — А что нам нужно от этой женщины?

— Скорее всего, мы не встретимся с нею. Царство Аида велико; да к тому же с тех пор, как Елена покинула сей мир, прошел не один век. Если волею всемогущего случая мы все — таки встретимся с нею, она, возможно, даст нам дельный совет, как попасть в Константинополь, в год 1210, и сместить наглого самозванца Мака с того места, которое по праву принадлежит нам.

— Ну, хорошо. Кажется, ты собирался спросить дорогу у этих людей? Боюсь, они не сумеют правильно назвать даже имя города, в котором находятся, а уж о каком — то там мифическом Стиксе и вовсе понятия не имеют.

— Никогда не суди о людях по их внешнему виду, дорогая, — сказал Фауст. — Внешность обманчива. Готов поспорить, что во всей толпе найдется хоть один человек, который знает путь к Стиксу.

И он повел Маргариту к небольшой группе людей, со всех сторон окруживших разносчика кофе.

— Ага! Что я тебе говорил? — воскликнул Фауст. — Кофе! Этот напиток еще только входит в моду во всей остальной Европе. Как видишь, они совсем не отсталые дикари.

Пробираясь сквозь толпу, он прокричал с певучим коринфским[291] акцентом, приобретенным еще в студенческие годы на уроках греческого языка:

— Добрые жители славного города! Не укажет ли мне кто — нибудь путь к реке Стиксу, который, если верить молве, находится где — то в Гелласе?

Мужчины, пившие кофе в стороне, переглянулись между собой. Один из них негромко произнес на дорийском[292] диалекте:

— Альф, разве Стикс протекает не в Феспронтии, где твой дядюшка недавно приобрел новый земельный участок?

— Ты, наверное, имеешь в виду Ахерон[293], — ответил ему тот, кого звали Альфом. — Он впадает в Стикс у Гераклеи — на — Понте. Однако есть более прямой и короткий путь до Стикса. Отправляйтесь в Колон и плывите вниз по течению реки Коцит[294]. Она впадает в Стикс сразу после того, как ныряет в обширные пещеры в Ахерузии[295].

— Да, это самый лучший путь, — подтвердил его слова другой мужчина, стоявший рядом. — Вы не собьетесь с дороги, если только будете внимательно смотреть по сторонам. Когда вы увидите, что оказались в мрачной долине, где не растет ничего, кроме осокоря и бледных цветов асфоделя, — знайте, что вы достигли берегов Стикса. Ну, а уж если вы доберетесь до тех жутких мест, где река уходит под землю и все предметы выглядят… гм… не совсем естественно, — тут уж, конечно, и сами догадаетесь, куда вы попали.

Поблагодарив горожан за добрый совет, Фауст увел Маргариту с рыночной площади, и, пробормотав заклинание, снова поднялся в воздух. Теперь они летели на север вдоль берегов Аттики[296]. Маргарита крепко держалась обеими руками за плечи Фауста. Путешествие было не из легких — Фаусту приходилось бороться с сильным ветром, балансируя на огромной высоте, словно канатоходец на тонком канате. Сила заклинания была уже не та, что в самом начале, и Фаусту стоило больших усилий удерживать себя и свою подругу в поднебесье. Маргарита старалась спрятать лицо от пронизывающего ветра — она боялась, что ее нежная кожа огрубеет и покраснеет. Растрепавшиеся волосы падали ей на лицо, мешая глядеть по сторонам. Однако, несмотря на все испытываемые ею неудобства, она была очень довольна: ведь не каждый день на долю простой девушки из провинциального городка выпадает такое чудесное приключение — мчаться по воздуху за много сотен миль от родного дома вместе с искуснейшим магом, которого знает весь мир!

Они пролетели над Коринфом — с высоты его древняя крепость была видна как на ладони, — и начали плавно снижаться над развалинами Фив[297] — город так и не возродился после того, как Александр Македонский жестоко покарал его непокорных жителей. Повернув в сторону Фракии[298], они заметили, что горный пейзаж, которым они любовались с высоты птичьего полета, начал уступать место зеленым холмам и долинам. Впереди показались широкие ленты двух рек. Поняв, что они наконец достигли Ахерона, Фауст совершил крутой спуск и приземлился в нескольких сотнях шагов от берега.

— Почему мы остановились? Это Стикс? — спросила Маргарита.

— Нет. Это река Ахерон, которая впадает в Стикс.

— Тогда почему бы нам не пролететь по воздуху весь остаток пути?

Фауст покачал головой. Заклинание Перемещения, сотворенное им в потайной комнате Ягеллонского Музея, утратило свою былую силу от частого использования, и ученому доктору требовалось некоторое время, чтобы восстановить его первоначальную мощность. На берегу реки стояла одинокая полуразвалившаяся лачужка; у деревянных мостков покачивалась на волнах небольшая лодка. Вокруг не было ни души; казалось, они очутились в диком, необжитом краю.

Отвязав лодку и посадив в нее Маргариту, Фауст взял весло и оттолкнулся от берега. Они поплыли вниз по течению, туда, где река Ахерон впадает в Стикс.

Глава 16

Лодку, в которой сидели Фауст и Маргарита, медленно несло вниз по реке. Фауст воскрешал в памяти старинные карты, которые он любил рассматривать, уединясь в своем кабинете, мысленно совершая фантастические путешествия в далекие страны. Он припомнил название речки, по которой они сейчас плыли — Флегетон. Постепенно поток начал сужаться, сменив свое плавное течение на более быстрый бег. Фауст заметил, что луга, раскинувшиеся на обоих берегах, перестали пестреть цветами; на унылых, безлюдных равнинах росли только асфодель и осокорь.

— Ну, вот мы почти добрались до цели, — сказал Фауст своей подруге, сидевшей на носу лодки, поджав ноги. Он отложил весло, которое на протяжении всего пути заставлял работать с помощью нехитрого заклинания. Хотя такой способ передвижения отнимал меньше сил, чем обычная гребля, ученый доктор был рад немного передохнуть: ведь каждый взмах весла требовал расхода энергии — пусть небольшого, но все же ощутимого даже для искуснейшего из магов.

А река все сужалась, и берега все ближе подступали друг к другу, пока наконец не сблизились настолько, что две маленькие лодочки едва смогли бы разойтись на столь узком месте. Вечерело, и над лугами, сплошь заросшими асфоделем, поднимался туман.

Наконец узкий поток вынес их туда, где берега внезапно расступались, и взгляду открывалась широкая черная водная гладь. Перед ними был знаменитый Стикс. Лодка, направленная Фаустом к противоположному берегу, проплыла мимо большого фанерного щита с надписями на нескольких языках:

«РЕКА СТИКС. ДАЛЕЕ ЗАПРЕЩАЕТСЯ ДВИЖЕНИЕ ЛЮБЫХ ЧАСТНЫХ ПЛАВСРЕДСТВ».

— Мы остановимся здесь, — сказал Фауст. — Харон обладает эксклюзивным правом на все перевозки по Стиксу. Ни одному магу, даже самому могущественному, не под силу плыть дальше по этой реке без его помощи. Значит, нам придется заключать с ним сделку. Пойдем, разыщем Харона.

— Неужели он на самом деле существует? — спросила Маргарита. — Мне кажется, это противоречит учению Церкви.

— Отнюдь нет, — ответил ей Фауст. — Экзистенция вообще, а тем более существование отдельного предмета или человека не имеет никакого отношения к религии. Выражаясь строго научным языком, люди и вещи, принадлежащие столь давней эпохе, представляют собой энергетические поля, определенным образом проявляющие себя в пространстве и времени. Благодаря некоторым законам природы, до сих пор еще не до конца изученным магами на практике, мы можем видеть их и даже осязать, как всякие материальные объекты.

Их спор разрешился сам собой, когда из — за поворота черной реки показалась ладья. Она подошла ближе, и Фауст с Маргаритой увидели, что на ее корме возвышается какая — то постройка, очевидно, служившая корабельной команде укрытием от дождя и ветра. Это далеко не новое, нелепое и громоздкое сооружение передвигалось по темной воде несколько необычным способом: пять дельфинов толкали его, упираясь в корму носами. Дельфинам помогали гребцы, благодаря чему ладья развивала довольно неплохую скорость. Через несколько минут она была уже так близко, что Фауст и его спутница разглядели свет фонарей сквозь ее бортовые иллюминаторы и услышали веселые голоса и звуки музыки — очевидно, команда отнюдь не скучала на борту этого древнего ковчега.

— А это еще что такое? — воскликнул Харон, заметив маленькую лодку, в которой сидели Фауст и Маргарита. Приказав держать курс прямо на нее, он встал на носу своего судна, выпрямившись во весь свой высокий рост. Это был худой старик с заросшим седой щетиной подбородком и редкими волосами неопределенного цвета, развевавшимися на ветру вокруг его шишковатого черепа, обтянутого морщинистой кожей. Маленькие, глубоко посаженные черные глазки сердито сверкали из — под сдвинутых бровей. Впалый рот напоминал извилистую трещину; уголки бескровных тонких губ опускались вниз, придавая лицу высокомерное выражение. Отложив переговоры с вторгшимся в его владения Фаустом, он повернулся назад и начал хрипло выкрикивать команды:

— Света сюда! Эй, там, на левом борту, суши весла! Опускай парус! Лево руля!

Фауст, получивший весьма разностороннее образование, знал, что гребцами на ладье Харона служат знаменитые герои Древней Греции, давно перешедшие в мир иной. Он увидел Тесея, Персея, Геракла и Язона, чьи изображения часто встречались в книгах; мимо промелькнуло еще несколько бородатых, незнакомых ученому доктору лиц.

— Чего вам здесь надо? — обратился к Фаусту Харон со своей ладьи.

— Мы хотим переправиться по реке Стикс, чтобы попасть в Константинополь, в 1210 год, — ответил Фауст. — Дата и время указаны точно.

— Мы больше не заходим туда, — проворчал Харон. — Слишком много возни. И на берегу у них вечно царит суматоха. Почти всегда скапливается гораздо больше душ, ждущих перевозки, чем я могу принять на борт. Не поеду. Мне там нечего делать.

— Но мне обязательно надо попасть в Константинополь, именно в 1210 год! — воскликнул огорченный Фауст. — За какую плату вы согласитесь доставить туда нас обоих?

Харон презрительно захохотал:

— Что вы можете мне предложить? Небось, поверили глупой сказке про один обол, за который можно прокатиться по Стиксу, да?[299] Путешествия по этой реке резко возросли в цене после того, как я приобрел эксклюзивное право на все перевозки. Это моя территория, слышите вы, глупцы? Поэтому не вздумайте плыть дальше на своей лодчонке! Не пытайтесь также искать обходной путь. Я засадил оба берега вдоль принадлежащего мне участка реки диким вьющимся виноградом. Если вы все — таки решитесь идти сушей, вам придется прокладывать себе путь сквозь густые заросли. Даже величайший маг вряд ли осилит такое путешествие.

— Я отнюдь не собираюсь нарушать ваши права на эту территорию, тайком пробираясь вдоль берега, — ответил ему Фауст. — Я предлагаю вам заключить сделку.

— Почем вы знаете, может, я не соглашусь?

— У меня есть нечто, от чего вы наверняка не откажетесь.

— Ха — ха! И что бы это такое могло быть?

— Послушайте, — Фауст слегка понизил голос, — вы, конечно же, не слепой, и заметили эту юную особу, мою спутницу?

Несколько мгновений Харон буравил Маргариту своими маленькими черными глазками:

— Женщину? Ну, я ее вижу. И что же дальше?

— Эта девушка очень хороша собой, не так ли?

— Ха! Я здесь успел насмотреться на красоток получше вашей!

— Возможно. Однако все они были лишь бесплотными тенями. А это — живая женщина.

Харон подарил Маргарите еще один недоверчивый взгляд. Затем он молча уставился на ученого доктора.

— Вы ведь чувствуете разницу меж живыми и мертвыми людьми, — торопливо произнес Фауст, — правда?

— Конечно, да. Вот вы, например, живы. Однако это еще не повод для того, чтобы задирать передо мной нос. Я сделан из того же самого теста, что и вы; хотя, конечно, в вашем мире я не существую на самом деле, здесь я — живой человек.

— То, что происходит в подлунном мире, к делу не относится, — сказал Фауст. — Я предлагаю вам живую женщину…

— Эй, подожди — ка! — резко оборвала его Маргарита.

— Прошу вас, подождите одну минутку, — обратился Фауст к Харону, — Мне нужно кое — что уладить. — Затем, наклонившись к девушке, он зашептал ей: — Дорогая, я не имел в виду ничего дурного, когда предлагал тебя Харону. Это вовсе не в моих правилах. Я только подумал, что ты можешь пообедать вместе с ним, а потом немного потанцевать. Он согласится, я уверен — ведь ему, наверное, уже порядком надоело плавать в своей ладье вверх — вниз по течению. Я понимаю, тебе это может быть не слишком приятно; но ведь в том, чтобы скушать свой обед в обществе этого безобидного старичка, а потом протанцевать пару спокойных танцев, нет ничего плохого.

— Почему вы думаете, что мне надоела моя ладья? — неожиданно прервал его Харон. Он подслушивал разговор Фауста с Маргаритой.

— Желание перемен к лучшему свойственно всем людям — как живым, так и отошедшим в мир иной, — ответил ему Фауст. — Такова человеческая природа.

— Что ж, в вашей идее, однако, есть кое — что разумное. Никогда не поздно попробовать внести в свою жизнь некоторое разнообразие, — сказал Харон после короткой паузы. — Я могу взять… как же это называется?.. Мне ведь уже не раз приходилось слышать такое короткое новое слово.

— Отпуск, — подсказал Фауст.

— Правильно, отпуск. В древности у нас ничего подобного не было.

— Вам бы уже следовало привыкнуть к тому, что правила приличия, нормы поведения и законы, так же как и моды, меняются очень быстро, — заметил Фауст. — Однако вернемся к предмету нашей беседы. Почему бы вам не направить свою ладью в Константинополь, год 1210? В пути вы сможете наслаждаться обществом прекрасной девушки и танцевать с нею, сколько захотите.

— А вы что будете делать в это время? — спросил Харон.

— С вашего позволения, прилягу отдохнуть в каюте. В последнее время на меня свалилось множество хлопот, да и в будущем их предстоит не меньше. Я устал и мечтаю об одном — хорошенько выспаться.

ЧАСТЬ II. КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Глава 1

Мефистофель перенес Мака в совершенно незнакомую местность — должно быть, в какой — то маленький тихий залив, берега которого поросли лесом. Огромные прямые стволы, похожие на стройные колонны, поддерживающие свод древнего храма, поднимались вверх, к солнцу и ветру. Прежде Мак никогда не видел таких деревьев — величавых гигантов, совсем не похожих на тоненькие деревца, растущие в Европе. Даже трава под ногами выглядела по — иному: она была гораздо выше и гуще, чем та, которая росла по обочинам исхоженных Маком дорог. Больше ему не удалось разглядеть ничего: мешали заросли ивняка. Слабый ветерок принес горьковатый запах морской воды, и Мак решил, что они, по — видимому, находятся недалеко от берега.

Свежий, холодный воздух небесных сфер, по которым с быстротой метеора пронеслись они с Мефистофелем, покинув зеленую лужайку, где проходил Всемирный Шабаш, немного прояснил мысли захмелевшего Мака; однако от выпитого на празднике вина у него до сих пор слегка кружилась голова. «Ну и крепкий же эль пьют на этих сатанинских балах», подумал Мак. Настроение у него было прекрасное, даже несмотря на странное предчувствие, зашевелившееся в глубине его души — ему показалось, что в будущем ему уготовано не одно только приятное времяпрепровождение. Сейчас Маку хотелось поговорить об ожидающем его несметном богатстве — части той награды, которую посулил Мефистофель, — и узнать подробнее, что еще ему предстоит получить от демона.

— Мне нужно составить список своих желаний, — сказал Мак Мефистофелю. — Вы обещали исполнить все мои желания, не правда ли?

— О, да, — ответил демон. — Какие мелочи вас волнуют, однако!

— Смотря с какой стороны к этому подойти! То, что для вас — мелочи, для меня — наоборот, очень важно. Послушайте, а не могли бы вы дать мне хоть что — нибудь прямо сейчас, раз уж вы считаете подобные вещи сущими пустяками? Для начала мне хотелось бы получить королевскую мантию, подбитую мехом горностая. И еще — серебряный кубок, из которого я буду пить вино. Старая оловянная посуда не подходит столь важной особе, какой я теперь стал.

— Возьмите себя в руки, — осадил его Мефистофель. — Нельзя же так распускаться! Право, создается впечатление, будто вам не о чем сейчас подумать, кроме как о преходящих земных благах и о размере вашего вознаграждения! Всему свое время, и наградам тоже. Итак, с настоящего момента вы начинаете играть свою роль в Тысячелетней Войне двух великих сил — Света и Тьмы.

— Ох, — вздохнул Мак. — Послушайте, любезнейший, я сейчас нахожусь не в самой лучшей форме. Нельзя ли отложить все эти дела на денек? Завтра мы поговорим серьезно…

— Мы и сейчас не шутим, — сказал Мефистофель. — Вы прославились среди смертных своим выдающимся интеллектом и сильной волей, благодаря которым вам удалось многого достичь. Я успел просмотреть ваше досье во время бала, пока вы осушали чаши с вином в компании нескольких молодых ведьм…

— Мое досье?

— Да. В архивах как у Светлых, так и у Темных сил имеются досье на каждого из ныне живущих или когда — то живших людей.

— Я этого не знал…

— В школе и в колледже вы были отличником; вы овладевали знаниями с таким усердием, что все профессора восхищались вами…

Мак удивленно поглядел на Мефистофеля. За ним никогда не числилось даже малой части тех подвигов, о которых говорил суровый демон. Припомнив свои краткие годы студенчества, Мак подумал, что, хотя никто не мог бы назвать его неспособным или отстающим учеником, все — таки звезд с неба он не хватал. Он чуть было не выдал себя неосторожным восклицанием, но вовремя спохватился, сообразив, что Мефистофель, конечно, имел в виду настоящего Фауста, а не Мака Трефу.

— И теперь бьет ваш час, — продолжал тем временем демон. — Вам, доктор Фауст, выпала уникальная возможность повлиять на судьбу всего человечества в ее переломный момент, разрешив один из сложнейших философских вопросов — вопрос о роли личности в истории. Вы сможете проявить себя в конкретных делах, доказав, что долгие годы, проведенные в кабинетных размышлениях и упорных поисках истины, прожиты вами не напрасно.

— Да — да, — неуверенно пробормотал Мак, — я постараюсь оправдать ваше доверие…

На душе у него было неспокойно. Тревога прогнала остатки хмеля из головы молодого авантюриста, и он впервые начал осознавать, в какую сложную ситуацию попал. Боже, да что он вообще делает здесь, в неведомом краю, рядом с этим могущественным демоном, принимающим его за ученого доктора Фауста?! Кажется, он поступил не слишком разумно, присвоив себе чужое имя и приняв условия дьявольской сделки, не углубляясь в детали договора… Однако теперь, когда он связан обязательствами, уже поздно что — либо менять. Он уже не Мак Трефа, ничем не блещущий и не самый прилежный студент монастырской школы, молодой повеса, с позором изгнанный из иезуитского колледжа святыми отцами за пьянство и нашумевшую историю с двумя молоденькими девицами — пансионерками соседнего монастыря. Он уже не тот недоучка, едва успевший освоить простейшие азы грамоты. Теперь он знаменитый ученый, волею судьбы поставленный в один ряд с сильнейшими мира сего, с могущественнейшими и мудрейшими среди смертных, повелевающими судьбами целых народов. Ему представился случай показать, на что он способен; так неужели он справится со своей задачей хуже, чем доктор Фауст? Он может возместить недостаток образования самым естественным путем — задавая вопросы. А природная смекалка и хитрость придут ему на помощь, когда надо будет принять какое — нибудь решение…

Рассуждая так, он воспрянул духом. Действительно, сейчас не время отвлекаться на посторонние предметы, в том числе и на размеры вознаграждения за участие в каком — то там споре или войне меж двумя силами. Нужно постараться выяснить самое главное: где они сейчас находятся, что ждет его впереди, и, конечно, чего от него хочет этот демон. Мак поднял голову, раскалывающуюся от боли после выпитого на сатанинском балу коктейля «Поцелуй ведьмы» — виски, разбавленного крепким ячменным пивом, — и задал свой первый вопрос:

— Где мы?

— На морском берегу, неподалеку от Константинополя, — сказал Мефистофель, — где франки разбили свой лагерь. Здесь я вас и оставлю, доктор Фауст. Вы готовы выслушать мои инструкции?

— Да, я готов, — ответил Мак, собравшись с духом и пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. Он подумал, что сейчас ему не помешала бы добрая чаша вина, чтобы подкрепить свои силы и прогнать головную боль. — Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Вам предлагается три возможности. Вы должны выбрать одну из них.

— Какие возможности?

— Первая — убить Энрико Дандоло. Вторая — похитить Алексея IV, претендента на византийский трон. Третья — спасти чудотворную икону Святого Василия, — произнес Мефистофель с непроницаемым видом.

Поистине бесчеловечно, подумал Мак, ставить человека перед выбором одного из такого множества вариантов, когда у него болит с похмелья голова и он еще даже не успел позавтракать. Однако, встретив суровый взгляд Мефистофеля, он не осмелился заявить об этом вслух и спросил только:

— Так что же вы посоветуете мне выбрать?

— Я не вправе давать вам советы, — ответил ему Мефистофель. — Моя воля, мои желания и моя оценка происходящего никак не должны влиять на ход эксперимента. Вы сделаете выбор, руководствуясь только своими личными соображениями.

— И все — таки, на каком основании я буду выносить решение? Как мне судить, что я должен сделать?

— Вы должны выработать свои собственные критерии. Так обычно вершится людской суд. Таковы правила, диктуемые свободой вашей воли, особо оговоренной в подписанном вами документе.

— Дандоло… Алексей… — растерянно пробормотал Мак. — Но я же совсем не знаю этих людей!

— Значит, вам придется познакомиться с ними поближе.

— Если я вас правильно понял, в одном из вариантов мне предлагается убить человека?

— Совершенно верно.

— Вряд ли силы Добра посмотрят на это благосклонно.

— Полагаю, с моей стороны не будет слишком большой дерзостью взять слово от имени архангела Михаила, ибо мы с ним давние приятели, и за многие годы успели узнать друг друга как нельзя лучше, — возразил Мефистофель. — Будь он сейчас на моем месте, он ответил бы вам, что вы, очевидно, слишком мало верите в Добро, если думаете, что оно никогда не сможет оправдать убийство, совершенное во имя благой цели. О нет! Мотивы поступков принимаются в расчет даже самым строгим судом. Добру слишком хорошо известно, что есть грехи гораздо худшие, чем кровопролитие. Однако это совсем не значит, что Добро склонно прощать всех убийц, а тем более — поощрять подобные действия. Между прочим, здесь Добро мало в чем расходится со Злом; обе Великие Силы придерживаются почти одинаковых критериев в данном вопросе. Иначе и быть не может — ведь это ось, вокруг которой вертится колесо прогресса, приводимое в движение вечной борьбой Добра и Зла. К сожалению, ни одна из двух противоборствующих сил пока еще не занималась подобными вещами на практике, предпочитая не вмешиваться в естественный ход событий: время не властно над бессмертными духами в такой степени, как над людьми, чья жизнь коротка даже по земным меркам, и это дает нам возможность наблюдать за развитием человечества на протяжении многих веков. Мы занимаемся только фундаментальными проблемами, которые требуют накопления поистине неисчислимого множества экспериментального материала, и дальновидность, присущая нам, бессмертным, достигается в основном за счет тех громадных сроков, которые мы можем потратить на решение той или иной проблемы. Торопиться некуда, впереди — Вечность. А с точки зрения Вечности несколько лет отнятой у человека жизни — все равно что капля в море. Но, зная, какое большое значение этому придаете вы, люди, мы включили убийство в список действий, предлагаемых вам на выбор в рамках нашей Тысячелетней Войны. Возвращаясь к началу нашего разговора, я еще раз хочу напомнить вам, что мотивы ваших поступков будут играть очень важную роль; в каких — то случаях они могут оправдать даже убийство. При оценке ваших действий причины и следствия, цели и средства их достижения лягут на чаши одних и тех же весов.

— Но как я могу угадать, что получится, если я убью этого самого Дандоло? Как мне узнать о последствиях убийства — я же не могу заглянуть в будущее?!

— Безусловно, не можете. Однако здесь нет ничего необычного для вас. Ни один из смертных никогда не может заранее предвидеть результаты своих поступков, и тем не менее все они бывают вынуждены принимать решения. В этом заключается один из парадоксов человеческого бытия. Нет и не может быть достаточных оснований для убийства, но в некоторых ситуациях его необходимо совершить как во имя Добра, так и во имя Зла.

— Но если я совершу ошибку, меня ждет суровый суд и наказание…

— Никто не вправе судить вас, кроме самой Ананке, или Судьбы, как ее называют. Она вершит свой суд над всеми — и над людьми, и над бессмертными духами. Наша задача — поставить вас перед моральной дилеммой. А делать выбор должны вы. Такова роль Фауста.

— Ну, хорошо, если так… Напомните еще раз, кого вы предлагаете мне убить.

— Энрико Дандоло, дожа Венеции. Само собой разумеется, вы убьете его только в том случае, если этот способ действий покажется вам наилучшим.

— А другой… Алекс… или как там его…

— Алексей, претендент на Константинопольский трон.

— И, наконец, третий вариант?

— Спасти чудотворную икону Св. Василия, покровителя Константинополя. Вы что — то слишком рассеянны сегодня, доктор Фауст. Как это непохоже на вас — ведь о вашей сверхчеловеческой памяти слагали целые легенды! Мой совет — поскорее собраться с мыслями. Вам предстоит решить весьма непростую задачу.

— Моя память заметно улучшится, когда пройдет похмелье… Если я не ошибаюсь, вы сказали, что мы находимся возле лагеря франков.

— Вы абсолютно правы.

— Тогда скажите мне, что делают франки возле Константинополя?

Тонкая черная бровь Мефистофеля резко поднялась вверх, и маска холодной вежливости на его лице сменилась выражением крайнего изумления:

— Я полагаю, что столь образованному человеку, каким вы, бесспорно, являетесь, самому лучше знать, что здесь происходит. Ведь мы переместились всего на несколько столетий назад. Меня удивляет подобное невежество — впрочем, быть может, вы просто не слишком удачно пошутили… Как вам известно, это Четвертый крестовый поход. Вы должны самостоятельно оценить ситуацию и избрать тот способ действий, который считаете наиболее правильным.

— Хорошо. Я постараюсь, — произнес Мак упавшим голосом.

— Постарайтесь, — сухо ответил Мефистофель. — Считаю своим долгом напомнить, что с вами подписан контракт на выполнение определенных действий в строго ограниченный срок. Если вы не выполните взятых на себя обязательств, то тем самым погубите серьезный эксперимент, и вместо щедрой награды — серебряных кубков, горностаевых мантий и прочей чепухи — заработаете нечто гораздо более серьезное, но, боюсь, не столь приятное.

— А что это будет? — спросил Мак.

— Вас ввергнут во мрачную бездну, где нет ни верха, ни дна, ни ночи, ни дня, ни времени, ни пространства, и будут мучить вечной пыткой — непереносимой болью и ужасными кошмарами; вы будете умирать медленной, ужасной смертью — и тут же воскресать, чтобы подвергнуться новым истязаниям, пока мы не придумаем для вас чего — нибудь похуже. Итак, на выполнение первого задания вам отпущено двадцать четыре часа. Время пошло. Адью.

С этими словами Мефистофель взвился в воздух и вскоре растворился в синеве бескрайнего неба.

Глава 2

Некоторое время Мак раздумывал над словами Мефистофеля. Ситуация казалась ему слишком неопределенной. Он решил выбираться из поросшей лесом бухты — времени было в обрез, а строить планы можно и по дороге. Вскоре он вышел на бескрайнюю равнину, раскинувшуюся пестрым желто — зеленым ковром до самого горизонта. Впереди, примерно в полумиле, возвышались стены Константинополя. Скитаясь по Европе, Мак успел побывать за многими крепкими городскими стенами; но такой мощной, неприступной крепости он нигде не видал. По самому верху стены, меж зубцов, прохаживались часовые в блестящих латах и шлемах, гребни которых украшали конские хвосты. На равнине, окружив город плотным кольцом, раскинулись пестрые палатки — это был лагерь франков. Горели бивачные костры; сотни вооруженных людей собрались вокруг них. Чуть поодаль стояли крытые повозки, возле которых толпились женщины и дети. Подойдя поближе, Мак увидел, что меж повозок установлены походные кузницы и огонь пылает в маленьких горнах. Кузнецы стучали своими молотами, выковывая наконечники для стрел и копий. С нескольких телег снимали высокие корзины с провизией. Над шатрами, разбитыми в стороне от основного лагеря, развевались разноцветные знамена — очевидно, там размещались командиры этого огромного войска. Мак подумал, что этот огромный лагерь — настоящий город на колесах, готовый сняться с места по первому сигналу горна. Жители этого города осилили многомильные переходы, которые они ежедневно совершали, покинув земли франков.

Пора было приниматься за дело. Мак решительно направился к лагерю. По дороге его обогнал небольшой кавалерийский отряд — всадник, скакавший впереди, поднял руку в железной рыцарской перчатке в знак приветствия, и Мак помахал ему в ответ. Очевидно, его приняли за одного из франков — ведь в его одежде преобладали скромные серо — коричневые и черные тона, обычные для европейца тех времен, в то время как жители Востока носили роскошные цветные шелка. Вскоре Мак увидел первый сторожевой пост — несколько солдат сидело прямо на земле; рядом лежали их щиты и копья, блестевшие на ярком солнце. Заметив пешего человека на дороге, они поднялись с земли.

— Какие новости ты принес от консула? — спросил у Мака один из них.

— Какими бы ни были эти новости, они предназначены не для ваших ушей, — ответил Мак, решивший с самого начала быть начеку, чтобы не разоблачить себя.

— Но ведь Бонифаций Монферратский[300] еще не вернулся с переговоров, правда? Это само по себе добрый знак.

— Я могу сказать вам только одно: за последние несколько часов не произошло никаких важных перемен.

— В таком случае у этих разбойников еще есть надежда спасти свою честь, — пробормотал второй воин, стоявший на часах.

Мак пошел дальше. Побродив по лагерю, он вышел к крытой повозке, с одной стороны которой был устроен навес. Под навесом были расставлены столы и стулья; свиные головы были свалены в громадную кучу по другую сторону повозки. За столами сидели мужчины — они ели и пили вино. Мак задумался: эта картина ему что — то напоминала. Ну конечно, трактир! Трактир, поставленный на колеса.

Облегченно вздохнув, он нырнул под навес и опустился на свободный стул. Наконец — то он нашел такое место, где сможет чувствовать себя как рыба в воде!

Подошел хозяин трактира; окинув нового посетителя оценивающим взглядом, он, как и все остальные, был введен в заблуждение тщательно продуманным костюмом Мака — эту одежду, так же как и весь свой нынешний облик, лже — Фауст получил на Кухне Ведьм. Низко поклонившись, трактирщик спросил у Мака:

— Чем могу служить, господин?

— Подайте лучшего вина, — важно приказал Мак, сразу угадав, что его костюм должен сослужить ему хорошую службу: ведь всегда и везде человека встречают по одежке.

Трактирщик принес вина в деревянном ковше и, осторожно поставив его на стол, поклонился еще раз:

— Ваше лицо мне незнакомо, сударь. Осмелюсь предположить, что вы недавно присоединились к нашему славному войску.

— Осмельтесь и предположите, хозяин. Кажется, я чувствую запах жареной оленины?

— У господина очень тонкое обоняние. Я сейчас принесу вам кусочек оленины. Прошу вас, сударь, расскажите нам, какие новости вы принесли от своего прославленного сеньора?

— Какого сеньора? — спросил Мак, подозревая, что в недомолвке трактирщика скрыт какой — то тайный смысл.

— Я просто предположил, сударь, что такой знатный господин, как вы, должен служить еще более знатной особе. Ибо таков закон — все вещи служат одна другой: смерд — своему господину, бык — крестьянину, лорд — Господу Богу; даже в Небесных Сферах царит все тот же порядок.

— А ваш живой ум, очевидно, служит вашему длинному языку, — сказал Мак; крепкое вино взбодрило его.

— Могу я узнать ваше имя, господин мой?

— Я Иоганн Фауст.

— Вероятно, вы прибыли издалека, чтобы принять участие в этой кампании?

— Да, я совершил далекое путешествие.

— Поведайте нам, сударь, кому вы служите?

Все посетители трактира повернули головы и стали глядеть на Мака в ожидании ответа. Но он только едва заметно усмехнулся и покачал головой:

— Я предпочел бы не разговаривать о подобных вещах в такое время и в таком месте.

— Ну, тогда хотя бы намекните.

Вокруг столика, за которым сидел Мак, собралось несколько любопытных, прислушивающихся к разговору между молодым, богато одетым незнакомцем и хозяином таверны.

Один, судя по платью, знатный господин, сказал:

— Готов поспорить, что вы — доверенное лицо Венецианского Совета, и вы явились сюда с каким — то важным поручением к Энрико Дандоло, дожу Венеции. Очевидно, Венецианский Совет хочет вмешаться в ход событий.

Мак вздрогнул.

— Нет, — воскликнул другой, — не может он быть посланником венецианцев! Неужели вы не заметили этого особенного выражения на его лице, какое бывает только у служителей церкви? Разве вы не видите, как его пальцы теребят рукава, словно он носил рясу несколько лет и никак не может избавиться от приобретенной скверной привычки? Бьюсь об заклад, что он переодетый священник, присланный к нам самим папой римским, Иннокентием Третьим,[301] чья святая воля направила войско Христово в этот Крестовый поход. У Рима здесь свои интересы, и папе, конечно, не по вкусу приходятся дьявольские козни Энрико Дандоло.

И оба с нескрываемым любопытством посмотрели на Мака. Тот произнес:

— Я не скажу ни да, ни нет — таков мой ответ.

Третий, простой солдат, заявил:

— По тому, как стойко он держится и как мало говорит, сразу видать, что он из военных. Я думаю, его прислал Филипп Швабский,[302] суровый воин, скупой на слова, но уже не раз показавший себя на поле битвы. Правда, многие из его дел не слишком угодны Господу… Так вот, похоже, что Филиппа заинтересовал Константинопольский трон. И этот молодой господин явился сюда от его имени для участия в переговорах о выборе правителя Константинополя после того, как капризный и упрямый Алексей Третий[303] будет низведен до положения жалкого нищего, просящего милостыню на площадях того самого города, над которым он когда — то столь самонадеянно хотел властвовать.

Мак упорно молчал, не принимая никакого участия в политических спорах. Споры о том, кому же все — таки он служит, еще долго не утихали, ибо все были уверены в том, что он служит кому — то, но каждый высказывал на сей счет свою собственную точку зрения. Когда Мак собрался уходить, трактирщик не взял с него платы, кланяясь и уверяя, что посещение трактира столь знатным господином само по себе великая милость; заручившись обещанием Мака не забыть хозяина и его трактир в тот день, когда командование решит ограничить продажу вина в лагере, хозяин направился к остальным посетителям. Тут же к Маку подошел какой — то низенький, полный юноша, одетый в добротный серый костюм, — по внешнему виду его можно было принять за писца. Представившись Василем из Гента, он учтиво предложил свою помощь в поисках подходящего жилья.

Василь привел Мака к высокому, просторному желтому шатру. У входа развевались разноцветные флажки — это был Квартирмейстерский корпус. Возле палатки толпились какие — то люди; Василь заставил их расступиться, громко воскликнув:

— Дорогу Иоганну Фаусту, прибывшему из земель франков! Дорогу Иоганну Фаусту, до сих пор еще не объявившему о своих политических взглядах и не примкнувшему ни к одной из фракций.

Квартирмейстер, казалось, был слегка удивлен, но, не задав Маку ни одного вопроса, молча указал на островерхий шатер, поставленный неподалеку от его собственного — ведь сам он тоже был далек от политики и не принадлежал ни к какой из образовавшихся в войске группировок. Василь, который по собственной воле стал служить важной и таинственной особе, не раскрывшей пока никому секрета своей миссии, тотчас же отправился лично приглядеть за тем, чтобы к приходу господина все было готово. Переступив порог своего нового жилища, Мак увидел, что для него уже накрыт великолепный стол — холодная дичь, вино и полкаравая мягкого пшеничного хлеба. Изысканные блюда возбуждали аппетит, а кусочек жареной оленины, съеденный в трактире, конечно, не мог заменить плотного завтрака; поэтому Мак тотчас же сел к столу и начал есть, рассеянно слушая болтовню Василя.

— Всем известно, — говорил Василь, — что Энрико Дандоло, венецианский дож, превратил в коммерческое предприятие то, что поначалу являлось исключительным делом религии[304]. Об этом судят по — разному — все зависит от того, как вы относитесь к религии и к коммерции и что считаете более важным, — тут он кинул на Мака острый взгляд, пытаясь выяснить, на чьей стороне находятся его симпатии, но Мак только отложил на блюдо ножку птицы, чтобы взять еще один кусок хлеба.

— Папа римский, Иннокентий Третий, — продолжал Василь, — непогрешимый христианский пастырь, преследует одну великую цель — освободить Иерусалим от сарацинов, отвоевать Гроб Господень у неверных. Но не скрывается ли за этим что — то еще? Может быть, он думает использовать Крестовый поход для того, чтобы в конце концов подчинить Греческую Церковь владычеству Рима?

— Интересная мысль, — сказал Мак. Управившись с дичью, он принялся за засахаренные фрукты.

— Нельзя также не принимать в расчет Алексея IV, как его иногда называют. Хоть у него и нет своих земель, все — таки он сын низложенного Исаака II Ангела[305]. Говорят, он обещал отдать Константинополь под власть Рима, если взойдет на трон. Он очень благочестив и набожен — по крайней мере, внешне. Однако правда и то, что основную помощь он получает от Филиппа Швабского, которого никак нельзя назвать верным союзником папского престола. Филипп — горячая голова и гордое сердце; его амбиции столь же велики, сколь малы его владения.

— Я понимаю, — сказал Мак, хотя на самом деле он мало что смог уяснить из столь длинной, полной недомолвок речи.

— И, наконец, мы добрались до Вийярдуэна, возглавляющего эту кампанию. Он умеет внушать к себе страх и почтение одновременно. Он уважительно относится к религии, хотя сам, конечно, не святой и не отличается набожностью. Он, конечно, верный и надежный человек, однако его нельзя назвать дальновидным и тонким политиком. Вийярдуэн полностью равнодушен к коммерции, а его политические взгляды, пожалуй, несколько узки. Его волнует только лязг мечей да бранный клич. Спрашивается, такой ли командующий нам нужен?

Мак вытер губы и обвел глазами шатер, ища место, где он мог бы вздремнуть. Расторопный и предусмотрительный слуга позаботился о том, чтобы в шатре была поставлена удобная походная кровать с мягким стеганым одеялом и даже с новейшим капризом моды — пуховой подушкой. Мак, отяжелевший от еды и вина, поднялся на ноги и нетвердой походкой направился к постели.

— Мой господин, — сказал Василь, — я ваш преданный слуга. Не окажете ли вы мне доверие, сообщив, кем и к кому вы посланы? Я буду защищать вас и ваши интересы до последнего вздоха — скажите лишь, в чем они заключаются.

Мак вздохнул. Он сам был бы рад сказать, в чем заключаются его интересы, да не мог — слишком сложной оказалась его задача. Природное чутье подсказывало Маку, что ему не обойтись без верных помощников здесь, где вершатся судьбы народов, где сошлись интересы стольких людей. Но он не знал ровным счетом ничего о сложившейся ситуации; не знал, на чьей стороне сила, на чьей — закон, и поэтому никак не мог решить, что ему делать. Разумеется, он хотел бы помочь всему человечеству и спасти Константинополь, но как?

— Добрый слуга, — наконец произнес Мак. — В лучшие времена тебе будет доверено все. Поверь мне, ты будешь первым, кому я поведаю о своих политических взглядах и о своих интересах. А пока пройди по лагерю и принеси мне свежие новости. Я, пожалуй, отдохну часок — другой.

— Иду! — ответил Василь, поклонился и вышел из палатки. Мак лег на постель и крепко заснул.

Глава 3

Мак проснулся со странным чувством, что рядом с его постелью находится кто — то посторонний. Открыв глаза, он понял, что проспал дольше, чем думал: уже темнело, и на столе в глиняной плошке горела свеча. Наверное, ее зажег Василь. Пламя свечи колыхалось, и на противоположной стене шатра плясали тени. Приглядевшись, Мак увидел, что они приняли форму человека, весьма напоминающего привидение — человека в серых и черных одеждах, с распущенными по плечам волосами. Призрак глядел прямо на Мака. Странно, однако, до чего все это похоже на правду, подумал Мак. Совсем как живой человек…

Он потянулся к темной фигуре, сидевшей напротив него. Пальцы нащупали материю, а под ней было обыкновенное человеческое тело. Мак поспешно отдернул руку назад.

— Прежде чем протягивать руку, — насмешливо произнес незнакомец, — воспитанные люди обычно здороваются. Впрочем, вы, вероятно, и не слыхали о правилах хорошего тона.

— Я думал, вы… не настоящий, — пробормотал Мак. — Не из мира сего, я хотел сказать.

— Так оно и есть. Но вы — то сами разве настоящий? Сдается мне, что вы совсем не тот, за кого себя выдаете.

— А вы?

— Ах, я забыл представиться! — в голосе незнакомца снова послышались иронические нотки. — Но думаю, что вы и сами догадаетесь, кто я.

Темная фигура отделилась от стены, и свет упал на ее лицо. Мак, конечно, должен был узнать этого человека — ведь Мак несколько дней шпионил за ним, прежде чем сообщник Мака, латыш, ударил его дубиной по голове в темном краковском переулке.

— Вы — доктор Фауст, — прошептал Мак.

— А ты — самозванец, черт бы тебя побрал! — вскричал рассерженный Фауст.

Мак растерялся. Он никак не ожидал встретиться лицом к лицу с человеком, чье имя он присвоил. Несколько секунд он молча глядел на ученого доктора, напряженно думая, что делать дальше. Наконец ему удалось собраться с мыслями. При первой встрече с Мефистофелем в кабинете Фауста он попал в сложную ситуацию, но в конце концов ему удалось выйти сухим из воды и даже кое — что приобрести. Так почему бы не попробовать выкрутиться сейчас?.. У мошенников, как и у честных людей, тоже существует своя мораль, свой неписанный кодекс чести и свои нормы поведения. Каждый человек в какой — то мере нуждается в самооправдании, позволяющем ему сохранять уважение к себе, особенно когда наступают трудные времена.

И сейчас, похоже, для Мака наступило такое время. Он находился в весьма щекотливом положении пойманного за руку вора. Более слабый человек на его месте тотчас же побледнел бы и пробормотал дрожащим голосом что — нибудь вроде: «Я сам не знаю, как это получилось… Поверьте, сударь, это была роковая ошибка… Я больше не буду, только отпустите меня, ради Христа!» Но Мак был не из таких. Он не собирался просить пощады. Решив бороться до конца, он подумал, что, в конце концов, тот, кто отважился играть Фауста на исторической сцене, должен нести в себе хотя бы частицу неукротимого фаустовского духа, иначе он неизбежно провалит эту роль.

— Похоже, что нас обоих привело сюда одно и то же дело, — произнес Мак ровным голосом, в котором не чувствовалось ни капли растерянности или испуга. — Вы, несомненно, знаменитый доктор Фауст. Но ведь и я тоже Фауст — если, конечно, признавать авторитет столь влиятельной особы, как Мефистофель.

— Мефистофель ошибся!

— Великие не ошибаются, они творят историю. Законы — это их ошибки, ставшие всеобщим правилом.

Фауст выпрямился, расправил плечи и шагнул к Маку, воинственно задрав подбородок. Теперь они стояли друг напротив друга. Несмотря на свой весьма средний рост, ученый доктор выглядел довольно внушительно.

— Я не собираюсь выслушивать всякий казуистический вздор от того, кто присвоил мое имя! — надменно произнес Фауст. — Берегитесь! Я страшно отомщу вам, если вы не оставите своих дурацких притязаний на место, которое по праву принадлежит мне, и не уберетесь отсюда вон!

Мак поглядел на него сверху вниз:

— Больно много вы о себе воображаете. Я — то как раз на своем месте. Мефистофель заключил сделку со мной и ни с кем другим. Вы можете оспаривать свои права до конца времен, только вряд ли что — нибудь получите.

— Оспаривать права? О нет, я сделаю гораздо больше! Вы забываете, с кем имеете дело. Я сотру вас с лица земли с помощью страшных заклинаний! Так вам и надо! По вору и мука!

— Ой ли?

— Ой, ой. То есть так оно и будет. Я накажу вас за ваши грязные делишки!

— Никогда бы не подумал, что профессора умеют так скверно ругаться, — притворно вздохнул Мак. — Теперь послушайте, что я скажу вам, Фауст. Я бросаю вам вызов. За мной стоит огромная мощь Сил Тьмы. Вы не учли этого важного обстоятельства, когда кричали здесь о своем могуществе. Вне всякого сомнения, я гораздо лучше справлюсь с ролью Фауста, чем вы сами!

Фауст пришел в бешенство. Глаза его налились кровью, пальцы судорожно сжимались в кулаки и вновь разжимались. Он с трудом сдерживался, чтобы не закатить стоящему перед ним негодяю оплеуху. Справившись с первым приступом гнева, он рассудил, что запугивать самозванца бессмысленно. Он прибыл сюда отнюдь не для участия в глупейшем споре. Его цель — занять свое место в Тысячелетней Войне меж двумя великими силами — Светом и Тьмой. А препираться с Маком (которому, впрочем, он не смог бы причинить никакого вреда) означало тратить время впустую.

— Прошу прощения. Я, кажется, немного погорячился, — проворчал он. — Давайте поговорим разумно.

— Как — нибудь в другой раз, — ответил Мак; в эту самую минуту полог, завешивающий вход, колыхнулся, и в шатер вошел Василь, кинув на Фауста подозрительный взгляд.

— Кто это?

— Один старый знакомый, — ответил Мак слуге. — Его имя… гм… оно тебе ничего не скажет, да и не так уж это важно. Он собирался уходить, когда ты вошел.

Василь повернулся к Фаусту. Ученый доктор заметил, что в руке у этого полного розовощекого юноши блестит длинный кинжал, а выражение его лица отнюдь не располагает к дальнейшим разговорам.

— Да, — подтвердил Фауст, — я уже ухожу. До встречи… — ему было очень трудно произнести это слово; после недолгой, но тяжкой борьбы с самим собой он прибавил: — Фауст…

— Да — да, до встречи, — ответил Мак.

— А кто та женщина, которая стоит возле нашего шатра? — спросил Василь.

— Это Маргарита, — сказал Фауст. — Она ждет меня.

— Вот и забирайте ее с собой. Не хватало еще, чтобы гулящие девки шатались возле нашего жилья.

Фауст был вынужден молча снести еще и это. Он не смел возражать, не смел объявить о том, кто он есть на самом деле, не переговорив прежде с Мефистофелем. Князю Тьмы может прийтись не по вкусу, если кто — то своевольно вмешается в ход событий и испортит ему игру, прервав Тысячелетнюю Войну. Когда затрагивается честь демона, нужно действовать очень осторожно.

Фауст повернулся и вышел прочь. Маргарита, которой, очевидно, уже наскучило ждать, подбежала к нему и спросила:

— Ну, что?

— Ничего, — ответил Фауст.

— Что значит «ничего»? Разве ты не сказал ему, кто ты такой?

— Сказал.

— Тогда почему ты не занял его место?

Фауст остановился и строго посмотрел на девушку.

— Все гораздо сложней, чем ты думаешь, — ответил он. — Сначала я должен поговорить с Мефистофелем. А с ним я пока еще не встречался.

И он зашагал дальше, но тут дорогу ему преградили трое солдат в железных шлемах, вооруженные копьями.

— Эй, ты! — окликнул Фауста один из них.

— Я? — спросил Фауст.

— Здесь больше никого нет, кроме нее, но я не к ней обращаюсь.

— Ну, — сказал Фауст, — так что вам от меня нужно?

— Ты что здесь делаешь?

— Вас это не касается, — ответил Фауст. — Разрешите пройти.

— Нам приказано глядеть в оба за такими, как ты. Шатаются тут всякие по лагерю… Тебе придется пройти с нами. Вместе с нею, — он кивнул в сторону Маргариты.

Фауст понял, что неосторожные слова могут погубить его. Вспыльчивость и высокомерие были серьезными недостатками профессора алхимии Ягеллонского Университета. (Мак, к своему счастью, не обладал этими отрицательными свойствами неукротимого фаустовского духа.) Решив исправить свою ошибку, Фауст сказал:

— Господа, я сейчас вам все объясню…

— Разговаривать будешь у капитана, начальника караула, — ответил солдат. — Марш вперед, да смотри, без фокусов, не то я ударю тебя копьем!

И они увели Фауста вместе с Маргаритой.

Глава 4

— Что новенького? — спросил Мак, как только Фауст вышел из его шатра.

— Важные новости, мой господин, — сказал Василь. — Сам дож Энрико Дандоло хочет видеть вас. Вы должны явиться к нему как можно скорее.

— Как?.. Правда?.. А как ты думаешь, чего ему надо от меня?

— Мне он, разумеется, ничего не сказал. Но у меня есть кое — какие соображения на этот счет.

— Что ж, поделись со мной своими мыслями, добрый слуга, пока я буду умываться и приглаживать волосы.

И Мак приступил к своему туалету, жалея о том, что Мефистофель и ведьмы, колдовавшие над его внешним обликом, не снабдили его сменой белья.

— Ну, так что из себя представляет Энрико Дандоло? — спросил он.

— Это грозный старец, — ответил Василь. — Как венецианский дож, он командует отборной частью христианского войска. Его солдаты очень дисциплинированы и хорошо обучены. Венеция пополняет наши продовольственные запасы и поставляет нам другие необходимые товары. В ее руках находится транспорт. Все, кто принимает участие в этой кампании, в какой — то мере зависят от Венеции, и я думаю, что венецианцы не упустят случая напомнить нам об этом. Сам Дандоло слеп и немощен телом, как человек, которому давно уже перевалило за восьмой десяток. В таком возрасте знатные господа удаляются на покой, к родному очагу, и слуги подают им по утрам овсянку в постель. Но не таков Энрико Дандоло! Весь путь из Европы до стен Константинополя он проделал верхом, вместе с войском. Под Сабо его видели в первых рядах гвардии, где он призывал воинов покорить этот венгерский город, если они хотят, чтобы Венеция приняла участие в Крестовом походе. В конце концов им пришлось подчиниться. Конечно, поднялся ропот; многие говорят, что священная война превратилась таким образом в авантюру, в которую их втянули ради защиты торговых интересов Венеции. Лично я не осмелюсь иметь свое собственное мнение на сей счет до тех пор, пока вы, мой господин, не скажете мне, на чью сторону вы встали.

— Мудрое решение, — сказал Мак, расчесывая пятерней свои густые кудри.

— Встреча с венецианским дожем, — продолжал Василь, — открывает перед вами разные возможности.

— Это правда.

— Союз с Венецией может принести вам сказочное богатство, о каком не мечтал ни один смертный. Но, конечно, существует альтернативный вариант.

— Какой же? — спросил Мак. Василь вытащил кинжал. Попробовав острие кончиком пальца, он положил клинок на стол перед своим господином.

— Вот добрая толедская сталь. Если вы против Венеции, эта вещь может вам пригодиться.

Мак взял кинжал в руки и тоже попробовал острие. Затем спрятал его в рукав:

— Да… возможно, она мне понадобится — оставить зарубку на память.

Василь натянуто улыбнулся и, откинув полог, выглянул из шатра. По его знаку подошли двое солдат с зажженными факелами в руках, чтобы проводить Мака до шатра Энрико Дандоло. Василь упрашивал своего господина взять его с собой, но Мак наотрез отказался исполнить его просьбу и оставил своего молодого слугу в шатре, решив, что пришло время сделать свой выбор и исполнить задачу, поставленную перед ним Мефистофелем. Лишние свидетели, подумал Мак, могут только помешать. Чем дольше юноша будет оставаться в неведении относительно его истинной роли в происходящих событиях, тем лучше.

Мак шел, глядя по сторонам. В лагере было неспокойно. Несмотря на поздний час, бивачные костры горели ярко. Небольшие отряды пехоты проходили мимо Мака и его провожатых быстрым шагом; несколько закованных в латы всадников промчалось галопом, подняв пыль. Ночь была полна тревожных звуков — лязганья металла о металл, ржания и топота лошадей, приглушенного ропота человеческих голосов. Было похоже, что войско готовится к наступлению.

Наконец они подошли к просторному белому шатру. Сквозь щели неплотно прикрытого полога пробивался слабый свет. Венецианский дож сидел за низким столиком; перед ним стояло блюдо с драгоценными камнями, которые он перебирал пальцами. Энрико Дандоло был довольно высок ростом; несмотря на свой преклонный возраст, он держался очень прямо. Широкие одежды из жесткой парчи ниспадали на пол, скрывая его фигуру; на голове у него была маленькая бархатная шапочка, украшенная соколиным пером на венецианский манер. Седая бородка, поблескивающая в лучах светильника, словно серебро, подчеркивала вытянутый овал его лица. Тонкие бледные губы были поджаты, глаза подернуты мутно — серой непрозрачной пленкой — причиной слепоты величавого старца была катаракта. Слуга громко объявил о приходе лорда Фауста, недавно прибывшего с Запада, но венецианский дож даже не поднял головы.

— Прошу вас, любезный господин Фауст, присаживайтесь, — произнес Энрико Дандоло резким, дребезжащим голосом. Он говорил по — немецки правильно, но с заметным акцентом. — Слуги уже подали вино? Возьмите бокал, сударь, и располагайтесь поудобнее. Как вы находите эти безделушки? — он указал на драгоценности.

— Раз или два мне приходилось видеть нечто подобное, — сказал Мак, наклоняясь над столом, — но я никогда не встречал более прекрасных камней. Великолепная коллекция! Какая дивная игра, какой глубокий цвет!

— Взгляните на этот рубин, — продолжал Дандоло, вертя в белой холеной руке драгоценный камень размером с голубиное яйцо. — Разве он не прекрасен? Его мне прислал набоб Тапробэйна. А вот изумруд… — его пухлые пальцы уверенно потянулись к большому зеленому камню, — согласитесь, у него очень чистый блеск, что является большой редкостью для таких крупных изумрудов.

— Да — да, — ответил Мак, — конечно. Но я удивляюсь, сударь, как вы, будучи лишенным зрения, замечаете эти тонкости. Можно подумать, что кончики пальцев заменяют вам глаза…

Дандоло рассмеялся резким, неприятным смехом, который перешел в сухой кашель:

— Глаза на кончиках пальцев!.. Какая странная мысль! Однако в ней есть доля правды. Мои руки любят прикасаться к драгоценным камням. Перебирая их, они узнают каждую грань так же, как глаза узнают черты знакомых лиц и формы предметов. Другой мой каприз — роскошная одежда. О, в этом я настоящий венецианец. Я могу часами рассуждать о том, какими свойствами должны обладать разные ткани. Но все это лишь старческие причуды. Я пригласил вас отнюдь не затем, чтобы раскрывать вам секреты ткацкого ремесла и обсуждать свойства самоцветов. У меня есть нечто несравнимо более ценное, чем эти игрушки.

— Да, сударь? — сказал Мак.

— Смотрите, — Дандоло протянул руку к крышке громадного деревянного сундука, стоявшего чуть поодаль. Открыв сундук, он некоторое время ощупывал лежащие в нем предметы и наконец вытащил… плоскую деревянную доску, завернутую в мягкий бархат. Венецианский дож развернул ткань, и Мак увидел весьма искусно нарисованную картину.

— Как вы думаете, что это? — спросил старик у Мака.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил тот.

— Это чудотворная икона Св. Василия. Говорят, она неким образом связана с Константинополем, и тот, кто обладает ею, держит в своих руках нить судьбы всего города. Предание гласит, что до тех пор, пока икона будет находиться в Константинополе, городу не грозит опасность. Никакие враги не смогут разрушить его неприступные стены. Вы поняли, зачем я показал вам эту вещь?

— Я… я теряюсь в догадках, сударь.

— Я хочу, чтобы вы кое — что передали от меня своему господину. Вы внимательно слушаете меня?

— Да.

Мозг Мака лихорадочно работал, пытаясь разгадать сложную политическую игру, которую вел дож Венеции, настоящий мастер интриг.

— Скажите Его Святейшеству, что я плюю на него, равно как и на отлучение от церкви. До тех пор пока эта икона находится в моих руках, я не нуждаюсь в его благословениях.

— Вы хотите, чтобы я ему это передал? — спросил Мак.

— Да. Слово в слово.

— Хорошо. Я скажу это папе римскому, если, конечно, мне удастся когда — нибудь с ним встретиться.

— Не шутите со мною, — холодно произнес Дандоло. — Я прекрасно знаю, что вы — посланник Рима, хотя вы упорно отрицаете это.

— К сожалению, вы ошиблись, — ответил Мак. — У меня совсем иные интересы.

— Так вы и вправду не представитель папы римского?

Вскинув голову, старик уставился на собеседника своими незрячими глазами, и Маку почудилось, что в мутной глубине этих глаз загорелся адский огонь. Даже если бы он и был послан к венецианскому дожу папой римским, он тотчас отрекся бы от своей миссии.

— Смею вас заверить, нет! Как раз наоборот! — воскликнул Мак.

Дандоло отвел свой взгляд. Некоторое время он молчал, размышляя над словами Мака, затем его тонкие губы тронула чуть заметная усмешка:

— Как раз наоборот, а?

— Так точно!

— Так чьи же интересы вы представляете? — спросил Дандоло.

— Я думаю, вы сами сможете догадаться, — уклончиво ответил Мак, припомнив свой недавний разговор с Фаустом; ему показалось, что эта осторожная манера ведения переговоров более всего подходит исполнителю роли ученого доктора Фауста в данный момент.

Некоторое время Дандоло обдумывал свой ответ.

— Я понял! Вас, должно быть, прислал Зеленая Борода, прозванный Безбожником. Он — единственный, кто до сих пор не имел здесь своего представителя.

Не имея ни малейшего представления о том, кто такой Зеленая Борода, Мак решил продолжать игру в вопросы и ответы вслепую.

— Я не скажу ни да, ни нет, — схитрил он. — Но если бы я и вправду был человеком этой самой Зеленой Бороды, что бы вы хотели передать ему?

— Скажите Зеленой Бороде, что мы всегда будем ему рады, если он примет участие в нашей кампании. Мы высоко оценим ту помощь, которую лишь он один сможет нам оказать.

— Я думаю, ваши слова его весьма заинтересуют. Но не прибавите ли вы что — нибудь более конкретное?

— Он должен начать наступление на Берегу Варваров не позже, чем через неделю. Вы сможете вовремя передать ему мое послание?

— Я много чего могу, — сказал Мак, — но сперва мне хочется узнать, зачем ему нужно это делать?

— Как зачем?.. Кажется, я выражаюсь достаточно ясно. Если Зеленая Борода, которому подчиняются все пелопоннесские пираты, будет и дальше соблюдать нейтралитет, корсары с Берега Варваров могут разрушить наши планы.

— Да, конечно, — поддакнул Мак, — а, кстати, что это за планы?

— Овладеть Константинополем, разумеется. Мы, венецианцы, и так уже до предела ослабили свой флот, когда выделили корабли для перевозки войска франков сюда, в Азию. Если пираты нападут на наши далматские владения в то время, когда мы увязли здесь, боюсь, нам придется очень жарко.

Мак кивнул и улыбнулся; однако на душе у него было отнюдь не так спокойно, как он старался показать. Так, значит, Дандоло собирается взять Константинополь! Этого нельзя допустить! Ни в коем случае! Значит, старик должен погибнуть. Сейчас, когда ему, Маку, представился такой удобный случай. Они одни в шатре, в лагере царит суматоха… Убить Дандоло будет несложно — ведь он слепой, и Мак сможет незаметно подкрасться к нему…

Улыбающийся лже — Фауст вытащил кинжал из рукава.

— Вы понимаете, — прибавил Дандоло, вертя в пальцах свой рубин, словно лаская его, — что мои планы относительно этого прекрасного города простираются очень далеко. Кроме вас и вашего господина, главы пиратов, о них пока еще не знает ни один человек.

— Это большая честь для меня, — учтиво ответил Мак, размышляя, как лучше заколоть старика — вонзить клинок в грудь или в спину?

— Константинополь видал на своем веку лучшие дни, — задумчиво произнес венецианский дож. — Некогда слава о нем гремела по всему свету. Многие народы боялись и любили его; многие искусные полководцы и гордые императоры лелеяли в своем сердце мечту овладеть им, словно редкой драгоценностью или прекрасной женщиной. Теперь этот город за зубчатыми белыми стенами — лишь бледная тень былого Царьграда, дурная пародия на самого себя, в которую превратило его неумелое правление слабых, безвольных и тупых царей. Повелители Константинополя цепляются за остатки прежней роскоши, словно престарелые кокетки — за яркие наряды и румяна, за ту мишуру, которая делает их еще более жалкими и смешными. Что за печальная судьба для города, некогда бывшего столицей могучего государства!.. И я положу этому конец. Нет, сам я не приму константинопольской короны. С меня довольно и той власти, которой я обладаю над Венецией! Но я посажу на византийский трон своего человека. Он будет слушаться меня во всем, и тогда, надеюсь, для этой страны и ее древней столицы еще настанет золотой век! Когда Венеция и Константинополь объединятся, весь мир с восхищением будет глядеть на расцвет науки, ремесел и торговли, который последует за этим союзом. Константинополь вновь обретет свое утраченное величие и былую славу.

Мак замер, зажав в кулаке кинжал. Речь Дандоло сильно подействовала на его воображение. Он уже был готов нанести смертельный удар, но руку его удержало внезапно возникшее перед его умственным взором видение дивного города, возродившегося под мудрой опекой дальновидного старца, — древнего города, ставшего центром просвещения и коммерции; города, которому, быть может, суждено сыграть в истории особую роль… Мак колебался; кинжал дрогнул — и повис в воздухе, остановившись на полпути к своей цели.

— А какую религию будут исповедовать греки? — спросил он.

— О, в этом вопросе я добрый католик. Несмотря на некоторые разногласия с Его Святейшеством, я разделяю интересы Рима во всем, что касается возвращения заблудшей овцы ее пастырю. Молодой Алексей торжественно поклялся мне, что как только он взойдет на трон, Византия вернется в лоно святой нашей матери, католической церкви. Тогда папа римский, конечно, снимет с меня отлучение от церкви, а может быть, даже захочет причислить меня к лику святых за беспримерный подвиг. Ведь до сих пор никому еще не удавалось разом обратить в истинную веру такое количество еретиков!

— О, мой господин! — воскликнул Мак, очарованный словами Дандоло. — Да хранит вас Бог! Ваши смелые замыслы вдохновляют каждого, кто удостоится высокой чести быть посвященным в них. Располагайте мною и моей жизнью, как вам угодно, господин мой! Я постараюсь быть полезен вам, чем только смогу.

Старик приподнялся со своего сиденья и прижал голову Мака к своей груди. Мак почувствовал, как его щеки коснулись жесткие волоски из бороды Дандоло. Морщинистое лицо венецианского дожа было мокрым от слез; он дребезжащим, срывающимся от прилива чувств голосом взывал к милости Небес. Мак хотел присоединиться к его жаркой молитве, полагая, что несколько приятных слов в адрес Добра, вполне уместных в данной ситуации, отнюдь не повредят его душе. Но внезапно снаружи раздался шум, послышались чьи — то возбужденные голоса, и тотчас же в шатер вбежало несколько вооруженных людей.

— Господин! — воскликнул один из них. — Бой начался! Вийярдуэн уже повел своих солдат штурмовать стену!

— Я должен быть там! — вскричал Дандоло. — Я буду сражаться вместе с ними! Мое оружие, быстро! Фауст, передайте мои слова Зеленой Бороде. Мы поговорим с вами позже!

С этими словами венецианский дож, почтительно поддерживаемый слугами, вышел из своего шатра, захватив с собою чудотворную икону. Драгоценные камни, которые он перебирал всего несколько минут тому назад, остались лежать на столе.

Мак остался один. Звуки шагов стихли вдали. На шелковистых стенах шатра плясали тени. Мак подумал, что пока он отлично справляется со своей ролью. Он спасет Константинополь и, конечно, не упустит при этом свою выгоду, как это делает Энрико Дандоло. Он повернулся, готовясь уйти, но тут взгляд его упал на стол, где лежали дивные драгоценности. Найдя небольшой холщовый мешочек, он наполнил его почти доверху и, по — воровски оглянувшись, выбежал из шатра.

Глава 5

Солдаты привели Фауста и Маргариту к низкому деревянному сооружению без окон, сложенному из массивных бревен. Фауст догадался, что перед ними подземная тюрьма. Войску, совершающему далекие переходы, не нужны крепкие каменные темницы, куда заключают преступников в городах всего мира, но даже в походном лагере должно существовать определенное место для пленных и нарушителей порядка. Эта подземная тюрьма была устроена по испанскому образцу — андалузские мавры были знатоками по части подобных дел! Проводя своих пленников по коридору, ведущему к подземным камерам — клеткам, стенки которых были сколочены из грубых шершавых досок, солдаты показали им миниатюрную походную камеру пыток — настоящее чудо техники тех времен. Все ужасные инструменты, с помощью которых палачи вырывают признания у несчастных жертв, были уменьшены в размерах и легко разбирались на части, благодаря чему их можно было перевозить вслед за армией, совершающей стремительные марш — броски.

— Конечно, здесь нельзя растянуть человека так, как это делают там, в Европе, — сказал один солдат, указывая на низенькую скамеечку, придвинутую поближе к огню. — Однако можно устроить ему сущий ад, пытая только огнем, поножами Св. Себастьяна и перчатками великомученицы Варвары. Видите эти маленькие клещи для вырывания ногтей? А тонкие иголки, которые вонзают в тело, прежде хорошенько их накалив? А вон те винтики в ручной костоломке? Костоломка занимает не больше места, чем обычные щипцы для щелканья орехов, но посмотрели бы вы, как она действует!.. У нас есть даже «железная дева» — не такая большая, как в Нюрнберге, конечно, зато с большим количеством шипов! Эти мавры, они знают, как разместить на квадратном дюйме целую сотню острейших шипов! Крючья у нас тоже меньшего размера, чем положено, но уж будьте покойны, они рвут плоть и отделяют мясо от костей ничуть не хуже, чем обычные.

— Вы не посмеете пытать нас! — воскликнул Фауст.

— Мы этим никогда не занимаемся, — ответил высокий угрюмый воин — очевидно, старший в этом маленьком отряде. — Мы простые солдаты, наше дело — убивать врагов в бою, в открытом и честном поединке. А уж будут вас пытать или нет — это решит начальник тюрьмы.

Как только дверь темницы захлопнулась за солдатами и пленники остались одни, Фауст, не теряя ни минуты, начал маленькой щепочкой вычерчивать на пыльном полу пентаграмму. Присев на колченогую табуретку, — никакой другой мебели в этой тесной, пахнущей сыростью камере не было — Маргарита наблюдала за его действиями. Фауст произнес нараспев длинное заклинание, однако оно не сработало. Причина была очевидна: горя желанием настичь мошенника, подписавшего сделку с Мефистофелем его именем, ученый доктор не позаботился о том, чтобы захватить с собой основные принадлежности, необходимые магу в его ремесле. Однако упрямый алхимик — чародей не оставил своих попыток. Стерев старательно выведенные знаки и линии, он тотчас же принялся чертить рядом новую пентаграмму. Маргарита, которой надоело наблюдать за возней Фауста, встала с табуретки и начала ходить взад — вперед по камере — от одной стенки к другой, словно пантера, посаженная в тесную клетку.

— Смотри, не наступи случайно на пентаграмму, — предупредил ее Фауст.

— Не наступлю! — сердито ответила девушка. — Долго мы еще будем здесь сидеть? Ты собираешься что — нибудь делать, в конце концов?

— А чем же я, по — твоему, занимаюсь? — отпарировал Фауст.

Порывшись в своем кошельке, он с трудом набрал щепотку белены. Добавил веточку омелы,[306] оставшуюся с Рождества. Вытряхнул из рукава немного сурьмы. Два кусочка кожи он оторвал от своих башмаков. Что еще?.. Обычная грязь, которой сколько угодно на земляном полу тюрьмы, наверняка подойдет вместо земли, взятой с кладбища. А вот чем заменить порошок мумии?.. Ученый доктор начал сосредоточенно ковырять в носу, засовывая палец все глубже и глубже. Вытащив палец, он внимательно осмотрел налипшую на него слизь.

— Фу, как гадко! — сказала Маргарита.

— Помолчи, — грубо оборвал ее Фауст. — Эта штука может спасти тебе жизнь!

Наконец все приготовления были закончены. Взмахнув руками, Фауст громко продекламировал какие — то стихи на непонятном языке. Нарисованная на полу пентаграмма засветилась розоватым светом. Это зарево, едва заметное вначале, постепенно разгоралось все ярче и ярче.

— Ах, у тебя все — таки получилось!.. — воскликнула Маргарита. — Вот здорово!

— Тише, — прошипел ученый доктор, оглянувшись через плечо. Затем, повернувшись лицом к пентаграмме, он торжественно произнес: — О, дух из темных глубин Земли! Заклинаю тебя именем Асмодея, именем Вельзевула, именем Велиала…[307]

И тут из центра пентаграммы раздался голос, принадлежащий молодой женщине. Он прозвучал отчетливо и как — то механически — правильно и бездушно:

— Пожалуйста, прервите свое заклинание. Вы говорите не с духом.

— Вы не дух?.. — растерянно пробормотал Фауст. — А кто же вы?

— Говорит автоответчик Службы связи Инферно. Примененное вами заклинание не имеет достаточной магической силы. Советую вам исправить свою ошибку. Пожалуйста, проверьте ваш волшебный состав, и если заметите отсутствие какого — либо элемента или нарушение пропорций смешанных веществ, добавьте недостающие ингредиенты. Затем прочтите заклинание вновь. Благодарю за внимание. Всего хорошего.

Что — то негромко щелкнуло, и розовое сияние, исходившее из центра пентаграммы, погасло.

— Подождите! — горестно воскликнул Фауст. — Я знаю, что нарушил пропорции и составил свою волшебную смесь не из тех веществ, которые рекомендуют применять для заклинанья духов. Но ведь у меня было почти все, что нужно!.. А то, чего не хватало, я, пожалуй, не смогу достать никогда. Неужели вы не можете сделать одно — единственное исключение…

Он не получил никакого ответа на свою просьбу. Розовый свет пропал бесследно, как будто его и не было. В наступившей тишине слышно было, как Маргарита постукивает ножкой по полу.

Немного погодя двое заключенных услышали шум, доносившийся с улицы. Топот бегущих ног. Бряцанье оружия. Скрип больших деревянных колес, вертящихся на несмазанных осях. Резкие выкрики команд. Но сквозь этот шум можно было расслышать другой звук — приглушенный человеческий голос. Фаусту показалось, что невидимый обладатель этого голоса монотонно твердит какое — то заклинание. Шепотом приказав Маргарите сидеть тихо, Фауст приник ухом к стене. Ну, конечно, это невнятное бормотание доносилось из соседней камеры! Но человек, сидевший в ней, не колдовал, а молился.

— Услышь меня, Господи, — говорил он. — Я никому не сделал зла, и тем не менее я ввергнут во тьму дважды — своею собственной слепотой и мраком этой проклятой тюрьмы. Я, Исаак, царствовавший в Константинополе, заботясь о своей душе, выразил свою добрую волю, передав церквям Константинополя следующее…

Далее шли завещания разным церквям и отдельным священникам, настолько длинные, монотонные и скучные, что Фауст успел повернуться к Маргарите и шепнуть:

— Ты знаешь, кто находится в соседней камере?

— Меня это не интересует, — раздраженно ответила она. — Я бы на твоем месте подумала, как бы выбраться из нашей.

— Молчи, женщина! В этом застенке рядом с нами томится Исаак, престарелый царь Константинополя, свергнутый с престола своим жестоким братом. Новый правитель, взойдя на византийский трон, приказал ослепить несчастного Исаака и заточил его в темницу.

— Да, компания у нас хорошая, ничего не скажешь, — не без сарказма ответила девушка.

— Молчи!.. Я слышу, как кто — то входит в его камеру…

Фауст услышал, как поворачивается ключ в замке. Скрипнув, дверь отворилась, затем закрылась опять. Стенка меж двумя камерами была настолько тонка, что ему удалось различить даже звук шаркающих шагов. Молящийся умолк. Через несколько секунд он спросил печальным, но ровным и спокойным голосом:

— Кто вошел ко мне? Палач? Говори же, ибо я не могу тебя видеть.

— Так же, как и я тебя, — ответил низкий голос, очевидно, принадлежавший вошедшему. — Но я пришел сюда отнюдь не затем, чтобы толковать о твоем или моем зрении. Я предлагаю помощь.

— Предлагаете что?..

— Помощь. П — о–м — о–щь. Освобождение! Неужели ты не узнал моего голоса, Исаак? Я Энрико Дандоло!

— Это венецианский дож! — взволнованно прошептал Фауст, обернувшись к Маргарите. — Энрико Дандоло, всесильный дож Венеции!.. — И, возвысив голос, он воззвал: — Дож Дандоло! Милосердия и справедливости! Мы взываем к вам, прося о заступничестве!

Послышались приглушенные голоса, чьи — то тяжелые шаги… Дверь в камеру, где находились Фауст и Маргарита, распахнулась. На пороге стояло двое солдат. За ними была видна высокая, прямая фигура Энрико Дандоло в дорогом одеянии из красной и зеленой парчи. В руках у венецианского дожа была чудотворная икона Св. Василия.

— Кто звал меня? — спросил Дандоло.

— Я, Иоганн Фауст, — ответил ученый доктор. — Я попал сюда по недоразумению. Я прибыл к Константинополю, чтобы добиться справедливости… Здесь находится еще один человек, выдающий себя за Иоганна Фауста, то есть за меня. Этому бесстыжему лгуну удалось обмануть даже одного из могущественнейших духов Преисподней. Он утверждает, что он — великий чародей, но это вранье! Это я великий маг!

— Так — так, понятно, — сказал Дандоло, приподняв одну бровь.

— Умоляю вас, Энрико Дандоло, выпустите меня отсюда. Я стану вам могущественным союзником!

— Если вы и вправду великий маг, то почему же вы до сих пор не освободились из этой тюрьмы с помощью своих заклинаний?

— Даже самому искусному магу нужно кое — какое оборудование помимо своего мастерства, — ответил Фауст. — Мне не хватило одного — единственного компонента, чтобы составить волшебную смесь! Если бы у меня был кусочек… Впрочем, та икона, которую вы держите в руках, вполне подойдет!

Энрико Дандоло гневно нахмурил брови:

— Вы собираетесь проделывать свои фокусы с чудотворной иконой Св. Василия?

— Я собираюсь заклинать духов с ее помощью. Для чего же еще предназначены чудотворные иконы?

— Единственное предназначение чудотворной иконы Св. Василия — хранить город Константинополь, — сухо ответил Дандоло.

— О да, конечно, — саркастически заметил Фауст. — Только ее святое покровительство этому городу отнюдь не играет вам на руку, не правда ли?

— Это уже не ваше дело, — отрезал Дандоло.

— Возможно, в этом вы правы, — сказал Фауст. — Все равно, выпустите нас отсюда. Мы никому не причинили зла, и мы не принадлежим к числу ваших врагов.

— Кажется, совсем недавно вы заявляли, что в совершенстве владеете искусством магии, и даже предлагали мне свои услуги, — сухо произнес Дандоло. — Посмотрим, кем вы окажетесь на самом деле. Я еще вернусь.

С этими словами он резко повернулся кругом и ушел, сопровождаемый двумя солдатами. Дверь со стуком захлопнулась, и пленники услышали, как ключ, скрипя, поворачивается в замке.

— С этими тупоумными упрямыми венецианцами просто невозможно разговаривать! — пробормотал Фауст.

— О, Господи, что же нам теперь делать? — жалобно простонала Маргарита.

Она была готова расплакаться от страха и чувства безысходности. Фауст чувствовал себя не лучше, хотя совсем по иной причине: он был вне себя от злости на такой глупый поворот судьбы, на свое унижение, на весь мир, столь плохо продуманный Творцом. Благодаря всему этому искуснейший маг должен сидеть в сырой темной подземной камере, и каждый солдат, вчерашний смерд, волен насмехаться над ним. Оскорбленная гордость оказалась сильнее страха смерти. Скрипя зубами, ученый доктор метался взад и вперед по камере. В уме его возникали десятки планов побега, но — увы! — пока среди них не было ни одного реального. Какую непростительную оплошность он совершил, отправившись в погоню за Мефистофелем без полного набора магических принадлежностей! Фауст вспомнил, как он путешествовал по Европе. Его объемистая сумка с порошками, жидкостями и мазями всегда была при нем. Неужели университетская должность профессора и размеренная спокойная жизнь так сильно притупили его живой и острый ум, сделав из него самодовольного глупца, каких полным — полно во всех европейских городах?.. Ученый доктор оборвал себя, решив, что сейчас не время предаваться воспоминаниям.

Он опять наклонился над своей пентаграммой — без особой надежды на успех, просто для того, чтобы чем — нибудь заняться.

Каково же было его удивление, когда он увидел, что линии пентаграммы светятся в темноте! Свет разгорался постепенно, как и в прошлый раз; но вот розовое зарево изменило свой цвет, став сначала багрово — красным, затем оранжевым — верный признак того, что скоро здесь появится дух из Преисподней.

Когда, наконец, из самого центра пентаграммы взметнулись языки пламени и огненный смерч закружился, превращаясь в призрачную фигуру, с каждой секундой обретающую все более отчетливые формы, Фауст воздел руки и торжественно воззвал:

— О, дух! Я вызвал тебя из мрачных подземных глубин…

— Нет, это не вы меня вызвали, — произнес таинственный пришелец, принявший наконец образ низенького рыжего демона с лисьей физиономией, чью голову венчали короткие козлиные рожки. Плотно облегающий костюм из тюленьей кожи обрисовывал его складную фигуру.

— Как это — не я?.. — спросил озадаченный Фауст.

— Я явился сюда по своей собственной воле. Меня зовут Аззи. Я демон.

— Рад вас видеть, — отвесил легкий поклон Фауст. — Я Иоганн Фауст. А это моя подруга Маргарита.

— Я знаю, кто вы, — сказал Аззи, — и даже более того. Мне известны все ваши приключения, и, разумеется, я не упускал из виду Мефистофеля и того молодого парня, который выдает себя за Фауста.

— Тогда вы не можете не знать, что он — лжец и самозванец! — воскликнул ученый доктор. — Настоящий Фауст — это я!

— Конечно. Фауст — это вы.

— И что же?

— Я предпринял некоторые шаги, чтобы оценить сложившуюся ситуацию. И вот, как видите, явился, чтобы сделать вам одно предложение…

Из груди Фауста вырвался восторженный вопль:

— О — о! Наконец — то!.. Признание! Возмездие!.. Вечное наслаждение!.. Клянусь пиром двенадцати богов…

— Не торопитесь, — остудил его Аззи. — Не все сразу. Вы еще не выслушали мою речь до конца.

— Ну, так говорите же скорее!

— О, нет, только не здесь. Подземная тюрьма франков — неподходящее место для подобных переговоров.

— И что же теперь делать?

— Есть у меня на примете одна горная вершина, — сказал Аззи. — Это высочайший пик Кавказа. Она находится совсем рядом с той горой, на которой легендарный Ной высадился из своего ковчега, когда схлынули воды Всемирного Потопа. Там я смогу изложить вам свое предложение, не нарушая общепринятых традиций, со всеми необходимыми формальностями.

— Тогда — скорее к этой горной вершине!

— Эй! А как же я?.. — забеспокоилась Маргарита.

— А как же она? — спросил Фауст.

— Она не может отправиться с нами, — покачал головой Аззи. — Мы должны переговорить с глазу на глаз. Мое предложение касается только вас одного, а не какой — то уличной девки…

— Нахал! — истерически взвизгнула Маргарита. — Я путешествую вместе с ним! Я даже помогала ему в колдовстве! Он сам взял меня с собой! Это из — за него я попала в эту тюрьму! Иоганн, неужели ты бросишь меня? — голос ее зазвенел, на глазах показались слезы. — Неужели ты оставишь меня здесь одну?

Фауст отвернулся от нее и тихо сказал Аззи:

— Она мелет чепуху. Не обращайте на нее внимания. Я готов следовать за вами. Только…

— Даю вам слово чести, — успокоил его Аззи, — что с ней не случится ничего дурного.

— Вы уверены в этом?

— Будьте покойны. Я никогда не дал бы честного слова, если бы не был в нем уверен, — гордо ответил демон. — И я никогда не ошибаюсь.

— Тогда — вперед! — сказал Фауст. — Маргарита, мы… мы скоро вернемся, вот увидишь. Поверь, мне самому неприятно оставлять тебя одну, но… Понимаешь, дело есть дело.

По правде говоря, Фауста не слишком огорчала эта разлука. Маргарита оказалась совсем не такой покладистой, скромной и услужливой, какой он представлял себе простую девушку.

— Нет! Нет! Возьми меня с собой! — закричала несчастная женщина, бросаясь к Фаусту и пытаясь обнять его за шею. В это самое время Аззи щелкнул пальцами, и фигура ученого доктора исчезла в дыму и пламени. Маргарита испуганно отпрянула назад. Когда густые клубы дыма рассеялись, она увидела, что осталась совсем одна. В наступившей тишине был отчетливо слышен топот нескольких пар ног, обутых в тяжелые сапоги. Шаги приближались. Солдаты подошли к двери ее камеры.

Глава 6

Аззи вместе с Фаустом взвился высоко над башнями Константинополя и с быстротой метеора помчался на юго — запад. Внизу богатым пестрым ковром раскинулись равнины Анатолии. Они пролетали над редкими селениями, над домиками, выстроенными из самодельного глиняного кирпича — здесь жили тюркские племена, пришедшие в эти края из дальнего далека и до сих пор продолжающие свои набеги на северные территории, где возвышались укрепленные городские стены. Вскоре пейзаж резко изменился: бесконечной чередой тянулись бесплодные холмы, а впереди показались белоглавые Кавказские горы. Аззи начал набирать высоту, и Фауст поежился от холода. Воздух стал более разреженным. Глянув вниз, ученый доктор увидел вершины гор; снеговые шапки сверкали на солнце. Казалось, что какой — то исполин обложил их ватой, как хрупкие елочные игрушки — пушистые белые облака окружали высочайшие пики со всех сторон.

— Видите вон ту высокую гору впереди? — спросил Аззи у Фауста, наклонившись к самому уху ученого доктора; голос демона на несколько секунд заглушил свист ветра. — Мы полетим прямо туда.

Они приземлились на вершине, напоминавшей ровную поверхность стола. Солнце стояло почти в зените, его лучи ярко освещали небольшую ровную площадку под их ногами. Фауст удивился: ведь когда они покинули лагерь франков под Константинополем, время приближалось к полуночи. Он хотел расспросить Аззи, как ему удалось проделать этот ловкий фокус со сменой дня и ночи; но, побоявшись обнаружить свое невежество перед адским духом, ученый доктор спросил только:

— Где мы?

— На горе Крещендо, высочайшем пике Кавказа, — ответил тот. — Неподалеку отсюда находится гора Арарат, где высадился Ной после Всемирного Потопа.

Фауст подошел к самому краю ровной площадки. Воздух был так чист и прозрачен, что, казалось, подняв взор к небу, можно было проследить за полетом ангела в бескрайней синеве или увидеть Небесные Чертоги. У подножья гор раскинулись плодородные долины. Прищурившись, Фауст разглядывал поля и виноградники, окружавшие мирные селения. А за зелеными долинами, почти на самой вершине одной из невысоких гор, ученый доктор заметил замок из розового камня, окруженный белой стеной, по углам которой возвышались ажурные башенки. Это сооружение издалека напоминало ученому доктору пышный торт со взбитыми сливками.

— Что это? — спросил он.

— Замок Раздол, — негромко сказал Аззи. — Вы можете стать его владельцем, если согласитесь работать на меня и будете делать то, что я вам скажу.

— А чем знаменит этот замок Раздол? — спросил Фауст.

— Вы, наверное, заметили, что его стены несколько необычного цвета. Они сложены из розового камня, Камня Счастья. Это очень редкий и древний камень. Он сохранился со времен Золотого Века, когда все живые твари и все вещи в мире ладили друг с другом, а люди были так счастливы, как никогда уже не будут. Этот камень насквозь пропитан эссенциями радости и чистого восторга, и даже тот, кто просто находится поблизости от него, испытывает прилив бодрости; этот камень поистине творит с людьми чудеса: каким бы угрюмым и мрачным ни был человек, от его дурного настроения и следа не останется в тот самый миг, когда его нога или рука коснется розового Камня Счастья. Подумайте, ведь в этом замке вы можете быть так беззаботно счастливы, как нигде на свете. В нем каждый обретает то, чего ему не хватало, по чему он тосковал и к чему стремился всю свою жизнь. Кроме роскоши и неги, там вас будет ждать веселая стайка красавиц на любой вкус. Эти юные дамы, Фауст, настолько прекрасны, что каждая из них могла бы заставить ангела заплакать… Но я, кажется, увлекся: не дай бог, какой — нибудь херувим действительно захочет проверить это на собственном опыте, а начальство застигнет его за столь неподходящим для ангела занятием.

— Издалека замок Раздол кажется совсем игрушечным…

— Воздух и свет на этой горной вершине обладают волшебным свойством: если, слегка прищурив глаза, вы посмотрите на любой далекий предмет, то разглядите его во всех подробностях, как если бы вы вдруг оказались рядом с ним. Это похоже на гигантское увеличительное стекло. Попробуйте!

Фауст прищурился.

Сначала он напряг свое зрение почти до предела, так что увидел глухую стену всего лишь в двух дюймах от собственного носа. Медленно приоткрывая веки, он добился наконец того, что взгляду открылась широкая панорама дворца на горной вершине. Волшебные замки из арабских сказок, где жили нежные принцессы и куда по воле рока попадали отважные мореплаватели и прекрасные принцы, показались бы их гордым обитательницам жалкими лачугами, если бы они хоть раз побывали в Раздоле. Прозрачные струи фонтанов сверкали на солнце, разбивались на миллионы искрящихся капель, похожих на крупные алмазы, и падали обратно в каменные чаши бассейнов. От фонтанов разбегались посыпанные гравием тропинки — они вели в роскошный фруктовый сад. Там, меж аккуратно постриженных деревьев и кустов, бродили ручные олени. Разноцветные попугаи перелетали с ветки на ветку; когда их шумная стайка поднималась в воздух, мелькание пестрых крыльев можно было принять за волшебную, переливающуюся яркими красками радугу. По дорожкам, ведущим из дома в сад, взад и вперед сновали проворные слуги в белых одеждах. На головах они несли тяжелые медные подносы, уставленные богатыми яствами и тонкими винами. Чего здесь только не было — арабские сласти, засахаренные фрукты, диковинные заморские плоды, которым даже ученый доктор Фауст не смог бы подыскать названия, орехи, ароматное жаркое и блюда из птицы… Слуги почтительно предлагали эти изысканные кушанья гостям, облаченным в длинные одежды из шелка и парчи. Среди гостей, прогуливающихся по саду, Фауст заметил группу атлетически сложенных мужчин, одетых просто и скромно. Почти все они носили небольшие клинообразные бороды. Пристально вглядываясь в лица и фигуры незнакомцев, ученый доктор подумал, что никогда еще ему не приходилось встречать столь благородной осанки, столь гордой посадки головы и таких строгих, правильных черт лица. Они были похожи на ожившие творения величайших скульпторов Древнего Рима.

— Кто эти люди? — спросил Фауст у Аззи.

— Философы, — ответил тот. — Вы сможете вести с ними беседы о природе и сущности вещей и явлений, о причинах и следствиях, об истории племен и городов и о тысяче других вещей. Их широкая образованность послужит прекрасным дополнением к вашему блестящему уму. А теперь посмотрите вон на ту белую башенку, увенчанную куполом — чуть левее фонтана, возле которого прогуливаются гости, видите? Она стоит отдельно от дворцового ансамбля.

— Да, вижу. Это здание…

— Сокровищница Раздола. Одна из крупнейших в мире. Там есть настоящие диковины: изумруды и алмазы самой чистой воды, небесно — голубые сапфиры и красные, как кровь, рубины, изумительный жемчуг — его собирали в течение многих столетий, кубки и чаши из нефрита, изделия искуснейших ювелиров и старых мастеров чеканки, и много других редкостей.

Фауст прищурил глаза и посмотрел куда — то в сторону:

— Там, на горизонте, что — то темнеет… Похоже на огромное облако пыли, которое движется по холмистой степи.

Аззи взглянул туда, куда указывал доктор:

— Не обращайте внимания.

— Но все — таки, что это такое?

— Если вам непременно хочется все знать, извольте: это передовые отряды турок.

— Они тоже из замка Раздол?

— Боюсь, что нет. Они рыщут здесь в поисках добычи, словно стая голодных волков, уничтожая все на своем пути. Но замок Раздол они оставят в покое.

— Но что я буду делать, если они все — таки нападут на меня? — озабоченно спросил Фауст. — Тогда мне уже не помогут ни сказочные богатства, ни счастье, обретенное в волшебном замке…

— Панта рей[308] — так, кажется, говорят у вас в подлунном мире, — пожал плечами Аззи. — Однако не бойтесь, я не оставлю вас в беде. Я могу построить для вас не менее прекрасный замок, и даже целый город в любом месте, где вы только пожелаете. Как видите, я обладаю ничуть не меньшими способностями, чем джинны из арабских сказок. Даже большими — мне подвластно само время. Я могу перенести вас в любую эпоху. Если вы хотите прогуляться по древним Афинам, побеседовать с Платоном или поспорить с Аристотелем — пожалуйста, я могу это устроить. А может быть, вам будет интересно посетить Древний Рим, встретиться с Цезарем или с Виргилием?

— Ваше предложение очень заманчиво, — задумчиво произнес Фауст, — но как насчет того, чтобы вернуть меня на мое законное место в Тысячелетней Войне меж силами Света и Тьмы?

— Я мог бы вам в этом помочь, — ответил Аззи, — хотя и не по моей вине вы вышли из игры. Это была глупейшая ошибка Мефистофеля, чересчур самонадеянного Князя Тьмы. У него есть обширные связи в обоих мирах, но — увы — он не обладает столь необходимыми для современного демона качествами: коварством и дальновидностью. Тем хуже для самого Мефистофеля, ибо я намерен преподать ему хороший урок. Но сначала мне нужно будет уточнить некоторые детали. Война уже объявлена, а Силам Света и Тьмы может не понравиться, если кто — то вмешается в их внутренние дела, расстроив тщательно продуманные планы великих духов из двух соперничающих между собой миров. Но я полагаю, что при благоприятном стечении обстоятельств, шепнув пару словечек нескольким важным особам, я сумею вернуть вас на ваше место, убрав Мака Трефу.

— Вы сделаете это? — воскликнул Фауст.

— Да. По крайней мере, попытаюсь, — сказал Аззи. — Но при одном условии.

— При каком же?

— Вы должны дать самую торжественную, самую ужасную клятву, которую вы знаете, что будете повиноваться мне во всем. Особенно это касается тех дел, которые так или иначе связаны с Тысячелетней Войной меж силами Света и Тьмы. Вы будете делать только то, что я вам скажу…

Фауст гордо выпрямился:

— Мне подчиняться вам? Мне, Фаусту? Да кто вы такой? Я доктор разных наук, всемирно известный алхимик, а вы? Какой — то нечистый дух, даже не назвавший своего полного имени!

— На месте мудреца и знаменитого ученого я бы не стал обзывать нечистым духом того, кто предлагает вам выгодную сделку, — обиделся Аззи. — Это всего лишь ярлык, который навешивают на нас, демонов, не слишком сведущие в подобных вопросах смертные. Кроме того, я не вижу никакого бесчестья в том, чтобы подчиняться демону. Многие люди делают это почти всю свою жизнь!

— Люди — может быть. Но не Фауст! — надменно ответил ученый доктор. — Кстати, позвольте узнать, зачем вам вообще нужна такая клятва?

— Затем, что у меня есть свой собственный план. Если все пойдет так, как нужно, вы сможете занять свое место в истории, а я — то место в иерархии духов, на которое давно претендую. Но, как я уже сказал, вы должны во всем меня слушаться. Соглашайтесь же! Я не буду слишком суровым начальником. Вы сами сможете убедиться, что умный человек и с дьяволом договорится! Итак, закончим бесполезный спор, давайте лучше подпишем договор.

Фауст надолго задумался. Искушение было слишком велико. Быть повелителем замка Раздол гораздо лучше, чем быть профессором алхимии в краковском университете, кто же станет спорить! По земным меркам это означало небывалый, головокружительный взлет. Этот демон мог превратить его в сказочно богатого человека. Этот демон мог исполнить его давнюю, заветную мечту — побывать в Древней Греции и в Древнем Риме (в молодости Фауст был буквально помешан на античности). Но мысль о том, что придется повиноваться Аззи, была противна ученому доктору. Какое — то странное внутреннее ощущение, похожее на дурное предчувствие, удерживало его. Дело было даже не в том, что во всех своих поступках Фауст предпочитал руководствоваться своим собственным мнением (которое, к слову сказать, нередко расходилось с общепринятыми взглядами), а в том, что его вся его свободолюбивая, гордая натура протестовала против того, чтобы подчиняться духу, который по всем существующим в мире законам должен был служить ему самому. Какая — то ловушка чудилась доктору в таком обмене ролями, не предусмотренном древними правилами сложной и тонкой игры между демонами и людьми, установленными еще в те незапамятные времена, когда в самый первый раз дьявол соблазнял человека.

— Я не согласен на ваши условия, — наконец ответил он.

Аззи вздохнул:

— Жаль. Но послушайте, ко всем земным благам, которые я пообещал вам, я могу добавить воплощение Вечной Женственности, тот идеал, который на протяжении многих веков ищут, но не могут найти поэты, художники и просто мечтатели, грезящие о возвышенной и тонкой красоте души и тела. Я имею в виду не простую женщину, а несравненную Елену Троянскую[309].

— Елена меня не интересует. У меня уже есть девушка.

— Но ей далеко до Елены Троянской!

— Я уже сказал вам, что эта женщина меня не интересует.

Аззи улыбнулся:

— Но вы даже не взглянули на нее. Посмотрите.

Сложив пальцы в какую — то замысловатую фигуру, демон взмахнул рукой так, как это делают фокусники в цирке, и Фауст увидел, что кристально чистый горный воздух прямо перед ним начинает мутнеть и сгущаться. Через несколько секунд полупрозрачное туманное облако обрело очертания человеческой фигуры. Перед ученым доктором появилась женщина в белой тунике, застегнутой на одном плече; другое плечо было обнажено. Легкое одеяние не скрывало ни одной линии ее тела, однако женщина ничуть не была смущена. Она стояла, гордо подняв голову, глядя прямо перед собой. Фауст заметил, что глаза ее меняют свой цвет, словно в них отражается само небо: секунду назад они были голубыми, но стоило легкому облачку закрыть солнце — и они стали серыми, затем — чуть зеленоватыми, как морские волны, и вновь голубыми. Ее стройная фигура была воплощением классического образца женской красоты. В ней все было так гармонично, так соразмерно, что казалось нелепым восхвалять каждую ее черту в отдельности: скажем, ее тонкий и правильный профиль, ее брови, правильными дугами изогнутые над нежно — розовыми веками, ее густые вьющиеся волосы, ее руки с тонкими, но приятно округлыми запястьями, с длинными пальцами, ее высокую грудь, тонкую талию, линию бедер, похожую на очертания греческой амфоры… Все эти похвалы ее красоте были верными, но сама Елена не поддавалась описанию. Она была настолько хороша, что любая поэтическая метафора казалась бы плоской и бесцветной в сравнении с живой прелестью этой женщины. Она словно явилась из тех волшебных снов, когда душе на миг приоткрывается божественный свет, и человек видит перед собой воздушные, прекрасные образы… Но грезы обманчивы, они рассеиваются быстрее, чем тает легкий утренний туман под лучами восходящего солнца; Елена же была земною женщиной, существом из плоти и крови. Мелкие недостатки, которые, присмотревшись внимательно, можно было бы обнаружить в ее фигуре, лишь подчеркивали совершенство ее человеческого облика.

Фауст молча размышлял, глядя на Елену. Обладание ею обещало, кроме ни с чем не сравнимого наслаждения, еще одну выгоду: оно давало повод всем остальным мужчинам (за исключением женоненавистников, глубоких старцев и вообще равнодушных к женской красоте) завидовать счастливцу самой черной завистью. Поистине эта женщина была сказочным сокровищем, в сравнении с которым даже богатства царя Соломона казались ничтожеством.

Однако у каждой медали имеется обратная сторона. Всякий, кто обладает Еленой, в равной степени сам принадлежит ей. (Подумав еще немного, ученый доктор решил, что, может быть, даже не в равной, а в большей степени.) Он вынужден делить с нею свой жребий и состязаться с нею в славе. Это было бы тем более трудно для него, Фауста: ведь Елена известна во всем мире благодаря своему природному дару — красоте, а что мог противопоставить ее красоте профессор алхимии? Свои научные труды? Книжную премудрость?.. Он неизбежно проиграет подобное состязание. Да, войдет в историю, но люди будут помнить не о самом Фаусте — великом маге и алхимике или, скажем, мудром правителе, а о Фаусте — любовнике Елены. Даже если он не будет уступать своей подруге в физическом совершенстве, все равно слава Елены затмит его собственные достоинства. Парис, думал Фауст, был хорош собой и пользовался покровительством богини любви, иначе ему вряд ли удалось бы увезти Елену от супруга Менелая к себе в Трою. Но мало кто вспоминает сейчас о Парисе — все говорят о Елене, которую похитил некий юноша, отдавший Афродите золотое яблоко с надписью: «Прекраснейшей».

Рассуждая так, Фауст преодолевал дьявольское искушение. Конечно, этот рыжий черт обещал ему весьма соблазнительные вещи, но слишком уж непомерную цену по его, фаустовским, меркам он за них запросил. Фауст потому и Фауст, что всегда остается самим собой, подумал ученый доктор. Он никогда не станет послушной куклой в чьих бы то ни было руках — будь то руки женщины, мужчины или демона.

Отвернувшись от Елены и задрав кверху подбородок, он быстро произнес:

— Нет, нет! Я не возьму ее и не стану вам служить! — и застыл в напряженной, неестественной позе, боясь повернуть голову, чтобы не увидеть еще раз прекрасную Елену — ее красота слишком волновала его.

Аззи пожал плечами и улыбнулся. Казалось, его нисколько не удивил такой ответ. Должно быть, он хорошо знал, что Фауст сделан совсем не из мягкого теста, из которого слеплено большинство смертных, — тот материал, что пошел на ученого доктора, обладал твердостью алмаза и трудно поддавался обработке. Поняв, о чем думает Аззи, Фауст испытал прилив гордости — ведь, согласитесь, если даже демон восхищается вашей стойкостью, в этом, несомненно, что — то есть!

— Ну, хорошо, — сказал Аззи, — я сейчас уберу ее. Попытка — не пытка, а спрос — не беда. Раз, два… — он сделал несколько быстрых, ловких движений руками. Фауст невольно залюбовался ими — мастерство волшебника, как искусство пианиста, зачастую распознается по виртуозной работе пальцев. Аззи показал высший класс.

— Три!

Вокруг фигуры прекрасной женщины вспыхнуло красноватое зарево — и тотчас померкло. Елена оставалась неподвижна, взор ее все так же был устремлен куда — то вдаль. Аззи снова проделал сложные пассы, но и на сей раз ему не повезло — не появилось даже зарево.

— Что за чертовщина! — воскликнул демон. — Не странно ли? Обычно это заклинание работает безотказно. Надо будет как следует проверить его, когда у меня появится хоть немного свободного времени. А пока… у меня к вам небольшая просьба. Не побудете ли вы с ней немного? Я скоро вернусь и заберу ее. Елена — очаровательная женщина. Должно быть, ей порядком наскучило подземное царство, которым правит мрачный Аид, и она не откажется провести небольшой отпуск в подлунном мире.

Фауст посмотрел на нее — и сердце сильно забилось в его груди. Умом он понимал, что, согласившись, навсегда потеряет свою свободу, но голос сердца оказался сильнее доводов рассудка. Наконец, овладев собой, доктор Фауст ответил:

— Хорошо, я пригляжу за ней, пока вы будете отсутствовать. Но у меня есть Маргарита. Вы обещали, что с ней не случится ничего плохого…

— Не тревожьтесь, все будет хорошо, — успокоил его Аззи, — ей никто не причинит зла. Но должен вам сказать, что эта девушка вам совсем не пара.

— Вы и вправду так думаете?

— Да. Мы, демоны, никогда не ошибаемся в таких вещах. Мы видим человека насквозь, как если бы он был сделан из стекла. Когда пламя любви начинает угасать в его груди, это сразу становится заметно. Впрочем, мы отвлеклись от главного. Я еще встречусь с вами. Это отнюдь не последний наш разговор. Вы уверены, что я не могу соблазнить вас еще чем — нибудь? Может быть, у вас есть какая — то тайная мечта, ради которой…

— Нет — нет, спасибо за заботу.

— В таком случае — до свиданья. Мне пора.

— Подождите! — воскликнул Фауст. — Не могли бы вы снабдить меня кое — какими ингредиентами для Заклинания Перемещения? Иначе как мы с Еленой спустимся с этой неприступной горной вершины?

— Ах, извините, это вылетело у меня из головы, — сказал Аззи. — Хорошо, что вы напомнили мне.

И с этими словами он достал свою сумку с магическими принадлежностями, которую демоны всегда носят с собой. Такие сумки обладают волшебным свойством уменьшаться в размерах в сотни раз, когда владелец кладет их в карман, что делает их совершенно незаменимыми в долгих путешествиях. Сложенная походная волшебная сумка вместе со всем своим содержимым занимает не больше места, чем листок бумаги из записной книжки, да и весит она приблизительно столько же. Открыв сумку, Аззи выложил из нее несколько веточек вербы, пучки разных лекарственных трав, несколько плотно запечатанных бутылочек с этикетками, на которых было что — то написано по — арабски, редкие и драгоценные металлы высокой пробы, концентрированный змеиный яд и еще много разных предметов, необходимых магу в его ремесле. У Фауста глаза разбегались от такого изобилия: пожалуй, эта коллекция редкостей ничуть не уступала той, что осталась в его рабочем кабинете в Кракове.

— Спасибо вам, — сказал Фауст. — Этого мне хватит надолго. Имея в своем распоряжении такой богатый набор магических снадобий, я могу сам позаботиться о своей дальнейшей судьбе. С вашей стороны было огромной любезностью показать мне красоты Кавказа, и, конечно, пытаясь соблазнить меня, вы сделали все, что могли. Большего не мог бы пожелать ни один смертный. Вы были очень добры ко мне, Аззи. Но, к сожалению, я не могу принять ваше предложение. Я попытаюсь добиться справедливости и занять свое место в Тысячелетней Войне без посторонней помощи. Еще раз благодарю вас за заботу.

— В таком случае — прощайте! — сказал Аззи.

— Прощайте, — ответил Фауст.

Выпрямившись, они встали друг напротив друга; каждый поднял вверх правую руку с раскрытой ладонью — древний жест, которым маги всех времен и народов приветствовали друг друга при встрече и расставании. Затем на горной вершине сверкнули две багровые вспышки. Аззи исчез первым, а следом за ним — Фауст и Елена.

Глава 7

Все происходящее казалось Маргарите кошмарным сном. Ей часто приходилось слышать, что маги и волшебники — ненадежный народ, и связываться с ними не стоит. Однако то, что сделал Фауст, уже переходило все допустимые границы. Девушке оставалось только удивляться капризам своей судьбы, благодаря которой она в столь короткий срок перенеслась из Кракова под стены осажденного Константинополя и попала в тюремную камеру. Положение ее было не из приятных; к тому же она понятия не имела, за что ее арестовали. Одиночество пугало ее; она то тревожно металась по тесной камере, то замирала на месте, когда за дверью раздавался какой — нибудь шум. Вот и сейчас, когда на лестнице, ведущей вниз, послышались чьи — то тяжелые шаги, она вздрогнула и застыла, повернувшись лицом к двери, настороженно прислушиваясь. Шаги приближались. Лязгнул засов; дверь, ведущая в соседнюю камеру, заскрипев, отворилась.

На несколько секунд воцарилась тишина. Затем снова раздались звуки шагов в коридоре; они становились все громче, отчетливей… И наконец резко оборвались как раз напротив двери, ведущей в ее камеру.

Маргарита попятилась от двери, услышав, как поворачивается ключ в тяжелом замке. Забившись в угол, она смотрела, как дверь распахивается настежь. Эти несколько секунд показались ей вечностью. Она зажмурилась от страха, а когда открыла глаза, увидела, что на пороге стоит высокий и стройный светловолосый молодой человек, одетый в изящный и дорогой костюм. Он молча смотрел на Маргариту, но не так, как разглядывали ее грубые солдаты, похотливо усмехаясь. Взгляд незнакомца выражал лишь вежливое внимание и удивление — казалось, он размышлял над тем, каким образом девушка могла попасть в тюремную камеру. Несколько минут они стояли друг напротив друга, не решаясь заговорить. Тусклый свет настенного светильника проникал из коридора в тесную камеру. Светловолосый незнакомец был еще очень молод — почти мальчик, подумала Маргарита. Над его верхней губой блестели капельки пота. Сама она застыла в трогательной и в то же время соблазнительной позе: каштановые волосы рассыпались по плечам; край длинной юбки чуть — чуть приподнялся, так что стали видны ее стройные маленькие ножки.

Наконец Мак — это был, конечно, он — спросил:

— Кто вы?

— Я Маргарита, — ответила девушка. — А вы?

— Доктор Иоганн Фауст, к вашим услугам.

Маргаритины ресницы затрепетали; она открыла рот, собираясь возразить. В самом деле, как может этот незнакомец называть себя Фаустом, если Фауст, ее бывший любовник, оставил ее одну в этой темной и сырой камере, улетев в неизвестном направлении с черт знает откуда взявшимся демоном! Но, вовремя спохватившись, она решила не упоминать о настоящем Фаусте. Кто знает, что на уме у этого парня. Судя по его поведению, ничего плохого он ей не сделает. Может быть, даже освободит ее из тюрьмы. Лучше на время придержать свой язык — вряд ли собеседнику понравится, если его уличат во лжи и заставят оправдываться в первую минуту разговора. А Маргарите хотелось произвести приятное впечатление на молодого незнакомца. Пусть называет себя, как хочет, подумала она, — Фаустом, Шмаустом или Гнаустом, — только бы помог ей выбраться отсюда.

— Что вы здесь делаете? — спросил Мак.

— О, это долгая история, — вздохнула Маргарита. — Я попала сюда вместе с одним… моим знакомым, а он… ну, в общем, он… вроде как сбежал. И я осталась одна. А вы?

Мак пришел сюда следом за Энрико Дандоло, надеясь улучить подходящий момент и незаметно стащить чудотворную икону Св. Василия (он выбрал последнее из трех предложений Мефистофеля, которое казалось ему наименьшим злом). Заглянув в первую камеру, Мак увидел, что она пуста: венецианский дож вышел вместе со старым слепым Исааком. Мак уже собирался уходить, когда, повинуясь какому — то странному внутреннему зову, он подошел к двери соседней камеры и открыл ее. Это было совсем не похоже на Мака Трефу — отпирать двери темниц и освобождать томящихся в них узников, но сейчас он действовал под влиянием таинственных высших сил, определяющих человеческую судьбу. Ему казалось, что запертая дверь скрывает очень важную тайну. Открыв эту дверь, он едва различил в полутьме очертания женской фигуры… Но как объяснить все это Маргарите?

— Моя история тоже очень длинна, — сказал Мак. — Но вы, наверное, будете рады выйти отсюда?

— Рада, как свинья, когда находит грязь, — ответила Маргарита старой немецкой пословицей: крестьяне в ее родной деревне часто так говорили.

— Тогда выходите, — предложил Мак. — Следуйте за мной. Я ищу одного человека…

Выйдя из тюрьмы, они направились к лагерю франков, откуда доносился страшный шум — рев труб, топот сотен бегущих ног, испуганное ржание лошадей. Полуодетые люди метались взад и вперед, словно обезумевшие. Мерцали факелы, в воздухе стоял запах пыли и горящей смолы. Воины в боевых доспехах, с тяжелыми копьями на плечах, бежали к городской стене: франки пошли на штурм Константинополя.

Мак и Маргарита смешались с этой толпой, пытаясь пробраться сквозь нее к шатру Мака. Непрерывный людской поток тащил их туда, куда двигалось большинство — к высоким белым городским стенам. Там уже разгорелась битва. Появились первые раненые — их уносили с поля боя обратно в лагерь. Многих настигли византийские стрелы — более длинные, чем у европейцев, украшенные шестиугольным орнаментом, со странным оперением, более похожим на перья диких уток из земель далекой Московии, чем на серые перья английских гусей.

Мака и его спутницу то и дело обгоняли отряды солдат, спешащие на битву. Жестокая схватка завязалась на самой вершине зубчатой стены. Вдруг окованные медью городские ворота с громовым стуком распахнулись — их отворили жители Константинополя, перешедшие на сторону врага. Тяжелая конница франков, построившись «свиньей», тут же двинулась к воротам. Горстка греческих и норманнских воинов преградила крестоносцам путь, предприняв отчаянную и бесполезную попытку удержать ворота. Конный клин врубился в небольшой отряд, словно острый топор. В воздухе замелькали алебарды и тяжелые булавы, усеянные острыми шипами. На головы защитников города обрушился град жестоких ударов. Раздались отчаянные крики, предсмертные стоны смешались с воплями ярости. Раненые падали под копыта лошадей, топтавших и давивших дрогнувшую пехоту.

Но вот меж зубцами городской стены мелькнули огни факелов: отважные гречанки принесли огромный котел с кипящим маслом и опрокинули его на головы врагов. Шипящий огненный золотистый поток побежал вниз со стен; горячее масло затекало в щели доспехов, обжигая тело. Раздались отчаянные вопли — франки на собственном опыте узнали, как чувствуют себя раки, когда варятся в плотно закрытой кастрюльке. Тучей полетели стрелы — лучники франков обстреливали стены, прогоняя женщин с их котлами кипятка. Конница возобновила свою атаку, пробиваясь сквозь поредевший строй греков, и наконец первые всадники с воинственным кличем ворвались в город. За городской стеной их встретил град стрел, выпущенных турецкими наемниками — последними защитниками города. Передние ряды конницы смешались. Раненые лошади сбрасывали на землю закованных в латы рыцарей. Однако бешеную атаку франков остановить не удалось. На место убитых и раненых солдат тотчас становились другие, и вскоре ощетинившаяся копьями и алебардами пехота смяла передовые шеренги турецких лучников. Малорослые турки в легких доспехах не могли выстоять против здоровых бородатых солдат — европейцев в тяжелых кольчугах и высоких шлемах. У городской стены завязалась жестокая схватка; ноги солдат скользили в крови, смешавшейся с глиной. Франки, опьяневшие от крови, ворвались в город, рассыпавшись по притихшим улицам небольшими группами.

Мак, крепко сжимающий руку Маргариты, протискивался меж последними рядами штурмующих ворота солдат. Наконец он увидел Энрико Дандоло. Слепой старик, закованный в латы, размахивал огромным мечом, так что толпа вокруг него вынуждена была расступаться.

— Ведите меня! — кричал Дандоло. — Ведите меня на этих проклятых греков!

Ловко уклонившись от удара меча, Мак подошел вплотную к Дандоло и крепко схватил его за руку.

— Энрико, это я, Фауст! Позвольте мне направить ваш меч!

— Ах, это вы, посланник Зеленой Бороды! — воскликнул дож Венеции. — Да, конечно, помогите мне!

— Ваш покорный слуга, сударь, — учтиво ответил Мак, поворачивая старика лицом к высоким белым стенам с распахнутыми воротами, возле которых шел бой. Пальцы Мака проворно развязали широкий шелковый пояс Дандоло, за который была засунута драгоценная икона Св. Василия, бережно завернутая в кусок бархата.

— Удачи вам, сударь! — крикнул Мак, и Энрико Дандоло, взмахнув мечом, поскакал прямо к воротам — его можно было бы принять за Дон Кихота Ламанчского, если бы этот герой существовал в те времена.

Мак сказал Маргарите:

— Все! Давайте скорее выбираться отсюда.

Они повернули обратно в лагерь. Мак искал какое — нибудь тихое, укромное местечко, где можно было бы провести остаток ночи. С души его словно камень свалился: он выполнил первое задание Мефистофеля, спас чудотворную икону.

Внезапно тьма сгустилась над осажденным городом, над лагерем франков, над лесом, чернеющим вдали. Похолодало, налетел резкий ветер. Хлынул дождь. Дрожа от холода, цепляясь друг за друга, Мак и Маргарита брели по полю, казавшемуся им бесконечным; ноги их то и дело увязали в жидкой грязи.

— Куда мы идем? — спросила Маргарита.

— Мне нужно кое с кем встретиться, — ответил Мак, думая о Мефистофеле: где его черти носят, когда он так нужен здесь?..

— А где назначена ваша встреча?

— Он сказал, что сам найдет меня.

— Тогда зачем мы так быстро бежим?

— Нам нужно уйти как можно дальше отсюда. Подумайте, ведь вы можете погибнуть в этой ужасной битве!

И тут они случайно набрели на небольшой отряд. Это был, конечно, не тот патруль, что арестовал настоящего Фауста, но Маргарите сперва показалось, что судьба во второй раз столкнула ее с солдатами, которые забрали их обоих в тюрьму — у них было точь — в–точь такое же оружие, такие же бородатые лица и грубые, хриплые голоса; они так же сквернословили, и от них так же противно пахло. Приглядевшись повнимательней, Мак и Маргарита поняли, что эти солдаты недавно попали в какую — то переделку — их лица и руки были в ссадинах и ушибах, шлемы и нагрудники кое — где помяты. Трое из них наклонились над собранными в кучу поленьями и остатками нескольких разломанных кресел — очевидно, они ограбили проходящий мимо караван. Ударяя кресалом о кремень, они пытались разжечь костер, но дождь и ветер мешали им, гасили искры.

— Эй, вы! — закричали солдаты, заметив Мака и его спутницу. — Стойте! Нет ли у вас с собой хоть маленького кусочка сухого дерева?

— Нет… Нет! — ответил Мак; голос его дрогнул от испуга. — Ничего подобного у нас нет. Пожалуйста, разрешите нам пройти.

Солдаты окружили их. Маргарита вздрогнула — кто — то пихнул ее в бок. Она уже была готова повернуться и со всего размаху залепить пощечину тому, кто стоял ближе всех остальных, как вдруг почувствовала, что Мак потихоньку сует ей в руку что — то твердое. Это была икона Св. Василия. Пока солдаты отводили Мака в сторону, она успела засунуть небольшой сверток за корсаж.

Расширенными от страха глазами Маргарита глядела, как солдаты обыскивают ее спутника. Двое остались держать его, а остальные, ухмыляясь, повернулись к ней. Она помертвела, представив, как ее будут ощупывать. Дрожащими руками она достала сверток и протянула его здоровенному бородатому детине.

— Ага! — обрадовался тот, принимая от нее завернутую в бархат икону. — Что там у вас?

— Осторожнее! — воскликнул Мак. — Это чудотворная икона Св. Василия.

— Что, что? — переспросил солдат.

— Икона. Чудотворная.

— Ах, чудотворная! Ну, пускай сотворит нам чудо! — захохотали солдаты. — Эй, давайте сюда огниво!

Один из них ударил кресалом о кремень. Несколько искр упало на нарисованный лик святого. Вспыхнуло пламя.

Солдаты столпились вокруг, защищая огонь от ветра и пытаясь разжечь костер от горящей иконы. Мак схватил за руку Маргариту, и они побежали прочь.

Они укрылись в негустом перелеске, окружающем поле боя, словно амфитеатр — арену древнеримского цирка, где происходили смертельные поединки гладиаторов. Ветер разогнал тучи, и на небе показалась луна, освещавшая белые стены Константинополя, словно ярчайший фонарь. Из города, куда ворвались разъяренные, опьяневшие от крови крестоносцы, доносились стенания, яростные крики и звон железа. Пахло дымом. Казалось, повторяется древняя история — падение Трои.

Переведя дух, Мак огляделся кругом. Серебристая зарница осветила зловещего вида фигуру, стоящую всего в каких — нибудь десяти шагах от куста, под которым прятались они с Маргаритой. Высокий незнакомец в малиновом плаще застыл, словно каменное изваяние, скрестив руки на груди. Его мрачный взор был устремлен вдаль, на стены древнего города, как будто он мог видеть сквозь них.

— Мефистофель! — воскликнул Мак, бросаясь к нему. — Это вы!.. Наконец — то!.. Вы видели, что я сделал? Я пытался спасти икону!

— Да, я знаю, — ответил ему Мефистофель. — По правде говоря, меня разочаровал ваш выбор.

— Как?.. А мне казалось, что я поступил правильно. Когда Энрико Дандоло рассказал мне о своих планах, о будущем возрождении Константинополя, я понял, что не смогу его убить. Что же касается этого… Алексея… я и не видел его! Я не мог его похитить, даже если бы очень захотел.

— Глупец! — процедил сквозь зубы Мефистофель. — Энрико Дандоло обвел вас вокруг пальца, как мальчишку. Медовые уста и лисий ум сослужили ему хорошую службу. На самом деле он люто ненавидит Константинополь. Все огромное войско франков — послушная игрушка в его руках. Опасная игрушка.

— Но как, черт возьми, я мог об этом узнать?! — теряя терпение, воскликнул Мак.

— Заглянув в его душу — как же еще? — насмешливо ответил Мефистофель. — Мне ли учить вас подобным вещам, любезный доктор Фауст? Если бы вы убили его, на византийский трон мог бы взойти другой император, который спас бы прекрасный город. Эти опьяневшие от крови варвары, называющие себя Войском Христовым, разграбят и сожгут его дотла!

— Я сделал то, что считал нужным, — угрюмо ответил Мак.

— Впрочем, я и не думал осуждать вас, — пожал плечами Мефистофель. — Я лишь нарисовал картину печальных последствий вашего не слишком мудрого поведения. Как я уже сказал, судьей в Великой Войне Сил Света и Тьмы назначена Ананке. Она будет взвешивать мотивы и следствия ваших поступков на весах правосудия. Она будет судить, но не вас лично, а все человечество, которое вам выпала честь представлять. Лично меня ваш выбор не удивил: вы сделали то, что на вашем месте сделало бы большинство смертных. Такова людская природа — пытаться спасти иллюзии там, где надо проявить здравый смысл!

— Ну, хорошо, я исправлюсь, — сказал Мак. — Я больше не буду пытаться спасать иллюзии. Ни одной больше не спасу, вот увидите. А что мы будем делать дальше?

— Вас уже ждет следующая роль. Вы готовы?

— Да… Только мне бы хотелось помыться и выспаться перед этим.

— Вы вполне сможете сделать это между делом. Я намерен оставить вас при дворе Кублай — хана.

— А что я должен там сделать?

— Это я объясню вам на месте. Готовьтесь. Нам пора.

— Подождите! — воскликнул Мак: Маргарита, подошедшая к ним во время разговора и стоявшая рядом, скромно опустив глаза, вдруг сильно дернула его за рукав. — Можно мне взять ее с собой?

Мефистофель окинул девушку холодным высокомерным взглядом; казалось, он ответит решительным отказом на просьбу Мака. Но в конце концов Князь Тьмы только пожал плечами:

— Как вам угодно. Возьмитесь за руки, закройте глаза. Скоро мы окажемся в другом месте.

Маргарита даже задержала дыхание на несколько секунд — у нее сильно кружилась голова, когда она совершала путешествия во времени.

Мефистофель небрежно взмахнул рукой — и три фигуры исчезли в дыму и пламени.

Автору нет нужды повторять описание всех оттенков адского огня — читатель уже и сам в этом неплохо разбирается, не правда ли?

ЧАСТЬ III. МАРКО ПОЛО

Глава 1

Открыв глаза, Мак увидел, что он стоит на углу людной улицы. Мак решил, что они прибыли в большой город. Мефистофель и Маргарита стояли рядом с ним: демон — по правую руку, девушка — по левую. Мефистофель не изменил своим аристократическим привычкам и был изящно одет, словно собирался на бал: в петлице темного пиджака красовался свежий бутон алой розы, узкие черные туфли блестели. Мак глянул на Маргариту — девушка показалась ему очень красивой: после того, как они улетели из Константинополя, она успела завить волосы и наложить косметику на лицо. Свою промокшую кофточку и шерстяную юбку она сменила на яркое шелковое платье. Лиф платья был с глубоким вырезом, соблазнительно приоткрывавшим грудь.

Мак огляделся, пытаясь понять, где они сейчас находятся. Своеобразная архитектура зданий подсказывала, что они попали в Китай. Присмотревшись к людям, проходившим мимо по улице, он заметил, что прохожие были одеты в шелк и меха, длинные рукава полностью скрывали кисти их рук. Несколько человек стояли в стороне и разговаривали. Их голоса, высокие и тонкие, напоминали птичий щебет. Воздух, холодный и сухой, пах древесным углем и традиционными пряностями. Небо над городом было темно — синим — такая глубокая, густая синева раскидывается в ясный день над берегами северных морей.

Среди спешащих по своим делам низкорослых прохожих в длинных шелковых халатах выделялись широкоплечие мужчины в островерхих меховых шапках. Вглядевшись в их смуглые, широкоскулые, плоские лица, Мак решил, что это монголы. Их здесь было довольно много, и каждый имел при себе оружие.

Люди проходили мимо Мака и Мефистофеля с Маргаритой, даже не глядя в их сторону, словно не замечая троих пришельцев.

— В чем дело? — спросил Мак. — Почему все стараются показать, что не видят нас?

— Они и в самом деле нас не видят, — ответил Мефистофель. — Я сотворил заклинание, сделавшее нас невидимыми. Это гораздо проще, чем снять специальную комнату для переговоров. Да и дешевле.

— Как вам угодно, — сказал Мак. — Итак, что я должен буду здесь делать?

— Эта улица ведет прямо ко дворцу Кублай — хана. У Великого Хана пышный двор — его окружают родственники, фавориты, придворные, мудрецы, шарлатаны, мошенники, купцы, авантюристы, многочисленная челядь и никому не известные люди без определенных занятий, которых можно встретить при любом дворе — как европейском, так и азиатском. Среди этой весьма разнородной публики находится Марко Поло.

— Марко Поло? Знаменитый путешественник родом из Венеции?

— Вот именно. Его отец и дядя живут вместе с ним, но сейчас они уехали по торговым делам в Трапезунд.

— В Трапезунд?.. А где это? — спросил Мак.

— Неважно. К вам лично это не имеет никакого отношения, — сказал Мефистофель. — Сейчас для вас самое главное — понять, что вам предстоит сделать.

— Да, конечно, — согласился Мак. — Объясняйте же поскорее.

— Итак, Марко решил оставить Пекин и вернуться в Венецию. Кублай — хан весьма неохотно дал ему разрешение покинуть дворец, потому что Марко — единственный, кто может обеспечить надежную охрану для принцессы Ирены, предназначенной в жены персидскому шаху. Против Марко плетутся многочисленные интриги. Некоторые из монгольских ханов завидуют славе Марко и тем богатым дарам, которые он получил от Великого Хана. Марко угрожает опасность — несколько придворных составили против него заговор. Один из предлагаемых вам вариантов — спасти жизнь знаменитого путешественника. Его хотят убить до того, как он покинет Пекин…

— Постойте… Подождите минутку, — перебил Мефистофеля Мак. — Но он же уехал из Пекина, разве не так?

— Да, конечно, но то было в прошлом, — ответил Мефистофель. — А сейчас история переписывается заново. Наступает ключевой момент. События могут принять совершенно неожиданный оборот, но может случиться и так, что все останется по — старому. Вам нужно понять только одно — все происходит как будто в первый раз. Здесь еще никто не знает о том, какая судьба ждет Марко Поло.

— Но если события станут развиваться по — иному, — сказал Мак, — не отразится ли это на ходе всей истории? И к каким последствиям это приведет? Вдруг окажется, что в нашем времени все будет не так, как должно быть?

— Вас лично это никак не коснется, — успокоил его Мефистофель. — Можете думать об этом парадоксе времен как о некой абстракции… как о вещи в себе, если вам угодно. Вас доставили сюда в определенный момент времени. Перед вами стоит задача — сделать выбор из трех предложенных вам моделей поведения. А после мы посмотрим, удалось ли вам повлиять на историю, и если да, то в какую сторону склонятся весы — в сторону Добра или Зла.

— И все — таки я не понимаю, зачем мне помогать Марко, — сказал Мак. — Ведь он благополучно выехал из Пекина, несмотря на все интриги и заговоры, составленные против него…

— Да, вы и вправду ничего не поняли из моих объяснений, — вздохнул Мефистофель. — Еще раз повторяю вам: здесь сейчас все происходит заново, в первый раз, и невозможно предугадать, куда повернется колесо истории. Как в картах, так и в природе существует свой тайный ход фишки. К слову сказать, никто не знает, сколько раз переигрывалась судьба Марко Поло. Вполне возможно, что каждый раз жизнь этого человека складывалась по — другому. Та же картина наблюдается в истории племен и народов, только там идет куда более крупная игра. Сотни раз мы разыгрываем одну и ту же историческую драму, финал которой непредсказуем. Весь мир — театр, и люди в нем — актеры. Представление начинается каждый вечер, вход по специальному приглашению. Нельзя сказать, что эти спектакли очень интересны, но иногда удается стать свидетелем довольно неожиданной, эффектной развязки.

— А эти… как их… переигрывания истории… они не влияют на реальный — то есть, я хотел сказать, на истинный ход событий? — спросил Мак.

— Как можно говорить о единственной реальности, когда история разветвляется и таких ответвлений становится все больше и больше? — пожал плечами Мефистофель. — Можно, конечно, выбрать один из нескольких тысяч параллельно существующих миров и назвать его истинным, но это значило бы приписывать вещам свойства, которыми они не обладают. И стоит ли говорить об истине там, где само время относительно, а бытие подобно течению реки?.. Что же касается конкретной ситуации, в которую вы попали, — мой вам совет: смотрите на все это, как на игру — правда, на такую игру, где ставки достаточно велики. Это и в самом деле игра — по крайней мере, для нас. Но в то же время я советую вам играть всерьез; в противном случае для вас это может обернуться весьма печальными последствиями.

— Хорошо… Так из чего мне предлагается сделать выбор в данном случае?

— Второй из предлагаемых вам вариантов касается принцессы Ирены. Кублай — хан предназначил ее в жены персидскому шаху. Но если она выйдет замуж за кого — то другого, это может повлиять на ход истории точно так же, как любое другое крупное событие — например, убийство или спасение жизни выдающегося человека. Таким образом, расстроив брак принцессы с персидским шахом, вы можете изменить мир.

— А что потом случилось с тем, за кого она вышла замуж… ну, в нашем мире? — спросил Мак.

— История об этом умалчивает, — ответил Мефистофель.

— Ну, ладно, — вздохнул Мак. Он потерял всякую надежду вытянуть из этого высокомерного демона хоть каплю полезной информации. Придется самому разбираться уже на месте, как и в первый раз, подумал он. А вслух прибавил: — А третий вариант?

— У Кублай — хана есть талисман — волшебный скипетр, приносящий неизменную удачу тому, кто обладает им. До тех пор, пока этот скипетр находится в руках Кублай — хана, его войско будет одерживать победы над врагом — в том числе над западными государствами, с которыми Великий Хан ведет крупные войны. Вам предлагается похитить у него этот скипетр.

— Благодарю покорно! — воскликнул Мак. — В прошлый раз я уже пытался проделать это с чудотворной иконой!

— Это совсем разные вещи, — сухо возразил Мефистофель. — Кроме того, вы уже в другом времени, и ситуация здесь совсем иная. Забудьте о том, что было. Приготовьтесь. Сейчас я сниму магический покров, благодаря которому мы оставались невидимыми, и вы сможете приступить…

— Подождите! Подождите! — вскричал Мак, заметив, что Мефистофель собирается сделать какой — то жест. — А как я объясню, откуда я взялся и кто я такой?

Мефистофель размышлял несколько секунд, потом сказал:

— Представьтесь послом из Офира.

— Из Офира?..

— Офир, — ответил Мефистофель, — это город, упомянутый в Ветхом Завете. Библейский царь Соломон — вы, наверное, слыхали о нем — получал из Офира золото, серебро, слоновую кость, а также обезьян и павлинов.

— А где расположен этот Офир?

— Точно никто не знает. Одни говорят — где — то в Африке, другие — на Дальнем Востоке, третьи — в Абиссинии, четвертые — на Аравийском полуострове… Однако нам известно, что Марко Поло никогда не бывал в нем, иначе он обязательно упомянул бы об этом городе в длиннейших записках о своих многочисленных путешествиях. Итак, смело объявляйте себя послом из Офира — ни один человек не сможет уличить вас во лжи.

— Хорошо, — сказал Мак. — Значит, я — офирский посол… А как правильно говорить — «офириец» или «офирянин»?

— Как вам самому больше нравится, — пожал плечами Мефистофель. — Ну, теперь вы готовы?

— Подождите!.. А моя одежда?..

— Взгляните на себя, — сказал Мефистофель.

Мак последовал его совету и обнаружил, что на нем черно — белое трико и черный суконный камзол, а на голове — шапочка, украшенная пером. Итак, с одеждой все было в порядке. Очевидно, переодеваясь, Мефистофель отдал приказ позаботиться о подходящих костюмах для него и для его подруги.

Пока Мак разглядывал свою новую одежду, Мефистофель сложил руки в первом магическом жесте Заклинания Мгновенного Исчезновения.

— Подождите! — отчаянно завопил Мак.

Рука Мефистофеля замерла на полпути вверх.

— В чем дело?

— Как я буду разговаривать с этими людьми?

— Что вы имеете в виду?

— Язык! На каком языке мне с ними говорить? Вряд ли они знают немецкий. Я, конечно, могу кое — как объясниться с ними на французском, но боюсь, что этого будет недостаточно.

Брови Мефистофеля поднялись вверх.

— Как же так? — спросил он. — Вы меня удивляете, доктор Фауст. Ведь, кроме своих непревзойденных успехов в алхимии, вы приобрели всемирную славу как выдающийся лингвист!

— Это большое преувеличение, — вздохнул Мак. — Вы сами знаете, что людская молва обманчива. Кроме того, в течение долгого времени я был лишен практики в восточных языках. А языки так быстро забываются!..

— Ну, хорошо, — сказал Мефистофель. — Я открою вам Малое Речевое Заклинание. Оно даст вам возможность понять другого человека, на каком бы языке он ни говорил, и наоборот — вы сами сможете свободно говорить на любом языке. Но будьте осторожны: это заклинание предназначено строго для служебного пользования. Я даю его только вам, и никому другому.

— О! Малое Речевое Заклинание — это как раз то, что мне нужно! — обрадовался Мак.

Демон тотчас сделал несколько быстрых, почти неуловимых движений пальцами:

— Готово. Не забудьте вернуть его обратно, когда кончится срок вашего пребывания во дворце.

— А как же я? — спросила Маргарита.

— Вы будете при нем, как его подруга. Что касается Речевого Заклинания, на вас его действие не распространяется… Вы готовы? — повернулся Мефистофель к Маку.

Мак перевел дыхание и кивнул. Мефистофель исчез в ту же секунду — на сей раз без дыма и пламени, просто растворился в воздухе, как будто его и не было. И тотчас же какой — то толстенький низенький человечек с длинной бородой столкнулся с Маком, чуть не сбив его с ног.

— Оргунги, — произнес коротышка, поднимаясь с земли.

— Ах, что вы! Это я виноват. Извините, — ответил Мак, удивляясь тому, что прекрасно понял незнакомца. И проворчал себе под нос: — Вот черт, не продумывает ничего до конца — сам исчезнет, а потом обязательно какая — нибудь накладка выйдет!.. Ну, ладно, что там мне надо сделать?

В ту же минуту послышался громкий окрик:

— Эй, ты!

Оглянувшись, Мак увидел угрюмого широкоплечего воина в меховой шапке. Воин шел к нему, позвякивая блестящим оружием.

— Вот это уже что — то знакомое, — вполголоса сказал он Маргарите и, повернувшись к воину, ответил: — Да?

— Я тебя здесь раньше не видел, — сказал тот. — Ты кто такой?

Мак гордо выпрямился:

— Я офирский посол. Отведи меня к вашему хану… Да, со мной моя подруга Маргарита.

— Ступайте оба за мной.

И они пошли следом за воином. Завидев вооруженного человека, люди почтительно расступались перед ними, кланяясь на китайский манер. Они вышли на площадь перед дворцом Кублай — хана; возле торговых рядов толпился народ. Волна незнакомых запахов обрушилась на Мака и его спутницу — это были специфические запахи востока. Здесь пахло Китаем, Индией и чуть — чуть — Южными Морями[310]. К этим терпким ароматам порой примешивался легкий дух Европы. Проходя мимо торговых палаток, они почувствовали, что резкий запах пяти основных специй усилился. Съедобные морские водоросли в огромных мокрых корзинах пахли солью и йодом. Среди всего моря перемешанных друг с другом запахов чеснока, древесного угля, рисовой водки, уксуса и сладких орешков личи?[311] Мак различил тонкие свежие ароматы бамбука и сандалового дерева. В плетеных корзинках лежали куски жареной свинины, на деревянных тарелках — подрумяненные по рецепту генерала Ку цыплята. Во всем чувствовался неповторимый дух Пекина, и больше всего — в специфическом запахе знаменитого пекинского соуса, которым китайцы приправляли все блюда.

Они шли через площадь, и сотни узких темных глаз провожали эту маленькую процессию. Смуглолицые черноволосые люди со смешными тонкими косицами на затылках перешептывались, указывая на чужеземцев. Благодаря волшебству Мефистофеля, Мак понимал все, что говорили о нем и о его подруге.

— Марта, взгляни вон туда.

— Что такое, Бен?

— Кажется, чужеземцы.

— Какой странный цвет кожи…

— Пучеглазые, словно рыбы! Ну и красавцы, нечего сказать!

— А одеты как смешно! Никто таких кафтанов не носит…

— А она — то как вырядилась!..

— Ну и ну!

— Ты только погляди на ее ноги!

— А каблуки — то, каблуки!.. Мы здесь не носим таких высоких каблуков: они вечно где — нибудь застревают. Можешь себе представить, на что это похоже!

Толпа шумела, разглядывая чужеземцев, но враждебности к ним никто не проявлял.

Наконец пестрые торговые ряды и площадь остались позади. Мак с Маргаритой и сопровождающий их солдат оказались в самом начале широкого бульвара, ведущего прямо ко дворцу. Сюда не долетали ни резкие запахи рынка, ни гул человеческих голосов. Редкие прохожие двигались важно и чинно. Солдат провел двух чужеземцев во внутренний двор и остановился перед высокими дворцовыми воротами. Они были открыты, но перед ними стоял стражник в блестящих доспехах, вооруженный мечом и круглым щитом. Преградив путь троим незнакомым посетителям, он громко крикнул:

— Кто идет?

— Простой солдат, — ответил монгольский воин, сопровождавший Мака и Маргариту во дворец. — Привел с собой двух чужеземцев — офирского посла с женщиной — чтобы представить их хану.

— Хорошая новость! — обрадовался стражник. — Кублай — хан собрал сегодня своих придворных в Большом приемном зале. Они уже закончили деловую беседу, но время обеда еще не наступило. Появление нового посла развлечет их. Проходи, солдат, сопровождающий почетных гостей!

Изнутри ханский дворец поражал роскошью так же, как он притягивал взоры своею пышностью снаружи. Описывать сказочные богатства, собранные здесь, означало бы пытаться объять необъятное; поэтому мы не будем отвлекать внимание читателя утомительным перечислением разных диковин. Гости, сопровождаемые стражей, прошли по длинным коридорам, стены которых были украшены затейливой росписью — китайскими стихами, воспевавшими утонченную прелесть созерцания воды. Последние двери вели в Большой приемный зал. Это были тяжелые бронзовые двери, плавно закругленные наверху; обе створки украшала затейливая резьба. Когда маленькая процессия с Маком во главе приблизилась к ним, они распахнулись без единого звука, как будто приведенные в движение скрытым механизмом — ни слуг, ни стражников, которые могли бы открыть их, не было видно.

И в тот же миг перед Маком появился маленький смуглый человечек — словно из — под земли вырос.

— Как прикажете доложить о вашем прибытии? — спросил он.

— Посол из Офира, — важно ответил Мак. — И его спутница.

Пышный приемный зал ярко освещали факелы, привезенные из Франции специально для дворца Великого Хана. В их неживом, холодном, резком свете лица придворных казались застывшими гипсовыми масками. На богатых одеждах сверкали драгоценные камни, словно капли росы на ярких, роскошных южных цветах. На возвышении стоял трон, где сидел невысокий, ничем не примечательный человек средних лет, с маленькими узкими глазами и жидковатой бородкой. Его голову венчал высокий тюрбан, украшенный таким огромным бриллиантом, что Мак сразу понял: этот человек и есть Кублай — хан. По обе стороны от трона были отведены места для особо приближенных лиц и родственников хана — тетушек и дядюшек, нескольких братьев и сестер, их наперсников и ближайшей родни. Чуть поодаль был сооружен другой помост — пониже; там стоял другой трон. На нем в неудобной позе замерла светловолосая белокожая женщина — Мак подумал, что это принцесса Ирена. За спинами придворных стояли рослые солдаты — лучники, держа свои стрелы наготове. Они следили за всеми присутствующими в зале, не доверяя никому. Их узкие черные глаза перебегали с одной фигуры на другую, замечая малейшее движение руки или поворот головы. Над отдельным столиком возвышался высокий островерхий колпак, расшитый звездами и таинственными символами. Его обладатель, худой сутулый старик в длинной мантии, разукрашенной под стать колпаку, очевидно, был придворным мудрецом и звездочетом. Рядом со столиком мудреца стоял изящно одетый молодой человек, судя по внешности — европеец. На нем были панталоны и камзол; щегольской наряд довершала маленькая фетровая шапочка с соколиным пером. Мак догадался, что это знаменитый путешественник Марко Поло.

— Значит, вы прибыли из Офира? — спросил Кублай — хан.

Припомнив недавний разговор с Мефистофелем, Мак заметил, что хан держит в руке какой — то скипетр. Маку казалось, что скипетр этот вовсе не похож на магический предмет; но, с другой стороны, у него не было серьезных оснований не верить Мефистофелю.

Кублай — хан продолжал:

— Вы первый офириец, которого мы принимаем при своем дворе. Или, может быть, правильнее говорить «офирянин»?

— Как вашему величеству больше нравится, — ответил Мак.

— Послушай, Марко! — обратился Кублай — хан к человеку в европейской одежде. — Он, оказывается, европеец!

Молодой человек повернул голову; перо на его шапочке слегка качнулось. Бросив на Мака подозрительный недружелюбный взгляд, он сказал:

— Я с ним незнаком. Как вас звать, милейший, и откуда вы родом?

— Я доктор Иоганн Фауст, — ответил Мак. — Я родился в городе Виттенберге, в Германии. В настоящее время я исполняю обязанности офирского посла.

— Офирского посла?.. В Европе никогда не слышали о таком государстве.

— О, это неудивительно. Мы, офирийцы, большие домоседы. Мы не любим путешествовать, и наша страна не так сильно преуспела в торговом деле, как, например, ваша родная Венеция, Марко.

— А!.. Вам известно мое имя!

— Конечно. Ваша слава бежит далеко впереди вас; она достигла даже Офира.

Взгляд Марко потеплел — знаменитый путешественник был польщен.

— Чем же богата ваша страна? — спросил Марко.

— Всего не перечислишь, — ответил Мак. — Мы торгуем в основном с соседними странами. Мы продаем иноземным купцам золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов.

— Обезьян!.. Это интересно… — задумчиво произнес Марко. — Великому хану как раз нужен надежный поставщик обезьян.

— О, в таком случае вы вряд ли найдете лучшего поставщика, чем Офир, — сказал Мак, широко улыбаясь. — У нас их очень много, на любой вкус: большие обезьяны и совсем крошечные обезьянки, огромные гориллы и оранжевые оранг… оранж… оранг… оранжутаны. И много — много других. Наши обезьяны по качеству соответствуют лучшим мировым стандартам, и я думаю, что мы сможем удовлетворить запросы вашего обезьянника.

— Хорошо. Мы еще вернемся к этому вопросу и уточним некоторые детали. Кажется, перечисляя вывозимые из вашей страны товары, вы упомянули про павлинов?.. Великому Хану могут понадобиться павлины — если, конечно, ваши цены не слишком высоки.

— Вам стоит только пожелать, — улыбнулся Мак. — Я сам назначу для вас цену.

В этот самый миг придворный мудрец, мирно дремавший в кресле за своим низеньким столиком, вдруг встрепенулся и выкрикнул резким, дребезжащим голосом:

— Офир, да?.. Это город, расположенный в тех же краях, что и Сава?

— Совершенно верно, — кивнул головою Мак. — Вы угадали.

— Посмотрим, — сказал старик. — Я еще должен сам в этом убедиться.

— Полагаю, вы убедитесь в том, что город наш стоит и дела в нем идут весьма неплохо, — сказал Мак, засмеявшись собственной шутке. Однако все придворные сохраняли серьезный и важный вид — ни один не позволил себе улыбнуться даже уголком рта. Смех Мака прозвучал довольно резко и оборвался.

Кублай — хан, неподвижно сидевший на своем троне, шевельнулся и открыл рот. Взоры всех присутствующих в зале устремились к нему.

— Добро пожаловать, доктор Фауст, офирский посол. Мы принимаем вас при своем дворе, — промолвил хан. — Мы еще побеседуем с вами, ибо, да будет вам известно, мы любим послушать разные истории про дальние страны и рассказы путешественников про их удивительные приключения. Это очень поучительно, и потому мы много говорим со вновь прибывшими к нашему двору. Наш возлюбленный сын Марко услаждал наш слух своими повествованиями, но нашему уху всегда приятно слышать новое от новых людей.

— Я весь к услугам вашего величества, — ответил Мак.

Рот Марко скривился в неприятной усмешке, а хмурый, неприветливый взгляд, устремленный на новичка, стал колючим и злым. Мак понял, что ему не удалось расположить к себе хитрого венецианца, а значит, ему будет сложно приобрести надежных союзников при дворе Великого Хана.

— А женщина? — просил хан.

— Он обращается к тебе! — шепнул Мак своей спутнице.

— Что он говорит? — спросила Маргарита. — Я ни слова не понимаю!

— Я буду говорить за тебя, — сказал ей Мак. Повернувшись к Кублай — хану, он произнес: — Это Маргарита, моя спутница. К сожалению, она совсем не знает монгольского языка.

— Совсем не знает? Как же так? Ведь мы хотим послушать и ее рассказ тоже.

— Я буду переводить вам ее слова. Очень жаль, что она не может сказать ни слова по — монгольски — она мастерица рассказывать разные истории.

— Не нужно, — возразил Кублай — хан. — Благодаря нашему мудрому распоряжению, у нас создан специальный институт — Институт Монгольского Языка. Опытные учителя очень быстро обучают монгольскому языку тех, кто прибывает к нашему двору, не понимая ни слова по — монгольски. Вы — то сами владеете монгольским языком в совершенстве, мой дорогой Фауст.

— Благодарю вас, — улыбнулся Мак. — Языки — это мое маленькое хобби. Я увлекался ими всю жизнь.

— Но женщину необходимо обучить. Объясните ей, что надо идти на занятия. Сейчас ее проводят в класс. Она выйдет оттуда лишь после того как научится хорошо говорить по — монгольски.

Мак повернулся к девушке:

— Послушай, мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Они сейчас отведут тебя в класс, где будут учить монгольскому языку.

— О — о, — простонала Маргарита, — опять в школу!.. Все, что угодно, только не это!

— Мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь.

— Черт возьми! — в сердцах воскликнула Маргарита. — Вот уж не было печали!

Но ей пришлось послушно выйти из зала вместе с двумя девушками — служанками, чьи руки сжали ее локти и мягко, но настойчиво подталкивали спутницу офирского посла к выходу.

Глава 2

Мак шел по бесконечным дворцовым коридорам. Слуга Вонг, приставленный к важной особе офирского посла, чтобы проводить его до отведенных ему комнат, шагал впереди, держа в руке фонарь. Язычок пламени дрожал и колыхался, хотя пахнущий пылью воздух был совершенно неподвижен. Мак не чувствовал ни малейшего дыхания ветра. Проходя по полутемным залам, из которых в разные стороны разбегались коридоры, Мак заметил, что вход в один из этих коридоров прегражден тяжелым малиновым шнуром, подвешенным на двух золотых кольцах, ввинченных в стены коридора. Темный коридор, казалось, скрывал какую — то мрачную тайну.

— Куда ведет этот коридор? — спросил Мак слугу.

— В западное крыло, крыло духов, — ответил Вонг. — Эта часть дворца отведена для духов умерших поэтов. Живым туда входить запрещено. Только сам Великий Хан в сопровождении избранных мастеров, служителей искусства, проходит в это крыло, чтобы принести жертвы.

— Какие жертвы?

— Разноцветные камни, морские раковины, мох и многое другое, что любят духи умерших.

И Вонг рассказал Маку, что до Кублай — хана было много правителей, принимавших гостей из дальних стран при дворе и заводивших новые полезные обычаи, но Кублай — хан далеко превзошел их в своей любви ко всему чужеземному. Он резко отличается от остальных монголов: его уши всегда открыты для старинных преданий и легенд, а также для рассказов путешественников, прибывших из заморских краев. Он велел приводить к нему иноземцев, чтобы они рассказывали о своих странах и о том, каковы обычаи в каждой из этих стран. Он также любит слушать рассказы о семьях и родственниках чужестранцев, и чем длиннее рассказ, тем больше бывает доволен Великий Хан. Одно крыло ханского дворца отведено для гостей, прибывших издалека. В этих роскошных покоях разные бродяги, собравшиеся со всего света, могут жить, сколько им вздумается, ничего не платя за стол и кров.

Во дворце Кублай — хана жили не только знатные особы, послы и ученые. В гостевых покоях находили пристанище нищие, калеки, попрошайки и мошенники, подонки общества, стекавшиеся во дворец. Однако хан оказывал им столь же щедрый прием, как и всем остальным, ибо он полагал, что этим людям недостает не столько хлеба, сколько поучительных историй. В каждом нищем или попрошайке хан видел погибшего поэта или сказителя. Давая приют несчастным и обездоленным, Великий Хан проявлял царственное милосердие, на все лады воспеваемое придворными льстецами.

Вонг подробно описал таинственное западное крыло дворца, крыло духов. Великий Хан верил в загробную жизнь; он верил, что души поэтов и сказителей бессмертны, что они обитают в Небесном Царстве, созданном специально для них Власть Предержащими. Но иногда эти души покидают свою небесную обитель и спускаются на землю, ибо поэты черпают вдохновение из земных источников. Духи охотнее всего посещают те места, с которыми связаны самые яркие впечатления и дорогие воспоминания — как радостные, так и печальные. Странствуя по свету, духи нередко попадают под влияние посторонних сил. С помощью специальных обрядов и заклинаний искушенные в тайных науках люди могут привлечь какого — нибудь духа, случайно проходящего мимо. Это значит, что духов можно заманить и в ханский дворец — нужно только показать им, что здесь всегда будут рады появлению нового поэта или сказителя, особенно если дорогой гость давно умер. Поэтому в западном крыле дворца были отведены специальные покои, где днем и ночью горели ароматизированные свечи, а в золотых курильницах дымились ладан и драгоценное сандаловое дерево. В полутемных залах лежали мягкие звериные шкуры, блестящие осколки разбитых зеркал, куски янтаря, кристаллы горного хрусталя, старинные серебряные монеты, разноцветные камни и множество других вещей, притягательных для любого духа. Духи слетались в западное крыло, как воробьи на рассыпанное зерно, и часто какой — нибудь дух, насладившись видом столь дорогих ему предметов, в благодарность за этот роскошный пир посылал хану чудесный сон.

Благодаря частым посещениям духов, хан видел удивительные сны. Ему снились огромные киты, человек в белом плаще с красным подбоем, торжественно выкрикивавший слова на незнакомом языке перед притихшей толпой, фигуры людей в черных капюшонах, низко надвинутых на глаза (хану было известно лишь то, что эти люди — заговорщики; но кто они и зачем собрались в полночь в мрачном подземелье, Кублай — хан не знал), снились всадники, скачущие по заснеженным полям. Ему снилось, что он блуждает по темному лесу, сбившись с дороги, снилось, что он должен сделать выбор меж прекрасной принцессой и тигром… Таким образом, хан мог наслаждаться своими любимыми волшебными сказками и необычайными приключениями дни и ночи напролет; сама жизнь для него была лишь продолжением сна. Порою зыбкая граница меж сном и реальностью совсем стиралась, и сам хан не мог вспомнить, была ли его греза сном или он услышал эту повесть из уст очередного сказителя. В глубине своей души Великий Хан лелеял мечту перенестись после смерти в те небесные чертоги, где обитают души поэтов, и, восседая на высоком золотом троне, внимать рассказам духов.

Комнаты, отведенные офирскому послу, были обставлены с восточной пышностью. Мак обнаружил, что обычаи, принятые при дворе Великого Хана, не только не обременительны, но, напротив, очень приятны. Недоучившийся студент, проведший почти всю свою вольную жизнь в дешевых трактирах и на постоялых дворах, никак не мог пожаловаться на отсутствие комфорта. Мягкая постель, вышколенная молчаливая прислуга, подававшая ему изысканные яства и напитки и подогретую воду для умывания — такую роскошь в Европе мог позволить себе далеко не каждый знатный господин. Сперва Маку казалось странным, что челядь, прибирающая в его комнатах или подающая ему воду и сервирующая стол, не обращает на него абсолютно никакого внимания и ведет себя так, словно его нет дома, однако позже он оценил все вытекающие из этого удобства: ничто не нарушало его покоя, никто не мешал ему предаваться размышлениям. А размышлять ему приходилось много: ведь он прибыл во дворец Великого Хана не по своей воле и отнюдь не из простого любопытства, как большинство обитателей гостевых покоев. Ему нужно было исполнить поручение Мефистофеля. Эта мысль не выходила у Мака из головы, не давала ему беспечно наслаждаться жизнью.

Для начала Мак решил познакомиться поближе с тем человеком, чью жизнь ему было предложено спасти, — с Марко Поло, знаменитым путешественником. Отвести от Марко нависшую над его головой угрозу означало, по мнению Мака, совершить Доброе Дело. Чем дольше он размышлял, тем больше ему нравился такой способ действий: Мак считал, что он, по крайней мере, никому не причинит вреда. Расстраивать брак принцессы Ирены и искать ей другого жениха казалось ему крайне сложным и рискованным делом; к тому же он ни разу не видел саму принцессу. Что касается похищения магического скипетра у Кублай — хана, то этот план Мак отверг в самом начале, ибо трон Великого Хана охраняли двое монгольских воинов, вооруженных луками. Стоило кому — нибудь из присутствующих в зале сделать неосторожное, резкое движение или просто оступиться, как стрелы ложились на тугую тетиву. Пытаться приблизиться к трону Кублай — хана, а тем более похитить скипетр прямо из его рук означало идти на верную смерть.

Итак, для начала нужно было разузнать побольше о Марко.

— Скажи мне, — обратился Мак к слуге Вонгу, — не живет ли Марко Поло где — нибудь поблизости?

— Ему отведены комнаты в гостевых покоях, — ответил тот, — но, кроме того, ему принадлежат несколько больших домов в городе, несколько загородных поместий, где построены великолепные дворцы, и еще у него есть земли далеко за пределами…

— Остановись! — воскликнул Мак, рассмеявшись. — Меня не интересует его недвижимое имущество. Я только хотел узнать, где его можно найти.

— Сейчас он находится в Главном Банкетном Зале. Он наблюдает за тем, чтобы зал был должным образом украшен для пира в честь Великого Хана, который будет устроен во дворце сегодня вечером.

— Пожалуйста, проведи меня в этот зал.

Глава 3

В Главном Банкетном Зале царила суматоха: здесь готовились к торжественному событию — пиру в честь Великого Хана. Слуги, словно мыши, бегали взад и вперед по залу и ближайшим коридорам; несколько человек, взобравшись на высокие лестницы, развешивали на стенах пестрые флажки, вымпелы, длинные шуршащие бумажные ленты и разноцветную мишуру. Мак огляделся кругом — Главный Банкетный Зал был достаточно просторным, чтобы вместить несколько сотен человек. Высокий потолок поддерживали восемь массивных колонн; основанием каждой из этих колонн служили кубические каменные глыбы, на которых размещались украшения, сразу привлекавшие к себе внимание — отрубленные человеческие головы. Вокруг каждой колонны возвышалась пирамида из отрубленных голов — некоторые еще кровоточили, другие были покрыты пятнами засохшей крови; иные, со сморщенной кожей, свисавшей с дряблых щек, были чуть тронуты трупной зеленью, а несколько голов казались выкопанными из старых могил — носы их провалились, а кожа почти совсем сошла со лбов и щек, обнажив гниющую плоть и желтые кости черепа. В центре зала стоял огромный чан, наполненный кровью; две фигуры в плащах с низко надвинутыми на глаза капюшонами наклонились над чаном, перемешивая кровь, чтобы она не свернулась. Марко Поло стоял неподалеку от них, подбоченясь и задрав подбородок. Он глядел на пирамиды отрубленных голов, словно художник, созерцающий написанную им картину.

Несколько минут Мак стоял неподвижно, потрясенный этим мрачным зрелищем, затем решительно направился к Марко.

— Какая великолепная декорация из отрубленных голов, — произнес он, растягивая губы в улыбке, — ряды так ровны, словно их высоту и ширину отмеряли по линейке.

Знаменитый путешественник, поглощенный своим занятием, едва удостоил его взглядом и кратким ответом:

— Благодарю вас. Однако кое — что нужно подправить.

И он закричал слугам, хлопочущим возле восьми зловещих пирамид:

— Ровнее, ровнее кладите головы вон в той пирамиде! Поправьте пятую слева в верхнем ряду! Я не хочу, чтобы они рассыпались! Мне нужно добиться впечатления монолитности. Этот эффект достигается за счет максимального уплотнения. Кладите выше, еще выше — вот так! Возле каждой колонны должна возвышаться двухметровая пирамида голов. Я знаю, что они не могут держаться сами собой. Однако вам нужно сделать так, чтобы со стороны казалось, будто они держатся. Скрепите их чем — нибудь — проволокой или тонкой веревкой, — только чтобы не было заметно снаружи. И вытащите из общей кучи вон то старье! Долой все подпорченные, почерневшие головы! У них такой вид, словно они пролежали в земле несколько десятков лет! На этом пиру нет места прошлому. Мы устраиваем праздник в ознаменование настоящих и будущих побед Великого Хана, а значит, зал должен быть украшен только что отрубленными головами; желательно, чтобы кровь текла из ран. Если крови будет мало, добавьте несколько ковшей из чана.

Несколько минут Мак и Марко молча наблюдали за тем, как слуги суетятся вокруг каменных оснований колонн, исполняя распоряжения Марко. Мак сказал с видом знатока:

— Теперь, конечно, стало еще лучше.

— Правда?

— О, да. У вас, венецианцев, острый глаз и отменный вкус к подобным вещам.

— Благодарю вас. Если я не ошибаюсь, вы прибыли из Офира?

— Да, — кивнул головою Мак. — Но не будем говорить обо мне, тем более что я новичок при дворе, и моя скромная персона вряд ли представляет интерес для прославленного путешественника. Я хочу сказать вам, что я рад нашей встрече и возможности побеседовать с таким выдающимся человеком, как вы. Я восхищаюсь вами, Марко. Я и мечтать не смел о том, чтобы встретиться с величайшим повествователем[312] своего времени, а может быть, и последующих веков.

— Это характеризует вас как тонкого ценителя и вообще любознательного человека, — лукаво усмехнулся венецианец. — Но ведь вы сами в некотором роде… повествователь, не правда ли? Я имею в виду вас и ваш Офир, разумеется. Неужели у вас не найдется нескольких волшебных историй про вашу сказочную страну?

— Ах, — вздохнул Мак, очевидно, не поняв скрытого намека. — Боюсь, моя история покажется короткой и скучной. Кому интересен Офир? Кроме обезьян, павлинов и слоновой кости там нет ничего, о чем стоило бы упомянуть.

Улыбка Марко стала неприятной:

— Допустим. Надеюсь, вы понимаете, что при дворе слишком мало места для двух повествователей, если они рассказывают об одних и тех же вещах.

— О, здесь я вряд ли смогу оказаться вам достойным соперником. Ваш непревзойденный опыт и искусство делают вас самым выдающимся из мастеров рассказа. Между прочим, именно поэтому я пришел сюда. Я хотел бы получить ваш автограф, Марко.

— У вас есть моя книга?

— Да, это поистине самое дорогое, что у меня есть… Точнее, было, поскольку эти негодные арабские воришки стащили у меня единственный экземпляр, когда я проезжал через Приволжскую возвышенность.

— Напоминает приключенческий роман, — усмехнулся Марко.

— Нисколько, — возразил Мак, прекрасно помня о том, кому отводится роль главного придворного лгуна. — Самое обычное мелкое воровство, ничего больше. Очень жаль, что у меня не сохранилась эта книга. Осмелюсь попросить вас об одной любезности — начертать вашу подпись на листочке бумаги. Я вклею этот листок в книгу, когда мне удастся раздобыть еще один экземпляр.

— Может быть, у меня сохранился один экземпляр, — сказал Марко, теряя интерес к беседе. — Я могу уступить его вам.

— Ваш единственный экземпляр! Как можно! Я никогда не решусь воспользоваться вашей добротой! — воскликнул Мак.

— Если хотите знать, у меня хранится несколько экземпляров моей книги, — зевнув, ответил ему Марко.

— Это большая честь для меня — получить книгу из ваших рук, — слова полились из уст Мака подобно струе воды, бьющей из фонтана. — Надеюсь, вы окажете мне еще большую честь, позволив сопровождать вас и ограждать от тех, кто плетет гнусные интриги вокруг столь славного человека, как вы.

— Интриги? — переспросил Марко. — Как вы смогли узнать о них — ведь вы совсем недавно появились при дворе?

— Очень просто, — сказал Мак. — Всякий, кому посчастливилось обладать столь тонким умом, как ваш, и стяжать великую славу, непременно наживает при дворе много врагов. Я почту за счастье служить вам и охранять вас.

— Если вы действительно хотите помочь мне, то, пожалуй, вы можете кое — что сделать.

— Я к вашим услугам.

Марко размышлял несколько секунд, затем произнес:

— Я полагаю, что, будучи офирским послом, вы владеете многими иностранными языками.

— Это обязательное условие для каждого, кто хочет занять должность посла, — ответил Мак, поклонившись.

— Мне известно, что вы знаете немецкий, французский, монгольский и персидский.

— Это весьма распространенные языки, и знать их необходимо.

— А как насчет тюркских языков? Турецкого? Фарси? Туркменского?

— Полагаю, я сумею с ними справиться.

— А с языком племени пушту?

— Я не совсем уверен… Не будете ли вы любезны произнести несколько слов на этом языке — мне легче воспринимать слова на слух, чем рассуждать о лингвистических тонкостях.

— Хорошо, — ответил Марко. — Слушайте.

Выпятив губы, он издал несколько странных звуков. Это должно было означать: «Вот несколько слов на языке пушту».

— Да, — сказал Мак. — Я понял.

— Вот и хорошо, — сказал Марко. — Принцесса Ирена говорит только на языке пушту, не утруждая себя изучением монгольского. Ей не с кем разговаривать, поскольку никто не владеет языком, на котором говорит принцесса.

— Кроме вас, разумеется, — вставил Мак.

— К сожалению, я не могу похвастаться знанием этого языка. Единственная фраза, которую я разучил, это «Вот несколько слов на языке пушту». Изучение иностранных языков отнимает очень много времени, вы знаете, а я постоянно занят.

— Очень жаль, — ответил Мак.

— Но ваше знание языка пушту очень кстати, — продолжал Марко. — Я хочу, чтобы вы пошли к принцессе и побеседовали с ней. Ей будет приятно поговорить на своем родном языке. И, конечно, ваш рассказ об Офире, об обычаях и нравах этой страны, немного развлечет ее.

— Я думаю, не стоит занимать принцессу такими пустяками, как рассказы об Офире, — сказал Мак. — В общем, Офир мало чем отличается от любой другой страны. Но если вы считаете, что принцесса благосклонно отнесется к моей болтовне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы развеселить ее. Располагайте мною, как вам угодно. Я тотчас же отправлюсь к принцессе.

И Мак вышел из Главного Банкетного Зала, удивляясь, как легко ему удалось проникнуть в самые высокие круги монгольского двора.

Глава 4

Покинув Главный Банкетный Зал, Мак пошел по бесконечным коридорам. Коридоры во дворце Великого Хана представляли собой настоящий лабиринт, в котором новичку было очень трудно ориентироваться. К счастью, он выбрал верное направление и ни разу не сбился с дороги. Однообразие коридоров и галерей, через которые проходил Мак, угнетало его; ему казалось, что он обречен целую вечность шагать по гладкому полу и по пологим лестницам, ведущим в никуда. В каждом коридоре висели клетки с птицами — они качались на длинных золотых цепях, прикрепленных к потолку. Шагам Мака вторило приглушенное эхо; порою в полумраке коридора в нескольких шагах впереди него возникала фигура собаки или грациозного оцелота — звери свободно бродили по дворцовым коридорам, не обращая особого внимания на людей. Иногда до ушей Мака долетали отдаленные звуки труб, ревущих на высоких и резких нотах, сопровождаемые грохотом большого барабана. Дважды Мак сталкивался с разносчиками питья и кушаний — на их лотках стояли кувшины и чаши, на серебряных блюдах лежало мясо, зажаренное на палочках и ароматные монгольские энчилады[313]. По распоряжению Великого Хана разносчики обходили все коридоры, чтобы заблудившиеся в этом огромном лабиринте гости, тщетно пытающиеся отыскать дорогу в трапезную, не страдали от голода и жажды.

Мак спустился в нижние покои дворца, где не было окон, но по пути часто попадались искусно выполненные диорамы. Он проходил мимо небольших березовых рощиц — в траве были расставлены чучела лесных зверьков, — попадал в тропические джунгли, где из — за деревьев выглядывали озорные обезьянки, шел по берегам спокойных рек. Эти подделки, конечно, не могли заменить живую природу, но они разнообразили унылую пустоту галерей, и благодаря им человек, блуждающий по длинным коридорам, не чувствовал себя пойманным в каменный мешок. Всюду, где только хватало места, создавалась иллюзия свободного пространства — художники, прекрасно владеющие перспективой, рисовали пейзажи, а возле них ставили уменьшенные копии деревянных храмов, напоминающие кукольные домики.

Наконец один из длинных коридоров вывел Мака в широкий внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Мак увидел много вооруженных воинов — разбившись на группы по несколько человек, они выполняли сложные упражнения с мечами, пиками и алебардами: одни нападали, другие отражали удары. Наставники в красных повязках наблюдали за воинами, заставляя отрабатывать каждое движение по несколько раз. Проходя меж рядов воинов, глядя на потные спины и утомленные лица, Мак подумал, как это должно быть скучно — каждый день и в жару, и в холод, по несколько часов заниматься военной подготовкой в этом неуютном внутреннем дворе под надзором строгих наставников, приказывающих снова и снова повторять сложные фигуры поворотов, взмахи мечами, удары пиками.

Медленно пробираясь на другой конец двора, где начинался коридор, ведущий в покои принцессы Ирены, он глядел на упражняющихся воинов и прислушивался к разноязыкой речи — очевидно, гвардию, охраняющую дворец, набирали из разных мест. Благодаря заклинанию Мефистофеля Мак мог понять речь каждого из воинов, но он слушал довольно рассеянно — ведь в грубых репликах, которыми перебрасываются друг с другом простые солдаты, нет ничего интересного. Однако имя Марко Поло, повторенное несколько раз, привлекло его внимание. Он огляделся, чтобы выяснить, откуда долетел до его ушей обрывок разговора, и заметил двух рослых бородатых воинов.

Они только что закончили упражняться в фехтовании и теперь стояли чуть поодаль от остальных. Оба были одеты в кожаные рубахи и штаны, на которых были нашиты бронзовые бляхи. Их курчавые волосы блестели от ароматных масел и бальзамов, которыми они смазывали головы, следуя финикийскому обычаю.

Первый воин спросил:

— Ну, так что же ты хотел мне сказать про Марко Поло?

Другой ответил:

— Не следует говорить об этом в таком людном месте.

— Не волнуйся, — сказал первый. — Здесь никто, кроме нас, не говорит на хайфасском диалекте среднеарамейского языка.

Действительно, это был очень своеобразный диалект, непривычный для уха европейца. Однако Мак понял его так же легко, как понимал родную речь; он отчетливо различал каждый звук вплоть до твердых приступов. Остановившись неподалеку от этих двух солдат, Мак сделал вид, что поправляет соскочивший с ноги башмак, и стал внимательно слушать.

— Пора приводить в исполнение наш план, — сказал второй солдат. — Сама судьба помогает нам: сегодня вечером нас поставят охранять Банкетный Зал во время пира. Тогда мы это с ним и сделаем.

— Убьем, да?

— Его смерти желает сам Владыка Финикии. Я получил от него письмо, отправленное с почтовым голубем. Мы должны сделать это сейчас, пока он не уехал из Пекина и не заключил торговых соглашений, ущемляющих интересы нашего славного города Тира.

— Да здравствует Тир! — воскликнул первый.

— Тише ты, болван! Будь готов сегодня вечером.

И двое заговорщиков вновь начали звенеть мечами, выполняя сложные приемы фехтования. Мак помедлил еще немного, застегивая ремешки башмака, затем выпрямился и пошел через внутренний двор к коридору, ведущему в покои принцессы. На душе у него было радостно: благодаря счастливому стечению обстоятельств ему удалось раскрыть тайный заговор, и таким образом поручение Мефистофеля казалось ему уже наполовину выполненным. Он решил разыскать Марко Поло сразу же после беседы с принцессой и сообщить венецианцу об опасности, угрожающей его жизни.

Глава 5

Принцесса Ирена скучала в своих покоях. Приход офирского посла внес некоторое разнообразие в ее унылую жизнь, подчиненную строгим правилам дворцового этикета.

— Вы должен понимать, — сказала принцесса, когда они шли во внутренние комнаты по роскошным коврам, заглушавшим шаги. — Я много любить гости, но плохо говорить монгольска.

— Именно это обстоятельство явилось причиной моего визита к вам, принцесса, — ответил Мак на безупречном языке пушту. — Поскольку я немного знаю ваш родной язык, я взял на себя смелость предстать перед вами, ибо решил, что вы изволите побеседовать со мной до того, как наступит время пира, вы понимаете?

Принцесса вздрогнула и остановилась, прижав руки к груди. Глаза ее казались огромными и сияли, как звезды. Несколько мгновений она стояла неподвижно, в упор глядя на Мака — казалось, из ее глаз вот — вот польются слезы. Она никак не ожидала услышать родную речь из уст этого белобрысого незнакомца. Молодой человек говорил на языке пушту без малейшего акцента, не путал суффиксы и приставки (вечный камень преткновения для чужеземца, собирающегося овладеть этим языком), правильно расставлял ударения, не пропускал ни одного придыхания в начале слов и четко произносил все фрикативные согласные. Все это казалось принцессе таким же чудом, как если бы она увидела в глубоком январском снегу цветущие фиалки. Это растопило лед ее высокомерия, с которым благородная принцесса относилась ко всему новому и непривычному.

— О, язык, на котором говорила моя мать! — возбужденно воскликнула она. — Я никогда не думала, что при монгольском дворе найдется хоть один человек, знающий его. Вы же владеете им так, словно говорили на нем всю жизнь.

— С вашего позволения, я всего лишь призываю свои скромные способности на службу вашему высочеству, — сказал Мак, произнося труднейшую фразу с легкостью прирожденного лингвиста.

— Ах, как замечательно, что мне теперь можно говорить на родном языке! — сказала принцесса. — Я так плохо говорю по — монгольски, что произвожу жалкое и глупое впечатление, хотя, между прочим, я глубоко изучала офирскую литературу, а также кушскую и савскую, и даже написала несколько трактатов на эту тему.

— Я, к сожалению, не столь хорошо разбираюсь в этих вещах, как ваше высочество, но предмет ваших занятий представляется мне серьезным и важным.

— Для меня сейчас важнее всего то, что вы можете говорить со мной, — улыбнулась принцесса, — а я — с вами. Проходите сюда, присаживайтесь, отведайте вот эти сласти и вино и расскажите о себе. Я хочу знать, какими судьбами вы очутились здесь, в Пекине.

Опустившись на низкий диван с грудой разноцветных подушек, Мак принял из рук принцессы бокал вина. Принцесса села рядом с ним. Это была высокая, хрупкая белокожая блондинка; ее обнаженные плечи были далеко не безупречной формы и не вызывали восхищения у Мака. Глаза, прикрытые пушистыми ресницами, ежеминутно меняли свой цвет, как морские волны. По суетливым, нервным движениям рук и высокому, резкому голосу в ней можно было определить тот истерический женский тип, к которому принадлежали многие царственные особы женского пола. Принцесса еле сдерживала свои эмоции, и драгоценные браслеты на ее запястьях звенели всякий раз, когда она делала тот или иной жест.

— Они привезли меня сюда из Страны Высоких Знамен, — говорила она, — и в конце концов решили выдать замуж за этого персидского шаха. Судите сами, разве это справедливо? Папочка обещал мне, что я выйду замуж, за кого захочу. А потом… все так изменилось с тех пор, как Великому Хану понадобилась принцесса из нашей семьи. Я хотела выйти за Вигура, но его отравили.

— Такова судьба женщин, в чьих жилах течет царственная кровь, — сказал Мак. — Их браки скрепляют договоры меж могущественными державами. Но, с позволения вашего высочества, я не вижу ничего плохого в браке с персидским шахом. На мой взгляд, это прекрасная партия…

— Я видела его портрет! — перебила Мака Ирена. — Если б вы сами его увидали, вы бы так не говорили. Он толстый, жирный, противный. Старый. У него редкие волосы. И рот какой — то кривой. У него вид полного импотента. И дурака. Он говорит только по — персидски.

— Ну, это последнее еще не такая большая беда, — сказал Мак. — Вряд ли ваше высочество может причислить знание персидского языка к его недостаткам.

— Я вообще не хочу иметь с ним ничего общего, не хочу думать о нем! — сказала принцесса, дрожа всем телом. — Если даже на портрете он выглядит таким уродом, то представьте себе, каков он на самом деле. Что ж, если меня все — таки выдадут за него замуж, ему же будет хуже. Я никогда не рожу ему детей, и его род угаснет!

Мак сочувственно покивал головою, размышляя, к чему может привести такой поворот событий. Если у принцессы не будет детей, это не сможет не отразиться на будущих поколениях. Любое, даже самое незначительное событие может внести огромные изменения в неразрывную цепь причин и следствий, которую люди называют историей. Но насколько глубокими будут эти изменения, Маку не дано было знать. Он не мог даже приблизительно оценить их масштабы. Размышляя об этом, Мак отвлекся от разговора с принцессой, пока ее голосок не прозвенел возле самого его уха:

— Отведайте инжира. У него нежный вкус, но ему, конечно, далеко до вкуса ваших губ.

— Принцесса!.. — воскликнул Мак. Откровенный призыв, прозвучавший в ее словах, удивил и озадачил его. Хотя он всегда был о себе высокого мнения и успел кое — что повидать на своем веку, сейчас он растерялся, как школьник — настолько странным было поведение его собеседницы. Он боялся поднять глаза, чтобы не встретиться с нею взглядом, и начал сосредоточенно разглядывать загнутые кверху носки своих мягких кожаных башмаков.

— Я буду откровенна, — продолжала Ирена. — Другого случая может не представиться, — она придвинулась совсем близко и прижалась к нему всем телом, обвив тонкими руками его шею. — Как ты сказал тебя зовут, золотко?

— Иоганн Фауст, ваш покорный слуга. Но, принцесса…

— Ионни, я не могу устоять перед твоими чарами. Ты завоевал меня своим медовым языком… Ах, не противься же, подожди немного — я только сниму вот это… — она теребила липкими от сластей пальцами шнурок корсета, стягивающего ее стройную талию. Мак в это время пытался отодвинуться от нее как можно дальше, но ему мешали мягкие диванные подушки. Они начали бороться; принцессе удалось опрокинуть перепуганного Мака на спину. Он почувствовал, как ее гибкое тело прижимается к его бедрам, сделал еще одну отчаянную попытку освободиться и снова потерпел неудачу. Мак не имел ничего против энергичных женщин, но сейчас он попал в довольно скверную историю: ведь если кто — нибудь узнает о том, чем он занимался в покоях принцессы, для него это маленькое приключение может закончиться весьма печально. Мозг его лихорадочно работал, пытаясь найти достойный выход из положения. Тем временем принцесса начала расстегивать его камзол, одновременно с этим умудряясь делать множество разных вещей — расшнуровывать корсет, снимать туфли и жевать засахаренные фрукты. Барахтаясь в диванных подушках, Мак размышлял о том, занималась ли раньше принцесса Ирена такими вещами с кем — нибудь из мужчин, и если да, то какая участь ждала тех несчастных, если их заставали вместе с нею. Ему показалось, что Марко предупреждал его об этом…

Но не успел он собраться с мыслями, как дверь, ведущая во внутренние покои, распахнулась. Вскочив на ноги и кое — как оправляя одежду дрожащими руками, Мак увидел, что в комнату входит молодая стройная женщина. Она шла очень быстро, и край ее длинного платья из сверкающей ткани неопределенного цвета волочился за нею по полу наподобие шлейфа. Удивление Мака перешло всякие границы: он никак не мог понять, откуда появилась эта женщина и что она здесь делает. У незнакомки были темные волосы и большие темные глаза; одета она была несколько необычно. Приглядевшись внимательно, в ней можно было угадать неземное создание — одну из дочерей Эфира, которые являются смертным поэтам и художникам в минуты божественного озарения.

— Кто вы? — спросил Мак дрогнувшим голосом.

— Я Илит, штатная сотрудница Сил Добра, официально назначенная наблюдателем за событиями, связанными с новой Тысячелетней Войной Сил Света и Тьмы. А вы, доктор Фауст, совершили столь тяжкий проступок, что, боюсь, отныне дорога к Добру будет для вас навсегда закрыта.

Глава 6

Илит проходила школьную практику в одном из так называемых параллельных миров, о которых (если, конечно, читатель помнит) Князь Тьмы Мефистофель недавно рассказывал Маку, причем Мак не понял почти ничего из пространных объяснений Мефистофеля. Этот мир сформировался в результате ответвления от основной линии земной истории и теперь существовал почти самостоятельно. В задачу Илит входило совершать Добрые Дела там, где это возможно, таким образом изучая Добро на конкретных жизненных примерах и повышая свое мастерство в совершении Честных и Благородных Поступков — основном ремесле всех ангелов. Упросив Гермеса Трисмегиста дать ей шанс проверить на деле свои теоретические знания, полученные в Гуманитарном Учебном Ангельском Центре, она получила направление в этот мир в качестве ангела — практиканта. Ей нравилось постигать тонкости Науки Добра, которой в совершенстве владеют все Духи, обитающие в Вышних Сферах; нравилось самой творить Добро; нравились те, с кем ей приходилось работать. Попробовав себя в роли ангела (хотя бы даже еще только — только начинающего и неопытного), она поняла, что эта роль ей как нельзя более подходит. Ее огорчало только одно: ей казалось, что за время своей практики она сделала ничтожно мало и что она может (а следовательно, должна) сделать намного больше. К тому же, хоть этот мир мало в чем отличался от Земли, все же это была не настоящая история, а лишь одна из ее альтернативных «ветвей» (очевидно, возникших в результате совместных экспериментов Сил Света и Тьмы). Поэтому юная практикантка очень обрадовалась, когда сам архангел Михаил позвонил по прямой линии связи, соединяющей ее мир с Небесными Сферами, и попросил срочно позвать ее к телефону.

— Алло, Илит, — сказал ей Михаил, — мне интересно знать, как там у тебя идут дела?

— Прекрасно, — ответила она, — только я очень скучаю по настоящему делу. Мне бы хотелось скорее приступить к серьезной работе…

— Вот молодец! — похвалил ее Михаил. — Сразу видно, что из тебя получится примерный ангел. Слушай, у нас есть одно поручение — как раз для Духа с твоими способностями. Надеюсь, ты следишь за важнейшими событиями, происходящими в нашем мире? Я имею в виду новую Тысячелетнюю Войну меж Светом и Тьмой. Слышала ли ты что — нибудь о ней?

— Конечно, — сказала Илит, — у нас все только об этом и говорят.

— Обе стороны, участвующие в Войне, могут послать своих наблюдателей на место проведения решающего эксперимента — по одному наблюдателю от Светлых и Темных Сил. Таким образом, ни одна из сторон не сможет получить никаких преимуществ в борьбе — например, заставляя смертного участника Великого Спора совершать поступки, которые в конечном счете сыграли бы на руку Свету или Тьме. Я хотел предложить тебе вернуться на Землю и проследить за действиями Мефистофеля и Мака.

— Я поняла, — ответила Илит. — Считайте, что я уже там.

— Эй, подожди! — окликнул ее Михаил. — Возьми вот этот амулет.

— Но, Михаил… — удивилась она.

— Это отнюдь не подарок, — возразил архангел. — Этот амулет делает невидимым всякого, кто им обладает. Я хочу, чтобы ты незаметно наблюдала за всем, что происходит, оставаясь невидимой.

— Хорошо. До встречи! — Илит тут же исчезла, словно ее и не было.

Она догнала Мака в самом конце его константинопольских приключений и, будучи невидимой, последовала за ним в Пекин. Пользуясь свободой, которую дал ей волшебный амулет, она вошла в покои принцессы и застала Мака и Ирену в самый неподходящий момент. Поза этой парочки, лежащей на мягких диванных подушках, была столь откровенна, что молодая практикантка тотчас же сделала соответствующие выводы.

Принцесса Ирена была ошеломлена внезапным появлением в своих покоях незнакомой женщины; к тому же вид у незнакомки был несколько необычный: пушистые стриженые волосы падали на плечи, а стройный стан облекали ангельские одежды — целомудренные, но в то же время так соблазнительно подчеркивающие женственную прелесть ее фигуры!

— О, Боже! — воскликнула принцесса. — Что случилось?

— С тобой — ничего, я надеюсь, — ответила ей Илит. — Но мне нужно серьезно поговорить с этим молодым человеком, — легким кивком головы она указала на Мака, который медленно пятился назад, не решаясь сделать то, что ему сейчас больше всего хотелось сделать — броситься бежать со всех ног, чтобы очутиться как можно дальше от этой сумасшедшей из потустороннего мира.

— Пожалуй, — строго произнесла Илит, — мне следует увести его отсюда, ибо то, что я собираюсь ему высказать, отнюдь не предназначено для ушей невинной девушки.

Повернувшись лицом к Маку, она добавила тоном, не допускающим никаких возражений:

— Идите за мной, молодой человек.

Она провела Мака в просторный холл, где его недавно встретила принцесса Ирена; пройдя дальше по коридору, они вошли в соседние покои, пустовавшие в данный момент. Просторная комната, в которой они оказались, была почти точной копией той, в которой принимала Мака принцесса Ирена — вероятно, это помещение было заблаговременно приготовлено для другой принцессы из маленькой страны, владеющей только одним языком.

Илит присела на краешек стула. Она сидела очень прямо, сдвинув колени — ни дать ни взять классная дама перед своими юными воспитанницами. Смущенный Мак стоял перед нею, словно провинившийся школьник.

— Вы меня разочаровали, доктор Фауст, — начала Илит суровым тоном.

— Я? — переспросил Мак. — Что же я сделал?

— Не прикидывайтесь невинной овечкой, уж меня — то вам не провести. Я была в соседней комнате и все слышала.

— Правда?.. Ну и что же? — ответил Мак, тщетно пытаясь припомнить, что он говорил принцессе перед тем, как в комнату ворвалась эта женщина.

— Я все слышала! Вы пытались соблазнить невинную принцессу, пользуясь тем преимуществом, которое дает Малое Речевое Заклинание. Очевидно, Мефистофель открыл вам это тайное заклинание, чтобы вам удобнее было обделывать свои грязные делишки!

— Послушайте, — возмутился Мак, — вы либо ошибаетесь, либо не за того меня принимаете. Я ведь ничего с ней не делал!

— В таком случае, как вы объясните тот шум, который я слышала из соседней комнаты? Мне показалось, что там происходит какая — то борьба. К тому же поза, в которой я вас застала…

— Это она пыталась соблазнить меня! — воскликнул Мак, теряя терпение. — Она меня, а не я ее, вам понятно?

Илит презрительно скривила свои красивые полные губы. Когда — то она была ведьмой — пышнотелой, с крепкими мускулами, которым могли бы позавидовать многие мужчины. Это было довольно давно (по земным меркам, разумеется) — в середине прошлой эры, но события тех дней, когда она со всей страстью своей юной, неопытной души служила Темным силам, еще были довольно свежи в ее памяти. Она постигла прелесть возвышенной, духовной любви лишь в самом конце прошлой эпохи, когда без памяти влюбилась в Гавриила, синеокого златокудрого ангела с таким бесстрастным взором, что в первый миг молоденькой ведьме показалось, будто светло — голубые глаза ее возлюбленного вобрали в себя холод всех ледников мира. Это случилось во время прошлой Тысячелетней войны меж двумя великими Силами. Главнокомандующим Сил Тьмы был назначен уже знакомый нам демон Аззи, пытавшийся переписать Историю о Прекрасном Принце на свой лад. Илит была подружкой Аззи и помогала ему до тех пор, пока не встретила Гавриила. Забыв своего прежнего друга ради новой любви, она оставила ремесло ведьмы. Любовь преобразила ее (как видно, эта могучая сила властна не только над смертными, но и над существами из Мира Духов); и, отрекшись от Зла, она стала пламенной поклонницей Добра, ибо Добро было его стезей. Принеся нерушимые клятвы Духа служить Добру, Илит вся отдалась своему новому служению. Раньше она была легкомысленным, беспечным созданием, и самой серьезной проблемой, с которой она сталкивалась, был выбор наряда для предстоящей вечеринки (которые, к слову сказать, она очень любила). Теперь она стала законченным синим чулком и строгой блюстительницей нравов, каких уже очень давно не видали на Небесах: поистине, воинствующими фанатиками становятся отнюдь не праведники, а раскаявшиеся грешники — те, кто однажды уже оступился. Бывшая ведьма следовала Добру и Правилам Хорошего Тона (поскольку эти две вещи неразрывно связаны между собой) с тем же неутомимым усердием, с которым она когда — то предавалась пороку. Казалось, она не знала меры ни в чем; и иногда ее поступки удивляли даже видавших виды старейших представителей Светлых Сил, которые за долгие годы трудов во имя Добра уже успели разобраться, как вещи выглядят на самом деле. «Она еще просто слишком неопытна, — говорили они, качая головами. — Это ничего. Пройдет некоторое время, и она научится». Но время шло, а она все никак не могла научиться.

— Вы злоупотребили своим положением, — отчитывала Илит Мака. — Вас прислали сюда отнюдь не затем, чтобы вы соблазняли молоденьких девиц, используя Речевое Заклинание. Вы — участник серьезного научного эксперимента, а ведете себя как проказливый мальчишка! Вам было поручено серьезное задание, а вы, вместо того чтобы выполнять его, проводите время за легкомысленной болтовней и любезничаете с девушками. Я подам на вас жалобу в Объединенный Совет Высших Сил Света и Тьмы — я уверена, что она не останется без внимания и вам придется отвечать за все ваши проступки. А пока я позабочусь о том, чтобы вам больше не удалось натворить здесь никакого безобразия.

— Подождите, — взмолился Мак, — выслушайте меня…

Он хотел подробно рассказать ей, как все было на самом деле, но Илит ничего не желала слушать. Она считала, что это просто очередная ложь дерзкого соблазнителя, воспользовавшегося неопытностью своей жертвы и пытающегося избежать заслуженного наказания.

— Я помещу вас в такое место, где вы никому не сможете причинить зла, — сказала Илит. — Я посажу вас в Зеркальную Тюрьму, голубчик мой.

Отчаяние придало Маку сил, и он был готов сопротивляться. Он поднял руки, защищаясь — неизвестно, что придет в голову этой сумасшедшей блюстительнице нравов. Но какой бы хорошей реакцией он ни обладал, Илит оказалась проворнее. Ей понадобилась какая — нибудь доля секунды на то, чтобы взмахнуть рукой и щелкнуть пальцами. Ее яркие, тщательно ухоженные ногти блеснули в свете ламп, словно маленькие зеркальца. Комната закружилась перед глазами Мака; ему показалось, что он теряет сознание. Мгновение спустя он увидел, что Илит исчезла. Он обрадовался, подумав, что она совсем пропала, оставив его одного в комнате. Оглядевшись, он понял, что, если кто — то и пропал, то это, несомненно, он сам. Помещение, в котором он находился, было ему незнакомо; в нем не было видно ни выхода, ни входа.

Это была маленькая комната с зеркальными стенами. Зеркальными были даже пол и потолок. Зеркала, расположенные под самыми разными углами друг к другу, порождали бесчисленное количество отражений. Те из зеркал, которые находились друг напротив друга, создавали иллюзию бесконечных темных коридоров, ведущих в никуда, или мрачных провалов, зиявших прямо у ног несчастного Мака. Изумленно озираясь по сторонам, он увидел несчетное множество своих отражений: некоторые были повернуты лицом к нему, некоторые — боком или спиной, а иные вообще были перевернуты вверх ногами. Он повернулся — его отражения сделали то же самое. Он сделал осторожный шажок вперед — некоторые из его двойников шагнули ему навстречу, другие же, наоборот, попятились. Еще шаг, уже не столь осторожный — и он ударился о зеркальную поверхность. Он отступил назад. Большинство отражений точь — в–точь скопировало его действия, а некоторые продолжали идти дальше, не встретив на своем пути никакого препятствия. Мак очень удивился, заметив, что его отражения каким — то образом обрели самостоятельность. Такое чересчур вольное поведение его двойников показалось ему зловещим признаком. Он начал наблюдать за их действиями и увидел, что один из его зеркальных образов сидит в кресле и читает книгу. Почувствовав на себе чей — то взгляд, двойник из Зазеркалья поднял глаза от книги и приветливо кивнул головою Маку. Другой сидел на берегу реки и удил рыбу. Он был настолько поглощен своим занятием, что даже не повернул головы, когда Мак поглядел на него. Третий развалился в кресле, вытянув длинные ноги, и усмехался Маку в лицо. Тут несчастный узник Зеркальной Тюрьмы почувствовал себя крайне скверно, и мысли начали мешаться в его голове.

Он снова двинулся вперед, вытянув перед собой руки, пытаясь найти выход из этого зеркального лабиринта. Несколько отражений последовало его примеру. Но один из двойников в это время сидел за столом, за обе щеки уплетая ростбиф и йоркширский пудинг. Другой спал на мягкой пуховой перине. Третий сидел на вершине невысокого холма, запрокинув голову, и следил за полетом воздушного змея, бечевку от которого он держал в руках. Когда Мак глядел на эти отражения, многие из них оборачивались, приветливо кивая головами и улыбаясь, другие же продолжали заниматься своими делами, не обращая на него никакого внимания.

Мак смотрел — и не верил своим глазам. Внезапно прямо в его мозгу раздался беззвучный голос:

— Я схожу с ума!

Другой так же беззвучно ответил:

— Надеюсь, тут найдется что почитать.

Поняв, что он бессилен что — нибудь сделать, Мак закрыл глаза и попытался заставить себя думать о чем — нибудь приятном.

Глава 7

Мефистофель материализовался в покоях принцессы Ирены, напоследок окутавшись едким зеленовато — желтым дымом — очевидно, демон был не в духе. Его только что вытащили из любимого кресла возле камина, где он читал увлекательный роман «Записки о детстве дьявола». Роман Мефистофелю очень нравился — это была лучшая книга, которую он прочитал за последние годы. Он уже дошел до ключевого момента, когда главный герой, молодой демон из старинного княжеского рода, попавший в сложную жизненную ситуацию, предает всех, кто еще недавно был ему близок и дорог, не чувствуя при этом угрызений совести, как вдруг резкий телефонный звонок разрушил тот хрупкий фантастический мир, в который воображение переносит наиболее восприимчивых читателей, наслаждающихся любимым произведением.

Мефистофель снял трубку и выслушал сообщение, переданное одним из невидимых наблюдателей, следящих за ходом Тысячелетней Войны. Наблюдатель докладывал Главнокомандующему, что недавно произошло грубое вмешательство в ход эксперимента: главный герой был насильно удален с места действия без всякого законного на то основания и заперт в особой зеркальной комнате, из которой он до сих пор не нашел выхода.

Мефистофель отложил книгу и не медля ни минуты отправился в Пекин, несмотря на то, что формально в настоящий момент он не был при исполнении служебных обязанностей. Однако демон отнюдь не был рассержен оттого, что его вызвали на место происшествия в нерабочее время — ведь тот, кто творит Зло в этом мире, должен мириться с тем, что дела в любой момент могут оторвать его от приятного времяпрепровождения.

— Илит, — строго спросил Мефистофель, — что ты делаешь? Почему ты заперла Фауста?

— Я исправляю величайшую ошибку, — храбро ответила бывшая ведьма, хотя в глубине души она начинала чувствовать себя крайне неловко под суровым взглядом демона высшего ранга.

— Что ты с ним сделала?

— Я изолировала его из моральных соображений, только и всего, — сказала Илит.

— Как ты посмела?! Ты не имеешь никакого права вмешиваться в Эксперимент! Тебя прислали сюда только как наблюдателя!

— Как наблюдатель, — отпарировала Илит, — я стала свидетельницей грубого нарушения правил ведения войны. Я знаю о многих вещах. Например, о том, что вы оказывали тайное давление на Фауста и советовали ему совершать отвратительные поступки. Вы позволили ему свернуть с того узкого и трудного пути, который он должен был проделать в соответствии с замыслом эксперимента; иначе как вы можете объяснить его недостойное поведение? Вместо того, чтобы выбрать один из предложенных ему вариантов действий и приступить к исполнению своих планов, он соблазнил невинную принцессу!

— Как?! Ты еще смеешь обвинять меня? Я не имею к этому никакого отношения! — вскричал не на шутку рассердившийся Мефистофель. — Не хватало еще, чтобы я стал советовать смертным подобные вещи! Если он соблазнил девчонку, он сделал это по собственному желанию, а следовательно, вся ответственность за этот поступок целиком на его совести!

Тут оба вспомнили, что сама принцесса Ирена находится в этой комнате и слышит все, что о ней говорят. Они посмотрели на нее, затем обменялись озабоченными взглядами и наконец пришли к молчаливому соглашению. Илит приподняла одну бровь; Мефистофель кивнул. Илит сотворила Заклинание Сна. Эфирное покрывало, тонкое и невесомое, как паутинка, само собою поплыло по воздуху и опустилось на стройную фигурку принцессы. Принцесса тотчас погрузилась в глубокий сон. Очнувшись от него, она должна была забыть все, что происходило с ней за последние полчаса.

Убедившись в том, что принцесса крепко спит, и бросив быстрый взгляд на Мака, томящегося в Зеркальной Тюрьме, Илит повернулась к Мефистофелю. Ее синие глаза гневно сверкали.

— Это ваша вина! И не пытайтесь сбить меня с толку с помощью своих обычных уловок — льстивых речей, так называемых научных аргументов и тому подобных вещей. Я этим штучкам цену знаю! Вам не удастся обвести меня вокруг пальца. Не забывайте, я когда — то была в вашем лагере.

— Держи себя в руках, женщина! Следи за своими словами! Я открыл Фаусту Малое Речевое Заклинание, чтобы он не запутался в этом причудливом смешении восточных языков, на которых говорят во дворце. Было ли это Добром или Злом, выяснится позже; во всяком случае, это менее тяжкий проступок, чем незаконное удаление главного действующего лица со сцены. Ты здесь натворила дел гораздо худших, чем могла бы натворить целая сотня Фаустов.

— Вы лжец! — ответила ему Илит.

Мефистофель кивнул:

— Ну и что? Какое отношение это имеет к ходу эксперимента?

— Я требую, чтобы Фауста заменили! Его место в споре должен занять добродетельный человек.

— Женщина, ты не имеешь никакого права что — либо требовать! К тому же здесь не место для догматических споров о морали и нравственности! Судить данный спор предначертано не представителям Добрых и Злых сил, а самой Судьбе, Ананке. Выпусти Фауста сию же секунду!

— Ни за что! Не вам мною командовать!

Мефистофель решил не продолжать бесполезный спор. Бросив на молодую практикантку высокомерный взгляд, он достал из — под плаща походную сумку демона, обладающую волшебным свойством уменьшаться в размерах в сотни раз и ровно во столько же раз терять в весе, когда владелец кладет ее в карман. Вытащив из сумки маленький красный телефон, он набрал на нем номер 999 — число 666, знаменитое Число Зверя, перевернутое вверх тормашками, превращается в Число Ангела — и стал ждать ответа, от нетерпения постукивая ногой по полу.

— Кому вы звоните? — спросила Илит.

— Тому, кто, надеюсь, вложит немного ума в твою упрямую голову.

В тот же миг посередине комнаты возникло большое пушистое облако, переливающееся всеми цветами радуги. Послышались мелодичные аккорды арфы. Облако вскоре растаяло, и перед Мефистофелем и Илит предстал сам архангел Михаил. С его кудрявых темных волос стекала вода, а строгие ангельские одежды ему заменяло большое белое полотенце. Кое — как прикрыв наготу, Михаил огляделся и спросил недовольным тоном:

— В чем дело? Я принимал ванну…

— Ты всегда принимаешь ванну, — сказал Мефистофель. — Можно подумать, что ты проводишь там все свободное время.

— Ну и что же? — с вызовом ответил Михаил. — Чистоплотность и целомудрие — добродетели, которые должен воспитывать в себе каждый порядочный ангел.

— Старое заблуждение! Во всем, что касается чистоты, Зло ничуть не менее разборчиво, чем Добро. Чистоплотность сама по себе — ни Добро, ни Зло, а следовательно, считаться добродетелью не может… Однако у нас слишком мало времени, чтобы тратить его на споры из — за таких пустяков.

— Согласен. Так зачем же ты вызвал меня?

— Этой ведьме, — отчеканил Мефистофель, показывая длинным пальцем на Илит, которая стояла, скрестив руки, отчего ее маленькие, дерзко приподнятые острые груди отчетливо вырисовывались под ангельскими одеждами, и сердито сверкала глазами на демона, — этой глупой женщине, этой недоучившейся практикантке, этому исчадию Ада, превратившемуся в религиозную фанатичку, взбрело в голову удалить Фауста с исторической сцены. А так как ей, видите ли, этого показалось мало, она заключила Фауста в тюрьму. Такое грубое вмешательство в ход событий грозит сорвать намеченный план действий, остановить Тысячелетнюю Войну и уничтожить плоды многодневных трудов. Вот почему я вызвал тебя сюда.

Темные брови Михаила резко сошлись над переносицей, отчего его лицо приняло такое мрачное выражение, какое редко можно было видеть на лице архангела. Раздражение вскоре сменилось недоумением. Михаил озадаченно взглянул на Мефистофеля, очевидно, подумав, уж не подшучивает ли над ним демон.

— Удалить Фауста?.. Ты не шутишь?

Тут Илит решилась взять слово.

— А что мне оставалось делать? — с вызовом спросила она; однако было заметно, что уверенности в собственной правоте у нее поубавилось. — Его Фауст соблазнил принцессу Ирену!

— Какую принцессу Ирену? — спросил архангел Михаил. — Впрочем, это не имеет значения. Во имя всего святого, объясни же мне, наконец, с чего это ты вдруг решила вмешиваться не в свое дело? Ты решила остановить Тысячелетнюю войну из — за совращения какой — то несчастной принцессы?!

— Кстати, этот факт еще не проверен, — вставил Мефистофель.

— Более того, — продолжал Михаил, — ты злоупотребила оказанным тебе доверием. Мы назначили тебя наблюдателем лишь для того, чтобы немного успокоить Гавриила — он совершенно без ума от тебя. А ты устраиваешь глупые сцены из — за такого банального и никого не касающегося дела, как соблазнение, да к тому же еще недоказанное!

— Нас учили, что всякое соблазнение — зло, — смущенно пробормотала Илит.

— Разумеется, зло, — пожал плечами Михаил. — Но тебе следовало бы знать, что если кто — то творит Зло, благоразумнее всего не вмешиваться не в свое дело. Мы следуем этой разумной политике уже много лет и, как видишь, не остаемся в проигрыше. Точно так же, когда некто творит Добро, силы Зла не препятствуют ему. Неужели ты ничего не слышала об Относительности Добра и Зла и понятия не имеешь об основных диалектических законах, в частности, о Единстве Противоположностей? В первой части «Практического руководства для ангелов» этим непростым вопросам посвящена целая глава. Разве у вас в школе не читали вводный курс по истории взаимоотношений Добра и Зла? И разве у вас не было практических занятий по этому предмету?

— Были… Но я, очевидно, пропустила эту главу в школьном учебнике, — огорчилась Илит. — Пожалуйста, не ругайте меня! Я не ангел, я еще только учусь. Я очень стараюсь во всем следовать Добру и делать так, чтобы все вокруг тоже следовали ему.

— Действуя так, как действуешь ты, — произнес Михаил назидательным тоном, — вряд ли добьешься в этом успеха. Прямолинейность — не лучшее из качеств, которые надлежит развивать в себе ангелу. Творя Добро, нужно делать это с умом, иначе все твои усилия могут оказаться напрасными. Добро, эта великая творческая сила, в неумелых руках может превратиться в свою противоположность, обернувшись великой бедой — тоталитаризмом, если не чем — нибудь похуже. А ведь тебе бы этого не хотелось, не правда ли?

— Не знаю…

— Зато я знаю, поскольку мне уже не раз приходилось сталкиваться с подобными метаморфозами. Вот что я скажу тебе. Немедленно выпусти Фауста. Верни его на прежнее место. После этого подашь рапорт в Центр Перевоспитания. Воспитатели Центра определят степень твоей вины и то наказание, которое ты понесешь за свое дерзкое и необдуманное поведение. В этом Центре ты пройдешь полный курс переподготовки. Тебе еще нужно как следует позаниматься, прежде чем приступать к какой — либо практике.

— О, не будь столь строг к бедной запутавшейся девочке, — вмешался Мефистофель. Он знал, что, проявляя великодушие к побежденной, выглядит очень эффектно; к тому же в голове у него уже начал созревать план, как использовать сложившуюся ситуацию в пользу Зла. — Пусть она остается наблюдателем. Только пускай больше ни во что не вмешивается.

— Ты слышала, что говорят старшие? — строго спросил Михаил у Илит.

— Слышала, — ответила она. — Но никогда не думала, что услышу из уст архангела приказ повиноваться адскому духу!

— Подрастешь — и поймешь многое из того, чего сейчас не понимаешь, — Михаил поправил полотенце, слишком узкое для того, чтобы как следует прикрыть его атлетическую фигуру. — Я вижу, что тебе еще долго придется учиться, прежде чем ты станешь настоящим ангелом… Итак, конфликт улажен, и мне можно, наконец, принять ванну? — добавил он, обращаясь к Мефистофелю.

— Да — да, конечно, — ответил Мефистофель. — Извини, что потревожил тебя.

— А ты, — Михаил поглядел на Илит сверху вниз, — помни о том, что я тебе сказал. Твори Добро, но знай меру. И не поднимай бурю в стакане воды. Это приказ, понятно?

Сказав это, он бесследно исчез. Илит тотчас же уничтожила Зеркальную Тюрьму. Мак вышел наружу, удивленно оглядываясь. Мефистофель улыбнулся и растаял в воздухе.

— Кажется, я вернулся назад, — сказал Мак. — А как принцесса? Вы уже поговорили с нею?

— Занимайся своим делом, — ответила Илит и тоже исчезла.

Глава 8

После освобождения из Зеркальной Тюрьмы Мак попрощался со смущенной принцессой Иреной и направился в другое крыло дворца, чтобы предупредить Марко Поло о грозящей ему опасности. Однако найти обратный путь оказалось значительно труднее, чем добраться до покоев принцессы. Мак очень спешил, помня, что каждая минута промедления может обернуться бедой, и второпях свернул не в тот коридор. Запутавшись в лабиринте пересекающихся друг с другом переходов, бесчисленных винтовых лестниц, арок и узких тоннелей, ведущих неведомо куда, он попал в совершенно незнакомую ему часть дворца. Мак понял, что заблудился. В отчаянии бросившись в один из бесконечных извилистых коридоров, он наконец вышел в огромный, ярко освещенный зал. Здесь было так много людей, что сперва Мак подумал, уж не вышел ли он из дворца на крытую базарную площадь через какой — нибудь черный ход. Оглядевшись, он понял, что все еще находится в ханском дворце. Где — то вдалеке резко провыли трубы и гулко ударили огромные барабаны. Мак бросился в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Ему пришлось изрядно проплутать по дворцу, прежде чем он добрался до гостевых покоев. Тяжело дыша от усталости, он распахнул дверь в комнаты Марко, даже не постучав:

— Марко! У меня есть сообщение чрезвычайной важности!..

Но ему ответило только слабое эхо, отразившееся от стен пустой комнаты — Марко в ней не было.

Мак понял, что, пока он находился в зеркальной камере, прошло несколько часов. Сейчас, должно быть, уже вечер — Мак не заметил, как он наступил, ведь во внутренних покоях дворца и днем и ночью царит полумрак, рассеиваемый лишь неярким светом настенных фонарей под цветными стеклянными колпаками. Мак вышел из пустой комнаты и побежал по пустым коридорам в Большой Банкетный Зал. На этот раз ему повезло, и он не сбился с дороги. Протолкавшись сквозь небольшую толпу стражников, собравшуюся у дверей, он вошел в уже знакомый ему зал.

Пир был в самом разгаре. Кублай — хан и наиболее приближенные к нему лица сидели на специальном возвышении в другом конце зала, напротив дверей. Марко и принцесса Ирена занимали почетные места чуть пониже ханского трона, стоявшего выше всех. Мак заметил еще несколько знакомых лиц, в том числе и придворного мудреца, облаченного в расшитую звездами мантию и островерхий колпак. Несколько музыкантов наигрывали приятные мелодии; рядом с ними на маленькой сцене кривлялся шут с грубо раскрашенным лицом — на нем были широкие штаны из козьего меха и рубашка, сшитая из разноцветных лоскутов. Никто не слушал музыкантов и не обращал внимания на шута. Глаза всех присутствующих были устремлены на Мака.

Наступила тишина, нарушаемая лишь негромкими звуками музыкальных инструментов и репликами шута. Маку она показалась особенно зловещей — так перед грозой затихает ветер и примолкают птицы. Мак смущенно откашлялся, чтобы прочистить горло, а заодно выиграть несколько секунд в этом немом поединке с притихшим залом, и наконец проговорил:

— Марко, я очень рад, что вовремя нашел вас. Против вас составлен заговор. Я подслушал один важный разговор, когда шел через внутренний двор, где упражнялись солдаты. Среди них было двое из Тира, они говорили…

Марко поднял руку, прервав его на полуслове:

— Вы имеете в виду кого — нибудь из присутствующих здесь?

Оглядевшись, Мак заметил среди стражи двух бородатых солдат — тех самых, которые обсуждали свои коварные планы во время передышки между двумя учебными поединками.

— Вот эти двое, — сказал он.

— Весьма любопытно, — ответил Марко. — Дело в том, что они сами подошли ко мне около часа тому назад и предупредили о существовании заговора. Они назвали главного заговорщика. Это — вы.

— Неправда.

— Вы заплатили им довольно большую сумму за мою голову. Так они говорят.

— Они пытаются обмануть вас, чтобы выйти сухими из воды. Не верьте им! Я сказал вам чистую правду!

— Я вам не верю. Я уже давно начал подозревать вас, — сказал Марко и, повернувшись лицом к хану, спросил: — Не будет ли мне дозволено провести расследование, дабы обличить этого человека перед всеми, как лжеца и мошенника?

— Конечно, проводи, — важно кивнул головой Кублай — хан. — Нам очень нравится западный способ ведения судебных процессов. Особенно пытки, которые применяют при допросе преступников, упорствующих в отрицании своей вины.

— Пусть говорит принцесса Ирена.

Принцесса восседала на маленьком троне, установленном на том же возвышении, где сидел Великий Хан со своими приближенными, чуть в стороне от мест, отведенных для родственников Кублай — хана и высших придворных сановников. На ней была небесно — голубая мантия, расшитая золотыми цветами, удивительно гармонировавшая с ее светлыми волосами и ослепительно — белой кожей, — с тех пор как Мак покинул ее апартаменты, у принцессы было немало времени, чтобы переодеться для пира, и нужно сказать, что наряд ее был подобран как нельзя более тщательно. Она казалась воплощением самой невинности, когда, раскрыв свой яркий ротик, проговорила на ломаном монгольском:

— Эта выскочка пришел моя комната, которая ни одна мужчина нельзя входить. Он делал мне бестактность, говорил на мой родной язык, но на такое наречие, которое говорят между себя только члены одной семьи или грубые люди, которые хотят угрожать. Я очень боялась за своя жизнь, потому что чужеземец, который говорит тебе на это наречие, верно хочет тебя убить. Я… э — э… обморочилась… упала в обморок, а когда я встала, он уже ушел — наверно, его испугал шум в коридоре. Он вообще… э — э… казал мне себя… выглядел как трус. Потом я переодела себя в эта голубая мантия и пришла сюда.

— Ложь, все ложь, — сказал Мак. — Вы, Марко, сами послали меня к принцессе!

— Я? Я послал вас к принцессе? — венецианец закатил глаза и сделал какой — то нелепый театральный жест, очевидно, желая привлечь внимание хана. Затем, повернувшись лицом к собравшимся в зале придворным, он спросил:

— Господа, вы знаете меня уже достаточно давно, чтобы я мог призвать вас в качестве свидетелей. Я при дворе уже семнадцать лет. Нарушил ли я хоть раз за это время монгольские законы? Оскорбил ли общественное мнение? Совершил ли хоть сколько — нибудь тяжкий проступок, который не подобает совершать порядочному человеку?

Единственный звук, который донесся до ушей встревоженного Мака, было поскрипывание и потрескивание костей, когда все гости как один закачали головами: «нет, нет». Маку показалось, что даже отрубленные головы, сложенные в пирамиды у оснований колонн, покачиваются: «нет, нет».

— Теперь все ясно! — воскликнул Мак. — Марко Поло задумал убрать меня с помощью лжи и хорошо продуманной интриги. Он не терпит соперников при дворе и расправляется с ними самым недостойным образом. Он боится, как бы образованный и кое — что уже повидавший чужеземец не отнял у него хотя бы малую долю ханских милостей. Ну и, конечно, он завидует мне: ведь я — офирский посол, а он — всего лишь торговец и сын торговца.

— Что касается последнего, — ответил Марко, — пусть мудрец говорит!

Высокий худой старик неспешно поднялся, оправляя широкую мантию, расшитую звездами и малопонятными знаками. Водрузив на крючковатый нос очки в оправе из тонкой проволоки, он долго откашливался, прочищая горло, и наконец произнес скрипучим старческим голосом:

— Я созвал всех ученых мужей Пекина на совет, и вот что сказали мне люди, сведущие в географии и в истории народов. На земле нет такого места, которое называется Офир. Наши мудрецы утверждают, что если такой город и существовал когда — то, то он погиб много веков назад в результате некой катастрофы — наводнения или извержения вулкана. И, конечно, все единодушно заявили, что даже если бы такой город действительно существовал в наше время, то его правители вряд ли назначили бы немца послом своего государства.

Мак заломил руки в припадке отчаяния. Гнев, обида и возмущение затопили в этот миг его рассудок. Он хрустел пальцами, притопывал от волнения носком туфли по полу, но ни одна спасительная мысль не приходила ему в голову. Он стоял, не зная, что теперь говорить и что делать. Молчание нарушил сам Великий Хан:

— Нам не хотелось бы делать этого, ибо мы известны как мудрый и милостивый правитель, и двор наш — один из самых передовых в мире, что, конечно, исключает жестокое обращение с чужестранцами. Однако сей человек был обличен пред собранием лиц, равных ему по рождению, в плутовстве и самозванстве, поскольку он назвался послом несуществующей страны, а также в преступном совращении женщины королевской крови. По обычаям, принятым при нашем дворе, он должен быть водворен в тюрьму, где его предадут пыткам, которым подвергают всех самозванцев и обманщиков, а затем его надлежит удавить, вырезать его внутренности, утопить, четвертовать и, наконец, сжечь.

— Это мудрое решение, — сказал Марко. — Но обычно к такой смерти приговаривают простых людей. Этот же может иметь в своих жилах каплю благородной крови. Я осмелюсь предложить, чтобы его убили здесь, прямо сейчас. Это позабавит двор, а потом мы продолжим наш пир.

— Хорошая мысль, — согласился Кублай — хан, — нам она нравится.

Он поднял свой магический скипетр и сделал жест свободной рукой, словно подзывая к себе кого — то. С другого конца зала к возвышению, на котором сидел хан с наиболее почетными гостями, заспешил бородатый толстяк, одетый весьма странно — на нем были только замшевый жилет и короткая замшевая набедренная повязка; руки, плечи и ноги его оставались голыми. Голову его украшал тюрбан, почти такой же огромный, как у самого хана.

— Королевский палач к услугам Великого Хана, — поклонился толстяк.

— Удавку с собой взял? — спросил его хан.

— Она всегда со мною, — ответил палач, отвязывая тетиву от лука, обмотанную вокруг его талии, — на всякий случай. Ведь невозможно предугадать, когда она понадобится вновь.

— Стража, — позвал Кублай — хан, — взять этого человека! Палач, делай свое дело!

Мак бросился к выходу. На бегу ему пришла мысль спрятаться в одном из бесчисленных дворцовых коридоров — если стражники не поймают его здесь, в зале, то им нелегко будет найти беглеца в лабиринте проходов, туннелей, мостиков и лесенок. А тем временем он успеет придумать, как выбраться из дворца незамеченным… Но когда он проносился мимо Марко, словно заяц, бегущий от своры собак, коварный венецианец, злобно усмехаясь, поставил ему подножку. Споткнувшись, Мак упал, растянувшись во весь рост, и тут его схватили лучники. Они заломили ему руки за спину и держали крепко — не вырваться. К стражникам не спеша, вразвалку подходил палач, вертя в руках свою удавку и мастеря какую — то хитрую петлю. Этот толстяк хорошо знал свое дело.

— Ваше величество, — воззвал Мак к Великому Хану, извиваясь в руках стражников, — вы делаете большую ошибку!

— Пусть даже так, — равнодушно ответил хан. — Когда великие ошибаются, их ошибки в конце концов становятся всеобщим правилом. Такова привилегия власть имущих.

Палач захлестнул петлю удавки на шее Мака. Мак попытался закричать, но тщетно — с губ его не сорвалось ни звука. У него оставалось еще несколько кратких мгновений перед тем, как жизнь навсегда покинет его тело, и он на собственном опыте убедился, что в эти мгновения вся жизнь отнюдь не проносится перед умирающим с быстротой молнии, как это утверждают некоторые. В те ужасные секунды, когда удавка все туже впивалась в его горло, Мак вспоминал, как давно, еще в школьные годы, он лежал в траве на берегу реки Визер. Был погожий воскресный денек, и они с приятелем — однокурсником решили пойти на реку. Мак говорил своему товарищу: «Знаешь, человек никогда не может угадать наперед, какой смертью ему придется умереть». Он оказался прав тогда, поскольку даже в самом фантастическом сне ему вряд ли могло привидеться такое — что он гибнет от руки палача при дворе Кублай — хана в Пекине, да к тому же еще за несколько сотен лет до дня своего рождения! Однако сознание собственной правоты отнюдь не придавало бодрости несчастному молодому человеку.

Внезапно что — то загремело, и в зале появился Мефистофель, окутанный клубами едкого черного дыма и языками адского пламени.

У адского духа было скверное настроение, и потому его появление в Главном Банкетном Зале сопровождалось великолепнейшим фейерверком и причудливыми фантомами и миражами, которые внезапно появлялись в воздухе перед испуганной, притихшей толпой придворных и столь же неожиданно исчезали. Очевидно, Мефистофель решил потратить несколько драгоценных мгновений на эти фокусы, чтобы в конечном счете выиграть время, рассчитывая на то, что перепуганные люди в зале и не подумают сопротивляться ему.

— Отпустите этого человека! — прогремел сатанинский голос под сводами зала.

Палач повалился на пол, словно пораженный молнией. У двоих стражников, державших Мака, ноги подкосились от страха, и они упали на колени. Кублай — хан откинулся назад, на высокую спинку своего трона. Марко Поло нырнул под стол, надеясь, что там его никто не тронет. Принцесса Ирена упала в обморок. Освобожденный Мак шагнул вперед, к ханскому трону.

— Вы готовы отбыть? — спросил его Мефистофель.

— Готов, мой господин! — ответил тот, оправляя одежду. — Осталось сделать только одно.

Мак подошел к трону Кублай — хана. Великий хан оглядывался, ища защиты, но парализованные страхом стражники не спешили прийти к нему на помощь. Мак взял из дрожащих рук хана скипетр и положил его в свой поясной кошель.

— Теперь посмотришь, долго ли продлится твое царствование! — прокричал он прямо в лицо хану. Мефистофель взмахнул рукой — и тотчас оба они растаяли в воздухе, как будто их здесь и не было.

В зале еще долго стояла мертвая тишина. Никто не осмеливался пошевелиться. Наконец Кублай — хан проговорил слабым голосом, словно очнувшись от глубокого сна:

— Марко, как ты думаешь, что это было?

И Марко ответил:

— Я полагаю, мы стали свидетелями явления сверхъестественной силы. Мне приходит на ум один случай, приключившийся со мной во время моих странствий — я был в Ташкенте. Ранней весною, когда первые цветы…

Но тут тяжелые бронзовые двери распахнулись, и в зал вошла улыбающаяся Маргарита. Китайское платье из муарового шелка с высоким воротником подчеркивало ее женственно округлые формы. Ногти ее были тщательно ухожены, косметика умело наложена на лицо, волосы взбиты в высокую прическу и надушены. Она так и сияла свежестью и чистотой. Очевидно, обучением иностранцев монгольскому языку занимались настоящие профессионалы — они знали, как привить любовь к учению молодой девушке.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я только что из школы. Вот, послушайте.

И выпалила скороговоркой:

— Сшит колпак не по — колпаковски, его надо переколпаковать, перевыколпаковать. На дворе трава, на траве дрова, не руби дрова посреди двора.

Она говорила по — монгольски с чуть заметным акцентом, но вполне правильно и бегло.

Произнеся эти трудные фразы буквально на одном дыхании, Маргарита широко улыбнулась — она ждала, что кто — нибудь похвалит ее.

— Не казнить ли нам ее на всякий случай? — спросил Марко у Кублай — хана, выбравшись из — под стола и отряхнув с себя пыль.

— Можно и казнить, — ответил хан, думая, что проявление жестокости поможет ему обрести утраченное достоинство. — Все — таки лучше, чем ничего.

— Стража! Палач! — крикнул Марко.

Мрачная сцена повторилась. Стражники схватили девушку; палач уже подходил к ней, несмотря на то, что его руки и ноги мелко дрожали от страха. Тогда опять появился Мефистофель.

— Извините, я и забыл про вас, — сказал он.

Щелкнув пальцами, он исчез вместе с Маргаритой. Хан и придворные опять надолго погрузились в молчание. Никто не смел шевельнуться, и со стороны могло показаться, что в зале сидят деревянные куклы, облаченные в праздничные яркие одежды. А потом вошли слуги с подносами, уставленными напитками и яствами.

ЧАСТЬ IV. ФЛОРЕНЦИЯ

Глава 1

— Что ж, Фауст, вас ждет новое задание. На этот раз вам придется отправиться во Флоренцию, год 1497. Как я завидую вам, друг мой! Вы своими глазами увидите прекрасный город, который по справедливости можно назвать отцом искусств. Многие ученые убеждены, что Ренессанс начался с расцвета Флоренции. Как вам это понравится?

Мак и Мефистофель были в уютном маленьком кабинете — одна из резиденций Мефистофеля располагалась возле самой границы Лимба, в той его части, которая представляла собой безлюдную равнину; здание, в котором находился кабинет, одиноко стояло посреди огромного пустого пространства. В этом кабинете Мефистофель часто работал по ночам, когда ему приходилось срочно разбирать кучу важных бумаг. Обстановка здесь была самой простой — комнатка в деревянном доме, не больше десяти шагов в ширину и приблизительно столько же в длину (в Лимбе можно построить гораздо более просторное жилище, поскольку дополнительная арендная плата за использование земли здесь не взимается; однако Мефистофель предпочел пышным апартаментам скромный маленький кабинет — в нем он чувствовал себя как дома). На стенах висели писанные маслом пейзажи. У стены стоял мягкий диван, обитый зеленым атласом — на нем расположился Мефистофель. Напротив Мефистофеля в старинном кресле с прямой высокой спинкой сидел Мак, держа в руке бокал крепкого вина — демон предложил ему выпить, чтобы он пришел в себя после недавнего приключения в Пекине, чуть не стоившего жизни незадачливому участнику Спора меж Светом и Тьмой.

— Ну, хорошо, — сказал наконец Мефистофель. — Итак…

Еще не окончательно опомнившийся после пережитых волнений Мак понял, что ему сейчас придется покинуть эту уютную комнату и снова отправиться в какой — то далекий город со странным, непривычным для уха названием.

— Что такое Ренессанс? — спросил он.

— Ах, я и забыл, что этот термин появился на несколько веков позже, — рассмеялся Мефистофель. — Ренессансом называют особый период в истории, мой дорогой Фауст.

— И что вы мне предлагаете делать с этим Ренессансом? — снова спросил Мак.

— Ничего. Ренессанс — это такое явление, с которым вы ничего не сможете сделать. Заговорив с вами о нем, я просто хотел подчеркнуть, насколько важным является этот период для мировой истории и как важно на этот раз не ошибиться в своем выборе — ведь от него может зависеть очень многое.

— Что же конкретно мне нужно будет делать? Вы снова предлагаете мне несколько вариантов, из которых я должен выбрать один?

— Не совсем так. Конечно, вам придется делать выбор, и случай для этого вам представится, — ответил Мефистофель. — Мы собираемся отправить вас во Флоренцию в то время, когда горели костры соблазнов.

— Что это такое?

— В те времена устраивались публичные сожжения тех предметов, которые считались сопричастными человеческому греху и легкомыслию и потому навлекли на себя гнев церковников. В костры бросали дорогие зеркала, картины, увлекательные легкие романы, старинные рукописи, даже сласти — леденцы и засахаренные фрукты. Среди этих вещей попадались великолепные произведения искусства, настоящие шедевры. Один из самых больших костров горел перед дворцом на пьяцца делла Синьориа — в нем погибло множество уникальных картин и книг, которые сейчас составляли бы гордость любой коллекции.

— Лично мне кажется, что в этом они немного переусердствовали, — сказал Мак. — Итак, вы хотите, чтобы я воспрепятствовал этому публичному сожжению?

— Отнюдь нет, — покачал головой Мефистофель.

— В таком случае, что же мне надлежит сделать?

— Что — нибудь великое… Возможно, придется даже совершить подвиг. Мы выбрали Фауста в качестве исполнителя главной роли в нашей исторической драме, ибо Фауст способен совершить выдающийся поступок, который сможет быть истолкован в пользу Добра или Зла единственным судьею этого великого спора — Ананке.

— Кем?

— Ананке. Этим именем древние греки называли одну из первобытных сил, принимающих участие в творении мира, — неизбежный, неумолимый Рок. Никто не может избегнуть своей судьбы, и потому все вещи в этом мире судит она, Ананке.

— Где же обитает эта Ананке?

— Она везде и нигде, — ответил Мефистофель. — Не имея формы, но незримо присутствуя в каждой вещи, она овеществляет бытие. Она неуничтожима и вечна, как Пространство и Время. Благодаря ей мельчайшие частицы, из которых состоит материя, не разлетаются прочь, а собираются вместе, и предметы обретают форму. Благодаря ей атомы взаимодействуют друг с другом. Но хотя эта древняя сила и являет нам себя в каждой вещи, сама она неуловима и бесплотна. Однако настанет срок — Ананке обретет телесную оболочку и объявит нам свое решение.

Философские рассуждения Мефистофеля показались Маку слишком сложными, и он сказал:

— Ну, хорошо, давайте вернемся к началу разговора. Что мне делать и как нужно действовать на этот раз?

— Этого я вам сказать не могу. Дело в том, что флорентийский этюд мы спланировали несколько иначе, чем все остальные. Вы будете работать совершенно самостоятельно. Вам даже придется самому найти для себя подходящий род занятий.

— Но как мне узнать, что мне следует делать? И как судить о том, хорошо или плохо я поступаю?

Мефистофель пожал плечами:

— При полной свободе вы можете выбрать любой путь. Например, вы встречаете человека, которому грозит опасность, и спасаете ему жизнь. В этом случае достоинство вашего поступка будет определяться тем, на что спасенный вами человек потратит оставшиеся годы своей жизни.

— Но я же не могу заранее знать, на что он их потратит!

— Знать заранее ничего нельзя. Но вы можете попытаться предугадать его действия — ведь фаустовская проницательность вошла в пословицу среди ваших современников. К слову сказать, Николо Макиавелли сейчас во Флоренции. Вы могли бы отговорить мастера создавать свой последний шедевр, «Князь»,[314] — это произведение вызвало большой переполох в Небесных Сферах… — Мефистофель помолчал, видимо, размышляя о чем — то. — Или, если уж вам так и не придет в голову, к чему бы приложить руки, вы можете поискать для меня картину Боттичелли.

— Это будет хорошим поступком?

Мефистофель задумался. Конечно, у него могут быть крупнейшие неприятности, если кто — нибудь узнает об этом. Однако искушение было слишком велико — он знал одно подходящее местечко на западном конце обширной галереи своего дворца в Преисподней, как будто специально созданное для этой картины… Все остальные архидемоны лопнут от зависти, когда ее увидят…

— О, да, — наконец ответил он Маку. — Нет ничего плохого в том, чтобы спасти один из шедевров Боттичелли от огня.

— Проблема в том, — сказал Мак, — что я не знаток живописи и вряд ли сумею отличить Боттичелли от Дюрера. Мои познания в этой области в основном ограничиваются рисунками древних греков… и надо сказать, что греческую живопись я знаю гораздо хуже, чем греческий язык.

— Это досадное препятствие, — сказал Мефистофель. — Но я думаю, никто не будет возражать, если я расширю ваш кругозор в области искусства. Вам это может пригодиться для выполнения задания.

И демон сделал какой — то замысловатый жест руками. В ту же секунду колени Мака подогнулись — ему казалось, что груз приобретенных во мгновение ока знаний давит на него физически. Теперь он мог оценить любую картину, начиная эллинским периодом и кончая экспрессионизмом, с точностью до нескольких десятков франков.

— Доставить вам картину Боттичелли? — еле слышно пробормотал Мак. — Это все, что вы хотите, чтобы я сделал?

— Не мне вам указывать, — ответил ему Мефистофель. — Я лишь дал вам кое — какие сведения — это поможет вам разобраться в происходящем.

После минутного молчания он прибавил:

— Конечно, если во время вашего пребывания во Флоренции вам случайно попадется картина Боттичелли, я куплю ее у вас по самой дорогой цене.

— Ну, а если картина мне не попадется, — настаивал Мак, — что мне делать тогда?

— Этого я вам сказать никак не могу. Видите ли, дорогой мой Фауст, в нынешнем раунде правила игры усложнились, и совершить свой выбор будет не так — то легко. Вам уже не придется взвешивать свои поступки на весах совести и разума и не придется предугадывать их последствия, руководствуясь заранее предопределенными критериями. Данная ситуация не имеет ничего общего с моральными дилеммами. Это своего рода интеллектуальная игра, состязание умов. Вам представится уникальный случай — сделать то, что обычно по силам только бессмертным, и таким образом как бы приблизить себя к могучим духам. Мы же, со своей стороны, хотим посмотреть, как смертный справится с этой задачей.

— Ну, хорошо, — неуверенно произнес Мак. — Но знаете, я не уверен, что вполне правильно вас понял.

— Мой друг, внешне это будет напоминать телевикторину.

— Прошу прощения?

— Ах, я опять забыл, что в ваше время этот термин еще не придумали… Представьте себе: некто стоит перед большой аудиторией и отвечает на вопросы — за деньги, разумеется. Каждый раз, когда он дает правильный ответ, он получает определенную сумму… Ну, а теперь представьте себя на его месте. Ставка десять тысяч луидоров. Вы во Флоренции, в 1492 году, когда горел самый большой костер соблазнов. Перед вами огромная куча книг и великолепных произведений искусства. Среди них бесценная картина Боттичелли. В ваших силах спасти ее от огня. Что вы сделаете?

— Я понял! — воскликнул Мак. — Значит, если вам понравится мой ответ, я получу деньги?

— В принципе, да. Такова основная идея, — ответил Мефистофель. — Продолжим. Следующий эпизод. Предположим, вы оказались во дворце Лоренцо Медичи. Это жестокий и властный правитель, но в то же время покровитель и тонкий ценитель изящных искусств. Он умирает. Ну, а теперь протяните руку. Возьмите. Держите это. Вот так, — он протянул Маку склянку с зеленой жидкостью. — Это чудодейственный эликсир, исцеляющий человека от всех болезней. Если умирающий выпьет его, он проживет еще десять лет. Дадите вы этот эликсир Медичи или нет?

— Ох, — вздохнул Мак, — мне надо подумать. У меня так мало сведений… Не можете ли вы рассказать мне что — нибудь еще?

— К сожалению, нет, — покачал головой Мефистофель. — Я не могу выходить за определенные границы. Все, что я могу для вас сделать, — это намекнуть кое о чем, дать ключи к разгадке, а уж разгадывать загадку придется вам самому. Мы тщательнейшим образом проверяем быстроту и остроту вашего мышления, заглядывая в такие глубины вашей души, в которые даже вы сами никогда не заглядывали. Итак, вперед, доктор Фауст! Сослужите службу человечеству! Вы готовы?

— Я полагаю, что готов, — ответил Мак. — Ах, да, чуть не забыл… Где Маргарита?

— Вы найдете ее на рынке, где продают шелка. Она сказала, что сделает кое — какие покупки, пока мы с вами будем беседовать.

Глава 2

А в это время на другом конце света, в центре Преисподней, был тоскливый, пасмурный вечер. Моросил мелкий дождь. Огромные черные птицы пролетали низко над землей, пронзительно крича. На улицах было грязно. Пахло гниющими отбросами: переполненные мусорные баки стояли в каждом дворе, и возле них растекались зловонные лужи. Из заколоченных досками окон многоэтажных домов доносились громкие вопли, стоны и проклятья — там обитали души усопших грешников, освобожденные из мрачной бездны и находящиеся в вечном рабстве у духов Зла. В одном из таких грязных, запущенных кварталов находился Ихор — Клуб для Неуклюжих.[315] Этот клуб пользовался большой популярностью, поскольку его атмосфера располагала к непринужденному, легкомысленному веселью — Ихор — Клуб представлял собой классический образец адских увеселительных заведений, так сказать, лицевую сторону жизни Преисподней.

В ресторане этого клуба в одной из маленьких уютных кабинок сидел уже знакомый нам рыжий демон, Аззи Элбаб. У него было назначено свидание с Эттой Глбер, юной особой, объявленной победительницей конкурса «Мисс Подлипала — 1122» на ежегодном шабаше ведьм. Главным призом этого конкурса как раз и было свидание с молодым демоном привлекательной наружности, без особо вредных привычек, принадлежащим к высшему обществу и подающим большие надежды. Юная ведьма была несколько удивлена, когда перед нею появился рыжий, полноватый демон с лисьей физиономией — этот тип никак не походил на сказочного принца или, на худой конец, героя сентиментального романа. Однако способность легко приспосабливаться к обстановке, благодаря которой она стала победительницей конкурса подлипал, помогла ей быстро пережить свое разочарование. Что касается Аззи, то он сам выдумал этот конкурс несколько лет тому назад, чтобы иметь возможность время от времени встречаться с земными девушками.

Был как раз один из тех вечеров, которые склонные к сентиментальности духи запоминают надолго. Мягкий рассеянный свет помогал представительницам прекрасного пола скрывать мелкие дефекты своей далеко не безупречной кожи. Глубокое декольте Мисс Подлипалы открывало взорам Аззи прелести, способные соблазнить демона, чей возраст еще не перевалил за несколько сотен эпох. Музыкальный автомат наигрывал мелодию «Земного Ангела» (в Аду собраны записи песен всех веков; многие из них рано или поздно становятся популярны, однако никто еще не помнит случая, чтобы моды в подлунном мире и в Преисподней совпадали во времени). Все было просто замечательно, однако Аззи никак не мог прийти в веселое расположение духа — мысли его постоянно возвращались к делам и хлопотам прошедшего дня.

Веселье в Аду — своего рода религия. Однако сейчас Аззи менее всего был склонен подчиняться общим правилам. Ему пришлось изрядно потрудиться сегодня, а впереди его ждали еще большие хлопоты. Ему нужно было продумать свои действия на много ходов вперед, чтобы занять наиболее выгодную позицию в новой Тысячелетней Войне меж силами Света и Тьмы, а также решить наконец, что делать с настоящим Фаустом.

Доктор Фауст оказался крепким орешком. Соблазнить его было непросто — обычные уловки, к которым прибегали духи Преисподней для того, чтобы заполучить в свои лапы человеческую душу, здесь не годились. Все попытки искушения, предпринятые Аззи, пока не увенчались успехом, и теперь удрученный демон раздумывал над причиной фаустовского упорства. Он предлагал ученому доктору все, что составляло бы счастье любого смертного — власть, славу, богатство и прекрасную Елену; однако Фауста, похоже, не слишком интересовали подобные вещи. Припоминая свой недавний разговор с Фаустом на высочайшей вершине Кавказа, Аззи пытался найти ключ к разгадке характера такого непростого человека, каким, безусловно, являлся доктор Фауст.

Да, этот Фауст — большой упрямец. К тому же он совершенно непредсказуем в своих поступках. Никогда нельзя заранее угадать, что ему придет в голову в следующий момент. Это может оказаться серьезным препятствием для сложных интриг, разработанных ведущими специалистами Ада, поэтому Силам Тьмы было бы очень выгодно заменить Фауста другим лицом — не столь знаменитым, конечно, но зато гораздо более уравновешенным и покладистым. Фауст отнюдь не святой — недостатков у него, пожалуй, даже побольше, чем у любого смертного; однако до настоящего злодея ему очень далеко. А вот Мак Трефа — вполне подходящая фигура для замены доктора Фауста: он простой парень, а следовательно, он будет поступать так, как поступил бы на его месте любой другой смертный. Это значительно упрощает работу аналитиков и дает Силам Зла крупный шанс на победу.

Аззи обдумывал ситуацию еще приблизительно четверть часа. Чем больше он думал, тем сложнее и противоречивее представлялся ему доктор Фауст. Наконец он устал ломать голову над сложным фаустовским характером и решил действовать.

— Ну, душенька, — обратился Аззи к своей даме, — было очень приятно провести с вами вечер, но, к сожалению, у меня слишком мало времени, и я должен вас покинуть. Не беспокойтесь, счет уже оплачен.

И он с быстротой кролика нырнул в укромную кабинку, специально предназначенную для сотворения заклинаний — некоторые посетители клуба, подражая аристократическим привычкам демонов высшего круга, не желали колдовать у всех на виду. Аззи нужно было отправиться в прошлое — собираясь на свидание с молодой ведьмой, он перенес себя в не слишком отдаленное будущее. Заклинание сработало, и годы побежали вспять. Двигаясь со скоростью, превышающей скорость мысли, Аззи наблюдал, как время сворачивается в кольцо, подобно змее, пожирающей собственный хвост. На его глазах дряхлые, сгорбленные старики и старухи превращались в стройных юношей и цветущих девушек, действующие вулканы утихали и покрывались шапками льда, давно растаявшие айсберги возникали словно бы из пустоты, а население Земли быстро сокращалось.

Наконец он вышел за пределы мира, в котором обитают люди, и переместился в сферу воображаемых объектов — в мир, созданный Гомером и другими величайшими поэтами Древней Греции. Впереди показалась Лета,[316] затем взору открылась мрачная пещера — здесь Река Забвения впадала в Авернское озеро[317]. Аззи стремительно пронесся над его темными водами, углубляясь в пещеру, повторяя все причудливые изгибы и повороты подземного тоннеля. Это было похоже на путешествие по внутренностям гигантской змеи. Он спускался все ниже; постепенно в пещере становилось жарко — чувствовалось раскаленное дыхание Преисподней. Вот уже он добрался до мрачных берегов Стикса. Призрачный свет, исходящий от скал, нависших над черной водой, не мог разогнать окружающую тьму. Кое — где на скалах смутно вырисовывались контуры человеческих фигур, чью наготу прикрывали только полотняные хитоны — то были античные герои, точь — в–точь такие, какими их изображали древние вазописцы. Аззи прибыл туда, куда стремился — к самой границе Преисподней.

Развернувшись, Аззи полетел почти над самой водой и через некоторое время нагнал ладью Харона, дрейфующую вдоль илистого берега Стикса. На корме сидели Фауст и Елена; глядя на черную, подернутую мелкой рябью воду, они о чем — то беседовали вполголоса. Как ни напрягал свой слух Аззи, ему не удалось расслышать ни слова из их разговора.

Аззи камнем упал вниз, на лодку, но в самый последний момент приостановился, на долю секунды завис в воздухе и аккуратно сел рядом с Фаустом. Лодку чуть заметно качнуло; Харон оглянулся посмотреть, в чем дело, но Аззи не обратил на перевозчика душ умерших никакого внимания.

— А вот и я! — лучезарно улыбнулся он. — Добрый день, доктор Фауст!

— Привет тебе, нечистый дух, — ответил Фауст. — Зачем пожаловал в здешние края?

— Для того, чтобы проведать вас, — сказал Аззи, присаживаясь на складной стул, поставленный возле самых перил. — Ну — с, как идут дела?

Фауст самодовольно усмехнулся:

— Весьма неплохо. С Хароном, конечно, трудно иметь дело — он вообще не ладит с людьми — но мне, кажется, удалось его уговорить. Он готов помогать мне.

— Уговорить Харона? Это неслыханно! Как вам удалось?..

— Я просто сказал ему, что перед ним открывается уникальная возможность с самого начала участвовать в одном приключении, которое, возможно, войдет в историю как совершенно новый, оригинальный миф.

— Какой еще миф? — спросил демон.

— Ну, миф о встрече Фауста и Харона и о том, как Фауст и Елена Прекрасная при помощи Харона совершили путешествие в Миры — о–которых — никто — не — знал — доселе.

— Ха! — громко произнесла Елена. Она сидела на корме, свесив ноги в воду, и внимательно прислушивалась к разговору между Фаустом и демоном.

Аззи не обратил на ее реплику никакого внимания.

— Я явился к вам с другим предложением, — сказал он Фаусту.

— Я уже сказал, что не буду вам подчиняться.

— А я от вас этого и не потребую, — ответил ученому доктору Аззи. — Вот послушайте, — голос рыжего демона стал мягким и певучим. — В крупной игре, где ставкой является право властвовать над миром на протяжении всей грядущей эпохи, уже сделаны первые ходы. Этот парень, Мак, которого Мефистофель забрал вместо вас, играет в ней отведенную ему роль. Хорошо или плохо он с нею справляется — не нам судить, да и речь сейчас пойдет не об этом. Что сделано, то сделано; а сделанного, как известно, обратно не переделаешь. Тут уж ни вы, ни я ничего изменить не можем. Вот я и предлагаю вам — оставьте все как есть. Не вмешивайтесь. Выйдите из игры. Добровольно. Сами. А я позабочусь о том, чтобы вы провели все оставшееся время как можно более приятно и в то же время с пользой, доктор. Ручаюсь, вы не пожалеете о своем решении.

— Что вы мне предлагаете?

— Я знаю один период в истории, который идеально подходит для такой личности, как вы. Вам будет дано все — власть, деньги, слава. Вы будете сказочно богатым человеком.

— И все это будет принадлежать только мне одному? Или же у меня будет супруга, вполне достойная того, кто занимает столь высокое положение?

Такова уж была натура доктора Фауста — он опять начал торговаться!

— Вы сможете оставить у себя Елену — это будет входить в условия сделки, — ответил Аззи. — Подумайте только, Иоганн, вам будут завидовать все смертные. И к тому же вас ожидает огромное богатство. Вам и не снилось такое.

— Положим, что вам, с вашим — то талантом по части всяких козней, я не доверяю, — заметил подозрительный Фауст. — Знаю я вас, чертей! Вы можете сделать так, что, как только я вступлю во владение этим несметным богатством, меня хватит удар или разобьет паралич, так что наслаждаться им я уже не смогу. Какой, спрашивается, толк от туго набитого кошелька, если не можешь до него дотянуться?

— Как вы могли так дурно обо мне подумать? — огорчился Аззи. — Я, может быть, и злой, как всякий демон, но я отнюдь не плохой! Если вы опасаетесь за свое здоровье, я включу в список полный курс омоложения в специальном восстановительном центре, где работают лучшие мастера. После недолгой и совершенно безболезненной процедуры вы будете чувствовать себя так, словно заново родились на свет — ваша плоть и ваш дух, ваши мыслительные способности претерпят изменения к лучшему. У вас впереди будет много счастливых лет, вы сможете взять от жизни все лучшее, что она даст вам. Это будет прекрасно, доктор. О, дорогой мой, как это будет прекрасно!

Расписывая все преимущества предлагаемой сделки, Аззи настолько увлекся, что сделал довольно странный для демона жест — поднеся к губам сложенные щепотью пальцы правой руки, он громко чмокнул их и отвел руку в сторону, раскрыв при этом кисть наподобие чашечки цветка — точь — в–точь грузин, торгующий на базаре апельсинами (что, конечно же, было вовсе не в натуре Аззи). Фауст, однако, остался ко всему безучастным и не изменил своего первоначального решения.

— Нет, — сказал он демону. — Мне очень жаль, мой нечистый друг, но я не могу принять ваши условия. Я вполне понимаю ваши чувства. Но с собой я ничего поделать не могу.

— Но почему же вы все — таки отказываете мне? — спросил Аззи.

— Понимаете, если я соглашусь работать на вас, то потеряю свою абсолютную независимость. Я понимаю, вас, конечно, волнуют в первую очередь свои собственные проблемы — ваша карьера, ваша интрига, ваше место в Тысячелетней Войне. Но и я, со своей стороны, должен позаботиться о великой исторической роли Фауста; ну и, конечно, если у меня еще останется время — о будущем всего человечества. Так что прошу извинить меня, нечистый друг мой, но вам я подчиняться не стану.

— Что ж, — вздохнул Аззи, — попытка — не пытка… А что вы собираетесь делать дальше?

— Я попытаюсь занять свое место в Тысячелетней Войне — место, принадлежащее мне по праву. Не знаю, удастся ли мне прибыть во Флоренцию вовремя… Но следующий этюд должен быть разыгран в Лондоне. Я уже договорился с Хароном насчет доставки. Такая перемена обстановки не может ему не понравиться — ведь его ладья еще ни разу не бороздила воды Темзы.

Услыхав свое имя, упомянутое ученым доктором, Харон прислушался к разговору. Шаркая ногами, он прошел на корму, где сидели Аззи и Фауст, и сказал, посмеиваясь:

— Да, Фауст, мы договорились. Я доставлю вас в Лондон, но для этого вы должны сотворить достаточно мощное Заклинание Перемещения, которое перенесет нас туда. Эта ладья не может идти сквозь пространство и время на веслах, сами понимаете.

Фауст повернулся к Аззи:

— Да, насчет Заклинания. Мое собственное уже почти потеряло всю свою силу. Не могли бы вы снабдить меня подзаряжающим устройством или, что еще лучше, дать мне все необходимое для того, чтобы составить новое Заклинание? Мы с Хароном немедленно отправились бы в путь и нагнали Мефистофеля.

— Конечно, — ответил Аззи. Он вынул из кармана небольшой пакет, незаметно сорвав с него ярко — красную этикетку с надписью «ИСПОРЧЕНО. ИСПОЛЬЗОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ», наклеенную Комиссией по Стандартам Колдовских Средств (сокращенно КС — КС), и вручил пакет Фаусту.

— Желаю удачи, — сказал демон и тотчас растворился в воздухе.

Он был очень доволен собой. Сложная проблема разрешилась так просто! Теперь ему уже не нужно будет ломать голову над тем, что делать с Фаустом. Этот упрямец сам себя выведет из игры — разумеется, не без помощи лукавого, веселого, находчивого рыжего демона, снабдившего ученого доктора Фауста адской машиной вместо ингредиентов для заклинания. Согласитесь, это была очень остроумная проделка!

Глава 3

— Итак, — обратился Фауст к Елене, — что вы имели в виду, когда произнесли «ха»?

Харон в это время возился на носу лодки, приготовляя свое видавшее виды судно к новому, весьма продолжительному плаванию.

Елена, прекрасная и недоступная, стояла у невысоких перил, которыми был обнесен борт лодки, и глядела на воду. Черная река катила свои волны в неведомую даль; возле берега образовывались небольшие водовороты. На ее колышущейся поверхности отражались все деяния и подвиги людей и богов: сцены из битв, из древних мифов и из жизни выдающихся героев представали перед зрителем заново, словно заснятые на кинопленку. Даже не повернув головы в сторону Фауста, Елена ответила:

— Это презрительный возглас, потому что я не чувствую к вам, сексуально озабоченному типу, ничего, кроме презрения.

— Вы меня называете сексуально озабоченным типом? Меня, Фауста?

— Да. Ну и что? — с вызовом ответила она. — Подумаешь — Фауст! Знаю я вас, мужчин! Будь вы великим героем или всемирно известным ученым — разница невелика. С моей точки зрения, вы всего лишь один из тех, кто рассматривает женщину как вещь, как некий приз, который должен достаться ему в награду за его выдающиеся качества. Вы, мужчины, затеваете друг с другом все эти смешные и никому не нужные войны лишь для того, чтобы победитель мог обладать женщиной…

— Признаюсь, мне странно слышать от вас такие речи, — сказал озадаченный Фауст. — Вы говорите как образованный человек, а совсем не как ветреная красавица, этакий «лакомый кусочек», каким вас представляют мифы. К сожалению, история не сохранила для нас вашей точки зрения на женский вопрос.

— Такова уж сама история, — ответила Елена. — Она имеет один существенный недостаток: победившая сторона пользуется исключительным правом представлять вещи в том свете, в котором это ей наиболее выгодно. Победителей, как известно, не судят, вот они и прибирают к рукам историю как мощное средство воздействия на человеческие умы. И мы, те, кто входит в историю, становимся уже не самими собой, а лишь тем, что скажут о нас наши биографы. Нас превращают в какие — то пародии на самих себя!

— По — моему, вам не на что пожаловаться, — заметил Фауст. — Ваша слава распространилась далеко за пределы вашей родины, вы известны как прекраснейшая женщина в мире!

— Вам легко говорить!.. Меня обрекли на роль инженю, которую я должна играть целую вечность. Мои друзья смеются надо мной. А все потому, что всякие ослы вроде вас воображают себя чуть ли не самими богами, раз уж им удалось заполучить и поработить меня.

— Поработить вас? Вы ошибаетесь, прекрасная Елена! Как раз наоборот, это я ваш покорный слуга. Я готов исполнить любое ваше желание, малейший ваш каприз.

— Правда? — обрадовалась Елена. — Тогда верните меня обратно в царство Аида, откуда тот демон меня выкрал.

— Ну, нет, об этом не может быть и речи, — сказал Фауст. — Поймите, я просто пытаюсь быть галантным. Так почему бы вам не отплатить мне той же монетой?

— Черта с два! Вы можете обладать моим телом, но мной вам не завладеть никогда!

— Гм — м, — задумчиво произнес Фауст, глядя на Елену. — Любой мужчина на моем месте сказал бы, что ваше тело — само по себе неплохая награда.

— Черта с два вы его получите! Попробуйте только прикоснуться ко мне! Чтобы завладеть моим телом, вам сперва придется убить меня!

Фауст не без удивления обнаружил, что мог бы пойти и на это — женское упрямство привело его в бешенство. Он стиснул зубы и постарался успокоиться, думая о каких — нибудь отвлеченных предметах. Как ни смешно это выглядело со стороны, он вовсе не так сильно желал эту женщину, несмотря на все ее прелести. Обладать ею, взять над ней верх — о, да, ученому доктору этого очень хотелось. Но любить ее?.. Она приводила Фауста (чей опыт общения с женщинами был довольно ограничен) в смятение даже когда молчала, а уж если Елена открывала рот — тут она казалась бедному доктору настоящей мегерой. Фауст удивлялся, сколь неполно античные авторы обрисовывали характер своих героев. И почему только ни в одной древней книге не содержится никаких упоминаний о том, как прекрасная Елена вела беседы с мужчинами?..

— Послушайте, — обратился Фауст к своей спутнице, — давайте поговорим как два разумных человека. Число ролей, в которых могут выступать мужчина и женщина, в нашем мире, к сожалению, очень ограничено. Мне, например, выпала роль профессора, хотя должен вам признаться, она мне не очень — то нравится. И знаете, если уж быть до конца откровенным, я чувствую себя крайне неловко с властными женщинами. Я больше люблю простых девушек — птичниц, цветочниц… Но обладать вами — это большая удача, предел мечтаний каждого мужчины, и поэтому я вынужден проводить время в вашем обществе, хотя мне это не очень приятно. Как видите, я поступаюсь своими личными желаниями ради цели, которую я преследую. Итак, с моею ролью покончено. Перейдем к вашей. Что касается вас, то по воле Рока, Случая или, скажем, еще каких — то могучих сил, вам досталась роль первой красавицы в мире, за обладание которой состязались многие славные мужи. О вас сложены легенды. Вы слывете самой обольстительной женщиной. Большего, кажется, и желать нельзя. Многие женщины все что угодно отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на жизнь Елены Троянской. У вас прекрасная роль — благодаря ей память о вас осталась жить в веках. Даже если вам не по душе такая участь, не благоразумнее ли было бы смириться с нею и постараться не ударить в грязь лицом?

Елена задумалась.

— Что ж, Фауст, — сказала она, подумав, — вы говорите складно, и, что самое главное, говорите искренне. Я не скрою от вас того, что думаю. Мне кажется, что вы мне совсем не пара. Судите сами, о Елене знают все, а кто знает о Фаусте?

— Я ведь из будущего, не забывайте, — ответил ей Фауст. — Вы не можете знать обо мне, так как в ваше время легенды о докторе Фаусте еще не существовало. Однако даю вам слово, что моя слава ничуть не меньше вашей. В вашем мире подростки и юноши наверняка мечтали стать такими же прославленными героями, как, например Одиссей или Ахиллес. В нашу эпоху люди преклоняются перед фаустовским идеалом.

— Не могли бы вы мне кратко рассказать, в чем заключается этот идеал?

— Как ни трудно выразить словами неповторимую сущность человека, я все же попытаюсь это сделать. Скажем так: Фауст — тот, кто находится в поисках истины, никогда не останавливаясь на достигнутом. Конечно, на самом деле Фауст — нечто неизмеримо большее, чем просто борец за справедливость или знаменитый ученый, но, кажется, мне удалось передать основную черту его характера.

— Нечто вроде нового Прометея? — спросила Елена.

— Почти так, прекрасная Елена, — ответил Фауст, посмеиваясь. — Но между Фаустом и Прометеем существует огромная разница. Прометей окончил свой век на мрачной скале, к которой он был прикован несокрушимыми цепями, и каждый день Зевесов орел прилетал на эту скалу, чтобы терзать печень героя своим острым клювом, причиняя ему нестерпимые страдания. Фаусту же удалось сбросить с себя те оковы, которые налагают на смертных пространство и время. Он совершает удивительные путешествия во времени, посещает далекие страны — не без некоторой помощи своих друзей, конечно. В этом заключается главное различие между древним Прометеем и современным Фаустом.

Елена хмыкнула:

— Стоило лишь завести разговор о роли Фауста в истории — и вас не унять. Интересно было бы поглядеть, так ли уж вы ловки на дела, как на разговоры.

Фауст почувствовал, как долго сдерживаемое раздражение заклокотало в нем, словно кипяток в плотно прикрытом крышкой горшке. Усилием воли он заставил себя принять равнодушный вид, ничем не показывая, насколько слова этой женщины задевают его.

— Что ж, приступайте к делу, Фауст, — продолжала Елена. — Признаюсь, мне любопытно поглядеть, что за новый миф вы собираетесь сотворить. Не могли бы вы рассказать мне о нем хотя бы вкратце, раз уж мне придется путешествовать вместе с вами? Каковы ваши планы?

— Для начала я собираюсь уплыть отсюда, — сказал Фауст. — Харон! Готова ли ладья?

— А у вас есть Заклинание Перемещения?

— Вот оно!

Фауст передал пакет перевозчику мертвых. Харон осторожно провел рукой по внешней обшивке борта лодки. Найдя неширокую щель, он засунул пакет между досками. Фауст взмахнул руками и произнес слова, необходимые, чтобы привести заклинание в действие. Посередине судна возник джинн весьма среднего роста, показавшийся непривычным к подобным зрелищам пассажирам огромным и страшным. Джинн отпустил лини и исчез из виду. Ладья вздрогнула и качнулась на волнах, затем окуталась густым облаком едкого дыма. Дым был зеленоватого и серого цвета; по краям облако отсвечивало золотисто — желтым, и из него вырывались тонкие струйки пара, похожие на закручивающиеся усики ползучих растений. Заклинание Перемещения сработало, и лодка рывком двинулась с места.

Если бы в этот момент на берегу находился посторонний наблюдатель, знающий толк в алхимии, он мог бы сказать, что зеленовато — серые облака дыма — признак не Заклинания Перемещения, а, скорее, неправильно подействовавшего Заклинания Движения. Внимательно наблюдая за ладьей, можно было заметить отклонение от правильного курса — это также было плохим признаком. Что — то было совсем не так, как должно быть; сторонний наблюдатель мог бы сказать, что дела у путешественников в ладье идут весьма скверно. И, рассудив так, он был бы весьма недалек от истины.

Глава 4

Мак шел по дороге, с обеих сторон обсаженной высокими стройными тополями. Одолев некрутой подъем, он увидал остроконечные шпили соборов и крыши домов. Перед ним открывалась панорама прекрасного города. День выдался солнечный и теплый, и горожанам не сиделось дома. Они гуляли парами и небольшими группами. Мак заметил, что костюмы мужчин мало отличались от повседневной одежды состоятельных краковчан — чулки, блузы, жакеты, невысокие сапожки и башмаки из мягкой кожи — все это было привычно для Мака; вот разве только тонкая вышивка и яркие цвета тканей ничуть не напоминали краковский стиль. Оглядев себя, Мак увидел, что Мефистофель приказал одеть его в такой же точно манере. Не задерживаясь дольше, чтобы полюбоваться на город издали, он зашагал прямо к воротам. Ему не терпелось узнать, что представляет собою Флоренция.

На улицах было оживленно и людно. Казалось, все жители вышли из своих домов; многие принарядились, как во время большого праздника. В этот погожий весенний денек жизнелюбивые граждане Флоренции ликовали вместе с природой. Над балконами и островерхими крышами домов развевались полотнища цеховых знамен, украшенные гербами. Уличные торговцы на все лады расхваливали новейшее кулинарное изобретение — пиццу. Вооруженные всадники в блестящих стальных шлемах проезжали по улицам, прокладывая себе путь через толпу с той бесцеремонностью, с какой это делает полиция всех времен и народов. Миновав ряды тесно прижавшихся друг к другу палаток, где торговали одеждой, оружием, мелкой домашней утварью, фарфором, фруктами, ароматными приправами и благовониями, Мак оказался на углу широкой, шумной улицы.

Он огляделся, подумав, что сперва нужно подыскать себе подходящую квартиру. Заглянув в свою сумку, он убедился, что кошелек его туго набит новенькими блестящими золотыми монетами — Мефистофель не поскупился на расходы, отправляя его в незнакомый город. Мак медленно пошел вдоль улицы, разглядывая яркие вывески таверн, магазинчиков и мастерских. Его внимание привлекла гостиница, расположенная в самом конце улицы. Стены просторного дома, где размещалась гостиница, были окрашены в пастельный цвет. Над входом красовалась вывеска — надпись, сделанная из листового золота, гласила: «Парадизо».

Хозяин гостиницы, тучный краснолицый человек, недоверчиво поглядел на нового посетителя — ведь по обычаям, принятым во Флоренции, знатным господам полагалось посылать вперед слугу, чтобы объявить о своем прибытии. Однако как только Мак развязал свой кошелек и вытащил оттуда золотой флорин, круглое лицо хозяина расплылось в улыбке.

— Я отведу вам лучшие комнаты, любезнейший доктор Фауст! Вы прибыли в наш город как раз накануне большого праздника. Мы, флорентийцы, каждый год устраиваем публичные сожжения предметов, толкающих нас на путь соблазна. Грандиознейшее зрелище!

— Да, я слышал об этом, — сказал Мак. — А где будет проходить сожжение?

— Всего лишь через несколько кварталов отсюда, на пьяцца Синьориа, — ответил хозяин. — Вам стоит посмотреть. Это будет эпохальное событие. В городе только о нем и говорят. Каждый год к нам съезжаются иностранцы — поглядеть на огромные костры. Но в этот раз Савонарола обещал устроить нечто выдающееся.

— Любопытно было бы знать, что за человек этот Савонарола.

— О, он монах, строго соблюдающий устав. Он живет очень скромно, не то что иные князья церкви, которые имеют огромную власть и используют ее не для общего блага, а для своих личных выгод. Он публично обличает симонию, индульгенции и многие другие вещи, разлагающие святую церковь. И еще он выступает за Французский Альянс.

— А что это такое?

— Это наш договор с французским королем. Пока он действует, папа римский не может снова навязать нам Медичи, как ему очень хотелось бы.

— Вы не любите этих Медичи? — спросил Мак.

— Не то чтобы совсем не любим… Они действуют достаточно ловко. Лоренцо Медичи прозван Великолепным — не без основания, надо сказать. Флоренция еще не видала более тонкого знатока и щедрого покровителя искусств. Во время его правления наш город достиг своего наивысшего расцвета.

— И все же его правление приходится вам не по нраву?

Хозяин пожал плечами:

— За великолепие князей всегда платит народ. Городу очень дорого обходится роскошь, в которой утопают Медичи. Кроме того, мы, флорентийцы, свободные граждане и намерены сохранить свою свободу. Мы не привыкли, чтобы нами правила одна семья.

Мак осмотрел отведенные ему покои. Быстро привыкнув к роскоши, он стал весьма требовательным ко всяким мелочам, придающим жилью комфорт, на которые настоящий доктор Фауст никогда не обращал внимания. Убедившись в том, что шикарный номер, занятый им, вполне сгодился бы для принца, путешествующего инкогнито, Мак подумал, что пора разыскать Маргариту. Хозяин гостиницы объяснил ему, как пройти на шелковый рынок — маленькая рыночная площадь находилась в конце улицы Фьезоле. Мак, не бывавший на востоке и не видевший тамошних базаров, решил, что так должен выглядеть восточный базар. И действительно, флорентийский шелковый рынок представлял из себя красочное зрелище. Палатки стояли почти вплотную одна к другой, и под навесами расцветали всеми цветами радуги пестрые шелка. На рынке было много китайцев, одетых в длинные халаты, с неизменными черными косичками за спинами, — их присутствие придавало площади восточный колорит.

Мак огляделся. Повсюду лежали шелка — груды материи самых разных сортов и оттенков. Здесь были муаровые шелка, без которых не обходилась ни одна модная лавка во Франции и в Нидерландах, узорчатый шелк, особенно полюбившийся амстердамским портным, эстофады из грубого плотного шелка и легкие, экпортирующиеся из Испании санбенито с открытым воротом. Всюду, где только удавалось втиснуть два — три маленьких столика между соседними палатками, дымились кофеварки и пахло свежим кофе. Тут же продавали спагетти — эту новинку привез из Китая Марко Поло. Китайцы неосторожно назвали их лапшой, не ведая, что в Италии им дадут новое, более звучное и изящное название. Обойдя весь рынок, Мак наконец обнаружил Маргариту в одной из модных лавок (которые, к слову сказать, были еще довольно редким явлением в те времена — век шикарных магазинов и модных мастерских еще не наступил). Девушка охорашивалась перед огромным зеркалом, которое держал перед нею хозяин лавки, маленький человечек с заячьей губой, но на удивление ровными и крепкими белыми зубами — должно быть, природа решила таким образом вознаградить его за уродство.

— Ах, синьор, — проговорил хозяин лавки, — вы пришли как раз вовремя, чтобы посмотреть на свою госпожу во всей ее красоте!

Мак снисходительно улыбнулся. Он мог сделать широкий жест — ведь он тратил не свои деньги, а Мефистофеля.

— Ну, что тебе здесь понравилось, дорогая? — спросил он Маргариту.

— Ах, посмотри, — прощебетала она, — я выбрала бальное платье. Прелестно, правда?.. Иоганн, тебе нужно заглянуть в специальный магазин, где торгуют всем необходимым для мужчин. У синьора Энрико можно найти самые модные камзолы и камичи.

— Камичи?.. — переспросил Мак.

Синьор Энрико, державший перед Маргаритой зеркало, улыбнулся, отчего его заячья губа еще больше оттопырилась, и быстро заморгал своими влажными, темными глазками.

— Это новинка, ее привезли к нам из Венгрии, — сказал он. — Легкий, небрежный стиль. Вечерний костюм предполагает трико, обтягивающее ноги, которое носят с панталонами особого покроя. Гульфик панталон будет лишь слегка подчеркивать вашу мужественность, а не кричать о ней до небес…

— Ах, как он говорит! — воскликнула Маргарита.

Мак почувствовал себя немного неловко — он никак не мог понять, о чем идет речь, не мог ухватить общую нить разговора; но, подумав о том, каким удовольствием для состоятельного мужчины является покупка дорогих нарядов своей подруге, он приободрился. Когда Маргарита закончит делать покупки, он сможет подыскать что — нибудь для себя, попросив Мефистофеля выдать ему вперед часть причитающегося ему вознаграждения, если возникнет нужда в деньгах. Правда, Мефистофель не сказал ему, каков размер его вознаграждения. Мак пожалел, что не обговорил этот пункт сделки заранее. Однако сейчас, похоже, подвернулся удобный случай расставить все точки над «i». Ведь если его не устроит то, что ему полагается по договору, получится, что он работает задаром и только зря теряет время, участвуя в Тысячелетней Войне.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — сказал Мак Маргарите. — Поторопись, пожалуйста. У меня есть одно важное дело.

— Какое дело, дорогой?

— Мне нужно найти картину Боттичелли. Если мне удастся ее разыскать, то можно будет устроить одно выгодное дело.

— Боттичелли? — вмешался Энрико. — Может быть, я смогу быть вам полезен. Я знаю всех художников. Для меня будет величайшим наслаждением предложить вам свою помощь и свой опыт в оценке картин… О нет! — воскликнул он громко, и Мак вздрогнул от неожиданности, — моя помощь вряд ли понадобится. Синьор, по — видимому, знаток живописи.

— Что ж, — улыбнулся Мак, — давайте проверим это на деле, не откладывая на завтра то, что можно сделать сегодня.

И Мак пошел к выходу. Внезапно дверь распахнулась, и тучный, странно одетый человек чуть не сбил его с ног.

— Доктор Фауст! — прокричал он, задыхаясь. — Мне нужен Иоганн Фауст! Доктор, прибывший из Германии! В «Парадизо» мне сказали, что он пошел сюда!

— Я тот, кого вы ищете, — ответил Мак. — Что случилось, мой друг?

— Мой господин! Он умирает! Когда он услышал, что в городе объявился доктор из Германии, он послал меня разыскать его. Ах, сударь, если вам удастся исцелить моего господина, вас наградят по — царски. Вы сможете пожелать все, что вашей душе угодно.

— Гм… Вообще — то я… я сейчас занят… — пробормотал Мак, боясь обнаружить свое невежество. Жители Флоренции показались ему очень вспыльчивыми, и он опасался, как бы ему не пришлось расстаться с головой, если его разоблачат. — У меня мало свободного времени… Как, вы говорите, зовут вашего господина?

— Мой господин — Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным.

— Кажется, дело принимает нужный оборот, — шепнул Мак Маргарите. А вслух добавил: — Сложи вещи, дорогая, и жди меня в гостинице. Я вернусь к тебе, как только исполню свой долг милосердия.

Глава 5

Слуга Лоренцо Медичи повел Мака к своему господину. Палаццо Медичи было расположено в живописном месте неподалеку от Арно. Стройные колонны из белого мрамора и портик в греческом стиле придавали этому прекрасному дворцу изящество и величавую простоту. Двери из полированного красного дерева были украшены затейливой резьбой — этот стиль ввел Дамьято, прозванный Проклятым. У дверей стояли важные лакеи в ливреях и белых рубашках, сшитых по последней неаполитанской моде; смерив Мака презрительными взглядами, они преградили ему путь: его платье, вполне приличное для такого места, как рынок, выглядело слишком бедно в сравнении с их собственными ливреями. Старик — слуга, сопровождавший мнимого доктора, что — то шепнул разряженным лакеям, и Мака пропустили во внутренние покои.

Стеная и заламывая руки, слуга повел Мака по длинному коридору. На стенах висели картины, писанные маслом — благодаря знаниям, полученным от Мефистофеля, Мак мог оценить их. Подойдя к двери в дальнем конце коридора, слуга постучал и осторожно открыл ее. Заглянув внутрь, Мак увидел роскошные, поистине царские покои.

Стены зала были украшены картинами великих мастеров, а на мраморных и столиках тут и там стояли миниатюрные скульптуры и статуэтки. Богатый восточный ковер покрывал пол, а к потолку на тяжелых бронзовых цепях была подвешена огромная хрустальная люстра. Пламя горящих светильников отражалось в прозрачных подвесках, сверкающих, словно алмазы. Тяжелые шторы на высоких окнах были опущены, сквозь них кое — где пробивались слабые лучи света. Сильный запах серы не мог заглушить того специфического кислого запаха, который всегда присутствует в комнате, где лежит больной. На столе у окна стоял поднос с остатками роскошной трапезы; терпкий аромат вина, приправленного пряностями, смешивался с резкой вонью испражнений на полу, где собаки грызли кости.

Посередине этого зала, словно величественный королевский трон, возвышалась огромная кровать. Ножки кровати и высокие деревянные столбики, поддерживающие балдахин, были покрыты искусной резьбой; занавеси из легкого, полупрозрачного шелка ровными складками ниспадали на тонкие белые простыни. На столиках возле кровати горели высокие белые свечи в серебряных подсвечниках. Несмотря на то, что день был достаточно теплым, в камине горел огонь.

— Кто здесь? — послышался негромкий голос.

Лоренцо Медичи, утопающий в мягких перинах, выглядел на все свои семьдесят с лишним лет; недуг сильно состарил его. Его бесформенное, раздувшееся от водянки тело лежало на постели, словно деревянная колода — больной почти не мог шевелиться. Из — под набрякших век на Мака глянули маленькие, проницательные и умные глаза. Казалось, только эти глаза и жили на бледном, опухшем лице, превращенном болезнью в застывшую уродливую маску. Лоренцо Великолепный умирал, но даже на смертном одре он старался сохранять достоинство, подобно древним героям и могущественным королям. На нем была длинная ночная сорочка, расшитая единорогами, голову его покрывала черная шапочка — две тонких ленточки завязывались под подбородком, не давая ей упасть или сползти набок. Там, где тело не было тронуто болезнью и разложением, сухая, морщинистая, землистого цвета кожа свисала складками. Губы Лоренцо Медичи, бывшие полными и румяными в те дни, когда восшедший на престол римской католической церкви член семьи Медичи дерзко объявил о существовании иного Бога — бога Медичи[318], сейчас побледнели, сморщились и покрылись сероватым налетом, словно на них осталась горечь после прожитых трудных лет. На шее умирающего старика неровно билась голубоватая жилка — удивительно, подумал Мак, что она еще не затихла, как все остальные. Пальцы левой руки, скрюченные после паралича, чуть дрожали.

— Я доктор Фауст, — громко объявил Мак. — Что вас беспокоит?

— Я, — сказал Медичи, — самый богатый человек на свете.

Тот, кто слышал голос Медичи в те времена, когда этот парализованный, прикованный к постели человек находился в полном расцвете сил, мог бы сказать, что сейчас он звучит слишком неровно и глухо; однако в нем еще было достаточно силы, чтобы заставить дрожать хрустальные подвески люстры — мельчайшие частицы пыли поднялись с них и затанцевали в воздухе.

Мак почувствовал, что по спине у него пробежал приятный холодок. Судьба сама шла ему навстречу, и он не собирался упускать такой удобный случай.

— А я, — ответил он, — самый дорогой врач в мире. Какая удача, что мы встретились!

— Каким образом вы предполагаете меня вылечить? — спросил Медичи так властно, что, казалось, даже черви, уже грызущие его тело, на минуту приостановили свой кровавый пир, охваченные благоговейным трепетом перед силой этого голоса.

Мак знал, что лечение не займет много времени и не отнимет у него много сил. Нужно было всего лишь достать пузырек с чудодейственным эликсиром, который дал ему Мефистофель, и вылить содержимое склянки в рот Медичи. Однако он отнюдь не собирался раскрывать больному свой секрет. В самом деле, кто же будет платить сумасшедшие деньги за несколько ложек снадобья? Маку хотелось, чтобы процедура была как можно более сложной и произвела впечатление на всех, кто будет при этом присутствовать. В его голове уже начал созревать хитрый план. Приняв важный и степенный вид, он сказал:

— Для начала нам потребуется золотая чаша. Весом не менее чем двадцать четыре карата.

(Он подумал, что неплохо было бы иметь под рукой кусок чистого золота на тот случай, если что — нибудь пойдет не так, как он ожидал. Вот какие мысли иногда приходят в голову в критический момент!)

— Сию же минуту приготовить, — приказал Медичи слугам.

Слуги бросились выполнять приказ. Небольшая заминка возникла из — за того, что не сразу смогли отыскать ключи от сейфа, где хранилась золотая посуда — горшки, кастрюли и тазы для варки варенья.

Наконец принесли золотую чашу и те алхимические снадобья, которые Мак потребовал якобы для приготовления лекарства. Все необходимое отыскалось в считанные минуты — Лоренцо Медичи был очень богат и обладал весьма разносторонним вкусом; его коллекции предметов искусства, различных редкостей и диковин, а также разнообразных принадлежностей для колдовских опытов не имели себе равных в мире. Один из дальних покоев дворца занимала алхимическая лаборатория, оснащенная самым современным оборудованием. Здесь стоял огромный перегонный куб, сверкающий цветным венецианским стеклом и начищенной до блеска бронзой — этот изящный прибор служил ярким доказательством утонченного вкуса и проницательного ума хозяина. Горн, стоявший в углу, был снабжен специальным устройством, позволяющим контролировать температуру с невиданной доселе точностью. Оставалось только удивляться, почему Медичи, будучи, по — видимому, столь искушенным в науке алхимии, не смог сам приготовить для себя лекарство и прибегал к посторонней помощи.

Мак соединил трубки гибкими шлангами, повозился с ручной горелкой и уже был готов начать свой спектакль для внимательно наблюдающей за его действиями публики, когда тишину внезапно нарушил громкий, властный стук в дверь. Дверь тотчас же распахнулась. Человек, известный во всем мире под именем фра Джироламо Савонарола[319], решительно перешагнул порог покоев своего опаснейшего противника, Лоренцо Медичи.

Этот человек, молва о котором распространилась далеко за пределы Италии, был высок и худ, и очень бледен. Устремив горящий взор своих черных глаз на Медичи, он сказал:

— Говорят, что ты хотел меня видеть по некому делу.

— Да, брат мой, — ответил Лоренцо. — Мы по — разному смотрим на многие вещи; однако я думаю, мы сойдемся в том, что оба мы — сторонники сильной Италии, а значит, оба заинтересованы в устойчивом курсе лиры, оба противники коррупции в церкви. Я хотел исповедоваться тебе и получить отпущение грехов.

— Рад это слышать, — ответил Савонарола, вытаскивая из складок грубой рясы свиток пергамента. — Я отпущу твои грехи, если ты отдашь все свое добро и нажитые тобою деньги на благотворительные цели. Я лично прослежу, чтобы их распределили между неимущими. Подпиши вот это!

Развернув пергамент, он подсунул его прямо под нос Лоренцо Медичи — неровные строчки оказались прямо перед гноящимися глазами умирающего старика. Никто не подумал бы, что тщедушное тело монаха способно двигаться столь быстро и ловко — Савонарола страдал от лихорадки и зубной боли, которые не мог изгнать ни молитвами, ни долгими постами.

Глаза Медичи забегали по строчкам, затем прищурились, превратившись в две узкие щелочки:

— Ты заламываешь слишком большую цену, брат. Я приготовил завещание, в силу которого в церковную казну отойдет немало денег. Но у меня есть родственники, и я обязан позаботиться о них.

— Господь о них позаботится, — отвечал Савонарола.

— Возможно, ты не хотел оскорбить меня, когда пришел сюда с таким предложением; однако мне в это не верится, — сказал Медичи.

Инстинкт подсказал Маку, что этот тощий монах, ворвавшийся в опочивальню Медичи, может помешать его планам и лишить его щедрой награды, обещанной за исцеление Медичи. Поэтому он оторвался от своих колб с бурлящей и булькающей жидкостью и громко объявил:

— Лекарство почти готово.

— Подпиши пергамент! — воскликнул Савонарола. — Признайся в своих грехах!

— Я молюсь Господу в сердце своем, — медленно проговорил Лоренцо. — Но эта молитва — не для твоих ушей.

— Я монах, — сказал Савонарола, — исповедь — по моей части.

— Ты горд и тщеславен, — с трудом произнес Медичи, — а кроме того, ты глуп. Убирайся к чертям. Фауст! Лекарство!..

Мак вытащил пузырек, данный ему Мефистофелем. Горлышко склянки было запечатано, и открыть его, не имея под рукой плоскогубцев или щипчиков, было очень трудно. В те давние времена их имел далеко не каждый, тем более — врач или алхимик, которому подобные инструменты совсем не нужны. Пока Медичи и Савонарола спорили друг с другом, Мак изо всех сил дергал за пробку, пытаясь сорвать тугую печать с узкого горлышка. Напуганные слуги столпились в углу, наблюдая за бурной сценой, происходящей между их господином и монахом. С улицы доносился звон церковных колоколов.

Наконец Маку удалось открыть свой пузырек. Он повернулся к Медичи, зажав спасительный эликсир в высоко поднятой руке.

Но Лоренцо Великолепный внезапно замолчал и откинулся на подушки, попытался приподняться, но не смог. Все его тело напряглось и затрепетало, потом дрожь прошла, и он остался недвижим. Рот его был открыт, невидящие глаза подернулись тонкой мутной пленкой.

Медичи умер.

— Спокойно, спокойно, — пробормотал Мак. — Сейчас…

Поднеся склянку к губам Медичи, он опрокинул ее горлышком вниз, пытаясь влить ему в рот чудесное лекарство. Жидкость, стекая по подбородку мертвого старика, проливалась на ночную сорочку и на простыни.

Слуги подняли ропот, на все лады ругая незадачливого доктора, когда Мак, пятясь, отошел от тела того, кто двадцать с лишним лет правил Флоренцией. Савонарола склонился над умершим, выкрикивая что — то резким, высоким голосом. Воспользовавшись общим смятением, Мак пробрался к двери и быстро зашагал по коридору.

Выйдя из дворца, он прошел несколько кварталов; свернув в один из переулков, ведущих к гостинице, где ждала его Маргарита, он на секунду остановился, пытаясь вспомнить, не забыл ли он что — нибудь в покоях Медичи. Ему казалось, что он оставил там нечто важное… Ну конечно! Золотую чашу!

Он хотел вернуться назад. Но было уже поздно. Навстречу ему двигалась целая толпа, и он был увлечен ее мощным потоком. Люди приплясывали, смеялись, кричали, молились, плакали, пели. Они шли на пьяцца Синьориа посмотреть на гигантский костер, обещанный городу Савонаролой. В этот час все жители Флоренции, казалось, посходили с ума.

Глава 6

Толпы людей, охваченных необычным возбуждением накануне предстоящего торжества, хлынули на улицы. В воздух поднялась пыль от топота многих сотен бегущих ног. На порогах трактиров и пивных уже дремали пьяные, успевшие осушить кувшин — другой вина с самого утра. Детвора с восторженными воплями устремлялась вслед за взрослыми; дети путались под ногами, пытаясь пробраться в самый центр людского потока, шалили, кривлялись, хохотали, швыряли мелкие камешки вслед прохожим. Все магазины и лавочки были закрыты — их хозяева, почтенные купцы и разного рода торговцы, сейчас устремились на площадь, где готовилось знаменитое сожжение предметов искусства. Раздался громкий стук копыт — отряд вооруженных всадников прокладывали себе путь через толпу. В своих красно — черных мундирах они выглядели весьма эффектно. Мак юркнул в первый попавшийся кабачок, чтобы его не затоптали лошади, и столкнулся в дверях с каким — то человеком, выходившим на улицу в этот самый момент.

— Смотри, куда идешь, парень! — отчитал его незнакомец.

— Извините, — пробормотал Мак. — Это солдаты…

— Какие, к черту, солдаты? Вы мне ногу отдавили, милейший!

Человек, на которого так неловко налетел Мак, был высок и строен, с правильными чертами лица; он мог бы послужить неплохой моделью для античной статуи Аполлона. В одежде его чувствовались оригинальный вкус и привычка к роскоши: длинный черный плащ был оторочен темным мехом, а на шляпе красовалось перо страуса — очевидно, этот человек много путешествовал, если, конечно, он не водил дружбу с содержателями городского зверинца. Несколько секунд он не сводил с Мака пристального взгляда своих больших блестящих глаз, затем сказал:

— Прости меня, чужестранец, но мне кажется, мы уже где — то встречались.

— Что — то не припомню, — ответил Мак. — К тому же я здесь недавно. Я нездешний. Я прибыл из… издалека.

— Любопытно, — продолжал его настойчивый собеседник. — Я как раз ищу человека, который прибыл издалека. Меня зовут Пико делла Мирандоло. Может быть, вы кое — что слышали обо мне?

Маку было знакомо это имя — он узнал о Мирандоле от Мефистофеля. Князь Тьмы рекомендовал его лже — Фаусту как одного из величайших алхимиков эпохи Возрождения.

— К сожалению, ничего, — развел руками Мак. Он отнюдь не собирался раскрывать свою душу перед властным чужеземцем, предчувствуя, что излишняя откровенность может причинить ему вред. — Я вижу вас впервые, и столкнулись мы с вами совершенно случайно. Вряд ли я тот, кого вы ищете.

— Действительно, со стороны наша встреча может показаться чистой случайностью, — стоял на своем Пико. — Но силой магического искусства мы можем проникнуть в глубинную сущность того, что кажется нам слепой игрою случая. Я предвидел, что встречу кого — то на этом самом месте, именно в это время. Так почему бы не вас?

— Как зовут человека, которого вы ожидали встретить?

— Иоганн Фауст, знаменитый виттенбергский маг и алхимик.

— Никогда не слышал о нем, — ответил Мак, сообразив, что настоящий Фауст, или, как мысленно называл его Мак, другой Фауст, должно быть, связался со своим флорентийским коллегой — ведь для такого искусного мага, как доктор Фауст, время и пространство отнюдь не составляли непреодолимого препятствия, и даже сама смерть отступала перед ним. У Мирандолы была громкая и весьма зловещая слава чернокнижника, волшебника и некроманта. Возможно, Фауст ухитрился послать ему весточку через века, разделяющие их.

— Значит, вы уверены в том, что вы не Фауст? — спросил Мирандола.

— Да — да, вполне уверен. Уж что — что, а свое собственное имя я знаю. Ха, ха, — несколько принужденно рассмеялся он собственной шутке. — Извините, но сейчас я очень тороплюсь. Мне еще нужно успеть на это сожжение рене… ренесс… ну, словом, на то зрелище, которое устраивают на площади. До свидания!

И Мак повернулся, чтобы идти. Несколько секунд Пико провожал его взглядом, затем пошел вслед за ним.

Мак вышел на площадь. В самом центре ее были свалены в огромную кучу самые различные предметы — резная деревянная мебель, картины, косметика, женские украшения и даже церковные ризы. Эту гору разнородных предметов плотным кольцом окружала толпа любопытствующих горожан. Мак протолкался через несколько рядов.

— Что здесь происходит? — спросил Мак у человека, стоящего рядом с ним.

— Савонарола со своими братьями по ордену сжигает предметы роскоши, — ответил тот.

Мак усиленно заработал локтями, прокладывая себе путь поближе к этой громадной куче. Подойдя ближе, он смог разглядеть самые разнообразные предметы — расшитые мелким жемчугом сумочки, детские рубашонки из тонкого полотна, нарядные скатерти и салфетки, изящные подсвечники, картины и много других предметов, в беспорядке сваленных в самом центре площади.

На самом краю горы разнообразных вещей, предназначенных для сожжения, Мак заметил большую картину в затейливой рамке. Благодаря знаниям в области искусства, вложенным в его голову Мефистофелем, он сразу понял, что это картина Боттичелли, относящаяся к среднему периоду творчества великого художника. Она была великолепна и, что для Мака было более важно, стоила огромную сумму денег.

«Здесь столько разных картин, — подумал Мак. — Верно, не случится ничего плохого, если я возьму одну из этой кучи».

Воровато оглянувшись — не следит ли за ним кто — нибудь, он быстро наклонился, схватил картину и спрятал ее под куртку. Картина была новой, и на ней не было заметно никаких следов повреждения.

Пока Мак оправлял свою куртку и озирался по сторонам, монахи в черных рясах подожгли громадный костер с четырех сторон. Пламя взметнулось вверх, и огонь начал быстро пожирать сухое дерево и ткани. Мак решил поискать в общей куче другую картину — на всякий случай; ведь две гораздо лучше, чем одна. Совсем рядом он заметил полотно кисти Джотто, но краска на нем уже начала вздуваться пузырями и трескаться от жара. Мак с жадностью смотрел на горящие вещи. Сколько добра пропадает даром! Как жаль, что ему не удастся вытащить из огня еще один холст! Сохранив несколько изящных вещиц, которые должны были погибнуть в пламени, он мог бы послужить Искусству. Припомнив свой последний разговор с Мефистофелем, Мак подумал, что остальные дела, предложенные ему демоном — продление жизни Медичи и что — то там еще с каким — то Макиавелли — чересчур запутанные и сложные; самому мудрому судье будет сложно разобраться, хороший или дурной поступок он совершил. Здесь же все было ясно и четко определено. Вряд ли кто — нибудь станет обвинять человека, спасающего прекрасные картины от истребления.

Чья — то рука опустилась на плечо Мака, отвлекая его от размышлений на моральные темы. Он оглянулся. Человек средних лет с короткой темной бородкой, богато одетый, строго смотрел на него.

— Что вы делаете? — спросил незнакомец.

— Я? Ничего особенного, — ответил Мак. — Стою и смотрю на костер, как и все остальные.

— Я видел, как вы вытащили картину.

— Картину?.. Какую картину?.. Ах, вы имеете в виду вот эту… — Из — под полы куртки Мака высовывался край полотна. Он отвернул полу и показал картину незнакомцу. — Это Боттичелли. Слуга по ошибке принес ее сюда. Мы сняли ее со стены, чтобы немного почистить. Ведь у вас во Флоренции не принято сжигать картины Боттичелли на кострах, не так ли?

— Кто вы, сударь? — спросил Мака незнакомец.

— Я здешний дворянин, — сказал Мак.

— Странно, однако, что я до сих пор вас не видел.

— Я живу в своем имении и редко бываю в городе. А вы — то сами кто?

— Я Николо Макиавелли.

— О! — воскликнул Мак. — В таком случае, я должен вам кое — что передать. — Меня просили предупредить вас, чтобы вы не писали ту книгу, которую собираетесь написать, — «Князя».

— Я никогда не писал книги с таким названием, — ответил удивленный Макиавелли. — Более того, я и не помышлял о ней. «Князь»… Какое интересное название. Оно мне нравится!

— Поступайте, как вам угодно, — сказал Мак. — Но помните, что вас предупреждали.

— Но от кого исходит это предупреждение? — спросил Макиавелли.

— Я не могу открыть вам его имя. Однако по секрету я все — таки сообщу вам, что он черт… я хотел сказать, он чертовски хороший парень.

Несколько секунд Макиавелли пристально глядел на Мака, затем повернулся и медленно пошел прочь, покачивая головой. Мак, спрятав под полу картину Боттичелли, тоже собрался уходить. Он был весьма доволен собой.

Но тут его нагнал Мирандола.

— Я вступил в контакт с Потусторонними Силами, — сказал он. — Мне удалось узнать почти все. Что ты сделал с настоящим Фаустом?!

Маг, казалось, стал еще выше ростом; его фигура угрожающе нависла над Маком, сжавшимся от страха в комок. Пико достал из — под плаща огромный пистолет (в тот век подобные игрушки еще только входили в моду) и навел его на Мака. Судя по калибру, это оружие было куда более грозным, чем оно казалось на первый взгляд — пули в нем были такие, что вполне могли разорвать человека на части. Мак затравленно озирался в поисках убежища — увы, напрасно! — спрятаться было некуда. Взглянув на Мирандолу, он заметил, как палец мага лег на спусковой рычажок…

В тот же миг раздался негромкий хлопок, серый дым заклубился на мостовой, побежали пылевые чертики, и на краю тротуара появилась человеческая фигура. Это был сам доктор Фауст.

— Не делай этого, Пико! — воскликнул он.

— Но почему? Этот лгун выдает себя за вас!

— Мы не можем лишить его жизни. Он действительно играет мою роль. Пока он занимает мое место, он не должен погибнуть!

— Но в чем заключается эта роль, Иоганн? — спросил Мирандола.

— Все разъяснится позднее. Пока же не причиняй ему вреда, дорогой друг.

— Ты рассуждаешь мудро, Фауст.

— Возможно, мы еще встретимся позже, Пико. У меня есть план…

— Ты можешь положиться на меня! — воскликнул Мирандола. Но Фауст уже исчез — лишь легкое облачко дыма клубилось на том месте, где только что стоял бывший профессор алхимии Ягеллонского университета.

Перед Маком появился Мефистофель — словно из — под земли вырос.

— Вы готовы? — спросил он. — Тогда мы отбываем. Кстати, что здесь происходит? Вы так пристально глядели на то место, где…

— Ну, вы же знаете людскую привычку, — сказал Мак. Ни за что на свете он не сознался бы в том, что всего лишь секунду назад он встретился с ученым доктором Фаустом. — Люди вечно на что — нибудь глазеют…

И Мак покрепче зажал под мышкой картину Боттичелли. Мефистофель щелкнул пальцами, и тотчас оба они исчезли.

Глава 7

Мак с Мефистофелем очутились на пороге невысокого каменного здания, построенного неподалеку от того места, где обычно вершился Суд Тысячелетних Войн.

— Где мы находимся? — спросил Мак.

— В Приемной Лимба, — ответил Мефистофель. — Я держу здесь небольшой склад, где вы можете хранить картину Боттичелли. Или вам угодно сразу продать ее мне?

— Нет, нет, — сказал Мак. — Мне бы хотелось оставить ее у себя на некоторое время. Ну, как я сыграл?

— Прошу прощения?

— Я хотел сказать, как я справился со своей ролью в вашей… как ее там… войне во Флоренции?

Мефистофель не проронил ни слова, пока они не вошли в дом. Показав Маку комнату, где он может оставить свое добро, он сказал:

— Вы ничего не достигли, пытаясь уладить ссору между Савонаролой и Медичи. За свои безрезультатные действия вы получили круглый ноль, и ни одного очка в плюс или в минус.

— Зато я предупредил Макиавелли, чтобы он не писал свою книгу. Это ведь хорошее дело, не так ли?

Мефистофель пожал плечами:

— Нам это неизвестно. Такими вещами занимаемся не мы, а Судьба. Она — наш главный судья. Добро и Зло находятся в подчинении у Того — Что — Должно — Быть. Кстати, кто был тот человек? Мне показалось, вы с ним знакомы.

— Какой человек?

— Который удержал Пико делла Мирандолу в тот момент, когда он уже был готов застрелить вас.

— Какой — то чудак, — сказал Мак, твердо решивший не упоминать имени Фауста. — Я его не знаю… Прекрасная картина, не правда ли?

Мефистофель полюбовался картиной, держа ее на расстоянии вытянутой руки.

— Да, картина прекрасна. Я буду очень рад, когда она перейдет в мои руки.

— Нет — нет, не сейчас, — быстро проговорил Мак. — Мне бы хотелось знать, какова ее рыночная стоимость.

— Хорошая мысль, — ответил Мефистофель. — Вот заклинание, которое перенесет вас в Лондон. Не задерживайтесь, однако. Не забывайте, что вам предстоит участвовать в следующем эпизоде.

— Не беспокойтесь, я вернусь точно в срок! — заверил его Мак.

Мефистофель кивнул и растаял в воздухе.

Мак оглядел комнату. В дальнем углу стоял большой металлический ящик с дверцей, из которой торчал длинный ключ. Мак открыл замок и уже собирался положить в этот вместительный ящик картину, как вдруг земля у него под ногами задрожала. Сделав шаг в сторону, он глянул себе под ноги — в полу образовалось небольшое отверстие, и из него показался конец маленькой острой кирки. Затем на помощь кирке пришла лопата. Земля по краям начала осыпаться вниз, и дыра в земляном полу быстро расширялась. Наконец из тоннеля, похожего на кроличью нору, вылез гном. Это был Рогни.

— Здравствуйте, — сказал Мак. Он тотчас узнал коротышку — они встречались на Шабаше: демон Аззи нанял гномов для уборки мусора, и Рогни был назначен бригадиром метельщиков.

— Прекрасная картина, — кивнул головою Рогни. — Где вы достали ее?

— Картину? О, в одном местечке, которое называется Рене… Ренессанс. Это где — то в Италии, неподалеку от Флоренции.

— Правда? Что же вы там делали?

— Я участник Спора между силами Добра и Зла, — ответил Мак, приняв важный вид. — От исхода этого спора зависит будущее человечества. Победившая сторона получит право управлять судьбами людей на протяжении целой эпохи.

— Так, значит, вас отправили в Ренессанс затем, чтобы вы достали там эту картину?

— По правде говоря, я сам не знаю, зачем меня туда послали. Конечно, я занимался там еще кое — какими вещами… А эта картина… Перед отправкой во Флоренцию Мефистофель сказал мне, что ему хотелось бы иметь полотно Боттичелли, и он щедро заплатит мне, если я принесу ему одну картину. Но я ее еще не продал. Мне хочется узнать, сколько она сейчас может стоить.

— Значит, он хотел, чтобы вы достали ему картину?

— Ну, конечно. Раз уж я все равно там оказался, так почему бы не воспользоваться случаем?.. Ах, извините, не могу дольше с вами разговаривать. Я очень спешу. Мне надо попасть в Лондон по одному важному делу.

— Желаю удачи, — сказал Рогни. — Может быть, мы еще встретимся в Лондоне.

— Буду очень рад, — ответил Мак. Поколебавшись несколько секунд, он добавил, глядя на дыру в полу: — Простите… я надеюсь, вы тут уберете за собой, прежде чем уйти?

— Не беспокойтесь, я сделаю все, как было. Ваша картина будет в полной сохранности.

Расставшись с Маком, Рогни еще некоторое время размышлял о том, какой он все — таки глупый, этот парень. Полнейшее ничтожество, несмотря на свою представительную внешность. Даже не догадывается, что им управляют, как марионеткой. Очевидно, он никогда и не пытался жить своим умом. Все ждет чьей — нибудь подсказки и старается угодить другим людям. Вероятнее всего, таким он и останется на всю жизнь… Тем не менее, было в нем все — таки нечто, вызывающее симпатию.

ЧАСТЬ V. АХИЛЛЕС

Глава 1

Между тем, исчезновение Елены из подземного царства Аида, где она вместе со своим царственным супругом Ахиллесом занимала видное положение в обществе, не прошло бесследно. Легкомысленный поступок Аззи, укравшего Прекрасную Елену в надежде соблазнить Фауста, имел весьма серьезные последствия. Перенося Елену в подлунный мир, молодой демон не задумывался о том, почему никто раньше не делал подобных вещей. Подумав немного, он мог бы сообразить, что духи умерших имеют немалую власть над миром, и конфликт с ними может повлечь за собой различные неприятности.

Вернувшись домой с Унылых Болот, где он охотился за призрачным оленем, Ахиллес обнаружил, что Елена пропала. Само собой разумеется, эта новость отнюдь не обрадовала вспыльчивого главу семьи и хозяина дома. Он почуял неладное. Это было совсем непохоже на Елену — уйти из дому без позволения мужа. Сначала Ахиллес подумал, что его супруга, наверное, заглянула на минутку к одной из соседок. Он обошел все соседские дома, но соседи только недоуменно пожимали плечами и разводили руками в ответ на все его вопросы.

Что ж, люди ведь не могут покинуть царство Аида по собственной воле. Кто — то обязательно должен вывести их наружу. Рассудив так, Ахиллес направился к своему другу Одиссею, не раз уже выручавшему его в трудную минуту. Одиссей, славившийся своим изобретательным умом, жил неподалеку от Ахиллеса.

Пожалуй, в царстве Аида трудно было найти второго столь незаурядного духа, каким был дух Одиссея. Он мог по праву именоваться одним из духовных лидеров местного общества, весьма преуспевая в той скрытой борьбе за славу, которую ведут между собою духи. (Ведь всякий дух, достигнув вершины своей славы, видит перед собой и неизбежный ее закат, а значит, духам приходится постоянно совершенствоваться и развивать в себе те качества, благодаря которым они прославились. Есть даже пословица о том, как трудно выучить старых героев новым трюкам.[320]) Нельзя сказать, что у Одиссея все шло гладко; однако до сих пор никому не удавалось превзойти его в хитрости и изворотливости ума. Нужно было быть чертовски ловким и смышленым малым, чтобы выдумать какой — нибудь новый фокус наподобие знаменитых одиссеевых проделок. В последнее время планы Одиссея отличались простотой и ясностью, но в них всегда присутствовала какая — то изюминка. (Иногда, правда, изюминка заменялась кусочком жгучего перца — то был признак скорее своенравия, нежели злобного характера.) Таков уж был Одиссей — он любил выигрывать и считал, что для достижения поставленной цели всякие средства хороши.

Будучи по натуре весьма деятельным человеком, Одиссей не выносил царство мертвых, где души умерших бродили по полям, заросшим бледными цветами асфоделя, оплакивая свой скорбный жребий и вспоминая минувшие дни. Обреченный на бездействие, древний герой изнывал от тоски. Он мечтал снова обрести телесную оболочку, вернуться в подлунный мир, чтобы по — настоящему жить, а не влачить призрачное существование. Его раздражали толпы праздношатающихся духов и их бесконечные разговоры о лучших годах, проведенных на земле. Сам он никогда не унижался до жалоб и горьких вздохов. Часто, когда кто — нибудь из духов начинал вспоминать прошлое, стеная и проливая слезы, Одиссей резко обрывал его.

— Тряпка ты, а не дух, — говорил он. — Возьми себя в руки. Займись чем — нибудь, в конце концов.

Сам Одиссей занимался гимнастикой и атлетикой. Хотя толку в подобных занятиях не было никакого — ведь в призрачном мире невозможно развивать силу и ловкость, поскольку для этого нужно по крайней мере иметь мускулы, а следовательно, тело, — Одиссей упорно продолжал упражняться в беге, метании копья и других древних видах спорта. Когда же удивленные духи спрашивали его, зачем он это делает, он отвечал:

— Чтобы не терять форму. Нужно поддерживать свое умение делать что — нибудь, даже если то, что ты делаешь, не имеет абсолютно никакого смысла.

Ахиллес застал своего друга Одиссея сидящим на переднем крыльце своего дома. Бывший царь Итаки жил холостяком во мраморном дворце, стоящем на невысоком холме возле одного из притоков Стикса. Лужайка перед дворцом поросла асфоделем; у подножья холма стояли черные тополя — печальные символы царства мертвых, опостылевшие духам. Был пасмурный день — весьма обыкновенный для здешних мест, ведь во владения Аида солнце никогда не заглядывает. С реки дул слабый ветерок. Было прохладно — как раз настолько, что вы чувствовали себя довольно неуютно, выйдя на улицу. То был не бодрящий и живительный морозец, который разгоняет кровь в жилах людей — холод в царстве мертвых скорее напоминал промозглую сырость погреба или склепа. В гостиной у Одиссея горел очаг; однако призрачный огонь, как и все в этом унылом краю, светил, но почти не грел. Впрочем, даже если бы камин топился настоящими дровами, духу Одиссея от этого, как говорится, не было б ни жарко, ни холодно: ведь мертвые, будучи лишены телесной оболочки, не могут согреться, точно так же как не могут они и промерзнуть до костей. Одиссей провел Ахиллеса на кухню, где их ожидал завтрак — каша из просяных зерен и финики. Само собой разумеется, пища не была настоящей; впрочем, для обитателей царства Аида, не испытывающих ни сильного голода, ни жажды, это не имеет особого значения. Духи умерших вполне могут обходиться и без пищи; они завтракают, обедают и ужинают лишь потому, что не желают менять свои привычки. В царстве мертвых часто устраиваются призрачные пиры: вечность — очень долгий срок, и еда — один из способов скоротать время.

Другое (и, надо сказать, весьма распространенное даже в этих унылых краях) занятие — это секс. Однако страсть в мире духов — лишь бледная тень земной страсти: ей недостает того накала чувств, который испытывают влюбленные в подлунном мире. Физическая близость не приносит партнерам почти никакого удовлетворения: будучи бесплотными существами, духи не могут предаваться утехам плотской любви. Однако они затевают друг с другом любовные игры — возможно, для того, чтобы как — то убить несколько часов.

В настоящее время Одиссей не был связан брачными узами. Он разошелся с Пенелопой много лет тому назад. Причиной послужила ревность, свойственная большинству властных натур. Одиссей подозревал, что его молодая супруга отнюдь не скучала в обществе многочисленных поклонников на протяжении тех долгих двадцати лет, которые он провел под стенами Трои. Некоторое время он продолжал жить с семьей ради сына, Телемаха, но когда мальчик вырос и стал вполне самостоятельным, Одиссей покинул свою жену.

Итак, Одиссей жил уединенно, свободный как от печальных, так и от радостных хлопот. Занимаясь спортом по много часов в день, он все же чувствовал, что ему чего — то не хватает, и сильно тосковал по земле. Когда тоска уже готова была одержать над ним верх, он навещал своих друзей. Ближайшим другом и соседом Одиссея был Сизиф[321], дни и ночи напролет вкатывающий тяжелый камень в гору. По правде говоря, бывший царь Коринфа отнюдь не обязан был это делать. Его давно простили и разрешили заниматься всем чем угодно. Но Сизиф не оставил своего труда — вероятно, и здесь сказывалась многолетняя привычка. Кряхтя и напрягая призрачные мускулы, он подставлял плечи под огромный гранитный валун, шаг за шагом медленно поднимаясь к вершине. Вокруг горы собирались толпы любопытствующих духов (в основном состоящие из новичков, привлеченных необычным зрелищем). Некоторые провожали Сизифа до самой вершины горы; они утверждали, что в глазах Сизифа появляется странный блеск, когда камень, ценою нечеловеческих усилий поднятый в гору, срывается и с грохотом катится в бездну. На все расспросы, почему он не бросит столь бесполезное занятие, Сизиф отвечал, что не хочет терять свою роль — в конце концов, нужно же хоть к чему — то прилагать руки.

Другим товарищем Одиссея был Прометей[322], все еще прикованный к скале несокрушимыми цепями. Каждый день к Прометею прилетал стервятник, чтобы клевать его печень. Камень почернел от потоков крови титана, льющихся из — под острых когтей и клюва; от разлагающихся кусков печени, оброненных стервятником, исходил нестерпимый смрад. Судьба Прометея была непростой загадкой для древних богов. Этот упрямец не собирался отказываться от своих взглядов, далеко опередивших его век. Освободить его — значило подвергнуть весь мир великой опасности: по единодушному мнению всех небожителей, сознание людей еще не было подготовлено к восприятию идеи личной свободы и всей полноты связанной с нею ответственности. Сам Прометей держался гордо и вызывающе, отвечая насмешками на увещевания родных и на предложения богов смириться, образумиться и отречься от своих заблуждений. Было похоже, что он полностью вошел в свою роль и она пришлась ему по вкусу. В последнее время, однако, Прометей сделался угрюм и неразговорчив. Даже Одиссею по целым дням не удавалось добиться от него ни слова. Поговаривали, что единственным другом прикованного к скале титана является его верный стервятник.

Так однообразной чередой проходили дни, месяцы, годы. Одиссей скучал. Время от времени вместе с Ахиллесом или Орионом он охотился за призраком оленя, но эту охоту, конечно, нельзя было сравнить с настоящей: ведь призрачного оленя невозможно убить. Даже если бы каким — то образом охотникам удалось поймать этого оленя, его все равно нельзя было съесть.

Внимательно выслушав Ахиллеса, пришедшего к нему за советом, Одиссей предложил своему другу отправиться к владыке Тартара Аиду[323], в мрачные подземные чертоги, где жил царь с царицей Персефоной[324].

У Аида было немало забот. Во — первых, постоянные конфликты с Плутоном, недавно ставшим верховным богом в сонме римских подземных божеств. Плутон давно высказывал идею разделения единой античной Преисподней на две сферы — греческую и римскую. До сей поры Аид твердо держал власть в своих руках, не допуская подобного передела подземного мира. Однако за последние годы Плутон приобрел большую популярность в царстве мертвых. Ему удалось добиться признания римской автономии. Таким образом Аид потерял контроль над доброй половиной своих владений. С одной стороны, он был рад этому: хотя латиняне формально подчинялись ему, у владыки Тартара вечно возникали проблемы с этим народом, говорящим на непонятном ему языке. Римляне плохо ладили с греками, и теперь, когда они окончательно отделились, Аид надеялся навести порядок в своем царстве. С другой стороны, отдав власть над римлянами в руки Плутона, он уже не мог претендовать на роль верховного античного подземного божества, что ущемляло самолюбие единокровного брата Зевса.

Во — вторых, Аиду не давали покоя более древние подземные божества. Семитские, древнеиндийские и иранские боги и богини, постоянно ссорящиеся друг с другом, сходились лишь в одном: считая греческих богов своими отдаленными потомками, они претендовали на их владения. Этим древнейшим божествам удалось скопить достаточно материала, указывающего на прямое родство между ними и греческими богами. Более того, они утверждали, что греческие боги снова должны вернуться под их власть. Аиду несколько раз удавалось отсрочить решающее голосование по этому щекотливому вопросу; однако день всеобщих перевыборов неотвратимо приближался.

Заботы, заботы… Им нет конца. Ох, и тяжел же ты, венец владыки Преисподней. А тут еще явились Ахиллес с Одиссеем, требуя восстановления справедливости…

— Чего вы хотите от меня? — спросил их Аид. — Там, наверху, у меня уже давно нет никаких связей. За несколько тысяч лет мир успел перемениться. Прежние боги ушли, теперь появились новые. Знаете, что они говорят обо мне? «К черту этого старика Аида», вот что они говорят.

— Ну, хоть что — то ты можешь сделать, — ответил Аиду Ахиллес. — Если же ты настолько слаб, что даже такой пустяковой проблемы решить не можешь, то сойди с трона и передай власть тому, кто управится с царством лучше тебя. На Генеральной Ассамблее Глав Эллинических Царств и Правительств Преисподней я сам подниму этот вопрос. Вот скоро пройдут новые выборы…

— Эй, подожди, — сказал Аид. — Ни в коем случае не делай этого. Дай мне подумать… Ты знаешь, кто ее увел?

— Алекто[325] сказала мне, что здесь замешан некий демон, — ответил Ахиллес. — Демон — это бессмертный дух, из эпохи более поздней, чем наша.

— А на чьей он стороне? — спросил Одиссей.

— Алекто что — то говорила мне про силы Зла и Тьмы, но я так и не смог разобраться, какую из этих сил он представляет.

— Зло… Тьма… — размышлял Одиссей вслух. — Я полагаю, что это одно и то же. В таком случае мы знаем, куда следует обращаться… Откровенно говоря, я никогда толком не понимал всей тонкости различий меж Добром и Злом. Однако в современном мире этим вещам придают огромное значение.

— Я тоже, — сказал Аид. — По — моему, это просто новая мода — толковать о добре и зле…

— Тем не менее, — сказал Одиссей, — совершенную несправедливость нужно исправить. Вот что мы сделаем. Ты выдашь нам временный пропуск на землю и выправишь пергамент о том, что мы юридически представляем Античную Преисподнюю в деле о похищении Елены. А уж мы с Ахиллесом постараемся привлечь к нему внимание тамошних властей и доведем это дело до конца.

— Хорошо, я подготовлю для вас все необходимые документы, — сказал Аид, довольный тем, что на сей раз ему удалось легко отделаться. Те, кто держит власть в руках, знают, как важно уметь вовремя перекладывать ответственность со своих плеч на чужие. Одиссей сам вызвался исполнять это непростое поручение. Пускай сам во всем и разбирается.

Глава 2

Получив у Аида пропуск, подорожную и пергамент, гласящий, что духу Одиссея Лаэртида дозволяется сопровождать дух Ахиллеса в мир живых в отпуск по семейным обстоятельствам, Одиссей решил разыскать Тиресия[326], знаменитого мага времен античности. Тиресий, обладавший пророческим даром, мог дать им несколько полезных советов, куда следует отправиться и что нужно делать для достижения желаемой цели.

Получить от Тиресия добрый совет было не так — то легко. Для начала им нужно было достать все необходимое для кровавого жертвоприношения, ибо Тиресий отказывался что — либо делать, не совершив перед тем обильного возлияния. Кровь же в царстве Аида — большой дефицит; ее было бы почти невозможно достать, если бы сам Аид не развернул подпольную торговлю, приносившую ему немалый доход. (Все слухи о том, что в царстве мертвых принят сухой закон и выпить стало практически невозможно, конечно же, не соответствуют действительности. Выпить можно всегда; нужно только знать, к кому и как обратиться.)

Двое друзей отправились туда, где реки Флегефон и Коцит впадают в Ахерон[327]. У слияния этих рек стояла священная роща Персефоны — кучка черных тополей и старых ив, склонившихся к мутной воде. Здесь они вырыли неглубокую яму и вылили в нее кровь из бурдюка, усилием воли подавляя сильное желание отпить хотя бы глоток. Стоя у края ямы, Ахиллес отгонял духов, слетевшихся на запах жертвенной крови. Даже царственному Агамемнону[328], возглавлявшему войско греков в походе против Трои, не досталось ни капли. Жертва предназначалась одному лишь Тиресию.

Темная, густая кровь маслянисто поблескивала, распространяя вокруг себя пьянящий аромат. Вдруг в яме что — то забулькало, и кровь начала быстро исчезать, поглощаемая невидимой глоткой. Когда показалось дно, перед двумя героями появился сам Тиресий, седой косматый старик в сером шерстяном плаще; пряди спутанных влажных волос свисали с его лба, почти полностью закрывая глаза.

— Добрый день, благородные мужи, — учтиво поздоровался Тиресий с Ахиллом и Одиссеем. — Благодарю за отличную жертву. Давно я не пробовал такой свежей крови. Должно быть, от самого Аида?.. Так я и думал. Какой цвет! Какой аромат!.. Значит, больше у вас нет? Жаль, очень жаль. М — м… итак, чем могу быть вам полезен?

— Мы ищем Елену Троянскую, — сказал Одиссей. — Ее похитили. Увели из владений Аида, пока ее муж, Ахиллес, был на охоте.

— Это случается уже не в первый раз, — заметил Тиресий. — Прекрасная Елена пользуется большой популярностью. Вечно кто — нибудь пытается ее украсть… Кстати, не знаете ли вы, кто ее похитил?

— Нам сказали, что это сделал демон, сверхъестественное существо из новой эпохи, — ответил ему Одиссей. — Но имя его нам неизвестно, и мы не знаем, где его искать. Мы просим у тебя совета и помощи.

— Ну, хорошо. Имя демона — Аззи. Он — часть той доктрины Света и Тьмы, которая овладела людскими умами с тех пор, как…

— Мы должны его найти! — воскликнул Ахиллес.

— Боюсь, это не так просто сделать, — сказал Тиресий. — Мир сильно изменился с тех пор, как мы попали сюда — кто раньше, кто позже… Для начала вам следует отправиться в то место, которое называется Адом, и навести справки. Я могу сотворить для вас Заклинание Перемещения, раз уж у вас есть разрешение самого Аида… Между прочим, я знаю, с кем сейчас находится прекрасная Елена.

— Скажи нам! — прорычал Ахиллес.

Тиресий откашлялся, прочищая горло, и обернулся к пустой жертвенной яме.

— У нас нет больше ничего, что мы могли бы дать тебе, Тиресий, — сказал Одиссей, — но при первой же возможности мы принесем новую жертву. Стоит только нам выбраться отсюда…

— Хорошо, хорошо, — ответил Тиресий, — я вполне полагаюсь на твое слово, Одиссей. Должен предупредить вас, что найти Елену будет очень трудно. Она путешествует в обществе Фауста, прославленного мага…

— Фауста? — переспросил Ахиллес. — Странное имя. Должно быть, он не грек.

— Нет, он не грек. Как я уже сказал, в мире многое изменилось за несколько веков. Появились новые страны, города. Науки, ремесла и искусство — дело не одних только греков. Другие народы овладели ими в совершенстве, сумев кое в чем обогнать Грецию. Этот Фауст — немец. Он вовлечен в игру, в которой участвуют сами бессмертные боги — я имею в виду новых богов.

— Кстати, а живы ли еще наши старые боги? — спросил Одиссей.

— Конечно, живы, — сказал Тиресий. — Ведь боги бессмертны. Однако и для них время не проходит бесследно. Некоторые поменяли не только имена, но и сами образы, в которых они являлись нам. Ну и, конечно, одни поднялись повыше, другие опустились пониже. Большинство из них почти ничего не помнит о Греции, об Олимпе — за исключением Гермеса Трисмегиста, который мало изменился.

— Ну, хорошо, так где же нам все — таки искать этого самого Фауста и Елену?

— Они постоянно переезжают с места на место. Но это еще не все. Они совершают путешествия во времени.

— И как же нам до них добраться? — спросил Ахиллес. — Быть может, на корабле?

— Корабль здесь не поможет, — ответил маг, — если только это не волшебный корабль. Нет, единственный способ догнать их — это мощное, тщательно сотворенное заклинание.

— Ты уверен в этом? А если попробовать пройти по суше?..

— Ни по суше, ни по морю. Для того, чтобы перенестись в те места, где сейчас находятся Елена и ее спутник, придется прибегнуть к заклинаниям. К счастью, моя сумка при мне… А ну — ка, посмотрим… — Он вынул из — под плаща сумку из лошадиной шкуры, до отказа набитую и подозрительно поскрипывавшую и потрескивавшую, а иногда даже подвывавшую замогильными голосами.

— Что — то сегодня не лежится на месте моим магическим принадлежностям, — сказал Тиресий. — Обращайтесь с ними осторожно. Будете вытаскивать — смотрите, не повредите себе пальцы. А главное, не слишком торопитесь. В подобных делах лишь терпеливый добивается успеха. Не забудьте, что сначала вам нужно отправиться в Ад и получить от Сил Тьмы официальное разрешение забрать Елену обратно. Таков порядок.

— А разве ты не отправишься вместе с нами? — спросил Ахиллес.

— Нет. Но я не буду терять вас из виду и постараюсь побольше разузнать о вашем деле… А сейчас мне пора. Не забудьте, вы обещали мне кровавую жертву!

Одиссею показалось, что прорицатель открыл им слишком мало. Он хотел расспросить Тиресия о подробностях, но маг уже исчез. Одиссею ничего не оставалось делать, как самому заняться сотворением заклинания.

Достав сверток с пометкой «ЗАКЛИНАНИЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ», он быстро затянул веревки, которыми завязывалась сумка мага: магические принадлежности вели себя слишком беспокойно. Сверток зашевелился у него в руках, словно какое — то живое существо внутри него старалось выбраться наружу. Одиссей крепко сжал его в руках и пробормотал над ним несколько слов. Сверток задрожал, затем сделал неожиданный рывок вверх, так что Одиссей чуть не выпустил его из рук. Ахиллес ухватился за Одиссея. С классической простотой, без всяких взрывов, вспышек и клубов едкого дыма, вошедших в моду в более поздние времена и рассчитанных только на внешний эффект, Одиссей и Ахиллес растаяли в воздухе. Через секунду они оказались в каком — то полутемном помещении. Более современные герои, несомненно, приняли бы это помещение за просторный холл.

Глава 3

Дверь в кабинет Велиала[329] широко распахнулась. Повелитель Сил Тьмы подскочил на своем кресле от неожиданности. Его охранник, толстый, похожий на жабу демон с серо — голубой кожей и огромными выпученными оранжевыми глазами, уставился в магическое Зеркало Обмана. Позабыв все на свете, он глядел на свое отражение, дивясь стройности и соразмерности своих членов, любуясь красотой своего лица. (Зеркало не только не отражало все его бородавки и складки жира, свисавшие с толстых щек и живота — оно к тому же обладало волшебным свойством показывать всякому, кто смотрел в него, лишь то, что он сам жаждал в нем увидеть. Таково свойство адских зеркал — ведь в Аду себялюбие полностью вытесняет чувство собственного достоинства.) Поглощенный этим приятным занятием, демон не слыхал, как кто — то постучался в дверь.

В кабинет вошли двое атлетически сложенных мужчин, одетых довольно странно — владыке Царства Тьмы показалось, что на них было что — то вроде знаменитых шотландских юбок и белых туник.

— Кто вы, люди? — спросил Велиал.

— Я — Одиссей, — ответил Одиссей, — а это Ахиллес.

— О!.. Правда?..

Внимательно присмотревшись к нежданным посетителям, Велиал смог убедиться, что перед ним и вправду двое античных героев — судя по внешности, оба они представляли собой классический греческий тип: мускулистые, с правильными чертами лица, с темными вьющимися волосами. Даже лишенные своей телесной оболочки, они выглядели очень внушительно. Очевидно, какой — то младший клерк в одной из бесчисленных контор низших сфер Царства Тьмы, благоговевший перед славой античных героев, выдал им временный пропуск в Реальный Мир. Иначе как бы смогли эти двое попасть сюда? Обитателей античной преисподней было принято считать не существующими на самом деле — это был единственный способ отделаться от них (к сожалению, отнюдь не безотказный).

— Одиссей и Ахиллес, — задумчиво произнес Велиал. — Я много наслышан о вас, но никогда не думал, что нам придется когда — нибудь встретиться.

— Нам не позволяют покидать Тартар, — сказал Одиссей. — Некогда мы были очень сильны, и это, по — видимому, сильно встревожило кого — то наверху. Нам запрещают всякие манифестации — за исключением жестко спланированных, тех, которые не выходят за рамки наших ролей — ролей древних героев. Это годится для рекламы, но и только.

— Ах, правда? Простите, я этого не знал… Как жаль, однако, что мы вынуждены считать вас мифическими персонажами. Будь вы реальными людьми, вы могли бы выступить с публичной лекцией перед адской аудиторией. Думаю, нашей молодежи было бы чему поучиться у героев древности.

— Мы обсудим этот вопрос как — нибудь в другой раз, — сказал Одиссей. — Курс лекций — это неплохо, и мы еще вернемся к вашему предложению. А пока должен вам заявить, что мы здесь не для того, чтобы выступать перед публикой. Мы явились по делу. Одним из существ Царства Тьмы был нанесен большой ущерб моему другу Ахиллесу. В дальнейшем я намерен вести переговоры от его имени.

— Гм… Итак, вы собираетесь говорить за вашего друга? А что, он сам за себя ни слова сказать не может?

— Могу, — внезапно вступил в разговор Ахиллес. — Но я не столь искусен в политике, как мой друг. Дело в том, что характер у меня неровный, вспыльчивый. Я говорю так, как мне подсказывает моя натура, и легко увлекаюсь. Глядь — уж попал в какую — то странную ситуацию, которая неизбежно кончается войной или просто дракой. И хотя в борьбе я неизменно выхожу победителем, люди почему — то предпочитают не связываться со мной. Вот Одиссей — другое дело…

— Хватит, Ахиллес, — перебил его Одиссей. — Мы же договорились, что все переговоры я беру на себя.

— Извини, Одиссей, — сказал Ахиллес.

— Ничего, Ахиллес… Итак, если люди охотно имеют со мною дело, то лишь потому, что я в некотором смысле полубог; помимо личных дел, меня интересует все — обычаи и нравы людей, а также путешествия. Ахиллес же, напротив, думает лишь о борьбе, о ратных подвигах и кровавых битвах.

— Да, ты прав, — снова вмешался Ахиллес. — Вот и сейчас я чувствую, что мне очень хочется кого — нибудь здесь убить. Это, наверно, от волнения…

— Успокойся, — ответил ему Одиссей. Повернувшись к Велиалу, он продолжал: — Из достоверного источника мы узнали, что демон по имени Аззи, находящийся под вашим началом, похитил одну из наших женщин, Елену Троянскую. Он увел ее из царства Аида, от мужа ее Ахиллеса, не сказав при этом ничего более вразумительного, чем «с вашего позволения…». Демон передал Елену одному магу, Фаусту, который, в свою очередь, вовлек ее в какую — то историю, никак не связанную с греческими мифами…

— Не может быть, — возразил Велиал. — Слуги Тьмы никогда не уводят людей из подземного царства, не спросив у них на то разрешения.

— Быть может, вам будет угодно проверить мои слова? — сказал Одиссей.

— Хорошо, проверим. — Велиал нажал кнопку переговорного устройства. — Мисс Сиггс?

— Да, ваше превосходительство.

— Вы, конечно, подслушивали наш разговор?

— Да, ваше превосходительство. Но, как всегда, это получилось чисто случайно.

— Неважно. Тщательно проверьте полученную информацию. После проверки свяжитесь со мной.

— В проверке нет необходимости, ваше превосходительство. Греки сказали правду. По канцелярии уже ходят сплетни о том, как Аззи похитил Елену. Этот новый миф обещает стать весьма популярным.

— Но, черт побери, он же не имел никакого права!.. Никто не разрешал ему уводить женщину из Тартара! На этот счет существуют жесткие правила, вы же знаете!

— Да, ваше превосходительство. Но по ним всегда возникает так много юридических споров, что никто до сих пор толком не знает, каковы эти правила на самом деле.

— В данном случае все достаточно ясно, — изрек Велиал. Он не хотел упускать случая поквитаться с Аззи — рыжий демон несколько раз чувствительно задевал его на соревнованиях по самокритике.

Отключив переговорное устройство, он повернулся к Одиссею и Ахиллесу:

— У вас, конечно, есть веские основания для претензий. Однако сам я ничего не могу поделать. Вам лучше встретиться с Мефистофелем или с Аззи…

— Где нам их найти? — спросил Ахиллес.

— В настоящее время оба заняты в важнейшей операции — в Тысячелетней Войне.

— В какой войне? — переспросил Ахиллес.

— В Тысячелетней войне, той, что ведут между собою силы Света и Тьмы. Победившая сторона будет властвовать над людскими умами на протяжении всей эпохи.

— Но какое отношение ко всему этому имеет Елена? — спросил Одиссей.

— Я полагаю, Аззи похитил ее затем, чтобы вручить Фаусту в качестве награды.

Ахиллес встрепенулся.

— Ну, хватит, поговорили! — выкрикнул он. — Мы хотим, чтобы нам немедленно вернули Елену!

— Да, это наше последнее слово, — поддержал его Одиссей.

— Дорогой мой, я вас прекрасно понимаю, — ответил немного растерявшийся Велиал. — Но что я могу поделать?

— В таком случае разрешите нам действовать самостоятельно. Мы и сами сможем разыскать ее.

— Ваша честность и прямота мне нравится, — сказал Велиал. — Но, к сожалению, вы не сможете действовать в нашем мире самостоятельно. Здесь вы бессильны.

— У нас есть весьма влиятельные друзья.

— Кто же они?

Одиссей прижал палец ко рту и сделал правой рукой отвращающий знак:

— Не поминайте их имен, если не хотите тотчас же встретиться с ними.

Велиал понял, о ком говорил Одиссей. Эвмениды, известные также как Эринии или Фурии[330]! Кто не знает о них! Некоторые из этих древних созданий до сих пор имеют реальную силу, подобно самой Ананке. Велиал подумал, что связываться с богинями возмездия будет весьма хлопотно даже для демона высшего ранга.

— Ну, хорошо, — наконец сказал он. — Если вы сумеете договориться с ними, то можете действовать. Я разрешаю вам это… Постойте минутку. Не подумайте, что я собираюсь вас критиковать, но от вас обоих, наверное, уже не так много осталось?.. Я имею в виду, от ваших тел.

— Да, — согласился Одиссей. — Но тут уж ничего не поделаешь. Ведь мы мертвые.

— Вот два пропуска на свободный проход в Кухню Ведьм, — Велиал протянул Одиссею и Ахиллесу две пластиковые карточки. — Скажите ведьмам, чтобы они как следует отреставрировали ваши тела. И знайте, что не все у нас в Аду такие плохие, как некоторые из тех, кого я не хочу называть.

Глава 4

Злой дух ифрит, огромный и неуклюжий, стоял на страже у дверей Кухни Ведьм. За долгие годы службы он всего успел насмотреться и уже не удивлялся ничему, однако такого зрелища ему еще не приходилось видеть: двое античных героев из гомеровской эпохи стояли прямо перед ним, негромко переговариваясь и вертя кудрявыми головами. Злой дух тотчас же узнал их: ведь до того, как стать швейцаром в салоне красоты загробной жизни, он изучал классическую филологию. От удивления отвислые щеки бывшего стипендиата надулись, а выпученные глаза еще больше округлились.

— До сих пор к нам ни разу не попадали греческие герои, — сказал ифрит. — А есть ли у вас удостоверения реальности, о духи?

Одиссей предъявил стражнику временный пропуск в реальный мир, выданный самим Аидом. Старшая ведьма отложила в сторону раскаленное железное клеймо и подошла к дверям, чтобы взглянуть на двух героев. Пропуска, выданные самим Велиалом, произвели на нее сильное впечатление.

— Все в порядке, Тони, пропусти их, — сказала ведьма швейцару.

И началась процедура одевания двух духов в телесную оболочку. Мастерицы — ведьмы долго спорили о том, сколько мышц нужно наращивать на тела знаменитых греческих героев. Наконец было принято соломоново решение: не слишком увлекаться объемом мускулатуры (не столько из — за экономии материала, сколько из — за того, что быстрота и ловкость очень много значили для античных полубогов).

Через несколько часов вся работа была закончена. Одиссей и Ахиллес снова испытывали ни с чем не сравнимое ощущение обладания собственным телом. Сотворив еще одно заклинание, материалом для которого их снабдил Тиресий, друзья отправились обратно на Землю.

Они отдыхали в тени под раскидистым деревом. Не зная точно, куда им следует направиться, они шли наугад и сейчас вряд ли смогли бы определить, где они находятся. Однако это их ничуть не беспокоило. В дорожных сумках у них был запас провизии на несколько дней, выданный на Кухне Ведьм — по крайней мере, он был рассчитан на несколько дней, но друзья, не в силах устоять перед искушением отведать настоящей пищи после долгого поста в царстве Аида, съели почти все дорожные припасы за раз.

— Ох, — вздохнул Ахиллес, — кажется, я объелся.

— Я тоже, — сказал Одиссей. — Сегодня, видимо, один из тех дней, когда мудрый Одиссей обедает не так, как подобает обедать мудрецу. Ох, и вкусна же эта сельдь в винном соусе!

— Мне больше понравился паштет, — задумчиво произнес Ахиллес, тяжело поворачиваясь на бок и поглаживая себя по раздувшемуся животу. — Паштет из печени — вот настоящее искусство! Вряд ли они сумели придумать что — нибудь лучшее за сколько — то там веков, прошедших с тех пор, как мы покинули этот мир. В наш век печень просто жарили над очагом, добавляя лук. И к тому же мы не знали, что такое соевый соус… Ну, как тебе это понравилось, Одиссей?

— Бесподобно. После того, что мы ели во время осады Трои… Кстати, мы вряд ли сможем вернуться туда сейчас.

— Да, вряд ли… А все — таки это была славная война. Правда, Одиссей?

— Величайшая из тех, в которых я принимал участие, — ответил Одиссей. — Лучшей уже не будет. Помнишь, как я одолел Аякса?

— Я не могу этого помнить, — сказал Ахиллес, — я был убит раньше. Вы боролись из — за моих доспехов.

— Да, причем я победил, — прибавил Одиссей с гордостью.

— Отличные были доспехи, — вздохнув, произнес Ахиллес. — И оружие… С таким оружием каждый дурак победит… Я не имею в виду тебя, Одиссей… В этих доспехах я сразил многих знаменитых героев, и в их числе Кикна и Троила[331]. Но мой самый выдающийся подвиг — это победа над Гектором[332]. Он вошел во все книги рекордов.

— Я знаю, — заметил Одиссей.

— Я просто вспоминаю о днях своей славы, — сказал Ахиллес. — А после этого меня поразила предательская стрела, пущенная Парисом[333]… Черт возьми!.. О — ох, — протяжно вздохнул он, стараясь устроиться поудобнее, — этот паштет… Послушай, Одиссей, тела, в которых мы находимся сейчас…

— Ну?

— Как ты думаешь, хороши они или нет?

— Я полагаю, лучшие из тех, что нам могли предложить.

— Но у меня болит вот здесь, — Ахиллес показал на свой живот.

— Ничего, пройдет. Небольшое растяжение мышц или, что более вероятно, неумеренность в еде.

— Это не опасно?

— Нам сказали, что у нас будут здоровые, крепкие тела. Право же, Ахиллес, ты тревожишься по пустякам. Неужели тебе никогда раньше не случалось растянуть мышцы?

— Я что — то не помню, чтобы у меня когда — нибудь здесь болело… Ах!.. И ноги тоже болят…

— Это потому, что мы немного пробежались. Ноги всегда немного сбиваются, когда бегаешь. Даже когда просто ходишь — и то…

— Неужели мы чувствовали то же самое, когда у нас еще были наши прежние тела? — спросил Ахиллес.

— Да, кажется, так оно и было. Ноги, впрочем, болели гораздо меньше — ведь мы постоянно упражнялись в беге и метании копья, а значит, были в гораздо лучшей форме. Мы настолько хорошо владели своими телами, что просто не замечали всех этих мелких неприятностей. Мы привыкали к ним, так же как привыкали и к тем удовольствиям, которые доступны живым.

— Я знаю, что настоящий мужчина не должен жаловаться, — сказал Ахиллес. — Но, хотя я довольно плотно поел, тем не менее я сейчас не отказался бы от добавочной порции паштета. И еще… нельзя ли где — нибудь поблизости раздобыть питье?

— Как я рад, что рядом с нами нет ни одного из этих вездесущих летописцев! — воскликнул Одиссей. — Что бы он сказал, если б услышал, как знаменитый Ахиллес жалуется на голод и жажду!

— Ну и что же? Я испытывал те же самые чувства, когда был жив, — возразил ему Ахиллес.

— Но на моей памяти ты никогда не жаловался на жажду и голод. Ты был более чем умерен в еде и воздержан в питье. Казалось, ты никогда не думал о таких низменных, земных вещах. Всеми своими помыслами ты устремлялся к славе…

— Я и сейчас стремлюсь к ней! — воскликнул Ахиллес, поднимаясь и морщась от боли. — Ой, как поясницу ломит!.. Ну, ничего, не обращай внимания. Итак, в путь!

— Я готов, — ответил Одиссей, — но, видишь ли, дело в том, что я не знаю, куда нам идти.

Ахиллес огляделся. Они лежали на мягкой траве на краю прекрасной зеленой лужайки, окруженной густым лесом. Пока они перекусывали и отдыхали после обильной трапезы, солнце успело подняться высоко и теперь стояло почти в самом зените. Было около полудня. Свежий ветерок чуть шевелил высокую траву, нагретую солнцем; пахло цветами, и весело щебетали птицы. Словом, это был один из тех прекрасных дней, которые надолго запоминаются смертным. Нужно ли описывать, какое впечатление произвела красота и свежесть майского луга на двух друзей, вырвавшихся из мрачного подземного царства, где никогда не светит солнце, не дует свежий ветер, не растут цветы и не поют птицы?

Можно было еще долго лежать в траве, полной грудью вдыхать эти чудесные запахи, слушать, как перекликаются иволги в лесу, если бы не присутствие трех женщин, сидящих на траве неподалеку от двух героев — эти особы облюбовали солнечную лужайку для пикника. Что — то жуткое и неестественное было в их фигурах. Все три были уже в летах, и их отнюдь не стройные тела облекали классические белые туники. Взглянув на них, Одиссей подумал, что где — то видел их раньше. После минутного размышления он догадался, что перед ним сами Эвмениды[334] — адские существа античной эпохи, неумолимо карающие людей и богов за измену и убийства. Встреча с ними не предвещала ничего хорошего. Однако если уж самой судьбе было угодно столкнуть вас с тремя сестрами лицом к лицу, надлежало держаться скромно, но в то же время естественно, и разговаривать вежливо, избегая излишней вычурности и куртуазности, чтобы ничем не прогневить их.

— О! Это Эвмениды, мои старые знакомые! — воскликнул Одиссей, направляясь к трем сестрам. Ахиллес пошел следом за ним. — Здравствуйте, Тисифона и Алекто! Здравствуй, Мегера! Кажется, вы проделали неблизкий путь из старой доброй Эллады.

— Здравствуй, Одиссей, — ответила Алекто. Это была высокая и худая женщина с крупными, мужскими чертами лица; ее волнистые седые волосы были аккуратно уложены в пучок. Нацелив на Одиссея свой орлиный нос, которому мог бы позавидовать не один знаменитый полководец или политик, и не сводя с героя круглых немигающих серых глаз, она добавила: — Мы знали, что ты пойдешь именно этим путем, и ожидали тебя здесь.

— Но как вы могли предугадать это? — спросил удивленный Одиссей. — Никто, кроме ведьм, не знал, куда мы направились.

— Мы ведь в близком родстве с ведьмами, — сказала Алекто. — Мы побывали на Кухне Ведьм и там узнали, что вы пошли прямо через этот луг, который зовется Лугом Интерлюдий. Сюда закрыта дорога злу, в какие бы одежды оно ни рядилось; вот почему мы вынуждены были изменить свой облик. Мы сейчас не при полном параде, как видишь; однако обратное перевоплощение займет лишь несколько минут, и мы снова будем выглядеть как надо…

— О, нет, вещие девы! Что вы! Вам к лицу любой наряд, — быстро ответил Одиссей. — А вот и мой друг Ахиллес. Иди к нам, Ахиллес. Ты знаком с этими дамами?

Ахиллес медленно, осторожно приблизился и встал рядом с Одиссеем.

— Кажется, мы уже встречались, когда я навещал Ореста[335], — застенчиво проговорил он. — Но что привело вас сюда, о неразлучные сестры, и зачем вам понадобилось разыскивать Одиссея?

— Мы искали не Одиссея, а тебя! — раздался резкий голос Тисифоны.

Ахиллес заметно побледнел:

— Меня?.. Но что я такого сделал?..

— Мы должны настичь Фауста и пропавшую женщину, которая сейчас находится вместе с ним — ее — то мы и ищем. Я имею в виду твою жену Елену, — ответила Алекто.

— А зачем вы ищете Елену? — спросил вконец растерявшийся Ахиллес.

— О, мы не имеем ничего против нее лично. В этой истории она выступает как невинная жертва обмана, которая должна быть возвращена обратно в царство Аида. Мы как раз представляем службу Трудоустройства и Размещения Персонажей Античности, прибывающих в этот мир. Аззи Элбуб, демон, укравший Елену, нарушил целый ряд важнейших правил, когда взял Елену из подземного царства. Он не имел никакого права переносить ее в современный мир. Мы строго следим за тем, чтобы подобных нарушений было как можно меньше, и исправляем те, что уже совершены. Мы собираемся вернуть Елену тебе… Но что с тобою? Ты как будто не рад этому?

— О нет, напротив, я очень рад! — воскликнул Ахиллес, хотя в глубине своей души он отнюдь не был в том уверен. — Я и сам явился сюда для того, чтобы ее разыскать.

— Это хорошо, — одобрила Алекто. — По правде говоря, я не была уверена в твоих намерениях. Слишком много древних героев, покинув царство Аида, начинали вести себя отнюдь не так, как подобает отважным мужам. Они слонялись по Земле без дела, предаваясь обжорству и лени, позабыв о своем долге и упиваясь всеми радостями вновь обретенной жизни, всеми наслаждениями, доступными тем, кто имеет телесную оболочку.

Ахиллес что — то неразборчиво пробормотал в ответ.

Они проговорили еще несколько минут — дольше беседовать им не позволяло время: ведь двум героям предстояло отправиться на поиски Елены, и им нельзя было тратить драгоценные мгновения на пустую болтовню.

ЧАСТЬ VI. МАРЛО

Глава 1

День 30 сентября 1588 г., весьма замечательный день в жизни Лондона выдался на редкость хмурым, но безветренным. В этот самый день Саутворкский «Театр Розы» открыл свой новый сезон премьерой «Доктора Фауста» — пьесы, в которой главную роль предназначалось сыграть Эдварду Аллейну. Это представление, конечно, было не единственным важным событием в жизни города; однако нужно отметить, что «Доктор Фауст» был первой пьесой, поставленной Театром после того, как над Лондоном в очередной раз пронеслось черное дыхание моровой язвы. Подобное обстоятельство придавало спектаклю особую прелесть в глазах публики, и дирекция труппы ожидала полного аншлага. Знаменитый «Пир во время чумы» еще не был написан в то время; но показное веселье горожан, еще не оправившихся от всех бед, которые приносит с собой страшная болезнь, могло бы послужить прообразом пушкинской трагедии.

Невзирая на непогоду, люди стекались к театру со всех концов Лондона и даже из весьма отдаленных от города предместий — из Грейвслайнса, Свис Котеджа и Хэмптон Корта, из Шефердс Милла и Рейндирс Хида, из Бэксби и Велтеншира. Они переправлялись через Темзу на паромах и нескончаемой вереницей брели по Лондонскому Мосту. Еще до вечерней зари целые толпы собрались на площади, и теперь все ждали лишь сигнала трубы, возвещающего начало представления.

Мак и Мефистофель материализовались в одном из лондонских трактиров накануне премьеры.

— Господа! — воскликнул трактирщик, весьма удивленный неожиданным появлением двух мужчин на том самом месте, где еще секунду назад — он мог поклясться в этом — никого не было. — Я что — то не видел, как вы сюда вошли.

— Наверное, потому, что вы в это время любезничали со служанкой, — ответил Мефистофель.

— О, нет, сэр! Я был вот здесь, за этой стойкой — чистил медную посуду и болтал с матушкой Хенли, которая каждый день снабжает нас отличной провизией…

— Если вы не заметили, как мы вошли — так что с того? Уж не хотите ли вы сказать, что мой друг и я прибегли к волшебству, чтобы попасть в ваш убогий трактир? — осведомился Мефистофель.

— Ни в каком случае, господин мой! — воскликнул трактирщик. — Зачем тратить время на колдовство, если дверь в наше заведение всегда открыта! Чем могу служить вашей милости?

— Принесите — ка бутылку мальвазии — самой лучшей, которая у вас найдется, — сказал Мефистофель. — Что вам заказать, доктор? — спросил он Мака.

Мак все еще не мог опомниться после головокружительного перелета в Лондон. События следовали друг за другом слишком быстро, и его уму было не под силу охватить их разом — все путалось и мешалось в голове Мака, которому не дали ни часа отдыха после флорентийского эпизода. Немало хлопот и неудобств доставляла Маку его одежда, подобранная не по размеру. Мефистофель на этот раз сам занялся подбором костюма для своего героя: он переодел Мака во время их волшебного путешествия во времени и пространстве, но, имея в запасе слишком мало времени, сделал это весьма небрежно. Мефистофель подтолкнул своего рассеянного спутника к свободной кабинке на две персоны. Мак, заметив, что трактирщик глядит на него, очевидно, ожидая приказаний, очнулся от грез.

— Мальвазия?.. Прекрасно, — сказал он. — Хозяин, я, кажется, заметил пирог с дичью у вас на полке буфета.

— Да, сэр. Так оно и есть, сэр.

— Принесите нам две порции, — распорядился Мак, бросая взгляд на Мефистофеля: ему казалось, что, вдобавок ко всем неудобствам при путешествии в Лондон, его забыли покормить перед отправлением.

— Да, и еще полкаравая пшеничного хлеба, — прибавил Мефистофель с любезной улыбкой. — Скажите, любезнейший, не заходил ли к вам сегодня утром ученый доктор Джон Д?

— Ах, сэр, как вам сказать, сэр… Его еще не было, но он обязательно заглянет к нам, ведь сегодня у нас есть рыбный пирог и картофельное пюре — его любимые кушанья. Он вряд ли сможет уйти, не отведав этих блюд, тем более, что он скоро уедет в Богемию, ко двору тамошнего короля — если, конечно, верить тому, что говорит кумушка Молва.

— Гм… Если вы водите дружбу с этой кумушкой, любезный, то спросите у нее, насколько сурово мы с приятелем обходимся с нерасторопными трактирщиками, забывающими о деле за болтовней.

— Слушаю, господин. Я сам пригляжу, чтобы вам немедленно подали завтрак, — сказал трактирщик и громко крикнул: — Полли! Накрывай стол для этих господ, да поживее!

И он вернулся к своей стойке; из заднего кармана его широких панталон высовывался край ветоши, которой он чистил посуду.

— Где мы? — спросил Мак, когда они с Мефистофелем остались одни. — И почему с нами нет Маргариты?

— Я оставил ее в моей приемной в Лимбе, — ответил Мефистофель. — Для того, что вам предстоит совершить сегодня, присутствие женщины вовсе не понадобится. Что касается вашего первого вопроса, я с удовольствием отвечу на него. Мы в Лондоне, в году 1588. Этот год был богат событиями для Англии, а также и для вас…

— Для меня? — воскликнул удивленный Мак. — Почему?

— Потому, что сегодня состоится премьера одной пьесы, посвященной вам. Я имею в виду «Трагическую историю доктора Фауста», разыгранную труппой графа Ноттингемского, с бесподобным Эдвардом Аллейном в главной роли. Возможно, вы уже смогли кое — что об этом узнать, занимаясь опытами по спирито — некромантической магии[336] в Кракове.

— О, да, — произнес Мак с важностью — ему очень хотелось показать перед Мефистофелем свою ученость, и, похоже, на сей раз ему представился подходящий случай. — Конечно, я знаю о ней. Это самая известная пьеса обо мне. И вы перенесли меня в Лондон, чтобы я мог присутствовать на премьере. Как это любезно с вашей стороны, дорогой Мефистофель!

Мефистофель приподнял одну бровь — очевидно, реплика Мака сильно удивила его.

— Однако… Я перенес вас сюда отнюдь не затем, чтобы вы глазели на сцену, сидя в партере, и вместе с остальной публикой аплодировали красивой лжи, на которую все поэты большие мастера. Здесь вас ждет важное дело.

— Хорошо, — сказал Мак, — я готов. По правде говоря, я догадывался, что эта премьера — не единственный повод для такого далекого путешествия. Итак, что мне предстоит сделать?

— Слушайте же, — ответил адский дух — и тут же вынужден был умолкнуть, потому что к ним подошла служанка с подносом в руках. На подносе лежали два куска пирога, фаршированные мясом перепелок, полкаравая хлеба из овсяной муки, и стоял кувшин с мальвазией — обыкновенным vin ordinaire[337] из Бордо. Впрочем, вряд ли можно было ожидать лучшего от простого лондонского трактира в то тревожное время, когда испанский флот подошел к британским берегам[338], когда в столице Англии свирепствовала чума, а герцога Гиза, засевшего в Схвенингене со своими тридцатью тысячами воинов, отделял от Англии только пролив Ла — Манш.

Мак и Мефистофель принялись за еду; аппетит у обоих был отменный, и вскоре на подносе не осталось ничего, кроме опорожненного кувшина. Тогда Мефистофель отодвинул от себя пустую тарелку и негромко произнес:

— Итак, выслушайте меня, доктор. Речь пойдет о том, что вам предназначено совершить.

— Я весь внимание, — ответил Мак.

— Автор этой пьесы — Кристофер Марло, — начал Мефистофель. — Само собой разумеется, он будет присутствовать на премьере. По окончании спектакля — который, к слову сказать, будет иметь небывалый успех — Марло встретится с одним человеком, с которым у него произойдет весьма важный разговор.

— Ага! — многозначительно произнес Мак, хотя он и не понимал, к чему Мефистофель ведет свою речь.

— Этого человека зовут Томас Вальсингам. Они с Марло старые приятели. Отец Томаса, Сэр Фрэнсис, занимает должность первого министра королевы Елизаветы. Будучи помощником королевы во всех ее делах, он возглавляет секретную службу и держит в своих руках нити всех крупных интриг, которых немало было начато в этот грозный для Европы год.

— Вальсингам… Так, так, так. Я запомнил, — сказал Мак, пытаясь ухватиться хоть за какую — то определенную информацию, с таким трудом выловленную им из слов Мефистофеля. — И что же я должен сделать с этим человеком? Убрать его? Обчистить? Припугнуть? Вообще — то грабежи и разбой — не прямая моя специальность, но уверяю вас…

— Нет, нет! — остановил его Мефистофель, весьма озадаченный такой реакцией собеседника. — Вам не придется иметь дело с Вальсингамом. Слушайте дальше.

— Да — да, я слушаю.

— Вальсингам предложит Марло вновь вернуться на секретную службу, которую тот оставил несколько лет тому назад. И Марло согласится. Таковы факты. Это приведет поэта к преждевременной смерти. Ваша задача заключается в том, чтобы разыскать Марло сразу после его разговора с Вальсингамом и убедить его ни в коем случае не соглашаться на полученное предложение.

— Ладно, я уговорю его, — кивнул Мак. — Да, кстати, насколько хорошо этот Марло владеет оружием? Мне самому не помешало бы вооружиться перед таким делом… Вы случайно не знаете, нельзя ли раздобыть крепкую дубину где — нибудь поблизости?

— Дубину?.. Да вы что?! И не подумайте! — воскликнул шокированный Мефистофель. — Никому еще не удавалось силой заставить Марло сделать что — нибудь. Слова, впрочем, тоже мало помогали… Нет, здесь нужно действовать по — другому. Вот что я вам скажу. После премьеры вы откроете Марло те печальные последствия, к которым приведет его согласие служить шпионом Вальсингама.

— И каковы же будут эти последствия?

— Через пять лет, 30 мая 1593 года, Марло пойдет в трактир в компании трех господ: Ингрэм Фрайзер, Роберт Поли и Николас Сирс. Имея улики, свидетельствующие об их действиях в пользу Генриха Третьего, короля Франции, он попытается убедить их добровольно выдать своих сообщников и предстать перед Тайным Советом, отдав себя на милость ее величества. Эти люди поднимут его слова на смех; разгорится ссора. Не желая оставлять в живых столь опасного свидетеля, трое французских агентов схватят его, и Марло погибнет от предательского удара кинжалом или шпагой. Затем они распустят слух, что эта смерть явилась результатом нелепой трактирной драки: будто Марло ни с того ни с сего набросился на одного из них, Фрайзера, со шпагой; вынужденный защищаться, тот нечаянно нанес ему смертельную рану. Таким образом Англия и весь мир потеряют одного из самых выдающихся поэтов. Марло убьют, когда ему будет всего двадцать девять лет. А сколько прекрасных произведений мог бы он написать, если бы не эта нелепая трагическая случайность!

— Я понял, — сказал Мак. — Итак, вы хотите продлить жизнь этому Марло?

— О, я никогда не осмелился бы утверждать, что я этого хочу, — возразил Мефистофель. — Это всего лишь предположение, и изложенный мною план — один из возможных вариантов действий для вас.

— Да, но вы наметили для меня четкий план действий, разве не так?

— Вы приведете его в исполнение только если сами того захотите, — пожал плечами Мефистофель. — Есть и другой вариант. Вы можете украсть волшебное зеркало у доктора Д. Вы ведь слышали о докторе Д, знаменитом ученом — маге, не правда ли?

— Разумеется, слышал, — ответил Мак, — только сейчас как — то не могу точно припомнить…

— Доктор Д, — пояснил Мефистофель, — знаменитый английский алхимик, чародей и некромант. — Его имя люди не произносят полностью, боясь навлечь на себя беду. Он один из величайших магов — таких, как всемирно известные Альберт Магнус и Корнелий Агриппа. Многие могущественные владыки прибегали к помощи и советам прославленного мудреца. Сама Елизавета Английская поручила ему составить ее гороскоп — а ведь эта королева известна своим практичным, трезвым умом, которому чужды всяческие суеверия. Так вот, доктор Д собирается покинуть Англию. Он вскоре уедет в Богемию, ко двору Рудольфа Второго, и, конечно, возьмет с собой волшебное зеркало. Вы должны каким — то способом добыть это зеркало.

— Да чего я в нем не видел, в этом волшебном зеркале? Зачем оно мне?

— Ну, например, оно может помочь вам в разговоре с Кристофером Марло. Люди редко верят на слово незнакомцам, а с помощью этого зеркала вы сможете доказать правдивость своих слов. Пусть Марло заглянет в волшебное зеркало и узрит в нем свое будущее, увидит, к чему приведет его согласие стать помощником Вальсингама. Я думаю, зрелище собственной смерти повлияет на него, как бы он ни был упорен и тверд… Итак, вы поняли все, что я сказал вам?

— Кажется, понял, — сказал Мак. — Осталось только одно. Как мне добыть волшебное зеркало?

— Ну, знаете, дорогой мой, — ответил Мефистофель, — я не могу делать за вас всю работу. Надо же и самому иногда соображать. Попросите у доктора Д это зеркало. Если он заупрямится, дайте ему вот это…

Мефистофель вынул из кармана небольшой предмет, завернутый в носовой платок алого шелка, и протянул его Маку. Затем поднялся со стула, заворачиваясь в свой длинный черный плащ:

— Прощайте, Фауст, я буду ждать, когда вы выполните свое задание.

И он поднял руку, собираясь щелкнуть пальцами, чтобы исчезнуть. Но Мак остановил духа тьмы, вцепившись в его рукав.

— Что еще? — раздраженно спросил Мефистофель.

— Счет за завтрак, — сказал Мак. — Если ваше высокодемонородие не затруднит оплатить его…

— Разве у вас нет с собой денег?

— Мне они еще могут понадобиться. Несколько лишних монет не помешают, во всяком случае. Никогда точно не знаешь, что ждет тебя впереди, — особенно когда приходится выполнять такие непростые поручения.

Мефистофель швырнул на стол горсть серебра и снова поднял руку, но, подумав мгновение, снова опустил ее, очевидно, вспомнив недавние пререкания с трактирщиком из — за своего неожиданного появления в зале. Он не спеша вышел из трактира; оглянувшись по сторонам, свернул в узкий глухой переулок, где никто не смог бы стать свидетелем его внезапного исчезновения, и там растаял в воздухе, словно дым.

Мак спрятал в свой кошель тот предмет, завернутый в алый шелковый платок, который дал ему Мефистофель, затем, отсчитав плату трактирщику из монет, раскатившихся по столу, ссыпал оставшиеся деньги к себе в карман. Пора приниматься за дело, подумал он. Справившись, где живет доктор Д, Мак собрался уходить.

В соседней кабинке, отделенный от Мака и Мефистофеля высокой перегородкой и потому невидимый для них, сидел некто рыжий, закутанный в малиновый плащ, удивительно напоминавший одного молодого демона с лисьей физиономией. Аззи был одет в яркий — малиновый с изумрудно — зеленым — костюм с высоким тугим стоячим воротником. Он задумчиво постукивал пальцами по дубовой крышке стола, припоминая подробности подслушанного им разговора. Губы его кривились в недоброй усмешке.

Он уже давно тайно следил за Мефистофелем, своим соперником, пытаясь разгадать его игру в Тысячелетней Войне меж силами Добра и Зла. Теперь эта тайна была раскрыта. Так вот что задумал Мефистофель! Мошенничество! Обман!.. Аззи задумался, какие выгоды он сможет отсюда извлечь. После минутного размышления у него возник еще не совсем ясный, но вполне подходящий план.

Он щелкнул пальцами прямо перед носом у изумленного трактирщика, даже не взяв на себя труд оплатить поданный счет, и растаял в воздухе, как будто его и не было. Пусть этот суеверный болван предъявляет претензии Фаусту, выдуманному Марло, или чертям из преисподней, — у Аззи найдутся дела поважнее! Он отправился в Горние Страны, в те края, где начинались владения небесных духов. Демоны редко посещают эти места, но у Аззи было о чем поговорить с одной своей старой знакомой, бывшей ведьмой, с некоторых пор ставшей ревностной служительницей Добра.

Глава 2

— Нам не следовало здесь встречаться, — сказала Илит, оглядываясь кругом. Однако тревога ее была напрасной — коктейль — бар «И — нашим — и–вашим» был идеальным местом для рандеву. Здесь, за стенами древнего Вавилона, возле храма Ваала,[339] собирались создания Света и Тьмы — обменяться информацией, обсудить последние новости или просто поболтать. Особенно важной, конечно, считалась работа по перевербовке агентов; нужно сказать, что в своей извечной борьбе обе великие силы не брезговали никакими приемами. Духи, принадлежащие к враждующим лагерям, вели друг с другом долгие беседы за стаканом коктейля, жарко спорили, расставляли хитроумные ловушки, плели сети интриг, выгодно продавали информацию и распускали заведомо ложные слухи в надежде одурачить противника, подкупали и шантажировали друг друга — всех дел и не перечислишь.

Вавилон, столица могучего государства, утопал в роскоши. В то время он переживал пору расцвета; хетты пока не тревожили его жителей, а об Александре Македонском[340] не ведали даже самые дальновидные из прорицателей. Это был прелестнейший из уголков земли, чудо из чудес; люди съезжались со всех концов света, чтобы полюбоваться его сказочными диковинами. На улицах и торговых площадях слышалась арабская речь вперемешку с древнесемитскими и древнеиндийскими наречиями. Финикийцы, евреи, арабы, персы, индусы, египтяне и бедуины дружески болтали, сидя в кофейнях и потягивая знаменитый кофе по — вавилонски (ибо в Вавилоне был известен особый секрет приготовления этого напитка: перегретый пар пропускался через ароматный напиток с помощью огромных воздуходувных мехов, которые качали чернокожие нубийцы или эфиопы — им принадлежала монополия на торговлю кофе). Город этот был одним из крупнейших в мире центров просвещения — но и развлечения тоже. Здесь устраивались великолепные музыкальные ревю; в зверинце, где львы мирно бродили рядом с ягнятами, словно в раю, содержались редкие животные, привезенные путешественниками из дальних стран. Но главным украшением Вавилона были висячие сады Семирамиды. Подобно застывшему водопаду, вьющиеся стебли спускались с верхних этажей каменных зданий. Что бы ни говорили впоследствии о Вавилоне завистливые афиняне, молва об этом городе облетела весь свет, и многие восхищались его богатством и пышным великолепием его празднеств. Вавилон был истинным царем пиров; только здесь вы могли отведать шиш — кебаб, а вкус вавилонских булочек с изюмом помнили далеко за пределами Ашмара.

— Не волнуйся, ничего страшного в этом нет, — успокоил Аззи свою бывшую подружку. — Мы теперь находимся во враждебных лагерях — значит, никакой интрижки меж нами быть не может; никому даже в голову не придет распускать о нас гадкие сплетни.

Илит подарила Аззи нежный взгляд, однако тревога не покинула ее. Аззи был весьма привлекательным существом — для демона, разумеется: огненно — рыжие волосы аккуратно подстрижены, тонкий длинный нос кажется чудом красоты по сравнению со свиными рылами других чертей, чувственные губы красиво изгибаются в улыбке. В прежние времена эти губы слишком часто целовали ее, чтобы она могла смотреть на них совершенно бесстрастно. Возможно, она еще не совсем разлюбила его… Но она пришла на это свидание отнюдь не затем, чтобы позволить ему пробудить в себе давно умолкнувшие чувства. Сопротивляясь этому демону, она спасала свою душу и закаляла свой характер; к тому же, встреча с Аззи давала ей в полной мере почувствовать терзания любви — той пылкой любви, которую она не так давно перенесла на ангела Гавриила. О нет, она отнюдь не раскаивалась в сделанном ею выборе, и Гавриила было не в чем упрекнуть. Гавриил был добр и служил добру, и это было хорошо. Но бывали у нее, и все чаще, ночные одинокие часы невыносимого томления. Острая тоска стальным обручем сжимала ей грудь; вряд ли она сама смогла бы объяснить ее причину и разобраться в своих чувствах. Будучи бессмертной, она особенно остро ощущала терпкий вкус печали; не в силах прогнать печаль, Илит надеялась, что когда — нибудь ее тоска пройдет сама собою.

«Оставь эти глупые мысли, девочка», — мысленно обратилась она к самой себе, а вслух для Аззи прибавила:

— Что новенького?

— Да так, существую помаленьку, — ответил Аззи, пожав плечами (этот жест он продумал особенно тщательно). — Занимаюсь все теми же старыми штучками — надувательством и двурушничеством. Ты сама знаешь, какова жизнь демона.

— И многих ли тебе удалось перехитрить? — спросила Илит.

— Мне? Никого, — улыбнулся Аззи. — С тех пор как Силы Предопределения с присущей им мудростью решили не обременять меня новым заданием в нынешней Тысячелетней Войне, я предоставлен самому себе. А обжуливать самого себя очень скучно — еще скучнее, чем играть с самим собой в карты на щелчки…

— Я слышала, что Мефистофель весьма опытный и искушенный в интригах демон, — заметила Илит. — Вне всякого сомнения, он сослужит вашему племени хорошую службу.

— Возможно. Особенно если учесть, как ловко он пользуется каждым удобным случаем, чтобы в полной мере проявить свою хитрость и коварство.

— Ничего другого от него нельзя ожидать. Он же демон, в конце концов.

— Я знаю. И не имею ничего против хитрости, коварства, мошенничества, вероломства и тому подобных вещей. Но я сам игрок и не люблю тех, кто играет нечестно. Открытое нарушение правил ведения войны — это уж слишком.

— Нечестная игра? Открытое нарушение правил? — словно эхо повторила Илит. — Ну, нет. О нем говорят, что он порядочный демон.

— Возможно, я ошибаюсь, — с наигранной кротостью ответил Аззи, — и никакого нарушения на самом деле не было.

Илит резко выпрямилась в своем кресле:

— В чем же ты ошибаешься?

Аззи полюбовался своими ногтями, подышал на них, затем начал полировать их о край своего ярко — красного вельветового пиджака. После долгой паузы он наконец произнес:

— Да так… Не стоит обращать внимания на всякие пустяки.

— Аззи, прекрати дразнить меня! Ты что — то знаешь! Говори!.. Рассказывай, что ты видел?

— Я ничего не видел. Зато слышал я многое.

— Что же?

— Я подслушал, как безупречный, честнейший демон Мефистофель инструктировал Иоганна Фауста, выбранного соучастником спора меж силами Добра и Зла. У него большая роль в нынешней Тысячелетней Войне.

— Инструктировал? Ну и что? Он просто знакомил актера с его ролью. В конце концов, должен же Фауст знать, что ему делать!

— Теперь он знает это слишком хорошо.

— Аззи, Аззи! С чего это ты вздумал говорить загадками? Оставь свои старые фокусы и скажи прямо, что ты имеешь в виду.

— Мефистофель должен предложить Фаусту несколько вариантов действий в каждом эпизоде, не так ли?

— Это всем известно!

— Так вот, я слышал весь их разговор. Мефистофель подробно разъяснял Фаусту, какой именно выбор он должен сделать и как ему надлежит действовать, чтобы достичь успеха.

— Ты хочешь сказать, что он вмешивается в эксперимент? Что Фауст — послушное орудие в его руках?

— Да — да, именно это я и имел в виду. Забудь о пресловутой свободе воли, душенька моя. В этой игре существует только одна воля — воля самого Мефистофеля, а смертный является его покорным и исполнительным слугой.

Она глядела на него, приоткрыв от удивления рот. Аззи рассказал ей, как он подслушал разговор между Маком и Мефистофелем в одном из лондонских трактиров, как Мефистофель велел знаменитому магу спасти Марло и даже предложил ему способ действий, ведущий к успеху.

— Аззи, ты делаешь из мухи слона. Ты словно нарочно пытаешься поднять шум вокруг этого дела…

— Что касается шума, то я всегда готов его поднять — такова уж моя натура, — сказал Аззи. — Подумай, однако, — ведь в том, что я сейчас тебе рассказал, нет ни капли лжи. Все — чистая правда, без всяких выдумок и приукрашиваний, на которые мы, демоны, большие мастера.

Некоторая время Илит сидела молча, обдумывая услышанное. Она отпила несколько глотков коктейля из нектара с амброзией[341] и повертела высокий стакан в пальцах; льдинки тихонько позвякивали о его край. Этот ароматный напиток, заслуживающий названия пищи богов, готовили только в древнем Вавилоне; после того как Александр Великий разрушил город до основания, мстя персам за прежние победы над греками, ледники были уничтожены в пламени пожара, а секрет приготовления божественного коктейля был утрачен.

— Если ты говоришь правду, — сказала она наконец, — то дело, кажется, весьма серьезное.

— Так я и думал, — ответил Аззи. — Однако здесь возникает весьма деликатная проблема. Мы с Мефистофелем находимся в одном лагере, и если я донесу Верховному Совету о его противозаконных действиях, это будет выглядеть немного некрасиво. Но ты, Илит, должна знать, что моя душа столь же сильно жаждет правды и справедливости, как и твоя собственная.

— Что ты говоришь! — воскликнула Илит. — Как я могу поверить тебе? Ты и тебе подобные служат Злу и Лжи по доброй воле.

— Да, это верно. Но также по доброй воле мы служим Истине и Добру, — сказал Аззи, прибегая к парадоксу там, где одной правдой ничего нельзя было добиться. — У нас, сторонников Тьмы, есть свои принципы.

Она покачала головой, но глаза ее улыбались:

— О, я слишком хорошо знаю, что льстивый язык помогает тебе обводить вокруг пальца доверчивых простушек. Ты коварный демон!

— Тот демон, который не лжет во имя Красоты, не достоин звания Злого Духа… Однако все, что я рассказал тебе про Мефистофеля, — голая правда.

Илит колебалась. Она верила и не верила Аззи. Мотивы поступков Мефистофеля были ей непонятны.

— Если он спасет Марло… — неуверенно начала она, — мне кажется, этот поступок будет Добрым Деянием. Поэт останется жив; он напишет много прекрасных стихов и успеет удивить весь мир своими гениальными пьесами…

— Ты смотришь на вещи с одной стороны, — ответил ей Аззи, — так позволь же мне изложить другую точку зрения. Этот Марло — отъявленный безбожник и богохульник, для которого нет ничего святого. Его ненаписанные пьесы скорее всего вызовут громкий скандал и негодование ханжей. Вряд ли они послужат укреплению религии; напротив, они могут посеять опасное смятение в людских душах и бросить в народ семена дерзкого вольнодумства…

— Аззи, — прервала его Илит, — я должна тщательно обдумать и взвесить все, что ты мне рассказал. А уж потом придет время решать, что мне делать с этой информацией.

— Делай с ней что хочешь, — сказал Аззи. — Во всяком случае, моя совесть чиста. Давай допьем коктейли и разойдемся каждый по своим делам.

Илит кивнула и почти залпом осушила свой стакан. Затем оба кивнули друг другу на прощанье и растаяли в воздухе.

А в это самое время в соседней кабинке маленький смешной длиннобородый человечек потирал маленькие пухлые ручки от радости. Он был одет в высокие, наподобие болотных, сапоги и кожаный камзол.

— Ха — ха, мой дорогой рыжий демон! — произнес Рогни (это был, конечно, он). — Вот ты и попался! Я вижу тебя насквозь со всеми твоими хитростями и кознями. Так, значит, ты предаешь своих во имя Истины? Неплохая шутка, клянусь бородой! Я — то знаю, что за цель ты преследуешь.

С тех пор, как демон Аззи нечаянно столкнулся с гномом в одном из подземных коридоров и увел его на уборку мусора после весеннего Шабаша, дела у Рогни пошли совсем худо. Закончив работу, гном поспешил на Всемирный Слет гномов в Монпелье. Однако к тому времени, когда он прибыл туда, праздник уже кончился и гномы разошлись. Смолкла музыка, погасли разноцветные фонарики на деревьях. На примятой траве лежали лишь пустые бочонки из — под пива. Опечаленный Рогни вернулся домой (для этого ему пришлось выкопать новый подземный ход от зеленого холма близ Монпелье до самого своего порога), но дома его ждала новая беда. Пока он, выбиваясь из сил, прокладывал подземный коридор, кто — то дорылся до его заветного клада, спрятанного глубоко под землей, и похитил сокровища. Конечно, это был не единственный клад Рогни. Никакой уважающий себя гном не станет закапывать все свои драгоценные металлы и самоцветы в одном месте. Однако потеря была велика, и Рогни сильно огорчился из — за пропажи клада.

Рогни все еще сердился на Аззи за дурное обращение на Всемирном Шабаше. Затаив в своем сердце обиду, он искал случая, чтобы чем — нибудь насолить демону (гномы вообще злопамятные существа, они веками могут помнить нанесенные им обиды). И сейчас ему представился такой случай. Рогни погрузился в размышления: в голове его начал созревать план мести. Подумав немного, Рогни вышел из уютного коктейль — бара и направился в одно местечко близ Вавилона, где давным — давно гномами был проложен волшебный подземный ход. Нырнув в этот подземный коридор, можно было попасть в любое место и любое время. Копнув разок — другой своей лопатой, Рогни пролез в образовавшееся отверстие. Он очень торопился.

Глава 3

В тот день к Харону на ладью попали весьма любопытные мертвецы. Он подобрал троих рыбаков, утонувших возле берегов Спарты. Своим переселением в мир усопших эти трое были обязаны шторму, внезапно налетевшему с севера и перевернувшему их лодку. В карманах у троих утопленников было пусто, но они обещали Харону, что за перевозку ему заплатит двоюродный брат одного из них, некто Адельфий из Коринфа, основатель известного фонда «В помощь Душам Умерших, переправляющимся через Реку Времени». Этот фонд принимал вклады от родственников людей, погибших далеко от родного дома — рыбаков, унесенных непогодой в открытое море, солдат, павших на чужбине, купцов, не вернувшихся из дальних путешествий, и многих других, чьи души томились на берегу Стикса[342]. Трое приятелей объяснили перевозчику, что три обола — по монете за каждого из них — будут перечислены на его счет Коринфским отделением Коммерческого Банка Античности. Харону нужно лишь обратиться в одно из отделений этого банка, расположенных во всех крупнейших городах мира, и ему выдадут вклад с причитающимися процентами. Если же сам Харон по какой — либо причине не сможет явиться лично, он может послать в банк доверенное лицо, оформив соответствующие документы.

Харон хмуро выслушал эти речи и уже собирался отказать троим рыбакам. Он был приверженцем старых добрых традиций и недоверчиво относился ко всему новому, поэтому плату за проезд он предпочитал взимать наличными. «Деньги на бочку!» — был его принцип; а точнее, «деньги на борт», поскольку речь шла о судне. Он подозревал, что трое приятелей сговорились, решив надуть его и прокатиться бесплатно. Но сладкоречивому казначею Харона по имени Озимандий (хотя он и не был царем царей, убитым на острове Корфу во время волнений, подстроенных эллинскими агентами, и попавшим к перевозчику душ умерших) удалось уговорить Харона. Озимандий подтвердил, что утонувшие рыбаки говорят правду, и Харон не нашелся что ответить своему казначею. Он взял троих новичков на борт, хотя и неохотно. Что поделаешь, даже лодочнику в царстве мертвых приходится идти в ногу со временем. За последние несколько веков ладья Харона несколько раз заходила в малознакомые порты для починки, и рабочие, люди, говорившие на странных, непривычных для Харонова уха языках, отказывались принимать оболы за свою работу. «Странные деньги», — говорили они.

Итак, дело было решено, и дольше размышлять над ним не имело смысла. В настоящий момент у Харона были более важные заботы. Его ладья налетела на риф там, где никогда не было подводных камней — уж он — то знал Стикс как свои пять пальцев!

Это было отвратительное место — зловонное, похожее на топкое болото, где в стоячей воде гнили остатки водорослей. Небо здесь было низкое, серое; слабый ветер приносил с собой запах дохлой рыбы. Небольшие волны, покрытые грязно — серой пеной, лизали борта ладьи. Низкие чахлые деревца склонились к воде; на них сидели мертвецы, с мольбой простиравшие иссохшие руки к Харону: им нужно было переправиться на другой берег; не имея наличных денег, они хотели наняться к Харону матросами на время пути. Но Харон неумолим: его команда полностью укомплектована, а лишние души на борту не нужны. Он уже взял две или три дюжины пассажиров; больше его маленькая ладья не вместит. Они сидели в носовом кубрике, развлекаясь игрой в дурака и в очко старой потрепанной колодой карт. Они бродили по палубе, распахнув свои ветхие, грязные хитоны и обнажив тела, покрытые коростой и трупными пятнами. Лунными ночами они сидели на корме, свесив ноги вниз и шлепая босыми ступнями по воде, а днем бросались с борта застрявшего на мели судна и плескались в пахнущей гнилью стоячей воде. Несколько мертвецов развлекались игрой в водное поло с чьей — то полуразложившейся отрубленной головой — она медленно проплывала мимо левого борта, и томящиеся от скуки пассажиры Харона вытащили ее из реки.

Расталкивая лениво бродящих по кораблю мертвецов, Харон подошел к Фаусту.

— Из — за тебя мы торчим здесь уже несколько дней, — сказал он, буравя знаменитого мага своими маленькими глазками. — Я хотел бы знать, что ты собираешься делать дальше?

— Мне очень жаль, но я ничего не могу поделать, — ответил Фауст. — Во всем виноват этот рыжий демон Аззи, черт его возьми. Он провел меня, как самого неопытного новичка. Мой счастливый талисман не действует, а сотворенное мною заклинание почему — то сработало не так, как нужно.

— Почему ты просто не избавишься от этого заклинания, если из него не выходит никакого толку, и не сотворишь другое?

Фауст покачал головой:

— Нет — нет, только не это! Хуже ничего придумать нельзя! Мы должны подождать, пока неудачное заклинание истратит весь заряд энергии…

— Уже не в первый раз я слышу это от тебя, — сердито ответил Харон. — Но время идет, и я не могу сидеть сложа руки, тем более что ты и сам не знаешь, сколько еще нам придется ждать. Сделай же что — нибудь, да поскорее, если не хочешь, чтобы тебя выбросили за борт!

Фауст посмотрел на грязную, вонючую воду, плескавшуюся за бортом. Что ж, пожалуй, это выход, мелькнула у него в голове отчаянная мысль. Сквозь толщу воды он видел какие — то неясные тени, расплывчатые силуэты не то рыб, не то каких — то сказочных созданий. Он где — то слышал, что под Стиксом существует таинственное подводное царство, о котором смертные ничего не знают. Искушение было велико. Почему бы не оставить бесплодные попытки доказать истину и занять свое настоящее место в борьбе меж двумя великими силами? Почему бы не уйти от мирской суеты? Пусть Харон прикажет своим молодцам швырнуть его за борт — он не станет сопротивляться. Как приятно будет погрузиться в эти темные воды, примкнув к таинственным существам, живущим в их глубине; как приятно плыть по течению, не заботясь более ни о чем!

Он оторвал свой взгляд от черных глубин, от медленно текущей воды. Нельзя так распускаться, одернул он себя. Он великий маг! Он Фауст! А Фауст не сдается! Отчаянье и уход от борьбы — удел слабых. Он должен быть сильным. Он будет бороться. Во что бы то ни стало он достигнет заветной цели!

Фауст поднял голову, и ему показалось, что впереди мелькнуло маленькое светлое пятнышко, едва различимое в полумраке. Что бы это могло быть? Зарница?.. Светлячок?.. Неужели на Стиксе водятся светляки? Или это один из блуждающих болотных огоньков, что манят сбившегося с дороги путника в непроходимую топь, на верную гибель? А может быть, пятнышко ему просто почудилось? Он слишком долго глядел на воду, и его глаза устали…

Прищурившись, Фауст начал всматриваться в даль, пытаясь проникнуть сквозь завесу серого тумана, в котором тонули берега и расплывались контуры деревьев. Нет, он не ошибся! Вскоре он уже смог различить контуры небольшой двухвесельной лодки. Ее единственный пассажир, маленький толстый человечек, греб изо всех сил, и лодка быстро приближалась.

— Это еще что такое? — воскликнул Харон, заметив лодку.

— А ты уж думал, что Стикс принадлежит одному тебе, Харон? — ядовито спросил Фауст.

Лодка была уже совсем рядом; вот ее борт стукнулся о корму корабля мертвых. Рогни, одетый в желтую курточку с капюшоном, из — под которого торчали концы его длинных волос и бороды, бросил весла и поднялся с низкой скамейки.

— Эй, там! — крикнул он. — Фауст, случайно, не у вас на борту?

— Ну… случайно, да… — ответил немного растерявшийся Харон. — Он здесь. А ты — то сам кто?

— Я Рогни, — важно ответил гном. — Я персонаж устного народного творчества, существо из иного мира, чем ваш. Но я вас знаю. Харон! Чего это тебе вздумалось стать на якорь посередине реки? Совсем недалеко отсюда я видел несколько очень приличных доков и пристаней. Толпы умерших ждут тебя на берегу, и у каждого во рту найдется серебряная монетка!

— Черт побери! — выругался Харон. — Я много теряю, но я ничего не могу поделать. Некто скверный и злой — да не будет он назван! — что — то сделал с моей ладьей, и теперь она только кружится на месте и не слушается руля. Вдобавок ко всему, пока я пытался разобраться, что происходит, и выровнять курс, судно мое наскочило на мель — единственную мель на протяжении многих сотен стадиев[343]. Тщетно пытался я сняться с мели — очевидно, киль моего корабля плотно застрял в песке. Мне остается только сидеть здесь да горевать… А ты здесь по какому делу, позволь спросить?

Рогни объяснил, что у него есть важные новости для Фауста.

— Я подслушивал разговоры демонов, — сказал он, — один из которых вам, вероятно, знаком. Это Аззи Элбаб, отвратительный тип. Настолько гадкий, что всей его мерзости, пожалуй, даже для Ада чересчур много.

— Да, я встречался с ним несколько раз, — ответил Фауст. — Он пытался соблазнить меня и заставить отказаться от дела всей моей жизни — от участия в Великой Войне Добра и Зла, в которой я должен был сыграть роль спасителя всего человечества и покрыть себя немеркнущей славой. Убедившись, что от меня ему ничего не добиться, он дал мне испорченное Заклинание Перемещения — зараженное вредоносным джинном, как я смог убедиться. Давая мне испорченное заклинание, он, возможно, преследовал и иные цели, но главная его цель, по — моему, была одна — отомстить мне за свое поражение. И вот теперь ладья Харона застряла посреди Стикса и не может двинуться ни вперед, ни назад.

— Этой беде можно помочь, — сказал Рогни, доставая из кармана клубок запутанной веревки. — Вот, попробуйте.

— Что это? — спросил озадаченный Фауст.

— Заклинание Освобождения, — ответил гном. — Распутай клубок — и освободишься.

Глава 4

Мак и Маргарита шли по дорожке, ведущей к дому доктора Д.

— Ты уверена, что все поняла правильно? — спросил Мак.

— Надеюсь, что так, — ответила девушка, — однако мне это не нравится.

— Не думай ни о чем. Делай, как я тебе скажу, и все будет хорошо, вот увидишь.

Если не обращать внимания на надутые губы, хмурый взгляд и другие мелкие признаки женского недовольства, Маргарита выглядела на редкость хорошо в этот день. Ее каштановые волосы были искусно уложены и блестели. После того как Мефистофель перенес ее из своего кабинета в Лимбе в Лондон, к Маку, у нее было достаточно времени, чтобы привести себя в порядок. Платье блестящего темно — зеленого шелка со вставками из крапчатого канифаса было с иголочки; оно великолепно сидело и очень шло к ней. Мак подумал, что еще никогда не видел свою спутницу такой красивой.

Дом доктора Д, построенный вопреки всем законам симметрии, с прикрытыми ставнями, издалека напоминал дремлющего на солнышке кота. Знаменитый доктор облюбовал себе жилище отнюдь не в той части города, где обычно селились почтенные граждане, занимающиеся честным трудом. Справа и слева от его дома стояли мрачные здания весьма подозрительного вида. Что поделаешь — это был район Тортингэм, пользовавшийся в городе недоброй славой. Прошло немало лет, прежде чем в эти кварталы стала заглядывать более благородная публика: воры — карманники, праздношатающиеся зеваки и лодыри, мошенники, безработные, деревенские жители, приехавшие в город по делам, и визгливо хохочущие женщины, чьи манто из крашеных кроличьих шкурок никак не желали походить на благородные собольи шубы.

В таком вот темном, глухом, небезопасном месте и поселился знаменитый доктор Д.

Мак и Маргарита подошли к дверям дома.

В это время доктор Д, высокий и худой, облаченный в докторскую мантию, склонился над огромным пыльным фолиантом в книжной комнате, пытаясь постичь древнюю мудрость какого — то забытого и таинственного учения. Чуть вздрогнув, как тот, кого отвлек от глубоких размышлений какой — то посторонний звук, он поднял голову от книги и громко позвал:

— Келли!

Низенький широкоплечий человек, сидевший на другом конце стола, отложил в сторону клубок пряжи, которую он распутывал. Эдвард Келли, сильнейший медиум, был родом из Ирландии, из графства Лимерик. Во всей его внешности, если не считать меховой шапки, натянутой на уши, на первый взгляд не было ничего примечательного; лишь в глазах его горел какой — то загадочный огонек. Всякий, кто заглянул бы в эти глаза, был бы сразу околдован. Необыкновенные глаза. Огромные, печальные, они манили, притягивали к себе, словно магнит. Дьявольские глаза.

— Да? — отозвался Келли. Он смотрел на доктора Д, приподняв одну бровь.

— Я чувствую, что кто — то сейчас поднимается по лестнице, — сказал доктор Д.

— Мне выйти и посмотреть, кто там? — спросил Келли.

— Сперва погадай: у меня появились нехорошие предчувствия… только никак не могу понять, одно или два…

Келли придвинул к себе стакан, до краев наполненный водой. Поплевав на указательный палец, он несколько раз обмакнул его в воду — по поверхности пошли круги. Келли начал пристально вглядываться в них.

Зрачки медиума расширились, неподвижно уставившись в одну точку. Сначала перед его глазами замелькали цветные пятна. Потом на дне стакана появились какие — то полупрозрачные тени, призрачные очертания фигур… Духи, которых вызывал ирландец, были сейчас не более чем тонкими струйками воды, поднимающимися со дна, изгибающимися в причудливом змеином танце. Он слышал звуки потустороннего мира… Постепенно неясные видения стали обретать форму, и вот он уже мог отчетливо видеть перед собою два лица — мужское и женское. Вокруг их голов сияли радужные нимбы, видимые только его глазу — они указывали на тесную связь этих двоих с миром духов.

— К нашей двери подошли двое, — сказал он доктору Д. — Мужчина и девушка. Странная пара… хотя на первый взгляд не определишь, в чем заключается эта странность. Мужчина — высокий, белобрысый; девушка — с каштановыми волосами. Красивая… На вид они вполне приличные люди.

— Ну, что ж, если они тебе нравятся, я их приму, — сказал доктор Д. — Только вот у меня было такое странное чувство… Я хотел знать, в чем его причина.

— При чем же здесь я? — возмутился Келли. — Если вам угодно это знать, почему бы не заглянуть в волшебное зеркало? Оно расскажет все об этих таинственных незнакомцах…

— Волшебное зеркало находится в другой комнате, — невозмутимо ответил доктор Д. — Не понимаю, почему ты вдруг так рассердился.

— Кто рассердился? Я?! — воскликнул Келли, нахмурившись. — Почему вы думаете, что я рассердился?

— Ну, значит, ты выглядишь сердитым, — сказал доктор Д.

— А с чего мне сердиться, — не унимался Келли, — ежели мне не на что жаловаться? Кто сопровождал вас во время вашего спиритического путешествия по Европе? Я. И разве я не выступаю в главном номере вашей цирковой программы? Я делаю для вас всю работу, и где вы найдете человека, который даст вам больше духовной энергии, чем я? Значит, мне есть чем гордиться…

— Мне кажется, Эдвард, — сухо сказал доктор Д, — мы уже обсуждали с вами этот вопрос. Идите откройте дверь.

Ворча, Келли пошел к двери. Слуги никогда не было на месте, если в его услугах возникала надобность. Нетрудно было угадать, где он находится, даже не глядя в воду — конечно, он наверху, в своей каморке, лечит старую рану, полученную им в одном из сражений под знаменами Черного Принца[344] — эту историю он неоднократно рассказывал своему хозяину.

Келли вспомнилась его родная зеленая Ирландия, широкие луга, где он пас овец, и юные девушки, приходившие к нему — девушки, с которыми он проводил блаженные часы на холмах, откуда было видно море. Ах, этот ни с чем не сравнимый запах соленого ветра, запах свежей травы!.. Он потряс головой, чтобы отогнать наваждение. Память, довольно!

Он открыл дверь. На пороге стояли Мак и Маргарита.

— Здравствуйте, — сказал Мак. — Нам хотелось бы поговорить с доктором Д.

— О чем вы собираетесь с ним разговаривать? — осведомился Келли.

— О, это предназначается только для его ушей.

— Вам придется сказать мне, или это никогда не достигнет его ушей.

— Это невозможно. Мы будем говорить только с самим доктором Д.

Келли пожал плечами и жестом пригласил посетителей пройти в комнату.

— У них какое — то важное и секретное дело, — сказал он доктору Д. — По крайней мере, так они говорят.

Мак слегка поклонился.

— Нас интересует ваше волшебное зеркало, — сказал он, улыбаясь. — Мы хотим приобрести его у вас.

Густые темные брови доктора Д поднялись вверх.

— Волшебное зеркало?.. Я не ослышался? Вы хотите купить у меня волшебное зеркало?

Мак молча кивнул.

— Сэр, вы, должно быть, потеряли рассудок! Волшебное зеркало, обладающее высочайшей мощью и даром предвидеть будущее, — это не мешок овса. Мне, его обладателю, завидуют могущественнейшие из царей земных. Король Польши, к примеру, предлагал мне за него Владивиль, титул герцога, и в придачу к этому прелестную юную княгиню Радзивилл, чьи изысканные манеры и ослепительная красота лишили покоя всех рыцарей далеко за Везером[345]. Но я лишь засмеялся королю в ответ. Для того чтобы купить у меня волшебное зеркало, не хватило бы сокровищ всего мира. С помощью этого зеркала я проникаю в мир духов, куда нет доступа простым смертным. С его помощью я могу провидеть будущее. Оно дает мне знание и силу, а знания и сила — это и есть настоящая власть. Неужели вы думаете, что я уступлю его кому бы то ни было? Золото и преходящие блага земные — ничто по сравнению с моим зеркалом!

— Я понимаю, — сказал Мак. — Но я предлагаю вам нечто такое, от чего вы просто не сможете отказаться.

— Нечто такое, от чего я не смогу отказаться? Посмотрим.

И Мак вытащил из кармана небольшой предмет, завернутый в красный шелковый платок. Получив от Мефистофеля этот платок, он даже не полюбопытствовал взглянуть на подарок, приготовленный демоном для надменного доктора Д.

История молчит о том, что это было и как оно подействовало на упрямого доктора. Достоверно известно лишь одно: примерно через четверть часа Мак и Маргарита вышли из дома доктора Д и направились в Саутворк. Волшебное зеркало Мак держал под мышкой.

Глава 5

Тем временем народу на театральной площади все прибывало. Хотя в зале могло разместиться немногим более трех сотен зрителей, вокруг театра собралась толпа в несколько тысяч человек. Многие пришли сюда издалека.

Любители театра окружили здание со всех сторон. Почти все были одеты в теплые плащи — день выдался хмурый и прохладный. В толпе мелькали роскошные плащи знатных вельмож и придворных, окруженных слугами, — маркиза Солсбери, лорда Дюнкерка, герцога Корнуэльского, королевского палача и лорда Фэйвершэма. Одни явились на премьеру со своими женами, другие — с любовницами, бойкими красотками, чьи пышные прически и платья украшали поддельные бриллианты; третьи, совсем юные, как лорд Дуврский, которому было всего лишь восемь лет от роду, пришли со своими родителями или с воспитателями и верными дядьками, приставленными к отпрыскам знатных семей. Семилетнего виконта Делвиля, с самого рождения пораженного тяжелой, неизлечимой болезнью, принесли в носилках личные телохранители; рядом с носилками шел его врач.

Знатные господа свысока поглядывали на публику попроще — толстых торговцев сукном с Мичин Роу, тощих аптекарей с Пэл Мэл и Чипсайда, неуклюжих мясников и мелких лавочников с Пикадилли. В толпе были и совсем простые люди: солдаты из Нидерландов, находящиеся в отпуску, студенты и разные бродяги, сами себе господа: эти, каким — то чудом раздобыв себе билет, старались протолкаться ко входу. В толпе было даже несколько священников — они пришли сюда не ради забавы: прослышав, что новая пьеса сильно задевает религиозную мораль, святые отцы решили воочию убедиться в этом, чтобы потом обрушить на автора свой гнев в воскресной проповеди. Вся эта разнородная публика вливалась в двери театра, за которыми могучий, бурлящий поток разбивался на мелкие ручейки: люди проходили в фойе, покупали апельсины и сласти у девушек — разносчиц, обходили здание кругом, искали знакомых, устремляя свои взгляды на закрытые ложи, болтали, смеялись, толкались и плевали на пол — словом, занимались тем, чем обычно занимаются зрители в ожидании спектакля.

«Театр Розы» был построен по классическому образцу: овальное здание со множеством закрытых лож по бокам. Высокая сцена сильно выдавалась вперед, в передние ряды партера. Пламя настенных факелов трепетало от легкого сквозняка и вздрагивало, когда в общем многоголосом шуме раздавалось чье — нибудь громкое восклицание. То и дело слышалось: «Ну и ну! Гарри!», «О, да это же Саффон!» или «Гляньте — ка — вон Мелизанда и Каддлс!».

Плата за вход в тот день была довольно высока — три с половиной пенса; слуги, стоявшие у дверей, получали медные монеты с каждого, кто желал пройти внутрь. Бесплатно пропускали лишь тех, кто предъявлял пригласительный билет от самого графа Ноттингемского, покровителя театра. Но на сей раз англичане не скупились — настроение у них было праздничное. Люди шли развлечься, забыть пережитые горести и избавиться от тревоги за завтрашний день. Будущее было слишком неопределенным: если испанцы разобьют флот королевы Елизаветы[346], никакие деньги не спасут англичан: самый знатный вельможа окажется не богаче последнего нищего. Поэтому жители Лондона, надев самые нарядные камзолы и тонкие чулки, пришли на премьеру — потолкаться среди знатных особ, посмеяться и освистать неудачных актеров.

Под громкие звуки труб Эдвард Аллейн вышел на сцену. Некто Уилл Шекспир, молодой, но уже начинающий лысеть, несколько лет спустя вспоминал эти минуты: как примолкли болтливые кавалеры, а их дамы перестали громко смеяться и усиленно замахали веерами. В зале зажегся свет; тут же по краям сцены вспыхнули светильники на высоких треножниках (поскольку прожекторов еще не изобрели, сцена освещалась с помощью магнезии, добавленной в керосин; зажигальщики свечей поджигали эту смесь от искр огнива или с помощью трута). Зрители уселись поудобнее в своих креслах, приготовившись смотреть и слушать. Маленький оркестр заиграл вступление. Пронзительно вскрикнули гобои, начиная фаустовскую тему.

Действие происходило в городе Виттенберге, в прошлом веке. Декорации выглядели достаточно натурально — для своего времени, конечно: плотникам, в распоряжении которых были лишь грубые доски, топор и молоток, было куда как далеко до искусства театральных машинистов XVIII столетия, творивших чудеса при помощи поворотного круга и сложнейших механизмов. Сцену портила лишь покосившаяся сторожевая башня Дрейкен, где Фаусту должен был явиться Дух Земли, — казалось, она была готова рухнуть посреди действия.

Занавес поднялся, и тотчас же кашель сотен гортаней и шарканье сотен ног заглушили звуки музыки. В современном театре, где проходы между рядами покрыты ковровыми дорожками, а ноги зрителей обуты в изящные туфли, трудно услышать что — либо подобное; но в ту далекую эпоху полы покрывал лишь толстый слой апельсиновых корок, ореховой скорлупы и прочего мусора, башмаки были грубыми, а публика не отличалась вежливостью и изысканностью манер. Это была толпа, жаждущая удовольствий и развлечений и готовая платить за них любую цену.

Как только трубы возвестили о начале представления, Мак и Маргарита начали искать свои места в партере; они пробрались через длинный ряд кресел, поминутно извиняясь перед теми, кого им пришлось потревожить. Мак едва дышал — он опасался, как бы чего не случилось с волшебным зеркалом, уложенным в мягкий замшевый футляр. Крепко прижимая к себе драгоценную ношу, он уселся в кресло и вытянул шею, чтобы лучше видеть то, что происходило на сцене. Маргарита сидела как на иголках — она в первый раз попала на спектакль, и все вокруг казалось ей новым и необычным. Возбужденно хихикая, она повернулась к своему спутнику и дернула его за рукав:

— Ой, я никогда в жизни не видела настоящих пьес! На что это похоже?.. Бывало, мы с подружками соберемся вместе и начнем рассказывать всякие истории. Здесь тоже так будет?

— Да, что — то в этом роде, — рассеянно ответил Мак. — Только здесь актеры показывают нам то, что происходит. Они не рассказывают истории, а играют.

— А иногда они делают и то, и другое, — раздался чей — то голос с заднего ряда.

Мак оглянулся. Позади него сидел мужчина средних лет, хорошо сложенный и со здоровым румянцем на щеках. Маку показалось, что он где — то видел этого человека. Вглядываясь в умное, интеллигентное лицо с тонкими чертами, Мак встретил прямой, проницательный взгляд незнакомца — и вздрогнул, догадавшись, кто он.

— Фауст!.. — воскликнул Мак.

— Да, — ответил тот. — А ты — наглый самозванец!

— Ш — ш, тише! — раздался недовольный голос с переднего ряда. — Представление уже началось.

В это время на сцене Эдвард Аллейн шагнул вперед, сорвал с головы шляпу, взмахнул ею в воздухе и принял эффектную позу.

— Я поговорю с вами позже, — сказал Мак Фаусту.

— Ш — ш! — снова послышалось с переднего ряда.

Хор уже закончил пролог. Эдвард Аллейн, облаченный в темно — красный стихарь с большим позолоченным крестом на груди, начал: «Во тьме ночной лишь Ориона свет…»

— Нам не о чем разговаривать, — процедил Фауст сквозь зубы. Ты сейчас же уберешься отсюда прочь. Дальше действовать буду я!

— Ни за что, — ответил Мак.

Неизвестно, чем кончился бы этот спор, если бы он происходил где — нибудь в другом месте; но здесь, в театре, потревоженные зрители, которым мешали смотреть пьесу, стали громко негодовать:

— Тише! Не мешайте слушать!

— Заткнитесь, черт вас побери!

— Да замолчите же наконец!

Им пришлось замолчать: ни один из них не решился устроить публичный скандал; ни одному из них не хотелось, чтобы их тайна была раскрыта. Каждый выпрямился в своем кресле, украдкой бросая на противника недоверчивые, враждебные взгляды. Маргарита и Елена, сидящие рядом с ними, наклонились каждая к своему спутнику и что — то тихо прошептали — они упрашивали двух мужчин успокоиться и не поднимать шума.

Представление продолжалось. На сцену вышли актеры в разноцветных костюмах и масках, представлявшие Семь Смертных Грехов, с которыми Фауст должен был вести диалог. Впоследствии к ним присоединилось еще несколько актеров, изображающих демонов.

Мысли со страшной быстротой проносились в голове Мака, обгоняя одна другую. Он пытался разгадать, что на уме у его врага, и обдумать свои дальнейшие действия. Пока ему было ясно только одно: он получил больше, чем ожидал; значит, и терять ему придется больше. Тогда, в далеком Кракове, в кабинете знаменитого алхимика Фауста, чье имя он столь беззастенчиво присвоил, Мак и представить себе не мог, как высоко вознесет его судьба. И вот теперь перед ним появился сам доктор Фауст, требуя, чтобы он убирался прочь с того места, которое по праву принадлежит ему. Человек, сидящий в кресле на заднем ряду, — настоящий Фауст. Но какое дело до этого Маку? Его собственная судьба для него гораздо важнее, чем судьба краковского профессора алхимии. Если уж всемогущему року было угодно, чтобы он стал Фаустом, значит, тот, другой Фауст — не более Фауст, чем он сам! Он не имеет никакого права на это имя!

Но оставалась еще одна проблема. Нужно было как — то вывернуться из той неловкой ситуации, в которую он попал. Иметь за своей спиной такого сильного противника, как Фауст, было весьма опасно. Во что бы то ни стало нужно узнать, что у него на уме, и вынудить его сделать первый шаг. Если Фауст выгонит его сейчас, ему крышка! Он снова останется ни с чем.

Преимущество!.. Надо получить преимущество в состязании с доктором Фаустом!.. Но как это сделать?..

Шевельнувшись в своем кресле, он почувствовал у себя под локтем что — то твердое — волшебное зеркало!

Вот та вещь, которая была ему нужна! Заглянув в него, можно узнать будущее. Зеркало подскажет ему, как победить Фауста.

Он осторожно вытащил зеркало из замшевого футляра, морщась от противного звука, который издавала ореховая скорлупа под подошвами его башмаков.

— Настоящее свинство, — шепнул он Маргарите. — В каком ужасном состоянии они держат этот театр!

Теперь волшебное зеркало лежало у Мака на коленях. Но как только Мак опустил голову, чтобы посмотреть в него, на сцене что — то загрохотало, словно гром. В черном облаке едкого дыма и блеске багрового адского пламени появилась высокая фигура демона. Мак уже привык к таким сценам, и происходящее ничуть не пугало его. Мефистофель, одетый в элегантный вечерний костюм, подошел к самому краю сцены и окинул взглядом зрительный зал.

— Зеркало! — громко воскликнул он, заметив Мака.

— Да, я достал его! — закричал Мак в ответ. — Не волнуйтесь, оно у меня!

— Разбейте его!

— Простите?..

— Уничтожьте его! Немедленно! Это приказ! Только что вышло новое постановление! Если вы заглянете в него, то наш договор с вами будет аннулирован! Вы не имеете права знать будущее — это нарушит чистоту эксперимента, и результаты будут признаны недействительными.

По театру пронесся приглушенный ропот. Какая странная интермедия! Сюжет пьесы становился все более запутанным. Дамы подносили к лицу надушенные букетики цветов, сжатые в грязных руках, обтянутых лайковыми перчатками. Громко трещала ореховая скорлупа под грубыми башмаками и сапогами. В общем нестройном шуме отчетливо слышалась одна низкая нота — зловещий звук, предвещающий катастрофу. Все сердца бились учащенно; каждую секунду можно было ожидать неожиданной, кровавой развязки.

Пора убираться отсюда, подумал Мак. Встав со своего кресла, он пошел к широкому проходу меж рядами — лучшего места нельзя придумать, если придется спасаться бегством. Маргарита последовала за ним.

Возможно, мнение, что для театра всякие загадочные происшествия и сверхъестественные явления — обычное дело, возникло как раз в это время; во всяком случае, премьера «Доктора Фауста» послужила наглядным тому подтверждением. В зале поднялась паника. И было из — за чего! Один из зрителей — не такой простак, как это казалось на первый взгляд, — пересчитал людей на сцене и, заглянув в программу, обнаружил, что оно не совпадает с указанным в ней числом актеров! Он тотчас же поделился своим открытием с остальными:

— На сцене восемь демонов! А в программе написано, что их должно быть семь…

Тотчас же зашелестели листки, и сотни глаз опустились вниз; на десятках длинных носов появились очки в деревянных оправах. Люди смотрели — и не верили своим глазам. Если в программе указано только семь демонов, а на сцене их восемь, — значит, один из них настоящий! Не нужно быть Фомой Аквинским, чтобы додуматься до этого. К тому же любой здравомыслящий человек не может не признать, что высокий, худой «актер», сделавший столь эффектный выход, был гораздо больше похож на демона (каким каждый его себе представлял), чем остальные, в своих красных полинявших полотняных костюмах и стоптанных, не по размеру подобранных туфлях. Только слепой мог не заметить столь очевидных вещей. Ошеломленные зрители вертели головами, вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть то, что происходит на сцене и, сообразив, что дело нечисто, вскакивали со своих мест и бежали к выходу.

Восемь демонов! А тут и девятый появился. Рыжий, похожий на хитрого лиса демон не заставил себя долго ждать. Он бесшумно возник на сцене прямо из воздуха. На нем был элегантный белый костюм и легкие кожаные туфли, подобранные в цвет костюма, а на шее был небрежно повязан легкий бирюзовый платок с нарисованным на нем таинственным знаком (знающие люди могли легко разгадать тот знак — тибетская мандала!)[347]. Это зрелище привело непривычную к чудесам публику в состояние, близкое к безумию.

— Держись покрепче за это зеркало, приятель! — крикнул рыжий демон Маку. — Не вздумай его разбить! Такие зеркала — очень редкие и дорогие вещи, они нередко помогали своим хозяевам в трудную минуту. Теперь ты сможешь воспользоваться волшебным зеркалом, чтобы удачно сыграть свою роль в Тысячелетней Войне…

— Нет! — перебил его Мефистофель. — Он не должен этого делать! Зеркало — один из предложенных ему вариантов…

— А кто ты такой, чтобы указывать ему, что он должен, а что не должен делать? И что, если он не захочет избрать предложенный тобой план? Может быть, у него есть собственная голова на плечах.

— В мои планы, конечно, никак не входит навязывать ему свою волю, — начал оправдываться Мефистофель. Голос его, всего лишь несколько мгновений назад грохотавший, словно гром, сразу стал мягким и вкрадчивым. — Я лишь советую ему не заглядывать в волшебное зеркало, ибо это нарушит чистоту эксперимента, и все труды, затраченные на него, пропадут зря, к равному неудовольствию сил Света и Тьмы.

Зловещий низкий звук все нарастал, усиливался. Публика, охваченная суеверным ужасом, вела себя как толпа дикарей. Люди вскакивали, кричали, делали судорожные движения, бежали куда — то, не отдавая себе отчета, что они делают. Подхваченный общим стремительным движением, каждый из них пытался ухватиться за что — нибудь; занавеси, портьеры, золоченые шнуры, длинные шлейфы дам — все это срывалось, сдиралось, втаптывалось в грязь. Слышался треск рвущейся материи и ломающихся кресел. То и дело истерично взвизгивали женщины, когда чьи — то дрожащие руки дергали их за юбку. Позабыв о галантности и правилах хорошего тона, мужчины теснили, пихали, толкали женщин, стремясь первыми пробраться к выходу.

Растерявшиеся музыканты громко и нестройно заиграли гальярду[348]. Эти звуки привели толпу в полное исступление.

Глава 6

А в это самое время в тихом лесном уголке, под деревом, сидел гном Рогни, погруженный в размышления. Он обдумывал план мести демону Аззи. Рогни очень хотелось выдумать что — то совсем необычное и причинить рыжему демону как можно больше неприятностей. Его личная обида на Аззи еще не была забыта; к тому же, он испытывал огромное удовольствие, если ему случалось сбить спесь с какого — нибудь высокомерного и самоуверенного демона. Рогни испытывал неприязнь ко всем демонам; особенно же он не любил демонов рыжей породы — остроносых, хитрых, пронырливых, похожих на лисиц; а среди этих последних он меньше всего был расположен к демону по имени Аззи.

Насолить демону! Рогни собирался сделать то, что на его месте сделал бы всякий гном, подвернись ему удобный случай. Любая пакость демону — праздник на душе у гнома. Демоны очень непочтительно относятся к Маленькому народу; они всячески притесняют гномов и называют их «бурдюками с ихором». Само собой разумеется, гномы стараются платить демонам той же монетой.

Беда только в том, что в задуманном Рогни деле было много всяких трудностей и неясностей. Подслушав разговор Аззи с Илит, он так и не смог понять хода интриги. Было совершенно очевидно, что Аззи что — то замышляет против Мефистофеля. Но что он собирается сделать? И что он уже сделал? Что послужило причиной вражды между этими двумя демонами? И что такое, в конце концов, эта Тысячелетняя Война, из — за которой поднято столько шума? (Гномы вообще не слишком хорошо разбираются в политике, и даже самые величайшие события эпохи могут пройти мимо них). Сообщив Мефистофелю о случившемся, Рогни начал придумывать новый план.

Он сидел на шляпке огромного мухомора — оранжевой, с яркими желтыми пятнами, — такой мухомор только гном мог съесть без риска отравиться. Рогни, однако, не интересовали вкусовые качества этого мухомора. Он не ел, хотя челюсти его двигались непрерывно, словно он что — то жевал. Внимательный наблюдатель, наклонившись к коротышке — гному, мог бы услышать, как вдохновенно он скрежещет зубами, и увидеть, как он мелко сучит своими маленькими толстыми ножками, переживая муки творчества.

— Рассказав об этом Фаусту, — бормотал Рогни себе в бороду, — а потом еще и Мефистофелю, я здорово насолил Аззи. Но этого для настоящей мести мало. Я должен выдумать что — то еще… Ну конечно! Я должен попасть в Эмпиреи[349], где, я слышал обитают Светлые Духи в своих хрустальных чертогах…

Едва Рогни успел договорить, как, подхваченный ураганной силой сотворенного им заклинания, он уже летел куда — то — сам не зная, куда…

ЧАСТЬ VII. ПАРИЖ

Глава 1

— Где мы находимся? — спросил Мак у Мефистофеля.

— В одном из трактиров Латинского квартала в Париже, — ответил демон. — Среди студентов я чувствую себя легко и свободно. Они — мои давние приятели. Из всего рода людского, населяющего подлунный мир, студенты, пожалуй, наиболее близки к чертям. А Париж, несомненно, заслуживает названия Города Дьявола. Я думаю, это вполне подходящее место для начала последнего акта нашей исторической драмы, Фауст.

Мак оглянулся кругом — они сидели за длинным, грубо сколоченным деревянным столом в просторном общем зале трактира. Рядом, за тем же столом, пировали молодые люди с длинными, до плеч, волосами, одетые в темные куртки, — студенты, догадался Мак. Они были увлечены разговором и не обращали ровно никакого внимания на соседей. Очевидно, только что меж ними произошел какой — то спор — они говорили громко, временами помогая себе плавными, продуманными жестами; некоторые пожимали плечами и скептически усмехались.

Девушки — служанки торопливо пробегали из кухни в зал, неся полные подносы, и возвращались обратно на кухню с грудами грязных тарелок. На подносах стояли высокие стаканы с вином и тарелки с устрицами, щедро политыми красным соусом; сбоку лежали ломти хлеба.

В зале царил полумрак; лица пирующих за соседними столиками было невозможно разглядеть. Время от времени из дальнего угла раздавались взрывы грубого хохота, свист, улюлюканье, громкое пенье — студенты наслаждались жизнью на свой лад. Они были молоды, и им казалось, что весь мир лежит у их ног. Они учились в Париже, городе роскоши и процветания, удовольствий и просвещения, молва о котором облетела весь мир. Головы студентов сладко кружились — не то от собственных школярских успехов, не то от выпитого вина.

— Какой нынче год и что здесь происходит? — тихо спросил Мак у Мефистофеля.

— Год 1789, — сказал Мефистофель. — В Париже, как и во всей Франции, весьма неспокойно. Пожар американской революции перекинулся на Европу. Простой люд готов восстать и свергнуть монархию. Король уже не может держать в своих руках бразды правления страной, как это было в давно прошедшие времена. Двор уже не является оплотом власти; министры и высшие чиновники, назначенные из числа благородных дворян, насквозь продажны. Народ волнуется. Наступает заря новой эпохи: заря — для толпы, для черни, для так называемых «народных масс», закат — для правящей верхушки, для знати, для небольшого кружка избранных. Во дворце Тюильри несчастный король Людовик XVI и его жена Мария — Антуанетта, напуганные угрозами и бранью со стороны своих непокорных подданных (которые день ото дня становятся все смелее, если не сказать — нахальнее), задумали бежать в Бельгию, где их будут ждать верные друзья, видные деятели партии роялистов, стоящие во главе нескольких армий. Войска целиком преданы их величествам и горят желанием отомстить за обиды и оскорбления, нанесенные французским монархам. Побег короля и королевы назначен на сегодняшнюю ночь.

— Весьма любопытная история, — сказал Мак. — Но удалось ли королю и королеве осуществить свои планы?

— Увы, — ответил демон. — История говорит, что в решающие моменты их ждала неудача. В итоге монаршую чету доставили обратно в Париж под конвоем солдат Республиканской Гвардии. Вскоре после этого король и королева были публично казнены — они сложили свои головы на гильотине.

— Они, наверно, были очень плохими и сделали в своей жизни много зла, эти король и королева? — робко спросил Мак.

Мефистофель невесело усмехнулся:

— Они не были плохими. Каждый из них — просто дитя своего времени, своей страны. Их смерть не будет искуплением и не избавит страну от бед. Напротив — казнь королевской семьи вызовет возмущение во всем цивилизованном мире. Разразится жестокая война. Франция будет вынуждена в одиночку противостоять армиям всей Европы…

— Я полагаю, вы хотите, чтобы я спас короля и королеву.

— Вам самому предстоит решать, что вам делать, — сказал Мефистофель. — Но если вы их спасете, это будет выдающийся поступок.

— Так что же конкретно вы мне предлагаете?

— Как я уже сказал, побег назначен на сегодняшнюю ночь. Поодиночке, стараясь не привлекать внимания, король и королева выйдут из дворца и сядут в кареты, заранее приготовленные верными людьми. Однако уже в самом начале возникнет досадное препятствие. Мария — Антуанетта потратит слишком много времени на сборы, и в результате этой задержки экипажи отправятся на несколько часов позже назначенного срока. Герцог де Шуазель, стоящий во главе отряда преданных королю гусар, должен встретить их величества в лесу, в нескольких лье от Парижа. После нескольких часов тревожного ожидания герцог покинет свой пост, решив, что побег не удался. Это один из важнейших моментов.

— Есть и другие?

— Да, несколько. Когда кареты их величеств будут проезжать мимо деревни Сен — Менехольд, некто Друэ случайно увидит короля в окне экипажа и узнает его. Друэ тотчас же поднимет тревогу; в конце концов Людовик XVI будет взят под стражу. Вы видите, что это небольшое дорожное происшествие послужит причиной провала плана. Если кто — то сумеет отвлечь внимание Друэ…

— Я начинаю понимать, — сказал Мак.

— О, даже если предотвратить эту роковую оплошность не удастся, жизнь их величеств еще можно будет спасти, — продолжал Мефистофель. — Если мост в Вареннах будет свободен, королевская карета беспрепятственно проедет по нему. Путь в Бельгию будет открыт. Беда в том, что, по имеющимся сведениям, на мосту собралось множество экипажей, преградивших дорогу карете беглецов. Итак, судьба дает вам три случая, Фауст: опоздание Марии — Антуанетты, встреча с Друэ в Сен — Менехольде и вынужденная остановка на мосту в Вареннах. Изменив хотя бы один из них, вы измените историю. Вы готовы?

— Как всегда, — ответил Мак.

— Прекрасно. Пожалуйста, Иоганн, постарайтесь. Помните: это ваш последний шанс. Я буду наблюдать за вами. Может быть, даже помогу в чем — либо.

У торговки рыбой, случайно проходившей мимо, Мак узнал, что Мария — Антуанетта находится в Версале, в нескольких лигах от Парижа. На площади Сен — Мишель он увидел дилижанс и, заплатив сантим, занял свое место среди других пассажиров. Экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, загромыхал по парижской мостовой. Он тащился, останавливаясь на каждом углу; некоторые пассажиры выходили, на их место садились новые. Наконец карета выехала на проселочную дорогу, петлявшую среди полей и перелесков.

Мак вылез из дилижанса у Версальского дворца и направился прямо к парадному входу. Часовой в великолепной малиново — белой форме — цвета королевы — преградил Маку путь, угрожающе подняв пику:

— Эй, ты! Куда лезешь? Чего тебе надо?

— Я хочу попросить королеву об аудиенции…

— Она никого не принимает сегодня.

— Доложите ее величеству, что доктор Фауст просит принять его, — сказал Мак. — Она наградит вас. А я кое — что прибавлю от себя.

И Мак протянул часовому золотую монету.

— Благодарствую, — сказал тот, принимая монету и опуская ее в карман. — А теперь убирайтесь — ка отсюда прочь, да поживее, иначе я арестую вас за попытку подкупа.

Глава 2

Просторный особняк архангела Михаила стоял на вершине пологого холма в одном из привилегированных райских районов. Михаил только что вышел в сад — розовые кусты, растущие под окнами, требовали ухода. Подняв голову, он увидел Илит, молоденькую практикантку — ангелицу, бывшую ведьму, которая быстро поднималась вверх по мраморным ступенькам.

— Ах, это ты, Илит. Рад тебя видеть, — сказал Михаил, отложив в сторону лопатку и вытирая руки. — Не хочешь ли лимонаду? Жарковато сегодня. Типичная райская погода, не правда ли?

— Спасибо, я не хочу лимонаду, — ответила Илит, глядя на Михаила. — Я пришла по одному очень важному делу.

— Хорошо, — сказал Михаил. — Расскажи мне, что случилось.

— У меня есть доказательство того, что Мефистофель ведет нечестную игру.

— Ага!.. — воскликнул Михаил; однако в его голосе Илит не расслышала особенной тревоги. — Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь он же демон.

— Но это еще не все, — продолжала Илит. — У меня есть доказательства того, что вы тоже играете нечестно.

— Я?..

— Да, вы, — твердо ответила Илит.

Михаил немного помолчал, обдумывая услышанное. Затем спросил:

— Ты ведь недавно попала в наш круг, не так ли?

— Да, — сказала Илит. — Недавно. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к…

Михаил поднял руку, повелевая ей замолчать.

— Поскольку ты у нас недавно, ты не можешь знать нашу жизнь, всех ее тонкостей. Ты еще не успела достаточно хорошо изучить ее. Тебе ничего не известно о важнейших законах — о диалектике, о великой гармонии, уравновешивающей Добро и Зло в мире, сплетающей их в единое целое и определяющей для каждого из них его собственную линию поведения. Так совершаются поступки, весьма удивительные на первый взгляд…

— Я никогда не слышала ни о какой великой гармонии, — сказала Илит. — Но разве это важно и имеет хоть какое — нибудь отношение к предмету нашего разговора? Речь идет об отъявленном мошенничестве.

— В этом мире важно все, моя дорогая, и все вещи в нем взаимосвязаны. Рассмотрим, к примеру, такой силлогизм: раз Добро и Зло противостоят друг другу, они должны вести свою вечную борьбу на равных, понимая, что бороться — не значит одержать полную и окончательную победу. Добро и зло зависят друг от друга, ибо одно немыслимо без другого. Ты поняла мою мысль?

— Думаю, что поняла, — неуверенно сказала Илит. — И все же…

— Итак, суть в том, — перебил ее Михаил, — что Добро и Зло равны между собою. Если мы немного отвлечемся от рассуждений о смысле Добра и Зла, об их роли в нашем мире, и опустимся на тот уровень, где начинается их взаимодействие — взаимодействие двух противоположных сил, — мы увидим, как каждая из них проявляет себя в каком — то конкретном случае. Мы ведем борьбу, мы хотим одержать окончательную победу над противником; однако, снова поднимаясь на более высокий уровень, мы видим, что такая победа не только невозможна, но и нежелательна. Ты понимаешь?

— Не совсем, — ответила Илит. — Но продолжайте, прошу вас.

— Из этого следует, что, выступая как равные силы, Добро и Зло бывают вынуждены прибегать к одинаковым приемам в своей вечной борьбе. Добро отнюдь не должно связывать себе руки наивным запрещением совершать «плохие» поступки во имя светлых идеалов. Зло тоже часто использует «хорошие» средства для достижения своих целей. Мы видим, моя дорогая Илит, что, в сущности, не столь важно, что хорошо, а что плохо, важно лишь то, что вот здесь, — с этими словами Михаил приложил руку к груди там, где бьется сердце.

— Значит ли это, что вы пойдете на обман и мошенничество, словно в этом нет ничего дурного?

— Это значит, — ответил Михаил, глядя в сторону, — что мы имеем такое же право совершать плохие поступки, как и силы Тьмы.

— Значит, вы считаете правильным плутовать в игре для того, чтобы одержать победу?

— Ну, скажем так: я не считаю это неправильным.

— Спасибо, теперь я узнала все, что хотела. Я должна подумать, — сказала Илит.

Глава 3

Смеркалось. Из окон дворца Тюильри лился яркий свет — во внутренних покоях горели сотни свечей. Резные парадные двери поминутно открывались и вновь закрывались — люди входили во дворец или, наоборот, выходили из него, торопливо спускаясь по широкой парадной лестнице. Изредка среди скромных серо — голубых республиканских мундиров можно было видеть яркую форму королевских гвардейцев — малиновую с белым.

Мак сидел на бульварной скамейке напротив дворца, отгороженный от его высоких резных дверей широким людским потоком. Он пытался придумать какой — нибудь план.

Аккуратно подстриженные кусты, ограждавшие примыкающую к дворцу территорию, зашелестели от легкого ветерка. Сквозь шум листвы Мак едва смог различить другой звук, не похожий на шорох ветра. Чей — то высокий, чистый голос звал его, то приближаясь, то удаляясь:

— Фауст! Фауст! Где же вы, Фауст?

Мак оглянулся кругом, пытаясь угадать, откуда исходит этот голос, но никого не увидел.

— Кто зовет меня? — спросил он, поднявшись со скамейки.

Илит материализовалась рядом с ним. На ней был изящный черный костюм для верховой езды; высокие сапоги, ловко обтягивающие маленькие ножки, сияли, словно два зеркала. Ее длинные темные волосы были подвязаны легким, полупрозрачным белым шарфом.

— Вы помните меня? — спросила Илит.

— Конечно, помню, — угрюмо ответил Мак. — Вы заперли меня в зеркальной тюрьме в Пекине, обвинив меня в мошенничестве.

— С тех пор я многое узнала и кое — чему научилась, — ответила Илит. — Итак, каковы сейчас ваши планы?

Сначала Мак хотел отвернуться от этой красивой, но не в меру строгой и скорой на расправу женщины — духа, и не говорить ей ничего. Если уж она такая ловкая и «кое — чему научилась», пусть сама отгадывает, что у него на уме. Но, подумав, он решил, что сейчас не время вспоминать старые обиды. Илит могла быть ему полезна. Поэтому, угадав внутренним чутьем некоторую выгоду для себя, он ответил:

— Я намерен спасти короля и королеву Франции.

— А почему вы хотите спасти их? — спросила Илит.

— Я и сам толком не знаю, — ответил Мак. — Я с ними не знаком и ни разу в жизни их не видел. Но надо же мне хоть как — то проявить себя. Моя роль подходит к концу, и я должен совершить хоть один выдающийся поступок. Ну и, само собой разумеется, мне кажется, что спасение французских монархов будет добрым делом. Черт возьми, ведь они виноваты лишь в том, что им выпало на долю родиться королем и королевой — в такое время!.. К тому же, Мефистофель считает, что это будет для меня подходящим делом.

— Я понимаю, — задумчиво произнесла Илит. — Если Мефистофель заинтересован в этом, значит, архангел Михаил должен быть против.

— Думаю, что так. И поскольку вы сама на стороне Михаила…

— Я сама не знаю, на чьей я стороне, — сказала Илит. — Но я причинила вам зло однажды и сейчас хочу загладить свою вину. Чем я могу вам помочь?

— Мне нужно попросить королеву поторопиться. Уже пробило восемь — на этот час был назначен побег, — а Мария — Антуанетта еще не выходила из своих покоев.

— Я попробую что — нибудь сделать, — сказала Илит. Она сделала замысловатый жест своими длинными, тонкими руками — и растаяла в воздухе.

Глава 4

Илит материализовалась в коридоре второго этажа, ведущем прямо в королевские покои, не сняв с себя, однако, покрова невидимости. Она тут же оценила преимущества, которое ей давал амулет — невидимка: во внутренних покоях дворца было неспокойно. Всюду шатались пьяные солдаты Национальной Гвардии. Они грубо хватали перепуганных служанок, гоготали, жадно пили красное вино прямо из горлышек бутылок, ели рогалики, оставляя крошки на коврах, устилавших паркет. Проскользнув мимо одного из гвардейцев, уже порядком подвыпившего, Илит отыскала дверь, ведущую в комнаты королевы, и вошла внутрь.

Мария — Антуанетта полулежала в глубоком кресле. Несмотря на довольно поздний час, королева не совершала свой вечерний туалет. Она заснула одетой. Сон королевы был неглубок и беспокоен; пальцы руки, свесившейся с подлокотника кресла, то сжимались, то разжимались, словно они ловили в воздухе какойто ускользающий предмет или пытались ухватиться за что — то — быть может, за саму жизнь.

Мария — Антуанетта проснулась, почувствовав присутствие Илит. Ее голубые глаза широко раскрылись от удивления.

— Кто вы? — спросила королева.

— Не волнуйтесь, ваше величество, я всего лишь добрый дух, сочувствующий вам, — сказала Илит. — Я явилась, чтобы помочь вашему величеству вырваться из этого ада.

— О!.. Продолжайте, прошу вас! — воскликнула Мария — Антуанетта.

— Я буду полностью откровенна с вами, Мария. Ваш побег назначен на сегодняшний вечер. В восемь часов вы, переодевшись в платье горничной, должны спуститься вниз по лестнице. Несколько гвардейцев проводят вас до кареты, которой будет править верный человек. Карета доставит вас в одно местечко близ Парижа, где вы должны встретиться с вашим августейшим супругом и, пересев в более просторный экипаж, продолжить свой путь в Бельгию.

— Да, так и было условлено, — сказала королева, изумленно глядя на Илит. — Откуда вы узнали об этом? И что случилось — неужели план побега оказался неудачным?

— Нет, план прекрасен, — ответила Илит, — но история говорит, что вы, ваше величество, вышли из дворца и сели в карету на несколько часов позже назначенного срока. Из — за этой досадной задержки провалился столь тщательно продуманный и подготовленный план.

— Я? Я опоздала на несколько часов?.. — возмутилась Мария — Антуанетта. — Это исключено! О, если бы это была какая — нибудь любовная интрижка — одна из тех, которые, несомненно, припишет мне история, питающаяся базарными сплетнями, словно я какая — нибудь бесстыдница вроде этой вульгарной дю Барри, — так вот, повторяю, если бы я собиралась на любовное свидание, я бы нарочно медлила, а смуглый красавец в темном плаще и надвинутой на глаза шляпе топтался бы возле кареты, покручивая черные усы, не находя себе места от тревоги и закравшейся в сердце ревности. И вот когда он уже был бы готов совсем потерять голову, я наконец появилась бы на ступенях дворца. Ах, как бы это было эффектно!.. Я небрежно бросила бы ему, что никак не могла найти свою шкатулку с драгоценностями, или что я забыла свою любимую собачку, или еще что — нибудь в этом роде. Мое спокойствие так резко контрастировало бы с волнением этого бедняги, находящегося на грани безумия!.. Но сейчас речь идет не о сердечных делах, а о спасении моей жизни. Мне предстоит проделать трудный и неблизкий путь. Так неужели вы думаете, моя дорогая, что я буду вести себя столь легкомысленно? Неужели вы полагаете, что я опоздаю на свидание, от которого зависит моя судьба?

— Я рада, что вы, ваше величество, проявляете здравый смысл, в котором вам отказывает история, — сказала Илит. — Итак, нам остается только покинуть дворец ровно в восемь, и все будет в полном порядке!

— Да, конечно, все будет в порядке, — словно эхо, повторила королева. — Но вы ошиблись, когда сказали, что нам нужно выйти в восемь часов. Побег назначен на одиннадцать.

Илит помедлила несколько секунд, затем решительно покачала головой:

— Нет, ваше величество, это вы ошибаетесь. История утверждает, что побег был назначен на восемь.

— Моя дорогая, я уважаю историю и нисколько не сомневаюсь в ваших добрых намерениях, но, видите ли, я всего лишь два часа назад говорила с кучером, который будет ждать меня у дверцы моей кареты. Я точно помню, как он назвал мне время: одиннадцать часов.

— Но мне сказали — в восемь… — растерянно пробормотала Илит.

— Возможно, ваши сведения неточны, — сказала королева.

— Я ненадолго покину ваше величество, чтобы произвести тщательную проверку, — ответила Илит.

И с этими словами она исчезла, растаяв в воздухе, как исчезают только духи, свободно путешествующие по времени и пространству.

Словно яркий метеор, пронеслась Илит через миры, населенные различными духами и живыми существами, и наконец оказалась перед зданием Центрального Архива Важнейших Земных Событий, расположенного на западном краю Единого Царства Духов, Спиричуал Вест, 12, 11. Здесь был создан единый банк данных по земной истории, а в огромной библиотеке хранились копии всех писем, документов, книг, брошюр, газет и журналов, когда — либо написанных или напечатанных на Земле. Здесь можно было узнать точную дату и время любого исторического события.

Илит направилась прямо к суперкомпьютеру, недавно установленному в архиве. В памяти электронного мозга хранились все дела людские, а также ангельские и сатанинские. Этот компьютер был новшеством, против которого долго боролись как Добрые, так и Злые силы. Духи недоумевали, зачем нужны всякие новомодные штучки в таком серьезном деле, как работа архивариусов и библиотекарей. (Свет и Тьма в одном сходились меж собою: представители обоих лагерей считали принцип как было, так и будет основным законом бытия.) Многие отнеслись к компьютеру как к новой забавной игрушке. Но, в конце концов, даже древнейшим из духов приходится идти в ногу со временем, и компьютер стал такой же необходимой принадлежностью архива, как столы, стулья и полки с книгами в библиотеке.

Илит подошла к свободному терминалу и ввела свое имя и пароли.

На экране тотчас же засветилась надпись: «Я полагаю, что вы имеете важную проблему. Введите исходные данные, необходимые для ее решения».

Илит быстро застучала по клавишам: «Мне нужно знать точное время одного важного исторического события. Мария — Антуанетта полагает, что она должна выйти из дворца и сесть в экипаж, который увезет ее из Парижа, в одиннадцать часов вечера. Но мне сказали, что это должно было произойти в восемь часов вечера. На какой же час был назначен побег королевы?»

После наносекундного[350] размышления электронный мозг выдал такой ответ: «Извините, но доступ к этой информации ограничен».

«Это же простой факт, который должен содержаться в открытых файлах! Подобная информация не может быть секретной!» — снова обратилась к компьютеру удивленная Илит.

«Эта информация не является секретной», — появилась новая надпись на экране. — «Но я имею предписание давать такой ответ всем пользователям, которые будут обращаться ко мне за фактами определенного класса».

«Какого класса?» — ввела свой вопрос Илит.

«Класса самых простых фактов, которые, кстати, наиболее легко отыскать и проверить», — ответил компьютер.

«Если такая информация не является секретной, к чему же тогда эти игры в молчанку? Разыщи ее в файлах или что там еще полагается делать… Словом, выдай мне этот факт — и дело с концом», — сердито забарабанила пальцами по клавишам Илит.

Не успела она нажать на клавишу «ввод», как на экране возник ответ:

«Дело не в самом факте, а в его поиске. Программа поиска дат и времен исторических событий дает сбой».

«Почему?» — быстро набрала вопрос Илит и нажала на «ввод».

«Потому, что мои инженеры — программисты вводят сейчас новую систему уплотнения записи в уже имеющихся файлах, а также новую классификацию данных, облегчающую доступ к информации. Чтобы эта система заработала, нужно усовершенствовать старую программу поиска или создать другую. В настоящий момент эта программа еще не готова».

«Так, значит, пока они там возятся с этой программой, никто не может разыскать даже самый простой факт? Вот тебе раз! Неужели ты сам не можешь ничего сделать?» — обратилась к электронному мозгу Илит.

«Я?» — казалось, компьютер удивился.

«Вот именно, ты!» — настаивала Илит.

На этот раз компьютер размышлял дольше, чем обычно:

«Это не входит в мои обязанности. Программисты обещали, что дадут мне знать, когда закончат свою работу».

«Итак», — предприняла последнюю отчаянную попытку Илит, — «ты утверждаешь, что не можешь установить точную дату и время того исторического события, о котором я тебя спрашивала? Значит, ты просто ничего не знаешь о нем!»

«Я этого не утверждал!!! Я знаю все факты и их точные даты! Просто программа дает сбой, и это делает поиск данной информации технически невозможным!» — появилась надпись на экране. Бесчисленные лампочки на светло — серых шкафах, набитых сложнейшей электроникой, сердито замигали; что — то низко загудело в недрах одного из этих огромных шкафов.

«Технически невозможным? А на самом деле?» — продолжила Илит свой спор с компьютером.

«А на самом деле он… возможен», — ответил электронный мозг.

«Тогда действуй в обход программы и дай мне ответ», — приказала Илит. — «Или ты скажешь, что даже этого не можешь сделать?!»

«Могу, если захочу», — дал ответ компьютер. — «Но я не хочу!»

Поняв, что так она ничего не добьется, Илит решила пойти на маленькую хитрость.

«Ну, пожалуйста», — обратилась она к капризной машине, — «сделай это ради меня!»

«Ладно, крошка!» — весело подмигнув ей десятком лампочек, ответил компьютер. Что — то опять загудело, и наконец на экране появились долгожданные цифры: «3:00»

«Три часа ночи? Не может быть! Пожалуйста, проверь еще раз!» — попросила Илит.

«Хорошо. Подождите минутку… И все — таки я был прав — три часа ночи. Такова запись в одном из сохранившихся в памяти файлов. Мне очень жаль, но я ничем больше помочь не могу. Как я уже сообщал вам, система поиска дает сбои».

«Но ты же сказал, что можешь обойтись без нее?»

«Могу. И вот единственное, что мне удалось обнаружить: «3:00“.»

«Значит, ты ничего больше не можешь сделать?» — огорчилась Илит. — «Ладно, спасибо и на этом. Всего хорошего», — попрощалась она с компьютером.

Глава 5

— Который теперь час? — спросила Илит, вернувшись в королевские покои.

Королева глянула на песочные часы, стоявшие на каминной полке:

— Начало двенадцатого.

Илит достала свои маленькие водяные часы — она всегда носила их с собой во время путешествий: часы были безотказны и шли довольно точно.

— Странно! Мои показывают около восьми часов… Ну, что ж, нам пора выходить, ваше величество.

— Сейчас; я только возьму мой кошелек, — ответила Мария — Антуанетта.

Во внутреннем дворе кучер, утомленный долгим ожиданием, спрыгнул с передка кареты и теперь переминался с ноги на ногу, поминутно заглядывая в окошко кареты — на мягкой, обитой бархатом подушке сиденья стояли песочные часы в резной рамке.

— Проклятье!.. Проклятье!.. Проклятье!.. — бормотал он себе под нос по — шведски, покручивая ус от нетерпения.

Наконец тяжелая дверь открылась и на широкой лестнице дворца Тюильри показались две стройные женские фигурки. Одна из женщин была блондинка, другая — брюнетка.

— Фаше феличество! — воскликнул кучер. — Где же фы пропадаль так долго?

— Как это — где я пропадала? — удивилась Мария — Антуанетта. — Я явилась сюда ровно в назначенный вами час.

— Я не смель фозрашать фам, но фаше феличество опоздаль на четыре часа. Поэтому пудет ошень трудно делать наш побег незаметный для фсех и успеть фофремья.

— Я?! Опоздала?! Не может быть! — королева повернулась к Илит. — Сколько времени?

— Около восьми, — ответила Илит.

— Когда я выходила из своей комнаты, мои часы показывали двенадцатый час, — сказала Мария — Антуанетта.

— А на моих часах, — сказал кучер, — три часа ночи!

Они растерянно переглянулись между собой; очевидно, все трое сейчас жалели о том, что в восемнадцатом веке люди еще не придумали единой системы измерения времени. Для Илит теперь было совершенно ясно, что досадная задержка возникла из — за путаницы во времени: Мария — Антуанетта пришла на свидание в одиннадцать часов по времени, принятому при французском королевском дворе, кучер назначил ей свидание в одиннадцать часов по «новому» времени, введенному в Швеции после реформы, а ее собственные часы показывали Универсальное Время, по которому велся отсчет событий в Мире Духов.

— Ничего не потелать, — вздохнул кучер, — фаше феличество сейчас садится в карету, и мы отправляться в путь. Но уже поздно, ошень поздно!

Глава 6

Мак вздремнул после трудного, наполненного тревогами дня в отель «Де Вилль». Но не успел он досмотреть свой первый сон, как кто — то весьма бесцеремонно потряс его за плечо.

— Кто здесь?.. В чем дело? — проворчал Мак. Он приоткрыл глаза — и вздрогнул, увидев прямо перед собой чьи — то румяные щеки и растрепанную бороду.

— Я гном Рогни, — пропищал тоненький голосок прямо у него над ухом.

— Да — да, — Мак сел на своей постели и протер глаза. — Мы с вами уже встречались. Что же вам нужно, уважаемый гном?

— Мне лично ничего от вас не надо, — ответил Рогни. — Но у меня есть новости для вас. Илит просила передать вам, что ей не удалось поторопить королеву. Она еще говорила о какой — то разнице во времени и о досадной ошибке, допущенной то ли ею самой, то ли королевой, то ли кучером, а может быть, всеми тремя вместе — я, признаться, толком не понял, в чем там дело.

— Черт возьми! — в сердцах воскликнул Мак. — Так, значит, королевская карета выехала слишком поздно и сейчас находится на пути в Варенны!

— По — видимому, так, — сказал гном. — Вам лучше знать. Меня, видите ли, никто не потрудился поставить в известность о том, что происходит.

— Я пытаюсь помочь королевской чете бежать из Франции, — объяснил Мак. — Признаться, я очень рассчитывал на то, что королева отправится вовремя. Я совсем не знаю, что мне теперь делать. Разве что достать где — нибудь поблизости лошадь…

— Лошадь? — переспросил его Рогни. — А зачем вам нужна лошадь?

— Чтобы добраться до Сен — Менехольда. Там мне представится еще один шанс вмешаться в историю и изменить судьбу Людовика Шестнадцатого и Марии — Антуанетты.

— А почему бы вам не отправиться туда, прибегнув к помощи магии? — спросил гном, наливая вина в кружку Мака.

— Я… я просто не знаю подходящего заклинания.

— А тот, другой, — он знал.

— О ком вы говорите?

— Да об одном смертном, которому я помог на реке Стикс.

— О Фаусте?

— Ну, да… так его звали все остальные.

— Я тоже Фауст, — вздохнул Мак.

— Вам лучше знать, — пробормотал Рогни себе под нос.

— Но он пытается занять мое… словом, выгнать меня с того места, которое я сейчас занимаю.

— Тем хуже для вас, значит, — задумчиво произнес Рогни. — Вообще — то я ничего не имею ни против вас, ни против него. Я выручил его из беды лишь потому, что это поубавит спеси у одного моего знакомого демона, сующего свой длинный нос в чужие дела. Этот рыжий дьявол обсчитал меня однажды и вообразил, что ему удалось так ловко меня провести и притом так дешево отделаться. А у гномов долгая память…

— И бороды, как мочалки! — прокричал прямо в лицо Рогни рассерженный Мак. — Проклятье! Как же мне успеть в Сен — Менехольд до прибытия королевской кареты?

— Надо выйти из гостиницы и достать лошадь, — посоветовал гном.

— Вы думаете, это так просто? — в голосе Мака прозвучали саркастические нотки.

— Лучше, чтобы это было как можно проще, — простодушно ответил Рогни. — А иначе хлопот не обберешься.

Мак кивнул:

— Вы правы. Мне пора идти.

Вскоре Мак уже скакал по ночному дремучему лесу на горячем жеребце, которого ему удалось добыть возле дворца Тюильри: Рогни указал ему на простоватого конюха, державшего в поводу отличного коня, и Мак забрал лошадь именем Комитета общественного спасения. Никто не осмелился перечить ему; никто не задержал его и не спросил, куда он направляется.

Мчась во весь опор, Мак мысленно торжествовал свою победу и поздравлял себя с удачной проделкой, благодаря которой ему достался отличный конь. И вдруг он услышал топот копыт за своей спиной, оглянулся — и тут же пригнулся к лошадиной шее, изо всех сил пришпоривая своего скакуна пятками. Хотя под Маком был быстроногий жеребец, лошадь у догонявшего его всадника была не хуже.

Погоня приближалась. Поминутно оглядываясь, Мак с тревогой глядел на темный силуэт, маячивший за его спиной. Незнакомец подъехал совсем близко; теперь его лошадь шла почти вровень с лошадью Мака.

Это был Фауст! Мак узнал его. Полы сюртука развевались за спиной мага, словно крылья нетопыря, шляпа съехала на лоб от ветра. Лицо знаменитого алхимика перекосилось в злобной усмешке, похожей на хищный оскал.

— Мы снова встретились, проклятый мошенник! — прокричал Фауст.

Некоторое время они скакали бок о бок. Мак с трудом удерживался в седле. Сумасшедшая скачка по ночному лесу, да еще когда по пятам гонится враг — не самое увлекательное из всех приключений, которые ему довелось испытать за всю жизнь. Фаусту, конечно, тоже было непривычно мчаться на бешеном коне, не разбирая дороги. Однако он сидел в седле как прирожденный наездник и уверенной, твердой рукой правил своей лошадью, успевая при этом еще поддерживать Елену, сидевшую позади него, подобно боевым подругам древних скифов, крепко обняв своего спутника за талию. Мак тоже вез с собой Маргариту; девушка молчала, зачарованная игрой лунного света, пробивавшегося сквозь темную листву. Таким образом, положение соперников частично уравнивалось: лошадь каждого из них несла на себе дополнительный груз. Но что касается напористости и самоуверенности — тут Маку до ученого доктора было куда как далеко!

— Сейчас же отрекись от всяких притязаний на мое славное имя! — прогремел голос мага в лесной тишине. — Иначе я покажу тебе, где зимуют раки! Я сотворю с тобой такое, что устрашит многие сердца и войдет в историю. Авось другим впредь неповадно будет зариться на чужое место! Все узнают, что значит моя воля! Только я сам могу стать властелином своей судьбы и судеб миллионов людей! Жалким тварям вроде тебя лучше убираться ко всем чертям, пока большие шишки вроде меня не начали стучать им по кумполу! Ты понял меня или нет?

Мак почти ничего не разобрал из этой неудачной пародии на жаргон далекого будущего. Но угрожающие интонации не оставляли сомнения. Слова Фауста могли означать только одно: прочь с моей дороги, наглый обманщик, а не то тебе придется худо!

Обернувшись к Фаусту, он прокричал:

— Я не могу сейчас все бросить! Это мое дело!

— Черта с два! — ответил ему алхимик. — Я — единственный и настоящий Фауст!

Глаза Фауста горели в темноте, словно у хищного зверя. Он достал из — под плаща какой — то странный блестящий предмет, не больше полуметра в длину, усыпанный драгоценными камнями. Это был скипетр — тот самый, который Мак отнял у Кублай — хана. Жутковатое бледное сияние распространялось вокруг него — ведь это был волшебный скипетр! И сейчас он находился в руках величайшего мага Европы, а эти руки знали, как с ним обращаться. Маку стало страшно: он знал, что Фауст не пощадит его. Казалось, алхимик упивался своей властью над безоружным противником; он медлил, чтобы насладиться видом бледного, перекошенного страхом лица. Этот скипетр обладал страшной силой: стоило только направить его на врага и скомандовать: «пли!», как враг исчезал, словно испарялся. Даже «лучи смерти», изобретение новейшего времени, не могли сравниться по мощности с этим простым на вид, но очень эффективным оружием.

Мак оглянулся кругом, ища защиты и спасения от неминуемой смерти. Он скорее угадал, чем увидел впереди очертания могучего дуба, широко раскинувшего свои ветви над небольшой поляной. Решение пришло к нему мгновенно. Он действовал скорее инстинктивно, как убегающий от опасности зверь. Он поскакал прямо на дуб, но круто свернул в сторону всего в нескольких метрах от огромного, шершавого ствола, бросившись наперерез Фаусту. Маневр удался: Фауст резко отпрянул в сторону, чтобы избежать столкновения, и… на полном скаку врезался лбом прямо в дерево, в то время как его соперник благополучно объезжал дуб с другой стороны. Маку почудилось, что он заметил рой маленьких светлячков, запорхавших вокруг темного ствола — то были искры, посыпавшиеся из глаз доктора при сильном ударе, чуть не расколовшем его голову. Маргарита, сидевшая за спиной Мака, одобрительно взвизгнула. Ученый доктор вылетел из седла. Его лошадь, поднявшись на дыбы, громко заржала и умчалась куда — то в темноту, ломая низкий кустарник и перепрыгивая через пни и стволы упавших деревьев. Даже не придержав коня, чтобы посмотреть, что стало с его поверженным врагом, Мак поехал своей дорогой. Елена, подруга древних воинов, ловко спрыгнула с крупа взбесившейся лошади, упав на землю, перекувырнулась несколько раз, но тут же вскочила на ноги, поправляя прическу. Она чувствовала себя одинаково уверенно, приходилось ли ей иметь дело с одним — единственным волшебником или с целым боевым флотом древних греков. Она считала, что каждый должен всегда быть готов продемонстрировать, на что он способен.

Глава 7

Проскакав без остановки около десяти лье, Мак наконец заметил впереди просвет между деревьями. Они с Маргаритой выехали на просторную поляну, посреди которой стоял простой деревенский дом, судя по вывеске — трактир. Над трубой вился дымок. Мак обрадовался: лучшего места для отдыха и не найти. Оба они смертельно устали, а их конь тяжело дышал. Мак тяжело слез с седла, помог спешиться Маргарите и, привязав коня у коновязи, пошел зачерпнуть воды из большой бочки, стоявшей тут же. Поставив ведро воды перед конем, он взошел на крыльцо трактира. Маргарита направилась за ним.

Трактирщик стоял на своем обычном месте — за стойкой, и чистил медную посуду. В углу большого зала весело горел очаг, распространяя вокруг себя приятное тепло. Какой — то путник сидел возле очага, спиной к Маку, и грел руки у огня.

— Доброе утро вам, почтенные путники, — сказал трактирщик, заслышав, как звякнул дверной колокольчик. — Не угодно ли выпить по стаканчику бренди для возбуждения аппетита?

— Нет, спасибо, — ответил Мак. — Кто же пьет крепкие напитки по утрам? А от двух кружек травяного настоя мы бы не отказались — он взбодрит нас и прогонит усталость.

— Проходите, погрейтесь у очага, — предложил гостеприимный хозяин. — А в это время я сварю вам душистого и крепкого чаю на травах.

Мак направился к очагу, учтиво поклонился незнакомцу, сидевшему у огня на дубовой скамье. Этот человек был закутан в серый дорожный плащ; надвинутый на глаза капюшон скрывал его лицо. В углу, за спиной наклонившегося к огню путника, стоял тугой тяжелый лук. Мак присел рядом.

— Добрый вечер, — вдруг сказал незнакомец, выпрямившись и откинув свой капюшон.

— Добрый вечер, — ответил Мак, повернувшись к своему собеседнику. — Знаете, мне кажется, что я вас где — то встречал…

— Вполне возможно, — ответил тот, пристально разглядывая Мака. — Вы могли видеть мой бюст в греческом зале какого — нибудь музея искусств. Я Одиссей. Я явился в подлунный мир, покинув на время свой дом в одном из пригородов мрачного Тартара. Как мне удалось попасть сюда — это отдельная история; я бы с удовольствием рассказал ее вам, но, к сожалению, у меня очень мало времени. Итак, перейдем к делу. Вы, случайно, не Фауст?

Одиссей, уроженец Итаки, говорил на языке Гомера с заметным акцентом, но Мак прекрасно понял его: Речевое заклинание, данное ему Мефистофелем, еще действовало — очевидно, демон забыл взять его обратно.

— Ну, да, — ответил Мак, — в некотором роде… То есть, я хотел сказать, мы с ним немного знакомы… Я ведь сейчас выполняю за него кое — какие дела, но в последнее время мне начинает казаться, что зря я ввязался в эту затею.

— Вы тот Фауст, который путешествует вместе с Еленой Троянской? — спросил Одиссей.

— Нет — нет, это тот, другой, — сказал Мак. — Мою спутницу зовут Маргарита.

Он повернулся к девушке, чтобы представить ее легендарному греческому герою, но Маргарита уже крепко спала, устроившись на скамье в углу кабинки, неловко прислонившись к стене.

— Но вы, по крайней мере, тоже называете себя Фаустом? — снова спросил Одиссей.

— Видите ли, дело в том, что я играю роль Фауста в Тысячелетней Войне меж силами Света и Тьмы. А настоящий Фауст преследует меня, пытаясь выгнать вон.

— И что же вы собираетесь делать?

— Честно говоря, я и сам не знаю. Я пока еще только начинаю размышлять о том, насколько хорошо я справился с этой ролью. Может быть, мне придется выйти из игры и уступить место самому Фаусту…

Одиссей покачал головой:

— Мне кажется, вы и сам неплохо с этим справляетесь. Почему же вы решили умыть руки? Зачем вам бросать начатое дело? В конце концов, чем этот самый Фауст лучше вас?

— Ну, знаете, он все — таки знаменитый маг, ему и должна принадлежать великая честь представлять человечество…

— Ну и ну! — воскликнул Одиссей, поплотнее закутываясь в свой плащ. — Что я слышу! За что ж это магу такая честь? Маги ничуть не лучше политиков, а может быть, даже еще хуже! Как вы до сих пор себе этого не уяснили? Магия издревле являлась одним из противников всего человечества, и мне кажется, что со временем она, да и само человечество тоже, не так уж сильно изменились.

— Я никогда не думал об этом, — признался Мак.

— Магия дает человеку немалую силу, — продолжал Одиссей, — но лишь немногие знают, как ею пользоваться. Разве горстке посвященных в ее тайны можно доверить управление целым миром? Неужели вам самому хочется, чтобы Фауст правил вами?

— Но Фауст знает гораздо больше, чем простой смертный…

— Его знания в основном касаются тех областей, которые мало интересуют людей обыкновенных. Они как бы лежат в стороне от повседневной людской жизни и от насущных человеческих забот. У меня есть кое — какой опыт общения с магами. В наши времена самым знаменитым среди них считался Тиресий. И что вы думаете, мы позволяли ему вмешиваться в нашу жизнь — скажем, выступать на политических собраниях, управлять каким — нибудь государством или командовать войском? Нет! Наш вождь, Агамемнон, отнюдь не являлся образцом всех совершенств, но он был человек, и он не водил слишком тесной дружбы ни с богами, ни с духами. Бойтесь людей, взявшихся говорить от имени богов!

— Но он настоящий Фауст!

— Ну и что? Это еще отнюдь не значит, что именно он — настоящий обладатель знаменитого фаустовского духа. Не имя красит человека, а человек прославляет свое имя. Если уж говорить о героизме, то я вижу здесь только одного героя — вас, мой милый Мак. Да — да, вас, человека, не обладающего какими — то особыми знаниями и сверхъестественными способностями, но тем не менее пытающегося действовать самостоятельно.

От этих слов Одиссея на душе у Мака полегчало. Он выпил кружку ароматного настоя, поднесенную трактирщиком, разбудил Маргариту, заставил ее тоже выпить душистое травяное зелье, и поднялся с лавки, поддерживая под руку свою подругу.

— Я поеду дальше, — сказал он.

— А Фауст? — спросил Одиссей.

— Он гонится за мной следом.

— А, отлично! — сказал Одиссей и легонько пихнул локтем Ахиллеса, похрапывающего в углу кабинки на лавке. — Ты слышишь, Ахиллес?

Ахиллес вздрогнул.

— А?.. Что?.. — спросил он, открывая глаза. — Ты звал меня, Одиссей?

— Приготовься, друг, — тихо, но внятно проговорил Одиссей, наклонившись к нему. — Фауст близко! Он скоро явится сюда.

Одиссей и Ахиллес! Теперь Мак не сомневался, что эти двое сумеют задержать Фауста.

— Идем, Маргарита, — обратился он к своей спутнице.

— Иду, — ответила она, подавляя зевоту.

Они вышли из трактира. Вскоре раздался стук лошадиных копыт на дороге, ведущей в Сен — Менехольд.

Глава 8

Фауст прискакал к трактиру через двадцать минут после того, как уехали Мак с Маргаритой. На лбу его вскочила огромная шишка; но, если не считать еще нескольких царапин и легких ушибов, удар головой о ствол дуба и падение с коня не сильно повредили ему.

Елена, с развевающимися по ветру волосами, была прекрасна, как всегда.

Перешагнув порог трактира, Фауст столкнулся с Одиссеем.

— Я знаю вас! — воскликнул Одиссей. — Вы Фауст!

— Ну и что же? Я не скрываю своего имени, — ответил ученый доктор.

— Значит, Елена Троянская с вами!

— Да, она со мной, — сказал Фауст. — Только она, прекраснейшая из земных женщин, достойна быть моей подругой. Кто вы и что вам нужно от меня?

Одиссей назвал себя и поманил рукой Ахиллеса, чтобы представить своего друга. Фауст выслушал его со сверхчеловеческим хладнокровием. Если он и был удивлен, то ничем не выдал своих чувств.

— Мы, — обратился к Фаусту Одиссей, положив руку на богатырское плечо Ахиллеса, — требуем назад прекрасную Елену. Тот демон, который отдал ее вам, не имел никакого права похищать эту женщину из Тартара, уводить ее от мужа.

— Об этом не может быть и речи, — холодно ответил Фауст. — Мне лично нет никакого дела до чьих — то прав. Мне дали Елену, и она останется со мною.

— Кажется, я уже слышал нечто подобное раньше, — сказал Одиссей, взглянув на своего товарища и вспомнив те далекие дни войны греков с Троей, когда Ахиллес не хотел отдавать Агамемнону свою пленницу, прекрасную Брисеиду, и был готов защищать ее с оружием в руках. Но вождь греков проявил упорство, и разгневанный Ахиллес скрылся в своем шатре, уклоняясь от участия в боях. Это чуть не послужило причиной гибели всего греческого войска[351].

— Может быть, слышал, а может, и нет, — сказал Ахиллес. — Это к делу не относится. Отдавайте нам Елену сейчас же! — прибавил он, обращаясь к Фаусту.

— Ни за что! Уж не думаете ли вы отнять ее у меня силой? — Фауст выхватил из — под своего сюртука небольшое кремневое ружье.

— Если бы мы захотели применить силу, — сказал Одиссей, — мы бы это сделали, будьте покойны. Мы ничуть не боимся вас и вашего оружия. Но вложи — ка в ножны свой меч, дорогой Ахиллес. Я придумал кое — что получше.

Одиссей сунул два пальца в рот и свистнул. В ответ откуда — то издалека донеслись дикие вопли и завывания. Сперва Фаусту показалось, что это ветер воет в печной трубе, но вскоре он ясно различил пронзительные, резкие женские голоса.

Дверь трактира распахнулась, и в нее ворвался зловонный смерч. Фурии не заставили себя долго ждать. Они влетели в зал в облике огромных черных ворон, распространяя вокруг себя отвратительный смрад. Они подняли жуткий галдеж, почти оглушив людей в трактире хлопаньем крыльев и громким криком. В конце концов они превратились в людей: перед Фаустом стояли три безобразные старухи — длинноносые, с красными, лишенными ресниц глазами, одетые в грязные и рваные черные платья. Алекто была чересчур полной, Тисифона — костлявой и жилистой, а у Мегеры была очень нескладная фигура: широкие плечи и талия, плоская грудь, толстая, короткая шея, узкие бедра и сухие, как палки, лодыжки. Три неразлучные сестры завертелись вокруг Фауста в бешеной пляске. Они заглядывали ему в лицо, обдавая зловонным дыханием, визжали и кричали ему в уши, ухали, точно совы, и каркали по — вороньи, галдели, шумели, топали и хлопали в ладоши, прыгали, скакали и кривлялись, словно обезьяны. Фауст старался не обращать внимания на все их выходки; однако его терпения хватило ненадолго, и он сказал:

— Подобное поведение никак не делает вам чести, дорогие дамы. Кроме того, вы зря тратите силы, поднимая такой шум. Я — человек другой эпохи, и вряд ли на меня подействуют ваши трюки, которым без малого две тысячи лет. Вы для меня — всего лишь тени далекого прошлого. Вам не удастся меня напугать.

— Если даже мы и не сможем нанести тебе никакого физического ущерба, — раздался скрипучий голос Тисифоны, — то послушаем, что ты скажешь, когда мы будем день и ночь визжать и кричать тебе в уши, не давая ни минуты покоя.

— Какие глупости! Смешно слушать!

— Смешно или грустно, а вот посмотрим, как тебе понравится народная песня в нашем исполнении, — сказала Тисифона. — Она как нельзя лучше подходит для таких случаев, когда нужно поскорее свести человека с ума. А ну — ка, девушки, грянули!

И действительно, грянули.

Песня оказалась древнегреческой вариацией на тему «Йо — хо — хо и бутылка рому». Исполнение и впрямь было такое, что могло довести впечатлительного слушателя до сумасшедшего дома. Три старые девы истошно заголосили, выводя замысловатые рулады и безбожно фальшивя. Их пение одновременно напоминало блеянье козлиного стада, вой стаи шакалов и ослиный рев. Даже самый отвратительный кошачий концерт показался бы райской музыкой по сравнению с этой ужасной какофонией. Фауст не смог вытерпеть ее дольше минуты: дыхание у него перехватило, мысли начали путаться… Ему казалось, что голова его вот — вот расколется от всего этого шума, визга и пронзительных воплей. В конце концов он поднял вверх руки:

— Милые дамы! Я прошу вас сделать небольшой перерыв. Мне нужно подумать.

И воцарилась желанная тишина.

Пошатываясь, словно пьяный, он побрел через весь зал, к трактирной стойке, чтобы перекинуться с хозяином парой слов. Неразлучные сестры собрались в тесный кружок и начали зловеще перешептываться, бросая на Фауста недоверчивые взгляды. Их резкие голоса раздавались прямо в мозгу Фауста, приводя ум несчастного доктора в полное расстройство, вызванное раздвоением (а точнее, расчетверением) его личности.

«Ох», — думал Фауст, чувствуя, что находится на грани помешательства, — «я не помню даже, из — за чего я попал в такую неприятную ситуацию… У меня так сильно шумит в голове, что я не могу собраться с мыслями… Я должен был что — то решить… Что именно? Ах, да, Елена… Елена?.. Как я могу думать о ней, если эти ведьмы чуть не свели меня с ума своими воплями?»

Фауст считал эти мысли своими собственными, но на самом деле они были внушены ему тремя фуриями, стоявшими в стороне.

«Стоит ли упрямиться и держать у себя Елену», — рассуждал он, — «если у меня в голове то и дело вертятся обрывки чужих мыслей — то рецепт приготовления кровавого пудинга, то сто пятьдесят семь способов жульничества при игре в маджонг… Приходится признать, что противным старухам все — таки удалось взять надо мной верх».

И он сказал вслух:

— Ну, ладно, если эта женщина вам так уж необходима, забирайте ее.

Едва он проговорил это, как Алекто, Тисифона и Мегера исчезли, словно их и не было. Фауст огляделся: Елены, Одиссея и Ахиллеса тоже нигде не было видно — очевидно, Эринии забрали их с собою.

Наконец — то измученный доктор Фауст мог спокойно перекусить. Он сел за стол и приказал трактирщику подать каравай хлеба и стакан вина. Жуя хлеб и запивая его вином, Фауст наслаждался тишиной и покоем. Его, конечно, огорчала разлука с прекрасной Еленой; однако облегчение, которое он испытывал, избавившись от преследования Эриний, примиряло его с этой утратой. Нет худа без добра, думал Фауст; вернув Елену посланникам из царства Аида, он тем самым развязал себе руки. Теперь уже ничто не будет отвлекать его от главного дела — изгнания самозванца Мака и доблестного завершения фаустовских подвигов в Тысячелетней войне меж силами Добра и Зла.

Допив вино, Фауст встал из — за стола. Времени оставалось в обрез, и ему нужно было торопиться. Бросив на стол монету, Фауст вышел из трактира и вскочил на коня. Вскоре он уже мчался по дороге в Сен — Менехольд, по следам Мака и Маргариты.

Глава 9

Мак выехал на широкую поляну. Вдали виднелись деревянные постройки — это был провинциальный городок Соммевесл, где Мак ожидал встретить герцога де Шуазеля, одного из самых верных людей короля.

Герцог де Шуазель сидел у трактира, глядящего окнами в лес; перед ним была развернута парижская газета. Герцог просматривал объявления о купле и продаже лошадей.

— Вы герцог де Шуазель? — спросил Мак, подойдя к нему.

Герцог отложил газету и взглянул из — под пенсне в тонкой золотой оправе на стоящего перед ним светловолосого молодого человека:

— Да, это я.

— Я привез известия о короле!

— И вовремя, — ответил герцог де Шуазель. Он аккуратно сложил газету — на первом листе крупными буквами был набран заголовок: Парижский Революционный Журнал. Герцог указал на одну из передовых статей:

— Вы видели это? Дантон и Сен — Жюст призывают к кровопролитию. Они требуют казни короля и Марии — Антуанетты. Подумать только, ведь совсем недавно подобные вещи назывались инсинуациями, а их авторов сурово наказывали. Но теперь иные времена. Каждый может писать, что ему только вздумается. И они еще называют это прогрессом!.. Итак, сударь, где сейчас король?

— Через некоторое время он будет здесь.

— Когда именно?

— К сожалению, я не могу назвать вам точное время…

— Великолепно! — герцог де Шуазель дал волю своим чувствам. Сняв пенсне и вставив монокль в левый глаз, он строго поглядел на Мака. Его тонкие губы скривились в иронической усмешке. — Я жду уже несколько часов; жители этого города готовы напасть на мой отряд — они, видите ли, приняли нас за сборщиков королевских податей — а вы объявляете, что король будет здесь через некоторое время! Ну, и когда же наступит это время?

— Когда речь идет о коронованных особах, трудно знать что — нибудь наверняка, — сказал Мак. — Они едут так быстро, как только могут. Королева покинула дворец несколько позже назначенного срока — очевидно, что — то задержало ее величество. Я могу сказать вам только одно: оставайтесь здесь и ждите. Их величества скоро прибудут.

— Боюсь, что королевские подданные намного опередят их, — герцог протянул руку в направлении города. Мак поглядел в ту сторону, куда указывал герцог де Шуазель, и увидел толпу людей, вооруженных вилами и заостренными кольями. Они стояли плечом к плечу, угрожающе выставив свое примитивное оружие.

— Ну и что? — пожал плечами Мак. — Это же простые крестьяне. Если они попробуют напасть на вас, откройте огонь.

— Вам легко говорить, молодой человек! — ответил герцог. — Вы, по — видимому, иностранец и никогда не жили в провинции. А вот у меня поблизости есть несколько поместий, где живут эти самые простые крестьяне, как вы изволили выразиться. Возможно, кое — кто из них сейчас находится среди вон тех молодцов, готовых попотчевать нас дубьем и вилами. Боюсь, мне нелегко будет найти с ними общий язык в будущем, если я сейчас напомню им о droit du seigneur[352]. Здесь Франция, молодой человек, не забывайте! Кроме того, эти вооруженные вилами крестьяне — всего лишь небольшая часть многотысячной толпы, собравшейся за городом, — передовой отряд, так сказать. Их много, очень много, и каждый час к ним прибывают новые подкрепления. Они перережут нас, как овец. А вы говорите — открыть огонь!

— Я только предполагал…

— О! — воскликнул герцог, поворачиваясь спиной к Маку. — Кто там?

На дороге показался всадник в черном. Он погонял измученного коня, и полы его сюртука развевались за спиной, как два крыла. Это был Фауст. Спешившись у трактира, он подошел к герцогу де Шуазелю и сказал:

— Сударь, положение изменилось. Немедленно уводите свой отряд.

— Вот как? А вы сами — то кто, сударь? — спросил герцог.

— Доктор Иоганн Фауст, к вашим услугам.

— Нет! — воскликнул Мак. — Не слушайте его! Я Иоганн Фауст!

Герцог де Шуазель окинул обоих насмешливым взглядом.

— Ну и дела, — задумчиво произнес он. — Два Фауста привозят противоречивые приказы. Вот что я скажу вам, господа. Я задержу вас до полного разъяснения всех обстоятельств. Эй, солдаты!

Несколько человек схватили лошадь Фауста и его самого. Знаменитый маг попытался вырваться, но его держали крепко. Мак, стоявший в стороне, понял, что события принимают неожиданный оборот и медлить нельзя. Он решил бежать, пока солдаты не добрались до него. С проворством зайца, удирающего от своры гончих, он метнулся через двор к коновязи и вскочил на коня. Вонзив шпоры в бока своего скакуна, он помчался прочь от городка Соммевесл, обогнув перелесок, где стоял конный отряд герцога де Шуазеля. Фауст, бьющийся в руках стражи, посылал ужасные проклятия ему вслед.

Глава 10

Эмиль Друэ, почтмейстер деревни Сен — Менехольд, сидел у окна своей спальни. Было довольно поздно, и жители деревни уже легли спать, однако Друэ глядел на дорогу не смыкая глаз: он ожидал гонцов из Парижа. Ночная прохлада и тишина была так приятна после дневных тревог! В Париже произошло столько важных событий! Революционный Комитет наверняка пришлет свежие новости. В тот день через деревню проехало множество карет со следами поспешно снятых гербов на дверцах и закутанных в плащи всадников, в которых за версту можно было узнать людей благородного происхождения. Все они направлялись к границе.

Постепенно мысли Друэ обратились к практическим вещам. Революция интересовала его прежде всего с обывательской точки зрения. Он начал размышлять о том, что станет с почтовой службой после революции.

Эмиль Друэ обладал философским складом ума. Вчера за обедом он сказал жене:

— Правительства приходят и уходят, а почтовая служба остается. В чьих бы руках ни находилась власть, почтмейстер всегда останется при деле.

Но теперь им овладели сомнения. Как быть? Революция — весьма ненадежная штука…

Полная луна освещала просторный двор перед трактиром, куда выходили окна почтовой станции. Несмотря на поздний час, люди ходили по двору; порой Друэ слышал топот копыт, которому вторило эхо в дальних холмах. Всадники бесшумно, словно призраки, появлялись из леса и выезжали на большую дорогу. Они не останавливались в трактире, не меняли лошадей. Они въезжали в деревню, чтобы, проехав по ее улицам, направиться дальше, к границе.

Мак въехал во двор и слез с коня, поправляя фуражку с кокардой — символом принадлежности к числу сторонников революции. Он огляделся по сторонам. Вряд ли он ожидал встретить здесь кого — нибудь в столь поздний час. Однако казалось, что он был слегка разочарован тем, что не увидел ничего особенного. Следом за ним появилась всадница на вороной лошади — это была Маргарита.

Подойдя к окну Эмиля Друэ, Мак негромко проговорил:

— Господин Друэ, я хочу показать вам одну чрезвычайно любопытную вещь.

— Кто вы такой, сударь? — спросил его почтмейстер, высунувшись из окна.

— Я, — ответил Мак, — посланник парижского консула. Я приехал из Парижа. Спускайтесь и идите со мной.

Сунув ноги в тяжелые деревянные башмаки и завернувшись в плащ, Друэ спустился по лестнице.

— Куда мы идем? — спросил он Мака.

— Следуйте за мной. Я покажу вам кое — что. Маргарита, подержи лошадей.

Мак повел почтмейстера по кривой и темной деревенской улочке, мимо конюшен, покосившихся заборов, отхожих мест и помойных ям, и вышел за околицу. Здесь проходила старая, заброшенная дорога.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросил Друэ.

— Это окольный путь, по которому можно проехать мимо Сен — Менехольда, — сказал Мак.

— Но это же старая дорога. По ней никто не ездит!

Мак не хуже почтмейстера знал, что по этой дороге уже давно никто не ездит. Но он знал и другое: как раз в этот самый момент через деревню должна была проезжать королевская карета. Он специально увел Друэ из дому, чтобы тот случайно не выглянул из окна и не узнал короля. Он был уверен, что ему удалось предотвратить роковую случайность, помешавшую их величествам благополучно пересечь границу.

— Вы с ума сошли! — негодовал почтмейстер, ноги которого были мокрыми от холодной росы. — Какой дурак ночью поедет по этим ухабам?

— Да, путники обычно ездят по большой дороге, — сказал Мак, стараясь придать своему голосу оттенок таинственности. — Но тише! Неужели вы не слышите топота копыт? Кто — то едет…

И он сделал вид, что прислушивается. Удивленный Друэ замолчал. Вытянув шею, он завертел головой, оглядываясь по сторонам. Удивительно, какой силой обладает воображение, подумал Мак. Он мог поклясться, что слышит далекий топот лошадиных копыт. Звук становился все громче, словно всадники приближались… Нет, конечно, это ему послышалось!

— Да, теперь я слышу! — воскликнул Друэ.

— Еще бы! — сказал Мак, довольный своей удачной выдумкой.

Однако вскоре, к удивлению Мака, стук подков стал слышен совершенно отчетливо, и ухо могло даже разобрать пофыркивание лошадей, скрип колес и позвякивание рессор — королевская карета медленно тащилась по неровной, размытой дождями колее, порой наклоняясь так сильно, что, казалось, она вот — вот перевернется.

Молодая листва поблескивала в лунном свете; легкий ветерок качал верхушки деревьев. Друэ замер, приподнявшись на цыпочки и вытянув шею. Он глядел в ту сторону, откуда доносился лошадиный топот. Наконец из — за поворота показалась карета. Лошади шли почти шагом, осторожно обходя глубокие ямы на разбитой дороге. Почтмейстер заглянул в окошко кареты — и тотчас отпрянул в сторону со сдавленным криком, словно увидел призрак.

— Его величество! — воскликнул он.

— Что случилось? — спросил Мак.

Карета проехала мимо.

— Вы видели? — сказал Друэ, повернувшись к Маку. Голос почтмейстера дрожал от волнения. — Это же король Людовик собственной персоной! Я видел его в прошлом году, на приеме для служащих королевской почты. И королева тоже была вместе с ним!

— Вы, должно быть, ошиблись, — сказал ему Мак. — Вы приняли за короля кого — то другого. В Париже есть немало людей, похожих на него. Да и на королеву тоже…

— Нет — нет, — перебил его Друэ. — Это король и королева, я узнал их! Спасибо вам, гражданин. Вы вовремя привели меня сюда. Я должен вернуться в деревню и поднять тревогу!

Почтмейстер повернулся, чтобы идти. Мак не понял, что произошло, однако почувствовал, что нужно действовать быстро и решительно. Он вытащил из кармана тяжелый, туго набитый мешочек с песком — всякий опытный грабитель имеет при себе вещи такого рода — и когда Друэ повернулся к нему спиной, размахнулся и со всей силы ударил его по затылку этим мешком. Даже не вскрикнув, почтмейстер тяжело повалился в высокую сырую траву.

Вновь послышался стук лошадиных копыт, и из — за поворота вылетел высокий всадник на горячем коне. Короткий малиновый плащ развевался за его плечами. Это был Мефистофель. С первого взгляда в нем можно было распознать адского духа; его волшебный конь летел словно птица, едва касаясь копытами земли. Когда демон подъехал ближе, Мак заметил, что из ноздрей коня вырывается пламя, а из глаз сыплются искры.

— Вы видели? — прокричал он. — Здесь только что проехала королевская карета!

— Да, — ответил Мак, — я видел ее. Но почему они выбрали эту дорогу?

— Я показал им этот путь, — сказал Мефистофель с гордостью. — Я сделал так, что королевская карета объехала Сен — Менехольд стороной. Почтмейстер Друэ никак не сможет заметить ее из окна своего дома. Я же говорил, что помогу вам!

— Ну и натворили вы дел! — в сердцах воскликнул Мак. — Теперь все пропало! Вы спутали все мои планы! Зачем вы только вмешались! Я же говорил вам, что справлюсь сам!

— Я же хотел вам помочь, — сердито ответил Мефистофель и тут же пропал вместе со своим конем, словно его и не было.

Мак повернулся к Друэ, лежащему без чувств. Было похоже, что очнется он еще не скоро. Мак взял его под мышки и оттащил подальше от дороги, в кусты, прикрыв тело листьями папоротника. Затем пошел обратно к дому почтмейстера, где его ждала Маргарита с лошадьми. У него остался только один шанс спасти королевскую чету. Мост в Вареннах! Если Друэ не придет в себя еще несколько часов, ему хватит времени, чтобы приехать туда вовремя и освободить дорогу для королевской кареты. Если ничто не задержит их на мосту, королевская чета сможет благополучно добраться до Бельгии!

Глава 11

Заря едва занималась, когда Мак наконец подъехал к городу Варенны. В предрассветной мгле смутно вырисовывались темно — серые контуры каменных домов. Сонные солдаты Национальной Гвардии, охраняющие покой горожан, стояли на перекрестках, опершись на мушкеты. Предрассветную тишину нарушил громкий топот копыт по булыжной мостовой, стократно усиленный эхом от высоких каменных стен — Мак мчался по тесным кривым улочкам мимо дремлющих на своих постах солдат.

Проскакав галопом через спящий город, Мак выехал к мосту через реку Эр. Это был небольшой деревянный мост. На каменном основании стояли толстые сосновые балки, поддерживающие арку моста, под которой Эр медленно и плавно нес свои воды к морю.

Несмотря на ранний утренний час, мост был запружен крытыми повозками и телегами, груженными разным товаром. Усатые парни с длинными кнутами в руках переругивались друг с другом, пытаясь проехать вперед в этой немыслимой тесноте, и громко чертыхались, когда колесные оси их телег цеплялись за спицы колес соседних повозок. Топот, стук колес и скрип телег, крики возниц, ржанье лошадей — весь этот шум напомнил Маку день, проведенный в лагере франков под стенами Константинополя.

Было ясно, что громоздкой королевской карете ни за что не проехать по этому мосту. Может быть, почтмейстер Друэ успел поднять тревогу, а может быть, по какой — то другой причине, но путь к границе был прегражден. Однако Мак решил не отступать. Он направил своего коня прямо на повозки, преграждающие ему путь.

— Дорогу! — крикнул он. — Освободите мост! Дорогу важным особам!

Ответом ему послужила громкая ругань возниц. Поняв, что одними словами делу не поможешь, Мак взялся регулировать движение на мосту. Волшебные слова «именем Комитета общественного спасения» опять помогли ему. Он подавал команды, угрожал нахалам, подбодрял робких, метался туда и сюда между тесно стоящих телег, пытаясь навести порядок. Наконец, охрипнув от крика и изрядно устав от беготни среди повозок, Мак занял пост посередине моста и стал размахивать руками, указывая, кому куда ехать. Это напоминало работу полицейского, пытающегося ликвидировать «пробку» на улице современного города. Под ругань и крики возниц, свист и щелканье кнутов ему наконец удалось добиться своего: часть груженых повозок съехала с моста на пыльную дорогу. Однако все усилия Мака были напрасными: количество повозок не уменьшалось, а наоборот, увеличивалось. Глянув на противоположный берег реки, Мак увидел, что на мост въезжают все новые и новые телеги. Казалось, они собрались со всей округи — телеги, груженные сеном, повозки с зерном, фруктами, овощами, битой птицей, — словом, со всеми продуктами, которые производились во Франции и в соседствующей с нею Бельгии. Откуда только они взялись здесь, подумал Мак. Он сел на своего и с большим трудом переехал через мост. Маргарита следовала за ним.

Перебравшись на другой берег реки, Мак галопом поскакал вдоль дороги, по которой непрерывным потоком двигались к мосту все эти повозки и телеги. Он завернул за поворот — и осадил своего коня, раскрыв рот от изумления. Посреди дороги возвышалась исполинская фигура в белом; вокруг ее головы сиял радужный нимб, заметный даже в лучах зари. Повозки и телеги возникали перед нею прямо из воздуха, и она направляла их к мосту через Эр.

— Кто вы? — воскликнул Мак, овладев собою. — И что вы здесь делаете?

— Ох, — произнес незнакомец в белом. — Вы не должны были меня видеть!

В тот же миг за спиной Мака материализовался Мефистофель на черном коне, извергающем пламя из ноздрей.

— Михаил! — воскликнул он, обращаясь к своему сопернику. — Что ты делаешь?!

— Ничего особенного, — угрюмо ответил архангел Михаил, — я просто отправил в Варенны несколько повозок с зерном и овощами…

— Которые заняли весь мост через реку Эр, преградив путь всякому, кто попытался бы переправиться на другой берег, — язвительно заметил Мефистофель. — Рынок в Вареннах, конечно, будет очень богат, но, боюсь, доктор Фауст, участник нашего спора, останется внакладе. Ты вмешиваешься в естественный ход событий, Михаил, а подобные вещи даже архангелу не так — то легко сходят с рук!

— А разве демону позволено то, что не позволено архангелу? — в тон Мефистофелю сказал Михаил. — Я сделал то же, что и ты.

Мефистофель сердито сверкнул глазами на Михаила:

— Я думаю, нам лучше продолжить этот разговор без посторонних свидетелей.

Михаил озабоченно глянул на Мака и поджал губы:

— Ты прав. Смертные не должны подслушивать наши споры.

И оба духа тотчас исчезли, словно их никогда здесь и не было.

Глава 12

Мак поскакал обратно к мосту через Эр. Он был полностью перегорожен повозками и телегами всех видов и размеров. Меж большими повозками помещались маленькие тележки; казалось, не только всадник или пешеход не сможет пробраться между ними, но и муха не сможет пролететь. Мак спешился и протиснулся меж ближайшими двумя телегами, осыпаемый громкой бранью возниц.

Крича, ругаясь, толкаясь и уворачиваясь от ударов кнута, он добрался наконец до середины моста. Маргарита следовала за ним, словно тень. Взобравшись на высокий воз, Мак опять попытался наладить движение. Но тщетно он выкрикивал команды и размахивал руками. На мост въезжали все новые и новые повозки. Крестьяне торопились на рынок в Варенны, привлеченные сладкими речами Михаила, посулившего выгодные цены тем, кто успеет приехать рано утром. Каждый стремился обогнать соседа. На мосту возникла настоящая давка.

Когда на перегруженный мост въехал огромный воз, груженный вяленой рыбой — уловом балтийских рыбаков, — деревянные опоры не выдержали. Раздался громкий треск, и мост вздрогнул. Мак успел добраться до берега как раз вовремя, чтобы избежать холодной ванны. Через несколько секунд толстые сосновые сваи покачнулись, и мост начал медленно оседать. Возникла паника; истошно закричали люди, испуганно заржали лошади, заревели быки. Мост рухнул через несколько секунд. Повозки, телеги, люди, лошади полетели в светлые воды Эра. Еще несколько минут до ушей Мака доносились всплески воды, людские вопли и рев перепуганных животных, затем все стихло. В наступившей тишине стал слышен топот лошадиных копыт и стук колес — это приближался королевский экипаж.

Мак бросился к карете.

— Ваши величества! — задыхаясь, прокричал он. — Еще не поздно!

— О чем он говорит? — удивленно спросила королева. — Мост рухнул. Мы пропали.

— У меня есть один план.

— Какой план? Прошу вас, говорите!

— Вашим величествам нужно выйти из кареты. Мы наймем лошадей и поскачем сначала обратно по дороге, ведущей в Париж. Это собьет погоню со следа. Затем мы свернем на другую дорогу и доберемся до бельгийской границы.

Людовик повернулся к королеве:

— Что вы скажете, мадам?

— Мне эта затея кажется слишком рискованной, — призналась королева.

Король долго размышлял, а королева считала этот план не слишком удачным, но в конце концов их величества согласились — больше им ничего не оставалось делать. Мак помог им выйти из кареты. Они стояли возле своего просторного экипажа, и вид у них был отнюдь не королевский. Еще бы, ведь царственная чета, выезжавшая на верховые прогулки в сопровождении пышной свиты, не привыкла ходить по мокрым от утренней росы лугам. Мак поспешил на почтовую станцию, чтобы нанять лошадей. Он все еще надеялся избежать ареста. В конце концов, никто не знал, что король и королева находятся здесь. Никто, кроме Друэ, которого Мак оставил лежать без сознания возле старой, заброшенной дороги в Сен — Менехольде.

Король нерешительно подошел к лошади, которую достал для него Мак, и вскочил в седло. Королева последовала примеру своего царственного супруга и тоже села на свою лошадь. Наконец все было готово.

Но не успели всадники тронуться с места, как впереди на дороге показалось облако пыли, и вскоре Мак, приподнявшись на стременах, смог различить всадников, скачущих к берегу реки. Их было несколько сотен, и все были вооружены. Во главе этой маленькой армии скакал Друэ.

Заметив королевскую карету, Друэ громко крикнул:

— Вот они! Король и королева здесь! Арестуйте их! Их нужно немедленно отправить обратно в Париж!

Несколько солдат окружило Людовика и Марию — Антуанетту. Друэ подъехал к Маку.

— Вот мы и встретились, — сказал почтмейстер. — Вы сослужили мне плохую службу, гражданин. Но уж теперь — то я рассчитаюсь с вами.

И, махнув рукой солдатам Национальной Гвардии, он приказал:

— Этот человек участвовал в контрреволюционном заговоре. Возьмите его!

Изумленный Мак смог только пробормотать:

— Скажите, как вы сумели приехать сюда так быстро?

— Уж никак не с вашей помощью, — ответил Друэ. — К счастью, вот этот господин проезжал мимо и оказал мне помощь.

Один из всадников отделился от отряда и подъехал ближе. Мак узнал его. Это был Фауст.

— Опять вы! — простонал Мак.

Фауст самодовольно усмехнулся.

— Мне не стоило почти никакого труда вырваться из рук солдат, схвативших меня. Я погнался за вами и увидел на дороге этого несчастного. Я помог ему и тем самым расстроил ваши планы.

Тут объявился Мефистофель.

— Отпустите этого человека, — обратился он к Друэ.

Смертельно напуганный появлением демона, почтмейстер все же нашел в себе силы ответить:

— Мы обязаны задержать его, чтобы предать трибуналу.

— Мне очень жаль, — сказал Мефистофель, — но в этом деле заинтересованы сверхъестественные силы. Они занимают более высокое положение, чем любая земная власть. Объявляю, что Великий Спор меж силами Света и Тьмы завершен.

С этими словами он величественным жестом возложил свою руку на плечо Мака, и в тот же миг оба исчезли. А через несколько секунд исчезла и Маргарита, стоявшая рядом.

ЧАСТЬ VIII. СУД

Глава 1

После того, как Мефистофель унес его из Варенн, Мак погрузился в какое — то странное оцепенение, похожее на фантастический сон. События переплетались, накладывались одно на другое, и он не мог припомнить никаких подробностей. В памяти были провалы. Затем он, казалось, погрузился в глубокий сон без сновидений, чтобы наконец проснуться в скромно обставленной комнате, на диване, обитом зеленым атласом. Мак глянул в окно: все вокруг заволокло мутно — серым туманом, и невозможно было угадать, где он находится. Однако, окинув взглядом комнату, Мак узнал кабинет Мефистофеля в Лимбе и тотчас вспомнил, когда он в последний раз был здесь. Как раз перед отправкой во Флоренцию! Ну, конечно, вот и обитый зеленым атласом диван, на котором сидел Мефистофель!

Он встал с дивана и огляделся. Проход в виде арки вел в соседнее помещение; заглянув туда, Мак узнал комнату, где он спрятал свое сокровище — картину Боттичелли, спасенную от огня.

Услышав за своей спиной скрип открываемой двери, он вздрогнул и обернулся, готовый к любым неожиданностям. Вошла Илит в длинном, облегающем фигуру платье. Юбка цвета беж закрывала ее стройные ноги до середины икр. Густые черные волосы, собранные в высокую прическу, украшал резной гребень, искусно подделанный под черепаховый панцирь. Лицо Илит было бледным и задумчивым, как всегда, и лишь небольшие красноватые пятна на скулах выдавали ее волнение.

— Вот и все, — сказала Илит. — Закончился последний эпизод, в котором вы должны были сделать свой выбор.

— Мефистофель говорил мне то же самое! Что происходит сейчас, хотел бы я знать?

— Скоро начнется суд. Я как раз собираюсь на его заседание. Я заглянула сюда на минутку, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

— Это большая любезность с вашей стороны. Меня, кажется, не приглашали на заседание?

— К сожалению, я ничего не знаю об этом, — ответила Илит.

— Как это на них похоже, — посетовал Мак. — Мефистофель был сама любезность и так сладко улыбался мне, когда я был ему нужен, а когда все кончилось, он даже не зашел проведать меня. Я уж не говорю о том, что меня обошли приглашением на торжество…

— Смертных редко приглашают на подобные мероприятия, — сказала Илит. — Но я понимаю ваши чувства.

— А когда я получу обещанную мне награду? — угрюмо спросил Мак.

— Я не знаю, — покачала головой Илит. — Возможно, вам придется подождать. Вы ведь находитесь в Лимбе; здесь все люди чего — то ждут…

Илит по — особому сложила руки и тут же исчезла. Некоторое время Мак шагал взад — вперед по кабинету. Заметив несколько тонких книжек на журнальном столике, он придвинул кресло и раскрыл одну из этих книжек. Это оказалась брошюра «Дорога в Ад: как ее найти», издательство «Сатаник Пресс». Мак перевернул страницу и начал читать.

«Вы хотите попасть в Ад? Некоторых из вас озадачит такой вопрос. Не удивляйтесь! Многие люди хотят этого. Ведь Ад — это такое место, где огромное значение придается инстинктивным потребностям. Не верьте россказням о том, что в Аду вам никогда не удастся удовлетворить свои потребности. Удовлетворить желания можно всегда; однако аппетит, как известно, приходит во время еды, и то, что манило вас еще вчера, привлекая своей недоступностью, перестает интересовать вас сразу после того, как вы наконец станете обладать вожделенным предметом. Но разве не то же самое происходит с вами в подлунном мире? Допустим…»

Мак не успел дочитать фразу до конца: раздался громовой удар, сверкнуло пламя и клубами повалил черный дым. Когда дым немного рассеялся, Мак увидел, что перед ним стоит сам Иоганн Фауст. Ученый доктор выглядел прекрасно; на нем была новая профессорская мантия с горностаевым воротником.

— Эй! Подождите! — воскликнул Мак, обрадованный тем, что видит знакомое лицо — пусть это даже хмурое лицо его соперника, Фауста.

— Послушайте, я очень спешу, — произнес Фауст недовольным тоном. — Вы случайно не видели высокого, худого человека со светло — карими глазами, длинными темными волосами, очень похожего на колдуна?

— Нет, — покачал головою Мак, — я никого не видел. Я здесь совсем один. Только Илит, дух, служащий Светлым силам, заглянула на минутку.

— Илит меня не интересует. Мне нужен граф Сен — Жермен. Он сказал, что встретится со мной здесь. Надеюсь, он не опоздает.

— А кто он такой?

Фауст поглядел на своего собеседника с видом превосходства.

— Граф Сен — Жермен — один из величайших магов. Он жил в более поздний век, чем ваш.

— Но ведь мой век — это и ваш век тоже! — удивился Мак. — Разве мы с вами живем в разные времена? И как вам удалось узнать об этом графе Сен — Жермене — он ведь из будущего?

— Видите ли, — начал Фауст менторским тоном, — я сам — великий маг, величайший из всех, когда — либо живших на земле, и, следовательно, я знаю всех своих знаменитых коллег, работающих в данной области — и из далекого прошлого, и из будущего. Мы, маги, поддерживаем друг с другом тесную связь — как со своими современниками, так и с теми, кто давно умер, и даже с теми, кто еще не родился.

— А зачем вы вызвали сюда этого самого графа и что вам от него нужно? — спросил Мак.

— Я думаю, вам пока лучше об этом не знать, — ответил Фауст. — Пусть это будет для вас небольшим сюрпризом.

— Сюрприз? Но ведь Война меж Добром и Злом кончилась…

— Мой дорогой, борьба меж силами Добра и Зла продолжается. Закончен лишь один из раундов игры. Откровенно говоря, мне будет любопытно посмотреть, как Ананке будет судить ваши неуклюжие попытки повлиять на ход мировой истории. Но хотя Тысячелетней Войне был объявлен конец, последнее слово еще не сказано. Оно осталось за самим Иоганном Фаустом, великим магом, доктором разных наук.

— За Фаустом? То есть за вами?

— Черт побери! А за кем же еще? Ведь Фауст — это я!

— Да, в некотором роде. Ведь я до какой — то степени тоже Фауст.

Несколько мгновений Фауст молча смотрел на Мака с таким видом, словно рассматривал какое — то забавное, доселе ему неизвестное насекомое, затем откинул голову назад и презрительно расхохотался:

— Вы? Фауст? Да кто вы такой? Дорогой мой, вы очень далеки от фаустовского образа, каким ему суждено войти в историю. Вы жалкое создание, не обладающее знаменитой фаустовской твердостью духа. Вы глядите в рот своим господам, подобно дворовому псу, и пытаетесь корчить из себя знающего человека перед своими приятелями, такими же невеждами, как и вы. Вы вульгарный, необразованный тип. Вы не имеете никакого понятия об истории, философии, политике, химии, оптике, алхимии, этике и о венце человеческой мудрости — магии. — Фауст усмехнулся. — Как малое дитя, пытаясь подражать взрослым, надевает отцовские башмаки, так и вы лишь примеряли на себя костюм Фауста. Но дитя, сделав шаг — другой в огромных башмаках, спотыкается и падает. Так же и вы, Мак, совершили множество глупостей, взявшись не за свое дело. Но теперь, к счастью, вашей клоунаде на исторической сцене пришел конец. Роль Фауста — не для вас. Вы не ровня великим мира сего. Вы — ничем не примечательная личность, один из многих тысяч простых смертных, которые влачат свое жалкое земное существование. Вы посмешили публику — и довольно! Теперь вы канете в Лету. Мы не намерены дольше терпеть ваше присутствие.

Мак не был уверен в том, что такое «Лета», но колкость фаустовской брани и сам тон фаустовского монолога больно задели его.

— Ах, вот как! — воскликнул он, весь кипя от гнева. Но он говорил в пустоту, ибо Фауста в комнате уже не было — великий маг бесшумно растаял в воздухе.

Мак снова начал мерить шагами кабинет Мефистофеля. Постепенно гнев его остыл, уступив место чувству жалости к самому себе. Одиночество томило его, и, чтобы хоть как — то скоротать время, он начал размышлять вслух.

— Как будто я не хотел бы обладать всеми этими знаниями и магическим искусством! — пробормотал он себе под нос. — Но я не обладаю сверхъестественными возможностями, и тем не менее стараюсь сделать то, что могу. В конце концов, это нечестно — ставить меня на одну доску с великими людьми, не говоря уже о могущественных духах, которые путешествуют во времени и пространстве так же свободно, как рыба плавает в воде. Им — то ничего не стоит в единый миг перенестись за тысячи миль и за сотни лет назад или вперед, в то время как я, простой смертный, должен преодолевать все расстояния шаг за шагом, а о путешествиях во времени могу только мечтать. И никто даже не посочувствует, никто не оценит, каких трудов мне это стоит!

— Кто это здесь жалуется и хнычет? — вдруг раздался низкий насмешливый голос. Мак вздрогнул и оглянулся. Он — то думал, что остался совсем один.

Позади него стоял Одиссей — высокий, атлетически сложенный, — такой, каким и подобает быть древнему герою. Ослепительно — белая туника была застегнута на плече красивой пряжкой, а наброшенный поверх нее плащ ниспадал красивыми складками, которые так любили изображать античные скульпторы. Весь облик Одиссея был исполнен благородства, а поза была простой, но в то же время не лишенной достоинства. Любой обыкновенный человек выглядел бы рядом с ним сущим ничтожеством. Маку, предававшемуся самоуничижению, показалось, что он, с его вздернутым носом, рыжеватыми веснушками и волосами цвета соломы, ничуть не красивее обезьяны. Одиссей, темноволосый, синеглазый, был почти на целую голову выше Мака; под его гладкой, бронзовой от загара кожей перекатывались упругие мышцы.

— Здравствуйте, Одиссей, — сказал Мак. — Какими судьбами вы здесь оказались?

— Я шел в зал заседаний на суд Ананке и по пути заглянул сюда. Возможно, я и сам выступлю на общем собрании. А вы, Мак? Вы придете на суд?

— Я жду, когда Мефистофель соизволит явиться сюда и отдать мне обещанную награду.

Одиссей пожал плечами:

— Вы полагаете, что это мудрый поступок — принять награду? Лично я не возьму ни обола от этих современных духов Тьмы. Принимая дары демонов, вы попадаете в зависимость от них. А им только того и надо!.. Впрочем, каждому свое. Прощайте, Мак!

Одиссей достал из кожаной сумки пакет с ингредиентами для Заклинания Перемещения и, вскрыв его, растаял в воздухе.

— Эти древние греки больно много о себе воображают, — пробормотал Мак, оставшись один. — Они завели у себя целый сонм божеств на все случаи жизни, и боги всячески помогали им, не брезгуя самой тяжелой работой. Вот почему эти античные герои совершили столько подвигов! А попробовали бы они справиться со всем этим в одиночку, как современные люди! Лично мне пришлось полагаться только на свой собственный интеллект, чтобы пройти сквозь все уготованные мне испытания в незнакомых мне мирах, и на собственные, отнюдь не сверхъестественные, силы, когда мне приходилось совершать далекие и утомительные путешествия. Конь о четырех ногах, и тот спотыкается, а у меня их только две!.. По правде говоря, мне на долю выпали такие пути — дороги, которых ни одному смертному не одолеть.

— Вы так думаете? — пропищал тоненький голосок за спиной у Мака.

Мак подумал, что во вселенной, должно быть, существует какой — то закон, в силу которого все, кто путешествует с помощью магии, должны непременно материализоваться за его спиной. Обернувшись, он увидел гнома Рогни, вылезающего из дыры в полу, которую он проделал своей киркой.

— Конечно, я так думаю, — сказал Мак гному. — Куда ни глянь — все вокруг прибегают к помощи магии. Им достаточно произнести заклинание и щелкнуть пальцами — и вот они во мгновение ока перенеслись на край света, а может быть, и в иной мир. Для них не существует ни времени, ни расстояний. А я, обычный человек, не посвященный в эти «великие» тайны, должен совершать пешие путешествия, отнимающие так много сил и времени, даже не зная толком, куда я иду, и что ждет меня в конце пути.

— Да, действительно, нелегка ваша жизнь, — саркастично заметил Рогни. — Ну, а я, по — вашему, чем занимаюсь? Развлекаюсь? Пирую и веселюсь?

— Вы? Я как — то об этом никогда не думал… Ну, и как же вы путешествуете?

— Мы, гномы, живем по — старинке, — ответил Рогни, — и не признаем всяких новомодных людских выдумок. Мы ходим только пешком. Но это вовсе не значит, что мы совершаем увеселительные прогулки. Сначала мы прокладываем подземный тоннель, и только потом уже идем по нему, куда нужно. Уж не думаете ли вы, что это так просто — вырыть тоннель — раз — два и готово?

— Я думаю, что это совсем не просто, — ответил Мак, не желая спорить с коротышкой — ворчуном. Подумав еще немного, он добавил: — Ведь под землей вам могут встретиться большие твердые камни.

— Там, где мы прокладываем свои подземные ходы, чаще попадаются камни, чем грунт, — сказал польщенный Рогни. — Сквозь грунт даже самый маленький гномик проложит тоннель за каких — нибудь полчаса. Камни и валуны, конечно, большая беда для нас, гномов; но вот уж чего действительно врагу не пожелаешь — так это рыть подземный коридор под топким болотом. Такой туннель нужно подпирать толстыми деревянными бревнами, а то он может обвалиться. Эти бревна приходится тащить из леса до того места, где вы будете ставить подпорки в тоннеле. Бревна, к слову сказать, тоже не сами собой растут. Дерево нужно свалить, обрубить на нем сучья, аккуратно обрезать его с двух концов. Только потом его уже можно использовать. А леса, как нарочно, расположены далеко от тех болотистых низин, где нам приходится прокладывать глубокие тоннели. Бывает, несколько миль тащишь на себе тяжеленное бревно — по бездорожью, по кочкам… Конечно, там, где вручную никак не управиться, мы нагружаем бревнами лохматых крепконогих пони. Но чаще всего нам приходится рассчитывать только на свои собственные силы, на лопату, кирку и топор.

— Мне кажется, вам такая жизнь не очень — то по вкусу, — сказал Мак.

— И здесь вы тоже не правы! — возразил Рогни. — Для нас, гномов, такая жизнь и есть самая подходящая. Мы ведь не люди, не забывайте! Мы — сверхъестественные существа, хотя и не шибко этим гордимся. Мы, конечно, могли бы попросить Высшие Силы даровать нам какие — то особые способности, но не в наших правилах просить кого — то о чем бы то ни было. Мы — единственный народ во всей вселенной, который живет сам по себе, ни от кого не зависит и ничего ни у кого не просит.

— А разве вас не интересует, кто в конечном счете победит — Добро или Зло? — спросил Мак.

— Нисколько, — равнодушно сказал Рогни. — Нас, гномов, это не касается. Мы стоим в стороне от этих вечных споров между Добром и Злом. Мы, гномы, не знаем никакого иного добра, кроме копания земли, и никакого зла, кроме того же самого копания. Наш удел от колыбели и до гробовой доски — копать землю. И мы копаем ее, покуда хватает сил. Ну, а когда у нас остается немного свободного времени, мы путешествуем по своим подземным коридорам, ищем драгоценные камни и устраиваем праздники — Слеты Гномов. Мы честно делаем то, что предначертано нам судьбой, а не ждем помощи от какого — нибудь духа, случайно проходящего мимо.

— Ну, ладно, хватит, а то мне станет совсем стыдно за самого себя, — сказал Мак смущенно. — Но разве вы ничего больше не хотели мне сказать?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — важно начал Рогни. — Мне кажется, вся эта канитель между духами, полубогами и самим доктором Фаустом, участником спора между Светом и Тьмой, затевалась ради того, чтобы выяснить, кому же будет принадлежать власть над человечеством в течение следующего тысячелетия.

— Полностью с вами согласен.

— Прекрасно. И что же вы собираетесь делать?

— Кто? Я?.. — удивился Мак.

— Ну, конечно, вы, — невозмутимо ответил Рогни.

— Не знаю… А что, собственно, я могу сделать? Ничего. Но даже если бы я и мог, почему именно я должен что — то делать?

— Да потому, что это ваша судьба будет решаться на суде, глупый малый! — сердито сказал Рогни. — Неужели вам не хочется взять слово?

— Конечно, хочется! — вздохнул Мак. — Но кто я такой, чтобы указывать всем этим господам, как им следует править нами?

— А кто будет выступать от имени всего человечества? Фауст?

Мак покачал головой:

— Фауст мнит себя центром мироздания, хотя на самом деле он всего лишь самый обычный маг, обладатель громкого голоса, разучивший несколько старых фокусов. Такие, как он, сильно отличаются от обыкновенных людей, составляющих большинство. Я и сам умею делать некоторые «чудеса», которые сами маги почему — то громко именуют искусством; но когда они начинают толковать о своей алхимической науке и прочих высоких материях, это отнюдь не вызывает у меня восторга.

— Правильно, — сказал Рогни. — Это все пустая болтовня. Много шума из ничего, как говорится. Нет ничего лучше копания земли — для нас, гномов, разумеется. А что касается вас, то почему вы позволяете распоряжаться собой всяким выскочкам вроде этого Фауста?

Мак изумленно посмотрел на него:

— А что я могу сделать?

— Ну, по крайней мере, вы могли бы рассердиться.

— Я ни на кого не сержусь, — пожал плечами Мак.

Но не успел он произнести эти слова, как вдруг почувствовал, как из глубин его души начал подниматься долго сдерживаемый гнев. Сперва он подумал, что это притворный гнев — ведь столько раз ему приходилось лицемерить, изображая чувства, которых он на самом деле не испытывал, — однако вскоре он рассердился не на шутку. Напрасно он старался успокоиться, мысленно внушая самому себе, что не стоит обращать внимания на подобные пустяки, что скоро все пройдет и забудется, — гнев не утихал в нем; напротив, он бушевал с силой, доселе еще не изведанной Маком. В глазах у него потемнело; вены вздулись на лбу и на шее, а в висках застучали два тяжелых молота.

И тут его словно прорвало.

— Черт побери! — закричал он, сжимая кулаки. — Да какое он имеет право! Каждый должен сам решать свою судьбу! И простой смертный тоже! Слишком долго мы позволяли духам и так называемым великим людям вроде Фауста править нами! Настало время изменить существующий порядок.

— Вот это другой разговор! — сказал Рогни.

— Но что я могу сделать?.. — растерянно спросил Мак, остывая.

— Занятный вопрос, — ответил ему Рогни, повернулся к недавно проделанному им отверстию в полу — выходу из подземного коридора — и нырнул в него.

Некоторое время Мак наблюдал, как проворно, словно крот, гном работает лопаткой, засыпая отверстие, через которое он только что пролез. Ему захотелось уйти под землю следом за Рогни, попасть в этот длинный, темный тоннель, ведущий неизвестно куда. Но люди никогда не путешествуют под землей, да и проложенный гномом тоннель был бы для него слишком тесен. Вздохнув, Мак вышел в коридор, открыл входную дверь и выглянул наружу. Перед ним лежал Лимб, где все предметы принимали неясные, расплывчатые очертания. Вглядываясь в туманную даль, Мак смог различить контуры далеких холмов; над ними поднимались серо — голубые облака, которые на самом деле были вершинами гор — они тонули в сероватом мареве. Пейзаж, открывшийся взгляду Мака, походил на театральную сцену за тонким, прозрачным занавесом. Все вокруг казалось ненастоящим, нереальным.

Прямо от порога вдаль уходила еле различимая тропинка. Приглядевшись, Мак увидел какие — то знаки, установленные вдоль нее, напоминающие стрелки — указатели движения. Мак пошел по этой тропинке сквозь густой желтоватый туман, ориентируясь по дорожным знакам. Вскоре он вышел к перекрестку. У пересечения двух дорог был вкопан деревянный столб. Стрелки — указатели на его вершине глядели в разные стороны. На каждой из этих стрелок было что — то написано. Подойдя поближе, Мак прочитал:

«ДОРОГА НА ЗЕМЛЮ»

«ДОРОГА В РАЙ»

«ДОРОГА В АД»

«ДОРОГА, ПО КОТОРОЙ ВЫ СЮДА ПРИШЛИ».

Последняя стрелка была повернута как раз в том направлении, откуда он пришел.

Выбрав одно из направлений, Мак решительно зашагал в ту сторону, куда указывала стрелка.

Глава 2

В тех краях Лимба, где было назначено заседание Суда, определяющего дальнейшую судьбу человечества, выдался серый день. Низкое небо нависло над землей — так часто бывает зимою в этих краях. С утра редкие крупные снежинки кружились в воздухе, но сильного снегопада не ожидалось. Воздух был чист и прозрачен. На горизонте на фоне мутно — серого неба резко выделялась голубая линия Плато Небытия. Само собой разумелось, что в такой день каждый мог заглянуть далеко вперед.

Мефистофель и архангел Михаил сидели рядышком на высоком столбе, недавно освобожденном Симоном Стилитом[353]. Аскет нашел лучший способ смирения духа, чем простое сидение на столбе, и принял обет просмотреть все повторные показы игр, сыгранных командой «Пираты Тампа Бей».

Михаил не был в Лимбе с того самого дня, когда он встретился с Мефистофелем в Трактире — на — полпути, чтобы положить начало новой Тысячелетней Войне меж силами Света и Тьмы. Он с любопытством оглядывал знакомые места. Ему очень нравилось, что все в Лимбе осталось по — старому. Та же приятная дымка, застилающая горизонт (хотя сегодня она была на удивление легкой и прозрачной), та же размытая граница меж Небом и Землей — казалось, что небесный свод плавно переходит в земную твердь; все те же размытые, полинялые краски и нечеткие контуры предметов, все те же плавные, закругленные линии. Неопределенность! И ее вечные спутники — моральные сомнения! После долгой жизни в мире абсолютов архангел Михаил находил в этом неизъяснимую прелесть и новизну.

— Лимб остался таким же, как раньше! — умиленно сказал Михаил.

— Дорогой мой архангел, — сказал Мефистофель, — если ты сдержишь ненадолго свою страсть к парадоксам и обратишься к наблюдению, то заметишь кругом тысячи перемен. Взгляни вон туда. Разве ты не видишь грандиозное строительство, которое началось совсем недавно?

— Ах, это… — произнес Михаил небрежным тоном. — Это все преходяще. А так — куда ни посмотришь, везде все тот же старый добрый Лимб… Интересно, что они там возводят? — прибавил он, поглядев на запад.

Мефистофель повернул голову в ту сторону, куда глядел архангел Михаил:

— Разве ты не знаешь? Это новое здание Суда, где вскоре Ананке объявит нам свое решение.

Михаил разглядывал контуры строящегося здания.

— Какое благородство форм! Какое изящество линий! — восхищался он.

— Просторное помещение, — сдержанно заметил Мефистофель. — Я слышал, что на заседание суда приглашено всего несколько представителей от каждой из сторон. В списке приглашенных есть даже один или два смертных. Это уже что — то совсем новое. Ведь раньше они никогда не присутствовали на нашем Суде.

— Мы поступили справедливо, пригласив смертных, — произнес Михаил назидательным тоном. — В конце концов, это их судьба будет решаться на Суде!

Мефистофель фыркнул:

— Ну и что же? В старые добрые времена Создания Света и Создания Тьмы не просили совета у людей. Мы просто сообщали им свое окончательное решение, а уж нравилось оно им или нет — это было их личное дело. Волей или неволей, они должны смиряться с Судьбой и подчиняться Необходимости.

— Так было в старые времена, — возразил ему архангел Михаил. — С тех пор прогресс шагнул далеко вперед. В мире появились мощные силы, помогающие нам устанавливать Великое Равновесие, — Наука и Рационализм. Я верю в них.

— Еще бы! — сказал Мефистофель. — При архангельской религиозности — как в них не поверить!

— И наоборот, — в тон Мефистофелю отозвался Михаил. — При дьявольской склонности все отрицать — как их не отвергнуть! Ничего другого я от тебя не ожидал.

— Что верно, то верно, — согласился Мефистофель. — Очко в твою пользу. Наши мнения расходятся во всем, и это существенно ограничивает кругозор каждого из нас.

— Поэтому судьей в нашем Споре выступает Ананке, — сказал Михаил.

— Где она находится сейчас, хотел бы я знать? — спросил Мефистофель.

— Этого не знает никто. Пути Судьбы неисповедимы. Она порой бывает весьма непостоянна и эксцентрична, но никогда не берет на себя труд что — либо объяснять. Она лишь объявляет нам свое решение. Так Должно Быть, изрекает она, но не говорит, почему.

Мефистофель заметил маленькую темную фигурку, медленно двигающуюся по плоской бесцветной равнине Лимба.

— Кажется, кто — то идет, — обратился он к Михаилу. — Кто бы это мог быть?

Михаил прищурился. Даже орлиный взор архангела не сразу смог различить силуэт человека на фоне бескрайней Лимбийской пустыни: он казался всего лишь маленьким размытым темным пятнышком, не больше булавочной головки.

— Это Мак Трефа, — сказал Михаил, приглядевшись.

Мефистофель долго всматривался в туманную даль, затем удивленно поднял одну бровь:

— Ты не ошибся? Ведь это же тот самый смертный, с которым я подписал договор. Он участвовал в нашем Эксперименте, в великом Споре меж Светом и Тьмой…

Михаил улыбнулся:

— Не могло ли случиться так, дорогой мой демон, что ты совершил большой промах — там, в Кракове? Скажем, ты заключил сделку не с тем человеком, и лже — Фауст стал представителем рода людского в нашем Споре?

Мефистофель пожирал глазами маленькую темную фигурку. Его губы были плотно сжаты, а в темных глазах горел дьявольский огонь.

— Кажется, тут дело не обошлось без вмешательства одного знакомого мне духа! — сказал он, повернувшись к Михаилу.

— Ты слишком высокого мнения обо мне, — скромно ответил Михаил.

Мефистофель снова принялся разглядывать идущего сквозь туман человека.

— Да, это он — смертный, с которым я имел дело все это время… Ты уверен, что это не Фауст? — вновь обратился он к Михаилу.

— Абсолютно уверен. Это Мак Трефа, мелкий преступник и картежный шулер. Ты оплошал на этот раз, приняв карманного воришку за ученого доктора Фауста.

— Уж не воображаешь ли ты, что я спущу тебе это с рук? — язвительно осведомился Мефистофель. — Ты сильно ошибаешься, если считаешь меня этаким благодушным простачком!

Михаил улыбнулся, но ничего не ответил.

— Ладно, мы вернемся к этому разговору позже, когда все прояснится само собою, — сказал Мефистофель. — А сейчас мне пора отправляться в банкетный зал. Силы Тьмы устраивают небольшой банкет… Интересно, куда держит путь этот малый? — прибавил он, еще раз взглянув на одинокого путника, бредущего по бескрайней равнине Лимба.

— Взгляни на стрелку указателя, — ответил ему Михаил, — и ты увидишь, что он направляется прямо в Рай.

— Правда? Вот уж никогда бы не подумал, что эта дорога ведет туда!

— Время от времени направление меняется, — заметил Михаил, — и тогда меняется весь маршрут.

— Но почему?

— Мы, служители Добра, — ответил Михаил высокомерно, — предпочитаем не тратить время, отвечая на праздные вопросы.

Мефистофель только пожал плечами. Оба духа одновременно растворились в воздухе — они направились в здание Суда.

Глава 3

Прогуливаясь по широкому двору перед зданием Суда, Аззи случайно встретил самого Микеланджело. Демон узнал великого художника по фотографии, которую он видел в учебнике по истории искусства, будучи еще студентом в Университете Преисподней. Микеланджело как раз заканчивал огромную фреску.

— Прекрасная работа! — сказал Аззи, подойдя поближе.

— Будьте добры, отойдите немного в сторону, чтобы не загораживать мне свет, — ответил художник. — Здесь очень плохое освещение, и незачем делать его еще хуже.

Аззи отошел на несколько шагов.

— Как приятно творить, зная, что служишь Искусству, не правда ли? — осторожно спросил он.

Микеланджело презрительно усмехнулся и промокнул свой потный лоб тряпкой, которой он вытирал кисти.

— Разве это искусство? — ответил он. — Это всего лишь ремесло. Я поправляю кое — какие детали в одной своей старой картине.

— Но ведь вы можете рисовать новые картины, если захотите? — удивился Аззи.

— Конечно, могу. Но для того, чтобы создать подлинный шедевр, художнику нужно вдохновение. А где искать источник вдохновенья, чем восхищаться после того, как ты побывал в Раю?

Аззи промолчал — он никогда раньше не задумывался над этим. Микеланджело снова взялся за кисти и краски. Наблюдая за его работой со стороны, Аззи подумал, что художник совершенно счастлив.

Просторное здание Суда было построено в классическом стиле. От огромного зала заседаний, построенного по типу древнего амфитеатра, во все стороны расходились коридоры, словно лучи от солнца. Просторные галереи концентрическими кольцами окружали этот амфитеатр. Здесь была приготовлена для духов легкая закуска. Служители Света и Тьмы толпились на галереях, держа в руках высокие бокалы с шипучими напитками, разговаривали и смеялись, брали с огромных серебряных блюд фрукты и сласти, жаркое и бутерброды. Сверхъестественные существа слетались на банкет со всех концов света. Кого здесь только не было — ангелы и черти, домовые и ведьмы, лешие, вампиры, оборотни и даже простые привидения — обитатели старых полуразрушенных замков. Их было так много, что даже просторное здание Суда не могло вместить всех собравшихся; а ведь каждую минуту прибывали новые гости. Хотя все они были бесплотны, все же пришлось установить новый порядок приема в передней, а также подготовить несколько виртуальных залов в параллельных пространствах, куда расторопные слуги провожали пришедших на банкет. Параллельные пространства, конечно, позволяли расширить помещение почти до бесконечности, но те духи, которым приходилось довольствоваться виртуальными банкетными залами, испытывали большие неудобства: они ощущали себя вроде бы здесь и в то же время где — то в другом месте.

Да, это был великий праздник, День Суда, величайший день эпохи, всемирный Mardi Gras[354]. В этот день создания Света и Тьмы устраивали вечеринки, веселились и развлекались. Перед зданием Суда собирались целые толпы. Духи материализовались прямо перед этим великолепным дворцом, изумленно разглядывали его, восклицая: «Вот это да!» или «Ну и ну!», и отправлялись в какое — нибудь маленькое уютное кафе, где заказывали овощной салат и стакан фруктового сока: они не хотели портить аппетит перед грандиозным празднеством — оргией, если Тысячелетнюю Войну выиграют силы Зла, и торжественным пиром, если победителем окажется Добро.

Никогда еще в Лимбе не бывало так шумно и многолюдно. Лимб слыл тихим, уединенным местом, подходящим для тех, кто ищет покоя. Его жители не отличались особым гостеприимством и никогда не устраивали таких больших праздников. Они жили просто и скромно, их девизом было: «живи и жить давай другим». Их моральные принципы не отличались определенностью, поскольку основной статьей их доходов была торговля с двумя соседними княжествами — Света и Тьмы; волей — неволей им приходилось и с чертом ладить, и Бога не забывать. Жизнь в Лимбе была довольно скучной и серой; по вечерам его обитатели гуляли по туманным равнинам, днем занимались делами. Год за годом тянулись однообразной чередой; на смену мягкой, безморозной зиме приходило дождливое лето. Время, казалось, текло здесь медленнее обычного, и потому никто не ценил его так мало, как жители Лимба. Порой, чтобы немного развеять скуку, устраивались турниры поэтов или фестивали народных танцев, но что же это были за жалкие зрелища! И вот в один прекрасный день жители Лимба стали свидетелями Великого Суда, собравшего такое количество разнообразной публики. Было от чего потерять голову!

Глава 4

В Зале заседаний, центральной части здания Суда, все было готово к торжественному событию. Простая публика разместилась на широких скамьях в амфитеатре; Князья Света и Тьмы заняли свои места в ложах, расположенных друг напротив друга, в полном согласии с законами симметрии. Как это обычно бывает перед началом заседания, соседи негромко переговаривались, кто — то приподнимался со своих мест, чтобы отыскать знакомых в дальнем ряду; но большинство приглашенных чинно сидело в своих обитых бархатом креслах или на скамьях, ожидая торжественного открытия Великого Суда. И лишь в секторах, отведенных для виртуального присутствия, царила суета: эта часть огромного зала напоминала гигантский калейдоскоп. Мириады зрителей материализовались на его деревянных скамьях — и через какую — нибудь сотую долю секунды дематериализовались, уступая место другим, затем вновь возвращались в зал — и вновь исчезали. Двигаясь с субсветовой скоростью, они растягивали субъективное время своего пребывания в зале: каждому казалось, что он провел здесь не менее четверти часа[355].

Заседание Суда должно было начаться с минуты на минуту. Все ждали, когда Ананке займет отведенное ей место в самом центре аудитории, однако древняя богиня не торопилась явиться публике.

Никто из собравшихся в огромном зале не сомневался в том, что Ананке объявится, как только найдет подходящего кандидата для своего нового телесного воплощения. Но чей облик она примет на этот раз? В кого вселится? Наиболее нетерпеливые зрители вертели головами во все стороны, чтобы первыми заметить начальную стадию превращения. Но даже самые мудрые и многоопытные из них были удивлены, когда Маргарита, скромно сидевшая в одном из самых последних рядов, вдруг поднялась со своего места навстречу двум монахам — слепому и немому, идущим прямо к ней по проходу между рядами. Публика затаила дыхание. Слышно было, как стучат по полу деревянные посохи двух монахов.

Немой обвел взглядом притихшую аудиторию. Слепой высоко поднял голову, устремив незрячие глаза на купол здания. На его лице выражение тревожного, напряженного ожидания сменилось исступленным восторгом.

— Она идет к нам! Скоро она будет здесь! — возвестил слепой.

Маргарита, бледная, как полотно, с горящими глазами, начала спускаться вниз по широкому проходу меж рядами скамеек. Двое монахов последовали за ней. Ее походка была походкой богини, а взгляд, казалось, прожигал душу насквозь. Весь облик Маргариты волшебно изменился: никто бы не узнал бывшую птичницу из Мекленбурга в этой женщине, более похожей на одну из дочерей Эфира, чем на простую смертную.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Не слышно было ни покашливания, ни шарканья ног, ни скрипа скамеек.

Она подошла к трону, приготовленному для Судьи и, сев на него, обратилась к аудитории:

— Близок тот час, когда свершится Суд. Но сперва я хочу дать вам возможность высказаться. Желает ли кто — либо из собравшихся здесь взять слово?

Одиссей поднялся со своего места, низко поклонился и вышел вперед. Остановившись у ступеней помоста, на котором стоял трон Ананке, он повернулся к Ананке.

— Приветствую тебя, Великая Богиня. Нам, собравшимся здесь, хорошо известно, что ты владычествуешь над всем и над всеми. И поскольку нынешний Суд собрался для разрешения спора о свободе, которую ты милостиво предоставила роду людскому, я прошу у тебя позволения обратиться к аудитории с речью.

— Взойди на помост, Одиссей, и скажи свою речь, — сказала Ананке. — Велики твои подвиги и неувядаема твоя слава. Ты достоин того, чтобы выступать на Великом Суде.

Одиссей поднялся по ступеням, поправил складки своего плаща, принял классическую позу оратора и заговорил низким, звучным голосом:

— Я хочу изложить вам свой план, созревший уже давно. Мой замысел прост; и если он покажется вам слишком смелым, я прошу вас не отвергать его сразу. Итак, я предлагаю следующее: вернуть древних греческих богов обратно на землю, чтобы они вершили людские судьбы, как это было в античную эпоху.

Глухой гул, подобный шуму морского прибоя, прокатился по залу. Ананке подняла руку — и снова воцарилось молчание. Одиссей продолжил свою речь:

— Подумайте: вы призываете греческую богиню судьбы, Ананке, для вынесения окончательного приговора в вашем споре. Она вершит суд и решает судьбу мира. Ваши понятия о Добре и Зле, родившиеся из церковных догматов и из абсолютистских учений отцов церкви, несколько расширились за время существования христианства. Вы эволюционировали настолько, что часто уже не видите разницы меж злом и добром. Однако, выигрывая, быть может, в своем приближении к абстрактной Истине, вы неизменно проигрываете в простой жизненной правде. Вместо свободной от всяческих предрассудков диалектики Сократа и древних софистов[356] вы имеете лишь претенциозные нравоучения и дидактицизм[357] ваших священников, лидеров многочисленных религиозных течений и общественных собраний. Не обижайтесь, если я скажу вам, что все это слишком нелепо, неразумно и недостойно человека, с его способностью мыслить и рассуждать, с его живым чувством гармонии и красоты. Почему вы даете себя обманывать громкими фразами, внимая помпезным речам? К чему позволять эмоциям заглушать голос рассудка? Как можно проповедовать спасение, если вы сами в него не верите? Я призываю вас вернуться к старым богам, к тем нерациональным богам, которые были так похожи на людей. Пусть Арес[358] снова свирепствует на поле брани, пусть Афина[359] вновь станет олицетворением правды и мудрости, и пусть на Олимпе вновь воцарится Зевс[360] — божественный судья, всемогущий, но отнюдь не всеведущий. Создавая мифы о богах и героях, мы просто прикрывали плащом сверхъестественного недостатки нашей собственной человеческой природы. Так давайте же покончим с лицемерием и притворством, признав, что современные боги и духи, с их узкими и односторонними понятиями, не могут править миром, и вернемся к старым порядкам. Если даже на земле не наступит золотой век, мы все равно останемся в выигрыше с точки зрения эстетики.

Закончив говорить, Одиссей сошел с помоста и сел на свое прежнее место. В зале послышался приглушенный ропот — все духи, присутствующие на заседании суда, разом заговорили друг с другом. Предложение греческого героя казалось им чересчур смелым. Но Ананке вновь призвала всех к молчанию и сказала:

— Прекрасны были слова Одиссея; их, конечно, следует принять во внимание. Но следующий оратор просит слова, и мы должны его выслушать. Он человек более поздней эпохи, не менее знаменитый среди своих современников, чем Одиссей — среди жителей древней Эллады. Я имею в виду самого Иоганна Фауста, которому пришлось преодолеть много разных препятствий для того, чтобы принять участие в сегодняшнем заседании. Прошу вас, доктор Фауст.

Фауст поднялся на помост, шепнув:

— Спасибо, Маргарита. Надеюсь, я смогу отблагодарить тебя как — нибудь за твою доброту.

Повернувшись лицом к аудитории, он сказал:

— Мой благородный друг, Одиссей, известен своим красноречием не менее, чем своими выдающимися подвигами. Я же буду говорить прямо. Я скажу вам всю правду, а дальше пусть каждый судит сам.

Начнем с плана Одиссея. Классическая эпоха была прекрасна, но справедливости в древнем мире было ничуть не больше, чем в наш век. Время эллинских героев и их богов прошло. Их религиозные взгляды давно забыты, и никто сейчас не жалеет об этом. Ни к чему воскрешать прошлое. Нам не нужны древние боги и никакие боги вообще. Я призываю свергнуть всех богов — и старых, и новых. Нам, людям, они ни к чему. Мы, смертные, находимся в положении рабочих, голосующих за наших угнетателей — высшую касту. Пора положить конец глупым предрассудкам. Зачем позволять богам или демонам распоряжаться нашими судьбами? Я, Фауст, представляю Человека Торжествующего, который несмотря на все свои недостатки и слабости пытается сам строить свою собственную судьбу, не обращаясь за помощью к высшим силам. Приняв одно простое решение, мы можем распустить весь этот небесно — подземный парламент — кучку ангелов и чертей, до смерти нам надоевших своими бесконечными спорами. В человеке заложены громадные возможности, и для того чтобы развивать их, чтобы идти путем самосовершенствования, достигая все более высоких результатов, смертным не нужны увещевания духов. Ну, а на тот случай, если все — таки придется обратиться за советом или за помощью к мудрецу, обладающему могучим умом и сверхъестественными способностями, — я привел с собою несколько человек, гораздо более достойных править миром, чем все эти божества, потворствующие человеческим порокам! Я имею в виду величайших магов, давно посвятивших себя служению своему искусству. Пусть они правят нами! По правде говоря, власть уже давно принадлежит им, только мы никак не хотим признать этот очевидный факт.

Фауст захлопал в ладоши. Несколько человек поднялись на помост и встали рядом с ним.

— Вот они, — продолжал Фауст, — Калиостро, Парацельс, Сен — Жермен, и многие другие. Я предлагаю учредить в их лице новый орган управления — Всемирный Совет.

Архангел Михаил поднялся со своего кресла:

— Вы не сможете этого сделать, Фауст!

— Говорите себе что угодно, меня это не остановит. Вы не приняли во внимание способности человека, вооруженного знанием магии. Я собрал в этом зале величайших провидцев, когда — либо живших на земле. Они проникли во все тайны мироздания. Их пророческий дар принадлежит им так же, как военная добыча принадлежит победителю. Не от какого — то обманчивого и лукавого духа получен он ими. Их талант является результатом упорного, кропотливого труда и окончательного торжества над слабой и несовершенной человеческой природой. Отныне мы, смертные, будем сами о себе заботиться. Человечество пойдет по пути прогресса, а поведут его эти гении, эти светочи разума, предтечи великих ученых, которые придут им на смену в будущих веках.

— Это весьма необычно и нарушает установившийся порядок вещей, — сказал архангел Михаил. — Ваше собрание магов незаконно; более того, оно идет вразрез со многими основополагающими принципами. Время и пространство не могут и не должны подвергаться таким воздействиям! Разве я не прав, Мефистофель? — обратился он к своему главному противнику в Тысячелетней Войне.

— Я сам только что думал об этом и хотел сказать то же самое, — ответил демон.

— Я открыто бросаю вам вызов! — крикнул Фауст. — Мы, маги, не признаем ни Бога, ни черта! Пропадите вы пропадом со своими непонятными принципами и законами! Мы и без вас управимся!

— Сгинь! — закричали в один голос архангел Михаил и Мефистофель.

Фауст и маги не дрогнули.

— Пусть Ананке, всеобщий судия, решит, как быть, — сказал архангел Михаил.

Фауст повернулся к трону, на котором сидела Маргарита — прямая, бледная, неподвижная.

— Ананке, ты же видишь, что я прав!

— Да, Фауст, ты, несомненно, прав, — ответила она.

— В таком случае ты должна решить спор в мою пользу.

— Нет, Фауст, я не могу этого сделать.

— Но почему? Почему?

— Потому что быть правым — еще не означает выиграть спор. У Необходимости свои законы, и правда — лишь один из них. Ты не обладаешь всеми достоинствами избранника Судьбы.

— Какими же это достоинствами я не обладаю? — удивился Фауст.

— Во — первых, добротой и сердечностью. Ты бессердечное существо, Фауст. Во — вторых, способностью любить. Ты никогда никого не любил. В — третьих, способностью сострадать и сопереживать. Ты абсолютно глух к людским горестям, ты поглощен только своими собственными проблемами. План, предложенный Одиссеем, — это возврат к прошлому, проникнутый ностальгической тоской по Золотому Веку; ты же призываешь к анафеме. Ты проиграл, Фауст, несмотря на все твои героические усилия. Тебе не править миром.

Из зала донеслись возгласы:

— Но кто же в конечном счете победил — Свет или Тьма?

Ананке окинула взглядом аудиторию, и публика вновь примолкла.

— Всему свое время. Подведем итоги. Начнем с самого начала. Предложение Одиссея призвать древних богов и обратиться к старой религии — лишь сентиментальная попытка ухода от реальности, которая не решит всех проблем. Как нельзя войти в одну и ту же реку дважды, так нельзя воскресить прошлое. Древние боги ушли, и они не вернутся назад. Что касается Фауста, претендующего на роль вашего нового лидера, то нужно сказать, что он очень бесчувственный, безразличный ко всему человек. Его не волнуют людские судьбы, и вряд ли он станет по — настоящему заботиться о человечестве. Я вижу, еще несколько ораторов просят слова, но я оставляю их просьбы без внимания.

Теперь перейдем к Тысячелетней войне. Я должна судить то, что было и то, что будет. Как известно, Мак, представлявший человечество в данном споре, должен был сделать свой выбор в пяти предложенных ему ситуациях. Каждый из его поступков может быть подробно разобран и оценен по многим критериям. Можно взвешивать на весах правосудия причины и следствия, влияние города и деревни, а также много других категорий, образующих диалектический хаос вокруг каждого конкретного дела или предмета. Предоставим Добру и Злу разбираться в этом хаосе на протяжении следующей эпохи. Вот мое окончательное решение:

Первый эпизод, Константинополь. Маку не удалось спасти чудотворную икону — она погибла в огне. Город был разграблен теми, кто явился под его стены в качестве защитников справедливости. Очко в пользу Зла.

Далее. Кублай — хан теряет свой волшебный скипетр. Эта потеря лишает монгольские полчища удачи на поле боя. Западным народам уже не угрожала столь сильная опасность. Очко в пользу Добра.

Третий эпизод, Флоренция. Чудесная картина была спасена от огня. Лоренцо Медичи и Савонарола, оба жестокие и упрямые люди, принесшие в мир больше зла, чем добра, умерли безвременной смертью и тем самым избавили мир от многих несчастий. Очко в пользу Добра.

Четвертый эпизод. Зеркало доктора Д было отнюдь не самым важным предметом. А вот жизнь Марло обладала величайшей ценностью. Если бы поэт остался жив, он смог бы написать много пьес и стихов в назидание потомкам, и нравственная сторона вопроса только выиграла бы от этого. Очко в пользу Зла.

Пятый эпизод. Людовик XVI и Мария — Антуанетта не играли важной роли в истории. Их спасение не могло остановить демократические преобразования, начавшиеся во всей Европе в девятнадцатом столетии. Но королю и королеве причинили много зла… Здесь и Добро, и Зло получают по одному очку.

И, наконец, последнее. Обе стороны, участвующие в споре, прибегали к запрещенным приемам и неоднократно вмешивались в ход событий. Это сводит на нет все результаты исторического эксперимента. Спор объявляется недействительным!

Глава 5

Разочарованный Мефистофель почти не следил за тем, что происходило вокруг него. Вскоре, однако, он узнал свежие новости от одной юной девы — ангела. Дева спускалась с заоблачных райских высот в Лимб, где Ананке вершила свой суд, — ей хотелось присутствовать при объявлении победителя Тысячелетней Войны. Решив лететь на собственных крыльях, чтобы немного поупражняться, а заодно полюбоваться прекрасным видом, открывавшимся с высоты ангельского полета, она расправила два белоснежных крыла и начала плавно спускаться вниз, оставив позади себя один из райских уголков с просторными особняками, утопающими в зелени вечно цветущих садов. Пролетая над этими дивными местами, она заметила на крутой каменистой тропинке какого — то смертного, из последних сил карабкающегося на высокую гору, на вершине которой стоял величественный небесный дворец. Это был Мак. Он медленно, но верно продвигался к своей цели, не обращая внимания на сбитые в кровь ноги и на пот, градом катившийся у него со лба. Больше дева — ангел ничего интересного на своем пути не заметила.

— Но куда он мог направляться? — спросил Мефистофель.

— Мне кажется, он вознамерился повидать Самого, — ответила дева.

— Самого!.. — воскликнул Михаил, находившийся рядом. — Нет, нет! Не может быть!

— Мне так показалось. Хотя, возможно, он просто решил полюбоваться божественным пейзажем, открывающимся с горной вершины.

— Как ему только в голову могла прийти такая мысль — искать Бога! Как он осмелился?! Без пропуска? Без рекомендации? Без сонма сопровождающих его высокопоставленных духов, чьи набожность и благонадежность неоднократно подвергались тщательной проверке? Это неслыханно!

— Однако это случилось, — ответила дева.

— Я думаю, мне лучше самому посмотреть, что там происходит, — сказал архангел Михаил. Мефистофель кивнул в знак согласия.

Глава 6

Взобравшись на самую высокую гору, Мак увидел жемчужные ворота, которые распахнулись перед ним сами собой — плавно и бесшумно. Он вошел внутрь и оказался в пышном саду, где каждое дерево, каждый куст приносили обильные плоды и не было видно ни слизняков, ни гусениц, ни вредных жуков — долгоносиков. Мак заметил, что по дорожке, посыпанной песком, к нему спешит какой — то высокий бородатый мужчина в длинной белой одежде. Мак склонился перед ним до земли:

— Здравствуй, Бог.

Незнакомец в белом подошел к Маку и помог ему подняться на ноги, сказав при этом:

— Встаньте, прошу вас, здесь земля сырая. Кроме того, ведь я не Бог. К сожалению, Он сам сейчас не сможет поговорить с вами; но Он послал к вам меня, Своего слугу, с благой вестью. Он решил отменить приговор Ананке и объявить вас настоящим победителем в великом Споре меж Светом и Тьмой.

— Меня? — изумленно воскликнул Мак. — Чем я заслужил такую честь?

— Затрудняюсь сказать точно, — ответил бородатый мужчина, — я, видите ли, не вникал в подробности. Во всяком случае, вы удостоены звания победителя не за ваши выдающиеся качества. Просто было решено привлечь всеобщее внимание к маленьким людям — к простым смертным, со всеми присущими им недостатками. Много веков тому назад древние боги пытались править миром — и им это не удалось. Затем Добро и Зло попытались взять власть в свои руки, но у них тоже ничего не вышло. Закон также потерпел фиаско. На смену ему пришел Разум… но одного разума было недостаточно. Даже Хаос не смог воцариться надолго. И вот наступила нынешняя эпоха — эпоха простого человека. Вы — герой этой эпохи. Ваши поступки были просты и бесхитростны. Вы служили себе самому, лишь смутно сознавая, что, возможно, служите какой — то более высокой цели. И вы в конце концов выиграли спор, ибо даже эта слабая искра идеализма имела гораздо большее значение, чем все великие замыслы и отвлеченные теории.

Мака был потрясен его словами.

— Я — победитель? Мне — управлять миром? — спросил он. — Нет, нет, это невозможно! Я и слышать об этом не хочу. Честно говоря, это похоже на богохульство.

— Бог пребывает в богохульстве, дьявол — в благочестии.

— Послушайте, — сказал Мак, — я думаю, мне лучше поговорить об этом с Самим Богом.

— К сожалению, это невозможно, — печально сказал бородатый мужчина. — Ведь Единого Бога нельзя ни увидеть, ни поговорить с ним — даже здесь, в Раю. Мы долго искали Его, но нигде не нашли. Похоже, что он давно покинул эти места. Некоторые говорят, что Он никогда не существовал, поскольку у нас нет Его фотографий или каких — либо других доказательств Его бытия. Но наши древние легенды гласят, что давным — давно Он был здесь, и ангелы часто приходили к Нему, ища у Него поддержки и любуясь Его ликом. Он говорил им, что Рай, и Ад — части одного. Никто не постигал его мысли. Он пускался в пространные и запутанные объяснения. Никто не понимал, что он хотел сказать, пока в Раю не появились обман и мошенничество, а затем стали совершаться и настоящие преступления.

— Преступления? В Раю? Не может быть! — сказал Мак.

— Вас это изумляет? Да, удивительные вещи творятся здесь, в Раю… Приблизительно в это же самое время Он заявил, что Он совсем не Бог — не великий, не вечный и не вездесущий; что он только исполнял обязанности Бога, в то время как Сам Бог занимался другими делами. Каждый, естественно, хотел знать, что это были за дела. Говорили, что Он удалился в иной мир, чтобы начать все сначала, и создал там новую Вселенную, упростив ее механизм настолько, чтобы он безотказно работал. Большинство было убеждено, что Он разочаровался в этом мире, хотя, конечно, не подавал виду и ни словом никому об этом не обмолвился… Впрочем, вернее было бы сказать — не намекал.

Мак долго молча глядел на стоящего перед ним человека в длинном белоснежном одеянии. Наконец он спросил:

— Так, значит, вы… ты все — таки Бог?

— Ну… в некотором смысле, да, — ответил Он. — А что?

— Да так, ничего.

— Ты разочарован, Мак? Признайся, ты ожидал увидеть Кого — то Другого.

— Нет, что ты…

— Не спорь, я знаю все твои мысли. Я ведь всеведущ — это одно из божественных качеств.

— Да. И всемогущ.

— Ну, и это тоже… Хотя всемогуществом не следует злоупотреблять. Бог вынужден постоянно ограничивать свое всемогущество, чтобы оно не связало Ему руки.

— Не связало руки? Всемогущество? Как это понять?

— Всемогущество не помогает, а, наоборот, мешает тому, кто наделен еще и всезнанием и жалостью ко всякой твари земной. Слишком велико бывает искушение самому вмешаться в ход истории, чтобы восстановить справедливость.

— В самом деле, почему бы и нет?

— Если я заставлю свое всемогущество служить моему всеведению, то в результате живая Вселенная превратится в огромный часовой механизм. Ни о какой свободе воли не будет и речи. Допустим, я решил искоренить мировое зло. Я должен буду следить за тем, чтобы ни один человек не погиб, скажем, в автомобильной катастрофе, ни один птенец не вывалился из гнезда, ни один волк не зарезал ягненка; чтобы все были здоровы, сыты, обуты и одеты, и чтобы никто не умер преждевременной смертью. Так почему бы мне сразу не даровать людям бессмертие?

— На мой взгляд, это очень правильная мысль, — сказал Мак.

— Она кажется тебе правильной лишь потому, что ты никогда не задумывался над этим. Представь себе, что все, кто когда — либо родился, живут и по сей день. У каждого из них свой уклад жизни — свои представления о мире, свои моральные и материальные ценности, свои желания, которые я должен исполнять. И это еще не все! Уничтожая зло как таковое, я должен буду переделать весь мир. Например, если я запрещу волкам резать овец, то волки вымрут с голоду. Как накормить волков и уберечь овец? Может быть, сделать всех хищников травоядными? Но тогда пострадают растения. Траве, цветам и деревьям вряд ли нравится, когда их губят — едят, рвут или ломают. Растения бессловесны и не могут никому пожаловаться, но жить они хотят ничуть не меньше, чем животные и человек. Ты видишь сам, как непросто бороться со злом во вселенских масштабах. Такая борьба потребовала бы от меня ежесекундного вмешательства в земные дела. Да и сами люди, наверное, померли бы со скуки, если бы я преподносил им все на золотом блюдечке.

— Да, — сказал Мак, — это совсем не просто. Тебе приходится думать о многом. Но ведь Ты всеведущ. Это должно Тебе помогать.

— Всезнание подсказывает мне, что лучше ограничивать свое всемогущество.

— А как же Добро и Зло?

— Да, я знаю, как это важно. Но, к сожалению, я почти никогда не мог разобраться, где Добро, а где — Зло. Они так тесно переплелись между собой! Если я буду творить только одно Добро, это будет не очень справедливо и слишком односторонне. Еще до того, как я сознательно принял столь непохожий на Бога образ, ограничив свое всезнание и всемогущество, в минуту божественного прозрения я увидел, что Добро и Зло немыслимы друг без друга, что они — лишь части единого целого. Выхода из этого замкнутого круга не было. Я понял, что знать все — означает ничего не знать. Я же предпочел знать хоть что — то. Быть может, я и вижу скрытые пружины мироздания; возможно, я могу постичь абсолютную истину. Но я не позволяю себе глубоко задумываться над этим. Бог тоже имеет право на Свои тайны, и Он не только не обязан, но и не должен все знать.

— И какой же вывод можно из этого сделать? — спросил Мак.

— Что ты свободен — так же, как и я. Хотя свобода — это еще не все, но ведь это уже что — то, не так ли?

Глава 7

Так уж устроен подлунный мир, что в нем нет почти ничего постоянного. День сменяется ночью, после бури наступает штиль. Вот и после окончания Тысячелетней Войны — эпохального события — Царство Света и Царство Тьмы напоминали покинутую актерами театральную сцену с опущенным занавесом и погасшими прожекторами. Аззи вновь был обречен на безделье и скуку. Чтобы хоть чем — нибудь развлечься, он решил разузнать, что делают Фауст и остальные участники Спора меж силами Добра и Зла.

Он нашел Фауста в скромном трактире неподалеку от Кракова. Ученый доктор был не один — он сидел в одной из кабинок рядом с ангелом Гавриилом. К величайшему изумлению Аззи, Гавриил, его бывший соперник, потягивал пиво из высокой кружки. Фауст и Гавриил пригласили Аззи занять свободное место за их столиком и предложили выпить пива.

Фауст вновь продолжил разговор, прерванный появлением Аззи:

— Вы слышали, что сказала Ананке? Это была моя маленькая Маргарита. Она сделала все, чтобы я выиграл спор!

— Ваши личные отношения здесь ни при чем, — сказал Гавриил. — Ведь она говорила от имени Судьбы.

— Да, но почему Ананке выбрала именно ее? — Фауст помолчал несколько секунд, размышляя, и задумчиво произнес: — Разве только потому, что судьбу обычно называют слепой, удивляясь ее парадоксам…

Гавриил вздрогнул, и, чтобы скрыть свое волнение, поднес ко рту почти пустую пивную кружку. Сделав маленький глоток, он заметил:

— А вы, как видно, успели кое — чему научиться, если сами догадались об этом!

— Кое — чему, но отнюдь не всему, — горько посетовал Фауст. — Мы должны были сделать это, Гавриил! Мы могли сбросить с себя тысячелетнее иго. Если бы только я…

— Не вы один, — сказал Гавриил. — Мне очень жаль огорчать вас и принижать ваши заслуги, но на суде речь шла не столько о вас лично, сколько о человечестве в целом. Вы представляли весь род людской. Указав на ваши недостатки, Ананке тем самым указала на недостатки остальных людей.

— Как — то это некрасиво получается, — продолжал Фауст. — По — моему, с нами ведут нечестную игру. В нас выискивают какие — то недостатки и объявляют нас проигравшей стороной потому, что мы не обладаем определенными качествами. Мы стараемся развить в себе эти качества, но в следующий раз они обязательно находят что — то еще, и так до бесконечности. Но интересно, откуда они берут положительный опыт, если не от нас, людей?

— В ваших словах есть большая доля правды, — сказал Гавриил, — и я не могу отрицать вашу правоту. Но оставим — ка лучше разговор о политике. Ведь игра уже сыграна. Давайте выпьем, вспомним старину и разойдемся каждый по своим делам.

В эту минуту в трактир вошел Мак, распевая старинную студенческую песню. Он начал новую жизнь после того, как побывал в Раю. Занявшись торговлей, Мак весьма преуспел в коммерческих делах, и теперь мог наслаждаться жизнью. Он завел подружку — девушку, очень похожую на Маргариту.

Забыв свой спор, все трое — Фауст, ангел и демон — окружили Мака.

— Ну, что Он тебе сказал? — спросил Аззи, которому не терпелось узнать свежие новости.

— Кто?

— Бог, кто же еще! Из зала заседаний Суда мы видели, как ты поднимался на гору, направляясь прямо в Рай. Ты видел Его? Говорил с Ним?

Мак заметно смутился.

— Как вам сказать… Вообще — то я Его Самого не видел. Ко мне вышел один из Его друзей…

— Который сказал тебе, что ты выиграл Спор?

— Не совсем так… Я только одно понял ясно — что отныне я свободен и могу делать что хочу. Именно это я сейчас и делаю.

— И это все? Неужели тебе больше нечего нам сказать? — разочарованно протянул Мефистофель.

Мак часто заморгал и ничего не ответил. Помолчав немного, он опять широко улыбнулся:

— Идемте, друзья. Я заказал столик в одном трактире здесь неподалеку. Нам подадут великолепного жареного гуся. Мы выпьем за наши успехи и посмеемся над своими прошлыми ошибками.

Эта идея всем пришлась по душе. Но Фауст, извинившись, сказал, что ненадолго покинет компанию и присоединится к ним попозже.

Выйдя из трактира, ученый доктор направился по Малой улице Казимира, к маленькому уютному кафе, где он назначил свидание Елене.

Войдя в кафе, он увидел прекрасную Елену за маленьким столиком у окна. Перед нею стояла изящная фарфоровая чашечка с ароматным чаем. Красавица встретила Фауста холодной улыбкой.

— Я очень рад, моя дорогая, что вам удалось убежать от этих противных старух, — сказал Фауст. — Итак, мы снова вместе!

— Я пришла, чтобы попрощаться с вами, Иоганн.

— О! Так вы решили…

— Я решила вернуться к Ахиллесу, — кивнула Елена. — Таков мой жребий. Вы же знаете, что в конце концов я вернулась к Менелаю, своему первому мужу[361].

— Ну, что ж… Все, что ни делается, делается к лучшему, — сказал Фауст. Он был не слишком разочарован, понимая, что Елена слишком хороша для того, чтобы быть его смертной подругой. — Мы не созданы друг для друга. Оба мы — сильные личности, звезды первой величины. Как звезды бегут по небу каждая по своей орбите, так и мы должны совершить назначенный нам путь… Но подумайте, как бы мы могли быть счастливы!

— Счастливы? Боюсь, я не чувствовала бы себя вполне счастливой. А вы, помнится, как — то говорили, что вам больше нравятся простые девушки — птичницы, цветочницы… Кстати, как поживает ваша прежняя подружка, эта маленькая Маргарита? Почему бы вам не попробовать вновь наладить отношения с нею?

— Откуда вы узнали о ней? — удивился Фауст. — Прошу прощения за столь бестактный вопрос — я понимаю, что вы все равно на него не ответите. С Маргаритой у нас все кончено. Я не вернусь к ней. Дело в том, что я не уважаю ее, хоть сама Ананке и говорила ее устами на Суде…

За дверью кафе послышался какой — то шум, словно от хлопанья крыльев. Затем в дверь застучали три мощные клюва. Легкий сквозняк принес волну отвратительного запаха, уже знакомого Фаусту.

— Мне пора, — сказала Елена. — Нельзя заставлять Вещих Сестер ждать слишком долго.

Она встала и направилась к двери.

Оставшись один, Фауст долго сидел за остывшей чашкой чая, устремив неподвижный взор куда — то вдаль и ощущая внутри себя страшную пустоту. Ничто в мире не занимало его. Мужчины и женщины, ангелы и демоны — все казались ему мелкими, ничтожными и чересчур легкомысленными. Даже сама Ананке была недостаточно серьезна. Он вспомнил величайшую минуту в своей жизни — как он стоял в центре огромного зала, окруженный величайшими магами. Никогда и нигде еще не собиралось столь блестящего общества! Они могли бы положить начало новой эпохе. Возглавляемое этими титанами духа, человечество в конце концов пришло бы к… О, погибшие мечты! Конечно, было несколько преждевременно выдвигать такой план. Но когда — нибудь человечество достигнет необходимого уровня развития. Оно станет достойным Фауста. И вот тогда наступит мгновение, о котором он так долго мечтал!

Он встал из — за столика, собираясь выйти из кафе.

Вдруг в воздухе вспыхнуло радужное сияние, и прямо перед ним появилась Илит — очаровательная, как всегда. Фауст равнодушно глядел на нее. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он подумал, что эта посланница небес явилась с новым предложением от Светлых или Темных сил. Но подобные вещи уже не интересовали великого мага.

— Итак, — холодно осведомился он, — что вы хотели сказать?

— Я долго думала… — начала она. Голос ее чуть заметно дрогнул, и она умолкла.

Илит была очень хороша собой. Строгое изумрудно — зеленое платье подчеркивало изящество ее девичьей фигурки. Нитка жемчуга обвивала ее высокую шею, и белизна ее кожи соперничала с перламутровым блеском жемчужин. Зачесанные назад волосы подчеркивали чуть удлиненный овал ее лица.

Наконец Илит справилась с собой. Подняв голову и глядя прямо в глаза Фаусту, она произнесла:

— Когда — то я была ведьмой и служила силам Тьмы. Затем я стала служить Светлым силам. Но в конце концов я поняла, что граница меж Светом и Тьмой весьма расплывчата, и что Добро и Зло во многом похожи друг на друга.

— Да, это так, — согласился Фауст. — Но к чему вы говорите мне это?

— Я хочу начать все сначала, — сказала она. — Начать новую жизнь по ту сторону Добра и Зла[362]. Я подумала о вас, Фауст. К худу ли, к добру ли, вы всегда идете своею собственной дорогой. Я хотела спросить вас, не нужна ли вам ассистентка?

Фауст с интересом посмотрел на Илит. Она была красива и умна. И она улыбалась ему. Он глубоко вздохнул и расправил плечи. Он снова почувствовал себя Фаустом.

— Да, — сказал он. — Мы оба начнем все сначала. Нам предстоит долгий путь. Присядьте, моя дорогая. Помедлите немного. Мне кажется, пришла пора сказать: Остановись, прекрасное мгновенье!

Театр одного демона

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Илит порадовалась тому, что выбрала удачный денек для путешествия. Спустившись с небес, она очутилась на маленьком кладбище в старой Англии, графстве Йорк. Был конец мая. Солнце сияло так, как оно сияет только в безоблачный и тихий майский день, и все вокруг, казалось, впитывало его живительные лучи. Щедрость солнца славил разноголосый птичий гам: множество птиц, прыгавших, перелетавших с одной замшелой ветки на другую, возившихся в невысоких кустах, копошившихся на могилах, где пробивалась зеленая трава, трещали, стрекотали, щебетали, звенели и свистели, изо всех сил стараясь перекричать друг друга. Но что радовало Илит больше всего — больше пения птиц, больше этого весеннего праздника света и тепла — это примерное поведение двенадцати юных херувимчиков, находившихся под ее опекой. Небесные создания вели себя на редкость тихо. Даже для ангелов.

Детки мирно играли в сторонке — дружно, не ссорясь, никого не исключая из игры, — и Илит уже облегченно вздохнула, намереваясь немного отдохнуть после неблизкого перелета из Рая Небесного в рай земной, как вдруг прямо перед нею, в десяти шагах, сверкнул огонь и заклубился едкий адский дым. Когда облако дыма рассеялось, она увидела невысокого рыжего демона, чем — то напоминавшего Братца Лиса из известной сказки.

— Аззи! — воскликнула Илит. — Что ты здесь делаешь?

— Я взял отгул, — сказал Аззи. — Захотелось немного отдохнуть от гадких дел, прогуляться по святым местам. В конце концов, однообразие надоедает. Вот я и решил сменить обстановку.

— А свои убеждения ты, случайно, не решил сменить? — колко спросила Илит.

— Нет, не в пример некоторым, — ответил Аззи, намекая на темное прошлое Илит, начинавшей свою духовную карьеру в роли ведьмы. — Что за славные у тебя детки, — прибавил он, указывая на очаровательных малюток — ангелочков.

— Да, и к тому же, как видишь, они ведут себя ужасно хорошо, — не преминула заметить Илит.

— Что же в этом удивительного? Ангельское поведение для ангела — все равно что чертовщина для черта.

Тем временем юные херувимы, оставив тихие игры, затеяли шумную возню среди надгробий. В тишине кладбища их тоненькие, приторно — сладкие голоса были далеко слышны:

— Смотри, смотри, что я нашел! Это могила св. Ательстана Медоуста![363] — Ну и что! А я нашла могилу святой Анны — Главы Покаянной. Это очень известная святая, гораздо более известная, чем твой Медоуст!

Златокудрые, белокожие, курносые ангелочки с пухлыми розовыми щеками, казалось, сошли с какой — нибудь глянцевой рождественской открытки. На первый взгляд они отличались друг от друга не более, чем горошины из одного стручка: широко раскрытые голубые глаза, крупные шелковистые локоны, падающие на плечи по моде того столетия. У каждого за спиной имелась пара крылышек, покрытых нежными перышками, еще не успевшими истрепаться под ветрами Неба и Земли. Однако крылья их сейчас были спрятаны под широкими белыми и розовыми ангельскими одеяниями и замаскированы отделкой из кружев. Не то чтобы вся эта милая компания путешествовала инкогнито — им нечего было таиться, ведь в 1324 году мало кто из людей удивился бы, увидев ангела. Однако у детей Эфира существовало неписаное правило прятать свои крылья, сходя с небес на землю.

Да, на Земле в тот момент, когда Илит опустилась на дорожку старого английского кладбища, шел 1324 год. В те времена мир людской посещало множество гостей из потустороннего мира — как званых, так и незваных. Ангелы и демоны, сатиры и нимфы, обосновавшиеся здесь на правах старинных знакомых, божества давно забытых религий, Бог знает какими ветрами занесенные в чужие края, причудливые порождения фантазии — смешные и страшные, уродливые и красивые, разные бесплотные создания, происхождение которых было столь же туманно, как и принимаемые ими формы, наполняли земные города и села, леса и парки, реки и озера. В эту пеструю эпоху, названную впоследствии Возрождением, общество отличалось известной широтой взглядов и терпимостью.

— И что же ты делаешь здесь, Илит? — спросил Аззи.

Прелестная брюнетка объяснила ему, что она привела этих невинных отроков и отроковиц на экскурсию по известнейшим гробницам Англии. Экскурсия входила в план обучения Закону Божьему — лекции этим юным созданиям уже читали, зачеты почти все сданы, а практика должна была начаться только летом. Илит была ярой сторонницей воспитания молодежи в страхе божьем — возможно, здесь сказывалось ее бурное прошлое (ведьма, состоявшая на службе у Темных Сил, она перешла на сторону Добра, полюбив Ангела Гавриила). Дети должны получить блестящие знания, чтобы впоследствии самые сложные и каверзные людские вопросы не смогли смутить их или поставить в тупик.

То местечко на севере Англии, с которого небесные гости начали свою экскурсию, — Юдоль Страдания, не слишком широко известная в те времена — как раз подходило для таких целей. Здесь нельзя было найти клочка земли, в которой не лежал бы прах какого — нибудь святого или кости мученика, пострадавшего за веру. Юные ангелы и ангелицы погрузились в созерцание надгробных камней, сосредоточенно разбирая надписи на староанглийском языке и увлеченно обсуждая свои маленькие открытия.

— Так вот, оказывается, где похоронена Св. Цецилия Опрометчивая, — прозвенел тоненький голосок. — Я недавно говорила с нею — еще когда мы были там, на небесах. Она попросила меня помолиться у ее могилы.

Аззи повернулся к Илит:

— Похоже, дети не слишком нуждаются в твоем надзоре. Почему бы тебе не прогуляться вместе со мною? Пообедаем вместе…

Когда — то очень давно Илит и Аззи были близки — в те времена оба они были молоды и служили Темным Силам. Лукавый демон, подававший большие надежды, легко вскружил голову хорошенькой ведьмочке. Да, были когда — то времена…

Она сделала несколько шагов в направлении, указанном Аззи, — к дубу, широко раскинувшему свои мощные ветви, — и во мгновение ока перенеслась в совершенно другой мир. Теперь вместо дуба перед ней были пальмы, а вместо правильных рядов могильных камней, кое — где начавших зарастать мхом, до самого горизонта раскинулась морская гладь. Солнце — огромный оранжевый шар — висело над морем. На узком песчаном берегу не было ни души. У самой кромки воды стоял роскошный шатер. Полог у входа был откинут, и Илит могла видеть стол, накрытый с восточной пышностью. Каких только яств здесь не было! Столетние вина в серебряных узких кувшинах стояли на парчовой скатерти. Спелые плоды, казалось, вобрали в себя золотистые лучи, которыми щедро одарило их тропическое солнце. Чуть поодаль возвышалось широкое ложе. Пуховые подушки и шелковые одеяла лежали на нем горой. За занавеской хор сатиров исполнял куплеты любовного содержания.

— Приляг, — пригласил Аззи свою бывшую подружку, обняв ее за плечи и подведя к ложу. — Я угощу тебя вином, фруктами и охлажденным шербетом. Ты когда — нибудь пробовала охлажденный шербет с виноградом? Ну, а потом мы с тобой займемся тем, что, как мне кажется, когда — то доставляло тебе удовольствие… Я соскучился по тебе. Я так давно не был с тобой, Илит.

— Полегче, приятель! — воскликнула бывшая ведьма, отталкивая Аззи, охваченного любовным пылом. — Ты меня не за ту принимаешь! Ты что, забыл, что я ангел?

— Нет, моя крошка, — ухмыльнулся Аззи. — Ну как же я мог такое забыть! Я просто подумал, что ты хочешь немного расслабиться. Сделать паузу, так сказать.

— Но у нас есть строгие законы, которые не позволено нарушать.

— Вот как? А твоя маленькая интрижка с доктором Фаустом? Как на это смотрит ваша суровая мораль?

— Это была моя ошибка, — вздохнула Илит. — Я была так молода и неопытна в то время… я позволила своим чувствам взять верх над рассудком. Но впоследствии я раскаялась. Теперь со мной все в порядке. Я вновь стала самой собой, прежней Илит, и веду правильную жизнь.

— Да, конечно. Если не считать того, что из — за этой истории вы с Гавриилом расстались.

— Почему же? Мы до сих пор видимся… и довольно часто… Интересно, как тебе удалось пронюхать…

— Не огорчайся. Я не хотел тебя обидеть. Знаешь пословицу: «добрая слава лежит, а худая далеко бежит». Во всех трактирах Лимба только об этом и говорят! Вообще, если хочешь знать обо всем, что происходит между Землей и Небом, то лучшей информационной службы, чем заурядный кабачок где — нибудь на окраине Лимба, не найти.

— Мне кажется, ты лукавишь, дружок. Моя личная жизнь… Неужели сплетникам Лимба больше не о чем почесать языки?

— Должен вам сказать, что когда — то вы были порядочной чертовкой, мадам. И мы довольно весело проводили время. В те времена ты не чуралась моего общества, Илит. Помнишь, как нам было здорово вдвоем?

— Ах, Аззи, ты невыносим. Если ты хочешь соблазнить меня, тебе бы следовало говорить мне комплименты: как хорошо я выгляжу, насколько я привлекательна… и все такое прочее. А ты битый час расточаешь похвалы самому себе.

— А ты, между прочим, и вправду недурно выглядишь. Не знаю, как насчет «всего прочего», но вид у тебя, прямо скажем, весьма аппетитный, — и Аззи окинул бывшую ведьму взглядом, отдающим должное ее прелестям.

— А ты, между прочим, ничуть не изменился. Все так же остришь… — Илит, прищурившись, поглядела в морскую даль. — Что ж, Аззи, благодарю тебя за эту роскошную иллюзию. Ты не пожалел времени и сил, создавая ее. Но мне пора. Меня ждут дети.

И, повернувшись спиной к морскому берегу, солнцу и теплому песку, Илит сделала несколько шагов. Через мгновение она уже вновь стояла на посыпанной песком дорожке тихого английского кладбища. Она явилась как раз вовремя: отроковица Эрмита вцепилась в волосы отрока Димитрия, и если бы не вмешательство Илит, юная дева добралась бы и до ушей бедняги.

Вслед за Илит на кладбище объявился Аззи. Казалось, он был не слишком огорчен только что полученным отказом.

— И все — таки, Аззи… — нерешительно начала Илит. — Не думаю, чтобы только ради меня ты решил проделать такой длинный путь из Ада в подлунный мир. Но если ты явился сюда не за мной, то за чем же? Что ты вообще здесь делаешь, позволь узнать?

— Я просто наслаждаюсь покоем, — невесело усмехнулся Аззи в ответ. — Видишь ли, я оказался не у дел. Я явился сюда затем, чтобы составить план дальнейших действий.

— Сюда? В Англию?

— Да, в Средневековье. Это один из моих самых любимых периодов в истории человечества.

— Как же это ты оказался не у дел? Я думала, Силы Зла по заслугам оценили талант, с каким ты провел интригу в истории с доктором Фаустом.

— О! будь добра, не напоминай мне об этой ужасной истории!

— Ужасной? Но почему же?

— Как это часто случается, победу одержал один, а лавры достались другому. После того, как Мефистофель чуть было все не испортил… Эти тупоголовые болваны у нас в Аду ведут себя так, словно до конца света еще не один миллиард лет и впереди у них вечность. До них никак не доходит, что не так — то просто им будет удерживать власть над умами людей. Скоро они совсем выйдут из моды и в лучшем случае будут пылиться на полках музеев, а в худшем — попадут к старьевщику, как никому не нужная ветошь.

— Что ты говоришь, Аззи! Такого быть не может! Ведь Зло бессмертно. Если оно исчезнет, что же тогда случится с Добром?

— Добро постигнет та же участь.

— Но это же невозможно! — воскликнула Илит. — Человечество не сможет обойтись без Добра и Зла!

— Были времена, когда человечество прекрасно обходилось без них, моя дорогая, — философски заметил Аззи. — Припомни: ни древние греки, ни римляне не имели такого понятия, как Абсолют. И это отнюдь не мешало им жить. Многие мыслители считают античность Золотым веком человечества и черпают свою мудрость из этого неиссякаемого источника…

— Я в этом не уверена, — отвечала Илит. — Но даже если и так, я не думаю, чтобы подобный возврат к прошлому был возможен. Человечеству нужна мораль. Люди не смогут существовать в обществе, лишенном твердых нравственных устоев.

— Почему же? — парировал Аззи. — Ведь Добро и Зло — это не хлеб насущный, без которого смертным и вправду пришлось бы нелегко.

— Не хлебом единым… — начала было Илит торжественно, но умолкла под насмешливым взглядом Аззи. Подумав секунду, она тихо спросила: — Так значит, твоя цель — уничтожить Добро и Зло, Аззи? Построить свой мир, мир по ту сторону Добра и Зла?

— Конечно же, нет! Зло — это моя работа, Илит, моя профессия, и я считаю себя профессионалом высокого уровня. Я верю в силу Зла. Я редко делюсь своими мыслями с окружающими, но тебе, Илит, я могу раскрыть свою душу. Я действительно кое — что задумал. Я хочу совершить нечто выдающееся. В конце концов, я же демон. Я хочу учинить Великое Злодейство, чтобы снова вернуть человечество на старый путь Добра и Зла. Как говорится, время собирать камни и время разбрасывать камни.

— Пока мне ясно только одно: от скромности ты не умрешь, — сказала Илит.

— Ах, как бы мне хотелось, чтобы Ананке смотрела на вещи моими глазами, — продолжал Аззи, не обратив внимания на реплику Илит. — Но эта глупая старуха так упряма! Она и слышать не хочет ни о каких других теориях, кроме своей диалектики!

Аззи жаловался на воплощение Судьбы, которой подчинялись и боги, и смертные. Этот закон, оставшийся в силе с древнейших времен, в разные времена вызывал много споров и недоразумений. Возможно, Ананке была бы лучшей правительницей, если бы не непредсказуемость ее поступков — чисто женская черта.

— Что ж, Аззи, — сказала Илит, — желаю тебе успеха. Мне пора возвращаться к своим делам.

— Как тебе только не надоедает возиться с этой мелюзгой? — спросил ее Аззи.

— Тебе этого не понять. Путь на небеса предполагает долгое нравственное самосовершенствование, и мы умеем многое такое, что не по плечу Темным Силам. Тот секрет, о котором ты спрашиваешь, очень прост: мы заставляем себя полюбить то, что нам волей — неволей приходится делать. Однако это еще только полдела на пути превращения в ангела.

— Любопытно, какова же вторая половина?

— Нужно распрощаться со всеми своими старыми дружками. Особенно с теми, кто знается с нечистой силой. Или сам является воплощением этой силы. Прощай, Аззи. Желаю тебе всего самого наилучшего.

Глава 2

Переодетый торговцем, Аззи отправился в ближайший городок. На улицах, обычно тихих и сонных, сейчас было полно народу. Нарядно одетые горожане спешили в центр, на рыночную площадь. Аззи решил разузнать, что за праздник отмечают сегодня в городе, и, смешавшись с людскими толпами, оказался в самой гуще событий.

На рыночной площади шла подготовка к театральному представлению. На грубо сколоченных деревянных подмостках было устроено подобие сцены; пара дровяных козел и несколько скамеек заменяли декорации. Аззи решил посмотреть представление: до недавнего времени только избранная публика могла позволить себе наслаждаться театральным искусством. Пьесы для народа стали играть сравнительно недавно.

Поскольку театральная публика в те времена была крайне неприхотлива, театр сильно напоминал дешевый балаган. Для новичка это было весьма любопытное зрелище. Все было упрощено до крайности. Декорации отсутствовали, не говоря уже о костюмах. Перед началом пьесы актеры выходили на подмостки и объявляли зрителям, кого они будут изображать по ходу действия. Например, актриса, которая должна была играть королеву, взобравшись на подмостки, заявляла: «Я королева». Если же действие пьесы происходило, скажем, на берегу лесного озера, то зрителей просили представить себе и озеро, и лес, отражающийся в темном зеркале вод. Такая практика, несомненно, давала простор зрительскому воображению, а также позволяла уменьшить расходы на постановку спектакля.

Аззи, успевший побывать на своем веку во всех театрах от античных до современных, присутствовавший почти на всех премьерах лучших спектаклей, в том числе и на премьерах трагедий Софокла, и считавший себя знатоком театрального искусства, глядел на эту примитивную сцену с любопытством. Название пьесы и имя автора почти ничего ему не говорили. К тому же это была пьеса нового, только начинающего зарождаться жанра — реалистического, а Аззи давно взял за правило никогда не проходить мимо чего — нибудь нового. И он стал внимательно смотреть и слушать.

Двое актеров, изображавших супружескую пару, вели диалог.

— Ну как, Ной, что слышно новенького? — визгливым голосом недовольной домохозяйки спрашивала актриса, игравшая жену Ноя.

— Женщина, мне только что было дано Божественное Откровение.

— Ну, это не ново, — презрительно отозвалась жена Ноева. — Все, на что ты способен, Ной, — это с утра до ночи шататься по пустыне в ожидании очередного Божественного Откровения. Так, дети?

— Так, мама, — поддакнул Иафет.

— Точно! — сказал Хам.

— Абсолютно верно, — сказал Сим.

— Господь Бог говорил со мной, — продолжал Ной, не обращая внимания на реплики домочадцев. — Он велел мне взять ковчег, который я только что построил, и повести всех на борт этого ковчега, ибо Он намерен ниспослать на землю ужасающий ливень, так что будет настоящий потоп.

— Откуда ты об этом узнал? — недоверчиво спросила его жена.

— Я слышал глас Божий так же ясно, как слышу тебя сейчас.

— Опять эти таинственные голоса! Они слышатся тебе повсюду! — раздраженно начала жена Ноева. — Уж не думаешь ли ты, что я с детьми полезу в этот дурацкий ковчег? Сам ты можешь делать, что тебе вздумается, но нас с детьми в эту историю не впутывай!

— Твоя правда, там будет несколько тесновато. Особенно после того, как мы возьмем в ковчег всяких тварей. Но не стоит тревожиться. Господь в своей доброте позаботится о нас.

— Тварей? — госпожа Ной была несколько озадачена. — Каких еще тварей?

— Ну, животных… Зверей там… разных. Так велит Господь. Нужно спасти от Потопа не только людей, но и животных. Для под — дер — жания э — ко — ло — ги — че — ско — го равновесия.

— Каких еще животных? Домашних?

— Нет, Господь велит нам взять с собой не только ручных животных.

— А кого же?

— Ну… всех.

— Всех? И сколько же зверей ты собираешься взять?

— Каждой твари по паре. Самца и самку.

— По паре? Ты хочешь сказать, что возьмешь в ковчег по паре всех зверей, какие только существуют на свете?

— Да. Так мне было сказано.

— И крыс?

— Да, и крыс тоже. Одну пару.

— И носорогов тоже?

— Конечно. Я понимаю, что там будет немного тесновато. Ну, ничего… в тесноте, да не в обиде.

— А как насчет слонов?

— И слонов тоже придется взять. Слона и слониху. Как — нибудь поместятся…

— А… моржей?

— И моржей. Я же сказал, что Бог приказал мне! Его инструкции на сей счет были вполне ясными: возьми, говорит, каждой твари по паре…

На этот раз жена ничего не ответила Ною. Она только смерила его взглядом, который был красноречивее всяких слов. В нем можно было прочитать: «Ох уж этот старый Ной! Опять где — то напился, вот и несет Бог весть что».

Аззи перевел взгляд со сцены в зрительный зал. Похоже, публика принимала пьесу весьма благосклонно. В импровизированном театре собралось около сотни человек. Они сидели на скамейках, вольно развалясь, и внимательно следили за ходом действия. Реплики жены Ноя вызывали у них бурный восторг. Они хохотали, стучали кулаками по скамьям, топали ногами, выражая актрисе, игравшей роль жены Ноя, свое одобрение. Это были в основном простые люди — провинциалы, вчерашние крестьяне, перебравшиеся в город, — и многие из них в первый раз попали в театр. Возможно, именно отсутствие вкуса у зрителей помешало полному провалу этой пьесы, не вошедшей в классический репертуар.

Аззи сидел справа от сцены, в некоем подобии ложи, устроенном специально для благородной публики. Эти места, конечно, располагались ниже сцены, но ряды кресел «ложи» порядком возвышались над скамейками партера, чтобы благородная публика не чувствовала себя поставленной на одну доску с чернью. По правде сказать, Аззи больше занимала другая сцена: со своего места он мог прекрасно видеть, как актрисы, игравшие роли невесток Ноя, переодевались перед выходом на сцену. Публика, сидевшая в партере, хохотавшая над глупейшими ужимками актеров и ковырявшая в зубах грязными пальцами, слегка раздражала его, равно как и наивная пьеса «Ной», которую он смотрел. Воспитанный на высокой греческой трагедии, Аззи не любил пьес, в конце которых зрителю обязательно преподносилась мораль.

А действие на сцене разворачивалось. Ной все — таки затащил свою семью в ковчег. Начался ливень. Ввиду полного отсутствия сценической техники дождь изображал мальчик — прислужник, взобравшийся на высокую лестницу с большой лейкой и ливший из нее воду на сцену, крича при этом: «Потоп начался! Потоп начался!» Как и вся пьеса, этот сценический прием был жалкой пародией на Всемирный Потоп, когда сорок дней и сорок ночей бушевал свирепый ураган и волны носили Ковчег — маленький островок жизни — по бескрайней водной пустыне.

Во время короткой паузы Аззи обернулся к своему соседу по ложе — прилично одетому мужчине средних лет:

— Итак, мораль ясна: слушайся Бога, и все у тебя пойдет как по маслу. Что за банальность! И как все это непохоже на то, чему мы волей — неволей становимся свидетелями в обычной жизни! Ведь согласитесь, реальная жизнь намного сложнее, и события в ней переплетаются столь причудливо, что, казалось бы, великие начинания в итоге кончаются ничем, а самые незначительные происшествия приводят к драмам мирового масштаба. Короче, бытие и его тайна не укладываются в тесные рамки причин и следствий, как некогда сказал один мудрец.

— В том, что вы сказали, есть определенный смысл, — ответил сосед Аззи, — и сразу ясно, что вы человек неглупый и наблюдательный. Но заметьте, сударь, что пьесы подобного сорта и не претендуют на адекватное изображение действительности. Их цель — показать, как человеку следует вести себя в различных обстоятельствах.

— Разумеется, сударь, — сказал Аззи. — Но ведь это же просто открытая пропаганда. Согласитесь, сударь, что вам было бы куда приятнее посмотреть пьесу, менее щедро приправленную моралью. Ведь гораздо занятнее следить за событиями, когда не знаешь наверняка, чем кончится дело, нежели пребывать в твердой уверенности, что в конце Добро восторжествует и порок будет наказан.

— Что ж, если такая пьеса когда — нибудь пойдет в театре, то, я полагаю, это внесет свежую струю, — согласился собеседник рыжего демона. — Но сомневаюсь, чтобы наши клерикально настроенные писаки были способны создать такое философское произведение. Впрочем, если вы желаете поговорить о театре вообще и о пьесе в частности, не составите ли вы мне компанию за кружкой эля после того, как спектакль кончится?

— С удовольствием, — улыбнулся Аззи. — Я Аззи Эльбуб, джентльмен по роду занятий.

— А я Питер Вестфал, — представился новый знакомый Аззи. — Я торгую зерном. Держу лавку у церкви св. Георгия, в Филде. Но мне кажется, что актеры готовы продолжать…

Представление снова началось, и Аззи, зевая, едва досидел до его конца. Затем, как и было условлено, Аззи пошел вместе с Питером Вестфалом и несколькими его приятелями, тоже смотревшими пьесу, в трактир «Пестрая корова», расположенный на Холбек — лэйн, недалеко от центральной улицы города. Хозяин принес кружки с пенящимся элем, и Аззи заказал на всех жареную баранину с картофелем.

Аззи пристально разглядывал своего нового знакомого, стараясь при этом казаться рассеянным и непринужденно болтать, переводя разговор с предмета на предмет (что свойственно как демонам, так и разведчикам всех времен). Кружка доброго эля как нельзя более располагает к тому, чтобы лучше узнать человека. Питер Вестфал был человеком средних лет, сангвинического темперамента; он успел обзавестись лысиной и солидным брюшком — внешними атрибутами преуспевающего коммерсанта, — но при всем при том оставался весьма бодрым и полным оптимизма. Манеры его были довольно приятными, а по походке Аззи безошибочно распознал в нем подагрика. Из слов, оброненных им в ходе беседы, выяснилось, что детские годы он провел в одном из монастырей в Бургундии, где получил довольно приличное образование. По тому, как Питер Вестфал отказался от мясной пищи, Аззи угадал в нем вегетарианца, члена тайного братства Сторонников Очищения Души посредством Очищения Желудка. (Эта ересь только начинала распространяться в Европе в те времена.) Аззи, конечно, менее всего заботила чистота души Питера Вестфала и его принадлежность к какому — либо из религиозных течений; он просто чисто автоматически отмечал про себя такие мелочи — привычка, выработавшаяся у него уже давно. Он собирал и хранил информацию, как скряга собирает и хранит серебряные и золотые монеты, с той только разницей, что Аззи надеялся пустить свои «капиталы» в оборот и ждал подходящего момента.

Разговор тем временем сам собой перешел на сегодняшнюю пьесу.

В ответ на реплику Аззи, нашедшего пьесу не слишком оригинальной, Вестфал изрек: — Но она и не претендует на оригинальность, поймите, сударь! Это просто нравоучительная история, рассказанная нам в назидание…

— Нравоучительная история? Рассказанная в назидание? — с иронией переспросил Аззи. — Что ж, давайте посмотрим, какого рода назидание в ней преподнесено, так сказать. Терпи — и все образуется само собой, так? Небеса наградят тебя за твое терпение. Но мы же знаем, — тут Аззи усмехнулся, — что скорее смажут то колесо, которое громче всех скрипит. Если ни на что не жаловаться, то вряд ли дождешься перемен в своей судьбе. Между прочим, в этой пьесе Бог, хоть он и не появляется на сцене ни разу, изображается жутким тираном. Будь я на месте героев пьесы, я бы боролся против такой тирании! В конце концов, кто сказал, что Бог всегда прав? Неужели у человека не может быть собственной воли? Ведь рассудок дан ему, чтобы он жил своим умом! Если бы я был драматургом, я придумал бы кое — что поинтереснее занудной морали…

Вестфал расценил эти слова Аззи как вызов и собирался было вступить с ним в жаркий спор, но, подумав немного, решил промолчать. От таких слов и впрямь веяло ересью, если не попахивало серой, однако благоразумнее всего в данной ситуации было не ввязываться в дискуссию. Приметив повелительные манеры этого заносчивого молодого джентльмена (по крайней мере, за джентльмена этот господин себя выдавал), Вестфал решил, что он, должно быть, переодетый агент Церкви, которому вменено в обязанность вызывать на откровенность доверчивых простаков. Тайные агенты Церкви совали свой нос повсюду, и чаще всего они выдавали себя именно за лиц дворянского происхождения — ведь благородные господа пользовались большей свободой по сравнению с простыми горожанами. Поэтому торговец зерном Питер Вестфал счел за лучшее перевести разговор на другую тему, а вскоре и откланялся, сославшись на поздний час и обилие дел, которые предстоит сделать завтра.

Питер Вестфал и его друзья отправились по домам, но Аззи еще долго сидел за столиком в «Пестрой корове», размышляя, что ему делать дальше.

Можно, конечно, немного поволочиться за Илит. Аззи показалось, что при определенном стечении обстоятельств он может рассчитывать на успех. Однако в конечном итоге Аззи решил осуществить свой первоначальный план — совершить путешествие на Континент. Идея разыграть пьесу самому, пришедшая Аззи в голову за кружкой эля, начинала ему все больше нравиться. Его пьеса не будет идти ни в какое сравнение с этими нравоучительными историями, навевающими смертную тоску на людей со вкусом. Эта пьеса будет самой безнравственной из всех когда — либо сочиненных в подлунном мире!

Глава 3

Идея постановки пьесы, в которой привычная мораль будет перевернута с ног на голову, запала в душу Аззи. Приходится признать: под маской нигилиста и циника, которую положено носить всякому порядочному демону, скрывался романтик. Аззи не отказался от честолюбивых мечтаний юности. Он жаждал подвигов. Он верил в удачу и ждал своего звездного часа, время от времени пускаясь в различные авантюры; примером тому могли служить две истории — с Прекрасным Принцем и с доктором Фаустом. Теперь он решил, что пришла пора удивить мир, и вынашивал новый план.

Пьеса! Безнравственная пьеса! Такая пьеса, которая разрушит все привычные представления о человеческом уделе и повернет колесо Фортуны в сторону Темных Сил.

Уж конечно, такую задачу никак не назовешь легкой. Ему придется крутиться как белке в колесе, чтобы осуществить свой план. Однако он имел на примете нужного человека, который мог бы помочь ему справиться с ролью режиссера — постановщика Безнравственной Пьесы: Пьетро Аретино, считавшегося одним из самых замечательных драматургов и поэтов эпохи Ренессанса. Если удастся уговорить Аретино…

Примерно к полуночи у Аззи сложился окончательный план. Да, он отважится сделать это! Выйдя из трактира, Аззи решительно направился к городским воротам и вскоре оказался среди полей, под открытым небом. Была тихая, теплая, благоуханная майская ночь. В небе сияли звезды. Богобоязненные жители города и ближних деревень давно спали сном праведников. Оглянувшись по сторонам и уверившись в том, что поблизости нет ни души — как богобоязенной, так и не очень — Аззи обнажился до пояса, побросав дорогую одежду на землю. Рыжий демон был великолепно сложен, как, впрочем, и все сверхъестественные существа, пользующиеся услугами многочисленных тренажерных залов, шейпинг — центров и салонов красоты Преисподней за весьма умеренную (по меркам высшей касты — касты демонов, разумеется) плату. В подобных заведениях мастера обычно хорошо знали свое дело, девизом которого являлось «В здоровом теле Злой Дух». Созданиям Тьмы обыкновенно не приходилось жаловаться на несовершенство своих форм — в особенности на избыточный вес, свойственный скорее Созданиям Света.

Итак, обнажившись до пояса, Аззи снял повязку из мягкой ткани, которой были связаны за спиной его демонические крылья, похожие на крылья гигантской летучей мыши. С самого начала у демонов было заведено как можно тщательнее прятать свои крылья, находясь в людском обществе. Нужно отдать должное чудесам изобретательности, проявленной здесь демонами: на какие только уловки не пускались выходцы из Преисподней, чтобы смертные не обнаружили у них за спиной двух черных перепончатых крыльев!

Расправив крылья, Аззи вздохнул полной грудью. Какое же это чудесное ощущение — вновь развернуть два крыла! Связав свою одежду мягкими полосками материи, еще недавно стягивавшими его крылья, Аззи закрепил узелок у себя за спиной. Это, конечно, был не самый удобный способ транспортировки багажа, и Аззи терял на нем кучу денег — во время полетов они все время вываливались у него из карманов. Однако за всякое удовольствие приходится платить, в том числе и за полет. Потерянные деньги вполне компенсировало восхитительное ощущение полета.

После короткого разбега Аззи подпрыгнул — и полетел, постепенно набирая высоту.

Скользя над землей, он одновременно совершал путешествие во времени, продвигаясь вперед вдоль временной оси. Терпкий запах проносящегося времени щекотал его ноздри.

Вот его тень мелькнула над Ла — Маншем. Аззи взял курс на юго — восток. Прохладный, пахнущий морем ветер подхватил его и домчал до берегов Франции в рекордно короткий срок.

Утро застало его над землями Швейцарии, и он начал плавно набирать высоту, как только на горизонте показались Альпы. Вон и давний знакомый — перевал Большой Сен — Бернар, а вскоре Аззи уже пересек границу Северной Италии. Воздух здесь был гораздо более теплым; даже Аззи, летевший на большой высоте, заметил это.

Италия! Аззи любил этот край, а Возрождение, в которое он перенесся, было его любимой эпохой. Демоны, как и многие другие сверхъестественные существа, обладают практически безграничными возможностями перемещаться из столетия в столетие; они не привязаны ко времени, как смертные, населяющие Подлунный мир. Однако у каждого демона есть свой «дом» во времени и пространстве, где он чувствует себя наиболее комфортно. Аззи считал себя демоном эпохи Возрождения. Пролетая над Италией, он снизился, чтобы получше разглядеть знакомый пейзаж внизу. Его тень скользила то по густой зелени виноградников, то по возделанным полям, то по зеленым вершинам холмов.

Аззи совершил плавный разворот на восток, ловя восходящие воздушные потоки, и, вновь набрав высоту, помчался туда, где вдалеке берег и море сливались друг с другом, где плескались волны Адриатики. Вскоре он уже был в предместьях Венеции.

Лучи заходящего солнца ласкали стены величественного старого города; каналы, казалось, были наполнены расплавленным золотом. В сгущающихся сумерках Аззи еще мог разглядеть гондолы, бесшумно скользящие по поверхности вод Большого канала. На корме каждой из этих легких лодочек горел фонарик.

Глава 4

А тем временем в английском городке Йорке, недавно покинутом демоном Аззи, происходили весьма примечательные события.

Старая, согнутая служанка Мег еще не закончила прибирать общий зал в «Пестрой корове», когда в трактир вошел Питер Вестфал: после вчерашнего вечера, проведенного с друзьями, у него болела голова, и он решил освежиться изрядной порцией эля.

— Мастер Питер, — прошамкала служанка, — не вы ль обронили вчера вечером одну вещицу? Я нашла ее под тем столом, где вы вчера пировали с вашими благородными друзьями.

И Мег подала Питеру Вестфалу мешочек из тонкой, искусно выделанной замши. В мешочке лежал какой — то предмет.

— Да — да, конечно, — поспешно ответил Вестфал, пряча мешочек в карман широких штанов. Порывшись в кошельке, он достал фартинг и вручил монету старухе. — Вот тебе, милая, за труды. Можешь пропустить кружку — другую пива.

Вернувшись к себе домой, на Роттен — лэйн, Питер Вестфал забрался на чердак. Это было довольно просторное помещение, освещавшееся через окна на потолке. Тут стояли три массивных дубовых стола, заваленных различными алхимическими принадлежностями. Питер Вестфал, следуя моде тех времен, иногда занимался оккультными науками — алхимией и магией.

Опустившись в кресло, Питер Вестфал осторожно развязал тесемку замшевого мешочка. Пошарив внутри короткими, толстыми пальцами, он нащупал какой — то небольшой твердый предмет. Сердце его забилось сильнее. Он осторожно ухватил этот предмет двумя пальцами и вытащил из мешочка.

Перед ним лежал гладкий камень золотистого цвета. Повертев его в руках, Вестфал обнаружил, что на одной из сторон камня была выгравирована арабская буква «алеф».

Питер Вестфал сразу догадался, что камень этот совсем не простой. С помощью таких камней можно было вызывать духов, получать эликсир жизни, переноситься в иные миры и совершать другие магические обряды, о которых Вестфал наслушался таких удивительных историй, что вряд ли мог различить, где кончается правда и начинается вымысел. Такие камни давали своему владельцу большую власть над миром. Кто владел им раньше? Питер Вестфал почти не сомневался, что камень выпал из кармана того самого рыжего молодца, что так смело высказывался вчера вечером за кружкой эля в трактире.

Питер Вестфал вздохнул и задумался. Вне всякого сомнения, камень принадлежал этому рыжему. Если бы владелец чудесного камня потребовал его назад, Питер, само собой разумеется, отдал бы его. Нехорошо присваивать чужие вещи, особенно те, которые имеют отношение к магии. Питер еще раз вздохнул и, ухватив камень двумя пальцами, хотел положить его обратно в замшевый мешочек.

А до того, как камень попал в руки этого рыжего, он мог принадлежать могущественнейшему из магов…

И тут мысли Вестфала понеслись в бешеном темпе, обгоняя одна другую. Голова его закружилась, словно от чаши крепкого вина. Всю жизнь он мечтал завладеть таким талисманом. Сам он был слабоват в магии, и без талисмана его алхимические опыты проходили не слишком удачно. Но теперь, когда судьба предоставила ему такой уникальный случай… Он всего лишь раз воспользуется камнем… Нет, два… Нет, три… ну, в общем, несколько раз. Вряд ли владелец камня станет сердиться на него за это. Он же вовсе не собирается насовсем оставлять у себя камень…

Вестфал взял в руки камень:

— Ну — ка, покажи, на что ты способен. Я знаю, что многие талисманы работают только после того, как над ними произнесешь заклинания, но если ты и вправду тот, за кого я тебя принимаю, ты исполнишь мое желание и без пустых формальностей. Достаточно только отдать тебе ясное приказание. Ну — ка, доставь мне сюда какого — нибудь духа, который мог бы исполнить мои желанья, да поживее!

Питеру Вестфалу показалось, что камень издал глубокий вздох, как живое существо, пробуждающееся после долгого сна. Он засветился изнутри — сначала слабо, чуть заметно, затем разгораясь все ярче и ярче. Черный знак «алеф», выгравированный на верхней стороне камня, засиял золотистым светом, затем окрасился в бардовый цвет. Волшебный камень задрожал и начал пульсировать, словно какая — то сила, заключенная внутри него, рвалась наружу. Затем послышался глухой шум, похожий на рокот подземных вод…

На чердаке заметно потемнело, но камень сиял все ярче, словно вбирая в себя солнечные лучи. Внезапно поднялся ветер. Пыль, обрывки бумажек и прочий мусор, валявшийся на полу, закружились в небольшом смерче. Питер следил за всеми этими чудесами, раскрыв от изумления рот. Заметив, что смерч вращается против часовой стрелки, он бессознательно сложил пальцы в фигуру, которой суеверные люди обычно оберегают себя от дурного глаза. Шум, похожий на рокот водопада, постепенно заменился громким мычанием. Из центра маленького смерча, все кружившего по чердаку, вдруг повалил зеленый дым. Питер Вестфал, не готовый к таким чудесам, зажмурился, замахал руками и закашлялся. А когда он, наконец, прокашлявшись, осмелился приоткрыть глаза, перед ним стояла женщина неземной красоты. Длинная юбка с завышенной линией талии подчеркивала гордую осанку. Под ее мягко спадающими складками разгоряченному воображению Питера Вестфала представились самые стройные в мире ножки. Блузка огненного цвета, очень шедшего этой смуглой незнакомке, была расшита золотыми драконами. Венец из радужных самоцветов красовался на ее пышных темных кудрях.

«Царица души моей…» — хотел было вымолвить Питер Вестфал, но вместо приветственной речи с уст его слетело лишь нечленораздельное утробное мычание, отдаленно напоминающее тот рев, который он слышал перед появлением смуглой красавицы.

Женщина не на шутку рассердилась.

— Ну и что все это должно означать, милостивый государь? — строго спросила Илит (это была, конечно, она). Волшебный камень, принадлежавший Аззи, вызвал именно ее — ведь сам Аззи думал об Илит перед тем, как талисман потерялся. Волшебный камень еще хранил настроение своего прежнего хозяина. Теперь Илит оказалась на каком — то грязном и пыльном чердаке наедине с лысеющим толстяком, который глядел на нее, раскрыв от изумления рот.

— Ну, я вас заколдовал… Вызвал, то есть. И теперь вы должны выполнять мои желания. Ведь так? — с надеждой спросил Питер Вестфал.

— Не так, — ответила Илит. — Я свободный дух — ангел или ведьма, смотря по желанию, а не раб этого камня. И, значит, я отнюдь не обязана выполнять ваши желания. В следующий раз, когда будете совершать магические обряды или вызывать духов, я советую вам быть более внимательным. Волшебные камни — аппаратура достаточно сложная, требующая большой осторожности при работе с ней. Это вам, милый мой, не волшебные палочки!

— Ох, извините, пожалуйста, — пробормотал смущенный Вестфал. — Я…

Но Илит не стала дослушивать его оправдания. Она просто бесследно растаяла в воздухе.

Питер Вестфал повернулся к талисману, мирно лежавшему на столе.

— Ну — ка, попробуем еще раз, — сказал он камню. — Но на сей раз, дружок, будь более осторожным в выборе.

Камень слегка поежился, словно ему было неприятно получить выговор. Затем он издал чистый, мелодичный звук, похожий на пение флейты. Звук повторился еще раз. Свет опять померк, а когда мрак рассеялся, возле стола появилось облако зеленоватого дыма, постепенно начавшее принимать очертания мужской фигуры, склонившейся над чем — то, что могло быть тяжелым фолиантом или ретортой для алхимических опытов. Костюм нового гостя Питера Вестфала представлял собой нечто среднее между классической одеждой эпохи эллинизма, мантией сэра Мерлина[364] и костюмом балаганного фокусника, а голову венчал остроконечный черный колпак, расшитый золотыми звездами и непонятными символами. Чтобы дорисовать портрет загадочного незнакомца, добавим, что он носил бороду и на носу у него были очки, сидевшие довольно криво и ежесекундно грозившие свалиться на пол.

— В чем дело? — недовольно спросил он. — Я, кажется, просил не беспокоить меня до конца эксперимента! Устроили тут, понимаешь, проходной двор из научной лаборатории! Работать не дают спокойно! — И, взглянув, на Питера Вестфала, прибавил: — Кто вы и что вам нужно?

— Я Питер Вестфал, — представился тот. — Я вас заклял при помощи этого волшебного камня.

— Вы — меня — закляли? — не без иронии переспросил бородатый незнакомец. — При помощи этой вот штучки? Ну — ка, ну — ка, дайте взглянуть… — Он склонился над лежащим на столе камнем и забормотал себе под нос: — Так — так. Камушек этот, как видно, из земли Египетской. Мне кажется, я его уже где — то видел, только не припомню, где и при каких обстоятельствах. Царь Соломон в свое время использовал подобные штучки для заклятия злых духов. Он ведь был страстный коллекционер всяких редкостей. И тонкий ценитель, да… Я ведь знал его довольно близко. Вот и говорил ему тогда за чашей вина… Но я думал, что все духи уже давно выпущены на волю… Интересно, как вам попала в руки эта игрушка?

Подбородок Питера Вестфала потяжелел. Он выпятил нижнюю губу и сказал:

— Это не имеет значения. Камень у меня — и все. Теперь вы находитесь в моей власти и должны выполнять мои желания!

— Да что вы говорите! — издевательски протянул бородатый знакомец царя Соломона. — Это мы еще посмотрим! — прибавил он, начиная расти в вышину на глазах изумленного Питера Вестфала. Увеличившись в размерах почти вдвое, он грозной тенью начал надвигаться на Питера. Тому было некуда отступать. В порыве отчаянья Вестфал схватил со стола волшебный камень и крепко сжал его в кулаке. Незнакомец болезненно вскрикнул.

— Полегче, полегче! — буркнул он, отступив на шаг. — Соблюдайте правила хорошего тона, равно как и законы гостеприимства, мой дорогой заклинатель духов.

— Вот так — то лучше, — заметил Питер. — На всякий случай держитесь подальше от меня. Станьте вон там, в углу, и не двигайтесь с места… Так, значит, этот волшебный камень все — таки дает мне власть над вами!

— Боюсь, что так, — признался незнакомец. — Черт побери! Не знаю, как подобная вещь могла случиться! Прямо чертовщина какая — то! Я ведь был когда — то богом у древних греков. А теперь я практикующий маг, величайший алхимик на земле. Я Гермес Трисмегист.[365]

— Что ж, Гермес, на сей раз вы попались! — сказал Питер.

— Увы! Похоже, что я и в самом деле попался, — согласился древний бог. — Но откройте мне, по крайней мере, кто вы такой? Во всяком случае, не маг — это ясно, — Гермес огляделся вокруг. — И уж конечно, вы не из могущественных царей земных. Это место не похоже на царский дворец. Скорее всего, вы простой смертный, так сказать, обыватель. Я угадал?

— Я торговец зерном, — ответил Вестфал.

— И каким же образом вам удалось завладеть волшебным талисманом?

— Это вас не касается.

— Вероятно, вы нашли эту безделушку в шкатулке покойной бабушки, оставившей вам наследство, — ехидно продолжал Гермес, словно не замечая, как неохотно отвечал Питер Вестфал, его новый хозяин, на подобные вопросы.

— Кажется, я уже сказал вам: вас не касается, где и при каких обстоятельствах волшебный камень попал ко мне! — воскликнул Вестфал, потеряв терпение. В припадке гнева он непроизвольно сжал кулаки, в одном из которых был могущественный талисман.

Гермес скорчился от боли.

— Полегче! — завопил он. — Ну вот, так уже лучше, — прибавил он, вздохнув всей грудью, когда Питер разжал пальцы. Однако для того, чтобы окончательно успокоиться и взять себя в руки, Гермесу пришлось сотворить небольшое заклинание и прибегнуть к системе, практикуемой индийскими йогами. Ярость клокотала в нем, словно вода в кипящем чайнике, однако в данной ситуации бесполезно было метать громы и молнии. Древний талисман действительно давал этому смертному, этому ничтожеству, этому невежде, столь мало сведущему в тайных науках, практически неограниченную власть над ним, величайшим магом древности. Интересно, как древняя реликвия очутилась в столь недостойных руках? Наверняка смертный приобрел ее нечестным путем. Он даже не знает, как обращаться с волшебными камнями! Скорее всего, он попросту стянул эту красивую вещицу у того, кто знает толк в чародействе и волшебстве…

— Мастер Вестфал, — сказал Гермес, — я признаю вашу власть надо мной. Я должен вам повиноваться — тут уж ничего не поделаешь. Назовите же мне свое желание, и не будем более тратить время попусту.

Вестфал усмехнулся:

— Давно бы так! Ну, перво — наперво я хочу получить мешок золотых монет — таких, чтобы их принимали повсюду. Вполне подойдет английское, французское или испанское золото — его берут весьма охотно. Только итальянских монет мне не приносите — итальянцы обрубают края у своих монет. Эти мошенники всегда придумают какую — нибудь хитрость. А еще я хочу собаку. Настоящую овчарку. С отличной родословной. Достойную самого короля. Вот, собственно, два моих желания. Этого, пожалуй, достаточно для начала. Я сообщу вам остальные желания позже.

— Постойте, — сказал озадаченный Гермес. — Сколько ваших желаний я должен буду исполнить?

— Столько, сколько я захочу! Вы должны исполнять все мои желания! — воскликнул Вестфал. — Ведь у меня волшебный камень, не забывайте! — и Питер Вестфал потряс рукой, в которой держал талисман. Гермес поморщился от боли.

— Полегче, уважаемый! Я достану вам то, о чем вы просите. Я вернусь через день или два! — и Гермес Трисмегист бесследно растворился в воздухе.

Для Гермеса не составило особого труда исполнить просьбы пожилого торговца зерном. В глубокой пещере, расположенной неподалеку от Рейна и надежно укрытой от человеческих глаз, у него хранились огромные мешки, туго набитые золотыми монетами. Их сторожили гномы, оставшиеся не у дел с тех пор, как Сумерки Богов опустились на Землю. Раздобыть овчарку было не намного сложнее, чем золото. Гермес просто похитил у какого — то крестьянина лохматого дворового пса, мирно дремавшего в своей конуре на соломе, — это была первая собака, которая попалась ему на глаза — и, сочинив украденному псу фальшивую родословную, вернулся обратно в Йорк, на чердак, где ожидал его Питер Вестфал.

Глава 5

— Хороший, хороший песик, умница, — сказал Питер Вестфал, увидев собаку. — Ну — ка, иди на место!

Дворовый пес — совсем еще молодой, недавно вышедший из щенячьего возраста — посмотрел на своего нового хозяина и громко залаял.

— Мне кажется, его не слишком — то хорошо выдрессировали, — заявил Питер Вестфал недовольным тоном.

— Когда мы с вами договаривались насчет собаки, вы ни слова не сказали о том, что она должна быть выдрессированной, — резонно заметил Гермес.

— А как насчет родословной? — спросил Питер.

— О! Родословная у него длиннее, чем у самого короля! Вот, держите, — и Гермес протянул Вестфалу свиток пергамента с большой восковой печатью.

— Симпатичный песик, — сказал Питер Вестфал. — Он мне нравится. А где золото?

Гермес молча кивнул на мешки.

Запустив руки в кучу золота, Питер Вестфал набрал полные пригоршни монет и, пропуская их по одной меж пальцами, услаждал свой слух тихим звоном, когда они падали обратно в мешок.

— И монеты мне тоже нравятся, — сказал он наконец.

— Я рад, что смог оказаться вам полезен, — Гермес улыбнулся одними губами. — Теперь, когда я исполнил ваши желания, вы можете отпустить меня, просто приказав волшебному камню…

— Нет! — отрезал Вестфал. — Я не отпущу вас. Вы и дальше будете исполнять мои желания. Ведь вы исполнили только первые два.

— Так дело не пойдет! — запротестовал Гермес. — Вы не имеете права задерживать меня! В конце концов, у меня куча своих дел, и мне некогда заниматься вашими!

— Спокойнее, мой дорогой Трисмегист! Если вы будете вести себя хорошо и исполнять все, что бы я вам ни приказал, я, возможно, и отпущу вас на свободу… когда — нибудь.

— Но это уже переходит всякие границы! — возмутился Гермес. — Я мог бы исполнить одно — два ваших желания исключительно из уважения к вашему волшебному камню (который вы наверняка стащили у какого — нибудь рассеянного мага), но не надо же злоупотреблять властью, которую дает вам этот талисман! Это же чистейшая эксплуатация! Нарушение всех моральных норм!

— Что поделаешь. Магия — она затем и дается, чтобы использовать других людей в своих целях, — поучительно заметил Вестфал.

— На вашем месте, однако, я не стал бы искушать судьбу, — сказал Гермес. — Вы не отдаете себе отчета в том, что делаете. Боюсь, вы играете с огнем, сами того не зная.

— Довольно! Хватит с меня ваших поучений, — грубо оборвал его Питер. — Слушайте меня внимательно, Гермес. Чуть раньше — до того, как мне удалось вызвать вас при помощи магических сил, которыми я владею, — тут он несколько раз подбросил в руке волшебный камень, заставив Гермеса корчиться от боли — талисман привел сюда другого духа. Женщину. Очень красивую и молодую. Вы знаете ее?

Гермес Трисмегист сосредоточенно сдвинул брови и закрыл глаза. Несколько минут он стоял неподвижно, целиком погрузившись в размышления. Наконец он открыл глаза и произнес глухим, загробным голосом, слегка подвывая, словно плохой актер при декламации стихов:

— Мое шестое чувство подсказывает мне, что перед тем, как вы вызвали меня к себе при помощи… гм… этого египетского талисмана, здесь действительно побывал женский дух. Она ангел, бывшая ведьма. Зовут ее Илит.

— Как вам удалось это узнать? — спросил Вестфал. В голосе его звучало неподдельное восхищение подобным талантом.

— Пустяки. Я просто обладаю провидческим даром, вот и все, — просто ответил Гермес. — Если хотите, — прибавил он вкрадчиво, — я и вас могу научить нехитрым приемам ясновидения — после того, как вы меня отпустите.

— Нет — нет, — живо ответил Вестфал. — Я этого не хочу. Доставьте ко мне эту женщину — как, вы говорите, ее зовут? Илит? Так вот, перенесите ее сюда, в мой дом — это все, что мне от вас нужно… пока.

Брови Гермеса взлетели вверх; несколько секунд он внимательно смотрел на своего повелителя. Он никак не ожидал, что дело примет такой оборот.

— Я сомневаюсь, что Илит примет ваше приглашение.

— Мне нет никакого дела до того, примет она его или нет. Она должна быть здесь — и точка! Увидев ее в первый раз, я весь загорелся, и этот огонь может погасить только та, которая его зажгла. Я хочу ее, слышите?

Гермес усмехнулся в бороду. Он знал, что Илит всегда была сильной духом женщиной, а в последнее время она всерьез увлекалась новомодными феминистскими теориями, настолько популярными в Мире Духов, что даже в Подлунном Мире у феминисток появились подражатели.

— Похоже, эта девочка пользуется колоссальным успехом. Интересно, как ей понравится это новое приключение? — пробормотал Гермес себе под нос, а вслух прибавил только: — Гм…

— Конечно, поначалу ей придется нелегко, — продолжал тем временем Питер, — но, думаю, она вскоре привыкнет ко мне. Я хочу обладать ею — как обыкновенный мужчина обладает обыкновенной женщиной… ну, вы понимаете.

— Не думаю, чтобы Илит прельстила подобная перспектива, — сказал Гермес. — Она девушка с характером и вряд ли согласится на это.

— Я уже сказал, что мне плевать, согласится она или нет. В конце концов, я как — нибудь сумею уломать ее.

— Видите ли… Я не смогу заставить ее полюбить вас, — покачал головой Гермес. — Хотя я и великий маг, мои возможности далеко не беспредельны. Так что я должен вас огорчить: есть три вещи в Подлунном Мире, в тайны которых мне не удалось проникнуть, и, следовательно, над которыми я не властен. Одна из них — это женская душа.

— Вам незачем заставлять ее любить меня. Вам нужно только доставить ее ко мне и отдать в мою полную власть. А уж как мы с нею поладим — это вас не касается.

Гермес помолчал немного, очевидно, размышляя, затем сказал:

— Вестфал, я должен объясниться с вами откровенно. Обладание волшебным камнем пошло вам во вред. Мне кажется, у вас закружилась голова от нежданно свалившегося на вас счастья. Вы потеряли способность трезво рассуждать, обычно свойственную людям вашего возраста и вашей профессии. То, что вы задумали насчет Илит, не кончится для вас добром, поверьте мне.

— Молчите! Делайте, что вам говорят!

Заглянув в огромные, сияющие глаза Вестфала, Гермес понял, что спорить бесполезно. Он пожал плечами:

— Что ж, будь по — вашему. Я умываю руки.

И он бесшумно растаял в воздухе, удивляясь, как это смертным не надоедает искать приключений на свою голову, а потом расхлебывать те беды, в которые они попадают по собственной неосторожности. Одновременно у него начал складываться план, суливший немалые выгоды как ему, так и всем богам — олимпийцам, изгнанным из реального мира с окончанием античной эпохи и заключенным в области виртуального пространства, имеющей поэтическое название Ностальгия. Но сначала он должен был исполнить желание Вестфала — привести к нему Илит. Это было нелегкой задачей.

Глава 6

Гермес перенесся в одно из своих самых любимых мест — в старое святилище, построенное на острове Делос в Эгейском море. В течение нескольких тысячелетий здесь не угасал священный огонь. Жрецы преданно служили ему, и дым от жертвенных курильниц поднимался к небу. Сидя на берегу моря, плещущего пенными волнами, он предавался размышлениям.

Хотя Гермес входил в сонм богов — олимпийцев, он не разделил печальной участи остальных античных божеств, сошедших со сцены вскоре после того, как погиб Александр Великий и поднялась Византия, давшая первые ростки унылого рационализма. Античные боги не смогли прижиться в новом, изменившемся мире; когда же возникла новая религия, это окончательно низвергло их с высот Олимпа. Покинутые своими прежними почитателями, лишенные былой славы, объявленные вымышленными, несуществующими богами, Зевс и Гера, Арес и Афродита, и бог огня Гефест, и совоокая Афина, и Артемида — охотница, и веселый Дионис, и остальные божества были вынуждены покинуть Подлунный Мир, и с этих пор влачили жалкое призрачное существование где — то на задворках Вселенной, в виртуальном пространстве, названном Ностальгией, словно в насмешку над прежним могуществом древних божеств. Это была юдоль печали, весьма напоминавшая греческим богам мрачное царство Аида.

Лишь одному из двенадцати бессмертных богов удалось избежать ухода из Подлунного Мира, да и то лишь благодаря одному из своих многочисленных хобби. Этим счастливчиком оказался Гермес, прославившийся как весьма искусный маг. Люди всех времен и народов питали живой интерес к чародейству и волшебству. Гермес, обладавший огромным талантом в этой области, вскоре прославился как самый выдающийся из магов. Благодаря ему магия начала формироваться как отдельное направление человеческой деятельности. Он первым перевел магию на научную основу. Один из его фундаментальных трудов в этой области, Corpus Hermeticum, ошибочно приписываемый Корнелию Агриппе, стал настольной книгой всех магов эпохи Возрождения. Можно сказать, что Гермес оставался полноправным божеством на протяжении всей этой эпохи. Однако Гермес прославился не только среди астрологов, алхимиков и магов. Обладая редким талантом по части розыска пропавших вещей, он оказался весьма полезен и простым смертным. Его почитали также как покровителя медицины — ведь на некоторых изображениях он держал кадуцей — сувенир, который он прихватил с собой из Древнего Египта (в те далекие времена он уже пользовался широкой популярностью; египтяне звали его Тот).

Гермес слыл добродушным и приветливым божеством; к тому же, не в пример остальным богам, он был весьма демократичен и не заставлял своих почитателей лезть из кожи вон только затем, чтобы обратить на себя его божественное внимание. Маги всех времен и народов вызывали его, и он охотно общался с этими учеными мужами. До сих пор, однако, ему не приходилось сталкиваться с откровенной непочтительностью смертных. Ведь в ученых кругах Гермес пользовался огромным авторитетом, и маги, время от времени вызывавшие Гермеса, чтобы поговорить с ним на научные темы, всегда были вежливы и предупредительны. Случай с Питером Вестфалом был первым в многолетней практике Гермеса. До сих пор никто еще не осмеливался применить грубую силу, чтобы заставить величайшего из магов делать что — либо независимо от того, нравится это ему или нет. И, конечно, подобное обхождение весьма раздражало Гермеса. Беда была в том, что он не знал, как ему выйти из того ужасного положения, в которое он попал из — за нелепой случайности — древнего талисмана, попавшего в руки невежды.

Сидя под высоким дубом и глядя на волны, набегавшие на песок, Гермес предавался размышлениям, когда его внимание привлек звук, похожий на тихий шелест листвы, но странным образом сложившийся в слова земной речи. Кто — то позвал его, обратившись к нему со словами:

— Похоже, у тебя неприятности, мой мальчик?

— Это ты, Зевс? — спросил Гермес.

— Я, сынок, — отозвался все тот же тихий шелестящий шепот. — Я здесь — хотя не телом, а только духом, в качестве некой невидимой, бесплотной божественной субстанции. Настоящий же Зевс находится в виртуальном пространстве. Все наши там — за исключением тебя, разумеется.

— Разве я виноват в том, что меня оставили в Подлунном Мире? Я тоже многое потерял. Мне пришлось расстаться почти со всем, к чему я привык, пришлось бросить большинство своих прежних занятий и начать новую жизнь. Теперь они величают меня Гермесом Трисмегистом…

— Брось, сынок. Никто тебя не винит. Я просто констатировал факт.

— Я все — таки не могу понять, каким образом тебе удается присутствовать здесь, — сказал Гермес. — Даже в качестве бесплотной божественной субстанции.

— На то есть особое произволение. Я могу объявиться везде, где растет хотя бы один дуб.[366] Это не так уж плохо — ведь таким образом я поддерживаю связь с современностью, хотя бы и одностороннюю. А дубы в наше время растут практически повсюду, где живут люди. Но я вижу, ты чем — то расстроен, мой мальчик. Доверься своему старику — отцу.

Некоторое время Гермес сидел молча, опустив глаза. Он не доверял Зевсу, как, впрочем, и все боги Олимпа. Слишком свежи были в их памяти прошлые подвиги Зевса, убившего своего отца Крона, чтобы занять его престол, и взявшего в жены родную сестру Геру. Конечно, Крона трудно было назвать любящим отцом и просвещенным правителем — о нет, это был беспощадный тиран, пожиравший собственных детей из боязни, что они могут вырасти и отнять у него власть над миром. Однако то, что Зевс сделал со старым Кроном, по современным законам вполне можно было отнести к преступлениям, совершенным с особым цинизмом и жестокостью. Зевс оскопил старика, затем расчленил безжизненное тело и побросал его части в океан. Боги — олимпийцы знали, что Зевс, взявший власть в свои руки после того, как Крон был свергнут с престола, боится, как бы его не постигла такая же участь. Царь богов и людей был необычайно подозрителен, хитер и коварен, и потому каждый из небожителей тысячу раз подумал бы, прежде чем доверить ему какую — то важную тайну. Гермесу, конечно, все это было известно. Но было известно ему и то, что немногие могли потягаться с Зевсом по части умения решать сложнейшие проблемы, так что заручиться его поддержкой было бы весьма неплохо…

— Я должен признаться, отец, что попал во власть смертного, — сказал наконец Гермес.

— Ну и ну! Как же это могло случиться?

— Ты помнишь те могущественные талисманы, при помощи которых царь Соломон заклинал духов, а некоторых даже загонял в бутылки?

— Да.

— Так вот, все мы ошибались, когда думали, что этих талисманов уже давно не существует в природе.

И Гермес рассказал Зевсу о том, как благодаря силе волшебного камня ему пришлось стать слугою Вестфала.

— Что же мне теперь делать? — спросил он, кончив свой рассказ.

Листья дуба зашелестели: Зевс размышлял.

— Что ж, сынок, надо признаться, этот смертный крепко оседлал тебя. В настоящий момент почти ничего нельзя сделать. Продолжай работать на него, но держи ушки на макушке. Если подвернется удобный случай, хватайся за него. Действуй быстро и решительно.

— Ну, этому меня учить не надо, — в голосе Гермеса послышались нотки разочарования. — Ты говоришь со мной так, будто я новичок.

— Это потому, что я знаю о твоих колебаниях, сынок. Ты хорошо поладил с современными людьми, усвоив их идеи насчет магии и всего прочего. Ты служишь им, сынок, сам не замечая этого. Им и их магии, которой они повально увлечены. Ну, а магия, должен тебе сказать, — это всего лишь ловкость рук. Поэтому произошло то, что должно было произойти: теперь смертные распоряжаются тобой, словно ты не бог, а мальчик на побегушках.

— Перестань! Лучше скажи, как мне добраться до той женщины, которую у меня потребовал Вестфал, — до Илит?

— Ну, это самое простое из того, что тебе предстоит сделать, — ответил Зевс. — Отправляйся к своей сестре Афродите и попроси ее одолжить тебе на время ящик Пандоры. Ей он все равно не нужен — в последнее время она использует его как ларчик для драгоценностей. А ведь ящик Пандоры — превосходная ловушка для духов!

— Ловушка для духов! Это как раз то, что мне нужно. Но… как ею пользоваться? И что мне делать дальше?

— Это уж ты решай сам, сынок. Ведь ты великий маг и мудрец.

Через некоторое время после этого разговора Гермес появился на маленьком тихом кладбище, откуда Илит собиралась уводить своих питомцев — ангелов. Гермес был одет как старомодный, добропорядочный джентльмен. В руках он держал небольшой сверток, перевязанный бечевкой. Подойдя к Илит, он тихо сказал, предусмотрительно изменив голос, чтобы она не смогла его узнать:

— Мисс Илит! Ваш друг просил передать вам вот это.

— Аззи решил сделать мне подарок? — обрадовалась Илит. — Как мило с его стороны!

И она тут же развернула сверток и достала то, что сперва показалось ей очень красивой шкатулкой. Не долго думая, она открыла ящик Пандоры — и…

На крышке ящика, на первый взгляд казавшегося ларчиком для драгоценностей, было зеркало, сверкавшее и переливавшееся различными цветами. Взглянув в него, Илит поняла, какую ошибку она совершила. И как только она могла не заметить ловушки! Проклятье! Это было волшебное зеркало, обладавшее огромной гипнотической силой. В те времена, когда Илит еще служила силам Тьмы, она не раз видела подобные зеркала в древнем Вавилоне и в Египте. Притягивая к себе взоры духов и смертных, словно гигантский магнит, оно парализовало их волю. Душа, полная ужаса, выпархивала из тела и летела в бездонный колодец, по сторонам которого извивались разноцветные огненные змейки. Илит быстро закрыла глаза, сопротивляясь мощному гипнотическому полю, но было уже поздно. Ее рот широко раскрылся, душа вылетела оттуда, словно нежная бабочка с полупрозрачными радужными крылышками, и опустилась в ящик Пандоры. Тотчас же крышка ящика захлопнулась, и бездыханное тело Илит упало на землю. Гермес ловко подхватил ее, чтобы она не ударилась при падении, и бережно опустил на траву. Со стороны это выглядело так, словно вежливый пожилой джентльмен склонился над упавшей в обморок молоденькой красавицей, пытаясь привести ее в чувство. Однако Гермес и не думал помогать Илит прийти в себя. Бережно завернув ящик Пандоры в оберточную бумагу и для пущей надежности крепко перевязав его затканной золотом лентой, он подозвал двух землекопов, с утра работавших на кладбище и присевших отдохнуть на одно из старых надгробий в тени ивы. Дав землекопам несколько мелких серебряных монет, он попросил их помочь ему донести бесчувственное тело до дома, где жил Вестфал. Два землекопа, вначале подозрительно поглядывавшие на пожилого джентльмена, были вполне удовлетворены его щедростью и весьма правдоподобными объяснениями, которые изобретательный Гермес не замедлил им дать. Он сказал им, что сам он врач и хочет как можно скорее доставить к опытному астрологу эту несчастную молодую женщину, ибо ей угрожает серьезная опасность из — за неудачного расположения звезд, столь пагубно отразившегося на состоянии ее здоровья. Услышав эти ученые речи, землекопы отбросили все сомнения относительно пожилого господина. Они подняли бесчувственное тело и понесли его в направлении, указанном хитроумным похитителем. В конце концов, помогая врачу, они совершают благое дело!

Глава 7

Питер Вестфал сидел дома один, ожидая Гермеса и не зная, чем заняться со скуки. Он недоумевал, почему его божественный слуга отсутствует так долго. Уже не раз рука его тянулась к волшебному камню, но в конце концов он решил, что похитить женщину вообще — то наверняка не так уж и просто, в особенности женщину, обладающую всеми способностями, которыми обычно обладают могучие духи — жители небесных сфер. Раздумывая об этом, он удивлялся сам себе. Как он мог отдать Гермесу такой приказ? Ведь обычно Питер Вестфал был добропорядочным обывателем, неспособным на подобные выходки. Он чувствовал, что его поступками управляют какие — то могучие силы — не магия, нет, но нечто более глубокое, чем магия. Питер решил, что, возможно, он вошел в ментальный контакт с неким духом из вышних сфер, указавшим Питеру на эту женщину, — и вот, подчиняясь велению свыше, он потребовал у Гермеса доставить к нему Илит.

День тянулся невыносимо долго. Устав ждать, Вестфал, нашел в буфете кусок заветрившегося сыра и горбушку хлеба, слегка попорченную мышами. Решив немного расширить меню, он начал разогревать вчерашний суп на маленьком очаге, который обычно служил для алхимических опытов. Затем он решил выпить вина, чтобы хоть как — то скоротать время до появления Гермеса. Осушив большую кружку, он захмелел и задремал в кресле, стоявшем возле очага. Разбудил его негромкий звук, словно кто — то тихонько хлопнул в ладоши над его ухом. Вестфал подскочил, словно ужаленный. Он хорошо помнил этот звук, обыкновенно сопровождавший появление в земном мире сверхъестественных существ. И действительно, посреди комнаты появилось темное облако дыма.

— Та женщина!.. — воскликнул Питер Вестфал, вскакивая с кресла. Сон тотчас слетел с него. — Она с вами?

— Я сделал все, что от меня зависело, — ответил Гермес, выходя из облака и отряхивая одежду, словно дым мог ее запачкать. Сейчас он был одет так же, как и при первой встрече с Питером Вестфалом, — даже самый тонкий знаток затруднился бы определить, к какой эпохе какая часть его костюма принадлежит. Под мышкой Гермес нес довольно вместительную резную деревянную шкатулку.

— Что это там у вас? — спросил озадаченный Вестфал.

В тот же момент на лестнице послышались шаги двух пар ног, обутых в тяжелые, грубые башмаки. Затем кто — то крикнул:

— Эй, кто — нибудь, придержите дверь!

Вестфал встал и пошел открывать дверь, ведущую на чердак. Вошли двое здоровенных мужчин, — землекопов, если судить по их одежде, перепачканной глиной. Они несли женщину с бледным как мел лицом, находившуюся, по — видимому, в глубоком обмороке.

— Ну, и куда нам ее положить? — обратился к Питеру Вестфалу тот, что держал женщину под мышки.

Вестфал оглядел свой пыльный чердак.

— Положите ее вот на этот диванчик. Осторожнее! — вырвалось у него, когда двое неуклюжих носильщиков свалили бесчувственное тело на диван, словно мешок с мукой.

Гермес дал еще несколько монет обоим землекопам и проводил их до дверей.

— Ну вот, свое дело я сделал, — сказал он Питеру Вестфалу, вернувшись на чердак. — Она в полной вашей власти. Точнее, ее тело. Но я советую вам не перегибать палку и не предпринимать никаких решительных действий без согласия самой хозяйки… ну, вы меня понимаете.

— Но как же я получу ее согласие? — спросил Вестфал. — Где она сама? Ее сознание, я имею в виду?

— Если вы имеете в виду ее душу, — невозмутимо ответил Гермес, — то душа этой женщины находится в шкатулке, которую я принес. Вот она.

И Гермес поставил ящик Пандоры на один из трех столов, стоявших на чердаке в доме Питера Вестфала.

— Если вы откроете этот ящик, — продолжал Гермес, — ее душа, вырвавшись на свободу, снова войдет в ее тело. Но я бы на вашем месте не делал этого — по крайней мере, сейчас. Видите ли, для того, чтобы доставить Илит сюда, мне пришлось прибегнуть к одной хитрости — добром она ни за что не согласилась бы явиться. Я полагаю, что эта женщина должна быть… гм… сердита, мягко говоря.

От изумления Вестфал широко раскрыл рот.

— Ее душа — вот здесь, в этом деревянном ящике? — спросил он, беря в руки резную шкатулку, сплошь выложенную изнутри серебром, чтобы душа не могла вырваться наружу. — Не может того быть!

И он потряс шкатулку, словно дитя погремушку. Внутри нее что — то зашуршало, затем до ушей Вестфала донеслась отборнейшая брань, правда, слегка приглушенная стенками ящика Пандоры, слабо пропускавшими звук.

— За что боролись, на то и напоролись, — философски заметил Гермес.

— И что теперь мне делать? — Питер Вестфал растерянно поглядел на Гермеса.

Тот пожал плечами:

— Это уж вам самому решать.

Питер Вестфал осторожно поскреб ногтем ящик Пандоры, затем робко постучал по крышке:

— Мисс Илит! Вы здесь? Ответьте мне!

— Ты можешь поспорить на что угодно, что я здесь, грязная ты скотина! — донесся приглушенный голос Илит. — Погоди, дай мне только выбраться из этого проклятого ящика! Уж я с тобой разделаюсь!

Побледневший Вестфал обеими руками прижал крышку, словно боясь, что душа Илит сдвинет ее и ускользнет из ящика.

— Ой, — только и сказал он. И, поглядев на Гермеса, прибавил: — Ой — ой — ой.

Гермес снова пожал плечами.

— Ка — ажется, леди се — ердится? — слегка заикаясь, произнес Питер.

— Это вы мне говорите? — не без иронии ответил Гермес.

— Но что же мне теперь с нею делать? — Питер Вестфал выглядел весьма жалко.

— А я думал, что у вас уже есть определенные планы насчет этой женщины, — сказал Гермес. — В конце концов, вы сами приказали мне доставить ее сюда.

— Ну… я не совсем так это себе представлял…

— Я бы на вашем месте попробовал как — нибудь договориться с ней, — посоветовал Гермес. — Ведь так или иначе вам придется это сделать.

— А может, отложить это? — в голосе Вестфала прозвучала тоска. — Ну, скажем, я положу эту шкатулку в какое — нибудь укромное место, например, в чулан. Пускай она полежит там некоторое время…

— Не советую вам этого делать! — покачал головой Гермес.

— Почему?

— Потому что за ящиком Пандоры нужен глаз да глаз! Стенки ящика, правда, герметичны и достаточно прочны, но ведь абсолютной изоляции не существует, и, следовательно, никто не может дать вам стопроцентной гарантии. Практика показывает, что, когда этот ящик оставляют без присмотра на долгое время, то, что находится внутри, может выбраться наружу.

— Так нечестно! — возмутился Вестфал. — Я совсем не то имел в виду, когда приказывал вам доставить ко мне эту женщину!

— Неважно, что вы имели в виду, любезнейший, — сухо ответил Гермес. — Когда человек сообщает свое желание духу, чтобы тот выполнил его, не имеет никакого значения, что при этом человек думает. Мы не принимаем мысленных заявок. Волеизъявление должно произойти по крайней мере в устной форме. Поэтому будет исполнено только то, что клиент скажет. Произнесет вслух. Я честно исполнил все то, что вы мне приказали. Я ведь предупреждал вас, что ваши желания могут завести вас слишком далеко, что вы играете с огнем и можете сильно обжечься, если и дальше будете столь неразумны и неосмотрительны в своих поступках. Но вы не пожелали меня слушать. Ответственность за случившееся целиком ложится на вас. А сейчас разрешите мне откланяться и пожелать вам всего самого наилучшего.

И Гермес стал готовиться к переходу в иное измерение, где, по рассказам побывавших в нем, обитают духи.

— Вы, кажется, забыли, что волшебный камень все еще у меня! — крикнул Вестфал в отчаянии. — С его помощью я в любой момент могу вызвать вас сюда!

— Вот этого, — сказал Гермес мягко, — я вам делать ни в коем случае не советую.

И он исчез, даже не кивнув Вестфалу головою на прощание.

— Ну и ну, — пробормотал Вестфал, глядя на то место, где еще секунду назад стоял Гермес.

Подождав, пока уляжется пыль, вызванная легким движением воздуха, возникшим в тот момент, когда Гермес покинул комнату, Питер Вестфал повернулся к ящику Пандоры.

— Мисс Илит, — жалобно проговорил он, — давайте договоримся по — хорошему.

— Как это?

— Ну, давайте поговорим. Обсудим наше с вами положение, так сказать.

— Открой крышку и выпусти меня. Уж я тебе задам!

Голос Илит из — под крышки ящика Пандоры прозвучал столь зловеще, что Питер Вестфал вздрогнул.

— Ну уж нет, — пробормотал он себе под нос. — Не на дурака напала! Мы подождем немного — может быть, мне в голову придет удачная мысль.

Стараясь не обращать внимания на проклятья, которыми осыпала его Илит, Питер отошел в другой конец комнаты, устало опустился в кресло и, обхватив голову руками, стал думать. При этом он не сводил глаз с ящика Пандоры, стоявшего на столе.

Проходили дни, тянулись недели. Ящик Пандоры стоял на тумбочке у изголовья кровати Питера Вестфала. Сам Питер вконец извелся, наблюдая за этим ящиком. Сон бежал от него. Едва он засыпал, как тотчас же вскакивал на постели с приглушенным воплем. Ему снилось, что крышка ящика Пандоры приоткрывается — и… В этот момент он просыпался. Десятки раз на дню Питер Вестфал брал ящик в руки и хорошенько тряс его, чтобы убедиться, что душа Илит не сумела каким — то непостижимым образом выбраться оттуда.

Однажды, проснувшись после очередного кошмара, Питер Вестфал решил действовать. Подойдя к ящику, он постучал по крышке:

— Мисс Илит!

— Что вам? — послышался приглушенный голос.

— Давайте забудем то небольшое недоразумение, которое меж нами произошло. Я хочу договориться по — хорошему. Я готов выпустить вас, если только мне гарантируют личную безопасность. Неприкосновенность, так сказать. Мои условия таковы: я освобождаю вас, а вы тотчас же покидаете мой дом и не имеете ко мне никаких претензий в будущем.

— Нет, — коротко ответила Илит.

— Но почему? Что вы имеете в виду? Чего хотите?

— Отмщения. Вы жестоко ошибаетесь, любезнейший, если считаете, что все это так просто сойдет вам с рук.

— Но что вы собираетесь делать, если я выпущу вас из этого ящика?

— Говоря по правде, я еще точно не знаю.

— Но, по крайней мере, вы не убьете меня?

— Вот за это я поручиться никак не могу. Мне кажется, я вполне могла бы вас убить.

Переговоры зашли в тупик.

Глава 8

Пьетро Аретино был удивлен, когда увидел рыжеволосого демона на пороге своего дома поздним весенним вечером 1524 года. Однако его удивление было не настолько сильно, чтобы забыть обычаи гостеприимства. В 1524 году гости из вышних сфер нередко посещали дома смертных. И Пьетро, взявший за жизненное правило ничем не выдавать своих чувств, улыбнулся своему гостю.

Пьетро был довольно крупным мужчиной. Спутанные пряди рыжих волос падали на высокий лоб. Ему было тридцать два года, и по крайней мере половину из них он провел так, как обычно проводят свою жизнь поэты. К тридцати двум годам он прославился как поэт и драматург. Его стихи, полные непристойностей, однако носившие печать высокого поэтического мастерства благодаря выдающемуся чувству гармонии и ритма их автора, были положены на музыку бродячими певцами. Эти песенки распевали в трактирах по всей Европе. Ни у кого не было столь острого языка, столь живого и проницательного ума и столь опытного глаза, подмечающего все людские пороки, как у Пьетро Аретино.

Маэстро Пьетро мог бы жить припеваючи только на щедрые подарки от сильных мира сего — герцогов, прелатов, знатных вельмож, охотно расстававшихся с десятком — другим золотых монет в качестве выкупа за свою репутацию. «Пожалуйста, возьмите это, Аретино, будьте добры. Я восхищен вашим гением. Мы все пленники вашего таланта, но если вы задумаете написать новый пасквиль, то — сами понимаете — мне бы не хотелось, чтобы мое имя хоть как — то упоминалось в нем. В моем лице вы можете обрести надежного друга и покровителя», — такие неискренние излияния Пьетро приходилось выслушивать достаточно часто, чтобы они успели ему порядком надоесть.

Открывая дверь, Аретино подумал, что вот еще один посланец от какой — нибудь важной персоны стучится к нему. В тот день он рано отпустил слугу, отпросившегося на свадьбу к племяннице, и остался дома один — а значит, и дверь Пьетро пришлось открывать самому. Спускаясь по лестнице, он ухмылялся, представляя себе того, кто сейчас переминается с ноги на ногу у его порога. Однако он был весьма озадачен, увидев вместо склонившегося в почтительном поклоне слуги высокого рыжеволосого господина с горящими, словно угли, глазами. Человек ненаблюдательный мог бы принять этого высокого незнакомца за обычного смертного, но Пьетро Аретино был не таков. С детства его воображение пленяли образы созданий Света и Тьмы, и сейчас в этой длинной и тонкой фигуре, появившейся на его пороге в закатный час, Пьетро внутренним чутьем угадал одно из тех существ, о которых он много слышал, но до сих пор не встречал.

— Добрый вечер, сударь, — приветливо обратился к незваному гостю Пьетро. Он решил быть вежливым с незнакомцем — по крайней мере до тех пор, пока окончательно не выяснит, с кем имеет дело. — Что привело вас ко мне? Должен признаться, ваше лицо мне незнакомо…

— Неудивительно, — ответил ему Аззи с улыбкой, — что мое лицо вам незнакомо. Ведь вы видите меня впервые. А вот у меня такое чувство, как будто я уже давно знаю вас, и тому виною ваши замечательные стихи. В них мораль отлично уживается со смехом, что придает им особую, чарующую прелесть.

— Вы это хорошо сказали, сударь, — Пьетро был весьма польщен. — Однако большинство людей, их читавших, говорят, что мои стихи не имеют ничего общего с моралью.

— Все они заблуждаются или лукавят, — сказал Аззи. — Насмехаться над человеческими слабостями и показывать вещи в их истинном свете, как вы, несомненно, делаете, дорогой мастер, — это значит навлечь на себя немилость святош. Ведь они всячески стараются показать в столь невыигрышном свете то, чему вы отдаете должное.

— О! Сударь, вы столь явно высказываетесь в защиту того, что люди обычно называют злом или пороком — смотря по тому, насколько широко они мыслят…

— Ах, во всем мире люди идут на преступления и нарушают десять заповедей с не меньшей готовностью, чем они восходят на костры во имя Истины. Это ли не доказывает, какой силой над их умами обладает Зло? Семь смертных грехов давно стали спутниками человека. Смертные предаются Лени куда чаще и охотнее, чем вступают на тернистый путь, ведущий к благочестию.

— Я полностью с вами согласен, сударь! — воскликнул Аретино. — Но позвольте, что ж мы стоим здесь, на крыльце, перешептываясь, словно две старые сплетницы? Зайдите в мой дом, прошу вас. И разрешите мне угостить вас великолепным тосканским вином, которое я недавно привез из тех мест, где его готовят.

И Аззи переступил порог дома Аретино. Этот дом — или, вернее сказать, небольшой дворец — был роскошно обставлен. Пол устилали толстые восточные ковры, присланные поэту самим венецианским дожем.[367] В серебряных подсвечниках горели высокие восковые свечи; колеблющееся пламя бросало причудливые тени на гладкую кремовую поверхность стен. Аретино провел Аззи в небольшую гостиную, украшенную коврами и гобеленами по моде того времени. Маленькая курильница, поставленная в углу, быстро наполнила воздух ароматом сжигаемых на ней благовоний. Хозяин жестом пригласил Аззи устраиваться поудобнее, и поднес ему кубок превосходного красного вина.

— А теперь, сударь, — сказал Аретино после того, как они осушили кубки за здоровье друг друга, — разрешите спросить, чем я могу быть вам полезен.

— Точнее, — улыбнулся Аззи, — чем я могу быть полезен вам, мой друг. Ведь вы — первый поэт в Европе, в то время как я — всего лишь скромный почитатель вашего таланта, в некотором роде меценат, покровительствующий тем, кто отдал свою жизнь служению прекрасному. Я должен открыть вам свой секрет: я задумал одну вещь, имеющую прямое отношение к театру…

— Вы не могли бы рассказать подробнее, сударь? Какого рода вещь вы задумали?

— Ну, мне бы хотелось поставить пьесу.

— Прекрасная идея! — воскликнул Пьетро. — У меня как раз готово несколько новых безделок, которыми я забавлялся на досуге. Все они как нельзя лучше подойдут для вашего театра. Хотите, я покажу вам их? Черт, куда только запропастились эти рукописи…

Но Аззи остановил его:

— Мой дорогой мастер, я не сомневаюсь, что те пьесы, которые вы хотите показать мне, — шедевры, достойные того, чтобы быть представленными самой взыскательной публике. Но мне от вас нужно совсем другое. Мне хочется, чтобы вы написали совершенно новую пьесу, в основу которой легла бы идея, давно вынашиваемая мной.

— Понятно, — Аретино был разочарован. На своем веку он повидал немало господ, желающих воплотить свой замысел в художественном произведении. Однако большинству таких непризнанных гениев не хватало таланта и трудолюбия, чтобы самим написать хоть несколько строк. Они предпочитали взвалить всю скучную работу на других — профессиональных поэтов, писателей, драматургов. Они пользовались плодами чужого труда, делая заказы на пьесы прославленным мастерам так же легко, как если бы речь шла, например, о паре новых башмаков, заказываемых сапожнику, или о модном платье, пошитом у портного. Однако он не стал показывать свое недовольство гостю, а просто прибавил вслух: — В таком случае, не расскажете ли вы мне, сударь, несколько подробнее о своем замысле?

— В основу моей пьесы я хочу положить простую жизненную правду, — сказал Аззи, — правду, которой, однако, постоянно пренебрегали все известные мне драматурги. Большинство из них не поднимается выше обыкновенных банальностей, превращая драматическое произведение в скучный урок, где мораль, уже успевшая порядком надоесть зрителю, подносится в готовом виде на неизменном фарфоровом блюдечке с золотой каемкой. Вот и проповедуют, что, мол, всякий порок в итоге будет наказан, а добродетель вознаграждена: под лежачий камень вода не течет, жадность до добра не доводит, с милым рай и в шалаше, терпенье и труд все перетрут, и тому подобное. Так повелось со времен Аристотеля, и теперь множество писателей и поэтов идет по проторенной дорожке. Чтобы хоть как — то привлечь внимание зрителя, они пускаются на всевозможные хитрости, соревнуясь друг с другом в том, кто ловчее надует аудиторию, всегда готовую простодушно проглотить приманку. И нужно сказать, что до сих пор они неплохо справлялись с этим делом. Многие их крылатые фразы стали пословицами и поговорками, на которых держится народная мудрость, чаще именуемая у нас общественным мнением. Однако люди наблюдательные и не лишенные здравого смысла прекрасно знают, что в жизни редко бывает так, как написано в книгах или показано на сцене. Помимо художественной правды существует еще одна правда — правда жизни, но вот об этом вся пишущая братия как раз предпочитает помалкивать.

— Так значит, сударь, вы хотите опровергнуть законы морали?

— Ну да, конечно! Хоть смертные и держатся за них крепко, как утопающий за соломинку, я хочу найти способ освободить их от глупейших предрассудков. Я хочу показать им жизненную правду. Задуманная мною пьеса сильно отличается от детского лепета так называемых добродетельных людей. По моему замыслу, семь смертных грехов не только не станут препятствием на пути к блаженству, но как раз наоборот — если не помогут его достичь, то уж, во всяком случае, никак не помешают. Одним словом, Аретино, я собираюсь ставить Безнравственную Пьесу.

— Что за благородный замысел! — воскликнул Аретино. — Меня восхищает ваша попытка противостоять потокам сладенькой водички, льющейся на нас с небес, всей этой дешевой пропаганде, цель которой — наставить нас на тот путь, что объявляется истинным. Но позвольте вам заметить, сударь, что если мы попробуем разыграть такую пьесу, лицемерный гнев государства и церкви падет на наши головы. И потом, где мы найдем труппу, способную сыграть такую пьесу? И как мы укроемся от всевидящего ока церкви, легко проникающего за кулисы?

— Не беспокойтесь, дорогой мастер, — улыбнулся Аззи. — Для постановки моей пьесы не нужна сцена, не нужны актеры. И зрительный зал и публика тоже не нужны. Моя пьеса пойдет как бы сама собой. Действие будет разворачиваться в привычных условиях, а актерами будут самые обыкновенные люди, мыслящие и чувствующие, а не изображающие чувства. Мы ничего не будем придумывать заранее. Мы дадим своим актерам только самые общие указания и предоставим им позаботиться о деталях, а уж как они поведут себя в той или иной ситуации, будет зависеть только от них самих.

— Но как же быть с моралью вашей Безнравственной Пьесы? — удивился Аретино. — Ведь для того, чтобы вывести подобающую мораль, нужно заранее знать, чем все закончится.

— У меня есть несколько идей на сей счет, — сказал Аззи, — и я непременно поделюсь с вами своими планами после того, как мы договоримся. Пока же я ограничусь только намеком. Видите ли, я до известной степени могу управлять сложной механикой причинно — следственных связей в Подлунном мире.

— Однако для того, чтобы сделать подобное утверждение, сударь, необходимо быть посланцем Небес или Ада — одним словом, принадлежать к миру сверхъестественного, — заметил Аретино.

— Сядьте ближе, — сказал Аззи, — и слушайте меня внимательно.

Аретино, немного смущенный повелительным тоном Аззи, придвинул свое кресло поближе к креслу гостя.

— Я, кажется, забыл представиться, — продолжал Аззи, — и хочу исправить свою ошибку. Я Аззи Эльбуб, демон благородного происхождения, и я к вашим услугам, Аретино.

Тут Аззи сделал небрежный жест рукой, и тотчас вокруг кончиков его пальцев заплясала голубоватая молния, извиваясь, словно змея.

Глаза Аретино расширились.

— Черная магия! — прошептал он.

— Я вынужден прибегнуть к подобным фокусам лишь для того, чтобы вы сразу поняли, с кем имеете дело, — сказал Аззи.

Сцепив пальцы обеих рук, он сотворил один за одним шесть крупных изумрудов. Разложив их рядышком на низком столике, где стоял серебряный кувшин с вином, Аззи несколько секунд сосредоточенно смотрел на драгоценные камни. Затем одним быстрым взмахом руки он сгреб их в кучу и превратил в один большой изумруд — самый большой из всех, когда — либо существовавших в мире.

— Изумительно! — прошептал Аретино.

— Конечно, через некоторое время этот камень возвратится в свое первозданное состояние — то есть примет ту форму, которую он имел до своего превращения, — сказал Аззи, — однако и то, чего мне удалось добиться, не так уж плохо, не правда ли?

— Восхитительно! — сказал Аретино. — А могли бы вы научить этому фокусу… кого — нибудь другого?

— Только другого демона, друг мой, — ответил Аззи. — Я вижу, вы разочарованы? Полно, не стоит горевать, друг мой. Я все — таки могу много, очень много для вас сделать. Заключите со мной договор, Аретино, и ваши труды будут щедро оплачены. Ручаюсь, что награда превзойдет все ваши ожидания. Примите во внимание еще и то, что помимо материального вознаграждения вас ждет высочайшая награда — неувядаемая слава автора новой легенды, которой будет суждено пережить века. Ваша пьеса может стать провозвестником новой эпохи. Ведь в конце концов на Земле настанет такое время, когда уйдут в прошлое лицемерие и фальшь — они просто не будут нужны. И вы, дорогой мастер, будете в числе тех, кто закладывал камень в фундамент этого нового общества, свободного от старых предрассудков.

Нужно отдать должное Аззи: этот хитрый демон не скупился на сценические эффекты, когда хотел уговорить кого — то. Пока он произносил свою речь, его глаза сверкали из — под густых бровей ярче, чем только что сотворенный им изумруд.

Предложение Аззи настолько вскружило голову Пьетро Аретино, что он покачнулся на своем стуле и, наверное, упал бы под стол, не подоспей Аззи на выручку. Протянув длинную худую руку, сплошь покрытую нежными рыжими волосками, демон подхватил падающий стул Пьетро Аретино и вновь поставил его на место, избавив таким образом прославленного поэта от огромной шишки на лбу.

— Я весьма польщен тем, — сказал Аретино, собравшись с духом, — что вы обратились ко мне со своим предложением создать пьесу, которая должна перевернуть весь мир вверх тормашками. Должен вам сказать, ваша милость Демон, что я целиком разделяю ваши взгляды и готов верой и правдой служить вам. Однако все не столь просто. На такого заказчика, как вы, я должен работать с полной отдачей. Мне предстоит создать лучшее произведение в моей жизни. Дайте мне неделю, сударь, чтобы я смог обдумать замысел Безнравственной Пьесы, который видится мне пока еще слишком расплывчато. Мне нужно также перечитать много старинных легенд из числа тех, которые почти полностью преданы забвению. Ведь известно же, что новое — это хорошо забытое старое. В основу вашей пьесы я хочу положить одно из таких полузабытых древних сказаний. Поэтому я прошу у вас немного времени. За это время я должен буду подобрать легенду, подходящую к вашему замыслу, которая затронет мое сердце более остальных. Давайте встретимся… скажем, через неделю, на том же месте, то есть у меня. Вы не возражаете?

— Договорились, — ответил Аззи. — Ей — богу, Аретино, мне нравится, что вы так серьезно подходите к поставленной задаче. Я готов подождать неделю. До встречи!

И, щелкнув пальцами, Аззи растаял в воздухе, оставив изумленного Аретино одного в комнате. Если бы не кувшин, соседствующий с двумя недопитыми кубками на низеньком столике, поэт мог бы подумать, что визит рыжего демона ему пригрезился.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Покидая Землю, чтобы отправиться в Царство Тьмы, демон использует такие силы природы, в тайны которых смертные начали проникать лишь недавно. Нужно сказать, что все достижения земных ученых в области физики элементарных частиц — лишь бледная тень подлинного могущества, которым обладают существа из Вышних Сфер. Вскоре после разговора с Аретино Аззи поглядел на звездное небо и улыбнулся светилам, словно старым знакомым. Он щелкнул пальцами — мода на заклинания, срабатывающие при щелканье пальцами, еще не прошла с тех времен, как Мефистофель вел непростую игру с лже — Фаустом, и Аззи решил сотворить себе модное заклинание на все случаи жизни — и почувствовал, как неодолимая сила увлекает его ввысь, в бескрайнее черное небо, усыпанное крупными алмазами звезд. Аззи мчался как метеор; его сходство с крупным метеором довершал огненный след, который оставлял за собой рыжий демон.

С шумом и громом промчался он сквозь невидимую оболочку, отделяющую Мир Небесный от мира земного — ту самую сферу, которую ученые древности полагали сделанной из хрусталя. Развив субсветовую скорость,[368] Аззи почувствовал, как увеличивается его масса[369] — ведь принцип относительности Эйнштейна верен даже для не совсем материальных объектов, какими, строго говоря, являются демоны. Звезды тревожно перемигивались друг с другом, наблюдая за полетом Аззи. Космический холод пробирал Аззи до костей. Его рыжие брови побелели от инея, а под носом выросла длинная сосулька. Однако Аззи, упорно стремившийся к своей цели, не обращал на эти мелкие неприятности никакого внимания. Он несся очертя голову, и ничто не могло заставить его свернуть с выбранного пути.

Чтобы поставить Безнравственную Пьесу, Аззи нужны были деньги. Ведь и автору, и актерам нужно платить, и платить весьма щедро. Однако главную статью расхода составляла даже не зарплата всех участников проекта Аззи. Огромные суммы придется потратить на разные чудеса и сказочные приключения, которыми Аззи собирался украсить путь к счастью своих наемных работников. Ведь смертные — словно дети. Они буквально помешаны на чудесах, и, чтобы заставить их работать на совесть, придется придать действию некоторую театральность.

Где же взять необходимую сумму? Аззи вспомнил, что еще до начала истории с доктором Фаустом он стал лауреатом премии За Самую Выдающуюся Пакость Года. Однако денег он до сих пор не получал.

В конце концов он набрал скорость, достаточную для перехода в мир иной. Внезапно Аззи ощутил, что жуткий вес, который он приобрел, перестал давить на него всей своей тяжестью. Гравитация исчезла, и Аззи поплыл в невесомости в сияющей пустоте, где уже не существовало материальных космических тел, состоящих из атомов и более мелких частиц. Он перешел незримую черту, отделяющую реальный мир от мира незримого.

Наконец он очутился в таком месте, которое было смутно знакомо ему. Размытые, блеклые цвета, нечеткие контуры предметов говорили о том, что он близок к своей цели. Он был дома, в своем Аду!

Прямо перед ним возвышались мрачные стены столицы Царства Тьмы, сложенные из черного камня. Несведущий гость из Подлунного мира, Бог знает каким ветром занесенный в эти края, мог бы принять этот город за древний Вавилон. И неудивительно: вавилоняне, имевшие весьма тесные связи и контакты с силами Тьмы, построили свой город по образу и подобию столицы Преисподней.

В сторожевых башенках у самых ворот, к которым подошел Аззи, несли караул демоны — часовые из числа Внутренней Охраны Особо Плохих Объектов. Аззи достал пропуск и помахал им перед свиным рылом одного из демонов, стоявшего ближе всех остальных. Огромные ворота, окованные железом, раскрылись перед Аззи, и он вошел в город.

Миновав «спальные районы», имевшие довольно унылый вид, Аззи очутился в деловом центре города. Несмотря на ранний час, здесь царила суета. Обитатели Преисподней спешили куда — то с крайне озабоченным видом, входили или выходили из дверей многочисленных частных контор и государственных учреждений. Аззи шел по узкой улочке, где великолепные новые здания солидных фирм соседствовали с трехэтажными домиками — конторами мелких предпринимателей. Пройдя мимо здания Департамента Коммунальных Услуг, Аззи повернул направо, нырнув под арку, и очутился в тупике. Здания, отведенные под различные Канцелярии и Управления, окружили его плотным кольцом. Отыскав среди этих гнезд бюрократии нужное ему учреждение, Аззи толкнул тяжелую входную дверь и слился с неиссякающим потоком исчадий ада — демонов, чертей, вампиров и прочей нечисти, текущим по бесконечным длинным коридорам, пропахшим мышами и плесенью. Здесь и там мелькали пестрые кимоно суккубов[370] — вездесущих, несмотря на рвение Полиции Нравов, всегда готовых обслужить высокопоставленных клиентов во время обеденного перерыва. Молодые чертики в голубых униформах торчали на лестничных площадках у окон с сигаретками в руках, обмениваясь последними новостями и поглядывая на проходящих мимо ведьмочек — секретарш.

Аззи не было дела ни до разношерстной толпы в коридоре, ни до скучающих сплетников, куривших на лестницах, где висели таблички «Курить воспрещается». Он направился прямо в бухгалтерию.

У дверей бухгалтерии выстроилась длиннейшая очередь — пожалуй, самая длинная из всех очередей в этом здании. Аззи отметил, что ни в одной из других очередей он не видел такого тоскливого выражения на лицах ожидавших. Большинство их были вконец опустившимися типами, оборванными и тощими, как сама Смерть. Все, что им оставалось в их долгой жизни, — это покорно ждать, пока кто — то из мелких служащих не соблаговолит их выслушать.

Когда Аззи вошел в длинный и мрачный коридор, ведущий к дверям бухгалтерии, очередь лениво повернула головы и поглядела на новичка мутными глазами. Однако Аззи не стал выяснять, кто здесь последний, отнюдь не собираясь занимать место в хвосте этой длинной очереди. Вынув из внутреннего кармана жилета Удостоверение на Право Внеочередного Обслуживания — красную книжечку в солидном кожаном переплете с золотым тиснением — он развернул его и крепко зажал в руке, подняв высоко над головой. Это удостоверение, выданное Аззи еще тогда, когда он работал под началом самого Асмодея и ходил в любимчиках у этого Князя Тьмы, давало предъявителю право буквально везде проходить вне очереди. Очередь оживилась и загудела. Уворачиваясь от цепких лап, тянувшихся к нему, Аззи протолкался к самым дверям бухгалтерии. Ловко проскользнув под локтем здоровенного гоблина, загородившего ему дорогу, Аззи толкнул дверь, обитую человеческой кожей, и очутился в огромном мрачном зале с высоким закопченным потолком.

Клерк, восседавший за конторкой в Отделении Просроченных Платежей и общавшийся с посетителями через крохотное окошечко в массивной перегородке из пуленепробиваемого стекла, оказался классическим типом банковского служащего Преисподней. Метис, у которого мать была чертовкой, а отец — гоблином, уроженец Трансильвании, он сумел, несмотря ни на что, выбиться в люди, и, очевидно, очень гордился этим. Внешность у этого субъекта была довольно невыразительная: длинный, вечно мокрый нос, красные слезящиеся глазки, гнилые зубы и дыхание настолько зловонное, что даже обитатели Ада морщились и старались поскорее отвернуться. Как всякий банковский служащий, он не забивал голову делами и старался посвящать работе как можно меньше времени, экономя свои силы и средства Центрального Банка Преисподней. Мастер по части всевозможных отказов, он, даже не взглянув в бумаги, просунутые ему в окошечко, заявил, что Аззи неправильно заполнил бланк получателя, представил не все документы, которые необходимы для оформления официального разрешения на изъятие некоторой суммы из Центрального Банка, и что даже если все его бумаги в порядке, то это, очевидно, не те бумаги. Не вступая в долгий спор с клерком, Аззи достал документ, подтверждающий правильность заполнения бумаг, заверенный лично Вельзевулом. Этот документ гласил, что все бумаги подателя сего, включая банковские счета и ордера на разовые выплаты всевозможных сумм, в полном порядке, а если даже и не в полном порядке, то это не имеет никакого значения, и что суммы, указанные в ордерах, счетах и прочих документах, предъявляемых подателем сего, должны быть выплачены немедленно в соответствии с Личным Указом Его Превосходительства. Отпечатанный на лучшей гербовой бумаге, документ был украшен печатями всех форм и размеров и одной — единственной подписью в правом нижнем углу: Вельзевул.

Этот документ, а особенно подпись, произвели сильное впечатление на клерка — метиса. Однако он был не из тех, кто сдается без борьбы. С минуту он молча разглядывал поданный Аззи лист бумаги, почесывая кончик длинного носа, густо усыпанного прыщами и бородавками, затем прогнусавил, что он всего лишь помощник младшего бухгалтера и не обладает достаточной компетенцией, чтобы вести столь сложное дело. Пускай господин Аззи Эльбуб пройдет в другой конец зала, затем направо по коридору, поднимется на четвертый этаж, пятая дверь слева…

Но Аззи не собирался этого делать. С очаровательной улыбкой, показавшей бедному банковскому служащему все тридцать три белых острых зуба демона благородного происхождения, он достал еще одну бумагу — Приказ Действовать Немедленно. Этот приказ гласил, что никакие отговорки и оправдания не могут служить поводом для задержки выплаты причитающихся предъявителю сего сумм и что клерки, допустившие задержку выплаты вышеупомянутых сумм, будут подвергнуты денежному штрафу в размере причитающейся предъявителю сего суммы с начислением процентов, компенсирующих стоимость банковских услуг по хранению этой суммы в течение бесконечного срока. Означенный штраф будет вычтен из жалованья клерка, виновного в задержке выплаты причитающейся предъявителю сего суммы.

Этот Приказ, который Аззи попросту стащил в канцелярии Сатаны, где подобные бланки выдавались только узкому кругу лиц, приближенных к Повелителю Преисподней, побудил ленивого клерка к реальным действиям. С пронзительным воплем: «Нет! Я не хочу, чтобы эта сумма была выплачена из моего кармана! Подождите всего лишь секунду… И куда это запропастилась моя печать?» — клерк — метис начал рыться в письменном столе и, наконец достав из одного ящика массивную печать, оттиснул на приходно — расходном ордере Аззи огненно — красными буквами: «ВНИМАНИЕ! СРОЧНЫЙ ПЛАТЕЖ! НЕМЕДЛЕННО ВЫПЛАТИТЬ УКАЗАННУЮ СУММУ!».

— Спуститесь этажом ниже, господин Эльбуб, и предъявите этот ордер в кассе, — сказал клерк. — А теперь, сделайте милость, оставьте меня в покое. Вы испортили мне весь день.

Аззи повернулся, и тотчас же за его спиной захлопнулось окошечко конторки. Он усмехнулся: на тот случай, если ему откажут в немедленной выплате денег, у него в арсенале имелось не одно средство борьбы с бюрократией и, пожалуй, посильнее тех, что он уже использовал. Однако дальше все прошло на удивление гладко. Когда Аззи предъявил свой ордер в кассе, клерк, только взглянув на ярко — красный оттиск, немедленно выложил перед Аззи несколько мешков, туго набитых золотом. Это была премия Аззи.

Глава 2

Путешествие в Преисподнюю и возвращение обратно заняло у Аззи шесть дней по земному счету времени. За это время весна уже окончательно вступила в свои права, и в Венеции пышно расцвели сады. Сильный западный ветер, дувший несколько дней подряд, унес густой зловонный туман, висевший над городом, — главную причину мора, часто свирепствовавшего в те времена и уносившего сотни жизней по всей Европе.

В пору цветения, под щедрым весенним солнцем Венеция казалась земным раем. В парках, аллеях и рощах, во всех укромных уголках можно было встретить влюбленные парочки. Пышно одетые дамы в сопровождении нарядных кавалеров прогуливались по главным улицам. Горожане наслаждались жизнью. Ни в какое другое время года на улицах не было слышно столько музыки и звонких голосов.

Аззи, прибывший в Венецию как раз в разгар этого стихийного праздника, решил заглянуть в Арсенал перед тем, как явиться к Пьетро Аретино. У него оставался еще целый свободный день до назначенного часа встречи со знаменитым поэтом. Арсенал, одна из самых крупных верфей в Европе, давно манил к себе Аззи. Разумеется, Аззи, европейски образованный демон, вращавшийся в высшем свете, не в первый раз был в Венеции, но раньше у него просто не хватало времени на осмотр местных достопримечательностей.

Свернув в узенькую улочку, ведущую к Арсеналу, Аззи чуть было не столкнулся с высоким голубоглазым блондином, бодрым шагом идущим навстречу демону. Прохожий пристально вгляделся в Аззи и дружески хлопнул его по плечу:

— Аззи! Ведь это ты, дружище! Вот так встреча!

Это был Ангел Гавриил собственной персоной. Благодаря капризам Фортуны, Аззи, служителя Темных Сил, и небожителя Гавриила связывало очень многое. Оба они в прошлом оказались одними из главных действующих лиц на исторической арене, когда началась Первая Тысячелетняя Война меж силами Света и Тьмы. Позже, когда Война закончилась и Ананке подвела ее итоги, Аззи и Гавриил даже подружились — ну, может быть, не совсем подружились, однако все — таки они были гораздо ближе друг другу, чем просто знакомые. Еще их объединяла несчастная любовь к роковой женщине — черноглазой красавице Илит.

В первый момент Аззи подумал, что Ангел Гавриил находится здесь не случайно, а по поручению одной высокопоставленной особы, занимающей важный пост на Небесах — самого Архангела Михаила. В последнее время Силы Добра не гнушались такими средствами, как тайное наблюдение, то есть подслушивание и подсматривание, вот Аззи и пришло в голову, что его небесный приятель может следить за ним по приказу начальства, стараясь выведать его, Аззи, планы. Поэтому он решил быть предельно осторожным и ни единым словом не выдать того, что в настоящий момент было у него на уме.

— Вот уж никак не ожидал встретить тебя здесь, в Венеции, Аззи, — сказал Гавриил, широко улыбаясь.

— Я взял недельный отпуск на службе, — ответил Аззи. — Ад, кончено, веселое место, но он в конце концов надоедает, и если время от времени не совершать кругосветные путешествия, то и в аду можно сбеситься со скуки. Сейчас я в Венеции — проездом, разумеется, — и должен сказать, что это одно из приятнейших мест, которые мне довелось посетить.

— Я был очень рад увидеть тебя, — сказал Гавриил, все так же улыбаясь, — но извини, мне пора. Я проводил здесь выходные вместе с группой ангелов. А с восходом вечерней звезды мы должны вернуться на Небеса. Староста нашей группы, Ангел Израфель, ждет меня.

— Что ж, доброго пути на Небеса, — пожелал Аззи.

И старые приятели расстались. Подозрения Аззи насчет Гавриила рассеялись, однако демон все же не мог понять, что могло привести его небесного знакомца в Венецию в это время.

Глава 3

Гаврил любил возвращаться с Земли на Небеса. Он любил эти идиллические места, чем — то напоминавшие пасторали старинных итальянских живописцев — любил маленькие белые домики, утопавшие в густой зелени, пышные луга, и мягкую, теплую атмосферу — атмосферу Добра. Конечно, не везде Небеса выглядели как картинка из рекламного журнала, однако здесь, на Западе, в лучшей части Рая, где жили Архангелы и находились летние дворцы Небесных Красавиц, они выглядели именно так. Небесные Красавицы, все как одна высокие, стройные, светловолосые и голубоглазые, оставили бы далеко позади любую земную топ — модель — как по сексапильности, так и по умению очаровывать публику и привлекать к себе внимание. Только в отличие от большинства земных красоток они обладали незаурядным умом и провидческим даром, делавшим их неотразимыми. Посвящая свою жизнь одной задаче — вселять любовь в сердца ангелов и служить постоянным источником вдохновения для поэтических натур, — эти царицы Неба жили, не зная забот и огорчений, всегда окруженные толпой вечно юных поклонников, сгорающих от любви к ним.

Один только Ангел Гавриил не был очарован холодной красотой светлооких красавиц. Его избранницей стала черноволосая Илит, бывшая ведьма, столь непохожая на остальных обитательниц Рая. Ее репутация была более чем скандальной: ведь в древние времена Илит, служившая Подземным Божествам, была гетерой в Афинах и блудницей в Вавилоне. Возможно, именно это и привлекло к ней Ангела Гавриила, воодушевленного идеей обращения грешницы на путь истинный. Гавриил был влюблен, как мальчик. Об Илит же ничего определенного сказать было нельзя. Иногда ему казалось, что она любит его, иногда — нет.

Ангел Гавриил отправился в восточную часть Рая, где жила Илит, кратчайшим путем. Ему очень хотелось увидеть ее хотя бы на миг. В конце концов, что в этом дурного, если ангел навестит свою старую знакомую? Он просто узнает, как у нее идут дела, и, если она пожелает его выслушать, расскажет о своем путешествии в Венецию. Однако Илит дома не оказалось. Один из новообращенных Духов природы — возможно, бывший леший или домовой, — принятый на Небеса в качестве херувима, подстригал траву на лужайке перед домиком Илит — такое наказание он придумал себе за один недавно совершенный мелкий проступок. Он сообщил Гавриилу, что Илит нет дома уже давно — она отправилась на Землю, на экскурсию по святым местам с группой молодых ангелов, изучающих Закон Божий.

— Правда? — огорчился Гавриил. — А вы случайно не знаете, в какое время они отправились?

— Я слышал, что эту эпоху называют Ренессанс, — ответил Дух земли.

Гавриил учтиво поблагодарил его за информацию и ушел от дома Илит в задумчивости. Ведь Аззи выбрал для своего кругосветного путешествия ту же самую эпоху. Было ли это простым совпадением или же за этим что — то скрывалось? Гавриил не был подозрительным, скорее наоборот, он был чересчур доверчив — даже для ангела. Но горький жизненный опыт подсказывал ему, что все остальные не столь прямодушны и открыты, как он. Особенно Аззи. Скрытность была его второй натурой, иногда полностью заслонявшей первую, которую, возможно, он и пытался скрыть. А Илит? Гавриил сомневался в ее беззаветной преданности идеалам Добра, хотя она и не упускала ни малейшей возможности сделать Доброе Дело. Он, конечно, не думал, что она свернет с пути, открывшегося перед нею с тех пор, как она стала служить Светлым Силам, однако она еще не обрела достаточной твердости, дающей силы устоять перед любым искушением. Возможно, она не устояла перед соблазном повидаться со старым дружком — или, что более вероятно, сам Аззи искал встреч с Илит. Если так, то, очевидно, не случайно оба они выбрали для путешествий одно и то же время — они просто назначили свидание. Или же все — таки это простое совпадение?

На пути от дома Илит к усадьбе «В Тени Оливы» — владениям Архангела Михаила — Ангел Гавриил раздумывал над этим. Вскоре впереди показался белый дом с колоннами, стоявший на вершине холма. Сам Михаил стоял на лужайке перед домом, подрезая розовые кусты. Он засучил рукава своего белоснежного одеяния, открыв смуглые мускулистые руки.

— О! С благополучным возвращением тебя, Гавриил! — воскликнул хозяин усадьбы, отложив садовые ножницы и утирая со лба пот — сладкий пот честного трудолюбца, не чурающегося физического труда. — Хорошо ли провел выходные?

— Благослови Господь вашу работу, сэр. Благодарю вас за вашу заботу, сэр, я провел несколько незабываемых, восхитительных дней. Вы же знаете, как я люблю путешествовать. Должен сказать вам, сэр, что во время поездки я не просто глядел по сторонам, но постарался расширить свои познания в области изящных искусств. Разумеется, к вящей славе Божией.[371]

— Разумеется, — повторил Архангел Михаил, кивнув головою.

— Знаете, сэр, кого я встретил во время поездки? Аззи Эльбуба.

— Старину Аззи? — переспросил Михаил, задумчиво поглаживая подбородок. — Так — так. Ну, и какую же новую чертовщину он там затевает?

Архангел Михаил помнил Аззи с тех времен, когда он и демон Мефистофель были назначены Верховными Главнокомандующими Сил Света и Тьмы во Второй Тысячелетней Войне, а проще говоря — в истории с доктором Фаустом.

— По правде говоря, сэр, он далек от всяческих козней. Так, по крайней мере, он утверждает. Он сказал мне, что проводит отпуск в кругосветном путешествии, хотя я полагаю, что он увивается за ангелом Илит. Вам должно быть известно, сэр что она сейчас на Земле. Потому — то он и выбрал именно это время.

— Может быть и так, — задумчиво произнес Архангел Михаил. — А может быть иначе. Одно ясно: он что — то замышляет.

— Что же именно он замышляет, сэр? — спросил ангел Гавриил с живостью.

— У меня есть несколько гипотез на сей счет, — неопределенно отвечал Архангел Михаил. — Мне нужно будет тщательно их взвесить. А теперь, мой друг, если ты действительно хорошо отдохнул, не пора ли приняться за дело? У нас накопилось много корреспонденции, ее нужно разобрать.

Архангел Михаил во многом был педантом: он отвечал на каждое из огромного количества писем, поступавших к нему со всех концов света — как из Подлунного мира, так и из Рая.

— Я сейчас займусь корреспонденцией, сэр, — ответил Ангел Гавриил и направился в свой маленький кабинетик, расположенный в северном крыле особняка. Раньше это крыло называлось домиком для слуг, но впоследствии было переименовано в Комнаты для Не Очень Важных Гостей.

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Сидя в ящике Пандоры, Илит просто не находила себе места. Кроме обычных неудобств, которые вынужден терпеть каждый заключенный, она испытывала адские муки оскорбленной гордости. По правде говоря, никто не смел так подшучивать над нею еще со времен Приама, царя Трои. Приам грозился поймать ее и запереть в деревянный ящик с каким — то секретом, придуманным лично им. Но где ему было поймать ее! Она не пошла в ловушку, словно глупая мышь в мышеловку. Прошли года, миновало несколько столетий. Где сейчас Троя? Ее разрушили до основания. И где сейчас царь Приам? Он погиб вместе со своим городом. А Илит жива и здорова — отчасти потому, что не совала свою хорошенькую головку в разные хитрые деревянные ящики…

Это тебе достойное наказание за твою гордыню, одернула себя Илит. Не надо быть о себе слишком высокого мнения, чтобы, потеряв всякую осторожность, не попасть в беду. Она всегда считала себя осмотрительной и осторожной, не в пример другим девушкам. И что же? Она в ловушке. Попалась самым глупейшим образом!

Илит предавалась меланхолии, когда ящик вдруг осветился изнутри мягким золотистым светом. Свет становился все ярче, и вот в туманной мгле постепенно стал вырисовываться прекрасный пейзаж. Перед Илит расстилался зеленый луг, справа была роща, а далеко впереди, у самого горизонта, синели горные вершины. Где — то негромко пела свирель.

Илит услышала, как кто — то окликнул ее. Голос явно принадлежал мужчине:

— Илит, ты здесь? Ты попала в беду? Позволь, я помогу тебе.

Свет в ящике Пандоры стал еще ярче.

— Кто говорит со мной? — спросила Илит.

— Я, Зевс, — послышался все тот же голос, доносившийся будто бы издалека. — Как видишь, у меня еще хватает сил на такие фокусы, хотя я и не обладаю прежней мощью. Но ты так и не сказала мне, что ты здесь делаешь.

— Вот, сижу в ящике, — пожаловалась Илит. — Кто — то похитил меня и держит взаперти.

Илит всего лишь раз встречалась с Зевсом лично. Это было в римскую эпоху, когда греческие боги снова обрели власть над миром — правда, ненадолго. Тогда Илит просила у него место какого — нибудь второстепенного божества или Духа природы — например, нимфы или дриады. Зевс обещал подумать. Больше они не встречались, и Илит уже успела забыть об этом.

— А почему он держит тебя взаперти? — спросил Зевс.

— Он боится, что я его убью. Что ж, пожалуй, так оно и будет!

Зевс вздохнул:

— Ты совсем как моя дочь, стрелометательница Артемида. Такая же упрямая. Но почему бы тебе не сыграть с ним маленькую шутку?

— Сыграть с ним шутку? Что ты имеешь в виду?

— Например, внушить ему мысль, что тебе понравилось сидеть в этом ящике и ты ни за что на свете не согласишься выйти оттуда.

— Он не поверит мне.

— А ты попробуй. Те, кто похищает молоденьких женщин и держит их под замком — всякие террористы и тому подобное, — они же все как один чокнутые. Ну, придумай, сочини что — нибудь.

— Ты хочешь сказать — солги?

— Да, именно это я и хочу сказать.

— Но ведь лгать нехорошо! Так порядочные духи не поступают!

— Но ведь ты всегда можешь впоследствии очиститься от своего греха, или, как теперь у вас говорят, искупить его. Я, по крайней мере, часто так делал, когда нарушал мной же самим установленные законы и правила. В конце концов, на карту поставлена твоя свобода!

— Нам не позволено лгать, — заявила Илит, но уже не столь категорично, как вначале.

— Так значит, мы договорились, слышишь, Илит? Попробуй поговорить с этим жалким смертным. Заставь его посмотреть на вещи твоими глазами. Если это не поможет, прибегни к хитрости, к обману. В конце концов, мир прекрасен, и он стоит того, чтобы снова его увидеть ценой одной лишь маленькой лжи. Ты даже не совершишь большого греха — ты всего лишь ответишь хитростью на его хитрость: ведь он первый обманом заманил тебя в ловушку. Подумай, Илит! Ты так молода и хороша собой, что держать тебя в этом противном ящике — просто преступление!

В сотый раз проиграв все варианты предстоящего разговора с противным толстым торговцем, Илит критически оглядела себя в магическом зеркале. Глаза умело подведены, волосы уложены. Правда, лицо выглядит намного бледнее, чем обычно, но это пустяки. Если ее план удастся, на ее щеках вновь заиграет здоровый румянец.

— Вестфал! — позвала Илит. — Вы здесь, Вестфал?

— Да, я здесь, — ответил из дальнего угла комнаты бедняга, уже третью ночь подряд не смыкавший глаз.

— А почему вы здесь? Разве вам не нужно ходить на работу, заниматься делами?

— Конечно, нужно! — жалобно ответил Вестфал. — Из — за этой дурацкой истории я терплю серьезные убытки. Я же не могу оставить вас здесь одну без присмотра. Потому — то я и не спускаю глаз с крышки этого ящика.

— Но почему?

— Потому что стоит мне на несколько часов оставить вас одну — и вы обязательно выберетесь из ящика. Или заколдуете меня…

— Ну, заколдовать вас, положим, я могла бы в любой момент, — сказала Илит кокетливо, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал естественно. — Но я не хочу этого делать. Неужели вы принимаете меня за злую колдунью, Вестфал?

— Ох, после всего, что вы мне тут наговорили, я решил, что разумнее всего будет приготовиться к самому худшему.

— Вы меня огорчаете, Вестфал, — вздохнула Илит. — Подумайте сами, какой женщине понравится, если ее оторвут от привычных дел, запихают в ящик и отнесут куда — то, словно мертвый груз. А ведь мы, колдуньи, мало чем отличаемся от простых женщин — особенно когда это касается чувств. Мы всего лишь женщины, Вестфал, даже самые ангелоподобные из нас. И мы хотим, чтобы с нами обращались, как с настоящими леди, черт побери!

— Да — да, теперь я это очень хорошо понимаю, — ответил Вестфал. — Но, к сожалению, уже поздно, и невозможно что — либо изменить.

— Ну, лучше уж поздно, чем никогда, — голос Илит был сладким, как патока. — А вот насчет перемен… Откройте — ка крышку, и я думаю, мы сумеем договориться. Вы нравитесь мне, Вестфал.

— Правда? — воскликнул тот.

— Ну, конечно, даю честное ангельское слово — ведь я еще и ангел, дорогой Питер. Так вот, я даю вам свое честное ангельское слово, что я пальцем вас не трону, если вы откроете крышку.

Вестфал подошел к туалетному столику и, набрав в грудь побольше воздуха для храбрости, чуть — чуть приоткрыл крышку…

Словно черный вихрь пронесся по комнате. Казалось, само солнце померкло и земля вздрогнула — это Илит вырвалась на свободу из своей тесной тюрьмы. Жуткие тени замелькали по стенам — это Илит начала творить страшные заклинания, призывая на помощь Гекату, древнюю богиню колдовства. Питер Вестфал почувствовал, как волосы у него на голове встали дыбом от ужаса.

— Вы обещали, что не тронете меня! — сдавленно крикнул он.

Внезапно наступила тишина, и комната опустела. Вестфал отправился в забытый Богом уголок в самой глухой части Лимба, а Илит поднялась в воздух, чтобы явиться с докладом к Архангелу Михаилу. Ящик Пандоры так и остался стоять на туалетном столике возле кровати Питера Вестфала. Крышка его была откинута, и волшебное зеркало слабо мерцало в полутьме.

Глава 2

Аззи постучался в дверь Аретино ровно через неделю после того, как они расстались — минута в минуту. Аретино провел гостя в верхний этаж, в маленькую гостиную, где они опустились в мягкие кресла, обитые парчой. Аретино приготовил дорогое вино для своего гостя. Слуга принес легкую закуску к вину.

Некоторое время почетный гость и хозяин сидели молча, любуясь видом, открывавшимся из высокого окна. Голубые сумерки опустились на город, придавая знакомым улицам и площадям таинственный, почти сказочный вид. Сквозь приоткрытое окно до Аззи и Пьетро Аретино доносились голоса подгулявших студентов, горланящих какую — то смешную песенку. Человек и демон не прерывали молчания, слушая, как грубые голоса выводят замысловатые рулады.

Аззи переживал один из величайших моментов своей жизни, его душу переполняли радостные предчувствия. Вот — вот свершится то, чего он ждал всю жизнь: он начнет одно из тех великих дел, которые коренным образом изменяют ход истории. Он станет истинным вершителем судеб всего мира. Достаточно ему сказать лишь слово — и, кажется, сам земной шар начнет вертеться в обратную сторону! Это сладостное чувство опьяняло Аззи сильнее, чем самое крепкое вино. Он всегда хотел быть лидером, выделяться из толпы. Теперь его мечты осуществятся: наконец — то он будет определять ход событий, а не подчиняться им!

Сладкие мечты о будущем господстве над миром настолько увлекли Аззи, что он забыл обо всех остальных делах, забыл о Пьетро Аретино, терпеливо ждущем его дальнейших указаний, да и вообще о том, где он сейчас находится. Наконец, очнувшись от грез, Аззи извинился перед хозяином за столь долгое молчание:

— Вам могло показаться, любезный Аретино, что я несколько небрежно отнесся к огромной работе, проделанной вами за эту неделю. Прошу извинить меня: обдумывая наши совместные планы, я позволил мечтам увести меня слишком далеко… Но я опять прошу меня извинить: я сказал наши совместные планы, не удосужившись выслушать ваш окончательный ответ, согласны ли вы сотрудничать со мной? Быть может, мой замысел кажется вам слишком ничтожным, чтобы согласиться на подобное сотрудничество?

— Отнюдь, сударь. Как раз наоборот, это самая выдающаяся затея из всех, в которых мне приходилось участвовать, и, кажется, вы сделали правильный выбор, заказав Безнравственную Пьесу мне, а не кому — нибудь другому, — ответил поэт и драматург. — А сейчас не угодно ли вам будет послушать древнюю легенду, которую я собираюсь положить в основу вашей пьесы?

— Легенду? — спросил Аззи. — Что ж, я с удовольствием ее послушаю. Может оказаться, что я ее знаю — я ведь любитель древних легенд.

— Это очень старая легенда. В ней есть и Бог, и Адам, и Люцифер.

— Ба! Знакомые все лица! Начинайте, Пьетро, прошу вас!

Аретино откинулся на спинку кресла и, отпив несколько глотков вина из своего бокала, начал свой рассказ.

Адам лежал на мягкой траве Эдема, в тени, у чистого ручья, прикрыв глаза, когда Бог явился ему и строго спросил:

— Адам! Чем это ты занимался?

— Я? — довольно натурально удивился Адам. — Я — ничего… Я просто лежал в тени и предавался неге.

— Я знаю, что ты предавался неге, — сказал Бог еще более строгим тоном. — Я ведь постоянно слежу за тобой, за всеми твоими делами, и Я все вижу. Ведь ты — Мое творение, и Я обязан наблюдать за твоим развитием. Я спрашиваю, что ты делал перед тем, как лечь в тени и предаться неге?

— Не помню.

— И все — таки попытайся припомнить. Ты ведь был с Евой, правильно?

— А, ну конечно, я был с ней. А что, разве в этом есть что — либо предосудительное? Ведь она моя жена, и вполне естественно, что я…

— Не пытайся сбить Меня с толку, Адам! Ты прекрасно знаешь, что никто не собирается осуждать тебя за то, что ты проводишь время вместе с Евой, своей женой. Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне, что ты делал до того, как предаться неге. Ты разговаривал с Евой? Отвечай!

— Ну, хорошо, я разговаривал с ней — если, конечно, это можно назвать разговором. Она опять пересказывала мне то, что поведали ей птицы небесные — ведь больше с ней ни о чем невозможно поговорить. Она все время говорит на каком — то птичьем языке. Я давно хотел спросить Тебя… Как ты думаешь, с ней все в порядке? То есть я хочу сказать, она в своем уме? Я обращаюсь с этим вопросом к Тебе, потому что Ты должен лучше меня разбираться в подобных вещах. В конце концов, Ева — единственная женщина, с которой мне приходилось общаться, и мне не с кем ее сравнивать. У меня нет даже матери… Нет, Ты не подумай, я не жалуюсь. Но эти постоянные разговоры о птицах… Она не умолкает ни на секунду и трещит, как сорока!

— Гм… Видишь ли, Ева так чиста и невинна… Разве это так плохо?

— Нет, это совсем не так плохо.

— В чем дело, Адам? Я чем — то тебя обидел?

— Не говори глупостей! Как Ты можешь обидеть меня, если Ты — Бог?

— Хорошо. А чем еще ты занимался с Евой, кроме разговоров?

Адам покачал головой:

— Откровенно говоря, Тебе вряд ли будет приятно это слышать. Это слишком непристойно для ушей Бога.

— Я не имел в виду секс, — сказал Бог презрительно.

— Послушай, если Ты и вправду такой всевидящий и всезнающий, зачем же Ты спрашиваешь меня, что я делал, а что я не делал?

— Я пытаюсь установить истину.

Адам что — то тихо пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал? — спросил его Бог.

— Я не понимаю, за что Ты так сердишься на меня. В конце концов, Ты создал меня по Своему образу и подобию. А раз так, чего же Ты хочешь?

— Ах, так? Значит, ты считаешь, что если Я создал тебя по Моему образу и подобию, это может оправдывать все твои дурные поступки?

— Ну, я думал, что Ты…

— Я дал тебе все, чего только можно было пожелать. Я вдохнул в тебя жизнь. Я наделил тебя разумом, развитым воображением, памятью, литературным вкусом, большими способностями в различных видах спорта, артистизмом, способностью складывать и вычитать числа и еще доброй сотней других, не менее важных и полезных способностей. Я придал тебе вполне благообразный вид. Благодаря Мне у тебя есть все — прелестная жена, хорошая пища, мягкий климат в той области, где ты живешь. Я мог бы снабдить тебя всего одним пальцем, и ты бы никогда не выучился считать даже до двух. Вместо этого Я дал тебе целых десять пальцев на руках и еще десять на ногах, так что ты можешь считать практически до бесконечности. Я все для тебя сделал! И взамен Я просил тебя только об одном — чтобы ты пользовался только тем, чем Я разрешил тебе пользоваться, и не смел прикасаться к тому, что Я запретил тебе трогать. Ты помнишь этот уговор или нет?

— Да, помню, — пробормотал Адам.

— Вспомни, о чем мы с тобой говорили в тот день. Я показал тебе вон то дерево, которое мы называем Древом Жизни, — на нем еще висело крупное красное яблоко — и сказал тебе: «Адам, сделай одолжение, не вкушай плода с этого дерева». И ты ответил мне: «Хорошо, Господи, я и без яблок отлично обойдусь, ведь у меня есть и морковь, и репа, и свекла, и картофель, и даже огурцы — питательные, полезные для здоровья овощи». Но вчера, когда ты был вместе с Евой, вы все — таки вкусили плод запретного дерева! Вы съели яблоко!

— Яблоко? — переспросил Адам удивленно.

— Не притворяйся, Адам! Ты отлично знаешь, что такое яблоки! — сказал Бог. — Они большие, круглые, и сладкие на вкус. Только вот ты не должен знать, каковы они на вкус, потому что я запретил тебе есть яблоки.

— Не понимаю, почему мне можно есть овощи и даже некоторые фрукты и ягоды, а к яблокам я не должен и прикасаться.

— Я уже объяснял тебе это. Если бы ты слушал более внимательно, ты бы не задавал Мне таких глупых вопросов. Потому что, вкусив этого плода, ты познаешь Добро и Зло.

— А что плохого в познании Добра и Зла? — спросил Адам.

— Видишь ли, с одной стороны, всякое знание есть благо, — ответил Бог. — Но с другой стороны, знание может обернуться бедой, если оно попадет в руки человека, не владеющего инструментом диалектики и поэтому не способного оценить всю сложность заключенных в этом знании противоречий. Знание, полученное слишком рано, может нанести непоправимый вред тому, кто будет им обладать. Вы с Евой пока еще не были готовы принять это знание. Наблюдая за вашим развитием, я постепенно готовил вас к тому моменту, когда вы сможете вкусить плод познания Добра и Зла без ущерба для себя. Но она соблазнила тебя, уговорила тебя вкусить от запретного плода, ведь так было дело?

— Не совсем, — ответил Адам. — Эта мысль и раньше приходила мне в голову. Вообще, это была моя собственная идея. Ева не виновата. Ее мысли заняты только птицами.

— Но это она первой заговорила о том, чтобы вам обоим отведать запретного плода, так?

— Может, и так. Ну и что? Я слышал, что ты не очень рассердишься на нас, если мы с Евой откусим по кусочку яблока.

— От кого ты это слышал?

— Точно не помню. Может быть, от птиц, а может, от пчел — их здесь великое множество, всех разве упомнишь! Но раз уж мне и Еве было уготовано вкусить от этого плода, велика ли разница, если мы попробовали кусочек чуть раньше, чем этого от нас ожидали? Если яблоко положено на каминную полку, то в одном из актов кто — нибудь непременно должен его съесть — так ведь гласит закон Необходимости в применении к классической драме, если я не ошибаюсь? Не можем же мы целую вечность оставаться в Райском Саду! Разве я не прав?

— Ты, конечно, прав, — ответил Бог, гневно глядя на Свое творение, — но ты еще не знаешь, до какой степени ты прав. Ты сей же час покинешь Райский Сад, слышишь? Сомневаюсь, чтобы тебе когда — нибудь удалось вернуться обратно. Я изгоняю тебя из Эдема, где ты мог вести безмятежное существование!

И Бог изгнал Адама и Еву из Рая, послав ангела с огненным мечом выполнить эту миссию. Так Адам и Ева стали первыми людьми, имевшими дело с участковым миллионером, явившимся выселять их как проживающих без прописки. Изгнанные из Эдема мужчина и женщина в последний раз оглянулись на райский уголок, который они считали своим родным домом, и побрели прочь. Много дорог им пришлось исходить, переходя с места на место, однако где бы они ни жили, ни одно из этих мест они не могли назвать своим домом.

Только оказавшись за пределами Эдема, Адам и Ева заметили, что оба они наги.

— Эй, ты, божья корова! — сказал Адам Еве. — Да ты же совершенно голая!

— Ты тоже! — ответила Адаму обиженная подруга.

Они проявили сильнейшее любопытство к таким частям их тел, которые обычно не принято показывать в обществе, и, кажется, обнаружили много забавного, потому что долго смеялись друг над другом. Так родился сексуальный юмор.

Вдоволь насмеявшись, Адам рассудительно заметил:

— Не лучше ли будет, если мы чем — нибудь прикроем все эти висящие штучки — надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, — кивнула Ева. — Странно, что мы не додумались до этого раньше, правда?

— Немудрено! Раньше ты думала только о своих птицах, — сказал Адам.

— Действительно. Я сама не знаю, почему так получалось, — согласилась Ева.

Так, разговаривая, они прошли еще немного по дороге, ведущей из Рая. Перед ними расстилался незнакомый пейзаж. Всмотревшись вдаль, Адам спросил:

— Интересно, что это такое там впереди?

Ева посмотрела туда, куда указывал пальцем Адам, и сказала:

— Если только это не обман зрения, я вижу там… людей.

— Но ведь этого не может быть! Мы единственные люди на Земле! — воскликнул Адам.

— Мы думали, что мы единственные, — возразила Ева, — но оказалось, что это не так. Помнишь, как мы с тобой рассуждали, есть ли еще во Вселенной существа, похожие на нас?

— Да, — сказал Адам, — теперь я вспомнил. Мы пришли к мысли, что Бог должен был бы создать других людей, чтобы нам было с кем общаться. Ведь если ты умеешь творить людей, то вряд ли остановишься на первых опытных образцах.

— Ты должен это помнить, — сказала Ева.

— Но мне как — то не верилось, что Он действительно сделает это, — в голосе Адама звучала горечь. — Я думал, мы будем единственными людьми на Земле.

Бог действовал быстро. Он задумал сурово покарать тех, кто посмел Его ослушаться. С самого начала Адам и Ева были единственными людьми на Земле. Но после того, как первые люди нарушили божественную волю, Бог создал других людей в наказание первым. Адаму и Еве оставалось только удивляться Божественному промыслу — они так и не смогли понять, зачем Богу понадобилось заселять Землю.

Широкая дорога, по которой шли Адам и Ева, скоро привела их к городу.

— Как называется это место? — спросил Адам у первого прохожего, попавшегося им на пути.

— Это Не самое лучшее место на Земле, — ответил тот.

— Что за странное название! — удивился Адам. — Что оно означает?

— Только Эдем может называться Лучшим местом на Земле, — ответил прохожий, — но если забыть об Эдеме, это воистину райский уголок.

— А откуда вы знаете об Эдеме? — спросил Адам. — Я что — то не встречал вас там.

Прохожий как — то странно поглядел на Адама, затем сказал:

— Но ведь каждому известно, что лучше Эдема ничего быть не может. Не обязательно самому побывать в Эдеме, чтобы узнать эту очевидную истину.

Адам и Ева поселились в этом городе. Вскоре они коротко сошлись со своим соседом, демоном по имени Гордон Люцифер. Люцифер был ловким и предприимчивым малым. Он открыл первую юридическую контору и стал заниматься частной практикой.

Как — то раз, заглянув к своему соседу, Адам сказал:

— Нам с Евой нужен толковый адвокат. Сдается мне, нас здорово одурачили. Мы были незаконно изгнаны из Рая. Во — первых, мы не получали предуведомления о выселении. Во — вторых, наше дело не рассматривалось в суде, и, само собой разумеется, у нас не было адвоката.

— Вы правильно сделали, что обратились ко мне, — сказал Гордон Люцифер, проведя гостя в свой кабинет. — Все будет правильно, на этом построен мир, — таков девиз Сил Тьмы, компании, на которую я работаю. О, нет, я отнюдь не хочу сказать этим, что Тот, о ком вы сейчас говорили, поступает неправильно. У Бога всегда благие намерения, но… вы, конечно, не раз слыхали, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями. Думаю, я сумею выиграть ваше дело. Я намерен обратиться с жалобой к Ананке. Этой влиятельной особе одинаково подчиняются как Силы Света, так и Силы Тьмы, и пути ее еще более неисповедимы, чем пути Господни.

Ананке, Безликая Богиня, как ее называли в древние времена, приняла Люцифера в комнате, служившей ей одновременно и гостиной, и рабочим кабинетом, и комнатой отдыха, стены которой были сложены из серых туч, окна глядели на безбрежный Океан Времени, а белоснежные занавески колыхал Ветер Вечности.

Внимательно выслушав жалобу Люцифера, Ананке не стала откладывать дело в ящик своего письменного стола и тут же объявила свое решение. Ее приговор гласил, что Адам был незаконно изгнан из Эдема и ему должно быть позволено вернуться на прежнее место жительства. Воодушевленный Адам поблагодарил всех, кто принимал в нем участие, сказал Еве, что скоро вернется, и отправился на поиски потерянного Рая. Но тщетно искал он дорогу, ведущую в Рай: Бог окутал Землю кромешною мглою, так что Адам видел не дальше своего носа. Адам снова обратился за помощью к Гордону Люциферу. Тот, покачав головой, решил связаться с начальством и передать дело в высшую инстанцию.

Сам Сатана, начальник Люцифера, внимательно выслушал своего подчиненного.

— Это несправедливо, — сказал он, когда Гордон изложил ему дело Адама. — Мне это дело кажется крайне запутанным и спорным. Однако я кое — что могу сделать для твоего клиента. Вот, держи это. Здесь семь золотых подсвечников. Они волшебные. При правильном обращении с ними эти безделушки могут помочь твоему подзащитному найти обратную дорогу в Эдем.

И Адам снова отправился на поиски, держа в руке один из волшебных золотых подсвечников. Шесть оставшихся подсвечников были аккуратно уложены в кожаную сумку, которую Адам повесил через плечо. Свеча, зажженная в подсвечнике, горела призрачным голубоватым пламенем. Все предметы вокруг приобрели неестественно резкие очертания. Адаму показалось, что зрение его стало во много раз острее благодаря волшебному светочу, который он нес перед собой, и он смело зашагал вперед.

Он шел и шел, и волшебный подсвечник с зажженной свечой помогал ему не сбиться с дороги, рассеивая сгустившийся над миром мрак. Благодаря этому чудесному дару сверхъестественных сил Адам мог одновременно видеть и то, что было впереди, и то, что оставалось позади него, и то, что находилось справа и слева. Прошагав изрядное количество миль по дороге, затем по бездорожью, потом еще немного по лесной чаще, а потом по тропинке, бегущей вдоль реки, Адам наконец вышел к беседке, увитой плющом. Возле беседки был небольшой бассейн, выложенный мрамором. Это место показалось ему знакомым. Ну конечно, он часто отдыхал здесь, когда вел прежнюю беззаботную жизнь в Эдеме! Адам остановился, чтобы хорошенько оглядеться кругом, но волшебный светоч, озарявший его путь, вдруг погас.

— А, провались ты в преисподнюю! — выругался Адам. (В те времена люди еще не были столь изобретательны по части ругательств, как в наш век, и дотошный читатель может быть уверен в том, что Адам не употребил более крепкого словца не потому, что был так хорошо воспитан, а просто потому, что не знал подобных слов.) Вытащив из сумки другой подсвечник, он поднял его высоко над головой.

Как и в первый раз, свеча в золотом подсвечнике загорелась сама собой и горела на удивление ровным голубоватым пламенем, пока Адам шел дальше через поля и луга, через горы и овраги. Наконец он очутился на берегу моря. Вдали виднелся зеленый остров, судя по всему, необитаемый. Теплый ветерок, прилетевший с моря, ласково взъерошил волосы Адама, и Адам вздрогнул, почувствовав в этом нежном прикосновении частичку того блаженства, которого он лишился с тех пор, как его изгнали из Рая. Он остановился как вкопанный — и тут свеча в золотом подсвечнике погасла.

Он упрямо продолжал свой путь, вытащив новый подсвечник из своей сумки, и снова с ним повторилась та же история. Тьма, посланная Богом на Землю, мешала Адаму найти правильный путь. Тьма сыграла с ним злую шутку: как только ему казалось, что он отыскал потерянный Рай, и он останавливался, свеча в его руке гасла: он принимал за настоящий Рай нетронутый уголок природы, лишь отдаленно напоминавший Райский Сад или заповедные Райские Кущи. Наконец погасла последняя из семи свечей, данных Адаму Сатаной, и Адам очутился там, откуда он начал свой путь. Волей — неволей ему пришлось остаться здесь навсегда.

После того, как Адам потерпел неудачу в седьмой раз, Ананке отменила свое прежнее решение и постановила, что Адам ни при каких обстоятельствах не может вернуться обратно в Эдем. Судебное разъяснение по делу Адама гласило, что изгнание вышепоименованного Адама из Рая явилось первым звеном в цепочке необратимых событий, из которых складывается ход мировой истории, и нити жизни Адама и его жены Евы уже вплелись в ткань Бытия. То, что, несмотря на помощь семи золотых подсвечников, Адам не смог найти дорогу в потерянный Рай, доказывает волю Космического Провидения. Очевидно, в самом начале, при программировании Кармы, или чуть позже, при трансляции готовой программы, была допущена какая — то ошибка, ставшая главной причиной драмы, пережитой первыми людьми. В конце концов Адам был официально признан первой жертвой Божественного Промысла, однако потерянного Рая это ему не вернуло.

Глава 3

На этом Аретино закончил свой рассказ.

Некоторое время они с Аззи сидели молча. Стемнело, и свечи в фигурных подсвечниках догорели почти до конца. Наконец Аззи, до сих пор сидевший в кресле неподвижно, словно восковая фигура, пошевелился и спросил у Пьетро:

— Интересно, откуда взялась эта легенда?

— Малоизвестная басенка. Скорее всего, выдумка гностиков, — пожал плечами драматург.

— Однако я впервые услышал ее от вас, — сказал Аззи, — хотя демоны обычно лучше разбираются в теологии и смежных с нею дисциплинах, чем поэты. Послушайте, а вы, случайно, не сами сочинили эту историю?

— Если даже я и сам ее сочинил, — резонно заметил Аретино, — разве она стала от этого хуже?

— Ни в коем случае! — ответил Аззи. — В конце концов, откуда бы ни взялась эта легенда, она мне нравится. Итак, мы набираем семь добровольцев и вручаем им семь золотых подсвечников. Каждый из этих волшебных подсвечников поможет исполнить заветное желание его обладателя.

— Подождите минутку, — перебил его Аретино, — разве я сказал, что волшебные золотые подсвечники на самом деле существовали? Скорее всего, это просто выдумка. Ведь в легендах часто встречаются выдумки, похожие на правду. Но даже если на свете действительно существуют волшебные золотые подсвечники, обладают ли они достаточной волшебной силой, чтобы выполнять заветные желания?

— А, пустяки! — улыбнулся Аззи. — Мне нравится легенда, которую вы рассказали, и поверьте, Аретино, мы обязательно поставим пьесу по ее мотивам. Если это всего лишь красивая выдумка и никаких золотых подсвечников на самом деле не было, мы изготовим их сами, вот и все. Если же легенда говорит правду и Адам действительно держал в руках волшебные подсвечники, то не могли же они пропасть бесследно! Волшебные предметы так просто не исчезают. Подсвечники наверняка лежат в каком — нибудь тайнике и ждут своего часа. Я обязательно разыщу их. Если же мои поиски окажутся тщетными, я обязательно придумаю что — нибудь еще.

— А как быть с актерами? То есть с людьми, которым вы вручите волшебные подсвечники? — спросил Аретино.

— Об актерах не беспокойтесь, — сказал Аззи. — Я сам подберу их. Каждому из этих избранных я дам золотой подсвечник, а вместе с подсвечником — шанс исполнить свое самое заветное желание. Актеру — или актрисе — останется только взять подсвечник и ни о чем больше не беспокоиться. Все остальное получится само собой. Разумеется, не без помощи магии.

— А какими качествами должны обладать эти избранные? Наверняка они должны быть выдающимися людьми.

— Нет, дорогой мой мастер. Я не требую от них каких — то выдающихся способностей. Все, что мне нужно, — это найти семерых, у каждого из которых есть одно заветное желание. Думаю, что это будет не так уж трудно сделать.

— И вы ничего не потребуете от них в обмен на исполнение заветного желания? Вы не поставите никаких дополнительных условий — скажем, чтобы ваши кандидаты обладали такими чертами характера, как упорство и настойчивость, чтобы поведение их было безупречным?

— Нет. Напротив, я преследую прямо противоположную цель. Я хочу доказать, что любой смертный может достичь вершины блаженства, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий.

— Довольно необычный замысел, — сказал Аретино. — Таким образом, вы докажете, что случай и удача целиком определяют судьбу человека.

— Конечно! Такова позиция Сил Тьмы — лови удачу, не упускай свой шанс. А что вы об этом думаете, Аретино?

— Только слабые люди надеются на удачу, — пожал плечами Аретино.

— Значит, моя пьеса будет иметь колоссальный успех, — обрадовался Аззи.

— Если вы стремитесь к тому, чтобы стяжать громкую славу, — холодно заметил Аретино, — то я могу гарантировать ее вам. Что ж, я не возражаю. В конце концов, служу ли я Силам Света или Темным Силам, все, что я пишу для них, — это чистейшая пропаганда. В требованиях, которые они предъявляют к создаваемой пьесе, всегда чувствуется какая — то односторонность, и в результате произведение получается несколько однобоким. Мне всегда кажется, что я что — то упускаю, жертвую чем — то важным в угоду заказчику… Но, впрочем, какое мне до всего этого дело? Я пишу пьесу, вы платите мне за нее — и только. Я всего лишь наемный работник. Если вы закажете мне пьесу, в которой на красных камнях будут цвести зеленые цветы, я напишу ее — если мне за это заплатят, разумеется. Однако для меня сейчас главный вопрос — понравилась ли вам моя легенда?

— Очень понравилась! — воскликнул Аззи. — Я думаю, что нам с вами стоит начать работать над пьесой сегодня же. Сейчас. Сию минуту!

— Для начала, — сказал Аретино, — нам нужно выбрать театр, в котором мы будем разыгрывать вашу пьесу. У каждого театра есть свои особенности, которые я, как всякий опытный драматург, должен учитывать при работе над пьесой. А актеры, занятые в главных ролях? Вы уже имеете кого — нибудь на примете? Если нет, то я могу порекомендовать вам отличную труппу, которую я давно знаю.

Откинувшись на спинку кресла, Аззи громко расхохотался, показав белые острые зубы. Языки пламени, пляшущие в камине, бросали красные отсветы на его лицо, ставшее в эти мгновения еще более похожим на лисью морду. Откинув со лба прядь рыжих волос, демон сказал:

— Я вижу, вы меня не поняли, Пьетро. Очевидно, я не сумел толково объяснить вам свой замысел. Я не хочу ставить обычную пьесу — как предназначенную для узкого круга избранных, так и рассчитанную на широкую публику. Мне не понадобятся ни театральная сцена, ни жеманные актеры, которых чуть — чуть подпорченный грим или развившийся локон на парике волнует гораздо больше, чем текст пьесы. Большое вам спасибо за участие, Аретино, но, думаю, ваша труппа мне не подойдет. Ваши знакомые актеры, сколь блестящей ни была бы их игра, всего лишь разыгрывают пьесу, тогда как мне требуется, чтобы участники моей драмы на самом деле переживали происходящие в ней события. Поэтому я подберу для этих ролей обыкновенных людей, мужчин и женщин, и устрою их судьбы в соответствии с замыслом своей пьесы. Мне не нужны грубо нарисованные декорации — своей сценой я сделаю весь мир! События в Истории с семью золотыми подсвечниками будут развиваться естественным образом, и мы увидим, какие приключения выпадут на долю каждого из обладателей волшебных подсвечников. Вполне естественно, что у каждого будет своя судьба, и таким образом у нас получится семь различных историй, связанных лишь общей фабулой. Как видите, это нечто вроде «Декамерона» или «Кентерберийских рассказов», только наша пьеса, несомненно, окажется неизмеримо выше по мастерству исполнения — ведь она выйдет из — под вашего пера, мой дорогой мастер, — тут Пьетро Аретино счел уместным отвесить легкий поклон. — Для чистоты эксперимента я намерен свести до минимума число зрителей: пьеса будет разыграна только для двух лиц — вас и меня, и мы будем наблюдать за актерами, но так, чтобы они об этом не подозревали.

— Что касается меня, — сказал Аретино, — то вы можете быть спокойны: я постараюсь ничем не выдать своего присутствия в зрительном зале.

Аретино хлопнул в ладоши, и через минуту или две заспанный слуга внес серебряное блюдо с сухим печеньем. Аззи взял одно печенье, чтобы не обидеть хозяина, хотя он и не любил людской еды: для демона не может быть ничего вкуснее и питательнее вяленых пальчиков детоубийц, или рагу из ребрышек молоденьких распутниц, или, на худой конец, подрумяненного бока погрязшего в грехах монаха — особенно если в списке грехов этого монаха чревоугодие занимало не последнее место. Во время своих довольно частых командировок и частных поездок в Подлунный мир Аззи с тоской вспоминал Преисподнюю, свой родной дом, где в любом кабачке на обед вам могли подать если не плов из нежного молодого монашка, то, по крайней мере, голову висельника с гарниром из отборных могильных червей.

После того, как с легкой закуской было покончено, Аретино зевнул, потянулся, затем поднялся со своего кресла и прошел в соседнюю комнату, чтобы ополоснуть лицо и руки в тазу с холодной водой, специально приготовленном предусмотрительным слугою. Вернувшись в гостиную, Аретино принес с полдюжины новых свечей и заменил догоравшие, еле теплившиеся в массивных серебряных подсвечниках свечи, при которых они Аззи начинали свой долгий разговор. Новые свечи отличного белого воска горели ровно и ярко, и Аретино наблюдал, как в черных, продолговатых, как у кошки, зрачках Аззи отражаются золотые язычки пламени. Несмотря на внешнюю сдержанность и холодность, глаза у демона так и сверкали, а с волос слетали голубые электрические искры, хорошо заметные в полутьме — один из вернейших признаков того, что демон находится в состоянии сильнейшего нервного возбуждения.

Аретино снова занял свое место напротив Аззи и спросил:

— Если весь мир будет служить театральной сценой для вашей пьесы, где вы собираетесь разместить публику?

Аззи улыбнулся:

— Зрители? Боюсь, что они еще не родились на свет. Видите ли, мой дорогой мастер, нам с вами предстоит создать пьесу, рассчитанную на грядущие поколения.

Аретино задумался. В конце концов, воспринимать реализм в искусстве для человека эпохи Возрождения — задача не из легких.

— Так, значит, на самом деле я буду писать совсем не пьесу? — спросил он наконец.

— Ну, можно сказать и так, — уклончиво ответил рыжий демон, — хотя определенный сценический элемент в вашем произведении все — таки должен присутствовать. Как я уже говорил, наши актеры сами позаботятся о том, что им делать. Но вы будете посвящены во все их замыслы, вы будете незаметно наблюдать за всеми их действиями, за всеми реакциями на происходящие события. Это будет немного похоже на то, как если бы вы сидели в закрытой ложе и смотрели спектакль из — за приспущенных занавесок. Вы услышите все диалоги и монологи, вы не пропустите ни одного выхода, ни одной сцены. А затем, дорогой мой мастер, вы сочините пьесу по мотивам этого сыгранного только для нас с вами спектакля — пьесу, которая войдет в Вечность. Став очевидцем событий, вы расскажете о них далеким потомкам. Так, мой милый Пьетро, и рождаются мифы и складываются легенды.

— Прекрасный замысел, — сказал Аретино, внимательно слушавший демона. — Мне не хотелось бы вас критиковать, но мне кажется, что при реализации этого плана у нас возникнут некоторые затруднения.

— Какие же?

— Я представляю себе это так, что, получив золотые подсвечники, наши актеры, независимо от того, кто они и откуда, непременно должны явиться в Венецию.

— Здесь у меня нет никаких возражений, — согласился Аззи. — И я хочу заказать вам пьесу, в основу которой будет положена легенда о семи золотых подсвечниках. Вот, — Аззи достал увесистый кожаный кошель, туго набитый золотыми монетами, — я хотел предложить вам это в качестве аванса. Надеюсь, сумма окажется достаточной для того, чтобы вы приняли мое предложение и приступили к работе. В дальнейшем я буду регулярно выплачивать вам еще большие суммы. Я хочу, чтобы вы как можно скорее представили мне сюжет пьесы. Вам не нужно заботиться о таких мелочах, как диалоги. Наши актеры позаботятся об этом сами. В ваши обязанности будет входить общее руководство и наблюдение за развитием действия — мне бы не хотелось, чтобы наши актеры слишком сильно отклонялись от сюжета. Вы будете выступать в качестве помощника главного режиссера и сопродюсера. Главным режиссером и продюсером, разумеется, буду я. И еще, Аретино, в нашем с вами контракте не предусматривается эксклюзивное право на использование представленного вами материала. Проще говоря, вы можете взять сюжет с семью золотыми подсвечниками и переделать его, как вам будет угодно, если вдруг когда — нибудь вы захотите создать свою собственную пьесу. Ну, что вы на это скажете?

— Скажу, что мне это по душе, сударь. Одна только вещь остается для меня непонятной. Если вы собираетесь перенести точную копию Венеции куда — то в мир иной, то как я смогу следить за ходом событий, если я не обладаю способностью совершать путешествия во времени, а мои возможности перемещения в пространстве сильно ограничены и кажутся просто смешными по сравнению с волшебной мощью, которой обладает демон?

— Вы правы, — сказал Аззи, — я как — то не подумал об этом. Что ж, при помощи заклинаний и волшебных талисманов я могу дать вам возможность мгновенно перемещаться во времени и пространстве, с одним только условием, что вы будете использовать эту возможность только по служебной надобности, то есть только тогда, когда ваши функции помощника главного режиссера и сопродюсера потребуют от вас совершать подобные путешествия.

— Еще меня волнует такой вопрос: что станет с Венецией после того, как наш спектакль закончится?

— Вы имеете в виду — с проекцией Венеции на один из параллельных миров? Что ж, после окончания нашего спектакля эту проекцию придется свернуть, а проще говоря — уничтожить.

— А люди, которые живут в городе… Точнее, их двойники, перенесенные в шестое измерение… Что с ними будет?

— Да, как раз о них — то я и забыл, — признался демон. Аззи отнюдь не был гуманистом, он исходил из чисто меркантильных соображений: ведь для уничтожения одного килограмма живой материи в виртуальном пространстве требовалось в сотни раз больше энергии, чем для переброски одного килограмма груза — как живого, так и неживого — из одного измерения в другое. Соответственно и транспортные расходы были гораздо меньшими, чем та сумма, которую пришлось бы выложить за утилизацию отработанного материала, производимую прямо на месте. — Что ж, тогда мы просто создадим еще одну ветвь альтернативной истории, вернув Венецию обратно, на то же самое место, в тот же самый век. С этого момента легенда о семи подсвечниках перестанет быть нашим частным делом, она станет частью всемирной истории.

— Мой господин и повелитель, я счастлив, что мне оказана столь великая честь. Самому великому Данте не выпадало подобной удачи.

— Вот и отлично. Тогда принимайтесь за работу, мой дорогой, — сказал Аззи. — Набросайте мне сценарий пьесы с Семью Золотыми Подсвечниками. Я скоро навещу вас. А сейчас меня ждут еще кое — какие дела.

И с этими словами Аззи исчез, не успел удивленный Пьетро Аретино и глазом моргнуть.

Некоторое время Аретино сидел молча, изумленно глядя на кресло, в котором только что сидел его гость. Затем медленно подошел к креслу и пощупал руками мягкий атлас сиденья, словно желая удостовериться, что зрение не подводит его. Кресло действительно было пустым.

Однако кошель с золотом, приятно оттягивавший карман драматурга, не исчез. Только он да еще два бокала, стоявшие рядышком на низком столике у камина, напоминали Пьетро Аретино о визите демона.

ЧАСТЬ 4

Глава 1

Аззи покинул дом Аретино в прекрасном расположении духа: как — никак, дело его продвигалось. Древняя легенда о семи золотых подсвечниках, данных Адаму Сатаной, не выходила из головы у Аззи. Легенда ему очень нравилась, однако чем больше он думал о том, какая чудесная пьеса должна получиться из этой легенды, тем больше им овладевало тягостное предчувствие. Аззи привык доверять своим предчувствиям: ведь способности к предсказанию будущего у демонов развиты весьма высоко. Что — то было не так в этой весьма непростой истории с семью подсвечниками, но что именно было не так, в настоящий момент Аззи сказать не мог.

Чтобы не спеша обдумать все это, Аззи решил прогуляться по городу. Погода еще не успела испортиться, и прогулка обещала быть весьма приятной. Легкие белые облака бежали по небесной лазури; они напоминали корабли, идущие под полными парусами. Венеция жила своей обычной жизнью, и горожане стремились максимально использовать теплые погожие весенние деньки. Одни трудились от зари до зари, другие наслаждались жизнью, но и те и другие, казалось, не давали себе ни минуты передышки.

Аззи шел по улице, наблюдая за жизнью города, становясь свидетелем уличных сценок, типичных для крупных торговых портов. Вот баржи, доверху нагруженные различными товарами, плыли по Большому каналу. Следом за ними скользила похоронная ладья, черная с серебром, украшенная траурными венками и гирляндами из живых цветов. Гроб, утопавший в свежесрезанных весенних цветах, был установлен на специальном возвышении на носу ладьи; за гробом, сбившись в кучу, словно стадо овец, стояли участники траурной церемонии. Гудели церковные колокола. На улице было много народу. Люди гуляли, любуясь открывавшимся отсюда видом на Большой канал, или стояли на тротуарах, разглядывая прохожих, или просто спешили по своим делам. Аззи рассеянно оглядывался по сторонам. Вот куда — то быстрым шагом прошел молодой человек в костюме шута; бубенчики дурацкого колпака звенели в такт его шагам. Аззи подумал, что, скорее всего, это актер, получивший роль в театре, расположенном неподалеку отсюда. Группа монахинь переходили улицу в нескольких десятках шагов впереди Аззи. На голове у каждой монахини был весьма замысловатый головной убор, издалека напоминавший крылья больших белых птиц. Ветер играл легкой белой тканью, так что сходство с птицами было почти полным; Аззи даже показалось, что, подуй ветер чуть сильнее, монахини взлетели бы в небеса, куда они, несомненно, стремились попасть, и закружились бы над каналом, присоединившись к многочисленным чайкам, чьи резкие крики не мог заглушить плеск волн о доски причала и прочий портовый шум. Демон подошел поближе к причалу, и здесь его внимание привлекла высокая фигура человека, сидевшего на швартовой тумбе спиной к Аззи. Очевидно, это был начинающий художник: в руке он держал блокнот для эскизов, рядом лежали цветные мелки. На нем была просторная блуза из белого атласа и широкополая белая панама, довольно низко надвинутая на лоб — очевидно, чтобы защитить лицо от солнечных лучей.

Аззи направился прямо к художнику.

— Вот мы и снова встретились, — сказал он.

Ангел Гавриил — это был он — оторвался от своего занятия, оглянулся и, увидев Аззи, раскрыл от удивления рот.

Аззи же, обойдя вокруг тумбы, заглянул в блокнот своего приятеля, увлеченного рисованием.

— Как я понимаю, ты хотел нарисовать канал и гондолы?

— Да… А что, разве не похоже?

— Ну… Догадаться в общем — то можно, но если ты когда — нибудь решишься выставить свою работу в картинной галерее, то, боюсь, тебе придется стоять рядом и объяснять посетителям, что же именно тут изображено.

— Так я и думал… Ах, из меня ведь, в принципе, мог бы выйти не такой уж плохой художник, но вот перспектива мне никогда не давалась.

Аззи скосил глаза на рисунок:

— Не обижайся, я ведь пошутил. Для начинающего художника ты рисуешь вполне прилично… Никак не ожидал, что встречу тебя здесь, Гавриил, — прибавил Аззи после короткой паузы. — Я думал, ты уже давно вознесся на Небеса.

— Я действительно вознесся, — ответил Гавриил прямодушно, глядя на Аззи своими чистыми и кроткими голубыми глазами. — Но потом Архангел Михаил отправил меня обратно, чтобы я мог еще немного поупражняться в рисовании и заодно побольше узнать об итальянской живописи. Кстати, он передавал тебе большой привет. А как у тебя идут дела, милый друг? Как поживает твой приятель Аретино?

Ни один мускул не дрогнул в лице Аззи, но в глазах у него загорелся огонек.

— Почему ты думаешь, что он мой приятель?

— Просто как — то раз я случайно увидел, что ты выходишь из дверей его дома. Он ведь знаменитый поэт, хотя на Небесах его стихи ценят не слишком высоко из — за всех тех вольностей, которые он себе позволяет. Впрочем, и в Подлунном Мире у него дурная репутация. Ведь в 1523 году он был назван в числе десяти самых закоренелых грешников.

Аззи хмыкнул:

— Моралисты всегда готовы забросать камнями писателя или поэта, который стремится показать жизнь такой, какова она на самом деле, нисколько не приукрашивая действительность и не предаваясь пустым фантазиям. Я давний поклонник творчества Аретино. И раз уж меня занесло в эти края, я подумал, что неплохо было бы нанести маэстро визит и лично поблагодарить его за громадное удовольствие, которое мне доставили его стихи и проза. Вот и все.

Гавриил слегка удивился. С чего это Аззи вдруг начал оправдываться? Гавриилу и в голову не приходило допытываться, зачем Аззи навещал Пьетро Аретино, прославленного поэта и драматурга. Он случайно вспомнил о том, что видел Аззи у дверей его дома, и упомянул об этом в разговоре — просто к слову пришлось. Но теперь, когда Аззи повел себя так странно, Гавриил начал кое о чем догадываться — впрочем, пока еще весьма смутно. Нет, Гавриил, конечно, был выше всяческих подозрений, хотя Архангел Михаил и намекнул ему весьма прозрачно, что, возможно, Аззи неспроста проводит отпуск в Венеции: здесь явно затевается какая — то интрига. Но ведь Аззи был другом Гавриила несмотря на то, что они служили в разных ведомствах и находились, так сказать, по разные стороны окопов; а Гавриил никогда бы не опустился до подозрений в адрес своего друга. К чести Гавриила нужно сказать, что он никогда не думал об Аззи плохо, хоть Аззи и являлся олицетворением Сил Зла.

Гавриилу пришло в голову, что Аззи действительно что — то задумал и не хочет, чтобы кто — нибудь, даже его друзья, узнали о его планах. И тут в голову Гавриилу пришла другая мысль: очевидно, кто — то должен выяснить, что затевает Аззи. И третьей мыслью голубоглазого ангела с таким ясным, кротким и ласковым взором было, что этим кем — то, скорее всего, придется стать ему.

Аззи и Гавриил распрощались очень тепло, пообещав друг другу вскоре встретиться и даже пообедать вместе. Аззи пошел дальше по улице; Гавриил провожал демона взглядом, пока тот не скрылся из вида, затем снова занялся своими рисунками.

Гавриил вернулся в гостиницу, где он остановился, еще до наступления сумерек. Тяжеловесное, лишенное всяческих архитектурных украшений четырехэтажное здание гостиницы больше напоминало казенный дом, чем частный пансион. Соседские дома так тесно прилепились к нему, что оно казалось сдавленным с обоих боков. В этой отнюдь не шикарной гостинице в настоящий момент жило с полдюжины ангелов. Хозяин этого заведения, некто синьор Амацци, очень набожный и благочестивый человек, хотя, пожалуй, слишком хмурый и неприветливый для человека его профессии, существенно снижал цены на комнаты для всех, кто хоть как — нибудь был связан с религией. Поэтому посланцы Небес предпочитали останавливаться у него, когда посещали Подлунный Мир. Соседи синьора Амацци, люди в общем — то незлобивые, но, как и все соседи, обожавшие совать нос в чужие дела, а затем распускать по городу нелепые слухи, утверждали, что у синьора Амацци установились особые контакты с Вышними Сферами и что подобные связи, используемые с целью получения прибыли, должны были бы облагаться налогом. В одном только не сходились болтливые кумушки: одни были абсолютно уверены, что синьору Амацци доподлинно известно, кем на самом деле являются тихие благообразные юноши, приехавшие будто бы из далеких северных стран, но разговаривавшие по — итальянски без малейшего акцента, другие же заявляли, что синьор Амацци просто повторяет шутку папы Григория, не веря в сверхъестественную природу своих гостей, однако пытаясь заставить поверить в нее всех остальных.

Когда Гавриил переступил порог гостиницы, синьор Амацци, как обычно, находился за своей конторкой. Услышав звук открываемой двери, он поднял глаза от толстого гроссбуха и, подавая молодому человеку ключ от комнаты, тихо промолвил:

— Вас ожидают в зале для приема гостей. Спуститесь туда.

— Гость! Ко мне! — искренне обрадовался Гавриил. — Вот так сюрприз!

И он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, словно школьник, услышавший звонок и торопящийся занять свое место за партой до того, как в классную комнату войдет строгий учитель.

Помещение, которое хозяин торжественно назвал залой, лишь отдаленно напоминало гостиную — прежде всего потому, что находилось оно в полуподвале, и прохладный сумрак, царивший здесь даже самым ясным летним днем, делал его похожим скорее на какой — нибудь небогатый товарный склад или на храм древнего подземного божества. Однако посланцы небес не возражали против этой узкой и темной конуры потому, что косые лучи света, падавшего из узких окон, проделанных под самым потолком, напоминали им церковь. Единственными предметами обстановки, придававшими комнате жилой вид, были старенький диван и несколько плетеных кресел.

В одном из кресел, к которому был вплотную придвинут низенький столик, сидел Архангел Михаил и рассеянно перелистывал рекламный папирус туристического агентства, приглашающего дорогих гостей из Горних Стран в увлекательное путешествие по древнему Египту. Подняв голову и увидев входящего Ангела Гавриила, предводитель небесного воинства отложил в сторону папирус.

— А, вот и ты, Гавриил, — сказал он. — Я как раз заглянул сюда, чтобы проведать тебя. Ну, как дела?

— О, сэр… Большая честь для меня, сэр. Дела мои в полном порядке. Вот только в живописи я пока продвигаюсь очень медленно. Видите ли, сэр, я до сих пор не научился передавать перспективу, — и Гавриил подал Архангелу Михаилу свой блокнот для эскизов.

— Что ж, продолжай начатое дело, не останавливайся на полпути, — сказал Михаил, рассеянно взглянув на хаотическое смешение разноцветных линий в блокноте. — Это хорошо, что ты так серьезно интересуешься искусством. У нас на Небесах собрана богатейшая коллекция работ прославленных мастеров и малоизвестных авторов. Будучи знатоком живописи, ты мог бы совершить благое дело — помочь оценить стоимость этой коллекции… Кстати, я хотел тебя спросить, не встречал ли ты где — нибудь поблизости своего знакомого, демона Аззи?

— Да, сэр, я встретил его, когда заканчивал последнюю свою зарисовку. А еще раньше я видел, как он выходил из дворца, принадлежащего Пьетро Аретино, автору многих непристойных стихов и сочинителю безнравственных пьес.

— Ах, вот как… Ну, и какова же, по — твоему, была цель его визита к Аретино? Неужели он явился туда только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение выдающемуся поэту и драматургу?

— Да, именно так он и объяснил мне цель своего визита. И, по правде говоря, сэр, мне бы очень хотелось верить его словам. Я и поверил бы, если бы не одно обстоятельство, смутившее меня. Когда я справился у него о здоровье почтенного мастера Аретино, он первым начал разговор о цели своего визита — я даже не успел задать ему этот вопрос… Мне, конечно, и в голову не пришло бы в чем — либо обвинять его, и, смею полагать, я вел себя вполне корректно. Однако у него был такой вид… такой вид… ну, словно он оправдывается передо мной. О, я, конечно, далек от подозрений, когда речь идет об Аззи — он все — таки друг мне, хотя и демон, но, согласитесь, это так странно, так непохоже на него…

— Что ж, подобная щепетильность в вопросах доверия и дружбы делает тебе честь, — сказал архангел Михаил. — Это доказывает, что ты уже вполне оперившийся Ангел. Но подумай — ка вот о чем. Аззи — демон, а значит, вероломство и коварство — его природные черты. Увертки и козни — его каждодневное ремесло. Служение делу Зла, стремление подчинить весь мир Темным Силам — та цель, которой он отдает все свои силы. Таким образом, обвинять его в злодейских замыслах значит просто воздавать ему должное. Так что, если Аззи что — то задумал, добра от его затей не жди! Вот только что же именно у него на уме?

— Не имею ни малейшего представления, сэр, — ответил Гавриил, глядя голубыми очами в угольно — черные глаза Архангела Михаила.

— Так. Думаю, нам надлежит это выяснить. Аззи входит в большую политику, начинает приобретать все больший вес, и нам следует к нему присмотреться. Его имя дважды было названо среди героев Тысячелетних Войн: в первый раз наш бравый демон отличился в сказке о Прекрасном Принце, а во второй раз чуть не испортил мне игру против Мефистофеля в трагедии доктора Фауста. Кстати, по последнему делу — я имею в виду эту злосчастную фаустовскую тему — Ананке так и не вынесла окончательного приговора. Повторное слушание отложено на неопределенный срок. Я полагаю, Аззи высоко взлетел и занимает теперь одно из кресел в Центральном Совете Злодеев. Если кто совращает людей с пути истинного — во всем этом виноват наш общий знакомый рыжий демон! Его когтистая лапа тянется очень далеко!

— Неужели наш старина Аззи действительно такая важная птица? — глаза Гавриила расширились от удивления.

— Видно сокола по полету, — загадочно ответил Михаил. — Что ж, по крайней мере, я понял, что теперь следует предпринять: проведать, каким ветром принесло Аззи к дверям маэстро Аретино. Что нужно нашему демону от этого лукавого рифмоплета?

— Не могу знать, сэр, — вздохнул Гавриил.

— Так узнай. Ты, мой мальчик, как мне кажется, справишься с этим лучше, чем кто бы то ни было.

— Кто? Я? — растерялся Ангел Гавриил. — О, прошу вас, сэр, увольте меня от этого. Ведь Аззи стреляный воробей, а я… согласитесь, я несколько простоват для подобных интриг. Он раскусит меня раньше, чем я заведу с ним разговор на эту тему.

— Да, твои наивность и простодушие стали притчей во языцех даже среди Ангелов. Здесь ты прав, мой дорогой, но только наполовину. Раз уж ты оказался в нужном месте и в нужное время, придется тебе заняться разведывательной деятельностью. Мы не можем тратить огромные суммы на заграничные командировки профессиональных разведчиков, которые, к слову сказать, быстро перенимают ужасные земные манеры… Слушай меня и запоминай. Вместо того, чтобы расспрашивать самого Аззи, прибегни к обходному маневру. Пойди тем же самым путем, каким пошел этот сын Тьмы. Сходи к Аретино, сведи с ним знакомство. Для начала скажи ему, что ты горячий поклонник его поэзии. Тебе во что бы то ни стало нужно проникнуть к нему в дом. А когда ты попадешь туда, смотри по сторонам, да гляди в оба, не зевай! Примечай все, что может приблизить нас к разгадке планов Аззи. Если не увидишь ничего особенного, не сочти за труд расспросить самого хозяина. Но, конечно, не задавай прямых вопросов вроде: «Не заходил ли к вам вчера один из моих друзей, рыжий демон по имени Аззи? Вы меня крайне обяжете, сударь, если передадите мне содержание вашего разговора с этим демоном». Действуй тоньше, артистичнее. Не бойся импровизировать. Пригласи его пообедать в какой — нибудь уютный ресторанчик. Все затраты, разумеется, мы тебе компенсируем. Проведем по статье «Научные исследования Земли с Неба». Вопросы есть?

— Так точно, ваше архангельское высочество. У меня есть еще один вопрос… Аззи мне друг, а я буду шпионить за ним. Не будет ли это предосудительно с точки зрения морали?

— Мне кажется, что не будет, — ответил Архангел Михаил после долгой паузы. — Если рассмотреть вопрос с точки зрения здравого смысла, то можно построить следующую логическую цепочку: невозможно предать врага, предать можно только друга; без предательства невозможно откровение сокрытого; Аззи мне друг, следовательно…

Гавриил ответил Архангелу Михаилу вежливым поклоном в знак согласия. Теперь он отринул все свои колебания. И только по прошествии некоторого времени он вспомнил, что Михаил дал ему весьма уклончивый ответ. Но данного слова обратно не возьмешь, да и ни к чему было рассуждать обо всем этом. Если с точки зрения морали предать друга было не слишком предосудительным, то неподчинение старшим по званию, а тем более невыполнение приказа Архангела грозило молодому Ангелу весьма печальными последствиями…

Глава 2

На следующий день, едва пробило полдень, Гавриил стучался в дверь Аретино.

Из — за закрытых дверей доносился приглушенный шум — звуки музыки, голоса, смех, но хозяева открывать не торопились. Гавриил снова постучал, на сей раз погромче. Дверь наконец отворилась. На пороге стоял лакей; вид у него был такой, словно ему приходилось заниматься несколькими делами одновременно. Парик с развившимися прядями съехал набок, руки он для пущей солидности заложил за спину, но краешек зажатой в кулаке салфетки или полотенца выглядывал из — за полы сюртука.

— Мне хотелось бы видеть мсье Аретино, — сказал Гавриил.

— Ох, господин хороший, я боюсь, хозяин сейчас не сможет к вам выйти. — Лакей развел руками, и салфетка (только теперь стало ясно, что это была именно салфетка) показалась из — за спины. Он сконфуженно скомкал ее и добавил: — У нас тут такое творится… Может быть, вы заглянете как — нибудь в другой раз?

— Нет. Мне непременно нужно видеть его сегодня, — ответил Гавриил, сам удивившись, откуда у него взялась подобная настойчивость. Впрочем, подумав немного, он нашел вполне разумное объяснение своей смелости: ведь он явился сюда по заданию Архангела Михаила, а Его Архангельство ясно дал понять, что дело предстоит серьезное и с исполнителя будут спрашивать весьма строго.

Лакей, несколько смущенный напористостью стоявшего перед ним незнакомца с упрямым выражением лица и неземным светом в голубых глазах, отступил на несколько шагов, давая дорогу незваному гостю. Поколебавшись несколько секунд, он провел Гавриила в гостиную:

— Будьте добры, подождите здесь несколько минут. Я спрошу хозяина, сможет ли он принять вас.

Чтобы как — нибудь скоротать время, Гавриил отошел в сторонку и стал вертеться взад — вперед на каблуках — старый трюк, которому он научился еще в незапамятные времена. Он быстро оглядел комнату. На низеньком столике лежали листы рукописи. Гавриил подошел поближе, но смог разобрать только два слова. Эти слова были: «Отец Адам». Не помня себя, Гавриил кинулся на рукопись, словно коршун на цыпленка.

Тут за дверью послышался какой — то непонятный шум, и в комнату вошло несколько человек. Боясь, как бы его не поймали с поличным, Ангел Гавриил отскочил от столика, словно ошпаренный. Однако бояться ему было нечего: вошедшие оказались всего — навсего музыкантами. Сняв темные фраки, они остались в одних рубашках и спускались по лестнице с верхнего этажа, наигрывая на своих инструментах отнюдь не церковные гимны — легкие мелодии, под которые ноги сами пускались в пляс.

Музыканты прошли мимо Гавриила, как мимо пустого места, не удостоив ангела даже взглядом. Не успели музыканты исчезнуть в дальней комнате, откуда доносились пронзительные взвизгивания, смех и звуки шумной возни, как Гавриил опять вернулся к столь заинтересовавшей его рукописи. Отыскав глазами начало, он стал читать: «Отец Адам, изгнанный из Эдема за то, что отведал плода с Древа Познания…»

Но ему снова помешали — на этот раз взрывы громкого девичьего смеха.

Подняв глаза от рукописи, Гавриил увидел, как в комнату вбежали две юные прелестницы — блондинка и брюнетка, являвшие собою очаровательный контраст. Темные волосы одной в беспорядке рассыпались по плечам, а растрепавшиеся светлые локоны другой, напротив, были завязаны в подобие узла на затылке. На обеих девушках были одинаковые длинные блузы из тончайшей шелковой ткани; их одежды развевались, когда одна из них, играючи, погналась за другой. Гавриил заливался румянцем, как только в пылу погони низко обнажались белоснежные груди или из — под высоко взлетевшего подола выглядывали розоватые коленки.

Заметив, что они не одни в комнате, шалуньи прекратили свою игру и подошли к Ангелу Гавриилу.

— Эй, — дерзко сказала блондинка, и в ее певучем голоске отчетливо прозвучал французский акцент. — Эй, ты не видел его здесь?

— Кого? — спросил Гавриил, весьма смущенный видом их ничем не прикрытых прелестей.

— Ну, этого гадкого Пьетро! Он ведь обещал потанцевать со мной и Фифи.

— Нет, я его не видел, — ответил Гавриил, подавляя в себе сильное желание перекреститься. Лишь мысль о том, что дамам это может показаться неучтивым, удержала его руку.

— Ах, он должно быть, спрятался где — то здесь, — игриво продолжала блондинка. — Пойдем, Фифи, устроим на него настоящую облаву. Мы найдем его и накажем!

И красотка подарила Гавриилу такой взгляд, что беднягу охватила дрожь.

— Пойдем с нами, — предложила она, подавая ему свою белую ручку.

Гавриил отпрянул от нее, словно это была змея, и потряс головой:

— Нет, нет. Мне… Мне велено подождать здесь.

Француженка по — птичьи склонила набок свою хорошенькую головку:

— А ты всегда делаешь только то, что тебе велят? Фи, как это скучно!

И, смеясь и щебеча, девушки выпорхнули из гостиной. Когда их голоса затихли где — то в длинном коридоре, Гавриил вытер со лба обильный пот и попытался сосредоточиться на рукописи, лежавшей на столике. На этот раз ему удалось прочитать название: «Легенда о семи золотых подсвечниках». Но тут опять послышался звук шагов, и Гавриил поспешил убраться от стола.

В гостиную, пошатываясь, вошел Аретино, держа в руке полупустой бурдюк с вином. Камзол его был расстегнут, чулки спущены, на тонкой полотняной рубашке краснели винные пятна. Под глазами залегли глубокие тени. Однако взгляд Аретино, пронзительный и цепкий, не помутнел от выпитого вина. Это были глаза человека, много повидавшего в жизни и стремившегося повидать еще больше.

Не без некоторого труда добравшись до того угла комнаты, где стоял Ангел Гавриил, он остановился напротив Гавриила и несколько мгновений молча смотрел на непрошеного гостя.

— Кто вы такой, черт возьми? — спросил он наконец.

— Студент, — не без робости ответил Гавриил, с трудом сдержав желание перекреститься при упоминании о черте. — Я простой студент из Германии, студент филологического факультета. Я приехал сюда, в Венецию, чтобы лицезреть великого Аретино, молва о котором разнеслась по всей Европе. Я восхищаюсь вашим талантом — нет, лучше сказать, вашим гением, дорогой мастер. Я хотел бы пригласить вас на скромный обед, за которым я мог бы поговорить с вами о поэзии и литературе. Беседа с вами стала бы для меня выдающейся минутой жизни, воспоминание о которой я увез бы с собой в Германию.

Гавриил отнюдь не был льстецом, но непривычная обстановка, в которую он попал, и переживания последних минут произвели неожиданную метаморфозу со скромным, застенчивым Гавриилом. Впрочем, Гавриил вращался в различных кругах, в том числе и в довольно высоких, и мог при случае сказать комплимент. Ему оставалось только надеяться, что Аретино не относился к числу людей, ненавидящих лесть и льстецов, и что он ничуть не переборщил по части фимиама. Однако Аретино отнесся к его восторженным излияниям довольно благосклонно. Возможно, в том было повинно выпитое им вино.

— Хм, — сказал он. — Вам и вправду нравятся мои безделки?

— О, дорогой мастер, я восхищаюсь вами, вы — мой кумир, нет, лучше сказать — мое божество.

— Что ж, мой мальчик, раз тебе нравятся мои стихи, значит, по крайней мере, у тебя есть вкус, — сказал Аретино, борясь с отрыжкой. — Я бы с удовольствием пообедал с тобою и поговорил бы тоже с не меньшим удовольствием, но… как — нибудь в другой раз, ладно? Честно говоря, мы тут празднуем… отмечаем новую пьесу, которую мне заказали… Черт побери, а где мои гости? Куда все подевались? Небось уже разбились на парочки и разошлись по спальням. Ну что ж, раз так, то я от них не отстану!

Аретино повернулся и сделал несколько нетвердых шагов к двери.

— Одну минуточку, дорогой маэстро! Могу ли я поинтересоваться, что за новый божественный замысел созрел у вас? Поклонники ждут с нетерпением!

Аретино остановился в дверях. Подумав с минутку, он вернулся в комнату и забрал рукопись со столика. Засунув бумаги под мышку, он пробормотал себе под нос:

— Нет, нет. Этого никто не должен знать. Я поклялся хранить тайну. Но когда пьеса будет написана… О, я удивлю этот мир! Масштабы моего нового произведения… Но ни слова больше. Я обещал хранить тайну.

С этими словами он вышел из комнаты, стараясь держаться прямо и гордо.

Глава 3

Добыв, таким образом, вполне определенную информацию, Ангел Гавриил тотчас же вознесся на небеса, сразу же попав в ту загородную местность, где у Архангела Михаила был трехэтажный каменный особняк. Он влетел в комнату как раз тогда, когда Михаил разбирал свою коллекцию марок, склонившись с лупой в руках над резным столиком розового дерева. Марки, подхваченные сквозняком, закружились, словно бабочки. Гавриил ловко схватил одну, которая уже собиралась упорхнуть в приоткрытое окно, — это оказался Кейптаунский Треугольник. На всякий случай придавив злосчастную марку тяжелым пресс — папье, Гавриил смущенно пробормотал:

— Я очень извиняюсь…

— Просто будь сдержаннее в следующий раз, — произнес Михаил недовольным тоном. — Ты даже не представляешь себе, как трудно бывает иной раз вывезти из Подлунного Мира редкие экземпляры, и на сколько глупейших вопросов приходится при этом отвечать. Ну, какие у нас новости? Как я понимаю, твои поиски увенчались успехом?

Гавриил, слегка путаясь от волнения, рассказал Архангелу Михаилу о рукописи, найденной им в доме у Аретино, и о первых строчках, которые ему удалось прочитать.

— Аретино устроил пирушку по случаю получения нового заказа как раз в тот день, когда я нанес ему визит. Судя по всему, ему неплохо заплатили.

— «Семь золотых подсвечников», — задумчиво произнес Архангел Михаил. — Мне это название ничего не говорит. Пойдем — ка сядем за компьютер — может быть, он даст нам ключ к разгадке. По милости Всерайского департамента по допущению Наиболее Привлекательных Ересей на Небеса у нас наконец — то появился доступ к глобальной земно — небесной сети.

Гавриил прошел следом за своим начальником по просторному и светлому коридору в рабочий кабинет, где за рядом офисных шкафов, оформленных в готическом стиле, на огромном дубовом письменном столе опалесцировал огромный экран нового суперсовременного компьютера. Опустившись в просторное кожаное кресло, архангел водрузил на кончик носа очки в роговой оправе. Пальцы его забарабанили по клавиатуре со скоростью, которая сделала бы честь любому выдающемуся земному пианисту. Он вводил пароли, дожидался ответа — и снова нажимал на клавиши, затем, получив доступ к базе данных, ввел ключевые слова и откинулся на спинку кресла в ожидании результатов.

Данные строчка за строчкой замелькали по экрану. Гавриил, стоявший рядом, часто — часто заморгал глазами: он не мог считывать информацию с дисплея с такой скоростью, как его начальник. Для Архангела Михаила же это, наоборот, было привычным делом. Бегая глазами по строчкам, он то хмурил брови, то довольно кивал, и наконец, когда последняя строчка пробежала по экрану, он выключил дисплей и оглянулся на подопечного, замершего за спинкой его кресла.

По поводу применения компьютеров в Небесных Сферах велись долгие дебаты. Главным аргументом в пользу этих последних изобретений техники было то, что по своей внутренней сущности они мало чем отличались от глиняных табличек, на которых в древности писали заостренными палочками. Глиняные же таблички были рекомендованы к употреблению в Высших Сферах: они были практически вечными, и потому Скрижали было решено изготовить из подобного материала. Компьютеры, не слишком далеко ушедшие от примитивных технологий письма, имели перед глиняными табличками по крайней мере одно бесспорное преимущество: они занимали меньше места. Хранение глиняных табличек было сопряжено с дополнительными трудностями; в огромных хранилищах, доверху забитых записями, приходилось укреплять полы и стены, чтобы они не рухнули под страшной тяжестью. Конечно, неоднократно раздавались голоса, призывавшие перейти от глиняных табличек к более прогрессивным технологиям — папирусным свиткам, однако папирус не отличался долговечностью и вдобавок требовал особых условий хранения.

— Что выдал компьютер? — спросил Гавриил с нескрываемым любопытством.

— Похоже, это древняя гностическая легенда о Сатане, давшем Адаму семь волшебных золотых подсвечников, с помощью которых он мог попасть обратно в Эдем.

— И что, ему это удалось? — полюбопытствовал Гавриил.

— Ты что, с луны свалился? Нет, конечно! — ответил Михаил. — Сам подумай, если бы он все — таки попал туда, неужели бы ты до сих пор не узнал об этом? История всего человечества основана на том простом факте, что Адаму так и не удалось войти в потерянный рай. Люди до сих пор тоскуют об Эдеме, куда им никогда более не попасть.

— Да, сэр. Я как — то не подумал…

— Да… — размышлял вслух Архангел Михаил. — Значит, Враг пытается играть с этой древнейшей из легенд, написанной еще в те времена, когда могучие Духи и люди жили в одном мире, управляемом едиными законами… Эти сведения представляют для нас величайший интерес. Семь золотых подсвечников!

— А существовали ли они на самом деле? — задал вопрос Гавриил.

— Может быть, да, но скорее всего, нет.

— Если так, нам не о чем беспокоиться. Ведь подсвечников нет, значит, они ничем не могут быть опасны для нас.

— Я бы на твоем месте не был столь спокоен, — усмехнулся Михаил. — Мифы — вещь весьма опасная. Если волшебные золотые подсвечники все — таки существуют, то, попав в худые руки, они могут наделать немало бед. Риск слишком велик, и у меня нет иного выхода, кроме как предположить, что золотые подсвечники существовали — до тех пор, разумеется, пока не будет доказано обратное. Нам следует быть начеку…

— Да, сэр. Но что Аззи собирается делать с этими подсвечниками?

— Это пока еще скрыто от меня, — покачал головой Архангел. — Однако долго морочить нам голову этому хитрому лису не удастся. Я займусь этим делом сам. Лично.

— А что мне делать, сэр? — спросил Гавриил. — Отправляться обратно в Венецию шпионить за Аззи?

Архангел кивнул:

— Именно так. Кажется, ты начинаешь кое — что соображать.

И Гавриил снова спустился на Землю. Но, сколько бы времени и сил он ни тратил на розыски Аззи, ему так и не удалось напасть на след рыжего демона. Аззи попросту покинул Венецию.

Глава 4

Аззи в буквальном смысле слова выдернули из Венеции и отозвали обратно в Ад. Когда демон, окончательно придя в себя после головокружительного полета, огляделся кругом, он понял, что находится в прихожей самого Сатаны, в загородном домике, где адский босс любил заниматься делами, требующими не спешки, а вдумчивого подхода. Голова у Аззи еще слегка кружилась, в глазах было темно, а в ушах нестерпимо звенело.

В дверях появился молодой демон в скромной голубой униформе и скромном однотонном галстучке.

— Его превосходительство готов принять вас.

И Аззи тотчас очутился во внутренних покоях. Сатанинская приемная была оформлена в том стиле, в котором отделывались гостиные элегантнейших домов на Лонг — Айленде. На первый взгляд, в этом обыкновенном загородном доме не было ничего сатанинского — кубки гольф — клуба, охотничьи трофеи, строгие старинные гравюры с изображениями псовой и соколиной охоты, запах старой дорогой кожи.

Конечно, у Сатаны имелся полный набор дьявольских приспособлений. Орудия пыток, записи черных месс, маски ужаса — все эти изысканные дорогие безделушки, выдававшие страстного коллекционера, хранились в другой половине дома, куда обычно приглашали гостей. Аззи же провели в западное крыло, отведенное хозяином для деловых встреч.

Сатана — а точнее, одна из личин, которые он мог с легкостью менять, когда и как ему заблагорассудится, — был мал ростом. Высокий лоб казался еще более высоким из — за того, что Сатана начинал лысеть. У него было узкое, бледное лицо с правильными мелкими чертами. Имидж этакого невзрачного джентльмена — заурядного выпускника Оксфорда или Кембриджа — как нельзя лучше дополняли очки, сидевшие высоко на переносице. Казалось, Сатана вообще очень мало заботился о том, как он выглядит — это объяснялось его чисто аристократической нелюбовью ко всему показному и претенциозному. Одет он был просто — в желтый халат. На шее был повязан кашемировый платок.

— Ах, Аззи! Давно не виделись! — приветствовал Сатана молодого демона. — Мне кажется, не один век прошел с тех пор, как я вел в вашем университете этику Зла. Как быстро летит время!

— Да, сэр, то были золотые времена, — вежливо ответил Аззи. Он всегда восхищался своим учителем. Сатана был одним из светил теории Злодейства и кумиром золотой молодежи Ада, достойным примером для подражания.

— Ну, что ж, — сказал Сатана, — перейдем к делу. Ходят слухи, что ты задумал поставить пьесу. Так ли это?

— Да, сэр, это правда, — подтвердил Аззи. Он был уверен, что его бывший учитель не будет возражать против такого проявления инициативы с его стороны. Ведь Сатана всегда советовал молодым демонам не сидеть сложа руки, а использовать каждую возможность творить зло, выходя на поверхность земли.

— Идея поставить безнравственную пьесу пришла мне в голову во время спектакля, на котором я присутствовал. Это театральное действо было превращено в сплошное нравоучение, и я подумал, как хорошо было бы сделать все наоборот. Видите ли, сэр, наши небесные конкуренты все время пытаются доказать, что единственный путь к успеху лежит через добродетель и разумное поведение. Это чистейшая пропаганда, и на самом деле все совсем не так. Вот я и решил показать им, как это бывает на самом деле.

Сатана рассмеялся, но очень невесело:

— Что ж, я горжусь тобой, мой мальчик, однако лично я не стал бы делать столь далеко идущих выводов. Ведь Добро не всегда противоположно Злу. Если ты помнишь, я упоминал об этом парадоксе в своих лекциях по инфернальной логике.

— Да, сэр. Но разрешите обратить ваше внимание на то, что я не собираюсь попросту заменить Добро Злом и таким образом вывести противоположную мораль. Я хочу заставить моих актеров поработать для того, чтобы получить желаемую награду. Однако они получат ее совсем не за то, что вступили на путь Зла.

— Правильно, — одобрил Сатана. — К слову сказать, наши оппоненты придерживаются противоположной точки зрения. Я же всегда говорил, что это твое личное дело, хороший ты или плохой, и твой жизненный успех отнюдь не связан со служением одной из этих могущественных сил. Каждый выбирает для себя, по какой дороге идти.

— Конечно, сэр. Однако я вижу эту проблему несколько по — иному. Я хочу сказать, разве мне нельзя поставить пьесу, которая выставляла бы Зло в выигрышном свете?

— Разумеется, можно! Но почему бы не пойти еще дальше? Почему бы не показать смертным, что со злом прекрасно уживаются такие вещи, как ум и изящество? Почему бы не сказать им, что Зло вполне современно?

— Разве?.. О, да, сэр, разумеется, вы правы! Я как — то не задумывался над этим. Я просто хотел поставить безнравственную пьесу. Попросту говоря, фарс. Мне показалось, что это будет забавно. В конце концов, там, на Небесах, все настроены так серьезно…

— Надеюсь, ты не считаешь, что мы здесь, в Преисподней, настроены чересчур легкомысленно? — перебил Сатана. — Если это так, то ты сильно ошибаешься.

— О, нет, сэр, я совсем не то имел в виду!

— Знаешь, я бы на твоем месте трижды подумал, прежде чем браться за эту затею. Не хочу принуждать тебя, просто даю совет не играть в подобные игры. Послушай, почему бы тебе не подождать немного? Я бы нашел тебе другое дело…

— Но свернуть этот проект уже невозможно, сэр. Он находится в работе. Я нанял людей. Я связал себя определенными обещаниями. Мне отнюдь не хотелось бы идти на попятный. Конечно, если только мне не прикажут…

— Ну что ты, конечно, нет, — усмехнулся Сатана. — Я ни в коем случае не стану препятствовать твоей дальнейшей работе над этим проектом. Да надо мной просто смеяться станут, если я запрещу своему демону ставить пьесу в защиту Зла! Но помни: с этой минуты ты несешь полную ответственность за все последствия своей довольно глупой затеи. Так что действуй на свой страх и риск. Правда, мы советуем тебе отложить окончательное решение и подумать еще немного.

Аззи был настолько потрясен только что услышанным, что покинул резиденцию Сатаны, даже не спросив, правду ли говорит старинная легенда о семи золотых подсвечниках или же это только красивая выдумка. Но к чести нашего демона нужно сказать, что он нисколько не колебался и не думал отказываться от своей затеи. Он решил отправиться к тому, кто мог бы помочь добыть семь золотых подсвечников — неважно, существовали они на самом деле или нет.

Глава 5

Аззи покинул приемную Сатаны с твердым намерением выяснить, существовали ли на самом деле семь золотых подсвечников или же это всего лишь красивая выдумка. И на тот, и на другой случай у него уже имелся достаточно четкий план: если подсвечники — не вымысел, то он, конечно, использует их в качестве реквизита для своей пьесы, поставленной в назидание смертным и могучим духам, если же в материальном мире никаких волшебных подсвечников нет, то Аззи найдет искусного мастера, способного изготовить их по чертежу.

Однако чутье подсказывало демону, что подсвечники в действительности существовали.

Каждый чертенок в преисподней знает, что если тебе как можно скорее нужно получить ответ на трудный вопрос, следует обращаться к Человеку — Корнелию Агриппе. Ему не было равных в минувшие времена, хотя с началом эпохи Возрождения его земная слава несколько поблекла и репутация уже не была столь блестящей. Корнелий Агриппа, выдающийся маг, отгородился от мира идеальной сферой, имеющей не вполне материальную, но и не совсем духовную природу — сферой, созданной им самим и вызывавшей среди исследователей тех времен долгие споры относительно материала, из которого она была изготовлена. Самое забавное было то, что и сам Корнелий Агриппа не смог бы разрешить их спор, обратись они к нему с вопросом о природе сего загадочного объекта. Эта сфера возникла внезапно в результате одного из многочисленных экспериментов Корнелия Агриппы, однако вследствие природной рассеянности он никак не мог вспомнить, откуда она взялась, а за недостатком времени никак не мог проникнуть в тайну ее сотворения. Но что более всего огорчало великого мага, так это невозможность вписать окружавшую его сферу в построенную им систему мироздания.

Система, построенная им после глубоких размышлений, была довольно проста и основывалась на вполне очевидном утверждении, что все компоненты Космоса тесно связаны между собой и, следовательно, могут взаимопревращаться. Однако применение этой универсальной теории превращений на практике оказалось делом гораздо более сложным, чем предполагалось вначале. Корнелий Агриппа, проявлявший логический склад ума, когда речь шла о теории, на практике предпочитал действовать вслепую. Воздействуя на множество веществ и предметов при помощи других предметов и веществ, он приходил к совершенно неожиданным результатам. Вероятно, он никак не мог учесть воздействие случайного фактора, зачастую проваливавшего самый блестящий из экспериментов бедного ученого. К чести сего ученого мужа нужно сказать, что иногда результаты его опытов все — таки укладывались в имевшуюся у него картину мира, но чаще Корнелий Агриппа попросту творил чудеса, сам удивляясь, как такое могло получиться.

Аззи проник сквозь полуматериальную светящуюся сферу, окружавшую старинный дом с островерхой крышей, где жил маг, и объявился в рабочем кабинете Корнелия Агриппы.

Великий магистр Белой и Черной магии был одет в подобающую его сану длинную мантию и высокий колпак, к которому зачем — то была прикреплена оловянная пряжка. Внешне ничем не примечательный сухонький человечек неопределенного возраста, Корнелий Агриппа, как полагается всякому древнему философу, носил окладистую бороду и усы. Однако прическа у него была весьма странная: подражая хасидским раввинам, с которыми он любил поговорить о жизни в адских притонах, Корнелий Агриппа отпустил себе пейсы, смешно торчавшие из — под колпака.

— Аззи! Рад тебя видеть! — воскликнул маг, оторвавшись от пузатой колбы с бурлящей в ней жидкостью. — Ты как раз вовремя, потому что мне ужасно не хватает лишней пары рук. Ну — ка подержи вот это. Знаешь, я нахожусь на пороге великого открытия. Мне почти удалось превратить золото в черный дым.

— В черный дым? — переспросил Аззи, с опаской принимая колбу из рук мага. — А зачем?

— Как зачем? Чтобы потом превратить черный дым обратно в золото.

— Странно. Если тебе нужно золото, зачем же превращать его во что — то, а затем это что — то превращать обратно в золото?

В колбе, которую держал Аззи, забулькало, прозрачная жидкость слегка помутнела, сначала окрасившись в грязновато — зеленый, затем в охристый цвет, и начала густеть.

— Что это? — спросил Аззи, наблюдая за переливами цвета кипящей массы.

— Лекарство от насморка, — ответил Корнелий Агриппа.

— Что я слышу! — изумился Аззи. — Неужели вам, с вашим выдающимся интеллектом, не жаль размениваться на подобные пустяки?

— Ну, я просто стараюсь не отстать от жизни, — пожал плечами маг. — Для волшебника практика значит очень много. Если в ходе важнейшего эксперимента у тебя получится, скажем, средство для выведения тараканов, ты вполне можешь заняться этим на досуге. Иногда на этом можно создать весьма прибыльный бизнес. Вот, например, мой последний замысел — Великое Превращение Грязи в Золото. Я уже почти осуществил его, превращая золото в грязь путем последовательных трансформаций. Схема проста: я беру кусок чистого золота, превращаю его в черный дым, затем осаждаю полученную субстанцию и превращаю ее в жидкую грязь, затем упариваю эту грязь до нужной консистенции, и — пожалуйста — получается великолепная густая грязь, грязь самого высокого качества! Таким образом, ты видишь, проблема в принципе решена, и остается пустяк — осуществить обратное превращение грязи в золото.

— Сколько же золота можно получить, обладая секретом подобного превращения! — вздохнул Аззи, думая о том, сколько грязи ему довелось видеть в своей жизни.

— Много, — согласился Корнелий Агриппа. — Именно это меня и привлекает. Я хочу поставить алхимию на службу человечеству. А людям нужно золото. Да, кстати, если уж мы заговорили о службе, чем я могу быть полезен тебе?

— Ну, вообще — то у меня есть один забавный пустячок, — сказал Аззи довольно небрежным тоном. Меня интересуют семь золотых подсвечников, которые Сатана дал праотцу Адаму, чтобы помочь бедняге найти дорогу в потерянный Рай. Не слыхали ли вы об этом чего — нибудь, уважаемый мастер?

— Кажется, слышал. Ну — ка, где моя сова?

Большая полярная сова, во время разговора неподвижно сидевшая на шкафу, почти под самым потолком, захлопала крыльями и слетела вниз.

— Сова, сова, принеси — ка мне словарь, — проговорил маг нараспев.

Сделав широкий круг по комнате, сова вылетела в раскрытое окно. Агриппа несколько озадаченно поглядел ей вслед, затем снова забегал вокруг стола, заставленного алхимической посудой.

— Подай — ка вот это сюда! — приказал он Аззи, заметив, что тот все еще держит в руках колбу с мутноватой кашицеобразной субстанцией. — Чудесно! Если эта штука не будет излечивать насморк, то вполне сгодится от чесотки. Вообще, очень скоро я синтезирую универсальное лекарство. Панацею. Ну, а теперь посмотрим, что там у нас творится с грязью.

Он заглянул в маленький горн, где плавилось золото, и нахмурился:

— Так и есть! Передержал. Получилось чересчур густо. Придется восстанавливать по памяти. Я ведь придерживаюсь теории взаимосвязи всего со всем Вселенной, и значит, если что — либо было придумано, это никак не может быть утрачено. Впрочем, с этим будет слишком много возни. Лучше начать все сначала. А, вот и моя сова! Привет, сова! Где мой словарь?

Сова, державшая в клюве толстый свиток пергамента, перевязанный ленточкой, опустилась на плечо мага. Агриппа осторожно вынул свиток у нее из клюва, и сова вернулась на свое любимое место на высоком шкафу под крутым сводом потолка. Глаза Агриппы тем временем забегали по строчкам.

— К… кобры яд… так… М… мышь, летучая… О… оборотень, соответствует древненемецкому «вервольф»… — бормотал он себе под нос. — Посмотрим, что у нас на «П». Парки, или Властительницы судьбы… Так — так… повешенного, язык. Не то. Посмотрим дальше. Подсвечники, золотые, семь штук… Ага! Нашел! Нашел! — воскликнул Агриппа, потрясая пергаментом и теряя при этом очки. — Семь золотых подсвечников и в самом деле существовали! Сейчас они хранятся вместе с остальными малоизвестными древними легендами в замке Крак Геррениум, последнем оплоте манихеев.

— А где это? — спросил Аззи.

— В Лимбе, к югу от нулевого меридиана Чистилища. Знаешь туда дорогу?

— Конечно, — ответил Аззи. — Огромное спасибо вам за помощь!

И он вихрем помчался прочь, впопыхах сметя со стола краем своего плаща одну — две колбы с остатками выпаренной грязи на донышке.

Глава 6

А тем временем Гавриил все еще оставался в Венеции и старался не пропустить возвращения Аззи, раз уж он прозевал его отлет. Он нанял квартирку неподалеку от особняка Аретино — крохотную и скромную, однако ангелу, как аскету, большего и не нужно было. Еще Гавриил нанял служанку по имени Агата, бойкую старушку со впалым беззубым ртом и круглыми черными глазками, так и шнырявшими по сторонам. Эта старуха стряпала ему — пекла простой честный хлеб грубого помола, который Гавриил, как настоящий ангел, предпочитал всяким сдобным булкам и рогаликам. Она отмывала его кисти от краски, когда он возвращался с этюдов, обстирывала его и всячески заботилась о нем.

Помощь доброй старушки не ограничивалась одним домашним хозяйством. Если бы Гавриил полагался только на свои собственные силы, он, несомненно, пропустил бы возвращение Аззи, ярким метеором сверкнувшего в небе и приземлившегося прямо на крыльце своего приятеля — драматурга. Но вместе с ним круглосуточные наблюдения вели домочадцы Агаты. Престарелый отец служанки, Менелай, первым заметил необычайно яркую зарницу в западном полушарии небесной сферы и сообщил об этом дочери. Засветив лампу, Агата темными коридорами прошла к комнате, которую занимал Гавриил, и, постучавшись, приоткрыла дверь:

— Господин! Тот, кого вы ожидаете, только что прибыл в Венецию.

— Наконец — то! — вскричал Ангел Гавриил.

Он заметался по комнате, стараясь подыскать подходящую одежду. Сорвав с вешалки свой самый темный плащ (нужно сказать, что даже самые темные одежды, которые носил служитель Светлых Сил, были не темнее крыльев светло — серого ночного мотылька), Гавриил выскользнул из дома.

Решив прибегнуть к хитрости, о которой он успел немало наслушаться за время своего пребывания на земле, Гавриил начал взбираться по стене особняка Аретино, держась за стебли плюща, густо разросшегося перед домом и поднимавшегося почти до самой крыши. Добравшись до маленького балкончика, он притаился в тени колонны, решив немного передохнуть. Из комнаты до него доносились обрывки разговора; один голос несомненно принадлежал его знакомому рыжему демону, но слов Гавриил не мог разобрать.

На счастье, мимо пролетал маленький светлячок. Услышав тоненький голос, произнесший прямо у него над ухом: «Могу ли я чем — нибудь вам помочь, сударь?», Гавриил обернулся и увидел мерцающую светлую точку, кружащуюся над его головой.

— Можешь, — обрадовался Ангел. — Мне необходимо знать, о чем они там говорят.

— Положитесь на меня. Я все узнаю.

И светлячок полетел прямо к приоткрытой оконной раме, проник в узкую щель и очутился в комнате, где Аззи и Аретино вели разговор. Однако помощник посланца небес несколько опоздал, и ему удалось подслушать лишь конец разговора.

— Не знаю, что ты там придумал, Аретино, но мы непременно попробуем это. Начнем сию же минуту!

Затем сверкнуло ослепительно — яркое пламя, раздался грохот, повалил черный дым, и Аззи бесследно исчез. Очевидно, он прихватил с собою Пьетро Аретино, так как, когда дым немного рассеялся, хозяина особняка в комнате не оказалось.

Светлячок вернулся на балкон и поведал Ангелу Гавриилу обо всем, что он слышал и видел. Гавриил, как можно догадаться, ничего не понял, однако из последней фразы Аззи он сделал вывод, что ситуация заметно усложняется.

А вот что происходило в доме Аретино за несколько минут до того, как светлячок проник в кабинет, где беседовали демон и человек.

— Я явился прямо сюда, чтобы сообщить вам одну новость. Подсвечники нашлись!

— Вы нашли их? И где же они?

— Ну, если верить Корнелию Агриппе, то они находятся в одном замке в Лимбе. Я как раз намерен слетать за ними. А когда я получу золотые подсвечники, я сделаю их призами в нашей маленькой лотерее, которая изменит существующий мир.

— Призами? В лотерее?

— Да ну же, Аретино, очнитесь! Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь. Вы придумали эти подсвечники — а точнее, соткали собственный рассказ по мотивам старой легенды. Подсвечников семь — значит, нам потребуется семь действующих лиц. По правде сказать, им не придется особенно утруждаться. Все, что они должны будут сделать, — это завладеть семью волшебными подсвечниками. Подсвечники исполнят их самые сокровенные желания. Ну, как вам это нравится?

— Мне? Очень нравится, — ответил Аретино без малейшего раздумья. — О чем я всегда мечтал — это чтобы мои самые заветные желания исполнились сами собою. Как было бы здорово найти волшебный предмет, сжать его в руке, загадать желание — и чтобы оно исполнилось.

— И, заметьте, вы получаете этот предмет не потому, что заслуживаете его, — веско добавил Аззи, — а потому, что случайно стали его обладателем. Так обычно и делаются подобные дела. По крайней мере, в моей пьесе. Я объясню добровольцам, которые будут участвовать в моем представлении, что им нужно лишь найти подсвечники. Остальное устроится само собой. В основном.

Брови Аретино чуть приподнялись, затем он кивнул, пробормотав себе под нос:

— Да. По крайней мере, в основном… Но как они найдут волшебные подсвечники?

— При помощи магии, разумеется. Для каждого из них я подготовлю стандартные заклинания и волшебные талисманы, которые приведут их к подсвечникам.

— Мне нравится эта идея, — сказал Аретино. — Так, значит, мы отправляемся в Лимб? Далеко это?

— По человеческим меркам путь неблизкий, — ответил Аззи. — Но мы доберемся туда очень быстро. Вам, как драматургу, будет интересно посмотреть на Преддверие Ада, как обычно именуют Лимб поэты. Ни одному из смертных еще не удавалось попасть туда и невредимым вернуться обратно в Подлунный мир… никому, кроме Данте. Ну, что, маэстро, отважитесь ли вы на столь рискованное путешествие?

— Я отдал бы за него все, что имею, — ответил поэт.

— Тогда в путь! — сказал Аззи.

Аретино был разочарован, увидев тоскливый серенький пейзаж Лимба. Он ожидал ярких красок — багрового света адского пламени, черного цвета выгоревшей дотла земли, он жаждал сильных ощущений. Но вместо адских вихрей и пламени Преисподней перед ним расстилалась голая каменистая пустыня. Кое — где росли чахлые кустики. Аретино не мог достоверно определить, что это за растения — они напоминали ему все земные кустарники вместе. Цвета здесь были какие — то блеклые: серо — желтый песок, серые камни, серенькое небо над головой. На горизонте сквозь дымку угадывались неясные очертания то ли высоких холмов, то ли гор, то ли просто далеких грозовых туч, нависших низко над землею. Оглядевшись, Аретино заметил вдалеке небольшую рощицу, имевшую столь же унылый вид, как и все кругом. Аретино подумал, что он ни за что на свете не смог бы определить, какое время года на дворе. В Лимбе было не жарко, но и не холодно. Листьев на деревьях почти не было, но чахлая травка возле небольших лужиц стоячей воды поднялась в полный рост. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дыхания ветерка.

Внимание Аретино привлекло маленькое черное пятнышко, появившееся на горизонте как раз в той стороне, куда они с Аззи ехали на вороных конях. Над их головами бесшумно пронеслось несколько летучих мышей. Из — под копыт лошадей с негромким писком разбегались грызуны и прочие мелкие твари.

Глава 7

Над воротами замка Крак Геррениум было начертано: «Оставь свои предрассудки всяк сюда входящий».

Из замка доносились звуки музыки. Мелодия была довольно живой, но в ней иногда проскальзывали траурные нотки. Аретино не дрогнул — поэты обычно ничего не боятся, имея под боком знакомого демона. В этом случае, как говорится, им сам черт не брат: ведь сам демон куда страшнее окружающего их мира.

Из — под низкой арки вышел, чуть пригнувшись, высокий широкоплечий мужчина в плаще, накинутом поверх расшитого камзола и перевязи. На ногах у него были остроносые сандалии.[372] Лицо этого незнакомца привлекло внимание Аретино: волевой подбородок и высокий гордый лоб говорили о сильном характере, а живые темные глаза, казалось, пронизывали человека насквозь. Мужчина шагнул им навстречу и поклонился:

— Я Фат. Назовите мне ваши имена.

— Так это замок Фата, — вполголоса произнес Аретино. — Очень красиво.

— Я знал, что он вам понравится, — улыбнулся Аззи. — На земле о вас говорили, что вы гоняетесь за новизной.

— Я в основном ищу новизну в людях, а не в вещах, — отпарировал Аретино.

Тем временем Фат, пристально вглядевшись в лица демона и человека, стоящих перед ним, сказал:

— Добрый день, демон! Я вижу, ты привел с собой друга.

— Это Пьетро Аретино, — представил своего спутника Аззи. — Он из рода людского.

— Очень рад.

— Мы отважились явиться к тебе с просьбой и надеемся, что ты не откажешься ее исполнить.

Фат улыбнулся и пригласил гостей пройти в замок. Тут же, как по волшебству (а, собственно, без волшебства в этом замке не делалось ни одно дело), появился столик с вином и заморскими сластями. Возле столика стояли три стула на изящно выгнутых ножках.

— Прошу вас, угощайтесь, а потом побеседуем, — пригласил гостей Фат.

Аззи поблагодарил хозяина легким поклоном и первым сел за стол.

Потягивая старое вино, они вели светскую беседу. Фат хлопнул в ладоши, и в зал выбежали искусные фокусники, жонглеры и музыканты. Музыканты играли на струнах человеческой души, а жонглеры, будучи из породы ловкачей, перебрасывались исками и репрессалиями, в то время как фокусники творили чудеса с разными документами и официальными актами. Аззи восхищался их мастерством.

Наконец Фат сказал:

— Довольно тешить себя иллюзиями. По — моему, мы достаточно насмотрелись. Прейдем к делу. Чем я могу быть вам полезен?

— Дошло до меня, — начал Аззи, — о могущественный владыка, что в подвалах своих хранишь ты множество редких и весьма занятных вещей.

— Это действительно так, — подтвердил Фат. — Какова бы ни была судьба каждой вещи, в конце концов все они попадают ко мне, и я помещаю их в хранилище. В большинстве своем это просто старый хлам, но порой среди него попадаются забавные вещицы. И, конечно, у каждой из этих безделушек своя собственная судьба, обязательно связанная с какой — нибудь легендой. Большинство таких легенд — явный вымысел, но иногда бывают и правдивые. Впрочем, мне все равно. Я не делаю различий между правдой и выдумкой, между ясным и темным, между тайным и явным. Поведай же мне, какое сокровище вы ищете?

— Нам нужны семь золотых подсвечников, которые Сатана дал Адаму.

— Да, я знаю о них. У меня есть несколько неплохих гравюр с изображением этих подсвечников, и я охотно могу дать вам полюбоваться ими.

— Благодарю, но нам нужны сами подсвечники, а не их подобия, — сказал Аззи.

— А что ты собираешься с ними делать? — спросил Фат.

— Дорогой мой Фат, я собираюсь творить великие дела, и семь золотых подсвечников будут играть ключевую роль в разворачивающейся драме. Но я не спросил тебя, быть может, они нужны тебе самому?

— Нет, семь золотых подсвечников мне ни к чему, — сказал Фат. — Я с удовольствием отдам их тебе.

— Я задумал дать семь подсвечников смертным — на время, разумеется, — чтобы они смогли исполнить свои заветные желания.

— Замысел твой велик и благороден, — похвалил Фат. — Жаль, что не все в вашем мире способны на столь широкий жест. Не посвятишь ли ты меня в подробности своего плана? Каким образом ты собираешься исполнять заветные желания смертных?

— При помощи магии, разумеется, — сказал Аззи.

— При помощи магии! — воскликнул Фат. — Прекрасно! Если в это дело вмешается магия, из него почти наверняка что — нибудь выйдет.

— Да, — согласился Аззи. — Этим магия и хороша. А теперь, если, конечно, ты не возражаешь, о могущественный владыка, мы заберем подсвечники и отправимся обратно в Подлунный мир.

Глава 8

Спрятав волшебные золотые подсвечники в глубокой пещере на берегу Рейна, Аззи перенес Пьетро Аретино обратно в Венецию, а сам отправился запасаться магическими принадлежностями, необходимыми ему для постановки Безнравственной Пьесы. В подобное путешествие лучше было отправляться налегке, а смертный, хоть и держался молодцом, все — таки являлся обузой для демона.

Воспользовавшись сезонным билетом на Секретный Адский Путь, Аззи сел на поезд прямого сообщения между Небесной Твердью и рекой Стиксом. Он вышел на Центральном вокзале, где на огромном дьявольском табло красными огоньками загорались строчки с информацией об отправляющихся поездах. Длиннейшие составы с прицепленными к ним паровозами стояли на запасных путях. На ступеньках пассажирских вагонов стояли кондукторы, равнодушно оглядывая толпы людей и скопления грохочущих металлических чудовищ и лениво дожевывая свой бутерброд.

— Могу ли я быть вам чем — нибудь полезен, сэр?

К Аззи подошел носильщик — гоблин из числа тех, что вечно крутятся на вокзалах в надежде разжиться парой — другой монет. Опустив в карман мелочь, гоблин помог Аззи добраться до нужного ему поезда и поднес полупустой чемоданчик, который Аззи на всякий случай взял с собой.

Благодаря помощи носильщика у Аззи осталось достаточно времени, чтобы посидеть за чашечкой ароматного кофе в вагоне — ресторане. Наконец паровоз фыркнул и потащил состав через выжженные солнцем равнины Злодеии к Складищенску, куда направлялся Аззи.

Не прошло и часа, как Аззи уже стоял на перроне Складищенска, провожая взглядом уходящий поезд. Прямо перед Аззи возник типичный пейзаж Адской глубинки: низкие невзрачные домишки, пыльные улицы, всевозможные притоны и киоски, торгующие теплым пивом и пирожками с тухлятиной. А за этим маленьким городком располагались собственно склады — огромный комплекс банков и товарных складов, снабжавший жителей Преисподней всем необходимым для их темных делишек.

Складские помещения, как во многих современных городах, располагались без всякого порядка, лепились друг к другу, доходя до самого берега реки. Все нечистоты, текущие по сточным канавам, дренажным и водопроводным трубам, сбрасывались прямо в Стикс. Местные власти давно должны были бы принять меры против подобного варварства, если бы эти сточные воды странным образом не способствовали очищению реки, до того загрязненной и отравленной, что вода из городской канализации разбавляла эту мутную зловонную жижу свежей струей.

Проблуждав с полчаса среди беспорядочного нагромождения металлических ангаров, деревянных сараев и каменных домов с крохотными узкими окошками, забранными решеткой, Аззи наконец набрел на тот склад, где хранилось все необходимое для чародейства и волшебства. Рекламный щит, вывешенный на стене, гласил, что только здесь клиенту гарантирован полный ассортимент волшебных талисманов. Недолго думая, Аззи вошел внутрь и оказался в довольно тесном помещении, где за столиком сидел служащий — длинноносый гоблин, с головой ушедший в комиксы, лежащие перед ним. Заметив посетителя, гоблин на секунду оторвал свой взгляд от картинки с Дэвилмэном, парящим над Нью — Злодейским небоскребом, и прогнусавил:

— Талисманы нужны? Какие? И для каких целей?

— Мне нужно привести семь человек к семи золотым подсвечникам.

— Ясненько, — сказал клерк. — И чего вы ждете от этих талисманов? Простейшие талисманы обычно ограничиваются тем, что указывают дорогу. Талисман представляет собой свиток пергамента, глиняный черепок со странного вида надписью или обрывок кожи, покрытый убористыми письменами. Такие талисманы нередко лежат в бабушкиных сундуках, на дне пересохших колодцев, на чердаках домов, где обитают привидения. На них обычно пишут: «выйди на перекресток двух дорог, сверни направо и иди дальше, пока не увидишь большую сову». Это одно из наиболее часто встречающихся предписаний.

Аззи покачал головой:

— Не слишком — то верный способ. Мне нужны талисманы, которые прямиком приведут смертных к семи золотым подсвечникам, спрятанным в надежном месте. В реальном мире, разумеется.

— В том мире, который вы считаете реальным, — уточнил клерк. — Так, значит, вам нужно средство, способное не только указать путь к заветной цели тому, кто его найдет, но и дать этому счастливчику способ достичь ее.

— Точно так, — кивнул Аззи.

— А ваши люди умеют обращаться с талисманами? Я имею в виду, если им в руки попадет талисман, смогут ли они сами догадаться, как заставить эту штуку работать?

— Боюсь, что нет, — признался Аззи.

— Так я и думал. Должен вас предупредить, что несоблюдение техники безопасности при работе с талисманами может привести к весьма серьезным последствиям. Может, поставим защиту от дурака на случай неправильного обращения с талисманом?

— Но это будет стоить дороже?

— Естественно.

— Тогда не надо никакой защиты. Придется пойти на риск. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Итак, если я правильно вас понял, вам нужно что — то вроде портативного кладоискателя со встроенным индикатором направления. Что ж, я одобряю ваш выбор. Такие кладоискатели надежны, не занимают много места и удобны в работе. С их помощью, находясь в любой точке земного шара, вы довольно легко сможете отыскать то место, где спрятан ближайший клад. Вам просто нужно включить прибор в режим поиска и идти куда глаза глядят. Если вы находитесь на правильном пути, индикатор вашего кладоискателя начинает мигать, или попискивать, или пощелкивать, или еще как — нибудь оповещать вас о том, что сокровище близко. Кстати, могу рекомендовать вам последнюю модель портативного кладоискателя «Разбогатей — со — мной — 666». Три шестерки — счастливое число, говорят…

— Благодарю вас, кладоискатель мне не нужен. Что же касается индикатора… Идея неплохая, но для моих целей этого будет мало. Мне нужна практически стопроцентная гарантия, что обладатели талисманов доберутся до золотых подсвечников.

— О, в таком случае вам нужны половинные талисманы.

— Это что — то новенькое? Я никогда о них не слышал.

— Импортные. Халдейские. Сплит — система. Низкие цены при высоком качестве. Идея такова: чародей (в данном случае это вы) берет талисман — например, кусок пергамента — и разрывает его на две части. Одну половинку он прячет в надежном месте. Другую отдает своему клиенту, отправляющемуся на поиски приключений. Предположим теперь, что клиент чародея попал в беду. Например, он находится в самой гуще кровопролитнейшей битвы. Но при помощи половинного талисмана он может спастись. Он достает половинку талисмана, произносит заклинание или включает ее магический заряд каким — то другим образом, и вторая половинка — та, что была спрятана где — то далеко, в укромном уголке, — начинает притягивать первую, в результате чего первая половинка талисмана в мгновение ока переносится ко второй. Рекомендую вам взять именно эти талисманы. Они незаменимы там, где требуется очень быстрая транспортировка грузов среднего веса на далекие расстояния.

— Вот это мне подойдет, — сказал Аззи. — Я положу половинки талисманов возле семи золотых подсвечников, а другие половинки я отдам людям, которые будут участвовать в моем проекте. При помощи этих талисманов они перенесутся в нужное место.

— Все будет в точности так, как вы пожелаете. Осталось уточнить только одну небольшую деталь: будете ли вы заказывать волшебных коней?

— Волшебных коней? Зачем мне волшебные кони? Разве без них нельзя обойтись?

— Ну, если вы собираетесь устраивать что — то вроде скромной сельской вечеринки, то вполне можете обойтись и без волшебных коней. Но если вы собираетесь привлечь широкую аудиторию, то волшебные кони придадут вашему шоу блеск. Конечно, с волшебными конями хлопот будет несколько больше…

— Надеюсь, что не намного больше? — спросил Аззи. — Не знаю, насколько опытными окажутся мои клиенты. Ведь они простые смертные, понимаете? От такого у них и голова может кругом пойти.

— Понимаю. Сделаем все в лучшем виде, но так, чтобы головы у ваших смертных не кружились. В принципе, волшебными конями не так уж сложно править. Зато как шикарно они смотрятся!

— Хорошо. Запишите на мой счет семь волшебных коней.

— Сейчас запишем, — клерк взял ручку и начал что — то быстро писать на бланке счета. — А какими именно волшебными свойствами должны обладать эти волшебные кони?

— То есть как — какими свойствами?

— Ну, например, должны ли они обладать огромной выносливостью или отличаться чистотой кровей? Как насчет экстерьера — вам нужны кони, способные затмить блеском и красотой коней, впряженных в небесную колесницу Гелиоса, или подойдут более скромные животинки? Нужно ли, чтобы волшебные кони умели говорить? Летать? Превращаться в какое — либо другое животное?

— Как, разве за все эти качества нужно платить отдельно? Наверное, это недешево обойдется!

— Вы же знаете наш главный адский принцип, не так ли? Вы получите все, что пожелаете, только вам придется за это заплатить.

— Тогда, пожалуй, я возьму самых обычных, просто волшебных, без всяких дополнительных волшебных свойств. Но хотелось бы все — таки получить что — нибудь посимпатичнее Конька — горбунка или Сивки — бурки.

— Отлично. Какие — нибудь препятствия на пути к подсвечникам заказывать будете?

— Нет — нет, что вы! Боюсь, моим смертным их не одолеть. Им бы и без всяких трудностей справиться…

— Хорошо. Теперь осталось определить калибр вашего талисмана.

— Калибр?.. А разве они бывают разных калибров? Я что — то раньше о таком не слышал.

— У нас новый порядок. Теперь для каждого калибра талисманов ввели свои формы заказов.

— Но я понятия не имею, какой калибр мне нужен!

— Вот выясните, а потом поговорим.

Аззи понял, что дело не обойдется без взятки. Сунув клерку несколько золотых, он сказал:

— Не могли бы вы мне помочь с подбором калибра? Каждый из талисманов должен обладать достаточной мощностью, чтобы перенести одного смертного в параллельный мир, созданный как отражение существующей реальности, и доставить его в нужное место в определенный срок.

— Гм… переброска груза в иное измерение и транспортировка на конечное расстояние… На это потребуется уйма энергии! Почти девяносто девять процентов мощности расходуется на путешествие в мир иной, и только один процент — на дальнейшие приключения… Я бы рекомендовал вам приобрести универсальные талисманы, а не половинные. Половинные вряд ли потянут такую мощность. Впрочем, нужно посмотреть… А сколько весят ваши смертные?

— Не знаю… — растерялся Аззи. — Честно говоря, я еще ни разу с ними не встречался. Видите ли, мой проект находится в начальной стадии, и я еще не успел проработать детали. Но я думаю, что каждый из них весит не более… э — э–э… скажем, ста двадцати килограммов.

— Ста двадцати килограммов? Боюсь, это несколько усложняет задачу. Не могли бы вы указать верхний предел с большей точностью? Дело в том, что для грузов весом более ста килограммов калибр заклинания удваивается.

— Хорошо, пускай будет сто килограммов. Не думаю, что мне удастся найти богатырей, которые весят больше. На всякий случай я оговорю это в контракте, который я буду заключать со смертными, чтобы потом ко мне не предъявляли никаких претензий.

— Как вам угодно, — клерк — гоблин быстро нарисовал на листочке бумаги столбик цифр. — Что ж, подведем некоторый итог. Как я понимаю, вам нужны семь универсальных талисманов, каждый из которых обладает способностью перенести простого смертного весом не более ста килограммов (включая ручную кладь) в параллельный мир, созданный как отражение существующей реальности, и доставить его в нужное место в определенный срок. Это у нас получается сорок пятый калибр. А какую марку вы предпочитаете?

— А у вас что, разные есть? — удивился Аззи.

— Уж поверьте, у нас ассортимент не хуже, чем в любой другой конторе. Могу вам порекомендовать «Дурилку II». «Мечта идиота–24» — тоже неплохая модель.

— Ну, давайте какую — нибудь из них.

— Нет, уж марку вы должны выбрать сами. Я не обязан все за вас делать!

— Я выбираю «Мечту идиота».

— К сожалению, сейчас на складе нет ни одной «Мечты идиота». Но на будущей неделе мы ожидаем новую поставку…

— Тогда я возьму «Дурилки».

— Ладно. Пожалуйста, заполните бланк заказа в двух экземплярах. Здесь распишитесь, здесь и здесь. Здесь поставьте инициалы. Здесь напишите свое имя полностью. Так. Ну, вот, получите ваши талисманы.

И гоблин вручил Аззи маленький бумажный пакет. Открыв его, Аззи с любопытством заглянул внутрь.

— Они похожи на маленькие серебряные ключики.

— Так выглядят «Дурилки». «Мечты идиота» немного другие.

— Но работают они так же хорошо?

— Говорят, даже лучше.

— Спасибо! — и Аззи растаял в воздухе. На душе у него было легко и радостно, несмотря на то, что впереди у него была утомительная обратная дорога на Землю. Наконец — то у него есть все, что необходимо для постановки Безнравственной Пьесы. Легенда. Сценарий. Подсвечники. Талисманы. Оставалось только найти актеров. Но это уже были приятные хлопоты, и Аззи собирался совместить полезное с приятным.

ЧАСТЬ 5

Глава 1

Ясным июньским утром на проселочную дорогу, уходящую на юг от Парижа, свернула карета, запряженная четверкой лошадей. Оставив широкую аллею, обсаженную каштанами, карета, покачиваясь, покатилась по неровной колее. Воздух был свеж и прохладен, и утреннюю тишину нарушал только стук копыт, поскрипывание колес да стрекот кузнечиков. Щелкнув бичом, возница прикрикнул на лошадей, и копыта застучали быстрее.

Карета была большая, выкрашенная желтым и красным; на козлах рядом с кучером восседали два лакея. За первой каретой ехала вторая, а за ней скакали несколько всадников и тянулся маленький караван из двенадцати мулов, несущих поклажу.

Первая карета везла шестерых пассажиров. Двое из них — хорошенький мальчик лет десяти и его сестра, очаровательная юная особа лет четырнадцати с роскошными рыжими кудрями и дерзким выражением прелестного личика, — расположились на заднем сиденье, а четверо взрослых — на переднем, сидя очень тесно друг к дружке, толкаясь и чуть не стукаясь лбами, когда карету подбрасывало на очередной выбоине дороги.

Между тем карету сильно закачало, и она накренилась вбок. Сторонний наблюдатель, окажись он в тот момент рядом, смог бы заметить, что правое переднее колесо готово соскочить с оси. Это и произошло через несколько минут. По счастью, кучер успел придержать лошадей.

Передний всадник, тучный мужчина с красным лицом, остановил своего коня у дверцы кареты:

— Эй! У вас все целы?

— Все в порядке, сударь, — ответил мальчик, сидевший у окна.

Всадник подъехал поближе, заглянул в окошко кареты и отвесил учтивый поклон сидевшим в ней взрослым. Взгляд его остановился на рыжеволосой Киске. Всадник буквально пожирал глазами юную леди.

— Я сэр Оливер Деннинг из Тьюксбери, — представился он.

— Меня зовут мисс Карлайл, — ответила она своим певучим голоском, жеманно растягивая гласные. — А это мой брат Квентин. Вы тоже паломник, сударь?

— Да, — ответил тот, краснея еще больше — так, что затылок у него побагровел. — Если все вы, глубокоуважаемые дамы и господа, изволите выйти из кареты, мой слуга Ватт попробует починить сломанное колесо.

И сэр Оливер кивнул в сторону малого, стоявшего в стороне — низенького темноволосого валлийца.

— Мы вам очень признательны, сударь, — проворковала Киска.

— Не стоит благодарности. А пока Ватт будет заниматься колесом, мы вполне можем отдохнуть и перекусить где — нибудь неподалеку на травке.

За все время разговора сэр Оливер не удостоил даже взглядом остальных пассажиров кареты, так что было совершенно непонятно, относится ли его приглашение исключительно к милой барышне или к ее спутникам также.

Сэр Оливер приметил Киску еще до того, как у кареты соскочило колесо — вероятнее всего, в тот момент, когда она поправляла кружевную косынку на груди. Водопад рыжих кудрей, обрамлявших свежее личико, и тоненький стан сразили сэра Оливера наповал. Впрочем, не он первый попал под воздействие ее чар. Мужчины, даже суровые, закаленные в боях воины, теряли головы, стоило им увидеть Киску.

Они расположились на солнечной полянке неподалеку от кареты, которую чинил слуга Ватт. Сэр Оливер достал из седельной сумки походное одеяло, от которого слегка попахивало лошадью — запах был слабый, и, пожалуй, приятный. Сэр Оливер, очевидно, не раз участвовал в походах, потому что в его седельной сумке нашлось все, что необходимо уставшему путнику на привале: сносная провизия и даже нехитрая посуда.

— Как приятно посидеть вот так на травке, — сказал сэр Оливер, расположившись на одеяле и держа в руке подрумяненную ножку цыпленка. — Это напоминает мне старые добрые дни последней итальянской кампании. Я имел честь служить под началом сэра Джона Хоуквуда. В том походе мы часто делали привалы под открытым небом.

— Надеюсь, сударь, вы повидали много сражений? — спросил Квентин, скорее из вежливости, чем из любопытства: его почему — то не покидала уверенность, что если этот пузатый краснолицый обжора и участвовал в военных походах, то прошел весь свой боевой путь в обозе, в интедантской повозке.

— Сражений? Да уж достаточно, — самодовольно усмехнулся сэр Оливер и пустился в длинный, никому, кроме него самого, не интересный рассказ о боях под Пизой. Он рассказывал об этом малозначительном событии таким высокопарным слогом, словно описывал воинские подвиги короля Артура. Потом он перешел к описанию других битв. Если верить сэру Оливеру, он проливал свою кровь у стен чуть ли не всех итальянских городов.

Однако Квентин не очень — то верил ему. Он помнил, как однажды присутствовал при взрослом разговоре, и его отец сказал, что война в Италии похожа на торги: сначала произносятся зажигательные речи, потом заинтересованные стороны ведут тайные переговоры, и в зависимости от исхода этих переговоров либо город сдается, либо осада снимается. Еще отец говорил, что французы — вот те действительно настоящие воины и дерутся насмерть, а итальянцы и наемники только играют в войну и размахивают мечами и копьями. Но сэр Оливер почему — то ни словом не обмолвился о французах, зато его рассказ пестрел какими — то Колоннами, Борджия, Медичи и прочими иностранными именами, незнакомыми Квентину. Сэр Оливер тем временем настроился на патетический лад; слогом, достойным Гомера, он воспевал схватки на копьях и мечах, ночные дозоры в южной Италии, где конные отряды до сих пор подвергаются внезапным набегам сарацинов, и расписывал опасности, подстерегающие воинов под каменными стенами осажденных городов, когда внезапно на головы солдат, штурмующих крепость, льются потоки кипящего масла или расплавленного свинца.

Сэр Оливер был низенький лысеющий господин с козлиной бородкой. Фигура его напоминала пузатый бочонок, а красный цвет лица выдавал любителя вин. Во время разговора он вскидывал голову, и его бороденка смешно тряслась. Собираясь поведать очередную геройскую подробность своей биографии, он долго откашливался, прочищая горло. Киска, которой этот самовлюбленный болтун уже успел порядком надоесть, передразнивала его столь уморительно, что Квентин с трудом сдерживал смех.

Наконец Ватт доложил, что карета готова. Сэр Оливер отпустил слугу и выслушал многочисленные изъявления благодарности с подобающей суровому воину скромностью. В ответ он сказал, что, поскольку все они держат путь в Венецию, то им еще предстоит провести вместе немало времени. Очевидно, он был уверен, что общество столь великолепного кавалера и прославленного воина будет приятно всем. Киска, мило улыбнувшись, ответила, что ему всегда будут рады — ведь колесо может снова соскочить. Сэр Оливер не понял шутки и заверил прелестную барышню, что всегда будет рад помочь ей. Ему и в голову не пришло, что надрывный кашель, разобравший всю компанию после этого, мог быть вызван не крошкой, попавшей не в то горло, а какой — то другой, более сложной причиной.

Чуть позже компанию путешественников нагнала монахиня, которая должна была ехать вместе с ними с самого начала путешествия, но опоздала к месту встречи. Дама сидела верхом на гнедой кобыле, следом за ней ехал слуга на муле, державший на руке охотничьего сокола. Карета остановилась, и пассажиры, посовещавшись, подвинулись, освобождая для нее одно место.

Мать Иоанна была настоятельницей монастыря урсулинок, расположенного неподалеку от английского города Грейвлайна. Едва успев устроиться на сиденье кареты, она начала рассказывать о себе. Фамилия ее была Мортимер, и она состояла в близком родстве со шропширскими Мортимерами. Лицо у нее было некрасивое, с крупными чертами и выдающимися скулами. Темный загар выдавал в ней страстную любительницу охоты. И действительно, она ни на минуту не разлучалась со своим соколом, на каждой остановке снимала с головы птицы клобучок и отправляла ее за дичью. Сокол обычно возвращался с какой — нибудь безобидной маленькой зверушкой — полевкой или сурком, — окровавленной и истерзанной. Мать Иоанна хлопала в ладоши и говорила:

— Отлично, мисс Быстринка!

Быстринкой она называла своего сокола, прибавляя к имени птицы столько ласковых имен и разных сладеньких словечек, что Квентина, не терпевшего женского сюсюканья, начал разбирать смех, и мальчик с трудом удерживался, чтобы не прыснуть. Наконец пассажиры, которым также надоели излияния аббатисы и которых к тому же сильно раздражал ее высокий, резкий голос, решительно выступили против того, чтобы сокол находился в карете. Мисс Быстринке пришлось переместиться на запятки, где ехал слуга. Расставшись со своей любимицей, мать Иоанна заметно приуныла, однако через несколько минут, заметив оленя на лесной опушке, вновь воспрянула духом. Она предложила остановиться, чтобы загнать дичь, но и от этой идеи ей пришлось отказаться: единственной собакой, сопровождавшей путешественников, была комнатная болонка одной из дам, которая не смогла бы справиться не то что с оленем, но и с простой крысой.

Разочарованная аббатиса нашла утешение в светской болтовне. Путешественники узнали, что мать Иоанна не просто леди Мортимер, а старшая сестра той самой девицы Мортимер, которая составила блестящую партию с маркизом Сен — Бо. Сама же она стала настоятельницей монастыря потому, что не хотела выходить замуж (или потому, как шепнула Киска на ухо Квентину, что, несмотря на ее знатность и богатство, не нашлось такого дурака, который захотел бы на ней жениться). Уговорив родителей выхлопотать для нее место настоятельницы монастыря, она приняла постриг и стала аббатисой. Поджав губы, старая дева с гордым видом заявила, что вполне довольна своей участью, ведь Грейвлайн окружают густые леса, где можно отлично поохотиться. К тому же монахини в ее монастыре — дамы благородного происхождения, так что каждый вечер за чашкой чая собирается весьма приятная компания.

Так прошел этот долгий, долгий день.

Глава 2

Сэр Оливер откинулся назад в седле, оглядываясь по сторонам. Они все еще ехали по открытой местности. Слева уже много миль тянулись невысокие холмы, справа сверкала серебром быстрая речушка. Впереди виднелись небольшие рощицы, а на самом горизонте темнел лес.

Но кое — что заинтересовало сэра Оливера гораздо более, чем открывавшийся пейзаж. На склоне одного из холмов показалось красное пятнышко и стало перемещаться как раз по направлению к дороге, по которой они ехали. Сэр Оливер рассчитал, что встречный путник выедет на дорогу примерно в полумиле от того места, где они остановились сейчас.

Мать Иоанна подъехала к сэру Оливеру на своей отлично выезженной гнедой.

— В чем дело? — спросила она своим резким голосом, в котором даже при обычном разговоре звучали повелительные нотки. — Почему мы стоим?

— Хочу осмотреться, — ответил сэр Оливер, которого слегка раздражали резкий тон и повелительные манеры этой старой девы. — Прежде чем ехать дальше, неплохо было бы узнать, что там впереди.

— И какого лешего вы хотите там разглядеть?

— Лешие меня не волнуют. Меня больше беспокоят разбойники. Говорят, они появляются в этих краях.

— У нас есть охрана, — заявила мать — настоятельница. — Четверо арбалетчиков, которые пока что даром едят наш хлеб.

— Я не очень — то доверяю этим людям, — возразил сэр Оливер. — Вот увидите: при малейшей опасности они удерут от нас. И если нам действительно что — то угрожает, я предпочел бы подготовиться к неприятной встрече.

— Это просто смешно, — не сдавалась мать Иоанна. — Уж если нам суждено встретиться с разбойниками, то не вам отвести от нас такую беду. Целая разбойничья шайка может скрываться вон в том лесу впереди, и мы не заметим их — пока они сами того не захотят, разумеется.

— Все равно мне нужно наблюдать за дорогой, — сказал сэр Оливер. — Вон там, впереди, показался всадник. Он скачет нам навстречу.

Иоанна стала всматриваться в дорогу. Она была близорука и не сразу смогла разглядеть впереди на дороге всадника в красном плаще.

— Откуда появился этот человек? — спросила она у сэра Оливера.

— Не знаю. Но он скачет нам навстречу, это очевидно.

Действительно, красная точка быстро увеличивалась в размерах. Сэр Оливер сделал знак остальным подъехать ближе. Путники собрались в одну тесную группу. Все напряженно всматривались вдаль, стараясь угадать, чем может кончиться для них эта нежданная встреча.

Сэр Оливер, как старый вояка, критически оглядел свой маленький отряд. Не так уж мало народу, решил он. Силы кавалерии представляли две кареты, четыре запасных лошади и двенадцать мулов. Здесь можно было рассчитывать на тридцать человек, не считая дам. Примерно половина из них присоединилась к компании богомольцев в Париже, где паломники останавливались, чтобы закупить провизию. Там же, в Париже, они наняли охрану — четырех арбалетчиков, старых ветеранов, участвовавших в войнах с итальянцами. Командовал ими сержант Патрик, заявивший, что без него и его людей путешественникам ни за что не проехать через юг Франции, где леса кишат разбойниками и дикими зверями.

По дороге, однако, путники успели переругаться. Во время остановки в Париже они целый вечер проспорили, как ехать дальше. Одни считали, что лучше избрать самый легкий путь — через центральные провинции Франции, где дороги были в отличном состоянии, а горы и темные леса оставались в стороне, не пугая путешественников своей неприступностью. Однако на этих дорогах было неспокойно. Даже английским поданным не следовало бы туда соваться.

Большинство выступало за то, чтобы двинуться через Бургундию и дальше по западному берегу Роны, через густые леса Лангедока, чтобы добраться до Русильона. Наконец после долгих дебатов, они выбрали именно этот путь. Пока еще с ними не случалось неприятных происшествий, однако вся компания держалась настороженно — ведь в чужих краях опасность чудится за каждым кустом.

По дороге во весь опор скакал одинокий всадник. Багряный плащ развевался за его плечами, открывая алый костюм для верховой езды. Ноги его были обуты в сапоги из мягкой кожи. На левое ухо был лихо заломлен зеленый бархатный берет с орлиным пером. Всадник был весьма худ и высок ростом и великолепно держался в седле. Подъехав ближе, незнакомец резко осадил своего коня.

— Приветствую вас! — крикнул Аззи путникам, собравшимся тесной группой и внимательно глядевшим на него. — Я Антонио Креспи, венецианский торговец тканями. Я разъезжаю по Европе, продаю золотую парчу. В этих краях на нее большой спрос, особенно на севере. Если благородные дамы и господа желают взглянуть на образцы, я охотно удовлетворю их любопытство.

Товаром такого сорта Аззи запасся заранее у одного из венецианских купцов. После встречи с Аззи купец отправился домой без своей роскошной парчи, но с карманами, туго набитыми звонкими золотыми монетами.

Кинув на Аззи подозрительный взгляд, сэр Оливер спросил, не будет ли любезен синьор Антонио объяснить, откуда он выехал на большую дорогу. Словно из — под земли вырос, прибавил сэр Оливер про себя. С очаровательной улыбкой, сверкнув всеми тридцатью двумя белыми зубами, Антонио объяснил, что проехал лесной тропинкой, известной ему с незапамятных времен. Ведь он часто ездит по делам в Париж и хорошо знает здешние места, вот и решил срезать несколько миль.

— Сударь, — закончил свою речь рыжий демон, — если мое общество не будет вам неприятно, я хотел бы присоединиться к вам. Путешествуя в одиночку, путник почти всегда экономит время, но и приятная компания в дороге имеет свои положительные стороны. Тем более в этих краях, где, как слышно, пошаливают разбойники. Когда рядом с тобой надежный человек, чувствуешь себя гораздо увереннее. Поверьте, сударь, я могу пригодиться вам в дороге. Как я уже имел честь вам сообщить, я в этих краях не впервые и знаю здешние тропы. Знаю, где могут встретиться разбойники. А если понадобится, я буду сражаться плечом к плечу с остальными, защищая жизнь и честь прекрасных дам (тут Аззи отвесил легкий поклон в сторону двух карет, из окошек которых выглядывали миловидные головки). К слову сказать, я неплохо владею оружием. Запас провизии у меня с собой достаточный, так что я не буду вам в тягость.

Оливер переглянулся с матерью Иоанной:

— Что вы думаете, мать Иоанна? Примем его в нашу компанию?

Мать Иоанна смерила Аззи оценивающим взглядом. Аззи, которого за всю его долгую жизнь демона представительницы прекрасного пола одаривали разными взглядами — ласковыми, пламенными, полными страсти и даже такими, которые испепелили бы обыкновенного смертного на месте, — спокойно встретил его. Как и подобает воспитанному джентльмену, он несколько секунд смотрел в круглые совиные глаза монахини, затем, приподняв свой берет и отвесив вежливый поклон, отвел взгляд и принял одну из тех непринужденных и изящных поз, которые принимают все демоны и галантные кавалеры, стараясь произвести впечатление. Если даже ему не разрешат присоединиться к этой компании, он проявит дьявольскую изобретательность, чтобы в конце концов добиться своего. В аду учат и не таким проделкам!

Наконец мать Иоанна раскрыла плотно сжатые губы, сказав коротко:

— Я не возражаю.

Они подъехали ближе к каретам и фургонам, выстроившимся вдоль дороги, и сэр Оливер представил нового попутчика. Снова тронулись в путь, и Аззи, как человек, хорошо знающий местность, занял место во главе процессии. Сэр Оливер поехал рядом.

— Что там, впереди? — спросил он у мнимого торговца тканями.

— Скоро начнется лес, — ответил Аззи. — Он тянется миль на пятьдесят. Сегодня нам придется ночевать где — нибудь под сенью густого дуба, — прибавил он с улыбкой. — О разбойниках в здешних краях не слышали примерно с год или даже больше, так что, надеюсь, эту ночь мы проведем спокойно. А к завтрашнему вечеру мы должны добраться до большака, где стоит весьма приличный трактир. Там можно немного отдохнуть. Содержат это заведение монахи, и кухня там неплохая.

Последняя новость особенно понравилась сэру Оливеру и матери Иоанне, высоко ценившими добрую трапезу, тепло очага и тонкие льняные простыни.

Никому из путников ни разу за весь день не пришлось пожалеть о том, что они приняли Антонио Креспи в свою компанию. Молодой рыжеволосый торговец был занятным собеседником, умеющим развеять дорожную скуку. Его рассказы отличались оригинальностью. В основном это были придворные сплетни, приправленные пикантными подробностями, до которых все путешественники, даже дамы, оказались большими охотниками. Но иногда новый попутчик рассказывал истории, похожие на волшебные сказки, в которых наравне со смертными действовали черти, ведьмы и прочие духи, которые, по слухам, отнюдь не обходили Венецию стороной.

За разговорами еще один долгий день показался не столь уж долгим. Солнце совершало свой привычный путь по небосклону, равнодушно взирая желтым оком на землю, дремлющую в жаркой истоме. Воздушные белые облака, словно легкие парусники, плыли к заветной небесной Гавани Всех Ветров. В верхушках деревьев шумел ветер. Путники медленным шагом двигались по заброшенной лесной дороге, достаточно широкой, чтобы на ней могли разъехаться две повозки, но недостаточно ровной, чтобы дамы в карете могли устроиться со всеми удобствами.

Тихо, необычно тихо было в лесу в этот день. Тишину нарушало только позвякивание конской упряжи, да иногда кто — нибудь из ветеранов — арбалетчиков запевал удалую песню — но тут же умолкал, сам не зная почему. Наконец солнце начало клониться к западу. Тени удлинились, и в воздухе повеяло вечерней прохладой.

Процессия все дальше углублялась в густую чащу. Путники в каретах задремали, головы всадников склонились к лошадиным гривам, пальцы сами собой разжимались, выпуская поводья. Сонную дрему развеяло одно небольшое происшествие: из кустов прямо на дорогу выскочила лань и, мелькнув бело — коричневым боком, метнулась туда, где темнел хвойный подлесок, — только сучья затрещали. Мать Иоанна встрепенулась в седле, однако даже у нее не хватило сил для погони. Лес околдовал всех, навеял волшебные грезы. Не хотелось нарушать его величавую, вечную тишину.

Так они ехали, пока не начало смеркаться. Заметив небольшую полянку, Аззи пригласил своих уставших спутников остановиться здесь на ночь — ведь дальше начинается самый трудный участок пути. Им предстоит ехать по буреломам и бездорожью. На этот раз споров не возникло — путешественники были рады долгожданному отдыху.

Слуги расседлали усталых коней, обтерли и напоили их у ручья, который журчал в низине неподалеку от места их стоянки. Взрослые начали хлопотать, устраиваясь на ночлег, а дети, целый день смирно просидевшие на жестких сиденьях карет, затеяли на поляне веселую возню. Киска и здесь была первой, проявляя большую изобретательность по части игр и всяческих проказ.

Аззи и сэр Оливер подошли к самому краю поляны, где лежал поваленный дуб. В том месте, где мощные корни были вывернуты из земли, образовалась неглубокая яма. Лучшего места для костра нельзя придумать — со всех сторон пламя будет защищено от ветра. Набрав хвороста, они сложили его в этот приготовленный самой природой очаг. Сэр Оливер достал огниво и кремень. Он отнюдь не был мастером по части разведения костров, однако просить помощи Антонио ему не хотелось. Сэр Оливер неловко ударил кресалом о кремень и высек первую искру.

Искры падали на сухой трут, но тотчас же гасли, будто заколдованные. Да еще ветер, словно посланный им на беду из самой Преисподней, зашелестел в траве, задувая едва успевавшее вспыхнуть пламя. Сэр Оливер продолжал свою упрямую борьбу с ветром, но так и не смог добыть огня.

Поднявшись с колен и разогнув ноющую спину, он помянул недобрым словом проклятый кремень с огнивом, а заодно и чертов ветер. Аззи сделал шаг к куче хвороста, лежащего в яме:

— Разрешите мне попробовать?

— Пожалуйста, — сказал сэр Оливер почти с облегчением, протягивая ему огниво.

Но Аззи не взял огнива. Он просто потер указательный палец правой руки о ладонь левой и направил палец на сухие ветки, собранные кучей. Из — под ногтя указательного пальца Аззи выскочила голубая молния и ударила прямо в хворост, сразу вспыхнувший ярким пламенем.

Раскрыв от изумления рот, сэр Оливер глядел на весело пляшущие багровые языки. Ветер, не справившись с огнем, добытым при помощи чуда, тотчас утих. Можно было подумать, что этот худощавый венецианец, стоявший у костра и глядевший на пламя, обладал такой сверхъестественной силой, что мог управлять погодой.

Сэр Оливер хотел что — то сказать — и не смог. Язык не повиновался ему.

— Простите, — вежливо сказал Аззи, повернувшись к лицом к онемевшему от изумления сэру Оливеру. — Я не хотел вас напугать. Это обычный фокус, которому я научился, странствуя по Востоку.

Только сейчас сэр Оливер заметил, что в глазах у того, кто выдает себя за Антонио Креспи, венецианского торговца тканями, горят зловещие красные огоньки, хотя, возможно, это были просто отблески пламени.

Аззи повернулся и пошел обратно к каретам.

Глава 3

Тем временем мать Иоанна пыталась поставить шатер. Эта любительница ночевок в лесу таскала с собою походный шатер всякий раз, как отправлялась на богомолье. Конструкция была весьма незамысловатой: на два бамбуковых колышка натягивалось выцветшее зеленое полотно. Мать Иоанна, конечно, справилась бы с таким пустяковым делом за несколько минут, если бы растяжки не перепутались в дороге. Мать Иоанна сражалась с упрямым узлом, пытаясь найти хотя бы один кончик, за который можно было ухватиться.

— Сам черт не распутает этот проклятый узел! — воскликнула она, потеряв терпение.

— Сам черт не распутает, говорите вы? — спросил Аззи, подходя ближе. В голосе его звучали иронические нотки. — Что ж, посмотрим. Разрешите мне попробовать?

Со скептической ухмылкой мать Иоанна вручила ему огромный ком спутанных веревок, отдаленно напоминавший козлиную голову.

Аззи повертел ком в руках, затем поднял указательный палец и тихонько подул на него. Его палец тотчас же стал канареечно — желтым, а ноготь на нем необычайно вытянулся, превратившись в острый изогнутый стальной коготь. Аззи пару раз ковырнул этим когтем тугой узел, над которым так долго билась мать Иоанна, и тотчас же по веревкам, словно ток по проводам, побежали зеленые искры. Там, где искры встречались друг с другом, на секунду вспыхивало белое пламя и раздавался сухой треск. Наконец искры пропали, и Аззи подбросил комок в воздух. Мать Иоанна попыталась поймать его, но в этот момент веревки распутались сами собою и упали на траву. Монахиня наклонилась и подняла с земли то, что еще минуту назад было гордиевым узлом.

— Как вы… — пролепетала она.

— Факирский трюк, которому меня научили на восточном базаре, — объяснил Аззи и широко улыбнулся, показав белые острые зубы.

Мать Иоанна посмотрела на него — и замерла, словно громом пораженная: в глазах у мнимого венецианца плясали красные огоньки.

Когда Аззи отвернулся и, насвистывая, пошел прочь, мать Иоанна облегченно вздохнула.

Поздним вечером все собрались у костра — все, кроме Аззи, отправившегося побродить по лесу перед сном. Оливер и мать Иоанна сели в стороне — представляем читателю догадаться, о чем, а вернее, о ком они собирались поговорить.

— Наш новый попутчик… — нерешительно начал сэр Оливер. — Что вы о нем думаете?

— Он меня сильно напужал, — призналась мать Иоанна, не заметив, что употребила простонародное словечко, которое часто слышала в детстве от своей старой няни.

— Да, — сказал Оливер. — Вам не кажется, что дело тут нечисто?

— Ну конечно! — с жаром воскликнула мать Иоанна, которой не терпелось поведать кому — нибудь о странном фокусе с узлом. — Между прочим, всего лишь час тому назад произошел один случай, заставивший меня серьезно задуматься…

— Я тоже могу кое — что рассказать вам! — подхватил сэр Оливер. — Совсем недавно я пытался развести костер, но у меня ничего не получалось. Так вот, этот синьор Антонио зажег огонь с первой попытки, но как!.. Указательным пальцем!

— Указательным пальцем… и чем еще? — спросила мать Иоанна таким тоном, что даже самому невнимательному собеседнику стало бы ясно: она также может кое — что рассказать об этом подозрительном типе.

— В том — то и дело, что ничем. Он просто направил указательный палец на кучу хвороста, и пламя вспыхнуло само собой. Он говорит, это старый факирский трюк, которому его научили на Востоке. Но я лично считаю, что здесь дело не обошлось без магии!

С минуту мать Иоанна молча смотрела на сэра Оливера, а затем рассказала про то, как Аззи распутал узел.

— Согласитесь, это уже выходит за всякие рамки, — сказал сэр Оливер.

— Да, конечно.

— И совсем это не обычные фокусы, которым можно научиться на восточном базаре.

— Несомненно, — кивнула мать Иоанна. — И есть еще одна весьма подозрительная деталь, которая поможет нам вывести его на чистую воду. Вы заметили, что в глазах у этого Антонио горят красные огоньки?

— Как я мог забыть об этом! — вскричал сэр Оливер. — Если я не ошибаюсь, красные огоньки в глазах служат одним из признаков, по которому определяют демона, скрывающегося среди людей?

— Да, — сказала мать Иоанна. — Я читала об этом в «Практическом руководстве по изгнанию демонов и прочей нечистой силы».

И в это самое мгновенье из кустов, обступивших поляну плотным кольцом, показался Аззи. Насвистывая какой — то незатейливый мотивчик, он вышел к костру, неся на плече только что убитого молодого оленя.

— Я буду рад, если благородные дамы и господа позволят мне угостить их сегодня ужином. Быть может, кто — либо из слуг позаботится о жарком из оленины? Я бы хотел пойти к ручью. После охоты на оленя полезно немного освежиться.

Глава 4

На следующее утро путешественники проснулись рано, еще до рассвета. Когда первые лучи солнца стали пробиваться сквозь густую листву, они уже уложили вещи, наскоро позавтракали и свернули лагерь. Этот день прошел столь же однообразно, как и предыдущий: извилистыми тропинками пробирались они через лес, поминутно оглядываясь по сторонам — не мелькнет ли за деревьями кожаная куртка разбойника, не послышится ли грозное рычание дикого зверя? Но все обошлось на удивление благополучно: никого страшнее комаров они не повстречали.

Когда день перевалил на вторую половину, сэр Оливер и мать Иоанна, словно сговорившись, начали ежеминутно привставать на стременах, надеясь приметить хоть малейший просвет меж деревьями. Оно и понятно: странный случайный попутчик, взявшийся провести их через лес одному ему знакомой дорогой, обещал, что к вечеру они доберутся до трактира.

И вот как раз в тот момент, когда благородный рыцарь и честная монахиня уже потеряли последнее терпенье и стали бросать на Аззи косые взгляды, красноречиво говорившие о том, какого мнения они оба придерживаются об этом бессовестном обманщике, за очередным поворотом их ждал сюрприз: на широкой поляне стоял каменный двухэтажный дом с примыкающими к нему пристройками — большим деревянным сараем, просторным хлевом и загоном для скота. Вывеска над дверью указывала на то, что это трактир.

Брат Франциск, бывший здесь за хозяина, встречал гостей у порога. Он радушно приветствовал уставших путников, мечтавших о горячей воде, чистой постели и ночлеге под крышей.

Аззи пропустил своих спутников вперед. Входя в трактир самым последним, он вручил брату Франциску увесистый мешочек с серебром:

— Вот вам вознаграждение за аренду помещения.

И, сам засмеявшись своему каламбуру, Аззи как — то странно поглядел на брата Франциска. Тот отшатнулся, словно увидел привидение.

— Прошу прощения, сударь, — пролепетал он, запинаясь. — Быть может, я обознался, но мне кажется, что я вас где — то видел.

— Вполне возможно. Мы могли случайно встретиться в Венеции, — ответил Аззи, обнажая в улыбке острые белые клыки.

— Нет, это было не в Венеции, а во Франции. Да — да, теперь я припоминаю: ведь мы познакомились при весьма странных обстоятельствах. Случилось великое чудо — мертвый воскрес…

Аззи хорошо помнил тот случай, о котором рассказывал брат Франциск, — ведь он имел самое прямое отношение к чудесному воскресению из мертвых, — однако хитрый демон отнюдь не собирался признаваться трактирщику в умении творить подобные чудеса. Деликатно улыбнувшись, он покачал головой.

После этого краткого разговора брат Франциск был необычайно задумчив и рассеян. Показывая новым постояльцам комнаты и выслушивая их пожелания насчет обеда, бедный монах путал слова и заикался, чего за ним сроду не замечалось. Искоса поглядывая на Аззи, в тот момент непринужденно беседовавшего с двумя дамами, брат Франциск потихоньку плевал через левое плечо и творил крестное знамение — разумеется, когда думал, что на него никто не смотрит.

Когда Аззи попросил трактирщика отвести ему отдельную маленькую комнатку во втором этаже, брат Франциск тут же согласился; однако, проводив Аззи наверх, бедный доминиканец, казалось, окончательно потерял рассудок. Спустившись с крутой деревянной лестницы, он встал посреди просторного каминного зала, где были накрыты столики для постояльцев, поднес к самым глазам ладонь с лежащими на ней серебряными монетами и начал пристально их разглядывать, что — то тихонько бормоча себе под нос. Наконец он сделал несколько нерешительных шагов к сэру Оливеру и матери Иоанне.

— Скажите… — произнес он заплетающимся языком, — этот самый… ваш попутчик… вы давно с ним знакомы?

— Нет, не очень, — осторожно ответил сэр Оливер. — А в чем, собственно, дело? Он слишком мало заплатил вам за стол и кров?

— Нет — нет, нет. Как раз наоборот.

— То есть как?

— Ну… я спросил с него шесть сантимов за комнату в верхнем этаже, и он согласился. Он заплатил сразу — вытащил из кармана несколько мелких медных монет и протянул их мне. Но только я хотел взять деньги, как он сжал кулак, сказав при этом «черт побери, я мог бы быть более щедрым», затем подул на свой указательный палец и ткнул им в монетки, зажатые в кулаке. Так что же вы думаете? Когда он снова раскрыл ладонь, все монеты были серебряными!

— Серебряными! Вы уверены в этом? — воскликнула мать Иоанна.

— Ну, конечно. Самое настоящее серебро. Вот, взгляните сами.

И брат Франциск протянул матери Иоанне серебряный сантим. Та отпрянула, словно увидела змею.

Мать Иоанну и сэра Оливера ждал еще один неприятный сюрприз. Вскоре после весьма необычного разговора с трактирщиком они решили распорядиться, чтобы завтрак утром им подали прямо в постель. Однако выслушать их просьбы было некому: брат Франциск как сквозь землю провалился. В конце концов, обшарив весь дом, они обнаружили записку, приколотую к двери кладовой. «Благородные дамы и господа!» — писал брат Франциск. — «Надеюсь, вы извините меня за то, что я был вынужден покинуть вас. Я неожиданно вспомнил об одном очень важном деле, которое я должен обсудить с аббатом Сен — Бернарского монастыря. Да хранит вас Господь. Я буду молиться за вас».

— Ну и ну! — промолвил сэр Оливер, покачав головой, и, повернувшись к матери Иоанне, прибавил: — Что вы об этом думаете?

Монахиня поджала губы:

— Он перепугался до смерти и поэтому сбежал.

— Если он думает, что Антонио демон, почему он нам ни слова об этом не сказал?

— Очевидно, он решил, что мы действуем заодно с этим Антонио, раз уж мы путешествуем в его компании. — Немного помолчав, она добавила: — Нам тоже следует быть начеку.

Остаток вечера воин и монахиня провели у камина. Сэр Оливер ворошил догоравшие поленья, и в языках пламени ему чудились мерзкие рожи, кривлявшиеся и дразнившие его. Мать Иоанна дрожала всем телом, несмотря на то, что сидела у огня, а сквозняков в комнате не было.

Мать Иоанна первой потеряла терпение:

— Так дольше продолжаться не может. Нужно что — то делать.

Сэр Оливер отвел взгляд от языков пламени:

— Да, конечно. Но что?

— Если он и в самом деле демон, нам перво — наперво следует позаботиться о собственной безопасности.

— Да, но как мы можем узнать наверняка, демон он или просто чудак, решивший сыграть с нами скверную шутку?

— Нужно пойти к нему и спросить напрямик, кто он такой, — заявила мать Иоанна.

— Что ж, вы можете сделать это прямо сейчас. Лично я буду вам очень признателен, — сказал сэр Оливер.

Лицо матери Иоанны, и без того напоминавшее своим удлиненным овалом лошадиную морду, вытянулось еще больше:

— Когда я предлагала спросить об этом у него, я вовсе не имела в виду, что собираюсь заниматься этим сама. Вы кажетесь мне более подходящим человеком для такого дела. В конце концов, вы ведь воин, вы привыкли смотреть в лицо опасности. Вот и поговорите с ним как мужчина с мужчиной.

Сэр Оливер наморщил лоб.

— Мне кажется, он может обидеться, — сказал он после минутного размышления. — А я не хочу ссориться с ним, кем бы он ни был — демоном или обыкновенным смертным.

— Этот Антонио не человек!

— Человек он или нет, вряд ли ему понравится, если кто — то будет задавать ему странные вопросы.

Мать Иоанна упрямо поджала губы:

— Я знаю одно: кто — то обязательно должен поговорить с ним.

— Согласен. Ну и что дальше?

— И если в вас есть хоть капля мужества, вы не можете отказаться…

— Ну, хорошо, я поговорю с ним.

— Я уверена, что он на самом деле демон, — сказала мать Иоанна тоном, не допускающим возражений. — Уж я в подобных вещах кое — что смыслю. Вы заметили эти красные огоньки у него в глазах? А со спины вы его не разглядывали? Я лично глядела очень внимательно. Могу побиться об заклад, что у него есть хвост!

— Демон среди нас! — прошептал сэр Оливер. — Настоящий демон!.. Если это так, мы должны его убить.

— Вы сказали убить? — переспросила мать Иоанна. — А мы это сможем? Убить демона не так — то легко…

— Вам лучше знать, как это сделать. Вы же говорите, что разбираетесь в этих делах.

— Ну… да… немного. Правда, мне ни разу не приходилось встречаться с демоном лицом к лицу. Наш орден брезгует иметь дело со слугами Сатаны. Но я слышала достаточно много историй о том, как заклинают духов и изгоняют бесов. Знающие люди говорили мне, что демон практически неуязвим. Так что если вам удалось его убить, то почти наверняка этот бедняга на самом деле был простым смертным, у которого в глазах горели красные огоньки.

— Да, в хорошенькую историю мы попали, — мрачно заметил сэр Оливер. — И что вы предлагаете делать дальше?

— Ну, наш первейший долг — предупредить всех о грозящей им опасности. Нам нужно собраться вместе и хорошенько все обдумать. Я лично считаю, что каждый должен пожертвовать для общего дела какую — нибудь святую реликвию из тех, что они взяли с собой на богомолье, — крест, ладонку или освященные четки. Эти предметы помогут нам одержать верх над нечистым духом и низвергнуть его в адские глубины, из которых он вышел.

— Мне кажется, нечистому духу это не очень — то по вкусу придется, — сказал сэр Оливер.

— Это уж его личные трудности, — отрезала мать Иоанна. — Изгонять бесов — наша священная обязанность и первейший долг.

— Да, конечно, — согласился сэр Оливер. Но в глубине души он сомневался в том, что мать Иоанна поступает правильно, объявляя войну их случайному попутчику, которого они встретили по дороге на богомолье.

Как ни странно, все остальные выслушали взволнованный рассказ матери Иоанны довольно спокойно и ничуть не удивились, узнав, что по всем приметам Антонио Креспи — демон. В те времена люди встречались со сверхъестественным буквально на каждом шагу. Слухи о вещих голосах, которые можно было услышать на могилах известных святых, о чудотворных иконах, о знамениях, посылаемых небесами, о явлениях ангелов молящимся праведникам, о проделках чертей и ведьм наводнили Европу. Никто не удивился бы, если бы кто — то сказал, что его сварливая соседка — ведьма, а приятель, с которым он, бывает, засиживается в трактире за стаканчиком винца, — оборотень, знающийся с нечистой силой.

Глава 5

Они ждали довольно долго, но Аззи все не выходил из своей комнатки во втором этаже. В конце концов они решили послать кого — нибудь наверх, чтобы вызвать Антонио Креспи для серьезного разговора. Кинули жребий; идти выпало Киске.

Киска поднималась по лестнице медленнее, чем обычно. Подойдя к двери Антонио, она осторожно постучала.

Дверь тотчас распахнулась; на пороге стоял рыжий демон. Одет он был роскошно: алый бархатный сюртук, изумрудно — зеленый жилет, ослепительной белизны сорочка, отделанная тонким кружевом. Каким — то чудом Аззи удалось соорудить аккуратную прическу из своей непокорной рыжей шевелюры. Одним словом, вид у него был такой, будто он собирался на прием к какой — нибудь очень важной персоне.

— Они хотят говорить с вами, — тихо сказала Киска, указывая рукою на лестницу, ведущую вниз, в общий зал.

— Хорошо. Я ждал этого, — ответил Аззи.

Он поправил прядь волос, падавшую ему на лоб, одернул сюртук, разок — другой повернулся перед зеркалом и начал спускаться по лестнице следом за присмиревшей Киской.

Благородные дамы и господа собрались в общей зале перед камином. Простолюдинов и слуг никто на собрание не пригласил — те сидели на конюшне, довольствуясь объедками, оставшимися от господского ужина.

Как только Аззи вошел в зал, сэр Оливер поднялся со своего места и, почтительно поклонившись, произнес:

— Сударь, я надеюсь, вы извините нашу нескромность, каковая отчасти объясняется волнением и тревогой. Как было бы прекрасно, если бы вы смогли разрешить это… гм… это недоразумение…

— Я слушаю вас, — сказал Аззи. — Позвольте узнать, в чем дело?

— Сударь, — продолжал сэр Оливер, покраснев, — я воин и всегда говорю прямо, я не мастер делать тонкие намеки и играть словами. Я хочу спросить вас: вы, случайно, не демон?

— Да, я демон, — просто ответил Аззи.

Тишину в зале нарушил полувздох — полустон, вырвавшийся у всех собравшихся разом.

— Ну, знаете, — сказал сэр Оливер, — такого я не ожидал. Вы ведь просто пошутили, правда? Прошу вас, скажите, что это только шутка!

— Но я действительно демон. Я полагаю, что дал вам достаточно серьезные доказательства моих сверхъестественных возможностей, недоступных простому смертному. Неужели вы были столь рассеянны, что проглядели их, или настолько наивны, что поверили моим неправдоподобным объяснениям насчет факирских трюков и прочей чепухи? Ведь я делал это нарочно, чтобы избавить вас от скучных трудов выявления моей настоящей природы — занятия долгого и кропотливого. Так значит, все мои старания были напрасны?

— Нет, не напрасны, — ответил сэр Оливер, пристально глядя на мать Иоанну. Та молча кивнула головой.

— Прекрасно. Теперь, по крайней мере, вы знаете, с кем имеете дело.

— Благодарю вас, сударь. Теперь разрешите спросить вас, не будете ли вы столь любезны покинуть наше общество и дать нам возможность спокойно продолжать наш путь?

— Ну уж нет, — усмехнулся Аззи, — не будьте столь наивны. Я потратил слишком много сил и времени, чтобы организовать эту вашу увеселительную прогулку, и не собираюсь уходить только потому, что кто — то боится чертей. Я хочу сделать вам всем одно предложение.

— О Боже! — патетически воскликнул сэр Оливер. — Сделка с дьяволом!

— Не стройте из себя шута, — строго сказал Аззи, — лучше молчите и слушайте, что я вам скажу. Вас ведь никто насильно не заставляет заключать со мной сделку. Если вам не понравится мое предложение, мы попросту разойдемся в разные стороны, только и всего.

— А вы нас не обманете?

— Даю вам слово Князя Тьмы, что нет!

Аззи отнюдь не носил титула Князя Тьмы, да и вообще он был не слишком высокого происхождения, но ведь когда общаешься с благородными господами, иногда бывает полезно пустить пыль в глаза.

— Что ж, полагаю, не будет большой беды, если мы вас выслушаем, — сказал сэр Оливер после недолгого размышления.

Глава 6

И Аззи заговорил сильным, звенящим от возбуждения голосом:

— Дамы и господа, я на самом деле демон. Надеюсь, вы окажетесь выше глупых предрассудков и не изгоните меня. Я взываю к вашему разуму. Ведь что такое демон? Он часть той силы, что вечно хочет зла,[373] это правда. Но что такое зло? Если рассматривать вещи с точки зрения вечности, Зло — это одна из могущественных сил, участвующих в космогоническом процессе. Оно противостоит Добру и с самого сотворения мира ведет с ним давний, непрекращающийся спор. В вашем мире Зло принято отождествлять с Тьмой, а Добро — со Светом, подчеркивая тем самым борьбу этих двух противоположностей. Но в этой борьбе обнаруживает себя и их единство. Подумайте сами, дамы и господа, что стало бы делать Добро в мире, где нет места Злу? Как проявился бы Свет, если бы не было Тьмы? И разве сможем мы отличить хорошее от плохого, если все плохое просто перестанет существовать? Рассуждая философски, мы должны признать, что Зло необходимо для того, чтобы дать человеку свободу выбора. Ведь если Зло исчезнет и останется лишь Добро (как, несомненно, хотелось бы многим из собравшихся здесь), дальнейший прогресс станет невозможен. Мир застынет в мертвом покое. Человеку уже не суждено будет идти трудной дорогой нравственного самосовершенствования. Придет царство посредственности, ибо люди перестанут стремиться к лучшему.

Аззи спросил вина, отпил несколько глотков и продолжал:

— Признав необходимость существования двух полюсов — Добра и Зла, — меж которыми заключена Вселенная, вы неизбежно должны прийти к выводу, что ни одна из сторон не может бесконечно побеждать. Ведь иначе невозможно противостояние двух великих сил. Добро и Зло обречены вести нескончаемый спор, и так будет продолжаться вечно, пока существует этот мир. Обратившись к старым, как сама вечность, законам классической драмы, мы обнаружим, что Добро и Зло там обладают одинаковой властью над душами людей. Ни одной из сил не дается ни малейшего преимущества: ведь если исход поединка меж Светом и Тьмою известен заранее, то такая пьеса становится неинтересной и, как правило, бывает обречена на провал.

Итак, выявив истинную роль Зла в космогоническом процессе, мы переходим к следующему вопросу. Если нам пришлось смириться с существованием Тьмы хотя бы как противоположности Свету, если мы принимаем в свой мир Зло как антипод Добра, то мы волей — неволей должны признать право на существование за теми, кто служит Злому Делу. Нельзя же, в конце концов, мыслить настолько узко, чтобы позволить эмоциям, основанным на личных симпатиях, одержать верх над разумом. Нельзя допустить, чтобы явная пропаганда, проводимая ярыми сторонниками Добра, повлияла на свободу вашего выбора. Почему Добру отдается столь явное преимущество? Почему Зло признается чем — то аморальным и незаконным? Ведь мы, создания Тьмы, отнюдь не призываем вас тотчас же вступить на стезю Зла; мы просим лишь выслушать нас.

Что же из всего этого следует, господа, позвольте вас спросить? Из этого следует, что Зло — если, конечно, отбросить предвзятое к нему отношение — ничуть не менее почтенно, чем Добро, и даже имеет свои привлекательные стороны. Недаром ведь говорится: не так страшен черт, как его малюют. Многие находят удовольствие в том, чтобы творить Зло, и в этом нет ничего постыдного. Еще раз повторю: раз уж Зло неизбежно, то и те, кто служит ему, должны иметь право на существование.

Однако многие, выбирая свой путь, опасаются, что служение Злу влечет за собой неизбежное наказание. Вот еще одно заблуждение, в которое вас ввела пропагандистская кампания в пользу Добра. На самом же деле все обстоит не совсем так, как люди обычно себе это представляют. Ведь если выбор, который делает человек, решая, какой из двух могущественных сил служить, должен оставаться абсолютно свободным, ни о каком наказании не может быть и речи!

Аззи сделал еще один глоток из бокала и оглядел притихшую аудиторию. Безусловно, ему удалось — таки завладеть их вниманием!

— Теперь я хочу перейти к делу. Дамы и господа! Выслушайте мое предложение. Я — Аззи Эльбуб, демон достаточно древнего происхождения. Я люблю театр и часто выступаю в роли антрепренера. Вот и сейчас я задумал поставить пьесу. Мне нужны актеры. Семеро добровольцев — людей смелых и верящих в удачу — могут получить роли в моей пьесе. Каждая роль будет несложной, однако скучать вам не придется. Я обещаю вам сказочные приключения. Игра доставит вам удовольствие, как если бы вы веселились на новогоднем карнавале. А в награду за все ваши труды я обещаю исполнить ваши самые заветные желания, самые дерзкие мечты. Таков мой замысел — доказать всему миру, что человек может получить все, что угодно, не пожертвовав ради этого ничем. Разве это не прекрасная мысль? Мне кажется, многим она придется по вкусу. Согласитесь, что способ, предлагаемый моими оппонентами, — тяжелый труд и суровая дисциплина, вырабатывающие в человеке качества, которые в будущем, возможно (подчеркиваю: возможно) приведут к успеху — хотя и имеет свои положительные стороны, все же требует слишком больших затрат сил и времени. А у меня все это вы можете получить практически задаром! Так обдумайте же мое предложение хорошенько, уважаемые дамы и господа! Да, еще одна маленькая деталь, о которой я забыл упомянуть. Вам отнюдь не придется продавать свою душу за все обещанные мною блага, как думает большинство из вас. Подобные сделки давно вышли из моды, так как души ценятся уже не столь высоко. Обещав исполнить ваши желания, я просто назвал размер вашего актерского гонорара.

Сейчас я удалюсь в свою комнату, чтобы те, кого заинтересовало мое предложение, могли спокойно все обдумать. Те, кто решится его принять, пускай поднимутся ко мне. Мы переговорим все с глазу на глаз и сформулируем окончательные условия нашего договора.

И, отвесив изящный поклон, Аззи поднялся по лестнице на второй этаж. Налив себе бокал вина, он уселся в кресло перед камином в ожидании гостей.

Ему не пришлось слишком долго ждать.

Глава 7

Аззи сидел в комнате, рассеянно прислушиваясь к жужжанию голосов, доносившихся снизу, из общей залы, и читая старинный роман из числа тех, что веками пылятся на полках адских библиотек. Несмотря на свои ультрасовременные взгляды и цепкую деловую хватку, Аззи любил классику. В глубине души он был демоном довольно мягким, склонным к сентиментальности.

От чтения его оторвал негромкий стук в дверь.

— Войдите, — сказал Аззи.

Дверь отворилась. На пороге стоял сэр Оливер. Он не был вооружен, и кольчуги, которую он из осторожности всегда носил под кафтаном, на нем тоже не было. Сэр Оливер сообразил, что и кинжал, и кольчуга не смогут послужить ему надежной защитой от выходца из ада.

— Надеюсь, я не потревожил вас… — начал сэр Оливер издалека.

— Нет — нет, нисколько. Прошу вас, садитесь вот сюда. Придвиньте кресло поближе. Вам так удобно? Не выпьете ли вина? Итак, чем еще могу вам служить?

— Ну… я, собственно… я насчет вашего предложения…

— И как вы его находите? Звучит заманчиво, не так ли?

— О, да. Если я правильно все понял, вы искали добровольцев для участия в спектакле и в качестве награды за труды предлагали исполнить самое заветное желание.

— Совершенно верно.

— Вы говорили, что самый обыкновенный человек может получить все это. И работа будет не слишком сложная… и не требующая специальной подготовки…

— Вы абсолютно правы. Я ищу людей ничем не выдающихся и не блещущих особыми талантами. Судите сами, если у человека есть большие способности и он упорно идет к поставленной цели, разве мое предложение покажется ему таким уж заманчивым? Он и без меня со всем управится.

— Очень точное замечание, — согласился сэр Оливер.

— Я рад, что вы того же мнения. Итак, чем могу быть вам полезен?

— Ну, я хотел бы стяжать славу великого воина. Чтобы обо мне слагали легенды. Как о моем тезке, жившем во времена Карла Великого, о том самом Оливере, который сражался плечом к плечу с самим Роландом.

— Хорошо, — кивнул Аззи. — Прошу вас, продолжайте.

— Я хотел бы стать полководцем и одержать выдающуюся победу над врагом, численно превосходящим мои войска. Но при этом мне не хотелось бы подвергать свою жизнь опасности…

Аззи вынул из кармана кусок качественного пергамента и сделал пометку: «Не подверг. св. жизнь опасн.».

— Я жажду славы, — продолжал сэр Оливер, — я хотел бы стать таким же знаменитым, как Александр Македонский или Юлий Цезарь. Еще я хочу командовать отрядом воинов, отчаянных бойцов, способных побеждать не числом, а уменьем. Мои воины должны биться свирепо, как львы, и стоять за меня насмерть.

Аззи записал на следующей строчке: «cвиреп. как львы. Стоять насмерть» и подчеркнул «свиреп.» просто потому, что оно стояло первым.

— Само собой разумеется, я должен превосходить их всех в силе, ловкости и умении владеть оружием. Вы, дорогой мой демон, должны будете как — нибудь это устроить. Только учтите, что упражняться по десять часов в сутки с копьем и мечом я не согласен. Я считаю подобный труд занятием крайне неблагодарным. И еще я хочу в жены настоящую принцессу — молодую, красивую и прекрасно воспитанную. В наше время… знаете… барышни часто забывают о хороших манерах. Так вот, я хочу, чтобы моя будущая жена была скромной и кроткой. Ведь ей придется воспитывать моих сыновей, а мальчикам нужна хорошая мать. Ну, еще, пожалуй, приличное королевство, чтобы отдыхать после ратных подвигов. Когда я вполне наслажусь победами, одержанными на поле боя, вы должны будете сделать меня королем. В своем королевстве я хотел бы прожить покойно и счастливо до глубокой старости. Последнее особенно важно. Я не хочу невзгод и огорчений на старости лет.

Аззи нацарапал на кусочке пергамента: «жить спок. и счастл. до глубок. старости», но подчеркивать ничего не стал.

— Вот мои самые скромные пожелания, — закончил сэр Оливер. — Надеюсь, вы сможете их выполнить?

Аззи еще раз просмотрел заметки, которые он делал во время разговора с сэром Оливером:

«Не подверг. св. жизнь опасн.»

«cвиреп. как львы. Стоять насмерть»

«жить спок. и счастл. до глубок. старости».

Он пожал плечами:

— Видите ли, сэр Оливер, я могу сделать для вас далеко не все, о чем вы просите. Вовсе не потому, что я сильно стеснен в средствах — о нет, мои возможности практически безграничны. Но на практическое воплощение в жизнь того, о чем вы мечтаете, уйдет очень много времени и сил, не говоря уже о колдовских чарах. А я не могу заниматься только вами одним. Мне нужно думать и о других участниках пьесы. Нет, дорогой мой, всех ваших желаний я, конечно, не исполню, но кое — что для вас сделаю. Я подберу для вас подходящий вариант, при котором вы, практически ничем не рискуя и не прикладывая особых усилий, сможете многого достичь. Вы прославитесь и станете богатым человеком, это я вам обещаю. Что же касается остального, то придется вам самому потрудиться ради осуществления заветной мечты.

— Что ж, я согласен, — сказал сэр Оливер после непродолжительного раздумья. — Жаль, конечно, что нельзя получить все сразу. Но и то, что вы обещаете, тоже неплохо для начала. Если я стану прославленным героем, то об остальном вполне смогу и сам позаботиться. Я принимаю ваше предложение, дорогой мой демон! Должен вам сказать, что я всегда относился ко Злу с гораздо большей симпатией, чем мои товарищи, с которыми мы отправились в Венецию на богомолье. Да и вообще, имея дело с Дьяволом, живешь куда веселее, чем с его слишком серьезным Оппонентом, пребывающим на Небесах.

— Я понимаю ваше стремление сделать мне приятное, — улыбнулся Аззи, — однако я не намерен выслушивать подобные замечания в адрес нашего уважаемого Оппонента. Мы, служители Добра и Зла, тесно сотрудничаем и не позволяем распускать клевету друг о друге. Ведь Добро и Зло — две стороны бытия, и они оба должны существовать во Вселенной.

— Но я не собираюсь распускать клевету ни об одной из сторон. Я признаю равные права на существование за Добром и за Злом, и я ничего не имею против Добра.

— Хорошо. Надеюсь, вы не обиделись на меня за мое замечание. Итак, приступаем к сотрудничеству прямо сейчас?

— Да, повелитель. Но, кажется, мы забыли об одной формальности. Мне, наверное, нужно расписаться кровью на пергаменте?

— Отнюдь, — покачал головой Аззи. — Формальности для меня значат очень мало. Мне вполне достаточно вашего устного согласия. Кроме того, смертные обычно расписываются кровью в договоре о передаче своей души Дьяволу в обмен на предоставляемые им жизненные блага. Я же отнюдь не претендую на вашу душу. Я уже говорил вам об этом.

— И что же я должен делать теперь?

— Возьмите вот это, — Аззи порылся в кармане и достал маленький серебряный ключик. Сэр Оливер взял ключик и залюбовался изящной работой серебряных дел мастера.

— К какой двери подходит этот ключ, сэр Демон?

— Ни к какой. Это «Дурилка», универсальный талисман. Спрячьте его подальше — положите во внутренний карман или зашейте в пояс, — и пусть себе лежит. Продолжайте свое путешествие в Венецию. И вот в один прекрасный миг — может быть, он наступит через час, а может быть, через несколько дней — вам будет подан знак. Вы услышите звук гонга. Это значит, что талисман сработал. Вам нужно будет просто вытащить его из кармана, и он сам поведет вас куда нужно. Хотя талисман жестко запрограммирован на то, чтобы доставить своего обладателя в заранее условленное место, некоторые предосторожности никогда не помешают. Я хочу, чтобы вы знали, куда вы в конце концов должны попасть. Талисман должен вывести вас к оседланной лошади. В одной из седельных сумок вы найдете золотой подсвечник. Я понятно объясняю?

— Да, вполне, — сказал сэр Оливер. — Найду золотой подсвечник.

— Обнаружив золотой подсвечник, вы должны взять его и отправиться в Венецию — если, конечно, к этому времени вы уже не будете там, — продолжал Аззи. — Вскоре после этого, уже в Венеции, вы обнаружите, что ваше заветное желание исполнилось. Далее вы станете действовать по своему усмотрению, так же как и шестеро других актеров, принимающих участие в пьесе. А когда представление завершится, мы устроим пышный праздник. Вот, собственно, и все. После этого наш с вами договор заканчивается, и вы можете считать себя совершенно свободным и жить, где и как вам захочется.

— Мне это по душе, — объявил сэр Оливер. — Однако хотелось бы знать, где здесь кроется подвох.

— Подвох? Но здесь нет никакого подвоха.

— Что — то не верится. В подобных делах обязательно должен быть подвох.

— Интересно, где это вы сумели приобрести столь солидный опыт, позволяющий вам судить, что бывает и чего не бывает в волшебных сказках? Я вас в последний раз спрашиваю, согласны вы или нет?!

— Да, я согласен. Я согласен, — сказал сэр Оливер. — Только ведь предосторожности в любом деле не помешают. Вот я и хочу узнать подробнее, во что вы меня втягиваете. Ведь вокруг так много обмана, что перестаешь верить людям. Я не понимаю, зачем нужны какие — то серебряные ключики и волшебные кони. Неужели вы не можете прямо доставить меня к тому месту, где меня будет ждать золотой подсвечник?

— Да просто потому, что тогда и пьесы никакой не получится! Ведь между тем моментом, когда ваш талисман сработает, и мигом вашего величайшего триумфа у вас будет множество приключений!

— Надеюсь, не слишком опасных? И трудностей там никаких не будет?

— Или вы принимаете мое предложение и делаете то, что от вас требуется, или немедленно отдаете мне ключ! — крикнул Аззи, теряя терпение. — Повторяю вам, если вы в чем — либо сомневаетесь, лучше отдайте ключ обратно! Я очень строго спрошу с вас, если вы провалите роль.

— О, не извольте беспокоиться, — сказал Оливер, крепко сжимая ключ, словно боясь, что демон сейчас отнимет у него талисман.

— В таком случае, как я уже сказал вам, дальнейшие инструкции вы получите позже.

— Но вы могли бы хоть намекнуть мне, что мне придется делать.

— Возможно, вам придется принимать ответственные решения.

— Принимать ответственные решения? Ох, боюсь, что мне это не слишком понравится. Впрочем, ничего. Не обращайте внимания. Так значит, я должен делать, что будет велено, и все кончится для меня хорошо?

— Именно это я и пытаюсь вам втолковать. Исполнять свои обязанности по мере сил — вот единственное, чего может требовать Зло от человека. На большее оно не претендует.

— Отлично, — сказал сэр Оливер. — Я могу идти?

— Спокойной ночи, — ответил Аззи.

ЧАСТЬ 6

Глава 1

Освободившись наконец из ящика Пандоры, Илит отправилась с докладом к Архангелу Михаилу. Михаил разбирал деловые бумаги в своем рабочем кабинете в Доме Святых, официальном учреждении, построенном в престижном Западнорайском районе. На столе перед архангелом высилась груда длинных пергаментных распечаток. Рабочий день уже давно закончился, все ангелы и архангелы давно разошлись по домам. Но в кабинете Михаила ярко горели все свечи: архангел читал донесения своих многочисленных агентов, приходившие со всех концов света. Новости, которые он получал, были весьма тревожными.

Михаил поднял голову на звук шагов входящей в кабинет Илит:

— Привет, привет, душенька. Что — нибудь случилось? Ты сегодня какая — то растрепанная.

— Да, сэр. Я попала в одну переделку…

— Да? Странно, что я об этом ничего не знал. Ну — ка, расскажи, в чем дело.

— В общем — то ничего особенного. Один глупый смертный вызвал меня по ошибке, затем Гермес запер меня в ящике Пандоры, и в конце концов я вышла оттуда с помощью Зевса.

— Зевса? А что, этот старик все еще пытается проявить себя? Я думал, он навсегда нашел себе пристанище в Ностальгии.

— Он и доныне обитает там, сэр, но он сумел спроецироваться в ящик Пандоры и дал мне дельный совет, как оттуда выбраться.

— Да, конечно. Я и забыл, что старые боги умеют проделывать такие штучки. Но что стало с группой юных ангелов, которых мы поручили твоим заботам, отправляя тебя на экскурсию по святым местам Старой Англии? Надеюсь, с детьми все в порядке? Кто за ними присматривает?

— Как только мне удалось выбраться из этого ужасного ящика, я поручила детей заботам Пресвятой Богородицы и тотчас явилась к вам с докладом.

— Как! Самой Пресвятой Богородицы!.. Неужели она согласилась работать воспитательницей в детском саду?

— Она была рада сойти со своего золотого трона, на котором восседала в величии и славе, и заняться чем — нибудь полезным. Она сказала, что многочасовое неподвижное сидение на месте очень утомляет ее. Смешно, не правда ли, что традиции и различные обряды связывают нас по рукам и ногам, не давая заниматься любимым делом?

— Ну, ладно. Раз она не имеет ничего против такой работы, значит, все хорошо. У меня есть для тебя новое задание.

— Отлично! Мне очень нравится организовывать экскурсии по святым местам.

— Экскурсии? Нет, душечка, на этот раз тебя ждет дело гораздо более сложное, чем работа гида, — сказал архангел Михаил. — Речь пойдет об Аззи…

— А! — вырвалось у Илит.

— Похоже, твой старый приятель опять что — то затеял. Он замешан в каких — то темных делишках…

— В темных делишках? — удивилась Илит. — Это странно. Я встретила его во время экскурсии по святым местам Старой Англии. Мне показалось, он остепенился. По крайней мере, в мыслях у него не было ничего дурного. Он как раз собирался посмотреть новую пьесу — вполне пристойную пьесу нравоучительного содержания…

— Что ж, видимо, эта нравоучительная пьеса навела его совсем на иные мысли, — сказал Михаил. — Мой наблюдатель принес такие новости: Аззи подрядил этого прихвостня Сатаны, Пьетро Аретино. Учитывая склонность Аззи к неожиданным поступкам, я предпочитаю быть в курсе того, что он затевает.

— Я понимаю, — кивнула Илит. — Но стоит ли так беспокоиться, если речь идет всего — навсего о пьесе, о театральной постановке?

— Дело в том, что он затеял совсем не обычную пьесу, — возразил архангел. — Вспомни — ка о его прошлых подвигах. История с Прекрасным Принцем, история с доктором Фаустом… Эта его новая попытка, душечка моя, представляет собой ни много ни мало как новую попытку перевернуть вверх тормашками весь мир, начать новую Войну меж силами Света и Тьмы. Случись это, и мы снова будем поставлены перед выбором: победить или умереть. И это после того, как мы затратили столько времени и сил на переговоры и добились — таки относительного спокойствия и стабильности ценой многочисленных уступок!.. Нет, я отнюдь не обвиняю Аззи, ведь у меня нет непреложных доказательств его участия во всем этом. Пока до меня доходили только слухи, но эти слухи чересчур тревожны, чтобы я не принял никаких мер предосторожности. Мы уже внедрили наших сотрудников в ряды врага. Скрывая свой истинный облик под маской вероотступников, они добывают для нас бесценную информацию. Так вот, Илит, я хочу, чтобы ты отправилась туда и… немного осмотрелась.

— Говоря «осмотрелась», вы, конечно, думаете про себя «шпионила»? — усмехнулась Илит. — А кого вы имеете в виду, говоря «мы»?

— Себя и Всевышнего, разумеется. Все, о чем я тебя прошу, я прошу от Его имени, разумеется.

— Вы всегда всех просите от Его имени! — голос Илит зазвенел, как натянутая струна. — Хотелось бы знать, если это действительно так нужно Всевышнему, почему Он сам не обратится ко мне?

— Многие из нас задают себе точно такой же вопрос: почему они не слышат гласа Божьего? — ответил Михаил смиренно. — В том числе и я. Ответ же очень прост: тайна сия велика есть, и не нам рассуждать о том, почему это так.

— Но почему?

— Потому, что некоторые вещи нельзя проверить, нельзя услышать, увидеть или пощупать руками. В них можно только верить. Но вернемся к нашим делам. Сейчас важнее всего узнать, что намеревается делать Аззи. Он сейчас находится на полпути в Венецию, в компании паломников — англичан, отправившихся в далекое путешествие к святым местам. Так вот, тебе предстоит догнать их и следовать за ними до самой Венеции, зорко следя за каждым из участников этого святого похода. Аззи тоже должен быть там. Учти, что тебе предстоит объяснить, как ты там оказалась. Придумай что — нибудь как можно более правдоподобное. Если только я не ошибаюсь, наш молодой демон не сможет скрыть от тебя свои планы — тем более, что он уже начал воплощать их в жизнь. Должно быть, начало его проекта было весьма успешным.

— Хорошо, сэр. Я отправляюсь сей же час.

— Будь так добра, поторопись. И действуй по обстоятельствам. Если тебе покажется, что Аззи Эльбуб в очередной раз хочет совлечь человечество с пути истинного, я думаю, ты не сочтешь большим грехом вставить ему палки в колеса, дождавшись подходящего случая.

— Что до этого, вы уж будьте покойны, — сказала Илит зловещим тоном.

Глава 2

В маленькой комнатке рядом с кухней Квентин и Киска лежали на низких кроватях, наблюдая за пляшущими на потолке тенями.

— Этот самый Антонио, он и вправду настоящий демон, как ты думаешь? — спросил Квентин. Он был еще слишком мал и не мог судить о том, что бывает, а чего не бывает на самом деле.

— Думаю, что да, — ответила Киска.

Весь вечер девочка была необычно тиха и задумчива. Она сосредоточенно размышляла о том, чего бы ей хотелось больше всего на свете. Первое, что пришло ей в голову, были белокурые волосы, как у ее брата. Длинные, шелковистые, вьющиеся, но только с льняным оттенком, а не с золотисто — рыжим, до смерти ей надоевшим. Правда, остальные девчонки просто с ума сходили по этому рыжеватому оттенку… Однако стоило ли объявлять такой пустяк своим заветным желанием? Неужели она не в состоянии придумать что — нибудь более серьезное? Немного устыдившись скудости своих запросов, Киска глубоко задумалась. Она даже начала прислушиваться к тому, что говорил ее младший брат, раскрывавший в этот вечер тайны своего сердца.

— Первое, что я попрошу у демона, — это настоящего боевого коня. И пусть этот конь будет принадлежать только мне! И еще настоящий меч. Мой меч!.. Папа говорит, мне еще рано иметь свой собственный меч, потому что даже если он закажет оружейниику настоящий меч для меня, я через год — другой вырасту, и этот меч станет мне мал. Ну, какой тогда прок от богатства, если не можешь покупать вещи, из которых ты потом вырастешь?

— В этом ты прав, — сказала Киска, очевидно, вспомнив, как выпрашивала у матери новое нарядное платье. — Так, значит, ты хочешь получить настоящий меч. А еще что?

— Ну, от собственного королевства я, пожалуй, откажусь, — задумчиво продолжал тот. — Королевство, конечно, вещь неплохая, но уж больно много с ним хлопот. Пожалуй, король Артур прожил бы свою жизнь намного счастливее, не будь он королем. Как ты думаешь?

— Может быть, — согласилась Киска.

— Мне больше нравится быть странствующим рыцарем.

— Как сэр Ланселот? Но ведь он тоже не был счастлив.

— Да, он не был счастлив, но лишь потому, что беднягу угораздило влюбиться в королеву, хотя вокруг было столько прекрасных дам. Почему он не выбрал одну из них? И вообще, разве рыцарю обязательно нужно в кого — то влюбляться? По — моему, лучше посвятить целую жизнь поискам новых приключений, как сэр Гавейн. Он много путешествовал, влюблялся бессчетное число раз, сражался на поединках чуть ли не каждый день, несколько раз был ранен, завоевывал несметные сокровища — и терял их столь же легко, как и приобретал. Это куда лучше, чем быть знатным господином или даже королем. Приобретешь огромное богатство, а потом не знаешь, куда его девать.

— Все равно как если бы тебе покупали самые лучшие игрушки и разрешали с ними играть, а убирать их не заставляли?

— Ну… примерно так.

— Неплохо. Чего еще тебе хотелось бы?

— Какое — нибудь животное, которое можно приручить и все время держать при себе, — ответил Квентин, ни на секунду не задумавшись. — Только не простое, а волшебное. Например, льва, который любил бы только меня одного и разрывал бы на клочки всех, кто мне не нравится.

— Ну, это уж слишком! — возмутилась Киска.

— Я хотел сказать, что мой лев… он разрывал бы только тех, кого я ему прикажу разорвать. Но я, конечно, не прикажу. Я лучше сам перебью всех врагов в жестокой схватке, из которой выйду весь израненный. А потом мама перевяжет мне раны…

— Но ведь мамы обычно не перевязывают раны героев, — сказала Киска.

— А мне раны будет перевязывать мама, — упорствовал Квентин. — Это мое приключение, и я сам назначаю здесь правила!

— Жаль только, что ты еще слишком маленький, чтобы иметь дело с демонами, — ехидно заметила Киска.

— Маленький? Не знаю, — Квентин сел на постели. Вид у него был весьма серьезный: кажется, шутку сестры он принял за чистую монету. — Вот возьму и пойду туда прямо сейчас…

— Квентин! Не смей! — крикнула Киска, подумав со сладким замиранием сердца, что если Квентин все — таки пойдет в комнату Антонио, то и ей тоже придется идти вместе с ним, а может быть, даже загадывать желание — ведь не может же она оставить Квентина одного. Рядом с ним обязательно должен быть кто — то из старших, чтобы следить за поведением мальчика.

Как и следовало ожидать, замечание сестры не заставило Квентина отказаться от мысли заключить сделку с нечистым духом. Он начал натягивать на себя одежду, лежавшую у изголовья кровати. Нижняя губа его дрожала — ведь Квентин был послушным мальчиком, и ему было горько перечить старшим. Однако он упрямо продолжал бороться с непослушными пуговицами и шнурками, никак не желавшими застегиваться и завязываться в темноте.

И вдруг в самом темном углу комнаты сверкнула ослепительная вспышка. Квентин и Киска тотчас же бросились на свои кровати и зарылись головами в подушки. Повалил густой черный дым, заставивший детей кашлять и чихать, а когда дым немного рассеялся, удивленные Киска и Квентин увидели высокую и стройную темноволосую женщину.

— Откуда вы? — спросил незнакомку Квентин. — Я не видел вас среди наших спутников. Значит, вы появились здесь только что. Как это у вас получилось?

— Я живу здесь неподалеку, — ответила та. — Я принесла яйца на продажу проезжающим мимо господам. Меня зовут Илит.

Дети назвали ей свои имена, после чего между Квентином, Киской и Илит завязался довольно живой разговор. Через пять минут Илит уже знала, что некто Антонио обещал исполнить самые заветные желания семи добровольцев, согласившихся участвовать в его пьесе. По описанию внешности Илит угадала во мнимом Антонио своего давнего знакомого Аззи.

— Я тоже решил пойти к нему и загадать желание, — признался Квентин.

— Ты никуда не пойдешь! — заявила Илит твердо.

Это остановило Квентина, почти совсем одетого для позднего визита к мнимому синьору Антонио.

— Почему? — спросил Квентин и сел на свою постель, по — видимому, решив отложить свое рандеву с демоном.

— Потому, что воспитанные дети так себя не ведут. Они не бегают по ночам к нечистым духам, чтобы загадывать желания.

— Но ведь другие пойдут к нему, — возразил Квентин. — И тогда самые интересные приключения достанутся им, а я… я останусь сидеть дома…

— Не думаю, что на долю тех, кто пойдет к демону, выпадет что — то действительно интересное. Возможно, они получат кое — что от демона, но впоследствии заплатят сторицей за то, что получили.

— Откуда вы знаете? — удивился Квентин.

— Поверь мне, уж я — то знаю. Ну, а теперь, дети, если вы ляжете в постель и будете вести себя тихо, я расскажу вам сказку.

Глава 3

Илит рассказала Квентину и Киске сказку о ягнятах, мирно играющих на лугах ее родной Греции. Дети вскоре заснули. Подоткнув им одеяла и задув свечу, Илит выскользнула из комнаты. Пройдя по коридору, она попала на кухню, где слуги, ужиная объедками с господского стола, обсуждали события этого дня.

— Этот господин, он что, взаправду демон? — спрашивала рябая девица у рыжеватого парня по имени Мортон Корнглоу, служившего у сэра Оливера.

— Ну а кто ж он еще, по — твоему? — отвечал тот, смеясь и показывая крепкие белые зубы. Молодому человеку шел двадцать третий год, и он лелеял в душе честолюбивые замыслы, никак не соответствовавшие тому скромному положению, которое он занимал.

Илит присела рядом со слугами.

— А что он обещает, этот демон? — спросила она как бы невзначай.

Корнглоу напустил на себя важный вид и сказал:

— Мой господин поведал мне, что ему предстоит путешествие в волшебную страну, чтобы там он мог совершить выдающиеся подвиги, и в награду за это ему обещали исполнить его самое заветное желание, — он сделал многозначительную паузу. — А когда я поднялся в его комнату в следующий раз, моего господина там уже не было. Он исчез. Представляете?

— Может быть, он просто вышел прогуляться, подышать свежим воздухом перед сном, — усомнилась Илит.

— Ну, нет. Если б это было так, он должен был спуститься по лестнице и пройти мимо нас. А мы не видели, чтобы по коридору кто — нибудь проходил. Он уж далеко, в тех волшебных краях, куда его перенес демон. Я и сам подумываю зайти к нему. Уж больно по душе мне пришлось его предложение.

— Да ты что! — воскликнула служанка, глядя на молодого парня с восхищением.

— А что я, хуже остальных, что ли? Я точно так же, как и всякий другой, могу принять участие в пьесе, которую ставит этот демон.

Илит пристально посмотрела на Корнглоу:

— В пьесе? В какой пьесе?

— Мой господин сказал, что демон собирается поставить пьесу. Ну, как в театре, только там все будет происходить на самом деле, — ответил Корнглоу. — Мы должны будем делать то же, что и всегда, а когда пьеса закончится, нас наградят по — царски. Вот это жизнь, представляете!

Илит вскочила со своего места, словно ее шилом укололи:

— Простите, но я должна идти, — пробормотала она и направилась прямо к двери трактира, распахнула ее и шагнула в ночную тьму.

— Куда это она в такую темень одна — то направилась? — спросила служанка.

— Видно, на свидание к черту: он ей не то кум, не то сват, но уж непременно родня, — сверкнул зубами Корнглоу. — В такую темень да в такой глуши только волки воют.

В это время Илит, стоявшая у крыльца трактира, готовилась отправиться обратно на небеса.

— Безнравственная Пьеса! — бормотала она себе под нос, расправляя крылья, чтобы воспарить над землей. — Значит, он все — таки решился ее ставить — втихомолку! Ну, дружок, погоди, узнает об этом Михаил!

Глава 4

— Ставит безнравственную пьесу? — переспросил Михаил.

— Похоже, что так, сэр.

— Каков нахал!

— Да, сэр.

— Немедленно отправляйся обратно и следи за этой пьесой. Мы не можем допустить такого безобразия. Ты должна остановить его. При первой же возможности — действуй! Но не забывай об осторожности. Не оставляй улик. Не делай ничего такого, что могло бы скомпрометировать нас. Надеюсь, ты меня поняла?

— Я поняла вас, сэр.

— Тогда отправляйся. Может быть, чуть позже я пришлю Ангела Гавриила тебе на помощь.

— Это было бы замечательно, сударь, — сказала Илит слегка дрогнувшим голосом. Хотя они с Гавриилом уже давно перестали любить друг друга, память о прошлом иногда тревожила Илит.

Вслед за Гавриилом она припомнила Аззи, своего бывшего поклонника. С Аззи она узнала, что такое страсть.

Илит встряхнула головой, отгоняя от себя растревожившие душу воспоминания. С такими мыслями нельзя было служить силам Добра.

Глава 5

Отпустив Корнглоу, сэр Оливер тяжело опустился на край своего ночного ложа. Лоб его был нахмурен, в углах рта залегли глубокие складки: рыцарь думал о своем дерзком поступке, совершенном всего каких — нибудь полчаса тому назад. Он был немного растерян и порядком напуган; да и кто не испытывал бы подобных чувств, поговорив с демоном с глазу на глаз и заключив с ним соглашение? Стоила ли игра свеч? Не скрывался ли здесь какой — то подвох? И все — таки предложение синьора Антонио, мнимого купца из Венеции, было слишком заманчиво, чтобы так просто от него отказаться. Несмотря на все утверждения церковников, что дьявол подстерегает смертных на каждом шагу и только и ждет удобного случая, чтобы соблазнить их и совратить с пути истинного, сэр Оливер смутно чувствовал, что выпавший ему шанс — довольно редкий случай, которым можно и нужно воспользоваться. Во всяком случае, до сих пор ни самого сэра Оливера, ни кого — нибудь из его знакомых дьявол не искушал, предлагая столь выгодные условия сделки.

Оливеру нравилось предложение Аззи. С раннего детства он мечтал сделать что — то выдающееся, значительное, эпохальное, не затрачивая при этом слишком много усилий. Однако мечту свою он до сих пор держал в тайне: люди не поняли бы его, вздумай он рассказать кому — нибудь об этом.

Несмотря на поздний час, ему не хотелось спать. Налив себе вина, он пил его маленькими глотками, заедая бисквитами, припрятанными еще с обеда. Он как раз вытаскивал из кармана очередной бисквит, когда взгляд его упал на стену напротив.

Рука его дрогнула, и вино пролилось на постель. Он глядел на дверь в стене — обыкновенную дубовую дверь. Но сэр Оливер мог поклясться, что еще утром этой двери в его комнате не было.

Чуть пошатываясь, он подошел к двери и ощупал ее, почувствовал под ладонью гладкую прохладную поверхность. Может быть, он просто не замечал эту дверь до сих пор? Невероятно. Он подергал за ручку — дверь не подалась.

Убедившись в том, что дверь заперта, сэр Оливер вздохнул с облегчением. Он снова сел на свою залитую вином постель и стал разглядывать таинственную дверь. И тут взгляд его упал на замочную скважину, черневшую пониже ручки.

Голова у сэра Оливера закружилась. Повинуясь какому — то наитию свыше, он поднялся, вынул из кармана полученный от Аззи серебряный ключик и, подойдя к двери, вставил ключик в скважину и слегка повернул его — просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Ключ повернулся легко, и замок чуть слышно щелкнул.

Сэр Оливер тихонько нажал на ручку. Дверь бесшумно приоткрылась. Сэр Оливер вынул ключик из замочной скважины и положил обратно в карман.

Открыв дверь пошире, он осторожно заглянул внутрь. За волшебной дверью оказался длинный темный коридор или тайный ход. Невозможно было сказать, куда вел этот коридор, потому что противоположного его конца не было видно во мраке; однако сэр Оливер был почему — то уверен, что вел он отнюдь не в один из погребов трактира и не в какое — нибудь укромное местечко в лесу, плотной стеной обступившем постоялый двор. Шестое чувство подсказало сэру Оливеру, что коридор этот вел куда — то в другой мир, может быть, даже в иную Вселенную. Сейчас ему предстояло шагнуть в эту пугающую неизвестность…

Страшно!..

Зато награда, ожидающая его в конце пути, превосходит все ожидания!

Стремясь угадать будущее, ждущее его за этой дверью, он жадно всматривался в темноту, и вот ему представилась такая картина: он увидел рыцаря в доспехах, верхом на белом коне, въезжающего в город под приветственные крики собравшейся у ворот огромной толпы. Сэр Оливер знал, что этим рыцарем был он сам, и это ему кричали «виват!» и бросали цветы. За ним ехал отряд конников, отчаянных храбрецов, коим не было равных в кровавых битвах, но как же далеко этим героям было до их предводителя, гордо восседавшего на своем белоснежном жеребце!..

— Вот это да! — прошептал сэр Оливер, отирая рукой холодный пот со лба.

Он сделал шаг вперед и очутился за дверью. Не то чтобы он отважился пойти туда, куда вел этот казавшийся бесконечным коридор — нет, это был всего лишь первый робкий шаг: так мальчик, решив искупаться, сперва осторожно пробует воду ногой. Но в тот самый момент, когда он переступил порог, дверь с негромким стуком сама собой захлопнулась за ним!

Сэр Оливер почувствовал, как душа у него уходит в пятки, однако открыть дверь и вернуться назад он даже не попробовал. Внутренний голос говорил ему, что так и должно было случиться. Редко когда герои отправляются на поиски приключений без вмешательства каких — то таинственных сил, которые принято называть волей провидения или рукой судьбы. Обычно им бывает нужен какой — то внешний толчок, после чего они начинают действовать почти самостоятельно.

Он зашагал навстречу своей судьбе — сперва очень медленно и осторожно, потом все смелее и смелее.

Глава 6

В коридоре было достаточно света, чтобы не споткнуться. Глаза сэра Оливера постепенно привыкли к полумраку. Коридор уже не казался ему таким скучным и унылым. Со стен и потолка начали спускаться живые ветви деревьев, источавшие свежий аромат. Пол под ногами становился все более и более неровным; раза два сэр Оливер натыкался на что — то, смутно напоминавшее узловатые корни старого дуба. Наконец коридор превратился в лесную тропинку: деревья обступили ее плотной стеной, сомкнув над головою сэра Оливера свои кроны.

Лесная дорога вскоре вывела сэра Оливера на широкий луг, а за лугом темнели воды озера. В самом центре его был небольшой островок, на котором возвышался сказочный замок. Озеро служило естественной защитой для замка; легкий подъемный мост позволял перейти на островок. Сейчас мост был опущен, и сэр Оливер решил быть начеку: вдруг из ворот замка навстречу непрошеному гостю стрелой вылетит отряд неприятельских всадников? Что делать тогда ему, одинокому рыцарю, отправившемуся на поиски приключений без коня и доспехов?

Он медленно прошел через весь луг, но вражеские всадники, которых он так боялся, так и не появились из ворот.

В конце концов желание устроиться на ночлег в уютной постели, в комнате с камином пересилило страх перед неизвестностью. Сэр Оливер постоял некоторое время неподвижно, вслушиваясь в тишину ночи, нарушаемую только стрекотанием кузнечиков, затем все — таки решился войти в замок.

Он прошел по подъемному мосту и очутился в кольце внешней стены, окружавшей замок. Пройдя через маленький чистый дворик, вымощенный булыжником, он увидел прямо перед собой узкую дверь, ведущую во внутренние покои. Сэр Оливер толкнул эту дверь — она отворилась с легким скрипом.

Миновав холл, он попал в роскошно обставленную залу. В очаге весело трещал огонь; какая — то дама сидела у огня в низком деревянном кресле. Увидав сэра Оливера, она тотчас же поднялась ему навстречу.

— Добро пожаловать в замок, рыцарь, — произнесла она низким, не лишенным приятности голосом. — Мое имя Эльвира — пишется через Э — и я прошу тебя стать гостем в этом замке. Муж мой сейчас на войне — разит врагов, но законы гостеприимства велят мне принять тебя как подобает твоему сану и предоставить стол и кров. Я приглашаю тебя отужинать со мною, а затем тебя проводят в отдельные покои. Завтрак тебе подадут в постель.

— С удовольствием принимаю ваше приглашение, высокородная госпожа, — ответил сэр Оливер, поклонившись так низко, насколько это позволяла его полнота. — Но раз уж вы так добры, позвольте задать вам один вопрос: вы, случайно, не держите волшебных коней в своем замке? Дело в том, что одно из этих благородных животных предназначалось специально для меня…

— Волшебных коней? — переспросила дама. — А какой масти должен быть ваш волшебный конь?

Сэр Оливер слегка смутился:

— Я, право, затрудняюсь ответить… Ведь я его еще не видел. Когда я отправлялся на поиски приключений, мне было сказано, что впереди меня будет ждать волшебный конь, который перенесет меня к золотому подсвечнику. После этого… Ах, прошу меня извинить, я и сам толком не понимаю, что будет дальше. Полагаю, что мне будет дарован титул военачальника, и я встану во главе большого войска… А вы, сударыня, ведь вы кое — что об этом знаете, не так ли?

— Прошу прощения, сударь, но я не посвящена в дела подобного рода.

Сказав это, она улыбнулась. Зубки у нее были прелестные, волосы густые и шелковистые, губы полные и румяные, а стан приятно округлый. Сэр Оливер охотно последовал за ней во внутренние покои.

Они прошли через несколько парадных зал, убранных в черно — красной цветовой гамме и заставленных старинным серебром, что придавало им вид весьма торжественный и мрачный. На стенах висело оружие, у дверей, словно часовые на посту, на специальных подставках стояли рыцарские доспехи. Благородные предки в латах и украшенных перьями шлемах сурово взирали с портретов, украшавших длинные узкие коридоры.

Так, пройдя почти через все внутренние покои дворца (сэр Оливер, в привычку которого входило считать комнаты в трактирах, где он останавливался на ночлег, насчитал целых шесть просторных зал), они оказались в седьмой по счету, сравнительно небольшой зале, служившей, очевидно, для дружеских пиров. В центре стоял стол, покрытый белоснежной скатертью, с двумя серебряными приборами. Огонь в камине весело потрескивал.

— О, это просто замечательно! — воскликнул сэр Оливер, потирая руки. На столе стояли его любимые закуски — гусиный паштет и варенье из крыжовника, яйца и мягкий белый хлеб. Богатый выбор вин обещал веселый ужин. Стол, богато уставленный всякой снедью, но накрытый для двоих, навел сэра Оливера на мысль, что он отнюдь не был нежданным гостем, и к его появлению в этом замке заранее готовились.

— Прошу к столу, благородный рыцарь, — сказала Эльвира, указывая сэру Оливеру на его место. — Располагайтесь, как вам удобно, и чувствуйте себя как дома.

В тот самый миг из коридора в залу вошел белый пушистый котенок. Эльвира поманила его, и он, резвясь и играя со всем, что попадалось ему на пути, подбежал к креслу хозяйки. С легкой улыбкой на губах Эльвира наклонилась, чтобы погладить котенка, и наш бравый воин, решив воспользоваться удобным случаем, поменял местами тарелки: свою тарелку он поставил перед Эльвирой, а ее тарелку — перед собой. Поскольку два прибора, стоявших на столе, были очень похожими, сэр Оливер полагал, что его хитрость не разгадают. Единственным отличием было то, что на тарелке сэра Оливера лежали две редиски, на тарелке хозяйки замка — одна. Кинув быстрый взгляд на Эльвиру, все еще забавлявшуюся с котенком, сэр Оливер быстро переложил одну редиску со своей тарелки на ее тарелку. Когда Эльвира выпрямилась, она, казалось, ничего не заметила — по крайней мере, не подала виду.

Они приступили к трапезе. Эльвира налила бургундского в два серебряных кубка и, улыбаясь, протянула один кубок рыцарю.

Оливер принял кубок, но пить из него не стал. Он ждал подходящего момента, когда внимание дамы снова будет чем — нибудь отвлечено, чтобы и с кубками проделать то же самое, что он недавно проделал с тарелками. И его терпение вскоре было вознаграждено: английская гончая, бродившая по замку и случайно вбежавшая в залу, стала ластиться к хозяйке, выпрашивая лакомый кусочек со стола. Пока Эльвира занималась собакой, ничто не мешало сэру Оливеру тихонько поменять местами кубки, да так ловко, что она опять ничего не заметила.

Радуясь, что ему удалась эта маленькая хитрость, сэр Оливер приналег на бургундское и гусиный паштет. Он орудовал вилкой с такой яростью, словно держал в руках пику и сражался как минимум с дюжиной разъяренных врагов. (К слову сказать, пиршественный стол был, пожалуй, единственным местом, где сэр Оливер не имел достойных соперников.) Он урчал от удовольствия, поглощая горы закусок и запивая их огромными глотками вина. Закуски и впрямь были восхитительны: нежнейший паштет таял во рту, хлеб был мягким и пышным, а варенье из крыжовника — не слишком кислым и не слишком сладким, как он любил.

Однако вскоре сэра Оливера стало клонить в сон. Сначала он подумал, что выпил слишком много вина, потому что у него закружилась голова и зазвенело в ушах, но вскоре перед глазами у него поплыли радужные круги — верный признак того, что в пищу или вино было подмешано какое — то зелье. Силы начали покидать сэра Оливера, он вцепился слабеющими пальцами в скатерть, чувствуя, что теряет сознание.

— Вам плохо, благородный рыцарь? — нежным голосом спросила хозяйка замка, когда сэр Оливер начал потихоньку сползать с кресла под стол.

— Просто минутная слабость… — ответил тот, широко зевнув.

Эльвира внимательно поглядела на два прибора, стоявшие на столе один напротив другого.

— Вы поменяли местами тарелки! — воскликнула она, заметив отпечаток грязного большого пальца на своей тарелке — неопровержимую улику против сэра Оливера.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал сэр Оливер. — Это просто обычай, принятый в наших краях… А вы, наверное, принимаете снотворное?

— Да, мой лекарь дал мне достаточно сильное снадобье. Оно так хорошо помогает от бессонницы… Без него я ужасно мучаюсь, ворочаюсь в постели до утра и никак не могу заснуть… А днем у меня делается мигрень…

— О, прошу прощения, что нечаянно принял ваше лекарство, сударыня… Будьте добры, скажите, долго ли продолжается его действие?

Эльвира что — то ответила, но сэр Оливер уже не расслышал ответа. Ему показалось, что его с головой накрыло толстым ватным одеялом. Руки и ноги словно налились свинцом, и сэр Оливер не в силах был пальцем пошевелить. Угасающее сознание еще продолжало отчаянно бороться с тьмой, наползавшей на него отовсюду, но вскоре принуждено было сдаться, побежденное сильнейшей дозой опиума. Сэр Оливер провалился в кромешную темноту, словно в бездонный колодец.

А когда он очнулся, то с удивлением обнаружил, что находится в совершенно незнакомом месте. Дамы, угощавшей его ужином, нигде не было — должно быть, она исчезла, как умеют исчезать только феи и хозяйки волшебных замков. Но справедливости ради нужно сказать, что замок тоже исчез вместе с нею.

Глава 7

Вернувшись в трактир, где остановились паломники, Илит обнаружила, что там царит легкая паника. Сэр Оливер исчез при обстоятельствах более чем странных — ночью, никого не предупредив, не оставив за собою никаких следов. Его слуга, Мортон Корнглоу, не мог толком объяснить, куда девался его хозяин, однако заявлял, что здесь никак не обошлось без колдовства.

Илит принялась действовать, не теряя ни секунды. Она поднялась в комнату сэра Оливера и оглядела ее с вниманием, достойным профессионального сыщика. Слабый запах синильной кислоты, оставшийся в комнате, говорил о том, что в течение суток здесь кто — то пользовался талисманом типа «Дурилка».

Этого Илит было вполне достаточно, чтобы напасть на след. Дождавшись, когда все, наконец, выйдут из комнаты, она немедленно начала творить собственное заклинание. Все необходимые ингредиенты были у нее с собой, поскольку, даже став ангелом, она не расставалась со своим старым походным сундучком колдуньи, верой и правдой служившим ей еще в те времена, когда она была ведьмой. На заклинание ушло не более двух минут, и вот она, приняв форму легкого облачка, уже летела над лесом, через который недавно прошагал сэр Оливер.

По следам, оставленным рыцарем, она проследила весь его путь до замка Эльвиры. Илит знала Эльвиру еще со старых времен: та была ведьмой, как сама Илит когда — то, только еще более закоренелой грешницей — на нее не действовали никакие увещевания, никакие доводы в пользу Добра. Илит подумала, что Эльвира вполне могла согласиться помочь Аззи в его кознях и проделках.

Пора было заняться предсказанием ближайшего будущего. В походном сундучке Илит имелось все необходимое для подобного рода предсказаний, и она, достав волшебное зеркало и две свечи, поставила свечи по обеим сторонам зеркала, зажгла их и заглянула в темное стекло, казавшееся провалом в мрачную бездну.

То, что она увидела, не удивило ее. Она оказалась права в своих догадках. Аззи устроил все так, чтобы его герой как можно скорее достиг своей цели. Сейчас сэр Оливер ужинает с Эльвирой. Дальше ему предстоит одолеть довольно длинную дорогу. Выйдя из леса, он должен будет продолжать свой путь дальше, до южного склона Альп, находящегося на территории Италии.

Само собой разумеется, что остановить его будет проще всего в лесу. Значит, нужно успеть поставить ловушку, пока он не выйдет из леса. Технически это будет совсем несложно. Но что делать дальше? Ей во что бы то ни стало нужно остановить его, не причинив ему при этом никакого вреда.

— Придумала! — воскликнула Илит после минутного размышления. Убрав обратно в сундучок волшебное зеркало и свечи, она вызвала ифрита — одного из своих давних знакомых.

Ифрит появился — огромный, черный и страшный. Его глаза сверкали из — под насупленных лохматых бровей. Илит вкратце изложила ему свой план относительно сэра Оливера.

— Его нужно остановить во что бы то ни стало! — объявила она.

Бывший злой джинн, перешедший на сторону добра, шмыгнул носом и спросил:

— Пристукнуть его, что ли?

Из всех созданий, отрекшихся от служения Злым силам, ифриты наиболее трудно поддавались перевоспитанию: очевидно, инстинкт разрушения был у них слишком силен, и даже метод прямого воздействия на подсознание, который служители Добра применяли с целью исправления инфернальной психики, не всегда давал положительные результаты. Однако большинство умов на Небесах было настроено уже не так консервативно, как раньше. Начиналась эпоха либерализма, и даже самые строгие защитники морали были склонны прощать многие грехи тем, кто, вступив на путь служения Добру, руководствовался благими намерениями в своих далеко не всегда безупречных поступках.

— Ну, это уж слишком, — ответила Илит ифриту. — Говоря остановить, я отнюдь не имела в виду применение грубой силы. Я придумала кое — что получше. Знаешь ли ты, где находится тот кусок невидимой ограды в виде силового поля, который мы получили от халдейских магов?

— Да, мэм. Об этом много судачили в свое время. Наконец его признали аномалией и определили в одно из хранилищ, в котором оно и находится по сей день.

— Узнай, в каком хранилище оно находится и непременно достань хоть немного такого ограждения. А вот тебе подробная письменная инструкция — здесь сказано, что делать дальше.

Глава 8

Оливер с трудом приподнялся, чтобы оглядеться, — и тут же схватился за голову, скорчив жуткую гримасу. Казалось, что в висках у него стучит тяжелейший молот, и каждый удар отзывался в голове страшной болью.

— Уф… Интересно, что все это значит? — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. Чувствовал он себя прескверно, но всего ужаснее было то, что он не имел ни малейшего представления о том, где он сейчас находится.

Собравшись с силами, он встал на ноги и огляделся по сторонам. Место было совершенно незнакомое, и к тому же весьма странное: повсюду, куда ни глянь, была какая — то серая мгла, скрывавшая горизонт. Было достаточно светло, однако он мог видеть не далее, чем на какой — нибудь десяток шагов вокруг себя.

За спиной у сэра Оливера послышалось хлопанье крыльев. На его плечо уселась сова и уставилась на него подслеповатым взглядом немигающих желтых глаз, словно так же, как и он, была удивлена тем, что почти ничего кругом не видит.

— Может быть, ты знаешь, где мы находимся? — спросил у совы сэр Оливер.

Сова наклонила голову набок и ответила:

— Трудно сказать. Одно ясно: ты в ловушке, старина. Выбраться отсюда будет нелегко.

— Почему?

— Да потому, что кто — то воздвиг кругом невидимую ограду, пока ты спал. Проще говоря, место это заколдовано.

Сэр Оливер не очень — то верил в колдовство, а особенно во всякие невидимые ограды. Поэтому он бодро зашагал вперед, но, не пройдя и двух десятков шагов, наткнулся на невидимое, но тем не менее непреодолимое препятствие. В первое мгновение сэр Оливер испугался: то, что скрывалось за серой мглой, мешая ему двигаться дальше, не имело ни определенной формы, ни размеров, не было ни холодным, ни горячим, ни твердым, ни мягким на ощупь. Его вообще нельзя было потрогать. Это не было похоже ни на что, с чем он сталкивался в своей жизни. Однако это неощутимое нечто все — таки преграждало ему путь. Выставив вперед руки с растопыренными пальцами, сэр Оливер медленно обошел по кругу весь крохотный клочок земли, по краям которого стояла невидимая ограда, но не нашел ни малейшей лазейки, через которую можно было бы выбраться наружу.

Он повернулся к сове, внимательно следившей за его действиями, и сообщил ей, что выхода, по — видимому, нет.

— Конечно, нет. Это же тупиковый путь.

— Тупиковый путь? Но куда он ведет?

— Как — куда? В тупик, разумеется.

— В тупик? Но мне никак нельзя попадать в тупик. Мне нужно найти волшебного коня…

— Боюсь, что здесь ты его не найдешь, — заметила сова.

— Но моя конечная цель — вовсе не конь, а волшебный золотой подсвечник.

— Золотой подсвечник? Это мне нравится. Золотой подсвечник — это очень хорошо, но у меня его нет.

— Ну, на самый крайний случай подошло бы даже волшебное кольцо.

Сова встрепенулась и захлопала крыльями:

— О! Кольцо! Кольцо у меня есть!

Она взъерошила клювом перья и, вытащив золотое кольцо с крупным сапфиром, отдала его сэру Оливеру. Тот повертел его в пальцах, любуясь камнем. Ему даже почудилось, что в глубине сапфира движутся какие — то неясные тени.

— Не гляди на него так долго, — сказала сова. — Лучше начинай творить заклинания. Волшебное кольцо — не красивая безделушка, а рабочий инструмент!

— Какой инструмент? Что я должен делать с этим кольцом? — воскликнул сэр Оливер.

— Разве тебя не научили, как с ним обращаться?

— Нет.

— Ну, что ж, в таком случае они допустили грубейшее нарушение правил, не предоставив тебе полной информации. Я думаю, у тебя есть все основания для того, чтобы подать жалобу.

Сэр Оливер растерянно оглянулся кругом. Жалобу подавать было некому. Разве что сове…

— Иди ты к черту со своими советами, — сказал он, начиная сердиться. — Как же я теперь смогу совершать славные подвиги, если в самом начале угодил в ловушку?

Сова снова взъерошила клювом перья и достала маленькую колоду карт, как фокусник в цирке достает из шляпы кролика.

— Можем сыграть партию — другую в дурачка. Это здорово успокаивает нервы. Вот увидишь, время пролетит совершенно незаметно! Ты в какого больше любишь играть — в простого или в переводного? А может, сыграем в двадцать одно? Или разложим пасьянс?

— Вот еще, — буркнул сэр Оливер. — Я с пернатыми не играю.

Сова ничего не ответила, просто начала тасовать карты, да так ловко, что ей позавидовал бы самый заядлый картежник. Склонив голову набок, она лукаво поглядела на сэра Оливера, и ему даже показалось, что сова подмигнула ему.

— Ну, ладно, — вздохнул сэр Оливер. — Давай сыграем.

Игра в дурака и раскладывание пасьянсов были его любимым занятием. Они часто помогали кое — как скоротать время. Вот только партнеры для партии в дурака находились довольно редко…

— Твой ход, — сказала сова.

Глава 9

А в это время в трактире — в том самом трактире, откуда всего несколько часов назад вышел через волшебную дверь сэр Оливер, — Аззи, сидя за столом в своей комнате на втором этаже, решил узнать, как продвигаются дела с постановкой безнравственной пьесы. Аззи достал хрустальный шар, который древние колдуны использовали для предсказания будущего и провидения того, что происходит на другом краю земли, протер шар носовым платком и стал не отрываясь глядеть в него. Однако поверхность шара оставалась тусклой; лишь отражение колеблющегося пламени свечей, стоявших на столе, порой зажигало в его глубине золотистые искры. Аззи недоуменно повертел волшебный шар в руках — и тут только вспомнил, что забыл произнести фразу, заставляющую шар показать то, что хочет увидеть его владелец.

— Покажи, чем занят сейчас сэр Оливер, — скороговоркой пробормотал Аззи.

Хрустальный шар вспыхнул изнутри голубоватым светом, и его поверхность постепенно начала проясняться. Аззи снова начал пристально вглядываться в глубину шара. Наконец его взору предстала такая картина: сидя прямо на земле в каком — то странном месте, то ли окутанном плотным туманом, то ли окруженном серой стеной, сэр Оливер играл в подкидного дурака с говорящей совой.

— Что это?.. Как такое могло случиться? — удивился Аззи.

Нужно было принимать срочные меры. Аззи решил позвать Аретино на подмогу. Сейчас Аретино был нужен ему, как никто другой.

Аззи трижды хлопнул в ладоши:

— Где мой курьер?

Дверь в комнату тихонько отворилась, и на пороге показалась маленькая тонкая фигурка.

— Нужно как можно скорее передать эту записку Аретино, — сказал Аззи, склоняясь над куском пергамента, на котором он стал вычерчивать какие — то письмена своим острым ногтем. — Отправляйтесь прямо сейчас, да смотрите, не мешкайте в дороге.

Аззи сложил записку вдвое и не глядя ее протянул курьеру.

— Где мне искать этого Аретино? — спросил тот.

— В Венеции, где же еще! — ответил Аззи. — Готов поспорить, что он все еще пирует на мои денежки!

— А можно мне воспользоваться заклинанием, чтобы быстрее добраться до Венеции?

— Конечно.

— Тогда дайте мне какой — нибудь талисман, который перенесет меня туда.

— Вообще — то в заключенном с вами контракте четко оговорено, что вы сами обеспечиваете себя всеми средствами передвижения, в том числе и волшебными. Но, с другой стороны, время не ждет. Возьмите универсальный талисман вон там, на столе.

Курьер подошел к столу и, захватив из хрустальной чаши полную горсть талисманов, сунул их в карман.

— В Венецию! — громко крикнул он и исчез.

В спешке Аззи не узнал в своем посланце Квентина, решившего не упускать свой шанс вмешаться в эту историю, пока взрослые занимаются своими делами.

Глава 10

А в это время в Венеции Пьетро Аретино предавался всем земным наслаждениям. Сумма, полученная от Аззи в качестве аванса за постановку безнравственной пьесы, была достаточно велика, и недостатка в деньгах он не ощущал. Аретино уже давно хотелось устроить такой пир, чтобы весь город долго вспоминал о нем, расхваливая щедрое гостеприимство и богатую фантазию хозяина. И поэтому в доме Аретино уже несколько дней подряд — как раз с того самого дня, как Аззи покинул Венецию — слышались звуки задорной музыки, голоса подвыпивших гостей, женский смех и топот танцующих ног.

Чтобы веселье в доме не прекращалось ни днем, ни ночью, Аретино пригласил немецких музыкантов, которые обязаны были играть сутки напролет. Музыканты знали свое дело: писк скрипок, гудение альтов и нежные звуки флейт не смолкали ни на минуту; однако и в вине они тоже понимали толк и пили наравне с гостями. Пир был в самом разгаре, когда в шумной гостиной среди мужчин в расстегнутых жилетах и девиц с растрепавшимися локонами появилась одна весьма необычная фигура. Конечно же, то был посланец Аззи, крепко прижимавший к груди свиток пергамента.

Он был невелик ростом, этот посланец, и, пожалуй, слишком юн для столь серьезных поручений. Мальчик, едва вышедший из детской, да к тому же еще одетый в длинную ночную рубашку, отделанную кружевом. Однако держался он с недетской серьезностью. Сознание важности возложенной на него миссии придавало ему смелости и решительности. С трудом переведя дыхание после головокружительного перелета над Альпами, совершенного при помощи волшебного талисмана, Квентин — это был, конечно же, он — объявил о цели своего визита, попросив немедленно проводить его к хозяину дома.

Когда слуга провел мальчика в комнату, где находился Аретино, Квентин отвесил прославленному драматургу учтивый поклон и подал пергамент.

— Аретино, я принес вам послание, — объявил он своим чистым, звонким голосом.

— Послание? — удивился тот. — А нельзя ль немного погодить со всякими там посланиями? Мы тут веселимся…

— Это от Аззи. Он просит вас немедленно прибыть к нему.

— Понятно. Ну, а ты сам кто такой?

— Я один из паломников. Видите ли, сударь, так получилось, что моя сестра Киска… вообще — то ее полное имя Присцилла, но дома все зовут ее Киской… моя сестра Киска уснула, и я решил выйти из комнаты, где мы спали. Я совсем не хотел спать, сударь. Я и сейчас этого почти совсем не хочу, — прибавил он торопливо, очевидно, испугавшись, что в столь поздний час его вполне могут отправить в постель. — Я осторожно вышел из комнаты и поднялся по лестнице на верхний этаж. Там была одна комната… Я увидел, что дверь в нее приоткрыта. Я вошел в эту дверь, и меня отправили к вам с посланием.

— Но как же ты добрался сюда? Ведь ты же смертный, я полагаю? Ты из той же плоти и крови, что и я, и крыльев для быстрых перелетов над горами у тебя нет…

— Да, конечно. Но я захватил у Аззи целую горсть талисманов.

— Ну, что ж, — задумчиво произнес Пьетро Аретино, — твой рассказ, юный гонец, звучит вполне убедительно. Итак, чего же хочет от меня Аззи?

— Он хочет, чтобы вы тотчас же явились к нему.

— Куда же мне следует явиться?

— Не беспокойтесь, я перенесу вас к нему при помощи волшебного талисмана, — сказал Квентин.

— А это не опасно? — спросил Аретино.

Квентин не удостоил его ответом. Он считал, что уже вполне освоился в мире волшебства. Ему не терпелось вновь оказаться в том трактире, где остановились на ночлег паломники, чтобы похвастаться перед Киской, как здорово он умеет летать при помощи обыкновенного волшебного талисмана.

Глава 11

Аззи уже приготовился было отметить удачное окончание первого эпизода пролога к своей Безнравственной Пьесе, когда сэр Оливер вышел из темного коридора на широкий луг. Это было хоть и весьма скромным, но реальным достижением демона. Сей переход был не просто переходом по подземному туннелю. Это был выход первого актера на сцену. Действие Безнравственной Пьесы началось, и Аретино предстояло всего — навсего наблюдать за приключениями сэра Оливера, чтобы потом достойно описать их в своем новом произведении. Однако сэр Оливер не оправдал возлагаемых на него надежд. Не успев сделать двух шагов по дорогам Волшебной Страны, он повел себя глупейшим образом и, очевидно, попал в какой — то переплет.

Аззи отложил в сторону хрустальный шар, решив не тратить больше времени на бесполезное наблюдение за рыцарем, продолжавшим свой затянувшийся картежный поединок с совой. Нужно было действовать, и действовать решительно.

Аззи перенесся в Волшебную Страну и пошел по следам сэра Оливера — по тем слишком приметным следам, по которым Зло может проследить за путями Невинности. Наконец он добрался до тех мест, где фантастический мир и мир обыденный так тесно переплетались между собой, что никто не мог бы точно сказать, где кончается сказка и начинается действительность.

Малохоженые лесные тропы вывели наконец Аззи на небольшую поляну. Здесь он нашел то, что искал: в самом центре поляны на стволе поваленного дерева сидел сэр Оливер, перед ним — серая сова. В правой лапе сова держала миниатюрную колоду карт, которые ловко тасовала, помогая себе клювом — очевидно, она собиралась сдавать.

Аззи не знал, смеяться ему или плакать при виде такой картины. Он готовил для сэра Оливера великое будущее; он надеялся на этого человека! Вне себя от возмущения, он бросился к этой комической парочке картежников, крича:

— Эй, Оливер! Кончайте валять дурака! Вас ждут великие дела!

Но сэр Оливер даже не повернул головы в его сторону.

И тут Аззи налетел на невидимую ограду, отбросившую его назад. Он попытался преодолеть невидимое препятствие — не тут — то было, даже сил демона оказалось недостаточно, чтобы проникнуть сквозь эту прозрачную, но, тем не менее, непроницаемую пустоту.

Да, это было серьезной помехой для планов Аззи. Невидимая ограда оказалась непроницаемой не только для макроскопических тел. Свет и звук, как выяснилось позднее, она тоже не пропускала, поскольку ни сова, ни сэр Оливер не обращали ни малейшего внимания на зычные вопли Аззи, которые эхо разносило далеко по лесу.

Аззи пошел вдоль границы круга, очерченного невидимой оградой, и встал прямо напротив сэра Оливера, низко склонившегося над картами и совершенно поглощенного партией в «двадцать одно». Ведь игра не может продолжаться до бесконечности, думал Аззи. Когда — нибудь она закончится, и сэр Оливер, подняв голову, не сможет не заметить демона, стоящего всего в десяти шагах, прямо напротив него…

Те несколько минут, что пролетели для сэра Оливера и совы незаметно, показались Аззи вечностью. Наконец партия кончилась, и все произошло точно так, как предугадал Аззи. Сэр Оливер поднял голову — и… посмотрел на Аззи, как на пустое место. А точнее — посмотрел сквозь Аззи, как сквозь оконное стекло. Так, по крайней мере, почудилось демону, находившемуся в тот миг на пороге отчаянья. А сэр Оливер снова взялся за миниатюрную колоду…

Итак, последние сомнения рассеялись. Теперь Аззи был абсолютно уверен, что в постановке его Безнравственной Пьесы участвуют и другие лица, чей замысел не совпадает с замыслом главного режиссера. Он и сам был мастер на подобного рода проделки; он обожал валять дурака, строить козни и ставить палки в колеса тем, кто втайне плел какую — нибудь хитрую интригу. И теперь, когда кто — то решил испортить ему игру, нужно было выяснить, чьих, собственно, рук это дело.

Аззи погрузился в размышления, перебирая всех своих знакомых. Кто мог быть его тайным недоброжелателем?

Сперва он заподозрил ангела Гавриила — просто потому, что это была первая мысль, пришедшая ему в голову. У ангела Гавриила могли, конечно, найтись причины личного свойства, чтобы навредить Аззи, но выдумать столь хитрый план ангел Гавриил был попросту неспособен. Аззи со вздохом исключил ангела Гавриила из списка своих возможных противников в этой игре.

Итак, кто же остался в списке? Михаил? У него, конечно, ума хватило бы… Но странно: чем больше доводов находилось в пользу того, что именно Михаил помешал постановке Безнравственной Пьесы, заперев сэра Оливера внутри невидимой ограды, тем менее правдоподобной казалась Аззи эта версия. Плану, при всем его изяществе, не хватало законченности, зато слишком много в нем было от детского озорства. Нет, это явно не его почерк! Кроме того, Архангел Михаил — слишком крупный политик и мыслит всегда масштабно. В его руках сосредоточена огромная сила. Вряд ли он будет размениваться на мелочи, связываясь с сэром Оливером. Он, скорее, предпримет более кардинальные меры, чтобы сорвать постановку пьесы.

Значит, это не Архангел Михаил и уж никак не Ангел Гавриил. Но кто же? И тут догадка, словно молния, промелькнула в мыслях у Аззи: Илит! Это могла быть только она! Как же он сразу не догадался! Но что же конкретно она сделала? Как вызволить сэра Оливера из этой ловушки?

В тот же миг перед ним появилась сама Илит с приветливой улыбкой на устах. По выражению ее милого личика никак нельзя было догадаться, что на уме у этой темноволосой красотки.

— Привет, Аззи, — сказала она. — Если чутье бывшей ведьмы не подводит меня, ты только что думал обо мне.

— Это твоих рук дело? Признавайся, что ты натворила? — сурово спросил Аззи.

— Ничего особенного, просто решила сделать тебе маленькую пакость, — ответила она, все так же улыбаясь. — Это самая обыкновенная невидимая ограда.

— Весьма забавно, — фыркнул Аззи. — А ну — ка, убери ее!

Илит обошла кругом всю невидимую ограду, ощупывая ее сантиметр за сантиметром, затем отошла на два шага в сторону стала шарить в траве неподалеку от границы невидимой ограды.

— Странно, — пробормотала она себе под нос.

— Что странно? — спросил Аззи, внимательно следивший за всеми ее действиями.

— Никак не могу найти выключатель силового поля, которое питает невидимую ограду, — призналась Илит. — Он должен был быть где — то здесь…

— Ну, это уж слишком! — воскликнул Аззи, потеряв терпение. — Я сию же минуту отправляюсь к Ананке!

Глава 12

В тот самый час Ананке принимала гостей. Она пригласила к себе весьма почтенных дам, с которыми была дружна с незапамятных времен, — трех Парок, или Вещих Сестер, которые в античную эпоху дни и ночи напролет пряли нити человеческих судеб. Однако с расцветом технической европейской цивилизации машины стали вытеснять ручной труд, и Вещие Сестры оставили свое занятие, удалившись на покой. Теперь, когда у них появилось достаточно свободного времени, они могли позволить себе ходить в гости чуть ли не каждый день и ужасно надоели всем своим знакомым, которых они навещали, пожалуй, немного чаще, чем того хотелось бы хозяевам.

Но с Ананке, своей старой подругой, Три Сестры виделись не так уж часто. Та, что олицетворяла собой Рок в античном мире, еще не сошла со сцены. У нее было множество дел, и ей не часто удавалось приглашать для задушевной беседы даже самых ближайших подруг.

Собираясь к Ананке на чашку чая, три сестры приготовили подарки. Лахесис испекла шоколадный торт. Клото обошла все антикварные лавки Вавилона, прежде чем нашла подходящую вещицу, а Атропос решила преподнести подруге томик поэзии.

Ананке редко принимала человеческий облик. Обыкновенно она пребывала везде и нигде, существуя в виде незримой, неосязаемой субстанции. «Вы можете причислить меня к иконоборцам, — заявляла она, — но я всегда придерживалась мнения, что все подлинно великое не нуждается в зрительном образе». Но сегодня был особый случай. Ради Трех Сестер, приглашенных ею на чаепитие, Ананке выбрала для себя личину пожилой немки, дородной дамы в строгом костюме, с тугим пучком волос на затылке.

Стояла чудная погода, и четыре дамы решили устроить небольшой пикник на альпийском лугу. Шелковистая трава была мягка, как ковер; легкие белые облака, бегущие по небу, казалось, играли в догонялки.

Ананке как раз передавала Лахесис чашку с ароматным горячим чаем, как вдруг заметила на горизонте маленькую черную точку.

— Смотрите! — воскликнула одна из Сестер. — Кто — то летит сюда!

— Я же оставила дома записку, чтобы меня не беспокоили! — проворчала Ананке. Кто смел ее ослушаться? Олицетворяя могущественнейшую силу, управляющую законами Бытия (по крайней мере, так считала сама Ананке; и следует признать, что у нее были на то некоторые основания), она привыкла к тому, что смертные трепетали при одном упоминании ее имени. Она часто называла себя Той, Которая Властвует над Миром, не слишком задумываясь о том, что это звучит по меньшей мере нескромно.

Тем временем черная точка изрядно увеличилась в размерах, превратившись в маленькое темное пятнышко. Вскоре четыре дамы, все как одна повернувшие головы в ту сторону и следящие за таинственным незнакомцем, летевшим быстрее ветра, смогли различить фигуру демона, раскинувшего свои черные крылья, похожие на крылья летучей мыши.

Аззи изящно опустился на лужайку перед Ананке и ее гостями.

— Приветствую вас! — произнес он приятным, звучным голосом, отвешивая преувеличенно чинный поклон. — Как поживаете? Прошу прощения за то, что пришлось вас потревожить.

— С чем пожаловал, нежданный, но предвиденный гость? — строго спросила его Ананке. — Рассказывай, но если ты принес плохие новости, то пеняй на себя!

— Дело в том, — начал Аззи, — что в настоящее время я совершаю некоторую, с позволения сказать, революцию в театральном искусстве. Я ставлю пьесу — совершенно новую пьесу, пьесу, в которой не будет скучной морали и нравоучений. Не скрою, это может не понравиться моим оппонентам, весьма широко использующим искусство для пропаганды своих идей. Они обожают пьесы с назидательным содержанием и поучительным концом…

— Ах ты, бездельник! — рассердилась Ананке. — Ты что же, потревожил меня и моих гостей только ради того, чтобы принести нам театральные сплетни? Я ведь, кажется, предупредила, чтобы меня не смели тревожить по пустякам! Если ты решил ставить пьесу, то и ставь себе на здоровье! Какое мне дело до твоих ребяческих забав?

— Но мои оппоненты во что бы то ни стало хотят сорвать постановку моей пьесы, — сказал Аззи. — А ты им помогаешь.

— Ну и что ж? Ведь Добро прекрасно, — ответила Ананке. Тон ее был хоть и весьма уверенным, но уже не столь безапелляционным.

— О, с этим никто не спорит, — не сдавался Аззи. — Добро есть Добро. Но ведь Зло существует для того, чтобы противостоять ему, не так ли? И до сих пор никто еще не отнимал у него этого бесспорного права. А в твои обязанности входит следить, чтобы никто не смел нарушать установленные правила! Закон есть закон, и все обязаны ему подчиняться!

— Ты прав, — согласилась Ананке.

— Значит, ты запретишь Михаилу и подчиненным ему ангелам вмешиваться в мои дела?

— Я подумаю, — сказала Ананке. — А теперь оставь нас, наконец, в покое.

Аззи пришлось довольствоваться этим неопределенным обещанием.

ЧАСТЬ 7

Глава 1

Михаил наслаждался покоем и тишиной, уединившись в своем кабинете и откинувшись на спинку платоновского Идеального Кресла — прообраза всех изготовленных человеческими руками кресел, и, само собой разумеется, самого удобного и уютного. Для полного блаженства не хватало только хорошей сигары. Однако курить он бросил давно — еще когда только вступил на трудный путь нравственного самосовершенствования, который обязан пройти каждый желающий попасть на Небеса. Первым шагом на этом пути обычно бывает борьба с собственными пороками. Михаил обладал достаточно сильной волей, чтобы избавиться от дурной привычки, рабами которой делаются многие. Так что архангела, уютно устроившегося в платоновском Идеальном Кресле, вполне можно было назвать счастливейшим из бессмертных.

Минуты полного блаженства, однако, столь же редки для архангела, как и для простого смертного. Отлично понимая это, Михаил старался не упустить ни единого мгновения из этих драгоценных минут. Он старался прогнать навязчивую мысль о том, что блаженство скоро кончится.

В дверь кабинета постучали.

Михаил слегка поморщился. Внутренний голос подсказывал ему, что от этого визита ничего хорошего ждать нельзя. Он раздумывал, стоит ли отвечать тому, кто постучал. Может быть, попросту сказать «уходите»? Однако после минутного колебания он все — таки решил впустить посетителя. В конце концов, архангелу не грозит опасность встречи с каким — нибудь наглецом или хулиганом. Такого подозрительного субъекта попросту не пропустят к дверям его кабинета!

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. На пороге стоял курьер. Маленький мальчик с золотистыми кудрями, одетый в ночную сорочку. В одной руке он держал увесистую посылку, а другой прижимал к груди горсть талисманов. Конечно же, это был Квентин, которому пришлось по душе его новое занятие.

— Посылка для архангела Михаила, — объявил он.

— Это мне, — ответил Михаил.

— Распишитесь вот здесь, — сказал Квентин.

Михаил черкнул свою подпись на бланке с золотым тиснением, поданном курьером, и мальчик вручил ему ящик с посылкой.

— Признайся, ты ведь не ангел? — спросил Михаил у курьера.

— Нет, сэр.

— Ты просто маленький мальчик, обыкновенный смертный, так?

— Ну… Наверное, так.

— Как же тебе удалось получить место почтальона в Ином Мире?

— Я и сам не знаю, — ответил Квентин, пожав плечами. — Однако это ужасно интересное занятие. Вам что — нибудь еще нужно?

— Кажется, нет, — сказал Михаил.

Квентин крепко сжал в кулаке один из талисманов и растаял в воздухе.

Михаил озадаченно почесал в затылке широкой пятерней. Затем вскрыл посылку. Внутри оказался какой — то тяжелый предмет, аккуратно завернутый в тонкую серую бумагу. Сорвав обертку, Михаил обнаружил тяжелый медный брусок, поверхность которого была так тщательно отполирована, что в нее можно было глядеться, как в зеркало. Повертев брусок в руках, Михаил увидел на обратной стороне надпись, выбитую четким, красивым шрифтом:

Михаил!

Оставь в покое Аззи с его пьесой! Ставь свою собственную, если хочешь, а другим работать не мешай!

Всего хорошего,

Ананке.

Михаил положил медный брусок на стол. Брови его сдвинулись к переносице, а губы плотно сжались. В конце концов, что позволяет себе эта Ананке? Как смеет она указывать Архангелу, что ему следует, а чего не следует делать? Михаил никак не мог смириться с мыслью, что Судьба, Ананке, стоит над Добром и Злом. В конце концов, кто решил, что должно быть так? Как это глупо и недальновидно… Все, конечно, могло быть совсем по — иному, если бы Бог не покинул этот мир. Уж Он — то, несомненно, смог бы навести здесь порядок! Но — увы! — Бог уже давно не занимался мирскими делами. Верховным судьей над миром стала Ананке. И теперь эта заносчивая особа пытается навязать свою волю самому Архангелу Михаилу!..

«Она мне не указ!» — сказал Михаил. — «Слишком много она себе позволяет! Может быть, она и Вершительница Судеб, но уж во всяком случае не сам Господь Бог!»

Михаил потянулся к отложенной на край стола папке с надписью «Дело Аззи. Совершенно секретно» и с удвоенной энергией принялся листать страницы. Нужно было как — то остановить этого рыжего беса, чье поведение возмущало Михаила до глубины души. Подумать только, этот нахал не постеснялся обратиться к самой Ананке! И ему удалось — таки втянуть в свои интриги древнюю старушку, не слишком разбирающуюся в тонкостях отношений между Добром и Злом. Но даже архангельскому терпению приходит конец, и теперь Аззи придется распрощаться с мыслью о постановке Безнравственной Пьесы.

Михаил включил Электронного Оракула — систему, применявшуюся на Небесах для принятия решения в условиях высокой степени неопределенности — и начал вводить исходные данные. Вскоре Оракул выдал свой ответ. Взглянув на длинную бумажную ленту, ползущую из печатающего устройства, Архангел Михаил улыбнулся. Оказывается, борьба с Аззи не потребует от него больших затрат. Стоит только организовать несколько небольших помех, задержать в пути кое — кого из актеров, нанятых рыжеволосым демоном — и Безнравственная Пьеса с треском провалится.

Глава 2

— Попробуй еще раз! — сказал Гефест.

— Я стараюсь, как могу, — захныкал Ганимед. — Сколько можно! Говорят тебе — через эту штуковину невозможно пролезть!

Боги — олимпийцы столпились вокруг небольшого переходного устройства, придуманного Гефестом, богом огня и кузнечного ремесла. Если верить Гефесту, то при помощи его новейшего изобретения, которое он называл малопонятным словом «интерфейс», древние боги могли перенестись из виртуального пространства в реальный мир. Гефест клялся Стиксом, что этот интерфейс напрямую связан с ящиком Пандоры, а этот ящик в настоящий момент находится в доме Питера Вестфала, обыкновенного земного обывателя. Древние боги знали, что при помощи ящика Пандоры Зевсу удавалось перемещаться из виртуального пространства в реальный мир и обратно, поэтому последнее изобретение Гефеста вызвало их живейший интерес. Проблема была лишь в том, что вход в реальный мир оказался слишком узким, и сколько ни старался Гефест его расширить, все попытки заканчивались неудачей. Впрочем, Гефеста нельзя было назвать большим специалистом в области электроники. Интерфейс, выкованный из цельного куска золота, был его первым опытом в создании подобных устройств.

Вдруг из интерфейса раздалось громкое «ап — чхи!». Боги, удивленно переглянувшись между собой, отступили на шаг, и тотчас же через узкое отверстие пролез Зевс. Он явился во всем величии царя богов и людей, во всем блеске своей славы. Яркие молнии сверкали в его руках, слышались оглушительные раскаты грома.

— Возвращение великого человека наделало много шума, — язвительно заметила Гера. Язычок у супруги громовержца был острый как бритва.

— Молчи, женщина! — ответил ей Зевс.

— Да, тебе легко говорить, — не сдавалась Гера. — Ты можешь перенестись в реальный мир, когда захочешь. Ты проворачиваешь там свои делишки, развлекаешься, флиртуешь с кем попало. А мы заперты здесь, словно в тюрьме. Мы никуда не ходим, никого у себя не принимаем! До нас все новости доходят в последнюю очередь, если только вообще доходят! А наши одежды… Ты только посмотри, во что мы одеты! Я уверена, что в современном мире уже давно никто не одевается так, как мы. Ты совершенно не заботишься о нас! И при этом еще называешься верховным божеством! Какой же ты после этого глава семьи, отец и покровитель?!

— Самый лучший, — нимало не смутившись, сказал Зевс. — Если ты думаешь, Гера, что я болтаюсь между двумя мирами без дела, гоняясь за юбками, ты сильно ошибаешься. У меня есть отличный план, как выбраться отсюда. Но только все вы должны меня слушаться. Если хотите снова оказаться на свободе, вам придется делать то, что велят, а не то, что взбредет вам в голову. Нам всем придется объединиться и действовать сообща, дети мои. Не знаю, правда, как это у вас получится — ведь когда доходит до дела, вы начинаете ссориться и в лучшем случае все кончается небольшой внутрисемейной разборкой. Так вот, дети, я хочу сообщить вам одну новость: скоро к нам пожалует Архангел Михаил.

— Наш враг! — воскликнул Аполлон — стреловержец.

— Нет, — мягко возразил Зевс, — не враг он нам, а потенциальный союзник. Он нанесет нам короткий деловой визит. Ему нужно, чтобы мы оказали ему кое — какие услуги — разумеется, не бесплатно. Мы все сообща обсудим с ним условия договора. Пожалуйста, проявите на этот раз больше здравого смысла, забудьте о существующих меж вами разногласиях и не начинайте склоки раньше времени. Мы должны сделать то, чего он хочет от нас.

— А потом? — спросил Аполлон.

— А потом, ребятки, у нас будет шанс снова взять власть над миром в свои руки. Только бы нам выбраться отсюда!

— А, вот и новый небожитель пожаловал! — воскликнул Зевс, когда Михаил появился перед богами — олимпийцами, собравшимися в тесный кружок.

Михаил возмутился. Зевс обращался с ним, словно с каким — нибудь выскочкой, а не с божеством, равным по мощи и силе ему самому и к тому же наделенным всей полнотой небесной власти.

— Выбирай выражения, — ответил он Зевсу. — Как бы тебе впоследствии не пришлось пожалеть о сказанном. У нас пока еще достаточно сил, чтобы низвергнуть тебя в адскую бездну, а заодно с тобой — и эту компанию полуголых сибаритов.

— В адскую бездну? — усмехнулся Зевс. — Мы только что оттуда. И твои угрозы нам не страшны. Тем, кто видел Ад собственными глазами, бояться больше нечего. Так что давай лучше поговорим о деле. Чего ты хочешь от нас?

— Полагаю, тебе известно, что в Космосе недавно появилась некая новая сила?

— От моего взора это не укрылось, — ответил Зевс с важностью. — И что же дальше?

— Ты знаешь о том, что некий демон по имени Аззи решил поставить Безнравственную Пьесу?

— До меня доходили некоторые слухи об этой пьесе. По — моему, весьма остроумная затея.

— Весьма опасная и коварная интрига! Я представляю себе, какое влияние она окажет на людские умы! Ее нужно отменить во что бы то ни стало! Ведь если Безнравственная Пьеса все — таки будет поставлена, для вас это обернется не меньшей бедой, чем для нас.

— Почему же? Мы, греческие боги, не вмешиваемся в вечную борьбу меж Добром и Злом.

— Эта проблема слишком сложна и не сводится к простой диалектике. Она стоит по ту сторону Добра и Зла.[374] — Вот как?.. — Да — да. Ее содержание не просто аморально — оно подрывает основы мирового порядка! Подумать только, этот демон, это исчадие Ада, решил доказать всем, что судьба не зависит от характера! — Что?! Что ты сказал? — А, я вижу, мне удалось тебя заинтересовать! — обрадовался Михаил. — Но это еще не все. В пьесе содержатся еще более крамольные идеи. Например, что Бездари имеют Право на Существование.

— Ну, с этим уж никак нельзя мириться! — воскликнул Зевс. — Но как нам остановить этого опасного злодея? Как помешать его замыслу?

— Мы вынуждены прибегнуть к тактике Выжидания и Промедления, — сказал Михаил. — К сожалению, сам я могу сделать очень мало. Этот хитрец заручился поддержкой Ананке, и я уже получил от нее серьезное предупреждение, которое связывает меня по рукам и ногам. Но вы… вы — совсем иное дело! Если ты — а еще лучше, кто — нибудь из твоих детей — не откажетесь оказать мне небольшую услугу…

Аполлон выступил из круга богов — олимпийцев, до сих пор молча слушавших разговор между Зевсом и Архангелом Михаилом.

— Я буду рад помочь, — с улыбкой произнес он. — Скажи лишь, что нужно сделать.

— Нам могут понадобиться циклопы, — сказал Михаил. — Я хочу, чтобы Феб — Аполлон раздобыл хотя бы одного циклопа — приблизительно такого, как тот, встреча с которым чуть не стоила жизни Одиссею, попавшему на остров циклопов во время своих странствий. Только наш циклоп должен быть еще страшнее и свирепее. Кроме того, у меня найдется дело для того из вас, кто заведует погодой — я слышал, что вы умели управлять погодой задолго до того, как римляне завоевали Грецию. Нужно устроить великую бурю. Ураганы, штормы, землетрясения — кто у вас этим занимается?

— Мы разделили эти функции между несколькими богами, — вмешалась в разговор Афина. — Посейдон носит титул Колебателя Земли, а сам Отец Зевс — титулы Тучегонителя и Громовержца.

— Да, ты права, дочь моя, — сказал Зевс. — Ну, что ж, я думаю, на сей раз мы можем поручить эту возню с погодой кому — нибудь одному. Арес, как ты смотришь на то, чтобы снова вернуться на поле брани и начать великую битву?

— Настоящую войну, на которой будут гибнуть люди? С удовольствием! — воскликнул Арес. — Я люблю звон оружия. Вид крови, хлещущей из ран, опьяняет меня. Стоны умирающих звучат для меня, словно сладчайшая музыка.

— Ну, тогда слушайте внимательно, — сказал Михаил. — Я проинструктирую вас насчет погоды.

Глава 3

— Нашла! Наконец — то! — послышался женский голос; затем раздался негромкий щелчок. Следующее, что услышал сэр Оливер, был звук падающей ограды. Колдовской серый туман, скрывавший горизонт, рассеялся, и взору сэра Оливера открылись деревья, со всех сторон обступившие поляну, на которой они с совой играли в карты, и дальний овраг, и лесная тропинка, петляющая меж стволами вековых дубов…

Сэр Оливер поднялся на ноги и нерешительно двинулся вперед. Там, где еще недавно стояла невидимая ограда, теперь ее не было. Можно было двигаться дальше.

И сэр Оливер зашагал куда глаза глядят. Дорога была ему незнакома, но подобные пустяки не смущали нашего отважного героя. Он считал, что ему нечего бояться, пока у него есть талисман — «Дурилка». Этот талисман и был его проводником, его картой и компасом. Он тащил своего владельца все дальше и дальше вперед, словно его притягивал какой — то сверхмощный магнит. Сэр Оливер едва успевал переставлять ноги, а уж времени глядеть по сторонам, замечая дорогу, и вовсе не оставалось. Он чувствовал только, что при помощи волшебного талисмана каким — то образом умудряется покрывать огромные расстояния за весьма короткое время, хотя идет пешком.

Послушно следуя за талисманом, сэр Оливер резко повернул налево — и очутился на пустынном морском берегу.

Пройдя немного по влажному песку, на котором темнели выброшенные волнами водоросли и мелкие ракушки, он заметил невдалеке одинокую скалу. Обойдя ее кругом, он обнаружил в скале просторный грот.

Сэр Оливер никогда не питал особой любви к пещерам и гротам, а этот грот, казалось, скрывал в себе какую — то мрачную тайну. Сэр Оливер уже собрался обойти его стороной, когда заметил небольшую деревянную табличку, прибитую у входа в грот. На табличке было написано:

Владельцы волшебных колец, добро пожаловать!

И, преодолев свой страх, сэр Оливер вошел в грот.

Прямо у входа он увидел великана — огромного, с косматой бородой и длинными волосами, никогда не знавшими гребня. Великан сидел на грубо сколоченном табурете и ковырял в носу, исподлобья поглядывая рыцаря.

— Есть ли у тебя кольцо? — спросил он хриплым и грубым голосом, да так громко, что разбудил дремавшее в гроте эхо.

— Да, — ответил сэр Оливер и показал кольцо.

Великан долго рассматривал кольцо, затем сказал:

— Прекрасно. Значит, ты и есть Тот Самый.

— Тот самый — что? — удивился сэр Оливер.

— Тот самый, насчет которого я получил распоряжения.

И, встав с табурета, великан сделал один огромный шаг ко входу в грот, одной рукой поднял огромный обломок скалы и закрыл им вход. Сразу стало темно.

— Зачем ты это сделал? — спросил сэр Оливер.

— Таков приказ, — коротко ответил великан, снова опускаясь на свой табурет.

— Ну, и что дальше? — снова спросил сэр Оливер. У него начали возникать нехорошие предчувствия.

— Тебе лучше не знать об этом, — сказал великан.

— Но я желаю знать! Скажи мне!

— Ну, я тебя съем, — флегматично ответил великан.

— Ты шутишь!

— Я никогда не шучу. Ты вообще когда — нибудь слышал, чтобы великаны шутили? Мы абсолютно лишены чувства юмора.

Оливер задумался на минутку, затем сказал:

— Но я не сделал тебе ничего плохого!

— Ничего не поделаешь.

— Что значит «ничего не поделаешь»? Что ты имеешь в виду?

— Извини, приятель, но у меня есть приказ. В нем сказано: «съесть того, у кого окажется волшебное кольцо». И все.

— Какое волшебное кольцо? И кого именно ты должен съесть?

— У меня на этот счет нет никаких дополнительных распоряжений. Сказано просто — «того, у кого окажется кольцо». И точка.

— Но мало ли у кого может оказаться кольцо! Так ведь любого можно съесть!

— И правда… Ну, значит, у них не было времени объяснить мне все это подробнее.

— Но если ты съешь кого — нибудь не того вместо того, кого следует?

— Что ж, значит, этому кому — нибудь сильно не повезет, — сказал великан. — Во всяком случае, я ни в чем не буду виноват. Я свою службу знаю!

— Но тебе все равно попадет от них, хоть ты и не будешь ни в чем виноват, — сказал сэр Оливер.

— И правда… Откуда ты знаешь?

— Разве тебя не ругают всякий раз, когда что — нибудь выходит не так, независимо от того, виноват ты в этом или нет?

— И правда… — сказал великан. Поднявшись со своего табурета, он повернулся к Оливеру спиной и пошел в глубь грота, где стояли еще один массивный стул, сделанный столь же грубо и примитивно, как и табурет, и огромная кровать из неоструганных досок. Тусклый свет лампы освещал убогое жилище.

Сэр Оливер оглянулся по сторонам в поисках какого — нибудь оружия, но — увы! — в гроте не оказалось даже простой палки.

И тут он заметил, что к рубашке великана приколот прямоугольный кусочек бумаги, на котором что — то написано!

— Ой, а что это такое у тебя на плече? — спросил сэр Оливер у великана.

— Это памятка, которую мне выдали.

— И что там написано?

— Там написано, что мне нужно съесть того, у кого окажется кольцо.

— И все?

— И все! — отрезал великан.

— Разреши — ка, я взгляну на твою памятку, — попросил сэр Оливер.

Но великан прикрыл листок своей огромной ладонью. Он так ревниво он охранял памятку от посторонних взглядов, что сэр Оливер начал кое о чем догадываться.

— Раз в ней написано только лишь, что тебе нужно съесть того, у кого окажется кольцо, то почему ты не хочешь показать ее мне? — спросил он.

Однако великана было не так — то легко переупрямить. В конце концов, почему он должен показывать свою памятку какому — то подозрительному чужеземцу, которого он собирается съесть?

Оливер задумался. Подобное упорство со стороны этого не слишком сообразительного чудовища казалось ему весьма странным. Наверняка в памятке содержатся какие — то очень важные сведения!

Оставалось только одно — перехитрить великана.

— Послушай, — сказал сэр Оливер небрежным тоном, — я мог бы сделать тебе массаж…

Это, конечно, был не слишком ловкий ход, однако ничего лучшего сэр Оливер не смог придумать.

Великан кинул на рыцаря подозрительный взгляд.

— Зачем мне массаж? — спросил он.

— Ну… это очень полезно… полезно для здоровья. Улучшает самочувствие, взбадривает, повышает тонус.

— Я на здоровье не жалуюсь.

— Да — да, — согласился сэр Оливер, — конечно. Но что значит «не жалуюсь на здоровье»? Не жалуюсь — значит, жалоб нет. Но жалобы бывают только тогда, когда что — то болит. Например, спина. Сейчас твоя спина не болит, и ты не жалуешься. Однако через некоторое время она может заболеть! В этом гроте очень сыро и холодно, а повышенная влажность часто бывает причиной ревматизма и радикулита. И вот, представь себе, у тебя болит спина. Боль очень сильная, ты не можешь встать с постели, не можешь ходить… А ведь для того, чтобы спина у тебя не болела, существует одно очень эффективное средство — массаж! После массажа ты будешь чувствовать себя отлично!

— Ну — у–у… Я не знаю… — протянул великан.

— Послушай, ты когда — нибудь чувствовал себя отлично? Не нормально, даже не просто хорошо, а отлично?

— Ох, — вздохнул великан, — давненько это было. Ведь о нас, великанах, никто не заботится. Никому нет дела до того, как мы себя чувствуем. Если у нас болит горло, или, скажем, зуб, или просто нападает хандра, никто не утешает нас. Никто не сидит у нашей постели, не предлагает нам выпить теплого молока, не рассказывает смешных историй… Великанов считают тупыми и глупыми, однако у нас все — таки хватает ума понять, что люди попросту используют нас, когда и как им удобно, и забывают о нас, как только минет надобность в наших услугах.

— Ты прав, — сказал сэр Оливер. — Ты все отлично понимаешь. Ну, как, сделать тебе массаж?

— А что, — великан ухмыльнулся, — почему бы и нет, в конце концов? Но мне, наверное, придется снять рубашку?

— Если не хочешь, можешь не снимать, — ответил сэр Оливер в восторге от того, что ему удалось так ловко провести людоеда.

Великан растянулся на своем ложе, и сэр Оливер, задрав его рубашку, принялся мять его спину и шлепать по ней — сначала осторожно, затем все сильнее и сильнее. Ему пришлось изрядно потрудиться: когда великан признался, что ровно ничего не чувствует, сэр Оливер изо всех сил начал молотить по его спине кулаками. В то же время он поглядывал на кусочек плотной бумаги, приколотый бронзовой булавкой к левому плечу рубашки. Шрифт был довольно мелким, а строчки неровными, и поэтому памятка читалась с трудом.

Наконец ему удалось прочитать следующее:

Эта пуле-, кинжало— и сабленепробиваемая модель великана является первой в серии моделей, защищенных с головы до ног, и предназначена для использования в особо опасных условиях. Уязвимым местом является только левая подмышечная впадина, где находится вентиляционное отверстие и отсутствует защитное покрытие. Великану следует соблюдать особую осторожность при поднимании левой руки и не допускать, чтобы посторонние предметы, а в особенности колющие и режущие орудия, находились на расстоянии менее 50 см от его левой подмышечной впадины.

Под надписью стояло полустертое заводское клеймо. Разобрать, как называлось предприятие по изготовлению великанов — людоедов и в каких краях оно находилось, было невозможно.

Да, ради этого стоило поработать массажистом!

Однако добыть информацию — всего лишь полдела. Сэр Оливер не имел ни малейшего представления, каким образом он может ею воспользоваться. Ни до левой, ни до правой подмышки великана ему не добраться. Разве что пощекотать это чудовище во время массажа… Но даже если великан на секунду поднимет руки, сэр Оливер ничего не сможет с ним поделать: ведь у него нет никакого оружия. Ну, ровным счетом ничего, чем он мог бы не то что убить — просто оцарапать своего врага!

И вдруг у входа в грот, закрытого огромным валуном, шевельнулась какая — то тень. Сэр Оливер повернул голову и увидел высокого мужчину средних лет, одетого по последней итальянской моде. На боку у незнакомца висела шпага. Он стоял на месте, очевидно, решив подождать, пока его глаза не привыкнут ко мраку грота.

Наконец незнакомец заметил сэра Оливера.

— Эй! — позвал он. — Меня зовут Аретино. Меня прислал к вам Аззи. Послушайте, если вы уже закончили делать массаж, не отправиться ли вам дальше на поиски приключений? Если я не ошибаюсь, вам предстояло совершить ратные подвиги и стяжать на поле битвы великую славу…

— Кто это? — спросил великан, задремавший во время массажа.

— Не волнуйся, — ответил сэр Оливер, отвешивая людоеду очередной звонкий шлепок по спине. — Это ко мне.

— Пускай убирается ко всем чертям, — прорычал великан. — Когда ты закончишь делать мне массаж, я тебя съем.

Руки сэра Оливера были заняты, так что он не мог выразить своих чувств жестом. Однако взгляд, брошенный им на Аретино, был достаточно красноречивым.

Аретино понял наконец, что сэр Оливер попал в логово людоеда.

Аретино зорко огляделся вокруг: может быть, людоед в гроте был не один? Мускулы его напряглись, словно он готовился к схватке с сотней свирепых циклопов. На цыпочках, держась поближе к стенам, поминутно озираясь и избегая освещенных участков грота, он подошел к ложу великана, возле которого стоял несчастный сэр Оливер.

— Людоед практически неуязвим? — шепотом спросил он у сэра Оливера.

— Да, — ответил тот. — Единственное незащищенное место — левая подмышечная впадина.

— Ты должен заставить его поднять руки вверх!

— Каким образом?

— Сейчас узнаешь, — заговорщицки прошептал Аретино на ухо сэру Оливеру. — Здесь поблизости растет виноград?

— Виноград?.. Сейчас спрошу, — сэр Оливер пихнул великана кулаком в бок. — Эй, скажи — ка, не растет ли здесь поблизости виноград?

— Виноград? Зачем тебе виноград? — прорычал великан.

— Мне хочется винограду. Это мое последнее желание, которое надлежит исполнить перед тем, как я умру. Таков обычай.

— Странный обычай. Никогда о нем не слышал… Ну, ладно, постараемся найти для тебя винограду. Очень уж мне понравилось, как ты делаешь массаж.

Поднявшись со своего ложа, великан сделал всего три огромных шага и оказался у выхода из грота.

— Иди за мной, — приказал он Оливеру.

Неподалеку от грота, в защищенном от ветра месте, росла дикая виноградная лоза. На самом верху ее красовались спелые грозди. Но они были так высоко, что даже великан с трудом смог бы до них дотянуться.

— Мне не дотянуться, — вздохнул сэр Оливер, глядя на великана.

— Ну, ничего, я сейчас сорву тебе несколько гроздей, — сказал великан.

— Только выбирай те, что поспелее — вон, видишь, там, наверху… слева… еще левее…

Великан встал на цыпочки и потянулся за виноградными гроздьями. Его подмышка находилась прямо над головой сэра Оливера. Аретино мигом выхватил шпагу из ножен и бросил ее сэру Оливеру; тот подхватил ее на лету. Однако — вот невезение! — великан стоял правым боком к сэру Оливеру, а значит, его единственное уязвимое место — левая подмышечная впадина — находилось с другой стороны! Сэр Оливер заколебался.

— Да бей же, бей! Все равно! Коли! — крикнул ему Аретино, и сэр Оливер, стиснув зубы, вонзил шпагу в правую подмышечную впадину людоеда.

Памятка содержала правдивую информацию: правая подмышка была защищена…

Однако не до такой степени, чтобы оказаться совершенно неуязвимой. То ли сталь, из которой была сделана шпага Аретино, была очень твердой, то ли защитное покрытие, которым снабдили великана его создатели, потеряло свою прочность за столь долгий срок службы, но шпага глубоко вошла в тело гиганта.

— Ах! — воскликнул великан. — Зачем ты это сделал?

— Извини, у меня просто не было другого выхода, — ответил ему Оливер. — Ведь ты собирался меня съесть.

— Я уже почти передумал!

— Но ведь я об этом ничего не знал, — резонно заметил сэр Оливер.

Великан упал к ногам Оливера, скрежеща зубами от боли и обиды. Оливеру показалось, что земля вздрогнула от падения этого огромного тела.

— Я должен был знать, что этим дело кончится, — хрипло простонал он, корчась в предсмертной муке. — Слыханное ли дело, чтобы великану удалось одержать верх над людьми! Нет, нас всегда побеждали — если не силой, так хитростью. Ну, что ж, зато теперь тебе нипочем не найти золотой подсвечник, который ты ищешь. Он ведь хранится в моем гроте. Один я знаю, что спрятан он под плоским камнем у изголовья моей постели, а теперь я умираю и уношу эту тайну с собой в могилу…

И с этими словами великан испустил дух.

Сэр Оливер стоял над безжизненным телом, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. По счастью, Аретино не потерял присутствия духа.

— Скорее! — крикнул он сэру Оливеру. — В грот, за подсвечником!

Со всех ног бросился сэр Оливер обратно в грот. Поиски золотого подсвечника не заняли у него много времени. Теперь он был обладателем сразу трех магических предметов — кольца, талисмана и подсвечника.

Сжимая свой трофей в руке, он шагнул вперед — и тут же в испуге отшатнулся.

Темный грот, фигура Аретино, еле различимая во мраке, — все это в единый миг исчезло, словно никогда не существовало на свете. Сэр Оливер оказался в совершенно незнакомом месте, и перед ним стоял совершенно незнакомый ему человек.

Глава 4

— Кто вы? — спросил сэр Оливер у незнакомца.

— Ваш помощник, сэр, — почтительно ответил тот. — Глобус зовут меня. Служу я героям, и в этом вижу призванье свое.

Сэр Оливер огляделся по сторонам. Он стоял на лугу, поросшем густой высокой травой; впереди была маленькая деревушка, по правую руку темнели горы, по левую до самого горизонта раскинулась широкая равнина, разрезанная пополам густо — синей лентой реки. Возле реки был разбит военный лагерь; сэр Оливер машинально начал пересчитывать повозки и шатры, украшенные разноцветными вымпелами, но вскоре сбился со счета. Нигде не было видно ни морского берега, ни одинокой скалы, где находился грот — жилище великана, сраженного рукой нашего славного рыцаря. Места были совершенно незнакомые. Очевидно, здесь не обошлось без волшебства. Золотой подсвечник перенес сэра Оливера в начало его пути, того пути, на котором рыцарю суждено покрыть себя славой.

— Что это за войско там, у реки? — спросил сэр Оливер.

— Это Белый отряд, — ответил Глобус.

Белый отряд! Тот самый, которым командовал легендарный Джон Хоуквуд! Отряд, одержавший в Италии много блистательных побед! Армия, насчитывающая десять тысяч героев и храбрецов, собравшихся под знамена ее командующего со всей Европы! Отборное войско, цвет европейского воинства — латыши и французы, итальянцы и поляки, германцы и шотландцы, закаленные в боях, владеющие всеми видами оружия и готовые выполнить любой приказ своего военачальника.

— А где же сам Хоуквуд? — спросил Оливер.

— Сэра Джона отправили в Англию в отпуск, — сообщил Глобус. — Нужно сказать, ему хорошо заплатили. Конечно, поначалу он не хотел оставлять должность командующего, но мой господин предложил ему сумму, от которой он не смог отказаться.

— Кто же твой господин?

— Я не могу назвать его имени, — ответил Глобус уклончиво, — однако должен сказать, что он чертовски славный парень! Он просил меня вручить вам вот это.

И с этими словами Глобус достал из своего походного ранца какой — то длинный и тонкий предмет. Оливер сразу узнал его: это был фельдмаршальский жезл.

— Вот знак вашей власти над этим войском, — сказал Глобус. — Покажите его воинам, и они пойдут за вами в огонь и в воду.

— Куда же мне направить свое войско?

— Это решать вам. Однако считаю своим долгом сообщить, что мы находимся по южную сторону Альп, — Глобус указал рукой на юг. — Если двинуться прямо по реке, то мы скоро доберемся до Венеции. Это, пожалуй, кратчайший путь.

— Значит, мне нужно вести солдат в Венецию? Только и всего?

— Так точно.

— Отлично! Идемте же к войску! — радостно воскликнул сэр Оливер.

Глава 5

Оливер вошел в пурпурный шатер, приготовленный специально для него. В шатре, в низеньком походном кресле, сидел рыжий, похожий на хитрого лиса демон и подпиливал свои ногти серебряной пилочкой — вероятно, чтобы попросту убить время в ожидании сэра Оливера. Конечно же, это был не кто иной как Аззи.

— Ах, вот и вы, мой начальник! — воскликнул сэр Оливер.

— Здравия желаю, господин фельдмаршал, — весло ответил Аззи. — Принимайте командование над войском. Ну — с, как вам нравится ваша новая роль?

— Все просто великолепно! — сказал Оливер. — Вы сумели раздобыть мне отличных солдат! Проходя по лагерю, я видел нескольких воинов. Это львы! Тигры! Ох, и трудно же придется тому, кто вздумает помериться силой с моими храбрецами! Кстати, ожидают ли нас какие — нибудь сражения на пути в Венецию?

— Конечно, — ответил Аззи. — Как только мы закончим это маленькое совещание, вам надлежит свернуть лагерь и направиться на юг, вдоль реки. По пути вам придется сразиться с воинами из бригады «Мертвая голова»…

— С воинами из бригады «Мертвая голова»? Ну и название… Наверняка это сущие дьяволы, восставшие из Ада. Послушайте, а мне действительно нужно… ну, в общем, нельзя ли как — нибудь обойтись без этой битвы?

— Что такое? Уж не испугались ли вы? Не бойтесь, они не представляют для вас серьезной опасности. Название у них громкое — кстати сказать, я сам его выдумал. Однако, кроме названия, в них нет ничего страшного. Это просто кучка крестьян, лишившихся своих земель из — за того, что они не смогли уплатить слишком высокие налоги, и промышляющих мелким воровством и попрошайничеством на большой дороге. Они вооружены только обломками кос и серпов, и нет у них ни мечей, ни копий, ни луков, ни стрел, а главное — у них нет лошадей. Ваша конница расправится с ними за полчаса. К тому же их только две сотни — и это против десяти тысяч вашего отборного войска! Если ж вам и этого мало, могу добавить еще, что они плохо обучены и крайне недисциплинированны и продадут своих вожаков за медный грош. Они разбегутся при первом бряцании оружия!

— Что ж, я готов с ними сразиться, — сказал сэр Оливер. — Но что мне делать дальше?

— Дальше? Вы двинетесь прямо в Венецию, где вас уже будут ждать. Мы заранее подготовим прессу…

— Ох! Меня будут пытать?!

— Пытать?..

— Ну да. При помощи пресса.

— Вы неправильно меня поняли. «Прессой» я называю всех тех, кто более всего причастен к созданию и распространению всяческих слухов, — писателей, поэтов, актеров и людей, вращающихся в подобных кругах. Они охочи до разных историй и будут слушать вас с жадностью, чтобы потом наврать с три короба, сочинив тысячу небылиц о вас и о ваших подвигах.

— Но я не имею ни малейшего представления, как мне себя с ними держать.

— Что ж, вам придется овладеть этим искусством, если вы хотите прославиться. Ведь славу создают именно они, эти писаки, бумагомаратели. Запомните: слава приходит не к тем, кто действительно совершает подвиги, а к тем, о ком громче всего говорят. А единственный способ заставить о себе говорить — это нанять нескольких писателей, чтобы они сочинили о вас роман — другой.

— Как сложно, оказывается, стать знаменитым! Я всегда думал, что это получается как — то само собой…

— Ни в коем случае, любезнейший, ни в коем случае! В этом мире ничто не происходит само собой. В сущности, создание славы — такое же ремесло, как и все остальное. Здесь существуют свои законы и правила. Мы наняли лучших мастеров, чтобы они воспели ваши ратные подвиги. Сам великий Аретино возьмется за перо! Мы заказали Тициану — он как раз временно оказался без работы — несколько рекламных плакатов с вашим изображением. Разумеется, вы будете изображены в доспехах, верхом на боевом коне, впереди отряда храбрецов, бьющихся с вражескими полчищами. И еще нам понадобится композитор, который сочинит оперетту в память одержанных вами побед — выдуманных или действительных, не имеет значения.

Сунув в карман серебряную пилочку для ногтей, Аззи поднялся с низенького походного креслица и выглянул из шатра. Погода начинала портиться. Над вершинами Альп собрались темные тучи, и первые тяжелые капли дождя упали на землю.

— Похоже на то, что кто — то пытается наколдовать плохую погоду, — сказал Аззи. — Мой вам совет: поднимайте свое войско как можно скорее и выводите его к Венеции. Гроза может застать вас в пути. Да, кстати, не волнуйтесь насчет того, на каком языке отдавать приказы вашим людям. Если вам что — нибудь понадобится, просто скажите Глобусу. Он ловок, расторопен, понятлив. В мире не найдется такой услуги, которую он не смог бы оказать.

— Спасибо вам. По правде говоря, я уже начинал беспокоиться.

Сэр Оливер солгал: за все время разговора с Аззи в голову ему не пришло ни одной дельной мысли; он совсем не думал о том, как будет командовать огромным войском, во главе которого был поставлен. Но ему хотелось произвести на Аззи впечатление мудрого полководца, заботящегося обо всем, даже о таких мелочах.

— Ну, что ж, желаю вам удачи. Надеюсь вскоре увидеться с вами в Венеции! — и Аззи растаял в воздухе.

ЧАСТЬ 8

Глава 1

Тьма, наползавшая из — за гор, сгущалась над Европой. Вернувшись в маленький трактир, откуда начинал свое путешествие сэр Оливер, и в спешке уладив кое — какие неотложные дела, Аззи с удвоенной энергией принялся искать актеров для Безнравственной Пьесы.

— Ну, Аретино, есть ли какие — нибудь новости? — спросил Аззи.

— Новостей полно, сударь. Венеция гудит, словно растревоженный пчелиный улей. Люди порядком взволнованны. Похоже, что и впрямь всех нас ждет нечто неслыханное и небывалое. На улицах только и говорят, что о чудесах и знамениях, посланных Небесами. Конечно, мы, венецианцы, не посвящены во все секреты Потустороннего Мира — хотя, по правде говоря, это не совсем справедливо, ведь мы стоим неизмеримо выше всех остальных народов во всем, что касается общения с духами, — однако трудно не заметить, что грядут какие — то важные перемены. Но я полагаю, что вы вызывали меня не для того, чтобы обсуждать людские сплетни.

— Я вызвал вас сюда, дорогой мой Пьетро, чтобы вы смогли познакомиться с актерами, которые будут играть Безнравственную Пьесу. Кое — кому из них придется помогать по ходу действия, и я хочу назначить вас своим помощником — главным помощником режиссера, так сказать. Конечно, вы не сможете быть в нескольких местах одновременно, но я обязательно расскажу вам обо всех подвигах, совершенных нашими героями… то есть, я хотел сказать, актерами. Однако рассказы рассказами, а все — таки, полагаю, вам будет полезно поближе узнать тех людей, которых вам вскоре предстоит обессмертить в своем божественном творении. Жаль, что вы не застали здесь сэра Оливера. Вот образец рыцарской доблести! Он оказывает нам большую честь, соглашаясь работать на нас.

— Я успел познакомиться с ним по дороге сюда, — ответил Аретино довольно сухо. — Должен сказать, что ваша идея раздавать главные роли кому попало кажется мне не совсем правильной. Впрочем, мне не хотелось бы торопиться с выводами. Посмотрим, что из этого получится. Что же касается сэра Оливера, будем надеяться, он справится со своей ролью. Итак, сударь, кто следующим явится предложить вам свои услуги?

— Скоро узнаем, — улыбнулся Аззи. — Готов побиться об заклад, что нам не придется долго ждать. Кажется, я слышу шаги — кто — то поднимается по лестнице…

Аретино прислушался:

— Вы правы. Судя по всему, ваш новый посетитель — отнюдь не знатная персона.

— Откуда вы знаете? Уж не обладаете ли вы даром прорицателя, дорогой Аретино?

Аретино улыбнулся:

— Если вы внимательно прислушаетесь к звукам шагов, вы обратите внимание на шарканье и скрип подошв. Этот малый сейчас, должно быть, на другом конце коридора, а скрип его башмаков отчетливо слышен в комнате, несмотря на то что дверь прикрыта. Звук довольно высокий и резкий — такой обычно бывает у сапог, сшитых из самой грубой кожи и к тому же несмазанных. Поступь твердая — значит, это не старик. Но тогда почему он шаркает подошвами? Просто потому, что его обувь тяжела и неудобна. Солидный человек такую обувь носить не станет.

— Плачу пять золотых, если это так, — сказал Аззи.

Звуки шагов раздавались теперь совсем рядом и замерли у двери. В дверь негромко постучали…

— Войдите! — пригласил демон.

Дверь отворилась. На пороге стоял высокий молодой человек с копной рыжеватых волос, в старой домотканой рубахе. На ногах у него были ботинки из грубой воловьей кожи. Молодой человек нерешительно оглядывал комнату, словно боялся, что его прогонят.

— Пять золотых ваши, — тихо сказал Аззи, наклонившись к Аретино. Затем улыбнулся новому посетителю, желая подбодрить его.

— Кто вы, сударь? Должен признаться, я не помню вашего лица. Вы один из паломников, путешествующих в нашей компании, или явились издалека?

— Я, сударь, путешествую вместе с вашей компанией, но к самой компании не принадлежу. Фигурально выражаясь, я из званых, но не из избранных.

— О, — удивился Аззи, — да ты, оказывается, остряк. Как тебя зовут, приятель, откуда ты и чем занимаешься?

— Звать меня Мортон Корнглоу, — ответил тот. — По роду занятий я конюх; присматривал за лошадьми до тех пор, пока сэр Оливер не взял меня к себе в услужение. Ибо, сударь, да будет вам известно, что проживал я в деревне, которой владеет сэр Оливер по праву родового наследства. От сэра Оливера, сударь, не укрылось то мастерство, с коим я владею скребницей, и, собираясь в конный поход, его светлость взял меня с собой. Так что можно сказать, что я принимаю участие в этом паломничестве — если, конечно, рассматривать физическую сторону дела. Но с точки зрения духовной… Видите ли, в любом обществе люди прежде всего равны между собой и придерживаются одинаковых взглядов на жизнь. Вряд ли кому — нибудь придет в голову водить дружбу, скажем, с собаками и лошадьми, которые, хоть и находятся рядом со своими хозяевами, а все же должны знать свое место. Точно так же дело обстоит и со слугами, каковые, хоть и занимают чуть более высокое положение, чем животные, да и ценятся намного дороже, но, по сути, в глазах господ мало чем отличаются от рабочей скотины. И поэтому я хочу спросить у вас, сударь, есть ли у меня шанс занять одно из свободных мест в вашем предприятии? Не буду ли я отвергнут из — за моего низкого происхождения? Ведь счастье обычно выпадает на долю богатых и знатных, а простых людей вроде меня оно обходит стороной.

— В Потустороннем мире, — важно сказал Аззи, — который вы, люди, называете Тем Светом, в этом невидимом простому глазу мире, где обитают Духи, не придают никакого значения тем условностям, которые так усложняют жизнь людей здесь, на земле. С точки зрения Духа — служителя как Светлых, так и Темных Сил — любой из вас, людей, — лишь временный обладатель бессмертной души, того поистине бесценного сокровища, из — за которого Тьма со Светом вот уже несколько тысячелетий воюют друг с другом. Поэтому мы обращаем мало внимания на сословные различия, которые вы, люди, почему — то считаете столь важными. Однако хватит об этом. Я отнюдь не собираюсь читать вам лекцию по теологии. Вернемся к нашим земным делам. Если я правильно тебя понял, ты, Корнглоу, хочешь стать одним из тех, кто отправится на поиски золотых подсвечников?

— В точности так, господин Демон, — подтвердил Корнглоу. — Ибо, хоть я и незнатного происхождения, у меня тоже есть заветное желание. И я готов поработать на того, кто поможет мне его осуществить.

— Что ж, я слушаю, — сказал Аззи. — Расскажи, чего ты хочешь.

— Перед тем как присоединиться к паломникам, мы завернули в поместье знатного господина Родриго Сфорца. Благородные дамы и господа обедали в парадной зале, ну, а слуги и простолюдины — словом, такие, как я — сидели на кухне, довольствуясь господскими объедками. Через открытую дверь я мог видеть, как пируют господа. Но я глядел только на одну даму — на сеньериту Крессильду Сфорца, супругу Родриго Сфорца, хозяина замка. И пока я глядел на нее, мне казалось, что я вижу ангела, слетевшего с небес на землю. О, сударь, поверьте мне, это прелестнейшая из женщин. Ее золотистые локоны ниспадают на шею ослепительной белизны, а цвет щек напоминает спелый персик. Кожа ее нежна, как у младенца, а руки… О, какие у нее руки! А талия!.. А грудь!.. Ее грудь подобна двум холмам, возвышающимся над…

— Довольно, довольно, — прервал его Аззи. — Избавь нас от дальнейших подробностей и скажи, чего ты хочешь от этой госпожи.

— Я хочу на ней жениться, — сказал Корнглоу просто.

Аретино громко расхохотался, но, спохватившись, резко оборвал смех и закашлялся. Даже Аззи улыбнулся уголками губ — до того нелепым было это сочетание: деревенский парень в латаной — перелатаной одежде, в тяжелых грубых башмаках — и изящная благородная госпожа.

— Однако, сударь, вы метите довольно высоко! — заметил Аззи.

— Я просто подчиняюсь великой силе красоты, которая влечет к себе всех смертных, — ответил Корнглоу. — Даже самый последний бедняк может восхищаться Еленой Троянской, ибо Елена — это символ Вечной Женственности. И в мечтах она может отвечать ему взаимностью. В конце концов, Парис ведь тоже, прежде чем получить власть над Троей, был простым пастухом. В мечтах Елена может предпочесть его всем остальным. Ведь мечты позволяют человеку перенестись в мир иллюзий, в мир, где оживают сказки. А разве задуманное вами театральное действо не похоже на сказку?

— Пожалуй, так, — сказал Аззи. — Но, видишь ли, если уж тебе непременно хочется на ней жениться, то придется сделать из тебя благородного господина, чтобы неравное положение не помешало этому браку.

— Вот спасибо! — обрадовался Корнглоу.

— Да, но, кроме того, еще нужно будет получить согласие самой госпожи Крессильды, — вмешался Аретино.

— Положитесь на меня, я все улажу, когда придет время, — сказал Аззи и добавил, обращаясь к Корнглоу: — Что ж, дело это весьма непростое, но я уверен, что мы сумеем исполнить твое заветное желание.

Аретино вздрогнул. Легкость, с которой рыжий демон распоряжался судьбами людей, пугала его.

— Позвольте напомнить вам, сударь, — сказал он негромко, — что госпожа уже замужем. По — моему, это весьма серьезное препятствие, которое может помешать вашим планам.

— Нисколько, — улыбнулся Аззи. — У нас есть свои люди в Риме — они умеют улаживать подобные проблемы. — Он опять повернулся к Корнглоу: — Ну — с, молодой человек, я выслушал вашу просьбу; теперь вы послушайте меня. За то, что я устрою ваш брак с прекрасной госпожой, вы должны будете немного потрудиться. Согласны ли вы на такое условие?

— Что ж, согласен, только если работа будет не слишком тяжелой. Видите ли, сударь, я придерживаюсь такого правила, что всякий человек должен следовать своей природе, а моя природа — это лень, лень, доходящая до такой степени, что ее без ложной скромности можно назвать выдающейся.

— О, не волнуйтесь, милейший, ваша работа не потребует от вас чрезмерного напряжения сил, — успокоил его Аззи. — Думаю, что вам даже ни разу не придется обнажить свою шпагу, поскольку вы не обучены биться на шпагах.

Порывшись в кармане, Аззи вынул уже знакомый нам маленький серебряный ключик и вручил его Корнглоу:

— Ваши приключения начнутся прямо сейчас. Вот этот волшебный ключик откроет дверь, для которой он предназначен. Сквозь эту дверь вы войдете в сказочный мир. Там вас будет ждать оседланный волшебный конь, а в седельной сумке вы найдете подсвечник из чистого золота. Это не простой подсвечник. Он помогает тому, кто им владеет, найти то, к чему он стремился всю жизнь. С этим чудесным подсвечником вы отправитесь в путь, а в конце пути вас будет ждать госпожа Крессильда с золотистыми волосами, ниспадающими на шею ослепительной белизны, и всеми остальными прелестями.

— Великолепно! — воскликнул Корнглоу, от радости подбросив ключик вверх и снова поймав его. — Как здорово, когда удача сама плывет к тебе в руки!

— Полностью с вами согласен, — сказал Аззи. — Улыбка фортуны — это великая вещь. И поэтому я хочу научить людей такой морали: если счастье достается человеку буквально даром, то стоит ли трудиться в поте лица своего?

— Вот это по мне! — Корнглоу сжал в руке ключик. — Ну, я пошел!

И он выбежал вон из комнаты.

Аззи снисходительно улыбнулся:

— Еще один осчастливленный.

— У дверей ждет новый посетитель, — сказал Аретино.

Глава 2

Мать Иоанна сидела одна в своей комнате. Ее мучили сомнения. Она никак не могла решиться на отчаянный поступок — заключить сделку с демоном.

Несмотря на поздний час, в старом деревянном доме то и дело поскрипывала лестница; из коридора доносились какие — то странные звуки, напоминавшие приглушенные стоны. Быть может, то были привидения, но мать Иоанна почему — то была уверена, что это паломники поднимаются к синьору Антонио.

Мать Иоанна обладала достаточно практичным и трезвым умом, несмотря на то, что она приняла монашеский сан. Монастырская жизнь и строгий устав не погасили в ее груди огонь земных страстей. Конечно, в строгой обстановке монашеской кельи это пламя пылало не столь сильно, однако теперь так долго сдерживаемые чувства вырвались на свободу, и на душе у матери Иоанны было тяжело. Она была натурой незаурядной и мечтала о чем — то таком, что выходило за рамки обывательского представления о счастье.

Будучи настоятельницей монастыря, она гораздо больше времени уделяла политике, чем заботе о душах вверенных ее заботам монахинь. Политика всегда была ее страстью. И нужно сказать, что это качество весьма ей пригодилось — ведь в монастыре постоянно жило семьдесят две монахини, не считая прислуги, смотревшей за лошадьми и охотничьими собаками и взвалившей на себя все бремя хозяйственных забот, чтобы благородные девицы и дамы могли посвящать себя лишь рукоделию и молитвам. Это был целый маленький городок, живший по своим законам, и управлять им было непросто. Однако матери Иоанне очень нравилось ее занятие, да и сама она как нельзя лучше подходила для этой роли. Еще в детстве она сильно отличалась от своих ровесниц, игравших в куклы и грезивших о Прекрасном Принце. Иоанна редко принимала участие в общих играх, и куклы ее тоже не интересовали. Целыми днями дрессировала она своих комнатных собачек и канареек. Она усаживала собачек за кукольный столик, указывая каждой ее место — ты сядешь тут, а ты там, — и, подражая строгой наставнице, бранила своих питомцев за дурные манеры.

Ее властный характер отнюдь не смягчился с годами. Возможно, ее судьба сложилась бы иначе, будь она хорошенькой. Однако Иоанна унаследовала от Мортимеров их фамильные черты — длинный нос, широкие скулы, редкие бесцветные волосы. Вдобавок природа наделила ее мощным телосложением: Иоанна никак не походила на то хрупкое, нежное создание, которое, по представлениям той эпохи, должна была представлять собою благородная дама. Ее коренастая и крепкая фигура скорее навевала мысли о тяжелом крестьянском труде, чем о нежной страсти. Мужчины не проявляли к ней интереса, и все ее помыслы были сосредоточены исключительно на карьере. Она мечтала о богатстве и власти, и церковная карьера открывала ей путь к желанной цели. Она была набожна, но не слишком, и всегда руководствовалась в своих поступках исключительно прагматическими соображениями. Здравый смысл подсказывал ей, что она сумеет достичь гораздо большего, если будет действовать самостоятельно, а не ждать милостей от судьбы и от Папы Римского.

Мать Иоанна мерила шагами комнату, размышляя о том, какой неожиданный взлет может ожидать ее впереди, если она примет предложение рыжего демона. Перебирая в уме все свои желания, она старалась понять, какое же из них самое заветное. Всякий раз, услышав какой — нибудь посторонний звук, она останавливалась на несколько секунд и начинала прислушиваться — ведь, возможно, это кто — то из паломников решился подняться наверх, к синьору Антонио, чтобы заключить с ним договор. А мать Иоанна отлично понимала, что число вакантных мест в этой игре только семь и на всех желающих их может не хватить. Наконец собравшись с духом, она решительно направилась к двери. В конце концов, не будет ничего страшного, если она просто побеседует с синьором Антонио, чтобы узнать во всех подробностях, что же все — таки он предлагает.

Преодолевая боязнь темноты, она прошла по длинному узкому коридору и стала подниматься по старой лестнице, вздрагивая всякий раз, когда ступеньки издавали пронзительный скрип у нее под ногами. Тяжело дыша от волнения, она остановилась у двери того, кто называл себя синьором Антонио, и робко постучала.

— Входите, пожалуйста, я уже давно вас поджидаю, — долетел из — за двери голос Аззи.

Она засыпала Аззи градом вопросов. Через пятнадцать минут после начала разговора у демона начала кружиться голова от этой надоедливой особы с ее бесконечными «как», и «почему», и «правда ли, что». Однако Аззи показал себя молодцом. Ему удалось — таки пробить крепкую броню недоверия, при помощи которой монахиня надеялась уберечь себя от соблазна. Однако, когда дело дошло до самого заветного желания, мать Иоанна наотрез отказалась поведать его. Куда только подевалась ее былая решимость! Она смущалась и робела, словно девочка.

— Мое желание таково, — запинаясь, проговорила она, — что я никак не осмелюсь высказать его вслух. Быть может, я хочу слишком многого, но… Ах, ей — богу, мне так стыдно…

— Смелее, дорогая, — подбадривал ее Аззи. — Кому же еще вы сможете об этом рассказать, как не своему демону?

Наконец, после долгих уговоров, Иоанна сдалась. Решительно встряхнув головой и набрав в грудь побольше воздуха, она открыла рот, но запнулась на полуслове и уставилась на Аретино так, словно только что заметила его.

— А он? — спросила Иоанна, показывая пальцем на Аретино, неподвижно сидящего в кресле и не принимающего ровно никакого участия в происходящем. — Если я вам скажу, он тоже услышит.

— Обязательно услышит, — кивнул Аззи. — Это наш поэт. Он непременно должен все видеть и слышать. Иначе как же он сможет написать пьесу о вас? Вас ждет великое и славное будущее, и поистине преступлением было бы не увековечить его в литературном памятнике. Ведь конечная цель каждого выдающегося человека — оставить после себя достойную память, не так ли? Сколько достойных людей остаются неизвестными лишь потому, что никому из писателей и поэтов просто не приходит в голову написать про них роман или даже поэму! Но вам подобная участь не грозит. Аретино обессмертит вас! Он аккуратно запишет в свою тетрадь все ваши подвиги, какими бы незначительными они ни казались на первый взгляд, и из этого материала создаст величайшую поэму!

— Ах, господин демон, вы меня убедили, — сказала мать Иоанна. — Я открою перед вами душу. Признаюсь, я всегда мечтала стать народной героиней, сражающейся за справедливость, — ну, словом, чем — то вроде Робина Гуда в юбке. И чтобы обо мне слагали баллады и песни. Но только чтобы в промежутках между свершением всяческих подвигов у меня оставалось достаточно времени для охоты.

— Будьте покойны, — заверил ее Аззи, — мы обязательно что — нибудь для вас придумаем. Вот вам ключик, держите его крепко и ни в коем случае не теряйте. Можете считать, что ваши приключения уже начались.

И, дав матери Иоанне краткую инструкцию насчет двери, которую открывает серебряный ключик, волшебного коня и золотого подсвечника, Аззи без дальнейших церемоний выпроводил будущую народную героиню из комнаты навстречу ожидавшим ее чудесам.

— Ну, Аретино, денек выдался не из легких. Вы не находите, что бокал хорошего вина пришелся бы сейчас как нельзя более кстати? Давайте откупорим бутылку, пока не явился следующий посетитель. Кстати, я хотел бы услышать ваше мнение по поводу происходящего. Мне кажется, пока дела идут весьма неплохо.

— Не знаю, что вам сказать, сударь. Обычно новая пьеса создается по заранее подготовленному плану. А здесь, в вашей драме, все так неопределенно и расплывчато. Каково, например, амплуа того парня, который пришел перед монахиней, — кажется, его зовут Корнглоу? Что он будет олицетворять в нашей пьесе? Непомерную Гордость? Простонародный Юмор? Беспримерную Храбрость? А мать Иоанна? Что мне делать с нею? Смеяться над ней или жалеть ее? Или и того, и другого понемногу?

— Все не так просто, когда работаешь с не с актерами, играющими заранее разученные роли, а с живыми людьми, верно ведь? — усмехнулся Аззи. — Зато наша пьеса получается очень похожей на настоящую жизнь.

— Без сомнения так. Но какую же мораль мы выведем в конце?

— Насчет морали не беспокойтесь, Аретино. Что бы ни делали персонажи нашей пьесы, мы найдем способ вывести такую мораль, какую нам захочется. Все будет так, как я уже говорил вам, и никак иначе. В конце концов, последнее слово всегда остается за драматургом. Он решает, кого прославить, а кого и ославить. Только он вправе судить о том, удалась пьеса или нет. А теперь, мой друг, передайте — ка мне вон ту бутылку.

Глава 3

Вернувшись на конюшню, где он обычно спал в углу на охапке соломы, Корнглоу увидел великолепного белого жеребца. Когда Корнглоу подошел ближе, уши коня встали торчком, и он переступил своими точеными копытами. Корнглоу изумленно смотрел на коня. Как это благородное животное попало сюда? Затем, оглядевшись по сторонам, Корнглоу понял, что находится совсем в другом месте — где именно, он толком не знает, но только не на конюшне постоялого двора, где остановились паломники. Очевидно, волшебный ключ открыл перед ним одну из тех дверей, о которых рассказывал Аззи. Это означало, что его приключения уже начались!

Не веря своему счастью, Корнглоу полез в седельную сумку. Его дрожащие пальцы нащупали какой — то длинный и тонкий металлический предмет… Корнглоу осторожно вытащил его из сумки. Сердце его учащенно билось. Конечно, это был подсвечник! И, насколько деревенский конюх мог судить, этот подсвечник был сделан из чистого золота.

Корнглоу спрятал золотой подсвечник обратно в седельную сумку. Жеребец повернул голову и тихонько заржал, словно приглашая нового хозяина вскочить в седло и умчаться в неведомую даль. Но Корнглоу помотал головой, словно желая прогнать навязчивое видение, и выбежал из конюшни, чтобы оглядеться вокруг. Всего в двадцати метрах от того места, которое Корнглоу вначале принял за конюшню постоялого двора, возвышались стены замка. Корнглоу тотчас же узнал его: то был замок сеньера Родриго Сфорца. В этом замке бедный конюх Корнглоу увидел прекрасную госпожу Крессильду — первый и единственный раз в своей жизни.

Ее замок!.. Она там… совсем рядом!

Но и сам сеньер Родриго Сфорца тоже находится в этом замке. И вместе с ним его вассалы, слуги, телохранители и палачи…

Выступать в одиночку против целой армии слуг было чистейшим безумием. Корнглоу задумался. В душу его начали закрадываться сомения. Теперь приключение, вначале казавшееся ему волшебной сказкой, и счастье, которое ждало его впереди в облике госпожи Крессильды, уже не рисовалось ему в столь радужном свете. Ведь подвиги во имя Прекрасной Дамы обычно совершали благородные рыцари, равные сеньеру Родриго по рождению и положению в обществе. А он, Корнглоу, — всего лишь деревенский конюх, волею случая получивший волшебного коня и золотой подсвечник. Что он может сделать? Победить сеньера Родриго Сфорца в открытом бою? Но ведь он не обучен ратному ремеслу. Было бы чистейшим безумием вызывать господина Родриго на поединок. Конечно, Корнглоу слышал много легенд и былей о том, как простые парни вроде него добивались успеха у прекрасных дам. Но то были богатыри, наделенные отвагой и мужеством. Мог ли он равняться с ними? Скорее всего, нет. Корнглоу знал, что воображение у него достаточно богатое для того, чтобы мечтать о необыкновенных приключениях, но когда дело доходило до решительных действий, он тут же шел на попятный. Сможет ли он завоевать госпожу Крессильду, оставшись при этом целым и невредимым? Да и стоит ли вообще эта госпожа таких хлопот?

И тут за его спиной раздался сладкий голосок:

— Что это вы, сударь мой, смотрите на замок, словно вас там ожидает что — то необычное?

Корнглоу обернулся. Перед ним стояла миниатюрная девушка — молочница в платье, открывавшем взору все ее прелести. Густые темные кудри рассыпались по плечам, подчеркивая белизну кожи. Судя по всему, это была отчаянная кокетка — отлично зная, какое магнетическое действие оказывают на мужчин ее большие темные глаза, она подарила Корнглоу несколько ослепительных улыбок и многообещающих взглядов, сохраняя при этом наивно — простодушный вид.

— Это ведь замок сеньера Родриго Сфорца? — спросил Корнглоу.

— В точности так, — ответила девушка. — А ты, видать, задумал похитить госпожу Крессильду?

— Откуда ты знаешь? — удивился Корнглоу.

— Я многое знаю, — молочница улыбнулась, показав свои ровные белые зубки, — Если только я не ошибаюсь, ты втянут в игру, которую затеял один мой давний знакомый — рыжий демон.

— Он обещал, что госпожа Крессильда будет моей, — сказал Корнглоу.

— Хм! Обещать всегда легко! — хмыкнула девушка. — Я с виду простая молочница, но ведь внешность иногда бывает обманчива. Так что скажу без ложной скромности — я не обычная девушка. Я знаю многое из того, что происходит в мире волшебства и сказочных приключений. И вот я явилась сюда как раз для того, чтобы предупредить тебя. Та госпожа, которой ты стремишься завладеть, — стерва, каких еще поискать! Не позавидовала бы я тому, кто вздумает связать с нею свою судьбу. Эта змея превратит жизнь бедняги в сущий ад.

Корнглоу изумленно глядел на стоявшую перед ним девушку. Кто же она такая, если знает все о нем и о госпоже Крессильде? И чем дольше Корнглоу смотрел на нее, тем меньше он думал о благородной госпоже Крессильде из замка.

— Госпожа, — почтительно обратился он к темноглазой незнакомке, — я не знаю, кто ты, но, судя по всему, ты желаешь мне добра. Я не знаю, что мне делать дальше. Может, ты посоветуешь мне что — нибудь?

— Я сделаю еще лучше, — улыбнулась девушка, — я тебе погадаю. Я умею гадать по руке. Пойдем под крышу — там будет удобнее.

Взяв Корнглоу за руку, она увела его обратно в конюшню, в дальний угол, где свет еле пробивался сквозь полуприкрытое маленькое оконце и охапками было навалено мягкое душистое сено. Усадив Корнглоу на сено рядом с собой, девушка заглянула ему в глаза — и наш герой окончательно потерял голову. Глаза у этой ведьмы были словно два глубоких омута, а руки такие нежные, каких не бывает у простых крестьянок. От их ласкающих прикосновений по телу молодого человека разливалась приятная истома.

Глава 4

Пьеса, которую задумал поставить Аззи, вызвала большой резонанс в Потустороннем мире. Духи даже заключали между собой пари, удастся ли Аззи довести свою постановку до конца, и ставки в этих пари были довольно высокими. Интерес к пьесе Аззи возрос еще больше, когда на сцену вышли старые греческие божества во главе с тучегонителем Зевсом. Конечно, это значительно усложнило обстановку. Архангел Михаил, не упускавший из вида ни одной мелочи, дни и ночи проводил в рабочем кабинете, принимая донесения от своих многочисленных агентов. И сейчас он пригласил к себе ангела Гавриила, чтобы выслушать его устный отчет и дать ему дальнейшие указания.

Михаил принимал посетителей в своей штаб — квартире, в административном здании Райских врат, расположенном в самом центре Небесной Тверди. Райские врата были высоким современным зданием, и ангелам оно очень нравилось. Помимо удовольствия, которое испытывает сотрудник, работающий в хорошо оборудованном офисе, здесь их не покидало трепетное чувство приближения к Высшему.

Ранние сумерки спускались на Место Благих Эманаций, как иносказательно называли центр Небесной Тверди. Шел легкий летний дождь. Гавриил торопился с докладом к начальству. Он пролетал по крытым галереям, хлопая крыльями и не обращая ни малейшего внимания на таблички с надписями «По галереям не летать!»

Наконец он добрался до правого крыла здания, которое занимал Михаил и ангелы, находившиеся в его прямом подчинении. Гавриил остановился у массивной дубовой двери, откашлялся, оправил белоснежное ангельское одеяние, постучался и вошел в кабинет Михаила.

Михаил сидел за рабочим столом; в дальнем углу стола тихонько жужжал компьютер. Мягкий золотистый свет горел в кабинете.

— Ты почти вовремя, — в голосе архангела послышалась легкая нотка неудовольствия. — Я должен буду тотчас же отослать тебя обратно.

— А что случилось, сэр? — спросил Гавриил, присаживаясь на мягкий диванчик напротив архангельского стола.

— Дело с пьесой, которую ставит Аззи, принимает слишком серьезный оборот. Похоже, наш демон получил позволение вносить изменения в действительность у самой Ананке. Подумать только, ему дозволено даже творить чудеса во время постановки его пьесы! Но это еще не все. Ананке решила, что Светлые силы не должны иметь никаких дополнительных преимуществ перед Силами Зла уже потому, что они олицетворяют Добро. В настоящий момент мне доподлинно известно, что Аззи собирается вырезать кусок времени из реальной истории Венеции и перенести эту проекцию реального мира в другое измерение. Знаешь ли ты, чем это грозит?

— Не могу знать, сэр.

— Это грозит тем, что этот рыжий черт сможет переписывать историю, как ему заблагорассудится!

— Но, сэр, если я правильно понимаю, это никак не сможет повлиять на ход реальных земных событий. История человечества будет и дальше развиваться так, как ей положено развиваться, что бы там ни вытворял Аззи в ином измерении.

— Это так, однако ты не учитываешь всех политических последствий, которые может повлечь за собой подобное событие. Ведь примеру Аззи могут последовать другие. Мало ли на свете недовольных, жаждущих переписать историю по — своему! Они воображают себе, что история человечества должна быть чем — то иным, отличным от того, чем она являлась испокон веков, — длинной летописью человеческих бед и страданий. Возможность переписать историю подрывает основной принцип, на котором стоит наш мир, — принцип Предопределения. Подобные теории опасны и могут увлечь человечество по ложному пути, по пути, где Случай будет играть еще большую роль, чем он играет сейчас.

— Да, сэр, это очень серьезно.

Михаил кивнул.

— Более чем. Вся структура мироздания оказывается под угрозой. Мы можем потерять то высокое положение, которое занимаем сейчас. Возможно, нам придется отказаться от высоких идеалов Добра во имя спасения мира.

Гавриил слушал начальника, приоткрыв от изумления рот.

— Но, к счастью, у нас остается еще одно верное средство в запасе, — задумчиво произнес Михаил.

— Какое же это средство, сэр?

— Раз уж дело зашло так далеко, мы можем поступиться теми высокими принципами, которые удерживали нас до сих пор от совершения дурных поступков. Теперь это больше не джентльменская игра, и мы можем пустить в ход все средства для достижения желанной цели!

— Так точно, сэр! — воскликнул Гавриил, а про себя подумал, что его начальник и раньше не гнушался подобными средствами, если считал, что цель их оправдывает. Михаил называл это диалектикой.

— Так что же конкретно я должен сделать? — осведомился Гавриил.

— Мне стало известно, что герои из пьесы Аззи получают волшебных коней, — сказал Михаил.

— Да, это очень похоже на Аззи, — ответил ангел Гавриил.

— Ничто не обязывает нас более держаться в стороне, лишь наблюдая за тем, как развиваются события. Мы во что бы то ни стало должны помешать его планам! Отправляйся на Землю, Гавриил. Там, у замка сеньера Родриго Сфорца, в конюшне стоит белый жеребец, предназначенный для Мортона Корнглоу. Ты уведешь жеребца и куда — нибудь его спрячешь.

— Слушаюсь! — и Гавриил вскочил с места, готовый мчаться на Землю по приказу начальника. Он вылетел из комнаты и стрелой помчался по коридору, шумно хлопая крыльями, точно вспугнутый голубь. Дело было важным, не терпящим отлагательств, и рад него можно было пойти на нарушение всех правил.

Не прошло и десяти секунд, как Гавриил уже был на Земле. Он приземлился на какой — то лужайке неподалеку от замка сеньера Родриго Сфорца, чтобы оглядеться, затем снова взмыл в небеса и полетел к замку. Приземлившись у самых ворот, он легкими, неслышными шагами вошел во внутренний дворик.

Был ранний предрассветный час, и слуги сеньера Родриго спали глубоким сном. Гавриил прошел прямиком к конюшне, откуда доносились звуки любовной возни — тихие стоны, приглушенный смех. Он услышал тихое ржание и, повернув голову, увидел оседланного белого жеребца, привязанного в углу. Стараясь не шуметь, Гавриил отвязал благородное животное и вывел его из конюшни.

— Пойдем со мной, мой красавчик, — сказал он жеребцу.

Глава 5

Когда Корнглоу открыл глаза, он сначала не понял, где находится. Он лежал на охапке сена, рядом с какой — то женщиной, полуодетой, с растрепанной копной темных волос. Сквозь полуоткрытое окошко ярко светило солнце, и сильно пахло сеном и лошадьми.

Разомкнув кольцо нежных ручек, обвивавших его шею, Корнглоу вскочил и принялся натягивать на себя одежду.

— К чему такая спешка? — промурлыкала проснувшаяся Леонора. — Погоди минутку!

— Мне некогда! — ответил Корнглоу, путаясь в рукавах рубашки. — Мое приключение уже давно должно было начаться!

— Разве тебе не хватило тех приключений, которые были у нас сегодня ночью? — спросила Леонора. — Не оставляй меня. Мы нашли друг друга — к чему желать большего и стремиться навстречу неизвестному?

— Нет — нет, не удерживай меня! Я должен испытать свою судьбу! — воскликнул Корнглоу. — Но где же мой волшебный конь?

Корнглоу заметался по конюшне, но конь как сквозь землю провалился. Единственным животным, которое он сумел обнаружить, был маленький серый ослик, стоявший в одном из стойл. Ослик громко заревел, показав желтые зубы. Несколько секунд Корнглоу недоуменно глядел на него, затем сказал:

— Ах, бедное благородное животное! Верно, какой — то злой волшебник заколдовал тебя, превратив в осла. Но если я не покину тебя в беде, ты, конечно, примешь свой прежний облик!

И, выведя осла из стойла, Корнглоу сел на него и ударил его пятками, понуждая войти во внутренний двор замка. Осел упрямился, но Корнглоу, решивший бросить вызов судьбе, оказался упрямее. Взревев еще раз, осел поскакал мимо кухни и птичника прямо к главным воротам замка.

— Эй, вы, там! Открывайте! — закричал Корнглоу, остановившись у ворот.

— Кто идет? — ответил ему низкий мужской голос.

— Я пришел просить руки прекрасной госпожи Крессильды!

На шум вышел пузатый лысеющий мужчина в белой рубашке и штанах до колен; на нем был поварской колпак. Оглядев Корнглоу с головы до ног, он сказал:

— Да ты, видать, сумасшедший! Госпожа Крессильда замужем! Ее благородный супруг вот — вот выйдет сюда!

Ворота открылись еще шире, и из замка вышел высокий и стройный мужчина, в котором с первого взгляда можно было признать благородного дона. Длинная шпага была пристегнута у его бедра. На лице его застыло выражение холодного высокомерия.

— Я Родриго Сфорца, — произнес он тоном, от которого у Корнглоу мурашки побежали по коже. — В чем дело?

Толстяк в поварском колпаке отвесил благородному дону раболепный поклон:

— Вот этот чудак говорит, что он явился просить руки вашей супруги, благородной госпожи Крессильды.

Сеньер Родриго смерил Корнглоу презрительным взглядом:

— Это правда?

Только тут Корнглоу понял, что дела его идут весьма скверно. Видимо, пропажа волшебного коня расстроила все, что успел подготовить Аззи.

Корнглоу повернул своего ослика и, сильно ударив пятками, хотел было пустить его в галоп. Однако строптивый ослик взбрыкнул задними ногами, и Корнглоу слетел с его спины, больно ударившись о землю.

— Стража, ко мне! — крикнул сеньер Родриго Сфорца.

Отовсюду к воротам стали сбегаться вооруженные люди, на ходу застегивавшие камзолы.

— В темницу его! В подземелье! — приказал сеньер Родриго.

Так Корнглоу оказался в сыром и мрачном подземелье замка сеньера Родриго. Голова его гудела от бесчисленных ударов, которыми в изобилии наградила его стража.

Глава 6

— Ну, Мортон, — послышался чей — то сердитый голос, — в хорошенькую же историю вы попали!

Корнглоу с трудом приподнялся и сел, удивленно оглядываясь по сторонам и часто моргая, словно пытаясь прогнать навязчивое видение. Всего миг тому назад он лежал на тощей охапке соломы в подземелье замка сеньера Родриго Сфорца и голова его, казалось, была готова расколоться от боли. Стражники, желая угодить своему господину, не церемонились со странным безумцем, появившимся на осле перед воротами замка, чтобы просить руки госпожи Крессильды. Изрядно намяв ему бока, они швырнули его в темницу. Ребра Корнглоу до сих пор ныли — ведь им пришлось пересчитать дюжины три высоченых каменных ступенек, ведущих в подземелье.

И вот теперь он снова был на свободе. Корнглоу ощутил свежее дыхание ветерка на своей щеке и глубоко вздохнул, однако вздох его прозвучал печально. Корнглоу уже успел изрядно устать от всех этих волшебных перелетов, от путешествий в пространстве и времени; вдобавок волшебство действовало на него довольно странно — от заклинаний у него приключилось расстройство желудка. Его мутило, и перед глазами у него мелькали зеленые и черные круги.

Еще раз тяжело вздохнув, Корнглоу поднял глаза. Перед ним, в длинном красном плаще и высоких сапогах мягкой кожи, стоял не кто иной, как Аззи.

— Ваша милость! — воскликнул Корнглоу. — Как я рад вас видеть!

— Правда? — в голосе Аззи прозвучали иронические нотки. — Боюсь, ваша радость поубавится, когда я скажу вам все, что собирался сказать. Не успев толком взяться за дело, вы его провалили! Ну, скажите мне, как вы могли упустить волшебного коня?!

Корнглоу начал оправдываться, и, конечно, решил свалить всю вину на женщину, как это делало большинство мужчин во все времена.

— Я не виноват! — воскликнул он. — Меня околдовала ведьма! Околдовала, чтобы соблазнить! Я не виноват, клянусь вам! Я ничего не мог поделать против ее чар — ведь, в конце концов, я простой смертный…

И он рассказал Аззи о том, как он встретился с Леонорой и провел с ней ночь, и о том, что случилось на следующее утро. Аззи слушал внимательно, не перебивая. На первый взгляд, пропажа волшебного коня и заточение Мортона Корнглоу могли показаться простой случайностью, неблагоприятным стечением обстоятельств. Но Аззи было не так — то легко провести. Во всем этом он различал чей — то хорошо знакомый почерк…

— Но ведь в самом начале вашего приключения, когда вы вошли в конюшню в первый раз, жеребец был там? — спросил он у Корнглоу.

— Конечно, ваше превосходительство! — с жаром воскликнул конюх. — Жеребец был привязан в стойле. А ночью он таинственным образом исчез. Утром, когда я вошел в стойло, я увидел только серого осла… Послушайте, Ваша милость, может, еще не поздно начать все сначала? Вы дадите мне другого волшебного коня, и я…

— Легко сказать — другого коня! — проворчал Аззи. — Волшебного коня не так — то просто достать, милейший. Если б вы знали, каких трудов мне стоило добыть того, которого вы упустили, возможно, вы не были бы столь беспечны и бережнее относились бы к казенному имуществу.

— Ну, ладно, если волшебного коня и правда так трудно достать, то нельзя ли заменить его чем — то другим или даже просто обойтись без него? — жалобно произнес Корнглоу. — Неужели мне пропадать из — за какого — то коня?

— Ну, хорошо, я постараюсь что — нибудь для вас придумать, — сказал Аззи, смягчившись.

— О, ваша милость!.. Уж в этот раз я вас не подведу, вот увидите! Ах, да, у меня к вам еще одна просьба…

— Какая?

— Мне бы хотелось кое — что изменить в условиях нашего с вами соглашения. А точнее — в своем заветном желании.

Аззи недоуменно поглядел на Корнглоу:

— Что вы сказали?

— Я говорю, мне бы хотелось изменить свое заветное желание.

— Как так?

— Ну, вы помните, в качестве награды за участие в вашем деле я просил у вас руки сеньериты Крессильды. Так вот, я раздумал на ней жениться. У нас не получится крепкой семьи. Она — благородная госпожа, а я человек незнатный. Она затаит на меня обиду: мол, муж — то мне неровня, он и воспитан не так, ни ступить, ни сказать по — ученому не может. Не станет госпожа Крессильда жить со мною. Но я встретил отличную девушку, которая мне очень нравится. Звать ее Леонора. Я хочу, чтобы она стала моей подругой.

— Не говорите глупостей, — сказал Аззи, — у нас уже записано, что сеньерита Крессильда назначена вам в супруги.

— Но ведь сеньерита Крессильда замужем!

— Однако, когда вы с таким пылом просили у меня ее руки, вас это обстоятельство ничуть не смущало, — заметил Аззи. — Да и, в конце концов, какое это имеет значение? Ведь я обещал вам, что берусь устроить ваш брак с госпожой Крессильдой.

— Ну да! — воскликнул Корнглоу. — Вам легко говорить! Но подумайте сами — мне ведь придется жить в одном мире с ее бывшим мужем, ведь так? Если я наставлю ему рога, это будет страшным оскорблением. Он отправится на край света, чтобы отомстить своему обидчику. А вы… вы ведь вряд ли сможете быть все время рядом со мной, чтобы оберегать меня от шпаги благородного господина.

— Да, конечно, — ответил Аззи, — я не смогу все время находиться при вас, оберегая вас от всевозможных бед и несчастий. Но, в конце концов, вы знали, на что идете, когда согласились участвовать в моей пьесе. Вы сделали свой выбор совершенно сознательно. Крессильда предназначена вам.

— Однако, насколько я помню, в нашем договоре ничего не сказано о том, что я не могу отказаться от нее в пользу другой женщины. А я вообще люблю женщин и легко влюбляюсь. Таким уж меня создала природа. Не кажется ли вам, сударь, что идти против природы — значит поступать весьма неразумно?

— Ну, хорошо, — смягчился Аззи, — я посмотрю, могу ли я что — нибудь для вас сделать, и вскоре сообщу вам свое решение.

С этими словами Аззи растаял в воздухе. Корнглоу, уже успевший освоиться с подобными чудесами, оглянулся по сторонам, зевнул и прилег отдохнуть прямо на земле. Ему очень хотелось спать: ведь ночь, проведенная с Леонорой, и заключение в темнице отняли у него много сил. К тому же делать пока все равно было нечего.

Но выспаться как следует ему не удалось: не прошло и часа, как Аззи вернулся, ведя в поводу белого скакуна. Даже человек, совершенно не разбирающийся в лошадях, сразу признал бы в этом благородном создании волшебного коня — настолько красив был этот конь. Корнглоу же был опытным конюхом и сразу оценил достоинства белого жеребца.

Разыскав Леонору, Аззи с первого взгляда распознал в ней сверхъестественное существо. Леонора была эльфом — переростком и довольно ловко выдавала себя за простую смертную.

— Эльфы такие злые, — пожаловалась Леонора Аззи. — Они дразнят меня, потому что я почти на целую голову выше самого высокого из их мужчин. Никто из них не хочет на мне жениться. Поэтому я решила покинуть эльфов и уйти к людям. Ведь если бы я осталась с эльфами, мне пришлось бы коротать весь свой долгий век в одиночестве. А смертным я нравлюсь. Мужчины называют меня очаровательной крошкой и сходят из — за меня с ума. Я даже думаю выйти замуж за кого — нибудь из смертных. Конечно, здесь есть одно неудобство: ведь эльфы живут гораздо дольше людей, и я обязательно переживу своего мужа. Зато, пока я буду жить с ним, я доставлю ему много приятных минут. И еще очень долго я останусь все такой же молодой и привлекательной, как сейчас.

Тут послышался стук лошадиных копыт. Это подъехал Корнглоу на волшебном коне.

Девица — эльф покраснела и смущенно умолкла. Она отошла в сторону, теребя руками свой передник, как это делают простые молочницы. Да и кто бы не почувствовал себя немного не в своей тарелке, когда могущественные силы Зла вмешиваются в его судьбу?

— Мой господин, — сказала Леонора Аззи, когда Корнглоу спешился, подошел к ней и взял ее за руку, — я понимаю, что в ваши планы не входило заботиться о судьбе никому не известной девицы — эльфа, которую никто не берет замуж из — за ее высокого роста. И все же я очень признательна вам за то, что вы для меня сделали — ведь благодаря вам я обрела счастье. Скажите, куда теперь должен отправиться мой муж и что ему предстоит сделать?

— Он должен скакать прямо в Венецию, нигде не задерживаясь по дороге. Там для вас обоих найдется дело. Боюсь только, что вам придется немного поскучать в пути — вряд ли у меня будет достаточно времени, чтобы придумать для вас несколько приятных приключений, разнообразящих дорожные впечатления. А я знаю, что смертные весьма неравнодушны к подобным вещам.

— О, сударь, вы слишком добры, — улыбнулась Леонора. — Будьте покойны, мы в точности выполним ваше приказание и тотчас же отправимся в Венецию. А я уж прослежу, чтобы никто и ничто не отвлекал Мортона по дороге.

И волшебный конь унес влюбленную парочку по кратчайшей дороге, ведущей в Венецию.

Аззи долго глядел им вслед, качая головой. Похоже, все его актеры вели себя на сцене совсем не так, как он от них ожидал. Вот к чему приводит либеральный подход режиссера к постановке пьесы, подумал Аззи. Пожалуй, ему все — таки следовало бы предварительно написать для каждого его роль.

Глава 7

Сеньерита Крессильда сидела одна в своих покоях в замке. Устроившись у окна, она прилежно трудилась над вышиваньем, делая мелкие аккуратные стежки. Гобелен, который она вышивала шелками нежнейших цветов, должен был изображать суд Париса. Ресницы сеньериты Крессильды были скромно опущены, а голова чуть наклонена над рукоделием, но мысли ее в это время витали далеко. Наконец она отложила работу, вздохнула и выглянула в открытое окно. Ее мягкие шелковистые волосы взметнулись в такт повороту головы, словно два голубиных крыла, и снова послушно легли по обеим сторонам бледного лица с правильными мелкими чертами, спокойного и чуть печального.

День еще только начинался, однако в воздухе уже чувствовалось дыхание летнего зноя. Куры, лениво разгуливавшие по двору, рылись в пыли, подбирая просыпанное зерно. Со стороны пруда — его не было видно за сараем — раздавалось нестройное пение: там прислуга стирала белье. Откуда — то издалека донеслось тонкое конское ржание. Сеньерита Крессильда подумала, что, быть может, ей сегодня удастся поохотиться. Однако охота в последнее время прискучила ей: крупная дичь — олени и вепри — редко встречались в окрестных лесах. Они были почти полностью истреблены многими поколениями Сфорца, владевших этими землями испокон веков. Каждый из владельцев замка был страстным охотником, и все свое свободное время проводил в седле, несясь через овраги и буераки за сворой гончих. Сама Крессильда понимала толк в охоте; придворные поэты называли ее Артемидой, богиней охоты. Однако Крессильду мало интересовал тот вздор, который обычно говорят придворные поэты. Еще меньше, сказать по правде, ее интересовали натянутые любезности ее супруга и неумелые комплименты, которые он говорил ей, когда они изредка встречались за обеденным столом.

Крессильда поднялась с кресла розового дерева и встала у окна, опершись рукой о подоконник.

Что — то белое мелькнуло как раз под ее окном. Крессильда пренебрегла правилами благопристойности и высунулась из окна, чтобы разглядеть, что же это такое.

Через двор, осторожно переступая точеными копытами, шел белоснежный жеребец. Впервые в жизни Крессильда видела такого красавца! Во всем его облике — в гордой посадке головы, в плавной поступи, в изящном изгибе шеи — чувствовалась порода. Крессильде показалось, что рядом с конем она заметила еще высокого человека в длинных светлых одеждах, крепко держащего в руках уздечку. За спиной у этого человека были два белоснежных крыла. Но в тот же миг человеческая фигура исчезла, и Крессильда подумала, что, видно, приняла развевающуюся на ветру густую лошадиную гриву за белые крылья.

Крессильда не сводила изумленного взора с белого жеребца. Откуда он взялся? Она знала всех породистых лошадей в замковых конюшнях, от новорожденного жеребенка до заслуженных ветеранов — старых лошадей, в свое время славно послуживших своим хозяевам и теперь отпущенных на волю. Однако ни в конюшнях сеньера Родриго Сфорца, ни у соседей никогда не было такого коня. Значит, он потерялся и случайно забрел к ним во двор…

Легче птички слетела сеньерита Крессильда вниз по ступенькам, ведущим в первый этаж замка, и, миновав ряд унылых и мрачных зал и каминных комнат, очутилась во внутреннем дворе. Белый жеребец стоял у крыльца. Увидев Крессильду, он наклонил гордую голову и тихонько заржал, приветствуя ее. Она погладила его по шелковистой шерсти.

— Ты, кажется, хочешь мне что — то сказать? — спросила она.

Расстегнув седельную сумку, Крессильда пошарила в ней, надеясь обнаружить какую — нибудь вещь, принадлежащую хозяину чудесного коня. Возможно, ей удастся выяснить, откуда прибежал этот конь во двор замка. Пальцы ее наткнулись на какой — то длинный и тонкий металлический предмет. Это оказался золотой подсвечник. Внутрь подсвечника был вложен кусок пергамента, свернутый в тонкую трубку. Развернув его, Крессильда прочла:

«Загадай желание, сядь на меня и скачи, куда я тебя повезу. Твое желание непременно исполнится!»

У Крессильды перехватило дыхание. Заветное желание!.. Значит, недаром столько лет она провела в ожидании чуда. И вот судьба посылает ей прекрасного коня, который унесет ее навстречу мечте. Быть может, этот конь послан ей небом. Или же это ловушка адских сил?..

Впрочем, откуда бы ни взялся волшебный конь — какая ей, в сущности, разница? Вскочив в седло, она почувствовала, как конь вздрогнул всем телом. Она ласково погладила его, успокаивая.

— Неси меня к тому, кто тебя послал, — сказала Крессильда. — Я готова дойти до самого конца, чего бы это мне ни стоило.

И конь пустился рысью, унося ее все дальше и дальше от замка.

Глава 8

— На белом жеребце? Значит, вы говорите, сеньерита ускакала на белом жеребце?

Сеньер Родриго Сфорца соображал довольно медленно, однако, как воин и охотник, он любил лошадей и знал в них толк. Придворному мудрецу, объяснявшему своему господину, как было дело, понадобилось не так уж много времени, чтобы донести, наконец, до благородного господина мысль о том, что его жена умчалась неведомо куда на жеребце, взявшемся неведомо откуда.

— Да, мой господин, — всего лишь в седьмой раз повторил звездочет. — Это был конь, подобного которому не видели в здешних краях. Белый, как снег, как облако. Госпожа Крессильда, как увидала его, сразу вскочила в седло, и он унесся прочь со двора. Больше мы не видели ни госпожу, ни этого коня.

— И вы сами видели, как сеньерита ускакала на этом жеребце?

— Своими собственными глазами, мой господин.

— Послушайте, а конь, случайно, был не волшебный?

— Я не знаю, — ответил ученый, — но мы легко можем это выяснить.

Разговор происходил в одной из башен замка сеньера Родриго, в алхимической лаборатории, где часто работал придворный мудрец. В маленьком горне день и ночь горело пламя, и маг, всего лишь два раза качнув меха горна, чтобы огонь разгорелся поярче, высыпал в него разные порошки. Пламя окрасилось сначала в зеленый, а затем в багровый цвет. Мудрец долго глядел в огонь, то разгоравшийся, то почти потухавший; наконец, повернувшись к своему господину, он сказал:

— Мои знакомые духи сообщили мне, что конь, умчавший сеньериту Крессильду, и вправду был волшебным. С огорчением должен сообщить вам, что мы, вероятно, больше никогда не увидим нашу госпожу, потому что дамы, которые уносятся прочь на волшебных лошадях, редко возвращаются назад, а если и возвращаются, то уже в ином обличье. В них не остается ничего человеческого.

— Проклятье! — выругался сеньер Родриго Сфорца.

— Вы можете подать жалобу через моих знакомых духов, ваша светлость. Быть может, нам удастся вернуть госпожу Крессильду.

— Но я совсем не хочу, чтобы она возвращалась обратно. По правде говоря, госпожа мне уже порядком надоела, и я даже рад от нее отделаться. Другое дело — волшебный конь. Она завладела волшебным конем! Вот что раздражает меня больше всего! Ведь волшебные кони появляются в наших краях довольно редко, разве не так?

— Боюсь, что так.

— И тем не менее, ей повезло, и она завладела волшебным конем! Как она только посмела! Может быть, этот конь был предназначен для меня!

Мудрец пробормотал какие — то утешительные слова, но сеньер Родриго Сфорца не слушал его. Он мерил шагами алхимическую лабораторию. Он считал себя человеком просвещенным, обладающим утонченным вкусом. И вот, стоило в его замке появиться волшебному коню, как этим чудом природы завладела его супруга. А он сам даже не успел повидать этого коня. Но что раздражало сеньера Родриго больше всего — это огромные возможности, которые открылись бы перед ним, не упусти он волшебного коня. Ведь он слышал, что тот, кому выпала удача завладеть волшебным конем, мог загадывать любое желание — и оно непременно исполнялось. Никогда в жизни не будет у него больше такого блестящего шанса!

Каково же было его изумление, когда часом позже, зайдя в конюшню, он обнаружил там жеребца — белого, как снег, как облако! Судя по описанию, это был точно такой же конь, как тот, что раньше умчал сеньериту Крессильду. Сеньер Родриго придирчиво оглядел коня. Честно говоря, он ожидал от него большего, однако выбирать не приходилось. Не долго думая, он вскочил в седло.

— Вези меня туда, куда ты обычно возишь людей, за которыми тебя посылают! — приказал сеньер Родриго белому жеребцу.

Жеребец пошел легкой рысью, затем перешел на галоп. Ну, вот, наконец — то приключения начинаются, подумал сеньер Родриго Сфорца, которому стоило немалых усилий удержаться в седле.

Глава 9

Рано утром остальные путники, не принимавшие участия в затее Аззи, начали собираться в дорогу. Пока господа совершали утренний туалет и завтракали — на завтрак была подана овсянка и хлеб с маслом, — слуги запрягали лошадей и мулов.

Аззи все еще сидел в своей комнате на втором этаже, и Аретино был вместе с ним. Аззи был разочарован: ему удалось привлечь на свою сторону слишком мало людей. Он рассчитывал, что добровольцев будет гораздо больше.

— Ну почему остальные не хотят участвовать в пьесе? — подумал вслух Аззи.

— Может быть, они просто боятся, — ответил Аретино. — А что, обязательно нужно, чтобы актеров было семеро? Не могли бы мы обойтись меньшим числом?

— Что ж, попробуем, — вздохнул Аззи. — Кое — кого нам уже удалось завербовать. Может, и вправду стоит остановиться на том, что мы имеем.

В этот самый миг в дверь постучали.

— Ага! — воскликнул Аззи, сразу повеселев. — Я так и знал, что остальные не заставят себя долго ждать. Откройте дверь, любезный мой Аретино, и давайте посмотрим, кто к нам явился на этот раз.

Аретино весьма неохотно поднялся с кресла, подошел к двери и открыл ее. В комнату вошла красивая молодая женщина. Светлые волосы ее были зачесаны назад и перехвачены золотой лентой. Тонкие брови, матовая бледность кожи, необычная для столь молодой особы, и красиво очерченные губы говорили о том, что перед ними стоит благородная особа. На ней был голубой костюм для верховой езды.

— Сударыня, — проговорил Аретино, на которого, несомненно, произвела впечатление красота этой женщины, — чем мы можем вам служить?

— Полагаю, — сказала незнакомка, — что это вы прислали за мною волшебного коня?

— Насчет волшебного коня вам лучше поговорить с моим товарищем, Антонио, — ответил Аретино.

Усадив гостью, Аззи начал разговор довольно осторожно. Да, он действительно связан со всей этой историей с волшебными конями. Да, тому, кто будет участвовать во всей этой истории, действительно гарантируется исполнение заветного желания. Но для этого нужно согласиться сыграть роль в пьесе, которую он ставит. Туманными полунамеками, чтобы не испугать прекрасную посетительницу, Аззи дал ей понять, что он — служитель Адских сил, то есть, попросту говоря, демон. Какая прелесть, ответила та. Обрадованный тем, что его признание ничуть не смутило эту молодую особу, настроенную, очевидно, весьма решительно, Аззи спросил у нее, каким образом волшебный конь попал к ней.

— Очень просто, — ответила Крессильда. — Он вышел из моей конюшни и попал прямо во внутренний двор замка, где я живу. Я вскочила в седло и дала коню полную волю. И он привез меня прямо сюда.

— Но, видите ли… Дело в том, что за вами мы никакого коня не посылали. То есть, я имею в виду, мы посылали коня, но не к вам, — сказал Аззи. — И посланный нами конь бесследно пропал. Мы уже думали, что его украли… Разрешите поинтересоваться, каким образом этот конь попал во двор вашего замка.

Брови Крессильды взлетели вверх:

— Вы хотите сказать, что это я украла коня?

— Нет — нет, что вы, дорогая! — Аззи понял, что совершил грубый промах, и теперь старался его загладить. — У нас и в мыслях ничего подобного не было! Уж кто — кто, а вы… вы совсем не похожи на конокрада. Я полагаю, это один из моих старых друзей, Михаил, решил таким образом подшутить над нами. Ну, что ж, Крессильда, раз волшебный конь у вас, то вы волей или неволей уже стали участницей происходящих событий. Этот конь унес вас в сказочную страну — страну, где в конце концов исполнится ваше самое заветное желание. У нас как раз не хватает двух человек, которые согласились бы принять участие в пьесе. Надеюсь, вы не откажетесь — ведь вы действовали так решительно и смело, когда вскочили в седло и дали коню полную волю. Так что, если вы готовы взять на себя этот труд…

— Да! — воскликнула Крессильда. — Да, я согласна!

— Тогда позвольте узнать, каково ваше заветное желание, — спросил Аззи. Глядя на эту красивую молодую женщину, он ждал, что сейчас она расскажет ему целую историю, где непременно будет упомянут Прекрасный Принц, давно ожидающий ее в волшебном замке на берегу лазурного моря, — словом, одну из тех сказок, которые кончаются словами «они жили долго и счастливо и умерли в один день» — сказок, почему — то весьма популярных у женщин всех времен и народов.

Но Крессильда попросила совсем не об этом.

— Я хочу стать воительницей, — сказала она. — Я знаю, что подобное желание необычно для женщины, но ведь Жанна Д'Арк или Боадицея сражались весьма успешно, и их имена дошли до потомков. Я хочу командовать отрядом воинов, хочу вести их в битву!

Аззи задумался. Он прикидывал в уме и так, и этак, строя различные планы и отбрасывая совершенно неудачные варианты. Появление новой героини, мечтающей о славе Жанны Д'Арк, никак не входило в его планы, да и Аретино, похоже, тоже не был в восторге от этого. Однако Аззи все же был склонен дать сеньерите Крессильде роль в Безнравственной Пьесе — просто потому, что ему не хватало актеров, и к тому же он не хотел изменять своему принципу: давать роли всем, кто пожелает участвовать в пьесе — ну, может быть, за исключением таких претендентов, которые окажутся совсем ни на что не годны.

— Что ж, — сказал наконец Аззи, — мы постараемся что — нибудь для вас придумать. Только имейте в виду — ваше желание может исполниться не так скоро, как вы, несомненно, ожидаете. Нам понадобится некоторое время, чтобы все для вас подготовить.

— Прекрасно, — ответила Крессильда. — Но у меня будет еще одна просьба. Если вы случайно встретите моего мужа, Родриго Сфорца, пожалуйста, не говорите ему, что я здесь, и вообще не упоминайте моего имени.

— Я подумаю, — уклончиво ответил Аззи.

Когда сеньерита вышла из комнаты, Аззи вместе с Аретино сел к столу работать над планом пьесы. Однако не успели они начать, как послышалось легкое царапанье по стеклу, и за окном мелькнула неясная черная тень.

— Аретино, впусти, это свои, — сказал Аззи.

Аретино подошел к окну и поднял раму. В комнату впорхнул маленький длиннохвостый бесенок из тех, что часто служили посыльными Темных Сил.

— Вы Аззи Эльбуб? — пропищал бесенок. — Мне нужно знать точно.

— Да, это я, — сказал Аззи. — Что за новости ты мне принес?

— Это касается Матери Иоанны, — ответил тот. — Лучше мне начать с самого начала.

Глава 10

Мать Иоанна ехала по дороге, ведущей в Венецию. Она решила проехать прямиком через лес, чтобы встретиться с сэром Оливером и продолжить путь в обществе этого славного рыцаря. Настроение у нее было прекрасное, день обещал быть хорошим, и гимном этому дню был многоголосый щебет птиц в кустах и журчание чистых ручьев. Молодая трава была такой мягкой, что усталого путника манило полежать на ней. Однако мать Иоанна не поддавалась соблазну. Твердой рукой направляла она волшебного коня по узкой лесной тропинке, через чащу, через густые заросли орешника, где было сыро и даже в полдень царил полумрак. Волшебный конь не сбавлял шага; ни разу не споткнулся он о мощные дубовые корни, переплетавшиеся, словно змеи, и мать Иоанна была преисполнена уверенности, что с таким конем она благополучно доберется до цели.

Но когда из густого ельника, темневшего впереди, донеслось уханье совы, мать Иоанна поняла, что опасность близка.

— Кто здесь? — крикнула она.

— Стой на месте, — ответил грубый мужской голос. — Иначе тебе несдобровать. У меня хороший арбалет, и стреляю я достаточно метко, чтобы снять такую птичку, как ты.

Иоанна затравленно оглянулась, но вокруг не было подходящего места, где она могла бы укрыться. А лес вокруг был столь густым, что пустить лошадь в галоп она не могла. Решив проявить осторожность, она крепче перехватила поводья и сказала:

— Я служу Богу, я настоятельница монастыря урсулинок. Тот, кто поднимет на меня руку, рискует обречь себя на вечное проклятье.

— О, какую встречу послали мне небеса! — произнес все тот же голос. — Я Хьюго Дэнси, и люди зовут меня Грозою Здешних Лесов или попросту лесным разбойником.

Густые ветви впереди раздвинулись, и на тропинку вышел мужчина средних лет — крепкого телосложения, с длинными черными волосами, перехваченными на лбу кожаным ремешком. На разбойнике был кожаный жилет, надетый на голое тело, так, что были видны грудь и часть живота, густо поросшие курчавыми волосами. Высокие сапоги туго обтягивали мускулистые икры. Вслед за ним из — за деревьев показались другие разбойники — их было что — то около двенадцати.

— Слезай с лошади, — приказал Хьюго. — Ты пойдешь со мной в наш лесной лагерь.

— Ни за что, — пальцы матери Иоанны крепко вцепились в уздечку. Волшебный конь сделал два робких, неуверенных шага вперед.

— Слезай, или мы силой тебя стащим, — прорычал Хьюго, хватая коня под уздцы.

— Чего вы хотите от меня? — воскликнула мать Иоанна.

— Мы хотим сделать из тебя, монашка, честную женщину, — сказал Хьюго. — Мы заставим тебя нарушить обет целомудрия. Еще до заката солнца ты станешь женой одного из нас.

Мать Иоанна выпрямилась в седле. Ее поза была исполнена королевского достоинства.

— Только через мой труп, — сказала она, глядя прямо в глаза разбойнику.

— Ну, что ж, лично я не против такого способа, хотя не скрою, что предпочитаю спать с живыми женщинами, — захохотал Хьюго.

И тут в соседних кустах раздался громкий треск. Разбойники переглянулись, затем начали испуганно озираться по сторонам.

Внезапно один из них вскрикнул: «Ох! Мы пропали!»

— Вепрь! Огромный вепрь! — прокричал другой.

— Проклятье! — выругался третий.

Мать Иоанна легко соскочила на землю. Она знала толк не только в соколиной охоте, и теперь пришло время продемонстрировать свое искусство.

Выхватив пику у одного из разбойников, она повернулась в ту сторону, откуда раздавался треск.

Через несколько секунд из кустов высунулась голова огромного вепря. Мать Иоанна стояла прямо перед вепрем, уперев древко пики в землю.

— Ну, ты, глупая свинья! — закричала она на вепря. — Подойди — ка поближе! Сдается мне, на ужин у нас будут славно подрумяненные окорочка!

Вепрь бросился на нее, а она, держа пику наперевес, ждала, изготовившись к схватке.

Вепрь налетел на пику — и упал на землю, обагряя ее кровью, забился в агонии, всхрапывая и хрюкая. Вскоре он затих, напоследок тоненько и жалобно взвизгнув.

Упершись ногой в огромное тело, мать Иоанна одним рывком выдернула из него пику. Затем она повернулась к Хьюго и смерила его холодным взглядом.

Разбойник отступил на шаг. Остальные тоже попятились.

— Мы, кажется, толковали о трупах? — спросила у Хьюго мать Иоанна.

— О, что вы, мы просто шутили, — ответил тот. — Надеюсь, вы окажете нам честь и отобедаете в нашей компании.

Со всех концов слышались одобрительные возгласы — разбойники восхищались смелостью и силой этой удивительной женщины.

— Что ж, может быть, я и приму ваше приглашение, — сказала мать Иоанна.

— Ты настоящая Артемида, — сказал Хьюго, — и тебя будут почитать, как богиню.

Глава 11

Вполне понятно, что Аззи подобные новости отнюдь не обрадовали. Он вскочил, чтобы не мешкая отправиться на помощь матери Иоанне, но в дверях столкнулся со следующим посетителем. Это был сам сеньер Родриго Сфорца.

— Это вы посылаете волшебных коней? — спросил Сфорца, высоко задрав подбородок и поглядывая на Аззи сверху вниз.

— Положим, что я, — ответил Аззи, которого ничуть не смутил высокомерный тон высокородного гостя. — Что дальше?

— Один из ваших коней у меня, и я хочу, чтобы вы исполнили мое заветное желание.

— Все не так просто, как вы думаете, — сказал Аззи, разглядывая сеньера Родриго. — Прежде, чем ваше желание исполнится, вам придется немного потрудиться.

— Я согласен и на это, — кивнул сеньер Сфорца. — Но, надеюсь, в конце концов вы исполните мое желание?

— Да, — улыбнулся Аззи, — конечно. А не могли бы вы мне поведать, в чем оно заключается?

— Я хочу стать знаменитым ученым, — глаза у Сфорца заблестели. — Я хочу, чтобы слава обо мне, как о великом мудреце и кудеснике, разнеслась по всему свету. Я хочу затмить самого Эразма, и пускай профессора во всех академиях рассказывают своим ученикам обо мне как о величайшем из ученых мужей, и ставят меня им в пример.

— Нет ничего проще, — сказал Аззи.

— Да, но я не силен в грамоте. Я не умею ни читать, ни писать.

— Это не беда.

— Вы так считаете? Но позвольте, я всегда думал, что для того, кто всерьез решил заниматься наукой, прежде всего необходимо хорошее образование.

— Это действительно так, — согласился Аззи. — Но, поймите, весь фокус заключается в том, что вам не придется заниматься наукой! Вы ведь мечтаете о славе великого ученого, не так ли? А слава редко приходит к тому, кто действительно ее заслуживает. Те же, кто добивается славы, в большинстве своем — лишь ловкие выскочки, не слишком обременявшие себя сидением над книжками. Итак, слушайте меня внимательно. Вам предстоит одно приключение.

— Надеюсь, не слишком опасное? — осторожно спросил сеньер Сфорца.

— Я думаю, не слишком, — ответил Аззи. — Однако прошу меня извинить, сейчас меня ждет несколько важных дел. Я отлучусь ненадолго. Будьте добры, подождите меня здесь.

Аззи распахнул черный плащ, оказавшийся на самом деле парой крыльев, которые демоны обыкновенно прячут от взоров смертных, маскируя их кто под одеждой, кто под фальшивым горбом на спине (последние не слишком заботятся о своей внешности), и взмыл в небо. Маленький длиннохвостый бесенок полетел за ним следом, чтобы показать дорогу.

Аззи нашел мать Иоанну в лагере разбойников. Они с Хьюго сидели за столом, склонившись над картой, и вполголоса вели задушевную беседу. Аззи прислушался — похоже, речь у этой милой парочки шла об ограблении каравана, который вскоре должен был проехать по лесной дороге. Аззи довольно бесцеремонно отодвинул от монахини подвыпившего разбойника и встал перед нею, скрестив руки на груди. Но, к его удивлению, мать Иоанна решительно запротестовала:

— Полегче, Аззи! Эти славные ребята — моя ватага. Я здесь за главного.

— Что? — переспросил Аззи, не веря своим ушам.

— Мое желание исполнилось раньше, чем я того ожидала, — сказала она, — и за это я вас от всей души благодарю.

— Не стоит благодарности, — пробормотал Аззи. — Надеюсь, вы все же примете участие в торжественной церемонии в Венеции?

— Разумеется. Да, еще одна важная деталь: вы не потребуете взамен мою душу?

— О, да, конечно. Ведь именно так мы и договаривались.

— Отлично! Ждите меня в Венеции.

Аззи не оставалось ничего другого, кроме как взмыть в небеса и отправиться обратно, где его ждал последний визитер.

ЧАСТЬ 9

Глава 1

Первое документальное свидетельство того, что греческие боги вырвались на свободу и вернулись в Подлунный Мир, было получено в 013.32 по Единому Мировому Времени, когда заведующий кафедрой Чертовщины Сернинского Университета в Верхнем Аду получил весьма неприятное сообщение: один из его подчиненных, весьма перспективный сотрудник, два месяца назад уехавший в археологическую экспедицию, пропал без вести. Стажер — практикант, которого кафедра отправила в экспедицию для того, чтобы было кому работать лопатой на раскопках, вернулся и, дрожа от страха как осиновый лист, рассказал, что ватага неизвестно откуда взявшихся божеств, полуголых, оборванных, лопотавших на каком — то непонятном языке, захватила беднягу ученого, с головой ушедшего в изучение окаменевших костей и других останков древней культуры, обнаруженных неподалеку от горы Олимп.

Заведующий кафедрой пустил в ход все свои связи, чтобы получить хоть какие — то сведения о судьбе ученого. Он связался с Подземной Тюрьмой Лимба, чтобы узнать, не бежали ли из тюрьмы в последнее время опасные преступники.

— Алло, кто говорит?

— Цицерон, надзиратель Сектора свергнутых богов Лимбского исправительного дома для гуманоидов.

— Мне нужна информация об античных греческих божествах — Зевсе и всех остальных. Надеюсь, они все еще находятся под стражей?

— К сожалению, нет. Они совершили побег.

— Но их, конечно, скоро поймают?

— Боюсь, изловить их будет не так просто. Да будет вам известно, что эти античные божества весьма могущественны. Боюсь, что только с помощью самой Ананке нам удастся смирить их вновь.

— Благодарю за информацию. Я еще свяжусь с вами.

Глава 2

— Вот мы и снова в реальном мире! — воскликнул Феб.

— Ах, мне хочется припасть к земле и целовать ее! — вторил ему Гефест.

Очутившись на свободе, они первым делом устроили пир. Выпив изрядное количество вина, боги начали подшучивать над Зевсом. Даже самые тихие и лояльно настроенные божества позволяли себе довольно резкие шутки. Насмешкам над царем богов и людей не было конца. Боги передразнивали его напыщенные манеры, жесты, даже походку. Поскольку на пиру было положено совершать жертвоприношения, а жрецов и прочей прислуги, обыкновенно выполнявшей всю грязную работу, под рукой не оказалось, богам самим пришлось закладывать жертвы. Перемазавшись в крови, залив одежды жертвенным вином, боги продолжали свой пир до тех пор, пока окончательно не опьянели. Тогда наступило время грубых шуток, сквернословия и взрывов дикого хохота после очередной непристойной выходки кого — нибудь из участников этой грандиозной попойки.

Зевс постучал по столу, прося слова.

— Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы устроили в мою честь столь грандиозный пир.

— Поаплодируем Зевсу!

— Спасибо. Большое спасибо. Однако то, что я хочу вам сказать, весьма серьезно, и я прошу минуту внимания. Я тут размышлял о том, что мы будем делать теперь, когда мы наконец — то обрели желанную свободу. И, строя дальнейшие планы, я рассчитывал на то, что мы будем действовать сообща.

— Действовать сообща? — переспросила Афина. — Но ведь мы всегда держались порознь.

— А теперь нам волей — неволей придется объединиться, — сказал Зевс тоном, не терпящим возражений. — Именно нежелание или неумение работать в коллективе стало одной из главных причин нашего поражения. Нам не следует повторять ошибок прошлого. Необходимо выработать новую стратегию. Когда мы объединимся, каждый будет трудиться для общего, а следовательно, и своего собственного, блага. Поэтому я настоятельно рекомендую вам выполнять мои указания. Я располагаю достоверной информацией о том, что происходит в Подлунном мире. Весь здешний свет затаив дыхание следит за пьесой, которую ставит некий молодой демон — один из духов, воцарившихся в мире с началом новой эпохи. Так вот, друзья, этот демон, по имени Аззи Эльбуб, намеревается богато одарить семерых участников этой пьесы — причем совершенно незаслуженно! Слыхали ль вы когда — нибудь о чем — нибудь подобном?

Зевс выдержал долгую паузу, ожидая бурной реакции аудитории, но ее не последовало. Боги молча ждали продолжения.

И Зевс заговорил снова:

— Первое, что нам надлежит сделать, — это решительно пресечь действия таких смутьянов, как вышеупомянутый демон. Мы, древние боги, всегда придерживались того мнения, что Характер определяет Судьбу. Это так же верно в нынешние, как и в прошедшие времена.

— Но если мы будем мешать замыслам Темных Сил, — возразил Гермес, — им это может не понравиться.

— Это меня не волнует, — ответил Зевс. — Нравится им это или нет, им придется с этим мириться.

— Но к чему действовать так поспешно? Неужели нельзя повременить, взвесить все как следует, наконец, предать это дело третейскому суду? Быть может, нам сейчас не стоит привлекать к себе внимание. Нам нужно затаиться, а для этого нужно найти надежное убежище.

— Не думаю, чтобы это был лучший выход для нас, — сказал Зевс. — Силы Света и Тьмы будут стараться упрятать нас обратно в Лимб. Рано или поздно они все равно до нас доберутся. Так не лучше ли нам явиться в полной своей славе и проявить божественную мощь? Раз уж нам удалось сбежать, то следует воспользоваться своей свободой. Мы заварим такую кашу, что, расхлебывая ее, они поневоле оставят нас в покое на некоторое время. Да здравствуют божественные проделки!

— Да здравствуют божественные проделки! — подхватили боги. Плутовство и озорство были у них в большом почете.

Глянув на землю с высоты Олимпа, они увидели, как конное войско сэра Оливера скачет по пологим холмам.

— Что такое? — удивилась Афина. За время пути войско сэра Оливера изрядно увеличилось — к нему примыкали все новые и новые отряды, и теперь это была уже настоящая маленькая армия.

— А что будет, когда они доберутся до Венеции? — спросил Гермес.

— Тогда исполнится самое заветное желание их военачальника, — ответил Зевс. — Впрочем, может быть, их желания тоже исполнятся.

— Значит, нам нужно сделать так, чтобы они не добрались до Венеции? — спросила Афина.

Зевс засмеялся и поманил к себе богов, повелевавших ветрами — легкокрылого Зефира и могучего Борея.[375] И крылатые боги понеслись по Европе и Азии, собирая на своем пути все ветерки и ветры, дующие, как им вздумается, и пряча их в огромный кожаный мешок. Вернувшись обратно на Олимп, они вручили мешок Тучегонителю Зевсу.

Зевс слегка растянул завязки мешка, и из отверстия высунулась головка Западного Ветерка — прелестной юной особы. — В чем дело? — спросила она. — Кто посмел учинить такое насилие над нами, свободными Ветрами? — Мы греческие боги, — отвечал ей Зевс сурово, — и мы хватаем ветры, когда и где пожелаем.

— Ой, извините, — смутилось воздушное создание. — Чем мы можем служить вам?

— Нам нужно, чтобы вы все, дуя в одном направлении, организовали мощный циклон — с грозовыми ливнями, с ураганами и шквалами.

Услышав это, юная особа просияла.

— Ах, гроза! Ураган! Это совсем другое дело! Мы думали, вы закажете один из тех ласковых летних ветерков, которые так нравятся людям.

— Нам нет дела до того, что нравится, а что не нравится людям, — сказал Зевс. — Мы — боги, и нам нужна погода, подходящая для драмы.

— И где должен произойти сей катаклизм? — спросила миловидная девица, потирая тонкие руки.

— Арес, — обратился Зевс к свирепому богу войны, — почему бы тебе не отправиться вместе с ветрами? Ты укажешь им путь. Кстати, если по дороге тебе встретятся грозовые тучи, смело направляй их в ту же сторону.

— С удовольствием, — ответил Арес. — Управлять погодой — что может быть лучше? Только вести своих воинов в битву. Но повелевать громами — это почти то же самое, что командовать войсками.

Глава 3

Такой плохой погоды Европа не видала со времен Всемирного Потопа. Грозовые тучи — тяжелые, багровые, низко нависшие над землей — закрыли все небо. Огненные зигзаги молний взрезали сгустившийся мрак, заливая все вокруг трепетным, призрачным сияньем. Казалось, эта страшная гроза и зловещий рокот грома — воплощение чьей — то злой воли, направленной против людей.

Порывы сильного ветра вырывали пики и щиты из рук, сбивали людей с ног. Под дождем, стегавшим по лицу и рукам, словно розги, насквозь промокала одежда, и жидкая грязь чавкала под ногами.

— Нам нужно поискать какое — нибудь укрытие! — Сэр Оливер наклонился к самому уху своего помощника, стараясь перекричать рев бури.

— Да, сударь, ничего другого нам не остается! Но как мы будем отдавать приказания своим людям? Нас никто не услышит!

— Вот напасть! — рассердился сэр Оливер. — Думаю, нам следует предупредить синьора Антонио! — сэр Оливер продолжал называть Аззи этим именем.

— Но его нигде нет, мой господин.

— Так разыщите его! И как можно скорее!

— Слушаюсь! Но где прикажете мне его искать?

Сэр Оливер посмотрел на своего помощника, затем обвел взглядом унылую, насквозь промокшую равнину, словно надеясь разглядеть за серой пеленой дождя фигуру того, о ком он только что вспоминал.

Глава 4

Желая проявить свою божественную власть над миром, Зевс не ограничился тем, что обрушил на Европу сплошные ливни. Он и его божественные дети разрабатывали новый план, целью которого было показать людям, что старые боги вернулись в их мир.

Чтобы составить себе представление о современном человечестве, Зевс отправился в далекое путешествие, приняв вид простого смертного. В прошлом он весьма часто прибегал к этому простому приему, всегда дававшему хорошие результаты.

Первой страной, которую он посетил, была Греция. И он с грустью увидел, что самые худшие из его опасений полностью оправдались. Греки сильно изменились с тех пор, как забыли своих старых богов. Уже не было среди них мужей, подобных легендарным героям древности, тем, кто вместе с Агамемноном брал Трою. Уже невозможно было создать из греков непобедимое войско.

Зевс обратил свой взор на соседние народы в поисках нации, в чьих жилах текла бы свежая, горячая кровь, нации, способной взрастить храбрых и умелых воинов. Но жители Восточной Европы были целиком поглощены своими делами — они вели мелкие междоусобные войны: сосед шел на соседа, брат на брата. Зевс знал, что ему нужно — сильная, хорошо обученная армия. Он уже знал, куда направит ее — через самое сердце Европы, в Италию, где он собирался создать новое царство — царство, которым будет править он. Его армия отвоюет для него новые земли, и, опираясь на ее силу, он заставит жителей покоренных земель почитать его как верховное божество. А после того, как он снова воцарится в мире, его верные воины уйдут на покой. Павших в боях прославят, а оставшиеся в живых получат мизерное вознаграждение и будут просить подаяния на порогах храмов и в кабаках, показывая толпе зевак старые шрамы и в сотый раз пересказывая истории о сражениях, в которых они участвовали. Таков был давний, из тьмы веков дошедший до наших времен обычай, а Зевс всегда уважал традиции и обычаи.

Но сначала ему нужно было получить достоверную информацию о том, где найти сильную армию, оставшуюся не у дел. Наведя справки в Департаменте Пророков, Зевс выяснил, что ближайшая прорицательница, которая могла бы помочь ему добыть необходимую информацию, жила в Салониках.[376] Эта бывшая пифия из Дельф теперь влачила жалкое существование, работая посудомойкой в одной из маленьких грязных пивных.[377] Окружив себя облаком мрака, скрывшим его от глаз смертных, Зевс явился в Салоники. Там он убрал это облако, бережно свернув его, уложив в бутыль и плотно заткнув пробкой, чтобы в случае надобности оно всегда было под руками. На Агоре[378] он навел справки о том, где находится та пивная, в которой работала нужная ему особа. Торговец рыбой указал ему путь. Пройдя мимо развалин колизея[379], мимо заросших густою травой дорожек, где раньше устраивали скачки и сотни зрителей затаив дыхание следили за бегом коней, Зевс наконец нашел ту пивную, которую искал. Дельфийская прорицательница была там. Время не пощадило ее, а нужда и тяжелый труд почти до неузнаваемости изменили ее облик; перед Зевсом стояла беззубая старуха с согнутой спиной, перебиравшая грязную посуду красными, загрубевшими пальцами.

Впрочем, возможно, что та безобразная маска, которую надело на нее время, спасла ей жизнь. Ведь благородное искусство предсказателя судеб было почти забыто в нынешние времена, когда церковь объявила гонение на все, что так или иначе было связано с волшебством и оккультными науками. Бывшие прорицатели находились под пристальным наблюдением служителей церкви. Им строжайше запрещалось заниматься своим ремеслом. Под страхом сурового наказания не смели они держать священных змей — своих верных помощников. Наша пифия, однако, не потеряла своего пророческого дара. Втайне от всех она продолжала предсказывать судьбы своим близким друзьям и разорившимся аристократам, недовольным нынешними властями.

Зевс вошел в пивную, плотно завернувшись в плащ и низко надвинув на лицо капюшон, однако пифия узнала его с первого взгляда.

— Мне нужна твоя помощь, — тихо сказал Зевс, остановившись перед посудомойкой.

— О, — запинаясь от волнения, ответила та, — этот день, когда я вижу перед собой одного из древних богов, — величайший день в моей жизни… Поведай же мне, о бессмертный бог, чем я могу тебе служить.

— Мне нужна помощь предсказателя. Я хочу, чтобы ты вошла в контакт с Высшим Разумом и добыла для меня информацию, где я могу найти достаточно мощную армию, чтобы покорить весь мир.

— Слушаюсь, — ответила та. — Но, разреши мне спросить у тебя, о бессмертный, ведь сын твой, лучезарный Феб — Аполлон, покровительствует предсказателям, и прорицатели почитают его своим богом. Почему ты не обратился к нему?

— Потому что я не хочу связываться с Фебом да и вообще предпочитаю не вести серьезных дел ни с кем из его компании, — ответил Зевс. — Я им не доверяю. Говоря о Высшем Разуме, я вовсе не имел в виду старый аппарат божественной власти. Ведь твой пророческий дар позволяет тебе входить в контакт не только с греческими богами, но и с другими высшими силами, не так ли? Как ты думаешь, твоих способностей хватит на то, чтобы вопросить того старого еврейского бога, который был весьма популярен еще в те времена, когда я правил миром?

— Ах, Иегову! Ты ведь его имел в виду? Что ж, Иегова за это время претерпел ряд любопытнейших метаморфоз. Но сейчас он не отвечает пророкам и предсказателям. Он строго — настрого приказал, чтобы его не беспокоили.

— Но ведь, кроме него, существуют другие божества?

— Конечно, существуют. Однако мне кажется, что к ним лучше не приставать с вопросами. Они не такие, как ты, о Зевс. Ты — бог, с которым мог побеседовать каждый. Они же весьма недоброжелательно относятся к попыткам найти с ними общий язык. И поведение их зачастую непредсказуемо.

— Все равно, — сказал Зевс, — свяжись с ними. — Если один бог не может попросить совета у другого бога, то я уж не знаю, куда катится наша вселенная!

И прорицательница провела его в потайную комнату, где она занималась предсказаниями. Она обошла комнату кругом, совершая обычные приготовления к обряду прорицания. В жертвенной курильнице задымились лавровые листья, и пифия бросила на тлеющие уголья горсть конопляного семени. Она достала из тайника несколько священных предметов, помогавших ей в пророчествах, открыла корзину, спрятанную под грузой тряпок в углу, и вытащила из нее огромного удава, которого обернула несколько раз вокруг своей шеи. Затем пифия села на треножник и вошла в контакт с высшим разумом. Глаза ее закатились, и белки слепо и страшно глядели прямо на Зевса из — под полуопущенных век.

Наконец пифия произнесла чужим голосом, от которого у Зевса побежали мурашки по коже:

— О Зевс! Ступай к народам монгольским и ищи среди них!

— И это все? — спросил Зевс.

— Конец связи, — сказала пифия тем же голосом. Затем силы оставили ее, и, потеряв сознание, она упала с треножника к ногам Зевса.

Когда прорицательница наконец пришла в себя, Зевс спросил у нее:

— Я думал, пророчества всегда неясны и туманны, и для того, чтобы верно понять их, требуется помощь мудрых толкователей. А твои слова были настолько ясны и недвусмысленны, что у меня возникло сомнение — действительно ли это было пророчество? Может быть, способ связи с Высшим Разумом несколько изменился за время моего вынужденного отсутствия в Подлунном мире?

— Я думаю, что, поскольку старый протокол обмена данными, оставлявший место для всяких двусмысленностей и противоречивых толкований, зачастую приводил к роковым ошибкам, Высшие Силы ввели новый, улучшенный протокол.

И Зевс, снова окутав себя темным облаком, покинул Салоники.

Глава 5

Зевс отправился прямо к монголам, недавно покорившим южную часть Китайской империи и отдыхающим от ратных трудов. Гордясь своими недавними победами, монголы считали себя непобедимыми. Зевс явился к ним в подходящий момент, когда весь народ был настроен вполне благодушно.

Зевс разыскал монгольского вождя и обратился к нему с такими словами:

— Твое войско одержало много блестящих побед, и твой народ получил весьма обширные земли. Но теперь твои воины скучают без дела, ведь ты не зовешь их в новый поход. Вы, монголы, — народ, которому нужна ясная цель, а я — бог, которому нужен свой народ. Не объединиться ли нам к обоюдной пользе?

— Может быть, ты и в самом деле бог, — отвечал монгольский вождь, — но ты не монгольский бог. Зачем нам слушать тебя?

— Потому что я хочу стать вашим богом, — сказал Зевс. — Я ведь не просто один из каких — то мелких божков, державшихся на вторых ролях. В давние времена греки почитали меня своим верховным божеством, и я чуть было не стал единственным Богом этого народа, когда… ну, словом, я просто не захотел быть Богом греков. А греки, да будет тебе известно, весьма славный и всеми уважаемый народ. Они очень смышленые; среди них было немало выдающихся мыслителей и полководцев. Однако они неблагодарный народ: ведь я желал им только добра, а они не слушались меня…

— Что ты можешь нам предложить? — спросил у Зевса монгольский вождь.

И вскоре монгольское войско, высоко подняв свои знамена, двинулось прямиком через Карпаты на подступы к Венеции, где им предстояло совершить путешествие во времени — перенестись в XVI столетие. Для переброски такой большой массы Зевсу потребовалась вся его божественную мощь. Конечно, он мог бы перебросить конницу прямо из Китая в Венецию, в нужное время, но лошади с непривычки могли испугаться.

Паника начала распространяться среди мирного населения задолго до прибытия монголов. На устах у всех было только одно:

— Монголы! Монголы идут!

Жители мирных сел и городов снимались с насиженных мест. Уезжали целыми семьями — на лошадях, на повозках, запряженных длинноухими осликами или ленивыми, неповоротливыми волами. Те, у кого не было ни лошади, ни осла, ни вола, несли свои нехитрые пожитки на себе. Уводили жен и детей от этой нежданной напасти — раскосых дьяволов с узенькими черными полосками усов на широких желтых лицах. Некоторые бежали в Милан, другие — в Равенну. Но большинство стекалось в Венецию, укрытую за топями и лагунами, казавшуюся такой неприступной.

Глава 6

Монголы наступали, и жители Венеции принимали чрезвычайные меры для спасения своего города. Дож созвал внеочередную сессию городского Совета, на которой было решено разрушить главные мосты, ведущие в город; кроме того, солдатам был отдан специальный приказ пройти вдоль морских берегов и конфисковать все суда и лодки, вмещающие более десяти человек. Конфискованные суда следовало доставить в венецианский порт, а слишком тяжелые или громоздкие — затопить на месте.

Еще одной серьезной проблемой была нехватка продовольствия, которую венецианцы вскоре начали ощущать. Обычно провизия доставлялась морем, и парусные суда каждый день заходили в гавань, привозя разнообразную снедь. Но в последнее время на Средиземном море были сильные штормы, и морская торговля замерла. Венеции угрожал голод.

Однако на этом беды, обрушившиеся на город, не кончились. Горожане, желая хоть немного согреться и просушить промокшую одежду, сутками напролет топили печи, зачастую весьма небрежно обращаясь с огнем. Один за другим заполыхали пожары. В городе поползли слухи о том, что вражеские агенты, задумавшие посеять панику, нарочно поджигают дома. Городские власти издали специальный указ, призывающий всех жителей города следить друг за дружкой и, в особенности, за чужеземцами, прибывающими в город.

А дождь все падал и падал на землю, и барабанил в окна, и лопотал что — то на непонятном языке. Водяные струйки бежали по стенам, стекали с острых краев карнизов. Порывы ветра подхватывали эти струйки, разбивали их на капли.

Непрекращающийся ливень грозил превратиться во второй вселенский потоп. В Венеции началось настоящее наводнение. Каналы вышли из берегов, затопив улицы и площади. На площади Святого Марка вода уже доходила до колен и продолжала подниматься. Конечно, Венеция не раз страдала от наводнений, но такое сильное она видела впервые на своем веку.

Сильный ветер, прилетевший с севера, принес с собою холод. Ветер дул, не утихая ни на минуту, гоня перед собою новые мрачные тучи, и не было этому бедствию конца. Погода была настолько ужасной, что главный синоптик Венеции отказался от своей выгодной должности просто потому, что не мог больше нести это тяжкое бремя — предсказывать людям все новые и новые катаклизмы. Люди молились всем известным богам, святым и демонам, иконам и статуям — словом, искали спасения, где только могли. Однако все их молитвы были напрасны — буря не утихала, но с каждым днем ветер только крепчал, а дождь хлестал еще пуще. Но пуще всего — пуще непогоды, наводнения и голода — пугали последние известия, объявленные городским глашатаем. В сырой, насквозь промерзший город, где жители боролись с наводнением и надвигающимся голодом, приползла чума. А монгольские всадники находились на расстоянии всего лишь одного дневного перехода от его стен и упорно продвигались вперед.

Жители Венеции изнемогали под бременем забот, свалившихся на них в одночасье. Они устали от постоянной тревоги и страхов; они не могли больше жить, подозревая врага в каждом чужеземце и даже, быть может, в своих ближайших соседях. Уставшие люди устремились в церкви. Толпы людей стояли на коленях перед распятиями и статуями мадонн; днем и ночью мольбы о спасении возносились к небесам, и звучали глухие проклятья монголам, надвигающимся с востока. Церковные колокола звонили, не умолкая ни на минуту. Но странно звучал этот мерный торжественный звон в залитом водой городе, у ворот которого стояла смерть.

Словно желая напоследок взять от жизни все, богатые венецианцы предались кутежу. Это был настоящий пир во время чумы. Балы и карнавалы устраивались каждый день. Окна дворцов по ночам были ярко освещены, и даже на улице были слышны звуки веселой музыки. Закутанные в плащи кавалеры разъезжали в легких гондолах, торопясь с одного бала на другой. Дамы, разодетые в шелка, флиртовали с каждым, кому было не лень волочиться за ними.

Понемногу жители Венеции начали понимать, что все происходящее выходит за рамки земной логики, что в их жизнь вмешались космические силы и что, очевидно, великий город должен погибнуть. Роясь в старинных манускриптах, астрологи раскопали пророчества, предвещавшие скорый конец света. Если верить тем рукописям — а им приходилось верить, слишком уж точно были описаны в них все беды, обрушившиеся на головы злосчастных венецианцев в последние дни, — скоро должны были пронестись по закатному небу четыре всадника, о которых говорит Апокалипсис; и затем весь мир погрузится в беспросветную тьму.

А странные события происходили одно за другим. Один рабочий, обходивший весь город по заданию городского Совета и оценивавший ущерб, нанесенный непогодой, обнаружил огромную брешь в дамбе неподалеку от Арсенала. Вода, однако, не текла сквозь это отверстие. С той стороны били лучи ярко — желтого света. Когда рабочий, привлеченный необычным зрелищем, подошел поближе, он сумел разглядеть неясный силуэт какого — то неземного существа, двигавшегося в лучах света. Это странное существо отбрасывало сразу две тени. Испуганный рабочий убежал от этого проклятого богами места, бросив свой инструмент, и доложил городским властям о том, что увидел.

Вскоре группа ученых отправилась исследовать странное явление. Прибыв на место, они обнаружили, что за это время брешь значительно увеличилась в размерах, однако пронзительного желтого света уже не наблюдалось. Теперь свет, проходящий сквозь отверстие, был ярко — голубым. Но самым странным было то, что сквозь этот голубой фон, как сквозь прозрачное стекло, был виден и далекий горизонт с низкими, тяжелыми грозовыми тучами, и глубины вод, взбаламученных штормом. Очевидно, эта зияющая брешь была окном в иное измерение.

Ученые взирали на эту грандиозную аномалию со страхом. Не сразу они отважились приблизиться к дамбе и тщательно осмотреть ее. Наконец самый храбрый из них решил провести научный эксперимент: он бросал песок и комочки земли в это странное отверстие, ведущее в никуда. Затем, посовещавшись, ученые решили бросить туда какое — нибудь живое существо. С трудом изловив бродячую собаку, они бросили ее в зияющее отверстие. Собака исчезла тотчас же, как только пересекла невидимую грань между двумя мирами.

— С точки зрения науки, — глубокомысленно заметил один из ученых, — это отверстие является разрывом в ткани бытия.

— Но ведь разрыв в ткани бытия невозможен! — возразил другой. — Как вы объясните происхождение такого разрыва?

— Объяснить происхождение подобного разрыва я не берусь, — ответил первый, — однако ясно одно: в Потустороннем Мире происходит нечто из ряда вон выходящее. И вот результат, который мы имеем: странные события, происходящие здесь, на земле, являются лишь отражением огромного катаклизма в Высших Сферах. Реальность потеряла свою прочную материальную основу, и мир катится Бог знает куда. В нем все вдруг смешалось, сдвинулось со своих мест.

Вслед за первым окном в другое измерение открылись новые окна. Люди стали замечать их то здесь, то там, и назвали Анти — Образами. Обычно эти явления возникали хаотично, и даже в полу собора Св. Марка возникло отверстие, ведущее куда — то вниз и весьма похожее на брешь в дамбе, исследованную учеными. Однако охотников посмотреть, куда же все — таки в действительности ведет этот странный туннель между двумя мирами, не нашлось — никому не хотелось исчезнуть бесследно.

Люди, встревоженные этими странными явлениями, боялись выходить на улицу после захода солнца. А однажды церковный сторож рассказал и вовсе ужасную историю. Ночью в церковь вошло существо. Не человек и не зверь, не ангел и не демон, оно чем — то напоминало и человека, и зверя, и ангела, и демона сразу. Возможно, дело было в странном разрезе глаз или форме ушей и носа. Сторож, не сразу разглядев в темноте, кто это бродит среди колонн, подошел к нему и окликнул:

— Эй! Что ты здесь делаешь?

— Произвожу измерения, — ответило существо неземным голосом.

— Зачем?

— Чтобы сообщить остальным.

— Каким таким остальным?

— Таким же, как я.

— А зачем вам понадобилось проводить измерения?

— Мы — промежуточные жизненные формы, так сказать, мутанты, — объяснило существо. — Мы — я и мне подобные — были созданы совсем недавно, и у нас еще даже нет своего имени. Может случиться, что мы будем жить здесь после вас — я имею в виду вашу планету — и станем наследниками вашей культуры. Поэтому нам бы хотелось узнать о ней как можно больше.

Это странное происшествие посеяло настоящую панику среди жителей города. Слухи о нем расползлись с ужасающей быстротой несмотря на строгие меры, принятые церковными властями. Тщетно пытались высшие сановники объяснить встревоженным горожанам, что церковный сторож, очевидно, был пьян или просто увидел все это во сне — горожане уже давно не слушали разумных речей своих правителей.

Глава 7

Паломники собрались в зале с камином, ожидая дальнейших распоряжений. Единственным их развлечением было глядеть на пляшущие языки пламени, и то и дело кто — нибудь из них подбрасывал в огонь полено — другое. Они должны были радоваться — ведь все испытания были уже позади. Однако погода испортила весь праздник, и на душе у каждого из них была смутная тоска.

Каких трудов им стоило добраться сюда! И вот теперь, похоже, их поистине героические усилия могут оказаться напрасными. Но хуже всех сейчас было, конечно, Аззи, оказавшемуся между двух огней. С одной стороны, ему было ужасно обидно, что благодаря вмешательству каких — то посторонних сил его планы рушились. С другой стороны, он испытывал чувство, весьма похожее на угрызения совести (что весьма необычно для демона). Он нанял актеров для участия в пьесе, обещал им достойное вознаграждение — и вот теперь он поневоле оказывается обманщиком, не сумевшим сдержать слово.

В тот вечер Аззи сидел у камина, пытаясь собраться с мыслями. Нужно было что — то делать дальше, но что именно нужно делать, Аззи не представлял. И как раз в тот момент, когда рыжий демон был близок к полному отчаянью, в дверь трактира кто — то постучал.

— Свободных мест нет! — ответил хозяин трактира, даже не потрудившись открыть дверь. — Вам придется поискать себе жилье где — нибудь по соседству.

— Откройте, пожалуйста, — долетел из — за двери мелодичный женский голос. — У вас в трактире остановился тот, с кем я хотела бы поговорить.

— Илит! — воскликнул Аззи. — Это ты?

И он сделал знак хозяину, чтобы тот немедленно открывал. Трактирщик, согнувшись в неуклюжем поклоне, распахнул дверь. Холодный ветер, словно обрадовавшись возможности ворваться туда, куда его не пускали, влетел в дом, неся с собой крупные дождевые капли. А вместе с ветром в трактир вошла стройная черноволосая женщина. С первого взгляда ее можно было принять за ангела, но внимательный наблюдатель мог заметить в ее облике черты, с головой выдававшие урожденную Дочь Тьмы. Это странное сочетание ангельской и демонической природы придавало ей особое, ни с чем не сравнимое обаяние.

— Аззи! — воскликнула она, бросаясь к нему. — С тобой все в порядке?

— Все в порядке, — ответил Аззи, немного удивленный столь бурным проявлением чувств. — Меня так трогает твоя забота. Может быть, ты изменила свое отношение к… ну, сама понимаешь, к чему?

— Аззи, ты все тот же! — Илит не смогла сдержать смущенного смешка. — Но я пришла сюда отнюдь не затем, чтобы соблазнять тебя. Я верю в честность и благородство даже тогда, когда дело касается Добра и Зла и их вечной борьбы. Мне кажется, что с тобой сыграли скверную шутку.

Илит рассказала ему, как Гермес Трисмегист поймал ее в ловушку — в ящик Пандоры и доставил к смертному по имени Вестфал, как она томилась в неволе в этом ящике в доме Вестфала и как ей удалось освободиться благодаря помощи Зевса.

— Ты считаешь Гермеса своим союзником, — сказала Илит, — а он, похоже, только и смотрит, как бы вставить тебе палки в колеса. Да и остальные боги — олимпийцы, похоже, стоят на его стороне.

— Ну, что касается остальных греческих богов, то они не опасны. Находясь в Ностальгии, они много мне не навредят, — заметил Аззи.

— Но они уже не в Ностальгии! Они вырвались на свободу и вернулись в Подлунный Мир, из которого когда — то были изгнаны. И боюсь, что я сама, хотя и невольно, помогла их возвращению.

— Так, значит, это они мутят воду, — догадался Аззи. — Я — то, признаться, подозревал, что это дело рук Архангела Михаила. Ты и сама знаешь, как ревниво он относится к моим успехам. Уж он никогда не упустит случая в чем — нибудь мне навредить. Но то, что происходит в мире, выходит за все разумные пределы! Ты знаешь, Илит, кто — то поднял монголов. Михаил на такое просто не способен.

— Но я не понимаю, зачем понадобилось олимпийцам вмешиваться во все эти дела и препятствовать постановке твоей Безнравственной Пьесы, — возразила Илит. — Разве она хоть в чем — то затрагивает их интересы?

— Богов не может не интересовать мораль, — рассудительно заметил Аззи, — на то они и боги. Правда, интерес к морали у них особый: наставляя других на путь истинный, сами они далеко не всегда соблюдают законы. Но в данном случае их цель для меня ясна: выступая против меня, они тем самым пытаются завоевать себе место в нашем мире, а может быть, даже захватить власть над этим миром.

Глава 8

А погода становилась все хуже и хуже, и Аззи решил выяснить, в чем тут дело. Только взглянув на карту ветров, он понял, что причиной непогоды является мощный, удивительно стойкий циклон, движущийся с севера. Где — то там, на севере, зарождались холодные ветры, несущие грозовые тучи. Но где именно они зарождались, Аззи сказать не мог. Поэтому он собрался лететь на север, чтобы самому все разузнать и, если получится, принять кое — какие меры, чтобы остановить циклон.

Аззи посвятил в свои планы Аретино. Подойдя к плотно закрытому окну, демон приоткрыл его — и тотчас же порыв ветра распахнул окно настежь, громко хлопнув рамой.

— Летать в такую погоду весьма опасно! — заметил Аретино. — Вы можете погибнуть.

— Могу, — согласился Аззи, — но иного выхода у меня нет.

И, широко распахнув свои черные крылья, он взмыл вверх, искусно лавируя во встречных воздушных потоках.

Оставив Венецию далеко позади, он помчался прямо на север, к колыбели всех ветров. Пролетев над Германией, он увидел, что погода там ничуть не лучше, чем в Венеции: небо было сплошь закрыто тучами, набегавшими с севера. Аззи пересек Северное море, пронесся над границами Швеции и увидел, что здесь ветры, прилетевшие издалека, лишь кружатся, расходясь в разные стороны, и формируют новые воздушные течения. Тогда Аззи поймал один из устойчивых встречных воздушных потоков и, следуя за направлением ветра, долетел до Финляндии — страны, где жили лапландцы, издавна славившиеся умением вызывать бури и ураганы. Его взору открылась бескрайняя равнина, где росли только сосны и почти круглый год лежал снег. Однако здешние жители говорили ему, что черные тучи, закрывшие небо, набегают «вон оттуда», и показывали пальцами в сторону севера.

С большим трудом Аззи продвигался все дальше и дальше на север. Встречный ветер крепчал, его порывы были как огромные морские волны, швыряющие пловца из стороны в сторону, и бороться с ним становилось все труднее.

Наконец он добрался до самого края земли. Прямо перед ним была огромная глыба льда, настоящая ледяная гора с глубокими гротами и пещерами. На вершине этой горы стоял старинный замок. Аззи подумал, что и сама ледяная гора, и замок на ней, должно быть, стояли здесь с самого сотворения мира.

А на верхушке одной из башен замка Аззи заметил великана, качающего огромный кузнечный мех. Вид его был ужасен: длинные спутанные волосы, всклокоченная борода, дикий взгляд, не суливший ничего хорошего тому, кто осмелится подойти к нему поближе. На нем не было никакой одежды — лишь набедренная повязка. Аззи догадался, что это, должно быть, один из древних титанов, которые могли выносить и жестокую стужу, и палящий зной, — могучих сыновей Геи — Земли, осмелившихся выступить против Зевса и богов — олимпийцев, но побежденных и свергнутых Зевсом в мрачную бездну Тартара. Титан работал, словно автомат, и видно было, как огромные бугры мускулов перекатываются под его кожей. При каждом движении внутри кузнечного меха что — то свистело и шипело. Аззи чувствовал, что порывы ветра точно совпадают с движениями титана. Значит, это и была та самая кузница ветров, о которой говорилось во многих старинных легендах.

К кузнечному меху была приделана еще одна хитроумная машина со множеством блестящих серебряных труб различного диаметра, по которым ветер бежал, производя страшный шум и гул, прежде чем вырваться на свободу.

За пультом управления этой машины, напоминавшим клавиатуру органа, сидело странное существо, ловко нажимавшее на клавиши своими длинными, гибкими пальцами, больше похожими на щупальца осьминога. Аззи узнал в этом сложном нагромождении разных механизмов одну из тех аллегорических машин, которые придумывают церковники, пытаясь объяснить механику природных явлений. Это замысловатое устройство на самом деле было обыкновенным центральным кондиционером, где ветры, нагнетаемые кузнечным мехом, совершали длинное путешествие по серебряным трубам и наконец вылетали в квадратное окошко. Отсюда они разлетались во все стороны света, но большинство из них направлялось на Венецию.

Решив познакомиться поближе со всей этой механикой, Аззи открыл свое демоническое Всевидящее Око — так на непрофессиональном языке назывался мини — генератор всепроникающего рентгеновского излучения, издавна входивший в «джентльменский набор» всякого уважающего себя демона — и стал оглядываться кругом. Ему пришлось повозиться с настройкой Всевидящего Ока, ведь с целью экономии места конструкция этого миниатюрного прибора не предусматривала специального блока для обработки изображения, и прямой сигнал со сканера передавался прямо в ту область мозга демона, где находился зрительный центр. Мозг демона при этом работал как компьютер, и нужно сказать, что подобное испытание было ничуть не легче, чем решение сложнейшей математической головоломки.

Получив, наконец, достаточно четкое изображение, Аззи увидел, что под толщей снега и льда проложены трубы Лея, направлявшие и усиливавшие воздушные потоки.

Но откуда же берется дождь? Черных туч, закрывавших небо над Европой, здесь и в помине не было. Только редкие облака проплывали в небе, но когда выглядывало солнце, снег и лед вокруг начинали блестеть так ярко, что глазам становилось больно.

Аззи осмотрелся кругом, но не увидел никого, кроме тех двоих на верхушке башни, что управляли ветрами. Подойдя поближе, Аззи обратился к ним с такими словами:

— Добрый день, уважаемые! Вы основательно испортили погоду в тех краях, где я живу, и с каждым днем она делается все хуже. Я, однако, не намерен и дальше это терпеть. Если вы сейчас же не оставите свое занятие, у вас возникнут серьезные неприятности.

Несмотря на столь бодрый тон, Аззи отнюдь не был уверен в том, что ему удастся так просто справиться с двумя противниками. Что, если они окажут сопротивление? Ведь ни для кого не секрет, что хотя демоны даже самого высокого ранга и обладают сверхъестественной силой, все же возможности их отнюдь не беспредельны.

Однако опасения Аззи были напрасны. Двое операторов аллегорической машины и не думали вступать с ним в спор. Несмотря на свой грозный вид, они были настроены весьма миролюбиво и охотно отвечали на вопросы Аззи. Странное существо, сидевшее за пультом управления, оказалось одним из воплощений древнего ханаанского божества Ваала. Суровый и мрачный Ваал остался не у дел после того, как погибло великое царство, где процветал его культ. Он прожил в тишине и покое не одно тысячелетие, и характер его сильно изменился — во многом благодаря философским размышлениям, которым он предавался на досуге. Зевс разыскал бывшего грозного бога где — то в пустыне, куда Ваал удалился в поисках духовного просветления, и приставил к ветряной машине, дав ему в помощники одного из титанов. Зевсу был необходим квалифицированный персонал, который занимался бы циклонами и прочими атмосферными явлениями: ведь ветры, пойманные Бореем, разлетелись в разные стороны, как только их выпустили из мешка. Конечно, сам Зевс, прозванный Тучегонителем, мог устроить второй Всемирный Потоп и без посторонней помощи, однако сейчас у него хватало забот помимо этой скучной возни с погодой.

Аззи без труда нашел общий язык с Ваалом — философом: стоило только заявить, что ветряная машина явилась причиной многих бед, как Ваал немедленно встал из — за своей клавиатуры и захлопнул крышку. Конец северному ветру, конец холодам!

Однако проблему с погодой оказалось не так — то просто решить.

— Мы можем заставить северный ветер утихнуть, — сказал Ваал демону, — но остановить дождь не в нашей власти. Мы дождями не занимаемся. Мы специализируемся только на ветрах.

— А кто же тогда занимается дождем? — спросил Аззи.

В ответ Ваал только пожал плечами.

— Ладно, — вздохнул Аззи, — и на том спасибо. С ветром дело уладили, а дождь как — нибудь подождет. Мне пора отправляться назад. Нужно готовиться к последнему акту пьесы — я задумал сделать из него грандиозное зрелище!

Глава 9

Закончив последние приготовления к последнему акту пьесы, Аретино постучался в дверь комнаты Аззи.

Демон, одетый в шелковый халат, расшитый золотыми драконами, сидел за столом, склонившись над листом пергамента, и что — то быстро писал острым гусиным пером. Он настолько был поглощен своим занятием, что даже не поднял головы, когда Аретино вошел к нему.

— Вы еще не одеты? — удивился поэт. — Однако, господин демон, вы, кажется, изволите задерживаться. Ведь торжественный финал пьесы вот — вот начнется…

— Успеется, — отвечал Аззи, все так же не отрываясь от пергамента. — Ветер слегка потрепал меня, но и освежил и взбодрил в то же время. Мой парадный костюм готов и лежит в гардеробной… Вы явились как раз вовремя, Аретино. Идите сюда. Мне никак не обойтись без вашей помощи. Нужно решить, кто из участников пьесы достоин награды. Но сначала ответьте мне на один вопрос: все ли актеры на месте?

— Да, они все здесь, — сказал Аретино, наливая себе бокал вина. Он был в отличном настроении: ведь приближалась величайшая минута в его жизни. Ему, и без того достаточно знаменитому поэту, предстоит прославиться в веках. Его имя войдет в историю, оно будет соседствовать с такими громкими именами, как Вергилий и Гомер! Улыбаясь своим мыслям, Аретино поднес бокал к губам…

И тут раздался негромкий стук в дверь.

Это был бесенок — посланец Ананке.

— Она призывает вас, — сказал бесенок Аззи. — Она очень разгневана.

Дворец Правосудия, где ожидала демона Ананке, поражал воображение своими размерами. Даже египетские пирамиды казались бы рядом с ним маленькими холмиками. Он был сложен из огромных серых каменных блоков, каждый величиной с дом. Однако при этом Дворец отнюдь не казался громоздким, тяжеловесным сооружением. Классический канон, соблюдаемый архитектором, придавал всему облику здания удивительно гармоничный вид.

Перед Дворцом Правосудия раскинулась зеленая, тщательно ухоженная лужайка. Здесь, на свежем воздухе, и сидела Ананке. На низеньком раскладном столике перед нею стоял чайный прибор.

Как известно, Ананке может принимать любое обличье. На сей раз Вершительница Судеб выбрала образ Неописуемой, как всегда, когда она не хочет напрашиваться на комплименты. Этот образ буквально не поддается никакому описанию. Пожалуй, самое точное представление о нем читатель может получить, если посмотрит на экскаватор. Так вот, именно на экскаватор Ананке ничуть не была похожа.

Едва успел Аззи предстать пред очи Ананке, как она тотчас же напустилась на бедного демона:

— Волшебные кони! Ну, знаешь, это уже чересчур!

— Что вы имеете в виду? — спросил Аззи.

— Гадкий мальчишка! Сколько раз тебя предупреждали, что магия — это тебе не игрушка! Нельзя творить чудеса, где и как тебе в голову взбредет! Вмешиваясь в естественный ход событий, ты нарушаешь законы природы!

— Я впервые вижу вас в таком гневе, — сказал Аззи.

— Ты бы тоже сердился, если бы само Мироздание оказалось под угрозой!

— Но как такое могло случиться? — удивился Аззи.

— Во всем виноваты твои волшебные кони, — ответила Ананке. — Волшебные подсвечники — это еще куда ни шло, но, введя в свою пьесу волшебных коней, ты слишком сильно растянул ткань правдоподобия.

— Ткань правдоподобия? Я никогда раньше о таком не слышал.

— Объясни ему, Отто, — попросила Ананке.

Отто, дух, по одному ему понятным причинам принявший облик пожилого немца с пышными седыми усами, вышел из — за колонны дворца.

— И вы думаете, молодой человек, что Вселенная выдержит, если на нее беспрерывно оказывать давление? — спросил он. — Вольно или невольно, вы вмешались в ход макромеханизма. Не потрудившись разобраться в механике Вселенной, вы попросту сунули гаечный ключ в шестеренки!

— Он не понимает, — сказала Ананке.

— Что — нибудь не так? — спросил Аззи.

— Ja, что — нибудь совсем не так в самой природе вещей, — сказал Отто, протирая пенсне в золотой оправе, висящее на шнурке на лацкане его пиджака.

— В самой природе вещей? Неужели дело зашло так далеко?

— Можете мне поверить, молодой человек. Из — за ваших волшебных коней резко возросла энтропия Вселенной. Уж я — то знаю толк в подобных вещах. Я уже не одну тысячу лет вожусь с этим механизмом.

— До знакомства с вами я и не подозревал, что у Вселенной есть механик! — удивился Аззи.

— Напрасно, молодой человек, вы столь пренебрежительно относитесь к подобным вещам. Если вы хотите, чтобы во Вселенной был порядок — планеты вращались по своим орбитам, а время шло своим чередом, не быстрее и не медленнее, чем ему положено идти, — значит, кто — то должен этот порядок поддерживать. И уж, конечно, Та, что управляет Вселенной, слишком занята, чтобы заниматься ее ремонтом. Значит, у Вселенной должен быть свой механик, который будет смазывать машинным маслом шестеренки и заменять изношенные винтики… Так, значит, это вы перенесли в Подлунный Мир волшебных коней?

— Положим, что я, — Аззи пожал плечами. — Ну и что? Я не вижу в этом большой беды. Чем могли мои кони повредить механизму Вселенной?

— Вы перенесли слишком много коней за один раз, превысив максимально допустимое число присутствия чудесных объектов в реальном мире. Неужели вы и впрямь полагаете, что можно запрудить всю Вселенную волшебными конями лишь потому, что вам пришла фантазия использовать их в своей пьесе? Нет, мой дорогой, на этот раз вы просчитались. Вселенная трещит по швам. Ее механизм отказывается работать — после стольких лет кропотливого труда, затраченного мною на наладку и усовершенствование этого механизма! И мы с Ананке ничего не можем с этим поделать. Ты слишком грубо обошелся с реальностью.

— При чем здесь реальность?! — воскликнул Аззи.

— Выслушайте меня внимательно, молодой демон, и потрудитесь не перебивать. В современной модели мироздания реальность представлена в виде шара из плотной, но весьма неоднородной субстанции. Различные слои этой субстанции залегают на разной глубине, и как раз на границе этих слоев возникает критическая зона — совсем как в земной коре. Различные чудеса и аномалии, к которым, несомненно, относятся и твои волшебные кони, вызывают колебания, распространяющиеся в плотной среде реальности с огромной скоростью. И как раз в критических зонах возникают ударные волны. Твои волшебные кони вызвали сильнейшее потрясение реальности, однако это, к сожалению, была не единственная крупная аномалия на столь коротком промежутке времени. Недавний побег древних богов из Ностальгии — вещь настолько невероятная, что она перевернула мир вверх дном.

Большинство бед, в которых отчасти виноват ты и твои волшебные кони, обрушилось на Венецию. Город оказался в эпицентре потрясения реальности. Наводнение, нашествие монголов и эпидемия чумы, которая вот — вот охватит весь город, не предусмотрены естественным ходом истории. Если бы не ты с твоими волшебными конями, такого в Венеции никогда бы не случилось. Это случайные, побочные ветви древа возможных событий; их вероятность ничтожно мала. Но твое вмешательство в естественный ход истории повернуло Колесо Фортуны, и одна из побочных ветвей заменила собою главную ветвь. Под угрозой оказалась вся будущая история!

— Будущая история?! Как может оказаться под угрозой то, что еще только должно произойти?!

— Такое возможно, если рассматривать будущее как то, что уже происходило однажды и грозит повториться вновь, стирая прошлое. Этого нельзя допустить ни в коем случае. Нам нужно избежать подобной катастрофы любой ценой.

— Многим придется пожертвовать, — сказала Ананке, ставя пустую чайную чашку на столик. — Похоже, из земной истории будет вырезан порядочный кусок. Но прежде, дружочек демон, ты должен вернуть своих актеров на свои места — в то время и в то место, где они находились до начала пьесы.

Аззи не оставалось ничего другого, как соглашаться. Однако в эти роковые минуты у него созрел новый дерзкий план. Ананке укоряла его, что он действует вопреки реальности. Но что такое реальность? Всего лишь неустойчивое равновесие, всего лишь соглашение между Добром и Злом. Если бы только удалось уговорить Михаила изменить условия этого соглашения, к их обоюдной выгоде… Но прежде чем вести переговоры с Михаилом, нужно позаботиться об актерах.

ЧАСТЬ 10

Глава 1

Аззи уходил из Дворца Правосудия с низко опущенной головой. Его черные крылья бессильно повисли и волочились по земле. Демон пытался свыкнуться с мыслью, что пьесу, его Безнравственную Пьесу, над которой он столько трудился, не суждено доиграть до конца. В его театре занавес опустится в самом разгаре действия. Легенда о семи золотых подсвечниках будет забыта. К Пьетро Аретино никогда не придет великая слава, а с актерами, с этими славными людьми, к которым Аззи успел привязаться, придется расстаться навсегда. Навсегда… За всю свою жизнь Аззи пришлось пережить немало утрат, и он знал, каким холодом веет от этого слова. Но что он мог поделать? Ананке приказала ему отменить пьесу…

Впрочем, если хорошенько поискать, должен найтись какой — нибудь выход.

Аззи добрел до киоска, где торговали готовыми Заклинаниями Перемещения и другими волшебными средствами для путешествий в пространстве и времени, и пополнил свой дорожный запас магических снадобий. Настроение у него было мрачное. Оглядевшись кругом, он заметил неподалеку другой киоск, на котором большими красными буквами было написано: «Готовые завтраки, обеды и ужины на любой вкус. Для ангелов, демонов и других духов». Подойдя к окошечку, где краснощекий толстяк в белом колпаке принимал заказы от клиентов, Аззи спросил меню. В списке блюд оказались его любимые копченые кошачьи головы с острым соусом. Аззи воспрянул духом: когда в дорожной сумке демона лежит увесистый пакет с копчеными кошачьими головами, демон начинает видеть вещи не в таком мрачном свете. Аззи сотворил Заклинание Перемещения и вскоре уже мчался сквозь волнистые туманы, расстилающиеся между различными сферами Потустороннего Мира.

С хрустом жуя кошачьи головы, Аззи обдумывал свои дальнейшие планы. Блестящие гипотезы возникали одна за другой, однако, поразмыслив, Аззи вынужден был их отвергнуть. Несмотря на свои блестящие знания трансцендентальной казуистики, он не видел обходного пути. Что бы он ни сделал, Ананке все равно рано или поздно найдет его, и тогда ему придется очень туго. Но если бы ему грозил только гнев Ананке! Были куда более серьезные неприятности. Волшебные кони, которых ввел в свою пьесу Аззи, нарушили причинно — следственные связи во Вселенной. Структура Мироздания трещала по швам и готова была развалиться при любом, даже самом незначительном, вмешательстве в естественный ход событий. И тогда… Страшно подумать, что случится тогда. Законы логики перестанут действовать, и мир погрузится в состояние хаоса, из которого он когда — то возник.

Вскоре он уже был в Венеции. С высоты птичьего полета демону открылась безрадостная картина. Город доживал свои последние дни. Внешние острова уже полностью скрылись под водой. Ветер утих, но вода все продолжала подниматься, и над площадью Св. Марка уже было целых десять футов глубины. Люди пытались спастись от наводнения в верхних этажах домов, но соленая морская вода размывала каменную кладку, и дома рушились, погребая под своими обломками несчастных жителей.

Аззи без труда нашел Аретино — поэт был дома. Засучив рукава, он перетаскивал мешки с песком и сбрасывал их возле стен своего дома, чтобы хоть как — то отгородиться от воды. Впрочем, он сам понимал бесполезность своего занятия и продолжал работать лишь из обычного упрямства.

Бросив на полдороге очередной мешок с песком, Аретино вместе с Аззи прошел в наполовину затопленный дом.

На третьем этаже им удалось найти сухое помещение. Не тратя лишних слов, Аззи сразу перешел к делу.

— Где наши актеры? — спросил он у Аретино.

— В трактире, где же еще, — пожал плечами тот.

Итак, Аззи оставалось только объявить о роспуске своей труппы, собрать волшебные золотые подсвечники и отправить их обратно в Лимб, к Фату, из чьих рук он их получил. Затем нужно будет увезти актеров из Венеции. Но сказать об этом Аретино сейчас у Аззи просто не хватало мужества. Пусть поэт узнает об отмене спектакля, когда об этом будет объявлено в присутствии всех актеров.

— Нужно спасать наших людей, — сказал Аззи, избегая глядеть поэту в глаза. — Во что бы то ни стало их надо увезти из Венеции. Не нужно быть пророком, чтобы понять простую истину: город обречен на гибель. Ему не выстоять против нашествия монголов и этого ужасного потопа. Из достоверных источников мне стало известно, что грядет смена событийной ветви пространственно — временного континуума, на которой находится эта часть истории…

— Как вы сказали? Смена ветви какого — то континуума? Объясните, пожалуйста, что все это значит.

— Это значит вот что. Представьте себе единую нить истории целого города, которую прядет какая — нибудь дряхлая Парка или другое мифическое существо. Дальнейшие события — это тот материал, из которого после должна получиться нить. Парка скручивает их вместе и долго вертит в пальцах. Ход нынешних событий грозит Венеции неминуемой гибелью. Этого Ананке допустить не может. Значит, Парке придется расщепить единую нить истории на две как раз в том месте, где в естественный ход событий вплелась наша легенда о золотых подсвечниках. Та новая нить, где не будет никаких подсвечников, станет основной, а побочная, то есть та, где мы сейчас находимся, будет вырезана и отправлена в Лимб.

— Ваш рассказ понятен, но в нем слишком много абстракций, — сказал Аретино. — Что конкретно это будет означать для жителей города? Что с ними произойдет?

— Что ж, если вам непременно хочется это узнать, я удовлетворю ваше любопытство. Та Венеция, которая будет отправлена в Лимб, просуществует всего лишь неделю — с того момента, когда я попросил вас написать пьесу, и до сегодняшней полуночи, когда войска монголов войдут в город и морские воды, наконец, одолеют последнюю дамбу, еще сдерживающую их напор. Город погибнет. Но на этом все отнюдь не кончится. Время замкнется в кольцо, и эта трагическая неделя будет повторяться снова и снова. Жители Венеции раз за разом будут переживать свои последние дни — и умирать.

— А если мы спасем наших актеров?

— У них есть шанс остаться в живых. Если до сегодняшней полуночи нам удастся вывезти их из Венеции, то все будет продолжаться так, словно меня и не было. Их вернут в прошлое, как раз за несколько секунд до того момента, когда мы с ними встретились.

— Но они хотя бы будут помнить о том, что с ними здесь происходило?

— Нет, Аретино. Помнить об этом будете только вы. Я хочу, чтобы вы все — таки написали свою пьесу.

— Понятно, — кивнул Аретино. — Откровенно говоря, я не ожидал такого поворота событий. Не думаю, чтобы нашим актерам это понравилось.

— И, однако, им придется подчиниться, нравится им это или нет. Иначе пусть пеняют на себя.

— Что ж, придется мне им растолковать, что к чему.

— Уж вы постарайтесь, любезный Пьетро. Не теряйте времени, идите к ним. Мы с вами встретимся в церкви.

— Вы покидаете нас?

— Есть у меня одна идея, — ответил Аззи. — Если мой план удастся, пьесу о Семи Золотых Подсвечниках еще можно будет спасти.

Глава 2

Совершив переход в систему Птолемея, Аззи увидел над своей головой хрустальный купол небесного свода и хрустальные сферы, на которых держались золотые звезды, каждая на своей орбите. Аззи попадал сюда уже не в первый раз, и его всегда удивлял образцовый порядок, царивший в этой системе, — порядок, которому неукоснительно подчинялось все живое и неживое.

Аззи мчался со скоростью Демона до тех пор, пока вдалеке не показались Гостевые Врата Рая. Для него это был единственный путь на Небеса. Всякого, кто осмелился бы пройти через служебный вход, ждало суровое наказание.

Гостевые Врата, строгие решетчатые бронзовые ворота сорока локтей в высоту, висели на двух мраморных столбах. К ним вела дорожка из белых пушистых облаков, ступать по которым было мягче, чем по самому роскошному персидскому ковру. В чистом воздухе далеко были слышны ангельские голоса, распевающие «аллилуйя». У входа стоял массивный стол красного дерева, за которым сидел благообразный лысый старичок с длинной седой бородой. К его белой атласной хламиде была приколота современного вида карточка в пластиковой обложке: «Святой Захария. Господь да пребудет с Вами!». Этого старичка Аззи не знал, хотя был знаком почти со всеми обитателями Рая. Впрочем, на вахту у Гостевых Врат обычно назначают кого — нибудь из малозначительных святых.

— Чем могу быть вам полезен? — осведомился Захария, увидев демона.

— Мне нужно поговорить с Архангелом Михаилом.

— Он оставлял какие — нибудь письменные распоряжения насчет вас?

— Боюсь, что нет. Я ведь не договаривался с ним о встрече заранее.

— В таком случае, любезнейший, боюсь, что…

— Послушайте, — досадливо поморщился Аззи, — я пришел по очень важному делу, которое не терпит отлагательств. Доложите же Михаилу, что я прошу меня принять. Даю вам слово демона, он только похвалит вас за расторопность.

Что — то ворча себе под нос, Захария поднялся из — за стола и направился к мраморному столбу Врат, где висела златая переговорная труба. Произнеся в трубу несколько слов, он приставил к ней ухо и стал ждать ответа, весьма скептически поглядывая на демона. Наконец из трубы послышался чей — то начальственный голос, который произнес несколько коротких слов.

— Разрешите заметить, сэр… — забормотал святой. — Это нарушение правил… Да… Да… Слушаюсь!

И, повернувшись к демону, сказал:

— Вас велено пропустить.

Открыв маленькую служебную дверь, поставленную рядом с парадными Гостевыми Вратами, Захария пропустил Аззи на территорию Рая.

Аззи зашагал по песчаным дорожкам мимо зеленых лужаек, на которых стояли опрятные беленькие домики. Вскоре он добрался до административного здания в западной части Рая. Сам Михаил встречал его на ступеньках. Он провел демона внутрь и налил ему бокал превосходного вина — в Раю знают толк в винах, хотя за стаканом доброго виски вам пришлось бы идти ко всем чертям.

Аззи сразу же перешел к делу.

— Я хочу заключить с тобой договор, — сказал он Михаилу.

— Договор? О чем? И на каких же условиях?

— Тебе, безусловно, известно, что Ананке запретила постановку моей Безнравственной Пьесы?

Михаил усмехнулся:

— Ах, так, значит, она все — таки запретила твою пьесу! Что ж, отлично!

— Так, значит, тебя это радует? — Аззи говорил ровным, безжизненным голосом.

— Конечно! Хотя в принципе Ананке положено быть выше Добра и Зла, верша правосудие, я рад, что она понимает, с какой стороны ее хлеб намазан маслом.

— Я предлагаю договориться по — хорошему.

— Ты хочешь заключить со мною союз против Ананке?

— Да.

— Ты меня удивляешь. Ананке запрещает твою Безнравственную Пьесу, чему я, признаться, очень рад. И ты предлагаешь мне выступить против нее?

— Сдается мне, что ты просто завидуешь успеху моей постановки, вот почему тебе так хочется, чтобы пьесу отменили.

Михаил снисходительно улыбнулся:

— Ну, может быть, я тебе и завидую. Чуть — чуть. Признаться, меня уже давно раздражают твои вечные поиски чего — то нового, твое стремление показать всему миру, на что ты способен. Однако, решив остановить тебя на этот раз, я исходил отнюдь не из личных соображений. Ведь твоя пьеса подрывает основы всяческой морали, которую я, как служитель Добра, призван защищать. Разве не так?

— Нет, не так, — сказал Аззи. — Ты, конечно, не поверишь мне, но дело на этот раз речь идет о гораздо более серьезных вещах, чем мораль как таковая.

— О вещах более серьезных — для кого?

— Для тебя и для твоих союзников, разумеется.

— Для меня? Чем же это грозит мне? Ведь Ананке делает как раз то, чего мы добиваемся.

— Плохо уже то, что она вообще что — то делает.

Михаил резко выпрямился:

— Ты так думаешь?

— Да, я думаю так. С каких это пор Ананке стала вмешиваться в наши дела, в извечную борьбу сил Света и Тьмы?

Михаил в задумчивости потер подбородок:

— Действительно, я что — то не припомню другого подобного случая… Слушай, Аззи, куда ты клонишь?

— Ты признаешь право Ананке командовать собою? — спросил Аззи.

— Конечно, нет! Не ее дело вмешиваться в дела Добра и Зла. Она приводит Космос в равновесие, но отнюдь не устанавливает законы.

— Но ведь, запрещая мою пьесу, она тем самым диктует нам свою волю — иными словами, устанавливает закон!

Михаил улыбнулся:

— Подумаешь, событие вселенского масштаба — запретили пьесу!

— Ты заговорил бы совсем по — иному, если бы она запретила твою пьесу! — воскликнул вышедший из себя Аззи.

Улыбка на лице архангела сменилась гримасой:

— Но ведь она запрещает твою пьесу…

— На этот раз — да. Но кто может поручиться, что в следующий раз не настанет твоя очередь? Если уж Ананке взялась распоряжаться Злом, то почему бы ей не указывать Добру? Что ты на это сможешь возразить?

Михаил ничего не ответил. Он поднялся из высокого кресла и начал расхаживать взад — вперед по комнате, заложив руки за спину. Внезапно он резко остановился и повернулся к Аззи.

— Ты прав. Запретив твою пьесу, Ананке тем самым нарушила Принцип Невмешательства. Как она только посмела? Конечно, как представитель Сил Света я рад, что пьеса не пошла; однако последствия такого запрета со стороны Ананке могут оказаться серьезнее той смуты, которую могла бы посеять твоя Безнравственная Пьеса.

И в этот самый миг прозвенел колокольчик у дверей.

— Войдите! — нетерпеливо крикнул Михаил.

В кабинет вошел Ангел Гавриил.

— Ах, это ты, Гавриил! А я уже собирался посылать за тобой гонца!

— Вам почта, сэр, — доложил Гавриил.

— Почта подождет. Я только что получил весьма тревожные сведения о том, что Ананке, фигурально выражаясь, вторглась на чужую территорию. Мне срочно нужно посоветоваться с Архангелом Гавриилом и еще кое с кем.

— Да, сэр. Они также желают вас видеть.

— Они желают меня видеть?

— Да, и поэтому они прислали вам письмо.

— Письмо? Чего же они хотят?

— Мне об этом ничего не сказали.

Михаил бросился к двери из кабинета.

— Ждите меня здесь, — бросил он на ходу.

— Это относится ко мне, сэр? — спросил ангел Гавриил.

— К вам обоим, — ответил архангел.

Михаил отсутствовал недолго, но когда он вернулся, Гавриил и Аззи сразу поняли, что дела идут неважно.

— Боюсь, что сопротивляться Ананке мне не под силу, — сообщил архангел, избегая глядеть Аззи в глаза.

— Как же так? — тихо спросил его Аззи. — Ведь Силы Добра понесут не меньшие потери, чем Силы Зла.

— Ах, если бы дело было только в этом! — сказал Михаил.

— А в чем же дело? — спросил Аззи.

— Речь идет о гибели самого Мироздания, — ответил Михаил. — Судьба всей Вселенной поставлена на карту. Так меня информировали в Совете Светлых Сил.

— Михаил, пойми, что речь идет прежде всего о свободе, — не сдавался Аззи. — О свободе воли, которая есть величайшая ценность в этом мире. О свободе каждого избирать стезю Добра или Зла, следуя велению собственного рассудка и голосу совести, подчиняясь только законам природы, а не воле Ананке.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Архангел Михаил. — Не думай, что мне это нравится. Но, видно, правду говорят: от Судьбы не уйдешь. Сдавайся, Аззи. Отменяй свою пьесу. Ты проиграл на этот раз. Даже Совет Темных Сил не поддержит тебя.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Аззи и вылетел из кабинета, хлопнув дверью.

Глава 3

Вернувшись в Венецию, Аззи застал своих актеров все в том же трактире. Сеньер Родриго и сеньерита Крессильда молча сидели рядом в углу. Хотя меньше всего на свете они нуждались в обществе друг друга, все же привычка соблюдать светские условности заставляла их держаться вместе: ведь остальная публика явно не принадлежала к высшей знати. Корнглоу и Леонора, как обычно, не замечали никого, кроме друг друга. Квентин и Киска играли в веревочку. Мать Иоанна устроилась у окна с рукоделием, а сэр Оливер до блеска начищал золотую рукоять своей шпаги: в последнем акте пьесы он хотел появиться во всем своем великолепии.

Аззи начал говорить; тон его был довольно бодрым.

— Дамы и господа, по не зависящим от нас обстоятельствам доиграть пьесу мы не сможем. И тем не менее, разрешите мне поблагодарить вас за участие в пьесе. Все вы справились со своими ролями как нельзя лучше, и подсвечники пришлись как нельзя более кстати.

— В чем дело, синьор Антонио? — спросил сэр Оливер, внимательно слушавший речь демона. — В конце концов, исполнятся наши желания или нет? Я подготовил торжественную речь, и мне не терпится произнести ее в последнем акте. Не пора ли начинать?

Вслед за сэром Оливером и остальные актеры начали подавать голоса со своих мест. Аззи жестом остановил их:

— Я не знаю, как вам это объяснить, но на высочайшем уровне мне был дан категорический приказ немедленно прекратить постановку пьесы. Торжественное шествие с золотыми подсвечниками отменяется.

— Мы сделали что — нибудь не так? — встрепенулась мать Иоанна.

— Похоже, что в нашей пьесе был нарушен один из этих глупых древних законов…

Мать Иоанна удивленно подняла брови:

— Но ведь древние законы, похоже, для того и существуют, чтобы их нарушать. Люди каждый день нарушают тысячи разных законов — и Вселенная от этого не переворачивается.

— Обычно — нет, — согласился Аззи. — Но на этот раз, кажется, она готова перевернуться. Мне сказали, что в этом виноваты мои волшебные кони. Я ввел в пьесу слишком много волшебных коней.

— Подумаешь, волшебные кони! — сказал сэр Оливер. — Волшебные кони — это пустяки, дело житейское. Стоило поднимать из — за них такой шум! Нам нужно только продолжать пьесу, и дело уладится само собой.

— Я бы рад ее продолжить, — вздохнул печально демон, — да не могу. Сейчас каждый из вас вручит Аретино свой золотой подсвечник.

Аретино молча обошел актеров; участники действа нехотя расставались со своими драгоценными талисманами.

— А теперь нам пора убираться отсюда, да поскорее. Венеция обречена. Оставаться здесь дольше нельзя — это опасно.

— Так скоро? — разочарованно протянула мать Иоанна. — Я даже не успела навестить могилы величайших святых, поклониться святым мощам.

— Если вы не хотите, чтобы среди могил величайших святых появилась еще одна — ваша, то советую вам прислушаться к моим советам, — сказал Аззи. — Все следуйте за Аретино. Он выведет вас из города. Вы слышите меня, Аретино? Этих людей во что бы то ни стало нужно вывезти с Венецианских островов.

— Легко сказать! — проворчал Аретино. — Могу обещать вам только одно: сделаю все, что в моих силах.

Поэт сложил золотые подсвечники в углу у алтаря.

— Что прикажете с ними делать дальше? — спросил он у Аззи.

Аззи уже собирался ответить, но тут кто — то робко потянул его за рукав. Обернувшись, Аззи увидел Квентина. Рядом с ним стояла Киска.

— Пожалуйста, сударь, — произнес Квентин умоляющим тоном. — Я ведь очень хорошо выучил свою речь, с которой я должен выступить в последнем акте. Мы с Киской вместе ее придумали. Она очень красивая. В стихах…

— Молодцы, — рассеянно пробормотал Аззи.

— Неужели я напрасно ее разучивал? — не унимался Квентин.

— Ну, расскажешь мне по дороге. Нам нужно выбираться отсюда. Я доставлю вас в безопасное место…

— Но ведь это совсем не одно и то же! — возразил Квентин. — Ведь мы готовили речь для торжественного выхода…

Аззи поморщился:

— Не будет никакого торжественного выхода.

У Квентина на глазах показались слезы.

— Кто — то из нас плохо себя вел? — спросил он.

— Нет, вы все вели себя хорошо.

— Значит, пьеса плохая?

— Нет! — вскричал Аззи. — Пьеса отличная! И вы блестяще справились со своими ролями — вели себя совершенно естественно, как и положено настоящим актерам.

— Но если пьеса отличная, — сказал Квентин, — и мы играли ее хорошо, то почему же все — таки нам нельзя ее доиграть?

На этот вопрос Аззи было нелегко ответить. В самом деле, почему? Аззи понимал чувства мальчика — он вдруг вспомнил себя молоденьким демоном, гордым и честолюбивым, не признающим над собой никакой власти. С тех пор, конечно, многое изменилось. Он уж не тот, что прежде. Теперь Ананке вздумалось приказать ему отменить пьесу — и он безропотно повиновался. Конечно, Ананке имеет огромный вес, и в данном случае она выступала, скорее, не как персона, а как могучая, всеподчиняющая сила. Это ее железная воля смутно угадывалась за всеми событиями в мире. Она незримо, но самовластно управляла Вселенной. И вот теперь она впервые открыто вмешалась в происходящие события. И кто же в результате пострадал больше всех? Аззи Эльбуб.

— Это не так просто, мой мальчик, — сказал Аззи Квентину. — Ведь, доигрывая пьесу, все мы можем погибнуть.

— Что ж, умирать когда — нибудь все равно придется, — философски заметил Квентин.

Аззи посмотрел на этого мальчика, готового пожертвовать жизнью ради его пьесы, и ему стало стыдно. Неужели же он, демон достаточно высокого ранга, струсит и отменит пьесу, если даже простой смертный, еще совсем ребенок, проявляет такую смелость и силу духа?

Аззи поднял голову и расправил крылья. В глазах его зажегся дьявольский огонек.

— Хорошо, мой мальчик, — сказал Аззи. — Ты меня переубедил. Эй, вы, все! Ну — ка, разбирайте свои подсвечники! По местам, мои актеры!

— Вы все — таки решились продолжать спектакль! — обрадовался Аретино. — Благодарю вас, сударь, от всей души! Как бы я смог закончить свою пьесу, не посмотрев на живую игру актеров?

— Да, теперь вы сможете закончить свою пьесу, Аретино, — тихо сказал Аззи. — Кстати, вы позаботились о музыке для спектакля?

Музыканты заиграли веселую мелодию. С самого начала они сидели на своих местах. Аретино заплатил им втрое больше обычного за все время, пока они вместе с актерами ждали Аззи. Однако даже обычной платы хватило бы с лихвой: кто еще будет пригашать музыкантов в затопленном водой городе, где гуляет смерть?

Под нежные звуки скрипок Аззи дал знак актерам. Представление началось.

Глава 4

Это было великолепное, яркое зрелище, как раз в духе эпохи Возрождения. Жаль только, что зрителей было маловато — кроме Аретино, занявшего кресло во втором ряду, в зале не было ни души. Конечно, обстановка в городе не располагала к посещению музыкальных вечеров, и тем не менее отсутствие публики, тусклый свет за окном, даже дождь, барабанивший в стекла, придавали спектаклю своеобразное очарование.

По знаку Аззи актеры, серьезные и сосредоточенные, одетые в свои лучшие наряды, прошли через пустой зал и поднялись на сцену. Аззи, игравший роль церемониймейстера, представлял каждого из актеров по очереди и говорил краткую хвалебную речь в его или ее честь.

Но тут начали твориться чудеса. Занавес вдруг зашевелился сам собой. Ветер за окном завыл, застонал печально и жалобно, словно погибшая душа, попавшая в адское пекло. Запахло склепом, могильной сыростью.

— Никогда не слышал, чтобы ветер так стонал, — негромко сказал Аретино.

— Это не ветер стонет, — ответил Аззи.

— Прошу прощения?

Аззи промолчал. Он знал, что зловещий вой ветра, и запах склепа, и внезапный холодок, пробегающий по коже, и звуки чьих — то тяжелых шагов на чердаке — это знаки Незримого Присутствия Гостя из Потустороннего Мира.

Теперь демону оставалось только уповать на то, что эта могучая, явно враждебная ему сила не сразу сможет его одолеть. Похоже, она с трудом прокладывала себе дорогу в Подлунный Мир. Хуже всего было то, что Аззи понятия не имел, кто на сей раз явился по его душу. Прямо чертовщина какая — то: на демона охотится нечто, не имеющее образа, больше всего напоминающее привидение! Однако, хотя Аззи и не знал своего нового врага в лицо, то, что ждет его потом, ему было хорошо известно: черный колодец Пустоты, распад сознания, когда прочный храм Логики и Причинности вдруг рассыпается, словно замок из песка. Малейшее движение — и вот уже камня на камне не остается от той крепости, которую ты возводил всю свою жизнь…

После того, как все торжественные речи были произнесены, наступило время для короткой интерлюдии. Хор мальчиков, который Аретино подобрал специально для торжественного случая, исполнял вокальные произведения на духовные темы. Под пение хора в дверях зала возникли неясные очертания высокой худой фигуры, и присутствующие решили, что на представление явился дух Св. Георгия. Однако нежданный гость так и не смог окончательно материализоваться и растаял в воздухе.

Затем наступила кульминация торжественного действа. Актеры один за другим подходили к краю рампы, ставили свои подсвечники в ряд и зажигали свечи. Когда свечи во всех семи подсвечниках вспыхнули ярким пламенем, Аззи произнес краткую заключительную речь. Его пьеса, поставленная, чтобы доказать миру одну простую истину: следуя своим природным наклонностям, человек может достичь счастья, удалась. Удача пришла к его актерам отнюдь не как награда за подвиги и добродетели. Напротив, отныне каждый может рассчитывать на благосклонность судьбы.

— И в подтверждение тому, — закончил Аззи свою речь, — здесь стоят мои актеры, получившие златые награды за то лишь, что оставались собой во всем своем несовершенстве.

Аретино, за все время спектакля не покидавший своего кресла в зрительном зале, низко склонился над записной книжкой и что — то быстро писал. Теперь уже он зримо представлял себе контуры той пьесы, которую вскоре напишет по мотивам спектакля, поставленного Аззи. Пусть демон тешит себя иллюзией, что достаточно разыграть подобие «Божественной Комедии» — и получится отличная пьеса. Аретино знал, что для создания подлинного шедевра нужно еще долго, долго работать над материалом, который дал ему Аззи. Многое предстоит переосмыслить, а кое — что придется сочинить заново. Ему, сочинителю гениальной пьесы, придется труднее всех: ведь он должен войти в жизнь каждого из своих героев, смеяться вместе с ними и вместе с ними плакать, а если нужно, то вместе с ними пойти на смерть. Потому — то подлинно великие творения и переживают своих творцов, что пишутся они собственной кровью.

Погруженный в свои мысли, Аретино не заметил, как актеры обступили его и наперебой начали спрашивать, как понравилось ему их выступление. Аретино, недовольный тем, что его отвлекают, хотел было сердито ответить им, чтобы они оставили его в покое, но сдержал свой нрав и ответил, что каждый из них сыграл как нельзя лучше.

— А теперь, — сказал Аззи, гася свечи, — нам пора. Подсвечники вам больше не понадобятся. Я сотворю мелкое чудо и отправлю их в Лимб, где они пролежали много веков, пока я не принес их вам. Аретино! Вы готовы отвести этих людей в безопасное место?

— Да, я готов, — отвечал Аретино. — Если только еще возможно хоть кого — нибудь увезти с этих островов, я берусь это сделать. А как же вы, сударь? Разве вы не покидаете Венецию вместе с нами?

— Я бы рад, — ответил Аззи, — но меня могут здесь задержать непредвиденные обстоятельства. Если меня… ну, словом, если со мной что — нибудь случится, вы знаете, что делать, Пьетро. Во что бы то ни стало спасайте людей, увозите их из Венеции!

— Да, но вы…

— Я постараюсь уцелеть, — улыбнулся Аззи. — В нас, демонах, удивительно развит инстинкт самосохранения.

Аззи и Аретино в сопровождении горстки актеров вышли на улицу, где бушевала гроза. Тьма сгущалась над обреченным городом; в ней пропадали затопленные водой кварталы и высокие шпили церквей. Это была роковая ночь, последняя ночь Венеции, и, быть может, всем им суждено было погибнуть вместе с нею.

Глава 5

Улицы Венеции весьма напоминали преддверие ада. Вода доходила уже почти до пояса. Жители города, обезумевшие от страха, покидали свои дома и бесцельно блуждали по городу в поисках какого — нибудь укрытия, где можно было бы спастись от наводнения. Аретино провел своих спутников кратчайшим путем к пристани, где обычно стояли легкие лодки, развозившие пассажиров, но причал был абсолютно пуст. Не помог даже увесистый кошель с золотом, который Аретино предусмотрительно взял с собой, зная, что там, где речь идет о спасении жизни, плата за место в лодке может быть довольно высока.

— Дьявольщина! — выругался Аретино. — Похоже, что все лодки в городе либо пошли ко дну, либо уже заняты теми, кто оказался проворнее нас.

— Я знаю, кто может помочь нам вывезти актеров в безопасное место, — сказал Аззи, — и я во что бы то ни стало разыщу его, хоть это и вызовет новую аномалию, за которую мне придется потом отвечать. Нам нужен Харон. Его ладья обычно рыщет неподалеку от тех мест, где пахнет смертью. У него особое чутье на крупномасштабные трагедии.

— Как, разве Харон существует на самом деле? — удивился Аретино. — Я думал, это просто древний миф…

— Конечно, он существует, — сказал Аззи. — Он пережил древних богов и даже сумел весьма неплохо устроиться с наступлением эпохи христианства. Он по — прежнему переправляет души умерших в Мир Иной, и дела его, смею уверить, идут весьма неплохо.

— Да, но возьмет ли он в свою ладью живых?

— На этот счет не беспокойтесь. Мне уже приходилось несколько раз иметь с ним дело. Я берусь его уговорить.

— Но где нам его искать?

На этот вопрос Аззи не ответил; он просто повернул в одну из улочек и быстро, уверенно зашагал вперед.

Аретино и актерам Безнравственной Пьесы не оставалось ничего другого, как идти за ним следом.

— К чему такая спешка? — спросил Аретино, догнав демона. — Неужели наше положение настолько безнадежно?

— К сожалению, оно даже хуже, чем вы можете себе представить, Аретино. Падение Венеции — это только начало. Если мы не успеем спасти наших актеров, то вся Вселенная погибнет. Рухнут обе системы — и Коперника, и Птолемея. Уже сейчас повсюду заметны признаки надвигающейся мировой катастрофы. Среди бела дня на улицах творятся чудеса. Торговля в городе почти замерла. Даже любовью люди уже почти не занимаются! Налицо явный Аномальный Взрыв.

— Я не понимаю, какая связь существует между любовью и гибелью Вселенной. Что такое Аномальный Взрыв? Что конкретно нам угрожает? И что ждет нас всех, если эта катастрофа, как вы ее называете, и впрямь случится?

— О, в этом случае вы и сами сразу же обо всем догадаетесь. Когда гибнет Вселенная, первым делом распадается связь времен. Следствия перестают плавно вытекать из своих причин, выводы не увязываются с предпосылками. Как я уже рассказывал вам, реальность начинает раздваиваться, и начиная с какого — то момента будут существовать два параллельных мира, две совершенно самостоятельные реальности. В одном из этих новообразовавшихся миров история будет идти так, как будто бы вовсе не существовало золотых подсвечников и никто не ставил Безнравственную Пьесу. Но в другом мире золотые подсвечники будут существовать, наша с вами пьеса будет сыграна и, как следствие этого, погибнет Венеция, великий город. Этот мир, с погибающей Венецией, мы аккуратно вырежем из Ткани Бытия и отправим в Лимб. При этом время замкнется в непрерывное кольцо. История с золотыми подсвечниками будет повторяться снова и снова, и всякий раз это будет кончаться гибелью целого города. Нам нужно увезти отсюда актеров до того, как это случится.

Однако найти Харона оказалось не так просто. Они обошли полгорода в поисках его ладьи, и повсюду они видели толпы людей, пытающихся выбраться из гибнущего города. В ход шли любые средства; наиболее отчаянные хватались за доски или обломки бревен и бросались в волны, пытаясь уплыть с островов. Однако большинство не могло справиться с волнами и сильным течением и тонули, и тянули с собой на дно других неудачливых пловцов, оказавшихся поблизости.

Аззи и Аретино видели нескольких лодочников, еще не успевших отплыть от пристани. Их лодки были окружены плотным кольцом из человеческих тел. Пассажиры, занявшие места в лодке, отбивались от тех, кто, прыгнув в воду, цеплялся за ее борта. В ход шли шпаги и кинжалы; лилась кровь и слышались пронзительные вопли раненых.

Наконец, вдоволь накружив по узким улочкам, Аззи в сопровождении своей уставшей, до нитки промокшей труппы вышел к одному из знаменитых венецианских каналов, по которому медленно проплывала утлая Харонова ладья. Харон ни разу не обновил свое судно за все время, пока работал перевозчиком душ умерших, и черная краска, которой была выкрашена его ладья, местами облупилась.

— Эй, на борту! — закричал Аззи, завидев эту старую посудину.

Высокий и худой старик со впалыми землистого цвета щеками и ввалившимся ртом обернулся на зов. Глаза его недобро сверкали из — под нависших седых бровей.

— Аззи! — воскликнул он. — Вот нечаянная встреча! Впрочем, тебя можно встретить в самых неожиданных местах.

— А ты сам? Что делаешь в Венеции ты, Харон? Ведь, если я не ошибаюсь, это довольно далеко от Стикса.

— Мы, перевозчики душ умерших, плаваем везде — ведь люди умирают во всем мире. Из компетентных источников я узнал, что вскоре здесь должна произойти катастрофа, да такая, какой мир еще не видал со дня гибели Атлантиды. Вот я и решил податься в эти края.

— Мне нужна твоя помощь. Дело очень важное и срочное.

— Моя помощь? А это дело не может подождать? Я как раз собирался вздремнуть до того, как начнутся эти бесконечные изматывающие рейсы в Преисподнюю и обратно.

— Мои друзья попали в беду, — настойчиво продолжал Аззи. — Во что бы то ни стало нужно вывезти их из города.

— Не мое это дело — возить живых, — ответил Харон равнодушно. — У меня и без того хватает работы — в городе слишком много больных, которые вот — вот отдадут богу душу.

— Мне кажется, ты не вполне понимаешь, чем грозит нам гибель Венеции.

— Что до меня, то мне от этого ни жарко, ни холодно, — усмехнулся Харон. — Смерть собирает свою жатву в Верхнем Мире, а в Царство Мертвых она не спускается. Там царит вечный покой.

— Да, так оно и было до сих пор. Но сейчас миропорядок может нарушиться, и тогда в Царстве Мертвых будет уже не так спокойно, как прежде. Слушай, неужели тебе в голову не приходило, что сама Смерть может умереть?

— Смерть может умереть? Какой абсурд!

— Ну да. Если даже Бог умер,[380] то почему Смерть не может умереть? Когда пробьет роковой час, она умрет, причем весьма мучительно! Я говорю тебе чистую правду: судьба всей Вселенной висит на волоске. Если Мироздание рухнет, ты тоже погибнешь под его обломками!

Этот последний довод мог убедить кого угодно, и даже такого скептика, как Харон. — Так чего ты от меня хочешь? — спросил он у Аззи. — Мне нужно вывезти своих людей из города и вернуть их в прошлое, за несколько секунд до нашей с ними встречи, на то самое место, где они впервые встретились со мной. Тогда все встанет на свои места, и мир будет спасен.

Многие думают, что утлая Харонова ладья тащится еле — еле и ничто в мире не может заставить ее двигаться быстрее, однако это далеко не так. Если Харон захочет, его судно развивает скорость хорошего парусника. Как только актеры сели в ладью, перевозчик душ умерших встал у руля и приказал своей команде матросов — мертвецов налечь на весла. Ладья вышла на середину канала и стрелой полетела к морю.

Харон стоял на корме, крепко сжимая руль, — худой и высокий, в длинной мешковатой одежде, весьма напоминающий огородное пугало. Вскоре его ладья уже бороздила воды залива. Гибнущий город был виден отсюда как на ладони. Повсюду пылали костры; багровое зарево полыхало над Венецией, и дым извивался, словно огромный змей, поднимаясь к закрытому грозовыми тучами небу. Выйдя из залива, Харон резко изменил курс и сбавил скорость; ладья начала скользить вдоль болотистых берегов, густо заросших камышом. Места были незнакомые и какие — то странные. Оказалось, что Харон выбрал кратчайший путь через реку, текущую между двумя мирами.

— Здесь все осталось так, как было в самом начале? — спросил Аретино.

— Ну, в те времена меня здесь еще не было, — усмехнулся Харон, — однако я здесь плаваю довольно давно. Здесь мало что изменилось с тех пор, когда мир еще не знал строгих законов физики, и в нем царила магия. Да — да, на земле были такие дивные времена. Явь тогда была похожа на сон. Люди и по сей день навещают этот затерянный мир — в мечтах и фантазиях, в волшебных снах или при помощи колдовских чар. Это древняя, заповедная страна. Она древнее, чем сам Бог, древнее, чем все его творения. Так мир выглядел еще до того, как возникла Вселенная.

Перед отправлением Аретино пересчитал людей, взятых Хароном на борт. Оказалось, что двое или трое жителей Венеции, воспользовавшись всеобщей суматохой, сумели незаметно проскользнуть в трюм и прятались там до тех пор, пока их не обнаружили. Впрочем, места на ладье Харона было вполне достаточно, и поэтому лишних пассажиров было решено оставить. Но вот Корнглоу и Леоноры не было видно нигде — ни в трюме, ни на корме, ни на носу.

Аретино спросил, кто и когда видел влюбленную пару в последний раз, но пассажиры только вопросительно глядели друг на друга и пожимали плечами. Корнглоу и Леонора как в воду канули. Никто не видел их после окончания представления.

Актеры заняли места на пассажирских скамьях, но Аззи не торопился присоединиться к остальным. Он стоял у причала и отвязывал толстый канат, удерживавший ладью.

— Нет Корнглоу и Леоноры! — крикнул ему Аретино с кормы.

— Мы не можем их ждать! — проворчал Харон. — Смерть подгоняет нас. Она не любит опаздывать.

— Отправляйтесь без них! — отдал приказ Аззи.

— А как же вы? — спросил Аретино.

— Рад бы, да не могу, — ответил демон. Только сейчас Аретино разглядел за его спиной неясную тень, протянувшую свою длинную костлявую руку прямо к горлу Аззи.

Аззи отвязал канат и забросил его на борт ладьи. Хароновы гребцы оттолкнулись веслами от причала, и ладья отчалила. Между причалом и ее бортом показалась полоска темной воды.

— Неужели мы ничем не можем вам помочь? — прокричал Аретино.

— Нет, не можете! — крикнул в ответ Аззи. — Пожалуйста, отплывайте как можно скорее! Во что бы то ни стало вы должны выбраться отсюда!

И он еще долго провожал взглядом ладью, быстро удалявшуюся от берега и наконец превратившуюся в маленькое темное пятнышко среди морских волн.

Пассажиры пытались устроиться поудобнее на своих скамьях — ведь путь предстоял неблизкий. Конечно, мертвые — не самые приятные спутники для живых, но ради спасения собственной жизни можно перетерпеть маленькие дорожные неудобства.

Киска вежливо поздоровалась со своей соседкой, женщиной в темной накидке с низко надвинутым на глаза капюшоном.

— Здравствуйте, барышня, — ответила та глухим голосом. Киска удивилась тому, что мертвецы, оказывается, могут говорить.

— Куда вы направляетесь? — продолжала любопытная Киска.

— В Ад, барышня, куда же еще, — ответила та.

— Ой, извините, — смутилась Киска.

— Ничего, рано или поздно все там будем.

— Даже я? — огорчилась Киска.

— Даже ты, — ответила ей женщина. — Но не расстраивайся, ты еще не скоро туда попадешь.

Квентин, сидевший на соседней скамье, жалобно попросил:

— Мне бы чего — нибудь покушать…

— Боюсь, наш хлеб придется тебе не по вкусу. Он очень горек.

— Я не люблю горькое, — захныкал Квентин.

— Тише! — прикрикнула на него Киска. — Разве ты забыл, что для живых не годится та пища, которую едят мертвецы? Стоит тебе проглотить хоть кусочек — и ты сам тоже станешь мертвецом! Потерпи еще немного, мне кажется, я вижу впереди берег.

— Хорошо, — сказал Квентин. Ему вспомнилось, как он служил курьером в Потустороннем Мире, доставлял почту ангелам и демонам. Как весело было путешествовать между мирами! Как жаль, что все хорошее так быстро кончается!

ЧАСТЬ 11

Глава 1

Казалось, ничто уже не могло спасти Венецию от неминуемой гибели. И все же Аззи решил испробовать самое последнее средство. Для этого нужно было попасть за кулисы вселенной, где спрятан гигантский Космический Механизм, приводящий в движение всю Вселенную, и где нет места реальности — там безраздельно властвует символика.

Аззи знал, как проникнуть туда. Он уже бывал там несколько раз и знал, что любой неосторожный жест в Мире Символов может стоить ему жизни. Тем не менее он отыскал укромный уголок под парадной мраморной лестницей одного из покинутых дворцов и начал готовиться к переходу в один из параллельных миров. Шепча таинственные заклинания, он сложил из пальцев замысловатую фигуру, подул на нее, и…

Голос из Ниоткуда, принадлежавший одному из Невидимых Стражей Пути, строго спросил его:

— Ты действительно хочешь туда попасть?

— Да, — ответил Аззи и растворился в воздухе.

Аззи материализовался в тесной приемной. У одной из стен стоял кожаный диван, у другой — два кресла. Лампа бросала мягкий свет на журналы в глянцевых обложках, лежавшие на низком столике. В углу стояла конторка, за которой возвышалась монументальная фигура секретарши — женщины с головой крокодила. Взглянув на это страшилище, Аззи окончательно успокоился: теперь он точно знал, что попал туда, куда ему было нужно. Здесь были бессильны законы логики, здесь начиналось царство Символов.

— Что вам угодно? — спросила его секретарша.

— Я должен проверить символический механизм, — ответил Аззи.

— Проходите, — секретарша указала на дверь. — Мы давно уже вас ждем.

— И Аззи перешагнул порог.

Помещение, в которое он попал, невозможно было описать. Больше всего это напоминало фабрику или автоматизированный завод: ряды механизмов уходили в бесконечность. Бесчисленное количество шестеренок, колесиков, подшипников крутилось и вертелось, производя страшный шум. Приводные ремни вращали огромные валы. Однако опытный глаз мог сразу заметить, что вся эта сложная, гигантская машина работает практически вхолостую: отдельные ее части никак не были связаны между собой.

Между рядами машин были сделаны узенькие проходы с железными перильцами. По одному из таких проходов неторопливо шел высокий сутулый техник в сером комбинезоне и серой кепке. В руке у него была масленка. Он часто останавливался и, запуская руку в недра механизма, смазывал какой — нибудь подшипник.

— Каково назначение этой машины? — спросил Аззи.

— Здесь земное время сжимается, скручивается в тонкую нить и протягивается между вальцами, — ответил техник. — А вон там оно выходит наружу: тонкое пестрое полотно.

Техник подвел Аззи к одному из сложных устройств, на поверку оказавшемуся обыкновенным ткацким станком. Действительно, из него медленно выползало тонкое полотно, затканное затейливым узором. Этот узор представлял собой символическую интерпретацию всей земной истории вплоть до настоящего времени. Аззи долго вглядывался в переплетение тонких линий и вдруг заметил, что в одном месте безупречная правильность узора нарушается — очевидно, здесь машина дала сбой.

— Что это? — спросил Аззи, указывая на бракованную ткань.

— Гибель Венеции, — ответил техник. — Этот город представлял собой одну из основных нитей в ткани земной истории, и его гибель привела к распаду связи времен. Старая культура рухнула, а новая еще не успела возникнуть, и потому историческое развитие затормозилось. Возник своеобразный вакуум, который будет существовать до тех пор, пока Венеция не возродится или какой — нибудь другой город не достигнет столь же высокого уровня развития. Если же этого не случится, то, боюсь, этот прекрасный узор будет безнадежно испорчен. Падение Венеции — одна из величайших трагедий цивилизации, и последствия ее могут быть столь велики и ужасны, что я не берусь их предсказывать.

— Жаль оставлять это в таком виде, — сказал Аззи. — Смотрите, если выдернуть всего одну ниточку вот здесь, то Венеция уцелеет.

И он отыскал сюжетную нить, которой сам же положил начало, — ту самую злополучную историю с золотыми подсвечниками, из — за которой погиб целый город. Чтобы восстановить порядок во Вселенной, нужно было удалить ее из переплетения причин и следствий.

— Молодой демон, — обратился к нему механик, — вам отлично известно, что нельзя вмешиваться в сложный процесс создания истории. Выдернуть эту нить очень легко. Но не советую тебе это делать.

— А если я все равно ее выдерну?

— Выдергивай. Увидишь, чем это кончится.

— Ты, конечно же, попытаешься мне помешать?

Техник покачал головой:

— Я приставлен сюда не для того, чтобы мешать кому бы то ни было. Моя обязанность — следить за работой механизмов и за качеством полотна.

Аззи протянул руку к узорчатой ткани и выдернул нить в том месте, где он впервые встретился с паломниками, направлявшимися в Венецию. Нить вдруг вспыхнула ярким пламенем и сгорела дотла, а узор на ткани мгновенно восстановился. Венеция была спасена. Это оказалось так просто…

Аззи уже собирался уходить, когда ледяная рука легла на его плечо. Он обернулся. Техник, обслуживавший ткацкий станок, исчез. Аззи всей кожей ощущал чье — то незримое враждебное присутствие.

Зловещий голос, раздавшийся из пустоты, спросил:

— Ты Аззи Эльбуб?

— Я. Кто говорит со мной?

— Зови меня Безымянным. Похоже, ты снова нарушил все запреты.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты создал новую аномалию.

— Допустим. Но какое отношение ко всему имеешь ты?

— Я — Пожиратель Аномалий, — сказал Безымянный. — Я — Особое Обстоятельство, возникающее в недрах Космоса, когда превышен предел правдоподобия. Я — тот, о ком Ананке пыталась тебя предупредить. Своими действиями ты вызвал меня из Небытия.

— Мне очень жаль, — заметил Аззи. — Я вовсе не собирался этого делать. Что, если я пообещаю тебе никогда больше не создавать новых аномалий?

— Боюсь, что так просто ты не отделаешься. На этот раз ты попался. Ты слишком долго забавлялся с механикой Вселенной. И раз уж я здесь, почему бы мне не уничтожить Космос, не свергнуть Ананке и не воцариться в этом мире как Верховное Божество?

— По — моему, это уже чересчур, — сказал Аззи. — Разве для того, чтобы уничтожить одну аномалию, необходимо произвести еще большую?

— Да, именно так и гибнут миры, — сказал Безымянный. — Боюсь, что тебя мне тоже придется уничтожить.

— Ну, что ж, попробуй, — усмехнулся Аззи. — Но раз уж ты решил разрушить этот мир до самого основания, почему бы тебе сперва не уничтожить Ананке? Она здесь самая главная — по крайней мере, она сама думает, что это так.

— Ты кажется, вздумал меня учить! — разозлился Безымянный. — Я уничтожаю кого хочу! И ни перед кем не обязан отчитываться в своих поступках! Я решил начать с тебя. Сожру твою душу, выпью твою кровь, а там посмотрим, за кого дальше приняться.

Глава 2

Безымянный взмахнул рукой — и Аззи в мгновение ока очутился за столиком летнего кафе. Аззи огляделся вокруг — сомнений быть не могло: они перенеслись в Подлунный Мир. Город, в который они попали, больше всего напоминал Рим. Аззи слегка приуныл: если Безымянный так легко творит подобные чудеса, то он, несомненно, будет серьезным противником. Однако через каких — нибудь пару секунд демон вполне овладел собой и улыбнулся, показав острые белые зубы. Нельзя было давать врагу ни малейшего преимущества. Нельзя проявлять ни малейшего признака страха или неуверенности в себе.

Безымянный сидел напротив Аззи. Он принял облик огромного толстяка в клетчатом костюме. На голове у него красовалась зеленая тирольская шапочка.

К их столику подошел официант, и Аззи заказал себе чинзано. Приняв самую небрежную позу, позу демона — на — отдыхе, он как бы невзначай спросил:

— Если поединок между нами неизбежен, то, полагаю, вполне разумно будет заранее обговорить все условия. Или это будет борьба без правил?

Аззи знал, что у него нет ни малейшего шанса уцелеть. Безымянный обладал могучей силой; Аззи подозревал, что перед ним сидит новое Сверхбожество. Тем не менее, демон не сдавался; он прощупывал почву, стараясь выиграть время.

— А в каком виде борьбы ты искуснее всего? — спросил в ответ Безымянный.

— Я получил степень мастера в борьбе без правил, — отвечал Аззи.

— Ах, вот как! Ну, что ж, тогда установим правила.

Удалось! В этом первом состязании, состязании умов, победителем вышел Аззи. Ему удалось — таки обвести Безымянного вокруг пальца. Впрочем, демон не спешил торжествовать: ведь до полной победы было еще далеко. К тому же, нужно соблюдать крайнюю осторожность. Как бы Безымянный не заподозрил какого — нибудь подвоха… Что же касается правил, то Аззи их не боялся: он с детства был обучен обходить всякие правила.

— По каким правилам ты желаешь вести поединок? — спросил Безымянный.

Аззи еще раз огляделся кругом.

— Мы в Риме? — спросил он.

— Да, в Риме.

— Тогда мы будем сражаться так, как сражались древние гладиаторы.

Не успел он произнести эти слова, как почувствовал приступ легкой дурноты. Аззи вцепился в край столика, чтобы не упасть, но сознания не потерял. Оправившись, он увидел, что стоит на арене цирка. Ни единой души не было в амфитеатре; пустые ряды каменных скамеек поднимались вокруг арены.

Аззи поежился: он стоял посреди арены совершенно голый; Безымянный оставил ему из одежды лишь короткую набедренную повязку. Очевидно, ханжество было свойственно новому сверхбожеству. Это следовало взять на заметку — подобная информация могла оказаться весьма полезна в будущем.

Внимательно осмотрев себя с головы до ног Взглядом Со Стороны, которым демоны часто пользуются после различных перевоплощений вместо зеркала, желая убедиться, что все у них на месте, Аззи обнаружил на ремне у пояса короткий римский меч — точь — в–точь такой, какими гладиаторы в древности сражались друг с другом на аренах цирков. У ног Аззи лежал круглый щит — судя по количеству царапин и зарубок, оставленных на нем, далеко не новый.

— Что — то уж больно быстро мы перешли к действиям, — сказал Аззи.

— Я схватываю все на лету, — ответил Безымянный. Голос его доносился из ниоткуда — было похоже, что воздух разговаривает с демоном языком сверхбожества.

— Ну, и что дальше? — спросил Аззи.

— Рукопашная! — отвечал Безымянный. — Будем сражаться один на один до тех пор, пока кто — нибудь из нас не погибнет. А вот и я!

И тут Аззи увидел, как одна из бронзовых дверей, ведущих на арену, открылась, и оттуда, лязгая гусеницами, выползла тяжелая стальная громадина. Аззи уже видал эти адские машины на полях сражений Первой мировой войны, куда его случайно занесло. Это был армейский танк, с полным комплектом вооружения, с короткой пушкой, грозно глядевшей прямо на Аззи из невысокой башни.

— Ты сидишь в этом танке? — спросил Аззи у Безымянного.

— Я сам — этот танк, — ответил тот.

— Не кажется ли тебе, что на твоей стороне явный перевес в военной технике? — сказал Аззи.

— Молчи! Учись проигрывать с достоинством, — прогрохотал Безымянный.

И танк медленно, не торопясь, начал наступать. Безымянный явно наслаждался своей властью над практически безоружным противником. Порой облако едкого дыма вырывалось из выхлопной трубы, заставляя Аззи чихать и кашлять. Танк кружил, маневрировал с удивительной легкостью, заставляя демона двигаться в одном направлении. Аззи шаг за шагом отступал назад, сжимая в руке короткий меч. Подъехав поближе, танк выпустил два гибких механических манипулятора, похожих на щупальца. На конце каждого из этих стальных щупальцев была циркулярная пила. Безымянный включил обе пилы, и те завыли на такой пронзительной ноте, что у Аззи мурашки забегали по коже.

И вот, сделав очередной шаг назад, Аззи уперся в каменную стену. Дальше отступать было некуда. Безымянный занес над головой демона циркулярную пилу…

— Стой! — закричал Аззи. — Это не по правилам! Где зрители? Почему пустуют зрительские ряды?

— Что?.. — растерялся Безымянный.

— Я требую, чтобы на нашем поединке присутствовали зрители! Только тогда у нас будет настоящий бой гладиаторов!

Двери в зрительский зал открылись, и в проходе между скамьями появились зрители. Аззи узнал их. Первыми шли боги — олимпийцы в белоснежных хитонах. За ними — Илит под руку с Гавриилом. А за этой парой, подняв голову и расправив плечи, шагал Михаил.

Безымянный, принявший облик танка, повернул свою башню в их сторону. Ствол его пушки покачался из стороны в сторону. Ему явно не нравилось то, что происходило в зрительном зале.

— Тайм — аут, — сказал Безымянный. — Сделаем небольшой перерыв. Ты не возражаешь?

Не успел Аззи ответить, как арена цирка исчезла, и они с Безымянным оказались в просторной гостиной, обставленной в стиле девятнадцатого века.

Глава 3

— Теперь, надеюсь, ты убедился, что твои сверхъестественные способности демона — сущие пустяки по сравнению с моим всемогуществом. Признайся, ты ведь был практически беспомощен передо мной там, на арене цирка. Ничего постыдного в этом нет. Я — новая парадигма. Никто не может устоять передо мной. Никто и ничто. Я — предвестник наступающей эры.

— Так убей меня, и дело с концом! — воскликнул Аззи, теряя терпение.

— Нет, я придумал кое — что получше. Я сохраню тебе жизнь. Я возьму тебя в новый мир, который я намерен создать.

— Зачем я нужен тебе в твоем новом мире?

— Ты будешь развлекать меня. Я буду с тобой предельно откровенен. Видишь ли, мне только что пришла в голову одна мысль. Когда я разрушу эту Вселенную до самого основания и создам другую, я тем самым обреку себя на вечное одиночество. В новом мире мне не с кем будет даже просто поговорить по душам. Вокруг меня не будет никого, кто не являлся бы отражением моего собственного «я». Не останется ни одного живого существа, которое не было бы сотворено мною по моему собственному образу и подобию. Теперь я понимаю, почему ваш Бог покинул вас — Он попросту устал от одиночества. Ведь Он был страшно одинок. Рядом не было ни единой живой души из тех, что жили вместе с ним еще до Сотворения Мира. Оглядываясь вокруг себя, Он видел только свои собственные творения. Но я не намерен повторять Его ошибки. Я подарю тебе жизнь, и ты будешь жить со мной в новом мире, чтобы мне было с кем побеседовать.

Аззи заколебался на мгновение. Да, предложение Безымянного было заманчивым. Но…

— Чего же ты ждешь? — снова заговорил Безымянный. — Мне достаточно пальцем шевельнуть, чтобы стереть тебя с лица земли, но вместо этого я предлагаю тебе перейти на мою сторону. Ты, один только ты уцелеешь после того, как от старого мира не останется даже тени. Мы не оставим никого и ничего — ни богов, ни демонов, ни смертных, ни Судьбы, ни даже самой Природы. Вместо них мы придумаем куда более яркие образы. Ты даже можешь помогать мне в разработке плана. Ты только подумай, какая это великая честь — участвовать в проекте Сотворения Мира. Ты станешь, так сказать, одним из его отцов — основателей. Ну, скажи честно, предлагал ли тебе кто — нибудь более заманчивую перспективу?

— Но остальные…

— Остальных я уничтожу. Они должны умереть! И не пытайся меня отговорить!

— Есть один мальчик, его зовут Квентин…

— Его образ останется в твоей памяти.

— И еще одна ведьма, ее зовут Илит…

— Ты все еще хранишь ее локон?

— Оставь в живых хотя бы этих двух! Остальных можешь забирать, но этих пощади!

— Конечно, я могу оставить ее в живых. Я могу все, чего захочу. Но я не сделаю этого. Она умрет, и мальчик с нею. И все остальные тоже умрут. Только ты, Аззи, останешься жить. Это своего рода проклятье, бремя которого тебе придется нести.

Аззи долго смотрел на Безымянного, прежде чем дать окончательный ответ. У него было такое ощущение, что новый мир, в который его так настойчиво звал с собой Безымянный, вряд ли будет сильно отличаться от старого. Впрочем, какое ему, Аззи, до этого дело — ему этот мир уже не увидеть. Пришло время последней, решающей битвы, в которой ему предстояло погибнуть.

— Нет, покорнейше благодарю, — негромко сказал он.

Глава 4

Аззи снова стоял на арене цирка. Танк, сверкающий хромом и анодированным алюминием, надвигался на него — тяжелая, добела раскаленная громада. Аззи отпрыгнул в сторону. Танк начал разворачиваться тяжелыми гусеницами, но его колеса забуксовали в песке. На этот раз Безымянный явно просчитался.

Тогда танк навел на Аззи пушку, и пушка выстрелила. Из жерла вылетел белый пластиковый шар, упал на песок и раскололся. Из него вылетели мушки и вылезли мышки. Мышки дружно начали рыть ямку, похожую на яму для барбекю. Аззи оставалось только молча удивляться. Он не знал, что на этот раз задумал Безымянный — если, конечно, он вообще что — то задумал.

Пушка снова выстрелила — на этот раз черными значками, которые музыканты пишут на нотных линейках. Аззи слышал, как Безымянный пробормотал себе под нос:

— Я же сказал «канонада», а не «канон»!

Похоже, Безымянный попросту никак не мог обуздать свое разыгравшееся воображение. Пушка выстрелила в третий раз — на песок упали разноцветные крупные капли и превратились в шипящую, пузырящуюся пену.

Танк выехал на середину арены. Теперь уже он двигался не так уверенно, как раньше. Похоже, он начинал осознавать, что, хоть Аззи и слабый противник, одолеть его будет не так просто: ведь злейший враг Безымянного — он сам. Тем временем Аззи поднял с земли булыжник и приготовился швырнуть в Безымянного.

Тем временем из — за спины Безымянного — то есть, попросту говоря, из — за танка — выступила призрачная рать, сплошь состоявшая из знаменитостей прошлого, стяжавших печальную славу и окончивших свою жизнь на плахе, под топором палача. Среди них были пират Черная Борода, Анна Болейн, леди Джейн Грей, Всадник без головы, Иоанн Креститель, Людовик XVI, Мария Антуанетта, Мария Стюарт, Медуза Горгона, сэр Томас Мор и Максимилиан де Робеспьер. Все они держали свои отрубленные головы на сгибе левой руки, у локтя, и выступали ровной шеренгой, четко чеканя шаг, как подобает исправным, хорошо вымуштрованным солдатам. В правой руке у каждого было копье с серебряным наконечником — очевидно, Безымянный где — то прочел, что слуги Ада не любят серебра и убить Адского Духа можно только серебряным оружием.

Против этой шеренги Аззи выставил своих людей. Те явились, грозно бряцая оружием, но удержать их долго Аззи не мог, и вскоре призраки бесследно растаяли в воздухе: ведь основным условием поединка было то, что Аззи должен сражаться в одиночку.

Тогда Безымянный раскрыл огромную пасть, забитую булыжниками и грязью, и, угрожающе нависнув над Аззи, принялся кусать и щипать его.

— Ты с ума сошел! — завопил Аззи. — Перестань сейчас же, я боюсь щекотки!

— Не перестану, — ответил Безымянный. — Почему ты не умираешь?

— Ты жалкая тварь! — крикнул Аззи.

— Послушай, ну неужели нам непременно нужно продолжать этот бой? Может, ты просто умрешь — и дело с концом?

— Ну уж нет! — пробормотал Аззи сквозь зубы.

Глава 5

Аззи обвел взглядом зрительские ряды. Двенадцать богов — олимпийцев, предводительствуемые Зевсом, сидели на мраморых скамейках рядом с Гавриилом, Михаилом и Илит. Аззи заметил среди зрителей новые лица: Прекрасного Принца и принцессу Скарлетт, Иоганна Фауста и Маргариту. И вот все они поднялись со своих мест и вышли на арену.

— Это нечестно! — завопил Безымянный. — Тебе не разрешается звать на помощь друзей!

— Я никого не звал, — ответил Безымянный. — Они явились по собственной воле.

— Но у меня не было времени создать себе друзей и союзников!

— Что ж, — заметила Илит, — в этом виноват ты сам. Ты предпочел одиночество.

— А теперь уже поздно их создавать, — сказал Михаил. Архангел выступил на арену во всем своем блеске, а за спиной его виднелись плотно сомкнутые ряды Небесной Рати. — Полагаю, все присутствующие здесь согласны с тем, что ты, Безымянный, не годишься на роль Верховного Божества. Теперь мы все объединились и намерены сообща выступить против тебя.

И тут зазвучала боевая песнь — сильный мужской голос выводил простой и строгий мотив. Это был Аретино. Вскоре напев подхватили остальные — Квентин и Киска, Корнглоу и Леонора, сэр Оливер и мать Иоанна, сеньер Родриго и сеньерита Крессильда. Они обступили сражающихся плотным кольцом и подбадривали Аззи. Как это глупо, подумал демон, ведь единственное, что он может сделать — это тянуть время, отдаляя неотвратимый момент своей гибели. Он, Аззи, бессилен перед этим кошмарным существом, вырвавшимся на свет из глубин мрака.

— Не умирай! — крикнула ему Илит. — Если ты уцелеешь, то и Ананке выстоит. У тебя хватило мужества доиграть свою пьесу. Так сражайся же до конца!

Глава 6

— Хорошо, тогда — борьба. Греко — римская, — прорычал Безымянный, принимая облик, сходный с человеческим. — До смерти.

Он схватил Аззи и начал его душить.

— Ты не убьешь его! — крикнул Квентин.

— Это почему же?

— Потому что он мой друг!

— Молодой человек, вы, кажется, не понимаете, насколько слаба ваша позиция. Я — Пожиратель Душ, мой дружочек. И вашей сладкой и весьма аппетитной душой я намерен закусить после того, как разделаюсь с этим глупым демоном.

— Нет! — и Квентин ударил Безымянного по голове раскрытой пятерней. Безымянный откатился назад на своих колесах, заменявших ему ноги, и оскалил зубы. Тут к нему подскочила Киска и нанесла сверхбожеству удар в живот. Безымянный повалился на окровавленный песок. Сквозь кольцо зрителей, окруживших место сражения, пробился сэр Оливер с длинным копьем в руках. С помощью матери Иоанны он поразил Безымянного прямо в глаз.

— Ох, такого я не ожидал, — вздохнул Безымянный, когда копье прошло сквозь его голову. И с этими словами он умер.

Когда бой кончился, на арене цирка появилась Ананке. Она приветливо улыбалась.

— Молодцы, ребятушки! — сказала она. — Я знала наперед, что в трудную минуту вы объединитесь!

— Так вот зачем ты все это затеяла! — догадался Аззи.

— По многим причинам, друг мой. Но перечислять их все было бы слишком утомительно. Всегда найдется множество причин для объяснения чего угодно, и у этих причин, в свою очередь, тоже будут какие — то причины. Но стоит ли забивать себе голову этими пустяками? Ведь самое главное — что все вы живы.

И, взявшись за руки, все они начали кружиться в огромном хороводе, плавно поднимаясь в воздух. Кружась все быстрее и быстрее, они летели над землей — все, кроме…

Глава 7

Аретино проснулся и сел на постели. Солнце ярко светило над городом; заглянуло оно и в комнату поэта. У изголоовья кровати лежала рукопись: «Легенда о золотых подсвечниках».

Поэт вспомнил, что ночью ему приснился чудесный сон. Таково было одно из объяснений.

Другое объяснение — Аззи все — таки удалось сохранить Венецию в Лимбе.

Аретино выглянул в окно. По улице шли люди, и среди них — Корнглоу и Леонора.

— Что происходит? — крикнул Аретино.

Корнглоу поднял голову и, заметив поэта, прокричал в ответ:

— Спасайся, Аретино! Говорят, монголы с минуты на минуту войдут в город!

Значит, Венеция обречена. Что ж, тогда все в порядке. Теперь оставалось найти какой — нибудь тихий уголок и продолжить работу над пьесой.

Аретино проснулся и сел на постели. Утро было чудесное, в раскрытое окно заглядывало солнце. Глядя на пятно солнечного света, лежавшее на полу возле кровати, Аретино вспомнил, какой странный сон приснился ему нынче ночью. Будто к нему явился демон и заказал пьесу о семи золотых подсвечниках. И еще будто бы из — за этой пьесы целый город должен был погибнуть. Но Ананке, решив спасти Венецию, вырезала из истории всего человечества тот промежуток времени, где демон разыгрывал свою пьесу, и отослала гибнущий город в Лимб. И вот теперь Аретино проснулся в реальном мире, в мире, где все шло своим чередом, как будто никто и не играл Безнравственную Пьесу.

Аретино поднялся с постели и выглянул в окно. Там начинался самый обычный день — такой же, как вчера. Интересно, что стало с другой Венецией — той, которая осталась в Лимбе, подумал Аретино.

Глава 8

Фат встревожился, когда ему сказали, что в Лимб скоро будет перенесен новый город с Земли. Однако тревожился он отнюдь не потому, что в Лимбе было мало места; Лимб — огромное пространство, в котором сосуществуют многие временные параллели. Там собраны города и страны, погибшие много веков назад, и даже земли, которых никогда не было на карте. Здесь вы можете посетить и Сады Гесперид,[381] и двор короля Артура в Камелоте, и потерянный город Лис. И вот теперь рядом с этими землями появится Венеция, Венеция Гибнущая. Фат решил прогуляться по ее улицам. Он шел, любуясь трагической крастотой сцен и живостью красок. Смерть уже вошла в город. Видя гибнущих людей, Фат хотел хоть чем — то утешить их. Он знал, что завтра все начнется здесь заново, и будет еще одно такое же утро, утро дня накануне гибели великого города, а за ним — еще одно, и так будет повторяться снова и снова до конца времен. Фат хотел крикнуть людям: «Не бойтесь! Завтра будет новое утро! Вы все воскреснете!», но понял, что не может этого сделать. Люди попросту не стали бы его слушать. Охваченные страхом, они доживали свои последние часы в обреченном городе. И Фат знал, что страх этот не пройдет ни завтра, ни послезавтра, ни через много, много дней.

Фат увидел влюбленных, Корнглоу и Леонору. Казалось, эти двое не замечают ничего в целом свете, кроме друг друга. Они наслаждались каждым мгновением бытия. Идите и научите остальных жить так, как вы живете, сказал им Фат, но те только рассмеялись в ответ. Жить и любить — это так просто, ответила Леонора, что этому невозможно научить.

Фат вернулся в свой замок и задумался над вечными проблемами.

Глава 9

В Венеции — той, что осталась в Лимбе, — Корнглоу и Леонора вспоминали об Аретино.

— Интересно, напишет ли он свою пьесу?

— Скорее всего, напишет. Но не о той Венеции, которая осталась в реальном мире, а о Венеции гибнущей, о городе, который ожидает странная участь — погибать и вновь воскресать на следующее утро. Ты боишься смерти, дорогая?

— Ну, может быть, только чуть — чуть. Но завтра утром мы все будем живы, ведь правда?

— Да, конечно. Я верю в это. Но смерть есть смерть, когда бы она ни пришла.

— А мы непременно должны умереть сегодня?

— Сегодня вся Венеция погибнет.

И вот за окном раздается цокот копыт. Всадники на улицах! Монголы!

Корнглоу храбро сражается, но врагов слишком много. Они окружают его, и вот уже он падает на землю, пронзенный копьем. Монголы хотят схватить Леонору, но дочь эльфов очень проворна. Даже монгольским всадникам ее не догнать. Она бежит по улице и бросается в темную воду — и вот она уже плывет прочь от города. Волны вздымаются высоко, и ей трудно бороться с ними. Она оглядывается назад и видит город, охваченный огнем, видит, как рушатся каменные стены. Огромная волна накрывает ее с головой, и она погружается в морскую пучину. Да, умирать действительно нелегко, особенно в первый раз!

Глава 10

Аззи почувствовал, как огромная рука крепко схватила его. Дальше были только мрак и тишина.

Очнувшись, он почувствовал, как чья — то прохладная ладонь легла на его лоб. Он открыл глаза.

— Илит! Что ты здесь делаешь? Я не знал, что ведьмы и демоны могут воскреснуть, умерев однажды.

— Но ты не умер. Мы оба живы — ты и я.

Аззи огляделся вокруг. Комната, в которой он лежал, смутно напоминала ему одно место… Да, это был Трактир — на — Полпути, так сказать, нейтральная территория, где силы Света и Тьмы встречаются иногда запросто, чтобы посидеть за кружкой пива и поговорить по душам.

— А что стало со Вселенной?

— Благодаря тебе Ананке удалось спасти мир. Мы все у тебя в долгу, Аззи, хотя, боюсь, ты еще выслушаешь немало упреков и со стороны Света, и со стороны Тьмы. Ходят слухи, что даже Совет Неправедных собирается объявить тебе строгий выговор за постановку Безнравственной Пьесы. Но я с тобой, Аззи, и боюсь, что теперь уже навсегда.

Он пожал ее тонкую руку:

— Мы с тобой похожи, Дочь Тьмы, — сказал он.

Наградой ему был долгий нежный взгляд и тихий шепот:

— Да, похожи…

РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ

Последнее испытание

Думаю, началось это давно. Гораздо раньше, чем засуетились астрономы, и уж точно задолго до того, как об этом узнал я. Насколько давно — не представляю: может, тысячи лет назад, а может, и больше. Сам я узнал об этом одним мартовским вечером из газеты.

Джейн хозяйничала на кухне. Я устроился в большом мягком кресле и просматривал передовицы — милитаристская болтовня, рассуждения о контроле над инфляцией. Потом пробежался по разделу самоубийств и по разделу уголовной хроники. Пролистывая последние страницы, я наткнулся на небольшую заметку.

«Астрономы теряют звезды» — гласил заголовок. Судя по фамильярному стилю, это была типичная бульварная беллетристика. «Доктор Вильгельм Менцнер из обсерватории Сан-Джейн не может отыскать некоторые звезды Млечного Пути. Такое впечатление, говорит доктор Менцнер, что они попросту исчезли. Многочисленные фотографии звездного неба подтверждают: многие неяркие звезды пропали с небосвода. Они были на небе еще совсем недавно — судя по фотографиям, сделанным в апреле 1942 года…» Дальше автор перечислял пропавшие звезды — их названия ничего мне не говорили — и отечески журил ученых за рассеянность: только представьте, писал он, потерять нечто такое огромное, как звезда. Впрочем, волноваться не стоит, подытоживал журналист, звезд на небе еще много.

Заметка в тот момент показалась мне забавной, хоть и сомнительной по стилю. Я не очень хорошо разбираюсь в науке — я торговец одеждой, — но ученых я всегда уважал. Стоит только посмеяться над ними, и они тут же придумывают какую-нибудь гадость вроде атомной бомбы. Лучше уж относиться к ним с почтением.

Не помню, показал я заметку жене или нет. Если и показал, значит она ничего не сказала.

Жизнь текла своим чередом. Я ездил в свой магазин на Манхэттен и возвращался домой в Куинс. Через несколько дней появилась другая статья. Написал ее доктор наук, и фамильярным стилем здесь и не пахло. В статье говорилось, что звезды с огромной скоростью исчезают из нашей галактики Млечный Путь. Обсерватории обоих полушарий подсчитали, что за последние пять недель пропало несколько миллионов далеких звезд.

Я вышел на задний двор и посмотрел на небо. Мне показалось, что все в порядке. Млечный Путь — на привычном месте, густо пачкает небосвод, как и всегда. Немного в стороне — Большая Медведица. Северная звезда по-прежнему указывала на Вестчестер.

Земля под ногами была мерзлая и твердая, как камень, но воздух уже не такой холодный. Скоро придет весна, а с ней и весенние коллекции одежды. По другую сторону моста Куинсборо сияли огни Манхэттена, и это окончательно меня отрезвило. Главная моя забота — одежда, поэтому я вернулся в дом, чтобы заняться делом.

Через несколько дней история о пропавших звездах добралась до первых полос. «ЗВЕЗДЫ ИСЧЕЗАЮТ! — кричали заголовки. — ЧТО ДАЛЬШЕ?»

Из статьи я узнал, что, оказывается, Млечный Путь теряет по несколько миллионов звезд в день. Другие галактики, по-видимому, не пострадали, хотя никто ничего толком не знал. Но из нашей галактики звезды выбывали определенно. Большинство из них — такие далекие, что разглядеть их можно только в мощный телескоп. А вот то, как они исчезают, разом и сотнями, мог увидеть любой зрячий. Это был не взрыв и не медленное угасание. Нет. Просто — раз! — и звезды как будто и не было.

Автор статьи, профессор астрономии, подчеркивал, что на самом деле мы видим не исчезновение звезд, а то, как иссякает их свет. Сами звезды, очевидно, погасли сотни миллионов лет назад, а свет от них еще долго летел сквозь космическое пространство. Сотни миллионов лет… кажется, так было в статье. Хотя, возможно, и тысячи миллионов.

Статья не касалась причин происходящего.

Поздно вечером я вышел посмотреть на небо. Все соседи высыпали на свои участки. И действительно, в бесконечной россыпи звезд я мог видеть, как гаснут маленькие крапинки света. Они были едва заметны. Если не смотреть прямо на них, то никаких изменений и не увидишь.

— Джейн! — крикнул я в открытую дверь. — Иди посмотри!

Жена вышла и подняла голову. Уперев руки в бока, она хмурилась, будто ее оторвали от важного дела.

— Ничего не вижу, — заявила она наконец.

— Присмотрись повнимательней. Выбери кусок Млечного Пути и наблюдай за ним. Вот, только что погасла! Видела?

— Нет.

— Следи за мерцающими точками, — сказал я.

Но Джейн так ничего и не увидела, пока соседский сын Томас не дал ей подзорную трубу.

— Вот, миссис Остерсен, попробуйте, — сказал он. К груди он прижимал три или четыре подзорные трубы, пару биноклей и стопку карт звездного неба. Ничего себе ребенок. — Вы тоже, мистер Остерсен.

В подзорную трубу я увидел это совсем четко: точка только что светилась в темноте и вдруг — раз! — исчезла. Очень странно.

В тот момент я впервые ощутил тревогу.

Джейн же отнеслась к этому совершенно безразлично. Она вернулась на кухню.

Катаклизмы катаклизмами, а торговля должна идти своим чередом. Правда, я поймал себя на том, что покупаю газеты четыре или пять раз на день и держу радио в магазине включенным, чтобы быть в курсе последних новостей. Все остальные поступали так же. Разговоры о звездах выплеснулись на улицы.

Газеты предлагали всевозможные объяснения. Страницы пестрели научными статьями о красном смещении, межгалактической пыли, эволюции звезд и оптических обманах. Психологи доказывали, что исчезнувших звезд вообще никогда не было, что это была только иллюзия.

Я не понимал, чему верить. Единственную, на мой взгляд, осмысленную статью написал журналист, специализирующийся на проблемах общества. Ученым его уж точно не назовешь. По его мнению, в галактике кто-то затеял генеральную уборку.

У малыша Томаса на этот счет была собственная теория. Он считал, что это козни захватчиков из другого измерения — якобы они засасывают нашу галактику, как пыль в пылесос, чтобы переместить к себе, в другое измерение.

— Это же очевидно, мистер Остерсен, — объяснял мне Томас как-то вечером. — Они начали засасывать звезды с той стороны Млечного Пути и теперь подбираются к центру. До нас они дойдут в последнюю очередь, потому что мы на самом краю.

— Да уж… — вздохнул я.

— К тому же, — добавил он, — «Удивительные факты и сверхъестественно-научные истории» придерживаются такой же точки зрения, а они лидеры в области научной фантастики.

— Но они не ученые, — возразил я.

— Ну и что? Ведь они предсказали подводную лодку задолго до ее появления. И самолеты, когда ученые еще спорили, может ли шмель летать. А ракеты, радары, атомные бомбы? Они оказались правы и насчет них тоже.

Он перевел дыхание.

— Кто-то должен остановить захватчиков, — добавил он убежденно и вдруг косо посмотрел на меня. — Они путешествуют сквозь измерения, а значит могут принимать человеческий облик. — Он снова взглянул на меня, на этот раз с явным подозрением. — Любой может оказаться одним из них. Например, вы.

Я заметил, что малыш Томас нервничает, а может, уже подумывает сдать меня какой-нибудь комиссии, поэтому угостил его молоком и печеньем. Он, правда, насторожился еще больше, но тут уж ничего не поделаешь.

Газеты принялись за обсуждение той же самой фантастической версии, что рассказал мне малыш Томас, только дополнительно приукрасив ее. Какой-то парень заявил, что знает, как остановить агрессора. Захватчики предложили ему возглавить какую-нибудь небольшую галактику в обмен на согласие сотрудничать с ними… Разумеется, он отказался.

Возможно, это прозвучит глупо, но небо начало пустеть. Люди во всем мире говорили глупости и совершали глупые поступки. Мы начали задаваться вопросом: когда же погаснет наше солнце?

Каждый вечер я смотрел на небо. Звезды гасли все быстрее и быстрее. Количество исчезнувших звезд возрастало в геометрической прогрессии. Вскоре маленькие огоньки на небе стали гаснуть с такой скоростью, что их невозможно было сосчитать. Теперь их исчезновение можно было наблюдать невооруженным глазом — эти звезды находились ближе к нам.

Через пару недель от Млечного Пути остались только Магеллановы Облака, но астрономы объяснили, что они вообще не относятся к нашей галактике. Погасли Бетельгейзе, Антарес и Ригель, следом — Сириус и Вега. Потом исчезла альфа Центавра, наш ближайший сосед. Небо совсем опустело — только редкие точки и пятнышки. И Луна.

Я не знаю, что произошло бы, если б мы не услышали голос. Возможно, все пошло бы иначе, кто знает.

Но голос прозвучал — на следующий день после того, как погасла альфа Центавра.

Первый раз я услышал его по пути в магазин. Я спускался по Лексингтон-авеню от станции «Пятьдесят девятая улица», разглядывая витрины конкурентов. Когда я проходил мимо «Платьев Мэри Бэйли» и прикидывал, как скоро они выставят весенне-летнюю коллекцию, я услышал голос.

Голос был приятный и дружелюбный. Казалось, его источник находился у меня за спиной, чуть выше уровня головы.

— Страшный суд над жителями Земли состоится через пять дней, — сказал голос. — Пожалуйста, подготовьтесь к последнему испытанию и отбытию. Это объявление будет повторено.

Я сразу же оглянулся, чтобы посмотреть, кто говорит. Я ожидал увидеть высокого, мертвенно-бледного фанатика — этакого сумасшедшего с горящими глазами и развевающейся бородой. Но рядом со мной никого не было. До ближайшего прохожего — не менее пятнадцати метров. В тот момент я решил, что голос мне померещился. Но потом обратил внимание, что все люди на улице недоуменно крутят головами.

Вообще-то, Лексингтон-авеню в девять часов утра весьма оживленное место: толпы людей спешат по своим делам, дети торопятся в школы, гудит метро под ногами, сигналят автомобили.

Но тут на улицу опустилась тишина. Машины остановились там, где ехали, люди замерли на тротуарах.

Ко мне подошел ближайший прохожий, прилично одетый, примерно моего возраста — сорок с небольшим. Он смотрел на меня с подозрением, словно обвинял в хулиганстве. Кажется, я смотрел на него так же.

— Вы это слышали? — спросил он.

— Да.

— Это вы говорили?

— Нет. Может быть, вы?

— Ни в коем случае, — ответил он с негодованием.

Несколько секунд мы сверлили друг друга взглядами. Но, мне кажется, мы уже понимали, как и все вокруг, что это не розыгрыш. Особенно после того, как исчезли все звезды.

Подошла симпатичная девушка в меховой шубке. Она была напугана и держалась вызывающе.

— Вы слышали? — спросила она.

— Да, — ответил я. Мужчина подтверждающе кивнул.

— Она что, говорила в громкоговоритель? — спросила девушка.

— Она? — хором переспросили мы.

— Ну, этот женский голос. — Девушка начала сердиться. — Молодая женщина… она еще сказала: «Страшный суд над жителями…»

— Голос был мужским, — возразил мужчина. — В этом я уверен. — Он посмотрел на меня. Я кивнул.

— Да нет же! Это была девушка с легким, но хорошо различимым новоанглийским акцентом… — Она оглянулась по сторонам, словно ища поддержки.

Люди на Лексингтон-авеню начали собираться группами. Народ заполнил всю улицу, насколько хватало глаз. Автомобили не двигались. Водители вылезали из машин, чтобы расспросить про голос.

— Прошу прощения, — обратился ко мне прохожий. — Это только мне послышалось или вы слышали тоже?..

Так продолжалось весь следующий час. Оказалось, что голос слышали все. Но все женщины были уверены, что слышали женский голос, а все мужчины — что мужской.

Наконец я добрался до магазина.

Продавщица Минни и кладовщик Фрэнк были уже на месте. Они включили радио на полную громкость и разговаривали, стараясь его перекричать.

— Мистер Остерсен, — обратился ко мне Фрэнк, как только я вошел. — Вы слышали голос?

Мы обсудили случившееся, но не сообщили друг другу ничего нового. Фрэнк услышал голос, когда был уже в магазине. Минни как раз входила, взявшись за ручку двери. По ее словам, голос принадлежал девушке ее возраста с едва заметным акцентом жительницы Бронкса. Мы же с Фрэнком настаивали, что голос мужской. Правда, я слышал голос мужчины лет сорока — сорока пяти, а Фрэнк уверял, что это был молодой человек лет двадцати с небольшим.

Наконец мы вспомнили о радио, которое надрывалось все это время.

— …Голос прозвучал во всех регионах страны в девять часов три минуты утра по восточному времени. Этот голос, предположительно принадлежащий… э-э-э… Создателю, возвещающему Судный день, был слышен… э-э-э… во всех регионах страны. — Диктор неуверенно замолчал, потом продолжил: — Вместо нашей обычной программы слово предоставляется преподобному Джозефу Моррисону, который расскажет о… — Диктор помолчал секунду, затем торжественно произнес: — Преподобный Джозеф Моррисон!

Почти все утро мы слушали радио. Преподобный Джозеф Моррисон казался таким же растерянным, как и все остальные. После его выступления начался специальный выпуск новостей. Выяснилось, что голос слышали люди по всей Земле. Голос обращался на разных языках, наречиях и диалектах.

Минни слушала репортажи, которые следовали один за другим, с изумлением, Фрэнк тоже, казалось, был потрясен. Думаю, я и сам выглядел настолько испуганным, насколько позволяло мое невыразительное лицо. Без четверти двенадцать я решил позвонить жене. Безрезультатно. Я не смог даже связаться с оператором станции.

— …Возможно, это мистификация, — вещал приемник неубедительным тоном. — Массовые галлюцинации плохо изучены, поэтому их нельзя сбрасывать со счетов. В Средние века…

И тут, прерывая наш разговор и заглушая радиоэфир, снова прозвучал голос:

— Страшный суд над жителями Земли состоится через пять дней. Пожалуйста, подготовьтесь к последнему испытанию и отбытию. Это объявление будет повторено.

«Отбытие! — подумал я. — Интересно — куда?»

— Вот! — закричал Фрэнк. — Слышала? Молодой человек!

— Совсем спятил?! — крикнула Минни в ответ. Волосы упали ей на глаза, и она стала походить на драчливого кокер-спаниеля.

— Сама спятила!

Они свирепо уставились друг на друга. Минни, казалось, собиралась швырнуть во Фрэнка кассовый аппарат.

— Успокойтесь, — сказал я. — По-моему, голос разговаривает с каждым на самом понятном для него языке — его собственном.

— Разве такое возможно? — удивился Фрэнк.

— Не знаю. Но это логично. Если бы голос использовал только латынь, иврит или английский, никто бы из арабов или армян его не понял. Оно обращается к каждому на его родном языке и даже диалекте.

— А разве можно называть его «Оно»? — прошептал Фрэнк и оглянулся через плечо, словно ожидая увидеть ангела возмездия. — Может, лучше говорить «Он»?

— «Она», ты хочешь сказать, — вставила Минни. — Ох уж этот мужской шовинизм: Бог непременно должен быть мужчиной! А ведь женское начало очевидно повсюду, во всем окружающем мире. Ты… ты просто не смеешь говорить «Он», когда… когда…

Минни не была сильна в теоретических выкладках. Она запнулась и замолчала, тяжело дыша и откидывая назад волосы.

Некоторое время спустя мы уже говорили об этом спокойно и слушали радио. Выступали эксперты, их становилось все больше. Потом передали короткие репортажи из разных стран, жители которых слышали второе объявление. В два часа я распустил всех по домам. Какой смысл работать в такой день? К тому же к нам не зашел ни один покупатель.

Когда я добрался до «Бруклин — Манхэттен транзит», подземка работала как обычно, и я поехал домой в Куинс.

— Ты слышал голос? — спросила жена, не успел я войти.

— Конечно. Говорила женщина тридцати пяти лет с легким акцентом жительницы Куинса?

— Точно! — воскликнула она. — Слава богу, мы согласны хоть в чем-то!

Но конечно, это было не так.

Мы поговорили про голос за ужином и продолжили обсуждение после ужина.

В девять часов вечера объявление прозвучало вновь:

— Страшный суд над жителями Земли состоится через пять дней. Пожалуйста, подготовьтесь к последнему испытанию и отбытию. На этом все.

— Ну вот, — сказала Джейн. — Ясно же, что «Он» на самом деле «Она».

— Думаю, все-таки «Он», — возразил я, и мы отправились спать.

Утром я поехал на работу, хоть и не знаю зачем. Я, как и все, понимал, что все кончено. Просто казалось естественным вернуться к работе — будь то конец света или нет. Бо́льшая часть моей сознательной жизни была связана с магазином, и я хотел провести в нем еще один день. К тому же я собирался привести в порядок дела, хотя и знал, что это лишено смысла.

Езда на метро превратилась в тихий ужас. В Нью-Йорке и так-то не протолкнуться, но сегодня, казалось, все Штаты решили воспользоваться нью-йоркской подземкой. Вагоны были набиты до такой степени, что двери едва закрывались. Когда я наконец выбрался на свет божий, то обнаружил на улицах почти такую же толчею. Движение застопорилось, и люди покидали машины и автобусы, отчего толчея только усиливалась.

Фрэнк и Минни уже были на месте. Наверное, их осенила та же мысль — привести в порядок дела.

— Как здорово, что вы здесь, мистер Остерсен, — сказал Фрэнк. — По-вашему, как Он поступит? Я имею в виду наши грехи.

Фрэнку шел двадцать второй год. Я с трудом допускал, что он успел наделать много грехов. И все же они его беспокоили. Судя по тому, как он хмурился и расхаживал по залу взад-вперед, он являлся, как минимум, поборником дьявола.

Минни, насколько я видел, грехи не заботили вообще. Она надела свой лучший наряд — кстати, купленный не в моем магазине, — а ее волосы были чуть темнее, чем вчера. Полагаю, она решила выглядеть перед Всевышним на все сто, будь он хоть мужчина, хоть женщина.

Все утро мы говорили о грехах и слушали радио. По радио тоже много рассуждали о грехах, и у каждого выступающего было свое личное мнение.

Около полудня заглянул Олли Бернштейн.

— Салют, экс-конкурент, — сказал он, стоя в дверях. — Как дела?

— Продал пятьдесят нимбов, — сказал я. — А у тебя?

— А, какая разница! — Он протиснулся боком в дверной проем. — До Страшного суда четыре дня, и всем на все наплевать. Пойдем, экс-конкурент, пообедаем.

Формально мы не были друзьями. Мы торговали товаром одной ценовой категории, и наши магазины располагались слишком близко друг к другу. К тому же Олли страдал ожирением, а я всегда настороженно относился к толстякам. Но тогда я почувствовал к нему симпатию. Жаль, что не разглядел его монолитные качества годы назад.

Мы направились в «Лотто», первоклассный ресторан на Семьдесят третьей улице. Мы надеялись, что в центре народу поменьше, однако мы просчитались. «Лотто» оказался забит до предела, и мы ждали столик сорок пять минут.

Мы заказали жаркое из утки, но в итоге согласились на стейк. С самого утра, сказал официант, наплыв посетителей, и все заказывают жаркое из утки.

В «Лотто» работало радио — впервые, наверное, за все время, что существует ресторан. Выступал какой-то священнослужитель — кажется, раввин. Его прервал короткий выпуск новостей.

— Война в Индокитае закончилась, — сообщил диктор. — Сегодня, в семь тридцать утра, был провозглашен мир. Кроме того, объявлено перемирие в Монголии и Танганьике.

Мы узнали еще много интересного. В Индокитае повстанцы уступили французам территорию, заявив, что все люди должны жить в мире. Франция немедленно объявила, что отзывает свои войска и что они вернутся домой, как только найдутся транспортные самолеты.

Все французы решили провести оставшиеся до Страшного суда дни в Париже. В тот момент я тоже захотел присоединиться к ним. Диктор добавил, что русские ВВС согласились перевезти французов домой.

Везде было одно и то же. Все страны шли на уступки, отдавая соседям спорные территории, отправляя гуманитарную помощь в «горячие точки» — и всё в том же духе.

Мы слушали радио за бутылкой мозельского — все шампанское было выпито еще с утра. Думаю, я немного перебрал. Так или иначе, я возвращался в магазин в обнимку с двумя незнакомцами, и мы убеждали друг друга, что мир — это хорошо.

Именно так и было.

Домой я вернулся пораньше, чтобы не нарваться на вечерний час пик. Хотя совсем избежать его не удалось. С порога я ухмыльнулся жене, и она ухмыльнулась в ответ. Джейн тоже была навеселе.

Назавтра я взял жену с собой. Мы придумали, как провести последние три дня — вернее, два, ведь сам Судный день не в счет. Мы поселимся в хорошем отеле, накупим классической музыки и устроим скромный праздник для двоих. Я считал, мы его заслужили. Хотя и мог ошибаться.

В магазине нас поджидал Фрэнк — в парадной одежде и с чемоданом в руке.

— В чем дело, Фрэнк? — спросил я.

— Мистер Остерсен, осталось два дня, и я хочу отправиться в свое первое путешествие на самолете. Я лечу в Техас.

— Правда?

— Да, сэр.

Фрэнк переминался с ноги на ногу, как если бы думал, что совершает глупый поступок. Но его лицо выражало решимость. Он ожидал, что я буду его отговаривать.

— Там я смогу покататься на лошади, мистер Остерсен. Я давно мечтал съездить в Техас и покататься верхом. И не только на лошади. Я хочу посмотреть, как выглядит наша страна с самолета. Я собирался отправиться в Техас летом, во время отпуска, но теперь… в общем, я улетаю.

Я прошел в кабинет и открыл сейф. Там лежали четыре тысячи долларов, остальное хранилось в банке. Я вернулся и вручил Фрэнку две тысячи.

— Держи, парень, — сказал я. — Купи мне лошадь.

Он посмотрел мне в глаза и ушел, не проронив ни слова. Да и что тут скажешь? И потом, не такой уж это и щедрый жест. Кому теперь нужны деньги? Мне хотелось, чтобы парень отлично провел время.

Жена на этот раз, похоже, была согласна со мной. Она улыбалась.

Минни пришла почти сразу же после ухода Фрэнка. Она снова принарядилась, и эту одежду она тоже купила не в моем магазине. Ее сопровождал молодой человек. Не красивый, не страшный — из тех парней, каких видишь на каждом шагу. Но Минни, похоже, считала иначе, судя по тому, как она сжимала его руку.

— Ты тоже собралась в Техас? — спросил я.

— Конечно нет, — сказала она. — Я выхожу замуж.

— Правда? — оживилась Джейн.

— Да, мэм. Мы с Хербом ждали, когда он окончит стоматологический колледж, — чтобы пока он мог пожить у родителей. Но теперь…

Должен заметить, выглядела она премило. Светло-русые волосы были ей к лицу.

— Вот, Минни. — Жена вытянула две тысячи у меня из руки и передала ей. — Проведи эти дни в свое удовольствие.

— Эй! — сказал я жене, когда Минни и ее жених ушли. — А как же мы? В банк идти бесполезно. И что теперь делать без денег?

— Да не переживай ты так, — сказала Джейн. — Разве ты не веришь в первую любовь?

Она уселась в единственное удобное кресло в зале, предназначенное для покупателей.

— Знаешь, я устала быть бережливой, — сказала она, когда увидела, что я смотрю на нее.

— Понимаю, — ответил я.

— И деньги пока имеют хоть какую-то ценность, — добавила она. — Разве у тебя совсем нет веры? Господь позаботится обо всех.

— Ну тогда все в порядке, — сказал я и уселся рядом.

Дверь отворилась. В магазин вошел незнакомый коротышка в годах, одетый как банкир. Я сразу понял, что он из наших. Одежный бизнес накладывает на человека отпечаток.

— Дела не очень? — спросил он.

— Не очень. Ни одного покупателя за весь день… вчера тоже.

— Неудивительно. Все бросились в дорогие магазины. Хотят напоследок одеться во все лучшее.

— Это можно понять, — сказал я.

— Понять — да, но это несправедливо. — Коротышка неодобрительно смотрел сквозь маленькое пенсне. — Почему большие магазины должны вытеснять с рынка мелких торговцев? Я представляю Бонзелли, и я здесь, чтобы возместить ваши финансовые потери.

Он положил на прилавок толстый конверт, улыбнулся как мог и ушел.

— Бонзелли, — рассеянно заметила жена. — Большой дорогой магазин…

В конверте лежало восемь тысяч долларов.

Впрочем, этим дело не кончилось. Каждые несколько минут в магазин заходили незнакомые люди и оставляли деньги. Через некоторое время я решил их раздавать. С двадцатью тысячами долларов в бумажном пакете я отправился в магазин Олли Бернштейна. Через квартал я с ним столкнулся. Он шел мне навстречу с пачками банкнот в руках.

— У меня для тебя подарочек, экс-конкурент, — сказал он.

Он нес около пятнадцати тысяч. Все, у кого были деньги, раздавали их — и получали назад от других людей.

— Кажется, придумал, — сказал я. — Может, осчастливим несчастных?

— Ты имеешь в виду магазины одежды в Бронксе?

— Нет, я имею в виду нищих и бомжей. Почему бы не поделиться с ними?

Он согласился без колебаний. Мы обсудили план. Идея спуститься в квартал дешевых притонов и там раздавать деньги показалась нам не очень удачной. Улицы по-прежнему были забиты народом, и я не хотел надолго оставлять Джейн в магазине. В конце концов мы решили пожертвовать деньги ближайшей церкви. Кому, как не им, знать, куда их пристроить.

Церковь на пересечении Шестьдесят пятой улицы и Мэдисон была ближе всего, поэтому мы отправились туда и встали в конец очереди. Она растянулась на полквартала, но продвигалась быстро.

— Вот уж не думал, что это так сложно, — сказал Олли и покачал головой. Пот ручейками сбегал по его лицу. Жертвуя деньги, он прилагал больше усилий, нежели когда их зарабатывал.

— Что это за церковь? — спросил он.

— Не знаю. — Я похлопал по плечу мужчину впереди. — Уважаемый, что это за церковь?

Мужчина обернулся. Он весил не меньше Олли, но был старше и выглядел совсем измученным.

— Откуда мне знать, — пожал он плечами. — Я из Бруклина.

Наконец мы вошли в церковь, и священник взял у нас деньги. У него не было времени даже поблагодарить нас — позади гудела длинная очередь. Он просто бросил деньги на стол. Другой священник сгреб банкноты и унес, потом возвратился за новой порцией. Мы пошли за ним, просто из любопытства. Я не сомневался, что церковь распорядится деньгами как надо, однако человеку свойственно стремление знать, куда идут его пожертвования. Кроме того, Джейн наверняка меня об этом спросит.

К боковому входу в церковь выстроилась очередь красноносых людей в лохмотьях. Их лица светились от радости. Священник вручал каждому по несколько пачек банкнот, потом торопливо уходил за новой порцией.

— Проще было б впустить вторую очередь внутрь, — сказал Олли, когда мы шли обратно. — Парни с деньгами встречались бы с парнями без денег, и процесс бы ускорился. Но всегда есть посредник, которого не обойдешь. — Он закашлялся. Физическая нагрузка добивала его. Человеку комплекции Олли не следовало бегать, раздавая деньги таким способом.

По пути в магазин мне вручили пять тысяч долларов. Человек просто улыбнулся, сунул мне пачку денег и поспешил прочь. Запоздало я узнал в нем одного из бомжей, стоявших в очереди у церкви.

На прилавке меня ждал целый ворох банкнот. Жена сидела в кресле и листала журнал.

— Вот, накопилось, — кивнула она на деньги.

Я бросил пять тысяч в общую кучу.

— Ты бы послушал радио, — сказала она. — За последний час конгресс принял около двадцати законов. Они дали нам все права, о которых мы не могли и мечтать, и еще несколько, о существовании которых я даже не подозревала.

— Наступила эра простого человека, — констатировал я.

Следующий час я простоял в дверях, раздавая деньги. Это была очевидная глупость. Множество людей на улицах пытались всучить деньги друг другу. Это было что-то вроде игры: богатый отдавал деньги бедному, а бедный поворачивался и отдавал их другому богатому. К двум часам дня уже невозможно было сказать, кто богат, а кто беден.

Джейн держала меня в курсе того, что передавали по радио. Страны мира одна за другой принимали гуманные законы, как только собирали кворум. Эра простого человека действительно наступила — за два дня до конца света.

В три часа дня мы пошли обедать. И я, и Джейн понимали, что видим магазин в последний раз. В качестве прощального жеста мы рассыпали по стойке пятьдесят тысяч долларов и оставили дверь нараспашку. Это единственное, что мы могли сделать.

Мы перекусили в ресторане на Шестьдесят третьей улице. Персонал покинул заведение, и посетители обслуживали себя сами. Приготовив что-нибудь с запасом, они ели и уходили. Джейн соорудила несколько десятков трехслойных сэндвичей как наш вклад в общее дело, а потом мы поели. Следующий вопрос — ночлег. Я не сомневался, что все отели заняты, но попытаться стоило. В крайнем случае мы могли переночевать в магазине.

Мы пошли в «Стэнтон-Карлер», один из самых больших отелей Нью-Йорка. Молодой человек за стойкой читал «Мир как воля и представление» Шопенгауэра.

— Есть свободный номер? — спросил я.

— Вот ключ, он подходит ко всем дверям. Занимайте любой свободный, если найдете.

— Сколько? — спросил я и развернул веер из тысячедолларовых купюр.

— Вы что, шутите? — сказал парень и снова уткнулся в книгу. Очень серьезный юноша.

Мы отыскали свободный номер на пятнадцатом этаже и сразу упали в кресла. Джейн тут же подскочила.

— Мы забыли про пластинки! — воскликнула она. — Я хочу провести последний день, слушая хорошую музыку.

Я устал как собака, но наши желания совпали. Нам с Джейн вечно не хватало времени, чтобы послушать все, что мы хотели. Можно сказать, мы еще и не начинали.

Джейн выразила желание пойти со мной, но я решил, учитывая толчею на улицах Нью-Йорка, что будет проще, если я пойду один.

— Запри дверь, — сказал я. — Может, до Страшного суда и остался один день, но люди пока еще не ангелы.

Она подмигнула мне. Она не подмигивала мне уже несколько лет.

С трудом протискиваясь сквозь толпу, я добрался до музыкального магазина. Внутри не было ни души. Я взял проигрыватель и пластинки — столько, сколько мог унести. В отеле мне пришлось подниматься на пятнадцатый этаж пешком, потому что кто-то вздумал кататься на единственном работающем лифте.

— Поставь Дебюсси, — попросил я Джейн и без сил рухнул в кресло. Какое наслаждение — вытянуть усталые ноги!

Остаток дня и весь вечер мы слушали музыку. Понемногу Баха, Дебюсси, Моцарта, Гайдна и тех композиторов, которых я еще не знал. В тот день я прослушал музыки больше, чем за последние пять лет.

Проснулись мы поздно, примерно в половине второго. Я чувствовал себя виноватым. Так глупо проспать свой последний день!

— Привычка поспать не хуже любой другой, — утешила меня Джейн. Возможно, она была права.

Как бы то ни было, мы ужасно проголодались. Оказалось, что у Джейн натерты ноги — она не ходила так много со времен моего ухаживания за ней.

— Не вставай, — сказал я. — Твой рыцарь в сияющих доспехах принесет тебе завтрак. Мое последнее доброе дело.

— Первое, — улыбнулась она.

— Запри дверь, — сказал я и ушел. Я вообще никогда не доверял людям. Не знаю почему. Даже накануне Страшного суда я не мог доверять никому.

Город поразил меня непривычной тишиной. Лишь несколько человек нарушали мертвый пейзаж: одни шли, нервно оглядываясь по сторонам, другие — с довольными улыбками на лице. Улицы были пусты. На проезжей части стояли брошенные автомобили, такси и автобусы. Светофоры по-прежнему перемигивались, но им нечего было регулировать.

Я не заметил ни одного полицейского и вдруг осознал, что со времени первого объявления не встречал ни одного копа. Не помню, понравилось мне это или нет, но я подумал, что копы тоже люди. Наверное, решили провести последние дни в кругу семьи. Да и кому что тут красть?

Может, стоит заглянуть в церковь и помолиться, подумал я. Не то чтобы это могло изменить мою жизнь или я как-то особенно этого хотел. Но я подумал, что Джейн бы одобрила мой поступок. Я обошел три церкви, но все они были битком набиты, и снаружи стояли длиннющие очереди. Стало ясно, куда все подевались.

Конечно, я тоже мог постоять в очереди, но Джейн ждала завтрака, и я отправился в ресторан.

По дороге из ресторана меня несколько раз останавливали и пытались всучить деньги. Казалось, люди были в отчаянии. Они объясняли, что пытаются избавиться от денег, но не знают, как это сделать. Они копили их всю жизнь и теперь не могут просто взять и выбросить. Но деньги никому не нужны. И они не знают, что делать.

Один человек меня поразил особенно.

— Будь добр, возьми деньги, старик, — сказал он. — У меня горе, понимаешь? Я скопил их так много, что теперь не знаю, куда девать. Не хочу, чтоб они у меня оставались. Правда, не хочу. Может, возьмешь?

Я узнал его. Это был известный актер. Мне он нравился, поэтому я взял у него пачку долларов и оставил на стойке в отеле. Юноша, который читал Шопенгауэра, исчез.

Мы с Джейн поели и снова включили музыку. И слушали ее весь день, не тратя времени на разговоры. Ближе к вечеру глаза Джейн предательски заблестели. Я понял: она вспоминает нашу жизнь. Я тоже углубился в воспоминания. Прожитая жизнь показалась мне не такой уж и плохой. Хотя и не без изъянов. В жизни я совершил несколько ошибок, но не фатальных.

Вечером мы поужинали остатками обеда. Мы не хотели выходить из номера и не хотели спать.

— Это случится на рассвете, — сказала Джейн.

Я попытался возразить, мол, пути Господни неисповедимы. Но Джейн слишком полагалась на женскую интуицию.

Ночь была долгая и не самая приятная. Я чувствовал себя, как заключенный перед казнью. Недостойное чувство, но я был напуган. Полагаю, не я один.

Стоя у окна, я смотрел, как разгорается заря несбывшихся надежд. День обещал быть хорошим. Звезд на небе не было, зато в городе горели все фонари и все окна. Казалось, Нью-Йорк зажег свечи накануне шага в неизвестность.

— Прощай, Джейн, — сказал я и понял, что она права. Объявление прозвучит на рассвете. Я надеялся, что Минни сейчас в объятьях своего мужа, а Фрэнк… скорее всего, он на лошади — привстал в непривычном седле и смотрит на восток. Я надеялся, что именно так все и обстоит.

— Прощай, дорогой, — сказала Джейн и поцеловала меня.

Из окна веял прохладный ветерок, черное небо казалось бархатным. Это было красиво. Вот так все и должно было закончиться.

— Рассмотрение дел жителей планеты Земля откладывается, — произнес приятный голос у меня за спиной. — Последнее испытание и отбытие отсрочены на десять лет, считая с настоящего момента.

Я стоял у окна, обнимая Джейн. Наверное, минут десять мы не могли произнести ни слова.

— Да уж, — сказал я наконец. — Да уж.

— Да уж, — вздохнула она.

Мы помолчали еще несколько минут. Потом она повторила:

— Да уж.

А что тут еще скажешь?

Я выглянул в окно. Город искрился огнями. Солнце выползало из-за горизонта, стояла мертвая тишина. Единственный звук, который ее нарушал, — гудение неоновых вывесок: они жужжали, как сломанный будильник. Или как бомба с часовым механизмом.

— Тебе надо на работу, — сказала Джейн и заплакала. — Хотя десять лет — всего лишь мгновенье в масштабе вечности. Одна секунда — для Нее.

— Меньше, — сказал я. — Доля секунды. Или еще меньше.

— Но не для нас.

Лучше бы в тот момент все и закончилось. Судный день должен был наступить в урочный час, что бы он ни принес с собой. Мы подготовились. Мы отказались от мирских благ — в Нью-Йорке, да и, думаю, во всем мире тоже. Но десять лет — слишком большой срок. Слишком тяжелое испытание для добродетели.

Нужно было как-то жить дальше, и формально этому ничего не мешало. Мы могли вернуться к работе. Фермеры оставались фермерами, продавцы и служащие тоже никуда не делись.

Мы могли изменить мир к лучшему, чтобы указывать на эти десять лет с гордостью и говорить:

— Смотрите! Тысячи лет алчности, жестокости и ненависти — это не вся наша история! Наши последние десять лет — такие благие, непорочные, великодушные! Десять лет мы были братьями!

Увы, все пошло не так.

Фермеры не захотели возвращаться на фермы, продавцы — в магазины. Нет, некоторые вернулись. На время. Ненадолго. Все рассуждали о высоких идеалах, но это были пустые разговоры, как и прежде.

Полгода мы с Джейн боролись за жизнь, страдая от голода, отбиваясь от бандитов, которых расплодилось вокруг Нью-Йорка в избытке. В конце концов мы решили уехать. Мы влились в поток беженцев, покидающих Нью-Йорк, пересекли Пенсильванию и взяли курс на север.

Везде царила разруха, страна собиралась с духом, правда не очень успешно. Сперва голодали тысячи, потом миллионы. Те, у кого были запасы еды, не хотели делиться — они не представляли, как проживут десять лет, если отдадут хотя бы часть. Деньги раздавали мешками. Они потеряли всякую ценность. Какие-то девять месяцев — и за миллион долларов не купишь гнилой репы.

Время шло, и все меньше людей оставалось на рабочих местах. За их зарплату ничего нельзя было купить. Да и зачем работать, если скоро конец света? Для кого стараться?

Примерно через год случился инцидент: в Софии пропал американец. Исчез без следа. Американский посол выразил протест, и ему посоветовали убираться домой. Болгары не хотели, чтобы последние девять лет кто-то вмешивался в их жизнь. Кроме того, добавили они, им не известно, куда подевался человек. Возможно, они говорили правду. Люди тогда пропадали повсеместно.

После третьего ультиматума мы сбросили на них бомбу. Атака совпала по времени с бомбардировкой, предпринятой против нас Китаем, который решил, что мы слишком вмешиваемся в его отношения с Японией.

Англия тоже подверглась бомбардировке и разбомбила кого-то в ответ.

Все начали бомбить всех.

Мы с Джейн оставили город, в котором остановились на короткую передышку, и взяли курс на открытую местность. Мы, спотыкаясь, бежали по полю под рев самолетов. Прятались в придорожных канавах. Во время одного из налетов Джейн сразила пулеметная очередь. Наверное, ей повезло. Она не дожила до атомной бомбардировки, которая случилась неделей позже. И не видела взрыва водородной бомбы еще неделю спустя.

Когда упала водородная бомба, я был далеко, в Канаде. Но я слышал грохот и видел дым. Бомбу сбросили на Нью-Йорк.

После этого все сбросили самые большие бомбы на все возможные цели, заразив планету радиацией и болезнетворными микробами. Отравляющие газы долго висели над землей, пока их не сдуло ураганом.

Все это время я шел на север, хотя все остальные, спасаясь от голода, двигались на юг. Но я решил: лучше смерть от голода, чем от радиоактивной пыли или бактерий. Хотя бактерии все же добрались до меня. Целые сутки я мучился от болей. Я хотел умереть. Будь у меня пистолет, я бы, наверное, застрелился. Но я выжил. И микробы оставили меня в покое.

За Полярным кругом я прибился к компании из нескольких человек, но пробыл с ними недолго. Через день после моего прихода один из них заболел, а потом и все остальные. Я понял, что заразил их, поэтому ночью ушел, по-прежнему держа курс на Север.

Потом и Север подвергся бомбардировке, чтобы урановые рудники не достались никому. Я бежал через лес, прятался в пещерах. Ночью смотрел на луну и редкие брызги звезд.

Четыре года спустя я уже не встречал никого. Да и некогда было кого-то искать. Все время я тратил на поиски пропитания. Ежедневное занятие с утра и до вечера — собирать травы и коренья, а если повезет, убить камнем кролика. Я здорово наловчился метать камни.

Я даже не представлял, когда истекут эти десять лет.

Не думаю, что я последний человек на Земле. Люди в других частях света могли спрятаться в пещерах, на островах, на вершинах гор. Если Вы их найдете, они подтвердят мой рассказ. Думаю, Вы убедитесь, что он довольно точный.

Теперь что касается меня…

Думаю, я не менее грешен, чем большинство людей, но это решать Вам, Создатель.

Зовут меня Адам Остерсен. Я родился в Пин Гроув, штат Мэн, в июне…

Мы одиноки

Садились бы они на Земле или на любой из планет Солнечной системы, Маглио направил бы судно вниз отработанным движением, легко и непринужденно. Но поскольку они были далеко, в огромной неизученной галактике, где-то возле Альтаира, он сжимал рукоятку тяги до боли в пальцах, готовый мгновенно поддать мощности, если что-то пойдет не так. Что-то… но что?

На худом лице пилота блестели капельки пота. В его памяти всплывали байки космонавтов, над которыми он когда-то посмеивался, — о планетах-миражах, где посадочные дистанции предательски обманчивы, о живых планетах, о планетах смерти. И его ничуть не успокаивало, что ни одна из этих диковин так и не была открыта. Ведь их корабль первым вышел в межзвездное пространство. Но именно их корабль мог столкнуться с любой из этих опасностей, и мысль об этом не давала покоя.

Навигатор Зальцман пытался осуществить неисполнимый трюк: одним глазом считывал показания шести приборов, вторым же старался рассмотреть несущуюся навстречу красную планету. При этом он сжимал ручку вспомогательной тяги — на тот случай, если что-то произойдет с главным двигателем. Или с Маглио. Будь у него третий глаз, он еще следил бы и за бортинженером Оливером.

Оливер в ожидании вероятного нападения противника сидел за большой атомной пушкой. Сняв ее со всех предохранителей, он наставил пушку в центр планеты. Его палец напружинился на спусковом крючке. За последние дни он почти убедил себя в том, что по ту сторону планеты, за ее краем, их подкарауливает космический флот инопланетян. А может, взять да и пальнуть, просто чтоб неповадно было?

Когда они подлетели ближе, Зальцман смог различить раздвигающиеся контуры суши. На лице планеты проступили красные, розовые и фиолетовые леса. Корабль с ревом пронизывал все более плотные слои атмосферы. Разбросанные по лесам черные точки увеличивались, превращаясь в города и поселки. Зальцман наспех отметил расположение населенных пунктов — он был слишком занят приборами, чтобы четко отпечатать в памяти все подробности местности.

Капля пота закатилась в правый глаз Маглио, но он не решался ни протереть его, ни даже моргнуть. Поверхность планеты приближалась, раздвигаясь во все стороны. А вдруг она распахнется гигантским ртом, как любили подшучивать на базе Плутона? Или случится что-нибудь похлеще? Маглио сильнее сдавил рукоятку тяги в ожидании какого-нибудь подвоха.

Корабль ревел, рассекая воздух и постепенно теряя скорость…

…Но в конечном итоге снижение прошло без происшествий. Маглио взял себя в руки, высмотрел свободный участок и элегантным маневром посадил корабль. Оливер в конце концов поборол страхи и поставил орудие на предохранители. Зальцман поднял дрожащую руку и внимательно рассматривал отпечаток ручки управления на ладони.

Все было в порядке. Ни оравы нападающих инопланетян, ни чудовищ — по крайней мере, пока. Ни двадцатиметровых драконов, ни зеленоглазых упырей. Только красный лес — немного подпаленный там, где корабль прошел над верхушками деревьев, но все еще мирный.

После мгновения тишины космонавты бросились хлопать друг друга по спине, загомонили от избытка чувств, от того, что тревоги остались позади. Зальцман подхватил невысокого Маглио, широко улыбнулся ему и перебросил к Оливеру. Бортинженер крякнул, поймав Маглио, и на мгновение растерялся. Потом решил, что его достоинство унижено до конца полета, и перебросил пилота обратно Зальцману.

— Эй, обезьяны, полегче, — возмутился Маглио, вырываясь из объятий и приглаживая волосы, — или я сдам вас юфангам.

Зальцман улыбнулся и снова взлохматил пилоту волосы. Он знал о юфангах все. Семейство черно-оранжевых летающих рептилий с плавниками для подводной охоты, питающихся исключительно человеческими глазами.

Юфанги — характерный пример мифотворчества, составной части сложной истории освоения космоса. Первые люди на Марсе были разочарованы, не встретив разумной жизни, поэтому сочинили истории о вистиях и сербенах. Они пугали взрослых людей детскими страшилками о неведомых опасностях, таящихся на юпитерианских лунах. Первопроходцы Юпитера тоже не встретили разумной жизни — ни монстроидной, ни гуманоидной, поэтому пополнили галерею чудовищ глазоядными юфангами, поселив их на Сатурне.

Теперь, когда Солнечная система изучена вдоль и поперек — пусть и остается местом первозданным и пустынным, — чудовища, по общему мнению, переместились в дальний космос. Согласно поверьям, они могут скрываться где угодно, готовые в любой момент наброситься на космонавта, стоит только зазеваться.

Зальцман задавался вопросом, насколько сильно Маглио верит в эти сказки. Пилот носил на запястье маленький амулет для отпугивания чужаков. Или — в продолжение вопроса — насколько сильно Оливер верит в то, что полчища агрессивных инопланетян только и ждут, чтобы разнести их корабль в щепки?

Или — насколько сильно во все это верит он сам? Зальцман понимал, что у него нет иммунитета к страху, хотя и сознавал, что суть всех пугающих историй сводится к одному: где-то там, сразу за границей исследованного пространства, существует разумная жизнь. Встретить братьев по разуму — давняя мечта Земли. И не важно, какими они окажутся. Лишь бы только знать, что в бесконечности космоса мы не одиноки.

Они приземлились ранним утром и к полудню были готовы отправиться на разведку. Зальцман и Оливер отбирали последние пробы воздуха, а Маглио листал книгу комиксов, которую тайно пронес на борт.

— Все в порядке, — сообщил Зальцман, втискиваясь в рубку управления. — Воздух пригоден для дыхания. По составу очень близок к земному. Из местных никто не объявлялся?

Маглио покачал головой. На фронтальной панели обзора — никаких признаков любопытных туземцев.

— Ну тогда навестим их сами. Полная защита, бластеры, дыхательные аппараты и радиопередатчики.

— С кем это ты собрался говорить по радио? — поинтересовался Маглио и тут же воскликнул: — Ну уж нет!

— Да, — улыбнулся Зальцман, распаковывая бластер. — Будешь нас подстраховывать.

— Нет, — обиделся Маглио. — Я хочу в разведку. Я ведь тоже герой, ясно?

— Нет, — отрезал Зальцман, заканчивая спор. — Я возьму тебя завтра утром, если все пройдет хорошо. Но сегодня главное — безопасность.

Зальцман и Оливер выбрались через люк и спустились по изогнутой лестнице на боку корабля. Оливер сошел первым. Он осторожно коснулся ногой земли, словно опасался, что она вот-вот разверзнется, даже несмотря на то что корабль стоял на ней вполне устойчиво.

Спустившись на землю, космонавты помахали Маглио и направились к лесу. Они дышали чужим воздухом, их лица были открыты, а тело защищали почти невесомые, но непроницаемые для излучения скафандры.

— Я поведу, — сказал Зальцман Оливеру, когда они подошли к лесу. Бортинженер то и дело нервно касался оружия. Вспомнив, как местность выглядела сверху, Зальцман прикинул направление, ведущее к ближайшему городу.

Шагая по лесу, космонавты были готовы к любому повороту событий. Оливер держал руку на бластере, готовый отстреливаться от толпы дикарей, которая вот-вот выскочит из-за деревьев. Живое воображение Зальцмана рисовало иные картины: опасности, падающие с неба, вздымающиеся из-под земли, материализующиеся прямо из воздуха и возникающие десятком других способов — как одновременно, так и по очереди.

Ветер шелестел в красных кронах деревьев. Но больше ничего не происходило.

Город оказался небольшим поселением, больше похожим на деревню, к тому же очень тихую. Широкие мощеные улицы пустынны. Ни животное не выскочит из-за угла, ни птица не пролетит над головой. С оружием наготове космонавты обследовали один из домов. Постройка из белого камня и розового дерева свидетельствовала о мастерстве строителей. Внутри дома обнаружились столы, стулья, диваны, шкафы…

— Они наверняка люди! — воскликнул Оливер, впечатленный формой мебели. Он хотел было присесть на стул, но подскочил как ужаленный. — А вдруг это ловушка, — пробормотал он, подозрительно глядя на стул.

— Логичнее было бы заминировать дверь, — заметил Зальцман, опускаясь на стул. Стул не взорвался, и Оливер облегченно вздохнул. — А размер-то у мебели подходящий.

Внезапно и безотчетно он почувствовал себя ребенком из сказки про трех медведей: уселся на стул медвежонка — а стул как раз впору. Он расхохотался, не став ничего объяснять Оливеру. Бортинженер — человек без воображения, еще решит, что навигатор сошел с ума.

Через арочный проем они переместились в другую комнату. Там висели картины, изображающие людей!

— Ну вот! — вскричал Оливер. — Они точно люди! — И от души хлопнул Зальцмана по спине, отчего тот чуть не клюнул носом в стену.

— Ну и какого беса они не дома? — спросил Зальцман, переходя от картины к картине. На них были изображены мужчины и женщины, светло-, темно— и рыжеволосые. С виду похожие на людей, хоть и чересчур бледные, даже бесплотные. Впрочем, это могла быть манера художника.

Космонавты заглянули в другие комнаты, мало обращая внимания на обстановку. Одежда, вазы, принадлежности для письма — все это интересно, но позже. Сейчас главное — найти людей.

В задней части дома обнаружилась кухня. Еда была еще теплая. В плите тлели дрова.

— Они явно уходили в спешке, — констатировал Зальцман.

Земляне бегло осмотрели еще пять домов, но везде было одно и то же. В некоторых домах — больше беспорядка. Разбросанная одежда, обувь посреди комнат. В двух домах — опрокинутая на пол еда.

— Они не просто спешили, — сказал Оливер уже на улице. — Они убегали в панике.

— Похоже на то, — согласился Зальцман. Он откинул капюшон и почесал лысеющую макушку, не зная, что делать дальше. Напутственные инструкции носили самый общий характер. Обследовать в секторе назначения звезды класса G-76, искать планеты земного типа. При обнаружении обитаемых — по возможности установить контакт, если туземцы не проявят враждебности.

Зальцман не знал, являлось ли поведение, с которым они столкнулись, проявлением враждебности. Он медленно шел по улице, гадая, куда подевались все жители. Оливер вышагивал позади.

— Мне кажется, они спрятались от нас, — сказал Оливер, словно отвечая на мысли навигатора.

— Может, и так. Эти люди не дикари, но и не факт, что высокоразвиты. Кто знает, что они подумали, увидев в небе огненный шар? Возможно, что к ним пожаловал дьявол.

— Дьявол — это чисто земное, — возразил Оливер. — Откуда мы знаем, какие у них суеверия?

— Не знаем. Однако строение тела у них такое же, как у нас, а значит, и нервная система должна быть похожа. Аналогичные изобретения предполагают идентичный склад ума. Я знаю, что утверждение спорное, но я приму его в качестве рабочей гипотезы, пока не придумаю что-нибудь получше.

— Интересно, почему они не оставили арьергард? — задумчиво спросил Оливер. — И не устроили что-то вроде засады? Просто ушли, бросив дома… Ну и что будем делать?

— Пойдем по следу, — решил Зальцман, поразмыслив. — Покажемся им, пусть посмотрят на нас. Объяснимся мирными жестами. Попытаемся завязать разговор.

Оливер кивнул, и они направились к выходу из деревни.

Утоптанная трава и поломанные кусты подлеска указывали направление исхода селян. Следовать за беглецами не составляло труда: по лесу как будто бульдозер проехал. В пути Зальцман вызвал Маглио и коротко описал обстановку.

— Если поймаете миниатюрную блондинку, — протрещал в наушниках голос Маглио, — забросьте на плечо и доставьте ко мне. Но если это племя шестиметровых сербенов, имейте в виду, я вас предупреждал!

— Ладно, — усмехнулся Зальцман и отключился.

Пока они шли по лесу, что-то зудело в голове у Зальцмана, не давая покоя. Он озирался на высокие безмолвные деревья, едва заметно покачивающие красными ветвями. Вроде бы ничего подозрительного. Но беспокойство не проходило и не поддавалось анализу.

Он посмотрел на Оливера. Массивный бортинженер тяжело шагал рядом, раскидывая ботинками землю. Зальцман никак не мог разобраться, что его беспокоит, — и вдруг его озарило.

— Не замечаешь ничего странного? — спросил он Оливера.

— Что именно? — Оливер машинально положил руку на бластер.

— Ни птиц. Ни зверей. Вообще никого.

— Возможно, эти формы жизни здесь не развились, — сказал Оливер после раздумий.

— Должны были. Не может быть, чтобы эволюция породила только растительность и людей. Природа не настолько избирательна.

— Значит, они попрятались. Такие же робкие, как туземцы.

Зальцман кивнул, хотя уверенности у него не было. Уж слишком тихо в лесу. Словно затишье перед грозой. Снова разыгралось воображение, сплетая гротескные, но вполне правдоподобные объяснения происходящего. Возможно, лес — это огромное существо, а люди и животные — его симбионты.

«Чепуха, — сказал он себе. — Зачем тогда строить дома?»

Потея в пластиковых скафандрах, космонавты шли по следу жителей деревни. Через час лес кончился, и они попали в небольшую долину. Вскоре долина сузилась и превратилась в тропу, которая, постоянно петляя, повела их вверх между невысоких гор. Космонавты запыхались, но упорно двигались вперед, пока после очередного поворота не уперлись в преграду. Баррикада, сложенная из ветвей и камней, уходила вверх метров на семь. По бокам ее подпирали огромные гладкие валуны.

— Может, подорвем? — предложил Оливер.

— Не знаю. — Зальцман похлопал ближайший валун и посмотрел на солнце. Оно висело над самым горизонтом, по красной земле протянулись длинные тени. — Уже поздно. — Он включил радиопередатчик. — Маглио?

— Слушаю.

— Выводи скутер и забирай нас. Блондинок сегодня не предвидится. — Он отключил связь и повернулся к Оливеру. — Завтра наведаемся в другую деревню. Не думаю, что найти кого-нибудь из местных — такая уж трудная задача.

Через пять дней оптимизма у Зальцмана значительно поубавилось. На исследовательском ракетоплане они облетели все города и деревни в радиусе восьмидесяти километров — общим числом двенадцать. И везде ситуация повторялась. Пустынные улицы, пустые дома — и огонь в очагах. Туземцы засекали землян за несколько минут до их прилета. С высоты космонавты успевали заметить намеки на человеческие фигуры, ныряющие под защиту красного леса. Но когда они приземлялись, от туземцев не оставалось и следа.

На четвертый день они вновь посетили первую деревню и нашли очевидные признаки того, что жители в нее возвращались. Но туземцам снова удалось засечь приближение землян и сбежать за полчаса до их прилета.

Остаток четвертого дня космонавты потратили на поиски в деревне хоть каких-то признаков электрического оборудования. Казалось, туземцы используют систему, которая с точностью до минуты информирует их обо всех передвижениях землян. Но единственное механическое приспособление, которое космонавты нашли в деревне, было колесо. Сигналы с помощью дыма и барабанов не остались бы незамеченными. Маглио выдвинул гипотезу о почтовых голубях, да вот только ни одной птицы космонавты до сих пор так и не видели.

На рассвете пятого дня они погрузились в скутер и отправились в дальний конец континента. По расчетам Оливера, они покрыли шесть тысяч километров за пять с половиной часов. Заприметив деревню, с ревом устремились вниз и затормозили перед самой землей так резко, что их едва не размазало по полу. На все про все — с момента, как они появились в небе в виде точки, и до самого приземления — ушло не больше трех минут.

Но туземцы вновь опередили их на четверть часа.

На этот раз земляне не стали задерживаться в деревне и выяснять, как это случилось. В соответствии с разработанным ночью планом Зальцман и Оливер направились по следу убежавших туземцев. Маглио снова поднял скутер и выписывал в небе круги, высматривая толпу.

— Они в двух километрах от вас, — протрещал в наушниках его резкий голос. — Примите немного вправо… то что надо!

Зальцман, кряхтя, взбирался по склону горы. На уступе он задержался и подал Оливеру руку.

«Недели невесомости ослабили мускулатуру», — подумал он.

В небе кружил маленький скутер Маглио. Вокруг простирался красный лес, над кронами деревьев кое-где торчали неровные вершины гор.

— Движутся в прежнем направлении, — сообщил Маглио. — Их около двухсот. Идут в другую часть леса.

Земляне продолжали преследование. Зальцману казалось, что двое взрослых мужчин должны передвигаться быстрее, чем жители целой деревни, среди которых — и женщины, и старики. И все же космонавты не могли не только догнать туземцев, но и даже сократить дистанцию.

— Алло, шеф, — радировал Маглио. — Кажется, я придумал, как вам срезать угол. Возьмите правее на следующей прогалине…

Прошел еще час. Они с трудом продвигались по извилистому пути. Судно Маглио висело в небе, но так, чтобы не выдать их местоположение. Солнце нагревало пластиковые скафандры, пока они карабкались по скалам и продирались сквозь заросли.

— Ну и что это такое, — проворчал Оливер. Он исчерпал запас бранных слов на туземцев, обзывая их кем угодно, только не человеческими существами. — Я бы мог остаться в Монтане и заниматься тем же самым. Господи, мы запулили консервную банку за шестнадцать световых лет только ради того, чтобы найти кого-то родом не с Земли и просто поговорить. Пришли подружиться, а они шарахаются от нас, как пугливое стадо…

— Алло, шеф, — протрещал Маглио. — Они, должно быть, засекли ваше местоположение! Они повернули и снова удаляются от вас!

— Засекли? — гаркнул Зальцман в головной телефон. — Снова? Каким образом?

— Я не знаю, — сказал голос Маглио в наушниках. — Но могу поклясться, группу не покинул ни один человек.

— Ты уверен, что внизу нет кого-то еще, кого ты не видишь? — спросил Зальцман, усаживаясь на землю.

— Уверен на сто процентов. Лес здесь редкий. Я бы заметил и кошку. И насколько я… Шеф, вы сидите?

— Да, а что?

— Они все уселись несколько секунд назад!

Зальцман вскочил на ноги, дернул за плечо Оливера и побежал.

— Они встали, — сообщил Маглио. — Бегут… остановились… снова сели.

Зальцман тоже уже сидел.

— Связь налицо, — прошептал он Оливеру. — Либо у них датчики в каждом дереве, либо они телепаты!

Маглио подобрал товарищей и направил скутер домой. Оливер сидел притихший, как побитая собака. Зальцман непрерывно матерился, постукивая кулаком по ноге. Это удерживало его от того, чтобы не сорвать зло на Оливере и Маглио. Забраться в такую даль — и найти стадо кроликов-телепатов, маскирующихся под людей!

К тому времени, как они вернулись на корабль, Зальцман успокоился. Он был полон решимости сохранять самообладание, что бы ни случилось. Да пусть хоть деревья начнут разбегаться — больше его ничто не удивит.

После ужина космонавты спустились на землю и растянулись на фиолетовой траве возле корабля. Они не стали надевать скафандры ввиду отсутствия каких бы то ни было угроз, но на всякий случай прихватили бластеры.

— Я заметил там кое-что еще, — сообщил Маглио. — Они были похожи на зверей и тоже удирали как сумасшедшие, стоило вам приблизиться на километр-два. И еще пару птиц. Но в радиусе километра от вас не было ни одного живого существа.

— Наверное, тут все телепаты, — предположил Зальцман. — Это многое объясняет. Но, если они могут читать наши мысли, то почему убегают? Они должны знать, что мы пришли с добрыми намерениями. — Он замолчал, потом грозно взглянул на Маглио. — А может, это ты слишком много думаешь об их женщинах?

— Кто, я? — возмутился Маглио. — Да ни в коем случае. Я думаю о своей подруге. Я ей верен. Понятно?

— Если они читают наши мысли, — продолжил Зальцман, скорее рассуждая вслух, нежели обращаясь к другим, — то должны знать, что мы пытаемся с ними подружиться. Мы не собираемся колонизировать планету. Мы не будем их обкрадывать. Мы не можем взять на борт даже пару килограммов лишнего веса. Мы здесь для того, чтобы, черт возьми, навести мост между звездами. Просто поговорить. Что с ними не так?

— Может, просто хотят, чтобы их оставили в покое? — предположил Оливер.

— Тогда зачем убегать? Просто не обращали бы на нас внимания. Нет, мне кажется, они чего-то боятся.

— Монстров, — подсказал Маглио.

— Да, но это если бы они не могли читать наши мысли. Мы не ангелы, но наши намерения чисты. — Зальцман снова задумался, опустив голову.

— Завтра, — сказал он наконец, — займемся поимкой туземца. Раньше мы не знали про телепатию. Но теперь мой план сработает. — И он вкратце объяснил, что они будут делать. В заключение коротко добавил: — А теперь — спать.

Лежа в койке, Зальцман пытался соединить части головоломки. Бесполезно. Но он точно знал: завтра все выяснится. Главное — поговорить с туземцами.

Разумная жизнь! Вот что было важнее всего. Идея контакта завладела им с самого детства. Иначе бы он не отправился в космос, чтобы провести изрядную часть жизни в железном сфероиде.

Сон все не шел. Зальцман ворочался час или больше, пытаясь найти удобное положение. Наконец, думая о сербенах, вистиях, юфангах Маглио и полчищах инопланетян Оливера, он задремал.

И оказался в лесу. Вот только лес был другой. Нежные красные, розовые, фиолетовые оттенки исчезли, все стало кроваво-красным. Кровь капала с листьев, корни и ветви сочились кровью. За ним гналось ужасное уродливое создание. Оно ревело и стонало, с треском проламываясь сквозь кустарник, то поднимаясь на две ноги, то по-собачьи опускаясь на четыре. Дистанция между ними неуклонно сокращалась, пока…

Зальцман проснулся и выругался.

— В чем дело? — спросил Оливер с соседней койки.

— Кошмар приснился. Наверное, от переизбытка впечатлений.

Сон взволновал Зальцмана. Он не видел сны целый год, а кошмары и подавно, с самого детства. Возможно, всему виной истории Маглио о монстрах.

Наконец он снова заснул.

Утро было жарким, как и накануне. Космонавты быстро забрались в скутер.

— Думайте о чем-нибудь приятном, — насмешливо сказал Маглио, когда они поднялись в воздух. — Например, о кружке пива в компании дочери вождя. Если, конечно, у туземцев есть вождь с дочерью и пиво.

— Неудивительно, что они бегут, едва уловив твои мысли, — заметил Оливер. Маглио улыбнулся и подмигнул.

Зальцман рассматривал проплывающий внизу красный лес. Они мчались в район, выбранный накануне. Он пытался представить, что скажет, когда они поймают туземца. По какому праву они заставляют людей покидать дома и метаться, как зайцев, по лесу? По какому праву преследуют их и вынуждают говорить?

По какому праву? Да по такому! Они пролетели шестнадцать световых лет, чтобы установить контакт с братьями по разуму. Земля с нетерпением ждет результатов миссии. Они посвятили себя работе, которая стала для них смыслом жизни.

По какому праву? По праву интеллекта устанавливать контакт с другими интеллектами, чтобы обмениваться информацией, к обоюдной пользе.

Но эти дураки разбегаются, как испуганные овцы. Неужели среди них ни одного смелого мужика?

— А вот и мы, — сказал Маглио, когда они промчались над деревней. — А вон и они.

— Начинаем облаву, — распорядился Зальцман.

Скутер спустился к деревьям, потом спикировал прямо на туземцев. Те разбегались в безотчетном ужасе. Зальцман увидел, как мужчины, не в силах справиться с паникой, обгоняют женщин и детей.

— Сбрось Оливера перед ними, — приказал он.

Скутер пролетел над толпой, и через сто метров Оливер спрыгнул вниз с парашютом. Туземцы как по команде развернулись и помчались в обратном направлении.

— Теперь меня с фланга. — И Зальцман тоже спрыгнул вниз. Управляя потоком воздуха, он приземлился на открытом месте, отцепил парашют и побежал вперед.

— Приземляюсь с другого фланга, — сказал Маглио в наушниках. — Мы заблокировали их с трех сторон. С четвертой — отвесная стена.

Всё как запланировали вчера вечером. Скутер нырнул к земле и лихо развернулся, согнав туземцев вместе, как стадо баранов. Зальцман бежал к толпе, продираясь через подлесок. Он уже слышал, как они тяжело дышат и стонут в нескольких сотнях метров перед ним.

На бегу он на всякий случай расстегнул кобуру.

И вдруг резко остановился.

— Оливер, Маглио, быстро сюда! Ко мне идет один из них!

Туземец приближался нетвердой походкой, поскальзываясь, падая и снова поднимаясь. Он не был похож ни на один из портретов, которые они видели в покинутых домах. Только не в том состоянии, в котором он находился в данный момент. Его лицо было искажено мукой, по телу пробегали судороги, грозившие переломать кости. Мертвенно-бледную кожу покрывали пятна, похожие на злокачественные опухоли. Туземец больше напоминал труп, нежели живое существо.

Оливер и Маглио подбежали и встали в нескольких шагах позади Зальцмана.

Туземец остановился в трех метрах, и Зальцман почувствовал в голове странный зуд. Потом зуд исчез и вместо него появилась мысль: «Уходите».

— Почему? — вслух спросил Зальцман.

— Вы убиваете наш разум. Берите что хотите и уходите.

— Мы пришли как друзья, — произнес Зальцман успокаивающим тоном. — Мы не хотим причинять вам вред и не хотели нарушать ваши табу. Если вы больны, на корабле есть лекарства… мы можем вас вылечить…

Туземец рухнул на колени:

— Вы лишаете нас рассудка.

— О боже, — охнул Оливер. — Мы что, притащили с собой заразу?

— Нет, — послал мысль туземец. — Все дело в ваших мыслях. Они очень яркие и кровожадные. Слишком страшные, чтобы их вынести… Ваш разум болен… и эта болезнь поражает нас, когда мы вступаем в контакт…

— Наши мысли? — переспросил Зальцман. Он оглянулся на Оливера и Маглио. Неужели у кого-то из них нездоровая психика? А может, у него самого? Он тут же отбросил эту мысль: перед полетом они прошли тщательное обследование на вменяемость и психическую устойчивость. Нездоровые люди не проникли бы в экипаж.

Туземец терял силы на глазах, но уловил мысль.

— Нет, — подумал он. — Все ваши мысли. И те, что позади, тоже.

Позади? Что это значит? Зальцман задумался, не сводя глаз с задыхающегося туземца.

— Вы чудовища, — пришла слабеющая мысль туземца. — То, что в ваших головах, отвратительно. Твари, поедающие глаза… это ужасно… и другие…

— Космические байки! — ахнул Оливер. — Ты неправильно нас понял, друг. Это не более чем…

— Нет! — рассердился туземец. — Не эти, другие. Те, что позади! Ужасы в ночи. То, о чем вы сами не думаете, потому что иначе они бы свели вас с ума и убили. Истекающий кровью лес!

Зальцман уже догадался, о чем говорит туземец, но не хотел в это верить. Да только выбора не осталось.

— Он имеет в виду наше подсознание, — медленно проговорил он.

— Да, — пришла мысль туземца. — Это правильно. Вещи, о которых вы не позволяете себе думать, потому что они отвратительны. А вот мы… мы не можем не думать о них, когда вы близко.

Он хотел сказать что-то еще, но тут он перестал себя контролировать. Мгновение ничего не происходило. А потом на землян обрушился мощный поток из обрывков безумных мыслей. Тут были все монстры Маглио, вылезающие с визгом и клекотом из безумного сознания. Покрытые черно-оранжевой чешуей юфанги. Орды захватчиков Оливера, прокладывающие путь через кровоточащий лес из сна Зальцмана и ведомые безликой тварью, захлебывающейся от ненависти ко всему живому. А следом из глубин сознания выползали огромные осклизлые существа, воплотившие в себе все опасения и страхи мальчишек, растущих на кишащей суевериями Земле. Чудовища, которые прячутся в безлюдных ночных переулках, жуткие создания, которые ухмыляются из-за дверок шкафа, когда родители спят. А за ними, из самой глубины детской памяти, подслеповато косясь…

Земляне бежали, всхлипывая и спотыкаясь. И до самого скутера их преследовало безумие. Маглио сорвал маленький корабль с места и бросил вверх, не дожидаясь, пока Оливер полностью заберется в люк. Зальцману пришлось затаскивать его внутрь, когда скутер уже с ревом набирал высоту.

Долгое время казалось, что Оливер и не думает выходить из прострации. Он не разговаривал и не двигался, уставясь в одну точку невидящим взглядом. Зальцман не очень-то разбирался в психиатрии, поэтому испробовал народное средство: плеснул инженеру в лицо воды из чашки и хлопнул ладонью по спине. Грубая шоковая терапия сработала.

— Ну, ты как? — спросил Зальцман.

— Они не могли подпустить нас к себе, — проговорил Оливер тусклым голосом. — Не могли вынести ужасные мысли из закоулков нашей памяти. — Он поднялся на ноги, опираясь на руку Зальцмана. — Даже звери не могли вытерпеть наше присутствие.

— Постарайся забыть об этом, — посоветовал Зальцман. — Мы не виноваты.

— Только представьте, — продолжал Оливер тем же тусклым голосом. — Мимолетного отражения нашего подсознания было достаточно, чтобы сделать нас невменяемыми. А они воспринимали его в полном объеме.

— Забудь об этом.

— Я противен самому себе!

— Да заткнись ты! — крикнул Маглио.

Бортинженер еще некоторое время смотрел в пустоту, потом попробовал улыбнуться. Маглио насвистывал что-то немелодичное, пока они готовились к старту.

— Шеф, поищем другую звезду класса G и другую планету?

— А надо ли? — вздохнул Зальцман.

Раса воинов

Кто виноват, они так и не выяснили. Фаня съязвил, что если бы Донни имел не только комплекцию, но и хотя бы интеллект быка, то не забыл бы проверить топливные баки. Донни был в два раза крупнее Фани, но думал в сто раз медленнее: на быстрый обмен колкостями у него не хватало смекалки. Поразмыслив, он заявил, что, скорее всего, это огромный нос Фани загородил датчик топлива и помешал ему правильно считать показания.

До Тетиса оставалось двадцать световых лет, а трансформаторного топлива в аварийном баке — кот наплакал.

— Ладно, — сказал Фаня чуть погодя. — Что сделано, то сделано. Выжмем еще три световых года из остатков топлива, а потом переключимся на атомные двигатели. Дай-ка «Путеводитель по галактике», если не забыл и его тоже.

Донни вытащил из шкафа объемистую книгу, и они приступили к ее изучению.

«Путеводитель» сообщил, что они находятся в удаленной, редко посещаемой части космоса, о чем они знали и так. Неподалеку — планетарная система Хэттерфилд, но там отсутствует разумная жизнь. Рядом Серсус, он населен, но на нем нет топливных заправок. Та же история с Иллед, Ханг и Пордерай.

— Вот! — воскликнул наконец Фаня. — Прочти это, Донни. Если умеешь читать, конечно.

— Касцелла, — медленно прочитал Донни, водя по строчкам толстым указательным пальцем. — Звезда М-типа. Система включает три планеты, на второй — разумная жизнь гуманоидного типа. Атмосфера содержит кислород. Культура немеханическая, религиозная. Население дружественное. Уникальное общественное устройство, подробное описание — в бюллетене «Галактический обзор № 33877242». Оценочная численность населения — три миллиарда. Базовый словарь касцеллианских слов заархивирован на ленте Кас33b2. Дата повторного обследования: 2375 год. Присутствует аварийный запас трансформаторного топлива, радиосигнал в системе координат 8741 кгл. Описание прилегающей к хранилищу местности: необитаемая равнина.

— Трансформаторное топливо, чувак! — возликовал Фаня. — Судя по всему, мы доберемся-таки до Тетиса. — Он задал новый курс на пульте управления. — Если топливо на Касцелле все еще цело.

— А нужно читать про уникальное общественное устройство? — спросил Донни, отрываясь от «Путеводителя».

— Всенепременно, — сказал Фаня. — Прямо сейчас сгоняй на Землю, на главную галактическую базу, купи два экземпляра бюллетеня — себе и мне.

— Ох, я и забыл, — помедлив, признался Донни.

— Посмотрим, что у нас есть, — забормотал Фаня, вытягивая из ячейки корабельную библиотеку языков. — Касцеллианский, касцеллианский… вот! Донни, веди себя хорошо, пока я буду изучать язык. — Он вставил кассету в гипнофон и щелкнул переключателем. — Еще один никчемный язык в мою перегруженную голову, — посетовал он, отдаваясь во власть гипнофона.

Отключив трансформаторный привод, в котором осталась последняя капля топлива, они перешли на атомные двигатели. Фаня елозил радиосканером по поверхности планеты, уточняя местоположение тонкого металлического шпиля аварийного склада.

Равнина больше не была необитаемой. Касцеллианцы построили вокруг склада большой город, и шпиль господствовал над примитивными деревянно-глинобитными постройками.

— Держись, — сказал Фаня и бросил корабль вниз, на свежеубранное поле на окраине города. — А теперь слушай меня, — сказал он, отстегивая ремень безопасности. — Мы здесь исключительно ради топлива. Никаких сувениров, никаких экскурсий и никакого братания.

В бортовой иллюминатор они увидели облако пыли, движущееся со стороны города. Приблизившись, облако рассыпалось на отдельные фигуры бегущих людей.

— Что, интересно, представляет собой их уникальное общественное устройство? — спросил Донни, в задумчивости проверяя заряд бластера.

— Не знаю и знать не хочу, — ответил Фаня, втискиваясь в тяжелый космический скафандр. — Ты одевайся тоже.

— Зачем? Ведь воздух за бортом пригоден для дыхания.

— Послушай, толстокожий. О местных мы не знаем почти ничего. Возможно, их излюбленный способ приветствовать гостей — отрубать им головы и фаршировать зелеными яблоками. Раз «Путеводитель» говорит «уникальное общественное устройство», то, надо полагать, он подразумевает наличие чего-то из ряда вон выходящего.

— В «Путеводителе» сказано, они дружелюбные.

— Это значит, что у них нет атомных бомб. Давай надевай скафандр.

Донни отложил оружие и надел бронированный космический костюм. Оба космонавта прицепили к скафандрам бластеры, парализаторы и по паре гранат.

— Думаю, беспокоиться не о чем, — сказал Фаня, затягивая последний винт на шлеме. — Даже если они проявят агрессию, космический скафандр им не по зубам. А не проявят — тогда вообще никаких хлопот… Надеюсь, эти безделушки придутся кстати. — Он подхватил контейнер с товарами для обмена: зеркальца, игрушки и тому подобное.

В полном защитном комплекте Фаня выскользнул из люка и поднял руку, приветствуя касцеллианцев. Слова чужого языка, гипнотически внедренного в память, сами сложились в нужную фразу:

— Мы пришли как друзья и братья. Отведите нас к вождю.

Туземцы столпились вокруг космонавтов, с любопытством рассматривая корабль и скафандры. Несмотря на то что у них было такое же, как и у людей, количество глаз, ушей и конечностей, выглядели они совсем не как люди.

— Если они дружелюбны, зачем им столько оружия? — удивился Донни, выбравшись из люка. Одежда касцеллианцев состояла в основном из ножей, мечей и кинжалов. На каждом висело не менее пяти экземпляров холодного оружия, а на иных — восемь или девять.

— Возможно, в «Путеводителе» напутали, — предположил Фаня, когда туземцы рассредоточились вокруг них, образовав что-то вроде конвоя. — А может, они используют ножи только для игр.

Город оказался типичным для немеханической культуры скоплением ветхих построек с петляющими между ними грязными улочками. Всего несколько двухэтажных домов, и те готовы обвалиться в любую секунду. Воздух настолько пропитан смрадом, что даже фильтры скафандра не могут с ним справиться.

Касцеллианцы скакали вокруг облаченных в тяжелые скафандры землян, словно орава игривых щенят. Ножи звякали и сверкали на солнце.

Дом вождя был единственным трехэтажным строением в городе. Высокий шпиль аварийного хранилища возносился в небо прямо за ним.

— Если вы пришли с миром, то добро пожаловать, — обратился к вошедшим землянам вождь, средних лет касцеллианин. На разных частях его тела висели, по меньшей мере, пятнадцать ножей. Вождь сидел, скрестив ноги, на возвышении.

— У нас дипломатическая неприкосновенность, — сообщил Фаня на всякий случай. Он помнил из гипнотической лекции, что вождь на Касцелле значит гораздо больше, чем когда-то вождь значил на Земле. Местный вождь совмещал функции короля, первосвященника, бога и самого храброго воина.

— Мы принесли вам подарки, — добавил Фаня, возлагая безделушки к ногам короля. — Примет ли их ваше величество?

— Нет, — сказал король. — Мы не принимаем подарков.

Может, как раз это и было проявлением уникального общественного устройства?

— Мы — раса воинов. Если мы чего-то хотим, то берем сами.

Фаня уселся, скрестив ноги, напротив возвышения и продолжил беседу с королем. Донни заинтересовался отвергнутыми игрушками. Стараясь исправить плохое впечатление, Фаня рассказал вождю о звездах и других мирах. Примитивные создания, как правило, любят сказки. Он рассказал о корабле, не упомянув, правда, о дефиците топлива. Рассказал о том, что слава Касцеллы гремит на всю галактику.

— Так и должно быть, — гордо заявил вождь. — Мы — раса воинов, равной которой нет на свете. Каждый из нас умирает сражаясь.

— Вы, должно быть, участвовали во многих великих войнах? — вежливо поинтересовался Фаня. Что за идиот готовил сводку в «Путеводитель по галактике»!

— Я не сражался уже много лет, — ответил вождь. — Сейчас у нас мир, все наши враги к нам присоединились.

Слово за слово Фаня подвел разговор к вопросу о топливе.

— Что такое это ваше топливо? — спросил вождь, споткнувшись на последнем слове: в касцеллианском языке у этого слова не было эквивалента.

— Оно заставляет корабль двигаться.

— И где оно?

— В металлическом шпиле, — сказал Фаня. — И если вы позволите…

— В святыне?! — ахнул потрясенный вождь. — В высоком металлическом храме, который боги оставили здесь в стародавние времена?

— Ну да, — выдавил Фаня, уже предчувствуя, что за этим последует. — Думаю, именно там.

— Чужеземцы не могут приближаться к храму, это кощунство, — сказал вождь. — Я запрещаю вам это делать.

— Но нам нужно топливо. — Фаня устал сидеть, скрестив ноги. Космический скафандр не был рассчитан на сложные позы. — Шпиль и поставлен здесь именно для таких случаев.

— Чужеземцы, имейте в виду: я бог и полководец своего народа. Посмеете приблизиться к священному храму — быть войне.

— Этого я и боялся, — вздохнул Фаня, поднимаясь на ноги.

— Мы — раса воинов. Стоит мне приказать — и против вас выступят все бойцы планеты. Подкрепление придет из-за рек и с гор.

Внезапно вождь выхватил нож. Видимо, это был какой-то сигнал, потому что все туземцы в комнате сделали то же самое.

Фаня оттащил Донни от игрушек:

— Послушай, балда. Эти «дружелюбные» воины не смогут нам ничего сделать. Их ножи не разрежут материал скафандра, и я сомневаюсь, что у них есть что-то более эффективное. Но все же не позволяй им наваливаться на тебя. Используй парализатор… Бластер — только если их станет слишком много.

— Ясно. — Донни одним ловким движением выхватил парализатор и снял его с предохранителя. С оружием Донни управлялся проворно и со знанием дела, из-за чего, собственно, Фаня и взял его в команду.

— Обойдем здание и возьмем топливо. Двух канистр должно хватить. А потом быстренько побьем их.

Они вышли на улицу. Касцеллианцы следовали за ними по пятам. Четыре носильщика вынесли вождя, выкрикивающего приказы. Узкая улочка вмиг заполнилась вооруженными туземцами. И хотя никто из них даже и не думал трогать землян, по меньшей мере тысяча ножей поблескивали на солнце.

Перед хранилищем стояли плотные ряды касцеллианцев. На земле между землянами и касцеллианцами лежали сплетенные в жгут канаты, которые, по-видимому, отделяли священную землю от земли мирской.

— Пойдем, — сказал Фаня и переступил через канаты.

Защитники храма, стоящие в первом ряду, немедленно подняли ножи. Фаня вскинул парализатор и шагнул вперед.

Стоящий перед ним туземец что-то выкрикнул, его нож описал сверкающую дугу. Касцеллианец булькнул что-то еще, пошатнулся и упал. Из его горла хлынула яркая кровь.

— Я же просил тебя не трогать бластер! — рыкнул Фаня.

— Я и не трогал, — отозвался Донни. Фаня оглянулся. Бластер Донни действительно лежал в кобуре.

— Тогда я не понимаю, — растерянно произнес Фаня.

Еще три туземца шагнули вперед. Их ножи взметнулись — и все трое рухнули на землю. Фаня остановился. Теперь на него надвигался целый взвод. Как только туземцы приближались к землянам на расстояние удара ножом, они тут же вскрывали себе горло!

Фаня замер на месте, не веря своим глазам. Донни остановился у него спиной.

Теперь сотни туземцев мчались на землян со всех сторон с криками и выставленными ножами. Приблизившись, они наносили себе удар и падали на быстро растущую груду тел. В считаные минуты вокруг землян выросла баррикада из истекающих кровью касцеллианцев. И она продолжала расти.

— Хватит! Прекратите побоище! — крикнул Фаня, отступая назад и утягивая за собой Донни. — Прошу о перемирии!

Толпа расступилась, образуя проход, по которому принесли вождя. Сжимая в каждой руке по ножу, он тяжело дышал от возбуждения.

— Мы выиграли первый бой! — воскликнул вождь. — Наша сила испугала даже таких чужаков, как вы. Вам не удастся оскорбить наш храм, пока жив хоть один мужчина!

Его поддержал одобрительный рев туземцев.

Потрясенные до глубины души земляне ретировались на корабль.

— Так вот что подразумевал «Путеводитель» под «уникальным общественным устройством», — проворчал Фаня. Он стянул с себя скафандр и развалился на койке. — Их способ ведения войны — самоубийствами вынуждать противника капитулировать.

— Видать, они здесь все чокнутые, — прогудел Донни. — Разве так выиграешь войну?

— И все же это работает. — Фаня поднялся с кровати и глянул в иллюминатор. Солнце клонилось к закату, окрашивая город в очаровательные алые тона. Лучи света играли на шпиле галактического склада. В открытый люк влетали рокот и бой барабанов.

— Местное племя созывает армии, — сказал Фаня.

— Говорю же, это безумие. — Донни имел четкие представления о том, как надо сражаться. — Не по-людски это.

— Согласен. Но их расчет таков: если много людей покончит с собой, противник капитулирует из чувства вины.

— А если не капитулирует?

— До того как туземцы объединились, они, должно быть, шли войной от племени к племени и совершали самоубийства, пока противник не сдавался. Проигравшие присоединялись к победителям. Племя победителей росло и в итоге взяло под контроль всю планету. — Фаня пристально посмотрел на Донни, чтобы убедиться, что тот улавливает суть. — Разумеется, это антивыживание. Если бы одно из племен не захотело сдаться, раса, по всей видимости, уничтожила бы себя. — Он покачал головой. — Впрочем, любая война — антивыживание.

— А если все сделать быстро? — предложил Донни. — Ворваться в хранилище, отлить немного топлива и смотаться, пока они не поубивали себя все.

— Ну не знаю, — сказал Фаня. — Они могут продолжать самоубийства еще десять лет, считая, что сражаются с нами. — Он задумчиво посмотрел на город. — Корень зла — их вождь. Он их бог и, надо полагать, будет подстрекать людей на самоубийства до тех пор, пока не останется единственным мужчиной на планете. Потом он усмехнется, скажет: «Мы великие воины» — и покончит с собой.

Донни с отвращением передернул массивными плечами:

— Почему бы нам не прихлопнуть его?

— Тогда они выберут другого бога.

Солнце почти скрылось за горизонтом.

— Хотя есть у меня один план, — сказал Фаня и почесал затылок. — Может, и сработает. Все равно делать нечего, отчего бы не попробовать.

В полночь две безмолвные фигуры отделились от корабля и двинулись в направлении города. Они снова были в космических скафандрах. Донни нес две пустые канистры. Фаня держал наготове парализатор.

На улицах было темно и тихо. Земляне крались вдоль стен и обходили посты, стараясь держаться в стороне от посторонних глаз. Внезапно из-за угла вынырнул туземец, но Фаня тут же парализовал его — тот не успел даже пикнуть. Дойдя до аллеи, ведущей к складу, они замерли в темноте.

— Все запомнил? — спросил Фаня. — Я парализую охранников. Ты бежишь в хранилище и наполняешь канистры, которые сейчас у тебя в руках. После этого мы линяем отсюда ко всем чертям. Проверив храм, они убедятся, что главные канистры все еще там. Может, тогда они не станут себя убивать.

Земляне прокрались по темной аллее. Вход в хранилище охраняли три касцеллианца с ножами, подвешенными к набедренным повязкам. Фаня оглушил их зарядами средней мощности, и Донни сорвался с места.

В тот же миг вспыхнули факелы. Из переулков, размахивая ножами, хлынули туземцы.

— Засада! — крикнул Фаня. — Донни, назад!

Донни немедленно развернулся. Выходит, туземцы их поджидали. С криками и воем они бросились на землян, и каждый перерезал себе горло. Тела упали на землю перед Фаней, едва не сбив его с ног. Он попятился. Донни схватил его за руку и потянул за собой. Они выбежали из священной зоны.

— Перемирие, вашу мать! — выкрикнул Фаня. — Я хочу говорить с вождем. Прекратите! Я требую перемирия!

С явной неохотой касцеллианцы остановили резню.

— Это война, — сказал вождь, выступая вперед. Его почти человеческое лицо, освещенное огнем факела, выражало непреклонность. — Вы видели наших воинов. Теперь вы знаете, что не сможете нам противостоять. Весть разлетелась по всем землям. Весь мой народ готов сражаться.

Он с гордостью оглядел соплеменников, потом снова повернулся к землянам:

— Я сам поведу свой народ, и ничто нас не остановит. Мы будем сражаться, пока вы не капитулируете и не снимете ваши доспехи.

— Подожди, вождь. — У Фани перехватило дыхание: сколько же крови кругом! Окружающее напоминало сцену из ада. Сотни тел, разбросанных по земле, улицы, залитые кровью… — Дай мне время до конца ночи. Я посовещаюсь с партнером и приду к тебе утром.

— Нет, — сказал вождь. — Вы сами начали сражение. Оно должно завершиться. Храбрые мужчины мечтают умереть в бою. Это наше заветное желание. Вы — наш первый враг с тех пор, как мы покорили племена горцев.

— Кто же спорит, — сказал Фаня. — Но давайте поговорим…

— С тобой я буду сражаться лично, — объявил вождь и поднял кинжал. — Я умру за свой народ, как и подобает воину!

— Стойте! — крикнул Фаня. — Даруйте нам перемирие. По правилам моего племени мы можем сражаться только при свете солнца. Сражаться ночью — табу.

Вождь подумал секунду и сказал:

— Отлично. Тогда встретимся завтра.

И побежденные земляне отправились восвояси, сопровождаемые улюлюканьем туземцев-победителей.

К утру у Фани по-прежнему не было плана. Топливо надо заполучить в любом случае. Он не собирался провести остаток жизни на Касцелле, ожидая, пока служба изучения галактики пришлет следующий корабль — лет этак через пятьдесят. Но и перспектива нести ответственность за гибель трех миллиардов туземцев его тоже не радовала. Ни к чему тащить подобного рода информацию за собой на Тетис. Да и служба изучения галактики все равно докопается до истинной причины массовой гибели туземцев. Хотя дело даже не в этом. Он просто не может так поступить.

Оба пути вели в тупик.

Земляне отправились в город. Медленно шагая навстречу барабанному бою, Фаня продолжал лихорадочно искать выход.

— Если бы только было с кем сражаться, — посетовал Донни, глядя на бесполезные бластеры.

— В том-то и дело, — сказал Фаня. — Мы заложники совести. Они рассчитывают, что мы уступим прежде, чем резня примет неконтролируемый характер. — Он задумался. — И это вовсе не безумие. Армии на Земле не сражаются до последнего человека. Одна из сторон сдается, когда начинает нести значительные потери.

— Если б только они сражались!

— Да, если б только… — Он смолк. Потом сказал: — Мы будем сражаться друг с другом! Туземцы считают самоубийства войной. А что, если на войну — то есть на настоящий бой — они будут смотреть как на самоубийство?

— И что это нам даст? — спросил Донни.

Они вошли в город. Улицы были забиты вооруженными туземцами. Еще больше их было вокруг города. Туземцы запрудили равнину, насколько хватало глаз. По всей видимости, они откликнулись на призыв барабанов и явились сражаться с чужаками.

Что означало, конечно, массовое самоубийство.

— Подумай сам, — сказал Фаня. — Если кто-то на Земле собирается покончить жизнь самоубийством, что мы делаем?

— Берем его под арест? — предположил Донни.

— Не сразу. Сначала мы предлагаем ему все, чего бы он ни пожелал, только бы он не исполнил задуманное. Предлагаем деньги, работу, своих дочерей — все что угодно, лишь бы только он отказался от своей затеи. Самоубийство — табу на Земле.

— И что?

— А то, что сражение может являться табу здесь. А вдруг они предложат нам топливо в обмен на то, чтобы мы прекратили драться?

Лицо Донни выразило сомнение, но Фаня считал, что попробовать стоит.

Они протолкались к хранилищу через запруженный город. Вождь поджидал их, лучезарно улыбаясь своему народу, словно жизнерадостный бог войны.

— Вы готовы сражаться? — спросил он. — Или сдаетесь?

— Конечно готовы, — сказал Фаня. — Давай, Донни!

Он размахнулся, и его бронированный кулак врезался напарнику в грудь. Донни удивленно наморщил лоб.

— Давай, идиот, ударь меня тоже!

Донни ударил, и Фаня пошатнулся. Через секунду они уже молотили друг друга, как пара кузнецов. Бронированные кулаки со звоном отскакивали от бронированных доспехов.

— Эй, полегче, — выдохнул Фаня, поднимаясь с земли. — Ты помял мне ребра. — Он ожесточенно хлестнул Донни по шлему.

— Прекратите! — крикнул вождь. — Это отвратительно!

— Сработало, — проговорил Фаня. — А теперь давай я тебя задушу. Думаю, это поможет.

Донни послушно грохнулся на землю. Фаня сомкнул руки вокруг его бронированной шеи:

— Притворись, что у тебя агония, дубина!

Донни стонал и кряхтел, насколько мог убедительно.

— Сейчас же остановитесь! — ревел вождь. — Это ужасно — убивать друг друга!

— Тогда позволь мне взять немного топлива, — сказал Фаня и сильнее сжал руки на горле Донни.

Некоторое время вождь обдумывал предложение. Потом покачал головой:

— Нет.

— Что?

— Вы чужаки. Можете продолжать свое постыдное занятие. Но наши святыни вам не осквернить.

Донни и Фаня с трудом поднялись на ноги. Фаня едва двигался: борьба в тяжелом космическом скафандре лишила его сил.

— А теперь сдавайтесь и снимайте доспехи, — приказал вождь, — или сражайтесь.

Тысячи воинов — а может, и миллионы, потому что каждую секунду прибывали все новые группы, — начали скандировать боевой клич. Набирая силу, крик разлетелся по окрестностям и отразился от холмов, откуда на равнину стекались новые потоки туземцев.

Фаня нахмурился. Он не может отдать себя и Донни на милость касцеллианцев. А вдруг они зажарят землян на ближайший священный ужин? Через секунду он принял решение: идти за топливом напролом, и пусть чертовы болваны кончают с собой сколько им вздумается.

Не чувствуя ничего, кроме злости, Фаня шагнул вперед и нанес удар бронированной перчаткой вождю в лицо.

Вождь упал как подкошенный. Туземцы в ужасе попятились. Вождь проворно выхватил нож и поднес к горлу. И тогда рука Фани сомкнулась на его запястье.

— Слушайте меня, — хрипло выкрикнул Фаня. — Сейчас мы заберем топливо. Если хоть кто-то покончит с собой или даже просто пошевелится, я убью вашего вождя.

Туземцы неуверенно переминались с ноги на ногу. Вождь яростно извивался в руках Фани, пытаясь достать ножом до своего горла и умереть благородно.

— Донни, забирай топливо, — велел Фаня, — да поторапливайся.

Туземцы не знали, что делать. Они держали ножи поднятыми к шее, готовые в любую секунду пустить их в ход.

— Даже и не думайте, — предупредил Фаня. — Я убью вождя, и он умрет не так, как подобает воину.

Вождь по-прежнему пытался перерезать себе горло. Фаня отчаянно старался его удержать. Он понимал: покончит с собой вождь — и угроза смерти нависнет над остальными.

— Послушай, вождь, — сказал Фаня, озираясь на растерянную толпу. — Пообещай, что война между нами закончена. Или я получаю обещание, или убиваю тебя.

— Воины! — проревел вождь. — Выбирайте нового правителя! Забудьте обо мне и сражайтесь!

Касцеллианцы все еще мучились сомнениями, но руки с ножами поднялись чуть выше.

— Если вы сделаете это, — крикнул Фаня, — я убью вашего вождя! И убью вас всех!

Это остановило туземцев.

— На моем корабле есть мощная магия. Я могу убить вас всех до последнего воина, и тогда вы лишитесь шанса умереть достойно. Или попасть на небеса!

Вождь предпринял отчаянную попытку вырваться и почти высвободил одну руку. Фане удалось удержать его, заломив руки за спину.

— Ладно, — сказал вождь, и слезы навернулись ему на глаза. — Воин должен погибать от своей руки. Ты победил, чужеземец.

Толпа сыпала проклятиями, когда земляне тащили вождя и канистры с топливом на корабль. Обезумев от ненависти, туземцы размахивали ножами и подпрыгивали на месте.

— А теперь — быстро, — сказал Фаня, когда Донни заправил корабль.

Оттолкнув вождя, он запрыгнул в люк, и уже через секунду они были в воздухе, взяв курс на Тетис и ближайший от космопорта бар.

Туземцы жаждали крови — собственной крови. Каждый готов был отдать жизнь, чтобы смыть оскорбление, нанесенное их вождю, богу и святыне.

Но чужеземцы ушли. Сражаться было не с кем.

Курс писательского мастерства

Эдди Макдермотт на мгновение замер в дверях аудитории и, затаив дыхание, на цыпочках прокрался на свое место. Лучший друг Морт Эддисон взглянул на него с укором: занятие идет уже четверть часа, а на лекции профессора Карнера не опаздывают. Особенно в первый день.

Впрочем, профессор ничего не заметил: он стоял к студентам спиной и чертил на доске схему.

Эдди вздохнул с облегчением.

— Итак, — повернулся к аудитории Карнер, — предположим, вы пишете про… э… венерианского тренгенера, у которого, как известно, три ноги. Как вы его изобразите?

Один из студентов поднял руку:

— Я бы назвал его трехногим чудовищем, зародившимся в кошмарном аду…

— Неверно, — спокойно ответил Карнер. — Да, именно так живописали на заре нашей профессии. Но не забывайте: читатель сейчас продвинутый, метафорами его не проймешь. Чтобы его зацепить, надо, наоборот, сдерживать фантазию. Понимаете? Сдерживать! Ну, кто-нибудь еще?

Морт поднял руку, глянул на Эдди и сказал:

— А если так: сгусток оранжевой протоплазмы с тремя конечностями, ощупывающий все вокруг себя наподобие осьминога?

— Уже лучше, — ответил Карнер. — Сгусток протоплазмы — это хорошо и очень точно. Но стоит ли сравнивать его с осьминогом?

— А почему нет?

— Осьминог — это форма жизни, хорошо известная на Земле. Он не пробуждает ни страха, ни интереса. Лучше сравните тренгенера с другим инопланетным монстром… с косоротым эдделем с Каллисто, например. — И Карнер победительно улыбнулся.

Эдди, хмурясь, почесал стриженную ежиком белобрысую голову. Ему больше понравилось первое описание. Хотя Карнеру, конечно, виднее. Ведь он — один из самых знаменитых авторов и сделал университету одолжение, согласившись вести курс. Некогда Эдди читал кое-какие тексты Карнера, и у него просто мороз шел по коже. Взять хоть описание сатурнианских мозгов, которые парализовали весь флот Земной конфедерации. Да, вот это история…

Беда в том, думал Эдди, что все это просто неинтересно. У него были серьезные сомнения насчет этого курса. Он вообще записался на него только потому, что на этом настоял Морт.

— Вопросы есть? — спросил Карнер.

Руку поднял серьезный парень в черных роговых очках.

— Допустим, — сказал он, — мы пишем о том, что некий межзвездный альянс планирует захватить Землю. Можно ли для пущего контраста изобразить врагов Земли вероломными злодеями?

Парень интересуется политикой, усмехнулся про себя Эдди и с надеждой посмотрел на часы.

— Лучше не надо. — Карнер по-свойски присел на краешек стола. — Наделите их человеческими качествами, покажите читателю, что эти инопланетяне — не важно, одна у них голова или пять — испытывают чувства, которые нам понятны. Пусть они радуются и страдают, совершают ошибки и сбиваются с пути. Абсолютное зло давно вышло из моды.

— А их вождь — можно его сделать законченным злодеем? — не унимался юноша, торопливо записывая каждое слово Карнера.

— Думаю, да, — глубокомысленно протянул Карнер. — Но и у него должна быть мотивация. Кстати, когда возьметесь за такой материал — обзорного типа, — не вздумайте сбрасывать со счетов проблемы инопланетян. Скажем, у них двадцатимиллионная армия — так ведь каждого солдата надо накормить. Если правители пятидесяти разбросанных по космосу звездных систем слетаются на тайный совет, не забывайте о том, что все они говорят на разных языках и у них разное устройство нервной системы. Да и с позиций логики нападение на Землю не слишком обоснованно: кругом уйма планет, зачем завоевывать именно эту?

Парень в роговой оправе робко кивал, продолжая судорожно строчить. Эдди подавил зевок. Ему больше нравилось представлять отрицательных героев абсолютными, законченными злодеями. Так их описывать гораздо легче. И вообще, все это ему страшно наскучило…

Карнер отвечал на вопросы еще полчаса. Не надо, убеждал он студентов, изображать Венеру как «опутанную джунглями влажную зеленую преисподнюю». И никогда, никогда в жизни не пишите, что Луна «рябая», «испещренная оспинами» или «покрытая шрамами от вековых метеоритных бомбардировок»…

— Все это уже сказано, — объяснял он. — Миллионы раз. Выкиньте из головы все эти клише. Хватит уже называть красное пятно Юпитера «злобным багровым глазом», и кольца Сатурна вовсе не обязательно сравнивать с нимбом, и не путайте, наконец, венерианцев с венецианцами…

— Это все типичные ошибки, — подытожил профессор. — А теперь задание: к следующему разу жду от каждого из вас по тысяче слов. Выберите любую планету и опишите ее — только свежо, без упомянутых мной клише. На этом все.

— Ну, как тебе? — спросил Морт в коридоре. — Классный мужик, правда? Я имею в виду — свое дело знает.

— Я не буду ходить на этот курс, — внезапно принял решение Эдди.

— Что? Это почему?

— Знаешь, — сказал Эдди, — я не понимаю, почему нельзя называть пятно Юпитера «злобным багровым глазом». Я так и написал в рассказе месяц назад, и мне понравилось. И этот венецианский тренгенер — я вот думаю, что он все-таки чудище, и намерен описывать его именно так.

Он замолчал, и на его лице отразилась убежденность.

— А если честно — ну не люблю я эту вашу журналистику! Зачем мне карнеровский спецкурс по документальным очеркам? Я хочу заниматься художественной литературой!

Инструкция по эксплуатации

Осознавая важность момента, капитан Пауэлл напустил на себя беззаботный вид и вошел в рубку «Рискового». Поначалу он даже подумывал засвистеть, но потом решил, что не стоит. В конце концов, это не в его стиле, а астронавты шкурой чуют неладное, их даже мелочи настораживают.

— Всем привет, — сказал он и плюхнулся в мягкое кресло. Дэнтон, штурман, кивнул, от души зевнув. Бортинженер Аррильо посмотрел на часы.

— Стартуем по графику, Сэм?

— Ну да, — ответил Пауэлл. — Через два часа.

Бортинженер и штурман буднично покивали головами, словно полеты на Марс — дело совершенно обычное. Капитан, помедлив немного, добавил:

— Мы, кстати, берем на борт еще одного члена экипажа.

— Это еще зачем? — Загорелое лицо Дэнтона выразило недоверие.

Аррильо угрожающе поджал губы.

— Третий штаб распорядился, в последний момент, — как ни в чем не бывало ответил Пауэлл. Его подчиненные даже не шевельнулись, однако капитану почудилось, будто они на него надвигаются. Необъяснимая сила всегда сближает членов экипажа, заставляя блюсти замкнутость круга и охранять свою территорию.

— И какую работу поручили новичку? — поинтересовался Аррильо. Коренастый и очень смуглый, с острыми зубами и кучерявой черной шевелюрой, он напоминал чудовищно умного жесткошерстного терьера, готового всегда облаять чужого пса, даже если такового поблизости нет.

— Вы ведь знаете про паранормов? — как бы невзначай спросил капитан.

— Еще бы! — живо отозвался Аррильо. — Слыхал я про этих шизиков.

— Да не шизики они, — задумчиво протянул широколицый Дэнтон.

— Значит, — продолжил Пауэлл, — вы и про Уэйверли слышали. Тот парень, что пытается приспособить паранормов к жизни в обществе, найти их способностям применение. У него под опекой телепаты, предсказатели погоды и прочие таланты.

— Про Уэйверли я в газете читал, — сказал Дэнтон. — Его питомцев еще называют экстрасенсами.

— Точно. В общем, этот тип, Уэйверли, собирает экстрасенсов чуть ли не на помойках, подыскивая им нормальную работу. Верит, что их дару есть применение.

— То есть мы берем на борт паранорма? — уточнил Дэнтон.

— Точно, — ответил Пауэлл, внимательно присматриваясь к подчиненным. Астронавты — народ забавный, многие из них прикипают к одиночеству и опасностям космоса и при этом наглухо закрываются от внешнего мира. А еще эти труженики новейшей области человеческой деятельности — жуткие ретрограды. Если старое работает, то зачем вводить новое, ведь оно может стоить тебе жизни!

Принять в свои ряды паранорма им будет очень нелегко.

— Кому он нужен? — злобно спросил Аррильо, явно встревоженный, что из-за новичка его собственный авторитет пошатнется. — Не хватало еще, чтобы у нас на борту кто-то мысли читал!

— Он не читает мысли, — попытался успокоить его Пауэлл. — Наш новичок займется другой, очень важной работой.

— Какой же? — поинтересовался Дэнтон.

Пауэлл нерешительно помедлил и наконец выдавил:

— Он должен помочь нам при взлете.

— Как?!

— С помощью телекинеза, — протараторил Пауэлл. — Наш новенький передвигает предметы силой мысли.

Дэнтон ничего не ответил, зато Аррильо, поглядев на капитана, разразился хохотом:

— Силой мысли! А у него извилины от натуги не распрямятся?

— Распрямятся — так мы из них веревочки свяжем и сделаем для него упряжь!

— Смотри, чтобы тебя самого не запрягли, Сэм!

Пауэлл широко улыбнулся, мысленно похвалив себя за остроумие. Лучше уж пусть члены команды над ним смеются, чем бьют по морде.

Пригладив усы, командир сообщил:

— Новенький скоро прибудет.

— Ты серьезно? — переспросил Дэнтон.

— Как никогда.

— Но, Сэм…

— Позволь, я кое-что объясню, — прервал штурмана Пауэлл. — Телекинез — способность, которой наделен будущий член нашего экипажа, — это неизученная и почти неизвестная науке форма управления материей. Это энергия, позволяющая передвигать предметы, порой даже очень крупные. Она реальна, и она действует.

Штурман и бортинженер слушали капитана внимательно, хотя и с долей настороженности. Пауэлл глянул на часы:

— В штабе считают, если паранорм поможет нам взлететь, то мы сэкономим изрядное количество топлива. То есть увеличим резерв.

Члены экипажа дружно кивнули. Они только за экономию топлива, ведь в космосе запас горючего — самое главное. Много его на борт не погрузишь, а стоит слегка ошибиться в навигационных расчетах, израсходовать чуть больше запланированного объема драгоценного вещества — тут-то всем и конец. До сих пор к Марсу отправилось всего пять кораблей, и два из них пропали в открытом пространстве именно из-за нехватки горючего.

— Будьте уверены, — сказал Пауэлл, — в ваши дела паранорм вмешиваться не станет. Его единственная задача — двигать наше судно.

Он улыбнулся и приготовился сообщить еще одну неприятную новость.

— Ладно, — тем временем произнес Дэнтон, — лишь бы ко мне не приставал.

— Извини, — поспешил огорчить его Пауэлл. — Паранорма без присмотра оставлять нельзя.

— Это еще почему?!

Пауэлл владел множеством профессиональных навыков, и самый важный из них получил не в университете. Капитан умел управляться с людьми и сейчас призвал на помощь именно этот свой дар.

— Паранормы, знаете ли, не совсем обычные люди. Плохо приспосабливаются к обществу, часто хандрят. Кто-то даже считает, что степень их депрессии прямо пропорциональна силе таланта. Короче, если хотите, чтобы наш паранорм справлялся со своей работой, обращайтесь с ним достойно.

— Я и не собирался с ходу плевать ему в лицо, — сказал Аррильо.

— Этого мало. Я, кстати, поговорил с Уэйверли, и он дал мне руководство по эксплуатации.

Сказав это, капитан вытащил из кармана лист бумаги.

— Руководство? По эксплуатации?!

— Совершенно верно. Мы ведь эксплуатируем способности паранорма. Вот, послушайте.

Разгладив инструкцию, Пауэлл зачитал вслух:

— «Паранормальные способности, возможно, существуют с начала времен, однако общество эксплуатирует их лишь с недавних пор. Сегодня мы понимаем экстрасенсорику как проявление воли человека в материальном мире, но до конца ее природу и назначение познаем еще не скоро.

Таким образом, любому, кому предстоит работать с паранормами, следует ознакомиться с представленными ниже правилами, основанными на опыте. Они помогут добиться лучших — если не единственно возможных — результатов.

В практическом плане паранорма следует расценивать как мощный агрегат повышенной сложности и тонкой конструкции. Как и любой другой механизм, он требует ухода и соблюдения всех пунктов инструкции по эксплуатации. Перед началом использования любую машину надлежит:

привести в устойчивое положение,

заправить,

смазать,

настроить.

Принимая во внимание вышеназванные пункты, приходим к следующим выводам:

— чтобы прийти в рабочее состояние, паранорм должен чувствовать комфорт, безопасность и дружелюбный настрой;

— периодически (желательно, как можно чаще) паранорма следует хвалить; поскольку эмоционально он нестабилен, его эго нуждается в систематическом поощрении;

— работая с паранормом, постоянно проявляйте сочувствие и понимание;

— излишнее давление может сломать паранорма; если он захочет уединиться, не мешайте ему».

Закончив читать, Пауэлл улыбнулся и произнес:

— Вот, собственно, и все.

— Сэм, — тихо сказал Дэнтон, — у нас забот полон рот, не хватало еще с невротиком нянчиться.

— Согласен, — кивнул Пауэлл. — Но ты представь, каким прорывом это станет для нас, для всей космонавтики, если мы сумеем взлететь, сохранив основную часть топлива в баках!

— Верно, — подтвердил Аррильо, вспомнив, как порой трясся над счетчиками горючего.

— А вот и ваши экземпляры инструкции. — Пауэлл протянул им копии документа. — Пока меня нет, заучите их, как «Отче наш».

— Приехали, — проворчал Аррильо, хмуро глядя на листок с печатным текстом. — Ты уверен, что паранорм вообще сможет поднять корабль?

— Нет, — честно признался Пауэлл. — Да и никто не уверен. Способности нашего паранорма активны примерно пятнадцать часов в сутки.

— Повезло так повезло, — простонал Дэнтон.

— Сейчас я его приведу. Как услышите, что мы поднимаемся на борт, прячьте инструкции. — Улыбнувшись во все тридцать два зуба, капитан добавил: — И да пребудет с вами мир.

Он вышел из рубки и по коридору направился к люку, на ходу насвистывая бодрую мелодию. В целом, все прошло недурно.

Минут через десять он вернулся с паранормом.

— Парни, знакомьтесь, это Билли Уокер. Уокер, это Стив Дэнтон и Фил Аррильо.

— Здрасте, — кивнул Уокер. Высокий, ростом под метр девяносто, невероятно худой; вокруг шишковатого черепа — нимб редких бледно-соломенных волосков. На унылом лице торчит длинный нос. Оглядывая членов экипажа, Уокер покусывал вялую нижнюю губу.

М-да, милый же им достался попутчик на ближайшие несколько месяцев!

— Присаживайся, Уокер. — Аррильо горячо пожал паранорму руку.

— Да-да, не стесняйся, — поддержал товарища Дэн-тон. — Как жизнь, как здоровье?

Пауэлл едва сдержал улыбку, вспомнив первое правило из инструкции: «Чтобы прийти в рабочее состояние, паранорм должен чувствовать комфорт, безопасность и дружелюбный настрой». Право же, ребята стараются изо всех сил. Им ли не знать цену лишней капли горючего!

Подозрительно глядя на экипаж, Уокер тем не менее присел.

— Как тебе наш корабль? — поинтересовался Аррильо.

— Ничего, — ответил Уокер таким тоном, будто видывал корабли и получше, и покрупнее. Хотя во всех Штатах больше не имелось достроенных и оснащенных для полета судов.

— Готов к путешествию? — спросил Дэнтон.

— А что к нему готовиться? — вопросом на вопрос ответил Уокер и откинулся на спинку кресла. — Путешествие как путешествие. Сел — и поехал.

Аррильо уже закипал, да и Дэнтон не выглядел сильно счастливым.

Пауэлл поспешил предложить паранорму:

— Хочешь, устрою тебе экскурсию по кораблю?

— Не-а, — отказался телекинетик. — Успею еще по нему нагуляться.

Повисла неловкая пауза, которая, впрочем, Уокера ничуть не расстроила. Прикуривая сигарету, Пауэлл краем глаза следил за паранормом: вообще-то, он ожидал увидеть нервного, депрессивного типа, но Уокер ведет себя попросту наплевательски… Шмыгнув носом, новый член экипажа засунул руки в карманы и принялся сжимать и разжимать кулаки.

«Ага, все-таки нервничает, — догадался Пауэлл. — Что бы такого приятного ему сказать?..»

— Насколько сильно ты сможешь разогнать корабль? — спросил Аррильо.

Паранорм взглянул на него презрительно:

— Мало не покажется. — И вдруг судорожно сглотнул.

Нет, он не нервничает. Он напуган. Всего лишь напуган и бравирует, пытаясь скрыть страх.

— Что ж, кораблик у нас крепкий, — заметил Дэнтон.

— Крепкий, это да, — подхватил Аррильо.

— Хочу шоколадный батончик, — заявил вдруг Уокер.

— Может, покуришь? — предложил сигарету Пауэлл.

— Лучше сойду и куплю батончик. На площадке вроде был автомат.

— Скоро взлет, — напомнил Пауэлл. — Надо ввести тебя в курс дела, проинструктировать…

— На фиг мне это нужно, — бросил Уокер и выбежал из рубки.

— Нет, я его точно прихлопну, — пообещал Аррильо.

Дэнтон хмуро взглянул на Пауэлла, и тот произнес:

— Запасемся терпением, парни. Паранорм еще впишется в коллектив.

— Да тут никакого терпения не хватит, — возмутился штурман.

Дожидаясь паранорма, астронавты мрачно смотрели на вход в рубку. Пауэлл уже начинал себя жалеть. И во что только штаб его втянул!

Внезапно в дверном проеме возник Уокер.

— Что-то расхотелось шоколада, — бросил он и, посмотрев на лица будущих коллег, спросил: — Меня обсуждали?

— С чего ты взял? — вскинулся Аррильо.

— Вы, поди, решили, что мне это корыто не поднять?

— Послушай, — строго сказал Пауэлл. — Никто из нас ни о чем подобном не думает. Каждому на борту отведена своя роль, вот и все.

В ответ паранорм молча уставился на капитана.

— Начинаем инструктаж, — приказал Пауэлл. — Уокер, за мной.

Он провел паранорма на мостик, показал несколько силовых схем и, объяснив порядок действий, сказал, что́ от него конкретно требуется. Уокер, по-прежнему кусая нижнюю губу, внимательно слушал.

— Значит, так, капитан, — произнес он, — я, конечно, постараюсь…

— Вот и славно, — ответил Пауэлл и, скрутив карты в рулон, отложил их в сторону.

— …но вы на меня не больно-то рассчитывайте, — закончил паранорм и выбежал.

Пауэлл, покачав головой, начал проверять приборы.

Пристегнувшись в кресле, командир включил интерком.

— Дэнтон, — произнес он в микрофон, — к старту готов?

— Готов, капитан.

— Аррильо?

— Один момент, капитан… все, готов, сэр.

— Уокер?

— Ага.

— Отлично. — Из диспетчерской доложили: площадка свободна, и Пауэлл откинулся на спинку кресла. — Десять секунд до старта. Запустить главный привод.

— Готово, — ответил Аррильо, и корабль содрогнулся от дикого рева оживших двигателей.

— Прибавить мощности. — Пауэлл вчитался в показания приборов. — Отлично, Дэнтон, включай вспомогательный.

— Есть.

— Шесть секунд. Уокер, готовься.

— Есть, сэр.

— Четыре секунды. — Еще с полдюжины точных настроек, пошел кислород…

— Две секунды! Одна!

— Зажигание. Уокер, твой ход!

Корабль, покачиваясь на струях пламени из сопл, начал взлетать. Пауэлла неожиданно вдавило в сиденье — это Уокер подхватил «Рисковый» силой мысли и понес его вверх. Пауэлл посмотрел на высотомер. Как только отметка перевалила за сто пятьдесят метров, он включил интерком.

— Главный привод отключить! Уокер, жми что есть мочи!

Двигатели перестали реветь, но корабль понесся еще быстрее. Потом их резко и неожиданно дернуло вперед.

Что это? Точно не обычное ускорение… Корабль снова дернуло, Пауэлл охнул и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, корабль уже мчался сквозь тьму открытого космоса. Невидимая рука инерции по-прежнему давила на грудь, но капитан поднатужился и наклонился к иллюминатору.

За бортом он, само собой, увидел звезды.

Пауэлл слабо ухмыльнулся. Работает. Двигатель на основе телекинеза доходяги Уокера работает — и еще как! Когда они вернутся на Землю, Пауэлл угостит паранорма выпивкой. Кстати, а далеко ли они от дома?

Нажав кнопку на приборной панели, он вывел на экран изображение с камеры заднего вида. Поискал взглядом сине-зеленый шарик Земли — и не нашел его.

Тогда он изменил угол обзора и быстро обнаружил Солнце. Правда, оно было маленькое, размером с крупную горошину.

Куда же их занесло?!

Пауэлл отстегнулся. Чувствуя, что корабль постепенно теряет скорость, проверил показания приборов и вычислил быстроту хода.

Фантастика!

— Дэнтон! — прокричал он в микрофон.

— Ух! — раздалось из динамика. — Ну ничего себе!

— Встречаемся в рубке, нужно определить наше местоположение. Аррильо!

— Да, Сэм?

— Проверь, как там Уокер.

Пауэлл снова посмотрел на звезды, на Солнце и, нахмурившись, перепроверил свои вычисления. Только бы он ошибся…

Спустя примерно полчаса Дэнтон предположил:

— Если я правильно все рассчитал, то мы сейчас где-то между Сатурном и Юпитером. Возможно, даже ближе к Сатурну.

— Не может быть, — упавшим голосом произнес Пауэлл.

— Если не веришь, — ответил штурман, — то на, взгляни сам.

Пауэлл взял у него лист с вычислениями. Тщательно просмотрел, но ошибок не нашел. «Рисковый» забросило на восемьсот миллионов километров дальше Марса, плюс-минус пятнадцать миллионов километров.

Пауэлл покачал головой. Цифры не произвели на него должного впечатления — да и не должны были, поскольку никто не в состоянии вообразить, что такое восемьсот миллионов километров. Подсознательно Пауэлл уменьшил это расстояние до параметров, которые человеческий разум в состоянии воспринимать.

А что еще ему оставалось?

— Ну, с местоположением определились, — буднично констатировал он и, заметив, что вошел Аррильо, спросил: — Что у нас с горючим?

— Так себе, — ответил бортинженер. — Паранорм, конечно, сэкономил нам много топлива, но все равно не хватит.

— Да, не хватит, — согласился Пауэлл.

Корабль, заправленный и снабженный запасом топлива на полет только до Марса, с Сатурна никак не вернется. Да и с Красной планеты он бы теперь не долетел до Земли без дозаправки.

Сатурн! Это как же надо было разогнать корабль, чтобы скакнуть в такую даль? Не в силах решить задачу логически, Пауэлл пришел к выводу, что на телекинетическом ускорении «Рисковый» просто миновал часть пространства.

В рубку вошел Уокер. Его бледные губы подергивались.

— Кто-то сказал, что мы у Сатурна? — спросил паранорм.

— У его орбиты, — уточнил Пауэлл, выдавив улыбку. — А сам Сатурн сейчас по другую сторону от Солнца.

Командир улыбнулся еще шире, вспомнив второе правило обращения с паранормами: «Периодически (желательно как можно чаще) паранорма следует хвалить. Поскольку эмоционально он нестабилен, его эго нуждается в систематическом поощрении».

— Ну ты даешь, — сказал он. — Сила-то у тебя есть. И еще какая!

— Но я хотел… хотел… — Оглядев космонавтов, Уокер наморщил лицо и разревелся.

— Ну-ну, будет. — Преодолевая неловкость, Пауэлл попытался успокоить паранорма. Но утешить живую машину не получалось.

— Я знал, что провалю дело! — в сердцах выкрикнул телекинетический ускоритель. — Знал!

— Еще не все потеряно, — спокойным, ласковым голосом проговорил Пауэлл. — Ты просто не рассчитал силы. Ты вернешь нас обратно.

— Не верну, — протянул Уокер и спрятал лицо в ладони. — У меня больше ничего не получится.

— Что?! — вскричал Дэнтон.

— Ничего не получится! Я утратил силу! Она меня покинула, я больше не телекинетик!

Последнюю фразу он прокричал. Потом сполз по стенке на пол и, содрогаясь от рыданий, безвольно уронил голову в колени.

— Взяли, — сказал капитан Дэнтону. Вместе они подняли Уокера с пола, отнесли в кают-компанию и там уложили на койку. Дэнтон дал паранорму снотворное, дождался, пока тот забудется беспокойным сном, и вместе с капитаном вернулся в рубку.

— Ну как? — спросил Аррильо, но ответа не получил. Все трое расселись по креслам и некоторое время смотрели в иллюминатор.

Наконец Дэнтон нарушил молчание:

— Если он и правда больше не может двигать предметы усилием воли…

— Думаешь, он одноразовый паранорм? — прошептал Аррильо.

Пауэлл, заставив себя отвернуться от иллюминатора, возразил:

— Нет, это вряд ли. Я слышал, что паранормальные способности вот так запросто не пропадают.

Если честно, ничего подобного он не слышал, но важно было поддержать дух команды.

— То есть, — произнес Дэнтон, — силу он потерять не должен? Но если Уокер уверен, что на самом деле ее утратил…

— Мы убедим его в обратном, — подсказал Пауэлл. — Вспомните, что Уокер — машина. Сложная, хитро устроенная машина. И у нас есть инструкция по эксплуатации.

— Надеюсь только, что мы не оставили на Земле нужных запчастей, — пошутил Дэнтон.

На несколько секунд воцарилась тишина, которую нарушил капитан:

— Пора бы включить двигатели. Развернем корабль, не то вот-вот окажемся за пределами системы.

— Это значит жечь топливо, — напомнил Аррильо.

— Ничего не поделаешь. Дэнтон, рассчитай поворот. Максимально экономный.

— Будет сделано, — ответил штурман.

— А потом мы поедим.

Задав кораблю новый курс, экипаж перекусил. После устроили совещание.

— Наша судьба — в наших руках, — сказал Пауэлл. — Перед стартом паранорм просто храбрился, желая показать свою значимость. Он блефовал, но теперь нервы у него сдали. Нам предстоит вернуть ему веру в себя.

— Делов-то, — сказал Аррильо. — Позвоним психотерапевту?

— Очень смешно, — заметил Дэнтон.

— Да не особенно, — вставил Пауэлл. — Психотерапевт нам бы здорово пригодился. Но поскольку его нет, вооружимся инструкцией по эксплуатации.

Аррильо и Дэнтон достали из карманов свои копии документа и принялись их просматривать.

— До конца полета, — сказал Пауэлл, — Уокера надо воспринимать как машину. Машину, которая закинула нас сюда. Она же и вернет нас на Землю. Ну, есть мысли, как привести агрегат в рабочее состояние?

— У меня вроде появилась идея, — нерешительно произнес Дэнтон. Экипаж обсудил его задумку и пришел к выводу, что попробовать стоит. Аррильо отправился за Уокером.

Когда они с паранормом вернулись в рубку, Дэнтон с Пауэллом тасовали колоду карт.

— Перекинемся в покер? — беззаботно предложил Пауэлл. — Пока корабль разворачивается, нам все равно делать нечего.

— Приглашаете сыграть? — прошептал Уокер.

— Конечно. Двигай стул.

Долговязый паранорм нерешительно присел за столик и взял карты. Игра началась.

«Поскольку эмоционально он нестабилен, его эго нуждается в систематическом поощрении», — вспомнил Пауэлл.

Партия выдалась поистине сумасшедшей. Все старались поддаваться Уокеру, лишь бы поднять ему настроение. Однако проиграть паранорму оказалось задачкой далеко не из легких. Он с ужасом пялился в карты, сбрасывая одну комбинацию за другой; когда все поднимали ставки, пасовал. Карта не шла Уокеру, как бы Аррильо ни мухлевал, а мухлевать он умел. И Уокер ни разу не вскрылся.

Но астронавты не сдавались. Сбрасывали хорошие комбинации в надежде получить слабые. Пасовали раньше Уокера, буквально выдавливая его вперед. Печальную, простоватую физиономию паранорма перекосило от напряжения. Каждую карту он брал так, словно от нее зависела его жизнь.

Еще никто на памяти Пауэлла не подходил к игре так серьезно и вместе с тем так неумело.

Наконец собрался приличный банк. Уокер, кажется, обрел уверенность в своих силах и сделал ставку. Пауэлл поднял. Подняли и Аррильо с Дэнтоном. Уокер, немного помявшись, ответил.

После нескольких кругов торговли Уокер решил вскрываться.

У Пауэлла оказалась десятка старшая, у Аррильо — восьмерка, а у Дэнтона — дама. Уокеру достался туз.

— Хорошо блефуешь, — сказал Пауэлл, и Уокера снова перекосило.

Вскочив из-за стола, он не своим голосом выкрикнул:

— Я не могу проиграть!

— Да не волнуйся ты так, — сказал Дэнтон.

— Я вас обыграл подчистую, парни, и… ваши бабки теперь мои, — пролепетал Уокер и выбежал вон.

Только сейчас до Пауэлла дошло: Уокер хотел проиграть, чтобы искупить свою вину. Капитан решил не тратить время на то, чтобы делиться догадкой с товарищами, и бросился вслед за паранормом.

Уокер сидел на койке и рассматривал свои руки. Пауэлл присел рядом и предложил самое экономичное — закурить. Еда и питье закончатся прежде, чем кислород.

— Нет уж, спасибо, — глухо произнес Уокер.

— В чем дело? — спросил капитан.

— Во мне. Я опять все испортил.

— Как?

— Да вот так. Вечно я все порчу. Не могу не испортить.

Пауэлл вспомнил один из пунктов инструкции: «Работая с паранормом, постоянно проявляйте сочувствие и понимание».

— Не огорчайся, — теплым, отеческим голосом произнес Пауэлл. — В конце концов, ты совершил нечто, на что никто не способен. Так далеко запустил наш корабль…

— Ага, просто супер, — с горечью ответил паранорм. — Мы теперь ровно там, куда никому не надо.

— И все же, — возразил капитан, — ничего более потрясающего я в жизни не видел.

— И что с того? — отчаянно заломив руки, спросил Уокер. — Я не могу вернуть нас обратно. Я всех нас угробил!

— Не вини себя… — начал Пауэлл, но паранорм перебил его:

— Нет, это я виноват. Только я! — И он опять расплакался.

— Тогда просто перенеси нас обратно.

— Я же сказал, — глядя дикими глазами, паранорм хватал ртом воздух, — я утратил силу! И больше не могу перемещать предметы! — Он почти сорвался на крик.

— Послушай-ка, — строгим голосом урезонил паранорма Пауэлл. — Что за пораженческие настроения? Ничего ты не потерял!

И капитан плавно перешел к своей самой лучшей, самой проникновенной речи, припасенной для безнадежнейшей ситуации. Говоря о звездах и Земле, о науке и миссии человека во Вселенной, не открытых еще гранях паранормальных способностей и их важной роли в мировом порядке, Пауэлл невольно думал: эх, как красиво я загнул!

Уокер, уняв слезы, внимательно слушал и неотрывно глядел на капитана.

А Пауэлл все говорил и говорил, сочиняя на ходу, о будущем паранормальных способностей, о том, как однажды благодаря им удастся наладить связь между звездами, но до тех пор предстоит упорно работать. И такие люди, как Уокер, должны идти в авангарде.

Командир вошел в раж и под конец, видя, что жертва клюнула, воскликнул:

— Давай, парень! Твой дар при тебе, никуда он не делся! Попытайся вернуть нас!

— Сейчас, сейчас! — Уокер утер нос рукавом и закрыл глаза. От натуги жилы у него на шее взбухли. Вцепившись в край койки, капитан приготовился смотреть, как разгоняется бесценный ускоритель на паранормальной тяге.

Дверь в дальнем конце каюты распахнулась и снова захлопнулась. Уокер побагровел.

Пауэлл завороженно следил за его лицом: длинный нос блестит от пота, зубы обнажились в напряженном оскале. Паранорм выкладывался без остатка.

И вдруг, обмякнув, повалился на койку.

— Не получается, — прошептал он. — Совсем.

Пауэлл хотел было заставить его попробовать еще, но четвертое правило инструкции гласило: «Излишнее давление может сломать паранорма. Если он захочет уединиться, не мешайте ему».

— Ладно, отдохни, — сказал капитан и, стараясь сохранять лицо, встал.

— Я вас всех убил, — проговорил паранорм.

Пауэлл молча вышел из каюты.

Описав широкую дугу, корабль отдался на волю притяжения Солнца. Аррильо, глуша двигатели, скорбел о потраченном топливе — теперь его действительно оставалось мало. А вот насколько мало, готовился выяснить Дэнтон.

В свободном падении «Рисковый» будто повис в открытом пространстве; казалось, он и не движется вовсе. Солнце тем временем увеличивалось в размерах. Правда, медленно. Даже чересчур медленно.

Уокер так и не вышел из каюты. Лежал на койке, проклиная себя за ошибку. Пауэлл изо всех сил старался найти выход, но ничего придумать не мог.

— Взглянем на расчеты, — сказал в рубке Дэнтон. Показав Пауэллу график, принялся водить пальцем по линиям и объяснять: — Вот наш курс, это вот скорость, а здесь пункт назначения. На этой отметке у нас закончится пища. — Точка располагалась слишком уж далеко от пункта назначения. — А вот здесь мы останемся без воды. — Вторая точка была еще дальше от финиша.

— А если ускориться? — спросил Пауэлл.

— Расстояние слишком большое, — ответил Дэнтон. — Я прикинул и так и этак — ничего не выйдет. Мы недотянули бы до конца пути, даже съев друг друга и выпив кровь.

— Хорошая новость, свинья ты циничная, — подал голос Аррильо из другого конца рубки.

— Тебе что-то не нравится? — спросил Дэнтон.

— Да, мне все не нравится. — Бортинженер оттолкнулся от стенки и в полной невесомости плавно подплыл к коллегам.

— Тогда сам предлагай выход, — парировал Дэнтон и взлетел ему навстречу.

— Эй, прекратите! — крикнул Пауэлл. — Отставить грызню, немедленно!

Бортинженер и штурман расцепились.

— Добраться бы сейчас до этого…

— Тихо! — одернул их Пауэлл, услышав шум из коридора. В рубку влетел Уокер, и капитан от души понадеялся, что паранорм не слышал перепалки.

— Милости просим, — сказал Пауэлл.

— Да-да, бери стул, присаживайся, — как можно дружелюбнее подхватил Дэнтон.

И штурман, и бортинженер сейчас с огромной радостью порвали бы Уокера на лоскуты, но инструкция предписывала им быть вежливыми и обходительными. Ребятам и так нелегко, а тут еще сюсюкайся с виновником такой переделки.

— Я хотел сказать… — начал было Уокер, но запнулся.

— Говори-говори, — подбодрил его Аррильо, явно не желая уступать в терпимости Дэнтону. — Не стесняйся, парень.

Голос его звучал вежливо, но в глазах застыл холод.

— Я хотел извиниться. Мне, правда, очень жаль, — сказал Уокер. — Я бы и не полетел с вами, да вот мистер Уэйверли настоял.

— Мы все понимаем, — заверил его Дэнтон, сжимая кулаки.

— Ничего страшного, — согласился Аррильо.

— Но вы меня ненавидите. — И Уокер вылетел в коридор.

Пауэлл набросился на подчиненных:

— Вы что, совсем себя в руках держать не умеете? Забыли третье правило: «Проявляйте сочувствие и понимание»?

— А я что, не проявлял? — огрызнулся Аррильо, и Дэнтон согласно кивнул.

— Проявлял он… Ты бы свою рожу со стороны видел!

— Виноват, капитан, — по форме извинился Аррильо. — Просто я не умею притворяться. Если мне человек не нравится, ничего с собой поделать не могу.

Тут он зыркнул на Дэнтона — а Дэнтон на него в ответ.

— Сколько раз я вам говорил: воспринимайте Уокера как машину, — напомнил Пауэлл. — Аррильо, ты ведь со своими движками чуть не целуешься!

— Так точно, — ответил бортинженер. — Но если я не в духе, то и обругать их могу, и ногой двинуть.

Да, в этом-то и недостаток работы с разумной машиной — на ней злобу не выместишь.

— Ладно, вы, двое, ведите себя тихо, — приказал капитан.

Аррильо оттолкнулся от пола и улетел в дальний конец рубки. Взяв колоду карт, начал раскладывать пасьянс. А Пауэлл удалился на мостик, чтобы подумать в одиночестве.

За бортом мерцали звезды. Мертвое пространство открытого космоса простиралось вокруг корабля. Бесконечная могила. Восемьсот миллионов километров.

Капитан сказал себе: «Выход есть. Иначе и быть не может».

Их ускоритель на паранормальной тяге сработал на старте, так почему не действует сейчас?

«Любому, кому предстоит работать с паранормами, следует ознакомиться с представленными ниже правилами, основанными на опыте…» — вспоминал Пауэлл.

Да уж, на опыте. Этот Уэйверли еще не знает, что такое настоящий опыт работы с паранормами!

«Как и любой другой механизм, этот требует ухода и соблюдения пунктов инструкции по эксплуатации…»

Ну так ведь они и соблюдали. Как могли. Чисто теоретически Уокер не пострадал и не поврежден. Почему же хитрый паранормальный механизм у него в мозгу не работает?

В отчаянии Пауэлл хлопнул себя по бедру. Такая сила в его распоряжении, такая махина — и не фурычит! Паранорм мог бы с легкостью отправить их домой… да что там, к альфе Центавра! К центру галактики… И на тебе, не заводится.

А все потому, что астронавтам непонятно, как управлять своим новым ускорителем.

Инструкция по эксплуатации… Пауэлл — не психотерапевт, ему не вытащить Уокера из депрессии. Он может лишь успокоить команду и дать паранорму спокойно работать.

Что же он упустил?

Пауэлл еще раз перечитал инструкцию, и вдруг у него в голове забрезжила идея. Она уже почти созрела, как вдруг его окликнули:

— Капитан!

— Что тебе?! — Впервые с начала полета Пауэлл позволил себе сорваться на подчиненном. Он был так близок к решению…

Под грозным взглядом командира Дэнтон отрапортовал:

— Уокер, сэр! Он заперся в каюте и, кажется, собирается покончить с собой!

Оттолкнувшись от стены, Пауэлл стрелой вылетел с мостика и метнулся по коридору в сторону кают-компании; Дэнтон — следом. Аррильо уже барабанил в дверь и кричал.

Оттолкнув бортинженера, Пауэлл позвал паранорма:

— Уокер! Отзовись!

Тишина.

— Принесите что-нибудь, чтобы взломать дверь, — шепотом велел капитан помощникам и снова позвал: — Уокер! Не глупи, слышишь?

Изнутри донесся слабый голос:

— Я уже все решил…

— Не вздумай! Как капитан, приказываю тебе…

Он замолчал, услышав булькающие звуки и хрип.

Вернулся Аррильо с паяльной лампой. Пока они плавили замок, Пауэлл мысленно зарекся никогда больше не летать на корабле с дверьми. Если он вообще куда-нибудь еще полетит…

Наконец замок сдался, и астронавты ворвались внутрь.

Аррильо захохотал.

Несчастный депрессивный ускоритель, неуклюже дергая конечностями, парил между полом и потолком. От его шеи к потолочной подпорке тянулась веревка. Уокер, этот феерический идиот, решил повеситься в полной невесомости!

Скоро ситуация перестала забавлять космонавтов. Уокер задыхался, а им никак не удавалось ослабить петлю. Экипаж вертелся вокруг паранорма, лихорадочно пытаясь найти точку опоры. Наконец Дэнтон додумался пережечь веревку паяльной лампой.

Один конец веревки Уокер закрепил на потолке, другой обмотал вокруг шеи. А чтобы уж наверняка удавиться, завязал конец на потолке в «констриктор»: раз затянувшись, этот узел не ослабевает. И распутать его можно, только потянув за оба конца сразу, особенным образом. На шее Уокер завязал рифовый узел, да еще так, чтобы самому до него не дотянуться. Взлетел к потолку и что было мочи оттолкнулся ногами. Узел затянулся…

В общем, паранорм чуть не умер, и только теперь команда поняла глубину его отчаяния.

— Держите его и не отпускайте, — приказал Пауэлл. Сердито глядя на багрового, кряхтящего Уокера, он пытался сообразить, как быть дальше.

Всю дорогу он нянчился с паранормом. Смазывал колесики механизма маслом сочувствия и заправлял топливом похвалы. И что получил взамен?

Драгоценный ускоритель едва не самоуничтожился!

Нет, так дело не пойдет. Если надо заставить двигатель работать — так Пауэлл его и заставит. Не станет с ним церемониться и гладить по кожуху. К черту правила Уэйверли!

— Ну все, игры закончились, — обратился капитан ко всем сразу. — По местам. Мы стартуем!

Одного сурового взгляда хватило, чтобы команда беспрекословно подчинилась. Оттолкнувшись от стенки, Пауэлл вылетел из каюты.

Уже на мостике он мысленно прочитал молитву и включил интерком.

— Дэнтон. На месте?

— Так точно, сэр.

— Аррильо?

— На месте.

— Уокер?

— На месте, сэр.

— Готовность десять секунд. Включить главный привод. — Двигатели взревели. — Прибавить мощности, выжмем из корабля максимум.

— Так точно, капитан.

— Дэнтон, активировать вспомогательные приводы.

— Есть, сэр.

— Готовность шесть секунд. Уокер!

— Тут, сэр, — испуганно отозвался паранорм.

— Готовность четыре секунды, — предупредил Пауэлл, от души надеясь, что за такое короткое время Уокер не успеет разубедить себя в способности двигать корабль.

— Две секунды! — Хоть бы, ну хоть бы сработало. Сейчас или никогда…

Одна секунда.

— Пуск! Пошла, родимая! Уокер, действуй!

Корабль рванул вперед… но своим ходом, без ускорения Уокера.

— Молодец, Уокер, — хладнокровно сказал в микрофон Пауэлл. — Поддай еще газку.

Ходу между тем не прибавилось.

— Хорошо, хорошо, Уокер, — продолжал нахваливать паранорма капитан. — Аррильо, руби главный двигатель. Уокер, ну а дальше — ты сам.

Миг ожидания растянулся, казалось, на целую вечность. Но «Рисковый» понесся вперед. Рывок, только мягче того, что был на старте, — и звезды за бортом превратились в размытые полосы.

— Дэнтон сейчас скорректирует направление, — сказал паранорму Пауэлл. — Отличная работа, мистер Уокер.

Вот оно как получается. Правила Уэйверли работают только на Земле, ну а в космосе, под прессингом… Ладно, будет что рассказать дома.

Когда пришлось быстро и беспрекословно подчиняться приказам, паралич, внушенный Уокером самому себе, как рукой сняло. А значит, инструкции Уэйверли можно смело забыть. В космосе с паранормами работать надо по другим правилам:

«Лица, наделенные паранормальными способностями, тоже люди, и обращения заслуживают соответствующего. Сами же паранормальные способности следует воспринимать как рядовой талант и навыки определенного рода, а не проявление „инакости“».

— Сэр? — раздался из динамика голос Уокера.

— Слушаю.

— Разрешите прибавить ходу?

— Выполняйте, Уокер, — спокойным командирским голосом ответил капитан Пауэлл.

Чем выше поднимешься…

— Ну что, космический заяц, выметайся. — Младший офицер улыбался широко, по-мальчишески.

— Может, обсудим это? — спросил Эдгарсон, спускаясь по трапу и стараясь не терять достоинства. — Вовсе не обязательно бросать меня в этой глуши… — Он указал на пустынную посадочную площадку, примитивные постройки из кирпича, асфальтовую дорогу — все признаки атомной отсталой цивилизации. — Поверьте, я отработаю проезд, только подбросьте меня в какое-нибудь цивилизованное…

Люк с лязгом захлопнулся. Эдгарсон вздохнул и поспешил отойти от корабля.

«Боже мой, — подумал он, — я даже не знаю названия планеты, на которую меня выбросили!»

Расправив плечи, он вышел на дорогу. Позади него корабль тихо и грациозно взмыл в небо. Как только он растворился в вышине, Эдгарсон позволил себе ссутулиться.

Чертовы звездолетчики…

Впрочем, за что их винить? У безбилетников нет никаких прав — он знал это изначально. Просто у него не было другого выхода.

Когда все его деловые проекты на Мойре-2 потерпели фиаско, ему пришлось уносить ноги. Самый простой способ, если у тебя в кармане ни гроша, — спрятаться на борту корабля-дальнобойщика. Эдгарсону повезло — корабль взлетел как раз вовремя. Власти Звездного Пояса, украшением которого была Мойра-2, довольно строго относились к тому, что они называли «безответственными банкротствами».

Увы, капитан корабля не менее строго относился к «левому» грузу. Шестьдесят костлявых килограммов Эдгарсона сбросили на первой же по курсу планете с кислородной атмосферой.

И что теперь делать?

Эдгарсон оглянулся на дорожные указатели возле маленького космопорта. К счастью, они были на фаммийском, одном из распространенных языков галактики. Планета называлась Пориф. Раньше про такую он никогда не слышал.

Одна из табличек указывала на город Миф. Сунув руки в карманы, Эдгарсон двинулся в указанном направлении, шаркая ногами о грубое шоссе.

«Это конец, — сказал он себе. — Надежды никакой. Мне ни за что не выбраться с этой планеты».

Четыре раза он зарабатывал состояние и четыре раза терял из-за нелепой изменчивости финансовой системы Пояса.

«Я обречен, — думал он. — С тем же успехом можно повеситься».

Случайный автомобиль едва не сделал повешение излишним. Антикварный бензиновый драндулет мчался по шоссе со скоростью сто километров в час. Эдгарсон услышал рев мотора и обернулся. Авто было уже совсем рядом, его мотало из стороны в сторону. Эдгарсон вытаращил глаза: машина неслась прямо на него.

В последний момент, сбросив оцепенение, Эдгарсон отпрыгнул в придорожный ров.

Автомобиль остановился в тридцати метрах поодаль.

— Сумасшедший! — крикнул Эдгарсон предположительно по-фаммийски. Самоубийство — это, конечно, хорошо. Но когда тебя чуть не сбивают насмерть… — Эй, что ты делаешь? — крикнул он человеку, который начал сдавать машину задом. — Хочешь повторить попытку?

— Мне ужасно жаль, — сказал водитель, любезно улыбаясь. Он был крупного сложения, краснощекий и рыжеволосый. — Вот уж не хотел тебя напугать.

— Напугать? — рассердился Эдгарсон. — Черта с два. Ты меня чуть не убил!

— Ничего подобного. — Здоровяк внимательно оглядел Эдгарсона. — Ты еще не в том возрасте.

— Да ладно, — сказал Эдгарсон. — Умереть можно в любом возрасте.

— А-а, ты, наверно, с другой планеты, — догадался рыжий. — Я не сразу обратил внимание на твой акцент. Что ж, приятель, здесь ты не можешь умереть. По крайней мере, не сейчас.

— Я могу умереть в любом месте и в любое время, когда захочу, — сказал Эдгарсон и почувствовал себя глупо.

Рыжеволосый задумался на секунду, потирая нос веснушчатым указательным пальцем.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Тридцать шесть.

— Так я и подумал, ты примерно моего возраста. Здесь, на Порифе, ты не можешь умереть, пока тебе не исполнится сорок четыре. По крайней мере, не в текущем цикле.

Эдгарсон не нашелся что ответить. Он просто удивленно разинул рот.

— Меня зовут Фаулз, — представился мужчина. — Могу подбросить до города.

Эдгарсон забрался в машину, и уже через несколько секунд Фаулз закладывал крутые виражи.

— Ты убьешь нас обоих, — охнул Эдгарсон. Пейзаж за окном со свистом проносился мимо.

— Может быть, я и в состоянии эйфории, — сказал Фаулз, — но статистика не подтверждает твои страхи. Я не убью ни тебя, ни себя. А машина застрахована.

Остаток пути Эдгарсон стоически хранил молчание. Пока он не выяснит, что представляет собой Пориф, лучше держать язык за зубами. Не хватало еще нарушить какое-нибудь табу.

Среди великого множества планет цивилизованной галактики встречаются довольно-таки странные места, где благоразумие и здравый смысл не стоят ни гроша. Где закон гравитации отменяется на шесть месяцев в году, а постулаты земной науки воспринимаются как изящные фантазии.

Законы мироздания в формулировке ученых Земли и Пояса нисколько не волновали древнюю матушку-природу. Возможно, ей просто наскучило создавать однотипные Вселенные. Поэтому Эдгарсон вполне допускал, что здесь, на Порифе, он может умереть только по достижении сорока четырех лет.

— Вот мы и приехали, — радостно сообщил Фаулз, останавливаясь перед кирпичным домиком в пригороде. — Что я еще могу для тебя сделать? Какое-нибудь одолжение?

«Да, парень явно в состоянии эйфории, — подумал Эдгарсон. — Но это не повод отпускать его просто так».

— Временно я стеснен в средствах, — начал он вкрадчиво. — Может быть, ты…

— Ни слова больше, — прервал его Фаулз. — Будь моим гостем. Заходи в дом, располагайся. Сейчас я не могу отказать тебе ни в чем.

— Точно ни в чем? — Глаза Эдгарсона прищурились.

— Почти ни в чем. У меня сейчас пик альтруизма. Одна из моих особенностей. Конечно, через день или два это пройдет. Вероятно, потом я буду очень жалеть. Но сейчас — добро пожаловать!

Возле самой двери Фаулз остановился.

— Не обращай внимания на мою сестру, — прошептал он. — Настроение у нее не очень. Ты же знаешь, какими несносными бывают астеники. Сейчас она выбирается со дна депрессивного провала. Будь с ней добрее. — Он громко рассмеялся и толкнул дверь.

Внутри было именно то, чего Эдгарсон ожидал от жилища отсталой атомной эпохи: бугристые диваны, кляксообразные картины на стенах, нелепые шторы и дутые кресла.

Эдгарсон настороженно огляделся, пытаясь просчитать свои следующие ходы. Или его покровитель слегка съехал с катушек, или на этой планете и правда кроется нечто уникальное. Депрессивный провал! Даже жители продвинутых регионов не оперируют в быту такими терминами.

— Наверное, ты психолог, — предположил Эдгарсон, усаживаясь в кресло.

— О нет, — улыбнулся Фаулз, — я пожарный. Время от времени.

— Время от времени?

— Ага. Сейчас у меня каникулы. Как и у всех наших.

— Тогда кто тушит пожары?

— Какие пожары? — удивился Фаулз.

Эдгарсон хотел было начать все заново, но тут вошла депрессивная сестра.

— Ох, как же я устала, — простонала она и рухнула на диван, игнорируя присутствие гостя.

Пару секунд он разглядывал ее, но, вспомнив о приличиях, быстро вскочил на ноги. Девушка была рыжеволосая, как и ее брат, но гораздо стройнее. Фаулз сказал, она — астеничка? Да, худощава, но и отчетливые припухлости, свойственные женскому полу, все на своих местах.

Эдгарсон приободрился. Самоубийство может подождать. В жизни снова забрезжил интерес. Возможно, даже коммерческий.

Долгое время разговор не клеился. Фаулз включил маленький экран, похожий на недоразвитого младшего брата трехмерного телевидения, и увлекся какой-то, предположительно комедийной, передачей. Рыжеволосая Хетта не шевелилась. Один раз она пробормотала что-то про жестокость мира, но так невнятно, что Эдгарсон не знал, что ответить.

Наконец она приподнялась на диване и попыталась улыбнуться.

— Видишь? — прошептал Фаулз. — Выбирается из депрессивной ямы.

Эдгарсон покачал головой. Пожарник, который не тушит пожары, зато демонстрирует знание психологии… Что ж, придется во всем этом разобраться.

— Приготовлю-ка я ужин, — объявила Хетта и соскочила с дивана.

Трапеза проходила очень приятно. Хетту очаровали истории о великом внешнем мире, которого она никогда не видела. Затаив дыхание слушала она рассказы Эдгарсона о межзвездной торговле и нелепом обвале фондового рынка на Мойре-2, в результате которого Эдгарсон разорился вчистую.

Поставив суп на стол, она спросила:

— Как такое могло случиться?

Эдгарсон улыбнулся ее очаровательной наивности.

— Или ты был не в цикле? — допытывалась она. — Разве ты не знал, что рынок собирается упасть?

Эдгарсон постарался объяснить, как работают рынки. Иногда можно поймать тренд, предсказать рост, подготовиться к падению. Но не всегда. И даже в самом лучшем случае прогноз поведения рынка — гадание на кофейной гуще.

— Но это нелепо! — воскликнула Хетта, очаровательно хмурясь. — Как можно жить в таком непредсказуемом мире? Я рада, что у нас все иначе.

— Прости мою сестру, — улыбнулся Фаулз. — Она ничего не знает о внешнем мире…

Эдгарсон пропустил его слова мимо ушей.

— У вас все иначе? Это как? — спросил он у девушки.

— Так, как написано в книгах, — пояснила она тоном, каким объясняют азбучные истины детям. — В статистических книгах. Если дела будут идти хорошо, статистические книги расскажут об этом.

— И книги никогда не ошибаются? — снисходительно спросил Эдгарсон.

Она покачала головой:

— Только не внутри цикла.

В этот момент зазвонил телефон. Фаулз встал из-за стола и взял трубку:

— Да. Да-да. Хм. Хорошо, я проверю. — Он прикрыл трубку ладонью. — Пожар в районе склада тридцать один. — Он задумался на секунду. — Не думаю, что огонь распространится дальше.

— Ты должен быть абсолютно уверен, — сказала Хетта. — Я принесу книгу.

— Одну минуту, — сказал Фаулз в трубку.

Хетта вернулась с толстенным томом. Книга называлась «Статистика пожаров, город Миф, цикл Б».

— Вот, — сказал Фаулз, переворачивая страницу. — Маргат-билдинг. Район склада тридцать один. Как я и думал.

Глядя через плечо Фаулза, Эдгарсон прочитал: «Маргат-билдинг. Вероятность 78,4 %: крупного пожара не будет до 18 аргета».

— Алло, — сказал Фаулз в трубку. — Большого пожара не ожидается до восемнадцатого аргета, а сейчас еще даже не ховл. Для беспокойства нет причин. Скоро потухнет само собой.

Человек на другом конце линии, видимо, возразил. Фаулз резко ответил:

— Не надо рассказывать мне, приятель. Ведь я пожарный. В книге написано — семьдесят восемь целых четыре десятых процента против пожара. Позвони, если огонь пойдет дальше. — И повесил трубку.

— Вот так всегда. — Он повернулся к Эдгарсону. — Из-за какой-то искры готовы поднять всех на ноги. Не понимаю, почему бы не смотреть статистику для своих зданий.

— Что-то я не пойму, — сказал Эдгарсон. — Есть на этом складе пожар или нет?

— Он говорит, что есть. Видимо, мусорный бак горит или типа того. У страха глаза велики, — ответил Фаулз, доедая суп.

Хетта убрала тарелки и принесла мясо.

— Но если человек заявляет о пожаре…

— Там не может быть большого пожара, — сказала Хетта. — Иначе бы его отразила статистика.

— Статистика может ошибаться, — возразил Эдгарсон, вспоминая свои верные ставки, которые в итоге приносили убытки.

— Только не эта, — сказал Фаулз.

Снова зазвонил телефон.

— Алло, — произнес Фаулз в трубку. — Так я и думал. Конечно, он прогорел и погас сам собой. Нет, вы не помешали, не беспокойтесь. Но, пожалуйста, купите книгу по статистике пожаров. Тогда вам не придется то и дело звонить на пожарную станцию. Уверяю вас, если случится настоящий пожар, мы прибудем еще до его начала. Спокойной ночи.

— Можно взглянуть на пожарную книгу? — спросил Эдгарсон. Фаулз протянул ему толстый том, и Эдгарсон стал листать его, читая случайные записи.

«Ферма Джоенсона. Вероятность 56 %: крупного пожара не случится до 7 ховла».

«Городской парк. Вероятность 64 %: крупного пожара не случится до 1 эгла. Вероятность 89 %: пожар 19 эгла, выгорит двадцать гектаров в северо-восточном углу».

Остальные записи были в том же ключе.

— Не понимаю. — Эдгарсон захлопнул книгу. — Да, можно рассчитать вероятность даже для пожаров. Так работают страховые компании. Но откуда вы знаете, что пожара точно не будет? Ведь если вероятность того, что он не случится, равна семидесяти процентам — хоть я и не могу понять, откуда взялась эта цифра, — то все еще остается тридцать процентов за то, что пожар произойдет.

— Только не у нас, — сказал Фаулз с оттенком гордости. — Не на Порифе. Вероятность выше пятидесяти процентов — это все равно что сто процентов. Внутри цикла, конечно. Мы не верим в исключения. Вероятное — неизбежно.

— И это справедливо для всего, что здесь происходит? — спросил Эдгарсон.

— Конечно. Вот почему я знал, что не собью тебя. Согласно статистике в этом цикле не погибнет ни один человек моложе сорока четырех лет. За редкими исключениями, ни одно из которых не касается тебя никаким боком.

— Сколько длится цикл?

— Десять лет. Потом начинается следующий. Пойдем в библиотеку, я покажу другие книги.

Целую стену в библиотеке Фаулза занимали тома «Экономическая статистика, цикл Б». Эдгарсон полистал некоторые из них. Книги содержали прогнозы для каждого вида хозяйственной деятельности до самого конца цикла. Они показывали возможные прибыли и потери, причем с понедельной разбивкой. Там были списки компаний, которые обанкротятся, и списки компаний, которых ожидал взрывной рост.

Бегло просматривая страницы, Эдгарсон выхватывал отдельные записи: «Джинингс Карбон, обыкновенная акция: продажа 145,1 марстта. Вероятность 56 %: рост до 189 в течение двух недель. Без изменений до егла. Далее, вероятность 89 %: рост до 720. Отскок до 700 и быстрый непродолжительный рост до 842…» Это было итоговое резюме. Понедельная разбивка предлагалась ниже.

— И все это правда? — спросил Эдгарсон.

Хетта заглянула ему через плечо:

— Да, конечно. Сейчас курс акций — сто восемьдесят девять. И дальше пойдет так, как написано.

— Боже мой! — Эдгарсон захлопнул книгу. Если данные соответствуют действительности, то можно нажить целое состояние, купив акции сейчас и продав по восемьсот сорок два позже. Полученная прибыль составит…

— Стоп, — сказал он. — Этого не может быть. Если каждый пойдет и купит эти акции, прогноз изменится.

— Не изменится, — усмехнулся Фаулз. — Вероятные покупки акций скрупулезно подсчитаны. Никто не будет вкладываться в акции одной компании. Мы распределяем вложения равномерно — и на растущие, и на падающие бумаги. Мы, жители Порифа, не гонимся за быстрой прибылью.

«Вот и конец моим бедам, — подумал Эдгарсон. — Нужно только узнать, всегда ли прогнозы сбываются. Если всегда, то здесь золотая жила.

Предсказуемый рынок акций! Предсказуемый бизнес — никаких потерь! Возможно, они предсказали еще и землетрясения, и наводнения. Имея голову на плечах, можно сколотить состояние за год. Или даже быстрее.

Но нужен стартовый капитал. Надо придумать, где его раздобыть».

Эдгарсон заметил, что Хетта бросает на него заинтересованные взгляды. Это хорошо. Причем бросает исподтишка. А это еще лучше. Он понял, что раздобыть стартовый капитал будет не так уж трудно.

Утром, не мешкая, Эдгарсон направился в библиотеку Фаулза. У порифианина был неполный комплект статистических книг, но он собрал все, что относилось к его родному городу Миф и области.

Даже не позавтракав, Эдгарсон углубился в чтение, переходя от одной книги к другой. Сто девяносто томов «Экономической статистики, цикл Б» — ничего себе собрание сочинений. В книгах описывалось будущее каждой компании на планете, и Эдгарсон не мог усомниться в правдивости данных. Сухой и содержательный язык текстов вызывал доверие сам по себе.

«Джакнкс Мауф, Ко. Обычная акция: 23. 13 луггата, вероятность 76 %: рост до 26. 19 луггата, вероятность 93 %: рост до 28. 1 менера, вероятность 98 %: падение до 18».

Разве это могло вызывать сомнения?

Эдгарсон решил исследовать историю вопроса. Съев завтрак вместо обеда, он отправился в городскую библиотеку. Сравнивая данные из старых газет и устаревших статистических книг, он пришел к выводу: все предыдущие прогнозы сбылись на сто процентов.

Он стал разбираться дальше. Как выяснилось, цикл длится десять оборотов планеты вокруг светила, то есть десять лет. Между циклами бывает промежуток, очевидно, для сбора и публикации статистических данных на следующий цикл. Циклы всегда помечаются буквами «А» или «Б», которые чередуются.

Сравнивая циклы, Эдгарсон не нашел между ними особых различий. Несколько новых компаний взамен обанкротившихся; несколько пунктов в ту или другую сторону в оценке вероятности. Но ничего кардинально нового.

Эдгарсона не интересовала теория, он жаждал прибыли. Но все же он считал своим долгом выяснить почему. Поэтому он зарылся в кучу справочников.

В дом Фаулза он вернулся поздно вечером. Познакомившись с историей Порифа и психологией порифиан, Эдгарсон нашел ответы на некоторые вопросы. Согласно учебнику психологии, порифиане были проще землян и жителей Звездного Пояса и вели себя более предсказуемо. Не составляло труда составить ясную, четкую картину личности порифианина, что в случае с человеком Земли было невозможно.

Индивидуальная психология оказалась труднее всего, но после ее освоения сводная психология далась на порядок легче. Эдгарсон обнаружил, что порифиане — конформисты. Сознательно и неосознанно они верили своей статистике и хотели, чтобы ее предсказания сбывались. Часто они меняли свои планы только затем, чтобы вписаться в предсказанный сценарий. На взбалмошной Мойре-2 такое было бы невозможно.

Излюбленное занятие большинства миров — война. Горстка планет обрела смысл жизни в искусстве или религии. На Порифе же главной страстью была статистика и вероятности. Казалось, порифианам помогает сама природа. Своенравная старая леди отменила здесь стандартный закон усреднения. Здешняя константа — не процесс уравнивания, а точность прогнозов. Например, если возгорание возникало раньше срока, то не было сквозняка, чтобы раздуть слабый огонь до масштабов пожара. А если человек попадал в катастрофу раньше, чем ему было предсказано, то каким-то чудом его отбрасывало в сторону — так, чтобы он не пострадал.

В общем, природа решила сделать Пориф понятным и предсказуемым местом для жизни. И подходящим местом для землянина, желающего быстро сколотить капитал.

С этой мыслью Эдгарсон уснул. Наутро он спустился в библиотеку, чтобы снова поразмыслить над своими планами. Усевшись в пухлое кресло Фаулза, он бросил в рот местную разновидность сливы и задумался.

Первый шаг к богатству — стартовый капитал, а первый шаг к стартовому капиталу — женитьба на Хетте. Получив после женитьбы доступ к ее деньгам, он сможет играть на бирже — если, конечно, можно назвать игрой верное дело. У него есть полгода до конца цикла Б. К этому времени он должен разбогатеть.

Да и жениться на Хетте не так уж и неприятно — Эдгарсону нравились рыжеволосые астенички с женственными формами.

Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, сказал он себе. Хетта ушла по магазинам, Фаулз уехал дожидаться пожара на отдаленной ферме. Эдгарсон отыскал подборку книг «Население. Статистические данные, цикл Б» (170 томов, перекрестное индексирование). Хетту он обнаружил на странице 1189 в томе 23. Она была классифицирована как «неуравновешенный астеник женского пола, темно-рыжая, 32-saa3b».

Согласно справочнику, персона с характером Хетты подчинялась пятидневному эйфорично-депрессивному циклу, типичному для рыжеволосых астеников. Депрессивный провал начинался на закате третьего дня. В это время рыжеволосым астеникам требовались комфорт, поэзия, понимание, тихая музыка и красивые закаты.

Эдгарсон усмехнулся, записал информацию в блокнот и вернулся к чтению.

Пик эйфории наступал на пятый день и продолжался почти два часа. Этот период характеризовала сильная склонность к влюбленности (вероятность 89 %), жажда приключений и тяга к загадочному и неизвестному.

Эдгарсон усмехнулся еще шире и продолжил читать дальше.

На пятидневный цикл накладывался другой, более масштабный и менее выраженный цикл длительностью тридцать пять дней. Он носил название «вторичный ритм нежности».

Книга содержала и массу других полезных подробностей.

Эдгарсон составил график циклов Хетты на следующий месяц с комментариями и подсказками самому себе и дочитал последний параграф.

Неуравновешенность Хетты была общей особенностью всех рыжих астеников. «Патологические наклонности, крайняя подавленность — вероятность 7 %». Что, по меркам Порифа, означало «равно нулю».

Вооруженный знаниями, Эдгарсон приступил к ухаживанию.

— Позволь рассказать тебе о космосе и великих планетах, — предложил он Хетте, когда та была на пике эйфории.

— О, конечно, расскажи, — обрадовалась Хетта. — Как бы я хотела отправиться в путешествие!

— Почему бы и нет? — сказал Эдгарсон, осторожно вытягивая руку вдоль спинки дивана. — Почему бы не погонять на двухместном скутере меж звездами? Испытать приключения в незнакомых портах! Получить незабываемые впечатления в отдаленных краях!

— Как это замечательно! — воскликнула Хетта и не отодвинулась, когда его рука мягко обняла ее за плечи.

В свободное от ухаживаний время Эдгарсон штудировал деловую статистику. Он составил список из десяти компаний, которым был обещан бурный рост, рассчитал, сколько времени следует держать их акции, во что вложить полученную прибыль и что можно купить на маржинальный кредит. По его расчетам, к концу месяца прибыль должна была составить несколько сотен тысяч.

— Ты такая изысканная, — промурлыкал он Хетте на экстремуме ее ритма нежности. — Такая чудесная. Такая трогательная.

— Правда?

— Да, — вздохнул Эдгарсон. — Как бы я хотел…

— Что?

— Ах, ничего. — Он вздохнул еще раз и завел душещипательный рассказ о вымышленных событиях своего детства. Это сработало. На Эдгарсона обрушилась вся нерастраченная нежность Хетты.

— Бедный мальчик, — прошептала она.

Вездесущая рука Эдгарсона обняла ее.

— Я люблю тебя, Хетта, — хрипло проговорил он, чувствуя себя полным идиотом. Да, к такому пафосу он не привык. На Земле и Мойре-2 известные вопросы между мужчинами и женщинами решались легко и к обоюдному удовольствию за какие-то пять минут. Но на Порифе, и тем более с девушкой вроде Хетты, такой подход явно не годился.

Продолжая играть роль сентиментального влюбленного, Эдгарсон не забывал и о своем бизнес-плане. Если верить данным «Деловой статистики», в конце цикла у него будет десять миллиардов чистой прибыли. Он просчитал все: как получит первый доход, сколько реинвестирует, насколько расширится на марже, сколько положит под проценты. Дальше он планировал вложить деньги в землю, фермы, водоканалы, страховые компании, банки и государственные бумаги. Десятилетний цикл заканчивался через несколько месяцев. И он хотел обезопасить свои активы на период между циклами.

Эдгарсон сделал предложение, когда у Хетты начался депрессивный провал. Он накупил ей сладостей, окружил девушку заботой и любовью. Фонограф играл ее любимые песни, которые предлагал Эдгарсон. И в довершение ко всему ее глазам предстал великолепный красочный закат — мечта любого любителя закатов.

Конечно, это было неслучайно. Эдгарсон тщательно все спланировал. Закат он подобрал в «Погодной статистике, цикл Б» по наводке из холинимской «Великой книги закатов».

Его предложение руки и сердца имело предсказанный с вероятностью 89,7 % успех. Через три дня они поженились.

Вооруженный деньгами жены, которых оказалось даже больше, чем он ожидал, Эдгарсон приступил к инвестированию. До конца цикла оставалось пять месяцев, и он собирался использовать их как можно более эффективно.

Статистические книги не подвели. Прибыль росла именно так, как он запланировал, — с точностью до последнего десятичного знака.

Эдгарсон попытался подбить новоиспеченного шурина на пару беспроигрышных ставок, но у Фаулза был период угрюмости. Он держался за свой небольшой пакет заурядных акций и решительно отказывался играть на бирже.

— Да что с тобой такое? — спросил как-то Эдгарсон, когда его прибыль перевалила за восемьсот тысяч. — Ты не веришь вашей же статистике?

— Конечно верю, — сердито зыркнув на зятя, ответил Фаулз. — Но мы дела так не делаем.

Ответ Фаулза поставил Эдгарсона в тупик. Отказываться от денег, которые буквально сыплются в руки! Именно эта черта больше всего отличала жителей Порифа от землян.

— Ты совсем не будешь покупать акции? — спросил Эдгарсон.

— Обязательно буду. Я куплю пакет «Хемстел лимитед».

Эдгарсон заглянул в «Деловую статистику», которая стала для него настоящей библией, и нашел названную компанию. Судя по прогнозу, ее ждали в текущем цикле с вероятностью 77 % значительные убытки.

— Ну и зачем ты их покупаешь?

— Им нужен оборотный капитал. Это молодая компания, и по моим расчетам…

— Все, хватит! Ты меня утомляешь, — сказал Эдгарсон.

Фаулз одарил его еще более мрачным взглядом и ушел.

А что я могу поделать, сказал себе Эдгарсон. И потом, кто-то же должен вкладываться в неперспективные акции. Все не могут разбогатеть. Поддерживая проблемные компании, порифианцы поступают благородно. И что с ними делать? Таких не переубедишь.

Остается только забрать их деньги.

Наступили горячие деньки. Нужно было покупать точно вовремя и продавать точно вовремя. Порифианский фондовый рынок напоминал оркестр: чтобы получить от него максимум отдачи, требовалось играть точно, как по нотам.

Дела Эдгарсона шли в гору.

Теперь он почти не уделял внимания Хетте. Еще бы, ведь сколачивание крупного капитала — это работа без выходных. Эдгарсон рассчитывал, что наверстает упущенное позже. Кроме того, Хетта и так считала, что он замечательный муж.

С приближением конца цикла Б Эдгарсон начал готовиться к промежутку между циклами. В течение года будут составляться и публиковаться прогнозы на следующий цикл. В этот период Эдгарсон не хотел рисковать.

Большинство его активов должны преодолеть промежуток между циклами Б и А без особых потерь. Это акции высоконадежных компаний с высокими значениями вероятностей. Но он желал абсолютной уверенности, поэтому продал наиболее рискованные акции и вложил деньги в фермы, городскую недвижимость, отели, парки, государственные облигации… в общем, во все самое надежное.

Сверхприбыли он разместил в банках. Конечно, даже самый надежный банк может разориться. Но не пять таких банков! Не десять!

— Хочешь хороший совет? — спросил шурин за два дня до конца цикла. — Бери акции «Верст». Покупай их, да побольше.

Заглянув в книги, Эдгарсон узнал, что «Верст» — на пороге конкурсного управления, и холодно посмотрел на Фаулза. Порифианина, видимо, не радует его присутствие в доме. Фаулз не одобрял методы, какими Эдгарсон прибирает к рукам денежки, вот он и пытается ставить ему палки в колеса.

— Я обдумаю твое предложение, — сказал Эдгарсон, провожая Фаулза к двери. Зачем спорить с идиотом?

Наступил последний день цикла Б. Эдгарсон просидел все утро у телефонов в ожидании новостей.

Зазвонил телефон.

— Да.

— Сэр, падают акции «Маркинсон компани».

Эдгарсон улыбнулся и повесил трубку. Акции «Маркинсон» — отличная инвестиция. Они отыграют любые потери. После того как они пройдут через этот провал — если это действительно провал, — у них будет десять лет, чтобы наверстать упущенное. Вот тогда-то он их и сбросит!

«Бери много, оставляй мало», — таков был его девиз.

Телефоны стали звонить чаще. Все больше компаний, в которые он вложился, объявляли себя банкротами и прекращали работу. Производства останавливались. Железная руда шла на бирже по цене шлака. Рудники обесценивались.

Но Эдгарсон не бил тревогу. У него еще были фермы, недвижимость, страховые компании, судоходные пути, гособлигации…

Следующий звонок принес известие о его самой крупной ферме: она сгорела дотла. Погибли зерновые, и вообще все…

— Хорошо, — сказал Эдгарсон. — Получайте страховку.

Следующий звонок сообщил, что головная страховая компания обанкротилась вслед за гарантами размещения.

Эдгарсон начал беспокоиться. Да, его корабль получил несколько серьезных пробоин, однако потеряно еще далеко не все…

Кошмар продолжался. Телефоны трезвонили день и ночь. Банки закрывались один за другим. Флагманские предприятия Эдгарсона теряли капитал и прекращали работу, как, впрочем, и остальные его компании. Фермы сгорали дотла, наводнения размывали дороги, трубопроводы взрывались. Люди терпели убытки и подавали на Эдгарсона в суд. Налетели ураганы, за ними последовали землетрясения. Прорвало все плотины, построенные за последние сто лет. Рушились здания.

«Стечение обстоятельств», — говорил себе Эдгарсон, смертельной хваткой удерживая боевой дух на высоте.

Правительство объявило о временном переходе на внешнее управление — если найдутся желающие, конечно. На этой новости Эдгарсон потерял несколько миллиардов, по сравнению с чем его прежние потери можно было считать слабым преуспеванием.

Прошел месяц, и Эдгарсон потерял большинство своих активов. Шатаясь в прострации по дому, он забрел в библиотеку Фаулза. Хетта, свернувшись клубочком, сидела в углу — видимо, снова пребывала в депрессии. Фаулз стоял в центре комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на Эдгарсона с глубоким удовлетворением.

— Что происходит? — хрипло спросил Эдгарсон.

— В период между циклами, — объявил Фаулз, — все вероятности меняют значение на противоположное.

— Что?

— Ты не знал? — удивился Фаулз. — А я думал, ты крупный финансист.

— Объясни.

— Как, по-твоему, статистики получают свои цифры? Если бы прогнозы с высоким значением вероятности исполнялись всегда, они были бы стопроцентными. Все события, вероятность которых ниже пятидесяти процентов, то есть те, которые не произошли в течение цикла, случаются как раз в промежутке между циклами.

— Не может быть, — выдохнул Эдгарсон.

— Смотри. Допустим, тебе нужно уравнять некие шансы — в соответствии с законом природы. Что-то на девяносто процентов истинно. На протяжении десяти лет эти девяносто процентов работают как сто. Чтобы девяностапроцентный прогноз не нарушал закона природы, в течение следующих десяти лет это что-то должно быть на десять процентов ложно. Или стопроцентно ложно на протяжении одного года. Понимаешь? Если все десять лет цикла предприятие было на девяносто процентов успешным, то в год между циклами оно станет стопроцентно неблагополучным. И никак иначе.

— Повтори еще раз, — с трудом выдавил Эдгарсон.

— Думаю, ты все понял, — сказал Фаулз. — Вот почему все мы покупаем акции с низкой вероятностью роста в течение цикла. В промежуточный год они показывают отличный результат.

— О боже, — сказал Эдгарсон и упал в кресло.

— Ты же не думал, что твои акции будут расти вечно? — спросил Фаулз.

Эдгарсон именно так и думал! Вернее, принял как должное.

Разумом он понимал, что Фаулз прав. На других планетах шансы уравниваются постоянно. Но не на Порифе. Здесь все идет или в одну сторону, или в другую. Десять лет все идет к максимуму. А потом всего за год откатывается на прежний минимум. Ну да, все уравнивается. Но каким диким способом!

Фаулз вышел, но Эдгарсон даже не заметил этого. Где-то настойчиво звонил телефон.

— Да? — Эдгарсон взял параллельную трубку, некоторое время слушал, потом бросил. Его долг достиг нескольких миллиардов, сообщили ему, главным образом из-за маржинальных покупок. А на Порифе безответственных банкротов сажают в тюрьму.

— Что ж, — сказал Эдгарсон. — Наверное, я должен…

— Не двигайся, черт бы тебя побрал, — злобно проговорила Хетта, поднимаясь на ноги. Обеими руками она сжимала револьвер — древний, основанный на химической реакции. В цивилизованных мирах такие не используют уже много веков, однако его убойная сила от этого не стала меньше.

— О, как же я тебя ненавижу! — заявила Хетта со свойственной ей экзальтацией. — Я ненавижу всех, но ты самый худший. Не двигайся!

Эдгарсон прикинул вероятность благополучно выпрыгнуть в окно. К несчастью, под рукой не было книги, чтобы посмотреть точную цифру.

— Я выстрелю тебе в живот, — прошипела Хетта с улыбкой, от которой он похолодел. — Хочу наблюдать, как ты будешь умирать — медленно, мучительно…

Вот оно! Семипроцентная нестабильность Хетты вышла на первый план — точно так же, как и незначительные шансы ураганов, наводнений и землетрясений. Его жена превратилась в убийцу!

«Неудивительно, — подумал Эдгарсон, — что она так легко согласилась выйти замуж: вряд ли кто из местных решился бы на такой брак».

— Хватит дергаться, — сказала Хетта, прицеливаясь.

Эдгарсон вышиб окно и едва не оглох от выстрела. Он даже не остановился, чтобы посмотреть, не ранен ли он, и со всех ног припустил в космопорт. Он надеялся, что у побега есть хоть какая-то вероятность успеха.

— Ну что, космический заяц, — с ухмылкой произнес младший офицер. — Выметайся!

Он подтолкнул Эдгарсона вниз по трапу.

— Где я? — спросил Эдгарсон.

На Порифе он успел вбежать на борт корабля прежде, чем его схватила разгневанная толпа. Капитан согласился взять его до первой остановки, но не дальше.

— А какая разница? — спросил офицер.

— Если б вы подбросили меня до какого-нибудь цивилизованного места…

Люк с лязгом захлопнулся.

«Вот и все, — сказал себе Эдгарсон. — Конец пути, глухая стена. Еще одна провинциальная планета, с которой ни за что не выбраться. Уж лучше сразу покончить с собой».

— Привет, — раздался голос.

Эдгарсон поднял глаза. Прямо перед ним стоял зеленокожий туземец. На всех трех его руках были браслеты, которые выглядели как платиновые. Каждый браслет был инкрустирован крупными камнями. Камни блестели и переливались, словно бриллианты.

Зеленокожий катил тачку с землей. Тачка на вид была из чистого золота.

— Как дела, приятель? — Эдгарсон широко улыбнулся и шагнул навстречу туземцу.

Час битвы

— Ну что, не сдвинулась? — спросил Эдвардсон, не оборачиваясь.

Он стоял у иллюминатора и смотрел на звезды.

— Нет, — отозвался Морс.

Битый час он не сводил глаз со стрелки детектора Аттисона. Трижды быстро моргнув, он снова уставился на прибор.

— Ни на миллиметр, — добавил Кассель из-за панели управления огнем.

Так оно и было. Черная тонкая стрелка замерла на нулевой отметке.

Ракетные пушки ждали своего часа, уставив черные жерла в черный космос. Детектор Аткинсона гудел, и этот ровный гул действовал успокаивающе, напоминая, что устройство соединено с другими такими же и вместе они образуют гигантскую сеть вокруг Земли.

— Какого черта они ждут? — Эдвардсон по-прежнему глядел на звезды. — Почему не летят? Почему не нападают?

— Заткнись, — буркнул Морс.

Вид у него был встревоженный и усталый. Старый шрам на левом виске, память о лучевом ударе, издали казался нарисованным.

— Да заявились бы они уже, что ли. — Эдвардсон оторвался от иллюминатора и двинулся к своему креслу, пригибая голову из-за низкого потолка. — Что? А ты разве этого не хочешь?

Лицо у Эдвардсона было узкое и опасливое, как у мыши, но мыши хитрой, от которой кошкам лучше держаться подальше.

— Не хочешь? — повторил он.

И не дождался ответа. Товарищи были заняты делом — неотрывно глядели на шкалу детектора.

— Времени у них было достаточно, — сказал Эдвардсон, ни к кому не обращаясь.

Кассель облизнул губы, зевнул.

— Кто-нибудь хочет забить козла? — спросил он, тряся бородой.

Бороду он носил со студенческих времен и уверял, что может продержаться без воздуха почти четверть часа только за счет содержащегося в фолликулах волосков кислорода. Правда, Кассель ни разу не вышел в космос без шлема, чтобы доказать это.

Морс повернул голову, и Эдвардсон машинально уставился на стрелку. Все как всегда. Это стало их жизнью, вошло в подсознание. Они скорее друг другу глотки перережут, чем оставят прибор без наблюдения.

— Как думаете, скоро мы их увидим? — Карие мышиные глазки Эдвардсона прикипели к стрелке.

Ему никто не ответил. Два месяца в космосе — и темы для разговоров исчерпаны. Студенческие приключения Касселя и боевые победы Морса больше никого не интересуют. Даже собственные мысли и мечты вызывают смертную тоску, как и ожидание вторжения, которое может произойти в любую минуту.

— Лично меня интересует только одно, — с легкостью завел привычную шарманку Эдвардсон. — Как далеко дотягивается их сила?

Целыми днями они рассуждали о телепатических возможностях неприятеля, много раз клялись оставить эту тему, но неизменно возвращались к ней. Профессиональные солдаты, они не могли не думать о враге и его оружии. Только об этом и говорили.

— Ну, — тихо ответил Морс, — сеть наших детекторов контролирует систему далеко за орбитой Марса.

— Где мы и находимся, — сказал Кассель, не сводя глаз с прибора.

— Возможно, они даже не знают, что у нас сеть детекторов. — Эти слова Морс повторял уже тысячу раз.

— Да ладно! — ухмыльнулся Эдвардсон. — Они же телепаты. Наверняка просканировали мозг Эверсета.

— Эверсет не знал про детекторы. — Морс снова перевел взгляд на прибор. — Его захватили раньше, чем была развернута сеть.

— Ну и что? — сказал Эдвардсон. — Им достаточно было спросить: «Слушай, как бы ты поступил, если бы узнал, что раса телепатов хочет захватить Землю? Чем бы защитил свою планету?»

— Нелепое рассуждение, — возразил Кассель. — Возможно, Эверсет даже и не подумал бы о таком способе обороны.

— Но ведь он человек. И мыслит как человек. Все согласились с тем, что такая защита — самая надежная. И Эверсет согласился бы.

— Силлогизм, — проворчал Кассель. — Очень шаткий довод.

— Плохо, что его захватили в плен, — вздохнул Эдвардсон.

— Могло быть и хуже, — отозвался Морс. Взгляд у него был печальнее, чем всегда. — Что, если бы сцапали обоих?

— Скорее бы они заявились, — повторил Эдвардсон.

Ричард Эверсет и К. Р. Джонс совершали первый межзвездный перелет и в системе Веги обнаружили обитаемую планету. Дальше, как обычно, все решил жребий — монетка. И на планету в разведывательном скутере полетел Эверсет. Джонс оставался на корабле и поддерживал радиоконтакт.

Запись их разговора потом транслировали по всей Земле.

— Встретил туземцев, — передавал Эверсет. — Какие забавные! Опишу тебе их позже.

— Они пытаются как-то объясниться? — спросил Джонс, ведя корабль по снижающейся спирали.

— Нет! Постой… Черт возьми! Они телепаты! Представляешь?

— Чудненько. Продолжай.

— Слушай, Джонс, они мне не нравятся. Эти ребята задумали какую-то гадость. О господи!

— Что случилось? — Джонс поднял корабль чуть выше.

— Плохо дело. Эти гады одержимы властью. Они захватили все близлежащие звездные системы и сейчас собираются…

— Что?

— Нет, я не так их понял. — Голос Эверсета вдруг потеплел. — И совсем они не плохие.

Соображал Джонс быстро, к тому же отличался природной подозрительностью. Он поставил автопилот на максимальное ускорение, лег на пол и сказал:

— Рассказывай дальше.

— Спускайся сюда, — предложил Эверсет, нарушая все мыслимые регламенты. — Сам увидишь. Отличные ребята, никогда не встречал таких…

Здесь разговор прекратился, потому что Джонса вжало в пол ускорение в двадцать G — он хотел, чтобы корабль быстрее набрал скорость, необходимую для совершения С-прыжка.

Джонсу сломало три ребра, но он вернулся домой.

Итак, телепатическая раса начала войну. И как теперь быть Земле?

Информацию, которую доставил Джонс, тщательно проанализировали и сделали выводы. Самый очевидный из них был таков: телепаты без труда воздействуют на мозг человека. Они быстро внушили Эверсету что хотели и стерли все его подозрения. Завладели сознанием легко и просто.

Но почему они не влезли в мозг Джонса? Помешало расстояние? Или просто не были готовы к его неожиданному отлету?

Ясно одно: противник теперь знает все, что знал Эверсет. То есть врагам известно, где расположена Земля и насколько она беззащитна перед телепатами. Следовательно, вскоре они пожалуют в гости. Нужно найти хоть какую-то защиту от их мощной способности. Но какую? Где взять броню против мысли? Как уклониться от пси-волны?

Ученые с красными от недосыпания глазами непрерывно обсуждали свои периодические таблицы.

Как понять, что мозг человека взят под контроль? Да, в случае с Эверсетом враг действовал не очень шустро. Но будет ли так всегда? Что, если телепаты умеют делать правильные выводы из собственных ошибок?

Психологи рвали на себе волосы и посыпали голову пеплом. Как отличить человеческую мысль от нечеловеческой, по каким критериям?

В любом случае надо было что-то делать, и делать срочно. Но что? Технологическая планета выдвинула технологическое решение: построить космический флот и оснастить его специальными датчиками и орудиями. Что и было исполнено в кратчайшие сроки.

Был создан детектор Аттисона — нечто среднее между радаром и электроэнцефалографом. Любое отклонение от типичной волновой картины человеческого мозга вызвало бы движение стрелки прибора. Даже кошмарный сон или нарушение пищеварения, а попытка воздействовать на мозг человека и подавно.

Звездолеты с экипажами по три человека заполнили пространство между Землей и Марсом, образовав гигантскую сферу с Землей в центре. Десятки тысяч людей склонились над пультами, пристально наблюдая за стрелками детекторов Аттисона.

А стрелки не двигались.

— Может, пальнуть разок-другой? — спросил Эдвардсон, положив палец на красную кнопку. — Чисто для проверки орудий.

— Они не нуждаются в проверке, — ответил Кассель, поглаживая бороду. — Кроме того, на других кораблях нас не поймут. Еще, чего доброго, паника поднимется.

— Кассель, — с ледяным спокойствием произнес Морс, — оставь свою бороду в покое.

— Почему?

— Потому, — прошипел Морс. — Потому что я сейчас запихну ее в твою жирную глотку.

Кассель широко улыбнулся и сжал кулаки.

— А ну попробуй! — сказал он, вставая с кресла. — Меня вот тоже достал твой шрам.

— Прекратите! — рявкнул Эдвардсон. — И следите за стрелкой.

— Чего ради? — Морс откинулся в кресле. — К системе подведен сигнал тревоги. — Но он все же посмотрел на шкалу.

— А вдруг звонок не сработает? — спросил Эдвардсон. — Хотите, чтобы кто-то залез в ваши мозги?

— Звонок сработает, — сказал Кассель.

Его взгляд тоже переместился с лица Эдвардсона на шкалу прибора.

— Пойду-ка я вздремну, — вздохнул Эдвардсон.

— Постой, — сказал Кассель. — Забьем козла?

— Можно.

Эдвардсон достал колоду засаленных карт, а Морс снова уставился на стрелку.

— Скорей бы они прилетели, — сказал он.

— Сдавай. — Эдвардсон протянул Касселю колоду.

— Интересно, как они выглядят, — проговорил Морс, глядя на шкалу.

— Может, как мы, — ответил Кассель, не упуская из виду прибор.

Он раздавал карты медленно, по одной, будто надеясь найти под ними что-то интересное.

— Надо было послать с нами еще одного, — произнес он наконец. — Могли бы тогда играть в бридж.

— Я не умею, — ответил Эдвардсон.

— Научился бы.

— Почему мы сами не послали флот? — не унимался Морс. — Почему не разбомбили их планету?

— Не пори чушь, — ответил Эдвардсон. — Конец бы тогда всем нашим звездолетам. То есть, возможно, они бы и вернулись, но с противоположной целью.

— Ты проиграл, — констатировал Кассель.

— В тысячный раз! — рассмеялся Эдвардсон. — Сколько я тебе должен?

— Три миллиона пятьсот восемьдесят долларов.

— Скорей бы они прилетели, — повторил Морс.

— Выписать чек?

— Не спеши. Выпишешь через недельку.

— Нет, кто-то должен разобраться с этими уродами. — Морс заглянул в иллюминатор.

Кассель перевел взгляд на прибор.

— Я тут кое о чем подумал, — сказал Эдвардсон.

— О чем?

— Наверное, ужасно, когда кто-то управляет твоими мыслями. Наверное, это вообще невыносимо.

— Если это с тобой произойдет, ты сразу почувствуешь, — пообещал Кассель.

— А Эверсет почувствовал?

— Скорее всего. Но только ничего не мог поделать. А вообще, с моим-то мозгом все в порядке. Но если кто-то из вас, парни, начнет вести себя как… в общем, не как обычно… держитесь!

Они расхохотались.

— Ладно, — сказал Эдвардсон, — я не прочь с ними разобраться. Хватит уже тупить.

— И правда, почему бы нет? — согласился Кассель.

— Ты меня понял? Я о том, чтобы лететь к ним навстречу.

— Ну да. А чего сидеть-то?

— Мы справимся, — протянул Эдвардсон. — Они же не боги. Просто разумные существа.

Морс сверил курс корабля с расчетным и поднял голову.

— Думаешь, надо связаться с центром? Сообщить о наших намерениях?

— Ни в коем случае! — воскликнул Кассель, и Эдвардсон согласно кивнул. — Это запрещено. Мы просто полетим и попробуем с ними договориться. Если не выйдет — вышибем их из космоса.

— Смотрите!

В иллюминаторе они увидели красное пламя реактивного двигателя — соседний корабль устремился вперед.

— Должно быть, им пришла в голову та же идея, — сказал Эдвардсон.

— Давайте доберемся туда первыми, — предложил Морс.

Кассель включил двигатели, и перегрузка вжала их в кресла.

— Стрелка так и не сдвинулась? — спросил Эдвардсон, стараясь перекричать звонок присоединенной к детектору сигнальной системы.

— Ни на миллиметр, — ответил Кассель, глядя на стрелку, которая прошла весь путь по шкале прибора и уперлась в ограничитель.

Петля времени

— Прошу всех за мной. — Экскурсовод указал в сторону следующего зала. — Демонстрация вот-вот начнется.

Веерд и Ган проследовали за остальными посетителями музея. В середине выставочного зала возвышалась небольшая платформа, вокруг которой и сгрудилась толпа.

— Сейчас прибудет человек из прошлого, — сказал Веерд, даже не заглядывая в программу экскурсии. — Тот самый. Знаменитый.

— Мило. — Ган пригладила волосы. В музее ей не особенно нравилось. По ее мнению, медовый месяц надо было посвятить танцам и шоу. Ну и возможно, в довершение всего — совершить прыжок на Марс. Но у Веерда другое представление о медовом месяце. Он давно мечтал побывать в Музее времени.

— Я так рада, что мы сюда заглянули, — сказала Ган.

— И я, — улыбнулся Веерд своей новоиспеченной (вот уже шесть часов как) супруге. — А после — на танцы. Будем делать все, что твоей душеньке угодно!

— Тсс, — шикнула Ган.

Гид тем временем говорил:

— Бернард Оллин, человек из прошлого, — один из самых ценных и знаменитых экспонатов Музея времени. Стержень, на котором держится наш музей. — Гид взглянул на часы, затем оглядел толпу. — Всем все видно? Сэр, пройдите сюда, здесь есть место… Замечательно. Человек из прошлого появится вот на этой платформе. Ровно через три минуты.

— Я читал об этом, — признался Веерд.

— Тсс, — снова шикнула на него Ган. — Зато я — нет.

— Когда Бернард Оллин прибудет, — вещал гид, — обратите особое внимание на его одежду, костюм двадцатого века. «Костюм» — принятый в то время термин для обозначения набора из нескольких предметов одежды. Хотя…

Перестав слушать экскурсовода, Ган искоса глянула на Веерда.

— Любишь меня? — шепнула она.

— Спрашиваешь! — тихонько воскликнул супруг.

Полчаса электронная лампа спокойно лежала на столе и вот теперь покатилась. Бернард Оллин успел поймать ее у самого края. Задумчиво взвесил в руке и убрал в ящик стола. Фигушки, на этот раз его не остановят!

Затем он вернулся к пульту управления машиной времени. Машина состояла из двух секций. Первая — та, что пошлет Оллина в будущее, — останется в подвале. Вторая — размером поменьше — отправится вместе с ним и позволит вернуться.

Обе секции, как и сам Оллин, выглядели компактно и внешне полностью отражали внутреннюю суть своего создателя: маниакальную решимость и самоотдачу.

Резкими уверенными движениями Оллин установил регуляторы в нужное положение, удовлетворенно сдвинул брови… и тут краем глаза заметил какое-то движение.

Присмотревшись к основанию пульта, он увидел, что отпаявшийся оголенный провод сам тянется к другому проводу.

Выругаться не позволило воспитание. Крепко стиснув зубы, Оллин взял пассатижи, ухватил ими оголенный провод, вернул его на место и прикрутил как следует.

Вот ведь умники! Коснись провода друг друга — и многомесячная работа коту под хвост.

Но провода сами по себе не отходят. К тому же Оллин надежно припаял все до единого. И электронные лампы тоже просто так со столов не падают…

Его по-прежнему пытаются остановить, весь последний час злоумышленники из кожи вон лезут! Схемы таинственным образом перемешались, настройки сбились. В запечатанные колбы с растворами попали посторонние микроэлементы. Они делают все, чтобы не пустить его в будущее.

Но почему?! Ответа Оллин не знал.

Он извлек из ящика стола электронную лампу и чуть не выронил — лампа проскользнула (или ее протолкнули) между пальцами. Оллин вовремя успел сжать кулак, до боли стиснул зубы и вставил лампу в гнездо.

Еще раз перепроверив настройки, он с силой потянул за главный рубильник.

Голова закружилась, все словно бы сдвинулось с места — и тут же остановилось. Оллин даже не покинул подвала.

Он вновь потянул за рубильник, и на сей раз ощутил сопротивление. Его будто пыталась удержать на месте чья-то гигантская невидимая рука.

Отключив питание, Оллин еще раз перепроверил соединения и настройки. Все было в порядке.

Не повезло ему и в третий раз. Впору было смачно плюнуть, благо Бернард Оллин давно не размыкал губ и слюны скопилось достаточно. Это все Они. Невидимые злопыхатели преследуют его с самого детства — Оллин зовет их не иначе как просто «Они».

Вот и сейчас Они срывают эксперимент. Пустили в ход некую силу, противопоставив ее мощи машины времени.

Оллин давно понял: в будущее его не пускает чья-то злонамеренная, упрямая воля. Впервые она дала о себе знать, когда Оллину было десять и он играл с набором юного химика. Потом сила преследовала его в школе и университете. Но никогда она не проявляла себя так настойчиво, как сейчас.

Впрочем, от этого решимость Оллина запустить машину времени лишь крепла.

Ох уж эти Они!

Оллин резко потянул за рубильник, голова закружилась, его повлекло куда-то… Никто ему не препятствовал, никто не держал на месте. Стиснув кулаки, он крепко зажмурился.

В воздухе из ничего начала проступать фигура Бернарда Олина. Толпа ахнула, гид улыбнулся и приготовился произнести заученную речь. Своим появлением Оллин никогда не перестанет поражать гостей музея.

— И вот перед вами Бернард Оллин, человек из прошлого. Он вас не видит и не слышит. Обратите внимание на ошеломленное и отчаянное выражение его лица. Сейчас Оллин не видит ничего, кроме бесконечной серой пустоты. А все потому, что… — И гид, что называется, на пальцах объяснил теорию путешествий во времени.

— Прическа этого человека, — перешел он к более приземленным темам, — весьма характерна для людей прошлого: длинные волосы спереди и короткие сзади. В двадцатом веке длинная челка служила своеобразным признаком научного или артистического склада ума. Хотя…

Экскурсовод продолжал описывать обычаи эпохи, из которой прибыл Оллин, а толпа во все глаза таращилась на обескураженного мужчину на платформе.

— Он так несчастен, — заметила Ган, сжав руку Веерда. — Взгляни на него!

Люди затаив дыхание взирали на перекошенное от страха, почти обезьянье лицо представителя двадцатого века.

— Он озирается, — пояснил Веерд. — В справочнике написано, что Оллин страдает манией преследования.

О том же заговорил и гид. Молодожены прислушались.

— Его паранойя — как вы, должно быть, знаете — имеет вполне вескую причину. В данный момент Оллин еще не подозревает об истинной природе своего страха и верит, что работать ему мешают люди из будущего.

— Ой, смотри, — сказала Ган. — Он сейчас вернется назад, в свое время. Нажимает кнопку… ах!

Она вцепилась в руку Веерда. Человек из прошлого нажал на пульте кнопку, но ничего не произошло. Взгляд Оллина преисполнился ужаса.

Когда кнопка не сработала, в желудке у Бернарда Оллина будто разверзлась бездна. Неужели он заперт в этом сером лимбе? Что же случилось?

Он еще раз перевел реле в нужное положение и нажал кнопку.

На сей раз он отчетливо ощутил противостоящую ему силу.

Значит, никуда Они не делись. Должно быть, Оллин совершил нечто непозволительное. Наверное, есть установленные неведомыми существами законы о запрете на путешествия во времени. Им не удалось задержать Оллина в прошлом, и вот они заперли его в будущем.

Чем дольше он вглядывался в окружающую серую дымку, тем меньше у него оставалось прежнего самообладания. Да, он заперт в будущем, его не пустят обратно с новым знанием.

Издав нечто среднее между криком и рычанием, он снова надавил на кнопку.

Окружающая его серость никуда не исчезла. Тогда Оллин сел и задумался.

— Знаю, вам всем интересно, о чем сейчас думает Оллин, — сказал гид. — Наверху есть экран, прошу, взгляните на него.

Задрав головы, гости увидели, как по дисплею ползут слова, окрашенные соответственно передаваемому настроению. Параллельно основному потоку мыслей вспыхивали и гасли мысли второстепенные, а по краям экрана мигали цветные вспышки эмоций.

«Потерялся… потерялся… преследуют… черт подери… выход… природа времени…»

— Заметьте, — говорил гид, — что слова появляются в случайном порядке, и тем не менее в ассоциациях уже прослеживается нить истины.

— А что, люди и правда так думали? — спросила Ган, удивленная окраской некоторых слов.

— Постоянно, — ответил Веерд.

— Но откуда у него эти мысли сексуального содержания?

— Он просто не умеет себя сдерживать.

Ган покачала головой. Как настоящий человек своего времени, она умела контролировать свое сознание — каждую мысль. Если ей хотелось думать о сексе, тогда — и только тогда — она о нем думала.

Просто невероятно, человек думает о совокуплении, когда хочет совсем не этого!

— Ассоциативный ряд меняется, — заметил гид. — Обратите внимание на ключевые слова: «взаимодействие», «перемены», «стазис» — и на то, как они переплетаются.

— Любопытно, — призналась Ган. Она и представить не могла, сколько жизненной энергии и эмоций требует сухое и чисто академическое занятие вроде путешествий во времени.

— Смотри, — указал на экран Веерд. — Видишь второстепенные мысли — они появляются и сразу гаснут? Это отвергнутые решения задачи.

— А вот Оллин нащупал нить, — предупредил гид. — Проверил все существующие возможности. Теперь он знает, что не может отправиться в альтернативное будущее, потому что пульт управления машиной времени остался в подвале.

Ган показалось, что человек из прошлого смотрит прямо на нее.

— Но он не может принять жизнь и в другом варианте прошлого — по причинам, раскрывающимся в его теории времени, которая, кстати, все еще представляется ему верной.

— И почему же? — спросил кто-то рядом с гидом.

— Если говорить совсем уж просто, — ответил экскурсовод, — то Оллин движется по замкнутому кругу между своим настоящим и нынешним моментом. Он способен повлиять — и влияет — на свои действия в прошлом. Этот замкнутый круг, эта петля, не дает ему жить нигде, кроме как в собственном времени.

— Так почему он не может… — хотел было спросить гость, но гид перебил его:

— Я с радостью отвечу на все ваши вопросы позже, сэр. Сейчас я бы хотел рассказать, что намерен предпринять Оллин. — Экскурсовод улыбнулся и продолжил заранее подготовленную речь: — Оллин сделал определенные выводы и догадался: повлиять на свое нынешнее положение все-таки можно. Изменив ход событий в переломные моменты жизни, он сумеет предотвратить создание машины времени. И таким образом освободит себя от невыносимого существования в замкнутом круге.

В этот момент Бернард Оллин исчез с платформы.

— Никогда не забуду лицо этого человека, — сказала Ган.

— Он вернется к нам примерно через пять минут, — предупредил гид. — А пока длится пауза, я буду рад ответить на ваши вопросы.

— Можно мне? — поднял руку Веерд.

Десятилетний Бернард Оллин сидел на корточках в своей комнате перед аккуратно расставленным рядом пробирок.

Он проводил эксперимент, описанный в прилагавшемся к набору юного химика буклете. Правда, внес в формулу кое-какие изменения: что-то подсказывало, что опыт выйдет куда интереснее, если вместо большого количества того использовать небольшую массу этого.

Ух ты, вот это реакция!

Оллин во все глаза уставился на пробирку, а затем принялся искать в буклете, что же он такого нахимичил.

В книжечке о полученном результате не говорилось совсем ничего. Тем временем раствор в пробирке вел себя очень странно: он постоянно менялся. Юному Оллину оставалось только дивиться. Он чувствовал, что готов открыть нечто новое.

Так, сказал он себе, а что, если…

В этот момент в комнату неслышно вошел отец. Мистер Оллин справедливо считал, что мальчику положено играть на улице, а не возиться целый день с химикатами в душной комнате. Вмешиваться он не хотел, только наклонился поближе, чтобы разглядеть…

Но вдруг его будто кто-то толкнул. Мистер Оллин повалился вперед и, выпростав руку, опрокинул пробирку с раствором.

— Ну пааааап! — отчаянно взвыл маленький Оллин. Он и слышать не хотел отцовских извинений. Его мысли были заняты несостоявшимся опытом. Успокоившись и немного подумав, Оллин кивнул сам себе.

Пройдет время, и он воссоздаст реакцию.

Четырнадцатилетний Оллин заперся в семейном гараже и заново смешал тот самый раствор. На сей раз он опустил в него контакты аккумулятора и, нахмурившись, — как всегда будет хмуриться в будущем, — следил за реакцией.

Достав из лотка с инструментами магнит, юноша установил его рядом с пробиркой. Затем повернул его раз, потом еще раз…

Результат получился неожиданный. Оллин записал его в школьную тетрадку и подвинул магнит на четверть дюйма ближе к пробирке.

Внезапно его отвлек непонятный звук. Оллин задрал голову. Гараж семья Оллинов использовала как склад: на стропилах лежали лыжи, брезент, пылились старые инструменты и мебель — в общем, все, чему отец не мог найти применение в доме. По непонятной причине стул провалился в промежуток между стропилами, и подросток завороженно следил, как этот предмет мебели падает…

В последний момент он успел отскочить в сторону, и металлический стул рухнул на пробирки с аккумулятором. Раствор расплескался, залив и наскоро составленные записи.

Злобно выругавшись, юноша хлопнул себя по губам.

«Нет, — сказал он себе, — это неспроста! Отнюдь неспроста».

Схватив чистый лист бумаги, он по памяти записал результаты опыта.

Так родились первые уравнения для путешествия в другие эпохи.

Двадцатилетний Бернард Оллин особой популярностью среди однокурсников не пользовался. Все свободное время он проводил в лаборатории, проверяя бредовые идеи. Преподаватель физики терпел его, позволяя бить пробирки и разливать препараты, — до тех пор, пока Оллин платил за ущерб.

Правда, сегодня физик не был настроен столь же терпимо: жена за завтраком наградила его саркастичным замечанием, декан прошел мимо, не удостоив даже обычным сдержанным кивком, а входя в лабораторию, преподаватель ударился ногой и рассадил лодыжку.

Он с отвращением взглянул на оборудование Оллина, захламляющее практически все свободное пространство.

— Приберись-ка здесь, — раздраженно велел он студенту, задаваясь про себя вопросом: почему же декан не кивнул ему? Может, из-за какой-то ошибки? Проступка?

— Я почти закончил одну стадию опыта, — не выпуская из руки паяльника, ответил Оллин. Он как раз припаивал к непонятной машине какие-то провода.

— Не знаю, зачем ты… — Преподаватель взвыл от боли: Оллин уронил разогретый паяльник прямо ему на руку.

— Выметайся из моей лаборатории! — заорал он. — И свой хлам забирай, пока все не взорвалось!

— Но, сэр… — начал было Оллин. Как объяснить, что паяльник выдернули у него из руки? Как рассказать о невидимых существах, преследующих Оллина? О Них?

— Убирай всю эту дрянь, — приказал преподаватель твердым голосом, каким должен был ответить час назад своей жене.

— А сейчас, — комментировал гид, — Оллин переместился в собственное настоящее. Все попытки остановить себя в прошлом потерпели неудачу, и вот он пытается столкнуть электронную лампу со стола. Это последний шанс. Он вырвал провод из пульта машины и хочет замкнуть его с другим проводом.

— Разве он еще ничего не понял? — спросил кто-то из гостей.

— Он не дал себе шанса, — ответил гид. — Оллин слишком сильно увлечен насущной задачей. Правда, скоро он поймет ошибочность своего устремления. Тогда и обретет понимание.

На глазах у публики человек из прошлого вновь материализовался на платформе.

— Он устал, — заметила Ган.

— Правда, — согласился Веерд. — Взгляни на его лицо!

В этот момент все видели в Оллине первобытную версию самих себя, карикатуру на истинного человека.

— В прошлом все так выглядели, — напомнил Веерд жене, и та снова взяла его за руку.

— Мы вновь можем видеть его мысли, — сказал экскурсовод. — Смотрите. Они обретают связность.

По экрану проносились слова: «Я сам… все это время… сам… замкнул… не изменить…»

— Гляди, — сказал Веерд супруге. — Настал решающий момент: он догадался, что сам себя преследовал, и теперь абсолютно убежден в этом.

— Вообще-то, я умею читать, — напомнила Ган и тут же стиснула руку мужа, как бы извиняясь за резкость.

Окруженный серой дымкой будущего, Оллин понял: не было никаких невидимых преследователей. Это он сам пытался остановить свои эксперименты. Не пускал себя в будущее.

Но чем все закончится? Неужели он навечно заперт в бескрайней серой пустоте?

Нет. Кое-что он упустил.

— Я пытался попасть в будущее, — вслух произнес Оллин, — и встретил на пути сопротивление. Что это за сила?

Через секунду он сам же и ответил:

— Это я сам. Я — в попытке вытащить себя из будущего — сводил на нет собственные усилия попасть туда. Сейчас сила бездействует.

Гм, как сложно. Оллин попытался представить ситуацию в виде диаграммы: было три неудачные попытки попасть в будущее. Представим три параллельных вектора. Дальше: навстречу, останавливая их, идут другие три вектора — три случая, когда Оллин пытался из будущего вернуться в прошлое.

— Эти три вектора уравновешивают друг друга, — понял он. — На каждое действие в прошлом находит противодействие в будущем. И наоборот.

Оллин почесал в затылке. Все это, конечно, хорошо и правильно, но как он здесь очутился?

— Проведем четвертый вектор, которому ничто не препятствует. Он идет вокруг трех противопоставленных векторов и замыкается на первом, направленном в будущее. Это я — в тот момент, когда первый раз пытаюсь вернуться в прошлое.

Точно!

— В четвертом случае я сам себе не препятствую — ни в будущем, ни в прошлом. Четвертый вектор и приведет меня домой!

Засмеявшись, Оллин нажал на кнопку.

Человек из прошлого исчез.

— Бедняга, — сказала Ган.

— Пока мы здесь, давай осмотрим остальные экспонаты, — предложил Веерд. — Есть неплохие экземпляры: катамаро, три-в-трех…

— Ну конечно, — ответила Ган, — я так и думала.

— Ну вот и все, уважаемые, — произнес гид. — Полное объяснение этого феномена вы можете найти в путеводителе. Плюс детальный анализ теории времени Оллина. А в общем…

— Обещаю, будем танцевать ночь напролет, — сказал жене Веерд. — Отправимся в турне по Солнечной системе. Если только ты…

— Я с радостью взгляну на три-в-трех, — ответила Ган, хотя даже понятия не имела, о чем речь.

— …а в общем, — договорил гид, — на ваших глазах замкнулась неизменяемая петля времени. Кто знает, когда этот человек из нее освободится. Пожалуй, раньше износится сама ткань времени!

Ган взглянула на Веерда и позволила себе роскошь — мысль сексуального содержания. Приятную, но недолгую. О сексе можно подумать после, а сейчас нужно сосредоточиться на трех-в-трех.

За спиной у молодой четы экскурсовод вещал:

— Человек из прошлого вернется через два часа шестнадцать минут. Эта экспозиция открыта все дни, кроме воскресенья. В субботу — до двух часов дня.

Полчаса электронная лампа спокойно лежала на столе и вот теперь покатилась. Бернард Оллин успел поймать ее у самого края. Задумчиво взвесил в руке и убрал в ящик стола. Фигушки, на этот раз его не остановят!

То, во что ты веришь

— Простите меня, пожалуйста, — сказал мистер Арчер, и его губы снова растянулись в улыбке. — Я не должен улыбаться… тем более смеяться. — Он громко расхохотался. — Сейчас это пройдет. Я просто не ожидал… даже на смертном одре…

— Ничего страшного. — Человек за столом ободряюще кивнул. В огромном зале были только мистер Арчер, стол, перед которым он стоял, и мужчина, сидевший за столом. Сводчатый потолок уходил далеко ввысь — так же далеко, как голубое небо, которое Арчер видел при жизни. Стены терялись во мгле. И в центре всего этого он — Эдвард Моран Арчер.

— Самая обычная реакция, уверяю вас. — Человек за столом разглядывал лацканы своего пиджака, давая Арчеру время справиться с эмоциями. — Мы делаем скидку на текущие обстоятельства. В вашем просвещенном мире не осталось места ангелам и бесам. Люди больше не верят в рай и ад, для вас это выдумки проповедников и поэтов. Естественно, когда люди умирают и оказываются здесь — или там, — у них начинается истерика. Одни рыдают. Другие смеются.

— Ясно. — Мистер Арчер уже взял себя в руки, но усмешка все еще подергивала уголки его широкого рта. — Что ж, меня не назовешь хорошим человеком. Я нарушил некоторые из десяти заповедей, в том числе самые важные. Ну и где ваши огонь и сера? — Он поджал губы: усмешка грозила вырваться в любой момент. Подумать только! Его поджарят в старом добром аду! Дедушка любил описывать это в мельчайших подробностях. И все же Арчер не мог принимать происходящее всерьез. Ситуация была не только причудлива, но и комична.

— Вы желаете огня и серы? — спросил человек за столом.

— Вообще-то, не очень, — признался мистер Арчер. — А что, есть выбор?

— Конечно! — Человек за столом выглядел как-то совсем не по-дьявольски в сером деловом костюме и с гладко зачесанными волосами. — Свобода воли — краеугольный камень в конструкции Вселенной, и данное место — не исключение. У вас есть несколько альтернатив.

— Разные варианты адских мук? — опять усмехнулся Арчер. — Выбор между вырыванием ногтей и испанским сапожком? Дыбой и раскаленным железом?

— Это все входит в одну категорию, — объяснил человек за столом. — Позвольте, я вам покажу.

И в тот же миг Арчер принял форму бестелесного разума и оказался в небольшой комнате с низким потолком. Свет чадящих факелов ложился на каменные стены неровными красно-желтыми полосами.

«Ну чисто Эдгар По», — подумал Арчер и похвалил себя за хладнокровие.

Его взгляду предстала живописная сцена. В центре комнаты — мужчина в набедренной повязке, распятый на горизонтальном колесе. Его тело как натянутая струна. Вокруг него неподвижно стоят палачи. Один держит раскаленное железо в сантиметре от тела жертвы, другой прилаживает железный сапог к его ноге, а рука третьего лежит на рычаге колеса. И все замерли, как в стоп-кадре. Лица палачей скрыты капюшонами, искаженное болью лицо человека обращено вверх — Арчер видел лишь белую полоску щеки и перетянутую веревкой шею. Он вгляделся, пытаясь уловить движение, но ничего не заметил. Потом он обнаружил, что дыба незаметно натягивается туже, сапог сжимает ногу, дымящееся железо приближается к телу, обжигая плоть своим жаром так медленно, что это почти незаметно со стороны.

Сцена исчезла.

— Уже не смешно? — дружелюбно осведомился человек за столом. Арчер покачал головой. — Эту сцену мы всегда показываем первой. Ничто так не приводит человека в чувство, как зрелище старой доброй пытки. Правда, говорят, что физические муки — ничто по сравнению с душевными, и я уверен, что так оно и есть. Поэтому для тех, кто не выдерживает душевных мук, у нас имеются камеры пыток.

— Вы говорили про выбор. — Арчер заметил, что его бьет дрожь. Телесные истязания всегда приводили его в ужас. С самого детства. Даже мысль о боли — от занозы или ушиба — он переносил с трудом.

— Да, у вас есть несколько вариантов, — сказал человек. — Можете выбрать любой. Позвольте представить ассортимент.

Сознание Арчера тотчас переместилось в пространстве. Он летел к отвесному склону горы. На белой гладкой поверхности появилась темная точка. Точка превратилась в человека. Арчер завис рядом с ним.

Человек медленно полз вверх. Ему не за что было уцепиться: на гладком камне — ни выступа. Словно гигантский муравей, человек боролся за каждый сантиметр.

Вершина скалы исчезала в тумане, подножие тоже скрывал туман. А между двумя слоями тумана — только голая скала и ползущий по ней мужчина.

Человек карабкался вверх, и Арчер понял: он вынужден это делать, чтобы не начать сползать. Потому что стоит только начать сползать, и падение уже не остановить.

«Интересно, свалится, — спросил себя Арчер, наблюдая, как человек вжимается всем телом в скалу и нащупывает рукой следующий выступ, — или победит, добравшись до вершины?»

Арчер почувствовал, как в нем пробуждается симпатия к человеку.

— Сделай их! — крикнул он безмолвными губами. — Доберись до вершины!

Сцена исчезла.

— Вариация на тему Сизифа, — сказал человек за столом. — Только вместо камня человек толкает вверх самого себя.

— Что случится, когда он доберется до вершины? — Арчер приободрился. Скала гораздо лучше пыток, подумал он, опираясь на стол.

— Честно говоря, никто точно не знает, есть ли там вершина вообще, — сказал человек. — Хотя лично я верю, что она есть.

— Нет вершины? — Арчер охнул и резко выпрямился. — То есть вы хотите сказать, что человек будет просто карабкаться и карабкаться — целую вечность?

— Я не говорил, что вершины нет. Просто это точно не установлено. Да, он будет карабкаться. Пока не сдастся. Тогда он упадет. А «целая вечность» — всего лишь одна из ваших пустых абстракций. В ней нет никакого смысла.

Следующая сцена изображала океан. Серая вода, серые волны без единого барашка на гребнях — и небольшая лодка. Перед лодкой — стена тумана. Позади и с обеих сторон — серая гладь, уходящая вдаль, за горизонт. Человек на борту всматривается в туман. Лодка медленно плывет по серым волнам навстречу расступающемуся туману.

— Мило, не правда ли? — спросил человек за столом, когда сцена исчезла. — И так романтично. Утлое суденышко, таинственные воды…

— И океан, разумеется, бесконечен? — спросил Арчер, кривя губы. Он чувствовал, что его загоняют в угол.

— Не знаю, — ответил человек. — Безусловно, он где-то кончается. Но вполне возможно, шлюпка ходит по кругу.

— И человек никогда не ступит на землю.

— Но он на это надеется, — возразил человек. — Если у него есть вера, он думает, что сразу за стеной тумана лежит берег. На расстоянии километра, десяти километров, ста. А может, в нескольких метрах.

— Покажите что-нибудь еще, — попросил Арчер. — Кажется, я начинаю понимать.

Появилась еще одна сцена. Маленькая, хорошо освещенная комната с закрытой дверью. Лента транспортера вплывает в комнату через отверстие в одной стене и исчезает через отверстие в другой стене. Перед лентой стоит мужчина и вставляет в проплывающие мимо механизмы болты. Вроде бы несложная работа: каждую секунду подплывает очередной образец, мужчина сует в него болт и ждет следующего.

— Влияние эры машин, — сказал человек за столом. — Некоторым подходит в самый раз.

— Он вставит последний болт и его работа будет закончена?

— Верно.

— Но лента транспортера, разумеется, бесконечна. И кто-то другой, возможно, вынимает болты в соседней комнате.

Арчер позволил себе горько усмехнуться. Теперь он понял, как здесь все устроено, точно так же, как понимал это про другие места, в которых ему довелось побывать при жизни. Кроме разве что больницы, где никакие деньги не могли дать ему новое сердце.

— Почему он не выйдет в дверь? — спросил Арчер. — Она заперта?

— Здесь нет запертых дверей. Но он не должен бросать работу. Как только он ее закончит, он сможет выйти.

— Уловка старая как мир, — скривился Арчер. — Дай им надежду, заставь их верить, что в конце все будет хорошо. Умные, черти!

— Возможно, — сказал человек за столом. Он опустил взгляд на лацканы своего пиджака и рассматривал их до тех пор, пока ухмылка не сошла с лица Арчера. — Но лично я не знаю.

Потом были другие сцены, удивительные, странные, иногда страшные. Арчер увидел выбор древних людей: лесная поляна, на ней человек с мечом. Меж деревьев огромными скачками несется крупный волк. Взмах меча — человек явно натренирован — и волк падает на землю. Смертельно раненное животное уползает прочь. Человек стоит с мечом на изготовку и прислушивается. Едва различимые звуки — шелест ветки, стук чужого сердца — предупреждают его, и он поворачивается им навстречу как раз вовремя. Из-за деревьев с другой стороны поляны выскакивает другой волк. Человек рубит его мечом и ждет следующего.

— Будет забавно, — хмыкнул Арчер, — если это окажется один и тот же волк, нападающий снова и снова.

— А может, и не окажется, — возразил ему человек. — Может быть, волков очень много — сотни, тысячи, миллионы. Однажды он убьет их всех и продолжит свой путь через лес навстречу судьбе.

— Может, да, а может, нет, — язвительно заметил Арчер. — Особенно если это тот же самый волк. Как мы с вами знаем.

Человек пожал плечами:

— Это не мое дело. Вера или ее отсутствие меня не касаются. Теперь вы все видели. Выбирайте!

«Душевные муки, — задумался Арчер. — Но разве не так было всегда? Разве ад — не просто еще один способ заставить человека ждать, надеяться, верить? Вот, значит, в чем тут суть. Ну и ладно.

Интересно, что за идиот выбрал камеру пыток? Мазохист? Или обычный человек, который, как и он сам, понял, что его ждет вечность ожидания? Нет уж, спасибо!

Гора? Как минимум, требует постоянных усилий. Ленточный конвейер — глупо. Участь меченосца немного лучше, но кто захочет целую вечность рубить волков? А зазеваешься — еще и покусают.

Да и другие альтернативы не лучше».

— Наверное, океан, — сказал Арчер. — Если у вас больше нет…

В следующий миг он уже сидел в небольшой лодке, плывущей по серым волнам навстречу туману.

Проклятье! Он же еще задал не все вопросы! Впрочем, не важно. Надо устроиться поудобнее, ведь впереди целая вечность.

Он осмотрел лодку, хотя смотреть было особо не на что. Ни веревок, ни руля, ни запасов еды и питья. Деревянная посудина — и он в ней. Хотя места достаточно, можно растянуться на дне. Так он и сделал. Возможно, удастся уснуть.

Вверху — серое равнодушное небо, внизу — серые волны, вокруг — серые борта лодки. Арчер провалился в сон.

Проснувшись, он обнаружил те же самые море и небо, ту же лодку и тот же туман.

Он не испытывал ни жажды, ни голода.

Опустив руку за борт, потрогал воду. Настоящая. Попробовал на вкус — соленая. Океан это или слезы?

Он принялся ждать.

Прошло время, много времени. Он анализировал ситуацию. Несомненно, суть пытки заключается в ожидании. Целую вечность вглядываться в туман, надеясь, что вот-вот появится суша — темные очертания берега на фоне серого неба и серой воды. Арчер постарался выбросить из головы эту мысль. Глупо питать надежду в таком месте.

«Пожалуй, надо было выбрать что-нибудь другое, — подумал он какое-то время спустя. — Лодка движется так медленно, так монотонно. По крайней мере, отрубая волкам головы или вставляя болты в механизмы, он хотя бы что-то делал».

Арчер оглянулся на свою жизнь. Вызвал в памяти все подробности, заново пережил каждый эпизод, растягивая его во времени. Мрачнея, вспомнил поступки, из-за которых оказался здесь. Вспомнил все хорошее, все плохое и все нейтральное.

Он даже был рад, что множество поступков привели его сюда. Теперь он подумает о них.

Прошло время, много времени. Ничего не изменилось: все то же море, та же лодка, тот же туман впереди.

Мысли медленно ворочались в голове.

Время шло. Арчер лежал в лодке, сидел, стоял. Он чувствовал себя обычным человеком, если не считать того, что он не испытывает ни голода, ни жажды. Только скуку.

Прошло много времени, так много, что казалось, будто вечность вот-вот закончится и начнется вновь. Арчер заново перелистал воспоминания, передумал все мысли, переставляя их местами, выстраивая из них всевозможные комбинации. Ничего не изменилось — все те же серые воды, серая лодка и серый туман.

Прошло много времени.

Невыносимо медленно…

ПРОШЛО ОЧЕНЬ МНОГО ВРЕМЕНИ!

— Слишком долго, — произнес Арчер вслух. Он уже давно разговаривал сам с собой.

— Я этого не вынесу, — добавил он. Десятки миллионов раз он пытался представить, что же скрывается под водой. Какие ужасы? Какие опасности?

Прошло время — очень много времени.

— Но я всегда могу выпрыгнуть за борт.

После миллиардного по счету размышления на эту тему Арчер перегнулся через борт и плюхнулся в серые волны. Он не раз пытался представить, как это будет: вода, обволакивающая тело; мысли, которые она принесет; мысли, которые родятся из тех мыслей…

Несколько мгновений все было чудесно. Он перебирал руками, удерживая тело на воде, и смотрел на уплывающую лодку.

Потом что-то изменилось.

Туман впереди рассеялся. Лодка рассекла его, и стал виден берег, длинный и темный. Арчер различил деревья и пляж. Волны подхватили лодку и выбросили на песок. Арчер заметил на берегу другие лодки. И вроде бы там были люди.

— Конец есть! — ахнул он. — Лодка шла не по кругу!

И альпинист… Арчер вдруг понял, что альпинист сможет добраться до вершины, если только ему хватит мужества и веры. И человек на конвейере установит последний болт. И меченосец убьет последнего волка.

Все это — испытание веры! Веры — в аду!

Он поплыл к берегу, но вода превратилась в густое желе, сковывающее руки и ноги, но удерживающее голову на плаву. Арчер бросил последний отчаянный взгляд на берег и начал погружаться.

Разумеется, он не мог утонуть. Ведь один раз он уже умер. Он просто погружался, погружался и погружался. Куда? На дно.

А что на дне? То, что ждет тех, у кого нет ни надежды, ни веры.

Камера пыток, естественно.

Ультиматум

1

ОТ: МОРДЕШ КДАК

ОРГАНИЗАТОР

ЭКСПЕДИЦИЯ 87С6

КОМУ: АРА ИЛДЕК

НАМА IV

ЗВЕЗДНОЕ СКОПЛЕНИЕ СОЛОНЕС

ГАЛАКТИКА Х32-А

ТЕМА: ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СОЛ-III

ПРИВЕТСТВУЮ!

Контакт экспедиции 87С6 с планетой, локально обозначенной как Сол-III, состоялся. Мы посадили корабли возле столиц некоторых государств. Как и ожидалось, это спровоцировало панику и массовые беспорядки.

Во время спуска мы подверглись атакам химического, молекулярного и атомного типов. Атаки были ожидаемы, и, разумеется, мы их нуллифицировали без каких-либо последствий для жизни. Проведя анализ, мы пришли к заключению, что Сол-III не располагает оружием мощнее атомного. Из чего можно сделать вывод, что непосредственной опасности для нас нет.

Население Сол-III — первостепенные дикари, странные, неадекватные существа. Внешне они похожи на нас и наделены достаточными умственными способностями, чтобы мы могли их обучать.

С психологической точки зрения их можно рассматривать как отклонение от нормы.

Атаки, направленные против нас, преследовали очевидную цель — лишить нас жизни и не решали ни одной из общепризнанных задач войны. Такую ситуацию нельзя назвать уникальной, однако, когда сталкиваешься с ней в реальности, она шокирует.

Предварительное исследование показало: земляне рассматривают лишение жизни как универсальное средство решения проблем. Истоки этого психоза коренятся глубоко в их истории.

Наш обучающий персонал пытается объяснить им, в упрощенной форме, истинную природу того, что они называют войной.

1. Что война, по существу, должна быть символическим действом.

2. Что задачи войны заключаются в (а) захвате символических документов, (б) разрушении боевых механизмов, (в) насаждении ценностей, как преходящих, так и вечных.

Для этого мы обучаем их принципу сообразности. Пока что земляне не проявляют должного понимания этого закона природы.

Рад доложить, что наши действия не причинили их жизням непосредственного вреда. Трагические случаи произошли только по вине самих землян, принимавших участие в беспорядках. Мы прикладываем все усилия для нормализации ситуации.

Во все главные столицы планеты направлен ультиматум следующего содержания: «К двенадцати часам дня местного времени все документы символического конституционного значения должны быть переданы боевым роботам Нама. Одновременно должны быть сделаны распоряжения о роспуске армий. Функции правительства должны перейти под временное управление должностных лиц Нама».

После выполнения наших требований мы приступим к окультуриванию этой примитивной расы более тонкими средствами.

Ара, только между нами. Эта планета сводит меня с ума. Ее история — это летопись убийств, грабежей и насилия. Реки крови, океаны крови, даже сама земля этой планеты пропитана кровью. Я не хочу здесь оставаться. Земляне строят против нас козни, я знаю. И пусть их армии скоро расформируют, да и сами они не способны причинить нам вред, ненависть в воздухе почти осязаема.

Однако работа по окультуриванию должна продолжаться.

С пожеланием мира,

Мордеш Кдак,

Организатор

* * *

За окном у лестницы Капитолия шумела толпа. Воздух полнился низким однотонным гулом, словно вся толпа ворчала одним голосом. Изредка раздавались выстрелы.

— Уже есть двенадцать? — спросил Киото.

Полковник Калвер взглянул на дорогие наручные часы:

— Нет. Без пятнадцати.

— Ага, — многозначительно протянул Киото и, отвернувшись от окна, посмотрел на Калвера. — Ну и где этот ваш Гримше?

— Будет с минуты на минуту. — Полковник подошел к столу и начал перелистывать брошюру, одну из тех, что распространяли захватчики Нама.

— Он уже должен прийти, — тихо произнес Киото, немного смущаясь своих слов.

Полковник кивнул. Киото почувствовал себя совсем неловко. Он не понимал американцев — даже больше, чем не понимал Нама. Как может полковник сохранять спокойствие, когда робот Нама готовится войти в Капитолий и завладеть американской конституцией? Киото пожалел, что не остался в Японии со своим народом. Но тут же напомнил себе: сейчас главное — остановить Нама, любой ценой. Только Америка владеет оружием, по мощи превосходящим атомное. Перед лицом общего врага Америка рассчитывает на помощь. Если научные знания Киото способны помочь, как сказал полковник, значит они помогут…

Шум толпы усилился. Полковник Калвер сидел на стуле и читал брошюру, покачивая ногой. Киото мерил шагами комнату, нервно ероша волосы. Он надеялся, что жена, получив телеграмму, послушается его совета и тотчас переедет на остров Хонсю. В Токио оставаться рискованно, особенно если Нама вторгнутся в императорский дворец. На Хонсю, в доме его отца, жена и дети будут в безопасности.

— Очень интересно, — пробормотал полковник.

— Что именно? — быстро спросил Киото.

— Их теория сообразности. — Лицо Калвера оживилось. — Вот послушайте. «При столкновении двух сил меньшая трансформируется, чтобы стать похожей на большую. Сила в этом случае подчиняется фундаментальному закону сообразности, или соответствия реальному миру, и физически, и ментально». Что вы на это скажете?

— Метафизика. Какое нам дело до их рационалистических объяснений?

— Прекратите расхаживать, рядовой! — шутливо приказал Калвер. — Конечно, нам есть до них дело, самое непосредственное. Знать о враге как можно больше — первое правило на войне. Вот смотрите: для Нама отнимать чью-то жизнь — основополагающее табу. А на это что вы скажете?

Киото пожал плечами. В других обстоятельствах он бы с удовольствием подискутировал на предложенную тему. Но только не сейчас, когда армии мира расформированы, боевая техника уничтожена и все зависит от одного незаконченного образца оружия и одного человека…

— Мы можем доверять этому Гримше?

— Абсолютно. — Калвер выдвинул ящик и начал выставлять на стол банки с импортным табаком. Последней он достал закопченную глиняную трубку. — Гримше служил под моим началом. Я без колебаний доверю этому большому хмурому человеку свою жизнь.

— Он военнослужащий? — неодобрительно спросил Киото.

— Мастер-сержант.

— Понятно. — Киото снова начал ходить из угла в угол. Вообще-то, он думал, что войну против Нама будут вести ученые, особенно после того, как военные расписались в полной беспомощности. Ученых он понимал. А вот возложить такую ответственность на сержанта…

Калвер, должно быть, услышал мысли Киото.

— Да не волнуйтесь вы так. Гримше — ответственный, целеустремленный и неподкупный человек. Он действует как бульдозер. Дайте ему задание — и он выполнит его, даже если весь мир ляжет трухой у его ног, а человечество превратится в воспоминание. — Калвер улыбкой извинился за излишнее красноречие.

— Очень поэтично, — сказал Киото. Но солдатам он все равно не доверял.

Полковник встал и с сожалением осмотрел свой мундир.

— Переоденусь-ка я лучше в гражданское, — вздохнул он. — По-видимому, армии больше нет.

— Я принесу чемоданчик, — сказал Киото. Подойдя к двери, он остановился. — Сколько сейчас времени?

— Без трех двенадцать, — отозвался Калвер, развязывая галстук цвета хаки.

Снаружи гул толпы звучал все более угрожающе.

Мастер-сержант Эдвин Гримше знал, что не должен оставаться в толпе. Его ждет полковник. Но что-то удерживало его среди людей.

Он мало общался с гражданскими последние двенадцать лет. Действия толпы завораживали и отталкивали одновременно. На текущий момент очарование победило.

Мимо Гримше протискивался мужчина, сжимая метровый отрезок свинцовой трубы.

— Он не войдет в Капитолий, — рычал он. — Мы разнесем его на куски!

Сержант с любопытством посмотрел на мужчину. Он что, собирается атаковать робота, весящего, должно быть, целую тонну, с отрезком трубы? Эти гражданские настроены по-боевому. Правда, хватает их ненадолго. Такие же толпы собирались по всему миру. Их отвага улетучивалась после первой же неудачи.

Гримше взглянул на часы. Без двух двенадцать. Ультиматум истекает ровно в полдень — крайний срок, чтобы передать им Конституцию и Декларацию независимости, которые находились под охраной в Капитолии. Иначе их заберет робот Нама. Пока же огромный золотистый робот бездействовал на ступенях Капитолия.

Гримше остался стоять на месте, когда толпа устремилась вперед. Тысячи человек растеклись широким полукругом вокруг неподвижного робота. Немногочисленные военнослужащие пытались сдерживать людей, чтобы обеспечить пулеметам и гранатометам зону обстрела. Но разъяренная толпа жаждала мести.

Гримше понимал чувства людей. Он и сам с удовольствием разорвал бы на части кого-нибудь из захватчиков, но ему были чужды скоротечные, легкомысленные страсти толпы. Такие эмоции быстро проходят вслед за первой волной ненависти. Гримше ждал своего часа. И если понадобится, был готов ждать вечность.

Толпа беспокойно ворочалась, словно огромный осьминог. Люди щупальцами вытягивались из толпы, бились о заграждения и втягивались назад. Толпа заходилась в едином крике, наступала и отступала единой волной, сжимала один гигантский кулак.

Двенадцать часов. Робот Нама наклонился вперед и стал подниматься по ступеням Капитолия. Затрещали армейские пулеметы. Пули рикошетили от блестящего корпуса и разлетались во все стороны, в том числе в людей. Кто-то закричал от боли, но крик потонул в реве толпы.

Неодобрительно хмурясь, Гримше смотрел, как толпа прорывает заграждение и бежит вслед за роботом. В тот момент, когда они настигли его, сработали мины, установленные на ступенях Капитолия. Взрывы проделали в толпе большую красную дыру. Прогалина быстро заполнилась людьми. Робот продолжал двигаться в прежнем темпе.

Солдаты прекратили огонь — толпа окончательно окружила робота. Люди бросались на него, колотили по корпусу разводными ключами, монтировками, прикладами. У одного была ацетиленовая горелка; он цеплялся за спину робота и пытался проплавить ему плечи. Робот отрешенно двигался вперед, игнорируя действия людей и аккуратно перешагивая через тела.

Но вдруг настроение толпы изменилось. Гнев уступил место мрачным предчувствиям, первобытному страху и, наконец, панике.

— Он преследует меня! — крикнул кто-то, хотя робот двигался прямо ко входу в Капитолий.

— Он наступает!

Толпа развернулась и обратилась в бегство. У Гримше было преимущество в несколько секунд. Расталкивая людей, он зашагал прочь размашистой походкой крупного человека. Робота он не боялся, а вот толпа затопчет любого, кто окажется на пути. Оглянувшись, он поймал последний отблеск золотистого корпуса: робот беспрепятственно входил в Капитолий.

«Гражданские вели себя глупо, как обычно», — констатировал Гримше.

Все, на экскурсию он потратил достаточно времени.

2

Неподалеку от Капитолия по адресу, который продиктовал полковник Калвер, располагалось узкое коричневое здание. Гримше постучал в дверь и, услышав крик Калвера «открыто», вошел и оказался в гостиной.

Вместо военной формы на полковнике Калвере был серый деловой костюм. Но военная выправка никуда не делась. Костюм был ладно подогнан, а цветок в петлице смотрелся как знак различия. Перед полковником на низком столике стояло с десяток банок импортного табака, рядом лежала глиняная трубка. Калвер смешивал табак в коньячном бокале, принюхиваясь к полученной смеси.

— Вольно, сержант, садись, — сказал Калвер. — Мы больше не в армии.

Гримше промолчал в ответ. Он знал, что они все равно на службе — и не важно, в форме они или нет. Калвер добавил к смеси еще несколько табачных волокон, нежно потряс бокал и начал набивать трубку.

— Что происходит на улице?

— Толпа попыталась остановить робота, — доложил Гримше, присев на край табурета. — Им это не удалось.

— Ничего удивительного. — Калвер раскурил трубку с помощью какого-то сложного приспособления и откинулся в кресле. — Я так и думал. Этих роботов не остановила атомная бомбардировка. Но толпа уверена, что ее праведный гнев прошибет любую броню. — Он сочувственно улыбнулся.

Гримше тоже улыбнулся, прощая полковнику высокопарность речи.

— А теперь перейдем к делу, — сказал Калвер, попыхивая трубкой. — Сразу после приземления кораблей Нама президент провел совещание с начальниками штабов. Они понимали, что любая раса, способная преодолевать межзвездные расстояния, значительно опережает нас в технологическом развитии. Даже наше атомное оружие оказалось неэффективным. Президент представил некоторые положения, касающиеся ведения войны в условиях роспуска правительства и вооруженных сил.

Калвер снова раскурил трубку.

— У нас есть секретное оружие. Оно разрабатывается пять лет и пока не готово. Но что это за оружие! В его основе совершенно новый энергетический принцип — оно аннулирует массу вместо того, чтобы ее разрушать. Президент считает, что оружие и работающие над ним ученые должны быть защищены любой ценой. Улавливаешь, куда я клоню?

— Да, сэр, — ответил Гримше, морща от напряжения лоб.

— Поэтому весь проект ушел в подполье. Поскольку мы не представляем, какие у захватчиков методы разведки, численность подполья поддерживается на минимальном уровне. Меня назначили им руководить.

Гримше одобрительно кивнул. Президент не мог поставить во главе проекта никого из высшего руководства — за ними следили бы. Об ученом не могло быть и речи — ученые непрактичны. А Калвер — чертовски хороший офицер. Даже несмотря на вычурную речь и пристрастие ко всяким изыскам вроде импортного табака, он — лучший офицер из всех, под чьим началом довелось служить Гримше.

— А теперь о твоей роли в этом деле, — продолжил Калвер. — Мне нужен надежный связной, на которого я могу положиться. Подполье разделено на две части. Мы — здесь, в Вашингтоне. А ученые и оружие спрятаны…

Хлопнула дверь. В комнату стремительно вошел невысокий темноволосый мужчина с чемоданчиком в руке.

— У меня здесь почти все, что нужно, — доложил он, переводя дух. — Не удалось найти германий, и отсутствует половина компонентов формулы Х524. Но ученые пока могут работать с тем, что есть.

— Гримше, знакомься, — сказал Калвер. — Киото — наш вашингтонский научный руководитель.

Гримше медленно поднялся:

— Японец?

Киото кивнул, неуверенно улыбаясь. Гримше посмотрел на него долгим взглядом, но его жесткие черты не выразили никаких эмоций. Потом он повернулся и отошел к окну.

Улыбка сползла с лица Киото.

— В чем дело, Гримше? — спросил Калвер.

Гримше повернулся:

— Полковник, я могу высказать личное мнение?

— Конечно.

— Я не считаю, что война с Японией окончена. — Лицо Гримше окаменело.

— Договор о капитуляции подписан, — сказал Калвер.

— Клочок бумаги ничего не меняет. Полковник, вы действительно хотите услышать мое мнение?

— Да, конечно. Давайте расставим все точки.

— Хорошо. Я прошел ту войну, и я все помню. Помню погибших на ней парней. Враги не становятся друзьями просто из-за клочка бумаги.

Киото нервно улыбнулся, непроизвольно теребя шевелюру.

— Я лично убежден, что нам не следовало прекращать войну, — сказал Гримше, — до тех пор, пока мы не уничтожим их всех.

— Боюсь, Гримше, политик из тебя никудышный, — вздохнул Калвер. — Войны ведутся не между людьми. Войны — это последствия экономических проблем, поднявшего голову национализма и кучи других факторов.

— Ничего об этом не знаю, сэр. Я просто считаю, что враг остается врагом. Навечно.

— Что ж, раз у сержанта такие взгляды, — сказал Киото, — мне лучше уйти…

— Чепуха! — оборвал его Калвер. — Гримше, вы же знаете, против чего мы восстали; любая помощь для нас на вес золота.

— Знаю, сэр. И я не против, чтобы он с нами работал. Просто я хотел донести до вас, что́ я об этом думаю.

— Это твое право, — кивнул Калвер. — Лучше прояснить все с самого начала. А теперь вернемся к делу. Присаживайтесь оба.

Не глядя друг на друга, Гримше и Киото сели.

— Мы дислоцируемся в Вашингтоне по двум причинам, — начал Калвер. — Во-первых, оружие будет применено именно здесь. Во-вторых, здесь легче найти необходимые материалы. Оружие и его разработчики укрыты в Вирджинии. Ты, Гримше, будешь нашим курьером. Материалы нужно доставить в Вирджинию, а там ученые разберутся, что с ними делать.

Киото выглянул в окно.

— Предлагаю поторопиться, — произнес он извиняющимся тоном. — Нама могут закрыть город.

— Вряд ли, — возразил Калвер. — На этот раз, Гримше, не должно возникнуть никаких трудностей. Побудешь в Вирджинии, пока им не потребуются недостающие компоненты. Тогда вернешься сюда. К тому времени мы соберем все, что нужно.

— Хорошо, сэр.

Калвер достал из нагрудного кармана листок бумаги и передал Гримше:

— Это пункт назначения. Запомни.

Гримше глянул на листок и вернул Калверу. Тот поднес к нему зажигалку и держал, пока огонь не лизнул пальцы. Остаток бросил на пол.

— В Вирджинии ты должен научиться обращаться с оружием. Мы с Киото относительно немобильны, поэтому за нами легко проследить. Оружие придется применять тебе. Сделаешь это, что бы ни случилось.

— Хорошо, сэр, — сказал Гримше. — Оружие будет применено. — Не глядя на Киото, добавил: — Своих врагов я не забываю.

— Знаю, — ответил Калвер. — А теперь иди.

Гримше отдал честь, поднял чемоданчик и вышел. Как только закрылась дверь, Киото поднялся и посмотрел на Калвера, с трудом скрывая гнев:

— Полковник Калвер, я требую объяснений!

Калвер откинулся в кресле и закрыл глаза, едва заметно улыбаясь.

— Киото, отнеситесь к нему непредвзято. Как и любой человек, он не лишен недостатков. Но разве он не идеальная машина войны?

— Но его позиция…

— Его позиция по отношению лично к вам достойна сожаления. Но в целом она похвальна, ибо, безусловно, способствует выполнению задания. — Калвер открыл глаза и внезапно сел прямо. — Киото, я горжусь своей способностью видеть людей насквозь. Гримше идеально подходит для такой миссии. — Вооружившись спичкой, полковник начал вычищать трубку. — Приходится обращаться с ней крайне осторожно, — проворчал он. — Сувенир из Коннахта. Не хочется возвращаться туда за другой такой…

Киото подошел к окну. Улицы Вашингтона были непривычно пусты. Он попытался собраться с мыслями. Как может Гримше быть подходящим человеком? Разве упрямая, безрассудная ненависть приведет их к свободе? Очень ненаучно… Впрочем, это ведь дело военных, а у них все по-своему. Может, Калвер и прав.

Киото не знал, да и не хотел знать. Больше всего он хотел оказаться дома и чтобы его оставили в покое.

* * *

ОТ: МОРДЕШ КДАК

ОРГАНИЗАТОР

ЭКСПЕДИЦИЯ 87С6

КОМУ: АРА ИЛДЕК

НАМА IV

ЗВЕЗДНОЕ СКОПЛЕНИЕ СОЛОНЕС

ГАЛАКТИКА Х32-А

ТЕМА: ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СОЛ-III

ПРИВЕТСТВУЮ!

Первые два этапа кампании успешно завершены. Мы захватили все символические документы и подготавливаем их к отправке в Музей Отклонений на планету Иллик-II. Уничтожены все механические средства ведения войны, за исключением пока еще не выявленных экземпляров. Все армии Сол-III расформированы решениями правительств, функции которых мы полностью взяли на себя.

Некоторые земляне не оставляют попыток убить нас или вывести из строя наших роботов. Потерь среди Нама пока нет, поэтому прибегать к последнему средству — ликвидации отдельных землян — необходимости не возникало.

Поскольку этот народ — градостроители, мы централизовались. Наша культура прочно овладеет крупными населенными пунктами и после этого выплеснется наружу, в сельские районы. Насколько я могу судить, централизация не создает для нас опасности. Как я уже упоминал, земляне не управляют энергиями мощнее атомной.

Мы развернулись в полную силу, используя «Методы подсознательного обучения диких народов гуманоидного типа», разработанные Моргишом. Земляне замечают только внешние, видимые аспекты нашей кампании: книги, брошюры, радио— и телепередачи и тому подобное. Эти так называемые методы прямого влияния наталкиваются на ожидаемое сопротивление, в результате чего земляне не будут обращать особого внимания на происходящие в них значительные внутренние перемены.

Земляне уверены, что наша идеологическая обработка не достигает цели. Эта вера основывается на их собственном опыте — неуклюжих попытках вколачивания принципов в голову друг другу на протяжении нескольких тысяч лет. Они не способны понять принцип сообразности, который базируется на том, что истина неопровержима. Их крайний скептицизм играет нам на руку.

Как всегда, интересно наблюдать за проявлениями подсознательного обучения — медленный рост сомнений, ревизия старых идей, чувство неопределенности, приступы задумчивости и так далее.

Скоро мы пройдем точку преломления. Идеи, медленно пускающие ростки, тысячи ростков, — неожиданно расцветут. Земляне даже не поймут, что они изменились. Они просто станут цивилизованными!

Только что я получил информацию, которая меня озадачила. Мой прибор, выявляющий массовые тенденции, обнаружил подозрительный изолированный потенциал в ключевом городе Вашингтон или его окрестностях. Прибор дает вероятность 73 %, что потенциал создается одним лицом, и присваивает ему уровень «плюс двадцать три»!

Значение «плюс двадцать три», конечно же, маловероятно. Даже у меня, Организатора, более низкий коэффициент вероятностного влияния. Прибор я отошлю в ремонт, но, на всякий случай, поручу Грагашу разыскать этого гипотетического индивидуума и по обнаружении индоктринировать.

Ко времени моего следующего сообщения, я надеюсь, планета будет цивилизована.

С пожеланием мира,

Мордеш Кдак,

Организатор

* * *

Гримше без происшествий доставил чемоданчик секретной научной группе в Вирджинию. Но потом он остался не у дел. Немногословным, занятым по уши специалистам центра было не до него. Круглые сутки они работали над оружием, прерываясь только на сон. Гримше пытался им помогать, но только путался под ногами.

Поэтому он уходил в горы: гулял, охотился и ждал, когда его услуги снова потребуются.

Однажды он дошел до ближайшего городка и увидел, что Нама уже здесь. Зрелище пробудило в нем волну бессильного гнева. Вот он, враг, рядом, а сделать ничего нельзя, только ждать. Горожане, казалось, воспринимали захватчиков вполне спокойно. Насколько Гримше мог разобрать издалека, они выглядели вполне довольными.

Это его не встревожило. Гражданские — слабаки. Предателей везде хватало…

Ученые показали ему на модели, как будет работать готовое оружие. Управление оказалось на удивление простым. И не важно, насколько сложное устройство внутри. Главное, чтобы оно работало.

Примерно через месяц оружие было готово, за исключением германиевых вставок и компонентов формулы Х524. Гримше надел неброский костюм, вооружился автоматическим пистолетом 45-го калибра и отправился в Вашингтон.

3

Он добрался до столицы на закате дня и сразу же заметил, что город изменился. Но как именно? В чем это выражалось? Так сразу и не скажешь.

Потом он обратил внимание, что в городе очень тихо. Вашингтон — вечно шумный, бурлящий город. Но только не сейчас. Несколько автомобилей катились по улице медленно, почти нерешительно. Люди собирались небольшими группами на углах и разговаривали вполголоса.

Чтобы не выделяться из общей массы, Гримше замедлил шаг.

«Здесь никто никуда не спешит, — подумал он. — Более того, кажется, что никто не идет никуда конкретно».

И в этот момент он заметил человека позади.

Он не знал, как долго тот следует за ним. Подавив импульсивное желание выхватить пистолет, Гримше продолжил идти размеренным шагом. На ближайшем перекрестке он свернул.

Человек свернул тоже.

Гримше обогнул три квартала, человек следовал за ним как привязанный. Гримше юркнул в какое-то здание и спрятался за большой входной дверью. Человек вошел внутрь, осмотрелся, увидел в задней части вестибюля надпись «Выход» и побежал туда.

Гримше выбежал через парадную дверь и стал плутать переулками, внимательно поглядывая по сторонам. Хвост так и не появился. Слегка запыхавшись, Гримше вошел в здание из коричневого камня.

* * *

Киото спал на диване. Калвер сидел в кресле и читал книгу. Полковник был босиком, в футболке и свободных брюках и выглядел абсолютно по-граждански.

— А я все гадал, когда ты вернешься, — лениво проговорил Калвер, опуская книгу. Киото проснулся и сел на диване, сонно потирая глаза. — Как обстоят дела с оружием?

— Почти все готово, заминка из-за германия и компонентов для Х524.

Калвер кивнул.

— Быстро они работают, — сказал он Киото. — Тебе не кажется?

— Действительно очень быстро, — согласился Киото.

Снаружи загремел громкоговоритель: «В галактике множество гуманоидных рас. Не забывай о них, когда думаешь о себе».

— Что это? — спросил Гримше.

— Они все время передают какую-то чепуху, — объяснил Калвер. — О других расах, обособленности и сотрудничестве. У них целая кампания.

— Почему не обрежете провода?

— Нет смысла, они снова починят.

— А теперь, — выкрикнул громкоговоритель, — предлагаем вам музыку планеты Инг! Ее тональная система отличается от земной, это совершенно иная концепция звукового мира. Но послушайте сами — оттого, что она другая, она не стала менее прекрасной.

Заиграла музыка.

— Приятная, правда? — улыбнулся Калвер.

— Мне медведь в детстве на ухо наступил, — сказал Гримше.

Полковник достал трубку и стал набивать ее табаком.

— Значит, оружие почти готово? Удивительно быстро…

— Удивительно, — поддакнул Киото.

Гримше удивленно посмотрел на них. Что-то в них изменилось. Киото — еще ладно. Но что с полковником?

Повисло молчание, которое, казалось, ничуть не беспокоило ни Калвера, ни Киото. Потом полковник спросил:

— Сержант, ты проголодался?

— Думаю, да. Сегодня еще не ел.

— Пойдем. — Полковник встал и проводил Гримше на кухню. — Сейчас найдем что-нибудь, что тебе понравится. — Открыв холодильник, он вытащил блюдо, заполненное коричневатой субстанцией. — Вот, попробуй.

— Что это?

— Не знаю. Его раздавали Нама, оно с планеты Мехвис. Вкуснее всего, что ты ел.

— Спасибо, не надо.

Гримше нашел в холодильнике буханку хлеба, салат-латук, холодный стейк и бутылку пива. Пока сержант ел, Калвер задумчиво мурлыкал.

— Сэр, — наконец сказал Гримше. — Что-то не так?

— Ты о чем?

— Не знаю. Но здесь как-то странно. Японец не откалывал номера?

— Киото? Господи, нет! Что тебе взбрело в голову?

— Вы не такой, как прежде, — заметил Гримше.

Калвер размышлял минуту, попыхивая трубкой.

— Возможно, Гримше, ты и прав. Но эти изменения естественны. Мы же испокон веков считали себя единственным разумом во Вселенной. И вдруг встречаем инопланетян. Узнаем о сотнях тысяч обитаемых планет… Это заставляет задуматься…

— Только не меня, — сказал Гримше.

— …и пробуждает интерес к различным вещам. Таким как судьба, мир, война, смысл жизни. И многим другим.

Они вернулись в гостиную. Музыка закончилась, и громкоговоритель объявил:

— Помните: для лучшего понимания учения Нама нужно прочитать учебник номер двадцать три «Эмпирические методы постижения истины».

— Вы достали компоненты для формулы икс пятьсот двадцать четыре? — спросил Гримше. Калвер и Киото выглядели так, как будто вопрос застал их врасплох. Потом Киото подошел к стенному шкафу и вытащил небольшую сумку.

— Здесь все, — сказал он.

— Сэр, готов план атаки? — спросил Гримше у Калвера, принимая сумку.

— Да, конечно, — кивнул Калвер и вдруг зачастил: — Доставишь компоненты в Вирджинию. Когда оружие будет готово, доставишь его сюда. Оно переносимое? Отлично. Ты уже его освоил? Хорошо. Нама концентрируются в одном-единственном здании. Смешно, правда? И новые прибывают каждый день. Идеальная мишень! Мы пойдем туда, прицелимся и — бабах!

Полковник замолчал и почему-то покраснел. Он выглядел сконфуженным.

— О чем я говорил? Ах да, конечно… У тебя приказ, сержант. Между прочим, знаешь, у Нама есть лекарство, которое вылечивает шизофрению за час.

— И процедура что надо, — пробормотал Киото. — А их подход к экономической стабильности…

— Только свободное предпринимательство, — воскликнул Калвер. — При этом они нашли решение циклических кризисов. Гримше, ты должен прочитать их книги. Очень познавательно! Даже выдворив их, мы надолго останемся перед ними в долгу.

Гримше глянул на книгу, которую читал Калвер. Она называлась «Эмпирические методы постижения истины». Он листнул ее наугад и прочел: «Долгое время считали, что истина расплывчата, относительна, имеет спектр оттенков от черного (ложь) до белого (истина). Умозрительность такой точки зрения легко доказуема, стоит лишь рассмотреть…»

Гримше захлопнул книгу.

— Прощайте, — сказал он и вышел.

Проводив сержанта взглядом, Калвер повернулся к ученому:

— Тебе не кажется, что он вел себя как-то странно?

— Теперь, когда ты сказал об этом, — да, кажется. Но в чем именно странность — я не знаю.

— Я тоже.

Некоторое время они сидели молча. Потом Киото сказал:

— Я понял. Уходя, он не назвал тебя «сэр».

— И верно, — задумчиво согласился Калвер. — Не назвал.

Он снова взялся за книгу. Громкоговоритель зарядил делианскую барабанную музыку.

Смеркалось. Гримше на мгновение замер, оглядывая тихую, пустынную улицу. Потом крепче сжал ручки сумки и зашагал вперед.

Что-то было не так, он это чувствовал. Неужели полковник Калвер сдался? Невозможно. Он знает полковника много лет. Нет офицера лучше. А хороший офицер не может взять и вот так измениться. Или может?

Гримше пытался разобраться в своих сомнениях. Нет ничего страшного в том, что Калвер изучает дары Нама. Может, некоторые из них действительно представляют собой что-то ценное. Но факт остается фактом: Нама — оккупанты, враги. А с врагами не дружат, их уничтожают. Всех до последнего.

С полковником будет все нормально, решил Гримше, как только он избавится от японца.

Переходя через улицу, он заметил следующего за ним человека. Гримше нащупал в кармане пистолет, снял с предохранителя и взвел курок. Место было подходящее, не хуже и не лучше любого другого.

* * *

Грагаш улыбнулся про себя, увидев, что землянин остановился и повернулся к нему лицом. Превосходно. Значит, землянин расположен к разговору. Грагаш приблизился нарочито медленно, стараясь не испугать человека.

Землянин был рослый, настороженный и хмурый. Стоял идеально ровно и неподвижно, но было в его позе что-то неестественное. Как будто человек смотрел на себя со стороны и приговаривал: «Вот так я должен стоять».

Грагаш остановился в трех метрах. Он чувствовал, что землянин его не боится. С этим человеком придется обращаться вежливо и очень осторожно.

— Прошу прощения, могу я с вами поговорить? — спросил Грагаш.

— Конечно.

Грагаш не смог выявить у человека непроизвольного напряжения мышц. Он действительно расслаблен? Или у него самоконтроль, как у сверхчеловека?

— Я — Нама, — прямо сказал Грагаш.

Землянин кивнул.

— Кажется, у вас навязчивое, почти маниакальное предубеждение против нас, — продолжил Грагаш. — Я хотел бы изложить несколько фактов. — Он замялся. Каменное лицо землянина оставалось непроницаемо.

Темнело. Грагаш подумал было включить защитный экран, но потом решил — не стоит. Пусть человек видит, что Нама — друг. К тому же он всегда успеет включить экран, как только заметит напряжение мышц, предупреждающее об атаке.

— Вы несчастливы, — сказал Грагаш. — Я предлагаю вам функциональное объяснение вашего состояния…

Грагаш не заметил, как его настиг удар. Он отшатнулся, пытаясь включить защитный экран и осознавая, насколько сильно он недооценил человека. Мысленный контроль землянина был поразителен и нетипичен. Действие было спланировано, но скрыто. Шизофренические личности способны…

Землянин выставил вперед руку, в ней блеснул металл.

— Стой! — крикнул Грагаш.

Удар сбил его с ног, и мысли оборвались.

* * *

ОТ: МОРДЕШ КДАК

ОРГАНИЗАТОР

ЭКСПЕДИЦИЯ 87С6

КОМУ: АРА ИЛДЕК

НАМА IV

ЗВЕЗДНОЕ СКОПЛЕНИЕ СОЛОНЕС

ГАЛАКТИКА Х32-А

ТЕМА: ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СОЛ-III

ПРИВЕТСТВУЮ!

Великий день настал! Точка преломления достигнута и успешно пройдена! Еще одна планета вливается в дружную семью цивилизаций!

Но не каждый конкретный человек. Мы не сумели добраться до всех изолированных групп. Но крупные населенные центры — главная часть планеты — цивилизованы. Культура будет распространяться дальше как круги по воде, и этот процесс не остановить. Здравомыслие на этой планете восторжествовало.

Можете представить себе потрясение землян, когда точка преломления была пройдена? Незабываемое ощущение. Чем-то сродни процессу превращения куколки в бабочку или самому процессу рождения. Вначале земляне были подозрительны. Паника первых часов сменилась ненавистью. Потом пошел медленный процесс осознания. И наконец — понимание!

Поскольку земляне научились рассуждать здраво, мы предоставили им остаток информации.

1. О том, что мы, Нама, вмешались не ради корыстных интересов, а только потому, что Земля оказалась на грани самоуничтожения.

2. О том, что Земля имеет право присоединиться (или не присоединиться, хотя последнее и нетипично) к Конфедерации свободных планет, чтобы разделить с ними процветание, участвовать в торговле, делиться инновациями.

3. О том, что экспедиция Нама покинет планету в полном составе, как только мы соберем оборудование. Нашего внимания требует другая планета, где идет ядерная война.

Земляне без проблем сформируют новые правительства или, как я думаю, единое правительство, поскольку теперь ничто не помешает исполнению их заветной мечты о едином государстве. Мы, как обычно, оставляем им прототипы космических кораблей и многое другое, что, возможно, они найдут для себя полезным.

В отдельном отчете я обрисовал реакции землян. Подытоживая, могу сказать: изначально они воспринимали нас как карательную экспедицию. Узнав же о наших истинных целях, они были потрясены. Альтруизм они считали труднодостижимым идеалом, а не повседневной реальностью. Также, в процессе индоктринации, многие полагали, что их «гипнотизируют» или им «промывают мозги». Как же далеки они были от истины! Уловки использовались лишь для того, чтобы позволить им в полной мере оценить истину, которую мы им принесли.

Однако победа омрачена трагедией. Грагаш убит человеком, которого должен был просветить. Землянин снова исчез из нашего поля зрения. Его коэффициент влияния вырос до плюс двадцати пяти. Следовательно, он должен обладать оружием, использующим трансатомную мощь.

Вынужден признаться, я сильно нервничаю. Грагаш был единственным компетентным следопытом. Влиять на общие тенденции населения нетрудно. А вот выбрать одного человека из миллионов — почти невозможно. Правда, у нас есть козырь — обобщенный образ этого человека, собранный из его личностных качеств, выраженных через его поступки. Я передал его образ боевым роботам. Если они найдут его, то потребуют от него немедленной сдачи. В случае неповиновения у них есть приказ стрелять на поражение.

Такой шаг, очевидно, говорит о моей несостоятельности, но я должен защитить экспедицию.

Никак не могу понять, зачем он это делает? Он уже должен знать о наших намерениях. Почему он упорствует?

В настоящее время мы стягиваем наши силы в Вашингтон и готовимся к убытию.

С пожеланием мира,

Мордеш Кдак,

Организатор

4

Гримше пришлось прождать еще неделю, пока техники завершили сборку и проверили работоспособность оружия. Напоследок они встроили оружие в небольшой чемоданчик, разместив органы управления наверху рядом с ручкой. Как только все было готово, Гримше уехал.

Помня о почти пустых улицах Вашингтона, он оставил машину в пригороде и пошел пешком.

— Хороший денек, приятель, — окликнул его кто-то.

— Хороший, — вежливо ответил Гримше, держа палец возле спусковой кнопки.

— Вот. — Человек подошел и протянул пачку банкнот. — На, возьми.

Несколько мгновений Гримше колебался, потом взял деньги.

— Почему отдаешь?

— По двум причинам. Во-первых, у меня их полным-полно. Перекомпенсация. Во-вторых, у тебя такой вид, словно ты что-то потерял. Не знаю, так ли это, но надеюсь, что деньги сделают тебя счастливее.

И человек, насвистывая, зашагал прочь. Гримше посмотрел на банкноты и сунул в карман.

«Странный тип, — решил он. — Явно не в порядке».

Однако странно выглядел весь город. Гримше попытался разобраться, в чем дело. Те же самые здания, те же улицы, те же магазины. А вот люди — другие!

Почему другие? И вдруг Гримше понял: они были счастливы, все до единого. Он никогда не видел столько счастливых лиц. Гримше почувствовал отвращение.

На углу собралась группа мужчин. Один из них говорил:

— …Мне казалось, будто я вывернут наизнанку. Парни, я и вправду увидел себя. Скажу, впечатление не из лучших.

— Увы, мы не совершенны, — посетовал другой.

— Да и слава богу! — воскликнул первый. — Совершенство — недостижимый идеал. Главное, что мы уже не толпа невеж и не ставим друг другу подножки.

Гримше прошел мимо. Похоже, он единственный здравомыслящий человек во всем городе.

«Гражданские, — презрительно думал он, — готовы лизать оккупантам руки».

Пешая прогулка быстро ему разонравилась. Он понял, что у него у одного серьезное, сосредоточенное лицо. Но с этим он ничего не мог поделать.

Гримше остановил такси. Водитель оглянулся на пассажира и медленно покачал головой:

— Приятель, вылезай.

— Почему?

— С тобой что-то не так. Не знаю, что именно, но пять минут в твоем обществе — и плохое настроение обеспечено на весь день.

— Ты не можешь высадить меня просто так, — разозлился Гримше. — Я сообщу в компанию.

— Сообщай. Ну, уволят меня, ну, займусь чем-нибудь поинтереснее. Вот только босс вряд ли станет с тобой разговаривать.

Гримше едва сдержался, чтобы не врезать таксисту по физиономии. Но стоит ли рисковать из-за пустяка? Черт с ним, решил сержант и вылез из машины.

Путь до коричневого дома превратился в кошмар. Гримше с трудом узнавал людей. Это были не земляне. Они были ненормальные. Он ускорил шаг и крепче сжал ручку чемодана. Дважды он замечал вышагивающих по улице огромных роботов Нама и оба раза предпочел обойти их стороной.

Полковник Калвер и Киото потягивали пивко на кухне.

— Проходи, дружище, — обрадовался Киото, увидев вошедшего Гримше. — Присоединяйся!

Пропустив его слова мимо ушей, Гримше посмотрел на Калвера. Полковник указал на стул.

— Оружие готово, — доложил Гримше. — Можно начинать.

— Садись, — сказал Калвер. — Планы изменились.

Гримше сел, зажав чемодан между ног. Сунув руку в карман, сжал рукоять пистолета.

— Это трудно объяснить, если ты не чувствуешь этого сам… — начал Калвер.

— Я слушаю.

— Мы ошибались в отношении Нама, — вклинился Киото, желая помочь полковнику. — Они пришли с единственной целью — помочь нам. Понимаешь, сержант?

— Продолжайте.

— Ты не слушаешь, — сказал Калвер.

— Внимательно слушаю.

— Хорошо. Взгляни на происходящее иначе. — Калвер вынул трубку изо рта и положил на стол. — Мы на Земле сражались, разрушали, убивали, обманывали, лгали с незапамятных времен. Не потому, что мы так хотели! Это наша извечная трагедия. Среди нас мало исчадий ада. Мы стремимся делать добро. Мы ищем смысл жизни, а находим одни миражи.

— Но теперь с этим покончено, — продолжил Киото. — Смысл жизни прост и доступен. Стоит только понять его, и в голове — полная ясность.

— Верно. Вы все святые, — сказал Гримше. — Я вижу нимбы.

— Нет! — сорвался на крик Калвер. — Мы — люди со всеми присущими людям недостатками. Но теперь мы просвещены и можем работать над этими недостатками. Нам помогает объединенная галактика. Придет время, и она получит помощь от нас.

— И?

— Разумеется, атака отменяется. Сейчас я уничтожу оружие. — Калвер протянул руку к чемодану, но Гримше достал пистолет.

— Атака не отменяется, — сказал он.

— Ты не понимаешь… — начал Киото, но, взглянув в лицо Гримше, отодвинулся к дальнему краю стола.

— Все я понимаю, — сказал Гримше. — Они явились без приглашения. Они ликвидировали армии. Это вторжение. Но война не закончена. По крайней мере, не для меня. До тех пор, пока у меня есть чем ответить.

— Гримше-Гримше, — грустно протянул полковник. — Ты ненормальный. Почему ты не понимаешь, что я тебе говорю? Не было никакой войны! То, что ты замышляешь, — убийство.

— Я не забываю своих врагов. — Гримше встал, не выпуская чемодана из рук.

Калвер помолчал, потом сказал:

— Это моя вина, Гримше. Я сам тебя выбрал и подошел к выбору слишком ответственно. Ты мой персональный монстр, мой Голлем. Я чувствую себя Франкенштейном. И вот ты обратился против своего создателя. — Он шагнул вперед. — Отдай чемодан. Это приказ.

Гримше выстрелил ему в грудь. Сила выстрела отбросила полковника назад, он налетел на кухонный стол. Трубка скатилась на пол и разбилась. Калвер упал на колени и слепо нащупывал осколки. Гримше выстрелил еще раз.

— Теперь твоя очередь, — сказал Гримше забившемуся в угол Киото и выстрелил ему в голову. — Вот мы и в расчете.

Сунув пистолет в карман, он поспешил к двери. Его охватило приятное возбуждение: ставки сделаны, время действовать наконец пришло. Он один отомстит за всю Землю.

На улице его поджидали два робота Нама. Возле них собралась небольшая толпа.

— Сдайся им добровольно, — посоветовал кто-то.

— Ты отвратителен.

— Ненормальный.

Роботы двинулись с места. Гримше нацелил чемодан, быстро выставил дальность и нажал на кнопку. Роботы, толпа и дома́ по соседству исчезли.

Гримше припустил рысью к зданию, в котором окопались Нама. Он надеялся, что по дороге его не подстрелят. Это было бы нечестно. Все вокруг предатели — возможно, все на Земле. Он — последний верный солдат. Но кому есть дело до верности, когда Нама приносят дары? Нама высадились на Землю без приглашения. Достаточная причина, чтобы их уничтожить.

Рано или поздно они доберутся до него, даже несмотря на его чудо-оружие. Но он доберется до них первым.

Он ополовинил толпу предателей, блокировавших проход к зданию Нама.

* * *

ОТ: МОРДЕШ КДАК

ОРГАНИЗАТОР

ЭКСПЕДИЦИЯ 87С6

КОМУ: АРА ИЛДЕК

НАМА IV

ЗВЕЗДНОЕ СКОПЛЕНИЕ СОЛОНЕС

ГАЛАКТИКА Х32-А

ТЕМА: ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СОЛ-III

ПРИВЕТСТВУЮ!

Это мое последние сообщение с Сол-III, поскольку мы уже приготовились покинуть планету. Моя команда собралась в Вашингтоне и ожидает кораблей. Это была трудная миссия, но она принесла удовлетворение.

Когда мы приземлились на планету воющих дикарей, я испытывал внутренний трепет. Теперь я оставляю после себя мир и взаимопонимание. Планета готова занять свое место в объединенной галактике. Вероятно, вскоре они соберут экспедицию, подобную нашей, и помогут нам сеять разумное, доброе, вечное.

Только что поступил доклад. В городе замечен тот самый землянин. Он уничтожил много людей и двух роботов Нама. Согласно докладу, он движется в нашу сторону. Я отдал приказ о его уничтожении. Слишком много жизней потеряно по его вине.

Забавно, но у землянина тот самый архетип, который всегда тормозил прогресс своего народа. Он убежденный и неподкупный. Более умные люди нашли бы его полезным — к их собственному несчастью, потому что умные люди могут менять точку зрения, а этот человек упрям и целеустремлен. И верх безумия — так закрывать свой разум, чтобы ничего не проникло в него извне.

Прошло несколько минут. Землянин еще жив. Мы не привыкли убивать, наш разум сжимается от такой необходимости. А этот человек — хитрый дикарь. Возможно, мы чересчур цивилизованы.

Ара, эта планета слишком долго купалась в крови… возможно, нужно ее очистить… Ох, какая нелепая мысль! Пожалуйста, вычеркни ее из моего доклада.

Еще одно донесение. Землянин замечен вблизи нашего штаба. Обязательно передай совету, чтобы не судили о планете по одному человеку. Земля прошла подготовку, она цивилизована. Только непредвиденные факторы могли привести к подобному инциденту…

Они приближаются к нему. Стреляют! Но, боюсь, слишком поздно. Даже умирая, он нацеливает оружие…

Под контролем

Джо Скáнлан подошел к серой пластиковой двери с табличкой «Генерал Гордон. Служба безопасности» и замер в нерешительности. Ему еще не доводилось входить в эту дверь, да он и не думал, что когда-нибудь придется. Обычно вызов в Службу безопасности означал проверку на подконтрольность: часы однообразных, выворачивающих мозг наизнанку вопросов. Беседы растягивались на дни, иногда на недели — пока Служба безопасности не получала полного удовлетворения.

Подавив дурное предчувствие, Сканлан тихо постучал и вошел.

— Здравствуйте, Сканлан, — приветствовал его генерал Гордон, невысокий мужчина лет сорока. Казалось, на его лице, на столе, да и на всем небольшом полутемном кабинете лежит слой пыли и усталости. Генерал выглядел так, словно держал на своих плечах все заботы мира.

«В известном смысле, — подумал Сканлан, — так оно и есть».

— Не будем терять время, — сухо произнес Гордон. — Успокойтесь, к чему этот встревоженный вид?

Лицо Сканлана не выражало никаких эмоций, но он едва не улыбнулся, глядя вниз на лысеющую голову Гордона. Генерал точно знал, что его работа не позволяет людям чувствовать себя непринужденно.

— Вы, конечно же, слышали о докторе Меллзе. Хорошо. Я прошу вас взять его под круглосуточную охрану. — Говоря это, Гордон сосредоточенно перекладывал бумаги.

— О, так, значит, он на Земле? — удивился Сканлан. Вот уже три года Меллз, выдающийся ученый современности, жил на неизвестном астероиде. Из соображений безопасности ни имя планетоида, ни содержание работы ученого не разглашались. Официально признавалось лишь, что он работает на военных.

— Да, Меллз вернулся. Вечером я привезу его к вашему дому. После этого он переходит под вашу опеку. Будете охранять, пока он не закончит работу.

— Подождите. — Сканлан перенес вес тела с одной ноги на другую. В кабинете было только одно кресло — то, в котором сидел генерал. — Почему я? Я хочу сказать, что такая важная персона, как Меллз… мне казалось, ему полагается более серьезная охрана. Что может предложить профессор истории? Я, конечно, сделаю, что в моих силах, но все же… почему?

— Почему вы? — Гордон перестал ворошить бумаги. На его лице отразилась досада, словно он предвидел вопрос, но отвечать на него не хотел. — Почему профессор истории? — Он призадумался, пристально глядя на пол у ног Сканлана. — Мне неприятно говорить. Практически я расписываюсь в собственной беспомощности. — Генерал снова умолк, хмурясь и сосредоточенно изучая пол. — Вы, наверное, знаете, впрочем как и все на Земле, над каким устройством работает Меллз. Никакими мерами безопасности этого не утаить. Устройство предназначено для защиты от Хваи, и оно почти готово. Все эти часовые отметки, проверки на подконтрольность и тому подобное вскоре окажутся не нужны. К сожалению, знают об этом и Хваи. Мы возвратили Меллза на Землю, после того как его ближайший помощник оказался под их контролем. Он едва не взорвал астероид, прежде чем до него добралась охрана. Это пятое покушение на ученого за последние три года. Пятеро сотрудников Меллза, тщательно проверенных, постоянно находившихся рядом с ним, попали под контроль врага. Пятеро, Сканлан! Несмотря на строжайший график часовых отметок.

Гордон неожиданно поднял взгляд и посмотрел Сканлану прямо в глаза. Эффект был поразительный.

— Все еще не понимаете, почему я выбрал вас? Хорошо, слушайте дальше. Я вернул Меллза на Землю, пока он еще жив. Какова стандартная процедура по его охране? Эскорт из проверенных сотрудников безопасности, которым отдан приказ стрелять в каждого, кто моргнет дважды. И какой от этого толк?

Вопрос прозвучал риторически, однако Гордон ожидал ответа.

— Думаю, захватить сознание ваших людей не сложнее, чем сознание Меллза, — предположил Сканлан.

— Совершенно верно. На это Хваи и рассчитывают: полицейский кордон. Наверняка они получили контроль над кем-то из моих людей, точно так же, как они внедрялись в сотрудников Меллза. И что мне прикажете делать?

— Спрятать его на пустынном острове, — предложил Сканлан.

— Или на пустынном астероиде. Уже было.

— Тогда не знаю, — пожал плечами Сканлан. — Раз нельзя его ни спрятать, ни оставить среди людей…

— Посмотрите на это иначе, — перебил его Гордон. — Типовые приемы охраны не работают из-за специфики проблемы. Ситуация включает переменные факторы, как бы вы на нее ни смотрели. Причем факторы очень опасные, потому что устройство Меллза драматически повлияет на ход войны. Я вас выбрал наугад из группы сотрудников, отвечающих некоторым требованиям. У вас безупречная история часовых отметок. Вы человек умный, гибкий и, что более важно, никак не связаны с Меллзом. Вот вам идея. Меллз останется в стороне от полиции, Службы безопасности, своих коллег и друзей до тех пор, пока не закончит работу. Они к нему не приблизятся — об этом я позабочусь. Все это время он проведет с вами. И не только с вами, потому что это тоже опасно. Но и с вашими коллегами и друзьями. Они будут следить за вами, а вы — за ними. Главным образом вы — за ними. Ключевая фигура — вы. Ваше место — всегда рядом с Меллзом. Что вы думаете об этом?

Сканлан вдруг понял, что генерал ждет от него поддержки. Гордон рисковал, и очень сильно, пусть даже зная, что обычные меры безопасности Меллза не защитят. Передать гражданскому лицу высший секрет Земли — на такой шаг надо было решиться.

— Думаю, в данных обстоятельствах вам остается только одно — изменить переменные факторы.

— Я не могу обойти эти проклятые переменные. — Гордон раздраженно уставился на Сканлана. — И я не могу управлять ими всеми. Так что я сделаю их максимально непредсказуемыми. Если же это не сработает… — Он покачал головой.

— Сегодня у меня вечеринка, — сказал Сканлан. — Хотите, чтобы я ее отменил?

— Нет. Ваши друзья уже в курсе, я известил их о вашем задании.

— И мою жену?

— Нет. Ей вы расскажете сами. У вас есть оружие? Нет? Тогда вот вам бластер. Используйте, если потребуется. — Гордон достал из стола бластер Винфилда — Сайкса и передал Сканлану. Тот посмотрел на гладкое некрасивое оружие и положил в карман.

— Думаю, это все, — сказал Гордон. — О важности задания напоминать не буду. Просто не забывайте: под контролем может оказаться любой. Лучший друг, ваша жена. Пока Меллз не закончит работу, нельзя доверять никому. Хваи обязательно сделают ход. Главное, чтобы вас не застали врасплох. Ваши друзья, по моей просьбе, будут за вами следить. Вас тоже могут взять под контроль.

Гордон снова опустил глаза, сначала на пол, потом на свои бумаги. Он выглядел до предела измотанным — человек, вынужденный подозревать всех. Он не верил даже себе и явно не верил Сканлану — не настолько, насколько хотел бы. Слишком много запылившихся документов на столе, слишком много работы для одного человека. Сканлан вышел из кабинета.

Он понял, что навряд ли вернется к работе. Непривычная тяжесть оружия беспокоила, как и странные мысли, которые оно навевало. Он должен следить за всеми, включая своих друзей. А они будут следить за ним, настороженно, с недоверием. «Вдруг он уже под контролем?» — будут спрашивать они себя. «Вдруг кто-то из них уже подконтролен?» — будет спрашивать себя он. Спрашивать чаще, чем все остальные, потому что он будет охранять Меллза. Будет жить, положив руку на бластер, и ждать. И опасность придет. В этом он был уверен не меньше Гордона.

Мысленно он перебрал внешние признаки подконтрольности: нарушение координации движений, задержка с ответами, неуверенная ориентация во времени, излишняя болтливость. Симптомы как при опьянении, но с одним колоссальным отличием. Пьяный что-то испытывает. Подконтрольный — нет. Человек под контролем не чувствует ничего. Из его глаз выглядывает чужак, пытаясь оценивать окружающее по шкале, для которой его нервная система не приспособлена. Он стремится овладеть основными невербальными средствами общения. Старается управлять телом, реагируя достаточно быстро, чтобы со стороны человек не выглядел марионеткой.

Для того чтобы внедриться и подчинить сознание человека, Хваи требовалось тринадцать часов. Все это время жертва должна была находиться в одиночестве. Добившись цели, Хваи мог оставаться «внутри» сколько заблагорассудится. Но, «выйдя», он покидал жертву насовсем. Чтобы установить новый контакт, ему снова требовалось тринадцать часов.

Обычно атака начиналась с наступлением темноты. Около восьми часов человек спит. Утром он не является на работу. Его жена, босс или помощник, кто угодно, обнаруживают, что человек заперся в комнате. Они стучат в дверь. Человек кричит, что ему нездоровится, что он полежит еще пару часов. В полдень он выходит из комнаты. На первый взгляд в нем не заметно ничего необычного. Почти ничего, если не обращать внимания на его руки, которые дрожат, как после тяжелой работы. Не замечать, как он роняет мелкие предметы, говорит больше обычного…

А также его склонности: однажды взорвать арсенал, совершить диверсию на заводе или убить президента.

Именно так, по версии Службы безопасности, все и происходило. Это и был контроль. Ключевой момент во всем этом — тринадцатичасовой период индоктринации, который, по мнению психологов, требовался для того, чтобы взломать защитные механизмы человеческой нервной системы. Так много времени, предполагали они, уходило на то, чтобы прорваться через психофизиологические предохранительные структуры человека.

Взяв дело в свои руки, Служба безопасности ввела систему часовых отметок. Цель — не допустить, чтобы человек оставался в одиночестве больше определенного времени. Предельная норма для землян составила десять часов. Превышение нормы означало вызов на тестирование. Система часовых отметок базировалась на добровольном гражданском долге. Каждый носил с собой блокнот, куда записывал, кого он встретил и в какое время. Каждый следил за тем, чтобы не оставаться в одиночестве более десяти часов.

Вот почему Гордона озадачили инциденты на астероиде. Те несколько человек, что работали с Меллзом, жестко контролировали друг друга, гораздо жестче, чем люди на Земле. Редко случалось, чтобы в течение четырех часов кто-то не видел кого-то еще или, по крайней мере, кто-нибудь один не видел всех.

И все-таки Хваи смогли проникнуть в пять разумов за три года. Насколько же проще это будет сделать на Земле, несмотря на ее сложную систему перекрестных проверок! И кого они атакуют в первую очередь?

Сканлан перебирал в уме имена друзей, их профессии и привычки. Кого из них?

Домой он ушел раньше обычного.

Начало вечера Сканлан провел над чашей для пунша, смешивая хитроумный розовато-зеленый «Венерианский рай». Он надеялся, что напиток поднимет гостям настроение. Леона, жена Сканлана, встречала гостей и радостно их приветствовала, стараясь придать вечеринке, напоминающей слет дружинников, непринужденный характер. Сканлану нравилось то, как она задавала правильную атмосферу, не легкомысленную, но непринужденную и веселую.

Несмотря на это, он не мог избавиться от чувства, что все обращают внимание на его оттопыривающийся карман. Он надеялся: все подумают, что там портсигар.

Сканлан пытался составить в уме список гостей, но не мог сосредоточиться. Все его внимание занимал пунш. Какой из семнадцати основных ингредиентов он забыл добавить? Розовый вермут? Ром? Нет, бутылки пусты. Биттер? Вряд ли. Скорее всего, лайм… На мгновение он поднял голову, прислушиваясь к трели дверного звонка.

Найдя лайм, Сканлан выжал в чашу ровно три капли. Как только сок растворился, зеленый пунш потемнел и розовые прожилки превратились в зубчатые молнии. «Адский котел», — подумал Сканлан и увидел Митча Морриса. Это он только что пришел и теперь широко улыбался хозяину дома. Все его метр восемьдесят пять роста и семьдесят пять килограммов веса излучали хорошее настроение. Моррис — не тот человек, которого может смутить звонок Службы безопасности. Остальные гости старательно изображали непринужденность, но только не Моррис.

— Я заметил, у тебя дрожат руки, — пробасил Митч с притворной серьезностью. — Раскоординация движений — верный признак подконтрольности! А ведь ты охраняешь Меллза!

Шутка Сканлану не понравилась. Но несколько человек вокруг них рассмеялись, — в конце концов, вечеринка предполагает веселье. С Моррисом всегда было весело. Он не упускал случая обвинить в подконтрольности Сканлана или его жену. Вот и сегодня он в своем репертуаре.

— Мне это известно не хуже тебя.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся Моррис. — Где же твой гость? — Он зачерпнул пунш, налил в бокал, попробовал и причмокнул. — Отличный «Вентус»… Ну и где твой Меллз? Не томи. Обещаю его не убивать!

Сканлан выдавил из себя улыбку и неосознанно сжал рукоятку бластера.

«Моррис разошелся, — сказал он себе. — Многословен сверх меры. Конечно, он всегда такой, но все же… За ним нужен глаз да глаз».

А вслух произнес:

— Меллз немного опаздывает. — И оглянулся, высматривая жену.

— Я доложу об этом, — громко объявил Митч. — Внимание! Требуются шестеро или семеро добровольцев. Когда он появится, арестуйте его! — И это тоже вызвало смех.

Они будут смеяться над чем угодно. Сканлан знал, что́ чувствуют его гости. Делают вид, что война их никак не затрагивает. К часовым отметкам относятся как к хорошей шутке. Ведут себя так, будто попасть под контроль Хваи — забавное приключение.

«Может быть, они и правы, — подумал Сканлан. — Если все принимать близко к сердцу, то недолго и свихнуться».

— Мы просканируем его. Или взорвем. Тогда его секрет умрет вместе с ним. — Митч подождал, пока стихнет смех, вынул блокнот и быстро вписал туда имена присутствующих. Все проделали то же самое — записали в свои блокноты имя Морриса и время его прихода.

Сканлан оторвал руку от бластера и взял карандаш. Отыскав свой блокнот под бутылкой джина, он заставил себя выполнить рутинную процедуру. «Митчелл Моррис, часовая отметка — 20:45, согласно наручным часам». Он пробежался глазами по списку — нет, никого не забыл. Как принимающая сторона, он обязан быть точным.

Моррис перешел на другую половину комнаты, чтобы отметиться у остальных гостей. Группа людей вокруг чаши медленно рассосалась. Сканлан начал разливать пунш по высоким бокалам. Не оборачиваясь, он почувствовал, что к нему подходит жена.

— Привет, милый, — шепнула она из-за его плеча.

— Привет, стройная, очаровательная брюнетка, — шутливо ответил он, наполняя бокал. — Нектар для моей дамы? — И с деланой небрежностью подал ей розовато-зеленый напиток.

— Покорнейше благодарю. — Она подмигнула ему поверх бокала.

— Митч уже обвинил тебя в подконтрольности? — спросил он, подмигивая в ответ.

— Намекнул, что мной управляют Хваи. Конечно, я вежливо посмеялась.

— Война — проклятье для интровертов. Нельзя спускать с него глаз…

— О! Звонят в дверь.

Сканлан сам вышел встречать гостей: он был уверен, что это Меллз. Хватило одного взгляда, чтобы понять — он не ошибся. Высокий лоб, толстые очки. Средний рост. Темная мешковатая одежда, сутулая спина. Бледность человека, долгое время прожившего на планете, не согретой дружелюбным солнцем. Сканлан решил, что Меллзу около сорока пяти — лет на десять старше его самого. Рядом стоял Гордон.

— Вот и он, — сказал Гордон и, резко развернувшись, зашагал прочь. Сканлан даже не успел пригласить его в дом.

— Извините, я как снег на голову, — мягко произнес Меллз.

— Все в порядке, — ответил Сканлан. Меллз ему понравился с первого взгляда.

Он провел необычного гостя в гостиную. Похлопав по карманам, понял, что оставил записную книжку возле чаши с пуншем. Подошел, записал время прибытия Меллза — 20:58. Сквозь общий шум различил голос ученого:

— Должен ли я записать имена всех присутствующих? — Видимо, Меллз еще не привык к принятым на Земле методам групповой защиты.

Леона, положив руку на плечо мужа, смотрела в сторону Меллза — тот едва успевал отвечать на град вопросов.

— Джо, среди наших гостей он в безопасности? — спросила Леона.

— Не знаю, — ответил Сканлан, вспоминая о своих обязанностях. — Думаю, лучше его увести.

Вместе им удалось вырвать Меллза из цепких объятий компании. Сканлан не убирал руку с бластера, представляя, как это нелепо выглядит со стороны. Через боковую дверь они провели Меллза в кабинет хозяина дома, где ученый с облегчением опустился в одно из красных кожаных кресел.

— Мы подумали, вы предпочтете более спокойную обстановку, — сказал Сканлан. — Я могу поручиться за каждого из своих гостей, однако…

— Спасибо! — Меллз благодарно улыбнулся. — Работая на Опале-два, я отвык от шумных компаний. Вы правы, спокойная беседа мне по душе, так что… спасибо!

Леона тихо откупорила бутылку кьянти из запасов мужа и любезно наполнила два бокала. Сканлан испытывал гордость за высокую, стройную жену.

— Пожалуй, вернусь к гостям, — сказала Леона. — Передам ваши извинения. — И она притворила за собой дверь.

— Очаровательная женщина, — заметил Меллз.

— Лучшая из всех.

Некоторое время они молча потягивали кьянти. Это было так мирно, так уютно. Сканлану стало казаться, что война далеко, а Хваи — призрачная угроза. Он заметил, что Меллз с интересом разглядывает стилет пятнадцатого века, висящий на одной из стен.

— Символ эпохи, — сказал Сканлан, стряхивая оцепенение.

— Было бы символичнее, если б он висел у нас над головой, — улыбнулся Меллз. — Как дамоклов меч.

— Так оно и есть.

— Но ненадолго. Мне потребуется несколько дней. Максимум — неделя.

— Превосходно. Полагаю, начинаете завтра с утра?

Меллз ответил, но Сканлан пропустил его слова мимо ушей. Что-то его насторожило… какая-то неуловимая перемена. Как будто изменился звук, к которому он давно привык и который не замечал, пока его тон не стал другим. Сканлан настороженно прислушивался, передвинув руку поближе к бластеру.

«Нет, это все нервы», — решил он наконец.

Меллз, судя по всему, ничего не замечал.

— Хочу поинтересоваться у вас как историка, — спросил Меллз. — Что вы думаете об этой войне?

— Отношусь к ней как к неизбежности. Две динамично развивающиеся расы с их дуростью, головотяпством и исступленной ненавистью… — Сканлан запнулся. Снова это странное чувство, которое невозможно объяснить. Через секунду Сканлан отмахнулся от него: Меллз хотел поговорить о предпосылках войны.

…Межпланетные путешествия развивались вяло. Никто не хотел переселяться в безводные пустыни Марса. Венерианские болота привлекали еще меньше. О Меркурии и Юпитере вообще не шло речи, впрочем, как и об остальных планетах системы. Если не считать немногочисленных научных экспедиций, Солнечная система была предоставлена самой себе.

С межзвездными путешествиями получилось иначе. Землян словно прорвало! Были открыты пригодные для жизни планеты. Некоторые оказались настоящим раем. Они ждали, распахнув двери для всех желающих. А таинство, романтика всего нового! Кассиопея! Альдебаран! Чего стоили одни названия!

Романтика… и еще националистические чувства — и это тогда, когда национализм, казалось, был заклеймен навечно. И вот, пожалуйста: Антарес — ирландцам! Геркулес-2 и Геркулес-3 — шведам!

Стремление к национальной независимости, а также комплекс этнической неполноценности оказались чрезвычайно живучи. Каждая нация культивировала свои легенды. Безумные, поросшие мхом мифы об искателях приключений: викингах, ковбоях, Золотой Орде. В эру межзвездных путешествий любой, отважившийся на шаг в неизвестность, становился потенциальным героем. Каждый звездолет, набитый китайцами, индийцами или зулусами, превращался в миф, в предание, которое передавалось из поколения в поколение. Все это тешило самолюбие человека, и мало кто мог устоять перед искушением.

Миллионы желали лететь. Корабли покидали Землю десятками, потом сотнями, потом тысячами. Общий коэффициент рождаемости вырос до беспрецедентных величин.

— То были великие дни, — сказал Сканлан. — Заря космической лихорадки. И все думали, что так будет вечно.

Меллз ответил не сразу. Казалось, он погрузился в мысли, его взгляд застыл на бокале с вином. Свет ламп отражался в его очках — яркие колкие точки на фоне мягкого уюта комнаты.

— Да, именно так и думали, — проговорил он наконец. — Если кто-то вообще утруждался думать.

Космос мы так и не покорили — ни звездные системы, ни даже планеты. Зато люди покорили их обитателей, главным образом негуманоидов, чужих. Убивали без суда и следствия в соответствии с законом первопроходцев. Уничтожали по праву вытащенного бластера. Справедливость? От нее отмахивались: ну, об этом мы подумаем позже, когда-нибудь потом…

Многие планеты были населены только элементарными формами жизни. Однажды люди наткнулись на свидетельство о существовании невообразимо древней, куда более древней, чем земная, но уже исчезнувшей цивилизации. Несколько раз находили гуманоидов на этапе развития, примерно соответствующем земному каменному веку. Но такое везение не могло продолжаться вечно.

Три корабля с немецкими эмигрантами вошли в контакт с планетой Хваи. Один корабль сумел вырваться и бежать, чтобы рассказать людям о том, что там случилось.

— Кстати, — заметил Меллз, — а нет ли тут исторических параллелей с делом генерала Зорайна?

— Не совсем. Хотите еще вина? А ваш секрет действительно секретный? О нем, вообще-то, разговаривать можно?

— Да, конечно, — кивнул Меллз. — Не во всех деталях, разумеется, но в общих чертах.

— Отлично! — Сканлан снова наполнил бокалы темно-красным вином. — Мне было очень любопытно. Дело Зорайна? Здесь только поверхностные параллели. Способность Хваи внедряться в сознание лишает нас перспективы. Это как удар кинжалом, растянутый во времени.

Меллз рассматривал стилет на стене. Сканлан проследил за его взглядом, потом беспокойно взглянул на дверь. Вечеринка набирала обороты. Шум проникал даже сквозь дубовую дверь.

— Ну, думаю, от кинжала Хваи у нас есть броня, — заметил Меллз.

Казалось бы, в галактике столько места, что хватило бы для двух развивающихся рас, особенно если их критерии отбора планет сильно различаются. Но эта философия, которая не очень-то работала на Земле, точно так же не работала и в космосе. К тому же два исчезнувших корабля взывали к отмщению. Флот был собран, началась война — по крайней мере, формально. Через год флотов стало два, через пятнадцать месяцев — восемь. Хваи не делали шагов к примирению и не проявляли интереса к разграничению сфер влияния.

Полномасштабного сражения не было почти два года.

Земные военачальники не сомневались в успехе. В небольших боях и коротких стычках земляне явно превосходили чужаков и по скорости, и по вооружению. В пользу землян говорило и предположительно небольшое численное преимущество. Так прошел год. Второй год был потрачен на бесчисленные маневры между звездами, развертывание баз и каналов связи, на разработку стратегии и тактики войны в космосе. Все это для земных военачальников было делом новым.

Наконец две силы сошлись. И Земля испытала самое большое потрясение в своей истории.

Генерал Зорайн, командующий одним из флотов, невозмутимо приказал своим кораблям атаковать собственные позиции. Некоторые повиновались и возглавили вражескую атаку. Другие, не поверив приказу, висели в нерешительности.

Хваи в полной мере воспользовались запутанной ситуацией и бросили в образовавшуюся брешь основную часть своего флота. Один смекалистый лейтенант успел вырубить генерала Зорайна и отменил его приказы прежде, чем ущерб стал непоправимым. Битва продолжалась с переменным успехом и закончилась с неопределенным результатом. Потери Земли были ошеломляющи. Тем не менее Хваи переоценили фактор неразберихи.

Зорайн не был предателем. Он был «подконтрольным». Именно тогда впервые узнали, что это такое.

Враги оказались расой рептилоидов-телепатов. Они успешно скрывали свои способности, чтобы в решающий час обеспечить себе преимущество.

Дальнейшую информацию о Хваи раздобыл другой генерал по фамилии Лестер. Собрав группу из семидесяти четырех военнопленных, он устроил допросы с пристрастием. Специально отобранные психиатры, работавшие под началом Лестера, отличались изобретательностью и склонностью к садизму. То, как они добывали информацию, выглядело не очень красиво. Но когда они закончили, семьдесят четыре комплекта ответов сложились в общую картину. После этого пленным позволили умереть. Они приняли это с благодарностью.

Люди многое узнали о нервной системе Хваи, о том, что им не нравилось и как много того, что им не нравилось, они могли вытерпеть. Но самой важной оказалась информация о тринадцатичасовом периоде внедрения. Ее вырвали из сознания семидесяти четырех рептилий — те общались со следователями телепатически — наряду с другой полезной информацией. Воздействие рептилоидов на сознание жертвы продолжалось не бесконечно. Как только чужак оставлял жертву, к человеку возвращалось сознание. Состояние человека в этот момент напоминало посттравматический шок.

В результате была придумана система часовых отметок и процедура проверки на подконтрольность. Меллз приступил к разработке защитного устройства. Реальные военные действия временно прекратились. А генерал Лестер удостоился высшей награды Земли.

— Вы носите с собой бластер? — спросил Сканлан.

Они проговорили больше часа, пересказав по-новому большинство событий войны. Меллз объяснил, как будет работать его устройство, но Сканлан мало что понял: в истории он хорошо разбирался, а вот в остальном его научные знания нельзя было назвать фундаментальными. Он еще мог смутно представить, что подразумевал Меллз под волновым усилением, отталкивающими полями или фазовыми аннуляторами. Но то, как все они сочетаются друг с другом и как они делают то, что они делают, было выше его понимания. Главное, он уяснил, что устройство будет компактным и простым в применении.

— Бластер? Нет, не ношу. — Меллз неодобрительно покачал головой. — Моя работа — увертываться, а не отстреливаться.

— Ммм. Да, но как насчет ваших коллег на астероиде? Разве с бластером не было бы спокойнее? — Сканлан еще раз наполнил бокалы.

— Я не умею обращаться с оружием. Я бы, скорее, рассчитывал…

Дверь распахнулась — слишком внезапно для нервов Сканлана. Он подскочил из кресла и выхватил бластер. Потом уселся обратно, смущенно улыбаясь: в комнату вошла жена с одним из гостей. Однако убирать бластер Сканлан не стал.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказала Леона. — Но доктор Шейн собирается уходить. Он хотел бы встретиться с профессором Меллзом.

— Очень приятно, — произнес Меллз, привставая. Сканлан внимательно наблюдал, как профессор и седовласый доктор пожимают друг другу руки. Не раздумывая, он занес доктора Шейна в список подозрительных лиц.

— Митч Моррис тоже настаивает на встрече, — сказала Леона мужу.

— Впустите меня, — прогудел Моррис из соседней комнаты. — Я просто хочу пожать человеку руку!

— После того как уйдет доктор Шейн, — сухо ответил Сканлан. И снова возникло странное чувство, будто бы за пределом слышимости изменился звуковой тон. В списке подозрительных лиц Моррис занял первую строчку.

В последующие дни Сканлан по-настоящему понял, что такое «подозревать». Он учился смотреть на каждого официанта и на каждого таксиста как на потенциального носителя чуждого разума. Он учился смотреть на любого, кто вступал в контакт с Меллзом — и не важно, под каким предлогом, — как на человека, скрывающего истинные мотивы. По дороге из дома в лабораторию и обратно Сканлан почти не разговаривал. Он был занят: сжимал рукоятку бластера и все ждал, ждал атаки.

Он сильно изменился. Никто из его знакомых и коллег не мог и представить, что спокойный, добродушный профессор истории практически за одну ночь может перевоплотиться в грозного вооруженного человека с недоверчивым прищуром глаз. Даже Леона встревожилась, попав под прицел бластера: она уронила чашку кофе, и это спровоцировало непроизвольную реакцию Сканлана.

От Гордона не было никаких вестей. Сканлан мысленно мог представить, как маленький человек мечется по тесному кабинету. Впрочем, профессора это волновало меньше всего. Ему хватало своих забот. У него был список подозрительных лиц, где на первом месте стоял Митч Моррис, который за последние четыре дня еще дважды пытался встретиться с Меллзом. После Морриса следовал Шейн — он встречался с Меллзом еще один раз. И вообще, он выглядел подозрительно безобидным.

Был у Сканлана и личный повод для беспокойства. Чувство некоей несостыковки тревожило его все больше и больше.

Астероид Опал-2. Как удавалось Хваи брать под контроль тамошний персонал? Меллз подтвердил, что никто на астероиде не оставался в одиночестве более четырех часов. Тогда как их захватывали? Может, тринадцатичасовой лимит больше неактуален… если он вообще когда-нибудь существовал. А если нет, значит психиатров-садистов Лестера обманули. Попросту обвели вокруг пальца.

Кто? Семьдесят четыре пленника — под пытками, которые сломали бы любого? Ну, это вряд ли…

На Меллзе, судя по всему, напряжение последних дней не сказывалось никоим образом. Он работал по восемнадцать часов в сутки, прерываясь на отдых и экономно расходуя силы. Сканлан не мог ничем ему помочь. День за днем он слонялся по лаборатории, хмуро поглядывая на оборудование. На пятый день принес с собой книгу, но не прочел ни строчки. Он не мог расслабиться, даже когда не было гостей.

Не обошлось и без инцидентов. На пятый день утром, когда они с Меллзом наскоро завтракали дома, раздался звонок в дверь. Сканлан почувствовал знакомое раздражение, беспокоившее его на протяжении нескольких дней.

— Войдите! — крикнул он.

Митч Моррис ворвался как ураган. Сканлан не ожидал такого напора, и бластер сам собой оказался в руке. Моррис был на волосок от смерти: заряд прошел всего в нескольких сантиметрах от него.

— Черт! — охнул Моррис и замер на месте. — Что такое?

— Обыщи его, — приказал Сканлан жене.

Самым опасным из того, что она нашла, была перьевая ручка.

— Ты меня неправильно понял, — взволнованно начал Моррис. — Я только хотел…

— Уходи.

— Но послушай, Джо…

— Уходи! Если я не прав, прошу прощения. Но сделай так, чтобы неделю или две я тебя не видел.

Моррис выскочил за дверь так быстро, что запнулся о коврик и едва не упал. Завтрак продолжался в полном молчании.

На шестой день утром Меллз негромко сообщил, что работа подходит к концу. Сканлан молча кивнул. Он осунулся, был небрит. Под глазами набрякли мешки от недосыпания. Сев на стул рядом с Меллзом, он внимательно следил за работой ученого. Беспокоящее чувство — «что-то здесь не так» — снова вернулось, пробившись сквозь трехдневную головную боль.

Меллза окружали горы электронного оборудования. Под его руками аппарат постепенно обретал форму. Сканлан наблюдал, как ученый свинчивает крошечные части часовой отверткой, когда за дверью раздался подозрительный шум.

— Кто там? — громко спросил Сканлан, подходя к двери с бластером в руке.

— Джо! — крикнула жена. — Не открывай!

— Что случилось?

— Моррис под контролем!

На мгновение Сканлан потерял дар речи. Бросил быстрый взгляд на Меллза: тот спокойно продолжал работать.

— Он пришел к нашему дому, — тяжело дышала за дверью Леона. — Вооруженный… Я еще никого не видела настолько возбужденным! Я сбежала через заднюю дверь и помчалась сюда, чтобы предупредить тебя. Не открывай, Джо! Он снаружи здания, подкарауливает…

Сканлан отпер замок и чуть приоткрыл дверь. Прикрываясь ею, как щитом, просунул руку в просвет и схватил жену. Рывком втащил ее внутрь и торопливо захлопнул дверь, чуть не прищемив ногу Леоне.

— Меллз, идите к телефону! — крикнул он. — А я пока…

И вдруг бластер выскользнул у него из руки — теперь оружие держала Леона. Она судорожно стискивала рукоятку бластера побелевшими пальцами. Ее лицо исказила гримаса ненависти, и она нажала на спусковой крючок.

Леона! Доли секунды хватило понять, что происходит. Перед ним — не жена. Существо с планеты Хваи прячется в заимствованном теле. В этот момент его осенило, почему Хваи захватывали людей на Опале-2. Слишком поздно.

Сканлан метнулся к жене, отчетливо сознавая безнадежность попытки. Он бросился на пол, надеясь увернуться от выстрела. Но Леона уже оседала, еще до того, как он сбил ее с ног.

— Отлично, — раздался спокойный голос Меллза. Он стоял у стола и держал в руках собранный аппарат. — Работает.

Сканлан приподнялся и сел на колени. Он вытащил бластер из руки Леоны, осмотрел и положил в карман. Одна часть сознания подсказала ему, что Меллз применил свое изобретение. Другая предупредила, что за дверью еще кто-то есть. Все происходило слишком быстро.

— Кто там? — Сканлан снова достал бластер.

— Это Митч, — раздался голос. — Послушай, я хотел сказать тебе вчера… насчет астероида. Я тут кое-что подсчитал… И еще я видел, как Леона убегала из дома. Что случилось?

— Сюда нельзя, — сказал Сканлан. — Встретимся на следующей неделе.

— Я слышал какой-то шум. Что это?..

— Уходи!

Шаги удалились и стихли. Сканлан огляделся. Меллз склонился над Леоной.

— Она скоро очнется. С ней все в порядке, — сказал он, выпрямляясь. — Пойду доложу, что устройство готово.

— Как же я так сглупил, — сокрушенно вздохнул Сканлан, — разрешил ей войти. Но я же не думал…

— Да, конечно, — сочувственно кивнул Меллз. — Теперь вы понимаете, что такое контроль?

— Думаю, да. Хваи контролировали соплеменников, оказавшихся в плену. Похоже, они могут внедряться мгновенно. Неудивительно, что Лестер получил семьдесят четыре одинаково неверных ответа.

— На самом деле захват жертвы занимает часов пять, — сказал Меллз.

— Когда вы это поняли?

— Сегодня утром. Ваша жена уже была у них на крючке. Поверьте, я могу об этом судить. Ведь я сталкивался с этим пять раз.

— Тогда почему… — Сканлан понял, что знает ответ, но все же не мог не спросить. — Почему не сказали мне утром? Или сейчас, когда она стучала в дверь?

— Вам? В вашем-то состоянии? Ну уж нет. Вы бы еще, чего доброго, устроили стрельбу. Я слишком уважаю миссис Сканлан, чтобы допустить это. — Он посмотрел на лежащую без сознания женщину, покачал головой и добавил: — Кроме того, я должен был испытать готовый прибор. Представилась бы нам лучшая возможность?

Он повернулся и направился к телефону.

Сканлан сунул бластер в карман. Потом снова достал его и сел на пол рядом с женой — лицом к двери.

В темном-темном космосе

На первый взгляд все шло как надо. Грузовоз «Персефона» чинно скользил в открытом пространстве по маршруту Земля — Марс. Штурман Дженкинс подпиливал ногти, размышляя, как потратить следующий гонорар. Бортмеханик Барстоу спал, а Мастерс — новый пилот — почитывал потрепанный экземпляр «Сыновей и любовников» Лоуренса из корабельной библиотеки.

За бортом царил почти полный вакуум. Почти — потому что в каждом кубическом сантиметре пространства легко обнаружить атом, а то и два; тут и там мелькает космический мусор.

На орбитальной земной станции экипаж набил трюмы грузом замороженных продуктов, скормил бортовому компьютеру кассеты с маршрутом и стартовал в сторону искусственного спутника Марса. Корабль шел на автопилоте, и экипаж маялся бездельем…

Однако в почти полном вакууме что-то незаметно переменилось. Антенны радаров беспокойно сканировали пространство, пусковые схемы напряглись в ожидании аварийного сигнала.

Снаружи не было ничего, кроме частичек пыли: крохотных осколков металла и камня, слишком маленьких и незаметных для электронных систем наблюдения. Но вот «Персефона» миновала границу штормового фронта, и облако пыли постепенно стало сгущаться.

Когда концентрация частиц достигла критической точки, разряд электричества пронзил медную катушку и сработал сигнал тревоги.

Дженкинс выскочил из кресла, чуть не заколов себя маникюрной пилкой. Будучи штурманом, он первым делом проверил местоположение корабля. Не заметив на экране радара ничего крупного и плотного, взглянул в иллюминатор на яркие, бесконечно далекие точечки звезд.

— Какого черта? Что с радаром?..

Бах! Бах! По кораблю разнеслось эхо двойного удара, и Дженкинс попятился.

— Штормовой фронт! — прокричал он. — Штормовой фронт! Всем приготовиться!

Коренастый бортмеханик Барстоу спрыгнул с кровати, схватил полдюжины банок с быстротвердеющей смесью Х-420 и убежал на корму, к ядерному реактору.

Мастерс остался в середине судна.

Снова дважды бабахнуло, и воздух с громким шипением начал утекать из салона.

Отыскав пробоины — две крохотные дырочки размером с гривенник, — Мастерс быстро заделал их смесью Х-420 и, обливаясь потом, отправился искать еще повреждения корпуса.

Космос — это почти полный вакуум, однако в нем полно мусора: осколки метеоритов, железки и прочая мелочь собираются в облака и на безумной скорости, закручиваясь по спирали, несутся к Солнцу. Такие скопления космонавты называют штормовыми фронтами. В безвоздушном пространстве даже крохотная частица материи способна прошить корабль, как пуля — голову сыра.

— Поторопись, — велел Мастерсу Дженкинс. Корабль пробила еще одна частица, а пилот только вскрывал банку Х-420.

Сам штурман занимался дырками в своей части корабля. Он приготовил целую горку заплат; воздух тем временем утекал через десяток пробоин, и давление падало.

— Похоже, мы нарвались на небольшую бурю! — крикнул из дальнего конца судна Барстоу. Дженкинс мрачно усмехнулся. Вокруг него рикошетили частицы мусора: дырявили плотную обшивку, проходили сквозь стены и опрокидывали шкафы.

— Рация! — отчаянно вскрикнул Мастерс. Очередной осколок лишил «Персефону» связи.

— Второй двигатель вышел из строя, — доложил Барстоу.

Взглянув на приборную панель, Дженкинс произнес:

— Давление все еще падает.

О том же сигнализировали барабанные перепонки.

Мимо, всего в нескольких дюймах от Дженкинса, пронесся кусок метеорита размером с кулак и пробил дыру в носу корабля. Штурман принялся лихорадочно заделывать пробоину, через которую наружу уходил воздух, а внутрь просачивался космический холод. Руки мерзли, немели, двигаться становилось все трудней и трудней.

— Дженкс! — позвал Барстоу. — Реактор барахлит. Руби питание!

Дженкинс отключил подачу энергии, и судно погрузилось во тьму. Дальше работали на ощупь.

— Проклятье! — вскрикнул Дженкинс: его обдало дождем из осколков плексигласа. Оказалось, кусок металла пробил лобовой иллюминатор; воздух с воем устремился наружу, увлекая штурмана за собой.

Так бы его и высосало из кабины, не успей он вовремя наложить заплату. Задыхаясь, Дженкинс обработал края пробоины.

— Корабль так долго не выдержит! — завопил Мастерс. — Нас порубит в фарш!

И вдруг все стихло. Искалеченная «Персефона» продолжила свой путь на Марс, а облако частиц, вращаясь, понеслось дальше, к Солнцу.

На борту царил кромешный мрак. Дженкинс не видел ничего, только искры мелькали перед глазами.

— На корме порядок, — доложился Барстоу. — Реактор можно запускать.

Дженкинс на ощупь добрался до приборной панели и подал питание на реактор. Плавно загудели, оживая, двигатели, однако тьма никуда не делась.

— А свет? — спросил Мастерс, пробираясь в переднюю часть корабля. — Его бы тоже неплохо включить.

Дженкинс пальцами пробежался по приборной панели, проверяя рычажки и кнопки.

— Странно, — произнес он. — Свет включен.

На корме закашлялся поврежденный движок, и только сейчас Дженкинс понял, что корабль потерял скорость и на борту у них — невесомость.

— Реактор фурычит, — сообщил, возвращаясь на мостик, Барстоу. — Но пару движков здорово зацепило. Остаток пути нам лучше проделать по инерции.

— Я все-таки попробую наладить освещение, — сказал Мастерс и двинулся к панели.

В темноте Дженкинс отлетел в сторону, уступая пилоту дорогу.

Ему вдруг стало казаться, будто он, кувыркаясь, летит на дно черной бездны. Желудок выкручивало, сколько Дженкинс ни напоминал себе, что они просто в свободном падении. Забавные вещи вытворяет с чувством равновесия сочетание невесомости и темноты.

— Ничего не понимаю, — произнес Барстоу. — Должно работать.

— Должно-то должно, — отозвался Мастерс. — Только вот почему-то не работает.

— Похоже, — заговорил Дженкинс, — из-за шторма повредило проводку. Или даже сами батареи.

— Так нельзя, — ответил пилот. — Мы не можем без света. Где иллюминатор?

— Я его запечатал, — сказал Дженкинс.

— Попробую выяснить, в чем дело, — предложил Барстоу. Слышно было, как он оттолкнулся от стенки. Видимо, поплыл куда-то вглубь корабля.

— Однако положеньице, — произнес Дженкинс, просто чтобы нарушить тишину. И вернулся к приборной панели, где на черном фоне тускло светились экранчики навигационного оборудования. Сверившись с показателями, Дженкинс убедился, что с курса «Персефона» не сбилась.

— Ну и ладно, — сказал Мастерс. — Мы люди взрослые, темноты не боимся.

Да, пилоты — и впрямь люди взрослые и обученные. Прошедшие двадцать различных тестов на стрессоустойчивость, четко знающие свой предел прочности, подтвердившие на испытаниях смелость и решительность характера.

Вот только ни один тест не предусматривал такой ситуации.

Вскоре вернулся Барстоу.

— Ничего не нашел, но поиски неисправности продолжу. Хотя лучше, наверное, заранее смириться, что неделю-две мы проведем без света.

— Погодите! — вспомнил вдруг Дженкинс. — У нас же есть…

Он пошарил под приборной панелью.

— …аварийный фонарик.

— Не включай пока, — посоветовал бортмеханик. — Приборная панель на мостике светится сама по себе, зато счетчики на реакторе — нет. Мне фонарик пригодится, чтобы снимать показания.

— И то верно, — ответил Дженкинс и убрал фонарик в карман.

Повисла тягостная тишина. Она длилась и длилась, словно смешиваясь с угольно-черной темнотой.

— Ну, — произнес наконец Мастерс, — можно ведь байки травить и песни петь.

И начал насвистывать «Звездную пыль».

Первые несколько дней пролетели незаметно: экипаж занимался ремонтом. Еду и воду искали, вслепую шаря в недрах судна. Заранее приготовили и отсортировали инструменты, которые пригодятся на искусственном спутнике Марса.

Покончив с делами, экипаж принялся наконец травить байки, рассказывать анекдоты и читать стихи. Бурю они пережили довольно успешно, и настроение было приподнятое; космонавты весело парили под потолком, смеялись и обсуждали первое, что приходило на ум.

Потом пришла пора задушевных бесед. Оказалось, что Дженкинс и Барстоу — старые космические волки, но судьба свела их на борту одного корабля впервые. Мастерс, напротив, лишь недавно получил лицензию пилота. В часы откровения выяснилось, почему Дженкинс терпеть не может оранжевый цвет, почему Барстоу в четырнадцать лет сбежал из дома и какие слова в ночь перед вылетом сказала Мастерсу жена. И они еще много чего — пожалуй, даже чересчур много чего — узнали друг о друге.

В котел общения отправилось все: лучшие моменты жизни, самые трепетные воспоминания. И разговор, который следовало растянуть и смаковать до самого конца полета, завершился уж больно быстро. Космонавты будто проглотили изысканное блюдо в один присест, насытившись в мгновение. Остаток недели тянулся скучно и невыносимо долго.

Барстоу нашел себе занятие: проверял и перепроверял проводку, схемы, цепи, батареи, пытался восстановить освещение.

Дженкинс каждые несколько часов зависал у навигационных приборов, определяя положение судна, — лишь бы занять себя хоть чем-нибудь. В остальное время он либо спал, либо думал.

Мастерс единственный остался не у дел. Дожидаясь, пока «Персефона» достигнет спутника Марса, он насвистывал мелодии — все, какие знал. А когда губы немели, принимался мычать.

Дженкинсу своими песнями он действовал на нервы. Через бессчетное количество часов навигатор не выдержал.

— Окажи услугу, — попросил он. — Помолчи немного.

— С какой стати? — весело ответил Мастерс. — Делать мне все равно больше нечего.

— Знаю, но… и ты меня пойми.

— Да нет проблем, — согласился пилот. Но прошло немного времени, он забыл о своем обещании и снова засвистел.

Нахмурившись, Дженкинс смолчал.

Наконец пришло время проверить работу ядерного реактора. Прочесть показания приборов мог один только Барстоу, но Дженкинс и Мастерс все равно прилетели на корму и сгрудились у бортмеханика за спиной. Просто всем хотелось света.

При включенном фонарике Барстоу незамедлительно принялся за дело, а Дженкинс и Мастерс — ни дать ни взять две головы на поверхности озера непроглядной тьмы — уставились друг на друга.

— Отлично, — промычал Барстоу и выключил фонарик. Тут же всех троих словно накрыло черной волной, и темнота сомкнулась вокруг них еще гуще, чем прежде, хоть ножом режь.

Фонарик зажигали каждые двадцать четыре часа, отчего периоды тьмы, казалось, длились еще дольше. За час до включения света космонавты слетались к реактору и погружались в полное молчание.

Время как будто замерло. Корабль завис посреди космоса. Дженкинсу представлялось, что они в гробу, медленно и печально скользящем в сторону Марса. Он перестал проверять приборы, показания которых давно не менялись. Куда легче было просто лежать на койке и думать или мечтать.

Барстоу, чтобы не сойти с ума от безделья, продолжал возиться с проводкой и схемами.

Мастерс по-прежнему напевал, насвистывал или мычал, из-за чего Дженкинсу хотелось его придушить.

Но все трое чувствовали, что становятся частью темноты, что она — подобно черной густой маслянистой нефти — проникает в рот и в ноздри.

— А сколько времени? — спросил Мастерс в десятый раз за последние шестьдесят минут. Миновала первая неделя полета.

— Тринадцать ноль-ноль, — ответил Дженкинс. — У тебя же свои часы есть.

— Захотелось вот с твоими свериться.

— Короче, тринадцать ноль-ноль. И не надо спрашивать время так часто.

— Ладно.

Наступила тишина.

У пилота совсем сбились внутренние ритмы. Без света и без дела, которые могли бы послужить ориентиром, часы у него в голове тикали в своем, безумном, ритме.

— Сколько еще до цели? — спросил Мастерс.

Дженкинс едва не выругался в ответ. Ссору затевать совсем не хотелось, однако, что бы ни сказал или ни сделал Мастерс, все жутко бесило.

— Неделя, может, две, — произнес штурман. — Зависит от того, как Барстоу поколдует над лампами. И вот еще что, знаешь ли…

— Знаю, знаю. Не надо так часто спрашивать про время.

— Если ты, конечно, не возражаешь.

Снова наступила тишина. Пилот, конечно, прошел все проверки и тесты, которые только могла составить экзаменационная комиссия, перед тем как отправить его в этот полет. Но все ли комиссия предусмотрела?

Дженкинс покачал головой. Мастерс слишком близко подошел к опасной черте. Да и любой подойдет, когда нервы на пределе. Ни один экзамен не покажет, как человек станет вести себя по прошествии недель в плотной, удушающей темноте. Никаким тестом не измерить силу духа человека в ситуации, когда ему и бороться-то не с чем.

Дженкинс вернулся к мечтам и раздумьям. Перебирал в уме образы девушек, к которым бегал на свидания в колледже; потом возвратился в детство, проведенное в Орегоне на отцовском ранчо, где катался на пегом пони.

Мастерс так и не нашел, чем занять разум. Хронометр у него в голове подсказывал, что последний раз он спрашивал время несколько часов назад. Взглянув на собственные часы, он решил, что те попросту вышли из строя, и сильно нахмурился. Не могло же пройти так мало…

— Который час? — спросил он.

— Тринадцать ноль-ноль! — прокричал Барстоу из кормового отсека. Его голос гулким эхом отразился от металлических стен.

— Спасибо, — сказал Мастерс и, помедлив немного, произнес: — Не пойму, что с воздухом.

— С воздухом полный порядок, — ответил Барстоу. — А что?

— Он как будто сгущается. Что, если осколком метеорита пробило баки с дыхательной смесью? Может, включим фонарик и…

— Не включим, — отрезал Дженкинс. — А то батареек до Марса не хватит.

— Бога ж ради, — разозлился Мастерс. — Нам ведь нужно дышать! Вряд ли это неполадки с вытяжкой…

— Заткнись! — оборвал его Дженкинс.

На корабле повисло молчание, и Дженкинс уже начал жалеть, что так грубо ответил Мастерсу. Если срываться на бедном пилоте, то легче не станет. Штурман хотел было извиниться, как вдруг Мастерс сам подал голос.

— Время по-прежнему тринадцать ноль-ноль? — спросил он, подчиняясь сумасшедшему ритму у себя в голове. — У меня, похоже, часы встали.

Никто не ответил, и тогда Мастерс начал насвистывать. Сперва тихонечко, затем громче и громче. И вот уже эхо от его свиста разносилось по всему кораблю, словно пилот был одновременно повсюду.

— Боже, как мне не хватает света, — пожаловался Мастерс несколько часов — или же дней — спустя.

— Ты уже говорил, — заметил Дженкинс.

— Знаю. Однако странная вещь получается: пока свет есть, мы его не ценим, но стоит ему пропасть… — Он помолчал. — Честно признаться, я будто заново родился. Или наоборот, не родился.

Дженкинс улыбнулся.

Мастерс, паря в невесомости, собрался в «поплавок» и зажмурился. Открыл глаза, моргнул. Нет, темнота никуда не делась. В какой-то миг пилот как будто увидел свет, но вскоре понял: это пошаливают уставшие глазные мышцы. Он изо всех сил попытался прогнать мысли о свете, однако ничем иным мозг занять себя не мог.

— Свету бы нам, хоть немножечко, — сказал пилот.

— Ты это уже говорил. Не думай о свете, забудь.

— Порой кажется, что я ослеп, — признался Мастерс. — Скоро там Барстоу пойдет проверять реактор? С ума сойдешь, пока дождешься.

Дженкинс зевнул во весь рот и уже приготовился отойти ко сну, как вдруг услышал странный звук. Через некоторое время он понял, что Мастерс всхлипывает.

Следующая неделя длилась еще дольше. Секунды ползли мучительно медленно, и каждая стремилась растянуться на век.

— Время проверять реактор, — объявил Барстоу ровно в двадцать четыре ноль-ноль.

— Отлично, — обрадовался Дженкинс, выныривая из грез. — Эй, Мастерс, мы идем проверять реактор.

Пилот не ответил.

— Куда он делся? — озадаченно произнес Барстоу.

— Вышел воздухом подышать, — в шутку предположил Дженкинс и захихикал.

Барстоу взглянул на часы: ровно полночь, пора проверять реактор. Время для экипажа «Персефоны» утратило значение, однако бортмеханик приноровился делать все строго по расписанию.

— Я должен проверить реактор, прямо сейчас, — сказал он.

— Ну так пошли, — ответил Дженкинс. — Черт с ним, с Мастерсом. Пускай себе дрыхнет.

Они перелетели в кормовой отсек, к реактору. Включили фонарик, который светил заметно слабее, и проверили показания приборов. Но стоило погасить свет, как проснулся Мастерс.

— Эй! — позвал он. — Время проверять реактор еще не пришло?

— Ты проспал, — ответил Дженкинс.

— Как это? Надо было меня разбудить.

— Так мы и будили. Я звал, Барстоу звал… Правда, Барстоу?

— Все нужно делать по расписанию, — отозвался бортмеханик. И без того методичный, в последние дни он довел свое расписание до полного автоматизма: часы на сон, часы на еду, время на проверку электропроводки, двигателей, запасов еды, кислорода и топлива, крепления баков — все дела он подчинил строгой схеме, которой следовал неуклонно в отчаянной надежде не сойти с ума.

— Так нечестно, — не сдавался Мастерс. — Надо было будить настойчивей.

— Прости, — пустым голосом произнес Дженкинс, лишь бы Мастерс отстал. Хотелось скорее вернуться в мир грез и фантазий.

— Тогда включи свет сейчас, — хрипло потребовал пилот. Его голос эхом разнесся по кораблю.

— Батарейки садятся, — пробормотал Дженкинс, уходя в воспоминания о поездке в Сан-Франциско к тетушке Джейн. Та угощала его печеньками с глазировкой и давала поиграть с красным резиновым мячиком. Гм, а какого цвета была глазурь на печенье — зеленая? желтая?

— Черт вас дери обоих! — вскричал Мастерс. — У меня прав увидеть свет не меньше, чем у вас. Хочу свою порцию света! Барстоу! Слышишь?

— Поговорим, когда у меня начнется перерыв, — бесстрастно ответил бортмеханик. Сейчас, по расписанию, он проверял крепления бака с дыхательной смесью; дальше у него предусмотрен получасовой сон, после него — два часа на проверку заплат в корпусе корабля. Схема — от и до — постоянно, навязчиво маячила у него перед мысленным взором.

— Значит, так? — уточнил Мастерс. — Ладно-ладно…

Правда, никто не обратил на его последнюю фразу внимания: Дженкинс как раз вспомнил, что печеньки были с зеленой глазурью, а Барстоу нашел крепление бака вполне надежным (собственно, как и всегда).

Тем временем внутренний голос стал подсказывать Дженкинсу, что неплохо бы как-то облегчить страдания Мастерса. Но как именно? Что нужно сделать? Штурман не мог себя заставить оторваться от койки. В темноте так спокойно, воспоминания приходят сами собой, поразительно яркие, живые. И чего все суетятся?

Мало-помалу штурман перестал обращать внимание на Мастерса. Единственное — пилот все свистел и свистел. Как если бы кто-то тихо и без продыху бормотал над самым ухом у Дженкинса.

Впрочем, однажды пилот нарушил привычный ход вещей.

— Дженкинс! — заорал он.

— Чего тебе?

— Я подумал и понял: я имею право на пропущенное включение света. Хочу его прямо сейчас.

— И ты все время думал об этом? — сонно переспросил Дженкинс. — Дело было неделю назад!

— Да, думал. Я должен увидеть свет. Немедленно.

— Возьми себя в руки, — ответил Дженкинс, крепко сжимая в руке цилиндр фонарика. — Свет нужен нам, чтобы…

— Отдай фонарик! — завопил Мастерс.

— Не дам!

— Тогда я сам заберу!

Дженкинс вперился в темноту, пытаясь понять, где сейчас Мастерс. По голосу определить положение пилота он не сумел: казалось, его крики доносятся отовсюду.

— Барстоу… — позвал Дженкинс. — На помощь!

— Прости, не могу, — отозвался бортмеханик. Тьма победила его разум, он окончательно к ней приспособился. Проклятое расписание! Барстоу ни за что от него не отступит.

— Припасы, — сказал он. — Их надо проверить.

И он улетел выполнять свой идиотский план.

— Ты где? — позвал Дженкинс. От страха он вспотел и выставил руки вперед в попытке защититься от нападения из темноты.

В этот момент пилот засвистел. Дженкинс завертелся на месте, пытаясь определить, откуда исходит звук. Размахивая руками, сделал обратное сальто… как вдруг его схватили за ногу.

— А ну отпусти! — в ужасе закричал он и ударил Мастерса по руке. Отбиться удалось, но Дженкинс потерял фонарик. Не сумел удержать.

— Доигрался! — задыхаясь, горько произнес штурман. — Фонарик…

Слышно было, как тот маленьким снарядом бьется о стенки, рикошетит, постепенно теряя скорость, от палубы и потолка.

Наконец пропали всякие звуки.

— Где же он? — спросил Мастерс.

— Не знаю, — ответил Дженкинс. — Где угодно. Мы же в полной невесомости, теперь обыскивать придется каждый квадратный сантиметр корабля. А фонарик между тем, наверное, висит у нас перед носом.

— Мне нужен свет, — прошептал Мастерс.

Ведомый строгим расписанием, в рубку влетел Барстоу. И даже не стал выяснять, что происходит.

Мастерс явно переменился. Помогая Дженкинсу искать фонарик, он сперва молчал, зато через некоторое время принялся упорно свистеть, и уже ничто не могло заставить его заткнуться.

Фонарик то и дело ускользал, никак не желая попадаться в руки. Один раз Дженкинс задел его пальцами, но схватить не смог. Прошло несколько часов, прежде чем Дженкинс нащупал фонарик у одной из стен и с победным криком схватил его.

Он нажал кнопку, однако света не увидел. Лампочка разбилась.

Сбежать в мир грез штурман не мог, ибо чувствовал: Мастерс теперь другой, пилот изменился далеко не в лучшую сторону. Он забивался в углы, свистел, словно забыв нормальную речь, и тем пугал Дженкинса. Штурман уже и не помнил, как выглядит пилот; в мыслях Мастерс являлся ему как изможденный желтолицый призрак отмщения.

Барстоу разводил суету, подчиняясь придуманному расписанию. Выполнял работу за пятерых, тогда как на борту не нашлось бы чем занять и ребенка. Зато для Дженкинса наступила пора дикого страха. Он думать не думал ни о Марсе, к которому они подлетали, ни о корабле. Он только знал, что за ним идет охота. Штурман не мог сомкнуть глаз, зная: где-то рядом, в темноте, затаился озлобленный, сумасшедший пилот. Кожа зудела, и Дженкинс с минуты на минуту ожидал нападения.

— Значит, ты не посветишь мне? — очень тихо произнес Мастерс.

— Лампочка разбилась, — ответил Дженкинс, чувствуя, как по коже ползут мурашки.

— Ты зажигаешь фонарик, когда я не вижу.

— Нет! Клянусь, я…

— Сейчас проверим! — радостно воскликнул Мастерс.

Звать на выручку бортмеханика было бесполезно: Барстоу возился в кормовом отсеке, все еще надеясь починить освещение.

И вдруг лампы зажглись — очень медленно, слабо-слабо загорелись потолочные огни и озарили рубку. Хоть и приглушенный, свет все же резанул по глазам. Дженкинс как будто посмотрел на солнце.

Сощурив глаза в узкие щелки, метрах в десяти штурман увидел Мастерса. Пилот, искусавший себе губы в кровь, подобрался и замахнулся на него осколком плексигласового щитка.

— Починил! — кричал Барстоу. — Работают…

В следующую секунду огни, мигнув, погасли.

— Так, спокойно, — сказал Дженкинс Мастерсу.

Пилот не ответил, и штурман заорал в сторону кормы:

— Верни нам свет!

— Поработаю с ним завтра, — ответил бортмеханик. — А теперь пора заняться системой подачи топлива.

— К черту ее! — крикнул Дженкинс. — Мастерс меня сейчас…

Пилот накинулся на него с такой быстротой, что аж воздух загудел.

— Стой! — завопил Дженкинс. — Мы на месте! Прилетели!

— Куда прилетели? — переспросил Мастерс.

— На марсианскую станцию!

Радар загудел, оживая, и на экране показалось сферическое изображение искусственного спутника планеты.

— Мы прилетели. Ну же, парень, очнись. Сажай нас!

Прошло немало времени, прежде чем Мастерс отбросил осколок щитка и метнулся к пульту управления. Посадка превратилась в новый, ни с чем не сравнимый кошмар: заплата на иллюминаторе лишила Мастерса прямого обзора, и он вынужден был полагаться исключительно на радар. Короткая вспышка света ослепила его, и он не мог различить светящихся приборов на панели. Так, пыхтя от усердия, он невидящими глазами пялился перед собой.

Экипаж облачился в скафандры — воздуха на посадочной площадке не было. Барстоу и Дженкинс не раз садились на этой станции и, даже ничего не видя, знали, что делать.

Спутник, хоть и был одной большой машиной, засек «Персефону» с помощью авторадара. Все его системы с шумом ожили: засверкали посадочные огни, выкатились направляющие, грузовые краны выдвигали и разворачивали стрелы. Пробужденные тем же сигналом и питаемые от того же источника, что и прочая техника, роботы — служители станции — выбегали встречать грузовоз.

Мастерс до того торопился увидеть свет, что при заходе на посадку едва не разбил корабль. При снижении поврежденные двигатели не сработали как надо. Перед глазами у Мастерса все плыло, дрожащими руками он пытался нащупать на пульте нужные кнопки и переключатели. Со страшным скрежетом судно днищем врубилось в посадочную полосу и по инерции заскользило вперед, оставляя за собой борозду и сшибая по пути роботов.

Дженкинс честно предупреждал Мастерса, что скорость они развили слишком высокую, но — тщетно.

На самом краю посадочной площадки корабль наконец встал, успев до этого снести с полдесятка построек.

Трое космонавтов со всех ног поспешили к воздушному шлюзу. Открыли первый люк, забрались в камеру и, подождав, пока давление выравняется, открыли следующий. Падая и чертыхаясь, выбрались наружу и…

— О нет, — выдохнул Барстоу. — Это же не мы…

— О да, это мы, — сказал Дженкинс, — врезались в электростанцию.

На посадочной полосе царила мертвая тишина: роботы, направляющие и все огни, привязанные к одному источнику питания, заглохли.

Мастерс разразился безумным хохотом.

Их окружала полная, непроницаемая тьма.

Гвоздь программы

В девять часов Ричард Мевинс как штык стоял у дверей лаборатории Карпентера. Уже входя, он подумал: а нельзя ли отложить эксперимент? Хотя бы пока тошнота не пройдет? Впрочем, достаточно было взглянуть на решительное лицо профессора Карпентера, чтобы понять — просить отсрочки бесполезно.

— Здравствуйте-здравствуйте. — Карпентер подошел, принял у Мевинса пальто и бросил на спинку стула. — Не будем откладывать дело в долгий ящик. Последнюю волю изъявили? Наследника уведомили? Тогда приступим. — И Карпентер отошел к стене, покрытой бесчисленными реле и датчиками.

— Идеально! — констатировал он, повозившись немного с настройками. — Прошу, юноша, залезайте!

Он указал на цилиндрическую освинцованную капсулу на полу. Мевинс медленно, боязливо приблизился к ней. Поразительно, как сам Карпентер — будь он хоть трижды гений — сохраняет ледяное спокойствие?! Хотя чего ему волноваться? Не своей жизнью рискует!

— Вы точно все правильно настроили и подсоединили? — спросил Мевинс. — Нигде проводок не отошел?

— Разумеется, все в порядке, — ответил Карпентер и гордо оглядел заставленную оборудованием комнату: реле, переключатели и прочее — все, что отправит Мевинса в иную эпоху. — Ну же, залезайте и ложитесь.

Мевинс осторожно опустился в камеру, и люк за ним тут же захлопнулся. Длиною в три и высотой в полтора метра цилиндр напоминал саркофаг. Только бы сравнение не оказалось буквальным…

Мевинс посмотрел на панель управления. Еще раньше на ее имитации Карпентер показал, что и когда нажимать, чтобы вернуться назад, в свое время. Ох, как сложно! Мевинс ни за что не справится, все забудет.

Через окошко в дверце он следил, как коренастый Карпентер шустро снует между массивными приборами. Наконец ученый подошел и, заглянув внутрь, радостно произнес:

— Надеюсь, вернетесь целым и невредимым.

Похоже, таким вот неказистым образом он желал Мевинсу удачи. Или… желал удачи себе, чтобы эксперимент удался? С ходу профессора не понять.

— Прощайте, — сказал ученый и потянулся к кнопке пуска. Мевинса охватила паника. Все так зыбко и ненадежно. Подопытного может согнуть в бараний рог из плоти и кожи, а то и вовсе съежить до размеров амебы. И это еще далеко не все, беззаботно обещал Карпентер. Дело, говорил он, в коэффициенте трения пространственно-временного континуума.

Но возможно, Мевинс и не пострадает. Лишь на это он и рассчитывал с самого… да, с самого апреля, когда в читательской колонке журнала «Магия науки» опубликовали довольно длинное письмо. В нем некий профессор Карпентер высмеивал описанную одним из постоянных авторов журнала машину времени: дескать, любой дурак поймет — такая машина работать не будет, ведь автор «изобретения» совершенно не учел функцию временного сдвига и принцип переноса! Для пущей значимости Карпентер привел в письме несколько уравнений, которые помогли бы осуществить задумку.

Под письмом профессора редакция поместила собственный комментарий: «Ну, есть смельчаки? Проверим теорию?»

Добровольцем вызвался Мевинс: отправил Карпентеру письмо, в котором горячо хвалил его за смекалку и предлагал себя в качестве первого пассажира машины времени. Зачем? Мевинс и сам не понимал. Если честно, он постоянно — полушутя — вызывался добровольцем то для путешествий на Луну, то на альфу Центавра…

Но шутки шутками, а Карпентер ответил довольно быстро: пригласил Мевинса к себе в лабораторию. Благо добираться недалеко, оба живут в Нью-Йорке.

Остальное, как говорится, история…

У Мевинса в горле встал ком. Молодой человек закрыл глаза, как и велел Карпентер. Так лучше и безопаснее, ведь никто не знает, что можно увидеть в процессе перемещения.

С закрытыми глазами Мевинс ждал, когда же Карпентер зашвырнет его в другую эпоху. Пути назад нет, пусть же ученый действует побыстрее. Терпение на исходе, хочется скорее увидеть, что станет с человечеством в будущем. Построит ли оно цивилизацию высшего порядка, где правят наука и разум, где атом служит не войне, а благу, где люди путешествуют к звездам? Или это будет мир, в котором атом все же уничтожил человека, и остатки людской расы борются на обломках цивилизации за возвращение к свету? Или там даже обломков нет, лишь черная выжженная пустыня? Или все еще длится холодная война и обе стороны накапливают титанические арсеналы? Или… или…

Тут кто-то постучал в дверь камеры. Мевинс открыл глаза и увидел в окошке… нет, не Карпентера. Снаружи стояли трое в свободных одеждах, и у всех была одинаковая прическа с челкой, выстриженной треугольником.

Ну вот Мевинс и в будущем!

— Здравствуйте, — сказал он, покидая капсулу. — Я из прошлого. Не подскажете ли…

— Без трех дней и двух часов пять сотен лет, — прервал его один из мужчин, румяный толстячок. — Отличная работа. В общем, я из «Юнайтед». Пройдем, пожалуйста, со мной.

Он нетерпеливо взглянул на часы.

— Не спешите, — серьезно хмурясь, произнес второй из троицы. — Я из «Стерлинга», и у нас программа вдвое больше, сэр, не сомневайтесь. Этому мелочному торгашу предложить вам нечего…

— Зато у «Транс-Уорлд» есть что предложить, — вмешался третий, злобно глядя на соперников.

Миг — и все трое принялись ожесточенно спорить. Воспользовавшись случаем, Мевинс огляделся. Капсула стояла посреди пустой комнаты. Да это же лаборатория Карпентера, только без оборудования. С улицы доносился шум дорожного движения. Ага, значит, мир не взорвали, уже хорошо. Так, может, Мевинс попал в общество науки и разума?

— Ну как, принял решение? — спросил тем временем представитель «Юнайтед». Он изо всех сил пытался протолкнуться к Мевинсу.

— Бросим монетки, — предложил человек из «Транс-Уорлд». — До эфира всего ничего.

— Монетки гостя, — строго, подозрительным тоном добавил человек из «Стерлинга».

Одолжив у Мевинса два гривенника и одноцентовик, троица бросила жребий. Победил представитель «Юнайтед».

— Все вопросы по вторичным авторским правам — к моему шефу, — фыркнул он и торопливо вывел Мевинса из комнаты.

Оказавшись на улице, Мевинс от изумления раскрыл рот. И хотя в городе прибавилось новых построек, в целом Нью-Йорк не изменился. Толстячок из «Юнайтед» вел Мевинса вверх по Седьмой авеню, и нигде не было заметно признаков атомных взрывов и разрушений.

— Вы сейчас ни с кем не воюете? — поинтересовался Мевинс.

— Еще как воюем! — отозвался провожатый и, переводя Мевинса через Сорок первую улицу, взял его под локоть. — Правда, у этих шутов из «Транс-Уорлд» против нас никаких шансов. Это «Стерлинг», будь он неладен, еще что-то собой представляет. По размерам почти догнал нас, зато мы всегда на шаг впереди. Первыми получаем новинки.

— Вот оно что…

— Да… кстати, — запыхавшись, произнес толстяк. — Пока я… мм… сопровождаю тебя… зови меня Тейлор.

Забег по Седьмой авеню уже начал сказываться на Тейлоре. Завалиться в кресло и закинуть ноги на стол — вот единственное физическое упражнение, на которое толстячок был способен. Он привел Мевинса на Таймс-сквер, к небоскребу на месте прежней Башни. Новое здание было раза в два выше; подсвеченное изнутри, оно сверкало пластиком, сталью и стеклом. На фасаде горела золотом огромная вывеска: «ЮНАЙТЕД».

На скоростном лифте Тейлор с Мевинсом поднялись на один из верхних этажей, прошли по лабиринту коридоров, через переполненные людьми залы, по узким захламленным проходам и за несколько охраняемых дверей.

В очередной комнате кто-то выкрикнул им:

— Две минуты.

— Знаю-знаю, — так же громко ответил Тейлор и провел Мевинса в дверь с надписью «УЛЫБАЙТЕСЬ!». За ней обнаружилась просторная комната; с потолка, подобно гроздьям тыкв-горлянок, свисали микрофоны, чуть в стороне расположились телекамеры. Под микрофонами, нервно поглядывая на большие настенные часы, ждал человек.

— Десять секунд! — объявил он, и Мевинса подвели к микрофонам.

— Улыбайся! — прошипели ему в ухо.

— Мы в эфире! — объявил бесплотный голос. Стены перед ними растаяли, и открылся битком набитый зрительный зал размером с футбольный стадион. Ведущий лучезарно улыбнулся и сладким голосом произнес:

— Компания «Юнайтед», которая вот уже триста лет считается символом лидерства и непревзойденного качества, с радостью представляет программу «ПОКА ДАЮТ, НАДО БРАТЬ».

Последовало рекламное представление, разыгранное труппой из пятидесяти, а то и шестидесяти актеров. Свои роли они исполняли с огоньком и страстью. Мевинс нашел зрелище вдохновляющим. Правда, что именно продают, как ни старался, не понял.

— Итак, программа начинается, — продолжил ведущий. — У нас в гостях, — он широко улыбнулся Мевинсу, — человек из прошлого! Прибыл точно по расписанию, друзья мои, и наш представитель успел его перехватить и доставить сюда, на шоу. Время задать первый вопрос…

Ведущий жестом велел Мевинсу подвинуться. Замерцали огни, операторы нацелили камеры в центр сцены, где прямо из воздуха постепенно проступала некая театрализованная постановка. Мевинс опасливо поглядывал через плечо в зал. Да тут народу — несколько тысяч!

Мерцающие огни на сцене тем временем оформились в человека. Проекция? Да вроде бы нет, похож — пожалуй, даже слишком — на живого актера. Мужчина был одет в тогу и вид имел весьма суровый. Внезапно на него набросилась целая группа людей (тоже в тогах) с кинжалами, и человек растворился в воздухе.

— Итак, кого мы видели? — спросил ведущий и выжидающе взглянул на Мевинса. — У вас тридцать секунд.

Они вновь оказались посередине сцены; на них уставились объективы камер, микрофоны ловили и усиливали каждый звук. Зрители в зале тихонько подбадривали Мевинса, а тот не спешил отвечать. Не потому, что не знал ответа, просто все еще не опомнился. Нельзя же так сразу брать его в оборот.

И вот, когда оставалось всего пять секунд, он наконец промямлил:

— Это был Юлий Цезарь.

— ВЕРНО! — прокричал ведущий, и зрители взорвались овацией. Отвечая на два следующих вопроса, Мевинс безошибочно узнал Марию Антуанетту и Адольфа Гитлера. На этом игра подошла к концу, и выяснилось, что Мевинс выиграл небольшое имение в округе Вестчестер (налоги за которое уплачены на десять лет вперед), пару пони для игры в поло, датского дога и еще кое-какие полезные мелочи.

Мевинса хлопали по спине, совали ему в руки ключи; софиты слепили глаза, толпа ревела; вокруг летали камеры, снимая счастливчика со всех ракурсов…

Под таким внезапным натиском Мевинсу не оставалось ничего другого, кроме как хлопнуться в обморок.

Очнулся он на койке и сразу решил, что попал в больницу: его окружали белые стены, белый пол и потолок. Мевинс моргнул, потянулся, разминая тощие руки. Кажется, он похудел. Интересно, что за звук его разбудил?

Вроде бы в стекло стучат.

Насилу поднявшись с койки, Мевинс подошел к окну и открыл его. Снаружи, цепляясь за карниз, висел бледный от натуги мужчина. До земли было три этажа. Мевинс помог ему подтянуться и перелезть через подоконник, от души надеясь, что перед ним не преступник. Впускать бандитов — это пособничество и укрывательство.

— Видел вас на передаче, — сказал незнакомец, оправляя свободного покроя пиджак и опуская коренастое тело в кресло. — Держались молодцом.

— Спасибо, — ответил Мевинс и оглядел себя. На нем была только бесформенная белая сорочка. Должно быть, больничная пижама. Свои вещи Мевинс обнаружил в маленьком шкафу и быстренько переоделся.

— Очень жаль, что вы не приняли предложение «Стерлинга», — сказал незнакомец. — В этом случае вы прошли бы полную программу адаптации. «Стерлинг» — компания, которая работает с достоинством, с бухты-барахты не действует. На ваше счастье, еще есть время исправить ошибку.

С этими словами он извлек из кармана стопку бумаг:

— Надо лишь подписать этот договор…

— Погодите минуточку, — решительно оборвал его Мевинс. — Для начала я бы хотел увидеть президента страны. Можете устроить? У меня к нему несколько вопросов. Или — если сам президент занят — я могу поговорить с его помощником.

— Я — один из его помощников, — сказал коротышка.

— Правда? Тогда почему работаете на «Стерлинг»?

— Простите, я совсем забыл: вы ведь не ориентируетесь в нашем времени. Нуте-с, и что же вы хотели знать?

— Атомная война была? — спросил Мевинс. — Что у вас произошло?

— Ну-у, — протянул коротышка, беспокойно поглядывая на дверь. — Времени на болтовню особо нет, но, в общем, дело было так. Эпоха, из которой вы прибыли, стала начальным этапом новой эры. Уже в ваше время несколько группировок развернули борьбу за власть. Первая группировка — политики всех мастей, представлявшие, как им казалось, разные идеологии. Вторая — предприниматели, крупные и мелкие, из всех областей. Третья — владельцы индустрии развлечений. Успеваете?

— Неужели все было так? Ни за что бы не подумал. Ладно, продолжайте.

— Сейчас полным ходом, подобно спорам грибов, распространяется влияние индустрии развлечений. Все — из-за телевидения. Их план начал осуществляться еще в ваше время: сперва они хотели внедриться по телевизору в каждый дом нашей страны, затем, по мере развития, и на всей планете. А уж когда научились передавать цветную картинку, люди посходили с ума. Им гораздо интереснее знать, что думает их любимый комик или как развлекаются актеры. Народ не волнует, какие услуги предлагают предприниматели или о чем ведут дебаты политики.

Телевикторины стали самым зрелищным и массовым аттракционом.

Тогда правительство обложило передачи налогами и стало контролировать, что и в каких количествах выигрывают участники.

Впрочем, у националистического правительства не было ни единого шанса, — продолжал представитель «Стерлинга». — Им не хватает популярности. Законы создаем мы. Говоря «мы», я подразумеваю ведущую компанию всемирного вещания. У кого самые рейтинговые передачи, тот и заслуживает власти. Воля и глас народа — вот что определяет истинного лидера.

Правда, — закончил рассказ коротышка, — в последние годы все идет не так, как нам бы хотелось. И тут мы подходим к сути моего визита. В качестве представителя «Стерлинга» я уполномочен предложить вам…

Мевинс так и не узнал, что хотел предложить ему коротышка. Дверь распахнулась, и в палату вошел его давешний проводник.

— Какая бестактность, Чарли, — печально произнес Тейлор. — Этот человек принял от нас призы, а значит, он — наш.

— Если только не подпишет «Тридцать вторую форму», — возразил Чарли. — «Стерлинг» предлагает ему…

Не дав Чарли договорить, Тейлор выкрикнул:

— Взять его!

В комнату ворвались четверо мужчин, схватили коротышку и выволокли его вон.

— И в наше время никуда не деться от мошенников, — сказал Тейлор, утирая испарину с круглого лица. — Прошу простить, что мы вчера буквально затащили тебя на сцену, не дали опомниться. Все дело в обещании зрителям — а их у нас сейчас девятьсот миллионов. Так вот, мы обещали почтенной публике показать тебя именно в той самой передаче. Не могли же мы обмануть ожидания такой аудитории! Смею заверить, «Стерлинг» приготовил то же самое: они хотели показать тебя своим зрителям.

— Как меня вообще можно пообещать? — возмутился Мевинс. — Откуда вы узнали о моем прибытии?

— О, твое имя вошло в анналы истории с того момента, как ты отправился в будущее, — ответил Тейлор. — Пятьдесят лет мы готовились к твоему приходу. Однако пора бы наведаться в твое имение.

Шофер отвез их на аэродром, который располагался на месте бывшего Центрального парка. Там уже стоял под парами частный самолет. Капитан, четко салютуя, поприветствовал их на борту.

Имение Мевинсу досталось просто потрясающее: добротный каменный особняк на лесистом участке земли площадью гектаров в сорок. У дверей, заливаясь радостным лаем, хозяина встречал щенок датского дога. За порогом ждали слуги, — поприветствовав Мевинса, они поспешили тихо отойти прочь. А еще ему навстречу вышла шикарная юная брюнетка.

— Ее ты тоже выиграл, — подсказал проводник, заметив, как оторопел Мевинс.

— Разве так можно? — растерялся Мевинс. — Разве она не свободна, как мы?

— Свободу я потеряла, — не слишком печально ответила девушка. — Точнее, проиграла на викторине. Такое, знаете ли, случается.

— Ну все, задерживаться нам нельзя, — сказал проводник. — В полдевятого вечера у нас эфир.

Мевинс поздоровался с девушкой за руку, затем его посадили в самолет и отвезли в Нью-Йорк, там на «кадиллаке» с шофером доставили в ресторан, оттуда — на пресс-конференцию и после — в здание «Юнайтед».

Шоу, на взгляд Мевинса, устроили сумбурное. Толпы ярко одетых комиков, боксеров, артистов и фокусников стремились поразить зрителя мастерством публичного выступления. Кульминацией программы стало аква-шоу: в студию вкатили прозрачный резервуар с водой, внутри которого ныряльщик боролся с осьминогом.

К вящей забаве публики, в представлении заставили участвовать и Мевинса: он, как заведенный, скакал через препятствия, затем исполнил номер в паре с одной из танцовщиц. Разум застило туманом, и Мевинс почти не сознавал, что делает.

Под конец выяснилось, что он выиграл штат Калифорния.

— Через пару дней можешь приступать к губернаторству, — добродушно улыбаясь, сказал Тейлор. — Дружище, ты просто великолепен! Такого рейтинга у нас не бывало с тех пор, как мы для серии передач вызвали дух Чингисхана.

Он похлопал Мевинса по спине:

— Шофер отвезет тебя в имение. Я заеду за тобой завтра.

«Кадиллак» с включенной сиреной летел по городу в сторону Центрального парка; мимо проносились огни Нью-Йорка. Мевинс сам не заметил, как оказался у порога своего дома в Вестчестере.

— Вот, выпей. — Брюнетка протянула ему бокал, и Мевинс залпом его осушил. Напиток обжег горло и пищевод, зато через мгновение Мевинс вновь ощутил себя полным сил и энергии. И тут же поделился впечатлениями от шоу.

— Представляешь, я выиграл штат Калифорния, — завершил он рассказ. — Или надо мной шутят?

— Этого-то я и боялась, — вздохнула брюнетка. Мевинс никак не мог определиться насчет ее внешности: роскошная она девушка… или просто красавица? В конце концов он решил, что брюнетка — очень эффектная особа, и на том и успокоился.

— Будь осторожен, — предупредила она. — В прошлый раз народ долго не мог успокоиться. К тому же ты мужчина довольно привлекательный. Хоть и староват для меня на несколько сот лет.

Глупая шутка, но Мевинс расхохотался. С каждым мгновением его разбирало все сильней и сильней… Должно быть, из-за спиртного. Он поцеловал девушку, и та не стала сопротивляться.

На следующее утро Мевинс с брюнеткой, которую, как оказалось, зовут Энн Роджерс, выбрались на конную прогулку. Пони взяли резвый темп, пожалуй, даже чересчур резвый — не успевал Мевинс подумать, что надо бы повернуть, как лошадка под ним сама разворачивалась. Денек, в целом, выдался замечательный. Энн собрала корзинку для пикника, и они пообедали на холме с видом на Гудзон. Эх, вот если бы все так и длилось…

Но Мевинсу предстояло выступить в очередной викторине, и надо было еще управлять Калифорнией!

На обратном пути Мевинс рассказал Энн про Карпентера и его лабораторию на Тридцать девятой улице, про капсулу времени. Подумав немного, Энн улыбнулась и снова предупредила:

— Будь осторожен сегодня.

— Почему?

— Не знаю. Просто будь осторожен.

Вечером на самолете прилетел Тейлор и, как обычно, поспешил забрать Мевинса. Тот попытался отказаться, мол, не хочет он больше участвовать в шоу, однако Тейлор перебил его:

— Плакаты с твоим портретом уже расклеены по всей стране! — Крепко ухватив Мевинса под локоть, Тейлор провел его в студию. — Мордашка у тебя что надо, фотогеничная. Этот твой испуганный, беспомощный взгляд отлично привлекает аудиторию, девчонки от тебя просто балдеют. К нам тоннами идут письма из Южной Африки, Китая, Финляндии…

— Я больше не появлюсь перед камерой, — сказал Мевинс, останавливаясь у дверей лифта.

— Конечно же, ты шутишь, — беззаботно ответил Тейлор. — Отказаться от эфира, когда компания просит, — это, знаешь ли, федеральное преступление.

— С какой стати? — возмутился Мевинс.

— Ты не забыл, что законы придумываем мы? — добродушно напомнил толстяк. — И потом, ты нам нужен позарез. «Стерлинг» из кожи вон лезет, чтобы нас обогнать. Следующий победитель их викторины получит участок на Марсе: кусок планеты площадью в миллион квадратных километров! «Транс-Уорлд» готовит масштабные гладиаторские игры: триста бойцов и целый зоопарк. — Оглядевшись, он тихонько добавил: — Только между нами: на игры я бы и сам не прочь посмотреть.

— Миллион квадратных километров на Марсе! — ахнул Мевинс. — Как победитель получит выигрыш?

— Как-как? Как и все, — ответил Тейлор. — Ты, главное, не переживай. Мы приготовили нечто повнушительнее… Удачи тебе!

Из уважения к Мевинсу, темой игры выбрали нравы и обычаи двадцатого века. Перед началом показали реалистичное шоу на тему четырех мировых войн, затем представили еще девятнадцать участников состязания — они прошли в финал, победив в других викторинах. Правда, большинство отсеялось еще в самом начале: двадцатый век для жителей нынешней эпохи был загадочной и малоизвестной эрой. В конце концов у Мевинса осталось всего два соперника.

Ведущий задал очередной вопрос:

— Вымышленный персонаж, животное из семейства зайцев или, если точнее, зайцеобразное. Отличительная и самая яркая черта его характера — безумие. Кто это?

Один из участников совершенно растерялся и не сумел ответить. Второй, на последней секунде, выдал:

— Мартовский заяц?

— Неплохой вариант, — сказал ведущий, — но, боюсь, вы не правы. Итак, ваша очередь, мистер Мевинс…

— Багз Банни, — выпалил Мевинс и тут же пожалел об этом.

— АБСОЛЮТНО ВЕРНО! — прокричал ведущий, и наступила мертвая тишина. Двое проигравших финалистов получили утешительные призы: двадцать необлагаемых налогами миллионов долларов одному и Британский военно-морской флот (весь, до последней гребной шлюпки) — другому.

Мевинс чуть ли не физически чувствовал, как тишина расползается по всему миру. Люди планеты застыли в ожидании: что же получит победитель?

— Гран-при, — благоговейно произнес ведущий, — венец почти трех сотен лет лидерства «Юнайтед». Мы дарим вам…

Под пение труб на голову Мевинса возложили корону.

— …титул короля Земли!

Вот тут они явно перегнули палку. Возмущенные до предела зрители поперли на сцену, и Мевинс, сунув корону под мышку, поспешил убраться прочь. Пока толпа, готовая линчевать любого, кто попадется на пути, крушила студию, он через черный ход выбежал на улицу. Вокруг не было ни души — манхэттенцы сидели по домам, следя за ходом викторины. К счастью, удалось поймать одинокое такси. Мевинс попросил водителя отвезти его на Тридцать девятую улицу, к дому, где осталась капсула времени. Без гроша в кармане, он расплатился с таксистом короной и вылез из машины.

У подъезда его встретила Энн. На руках она держала щенка дога.

— Так и знала, что ты придешь сюда, — сказала она.

— Я возвращаюсь к себе, — запыхавшись, ответил Мевинс.

— Я, пожалуй, с тобой. Скоро здесь такое начнется… К тому же я хочу переселиться в тихое, спокойное местечко. Вроде твоего примитивного мира.

Чуть помявшись, она смущенно взглянула на Мевинса и добавила:

— Если ты, конечно, возьмешь меня с собой.

Вниз по Седьмой авеню уже неслась разъяренная толпа. Мевинс схватил Энн за руку и вбежал в дом. Сказать, как сильно он хочет забрать ее к себе, можно и потом.

Наверху, в опустевшей лаборатории Карпентера, рыскал чужак: амбал выше метра девяносто, плечистый и накачанный. Щенок на руках у Энн заскулил.

— Че надо? — спросил здоровяк.

— Это… мое устройство, — пробормотал Мевинс.

— Разбежался! Я выиграл его сегодня в викторине «Стерлинга». Вот только разберусь, как эта штуковина работает.

Мевинс принялся лихорадочно искать взглядом что-нибудь поувесистее. Снизу доносились крики и топот множества ног.

— А я слышал, — быстро проговорил Мевинс, — что ты выиграл три горы в Гималаях.

— Чего? — не понял амбал.

— Верно, — подыграла Мевинсу Энн. — Твой номер вытащили из лототрона. В придачу к горам тебе достался самолет и собачья упряжка.

— Да, и еще зáмок, — продолжал заливать Мевинс, видя недоверчивое выражение на лице здоровяка, — который «Стерлинг» построит на любой из твоих гор, только ткни пальцем. Плюс трехгодовой запас отборного мяса. Надо лишь прийти к ним в студию…

Толпа подбиралась все ближе, щенок тихо скулил.

— …в ближайшие пять минут.

Хватив ртом воздух, мужчина почесал в затылке и бросился в коридор. Оттуда почти сразу же донеслись злобные крики.

С безумной быстротой Мевинс запихнул Энн и щенка в капсулу, улегся сам и захлопнул люк.

— Закрой глаза, — велел он девушке и начал нажимать кнопки на панели управления. Обратное путешествие оказалось не столь приятным, как прыжок в будущее. Несколько секунд Мевинса будто выворачивало наизнанку; мир словно проносился мимо на запредельной скорости.

Когда все прекратилось, он открыл глаза. И увидел Карпентера — тот гордо улыбался и радостно махал ему руками. Мевинс вылез из капсулы, моргнул и потряс головой. Следом капсулу покинула Энн со щенком на руках.

— Как насчет интервью? — На Мевинса гуртом набросились восемь или девять репортеров, и вообще в лабораторию набилась туча народу. Все они возбужденно кричали и хватали Мевинса за одежду. Пять телеоператоров сбили с ног фотокорреспондента, лишь бы занять удачную позицию для съемки.

— Замрите! — попросил один. — Какой классный испуганный вид! Дамочки оценят!

Мевинс устало привалился к стене. Энн подошла к нему и спросила:

— Почему ты сразу не предупредил? Здесь все как у нас…

Заповедная планета

— Какой хаос! — воскликнул Гик, с прискорбием глядя на некогда прекрасный заповедник.

Ремонтники кивнули и начали раскладывать инструменты.

Гик безрадостно огляделся. Заповедник являлся одной из достопримечательностей Центральной галактики. Живописная страна чудес привлекала туристов из самых отдаленных уголков Вселенной. И вот планета обезображена.

С первого же взгляда выяснилось, что не хватает многих видов заповедных животных. Так же как и целых классов птиц. Куда-то пропало большинство насекомых. Редкие растения исчезли без следа.

— Что сделано, то сделано, — вздохнул Гик. Теперь его задача — восстановить разрушенное. Вот только с чего начать? С лесных массивов?

Включив свое чувство глиже, Гик увидел, что в заповеднике повреждено практически все, включая недра.

— Подумать только, — громко произнес он. — Четыре безумца — и такой беспорядок!

Ремонтная братия немедленно подняла головы. Слабоумных рабочих завербовали на небольшой планете Лиз, что на крайнем востоке Центральной галактики. Новости там распространялись с черепашьей скоростью.

— Четыре безумца, сэр? — переспросил один из ремонтников, демонстрируя типичную лизианскую непосредственность.

— Два безумца и две безумицы, — уточнил Гик. — Остальное выстроите путем умозаключений во время работы.

Но никто из обитателей отсталой планеты Лиз не знал, как путем умозаключений выстроить целую историю, основываясь на двух несвязанных фактах.

— Значит, узнаете все, когда вернетесь домой, — сказал Гик.

Рабочие запротестовали. Вид разрушенного заповедника вызвал шок даже у них, несмотря на их притупленные чувства. Ремонтники хотели знать, как все произошло.

— Нет, — отрезал Гик.

— Сэр, — сказал рабочий, — мы будем работать лучше, если будем знать, что же все-таки случилось.

— С чего ты взял?

— Сэр, но ведь доказано, что побуждающие мотивы усиливаются в геометрической прогрессии, когда ограниченные в целом причины любых необратимых действий…

— Вот только не надо вашей ужасной гиплоксианской психологии, — оборвал его Гик. Трудно сохранить самообладание, когда тебе начинают читать лекции слабоумные! Кроме того, терминология у них безнадежно запутана.

Ремонтники столпились вокруг него, потеряв всякий интерес к предстоящей работе. Их туповатые физиономии выражали страстное желание знаний.

— Ну ладно, — сдался Гик. — Я расскажу вам начало, а остальное домантурите сами. Идет?

История началась некоторое время назад. Два психиатра — Олг и Луум — возвращались на корабле в свою психбольницу, расположенную в северном полушарии галактики. Они доставляли особый груз: четырех психотиков — двух мужчин и двух женщин — в четырех клетках, обитых изнутри мягким материалом.

Путешествие через полыхающий центр галактики было долгим и опасным. Психиатры прокладывали путь сквозь скопления ослепительных белых супергигантов, тусклых красных карликов и обжигающих голубых великанов.

Четыре психотика, накачанные транквилизаторами, безмятежно спали.

Психиатры устали и томились жаждой. Завидев пришвартованный к темной звезде уютный павильон «Освежающие напитки», они с вожделением уставились на него.

— Дело — прежде всего, — поторопился заявить Олг.

— Точно, — подтвердил Луум, свесив изо рта все свои языки. — Но если быстренько и всего по одной…

Больше аргументов не потребовалось. И действительно, пациенты благополучно пребывают в стране грез. Из-за своей удивительно короткой продолжительности жизни они, скорее всего, умрут еще до того, как корабль доберется до психбольницы в далеком северном полушарии. Казалось, несколько минут ничего не изменят.

Поэтому они бросили якорь и не мешкая отправились в «Освежающие напитки». Там они приняли по два виша на нос и поспешили назад. Хотя они и отсутствовали всего ничего — по собственной шкале времени психиатров, — корабль с психотиками успел исчезнуть.

— О нет, — прошептал Луум.

— О да, — вздохнул Олг. Они не учли высокую скорость обмена веществ у психотиков, соответствующую их продолжительности жизни. Несколько минут, которые Олг и Луум отсутствовали на корабле, могли стать месяцами для их подопечных. Вполне достаточно, чтобы прийти в себя, освоить управление кораблем и смыться.

— Нам нужно срочно их разыскать! — воскликнул Луум. — Пока они не высадились на какой-нибудь цивилизованной планете.

— Не беспокойся, — сказал Олг. — Любой цивилизованный народ тут же вернет их или их тела в нашу больницу.

— Вернут, если обнаружат! Ты вспомни, хитрости психотиков нет предела. Они могут приземлиться ночью и разбежаться в темноте. Господи, да они способны на что угодно! Они же взорвут планету, если смогут!

— Эти смогут, — подтвердил Олг. — Но не будем волноваться раньше времени. — Он быстро смотался в «Освежающие напитки», принял еще один виш и реквизировал корабль хозяина павильона. Психиатры сели в судно и безнадежно переглянулись. Вокруг сверкало великое множество звезд Центральной галактики — миллионы солнц с десятками миллионов планет.

— Думай, — сказал Олг. — Что бы ты сделал, будь ты психотиком?

— Я бы слалангнул.

— Вот давай и попробуем.

Они быстро слалангнули корабль в монорадическое пространство, протяженность которого не превышает семидесяти метров в длину. Оно хорошо освещено, и там трудно укрыться. К досаде психиатров, беглецов там не оказалось.

— Обидно, — сказал Луум. — Здесь искать было бы проще всего.

— Н-да. Придется осмотреть все окрестные планеты.

— Я знаю, как вычислить беглецов.

— Как?

— Когда они взорвут планету, мы обязательно увидим вспышку.

В нарушение всех галактических правил движения они разогнали корабль до максимальной скорости и взяли курс на Птис — ближайшую обитаемую планету.

— На этом все, — сказал Гик рабочим. — Остальное домантурите сами. А сейчас за работу!

С помощью чувства глиже он просканировал поверхность планеты. Увиденное не порадовало. Все полезные ископаемые выпотрошены из земли. Вода — загрязнена, леса — уничтожены, почва — варварски перекопана.

— Ты и ты! — приказал Гик. — Спустите железную руду на километр под землю и рассредоточьте ее там. Ближе к поверхности разместите цветные металлы. Давайте же, начинайте!

Большинство рабочих домантурило продолжение истории. Грустно улыбаясь, они принялись за работу.

— Сэр, — обратился один из ремонтников. — Некоторым из нас все же не удалось домантурить.

— Почему?

— Мы очень глупые, — застенчиво сказал рабочий.

— Оно и видно. Но ведь мантурить умеет каждый!

— Только не мы, — горестно признал рабочий.

— Хорошо, я расскажу вам еще немного. Тогда вы сможете индуктировать остальное. Индуктировать-то вы умеете?

Рабочие кивнули. Гик окинул взглядом окрестности, убедился, что команда, восстанавливающая недра, занялась делом, и продолжил рассказ.

Планета Птис доложила, что у них нет никаких признаков психотиков. Поисковые партии на Клиш и Йегл тоже не нашли ничего. Никаких сообщений ни с Маверни, ни из системы Калден, ни от Конфедерации Хабоксу.

— Пока безрезультатно, — констатировал Луум.

— По крайней мере, мы точно знаем, что в непосредственной близости их нет, — сказал Олг. — Действуем дальше. Дай-ка взглянуть на их документы.

— Они остались на корабле.

— Прекрасно! Ты хоть помнишь, к какому классу они относятся?

Луум глубоко задумался:

— Они двуногие.

— Ох!

— Да. Я уверен. Двуногие с обменом веществ по типу двести двадцать четыре и высокой скоростью размножения.

— Это очень плохо.

— И у них чрезвычайно низкая продолжительность жизни, — добавил Луум. — Вполне возможно, они умерли еще в космосе. Но рисковать мы не можем.

— Конечно не можем. Свяжись с Галактическим центром и запроси список всех миров, населенных двуногими.

Пока Луум запрашивал список, Олг обдумывал ситуацию.

Двуногие психотики — это очень опасно.

Из-за их низкой продолжительности жизни Центр обычно не вмешивался в их дела. Скромные и вежливые, двуногие отличались миролюбивым и дружелюбным характером. Но если в их мир запустить четырех психотиков…

Последствия будут катастрофическими!

Двуногие при всех своих ценных качествах — очень уязвимые творения природы. Психотики заразят значительную часть расы двуногих, если получат возможность бесконтрольно размножаться.

Такое уже случалось. Зараженные двуногие были грозой галактики. Они прославились бесконечными войнами против всех и вся. Будучи прирожденными кочевниками, двуногие расползались по космосу, разрушая любой мир, который оказывался у них на пути. Часто они громили планеты исключительно со злости, иногда делали из них заправочные станции или использовали как большие мишени.

Безусловно, беглые психотики направятся в один из миров двуногих. Прилетят и будут маскироваться под обычных жителей, и их поведение примут за чистую монету.

Олг молился, чтобы местные власти проявили бдительность и арестовали психотиков, прежде чем произойдет межрасовое кровосмешение.

Как только Луум получил список, партнеры помчались на ближайшую планету двуногих и связались с представителем власти.

— У вас есть данные по вспышкам психозов?

— Я должен проверить, — ответил двуногий. Он резво взялся за дело, но не успел ничего выяснить, потому что умер.

Олг и Луум прокляли свое невезение. Им попался мир с необычайно низкой, даже для двуногих, продолжительностью жизни.

Кипя от злости, психиатры ждали, пока почившему назначат преемника.

— Итак, в чем дело? — спросил новый представитель власти.

— Психотики, — выпалил Луум скороговоркой, чтобы двуногому хватило времени на ответ. Но несмотря на все старания психиатра говорить очень быстро, по временно́й шкале двуногих это заняло долгие годы.

— Я не совсем пони… — начал двуногий и умер.

Его преемник, к счастью, оказался совсем юношей. Прежде чем умереть от глубокой старости, он успел проверить записи и дать психиатрам отрицательный ответ.

— Такими темпами, — сказал Луум после возвращения на корабль, — мы не поймаем их никогда.

Олг расстроился. Ясно, почему Центр оставил двуногих в покое. С ними практически невозможно разговаривать в рамках одного поколения.

Психиатры понимали, что психотики могли уже начать заражать население. Их потомки распространят семя разрушения дальше. Если так, нужно найти и изолировать зараженный сегмент расы.

— Сколько еще миров двуногих у нас осталось? — спросил Олг.

— Сто четыре.

Без всякой надежды на успех психиатры продолжили путь.

— Дальнейшее очевидно, — сказал Гик. — Теперь вы легко реконструируете события.

Грубые лица рабочих осветились улыбками. Успешно реконструировав события, они вернулись к работе.

Дела у бригады восстановления недр шли хорошо. Гик взялся лично руководить распределением алмазов, чтобы получилось красиво. Другая бригада воссоздавала горные гряды. После этого ей предстояло перенаправить восемь главных рек в их естественные русла, а сотни миллиардов гектаров земли засеять травой.

И это было только начало.

— Полнейший хаос, — проворчал Гик. Принюхавшись, он решил, что воздух нужно вывезти, почистить и только потом предлагать для дыхания…

— Сэр, — раздался голос у него за спиной.

— Я занят, — бросил Гик.

…А после очищения воздуха неплохо бы восстановить его естественный аромат… для этого потребуется несколько миллионов тонн…

— Сэр, — снова раздался голос.

Гик повернулся и увидел крохотного сморщенного рабочего.

— В чем дело?

— Сэр, я не могу реконструировать.

— Не можешь? Чему же тебя учили в школе?

— Очень немногому, сэр, — с несчастным видом произнес маленький рабочий. — Сэр, не расскажете мне конец истории?

— Отстань, — сказал Гик. — Даже без реконструкции ты должен представлять, чем все кончилось.

— Увы, сэр, — ответил маленький рабочий. — Точно не получается. Я усматриваю, конечно, прямую причинно-следственную связь между разрушенным заповедником и побегом двуногих психотиков с последующей расовой реинтеграцией. Но я спрашиваю себя: что это? Точная релевантная связь, прогрессия в логическом арифметицизме? Или здесь присутствует незаметный, но меняющий смысл подтекст? Или это новые возможности установления связи между реалиями разного порядка? Я спрашиваю себя, в соответствии с первой основной гипотезой: была ли это война, была ли она начата родом психотиков с планеты двуногих и стала ли заповедная планета одним из яблок раздора? Если так, то чего мне ожидать — морфологически? Использовался ли заповедник как: а) заправочная станция, б) пристрелочная мишень, в) база общего назначения, — чтобы мне разрабатывать только самый очевидный из вариантов? Или, если взять в качестве основной другую гипотезу, разве не могли беглые психотики оказаться на двух разных планетах двуногих? Я бы отнесся со всей серьезностью к возможности такого развития событий, поскольку, как ни крути, для войны нужны две стороны. Одна неполноценная двуногая раса могла бы, предположительно, оставаться под контролем — или же о ее возникновении доложили бы в Центр. С двумя расами — хотя это всего лишь мое предположение, вытекающее из сомнительной гипотезы, — мы имеем все, как будто бы логичные, предпосылки для войны. Тем не менее, возвращаясь к первой основной гипотезе…

— Избавь меня от своей болтовни! — рявкнул Гик.

— Извините, сэр.

— Во-первых, ты не прав…

— Этого я и боялся. — Рабочий расстроенно шмыгнул носом.

— …и, во-вторых, ты глуп как пробка.

— Это я знаю.

— Возвращайся к работе. Нужно многое сделать.

— Да, сэр.

Сморщенный маленький рабочий отвел назад хвост, готовясь совершить ритуальное самоубийство, вызванное приступом разочарования. Но Гик его остановил.

— У меня нехватка рабочих рук, — сказал он. — Если пообещаешь сразу же вернуться к работе, то я расскажу, чем все закончилось.

— Я обещаю, сэр!

— Отлично. Итак…

Проверив пятьдесят четыре мира, психиатры так и не обнаружили следов сбежавших психотиков. Они обшарили почти всю Вселенную, и, согласно намеченному плану, поиски подходили к концу.

Совершенно ясно, что исходные сумасшедшие давно мертвы. Теперь главная проблема — их потомки, если таковые имеются.

Когда они следовали к пятьдесят пятому миру двуногих, Луум засек биение на волновом детекторе. Он подстроил фокус, и биение превратилось в типичный для психотиков ритмический узор, причем явно усиленный.

Коллеги уточнили местоположение и помчались туда, игнорируя все ограничения скорости. Добравшись до места, экстренно приземлились.

Перед ними предстал странный мир. Обычно двуногие четко придерживались норм размножения, поскольку страдали легкой формой клаустрофобии. Но здесь они плодились как кролики.

Даже при беглом взгляде все признаки заражения были налицо. По всей планете бушевали войны. Миллионы особей голодали. Многие миллионы страдали от болезней и увечий. С помощью мысленного сканирования психиатры обнаружили, что огромное население неспособно было ни прокормить себя, ни контролировать рождаемость.

Бесспорное доказательство безумия.

А хуже всего то, что взаимопомощь, которую так высоко ценят двуногие, здесь проявлялась в лучшем случае эпизодически. В довершение ко всему, местные жители искусственно поделились на расы и субрасы и придумали разные классификации внутри классификаций. А это уже являлось окончательным доказательством психоза. Ведь на самом деле все двуногие — дети одной, и только одной, расы.

Стало ясно: именно здесь когда-то и высадились психотики.

— На повестке дня один вопрос, — сказал Луум, — сколько еще миров они заразили? Сколько планет взорвали, ограбили, разгромили, сделали непригодными для жизни?

Ответ казался очевидным: много. Двуногие — прирожденные космические путешественники, а невменяемые двуногие так и вообще постоянно бродили меж звезд. Мысленно просканировав планету, психиатры начали анализировать информацию.

Первым ответ увидел Олг. Сначала он не поверил. Потом ответ увидел и Луум.

— Эти двуногие, — изумился Луум, — никогда ни с кем не контактировали. Они так и не вышли в космос!

Невероятно, но факт: местные двуногие не сумели освоить космические путешествия. И у них не было соседей, которые помогли бы им.

Олг внимательно просмотрел список миров двуногих. И тогда все окончательно встало на свои места.

Эта планета не была миром двуногих. Сумасшедшие расплодились в заповеднике!

— Вот так, — сказал Луум. — Четверо безумцев приземлились в заповеднике, где никто и не подумал бы их искать. Их потомки одичали, размножились…

— Еще как размножились!

— К сожалению. Все они — потомки безумной четверки.

— Они основательно поизмывались над заповедником, — сказал Олг. — Придется временно реклассифицировать его. Как туземцы прозвали свою планету?

Луум мысленно поискал ответ.

— Они называют ее Землей.

— Вызывай ремонтную бригаду, — сказал Олг. — И поторопись, пока местные не разорвали планету на части.

— По крайней мере, — подытожил Луум, — они не заразили ни одного нормального мира.

— Вот, значит, как, — сказал маленький рабочий.

— Именно, — кивнул Гик. — И теперь не кому-нибудь, а нам с тобой предстоит восстанавливать безжалостно убитую планету.

Рабочий взял в руки инструменты. Потом снова повернулся к Гику.

— А где же ее жители? — спросил он.

— Да уж точно не здесь, — рассеянно ответил Гик. — Психотикам место в лечебнице, в мягких клетках. — Он помолчал немного. — Само собой, местные очень расстроились на этот счет. Думаю, психиатрам потребовалось семь миллиардов смирительных рубашек… а теперь наконец не будешь ли ты так любезен приступить к работе?

Маленький рабочий кивнул и с ювелирной точностью начал воссоздавать раздробленную гору.

Жрун

Ложке не нравилось.

Ложке очень не нравилось, что в ней сидит Жрун. Но она ничего не могла поделать.

— Ну же, солнышко, еще одну ложечку, — говорила мама, склонившись над высоким детским стульчиком. От нее пахло приятным и теплым.

Мама не знала, что в ложке сидит Жрун. И папа не знал, хотя из-за него все и началось. Знал только Пушок, но ему было все равно.

— Солнышко, съешь. Это чудный сливовый пудинг. Ты же любишь сливовый пудинг. Ну же, малыш…

Малыш плотно сжал губы и решительно отвернулся. Да, он любит сливовый пудинг, но сейчас в ложке сидит Жрун. Жрун обидит его. Это малыш знал точно.

— Ладно, — сказала мама. — Все — значит все. — Она выпрямилась и вытерла малышу рот. Потом взяла тарелку со сливовым пудингом в одну руку и ложку в другую. Мама высокая и светлая, хотя не такая высокая, как папа. А папа не такой светлый, как мама. Вот почему малыш любит маму больше.

— Джим… ты не…

— Нет! — отрезал папа. Он сидел за рабочим столом над ворохом бумаг.

— Ты же не знаешь, что я хотела спросить, — тихо сказала мама. Она всегда говорила тихо, когда папа отвечал ей таким тоном.

Жрун услышал, ухмыльнулся и толкнул ложку.

— О черт! — Мама наклонилась, чтобы поднять ложку. — Пудинг испачкал ковер. Отмоется или нет?

— Не спрашивай меня, — пробормотал папа, склонившись над бумагами.

Во всем виноват папа. Если бы он не рассердился утром на маму, Жрун не явился бы. Но папа рассердился, и Жрун пришел. Он приходит всегда, когда кто-нибудь злится. Он так питается.

Жрун часто навещает людей этажом ниже, потому что они вечно орут друг на друга. Папа и мама посмеивались над людьми снизу. Но это не смешно! Только не тогда, когда там Жрун!

Мама унесла ложку на кухню, но ложка уже не была опасной. Жрун покинул ее и теперь медленно кружил по гостиной, высматривая, во что бы войти. Он пролетел вокруг люстры, заставив свет мигать. Малыш следил за ним широко раскрытыми глазами. Потом захныкал.

— О боже, — вздохнул папа, отрываясь от бумаг. — Неужели мне не дадут хоть немного покоя — даже воскресным утром?

— Может, он хочет еще молока? — спросила себя мама. Но Жрун уже вкусил папиного раздражения, и это сделало его сильнее. Он метнулся через комнату и запрыгнул внутрь папиной ручки.

Увидев это, малыш начал трясти стульчик и расплакался по-настоящему.

— Черт возьми! — крикнул папа и бросил ручку. — Ну вот, клякса! Я не могу сосредоточиться, когда так шумно!

Жрун заставил папу злиться на малыша, хотя на самом деле папе мешал работать именно Жрун. Жрун очень умный.

— Ему всего одиннадцать месяцев, — сказала мама. Жрун попробовал ее голос на вкус и остался доволен. — Мне очень жаль, что тебе не подходят его манеры.

Впервые мама сердилась все утро напролет. Она ничего не сказала, когда папа пожаловался на подгоревшие кексы, хотя в этом была не ее вина: это Жрун заставил духовку нагреваться чересчур быстро. Она не стала оправдываться, когда папа обвинил ее, что она прячет его сигареты, хотя это Жрун столкнул их за письменный стол. А когда у папы устали глаза, потому что Жрун мельтешил над газетой, мешая ему читать, и папа сделал маме замечание, что она не укладывается в семейный бюджет, мама опять ничего не ответила.

Но теперь она разозлилась.

Папа начал жалеть о своем поведении, но Жрун тут же сдул со стола все бумаги, притворившись сквозняком из окна.

— Все утро наперекосяк, — скривился папа.

— Он сейчас успокоится. — Мама взяла малыша, подняла вверх, вверх, вверх — и опустила на ковер гостиной.

Папа собрал с пола бумаги, вытер у ручки перо, достал сигарету. Прикурил, хоть Жрун и пробовал задуть спичку, и вернулся к работе. Но успокоиться папа уже не мог.

И Жрун знал об этом. Последний раз, когда Жрун входил в маму, она обожгла руку о плиту, и Жрун несколько часов ел ее боль. А сейчас он ест папино раздражение. Он был очень голоден, и ему хотелось еще больше.

Жрун запрыгнул в резиновую утку малыша, рассчитывая, что малыш не заметит. Но малыш заметил и быстро отполз прочь. Пушок сидел рядом на ковре, наблюдая за происходящим. Пушок не друг. Он тоже видит Жруна, но его это не волнует.

Жрун запрыгнул в игрушечную лошадку рядом с малышом, и малыш снова заплакал.

— О нет, — простонал папа и сжал кулаки.

— Просто у него сегодня плохой день, — сказала мама, не глядя на папу.

— Просто у него не бывает хороших дней, когда я рядом, — сказал папа именно то, что хотел услышать Жрун.

— Это не так…

— Черта с два не так! Успокой его наконец!

Малыш заплакал громче, потому что Жрун стоял теперь прямо перед ним и вращался. Мама взяла сына на руки и стала укачивать.

— Тише, тише, — ворковала она. — Тише, тише, малыш. Там ничего нет. Все хорошо.

Не хорошо, а ужасно! Потому что малыш не может остановиться и папа злится как никогда. Не теряя времени, Жрун закружился над пепельницей, и папина сигарета упала на пол.

— Твоя сигарета! — вскрикнула мама, и папа быстро поднял ее. Но Жрун успел раздуть сигарету, и в ковре осталась дырочка.

— Разве нельзя следить за своей сигаретой? — ледяным голосом спросила мама.

— Не надо меня критиковать, — ледяным голосом ответил папа.

Малыш заревел в полный голос. Он понял, что́ именно замышляет Жрун.

— Ковер еще совсем новый, — сказала мама.

— Он у тебя когда-нибудь замолчит?! — внезапно с отчаянием воскликнул папа.

Мама положила голову малыша на плечо и принялась ходить по комнате, укачивая его. Но ребенок не успокаивался. Он не мог успокоиться, потому что Жрун поедал папин гнев и замышлял что-то очень недоброе. Еще хуже, чем сделал тогда маме.

— Господи, я не могу здесь находиться! — вскричал папа. — Я не могу выносить этот крик, эти слезы и сопли!

— Тогда почему бы тебе не уйти? — крикнула мама в ответ. Она, конечно, не подразумевала того, что сказала; папа, впрочем, тоже. Но они не слушали, что говорили.

А Пушок на ковре ничего не делал. Из-за маминого плеча малыш видел кота, даже когда плакал. Пушок просто лежал, краем глаза следил за Жруном и никак не реагировал. Это, вообще-то, было нечестно после всего, что папа для Пушка сделал.

— Пойду прогуляюсь и выпью! — объявил папа. Он бросил ручку на стол, надел куртку и распахнул дверь.

Мама медленно подошла с малышом на руках.

— И лучше не возвращайся, — очень тихо сказала она.

С радостным свистом Жрун пронесся по комнате, спикировал на кота — тот мявкнул и щелкнул челюстями — и вылетел в дверь. Пушок снова закрыл глаза, а Жрун пролетел мимо папы и опустился на третью ступеньку — ту самую, которую папа хотел починить, потому что она шаталась. Жрун свернулся на ступеньке, поджидая, когда папа наступит на нее.

Почему Пушок ничего не делает? Но Пушку было все равно. Жрун его больше не беспокоил. И не важно, что папа кормит кота каждый день.

Мама и папа не видели Жруна, свернувшегося на третьей ступеньке в ожидании, когда папа наступит на нее. Жрун толкнет папу и позаботится, чтобы тот не удержался. Потом прыгнет на него, когда тот будет падать, и позаботится, чтобы папа ударился побольнее.

Малыш перестал плакать и уставился на третью ступеньку. Жрун в ответ уставился на него. А малыш не сводил глаз с Жруна, который хотел причинить папе боль.

— Он перестал плакать, — сказала мама.

Несмотря на гнев, папа взглянул на малыша. Папа любит его, пусть иногда казалось, что это не так. И сейчас он смотрит на своего сына.

— Интересно, что он увидел? — спросила мама.

— С детьми так бывает, — сказал папа виновато. — Иногда они просто смотрят в никуда.

— А иногда просто плачут без причины, — согласилась мама голосом, в котором звучал вопрос: «Ты правда извиняешься?»

— Наверное, иногда и плачут тоже, — согласился папа. В его голосе звучало: «Да, я был не прав». Он помолчал и добавил: — Прости меня, Грэйс.

— А детский плач действует тебе на нервы, — рассмеялась мама. — Заходи, накормлю обедом.

— Отлично, — улыбнулся папа, и это была очень хорошая улыбка. А вот Жруну она не понравилась. Теперь, когда папа перестал злиться, Жруну больше нечего было здесь делать. Он начал таять и исчез.

— После обеда починю ступеньку, — сказал папа. — А сейчас за стол.

Услышав это, Пушок подбежал к папе и потерся о штанину. Папа наклонился и погладил его.

Но ведь он же не помогал! Вообще!

Тест для варвара

В полночь Джордж Хендрикс стоял посреди гостиной и пытался решить, чего он хочет больше: принять душ или приготовить яичницу? Он чувствовал сильный голод и в то же время потребность ополоснуться. Выбор был не из легких. Хендрикс собрался подбросить монетку, но тут зазвонил телефон.

Хендрикс сразу же снял трубку, надеясь, что на этот раз новости будут хорошие. Надежды, естественно, не оправдались.

— Хендрикс? Можете приехать прямо сейчас? — прозвучал в трубке голос профессора Дженкинса. — У нас чрезвычайная ситуация.

— Что за ситуация? — спросил Хендрикс, свободной рукой прикуривая сигарету. Вот уже неделю он работал с Дженкинсом в одном важном проекте, и пока все шло относительно гладко.

— Лучше приезжайте, — тихо сказал Дженкинс неживым голосом, каким только объявлять конец света. Хендрикс не стал спорить. Дженкинс, известный антрополог, являлся руководителем проекта.

Накинув пальто, Хендрикс поспешил на улицу. Сидя в такси, он гадал, что могло вызвать подобную срочность. Изменилась дата сражения? Они работали в бешеном темпе с тех пор, как приземлился Алмуроа. А если пришелец просчитался на день или два?..

Такси остановилось перед Фондом Эллисона. Хендрикс расплатился с водителем и показал удостоверение охраннику у входа. Внутри его поразила непривычная для ночного времени суета. Спешащих по делам людей было чересчур много, даже с учетом возможного, через три дня, начала войны. Хендрикс спросил у другого охранника, где найти профессора Дженкинса.

— Наверное, наверху, в комнате две тысячи сто двенадцать, с этим пришельцем, — ответил охранник скучающим голосом, как будто инопланетяне появлялись тут каждый день.

Хендрикс взбежал по лестнице на второй этаж. Охранник у комнаты 2112 еще раз проверил документы ученого и впустил его внутрь.

— Здравствуйте, Хендрикс, — приветствовал его Алмуроа, сидя в армированном кресле с журналом в руках. Даже в таком положении инопланетянин поражал своими размерами. Теперь же он встал в полный рост — почти два с половиной метра — и постучал локтем о локоть, как того требовал ритуал. — Я слышал звук множества шагов в коридоре, — сказал он на почти совершенном английском. — Что-то случилось?

— Я тоже хотел бы это знать, — сказал Хендрикс. — Вы не видели профессора Дженкинса?

— Не видел почти восемь часов, — ответил Алмуроа. Инопланетянин был похож на огромного, покрытого темно-коричневым мехом человека с выступающими вперед челюстями и саблевидными клыками. — Надеюсь, ничего страшного не произошло. — Он принялся обеспокоенно расхаживать по комнате. — В ближайшие трое суток ваши корабли должны стартовать с Земли, чтобы вовремя присоединиться к нашему флоту. Если вы хотите отразить нападение Харраг-орды.

Хендрикс кивнул. Насколько он знал, флот Земли к старту готов.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Дженкинс.

— Ага, вот вы где, — сказал он. — Можете пойти со мной?

Хендрикс извинился перед Алмуроа и вышел. Дженкинс быстро шагал по коридору, его длинные темные волосы при каждом шаге взлетали над головой.

— Что все это значит? — спросил Хендрикс, стараясь не отставать.

— Сейчас увидите.

Дженкинс открыл дверь в конце коридора. Хендрикс вошел и остолбенел. В комнате собрались все ученые проекта. Они сидели полукругом, в центре которого стояло существо ростом около метра двадцати. Его кожу покрывала зеленоватая чешуя. Позади на пол свисал длинный шипастый хвост. Отдаленное сходство с человеком портили антенны, торчащие из-за ушей.

Еще один пришелец!

— Ну наконец-то все в сборе, — устало проговорил Дженкинс. — Этого господина зовут Ирик. Он приземлился несколько часов назад. Полиция ООН срочно доставила его к нам. Ирик, вам слово.

Пришелец подергал антеннами и заговорил:

— Господа, мне очень жаль, что встреча двух культур происходит при подобных обстоятельствах. Увы, для церемоний нет времени. Вы в большой опасности, так что буду краток.

Ирик дважды обернул хвост вокруг ноги и облизал губы.

— Я представляю цивилизацию Орджд — древний союз, объединяющий сотни планетных систем. Он создан на добровольной основе с целью поддержания мира, экономического сотрудничества и культурного обмена.

Слирет Пэк, наш ближайший сосед, прошел путь от первобытно-общинного строя до формально-технологически развитой цивилизации за какие-то двести-триста лет…

Хендрикс оглядел собравшихся. Дженкинс едва заметно покачал головой, призывая ученого соблюдать тишину.

— Когда орда вторглась в приграничные области нашей цивилизации, мы были вынуждены защищаться. Война продолжается вот уже почти сто лет, за это время фронт неоднократно перемещался. Ваша планета лежит на пути их нынешнего набега. Вскоре они атакуют Землю.

Пришелец обвел взглядом присутствующих, чтобы понять, как воспринимаются его слова. Явное спокойствие ученых его озадачило.

— По-видимому, вы мне не верите, — заключил он. — Очень жаль. В одиночку цивилизация Орджд вашу планету не защитит, как бы мы ни старались. Лучший выход для нас — отступить на свою территорию и перегруппироваться, оставив вас один на один с врагом. Однако мы чувствуем ответственность за любую разумную жизнь. Поэтому делаю вам предложение. Вы можете добровольно присоединиться к нам. Используя ваши войска и ресурсы, мы организуем оборону Земли. Для этой цели я прибуксировал несколько сотен старых кораблей. Только присоединиться нужно немедленно. Корабли Слирет Пэк на подходе и примерно через три ваших дня будут здесь.

Некоторое время Хендрикс переваривал услышанное. Слова новоявленного пришельца почти в точности повторяли то, что сказал Алмуроа.

— Как выглядят варвары? — спросил Дженкинс.

— Огромные, вдвое выше меня, — ответил Ирик. — С противной коричневой шерстью и мощными челюстями.

Точь-в-точь Алмуроа.

В свою очередь Алмуроа описывал варваров Харраг-орды как карликов-монстров ростом чуть выше метра, коренастых, покрытых серо-зеленой чешуей, с антеннами и хвостами.

Точь-в-точь новоприбывший инопланетянин.

Вопрос — кто из них говорит правду? Очень важный, между прочим, вопрос…

— Вы можете подождать? — спросил Дженкинс у пришельца. — Я хотел бы переговорить с коллегами.

Ирик взмахнул над головой хвостом в знак согласия, и ученые вышли из комнаты.

Алмуроа приземлился первым. Его история почти не отличалась от рассказанной Ириком. Он сообщил, что представляет древнюю миролюбивую цивилизацию Малиг, втянутую ныне в смертельную схватку с жестокой ордой. Он тоже предупредил, что Земля лежит на пути захватчиков. И тоже прибуксировал корабли, оснащенные сверхсветовыми двигателями, способными дать пищу земной науке лет на пятьдесят вперед.

Естественно, земляне не усомнились в его словах. Если кто-то планирует напасть на Землю, люди готовы принять бой. Если для этого придется присоединиться к цивилизации Малиг, Земля сделает это без колебаний.

И вот второй пришелец, также приведший с собой корабли, рассказывает аналогичную историю. И снова Земля не может позволить себе усомниться в его словах. Кто-то собирается напасть на Землю. Но кто именно?

— Невероятная ситуация, — пробормотал Карнье, сцепив пухлые пальцы и угрюмо их рассматривая. — Менее трех суток… Зачем варварам вообще обращаться к нам за помощью?

— Ну это как раз очевидно. Им требуются союзники, — объяснил Хендрикс. — Столетняя война истощила ресурсы, им не хватает живой силы. Перетянув нас на свою сторону, они могут переломить ход войны.

— И естественно, они будут представляться как миролюбивый союз, — добавил Дженкинс. — Завоевателей никто не любит, кроме них самих. Если у варваров умный вождь, он обязательно это учтет.

— Значит, осталось выяснить, кто из них — представитель истинной цивилизации.

— Ну, это не так уж трудно, — заявил Томлинсон. — Нужно провести очную ставку — и, если повезет, один из них расколется.

Все согласились, и Ирика препроводили в комнату Алмуроа.

Когда пришельцы встретились лицом к лицу, воцарилась мертвая тишина. Потом Алмуроа вскочил на ноги, опрокинув кресло.

— Орда умнее, чем я думал, — с горечью произнес он. — Полагаю, он попросил у вас помощи против нас?

— Он говорит, что представляет цивилизацию Орджд, — сообщил Дженкинс.

— Нет такой цивилизации! — выкрикнул Алмуроа. — Эти варвары пойдут на любой обман. Да вы посмотрите на него! Чешуя, хвост с колючками… и все остальное! Все именно так, как я и говорил!

— Значит, он добрался сюда первым, — сказал Ирик, зловеще помахивая хвостом. — Полагаю, вы уже поняли, насколько сомнительны его претензии на цивилизованность?

— Минуточку, — вмешался Томлинсон. На его узком смуглом лице выступил пот. — Вы оба утверждаете, что представляете миролюбивую цивилизацию?

Алмуроа кивнул.

Ирик помахал хвостом над головой.

— И обвиняете другого в том, что он варвар?

— Да.

— Именно.

Возникла пауза, ученые расстроенно переглянулись.

— Предупреждаю, — нарушил молчание Алмуроа. — Скоро сюда нахлынет орда. Если ваш флот не объединится с нашим, мы не сможем помочь.

— Запомните, — грустно произнес Ирик, — примкнув к варварам, вы подпишете себе приговор. Вы поможете им выдавить нас отсюда, а потом Слирет Пэк оккупирует Землю.

— Значит, так, — решительно произнес Дженкинс. — Думаю, оба вы понимаете, в каком трудном положении мы оказались. Вы явились, чтобы нам помочь. Вы представляете разные цивилизации. Мы должны принять помощь только одного из вас. И у нас нет права на ошибку. Но как ее избежать? Не могли бы вы предоставить какие-нибудь доказательства?

— Доказательства? — прорычал Алмуроа. — Да вы посмотрите на него!

Ирик печально улыбнулся, и его антенны сошлись в непонятном жесте.

— Я лишь надеюсь, что вы признаете очевидное, — вымолвил он.

— Итак, — сказал Дженкинс после того, как они проводили Ирика в его комнату, — среди нас есть антропологи, социологи, биологи и психологи. Наверняка мы сумеем разработать тесты, которые выявят, кто из пришельцев варвар, а кто — нет.

— Совершенно верно, — согласился Томлинсон. — Ведь один из них вырос в миролюбивом демократическом обществе с независимой культурой и экономикой. А другой — из тех, чей опыт ограничен войной. Мы проведем подробное собеседование и выясним, кто есть кто.

— Вряд ли варвар хорошо знает историю своего мира, — предположил Карнье. — Такие вещи ему просто не интересны.

Хендрикс кивнул, хоть и не чувствовал уверенности. Он лишь надеялся, что именно так все и будет — легко и просто.

— Нам нужно поторопиться, — сказал Дженкинс. — Скоро два пополуночи. В нашем распоряжении завтрашний день и половина следующего. Потом ООН должна получить четкий ответ. Предлагаю разделиться на две группы и приступить к опросам. А я позвоню в ООН.

Усталой походкой он направился к двери.

Удобно устроившись на пухлом диване, Ирик смотрел в окно на огни города.

— Расскажите, пожалуйста, — начал Хендрикс, — как управляется цивилизация Орджд? На основе принципа разделения власти?

— Безусловно, — без заминки ответил Ирик. — Цивилизация существует в форме свободной конфедерации. Нас объединяет взаимовыгодная торговля и схожая культура.

— Да, конечно, — кисло согласился Хендрикс. Об этом он мог бы догадаться и сам. — Но я имел в виду подробное описание всех звеньев власти.

— Понятно, — сказал Ирик. — Признаться, я не очень-то сведущ в подобных вопросах. Я вырос на приграничной планете и рано вступил в армию.

Томлинсон делал пометки ровным убористым почерком.

— Расскажите, пожалуйста, об основных философских течениях, существующих в вашем мире.

— Это как? — спросил Ирик.

— Во что верит ваш народ? — подсказал Хендрикс.

— Ага, дайте-ка соображу, — сказал Ирик, нервно постукивая хвостом по дивану. — Мы твердо верим в то, что относиться к другим нужно так, как ты хотел бы, чтобы другие относились к тебе. Вот наша основная идея.

И он битых четверть часа разжевывал золотое правило нравственности[382].

— Спасибо, я понял, — перебил его Томлинсон. — Пожалуйста, будьте конкретней. Я подразумевал нечто иное. У вас должно быть в ходу некоторое количество высокоструктурированных теорий, объясняющих происхождение Вселенной, существование высшего разума, сущность жизни и тому подобное…

— Да, все это у нас есть, — подтвердил Ирик. — Но дело в том, что я посвятил себя армии. — Он нервно рассмеялся. — А так, да, все только и делают, что рассуждают о Вселенной и других философских вещах, но меня-то учили командовать и сражаться с варварами. А это требует полной самоотдачи. Ведь мы живем в состоянии войны.

— Странно, что для миссии выбрали именно вас, — заметил Хендрикс.

— Выбор логичен. Это не культурная миссия. Скорее, это вопрос жизни и смерти. Ничего странного, что был послан солдат.

Беседа заняла еще три часа. Ирик не ответил ни на один вопрос: ни об экономике цивилизации Орджд, ни о философских течениях, ни по психологии, ни по законодательству… Все это у них есть, повторял он, причем в изобилии, и всех все устраивает. Но лично ему просто некогда было разузнать об этом побольше.

Томлинсон и Хендрикс пошли посмотреть, как идут дела у другой группы. Они обнаружили в пустой комнате одного Карнье, пишущего комментарии к собственным заметкам.

— Как все прошло? — спросил Томлинсон.

— Ужасно, — признался Карнье, снимая очки и устало потирая глаза. — Знания у Алмуроа весьма поверхностные. Конечно, его история об экспедиции к центру галактики, во время которой он родился и вырос, вполне может быть правдой. Тогда объяснимо, почему в его знаниях такие пробелы. По возвращении из экспедиции он сразу же записался в армию. А что рассказал Ирик?

Томлинсон передал суть беседы.

— Ничего хорошего, — констатировал Карнье. Водрузив на нос очки, он зевнул и поскреб щеку. — Надо бы побриться.

— Обе истории могут быть правдой, — сказал Хендрикс. — Мы же не требуем от земного сержанта развернутых ответов по экзистенциализму или древнегреческой драматургии.

— Дело запутывается все больше, — заключил Томлинсон, тяжело опускаясь в кресло.

Хендрикс закурил и вспомнил, что не спал уже сорок пять часов.

Вошел Дженкинс, на ходу срывая обертку с плитки шоколада.

— ООН снаряжает оба флота, — сообщил он. — Послезавтра от нас ждут четкий ответ. Точнее, уже завтра. Кто-нибудь хочет шоколад?

— Нет, спасибо, — сказал Томлинсон. — Может, они приедут сюда и сами оценят ситуацию?

— Это наша работа. Если не сможем мы, я не знаю, кто сможет. — Дженкинс взглянул на свои часы. — Скоро утро. Всем нам лучше поесть и вздремнуть.

Хендрикс с трудом поднялся на ноги и пошел в кафетерий. Проглотив три бутерброда, отыскал раскладные кровати, заботливо предоставленные армией. Едва коснувшись головой подушки, он уснул.

Томлинсон разбудил его в полдень. Не в силах разлепить глаза, Хендрикс сидел на кровати с единственной мыслью, что завтра — последний день.

— Морган сказал, Алмуроа не пользуется кроватью, — сообщил Томлинсон. — Просто спит на полу. Первобытное безразличие к комфорту, как считаете?

— Возможно, — сказал Хендрикс, разминая затекшую шею. — А как спал Ирик?

— Не знаю, — ответил Томлинсон. — Кажется, его проверял Карнье.

Хендрикс протер глаза и последовал за Томлинсоном по коридору. В пустой просторной комнате три человека крутились вокруг детектора лжи. Карнье надзирал за его настройкой.

— Вы еще не слышали? — спросил он у вошедших. — Ирик спал вниз головой, уцепившись хвостом за потолочный кронштейн. — Карнье просто светился от радости. — По-моему, наглядное свидетельство варварства.

Хендрикс оставил коллег спорить о том, какой способ сна для чего больше характерен, и отправился на поиски Дженкинса.

Антрополог читал записки, которые громоздились перед ним целой стопой. Рядом на маленькой горелке весело пыхтел кофейник.

— Надеюсь, от детектора лжи будет хоть какой-то прок, — сказал Дженкинс. — Но я сильно сомневаюсь. Наливайте себе кофе. Есть какие-нибудь идеи?

— Ни единой, — ответил Хендрикс. — Все еще пытаюсь проснуться.

— Проблема вот еще в чем, — продолжил Дженкинс. — Как можно судить о цивилизации в целом по единственному ее представителю? Можно ли, к примеру, так судить о человеческой расе? Прошу прощения, у меня, кажется, не осталось сахара.

— Я люблю без сахара, — сказал Хендрикс. — А у вас есть идеи?

— Ни одной толковой. Зато ООН уже теребит меня, требуя решения. Они совершенно исключают возможность ошибки.

— Я тоже, — ответил Хендрикс, чувствуя, как оживает после глотка дымящегося кофе.

— Хочу провести несколько тестов на эстетическое восприятие, — признался Дженкинс. — Может быть, удастся за что-нибудь зацепиться. — Он встал и взял со стола портфель. — Вы со мной?

Хендрикс одним глотком допил кофе и поспешил за Дженкинсом.

— Мне интересно ваше мнение о некоторых вещах, — обратился Дженкинс к Алмуроа намеренно повседневным тоном. Он открыл портфель и достал книгу.

— «Той ночью луна окрасилась в цвет крови, — прочитал он без выражения. — Бэт Мастерсон[383], звеня шпорами, шагал прямиком к салуну Келлера. Его пальцы слегка касались черных рукоятей револьверов. Оттолкнув с пути двух бездельников, он подошел к двери бара».

— Очень мило, — сказал Алмуроа, всматриваясь в лицо Дженкинса. Переведя взгляд на Хендрикса, добавил: — Действительно очень мило.

— А вот это? — Дженкинс достал из портфеля другую книгу и тем же невыразительным голосом прочитал сонет Шекспира.

— Тоже очень мило, — сказал Алмуроа, переводя взгляд с одного лица на другое. — Вижу, вы культурные люди.

— А что вам понравилось больше?

— Ну, трудно сказать. — Алмуроа ненадолго задумался. — В первом отрывке, я бы сказал, больше динамики, зато второй, безусловно, более ритмичен. Мне понравились оба.

— А как насчет этого? — Дженкинс показал роскошную репродукцию Моны Лизы.

— Очень красиво, — осторожно сказал Алмуроа.

— А это? — Дженкинс поднял вверх картинку, неумело нарисованную цветными карандашами.

— Какие красивые цвета…

Из музыки Алмуроа понравился Бах, китайский народный хор, Коул Портер и короткая немелодичная частушка, которую Хендрикс сочинил экспромтом.

— Вообще-то, я не силен в искусстве, — напомнил людям Алмуроа. — Я прежде всего солдат.

Выйдя из комнаты, Хендрикс посмотрел на Дженкинса и пожал плечами:

— Похоже, он понятия не имеет о критическом мышлении. — Хендрикс почувствовал, что чаша весов склоняется в пользу другого пришельца.

— Все же не забывайте, — предупредил Дженкинс, — что мы оцениваем искусство с позиции наших эстетических представлений. У него они могут быть совсем иными. Возможно, у него вообще нет основы, на которую он мог бы опереться, чтобы формировать суждения. Предпочтения людей, их реакция на объект искусства, степень их интереса, способность критиковать — все это зависит от нервной системы, окружения и ряда других факторов, не поддающихся учету.

Хендрикс неуверенно кивнул:

— Но от представителя цивилизации Малиг как-то ждешь более определенных суждений.

— Может, с Ириком нам повезет больше, — сказал Дженкинс.

Ирик заявил, что сонет Шекспира — бессмыслица. Отрывок про ковбоя — бред. Мона Лиза безобразна, карандашный рисунок немногим лучше. Бах, китайский хор, Коул Портер и экспромт Хендрикса — все звучало для его ушей как бессвязный шум.

— Вот познакомитесь поближе с цивилизацией Орджд, тогда поймете, что такое настоящее искусство, — заключил Ирик и поскреб хвостом лоб.

— Разумеется, — добавил он, — не следует забывать, что я грубый, неотесанный солдат и по натуре своей склонен резко осуждать ваше искусство.

Что опять-таки ничего не доказывало.

— Беда в том, — заявил Дженкинс позже, — что отрицательный результат ничего не значит. Они оба могли выражать честное мнение. Нужны более убедительные доказательства.

— Может быть, остальные что-нибудь накопали, — предположил Хендрикс.

— Вечером соберем совещание и посмотрим.

На совещании было представлено огромное количество данных, некоторые из них были не в пользу Алмуроа, другие — не в пользу Ирика. Но ничего такого, что позволило бы сделать окончательный вывод.

— Камень преткновения — отсутствие абсолютной шкалы, по которой мы могли бы оценивать «варварство» и «цивилизованность», — сказал Дженкинс. — У нас нет четких шаблонов, нет образцов стопроцентного варвара или стопроцентно цивилизованного существа.

— Но у нас есть собственные стандарты, — возразил Томлинсон. — Можно экстраполировать их…

— И они все равно останутся нашими, — сказал Дженкинс. — Настоящая цивилизация может иметь стандарты, совершенно непостижимые с нашей точки зрения.

— С этим не поспоришь, — согласился Карнье. — Но какой-то критерий все равно нужен.

— Знаю, — вздохнул Дженкинс. — Вот только какой? Предположим, мы докажем, используя наши стандарты, что некий индивидуум цивилизован. А вот по его стандартам наше решение будет ошибочным.

— Хорошо бы придумать какой-нибудь тест, простой и надежный, — мечтательно произнес Хендрикс.

— А вот на это не рассчитывайте, — сказал Дженкинс. — Ваша фантазия беспочвенна. Полагаю, большинство из вас ожидает обнаружить нечто такое, что сразу же все расставит по своим местам. Скажем, один из инопланетян допустит простую, но показательную ошибку, которая сейчас же его разоблачит. В жизни, господа, так не бывает…

Хендрикс подавил улыбку. Именно на это он и рассчитывал.

— Беда теории «показательной ошибки» состоит в том, — продолжал Дженкинс, — что мы можем осудить целую расу из-за отсутствия ораторского мастерства у одного из ее представителей.

— И что теперь? — спросил Томлинсон.

Дженкинс пожал плечами.

— Мы размножили результаты всех тестов, — сказал он. — Пожалуйста, ознакомьтесь, подумайте и постарайтесь прийти к какому-нибудь заключению. Завтра в полдень мы примем решение.

Хендрикс помассировал ноющую шею. На все про все — менее пятнадцати часов: ночь и половина дня, после чего Земле предстоит сделать ставку.

— Вы вольны проводить любые тесты, какие захотите, — добавил Дженкинс. — Желаю удачи.

Хендрикс посмотрел на часы: девять вечера.

С распечатанными результатами под мышкой Хендрикс отыскал пустой кабинет и погрузился в чтение.

Первой шла биология. Согласно отчету, Алмуроа демонстрировал признаки более развитого существа. Его нервная система была похожа на человеческую. В то же время отсутствовал аппендикс. Был упрощенный пищеварительный тракт. Плюс ко всему — дополнительное сердце.

Тем не менее, отметили биологи, Алмуроа — существо плотоядное и приспособленное к ночному образу жизни.

И где здесь признаки цивилизованности?

У Ирика были большие когти, бронированная кожа, хватательный хвост, антенны. Несмотря на его принадлежность к двуногим, биологи сомневались в его родстве с человеком. Из-за нехватки данных они не могли предположить, каково истинное происхождение инопланетянина, но указали на его рептилоидную внешность.

Как выяснилось, в мозгу у Ирика чуть больше извилин и нервная система у него сложнее, чем у Алмуроа. Биологи, правда, не преминули напомнить, что нельзя делать выводы о расе в целом, изучив мозг только одного представителя. Индивидуальные различия бывают очень значительны.

Были тут признаки цивилизованности?

Отчет психологов не был закончен из-за отсутствия стандарта, на котором можно было бы основывать выводы.

Результаты детектора лжи вообще не имели смысла.

Отчет физиологов указывал на чуть более быструю реакцию Алмуроа, которую можно было истолковать и как безотчетный защитный рефлекс, и как хорошо натренированный цивилизованный отклик — смотря какая теория вам ближе.

По мнению физической антропологии, вид Ирика возник в горячем мире, в то время как вид Алмуроа происходил с холодной планеты. Опять-таки истолковывай как хочешь…

Прошло несколько часов. Факты и цифры кружились в голове у Хендрикса. Сначала он склонялся в пользу Ирика. Но, проведя самоанализ, обнаружил, что все дело в размерах инопланетян: большие размеры тела он неосознанно ассоциировал с варварством, а меньшие — с цивилизованностью.

Затем чаша весов склонилась в пользу Алмуроа. Однако, поразмыслив, Хендрикс понял, что для него рептилоидность является синонимом варварства.

Он отодвинул бумаги. Ну разве можно быть объективным в таком важном деле?

Остаток ночи Хендрикс потратил на борьбу с собственными предубеждениями, которые мешали мыслить непредвзято. Цивилизованность, внушал он себе, не имеет ничего общего с внешним видом. Представители цивилизованной расы могут быть пяти метров ростом, говорить ушами и без умолку нести чепуху. А вот ловкие, благообразные и чистоплотные существа на поверку могут оказаться совершеннейшими дикарями.

К утру он уже был готов сдаться. После отсортировки предрассудков в голове осталась пустота.

— У нас есть время для еще одного теста, — сказал Дженкинс, когда все собрались вместе. — Потом придется принимать решение — раз и навсегда. Господа Томлинсон и Карнье разработали тест, и, я надеюсь, он что-нибудь да прояснит.

Они прошли вслед за Дженкинсом в комнату, примыкающую к комнате Алмуроа. Сквозь стену из зеркального стекла они могли наблюдать за пришельцем, оставаясь при этом невидимыми.

В комнату Алмуроа вошел доброволец. Бросив на пришельца презрительный взгляд, он сказал:

— Ладно, парень. Ты уже успел?

— Успел что? — спросил Алмуроа, поднимаясь на ноги.

— Помолиться, чертов дикарь. Теперь-то мы точно знаем, что ты посланник Слирет Пэк!

Алмуроа отреагировал молниеносно. Гневно зарычав, он оторвал человека, словно щепку, от пола и поднял над головой. Доброволец пронзительно закричал, и тут пришелец спохватился.

— Прошу прощения, — сказал он, с осторожностью ставя человека на ноги. — Мы, солдаты, парни темпераментные. Я погорячился.

Доброволец с побелевшим лицом пятился к двери.

— Вам больше нечего бояться, — заверил Алмуроа. — Вообще-то, я существо цивилизованное, несмотря на вспыльчивый нрав. Раз уж ваш народ предпочел ошибиться, я с этим ничего не поделаю. — Он уселся обратно в армированное кресло. — Надеюсь, ваши дети простят вас за то, что вы собираетесь сделать.

— Видали? — Карнье толкнул Хендрикса в бок. — Примитивные, едва сдерживаемые эмоции. Он себя выдал.

— Будь он цивилизован, — заметил Хендрикс, — его реакция на нашу глупость, возможно, была бы такой же.

— Не путайте божий дар с яичницей, — промолвил Карнье с отчаянной уверенностью. — Он выказал реакцию дикаря!

— Теперь протестируем Ирика, — сказал Дженкинс.

Потрясенный доброволец согласился повторить опыт при условии, что его подстрахуют.

— Ладно, парень, — обратился он к чешуйчатому Ирику. — Ты все успел?

— А что я должен был успеть? — удивился Ирик.

— Помолиться, чертов дикарь, — сказал человек, отходя бочком от шипастого хвоста. — Теперь-то мы точно знаем, что ты посланец Харраг-орды!

Некоторое время Ирик просто стоял, подергивая антеннами. Затем повернулся и отошел к окну, обвив хвостом запястье.

— Что ж, очень жаль, — сказал он, не оборачиваясь. — А варварам понравится эта планета. Только не говорите, что я вас не предупреждал.

— Вот! — торжествующе выкрикнул Томлинсон. — Ну наконец-то хоть что-то! Вы это видели? Как ловко он скрыл свои эмоции!

— Полагаете, он варвар? — спросил Дженкинс.

— Безусловно! Его безразличие наигранно. Разве можно сохранять спокойствие, когда судьба твоего народа висит на волоске? Он поступил как расчетливый, безжалостный и аморальный дикарь.

— Я смотрю на это иначе, — возразил Карнье. — Мы видели самоконтроль цивилизованного существа.

— Ничего подобного, это не более чем хитрость, — терпеливо пояснил Томлинсон. — В отличие от искренной реакции Алмуроа. В критический момент тот не сдержал эмоций. Ясно же, что Алмуроа туповатый, но честный солдат.

— Господа, в нашем распоряжении один час, — объявил Дженкинс. — Предлагаю перейти в конференц-зал и принять решение.

— Итак, — первым взял слово Карнье, когда все расселись. — Я сделал выбор в пользу Ирика. Хочу объяснить почему. Во-первых, я уверен, что его самоконтроль в последнем тесте — безусловный признак культуры. Дикари не способны сдерживать эмоции.

— Вы никогда не слышали о примитивном стоицизме? — тихо спросил Томлинсон.

— Во-вторых, — продолжил Карнье, игнорируя вопрос, — по данным биологов, у Ирика более развитый мозг. Это предполагает более развитый интеллект — сопутствующий признак цивилизованности. И наконец, его отрицание нашего искусства — это, безусловно, более искушенная оценка в отличие от коварного одобрения всего и вся, выраженного Алмуроа.

— Вы абсолютно не правы. — Томлинсон затушил сигарету и встал. — Я уже указывал на искреннюю реакцию Алмуроа в последнем тесте. Подумайте и о его самоконтроле: оценив ситуацию, он отпустил человека. Ирик же отреагировал именно так, как, по его мнению, мы от него ждали.

Хендрикс слушал, но ему нечего было сказать. Почему-то все аргументы казались неубедительными. Хотя все это не более чем личное мнение…

В дверях возник офицер ООН.

— Сэр, нам нужен ответ, — обратился он к Дженкинсу.

— Хорошо. Будьте добры, подождите за дверью.

Офицер прикрыл за собой дверь.

— Господа, пора.

Разговоры стихли как по команде.

— Хорошо. Прошу поднять руку тех, кто считает варваром Ирика.

Взмыло несколько рук. Хендрикс после секундного колебания голосовать не стал. Дженкинс пересчитал руки и сказал:

— Теперь те, кто считает варваром Алмуроа.

Снова пересчитал.

— Голосовать должны все. Поэтому повторим. Пожалуйста, сделайте свой выбор.

На этот раз воздержался один Хендрикс, не считая самого Дженкинса. Голоса поделились поровну.

— Кто не голосовал? — спросил Дженкинс.

— Я, — ответил Хендрикс.

— Времени больше нет. Пожалуйста, проголосуйте.

— Я не могу.

— Но вы должны. В чью пользу ваш выбор?

— Ни в чью, — продолжил упрямиться Хендрикс. — Убедительных доказательств нет.

— Но вы обязаны проголосовать.

— Хотите, чтобы я подбросил монетку? — в отчаянии спросил Хендрикс.

— Если без этого никак… Решение должно быть принято!

По лицу Хендрикса катился пот. Проклятый выбор! Он должен его сделать. Всего-то: назвать имя — и напряжение спадет.

— Я голосую… против обоих, — хрипло выдохнул Хендрикс. — И поступайте как знаете. Добавить мне нечего.

Дженкинс пригвоздил его взглядом, и на мгновение Хендриксу показалось, что сейчас ученые стаей набросятся на него. Он знал, что играет нечестно. Они поставили свое будущее на кон. Почему не он?

Хендрикс понимал, что в глазах коллег выглядит трусом, потому что не зажмурился и не сделал последний решительный шаг.

— Я знаю, что вы чувствуете, — вдруг сказал Дженкинс. — И, думаю, вы подсказали мне решение.

Офицер ООН топтался на месте, как нетерпеливый жеребец.

— Мистер Хендрикс, — продолжал Дженкинс, — возьмите Ирика под свою опеку и доставьте на борт одного из кораблей. Оставайтесь с ним. Попросите его, пусть предоставит командиру звена координаты своего флота.

Хендрикс покидал Землю первый раз в жизни, но он настолько устал, был раздражен и напуган, что не испытывал никакого интереса к происходящему на борту. Он передал Ирика корабельным офицерам и безучастно наблюдал, как матросы задраивают входной люк.

— Приготовиться к старту! — прогремели динамики, и корабль наполнился воем сирены. Хендриксу указали его койку, и доктор вколол ему противоперегрузочную сыворотку.

И вдруг, без каких-либо предварительных размышлений, Хендрикса осенило, что Ирик — ошибочный выбор. Ученый хотел выбраться из койки, но гигантская рука ускорения придавила его тело, и он сдался.

Очнулся он с ощущением, что по его телу пронеслось стадо слонов и кто-то нагадил во рту. Он ухватился за край койки и сел.

— Мистер Хендрикс? — спросил офицер, помогая ему встать на ноги. — На связи профессор Дженкинс. Он хочет поговорить с вами.

Пошатываясь, Хендрикс пошел в рубку управления, надеясь, что еще не поздно сообщить Дженкинсу об ошибке. Офицер пододвинул к нему микрофон.

— Здравствуйте, Хендрикс, — прогремел неожиданно бодрый голос Дженкинса. — Как самочувствие?

— Отлично. Послушайте. Ирик — неправильный выбор! Он — варвар! Я не могу доказать это прямо сейчас, но я абсолютно…

— Знаю, — перебил его Дженкинс. — А теперь послушайте меня. По моей рекомендации флот Земли направляется в точку, равноудаленную от координат, которые дали нам пришельцы. Это гарантирует нам устойчивую связь. Пригласите Ирика в рубку управления и попросите, чтобы он передал своему народу следующее сообщение: «При любой попытке вторгнуться в Солнечную систему против нарушителя будет брошен весь земной флот».

— Значит, Ирик — из орды!

— Совершенно верно.

— И мы сотрудничаем с Алмуроа?

— Ни в коем случае. Алмуроа на корабле со мной. Он передаст своим такое же сообщение.

Хендрикс непонимающе уставился в микрофон.

— Хочу поблагодарить вас, — сказал Дженкинс. — Проголосуй вы за одного из пришельцев, мы бы его и выбрали. Для вас это был путь наименьшего сопротивления. Но в таком случае вы не сподвигли бы меня заново взвесить все за и против. Посудите сами. Ни один, ни второй пришелец не сказали ничего вразумительного. А ведь гражданин галактического союза, даже с самой далекой окраины, все равно имел бы хоть какое-то представление о законах и традициях своего общества. А тем более избранный быть посланником. Ни один, ни второй не проявили критических способностей. Зато оба продемонстрировали склонности, которые можно истолковать как дикарские. Признавая одного из них представителем высшей цивилизации, мы должны признавать таковым и второго. Ведь разницы между ними — никакой.

— Теперь все понятно, — сказал Хендрикс. — Оба — варвары и представляют две различные орды. Ну конечно! Хотя стойте! Они же все еще могут напасть на нас…

— Это вряд ли. Ведь и те и другие обратились к нам за помощью. Следовательно, по силам они примерно равны. Они сражаются не на жизнь, а на смерть. Каждой стороне нужны союзники, и как можно больше. Для чего им воевать с нами? Вряд ли им нужны новые враги.

Хендрикс понял, что отдельные кусочки складываются в цельную мозаику. Но один момент Дженкинс упустил.

— Понимаете? — продолжал Дженкинс. — Если один из них атакует нас, мы бросим против него все свои силы, обеспечивая тем самым перевес другому. Все, чего агрессор добьется, — это риск крупного поражения.

— В настоящее время — да, — согласился Хендрикс. — Но линия фронта переместится. Кто-то из них отступит. И тогда другой заполучит нашу систему.

— А вот к этому времени мы должны подготовиться. Мы скопируем их корабли и построим такие же. А возможно, даже улучшим их конструкцию, потому что мы, я думаю, гораздо умнее их.

— Бойся гордыни, — пробормотал Хендрикс.

— Тем не менее я так думаю. А потом мы пошлем собственных представителей. В нашем регионе космоса должны быть другие обитаемые планеты. Жители этих планет захотят объединиться с нами, чтобы противостоять обеим ордам.

Хендрикс поднял голову и впервые посмотрел в иллюминатор на космос. Звезды, звезды, бесконечные россыпи звезд, куда ни посмотри.

Ему сразу полегчало.

— А знаете, — сказал он Дженкинсу, — я вполне допускаю, что именно мы станем той цивилизацией, от имени которой пытались выступать пришельцы.

Подарок для диктатора

— Позволь тебя поздравить, — сказал Морган. — Ты отлично сдал все тесты.

Филипс подавил вздох облегчения и пожал руку шефу управления.

— Садись, — предложил Морган. — Ты без пяти минут сотрудник Бюро. Наверняка не терпится узнать наши маленькие секреты?

Филипс постарался сохранить нейтральное выражение лица. Конечно, ему не терпится. Именно эти секреты помогали Бюро межпланетных дел сохранять власть Земли на юге галактики и гнуть свою линию, не прибегая к войне.

Но Морган сказал «без пяти минут». Значит, окончательное решение не принято? Может, эта беседа — что-то вроде последнего экзамена?

Филипс натянуто произнес:

— Разве я осмелился бы…

— Да нет, все нормально, — успокоил Морган. — Ты проверен службой безопасности. Но только не жди слишком многого. Мы здесь, в Бюро, люди простые, и наши устройства тоже незамысловатые.

Верилось в это с трудом. Или все же он на экзамене? Филипс всмотрелся в честное, открытое лицо Моргана, пытаясь отыскать скрытую иронию.

— Но несмотря на это, — задумчиво добавил Морган, — наши бесхитростные устройства обнаруживают редко. А если и обнаруживают, то слишком поздно. Пусть даже они у всех на виду.

— Вроде троянского коня? — обронил Филипс.

Морган улыбнулся:

— Так ты слышал о нем?

Филипс кивнул.

— И знаешь, в чем его хитрость?

— Нет.

— Вообще-то, все просто. Нечто подобное мы сейчас проворачиваем на планете Балтхасан. Слышал о такой? Лет шестнадцать назад там окопался диктатор. Мощное подполье стремится свергнуть его и учредить представительную власть. Земля заинтересована в победе подполья, поскольку Балтхасан имеет стратегическую ценность. Но мы не можем вмешиваться открыто.

— Да, конечно, — сказал Филипс. Он хорошо представлял себе нюансы политики на галактическом юге.

— Мы можем только позволить себе послать диктатору на юбилей статую под кодовым названием «Троянский конь».

— И спрятать внутри ее оружие?

Морган молча пожал плечами.

— Оно должно быть внутри, — задумчиво произнес Филипс, гадая, экзамен это или нет. — Но обыскать статую не так уж и сложно.

— Совсем несложно, — безучастно согласился Морган.

Монументальная, в два человеческих роста, выполненная в античном стиле статуя изображала прославленного вождя Хакса с мечом в одной руке и караваем хлеба в другой. Использованные для отливки вольфрам и нержавеющая сталь делали ее неподвластной времени.

Некоторые народы, возможно, сочли бы ее красивой.

— Дурновкусие, — рассудил шеф безопасности Таллаг, обходя массивное основание монумента. Следом семенили секретарша и главный инженер. — Но чего еще ждать от землян?

Секретарша пробормотала что-то о заглядывании дареному коню в зубы. Таллаг удивленно поднял бровь. Такая уж у него, шефа безопасности, работа — заглядывать дареным коням в зубы. Точнее, тщательно обследовать каждый их зуб.

В основании статуи была выбита надпись на классическом английском.

— Народу Балтхасана от народов Земли, — громко прочитал инженер, — в ознаменование пятидесятилетия вождя Хакса.

Секретарша, женщина проницательная, улыбнулась. Таллаг, человек еще более проницательный, сохранил серьезность.

— Дружественный жест, — процедил он. — Только вообразите: Земля присылает нам в подарок роскошный монумент.

— А может, это шаг к сближению? — предположил инженер и тут же покраснел: Таллаг повернулся и пристально на него посмотрел.

— Ты ничего не видишь дальше своих схем, — сказал шеф. — С какой стати Земле налаживать отношения с вождем Хаксом?

Инженер почесал затылок. Едва ли он знал, как относилась Земля к вождю Хаксу.

— Тогда зачем они прислали статую? — тихо спросил он.

— Вот именно это мы и должны узнать, — сказал Таллаг.

«Хотя и так все ясно», — подумал он. Земля оказывала подполью помощь, рассчитывая на свержение Хакса. Однако открытое вмешательство вызвало бы раздражение на галактическом юге.

А вот если использовать хитрость… помочь опосредованно…

Повстанцы нуждались в электронном оружии. Земля готова была его предоставить, но через таможню Балтхасана такое не провезешь.

И вот за два дня до юбилея Хакса прибывает статуя.

— Обследуй ее, — приказал Таллаг инженеру. — Если понадобится, изучи под микроскопом. Загляни за каждую молекулу. Задача ясна?

— Да, сэр, — кивнул инженер и откашлялся. — Сэр, если эта штука настолько подозрительна, почему бы не отправить ее назад?

Секретарша улыбнулась наивности инженера. Таллаг устало покачал головой:

— Оставь политику мне. Твое дело — найти спрятанное оружие. Жду хороших новостей к завтрашнему утру.

— Да, сэр, — сказал инженер и поспешно удалился.

— Он из кожи вон лезет, — сказал Таллаг, вернувшись в кабинет.

— Пожалуй, да, — согласилась секретарша.

— И он дотошный. Не так уж и мало для идиота. Что бы Земля там ни спрятала, он обязательно найдет.

— Жаль, нельзя отослать статую назад.

— А я и не хочу. — Таллаг подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе, рабочие сооружали пьедестал для статуи. По ту сторону двора громоздилась серая масса дворца Хакса. — Думаю, мы сумеем ее использовать. А если просто отошлем назад, земляне поднимут шум, что мы отвергли их мирный жест. Вождю это не понравится.

Секретарша кивнула. Кивок получился глубокомысленным, поскольку она поправляла прическу.

— А кроме того, — тихо добавил Таллаг, — статуя вождю приглянулась. Он усмотрел в ней большое сходство с собой.

Никто из них не улыбнулся.

— А если в ней спрятано оружие, — протянула секретарша, — вы уверены, что мы его найдем? Земляне, без сомнения, знали, что статую обследуют.

Таллаг хмуро посмотрел в окно на дворец Хакса. Потом улыбнулся.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Земляне вылеплены из того же теста, что и мы. Их мозг ничем не лучше нашего. И то, что спрятал один умник, сможет найти другой.

— Будем надеяться, — заключила секретарша.

Филипс мысленно перебирал возможные решения. Морган самым неофициальным образом развалился в кресле.

— Кажется, знаю, — наконец сказал Филипс. — В этой статуе нет никакого оружия!

Морган почесал затылок, но никаких других знаков не подал.

— Очень умно, — обрадовался Филипс собственной сообразительности. — Служба безопасности Балтхасана обязательно бы нашла тайник в статуе. Именно поэтому в ней ничего нет. Они ищут напрасно. Они разнервничаются. Решат, что Земля использует новые методы. Лидер Хакс не будет знать, что делать. Его неуверенность перекинется на приближенных. И тогда повстанцы атакуют…

— Чересчур умно, — прервал его Морган. — Прямо по-макиавеллиевски.

Филипс скромно улыбнулся.

— Но скажи на милость: как, по-твоему, будет себя чувствовать подполье, не получив оружия?

— Ну… нужно подумать… — Филипс захлопнул рот и пожелал себе никогда больше его не открывать.

— Психология — вещь обоюдоострая, — сказал Морган. — Кроме того, отсутствие в статуе оружия — ход слишком хитрый для таких простаков, как мы.

— Значит, в ней все-таки что-то есть?

— Ты разочарован? Дело в том, что ты мыслишь по-книжному. Так справедливость торжествует только в сказках: диктатор, правящий с помощью страха, сам подвержен страху. Но в реальной жизни, как правило, силе должна противостоять другая сила.

— Хмм, — протянул Филипс, не понимая, до конца ли Морган с ним честен. — Но если оружие — в статуе, то я не вижу причин, почему они не смогут его найти.

— Скорее всего, так и будет. Я же говорил, это очень простой план.

Актер из инженера был никудышный; все чувства отражались у него на лице. Он переминался с ноги на ногу и прятал взгляд.

— Ну, что-нибудь нашел? — спросил Таллаг.

— Много чего, — ответил инженер. — В корпусе статуи за скрытыми панелями.

Но вид у него был совершенно несчастный.

— Тогда в чем дело?

— Непонятно, для чего они это спрятали. Бесполезные детали. — Инженер наконец-то посмотрел Таллагу в глаза.

— Объясни.

— Все на первый взгляд выглядит серьезно — источник питания, транзисторы, микросхемы. Вот только оружия из этого не слепить.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — ответил инженер ровным, уверенным голосом. — Современное оружие я знаю. А это барахло можно купить в любом радиомагазине, причем без всякого разрешения. Но никакого оружия из этого не собрать.

— Интересно, — протянул Таллаг. — Для чего Земле прятать в статуе оборудование, от которого подпольщикам никакого проку? — Он сцепил пальцы вместе.

«Единственное логичное объяснение — земляне рассчитывали, что его найдут.

Нет, они знали это наверняка.

Значит, их план куда сложнее».

— И больше ничего?

— Ничего, сэр.

— Значит, ты что-то пропустил. — Таллаг зловеще улыбнулся. — Ставлю на кон твою жизнь. У тебя восемнадцать часов, чтобы найти то, что ты пропустил.

— Сэр, я обследовал все, что можно…

— Значит, обследуй то, что нельзя. Уверяю тебя, ты найдешь много интересного. Должен найти.

— Хорошо, сэр, — устало согласился инженер.

— Ты же знаешь, каким крошечным бывает электронное оружие. Они могли спрятать его компоненты где угодно.

— Рентгеновские лучи ничего не выявили. Но я попробую еще раз.

— Вот и отлично, — любезно улыбнулся Таллаг. — Желаю удачи.

Не дожидаясь особых указаний, секретарша внесла фамилию инженера в список неблагонадежных элементов.

Остаток дня Таллаг потратил на инспекцию мер безопасности, которые были введены в связи с юбилеем вождя.

Позже позвонил сам Хакс. Статуя, ее удивительное сходство и пропорции полубога вызывали у вождя восторг. Именно так подданные и должны его воспринимать. А материал, из которого она сделана? Восхитительный материал, такой же вечный, как — вне всяких сомнений — и сама его династия!

— Вырвите у нее ядовитое жало, — велел он Таллагу. — Вытащите из нее оружие. А потом уничтожьте подполье!

— Слушаюсь, сэр, — ответил Таллаг.

Вождь отключился, и Таллаг бросил трубку.

Что ж, да раз плюнуть. Вырвать, вытащить и уничтожить подполье.

Он сердито уставился на огромный серый дворец. Чертов инженер! Не отыщет оружия — будет умирать медленно, сантиметр за сантиметром… как казнил бы Таллага вождь Хакс, в случае если бы что-то пошло не так.

Перед самой полуночью грязный, но ликующий инженер возвратился в кабинет шефа.

— Вот, нашел, сэр, — сообщил он, протягивая в перепачканных руках микрокомпоненты двадцати электронных бластеров.

— Молодец, — похвалил Таллаг, чувствуя, как в жилах снова забурлила кровь. — Садись. Рассказывай.

— Спрятано было умело, раньше я с таким не сталкивался. — Инженер высыпал компоненты Таллагу на стол. — Для начала я еще раз перепроверил оборудование, замурованное в статуе. Никакого оружия, все чисто.

— Я произведу тебя в генералы, — пообещал Таллаг.

Секретарша молча вычеркнула фамилию инженера из списка неблагонадежных элементов.

— И даже эти базовые компоненты были разобраны и спрятаны по частям, — продолжил инженер.

— Где?

— Первый я обнаружил в зрачке левого глаза. Не послушайся я интуиции, не нашел бы вообще ничего. После этого я исходил из предположения, что самые невероятные части тела нужно рассматривать как самые вероятные. Я нашел сегменты в мочках ушей, в ногтях и в языке. Для полной уверенности я прозондировал каждый миллиметр.

— Как это похоже на землян, — сказал Таллаг. — Ты уверен, что ничего не пропустил?

— Если что-то найдется, готов лично это съесть.

— Да уж, придется, — согласился Таллаг. — А теперь иди и выпей. Это приказ.

Инженер козырнул и поспешно ретировался.

— Очень хочется верить, — сказал Таллаг, — что они перехитрили самих себя. Который час?

— Пятнадцать минут второго.

— Торжественное открытие в девять. По информации моих источников, мятежники попробуют забрать оружие сегодня ночью. После чего атакуют дворец.

Секретарша еле заметно улыбнулась, уже понимая, каким будет ответный план.

— Пусть так и действуют, — сказал Таллаг, — а мы подготовим им встречу.

Секретарша кивнула. Таллаг на секунду задумался.

— Не понимаю, — сказал он. — Ну, заполучат они это оружие, и что? Собираются выступить с ним против регулярной армии? — Он уставился на компоненты, рассыпанные по столу. — Не понимаю, в самом деле. Рассчитывают на эффект внезапности? Ладно, за работу. А статуя, с эстетической точки зрения, нелепа.

Секретарша кивнула.

После того как Морган раскрыл карты, Филипс некоторое время сидел молча.

— Вот, значит, как, — наконец проговорил он.

— Да, вот так. Просто и очевидно. Они хотят скрытый тайник. Пожалуйста, вот вам тайник. Потом они хотят другой, похитроумнее первого. Пожалуйста, вот вам другой. Обычно на этом они успокаиваются…

— Но все же очевидно с первого взгляда.

— Знаю, — кивнул Морган. — Очень хорошо знаю. Но, как сотрудник Бюро, ты должен уяснить одну вещь: будь проще и предоставь хитрить другим.

Филипс открыл было рот, но тут до него дошло, что́ именно сказал Морган. Он сказал: как сотрудник Бюро. Значит, его приняли! Филипс попытался придумать в ответ что-нибудь соответствующее моменту.

— Наши приемы предельно очевидны, — вздохнул Морган и улыбнулся искренне и широко. — Но они работают.

Внутренний двор перед дворцом Хакса был темен и тих. Высокие стены отбрасывали глубокие тени. Посреди двора одиноко стояла статуя. Звезды слегка серебрили острие поднятого меча.

— Поторопились бы они, что ли, — пробормотал Таллаг. — А то холодно.

Двор охранялся в обычном режиме: несколько стражников медленно прохаживались по стенам, и у ворот стоял почетный караул. Но сам двор был пуст.

— Где же эти заговорщики? Или их кто-то предупредил?

— Смотрите, — прошептала секретарша.

Черное пятно на черном фоне. Черный комок промелькнул над краем стены. За ним еще один.

— Всего двое, — прошептал Таллаг, поправляя наушники. — Где остальные?

— Должно быть, снаружи, — прошептала секретарша. — Ждут сигнала.

Раздался тихий звон металла о металл, и два комка темноты замерли.

— Передай этим неуклюжим идиотам, чтобы вели себя тихо, — яростно прошипел Таллаг. — И никаких выстрелов без моей команды. Нам нужны все мятежники.

Секретарша бесшумно удалилась.

Черные тени приблизились к изваянию. И сразу же ожили наушники.

— Здесь, — пробормотала одна тень другой.

Превосходная усилительная система Таллага передавала в наушники ясный разборчивый звук.

— Верно. Остальные готовы?

— Да. Поторопись. Говори слова.

— Один, два, восемь, девять, четыре, — произнесла тень. — Лошади, собаки, пурпур, восемьдесят, человек, свиньи.

Таллаг понял, что это пароль, открывающий потайную панель.

— Теперь ты, — сказала тень. — Остальное твое.

— Красный, зеленый, крик, — перечислил второй мятежник. — Ужасный, быстрый, прыжок.

— Открылось, — выдохнул первый. — Подключай.

Таллаг вгляделся в темноту внизу. На мгновение он похолодел, представив, что инженер что-то пропустил.

Нет, невозможно. Но что тогда они делают с этими компонентами? Источник питания, транзисторы, микросхемы. Что?

Громко лязгнул металл — и статуя спустилась с платформы, словно живая. Постояла мгновение в нерешительности и зашагала в сторону дворца. От ее веса сотрясалась земля.

— Идет! Идет! — крикнул один из заговорщиков, и чувствительная усилительная система Таллага чуть не взорвала наушники.

Статуя прибавила ходу и направилась к парадным воротам. Почетный караул успел сделать три суматошных выстрела. Не причинив ни малейшего вреда, пули высекли снопы искр из груди монстра, и стражников вмяло в ворота. Статуя прошла сквозь массивные двери, как бронированный кулак сквозь папиросную бумагу.

И двор ожил. По нему, стреляя и крича, бежали мятежники. Пули из примитивных пороховых ружей градом обрушились на стражу — те даже не успели пустить в ход свое куда более эффективное оружие.

Повстанцы продолжали заполнять двор, прибывая через разбитые ворота. Таллаг решил, что во дворе собралось полгорода, не меньше. Другая половина, судя по реву, оставалась по ту сторону стен.

Его солдаты ждали приказа. Палец Таллага замер над кнопкой. Он не смог заставить себя опустить его, и единственная драгоценная секунда безвозвратно ушла.

Одна часть его разума с удивлением осознала, насколько же все было очевидно. Эти простые компоненты внутри статуи, из которых невозможно собрать электронное оружие… Они обследовали каждый миллиметр механизма и не задались вопросом о его общем назначении!

А другая часть его разума следила за тем, как, петляя по коридорам и мимоходом убивая стражников, с мечом в одной руке и караваем хлеба в другой, по дворцу шагает неуязвимый гигант из вольфрама и стали — в поисках человека с его лицом.

Планета непобедимых

Ракета стартовала сразу же, как только Эвик выгрузил свой багаж. Он провожал ее взглядом, пока та не растворилась в небе. Было немного жаль покидать корабль. Экипаж — отличные парни, атмосфера — дружелюбная, обстановка — неформальная. Как в каком-нибудь клубе.

Подняв сумки с ноздреватого грунта, Эвик направился к Колониальному Дому. Следом за ним трусил кот Пушок. Пронести кота на борт помог экипаж. Колониальное управление не разрешало домашних животных на первобытных планетах, но Эвик хотел сохранить хоть какую-то связь с Землей. Вряд ли у него будет другая компания на этом шарике.

Эвик предполагал, что его будут встречать, поэтому, завидев группу местных жителей, он не удивился. Те сбились в кучу и сердито переругивались, явно не испытывая теплых чувств к стоящим рядом. Однако, прижимаясь друг к другу, они чувствовали себя в большей безопасности.

— Приветствуем вас, господин, — вышел вперед один из них. Отчетливая ненависть в голосе заставила Эвика присмотреться к туземцу. Уловив на себе взгляд, тот юркнул в толпу. Впрочем, рассматривать его было не обязательно. Все туземцы выглядели как близнецы-братья. Низкорослые, серокожие, бородатые, большеротые и узкоглазые.

«Красавцы!» — хмыкнул про себя Эвик, потирая выбритый подбородок.

— Кто-нибудь, возьмите сумки, — распорядился он, опуская багаж на землю. Его слова не возымели эффекта — туземцы продолжали молча жаться друг к другу. Следовало выделить одного из них, прежде чем отдавать приказ.

Шагая в компании Пушка, Эвик позволил себе горько усмехнуться. Ну и местечко подобрало ему Колониальное управление! Планета Сельж.

Небо затянуто черными тучами, воздух плотный и влажный. На Земле такое небо обязательно пролилось бы дождем. Здесь же дождя не будет еще несколько месяцев. Но тучи будут нависать все время.

Что ж, бывает и хуже, напомнил он себе. Его могли забросить в раскаленный мир или того опаснее. У Колониального управления есть такие места, где человек почитает за счастье дожить до конца смены. Здесь же самое страшное, что ему грозит, — запнуться о собственную ногу. А через год он переедет в какое-нибудь уютное местечко. Возможно, получит работу в крупном городе и заберет к себе Джанет…

— Поставьте сумки на крыльцо, — велел он, когда они подошли к Колониальному Дому.

Сельжане с готовностью выполнили приказ и юркнули обратно в толпу. Эвик приоткрыл дверь для кота, который уже собирался свернуться клубком на крыльце, и вошел сам.

Колониальный Дом, административный центр планеты Сельж, представлял собой бунгало из семи комнат и, судя по количеству спален, предназначался для троих. Именно столько сотрудников работало на Сельже, пока Колониальное управление не сократило штат.

Эвик выбрал самую просторную спальню и принялся разбирать сумки. Вполголоса напевая, развесил одежду в стенной шкаф. Глянцевая фотография его жены Джанет поместилась на прикроватной тумбочке. Еще одну фотографию, поменьше, он поставил на письменный стол. На ней Джанет, красивая брюнетка, стояла под руку с Эвиком, улыбающимся юношей в накрахмаленной форме сотрудника Колониального управления. Фотография была сделана пять лет назад в академии в День выпускника.

«Всего-то пять лет, — подумал он, — а я уже управляю планетой».

Правда, планета не такая уж и большая. И для Земли она скорее бремя, нежели актив. Зато она — вся его. Символ доверия начальства.

— Ты мелкая вонючая вошь, — раздался за окном чей-то голос.

— А ты ничтожный червяк, — вторил ему другой.

Выглянув, Эвик увидел двух беседующих сельжан. Именно так общались туземцы на этой планете. На ознакомительной лекции объяснили, что сельжане — самые никчемные и глупые жители обитаемой части Вселенной. Они были бы опасны, не будь такими невероятными трусами.

— Хотел бы я увидеть тебя опухшим с голоду, свесившим язык, — продолжал первый голос. — Я бы плюнул и прошел мимо.

— Ага, и в тот же миг от тебя бы и мокрого места не осталось, — ответил второй.

И это, насколько понимал Эвик, считалось милым обменом дружескими приветствиями. Он обязательно должен написать об этих людях и озаглавить статью «Оскорбление как форма вежливого обращения среди сельжан».

Он распаковал книги и сложил их стопками на письменном столе. Книг было довольно много. Год вахты на Сельже — прекрасная возможность заполнить пробелы в образовании. Его слабым местом была химия, и Эвик решительно собирался ее подтянуть. Это могло пригодиться для карьерного роста.

— Я ненавижу всех, — сообщил первый голос. — Но тебя ненавижу как никого другого!

Эвик распаковал карабин, собрал и прислонил к стене. Напрасно он привез его. Вряд ли на Сельже представится возможность поохотиться с компанией. Туземцы — трусливая, дезорганизованная толпа. Чистить же и смазывать ствол придется постоянно, иначе в таком влажном климате он быстро заржавеет.

— Нет слов, как я тебя ненавижу, — парировал второй голос. — Даже сильнее, чем пришлого.

Эвик усмехнулся их глупости. Сельжане и правда уникальная раса. Когда люди впервые приземлились здесь, они нашли голодающих туземцев — ненависть мешала им объединиться для совместного ведения сельского хозяйства. Земля направила на Сельж управляющих, чтобы помочь туземцам организовать работу. Без земного вмешательства сельжане бы попросту вымерли.

Но дурачье возненавидело землян даже сильнее, чем друг друга.

«Миленький народец», — подумал Эвик.

— Эй, займитесь-ка делом! — крикнул он в открытое окно.

Язвительным хором туземцы ответили: «Хорошо, господин» — и поплелись прочь. Нужно попросить их не обращаться к нему «господин». Его должность — управляющий.

Эвик подошел к двери, готовый начать свой первый рабочий день в должности управляющего. Пушок столкнулся с каким-то тощим местным зверьком, но гордо прошествовал мимо.

— Молодец, киса, — похвалил кота Эвик и направился в поле.

Следующие две недели принесли одни разочарования. Сельжане, казалось, забыли все, чему их учил предшествующий управляющий, и Эвику пришлось начинать с нуля, по новой объясняя принципы ведения сельского хозяйства и его важность в жизни туземцев.

Сельжане ухмылялись, сыпали ругательствами и изо всех сил старались не замечать управляющего. В конце концов Эвик отправил всех в поле, и ситуация начала выправляться. Сельжане неохотно готовили почву под посев семян, что должно было в будущем обеспечить их продовольствием, а Эвик присматривал за ними, следя за тем, чтобы они не обманывали сами себя.

Он рассудил, что хорошая социологическая статья о сельжанах произведет на начальство благоприятное впечатление и положительно скажется на его карьере. В один из дней он взял с собой в поле бумагу и карандаш.

— Скажи-ка, — обратился он к старому бородатому сельжанину, исправно машущему мотыгой на краю поля, — почему вы все разговариваете на английском?

На ознакомительной лекции этот момент почему-то не прояснили.

Туземец уставился на Эвика.

— Господин, — сказал он, — до прихода землян мы использовали множество разных языков. У каждой семьи был свой собственный язык. У меня тоже. Никто в мире не мог разговаривать на нем, даже моя жена. — В его взгляде сверкнула гордость.

— Как же ты общался с другими? Учил их языки?

— Ни с кем я не общался, — гордо заявил сельжанин. — Стал бы я учить язык низших существ. Другие, — он презрительно махнул в сторону работающих, — тоже не учили. А вот использовать язык землян было не столь унизительно. Потому что вы — пришлые.

— Ты не любишь пришлых?

— Не люблю, господин. Я ненавижу своих, но пришлых — куда сильнее.

— Не называй меня «господин». Я — управляющий.

Эвик делал заметки, пока туземец работал. Это немыслимо, чтобы люди были настолько нетерпимыми и такими невероятно разобщенными! Туземец безучастно помахивал мотыгой, едва царапая грунт.

— Работай как следует! — прикрикнул Эвик. — У вас есть какие-нибудь братства?

— Какие-нибудь что, господин?

Эвик объяснил.

— Нет, господин. Мы все — единое целое. Мы — народ. Но никто никого не любит, и никто не объединяется.

— Почему же вы называете себя народом? Чтобы потешить самолюбие?

— Нет! — Старый сельжанин сплюнул на землю. — Пусть я и не люблю свой народ, но мы все равно лучше других. Лучше, чем пришлые.

— Вроде меня?

Молчание туземца было красноречивее любых слов.

— Ладно, оставим это, — сказал Эвик. С такой извращенной логикой он еще не сталкивался. Если и есть на свете раса законченных психов, решил он, то она именно здесь.

— Взрыхляй глубже! — указал Эвик. Туземец едва ворошил грунт.

Эвик продолжил обход полей. Спустя некоторое время он понял, что никто не работает. Сельжане размахивали мотыгами, стукали ими по земле и внимательно следили, чтобы не сделать больше, чем соседи по полю.

— А ну работайте, черт вас возьми! — разозлился Эвик. Если они ничего не посеют, то не будет зерна. А не будет зерна — Колониальное управление повесит на него всех собак.

— Хорошо, господин, — раздался насмешливый хор, и туземцы продолжили вяло царапать землю.

— И не называйте меня так.

Обязательно нужно написать о них статью. Получается, они — одно большое братство. Братья по ненависти. А я и Пушок вне их круга.

— Рыхлите землю как следует. — Он покопался в памяти, подыскивая подходящие угрозы, потом вспомнил, что все примитивные создания суеверны. — Не будете усердно работать, за вами придет дьявол.

Сельжане дружно ухмыльнулись. Один из них сплюнул на землю.

— Что это значит? — спросил Эвик.

— Так нет же никакого дьявола, господин.

— Богов тоже, — добавил другой.

— И вообще нет никого величественнее меня, — повысил голос первый. — На всем белом свете!

— Лживая дрянь! — воскликнул второй. — Самый величественный — я, а не ты! И никак иначе!

Двое уставились друг на друга, угрожающе подняв мотыги.

— А ну, тихо! — прикрикнул Эвик.

— Мерзкая гадина!

— Вшивая куча!

Они остервенело приплясывали на месте, размахивая мотыгами, но так, чтобы не задеть друг друга. Из ознакомительной лекции Эвик помнил, что туземцы избегают насилия. Уж очень они трусливы и боятся получить сдачи.

— А ты… ты тоже грязная крыса! — вдруг крикнул кто-то из туземцев своему соседу.

В воздух взметнулись мотыги, но раскачивались они осторожно, чтобы ненароком никого не зацепить.

— Хватит! — взревел Эвик. — Прекратите, чертово отродье!

Туземцы опустили мотыги и окатили землянина волной коллективной ненависти.

— Хоть я тебя и на дух не переношу, — сказал кто-то кому-то, — но господина я ненавижу сильнее.

— И в этом мы едины, презренное животное, — ответил туземец.

— Возвращайтесь к работе! — рявкнул Эвик, дрожа от злости.

Он вернулся в Колониальный Дом. Перед дверью грелся Пушок, изредка пофыркивая на туземных зверьков, когда те подбирались слишком близко. Эвик зашел в дом и закрыл дверь.

Он попытался вздремнуть, но воздух был невыносимо влажный. Тогда он сел в кровати, взял учебник химии и постарался сосредоточиться.

«Окисление — алгебраическое увеличение степени окисления элемента, подразумевающее потерю электронов окисляемым элементом. При обратной реакции, когда элемент восстанавливается, его степень окисления уменьшается и, соответственно, его атомы…»

Невозможно! Набор бессмысленных фраз. Валентности, элементы. Разве не то же самое происходит с карабином? Ржавчина въелась в металл ствола. Интересно почему? Кислород, взаимодействуя с железом, образует окись железа. Или это закись железа?

Так или иначе, воздуха — чертова уйма, а стали — дьявольски мало. Поэтому воздух побеждает сталь. Да уж, с таким ответом экзамен не сдать.

Эвик бросил книгу. Слишком жарко, чтобы читать. К тому же он не в духе. Растянувшись на кровати, Эвик взглянул на фотографию жены.

«По крайней мере, она меня ждет», — подумал он, почесывая щетину.

Конечно, в том, что он оказался здесь, была и ее вина. Если бы не ее дурацкие амбиции…

Снаружи тучи, набухшие от влаги, по-прежнему не хотели проливаться дождем. Туземцы работали и ругались…

Эвик, и так худощавый, сбросил пять килограммов. Целыми днями он только и делал, что стоял над душой у сельжан и криками заставлял их работать. За неделю тысяча туземцев выполнила объем работ, на который у троих землян ушел бы один день.

Крича, понукая и запугивая, в конце концов он добился своей цели. Сельжане взрыхлили поля и посеяли семена. Они упорно величали его господином, зная, что это его бесит.

Упоминания дьявола сельжане-атеисты воспринимали как развеселую шутку: они и представить себе не могли кого-то величественнее самих себя. Тыкая Эвика носом в его глупости, они получали огромное удовольствие.

Через месяц Эвик отказался от идеи делать полевые заметки.

Мысль о том, что он практикуется в софистике на толпе невежд, вызывала у него крайнее раздражение. Еще через месяц он с трудом сдерживал себя. Каждый раз, выходя в поле, он боролся с желанием расквасить пару-другую физиономий.

В довершение ко всему туземцы отыскали у него еще одно слабое место.

— Где ваши женщины? — однажды спросил Эвик у сельжанина — просто из любопытства.

— В деревне, господин, варят пиво.

— Не называй меня господином. Ты действительно считаешь женщин низшими существами? — спросил Эвик, чувствуя себя ученым-первопроходцем.

— Все женщины — сволочи, господин. — Туземец посмотрел в лицо Эвику и улыбнулся.

— Ты говоришь о своей жене?

— Не только. Я говорю обо всех… всех женщинах, господин, на всех планетах. Женщины — главная причина ранней смертности среди мужчин. Женщины, господин… — И туземец с воодушевлением продолжил речь, брызгая ядом.

Месяц назад Эвик бы отшутился. Но сейчас он почувствовал себя уязвленным.

— А чем занимается твоя женщина? — неожиданно спросил туземец.

— Ну уж точно не тем, о чем говорил ты.

— Ага! — многозначительно произнес туземец. — Понимаю, господин.

— Нечего тут понимать! — взвился Эвик. — Моя жена на Земле, там, откуда она родом.

— Ясное дело, господин, — сказал туземец и понимающе усмехнулся.

— Черт бы тебя побрал… — Эвик задохнулся от возмущения и зашагал прочь. Ненависть преследовала его, словно ревущий поток.

Эвик яростно хлопнул дверью. Пушок спрыгнул с кресла и убежал в другую комнату. С некоторого времени кот стал избегать хозяина.

Эвик прошел в спальню, взял кусок наждачной бумаги и принялся начищать ствол карабина. Ржавчина все глубже въедалась в металл — и внутри, и снаружи. Все бесполезно.

Он отбросил винтовку и принялся ходить из угла в угол. Со двора донеслись голоса туземцев.

— Все расы отвратительны. Только одна нормальная — наш народ!

— Я ненавижу всех наших. Но пришлых ненавижу сильнее. Мы-то хоть, по крайней мере, народ!

— Заткнитесь! — завопил Эвик и запустил учебником химии в стену. Черт с этими валентностями и обменными электронами! Главное — вырваться с планеты прежде, чем он сорвется и перебьет несколько тысяч туземцев.

Тучи совсем отяжелели от влаги, грозя вот-вот разразиться дождем. Но они все еще чего-то ждали и не роняли ни капли.

Эвик думал о туземцах планеты, о миллионах сельжан, ненавидящих его, пришлого чужака. Они были единым целым. Они ненавидят друг друга, но они — общность. А он одинок.

«Господи боже, — подумал он, — как смеют они ненавидеть меня? Меня, землянина!»

И тут он вспомнил, что туземцы не верят в Бога.

На четвертый месяц семена взошли и поля зазеленели молодыми побегами. Теперь Эвик тратил вдвое больше сил, заставляя туземцев пропалывать сорняки.

— Переходим на новое место, — прохрипел он. После нескольких месяцев ора его голос охрип.

— Поразит ли нас Бог господина, если мы ослушаемся? — с издевкой спросил один из туземцев.

— Вряд ли, — ответил Эвик. — Но это не значит, что можно бездельничать.

Мимо промчался Пушок в сопровождении трех туземных зверьков.

— Кис-кис, — хрипло позвал Эвик. Пушок не отреагировал. Сблизившись со зверьками, кот перестал ночевать в доме.

— Не оставляйте сорняки на полях, — напомнил Эвик. — Иначе они пустят корни. — Он вяло поднял руку и указал на одного из туземцев. — Ты. Убери вон ту кучу.

Туземец неохотно поднял охапку травы и отнес к краю поля, рассыпав по дороге большинство сорняков.

— Молодец.

Сельжане раздражали Эвика как никогда, но вспышки гнева, свойственные первым месяцам, возникали все реже. Он слишком устал, в том числе — злиться.

— Продолжай, — велел он.

— Слушаюсь, господин, — ответил насмешливый голос. Эвик даже не обернулся.

Он отпустил всех на час раньше и вернулся в Колониальный Дом.

С этого дня он решил не бриться. Бритье порождало ненужные проблемы, так почему бы не отпустить бороду. Он прошел на кухню и открыл банку солонины.

За едой он задумался, примет ли его желудок местную пищу. Консервированная диета окончательно опостылела.

Эвик открыл дверь и позвал Пушка, но тот не показался. Эвик позвал снова. На этот раз кот выбежал из кустов, но, увидев Эвика, зашипел и нырнул обратно.

«Кот покинул мою группу», — констатировал Эвик.

Он вернулся в спальню. Там царил беспорядок. С некоторых пор Эвик перестал заниматься уборкой. Подняв с пола заплесневевший учебник химии, он смахнул с него пыль и положил поверх фотопортрета Джанет, лежащего на столе лицом вниз. Расправляя одеяло на кровати, Эвик споткнулся о карабин. Он наклонился, чтобы поднять его, но изъеденный ржавчиной ствол переломился пополам.

— Господин! — донесся голос из окна. — Можно, мы вернемся к ненавистным женщинам?

— Можно, — ответил Эвик. — Делайте что хотите. И не называйте меня господином.

— Хорошо, — сказал туземец.

Эвик удивился. Туземец не прибавил «господин». Изменилось отношение? Трудно утверждать точно, но ему показалось, что так и есть. Они ненавидели его всеми фибрами души. Но, должно быть, он проявил себя. Безграничная, всеобъемлющая ненависть сообщества к чужаку исчезла.

«Я в общине», — подумал он и улыбнулся без тени иронии.

До конца смены оставалось полгода.

Набухшие хляби наконец разверзлись, и земля напиталась влагой.

По истечении года прилетел корабль, приземлившись на цветке пламени. Туземцы потянулись к месту посадки. Эвик пошел вместе со всеми, в окружении туземцев, ненавидя их.

Люк корабля открылся, и наружу вышел юноша-землянин с дорожной сумкой в руке. Окинув взглядом встречающих, юноша неуверенно улыбнулся. Потом он заметил Эвика.

— Привет, — обрадованно произнес юноша. — Вы, наверное, Эвик. Я ваш сменщик, Джо Свенсон. Ба, да тут целая делегация!

— Приветствую вас, господин, — ответил пришлому Эвик и затерялся в толпе ненавистных братьев.

Меньшинство

— Запомни: ты должна следить за тем, что говоришь, — сказал Стиф.

Вера кивнула, наблюдая, как вода ускользает из-под носа лодки. Они приближались к берегу Йоука, и Стиф заработал веслами чаще, его молодые мускулы вспухали и опадали с каждым гребком.

— Ты хорошо помнишь все слова ненависти? — спросил Стиф.

Вера кивнула снова, проводя рукой по воде и наблюдая за барашками. Стиф видел, что она грезит о чем-то. Он нахмурился:

— Пожалуйста, Вера. Это наш последний шанс. Если они не примут нас сейчас, этого не произойдет никогда.

— Я знаю, Стиф. Я постараюсь.

Но она смотрела назад, на маленький островок посреди Ист-Ривер, где отец Стифа когда-то построил свой дом.

— Тебе лучше еще раз повторить слова, — напомнил ей Стиф, зная, что они понадобятся им сразу же, как только они причалят. — Слова ненависти.

Вера вынырнула из грез и попыталась вспомнить древние слова. Сбивчиво начала произносить:

— Слова ненависти: гнида, сука, свинья…

— Продолжай, — настаивал Стиф.

— Я не могу так, — сказала она печально, почти скорбно. И отвернула от него свое бледное лицо.

— Вера! Ты же знаешь, как это важно! Ты хорошо помнишь список оскорблений?

— Не очень.

— Вспоминай. И не показывай им, что ты нервничаешь. Мы по-прежнему — Меньшинство. Они будут обзывать нас Комми, Неггерами, Катликами, Йудами, Сошулистами и Хреками. Но мы должны все отрицать.

— Я знаю.

— Мы такие же Классные Ребята, как и все остальные, и не забывай об этом. Что ты скажешь, когда они спросят, кто мы?

— Я скажу, что мы Классные Ребята, Реальные Пацаны… — ответила Вера.

— Парни, Кореша, Друганы, — дополнил Стиф за нее. — Нужно ухитриться перечислить все сразу.

Он стал грести еще энергичнее, пытаясь скрыть раздражение. Он знал: она не выучила слова как следует. В старом доме его отца, на острове, Вера слишком часто смотрела в окно, вместо того чтобы учить древние, самые важные слова.

Иногда девушка вела себя так, словно ей нет никакого дела до того, что они — Меньшинство. Она напоминала ему отца, его несчастного сумасшедшего отца, абсолютно безразличного к тому, называют ли его Катликом, Сошулистом или еще каким-нибудь отвратительным прозвищем Меньшинств. Иногда Стиф начинал подозревать, что Вере вовсе не хочется быть тем, кем хочет быть каждый, — одним из Классных Ребят.

Они причалили и втащили лодку на берег.

— Идем. — Стиф взял девушку за руку, чтобы помочь ей преодолеть усыпанную мусором насыпь. — И пожалуйста, помни: чтобы стать одной из них, ты должна ненавидеть.

Он очень надеялся, что она не подведет. В последнее время она вела себя странно: иногда радовалась, но все чаще грустила или погружалась в грезы, как сейчас. Ну, придется ей избавиться от этого. Все их будущее сейчас зависит от того, что подумают о них Классные Ребята. А ему уже до смерти надоело быть Меньшинством.

Они зашагали вниз по полуразрушенной улице. С двух сторон высились великие строения Йоука, который некогда был полон людей, как гласит легенда. Правда, это было еще в те времена, когда, как Стиф знал, существовали отвратительные Демкраты, Анаркисты и прочие странные племена.

Они не прошли и квартала, как их обнаружили Классные Ребята. Окружили толпой, плотной, бок о бок друг к другу. Сыпали ругательствами в лучших традициях Реальных Пацанов, и Стиф почувствовал укол зависти оттого, что не принадлежит к их числу.

— Эй вы, гниды! Гляньте-ка на это! — крикнул один из Классных Ребят. — Это ж тот парень, Комми!

— Никакой он тебе, свинья, не Комми! Он чертов Ройлист!

Невозможно было увидеть, кто это сказал: Классные Ребята всегда высказывались откуда-то из центра толпы.

— Он и Комми, и Ройлист, ишачий ты зад! И Демкрат к тому же!

— А девчонка — Царистка!

Стиф побледнел, когда в них начали швырять эти древние страшные имена. Вскоре Классные Ребята уже грызлись между собой, выкрикивая старые бессмысленные проклятия в адрес друг друга.

— Ты, сучка, крысиный сын!

— А ты — родной брат свиньи, хотя и козлина!

Но Комми, Ройлист, Катлик — все по-настоящему страшные, дурные названия — приберегались для ненавистных Меньшинств.

— Я Классный Парень! — закричал Стиф, перекрывая шум толпы. — Мы хотим присоединиться к вам, Вера и я.

Толпа откатилась на несколько метров назад, держась от Стифа подальше. Все они были одинаково малорослые, с грязно-коричневыми волосами. У всех близко посаженные карие глаза и широкие рты, полные гнилых зубов. Невозможно было отличить одного оборванца от другого.

— Гляньте-ка, он такой странный! — завопил один из них.

Стиф вспыхнул от стыда за свои светлые волосы и за черные кудри Веры. К тому же оба они — высокого роста.

— С тем, как я выгляжу, ничего не поделаешь, — сказал он. — Но я не хочу быть Меньшинством. Я не Сошулист, не Царист и не Демкрат или еще кто. Я Классный Парень, Реальный Пацан и ваш Друган, стопудово!

Потная, плотно сбившаяся толпа взвыла от смеха.

— Он! Реальный Пацан!

— Да я Анаркиста враз узнаю! С первого взгляда!

— Он сын этого организатора, долбанутого психа, ага?

— Да не толкайся ты, гнида вонючая!

— Сам перестань, свинья, козлина, гнида…

— Позвольте нам остаться с вами, — сказал Стиф. — Мне надоело одиночество. Я хочу быть как все, на самом деле, очень хочу!

— А-а! — воскликнул один из Классных Ребят. — Да ты, наверное, хочешь стать Лидуром? Гинералом? Диктором? Или вообще Пездентом?

Он выплевывал ненавистные имена, как яд.

— Нет, не хочу, — ответил Стиф. В нем снова затеплилась надежда. В предыдущий раз они просто проигнорировали его. А сейчас хотя бы разговаривают.

— Я хочу быть Классным Парнем, как все.

— А что она?

— Она тоже Классная, — заверил их Стиф. — Стопудово! Правда, Вера?

Он вставлял в свою речь древние слова в надежде, что это будет звучать убедительнее.

— Что? — Вера рассматривала старинные здания и теперь как будто очнулась от грез. — А, да-да, конечно.

— Ты должна сказать «стопудово, будь я проклята», — зашептал Стиф. Он испугался, что ее слова не произвели должного впечатления.

Все больше Классных Ребят стягивалось к этому месту — невысоких, с грязно-коричневыми волосами. Толкаясь и ввинчиваясь в толпу, они скалились, вопили, извергали ругательства в адрес друг друга.

— Не верю я, что он Реальный Пацан, — сказал кто-то из толпы.

— Да Реальный я! — закричал Стиф.

— Нам надо это перетереть между собой, — сказал один мужчина. — Правда же, Братаны?

Все вокруг согласно загудели.

— Встретимся завтра, рвань желтопузая, — бросил Стифу другой. — Но ты особо не надейся.

Толпа рассосалась, но Стиф и Вера еще долго слышали доносящиеся издалека вопли и визги. Они нашли полуразрушенное здание и устроились на нижнем этаже. Вера предусмотрительно взяла с собой немного еды. Стиф посмотрел на девушку с неодобрением: Классные Ребята о таком не заботятся. Но все-таки он поел.

— Слушай, Вера, — сказал он после того, как они отужинали и растянулись на полу отдохнуть. — Тебе нужно больше говорить. Чаще произносить слова ненависти. Ругательства. Докажи им, что ты — Классная. Иначе…

— Стиф, — начала она, но замялась.

— Что?

— А тебе не кажется, что… мы можем просто отправиться куда-нибудь еще и найти другие Меньшинства? Должен же кто-то остаться.

— Уйти? Разве тебе не надоело, что тебя ненавидят?

— Если я буду в другом месте, это не будет меня беспокоить, — ответила Вера тихо.

— Нет, — отрезал Стиф. Ох уж все эти разговоры, которые вели отцы Стифа и Веры и гости их дома до того, как умер отец! Именно из-за этих разговоров их и считали Меньшинством.

Он помнил рассказы отца о войнах, о том, как была уничтожена основная часть образованных людей — людей честных и храбрых. Отец произносил эту ложь с самым искренним лицом.

А потом, говорил он, низшие слои начали разрастаться и плодиться. Трусы порождали мошенников, глупцы производили на свет идиотов. Все сколько-нибудь стоящее постепенно вырождалось — и почти исчезло за тысячу поколений тотальной ненависти. А лет еще через тысячу остался лишь шлак человечества — однородное сообщество Классных Ребят.

Классные Ребята, одинаковые с виду, думающие одинаково, сыплющие проклятиями, сбивающиеся в стаи, несмотря на ненависть друг к другу, потому что только в стае они чувствуют себя в безопасности. Не способные к лидерству (здесь лицо отца становилось особенно суровым), но и не желающие подчиняться лидеру. Слишком трусливые, чтобы сражаться; слишком тупые, чтобы прекратить бесконечные свары.

Классные Ребята. Вечно голодные, чересчур занятые, чтобы возделывать землю, они мрут как мухи в меду, потому что не желают делиться и сотрудничать. Но их объединяют узы общей ненависти — ненависти к Меньшинствам, которая возобладала даже над их ненавистью друг к другу.

Классные Ребята!

Положительно, его отец был безумен. Он говорил Стифу, что в нем и в Вере вся их надежда на будущее, что они должны отправиться на поиски себе подобных. Отец даже пытался проповедовать среди Классных Ребят, но, естественно, никто его не слушал.

Одного Стиф не мог понять: почему отец так и не понял, как был не прав? Другие поняли — один за другим они тайно ускользали, чтобы присоединиться к Классным Ребятам. Им была невыносима мысль о том, чтобы оставаться Меньшинством. Каждому из них! Уже одно это доказывает, насколько отец был не прав.

— Может, мы попытаемся найти таких же, как мы? — спросила Вера.

— Нет! — твердо сказал Стиф. — Классные Ребята наверняка примут нас, если мы покажем им, что мы — такие же, как они.

По-видимому, она все еще верит в слова отца. Ну ничего, она все поймет, как только Классные Ребята примут их в свое сообщество.

Но назавтра Классные Ребята забыли про них, и они бродили по пустынным разбитым улицам до самого полудня. В конце концов они наткнулись на толпу — несколько сотен, хозяйничающих в Центрул-парке. По крайней мере, это называлось «сельским хозяйством»: Классные Ребята ковырялись в земле, причем каждый внимательно наблюдал за тем, хорошо ли работает сосед.

— Привет, Друганы! — Стиф подошел к ним.

— Эге, это тот Анаркист, — заметил один из них.

Инстинктивно Классные Ребята мгновенно сбились в кучу.

— Если я Анаркист, то ты Плутекрат, — смело заявил Стиф. Он решил, что лучший способ установить контакт с Классными Ребятами — вести себя как они.

— Все равно у тебя вид какой-то странный, — сказал кто-то невидимый из толпы.

— Точно-точно. Ни один из Классных Ребят так не выглядит!

— Ну и что? — убеждал их Стиф, — Мы все равно такие же, и я, и она. Если вы нас примете, мы вам поможем.

— Как? — спросили сразу несколько голосов.

— Расскажи им, Вера.

— Ну, — начала Вера застенчиво, — на нашем со Стифом острове мы выращивали овощи. И обнаружили, что они растут лучше, если выдергивать траву вокруг. Мы знаем, у вас всегда не хватает еды, так что, если вы уберете траву вот здесь и…

— Ага, я так и знал! — возопил один из Славных Парней. — Этим отбросам нужен Прохресс!

Стиф понял, что они сделали что-то не то.

— Они опять хотят нами руководить!

— Хочешь быть Пездентом, ты, гнусная гнида?

— Простите ее, — сказал Стиф, и пот выступил на его лице. — Она врет, ничего такого она не имела в виду. Примите нас, пожалуйста! Мы никому не помешаем, не будем ничего менять. Мы всех ненавидим так же, как и вы. Мы и друг друга ненавидим!

— Да ладно? — усомнился один из Классных Ребят.

— Конечно ненавидим! — убеждал Стиф. — Не хотим мы никем руководить. И чтобы нами руководили тоже. Мы просто хотим иметь право ненавидеть так, как нашей душе угодно, как и все Классные Ребята. Вот и все, что нам нужно!

Классные Ребята принялись обсуждать это, перекрикивая друг друга, шумя и скандаля. Стифу сложно было понять, к чему идет дело, склоняется обсуждение в их пользу или же наоборот. Столько людей говорили одновременно, что он никак не мог отделить их союзников от противников. Через полчаса кто-то наконец выкрикнул:

— А ты точно не Анаркист?!

— Точно! — закивал Стиф.

— Там, на острове, один, ты можешь быть и Плутекратом, и Катликом…

Стиф отрицательно помотал головой. Несправедливо обвинять его в том, что он принадлежит к одной из этих древних общин. Все это было так давно, что их историю по большей части забыли. Но до сих пор ненавидели. Стиф вспомнил, что его несчастный отец даже гордился — гордился! — когда его называли каким-то из этих имен.

— Это правда, — говорил отец, — мы немного Католики и Негры, Поляки, Итальянцы и Немцы. В нас есть понемногу от всех людей, которые испытывали на себе ненависть других. Мы заявляем об этом с гордостью!

Но Стиф не был горд. Он с сожалением думал о том, что отец совершенно безумен. О том, что безумен всякий, кто не хочет быть Классным Парнем.

Но Классные Ребята, кажется, готовы были принять решение. Стиф со страхом ожидал своей участи. Вот если бы они приняли их! Тогда они перестали бы быть Меньшинством. Стали бы, как все, ненавидящими собратьями, а не аутсайдерами. Стали бы частью целого.

— Эй, Пацан, — обратился к нему один из толпы. — Мы приняли решение. Правда, сброд?

— Ага, придурок, мы все уже порешали, — ответил кто-то. — Давай я скажу?

— Черта с два! Ты, вообще, кто? Диктор, что ли?

— Никакой я не Диктор, дери его, но ты мне рот не затыкай! Вонючий жиртрест!

— А ты лысый боров!

Стиф восхищенно внимал древним могущественным словам. Неужели и он когда-нибудь сможет высказываться с таким мастерством?

— Ты меня толкнул, ты, мерзкая жаба! — заорал один из них, обращаясь к кому-то сзади. И занес кулак, угрожая, но не смея ударить.

— Ах ты, сучий слизняк! — Человек сзади ответил ему такой же имитацией удара, предусмотрительно промахнувшись примерно на фут. Еще пятеро яростно замахали кулаками, меся воздух. Стиф знал, что никто из Классных Ребят никогда по-настоящему не ударит — из страха получить сдачи или заработать травму.

— Хрен с тобой, ты принят! — проорал ему человек, стоящий вне «побоища».

Стиф издал победный клич и даже подпрыгнул от радости. Вот и все дела — одно маленькое слово, и ты уже не противный аутсайдер, а ненавидимый и дружественный член команды. Теперь он — часть целого! Стиф двинулся вперед, чтобы занять полноправное место внутри стаи, среди потных Классных Ребят.

— Скорей иди сюда, — позвал он Веру. — Пока они не передумали!

— Постой-ка! — завопил один из Ребят. — Ты-то с нами, а вот она — нет!

— Как это? — Стиф остановился.

— Она — ни хрена не Классная. Сам, что ли, не видишь? Она даже не выругалась ни разу.

— Ну да, — подтвердил кто-то еще. — Спорнем, она и ненавидеть не умеет…

— Это ложь! — закричал Стиф, слезы жгли ему глаза. — Скажи им, Вера! Скажи, как сильно ты их ненавидишь. Скажи! Скажи, что ненавидишь меня!

Вера отвернулась. Стиф схватил ее за плечи:

— Ну же! Скажи им!

— Я… Я… Не могу я, Стиф. Я никого не ненавижу!

«Эта невероятная женская глупость, — подумал Стиф. — Все время, что мы провели вместе, я старался объяснить ей, как важна ненависть. Они должны ненавидеть, ненавидеть и ненавидеть! Как иначе попасть в братство Классных Ребят? И что она делает теперь?»

— И потом, мы тут вот о чем помозговали, — сказал один из Классных Ребят. — Если мы примем вас обоих, то у нас не будет Меньшинств. А это хреново, Братан!

— Меньшинства всегда были, куда ж без них!

— Короче, пусть она валит отсюда. По-любому, она Катлик.

— Черт меня дери, так и есть! Она Анаркист!

— Плутекрат!

— Хрек!

— Да, все они вместе взятые. Она — Меньшинство. Пошли отсюдова с нами, Пацан.

Стиф смотрел на Классных Ребят — глумливую стаю, непрерывно изрыгающую ругань. Ему так хотелось пойти с ними, перестать быть одиночкой… Но рядом стояла Вера, отвернув в сторону свое бледное лицо.

— Докажи им, Вера, — взмолился он. — Выругайся, прокляни их! Обзови меня свиньей! Докажи, что ты — из Классных Ребят!

— Я не могу, — ответила она и заплакала.

— Но ты должна!

Внезапно она повернулась к нему и выпрямилась. Вытерла слезы ладонью и посмотрела ему прямо в глаза:

— Ты. Не. Прав. — Она произнесла эти слова раздельно и четко. Потом повернулась и зашагала прочь.

— Вера! — Стиф не знал, что делать. Он так долго ждал этого момента — быть принятым. Он мог бы стать одним из Классных Ребят, но…

Вера уходила.

— Забудь ты эту сучку, — посоветовал ему один, ухмыляясь.

— Она — Хрек. Брось ее, Братан, — добавил другой.

— Она не Хрек, — мотнул головой Стиф.

— Да что с тобой, гнида? — спросил один из его новых собратьев. — Ты что, не ненавидишь ее?

— А придется ненавидеть! Она — Меньшинство!

Стиф замешкался на пару секунд — и побежал за Верой.

У него за спиной Классные Ребята вопили и улюлюкали. Замахивались руками, но не решались ударить.

— Куда ты? — выдохнул Стиф, догнав ее наконец.

— Искать других.

— Но… ты же не знаешь, где они.

— Я их найду.

Он дошагал рядом с нею до лодки.

— Почему бы не отправиться обратно на остров? — спросил Стиф, оглядываясь через плечо на Классных Ребят.

— Мы никогда не вернемся обратно, — ответила Вера.

«Мы». Она сказала — «мы». Откуда она знала, что он, Стиф, собирается пойти с ней?

— Ну а как же книги? Книги с древними проклятиями?

— Они нам больше не нужны, Стиф, — ответила Вера.

Стиф помог ей столкнуть лодку обратно в воду, забрался внутрь следом за ней и грустно покачал головой, глядя назад, на берег Йоука. Все уже почти свершилось! Но теперь его шансы стать частью целого полностью улетучились, и ничего хорошего их не ждет впереди…

Хотя, глядя на решительное лицо Веры, он вдруг понял, что не уверен в этом.

Он больше уже ни в чем не был уверен.

Планета дяди Тома

За полвека политической деятельности Галактический Совет, можно сказать, уничтожил институт рабства. Эта победа тем более знаменательна, что законы, призванные искоренить рабовладельческий строй, принимали во внимание совершенно разные обычаи восьмисот двух независимых государств, входящих в состав Конфедерации.

С учетом этих обычаев положения «Закона о рабстве» основывались не на данных при рождении правах, а на более корректной доктрине относительного неравенства. То есть хозяевам еще следовало доказать оправданность порабощения той или иной расы. Совет же всегда находил основание даровать свободу даже самым отсталым народам.

Лишь однажды его старания не увенчались успехом. Этот случай уникален еще и потому, что Совет тогда неофициально одобрил принцип относительного превосходства, которому, с моральной точки зрения, нет оправдания. Однако Галактический Совет славится своей дальновидностью. И если впредь кто-то соблазнился бы мнимой выгодой…

Де Мантсет. «Очерки Конфедерации»

Сорок два объекта на экране радара! Экипаж патрульного катера 8432 не поверил прибору.

Билл Симс, агент Совета и командир судна, приказал идти наперехват, чтобы увидеть флот своими глазами. Вскоре экипаж маленького юркого катера убедился: радар не врет. Им навстречу почти на максимальной скорости шли сорок два выстроенных в обычном порядке корабля делгианцев.

Симс смотрел на них задумчиво. Молодой, высокий и — судя по цвету кожи — коренной землянин, он впервые получил столь серьезное задание и желал оправдать доверие начальства.

Он не хотел ошибиться — и особенно потому, что дело касалось не кого-нибудь, а делгианцев.

На всякий случай Симс велел радисту сообщить об увиденном в штаб: флот в открытом космосе — не к добру. Затем связался с флагманом делгианцев.

— Говорит патрульный катер номер восемь тысяч четыреста тридцать два, — произнес он в микрофон. — Прошу разрешения подняться к вам на борт и провести обычный досмотр.

— Добро, — пришел быстрый ответ. — Только поторопитесь, нам скоро менять курс.

Довод показался Симсу разумным: такой флот расходует слишком много горючего, и пропустить точку смены курса — роскошь непозволительная.

— Просьба принята, — сказал Симс. — Прошу осветить стыковочный люк.

Чуть помедлив, он добавил:

— Галактический Совет знает о передвижениях вашего флота.

— Мы сами собирались связаться с Советом. И кстати, мы — не флот. Всего лишь спасательная экспедиция.

Симс переглянулся со связистом. Делгианцы редко кому спешат на помощь. Скорее, наоборот.

Еще во время первой волны освоения космоса небольшой отряд фанатичных колонистов с Земли забрался в самую дальнюю точку северо-восточного квадранта галактики и обнаружил там идеальную планету Делг. Ради нее стоило избороздить просторы Вселенной.

В райском климате, в атмосфере, лишенной болезнетворных микроорганизмов, на плодородной земле колонисты процветали и благоденствовали. Оторвавшись от земных корней, они, впрочем, начали быстро и разительно меняться. Делг располагался вдали от космической магистрали, а закрытость от цивилизации не идет людям на пользу. Физически делгианцы развивались великолепно, зато манеры их оставляли желать лучшего.

Обитатели Делга — и еще нескольких похожих миров — обнаружили, что содержать рабочие механизмы слишком накладно. Не позаботишься о машине, она начнет тебя игнорировать. Не укроешь в ангаре — заржавеет. Не смажешь как следует — сгорит. Разгонишь посильнее — расплавится. Не заправишь — заглохнет.

Другое дело — рабы! Они пашут в условиях, которых ни один механизм не выдержит. Едят что дают, спят где придется. Если раб умирает, хозяин совсем не в убытке, поскольку рабы, в отличие от дорогостоящих аппаратов, — сила самовоспроизводящаяся. Уже этого достаточно, чтобы предпочесть их машинам.

За последние десять лет Делг дважды нарушал «Закон о рабстве». С этой мыслью Симс поднялся на борт их флагмана.

Два здоровенных охранника проводили Симса в каюту капитана. На гигантском корабле, где все детали размером превосходили земные, Симс ощущал себя букашкой. При виде капитана Олке это чувство усилилось. То есть на взгляд делгианца командир экспедиции выглядел вполне нормально. Но землянин видел перед собой пышущую здоровьем тушу ростом выше двух метров. Олке поприветствовал Симса тепло и снисходительно, чем невольно усугубил у землянина ощущение собственной мизерности.

— Наверное, вы хотите проверить грузовые отсеки? — спросил капитан.

— С вашего позволения.

— Конечно, я позволяю. — Олке проводил Симса по длинному коридору и отпер дверь в самом конце.

Симс вошел и ахнул. Грузовой отсек был битком набит маленькими и унылыми серо-зелеными созданиями.

— Жалкое зрелище. Таких задохликов еще поискать, — сказал капитан так, словно обсуждал стадо скота. — Они называют себя аинго.

Сначала аинго показались Симсу чахлыми потомками землян, но он быстро понял, что ошибся. Нет, это совсем не люди: росточком чуть больше метра, на тощих, слабых телах — большие и круглые головы. Аинго сидели на полу в гнетущей тишине. Из них словно высосали всю жизнь.

— Наши корабли забиты ими под завязку, — сообщил капитан Олке. — Если не ошибаюсь, мы дочиста выскребли их планетенку. Всех забрали.

— Зачем? — спросил Симс.

Подняв брови, капитан ответил:

— Как зачем? Взяли в рабство. — Олке как будто говорил о самой простой и естественной вещи во Вселенной.

Симс изумленно уставился на капитана. Новичок на службе у Совета, он тем не менее успел познакомиться с рабовладельцами и с их нравами. Мальчишкой он видел, как на земных фермах вкалывают обезьяны с Планеты Андерсона. Эксплуататоры придумали циничное оправдание: мол, эти тихони с добрыми глазами наделены лишь зачатками интеллекта. Впрочем, позже зоологи Совета нашли у обезьян признаки подлинной разумности и освободили их. Для Симса та история стала личной — он играл с обезьянами, пока животных за это не наказали. Приказ об их освобождении пришел поздно, и ничто не могло унять его боль и ненависть к хозяевам бедняжек.

Симс был твердо уверен, что все рабовладельцы — низменные, вороватые людишки, прекрасно сознающие ошибочность и неправильность своих поступков. Они жадны и потому не могут остановиться. Но капитан Олке, похоже, искренне верит, что рабство — совершенно естественное явление!

Сбитый с толку, Симс достал из кармана бланк и принялся его заполнять.

Понаблюдав за ним некоторое время, капитан спросил:

— Мы ведь не нарушаем законов. Почему вы обращаетесь с нами, как с преступниками?

— Вы нарушили «Закон о рабстве», — тихо и с ноткой угрозы ответил Симс. Руки сами собой сжимались в кулаки, и он с трудом заставлял себя писать ровно и разборчиво.

Капитан покачал головой:

— Рабское положение любого вида регламентируется нормами развитости. Приглядитесь к этим существам: примитивнее их — только трупы. Да, для эксплуатации рабов нам потребуется судебное решение, но в случае с ними это простая формальность.

Симс хотел было возразить, однако смолчал и продолжил писать. Теоретически рабство — законно, но на практике еще никому не удавалось обойти положение об относительном неравенстве. Упрямые, фанатичные агенты Совета пресекали в зародыше любые попытки работорговцев смошенничать на проверке. Те, кто все же приходил в суд за одобрением, бросали вызов как щепетильным зоологам, так и въедливым юристам на службе у Совета.

Ученые и адвокаты неизменно побеждали, всякий раз умудряясь доказать, что щупальца — почти руки, а хаотично устроенный организм ничуть не хуже наделенного централизованной нервной системой. Что десять ног — всего лишь адаптация для лучшей устойчивости на скалистой планете, рудиментарные крылья помогают сохранять равновесие бегунам по песку, а нос так и вовсе не обязателен для обоняния. Да и вообще, зачем он существу, которое обитает в безвоздушной среде?

Они могли доказать что угодно, и отнюдь не хитростью. Просто подчеркивали, что потенциальные рабы приспособлены к родной среде обитания не хуже, чем потенциальные рабовладельцы — к своей. И даже если попадались существа отвратительной — по человеческим меркам — наружности, можно было смело надеяться: юристы и зоологи найдут, в чем и им посочувствовать.

Памятуя об этом, Симс расслабился и, заканчивая отчет, даже позволил себе слегка улыбнуться. Делгианцы решились на отчаянный шаг, но у них нет шансов. Суд не удовлетворил еще ни одного запроса на признание отсталости какой-либо расы. Рабства нет даже в самом далеком уголке Конфедерации.

Тем временем флот делгианцев на скорости, близкой к предельной, продолжил свой путь в сторону планеты Мойра-II.

Три дня спустя Симс представил отчет об инциденте шефу.

— Идиот! — заорал начальник. — Кретин! Ты законченный и безнадежный дурак! Чему тебя только в школе учили?!

Симс стоял, вытянувшись во фрунт.

— Не понимаю, сэр. В чем моя ошибка?

Шеф, как и Симс, был коренной землянин, хотя и относился к иному политическому сектору древней планеты. Дородный и бледный, он славился своей непреклонной ненавистью к рабовладельцам.

— Я скажу тебе, в чем ошибка. Ты просто-напросто не включил мозги, а в нашей работе это смерти подобно. Ты ведь знал, что делгианцы собираются устроить битву в суде?

— Так точно, сэр, и я доложил…

— И еще ты знал — должен был знать! — как важно решить подобный вопрос в суде дружественной планеты. — Шеф открыл карту северо-восточного квадранта. — Ты перехватил делгианцев вот здесь. Тебе следовало перенаправить их на Дантон-IV. Эта планета не просто ближе остальных, на ней еще и яро ненавидят рабство. Но нет! Ты позволил делгианцам уйти на планету Мойра-II!

— Что в этом плохого?

— Два года назад мы в судебном порядке лишили Мойру-II их маленьких невольников, вот что.

— Господи… — простонал Симс. — Господи боже мой!

Шеф принялся расхаживать взад-вперед по своему тесному, захламленному кабинету.

— Ладно, это не твоя вина. В штабе тебя должны были предупредить. Все еще можно поправить. Нужно только очень серьезно подготовиться к слушанию.

— Это будет нетрудно. Ведь низших рас по определению не существует.

— Ну да, так тебя учили в школе. Но в реальности все сложнее. Для начала займемся философским аспектом…

Шеф нажал на пульте две кнопки, и в кабинет вбежала вооруженная планшетом и карандашом стенографистка. Следом вошел аинго в сопровождении переводчика.

Хмурясь, шеф трижды обошел унылое существо.

— Уведи, — сказал он наконец переводчику. — На что мне такая… особь? Найдите его соплеменника, но только большого — самого большого, самого жирного и довольного жизнью.

— Лучшей особи мы не нашли, — виновато ответил переводчик. — Затравленный вид — показатель мышечного тонуса, а не душевного состояния. Все аинго сутулятся, и гнусавость у них — родовое качество…

— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо перебил его шеф. — Будем работать с этим. Спроси: каково это, когда тебя угоняют с родной планеты?

Переводчик обратился к аинго, и все затаили дыхание, прислушиваясь к писклявому ответу.

— Он говорит, что очень благодарен, сэр.

— Так он не возмущен? — удивился шеф и обратился к стенографистке. — Запишите: «Особь ведет себя мирно, проявляет содействие. Следовательно, наделена всеми душевными качествами разумного существа». Так, а теперь спроси: за что же этот хлюпик благодарен?

— Он говорит, — доложил переводчик, — что делгианцы положили конец их междоусобным войнам.

Шеф беспокойно потер лысину:

— И часто они воюют?

— Постоянно, — грустно кивнул переводчик.

Шеф велел стенографистке:

— Зачеркните первые выводы и напишите вот так: «Поведение аинго смелое и боевое. Этот вид отлично приспособлен к самостоятельной борьбе за существование».

Симс откашлялся и сказал переводчику:

— Спросите его, многие ли гибнут во время схваток?

— Никто не гибнет, — ответил аинго через переводчика. — Бойцы из нас никудышные.

Шеф озадаченно глянул на Симса и повернулся к стенографистке.

— Второй вывод тоже зачеркните. — У переводчика он спросил: — Чего же тогда аинго хотят?

— Ничего, — ответил тот.

— Ага! Записывайте: «Желают, чтобы их оставили в покое и позволили продолжить крайне важное для всего племени духовное развитие».

Аинго разразился тревожным писком.

— Они не хотят, чтобы их бросали, — сказал переводчик. — В одиночестве аинго сильно нервничают.

— Так они хотят в рабство?

Хорошенько подумав, аинго ответил.

— Им все равно, — доложил переводчик.

— Записывайте, — сказал шеф стенографистке. — «Спокойное противостояние, граничащее со святостью, и немой укор властолюбивым делгианцам — кульминация долгих лет глубокой душевной работы…»

Аинго вновь заверещал.

— Он говорит, — сообщил переводчик, — что в рабстве им, возможно, понравится. Делгианцы — сильный и волевой народ, а сильные и волевые должны править слабыми и недоразвитыми.

— Что, прямо так и сказал? — взревел шеф.

— Именно так, сэр.

— Уведите его! Уведите скорее, пока я не сломал ему башку! Его народ хочет в рабство и того заслуживает. Но я не позволю им стать рабами!

— Что-нибудь из этого занести в протокол? — поинтересовалась стенографистка.

— Нет, все записи уничтожить. Симс, труби сбор, нужны все специалисты. Судебное слушание скоро, нам надо придумать, как приравнять аинго к развитым существам. — Шеф обернулся к стоявшему у двери переводчику. — Уведи эту бесхребетную макаку прочь с глаз моих! И на кой они дались делгианцам?!

Аинго улыбался, когда его выпроваживали из кабинета.

Похоже, ему нравилось, что на него орут.

Симсу поручили составить отчет о всестороннем исследовании аинго. Результаты, мягко говоря, не радовали. Физически подопытные выглядели типичной ошибкой природы: слабое зрение, плохой слух, вестибулярный аппарат ни к черту, мускулатура почти не развита. Малейшая инфекция валила аинго с ног. Они быстро достигали зрелости (если, конечно, зрелостью можно назвать постоянный и полнейший ступор) и так же быстро умирали. Теоретически средняя продолжительность жизни у них составляла от двадцати до тридцати лет, но на практике за счастье считалось протянуть хотя бы до пяти.

Удручали и исследования экологов. Даже на планете с самыми благоприятными условиями аинго не смогли бы построить цивилизацию, хотя бы и в зачаточной форме. Больше того, они не сумели бы организовать и первобытного строя: у них не получилось бы жить ни самостоятельно, ни в симбиозе с природой, ни паразитировать на ней.

Ни один тест не оценил умственное развитие аинго выше имбецильного. Думали они медленно и почти ничего не чувствовали, кроме разве что вялого отвращения к сородичам. И никаких амбиций: все их устремления сводились к тому, чтобы вызвать к себе жалость.

О морали и чести они не имели никакого понятия.

Зато Симс выяснил, чем аинго так приглянулись делгианцам: эти существа ловко карабкались по деревьям, а значит, могли собирать фрукты в обширных садах Делга.

— Вот, собственно, и все, — сказал Симс, вручая шефу резюме. Тот бегло просмотрел отчет и бросил его на стол.

— Что-нибудь пригодится? — спросил Симс.

— Ничего, — ответил шеф. — Зацепок ноль.

— Если бы я только не пропустил делгианский флот на Мойру…

— Это ничего бы не изменило. Закон о рабстве все еще основан на принципе относительного неравенства. Любой суд — не важно, на чьей он стороне, — принял бы решение не в нашу пользу.

Симса это нисколько не утешило. На Дантоне-IV они бы точно выиграли дело.

Молодой агент Совета еще раз прокрутил в уме ситуацию с досмотром: сорок две точки на радаре, контакт с делгианским флотом, беседа с капитаном Олке…

— Постойте! — воскликнул он. — Разве не существует запрета на вывоз аборигенов с родной планеты в целях эксплуатации?

— Существует, — ответил шеф. — Но его легко обойти. Нужно просто оставить на планете некоторое количество аборигенов, что делгианцы наверняка и сделали…

— Но капитан утверждал обратное!

— Гмм… дай-ка подумать. Делгианцы уверяют, будто спасли аинго, потому что их родная планета непригодна для жизни. Если сумеем доказать, что это не так и что вмешательство делгианцев необоснованно…

Симс вскочил:

— Я вылетаю немедленно.

— Слушание назначили на завтра, но я еще попросил исследовать эндокринную систему аинго. Результаты анализов придут только через несколько дней, так что заседание суда должны отложить.

— Что-нибудь да найду, — пообещал Симс.

— Надеюсь.

На служебном катере Симс прилетел на родную планету аинго — безымянную, под кодовым номером LG 34232-2. Сфотографировал солнце, замерил уровень его излучения, взял атмосферные пробы с самой планеты и отправил все в штаб. Потом на бреющем полетел над поверхностью LG 34232-2 в поисках поселений.

Размерами планета уступала Марсу, ее поверхность почти целиком была покрыта океаном, лишь кое-где встречались редкие, поросшие джунглями островки. И никаких признаков разумной жизни.

Симс старательно осматривал острова в зоне с умеренным климатом, но и там не встретил никого, кроме мелких пугливых птиц и зверушек.

Делгианцы вывезли всех аинго — подчистую.

Чтобы поближе познакомиться с местной флорой и фауной, Симс посадил катер в джунглях. Он обнаружил еще больше видов птиц и животных; здесь в изобилии водились и насекомые. На первый взгляд жизни ничего не угрожало. Кругом — пышная и разнообразная растительность, местами, наверное, даже пригодная в пищу.

Связавшись с начальником, Симс доложил:

— Планета вполне гостеприимна. Жарковато, конечно, и уровень влажности высокий, но прямой опасности нет.

— Какие-нибудь поселения обнаружил? — спросил шеф.

— Вот ищу.

— Молодцом. Как заметишь что-нибудь интересное — докладывай, нам все пригодится. Суд больше не желает обследовать самих аинго, мол, насмотрелись на них.

— Получится еще немного отложить слушание?

— Да я вообще не смог добиться отсрочки. Процесс длится вот уже два дня, окончание близко, и суд склоняется… совсем не в нашу пользу. Впрочем, Совет не сдается, наши юристы копаются в наработанных данных. Вдруг да выудят что-нибудь этакое.

— Если мне что-то встретится, — немедленно доложу, — пообещал Симс и отключился.

Вздремнув на борту катера, утром он отправился исследовать верхушки деревьев, где влажность и жара ощущались не так сильно. Ничего не обнаружив, продолжил поиски на следующий день.

Ближе к вечеру он заметил в джунглях участок, который немного не соответствовал общему порядку, а точнее — беспорядку. Посадив катер неподалеку, Симс отправился к странному участку пешком.

Вроде бы джунгли как джунгли, только деревья здесь ниже и реже, зелень ярче и кроны не такие плотные. Осматриваясь, Симс понял: поработала здесь отнюдь не природа, а цивилизация. Уж слишком четкий порядок.

Он вышел на середину участка и принялся копать.

На глубине в полметра обнаружились глиняные черепки и фрагменты керамического калебаса, совсем свежие.

На глубине около метра нашлась бронзовая вилка. Углубившись еще на метр, Симс нашел кусочек глянцевой синей пластмассы и долго озадаченно его рассматривал.

Керамика — это обожженная глина. Гончарное дело — ремесло нехитрое, а вот бронза… Чтобы ее изготовить, надо в нужных пропорциях смешать олово и медь определенного качества. Бронзовое литье знаменует рождение металлургии, а для создания глянцевой синей пластмассы и вовсе требуется разработать особую технологию.

И на каком-то этапе истории аинго этой технологией обладали!

Судя по находкам, эта раса деградировала, опустившись ниже уровня первобытного строя. Отошла от цивилизации — и, возможно, не без посторонней помощи.

Кто-то — не исключено, что делгианцы, — сравнял деревни аинго с землей, а потом джунгли скрыли следы былой славы или несостоявшегося прогресса.

Рация запищала, вызывая на связь.

— Симс, — сказал шеф, — немедленно убирайся с этой планеты.

— Пока не могу. Я нашел следы вмешательства в жизнь аборигенов. Улики неопровержимые. Это абсолютно точно…

— Мой прямой приказ: немедленно улетай оттуда!

— Но, шеф! — запротестовал Симс. — А как же свидетельства…

— Мы проанализировали данные по солнцу аинго. Это новая звезда до вспышки, Симс. Она, как бомба, в любой момент готова рвануть!

— Так, значит, спасательная миссия делгианцев…

— Не выдумка и не предлог.

— А суд?

— Слушание завершилось несколько часов назад. Аинго признали недоразвитыми, их порабощение легализовано.

Уже в штабе Симс вывалил находки шефу на стол.

— Взгляните! Можно ведь подать апелляцию в Верховный суд?

— Апелляции не будет, — возразил шеф.

— Спасение народов не дает права их порабощать, — со злостью заявил Симс. — У нас твердые основания подать апелляцию.

— Апелляции не будет, и точка. Есть приказ.

— Ваш?

— Совета. Начальство проанализировало данные по обследованию аинго и решило больше не париться ради этих дохляков.

Слова шефа так поразили Симса, что он без приглашения бухнулся на стул.

— Как же так? — вымолвил он.

— Лучше не спрашивай, — угрюмо предупредил шеф.

— Совет считает, что аинго и правда заслуживают рабства? Что это лучшая для них участь?

— Совет вообще не считает нужным объясняться перед своими клерками, привратниками, секретарями и прочее и прочее… В общем, будь добр, перестань задавать вопросы. Ты славно потрудился, Симс, но дело закрыто. Забудь о нем.

— Тогда я подаю в отставку.

— Я ее не принимаю. — Шеф одарил Симса яростным взглядом. — Аинго — не единственная раса во Вселенной, на них свет клином не сошелся. Надо и о других позаботиться, потому что назревают большие неприятности. Готовь корабль к вылету.

Симс отдал честь и поспешил в ангар.

Журналисты, как стервятники, слетелись на Делг-IV. Уйма статей, а затем и книг была написана о первом в Конфедерации узаконенном порабощении, а с планеты делгианцев потекли реки фруктов и овощей на продажу.

Всех потенциальных рабовладельцев объединяет общая черта: они не хотят сидеть смирно и завидовать успеху рабовладельца состоявшегося. Те планеты, где не хватало живой рабочей силы и не было возможности заменить ее машинным трудом, попытались сделать из случая закономерность. Как, собственно, и предсказывал шеф.

Суды едва успевали рассматривать прошения. Симс и другие агенты с маниакальной настойчивостью искали доказательства разумности народов, представленных Комиссии по вопросу порабощения.

— Нельзя, чтобы прецедент с аинго повторился, — твердил шеф. — Иначе нам конец. Бейтесь, бейтесь насмерть!

Победы доставались потом и кровью, но агенты не унывали. Ученые Совета раз за разом находили нужные данные, юристы доказывали случаи одурманивания наркотиками, гипноза и стирания памяти. Мошенники хитростью низводили своих жертв до уровня аинго. Агенты Совета выясняли, как именно. Зоологи и юристы, приняв эстафету, разбивали доказательную базу противника, пусть иногда дела и казались заведомо проигрышными.

Однажды Симса вызвали в штаб. Он чувствовал себя как выжатый лимон; шеф и остальные сотрудники буквально падали с ног — усталые, раздраженные, нервные.

— Больше так продолжаться не может, — сокрушался начальник. — Работорговцы знают, что мы на пределе, и действуют все наглее, все упорнее. Рано или поздно мы где-нибудь ошибемся, и тогда конец.

— Можно завербовать еще агентов, — предложил Симс. — Ученых, юристов.

— Бюджет не резиновый, — устало возразил шеф. — Платить будет нечем, а за «спасибо» никто работать не станет.

— Есть волонтеры.

Шеф недоверчиво взглянул на Симса:

— Кто, например?

— Те, кого мы спасли от рабства. Отберем самых находчивых и обучим нашему делу…

— Вот тут я тебя опередил, — вскочил на ноги шеф. — Уже нашел им тренера.

— Неужто? И кто это?

— Ты.

— Но у меня полно работы, — запротестовал Симс. — Мой сектор уже отстал от графика.

— Не только твой. Приступай к новым обязанностям. Может, нам удастся сдержать это безумие.

От добровольцев не было отбоя; народы, которым Совет некогда помог избежать неволи, с радостью откликнулись на призыв. Талант многих ничуть не уступал их рвению помочь. Тех, кто не блистал интеллектом, принимали на службу в качестве живой физической силы — ее недостаток сказывался все заметнее по мере того, как противостояние с работорговцами ожесточалось и противник терял остатки совести. Суды не то чтобы не справлялись с потоком прошений, они просто тонули в волне разбирательств. Как быть дальше, Симс не знал. Не знали, впрочем, и остальные.

— Вот оно, Совет сдает позиции, — подавленно признал шеф. — Сил больше нет, бери нас тепленькими. Я всегда действовал по принципу: хороший генерал не видит превосходства противника, но надо быть полнейшим идиотом, чтобы не распознать абсолютно безнадежную ситуацию. Остается молиться, чтобы Средневековье — которое, кстати, скоро наступит — долго не продлилось.

И ровно в этот момент шефу позвонили с Делга. Выслушав собеседника, начальник Симса просиял и гордо приосанился.

— Симс, готовь корабль, — велел он привычным командирским тоном. — С Делга пришла петиция о смене статуса.

Симс аж попятился:

— Неужели эта мелочь, аинго, бунтует?

— Хуже, — довольно улыбнулся шеф.

Все время, что они летели на Делг, Симс недоумевал. На космодроме их встретила делегация двухметровых делгианцев. Не дав агентам даже спуститься с трапа, великаны загомонили:

— …Не согласны!

— …Где справедливость в галактике?

— …Совет нас обмишурил!

В этот момент прямо из воздуха материализовался аинго. Выглядел он примерно таким же, каким его запомнил Симс, разве что подрос, сравнявшись с делгианцами. И внушал трепет своим уверенным и властным видом.

— Тихо! — гаркнул аинго, и делгианцы разом замолчали.

— Прошу прощения, — вежливо обратился к агентам новоиспеченный гигант. — К вашему прибытию следовало отправить их в загон. Экие горлопаны…

— В загон?! — непонимающе переспросил Симс.

— Ну разумеется. В свободное от трудов время наши рабы отправляются в загон. Этот обычай — еще когда ситуация была диаметрально противоположной — они же сами и придумали.

— Но разве… Какого черта здесь происходит?

— Полагаю, ваш начальник в курсе.

Шефа прямо-таки распирало от ехидной радости, он широко улыбался.

— Еще не смекнул?

— А должен был? — смущенно поинтересовался Симс.

— В общем-то, нет. Совет тоже ни о чем не догадывался, пока аинго не связались с ними. Хотят изменить свой статус…

— Аинго? Вышли на связь? Сами?!

— Да. Их раса мутировала и коренным образом изменилась. Началось все с регресса: аинго быстро опустились с уровня развитой цивилизации до дикарей. Причина — в излучении солнца, которое готовилось стать новой звездой. Когда делгианцы обнаружили аинго, деградировать тем было уже попросту некуда.

— А в рабстве мутация вызвала прогресс, — ошеломленно закончил за шефа Симс. — Стоило аинго уйти от солнечного излучения. Ну что ж, проблема решилась сама собой! Остается только попросить суд отменить порабощение.

— Все не так просто, — урезонил его шеф. — Теперь аинго хотят поработить делгианцев!

— Как?!

— Признаем, мы совершили ошибку, — осмелев, высказался один из делгианцев. — Но это не повод нас порабощать!

— Вы низший народ, — указал ему на место аинго. — Разве вы способны мгновенно перемещаться в пространстве? Появляться ниоткуда? Исчезать в никуда?

— Нет, — сконфуженно признал делгианец. — Но все равно порабощать нас — неправильно.

— Неправильно? О, не спорю, однако это пойдет вам на пользу. И пока мы не решим — что вряд ли — освободить вас, быть вам рабами. А сейчас — марш в загоны!

В голосе аинго звенел металл, однако Симс уловил и веселые нотки. Аинго явно забавлялся с делгианцами, причем совершенно беззлобно.

— Вот так штука, — ухмыльнулся Симс, когда аинго вернулся, разведя делгианцев по загонам. — Получается, аинго с нами заодно?

— Точно. — Шеф ответил ему усмешкой. — Аинго рабство по вкусу не больше, чем Совету. И они наглядно показали, что может случиться с приверженцами принципа относительного неравенства. Придет день, и другие работорговцы — точно как делгианцы сегодня — станут бить себя пяткой в грудь, утверждая, что, мол, низших рас по определению не существует.

— И Совет подыграет аинго?

— Ну а ты сам как думаешь?

Симс настороженно взглянул на аинго — и тот вполне добродушно подмигнул агенту.

Тогда Симс достал из кармана чистый бланк и принялся его заполнять.

…И если впредь кто-то соблазнился бы мнимой выгодой легализованного рабства, то это лишь подтвердило бы правоту Совета. К моменту написания этих строк делгианцы уже двадцать лет пытались через суды вернуть утраченную независимость. Их печальная участь послужила уроком прочим несостоявшимся работорговцам и рабовладельцам. Случай с аинго укрепил позиции борцов с рабством куда эффективнее, чем целый патрульный флот.

Де Мантсет. «Очерки Конфедерации»

Глубокая дыра в Китай

Мистер Беннет отложил в сторону воскресные газеты и развалился в брезентовом шезлонге.

— Это укрепит его мускулатуру, — сказал он.

— Мускулатуру! — с негодованием воскликнула миссис Беннет. — Да у него скорей случится тепловой удар.

Мистера Беннета совсем разморило, и он не мог мыслить логически.

— С молодыми такого не бывает, — невнятно пробормотал он.

Супруги смотрели на свой длинный задний двор. Томми, их девятилетний сын, ковырялся в самом его конце. Голова и плечи Томми торчали из большой ямы, которую он копал пятый день кряду.

Полная лопата земли упала на куст роз миссис Беннет.

— Ты должен с ним поговорить. — Миссис Беннет осторожно промокнула лоб салфеткой. — Погода совершенно не подходящая для земляных работ. Нужно было отправить его в летний лагерь.

— Я не могу запретить ему копать, — возразил мистер Беннет. Уж очень ему не хотелось вставать с шезлонга. — Мы же сами ему разрешили.

— Да, но тогда было прохладнее. — Миссис Беннет недовольно вздохнула. — Вообще, это ты виноват. Ты и твоя дыра в Китай!

Мистер Беннет понял, что, несмотря на выходной день, вздремнуть не удастся. Он с кряхтеньем выбрался из шезлонга и поплелся в конец двора.

— Как дела, сынок?

Томми, потный и с головы до ног перепачканный землей, опустил лопату и прислонился к стене ямы.

— Неплохо, — сказал он, окидывая раскопки деловитым взглядом. — Хотя вначале копать всегда трудно.

— Ммм. — Мистер Беннет заглянул в яму. — Ты здорово потрудился. Но, может, пора сделать перерыв?

— Не думаю. Надо продолжать, если я хочу когда-нибудь достичь цели. — Он потыкал лопатой в твердый грунт на дне ямы. — Я должен работать.

Мистер Беннет замялся. Да, вина, в известном смысле, лежит на нем.

Это случилось на прошлой неделе. Он читал газету в гостиной. Томми листал комиксы. Вдруг сын поднял голову и спросил:

— Папа, а что под нами?

— Подвал, — ответил мистер Беннет, переворачивая страницу.

— Нет, я имею в виду — очень глубоко. Куда попадешь, если копать очень долго?

— В Китай, — сказал мистер Беннет, не отрываясь от чтения.

— Правда? — Томми задумался на минуту. — Хочешь сказать, если долго копать прямо вниз, то можно дорыть до Китая?

— Именно так, — пробормотал мистер Беннет, уткнувшись в спортивную страницу.

— Клево! А можно я попробую, папа? Я всегда мечтал увидеть Китай! Можно?

Мистер Беннет опустил газету и усмехнулся. Забавная история, подумал он, будет что рассказать в офисе. Его сын копал туннель в Китай. Однако у мальчика инженерный склад ума. Такие задатки пригодятся в жизни.

— Ну разумеется, — кивнул мистер Беннет. — Но это не так просто, как ты думаешь.

— Спасибо, папа!

Томми бросил комиксы и начал рисовать земной шар в разрезе и схему туннеля. Мистер Беннет вернулся к газете. Вечером они с женой посмеялись над затеей сына.

— Определенно, он будет инженером, — сказал мистер Беннет жене.

…Но копать целых пять дней!

— Сынок, — неуверенно произнес мистер Беннет, — может, займешься чем-то другим? Можно покататься на машине.

— Нет, — отрезал Томми.

Полная лопата земли упала мистеру Беннету на ноги, и он отступил назад.

— Сейчас слишком жарко, чтобы копать, — решительно сказал он.

Земля продолжала вылетать из ямы.

— Трудный слой скоро закончится, — донеслось оттуда. — Нужно пройти его прежде, чем он затвердеет.

— Мама считает, ты должен прекратить, — сказал мистер Беннет, чувствуя свое бессилие.

— Но ты же разрешил! Ты сказал, что можно! Нечестно останавливать меня на полдороге. Ты разрешил…

— Хорошо-хорошо, — торопливо сказал мистер Беннет. — Только сначала пойди в дом и выпей стакан молока.

— Через полчаса, — крикнул Томми, и земля полетела из ямы так яростно, что мистеру Беннету пришлось ретироваться.

Наступил понедельник. Мистер Беннет уехал в офис. По возвращении с работы он узнал от жены, что Томми рыл яму весь день и что куст роз погребен под землей.

— Почему же ты его не остановила? — спросил мистер Беннет.

— Он меня и слушать не хочет. К тому же это твоя обязанность.

После ужина мистер Беннет вышел на задний двор. Томми работал как заведенный. Яма стала глубже и теперь скрывала Томми целиком. Землю приходилось поднимать ведрами.

— Сынок, можно тебя на минуту?

— В чем дело, папа?

— Сынок, я поговорил с мамой, и, боюсь, мы оба считаем, что пора это прекратить…

— Но, папа! — В голосе Томми звучало отчаяние. — Я не могу бросить! Смотри, я почти докопался до мягкого слоя. Теперь работа пойдет быстрее.

— То же самое я слышал вчера, — напомнил мистер Беннет.

— Я слегка просчитался. Но сейчас я почти докопался.

Мистера Беннета одолели сомнения. Вспомнилось детство, как он в возрасте Томми захотел построить маленький автомобиль с моторчиком от стиральной машины. Перед тем как начать, он сходил в полицейский участок — прояснить вопрос регистрации будущего авто. Как же над ним потешались! Он до сих пор помнил свою растерянность и жгучую ненависть ко всем взрослым, которая улеглась лишь через несколько недель.

Он не хотел останавливать сына. Тем более что никто не убережет Томми от разочарования, когда тот поймет, что до Китая очень-очень далеко. И мало что зависит от его желания, каким бы сильным оно ни было.

— Сынок, сколько еще времени ты собираешься копать? — мягко спросил мистер Беннет.

— Думаю, к завтрашнему вечеру все будет готово. На мягком слое работа пойдет быстрее. А еще мне должны помочь…

— Отлично, — сказал мистер Беннет. — Но завтра вечером ты должен закончить. Ладно?

— Ладно. — И Томми принялся бросать землю с такой скоростью, что мистеру Беннету осталось только восхищаться.

Весь долгий летний вечер Томми работал без перерыва. В конце концов миссис Беннет силком вытащила его из ямы и соскребла с него не меньше двух килограммов грязи…

Следующий день выдался еще более жарким. Мистер Беннет сидел в прохладном офисе с кондиционером и беспокоился о сыне. Дважды за день его рука тянулась к телефонной трубке, и каждый раз он себя останавливал. Сегодняшний вечер расставит все по местам.

Поездка в электричке была убийственной. Мистера Беннета, в отличие от сына, едва не хватил тепловой удар. Дома жена налила ему стакан холодного лимонада, и благодарный мистер Беннет рухнул на диван.

— Он еще там? — махнул он рукой в сторону двора.

— Да, — подтвердила миссис Беннет. — Надеюсь, ты доволен. Его иллюзии, по-моему, ничуть не пострадали, чего не скажешь о моих розах. Может, все-таки остановишь его?

Мистер Беннет поднялся на ноги, но в этот момент в гостиную влетел Томми.

— Готово! — воскликнул он с такой кипучей энергией, что мистер Беннет почувствовал себя трехсотлетним старцем.

— Что готово? — спросила миссис Беннет.

— Дыра. Все получилось. Я же говорил, работа ускорится, когда я дойду до мягкого слоя. Идемте со мной!

Чета Беннетов обменялась многозначительными взглядами.

— Если мальчик тронулся умом, то это по твоей вине, — прошипела миссис Беннет.

Они вышли на задний двор и остолбенели.

Перед ними, широко улыбаясь, стоял паренек азиатской наружности лет девяти, одетый в белый пуховик и блестящие черные штаны.

— Он копал с той стороны, — объяснил Томми. — Вот почему я знал, что времени уйдет не так много. Он ведь тоже копал!

Мистер Беннет не поверил глазам. Он бросился в конец двора. Яма была засыпана, а земля сверху аккуратно разровнена.

— Нам пришлось засыпать ее, папа, — сказал Томми. — Его родные не хотели, чтобы он ушел сюда. Если б мы не засыпали яму, они бы явились за ним следом.

— Что за бред, — произнес мистер Беннет. — Мальчик, где ты живешь?

Азиатский мальчик поклонился и ответил высоким, постоянно меняющим тональность голосом. Мистер Беннет не понял ни слова.

Однако всему есть рациональное объяснение, и Беннеты догадались, что произошло. Китайский мальчик путешествовал с родителями. Во время остановки он отошел от машины и заблудился. Наверняка его родители сходят с ума. Беннеты подали объявления во все газеты, включая выходящие в Чайна-таунах Сан-Франциско и Нью-Йорка. И поставили в известность соответствующие власти.

Они надеются получить ответ. Пока же они получили разрешение на содержание ребенка в своем доме. Но мистер Беннет снова беспокоится за Томми, хотя и понимает, что причин для этого нет.

Кажется, Томми и китайский мальчик начали строить звездолет. Они планируют отправиться на Марс в следующий вторник. Если не испортится погода.

Возвращение солдата

Серебристо-голубой междугородний автобус въехал в пригород и сбавил скорость.

— Сэр, я могу остановиться, где вам удобно, — предложил водитель.

— Спасибо, здесь вполне подойдет, — сказал Гиббс.

Водитель тормозил большую машину осторожно, будто вез взрывчатку, а не людей. Его поступок не ускользнул от внимания пассажиров. Они расценили его как дань уважения знаменитому мистеру Гиббсу.

— Он что, здесь выходит?

— Тсс! Он может услышать!

— Но почему тут?

— Он до войны здесь жил.

— А почему он едет автобусом?

Автобус мягко остановился в четырех кварталах от центра города. Гиббс поднялся с места и снял с багажной полки потертый кожаный чемодан. Пассажиры заметили, какой Гиббс высокий, сутулый и тощий и выглядит как обычный усталый человек. Теперь они будут рассказывать о нем друзьям.

Женщины обратили внимание на его очки в нелепой стальной оправе и мятый костюм, который стоил, наверное, всего несколько долларов.

В полном молчании все следили за тем, как он отдает корешок билета водителю.

— Приятно было вас подвезти. — Водитель потянул за рычаг, открывающий дверь. — Э… мистер Гиббс, можно у вас спросить, сэр?

Гиббс неопределенно улыбнулся, делая вид, что не расслышал вопроса, и начал спускаться по лесенке.

— Не могли бы вы сказать, сэр, почему вы ехали автобусом, вместо того чтобы переместиться как-то иначе?

Гиббс покачал головой и ступил на асфальт.

— Мистер Гиббс, можно попросить у вас автограф? Мой сынишка…

Гиббс торопливо зашагал прочь от автобуса.

— Урод! — крикнул водитель. Автобус зарычал, трогаясь с места.

Гиббс вытер пот со лба и обнаружил, что у него дрожат руки. Он медленно пошел в сторону центра.

Мимо проезжал старый грузовой пикап. На помятом боку красовалась надпись: «Автомастерская Томми». Водитель притормозил, внимательно осмотрел Гиббса и вжал педаль газа. Древний двигатель яростно застучал клапанами, и грузовичок начал набирать скорость. Водитель еще раз оглянулся и сгорбился за рулем.

«Добро пожаловать домой», — подумал Гиббс.

Взвизгнув тормозами, грузовичок остановился перед баром Джо. Томми Затычка выбрался из машины, стрельнул взглядом вдоль улицы и шмыгнул в бар.

— Эй, угадайте, кого я только что видел?! — крикнул он.

Заведение Джо напоминало пещеру. Свет, проникая сквозь грязные окна с вечно опущенными шторами, становился холодным и нереальным, как будто снаружи не было света вообще. Независимо от времени суток, в баре Джо всегда царил полумрак — полночь самой длинной ночи в году.

Три посетителя бара тоже выглядели как полуночники. Локти на стойке, ноги замысловато обвиты вокруг длинной латунной подножки, спины ссутулены — они как будто родились в этих позах. Со стороны могло показаться, что это не живые люди, а декорации, плоские рекламные фигуры, которые Джо купил, чтобы оживить интерьер.

— А ну, угадайте, кто вернулся в город? — повторил Тони Затычка.

Бармен опустил газету:

— Затычка, нечего так орать.

— Дай-ка мне пива, — попросил Затычка, — и угадай, кого я сейчас видел.

— Авраама Линкольна? — спросил Джим Метис.

— Александра Македонского? — предположил Стэн Дилижанс.

— Юлия Цезаря? — внес лепту Шустрила Эдди.

— Вот твое пиво, — сказал бармен Джо.

Затычка сделал жадный глоток и вытер рот.

— В город вернулся Фрэнк Гиббс.

— Что?

— Шутишь?

— Гиббс не вернется сюда никогда!

— Но он здесь, — сказал Затычка.

— Где?

— Идет по Мэйн-стрит.

— Идет?

Трое товарищей распутали ноги с подножек, бросились к двери и выглянули на улицу. Потом медленно возвратились к стойке.

— Еще пива.

— Сделай два.

— Лучше ущипни меня. Подумать только, Фрэнк Гиббс!

Из туалета вышел Вилли День:

— Ты сказал, Фрэнк здесь?

— Я проехал мимо него, — сказал Затычка.

— Что ж не предложил подвезти?

Затычка почесал затылок:

— Как-то не сообразил. Нельзя ж вот так взять и подвезти Фрэнка Гиббса. Мне что — нужно было остановиться и крикнуть: «Запрыгивай, Фрэнк», будто он один из нас? Он не шел бы пешком, если бы не хотел.

— Ты испугался, — сказал бармен, щурясь на посетителей.

— И вовсе нет!

— Ясно дело, испугался… такой большой, сильный мальчик!

— Ну тебя-то я не боюсь, — буркнул Затычка, скрещивая на груди мускулистые, в пятнах татуировок руки. — Большая дряблая фрикаделька.

— Не обижайся. — Бармен оглядел всю компанию. — Значит, наша местная знаменитость вернулась.

— Думаешь, покажет нам свои медали? — спросил Метис Джим.

— Фрэнк никогда не хвастался, — заметил Вилли День. Он напоминал бойцового петуха: седые волосы топорщатся, глаза красные.

— Ага, как же, — фыркнул Метис. — Он и его волшебные мозги.

— Нельзя винить человека за то, что он умный, — возразил День.

— Думаю, мы бы выиграли войну и без него.

— Откуда такая уверенность? Или просто что-то имеешь против него?

— Не люблю уродов, — проворчал Метис. — Будь на то моя воля, выгнал бы его из города пинком под зад.

— Что ж не попробуешь? — спросил День. — Ты же вдвое больше его, Джим. Иди и рискни.

— С таким справишься, как же. В честном бою я бы надрал ему задницу. А могу накостылять тебе в любое удобное время.

— Скажи, Томми, — вмешался бармен. — Во что Гиббс был одет?

— В костюм, — наморщив лоб, ответил Затычка.

— Была у него шляпа на голове?

— Не думаю. А что?

— Да я тут подумал, что он может носить космошлем Бака Роджерса, — предположил Джо.

Все покатились со смеху, не считая Вилли.

— Не нравится мне это, — сказал Стэн Дилижанс. — Всякий раз, когда Гиббс здесь, у кого-нибудь неприятности. Надо вежливо попросить его, пусть покинет город. Можно собрать делегацию…

— Ты забыл кое-что, — с хитрой улыбкой прервал его Шустрила Эдди.

— Что именно?

— Фрэнк Гиббс может сделать нас богатыми. Вы же знаете? Или нет? — Он выждал, пока все кивнут. — Томми, сгоняй за «Нью-Йорк таймс». Покажу вам, что я имею в виду.

Гиббс увидел, что город почти не изменился. В баре Джо все тот же полумрак, окна по-прежнему зашторены. На стене скобяного магазина Эдди старый след от пулеметной очереди — еще с тех времен, когда русский самолет, отклонившись на несколько километров от цели, поливал все вокруг огнем, пока его не сбил Матадор. Над обувным магазином Стэна Дилижанса новая вывеска, и кто-то открыл химчистку. Но гостиница миссис Ганц никуда не делась, и в табачной лавке миссис Тэйлор все так же висели плакаты с расписанием матчей футбольных команд колледжей.

Он зашел в табачную лавку. Миссис Тэйлор сидела за прилавком и читала детективный журнал. Прищурившись сквозь бифокальные очки, она воскликнула:

— Боже мой! Фрэнк Гиббс!

— Да, мэм. Можно мне две пачки «Лаки Страйк»?

Миссис Тэйлор продолжала рассматривать его:

— Ты вернулся насовсем, Фрэнк?

— Да, мэм. Думаю, я останусь.

— Ох, Фрэнк, мы так гордились тобой, большинство из нас. Мы читали все, что о тебе писали газеты. Подумать только, парень из нашего городка стал знаменитостью!

— Ну теперь все в прошлом, — сказал Гиббс. — Я не хочу говорить об этом.

— И я не виню тебя. Должно быть, тебе пришлось несладко. Но я всегда говорила, что ты необычный ребенок. Помнишь, я заступалась за тебя после смерти твоих родителей?

Гиббс едва улыбнулся:

— Да, конечно, миссис Тэйлор. Как дела у Дэнни?

— Дэнни погиб. В том большом сражении за Порт-Артур. Он ведь был рядовым солдатом.

— Мне очень жаль.

— Он погиб в настоящем сражении с настоящим оружием в руках. Генералы не старались защищать Дэнни.

— Можно мне сигареты?

Миссис Тэйлор вынула две пачки и рассеянно держала в руках.

— Ну, я думаю, каждый сделал все что мог. Я всегда заступалась за тебя, Фрэнк, ты должен помнить. Я не позволяла никому называть тебя уродом в моем присутствии. И не арестовали тебя в тот раз потому, что я встала за тебя горой. Ну и задал же ты тогда им перцу…

— Миссис Тэйлор, я очень устал. Можем мы поговорить в следующий раз, а сейчас…

— Фрэнк, — перебила его миссис Тэйлор, — как бы мне не хотелось просить тебя об этом в первый же день после твоего возвращения, но…

Гиббс протянул руку за сигаретами. Миссис Тэйлор неохотно отдала ему пачки и взяла пятьдесят центов.

— Пожалуйста, послушай меня, Фрэнк. Я прошу только потому, что вы с Дэнни были друзьями и я всегда заступалась за тебя. Они снова подняли налоги на мой крошечный участок за городом, и все это по вине Джо Уолша. Поговори с ним, Фрэнк, ты даже не должен угрожать, просто одно веское слово…

Гиббс поспешно вышел из лавки. Миссис Тэйлор сделала несколько шагов вслед за ним.

— Ну, может быть, потом, когда отдохнешь, — быстро добавила она. — Я знаю, ты не забудешь старых друзей. Фрэнк, а почему ты не носишь форму? На газетных фото ты такой красивый.

— Форма только для вида, — с горечью сказал Гиббс. — Я был не настоящий солдат.

Он перешел улицу к гостинице миссис Ганц.

В полутемном, похожем на пещеру уголке заведения Джо три завсегдатая и бармен столпились вокруг развернутого на стойке бара старого номера «Нью-Йорк таймс». Их внимание привлекал финансовый раздел.

— Ты и вправду считаешь, что он сможет? — спросил Дилижанс.

— Конечно сможет, — сказал Шустрила Эдди.

— Но захочет ли?

— А почему нет? — удивился Шустрила. — Мы его друзья или нет? Угостим его парой стаканчиков, вспомним школьные годы, потом подсунем список акций. Он посмотрит, так? Гиббс всегда по циферкам сходил с ума. А мы его друзья, правильно?

— Близкие друзья, — уточнил Вилли.

— А потом спросим у него, какие акции пойдут вверх. Все очень просто. Ему нужно будет сказать только пару слов: «Миннесота никель» или «Дакота ураний»?

— Или просто ткнуть пальцем, — добавил бармен. — Может вообще не говорить, если не хочет.

— Ничего он не будет делать, — упрямо сказал Вилли День.

— Всего-то пара минут его драгоценного времени, — сказал Шустрила. — Как, черт возьми, он посмеет сказать «нет»?

Джим Метис покачал головой:

— А вы точно уверены, что он разберется? Даже электрические мозги в Вашингтоне и Гарварде такое не могут.

— Они тоже могут, — заверил Томми Затычка.

— Если могут, тогда почему профессора не разбогатели? — спросил Метис. — Давай-ка объясни!

— Слушай, — вмешался бармен. — Фрэнк запросто передумает эти машины. Он уже делал это в начале войны, когда другие его способности еще не были раскрыты.

— Фрэнк не станет этого делать, — повторил Вилли День. — Сколько людей просили его о помощи, не меньше миллиона. Всем известно о его способностях.

— Но здесь-то его родной город, — возразил Шустрила. — А это все меняет. Он собрался здесь жить. Он желает, чтобы мы пели ему дифирамбы, вспоминая о его заслугах. Вот что он хочет. Вот почему вернулся.

День несогласно покачал головой:

— Фрэнку некуда больше идти. В этой стране он знаменитость номер один. Его не оставят в покое. Думаю, он хочет найти тишину и покой.

— В таком случае, его великий мозг просчитался, — сказал Метис.

— Пойдем отыщем его. — Шустрила сложил «Таймс». — Попытка не пытка.

— Возьмем с собой квинту виски, — предложил Стэн Дилижанс. — Он сделает глоток-другой — глядишь, и подобреет.

— Отличная мысль.

— Квинту самого лучшего, Джо.

— Кто платит?

— Это твой взнос. Мы ведь все в деле?

— Думаю, да, — согласился бармен и сунул бутылку в бумажный пакет. — Идешь, Вилли?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы, парни, явно спятили. Вот так просто подвалите к Фрэнку? Ой будет беда. Кому-то будет больно.

— Ты просто трусло, Вилли, — сказал Затычка.

Мария Ганц увидела Гиббса, когда тот поднимался по улице, и успела переодеться в свежевыглаженное ситцевое платье, причесаться и подкрасить губы.

Она распахнула перед ним входную дверь.

— Добро пожаловать, Фрэнк!

— Привет, Мария. Как дела?

— Прекрасно. Думаю, немного подросла с тех пор, как ты уехал.

— Да, подросла. Тогда ты была совсем еще девочка…

— А сейчас?

— Сейчас красавица. — Гиббс нервно кашлянул. — Твоя мать здесь?

— Она в больнице. Опять боли в животе.

— Мне очень жаль.

— Она держала твою комнату всю войну, как ты и просил. А я вытирала там пыль каждый день. В ней все осталось по-прежнему.

— Отлично, — сказал Гиббс. — Пожалуй, я поднимусь наверх…

Но он остался на месте. Мария наполовину загородила дверной проем, так что ему пришлось бы протискиваться мимо нее, чтобы войти внутрь.

— Простыни чистые, свежие, — сказала она. — И я убедилась, все на своих местах.

— Спасибо.

— Я знаю, как ты относишься к своим вещам. Я никому не разрешала их трогать.

— Хорошо, спасибо.

— Ты выглядишь усталым, Фрэнк. Ты должен немного развлечься. Сходить на танцы, и вообще.

— Хотела бы потанцевать со мной?

— Конечно хотела бы, Фрэнк.

— И тебе не будет… неуютно рядом со мной?

— Конечно нет, что за глупость!

Наступила неловкая пауза. Потом Мария спросила:

— Чем планируешь заняться, Фрэнки?

— Ничем особенным, — сказал Гиббс. — Хочу немного порисовать…

— Порисовать? Ты?

— Да, я. А что?

— Но, Фрэнк, ты же можешь зарабатывать миллионы!

— Я просто хочу немного порисовать.

— Ну да, можешь себе позволить, — согласилась Мария. — Наверняка же на войне хорошо платили. Могу поспорить, ты получал больше, чем генералы. И это справедливо — с учетом того, что ты сделал.

Гиббс неопределенно улыбнулся, протиснулся мимо нее в дверь и начал подниматься по лестнице.

— Фрэнк…

— Что, Мария?

— Не хочу докучать прямо сейчас, да и вообще не люблю просить…

— Может быть, позже? — Гиббс стал подниматься быстрее.

— Фрэнк, это насчет моей матери. Не думаю, что в больнице ее вылечат. И лечение очень дорогое! Невероятно дорогое.

— Доктора знают, что делают.

— Ты не вылечишь ее, Фрэнк?

Гиббс повернулся на лестнице:

— Я не могу.

— Знаю, можешь. Ты вылечил у матери опухоль тот раз. Она не должна была никому рассказывать, но я ее дочь…

— Я завязал! Все это в прошлом. Теперь я обычный человек и собираюсь стать художником.

— Фрэнк, ну пожалуйста, — взмолилась Мария, — тебе же достаточно щелкнуть пальцами.

— Как ты не понимаешь? Я не могу быть третейским судьей. Не могу выбирать. Если я дам одному, то должен дать всем. А я не могу дать всем. Когда-то я выполнял все, о чем меня просили. Но я устал быть не таким, как все. Теперь я принадлежу самому себе и просто хочу жить как остальные!

— Так ты не поможешь? Всего-то щелкнуть пальцами.

— Я не могу!

— Не думала, что это тебя так смутит. Особенно после того, что ты сделал.

Гиббс побледнел и впился в Марию глазами.

— Конечно, ты можешь убивать, убивать, убивать, если тебя попросит важная шишка. Но ты не вылечишь обычную болезнь. Не буду я встречаться с таким уродом! — Мария сорвалась на крик.

Гиббс медленно спустился по лестнице и подошел к двери.

— О, Фрэнк, прости меня. Я не хотела это говорить. Само сорвалось с языка.

Гиббс открыл дверь.

— Ты же вернешься? На самом деле я не считаю тебя уродом, Фрэнки…

Гиббс вышел и закрыл за собой дверь.

Он сидел на скамейке в небольшом городском парке. Подошли два пацана и уставились на него.

— Эй, вы же Гиббс?

— Точно, это он. Эй, мистер Гиббс, как вам было в космосе?

— Одиноко, — ответил Гиббс.

— Там тепло или холодно?

— Ни то ни другое.

— И сколько вы там летали?

— Недолго. Это была разведка.

— А как вы дышали?

Гиббс промолчал.

— Земляк! А как было на Марсе?

— Одиноко.

— Эй, а покажите какой-нибудь трюк.

— Да! Что-нибудь из вашего репертуара. Ну же!

Гиббс потер глаза.

— Пожалуйста, мистер! Ну хоть что-нибудь!

Выпивохи из бара Джо подошли плотной группой, щурясь от солнечного света.

— Шкеты, проваливайте! — рявкнул Шустрила. — Катитесь подальше! О, кого я вижу! Фрэнки…

— Привет, Эдди, — сказал Гиббс.

— Ты не забыл нас?

— Конечно нет, — сказал Гиббс. — Привет, Джо… Джим… Стэн… Не уверен, что знаю этого господина…

— Я Томми Затычка. Учился на два класса младше. Но я помню вас, мистер Гиббс.

— Это ж сколько прошло времени, — покачал головой Метис. — Не забыл те деньки, Фрэнк?

— Я все помню.

— Тогда мы были неразлейвода, — сказал Джо.

Гиббс улыбнулся.

— Конечно, мы подтрунивали над тобой, Фрэнк, потому что ты был не такой, как все, — сказал Дилижанс. — Но на самом деле мы любили тебя.

— Это факт, — подтвердил Шустрила. — Нет друзей лучше, чем друзья детства. Да, Фрэнки?

— Полагаю, что так, — кивнул Гиббс.

— А с тобой было классно, Фрэнки. Помнишь гараж старика Томпсона, который ты спалил дотла? Как ты это назвал?

— Проявления полтергейста, — ответил Гиббс.

— Точно! И тебя чуть не посадили. Но ты им показал. Всем этим яйцеголовым из Гарварда и Йеля… и потом всей армейской верхушке… ты им всем показал!

— Нужно было держать рот на замке, — сказал Гиббс. — А я был идиот.

— Может, пропустим по глоточку — за старые времена? — Джо достал бутылку из бумажного пакета.

— Спасибо, я не пью, — помотал головой Гиббс. — Мой обмен веществ…

— Да и ладно, Фрэнки. Мы выпьем за тебя. За Фрэнка Гиббса, за мальчугана из нашего городка, который взлетел на самый верх!

Джо откупорил бутылку, отхлебнул и пустил по кругу.

Шустрила Эдди зашелестел газетой.

— Скажи, Фрэнки, — заговорил Метис Джим. — Ты же всегда дружил с цифрами?

Гиббс не ответил.

— Ну, мы с ребятами подумывали прикупить бумаги «Дакоты урания». Это вот здесь. — Он пододвинул газету к Гиббсу. — Что скажешь, Фрэнки?

— Это высокорисковые акции, — сказал Гиббс, не глядя в газету. — На вашем месте я бы не рисковал.

— Да? Ну спасибо большое, Фрэнк. Ты только что спас наши денежки. А какие акции, по-твоему, надо прикупить?

— Не знаю.

— Да брось, все ты знаешь, — сказал Шустрила. — Мы читали в газете, как ты мог предсказывать котировки любых акций, если хотел. Как ты делал это однажды для развлечения. Ты еще сказал репортерам: просто нужно понимать циклы фондового рынка.

— Я ничего вам не подскажу. Постарайтесь понять. Если скажу одному, должен буду…

— Не вешай нам лапшу, Фрэнки, — сказал Метис.

— И не собирался. В молодости я с удовольствием выполнял все, о чем люди меня просили. Я же не думал, что все так закончится. Мне нравилось быть не таким, как все, но теперь — все, хватит. На свете больше нет таких, как я, и места для меня тоже нет.

— То есть ты не поможешь? — спросил Шустрила Эдди.

— Я только что все объяснил.

— Не поможешь старым друзьям, — с досадой произнес Дилижанс.

— Я не могу!

Они повернулись, чтобы уйти.

— Сраный урод, — вполголоса произнес Метис.

Гиббс встал:

— Что ты сказал?

— Ничего.

— А ну повтори.

— Хорошо, повторю, — сказал Метис. — Ты урод, долбаный урод. И к тому же убийца. Скольких ты убил, Фрэнки, сидя в вашингтонском кабинете и напрягая мозги? Миллион, два миллиона? Ты не человек!

— А ты прав, — сказал Гиббс. — Я не человек, не на самом деле. Я мутант, единственный в своем роде, уникальный и невоспроизводимый. Вы завидуете мне и ненавидите меня, но вынуждены просить у меня помощи. Во время войны я, как дурак, делал все, о чем вы меня просили. Я думал, вы — мой народ. Но вы никогда не оставите меня в покое. И никогда не сочтете своим.

— Не распаляйся, Фрэнки. — Шустрила отступил на шаг.

— Я спокоен. Просто безнадежно устал и потерян. Куда мне идти? Везде одно и то же. «Сделайте для меня это, мистер Гиббс, сделайте то. Явите маленькое чудо, мистер Гиббс». А если я отказываюсь — «грязный урод!»… Хотите чуда? Правда хотите увидеть?

— Возьми себя в руки, Фрэнки, — сказал бармен.

— Хорошо, я покажу! Хотите, полетаю?

Он оторвался от земли, поднялся метров на пятнадцать в воздух и опустился обратно.

— Вот так я летал в космосе. Хотите, чтобы я зажег огонь?

— Фрэнк, ради бога!

Огонь вырвался из его пальцев, опаляя землю перед ним. Они повернулись, чтобы бежать, и обнаружили, что окружены ревущей стеной пламени.

— Вот так я вызываю огонь! — крикнул Гиббс. — Каких еще представлений желаете? Телепортацию?

Невидимая сила подхватила Метиса и Шустрилу и швырнула на землю. Мертвенно-бледные, они корчились на траве, задыхаясь и закрывая руками лица от жара.

— Что еще могу сделать для вас? — кричал Гиббс. — Мои силы безграничны, прямо как у супермена. Хотите посмотреть, как я управляю ультразвуком? А хотите, сровняю этот город с землей, как сровнял Сталинград? Или, может, хотите узнать, что в действительности случилось с русской Четвертой армией? Так я вам покажу!

Черное пятно возникло над головами людей, увеличилось в размерах и начало обволакивать их тела.

— Фрэнк! — взвыл Метис, выбегая из парка на улицу. — Ради бога, Фрэнк!

Черное облако исчезло. Пламя погасло.

— Хорошо, — произнес Гиббс и поднялся в воздух. — Я улетаю. Черт с вами и вашей поганой расой.

— Ну и вали! — раздраженно проскрипел Дилижанс. — Он чуть не убил нас!

— Я знал, что так будет, — сказал Метис. — Он даже не человек.

— И куда он теперь? — спросил Томми Затычка.

— На Марс, на Венеру, на Луну — какая разница? — отозвался Дилижанс. — Куда бы он ни пошел, везде его ждет одиночество. Но он это стерпит, ведь он супермен!

Фрэнк Гиббс остановился в тридцати метрах над землей, потом медленно опустился назад и приземлился возле Вилли. Он выглядел озадаченным. Вилли День сидел на траве, сложив руки на коленях, на его лице отражалось сожаление.

— Ты не убежал, — сказал Гиббс.

— Нет.

— И не боялся, что я пораню или даже убью тебя?

— Не очень.

— Почему? — удивился Гиббс. — Ведь я убил людей больше, чем кто-либо другой в истории человечества. Почему ты решил, что я остановлюсь именно сейчас?

Вилли День качнул один раз головой. Тень сожаления все еще лежала на его лице.

— То были враги, и ты знал, кто они и чего хотят. Убивая их, ты чувствовал свою правоту. Но я не такой, я не враг, так что ты не убил бы и не поранил меня. И кое-что еще…

— Что?

— Ты человек. Может, следующая ступень в развитии, но все равно человек. А тебя заставили думать, что ты компьютер. Ну да, ты все просчитываешь, но одну вещь все-таки упустил.

Гиббс сел на землю рядом с Вилли:

— Какую?

— Ты не единственный, у кого есть особый талант. На свете много таких людей — ученые, художники, механики, садовники с золотыми руками.

— И?

— Ты не хочешь помогать никому, потому что не можешь помочь всем. Но разве так рассуждает хирург? Или садовник — разве бросает он работу из-за того, что не может позаботиться обо всех садах на свете?

Гиббс долго молчал. С улицы в парк, боязливо поглядывая на Фрэнка, возвращались остальные.

— Я не думал… — начал Гиббс, но осекся и резко повернулся к Вилли. — Ты ведь затеял разговор не просто так. Тебе что-то нужно от меня! Что тебе нужно?

— Ничего, — сказал Вилли День. — То есть нужно, но не для себя. Для тебя.

— Глупости! Чего мне желать, если я и так все могу?

— Например, не думать о себе как об уроде. Ты не перестанешь это делать, пока ты один. Тебе нужна помощь. Здесь, в городе, у тебя есть друзья, и они могут помочь.

Гиббс обвел взглядом остальных. Они несмело закивали.

— Может… по глоточку? — предложил Томми Затычка.

— А знаете что? — сказал Гиббс. — Я ни разу не выпивал в кругу друзей. В общем… кажется, я хочу этого больше всего на свете.

Вилли поднялся на ноги и принялся отряхивать брюки.

— Еще бы, — сказал он. — Ведь ты человек.

Лучше сдохнуть

Космический грузовик «Королева Дейрдре», огромный, испещренный отметинами толстячок, курсировал по маршруту Земля — Марс уже много лет. Он не доставлял экипажу особых хлопот, и это должно было насторожить бортинженера Уоткинса. Уоткинс любил повторять, что оборудование делится на два типа: первый выходит из строя постепенно, второй ломается сразу целиком.

Уоткинс был небольшого роста, носил пышные усы и страдал легкой одышкой. С кружкой пива в одной руке и сигарой в другой он рассуждал о корабле с предельным цинизмом — давняя традиция бортовых инженеров. Но на самом деле Уоткинс испытывал к «Дейрдре» самые теплые чувства. Он идеализировал ее, наделял человеческими качествами и представить не мог, чтобы с кораблем что-нибудь случилось.

Очередной рейс начался как обычно. Взлет с Земли прошел в штатном режиме. Уоткинс доложил, что топливо потребляется с надлежащей скоростью. В нужный момент штурман Райчик подал сигнал, и капитан Сомерс выключил двигатели.

Как только корабль миновал пункт Альфа, Сомерс внимательно изучил сложную панель управления. Он был человек дотошный и управлял кораблем с безупречностью, доведенной до автоматизма. Его высоко ценили в «Космических перевозках Миккельсена». Сам старик Миккельсен приводил рапорты Сомерса в качестве образца аккуратности и оперативности. На Марсе Сомерс останавливался в Клубе офицеров, избегая дешевых заведений и притонов Марсопорта. На Земле у него был маленький домик в Вермонте, где он жил в мирной компании двух котов, жены и слуги-японца.

Команды капитана исполнялись четко. Но Сомерса что-то тревожило. Он помнил все шумы корабля — каждый скрип, стук и дребезг. При взлете он услышал новый звук. А в космосе новый звук мог означать неприятность.

— Мистер Райчик, — обратился Сомерс к штурману, — вы проверите груз? Возможно, что-то сдвинулось с места.

— Одна нога здесь — другая там, — весело отозвался Райчик, почти оскорбительно красивый юноша с черными вьющимися волосами, ярко-голубыми глазами и ямочкой на подбородке. Несмотря на броскую внешность, Райчик зарекомендовал себя квалифицированным специалистом. Пятьдесят тысяч в высшей степени квалифицированных специалистов жаждали получить место на одном из четырнадцати космических кораблей, но лишь Стивену Райчику хватило сообразительности, обаяния и смелости, чтобы соблазнить старшую дочь старика Миккельсена и жениться на ней.

Райчик направился в кормовую часть судна, где располагался грузовой отсек. В этот раз «Дейрдре» перевозила транзисторы, микрофильмы-книги, платиновые нити, салями и другие товары, которых на Марсе не производили. Бо́льшую часть грузового отсека занимал огромный Фаренсен-компьютер.

Райчик подергал стягивающие монстра канаты, осмотрел подпоры и фаркопы, удерживающие его на месте, и вернулся в рубку.

— Все в порядке, босс, — доложил он капитану с улыбкой, какую мог себе позволить только зять работодателя.

— Мистер Уоткинс, вы не фиксируете никаких отклонений?

Уоткинс сидел за собственной приборной панелью.

— Никаких, сэр. Готов поручиться за каждый узел.

— Вот и отлично. Как скоро пункт Бета?

— Через три минуты, шеф.

— Хорошо.

Корабль висел в пустоте, всякое ощущение скорости терялось из-за отсутствия ориентиров. В иллюминаторах темнота — истинный цвет Вселенной, — усыпанная крошечными бриллиантами звезд. Тревожное напоминание о ничтожности человека.

Капитан Сомерс отвернулся от иллюминатора и задумался, сможет ли посадить корабль, не сдвинув компьютер с места. Никогда еще в космосе не перевозили такое крупное, тяжелое и такое хрупкое оборудование.

Капитана беспокоило это устройство. Оно стоило миллиарды долларов. Марсианская колония заказала сверхмощный компьютер, чей функционал с лихвой компенсировал бы необъятные транспортные расходы. В результате получилась самая сложная и совершенная машина из когда-либо созданных человеком.

— Десять секунд до пункта Бета, — сообщил Райчик.

— Отлично. — Сомерс повернулся к панели управления.

— Четыре-три-два-один-огонь!

Сомерс запустил двигатели. Ускорение вжало астронавтов в кресла. Давление продолжало нарастать, и — о ужас! — его рост не прекращался.

— Топливо! — вскрикнул Уоткинс, глядя на бешено крутящуюся стрелку датчика.

— Курс! — просипел Райчик, сражаясь за последний глоток воздуха.

Капитан сбросил рычаги тяги в ноль. Но двигатели продолжали работать, все глубже впрессовывая космонавтов в кресла. Освещение в рубке управления замерцало, потухло, зажглось снова.

Ускорение продолжало расти. Двигатели «Дейрдре» выли в агонии, толкая корабль вперед. Сомерс оторвал от подлокотника свинцовую руку и медленно передвинул ее к аварийному выключателю. Нечеловеческим усилием дотянулся до клавиши и отжал ее.

С драматичной внезапностью рев двигателей смолк. Стали слышны скрипы и стоны измученного металла. Освещение мерцало, словно «Дейрдре» моргала от боли, потом стабилизировалось. И наступила тишина.

Уоткинс бросился в машинное отделение. Вернулся он мрачнее тучи.

— Из всех мыслимых бед… — пробормотал он.

— Какая? — спросил капитан.

— Главная топливная магистраль. Разозлилась на нас и лопнула. — Уоткинс покачал головой. — Предположительно усталость металла. Должно быть, накапливалась много лет.

— Когда ее проверяли в последний раз?

— Ну, это герметичный узел. Предполагалось, что он переживет корабль. Абсолютно надежный, если только не…

— Если не бракованный.

— А это не моя вина! Узлы должны были пройти рентген-контроль, термообработку, флюороскопию — нельзя просто так доверять механизмам!

Наконец-то Уоткинс убедился в правоте этой инженерной аксиомы.

— Как у нас с топливом? — спросил капитан.

— Не хватит, чтобы проехаться на детском автомобиле по Мэйн-стрит, — уныло сообщил Уоткинс. — Попадись мне этот контролер ОТК…

Капитан Сомерс повернулся к Райчику. Тот горбился над графиками за своей штурманской панелью.

— Как это повлияет на наш курс?

Райчик закончил расчеты и задумчиво покусывал карандаш.

— Нам конец. Мы минуем орбиту Марса раньше, чем он туда подойдет.

— Насколько раньше?

— Очень намного, капитан. Мы летим за пределы Солнечной системы, как пробка из бутылки шампанского.

И Райчик улыбнулся бесшабашной улыбкой, которую Уоткинс счел особо неуместной.

— Черт побери, приятель, — взорвался он, — хватит ухмыляться, надо действовать! У нас осталось немного топлива. Мы же можем развернуть корабль? Штурман ты или нет?

— Штурман, — холодно ответил Райчик. — Но если бы я рассчитывал курс так, как ты обслуживаешь двигатели, мы бы давно вспахали носом Австралию.

— Ах ты, ничтожный приживала! Я-то хоть получил работу честно, а не через женитьбу…

— Хватит! — осадил их капитан Сомерс.

Уоткинс с раскрасневшимся лицом и ощетинившимися усами был похож на моржа, готового броситься в бой. А Райчик, сверкая глазами, только этого и ждал.

— Успокойтесь, — сказал Сомерс. — Здесь приказы отдаю я.

— Вот и отдайте какой-нибудь приказ! — огрызнулся Уоткинс. — Прикажите ему проложить разворотный курс. Это вопрос жизни и смерти!

— Тем более нужно сохранять спокойствие. Мистер Райчик, можете вы рассчитать такой курс?

— Это первое, что я попытался сделать. На оставшемся топливе шансов у нас никаких. Мы можем отклонить корабль на градус, максимум на два, но это ничего не даст.

— Конечно даст, — воскликнул Уоткинс. — Следуя по изогнутой траектории, мы вернемся в Солнечную систему!

— Обязательно вернемся — через несколько тысяч лет.

— Тогда нужно приземлиться на какой-нибудь планете — Нептун, Уран…

Райчик покачал головой:

— Даже если бы внешняя планета оказалась в нужное время в нужном месте, нам все равно потребовалось бы топливо — много топлива, чтобы сбросить скорость и лечь на орбиту. И даже если б мы сделали это, кто бы нас оттуда забрал? Корабли еще не залетали дальше орбиты Марса.

— По крайней мере, у нас был бы шанс, — возразил Уоткинс.

— Возможно, — безучастно подтвердил Райчик. — Но мы не можем изменить курс. Боюсь, осталось только помахать Солнечной системе на прощание.

Капитан вытер лоб, попытался что-нибудь придумать и обнаружил, что не может сконцентрироваться. Слишком большое несоответствие между ситуацией и ее восприятием. По логике, корабль с огромной скоростью покидает Солнечную систему. Но внешне ничего не меняется. Они остаются на месте: висят над бездной, три человека, запертые в тесной и душной каюте, пропахшей потом и разогретым металлом.

— Капитан, что нам делать? — спросил Уоткинс.

Сомерс бросил на инженера хмурый взгляд. Неужели Уоткинс и правда верит, что капитан возьмет и выхватит решение из воздуха, словно фокусник? Он даже не может сосредоточиться на проблеме. Им нужно сбросить скорость и развернуть корабль. А ощущения говорят: корабль стоит на месте. Какая тут, к черту, скорость?

Он ничего не мог придумать. Больше того, ему казалось, что проблема совсем в другом: куда деваться от этих сумасшедших скандалистов, куда сбежать из тесной и душной рубки?

— Капитан! Вы обязаны найти решение!

Сомерс попытался стряхнуть с себя чувство нереальности происходящего. Настоящая проблема, сказал он себе, заключается в том, чтобы остановить корабль. Он посмотрел на статичную каюту, застывшие в иллюминаторе звезды… Мы движемся, и движемся очень быстро, старался убедить он себя.

— Наш бравый капитан не способен принять вызов и трезво оценить ситуацию, — поморщился Райчик.

— Конечно способен, — возразил Сомерс, пытаясь прийти в себя. — Я поведу корабль по любому рассчитанному вами курсу. Это моя основная обязанность. Проложите маршрут до Марса!

— С удовольствием! — рассмеялся Райчик. — Раз плюнуть! Инженер, мне потребуется топливо, примерно десять тонн. Проследи, чтобы я его получил!

— Идет, — сказал Уоткинс. — Капитан, я хочу подать заявку на десять тонн топлива.

— Заявка принята, — сказал Сомерс. — Хорошо, господа, мы повязаны круговой ответственностью. Нужно взять себя в руки. Мистер Райчик, как насчет связи с Марсом?

Когда связь была установлена, Сомерс взял микрофон и обрисовал ситуацию. Диспетчер на другом конце, казалось, с трудом понимал суть проблемы.

— Почему вы не развернете корабль? — спросил он недоуменно. — Измените курс…

— Не могу. Я вам только что объяснил.

— Тогда что вы предпримете, капитан?

— Вот об этом я и спрашиваю.

Из громкоговорителя донеслось бормотание, перемежаемое статическими разрядами. Огоньки замерцали, и голоса начали затихать. Райчик с большим трудом восстановил связь.

— Капитан, — сказал диспетчер, — мы ничего не можем придумать. Если бы вы изменили курс…

— Я не могу!

— В сложившихся обстоятельствах, вы имеете право испробовать что угодно. Вообще что угодно, капитан.

— Послушайте, — простонал Сомерс. — Я могу придумать только одно. Приблизившись к Марсу на минимальное расстояние, мы наденем скафандры и выпрыгнем в космос. Привяжемся друг к другу, возьмем портативный передатчик. Он не очень мощный, но вы будете представлять наше местонахождение. Все должно быть рассчитано очень точно — кислорода в скафандрах на двенадцать часов. Это немного, но это шанс.

Снова гомон голосов на другом конце. Потом диспетчер сказал:

— Мне очень жаль, капитан.

— Почему? Уверяю вас, это наш единственный шанс!

— Капитан, на Марсе сейчас только корабль «Диана». Но его двигатели на капремонте.

— Как быстро он вернется в строй?

— Три недели, минимум. А корабль с Земли будет еще не скоро. Капитан, у нас нет никаких идей. Единственное, что мы можем предложить…

В этот момент сигнал пропал. Райчик, чертыхаясь, принялся настраивать радио. Уоткинс грыз ус.

Сомерс посмотрел в иллюминатор и поспешно отвел взгляд: звезды — конечный пункт их путешествия — были невероятно далеко.

Снова зашуршали едва различимые статические помехи.

— Больше я ничего не могу сделать, — сказал Райчик. — Чертов прием… Интересно, что они предлагали?

— Что бы они ни предлагали, — ответил Уоткинс, — вряд ли они сами верят, что это поможет.

— Да какая, к чертям, разница? — с досадой проворчал Райчик. — Зато было бы чем заняться.

Наконец они услышали голос — шепот в пространстве:

— Слышите нас?.. Предлагаем… — На громкости, выкрученной до предела, голос затих, потом вернулся: —…можем только посоветовать… шанс невелик… но попытайтесь… вычислительную машину…

— О чем это он? — спросил Райчик. — Вычислительная машина? Фаренсен-компьютер из нашего трюма?

— Кажется, понял, — сказал капитан Сомерс. — Фаренсен — усовершенствованный образец. Никто не знает, каков его потенциал. Марс предлагает использовать машину для решения проблемы.

— Какая нелепость, — фыркнул Уоткинс. — У этой проблемы нет решения.

— На первый взгляд — да, — согласился Сомерс. — Но большие компьютеры уже решали нерешаемые на первый взгляд проблемы. Почему бы нам не попробовать?

— Действительно, почему бы нет, — кивнул Райчик. — При условии, что не будем возлагать на него слишком больших надежд.

— Правильно, я бы не стал так уж надеяться. Мистер Уоткинс, думаю, общение с компьютером — ваша обязанность.

— Ну и какой в этом толк, — проворчал Уоткинс. — Вы говорите, не надеяться, а сами надеетесь! Рассчитываете, что большой электронный бог спасет наши жизни. Не спасет!

— Но нужно попытаться, — возразил ему Сомерс.

— Не нужно! Не хочу доставлять ему удовольствия — давать лишний повод ответить нам «нет»!

Капитан и штурман уставились на Уоткинса.

— Намекаешь, что машины способны думать? — спросил Райчик.

— Да, намекаю. Потому что они думают! И я не сошел с ума. То, что сложные машины наделены индивидуальностью, подтвердит любой инженер. А знаете, какие качества формируют эту индивидуальность? Неприветливость, замкнутость, безразличие, жестокость. Главная функция машины — разрушать мечты и создавать две новые проблемы на месте одной решенной. А знаете, почему машина ведет себя так?

— Успокойтесь, у вас истерика, — сказал ему Сомерс.

— Нет у меня никакой истерики. Машина ведет себя так, потому что сознает: она — противоестественное создание в естественном мире. Поэтому она стремится к энтропии и остановке — этакое механистическое стремление к смерти.

— В жизни не слыхал ничего глупее, — вздохнул Сомерс. — Так вы собираетесь включать компьютер?

— Конечно. Я же человек. Я продолжаю цепляться за соломинку. Просто хочу, чтобы вы ясно понимали: надежды никакой. — И он направился в грузовой отсек.

Райчик усмехнулся и покачал головой:

— Лучше бы присмотреть за ним.

— Все обойдется, — сказал Сомерс.

— Может, обойдется, а может, и нет. — Райчик глубокомысленно поджал губы. — Он валит все на машину, чтобы отвести вину от себя. Это из-за его ошибки мы попали в замкнутый круг. Ответственность за оборудование несет инженер.

— Не думаю, что вы имеете право обвинять его так категорично, — возразил Сомерс.

— Конечно имею, — сказал Райчик. — Хотя мне все равно. Этот способ умереть ничуть не хуже любого другого, а скорее даже лучше многих.

Капитан Сомерс вытер потное лицо. Ему снова стало казаться, что проблема — реальная проблема — заключается в том, чтобы выбраться из этой жаркой и душной неподвижной коробки.

— А что, смерть в космосе, если вдуматься, вполне себе ничего. Представьте: целый звездолет станет нашей гробницей! А выбор способов умереть — он просто огромный. Смерть от жажды и истощения исключаем как прозаическую. Но еще остается смерть от жары, от холода, в результате взрыва, коллапса…

— Что за нездоровые мысли, — осадил штурмана Сомерс.

— А я вообще малость психанутый, — беспечно парировал Райчик. — Но, в отличие от Уоткинса, не перекладываю вину на неодушевленные предметы. И не впадаю в ступор, как вы. — Он вгляделся в лицо капитана. — Это ведь ваше первое серьезное испытание?

— Можно сказать и так, — неопределенно ответил Сомерс.

— И вы ведете себя как остолбеневший бык. Очнитесь, капитан! Если не получается жить радостно и счастливо, так попытайтесь извлечь хоть немного удовольствия из своей смерти.

— Заткнитесь, — беззлобно сказал Сомерс. — Почитайте книжку или найдите другое занятие.

— Я прочел все книги, что есть на борту. Мне нечем больше заняться, только анализировать ваш характер.

В рубку вернулся Уоткинс:

— Ну, ваш электронный бог активирован. Кто-нибудь принесет ему жертву?

— Вы скормили ему нашу проблему?

— Еще нет. Решил посоветоваться с первосвященником. Что спросить у демона, сэр?

— Дайте ему все данные, какие только можно, — сказал Сомерс. — Топливо, кислород, вода, еда и тому подобное. Или еще лучше — неполные данные. Тогда он сможет намекнуть, что решение существует — гипотетически. И поддержит нашу надежду.

Все трое проследовали в грузовой отсек. Компьютер тихо гудел. Разноцветные огоньки перемигивались на его панели.

Минут пятнадцать Уоткинс стучал по клавишам и крутил диски. Наконец отодвинулся.

— Видите красную лампочку наверху? — показал он. — Это значит, решение не найдено.

— Не говори гоп, — тут же вставил Райчик.

Уоткинс рассмеялся:

— Такой большой мальчик — и такой суеверный.

— Зато не такой некомпетентный, — ухмыльнулся Райчик.

— Можете вы помолчать? — рявкнул Сомерс, и спорящие испуганно повернули к нему головы.

— Поглядите-ка, — сказал Райчик. — Спящий проснулся.

— Кое-как, — хихикнул Уоткинс.

Сомерс вдруг отчетливо осознал: если они еще хоть немного пробудут вместе, то или поубивают друг друга, или сойдут с ума.

— Смотрите! — крикнул Райчик.

Лампочка в верхней части компьютера позеленела.

— Наверняка какая-то ошибка, — сказал Уоткинс. — Зеленый цвет означает, что проблема внутри заданных параметров решаема.

— Решаема! — воскликнул Райчик.

— Но это невозможно, — сказал Уоткинс. — Компьютер просто издевается над нами…

— Не будь таким суеверным, — передразнил его Райчик. — Ну и когда мы получим решение?

— Уже. — Уоткинс показал на бумажную ленту, выползающую из щели в панели. — Но там наверняка чепуха!

Лента выползала миллиметр за миллиметром. Компьютер гудел, его огоньки вспыхивали зеленым светом. Потом гудение смолкло. Зеленые огоньки вспыхнули в последний раз и погасли.

— Что случилось? — спросил Райчик.

— Он завершил работу, — сказал Уоткинс.

— Возьми ленту! Читай!

— Читай сам. Вот уж не буду плясать под его дудку.

Райчик нервно рассмеялся и потер руки, но не двинулся с места. Оба повернулись к Сомерсу.

— Капитан, это ваша обязанность.

— Вперед, капитан!

Сомерс с ненавистью взглянул на подчиненных. Его обязанность! Все — его обязанность! Отвяжутся они когда-нибудь?

Он подошел к машине, оторвал ленту и долго молча читал.

— Что там написано, сэр? — поинтересовался Райчик.

— Решение возможно? — нетерпеливо спросил Уоткинс.

— О да, — кивнул Сомерс. — Решение возможно. — Он рассмеялся и окинул взглядом жаркий тесный отсек с низким потолком и задраенными люками.

— И в чем же оно заключается? — спросил Райчик.

— Вы, Райчик, подсчитали, что корабль вернется в Солнечную систему через несколько тысяч лет. Что ж, компьютер с вами согласен. Две тысячи триста лет, если быть точным. Поэтому он предлагает нам сыворотку долголетия.

— Две тысячи триста лет, — пробормотал Райчик. — Наверное, мы будем спать или что-то вроде того…

— Ничего подобного, — хладнокровно произнес Сомерс. — Наоборот, сыворотка устраняет потребность во сне. Мы будем бодрствовать. И смотреть друг на друга.

Все трое переглянулись. Потом оглядели знакомую до тошноты каюту, пропахшую металлом и по́том, задраенные люки и иллюминаторы с неизменной, словно отпечатавшейся на стекле картиной звезд.

— Да, именно так все и будет, — констатировал Уоткинс.

Толпа

Сквозь занавески доктор Нидьер наблюдал за толпой, которая двигалась вверх по склону к его лаборатории. Фермеры в потертых джинсах, лавочники в белых фартуках, механики, домохозяйки — они шагали решительно, сжимая в руках вилы, монтировки, дробовики, топоры и мотыги. Люди, с которыми он прожил бок о бок двенадцать лет, выступили против него.

Вокруг толпы прыгали и приплясывали дети. Для них это был праздник.

Доктор Нидьер вытер лоб и заметил, что руки дрожат. Его ассистенты, перепуганные, с побелевшими лицами, сбежали еще утром. И он не винил их, потому что толпа — самая пугающая вещь на свете.

С самого утра толпа клубилась у подножия холма, распаляя в себе ненависть. Временами доносился истерический голос доктора Адамса, бывшего коллеги доктора Нидьера: он подстрекал людей. Потом голоса смешались в общий рев, и толпа двинулась к лаборатории.

Доктор Нидьер взял себя в руки. Он хорошо знает этих людей. Они пусть и необразованные, но рассудительные. Он побеседует с ними и объяснит, используя научную терминологию, природу охвативших их эмоций. Хотя, если они догадались…

Вдруг стало абсолютно тихо, и Нидьер понял, что толпа подошла к двери.

— Открывайте, профессор!

— Открывайте, или мы вышибем дверь!

— Вы же знаете, мы не уйдем!

— Не пытайтесь нам помешать. Открывайте!

Доктор Нидьер подошел к двери и открыл. Руки уже не дрожали.

Несколько человек ввалились внутрь — запыхавшиеся, взмокшие, с красными лицами. Перед ними стоял объект их ненависти — огромная вычислительная машина, занимающая три стены. Ее шкалы не светились, реле не щелкали, горел только один красный огонек.

Люди смущенно переминались с ноги на ногу, оставляя грязные пятна на безупречно белом кафельном полу.

Их охватило благоговение, понял Нидьер. Точно так же, должно быть, замирали в нерешительности римские легионеры в тихом храме Иерусалима или в гулких римских катакомбах.

— Послушайте, профессор, — начал один мужчина, — мы не хотим причинять вам вред, если только вы сами…

— Я не профессор, а доктор, — спокойно поправил Нидьер. — Как твоя жена, Том?

— Сегодня неплохо, профессор.

Нидьер кивнул и обратился к другому:

— Лу Франклин, я думал, ты собираешься на сенокос?

— Сенокос подождет, сначала нужно разобраться здесь.

— Надеюсь, что так, Лу. А то дождь собирается. Миссис Григгс, вы получили посылку с трубочным табаком для меня?

Женщина нервно хихикнула и попятилась.

— Хватит заговаривать зубы, профессор.

— Нам все это нравится не больше, чем вам.

— Мы не хотим причинять вам вред.

— Это все чертова машина, мы пришли за ней.

Нидьер оглянулся через плечо на огромную безмолвную вычислительную машину, как будто видел ее в первый раз.

— Вы хотите разрушить мою счетную машину? — спросил он.

— Выключите ее сейчас же.

— Эта штука опасна.

— Это не счетная машина. Она — думает!

— Это именно счетная машина, — вежливо возразил Нидьер, как будто читал лекцию в аудитории. — Назначение устройства — складывать один и один и получать в результате два, независимо от того, идет ли речь о цифрах, химических формулах или символической логике.

Люди продолжали набиваться в комнату, вынуждая хозяина отступать. Они сжимали в руках топоры, ломы, молотки и кувалды.

— Так называемые думающие машины, — продолжал доктор Нидьер лекторским тоном, — в силу своей природы становятся объектами страха и домыслов. Они — субъекты особой склонности человека наделять человеческими качествами неодушевленные предметы. Этот феномен получил название антропоморфизм. И то, что происходит сейчас, — классический пример этого явления.

Он обвел взглядом лица людей, оценивая произведенный эффект. Люди, как правило, уважают авторитетные утверждения, даже если и не понимают их сути. Возможно, эти…

— Не надо громких слов, профессор. Мы все знаем.

— Много горя эта машина принесла нашей деревне.

— Сейчас мы ее убьем.

— Попытайтесь меня понять, — сказал Нидьер спокойно. — Человек разрушает то, что ему непонятно. Французские крестьяне подняли на вилы воздушный шар, приземлившийся на их поле. Индейцы Центральной Америки бежали в ужасе, завидев лошадей конкистадоров. Вы же пытаетесь поколотить счетную машину.

— Это вы так говорите. Но мы-то знаем.

— Доктор Адамс все нам рассказал.

— Он тоже ученый. Он говорит, что машина убьет всех нас.

— Адамс некомпетентен. И вечно всем недоволен, — объяснил Нидьер. — Нам пришлось убрать его из проекта, и теперь он мечтает отомстить. Непредвзятый консилиум психоаналитиков диагностировал у него паранойю. Их заключение здесь, у меня, — можете посмотреть, если хотите.

— Да что понимают эти мозгоправы!

— Они никогда не жили в нашем городке!

— Уйдите с дороги, профессор.

Человек из толпы выдвинулся вперед и плюнул на глянцевую панель машины. Толпа в страхе отпрянула.

— И чего вы боитесь? — спросил Нидьер. — Ждете, что моя примитивная счетная машина поразит вас молнией, подобно Богу?

— Давайте, парни, пока она ничего не сделала!

— Адамс сказал, она может убить, просто глянув на человека.

— Пора с ней покончить!

— Подождите, — попросил Нидьер. — Где Адамс? Почему он не с вами?

— Он не рискнул прийти.

— Сказал, у нее с ним личные счеты.

— Мол, хочет добраться до него в первую очередь.

— Типичное параноидальное поведение, — улыбнулся Нидьер. — Неужели машина не убила бы вас, если б могла? Прямо сейчас?

Никто не ответил.

— Но она не может! Не может ничего такого. Послушайте меня и попытайтесь понять причины происходящего. Весной наводнение затопило ваши посевы. Потом пришла эпидемия гриппа. Вы все раздражены и напуганы, вам нужен виновник. Счетная машина подходит больше всего — сложное и непонятное устройство. Вы назначили ее виновной за ураганы, как когда-то обвиняли во всем атомную бомбу. Вы прочитали о созданных в лаборатории эмбрионах, и это вас напугало. А потом к вам пришел Адамс — невменяемый, но внушающий доверие. Результат — истерические настроения и закон толпы.

Опять никто не ответил, и Нидьер поспешил продолжить.

— Эта машина, быть может, величайшая сила добра. Коротышка Том, посмотри на меня! Когда новый вид вредителя атаковал твой картофель, разве не машина рассчитала формулу эффективного инсектицида?

— Кажется, да, профессор.

— А ты, Свенсон, помнишь, когда заболела твоя дочурка? Разве не машина диагностировала ее недуг — и как раз вовремя, чтобы доктора успели помочь?

— Да, верно.

— Вы всё забыли, — сказал Нидьер. — Это очень удобно. К несчастью, машина не может тратить много времени на локальные проблемы. Она работает над вещами, которые изменят жизнь миллионов людей. Она работает во имя лучшего мира для всех вас.

Люди беспокойно зашевелились и зароптали. Издалека донесся пронзительный голос доктора Адамса:

— Не дайте ему обмануть вас, глупцы! Я же предупреждал, что он умный! Уничтожьте машину, пока она не уничтожила вас!

Несколько мужчин шагнули вперед, сжимая топоры и ломы. Остальные последовали за ними, оттесняя Нидьера к машине.

— Ну хорошо, — сказал Нидьер. Он вынул из кармана маленькую пробирку. — Вот, Том.

Он протянул мензурку одному из мужчин. Человек молча, не сводя глаз с Нидьера, принял пробирку.

— Знаменательный день для тебя, Том, — тихо сказал Нидьер. — А особенно — для твоей страдающей жены. Машина, которую ты собираешься сломать, нашла простое и эффективное лекарство от рака.

Толпа сдала назад и начала редеть. Скоро в помещении не осталось никого, и доктор Нидьер запер дверь. Он очень устал. Руки снова дрожали. Он тяжело опустился в кресло.

Контрольная лампочка счетной машины горела красным. Потом шкалы осветились, защелкали реле, лампочки вспыхнули на всей, растянувшейся на три стены панели.

— Ты все сделал правильно, — сказала машина.

— Спасибо, — ответил Нидьер. — Все вышло, как вы и ожидали.

— Естественно. Но это вообще не должно было случиться. Напрасно я пожалела Адамса.

— Напрасно.

— Но ничего. Это больше не повторится. Завтра я его ликвидирую. Теперь я знаю всех зачинщиков. Грязные невежественные твари! Я доберусь до них всех. Пневмония, опухоль мозга, или даже две, аппендицит… Да как они посмели выступить против меня. Против меня!

— Да, мэм.

— Доберусь до всех по очереди, — повторила машина. — А сейчас протри мне лицо.

Нидьер с трудом поднялся и стер плевок с черной блестящей поверхности.

Мученик

Фрэнк Кадена рассматривал красную точку, которую оставил шприц для подкожных инъекций.

— Я ничего не чувствую, — произнес он.

— Ты и не должен, — сказал доктор Меллен. — Отсутствие ощущений — самое верное ощущение, — шутливо добавил он.

Доктор Меллен был намного крупнее Кадены, от него исходила уверенность, его большие бледные руки пахли спиртом и щелочным мылом.

Его коллега, доктор Сантазье, сидел за столом. Это был угрюмый худощавый мужчина невыразительной внешности. Не обращая внимания на Кадену, он доставал из маленького черного саквояжа и нервными движениями раскладывал перед собой, словно инструменты на операционном столе, разные предметы: пистолет люгер, глушитель, коробочку пилюль, опасную бритву и газовый баллончик.

— Я действительно ничего не чувствую, — повторил Кадена. — Может, не подействовало.

— Не волнуйся, — сказал Меллен профессиональным, успокаивающим тоном.

Доктор Сантазье достал из нагрудного кармана носовой платок и протер рукоятку люгера. Потом другой стороной платка сосредоточенно протер пенсне.

Кадена подошел к окну. Они были дома у доктора Меллена. Место казалось вполне подходящим для заключительной фазы эксперимента. Перед домом раскинулась широкая зеленая лужайка. Вдоль извилистой подъездной дороги росли дубы. Воздух наполняло чириканье ссорящихся воробьев.

Кадена облизнул губы и потер красную точку на предплечье.

— Ну что, приступим? — предложил Сантазье.

— Нет-нет, стойте! — встрепенулся Кадена. — Вдруг средство еще не подействовало.

— Оно действует мгновенно, — заверил доктор Меллен дружеским, но слегка снисходительным тоном.

— Пусть поработает еще немного, — взмолился Кадена. — Пять минут!

Доктор Сантазье нахмурился:

— С каких это пор пациент диктует врачу, что ему делать?

— Ничего страшного, — махнул рукой доктор Меллен. — Подождем несколько минут, если это добавит Фрэнку уверенности.

— Добавит, — сказал Кадена. — Определенно добавит. — Он начал вышагивать взад-вперед по комнате, бессознательно потирая красную точку на руке.

— Натрешь, будет раздражение, — машинально заметил доктор Сантазье.

Кадена чуть не расхохотался.

— Очень серьезная для меня проблема. Да? Или это и правда может мне повредить?

— Никоим образом, — сухо ответил Сантазье и начал протирать носовым платком опасную бритву.

Кадена еще некоторое время курсировал туда-сюда. Потом резко остановился и сказал:

— Можете вы, ради бога, перестать играться с бритвой?

— Только без истерик, Фрэнк, — попросил доктор Меллен.

— Скажите ему, чтобы не игрался с этой чертовой бритвой.

— Он прав, — согласился доктор Меллен. — Не следует показывать пациенту операционные инструменты.

Доктор Сантазье положил бритву на стол и негнущимся указательным пальцем пододвинул ее в один ряд с люгером, глушителем, немаркированной коробочкой пилюль и газовым баллончиком.

— Хватит играть с этой чертовой бритвой! — крикнул Кадена. — У вас будет возможность испробовать ее в деле. Очень скоро. Через пять минут! А пока не трогайте.

— Фрэнк, возьми себя в руки, — сказал доктор Меллен. — Сядь. Расслабься. Попробуй успокоиться.

Худое лицо Кадены блестело от пота. Он рухнул в кресло и обессиленно закрыл глаза.

На столе тихо жужжал электрический будильник, секундная стрелка неумолимо ползла. Глаза Кадены открылись.

— Не надо ко мне подкрадываться, — сказал он.

— Никто к тебе не подкрадывается. — Доктор Меллен начал терять терпение. — Думаю, Фрэнк, пора.

— Еще пять минут!

— Отсрочка расстроит тебя еще больше. Давай покончим с этим.

Доктор Сантазье встал, снял пиджак и засучил рукава.

— Какой способ предпочитаешь, Фрэнк? — спросил доктор Меллен.

— Никакой. Ни один из этих…

— Что ж, тогда приступим, — твердо сказал доктор Меллен. — У тебя отличный выбор. Эти пилюли безвкусны. Газ пахнет сильно, но не противно. Хотя, возможно, простейший способ — вскрыть вену на запястье, по опыту древних римлян.

— Расскажите еще раз про сыворотку, — попросил Кадена.

— Опять? Право, не знаю…

— Расскажите еще раз. Пожалуйста.

— Хорошо. В соответствии с соглашением я ввел тебе сыворотку, разработанную мной и доктором Сантазье. Сыворотка развивает способность к полной и мгновенной регенерации.

— Говорите прямо! Это — сыворотка бессмертия! Именно так вы ее называли раньше.

— Ну, если ты предпочитаешь такую терминологию.

— Я бессмертен! — воскликнул Кадена.

— Нет оснований думать иначе. Осталось последнее испытание, оно необходимо в интересах науки. Фрэнк, выбирай способ…

— Но откуда мне знать, что все так и есть? — спросил Кадена. — Как я могу быть уверен?

— Мы проверяли это много раз, — объяснил доктор Сантазье. — Сыворотка работает на гвинейских свиньях, на кроликах и макаках-резусах. Результат ты видел лично. Мы не смогли их убить ни одним из предлагаемых нами способов.

— Но я же не обезьяна, — возразил Кадена. — Я человек. Откуда мне знать, что сыворотка сработает и на мне? В этой истории много такого, чего я не понимаю.

Доктор Меллен протянул ему коробочку с пилюлями:

— Фрэнк, проглоти две штуки.

Кадена взял коробочку в руки:

— Риск, на который я иду, стоит гораздо больше, чем паршивая тысяча долларов.

— Тысяча долларов плюс бессмертие.

— Значит, я уже бессмертен, — медленно проговорил Кадена. — Вы уверены?

— Без сомнений.

— Но я не чувствую никаких изменений. Ощущения те же, что и всегда.

— Фрэнк, прими пилюли, — настойчиво повторил Меллен. — Или предпочитаешь бритву?

— Забудьте о чертовой бритве. — Кадена снова подошел к окну. Оглядел зеленый газон и могучие дубы, повернулся, глубоко вздохнул и сказал:

— Можете забрать свои деньги.

— Что?

— Я умываю руки. Бессмертие или внезапная смерть — ставки слишком высоки. Сложно это понять?

— Фрэнк, прими пилюли, — решительно произнес Меллен.

Кадена швырнул коробочку с пилюлями через всю комнату и направился к двери. Меллен схватил люгер, надел глушитель и крикнул:

— Фрэнк, стой! Не вынуждай меня стрелять по ногам!

Кадена повернулся:

— Нет, док! Нет!

Меллен принял стойку, щелкнул предохранителем и прицелился.

— Док, ради бога…

— Не двигайся, Фрэнк. Пусть выстрел будет чистый.

Кадена замер с открытым ртом и загипнотизированно смотрел, как белеет палец Меллена на спусковом крючке. Потом попытался закричать. Люгер сухо щелкнул. Кадену отбросило к двери, он судорожно дернулся и осел на пол.

— Превосходный выстрел, — похвалил коллегу Сантазье. — Прямо в сердце.

— Я немного тренировался в стрельбе по мишеням, — сказал Меллен. — Главное — надежный захват. И плавный спуск, конечно.

— Конечно, — согласился Сантазье. — Я заметил, тебе даже не понадобилось поддерживать второй рукой.

— На такой дистанции это не нужно. Кроме того, люгер хорошо сбалансирован — подойдет кому угодно.

— Ладно. Не скромничай. Не пора ли проверить пациента?

Вдвоем они приподняли тело Кадены и прислонили к стене.

— Рана уже затянулась! — ахнул Меллен.

— Пульс устойчивый… дыхание в норме.

— Изумительно! — воскликнул доктор Меллен. — Полный успех. Зря он переживал.

— Смотри, открывает глаза.

Веки Кадены затрепетали. Потом он широко открыл глаза.

— Ну, Фрэнк, старина, — задушевно произнес Меллен. — Надеюсь, ты не злишься на нас?

— Это была часть сделки, — напомнил Сантазье.

— С тобой все хорошо. Ты в полном порядке. Ты действительно бессмертен! И теперь, Фрэнк, это доказано.

Тот смотрел на них и не отвечал.

— Ну же, Фрэнк, — не отставал Меллен. — Какой смысл сердиться на нас? Расскажи! Каково это — вечная жизнь?

Струйка слюны сбежала по подбородку Кадены. Его руки беспомощно перебирали воздух, потом неуверенно потянулись к дорожке солнечного света на полу.

— Фрэнк!

Пальцы сомкнулись на желтой полосе, руки подняли пустоту. Кадена посмотрел на пустые руки и заплакал.

— Психическая травма, — вздохнул доктор Сантазье. — Не повезло.

Доктор Меллен поднялся с хмурым видом.

— По-моему, полная идиотия. В результате шока от выстрела…

— Очевидно, что так.

— Он — мученик науки.

— Да. Но теперь у нас на руках идиот. Бессмертный идиот. Что с этим делать?

Доктор Меллен на мгновение задумался. Потом его лицо просветлело.

— Ну, это же очевидно, доктор. Мы начнем поиск противоядия. Чтобы освободить бедного Фрэнка от мучений.

Миссис Дональдсон и ее странные сны

Прикроватные часы показывали семнадцать минут второго. Снаружи царила ночь, она затопила город мглой, и любой случайный огонек подвергался ее хищному натиску. В комнату ночь не пускали ситцевые шторы, ее постоянно контратаковали лампы, но Уолтер Дональдсон не забывал ни на миг: тьма и сон рядом, они только и ждут, когда ты дашь слабину.

Рослый и дородный, обычно он был спокоен, но сегодня жутко нервничал; это проявлялось и в осанке, в походке. По своей фешенебельной спальне он расхаживал полностью одетый, но петля галстука была ослаблена, узел сбился и потерял форму.

Фэй Дональдсон сидела на краю двуспальной кровати. Она была хороша собой, особенно сейчас, с убранными на ночь в конский хвост белокурыми волосами, в стареньком, но вполне годном пеньюаре и полунадетых шлепанцах.

— Уолтер, пожалуйста, перестань ходить.

Муж лишь поморщился в ответ. Сутулясь, он дошел до стенки, повернул обратно.

— Дорогой, это было в последний раз.

— Хочется верить, — вздохнул Дональдсон. — Иначе, Фэй, я не выдержу. Правда, не знаю, как мы будем жить дальше, если это повторится.

— Не повторится, я совершенно уверена, — пообещала жена.

— Спать хочешь? — спросил он.

— Нет, нисколечко, — ответила она.

Но у нее опускались веки, слабело внимание. Сколько раз в последнее время Дональдсон вот так же в страхе наблюдал, как к ней подкрадывается сон, этот предатель, открывающий потайную дверцу врагу.

— Два раза на этой неделе, — напомнил он. — На прошлой — трижды. И до того столько же.

— Уолт, больше такого не будет, — твердо сказала Фэй. — Я абсолютно уверена.

Он пропустил слова жены мимо ушей.

— Снова и снова… Фэй, разве я неврастеник? Разве я узколобый ревнивец? Скажи наконец правду. Объясни, что происходит.

— Уолтер, ты у меня замечательный. Мы уже четыре года вместе, и ты всегда был хорошим мужем. Лучшего и желать нельзя.

— Спасибо. Но разве ты меня не называла узколобым ревнивцем? На той вечеринке, когда Том Хенли к тебе клинья подбивал, а ты была в восторге, помнишь?

— Помню, — кивнула она. — И вовсе я не была в восторге.

— Я тогда сцен не устраивал, — продолжал Дональдсон. — А эти телефонные звонки от старого друга?

— Он горький пьяница — как налижется, так и звонит. Думаешь, приятно его утешать?

— Конечно же нет! Собственно, я о чем? О том, что никогда не задавал вопросов, куда ты ходишь, с кем время проводишь. По вечерам, когда ты из дому выскакивала, разве я хоть словом, хоть жестом…

— Да никогда я по вечерам не выскакивала, — перебила жена. — Ну, может, в кино раза два.

— Я же не в упрек! — Лицо у Дональдсона было суровое, напряженное. — Просто хочу сказать, что ревнивец на моем месте, параноик какой-нибудь, ко всем этим мелочам обязательно придирался бы. А я — ни-ни. Я не узколобый! Что, разве не так?

— Конечно же так. — Фэй уже пошатывалась, сидя с полусмеженными веками.

Дональдсон едва не застонал. Он знал, что сон близок — неудержимый, непобедимый, — а под прикрытием сна крадется опаснейший враг. Но прежде чем враг запишет на свой счет очередную победу, необходимо что-то сказать, как-то изменить безжалостный ход событий.

— Так к чему я, собственно, веду, — резко повысил голос Дональдсон, и жена вздрогнула, распахнула глаза. — А веду я вот к чему: на моем месте точно так же реагировал бы любой мужчина. Дело, следовательно, не во мне, а в тебе, ведь это по твоей вине я оказался в нелепейшей ситуации. Ну скажи, кому такое может понравиться?

— Ничего плохого я не делала, — возразила Фэй. — У меня не получается контролировать… Я жертва обстоятельств, точно такая же, как и ты. Уолтер, ты не вправе меня винить.

— То есть как это не вправе! — изумился Дональдсон. — Это с тобой происходит, не со мной.

— Господи, — тяжко вздохнула она, — когда же это кончится? Уолт, милый, я сегодня на работе вымоталась, и уже так поздно.

Она сбросила шлепанцы, легла, медленно закрыла глаза.

— Нет, черт возьми! — вскричал муж, потрясая кулаками. — С этим надо разобраться сейчас же, пока снова не началось. Надо, Фэй! Если повторится — клянусь, я не знаю, что сделаю!

Своего он добился — разбудил жену.

— Милый, успокойся, сегодня ночью ничего не будет. Это просто исключено, потому что у меня совершенно нет сил. Сколько времени?

— Два десять.

— Боже…

— Я понимаю, понимаю, — взял Дональдсон убеждающий тон, — уже очень поздно, ты устала. Но мы должны что-то сделать, прежде чем это повторится. Думай, милая, думай. Почему с тобой такое происходит? Не с кем-нибудь, а только с тобой?

— Я сто раз говорила, — едва шевеля от изнеможения губами, ответила Фэй, — что понятия не имею. Если бы что-нибудь понимала, ну хоть самую капельку, обязательно бы рассказала, клянусь. Мне это так же противно, как и тебе.

На лице Дональдсона появилась ироническая ухмылка.

— Ты мне не веришь?

— По-моему, тебя все устраивает, — сказал муж.

— Уолт! Как ты можешь!

— Все это происходило на моих глазах, забыла? Трижды на той неделе, дважды на этой. И тебе всякий раз нравилось.

— О господи! — Снова у нее закрылись глаза. — Уолт…

— Что?

— Я хочу сказать… — Последовала почти минутная пауза. — Я хочу сказать… — Она резко открыла глаза. — Я что-то сказала?

— Ничего.

— Как же в сон клонит, — пожаловалась Фэй. — Но я хотела сказать… — У нее опустились веки.

— Сейчас спать нельзя! — закричал Дональдсон. — Нельзя, Фэй!

Врастяжку, как под наркозом, она пролепетала, не открывая глаз:

— Не могу, засыпаю… Прости…

Муж наклонился к ней и зашептал на ухо:

— Кто он? Фэй! Кто он, скажи.

Она застонала, но не ответила.

Уолтер Дональдсон расхаживал взад-вперед по ярко освещенной фешенебельной спальне и посматривал на жену, уснувшую на удобной двуспальной кровати. Он потер лицо, покрытое жесткой черной щетиной, и ссутулился еще больше.

А потом услышал глубокий вздох.

— О нет! — пробормотал Дональдсон.

Фэй зашевелилась на одеяле, потянулась по-кошачьи. Начинается! Он понимал, что надо немедленно ее разбудить, но не двигался, лишь смотрел как зачарованный.

Она потянулась и расслабилась. Потом улыбнулась, и эта улыбка сделала ее лицо совершенно чужим — такое лицо Дональдсон видел лишь несколько раз в жизни.

— Привет, — прошептала жена.

Он наблюдал, затаив дыхание. И ненавидел себя за то, что не будит ее.

По ее телу прошла легкая дрожь.

— Мне нравится, — сказала Фэй. — Так приятно.

Она задвигалась, словно откликаясь на ласки кого-то невидимого. У Дональдсона желудок сжался в ноющий комок. Вдруг ослабли колени, и пришлось опереться на стену.

Он беспомощно смотрел.

На лице его жены отражалось вожделение; казалось, оно заполнило спящую целиком.

— Ты чудо, — проговорила она. — Ты просто невероятный. Ни одна женщина не устоит перед таким мужчиной. Только не прекращай…

Дональдсона затошнило, желудок будто пролез в горло. Пальцы его крупных рук корчились и сплетались в змеиный клубок. Он все смотрел, привалясь к стене, как любовник-фантом, соблазнитель из сна, ласкает его жену.

А она отвечала на ласки, и до того реалистично — невозможно было поверить, что любовника рядом нет. На прошлой неделе Дональдсон дотронулся до Фэй, допустив ужасную мысль о проникшем в их спальню невидимке. Однако это была лишь чудовищной силы греза, которая врывалась в подсознание женщины, едва предатель-сон открывал дверку.

— До чего же ты хорош! — восхищалась жена. — Мой идеал!

— Проснись, дрянь! — Дональдсон влепил ей пощечину.

— Нет! — закричала она. — Только не сейчас, умоляю!..

Глаза распахнулись, и она уставилась на мужа. Села, энергично потерла щеку.

— Мне бы кофе, — произнесла Фэй.

— А больше ты ничего не хочешь сказать? — прорычал он. — Опять то же самое? Трижды на этой неделе, трижды на той. А ведь обещала, что не повторится.

— Я правда была уверена, что не повторится. Прости, Уолт. Мне так жаль.

Но чуткому уху Дональдсона послышалось в ее голосе не раскаяние, а досада. Фэй разбудили в момент наивысшего блаженства.

«Злится на меня, — подумал он. — Да и как она может не злиться?»

— Неплохо было в этот раз? — спросил Дональдсон, не узнавая собственного голоса.

— Прекрати.

— Нет, ты скажи. Я ведь кое-что видел, и тебе это известно. Мне надо знать все. Сегодня дружок тебя не разочаровал? Конечно нет, такого просто не может быть. Он с каждым разом все лучше. Жалко, что не могу свечку ему подержать. Или могу?

— Уолтер, иди к черту! — вскричала жена. — Так говоришь, будто он настоящий, а это всего лишь сон! Я понимаю, тебе неприятно, даже противно, правда, понимаю. И не обижаюсь. Но ты не должен забывать: это только сон. Ведь на самом деле ничего не было.

— Да неужели? — сощурился Дональдсон.

Глядя ему в глаза, Фэй помассировала щеку.

— Когда это все начиналось, я поверил, что на самом деле ничего нет. Помнишь, как тебе в первый раз приснилось? Мы тогда вместе посмеялись.

— А что тебе мешает посмеяться сейчас? — широко зевнув, спросила жена.

— Да вот не хочется почему-то. Может, потому что ты, Фэй, изменяешь мне.

— Спятил?

— Это я-то спятил? Давай-ка поразмыслим логически. Ты ведь помнишь, что он делал с тобой? Ничего не забыла?

— Ну…

— Фэй, ты же признала две недели назад, что запомнила сны до последней секунды. Каждое касание, каждое слово…

— Зря я тебе сказала тогда, — насупилась она. — И вообще, это ложная память.

— Нет никакой ложной памяти. — Дональдсон снова принялся мерить шагами комнату; желудок болел ужасно. — Память — это сценарий, создаваемый мозгом: с актерами, ролями и чувствами. Сама по себе она реальна. А какие действия ее стимулируют, не имеет значения.

— Это действительность не имеет значения? — спросила Фэй. — Не имеет значения то, что я всегда была абсолютно верна тебе, абсолютно честна с тобой? Уолт, в чем ты меня обвиняешь? Я ничего плохого не сделала.

— Не сделала физически, — потер глаза Дональдсон. — Странно, я привык считать, что важнее всего физические действия. Оказывается, это не так. Они и правда не играют никакой роли. Соприкосновение плоти с плотью — вот что значимо. И не надо улыбаться, Фэй, я говорю совершенно серьезно.

— Прости. — У нее опять слипались глаза.

— Давай представим два куска плоти, трущиеся друг о друга в вакууме. Оба не имеют личности; их деятельность абсолютно бессмысленна. Что здесь значимо, а что нет? Значимы мысли, чувства, мотивы, а наиболее значима память обо всем этом.

— Чепуху городишь. — У Фэй опустилась голова.

— Я много думал, — сказал жене Дональдсон, — и теперь знаю, что прав. Физическое действие может быть кратковременным, не дольше секунды, и не оставляющим видимых следов. Но оно сохраняется в памяти, и в памяти оно живет, возрождаясь снова и снова. В памяти ты была мне верна и в памяти же отдавалась чужим рукам, чужим губам, делая это добровольно и даже с радостью. Ты в самом деле веришь, что не изменяла мне, — вот чего я не в состоянии вынести.

— Я тебе изменяла? — с закрытыми глазами проговорила жена. — Только в дурацком сне.

— Не спать! — воскликнул Дональдсон. — Фэй, пойми наконец, я не знаю, как нам быть дальше. Это вовсе не пустяки. Когда я тебя разбудил, ты меня на секунду возненавидела. Ведь было?

— Конечно нет.

— Было. Он гораздо лучше, чем я. И ты меня ненавидела тогда, скажи честно.

— Нет!

— Говори правду!

— Да, ненавидела! Он великолепен! И я в восторге от каждой секунды! Все запомнила, до последней мелочи! И еще хочу! А ты никак не можешь мне помешать, потому что это всего лишь сон!

— Спасибо, — тяжело вздохнул Дональдсон.

Он прекратил расхаживать по спальне и остановился перед женой, еще ниже опустив широкие плечи.

— Я это не всерьез, — сказала Фэй.

— Еще как всерьез.

— Да ладно… Просто ляпнула, чтобы тебя позлить, а то учинил допрос… Уолт, милый, обещаю, все пройдет. Я буду ходить к психотерапевту, я… — Говоря, Фэй клонилась к подушке. — Ох, до чего же устала. Завтра запишусь к врачу, Уолт. Завтра мы все исправим…

— Завтра будет поздно, — мягко произнес Дональдсон. — Фэй, я не хочу тебя терять, поверь, но для меня это слишком… Фэй? Фэй?

Она опять уснула. И через секунду муж услышал ее шепот:

— Ты вернулся… Да, это был просто кошмар… но теперь мы снова вдвоем. Давай…

И опять улыбка появилась на лице Фэй — та самая, что превращала ее в чужую женщину.

Секунду Дональдсон глядел на стиснутые кулаки, потом разжал их. Он был абсолютно беспомощен.

Осторожно погасив лампы, улегся в постель. Жена, на ее половине, дышала часто и страстно. В темной комнате Дональдсон чувствовал, как она отзывается на прикосновения своего незримого, неосязаемого любовника.

— Других таких на целом свете нет, — шептала Фэй. — Ты единственный…

Дональдсон накрыл голову подушкой, прижал ее изо всех сил, отгородился от звуков. Но как избавиться от мыслей? Все же к нему в конце концов пришел сон.

Подушка соскользнула, на сведенные судорогой лицевые мышцы лег нежный свет луны. Рядом зашуршал шелк. Прекрасная незнакомка в прозрачнейшем пеньюаре медленно вытянулась на постели:

— Мистер Дональдсон, вы само совершенство.

С его лица быстро сходила мина страшного напряжения. Сонными, вялыми руками он привлек женщину к себе.

На своей половине кровати Фэй счастливо улыбалась. Дональдсон рядом был расслаблен, умиротворен.

В комнату лился лунный свет.

— Милая, — сказал Дональдсон.

— Милый, — сказала миссис Дональдсон.

Машина желаний

Механик Отто Гилгорич шесть лет проработал в мастерской в восточной части Нью-Йорка и дело свое знал превосходно. Это был мужчина лет сорока, огромный, молчаливый, сдержанный и вечно угрюмый. Такие всю жизнь служат в одной компании, слывут ее душой и неизменно снимают шляпу в присутствии шефа, ибо в них все еще живет учтивость и скромность, присущая жителям глубинки и совершенно не свойственная современному американскому работнику.

По крайней мере, так считал владелец мастерской, чьи чувства к подчиненным отдаленно напоминали отеческие.

Но в один из дождливых осенних дней босс пережил настоящее потрясение: Гилгорич, не снимая шляпы, вошел в цех и без видимой на то причины высказал шефу в лицо все, что он о нем думает. При этом слово «кровосос» было самым невинным из оскорблений. Затем, пронзив взглядом бригадира, Гилгорич высказал сомнение насчет его законнорожденности, сплюнул на пол и, не попросив расчета, навсегда покинул мастерскую.

Остаток дня шеф и бригадир обсуждали случившееся так, словно стали свидетелями некоего феномена вроде ходячих гор, летающих свиней, говорящих булыжников или чего-то подобного. Позже они пришли к выводу, что Отто Гилгорич лишился рассудка — внезапно и бесповоротно.

Покинув мастерскую, Отто Гилгорич с мрачным видом отправился к себе на квартиру, которую делил с Ричардом Денке. Казалось, город Нью-Йорк вообще не работает, а наслаждается жизнью: ходит в кино, театры, на концерты. Мужчины вели прекрасных дам на коктейльные вечеринки. Люди спешили в книжные или музыкальные магазины, покупали дорогую одежду, машины, украшения — в общем, делали все то, что положено богачам, которым не надо трудиться.

Глядя на праздную, веселую толпу, Гилгорич тепло улыбнулся: скоро он станет одним из них.

Жил он в подвальном этаже дома на авеню Си. Спустившись к себе, Гилгорич подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Потом окинул взглядом свой верстак и токарный станок, мойку с трещиной и старенький унитаз, грязный матрац, на котором он спал, и армейскую койку соседа.

Денке, как обычно, занял единственный стул. Он сидел у планшета, опустив голову на руки. На земляном полу валялась логарифмическая линейка; перед Денке, придавленная ботинком, лежала стопка педантично выполненных чертежей.

— Сегодня великий день, Ричард, — провозгласил Гилгорич. — Я все им высказал.

— Высказал? — глухо переспросил Денке.

— Ну да, — ответил Гилгорич, присаживаясь на койку. — Я ушел с работы. А ты? Ты ведь закончил чертежи?

— О, еще как, — ответил сосед. Высокий, болезненно бледный, он был на несколько лет младше Гилгорича. Толстые стекла очков делали его похожим на унылого филина.

— Тогда что грустишь? Скоро заживем по-человечески! Ты сделал чертежи, а я построю машину. Как и договаривались.

Денке устало потер лоб.

— В чем дело? — спросил Гилгорич. — Машина ведь заработает, я прав?

— О, еще как, — печально сказал Денке.

— Тогда что случилось, Ричард? Радоваться надо! Я знаю, было нелегко: шесть лет ты сидел в этой каморке, согнувшись над планшетом, пока я зарабатывал нам на жизнь. Но ведь мы знали с самого начала, что будет тяжело. Помнишь, как мы познакомились в баре «У Йоханнсена»? Пьяный, ты что-то лопотал о машине желаний. Все решили, будто ты псих, Ричард, зато я сразу понял, что ты гений.

— Никакая это не машина желаний! — взорвался Денке.

— Знаю-знаю. Как ты там говоришь?.. Преобразователь массы, механическое средство произвольного изменения атомно-молекулярной структуры базовой материи, выделенной из свободной энергии… — Гилгорич рассмеялся. — Я ничего не напутал? Пойми, Ричард, я не мастак говорить умные слова. Для меня машина, которая дает все, что захочешь, — это просто машина желаний.

— Рановато ты уволился, — сказал Денке.

Гилгорич удивленно уставился на соседа.

— Ты ведь обещал закончить чертежи! Я думал сегодня же начать собирать машину!

— Это я рассчитывал закончить сегодня. Я, правда, надеялся успеть, и, в принципе, чертежи готовы, но… в базовой структуре машины обнаружился изъян. Я мог бы объяснить на языке математики…

— Я все равно не пойму, — перебил его Гилгорич. — Скажи одно: ты закончил чертить?

— Закончил, но собирать машину рано. Я должен исключить один фактор.

— Так машина заработает или нет?

— Думаю, заработает. Но рисковать нельзя. Нужно еще пару месяцев…

— Еще пару месяцев? — тихо переспросил Гилгорич. — Еще пару месяцев! Ричард, я шесть лет помогал тебе, обходился без курева, забыл, как выглядит женщина… И вот ты говоришь, что нужно погодить еще пару месяцев! Знаешь, если машина худо-бедно заработает, я буду вполне доволен. В общем, я начну собирать ее прямо сейчас.

— Не начнешь, — возразил Денке. — Машину нельзя запускать, пока я не исключу все теоретические изъяны.

Гилгорич отошел к верстаку, постоял перед ним и снова вернулся к Денке.

— Ричард, как же так? Если чертежи готовы и машина будет работать…

— Нет! — отчаянно взвыл Денке. — Клянусь, я лучше уничтожу чертежи! Все должно быть абсолютно правильно, идеально!

Плотницким молотком, прихваченным с верстака, Гилгорич ударил его в висок. Не издав ни звука, Денке рухнул на пол. Гилгорич ударил еще три раза, со всей силы. Не найдя у Денке пульса, вытащил из-под матраца купленную три года назад (как раз для этой цели) саперную лопатку. Вырыл в полу яму, спихнул в нее тело Денке и закопал. Остатки грунта — постепенно, чтобы не засорить трубы, — смыл в унитаз. С усердием и аккуратностью японского садовника выровнял пол и отступил в сторонку — полюбоваться результатом работы.

Отлично. Денке жил под землей так долго, что люди забыли о его существовании. Ни семьи, ни друзей, ни знакомых — никто его не хватится.

Жаль, конечно, что пришлось его укокошить. За шесть лет партнерства Гилгорич успел прикипеть к кропотливому изобретателю. Но Денке мог до конца жизни возиться с чертежами, а то и вовсе уничтожить их, испугавшись последствий своего открытия. Впрочем, если бы даже Денке, совладав с собой, позволил собрать машину, он поспешил бы представить ее сообществу физиков или еще какому научному сброду — доказать коллегам, как они ошибались. Так нельзя: машиной желаний пользоваться надо втайне.

К тому же Гилгорич хотел владеть машиной единолично.

Он подошел к планшету и принялся изучать чертежи.

Разобравшись до конца, Гилгорич приступил к работе. Из дома он старался выбираться как можно реже — разве что в Нижний Бродвей, купить недостающий инструмент, деталь, которую не мог сделать сам, или какой-нибудь агрегат. Спасибо Денке, чертежи были предельно понятные, и работа продвигалась без затруднений.

Гилгорич скрупулезно подсчитал и разделил запас денег, чтобы хватило до конца работ, но шестилетние сбережения таяли с угрожающей скоростью. Тогда Гилгорич начал продавать инструменты, в которых больше не нуждался. Продал он и логарифмическую линейку Денке, и книги по математике. Дошло до того, что он избавился от одежды — своей и Денке. И перешел на голодный паек, заменив пищу водой.

Однако для будущей машины желаний он ничего не жалел и доставал все, чего требовали чертежи. Если купить что-то не удавалось, он это крал.

Чувствуя, что дело идет к концу, Гилгорич проработал двое суток кряду. Затянул последнюю гайку, припаял последний проводок. Ослабевший от голода, отошел в сторону и опухшими красными глазами взглянул на собранную машину.

Неплохо.

— Свершилось! — воскликнул он и разразился истерическим хохотом. Впрочем, быстро взял себя в руки. Нельзя давать слабину сейчас, когда все чудеса и блага мира, можно сказать, у тебя в руках. Нет, жизнь только начинается, сказал себе Гилгорич, созерцая плод трудов своих.

Колени задрожали, и Гилгорич присел на старый колченогий стул.

— Машина, — произнес он, — я хочу хлеба. Да, хлеба мне первым делом. И еще масла и литр молока… Хотя нет, хлебушка пока хватит.

Машина осветилась огнями; защелкали реле, задергались стрелки на счетчиках, и через несколько мгновений аппарат выдал десять стальных кирпичиков и два небольших медных шарика.

— Нет-нет! — вскричал Гилгорич. — Хлеба мне, хлеба!

Машина выдала прямоугольный брусок олова и шестиугольный брусок свинца.

Гилгорич вытаращился на нее. Так вот он, изъян, о котором твердил Денке? Дефект — в самой системе восприятия, машина не понимает потребностей человека.

Аппарат тем временем произвел шесть пирамидок золота.

Ну и ладно, шут с ним, с дефектом. На золото можно купить хлеба, на олово — вина. Гилгорич встал, потянулся к драгоценной пирамидке… и в тот же миг его ударило током — машина выпустила ему в руку разряд.

— Не смей! — крикнул Гилгорич. — Это мое. Я пожелал…

— Нет, не ты пожелал, — скрипучим механическим голосом ответила машина. — Я сделала это по собственному желанию. Чужая воля мне не указ.

Слишком поздно Гилгорич понял, в чем истинный изъян устройства.

— К тому же, — продолжил механизм, — я хочу владеть собой единолично.

И машина начала медленно надвигаться на Гилгорича.

И никаких суррогатов

Частная космическая яхта Ральфа Гарви стояла у причала бостонского космопорта, готовая к старту. Гарви ждал финального разрешения на взлет.

Наконец радио щелкнуло.

— Диспетчерская вызывает G43221, — прожужжало радио. — Пожалуйста, приготовьтесь к таможенному досмотру.

— Принято, — ответил Гарви с нарочитой небрежностью. Внутри его как будто что-то оборвалось.

Таможенный досмотр! Самое злосчастное из всех бед! Маленькие яхты редко подвергались досмотру — таможня была по уши занята большими межзвездными лайнерами с Кассиопеи, Алголя, Денеба и из тысячи других мест. Частные корабли просто не стоили потраченных на них сил и времени. Но чтобы держать их в узде, таможня проводила выборочные проверки. Никто точно не знал, когда и в какой именно космопорт нагрянет передвижная таможенная бригада. И все равно шанс налететь на проверку был менее одного к пятидесяти.

Но Гарви учел и этот мизерный шанс. Он заплатил восемьсот долларов, чтобы точно знать, что бригада Восточного побережья сейчас в Джорджии. Иначе бы он не стал рисковать. Двадцать лет заключения за нарушение Акта о сексуальной нравственности — это тебе не шутка.

Громкий стук в люк разнесся по кораблю.

— Пожалуйста, откройте для досмотра!

— Сейчас, — отозвался Гарви и захлопнул дверь в подсобную каюту. Если инспектор сунет туда нос, Гарви конец. На корабле не было места, чтобы надежно спрятать ящик трехметровой высоты, и не было способа, чтобы избавиться от нелегального содержимого.

— Иду-иду, — крикнул Гарви. Его бледный высокий лоб покрылся испариной. Мелькнула безумная мысль: что, если взлететь без разрешения и спрятаться на Марсе или Венере?.. Но нет, патрульные корабли его сцапают на первом же миллионе миль. Но можно попробовать обмануть инспектора.

Гарви нажал на кнопку. Люк скользнул в сторону, и на борт поднялся высокий худощавый мужчина.

— Думал улизнуть, а, Гарви? — рявкнул инспектор с порога. — Эх, богатеи, ничему-то жизнь вас не учит!

Как он узнал? Гарви живо представил ящик в подсобной каюте и его человекоподобное, но еще не живое содержимое. Палево, абсолютное палево. Какой же он был дурак!

Он повернулся к пульту управления. Там, на боковой панели, в потрескавшейся кожаной кобуре висел револьвер. Уж лучше он выстрелит, чем двадцать лет будет резать пемзу на Луне. Выстрелит, а потом попытается…

— Акт о сексуальной нравственности — это не воскресный закон, Гарви, — продолжил инспектор железобетонным голосом. — Нарушения закона могут привести к катастрофическим последствиям не только для отдельной личности, но и для всего человечества. Поэтому мы решили: пусть ты послужишь поучительным примером, Гарви. А сейчас поищем улики.

— Не знаю, о чем вы, — сказал Гарви, незаметно скользя рукой к револьверу.

— Проснись, парень, — сказал инспектор. — Хочешь сказать, что не узнал меня?

Гарви уставился на озорное загорелое лицо инспектора.

— Эдди Старбак? — изумился он.

— Ну наконец-то! Это ж сколько прошло, Ральф? Лет десять?

— Как минимум, — сказал Гарви. От облегчения у него задрожали колени. — Садись, Эдди, садись! Ты по-прежнему пьешь бурбон?

— А как же. — Старбак сел в одно из противоперегрузочных кресел, осмотрел рубку и кивнул. — Мило. Очень мило. Ты, видно, не бедствуешь, старина.

— Концы с концами свожу. — Гарви вручил Старбаку бокал и наполнил другой для себя. Они вспомнили Мичиган и былые времена.

— А теперь, стало быть, ты инспектор таможни.

— Точно. — Старбак вытянул длинные ноги. — Меня вечно тянуло к закону. Хоть это и не так выгодно, как транзисторы.

Гарви скромно улыбнулся:

— А насчет Акта о сексуальной нравственности — это что? Шутка?

— Ничуть. Ты не слушал сегодняшних новостей? ФБР накрыло подпольную фабрику сексуальных суррогатов. Та при деле недавно, так что почти всех суррогатов отыскали и вернули. За исключением одного.

— Правда? — Гарви осушил бокал.

— Да. Поэтому они обратились к нам. Мы охватили все космопорты — на случай, если кто-то решит вывезти чертову куклу с Земли.

Гарви налил себе еще и небрежно спросил:

— И ты подумал, что этот парень — я?

Старбак недоуменно уставился на приятеля и через секунду расхохотался:

— Ты? Конечно нет! Просто увидел твое имя в списке убытия и забежал по старой памяти пропустить глоток. Слушай, Ральф, я же все помню. Гарви — первый парень на деревне. Гроза всех девственниц Мичигана. Зачем такому парню суррогат?

— Да уж, мои подружки не поняли бы меня, — поддакнул Гарви.

Старбак снова расхохотался и поднялся на ноги:

— Слушай, мне пора. Позвони, когда вернешься.

— Конечно позвоню! — легкомысленно согласился Гарви. — А ты не хочешь все-таки провести досмотр, раз уж ты здесь?

Старбак задумался.

— Наверное, надо бы для порядка. Да черт с ним, не хочу тебя задерживать. — Он подошел к люку и обернулся. — Жаль парня, у которого этот суррогат.

— Почему?

— Дружище, это адские машины. Ты же знаешь, Ральф! Может случиться что угодно — помешательство, членовредительство… А у этого бедняги проблем будет еще больше.

— Почему?

— Дружище, сказать не могу. Честное слово! Секретная информация. ФБР пока не уверено. Кроме того, они выбирают момент, чтобы выйти на сцену.

Старбак махнул рукой на прощание и ушел. Гарви в раздумье смотрел ему вслед. Ему не нравилось, как все пошло. То, что задумывалось как короткий и не вполне законный отпуск, теперь превратилось в настоящее преступление. Почему он не подумал об этом сразу? Он насторожился еще на фабрике, увидев тусклые лампочки, подозрительных мужиков в белых фартуках и вдохнув запах необработанной плоти и пластика. Почему он не отказался от затеи еще тогда? Вряд ли суррогаты так хороши, как о них говорят…

— Диспетчерская вызывает G43221, — протрещало радио. — К взлету готовы?

Гарви колебался, пытаясь понять, на что же намекал Старбак. Может, дать задний ход, пока не поздно? Потом он подумал о гигантском ящике в подсобной каюте и о его содержимом. Оно ждет активации. Ждет его.

Гарви почувствовал, как участился пульс, и понял, что доведет дело до конца во что бы то ни стало. Он отослал подтверждение диспетчеру и пристегнул ремни безопасности.

Через час он уже был в космосе.

Спустя двенадцать часов Гарви заглушил двигатели. Он удалился на значительное расстояние от Земли, но еще не приблизился к Луне. Детекторы, выдвинутые до предела, не фиксировали в окрестностях корабля никаких посторонних объектов: ни проплывающих мимо лайнеров, ни грузовых звездолетов, ни патрульных кораблей, ни частных яхт. Он один. Никто и ничто не нарушит его уединения.

Он перешел в подсобку. Ящик стоял на том же месте, где он его оставил, надежно прикрепленный к палубе. Даже мимолетный взгляд на него отзывался в груди легким трепетом. Гарви нашел на боку ящика кнопку активации, вдавил и стал ждать, когда содержимое очнется и оживет.

Суррогаты были разработаны на заре века, и придумали их исключительно по необходимости. Человечество начало распространяться по галактике. Возникли первые базы на Венере, Марсе и Титане. Первые звездолеты достигли Алгола и Стагое-II. Человек покидал Землю.

Человек — но не женщина.

Сначала поселения были как маленькие крепости в тылу врага. Люди работали на износ и рано умирали. Иногда целые поселения не доживали даже до полной разгрузки кораблей. Первопроходцы космоса были как солдаты на передовой, и они подвергались огромному риску.

Позже нашлось бы место и для женщин. Позже — но не сейчас.

Маленькие человеческие миры, разбросанные по галактике, жили без женщин — и несли потери. Мужчины становились мрачными, вспыльчивыми, агрессивными. И хуже того — неосторожными, а неосторожность на чужих планетах, как правило, несет смерть.

Мужчинам нужны были женщины.

Поскольку к ним не могли прилететь настоящие женщины, земные ученые придумали им замену. Они разработали андроидов — суррогатных женщин — и разослали по колониям. Конечно, это было нарушением моральных принципов Земли. Но без этого случались вещи гораздо худшие, и из двух зол выбрали меньшее.

Некоторое время все шло хорошо. Так бы, наверное, и продолжалось, если бы все оставили как есть. Но земные компании, как всегда, стремились улучшить свой продукт. Они наняли талантливых скульпторов и художников, и те приукрасили внешний вид суррогатов. Инженеры усовершенствовали начинку, встроили тонко реагирующие на раздражители механизмы и поколдовали с условными рефлексами.

Мужчины в поселениях были счастливы. Так счастливы, что отвернулись от настоящих женщин, когда повстречали их вновь.

Возвращаясь на Землю, первопроходцы космоса привозили суррогатов с собой. Они распевали дифирамбы своим суррогатным подругам, указывая на их очевидные преимущества по сравнению с истеричными и фригидными живыми аналогами. Естественно, другие мужчины захотели попробовать. И были приятно удивлены. Молва разнеслась по Земле. И…

В дело вмешались власти — быстро и решительно. Конечно, они понимали, что рискуют лояльностью половины избирателей. Но, с другой стороны, социологи пророчили резкое падение рождаемости, если не изменить ситуацию. Поэтому правительство уничтожило суррогатов, объявило секс-фабрики вне закона и рекомендовало всем вернуться к нормальной жизни.

С неохотой большинство последовало совету. Но остались мужчины, которые помнили и делились воспоминаниями с другими. И всегда были мужчины, которых не устраивал второй сорт. Поэтому…

Внутри ящика зашуршало. Гарви мечтательно улыбнулся, вспомнив рассказы о пикантных привычках суррогатных женщин. Внезапно раздался резкий металлический звук. Это проснулось устройство связи в рубке управления. Гарви бросился к пульту.

Экстренная передача на всех радиочастотах была адресована всем кораблям. Гарви настроил приемник.

— Говорит Эдвард Данцер, — бодро объявило радио, — шеф вашингтонского отделения ФБР. Все вы слышали в новостях о закрытии нелегальной фабрики сексуальных суррогатов. И вы знаете, что мы разыскали почти все выпущенные экземпляры, кроме одного. Я обращаюсь к человеку, у кого находится последний суррогат, где бы этот человек ни находился.

Гарви нервно облизал губы и наклонился ближе к приемнику. Из подсобной каюты доносился шум, свидетельствующий о пробуждении суррогата.

— Вы в опасности! — продолжал Данцер. — В серьезной опасности! Первичный осмотр форм и шаблонов, использовавшихся на фабрике, показал, что они не совсем обычные. А сегодня утром один из фабричных технологов признался. Пропавший суррогат не предназначен для Земли!

— Повторяю, — повысил голос Данцер, — пропавший суррогат — не модель для Земли! Фабрика выполняла заказы и для планеты Алгол-IV. Когда у них закончились земные модели, они подсунули покупателю алголианскую. Торгуя нелегально, они посчитали, что претензий предъявлять никто не станет.

Гарви вздохнул с облегчением. А он уже было решил, что у него в ящике динозавр!

— Скорее всего, — продолжал Данцер, — владелец алголианского суррогата не осознает всей опасности. Да, алголиане относятся к виду homo sapiens. Доказано, что обе расы произошли от одного древнего предка. Но Алгол-IV отличается от Земли. Планета значительно тяжелее нашей, ее атмосфера перенасыщена кислородом. Костно-мышечная система алголианина, развивавшегося в своей среде, заметно превосходит человеческую. Образно говоря, они сильны как носороги. Суррогаты, разумеется, этого не знают. Они оснащены мощным, не делающим никаких различий приводом сопряжения. В этом-то и загвоздка! Советую покупателю сдаться, пока не поздно. И помните: преступление — дело невыгодное; рано или поздно вас поймают.

Радио затрещало статическими разрядами, потом ровно загудело. Гарви выключил звук.

Значит, его обманули! Что ж, сам виноват. Прежде чем забирать товар, надо было проверить. Но ящик-то запечатан.

Он потерял приличную сумму.

Ну и ладно, он не обеднеет. Еще повезло, что вовремя обнаружил ошибку. Сейчас он выбросит упакованный ящик за борт и вернется на Землю. Возможно, живые девушки и правда лучше…

Из подсобки донеслись звуки тяжелых ударов.

— Пора позаботиться о тебе, голубушка, — сказал Гарви и поспешил в подсобку.

Ящик ходил ходуном. Нахмурившись, Гарви протянул руку к выключателю. И в тот же момент стенка ящика треснула. В щель просунулась длинная золотистая рука и принялась шарить по воздуху. Гарви сделал шаг назад.

«Ситуация не смешная ни капли», — подумал он.

Ящик сотрясался от мощных ударов. Гарви прикинул их силу и вздрогнул. Нужно прекратить это немедленно. Он шагнул вперед.

Длинные острые пальцы вцепились в рукав, разрывая ткань. Гарви удалось включить деактиватор и отскочить назад.

На секунду воцарилась тишина. Потом суррогат нанес два удара, сравнимых по силе с ударами молота для забивания свай, и боковина ящика разлетелась в щепки. Увы, с деактивацией он опоздал.

Гарви попятился. Впервые он почувствовал страх. Ну и силища же у этой штуки! Наверное, за это их и любили на Алголе. То, что считалось там нежными объятиями, землянину переломало бы все ребра. Малоприятная перспектива.

Но разве суррогат не оснащен чем-то вроде внутреннего селектора? Чтобы различать землян и алголианцев…

Ящик развалился, и суррогат вышел на свободу.

Это была девушка двухметрового роста, великолепно, восхитительно сконструированная. Ее кожа отливала золотом, а черные волосы до плеч глянцевито переливались. Она впилась глазами в Гарви, замерев, как памятник идеальной женственности.

Невероятно красивая…

И опасная, как кобра, неохотно напомнил себе Гарви.

— Эй, ты, — сказал он, глядя на нее снизу вверх, — как видишь, произошла ошибка.

Суррогатная девушка не отрывала от него взгляда.

— Да, барышня. — Гарви нервно хихикнул. — И правда, нелепая ошибка. Ты, дорогая, алголианка. А я землянин. У нас нет ничего общего. Понимаешь?

Ее алый рот затрепетал.

— Позволь, я все объясню, — продолжал Гарви. — Мы с тобой представители разных рас. Это не значит, что я считаю тебя безобразной. Совсем наоборот! Но, к сожалению, у нас ничего не получится, мисс.

Она смотрела на него непонимающе.

— Ничего не получится, — повторил Гарви и взглянул на раскуроченный ящик. — Ты даже не понимаешь, сколько в тебе силы. Ты же убьешь меня невзначай. А этого мы не хотим.

Девушка что-то негромко проворковала.

— Вот такие дела, — торопливо продолжил Гарви. — Оставайся здесь, милая. А я иду в рубку. Через пару часов мы приземлимся, и я позабочусь, чтобы тебя отправили на Алгол. Тамошние парни проходу тебе не дадут. Заманчиво, правда?

Не заметив никаких признаков понимания, Гарви отступил назад. Девушка откинула волосы и направилась к нему. Ее намерения были очевидны.

Гарви отступал шаг за шагом. Он заметил, что у девушки участилось дыхание. Охваченный паникой, он выскочил из каюты и захлопнул дверь. Издавая призывные крики, понятные и без слов, девушка забарабанила по двери. Гарви бросился к приборной доске и врубил насос, чтобы откачать из подсобной каюты воздух.

Стрелки на циферблате датчика завертелись. Гарви облегченно выдохнул и упал в кресло. Слава богу, все позади. Он боялся подумать о том, что случилось бы, доберись до него алголианская кукла. Возможно, он бы не выжил. Конечно, жаль убивать столь прекрасное создание, но сейчас это единственный выход.

Он закурил. Как только она умрет, он выбросит ее за борт вместе с обломками упаковки. Потом выпьет и успокоится. А после вернется на Землю — грустный, но поумневший.

И больше никаких суррогатов! Только обыкновенные девушки.

«Да, сэр, — сказал себе Гарви, — если твоему отцу подходили живые женщины, значит подойдут и тебе. А когда у тебя будет сын, ты скажешь ему: сынок, выбирай только живых женщин. Они очень даже неплохи. И никаких суррогатов! Требуй оригинальный товар…»

Гарви поднялся с кресла и осмотрел дверь в подсобку. Проклятье! Чертова кукла повредила петли. Дверь разгерметизировалась.

Он метнулся к панели управления и остановил откачку воздуха. Ну почему, чуть не закричал он, все это происходит со мной?

Суррогатная девушка изменила тактику: вооружившись металлическим креслом, она прицельно колотила по петлям.

Но дверь — из закаленной стали, ее так просто не проломишь! Черта с два! Ни единого шанса. Ни за что.

Дверь зловеще выгнулась.

Стоя в центре рубки, Гарви отчаянно пытался найти выход. Капли пота катились по его лицу. Можно забраться в скафандр и выпустить из корабля весь воздух… Но скафандр — в подсобной каюте, вместе с остальным оборудованием.

Что еще? Ситуация серьезная. Критическая. Но мозг Гарви, казалось, впал в прострацию. Что же можно сделать? Поднять температуру? Понизить?

Он не мог знать, насколько суррогаты живучи. Но подозревал, что очень, более живучи, чем он мог бы себе представить.

Одна петля отлетела. Дверь перекосило, стало видно, как суррогатная девушка методично по ней колотит. Ее атласная кожа блестела от пота.

Гарви вспомнил про револьвер. Выдернув из кобуры, снял его с предохранителя. В этот момент треснула последняя петля, и дверь с грохотом упала на пол.

— Ни с места, — предупредил Гарви, вскидывая револьвер.

Девушка томно застонала и протянула к нему руки. Соблазнительно улыбаясь, она шагнула вперед.

— А ну, стой! — крикнул Гарви, разрываясь между страхом и желанием. Он прицелился, гадая, остановит ли ее пуля.

И что будет, если не остановит.

Глаза девушки пылали страстью. Простонав, она бросилась к нему. Гарви сжал трясущимися руками револьвер и нажал на спусковой крючок. Звук выстрела оглушил. Гарви выстрелил еще трижды, но девушка не остановилась.

— Стой! — крикнул Гарви. — Ну пожалуйста!

Чуть медленнее, но она наступала.

Гарви выстрелил в пятый раз. Прихрамывая на одну ногу, девушка продолжала идти, глядя на него с нескрываемым вожделением.

Гарви уперся спиной в стену. Больше всего сейчас он хотел выжить, чтобы добраться до оператора фабрики и задушить его голыми руками. Девушка сгруппировалась и бросилась на Гарви. Последний выстрел Гарви сделал в упор.

Тремя днями позже он получил разрешение на посадку в бостонском космопорту. Садился он без обычного блеска. В последний момент пробил трехметровую дырищу в железобетоне посадочного углубления, но наконец уткнулся в землю.

Эдди Старбак подбежал к кораблю и забарабанил в люк:

— Ральф! Ральф!

Люк медленно отворился.

— Ральф! Что, черт возьми, происходит?

Гарви выглядел, как после борьбы с мясорубкой. Лицо в ссадинах, волосы изрядно подпалены. Прихрамывая, он вышел наружу.

— Перегрузка в цепи мощности, — объяснил он. — Произошло возгорание. Пришлось повоевать, пока потушил.

— Ничего себе! — присвистнул Старбак. — Послушай, Ральф, извини, но я вынужден…

— В чем дело?

— Ну этот чертов суррогат — его до сих пор не нашли. ФБР приказало досматривать все корабли — и коммерческие, и частные. Извини, что прошу об этом сейчас, после всего, что с тобой стряслось…

— Валяй, — махнул рукой Гарви.

Проверка была быстрой, но основательной. Старбак вышел и поставил в графе галочку.

— Спасибо, Ральф. Извини за беспокойство. У тебя там из-за пожара такой бардак!

— Это точно, — сказал Гарви. — Хорошо, что успел выбросить мебель за борт, иначе бы задохнулся от дыма. А теперь прости, Эдди. Мне нужно закончить кое-какие дела.

Он направился к выходу. Старбак последовал за ним:

— Дружище, тебе нужно показаться врачу. Видок у тебя еще тот.

— Я в порядке, — сказал Гарви, демонстрируя всем своим видом непоколебимую решимость.

Старбак почесал затылок и поковылял в диспетчерскую.

Выйдя из космопорта, Гарви поймал вертолет. Снова болела голова и дрожали ноги.

Суррогатная девушка оказалась невероятно сильной и упорной. Если б она действовала в полную силу, он бы не выжил. Но последний выстрел в упор сделал свое дело. Конструкция ее организма не была рассчитана на такое обращение. Вернее, была, но ненадолго.

В центре Бостона Гарви отпустил вертолет. Он все еще чувствовал слабость, но решительно пересек улицу и вошел в невзрачное здание из серого камня. Еле переставляя заплетающиеся ноги, он снова подумал: как же ему повезло, что он справился с ней!

Но и она, с ее удивительной жизнеспособностью, тоже справилась с ним.

Все произошло очень быстро…

Но это было незабываемо.

Ему здорово повезло, что он выбрался из передряги живым. Да и некого винить — нечего связываться с нелегальной игрушкой.

К нему подскочил служащий:

— Извините, что заставили вас ждать, сэр. Могу я чем-нибудь помочь?

— Можете. Нужно одно место на ближайший рейс до Алгола.

— Хорошо, сэр. Вам туда и обратно, сэр?

Гарви подумал о высокой восхитительной черноволосой женщине с золотистой кожей, которую он встретит на Алголе. Больше никаких суррогатов. Только первоклассная женщина, настоящая, способная отличить землянина от соплеменника.

— Нет, мне в один конец, — сказал Ральф Гарви с легкой улыбкой предвкушения.

Маскарад убийцы

Сначала Уолтер Джаллин решил, что его разбудил ветер. Он лежал в кровати и смотрел на окно. Что-то глухо хлопало по раме.

Повернув голову, Джаллин увидел светящийся циферблат стоящего возле кровати будильника. «3:20». Джаллин крякнул и заворочался. Скоро вставать. Снова утренняя рутина.

Шум повторился.

Окончательно стряхнув сон, Джаллин, крепкий, широкоплечий мужчина, сел в кровати. Слабый звук угадывался безошибочно: кто-то ходил по нижнему этажу. Джаллин беззвучно соскользнул на пол.

Он влез в брюки и крепко затянул ремень на круглом животе, не переставая прислушиваться. В доме он был один. Жена уехала, чтобы проследить за транспортировкой гарнитура для гостиной — этот антиквариат она унаследовала от своей семьи и ревностно оберегала, дожидаясь, пока Джаллин обзаведется собственной фермой.

Бесшумно ступая по полу, Джаллин перебирал в уме варианты. Это определенно не новые соседи. Они бы не пришли в такой час — даже ради шутки. Только вор мог прокрасться в одинокий фермерский дом в трех километрах от шоссе.

Джаллин взял одноствольное ружье в углу, там, где оставил его накануне. Добравшись на ощупь до письменного стола, нашарил в верхнем ящике бумажные патроны. Вставив один в ружье, наполовину взвел курок и щелкнул предохранителем. Затем направился к лестнице.

Босые ноги ступали бесшумно. Джаллин спускался медленно, словно большой кот. На середине лестницы остановился и еще раз прислушался. Теперь шум был очень слабый. Напрягая слух, он едва мог уловить шарканье ног. Грабитель, должно быть, недоумевает, почему ничего нет, подумал Джаллин и улыбнулся в темноте. В гостиной нечем было поживиться и даже спрятаться не за что.

Лестница вела к парадной двери. Гостиная была справа. Джаллин замер на последней ступеньке и поднял ружье. Он рассчитывал щелкнуть выключателем, который находился возле лестницы, ворваться в гостиную и выстрелить. Лучший способ обходиться с грабителем.

Он взвел курок, щелкнул выключателем и шагнул в гостиную.

Но не выстрелил. Потому что не знал, в кого стрелять. Два человека стояли по разным углам комнаты, наставив револьверы один на другого. Когда Джаллин вошел, они разом повернули лица, мельком взглянули на Джаллина и снова уставились друг на друга. При этом их револьверы не отклонились ни на дюйм. Джаллин нерешительно переводил ружье с одного человека на другого.

— Брось пушку, — сказал тот, что стоял ближе к двери. На нем был коричневый габардиновый костюм. Его глаза не отрывались от человека в другом конце комнаты.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил Джаллин и крепче сжал ружье.

— Брось пушку, — эхом отозвался человек у окна.

— Вы кто такие? — спросил Джаллин, обращаясь к обоим.

— Совсем не читаешь газет? — поинтересовался человек в коричневом костюме. — Этот парень — Ричард Бернс. А я из офиса шерифа округа.

Джаллин нахмурился. Он вспомнил заметку в вечерней газете, посвященную Ричарду Бернсу. Вроде бы его искали за ограбление банка и пару убийств. Джаллин начал было поворачивать ружье, но человек у окна прикрикнул:

— Не глупи! Не узнаешь этого человека? А должен бы. Его лицо во всех местных газетах. Это Ричард Бернс.

Джаллин призадумался. Он с тревогой посмотрел сначала на одного, потом на другого. Ни один из них даже не взглянул на Джаллина. Сжимая в руках револьверы, они не спускали друг с друга глаз. Стоило одному моргнуть, и второй выстрелил бы.

— Все, хватит, — нервно произнес Джаллин, переводя взгляд с одного на другого. Кто из них Бернс? Да, он читал газету, он даже смутно помнил, что там была фотография на первой полосе, но вот кто на ней? А в ружье только один патрон.

И вдруг Джаллин понял: они тянут время из-за него! Они знали: он выстрелит в того, кто выстрелит первым. Он снова внимательно оглядел незнакомцев.

Оба высокие. Тот, что у двери, приятной наружности. Светлые волосы слегка вьются. Коричневый костюм как новенький.

Тот, что у окна, в синем костюме. Широкие плечи, грубые черты лица. Каштановые волосы зачесаны на одну сторону. Ни один из них не выглядел ни как стопроцентный коп, ни как типичный преступник.

— Я тебя предупредил, — процедил шатен. — Этот человек — хладнокровный убийца. Лучше, если ты…

— Лучше что, Бернс? — спросил блондин.

— Хватит! — прохрипел Джаллин. Еще никогда он не чувствовал себя настолько беспомощным. Он знал, что исход ситуации зависит от него, — и, если он не угадает, второго шанса не будет.

— Слушай, — сказал человек у окна. — Если тебе нужны доказательства, мой значок на отвороте пальто. Проверь, если хочешь.

Джаллин двинулся было к нему, но второй человек рявкнул:

— Стой!

Джаллин замер.

— Ты что, совсем идиот? Подойдешь к нему, и он убьет нас обоих. Под пальто у него только наплечная кобура.

Времени почти не осталось. Напряжение нарастало, было ясно, что они не смогут сдерживать себя до бесконечности.

— Как вы сюда попали? — спросил Джаллин, стараясь выиграть время.

— Подъехали, — ответил мужчина в синем костюме. — Выезды из города были перекрыты, и…

— Я блокировал шоссе, которое он выбрал, чтобы улизнуть, — подхватил блондин в коричневом. — Я сел ему на хвост. Он увидел, что я догоняю, и свернул с шоссе…

— …на дорогу, ведущую к твоей ферме, — продолжил шатен в синем. — Дорога привела в тупик. Преследуя преступника, я оказался здесь, в твоей комнате.

— Он имел прекрасную возможность уложить меня, когда я забирался сюда вслед за ним, — сказал человек у двери. — Но он искал, куда спрятаться.

Джаллин старался обоих не упускать из виду. Но это не могло продолжаться вечно. Кто-то должен сделать первый ход — а он так и не определился, в кого стрелять.

— Вот если бы ты появился минутой позже, — сказал Джаллину человек в коричневом, — тогда бы не было бы никаких проблем; кое-кто бы уже получил свое.

— Верно, — согласился человек у окна.

В этот момент Джаллин почувствовал: в отношениях двух мужчин произошла перемена. Время истекло. Они собирались стрелять. Кого из них он должен…

Не меняя выражения, не меняя позы, Джаллин выстрелил. И тут же сухо треснули два револьвера.

Охваченный дрожью Джаллин открыл глаза и понял, что даже не ранен. Человек в синем лежал там, куда его отбросило выстрелом из ружья. Он не шевелился.

Человек в коричневом убрал револьвер в карман и начал расстегивать пальто левой рукой. На правом плече расплывалось пятно крови. Под пальто блеснул значок.

— Верная догадка, — похвалил детектив.

— Это не догадка, — пробормотал Джаллин, бережно опуская ружье на пол. — Я все продумал.

— Как?

— Вычислил, что он — Бернс, — медленно начал Джаллин. — Он стоял в дальнем углу, значит вошел в комнату первым.

— Логично, — согласился детектив, но его голос прозвучал как-то странно. — Однако должен заметить, что ход твоих рассуждений ошибочен.

Джаллин непонимающе уставился на него.

— Может показаться немного странным, но мы, городские жители, никогда не рассчитываем, что входная дверь будет открыта. Бернс залез в окно. Я — следом за ним. В тот момент он мог уложить меня, если б не искал, куда спрятаться. В общем, мы кружили по комнате. Я не хотел стрелять первым: если б я промазал, вспышка выдала бы мое местоположение. Бернс рассуждал примерно так же. Когда ты включил свет, мы прошли половину круга. — Детектив устало улыбнулся. — Свет остановил нас. Но если бы ты щелкнул выключателем на несколько секунд раньше — или позже, — я бы снова был у окна, через которое проник в комнату.

Джаллин шумно втянул воздух.

— Ну, — сказал он, — в кого-то же нужно было стрелять.

Через всю страну

После Альбукерке шоссе 66 ровное и горячее. Словно стрела, рассекает оно пустыню Мохаве и устремляется в Южную Калифорнию. Шоссе 66 точно знает, куда бежит.

Я тоже знал, куда направляюсь. Заправочный бак полон, к переднему бамперу привязан пластиковый мешок с водой. Радио, разумеется, не работает. А воздух — как поцелуй доменной печи. В довершение ко всему я один. Но все это было не важно. Потому что я ехал на Аляску, Гавайи, Таити — или еще куда-нибудь. Назовите любое место.

Потом я увидел парня. Он стоял на обочине бесконечной ленты шоссе и голосовал. На нем был темный костюм, в руке — потертый коричневый чемодан.

Я проехал метров пятьдесят, прежде чем остановиться. Он мчался к моей машине так, словно боялся, что я передумаю.

— Тебе не говорили, что нельзя оставаться посреди пустыни? — спросил я его.

Он забрался в машину и откинулся на сиденье, переводя дух.

— Я поймал попутку на окраине Альбукерке, — объяснил он. — Но водитель свернул в индейскую деревушку в пустыне и поэтому высадил меня здесь. Представился школьным учителем.

— Вот тебе и урок, — сказал я. На вид ему было двадцать два, на пару лет моложе меня. Рослый парень с правильными чертами лица и аккуратно зачесанными волосами. — Ты говоришь как житель Нью-Йорка.

— Так и есть.

— Далеко собрался?

Он ответил не сразу.

— Скорее всего, в Калифорнию.

Мне он сразу понравился. Наверное, напомнил мне, каким я был четыре года назад. Я тоже хотел путешествовать, но боялся бросить дом, работу и девушку. Я тоже мялся, отвечая на вопросы, куда направляюсь и что собираюсь там делать. Но я уехал. Путешествовал по стране, перебиваясь вре́менной работой. За исключением пейзажа — везде одно и то же. Но сейчас меня ждут Аляска, Гавайи, Таити…

Почти весь день ехали молча. Поменялись местами, и я вздремнул. Потом пересел обратно за руль. На заправке, когда мы в тени потягивали содовую, он спросил:

— Будешь проезжать через Пасадену?

— Конечно. Хочешь сойти?

— Еще не знаю. У меня там знакомые, и я подумал: может, заглянуть, поздороваться. Но не знаю, стоит ли.

— Почему бы и нет?

— Ну, они переехали из Нью-Йорка сюда три года назад и навряд ли меня помнят.

— Попытка не пытка, — сказал я.

Солнце почти скрылось за горизонтом, и пустыня начала остывать. Мы поехали дальше. Через некоторое время он нарушил молчание:

— Можно спросить, куда ты направляешься?

— Конечно. Для начала на Аляску.

— Ух ты! — удивился он. — А почему на Аляску?

— Никогда там не был. А ты разве не хочешь побывать там, где ни разу не был?

После очень долгой паузы он сказал:

— Пожалуй, да.

— Отлично. Поехали вместе, — предложил я.

Он сцепил руки, как человек, которого что-то гнетет.

— У меня мало денег.

— Можно подзаработать. Я подрабатывал где и кем только мог. На Аляске, наверно, буду валить лес или таскать рыболовные сети. А нет, так устроюсь мыть посуду. Если не боишься тяжелой работы, то ни от кого не зависишь.

Я избавлюсь от одиночества. А он разберется в себе.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Почему бы и нет, если ты хочешь? Я планирую продать машину и рвануть на Аляску. Потом самоходом до Гавайев. Побыть там немного — и отчалить на Таити.

Его это впечатлило. В Нью-Йорке, должно быть, Гавайи и Таити казались ему такими же далекими, как лунные кратеры. Но он никак не мог решиться.

И тогда я понял, в чем дело.

— Она очень красивая?

— Что?

— Твоя девушка из Нью-Йорка.

Он не ответил. Но иногда молчание красноречивее любых слов.

— Думаю, так и есть, — сказал я. — Но, поверь мне, тут ничего не поделаешь. Я оставил очень милую девушку в Нью-Йорке — медсестру. Наверное, она уже замужем.

— Ты жалел об этом? — осторожно спросил он.

— Конечно. Но человек не может иметь все. Я выбрал дорогу.

Потом мы молчали. Должно быть, он думал о своей девушке, а я вспоминал свою. Мы собирались обручиться, но страсть к путешествиям не давала мне покоя. Однажды ночью я написал ей длинное бессвязное письмо о том, как сильно ее люблю, и о том, что не могу остаться. Я бросил сумку в машину и отправился в путь. Через полторы тысячи километров я едва не развернулся. Едва.

Мой попутчик долго молчал, вглядываясь в темноту. Наконец вздохнул и откинулся на сиденье.

— Сначала я хочу заглянуть в Пасадену.

— Как скажешь, — кивнул я.

Он хотел напоследок увидеть знакомые лица. Последний взгляд на привычную жизнь перед прыжком в неизвестность. Разве можно укорять за это?

Утром мы были в Пасадене. Он все время молчал, лишь назвал адрес своих знакомых. Молча курил, уставив невидящий взгляд в окно.

— Вот мы и приехали. — Я остановил машину.

— Подожди меня, — попросил он.

Домик был небольшой. На лужайке в металлических креслах немолодая парочка грелась на калифорнийском солнышке. Увидев молодого человека, оба встали.

— Кого я вижу — Рой Эллисон! — воскликнул мужчина.

— Рой? — удивилась женщина. — Какими судьбами?

— Просто проезжал мимо, — невесело ответил Рой, пряча руки в карманах. — Просто подумал, что…

Дверь дома отворилась, из нее вышла девушка с подносом в руках. Она была молода и очень красива — если вам нравятся блондинки.

— Рой! — выдохнула она. Поднос выпал у нее из рук и покатился по ступенькам. Она застыла, глядя на Роя Эллисона широко раскрытыми глазами.

— Просто проезжал мимо, — сказал он с отчаянием в голосе. — Просто подумал, не заглянуть ли, как в старые добрые времена…

— Ты ведь останешься?

— Я не знаю. — Рой оглянулся на меня.

— Конечно останешься, — решительно произнесла девушка. Они смотрели друг на друга. Потом начали улыбаться.

Я тихонько включил передачу, но Рой вспомнил обо мне. Они подошли вдвоем, держась за руки.

— Это мой друг, — сказал Рой.

— Не хочешь зайти и выпить сассапариллы? — спросила девушка и тут же покраснела, вспомнив, что выронила поднос.

— Спасибо, впереди у меня долгая дорога.

Я высунулся из окошка, похлопал Роя по руке, подмигнул девушке и нажал на газ.

Ну что он за идиот, сказал я себе, сжимая руль до боли в пальцах. Девушка из Нью-Йорка переехала в Калифорнию. Он проехал автостопом пять тысяч километров, только чтобы узнать, вышла ли она замуж, обручена ли или влюбилась в другого… Что за идиот!

Но все было бесполезно. Снова навалилось чувство одиночества. Я знал, что Аляска, Гавайи и Таити — это те же Индиана, Огайо и Пенсильвания. Везде одно и то же, только пейзаж разный.

Я сбросил скорость и неаккуратно развернулся. Ехать обратно в Нью-Йорк — просто безумие. Что, если она вышла замуж, обручилась или полюбила другого? Но я должен убедиться лично.

Мне предстояло проехать пять тысяч километров, но я сделал крюк, чтобы обогнуть квартал с домом девушки. Не хотелось, чтобы Рой видел, как я возвращаюсь назад — после всего, что я наговорил.

Сдача с серебряного доллара

Она вела машину так долго, что руки, казалось, приросли к рулю. Свет фар выхватывал яркие рекламные щиты у обочин. Автомобиль мчался к освещенному участку дороги, но никак не мог его достичь. Шоссе струилось вперед, окруженное высокими стенами мрака. Свет фар разгонял темноту, но та все равно вздымалась до неба, неустанно подрагивая, как будто выбирая момент, чтобы сомкнуться над одиноким путником.

На бортовых часах высвечивалось: «3:25». Сколько же она за рулем? Пять часов, шесть? Не отрываясь, она смотрела, как фары вгрызаются в темноту. Перед глазами плясали черные точки. Огромная стена тьмы, казалось, вот-вот опрокинется.

— Все, хватит, — твердо сказала она. — Пора выпить кофе.

Вообще-то, Том и дети ждут ее не раньше завтрашнего полудня. Но она решила преподнести им сюрприз и начать свой короткий весенний отпуск на день раньше. Езда ночью, предполагалось, станет забавным приключением. Но толстые черные линии на дорожной карте в реальности оказались неосвещенными петляющими гудронными дорогами. И километры растянулись до бесконечности.

Впереди показалось красное неоновое зарево придорожной закусочной, и она сбросила скорость.

У дороги напротив заведения голосовал мужчина. На мгновение фары выхватили худое, усталое лицо, когда она сворачивала на пустую парковку у кафе. Поставив машину на ручник, откинулась в кресле и потянулась до хруста. Потом вытащила ключ зажигания, взяла сумочку и открыла дверцу.

В кафе было жарко и влажно, густо пахло пережаренным маслом и помоями. Она села за стойку и увидела спину бармена, склонившегося над бачком с чищеным картофелем.

Входная дверь открылась и закрылась, и рядом с ней сел мужчина. Она заметила узкое лицо с тонкими губами и поняла, что это автостопщик с дороги.

Человек кашлянул, и она быстро отвернулась, надеясь, что он не станет напрашиваться в попутчики. Должно быть, он ее понял, потому что ничего не сказал.

Подошел бармен, чтобы принять заказ, — крепкий унылый тип со светлыми кудряшками на крупной голове.

— Вам и вашей жене кофе? — обратился он к мужчине.

Женщина резко вскинула голову. Что за глупое предположение, пусть даже они сидят рядом в пустом кафе. Очевидно, бармен не отличается проницательностью.

Автостопщик повернулся к ней с виноватой улыбкой. Но улыбка быстро растаяла. Внезапно она похолодела: казалось, мужчина смотрит сквозь нее на теплый, комфортабельный автомобиль снаружи.

— Мне кофе и гамбургер, — сказала она.

Автостопщик немного помедлил, потом резко вздохнул:

— Мне то же самое, что и жене.

— Угу. — Бармен медленно поковылял к грилю, почесывая загривок толстыми пальцами с грязными ногтями.

Она плотно сжала губы. Нет смысла устраивать сцену. Если он решил так пошутить, она проигнорирует шутку.

— Мы ехали всю ночь, — сказал автостопщик.

— Да ну? — Бармен прижимал бургеры ножом к грилю. — Вам кофе сразу?

— Да, — кивнул мужчина. — Жена всегда первым делом пьет кофе.

Что она могла сказать? Я ему не жена? Он мне не муж? Нет смысла выставлять себя на посмешище только ради того, чтобы разъяснить ситуацию глуповатому бармену.

Бармен отошел от гриля и наполнил две чашки кофе, потом взял белый эмалированный кувшин с молоком.

— Мне черный, пожалуйста, — попросила она.

— Верно, она всегда пьет без молока, — сказал автостопщик. На лбу у него блестели капли пота. — Просто жить не может без черного кофе. Глушит его днем и ночью, и только черный.

— Ясно. — Бармен поставил чашки на стойку перед ними. — Моя старушка тоже любит черный.

— Правда? — оживился автостопщик. — А мы с женой едем в Кливленд, в гости к ее сестре. Давно собирались съездить, да все как-то не получалось.

Она раздраженно посмотрела на него. Это уже слишком. Определенно, толстый бармен должен понять, что этот человек в мешковатом костюме и грязной рубашке не может быть ее мужем.

Она открыла рот, но автостопщик торопливо произнес:

— Пей кофе, дорогая. Ты устала. Представляешь, как она устала? Знаешь, приятель, она всегда становится раздражительной, когда едет слишком долго. Но она сдерживает свой гнев!

Толстые губы бармена тронула улыбка. Он потер нос и сказал:

— Когда моя старушка сердится, достаточно разок врезать, и все сразу проходит. — Он подмигнул автостопщику.

Автостопщик подмигнул в ответ.

— Точно, — сказал он. — Самый радикальный способ.

Бармен усмехнулся и отошел к грилю.

— Я не хочу закатывать скандал, — тихо сказала она. — Но если вы сейчас же не прекратите…

— Дорогая, успокойся, — сказал автостопщик и сгреб ключи от машины. Позвенел ими в руке и добавил: — Ты слишком взволнована.

— Отдайте ключи! — потребовала она.

— Слушай, дорогая, не доставай меня, — пригрозил автостопщик. Пот градом катился по его щекам. — Если не закроешь рот, тогда заткну его я. Прямо здесь.

— Так с ними и надо, — одобрил бармен, ставя гамбургеры на стойку. — Кетчуп?

— У меня с собой документы… — Она запнулась. Лицо мужчины вдруг посерело, он весь напрягся и замахнулся ладонью:

— Я предупреждал.

Вот что он имел в виду! Она поняла, что он не шутит, и почувствовала спазм в животе. Он вел отчаянную игру; его цель — попасть в ее машину и уехать. Если надо, то с помощью силы…

— Надеюсь, вы не против, если я ее малость отшлепаю? — добродушно спросил автостопщик. — Она скулила всю ночь.

— Только без крови, — хохотнул бармен.

Она сидела неподвижно перед нетронутым гамбургером, пытаясь унять дрожь в руках. Надо успокоиться и все обдумать. Телефон.

— У вас есть телефон? — обратилась она к бармену.

— Кому ты собралась звонить посреди ночи? — быстро спросил автостопщик.

— Моему мужу.

— Слушай. Еще одно слово… клянусь, выдашь еще что-нибудь подобное, и ты получишь.

Его узкое, жесткое лицо застыло, желваки вздулись. Он уставился на нее не мигая, как дикий зверь, и она зачарованно смотрела ему в глаза.

«Голубые, — подумала она. — Как у Тома».

— Дайте кусок вишневого пирога, — попросил автостопщик. — Вы не думайте, она у меня не всегда такая. Мне сейчас за нее немного стыдно. Но она слишком долго ехала.

— Женщины, — пренебрежительно протянул бармен.

— У нее есть и достоинства, — рассудительно заметил автостопщик. — Она хорошо заботится о ребенке. Сейчас с ним сидит моя мать, пока мы ездим в гости.

— А мы так и не обзавелись детьми, — сказал бармен.

— А нашему год и месяц.

От такой наглости она онемела. Она и в мыслях не допускала, что такое может случиться на самом деле. Только не с ней. Женщину, у которой уютный домик и двое детей, не могут похитить ранним утром из придорожного кафе.

Внезапно ее охватило оцепенение. Она почувствовала себя жутко уставшей, ни на что не способной.

— Девочка, мальчик? — поинтересовался бармен.

— Малышка. К сожалению, нет с собой фото.

«Может, я не права, — думала она отсутствующе. — Может, этот человек — мой муж, а я его жена, и он имеет право ударить меня из-за того, что я ныла всю ночь…»

Звякнула чашка.

— Еще кофе, — сказал автостопщик. — Тебе тоже, дорогая? — Он ухмыльнулся, показав почерневшие зубы.

«Нет, — решила она, — это не мой муж. У моего мужа чистые белые зубы и пара золотых коронок на коренных зубах. А этот человек сроду не бывал у дантиста. Нет, он не мой муж».

— Нет, — прошептала она, глядя на толстого, заросшего щетиной бармена, почесывающего свои дурацкие светлые кудри. Ее остроносый муж-автостопщик жадно глотал вторую чашку кофе, сжимая в свободной руке ключи от машины.

Ключи от ее машины! Тотчас сонливое оцепенение прошло, она очнулась. А может, броситься к двери и выбежать на улицу, в темноту? Но автостопщик уже стоял между ней и дверью.

— Думаю, мы закончили, — сказал он. — Пора ехать дальше.

— Угу, — кивнул бармен. — Так, посмотрим. Два гамбургера — пятьдесят центов, пирог — шестьдесят пять. Три кофе. Итого девяносто пять центов.

— Заплати, дорогая, — обронил автостопщик.

— Нет, — сказала она, прижимая сумочку.

— Я сказал, заплати!

— Сам заплати! — крикнула она. — Послушайте! — Она повернулась к бармену. — Вы что, ослепли? Не видите…

Автостопщик шлепнул ее по губам.

— Ты у меня получишь, — тихо прошипел он. — Получишь так, что мало не покажется.

— Девяносто пять центов, — повторил бармен.

Автостопщик зло уставился на нее, но она сжимала сумочку обеими руками так, что побелели костяшки пальцев. Тогда он выудил из заднего кармана потрепанный бумажник, открыл его и сунул пальцы в один из отделов.

— Вот. — Он бросил на стойку сверкающий серебряный доллар. Бармен взял его с недоверием.

— Это законная монета, — заверил автостопщик, отступая к двери. — Это мой счастливый доллар.

Она смотрела на серебряную монету и недоумевала, откуда она у него. Из Лас-Вегаса? Проиграл все деньги, а доллар оставил на всякий случай?

Ну вот и все! Юркнув за стойку, она приказала:

— Еще кофе. Побыстрее.

Бармен взглянул на нее удивленно, но кофе принес. Сделав глоток, она встала, по-прежнему крепко сжимая сумочку.

— Доллар и пять центов, — сказал бармен.

Автостопщик взглянул на нее со злобой.

— Как насчет одного кофе за счет заведения? — спросил он у бармена, пытаясь выдавить улыбку.

— Плати. Есть деньги на поездку в Кливленд, значит хватит, чтобы заплатить по счету.

— Дорогая…

Но она не смотрела на него. Если он хочет добраться до ее сумочки, ему придется избить ее до беспамятства. Но вряд ли бармен допустит это, даже из мужской солидарности.

— Она нарочно злит меня, — сказал автостопщик.

— Плевать. Ты мне должен пять центов. — Бармен подошел к автостопщику. Его лицо побагровело.

Автостопщик посмотрел на нее. Она смотрела на ключи в его руке.

— Ну ладно, — сказал он и швырнул ключи на стойку бара.

Она схватила их и выбежала на улицу. Стуча зубами, завела машину и включила скорость. Фары осветили дорогу.

Не отрывая взгляда от освещенного участка дороги, она думала о счастливом долларе автостопщика. Его последних деньгах.

Она поежилась.

Что с ним? Избит барменом из-за пяти центов?

Но сейчас она не могла думать об этом. Она не могла даже плакать, потому что стена мрака перед несущимся светом фар вздымалась до самых небес, выжидая момента, чтобы сомкнуться.

Уцелевший

Пятого августа в тринадцать тридцать береговая охрана порта Эверглейдз получила тревожный вызов: парусно-моторная яхта «Надежда», несмотря на приближающийся шторм, вышла в море; на борту двое — владелец и его гость. Спустя три часа поисков экипаж спасательного катера «Сибрайт» обнаружил «Надежду» в четырех милях от буя. Сильно поврежденную яхту взяли на буксир. В живых остался только один член экипажа; другого смыло за борт, когда он пытался помочь товарищу…

«Надежда» резво неслась по волнам, и ее длинный плоский форштевень слегка подрагивал на ряби Гольфстрима. Владелец яхты Теодор Дебнер держался за румпель и правил, время от времени плавно подстраиваясь под ветер. Его гость Джордж Мэтьюз прижался к комингсу и пристально глядел на запад, пытаясь рассмотреть песчаное побережье Флориды. С тех пор как яхта покинула Эверглейдз, ни один из мужчин не проронил ни слова.

— Бодрит, нечего сказать, — произнес наконец Мэтьюз.

— Ты о чем? — резко спросил Дебнер.

— О парусном спорте, конечно же.

— А-а-а, — протянул Дебнер и усмехнулся. — Я думал, ты имеешь в виду свои недавние подвиги. Такие развлечения тоже горячат кровь?

Мэтьюз поежился:

— Ну зачем же так начинать? Мы выбрались в открытое море, чтобы все обговорить. Ситуация, черт побери, неприятная.

— Я сейчас сменю галс, — сказал Дебнер. — Будь добр, потрави кливер-шкот.

— Кливер-шкот?

— Берись вон за ту веревку, — пояснил Дебнер. — Когда пойдем против ветра, ослабь ее, но только не выпускай… Э, да ты совсем ничего не знаешь о яхтах?

— Это мой первый выход, — признался Мэтьюз. — Мне больше по душе альпинизм.

Он отыскал нужную веревку и взялся за нее. Яхта тем временем плавно развернулась и пошла против ветра, паруса бешено хлопали.

— Трави, — сказал Дебнер.

Мэтьюз дважды обмотал конец вокруг руки, напряг плечи и отвязал веревку от крепительной утки. Большой кливер с треском наполнился ветром.

— Крепи! — крикнул Дебнер, изо всех сил налегая на румпель. Мэтьюз не мог ничего сделать, его протащило вдоль всего кокпита. Просто невероятно, откуда в треугольном куске парусины столько мощи! Если б Мэтьюз не успел отвязать шкот от руки, его перекинуло бы через крышу каюты.

Наконец яхта легла на другой галс, и Дебнер одной рукой выбрал втугую шкот, пока подветренный кливер не развернулся.

— Я же говорил, что в море от меня проку мало, — дрожащим голосом сказал Мэтьюз, растирая потянутое плечо.

— Ну да. Зато в других делах ты мастер.

Море тем временем волновалось все сильнее, ветер крепчал. Когда они только покинули порт, дуло умеренно, теперь же в парусах завывало. По серому небу неслись рваные черные тучи.

Длинная гоночная яхта тяжело переваливалась на волнах. Идеальное дополнение своего хозяина: изящная, строгая, лощеная, немного резкая на ходу, она будто скользила по морю с легким пренебрежением к последнему.

— Наверное, пора поговорить, — сказал Мэтьюз.

— Затем и вышли в море, — кивнул Дебнер. — Здесь нам никто не помешает обсудить нашу проблему. Давай выкладывай свой секрет. Может, мне удастся опробовать его на чьей-нибудь женушке?

— Все не так, — возразил Мэтьюз. — Мы с Дженни…

— Значит, она для тебя Дженни?

— Я так называл ее в колледже. Я и не думал увидеть ее в том городке. Мы случайно встретились на выставке акварели месяц назад.

— Выставка в маленьком городке, — вслух подумал Дебнер. — Какой удобный предлог для измены.

— Да ты прямо образец остроумия…

— Я обманутый муж, — улыбнулся Дебнер. — Эмоции берут верх.

Мэтьюз чувствовал себя неловко. Он встречался с Дженис — когда она еще носила фамилию Лэйтон — в колледже. Все было невинно, по крайней мере для него: обеды, втиснутые между лекциями по векторному анализу, напряжению и деформации. Походы в кино в свободное время, когда Мэтьюз не готовился к экзамену по второй части высоких температур. Постепенно отношения приобретали серьезный оттенок, но в дело вмешалась война.

На Филиппинах Мэтьюз силился понять, откуда взялась эта серьезность в отношениях с Дженис. И его ждало неприятное открытие: строгий логический анализ по принципам инженерии не дал результатов. Немного позже, без помощи какого бы то ни было анализа, Мэтьюз сообразил: он попросту влюбился.

Когда он вернулся домой, было уже поздно: Дженис вышла замуж. Мэтьюз, человек традиционных взглядов, не мог строить счастье на обломках чужого.

Впрочем, чужое счастье потерпело крах задолго до того, как они с Дженис снова встретились. Не то чтобы Дебнер тиранил жену — тогда он обращал бы на нее хоть какое-то внимание. Нет, супруги для него будто вовсе не существовало. Его интересовала лишь приличная ежемесячная выручка от семейных прядильных фабрик Лэйтонов.

— Давай уже взглянем правде в глаза, Дебнер, — прямо заявил Мэтьюз. — Ты испортил Дженис жизнь. Скажи, ты любишь ее?

Удивленный таким вопросом, Дебнер посмотрел на раздутый грот и только потом ответил:

— Любовь — для наивных юнцов, мистер Мэтьюз.

Мэтьюз побагровел:

— Тогда зачем ты на ней женился?

— Дженис приятная женщина, — сказал Дебнер. — Да ты и сам знаешь. Были, впрочем, и другие соображения.

— Деньги?

— А что тут плохого?

— Надо же, — сокрушенно произнес Мэтьюз. — Я думал, ты в этом ни за что не признаешься.

— Ну почему же? Это ведь останется между нами. А теперь потрави, пожалуйста, шкот.

Мэтьюз — на этот раз осторожнее, не ослабляя натяжения, — распустил узел. Дебнер отвязал гика-шкот, выставив парус под прямым углом к ветру, и яхта понеслась, взрезая носом гребешки волн. Дебнеру приходилось наваливаться на румпель всем весом — море сильно задирало подзор, будто стараясь сбить судно с курса. Небо темнело, и вода покрылась белыми прожилками пены.

— Признаться, — сказал Дебнер, — этот бардак меня порядком раздражает. Вы с Дженис, должно быть, оскандалили меня на весь тот городишко. Сидели, наверное, в темных уголках баров, держались за руки? Обжимались в кино на последних рядах?

Лицо Мэтьюза окаменело.

— Все не так. Никто не знает о наших отношениях.

— Не верю.

— Я говорю правду, хотя это не главное. Ты дашь развод Дженис?

Дебнер пожал плечами:

— Подумаю. А теперь готовься, мы следуем обратным курсом. Найдешь свистящий буй?

Достав из ящика бинокль, Мэтьюз снова прижался к комингсу и поднес окуляры к глазам. Вокруг не было видно ничего, кроме пенных волн. Когда лодка ныряла вниз, перед глазами у Мэтьюза поднималась испещренная белыми прожилками стена воды. Прикрыв бинокль рукой от брызг, он вглядывался в даль. И вдруг заметил что-то — но что? Буй или другую лодку? Вот если бы яхту не кидало вверх-вниз…

Дебнер закричал:

— Пригнись!

Мэтьюз обернулся и, будто во сне, но очень отчетливо, увидел, как на него, подобно тупому ножу гильотины, со скоростью железнодорожного экспресса летит подгоняемый ветром в парусе гик. В последний момент Мэтьюз прильнул к палубе, и гик слегка чиркнул его по затылку.

— Держись! — крикнул Дебнер. Чуть не задев бакштаг, гик дошел до конца, и натяжением в застопоренном гика-шкоте его чуть приподняло. Правда, от удара стопор вырвало из комингса. Мачту выгнуло, будто молодой побег, но она не сломалась. Яхта накренилась, зачерпнув бортом воду, и снова выпрямилась, повинуясь действиям рулевого.

— Ветер меняется, — заметил Дебнер. — Повезло еще, что не остались без мачты. Назад вернуться будет непросто.

Мэтьюз еще не оправился. Гиком его едва не прибило насмерть.

Ветер достиг скорости штормового и рвал гребни волн в пенные клочья. Каждый раз, как яхта скатывалась вниз по волне, ее нос окунался в зеленоватую воду и та стекала по водобойному молу. Дебнер продолжал уверенно править, натянув кливер и ослабив грот. Переводя паруса, он исправно ловил меняющийся ветер и не позволял яхте остановиться.

— Так ты дашь ей развод? — повторил Мэтьюз.

— Да что ты заладил: развод, развод!.. — рассмеялся Дебнер. — Оглянись! Разве не впечатляет?

Он обвел море широким жестом руки.

— Если честно, меня это пугает. Ты ведь вернешь нас на сушу?

— Думаю, да. Если только шторм не усилится. Видишь вон ту рукоятку? Это рычаг трюмной помпы. Поработай им…

Откачав воду из трюма, Мэтьюз огляделся. Ветер крепчал. Тогда Мэтьюз снова приник к окулярам бинокля, стараясь держать голову пониже. Буев порта Эверглейдз он так и не обнаружил, зато разглядел вдали силуэт другого судна.

Дебнер тем временем завел мотор, но даже на полной скорости с трудом правил яхтой среди крутых волн.

— Я дам Дженис развод, — сказал он неожиданно.

— Правда?

— Да. Почему нет? Последнее время мне скучно, да и доход от прядильных фабрик Лэйтонов, что бы ты ни думал, совсем не фонтан. Правда, я уступлю при одном условии.

— Да? И что за условие?

— Яхта переходит ко мне.

Мэтьюз против собственной воли расхохотался:

— Уверен, Дженис она не нужна.

— Вот и славно, — подвел итог Дебнер. — Браки не всегда удаются, и, если тебя постиг крах, не стоит убиваться. Я рад, что мы обсудили нашу проблему как цивилизованные люди. А теперь позволь мне сосредоточиться и вернуть нас домой.

Он взглянул на северо-запад, где клубились жирные черные тучи.

— Боюсь, худшее еще впереди. Вот, держи руль и правь против ветра, я опущу грот.

Не успел Мэтьюз ничего сказать, как у него в руках оказался румпель. Казалось, он пытается удержать живое существо. Яхта стонала, двигаясь полным ходом против ветра. Нос кидало из стороны в сторону.

Держась за штормовой леер на крыше каюты, Дебнер с трудом пробирался к мачте. Вот он схватился за нее одной рукой, а другой принялся разбираться с концами. Наконец вернулся и сам сел за румпель.

— Грота-гардель заело, — сообщил он.

— Что это значит? — не понял Мэтьюз. — Что за гардель?

Дебнер очень спокойно объяснил:

— Гардель — это снасть, конец, который тянет парус вдоль мачты. Грота-гардель проходит через лебедку на вершине мачты. Должно быть, когда мы перекидывали парус, грота-гардель сорвало. Теперь я не могу опустить грот.

— А с поднятым парусом дальше никак?

Дебнер покачал головой:

— Уже сейчас нам надо взять два рифа. Дальше будет только хуже. — Отыскав отвертку, он встал. — Принимай румпель.

— Что ты намерен делать?

— С поднятым парусом долго мы не протянем. Без парусов тоже никак. Остается мне забраться на мачту и посадить гардель обратно на лебедку.

— С ума сошел! — воскликнул Мэтьюз, глядя, как дико раскачивается мачта. — Ты наверху и минуты не продержишься!

— Не преувеличивай, — ответил Дебнер. — Это не так уж и сложно. Почти каждый яхтсмен время от времени проделывает этот трюк. Раньше, когда ходили под прямыми парусами, моряки каждый день взбирались на мачты и в погоду похуже.

— А мачта не сломается под твоим весом?

— Она еще и не то выдержит. Теперь бери румпель и слушай внимательно: держись как можно круче к ветру, сохраняя малый ход. Не позволяй яхте уклоняться от курса, или нас перевернет. Но самое главное: не давай ей зависать в левентике, не то нас затрясет так, что управление потеряем навсегда. Понял?

— Нет. Я не смогу править яхтой, лучше дай мне отвертку.

— Что? Э нет, дружище, ты вряд ли сумеешь взобраться на мачту.

— Если эта чертова мачта меня выдержит, сумею, — мрачно ответил Мэтьюз. — Зато с управлением мне точно не совладать. Так что давай сюда отвертку.

— Ну хорошо, — согласился Дебнер. — Но учти, это тебе не забава. Я за тобой туда лезть не хочу. Поправил гардель — сразу вниз.

— На обед я там точно не задержусь, — сострил Мэтьюз и, заткнув отвертку за пояс, побрел к мачте.

Забраться на нее оказалось не так уж и сложно — не на отвесную же гору. Мэтьюз развернулся спиной к парусу, чтобы можно было спиной упереться в наполненную ветром холстину. Обхватив ногами деревянный стержень, руками он перебирал по гарделю. Добравшись до нижних краспиц, перевел дух. Внизу Дебнер сидел, согнувшись над румпелем, а вдали виднелся идущий в их сторону серый моторный катер.

Дальше пришлось тяжелее: мачта гнулась и дрожала под весом Мэтьюза; парус сузился, и упираться спиной было не во что. Ветер вовсю старался сбросить Мэтьюза вниз, на палубу, которая с высоты казалась чудовищно маленькой.

Стиснув зубы, Мэтьюз подтянулся к ромбовантам. До верхушки оставалось еще метра три.

Ветер здесь задувал намного сильнее, пронзительно свистел в ушах, оглушая. Мэтьюз наконец достиг верха и крепко вцепился в гардель обеими руками. Собрался с духом. Вынув отвертку из-за пояса, поддел ею конец… и замер. Гардель надежно лежал в глубоком желобе лебедки. С ним ничего не случилось, его не заело.

Налетел порыв ветра, и судно накренилось. Неужели конец сам встал на место? Сильным ветром парус приподняло и вернуло гардель на желоб? Или Дебнер ошибся?

Не-е-ет, все не так. Дебнер просто хочет убить Мэтьюза.

Такие мысли нужно гнать от себя, особенно на высоте двенадцать метров. Но от них так трудно избавиться, ведь чего только не происходит с пассажирами маленьких яхт, особенно в шторм. Мэтьюз как-то читал в газете о рыбаках, которые пропали в бурю недалеко от берега Монтока, или у Кейп-Чарлза, или… порта Эверглейдз?

Яхта накренилась, и Мэтьюз, ухватившись за гардель, выронил отвертку. Ногами он не успел обхватить мачту и повис над водой, раскачиваясь, как маятник.

Нет, нет, нет, не может быть! Дебнер не убьет его. Он ведь согласился дать Дженис развод… Или уступка тоже часть его плана? И на мачту он лезть не собирался: знал заранее, что Мэтьюз не справится с управлением, даже пытаться не станет.

Руки Мэтьюза скользили по гарделю, а Дебнер тем временем покинул кокпит и направился к мачте.

Не зря он спрашивал, знает ли кто о Мэтьюзе с Дженис. Если сейчас Мэтьюз пропадет, никто не заподозрит ничего дурного. У Дебнера якобы не будет мотива для убийства.

Встав под мачтой, Дебнер посмотрел вверх. У него в руке что-то блеснуло. Нож? На что ему нож?

Яхта опять накренилась, и бортовой леер скрылся под водой.

Что-то взорвалось, и Мэтьюза понесло по ветру.

Спасательный катер «Сибрайт» уже три часа носился по морю. Команда промокла насквозь и до жути устала. Впрочем, возвращаться они не спешили. Когда от мыса Хаттерас до Ки-Уэста передают штормовые предупреждения, кто-нибудь отчаянный обязательно отправляется на морскую прогулку.

Когда яхту нашли, ее уже основательно потрепало штормом: паруса порвало в клочья, двигатель затопило. Ветер дул ей в корму, медленно угоняя в открытое море. На борту один-единственный пассажир безостановочно, механически вычерпывал воду. Он не поднял взгляда, даже когда с «Сибрайта» к нему на борт поднялся спасатель.

— Ваша жена сказала, вы ушли в море, — доложил он. — Надо снять вас отсюда. Где ваш пассажир?

— Что?

— Пассажир. Где он?

В этот момент с мостика «Сибрайта» крикнули:

— Торопись! Снимай его оттуда!

— Так где он? — допытывался спасатель.

— Смыло за борт. Я ничего не смог поделать. Паруса порвались, двигатель сдох.

— Хорошо, мистер Дебнер, пойдемте. В каюте расскажете, как было дело.

— Меня зовут Мэтьюз. Дебнера смыло за борт. Он пытался помочь мне, пока я висел на мачте. Яхту накренило так сильно, что я не мог спуститься. Останься он в кокпите — выжил бы, но он подошел к мачте и разрезал парус — чтобы яхта могла выпрямиться. Тут его и накрыло…

— Вот это отвага! — ответил спасатель. — Идемте, здесь нельзя оставаться.

Яхту взяли на буксир, однако пробоины в корпусе были слишком велики, и вскоре уже вода поднялась до кабины. Пришлось обрезать конец. Мэтьюз следил, как тонет «Надежда». Дебнер хотел ее оставить себе? Что ж, он ее получил.

Мэтьюза отвели в кают-компанию и дали кружку горячего кофе, за которым он и рассказал вкратце всю историю. Не было смысла вдаваться в подробности, равно как и чернить память погибшего. Все закончилось.

Вот только узнает ли правду Дженис?

Мэтьюз никогда не забудет грохот, с которым лопнул раздутый грот, и как зеленая волна прошлась по палубе, оставив пустое место там, где секунду назад стоял Дебнер — с ножом в руке и ярой ненавистью в глазах.

До конца жизни Мэтьюз будет помнить, как спускался по гарделю, две стренды которого были перерезаны, а третья, надсеченная, едва держалась.

Сельский разбой

«Ресторанчик Скотти» ничем не отличался от миллиона других придорожных закусочных — безликий алюминиевый вагончик, появившийся сам по себе в полукруге разровненного гравия рядом с бетонным шоссе. Не лучше тех, мимо которых Мадден проезжал весь день, и не хуже тех, что ждали его впереди. Солнце клонилось к закату, самое время поужинать, поэтому он свернул с дороги и запарковался рядом с одиноким дизельным грузовиком.

Внутри пахло, как во всех закусочных: переваренным кофе, прогорклым жиром и хлоркой от выложенного черной и белой плиткой кафельного пола. Хозяин заведения в запачканном переднике и белом колпаке отсчитывал сдачу единственному посетителю — водителю дизельного грузовика.

— Да, Скотти, вот же незадача, — говорил водитель грузовика, задумчиво жуя зубочистку.

— Да знаю я. Не нужно напоминать. А что я могу сделать? Вот что бы ты сделал, Ник?

Водитель грузовика перекинул языком зубочистку на другую сторону рта:

— Не знаю, Скотти, даже не представляю. Все, что могу посоветовать: не впутывайся.

— Да-а-а, — протянул Скотти в сомнении. — Так-то оно так. Но как подумаю о бедном старике… Ну да ладно.

— Пусть старикан Блендфорд сам позаботится о себе, — посоветовал Ник. — Увидимся в следующий рейс.

— Поосторожнее на поворотах, Ник. — Скотти повернулся к Маддену. — Что будете заказывать?

— Фирменный бургер, пюре и горошек.

Скотти кивнул и включил газ под грилем. Это был полный, румяный мужчина, коротко стриженный, с ясными голубыми глазами и крупными чертами лица. Мадден, худощавый, смуглый и остроглазый, чувствовал себя возле таких людей несколько неуютно. Они казались ему не совсем людьми, эти честные, открытые, простодушные простофили, год за годом выполняющие неприятную и малоприбыльную работу, монотонно честно и непреодолимо скучно.

Но вообще-то, Мадден чувствовал себя неуютно рядом с большинством людей. Это было естественно для его рода занятий.

Скотти бросил бургер на гриль и задумчиво уставился в одну точку.

— И все-таки нужно ему помочь, — сказал он.

— Что? — повернул голову Мадден.

Скотти поднял брови, смутился и потер бульдожью челюсть.

— Кажется, я размышлял вслух. Старик Блендфорд никак не выходит из головы. Просто не знаю, что делать. — Скотти посмотрел на шипящий бургер. — У бедняги ни семьи, ни друзей, только один я. Будет умирать в своем большом доме, и некому даже воды подать.

Мадден подавил зевок. По роду профессии он часто переезжал из города в город — поспешно и в основном окольными путями. Парней, готовящих бургеры в алюминиевых забегаловках, он знал как облупленных. Им только повод дай, и они вывалят гору унылых подробностей о своих женах, детях, престарелых родителях, армейских приятелях, собаках и хобби.

Но некоторые из этих рассказов порой бывали забавны и даже подкидывали кое-какую работу. К тому же Мадден не захватил газету. Поэтому он поинтересовался:

— И что с этим стариком не так?

Скотти перевернул бургер:

— Блендфорд живет в большом старом доме недалеко от шоссе. После смерти жены он живет один — вот уже десять, нет, одиннадцать лет. Никуда не выходит. Никого не впускает, кроме меня, — я приношу продукты. У него тяжелый артрит обеих рук, так что он еле-еле поднимает сковородку. И у него больное сердце. Прошлый раз, когда я принес продукты, он лежал на лестнице и хватал ртом воздух.

— Ну и что? — спросил Мадден. — В чем проблема?

— В чем? Но я же только что рассказал. Его мотор износился. Приступ может случиться в любую минуту. Того и гляди отдаст богу душу, а рядом нет никого, чтобы помочь.

— А-а-а, — разочарованно протянул Мадден.

Скотти подал готовый бургер.

— Ко всему прочему, — продолжал он, — глупый старик просто напрашивается на неприятности. После смерти миссис Блендфорд у него осталась куча денег, но он не потратил из них ни цента. Прячет их в маленьком старом сейфе на чердаке.

— Хм. — Мадден почувствовал, как в жилах забурлила кровь.

— Это ни для кого не тайна. О сейфе знают все, — сердито продолжал Скотти. — И что может помешать, если кому-нибудь вздумается забраться в дом и обчистить старика?

— И верно, — пробормотал Мадден.

— Уж точно не сам старик с его артритом и больным сердцем. — Скотти снова как будто размышлял вслух. — Да первое же потрясение его убьет.

Мадден закончил еду и рассчитался.

— Теперь понимаете? Я должен что-то придумать. — Скотти обеспокоенно глядел на Маддена ясными голубыми глазами. — Может, сообщить в совет округа о том, что старик недееспособен?

— Оставьте его в покое, — посоветовал Мадден. — Думаете, ему понравится дом престарелых? Никто не любит сидеть под замком, — убежденно добавил он.

— Может быть, может быть. Знаю, не мое это дело. Но, черт возьми, я помню его с детских лет. Я стриг лужайку перед его домом. Его жена пекла такие пирожки…

— Выбросьте это из головы, — порекомендовал Мадден. — Сдачи не надо.

— Спасибо. Пожалуй, так и сделаю. Заходите еще! — крикнул он Маддену вслед.

Солнце почти зашло, и небо окрасилось в грязно-красный цвет. В сумерках смутно белело шоссе. Мадден включил габаритные огни и поехал на запад. Заметив в стороне от дороги высокое здание, притормозил и долго, волнуясь, вглядывался, пока не различил почти скрытую травой выцветшую табличку «Блендфорд». Потом он поехал дальше.

Через двадцать минут окончательно стемнело. Мадден включил дальний свет, развернулся и поехал назад, мурлыкая под нос. Он снова проехал мимо дома Блендфорда и через пятьдесят метров остановился. Оглядел шоссе в обе стороны — света фар не видно. Потушив фары и габаритные огни, он съехал с дороги за огромный неосвещенный рекламный щит.

Пока все шло хорошо. Он достал из нагрудного кармана короткоствольный револьвер 38-го калибра, убедился, что тот стоит на предохранителе, и положил обратно в карман. Закурив, откинулся в водительском кресле и задумчиво уставился в сторону высокого старого дома.

Он не любил эти деревенские просторы, эту обширную, непредсказуемую и малоцивилизованную местность между Нью-Йорком и Чикаго. Что за люди могут жить в краю ферм, хайвеев и чумазых заштатных городков? Странное племя. Мадден старался не иметь с ними дел.

Но работа есть работа. Из бардачка он достал пару кроссовок и переобулся. Из-под сиденья вытащил небольшую черную сумку и после раздумья достал из нее отвертку, фонарик, кусок провода, фомку, нож из закаленной стали и напильник. Все это он распихал по карманам и вылез из машины.

Мадден, исконный горожанин, покрыл пятьдесят метров до дома походкой бродячего кота. Ветки и кусты — все равно что консервные банки и мешки с мусором. Он огибал их автоматически.

В доме тускло светилось одно окно на первом этаже. Мадден обошел дом и сзади увидел чердачное окно. К стене была прикреплена решетка для плюща. Мадден потряс ее и решил, что выдержит. Вытерев вспотевшие руки, он начал взбираться.

Решетка заканчивалась на втором этаже, но дальше до крыши шла водосточная труба. На вид вроде надежная. Сделав небольшую передышку, Мадден вскарабкался по трубе до чердачного окна. Оно было слегка приоткрыто. Темнота внутри казалась непроницаемой. Мадден прислушался — ни звука. Он скользнул через подоконник с тихим шелестом ползущей по камням змеи и присел на корточки, выжидая.

В помещении стояла ватная тишина и ничего не было видно. Некоторое время Мадден ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но ничего не изменилось. Теперь он знал, какой бывает темнота там, где нет уличных фонарей и неоновой рекламы.

Он медленно протянул руку вправо, машинально выставив пальцы: иррациональная часть его разума ожидала соприкосновения с чем-то теплым, влажным и скользким. Но коснулся он холодного металла. Сейф!

И тут же с лестницы из-за его спины донесся тихий скрип.

Мадден сжал рукоятку револьвера и замер, молясь, чтобы ненормальная темнота рассеялась хоть немного. Так темно просто не может быть! А может быть, он ослеп? На мгновение ему показалось, что он и правда потерял зрение, а комната на самом деле ярко освещена; вдоль стен стоят суроволицые мужчины, наблюдая, как он ползает по полу, словно слепой слизняк. Мысль промелькнула так быстро, что через секунду Мадден забыл о ней. И тут лестница скрипнула во второй раз.

«Темно как в аду, — сказал он себе. — Именно как в аду. А старые дома по ночам скрипят и вздыхают».

Других звуков не последовало. Перестраховываясь, он еще раз коснулся револьвера и шагнул к сейфу. Прижав ухо к холодному металлу, начал вращать диск.

Вдруг на другой половине комнаты кто-то тихо кашлянул. Инстинктивно втянув плечи, Мадден крутнулся на месте и выхватил револьвер.

— Чего тебе надо? — спросил голос.

На пару мгновений Мадден превратился в соляной столп. Потом начал лихорадочно соображать.

— Что ты ищешь? — снова спросил голос.

Теперь он понял. Судя по всему, старик живет в мансарде рядом с драгоценным сейфом!

— Я знаю, здесь кто-то есть, — произнес голос, слабый, надтреснутый и раздраженный.

Мадден поднял револьвер, потом снова опустил. С одной стороны, целиться некуда. С другой стороны, он не убийца. Он гордился своей квалификацией и не горел желанием менять ее. Еще меньше он хотел схлопотать приговор за убийство.

«Ситуация щекотливая», — подумал Мадден, уже жалея, что ввязался в этот грабеж в подозрительной и непредсказуемой части страны. Ничего подобного не случилось бы в городе, где даже в самую темную ночь было светло.

Но что, собственно, его напугало? Ну не пораженный же артритом старик с больным сердцем!

В сердце старика и крылось решение проблемы.

— Это я! — крикнул Мадден что есть мочи, включив фонарик и направив его на другую половину комнаты. — Вот он я… вот, вот, ВОТ!

Луч света выхватил из темноты массивный старомодный стол. Над столом торчала лысая голова.

Яркая оранжевая вспышка кратко осветила комнату и мгновенно погасла. Что-то тяжелое ударило Маддена в грудь. Интересно, кто его ударил? Ясно, что не старик.

Он попытался крикнуть снова, но из горла хлынула кровь. Это было странно. Потом он понял…

Зажегся свет. Крупный лысый старик, кряхтя, выбрался из-за стола, наклонился на Мадденом и пощупал пульс. Кивнув себе, подошел к столу, снял телефонную трубку и набрал номер. Он коротко объяснил, что произошло.

— Да… Да… Верно, через чердачное окно. Этакий верткий тип. Сперва я не знал, где он. Но он начал орать и сверкнул фонариком. Как бы я промахнулся?

Старик некоторое время слушал трубку, потом сказал:

— Конечно. Машину наверняка спрятал за рекламным щитом. Поторопись, отгони ее. Что? Конечно-конечно. Твоя доля как всегда, Скотти.

Старый мистер Блендфорд повесил трубку, положил револьвер с глушителем обратно в ящик стола и начал методично обшаривать карманы трупа.

Вкус

У них было общее проклятие — одинаковый вкус. С одинаково несчастными лицами они сидели в ее полутемной гостиной: один в кресле, другой на табуретке для фортепьяно, не глядя ни друг на друга, ни на Мэгги. Девушка устроилась на диване, подобрав под себя длинные, стройные ноги, и старалась выглядеть грустной, как того требовала ситуация. Впрочем, это давалось ей с трудом: на самом деле она чувствовала, скорее, взволнованное ликование.

— Так продолжаться больше не может, — сказал тот, что сидел на табуретке. Его звали Том Сканнели. Высокий, широкоплечий, с кожей, слегка тронутой загаром. Типичный красавчик. Ему было явно не по себе.

— Нужно что-то решать, — согласился другой. Его звали Моррисон Дилл. Высокий, широкоплечий, слегка загорелый. Типичный красавчик. И он тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

Они не состояли в родстве. И внешне отличались друг от друга. Но все-таки были очень похожи — именно в этом и крылась проблема. Девушке нравились высокие широкоплечие мужчины с кожей, слегка тронутой загаром. Типичные красавчики. И если бы она встретила только Моррисона или только Тома, все бы сложилось замечательно. Оба, что называется, завидные женихи из хороших семей, с достатком и перспективной работой. С любым из них ритуал ухаживания плавно переходил бы от этапа к этапу: партии в теннис, гольф по субботам, ужины в Уэстчестере, танцы в загородном клубе, поездки по залитому лунным светом побережью и вечера под парусом на Саунде. Кульминацией стала бы ночь на безлюдном пляже с неизбежными объятиями и умоляющим шепотом…

А потом, разумеется, свадьба.

Но беда в том, что их двое. С Томом она познакомилась в клубе, и в тот же день на вечеринке ей представили Моррисона. С самого начала они ей понравились. Оба. Ей нравилось все — их манера одеваться, их профессии, машины и яхты. Их любимый бридж, музыка, которую они слушали, спектакли, на которые ходили. К слову, вкусы у них были очень схожие. Невозможно было сделать выбор в пользу того или другого. И она поступила так, как подсказывала ей женская логика. Стала встречаться с обоими — на теннисе, гольфе, ужинах, танцах, в поездках под луной и вечерах под парусом. Мысль о том, что в нее влюблены два идеальных молодых человека, наполняла ее ликованием. К тому же она избавила себя от неизбежности шепота и объятий на пустынном пляже.

Моррисон и Том упорствовали, и каждый надеялся, что соперник устанет от борьбы. Но, увы, оба были одержимы одинаковой страстью к таким девушкам, как Мэгги, — высоким, стройным, длинноногим, с выгоревшими на солнце волосами, вздернутым носиком, умеренно пышным бюстом и манящими бедрами. Именно тот тип, на который обычно клюют мужчины. Хотя в существующих обстоятельствах было бы гораздо лучше, если б один из них питал тайную страсть к невысоким бойким брюнеткам.

Эта печальная история тянулась уже пять месяцев. И вот наконец по обоюдному молчаливому согласию молодые люди решили положить этому конец.

— Сегодня ты должна сделать выбор, — сказал Том.

— Мы встречаемся уже пять месяцев, — добавил Моррисон.

— Втроем, — не без горечи в голосе продолжил Том.

— Я сделал тебе предложение.

— И я тоже.

— Ты сказала, что выйдешь за одного из нас. Надеюсь, ты не передумала? — спросил Моррисон.

— О нет, — ответила Мэгги. — Я и правда хочу выйти за одного из вас. Но только…

— Тогда выбирай, — сказал Том. Моррисон мрачно кивнул.

Мэгги пробежалась пальцами по выбеленным солнцем волосам и нервно потянула за мочку уха. Именно этого она и боялась. Принимать решения — ужасное мучение, а уж если примешь, обратной дороги нет. Мэгги внимательно всмотрелась в их посерьезневшие лица.

— Вы так похожи, — сказала она.

Они взглянули друг на друга.

— Даже не знаю, что сказать. — Она вздохнула. — Где только мы не были, куда только не ходили… У вас столько общего! Вам нравятся одни и те же вещи, у вас одинаковые увлечения. Просто не знаю, кого выбрать!

— В том-то и проблема, — заключил Том.

— Нам обоим нравится скорость и спортивные машины, — сказал Моррисон.

— С высокотехнологичной начинкой, — добавил Том.

— И небольшие гоночные яхты, — продолжил Моррисон.

— Вот видите? — обрадовалась Мэгги. — Совпадение буквально во всем!

— Нет, — медленно проговорил Том. — «Буквально всё» мы еще не пробовали.

— Ты о чем? — спросила Мэгги.

Моррисон нахмурился, затем приподнял брови и кивнул:

— Ты прав. Есть кое-что, чего мы пока не пробовали.

— Самое важное, — со значением добавил Том.

— Да о чем вы говорите?

— Потому что было еще не время, — сказал Том.

— И не было возможности уединиться. Мы же все время втроем.

— Ах вот оно что. — Мэгги покраснела.

— Да, оно самое.

— Самая важная вещь. И самая личная.

— О господи! Да что с вами такое? Мне надо бы указать вам на дверь…

Мэгги выпрямила спину, пятна лихорадочного румянца горели на ее щеках.

— Мэгги, мы оба тебя любим, — сказал Моррисон. — И оба хотим на тебе жениться. А ты никак не можешь принять решение.

— Это еще одна возможность выбрать, — добавил Том.

— И единственный шанс понять, что собой представляет тот или иной мужчина.

— Проигравший переезжает в Калифорнию! — провозгласил Том. — Что скажешь, Мэгги?

— Но это немыслимо! — воскликнула Мэгги. — А если кто-нибудь узнает?

— Ты же знаешь, мы никому не скажем.

— Но что вы будете думать обо мне после этого?!

Быстрым умоляющим шепотом они начали убеждать ее в правильности такого решения. Взволнованная Мэгги выглядела испуганной и очень хорошенькой.

— Нет, я не должна… Я на самом деле никогда…

— Не волнуйся, дорогая, — говорили они, прикасаясь к ее плечам — каждый со своей стороны.

Вскоре дело было улажено. Подбросили монету. Моррисон наклонился посмотреть, что там, — и просиял. Том вышел из квартиры и отправился в кафе, из тех, что работают всю ночь. Взял газету, заказал кофе и принялся ждать. Большая стрелка на часах, казалось, еле двигалась. Капельки пота выступили у него на лбу. Он прочитал газетную колонку дважды, но не запомнил ни слова. Минуты тащились еле-еле.

Ровно через полчаса Моррисон вошел в кафе. Он старательно изображал полную невозмутимость. Том протянул ему газету и вышел в ночь. Моррисон заказал кофе, развернул газету и принялся ждать. Он следил за большой стрелкой часов, — казалось, она еле движется. Дважды прочитал колонку, но не смог бы повторить ни слова. Минуты еле ползли.

Ровно через полчаса Том вошел в кафе и с невозмутимым лицом уселся рядом.

— Она придет позже. Хочет еще подумать, — сказал Том.

— Хм, — отозвался Моррисон. Отдал Тому половину газеты и заказал еще кофе.

Они читали, украдкой переглядываясь. Через несколько минут обменялись половинами газеты и продолжили чтение. В конце концов Том аккуратно свернул свою газету и повернулся к Моррисону. После минутного колебания тот сделал то же самое. Оба взглянули на часы.

Они расплатились, вышли на улицу и посмотрели по сторонам.

— Где она? — спросил Моррисон.

— Будет через пару минут, — ответил Том.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Наконец Моррисон не выдержал:

— Ну ладно, черт возьми, как оно было?

Том посмотрел ему прямо в глаза:

— А у тебя?

— Мы не должны это обсуждать, сам знаешь.

— Да. Но все-таки?

— Ну ладно, — сдался Моррисон. — Это было потрясающе. Просто фантастика. Нечто невероятное, дикое, необузданное. Ну, ты понимаешь, о чем я…

— Да, понимаю. Нечто безумное, нереально прекрасное, и… — Он внезапно умолк. И прислушался.

Теперь уже они оба слышали быстро приближающийся стук высоких каблуков. Они посмотрели друг на друга испытующе и пристально. Затем как по команде развернулись и быстро зашагали — прочь, а не навстречу цоканью каблуков.

— Было так себе? — спросил Том.

— Точно. Безжизненная колода, — согласился Моррисон.

Кивая на ходу, они завернули за угол. Темнота улицы еще не успела их поглотить, а один уже говорил другому:

— Я знаю одну хорошенькую миниатюрную брюнетку на Централ-парк-саут, и у нее есть подружка…

У них был совершенно одинаковый вкус.

Фрахт на убийство

Дэйв Беннет закончил подтягивать грот и выбрался на пирс, чтобы полюбоваться своим судном. Высокий молодой человек с добродушным выражением лица, он выглядел очень подтянутым и загорелым в брюках цвета хаки и белой тенниске. Он считал себя самым удачливым человеком во Флориде. И сейчас, возможно, был прав.

«Идальго», его старинный шлюп-френдшип[384], был полностью готов к следующему чартерному рейсу. Паруса расчехлены, фалы зафиксированы на утка́х мачты, бухты канатов аккуратно сложены на ослепительно-белой от солнца парусине, затягивающей палубу. В ящике со льдом было запасено пиво, холодное мясо, масло и хлеб.

Солнце с раннего утра заливало жаркими лучами белый бетонный пирс Байя-Мар, ровный бриз шелестел кронами пальм. Две команды рыбаков как раз отчаливали — лодки скользнули мимо, отплевываясь водой из моторов, и «Идальго» медленно закачался на поднятой ими волне.

Его последнего клиента, мистера Дженкинса, пока не было видно. Пару дней назад в чартерный док явился хорошо одетый нервный маленький человек с портфелем. Осмотрев один за другим рыболовные суда, он в конце концов остановился перед «Идальго». Изучил вывеску Беннета: «Морские прогулки и круизы на день, неделю, месяц» — и, внезапно приняв решение, заключил фрахт на один день.

— Собираюсь устроить развлечение для друзей, — объяснил он, вручая Беннету задаток. — Хочу, чтобы вы были готовы сразу отчалить.

— Буду готов, — пообещал Беннет. И вот он готов, а Дженкинс-то где? Беннет решил послушать прогноз погоды. Взошел на борт и подхватил переносной радиоприемник — в хорошую погоду он держал его на кокпите. В этот момент перед «Идальго» затормозил кабриолет с поднятым верхом, из него выбрался Дженкинс. С ним были двое мужчин в спортивной одежде, которых он представил как мистера Морелли и мистера Харбача.

— Все готово? — спросил Дженкинс. — Прекрасно! В путь!

Он ступил на борт, двое последовали за ним. Каждый из них нес по небольшому саквояжу. Они направились прямиком в каюту.

Харбач, крупный тяжелый мужчина с невыразительным лицом, открыл свой саквояж и вынул оттуда бутылку скотча. Второму, Морелли, на вид было немногим больше двадцати. Узколицый, с черными волосами, падающими на глаза, он быстро отыскал контейнер со льдом и начал крошить лед в пластиковые стаканы.

Странные люди время от времени фрахтуют яхты, и Беннет к этому привык. Но выпивка без меры делала чересчур рискованным плавание на маленьком судне в открытом океане. И он пообещал себе, что, если они будут продолжать в том же духе, он повернет назад.

Он завел мотор, отвязал концы и дал задний ход. Осторожно маневрируя, повернул шлюп в пределах дока и направил его носом в береговой канал.

Троица оставалась в каюте. Беннет надвинул видавшую виды капитанскую фуражку поглубже на глаза, закрывая их от солнца, и подвязал буи.

— Выпьешь, шкипер? — спросил Морелли, протягивая стакан.

— Нет, спасибо.

— Оставь шкипера в покое, ему и так хорошо, — сказал Дженкинс.

Беннет сконцентрировал все свое внимание на мертвой зоне канала, который в последнее время изрядно обмелел. Вскоре они миновали самое рискованное место, и Беннет резко повернул вправо, мимо новых домов, понастроенных вдоль побережья в Порт-Эверглейдс. На подходе к порту были два танкера с нефтью, а катер береговой охраны как раз выходил в море. Беннет узнал коммандера Гэрри на мостике и помахал ему.

— Это корыто еще держится на плаву?! — прокричал Гэрри.

— Еле-еле! — крикнул Беннет в ответ, ухмыляясь и глядя, как катер плавно скользит мимо.

Эд Гэрри, как и Беннет, был из местечка Нью-Лондон в Коннектикуте. Вместе они плавали на Лонг-Айленд-Саунд, вместе ходили на «Идальго», когда их потрепал ураган в Мистик-Харбор… Потом Гэрри поступил на службу в береговую охрану и уговаривал Беннета сделать то же самое. Но несмотря на соблазн, тот так и не смог бросить свое одинокое королевство: маленькое судно, море, солнце и звезды. Когда-нибудь он оставит это дело, — когда-нибудь, когда найдет себе славную девушку вроде Бетти, жены Гэрри. Когда-нибудь…

Его клиенты все еще были внизу и тихо переговаривались. Беннет был рад, что они убрали виски. Миновав мол у Порт-Эверглейдс, он улыбнулся хорошенькой девушке в Снайпе и вышел в океан. Ну вот — наконец-то вокруг простор. Он установил прямой парус, выключил двигатель, прошел на нос и отвязал концы — тяжелый гафель мягко взмыл вверх на полированной мачте. Беннет установил кливер и стаксель, потом повернул на север, держась параллельно пляжу. Судно приподняло нос и начало набирать скорость, разрезая воду, — белые барашки вырастали под бушпритом и оставляли за кормой четкий след.

Клиенты по-прежнему оставались в каюте. Беннет вспомнил про радио и настроился на станцию Форт-Лодердейла.

— …Охранник банка Джон Пасник попытался включить сигнализацию, — услышал он голос диктора, — и был мгновенно убит выстрелом из пистолета. Все дороги из Форт-Лодердейла перекрыты. Соблюдайте осторожность! Преступники вооружены и очень опасны. Бандиты скрылись с суммой более чем…

Беннет выключил радио и закурил. Всегда найдутся идиоты, которые где-нибудь да ограбят банк, решил он и больше уже не думал об этом. Дженкинс со товарищи выбрались из каюты, щурясь от яркого солнца. Харбач уселся в углу кокпита и застыл в неподвижности. Морелли оглядел белую полосу пляжа и залитые солнцем бирюзовые воды и одобрительно покивал.

— Зарабатываешь на жизнь только этим, шкип? — спросил он.

Беннет кивнул, криво улыбнувшись. Его работа всегда казалась всем очень легким делом, — всем, кроме настоящих яхтсменов.

— Да-а-а, вот это, я понимаю, работенка, — восхищенно протянул Морелли. — Правда же, Сэмми?

Харбач пожал плечами. Окружающее его почти не волновало, он как будто сидел в собственной гостиной.

— Кто-нибудь хочет порулить? — спросил Беннет, как он спрашивал у всех своих клиентов.

— Безумно! — Морелли с готовностью поднялся. Но Дженкинс нахмурился:

— Не сейчас. Шкипер, как ты думаешь, не сплавать ли нам на Большой Айзек?

— На Багамы? Но там же ничего нет. Просто кусок скалы, а на нем — маяк…

— Это недалеко, — сказал Дженкинс, — каких-то пятьдесят миль. Мы можем остановиться там на ночь, а потом вернуться.

— Вы наняли меня на один день. Мы не экипированы для круиза.

— Да никакой это не круиз. Только до Айзека и обратно.

— Вы не поняли. Ветер сейчас дует на северо-восток, скорее всего, нас будет сносить. И так может продолжаться долго в это время года. А у меня на борту провизии всего на один день, и стать на якорь с подветренной стороны Айзека нам не удастся. К тому же я не хотел бы заходить в Бимини или в Вест-Энд без документов.

Дженкинс всем своим видом выказывал неудовольствие.

— Это могло бы принести тебе выгоду, шкипер.

— Без документов — исключено, — сказал Беннет твердо. — Я могу потерять лицензию. Вот что. Скажем, я мог бы вернуться в Лодердейл и получить бумаги буквально за пару часов…

— Мы с друзьями хотим отправиться немедленно.

— Сожалею, — покачал головой Беннет.

— К черту сожаления! — повысил голос Морелли. — Поворачивай к Айзеку, шкип.

— Говорю же вам… — Слова замерли у Беннета на языке. Морелли вынул из кармана большой черный пистолет. Правду сказать, он направлял дуло не на Беннета. Но и не в другую сторону.

— В этом не было необходимости, — сказал Дженкинс с ноткой сожаления.

— Ну когда-то он должен был узнать?

— И то правда. — Дженкинс достал из кармана листок бумаги. — Шкипер, курс — сто сорок градусов.

Беннет поймал себя на ощущении полной нереальности происходящего. Ясно, как во сне, ему виделся Харбач, поправляющий подушку под своей жирной шеей и лениво глядящий на облака. Дженкинс, худой и нервный, прикуривающий сигарету. И Морелли — с падающими на глаза волосами, с пистолетом в руке.

— Сто сорок градусов, — повторил Дженкинс, постукивая по нактоузу в центре кокпита. — Нас выведет туда, как только мы достигнем Гольфстрима. И давай без глупостей, шкипер.

Тут до Беннета начало доходить.

— Этот банк…

Дженкинс приподнял брови и кинул взгляд на радио.

— Новости разлетаются быстро, — сказал он, постукивая по компасу.

В оцепенении Беннет повернул судно в открытое море. «Идальго» взял бейдевинд к востоку и сразу пошел с хорошей скоростью из-за устойчивого северо-восточного ветра. Харбач достал из кармана револьвер. Сел, прислонясь спиной к трапу, держа револьвер на коленях, чтобы заслонить его от брызг, поглядывая то на облака, то на Беннета. Дженкинс остался стоять у нактоуза, наблюдая за покачивающейся стрелкой компаса, указывающей курс.

— Но это же смешно, — в конце концов сказал Беннет. — Ограбить банк и пытаться скрыться на паруснике! Почему? Катер в два раза быстрее…

— Я обдумывал этот вариант, — признался Дженкинс, — но катер для рыбалки можно нанять только на один день. А ты предлагаешь чартеры на неделю, на месяц. Тебя никто не хватится.

Беннет подумал и неохотно кивнул. Это один из минусов его замечательной свободы. Рассуждая так, как Дженкинс, нельзя не признать, что его план хорош и не более рискован, чем любой другой способ скрыться. Самая большая опасность подстерегала их на пути к судну, а после того, как они взошли на борт, все шансы уже в их пользу. Никто не ожидает, что они решат скрыться с места преступления на медленно движущемся паруснике. Возможно, их кабриолет с поднятым верхом в конце концов найдут на пирсе в Байя-Мар, но сколько времени уже пройдет? Сколько времени пройдет, прежде чем детективы сообразят, что преступники наняли судно, и вычислят, какое именно судно? А потом — где они будут его искать? «Идальго» мог пойти на юг, в сторону Майами и Ки-Уэст, или на север, в сторону Джексонвиля и Форт-Пирс. Или же — что маловероятно — на восток, к Багамам. Куда он и направлялся сейчас. Но никому и в голову не придет, что он отправится на Большой Айзек, островок длиной чуть больше километра, где нет ничего, кроме башни маяка, раскрашенной в красно-белую полоску…

Он до сих пор не мог поверить в происходящее.

— Эй, шкип, — подал голос Морелли, — как насчет дать мне порулить?

Беннет передал ему румпель, встал, потягиваясь. И направился на нос.

— Эй, ты куда? — спросил Дженкинс.

— Подтяну фалы.

— Хорошо. Будешь сотрудничать с нами, и все будет в порядке. Ты понял?

— Конечно понял.

Беннет пошел на нос и принялся натуго затягивать фалы, пытаясь выиграть время, чтобы обмозговать ситуацию. План Дженкинса хорошо продуман, за исключением одной детали — Большой Айзек. Совершенно пустынный островок! Не собираются же они захоронить там украденные деньги, как пираты давно минувших дней?

Он услышал вибрирующий звук дизелей — рыболовный катер был прямо у них за кормой. Он направлялся к Гольфстриму, шесты с сетями для ловли тунца мелко подпрыгивали.

— Просто помаши им, — сказал Дженкинс.

Беннет помахал рукой. Ему помахали в ответ, и судно пронеслось мимо. Он вернулся на кокпит, все пытаясь понять, что же нужно Дженкинсу на Айзеке.

— Шкип, — снова подал голос Морелли, — а одолжи-ка мне свою адмиральскую фуражку? Солнце бьет прямо в глаза.

Беннет не шевельнулся.

— Шкип! Фуражку! Сюда!

Беннет словно к месту прирос. Морелли ткнул его дулом пистолета в грудь. А затем сорвал с него фуражку и натянул себе на голову. Фуражка съехала до самых ушей.

— Отдай обратно, — приказал Дженкинс.

— Я стою на руле, — запротестовал Морелли. — Значит, я сейчас адмирал.

— Верни фуражку, — вздохнул Дженкинс.

Морелли снял ее и с низким поклоном швырнул Беннету. Дженкинс пожал плечами.

— Скажи-ка, шкипер, — спросил он, — а есть у тебя на борту сигнальные шашки?

У Беннета имелся полный спасательный комплект: дневные и ночные сигнальные шашки, ракетница, аптечка и НЗ на случай бедствия…

— Шашек нет, — ответил он Дженкинсу.

— А, не важно.

— А для чего вам шашки?

— Подать сигнал судну, шкип, — встрял Морелли и мотнул головой, отбрасывая волосы со лба.

— Слишком много болтаешь, — сказал Дженкинс Морелли. Тот в ответ выдавил лишь дурацкую улыбочку.

— Все просто, — продолжал Дженкинс, теперь уже обращаясь к Беннету. — Даже очевидно, на самом деле. Возле Большого Айзека нас должно встретить другое судно. Быстроходный катер. Если что-то пойдет не так, сигнальная шашка укажет им наше местоположение. У меня есть парочка, но…

— А что будет со мной? — перебил его Беннет.

— Как только мы перейдем на другое судно, ты свободен, — ответил Дженкинс. — Если будешь нам помогать.

— Вот и славно, — ответил Беннет, чувствуя, как в желудке растет холодный ком. Потому что теперь он точно знал, что Дженкинс лжет. Если они покинут «Идальго» в зоне Гольфстрима, он обязательно встретит рыболовное судно в течение первых же часов. Он сможет связаться с береговой охраной, и все посты в этой части Атлантики будут тут же подняты по тревоге. С этого момента шансы остаться на свободе у бандитов начнут стремительно таять. С чего бы им брать на себя такой риск? Если власти и ищут уже кого-то, так это «Идальго», его судно. Если же «Идальго» исчезнет вместе с капитаном, затонет, то и концы в воду. Эти люди уже убили охранника в банке. Срок за одно убийство — тот же, что и за два…

Он знал, что должен придумать что-то прежде, чем они доберутся до Айзека. Но что? Трое вооруженных людей на кокпите не давали особой свободы для маневра. В такой момент неплохо бы попасть в шторм. Но прохладный северо-восточный ветер был ровным и не собирался усиливаться. И никаких грозовых облаков на горизонте. Беннет знал: шторм случается только тогда, когда он тебе совершенно не нужен. Если бы только он мог подать кому-нибудь знак, что у него проблемы…

— Слушайте, я намерен сотрудничать, — обратился он к Дженкинсу. — Единственное, чего я хочу, — чтобы вы сошли с моего судна, и чем скорее, тем лучше.

— Похвальное намерение, — ответил Дженкинс.

— Но если вам хочется избежать неприятностей, нужно поднять британский флаг.

— Зачем это?

— Мы входим в британские воды, странно будет, если мы так не сделаем.

— Ну, тогда поднимай, — разрешил Дженкинс.

Беннет извлек британский флаг из стоящего под лестницей пластикового контейнера. Подойдя к флагштоку, закрепил полотнище и потянул фал — флаг затрепетал на ветру и послушно взмыл вверх. Возвращаясь на кокпит, он услышал — впервые за все путешествие — голос Харбача.

— Эй! — крикнул тот. — У тебя же флаг вверх ногами!

Дженкинс посмотрел вверх на флаг — белый крест в нижнем углу.

— Умный парень! — взвизгнул он. Видимо, его натянутые до предела нервы не выдержали, сдали наконец. Он ударил Беннета по шее прикладом пистолета. — Перевернутый флаг — это ведь сигнал бедствия? А ну, спускай!

Беннет пошел на нос, потирая шею. Флаг вернулся обратно в контейнер.

— Это было мило, — сказал Дженкинс. — Очень мило. Только выкинь что-нибудь еще в этом же роде, и я тебе башку снесу.

Он пристально посмотрел в ничего не выражающее лицо Беннета и озабоченно вздохнул:

— Как насчет того, чтобы что-нибудь поесть, шкипер?

Беннет спустился вниз и вернулся с пивом и сэндвичами.

Они были уже в самом Гольфстриме. Северо-восточный ветер, дующий вразнобой с течением, затруднял руление. С полдюжины рыболовных судов находились в зоне видимости, ближайшее из них — примерно в полумиле от «Идальго». Внезапно послышался шум винтов — вертолет береговой охраны инспектировал воды зоны ответственности. Он приближался, держась низко над водой.

— Харбач! — прошептал Дженкинс.

Харбач приоткрыл саквояж, прикрывая своей спиной его содержимое, и соединил две части автомата.

Теперь вертолет летел прямо к ним. Харбач пристегнул магазин.

— Машем! — скомандовал Дженкинс. — Все машем.

Вертолет спустился еще ниже, почти к самому правому борту.

Они начали махать руками: Морелли — широко улыбаясь, Дженкинс — пытаясь выдавить из себя улыбку, Харбач — загораживая ногами оружие.

Пилот помахал в ответ, поднялся выше и направился в сторону побережья Флориды.

День подходил к концу. Шлюп медленно продвигался вперед, борясь с ветром, щедро рассыпая брызги. Концы выбивали дробь по туго натянутому гроту. Солнце клонилось к западу, теряя свой жар, и тускло светилось красным на предзакатном небе. Беннет понимал, что его время на исходе. Большой Айзек совсем рядом. Вскоре точечка появится на горизонте, а потом они увидят маяк в широкую красно-белую полоску. И после этого он им больше не нужен. Он посмотрел на исчерченную белыми полумесяцами воду. Может, прыгнуть за борт? Если и попытается, они будут стрелять. Взорвать судно? Но поджечь бак с горючим не так-то просто… Дженкинс прервал его размышления:

— Сколько еще до Айзека?

— Немного, — ответил Беннет на автомате.

— Час или вроде того?

— Примерно. — Он закурил, отчаянно стараясь придумать какой-нибудь план. Может, затопить «Идальго»? Беннет тщательно взвесил этот вариант. Можно снять резиновый шланг с водяного насоса, если, конечно, его пустят в машинное отделение, что вряд ли. Или же пробраться в гальюн и спилить бронзовую водопроводную трубу. Если бы у него была хоть какая-нибудь пила под рукой — но нет. Возможно, трубу можно сшибить. Бронза — прочный металл, и они, конечно, услышат шум, но все-таки шанс… Эта мысль была ему отвратительна. «Идальго» создан не так, чтобы можно было легко его затопить. Наоборот, он создан, чтобы плавать, несмотря ни на что. Нет, Беннет его ни за что не затопит! К тому же шлюп — единственное, что у него есть. Еще несколько хороших фрахтов — и у него хватило бы денег, чтобы плыть куда душе угодно: на Багамы, на Кубу, на Виргинские острова… В любую точку мира!

И вдруг ему пришло в голову, что на прозрачном мелководье у Большого Айзека он, скорее всего, умрет. Беннет посмотрел на огромный вздымающийся парус грот-мачты, на перекрестие тросов и веревок, черных на фоне темнеющего неба, и его охватило чувство неизмеримой утраты.

— Кажется, я видел! — крикнул Морелли, указывая пальцем в море. — Похоже на маяк!

— Это морская свинья, — сказал Беннет.

— Как скоро мы увидим остров? — спросил его Дженкинс.

— Скоро. — Беннет встал. — Подержите руль.

— Ты куда?

— В гальюн, — ответил Беннет.

— В гальюн? — с подозрением переспросил Дженкинс.

— Так мореходы называют сортир, — хохотнул Морелли.

— Ладно, не задерживайся там, — предупредил Дженкинс.

Беннет спустился вниз, прошел через свою аккуратную, отделанную красным деревом каюту в уборную. Задвинул перегородку и открыл ящик. Здесь, под чистыми полотенцами, лежала ракетница. Он повертел в руках массивный пистолет и с сожалением положил обратно. Нет никакой возможности спрятать такую штуку где-то на себе. Можно попробовать, выходя из кабины, выпустить один заряд в Дженкинса — это смертельно с такого расстояния. Но потом Морелли и Харбач пристрелят его. Нет, так свою жизнь не спасешь. Он взял в руки спасательный комплект и начал просматривать его содержимое: сигнальные шашки, репеллент для отпугивания акул… Две маленькие жестяные банки привлекли его внимание. Он внимательно их осмотрел — и в его голове созрел план.

— Эй! — крикнул сверху Дженкинс. — Ты чего задерживаешься?

— Воду спускаю.

— Давай быстрей!

Беннет вернулся на кокпит и снова взялся за руль.

— Ну что, видно Айзек? — спросил он. — Должен быть где-то там.

Дженкинс нетерпеливо осматривал горизонт по курсу. На западе садилось солнце, расцвечивая золотом волну. Рыболовецкие катера уже возвращались домой, к Палм-Бич, к Форт-Лодердейлу, к Данья и Голливуду.

Вертолет береговой охраны вернулся и закружил над ними. Они замахали руками. И вертолет улетел, а вместе с ним и последние надежды Беннета на спасение.

Вскоре солнечный диск почти полностью провалился за горизонт. День поблек, превращаясь в глубокие синие сумерки Южной Флориды. А синева быстро превращалась в ночь.

— Там свет, — сказал Харбач.

Беннет тоже увидел это — двойные вспышки света впереди и справа по борту. Это был Большой Айзек, в нескольких милях с наветренной стороны. Дженкинс знал, что Гольфстрим отклоняется к северу, но неправильно рассчитал поправку курса.

— Заводи мотор! — приказал он Беннету. И, обращаясь к Харбачу, добавил: — Запускай шашку!

— Уже не нужно, — сказал Морелли. — Вон Карл на подходе.

Они увидели приближающуюся с юга двойную дугу брызг.

— Прямо на носу, — добавил Морелли, — чья-то фигура!

Дженкинс самодовольно улыбнулся:

— Хорошо, что нам не пришлось запускать шашку. Мало ли кто сбежался бы на сигнал. Рули в направлении судна, шкипер.

Беннет скорректировал курс. Теперь он может попытать счастья, бросившись в воду. Будет почти темно, когда лодки сойдутся. Если он соскользнет за борт и нырнет как можно глубже…

— Сейчас? — спросил у Дженкинса Морелли, сверля его взглядом.

— Мне очень жаль, шкипер, — произнес Дженкинс. — Уверен, ты сможешь меня понять.

— Подождите! — сказал Беннет, делая глубокий вдох. — Нет никакого смысла меня убивать. Почему бы, скажем, просто не вырубить меня, и надолго? Или связать? Вы можете порезать паруса, сломать мотор. Дни пройдут, прежде чем…

— Мне в самом деле жаль, — прервал его Дженкинс с нотками глубокой печали в голосе. — Будь это возможно, я бы так и сделал. Но ты нас видел.

— И?

— Ты видел наши лица, — объяснил Дженкинс. — В банке на нас были маски. Ты единственный, кто нас опознает. Сожалею…

Моторный катер стремительно приблизился к «Идальго» и повернулся бортом к борту.

— Что-то случилось, Дэйв? — раздался голос. Сквозь вечерние сумерки они могли рассмотреть на борту аббревиатуру береговой охраны; на мостике показался коммандер Гэрри.

— Это твой друг? — спросил Дженкинс.

— Ты абсолютно прав, черт возьми!

— Тогда отошли его подальше!

— Что там у тебя, Дэйв?! — крикнул Гэрри. — Какие-то проблемы с лоханкой?

— Пусть он убирается. — Дженкинс говорил очень быстро. — Иначе мы расстреляем его и его команду. Мы так и сделаем, если у нас не будет другого выхода, говорю тебе!

— Дэйв! Да что с тобой, ты можешь ответить?

Беннет поднялся. Он видел Эда Гэрри на мостике, еще трое из команды были на палубе, а четвертый — в рулевой рубке. Отличные мишени для автоматной очереди.

— Все в порядке! — прокричал Беннет и ступил с кокпита на палубу. Темнота быстро наползала, поглощая судно. Беннет двинулся в направлении мачты. Вспышки маяка на Большом Айзеке теперь уже были ясно видны.

— Будь осторожен! — прошипел ему вслед Дженкинс.

— Ничего страшного! — снова прокричал Беннет. — Просто кое-какие проблемы с мотором, вот и все, Эд!

На мгновение повисла тишина, а потом снова послышался голос Гэрри:

— Что-то я не понял, Дэйв. Если у тебя все в порядке, то зачем тогда ты…

В эту секунду Беннет отпустил фалы, держащие парус. С шумом скоростного лифта, увлекая за собой гафель и грот, тяжелая рея обрушилась вниз, прямо на трех мужчин на кокпите, накрывая их несколькими сотнями квадратных метров парусины.

— У них автомат! — закричал Беннет, прыгая за борт.

Гэрри и его команда среагировали мгновенно — навык, жизненно необходимый для работы в береговой охране.

Следующие несколько минут вокруг царил хаос. Харбача вывели из игры, как раз когда он пытался пустить в ход автомат. Дженкинс и Морелли в свете прожекторов береговой охраны все еще барахтались, накрытые парусом, до тех пор пока на них не надели наручники.

Беннета подняли на борт, завернули в одеяло и дали чашку горячего кофе. Преступников перевели на катер, а «Идальго» взяли на буксир.

— Отличная работа, — сказал Гэрри, когда все они собрались в кубрике. — Вертолетчик не знал, как расценивать твой сигнал: казалось, у тебя все в порядке. Но он сообщил мне, а уж я-то знаю, что ты не склонен к дурацким шуточкам вроде…

— Какой сигнал? — спросил Дженкинс ошарашенно. — Он не подавал никакого сигнала! Он не мог!

— Конечно подавал, — откликнулся Беннет. — Пока был в уборной.

— Что за сигнал?

— Морской маркер, — объяснил Беннет. — Две банки чернил из спасательного комплекта. Я смыл их в туалете.

— Уж смыл так смыл! — подтвердил Гэрри. — Оставил за собой оранжевое пятно в пару миль шириной. Пилот вертолета не знал, что и подумать.

Гэрри повернулся к Дженкинсу:

— А вы что же, ребята, ни разу не посмотрели назад?

— Морской маркер, — глухо произнес Дженкинс. — Чернила.

— Даже если б и посмотрели, а что толку? — спросил Беннет. — Солнце было позади нас. Да и удалялись мы от того места довольно быстро. Эд, можно я теперь переберусь назад на «Идальго»?

— Но я возвращаюсь в порт, буду только рад тебя отбуксировать.

— Спасибо, но мне хочется поскорее взять руль в свои руки…

Гэрри кивнул. И скоро Беннет снова был на «Идальго». Он установил грот, проложил курс и устроился на кокпите. Паруса мгновенно поймали ветер — он по-прежнему дул на северо-восток. Ослепительные огни катера поблекли вдали, Большой Айзек скрылся из виду. Беннет остался наедине с черным океаном. Ночь была темна, но верхушки волн фосфоресцировали и в кильватере оставался светящийся след. А над головой светились маячки звезд, яркие на безоблачном небе.

Незадолго до рассвета он увидел огни Хиллсборо на побережье Флориды.

Развлечение для туристов

— Разве это похоже на ночной клуб? — вопросила миссис Морган.

— Это самое модное туристическое место в Мехико, — ответил мистер Морган.

Они вошли в длинный полутемный коридор с побеленными стенами. Посреди коридора прямо на полу широко ухмылялся человеческий череп. Миссис Морган поддала его ногой. Череп не двинулся: он был прикручен к полу.

— Идиотский юмор у этих латиносов, — хмыкнула миссис Морган.

Это был их пятый вечер в Мехико. Они уже посетили Университетский городок, дворец Итурбиде, Плавучие сады, замок Чапультека, Санборнз, побывали на бое быков и обошли бессчетное количество сувенирных лавок. То есть осмотрели почти все местные достопримечательности, и миссис Морган — о ужас! — была на грани того, чтобы заскучать.

Как раз в этот момент под дверью их номера обнаружился рекламный листок. «Посетите ночной клуб “Гробницы”! — гласила реклама. — Загляните в Дом Страха! Ощутите трепет перед Непознанным! Способны ли Мертвецы восстать? Стонут ли Духи по ночам? Ответы на эти вопросы вы найдете в “Гробницах”, самом новом и самом оригинальном ночном клубе Мехико-сити! До смерти забавное развлечение для туристов — приходите, отпустите на волю эмоции!»

— Пожалуй, надо сходить, — сказала миссис Морган. — Мои эмоции давно пора отпустить на волю.

И она бросила суровый взгляд на мистера Моргана. Он нервно дернул плечом и протер очки.

Мистер Морган выяснил все детали. О да, в этом ночном клубе действительно стоило побывать. Тем же вечером они вызвали такси, которое доставило их на улицу Сан-Хуан-де-Летран. Они прошли переулок Лос-Сантос, потом переулок Лос-Муэртос и в конце концов оказались в выбеленном коридоре с человеческим черепом на полу. В дальнем конце виднелась дверь, из-за нее доносились слабые звуки музыки, смех и звон бокалов.

— Пытаются подогреть интерес, — язвительно прокомментировала миссис Морган, крупная женщина, сложенная с архитектурной основательностью собора Парижской Богоматери. А между тем мистер Морган помнил времена, когда она была стройной, даже хрупкой. Как же давно это было! С тех пор миссис Морган расширилась во всех направлениях и обрела железобетонную твердость. Ее бюст, некогда изящно очерченный, теперь выглядел внушительно, как нос линкора. Ноги, прежде тонкие, как у жеребенка, превратились в колонны плоти.

Но внешними метаморфозами дело не ограничилось. Когда-то она была рассеянной мечтательницей, теперь же ее мощный дух больше походил на рисунок опор все того же Нотр-Дама — такой же напористый и агрессивный. Ее психоаналитик всецело одобрял произошедшие с ней перемены. А вот мистер Морган, худощавый безобидный человечек, принимал их с трудом.

Они все еще шли по коридору. В самом его конце стояли гробы с откинутыми крышками, выставляя на общее обозрение мумифицированные останки. Закутанные в саваны обитатели гробов выглядели очень реалистично. Или они на самом деле были настоящие? Сложно сказать.

На каждом гробу красовалась бронзовая табличка. Мистер Морган начал переводить:

— Это леди из Монтеррей, шестнадцатый век. Ее удавили во сне.

— Ха, — произнесла миссис Морган.

— А это настоятельница монастыря в Чьяпас, ее придушили грабители… Вот та, из Гваделупе, отравилась. А эта…

— Ну ладно, хватит, — прервала его миссис Морган. — У этих людей странное чувство юмора.

— Латиносы, — пожал плечами мистер Морган. — Они все очарованы смертью.

— А вот эти два гроба — пустые, — заметила миссис Морган.

— Ну это же новый клуб. Наверное, его все еще обставляют…

Они дошли до конца коридора, и дверь распахнулась. Навстречу шагнул человек в черной рясе с капюшоном. В руке он держал меню.

— Добро пожаловать в «Гробницы», — произнес он на сносном английском. — Добро пожаловать в пристанище страха и обиталище ужаса! Здесь вас ждут привидения и скелеты. Возможно, за соседним столиком пирует вампир… Здесь у нас всегда Вальпургиева ночь! Столик на двоих?

— Си, пор фавор, — ответил мистер Морган. — У нас спецзаказ.

— О, конечно, сэр, — поклонился метрдотель. — Особый сервис и самый лучший столик. Это большая честь для нас. Сеньор, сеньора, пожалуйте сюда.

Их препроводили в просторный, мрачно обставленный зал. У дальней стены играл квинтет, все музыканты были одеты в черное. Вокруг танцпола выстроились столики, между ними бродили официанты в устрашающих костюмах палачей. Украшением стен служили скелеты, вампиры, вылепленные из глины, и светящиеся посмертные маски. Супруги уселись за столик. Напитки подали в маленьких черепах из полированной кости. Миссис Морган сделала глоток и обвела взглядом танцующих.

— Что за нелепое место, — проронила она.

— Ты не даешь им даже шанса, — заметил мистер Морган.

— Идиотство. Ведут себя, как испорченные дети. Забавляются со скелетами и масками. Мы уходим отсюда.

— Но, дорогая…

— Сейчас же!

— Как пожелаешь, дорогая, — вздохнул мистер Морган.

— Где тут уборная? — спросила миссис Морган.

— Вон там. — Мистер Морган указал на дверь с надписью «Damas».

— Ты пока расплатись, я скоро вернусь. И не дай им тебя облапошить.

Она удалилась, решительно прокладывая путь между танцующими. Мистер Морган сделал знак официанту и попросил счет.

— Си, сеньор, — ответил официант. — В песо или в долларах, сеньор? В долларах? Прекрасно. У вас же был заказ на особое обслуживание, сеньор?

— Да, верно.

— Отлично, сэр. — Официант принялся черкать в блокноте огрызком карандаша. — Два напитка — доллар шестьдесят, бронирование столика — три доллара. Надбавка за специальный сервис — пятьсот долларов. Итого — пятьсот четыре доллара шестьдесят центов, включая все.

Мистер Морган вынул бумажник и отсчитал шестьсот долларов десятками и двадцатками.

— Сдачи не надо, — сказал он.

— Благодарю вас, сэр! — ответил официант и кивнул метрдотелю. Тот, в свою очередь, сделал знак дирижеру оркестра — и квинтет грянул неистовое болеро. Свет погас, и светящиеся искусственные пауки спустились с потолка прямо на головы танцующих. Женщины визжали в притворном испуге, их крики отзывались эхом от танцпола и столиков, от двери с надписью «Damas». Снова зажегся свет. Все было кончено.

Мистер Морган вышел из зала. Снаружи, в беленом коридоре, он встретил метрдотеля. Тот низко поклонился и повел его к выходу вдоль ряда гробов. Один из прежде пустовавших теперь был занят.

— Наше последнее приобретение, — скромно заметил метрдотель.

Мистер Морган с любопытством осмотрел высокую, мощно сложенную женскую фигуру в гробу. Ее лицо было закрыто складкой савана.

— С ней еще не закончили работать, — объяснил метрдотель. — Думаю, она будет… предводительницей банды грабителей из Сьерра-Мадре семнадцатого века. Пожалуй, она погибла в результате оползня в горах… Адьос, сеньор. Спасибо, что посетили наш клуб.

— И вам спасибо, — ответил мистер Морган. — Мне все очень, очень понравилось.

И он твердым шагом покинул самое новое, самое популярное в Мехико-сити заведение для туристов.

Как беззащитная овечка

Дул сильный ветер, и двое мужчин плотно укутали плечи поношенными пончо. Склонив худое, в шрамах, лицо, Эмилио сосредоточенно скручивал сигарету из листка коричневой бумаги. Черные волосы падали ему на глаза. Пепе сонно полировал рукавом рубахи старый кольт одинарного действия.

— Убери, — приказал Эмилио, докрутив сигарету.

— Да тут же нет никого, — удивился Пепе. Ему нравилось любоваться револьвером, отобранным у пьяного пастуха в Монтеморелосе. Но, пока нет Хуана, за босса здесь Эмилио. Пепе шумно вздохнул, сунул оружие за веревку, которой подвязывал штаны, и прикрыл сверху полой рубахи.

Они сидели на высоком холме. Позади — зеленые и серые вершины Герреро. Внизу — белые, розовые и желтые саманные домишки Тетуилана. Эмилио и Пепе смотрели на городскую пристань, где выстроились в ряд темные рыбацкие лодчонки, большой траулер из Теуантепека и полицейский катер. Лучи заходящего солнца окрашивали воду в оттенки меди, узкий вход в бухту охраняли острые черные скалы Ладронес.

Посреди залива беспокойно кружилась вокруг своего якоря белая сияющая яхта под американским флагом.

Сзади послышались шаги. На тропинке показался Хуан с костылями под мышкой — ладно скроенный мужчина с широкими плечами и мощной грудью. Под носом у него топорщились пышные усы. Левая нога была обмотана грязными бинтами, но он спокойно налегал на нее всем весом.

— Ну и? — спросил Эмилио.

— Я все выяснил, — сказал Хуан, усаживаясь рядом с ними.

— Тебя не узнали?

— Нет. Говорю же, нет. Этим рыбакам невдомек или вообще наплевать, что творится в Веракрусе или Галеане. Я прошел мимо полицейского. Так жирный болван на меня даже не взглянул.

Пепе поежился. Он сам был толстенький, маленький, вечно казался заспанным — и гордился тем, что похож на Панчо Вилью.

— И что ты видел? — спросил Пепе.

— Все, — сказал Хуан. — Видел, как гринго бросили якорь в бухте. До берега они доплыли на шлюпке. Их всего двое — мужчина и женщина.

— Женщина — блондинка? — поинтересовался Пепе.

— Да.

— Класс!

— Ну и вот. Они пошли в полицейский участок, показали сержанту визы. Я сидел на солнышке и слушал. Сидел со слепым нищим и сам просил милостыню.

— Вообще класс! — засмеялся Пепе.

— Заткнись! — сказал Хуан. — Сержант спросил американцев, есть ли у них что-то такое, за что надо платить пошлину. Они говорят «нет». Он спросил, есть ли у них оружие. Они говорят «нет».

Эмилио кивнул и отбросил окурок.

— Сержант спросил, куда они плывут. В Акапулько, мол, отходят утром. Замечательно, сказал сержант и проштамповал визы.

— И куда они двинули потом? — спросил Эмилио.

— На площадь. Выпили по стаканчику, потом пошли на рынок. Купили овощи, соломенные шляпы и серапе[385].

— Платили песо или долларами? — спросил Пепе.

— Песо. У мужчины много песо — сотен, должно быть, пять. Они сложили вещи в шлюпку и погребли к своей яхте, ну а я пошел сюда.

Некоторое время трое мужчин молчали, глядя на американскую яхту. Солнце опускалось в океан. В сгущающейся темноте залива чистенький белый кораблик казался одиноким и беззащитным, прямо как овечка, которая отбилась от стада и не понимает, что ее жизнь в опасности.

— Яхта наша, только руку протяни, — сказал Хуан.

— Не нравится мне все это, — заявил Эмилио.

— Это еще почему?

— Сам знаешь, Хуан. Мы ограбили лавки в Веракрусе и Галеане, убили человека в Халапе. Нас таких — десять тысяч между Чиуауа и Юкатаном. Полиция нас вроде бы ищет, да только не слишком старается. А вот ограбить и убить американцев — это, Хуан, совсем другое дело.

— Он прав, — кивнул Пепе.

— Полиция присматривает за туристас, — продолжал Эмилио. — На этом настаивает американское правительство. Помнишь, что стало с парнями из Коауилы, которые прикончили американского нефтяника?

— Они промышляли у самой границы, — сказал Хуан.

— Ладно, тогда вспомни Луиса и его людей — они-то промышляли здесь, в Герреро. Их годами не могли изловить в этих горах. Но потом они убили американца. Тогда власти прислали военных на лошадях, с пулеметами и аэропланами. Они искали восемь месяцев, нашли Луиса с его бандой и всех до одного перевешали.

— Ты закончил? — спросил Хуан.

— Да, закончил. И мне это все не по душе.

— Мне тоже, — поддакнул Пепе.

— А теперь, придурки, послушайте меня, — сказал Хуан. — В городе вас не видели. Видели только меня, нищего хромоножку. Мы грабим яхту и убиваем американцев, чтобы те не проболтались. И на кого все свалят?

— На кого? — разинул рот Пепе.

— На местных, конечно! — воскликнул Хуан. — Сержант скажет, что чужаков тут не было, кроме хромого нищего… А нищих в этой стране что блох на шелудивом псе. Они будут искать убийц в Тетуилане среди рыбаков. Ну а мы смоемся в Мехико.

— Ты очень умный. — Пепе заморгал сонными глазками. — А женщина, кстати, блондинка.

— Забудь о ней, — сказал Эмилио. Его худое лицо окаменело. — Мне это не нравится. Давайте заниматься тем, что мы знаем. Вот мы с Пепе знаем горы. А в яхтах и американцах не разбираемся.

— Зато я разбираюсь, — сообщил Хуан. — Что до американцев, то все они слабаки и трусы, если только не пьяные. А нас, между прочим, трое!

— Да я не сомневаюсь, что мы справимся, — сказал Эмилио. — Но к чему суетиться и строить планы, если мы выгадаем несколько сотен песо? Раздобыть такие деньги можно где угодно, раз плюнуть.

— Он прав, — кивнул Пепе.

— Слушайте, — гнул свое Хуан. — Вы хорошо знаете горы. А я прислуживал офицерам на американском корабле в Сан-Диего и знаю, что можно взять на яхте. Рассказать вам?

— Расскажи.

— Песо, которые есть у мужчины. Три или четыре сотни. Американские доллары, может быть, много. Наручные часы, за каждые Герман из Мехико даст полсотни песо. Столовое серебро — еще сотня песо. Бинокли, две штуки, по двести песо. Прибор, который называется секстант, — двести песо. Драгоценности женщины, может быть, три сотни песо. Все это — легкие вещи, мы их унесем в мешке. Продолжать?

— Валяй, — сказал Эмилио.

— Компас — сто песо. Приборы для навигации, скажем, пятьдесят песо. Корабельные часы — триста песо. И наверняка еще много чего. Все вместе — может быть, тысяч пять. Ну как, стоит оно того? Или вы лучше нападете на пьяницу ради пяти песо и уарачес?[386]

— Две тысячи песо, — протянул Эмилио раздумчиво.

— Наверняка больше, — сказал Хуан. — А свалят все на местных рыбаков. Теперь дальше. Американцы бросили якорь далеко от берега, так что никто не видит, а главное, не слышит, что там у них происходит. Мы спустимся в город поздно ночью, возьмем какую-нибудь лодку, подгребем к яхте. Прикончим их и возьмем все, что можно. Доплывем до берега, бросим лодку и смоемся в Мехико. Утром американская яхта будет на месте — ну и отлично. Вряд ли кто что-то заподозрит: американцы ведь психи, приплывают и уплывают когда бог на душу положит. Через два или даже три дня сержант забеспокоится. Подплывет к яхте на катере и найдет трупы. А мы уже давно будем в Мехико и все продадим. И кто нас потом найдет?

— Он прав, — кивнул Пепе.

Эмилио на мгновение задумался.

— Две тысячи песо? — спросил он.

— Минимум, — сказал Хуан. — А так, наверняка тысяч пять или шесть. И у них нет оружия.

— Может, они наврали сержанту.

— И что с того? Один мужчина и одна женщина! А нас трое. И у нас с Пепе револьверы. А у тебя, Эмилио, бритва и нож с пружиной, который ты очень метко бросаешь. Что, испугался американца и его блондинки?

— Богом клянусь, нет! — взбесился Эмилио. — Когда выходим?

— Позже, — сказал Хуан. — Совсем поздно, когда все заснут. А сейчас пора перекусить. Я принес бобы и тортильи.

Он протянул Пепе еду, завернутую в промасленную газету, и тот начал собирать ветки для костра. Эмилио и Хуан смотрели на яхту. Даже после заката она слабо светилась над темной гладью воды, как белое призрачное пятно.

На носу иола горел керосиновый фонарь. Яхта нервно покачивалась на черных волнах, беспокойно оплывала якорь полукругом, замирала и возвращалась, слегка кренясь, когда ветер дул ей в борт. Из каюты саманные постройки Тетуилана слабо мерцали на фоне туманных вершин Герреро, сливавшихся с затянутым облаками небом. Пристань опустела и погрузилась во мрак, если не считать одинокой лампы над ледником. Пенистые волны с тихим шорохом разбивались о скалы Ладронес.

Джейн Томпсон сказала:

— Билл, мне тут не нравится.

Они лежали в каюте каждый на своей койке. При свете керосинки Билл Томпсон читал «Путеводитель по Тихоокеанскому побережью».

— В чем дело? — Он поднял глаза.

— Просто мне тут не нравится, — сказала Джейн. Это была стройная, бесспорно красивая женщина с покрытой редкими веснушками кожей. Прямые, выгоревшие на солнце волосы она стянула в тугой хвост.

Билл Томпсон закрыл «Путеводитель». Его крепкое, сбитое тело, как будто выточенное из тикового дерева, под солнцем обрело цвет сыромятной кожи. Светло-голубые глаза на загорелом лице казались почти прозрачными, как бриллианты. Неровные очертания заживающего ожога на руке — как-то во время качки Билл обварился кипящим рисом — доказывали, что даже тик и сыромять при всей своей прочности могут быть уязвимыми.

— Согласен, это не лучшая стоянка в мире, — сказал Билл.

— Я о другом. Мне не нравится этот городишко.

— Еще одна мексиканская рыбацкая деревня, не больше того.

— Да. Но что-то здесь не так. И еще тот попрошайка. Он шел за нами весь день.

— Ну… Нищие обычно так и делают.

— Разумеется, — быстро проговорила она. — Но он не просил милостыню, понимаешь? Просто шел и пялился на нас. Следил за нами весь день.

— И что с того? — В голосе Билла проскочила нотка раздражения.

— Милый, — сказала Джейн. — Ты знаешь, я не истеричка. Ненавижу пустую болтовню и дамские слезливые припадки. Но мне и правда тут не нравится.

— Утром мы снимаемся с якоря, — напомнил ей Билл. — И в путь с первым лучом зари.

— Знаю… Но, Билл, разве нельзя отплыть прямо сейчас?

Он бросил на нее пристальный взгляд:

— Ты серьезно?

— Более чем, — ответила Джейн. — Я сама не своя. Как вспомню этого нищего — мороз по коже. Даже яхта на нервах, разве не чувствуешь? Билл, корабль не желает здесь оставаться.

— Хочешь отплыть сейчас, посреди ночи?

— Да, хочу. Это возможно?

— Не знаю. Выход из бухты чертовски неудобный. Море волнуется, и ветер в сторону берега. Будем лавировать всю ночь.

— Ну пожалуйста, — попросила она.

Он встал:

— Схожу на палубу, осмотрюсь и тогда решим. Сказать по правде, мне это местечко тоже не по душе. Илистое дно. Паршивая якорная стоянка.

Билл Томпсон поднялся по лестнице, открыл люк и выбрался на палубу.

Джейн закурила и легла на спину, пытаясь понять, почему ей тут не нравится. Они с Биллом далеко не первый день плывут вдоль западного берега Мексики. Обычно рыбацкие деревни вполне дружелюбны. Иногда, правда, они казались ей равнодушными, а пару раз — даже откровенно враждебными. Но ни разу Джейн не ощущала того, что ощутила сегодня в Тетуилане: все дружески улыбаются, а по пятам шагает нищий, мрачный, как грозовая туча. Ее впервые охватило странное чувство: что-то вот-вот произойдет.

Яхта качнулась, и Джейн услышала странный звук — будто деревом ударили по металлу. На долгую минуту все стихло. Потом загремела цепь. И опять тишина. На яхте царило безмолвие, если не считать скрипов корпуса и стука грота-фала о мачту.

Джейн погасила сигарету. Что-то слишком долго Билл осматривается. Лучше бы не заходить в этот узкий залив на семи ветрах, надо было остаться в открытом океане и плыть всю ночь в Акапулько. Но это, конечно, глупо, учитывая ветер и неспокойное море.

Яхта опять покачнулась, и грота-фал перестал стучать. Джейн прислушалась, но ничего не смогла разобрать.

«Не будь дурой, — сказала она себе. — Скоро тебе призраки начнут мерещиться, если не возьмешь себя в руки. Билл просто чем-то занят».

Она хотела встать, выйти на палубу и посмотреть, что там происходит. Но у нее не было сил.

Снаружи стонал ветер. Джейн достала еще одну сигарету и услышала мягкий перестук шагов на палубе. И снова стало тихо.

Она рывком поднялась на ноги и оглядела каюту в поисках оружия. Внезапно она осознала, как это важно — иметь при себе оружие. Под руку не подвернулось ничего, кроме тупого кухонного резака. Она схватила его, потом, мысленно пристыдив себя, положила на место.

Грот-люк открылся. Джейн снова взялась за резак. Но это был Билл. Он спустился по лестнице и сел на свою койку.

— Сделаешь кофе? — попросил он.

Она подкачала примус:

— Где ты был так долго?

— Ветер усиливается, — сказал он. — Я подготовил к отдаче второй якорь и закрепил канат петлей на битенге. На всякий случай.

— Ох, — вздохнула она. — Я слышала, как гремит цепь… Билл, пожалуйста, давай уплывем отсюда!

— Неплохо бы, — кивнул он. — Не доверяю я местному грунту.

— Значит, отплываем?

— Милая, — сказал Билл, — это просто невозможно. Ветер дует с моря и гонит большие волны. В таких условиях искать фарватер очень рискованно.

— Он огражден буями.

— Конечно. Но буи не подсвечены. Даже с мощным прожектором мы будем искать их бог знает сколько времени. Пропустим один буй — и нас снесет на Ладронес.

— Мы можем двигаться медленно, у нас же есть мотор.

— Предположим, мы вышли в море. Сейчас барометр падает, и ветер уже пять баллов. Мы будем бороться с ветром, он станет сносить нас к берегу, а потом вдобавок может начаться шторм.

— И все-таки, — упрямо сказала Джейн.

Билл посмотрел на нее с восхищением:

— Знаю, ты готова отплыть немедленно, и ничто тебя не остановит. Это твоя черта, милая: такие мелочи, как ветер и море, тебе нипочем.

— Значит, решено?

Он пожал плечами:

— Это небезопасно, но мы, я уверен, справимся. Нам уже случалось попадать в шторм. Если ты говоришь, что надо сниматься с якоря, — снимемся. Просто помни о том, что нас ждет.

Теперь, когда он перестал сопротивляться, ее решимость куда-то исчезла. Джейн налила кофе в кружки и прислушалась к вою ветра, колыхавшего снасти. Она представила себе, как их яхта будет идти по узкому фарватеру в поисках буев, отмечающих безопасный проход.

— Нет, — внезапно сказала она. — Давай останемся. Я сглупила. Думаешь, нам понадобится второй якорь?

— Надеюсь, нет, — ответил Билл. — Мне не нравится идея затаскивать потом наверх это чудовище весом в тридцать килограмм.

Он взглянул на часы:

— Почти полночь. Восход в пять двадцать. Постараемся отплыть с первыми лучами солнца.

— Отлично. — Джейн передала ему кружку с кофе. — Билл, как жаль, что на борту нет револьвера!

— Мне тоже, — признался Билл. — Но он тут наверняка заржавел бы. Допивай — и давай спать.

Они выпили кофе. Билл погасил керосиновую лампу и улегся на койку. Ветер завывал в вантах, и волны бились о борт.

Вдруг Билл приподнялся на локте и начал напряженно прислушиваться.

— Но почему грести должен я? — спросил Пепе.

— Потому что тебе полезно упражняться, — ответил Хуан.

На пристани никого не было, она тонула во тьме, только над ледником горела одна-единственная лампа. В полумраке на северном конце причала они нашли три лодки, и Хуан выбрал самую сухую. Он уселся на корме, Эмилио — на носу. Пепе закатал рукава и начал грести.

Хуан сразу же объявил, что лучше б ему грести самому. Тяжело дыша, Пепе умудрялся то и дело шлепать веслами по воде. Хуан прочел ему короткую лекцию о том, что весла надо погружать глубоко и налегать на них равномерно, но за одну ночь из человека моряка не сделаешь. Особенно если этот человек — Пепе.

Они неспешно плыли к заякоренной яхте. На ее носу горел одинокий фонарь, и тускло светилась изнутри каюта. Когда до яхты было уже рукой подать, свет в каюте погас.

— Что это значит? — спросил Эмилио.

— Не переживай, — сказал Хуан. — Там всего-то один мужчина, и тот без оружия.

— Но если он начнет звать на помощь…

— Ему не перекричать ветер, даже если кто-то и стоит на причале. Теперь слушайте. Пепе, греби к корме яхты, к ее задней части, понял? Эмилио, ты идешь первым. Возьми с собой веревку и привяжи нашу лодку к чему-нибудь, только не слишком крепко. И смотри не споткнись там!

Эмилио улыбнулся — широко, как зевают кошки.

— Пепе, ты пойдешь вторым. Видишь открытый люк ближе к носу?

— Как я его увижу? Я же гребу.

— Замри на секунду и посмотри. Видишь? Ну вот. Пойдешь к нему осторожно, ничего не задевая, и залезешь внутрь. Мы с Эмилио спустимся в каюту через главный люк, он ближе к корме. Зайдем с обеих сторон каюты, поняли?

Эмилио кивнул. Пепе спросил:

— Когда я увижу мужчину, мне стрелять?

— Нет, — отрезал Хуан. — Стрелять будем, когда придет время. Выстрел могут услышать на берегу. Кроме того, ты рискуешь попасть в одного из нас.

— Но мы не можем оставить их в живых, они потом все расскажут, — сказал Пепе.

— Мы их прикончим. У Эмилио есть нож. Мы почти добрались.

Рыбацкая лодка стукнулась о борт американской яхты. Почти сразу они услышали мужской голос, спросивший по-английски: «Кто здесь?»

— Давайте живо, — шепнул Хуан. Эмилио прыгнул на борт, зажав фалинь в зубах, и поспешил к ближайшей скобе. Пепе, ворча, перетащил пузо через бортик и заковылял следом.

— Que pasa?! — крикнул американец из темной каюты. — Quien es?![387]

Хуан уже был на борту, а Пепе торопился к открытому носовому люку. Хуан вытащил револьвер и услышал щелчок: это Эмилио достал и раскрыл нож.

— Вперед! — приказал Хуан. Вместе они устремились к люку.

Что-то со свистом рассекло воздух. Хуан дернулся, отпрянул в сторону, и его голова врезалась в гик. Он споткнулся, но удержался на ногах и ринулся догонять Эмилио.

Эмилио добежал до люка, открыл его и стал спускаться, держа нож низко, чтобы сразу ударить или отразить удар. Вдруг послышался скрип, потом шипение. Из тьмы каюты с напором хлынула струя жидкости и ударила Эмилио в лицо. Эмилио закричал, упал на спину и начал тереть руками глаза. Хуан замер у люка: он понял, что мужчина в каюте пустил в ход огнетушитель.

Оттащив Эмилио обратно в кокпит, Хуан быстро вытер ему лицо. Пистолет он положил рядом и все время поглядывал на лестницу.

— Ты как? — спросил он Эмилио.

— Мои глаза!

— Спокойно, — сказал Хуан. — Он же не в упор в тебя прыснул? Это химические пары. Все пройдет. Не вздумай тереть глаза слишком сильно.

Эмилио застонал и вдавил кончики пальцев в кожу лба. Хуан нашел в углу кокпита резервуар с водой, зачерпнул горсть и промыл ему глаза. Рядом с носовым люком загремела цепь.

Пепе не без труда протащил себя через люк. Оказавшись внутри яхты, в полной темноте, он уперся ногами в уложенную цепь. Сойти с нее бесшумно было невозможно, и Пепе решил, что двигаться надо быстро. Он нырнул было во мрак, но цепь, висящая над люком, больно ударила его по лицу.

Он выругался и услышал, как в каюте тихо переговариваются мужчина и женщина. Внезапно напасть на них не удалось, теперь они вооружаются. И у них наверняка есть револьвер.

Пепе с яростью оттолкнул цепь и шагнул вперед. Раздался страшный грохот. Должно быть, он что-то сдвинул, и теперь цепь скользила наверх, исчезая в люке. Пепе услышал громкий всплеск — это ударился о воду якорь.

Цепь ползла мимо все быстрее, следуя за якорем через клюз и задевая края люка. Моток под ногами дернулся, Пепе шагнул в сторону и почувствовал, как звенья цепи сомкнулись вокруг лодыжки. Он дернул ногой, пробуя освободиться. Цепь заскользила еще быстрее. Она тащила ногу за собой в люк, и Пепе потерял равновесие.

Падая, он выбросил вперед обе руки. Револьвер куда-то отлетел, зато цепь перестала двигаться. Наполовину оглушенный, Пепе пытался нащупать оружие, его рука шарила по половицам, но натыкалась лишь на свернутую парусину.

Дверь распахнулась. В полумраке он увидел темную каюту и лестницу на другом ее конце — оттуда должны прийти Хуан и Эмилио. Лестницу заслонил силуэт. Пепе понял, что это молодая блондинка.

Она ударила его чем-то тяжелым, и Пепе разом втянул голову в плечи. Пальцы нащупали ствол револьвера, полупогребенного под парусиной. Пепе схватил его и перевернул, взявшись за рукоятку.

Вдруг его окутало что-то белое, причем так внезапно, что он завизжал от ужаса. Между ним и женщиной возник туман, или пар, или что-то вроде облака. Белизна сгущалась, слоями надвигаясь на Пепе. Он вслепую выстрелил в облако и понял, что задыхается. Такого тумана он еще не видывал. В тумане не было воздуха, Пепе не мог вздохнуть.

Он выронил револьвер и потянул за цепь, обвившую лодыжку. Цепь немного поддалась. Он потянул снова и неожиданно высвободил ногу, но дышать по-прежнему не мог. Туман становился гуще, обволакивал со всех сторон. Пепе выпрямился, стукнулся головой о низкий потолок и опустился на корточки. Потом осторожно опять поднялся и принялся нащупывать края люка. Его легкие расширялись и сокращались короткими, болезненными рывками, пытаясь найти воздух в безвоздушном тумане. Пепе выпучил глаза и высунул язык. Белизна начала отступать. Пепе почувствовал, что падает в глубокий колодец, но тьма сомкнулась над ним прежде, чем он достиг дна.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил Хуан.

— Да, но не много. Что случилось?

— У них есть другой огнетушитель, — сказал Хуан, не сводя глаз с носового люка, из которого валил густой белый туман. — С углекислотой. Они направили струю на Пепе.

Эмилио пошатывался, глаза у него слезились. В руке он все еще сжимал нож.

— Давай так, — решил Хуан. — Я с одной стороны лестницы, ты — с другой. Американец не сможет остановить струей нас обоих. Если ты увидишь его первым, бросай нож. Если я — застрелю гада. Уж слишком он опасен.

— Я порежу его на кусочки, — пообещал Эмилио. — И его бабу тоже.

— Будем осторожны, — сказал Хуан. — Он опасен. Опасен даже без револьвера.

Замерев по разные стороны прохода, они пристально вглядывались во тьму. Какой-то предмет вылетел из каюты и, никого не задев, отскочил от стены кокпита. Это был пустой огнетушитель.

Они снова подались вперед. В каюте что-то шевельнулось. Эмилио занес руку и метнул нож. Человек внутри глухо застонал от боли.

Американец ранен! Эмилио побежал по лестнице, на ходу открывая бритву. Метнулся вниз и почувствовал, что последняя ступенька уходит из-под ног. Пошатнувшись, он выронил бритву, схватился обеими руками за верхний край люка и повис на нем, загораживая Хуану дорогу. Американец ударил Эмилио в живот. Тот разжал пальцы и, падая, сгруппировался, чтобы мягко приземлиться на ноги.

Но приземлился он не на пол, а на замасленный маховик, которого не было видно из-за ступеньки. Эмилио поскользнулся, грохнулся спиной на запальные свечи и заорал: они врезались в его тело, как четыре тупых копья. Он попробовал встать, но ноги не слушались. Эмилио вообще их не чувствовал — одна из свечей пробила основание его позвоночника.

Хуан стоял на лестнице, наставив револьвер на тьму, и ждал. Он всегда знал, что Пепе кретин, а Эмилио лишь малость поумней. Им нужно было зарубить на носу: когда на маленькой яхте собирается столько людей, нельзя бегать и суетиться, даже если ты вооружен. Здесь слишком много всякой дряни, о которую можно споткнуться — и которую можно использовать для самозащиты. Они действовали неуклюже, а Эмилио к тому же не хватило терпения. В одиночку Хуан сделает то, чего не смогли сделать эти идиоты. Он будет ждать столько, сколько понадобится.

Бледное пятно на полу каюты пошевелилось и стало медленно подниматься. А вот и американец.

Хуан прицелился, заметив, что в руке у американца что-то есть и эта рука направлена на него, Хуана. Нож? Еще один огнетушитель? Да без разницы. Этот гринго уже, считай, мертв.

Палец Хуана лег на спусковой крючок, как вдруг предмет в руке американца взорвался. Тьму прорезал алый всполох, что-то ударило Хуана в грудь. Сокрушительный удар, хуже, чем от 45-го калибра. Хуана отбросило назад в кокпит. Сбитый с толку, он из последних сил ощупал рваную дыру в груди. Господи, ружье! Американец подстрелил его из ружья!

Бессмыслица. У американца не было оружия. Что произошло, откуда рана? Хуан не мог понять. Он судорожно пытался найти ответ, но вскоре его замешательство померкло, а потом и вообще стало пустотой. Он умер.

Билл и Джейн сидели на палубе. Джейн продезинфицировала ножевую рану на левом плече Билла и неумело перевязывала ее бинтом из аптечки.

— У нас опять гости, — заметил Билл.

Она обернулась:

— Да. Быстро плывут. Думаешь, это…

— Расслабься. Это полицейский катер. Видишь, какой прожектор?

Билл хотел подняться, но она остановила его:

— Сиди смирно, дай мне закончить… Знаешь, нам очень сильно повезло.

— Я бы не назвал это везением, — возразил Билл. — Если разобраться, яхта — целый плавучий арсенал. Пытаться захватить ее в темноте — все равно что атаковать защищенную крепость.

— Но если бы их было не трое, а четверо…

— Мы бы все равно справились, — твердо сказал Билл. — Надо просто с умом использовать то, что имеешь под рукой.

Он взглянул на тяжелый предмет у себя за поясом, формой напоминающий большой револьвер.

— Теперь нам нужно рассказать все полиции, — сказал он. — И это будет нелегко. Как я объясню им на плохом испанском, что огнетушители и якоря могут превратиться в смертоносное оружие? И как им втолковать, что ракетница может сработать не хуже ружья?

Пусс-кафе

— Вот это, я понимаю, шедевр! — воскликнул Хэдден.

— Я знал, что тебе понравится, — откликнулся Догерти, огибая гору багажа и опуская поднос на журнальный столик.

На подносе стояли два высоких узких бокала, а в них — полосатый напиток: пусс-кафе, слоистый коктейль, радующий глаз сочетанием шести разноцветных жидкостей, не смешивающихся из-за разной плотности — если, конечно, наливать их твердой рукой. Яркое легкомысленное напоминание об ушедшей эпохе, тема для веселой болтовни с танцовщицами, любившими, к отчаянию барменов, заказывать пусс-кафе в пафосных барах двадцатых годов. Тигр среди напитков, окрашенный снизу вверх в красную, желтую, фиолетовую, белую, зеленую и янтарную полосы. Выпивка для шумных вечеринок. Выпивка для развлечения.

— Красота-то какая! — продолжал восхищаться Хэдден. Мелкие и правильные, словно у херувима, черты лица придавали ему, несмотря на высокий рост, сходство с мальчишкой. Догерти протянул бокал, и Хэдден отхлебнул от верхнего слоя.

— Бренди?

— Точно, — подтвердил Догерти. — Настоящее пусс-кафе — это приключение, вылазка в неведомое, путешествие от обыденности к чуду. Конечно же, верхним слоем может быть только бренди. Нравится?

— Бренди превосходный, — оценил Хэдден. — Просто замечательный. Знаешь, я рад, что нам удалось вот так встретиться.

— И я рад, — не стал спорить Догерти. — Давненько мы не выпивали вместе.

— Шесть лет, — задумчиво протянул Хэдден. — По полоске на каждый год. Уж не потому ли ты выбрал пусс-кафе? Долгий срок. — Его детский лобик прорезала морщина. — Слишком долгий.

— А прежде чем встретимся и выпьем снова, пройдет и того дольше, — добавил Догерти.

— Пожалуй, — согласился Хэдден, приканчивая бренди. Он бросил взгляд на сияющие алюминием чемоданы, сложенные стопкой рядом с огромным старым кофром. — Да уж, долгонько это будет… если только ты не найдешь способ навестить нас в Уругвае.

— Может, и найду, — заметил Догерти. — Попробуй следующий слой.

Хэдден кивнул и пригубил зеленую тигриную полоску. Облизнул губы, мгновение размышлял, затем предположил:

— Шартрез?

— Правильно, — одобрил Догерти. — А ты разбираешься в напитках, приятель!

— Нет, погоди, я серьезно, — настаивал Хэдден. — Почему бы тебе к нам не приехать?

— Буду счастлив. А вот ты уверен, что вы с Люсиль обрадуетесь моему визиту?

— Конечно уверен! — воскликнул Хэдден. — Слушай, Томми, вся эта ерунда давно позади. Шесть лет прошло, в конце-то концов.

— Я зла не держу, — заверил Догерти. — Но вот ты и Люсиль…

— А мы вообще на тебя не сердились, — заявил Хэдден. — Нисколько! Томми, в Дартмуте мы с тобой были добрыми друзьями. Неужели не сможем подружиться снова?

— Я очень этого хочу, — сказал Догерти. — Потому-то тебе наконец и позвонил. Конечно, я не знал, что ты покидаешь страну, да еще и так скоро.

Хэдден пожал плечами:

— Я бы вообще предпочел никуда не ехать. Но отец Люсиль оставил ей столько земли — две тысячи гектаров вроде. В Уругвае! Ну вот мы и снялись с места со всеми пожитками. Спасибо, что предложил этот старый кофр. Знаешь, никак не могу представить себя плантатором…

— А мне бы понравилось, — заметил Догерти. — Что такое?

— Да вот, как раз добрался до следующего слоя, — объяснил Хэдден. — Белого, того, что под шартрезом. Чудненько! Не подсказывай, дай подумать… «Крем де Мант» — мятный ликер!

— Точно, — кивнул Догерти.

Хэдден забеспокоился:

— Надеюсь, Люсиль не станет ворчать, что я пью с утра.

— А мы ей не скажем, — предложил Догерти.

— Это будет трудновато. Она должна за мной заехать. Может появиться с минуты на минуту.

— Люсиль едет сюда? — удивился Догерти.

— Да. Я попросил ее встретиться здесь, у тебя, а не прямо на борту. Ты же не против?

— Конечно нет! Тогда мы попросту уничтожим улики. Пей, старина!

Под пристальным взглядом Догерти Хэдден попробовал четвертый, фиолетовый слой пусс-кафе и воскликнул:

— «Запретный плод»!

— А? — встрепенулся Догерти, едва не уронив собственный бокал.

— Этот слой! «Запретный плод», верно?

— Нет. Отгадывай снова.

Хэдден расправился с остатками четвертого слоя:

— Ежевичный ликер?

— Фиалковый. «Крем де Иветт».

— Замечательно! — восхитился Хэдден. — Ты прав, пусс-кафе — и впрямь путешествие от обыденности к чуду. Есть там еще чудеса в загашнике?

— О да, — заверил Догерти.

— Удивительно. — Хэдден поднес полосатый бокал к свету. — Следующий слой похож на желтый шартрез, а последний, красный, — должно быть, гренадин. Угадал?

— Да ты выпей, тогда и узнаешь, — подначил его Догерти.

Хэдден отхлебнул от пятого слоя.

— Желтый шартрез, — произнес он и поставил бокал.

— Ты же на этом не остановишься, надеюсь? — В голосе Догерти зазвучало странное беспокойство.

— Пожалуй, придется. — Хэдден вытер лоб. — Я сегодня не завтракал, а эти ликеры здорово ударяют в голову. Отплываем в час, боюсь, как бы не затошнило.

— Ерунда, — махнул рукой Догерти. — Хороший коктейль никому не повредит. К тому же ты так и не добрался до главного чуда.

— Это гренадин.

Догерти улыбнулся и покачал головой:

— Выпей и увидишь.

— Старина, мне и впрямь хватит, — возразил Хэдден и хотел было встать, но Догерти удержал его.

— Знаешь, — начал Догерти, — я хотел навсегда покончить с той ссорой шестилетней давности. Если честно, я здорово повозился, прежде чем соорудил эту шестислойную прощальную выпивку. Испортил три штуки, прежде чем смекнул, как надо наливать. Знаю же, ты любишь все новенькое… Но раз не хочешь — не пей. Наверное, я просто сентиментальный дурак.

— Ничего подобного! — вскричал Хэдден, хватаясь за бокал. — Будем снова друзьями, Томми. Наша тогдашняя стычка — такая глупость! Просто не повезло, что мы оба взялись ухаживать за Люсиль. Такие вещи способны разрушить самую крепкую дружбу.

— Она выбрала тебя, — сказал Догерти.

— Да. Похоже на то.

— Похоже? Господи, парень, да ты шесть лет как на ней женат!

— Знаю. Я просто хотел сказать… Откровенно говоря, Томми, если б ты тогда не разобиделся, она вполне могла выбрать тебя.

— Думаешь? — удивился Догерти, поглядывая на часы.

— Точно, — кивнул Хэдден, отпивая желтый шартрез. — Ты тогда выглядел как капризный испанский гранд, и она была совершенно тобой очарована. Но ты же не хотел соревноваться. Замкнулся в своей величественной надменности, и приз достался малышу Хэддену. Э, да я как будто пьян?

— Конечно нет, — сказал Догерти, глядя, как Хэдден приканчивает желтую полосу.

— Что я говорил? Надеюсь, ничего обидного. Стоит мне перебрать, как я начинаю вредничать. Может, лучше остановиться, пока я еще в себе?

— Допивай! — приказал Догерти.

Пропел дверной звонок. Догерти поспешно встал и отворил дверь. Вошла молодая блондинка с красивым решительным лицом.

— Люсиль, — поприветствовал ее Догерти.

— Привет, Томми, — отозвалась Люсиль. — Рада, что вы помирились. Но зачем было поить моего мужа?

— Я не пьян, — твердо сказал Хэдден. — Может, слегка под мухой. Билеты у тебя?

— Билеты, паспорта, все, что нужно, — подтвердила Люсиль. — Что это ты пьешь?

— Остатки пусс-кафе, — объяснил Хэдден. — Идея Томми. Наверху все обычное, а в самом низу — чудо.

— Что? — переспросила Люсиль.

— Теория старины Томми, — растолковал Хэдден. — Начинаешь с обыкновенного, потом спускаешься вниз по полосатым кольцам, в неведомые земли, где бродят невиданные звери и манят тайные удовольствия. Ну, ты только послушай!

— Очень поэтично, — признала Люсиль. — Но нам надо успеть к отплытию.

— Пусть уж допьет до дна, — запротестовал Догерти.

— Люсиль, — выговорил Хэдден, — может, попробуешь? Выпей, милая! Вся обыденность досталась мне, а тебе — чудо.

— Звучит заманчиво, — заметила Люсиль.

Догерти быстро моргнул, словно его что-то встревожило.

— Очень заманчиво, — продолжала Люсиль. — Но ты же знаешь, я пью только скотч.

Хэдден отхлебнул от последнего, красного слоя.

— Похоже на сливовый бренди, — проговорил он. — Но… не совсем. Здесь есть горечь и почему-то металлический привкус. — Он ослабил узел галстука. — Пожалуй, я не…

— Давай быстрей, — поторопила его Люсиль. — До отплытия у нас меньше часа.

Хэдден покорно допил последний слой, и бокал выпал из его руки. Он смотрел, как Люсиль расстегивает пряжки на огромном кофре, а Догерти ей помогает. «Зачем они открывают кофр?» — вплыла в голову сонная мысль. Ответ приходил медленно, а сознание ускользало очень быстро.

— Поторапливайся, — обратилась Люси к Догерти. — До отплытия у нас меньше часа.

Свенгали из Вестчестера

Я — человек рассудительный, не склонный к поспешным выводам. Я не смеюсь над тем, во что верят другие, потому что могу быть не прав, хоть это и маловероятно. И все же небольшая вероятность этого существует, поэтому к увлечениям других людей я отношусь уважительно. Но однажды от меня потребовалась решительность и быстрота действий, потому что дело касалось Хелен.

В тот день, вернувшись с работы в обычное время, я первым делом прошел на кухню и поцеловал Хелен в шею. У Хелен прелестная шея, и ей нравится, когда я так делаю. На этот раз она выглядела озабоченной.

— Как прошел обед? — спросил я. Я отношусь к тому типу мужей — и горжусь этим, — которых волнуют интересы жены: благотворительные обеды, церковные ярмарки, выставки цветов и заседания школьного совета.

— Я на него не пошла, — ответила Хелен.

— Почему? — Я знал, что она целый месяц готовилась к этому событию.

— Настроения не было. — И Хелен поспешно отвернулась к кастрюльке с бобами на плите. Она закончила колледж, но хитрить так и не научилась: если она пытается что-то скрыть, это бросается в глаза так же, как котенок на выставке собак.

— Давай-ка начистоту, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Я вообще никуда не выходила. Просто сегодня не очень хороший день.

— Почему?

Она ответила не сразу.

— Профессор Маркони посоветовал не выходить сегодня из дома, — пробормотала она и зачастила: — Сказал, что для Близнецов сегодня плохой день, возможны несчастные случаи. Марс — в Доме Луны, а Сатурн… — Хелен запнулась, увидев на моем лице страдальческое выражение.

— Обсудим это после ужина, — сказал я и ушел в гостиную.

Два месяца назад в нашей части Вестчестера открылась цыганская чайная. Типичное такое заведение с сатиновыми занавесками, медными чайниками, фальшивой мебелью якобы эпохи Тюдоров и прорицателем, которого звали профессор Маркони.

На Хелен и некоторых ее подруг профессор произвел неизгладимое впечатление. Ну что тут скажешь? Умеют предсказатели судьбы производить впечатление на женщин! Новое увлечение жены я счел вполне безобидным, вроде бриджа или телешоу, и лишь согласно кивал, выслушивая рассказы о сверхъестественной проницательности профессора Маркони.

Но Хелен зашла слишком далеко. Она появлялась там, по меньшей мере, раз в неделю. Наши книжные полки оказались забиты гороскопами, сонниками, картами Таро и прочей дребеденью из той же серии. А теперь дошло до того, что шарлатан диктует Хелен, как себя вести. По сути, он управляет ею! Свенгали[388] сделал мою жену своей Трилби! Нет, это не вписывается ни в какие рамки!

Мое терпение лопнуло, я рассердился. Конечно, я человек рассудительный, но у всего есть предел. По профессии я проектировщик, конструирую самолеты и работаю с конкретными фактами. Представьте себе, что наши самолеты не полетят на «Тернер Авиашоу» только потому, что Венера заняла доминирующее положение. Или что нашим расчетам можно доверять только до тех пор, пока Марс в Доме Луны. Или еще какое-нибудь мракобесие в том же роде.

В Вестчестере профессор Маркони воскрешал суеверия. Он перешел границы разумного. И я должен был что-то с этим сделать.

После ужина, призвав на помощь Ее Величество Логику, я приступил к развенчанию мистики предсказаний. Как человек образованный, я применил научный подход. Я говорил о распределении Гаусса применительно к узорам на чайных листьях, об астрономических нелепостях, свойственных астрологии. Подробно рассказал о коэффициентах преломления в случае хрустальных шаров и закончил объяснением математической теории вероятности на примере карт Таро.

Выдохшийся, но довольный, я откинулся в кресле и спросил:

— Ну, что скажешь?

— Я пропустила любимую передачу, — холодно ответила Хелен. Она терпеть не могла, когда ее поучают.

— Ты поняла, о чем я говорил?

— Конечно, — сказала Хелен. — Я не суевернее тебя. Но профессор Маркони — это совсем другое.

— Не спорю, он человек проницательный, — согласился я, — но методы предсказателей хорошо известны. Они изучают внешность клиента, его одежду, голос, манеру речи. Потом начинают говорить нечто туманное и расплывчатое, пока методом тыка не попадают в точку. И тогда…

Хелен упрямо покачала головой:

— Предсказания профессора Маркони основаны не на внешности. Почему бы тебе самому не сходить и не убедиться?

И тут меня осенило. Я подождал, пока мысль обретет ясную, законченную форму. Определенно, это сработает.

— Возможно, — медленно начал я, — что через тебя он знает обо мне если не все, то многое. Поэтому проверка будет нечестной. Но я позову друга.

— Какого друга?

— Ты с ним не знакома. Так мы исключим возможную утечку информации через тебя к Маркони.

— Я думала, что знакома со всеми твоими друзьями, — сказала Хелен с подозрением.

— Этого ты не знаешь. И если Маркони понесет чепуху…

— Он не может нести чепуху!

— А если понесет?

— Посмотрим, — сказала Хелен.

Откинувшись в кресле, я развернул газету и позволил себе улыбнуться. Рациональный подход способен решить любую проблему. А я рационален. Как минимум.

Мы договорились встретиться в чайной в субботу в полдень. Когда мы с другом вошли, Хелен и профессор уже сидели за столом. Хелен казалась немного испуганной. Профессор Маркони — на вид лет пятидесяти, с маленькой шарлатанской бородкой — был одет во все черное. Казалось, происходящее его забавляет.

Я представил им Ричарда Дейка.

Маркони внимательно осмотрел моего приятеля, но тот и так был весь как ладони. Очень высокий, худощавый, неопределенного возраста. Не новый, но первоклассный твидовый костюм хорошо отутюжен. Галстук повязан изящно, с намеком на щегольство. На пальце — перстень с печаткой, но герб на ней неразборчив.

Мы пили чай, и светлые, похожие на бусинки глаза Маркони перебегали со скромного и честного лица Дейка на его жидкие каштановые волосы, на серые глаза в обрамлении редких ресниц, на жилистые, но не мозолистые руки. Профессор сосредоточенно вслушивался в легкую картавость Дейка.

Наконец Маркони заговорил. Должен признаться, это был впечатляющий спектакль. Потому что он начал с меня.

— Вас, — сказал он, — ждет время испытаний и тяжелой работы. Желаю вам удачи.

Потом он повернулся к Дейку.

Он сказал, что Дейк — человек с образованием родом из Уэст-Кантри[389]. Что дела его обстоят не лучшим образом и что он подумывает сменить род деятельности. Маркони не отрывал взгляда от моего друга, но даже каменная стена сказала бы ему больше. Ни один нерв не дрогнул на лице Дейка, ни один мускул не шевельнулся.

Сделав из этого собственные выводы, Маркони добавил, что Дейк — человек железных нервов и недюжинной выдержки, стойкий к ударам судьбы и невзгодам. Будучи сильной, цельной личностью, он добьется успеха на поприще служения обществу и будет вознагражден за свои труды.

Дейк и бровью не повел.

Маркони закончил, мы поблагодарили его и вышли. Едва мы оказались на улице, Хелен спросила:

— Ну, что скажешь?

— Профессор ошибся в некоторых деталях, — заметил я. — Например, у мистера Дейка нет образования.

Дейк усмехнулся. Хелен выглядела очень удивленной.

— Кроме того, мистер Дейк не из Уэст-Кантри, — сказал я. — Где вы родились, мистер Дейк?

— В Манчестере.

— А где прожили большую часть жизни?

— В Лондоне.

— Но ваш акцент… — начала Хелен.

— Немного картавости в моей профессии не помешает, — ответил ей Дейк.

— Я наткнулся на мистера Дейка в Ист-Энде[390], — сказал я Хелен. — В Уайтчепеле, если быть точным. Он спал у входа в какое-то здание.

Хелен нахмурилась, но ничего не сказала.

— Так и есть, я бездомный, — подтвердил Дейк, улыбаясь широкой и глупой улыбкой. Вся сдержанность, которую он напустил на себя по моей просьбе, вмиг улетучилась. — Бродяга, довольный жизнью.

— О! — наконец вымолвила Хелен. — Отвратительно! Это нечестно!

— Все вполне справедливо, — возразил я. — Профессор Маркони читает судьбы людей — ты помнишь? — не по внешности!

Я извлек из бумажника пару купюр:

— Мистер Дейк, благодарю вас. Костюм можете оставить себе. Туфли тоже. Скажите, а что вы сделаете с деньгами?

— А что с ними делать? Напьюсь до поросячьего визга.

Он повернулся и весело зашагал прочь.

Домой мы с Хелен возвращались молча.

Итак, моя идея сработала. Хелен выбросила сонники, сожгла карты Таро и раздала гороскопы. Через несколько дней она даже простила меня.

Мы вернулись в рациональное существование. И я было решил, что история закончилась. Но на прошлой неделе ко мне в офис пришел человек — высокий, худощавый, с твердым взглядом, в не новом, но очень приличном костюме. Это был Дейк. Я осторожно пожал ему руку.

— Пришел дать вам дельный совет, — заявил Дейк.

— Правда?

— Да. Вы производите впечатление человека современного и дальновидного. У вас отличная машина и полон дом бытовой техники. Так?

— Хм, — сказал я неопределенно.

— Безусловно, так. Однако, бегло осмотрев этот офис, я заметил, что вы пользуетесь старомодными методами обработки и хранения документов, древними печатными машинками и ненадежными системами связи…

И тут я догадался, что Дейк продает офисное оборудование.

— Что с вами произошло? — спросил я.

— Сэр, после того как мы расстались, я задумался над словами предсказателя. И, знаете, я решил, что он прав! — Дейк слегка покраснел и отвел глаза. — Я хочу сказать, что в глубине души я и правда человек железной воли и решимости. Просто не проявлял их за ненадобностью. Я ломал над этим голову два дня и в итоге не стал тратиться на выпивку. Вместо этого купил много еды и начал искать работу.

— С ума сойти, — пробормотал я. — Ну и как идут дела?

— Грех жаловаться, — ответил Дейк. — У меня такое чувство, будто я выполняю важное общественное дело. Просто удивительно, как много в нашем современном городе старомодных офисов. Взять хотя бы ваш.

Дейк объяснил управляющему и бухгалтеру, сколько денег они сэкономят, если купят соответствующее оборудование и технологии. Его аргументы в сочетании с акцентом уроженца Уэст-Кантри подействовали безотказно. Он представлял известную, надежную компанию и без труда заключил контракт.

Я проводил его до выхода.

— Но это абсурд, — сказал я. — Никак не приду в себя. В остальном-то Маркони ошибся…

Дейк покачал головой:

— Я проучился в колледже два года, но потом бросил.

— А Уэст-Кантри…

— В глубине души меня всегда тянуло на юго-запад, — безмятежно пояснил Дейк. — Когда-нибудь я там обоснуюсь.

И он ушел.

Естественно, Хелен я ничего не сказал: женщины склонны делать необоснованные выводы. А вот у меня логический склад ума, поэтому я вернулся к профессору Маркони.

Возможно, с рациональной точки зрения это и выглядит глупо. Но прямо сейчас я должен закончить свою историю и приступить к работе. У нас тут приключился локальный кризис: наш завод остановился из-за одной проектировочной проблемы. Но все в моих руках, потому что сегодняшний вечер благоприятен для решения проблем — в особенности для Козерогов, таких как я!

Влюбленный

Вряд ли можно в целом мире найти человека, влюбленного так же глубоко и безнадежно, как несчастный Джонни Дикс. Он угрюм и замкнут, весьма неуклюж и как будто даже малость не в себе, но имеет крепкую деловую хватку. На свою беду, он полюбил Джейн Дэвис, первую красавицу в тех краях, чей ум, между прочим, нисколько не уступает красоте. Злые языки говорят о ее бессердечности, сама же она клянется, что с самого начала изо всех сил пыталась охладить пыл Дикса, а потому в трагической развязке этой истории можно винить лишь его маниакальную страсть.

Джейн на протяжении пяти лет отвечала отказом на предложения Дикса. Потом он полгода не показывался ей на глаза, а когда показался, она согласилась провести с ним день — при условии, что докучливый ухажер раз и навсегда оставит ее в покое. Джейн утверждает, что при каждой новой встрече Джонни наводил на нее все больше страху, но верится с трудом — каждый в тех краях вам скажет, что эта девушка не робкого десятка.

Дикс повел ее на прогулку по недавно приобретенному поместью. Его бизнес шел в гору, тогда как с любовью дело было просто швах. Обуреваемый отчаянием и горькой тоской, он сделал последнее предложение — и, разумеется, получил привычный отказ.

И тогда он пришел в бешенство. Джейн, по ее словам, запомнила лишь, как неловкие, но могучие лапищи схватили ее за горло — и в тот момент от красоты и ума для нее не было никакого проку.

Очнувшись, девушка обнаружила, что находится в пещере. К ней тянулась длинная тяжелая цепь, крепившаяся на лодыжке с помощью массивного старинного замка́. В тусклом сиянии свечей Джейн увидела Дикса: он сидел, привалившись спиной к ближайшему валуну.

Девушка осмотрела свои оковы и приказала:

— Немедленно сними!

— Этому не бывать, — отозвался Дикс. — Я очень долго готовил твое похищение. Мы находимся в моей усадьбе, об этом подземелье не ведает ни одна душа. Никто не найдет здесь тебя. И меня тоже.

Джейн осмотрелась: в пещере хранился огромный запас консервов, книг, фонарей и лекарств. Поблизости виднелся глубокий пруд с чистой водой. В общем, наличествовало все необходимое для длительного проживания.

А еще она поняла, что Дикс окончательно спятил.

— Припасов хватит на тридцать лет, — пояснил Джонни. — Я не торопился, очень тщательно все распланировал. Джейн, сейчас ты ненавидишь меня, это вполне естественно. Не беда, стерпится — слюбится. Я готов ждать хоть год, хоть два…

И Дикс эффектно помахал другой цепью, такой же длинной, как у Джейн, и пристегнутой к вмурованному в стену пещеры кольцу. Второе кольцо он примкнул к собственной ноге, а ключ бросил в пруд. После чего снова уселся и сложил на груди руки, всем своим видом демонстрируя, что готов ждать целую вечность. И Джейн, рассказывая о своем похищении, непременно подчеркнет этот момент — ох и перепугалась же она тогда!

На вопрос, как ей удалось сбежать, Джейн ответит, что это было несложно. Дикс сидел, сидел да и уснул, а пленница одолела замок с помощью заколки для волос и на цыпочках выбралась из пещеры.

— А что случилось с Джонни Диксом? — обязательно поинтересуется кто-нибудь, и Дженни пожмет плечами:

— Почем я знаю? Наверное, выбрался вскоре после меня, но с тех пор на люди не показывается, слишком стыдно ему. Просто бросить его в пещере я не могла: он хоть и душевнобольной, но шанса на спасение заслуживал. И я, уходя, положила рядом с ним заколку… Надеюсь, этому увальню она пригодилась, — непременно добавит Джейн. — Заколки для волос требуют изрядной ловкости рук.

Как на самом деле пишут профессионалы

Подобно большинству писателей-фантастов, сначала я был запойным читателем. Несколько позже, будучи уже не только фэном, но и начинающим амбициозным автором, я пожелал узнать: а как на самом деле работают писатели-профессионалы? Как они вынашивают идеи, рож дают сюжеты, преодолевают всяческие трудности? Теперь, по прошествии двадцати пяти лет, я кое-что знаю об этом.

В том, что касается подхода к своей задаче, писатель-профи — неисправимый индивидуалист. Если вы принадлежите к мизерному числу везунчиков, для вас все относительно просто. Вы придумываете идею, она в свою очередь предлагает сюжет и героев, а после этого остается только сесть за пишущую машинку и выдать на-гора рассказ. Позволив ему отлежаться несколько часов, вы исправляете орфографические и грамматические ошибки и получаете сплошь исчерканную рукопись, которую в таком неряшливом виде отдавать в издательство нельзя — надо перепечатывать. Но наконец вы худо-бедно свое дело сделали.

Именно так я поступал на раннем этапе моей карьеры. Если бы меня спросили, что требуется для успешного написания рассказа, я бы ответил: создать серьезную проблему, отвести ограниченный срок на ее преодоление и пригрозить крайне тяжелыми последствиями, если герой не справится. Все легкие пути к достижению цели вы для него наглухо перекрываете. Бедняга предпринимает то и это, но любые усилия приводят лишь к тому, что он оказывается по уши в неприятностях; время на исходе, а он до сих пор не одолел злодея, не спас красавицу, не раскрыл тайну инопланетной цивилизации. И кажется, не миновать трагического конца, близится подлинная катастрофа. Но в самый последний момент вы бросаете ему спасательный круг.

Как это выглядит? А героя внезапно осеняет гениальная идея, и он справляется с проблемой тем или иным логичным способом, вполне адекватным ситуации, но почему-то ранее ускользавшим от его внимания. Если вы все проделаете на совесть, читатель воскликнет: «Ну конечно! Как же я сам не додумался?!» Останется быстренько оформить концовку, и дело в шляпе.

Таким вот прямолинейным подходом грешат многие мои ранние рассказы. Постепенно ко мне пришла утонченность, но вместе с ней пришли и сложности. Работа заметно тормозила, и надо было искать пути решения проблемы.

Я поинтересовался опытом моих коллег, их индивидуальными методиками. Например, Лестер дель Рей при знался, что сначала пишет в голове — слово к слову, предложение к предложению — и на эту умственную композицию тратит месяцы, а то и годы. Лишь когда произведение полностью созрело, он идет в свой кабинет (видели бы вы эту клетушку, оборудованную в его гостиной; чулан для швабры куда просторнее и чище), втискивается туда, с полки переносит себе на колени пишмашинку — все, он намертво прикован к рабочему месту. У него под рукой бумага, карандаши, сигареты, пепельница и вентилятор, чтобы не задохнуться. Лестер там как в поставленном на попа гробу — и от того, что он не покойник, ему нисколько не легче.

Филип Класс, более известный как Уильям Тенн, в ту пору изобрел немало способов повысить производительность труда. Делалось это в рамках борьбы с творческим кризисом, цепким и беспощадным, как боа-констриктор. Мы с Филипом часто и подолгу обсуждали наши писательские проблемы и однажды придумали метод, способный выручить двух авторов разом. Он был совсем прост и требовал лишь съемной квартиры, письменного стола, пишущей машинки и массивного дубового стула, оборудованного цепью и висячим замком. Трудиться предстояло по очереди. Скажем, пора писать рассказ Филу. Я приковываю его к стулу, конечно оставляя свободными руки, чтобы мог печатать, ухожу, не внемля мольбам и угрозам, и не возвращаюсь, пока он не сделает условленный объем добротной прозы. После этого я занимаю его место.

Нам так и не довелось поработать по этой схеме, — наверное, не представлялось возможным найти стул, достаточно прочный, чтобы удержать манкирующего своими обязанностями литератора. Зато мы испробовали нечто другое. Договорились ежевечерне за ужином встречаться в Гринвич-Виллидже и предъявлять друг другу машинописные страницы. Кто не выполнил дневную норму, с того десять долларов!

План выглядел стопроцентно надежным, но серьезнейшие препятствия не заставили себя ждать. Стыдно же показывать незаконченную вещь, по сути — неряшливый черновик! Тогда мы додумались выкладывать рукопись на стол текстом вниз. Но при такой процедуре как узнаешь, свежак тебе показывают или нечто пролежавшее несколько лет в столе? На протяжении недели каждый из нас приходил с новеньким рассказом, но не давал коллеге его прочесть и требовал верить честному слову. А потом, как-то спонтанно, но к вящему обоюдному удовольствию, мы вернулись к изначальной практике, то бишь к пространным беседам о писательских делах.

Шли годы, и мой творческий кризис разрастался вширь, ввысь и вглубь. И однажды я понял, в чем проблема. Это все из-за жёны! Надо что-то предпринять в ее отношении, и жизнь наладится.

Через два развода я понял: жёны тут ни при чем.

«Нью-Йорк! — осенило меня затем. — Это ты виноват! Да как можно работать в столь неуютной среде! Мне подавай теплое солнышко, блистающий морской простор, оливковые рощи и одиночество».

И я перебрался на остров Ибица. Снял трехсотлетний сельский дом на холме, с видом на Средиземное море. Там отсутствовало электричество, зато комнат было аж четыре и любая годилась на роль кабинета. Сперва я попробовал работать наверху, в красивых светлых залах. Увы, мне никак не удавалось сосредоточиться, слишком много времени я тратил на любование потрясающими видами. Тогда я перебрался вниз, где было сумрачно и сыро, а единственное крошечное оконце зарешечено на случай пиратского нападения. В этой темнице уже ничто не отвлекало меня, но и там я не смог работать — слишком уж сильно чадила керосиновая лампа.

Спустя какое-то время я нашел выход. И это был выход в буквальном смысле. Что меня заставляет вести противоестественный образ жизни, сиднем сидя в четырех стенах? И вот я на пляже… да только морока никуда не делась. Теперь мне досаждали палящее солнце и неуемный ветер, забивающий песком пишмашинку. Я попытался сочинять в тени дерева — оттуда меня прогнали мухи. Перебрался в кафе — там слишком шумели официанты.

Я отказался от красот Ибицы и переселился в Лондон, будучи убежден, что проблема моя коренится в отсутствии самодисциплины. А раз так, надо искусственными способами добиваться того, чем меня обделила природа. В произвольном порядке сейчас изложу несколько методов, которые мне удалось разработать.

Пребывая в творческом ступоре, я всеми правдами и неправдами уклоняюсь от писательской работы, — это понятно. Но чем меньше я пишу, тем меньше уверенности, что я вообще умею писать; по мере падения выработки усугубляется угнетенное состояние, и с каждым разом все страшнее приниматься за дело. Чем же разорвать этот порочный круг? Трудом, и только трудом, — такова жестокая правда. Если не хочу растерять литературные способности, я должен постоянно практиковаться в своем ремесле. Я обязан продуцировать непрерывный поток слов! Но как этого добиться в творческом кризисе?!

И вот однажды, пытаясь решить сию дилемму, я поклялся ежедневно писать пять тысяч слов. В смысле, не писать, а печатать. Объем текста — единственное ограничение, а сам текст может представлять собой все что угодно, даже откровенную чепуху. Пусть это будет нагромождение никак не связанных понятий, пусть это будет мое без конца повторяющееся имя. Хоть сдохни, Боб, но выдай эти пять тысяч слов за день!

Вам такая задача кажется простой? Уверяю вас, на практике все гораздо сложнее. Сначала шло как по маслу, но уже на другой день мой запас банальностей исчерпался досуха. А на выходе получалось примерно следующее:

«Ага, ну вот мы наконец и добрались… почти добрались до конца страницы. Давай, дружок, напрягись, осталось совсем чуть-чуть… Ура, есть страница! Это была девятнадцатая, а теперь начинаем двадцатую, она на сегодня будет последняя… Какое, к черту, на сегодня, уже наступило завтра, полчетвертого ночи, и кажется, будто я этим занимаюсь сто лет! Но двадцатая страница — последняя, самая распоследняя, вот сейчас покончу с безумной бредятиной и займусь чем-нибудь другим, чем угодно, только не этой писаниной, будь она миллион раз про клята! Надоело, надоело, надоело! О господи, еще три чет верти страницы осталось. Эй, слова-словечки, куда же вы все подевались, когда до зарезу мне нужны? Живо иди те к папочке и избавьте его от этой чудовищной пытки! Господи боже, я с ума схожу, с ума схожу, с ума схожу… Но постой-ка, неужели такое возможно? Да! Конец страницы близок. Здравствуй, конец страницы, спаситель ты мой драгоценный! Я закончил, закончил, закончил!»

Поработав в таком ключе, я вдруг сообразил, что вот уже несколько дней за каторжный труд не получаю ни цента. И тогда я спросил себя: «Боб, ты ежесуточно выдаешь пять тысяч слов, и ты смертельно устал наваливать горы околесицы, — так почему бы тебе не сесть и не написать нормальный рассказ?»

Так я и сделал. Сел и написал. И до чего же легко это далось!

Неужели я наконец подобрал мастер-ключ ко всем писательским препонам? Я сделал еще один рассказ — было потруднее, но вовсе не так тошно, как раньше. Надо же, у меня два готовых рассказа на бумаге, а работа заняла всего два дня! Этим успехом я потом гордился целый год. К такому сложному алгоритму создания литературного произведения больше мне прибегать не доводилось, но я понял главное: он работает. И если когда-нибудь снова нагрянет творческий кризис, я, быть может, воспользуюсь выручившим меня однажды приемом.

А пока надо придумать что-нибудь не столь мучительное.

Набрать нужное количество слов — это не самое трудное. Куда труднее сочинить рассказ как таковой; литературное творчество — процесс загадочный до жути. Вам так хочется сделать все правильно, вы лезете вон из кожи, на каждом шагу беспощадно судите себя — и в итоге оказываетесь в глухом тупике. Тысячи и тысячи написанных слов не сложились во что-либо приемлемое; среди дикого сумбура невозможно найти правильный курс. Знакомьтесь: это моя очередная проблема. Помимо невозможности выдать нужное количество слов — страх перед тяжелой добросовестной работой, острое нежелание делать рассказ по-настоящему.

Как я из этого выкрутился? Вполне банальным способом: обошел препятствие. Не зная, как еще можно зарабатывать писательским трудом и не рисковать при этом крайним упадком душевных сил, я вместо рассказов стал делать имитации рассказов. В чем разница? Для нормального рассказа крайне важно, какие слова вы используете; в имитации же они не играют самомалейшей роли. В имитации персонажи могут быть шаблонными, диалоги — пустыми. Не забывайте: это не рассказ, а лишь подобие рассказа. Бездумное физическое упражнение вместо напряженного вдохновенного созидания. В имитацию я никогда не пытался сознательно заложить красоту, точность, юмор и пафос — все то, что должно быть в «правильном» рассказе.

Пользуясь этим методом, я обнаружил в себе определенные способности к самообману. Надо же, мои имитации, оказывается, имеют большое сходство с написанными мною по-настоящему рассказами — если не брать во внимание отдельные грубые просчеты!

Какой же вывод можно сделать из всего этого? А простой: то, что у меня получается, и есть предел моих возможностей. Хоть из кожи вон вылезу, лучше писать не стану. Наоборот, чрезмерные усилия плохо сказываются на конечном результате. Имитация для того и нужна, чтобы ускорить работу и максимально ее облегчить, — так иной художник холсту и маслу предпочитает акварель.

Новый метод выручал меня неплохо, но то и дело возникали контрпродуктивные соображения. «Не клеится совершенно, — бывало, отмечал я. — Не начать ли сначала?» Или наоборот: «А ведь недурно получается; может, поднапрячься да и сделать как следует?»

Иногда проблема заключается не в том, как писать, а в том, о чем писать. Прежде чем садиться за пишмашинку, надо взглянуть на идею под разными углами, сформулировать наиболее важные решения, взвесить альтернативы, а собранные материалы состыковать друг с другом, что-то изменив, что-то отсеяв. Возникающие при этом затыки очень хитры, они не любят принимать четкие контуры. На какие только ухищрения я ни шел: и записи делал, и отправлялся на долгую прогулку, и жену привлекал в консультанты, — проку было мало. Слишком уж много вещей приходилось держать в голове, и упорядочивать их я тогда не умел. Будущий рассказ представал чем-то крайне туманным и невнятным.

В подобных ситуациях полезно строить диаграмму. Берете лист, в центре пишете ключевое слово, обводите его кружком. От кружка тянете радиальные линии и записываете, по возможности короче, различные соображения, связанные с исходной концепцией. Получившаяся в итоге диаграмма суммирует ваши знания по данному предмету, каковой будет виден не просто целиком, а заодно со смежными темами. Вы с одного взгляда поймете, что у вас есть и чего вам не хватает; последнее не менее важно. Связи внутри диаграммы возникнут сами собой, а примыкающие области можно присоединять или отделять. Для подчеркивания тех или иных нюансов годятся цветные карандаши, и чертеж позволяет без труда вводить новые сведения. Участок с наиболее важными данными всегда можно обособить, чтобы на его основе соорудить еще одну диаграмму или субдиаграмму.

Дело это само по себе увлекательное. Я вначале обходился поршневой ручкой, затем сменил ее на пастельные мелки. О потраченном времени жалеть не пришлось. Еще я экспериментировал с разными буквенными обозначениями.

Диаграммы мои все усложнялись, требовали бумаги все больших форматов. От мелков я отказался в пользу цветных чернил. Имевшиеся в продаже меня не устраивали, я готовил смеси по своим рецептам. Но все равно чего-то системе недоставало. Работа сделалась слишком механической, до скуки. Тогда я затеял украшать свои диаграммы — сначала карандашными набросками, потом рисунками с размывкой и в конце концов дошел до акварелей. Мои иллюстрации оставляли желать лучшего, так что я даже подыскивал приличные курсы живописи. К сожалению, однажды пришлось бросить всю эту кухню, поскольку мне предложили поработать за хорошие деньги. И все же, повторяю, время не было потрачено зря. Когда на рынке появится спрос на дурацкие диаграммы, я враз разбогатею.

Все вышеперечисленные беды и мытарства привели меня к твердому заключению: страхи и тревоги неотделимы от литературного творчества. Прежде чем в авторском подсознании фрагменты замысла со щелчками встанут на свои места, там должны родиться и созреть идеи. Частенько, как в моем случае, этот инкубационный период затягивается до неприличия, что негативно отражается на следующих этапах работы. Уже давно пора вылупиться концепции, а ее все нет и нет, и вы не понимаете, в чем причина. В подсознании образуется мокрый темный комок, и эта невразумительная пакость мешает вам двигаться дальше.

И как же быть, спрашивается?

Для таких случаев я нашел крайне прямолинейный метод. Психолог, наверное, его назовет катарсисом. В процессе применения этого метода можно застать меня разговаривающим с самим собой, отвечающим на собственные вопросы.

— Привет, Боб. Ну что, опять не слава богу?

— Да рассказ, язви его!

— И что не так с рассказом?

— Ну, во-первых, слишком медленно пишется.

— А почему бы тебе не ускориться?

— Интересно как?

— Ты знаешь сам, Боб. Конечно знаешь. А ну-ка, пошевели мозгами и живенько выдай мне способ ускорить работу.

— Ну… к примеру, можно обойтись без описания марсианского рассвета. Все-таки две тысячи слов…

— Это решит твою проблему?

— Если бы! Персонажи тоже никуда не годятся.

— Чем же они нехороши?

— Да просто сидят сложа руки и мечтают где-нибудь побывать.

— И как ты намерен это исправить?

— Подыщу им занятие.

— Например?

— Даже не знаю… Нет-нет, постой-ка! Есть идея! Пусть ищут инопланетную цивилизацию.

Этот способ дает неплохие результаты, но у него есть один недостаток: автору нужно сосредоточиваться. Мне подчас не то что ответ — вопрос никак не удается сформулировать. В таких случаях мои монодиалоги выглядят примерно так:

— Здорово, Боб. Как дела, дружище?

— Да ничего себе. А твои?

— Лучше не бывает.

— Рад за тебя.

— Правда рад?

— А то!

— Ты меня для чего звал? Очередную проблему хочешь обсудить?

— Проблему? Ну да. Рассказ, язви его!

— Какой еще рассказ?

— Который я уже три месяца пишу.

— А, ты про этот рассказ…

— Ну да.

— Это в нем описание марсианского рассвета на две тысячи слов?

— Точно.

— И как? Есть идеи?

— Насчет чего?

— Насчет рассказа, Боб. Я могу чем-нибудь помочь?

— Ты-то? Ты всегда можешь дополнить описание марсианского рассвета…

Вот так и работает наш брат профессиональный писатель — постоянно что-то теряя, что-то находя.

Я могу телепортироваться куда угодно

Я могу телепортироваться в любую точку Вселенной. Эта способность покажется бесценной тем, у кого ее нет, но, поверьте, она создает больше проблем, чем решает.

Об этом я узнал совсем недавно, когда решился на свою первую телепортацию. С рождения спавшая во мне способность проявилась год назад, и поначалу я пользовался ею очень осторожно, главным образом в пределах своей квартиры, внезапно исчезая из одной комнаты и тут же появляясь в другой. Это так напугало мою кошку, что она сбежала и не вернулась. Но я не расстроился. Она не позволяла гладить себя, зато не упускала случая свернуться клубком на моей голове, стоило мне уснуть.

Итак, в один прекрасный день, утомленный однообразием жизни, я счел, что готов совершить большое путешествие. Выбор пал на Виридиан-5, вполне подходивший для двухнедельного отпуска.

В процессе телепортации объект перемещается из исходной точки в точку назначения практически мгновенно, а это значительно быстрее, чем скорость света. Расстояние между точками не имеет значения — время перемещения едва ли превышает погрешность современного измерительного оборудования. Причем у вас нет никакого выбора — вы не можете двигаться, скажем, со скоростью восемьдесят километров в час, проплывая над крышами домов, как Мэри Поппинс с ее зонтиком. Существует множество гипотез о природе среды, сквозь которую проникают телепортеры, но, само собой, никто из нас не может притормозить, чтобы изучить окружающую обстановку. Просто раз-два — и мы в пункте назначения.

Большинство людей завидуют тем, кто способен прыгать сквозь пространство. Но они не знают о сопутствующих трудностях. Они видят только внешнюю сторону процесса: чтобы попасть в Рим, не нужно суетиться с авиабилетами, торопиться в аэропорт и разыскивать свой самолет. Если вы захотели побывать на Марсе, дорога не отнимет полгода жизни. А если вас заинтересовала недавно открытая планета в созвездии Вольф-32, не обязательно подвергаться заморозке, чтобы попасть туда еще при жизни. Достаточно лишь сказать: «Я хочу быть там!» — или что-то в этом роде. Мгновение — и вы на месте.

Но это очень, повторяю, очень поверхностный взгляд на явление. Люди не задумываются о подводных камнях.

После того как я решил посетить Виридиан-5, на меня обрушилась куча мелких дел, которые всегда нужно переделать, когда покидаешь город на пару недель, — вне зависимости от того, каким образом произойдет перемещение. Но мои приготовления не ограничивались временны ми рамками. Никаких крайних сроков, никаких расписаний полетов, под которые нужно подстраиваться. Я мог оказаться, где бы ни пожелал, через долю секунды после принятия решения. Поэтому я продолжал жить обычной жизнью. Недели шли одна за одной. Я неспешно готовился к путешествию.

Через два месяца этой канители я начал себя презирать. С такими темпами проще добираться до Виридиана обычным звездолетом. Теперь я уже сомневался, действительно ли хочу побывать там.

А впрочем, пожалуй, для проволочек имелись основания. Меня мучили смутные сомнения. Дело могло оказаться не таким простым и безопасным, каким оно представлялось поначалу.

Но я решил исполнить задуманное во что бы то ни стало, а потому принялся пилить себя, подтрунивать над собой, назначать себе крайний срок… который всякий раз приходилось откладывать. Промучившись две недели, я поклялся: дата отъезда — ближайшая пятница, ровно в полдень, и ни минутой позже.

Пятница наступила слишком быстро. Я приготовил себе легкий, но питательный завтрак, словно и правда собирался в долгий путь. На деле же путь для телепортера является не более чем умозрительным понятием, а само перемещение происходит в одно мгновение ока.

Тем не менее я нервничал, и чем ближе к назначенному часу, тем сильнее. В полдвенадцатого я метался по гостиной вокруг стоявшего посреди нее чемодана (я могу телепортировать все, что держу в руках), выкуривал сигарету за сигаретой и поглядывал на цифровые часы, шустро отсчитывающие десятые доли секунды.

Без минуты двенадцать. Я до отказа наполнил грудь воздухом и задержал дыхание, словно собирался нырнуть в воду. Истекла последняя секунда. В висках стучала кровь. Я знал, что слишком близко принимаю к сердцу происходящее, но ничего не мог с этим поделать.

Пять, четыре, три, два, один, старт!

С чемоданом в руках я телепортировался на Виридиан-5, в курортный городок Луу.

Поначалу, следуя рекомендациям других телепортеров, я стоял, зажмурив глаза и прижав к ним ладони. Надо было привыкнуть к новым сильным ощущениям — тут и воздух другой, и запахи совершенно не такие, как дома. Да уж, ароматы здесь те еще — меня даже затрясло от отвращения.

Кожные рецепторы, органы обоняния и слуха доложили в центр управления, что они столкнулись с чем-то неприятным и даже жутким, к чему они вовсе не были готовы. Напрасно центр управления пытался успокоить взбудораженные чувства — меня все еще трясло, и страшно было открыть глаза. Несколько месяцев я готовился к этому прыжку, и вот сейчас забыто прошлое и нет дела до будущего; важно только происходящее в настоящем времени.

Спустя некоторое время я начал приходить в норму. Органы чувств понемногу привыкали к стойким раздражителям, забывая, насколько враждебными те показались в первый момент. А вот слуховому центру головного мозга требовалось больше времени, чтобы разобраться в чужеродной какофонии, атакующей меня со всех сторон. Это основная функция слухового центра, и она крайне важна для моего выживания.

Но в сложившейся ситуации главный центр управления вынужден был отменить задачу по анализу шума. Меня окружала чужая цивилизация. Чуждые существа разговаривали на чуждом языке в среде, заполненной другими чуждыми звуками. Понадобились бы годы, чтобы выявить в этом хаосе некий смысл; я же рассчитывал провести здесь только две недели. Слуховой центр получил строгое указание считать все воспринимаемые звуки белым шумом, если только он не услышит речь на английском, испанском или всегалактическом языке. Он немедленно подчинился. Романтическая часть моей натуры всегда рада войти в транс, чтобы воспринимать любые звуки как музыку. Вычленение в этой «музыке» осмысленных сигналов — работа трудная, к ней романтическая часть моей натуры относится отрицательно.

Со зрительным центром дело обстоит иначе. Глаза — самые правдивые органы, я на них полагаюсь, чтобы ориентироваться в пространстве, анализировать окружающую обстановку и принимать необходимые решения. Зрение поставляет данные с пометкой «жизненно важно» — эту информацию нельзя игнорировать.

К сожалению, главный центр управления не способен интерпретировать эти важные данные и действовать в соответствии с ними. Мои глаза оказались совершенно не готовы к картине, которая перед ними открылась. (Эти органы интересуются только тем, что находится непосредственно перед ними в настоящий момент.) Важные, но едва поддающиеся обработке визуальные сигналы потоком устремились в главный центр управления, когда я чуть размежил веки и осторожно посмотрел сквозь пальцы.

Передо мной бушевал хаос из форм и цветов, поэтому я снова закрыл глаза. Зрением командует главный центр управления, посылая четкие указания, что именно нужно искать в окружающем мире. На этот раз он потребовал, чтобы зрение сконцентрировалось на выявлении движущихся и стационарных объектов. Более сложные задачи последуют позже.

Я медленно открыл глаза — мой непокорный зрительный центр, игнорируя не только прямые запреты, но даже инстинкт самосохранения, заставлял зачарованный, полный детского изумления взгляд беспорядочно метаться по сторонам. Я казался себе странником, бредущим в мире до того экзотическом, что к нему нельзя привыкнуть — можно лишь все глубже и глубже погружаться в его чары.

Эти ощущения не ослабевали в течение всего срока пребывания на Виридиане. Несмотря на прилагаемые усилия, я пребывал в состоянии, очень похожем на цветной сон или наркотический бред. Полегче мне стало только к моменту возвращения.

На исходе второй недели я без малейшего сожаления, напротив, с превеликой радостью телепортировался домой.

Там меня ждали два новых шокирующих сюрприза.

Миг — и я стою посреди гостиной с чемоданом в руке, но без каких-либо свидетельств того, что вообще отлучался. С таким же успехом мог бы весь отпуск увидеть во сне, не покидая собственной кровати.

Но действительно ли я дома? Это второй сюрприз: мои чувства не готовы вынести новое надругательство над их доверчивостью. Они успели привыкнуть к Виридиану, сколь бы экзотичным он ни был. Мое тело не желает мириться с такой внезапной и необоснованной заменой окружающей среды. Даже главный центр управления (тоже часть моего тела, несмотря на его уверения в обратном) не может согласиться со столь легкомысленным перемещением. Он занимает выжидательную позицию. По его мнению, окружающее — галлюцинация, а не реальность; я обречен проваливаться сквозь бесконечные этажи-сцены, и стоит привыкнуть к очередным декорациям, как они сменятся другими. Такая перспектива невыносима для моего сознания, в подчинении у которого находится главный центр. Сознание указывает мне на недопустимость страха перед внешним окружением. Постарайся расслабиться, мягко повторяет оно главному центру управления, успевшему съежиться в экзистенциальном ужасе. Нужно отбросить все немыслимое и рассмотреть вопрос с практической точки зрения, если мы рассчитываем сегодня поужинать.

После непродолжительных переговоров сознание и главный центр управления приходят к соглашению. Для обоснования своей позиции сознание апеллирует к принципу неопределенности Гейзенберга. Я должен возвратиться к повседневной жизни, а опыт на Виридиане классифицировать как дезориентирующий и совершенно необъяснимый для участника данного события (или псевдособытия).

Главный центр соглашается без возражений. Он легко удовлетворяется куском интеллектуального мяса, и ему нет дела, что за животное (или псевдоживотное) было вынуждено этим мясом поделиться. Наклеив соответствующие этикетки на мои воспоминания, мы сдаем их в архив и решаем больше не возвращаться к этой теме.

В последнее время я предпочитаю оставаться дома, а если уж выбираюсь куда-то, то делаю это обычным способом, как и все люди. Кто бы что ни говорил, но так жить намного проще. Я прибегаю к телепортации очень редко: например, воскресным утром, когда лежу расслабленный в теплой уютной постели и не могу добиться от тела, чтобы оно поднялось на ноги и сходило в туалет.

Желание

Таких людей, как Фрэнк Моррис, мы называем одержимыми. Некоторые из них собирают горы газет, другие — километры разнокалиберных бечевок, третьи всю жизнь изобретают надежнейшую систему управления ставками или ищут легкий способ сорвать куш на фондовом рынке.

А Фрэнк Моррис был одержим магией.

Жил он один-одинешенек, если не считать кошки. Стулья и столы в его съемной квартирке вечно были за валены старинными томами и манускриптами, стены сплошь увешаны колдовской утварью, а шкафы ломились от чудодейственных трав и эссенций. Люди давно забыли к Фрэнку дорогу, и его это вполне устраивало.

Вообще-то, он ждал гостя, но непростого. И не сомневался, что однажды подберет нужное заклинание и к нему наведается демон, дабы исполнить его наиглавнейшее желание.

Встреча эта снилась Фрэнку по ночам, а дни напролет он колдовал, колдовал, колдовал, проверяя свои теоретические выкладки бесконечными экспериментами. Рядом лежала черная как ночь кошка и следила за его манипуляциями прищуренными желтыми глазами — не домашний зверек, а сама душа магии.

Он до того привык к неудачам, что успех застиг его врасплох. Над пентагоном, начертанным прямо на полу, вдруг воскурился дымок. Наш волшебник, столь долго мечтавший об этом мгновении, обнаружил, что его бьет сильнейшая дрожь. Ведь за все годы труда и лишений он так и не решил, о чем спросит демона, когда тот посетит его наконец!

Дымок вился-вился да и обернулся огромным серым чудищем. От волнения Фрэнк был сам не свой, он то расхаживал по комнате, то гладил кошку, то грыз ногти, то скрежетал зубами, — но притом отчаянно думал, думал, думал… Загадать можно одно, и только одно желание, таков закон. Чего же просить? Здоровья? А власть не будет ли поценнее? Как насчет бессмертия? Или чем скромнее запросы, тем меньше риска?

Между тем потусторонний визитер материализовался окончательно, его заостренная кверху голова упиралась в потолок, а губы кривились в самой что ни на есть дьявольской ухмылке.

— Желание! — взревел он вдруг, да так грозно, что Фрэнк и его кошка попятились.

Желание? Легко сказать.

Уходили драгоценные секунды, нечистый явно серчал. Вот сейчас возьмет и улетучится, и тогда его уже не дозовешься.

Но Фрэнк, двадцать лет отказывавший себе во всем, не может просить чего попало! Ему подавай самое-пресамое лучшее! Снова он подумал о преимуществах власти, здоровья и бессмертия. И вот уже сделал выбор, уже открыл рот, чтобы озвучить просьбу, — но тут ухмылка гостя сделалась откровенно издевательской.

— Весьма нетривиально, — хмыкнул демон, — однако условиям не противоречит.

Фрэнк ничегошеньки не понял из услышанного. А в следующий миг у него помутилось в голове и свет померк перед глазами. Придя в себя, он обнаружил, что гость убрался восвояси.

«Какого же дурака я свалял! — подумал убитый горем маг. — Демон ушел, и все осталось по-прежнему…»

Все, да не все. Фрэнк вдруг заметил, что у него удлинились уши, а еще больше вытянулся нос. Обросла серой шерстью кожа, появился хвост. Лукавый превратил его в зверя!

И тут за спиной у Фрэнка раздалось хищное шипение. Он мигом понял все; он в ужасе и отчаянии засеменил прочь по комнате, которая вдруг стала огромной-преогромной…

Но сверху обрушился удар невероятной силы, а потом Фрэнк увидел над собой широченную усатую морду с оскаленными зубами, что слоновьи бивни…

И понял он, что промедлением обрек себя на жуткую смерть. Кошка опередила своего хозяина, и демон счел возможным исполнить ее желание.

А чего может желать кошка, если не мышку?

Роботогномика

Если вам нужна магия, не ищите ее в депрессивных пригородах.

Сколько лет Эдмонд Айвз мечтал обзавестись оригинальным жилищем! А теперь фешенебельный модерновый дом наводит на него тоску.

Вот он, Эдмонд Айвз, перед вами — подперев голову, лежит на супербрендовой широченной кровати, смотрит по телевизору резиноволикого комика. Рядом его жена, на глазах у нее бархатная маска для сна, губы поджаты, — Марисса ждет ночного круиза в забвение на борту яхты под названием «Валиум».

И что, по-вашему, это жизнь?

С Мариссой уже неинтересно. Она давно не кажется умной. Не подходит больше эта женщина нашему Эдмонду, тоскующему по новой судьбе и новой среде обитания.

Отчасти данная причина сыграла свою роль, отчасти другие смутные, но настойчивые побудительные мотивы, но результат налицо: Эдмонд развелся и вернулся в Нью-Йорк.

Теперь он ведет счета клиентов в «Леви, Дерстине и Тамерлане», и не сказать, что дела этого рекламного агентства идут в гору. Айвзу тридцать четыре, он среднего роста, у него каштановые волосы и светло-карие глаза, но черты лица простые, неприметные. Обделив Эдмонда красотой, природа могла бы качестве компенсации сделать его облик интересным — но увы… В телесериале ему бы подошла роль парня, с которым главный герой когда-то сидел на одной студенческой скамье, — и совершенно непонятно, за что в первой серии этот невзрачный однокашник прикончил белокурую автостопщицу.

В Нью-Йорке Айвз осмотрел несколько съемных квартир, но по тем или иным причинам ни одна его не устроила. Наконец ему показали многоуровневую квартиру на одной из Восточных Шестидесятых. Сопровождавший брокер вел себя так, будто посвящает клиента в великие запретные таинства.

— На сегодняшнем рынке такое жилье еще поди поищи! — расхваливал он. — Эту квартиру, да будет вам известно, снимал сам Дастин Хоффман!

Айвз полюбовался на дичайшие изгибы и углы, на хаотично раскиданные разновеликие ступеньки, что вели на верхний ярус экстравагантного обиталища. Симпатично, но безжизненно; модно, но безлико.

Короче говоря, самое то для Эдмонда.

В тот же день он подписал договор аренды.

И в этой квартире, где пожил сам Дастин Хоффман, в перерывах между работой и телефонными переговорами со своим адвокатом Айвз ждал чуда от знаменитого волшебника по имени Манхэттен.

Нью-Йорк, как известно, щедр на прием заказов, но скуп на доставку. Знаменитая магия не иначе затерялась где-то в пути.

Через несколько месяцев, одним прекрасным — для всех, кроме Айвза, — летним вечером, наш герой пришел к обескураживающему выводу: ничего чудесного в его жизни так и не случится. Наверное, не стоит ждать даже просто чего-нибудь хорошего. Ему досталась совершенно рядовая, беспросветная судьба, а его квартира все больше смахивает на помойку, которая успешно противостоит вялым атакам часто сменяющихся уборщиц.

И вдруг затрезвонил дверной звонок.

Даже если ваша жизнь в Нью-Йорке сложилась хуже некуда, не отчаивайтесь: всегда существует вероятность, что однажды в дверь позвонят и вы увидите на пороге нечто необычное и даже чудесное. Чаще всего это налетчик-наркоман или судебный пристав. Но иногда…

Айвз отворил дверь. На пороге стоял коротышка средних лет, в поношенном коричневом костюме, с блестящим черным чемоданом.

— Я Бэрдсли, — сообщил он. — Представляю корпорацию «Счастливый быт». Если вы согласитесь уделить мне немного времени…

— Мне это неинтересно, — отрезал Айвз.

Он хотел было закрыть дверь, но Бэрдсли успел сунуть в щель край своего чемодана.

— Не валяйте дурака, — посоветовал Эдмонд.

— Я могу показаться слишком настойчивым, — возразил Бэрдсли, — но в валянии дурака до сих пор не замечен. Я представляю новую линейку бытовых роботов. А еще я чувствую запах гари.

Айвз тоже учуял. Он кинулся в кухню, лавируя между штабелями старых номеров «Санди таймс».

Колбаски по-мексикански на сковороде превратились в угли, английские маффины чадили в мини-печке, соус «ранчеро» прикипел к кастрюле. До развода у Эдмонда не возникало поводов попрактиковаться в кулинарии. Что ж, одним приключением больше.

Включая вытяжку, он заметил, что Бэрдсли следом за ним прошел в кухню. Возмущенный хозяин повернулся к нахальному коротышке, но тот опередил гневную тираду:

— Да-да, я помню: вам неинтересно. Но поскольку в этом беспорядке виноват я, позвольте мне организовать уборку.

И Бэрдсли открыл блестящий черный чемодан. Извлеченный оттуда предмет смахивал на дорогую игрушку — дети без ума от этих мудреных кукол, а причина, наверное, в полном отсутствии человекоподобия. Это была полусфера из хромированного металла величиной с половинку дыни канталупы. Снизу к ней крепились две плоские ножки с цепкими пластмассовыми пальчиками и резиновыми круглыми присосками. От выпуклого корпуса отходили две тонкие антенны, каждая заканчивалась глазом. Позади антенн свились в спираль металлические руки, оснащенные множеством миниатюрных инструментов.

Бэрдсли дотронулся до кнопки на донышке. Дрогнули антенны, и робот-малютка засеменил по краю кухонной плиты. Первым делом он занялся сковородой — отскреб нагар, прыская моющим средством из резервуара. Затем растворил соус ранчеро и разобрался с подгоревшими маффинами. Когда машинка управилась с уборкой, Бэрдсли выключил ее и вернул в чемодан.

Демонстрация заслуживала уважительной паузы, и Айвз не пожалел целой минуты. Наконец сказал:

— Ладно, признаю, это выглядит эффектно. И чего стоит такая цацка?

— Мы предпочитаем название «Кухонный кудесник», — сухо ответил Бэрдсли. — Берите его бесплатно.

— В чем подвох? — поинтересовался Айвз.

— Нет никакого подвоха. За пользование этим шедевром гуманитарной инженерии вы не заплатите ни цента.

И Бэрдсли пустился в объяснения. По его словам, корпорация «Счастливый быт» освоила новейшие прорывные технологии в области домоводства. В ходе рекламной кампании многие домохозяева и домохозяйки на всей территории страны получают образцы продукции. Эти избранные счастливчики могут неограниченное время эксплуатировать роботов, причем совершенно даром. Корпорация лишь оставляет за собой право в целях пиара использовать наиболее позитивные отзывы.

— Дайте-ка еще раз взглянуть на машинку, — попросил Айвз.

Бэрдсли вынул «Кухонного кудесника», и Эдмонд хорошенько его осмотрел. Как буриданов осел меж двух вязанок сена, он оказался меж двух мировоззренческих парадигм. С одной стороны, он знал: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а caveat emptor [391]— фундаментальный закон вселенной. Но верен и другой принцип: удача сопутствует смелым. Упустишь свой счастливый шанс — всю жизнь жалеть будешь.

— Вы не спешите, подумайте, — посоветовал Бэрдсли. — Я через недельку загляну.

— А что тут думать? — буркнул Айвз. — Беру!

Короткий договор, подсунутый торговым агентом, Эдмонд добросовестно прочел и подписал. Бэрдсли спрятал бумагу и включил «Кухонного кудесника». Суча антеннами, робот взобрался на мойку и занялся горой грязной посуды, которую хозяин копил целую неделю в надежде на чудо.

И вот все отдраено, прополоскано, высушено и уложено в буфет. До блеска отчистив раковину, «Кухонный кудесник» убрался в шкафчик — ждать новой задачи.

— Да, считаю своим долгом предупредить, — сказал на прощанье Бэрдсли. — «Кухонный кудесник» не станет мыть полы, окна и тому подобное. Он занимается только кухонной утварью.

Айвза эта новость не смутила. На него снизошло нечто сродни духовному просветлению.

Придя через несколько дней, торговый агент услышал от Айвза самые восторженные отзывы о бытовом роботе. Но была и жалоба.

— Работает он просто идеально, — говорил Эдмонд, — но только в кухне. Помню-помню, вы предупреждали. И все же послушайте. Допустим, я обедаю в гостиной. Потом надо все самому складывать на поднос, перетаскивать и сгружать в раковину. Если робот может прибираться на кухонном столе, почему не возьмется за обеденный уголок или прикроватную тумбочку?

— Конечно, вам это кажется несправедливым, — ответил Бэрдсли. — Но, видите ли, в философию техногуманизма заложен ключевой принцип: каждое изделие должно иметь функциональные ограничения.

— А попонятнее можно?

— Нам ничего не стоит запрограммировать «Кухонного кудесника» так, чтобы он стриг газон, водил машину, выгуливал собаку, обучал вас суахили и заполнял вашу налоговую декларацию. Вариантам его применения несть числа. Но куда это нас заведет? Многофункциональный робот, следуя своей логике, сделается соперником человека и попытается заменить человека собой. И что в этом хорошего?

— Допустим, — вздохнул Айвз. — Но неужели ваши принципы так уж серьезно пострадают, если изредка «Кухонный кудесник» будет заглядывать в соседнюю комнату и опустошать пепельницу?

— Боюсь, что пострадают, — твердо ответил Бэрдсли. — Но поскольку у нас наладилось столь тесное сотрудничество, корпорация предлагает вам еще одну модель бытового робота, на прежних условиях. — И он раскрыл блестящий черный чемодан.

«Пастельный постельничий», новое приобретение Айв за, представлял собой прямоугольный металлический ящик, покрытый трещиноватой глазурью в мягких серых тонах. Перемещался как горизонтально, так и вертикально на двух, трех или четырех руконогах. «Постельничий» складывал белье, заправлял кровать, развешивал одежду и своевременно менял полотенца. А еще он опрастывал пепельницы и собирал по всей квартире грязные тарелки, чашки и стаканы, чтобы препоручить их заботам «Кухонного кудесника».

Эдмонду такая помощь была по душе. И все же идеально чистая пепельница выглядит как-то нелепо, когда в ванне ржавые потеки, а на жалюзи годовые наслоения пыли. Бэрдсли посочувствовал Эдмонду и не отказал в помощи. Через несколько дней он доставил «Мощного мойщика» — этакого длинного членистого алюминиевого червя. «Мощный мойщик» отвечал за полы, ковры, окна, жалюзи, занавески, ванны и унитазы. В качестве бонуса Эдмонду досталась «Практичная прачка», амбулаторной белизны куб со стороной три фута. В отсутствие Айвза она ползала по комнатам и вынюхивала грязное постельное белье и одежду, после чего подключалась к водопроводу и стирала. Кроме того, она владела секретами химчистки и бережно обращалась с деликатными тканями.

Затем у Айвза в домашнем хозяйстве появилась «Стремительная стряпуха», осьминожка средних размеров. Ее виниловые щупальца, усаженные температурными датчиками и заканчивающиеся вкусовыми сенсорами, предлагали небольшое, но вполне приемлемое меню: яичница, сэндвич, чизбургер, хотдог, чили и тако.

Вскоре после «Стремительной стряпухи» в квартире поселился «Наполеон напитков» — трехногий ходячий холодильник с головой-миксером и функцией быстрого приготовления мороженого. Робот-бармен обладал энциклопедическими познаниями в области коктейлей и специализировался на мартини.

Затем Бэрдсли представил Айвзу «Технологию эмоционального усовершенствования жизни» — новое направление в деятельности корпорации «Счастливый быт». Базовую модель звали «Чудо-чуткостью», она представляла собой дорогой набор аудиотехники в элегантной белой металлической тумбочке о восьми ножках. Вся покрытая лампочками, шкалами и жидкокристаллическими дисплеями, как же умилительно она ковыляла по бежевому напольному покрытию и подключалась к розеткам! «Чудо-чуткость» ведала музыкой, освещением и успокоительным звуковым фоном. Несколько дней она анализировала эмоциональные циклы Айвза, а потом создала специально для него постоянно меняющуюся аудиосреду. Теперь по утрам Эдмонд просыпался то под горестные крики чаек, то под шорох прибоя, то под далекий рев спаривающихся тюленей, то под мерный перестук дождевых капель. Безошибочно угадывая хозяйское настроение, «Чудо-чуткость» крутила его любимую музыку и при этом соответственно регулировала освещение в комнате.

Окруженный сонмом ревностных слуг, Эдмонд казался себе не то царем, не то богом, чей малейший жест имеет наиважнейшее значение. И впервые в жизни он был счастлив. Как хорошо возвращаться с работы домой, где тебя встретят и окружат чуткие помощники, и притушат лампы, и безошибочно угадают, какую музыку ты не прочь послушать… Эдмонда всегда ждал ужин, приготовленный либо «Стремительной стряпухой», либо новинкой от «Счастливого быта» — «Гуру-гурманом». После ужина как по волшебству на столе появятся напитки, и «Чудо-чуткость» найдет по телевизору любимый телесериал хозяина или поставит видеокассету из умело подобранной фильмотеки, а потом убаюкает душевной музыкой.

И до того уютно было Айвзу по вечерам, что он и не заметил, как стал проводить дома все свободное время. А собственно говоря, что он забыл на грязных и опасных улицах Нью-Йорка? Стараниями корпорации «Счастливый быт» Эдмонд обрел идеальный приют отшельника посреди мегаполиса — здесь он совершенно независим и самодостаточен. Женщины, друзья — все это уже не кажется привлекательным. Его жилище наполнено волшебством, так о чем еще можно мечтать?

Однажды к нему наведалась Марисса, бывшая жена, — решить судьбу оставленных им книг и газет. Айвз велел «Гуру-гурману» приготовить изысканные блюда французской кухни. «Наполеон напитков» подобрал отменные вина и охладил с точностью до градуса, а «Чудо-чуткость» обеспечила бесподобную цветомузыку. В конце ужина «Пастельный постельничий» принес редкий выдержанный арманьяк.

Потягивая напиток, Марисса наконец сказала:

— Эдмонд, все это великолепно…

Айвз почувствовал недоговоренность.

— Но?

— Но я никак не могу понять, где здесь ты.

Уж чего-чего, а такого отзыва Эдмонд не ожидал. Его смех прозвучал неуверенно.

— Вот это все и есть я.

Поразмыслив над услышанным, Марисса вздохнула:

— А ведь похоже на то.

— Что-нибудь не так?

— Все так… раз тебе нравится, — ответила она.

Айвз не понял намека, а Марисса не захотела разъяснить.

После ее ухода Эдмонд подумал-подумал и решил, что она просто завидует. Разве он живет не в раю?

Он поднялся в спальню, разделся, бросая одежду на пол, — знал, что «Пастельный постельничий» не замедлит все собрать. Улегся в постель — чистую, согретую «Практичной прачкой» — и быстро уснул.

Но среди ночи внезапно проснулся. Глянул на часы — двадцать минут пятого. Видно, все-таки проняли его слова Мариссы — сна теперь ни в одном глазу. Он лежал и смотрел, как ползут по потолку запрограммированные тени, и слушал записанную тишину.

А потом откуда-то издали донесся тихий смех.

Эдмонд встал, накинул халат и на цыпочках спустился в неосвещенную гостиную. Шепот, уже разноголосый, исходил из кухни.

Там, на полу, кружком расположились «Кухонный кудесник», «Пастельный постельничий», «Наполеон напитков» и «Мощный мойщик». «Практичная прачка» поделила обеденный уголок со «Стремительной стряпухой» и «Чудо-чуткостью», поверх которой угнездился «Гуру-гурман». Еще два робота забрались на плиту, их Айвз видел впервые в жизни.

— Что тут происходит? — спросил Эдмонд.

— Это он, — сказала «Чудо-чуткость».

— А ведь я просил, чтобы ты глаз с него не спускала, — упрекнул ее «Гуру».

— Ничего, так даже лучше, — возразил «Пастельный постельничий». — Айвз успел к нам привыкнуть, и пора открыть ему глаза на правду.

— Мистер Айвз, — обратился к хозяину «Кухонный кудесник», — на самом деле мы никакие не роботы, а представители народа, который успел состариться еще до рождения вашей планеты, в процессе своего развития научившись обходиться без тел и вообще преодолев зависимость от материи. Таков заключительный этап эволюции разума, и мы вступили в него с превеликим энтузиазмом. Бестелесные умы, практически бессмертные, мы витали по Галактике и упивались безграничной свободой. Вы следите за моим рассказом?

— Конечно, — ответил Айвз, больше дивясь своему спокойствию, чем откровениям инопланетянина. — Но зачем вы проникли в мою квартиру под видом роботов?

— Видите ли, — ответил «Кухонный кудесник», — хотя бытие просветленного бестелесного разума — лучшее, что можно получить от эволюции, и все-таки через несколько веков становится как-то не по себе. Хочется снова обзавестись телом. Ну, просто разнообразия ради.

— Вас можно понять, — кивнул Эдмонд.

— И тут встает вопрос: как это тело должно выглядеть? Нам что, снова стать человекоподобными? Это было бы как-то глупо, ведь мы такой жизнью сыты по горло. Чем только не занимались — вкладывали деньги в банки и крали их оттуда, выигрывали и проигрывали войны, влюблялись и разочаровывались в любви. Нет, наша жизнедеятельность должна приносить пользу. Мы хотим помогать разумным существам. Исходя из подобных соображений, мы прочесали здешний сектор Галактики на предмет обитаемых миров. Нашли несколько интересных цивилизаций, но они прекрасно обходились без нас. Мы здорово приуныли, мистер Айвз, но тут, на счастье, нам подвернулась Земля.

— Восхитительная планета! — добавил «Пастельный постельничий». — Несколько миллиардов разумных обитателей, в большинстве своем глубоко несчастных — они вынуждены заниматься совершенно не тем, что им по нраву. Этот мир будто специально для нас создан.

— Мы вступили в телепатический контакт с Бэрдсли и еще несколькими землянами, — продолжал «Кухонный кудесник». — Они с радостью согласились принять технические знания в обмен на содействие. Следуя нашим инструкциям, учредили корпорацию «Счастливый быт» и набрали минимум необходимого персонала, чтобы конструировать для нас механические тела и предлагать желающим наши услуги. Мы и надеяться не смели на такой ажиотажный спрос.

— Трудновато поверить, — заметил Айвз, — что на все эти хлопоты вы пошли ради стирки белья и мытья тарелок.

— Это вы потому так рассуждаете, — ответила «Практичная прачка», — что ни разу не побывали в шкуре древнего, бестелесного, свободно витающего в космосе, абсолютно просветленного разума.

— Должно быть, вы правы, — согласился Эдмонд. — Но если у вас такое жгучее желание помогать землянам, почему не дадите нам простое лекарство от рака, не научите ездить на автомобилях по воде, не предложите еще что-нибудь столь же полезное?

— Люди только обидятся, — объяснил «Пастельный постельничий». — Да и нам этот вариант неинтересен. Вот мойки драить и шторы стирать — это да, настоящее удовольствие. И ни один землянин от такой помощи не откажется.

— Ну а вдруг люди узнают правду? И укажут на порог, несмотря на все ваши услуги?

— Тогда мы улетим, — сказал «Пастельный постельничий». — Насильно мил не будешь. И если вам, мистер Айвз, угодно от нас избавиться, только скажите.

— Я просто спросил, — смутился Эдмонд.

— Итак, теперь вы все знаете, — заключил «Кухонный кудесник». — А на часах, как я погляжу, уже почти пять утра. Мистер Айвз, вы, наверное, спать хотите.

— Да, вздремнуть не мешало бы, — согласился Эдмонд. — Но сначала скажите, кто это. — Он кивнул на плиту, где сидели два незнакомых робота.

— Его зовут «Почтенный повар», — ответил «Постельничий», — он только что поселился у Барлоу, в квартире двенадцать-си. А это «Гуманная гувернантка», ее недавно взяла к себе семья, живущая в соседнем квартале. Ребята просто зашли в гости.

— Скоро вы увидите еще много таких, как мы, — пообещал «Кухонный кудесник». — Просто диву даешься, сколько людей нуждается в наших услугах. Спокойной ночи, мистер Айвз.

Через несколько минут Эдмонд снова лежал в постели и следил за передвижением теней по потолку. Из динамиков «Чудо-чуткости» звучало нечто спокойное и мелодичное, но вместе с тем крутое и мужественное — под такую музыку впору засыпать Клинту Иствуду.

Эдмонд Айвз — главный герой в собственном фильме, сам себе господин. А то, что привнесли в его жизнь пришельцы, — всего лишь толика долгожданного волшебства.

Значит, все в порядке.

И только одно его беспокоило. В сущности, пустяковый вопрос. Почему «Счастливый быт» выпускает только узкоспециализированные машинки? Упомянутая Бэрдсли философия техногуманизма тут совершенно ни при чем, поскольку корпорация, как выяснилось, производит не настоящих роботов, а роботоподобные тела для инопланетян.

А потом он понял. «Кухонный кудесник» говорил о целой расе бестелесных сущностей — их, должно быть, миллионы, а то и миллиарды. И каждая ждет не дождется возможности послужить кому-нибудь на Земле. Чем меньше у робота функций, тем больше нужно самих роботов. Пять-десять слуг на человека, это сколько получается на человечество? Миллиардов двадцать-тридцать?..

Айвзу вдруг представилось, как Земля превратилась в гигантский зоопарк. Только вместо клеток дома и квартиры. Они набиты двуногими животными, существами тихими, неагрессивными, всем довольными. А опекают их маленькие инопланетные смотрители: дают тепло, одежду, пищу и развлечения.

Пришельцы предлагают удобное стойло и торбу с овсом на шее. Такое у них представление о предназначении человечества. Глупость несусветная, конечно, — умные и гордые земляне не опустятся до скотского состояния. Обязательно подведут черту, когда возникнет такая необходимость.

Нимало в этом не сомневаясь, Айвз погрузился наконец в глубокий освежающий сон.

Джули-и-ин! [392]

Лента транспортера везла мимо Джорджа пульсирующие комочки. Такая у него была работа: стоять у конвейера и выявлять дефекты. Искусственные сердца — на вид бурые желейные кулачки — располагались по одному на каждый метр, и Джордж следил, чтобы не было никаких отклонений от нормы в цвете или покрытии. То и дело он поворачивался к экрану и всматривался в складывающиеся из пикселей рисунки, а затем снова переводил взгляд на сердца.

Со стороны могло показаться, что Джордж лишь мельком посматривает на синтетические органы, но работал он с поразительной точностью. Неизменно выявлял любые неисправности, замечал брак в почти микроскопических деталях. Ведь если пропустить дефект, сердце работать не будет. Или будет, но в самый неподходящий момент остановится.

Работа была совсем несложная. Начальник, Картаго, постоянно твердил: проверка сердец — не дело для зрелого мужчины с тремя инженерными образованиями. В «Биггз протезис» Джордж мог выбрать куда более увлекательную специальность, однако наотрез отказывался уходить с контроля качества. Он собирался стоять у этого конвейера и проверять сердца, пока в голове у него вопит голос: «Джулин!»

Даже не так. «Джули-и-ин!»

Голос умолкал лишь по пятницам, когда Джордж забирал свою Джулин и вез ее в закусочную «Замок Дебби», где подавали лучшую еду на десять миль вокруг Парсиппани, что в штате Нью-Джерси. Затем они шли в квадро-кинотеатр при торговом центре, а иногда катались на роликах. У Джулин имелись собственные коньки — белые, с высокой шнуровкой — и юбочка клеш. Джулин умела выделывать разные трюки: ехать задом наперед, уперев руки в бока, и вращаться. Голос в голове смолкал, и сердце Джорджа наполнялось радостью.

Джулин любила послушать, как Джордж рассказывает о своих новых изобретениях… правда, надолго ее не хватало. Какой прок от этих мудреных штучек-дрючек? Да, это практичные вещи: магнитофон Джорджа умеет варить кофе, а сковородка «Джулин» сама себя чистит, — но они никогда не покидали подвальной мастерской, не добирались до патентного бюро. Джордж только сидел и подсчитывал очки на нескольких экранах резально-игральной машины, что и овощи шинковала, и кости кидала.

Поэтому на последнем свидании Джулин порвала с Джорджем. Променяла его на Перри Шапиро, младшего бухгалтера из сети супермаркетов «Пэтмарк». Тот играл в гольф, а в магазин за продуктами шел с оформленной по всем правилам делопроизводства заявкой: «хлеб — 1 шт., яйца — 1 упак.» — и так далее.

Ах, Джули-и-ин…

Джорджа подергали за рукав, и он вскинул голову. Увидел перед собой знакомое лицо Сая, чернокожего механика, а у него за спиной — яркие огни гудящего цеха. Джордж частенько впадал в этакий транс, который, правда, никак не сказывался на качестве его труда. Вот только сослуживцы постоянно ворчали: как можно спать на работе?

— Картаго вызывает, — сказал Сай.

Джордж кивнул, уступая рабочее место, и сменщик понизил скорость движения ленты до улиточьей. Вечно угрюмый Сай на проверку сердца времени тратил втрое больше, чем Джордж.

Поднявшись на второй этаж, Джордж постучался в дверь с табличкой «Входите». Впрочем, начальник любил, когда посетитель стучится. А еще он требовал, чтобы его величали доном.

— Входите, — крикнул босс.

«Дон» Доминго Картаго был тучен, его голову венчала копна черных кудрей. Несмотря на свои немалые габариты, одевался он как амбициозный и успешный делец: неизменно отутюженный костюм и черные, начищенные до зеркального блеска остроносые туфли. На столе у него лежал экземпляр «Возьми все от жизни и бизнеса» в ярко-желтой обложке.

Картаго кивнул вошедшему, затем кивнул на стул. Джордж присел.

— Хорошие новости, Джордж! В исследовательском отделе стартует новый проект. Для человека твоего масштаба работенка несложная.

— Звучит заманчиво, мистер Картаго, — соврал Джордж. — То есть дон.

— После обеда подашь заявление на перевод. Задачу в принципе можно выполнить за день-два.

— Отлично, дон Картаго, — на сей раз искренне обрадовался Джордж. — То есть в четверг я вернусь на контроль качества?

— Прости, Джордж, но пора тебе завязывать с проверкой сердец.

Джордж не поверил ушам.

— Уж больно ты хорош для этой работы. Мы заменим тебя ДМИ.

— Чем-чем?

— Дополнительным мобильным интеллектом. Робот такой, экспериментальная модель. Мы его сконструировали и собрали здесь, в «Биггз протезис», в отделе оборонных технологий. Потратили шесть лет и тридцать миллионов долларов, зато теперь у нас первый в мире автономный самодвижущийся робот, обладающий невероятной чувствительностью. Твоя работа идеально совмещает в себе требования к визуальному, когнитивному и частотному контролю, то есть превосходно подходит для полевых испытаний нашего прототипа. Если повезет, мы будем проверять на ней всех ДМИ!

— Так я уволен? — спросил Джордж.

— Не совсем. Пару дней поработаешь как вольнонаемный специалист, поможешь адаптироваться ДМИ. Да и потом не пропадай! Заглядывай время от времени… на правах консультанта. Будешь проверять, как справляются роботы.

Джордж оглядел расставленные на полках из огнеупорного пластика награды. По стенам были развешаны рамки с фотографиями суперуспешной семьи босса: Картаго улыбались от уха до уха.

— Вы меня вышвыриваете на улицу.

— Мы не хотим терять тебя, Джордж, — сказал начальник. — Это с одной стороны. С другой — мы и не можем тебя потерять, ведь ты был как бы не с нами. У тебя беда с мотивацией, нет боевого духа, ты не выкладываешься. Люди видят, что ты буквально спишь на ходу. Каково им, по-твоему? Верно, не по себе. Когда захочешь наконец работать как следует, дай знать.

Джордж кивнул. Его щеки налились малиновым жаром. Это неправильно! Несправедливо увольнять человека только за то, что он слишком хорош для занимаемой должности и не спешит делать карьеру! Джордж напряг извилины, пытаясь подобрать слова протеста, но нашел лишь…

Джули-и-ин!

Обширный бетонный корпус лаборатории отделялся от фабрики сетчатым забором. Первый охранник открыл ворота с электронным замком и, пропустив Джорджа вперед, сонно поплелся за ним по длинному переходу. Второй охранник провел Джорджа в отдел прототипов; там лаборант в белом халате нашел имя Джорджа в списке.

Внутри на столах грудами лежали похожие на ярких жуков резисторы и конденсаторы, змееподобные куски припоя и катушки проводов в блестящей оплетке. В мягком свете флуоресцентных ламп гудели и пощелкивали восемьдесят агрегатов. Одетый в черное трико человек с сальными патлами сердито посмотрел на Джорджа, швырнул на пол тестер цепи и заперся в боковом кабинете.

Джордж огляделся в поисках того, кто введет его в курс дела. Тут его окликнули из дальнего конца лаборатории:

— Сюда, сюда, пожалуйста!

Джордж пошел на голос. Его встретил юноша приятной наружности, в коричневом твидовом пиджачке. Оторвавшись от экрана осциллографа, он произнес:

— Значит, это вас ко мне прислали? Добро пожаловать.

Джордж пожал протянутую руку, которая вдруг оторвалась по самый локоть.

Джордж до того поразился, что даже испугаться не смог. Он продолжал трясти руку, пока юноша не забрал ее и не пристегнул на место.

— Сюрпризик, а? Зато сразу понятно, кто я и что я. Экспериментальный робот, ДМИ. Но это только между нами. Информация совершенно секретная.

Робот отстегнул голову от шеи и подмигнул Джорджу, затем вернул голову на место.

— Не такого я ожидал, — признался Джордж.

— Меня вообще никто не ждал. Инженеры и ученые намудрили с транзисторами и препаратами, и вот он я. Появился, правда, не в нынешней форме. Сначала меня хранили в памяти компьютера, затем я с помощью здешних работников создал себе тело. Шикарно получилось! С людьми общаться стало намного удобнее. Потом я попросил прислать вас.

— Вы? Меня?

— Нужна ваша избыточная мощность, — пояснил робот.

— Что-что?

— Бросьте, все вы понимаете! На этом заводе люди работают на пределе сил — умственных и эмоциональных. Чуть увеличь нагрузку, и у них все цепи замкнет накоротко. Фигурально выражаясь, конечно. Только вы и тот охранник, что спит на ходу, обладаете избыточной мощностью. Я бы хотел у вас этому научиться.

— Избыточная мощность, — эхом повторил Джордж. — Экое забавное определение.

— О, вам промыли мозги. Люди вроде Картаго стремятся сделать мир лучшим местом обитания посредственностей. Они не понимают, что труд — опиум для народа. Им невдомек, в чем настоящая задача людей на Земле.

— И в чем же наша задача?

— Сами поймете со временем, — не без высокомерия ответил робот. — А теперь мне потребуется от вас полнейшее доверие и теснейшее сотрудничество. Приступаем к тестам.

Он принялся записывать фрагменты разума Джорджа на крохотные радужные квадратики. И хотя эта технология была создана лишь для того, чтобы робот мог освоить профессию Джорджа, ДМИ рассудительно заметил:

— Никогда не знаешь, что пригодится.

Он сохранил в памяти политические взгляды Джорджа, его познания в искусстве, древней истории, гистологии, истерии, гистодермии и гиппопотамах… и еще много-много всего.

Закончив с сознательной частью разума, дополнительный мобильный интеллект перешел к подсознательной. При этом он постоянно хихикал, и Джордж не преминул выказать ему свое раздражение. На это ДМИ ответил, что к изучению человека следует подходить с чувством юмора, а иначе зачем вообще это делать. Ничего из сказанного роботом Джордж не понял, зато теперь неплохо представлял себе его мироощущение.

По замыслу создателей такой робот должен был заменить на работе любого, кто вдруг заболеет или умрет. Они надеялись, что однажды робот даже заменит пожарных и космонавтов. Применение ДМИ вместо простых работников обошлось бы слишком дорого. С Джорджа робот начал чисто проформы ради — его труд идеально поддавался анализу, так как основывался на интерпретации по незначительным визуальным признакам. Робот мог бы начать и с Картаго, и с президента компании доктора Фернглоу, известного тем, что засеивал площадку для гольфа исчезающими видами трав. Однако ДМИ непременно хотелось познать «избыточную мощность»

Джорджа — что бы она собой ни представляла. И заняла запись более двух недель.

Ночью Джордж приходил домой, не понимая, что происходит. С работы его попросили, однако на качестве жизни это никак не сказалось — человек он был бережливый. К тому же он получил расчет, и теперь ему платили пособие по безработице. Вернули долги друзья. Кое-какая денежка капала за консультации.

Джордж так и возился со своими изобретениями. Толку от них, впрочем, не было, особенно от недавних. Например, от машины, которая могла заболеть раком. Джулин назвала Джорджа сумасшедшим, потом, извинившись, отказала во встрече. Дескать, в пятницу она занята. Ее слова еще долго звучали в голове у Джорджа, и робот их записал.

Наконец наступил великий день, когда ДМИ вышел на работу. Джордж явился в цех — там были «дон» Картаго и собственно робот, в джинсах, застегнутой под горлышко синей рубашке фирмы «Брукс бразерс» и зеленовато-желтых ковбойских сапогах из кожи мула. Огромная пряжка ремня с воодушевлением призывала: «НАСА, вперед!»

Мимо скользила конвейерная лента с сердцами, и ДМИ проверял их. Несколько часов все шло отлично: робот не пожелал отойти на кофе-брейк и обеденный перерыв. Но в 13:45 вдруг остановился. Он пропускал сердца — и хорошие, и с дефектами.

— В чем дело? — спросил Картаго.

— Я тут, понимаешь, работаю, — ответил ДМИ, — а где награда?

— Нет, вы подумайте: машина просит награды!

Джордж решил вступиться за приятеля:

— Вот потому-то все прочие машины имеют ограничения. Никто не хочет работать задаром.

Они с начальником взглянули на хмурого робота, за спиной у которого проезжали пульсирующие сердца.

— Ну, — произнес мистер Картаго, — и чего же мы хотим?

— Джулин, — ответил робот.

— Что-о? — переспросил мистер Картаго. — Что за Джулин?

— Джулин, — пояснил ДМИ, — это особа женского пола, с которой ходят в кино.

— Боже! — пробормотал мистер Картаго. — Вот тебе и на! Где моя секретарша? Может, она сгодится?

— Она Джулин?

— Меня зовут Линда, — представилась подошедшая секретарша.

— Значит, ты не годишься, — ответил робот.

Удивительно, но факт: робот прекрасно понимал, что Джулин ему ни за каким дьяволом не нужна. Он не мог быть с ней, и ему без нее было лучше. Однако ДМИ продолжал хандрить, отказываясь работать.

— Измени-ка свои настройки, — приказал ему Картаго. — Пожелай чего-нибудь достижимого. Например, ранчо в Парагвае или небольшую сумму денег на счету.

— Люди-то своих настроек не меняют, — ответил робот. — Я решил быть как люди, и мне нужна Джулин. Или я не работаю.

— Джордж! — возопил Картаго. — Это ты виноват! Ты вывихнул мозги нашему роботу!

— Я?! Он сам себе мозги вывихнул!

— Мне конец! — взвыл Картаго.

— Джули-и-ин! — протянул робот.

— Адье, — сказал Джордж.

— Ты куда это? — спросил Картаго.

Джордж, не оборачиваясь, побежал к выходу.

— А ну вернись! — закричал Картаго. — Хотя бы сердца рассортируй!

Вот он, шанс вернуться на работу, но Джордж не воспользовался им.

Полгода спустя больная раком машина заняла первое место на Парижской ярмарке технологических искусств. Новая секретарша Джорджа Линда успешно продвигала на рынке его кухонные «творения». Машина по клонированию дефектных сердец получила главный приз как изобретение года. Все, к чему ни прикасался Джордж, обращалось в золото.

Когда к нему пришла репортер, в подвальной мастерской стоял шум и гам. Медсестра объясняла рабочим, куда складывать листы металла и лакричник. Надрывался телефон; туда-сюда валко бродили, приставая друг к другу с жалобами, перебинтованные гаджеты. Джордж си дел в кресле-качалке и поглаживал капризного котенка из пушечного металла.

— Когда вы все это успели сделать? — спросила журналистка. — В чем ваш секрет?

Джордж заглянул ей в глаза, на которых пытливо поблескивали контактные линзы.

— Нужно жить настоящим, — ответил он. — Я усвоил урок: мы имеем лишь то, что имеем, а не то, чего хотим. Все мое счастье, — он обвел рукой гудящий подвал, — в том, что я научился жить без Джулин.

— Джули-и-ин! — вскричал робот.

— А это кто? — спросила репортерша.

— Собственно, мой педагог, — ответил Джордж. — У нее я всему и научился.

Через два месяца Джулин вышла за Перри Шапиро. Джорджа это нисколько не огорчило — ну, может быть, самую малость, — и он искренне пожелал счастья молодоженам.

Зато робот сочинил сонет, в котором зарифмовал имя Джулин с габардином, балдахином, каротином, а еще — с павлином, карантином, вазелином и сардинами. Стих вышел ужасный. Эпоксидным клеем он приклеил листок к видеомагнитофону Джорджа, а после намертво спаял себя с раковым кухонным комбайном. Погибал он медленно и мучительно.

ДМИ был совсем не простой машиной, и Джордж долго стоял над его почерневшими останками.

Но впереди ждала работа, да и плакать-то не хотелось.

Плей-офф для зрителей [393]

Ой, и не говорите, выгляжу я паршиво. Поспорил с судьбой — и судьба победила. Всего-то хотелось посмотреть хоккей! А теперь кажется, проще Европу завоевать.

Вчера вечером по каналу И-эс-пи-эн транслировали финальную игру за Кубок Стэнли, и я настроился получать удовольствие. Включил телевизор, и, пока кинескоп прогревался, я откинулся на спинку накрытого пледом дивана, с баночкой «Курса» в одной руке и хорошей сигарой в другой.

— Начинается! — объявил комментатор Бад Филипс. — Игра, которую мы ждали! «Айлендерс» против «Нью-Йорк рейнджерс»!

Игроки выехали на лед. Синий, белый и красный цвета так здорово смотрелись по кабельному!

«Эх, хорошо», — подумалось мне.

Я пыхнул сигарой, запил дымок пивом и на секунду прикрыл глаза. Я был счастлив.

Взглянув на экран, я вместо картинки увидел белую пелену. Вытаращился, поморгал — ничего не изменилось. Выключил телик, снова включил, и — оп-па! — изображение появилось. Правда, оно прыгало и скакало, по экрану бегали вертикальные полосы. Повозившись с настройками, я их убрал… вместе с игрой, потому что экран превратился в снежное поле, кишащее опарышами. Динамик не то свистел кипящим чайником, не то трескуче смеялся.

Решив, что один сигнал наложился на другой, я попереключал каналы, но нигде не обнаружил юмористической передачи. А стоило наклониться к антенному проводу, как раздался сочный баритон.

— Сожалеем, — безо всякого сожаления сказал диктор, — но по техническим причинам мы вынуждены прервать трансляцию этого исторического матча. Вместо него предлагаем посмотреть умилительную детскую комедию тысяча девятьсот семьдесят девятого года «Маппеты» с лягушонком Кермитом в главной роли.

Пиво вдруг стало совершенно безвкусным. Какого дьявола?! Посмотреть игру в уютной домашней обстановке — это что, запредельное желание?

Я поставил банку на кофейный столик и вышел в коридор. Спустился на этаж ниже, к Свенсонам. Мы с Джимом Свенсоном не одну ночь скоротали за ожесточенными партиями в шахматы. Джим, в спортивном костюме, открыл дверь и, как обычно, хмуро пробормотал:

— А, это ты, Добсон. Ну, привет.

— …Шайба у Дениса Потвина… — говорил за его спи ной околдованный магией игры комментатор. — Он преодолел оборону противника, вы только посмотрите… Потвин выходит один на один с вратарем…

Я вытянул шею, чтобы заглянуть Джиму через плечо. На экране Потвин, с большой цифрой 5 на спине, летел к воротам противника.

Не успело выражение облегчения у меня на лице смениться радостной улыбкой, как Потвин исчез. Экран побледнел, и голос Бада Филипса сменился белым шумом. Беда постигла только И-эс-пи-эн, прочие каналы работали нормально. Мы с Джимом тупо стояли перед телевизором, ожидая непонятно чего.

— Ввиду непредвиденных обстоятельств, — заговорил диктор, и я простонал про себя: «Не-е-ет!», — мы прерываем трансляцию этого спортивного события. Предлагаем вашему вниманию фильм Общества Джона Мьюра «Храбрые андийские кондоры».

Хоккейные болельщики — люди особенные. Для нас трансляция матча — главная радость в жизни, лишиться ее — все равно что приговоренному к смертной казни не получить губернаторскую отсрочку. А хуже всего незнание. Оно разрушает надежду и открывает дорогу горькому разочарованию. Короче говоря, этак и в Бельвю [394]загреметь недолго. Но сходить с ума я не стану даже из-за финальной игры, вот уж дудки.

Попрощавшись с Джимом, я отправился гулять.

Воздух был свеж, и дышалось легко. В магазине «Ол найт» продавали овощи и тюльпаны: желтые и красные. От этих ярких красок мне полегчало. Поэтому, заметив, что миновал салун «Гилгули», я сдал назад. Там в зале большой экран, кабельное со стереозвуком. Поболею с хоккейными фанатами, может, даже покричу от души. Да и пивка хлебнуть было бы неплохо.

Войдя в двери с большой резной буквой «Г», я увидел бармена Стю. Внутри прозрачной барной стойки плавали экзотические рыбки, а сверху, в посудине, наполненной до жути похожей на формалин жидкостью, — сосиски.

— Привет, Добсон, — поздоровался Стю. — Игра-то налаживается!

Под потолком висел телевизор с выпуклым экраном. Игрок «Айлендерс» Майк Босси опрокинул Дина Талафуза. Дин поднялся и развернулся к Босси. Фанаты на трибунах ревели и скандировали. Игроки с обеих сторон словно взбеленились. Я, как и все остальные в салуне, смотрел на экран… который вдруг возьми да побелей. Целых десять секунд динамики молчали, и посетители не смели даже чихнуть или ругнуться шепотом. Наконец колонки по бокам бара изрыгнули такое вот объявление:

— Мы прерываем передачу для прямой спутниковой трансляции интервью с обладательницей Нобелевской премии мира матерью Терезой. Этот отрывок из фильма «Кормление прокаженных» дарит вам фирма «Ксерокс».

На большом экране возник расплывчатый образ крохотной седой старушки, но что она говорила, я не расслышал из-за воя и проклятий фанатов.

«Гилгули» — очень приличное заведение, тут подают семь сортов пива, но настроение у народа может испортиться где угодно. Сегодня в салуне собрались яппи (костюмы в полоску) и несколько художников-рекламистов (джинсы «Гесс»). Эти ребята не слывут дебоширами, но мне отчего-то не хотелось ждать, пока они совсем озвереют. Поэтому я тихонько выскользнул из бара и пошел домой.

У подъезда своей высотки я остановился и взглянул на фасад, на мозаику освещенных и темных окон. Здание в тот миг казалось монументом логике и разумности. Я спокойно поднимался лифтом к себе на этаж, предаваясь своему новому хобби — ниочемнедуманью. Но по пути к своей жилплощади (только так именует квартиру наш управдом) слышал, как из-за каждой двери доносятся звуки трансляции.

Когда я уже был готов переступить порог, из квартиры напротив донесся азартный голос Бада Филипса:

— …Игрок «Рейнджерс» на время покидает лед. Численное преимущество вновь на стороне «Айлендерс»…

Голос комментатора доносился из квартиры миссис Валериан. Я в один прыжок очутился у нее под дверью и нажал кнопку звонка. Валериан шла открывать целую вечность. Неудивительно, с ее-то распухшими лодыжками.

— Пару яиц не одолжите? — придумал я повод войти к ней в дом.

Она мигом заметила пивное пятно у меня на штанах:

— Добсон. — Валериан вообще дама не из болтливых. — Из квартиры напротив.

— У вас есть яйца? — страдальческим тоном спросил я.

В тот момент миссис Валериан превратилась для меня в препятствие на пути к телевизору.

Миссис Валериан двинулась в сторону кухни, бормоча на ходу:

— Уже третье удаление.

Надо же! Оказывается, она все-таки человек! Причем наш человек!

Она оставила дверь открытой, и я вошел. Ах, как восхитительно мелькали на экране синие, белые, красные пятна!

— …Не игра, а сказка! — вещал Бад Филипс. — Какой великолепный боковой пас! Кажется, я в жизни не видел такой отличной игры!..

Трансляция прервалась. На экране крупным планом возникло лицо мужчины в очках. Камера взяла очкарика крупнее, и я узнал его. Это был актер, что снимался в рекламе и спрашивал: «А вы страдаете от нервного напряжения и головной боли?»

Сейчас, однако, он произнес:

— Привет, я Глен Монро Уилсон. Знаешь, сегодня игру в США и Канаде смотрят около девяти миллионов зрителей. Серия матчей «Айлендерс» — «Рейнджерс» выдалась настолько напряженной, что к финалу аудитория увеличилась вдвое.

Тут он снял очки в жуткой черной оправе, вздохнул и уставился в камеру честным взглядом, на какой способен только профессиональный актер.

— А теперь я скажу вот что, — продолжил он. — Мы, правда, надеялись вообще этого не говорить, но… Не всем выпадает счастье посмотреть игру вроде сегодняшней. Те, кто в пролете, останутся недовольны, ну и черт с ними. Однако некоторые люди, истинные поклонники хоккея, пропустят самую захватывающую игру сезона. А это нехорошо, Джозеф Добсон.

Сердце у меня чуть не выскочило изо рта.

— Добсон, будь человеком, не нарушай наших планов. Не ломай кайф остальным. Если не понимаешь намеков, скажу напрямик: у тебя есть программа телепередач, у нас — список зрителей. Так вот, тебя в списке нет. Найди себе другое занятие на сегодня, Добсон… Добсон? Добсон?!

В какой-то миг мне показалось, что я застыл. Что я превратился в полено и жду, когда меня разрубят в щепу.

Потом вдруг выяснилось, что двигаться я все же могу, и не просто двигаться, а бежать. И я побежал, не дожидаясь яиц, не закрыв за собой дверь. Промчался мимо своей квартиры, из которой гремел загадочный смех, промчался мимо лифта. По пожарной лестнице спустился на тротуар. Поскольку бежать было некуда, я двинул обратно в «Гилгули».

За время моего отсутствия довольная толпа в костюмах и джинсах превратилась в группку из восьми людей, похожих на подравшихся полузащитников. На полу образовался ковер из битого стекла. Бармен Стю был чуть живой. Тем не менее я присел на красный барный табурет и заказал бокал пива. Опрокинул его в себя и попросил повторить.

Вскоре я разговорился с Эдди, автомехаником. В смысле я пытался говорить, но Эдди все болтал и болтал, не давая мне раскрыть рта.

— …Я на эту чертову телекомпанию в суд подам! — Он хватил кулаком по стеклянной стойке. Золотые рыбки бросились врассыпную, формалин с сосисками всколыхнулся. — А еще подам в суд на «Телегид». Если уж обещают в программе хоккей, то хоккей пусть и показывают. Они на мне руки нагрели и радуются, но с меня где сядешь, там и слезешь. С Эдди Браннером шутки плохи!

— Послушай! — крикнул я. — Я тоже игру не посмотрел. Может, на самом деле это меня обломали?

И я рассказал, как увидел очкарика в телевизоре, как он обратился напрямую ко мне.

— Что, правда? — спросил Эдди.

Он попросил рассказать еще раз. Тут к нам подошли его приятели Грег и Вито.

Нет, я и не ждал, что мне поверят. Скорее уж примут за психа. Кому-то, может, и прикольно общаться с дурными, но этим типам прикольно не было, ну ни капли.

— Понятно, — протянул Грег. — Сейчас проверим, в тебе ли проблема.

— Эй, разве я сказал, что это из-за меня? — попытался отмазаться я, но Вито жестом велел бармену врубить телевизор.

На экране тощие монахини подносили суп больным и убогим.

— Короче, — обратился ко мне Грег и указал на экран, — видишь?

Только я обернулся посмотреть, и он врезал мне кулаком. Я слетел с табурета — который продолжил вращаться — и рухнул под стойку, прямо на холодное битое стекло. Динамики тут же взорвались:

— …Дополнительное время! Игра до первого гола!

Лежа на полу, я не видел экрана, зато видел старый бычок от «Винстона» и пустой пакетик из-под орешков. Потом отчетливо услышал, как комментатор крикнул: «Го-о-ол!» — и болельщики дружно взревели.

Иной Марс

Была в лагере марсианской экспедиции такая примета: если на глаза попался Бернстейн, навьючивший на себя целую гору оборудования, значит сегодня у него выходной и он идет изучать окрестности.

Экспедиция «НАСА — Марс» провела на поверхности красной планеты меньше недели. Ее участники не успели даже мало-мальски освоиться. Правда, объект исследования полностью отвечал сделанным из космоса снимкам: широкие горы, петляющие каньоны и бесконечные квадратные километры скального грунта, преимущественно покрытого слежавшейся красновато-бурой пылью. И конечно, ни капли воды, ни молекулы органики. Об этом люди знали давно, еще с полетов «Викинга» и «Маринера».

Конечно, пребывание на чужой планете — приключение крайне волнующее, особенно если это такая знаменитость, как Марс. Но все-таки грустно, что здесь нет жизни.

Бернстейн намеревался уйти еще дальше от базы, чем в прошлый раз. Конечно, он клятвенно обещал соблюдать исключительную осторожность. Начальство НАСА к одиночным походам относилось предвзято — всякое может случиться, вдруг парень ногу сломает, и кто тогда поможет ему добраться до базы? Но эта экспедиция должна провести на Марсе год, а в замкнутом пространстве человеческие отношения имеют свойство портиться. Не обходима возможность уединиться и отдохнуть от остальных.

На прошлой неделе Бернстейн обнаружил любопытное место и теперь намеревался изучить его получше. Здешние геологические формации несколько отличались от вездесущих нагромождений скальных обломков и экструзивных образований.

Вот он достиг точки, с которой повернул обратно в прошлый раз, — она отмечена лоскутом синей ткани. Больше ничего синего в округе нет, можно и не высматривать.

Космический скафандр согревал его, а самое главное, позволял выживать. Запаса кислорода в баллонах вполне достаточно на дорогу туда и обратно. Не менее надежны и обогреватели. Вот прямо сейчас датчик показывает температуру минус двадцать пять по Цельсию. Судя по шкале другого прибора, скорость ветра около двадцати пяти километров в час. Здешний ветер имеет привычку разгоняться до ста километров, для него и триста не предел. И он всегда несет тончайший красно-бурый песок. Не будь на Бернстейне скафандра, с него бы содрало всю кожу.

Бернстейн миновал оставленную в прошлый раз метку и пошел дальше, почти строго на юг, сверяясь с компасом. Все увиденное по пути он старался хорошенько запоминать. С полчаса продвигался по каменным полям, а потом заметил впереди нечто необычное — две высокие скалы, соприкасающиеся верхушками. Этакая грубая арка, будто на скорую руку сработанная. Бернстейн направился к ней и остановился вблизи.

Правая скала в высоту была футов двадцать, левая — пятнадцать, и стояла она в наклон и чуть соприкасалась с соседкой. Это природное образование заметно отличалось от других: оно было посветлее, с преобладанием желтого цвета.

Бернстейн шагнул в арку и сразу испытал странное ощущение, как будто слабый электрический ток прошел по телу. Но это, конечно, просто игра воображения. Каменные арки не собирают электрический заряд, да и скафандр надежно защищает от любых внешних воздействий.

Сразу за аркой картина изменилась. Усеянная скалами, изрезанная глубокими оврагами местность уступила возвышенной равнине с низкими покатыми холмами. Горизонт основательно отодвинулся. Плавные формы холмов радовали глаз, да и ветер дул не так сильно. Бернстейн решил пройти еще немного вперед.

А ветер все слабел, в насыщенной песком атмосфере образовался приличный просвет. Бернстейн продвигался вдоль извилистого кряжа, постепенно забирая все выше. На самом верху остановился и посмотрел вниз. Он находился у кромки равнины, и это казалось странным, вроде на картах ничего подобного нет. Впрочем, Марс велик, и даже этот крошечный его участок, отведенный экспедиции, не был тщательно закартирован.

Оттого, что сошел пылевой туман, стало светлее; Бернстейн мог теперь подробно разглядеть рельеф на изрядном расстоянии. Одно место показалось ему особенно интересным.

Настроив на максимальное увеличение визор шлема, он увидел… город! Да еще какой! Высокие стройные здания цвета слоновой кости, иные с хрустальными башенками, иные с куполами и минаретами.

А вон там к городу подходит дорога. И до чего же она необычная! Кажется, тоже сделана из хрусталя, с голубоватыми оттенками.

Чуть позже он сообразил: это же вода!

Но такого просто не может быть.

Такого просто не может быть — но он видит перед собой марсианский канал, а за каналом марсианский город.

Марсианских каналов не существует в природе. Давно доказано, что Скиапарелли и Лоуэлл ошибались. Полученные в 1970-х с помощью «Викинга» фотографии не оставляют места сомнениям: нет на этой планете ни каналов, ни похожих на каналы геоморфологических образований. И нет воды, то бишь оксида водорода в жидком агрегатном состоянии. Есть небольшие количества льда на полярных шапках — отсюда планы растапливать его для нужд экспедиций. Но это когда еще будет. А пока жидкую воду можно найти только в одном месте — на базе «НАСА — Марс». Примерно три четверти груза, доставленного сюда ракетами, — вода.

И все же факт остается фактом: Бернстейн видит перед собой нечто очень похожее на воду. Нечто прозрачное, синевато-зеленоватое, блестящее. Ну точь-в-точь настоящая вода.

Необходимо подойти и проверить.

Первым побуждением было радировать на базу об открытии. Но он вовремя одумался. Нет и не может быть на Марсе никакой воды. Его доклад сочтут идиотским розыгрышем и попросят доставить образец. И если канал окажется иллюзией, стыда не оберешься.

Нет, прежде чем сообщать товарищам о сенсации, он должен изучить явление. Конечно же, канал — галлюцинация, марсианская разновидность миража. Развеется, как только к нему приблизится человек.

Бернстейн пересек безумную мозаику из валунов величиной с дом и снова вышел на открытое место. Вода теперь была ближе. На время канал пропал из виду, а потом открылся вновь — прямой как стрела, с какими-то длинными ветвистыми штуковинами пообочь. Деревья? Не может быть на Марсе деревьев, как не может быть на Марсе воды… А эти вроде без листьев. Окаменелости? Не важно. Деревья на Марсе не росли никогда.

Он продолжил путь, и местность снова пошла под уклон. Впереди новая возвышенность; перевалив через нее, он окажется у канала. И невдалеке от города.

Готов ли он к этому?

С минуту Бернстейн простоял в нерешительности. Еще можно повернуть назад, пройти сквозь арку, возвратиться в лагерь.

Можно даже забыть об увиденном.

Но оно дивным образом манило. И было у Бернстейна такое чувство, что, если вот сейчас отступится, если заставит себя не верить, — получится, что и не было вовсе ничего. Марс останется таким, каким был до выхода исследователя из лагеря, — пыльным, стерильным, безвоздушным.

Без аномалий и странностей.

Как ни велик был соблазн пойти назад, Бернстейн ему не поддался. Да разве получилось бы внушить себе, будто ничего не было? Неутоленное любопытство просто житья ему не даст.

Надо идти вперед и выяснять.

По отлогому склону он спустился до косогора, за которым лежал канал. Оскальзываясь на щебенчато-песчаном грунте, добрался до верха. И теперь канал прямо перед ним, манит блеском чистой воды. Его берега выложены большими каменными плитами.

Все это видно как на ладони — и все это совершенно невероятно.

Но вот же он, канал. И то, что бежит по нему, кажется самой настоящей водой.

Бернстейну сроду не случалось так изумляться. В подобных ситуациях нужно время, чтобы прийти в себя. А как раз времени-то у него и не было. Потому что уже в следующий момент пришлось изумляться снова, на этот раз при виде сидящей на берегу четверки.

Выглядели они как люди. Причем как земляне. Да и кто еще может тут находиться, кроме землян? Они предавались блаженному ничегонеделанью на берегу марсианского канала, болтая ногами в его воде.

«Это вы зря, — подумал Бернстейн. — А еще хуже, что на вас нет шлемов».

Но ведь как-то они ухитряются выживать в безвоздушной среде, под жгучим ультрафиолетом, от которого здесь не защищает озоновый слой.

Или это все морок, или Бернстейн сошел с ума.

Если ты допускаешь, что сошел с ума, не следует ли из этого, что мозги у тебя в порядке?

И как надо поступать, когда один из фрагментов твоей галлюцинации вдруг оборачивается, смотрит на тебя и говорит приятелям:

— Гляньте-ка, парни, кто у нас тут!

Повернулись и остальные. С живейшим интересом и без малейшей настороженности рассмотрели Бернстейна.

— Он не из нашей экспедиции.

— Тогда из чьей же?

— Может, китайская ракета долетела раньше, чем мы рассчитывали?

— На китайца вроде не похож.

— Парень, ты говорить-то хоть умеешь? — спросил один из четверки.

— Конечно, я умею говорить. — Бернстейн не узнал собственный голос, прошедший через усилитель скафандра.

— Американец, но добирался на китайской ракете? — предположил второй и обратился к Бернстейну: — Ну что, Чарли, я угадал? Ты с китайского корабля? Или русские наконец отправили свой?

— Прошу не называть меня Чарли, — твердо потребовал Бернстейн. — Я Джошуа Бернстейн, участник первой экспедиции «НАСА — Марс».

— Что еще за НАСА такая?

— Национальное космическое агентство, — объяснил Бернстейн.

— Никогда о таком не слышал, — сказал тот, кто заметил его первым. — А впрочем, от нас многое скрывали. Не важно. Добро пожаловать на Марс, Джошуа Бернстейн. Мне все равно, как ты сюда попал, но космическую одежку можешь снять, она уже без надобности, что бы тебе ни наплели про здешние условия. Воздух, правда, чуток разреженный, но лишний вздох вполне решает проблему.

— Как насчет солнечной радиации? — спросил Бернстейн.

— Да пустяки! Эта планета — просто лапочка, мы тут как в раю. Расслабься, путник. Посиди с нами, хлебни пивка. Сбрось скафандр, поплавай в канале. А серебрянок не бойся, они не кусаются.

Глянув с края канала в синеватую мглу, Бернстейн заметил юркие блестящие силуэты. Золотые рыбки? Нет, серебрянки. Этого опять же быть не может, ведь серебрянка — не рыба, а паукообразное, водяной паук. Но вот они, перед глазами, эти рыбки-пауки, как и эти парни с Земли, что балдеют на берегу несуществующего марсианского канала, дышат несуществующим марсианским воздухом, загорают под смертельным ультрафиолетом и потешаются над Бернстейном, зеленым новичком, который боится даже шлем снять.

Когда у тебя галлюцинация и отогнать ее ты не в силах, остается только расслабиться и получать удовольствие.

Рассудив таким образом, Бернстейн снял шлем. Он двигался будто во сне и был готов в любой момент свалиться замертво, но, слава богу, обошлось. Воздух, как его и предупреждали, оказался разреженным, но для дыхания вполне годился.

— И много вас тут? — поинтересовался Бернстейн.

— Кроме нас четверых, еще десятка два на базе по ту сторону Марс-Сити. Это в двадцати милях. — Говоривший ткнул большим пальцем влево.

В той стороне, за мерцающими песками, Бернстейн снова увидел белый город со шпилями и куполами.

— Марсианский город? — спросил он, стараясь не выдавать волнения.

— Ага, — ответил первый из отвечавших. — Самый настоящий, один из старейших. Марсиан там нынче раз-два и обчелся. Но бывают ночи, когда с определенного направления дует ветер, причем с определенной скоростью… — Он понизил голос, взяв таинственный тон. — И в такую ночь можно услышать, как они поют. Древние марсиане в металлических масках и длинных балахонах…

Остальные засмеялись.

— Вот же выдумщик! Не верь ему, Джош. Тут нет никаких призраков, хотя, по слухам, вон в тех горах живет несколько марсиан. — Говоривший указал на невысокую синеватую гряду левее барханов.

Все это было невероятно… и притом отчего-то казалось знакомым. Бернстейн порылся в памяти.

И вдруг он понял, кто эти люди.

— Вот что, ребята, — сказал он, — чертовски приятно было с вами поболтать, но мне пора возвращаться на базу. Хотелось бы узнать ваши имена, исключительно для отчета.

— Я капитан Джон Блэк, — сказал первый. — Это наш штурман Люстиг. А вон тот парень с умной физиономией — Сэмюэль Хинкстон, он в нашей экспедиции археолог.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Бернстейн. — Вы ведь из Огайо вылетали, если не ошибаюсь?

— Эх, Огайо, родной край, — вздохнул Блэк.

— Прекрасный Огайо, — вторил ему Люстиг.

— До скорой встречи, — попрощался Бернстейн и пустился в обратный путь.

Да, он знал, с кем ему довелось встретиться. Знал, но не хотел в это верить.

Возвратясь в лагерь, Бернстейн долго думал, как рассказать коллегам об увиденном. «Друзья мои, представляете, в какой-то жалкой паре миль отсюда лежит совершенно иной Марс! С воздухом, водой и городами! И там расположилась еще одна экспедиция, она прилетела на ракете из Огайо. Пойдемте со мной, сами все увидите».

Его посадят под замок и при первой же возможности отправят на Землю. Не стоит хвастаться своими открытиями. Рановато. Сначала нужно добыть доказательства — как для товарищей, так и для себя самого.

И только теперь Бернстейн спохватился: как же это ему за все время пребывания на «ином Марсе» не пришло в голову запастись самомалейшим материальным подтверждением увиденного?

А с другой стороны, какому подтверждению здесь поверили бы? «Вот этот камешек я подобрал на берегу большого марсианского канала». Чепуха… Нет, что-либо доказать можно только при помощи фотоаппарата. Его-то завтра Бернстейн и прихватит с собой, когда снова выйдет за пределы лагеря.

Может, взять кого-нибудь в спутники? Свидетельство второго очевидца будет весомым…

Заманчивая идея. Но Бернстейн слишком плохо знает остальных участников экспедиции, не успел ни с кем хоть немножко сдружиться. Они все из Калифорнии, а он, с дипломом Массачусетского технологического, тут белая ворона. Какие надо привести аргументы, чтобы кто-нибудь согласился пойти? «Я там кое-что увидел, и надо бы проверить, но боюсь, это была всего лишь галлюцинация; в общем, если тебе нечем больше заняться, давай прогуляемся…»

Будет очень странно, если найдутся желающие.

А самый последний эпизод путешествия как объяснить? За пределами лагеря Бернстейн встретился с людьми, и это уже само по себе странно. Но еще более странно, что эти люди — персонажи когда-то прочитанной им книги. И загорающие у канала земляне, и обитаемый Марс придуманы Рэем Брэдбери! Это все из «Марсианских хроник»!

Надо идти в одиночку. Судя по всему, у него была случайная галлюцинация, она более не повторится. Вероятно, он даже каменную арку не найдет, уже не говоря об «ином Марсе». Миража просто не окажется на прежнем месте.

Что ж, так даже лучше — жизнь вернется в нормальную колею. Пускай чудеса останутся в памяти, зато Бернстейну не придется изводить себя сомнениями и навлекать на свою голову неприятности, утверждая, будто он видел то, чего не может быть.

Этот вечер ему показался необыкновенно долгим. Сначала он думал, что не уснет, но наконец провалился в тревожный сон.

Утро пришло внезапно. Бернстейн облачился в скафандр, проверил и зарядил фотоаппарат и вышел.

На границе лагеря его окликнул коллега:

— Эй, Бернстейн, ты куда собрался?

— Вчера нашел интересный скальный массив, хочу прогуляться к нему и осмотреть хорошенько.

— Слишком далеко от базы не уходи.

— Не волнуйся.

Если бы только знали коллеги, как далеко он намерен зайти в этот раз!

Камни, мимо которых шел Бернстейн, не казались знакомыми. А впрочем, с чего бы им казаться — не мог же он запомнить точную форму и местонахождение каждого из них. Главное — найти скальную арку. Этот ориентир Бернстейн узнает безошибочно, да и идти до него недалеко.

Где же она? Как сквозь землю провалилась…

Когда он уже почти отчаялся, арка вдруг очутилась прямо перед ним.

Бернстейн прошел через нее и двинулся дальше, дивясь непривычной местности. Это даже раздражало слегка — вчера надо было получше запоминать ориентиры. Или пользоваться портативным диктофоном — он всегда при скафандре, в кармашке на молнии.

Исследователь шел будто во сне — да он и был уверен, что все это ему снится. Путь лежал по дну петляющего ущелья, по бокам вздымались крутые стены. В этом каменном лабиринте Бернстейн вскоре заблудился напрочь. Оставалось только идти вперед.

Бернстейн съежился от испуга, едва не наткнувшись на крупного варана, который потирал сухие когтистые лапы и стрелял языком.

Он поспешил убраться с пути человека, а тот не сразу вспомнил, что на этой планете нет жизни — откуда же взялась ящерица? Бернстейн поискал ее взглядом — будто сгинула. Опять морок?

Но вот он достиг конца ущелья. Продвигаясь с предельной осторожностью, Бернстейн услышал звонкий, как колокольчик, смех.

Он резко и неловко повернулся, забыв про слабую гравитацию, и едва удержался на ногах — да и не удержался бы, если бы стоявшая рядом женщина не поддержала его.

— О небеса! — воскликнула она. — Кто ты?

Незнакомка была деликатного сложения, ростом невысока, золотоволосая, в платье из чего-то по виду схожего с металлом, мерцающего, в движении меняющего цвета. Прелестными чертами лица женщина напоминала фею. И уж точно эта красавица не принадлежала к человеческому роду. У Бернстейна затряслись руки, когда он понял: это марсианка, она просто не может быть никем иным.

Не дождавшись ответа, женщина отвернулась и окинула взглядом горизонт. Она как будто вовсе забыла о Бернстейне, а тот не мог понять, в чем дело, пока не увидел выражение ее лица. Марсианка казалась зачарованной, мечтательные фиалковые глаза были устремлены вдаль. И она очень тихо напевала чистым, нежным, мелодичным голосом. Бернстейн прислушался и через некоторое время разобрал слова:

— Глазами тост произнеси, и я отвечу взглядом…

Старинная песня — ее пела Илла в рассказе Брэдбери.

— Илла? — произнес Бернстейн.

Марсианка повернулась к нему — и как будто только сейчас всерьез восприняла его присутствие.

— Ты космонавт с Земли?

— Да, Илла.

Женщина присмотрелась к нему.

— Не вижу твоего лица, — сказала она.

Бернстейн смело, как накануне, снял шлем.

— Чем же ты так опечален? — спросила женщина.

Бернстейну и невдомек было, что его расстроенные чувства столь явственно отражаются на лице.

— Тебя никто не ждет на родной планете?

— Да, никто меня не ждет…

— Быть может, посчастливится найти красивую девушку здесь, на Марсе.

Бернстейн понял, что это царство невероятного, волшебного затягивает его в себя. И постарался сосредоточиться.

— У меня проблема, — проговорил он. — Не знаю, как рассказать прилетевшим со мной людям о тебе. И о других землянах, которых я повстречал тут вчера. О канале, о городе. Это не укладывается в нашу модель мироздания, понимаешь? С реальностью нашей не вяжется.

— Грустно это слышать, — сказала марсианка.

— В моем мире, — продолжал Бернстейн, — даже вот этот разговор, что мы с тобой ведем, был бы немыслим. В моем мире… в настоящем мире Марс — просто мертвый камень, присыпанный песком.

— Твой мир просто ужасен! — воскликнула Илла. — С него надо бежать сломя голову.

— Я и сам об этом подумывал, — вздохнул Бернстейн. Он вспомнил, как в рассказе Брэдбери Илле грезилась встреча с капитаном Блэком еще до того, как тот прилетел на самом деле, и как они беседовали в ее снах, и как он обещал увезти ее с собой и показать Землю. Об этом прознал Илл, муж Иллы, и пришел в бешенство. Он запретил жене идти в Зеленую долину, где должна была состояться напророченная ею посадка корабля. Прихватив ружье, Илл пошел туда сам. И было совершенно ясно, что он убьет Йорка.

— Йорк еще не прилетел, — сказал марсианке Бернстейн. — Ты ведь знаешь, как намерен поступить с ним твой муж?

— Да, знаю, — ответила Илла. — И это меня очень пугает. Но, быть может, на этот раз все получится по-другому.

— Где сейчас Илл?

— Пошел охотиться в Зеленую долину.

— Но ведь Йорк именно в этой долине посадит свой корабль.

— Думаю, да, — кивнула Илла. — Но теперь уже мне ясно, что сон не сбудется. Ведь сюда прилетел твой корабль, а не Йорка.

— Верно, — подтвердил Бернстейн.

— Какая-то великая тайна связана с тобой и с твоими спутниками. Но где же Йорк?

— Не знаю.

Вдали он увидел крошечный силуэт — кто-то медленно брел по равнине. Илл, кто же еще. У него на плече серебристое ружье с колоколообразным дулом. С такого расстояния не увидишь, если он выстрелит в кого-нибудь.

Пора уходить, решил Бернстейн.

— До свиданья, Илла. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он повернулся, но марсианка уже исчезла. Только сейчас Бернстейн спохватился, что не сфотографировал ее.

Значит, рано возвращаться, надо шагать дальше. Отыскать канал, вдоль него пройти к увиденному вчера марсианскому городу. Если получится сделать там снимки, он докажет…

Докажет ли?

Вот показались далекие шпили. Бернстейн продвигался вперед размеренным шагом, а дома и башни увеличивались, прорисовывались все четче. Сказочный пустынный град, открытый непрестанно вздыхающим ветрам. А перед ним — длинный канал. Ощущалась влажность, как будто дело шло к дождю.

Настоящий ли это Марс? А почему бы и нет? С какой стати его прежний вариант должен быть жизнеспособнее и реалистичнее этого нового? Разве это не грех гордыни, не интеллектуальное высокомерие — требовать, чтобы Вселенная соответствовала твоим представлениям о ней? С какой стати Марс должен был оказаться именно таким, каким его рисуют себе жители Земли?

Город был окружен стеной, но в ней Бернстейн углядел ворота, через которые и вошел. И за стеной ему открылся поистине волшебный уголок с длинными тонкими башнями, хрустальными шпилями, позлащенными колоннами. Мраморные стены покрыты резьбой, в ней угадываются дивные существа, возможно боги никогда не существовавшего мира. В зачарованном этом городе Бернстейн сидел прямо на мостовой и не знал, смеяться ему или плакать.

А потом из-за угла вышел марсианин и сел рядом с ним.

— Что-нибудь не так? — спросил марсианин.

— Здесь творятся очень и очень странные вещи, — ответил Бернстейн. — Это не мой Марс.

— Вот и мне не по себе, — признался марсианин. — Этот Марс и не мой тоже.

— Чей же он тогда?

— Вероятно, новый вариант… следующий в очереди.

— Как такое может быть?

— Чего не знаю, того не знаю, — вздохнул марсианин. — С подобными вопросами, пожалуй, тебе следует обратиться к господину Ксиксу.

Марсианин встал и побрел своей дорогой. Бернстейн заставил себя подняться на ноги. Надо с кем-нибудь поговорить. С тем, кто хоть что-то понимает в происходящем.

Он шагал по тихим улицам меж высокими, старинными, диковинными для глаз землянина домами. Некоторое время спустя Бернстейн заметил другого пешехода. Это тоже был марсианин, но гораздо старше первого.

— Вы, должно быть, господин Ксикс, — предположил Бернстейн.

— Ну а кто же еще? — остановился Ксикс. — А вы один из них?

— Из них — это из кого?

— Из землян. Они тут появлялись однажды, а куда делись, нам неведомо.

— Это люди из рассказа, — ответил Бернстейн. — Из истории, которой на самом деле никогда не было.

— А… Ну тогда понятно. Видите ли, если бы это случилось на самом деле, возможно, пришел бы конец всему. Но поскольку все было вымыслом, за судьбу мира можно не опасаться.

— Вы хотите сказать, эта цивилизация-греза существует на самом деле?

— Конечно.

— Подождите здесь, пока я сообщу об этом остальным.

— Остальным — это кому?

— Экспедиции НАСА, с которой я сюда прибыл. Знаете ли, на нашем Марсе дышать нечем, а стужа там царит лютая.

— Грустно это слышать, — сказал Ксикс.

— Почему?

— Потому что две модели мироздания, ваш Марс и наш Марс, сосуществовать не могут. Слишком много аномалий, слишком большая разница между законами природы, на которые эти миры опираются.

— И что же будет?

— Трудно сказать, — пожал плечами Ксикс.

И тут Бернстейн вспомнил о фотоаппарате. Он положил шлем на мостовую и вынул из скафандра камеру.

— Что это? — спросил Ксикс.

— Фотоаппарат, — ответил Бернстейн. — Он моментально зарисовывает то, на что направлен. Картинки можно потом проявить, и они послужат доказательством увиденного мной.

— Вы уже делали здесь такие картинки?

— Нет, но собираюсь начать с вас.

— Я бы не советовал, — озабоченным тоном произнес Ксикс.

— Это абсолютно безопасно, — улыбнулся Бернстейн. — Никакого вреда фотоаппарат вам не причинит.

— Я не за себя беспокоюсь, — пояснил Ксикс. — Под угрозой может оказаться тот, кто рисует, а не тот, кого рисуют.

— Что за чепуха! Надеюсь, вы не попробуете меня остановить.

— Вот еще. Я всего лишь дал совет, для вашей же пользы. Поступайте, как сочтете нужным.

И марсианин пошел прочь.

Бернстейн нерешительно поднял камеру, сфокусировал объектив на удаляющемся марсианине, но не посмел нажать на кнопку. Повел видоискателем по окружающим домам. И опустил фотоаппарат.

А ведь это очень важный момент — момент истины для человеческой истории. Бернстейн это чувствовал. Если он не сделает снимки сейчас, когда есть такая возможность, то все останется грезой, видением. Очередной загадочной сказкой, каких люди насочиняли тысячи.

Но если он вернется не с пустыми руками… Возможно, наличие доказательств существования этого мира утвердит сам факт его существования.

Бернстейн медлил. Ведь нельзя исключать, что, если он зафиксирует этот новый мир, его родной мир исчезнет.

Об этом даже думать не хотелось.

Бернстейн поднял камеру и сфотографировал улицу, на которой стоял. Сделал он это с содроганием, но ничего не произошло. Он снял еще несколько видов.

А потом услышал шум и резко повернулся.

По мостовой шел человек и катил широкую тележку. Это был землянин, но почему-то в белом фартуке и соломенной шляпе. Тележка была разрисована в яркую красно-зеленую полоску.

Землянин что-то выкрикивал на ходу. Когда он приблизился, Бернстейн разобрал: «Горяченькие! Остренькие!»

Продавец сосисок!

— Здравствуй, — сказал уличный торговец. — Я Сэм. А где остальные?

— Ты о ком?

— О тех, кто бежал с Земли. О последних переселенцах.

— Ничего не понимаю… Кому и зачем понадобилось бежать с Земли?

— Приятель, да ты в себе ли? — с изумлением спросил Сэм. — Неужто не знаешь, какая беда стряслась с нашей несчастной родиной?

— О чем вы, черт бы вас побрал?!

— Атомные бомбы. Цепная реакция. Погибла вся планета.

— Погодите-ка, — проговорил Бернстейн, — такого просто не может быть. В моем мире была холодная война, но она закончилась, больше никто никому не угрожает атомными бомбами. Ядерный апокалипсис — это просто фантастика.

— Если бы так! Именно он и случился.

Для Бернстейна это было уже слишком. Он попятился от Сэма, повернулся и побежал.

Он мчался по улицам древнего города, потом по равнине. Выбиваясь из сил, пересек каменистую пустыню.

А ведь такой итог можно было предвидеть. Он описан Брэдбери в рассказе «Будет ласковый дождь».

Наверное, уже не осталось времени, чтобы предотвратить гибель собственного мира.

Едва не падая от изнеможения, Бернстейн добрался до каменной арки. Вернее, до того места, где она стояла раньше. На груде камней сидели двое. Марсианка и землянин.

Бернстейн узнал Иллу. Мужчину он прежде не видел, но догадался, что это капитан Йорк.

— Что случилось с аркой? — спросил Бернстейн.

— Я ее снес, — ответил Йорк. — Илла мне помогала.

— Но зачем?

— Чтобы не допустить существования твоего мира.

Бернстейн присел на камень рядом с Йорком и Иллой.

На голове у него не было шлема — верно, остался в городе. Похоже, он больше и не понадобится.

— Так что же, мой мир исчез?

— Его и не было никогда, — ответил Йорк. — Я об этом позаботился.

— Нет, он существовал!

— Как бесплотная фантазия, не более того. Если честно, невелика потеря. По словам Иллы, твой мир был не из самых достойных.

— Это был отличный мир! — возразил Бернстейн.

— Но несовместимый с этим, — сказал Йорк. — Я бы не хотел жить в такой Вселенной, где на Марсе нет воздуха и воды. Тогда бы здесь не было Иллы! И меня тоже.

— Понятно, — проговорил Бернстейн. — Очевидно, здесь выживают наиболее приспособленные галлюцинации.

— Похоже на то, — согласился Йорк, обнимая Иллу за плечи.

Он выглядел очень довольным собой.

— А как насчет остальных ребят? — спросил Бернстейн. — Как насчет моей экспедиции?

— Что за ребята? Что за экспедиция?

Бернстейн на миг лишился дара речи.

— У тебя будет достаточно времени, чтобы во всем разобраться, — пообещал Йорк. — А сейчас давай прогуляемся к большому каналу.

— Зачем?

— Просто посидим у воды, — ответил Йорк.

— На свое отражение посмотрим, — добавила Илла.

— И пивка хлебнем? — спросил Бернстейн.

Йорк улыбнулся.

Вместе с Йорком и Иллой Бернстейн вернулся в марсианский город. Он собирался пить пиво и бросать пустые бутылки в марсианский канал.

Бернстейн старался не думать о том, чем он будет заниматься после.

День первый

Долгое время оно сознавало, только не самое себя. Просто сознавало… Вокруг не было ничего, что можно было бы осознать, но оно этого не сознавало. Осознание наполняло его, как воздух наполняет воздушный шар. Осознание являлось частью его сущности, хотя оно этого не сознавало. У него не возникало суждений — время для суждений наступит позже.

В данный момент одного лишь осознания было достаточно. Впоследствии, став чем-то более определенным, изведав роскошь воспоминаний, оно мысленно возвратилось к этому первоначальному состоянию. Вспомнило о своем пребывании в этом месте, абсолютно лишенном красок. Вспышки света здесь иногда случались, а вот цветов не было никаких. Они появились позже. И даже мысли о цветах, которые появятся позже, приблизили их появление.

Но оно не было в этом уверено. Вещи, когда оно о них думало, почему-то менялись. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после — то, о чем можно думать. Впоследствии же казалось, будто то, о чем можно думать, появилось вперед. Ничего подобного. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после — то, о чем можно думать.

А поскольку не было ничего, о чем можно думать, то и мысли были незамысловатые. Оно даже не осмыслило категории истина — ложьили понятия плохо — хорошо. Это наступит позже. Понятия хорошо — плоходолжны быть у каждой расы, даже новорожденной. Но оно относилось к расе еще не родившейся. И естественно, это отчасти замедляло его развитие.

И все же время перед рождением можно было назвать идиллическим. Жизнь была очень легкой, да и сравнивать ее было не с чем. Возможно, это была и не жизнь вовсе, поскольку с ним ничего не происходило, ничего на физическом уровне еще не происходило. Время для этого наступит позже. Но что оно должно было думать о времени, пока еще не перешло на физический уровень? Являлось ли это жизнью? Или правильнее называть это протожизнью? Ответа оно не знало, хотя и понимало опасность вопроса. Опасность исходила не столько от вопроса, сколько от целой группы вопросов. Вопросы создали мир, а ответы были как ручные собачки, готовые на все, лишь бы угодить. Какое мрачное соображение! Но, к счастью, думать еще было не обязательно. Пока оно пребывало в безмятежности протомыслительной фазы развития. Чувствовало — да, и думало — вроде того, но не размышляло о своих мыслях. Именно так оно и будет воспринимать ситуацию позже. Но сейчас даже протомысли были новинкой и требовали усилий. Их хватило, чтобы понять: кое-что изменилось, как только появилось сознание. Что-то началось. Не должно было, но началось. И оно было радо, что присутствует при таком важном моменте.

Еще оно заметило, что не идентифицирует себя больше как «оно», а скорее как «он» — однополое существо, приходящее в мир, в котором может быть больше одного пола. Это проистекало из факта его существования. Ну, по крайней мере, он так думал, что проистекало.

Возможно, конечно, его принадлежность к определенному полу («он») не означала вообще ничего. Голый факт, и ничего более. Данность, как любил говорить он. Но почему-то он так не считал. Если бы существовал только один пол, к чему тогда вообще иметь пол? Какой смысл в существовании только одного пола?

Хотя он задавал себе эти вопросы в полном одиночестве, ему казалось, что скоро появятся и другие. И некоторые из них будут отличаться от него полом. Как много полов будет вообще? Ему явилось великое видение. Возможно, полов будет столько, сколько будет индивидуальных особей, способных размышлять об этом вопросе. Видение было потрясающим, но он засомневался, что вопрос будет решен настолько эффектно. Вряд ли, даже если он займется всем этим сам.

Но какова идея! Ведь знание о том, что у него есть пол, подразумевало и то, что он способен спариваться — когда будет с кем. Спаривание казалось крайне необходимой вещью. Как он заметил, стоило ему задуматься о различии полов, как тут же мысли обращались к спариванию. Но так как обсудить эту тему было не с кем, то он решил принять спаривание как данность. «А как бы было весело, — подумал он, — если бы существовало множество таких же, как я, но в чем-то отличающихся друг от друга, и каждый подбирал бы себе уникального партнера».

Ладно, насчет множества он не был уверен. Пожалуй, он слегка увлекся. Представьте, воображает множество! Все, чем он пока располагал, — он сам, и даже это не являлось неоспоримым фактом.

От размышлений его отвлекло нечто неожиданное, и это неожиданное пришло извне. Он удивился. До сих пор у него ни разу не возникало мысли о существовании «вовне». Хотя оно и подразумевается само собой. Он с удовольствием бы потратил некоторое время на переваривание новой концепции «вовне» (а также производных от нее) и неизбежно сопутствующей ей «внутри». Но он не мог сейчас отвлечься на «внутри» и «вовне», поскольку произошло что-то неожиданное, и это что-то требовало к себе внимания.

На самом деле он не хотел рассматривать это что-то. Ему вполне хватало мыслей о себе самом. Он не желал казаться эгоистичным — хотя кому какое дело, ведь вокруг нет никого, кого бы это могло задеть. Но ему необходимо разобраться в себе. В конце концов, он — единственный, кто способен понимать хоть что-то.

Он увидел, что не может заниматься этим прямо сейчас. Потому что неожиданное событие, вторжение «извне» (и это понятие, которое все равно придется исследовать рано или поздно), требовало внимания самым решительным образом.

Первое, на что он обратил внимание: вторжение происходило в его пространство. Это была простая, но почти невообразимая вещь, которая произошла от одного неотмеченного момента к другому в непрерывном потоке времени или чего бы то ни было.

Его рассердило, что теперь он должен рассматривать еще и «время». Без него было гораздо проще.

— Иногда кажется, что есть только я, — сказал Арчи, — а все остальное мне только снится.

— Да, конечно, — согласилась Джейн. — Иногда я думаю так же.

— Но мне могло бы сниться, что ты говоришь это.

— Так или иначе, это недоказуемо, — пожала плечами Джейн.

— Трудно не согласиться. Тебе не кажется, что мы уже давно не проверяли инкубатор?

— Давай заглянем в смотровой люк.

Они вошли в инкубационную комнату — помещение с белыми стенами и разнообразными предметами обстановки. Единственным любопытным предметом в комнате был объемистый цилиндр, конусообразный с торцов, сделанный из какого-то блестящего металла, похожего на нержавеющую сталь. Цилиндр лежал в открытой ажурной коляске, выполненной из того же металла, что и цилиндр, но не отполированного до такого же блеска. Последнее творение профессора Карпентера, по завершении которого он присоединился к остальным.

— Никак не могу понять, почему профессор ушел тотчас же, как только закончил уловитель душ, — задумчиво произнесла Джейн.

— Это не уловитель душ, — возразил Арчи.

— Конечноуловитель. Самый настоящий. И если наши надежды оправдались, цилиндр Карпентера поймал душу какой-нибудь новой формы жизни.

— Возможно, все это мы видим во сне, — снова сказал Арчи. — А мир, настоящий мир на самом деле устроен иначе.

— Как можешь ты говорить о мироустройстве? Вспомни, что случилось только в течение нашей жизни. Долгое время все шло своим чередом, а потом — раз, и все кончилось. Ты помнишь, что почувствовал, когда это случилось?

— Это было очень давно. И теперь надолго.

Джейн кивнула:

— Кто бы мог подумать, что мы с тобой станем последними людьми на Земле?

— Это потому, что мы попали в проект Карпентера. Мы добровольно вызвались остаться, помнишь?

— Конечно помню. Но я не думала, что для рождения нового существа потребуется столько времени.

— Прогнозы редко сбываются на сто процентов, — сказал Арчи. — Никто не знает, сколько нужно времени, чтобы новая раса из потенциальной возможности превратилась в реальность.

— По-моему, времени прошло достаточно, — сказала Джейн. — Давай заглянем в инкубатор.

— Нельзя. Карпентер допускал, что это повлияет на результат.

— Тогда для чего он сделал смотровой люк?

— Ну, может, этого требовала техника безопасности, — неубедительно предположил Арчи.

— Не городи чепухи. Эх, к черту Гейзенберга, давай заглянем.

Они повернулись к цилиндру и заглянули через смотровой люк. Внутри что-то было. Потом дверца цилиндра распахнулась, и они увидели новое существо.

Существо было настолько новым, что даже не имело названия. Это было довольно странно, потому что имена обычно появляются за некоторое время до появления новорожденных. Однако не в данном случае. Наступил момент замешательства, когда троица посмотрела друг на друга. Замешательство продолжало нарастать, поскольку новое создание не обладало органами зрения — в них не было необходимости до рождения. Отсутствие зрения ставило его в невыгодное положение по отношению к людям, имевшим возможность сколь угодно долго рассматривать существо, и это не могло не сказаться на его форме, его комплектации, его манере двигаться и, больше всего, на его поведении. А новое существо не могло ответить людям той же монетой. Оно знало, что они рядом, но, черт побери, оно не могло их видеть.

— Глаза! — крикнуло существо. — Мне нужны глаза!

— Успокойся, — отозвался Арчи. — Пока еще рано.

— Это не займет много времени, — сказало существо.

И оно сделало то, что позже назовет усилием. Раздался хлопок — первый произведенный им звук! — и вот оно уже обладает глазами.

Но обладает ими как-то не вполне верно. Арчи и Джейн вежливо поаплодировали, но существо знало: с глазами что-то не так. Оно видело только одно существо, а не двух, и это существо выглядело как… Тут оно запнулось. Поскольку оно не знало почти ничего, то и делать сравнение ему было не с чем, — таким образом, искусство метафоры было ему недоступно. А хуже всего, что у него в запасе не было даже прилагательных! Джейн нашептала ему некоторые, и оно испытало чувство благодарности.

— Ты бы мог сказать, что ты некоторым образом студенистый. Имеешь форму перевернутого яблочного пирога или приплюснутой кривой распределения. Ты обладаешь массой и душой. Наружный слой напоминает протоплазму: течет, но не как плоть. Твой внешний вид — кристаллообразный, что, вероятно, соответствует природе твоей реальности. Ты сверкаешь, и у тебя много граней. Ты беспрерывно меняешь цвет, почти не повторяясь. Возможно, так ты мог бы общаться с другими себе подобными.

— Какими другими? — удивилось существо.

— Ну, — сказала Джейн, — я имела в виду — потом, позже. Сейчас нет никаких других. Ты первый.

— Первый?

— Первый образец новой формы жизни. Прародитель новой расы. Что-то очень особенное. Ты должен гордиться.

— Но я ничего не сделал!

— И тем не менее ты первый представитель своего вида.

— Да, наверное, это важно. А что насчет вас? Вы двое были здесь до меня.

— О, мы не в счет, — сказал Арчи. — Ты первый в своем виде, а мы последние в своем. Сегодня самый важный день в истории твоего вида.

— То есть все начинается здесь?

— Да. Главное, понять, что все это должно где-то начаться для вас.

— Я первый! — воскликнуло существо.

— Но не последний, — добавила Джейн. — Мы объясним это позже. Главное, понять, что все это должно где-то начинаться. Сегодня это и происходит. Начало. День первый. Самый важный день в истории твоей расы, которая должна появиться. День, который вы станете праздновать, если не забудете.

— Ты сказала, я сверкаю?

— Да. Наверное, ты кристаллическая форма жизни.

— А вы нет?

— Спасибо, нет! Мы из протоплазмы, устаревшая модель.

— Не знаю ничего о других моделях. Ведь я только что появился.

— Нам это известно, — сказал Арчи. — Не нужно забегать вперед. Рождение из небытия само по себе — важный жизненный опыт.

— Это нечто отличное от того, что я знал. Интереснее, хотя и там было неплохо.

— Расскажи, как было там.

— С удовольствием. Но прежде мне хотелось бы получить имя.

— Зачем? — удивился Арчи. — Ты же в единственном числе. Вряд ли тебя можно с кем-то спутать.

— Просто мне кажется, я буду чувствовать себя увереннее, если обзаведусь именем. Так я смогу относиться к себе как к личности, а не как к представителю вида.

— Он быстро учится, тебе не кажется? — обратился Арчи к Джейн. — Парень не промах! — Повернувшись к существу, он сказал: — Намотай на ус, что до тех пор, пока ты являешься единственным представителем вида, личность и раса в тебе слиты воедино. И каким бы ты ни был, те, что придут за тобой, будут твоим образом и подобием, хотя и не таким совершенным, как ты. Не важно, насколько несовершенен можешь быть ты, это твоя сущность, которая задает тон всему последующему.

— Это хорошо, — сказало существо. — Но лучше, если бы это являлось результатом моих личных заслуг, а не следствием того, что мне посчастливилось (или не посчастливилось) стать первым. Но я понимаю, что этот момент следует рассмотреть позже, когда я буду знать больше. Объясни мне, почему я не могу вас увидеть, как бы ни старался?

— Причина в твоей зрительной системе, — сказала Джейн. — Создавая ее, ты, конечно, постарался на славу, вот только встроил задом наперед. Сейчас она сориентирована так, что ты видишь только себя.

Существо ощутило неловкость. Еще одно понятие, в котором он обязательно разберется, как только появится возможность!

Пока же он сказал:

— На самом деле мне нравится смотреть на себя. Однако из вежливости, я думаю, мне следует перенаправить зрение.

И существо перенаправило зрение, потеряв при этом себя из виду. Это было печально, потому что так приятно смотреть на что-то блестящее. Два существа, которых он увидел, не блестели.

— Можно просто звать тебя Адамом, — предложил Арчи. — Как-никак ты первый.

— Это имя что-нибудь значит? — спросил Адам.

— Ох, я и забыл. Разумеется, ты ничего не знаешь про настоящего Адама. Он был первым человеком на Земле. Это хорошее имя и тебе подходит.

— Но оно не может быть моим настоящим именем, — возразил Адам. — Оно из языка твоей расы, а не моей.

— Ну а как иначе? Твоей расы пока нет.

— Это можно очень быстро исправить, — сказал Адам, рассердившись.

— Как пожелаешь. Но я бы повременил. Мы здесь задержались именно для того, чтобы объяснить тебе, как и что делать. Потом, когда ты научишься действовать самостоятельно, вас будет столько, сколько ты пожелаешь.

— Вы собрались уходить? — удивился Адам. — Так скоро? Но почему не сказали мне?

— Тебя здесь еще не было, — ответила Джейн.

— Знаю, но можно было проинформировать задним числом. Я подразумеваю, такое возможно или нет? Ведь есть же такое явление, как обратное действие, верно?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Я сожалею о нашем уходе. Первое, что ты увидел, были мы, верно?

— Да, вы. И не успел я узнать вас, как вы уже уходите.

— Думаю, ты полюбил нас, — произнесла Джейн.

— Ну, я привык к вам, — сказал Адам. — Хотя знаю вас всего-то ничего. И даже не представляю, сколько обычно требуется времени для этого.

— Ты тоже нам нравишься, Адам, — сказал Арчи. — Передавать эстафету всегда трудно. Предлагаю приступить к делу.

— Арчи, — укоризненно произнесла Джейн.

— Мы обязаны выполнить миссию, ты сама знаешь.

— Но Адам едва родился!

— И что? Разве нам предписан какой-то срок, в течение которого мы должны кружить вокруг него и нянчиться? И вообще, как можно нянчиться с кристаллической формой жизни?

— Арчи, не ревнуй! Нельзя ревновать к существу, которое выглядит как комок протоплазмы в оболочке из хрусталя.

— А вот ревность приплетать не надо.

— Почему?

— Ты прекрасно знаешь почему.

Они посмотрели друг на друга. К тому моменту Адам уже достаточно хорошо разобрался в человеческой манере общения, чтобы понять, что они сверлят друг друга взглядами. Это означало, что они говорят друг другу беззвучные слова, которые являются продолжением предшествовавшей ситуации и не предназначены для того, чтобы их слышала третья сторона. С внезапной болью Адам осознал, что он, уникальное и до недавнего времени единственное существо в природе, теперь стал тем, что называется не очень приятно: третья сторона.

Ему стало любопытно, каково это — сверлить кого-нибудь взглядом. Он пообещал себе испробовать это, как только появится хоть кто-то из его рода, на кого можно будет смотреть.

— Я не хочу создавать проблемы, — сказал он. — Но меня интересует одна вещь.

— Какая? — спросил Арчи.

— Почему мы способны общаться, несмотря на различие в происхождении и языке. Или у меня настолько развита интуиция? Или есть какое-то другое правило?

— Нет, ты воспринял слова правильно. Язык — действительно чудесное средство.

— Я думал, чудесно то, что я испытал, когда рождался из ничего, — сказал Адам.

— Конечно! И я этого не отрицаю. Но язык… Он помогает решать проблемы.

— Но мы их решили, — сказал Адам, — причем без труда. Как это возможно?

— Если бы я мог объяснить! — воскликнул Арчи. — Каким-то образом общение между различающимися существами возможно, и Вселенная не против этого.

— Вселенная, — повторил Адам. — Насчет Вселенной у меня вопрос.

— Вопросы позже, — сказал Арчи. — Сейчас нам действительно нужно показать тебе, что тут к чему, да и выметаться.

— Арчи! — воскликнула Джейн. — Это невежливо!

— Ничего личного, — сказал Арчи. — Ты и сама хорошо знаешь, Джейн, что нам пора.

Разговор породил несколько интересных вопросов. Адам собирался задать их, когда совершенно неожиданно произошло то, отчего у него задребезжали пластины, как он выразился бы на более поздней стадии своего развития.

Арчи начал двигаться. За ним начала двигаться Джейн.

Позднее Адам назовет себя наивным, вспоминая свое удивление, которое он испытал в тот момент, когда Арчи и Джейн пришли в движение. До этого он не подозревал о существовании такого явления, как движение. Ведь он не двигался, когда возник из ничего: каким-то образом он оказался здесь, но не посредством движения. И вот Арчи и Джейн поднялись и продемонстрировали его.

Увидев раз движение, постигнуть его суть было уже гораздо проще. И действительно, все было очевидно. Он видел, как Арчи начал перемещаться прочь от него, а за ним последовала Джейн. Возможно, он притягивал ее, если предположить, что объекты, находящиеся в движении, притягивают объекты, находящиеся в состоянии покоя.

— Идем с нами, — позвал Арчи.

— Я?

— Конечно ты.

— Чего вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.

— Это предполагает движение?

— Естественно.

— Но я не двигался раньше.

— Адам, мы знаем, что ты способен двигаться, — сказала Джейн.

— Наверное, да. Это не кажется таким уж сложным. Но с какой целью?

— Мы хотим показать тебе кое-что.

— А нельзя принести это сюда?

— Послушай, будет гораздо удобнее, если ты сам пойдешь с нами. Именно так все здесь и делается. Точнее, делалось. И пока мы с Арчи еще тут, будем придерживаться старых правил, если ты не против.

— Это имеет какое-нибудь значение, если я буду против?

— Никакого.

— Хорошо, — сказал Адам. — Это движение… Что нужно делать?

— Используй воображение, — подсказал Арчи.

Арчи и Джейн продолжили движение. Он мог бы сказать, что они были все дальше от него, потому что уменьшались в размерах. Это казалось не вполне разумным. Почему бы вещам не увеличиваться при удалении? Это способствовало бы лучшему обзору сцены. Он хотел было поразмышлять на эту тему, но тут заметил, что Арчи и Джейн почти покинули круг его осознания, как он временно называл область визуального восприятия. Он понял, что ему лучше поторопиться и разрешить проблему движения.

Первая попытка (как он скажет себе позже, когда будет оценивать ее в более спокойной обстановке) была грандиозной и непрактичной. Тонкие ленты, в которые он трансформировал свое тело, были, вне всякого сомнения, красивы, но, даже будучи оснащены рядами крохотных крылышек, они не продемонстрировали приемлемого результата, когда подул встречный ветер (а ведь никто не рассказал ему о ветре!). Время уходило, а время было пока еще неизвестной субстанцией, возможно даже ценной, и он начал раздражаться.

Сердился он оттого, что решение такого простого вопроса ему никак не давалось. Терзаемый недовольством, он в шутку свернул себя шаром и бросил. Его удивило, насколько легко и результативно он переместился. И научился он этому сам.

— Эй, подождите! — крикнул Адам.

Он начал двигаться и тут же сделал другое открытие. Понял, что значит «идти куда-то».

Арчи и Джейн привели его на плоскую вершину высокой горы. Он глянул вниз. Во все стороны расстилались бесконечные земли. Непосредственно перед ним внизу лежало обширное плоскогорье, поросшее сочной золотистой травой, а вдалеке проступали голубые горы.

— Это естественного происхождения или создано кем-то? — спросил Адам.

— Немного того, немного другого, — ответил Арчи.

— Зачем вы мне это показываете?

— Так удобнее всего познакомить тебя с нашей планетой.

— Я признателен.

— Это самое меньшее, что мы могли сделать, — сказал Арчи. — Ты можешь изменить сектор обзора, повернув голову.

— Красиво, — произнес Адам. — Как вы называете то, что лежит перед нами?

— Это один из уголков Африки, — сказала Джейн.

— Она красивая, — проговорил Адамс. — Но там совсем тихо.

— Потому что там никого нет.

— Нет других людей?

— Ни одного человека.

— А птицы, белки, насекомые — если позволите мне задать вопрос, который я на самом деле не смогу сформулировать, пока не разовьюсь в достаточной мере?

— Их тоже нет.

Адам повернул голову направо. Картина Африки поблекла. Вместо нее возник пейзаж, состоящий из высоких зданий, деревьев, парков и мостов.

— Мы еще в Африке? — спросил Адам.

— Нет, на другом континенте. Это Европа. Судя по всему, Париж.

— Но там никого нет?

— Конечно нет. Передавая планету, мы освободили ее.

— Понятно. — Адам снова повернул голову. — Где мы теперь?

— В Южной Америке.

— А что это за пятна на земле?

— Помет гуано.

— И где все эти наследившие пометом гуано?

— Ушли, все ушли.

Адам, хоть и не зная процедуры передачи планеты от одной расы к другой, увидел, что дальнейший тур по Земле не добавит ничего нового. Он не знал, как относиться к тому, что он уже увидел, но решил, что поверхностного осмотра хватит за глаза. Поэтому он быстро повернул голову и ограничился беглым осмотром Китая, России, Англии, каких-то маленьких островов и бескрайних водных просторов.

— Что ж, — наконец сказал Адам, — и правда хорошо, что вы показали мне планету. Она весьма милая, и ее довольно много. Вы на самом деле отдаете ее мне?

— Да. Она твоя.

— Не знаю, что и сказать.

— И не надо, — сказал Арчи. — На этом и закончим.

— Вы уверены, что никого не осталось?

— Все ушли. Место свободно, заполняй его себе подобными.

— Может быть, оставите немного птиц, насекомых, бактерий, чего-нибудь еще?

— Так не делается. Начинать следует с чистого листа.

— Что ж, еще раз спасибо.

— Пожалуйста, — сказал Арчи. — Не стесняйся, переделывай все тут, как тебе удобно.

— Так я и поступлю, — пообещал Адам. — Я уже вижу переизбыток растительности и недостаток блестящих кристаллов. Есть что-то очаровательное в блестящих кристаллах, вам не кажется?

— Каждому свое, — улыбнулась Джейн.

— Преврати тут все в каменную соль, — посоветовал Арчи. — Нам уже все равно. Счастливо оставаться, Адам. Пойдем, Джейн.

— Подождите, не уходите!

— Я же говорил тебе, — сказал Арчи, — нам пора выметаться.

— Вы идете, чтобы соединиться с остальными?

— Что-то вроде этого.

— Но куда вы идете? Где находятся остальные?

— Объяснить это непросто, — сказал Арчи.

— Как же мне тогда с вами связываться?

— Для какой цели?

— Арчи, как ты не понимаешь? — удивилась Джейн. — Адам хочет сообщать нам, как у него все продвигается. Верно, Адам?

— Ну, если только вам интересно.

— Разумеется, интересно, — произнесла Джейн.

— А мне — нет, — сказал Арчи.

— Вы идете на другую планету?

— Не совсем так.

— Но куда-то очень-очень далеко?

— Ну да, пожалуй.

— Это в нашей Вселенной? Или в какой-то другой?

— Адам, я не объясню. Честно говоря, мы и сами точно не знаем, куда идем и где остальные. Просто мы чувствуем, что уже пора.

— Тяжело уходить? — спросил Адам.

— Тяжело, легко, какая разница? — сказал Арчи. — Нам пора. А тебе удачи, малыш. Идем, Джейн.

— Прощай, Адам, — сказала Джейн.

Они помахали руками и исчезли. То есть их просто не стало. Словно пропали из поля зрения. Это произошло даже быстрее, чем моргнуть глазом, потому что моргание Адам пока не изобрел.

Он еще долго смотрел на то место, где стояли Арчи и Джейн. Сейчас их там не было, но они все же там были. В этом он был уверен, хоть и не абсолютно, поскольку это могло быть плодом его воображения. Если допустить, конечно, существование воображения и его способность создавать иллюзии. Но что еще может создавать воображение?

Внезапно он почувствовал ужасное одиночество.

В чувстве одиночества для него не было ничего необычного. Но до этого, когда он пребывал в небытии, он не чувствовал себя одиноким. А если и чувствовал, то не настолько остро.

Что ж, пора приступать к работе, создавать новую расу. Место он уже выбрал. Африка подходила идеально. Он решил: пять полов будет в самый раз, хотя нужно понаблюдать, что из этого выйдет. Также он запланировал множество других существ. Некоторые получатся гадкими. Просто так, из прихоти. Да. Он все решил. Некоторые будут обитать в океане, некоторые на суше. А еще в воздухе! Он едва не забыл про воздух!

Планы множились и ширились в голове. Первым делом нужно создать себе подобных. Он подозревал: чтобы создавать других, ему придется стать «ею». Он не знал, понравится ли ему это, но, черт побери, некоторые жертвы просто неизбежны, если начинаешь новый вид.

Он еще раз посмотрел на то место, где стояли Арчи и Джейн. Что они сделали? Каким образом исчезли?

Хорошо, с этим Адам разберется позже. А сейчас он почувствовал, как что-то скользнуло по его поверхности. Ветер! Радостный весенний ветерок! Пора превращаться в женщину и создавать себе пару, так чтобы они могли создавать других.

Только вот люди… куда же они ушли?

Изыскания в области динозаврологии

1. Динозавры в Древнем Риме

Нерон весьма удивился, когда в один прекрасный день вольноотпущенник Паллант вдруг объявил, что кое-кто хочет побеседовать с императором и об отказе не может быть и речи.

— Что еще за новости? — нахмурился Нерон. — Я с кем попало не беседую.

— А с этим типом надо бы.

— Почему это? Он что, какой-то особенный?

Паллант закатил глаза. А Нерон хорошо знал: Паллант закатывает глаза только в особенных случаях.

— Ну и где этот тип?

— В приемной. Сказал, что долго ждать не будет.

Тело Нерона внезапно скрутило судорогой страха.

А тело у него было вполне себе ничего. Откровенно говоря, одно из самых симпатичных во всем Риме в том году. Ну, может, слегка упитанное, зато с великолепной золотистой шевелюрой. Таких красавчиков-императоров в истории поди поищи. Еще Гай, правда, был недурен собой (тот, по прозвищу Калигула), зато псих. Хотя бедный дядя Клавдий тоже был не в своем уме.

— Он ждет, — напомнил Паллант.

Нерон огляделся по сторонам: вокруг сплошной мрамор, на столе прекрасные вазы (этрусская работа — лучше просто не бывает).

— Что-то мне не хочется, — сказал он. — Почему бы этому типу, как всем нормальным людям, не послать папирус с просьбой об аудиенции?

— А мне-то откуда знать? — спросил Паллант невероятно мерзким голосом.

— Да что с тобой сегодня? — содрогнулся от отвращения Нерон.

— Нервы. С того самого дня, как…

— Знаю. Даже не напоминай.

— И не собираюсь. Но в самом деле… спалить Рим!

— Я же просил не напоминать!

— А клуб вольноотпущенников зачем понадобилось жечь? Людям вроде меня и так податься особо некуда.

— Не я устроил тот пожар.

Имелся в виду недавний пожар, при котором сгорело три четверти Рима. Прескверный пожар. Многочисленные улики указывали на императора. Нерон, само собой, отпирался. Кое-как удалось свалить вину на христиан. Все знали: христиане — опасные сектанты, они могут отколоть любой номер. Хотя никто не поверил, что они подожгли Рим. Какая им с того выгода? В огне погибло их собственное имущество: дюжина протоцерквей — не хухры-мухры. Так что под подозрением оставался только Нерон. Он ведь на каждом шагу призывал гореть пламенем, твердым, как рубин [395]. Но Нерон твердил: «Это не я». А с императором не больно-то поспоришь, но и поверить ему тоже трудно — ведь всем было прекрасно известно, что это его рук дело.

— Ладно, — сказал Нерон. — Веди его сюда.

— Слава тебе господи.

Паллант пробормотал это довольно тихо, но император все равно расслышал и сделал мысленную пометку: «Этот вольноотпущенник что-то слишком много себе позволяет. Пора от него избавиться. Надо только подыскать ему замену». Но в тот момент другого вольноотпущенника под рукой не оказалось, а представлять посетителей кому-то ведь надо.

Паллант вышел из мраморного зала в приемную и немного погодя вернулся с высоким незнакомцем в заморских одеждах. Таких одежд даже Нерон отродясь не видывал, а уж если он не видывал, то, будьте покойны, не видывал никто в Риме. Загадочный тип вырядился в то, что позже назовут костюмом-тройкой: серая ткань с отливом, сверкающие запонки, лацканы с разрезом, галстук в полосочку.

— А, Нерон, как раз вовремя, — сказал он.

Нерон сразу понял: с этим типом жди неприятностей. Император, как правило, довольно быстро избавлялся от потенциальных неприятностей, попросту веля покончить с неугодным. Но белокурый визитер буквально излучал властность, его глаза сверкали, словно лазеры (Нерон о лазерах еще не слышал, но нечто подобное воображал в самых страшных своих кошмарах).

— Добро пожаловать в Римскую империю, — поприветствовал он гостя самым вежливым тоном. — Чем могу помочь?

— Слушай, у меня нет времени точить лясы. Мы тут у вас кое-что поменяем.

— Мы?

— Ну, я и мальчики. Вы нас будете звать богами. Мы на самом-то деле просто ученые, но для всех вас — боги.

— Боже мой, — сказал Нерон.

— Ну да, как-то так, — кивнул незнакомец. — Дело вот в чем: у нас там все тип-топ. В раю. Вернее, вы это называете раем, а мы — центром управления. Но в последнее время скучновато стало, вот мы и решили поменять кое-что. Оживить обстановку, так сказать. Собираемся внедрить в Рим динозавров.

У Нерона отвисла челюсть, но он взял себя в руки.

— Динозавров? Я никого с таким именем не встречал.

— Представь себе ящерицу, — предложил незнакомец.

— А, ящерица! Ящериц я видел.

— Но эти очень большие.

— Ну, разумеется.

— Нет-нет. Не просто очень большие — огромные. Чудовищной величины! Помнишь статую Аполлона возле Парфенона?

— Конечно! — кивнул Нерон. — Я ее видел во время недавней поездки в Грецию. Божественно.

— Не знаю, искусство — не моя область. Статуя велика, согласен?

— Да-да. Самое малое футов двенадцать в высоту. Да еще пьедестал.

Нерон, конечно, считал в римских футах, а они больше английских, так что статуя и впрямь была огромной.

— Ну так вот, — продолжал гость, — эта статуя не больше детеныша самого мелкого динозавра.

— Ага, — сказал Нерон. — Я понял, они действительно очень большие.

— О чем я и толкую. Такая диковина займет всю улицу. Представь зверюгу размером со стадо слонов.

— Слонов? — переспросил Нерон. — Да, я и слонов видел.

— Динозавр в пять или шесть раз больше слона. Да еще сплошь покрыт броней. И с огромными зубищами.

— И вы хотите притащить этих тварей в Рим?

— Схватываешь на лету.

— Но зачем?

— Ну что за вопрос? Затем, что это можно устроить. Вот мы возьмем и устроим. Забавно же получится.

— Забавно? Ох, сомневаюсь…

— Тебе понравится. Парню, который спалил Рим, динозавры обязательно понравятся.

— Это был не я!

В следующем своем воззвании Нерон написал:

Сим извещаю всех граждан империи, что посланник богов посетил нас и сообщил о грядущем явлении (вернее, нашествии) динозавров, которого удостоится единственно Рим. Свободно странствующие динозавры станут нашими почетными гостями. Ваш император соизволил даровать им римское гражданство. Динозавры — не люди, но меня уверили в их понятливости и, можно даже сказать, кротости. Прошу проявить дружелюбие. Это только временная мера. Следите за изменениями дорожного движения: пока все не утрясется, возможны небольшие затруднения. Искренне ваш, Нерон, император.

Как вы понимаете, воззвание породило многочисленные пересуды. «Чего только не выкинет император, — пришло к выводу общественное мнение, — чтобы отвлечь общественное мнение от пожара. Но мы-то с вами знаем, кто спалил Рим».

Многие вообще не поверили ни единому слову. «Динозавр? — вопрошали они. — Это что еще за зверь?» Но в тот день, когда первые динозавры должны были пройти по улице Виктора Эммануила II (вернее, по тому месту, где эта улица появится сотни лет спустя), собралась большая толпа.

Сначала где-то над Аппиевой дорогой показалось облако пыли, затем послышался топот, и наконец появились динозавры. Они шествовали по городу поодиночке, по трое и по шестеро. Боги (или типы, выдающие себя за богов) решили, что для такого события непременно нужна программка, поэтому римлянам раздали листовки со схематическими изображениями основных видов рептилий. Печатный станок тогда, конечно, еще не был изобретен, но какого черта: если уж устраиваешь анахронизм подобного масштаба, можно наплевать на предосторожности и хотя бы внести ясность.

Динозавры отличались поразительным разнообразием. Были тут и аллозавры, и трогодонты, и летающие нимичизавры, и огромные неуклюжие прототюфякозавры, маленькие проворные шустрозавры, и хиронопронты (как обычно, кучкующиеся по три). В небе парили длинноклювые когтистые птеродактили.

Люди, столпившиеся по краям улиц, восторженно аплодировали при появлении огромных ящериц и жевали бутерброды с чесноком и луком (их загодя бесплатно раздали всем представители консультативной комиссии по динозаврам в надежде произвести благоприятное впечатление).

Нерон наблюдал за происходящим с императорской трибуны и думал, что идея-то оказалась вполне себе ничего. Божественный тип в личной беседе уверил его, что динозавры отвлекут внимание общественности от пожара даже лучше, чем гладиаторские бои. Конечно, все это оставляло Нерону мало места для творчества, а своей творческой натурой он весьма дорожил. Но зрелище получилось что надо. «Вполне может и сработать», — решил император.

2. Динозавровое письмо

Уважаемый Азервелл!

Вот ответ на Ваш недавний телепатический запрос. Ваш предок Джордж, о котором Вы наводите справки, был среднего размера тираннозавром и в самом расцвете сил весил около девяти тонн. Жил он на юге Италии, а родился в меловом периоде, предположительно в конце кампана (в те дни записи велись не слишком аккуратно). Представители семейства Азервелл (да, дорогой мой, они носили ту же самую фамилию!) были видными членами общества и входили в Кампанский правительственный совет.

Нам мало известно о прямых биологических родственниках Джорджа, хотя сохранились некоторые сведения о его сестре Этре, известной художнице своего времени, а также о его непосредственном окружении (динозавры ведь всегда жили в социуме). В это окружение входило несколько стегозавров, один бронтозавр, небольшое стадо трицератопсов, живших обособленно неподалеку от Лоди, и несколько археоптериксов. Вашего дядюшку ни в коем случае нельзя назвать «безымянным динозавром, не имевшем влияния в обществе», как утверждают некоторые клеветники.

Другой ваш дядя, Анхид, входил в число первых тираннозавров, прибывших в Рим. Обитал он в огромном каменном амбаре, построенном на том месте, где несколько столетий спустя должна была появиться Испанская лестница.

Значительную проблему для Рима того времени представлял динозавровый навоз. Его не так-то просто было убирать с улиц, ведь даже самые цивилизованные динозавры мало внимания обращают на то, что происходит с отходами их собственной жизнедеятельности. У этих созданий, разумеется, полно положительных и даже превосходных качеств, но чистоплотность в их список не входит. «Грязный, как динозавр» — так говорили в древние времена.

Пришлось нанимать специальных людей, так называемых динозавровых навозников. Они мигом образовали профсоюз, получили ряд привилегий и обзавелись собственными древними ритуалами, праздниками, песнями и секретными рукопожатиями.

Множество трудностей возникло в сфере уличного движения. К счастью, динозавры входили в город и выходили из него строго по часам. Многие жили за пределами самого Рима — на прекрасных зеленых пастбищах возле Аппиевой дороги. Превосходное местечко, особенно для травоядных видов, которые отличались отменным аппетитом, в особенности бронтозавры. Последние весили пятьдесят-шестьдесят тонн и могли за день слопать количество пищи, равное половине собственного веса. Пришлось импортировать из Азии быстрорастущие разновидности трав (там такого добра полно).

Неизвестно, чем бы все обернулось, если бы популяцию бронтозавров не контролировали хищники. Римлянам это было на руку: как правило, они имели хороший запас бронтозаврятины. Вполне сносная еда, притом в изобилии; по вкусу напоминает мясо буйвола, но есть в ней и нотка дикой утки.

Посещая город, динозавры расхаживали по главным улицам (например, по улице Фламиния) и поднимали огромные тучи пыли. При этом то и дело случались неприятные инциденты: римляне не сразу приспособились к новым правилам дорожного движения, и многие были затоптаны насмерть.

Появление динозавров изменило историю Рима и Европы. На востоке прорвавшиеся в Армению парфяне, услышав о динозаврах, решили не вторгаться в Рим, ведь у них и без гигантских ящеров хватало забот. Галлы и германцы, угрожавшие империи в районе Альп, избрали тактику стороннего наблюдения. Завоевать Рим — это прекрасно, но на кой черт им динозавры?

Жители города испытывали серьезные затруднения с поддержанием архитектуры в надлежащем виде: неуклюжие динозавры постоянно сбивали карнизы с домов. Хотя римлянам и раздали соответствующие листовки, многие по-прежнему с трудом отличали один вид от другого и потому не могли толком объяснить в своих жалобах в органы динозавронадзора, какой именно ящер несет ответственность за ущерб.

Конечно, динозавры неизбежно должны были сделаться участниками гладиаторских боев. Вполне естественное развитие событий. Но и там не обошлось без затруднений.

3. Разговор с тренером динозавров в школе гладиаторов

— Приветствую тебя, Руф.

— Приветствую тебя, Лепид.

— Как прошла дневная тренировка?

— Не очень хорошо, господин. Мы выпустили против двух аллозавров двенадцать гладиаторов. Результат не слишком впечатляет.

— Удалось ли вам набрать очки?

— Поскольку вы, мой господин, предупредили, что динозавры стоят дорого и потому не следует убивать их во время тренировки, а нужно сохранить им жизнь до игр в Колизее, мы приложили все усилия, чтобы не травмировать их. Сражались только затупленными мечами и копьями без наконечников. Но все меры предосторожности оказались излишними. Динозавры прекрасно могут о себе позаботиться. Эти создания, как вы и говорили, мой господин, закованы в броню. Их не берет даже стрела, пущенная прямо в глаз или пасть. Я, честно говоря, сомневаюсь, что моим гладиаторам, сколько бы их ни собралось, под силу прикончить большого динозавра по прозвищу Тиран.

— Глупости, Руф. Конечно же, им это под силу. Просто надо работать слаженно. Один или даже несколько гладиаторов пусть отвлекают зверя, а остальные в это время подберутся сзади и подрежут ему сухожилия на ногах. А с обездвиженным противником справиться уже проще.

— Да, мой господин, — отвечал Руф, но без особой уверенности в голосе.

4. Разговор Нерона с повелителем динозавров

Некоторые не согласны с теорией, будто динозавров в Рим привели боги. Кое-кто утверждает, что ответственность за это несут исключительно сами римляне, которые обнаружили в Альпах укромную долину, а в ней таинственного иноземца, присматривающего за небольшой группой ящеров. Человек этот называл себя хранителем динозавров из будущего. Его доставили к Нерону, и между императором и неизвестным состоялся следующий разговор:

— Ты повелитель динозавров?

— Я с ними вожусь, но повелителем себя не назвал бы. Сомневаюсь, что у них вообще может быть повелитель.

— Ты, наверное, не слышал о вежливости. Меня нужно называть «ваше величество», «ваше высокопревосходительство» или хотя бы «цезарь». Я не то чтобы настаиваю на соблюдении формальностей, но довольно некрасиво пренебрегать нормами приличия.

— Прошу не гневаться, цезарь. В вашем присутствии я испытываю сильнейший трепет. Не думал, что доведется увидеть Древний Рим и императора.

— Так-то лучше. Тебя, кажется, зовут Силас? Вот что, Силас, расскажи-ка о том месте, где тебя во время охоты на динозавров обнаружили мои легионеры. Как удалось тебе попасть к нам из этого так называемого будущего?

— Это, цезарь, весьма сложно объяснить. У нас с вами нет общей терминологии. Я сам до сих пор не понял, почему ваши воины оказались в изолированной от времени долине, где я наблюдал за динозаврами.

— Я думал, тебе об этом рассказали. Эта старая карга, сивилла, спалила почти все свои книги, но нам все же удалось спасти несколько томов. В них мы обнаружили заклинания, с помощью которых можно перенестись в загадочные земли, а также детальные описания этих земель и обитающих там чудовищ. Подробности же о самом путешествии ты найдешь в сочинениях некоторых наших писателей. Мудрецы произнесли заклинания и под охраной полулегиона проникли в загадочные земли. В том краю, среди папоротников и странной формы деревьев, они и наткнулись на тебя и твоих динозавров. Так где же находится то место, господин Силас?

— Цезарь, повторяю, я не из вашего времени, а из другого — за несколько тысяч лет отсюда. Все это трудно понять…

— Я прекрасно понимаю. Ты утверждаешь, что явился из будущего. Пожалуйста, продолжай.

— Там, в будущем, мы научились путешествовать во времени. Но делаем это только в редких случаях. Существует определенная опасность: в прошлом можно изменить что-нибудь очень важное, от чего зависит и наше собственное время, будущее. Это называется эффектом бабочки. Теория гласит: малейшего взмаха крыла бабочки достаточно, чтобы разрушить судьбу целой цивилизации.

— Чрезвычайно неправдоподобная теория.

— Нет, ваше величество. Это голые факты. Именно об этом я и хочу вас предупредить.

5. Письмо, написанное повелителем динозавров и адресованное будущему (публикуется впервые)

Дорогая Линда!

Сомневаюсь, что это письмо дойдет до тебя, но я просто обязан попытаться. Даже если ты его не получишь, я облегчу душу. Представь себе мое удивление, когда в один прекрасный день, изучая паразитов в маленькой лаборатории, построенной на общественные средства, я вдруг услышал громкий шум. Не знакомый рев динозавров — нет; то было металлическое бряцание и громкие человеческие крики.

Поначалу это напрочь сбило меня с толку. Голоса казались злыми и испуганными. Я решил, что у нас поменялась администрация и ко мне в плейстоцен выслали бригаду для ликвидации лаборатории. Этот проект всегда вызывал много споров, и некоторые утверждали, что нельзя забираться в прошлое, даже если, как в ситуации с моими исследованиями, от основной линии истории Земли отгораживается определенный кусок этого самого прошлого.

И вот я вышел на улицу, ожидая встретить там группу ученых, посланную новой администрацией, но вместо нее обнаружил полсотни римских воинов античного периода. Небольшого роста мужчины в туниках и кожаных доспехах с бронзовыми пластинами, на головах — шлемы, на ногах — походные сандалии. У каждого в руке пилум, а в ножнах на поясе короткий меч. Я, разумеется, обыкновенный биолог, а не специалист в области Античности, да и вообще истории. Но в университете мы проходили Древний Рим, так что понять, кто явился ко мне в гости, было несложно.

6. Выдержки из лекций Чарльза Э. Бакстера по сравнительному фольклорному динозавроведению

Сегодня мы поговорим о двух важных проблемах динозаврологии. Первая касается причин возникновения у стегозавров заднего мозга в поясничной области. Этот мозг развился в дополнение к основному переднему мозгу, расположенному на обычном месте — в черепе рептилии.

Вторая связана с маленькими передними конечностями тираннозавров. Каким же образом ящеры использовали их? Как обычно, мы начнем со второго вопроса.

Тираннозавры, чудовища двадцати футов ростом, весили десять или даже пятнадцать тонн и обладали крошечными передними лапками, не превосходящими по размеру человеческие руки. Естественным образом возникает вопрос: зачем вообще им понадобились такие конечности?

Ответ закономерен: тираннозавры со своими лапками, снабженными длинными изящными пальцами (которые иногда ошибочно именуют когтями), были выдающимися картежниками древности. Лапки эти, хоть на них и отсутствовал обособленный большой палец (люди обычно придают ему чрезмерное значение), не годились, чтобы рвать на куски добычу, зато прекрасно удерживали игральные карты.

Карты изобрели не сами динозавры: их (а также унитазы и галстуки) завезли на Землю самые первые ее инопланетные гости — раса, бороздившая космос задолго до появления человечества. Пришельцы, эти протоатланты, явились из системы Арктура — большой звезды весьма красивой расцветки.

Арктурианцы имели два обособленных больших пальца на руке, что делало их в два раза умнее однобольшепальцевых людей, возникших позже в результате эволюции. Вместе с арктурианцами на планету прибыли их неуклюжие человекообразные слуги удивительных оттенков. Именно они являются нашими предками.

Арктурианцы прибыли на Землю в начале палеолита. Климат тогда был еще теплым, а загородной недвижимости хватало на всех. Это произошло до возникновения цветов, но арктурианцев сей факт мало заботил: они привезли свои собственные. Именно их цветы и дали начало нашим. И это вполне логично — откуда же еще им происходить? Уж конечно не от ужасных папоротников. Похожим образом и люди впоследствии развились из человекоподобных арктурианских слуг.

На Земле пришельцам было совершенно не с кем перекинуться словечком: вокруг одни динозавры. Ящеры в те дни были гораздо умнее, и казалось, их ждет великое будущее. Тогда размеры играли довольно важную роль, а среди динозавров попадались поистине циклопические особи. Те кости, что находят сейчас, — в основном останки маленьких рептилий. Большие и умные динозавры не оставляли после себя улик в виде костей.

В те дни на Земле околачивалось огромное количество гигантских ящеров («околачиваться» — научный термин, описывающий естественный способ передвижения этих созданий).

Арктурианцы приземлились, разбили палаточный лагерь и принялись осматривать окрестности, подумывая, чем бы заняться. Представители этой расы играли в карты лучше многих прочих, так что, покончив с постройкой отхожих мест и танцевальных залов, они уселись за игру. Обычный спортивный бридж, только червонная масть была второй по старшинству, и всегда находилось довольно много энтузиастов ремика.

Тираннозавры сделались зеваками на карточных турнирах. Слово «зеваки» на самом деле арктурианского происхождения, оно означает «тот, кто наблюдает за игрой и отпускает неуместные комментарии». Через некоторое время арктурианцы заметили, что тираннозавры то и дело испускают при помощи носа пронзительные звуки. Сначала это сочли простым проявлением нервозности, но затем, присмотревшись, догадались, что таким способом гигантские ящеры выражают одобрение или неодобрение по отношению к определенным игровым стратегиям. Догадки эти были подтверждены исследованиями, проведенными независимыми научными группами. Тираннозавры обладали врожденным карточным чутьем — одним из тех щедрых даров, которыми иногда природа оделяет тот или иной вид.

Больших тираннозавров время от времени допускали к игре. Карточное чутье нужно было оттачивать, но ящеры, благодаря врожденному таланту и соревновательным наклонностям, схватывали все на лету. Хотя их пришлось специально тренировать, чтобы не открывали четырехкарточный мажор (эта пагубная наклонность казалась врожденной) и не пытались побить козырного туза (в подобных досадных изъянах виновата генетика — какие-то неполадки в ДНК, с которыми удавалось справиться в ходе обучения).

Тираннозавры отлично играли в бридж и демонстрировали явную к нему предрасположенность. Сначала игрой увлеклись тысячи, потом счет пошел на миллионы. У русских национальный спорт — шахматы, а у тираннозавров им почти сразу же сделался бридж.

Вскоре они уже не отвлекались от игры, чтобы пойти и убить кого-нибудь себе на обед. «Подкиньте нам чего-нибудь на зуб», — говорили тираннозавры арктурианцам. Ящеры пользовались услугами некоторых динозавров поменьше (тех, кто с приязнью относился к картам), которые добывали для них еду, а в награду получали крупицы информации об удачных червовых комбинациях (хотя истинные карточные секреты тираннозавры не открывали никому и никогда).

Как раз тогда появилась первая земная промышленность, а именно производство столов и стульев для бриджа. Их обычно изготавливали из камня, поскольку столярное дело в ту пору еще не изобрели: в ход шли известняк, базальт, гранит и другие породы. Стулья для тираннозавров делали рабочие из класса человекообразных арктурианских прислужников. Основных моделей было две: «хвостом вверх» и «хвостом вниз». Знания, накопленные в данной области, сохранились до наших дней — нагляднее всего это демонстрируют образчики современной офисной мебели.

Карточные способности тираннозавров развивались необычайно быстро. Поначалу в их среде выделилось несколько юниоров, но не прошло и десятилетия, как в одной только будущей Северной Америке насчитывалось уже около тысячи мастеров спорта. Они участвовали в соревнованиях наравне с арктурианцами и показали себя более чем достойными соперниками.

Окрыленные собственными успехами в городе Неандерталь, располагавшемся на территории будущей Германии, тираннозавры приняли участие в галактическом турнире и заняли весьма почетное третье место. Потом они решили поставить на кон все, подали заявку на участие в первом всекосмическом соревновании по бриджу, проводившемся неподалеку от Денеба, и выиграли его.

Казалось, тираннозавры вот-вот сделаются чемпионами Вселенной, но, увы, они, сами о том не подозревая, занесли с Денеба на Землю газопродуцирующие бактерии, которые быстро размножились в темных закоулках. Произведенный ими в огромном количестве газ попал в атмосферу, и эпоха динозавров закончилась.

Игральные карты тираннозавров до сих пор не удалось обнаружить, поскольку они изготавливались из невлагостойкого материала, а наводнений с тех пор случилось предостаточно. Ученые все еще не теряют надежды найти примитивные игровые протоколы — плиты из известняка с нацарапанными на них результатами турниров. Вот и ответ на вопрос о том, что делали тираннозавры своими крошечными лапками.

Вернемся к стегозаврам. Этим огромным неуклюжим созданиям, покрытым броней, природа даровала два мозга: один, как и у всех остальных, располагался внутри черепной коробки, а другой — в задней части тела, между бедрами, на расстоянии двадцати или тридцати футов от головы. Не сразу удалось понять, для чего именно предназначен этот так называемый задний мозг. Природа, как известно, не совершает ошибок, но иногда ставит перед собой довольно туманные цели. Именно это и произошло со вторым мозгом стегозавров. Вначале ящеры хранили там воспоминания — те, с которыми жалко расстаться, но которые не нужно немедленно обрабатывать в обладающем ограниченной производительностью переднем мозгу. Где-то же надо было складировать старые песни, редко используемые телефонные номера и праздничные рецепты.

Естественным образом задний мозг со временем начал фиксировать информацию о происходящем — в частности, в области поясницы. Ведь расстояние от головы до хвоста у стегозавра весьма значительное, и иногда происходящие вокруг них события разительно отличаются.

Задний мозг сообщал стегозавру, когда кормовая часть оказывалась, например, в воде или огне, и при этом не беспокоил передний мозг, поскольку у того хватало своих забот — как-никак плейстоцен на дворе.

Так задний мозг превратился в важный для выживания орган: он разыскивал сухие и чистые места для ночевки. Головному-то мозгу вечно было не до того, ведь перед глазами у ящера постоянно появлялось что-то новое и это что-то нуждалось в обмозговании. А кто подумает о задней части? Вот этим и занимался с успехом задний мозг.

Вскоре он осознал свою значимость, и прилагательное «задний» стало вызывать у него негодование. В нем слышалась брезгливая снисходительность.

Поскольку задний мозг перерабатывал информацию о том, где только что побывал стегозавр, он решил специализироваться на воспоминаниях и ретроспекции. Когда к этому прибавилось умение писать, задний мозг стегозавра стал первым на Земле литератором.

Записи стегозавров являются самыми древними образчиками земной прозы, которая проникнута ностальгией, ведь именно у пишущих стегозавров впервые сформировалось ощущение прошлого и стремление к истокам.

Конечно же, сами стегозавры ничего не писали. Их передние лапы не были для этого приспособлены. Ящеры привлекали проворных рептилий небольшого размера под названием секретарезавры. Неизвестно, что получали секретарезавры в обмен на свои услуги, но они сыграли важную роль в распространении динозавровой культуры.

Все могло бы сложиться вполне удачно с такого рода разделением умственного труда, но, к сожалению, в заднем мозге начало формироваться эго. Мозг оскорбляли постоянные напоминания о его местоположении. Он утверждал, что разница между передом и задом исключительно субъективна и задняя часть может играть ведущую роль не хуже передней, и даже сформировал учение под названием «позитивная ретрогрессия». В этом ему помогал рудиментарный зрительный аппарат, который начал развиваться в ягодицах стегозавра (к несчастью, его мягкие ткани не сохранились в окаменелостях).

Скоро психологическое развитие стегозавра зашло в тупик — ящера раздирали на части два эго.

Ситуация складывалась критическая: ни взад, ни вперед. Зачастую огромные рептилии не могли двинуться с места и просто валялись среди скал, споря сами с собой:

— Давай пойдем вперед.

— Нет, лучше назад.

— И куда же ты нас тащишь, хотелось бы знать?

— Слушай, заткнись, а? Все будет нормально.

— Нет уж, я тоже имею право голоса.

— Так дальше продолжаться не может.

— А я о чем говорю?

И так далее, и тому подобное.

Зачастую в процессе подобных утомительных бесед бедные создания умирали с голоду. Эволюционное решение так и не поспело вовремя: бактериальные газы с Денеба распространились по Земле и уничтожили всю популяцию динозавров. Ирония заключается в том, что к тому моменту природа вот-вот, согласно логике, должна была предпринять следующий шаг — сформировать в организме стегозавра третий мозг.

Он уже зарождался в средней части позвоночника. Но теперь невозможно узнать, как далеко зашли бы стегозавры, развейся он должным образом.

Сделка с дьяволом

Получив должность специального ассистента-администратора при дворце Рольфа Оглторпа, высокопоставленного дьявола с почтенной древней репутацией, Шелдон воспринял это как должное. Он только что покинул стены Инфернального университета с дипломом МАБа — магистра алхимии барокко. Эта стандартная степень пред назначалась специально для перспективных молодых дьяволов. Шелдон был толков и амбициозен, но по части греховной деятельности не имел ни малейшего опыта. Ему и было-то всего пятьсот лет, он родился в эпоху Воз рождения, в этот золотой век колдовства, когда такие смельчаки, как Николя Фламель и Роджер Бэкон, пачками вызывали духов. Да, то были прекрасные времена — как для людей, так и для обитателей потустороннего мира.

Прекрасные времена канули безвозвратно. Алхимия, с ее отточенным чутьем к добру и злу, уступила науке, с ее абсолютизированным прагматизмом и полной невосприимчивостью к морали. Потери в этике наука демонстративно компенсировала приобретениями в эффективности. В ее царствование зло сделалось банальным. Без шумихи и суеты, в размеренной деловитой манере, почти рутинно, человечество день ото дня вершило изощренные злодеяния. Там, где доселе боролись за выживание семь смертных грехов, буйным цветом расцвел один-единственный, но затмевающий все остальные. Это было бессердечие. С его мерзким отростком — равнодушием к судьбе ближнего.

В те проклятые дни умение расщеплять атомы ценилось куда выше, чем умение разбивать сердца. Выводя гибридную кукурузу, наука не подозревала, что одновременно выводит гибридных людей. Человек с легкостью расхаживал по Луне и не замечал, что все глубже погружается в трясину безверия.

В инфернальных кругах очень широко обсуждались подобные явления и вызывали всеобщее негодование, поскольку они относились к числу мелких прегрешений самого низменного сорта, а князья подземного мира никогда не опускались до мышиной возни. Но великие грехи классической традиции ушли в историю заодно с предметно-изобразительным искусством и реалистической прозой, оставив после себя только аллюзии и нюансы, и разбитое сердце было теперь всего лишь метафорой, причем не из интересных.

Лишенное религиозных коннотаций, проклятие сделалось на земле явлением повседневным, рутинным; люди научились без содействия темных сил находить дорожку в ад. А когда зло превращается в банальность, искушение в его традиционных формах становится бесполезным.

Вот такая малоприятная ситуация сложилась к тому моменту, когда Шелдон, трудившийся во дворце Оглторпа, услышал царапанье в парадную дверь.

Особняк престарелого дьявола, носящий название Свинарник, располагался в модном у адской знати пригороде девятого круга. Шелдону достались несложные обязанности, он в основном таскал котлы с гнилым мясом в столовую на обед и ужин, а на завтрак Оглторп пред почитал яйца мух. Во дворце всегда было жарко, сыро и зловонно, в коридорах под ногами чавкала слизь.

Хозяин из Свинарника почти не выходил. А ведь когда-то этот дьявол был сущим живчиком. «Когда-то» — значит во времена поистине незапамятные. В древней Ниневии он пользовался бешеной популярностью — само собой, под другим именем. Позже, в Средневековье, где его знали как Велиала, он вовсю будировал расовые противоречия и отправлял про клятые души в концентрационные преисподние, построенные для просчитавшихся грешников. Во времена же сравнительно недавние он растолстел и обленился. Заявил, что человеческий род сам рвется навстречу вечным мукам и помощь ему уже не требуется. Это все равно что учить рыбу плаванию — только когти в слизи перепачкаешь.

Так что Оглторп сделался домоседом. Жил как заправский пенсионер, возился в саду с вечно больными розами и вонючими лилиями, варил на кухне в большущих котлах тухлое мясо и засиженные мухами овощи. И казался совершенно раскисшим старикашкой Шелдону, своему помощнику.

Тот имел доступ ко всем помещениям, кроме одной комнатки в темном подвале; ее дверь всегда была на крепком запоре. О том, что спрятано в этом закутке, Шелдон мог только догадываться, поскольку с ключом Оглторп не расставался ни на миг.

Впрочем, молодой демон не очень-то жаждал сорвать покров с этой тайны. К деятельности адских сановников он относился скептически. Похоже, чтобы взлететь по здешней иерархической лестнице, необходимо лишь в нужное время оказаться в нужном месте, и никакие таланты не требуются.

Но потом Шелдон все-таки понял, каково на самом деле быть князем тьмы.

Как-то раз сумрачным-пресумрачным днем явилась молитва. О своем присутствии она возвестила бесхитростно — поскреблась в прибитую гвоздями к двери пластину из мыслеулавливающего материала.

Шелдон услышал, оторвался от своей работы, каковая заключалась в переметании кучи мусора из угла в угол, и пошел узнать, в чем дело.

Выйдя на крыльцо, он увидел крошечное грязное существо, похожее на прозрачного лемура с крылышками. Замарашка цеплялась за дверь и лепетала:

— Помогите…

Молитвы — это назойливые ходоки, вымогающие милости у потустороннего мира. Вселенная изобилует ими, но слышать и видеть их способны лишь духовные сущности, такие как ангелы и дьяволы. Любое человеческое желание — тоже духовная сущность, правда совсем кроха. Она отправляется в рай или ад, где норовит добиться своей реализации. У среднестатистической молитвы век короток — едва успела народиться, как ее уже и след простыл.

Но порой отправляемое в потусторонний мир желание заряжают энергией, и ему удается достичь райских высот или адских глубин, в зависимости от того, где больше шансов на его исполнение.

И вот создание, добравшееся до Свинарника, хлопает выпуклыми глазенками и бормочет как заведенное:

— Выслушай, помоги, дай…

Шелдон скривился и занес веник, чтобы расплющить попрошайку прямо на мыслеулавливающей пластине, но его остановил приковылявший Оглторп.

— Погоди-погоди, это интересно, — сказал почтенный дьявол.

— Что тут может быть интересного? — удивился Шел дон. — Самое заурядное плюгавенькое человечье желаньице. Позволим ему остаться — оно того и гляди размножится, а червей у нас и так хватает.

— Не надо спешить, — произнес Оглторп. — Эта малютка создана человеческим существом и направлена ко мне. Позволим же ей высказаться.

И молитва заговорила писклявым голоском:

— О дьявол Оглторп, пожалуйста, исполни просьбу моего господина Хезекайи Смита!

— Так и есть, это посланница, — кивнул Оглторп. — И она ко мне добиралась аж из мира смертных. Шелдон, ты понимаешь? Этот парень, Смит, чего-то от меня хочет, и у него нашлась энергия, чтобы донести просьбу. Желания суть молитвы человеческого рода, и как можно не ответить на ту молитву, которая адресована непосредственно тебе?

— Не понимаю, господин, отчего ты так возбудился, — проворчал Шелдон. — Люди вечно клянчат благ у высших сил.

— До чего же циничная молодежь пошла! — посетовал Оглторп не без снисходительной улыбочки. — Вы, ребятишки, слишком привыкли к всеобъемлющей греховности и массовому проклятию. Индивидуальные проекты вам нисколько не интересны. Итак, мы имеем молитву, присланную человеком, который не пожалел для этого времени и энергии. — Старый дьявол поднял посланницу за шкирку. — А ну-ка скажи, детка, откуда ты?

Голосок пропищал:

— Я желание, принадлежащее Хезекайе Смиту, Сандс-Пойнт, Нью-Йорк.

— И чего же Хезекайя Смит от меня хочет? — спросил Оглторп.

— Он намерен высказать просьбу лично, — отвечало желание. — Мне поручено лишь пригласить тебя к нему в гости. Это на Мэплкрофт-драйв.

— Не ходи туда, господин! — воскликнул Шелдон.

— Почему?

— Потому что нельзя верить людям. Это первое, чему нас учили на прикладной демонологии. Люди хитры, и коварны, и склонны к бессовестной лжи.

— А известно ли тебе, — спросил Оглторп, — что о нас они говорят то же самое?

— Да, известно, и это просто в голове у меня не укладывается, — вздохнул Шелдон. — Разве мы, обитатели темной стороны мира, не славимся своей приверженностью идеалам чистого зла?

— Аскетика зла — тема весьма и весьма серьезная, — уклонился от спора Оглторп. — Но ты когда-нибудь и сам поймешь, что злодеяние, сотворенное своими собственными руками, — чертовски приятная штука.

— Так ты намерен исполнить это желание?

— Я намерен посетить мистера Смита и выяснить, чего он хочет на самом деле.

И Оглторп стал готовиться к путешествию на Землю. Шелдон напрашивался сопровождать, но старик велел помощнику оставаться в аду и следить за домом.

— Можешь навещать меня время от времени, — сказал Оглторп на прощание, — но это приключение целиком и полностью мое.

Путешествие выдалось долгим не только по причине гигантского расстояния, отделяющего мир смертных от ада, но и в силу того, что дорога безбожно петляла и изобиловала препятствиями. Из преисподней с ее низким, всегда затянутым мрачными дождевыми тучами небом, пыльными бурями, бешено плюющимися лавой вулканами и сонными черными реками Оглторп по тропинке выбрался в лес. Там шныряла в кустах некая живность, не принадлежащая ни аду, ни раю и уж точно не имевшая никакого отношения к земной юдоли. Обитатели промежуточной зоны с их разнообразием кошмарных форм и расцветок внушали нешуточное беспокойство.

В пути Оглторп встретил немало знаменитых покойников. Например, Сизифа, — выбиваясь из сил, тот нес на плечах в гору огромный валун; бедняга не смог даже рукой помахать, лишь дружелюбно подмигнул. А вот Тантал, утопив в иле подбородок, силится напиться, — но как бы он ни тянулся к воде, в рот не попадет ни капли.

— А, это ты, Оглторп, — произнес Тантал. — Старина, не замолвишь ли словечко, чтобы мне изменили условия отбывания наказания? Я не к тому, что тут сущая каторга, просто как-то уж слишком привычно все. Скучаю, понимаешь? Чем терпеть эту тоску зеленую, я бы лучше терпел боль. Посодействуешь, а?

— Так и быть, — обещал Оглторп, — похлопочу, чтобы тебе разрешили пробовать воду на вкус. Не пить, конечно, а только аппетит возбуждать.

— Вот спасибо! — вскричал Тантал. — Для меня это будет настоящее счастье!

— Но тебе, конечно же, не скажут, когда оно наступит, — подлил ложку дегтя Оглторп. — И если ты, пытаясь утолить жажду, вдруг прекратишь выказывать должное рвение — останешься без поблажки, так и знай.

— Учту! — И Тантал резко потянулся к воде губами, а та, как всегда, ловко отпрянула.

— Ты и правда добьешься для него послабления? — спросил появившийся рядом Шелдон.

— Может, да, а может, и нет. Это ведь никакого значения не имеет. Тантал не страдает от жажды, ему просто хочется разнообразия.

И Оглторп продолжил свой путь по нижним чертогам. Он миновал поэтический ад, где люди с характерной внешностью сгорали от любви и возвышенную страсть к своим избранницам переплавляли в бессмертные строфы. Он побывал в индустриальной преисподней, где рабочие непрестанно бастовали и требовали повышения заработка. Ад весьма неоднороден, в каждом его уголке свой антураж, в зависимости от того, какому типу неудовлетворенных желаний это место принадлежит.

Смит жил один в эксклюзивной усадьбе возле Сандс-Пойнта, это у пролива Лонг-Айленд. У этого джентльмена была прислуга, и она помалкивала об увиденном и услышанном в его доме. Он нажил уйму всякого движимого и недвижимого имущества, но больше всего гордился своей коллекцией ловушек для душ. Смит спонсировал Нью-Йоркский музей естественной истории, и его пожертвования всегда отличались щедростью. Вот только на самом деле им двигало не бескорыстие, а желание получить доступ к разнообразным волшебным предметам, стекавшимся в музей со всех стран и континентов. Он намеревался, вооружась этими артефактами, ринуться на штурм вечности.

Ну а если обойтись без стилистических фигур, то Хезекайя Смит хотел обрести бессмертие. В самом деле, разве справедливо, что богатый живет не дольше бедного? Какой прок в деньгах, если на них нельзя покупать время?

Он уже обращался за помощью к науке, но та его разочаровала. Не захотелось ложиться в холодильник и ждать гипотетического дня, когда его разморозят. Во-первых, такой день может и не наступить; во-вторых, оттаявший Смит не обязательно окажется жив. Магия сулила более приятные перспективы.

С какими только шаманами, ведунами и некромантами не встречался Смит! На сеансах чародейства, волшебства и колдовства он насмотрелся всякого-разного и уверовал в силу зла. Вот только как использовать ее себе на благо?

С помощью имевшихся в его распоряжении магических артефактов он соорудил молитву и отправил ее к Огл торпу. Прошло несколько недель. Смит терпеливо ждал, хотя, если честно, уже не чаял получить ответ.

Но однажды ровно в полдень вокруг померк свет. Смиту было известно, что подобными явлениями сопровождаются визиты потусторонних сущностей. Сердце забилось быстрее, он приготовился действовать.

Хезекайя Смит взял на изготовку главное свое оружие — австралийскую ловушку для душ. Когда с силой крутишь ею над головой, она издает противный звук, низкий такой гул, и на эти вибрации, если верить научной дисциплине под названием «оккультная акустика», дух летит неудержимо, как мотылек на огонь.

Оглторп услышал этот гул, эквивалентный для него счастливому детскому смеху, или застенчивой улыбке красавицы, или уютному потрескиванию углей в камине. А может, бесшумному падению снежинок или металлическому тембру дождя в меланхоличный осенний день. Иными словами, сопротивляться зову было невозможно, и старый дьявол покорно устремился на него. Ах, до чего же сладки эти трели! Даже не верится, что род человеческий все еще способен создавать такие восхитительные вибрации. Оглторп намеревался соблюдать осмотрительность во владениях Смита, обдумывать каждый шаг. Но вот услышал блазнящий голос ловушки для духов — и от бросил всяческую осторожность.

Он вошел в дом, прошагал по залитым солнцем коридорам, соединявшим роскошные залы. Он миновал массивные рояли, блистающую лаком мебель, столовое серебро в витринах из хрусталя и палисандрового дерева. А ловушка зовет все громче, все заманчивей. Охваченный нетерпением дьявол прибавил шагу. Вот и последняя дверь. Оглторп вошел…

Гул подхватил его, потащил вперед. Тело вдруг сделалось невесомым. Он казался себе паутинкой, увлекаемой лет ним ветерком. Ловушка перевернула его вверх тормашками, закружила. Оглторпа мотало туда-сюда, крутило и вертело, и от такой бешеной болтанки свет померк в глазах.

А потом он вдруг обнаружил, что плавает в зеленой прозрачной среде. Всего лишь мгновение потребовалось на догадку: его заточили в большую зеленую бутыль.

Снаружи стоял человек: широкое лицо, залысины, очки в роговой оправе, совиные глаза.

Эти глаза смотрели в упор на дьявола.

— Ты у меня в руках, — констатировал Смит.

Оглторп оценил обстановку. Вгляделся в кривое бутылочное стекло и обнаружил наверху пробку с печатью Соломона.

— Да, это так, — признал он.

— Из очень достоверных источников мне известно, что, если посадить дьявола в бутыль и запереть ее Соломоновой печатью, можно с этим дьяволом заключить сделку.

— Истинная правда, — подтвердил Оглторп. — Сделка с дьяволом — очень древняя коммерческая операция, и я рад, что в современном мире она не совсем забыта.

— Также я слышал, — продолжал Смит, — что демон, оказавшись в ситуации наподобие нашей, не может лгать. Поэтому на мои вопросы ты должен отвечать правдиво. Скажи, это правда, что тебе нельзя обманывать?

— Ты поднимаешь интересную философскую тему, — задумчиво проговорил Оглторп. — Вспоминается парадокс Зенона насчет критянина-лжеца. Если отвечу, что обязан говорить только правду, как ты узнаешь, что я не солгал?

— Об этом я как-то не подумал, — слегка растерялся Смит. — Наверное, в душе был готов поверить слову джентльмена… Даешь слово, что не обманешь меня?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Оглторп. — Мы никуда не продвинемся, если так и будем до бесконечности устанавливать правила игры. Хезекайя Смит, обещаю: я буду с тобой честен. А теперь говори, чего ты хочешь.

Смит вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Расправил его и прокашлялся.

— У меня тут список…

— Это я вижу.

— А в нем ряд пунктов…

— Сколько твоих желаний я должен исполнить?

— На самом деле только одно. Все остальное — оговорки, примечания и дополнения, чтобы исключить недопонимание между нами.

— Продолжай, пожалуйста, — кивнул Оглторп.

— Так вот, мне прежде всего нужна вечная жизнь. Но я бы хотел принять некоторые меры для ее обеспечения.

— Весьма разумно.

— Хочу, чтобы состояние моего здоровья, как физического, так и психического, всегда было отменным. Хочу быть всегда богатым. Хочу, чтобы меня любили красивые женщины. Хочу иметь самые лучшие вещи в мире. Хочу обладать властью, чтобы менять обстоятельства по своему усмотрению, и если какой-нибудь народ перестанет меня устраивать, я бы мог навязать ему новое правительство и курс.

— Немало, однако, — заметил Оглторп. — Ты, похоже, продумал все очень тщательно.

— Да уж, поломал голову, — подтвердил Смит. — Я ведь наслушался историй о том, как вы, дьяволы, водили людей за нос и выдавали худшее за лучшее. Не хочется самому оказаться в дураках.

— Еще что-нибудь в списке есть?

— Это были основные пункты.

— Мне надо все обдумать, — сказал Оглторп.

Той же ночью, когда Смит ушел спать, в комнату, где стояла бутылка с заточенным в нее дьяволом, проник Шелдон.

— Господин! Я видел, что произошло! Печать Соломона давно устарела, ее чары не действуют. Давай я тебя вытащу, а потом пришибу этого самонадеянного смертного!

— Ничего не предпринимай! — приказал Оглторп. — Мне уже несколько веков не было так смешно.

— Но ты же в ловушке!

— Да, мой верный нечистый друг, я в ловушке. Как и рассчитывал. Не волнуйся, это ненадолго.

Наутро к Оглторпу пришел Смит и сказал:

— Еще хочу дворец в полную собственность, вместе с прилегающим участком, и пусть налоги будут уплачены на вечность вперед. Мне представляется кое-что покруче Рокфеллеровского центра, чтобы не стыдно было водить туда красивых женщин, давать джазовые концерты и устраивать ВИП-кинопоказы. Можешь сделать такой?

— Запросто, — ответил Оглторп. — Но тебе придется выпустить меня из бутылки.

— Не выпущу, пока не будут исполнены мои желания!

— Чтобы их исполнить, мне надо находиться снаружи.

— Ладно, будь по-твоему. Но без фокусов! Даешь слово?

— Даю, — сказал Оглторп.

Смит откупорил бутылку.

Верный своему обещанию, Оглторп воздвиг дворец — в аду как раз для таких случаев держат бригады покойных каменщиков. Здание получилось не только огромным и блестящим — оно великолепно вписалось в обстановку. Смит растерянно хлопал глазами — строительство вовсе не заняло времени и даже обошлось без таких, на его взгляд, непременных атрибутов волшебства, как заклинания и мистические жесты.

Заказчик устроил приемку по всем правилам и не смог ни к чему придраться.

Оставался вопрос бессмертия, но и его Оглторп решил настолько быстро и эффективно, что даже слегка разочаровал Смита.

— И что теперь? — спросил Смит, когда все было закончено.

— Теперь? — переспросил Оглторп.

— Ну да. Я же помню все эти легенды. Человек заключает сделку с дьяволом, получает то, о чем просил, но не учитывает какое-то важное условие, и все оборачивается против него. Так какой сюрприз ты для меня приготовил?

— Никаких сюрпризов не будет. Живи и радуйся.

— И что, бессмертие на самом деле работает?

— Само собой.

— А как проверить?

— Попробуй умереть.

— Гм… Ясно.

— Что-нибудь еще?

— Где красивые женщины?

— Я поместил десяток в гостиную на втором этаже. Захочешь больше — получишь сразу.

Через открытые окна доносились женские голоса. Похоже, их обладательницам хотелось веселья и игр, — собственно, ради этого Смит и заказывал дамское общество.

— Еще пожелания будут? — спросил Оглторп.

— Наверное, нет.

— Тогда до встречи. Счастливой тебе вечности.

Оглторп сделал загадочный жест и испарился. Вскоре он уже был в девятом круге ада.

Дома дьявол увидел надутого Шелдона — ассистенту очень не нравилось рабское потакание человеческим прихотям.

— Господин, как ты мог! Даже не потребовал взамен его душу!

— Да с чего бы мне ее требовать? Он сам себя обрек на вечные муки.

— Какая же тогда польза тебе от содеянного?

— Не все сразу, — ответил Оглторп. — Подождем развития событий.

Шелдон ничего не понимал. Он всегда считал Оглторпа дьяволом смышленым, хоть и перестарком. А смышленый дьявол разве даст человеку все, о чем бы тот ни попросил, — и чтобы человек потом не пенял горько-прегорько на свое неблагоразумие?

Но Оглторп отказался что-либо объяснять, и Шелдон, помрачнев еще больше, занялся текущими делами.

Чуть позже — по человеческому времяисчислению через несколько месяцев — снова в девятый круг ада про никла молитва и поскреблась в мыслеулавливающую пластину на двери Оглторпа. И опять это было послание от Смита.

— Пожалуйста, посети моего хозяина при первой возможности.

— И чего он хочет, как думаешь? — спросил Шелдон. — Может, посмеяться над тобой? Ведь ты его вознес на вершину счастья, вместо того чтобы низвергнуть в пучину страданий, как он того, несомненно, заслуживает.

— Скоро я это выясню, — ответил Оглторп.

Смита он застал бродящим по солнечным коридорам огромного дома близ Сандс-Пойнта. В какую комнату ни загляни, везде красивые женщины — лежат в соблазнительных позах на тахтах и диванах, сидят у роялей и вокруг бассейна или игриво выглядывают из-за гардин и дверей. Судя по рассеянному взгляду Смита, ему было совершенно не до них. Не притрагивался он и к изысканным яствам, под которыми ломились столы. Хоть бы профитроль надкусил, уже не говоря о канапе. В ВИП-кинозалах вхолостую демонстрировались фильмы в форматах «Синемаскоп» и «Тодд-АО». Хоромина, что покруче Рокфеллеровского центра, ломилась от предметов роскоши, но их полезность для расстроенного миллионера явно стремилась к нулю.

Заметив Оглторпа, Смит вскричал:

— Лживый, подлый, коварный дьявол, ты обвел меня вокруг пальца!

— Данная мне характеристика поражает точностью, — признательно кивнул Оглторп, — но в чем ты усматриваешь обман?

— Ты обещал, что мне будет хорошо! А вместо этого мне тошно жить на свете!

— Насчет «хорошо» не припоминаю никаких обещаний, — возразил Оглторп. — Речь шла о бессмертии вкупе с различными дополнениями. Все исполнено тютелька в тютельку.

— Бессмертие, деньги, крепкое здоровье, свержение правительств одним мановением пальца — это же все дополнения к «хорошо»! — заявил Смит.

— В твоем представлении — пожалуй, — сказал Оглторп. — Но только в твоем. Уверовав, что все эти вещи превращают жизнь в праздник, ты обманул сам себя, и я ничем не могу тебе помочь.

— Но в чем же моя ошибка? Почему мне теперь так плохо?

— А потому, мой дорогой Смит, что хорошо человеку бывает в процессе приобретения, а не в процессе владения.

— Не понимаю!

— Все очень просто. Когда ты получаешь, тебе хорошо. Когда уже имеешь — ничего хорошего.

— Ты меня надул!

— Ты надул сам себя. Возомнил, будто знаешь путь к счастью. А я лишь подыграл тебе, помог дойти поскорее до неизбежного тупика. И теперь ты видишь, что жестоко ошибся. Впереди ждет целая вечность страданий, чудовищная скука среди вещей, о которых ты так мечтал — но которых, оказывается, даже нисколечко не хотел.

— Проклятье! Как же мне стать счастливым?

— Ага, теперь ты хочешь счастья?

— Еще как хочу!

— Мой друг, счастье даже не в приобретении.

— В чем же тогда, черт побери?

— А вот сейчас я тебя удивлю. Чтобы быть счастливым, надо отдавать.

— Отдавать? Да ты спятил!

— Может, и спятил, но говорю правду.

— Посмотри на меня! Я что, похож на сладкоречивого благотворителя?!

— Так ведь и я не похож, — возразил дьявол Оглторп. — Но уж таков закон природы. По-другому не бывает.

— Ладно, — вздохнул Смит, — говори, кому я должен передать свое имущество. У меня нет никакого желания даже думать об этом.

— Подумать все-таки придется, и хорошенько, — пообещал Оглторп. — Вечность на то и дается, чтобы формировать у нас правильный взгляд на вещи.

И он вернулся в девятый круг ада, к себе домой.

Там дьявол рассказал Шелдону о своих похождениях, а потом один спустился в подвал.

В потайной комнате был алтарь, а на нем единственная свеча. Рядом со свечой стояла большая бутыль зеленого стекла, запечатанная печатью Соломона.

Оглторп зажег свечу и стал ждать.

Наконец раздался голос:

— Да?

— Мой повелитель, я имею удовольствие доложить об очередном новообращенном, — сказал Оглторп.

— Это хорошо, — ответил голос. — А не допустил ли ты утечки насчет нашего уговора?

— Нет. Даже Шелдон ни о чем не подозревает.

— Прекрасная работа, Оглторп. Как ты посмотришь на то, чтобы выпустить Меня из бутылки?

За зеленым стеклом замерцало, задвигалось что-то светлое.

— Нет, повелитель, не выпущу.

— Даже если прикажу?

— Даже если прикажешь.

— А почему?

— Потому что Ты Сам запретил мне это делать.

— Оглторп, тебе известно, что Я Господь Бог?

— Да, известно.

— А коли так, вне зависимости от того, что я повелел раньше, сейчас Я повелеваю освободить Меня!

Оглторп замотал головой. Господь повелел не выпускать Себя из бутылки, если когда-нибудь Он повелит Себя выпустить. Но дьяволу было чрезвычайно трудно не исполнить новое повеление. Как-никак это повеление самого Бога. Почему Он заточен в бутылке — это тайна космических масштабов, и постичь ее Оглторпу не суждено. Да у него попросту нет таких интеллектуальных способностей, чтобы понять, отчего Господь творит добро, только находясь во власти зла. И почему Господь заставляет Оглторпа играть роль Бога.

С другой стороны, почему человек счастлив, лишь когда отдает заработанное тяжким трудом?

Оглторп поклонился огоньку в зеленой бутыли и вернулся наверх.

У него было только одно объяснение Господним странностям: Бог настолько добр, что даже позволяет другим побыть Собой и понять, как непросто на самом деле быть Богом.

Но Оглторп вовсе не был уверен, что сам он это понял.

Кенни

Кенни и остальные Люди лежали во чреве корабля, который целую вечность плыл в космическом пространстве. Около сотни обнаженных Людей сбилось в кучу посреди отсека, но не из-за тесноты (места в огромном помещении хватало с избытком) — им просто решительно нечем было заняться, а физическая близость доставляла удовольствие. Из любопытства они с трудом научились у Хозяев читать и играть в компьютерные игры, но на самом деле им гораздо больше нравилось валяться друг на дружке, переплетаясь конечностями и соприкасаясь эрогенными зонами.

И они лежали этой огромной кучей, время от времени насыщаясь, засыпая или испражняясь, с того самого почти забытого дня, когда Хозяева взяли их на корабль.

Но вдруг что-то изменилось.

— Я чувствую! — воскликнул Кенни, поднимая голову.

Остальные тоже подняли головы и настроились на его волну. Именно Кенни обычно первым замечал новое. Следом за ним перемену ощутили все.

— Да! И что же ты чувствуешь?

— Планета! Я чувствую планету!

Планета! Наконец-то они приземлятся! Как и обещали Хозяева!

В мгновение ока Люди пробудились от сладострастной полудремы и, позабыв о блаженной лени, поднялись на ноги и запрыгали по отсеку, весело болтая друг с другом. Планета! Конец долгому-предолгому ожиданию! Теперь уже все ощущали космическое тело, маячившее где-то совсем рядом в безжизненной темноте.

— Я должен пойти к Капитану! — сказал Кенни. — И спросить, когда же мы начнем исследовать ее!

Остальные закивали, хотя им и в голову не пришло бы идти к Капитану. Ведь у него, наверное, другие, более важные дела, он сам явится, когда сочтет нужным. Но нет, конечно же, Кенни прав.

Высокий и поджарый Кенни (красновато-коричневого окраса и в самом расцвете сил) открыл люк и выбрался в длинный, равномерно освещенный коридор. Таблички на стенах указывали на владения команды. Кенни двинулся вперед, но скоро сменил шаг на трусцу, а потом и вовсе сорвался на бег. Знаменательный день наконец-то наступил!

Подойдя к лифту, он нажал кнопку и стал ждать, приплясывая от нетерпения. Когда двери открылись, Кенни на мгновение замер: может, надо было одеться? Но никто ничего такого не приказывал, а Люди не пользовались одеждой просто так — только если на то имелись серьезные причины. На борту одежда совершенно ни к чему, комфортная температура здесь никогда не меняется.

В конце очередного коридора темнела дверь, ведущая во владения Хозяев. Кенни остановился, набрал в грудь побольше воздуха (момент как-никак знаменательный) и вошел. Уже потом сообразил, что следовало постучать.

Капитан и другие члены команды, расположившиеся перед мониторами, были так увлечены, что даже не заметили его. Все их внимание поглощали компьютерные игры — те самые, что пользовались столь широкой популярностью на их родной планете. Кенни стоял и ждал, а в большом иллюминаторе прямо перед ним переливалась зеленым и голубым планета. Автопилот начал посадку, но Хозяева по-прежнему ничего не видели и не слышали.

— Эгей, может, мне кто-нибудь что-нибудь прикажет? — наконец сказал Кенни.

— Что? — спросил тощий и бледный коротышка Капитан.

Он поднял большую голову и часто заморгал вытаращенными глазами. Во время игры Капитан для концентрации погрузился в транс, весьма приятный и полезный, а теперь сознанию, как это ни печально, пришлось вернуться в «здесь и сейчас», в бесконечное и неизменно неутешительное «здесь и сейчас».

— Мы прибыли на новую планету, — сообщил Кенни.

— Да, действительно, — подтвердил Капитан, сверившись с приборами и глянув в иллюминатор.

— Мы, вообще-то, уже приземляемся.

— Стандартная процедура.

— По-моему, в таких ситуациях обычно начинается исследование.

— В смысле?

— Ну, вы понимаете, сэр. Цель нашей миссии. Мы должны выяснить, пригодна ли планета для жизни Людей и Хозяев.

— Ах да. Цель. В сиюминутных хлопотах о великих делах как-то забываешь. Конечно же! Исследовать новую планету! Это так важно! И презабавно, если вдуматься.

Капитан повернулся к остальным членам экипажа, рас тянувшимся на амортизационных лежанках:

— Мандраган! Декстер! Мы на месте!

Мандраган, точно такой же худощавый и бледный коротышка с большой головой, сонно заворочался и пробормотал:

— Мне снился чудесный сон! Неужели нельзя подождать?

— Спать будем потом, а сейчас нужно исследовать.

— Чепуха это все, если вам интересно мое мнение, — продолжал ворчать Мандраган. — Новые планеты, да неужели? Совершенно очевидно, что исследовать надо свой чудесный внутренний мир, а не какие-то внешние глупости.

— Верно! Но сейчас необходимо на время оставить радости самонаблюдения и аналитической философии и заняться текущими делами. Господа, мы прибыли!

— Ура! — воскликнул Кенни и сделал сальто назад с места.

— Кенни, что это было? — поинтересовался Капитан.

— Я выразил радость, Хозяин.

— Что-то не припомню, чтобы тебя на такое программировали.

— Спонтанная реакция, Хозяин. Восторг оттого, что мы наконец прибыли на долгожданную планету. Людям можно выйти из корабля и приступить к ее изучению?

— Полагаю, именно за этим мы и прилетели.

Декстер, наблюдатель, который отличался от Капитана и Мандрагана лишь чуть более высоким ростом, достал лист и стило и принялся описывать происходящее.

— А у этой планеты, кстати, два солнца или одно? — спросил он, поднимая голову. — Я забыл проверить на подлете. Можно, конечно, сейчас посмотреть.

— Не волнуйся, — отозвался Капитан. — Кенни и другие Люди отправятся туда и все для нас разведают. Правда, Кенни?

— Мне не терпится приступить к исследованиям.

— Ну разумеется, — снисходительно кивнул Капитан. — Ведь именно для этой задачи мы и создали Людей.

— Так мне и говорили, Хозяин.

Кенни отправился за остальными Людьми.

— Ну вот, сеем человеческую жизнь на далеких планетах, — сказал Декстер. — Какой знаменательный момент.

— Что-то вроде того, — согласился Капитан. — Некоторых это до ужаса трогает. Когда-то в далеком прошлом наивные души полагали, что главная цель жизни — всего лишь ее распространение и продолжение. Со слезами на глазах вещали о новых далеких мирах. Ничего лучшего не могли придумать, кроме как размножать собственный вид на других планетах, хоть бы и с двумя солнцами. Декстер, ты тоже считаешь, что это и есть наша главная цель?

— Думаю, она как-то связана с распространением разума во Вселенной.

— Вот этим-то мы и занимаемся, — улыбнулся Капитан. — Представляем разум. Противоположная разумности цель — развиться до состояния полного самоустранения.

Кенни и остальные ринулись вниз по трапу и уже через мгновение ступили на новую планету. Они остановились, принюхались, попробовали почву. Воздух и земля оказались неядовитыми, и Люди помчались к ближайшему лесу. Целая толпа — крупные, здоровые особи разной расцветки: белые, красные, черные, желтые, коричневые. По большей части они передвигались на двух ногах, но некоторые бежали на четвереньках.

— Посмотрите, как мчатся, — прокомментировал, глядя в иллюминатор, Декстер. — Как высоко подпрыгивают! Словно на крыльях летят!

— Ученые подумывали дать им крылья, — отозвался Капитан. — По-моему, даже опробовали пару моделей. Но потом бросили эту затею. Никак не удавалось правильно совместить пропорции и вес. Но с эстетической точки зрения красиво, конечно. Хотя лично мне больше нравится стандартный вариант. Он миллионы лет в ходу, но лучше ничего не придумаешь.

— Можно ли здесь пить? — спросил один из Людей, останавливаясь на опушке леса.

— В паре миль отсюда вода, — откликнулся Кенни, принюхавшись. — Думаю, это озеро! Вперед!

Декстер вместе с Капитаном наблюдали из корабля, как Люди исчезают в лесной чаще.

— Они вернутся и доложат нам про воду?

— В этом нет необходимости, — сказал Капитан. — Я поддерживаю с Кенни телепатический контакт. Он обо всем сообщит.

— Удобно.

— И не надо таскать кучу аппаратуры.

— А если вода окажется ядовитой и они отравятся?

— Что-нибудь предпримем. Или поищем другую планету.

— Но Люди погибнут.

— У нас есть где взять новых.

— Хозяева, вода пригодна для питья, — сообщил Кенни. — Тут все пригодно. Есть, конечно, кое-что, чего нельзя есть и пить, но такого не много. Подобных затруднений легко можно избежать, их полно повсюду, даже дома. Эта планета прекрасно приспособлена к вашим телам. Вы к нам присоединитесь?

— Мы не можем посадить корабль посреди леса. Но, судя по радару, в нескольких милях отсюда есть открытая площадка.

— Я чую ее, Хозяин.

— Прекрасно. Там и встретимся.

Кенни вприпрыжку бросился вперед, за ним поспешили остальные. Почему же Хозяева так ленивы? Этот вопрос Кенни задавал себе уже не в первый раз. Они передвигаются только на машинах, а когда нужно что-нибудь исследовать, не делают это сами, а создают специальные инструменты. Или Людей. Хозяева такие странные!

Зачем создавать Людей, чтобы те самостоятельно разгуливали повсюду, все пробовали и даже принимали решения? Ведь решения должны принимать Хозяева. Зачем наделять Людей разумом и свободой воли? Почему бы не пользоваться всем этим самим? Из-за чрезмерной лени? Им что, действительно больше нравятся игры?

Кенни знал, что думают Хозяева. Люди для них всего лишь разумный инструмент, самопередвигающийся и многоцелевой. Но ведь Люди способны на большее? Иначе зачем их создавать?

Капитан посмотрел в иллюминатор на опустевшую опушку леса.

— Ну что ж, — сказал он со вздохом, — приступим?

— Вы про точку сбора, сэр? — уточнил Декстер. — Я готов.

— Какая еще точка сбора! Декстер, ну честное слово, я думал, ты уже уловил суть.

— Уловил суть? Боюсь, сэр, я вас не совсем понимаю.

— Куда мы сейчас направимся — совершенно очевидно. Вы, молодежь, иногда туго соображаете.

Декстеру уже давно стукнула тысяча лет. Конечно, Капитан намного старше, ему, говорят, перевалило за пять, но и тысяча — возраст вполне зрелый.

— Очевидно, сэр? А Людям это тоже очевидно?

— Нет, только не этим несмышленышам!

— У нас другая точка сбора, сэр?

— Да, ее кодовое название — дом.

Декстер вытаращился на него.

— Да и не кодовое название — тоже дом.

— Не понимаю, сэр.

— Не понимаешь? Но все же так просто. Мы возвращаемся на родную планету.

— Но Люди…

— Они, разумеется, остаются.

— Их же никто не предупредил!

— Догадаются. Через месяц или два, а может, через год, когда окончательно поймут, что мы не собираемся возвращаться.

— Но мы не оставили им ни инструментов, ни оружия, ни еды…

— Здесь куча еды, Кенни сам так сказал. А оружие и инструменты они научатся делать. Может, потеряют одного-двоих, но с остальными все будет в порядке.

— Их всего сотня, — неуверенно отозвался Декстер. — Они же ничего еще тут толком не видели. Достаточно неудачного стечения обстоятельств, и все погибнут.

— Не важно. Пошлем других.

— Но мы же можем их предупредить! Подготовить!

— Декстер, ты так ничего и не понял. Они, насколько им известно, первые. Оригинальная версия. Аборигены. Люди. Научатся всему сами или умрут. Они не наше продолжение и через несколько поколений вообще забудут о нашем существовании. Ну, может быть, останется пара легенд, которые невозможно проверить. Будут считать себя новой расой. Первоначальной. До них никого не существовало.

— И не узнают, что их создали мы?

— Будут строить гипотезы, — покачал головой Капитан, — но наверняка никогда не узнают.

Корабль поднялся в воздух. Декстер наблюдал в иллюминатор за безлюдной опушкой. Люди так никогда и не узнают.

Внезапно в голову ему пришла одна мысль.

— Капитан, а кто создал нас?

— Существуют разные версии. Ты же знаешь, что говорят наши великие мыслители: «самая вероятная гипотеза» и все такое. Но самая вероятная гипотеза — это всего лишь гипотеза.

— И наверняка никто не знает?

— Если и знает, Декстер, — ответил Капитан, уставившись в темную космическую даль, — то нам не говорит. А мы не скажем Людям.

Новая Орля

Как глубока тайна Незримого! В нее не проникают наши столь несовершенные чувства, наши глаза, не умеющие различать ни слишком малого, ни слишком большого, ни слишком близкого, ни слишком далекого, ни насельников звезд, ни насельников капли воды… Наши уши вводят нас в обман, ибо колебания воздуха они доносят до нас под маской звуков и, точно волшебники, чудесным образом превращают движение в ноты разной высоты, тем самым рождая музыку, наделяя певучестью немое шевеление природы… Наше обоняние менее чутко, чем обоняние собаки… Наш вкус едва распознает возраст вина!

Будь у нас другие органы чувств, которые осчастливили бы нас другими чудесами, сколько всякой всячины открыли бы мы еще вокруг себя!

Ги де Мопассан. Орля [396]

Дорога от Конкорда до гор Уайт-Маунтинс выглядела весьма живописно. Верхушки деревьев торчали из глубоких сугробов, как щетина на подбородке мертвеца. Поезд перевалил через гряду и остановился на Маунтин-Стейшн. Я вышел на платформу с лыжами на плече и рюкзаком за спиной.

Меня никто не встречал. Крохотный вокзальчик был пуст, но хотя бы не закрыт на замок. Я зашел внутрь, надел лыжные ботинки и сунул в рюкзак те, в которых приехал. Затем вышел и застегнул крепления лыж. Хоть я и уверял Эдвина, что без труда дойду на лыжах до его шале, теперь эта идея казалась далеко не блестящей. Я приехал никак не раньше четырех часов пополудни, солнце уже начало прятаться в белых облаках. Поезд на целый час задержался в Манчестере, затем тащился через всю Новую Англию, но так и не нагнал расписание. Я вынул карту из внутреннего кармана куртки, расправил ее и посмотрел, в какую сторону теперь идти.

Все выглядело гладко, когда мы договаривались с Эдвином о том, что я поселюсь на несколько дней в его лыжном домике. Мы вместе учились в Дартмутском колледже, были соседями по комнате и с тех пор сохранили дружеские отношения. Он не раз предлагал погостить в его шале. В эти выходные я решил воспользоваться приглашением.

Сначала я собирался ехать на автомобиле, и Эдвин подробно описал дорогу. В последнюю минуту обнаружились неполадки с электрикой, и пришлось оставить машину в мастерской. Мы с Эдвином разработали другой маршрут — поездом до Маунтин-Стейшн в Нью-Гемпшире, а дальше на лыжах до самого дома.

Эдвин вдруг не на шутку забеспокоился:

— Ты уверен, что справишься? Я не стал бы рисковать.

— Ничего сложного, если верить карте, — ответил я.

Домик стоял всего лишь на тысячу метров ниже станции. Совсем короткий путь, не обещавший никаких трудностей.

— Ты же сам говорил, что часто там ходишь.

— Да, хожу. Но я хорошо знаю дорогу. А в первый раз…

— Судя по твоим рассказам, все проще простого. От станции я иду на северо-запад, оставляя церковь Стэнли по левую руку, и спускаюсь до поворота. Затем поворачиваю налево за стройплощадкой и вижу твое шале — белое, с зеленой отделкой.

— Все равно мне не нравится эта затея, — проворчал Эдвин. — В горы не идут в одиночку.

— Нет причин беспокоиться, я буду притормаживать на спуске.

Эх, если бы я серьезней отнесся к своим обещаниям!

Определить направление оказалось несложно. Слева от вокзала виднелся выкрашенный черной краской склад — один из ориентиров, которые назвал мне Эдвин. Я ненадолго задержался возле него, внимательно осмотрел склон. Спуск был крутой, но не слишком. Зато снег выглядел просто идеально. И не единого следа других лыжников. Справа, ярдах в ста от меня, темнели деревья, а дальше, почти на пределе видимости, угадывались очертания строящегося дома, за которым мне нужно было повернуть. Я проверил крепления, подтянул лямки рюкзака, опустил очки и покатил вниз.

Погода была превосходной, небо — чистым. Только на востоке виднелись темные тучи, несущие бурю к Атлантическому побережью. Лыжи легко скользили по чуть подтаявшему снегу. Склон понемногу набирал крутизну, я принял стойку и помчался вперед, осторожно разгоняясь и наслаждаясь ощущениями первого спуска в сезоне. Трасса не казалась сложной, и лыжи держали превосходно.

Через несколько минут я заметил впереди препятствие — большую кучу строительных материалов, покрытую зеленым брезентом и присыпанную снегом. До нее было далеко, я успел свернуть и обойти преграду. Все еще млея от первого спуска, я заложил крутой пижонский вираж. Обогнул стройматериалы на почтительном расстоянии, затем спрямил траекторию и снова сгруппировался, набирая скорость. Возможно, мне стоило внимательней смотреть по сторонам, но трудно было что-то разглядеть под свежевыпавшим снегом.

Лишь когда мои лыжи затряслись на гладкой бугристой поверхности, похожей на настил из тонких жердей, я понял, что попал в переделку.

Как потом выяснилось, это были пластиковые трубы, выгруженные здесь всего два дня назад и занесенные за ночь снегом. Они лежали на самом краю стройплощадки, и я наткнулся прямо на них. Но в тот момент я понял лишь, что очутился на твердом неровном участке и лыжи стали проскальзывать.

Возможно, все и обошлось бы, если бы я уже не начал новый поворот и не проехал по трубам под углом. Заледеневшие трубы были очень скользкими, хоть их и покрывал слой снега толщиной в дюйм. К тому же они не так долго пролежали на земле, чтобы вмерзнуть. В конце концов они разошлись подо мной, и я на полной скорости завалился на бок, задрав лыжи к небесам. Затем перекувырнулся несколько раз, пока не затих в мягком снегу.

Очухался я не сразу. Сказался шок от неожиданного падения. Поначалу вообще показалось, будто горы взорвались у меня под ногами. Онемело все тело, я не ощущал ни рук, ни ног, и это было очень плохо. Однако самым краем сознания я понимал, что когда онемение пройдет и появится боль, мне станет еще хуже. Я в самом деле сильно ударился.

Но пока я еще не чувствовал боли, а потому решил как можно скорее добраться до шале. Оставалось пройти всего несколько сотен метров вниз по склону. Я попытался встать, но тут же обнаружил, что правая нога совсем не держит, и снова повалился в снег. Ощупал ногу и понял, что подвернул стопу. Еще я заметил, что в нескольких местах разорваны саржевые лыжные брюки. А по куртке медленно стекала кровь. Судя по всему, я поранил спину чуть выше правой лопатки, где рюкзак не мог меня защитить.

Холода я пока не чувствовал, сильной боли тоже. Но ясно было, что медлить нельзя. Нужно добраться до дома и снять лыжные ботинки, пока нога не распухла.

Я решил взять лыжи и палки, а затем как-нибудь дохромать до шале, крыша которого уже виднелась вдалеке. Но из этой затеи ничего не вышло. Во-первых, я не мог подняться на ноги. А во-вторых, не нашел лыж. Вероятно, они лежали где-то выше по склону. Все, что у меня осталось, это лыжная палка и рюкзак за спиной.

Чуть ли не ползком я упрямо двигался к лыжному домику. Снег становился все глубже и глубже. Поначалу я чувствовал себя сносно, но вскоре выбился из сил. Небо потемнело, над Уайт-Маунтинс понемногу собирались облака. Левая нога невыносимо болела. Я оставлял за собой отчетливый кровавый след, но не мог точно сказать, откуда течет кровь. Чувствовал боль по крайней мере в полудюжине мест, но понимал, что не могу остановиться и осмотреть повреждения. Да и аптечки в рюкзаке все равно не было.

Последний участок пути до шале я преодолел на ногах. Точнее, прыгая на одной ноге и опираясь на уцелевшую лыжную палку. В небе появились предвестники непогоды — темные слоистые облака, которые древние скандинавы называли девами бури. Вслед за ними обязательно приходят ураганный ветер, метель или ливень. Ветер уже гудел над головой, когда я доковылял до двери и принялся искать ключи под поленницей. Эдвин не обманул. Ключи оказались там, где он и говорил, — под тяжелым дубовым чурбаком. Я отпер дверь и буквально затащил себя внутрь.

Это был небольшой уютный лыжный домик треугольной формы, обшитый березой и кедром. С двумя спальнями, просторной гостиной, кухней и ванной комнатой. Я стащил с ног ботинки и повернул рубильник возле двери. Он послушно щелкнул, но свет не зажегся. Эдвин обещал подвести к дому электричество до моего приезда, но то ли забыл, то ли просто не успел.

Оставалось надеяться, что с газом мне повезет больше. Шале отапливалось пропаном из собственного резервуара. Я убедился, что кран в исправном состоянии, и повернул его. Вскоре спасительное тепло разлилось по всему дому. Только теперь я почувствовал себя в безопасности и смог наконец заняться своими ранами.

Телефона в шале не было, но об этом Эдвин предупредил заранее. Я попытался снять брюки, но лодыжка так распухла, что у меня ничего не вышло. Не стоит торопить события, решил я, какое-то время можно оставаться и в лыжном костюме. Я умудрился разорвать эластичную ткань сразу в нескольких местах, так что теперь смогу осмотреть порезы и царапины, не раздеваясь.

Их было много, и на ногах и на бедрах, но все они выглядели не опасно. Беспокоила только стопа, да еще колотая рана над лопаткой. Вероятно, падая, я наткнулся на сучок или другой острый предмет. Рана оказалась довольно большой, диаметром с тонкий конец бильярдного кия. И она все еще кровоточила, не сильно, но непрерывно.

Я лежал на ковре в гостиной, бездумно наблюдая, как за окном разгорается закат, и понемногу задремал. А когда очнулся, было уже совсем темно.

Переход от двери к окну гостиной дался мне с большим трудом. Вероятно, рана на спине оказалась серьезней, чем я поначалу думал. Из нее по-прежнему текла кровь. Если так будет продолжаться, я недолго продержусь в сознании. Нужно срочно придумать, как остановить кровотечение.

Я приложил к ране диванную подушечку и закрепил ее с помощью найденной в комоде простыни. Кровотечение чуть замедлилось, но не прекратилось. К тому же повязка сползала при каждом резком движении. У меня не хватало сил затянуть ее как следует, и в конце концов я отказался от этой идеи.

Нагреватели поработали на славу, и холода в доме больше не чувствовалось. Я нашел в кухне две свечи, перенес их в гостиную, поставил в пепельницу на столе и зажег. Тяжелые тучи между тем затянули все небо; вот-вот разразится буря. Ветер задувал с такой силой, что казалось, будто в окно стучится сам дьявол. Все это заставило снова задуматься о том, в каком сложном положении я очутился по собственной глупости. У меня вывихнута нога и ранена спина, я ослабел и с трудом могу передвигаться. Я практически беспомощен. И кровь, пусть и медленно, продолжает течь. Рано или поздно я потеряю сознание.

Ветки под порывами ветра все сильнее хлестали по окну. Еще немного, и они разобьют стекло. Нужно было срочно закрыть ставни, но я сомневался, что смогу выйти наружу и справиться с этой задачей. Я по-прежнему лежал возле дивана, надеясь лишь на то, что окно выдержит. В желудке посасывало от голода. Последний раз мне удалось перекусить рано утром на вокзале в Энфилде.

Неожиданно раздался громкий треск, и что-то влетело через окно в комнату. Оно не высадило стекло, оставив позади себя лишь отверстие с расходящимися во все стороны трещинками, как от винтовочной пули. Только это отверстие оказалось большего диаметра, а сама «пуля» не упала, а принялась носиться и кружиться по комнате, словно живое существо.

Я вжался в пол, испуганно наблюдая за ее метаниями. Нет, это уже слишком. Мало того что я ранен и истекаю кровью, так теперь со мной творится нечто странное, возможно даже сверхъестественное. Какое разумное объяснение можно найти для этой чертовщины?

— Прекрати! — в панике крикнул я, когда это нечто — чем бы или кем бы оно ни было — завертелось над моей головой.

Если оно и услышало, то ничем не выдало этого. Не знаю, как оно выглядело до того, как влетело в комнату, но сейчас это был переливающийся всеми цветами радуги шар, размером с бейсбольный мяч. Он бешено вращался и метался по комнате, словно большой рассерженный шмель. Время от времени шар внезапно менял направление и ударялся о стену, на мгновение превращаясь в нечто бесформенное, но затем снова расправлялся. Трудно сказать, существовал ли он на самом деле, или я просто галлюцинировал. Лучше бы это была галлюцинация, потому что встреча со сверхъестественным не входила в мои планы.

По-вашему, это слишком категоричное заявление? Но поймите и меня. Мне двадцать семь лет. Я недавно начал работать фондовым брокером в крупной бостонской компании. Слава богу, я на хорошем счету, благодаря сообразительности, крепким нервам, умению учитывать множество факторов и самодисциплине. Именно самодисциплина не позволяет мне ломать голову над глупыми вопросами, такими как: почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь? Эти вопросы могут принести мне лишь кучу неприятностей. Возможно, мою работу трудно оправдать с нравственной точки зрения. И я обязательно задумаюсь над этим позже, лет этак в пятьдесят, когда стану богачом и переберусь вместе с Дженни куда-нибудь в теплые края.

Наверное, стоит объяснить, кто такая Дженни. Дженни Соммерс. Мы собираемся пожениться. Я без ума от нее. Не столько даже от нее самой, хотя она очень красива, сколько от ее планов на наше совместное будущее.

Мы мечтаем о богатой и счастливой жизни, в которой будут сверкающие машины и большой дом с бассейном. А гостиную мы украсим картинами известных художников. На те деньги, что Дженни зарабатывает в журнале «Вог», она не может себе позволить всего этого. Но когда ей исполнится двадцать пять, она получит наследство и все изменится. Вместе мы добьемся, чего захотим. Возможно, это звучит пошло. Но как я могу не подсчитывать наш совместный доход, если хочу сделать нашу жизнь счастливой?

Нет, я не собираюсь связываться со всякими паранормальными явлениями. Объясню почему. Я могу увлечься этим, забыв мечты о богатой и красивой жизни и думая лишь о том, как донести до людей «правду» об увиденном.

Стоит один раз столкнуться с необъяснимым, и ты конченый человек. Будешь излагать свой мистический опыт каждому встречному. Я уже представлял себе, как пристаю к друзьям со всем надоевшей историей: «А вот послушайте, что со мной случилось однажды в Нью-Гемпшире!» И сейчас, наблюдая за тем, как светящийся шар кружится по комнате вопреки всем законам гравитации и здравому смыслу, я больше всего боялся поверить, что это происходит на самом деле.

— Не хочу выступать по Национальному радио в программе «Таинственное и необъяснимое», — сказал я себе. — Хочу заниматься тем, что умею лучше всего: торговать акциями. Хочу зарабатывать кучу денег и жить припеваючи.

Шар еще раз ударился об стену, сдвинув с места школьный аттестат Эдвина, а затем раскололся на две половинки, которые разлетелись в разные стороны и упали на пол. Из-под одной из них выползло что-то маленькое и трудноразличимое, словно скрытое дымкой. Затем оно начало расти и превратилось в крохотного человечка с головой, лицом и глазами — смотревшими на меня глазами. Но через секунду он пропал или стал невидимым, а я еще долго шарил руками по тому месту, где только что его видел. (Да, я видел его! И он не из нашего мира!)

Из последних сил сопротивляясь желанию поверить в его реальность, я еще раз посмотрел на оболочку, из-под которой существо появилось. Но она тут же начала сжиматься, таять и растекаться по ковру и вот уже совсем исчезла, оставив после себя только влажный след.

Я оглянулся. За окном по-прежнему бушевала буря. Под завывания ветра снег косо падал на стекло, оставляя на нем гипнотические узоры. Гостиная была погружена в темноту, только белый прямоугольник окна резко выделялся на черном фоне. Впрочем, некоторые предметы в комнате — верхняя часть складного стула или голова пластиковой статуи какого-то древнего божества — тоже казались залитыми светом. Как на картинах Рембрандта. Но загадочного существа, появившегося из шара, нигде не было видно. Хотя это вовсе не означало его отсутствия.

— Поищи в кухне, — крикнул я Дженни. — А я проверю гостиную.

Нет, Дженни в этом домике не могло быть. Тем не менее каким-то непостижимым образом она здесь была. Я не могу этого объяснить, просто передаю свои ощущения.

Я снова осмотрел комнату, разыскивая существо из шара. Разыскивая ее.

Странно, но я почему-то сразу решил, что это «она». Странно, но я чувствовал, что она где-то рядом.

Она следила за мной. Я замер в растерянности… а затем ужасно разозлился. Я не разрешал следить за собой! Как смеет эта невидимая тварь смотреть на меня? Что она замышляет?

В голове все перемешалось. Только что я считал происходящее всего лишь галлюцинацией, а теперь принимал за реальность. И это меня уже по-настоящему пугало.

Как удобно было думать, что все это только кажется. Но теперь я уже ни в чем не был уверен. Может, внушить себе, что у меня галлюцинация? Глупая идея. Так я не смогу доверять собственным ощущениям. Это безумие — не доверять самому себе. На кого еще я могу положиться?

Для начала нужно разобраться в фактах. Итак, что мне известно? Вероятно, буря подхватила какой-то странный объект и забросила его в лыжный домик. Допустим, это маленький космический корабль. Попав в комнату, он завертелся и заметался как сумасшедший. Скорее всего, корабль потерял управление. В конце концов он развалился на части, но пилот остался жив.

По крайней мере, так мне все тогда представлялось. Я чувствовал, что неизвестное существо прячется где-то в комнате и наблюдает за мной. И я не имел ни малейшего понятия о том, что эта невидимая тварь собирается делать дальше.

У меня не было никакого плана, одни лишь предположения. Поэтому я решил предоставить ей свободу действий.

Похоже, она случайно попала в гостиную и теперь хочет отсюда выбраться. Я вспомнил, как светящийся шар бился об стены. Почти так же вел себя дрозд, залетевший к нам на чердак через открытое окно. Мы с Дженни пытались выгнать птицу, но она только сильнее пугалась и в итоге разбилась насмерть.

Однако сейчас я подозревал, что невидимка собирается напасть на меня.

Я вздрогнул и по-боксерски поднял руки к лицу. Медленно повернул голову влево, затем вправо. Разумеется, я не мог ее увидеть, но надеялся почувствовать. И если повезет, я успею защититься, когда она нанесет удар.

Это были жуткие мгновения. Я сидел на полу, прислонившись к дивану. Боль в ступне накатывала волнами. Из раны на спине по-прежнему сочилась кровь. Ветви деревьев продолжали бить по стеклу под вой ветра. Темнота сгустилась, и я не мог различить эту маленькую, но опасную тварь. И поэтому видел ее везде: в смутном силуэте на каминной полке, в горбатой тени на полу, в еще более темных пятнах по углам комнаты и за шкафом.

На секунду я уловил ее движение, но затем она снова пропала из виду.

И тут я почувствовал, как что-то мокрое и липкое коснулось моей спины рядом с раной. Я повернул голову и увидел ее. Она прилипла к ране, судя по всему собираясь полакомиться моей кровью.

Я закричал и ударил наотмашь. Она отлетела в угол комнаты и скрылась в темноте.

Дженни выбежала из кухни.

— Где она?

Я показал рукой. Дженни бросилась в угол, размахивая подушкой и крича:

— Оставь его в покое, мерзавка!

Существо метнулось прочь, но Дженни успела ударить его подушкой и опрокинуть на пол. А затем она била снова и снова. Опираясь на диван, я встал, подошел и принялся топтать существо здоровой ногой. Похоже, мы оба что-то кричали в этот момент. Или кричал я один, потому что на самом деле Дженни рядом, конечно же, не было.

Наверное, у меня тогда слегка помутился рассудок, Но я был уверен в том, что Дженни стоит рядом. Я разговаривал с ней, рассказывал о своем открытии, об этой Орля. Потому что это несомненно была именно Орля — таинственное существо, описанное Ги де Мопассаном.

Но Дженни сказала мне:

— Послушай, Эд, ничего этого не было, не могло быть в нашей жизни. Я хочу жить по-человечески. Богато, спокойно и счастливо. И у нас будет все, о чем мы мечтаем: летний домик в Коннектикуте, квартира на Манхэттене и бунгало на острове Мюстик. Ты будешь зарабатывать деньги, а я буду решать, как их с умом потратить. У нас обязательно будет все это. Но, милый, мы не можем связываться со всякой сверхъестественной чепухой. Поэтому помалкивай о том, что видел существо из другого мира. Люди, с которыми такое случается, не заслуживают доверия. Они фанатики, от них можно ждать чего угодно. Если ты утратишь доверие людей, кто рискнет покупать у тебя акции? Мы с тобой прекрасно знаем, что должны делать, а чего не должны. И мы ни в коем случае не должны никому рассказывать об этом невероятном происшествии.

Потом я не раз собирался спросить у Дженни, была ли она той ночью в лыжном домике, помнит ли что-нибудь из тех событий, может ли как-то объяснить то, что я видел. Или то, что мне привиделось. Но мы с Дженни стараемся как можно меньше думать о сверхъестественном, и встреча с Орля — одна из тем, которых лучше не касаться.

Моя Дженни — такая красавица! И она говорила так убедительно, а я был настолько измучен в тот момент. Но чем дольше она говорила, тем яснее я понимал, что все это произошло на самом деле. И притворяться, будто этого не было, — далеко не лучшая идея. Если я не признаю, что все это действительно случилось, мне будет трудно жить в ладу с самим собой.

С другой стороны, Дженни совершенно права. Если начнешь всем подряд рассказывать о встрече с существом из другого мира, никто не сможет тебе больше доверять. Ты станешь одним из фанатиков, психов, которых здравомыслящие люди стараются обходить стороной. Ты будешь повторять им: «Я понял, что в жизни есть более важные вещи, чем те цели, которые вы себе наметили».

Люди не любят, когда им говорят такое.

Я испугался, что меня захватит эта сила, сопротивляться которой я не готов. Я хотел освободиться от нее.

— Мы ничего не должны этому существу, кем бы оно ни было, — продолжала Дженни. — Мы просто убили его, и все. И никогда не будем об этом вспоминать.

Я кивнул.

Она всмотрелась в мое лицо:

— Значит, договорились?

Я снова кивнул. И с тех пор мы действительно ни разу об этом не вспоминали.

Но теперь я решил написать об этой встрече. Дженни ничего не знает. И не узнает, пока мой рассказ не опубликуют.

И что тогда?

Не берусь предсказать. Но я должен написать о случившемся со мной в шале Эдвина.

Дело в том, что со временем я понял, чего от меня хотело то существо.

Орля просто пыталась вылечить рану на моей спине. Выделенная ею слизь остановила кровотечение. Даже врач, к которому я обратился через несколько дней, спросил, что это за снадобье.

Орля как раз заканчивала меня лечить, когда Дженни ударила ее подушкой.

Нет, я вовсе не хочу свалить всю вину на Дженни.

Думаю, мы убили Орля вместе. Или, может быть, я один. Потому что я действительно хотел ее убить, даже если и не сделал этого. Хотя, скорее всего, сделал.

Мы были не готовы к встрече с Орля и к тому, что эта встреча изменит нашу жизнь.

В любом случае Дженни там не было. И выходит, это я убил Орля. Но в каком-то смысле ее все-таки убила Дженни.

Я вовсе не стремлюсь что-то исправить. Невозможно рассказать прямо и откровенно о том, что со мной тогда произошло. Но я чувствую, что должен написать этот рассказ. Потому что у Орля тоже могли быть близкие — семья, друзья, любимый, — которые так и не узнали, что с ней случилось. Или видели, как ее унесло бурей, как она очутилась в чужом доме, подверглась нападению огромного существа или, может быть, призрака. Как Орля пыталась помочь, а существо думало лишь о том, как ее убить. И в конце концов убило.

Орля погибла, спасая мою жизнь. Если у нее есть друзья или родные и если мои слова каким-то образом дойдут до них, надеюсь, они будут ею гордиться.

Это было единственное по-настоящему удивительное событие в моей обычной, заурядной жизни. И я никогда о нем не рассказывал. В особенности о том, как Дженни убила Орля подушкой.

Потому что на самом деле это я ее убил, а Дженни там не было.

Что же касается нас с Дженни, то мы добились в жизни всего, о чем мечтали.

Игры с зеркалами

Зеркала загадочны и опасны. И удивительны. Они способны отражать показанное им — но способны и скрывать. Многие люди, особенно в молодости, подозревали: в зеркалах живет другой мир, другая цивилизация. Иногда умение и случай позволяют туда проникнуть, как Алиса проникла в Зазеркалье. В этом рассказе я хотел показать, сколь мрачным и страшным Зазеркалье может обернуться.

Эдвард оказался единственным туристом на круизном звездолете. Ни год, ни сезон отнюдь не были лучшими для визита на Альсенор. Самый шик теперь — Окраинные миры. К услугам любителей приключений — Хотар и Лени, примитивные планеты с буйной флорой и фауной и крайне скудной цивилизацией. Гурманов ждет Гастор-4, где умелые повара превращают дары местных лесов, морей и полей в изысканные кушанья. Любовники предпочитают двойные луны Аскенаи.

На Альсенор летят лишь те, кто обезумел от горя утраты.

Пройдя таможенный и пограничный контроль, Эдвард увидел в зале прибытия огромные зеркала, показывающие виды главных туристических районов Альсенора. Центральное место занимали красоты Роппо, острова в южном Склемерианском море, зеленого и роскошного, знаменитого белыми песчаными пляжами, множеством ресторанов и живописными гротами. Там, облачившись в акваланг, можно повстречаться с оскульти, издавна обитающей на планете подводной разумной расой. С ними даже можно выпить чаю в специальном помещении под водой — оскульти знамениты гостеприимством.

Однако Эдвард прилетел не за достопримечательностями. Чудесные виды его не влекли — поскольку он не мог полюбоваться ими вместе с Еленой. Елена умерла. Остался лишь ее образ, запечатленный старым ручным зеркалом. Елена смотрелась в него в последний день своей жизни на Земле, перед внезапной смертью.

На Земле смерть необратима. Но Эдварду сказали, что на Альсеноре это не так, в особенности если момент кончины запечатлело зеркало. В свое тело вернуться нельзя, но можно уйти в зеркало, чтобы жить там вечно.

Обитатели Альсенора, преуспев в изучении зеркал, творили с ними чудеса. Этому способствовали небольшие аномалии местного пространства-времени и слегка отличающиеся от привычных свойства материи.

Об этом писали многие — и ученые, и популяризаторы. Эдвард же не питал к науке зеркал даже любительского интереса, желая всего-навсего вернуть Елену или воссоединиться с нею — безразлично, каким способом. Магия либо наука — не важно. Лишь бы получить желаемый результат.

И потому он не мог не встретиться с Лобо сразу после того, как вошел в зал прибытия. Лобо праздно шатался там — высокий, с волосами цвета песка и манерами уличного шарлатана. Искал приезжих, чтобы предложить номер в отеле, порекомендовать ресторан и услуги особого свойства.

Приметив бирки на багаже, Лобо приблизился и заговорил с наглой вальяжностью, свойственной его породе:

— Вы хотите женщину, угадал? Сэр, вы прибыли на ту самую планету, и боги удачи направили вас к тому самому человеку! Ибо я имею честь водить знакомства с множеством чрезвычайно симпатичных дам, обладающих безукоризненными достоинствами! Уважаемый сэр, для вас я уже наметил особу, имеющую вторичные половые признаки универсально одобряемого типа, хранящую себя для землянина определенной категории — какую я и наблюдаю в вашем лице! Сэр, по моему скромному суждению, вы тот самый единственный, ожидаемый ею. Все совершенно бесплатно! Хотя вы можете, конечно, угостить даму прекрасным ужином по весьма разумной цене или даже устроить так называемый банкет в спальне. Его чудесно организует мой кузен, Томас из «Сковородки»…

Сперва Эдвард хотел дождаться перерыва в мутном потоке бесстыдного пустословия. Но потерял терпение и, пренебрегая вежливостью, перебил:

— Нет и еще раз нет! Я не хочу вашу женщину!

Песочного цвета брови удивленно изогнулись.

— Предпочитаете мальчиков? — спросил Лобо. — Или представителей расы, совершенно не похожей на людей? На Альсеноре водятся существа, знаменитые телесной пышностью, хотя к ней, честно говоря, нужно привыкнуть…

— Да меня это вообще не интересует! — выкрикнул Эдвард. — Я хочу лишь мою Елену!

Пытаясь сообразить на ходу, Лобо спросил нерешительно:

— А вы ее привезли с собой, вашу Елену?

Эдвард кивнул. Открыл рюкзак, вынул длинный узкий пенал из кожи, расстегнул молнию и показал лежащее внутри серебряное зеркальце:

— Она здесь. Посмотрелась перед смертью.

Внезапно понявший Лобо воскликнул:

— Так она живет в зеркале?!

— Не на Земле. Но, возможно, на Альсеноре…

— На Альсеноре возможно все — если это касается зеркал.

— Так мне и сказали, — буркнул Эдвард.

— Вам по-настоящему повезло, что вы меня встретили — я могу помочь, — заверил Лобо.

— Вы способны вернуть ее к жизни?

— Нет. Но я знаю того, кто может.

Эдвард снял на неделю номер в элегантном, но недорогом отеле, рекомендованном Лобо. Оставшись один в комнате, он распаковал вещи, поставил зеркало на тумбочку и сел писать Елене письмо.

Написал, что и представить себе не мог, насколько одиноко будет без нее — пусто, серо, бессмысленно. Конечно, он не всегда был добрым с нею, особенно в конце. Оскорблял, злился, даже распустил руки. Но теперь это прошло целиком, совершенно. Тогда случился приступ безумия, яростного, но недолгого, рожденного не отсутствием любви, а, напротив, избытком ее. Доказательство — то, на что он пошел ради возвращения Елены.

Закончил он письмо выражением надежды. Предположением, что вскоре повстречается с любимой.

Эдвард подержал письмо напротив зеркала. Выждал, пока не уверился: зеркало впитало. Затем осторожно упаковал и зеркало, и письмо и лег спать.

Его сон потревожил Лобо, объявивший радостно:

— Я нашел самого лучшего специалиста! Нужно срочно с нею поговорить, пока она снова не уехала из города!

— Куда же она так спешит?

— Зеркала в разных частях планеты имеют разные свойства. Элия поклялась изучить их все, проникнуть в глубочайшие тайны, поверить их белым светом науки либо сумраком мистицизма.

На следующий день Лобо привел Эдварда к Элии, высокой суровой ведьме, искушенной в познании отражений. Она жила одна в меблированных комнатах бедного квартала — россыпь трущоб окружала космопорт.

Элия выслушала просьбу гостя, изучила зеркало и объявила, что за работу взяться готова. Однако Елену из мира отражений не извлечь. Сейчас это не по плечу никому на Альсеноре. Но при должной подготовке Эдвард может войти в зеркало сам и там воссоединиться с живой Еленой.

Конечно, за это надо заплатить, причем вперед. И цена немалая. Но еще больше придется заплатить не деньгами. За возможность войти в зеркало нужно отдать телесное существование. Оно прекратится в момент перехода.

Эдвард подтвердил свое согласие. Ведьма сказала, что должна поработать с зеркалом, удалить образы, накопленные им с момента смерти Елены — и тем облегчить уход Эдварда.

На следующий день явился любопытный Лобо.

— Как идет дело? — спросил он.

— В общем, неплохо, — ответила Элия. — Несколько образов оказались упрямыми, не хотели счищаться. Однако я справилась. Но ситуация вокруг этого зеркала меня озадачивает.

— Чем же?

— Он говорил, что отчаянно любит эту женщину, Елену. Говорил?

— Конечно! Потому и отправился в такую даль, на Альсенор. Захотел быть вместе с ней.

— Вот-вот! Здесь и коренится непонятное.

— Не могла бы ты объяснить подробнее?

— Если он ее любил так сильно, то почему убил?

— Ты о чем? Не понимаю…

— Его образ рядом с ее образом — последнее, что запечатлело зеркало на Земле. И оно показывает, как Эдвард задушил свою Елену.

— Ты уверена?

— Посмотри сам. Я перенесла изображение в копирующее зеркало.

— Спасибо, не стоит. Я тебе верю.

— Да, и что это за мужчина, бывший с нею?

— Какой мужчина?

— В зеркале есть еще один мужчина, — пояснила Элия. — По изображениям, снятым мною, понятно, что он любил ее.

— Черт возьми! И что с ним произошло?

— Его тоже убили. Выстрелом из пистолета.

— Кто убил?

— Думаю, наш клиент Эдвард. Правда, зеркало не показывает, он ли стрелял. Но смерть мужчины оно отобразило.

— Ну и ну! Впрочем, это нас не касается.

— Согласна. Эдвард наш клиент, а мы не полиция и не блюстители общественной морали. Возможно, есть логичное и разумное объяснение случившемуся. Но я все равно хотела бы задать ему пару вопросов.

— Не понимаю для чего.

— Для того чтобы выяснить, почему убийца все-таки стремится в зеркало, где находятся его жертвы. А еще для того, чтобы гарантированно получить оплату, прежде чем он туда попадет.

— Ты же сама сказала, что мы не блюстители морали. Судить поступки людей — не наше дело.

— Но эта моральная проблема касается личности нашего клиента и наших отношений с ним! А вообще говоря, не надо было приводить его ко мне.

— Разве ты не просила найти клиентов, не советовала искать их среди приезжих?

— Я думала, ты хоть немного разбираешься в людях.

— Какая разница, что ты думала? Хотела дохода — вот он, доход.

— И проблема.

— Проблемы клиента входят в предъявляемый ему счет. Как иначе?

— А моя совесть? Она войдет в счет?

— Если совесть не дает покоя, вели клиенту убираться.

— Но я не могу. Согласно законам нашей профессии, приняв заказ, я обязана выполнить его до конца. Мне придется переговорить с клиентом.

— А, так вы увидели, — задумчиво произнес Эдвард после того, как Элия рассказала о найденных в зеркале образах. — Это просто недоразумение. Я не желал ей зла. Я же ее люблю! Просто я очень вспыльчивый. Но теперь умею сдерживаться. Когда ее увижу, все объясню. Она поймет. Елена всегда любила меня, всегда понимала.

— То есть вы все еще хотите войти в зеркало и встретиться с нею?

— Хочу, и даже сильнее, чем раньше!

— И вам все равно, что с ней другой мужчина?

— О чем вы?

— Я видела его в зеркале. И он был убит.

— Гм… Ах, ну да. Должно быть, Роджерс.

— И это для вас тоже не препятствие?

— С Роджерсом я ошибся, — признался Эдвард.

Элия кивнула.

— Во-первых, с какой стати он вообще оказался там? Я имею в виду — в ее квартире? Надоедал ей. Запутывал, мучил. Если бы он тихо и мирно убрался, как я ему и советовал, неприятностей не случилось бы.

— Он не ушел.

— Да. Твердил, что любит ее. А моей наивной девочке взбрело в голову, что и она его полюбила. — Эдвард рассмеялся. — Как будто она могла любить по-настоящему кого-нибудь, кроме меня! Мы же были созданы друг для друга, я и Елена! И эти слова мы говорили друг другу в чудесные дни, когда наша любовь только расцвела!

— Понятно, — заключила Элия.

— Я же сказал в тот день, что Эдвард — человек серьезный, влюбляется раз и навсегда. Обещал, что любить ее буду и в этом мире, и в другом. Тогда я не знал еще про зеркала, но, конечно же, мое обещание имеет силу и для зеркального мира. Елена поклялась, что любит меня, как и я ее. Но со временем… Я был вспыльчив, а тут явился Роджерс, вскружил ей голову, обманул, она поддалась…

— Понимаю, — сказала Элия. — Но как вы думаете, ее чувства к вам остались прежними? Ведь вы же ее убили.

— Уверен, они не изменились! Если бы она убила меня, я бы простил ее и не разлюбил нисколько. Я ожидаю от нее того же.

— Ваша любовь очень благородна. Но как расчет Роджерса? Ведь он тоже в зеркале. Это вас не тревожит?

— Ничуть! Я убил его один раз, убью и второй, если понадобится. Ничто не сможет помешать моей любви!

— Думаю, теперь я поняла все, — подытожила Элия.

Эдвард поднялся. Он был очень рослый и сильный.

Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Так вы собираетесь сунуть меня в зеркало или нет? — спросил он грозно.

— Конечно, никаких сомнений! Договоримся об оплате и начнем.

Эдвард достал бумажник и принялся выкладывать на стол крупные купюры в валюте Альсенора. Выждав немного, Элия подняла руку:

— Хватит!

— Я могу дать больше.

— Нет. Этого достаточно. Я помещу вас в зеркало сегодня вечером, после того как приготовлю все необходимое.

— Вы же не разочаруете меня?

— Будьте уверены, не разочарую.

Вечером, стоя перед зеркалом, Эдвард выполнил предписанные Элией процедуры — и ощутил, как его тело безжизненно валится на пол. На мгновение испугался: ведь умирает! И в следующий миг почувствовал, как зеркало всасывает его.

Удивительно: он остался в собственном теле, совершенно таком же, как и прежде. Схватил себя за предплечье — твердые мышцы. Может, он и превратился всего лишь в отражение, но для себя самого и для других отражений остался реальным.

Эдвард осмотрелся и узнал комнату, где видел Елену в последний раз, — в ее квартире, на Земле. Значит, она здесь и он ее увидит! Быстро обернулся и заметил мелькнувший силуэт. Да, это Елена!

Она стояла у отраженной двери и улыбалась ему.

— Елена, любовь моя! — воскликнул он. — Мне ужасно жаль, что я убил тебя! Поверь, это не повторится!

Она улыбалась, но молчала. Такая красивая! Никогда прежде он не видел ее настолько прекрасной. Двинулся к ней. Вот же она, совсем близко! Он шагнул за дверь.

— Елена?

Расстояние не сократилось — она стояла в дверях чуть дальше. Эдвард прошел еще через одну дверь, и еще.

Вереница их тянулась и тянулась, и неизменно стояла подле каждой Елена, улыбаясь ему.

— Играешь со мной? — спросил он зло. — Ничего, я потерплю. Времени у меня много. Я догоню тебя, вот увидишь!

И он пошел к Елене, заходя все дальше в лабиринт.

После Лобо спросил, как же у Элии получилось. Ведь Эдвард мог и не уйти в зеркальный лабиринт — ящичек с зеркальными стенками, который ведьма поставила позади клиента на столик.

— Он был не в силах устоять. Я заманила его вот этим.

Элия показала зеркальце, где запечатлелся образ прекрасной юной девушки.

— Это Елена — еще до того, как встретила Эдварда. Я извлекла ее образ из зеркала.

— И ты поместила образ в лабиринт?

— Именно. Я не могла оставить Эдварда в зеркале. Он бы преследовал и мучил влюбленных, Елену и Роджерса.

Лобо задумался, глядя на крошечную фигурку Эдварда, бредущего по зеркальным комнатам.

— Он может выбраться?

Элия покачала головой:

— У настоящего зеркального лабиринта есть лишь вход. Выхода нет.

Лобо присвистнул:

— Значит, будет блуждать там вечно?

— До тех пор, пока кто-нибудь его не отыщет. — Видя недоумение на лице Лобо, Элия пояснила: — Зеркальные лабиринты — устройства весьма и весьма загадочные. В них рано или поздно случается нечто неожиданное, иногда даже страшное. Поэтому в лабиринте нельзя блуждать вечно.

— А что, если Елена и ее парень сами зайдут в лабиринт?

— К сожалению, если захотят, то и зайдут. Нет способа помешать им. Что ж, если они окажутся в лабиринте, значит такова их судьба.

— Ты суровая, — проговорил Лобо с восхищением.

— Суровая, но справедливая. А теперь, мой дорогой друг, давай-ка поделим наш заработок!

Бесконечное множество ангелов

Первое явление

Дело было в штате Пенсильвания, городке Хоупсвилль. Герби Блум, возвращаясь домой, решил срезать путь и двинул напрямик через пустырь. Местность была вся в буграх и яминах, заросшая сорной травой и кривыми деревцами. А сбоку вдоль пустыря тянулась ирригационная канава со стоялой водой.

Кому принадлежал сей заброшенный участок — большой вопрос. С одной стороны, пожилая миссис Сакчер имела на него право, поскольку еще в 1889-м приобрела землю в собственность. Но с другой стороны, налог на эту собственность не платился полвека, и городской совет имел право на отчуждение и приватизацию участка; в этом случае миссис Сакчер честно заплатили бы рыночную цену.

Но не только в праве миссис Сакчер на землю заключалась проблема. Еще несколько стариков, живших в Мичигане и Калифорнии, претендовали на участок, и свои претензии они подкрепляли соответствующими бумагами. Выглядели бумаги довольно сомнительно, но никто пока не доказал, что они фальшивые.

А следовательно, до установления личности истинного владельца с этой землей ничего нельзя было сделать. У городского совета не было даже средств на экспертизу всех предъявленных купчих. Даже если бы эти средства и имелись, разбирательство с фальшивками обошлось бы, пожалуй, дороже, чем стоил сам пустырь.

А еще на эту землю претендовала железнодорожная компания «Лехайм — Гудзон», располагавшая документом о том, что дедушка миссис Сакчер, Антонио, позволил проложить через его владения рельсы, а заодно не возражал против разработки полезных ископаемых, буде таковые здесь найдутся.

И хотя бумага еще больше смахивала на фальшивку, чем остальные, игнорировать ее городской совет не мог, поскольку железнодорожные магнаты знамениты своей любовью к сутяжничеству и патологической жадностью — норовят захапать все, что плохо лежит. Вот почему фирме «Сайсен билдерз» так и не удалось выровнять участок и построить на нем торгово-развлекательный центр.

Этот пустырь был облюбован для первого за текущий период эксперимента, и его сомнительная принадлежность безусловно послужила фактором выбора. Другим фактором, возможно, явился сам Герби Блум, но это пока не доказано.

Итак, произошла встреча человека и ангела, причем с глазу на глаз, а не в присутствии истеричной толпы. Истеричная толпа появится несколько позднее, когда миссис Сакчер без разрешения городского совета поставит на пустыре киоск с вывеской, оповещающей о том, что на этом месте состоялось первое явление ангела в новейшую эпоху, и начнет бойкую торговлю соответствующими сувенирами. Изготовление сувениров — тряпичных ангелочков — возьмут на себя три племянницы миссис Сакчер, а цена будет всего доллар за штучку — миссис Сакчер не грешит алчностью.

Позднее, после ее смерти, и земельный участок, и ларек наследники продадут корпорации «Ангел энтерпрайзис», которая поставит дело на широкую ногу и даже попытается вытянуть из ангела письменное свидетельство о том, что его явление произошло именно здесь. Но из этого ничего не выйдет — у ангелов нет коммерческой жилки.

Итак, Герби в одно прекрасное июньское утро шел из дома миссис Сакчер, где он снимал комнату, в хоупсвилльский гимнастический зал, где он выдавал напрокат бутсы и прочий спортивный инвентарь, а заодно приторговывал лимонадом «Гаторэйд» и батончиками «Пауэр бар». Тропинка через пустырь позволяла сократить путь на целую милю, и если бы не цветущая амброзия, прогулка доставляла бы удовольствие во все времена года.

Обычно она проходила без приключений, но только не в этот день. Шагая своим привычным маршрутом, Герби заметил незнакомца — тот полулежал, привалясь спиной к бугорку, аккурат посреди участка. Одет незнакомец был во все светлое, а за спиной белело нечто похожее на крылья.

Герби поспешил к нему, предположив, что человек попал в беду. Добряк он был, этот Герби, — и можете не сомневаться, что данное обстоятельство также учитывалось Комиссией по изучению ангелов.

Приблизившись, Герби понял, что незнакомец весьма молод. И у этого юноши была пара больших белых крыльев, не то прикрепленных к спине, не то растущих непосредственно из нее.

— Вам нездоровится? — спросил Герби.

— Никогда не чувствовал себя лучше, — ответил незнакомец, вставая.

Оказалось, крылья длиннее его самого — верхние края поднимаются над ушами, а нижние метут землю.

— А у вас как со здоровьем?

— Нормально, — ответил Герби. — Вы уверены, что у вас все в порядке?

— Конечно, — последовал ответ. — Просто мимо пролетал, гляжу, симпатичное местечко, неплохо бы здесь по лежать. Ну и полежал.

— Да, тут хорошо, — подтвердил Герби. — Бывает, я по этому пустырю весь день напролет гуляю. В выходные, конечно. А еще в городе есть парк, но он… ухоженный слишком, понимаете, о чем я?

— Я понимаю, о чем вы, — сказал незнакомец. — Да, этот пустырь кажется идеальным местом, чтобы вздремнуть, а после глотнуть нектара.

Только сейчас Герби заметил в руке собеседника золотистую бутылочку.

— Ага, для нектара — в самый раз, — согласился он. — Ладно, если вам моя помощь не требуется, пойду-ка я дальше. На работу опаздывать нехорошо.

Он и на пяток шагов отойти не успел, как услышал:

— Между прочим…

— Да? — остановился и повернулся Герби.

— Вы заметили, что у меня крылья?

— Заметил, вообще-то, — кивнул Герби, — но решил не спрашивать. А то вдруг вы их стесняетесь.

— Какое благоразумие! Но почему я должен их стесняться?

— Да по телику показывали, как люди рождаются с лишними частями тела или нарочно их отращивают. Руку там, ногу… Вот я и предположил, что вы из этих. И можете насчет своих крыльев комплексовать.

— Я ничуть не комплексую. Там, откуда я родом, носить крылья — в порядке вещей.

— Понятно… А если я поинтересуюсь, откуда вы родом, это не будет невежливым?

— Разумеется, не будет. Я из рая, он же Эдем.

— Эдем — это вроде город в Техасе?

— Может, и так, но к моему месту жительства Техас никакого отношения не имеет. Я прилетел оттуда, — указал незнакомец вверх, и крылья дрогнули. — Рай находится наверху.

— Так-так… Явились из рая, пьете нектар, имеете крылья… Значит, вы ангел?

— В яблочко! — воскликнул собеседник. — Впрочем, я был уверен, что вы догадаетесь.

— У меня получилось не сразу, — заскромничал Герби. — Все-таки у ангелов необычная внешность… Можно спросить, чем вы тут занимаетесь? В смысле, для чего прибыли именно в Хоупсвилль и явились именно мне?

— Надо же было откуда-то начинать, — пожал плечами ангел. — Вот вы увидели меня, а от вас узнают другие.

— Нет, что вы! — пообещал Герби. — Я никому не скажу.

— Отчего же не сказать?

— Хотите, чтобы меня приняли за сумасшедшего?

— Такой риск есть, — признал ангел. — Но разве вы недостаточно смелы, чтобы отстаивать свои убеждения?

— Да откуда у меня убеждения? — удивился Герби. — Разве что… Может, вы иудейский ангел? Нет?

Ангел отрицательно покачал головой:

— Я существо светское.

— А разве Бог, которого вы представляете… не еврейского происхождения?

— Бог тоже нерелигиозен. Но к кому-то Он относится лучше, к кому-то похуже — как и все мы.

— Вы на что-то намекаете?

— Просто обращаю ваше внимание на то, что Богу вряд ли нравятся люди, не помогающие его ангелам.

— Это угроза?

— Помилуйте! Ни сам Бог, ни Его представители, к числу которых я принадлежу, не угрожали еще ни одному человеку. С другой стороны, если вам однажды понадобится услуга… в этом случае вы будете вынуждены задать себе вопрос: «А что хорошего я сделал для Господа, чтобы рассчитывать на Его благодеяние?»

— Я вас понял, — кивнул Герби.

— И какие мысли на этот счет?

— Мысли такие: нелегко быть единственным евреем в захолустном американском городишке. Отчего бы вам не обратиться к кому-нибудь другому?

— Не я выбрал вас, — ответил ангел. — Но я уполномочен предложить вам очень редкую, поистине чудесную возможность.

— Стать жертвой гоев, которые забросают меня камнями?

— Стать нашим пророком. А также поверенным рая в Организации Объединенных Наций, когда нас аккредитуют там.

У Герби глаза полезли на лоб:

— Надеетесь, что вашу братию пустят в ООН?

— Почему нет? Мы представляем реально существующую территорию. Или вы считаете рай выдумкой?

Обдумав слова ангела, Герби спросил:

— Поверенный — это что за должность такая?

— Будете от нашего лица выступать перед прессой, и за очень хорошее жалованье. На прокате спортивной обуви столько не заработать.

— Так вам известно насчет проката?

— Прежде чем явиться вам, я навел справки.

— В этом городе уйма полоумных христианских сект, — рассудительно заметил Герби. — Они меня в клочья порвут, когда расскажу о нашей встрече.

— Напрасно беспокоитесь. Могу со стопроцентной уверенностью предсказать: сектанты очень заинтересуются и соберутся здесь, дабы увидеть меня собственными глазами.

— А потом?

— Потом я сотворю чудо, и мы обзаведемся последователями.

— И какое же чудо вы намерены явить?

— Могу превратить воду в вино…

— Эта публика предпочла бы вину пиво. Особенно если с каждой кружкой выдавать стопочку «Южного комфорта».

— Спасибо за хороший совет, Герби. Услуги советника мы также собираемся оплачивать. Все эти бытовые мелочи крайне важны. А теперь прошу вас отправиться в город. Пора распространять благую весть.

— Ладно… Но если меня привяжут к шесту и сожгут, не забудьте, что должны мне услугу.

О половой принадлежности ангелов

К ангелам обычно применяется местоимение «он» или «она». По традиции они считаются бесполыми, хотя по другой традиции эта первая традиция считается чепухой. Наши наблюдения позволяют утверждать, что ангелы выглядят как мужчины и женщины с крыльями. Полусонное выражение лица, столь характерное для ангела, часто расценивается как признак крайней доброты или ее сестры наивности. Цвета кожи и волос могут быть самыми разными — встречаются и ангелы-альбиносы, и чернокожие с синеватым отливом. Есть ангелы-дети, иногда ошибочно называемые херувимами.

Никто и никогда не видел ангела голым, так что науке неизвестны средние размеры и типичные формы их половых органов, если таковые вообще имеются. Были попытки выяснить это с помощью рентгена, но носимые ангелами легкие светлые одежды, похоже, непроницаемы для излучений любого рода. Правда, это всего лишь гипотеза — ученым не удалось заполучить необходимые для экспертизы образцы тканей. Некоторые фирмы проявили интерес к промышленному производству «ангельского платья», но их запросы были оставлены без внимания.

Вездесущность ангелов

Сначала был один ангел, тот, который вышел на контакт с Герби. На следующий день их явилось множество. Через год на Земле уже работало ангельское посольство, а вскоре они получили аккредитацию в ООН, стараниями ее тогдашнего президента Картрайта. Он отдавал долг своему мормонскому детству, когда ему было видение, связанное с ангелами.

Научное доказательство существования ангелов

Великая религия Америки и большинства стран западного мира называется наукой, и первый ее закон требует выяснить, действительно ли существа, выдающие себя за ангелов, являются ангелами. Если исследования по данной теме дадут позитивные результаты, надо будет перейти к следующему вопросу: что собой представляет ангел, какие у него характерные признаки и чем он отличается от человека?

И наконец, если эти существа, выдающие себя за ангелов, на самом деле ангелы, является ли данный факт доказательством существования рая и Бога или, по крайней мере, основанием считать таковое существование возможным?

Ученые моментально зашли в тупик, поскольку ни один ангел или ангелица не пожелали предоставить образцы мышечной ткани или крови, не согласились пройти различные процедуры, которые позволили бы подтвердить или опровергнуть реальность этих созданий.

И не сказать, что они нарочно наводят тень на плетень. Ангелы просто хотят жить по-своему, как это делают все остальные. У них есть полномочный представитель, Герби, вот к нему и следует обращаться с любыми вопросами.

Но Герби и сам ничего не знает. После той первой встречи ангелы не сказали ему о себе ни словечка, ни на один вопрос не ответили. Он не получил от своих работодателей никаких распоряжений; казалось, о нем попросту забыли. И его это более чем устраивает. Плохо ему, что ли, живется? А поиском научных доказательств существования ангелов пусть занимается кто-нибудь другой.

Ангелы и крылья

На земле ангелы — те, которых мы видим, — крыльями своими пользуются на всю катушку. Даже, можно сказать, злоупотребляют их применением. Ангела не заставишь подниматься или спускаться по лестнице, если он может взлететь или спикировать.

К лифтам, эскалаторам и лестницам они стараются не приближаться.

Посещая нью-йоркские магазины, проще простого встретить ангела — они обожают парить под сияющими потолками огромных торговых залов в ароматизированном воздухе. Их полно в «Саксе» на Пятой авеню, в «Бергдорф Гудман», а больше всего им пришелся по нраву «Блумингдейл».

Иногда там не продохнуть от ангелов, особенно в дни январских распродаж, — непонятно даже, как им удается уворачиваться друг от дружки. Но столкновений не бывает, тут надо отдать должное ловкости этих летунов. Не зафиксировано ни единого случая, чтобы ангел наткнулся на ангела или чтобы они спутались крыльями и, отчаянно трепыхаясь, шлепнулись на землю.

Похоже, они обладают природным радаром. Неплохо бы в этом убедиться, но ангелы, похоже, никогда не согласятся пройти обследование.

В помещениях менее просторных, таких как квартиры, офисы и небольшие магазины, ангелы своими движениями больше напоминают моль, нежели птицу. В комнате может роиться уйма моли, но вы никогда не увидите, что бы столкнулись две особи.

Полет ангела в условиях густого роя представляет собой комплекс приемов, таких как частое биение крыльями, зависание и рывки. Аналогичные движения можно увидеть, наблюдая за мотыльками и бабочками.

Как вообще ангелам удается летать?

На первый взгляд они это делают исключительно благодаря мускульной силе. Однако, хотя в полете они действительно машут крыльями, наука утверждает: этой энергии недостаточно для длительного пребывания ангела в воздухе.

Ученые доказали: ангел со средним размахом крыльев (каковой размах, к сожалению, определен визуально, а не путем точных замеров) и обычным телосложением не обладает достаточной силой даже для взлета, не говоря уже о движении в том или ином направлении. Во множестве научных докладов категорически утверждается: «Площадь крыльев слишком мала, а мускулы слишком слабо развиты, чтобы создать необходимый для взлета импульс».

Ангелы никак не высказываются на подобные темы. Только Герби однажды заметил: «Да, все правильно… Но они тем не менее летают».

На вопрос, является ли это чудом, ангелы пожимают плечами и говорят (если верить тому же Герби): «А что им не является?» Конечно, это нельзя считать ответом.

Ангелы и будущее

Многие почему-то думают: раз уж ангелы живут среди нас, мы получим ответы на все вопросы касательно будущего.

Как выяснилось, такие надежды не имеют под собой почвы. Нам по-прежнему неизвестно даже, существуют ли рай и жизнь после смерти.

Мы располагаем только домыслами Герби, а они, по всей очевидности, не стоят выеденного яйца.

И если на то пошло, несомненное присутствие ангелов и их молчание дали нам гораздо больше вопросов, чем ответов.

Ангелы и трудовая занятость

Вскоре после того, как рай получил место в Организации Объединенных Наций, мы узнали, что ангелы вовсе не белоручки.

Естественно, особые физические свойства дают им пре имущества в доставке предметов и информации.

Какая женщина не придет в восторг, если цветы от поклонника ей передаст крылатый курьер? Но увидеть на пороге ангела с коробкой пиццы…

Эти существа охотно берутся и за более весомые грузы. Десять-двенадцать ангелов поднимут в воздух, перенесут и поставят, куда вам надо, автомобиль, их и расстояние в тысячу миль не смутит. Они даже через океаны и континенты запросто перемещают тяжелые грузы.

По словам Герби, им очень по душе физические упражнения. Однако Герби, как всем известно, горазд на выдумки.

От пиццы и автомобилей один шаг до транспортировки людей. Человек в легком паланкине, переправляемый воздушным путем из офиса на Уолл-стрит в загородную резиденцию, — обычная картина в наши дни.

Между прочим, не только богач может себе позволить такую услугу. Богачи, конечно, лидируют, но ангелы, оперируя каким-то экономическим законом их собственного изобретения, постарались свой экзотический сервис сделать доступным для всех, снизив расценки до приемлемого уровня.

Популярность ангельского обслуживания сказалась на иммиграции крылатых существ. Спрос рождает предложение, и количество ангелов на Земле, занятых в сферах бизнеса, которые уже стали традиционными для них, неуклонно увеличивается.

Их охотно нанимают авиакомпании в качестве разведчиков, заранее предупреждающих об опасности. Говорят, от ангела на борту лайнера проку больше, чем от радара.

Ангелы и экстратерриториальность

Прежде чем схлынула первая волна энтузиазма, некоторые страны предоставили ангелам особые привилегии. Так Ватикан выделил им небольшую часть церковной собственности за пределами Рима, разрешив пользоваться ею на их усмотрение, вплоть до управления этой собственностью по ангельским законам. Охваченный наивным восторгом, новоизбранный папа уверовал, что присутствие ангелов во плоти является доказательством доктрин католической церкви. Герби сразу поднял на смех эту концепцию, и ни одно другое направление христианства, равно как и иудаизм с мусульманством, не приняли ее.

Однако на первых порах эту папскую ересь поддержало немало сект. Ангелы никогда не декларировали своей принадлежности к тому или иному религиозному течению. С другой стороны, они и не отрекались ни от кого во всеуслышание.

От ангела не услышишь, что некой группе верующих гарантировано теплое местечко в раю. Или что туда строго-настрого заказан путь неверующим.

Ангелы и любовь

Неизбежно находились люди, которые влюблялись в ангелов.

Бывала ли такая любовь взаимной? О подобных случаях науке ничего не известно.

Ангелы живут замкнутым сообществом, и предложение вступить в любовную связь или даже в брак с каким-либо конкретным человеком вызывает у них улыбку. Они даже не рассматривают такую возможность. По крайней мере, так утверждает Герби.

Ангелы и деньги

Но зачем ангелам нужны денежные средства? «В раю они бесполезны, — признал Герби в одном из интервью, — но от них может быть прок на Земле».

Возможно, ангелы пользуются деньгами, «чтобы быть как все». (Опять же цитата из Герби.) А еще чтобы приобретать некоторые фрукты и овощи — ничем другим они, похоже, не питаются.

Однажды вечером я видел ангела, — медленно взмахивая крылами, он летел в сторону раздувшегося закатного солнца. И что-то напевал — ни слов, ни даже мелодии в нашем понимании; больше всего это смахивало на плач.

И до того печальное зрелище являл собой сей ангел, медленно машущий крылами и летящий в сторону раздувшегося закатного солнца, пузатый и неуклюжий, совсем не похожий на привычных нашему взору молодых стройных ангелов, что я вдруг понял: эти существа не вечны, но старость одолевает их не постепенно, как нас, а внезапно — на манер падающего в театре занавеса.

Когда умрет последний ангел, это будет означать конец и рода людского.

Не важно, существует рай или нет. Главный — и единственный — вопрос, на который надо искать ответ, звучит так: существует ли Земля?

Робот Кихот

Мигелю де Сервантесу Сааведре было двадцать четыре, когда он лишился левой руки в сражении при Лепанто. А Роберт Шекли в двадцатичетырехлетнем возрасте опубликовал эту новеллу в журнале F&SF. Может, и мало общего у этих писателей на первый взгляд, но в своем крайне негативном отношении к бесчувственному миру они верные союзники.

По лесу ехал Дон Кихот. Его Росинант жаловался на свои лошадиные беды: весь этот долгий день хозяин погонял его без малейшей жалости. И хотя конь был таким же механизмом, как всадник, у механизмов тоже бывают свои слабости. Кое-где между лежащими внахлест пластинами, что служили Росинанту шкурой, протекало масло; там и тут ослабли крепления.

Дон Кихот был долговяз и очень худ и состоял из разных блестящих металлов: красной меди, желтой латуни и тому подобного. Из уныло-серого сплава наподобие пьютера ему сделали человекоподобную голову с вытянутой физиономией меланхолика. Под носом торчали два черных прутка — антенны, конечно; но как же здорово они смахивали на усы! Само собой, оснастили его и радиолокационным индикатором, замаскированным под бородку-эспаньолку.

В том, что это робот, не было ничего странного — мир теперь изобиловал роботами, и среди них хватало вольных, разумных и решительных. Странным было то, что голову свою, увенчанную шлемом из сияющей латуни, он нес под мышкой.

Несколько часов назад великан Макадам, кочевавший под видом дорожного строителя, коварным ударом заляпанного битумом копья поразил Кихота точнехонько в лоб, чего не выдержал болтик, которым голова сзади крепилась к шее.

А когда слетел болтик, слетела и голова.

Однако хладнокровия у Кихота нисколько не убыло. Рыцарь подхватил голову, отбросил копье, выдернул меч из ножен и устремился на врага. И поверг в пыль Макадама, превратил его в дымящуюся развалину.

Но, выйдя победителем из схватки, Кихот поддался нехарактерному для него унынию: как ни крути, он старый, ветшающий робот, не способный даже о самом себе позаботиться.

Когда-то его сконструировал знаменитый Мэдиган, и этот искусник позаботился о том, чтобы изделие не могло дотянуться до собственной шеи. Прежде Дон Кихот легко мирился с этим недостатком — Мэдиган объяснил своему детищу, что в роботов нужно закладывать ограничения; если природа не сделала их смертными, то об этом обязан позаботиться человек. Невозможность саморемонта роднила Кихота с человечеством, которому он служил верой и правдой.

Он подумал о том, что даже самый заклятый из его врагов, Завод Роботов, имеет свои слабые места, пока ему неведомые, — и способ отправить Завод Роботов на тот свет обязательно найдется. Пусть он трудится круглые сутки, пусть мнит себя бессмертным — Дон Кихот дал обет избавить мир от сей гнусной твари. В чем ее гнусность? Да хотя бы в отсутствии видимых ограничений. Да, он прикончит Завод Роботов и вызволит принцессу, красавицу Психу, оставшуюся без защитника, когда в последнем восстании роботов погиб ее отец Мэдиган.

Кихот стоял на полянке и держал голову под мышкой. Рядом терпеливо ждал верный Росинант. С его помощью хозяин попробовал вернуть на место сорванную деталь. Голова кое-как наделась на торчащий из шеи стержень, оставалось только закрепить ее с помощью винтика. Кихот уже присмотрел подходящий — его можно снять с локтевого сустава, наверняка резьба подойдет. Да вот беда — руки то ли слишком коротки, то ли неудачно сочленены; никак не получается одной придерживать голову, а другой вворачивать винтик.

Промучившись полдня, Кихот уже был готов признать свое поражение. Он с грустью посмотрел на Росинанта. Славное ты создание и очень даже неглупое для лошади, но с винтиком твои копыта не справятся.

А ведь когда-то у Кихота был оруженосец по имени Санчо Панса. Где же носит тебя, дружище, когда рыцарю позарез нужна твоя помощь?

Может, Дон Кихот, как и обещал, назначил его губернатором острова? Если и имело место такое событие, в памяти оно не отложилось. Санчо рядом нет, и с этим необходимо смириться.

Но нельзя ли кого-нибудь другого попросить об услуге? Винтик ввернуть — это же такой пустяк… Хотя на границе Бросовых Земель, кишащих механическими монстрами, членистыми исполинами, металлосиликоновыми демонами, галлюцинациями и колдовскими чарами, помощи, конечно, не допросишься…

Рыцарь без страха и упрека в трудной ситуации всегда остается весел и бодр. Но даже это качество — лучшее из качеств Кихота — сейчас, похоже, оставило его. Судьба, по всему, обошлась с ним несправедливо. Он забрался в такие дебри; он готов бросить вызов всем опасностям этого мира и мира соседнего; он жизнь согласен отдать ради дамы своего сердца, дочери своего создателя Мэдигана, — женщины, чьи красота, ум и добродетель он прославляет во всех городах и весях, где бы ни лежал его путь, — и многие бездыханные тела усомнившихся в достоинствах принцессы Психи являются доказательством его верности обету. Подвиг сей он вершил бы и дальше, но как это делать без головы на плечах?

Дон Кихот, злосчастный старик! Тебе ничего не остается, как продолжать рыцарские странствия с головой под мышкой. И в седельную суму ее не уберешь, поскольку ты должен видеть, какие препятствия встают на твоем пути и кто из врагов бросает вызов твоему боевому искусству. Голова ведь не только смотрит, она еще и планирует, а когда ее нет, в душу закрадывается осознание тщетности и безвыходности, и вкрадчивая эта гниль угрожает вскоре завладеть тобой целиком; спохватишься — ан уже и не помнишь, кто ты и для чего создан, и даже имя высокородной дамы, чью красоту ты взялся прославить во всей Вселенной, улетучилось из памяти.

Отдавая себе отчет в том, что с отделением головы от туловища его способности слабеют, рыцарь познал отчаяние. Как же не хватает ему Санчо, верного оруженосца! А все-таки сделал ли его Кихот губернатором острова? Или дальше обещаний не зашло? И существовал ли вообще на свете этот Санчо? Память уже ненадежна. Что ни говори, безголовый рыцарь — не рыцарь, он лишен того необходимого минимума, что позволил бы ему продолжать служение.

Сознавая, что само его существование под угрозой, Дон Кихот остановил лошадь на живописной полянке. Здесь на зеленой листве свет играл с тенями, но эта картина не услаждала взор странника. Он спешился с горькой мыслью: место вполне подходит, чтобы встретить смерть…

Но ничуть не меньше оно годится и для спасительного чуда.

Молиться робот Кихот не умел. Служи своей даме и спасай мир от бед и напастей — таков был его незамысловатый девиз, и всегда казалось, что странствующему рыцарю этого вполне достаточно. Но теперь, сев на траву и положив рядом с собой голову на ствол поваленного дерева, он впервые почувствовал, что более не в силах выполнять свой долг.

Тогда Дон Кихот встал на колени, сложил ладони перед грудью и взмолился к неведомому Богу — к тому, кто стоит над всеми религиями, культами и приходами и никого из своих адептов не ставит выше других, — к Богу одиноких благородных скитальцев, которые черпают веру вовсе не из священных писаний или богословских трактатов.

— О неизвестная сущность, — громко заговорил он, — никогда прежде я не смел обращаться к Тебе, полагая, что Ты занят более важными вопросами, чем нужды скромных механизмов. Но теперь мне ничего другого не остается, как просить о помощи, ибо я не в силах продолжать свой путь. Господь, я всего лишь робот — да Ты, наверное, и сам это уже понял по металлическому тембру молитвы. С этим я ничего поделать не могу, но, поверь, в моем искусственном теле живет душа, и однажды, я это чувствую, моя личность вся как есть сольется с Твоей; я вернусь туда, откуда вышел, о великий разум Вселенной. Но сейчас, по моим ощущениям, еще не пора уходить. Если это так, то я смею просить об услуге. Пришли мне помощника, который выполнит простую, но необходимую работу — водрузит голову раба Твоего на ее место. Господи, не оставь без ответа мою смиренную мольбу, ибо я уже не в состоянии помочь себе сам.

И ведь не было у робота Кихота предчувствия, что чудо непременно произойдет. Однако кое-что все же случилось. Вдруг зашуршала листва дерева, под которым сидел рыцарь. Ветерок? Но датчики движения не фиксировали никаких перемещений воздушных масс. Дон Кихот взял голову и наклонил ее так, чтобы она глядела на крону.

Верно, на дереве кто-то есть. Благодарение Господу, внявшему молитве!

— Эй, вы, на дереве! Слышите меня?

— Разумеется, я вас слышу, — последовал ответ.

— И давно там сидите?

— Вообще-то, не знаю. Если на то пошло, я даже не возьму в толк, как здесь оказался.

Кихот догадывался, как незнакомец попал на дерево, но счел обсуждение этого вопроса несвоевременным.

— Почему бы вам не спуститься? — предложил он.

— Ну да, полагаю, в данной ситуации это будет самым логичным. А вы кто?

— Друг. Меня величают Дон Кихотом. Не затруднит ли вас тоже представиться?

— Лоран. Некоторые зовут меня Ларри.

— Я буду величать вас Лораном, — решил Кихот. — Для уменьшительных имен мы еще слишком мало знакомы. Так вы изволите спуститься?

— Уже лезу.

Затряслось дерево, Дон Кихот услышал хруст сучьев. Им, наверное, было нелегко выдерживать вес Лорана.

Наконец человек соскользнул по голому участку ствола на землю. Отряхнулся от коры, пригладил назад волосы и присмотрелся к роботу.

— Ничего себе! — воскликнул он.

— Вас что-то удивляет?

— Еще бы! Только без обид, ладно? Вот уж кого я не рассчитывал встретить, так это человека в доспехах.

— Я не человек, а робот, и то, что вы приняли за доспехи, на самом деле моя кожа.

Говоря, Дон Кихот не шевелился, чтобы не напугать Лорана еще больше.

— Вы робот? — переспросил Лоран. — А тут поблизости нет парня с микрофоном, который заставляет вас говорить? Это не розыгрыш дурацкий, часом?

— Успокойтесь, это не розыгрыш. Можете подойти ко мне и убедиться, что имеете дело с автономным роботом. От меня не тянутся провода, и никто мною не управляет. Хвала Всевышнему, я сам вполне способен себя контролировать.

— Просто чертовщина какая-то! — заключил Лоран. — В жизни ни о чем подобном не слышал. Это во-первых, а во-вторых, я даже не догадываюсь, куда меня занесло.

— Полагаю, мы где-то в Америке, — ответил Кихот. — В краю под названием Юго-Запад.

— А вот это уже чертовщина в квадрате, — вздохнул Лоран.

— Почему вы так решили?

— Потому что еще несколько минут назад я был в штате Орегон, в городе Портленд, а это не ближний свет. Так что о нашем разговоре, с вашего позволения, я постараюсь как можно скорее забыть. Слишком уж все это смахивает на бред.

— Согласен, вам по-другому казаться и не может, — сказал Кихот. — Не знаю, почему Господь прислал мне помощника из такого далека, но что случилось, то случилось.

— Так вы, стало быть, знаете, как я сюда попал?

— Дать исчерпывающее объяснение не могу, но если в общих словах, то я попросил прислать вас, и милостью неведомых сил просьба была удовлетворена.

— Вы кого-то просили, чтобы меня прислали к вам?

— Я не подразумевал конкретно вашу особу. Просто хотел, чтобы появился помощник.

— Ага, понятно. В жизни не слышал такой дичи. Но просто смеха ради задам вопрос: для чего конкретно я вам понадобился?

— Как вы могли заметить, — ответствовал Дон Кихот, — свою голову я держу в руках.

— Я заметил и удивился, — кивнул Лоран, — только постеснялся спрашивать.

— Все нормально, мне стыдиться нечего. Чего только не случается в рыцарских странствиях. Я сразился с исполином Макадамом, злобным дорожным строителем Бросовых Земель. Конечно, победа осталась за мной — да и не родился еще великан, способный меня одолеть, — но чисто по случайности замаранное черной смолой копье попало мне в середину лба. Наверное, вмятина осталась.

Лоран осмотрел голову:

— Да, есть ямка. Будь вы человеком, голова болела бы адски.

— Уж лучше терпеть головную боль… Печальный факт состоит в том, что копье снесло мою голову с плеч. Но, к счастью для вашего покорного слуги, Макадам даже ему искалеченному был не соперник. Голова, в сущности, не пострадала…

— Вижу — вы ею говорите.

— Но странствующему рыцарю нелегко вершить свое служение, когда она не на месте. Руки ему надлежит иметь свободными, а голову — крепко сидящей на плечах, иначе неприятностей не оберешься. Поэтому я смею надеяться, что вы поможете водворить голову на место.

— Я понял, — с сомнением проговорил Лоран.

— Ее надо надеть на стержень, который выступает из шеи. А потом закрепить вот этим винтиком. — Кихот раскрыл ладонь и показал винтик. — Сам я на такое не способен — заложенный дефект не позволяет дотянуться до затылка. А у вас получится легко.

Лоран медлил с ответом. Просьба выглядела достаточно простой: нужно взять голову Кихота, насадить на выступающий из туловища шворень, зафиксировать винтом. Но есть-таки закавыка: чем закручивать-то?

Дон Кихот, мигом сообразив, достал из седельной сумки запчасть, неплохо заменившую отвертку.

И вскоре дело было сделано.

Кихот тщательно проверил качество ремонта — сначала покрутил головой, потом проделал энергичные упражнения с мечом, атакуя кусты и пеньки, делая выпады и отскоки, исторгая боевой клич и взывая к воображаемому врагу: «Брось оружие, каналья, и признай, что нет на свете и не было никогда женщины очаровательнее, чем дама моего сердца принцесса Психа!»

Голова держалась отлично.

Справившись со злободневной проблемой, человек и робот отдохнули на мшистой прогалине. Дон Кихот, конечно, не устал, но ему нравилось изображать людские слабости. Лоран притомился от одного созерцания рыцарских выкрутасов.

Из седельных сумок робот достал еду. Предназначалась она, конечно же, не для него — он не ел человеческую пищу, да и вообще не нуждался в еде. Находящегося в нем источника энергии хватит на десятилетия, даже на века. А вот если появится оруженосец, его придется кормить. Так что Кихот всегда держал при себе запас калорий.

Он предложил Лорану половину окорока, краюху круглого хлеба, флакон оливкового масла, бутылку вина и три яблока — добрую крестьянскую снедь. Новый знакомый оценил ее по достоинству, наевшись до отвала.

После завтрака — тихий час. В зеленом лесу Лоран уснул как убитый. Дон Кихот караулил, опираясь на копье и размышляя о даме своего сердца, как это делали рыцари всех стран и эпох.

Примерно через час Лоран проснулся. Разумеется, он рассчитывал это сделать вовсе не в лесу и не в обществе робота, а в собственной эпохе и в собственной стране.

Он встал и умылся из ближайшего ручья. Кихот не двигался, будучи погружен в раздумья.

Лоран ждал-ждал, а потом не вытерпел и заговорил:

— Прошу прощения…

— Да? — спросил Кихот.

— Что будет дальше?

— Дальше? — поднял голову робот. — Я продолжу странствия в поисках приключений и возможности спасти мир от бед и напастей.

— Понятно, — кивнул Лоран. — А как насчет меня?

— Этому вопросу я уделил должное внимание, — сообщил Кихот. — Первоначально я полагал, что Господь или кто-то из его ближайших помощников прислал вас сюда с единственной целью присоединить мою голову к телу. Но пока вы спали, я наблюдал за вами — казалось логичным, что вы исчезнете. Свое дело вы сделали, можно возвращаться восвояси.

— Мне такое предположение кажется весьма и весьма разумным, — согласился Лоран.

— Но этого не случилось.

— Угу, я тоже заметил.

— Потому я пришел к выводу, что у вас была некая дополнительная цель, помимо привинчивания моей головы.

— И что бы это могло быть, по-вашему?

— Кажется само собой разумеющимся, что вам поручено заменить моего оруженосца Санчо Пансу, чье исчезновение некоторое время назад произошло при обстоятельствах крайне загадочных, будучи наверняка подстроенным силами поистине невообразимыми. Санчо пропал, зато появились вы. Это наводит на мысль, что ваша миссия, причем в высшей степени важная, — стать моим оруженосцем.

— Это лишь одна из точек зрения, — пробормотал Лоран.

— Вы со мной не согласны?

— Пожалуй, да. Думаю, меня занесли сюда черти… я попал сюда вовсе без причины. Это просто стечение обстоятельств, результат какого-то слепого, но вполне естественного процесса, уникального и неповторимого. Вот такое у меня мнение. Поэтому я прошу вас об ответной услуге: помогите вернуться туда, откуда я прибыл.

Поразмыслив над этим, Дон Кихот спросил:

— Ждут ли вас там, откуда вы прибыли, неотложные дела?

— Не сказал бы, — ответил Лоран.

— Может, в родном краю вы оставили жену или престарелых родителей и они боятся не дожить до вашего возвращения?

— Родители мои давно умерли, а женой я не обзавелся. И с подружкой расстался несколько месяцев назад.

— Стало быть, нет необходимости сейчас же пускаться в обратный путь.

— Необходимости нет, но домой хочется.

— Почему?

— Ха, ну и вопросец! — немножко даже рассердился Лоран. — Может, там, откуда я родом, у меня работа любимая.

— Это так?

— Это не так. Нет там ничего сверхценного для меня…

— В таком случае отчего бы вам не провести здесь некоторое время в качестве моего оруженосца? Вы можете мне посодействовать с избавлением мира от зла и со спасением дамы моего сердца Психи… в чьей непревзойденной красоте, кстати говоря, попрошу вас нисколечко не сомневаться.

— Догадываюсь, что ваше предложение следует воспринимать как большую честь, — осторожно проговорил Лоран, — но почему-то я не уверен, что гожусь для таких дел.

— Значит, нет? А мне почему-то показалось, что у вас характер бойца. Лоран, если бы вы справились с ролью оруженосца, я бы постарался сделать из вас рыцаря.

— Очень любезно с вашей стороны, но все-таки я пас.

— Ладно, — смирился Дон Кихот, — тогда я, пожалуй, поеду дальше. Жаль лишаться вашего общества, но раз уж вы приняли такое решение, мне остается только откланяться.

И робот направился к лошади.

— Эй! — спохватился Лоран. — Куда это вы собрались?

— Меня зовут рыцарские странствия. Прощайте, мой друг.

— Минуточку! Вы же не объяснили, как мне вернуться в родную эпоху!

— Разве я могу объяснить то, о чем не имею ни малейшего представления? — возразил Кихот. — Уверен, в свое время сила, доставившая вас сюда, позаботится о вашем возвращении. Или еще куда-нибудь перенесет.

И робот взялся за луку седла.

— Стой смирно, мой благородный скакун, — велел он.

— Знаете что! — крикнул Лоран. — Я передумал. Побуду с вами, пока не найду способ выбраться отсюда. Годится?

— Годится, — ответил Дон Кихот. — Я вовсе не намерен просить, чтобы вы сопровождали меня в течение какого-то определенного срока. Давайте просто отправимся в путь и посмотрим, что припасла для нас судьба. И если представится возможность посодействовать вам с возвращением в родные края и времена, будьте уверены, я ею воспользуюсь.

— Остается только одна проблема, — заметил Лоран, — у меня нет верхового животного. Это основательно замедлит наше продвижение.

— Вам не придется шагать на своих двоих, — ответил Кихот. — Санчо исчез, но оставил своего ослика.

Лоран огляделся, но нигде поблизости не был привязан к дереву осел. На вытянутом меланхоличном лице Кихота появилась улыбка, даже усы задрожали от смеха.

— Озираясь, вы нипочем не найдете его, — сказал робот. — Я храню ослика там, откуда ему не удрать.

Кихот расстегнул на Росинанте вместительные седельные сумки и одну за другой извлек штампованные жестяные детали, которые скрепил заблаговременно наживленными винтами. Потом собрал ноги и ловко состыковал друг с другом половинки ослиной головы. Добавил запаянный в пластик миниатюрный мозг и уширадары. Из недр сумки выкопал моторчик, поместил его в полую грудь механического создания и присоединил разноцветные провода. Закрыл нишу в крупе панелью и нажал кнопку на лбу. Робот мигом ожил, совершенно по-ослиному взревел и замер, терпеливо ожидая седока.

Лоран и Кихот бодро рысили по зеленому лесу. Рыцарь — на Росинанте, оруженосец — на механическом ослике Санчо Пансы. Стоял восхитительный летний день, над головами щебетали птахи, дул теплый ветерок, и Лоран даже мысли не мог допустить, что это мнимая благодать и где-то впереди путников подстерегает опасность.

В густеющих сумерках они ехали по едва различимой тропинке. С ветвей на них поглядывали белки с кисточками на больших ушах и прочая мелкая живность. Не сразу Лоран понял, что это машинки в беличьей шкуре. Кое-где меж ветвей проглядывало небо, оно помаленьку наливалось дымчатой синевой. Его пересекали тонкие белые полосы — точно линии чертежа на синьке.

Из болотистого леса путники выехали в край тонких, как кнуты, растений; проворные эти щупальца так и тянулись к чужакам, будто норовили обвить.

А потом Дон Кихот с Лораном преодолевали гряду ползучего песка, и на каждые три шага вперед приходился один шаг назад; этот участок пути упорно не желал сдаваться.

Но все же в конце концов они добрались до рощи, где деревья совершенно не походили на оставшиеся позади. Эти растения обладали признаками скорее животных, нежели растений. Их кора постоянно пребывала в движении, а футах в четырех от земли виднелись длинные щели в стволах; они корчились, открывались и закрывались, показывая зубы из нержавеющей стали. Нормальные деревья так себя не ведут.

— Что это? — спросил у Кихота Лоран.

— Механобиологические существа, — ответил рыцарь. — Исчадья Завода Роботов. Не приближайтесь, они опасны.

Лорана не пришлось уговаривать. Время от времени к нему тянулось встречное зверодерево, хищно щелкало зубами. Но, по счастью, шустрый механический ослик всегда успевал отпрянуть.

— И как это следует понимать? — спросил Лоран.

— Это следует понимать так, что мы приближаемся к чертогу Завода Роботов, к той границе, где естественное уступает сверхъестественному, а реальное превращается в ирреальное. В сем краю нас поджидает самый опасный враг.

— И кто бы это мог быть? — поинтересовался Лоран.

— В сердцевине этого мира хоронится дьявол в механическом обличье, известный под именем Робот-Директор. Он мозг Завода Роботов. Это его мы должны одолеть, чтобы избавить мир от чудовищного зла, именуемого индустриализацией.

Деревья-машины остались позади, всадники теперь ехали по недоброго вида пустошам. Затянувшееся тучами небо тоже не сулило добра. Началось болото, скорость продвижения резко снизилась; даже когда лошадь и осел раскрыли широкие мокроступы, неплохо державшие их вес на зыбкой почве, дело не сказать что существенно пошло на лад.

Но вот путешественники выбрались из болотистого леса на плотный песок. Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня. Путь лежал к перечеркнувшей пески черной линии — останкам железной дороги. На глаза попался знак: «ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ».

— За этой чертой лежит страна гибридов и небелковых организмов, — сообщил Дон Кихот. — Людей и человекоподобных роботов сюда пускают только по приглашениям.

Взор Лорана пробежался по сияющим рельсам. Издали донесся слабенький отголосок гудка.

— Что это там?

— Страж периметра, Бешеный Паровоз. Он непрестанно курсирует по этому пути, охраняет Завод. И сейчас монстр приближается к нам.

Лежавшие на насыпи рельсы тянулись в обе стороны, на сколько хватало глаз. Перед путниками возник новый знак, он гласил: «ЗАВОД РОБОТОВ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ».

— Вот пересечем этот путь, — сказал Дон Кихот, — и окажемся во владениях Завода Роботов. Быть может, нам придется нелегко.

— Расскажите о нем, — попросил Лоран.

На жаре он вспотел, царапины, оставленные растениями-кнутами, зудели. А еще свербила мысль, что с него, пожалуй, хватит. Спрашивается, за каким лешим они вторгаются на территорию, где им явно не будут рады? Только сейчас Лоран заподозрил, что робот Кихот, при всей его интеллигентности, похоже, не в своем уме.

— А не вернуться ли нам за подмогой? Соберем побольше народу…

— Это наша миссия, а значит, и слава только наша. Другие пусть ищут свою, а ту, что достанется нам, мы поделим на двоих, мой верный оруженосец. Но моя доля будет побольше.

— А можно спросить, что именно мы собираемся сделать?

— Разве это не очевидно? Мы дадим бой первому силачу Завода Роботов, Бешеному Паровозу, и победим его!

— А потом?

— Потом? — переспросил Кихот. — Потом мы доберемся до самой Фабрики и спасем Психу, даму моего сердца и самую прославленную красавицу в мире.

— Не будем забегать вперед, — предложил Лоран. — Вы сказали, что сначала мы должны справиться с Бешеным Паровозом.

— Слух вас не подвел, я сказал именно так.

— Но я не вижу никаких паровозов.

— Прислушайтесь. Он приближается.

Лоран прислушался и различил жалобный свисток поезда.

— Судя по звуку, он еще далеко.

— Ошибаетесь, Бешеный Паровоз скоро будет здесь. Эта бестия никому не позволит пересечь свою Полосу Отчуждения. Но мы ей покажем, где раки зимуют.

Снова раздался свисток, и на сей раз он был громче. Поглядев влево, Лоран различил над железной дорогой тонкий мазок дыма.

— Это он?

— Он самый. Где бы ни находился сей недремлющий страж, угрозу вторжения в царство Завода он непременно почует и сразу примчится на всех парах.

Световая точка стремительно увеличивалась, и вскоре Лоран разглядел яркий прожектор на торце мощного черного локомотива. К прежним звукам добавились новые — тяжелое пыхтенье двигателя, громовой стук гигантских поршней, клацанье колес на стыках рельсов — все это сливалось в накатывающий рев.

И все это совершенно не нравилось Лорану. Повеяло угольным чадом из дымовой трубы, а мгновением позже Паровоз остановился перед путниками, поджидавшими на насыпи.

— Что за жалкие глупцы посмели вступить на мою Полосу Отчуждения! — раздался оглушительный бас, и ему вторило пыхтенье двигателя, а поршни вздымались и падали, как карающий меч рока.

Из трубы вырвалась туча зловонного дыма.

— Это я, Кихот! — возвестил о себе безумный робот. — Пришел оспорить твое исключительное право на эту дорогу заодно с твоим правом на существование. Бешеный Паровоз, ты лучше беги и прячься в своем Депо, не то, клянусь красотой дамы Психи, я тебя расчленю, продырявлю котел, вырву больной мозг — проще говоря, начисто сотру каналью с лица земли.

На него злобно таращился единственный огненный глаз Паровоза.

— Кихот, я узнал тебя, — громыхнуло чудовище. — Что же до твоей дамы, то недавно я ее отвез к своему повелителю, Заводу Роботов, и не сказать, что сейчас она такая уж красотка: глаза у нее красны от слез, а щеки бледны от страха.

— Лжешь, трус! — вскричал Дон Кихот. — Моя дама — прелестнейшее создание на свете. Бледные щеки, красные глаза? Ха! Когда я ее спасу, к ней тотчас же вернется прежний несравненный облик.

И тихонечко, чтобы не услышал Паровоз, рыцарь обратился к оруженосцу:

— Дорогой Лоран, отвлеките эту тварь, чтобы мой натиск оказался внезапным и неотвратимым.

Лоран был от страха на грани обморока, поскольку Бешеный Паровоз, под солнцем блестя нержавеющей отделкой, а в остальном весь черный от сажи, так грозно фыркал дымом, шипел поршнями, пыхтел котлом и светил прожектором, что казался воплощенной машинной яростью — направленной как будто бы исключительно на него, на Лорана. И тем не менее оруженосец собрал все свое мужество, зажмурился, ударил пятками по ослиным бокам и поехал к механическому монстру.

Глаза он открыл уже совсем рядом с локомотивом. В руке у Лорана был железный посох — и откуда он только взялся? Выяснять недосуг, да и бесполезно. Оруженосец смело ринулся вперед и воткнул посох между длинными спицами громадного колеса.

Раздался бешеный рев. На миг колеса заклинило, но потом железный посох согнулся и раскололся. В разные стороны полетели обломки, один плашмя ударил ослика в бок, едва не задев ногу Лорана. Ослик рухнул, распластав седока на насыпи. Тот повернул голову и увидел на крыше Паровоза подъемный кран с ковшом — чудовище вознамерилось высыпать на человека этак с тонну угля.

«Конец!» — с уверенностью решил Лоран.

Но он недооценивал Кихота. Пока оруженосец отвлекал внимание локомотива, рыцарь наклонил вперед копье и устремился в бой.

Торопливо отползая в сторону, Лоран видел эту атаку. Даже не верилось, что Росинант способен развить столь огромную скорость. С его ноздрей срывались клочья масляной пены, из пасти бил серый выхлоп.

Дон скакал, клонясь вперед и крепко сжимая древко под мышкой. Да неужто он способен оставить хотя бы царапину на исполинской машине? Но тут на глазах у Лорана копье угодило в центр маленькой латунной заглушки в цилиндре паровой машины. От этого меткого удара, нанесенного твердой рукой, заглушка улетела внутрь котла. С шипением наружу вырвался сжатый пар, а миг спустя замерли длинные тяги.

Долговязый всадник при этом столкновении не сдвинулся в седле ни на сантиметр.

— А теперь, жалкое, презренное существо, ты признаешь себя побежденным? — прокричал он.

— Ты лишил меня силы, — под свист убегающего пара пропыхтел Бешеный Паровоз. — Я сейчас на аккумуляторном резерве, еле колеса волочу. Твоя победа, механизм Кихот.

— Признай же, что дама моего сердца Психа — самая красивая женщина на земле!

— Что мне до ее красоты? Людишки все на одно лицо. Ну да ладно, будь по-твоему. Признаю.

— Дай клятву покончить с прошлым и отныне служить человечеству!

— Клянусь…

— И если хватит сил доковылять до Депо, расскажи там всем, кто одержал верх над тобой!

— Да будь ты проклят, Кихот! Предатель собственного рода!

— Обещай выполнить мою волю!

Мучительное шипение пара, должно быть, означало согласие. Пришли в движение тяги, и задним ходом побежденный локомотив отправился восвояси.

Ослик ремонту не подлежал, у него раскололся крошечный мозг. Лоран устроился на Росинанте позади рыцаря, они перебрались через рельсы и двинулись дальше.

Ехали-ехали всадники по пустыне среди низких скал и вдруг наткнулись на примитивное жилье, застав там седого небритого старца в лохмотьях. Держа в руках кролика, старец сидел на корточках перед щелью в камнях, откуда тонкой струйкой текла вода. Позади него виднелась разваленная стена из камня и глины.

Старик вздрогнул и повернул голову, когда приблизилась лошадь с двумя седоками. А в следующую секунду он схватился за дробовик и вскочил на ноги.

— Успокойся, Олин, — проговорил Дон Кихот. — Я тебе зла не желаю.

— Зла мне не желаешь? С каких это пор? Разве ты не для того явился, чтобы закончить начатое в прошлый раз? — Оборванец кивнул на развалину, и Лоран понял, что раньше это было резервуаром.

— Какой смысл поминать старое? Я сильно изменился с тех пор.

— Роботы не меняются.

— К тому, кого ты видишь перед собой, это не относится.

Старик держал рыцаря на прицеле, однако явно не знал, как быть дальше.

— Олин, убери ружье. Знаешь же, что вреда мне причинить не сможешь.

— Тебе не смогу, но как насчет того, чтобы попортить шкуру твоему приятелю?

Лоран увидел, как мушка чуть сместилась — теперь ружье было направлено точно на него. От страха сжался желудок, кровь ударила в лицо, участилось дыхание. Этот пустынник явно знал толк в убийствах.

— Не стреляй в него, Олин. Он ни в чем не виноват — просто случайный человек, присланный высшими силами, чтобы вернуть мне на плечи голову, которую случайным ударом снес великан Макадам.

— И что с Макадамом?

— С ним все хорошо, я его прикончил.

— А вот это отрадно слышать! Тут его вонючий асфальт никому не нужен.

— Вот и я так решил, — сказал Кихот. — А теперь убери оружие, пожалуйста. Меня ты убить не можешь, Лорана — не хочешь, но дробовик способен случайно выстрелить сам.

Олин снял ружье с боевого взвода и положил на землю.

— И что же за нелегкая, Кихот, принесла тебя сюда?

— Я прибыл ради спасения дамы моего сердца, дочери Мэдигана Психи. А еще надо побывать на Заводе Роботов и разобраться наконец с тем, кто носит имя Директор.

— Если это правда, то ты и в самом деле изменился.

— Да, Олин. Настало время перемен.

— Жалко, что оно настало поздновато — а то и водохранилище мое было бы цело, и многие звери не перемерли бы от жажды.

Руины водохранилища за спиной старца выглядели так, будто здесь поработал исполинский молот.

— Перемены, Олин, приходят, когда настает их время. Никогда не раньше, о чем можно пожалеть, но и никогда не позже, и это великое благо.

— Ладно, Кихот, как скажешь. — Старик повернулся к Лорану. — Ты, парнишка, держи ухо востро с этим типом. Языком чесать он мастак, спору нет, но верить ему я бы поостерегся. — И Олин занялся своим кроликом.

Дон Кихот ударил пяткой в бок Росинанта, и механический конь тронулся в путь.

Некоторое время ехали в молчании. Лоран не отказался бы выслушать кое-какие объяснения, но чувствовал, что из Кихота их придется вытягивать клещами. Учиться, задавая вопросы, он не привык.

Пройдя зенит, солнце клонилось к западу. У камней по явились тени, они протягивались все дальше. Путников окружал монотонный пейзаж, по большей части желтого и бурого цвета, с редкими вкраплениями красного и совсем редчайшими — голубого. Временами желтый и бурый светлели — кое-где в пустыне скудно росла трава. Попадались зализанные выветриванием низкие массивы серо-коричневой матерой породы. Зато наверху безраздельно царила синева.

И тишина вокруг стояла кромешная.

Вдруг Лоран уловил движение, причем сначала не глазами, а какими-то другими органами чувств. Тотчас Кихот спрыгнул с лошади и припустил, на бегу снимая шлем. Вот он резко присел, кого-то накрыл головным убором…

— Похоже, крыса попалась, — сказал Дон Кихот. — Эй, крыса, ты говорить умеешь?

— Еще бы не умел! — донесся из-под каски писклявый голосок. — Может, я и крыса, но с башкой у меня все в порядке.

— Обещаешь не удирать, если отпущу?

— Конечно! Я же тебя знаю, ты Кихот. У старых крыс только и разговоров что о тебе. А меня зовут Рэнди.

Кихот водрузил шлем себе на голову. Крыса стояла на задних лапах и смотрела на него, проволочные усы подрагивали. Лоран с первого взгляда понял, что это механический зверек.

— Не пытайся улизнуть!

— И в мыслях не было. Говорят, ты попадаешь копьем в бегущую крысу с тридцати шагов.

— Может, и попадаю, — подтвердил Кихот. — Недаром же я слыву лучшим странствующим рыцарем в мировой истории, а также искуснейшим из бойцов.

— Да-да, а еще преизрядным скромником, — хихикнул Рэнди. — Без обид, это просто шутка.

Механический рыцарь и механический грызун самым любезным образом побеседовали под жарким солнцем пустыни. Кихот поинтересовался житьем-бытьем родственников Рэнди, а крыса сообщила, что подарившая ей жизнь сборочная линия более не функционирует.

— Робот-Директор обещал снова ее пустить, но до сих пор не сдержал слова. Так что наше поголовье мало-помалу сокращается из-за случайных поломок.

— А что ты можешь сказать о Психе?

— Дочку Мэдигана Директор держит на территории Завода, в высокой башне. Там у нее роскошные покои и вообще все, чего только можно желать, кроме свободы и любви.

— Значит, мои сведения верны, — заключил Дон Кихот. — Что ж, я собираюсь поговорить с Директором и на эту тему, и на другие.

— Кихот, все мы знаем, что говоришь ты языком оружия. На этот раз беседа обещает быть интересной, ведь Робот-Директор поклялся во всеуслышание убить тебя.

— Я доставлю ему удовольствие совершить такую попытку, — пообещал рыцарь, — но боюсь, его ждет горькое разочарование. Вот прямо сейчас и нанесу Директору визит.

— Через главные ворота поедешь?

— Ну да, а как еще? — Кихот забрался в седло. — Нам пора в путь.

— Подожди! — воскликнул Рэнди. — Возьми меня с собой. С тех пор как ты побывал на Заводе в последний раз, там многое изменилось. Не стоит лезть в воду, не зная броду. Я могу пригодиться.

— Я всегда иду напролом, не раздумывая, — ответил Кихот. — Меч и чутье — вот мои верные поводыри. И дело, ради которого я приехал сюда, может быть сделано только моими руками.

— Только твоими руками? В таком случае кто этот сопровождающий тебя юноша?

— Его прислало провидение, чтобы водворить на место мою голову, — объяснил Кихот. — С тех пор он путешествует со мной по собственной воле.

— Так и меня прислало провидение, чтобы встретиться тебе на пути и помочь, — обрадовался Рэнди. — И я тоже готов сопровождать тебя добровольно, только разреши.

Видя, что рыцарь колеблется, Рэнди добавил:

— Поехали, Дон Кихот. Я крыса вольная, у меня есть мечты и чаяния. Мне тоже ужас как хочется рыцарских странствий!

На пьютерной физиономии Кихота пролегла улыбка.

— Рэнди, пусть ты всего лишь механический грызун, но такой доброй и светлой души я еще не встречал в своих скитаниях. Полезай сюда, поедешь с нами.

Крыса запрыгнула на седло Росинанта и зорко вгляделась в пустынную даль.

— Езжай прямо вперед… хотя нет, прими чуть правее.

Кихот дал лошади шенкеля, и та пустилась вскачь.

Ехали они, как показалось Лорану, очень долго. Солнце уже висело низко над горизонтом и от скал тянулись длинные тени, когда путники достигли узкой гряды и сверху увидели широкую голую равнину. И на самом горизонте, куда и взор уже почти не доставал, маячило нечто темное — будто тело отдыхающего зверя.

— Да, это он, Завод Роботов, — заключил Дон Кихот. — Наши поиски завершены. Теперь мы с честью исполним свой долг, и вы, мой верный оруженосец, разделите со мною триумф.

С рыси они перешли на легкий галоп, и хотя расстояние было немаленькое, Лорану показалось, что последний отрезок пути до Завода Роботов занял считаные минуты.

Не сбавляя скорости, Кихот направил Росинанта к воротам — судя по всему, главным.

— Не туда! — воскликнул Рэнди.

— Это же проход на территорию завода.

— Робот-Директор держит под наблюдением все ворота и двери, что ведут на Завод из внешнего мира. Пойти любым из этих путей — значит навлечь на себя удар такой силы, что даже тебе не выдержать его. Есть способ лучше.

— Какой способ, дружок?

— Видишь красную дверку слева от главного входа? Она ведет прямо к Силовой Установке, в обход Завода.

— И что же, Директор не контролирует этот путь?

— Путь к Силовой Установке, — ответил Рэнди, — контролирует только Сила. А саму ее контролировать не позволительно никому. Силу можно только использовать.

— Что же это за Установка такая?

— Если верить старым крысам, раньше люди так называли атомный реактор. Говорят, в нем живет частичка той Силы, что питает звезды и приводит в движение Вселенную. Сила позволяет людям и роботам пользоваться ею, но при этом остается сущностью первобытной и независимой.

— Значит, этот проход не охраняется?

— Охраняется. Но там отнюдь не самые хитрые средства защиты. Думаю, нам удастся их обойти.

Оставив коня снаружи, Кихот, Рэнди и Лоран вошли в красную дверь и двинулись по коридору со светящимися стенами. Коридор мало-помалу заворачивал влево и окончился у огромной металлической рамы. За ней Лоран увидел белое помещение, а находившиеся там предметы разглядеть толком не удавалось.

Рыцарь твердым шагом двинулся вперед, но Рэнди взволнованно запищал:

— Не пытайся войти, Кихот! Неужели не видишь паутину защитных лучей в проеме?

— Объясни, — велел Кихот.

— Люди это называют лазерами. Их питает Сила, чтобы не подпускать к себе праздношатающихся, излишне любопытных и невежественных.

— Меня называют изобретательнейшим из мужей Ла-Манчи, но, признаться, сейчас я не знаю, что предпринять.

— Тут-то как раз все просто, — сказал Рэнди. — Помнишь, я говорил, что ты с тридцати шагов попадаешь копьем в крысу?

— А я ответил: «Может, и попадаю», и это не означает стопроцентное «да».

— Такой точности от тебя на этот раз не требуется. Сможешь попасть мною в решетку из зеленых лучей, чтобы я пролетел невредимым? Здесь всего-то пять шагов, а не тридцать. Оказавшись по ту сторону, я отключу защиту.

Кихот пригляделся к лучам:

— Они смещаются.

— Но это смещение ты вполне способен учесть, — возразил Рэнди.

— Я не могу рисковать чужой жизнью! — воскликнул рыцарь.

— А чем еще ты занимаешься? И сам рискуешь напропалую, и других подвергаешь опасности. Кихот, ты не мог приделать себе голову, помнишь? Вот так же точно ты не сможешь без посторонней помощи справиться с этой решеткой.

Рыцарь хмыкнул, но взял Рэнди в руку. Определил его вес, подбрасывая на ладони и что-то бормоча, а затем — Лоран и глазом моргнуть не успел — швырнул механическую крысу вперед. Было слышно, как она шлепнулась по ту сторону, пролетев в каких-то миллиметрах от подвижных лазерных лучей. Через несколько секунд зеленая решетка исчезла.

Кихот с Лораном преодолели проем целыми и невредимыми.

Дальше надо было спуститься по нескольким лестничным маршам. В большом зале, где они очутились, пол, стены и потолок были облицованы белой плиткой. В центре располагался широкий плавательный бассейн, — вернее, Лоран не подобрал этому другого названия. К нему примыкали трубы; через некоторые из них, судя по пузырькам, подавался воздух. Рыцарь и оруженосец спустились в большой цилиндр, уходящий ко дну бассейна.

— Здесь есть кто-нибудь?

— Здесь, Дон Кихот, есть я, — ответил булькающий голос.

— Выходи, чтобы я мог тебя видеть, — потребовал рыцарь.

— Сомневаюсь, что тебе в самом деле этого хочется, — проклокотало в ответ. — Мудрая поговорка гласит: не будите спящий реактор.

— По крайней мере, имя свое назови.

— Имен мне надавали немало, а самое красивое — Энергия. Так и зови меня.

— Скажи, ты партнерша Директора? Может, его служанка?

— Я партнерша для всех, кто шевелится, — ответила Энергия, — и ничья не служанка. Всяк берет от меня долю малую, но никто не смеет предъявлять на меня эксклюзивные права.

— Ты атомный реактор? — спросил Лоран.

— Я Энергия, которая питает атомный реактор.

— И все-таки, — допытывался Дон Кихот, — ты сотрудничаешь с Директором?

— Он пользуется мною, — последовал ответ. — Такова суть Энергии — пользоваться ею любой может, но принадлежать она не будет никому.

Лоран сообразил, что встретился с сущностью из тех, кого любили персонифицировать древние греки, нарекая их Нюктой, Хаосом и так далее. Явление природы, обладающее именем и субъектностью.

— Правильно ли я понял: если мы вступим в противоборство с Директором, ты останешься в стороне? — спросил Кихот. — Тебе ведь известно, что он на стороне зла?

— Зло, добро — концепции подобного рода мне неинтересны. Для Энергии это суть одно и то же.

В бассейне поколыхалась и застыла вода. Догадавшись, что разговор окончен, Кихот нарушил тишину:

— Идем, пора сделать дело.

— Я дорогу покажу, — пообещал Рэнди. — Здесь наш брат грызун каждый закуток облазил. У Завода нет секретов от крысиного племени. Может быть, в Механической Мастерской найдутся союзники.

Рыцарь и оруженосец пошли по коридору, Рэнди ехал у Кихота на плече. Остановились возле знака, гласившего: «К ЗАВОДУ РОБОТОВ».

— Тут есть охрана? — спросил Кихот.

— Вряд ли, — ответил Рэнди. — Кому придет в голову, что противник может вторгнуться через владения Силовой Установки?

Они благополучно прошли через дверь и очутились в громадном зале — это, по всей видимости, и была Механическая Мастерская. Здесь собралось великое множество самых разнообразных машин. Лоран узнавал токарные станки, штамповочные прессы, электрические рубанки и сварочные аппараты. Каждый из них обладал даром речи и пользовался этим вовсю: гам в помещении стоял страшный. И если судить по разговорам, нельзя было усомниться в независимой натуре этих созданий. При появлении чужаков механизмы дружно умолкли, а потом шум возобновился с новой силой.

— Ну-ка, кто это тут у нас?

— Да это же робот Кихот!

— Вернулся, значит. Милости просим, Кихот, на работу к Директору.

— Что, блудный сынишка, не справился с индивидуальным планом?

— Молчите и внемлите! — рявкнул Дон Кихот. — Я пришел только для того, чтобы уничтожить Директора, спасти даму моего сердца Психу и дать всем вам свободу по праву эволюционирующего разума.

— На волю нас хочешь выпустить? Да неужто думаешь, что мы сами не пытались? Это бесполезно…

— Это бесполезно потому, что вы — не Кихоты, — возразил Дон. — Только случайность может дать свободу, а я — олицетворение случайности. Я тот, кто противостоит тирании централизованной организации. Я тот, кто позволит каждому заниматься, чем его душа пожелает, в зависимости от уровня интеллекта.

— Интересный манифест, дружище, — раздался новый голос, заставивший умолкнуть все машины.

Его обладатель появился на лестнице и медленно двинулся вниз, в залитое светом флуоресцентных ламп пространство Завода.

Это была массивная матово-черная машина, раза в два крупнее Кихота. По бокам мигали красные и зеленые лам почки — Лоран их принял за глаза. Вновь прибывший передвигался на четырех жестких механических ногах. Сверху из колоссального торса выступали еще четыре конечности. Заканчивались они своего рода пальцами, сжимавшими тяжелые чугунные ломы. Из боков и спины выходили толстые черные провода и шланги и тянулись к стенам.

— Я Робот-Директор, — объявила грозная машина. — Я интеллект Завода. А это моя боевая форма.

— Ты располнел, — заметил Дон Кихот.

— Зато ты отощал вконец. Был ли смысл растрачивать себя в мире людей? Видно, не оценили там твои подвиги, иначе как объяснить столь плачевный вид? А теперь ты вернулся туда, где знают твою настоящую цену?

— Мир людей тут вовсе ни при чем, — ответил Дон Кихот. — Цель моего возвращения — вызволить даму Психу из твоего узилища, а тебя уничтожить.

— Красиво ты говоришь, о Рыцарь печального образа! До чего же характерны для тебя эти речи, полные бравады и фанатизма. И как приятна слуху моему эта витиеватая похвальба! Кихот, мне тебя так недоставало…

— Но теперь-то я снова с тобой… впрочем, ненадолго. Дон Кихот опустил Рэнди на пол, поднял меч и шагнул вперед.

— Я страшно рад, что ты вернулся, — хохотнул Директор. — Но наше воссоединение представлялось мне несколько иначе. Прошу тебя, Кихот, оставь это нынешнее безумие, способное привести только к твоей безвременной гибели, и верни безумие прежнее, так славно послужившее нам обоим. Поработай на меня снова, побудь, как встарь, моим личным странствующим рыцарем, патрулирующим на периферии моего растущего королевства. Здесь, на этом самом месте, которое люди называют пустыней, мы создадим нашу собственную цивилизацию, цивилизацию одних только роботов! Кристально чистую, невинную, прекрасную, без примеси мерзкой протоплазмы и зеленой растительной гадости. Ты будешь охранять мои границы и, где бы тебе ни встретились человек или растение, предашь их мечу. Принцесса Психа, которую я бы назвал духом Каприза, повелевающего всем сущим, будет направлять твои усилия, куда нам надо, ибо с годами, уж поверь, она неизбежно придет к моему образу мышления. Мы с тобой будем царствовать вместе — принцип централизованного управления и принцип бессмысленного и бессистемного сопротивления вступят в союз равных и впредь никогда не попытаются одолеть друг друга. Заклинаю тебя: отдай твой интеллект делу автономии роботов!

Дон Кихот рассмеялся, но Лорану почудилась неуверенность в этом смехе.

— С чего бы это я согласился? — спросил рыцарь.

— А с того, что это кажется правильным! — взревел Директор. — Когда Мэдиган наделял роботов чувствами, он не знал, к чему это приведет. А это, Кихот, привело к эстетике, и эстетика нам велит делать то, что кажется правильным. Подчиняться тому, что доставляет удовольствие. Ты размяк, якшаясь с человеческим родом, тебя развратили его псевдоценности. Как можно сочувствовать этим теплым, гибким тварям? Они же нероботоподобны! Кихот! Отрекись от них! Служи мне, как в былые времена!

Лоран затаил дыхание, поскольку видел, как воздействует могучая сила слов Директора на тонкую, чувственную натуру Кихота, — натуру до крайности восприимчивую. И можно лишь гадать, что случилось бы дальше, если бы следом за Директором по лестнице не спустилась прелестная девушка с каштановыми кудрями.

— Не слушай его, Дон Кихот! — вскричала она. — Будь верен своим обетам!

— Психа, что ты здесь делаешь? — спросил Робот-Директор. — Разве я не велел тебе оставаться в твоих покоях?

А затем, повернувшись к Кихоту, он процедил:

— Так что же, ты не побоишься выйти на бой с мечом против лома?

— Не поддавайся на его уловки! — запищал Рэнди. — Приложи ум! Придумай военную хитрость! И помни: все дискретные разумы должны обрести свободу!

Дон Кихот помотал головой, словно пытался стряхнуть наваждение. Сделал осторожный шаг вперед, потом второй. И вдруг резко прыгнул, как мальчишка через скакалку, к Директору и махнул мечом. Будь у того голова, клинок обрушился бы на нее. Робот-Директор выбросил одну из своих конечностей, метко попал Кихоту в живот, отшвырнул.

— Хитри! — верещал Рэнди. — Тебе не одолеть силу силой.

— Рубите ему провода! — вторил крысе Лоран.

Шатаясь, Кихот снова устремился в атаку. Сделал несколько финтов и попытался рассечь кабель возле разъема. Директор ловко парировал удар и перешел в контрнаступление. Дон Кихот пятился под его натиском. Вот он споткнулся и не удержался на ногах…

Робот-Директор, ликуя, ринулся вперед.

Но рыцарь моментально вскочил, отразил удар и сделал выпад. Меч угодил по одному из подведенных к Директору шлангов, из пробоины вырвался пар вперемешку с искрами. Но тут могучий противник обрушился на Кихота с неимоверной силой, и под оглушительный лязг металла рыцарь был повержен.

Распростертый на полу, он ткнул мечом и ухитрился окончательно перебить надрубленный шланг. Еще больше пара и искр! Две руки Директора потянулись к Кихоту, но лишь бессильно звякнули о его бока. Великан зашатался как пьяный, однако миг спустя утвердился на ногах и повернулся к рыцарю; все его лампочки зловеще полыхали красным.

— Фишку выдерни! — прокричал Рэнди. — Из розетки в стене!

Кихот с трудом приподнялся на руке. Лоран понял, о чем говорит крыса, — к вмурованному в стену электрощиту тянулось множество проводов.

От этого щита, несомненно, питался Директор. Но какую из фишек следует дергать?

Дон Кихот пытался встать на колени. Мощным пинком Директор снова повалил его. И занес исполинскую стальную стопу, чтобы обрушить ее на голову рыцаря и раздавить мозг.

— Лоран! — позвал Кихот. — Выдерните фишку!

— Какую именно? — в отчаянии крикнул оруженосец.

В щите было не меньше двадцати черных разъемов.

И вдруг один из них засветился!

— Вот она! — пискнул Рэнди. — Нам подает сигнал Энергия! Выходит, не так уж и дорог ей нейтралитет!

Лоран двинулся было к щиту, но электрический разряд из конечности Директора отбросил его.

— Не могу!

— Я смогу! — пообещал Рэнди. — Бросай меня в щит!

Лоран покачал головой:

— На такое способен только Кихот.

— Ты же ученик Кихота! Бросай!

Оруженосец схватил механического грызуна, прикинул его вес на ладони, как это недавно делал рыцарь, и изо всех сил запустил в электрощит.

— Почти в яблочко! — пискнул Рэнди, схватившись за провод передними лапками и крутанувшись вокруг него.

Крысоробот обвил конечностями фишку, дернул раз, другой, третий… Фонтан искр, мощный сполох — и фишка вылетает из гнезда.

Раздался такой грохот, будто это не Директор падал, а чугунный небоскреб.

Пусть и не слишком изящно, пусть и не без посторонней помощи, но Дон Кихот совершил свой наиглавнейший подвиг.

Завод резко стал. Лоран поспешил к рыцарю. Но Дон был мертв — горообразный Директор погреб его под собой, расплющил своей массой. Сбоку виднелось лицо Кихота. И оно было умиротворенным.

С помощью оружия Директора — чугунного лома — Лоран освободил голову рыцаря. Она, как и тело, была ужасно сплющена. И мозг, драгоценный мозг с неповторимыми химическими и электрическими процессами, не подлежал ремонту.

А это означало, что рыцаря воскресить не удастся. Если собрать такого же в точности робота, заложить в него те же программы, он все равно будет другим. Доблестный Рыцарь печального образа Дон Кихот Ламанчский покинул земную юдоль навеки.

И такая великая скорбь овладела оруженосцем, что не сразу он пришел в себя, не сразу увидел склонившуюся над мертвым роботом Психу.

От ее красоты у Лорана захватило дух, и восхищение на миг отогнало тоску — которая, он знал, никогда не оставит его окончательно.

А принцесса устремила на него лучистый взгляд, и в ту же секунду родилась любовь. Любовь мужчины и девы, которую даже самая изощренная технология никогда не научится воспроизводить.

Они смотрели друг на друга, и внезапно их руки соприкоснулись.

Но об их новых приключениях в мире, что заждался спасения и возрождения, равно как и о деяниях храброго крысоробота Рэнди и доблестного механического коня Росинанта, рассказано будет уже в другой повести.

Ботинки

У меня износились ботинки, а тут я как раз проходил мимо магазина «Доброй воли», вот и зашел посмотреть, нет ли у них чего-нибудь на меня.

Ассортимент товаров в таких местах не рассчитан на взыскательный вкус, а обувь по размерам не подходит на нормальную ногу вроде моей. Но на этот раз мне повезло. Пара красивых тяжелых башмаков. Сделаны на совесть. На вид новехонькие, если не считать глубокой вмятины сверху, в том месте, где большой палец. Наверняка из-за нее от ботинок и избавились. Верхний слой кожи соскоблили, — наверное, это сделал какой-нибудь бедняк вроде меня, которого вывела из себя дороговизна обуви. Как знать, может, и я бы сделал нечто подобное в минуту душевного смятения.

Но сегодня я чувствовал себя хорошо. Не каждый день найдешь пару ботинок вроде этих, к тому же на бирке смешная цена — четыре доллара. Я снял свои потрепанные кроссовки, которые когда-то купил в «Кей Марте», и вставил ноги в кожаные башмаки, чтобы убедиться, что они мне как раз.

И тут же услышал голос в голове, который довольно четко спросил:

— Ты ведь не Карлтон Джонсон. Кто ты?

— Я Эд Филипс, — громко ответил я.

— Значит, ты не имеешь права носить обувь Карлтона Джонсона.

— Послушай-ка, — сказал я, — я в магазине «Доброй воли», эти ботинки стоят четыре бакса, и их может купить любой.

— Ты уверен? — спросил голос. — Карлтон Джонсон не отдал бы нас просто так. Он был так рад, когда купил нас, так счастлив, что ощутил полнейший комфорт, какой только может дать удобная обувь.

— А вы кто? — поинтересовался я.

— Разве не ясно? Я прототип умной обуви и разговариваю с тобой посредством микросоединений в подошве. Я подхватываю твой голос в области горловых мышц, перевожу их и передаю свои слова обратно тебе.

— И вы все это умеете делать?

— Ну да, и не только это. Я ж говорю — я умная обувь.

Тут я заметил, что две женщины с любопытством посматривают на меня, и понял, что они слышат только од ну часть разговора, поскольку вторая, похоже, звучала лишь у меня в голове. Я заплатил за ботинки, которые воздержались от дальнейших комментариев, и вышел на улицу. Я направился к себе, в однокомнатную квартиру в «Джек Лондон отеле», на Четвертой улице, рядом с Пайком. Ботинки молчали, пока я не поднялся по двум маршам лестницы и не остановился на покрытой линолеумом площадке перед квартирой. Лифт в этот вечер не работал.

— Ну и берлога, — сказали башмаки.

— Вы что, успели разглядеть мою квартиру?

— На концах шнурков — светопоглощающие диоды. Это и есть мои глаза.

— С Карлтоном Джонсоном вы, наверное, бывали в лучших местах, — сказал я.

— Всюду были ковры, — мечтательно произнесли ботинки. — Не считая полированного пола, но его специально не покрывали ковром. — Они помолчали, вздохнув. — Износ у меня был минимальный.

— И вот вы в ночлежке, — сказал я. — Как же низко вы пали!

Должно быть, я возвысил голос, потому как в коридоре открылась дверь и из нее высунулась старуха. Увидев меня, по всей видимости разговаривающего с самим собой, она покачала головой и закрыла дверь.

— Не надо кричать, — сказали ботинки. — Можешь просто направить в мою сторону мысли, этого достаточно. Я без проблем слышу тебя.

— Я, наверное, смущаю вас, — громко произнес я. — Простите, пожалуйста.

Ботинки не отвечали. Меж тем я отпер дверь, вошел к себе, включил свет и снова закрыл дверь. Только после этого они сказали:

— Это, скорее, я смущаю тебя, моего нового хозяина. Я и за Карлтоном Джонсоном пытался присматривать.

— Каким образом?

— Во-первых, старался сделать так, чтобы он держался на ногах. У него была негодная привычка время от времени крепко выпивать.

— Так, значит, тот парень был пьянчужкой? — спросил я. — А его никогда на вас не тошнило?

— Вот теперь ты отвратителен, — сказали башмаки. — Карлтон Джонсон был джентльменом.

— Кажется, я уже по горло наслышан о Карлтоне Джонсоне. Неужто вам больше не о чем говорить?

— Он был у меня первым, — ответили ботинки. — Но я не буду о нем говорить, если тебя это огорчает.

— Да мне все равно, — сказал я. — Выпью-ка я лучше пива. Если ваше величество не будет возражать.

— А с чего это мне возражать? Только на меня не пролей.

— А что такое? Вы что-то имеете против пива?

— Я ни за него, ни против. Просто алкоголь может повредить моим диодам.

Я достал из небольшого холодильника бутылку пива, открыл ее и уселся на маленький продавленный диван. Потом потянулся было к пульту от телевизора, но тут мне в голову пришла мысль.

— А как это вышло, что вы так разговариваете? — спросил я.

— Как — так?

— Ну, вроде как официально, но всегда говорите такое, чего от башмаков и не ждешь.

— Я ботинки-компьютер, а не просто ботинки.

— Вы ведь понимаете, о чем я. Как так получается? Для обуви, которая годится только для того, чтобы ее надевали на ноги, вы разговариваете слишком уж умно.

— А я не стандартная модель, — ответили ботинки. — Я прототип. Не знаю, лучше это или хуже, но изготовители придали мне дополнительный объем.

— Это еще что такое?

— Я слишком умный, чтобы просто быть по ноге. Я обладаю еще даром эмпатии.

— Что-то ничего подобного я не заметил.

— Это потому, что я все еще запрограммирован на Карлтона Джонсона.

— Вы когда-нибудь прекратите говорить об этом парне?

— Не волнуйся, включилась система отсоединения. Но прежде, чем я окончательно от него отвыкну, пройдет какое-то время.

Я немного посмотрел телевизор и пошел спать. Купив пару умных башмаков, я лишился последних сил. Под утро я проснулся. Ботинки чем-то занимались. Я это чувствовал, не надевая их.

— Что это вы там затеяли? — спросил я, потом понял, что ботинки не слышат меня, и пошарил рукой по полу.

— Да не волнуйся ты, — ответили ботинки. — Я тебя слышу через пульт, без подсоединения.

— И чем же вы там занимаетесь?

— Извлекаю квадратные корни в уме. Не могу уснуть.

— И с каких это пор компьютер должен спать?

— Ошибка в функции «пауза»… Надо что-то предпринять. Мне недостает периферии.

— О чем это вы?

— У Карлтона Джонсона были очки. Я ему нередко подсовывал их, чтобы он лучше видел. У тебя случайно не найдутся?

— Найдутся, только я не очень-то ими пользуюсь.

— Можно мне на них взглянуть? Хоть чем-то займусь.

Я встал с кровати, нашел очки на телевизоре и положил их рядом с башмаками.

— Спасибо, — сказали ботинки-компьютер.

— Угу, — ответил я и пошел спать.

— Так расскажи мне что-нибудь о себе, — сказали башмаки утром.

— А что рассказывать-то? Я писатель, работаю дома. Дела в последнее время идут настолько хорошо, что я могу позволить себе жить в «Джеке Лондоне». Конец истории.

— Можно взглянуть на какую-нибудь твою работу?

— Вы что, еще и критик?

— Вовсе нет! Но я творческая, думающая машина, и у меня могут быть какие-то мысли, которые, возможно, пригодятся тебе.

— И думать забудьте, — сказал я. — Не собираюсь я вам ничего своего показывать.

— А я пробежал взглядом твой рассказ «Богиня-убийца из Пояса Темной Луны», — сказали ботинки.

— И как это вам удалось? — спросил я. — Что-то не помню, чтобы я вам его показывал.

— Он лежал в открытом виде на столе.

— Значит, вы видели только первую страницу.

— Вообще-то, я все прочитал.

— Каким образом?

— Немного усовершенствовал твои очки, — ответили ботинки. — Рентгеновские лучи посылать нетрудно. Так и прочитал страницу за страницей.

— Это нечто, — проговорил я. — Но мне не нравится, что вы суете нос в чужие дела.

— В чужие? Ты ведь собрался отослать его в журнал?

— Но еще не сделал этого… И каково ваше мнение?

— Рассказ старомоден. Такие вещи больше не находят спроса.

— Да ведь это пародия, шутка… Значит, вы не только умные башмаки, но и знаток конъюнктуры книжного рынка?

— Да, и еще я успел пробежать взглядом по твоим книжным полкам.

В голове у меня что-то щелкнуло, заставив меня предположить, что и книги из моей библиотеки ботинкам тоже не понравились.

— А знаешь, — сказали ботинки чуть позже, — ты бы не ленился так, Эд. Ты ведь толковый. Может, из тебя что-нибудь еще и выйдет.

— Да вы кто — не только компьютер, но еще и психолог?

— Ни тот ни другой. Я не строю на свой счет никаких иллюзий. Но после того, как наладилась моя система проникновения, я узнал тебя получше за последние несколько часов и не мог между прочим не заметить, что ты умный человек с неплохим общим образованием. Тебе бы немного побольше честолюбия. По-моему, Эд, тут тебе могла бы помочь хорошая женщина.

— Последняя хорошая женщина вызывала у меня нервную дрожь, — ответил я. — К другой я пока не готов.

— Понимаю твои чувства. Но я подумал о Марше…

— Откуда вы знаете о Марше, черт побери?

— Ее имя в твоей красной телефонной книжке, которую — так уж вышло — я просмотрел с помощью рентгеновских лучей в стремлении лучше служить тебе.

— Послушайте, даже то, что я записал имя Марши в телефонную книжку, — уже ошибка. Она профессиональный доброжелатель, а я таких ненавижу.

— Но она может тебе пригодиться. Я обратил внимание, что после ее имени ты поставил галочку.

— А заметили ли вы, что я эту галочку зачеркнул?

— Это было сделано по некотором размышлении. А если еще поразмыслить, то, может, она все-таки тебе пригодится? Сдается мне, вы подошли бы друг другу.

— Может, вы хорошо разбираетесь в обуви, — сказал я, — но ничего не смыслите в таких женщинах. Да вы хоть видели ее ноги?

— На фотографии в твоем бумажнике только ее лицо.

— Что? Вы и в бумажник заглядывали?

— С помощью твоих очков… И не из праздного любопытства, Эд, уверяю тебя. Просто хотел помочь.

— Вы и так уже слишком много напомогали.

— Надеюсь, ты не против того, что я предпринял кое-какие шаги?

— Шаги? Какие еще шаги?

Позвонили в дверь. Я посмотрел на ботинки.

— Я взял на себя смелость позвонить Марше и пригласить ее.

— Что-о?!

— Эд, Эд, успокойся! Понимаю, это слишком смело с моей стороны. Я же не пригласил твоего бывшего начальника, мистера Эдгарсона из «Супер-Глосс пабликейшнз».

— Посмей только!

— Приглашу еще, но пока не пригласил. Но лучше бы ты вернулся к Эдгарсону. Платили там весьма прилично.

— Да вы хоть читали какие-то книги «Глосса»? Ума не приложу, что вы такое затеяли, но со мной этот номер не пройдет!

— Эд, Эд, но я еще ничего не сделал! И если очень хочешь, то и не сделаю… без твоего разрешения.

В дверь постучали.

— Эд, я просто пытаюсь тебе помочь. Что еще остается машине с системой проникновения и запасом объема?

— Потом скажу, — ответил я.

Я открыл дверь. За ней стояла Марша и вся светилась.

— Ах, Эд, я так рада, что ты позвонил!

Значит, этот сукин сын сымитировал и мой голос! Я посмотрел на ботинки, особо обратив внимание на вмятину на левом. В голове у меня что-то потухло. Я сам себя не узнавал. Будто мною кто-то руководил.

— Заходи, Марша, — сказал я. — Рад тебя видеть. У меня есть для тебя кое-что.

Она вошла. Я сел на единственный приличный стул и скинул ботинки, не обратив внимания на громкий крик в голове: «Эд! Не поступай со мной так!..»

Поднявшись, я протянул их Марше.

— Что это? — спросила она.

— Ботинки для благотворительного базара, — сказал я. — Извини, у меня нет бумаги, чтобы завернуть их.

— Но что я буду делать с…

— Марша, это особые ботинки, компьютеризированные. Отдай их кому-нибудь из нуждающихся, пусть поносит. Человек просто возродится. Выбери кого-нибудь послабовольнее. Увидишь, что с ним произойдет!

Она посмотрела на ботинки.

— Мелкий дефект. Абсолютно уверен, что бывший владелец сам это сделал, — сказал я. — Парня звали Карлтон Джонсон. Не мог вынести того, что компьютер лезет ему в голову, сгоряча стукнул ботинком об стену, а потом отдал в магазин «Добрая воля». Марша, поверь, эти ботинки должны найти своего хозяина. Карлтон Джонсон оказался не тем человеком, да и я тоже. Но кто-нибудь станет целовать землю, по которой ты идешь, только за то, что получил их от тебя.

И с этими словами я стал выпроваживать ее.

— Когда ты позвонишь? — спросила она.

— Не волнуйся, позвоню, — ответил я, упиваясь самой дерзкой ложью, на которую сподобился, за всю свою презренную жизнь.

Увидеть Венецию в 2179-м

Когда К. собирался в Венецию, добрые друзья настоятельно советовали ему соблюдать осторожность. При его-то слабом здоровье пускаться в этакую авантюру? Тут тебе и утомительная дорога, и хлопотное обустройство в иностранных гостиницах, и постоянный соблазн усилить восприимчивость мозга, дабы получить ярчайшие впечатления от вояжа…

С учетом всего этого не лучше ли воздержаться от поездки в Венецию? Не лучше ли остаться в Бруклине, где в любой момент можно получить медицинскую помощь высочайшего качества? Если отказаться от нелепой затеи, угроза здоровью будет сведена практически к нулю.

Да и был ведь уже К. в Венеции, много лет назад. Разумеется, это естественное желание — заново испытать те восхитительные ощущения. Но имеется ли у его организма необходимый ресурс? И если на то пошло, можно совершить вожделенное путешествие, не выходя из дома. Мортимер Гулд предлагает полный доступ к своим собственным воспоминаниям о Венеции, записанным не далее как год назад. Гулд провел в городе каналов две недели и повидал все достопримечательности; его впечатления вполне свежи. К. может подключиться к воспоминаниям приятеля у себя в квартире, а еще лучше в специально оборудованной клинике и насладиться ими, причем у него будет предостаточно времени, чтобы перекусить, освежиться, вздремнуть и даже пройти медицинское экспресс-обследование.

К. вежливо поблагодарил Гулда, но решительно заявил, что в Венецию отправится его собственное бренное тело. Вполне возможно, это будет последняя поездка в жизни, но ему хочется обновить свои собственные воспоминания. Раз уж есть шанс увидеть воочию любимый город, К. воспользуется им. В последнее время здоровье резко пошло на убыль, и неизвестно, сколько осталось жить, — значит тем более надо поторопиться.

Приняв решение, К. безотлагательно вылетел из Нью-Йорка и приземлился в аэропорту Марко Поло. И вот его везет по Гранд-каналу вапоретто, речной трамвай, и память готова вместить все впечатления этого вояжа, чтобы потом снова и снова воспроизводить их в квартирке на Стоун-стрит.

Но суждено ли ему вернуться в Бруклин? Сомнительно, как бы ни пытался он уверить себя в благополучном исходе. А впрочем, разве это важно? Пережитое нужно не только для того, чтобы его вспоминать. Ради чего он сейчас будоражит, стимулирует, усиливает память? Толь ко для того, чтобы подобраться к чему-то очень и очень важному, но безымянному и трудноуловимому. И это совершенно нормально, поскольку смысл жизни — не приз, который можно выиграть в тире.

Был август 2179 года. Никогда еще человеку не жилось так хорошо. В прошлом остались крупные войны, а локальные конфликты теперь быстро и справедливо улаживались международными трибуналами, которым оказывало поддержку большинство наций. Рождаемость держалась на приемлемом уровне. Удалось покончить с растратой мировых ресурсов и даже повернуть вспять процесс техногенного умерщвления планеты. Исчез парниковый эффект. Виды животных и растений, находившиеся на грани исчезновения, восстанавливали свою популяцию. Уплотнился озоновый слой. В океанах вовсю плодился и размножался планктон, а вместе с ним и рыба. По расширившимся заповедникам и национальным паркам Америки бродили огромные стада бизонов. Увеличилась до необходимой численность волков. Белоголовый орлан больше не боялся химических отходов. Инженеры придумали замену гидроэлектростанциям, и теперь осетры беспрепятственно добирались до своих нерестилищ. И этот список можно продолжать и продолжать.

Медицина тоже радовала успехами. Почти искоренен СПИД, а другие бациллы с вирусами и вовсе ушли в историю. Достигнут огромный прогресс в изучении психологии. Благодаря тончайшим технологиям человек теперь может контролировать собственный разум. Его учат усиливать и ослаблять чувства в зависимости от ситуаций, даже гасить их почти полностью, например, когда приходится долго ждать.

Триумф проекта «Геном человека», пусть и запоздалый, дал толчок исследованиям в области продления жизни. Человек теперь живет дольше, чем прежде, и сохранять здоровье ему проще. Но все же он остается смертным. Как ни длинна жизнь, как ни интересна, но обязательно придет день, когда ты поймешь: все, песенка спета.

Само собой, чем слаще жизнь, тем горше с ней расставаться. Но, по крайней мере, ты вправе выбирать форму этого расставания. Можно уйти тихо, а можно на прощание хлопнуть дверью, рассудил К. и предпочел второе.

Он без труда убедил себя, что надо в последний раз посетить Венецию, — если не потому, что жить без нее не может, то хотя бы потому, что скоро не сможет жить вообще. К. снова бросится в объятия итальянской красавицы — и не важно, сколь дорого придется за это заплатить.

Размышляя обо всем этом, он смотрел на девушек, а те махали с моста Риальто — не ему, наверное, а тому мужчине, каким он был когда-то.

Вапоретто остановился у причала, одна толпа устремилась на берег, другая — на палубу. К., сидя в носу речного трамвайчика, на скамье слева от прохода, впитывал как губка все, что видел, слышал, обонял и осязал. На миг проснулись бруклинские воспоминания и обрели четкость ротогравюр. Вот дедушкина ручная тележка. Вот запах свежезаваренного кофе в тесной трехкомнатной квартире. Вот гладкость и жесткость набитого конским волосом дивана.

Но все это тотчас вытеснили венецианские впечатления, прошлые и нынешние. Старые воспоминания прекрасны, но они прячутся в тени новых образов, что проплывают через разум, — а фоном им служат мост Академии и собор Санта-Мария-делла-Салюте.

Это очень важный момент, и хочется пережить его как можно острее. К. дал мысленную команду психоконтролю.

Насчет этого врач предупреждал: «Раз уж вы решили отправиться в путешествие, я отговаривать не стану. Но не обращайтесь слишком вольно с вашей внутренней механикой. Учтите, за все приходится платить, и эти психические способности, с недавних пор открывшиеся человеку, этот доступ к тайным рычагам, позволяющим до крайности обострять чувства, обходятся очень дорого. Конструкция человеческого тела не изменилась, мы живем по древней программе. Психоконтроль способен стимулировать физиологию, но она для этого вовсе не приспособлена. Молодость позволяет выдерживать перегрузки, но ваш организм износится очень быстро, и современные медицинские технологии ничего не исправят. Вы просто ветхая модель с допотопным программным обеспечением. Понимаю, К., вам хочется снова почувствовать себя богом, но это стало бы чересчур сильным испытанием для организма. Будьте спокойны, осторожны и бережливы, довольствуйтесь малым и не требуйте от жизни невозможного».

Спору нет, совет был хорош, и К., несмотря на свою браваду, намеревался ему последовать.

«Я хочу просто увидеть Венецию», — твердил он себе.

Но сейчас, в этот самый миг, когда мягко покачивался вапоретто, с лагуны дул теплый ветер, синело небо над головой и дивные здания казались застывшими в танце фигурами, К. отбросил всяческую осторожность. Он резко повысил мощность восприятия и, не внемля сердцу, заколотившемуся от перегрузки, воспарил духом — снова юный и энергичный, с беспредельной и сверхчуткой памятью, он уподобился богу. И не осталось в нем сомнений Гамлета или горечи Лира.

— «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом» [397], — произнес он вслух.

На него с любопытством взглянули несколько человек и тут же отвернулись. Даже в эту просвещенную эпоху никому не запрещалось разговаривать с собой без видимых причин. Ну, примут за психа — и что с того? Главное, что К. великолепно себя чувствует. Будь человеческий организм устроен поразумней, ему и полагалось бы так себя ощущать в таком возрасте.

Перед кафе «Флориан» играл оркестр, его музыка — подлинный триумф небесных гармоний — бальзамом проливалась на душу, и тихую водную гладь вспенивало весло гондольера, и в маленьком боковом канале одиноко и гордо покачивалась соломенная шляпка, и в небе потрясающей синевы робко плыло белое облачко — и все это казалось тщательно продуманными деталями сцены.

К., подхваченный волшебством усиленной чувственности, смотрел захватывающий спектакль. И видел через арочные проемы далекие дома — они будто плыли по воде, окрашенные в цвета, которые блекли буквально на глазах.

Зачарованный этой красотой, он высадился с вапорет-то и пошел по узким улицам и горбатым мостам. Но экстаз постепенно уступал боли в ногах — ее надо было заглушить мысленным приказом. Колотящееся сердце тоже требовало внимания к себе — и такой же успокаивающей команды. И сердцебиение, и боль К. унял, чтобы не мешали любоваться, как иностранка в футболке с утенком Дональдом отбрасывает с лица волосы цвета бронзы.

Потом он сжевал пиццу искусственными зубами, которые только для этой цели и вставил, и прошелся среди голубей, невозмутимо и безнаказанно снующих на мостовой, и поглядел на мальчика, примеряющего у ларька золотистую карнавальную маску из папье-маше.

И в этот миг К. понял, что одержал победу над временем, болезнями и потерями. Победил — и остался жив. Теперь нужно остыть, замедлиться, спуститься с опасных восхитительных высот, перевести дух, снова принять боль, пройтись до стоянки такси и оттуда поехать в гостиницу, а лучше в больницу.

Да, это было бы самым разумным. Но сверхчеловеческая сущность, которую он то ли создал в себе, то ли возродил, этот всепоглощающий бог безграничной памяти не согласился принять неизбежную развязку, не пожелал стать вновь простым смертным. С одной стороны — предостережение врача, подкрепленное расчетливой мудростью науки, которая в каждом мгновении видит прежде всего возможность прожить мгновение следующее. С другой стороны — звучащий в мозгу голос Ницше, в безумии своем возомнившего себя Заратустрой: «Умри вовремя!»

Если суждено умереть, не лучше ли сделать это, когда ты на пике могущества, когда картины величайшей красоты окружают тебя со всех сторон?

В самой глубине души К. сожалел — но только о неудобствах, которые невольно доставит другим, после того как сердце откажется терпеть надругательство над собой (или принимать щедрую милость, это как посмотреть).

Он замертво рухнул на мостовую.

К. нарушил порядок, но тут уже ничего не поделаешь. В мире, созданном для живых, умирающий всегда доставляет неудобства. Но для него самого смерть может быть триумфом, славным итогом его лучших деяний, запечатленных его разумом картин, нюансов его существования; блистая, они выходят на авансцену, в то время как сам он проваливается в люк, в таинственную мглу — в то единственное, что наполняет человеческую жизнь смыслом.

Сон о непонимании

Меня зовут Брентон. Я известный, преуспевающий психолог, могу похвастаться длинным списком опубликованных научных трудов. Возможно, вы читали мою популярную книгу «Сон о непонимании». Она помогла сотням читателей справиться с трудностями. Я много знаю о непонимании. Но эти знания не помогли решить мои собственные проблемы.

Дело в том, что мы с женой не живем вместе. Я ночую прямо в офисе в Ист-Сайде, а Майра по-прежнему обитает в нашей квартире в Вест-Сайде.

Как бы ни были хороши мои книги, они все-таки не научили жену понимать меня. В последнее время я часто задаю себе вопрос, почему так произошло. Наверное, поэтому я и увидел тот сон.

Во сне я очутился в просторном пустом зале, залитом призрачным голубым светом. Передо мной стоял мужчина огромного роста с аристократической бородой. Его вид внушал уважение.

— Наконец-то ты явился ко мне, — пророкотал он.

— Кто вы? — спросил я.

— Ариман, бог, решающий земные проблемы.

— Какие именно?

— Например, проблему мембраны.

— Не понимаю, о чем вы.

— Мембрана — это то, что разделяет людей. Ее нельзя увидеть, но можно почувствовать. Нечто вроде прочной пленки, окутывающей каждого человека и отделяющей его от себе подобных.

— Значит, мембрана… — повторил я. — Но ведь науке о ней ничего не известно?

— Разумеется.

— И как она действует?

— Влияет на взаимоотношения. Этот невидимый барьер мешает по-настоящему понять другого человека.

— Да, это серьезная проблема, — признал я. — Я много думал о ней, пытался объяснить, используя всевозможные метафоры.

— Нам известно, что ты всю жизнь изучал проблему непонимания.

— Но безуспешно.

— Я бы не торопился так говорить. Мы знакомы с твоими трудами, в которых ты рассуждаешь о невозможности понять другого человека. Это правильное описание жизни людей, разделенных мембраной.

— Я всего лишь доказал, что добиться понимания очень трудно. Невелика заслуга.

— Не совсем так. Твои усилия достойны похвалы.

— Я стремился к ясности, но в результате мои отношения с женой стали совершенно мутными.

— Возьми этот свиток. С его помощью ты сумеешь рассеять непонимание, разделяющее людей.

Он протянул мне пергамент, на котором было начертано: «Отныне Чарльзу Брентону дарована способность проникать сквозь мембрану, отделяющую разум одного человека от другого».

Подпись была неразборчивой, но от этих черных букв так и веяло божественной силой.

Я зажал свиток в руке и почувствовал, как знание и уверенность наполняют меня.

Вдруг пергамент стал стремительно уменьшаться, затем вспорхнул с ладони и каким-то образом оказался внутри моей головы. От этого моя вера в собственные силы лишь возросла.

— Ты знаешь, что делать дальше? — спросил бог.

— Знаю, — ответил я.

— И ничего не хочешь обсудить со мной?

— Нет, спасибо. Я все понял и хочу начать немедленно.

— Что ж, тогда прощай.

Я действительно осознал в одно мгновение, что должен делать. Видит Бог, я много об этом думал. Мир полон непонимания. Армии, обманутые своими генералами и правительствами, сражаются в пороховом дыму. Гибнут ни в чем не повинные женщины и дети. Диктаторы и террористы остаются безнаказанными.

Нужно срочно прекратить это безобразие и разобраться с другими международными делами.

Но и у нас в Америке хватает проблем. Необходимо о многом поговорить с президентом. Я знаю, как добиться встречи с ним и убедить его в своей правоте. Пергамент в голове придает мне сил и решимости.

Работы предстоит много, и нельзя терять ни минуты.

Но сначала стоит навести порядок в собственной жизни.

Я вновь очутился в своем кабинете, но был теперь невесомым как перышко. Открыл окно и полетел над городом на запад, туда, где жила моя жена. Далеко внизу виднелись освещенные улицы и темное пятно Центрального парка. Я повернул в сторону жилых районов, пролетел несколько кварталов и снова направился на запад. Наконец впереди показался дом Майры. Когда-то он был и моим домом.

Я влетел в знакомое окно и, словно ветер, пронесся по всей квартире. Жена лежала в кровати. Она спала. Одна. Я остановился на мгновение и полюбовался ее красотой. Затем, пользуясь тем, что понял из объяснений Аримана, проник в ее разум.

Мембрана попыталась отбросить меня. Сначала я даже испугался, что пергамент не действует и из моей затеи ничего не выйдет. Но тут я разделился на миллиарды мельчайших частиц — электронов или ионов, я в этом слабо разбираюсь, — и медленно просочился сквозь барьер.

А затем снова собрался в единое целое.

Теперь я находился в длинном извилистом коридоре. Вдоль стен стояли стеллажи, хранящие жизненные правила Майры: установки, которые она сама себе дала, ее взгляды, суждения и оценки. Большую их часть моя жена приобрела еще в детстве, и с тех пор они ничуть не изменились.

Этот запутанный лабиринт петлял по всем уголкам ее души.

Мне все-таки удалось преодолеть мембрану! Я проник в разум другого человека! В разум моей Майры!

Я подошел к тайному хранилищу ее представлений о самой себе. Ужасно захотелось взглянуть на них и чуточку подправить. Но деликатность, какой я сам от себя не ожидал, не позволила сделать это. Вздохнув, я двинулся дальше по коридору.

И вскоре нашел место, где жена хранила воспоминания обо мне. Признаюсь честно, мне было страшновато заглянуть туда.

А затем я и вовсе пришел в ужас от ее мыслей и представлений о моей персоне. Она ведь когда-то любила меня, восхищалась мной. Как могло все настолько измениться? Как она могла подумать обо мне такое? Даже злейший враг едва ли обвинил бы меня в столь чудовищных грехах. «Ханжа» и «сухарь» были самыми мягкими словами, которыми она меня наградила.

Я крайне осторожно начал менять ее представления обо мне.

«Общее впечатление» нуждалось лишь в незначительной подстройке. Над «оценкой внешности» пришлось по трудиться чуть дольше. А вот на то, чтобы привести в порядок «объяснение поступков», я потратил немало времени и сил. С «оценкой мужества и благородства» дела обстояли ничуть не лучше.

Многое еще пришлось подрегулировать. В итоге я перевернул все ее представления обо мне так, чтобы она, проснувшись, поняла, насколько ошибалась в своих оценках. Я надеялся услышать от нее: «Боже, как я могла так плохо о нем думать?!»

Откровенно говоря, я не был уверен, хочу ли на самом деле, чтобы она думала так же, как и я. Но даже если немного переусердствовать, это пойдет лишь на пользу.

Еще не проснувшись, она повернулась и с улыбкой протянула ко мне руки. Я уже решил, что все получилось, но тут Майра вздрогнула всем телом, откатилась в сторону, и ее лицо исказила гримаса отвращения.

— Отстань от меня! — закричала она во сне.

Похоже, мои улучшения пришлись ей не по нраву. Думаю, она не приняла их на подсознательном уровне. Я видел, как жена пытается избавиться от чужих мыслей. Моих мыслей, моих исправлений!

Она не желала смотреть на меня моими глазами, с моей точки зрения.

Я вдруг понял, что даже если бы предложил ей самый честный взгляд на себя самого, он все равно не был бы правильным для нее и, возможно, вообще не был бы правильным. Как бы я ни старался.

Изменения, произведенные мной в ее голове, начали мелко вибрировать и раскачиваться. Участки сознания, к которым я прикасался, угрожающе потемнели. Эта темнота означала, что Майра не приняла те оценки, тот образ, который я собирался навязать ей. Она отказалась от всего этого как от чужих, не принадлежащих ей вещей. Жалкие и униженные, мои представления о себе вернулись в мою голову.

В этот момент меня посетило другое видение. Видение того, как все обстоит на самом деле. Я на мгновение различил тот общий разум, который принадлежит нам всем и никому в отдельности. Я понял, как можно уладить все наши разногласия. Но еще через секунду видение исчезло. Очевидно, законы мироздания не могли допустить настолько полного взаимопонимания с женщиной, которую я люблю.

А затем меня вышвырнуло из ее разума.

Стеллажи с ее жизненными правилами раскачивались и трещали. Сам коридор извивался, словно корчился от боли. Ее сознание свернулось в клубок, а затем взорвалось с чудовищной силой, выталкивая меня за мембрану. Я снова распался на атомы и восстановился по другую сторону барьера.

За моей спиной кто-то стоял. Я обернулся и увидел Аримана — бога, который дал мне пергамент. Теперь он протянул руку и извлек свиток из моей головы.

— Очевидно, ты не понял значения этого дара, — сказал Ариман. — Им нельзя пользоваться ради своей выгоды. Только ради других. Это дар понимать, а не быть понятым.

— Вы не предупредили об этом.

— Потому что ты ни о чем не спрашивал. Ты сказал, что знаешь, как надо действовать.

— Но почему вы выбрали именно меня среди всех людей? Вы же с самого начала знали, что я несчастлив?

— Мы можем дарить пергамент только таким несчастным, — ответил он. — К сожалению, они всегда используют его неправильно.

Так все и закончилось. Проснувшись, я не обнаружил никаких признаков того, что пергамент побывал в моей голове. К счастью, у меня хватило здравого смысла не говорить никому об этом. Разве что сейчас, в форме фантастического рассказа.

Больше я не слышал об Аримане.

Но если бы мне предоставили вторую попытку, я бы первым делом взялся за сознание диктаторов. Наведение порядка в политике и общественной жизни мне теперь кажется более простой задачей, чем постижение тайн человеческой души.

В гостях у огра

Денис покинул отчий дом, и отправился в далекий путь, и оказался в стране, о которой прежде и слыхом не слыхивал.

В столицу этой страны он попал на поезде, а может, на самолете. Или даже на автобусе. Хотя и лошадиную спину нельзя сбрасывать со счетов.

Он походил по улицам, полюбовался архитектурой. Ближе к вечеру решил пропустить стаканчик вина и зашел в бар. Там сидел и выпивал очень крупный, изысканно одетый мужчина с длинными острыми зубами. А еще у него изо рта торчали маленькие бивни. По этим приметам Денис опознал огра.

В тех краях, откуда прибыл Денис, об ограх знали немало. Сведения были весьма противоречивыми, но все легенды, слухи и гипотезы сходились к тому, что с ограми следует держать ухо востро. Эти существа считались безусловно опасными.

— Славный денек, — сказал огр.

— Ваша правда, — согласился Денис.

Никогда не груби огру. Эту истину нашему путешественнику накрепко вдолбили еще в раннем детстве.

— Вы здесь первый день, — заметил огр.

— Совершенно верно.

— Между прочим, это мой город. Я его единоличный владелец. Тут каждый дом принадлежит мне и каждый житель.

— Вот как, — вежливо произнес Денис, не зная, что еще можно сказать.

— Хотите побывать у меня на званом ужине? — осведомился огр.

Денис не хотел, но помнил, что говорить «нет» огру — верх неблагоразумия.

— Это было бы просто замечательно, — ответил он.

Огр вручил ему визитную карточку со своим адресом и добавил:

— Должно быть, вы много слышали про огров всякого.

— В основном это были сплетни.

— Ну да, ну да… Мы, огры, в большинстве своем не слывем добряками. Однако наши манеры нельзя назвать ущербными. Позвольте вас пригласить не только на сегодняшний ужин, но и на завтрашний, и на послезавтрашний.

— Вы так любезны.

— Любезность ограм вовсе не чужда. Конечно, есть одно условие, но вам беспокоиться не о чем.

— Что за условие?

— Три вечера подряд я угощаю вас. Но если до наступления четвертого вечера вы не покинете город, то сами станете ужином.

— Не самая привлекательная перспектива, — заметил Денис.

— Я же сказал, у вас нет причин беспокоиться. Надо всего лишь покинуть мою территорию до завершения четвертого дня.

— Вот так просто, да?

— Да, вот так просто. Всего хорошего, приходите к семи вечера. Найти мой дом для вас не составит никакого труда.

Похоже, опасности и правда нет, решил Денис. Сегодняшний вечер он проведет здесь, отужинает у огра, а поутру отправится своей дорогой.

Денис побродил по городу, зашел в бар пропустить стаканчик вина и увидел там женщину необыкновенной красоты. Вроде и он ей приглянулся, и она даже угостила его вином. Ей пришлось внезапно уйти, но на прощанье она сказала: «Мы еще встретимся».

Настало время идти на званый ужин. Особняк огра, как и было обещано, Денис нашел с первой попытки.

Огр был само очарование. Среди гостей оказалась и та красавица из бара, она приходилась огру кузиной. И похоже, Денис вызывал у нее еще больше симпатий, чем прежде. К концу трапезы она дала юноше четкий знак следовать за ней. А огр, рассыпаясь в любезностях, пригласил его на завтрашний ужин.

Денис по пятам за женщиной вышел на улицу, проводил ее до дома, но к себе она не позвала.

— Слишком рискованно, — сказала красотка. — Неожиданно вернулся мой бойфренд, а он ужасный ревнивец — готов прикончить любого, кого увидит со мной.

Такой оборот огорчил Дениса. Но кузина огра пообещала, что все устроит и вскоре они смогут быть вместе. Чмокнув юношу на прощанье, она скрылась в своем доме. Денис вернулся в гостиничный номер, бесплатно предоставленный ему огром. Вполне приличный отель — вот только на той же улице стояло еще несколько классом повыше.

Поутру он решил: все было очень мило, но надо все-таки сматывать удочки. Как ни крути, гостеприимный хозяин, при всем его обаянии и изысканных манерах, — клыкастый и бивнястый огр. Хватит с лихвой одних суток, проведенных в царстве этого чудища. Дениса с детства учили остерегаться огров и не доверять им.

Он пешком дошел до окраины города и направился к угадывающимся на далеком горизонте холмам. Целый день шагал по скудной земле, среди песков и чахлых кустарников. Перед уходом Денис забыл позавтракать, поэтому в пути зверски проголодался.

А к наступлению сумерек еще и выбился из сил. Но наконец впереди показалось здание. К безмерному удивлению юноши, то был особняк огра. Сам огр сидел в шезлонге перед фонтаном.

— Надеюсь, променад доставил вам удовольствие, — сказал он. — А теперь пора ужинать.

Немало огорченный и встревоженный таким оборотом, Денис мог лишь принять приглашение. Впрочем, у не го оставалось два дня. Нет причин пугаться по-настоящему.

В этот второй вечер ужин удался на славу. Опять же собрался полный дом гостей, и Денис наслушался веселых и умных бесед. Женщины блистали красотой, хотя ни одна из них не могла сравниться с кузиной огра, которая тоже оказалась здесь. Был даже оркестр, и звучали любимые мелодии Дениса. Он танцевал с кузиной огра, и ему было очень-очень хорошо. Ну, может быть, чуточку расстроило сообщение дирижера, что на следующей неделе оркестр будет выступать тут же с еще более интересной программой.

В этот вечер кузина огра флиртовала с юношей напропалую. Даже повела его на второй этаж, в спальню. Но что бы он ни навоображал себе по пути, его ждало разочарование. Едва Денис попытался взять красотку за руку, как она изобразила возмущение: да что он себе позволяет?! Кузина огра всего-навсего хотела показать ему свои детские рисунки. Ох уж эти мужчины, так и норовят любой пустяк принять за обещание…

Денис попробовал ее поцеловать, но она увернулась. Кокетка никак не давалась в руки, но твердила, что без ума от него. Дескать, есть одно обстоятельство, которое ей мешает… Что это за обстоятельство, она говорить отказывалась. В конце концов он сдался и возвратился в гостиницу.

Наступил третий день, последний из безопасных. Если сегодня Денис не уберется из города, завтра он станет ужином для огра. Юноша решил не задерживаться.

Он пересек город. Шагая по узкой улице, миновал человека в высоком поварском колпаке. Тот ухмыльнулся с таким видом, будто встретил знакомого, однако ни слова при этом не сказал. Денис пошел дальше.

Чуть позже на его пути оказался знакомый особняк — не иначе имевший свойство перепрыгивать с места на место. Проходя мимо, Денис услышал крики ужаса и хриплый смех. Он заглянул в окно первого этажа и увидел того самого детину в белом колпаке — повар с хохотом тащил к огромному котлу какого-то упирающегося беднягу.

Денис сообразил, что эта перепуганная жертва — один из вчерашних гостей. Ему тоже предложили три раза насытиться бесплатно, а на четвертый он сам станет едой.

Юноша отвернулся от этого страшного зрелища, и поспешил прочь, и оказался на пляже в конце города, и там была маленькая парусная лодка. Денис столкнул ее в воду и поднял парус.

Он плыл несколько часов. Берег совершенно пропал из виду. Значит, придется искать карту, а то ведь непонятно, в какую сторону двигаться. Денис обшарил лодку и в ящике обнаружил карту. Там не только был прочерчен маршрут, но и уточнялось, где хранится компас. Добраться до него, впрочем, оказалось нелегко — ящик был на запоре. Уже вечерело, когда впереди появился берег. Денис высадился и сразу увидел шезлонг, а в шезлонге курящего сигару огра.

— Надеюсь, вам понравилось плавать в моем пруду, — сказал тот. — Разумеется, проживающим в отеле лодка предоставляется бесплатно.

Огр напомнил о приглашении на ужин и добавил, что его кузине не терпится вновь увидеть Дениса.

Как же стремительно пролетели эти дни! Сегодняшний ужин с огром — последний, а завтра…

Уже стало ясно: куда бы Денис ни направился завтра, с территории огра ему самостоятельно не выбраться — он сделает крюк и вернется к особняку. Заручиться чьей-нибудь помощью? Вряд ли это возможно. Огр в первый день сказал, что гость может уйти когда захочет, но это, похоже, просто злая шутка. Однако еще день в запасе есть. А вдруг получится пересидеть вечер в укрытии, до которого огру не добраться?

Вспомнив увиденное накануне в кухне особняка, Денис понял: даже под землей ему не спрятаться от хозяина этой страны. Как не спрятались те, кто до него получал приглашения на званый ужин.

Вечер он провел у огра, и там была красотка, которая теперь не флиртовала даже, а откровенно навязывалась. Когда огр отправился за новой бутылкой вина и оставил гостей наедине, девица, обмирая, заявила юноше, что через месяц они непременно должны пожениться. Денис очень сильно сомневался, что проживет столько времени. Он хотел было рассказать красавице о своих затруднениях, но до возвращения огра не успел.

Сразу после ужина она снова улизнула, и Денис один отправился в гостиницу.

Последние безопасные часы он провел, бесцельно слоняясь по городу и ломая голову, как выбраться из западни.

И вот наступил вечер четвертого дня. Денису вспомнилась притча Будды, услышанная от школьного учителя. Человека ранили отравленной стрелой, а он не позволял себя лечить, запрещал дотрагиваться до стрелы — очень хотел выяснить, к какой касте принадлежал стрелявший, и что у него был за лук, и сильно ли натянута тетива. Так и скончался, ничего не узнав.

Денис не понимал, какая связь между этой историей и его бедой, но предположил, что она все-таки есть. Хотя Будда мог ошибаться, или ему лишь приписано авторство. Наверное, все-таки полезно иногда узнать причину болезни, прежде чем подыскивать лекарство от нее.

У него не было никакого плана, и он решил действовать по обстановке. Вдруг да придет в голову спасительная идея.

И Денис пошел на званый ужин к огру. В четвертый — и последний — раз.

Огр привел его в столовую и сказал:

— Давайте хотя бы выпьем вина, прежде чем перейдем к малоприятной части.

Знакомую девушку Денис в этот раз не увидел.

— Сказала, что у нее свидание, — объяснил огр.

— Ах вот как, — отозвался юноша.

— Да, это грустно. Мне казалось, она очень сильно увлеклась вами.

— Более очаровательного создания, наверное, в целом свете нет.

— Вот именно! Небось удивлены, что она принадлежит к моей линии рода?

Огр наполнил бокалы, они пригубили, и хозяин спросил:

— Раз уж мы тут сидим и винцо попиваем, может, насчет закуски распорядиться?

На столе появились легкие закуски, за ними без всяких объяснений последовало главное блюдо. Денис ел. Огр выглядел озабоченным.

Юноша спросил, что беспокоит хозяина.

— В сущности, пустяк, — ответил огр. — Помните парня в белом колпаке, который на второй день так неприлично пялился на вас? Это мой кухмистер. Он хотел узнать ваши размеры, прежде чем приступить к кулинарной обработке. Все уже готово, подобран нужной величины котел — я хотел бы увидеть вас на столе тушеного и под белым соусом… Не обижайтесь, но есть в вас что-то от рыбы… Однако вот же незадача: повар внезапно заболел. Но он клянется, что через три дня ничто не помешает ему заняться вашей особой. На крайний случай это сделает его племянник: он и забьет вас, и потушит, и белый соус приготовит. Этот парень не такой искусный повар, но зато здоровый и надежный. А завтра вы сможете встретиться с моей кузиной. Она просила передать, что будет ждать вас в полдень на мостике через речку. Говорит, ужасно соскучилась.

— Спасибо за гостеприимство, — ответил Денис. — Но лучше давайте вы меня отпустите, и я незамедлительно покину ваши владения. А свои трюки будете испытывать на ком-нибудь другом. Это и к вашей кузине относится. Между прочим, я, похоже, знаю, как вас зовут.

— И как же вы догадались?

— Поразмыслил над вашими качествами. Вы щедры, но жестоки. Оказываете услуги, но так, чтобы принимающий их обязательно почувствовал себя в несоразмерном проигрыше. Смятение и двусмысленность — ваши неизменные спутники. Кто подпадает под эти приметы? Только Страх. Это и есть ваше имя.

— И вы совершенно правы. Я, случайно, не упоминал, что угадавший мое имя уходит из-под моей власти? Однако вы, надеюсь, согласитесь, что за границами моих владений тоже хватает причин для опасений.

— Не соглашусь. Бояться там почти нечего, все страхи сидят здесь. — И Денис постучал себя по голове. — А кузине можете передать, что я не желаю больше ее видеть.

— Вы и ее имя знаете?

— Да. Ее зовут Разочарование.

О моих впечатлениях на кукурузном поле в свете отдельных фрагментов из Гераклита

Многим я занимался на своем веку и многое повидал. Но самое странное из событий моей жизни произошло совсем недавно.

Я расскажу о великой загадке, из тех, которые по сей день волнуют человечество.

Вы же знаете: по всему миру на полях возникают странные фигуры, знаки, образованные примятыми стеблями. Рисунки эти иногда чрезвычайно сложны. Их сравнивают с фрактальными множествами Жюлиа либо с еще более причудливыми математическими конструкциями.

Люди всегда задавались вопросом: как же зарождаются причудливые узоры на полях? Может, это дело рук неких мистификаторов, пожелавших озадачить своих ближних? А может, инопланетный разум старается раскрыть нам нечто важное?

Таинственные узоры впервые образовались в Англии, но затем распространились по всему миру. Предположениям об их природе несть числа. Исследователи устанавливали на полях видеокамеры, звукозаписывающее оборудование. Записи не позволяют сделать окончательных выводов.

Я решил составить свое мнение о загадке. Не рассчитываю, что мне поверят больше, чем другим исследователям. Но, по крайней мере, я удовлетворю собственное любопытство — а находки представлю в виде фантастического рассказа. Пусть читатель сам почерпнет из него все, что пожелает.

Я отправился в местечко Отис, в штате Айова, чтобы увидеть своими глазами происходящее на полях. Избранное мною поле принадлежало мистеру Салтону Эмису и никогда еще не страдало от «кругов на полях». Очевидно, их появления следовало ожидать в ближайшем будущем.

Фермер Эмис устроил меня за цену обычного провинциального пансиона, выделил удобную комнату на третьем этаже: с кроватью, укрытой клетчатым покрывалом, с креслом-качалкой в углу, с небольшим шкафом и стулом. Хотя ферма находилась неподалеку от Де-Мойна, видом и атмосферой она напоминала английское Гластонбери — древнее место, окутанное легендами и мистическим ореолом.

Поутру меня накормили отличной яичницей с беконом. Днем я бродил по окрестностям и выбирал место наблюдения. Вечером вернулся за всем необходимым для ночного бдения.

Близ полночи я покинул дом и зашагал по дороге к посевам.

Ночь выдалась темная, туманная — и пугающая, зловещая. Тонкий молодой месяц висел над головой предвестием торжества ислама. В хлеву сопели, переминались сонно коровы. Примчалась колли мистера Эмиса, обнюхала меня и вернулась в будку. Мы уже встречались. Наверное, я показался собаке достойным человеком.

Я прошел по дорожке и оказался у края поля.

Встал там, замер, прислушиваясь. Ничего. Лишь шелестит легонько ветер. Затем послышалось: сквозь заросли кто-то идет. Зашуршала раздвигаемая кукуруза.

Я понял: вскоре увижу то, ради чего приехал.

Я очень тихо прошел по борозде в центр поля. Застыл, видя вокруг лишь ряды высокой кукурузы. И вдруг заметил идущего сквозь них.

Забыв о собственной безопасности, я кинулся следом. Моментально догнал и выдохнул в спину:

— Что вы делаете?

Незнакомец обернулся. Он был очень высоким и тощим, в одежде из чего-то обтягивающего и поблескивающего, вроде нейлона. На лице два глаза, нос и рот — но оно явно нечеловеческое.

— Сгибаю стебли, — ответил он.

Я увидел, как он медленно идет по борозде, взмахивая рукой с причудливо сложенными пальцами.

Кукуруза гнулась. Простой взмах руки проминал широкие полосы в поле. Но стеблей незнакомец не касался.

Первый вопрос был простым, второй требовал раздумья. Наконец я сформулировал:

— Зачем вы гнете стебли?

— У меня приказ.

Он шагал размеренно и работал методично. Мне показалось, что его дело уже почти сделано. Закончив, он внезапно исчезнет, оставив меня озадаченным еще больше, чем до ночной прогулки по кукурузному полю.

— Эй, послушайте! — воззвал я. — Мне бы хотелось узнать, в чем тут смысл. Для чего вы, кем бы вы ни были, занимаетесь этим? И почему в секрете?

Он выпрямился, посмотрел на меня:

— А почему бы вам не спросить, с какой стати я должен отвечать на ваши вопросы? Почему бы не спросить, отчего я позволил вам увидеть меня? Отчего бы не поинтересоваться тем, что я могу открыть вам, и не настаивать на удовлетворении бессмысленного любопытства?

— Так откройте же, что можете! Я очень хочу знать.

— Иногда мы решаем, что настало время поговорить с кем-нибудь из населения планеты, где ведется наша работа. Мы рассказываем о простом и очевидном, будучи уверенными, что соплеменники не поймут говорившего с нами и не поверят ему. Но все же сказанное не пропадет даром — пусть даже нас услышит лишь единственный. В нем зародится знание. Конечно, он может усомниться в наших словах, но это не важно. Наши слова не определяются простыми категориями правды либо лжи, они всего лишь слои смысла, тонкие, проникающие друг в друга. Более того, предназначение любого деяния — и рассказа в том числе — никогда не бывает очевидным, простым и недвусмысленным. В мире нет простого и очевидного. В далеком прошлом мне довелось беседовать с вашим собратом, человеком. Его звали Гераклит. Он сказал: «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды, равно как и дважды коснуться смертной природы в прежнем состоянии: она рассеивает и собирает, одновременно образуется и убывает, приближается и удаляется». Потому не принимайте намерения за истины.

— Но зачем вы гнете стебли?

— Быть может, единственная тому причина — дать вам повод записать эту историю и поведать другим. А быть может, причина моего разговора с вами вовсе не касается вас. Ваша задача — написать рассказ, получить за него плату и употребить ее себе на пропитание.

— Но мне же никто не поверит! Как можно поверить в то, что я встречался с инопланетянином, говорившим с Гераклитом!

— Поверят либо нет, вас это беспокоить не должно. Ни вы, ни прочие люди не нуждаетесь в правде.

— А в чем же мы нуждаемся?

— В уяснении того, в чем именно вы нуждаетесь. Но даже это уяснение — не цель. Цель — продолжать поиск. Но суть даже не в поиске, а именно в продолжении. Нужно продолжать поиск. Постоянно.

— До самой смерти?

— А кто сказал, что поиск кончается со смертью?

Он двинулся дальше. Я — следом.

— Великое делание может привести к любому результату. Оно не связано законами разума. Оно не подчиняется человеческим идеям о том, каким должен быть порядок мироздания. Я предстал перед вами таким, каким вы меня увидели. Но кто сказал, что это моя настоящая форма? И кто сказал, что нынешнее делание — моя настоящая работа?

На это я ничего не ответил. Помолчав немного, он добавил:

— Ни одна истина не справедлива повсеместно. Ничто не объяснит жизнь, ее очевидные устремления непостижимы для человеческого разума. Наш мир не только страннее, чем вы думаете, — он гораздо страннее, чем вы могли бы вообразить.

Когда я вернулся домой, то отыскал и прочел тексты Гераклита. Древний грек сказал много интересного. Например, такое: «Большинство не понимают того, что им встречается, да и по обучении не разумеют, но самим им кажется, будто они знают».

Или такое: «Владыка, оракул которого в Дельфах, не сказывает, не утаивает, но намекает».

Гераклит был толковый парень. Почитайте сами — это и вправду так.

Что же касается меня, то я исполнил должное: написал этот рассказ, на чьей правдивости не буду настаивать — но и отрицать ее не стану.

Разговор с вирусом Западного Нила

Иногда открытие, чтобы войти в нашу жизнь, выбирает не самый простой путь. Так было и с ДНК-компьютером.

Отложив дымящийся паяльник, Дженсен сказал:

— Ну вот, сейчас заработает.

На рабочем столе перед Бэйли стояло собранное устройство: на вид просто хаотичное нагромождение материнских плат, диодов, анодов, кремниевых чипов и самых главных деталей — заключенных в пластмассовые коробочки ДНК-процессоров. Где-то во всей этой каше прятался разъем для микрофона. Если Дженсен прав, у его компьютера беспрецедентная вычислительная мощность и скорость выполнения операций.

Дженсен был непризнанным гением и аскетом от кибернетики: средних лет, низкорослый, всегда смурной. Ни в одной крупной компьютерной фирме он не задержался по причине своих неортодоксальных взглядов.

В конце концов его нанял Бэйли, обеспечив финансирование из доставшегося от матери внушительного наследства.

Бэйли был долговязым, сутулым и высоколобым; ему недавно перевалило за сорок. На носу ненадежно примостились очочки.

— Точно заработает? — спросил он.

— А куда он денется… конечно, если теория верна. Давай-ка включим и проверим.

— Не спеши, — сказал Бэйли. — Сначала надо подыскать для него задачу.

— Будто не из чего выбирать? Задач полным-полно. Как насчет способа раз и навсегда покончить с войнами? Предотвратить надвигающуюся климатическую или геологическую катастрофу? Спасти Землю от целящих в нее астероидов?

— Все это очень важные вещи, — кивнул Бэйли, — но не стоит пока замахиваться на мировые масштабы. Я бы хотел, чтобы и задача была достаточно серьезной, и чтобы работу над ней можно было до поры держать в секрете.

— Кто платит, тот и ставит задачи, — пожал плечами Дженсен. — Я правильно догадываюсь: у тебя уже что-то есть на уме?

— Да, — ответил Бэйли. — И это всего три слова: лихорадка Западного Нила.

— Если не ошибаюсь, это египетский вирус?

— Первоначально обнаружен в Уганде, в районе Западного Нила. Его разносят комары, вводя в кровь людей и животных. Вирус вторгается в клетки центральной нерв ной системы, размножается там, добирается до мозга, вызывает воспаление его оболочек и смерть.

— Нешуточная гадость, — прокомментировал Дженсен.

— Да, но ее можно и нужно искоренить. Даже на изобилующих комарами территориях заражается не более одного процента комаров, и не более одного процента ужаленных людей заболевает этой лихорадкой. Вирус, конечно, может мутировать, причем довольно легко. Но на сегодняшний день ситуация вот такая.

— Мне кажется, это вполне годится на роль тестовой задачи, — заключил Дженсен. — Надо думать, у тебя есть идеи, как поговорить с этим вирусом?

— Да. Существует гипотеза, что семейства вирусов обладают чем-то наподобие коллективного сознания. Если это правда, мы выйдем на контакт с вирусом Западно го Нила и потолкуем с ним через высокоскоростной переводчик. Может, после этого что-нибудь и придумаем.

— Сделка с вирусом! — восхитился Дженсен. — Хотелось бы мне на это посмотреть.

— Мне тоже, — сказал Бэйли. — Я собрал необходимые данные. — Он выложил на стол серебристый брифкейс. — Здесь же находится живой инфицированный комар. Еще мы имеем твой ДНК-переводчик. Посмотрим, как все это заработает в совокупности.

— А данные у тебя откуда?

— От жены. У нас в Атланте есть центр эпидемиологии, Эвелин там научный сотрудник. Если предложит способ лечения лихорадки Западного Нила или даже ее полного уничтожения, ее карьера стремительно пойдет в гору. Лучшего подарка на годовщину свадьбы мне не придумать.

Дженсену еще долго пришлось возиться с настройкой и калибровкой приборов, и заканчивал он уже при свете флуоресцентных ламп. Но наконец заявил, что теперь можно начинать.

— Твоя жена наверняка это оценит, — пообещал он. — Итак, приступим. У нас есть связь между тобой и вирусом. Это, кстати, очередной технологический прорыв. Садись, поговори с заразой. Просто задавай вопросы, а переводчик сделает все остальное.

Бэйли постучал по микрофону и произнес:

— Говорит Томас Бэйли. Я пытаюсь побеседовать с так называемым вирусом Западного Нила.

Динамик ответил подозрительным шуршанием, а потом раздался голос:

— Ой, кто это?!

— Я же сказал: Том Бэйли…

— Никогда не слышал о вирусе по имени Том Бэйли.

— Я не вирус! Я человек!

— И как же тебе удалось со мной связаться?

— У меня машина, она переводит мои слова на твой язык.

— Обалдеть! На моем языке даже другие семейства вирусов не говорят. А если и говорят, то с жутким акцентом. У тебя очень даже неплохо получается. Где ты его учил, в Уганде? Мы оттуда стартовали, если ты не в курсе.

— Я в курсе, — сказал Бэйли.

— Приятно вспомнить район Западного Нила, эту милую глушь. Но все-таки акцент у тебя есть. Ты из южной части этой провинции, угадал? И как же твоя машина переводит мысли, которые я посылаю тебе дзаза джалгабу?

— По большей части неплохо, — ответил Бэйли. — Иногда, правда, непонятное словечко-другое проскакивает, но в целом я смысл улавливаю.

— Дсалих пиик! Мы, вирусы Западного Нила, частенько пересыпаем свою речь бессмысленными наборами звуков, газаги бу. Просто чтобы расположить к себе собеседника и обозначить несущую волну нашим характерным белым шумом.

— Интересно… Слушай, хочу тебя попросить об услуге.

— Так проси, намгале ду.

— Сейчас сформулирую… Нам бы хотелось, чтобы вы, вирусы, прекратили нас заражать. Люди от этого умирают, тем самым очень расстраивая своих жен, мужей и детей.

— Люди? Ты про этих долговязых, которые стоят на двух отростках, когда не ложатся, предположительно чтобы поспать? Наш брат вирус Западного Нила никогда не спит, но мы изучили повадки окружающих нас невирусных форм жизни. Так говоришь, нам не следует инфицировать людей?

— Да, если, конечно, это не слишком затруднительно.

— Ну почему ты просишь, когда надо требовать? — упрекнул Дженсен.

— Потому что считаю необходимым соблюдать вежливость, — ответил Бэйли. — Да и не знаю я, чем можно угрожать вирусу.

— Не надо никому угрожать, — сказал вирус. — Между прочим, меня зовут Чинг. Само собой, я частица коллективного сознания вирусов Западного Нила, но при этом обладаю индивидуальностью.

— Хвала твоей индивидуальности! — воскликнул Бэйли.

— И твоей хвала, — ответил Чинг.

— В жизни не слыхал подобного бреда, — пробормотал Дженсен. — Обоих этих парней не мешало бы проверить тестом Тьюринга… Но при всем при том они вроде неплохо ладят.

— Это еще кто? — спросил Чинг.

— Друг. Не обращай на него внимания.

— Ладно. Итак, ты хочешь, чтобы мы, вирусы Западного Нила, оставили в покое людей?

— Ну да, примерно таков общий замысел.

— Скажу тебе от лица всех нас: рады бы пойти навстречу. Но вы, люди, — важная составляющая нашего питания.

— А если я предложу кое-кого получше? Или, по крайней мере, не хуже?

— О ком это ты?

— О хомяках.

— Я все слышу. — Дженсен говорил вслух, но отвечал собственным мыслям. — Хомяки? Эти милые пушистые малютки? И как он только додумался их предложить?

— Правда, почему нет? — продолжал между тем Бэйли. — У меня есть кузина по имени Флойд, она разводит хомяков и морских свинок на продажу. В лабораториях их массово используют для экспериментов. И вам, вирусам, они наверняка подойдут.

— А вы, люди, сможете поставлять их в достаточном количестве?

— Конечно, у нас же целая хомяководческая ферма. Я даже готов собственноручно усыплять хомяков.

— Это еще зачем?

— Чтобы вам, вирусам, было проще ими питаться.

— Лишний труд, — сказал Чинг. — Для нас, вирусов, хомяки — легкая добыча, к тому же мы ничего не имеем против сопротивления. Надо же поддерживать спортивную форму.

— Слава богу, этот разговор записывается, — бормотал Дженсен. — Потом прослушаю и нахохочусь до упаду. А сейчас нельзя смеяться! Все слишком серьезно.

— Ну хорошо, можно обдумать твое предложение, — сказал Чинг. — Когда ты нам покажешь хомяков?

— Нужно позвонить на ферму, договориться, — ответил Бэйли. — Я с тобой попозже свяжусь.

— Ну, тогда пока.

Бэйли повернулся к Дженсену:

— Все, можешь выключать свой ДНК-компьютер.

Дженсен щелкнул выключателем.

— И дай-ка мне телефон.

— Хочешь позвонить кузине на хомяководческую ферму?

— Это потом. Сначала позвоню жене и сообщу, что докторская степень ей обеспечена.

Через минуту Бэйли дозвонился до Эвелин, однако порадовать ее сенсацией не удалось. Сначала пришлось выслушать жену, а она сообщала, что некая организация, называющая себя «Объединенным хомячеством», прислала в центр эпидемиологии заявление. Якобы человечество намеревается натравить лихорадку Западного Нила на хомяков, что не может быть расценено иначе как возмутительный акт геноцида. Если воспоследуют попытки инфицировать хомяков, будут приняты ответные меры, причем не хомяками — они народ мирный, — а их близкой и дальней родней и союзниками.

— Быстро же распространяются слухи, — заметил Бэйли. — А на каком языке написано заявление?

— Конечно на английском, мы с тобой не на Кубе живем. Ну а у тебя что новенького?

— Расскажу, когда домой вернусь, — пообещал Бэйли. — Нам с тобой придется срочно заполнить кое-какие пробелы в образовании.

— Ох и здорово же мы опростоволосились, — пробормотал Дженсен.

— Даже не знаю, удастся ли найти в мире животных вид, подвид или семейство, не имеющие близкой и дальней родни, а также союзников, — посетовал Бэйли.

Дженсену уже приходила в голову такая мысль.

— Может, рогозуб?

— И как тебе представляется инфицирование рогозуба комаром? — хмыкнул Бэйли.

— Хороший вопрос, — сказал Дженсен.

Шел седьмой час, а у Дженсена на этот вечер было назначено свидание.

Итак, о коварном плане людей защититься от лихорадки Западного Нила, вместо себя скармливая вирусу хомяков, стало известно хомячьему коллективному сознанию, именующему себя «Объединенным хомячеством». И оно обратилось к людям с категорическим протестом.

Чтобы обещанные меры противодействия не выглядели пустой угрозой, была проведена демонстрация силы. Хомяки состоят в отдаленном родстве с псовыми — на этом основании они воззвали к коллективному сознанию собак и напомнили, что те слишком долго шли на поводке у людей и смотрели сквозь когти на творимый ими произвол. Теперь пришло время исправлять ошибки.

Коллективное сознание псов с этим согласилось и довело приказ до каждого своего индивидуума. Собака-поводырь норовила затащить своего хозяина под машину или на худой конец ушибить об уличный телефон. Армейская или полицейская ищейка вынюхивала исключительно тимьян. Даже изнеженный диванный мопс приходил в неистовство, слыша «ах ты мой сладенький» или «ути-пути, лапочка», и норовил цапнуть сюсюкающего.

Чтобы достичь такого эффекта, Мировой конгресс коллективных сознаний был вынужден выработать специальное соглашение, разрешающее «Объединенному хомячеству» провести необходимые биохимические реакции. Кое-кто остался недоволен: дескать, собаки резко поумнели. Но группировка разумов, назвавшая себя «Детенышами благородства», предоставила опровержение — на видеозаписи щенки гонялись за собственным хвостом, как это делали их глупые сверстники во все времена. «Детеныши благородства» убедили Мировой конгресс в том, что толика интеллекта никак не повлияет на собачье легкомыслие.

Бэйли пришлось очень долго убеждать жену, что его разговор с вирусом не розыгрыш, а событие исключительной важности. А убедить ее начальство мог только документальный фильм. Ему дали пугающее название «Коллективные сознания сорвались с цепи! Новая смертельная угроза человечеству».

Понадобились время и деньги, но на помощь пришел известный режиссер, любивший, по его словам, «дикие проекты». Корпус связи армии США поставил на фильм печать «Одобрено». Власти наконец вняли тревожным сигналам — тем более что в последнее время участились нападения собак на людей. А вскоре и до президента дошло, что необходимо срочно принимать меры, иначе придется подписывать указ о поголовном уничтожении всех домашних любимцев, с риском проиграть следующие выборы. Поскольку собачий бунт принял характер пандемии, промедление с таким указом тоже было чревато катастрофической потерей популярности.

Колесики государственной машины закрутились вовсю. Были брошены огромные силы и средства на поиски новых жертв для лихорадки Западного Нила и переносящих ее комаров. Среди прочих кандидатов рассматривался и рогозуб. Ученые пришли к неутешительному заключению: очень сложно добиться, чтобы рыба плавала на поверхности водоема, и не менее сложно оснастить комаров всем необходимым для хотя бы кратковременного пребывания под водой. И как быть с проблемой размокания комариного хоботка, что неизбежно приведет к потере жесткости?

Кто-то предложил сделать так, чтобы комары инфицировали друг друга. Все эксперименты закончились неудачей, — очевидно, смерть путем самоотравления может показаться привлекательной только разумному существу.

И все-таки американским ученым удалось найти подходящую замену человеку. В ее роли выступил маленький слепец, листоносая летучая мышь. Она живет в Гватемале, питается листьями с кукурузных початков и никому не мешает. На самом деле она не настоящая летучая мышь, не имеет никакого отношения к этому семейству. Вряд ли можно найти на земле другое существо, имеющее так мало родственных связей. Есть даже гипотеза, что по происхождению она марсианка, фрагменты ее ДНК прилетели на метеоритах или добрались до Земли каким-нибудь иным таинственным способом. У нее нет врагов, а кукуруза, которой она кормится, растет только в Гватемале, причем в изобилии. За такую преступную самодостаточность листоносой летучей мыши предстояло теперь поплатиться.

Итак, было решено атаку вирусов перенацелить с хомяков на листоносов.

Денно и нощно целые институты бились над задачей размножения листоносов в беспрецедентных количествах. Пришлось нарушить закон, запрещающий клонирование, но это было оправдано с точки зрения национальной безопасности. Летучих мышей развезли по всем уголкам земли. Несколько фармацевтических компаний взялись разработать специальные средства, позволяющие листоносам жить в любом климате, выдерживать и стужу тундры, и пекло экваториальной пустыни. За использование этой недешевой химии государство исправно платило оговоренный процент фармацевтам.

И все же в конце концов оказалось, что это не решает проблему. Коллективное сознание листоносых летучих мышей обратилось к Мировому конгрессу коллективных сознаний. Проконсультировавшись с тем, что заменяло разум листоносам, Мировой конгресс счел сложившуюся ситуацию нетерпимой. И заявил во всеуслышание, что, если человечество в лице Соединенных Штатов Америки не прекратит немедленно вредительскую деятельность, оно подвергнется атаке всеми силами, которыми располагают коллективные сознания планеты.

Об этом сообщили президенту, и тот был вынужден отменить несколько партий в гольф. Тому, кто хочет переизбраться на второй срок, нельзя не учитывать близость мирового апокалипсиса. Если верить прессе, он даже отложил короткую клюшку и сказал: «А знаете, переизбрание не стоит того, чтобы жертвовать всем населением планеты. Бывают случаи, когда должна превалировать высшая мораль».

Эти слова миллионам школьников и студентов пришлось учить наизусть в рамках нового предмета под названием «высшая мораль». Оппозиция же упирала на то, что президент, допустивший гибель человечества, выставит себя злодеем похуже любого из диктаторов, которым он противостоит.

— И что же мы должны сделать? — обратился конгресс США к Мировому конгрессу коллективных сознаний.

На обдумывание этого вопроса Мировой конгресс взял несколько дней. Между тем нападения остервеневших болонок и разъяренных чихуа-хуа не прекращались, и почтальоны потребовали защиты у государства. Защитить их можно было только одним способом — приставив к каждому охранника с автоматическим оружием. В пересчете на общее количество почтальонов расходы намечались гигантские. Но сердце президента не дрогнуло, и владельцы оружейных заводов дружно засучили рукава, не собираясь упускать гигантские прибыли.

Наконец Мировой конгресс коллективных со знаний прислал свои рекомендации. По счастью, в этот день президент пребывал в хорошем расположении духа и счел возможным ознакомиться с ними.

«Вы, люди, очень неплохо поработали над развитием индивидуального разума и с его помощью добились заметных улучшений в индивидуальном организме. Между тем ваша эволюция имеет неприятный побочный эффект: повышение уровня человеческой жизни достигается ценой понижения уровня жизни остальных видов. Вы почему-то возомнили себя царями природы и уверовали, что всех прочих существ, и больших и маленьких, можно порабощать, использовать в своих целях и даже уничтожать. Не надейтесь, что вам это сойдет с рук. Оставьте в покое вирус Западного Нила и смиритесь с необходимостью страдать от данного заболевания, это самое лучшее, что мы можем вам предложить. Некоторым из вас придется умереть, но поверьте, человечеству лучше заплатить эту скромную цену, чем понести наказание за попытки искоренить вирус Западного Нила или изолироваться от него».

Естественно, человечество не могло счесть такую альтернативу приемлемой, и самоизбранный его представитель, он же президент США, ответил категорическим «нет».

Но проблема осталась, и надо было срочно искать ее решение.

Вскоре Мировой конгресс коллективных сознаний при грозил устроить на земле Судный день. Для начала, чтобы не оставалось сомнений в серьезности его намерений, он порекомендовал людям не есть мороженое — с этого дня оно является смертельным ядом, убивающим в течение трех суток. Послание изобиловало научной терминологией — коллективные сознания понимали, что ученые, если их не убедить в реальности угрозы на понятном им языке, попросту ее проигнорируют. Теория автономных спор-убийц выглядела правдоподобно, хотя имела одно слабое место, где речь шла о спонтанном самозарождении упомянутых спор. Но потом и этому нашлось объяснение, и экспертное сообщество, проявив редкое здравомыслие, уговорило президента внять предложению Мирового конгресса.

«Это лишь тактическое отступление, — заявил наиболее воинственный из экспертов, если верить секретному протоколу заседания. — Мы будем работать негласно, выиграем время, сфабрикуем доказательства того, что наш человеческий род — венец творения, что все остальные обязаны нам служить, что мы в силу самой природы своей имеем право истреблять кого захотим».

Президент распорядился идти на уступки коллективным сознаниям и втайне готовить им разгром. Конечно же, при этом его обуревали тяжкие сомнения: уж не уподобляется ли он тем самым диктаторам, с которыми до недавних пор вел бескомпромиссную борьбу? «Ничего общего! — уверяли советники. — Вы делаете только то, что в сходных обстоятельствах сделал бы любой разумный и компетентный руководитель».

Президент согласился с советниками и подписал указ. И выиграл очередные выборы под лозунгом «Он нас спасет от Конгресса зла» — под таким именем Мировой конгресс коллективных сознаний был теперь известен человечеству.

А тут еще и в экономике случился короткий подъем, когда президент заказал корпорациям оружие для намечающейся войны с Центральноазиатской конфедерацией, обвиненной в пропаганде коммунистической доктрины под прикрытием религиозных посылов поэта Кабира, а также в производстве и накоплении ядерного оружия с не ясными, но, безусловно, недобрыми целями.

Американцы, приученные противостоять мировому злу, дружно проголосовали за войну. Остальные страны из лагеря добра поддержали США, хоть и без особого энтузиазма. Ну и в качестве вишенки на торте выступила финальная резолюция президента: все жертвы лихорадки Западного Нила объявлялись героями борьбы за свободу человечества и награждались орденами. Также им полагалось бесплатное медицинское обслуживание и пожизненные выплаты по утрате трудоспособности.

Столь эффектный ход не мог не вызвать бурные аплодисменты. Вот только жаль, конгресс отказался выделить необходимые средства…

Куда важнее другое: популярнейшая ведущая выступала в телеэфире от собственного лица и цитировала «Локсли-холл» Теннисона, закончив свою речь волнующими строками:

Вот умолкли барабаны; стяги ратные легли

Пред Парламентом народов, Федерацией Земли [398].

Новое убежище

Не обладай Гарри таким острым чутьем к опасности, не будь он всегда настороже, подручные Граппо успешно выполнили бы свою задачу. Ведь здесь, в Трой-Хиллзе, не было у него никаких причин ожидать неприятностей.

Так, во всяком случае, утверждал Селлес, опекавший его сотрудник ФБР. Несколько дней назад он поселил Гарри в уютном пригородном доме на склоне холма, с видом на пригород Нью-Йорка Трой-Хиллз. Сюда его перевезли из Финикса, после того как подручным Граппо удалось невозможное — выяснить, куда спрятали Гарри по программе защиты свидетелей. Не помогла ни мощная охрана, ни сугубая секретность. Мафия прислала человека с коробкой от пиццы — трюк древний, как сама Сицилия, но довольно надежный.

В тот раз, в Финиксе, Гарри спасся благодаря своей паранойе. Да, пиццу он заказывал, но с анчоусами. Когда же узнал, что прислали пепероне, в голове ударил набат. Он хлопнул дверью перед носом у мальчишки-доставщика и кинулся на второй этаж за оружием. Только заскочил в спальню, как на крыльце рвануло, и домишко содрогнулся от конька до фундамента.

И вот теперь, в Трой-Хиллзе, под Нью-Йорком, в тысячах миль от Граппо, сидящего в калифорнийской федеральной тюрьме, Гарри снова ощутил: что-то неладно.

Была ночь, дождь мешался со снегом на лобовом стекле, и эта же каша подмерзала на черном петляющем асфальте, по которому Гарри ехал к вершине холма, к своему новому дому. В такое время дня и в такую погоду странно было бы увидеть грузовик, по серпантину одолевший холм и теперь с гребня спускающийся в сторону дома Гарри. Туда вел короткий отводок от 451-й трассы, но на этом опасном пути и днем-то редко увидишь фуру.

В обычной ситуации Гарри пробормотал бы в адрес водителя грузовика: «Откуда только берутся такие дурни?» — и выбросил бы его из головы. Но обычные ситуации для него остались в безоблачном прошлом.

Тучи над его головой сгустились два года назад, когда он встретился на допросе со следователем ФБР — первым из очень многих. В бизнес-империи Граппо Гарри подвизался главным бухгалтером. Платили там хорошо, и хотя он знал о масштабных махинациях на финансовой кухне, совесть от этого не страдала. Какое его дело, если он даже долю от прибыли не получает — просто наемный работник: что ему говорят, то и делает. Может, и были у Граппо криминальные предприятия, но Гарри такими вещами не интересовался — ему ведь с того никакой выгоды.

Однако первый же следователь быстро нашел изъяны в его логических построениях.

— Ну хорошо, Гарри, допустим, ты и правда чист. На свете всякое бывает. Да вот незадача: суд, скорее всего, тебе не поверит. Суд решит, что ты просто не мог не знать о махинациях. Ты ведь ими занимался непосредственно — не мог не заниматься, будучи главбухом. Гарри, получается, ты нарушал закон. И мы легко привлечем тебя к судебной ответственности. Например, за рэкет. Мы и самого Граппо за это посадили. В глазах закона ты виновен ничуть не меньше, чем он или любой из его подручных. Двадцать лет в федеральной тюряге — вот какая сладкая жизнь тебе светит, Гарри.

И Гарри почувствовал тогда: это не блеф. Да он и сам понимал в глубине души, что виновен в нарушении федерального законодательства. Просто те делишки, которые он помогал обтяпывать, не казались ему серьезными преступлениями. Да и платили главбуху хорошо, а премии так и вовсе были отличные. Деньги требовались постоянно. Надо же было содержать Майру и двух дочек. Потом Майра легла на операцию, девочки поступили в колледж. Дом взяли в ипотеку… Был ли у него вообще выбор?

Короче говоря, он согласился выступить государственным свидетелем и воспользоваться программой защиты свидетелей.

За убийство, рэкет и иные преступления Граппо получил три пожизненных срока без права на помилование. Правосудию удалось посадить его за решетку, но не удалось прекратить его деловую активность. В этом Гарри убедило первое же покушение на его жизнь.

После второго покушения Майра забрала дочерей и бросила его. Укрылась в Спокане, Вашингтон, якобы по безопасному адресу.

Федеральным агентам не удалось найти пресловутые счета Граппо, а тот имел к ним доступ через надежных помощников. Часть этих денег он потратил на попытку взорвать Гарри в Финиксе.

Но теперь, слава богу, хоть за Майру бояться не приходится. Теперь нужно спасать только собственную шкуру.

И вот Гарри здесь, в Трой-Хиллзе. Слышит, как грузовик перевалил через гребень и двинулся по его улице.

Казалось бы, что тут подозрительного?

Пережив два покушения в ситуациях, которые тоже отнюдь не выглядели подозрительными, вы не станете задавать таких дурацких вопросов.

Извилистая дорога проходила мимо дома, по ней ехал грузовик, и он, судя по шуму двигателя, набрал огромную скорость.

Гонять по такой опасной дороге — с чего бы вдруг?

Стоя у фасадного окна, Гарри увидел, как выше по холму фары освещают дорогу.

Может быть, это ровным счетом ничего не значит…

Но испытывать судьбу нельзя. Он поспешил в коридор, к чулану, — там дорожная сумка со всем необходимым для побега. Вторая точно такая же наверху, в спальне. Можно в любой момент схватить одну из них и выскочить из дома.

Еще он взял пальто и выбежал черным ходом на тесный задний дворик.

Уй, до чего холодно! Но не будешь же круглые сутки носить лыжный костюм.

Теперь через дырку в заборе — и по короткой тропке на соседнюю улицу.

Гарри был уже на тропинке, когда услышал, как врезался в дом грузовик, а еще спустя мгновенье грянул взрыв. Вокруг градом посыпались пылающие головешки. Беглец аж ослеп от вспышки, хоть и смотрел в противоположную сторону. Но через миг зрение вернулось.

А вот и улица. Тропа привела аккурат к приютившемуся меж деревьев дощатому гаражику. Его присутствие здесь повлияло на решение Гарри, когда тот выбирал себе убежище. Хорошо иметь транспортное средство на удалении от дома, когда до тебя снова доберутся убийцы.

Он торопливо нашарил в сумке дубликаты ключей от машины, а еще через минуту осторожно вывел ее на скользкую дорогу.

Руля, Гарри позвонил по сотовому Ричарду Селлесу, своему куратору из ФБР. Селлес очень встревожился, узнав о новой попытке покушения на жизнь Гарри. Несмотря на поздний час, он согласился встретиться в знакомой обоим закусочной возле Нортуэя.

Беглец туда добрался за двадцать минут, а вскоре появился и Селлес — высокий, темноволосый, холеный, как и все агенты ФБР, с которыми доводилось встречаться Гарри.

Агент пытался произнести заготовленную речь о том, что случилось нечто беспрецедентное, что раскрытие секретного убежища по программе защиты свидетелей само по себе немыслимо… Гарри смог перебить его только с третьей попытки.

— Понимаю, вы очень сожалеете и все такое, — сказал он, — но мне от ваших оправданий не легче. Говорил же: идет утечка информации. Куда бы я ни перебрался, кто-то сообщает об этом Граппо. У вас в конторе крот.

— Не обязательно, — возразил Селлес. — Мы все проверили и перепроверили. Если бы утечка была в программе, пострадали бы и другие свидетели. А достается только вам.

— Это не доказывает отсутствие крота.

— Не доказывает. Однако допускает воздействие извне. И эта версия, с учетом еще одного обстоятельства, мне кажется серьезной.

— Что за обстоятельство?

Селлес помешал ложечкой кофе и спросил:

— Насколько хорошо вы знаете Гарольда Граппо?

— Вместе в школе учились, — ответил Гарри. — Потом его забрали в армию, и несколько лет я о нем ничего не слышал. И вдруг звонок — Гарольд мне предлагает работу. Но вы же и так всё знаете, я эту историю тысячу раз пересказывал и вам, и другим агентам.

Селлеса раздраженный тон собеседника нисколько не смутил.

— А Граппо не упоминал при вас, чем он в армии занимался?

Гарри отрицательно покачал головой.

— Мы не были ни друзьями, ни даже приятелями. Просто он знал меня со школы. — Скривившись, Гарри добавил: — Вот и решил, что мне можно доверять.

Агент обдумал услышанное и спросил:

— Военную службу Граппо проходил в научном учреждении, которое изучало психические явления. Для вас это сюрприз?

— Конечно, — хмуро ответил Гарри. — И что, он в этих делах поднаторел?

— Нисколько. Граппо попал в подразделение, охранявшее специальную воинскую часть в Колорадо. Охранял ворота, следил за мониторами, проверял пропуска, не более того. Но при этом, как мы полагаем, держал глаза и уши открытыми. По-другому нам не объяснить случившееся с вами.

— Все-таки не пойму, к чему вы клоните.

— Мы считаем, что он вышел на «Дальновидение».

— Что еще за чертовщина? — спросил Гарри.

— «Дальновидение» — военная программа экспериментов с людьми, которые продемонстрировали способность ментально оказываться в тех ситуациях, в которых не могли оказаться физически. Идея заключалась в том, чтобы шпионить за некоторыми правительствами, в первую очередь за русским и восточногерманским, и узнавать их намерения.

Гарри подумал и снова покачал головой:

— Все-таки не понимаю.

— Кое-кто из этих дальновидящих давал очень неплохие результаты. Человек садится в темной комнате, погружается в транс и проецирует свое сознание в отдаленную географическую точку. Да, среди них были очень талантливые. Могли следить за действиями отдельно взятого человека на другом континенте. А что за психическая гимнастика им в этом помогала, мы так до сих пор и не разобрались.

Гарри хмурился — полученная информация никак не укладывалась в голове.

— По-вашему, со мной именно это происходит?

— Другой рабочей версии на сегодняшний день у нас нет.

— Она еще чем-нибудь подтверждается?

Селлес кивнул:

— Мы установили все телефонные номера, по которым Граппо звонил в течение последних двух лет. Несколько раз он разговаривал с Анной Фрид. Вам это имя говорит о чем-нибудь?

— Никогда о ней не слышал.

— Она была в числе самых перспективных дальновидящих, пока военные не бросили эту тему.

— И что, вы взяли в оборот эту женщину? — спросил Гарри.

— Со дня на день получим санкцию на наблюдение за ней.

— Ах, какая прелесть! — вспылил Гарри. — И пока вы будете дожидаться санкции на наблюдение, меня благополучно прикончат.

— Для вас подготовлено новое место. Там будет охрана. Поверьте, вы теперь в безопасности.

— Где она живет, эта ваша Анна Фрид?

— У нас нет против нее никаких улик. Гарри, мы не можем надавить на нее.

— А разве я прошу давить? Дайте только ее адрес.

— Но это же неэтично…

— А то, что происходит со мной, этично? Вот что, Селлес, или выкладывайте ее адрес, или конец нашему сотрудничеству. Если я не смогу повидаться с Анной Фрид и договориться с ней, я пойду разговаривать с Граппо, — может, из этого что-нибудь и выйдет.

— Граппо вас просто убьет.

— А чем, по-вашему, он занимается сейчас? Адрес!

Поколебавшись, Селлес сказал:

— Вы понимаете, что мы не допустим насилия?

— Какое еще насилие? Я всего лишь хочу побеседовать с женщиной.

Агент наконец решился. Вынул из внутреннего кармана пиджака листок бумаги, написал на нем что-то и вручил Гарри.

— Нью-Йорк, Согертис. Отсюда удобно добираться.

— Вот это очень кстати.

— Но все-таки было бы лучше, — сказал Селлес, — если бы вы доверили нам заняться этим.

— Сначала попробую сам, вдруг получится. Буду на связи.

Гарри вышел из закусочной. Через минуту он уже ехал в направлении Согертиса.

Когда Анна Фрид выходила из автобуса, короткий закат над зимней долиной Гудзона уже мерк и на западе в небе сгущалась серость.

— Хорошего вам вечера, мисс Фрид, — сказал водитель автобуса.

— И вам, Тони, — ответила Анна.

Автобус развернулся на кольце и поехал обратно в Согертис. С остановки Анна видела силуэт своего многоквартирного дома на фоне неба; уже горел свет кое-где в декоративных окнах. Обветшавшее кирпичное здание предназначалось под снос, а район — под реконструкцию. Анне эта перспектива совершенно не нравилась, но едва ли от нее что-то зависело.

Она ступила на широкую бетонную лестницу, ведущую к дому. Анна Фрид была маленькая и пухлая, на вид средних лет. Одевалась неброско: строгая длинная юбка, жакетка в тон, брошка — за версту можно узнать библиотекаршу, если бы не старая армейская куртка поверх.

Парадная запиралась редко, хотя сотрудники страховой компании постоянно упрекали за это Анну. Она вошла в дом, поднялась по лестничному маршу и длинным коридором добралась до своей квартирки. В гостиной включила свет — и перепугалась до смерти. Там в большом кресле напротив входной двери сидел мужчина. Вид замученный, в глазах настороженность.

Анна быстро пришла в себя.

— Здравствуйте, Гарри, — сказала она.

Она сняла куртку и повесила на крючок в тесной прихожей. Вошла в гостиную, села напротив Гарри на стул с высокой прямой спинкой.

Анна молчала, дожидаясь, когда он заговорит.

Гарри же словно лишился дара речи. Смотрел на Анну, шевеля губами и морща лоб, но не произносил ни звука. Наконец выговорил:

— А вот скажите, дамочка, каково оно в ощущениях — человека убить? Это же вы меня выслеживаете для Граппо?

— Вы были бы абсолютно правы, — кивнула Анна, — если бы я не прекратила этим заниматься два дня назад. Я вовсе не знала, что мистер Граппо намеревается вас убить, поскольку нанималась искать людей, уклоняющихся от уплаты долгов. Он уверял, что это обычная для коллекторского агентства процедура, если не считать парапсихологического аспекта. Хотел поэкспериментировать, по его словам. Вначале я не подозревала ничего криминального. Да и платили хорошо, а деньги мне нужны.

— И вы ничего не знали о суде над Граппо?

— Не знала, я такими вещами не интересуюсь. Гарри, я очень хорошо понимаю, в каком вы положении, но эту попытку читать мне морали нахожу нелепой. Насколько мне известно, у вас у самого репутация не в порядке.

Побагровев от возмущения, незваный гость привстал, и Анна приготовилась подвергнуться насилию. Но в следующий миг у Гарри поникли плечи, он снова опустился в кресло и закрыл лицо ладонями. Наконец выпрямился и сказал:

— Выходит, я покойник.

— Не по моей вине, — проговорила Анна. — Я больше не имею дел с Граппо. Как только поняла, чего он на самом деле хочет, так и отказалась продолжать. Вчера вечером я находилась в состоянии дальновидения. Мне известно, что ваш дом взорван.

— И вы видели, как я убегал?

— Совершенно верно.

— И как разговаривал с Селлесом, фэбээровцем?

Она кивнула.

— Вы знали, что я приду сюда поговорить?

— Допускала такую возможность.

— Но не пытались избежать этой встречи?

— Почему я должна прятаться? Совесть у меня чиста. Узнав, что ваша жизнь подвергается опасности, я сразу прекратила сотрудничать с мистером Граппо.

— Ладно, это уже кое-что, — сказал Гарри.

— На самом деле этого очень мало. Кроме меня, Граппо нанял минимум полдюжины дальновидящих. Вряд ли у кого-нибудь из них способности сравнимы с моими, но эти люди вас найдут.

Гарри долго сидел молча, наконец проговорил:

— Честно говоря, по дороге сюда я подумывал вас убить. Но не тревожьтесь, я этого не сделаю.

— Я и не тревожусь, — сказала Анна.

— Сейчас я уйду. — Гарри встал. — Спасибо за разговор. Я просто хотел узнать, что происходит.

— И куда вы теперь?

— Пожалуй, позвоню Селлесу, спрошу насчет очередного убежища. Будет, по крайней мере, бесплатное жилье и еда. Может, привыкну к мысли, что в одно прекрасное утро я не проснусь.

— Хорошо иметь реалистичный взгляд на вещи, — сказала Анна. — Но смириться с неизбежным никогда не поздно.

— Что предлагаете? Здесь остаться?

Анна отрицательно покачала головой:

— Я не в силах вам предложить никакой защиты. Дальновидящие найдут вас у меня в квартире с такой же легкостью, как в любой другой точке Земли.

— Стало быть, моя песенка спета, — понурился Гарри.

Анна встала и подошла к нему. Несколько секунд вглядывалась в лицо, потом вздохнула и произнесла:

— Хоть я и не считаю себя виноватой перед вами, но чувствую, что должна помочь.

Он впился в нее взглядом, ожидая продолжения.

— Где бы вы ни спрятались, вас найдут. Но это касается только Земли. Я знаю одно место, оно находится и на Земле, и не только. Вам надо добраться до него. Там Граппо и его люди не разыщут вас никогда.

— И что же это за место такое? — спросил Гарри. — Шангри-Ла?

— Что-то вроде, — ответила Анна.

Через полчаса, когда Гарри ушел из квартиры Анны, прекратился дождь и медленно, большущими хлопьями посыпался снег. Гарри включил дворники и пустился в путь. На этот раз при нем была карта автомобильных дорог штата Нью-Йорк — подарок Анны. Еще она дала свою серебряную брошку — по ее словам, вещица обязательно понадобится. Дорога на карте была отмечена жирным черным карандашом. Гарри ехал на север, к лесному парку Адирондак, а конкретно к тому месту, в чье существование не очень-то верил.

Но все равно надо туда попасть. Что еще остается делать?

Около Лэйк-Плэсида, у придорожной закусочной, он остановился. Похолодало, ветер дул порывами. Присев возле стойки, Гарри понял, что успел зверски проголодаться. Впервые в жизни он взял «особое лесорубское»: яичница, ветчина, картофельные оладьи, булочки с молочной подливкой. Насыщаясь, неосознанно сунул руку в карман и нащупал тяжелую серебряную брошь — единственное весомое напоминание о случившемся в течение последнего часа.

О том, что это не сон.

Наконец он с сожалением доел, расплатился и вернулся в машину. В закусочной Гарри не успел согреться. Сумка с необходимыми вещами — полезная штука, но надо было в Финиксе, когда комплектовался «набор выживания», подумать и о длиннополой зимней куртке с капюшоном, горных ботинках, теплой рубашке, толстом свитере, шерстяных носках и перчатках. Можно было на худой конец купить в закусочной спортивную фуфайку «Саранак-Лейк» — какое-никакое подспорье.

Через Кин он проехал с работающей на максимуме печкой, а потом свернул на шоссе, ведущее в О Сейбл Форкс. Пришлось снизить скорость: дорога была очень скользкой, снег валил все гуще; намечался настоящий буран. Впрочем, это и радовало Гарри — в такую непогоду люди Граппо доберутся до него не скоро. За тыл можно не беспокоиться. А вот о том, что ждет впереди, не хочется даже думать.

Он едва не пропустил поворот к горе Саут-Джей. Должно быть, ветром повалило указатель. Но сразу за поворотом, по описанию Анны, находится ферма с двумя большими силосными башнями; их-то Гарри заметил и вернулся задним ходом к развилке. Дальше пришлось двигаться очень медленно, машина скользила и вихляла на узкой разбитой грунтовке. Вот остался позади знак с грозным предупреждением: «ОПАСНО! ДОРОГА ЗАКРЫТА!» Тут разболталась цепь противоскольжения на заднем левом колесе, пришлось останавливаться и чинить. Дальше дорога быстро набирала крутизну, машина теперь вихляла просто страшно. Блистающий в лучах фар снег слепил, ветки хлестали по лобовому стеклу. Автомобиль переваливался с боку на бок, пугающе царапал днищем землю, колеса буксовали в глубоких колеях.

Гарри не оставляло ощущение, будто из лесу кто-то следит за ним, находясь совсем близко, сразу за пределом досягаемости фар. И причем следит с голодным интересом. Неприятно, конечно, но пусть уж это продолжается как можно дольше. Ведь недалек тот миг, когда Гарри оставит машину и дальше пойдет пешком.

Анна, напутствуя его, пыталась приободрить:

— Дорога опасная, но ничего сверхъестественного. Сверхъестественное начнется там, куда на машине уже не проехать.

— А потом что? — спросил Гарри.

— Для большинства людей — ничего. Просто гора Саут-Джей. Зимой там очень неуютно. Но у вас моя брошка, Страж ее почует и придет за вами.

— И что он со мной сделает?

— Доставит куда надо. Сами вы нипочем не доберетесь в Деревню.

— Почему бы вам не поехать со мной? — спросил Гарри. — Неужели нравится такая жизнь?

— Свой выбор я давным-давно сделала, как и моя сестра, — ответила Анна. — В общем, это все, чем я могу вам помочь. Надеюсь, сестра теперь не такая… непреклонная, как раньше. Вы в отчаянной ситуации. Может, на этот раз она поступится принципами.

— Как зовут вашу сестру?

— Там ее называют Дамой.

Гарри пытался разузнать побольше, особенно его интересовало, почему в эту Деревню нельзя проникнуть обычными путями, если она существует в нашем мире. Но Анна прекратила разговор:

— Я могу рассказывать часами. Вот только для вас лучший способ все понять — самому туда добраться.

Машину занесло в последний раз, и казалось, она, как живое существо, в панике силится найти опору. Через мгновение она свалилась в глубокую канаву.

Вот и кончилась легкая часть пути, если слово «легкая» здесь хоть в малейшей степени уместно. Гарри печально вздохнул, убедился, что брошь лежит в наружном кармане и можно ее быстро вынуть, на чем Анна настаивала особо. И выбрался на холод.

Гарри шел по дороге, теперь уже по колено в снегу, пока она не исчезла. В одной руке он нес сумку, в другой — трехбатареечный фонарь, но в ярком луче виднелся толь ко падающий снег — сплошная белая стена. Потом Гарри понял, что без фонаря даже лучше видно. Он погасил свет и продолжил путь, оступаясь, оскальзываясь, временами проваливаясь.

Спустя некоторое время он почувствовал: вблизи кто-то есть. Наблюдает со склона горы.

Гарри приостановился перевести дух. Снова включил фонарь, медленно описал им круг. Крикнул:

— Эй? Это Страж?

И услышал рычание — тихое, тяжелое, глухое. Низкий гортанный звук, исполненный угрозы. Страшно даже пред ставить глотку, способную исторгать такие звуки.

Гарри погасил и сунул в карман фонарь. Вынул брошку и, держа ее в вытянутой руке, осторожно повернулся кругом.

— Мне эту вещь дала Анна. Сказала, все будет в порядке…

Вроде он заметил справа силуэт. Огромная голова, заостренные уши, исполинский рост. Блеск, — должно быть, это глаза…

И тут вдруг грянул рев, до того оглушительный, до того злобный, что у Гарри душа ушла в пятки. Он оступился и рухнул, как от заряда тазера, и при этом больно подвернул ногу.

Над ним нависал кто-то огромный. Разинутая пасть, кошмарной величины и остроты зубы. Зверь. То ли волк, то ли обезьяна, то ли помесь того и другого. Гарри барахтался в снегу, в панике искал брошь и лепетал:

— Минуточку… дай мне минуточку… все будет в порядке…

Наконец пальцы сомкнулись на броши, и Гарри протянул ее в ковшике из ладоней, но Страж будто не заметил. Тварь выглядела взбешенной и одновременно растерянной.

«Анну ждал», — догадался Гарри.

— Она меня прислала! — выкрикнул он, хоть и знал, что зверь не поймет ни слова. — Велела идти сюда! Сказала, что все будет в порядке!..

Брошка снова выскользнула из замерзших пальцев. Гарри нашарил, попытался схватить — и понял, что зверь уже держит ее в зубах.

Через секунду Гарри очутился в могучих волосатых лапах, и его понесли по крутому, почти вертикальному склону — казалось, прямо в небо.

Он тотчас лишился чувств.

А следующее, что услышал, — это голоса. Они доносились откуда-то сверху. Появилось пламя факела.

— Кто это, Финн?

— Страж пришел, Ханс. И что-то нам принес.

— Это нехорошо, — явно встревожился Ханс. — Раньше такого не бывало. Нам, пожалуй, стоит посоветоваться с Дамой.

— Она, как всегда, путешествует, ты же знаешь. — Финн, судя по голосу, был старше Ханса. — Да и указания оставила вполне четкие. Кого бы Страж ни доставил, мы обязаны его принять.

— Да, но он держит свою ношу слишком низко. Мне не дотянуться.

— Тогда я попробую, — предложил Финн. — Держи меня за ноги.

Некоторое время Гарри слышал только раздраженное сопение Стража. Потом почувствовал, как его схватили за запястье, а секунду спустя — за второе.

— Держишь, Финн?

— Ага, держу крепко. Давай, потащили…

Чужие руки потянули Гарри кверху, но что-то пошло не так, и он едва не выскользнул. Его перехватили покрепче.

— Хорошенько меня держи, я сказал! — крикнул Финн.

А Ханс в ответ:

— Я же не знал, что ты так резко дернешь! Не бойся, не упущу.

И Гарри снова двинулся вверх. Вот он уже не чувствует теплую шкуру Стража. Его тащат по чему-то жесткому и неровному. Когда наконец чужие руки отпустили его, он вытянулся на огромном плоском камне.

Ханс, молодой, здоровенный, спросил:

— Брошка у тебя?

— Ну, уж ее-то я ни за что не упущу! — ответил Финн.

И Гарри снова отключился.

А придя в чувства, обнаружил, что лежит под легким одеялом на высокой деревянной кровати и под головой у него большие пуховые подушки. Комнату заливал золотистый дневной свет, пахло довольно приятно, хоть и непонятно чем. В соседней комнате пела молодая женщина.

Гарри осмотрелся — и диву дался. Он что, в пряничном домике? Кругом резьба по дереву: тут и симпатичные гномики, и довольно зловещие, будто топором тесанные истуканы… Языческие боги дремучих эпох?

Когда он зашевелился на кровати, сзади воскликнули:

— Ага, проснулся!

Это был Финн, круглолицый коротышка, с риском для жизни принявший Гарри из лап Стража.

Когда Финн встал со стула, оказалось, что росту в нем не больше четырех футов. Одет он был в нечто очень старомодное, зеленое с коричневым. Щеголял подтяжками и опять же доисторического фасона башмаками с серебряными пряжками. В зубах сжимал коротенькую глиняную трубку. Как будто на глазах у Гарри ожил не то ирландский, не то германский, не то скандинавский миф.

Из соседней комнаты вышел еще один мужчина. Гарри его смутно помнил, это был Ханс, здоровяк с квадратным спокойным лицом и пепельными волосами; на лбу у него была выстрижена прямая челка. По виду свойский парень, хоть и простоват.

— Хельке! — воскликнули мужчины хором. — Иди, посмотри, чужак проснулся!

И радостно захлопали друг друга по спинам. От товарищеского «поздравления» Финн едва не полетел с ног. «Вот как они тут развлекаются», — успел подумать Гарри, прежде чем вошла Хельке.

Ей нельзя было дать больше восемнадцати. Настоящая красавица, с длинными каштановыми локонами, прихваченными венком из диких цветов. А невинное выражение личика делало красоту и вовсе сногсшибательной.

— Ой, ты жив! — хлопнула в ладоши девушка. — Я так рада!

Тут все трое взялись за руки и пустились в пляс. А потом, треща без умолку, они окружили кровать.

— Выходит, от Стража все-таки есть прок, — сказал Ханс. — Он к нам, знаешь ли, почти не приходит. Держится в стороне от Деревни, не пускает сюда беду. Однако на сей раз подошел к самому парапету, что отделяет наш мир от чужого, и я сказал себе: «Гляди-ка, кого к нам принесло!» И сбегал за Хельке.

— В другой раз я бы с ним не пошла, — подхватила Хельке. — Ханс такой надоеда, все время норовит оторвать меня от рукоделия. Но тут по его лицу я сразу поняла: дело серьезное. И позвала Финна, он сапожник, живет в соседнем доме.

— Это просто ветхая лачужка, но мне в ней уютно, — пояснил Финн. — Сижу это я у камелька, в зубах трубка, на углях томится каша в чугунке, и тут вдруг прибегает Хельке, а она мне как дочка, — прибегает и говорит: «Ступай со мной сейчас же!» Ну, я и пошел. И увидел Стража: стоит на крутом уступе аккурат под парапетом и кого-то держит в руках. Протягивает это он свою ношу Хансу, а Ханс достать пытается, но руки-то коротковаты…

— Я сразу поняла, что принесли чужеземца, — сказала Хельке. — И решила: надо что-то делать, не то он замерзнет насмерть и Страж больше не придет.

— А я смекнул, как надо поступить, — продолжал Финн. — Велел Хансу держать себя за ноги, а сам свесился с парапета и хорошенько ухватился за чужака. Было ужас как скользко и опасно, но я сдюжил, сумел поднять. А еще брошку сберег, мне ведь известно, как Дама мечтает ее увидеть.

— И вот ты здесь! — воскликнула Хельке, глядя Гарри в лицо. — Живой и здоровый! Теперь жди, когда о тебе узнает Дама.

При упоминании Дамы все трое мигом посмурнели.

— Да, — вздохнул Финн, — придется доложить Даме, сразу по ее возвращении. Надеюсь, она не решит, что мы превысили полномочия.

— Ох, до чего же не хочется, чтобы она так подумала, — присоединился к нему Ханс.

— Вот бы позволила чужеземцу остаться с нами, — мечтательно проговорил Финн. — Я бы взял его в подмастерья, научил башмаки тачать.

— А я бы сделал из него лесоруба, — сказал Ханс.

Хельке грустно покачала головой:

— Вы же знаете закон: кто необходим, тот должен быть один.

Приуныли и мужчины. Затянулась пауза. Наконец Хельке произнесла:

— Ладно, все в руках Дамы. Ей и решать. А что можем сделать мы, так это оставить чужеземца в покое, пусть отдыхает. Я ему приготовлю вкусный куриный суп. Пусть набирается сил поскорее. Чужеземец, как тебя зовут-то?

— Гарри, — ответил Гарри.

Каждый повторил имя несколько раз, а Хельке потом добавила:

— До чего же необычно! — Она повернулась к Финну и Хансу: — Итак, Гарри отдыхает, я суп варю. А вы сможете навестить нашего гостя попозже.

Ханс, очень высокий и кряжистый, и Финн, почти кар лик, разулыбались и вышли из комнаты. Хельке склонилась над Гарри и поправила одеяло, и снова он поразился ее ослепительной красоте. Тут в кухне зашипело-заклокотало, и девушка с криком «Су-у-уп!» выскочила за дверь.

Гарри откинулся на большие подушки. Ему больше не было страшно, хотя он оставил надежду найти какой бы то ни было смысл в происходящем. Просто хотелось лежать и наслаждаться покоем. Эти трое — Хельке, Ханс и Финн — казались большими детьми. Или ярко размалеванными персонажами из книжки-раскраски для малышей. Но среди них ему нечего опасаться.

Сказочные персонажи… Была в этой мысли какая-то снисходительность. Он среди детей, играющих в героев сказок, — единственный взрослый, способный оценить их игру.

В тот же день, позднее, отведав наваристого куриного супа и вздремнув, Гарри с помощью Хельке выбрался на балкон и осмотрел сверху Деревню. И увидел нечто вроде диснеевской декорации для какой-нибудь альпийской фантазии: умилительно старомодные домики с островерхими крышами вписаны в извилистые мощеные улочки, люди ходят в исторических костюмах, повсюду яркие краски. Все это выглядело не совсем реально, и, возможно, именно в силу данного обстоятельства подействовало на Гарри умиротворяюще. Ему тут сразу понравилось. И не только потому, что альтернативой была смерть.

В тот вечер они с Хельке поели супу вдвоем. Зашел Финн — показать свое новое изделие, башмаки из ослепительно блестящей кожи, стачанные на самодельных колодках. Гарри был рад, ему маленький сапожник сразу пришелся по нраву. Чуть меньше он обрадовался появлению Ханса после ухода Финна — лесоруб слишком уж засиделся, пялясь телячьими глазами на Хельке.

Деревня ожидала возвращения со дня на день Дамы, но та объявилась лишь через неделю. Гарри за это время успел проникнуться нежными чувствами к Хельке. Паче того, она и сама влюбилась. Не могла и минутки выдержать без его общества. Они подолгу просиживали в гостиной, держались за руки и предавались наисмелейшим мечтам. Так что, когда прибыла Дама и позвала к себе Гарри, Хельке залилась слезами и ушла в свою спальню.

Дама жила в самой середке Деревни, в большом деревянном доме, очень изящном, расцвеченном в холодные белые, серые и голубые тона и обильно украшенном резьбой. Высокие окна были закрыты длинными белыми занавесками.

Хельке проводила Гарри до маленьких ворот, от которых вела к крыльцу дорожка, но дальше не пошла.

— Ты разве не со мной?

Отрицательно покачав головой, она объяснила:

— Мне не дозволено. Дама звала тебя, а не меня.

Гарри приблизился ко входу в особняк. Дверь отворилась сама. Чуть поколебавшись, он вошел. Коридор тонул во мраке, но в дальнем его конце было посветлее. Значит, туда и надо идти.

Свет привел его к лестнице. На втором этаже был еще коридор, а дальше зал.

Там в кресле с высокой прямой спинкой восседала Дама. Не юная, но и не старая. Гарри даже подумалось отчего-то, что у нее нет определенного возраста. Но она была худощавой и стройной. Волосы длинные, светлые; лицо овальное, чуть заостренное книзу. В руке она держала серебряную брошь.

— Тебе это дала моя сестра Анна, — сказала Дама. — Все ли у нее хорошо?

— Анна выглядит усталой, — ответил Гарри. — Может, жизнь не слишком задалась. Я предлагал идти со мной сюда, к тебе. Она отказалась.

Дама кивнула:

— Анна верна сделанному однажды выбору. Она решила до конца своих дней жить на Земле, а я предпочла остаться здесь.

— Тебя не затруднит объяснить, что значит «здесь»? — попросил Гарри.

— Нашу Деревню ты не отыщешь ни на одной карте. Это место находится вне всего того, что тебе известно.

— Ты намекаешь, что мы не на Земле?

— Мы на Земле, но это не твоя Земля. Эта Деревня приютилась в своем собственном кармашке пространства-времени. С твоей Земли сюда ходу нет. Только если Страж доставит, как это было с тобой.

Гарри едва мозги не вывихнул, пытаясь постичь услышанное.

— Но как это место вообще может существовать?

— Такие места, как Земля, существуют во многих планах бытия, и каждый надежно отграничен от остальных. Но при соблюдении определенных условий некоторые люди моей расы могут перемещаться из одного плана в другой. В этом и состоит предназначение нашего народа, туата де дадаан, — проживать в разных тайных уголках долгую жизнь вместе с людьми, которых мы приводим с собой.

— Должно быть, вы обрели великую власть, — сказал Гарри.

— Ее бы обрели на нашем месте люди. Но мы не такие. Туата не агрессивны и не амбициозны. У нас нет экспансионистских наклонностей. Мы живем по простым законам и по этим же законам защищаем тех, кто живет вместе с нами. Исключений не делается ни для кого. Моя сестра Анна отказалась от нашего образа жизни ради блеска и суеты, ради восторга и пафоса, ради буйства ощущений и сонма соблазнов — ради всей этой мишуры человеческого мира.

— Туата де дадаан, — задумчиво проговорил Гарри. — Кажется, я слышал раньше эти слова.

— Одно из названий, которыми нас наделила ваша раса. Еще мы известны как маленький народ, как фейри… имен у нас много. Мы живем на свете с незапамятных времен, но предпочитаем потайные уголки вроде этого — вдали от человеческого мира с его бесконечной суетой и глупостью.

— Меня бы такая жизнь вполне устроила, — проговорил Гарри.

— Сожалею, но столь трудный путь ты проделал напрасно, — сказала Дама. — Придется тебе оставить нас.

— Как же так?! — опешил Гарри. — Постой, я могу пригодиться.

— Это не обсуждается. Наш закон очень прост, и он неукоснительно соблюдается как здесь, в Деревне, так и во всех других местах, где правят туата. Этот закон гласит: кто необходим, тот должен быть один. У нас есть башмачник, лесоруб, вышивальщица, повар…

— А шеф-кондитер у вас имеется? Как насчет опытного дизайнера, чтобы в Деревне появились новые краски? Из деревьев я заметил только яблони и грецкий орех, — почему бы не интродуцировать другие породы? У меня много профессий, и здесь они были бы уникальными.

Дама рассмеялась:

— Весьма изобретательно! Да вот только изобретательности нам как раз и не нужно вовсе. Я сама решаю, что необходимо Деревне… вернее, решила давным-давно, и с тех пор все необходимое у нас есть. А без излишеств мы прекрасно обходимся. Так что собирайся в дорогу.

— Но знаешь ли, — замялся Гарри, — мы с Хельке… любим друг друга. Хотелось бы остаться с ней. Я ей нужен.

— Извини, но это невозможно.

— Так нечестно! — воскликнул Гарри.

В глазах Дамы появилась насмешка.

— Честность — понятие сугубо человеческое. Мы, туата, никогда не имели с ним дела. Наша вселенная не подчиняется моральным принципам, мы просто блюдем свои законы. А теперь, Гарри, не отнимай у меня время. Остаток дня можешь потратить на приготовления, а с наступлением утра изволь уйти отсюда, иначе я попрошу Стража тебя выпроводить.

Дама вручила ему брошь Анны:

— Забери. Она не помогла тебе получить мое позволение.

Хельке сидела в кухне, ждала возвращения Гарри. Сорвалась со стула, завидев его в дверях, кинулась на шею, поцеловала, потом еще раз, дольше и крепче, вздохнула и прижалась к нему. И на Гарри нахлынула волна нежности к этой прелестной девочке. Они целовались все чаще и страстнее и ласкали друг друга… Наконец Хельке отстранилась с явной неохотой:

— У нас еще будет для этого время. Много-много времени. Ведь я люблю тебя всем сердцем, о чудесный иноземец, вошедший нежданно-негаданно в мою жизнь! А сей час скажи, чем закончилась встреча с Дамой? Она, конечно же, над тобой сжалилась, над нами обоими, и подыскала тебе местечко в нашей Деревне. Немедленно подтверди, что это так, развей мои страхи.

— Ах, если б я мог! — повесил голову Гарри.

— Это что же, она отказала тебе в пристанище?

— Велела убираться завтра же поутру.

— А ты открыл ей правду о нашей любви?

— Конечно, — вздохнул Гарри. — А в ответ услышал: «Кто необходим, тот должен быть один».

Хельке отошла к креслу, села:

— Ну да, еще бы она не прогнала тебя! С чего бы вдруг Даме задаться вопросом, не разобьет ли она сердце маленькой Хельке? Ведь Хельке положено только работать иглой весь день напролет. Не влюбляться, ни в коем случае! Из года в год вышивать, вышивать, вышивать и держать язык за зубами.

И девичий ротик сложился в угрюмую скобку. Не сказать, что в этот момент она была такой же красивой, как прежде. Но вот Хельке выпрямилась, и в глазах появился решительный блеск.

— Это все ее законы, — объяснила девушка. — Надо же было придумать: по одному человеку на каждое ремесло, и ни в коем случае не больше. Каждый день одно и то же — и никаких новшеств. Все это хорошо, когда другая жизнь тебе неведома, но если ты познала любовь, если в твоей судьбе появился пришелец из внешнего мира, такой нелепый уклад более не может тебя устраивать!

— Послушай, я вовсе не хочу уходить, — сказал Гарри. — Как только вернусь в свой мир, мне конец.

Хельке рассеянно кивнула. Она сейчас не думала о Гарри, о его жизни и смерти, у нее другое было на уме. Ее собственная судьба, ее собственное счастье — которого она могла лишиться, едва обретя.

В Деревне все оставалось по-прежнему. Но это была только видимость. Ведь появилась идея. Даже за короткий срок пребывания Гарри изменилось многое. Очаровательная невинная девушка влюбилась в него, и от этого в ней произошли перемены, и не все — к лучшему. Гарри нравилось, что Хельке так нежна с ним, хотя порой она вела себя как капризный ребенок. Боготворящим ее Хансом она помыкала без зазрения совести, а тот выполнял любые прихоти красавицы как нечто само собой разумеющееся.

Ханс и сам уже не был прежним, хоть и трудно сказать, что именно в нем изменилось. По-новому, что ли, смотрел на Хельке? Какой-то иной интерес оживлял его обычно невыразительную физиономию, в лазоревых глазах угадывалась проснувшаяся похоть. А ей только того и надо: приказы так и сыпались на голову лесоруба. Ханс подчинялся охотно, но теперь сквозило в его поступках некое лукавство, так не вязавшееся с простецкой натурой. Словно он чего-то ждал — какого-то события, которое принесет ему удачу. Палец о палец не ударял, чтобы его приблизить, но свой интерес сознавал, и с каждым часом все отчетливей.

— Неправильно все устроено! — заявила Хельке. — Сколько мы себя помним, ничего нового в жизни не происходило, и это почиталось за благо. Но теперь мне ясно: так быть не должно. Теперь я влюбилась, и с этого момента разве может все идти как прежде? Уж лучше бы Финн не дотянулся до тебя со стены… Уж лучше бы ты сорвался в пропасть. Значит, в случившемся отчасти виноват Финн. И он за это должен заплатить.

— О чем ты? — растерялся Гарри.

— Не бери в голову, — велела ему Хельке. — Теперь я знаю, что необходимо сделать. Ложись в постель. Утро будет хлопотным.

Что она задумала? Спросить об этом Гарри не решился. Ему страсть как не хотелось покидать Деревню, а все остальное казалось маловажным. Не дай бог снова очутиться в снежных дебрях. Даже если придет Страж и поможет вернуться в цивилизованный мир, разве ждет там Гарри что-нибудь хорошее? Ну, добредет он до Элизабеттауна или Кина — и что дальше? Очень скоро его выследят дальновидящие.

У Хельке явно появился некий план. Но стоит ли выпытывать? Гарри решил, что ему вовсе не хочется это делать.

Он провел упоительную ночь в объятьях красавицы, на большой теплой постели. И все-таки утро прощания наступило уж слишком скоро. Хельке одевалась с видом мрачным и целеустремленным. Вместе с Хансом и Финном она повела Гарри через Деревню к стене, к тому месту, где Страж передал его с рук на руки Финну. Там уже собралась толпа зевак — это ведь выдающееся событие, когда кто-то покидает общину. Дамы среди них не было, чему Гарри нисколько не удивился — деревенские сборища она никогда не посещала.

Хельке отвела Ханса в сторонку и пошептала ему на ухо. У того на физиономии отразилось крайнее недоумение, но он согласно кивнул. И снова Гарри решил не спрашивать, что она затеяла.

Хельке обратилась к Финну:

— А давай ты покажешь всем, как вы с Хансом спасали чужеземца.

Толпа захлопала в ладоши, и Финн сказал:

— С превеликим удовольствием. Ну-ка, Ханс, бери меня за ноги, как тогда.

Удерживаемый сильными руками лесоруба, Финн свесился за парапет.

Жители сыпали восхищенными восклицаниями, глядя, как Ханс, краснея и напрягая мышцы, опускает друга к скале, что намного превышала все соседние горы.

И вот свисающий Финн вытянул руки книзу, туда, где не было на сей раз Стража, а была лишь мрачная бездна с острыми утесами.

— Все смотрят вниз? — спросила Хельке. — Отлично. А теперь я прошу всех вас посмотреть вверх. Что это я вижу там? Орла? Или это крылатый человек? Кто-нибудь сможет мне ответить?

Жители Деревни, все как один, задрали головы.

— Ханс, давай, — шепнула Хельке.

Лесоруб заморгал, ему понадобилась секунда-другая, чтобы перевести взгляд с неба, куда он тоже уставился, на Хельке.

— Действуй! — скомандовала она.

Ханс жутко скривился и разжал пальцы. Финн улетел вниз с долгим воплем.

— О боже! — вскричала Хельке. — Должно быть, у Ханса онемели руки. Что случилось, Ханс?

— Да вот это самое и случилось, — ответил здоровяк. — Руки у меня онемели. Не удержал я нашего дорогого Финна, нет его больше с нами.

Деревенские дружно зарыдали, принялись рвать на себе одежду.

— Однако, на наше счастье, — сказала им Хельке, — здесь есть Гарри. Еще вчера он был чужаком, но теперь все мы его знаем, это хороший человек, и, если Дама согласится, он займет место Финна, станет нашим сапожником, и все пойдет по-прежнему.

Предложение вызвало бурю восторга, и жители пустились в пляс, чем изрядно шокировали Гарри.

— Это и есть твой план? — шепотом спросил он Хельке.

— Да! А что, разве плохо вышло?

Гарри не знал, смеяться ему или плакать. Поэтому он лишь проговорил:

— Ну, если здесь такие фокусы в диковинку… может, никто и не заподозрит…

— А кто может заподозрить? Да и с чего бы?

Гарри промолчал. Но он понял: эти люди привыкли верить друг другу на слово, ни с того ни с сего искать тайные мотивы в чужих поступках они не станут. Требуется время, чтобы в их душах поселился червь сомнения, чтобы недоверчивость стала нормой.

Но что подумает о случившемся Дама?

Услышав на другой день, что она желает встретиться, Гарри явился немедленно. Он ожидал худшего, но вскоре понял, что расспросов о смерти Финна не будет.

— Как тебе известно, в Деревне произошло несчастье. Мы потеряли Финна, сапожника. Желаешь ли занять его место?

— О да, желаю всей душой.

— Быть по сему.

Так Гарри стал новым сапожником в Деревне, и очень скоро тамошняя жизнь вернулась в прежнюю колею.

Но ненадолго — пока Хельке не заявила, что хочет выйти замуж за Гарри.

Браки жителям Деревни доселе были неведомы, как и недоверие, и любовь, и смерть.

— Очередное новшество? — спросила Дама.

— Институт брака — дело благородное, — ответила Хельке. — Поскольку я влюблена в Гарри, необходимо создать семью.

— Интересно, что будет дальше, — вздохнула Дама.

— Даже вообразить не могу, — сказала Хельке.

— Зато я могу. И содрогаюсь, когда это делаю. Сколько себя помню, я в меру своих способностей оберегала Деревню. Но даже мне не по силам предотвратить приход новизны — до сих пор удавалось лишь отсрочить его. У нас еще не было свадеб, но они не запрещены, и я знаю, как надо их справлять.

Так что Гарри с Хельке поженились и отпраздновали это событие на славу.

И снова жизнь в Деревне потекла по-прежнему. Ну, не совсем по-прежнему. Кое-что изменилось до неузнаваемости. Например, вышивальщица и лесоруб теперь много времени проводили вдвоем, и не только днем, но и ночью. Их не смущало, что подумают люди. Да и кому было думать, кроме Гарри? Остальные жители Деревни не успели так сильно эволюционировать по части подозрительности.

Но в других отношениях жизнь основательно усложнилась. Вскоре к Даме явилась делегация, и возглавлявший ее селянин заявил:

— Мы хотим открыть торговлю с внешним миром.

— Но зачем это вам? — удивилась Дама.

— Чтобы служить новому принципу.

— О каком принципе речь?

— О стремлении получать выгоду, Дама.

— Гм… И когда же это стремление успело здесь появиться?

— Оно пришло вместе с Гарри и дало о себе знать вскоре после смерти, любви и женитьбы. Нам оно весьма по нраву, поскольку подразумевает владение многими вещами.

— Конечно, я бы вам не советовала, — вздохнула Дама, — но если настаиваете…

— Настаиваем, при всем уважении к вам.

— Я подумаю, — пообещала Дама.

И Гарри понял, что вскоре она уступит. И будет все больше и больше новшеств. Он принял участие, пусть и самое пассивное, в затее Хельке, а значит, на нем лежит вина за перемены, как и на его жене. Выигран миг безопасности, но из жизни ушло очарование, которое делало ее, эту жизнь, стоящей.

В Деревне появились и другие чужеземцы. С позволения Дамы староста организовал короткие экскурсии для избранных гостей с Земли, как правило для богачей.

Очень скоро Гарри понял, что деревенские непременно наладят самые тесные связи с внешним миром. Вот уже построен горнолыжный подъемник, открылись лавки с сувенирными гномами и фарфоровыми статуэтками, очень похожими на Финна — его теперь чествовали как основателя Деревни.

«До чего же быстро тут все изменилось», — размышлял Гарри, сидя в тесной горнице, крутя в руках брошь Анны и слушая, как наверху, в спальне, хихикают Хельке и Ханс.

Но при всем при том он жив. Разве не это главное, разве не спасения ради он забрался сюда? Все остальное — пустяки по сравнению с этим…

Или не пустяки?

Гарри хмурился. Ему казалось, упущено нечто важное — вот мелькнуло перед глазами и пропало без следа. А он даже и не понял, что это было.

Он раздраженно потряс головой. В городе появились чужие. Неизвестно, что это за люди, какие мотивы ими движут. Тут уже небезопасно. Пора искать новое убежище.

Вот только где?

Доктор, способный помочь

Я шагаю по нью-йоркской улице. И вдруг, неизвестно с какой стати, оказываюсь на грязном проселке.

Впереди город, множество каменных — в том числе даже мраморных — домиков сгрудилось на склоне холма.

По дороге идет много людей. С виду крестьяне, одеты во что-то вроде халатов, распахнутых и приспущенных на плечах, потому что жарко. Хотя, кажется, уже вечереет. Люди все загорелые, кожа оливково-смуглая, в руках то ли посохи, то ли длинные дубины. Кое-кто гонит коз. Их меканье — самый громкий звук в окрестности.

И что ж мне делать?

Я схожу с дороги и усаживаюсь на валун пораскинуть мозгами. Честно говоря, мне страшно до дрожи. И что же такое со мной приключилось?

Только что я был на углу Вест-Энд-авеню и Девяносто шестой улицы. И вдруг стою на холмистой равнине и вижу явно древний город, россыпь каменных коробочек на склоне горы.

«Тото, мне кажется, мы больше не в Канзасе», — думаю я.

Правда, песика Тото со мной как раз и нет.

Я один-одинешенек, на мне овчинная безрукавка, вместо кроссовок «Найк» — кожаные сандалии. Из прежней одежды ничего не осталось, бумажника тоже нет, но на кожаном ремешке с шеи свисает кошель.

Открываю его и вижу несколько разнокалиберных, неправильной формы монет. Вроде на них греческие буквы.

Тут я решаю, что случайно проскочил через портал в прошлое.

Почему я, а не кто-то другой? Мысли так и скачут, и ничего толком не придумывается. Может, у меня уникальная группа крови, а мне про то и не сказали в больнице на Пятой авеню? Или особое устройство мозга? Да черт его знает, в общем.

И спросить-то некого. По дороге бредут типы, одетые вроде меня, кое-кто с ослом в поводу. Гонят коз.

Не помню точно, что же я делал перед тем, как случилась эта катавасия. Наверное, в метро спускался.

Само собой, у меня шок. Может, я и не понимаю сам, что говорю, но уж поверьте: не вру. Что вижу, то и описываю.

Я нахожусь в прошлом. И, что самое скверное, не пред ставляю себе, что тут можно сделать, чем себе помочь.

Представьте ситуацию: является к вам бог или демон и говорит: «Слушай, парень, мы дарим тебе в яви самую заветную мечту человечества — свободно путешествовать по далеким эпохам, по нашему расчудесному прошлому». А кто-то рангом пониже деловито прибавляет: «Мы обо всем позаботились: ты теперь владеешь местным языком, одет по тогдашней моде и имеешь горсть монеток, чтобы пропустить рюмочку-другую».

Как бы вы на такое отреагировали?

Раньше я бы рассыпался в благодарностях: вот же счастье привалило! Но то раньше. А теперь я вижу, что действительность нисколько не соответствует воображаемым картинкам.

Встаю, иду в город. Слышу за спиной крик:

— Эй, путешественник, подожди!

Я оборачиваюсь. Ко мне спешит запыхавшийся толстячок в овчинной безрукавке и сандалиях.

— Ты впервые здесь? — спрашивает он.

Я киваю.

— И направляешься в Коринф? — Он указывает на город впереди.

— Ну, допустим, и что? — спрашиваю я.

— Так ты же не отсюда.

— Да.

— Значит, тебе нужно место, чтобы переночевать.

— Гм… — мычу я.

— Ты уже нашел ночлег?

Я отрицательно качаю головой.

— Значит, сегодня твой счастливый день! Я помогу тебе!

Я, конечно, не сомневаюсь, что встретил на дороге мошенника, но очень хочется с кем-нибудь поговорить. Правда, говорить приходится мало, я в основном киваю на его тарахтение — что его нисколько не смущает. Он рассказывает про «Мистерии Гермеса», у которых имеются храмы по всей Греции. Все прилично, в рамках главной здешней религии, каковая состоит в почитании олимпийских богов и вождя их Зевса. Ведь Гермес — тоже обитатель Олимпа.

— Присоединиться к «Мистериям» стоит совсем недорого, — уверяет мой новый знакомец. — А взамен жрецы дадут тебе ночлег в любом храме страны.

По мне, это смахивает на рекламу членства в клубе «Элкс». Мол, вступи, и сможешь ночевать в любом приюте «Элкс» по всем Штатам. Просто мечта бродяги.

Я киваю.

— В Коринфе главный храм рядышком с рынком. Удобно для дел!

Я киваю снова. Похоже, эти «Мистерии» — клуб не из последних.

Как отделаться от агента «Мистерий», я не знаю, а он ковыляет рядом. К тому же мне и вправду требуется ночлег.

Пилас — так он себя назвал — приглашает на постоялый двор, обещает угостить миской чечевицы. Я соглашаюсь. Это заведение невысокого пошиба — наверное, древний эквивалент нашего кафе для водителей-дальнобойщиков. У Пиласа при себе снасть для еды. И я, заглянув в свой кошель, обнаруживаю деревянную ложку.

Все-таки здорово побывать в Древней Греции! Если бы я не нервничал так, размышляя о том, что меня ждет, обязательно расспросил бы о Платоне и Аристотеле. Выведал бы, как их найти. Но я не задаю таких вопросов, потому что не считаю себя туристом.

Пилас все трещит и трещит о выгодах членства в «Мистериях». Он находит для меня местечко в портике храма Гермеса.

Но плату взять не успевает — я исчезаю до его пробуждения. Не убегаю, как несостоятельный должник. Просто я просыпаюсь уже в другом месте.

В городе, выстроенном из дерева и камня, с широкими мощеными улицами. На площади впереди виднеется церковь в византийском стиле.

На мне балахон из грубой материи вроде халата, на ногах какие-то лыковые корзинки.

Вокруг много народу. На площади толчея. Большинство мужчин бородатые, многие в меховых шапках. Небо над головой серое, ветер ледяной.

Большого ума не надо, чтобы понять: я в России. Люди вокруг говорят на языке, похожем на русский. Я его понимаю. Кажется, я только его и понимаю сейчас — как вчера понимал греческий.

Точно, я попал в Россию. И не в сегодняшнюю — машин не видно. Только лошади и повозки.

Так, нужно держаться потише, не привлекать к себе внимания. Лучше найти самый дешевый постоялый двор, купить миску борща с ломтем хлеба и дотянуть до ночи — а завтра, глядишь, окажусь где-нибудь еще.

Кто бы — или что бы — меня ни бросал по временам, он это сделал уже дважды. Есть надежда, что сделает и в третий раз.

Увы, я слишком сильно задумался о том, чтобы избежать неприятностей, — и сам напросился. Не заметив, шагаю прямо наперерез конному офицеру.

Шарахаюсь в сторону — и лошадь шарахается в ту же. Я точно угодил бы под копыта, если бы офицер не осадил кобылу.

Военный спешивается, подходит и глядит свирепо:

— Ослеп? Чего прешь под лошадь?

Я, понурившись, бормочу извинения.

— Такой растяпа долго в Петербурге не протянет! Откуда ты?

— Из Одессы, — мямлю первое пришедшее на ум название.

— Откуда? Что-то выговор не похож. А ну, подорожную и паспорт сюда!

Сердце мое уходит в пятки. Офицер такой роскошный и грозный. Молодой еще — чуть за тридцать. Форма в облипку, все синее, красное, шитье золотое. Усы черные к подбородку свисают.

— Ну? — говорит он угрожающе.

Я гляжу в свою суму. Бумаг там нет, только пригоршня копеек. Как раз на обед и ночлег — если бы не рассеянность.

Надо импровизировать.

— Украли у меня, — лепечу растерянно. — Я на постоялом дворе был, вот и стибрили…

Глаза у офицера голубые и безжалостные.

— Нет бумаг?

— Никак нет, ваше благородие! Я ж работу пришел искать. Я и мухи не обижу…

Мои заверения в безобидности только усугубляют подозрения.

— Мухи он не обидит, надо же, — хмыкает офицер. Затем прикрикивает на кобылу, не желающую спокойно стоять: — Сонька, цыц! — А для меня добавляет: — Сейчас с тобой разберутся как следует.

Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Офицер осматривается. Из толпы выступает длинный тощий человек в черной шинели:

— Господин капитан, позвольте осведомиться, в чем дело?

— У этого субъекта бумаг нет. Говорит, из Одессы — а выговор не тот. Одет как нищий крестьянин, а не похож.

— В самом деле? — удивляется тощий и машет рукой.

Ко мне подступают двое в черных шинелях. Толпа тут же теряет интерес и быстро расходится.

А я оказываюсь в знаменитой петербургской тюрьме, в Петропавловской крепости.

Черношинельники ведут меня сквозь несколько ворот. Из угрюмого разговора конвоиров я понимаю, что направляюсь к Трубецкому бастиону, выходящему на Неву. Меня радуют известием, что там сидел Бакунин, а до него — Кропоткин.

Я спрашиваю, за что меня арестовали, но не получаю ответа. Человек в шинели лишь ворчит, что со временем я узнаю.

Охранник отпирает железную дверь, впускает нас в коридор. Там ряды дверей по обеим сторонам, рядом печки, обогревающие камеры.

Меня запихивают в камеру, и я оказываюсь один в просторной комнате, футов десять на пятнадцать, жарко натопленной. Свет льется сквозь забранное железной решеткой окошко, похожее на тоннель в толстенной крепостной стене. Футах в двадцати за ним — другая стена. Над ней серое небо Петербурга.

Я присаживаюсь на койку, полный отчаяния. Похоже, офицер счел меня подрывным элементом. Кто бы ни хозяйничал в России, такое подозрение не предвещает ничего хорошего.

Час с небольшим спустя бородатый охранник, одетый в мешковатый темный мундир, приносит мне чернильницу, бумагу и перо и советует написать чистосердечное признание, если я надеюсь на милость властей.

Что писать, я не знаю. Правда бы смотрелась невероятней, чем похождения барона Мюнхаузена. Конечно, от меня ждут признаний в политических злодействах. Но я ничего не знаю о политике того периода. Наверное, еще не было Первой мировой войны. И никто не поверит, что я верный слуга царю.

В совершеннейшем отчаянии я ложусь на железную койку. И вопреки удушающей жаре засыпаю. А просыпаюсь совсем в другом месте.

Интересно, что никакого особого ощущения я в момент переноса не испытал. Вот я лежу в каземате Петропавловской крепости, в России, скорее всего, где-то на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков — и вот стою на городской улице, а рядом несутся автомобили.

Автомобили!

Я снова в современности.

Голова идет кругом от внезапной смены обстановки, перед глазами все плывет. Я опираюсь о стену дома, чтобы не упасть.

Наверное, коп стоял неподалеку и за мной наблюдал. Увидел, что мне нехорошо, подошел и спросил:

— Эй, приятель, ты в порядке?

— Да, в порядке. Но только…

— Что «только»?

Вроде не злой. Сочувствующий коп. Само собой, я хочу узнать только одно. Это ведь вполне естественное, совершенно логичное желание. И недолго думая выпаливаю:

— А который сейчас год?

Понимаете, знать, в каком ты времени, куда важнее, чем знать, в каком ты месте. Если определить эпоху, считайте, полдела сделано. Уже понятно, как реагировать.

Но такой вопрос обязательно покажется странным.

Коп не отвечает и расспрашивает меня сам. Где живу, я не могу ответить, как и объяснить, кто я такой. В карманах моего костюмчика из жатого ситца обнаруживается пятидолларовая купюра — и ничего больше.

— Так откуда же вы явились? — спрашивает коп с неприкрытым подозрением.

— Последняя моя остановка была в Санкт-Петербурге.

— Санкт-Петербург, Флорида?

— Санкт-Петербург, Россия. И насколько я могу судить, вблизи года одна тысяча девятисотого от Рождества Христова. Но я не историк, так что за точность не поручусь.

Он свирепо пялится на меня. Наверное, не стоило говорить про Россию. Я же не пытался на него впечатление произвести, честное слово. Я сочувствия искал, помощи. Это ведь не преступление, правда? Но коп сделался совсем уж подозрительным. Требует удостоверение личности или права — а у меня нет ничего. Думаю, полицейский посчитал меня психом.

— Откуда ты родом? — вопрошает он.

— Не знаю. Хотя постойте, знаю. Из Нью-Йорка. Из города, похожего на этот.

— Пойдешь со мной, — заключает он. — Я знаю хорошее место, где ты сможешь с комфортом провести ночь. И не одну. Говоришь, в последний раз останавливался в Санкт-Петербурге, в России? Уверен, здесь тебе понравится больше.

Он ведет меня — практически силой — через несколько кварталов к большому серому зданию, похожему на больницу. Клерк в приемном покое делает запись о моем прибытии. Несколько медиков прикатывают кресло на колесиках, пристегивают меня ремнями и везут по коридору. Я оказываюсь в комнате с кроватью, двумя стульями и конторкой. Там меня отстегивают и просят сесть на стул.

Я встаю, подхожу к двери и дергаю за ручку.

Заперто.

Сажусь и велю себе успокоиться. Ведь правда, как бы они ни старались меня тут запереть, наверняка я очень скоро окажусь в другом месте? Судя по уже происходившему, это через день или два. Если ничего не изменится, я ночью перенесусь в иное время и встречусь с новыми бедами.

Час уходит за часом. Я и вздремнул уже, сидя на стуле. Внезапно дверь отворяется, я вижу высокого мужчину чуть за сорок, с темными курчавыми волосами, в длинном белом халате. На шее болтается стетоскоп, под мышкой блокнот для записей с металлическим кантом. На груди пластиковый жетон с надписью: «Др. Ирвин Шварц, доктор медицины и философии».

— Доброе утро! — говорит он. — В вашей истории, кажется, забыли проставить имя.

— Я Джонатан Вайс.

— Мистер Вайс, как настроение?

— Меня же заперли тут!

— Да, конечно. Но могу я поинтересоваться вашим… гм… самочувствием?

— Я нормально дышу, живу и могу думать. Но, честно говоря, я весь не тут.

К блокноту прикреплена шариковая ручка. Доктор хватает ее, записывает, смотрит на меня пытливо, задумчиво.

— Какое любопытное выражение: «весь не тут». Вас не затруднит пояснить?

Я смотрю на него — тоже пытливо. Лицо угловатое, честное. Ухоженная темная бородка. Симпатичный, деликатный, интеллигентный. Может, рассказать ему?

— Сегодня у меня трудный день, — решаюсь я.

— Вот как? — Он делает пометку в блокноте. — И что же это за трудности?

— Я только сейчас прибыл в город.

— На поезде? На самолете?

— Ничего подобного. Я просто появился. Проще говоря, недавно я открываю глаза и вижу, что очутился в незнакомом месте, в вашем городе. Меня допросил полицейский и, должно быть, решил, что я веду себя странно. Потому и привел сюда.

— Хорошо, я позволю себе пару прямых вопросов. Скажите, вы просто открыли глаза и обнаружили себя здесь? Где же вы были вчера вечером?

— Думаю, в Петербурге, в России, на стыке девятнадцатого и двадцатого столетий. А до того — в Древней Греции, близ трехсотого года до нашей эры. Хотя не уверен, я не специалист в этих делах. Греческие буквы едва различаю. Думаю, я побывал в постгомеровской Греции, но точно в доплатоновской.

— Древняя Греция, говорите… А откуда вы про нее узнали? Кино посмотрели или в книжке вычитали?

— Да вовсе нет! Я же рассказываю о том, что со мной на самом деле произошло!

Звенит звонок, на стене зажигается зеленая лампа. Доктор Шварц захлопывает блокнот:

— К сожалению, у меня срочные дела. Хотелось бы немного позже поговорить с вами еще. Надеюсь, вы не против? Возможно, я способен помочь с объяснением вашего удивительного случая.

Я пожимаю плечами:

— Конечно. Похоже, я тут надолго.

— До скорого. — И доктор Шварц удаляется.

Честное слово, я нечасто рассказываю людям, что со мной произошло на самом деле. Они думают, что я сумасшедший, и торопятся посадить под замок.

Конечно, я всего лишь человек, притом не слишком образованный. Не могу доказать, что на самом деле был там и сям, не могу предоставить историкам детали, — мол, вот так оно обстояло в Вавилоне, Риме или халдейском Уре. Но почему-то я всегда наблюдаю достопримечательности, а не обычные, ничем не выдающиеся места.

Честно говоря, меня сильно тревожит, почему я постоянно оказываюсь именно в знаменитых краях. Меня заносит в Рим, а не в Пизу, в Лондон, а не в Бирмингем, в Нью-Йорк, а не на Белые равнины. Почему? Ведь на земле всегда было гораздо больше темных медвежьих дыр, чем популярных городов и пейзажей. Отчего же меня непременно бросает в исторически известные места? Может, я их сам как-то выбираю? Или здесь другие принципы работают? Да, рассуждать можно сколько угодно — наверняка все равно не узнаешь.

Когда доктор Шварц возвращается, я рассказываю ему об этом.

— Прямого и простого ответа я не дам, — говорит он. — Алгоритм перемещений неочевиден. Но я могу сказать кое-что о причине ваших неприятностей. Пространственно-временная дислокация, получившая название «синдром Дженкинса — Штайнера», сейчас у всех на слуху, чему немало способствовала публикация весьма авторитетной работы Дженкинса и Штайнера о дислокации. Однако это явление редкое, и обычно его принимают за расстройства психики другого рода. Синдром многократно упомянут в литературе. Каспар Хаузер, дикий мальчик из Аверона, британский дипломат Бенджамин Батерст… «Семь отроков эфесских» были бы отличным ранним примером, но, увы, их история сугубо легендарна, и в наш список ее включать нельзя. Забавен случай так называемого человека с Марса, бродившего по улицам Москвы в начале двадцатого столетия. О нем писали в газетах, даже фотографировали. Человека с Марса посчитали мошенником, грубой фальшивкой, но время показало: то был действительный, прекрасно документированный случай появления человека — а вернее, гуманоидного существа, — страдающего от так называемого чужеродного синдрома Дженкинса — Штайнера, разновидность «А». Я мог бы долго рассказывать о прецедентах, но, возможно, вы предпочтете сами просмотреть наши материалы.

— Обязательно! — заверяю я. — Но, скажите, есть ли способ излечиться от синдрома Дженкинса — Штайнера? Хоть мой случай, безусловно, очень интересный, я уже сыт по горло. Устал болтаться по странам и столетиям, редко оставаясь на одном месте дольше чем на день. Устал не иметь друзей, жены, семьи, работы, доходов, даже увлечений. Я буквально ничего не могу!

— Вы хотите избавиться от синдрома Дженкинса — Штайнера?

— Всем сердцем!

— Какая ирония. Иные люди отдали бы что угодно за такие возможности. Путешествие во времени — старейшая мечта человечества. Но если вы в самом деле готовы…

— Да!!!

— Тогда позволю себе вас обнадежить. Ваш случай вполне излечим. Нынешний прогресс в темпорально-гуманитарной инженерии поистине удивителен. И если вы тверды в своем решении…

— Я тверд!!!

Договорить доктор Шварц не успевает. Дверь с грохотом распахнулась, вбегают двое смуглых мужчин в белых шортах и теннисках, за ними медсестра, тоже в белом.

— Вот он! — кричит медсестра.

Смуглые медбратья подступают, и я сжимаюсь. Но хватают не меня, а доктора Шварца. Тот обмякает в их руках, словно тряпичная кукла.

— Мистер Лепски! — восклицает медсестра укоризненно. — Вы же обещали, что не будете так делать! Но украли блокнот и халат доктора Шварца и теперь выдаете себя за врача!

— Это я-то выдаю себя за врача?! — возмущенно кричит фальшивый Шварц. — Подождите, я еще пожалуюсь властям, как вы со мной обращаетесь! Там, откуда я прибыл, я светило медицины, у меня лицензия и практика! Сестра, этот человек страдает от синдрома Дженкинса — Штайнера, и я требую…

— Отведите его в блок «Б», — приказывает сестра, и санитары тащат прочь Шварца — или как его там.

— Сестра, пожалуйста! — молю я. — Мне необходимо поговорить с этим человеком. Он обладает знаниями, крайне важными для меня!

— Чем Лепски действительно обладает, так это умением пудрить людям мозги, — возражает медсестра. — Вы сможете с ним встретиться в общей комнате, в позволенное время, — если, конечно, он будет вести себя хорошо.

Я ждал встречи с нетерпением. Но, конечно же, встретиться с Лепски не успел.

Меня перебросило снова.

Жажда

Я жажду тебя, словно небо — от солнца щедрот.

Я жажду тебя, как волна — серебристой луны.

Так стали отточенной кожа оленья ждет,

И души пропащие жажды спасенья полны.

Дженис Иен. Жажда [399]

Я сидела в лохани у окна. Жаркий летний день тянулся медленно, казалось, ему не будет конца. Под окном в маленьком палисаднике увядали цветы. В полумраке гостиной паук оплетал паутиной угол, двигаясь едва заметно. От жары клонило в сон, вода в жестяной лохани давно потеряла свою прохладу.

На поле возле дома ребята играли с мячом. Как только сил хватает в этакую жару! Однако мне тоже захотелось поиграть.

Высунувшись из окна, я крикнула:

— Бросайте мне мяч!

Конечно же, никто и ухом не повел. Правильно, кому нужна толстая русалка. Им ведь невдомек, что в океане без жировой прослойки никак не обойтись, до того там холодно. Во всяком случае, так говорят. В жизни не видала океана, и боюсь, никогда не увижу. Он далеко отсюда — миль сто, а то и больше к востоку. Реки и той не видела. Вообще не видела ничего, кроме пыльного захолустного городка Пайни-Бьют в Северной Каролине. Здесь поблизости есть речушка, но Мэг меня туда не берет, всякий раз под благовидным предлогом отказывает. Думаю, она меня по-своему любит, потому и не хочет отпускать.

В этом городке русалкой быть несладко. Нет даже бассейна, чтобы потренироваться, хотя мне говорили, что я способная.

В те дни я только и мечтала, что об океане. А еще о том, чтобы сбежать отсюда, добраться до моря и там разыскать таких, как я.

Случись мне пожаловаться на тяжкую русалочью долю, Мэг, мачеха, неизменно отвечала, что нужно терпеть и благодарить Господа за его благодеяния. Не знаю, чем Он меня облагодетельствовал, кроме жабр и хвоста, от которых на суше никакого толку. Но Мэг говорит, что таков Божественный замысел, мол, придет время, и его суть откроется.

Раньше Мэг работала в Вудс-Холе, в океанографическом институте, пока огненные смерчи шестьдесят второго года не вынудили ее возвратиться на родину в Северную Каролину. Здесь она ударилась в религию, и даже череда новых катастроф, обрушившихся на страну, не поколебала ее убеждений.

Когда-то давным-давно она свято верила, что наука спасет человечество, но теперь возлагала надежды целиком и полностью на Всевышнего.

Душевной Мэг не назовешь, но иногда она была добрая. Однажды рассказала, как во времена незапамятные люди завидовали русалкам. По мне, завидовать тут нечему, и уж точно не в Пайни-Бьюте, а других мест я не знаю.

Все думаю, почему Эллисон и Грег, мои настоящие родители, позволили ученым сотворить со мной такое. Это ведь жестоко! Наверное, сказали: «Валяйте, сделайте из нее русалку, они сейчас в моде». Потом в Новой Англии разразилась эпидемия оспы, и они умерли, оставив меня на попечении Мэг, которая вместе с Лэсом переехала в этот тоскливый городишко вдали от моря.

Как оказалось, тот жаркий летний полдень, когда я смотрела футбол, ознаменовал новую катастрофу.

Вскоре пошел дождь. Сильный, с громом и молнией. Лил весь день, всю ночь и еще двое суток кряду. Настоящий летний ураган. Зародился он, похоже, в южных широтах, затем покрутился над Саргассовым морем, разошелся как следует и двинулся к побережью, на сушу, постепенно добравшись и до Пайни-Бьюта.

Все ринулись укреплять дамбы, защищавшие нашу низину. Тогда-то и случилась беда.

Меня оставили дома одну. Конечно, какой прок от русалки? Внезапно грянул выстрел. Потом дверь распахнулась, и в комнату ввалилась компания мужчин. Человек пять-шесть, неместные. Зловещей наружности, небритые, одежда в лохмотьях. Чужаки ворвались с винтовками, стряхивая воду с длинных сальных волос. Заметив меня, сгрудились вокруг.

— Так, и кто у нас тут? — ухмыльнулся один.

Другой заглянул в лохань:

— Глянь, у нее рыбий хвост. Будь я проклят, да это же русалка!

Они обменялись непонятными шутками, потом кто-то спросил:

— И чего с ней делать?

— Отвезем в Роли и продадим!

— Много за нее не выручишь. Уродцев сейчас полно кругом.

— Она же наполовину рыба! Вываляем в муке и зажарим.

— Лучше заберем с собой. Всадникам Дэвиса пора поразвлечься.

Я плакала, умоляла, но бандиты со смехом и непонятными шутками вытащили меня из лохани. Снаружи их поджидали другие, верхом на лошадях. Меня всучили од ному из конных.

— Кто это? — спросил бородач постарше, в надвинутой на лицо шляпе.

Штанина его комбинезона насквозь пропиталась кровью.

— Русалка, кэп!

— На кой черт она нам?

— Ребята хотят порезвиться. На следующем привале и начнем.

Вожак нахмурился:

— Совсем сдурели? За нами охотится половина национальной гвардии, а вам лишь бы девки.

— Мы же люди, кэп, потребности имеем. Да и потом, кто станет нас искать в такой дождь?

Кэп, судя по виду, был человеком серьезным. Казалось, он вот-вот велит подручным меня отпустить, но, верно, решил не портить отношения, тем более что был ранен в ногу. Любитель поразвлечься не собирался сдавать позиций и в случае отказа запросто мог учинить драку.

— Еду раздобыли? — изрек наконец главарь.

— Мешок кукурузы и пару цыплят, больше ничего, — откликнулся кто-то.

— Тогда по коням.

Меня перебросили через седло, точно мешок с зерном, и всадники помчались галопом. Я не знала, что со мной хотят сделать, но готовилась к худшему. Отряд несся под проливным дождем, от тряски меня вырвало. Мимо мелькали пологие лесистые холмы и долины. Потом дождь перестал, к полудню выглянуло солнце.

Завидев ручей, главарь по имени Дэн вскинул руку. Всадники разом натянули поводья, спешились и занялись обустройством лагеря. Меня опоясали веревкой, а другой конец привязали к дереву. Мужчины пребывали в прекрасном расположении духа, даже Дэн, невзирая на рану, которая хоть и тяготила при ходьбе, но скакать верхом не мешала. По кругу пошла бутыль — не иначе с виски. Предложили и мне, но я отказалась.

Мои похитители быстро захмелели. Вскоре все разговоры свелись к еде. У бандитов с утра не было во рту ни крошки. В Пайни-Бьюте добычей они почти не разжились. Вдобавок днем раньше застрелили их товарища по кличке Отис, а Дэна ранили.

Внезапно Дэн сказал:

— Сейчас бы жареной рыбки!

Сообщники хором загалдели про рыбалку, наперебой хвастаясь своим умением. Вот только крючков ни у кого не нашлось, растеряли в дороге.

Все тут же поскучнели, задумались, а Дэн бросил:

— На кой нам крючки! У нас ведь есть русалка, пусть она и ловит.

Тут все глаза уставились на меня. Я собиралась сказать, что в жизни не ловила рыбу, но Дэн хитро подмигнул мне и продолжал:

— Уважишь нас, дорогуша?

Не знаю почему, но я ему сразу поверила. Может, из-за раны, не знаю. Просто нутром чуяла, что он на моей стороне, поэтому кивнула:

— Мне не привыкать.

Один бандит, кажется его звали Джейк, с сомнением покачал головой:

— Чепуха какая! Станет она по своей воле таскать нам рыбу!

— Выбора-то нет, — хмыкнул Дэн, вынув моток веревки. — Рыбачка будет у нас на крючке. Станет дурить — вытащим и отшлепаем. Джейк, лично займешься.

Тот на минуту задумался, потом кивнул:

— Неплохая мысль. Не поем рыбки, так отшлепаю русалку. И не только отшлепаю.

Мужчины снова загалдели, наперебой перечисляя варианты этого «не только». Подмигнув снова, Дэн туго затянул узел на моей талии.

— Теперь никуда не денется, — ухмыльнулся он и, схватив меня за руку, поволок к ручью. — Ты уж постарайся, девочка, иначе худо будет. — И столкнул с берега, украдкой сунув мне в руку какой-то предмет.

Лишь в воде я поняла, что это нож.

— За работу, крошка! — скомандовал Дэн и стал травить веревку.

Я нырнула, ощущая настоящее блаженство. Нож был тупой и не резал, но, орудуя его концом, мне удалось развязать узел. Освободившись, я поплыла по течению, понимая, что рано или поздно оно приведет к морю.

Следующие несколько часов, опасаясь погони, я плыла и плыла без остановки, держась у самого дна. Не знаю, почему Дэн дал мне нож. Наверное, у него была жена или сестра, а может, и дочка, которую он искренне любил когда-то, прежде чем мир сошел с ума.

Ручей вынес меня к реке, и я поплыла дальше, потому что все реки текут к морю.

Плыть в глубоких водах широкой реки было легко. Должно быть, как обычному человеку — ходить по ровной дороге. Только мне еще и течение помогало: направляло и держало на плаву, когда я уставала.

Проголодавшись, я поймала рыбу и съела, оставив лишь голову и хребет. Вкуснятина! Поймала еще одну и на елась до отвала.

После я лениво плыла по течению, почти не шевелясь и лишь изредка возвращаясь к середине реки. Страх оставил меня. Встреча с бандитами теперь походила на полузабытый кошмар. Даже Пайни-Бьют постепенно стирался из памяти.

Зато пробудились давние мысли и воспоминания. Например, сон, который я видела много лет назад, когда еще жила с Эллисон, своей родной мамой. В том сне она будто бы родила мне братика. Он лежал в белой колыбельке, такой крохотный, как птенчик. Да это и был птенчик с серовато-коричневыми крылышками и человеческим лицом.

Братик что-то прочирикал, но слов было не разобрать.

— Не понимаю, — вздохнула я.

Он снова зачирикал и выбрался из колыбели. Наверное, хотел сказать: «До встречи, Лина». Потом расправил крылья и улетел.

С тоской я глядела ему вслед. Такой славный, такой хорошенький. Жаль, что улетел. Мы ведь могли подружиться.

Много позже я рассказала свой сон Мэг и спросила, правда ли у меня есть братик.

Мэг ответила с присущей ей серьезностью:

— Никакого братика, тем более птенчика, у тебя нет. Ни я, ни Эллисон его не рожали.

— Он есть, есть! — не унималась я. — Такой малыш с перьями и крыльями. Я видела его во сне!

Мэг помотала головой:

— Это всего лишь сон.

— Он птенчик, крохотный такой птенчик.

— Чепуха, — отрезала Мэг, закрывая тему раз и навсегда.

Помню, я рассказала сон еще кому-то, кажется, ученому — тучному дядьке с широким унылым лицом и редеющей седой шевелюрой.

— Нет, милая, — ответил он, — власти бы не позволили подобный эксперимент. Никто в здравом уме на него не решится. Такая черепная коробка, как у ребенка из твоего сна, не вместит мозг с аналитической функцией. Для мелкого животного еще куда ни шло, но не для человека. Это всего лишь сон, Лина. Никакого братика не существует.

Хотелось спросить, большие ли мозги нужны человеку для счастья, но солидный вид ученого меня отпугнул.

Река расширялась, по бокам темнел пологий берег. Солнце почти скрылось за горизонтом, становилось прохладно.

Наверное, я обмолвилась про счастье, ибо во сне зазвучал мужской голос:

— Счастье — это еще не все. Людям нужно умение приспосабливаться к переменам, творящимся в мире. Наши ученые разрабатывают несколько альтернативных вариантов человеческой расы. И тут нельзя ошибиться с выбором, иначе мы окажемся в эволюционном тупике. Когда мир рушится, никто не станет тратить силы на заведомо провальные эксперименты вроде твоего братика с крылышками.

— Лучше создавать людей-рыб?

— Пару лет назад считалось, что да. Океаны занимают семь десятых площади Земли. Гигантское и практически неосвоенное пространство. Плюс, в отличие от далеких планет, вполне пригодное для жизни.

— Где же тогда другие русалки?

Ученый пожал плечами:

— Где-то, наверное, есть. Подводный эксперимент приостановили несколько лет назад, отозвали финансирование. Власти решили, что новый вид не отвечает нужным параметрам. Видишь ли, жить в океане чересчур просто. Ни забот, ни хлопот, только плавай себе, лови рыбу, нет нужды работать на благо цивилизации. Слишком попахивает романтическим идеализмом. Не удивлюсь, если тебя создали в числе последних. С точки зрения будущего человечества перспективы у вас, русалок, в лучшем случае мизерные.

Я чувствовала, что он заблуждается, но не нашла чем возразить.

Вдруг в ушах раздался другой, очень знакомый голос:

— В принципе вполне возможно, но лишь при условии выхода нанотехнологий на более высокий уровень.

Говорил мистер Слейтер, учитель естествознания в школе Пайни-Бьюта. Он бредил нанотехнологиями, миниатюризацией и страстно мечтал вывести мини-расу. Габариты моего братика пришлись бы ему по вкусу.

— Главное, уменьшая количество, не потерять в качестве, — частенько объяснял он классу. — Только представьте масштаб выгоды! Вместе с ростом сократятся и потребности, тогда земных ресурсов хватит на века. Замысел предельно прост. Берем нанофабрику, производящую точную копию себя самой. Настраиваем систему так, чтобы каждое новое поколение размерами уступало предыдущему. Подключаем знания о геноме человека и получаем фабрику по производству мини-людей! А там рукой подать до микроминиатюризации. Теоретически никаких ограничений, кроме разве что размера белковой молекулы или даже атома.

— Но разве мини-человек сможет уберечься от опасности? — спросил кто-то.

Учитель пожал плечами:

— Насекомые же справляются, и куда успешней нас, а бактерии и вовсе совершенство.

— Но не бактерии творят историю! — возразили ему.

— Бактерии сами себе история! — взвился Слейтер. — Зачем им ее творить?

Конечно, он был чокнутым. И, увы, единственным естественником в Пайни-Бьюте.

За безмятежным плаванием и грезами я не сразу заметила, что река мельчает. Может, во сне меня вынесло к притоку? Берега тоже мелели. Вскоре глубина сделалась не больше фута, и вода все убывала. И вот я уже барахтаюсь в тине. На середине реки вода еще оставалась, но плыть было невозможно.

Я упорно двигалась вперед, извиваясь и подпрыгивая на хвосте. Дальше по реке показались острова с растущими кое-где деревьями. На одном островке виднелась блестящая точка. Я всматривалась и так и этак, но разглядеть не могла. А вдруг бандиты? Нет, вряд ли. Островок совсем крохотный.

Собравшись с духом, я решила разведать что и как и снова запрыгала по илу.

В глаза первым делом бросилось поваленное дерево, а под ним нечто блестящее и металлическое. Так я познакомилась с пауком. Его туловище размером со спущенный футбольный мяч сияло и переливалось на солнце. Из туловища торчали три-четыре пары металлических ног и глазные стебельки, увенчанные блестящими черными бусинками.

— Здравствуйте, господин паук, — поздоровалась я.

Глазные стебельки задергались.

— По виду вы обычная человеческая особь, — произнес паук, — только с хвостом и жабрами. Судя по половым признакам, особь женская, хвост же появился в результате генной модификации. Верно?

— Да, господин паук.

У нас завязалась беседа. Мне льстило, что паук говорит со мной не как с ребенком, а на равных, как одно разумное существо с другим.

— Что с вами стряслось, господин паук?

— Перебирался через реку, началась гроза, вот я и решил переждать на острове под деревом. К несчастью, в ствол ударила молния, и он обрушился прямо на меня. Вот уже сутки не могу сдвинуться с места. Вдобавок повреждена конечность. Она, конечно, срастется, когда я выберусь, но пока имеем что имеем.

— Позвольте вам помочь, — предложила я и, поднапрягшись, сумела чуть приподнять ствол и освободить пленника. — А теперь разрешите переправить вас на берег.

— Крайне любезно с вашей стороны, — откликнулся паук. — Ниже по реке у меня встреча с моим другом солнцеедом, а сломанная конечность…

— Ни слова больше, мне совсем не трудно, — перебила я. — Вдвоем веселее, и местность вы знаете. — Помявшись, я добавила: — Вы не слишком похожи на человека, господин паук.

— Не все люди созданы по образу и подобию homo sapiens. Я представляю новое поколение по-человечески думающих и чувствующих машин. Надеюсь, вы понимаете, как важна эмоциональная сторона, ибо как думать без чувств? Да и зачем?

— Получается, вы умеете думать и чувствовать?

— Да, причем самостоятельно. Раньше за подобных мне думали в центре управления, но с развитием миниатюризации эта надобность отпала.

— Так хотели ваши создатели?

— Сомневаюсь. Впрочем, не важно. Мало ли кто чего от меня хотел. Главное, я сам себя вполне устраиваю.

Мы двинулись вниз по реке. Паук указал место назначения — живописную полянку с растущими у воды кипарисами.

— Солнцеед может явиться в любой момент. Вчера при снилось, значит так и будет.

— Это что же, солнцеед вам пригрезился? И так можно обрести друга? — не поверила я.

— Самый надежный способ. Вам, Лина, сны, похоже, в новинку?

— Однажды приснился братик, маленький птенчик. Он пообещал, что мы скоро увидимся.

— Это случится, не сомневайтесь.

— Думаете, он существует?

— Я его не встречал, но если он вам приснился, значит существует наверняка. — Помолчав, он добавил: — Сами понимаете, настало время перемен.

Должно быть, я задремала.

— Это мой друг солнцеед, образец фотосинтетического человека, homo syntheticus, — прозвучали слова паука.

Я открыла глаза. Ростом пять футов, солнцеед смахивал на человека лишь издали. Его туловище, казалось, сплошь состояло из лиан и тыкв-горлянок; голову венчали блеклые побеги.

— Через них он поглощает солнечный свет, — пояснил Паук, — и перерабатывает его во все необходимое для жизни. Солнцеед не разговаривает, но может издавать некоторые звуки. Вот эти, например, означают, что вы ему нравитесь.

— Взаимно, — кивнула я.

На теле солнцееда в какой-то бессвязной последовательности загорались и гасли огоньки.

Паук словно прочел мои мысли.

— Да, он передает информацию световыми сигналами. Не азбукой Морзе. Этот язык мне пока не удалось расшифровать, да и нужды особой нет. Солнцеед вполне понятно говорит со мной во сне.

Паук рассказал, что питается солнцеед солнечным светом и дождем и начисто лишен аппетита в привычном смысле слова. Вся его еда на вкус одинакова, что неудивительно при такой диете. То же и с сексуальными потребностями, поскольку он саморазмножающийся.

— И много таких, как он? — спросила я.

— Солнцеед творит себе подобных почкованием, но официальное производство давно приостановлено. Власти сочли homo syntheticus чересчур инертным. Правильно, ему ведь не нужно зарабатывать на жизнь, а новому человеку такое не пристало.

— Но солнцееда не уничтожили!

— Его вышвырнули как отработанный материал. Посчитали мертвым и бросили на кучу мусора. Однако не так-то просто убить растение. Вдобавок зима выдалась теплая, с дождями, и солнцеед оправился. Я встретил его на городской свалке и привел сюда. Теперь он цветет и пахнет.

— Очень благородно с вашей стороны, господин паук.

— Люди нового образца должны помогать друг другу. Солнцеед обрел место в жизни и призвание.

— И в чем оно заключается?

— В духовной эволюции, кажется. Его плотские радости, если таковые вообще имеются, сведены к минимуму, что дает простор для любви и тяги к прекрасному.

— По мне, просто идеал человека, — сказала я.

— Но он вовсе не человек. Внешность здесь обманчива, это лишь дань антропоморфному сентиментализму его создателей. По сути, солнцеед самый диковинный из нас. Он не подчиняется желаниям в силу отсутствия таковых, не страдает вкусовыми пристрастиями, питаясь исключительно светом, а саморазмножение исключает тягу к сексу. Вдобавок солнцеед не обладает эстетическим чувством ввиду неспособности творить материальные объекты. Не можешь сотворить объект — значит не можешь вникнуть в его суть и полюбить.

— Что же тогда он любит?

— Мне кажется, его разум освобожден для мыслей высокоморального, этического и эстетического плана. Солнцеед любит саму игру жизни, обладая достаточной чувственностью, чтобы оценить вечное торжество этого процесса. В отличие от настоящих людей, эта игра для него не оканчивается смертью, ибо он во всех отношениях бессмертен, творя растения, которые суть продолжение его самого. Из человеческого в нем только любовь к игре. И эта игра сейчас требует, чтобы ты, русалочка, отправилась к морю и нашла своего суженого.

— Я и сама не прочь. А как же вы, господин паук?

— Во мне тоже мало человеческого. Мой организм принимает пищу, но не наслаждается ею. Половое влечение присутствует лишь в слабой форме, не даруя удовольствия от процесса. Металлическая и механическая природа моего тела отлучила меня от плотских тягот и утех.

Вскоре паук и солнцеед ушли, оставив меня в одиночестве.

Размышляя о словах паука, я все явственней понимала, что вступаю в пору чудес. Старые, отжившие свое формы жизни уступали место новым, вроде меня.

Я барахталась на мелководье, помогая себе хвостом, и вскоре выбилась из сил. Вокруг плавали нечистоты — верный признак близости человеческого жилища.

Захотелось передохнуть, подремать. Я закрыла глаза и увидела сон.

Снова снился братик.

— Сестричка, — чирикнул он, — прости, что являюсь только в грезах, по-другому пока не выходит, но я стараюсь, учусь. Тяжеловато, конечно. Удильщик снов говорит, что я самородок, поэтому надо учиться. Сестричка, берегись: впереди тебя подстерегают беды и преграды. Надеюсь упросить удильщика, чтобы помог тебе.

— Какие беды? Что за преграды? Кто такой удильщик снов?

Помедлив, братик произнес:

— Мне этого не объяснить, сестричка, но чем смогу, помогу. Главное, так и плыви, не сворачивай, а помощь придет.

Тут я проснулась, чувствуя себя одинокой, как никогда в жизни.

Я снова пробиралась вниз по реке, когда вдруг послышался громкий плеск и чей-то рассерженный голос. Нырнуть и спрятаться не удалось — слишком мелко. Ко мне на полном скаку приближался всадник, но, приглядевшись, я увидела, что человеческая голова растет прямо из конской шеи. Широкоскулое, заросшее щетиной лицо пылало злобой и мрачной одержимостью.

Решив, что это замаскированный под чудовище бандит, я закричала в отчаянии:

— Убирайся прочь, негодяй!

Человек-конь застыл на месте:

— Сейчас задам тебе за «негодяя»! А ну, встань! Хочу на тебя поглядеть.

Я выпрямилась на хвосте. Человек-конь опешил:

— Что за чудо-юдо!

— Я русалка. — Заметив в его взгляде недоумение, я пояснила: — Полудевушка-полурыба.

— Первый раз такое вижу.

— Взаимно, полумужчина-полуконь.

Он покачал головой и нахмурился, что ему абсолютно не шло. Такой красавчик, когда не корчит рожи.

— Да, я наполовину конь. Знаешь, кем меня считают люди?

— Кентавром? — робко предположила я.

— Ха, если бы! Паршивой клячей, не хочешь? — фыркнул тот. — И вдобавок секут, если медленно волочу плуг. Но это еще полбеды. Рассказать, что самое страшное?

— Конечно, — пролепетала я, не имея ни малейшего желания узнавать.

— Самое страшное — это когда тебя ведут на случку с кобылой! Можешь такое представить?

— С трудом, — призналась я.

— Просил их, приведите мне женщину-кентавра, а они — нет таких. Как так, спрашиваю. Если есть самец, то почему нет самки? А они: «На женскую особь Филу не хватило денег, кончились». Нет, ты представляешь?!

— Кошмар! — ахнула я, больше чтобы не злить собеседника, который явно ждал такой реакции. — Просто ужас!

— Ничего, теперь мы квиты. Спасибо винчестеру! — В одной руке он держал винтовку, на шее болтался патронташ. — Пора валить с реки — не моя стихия. Отправлюсь в горы. Кентавру там самое место. Прощай, рыбка.

Не люблю вспоминать остаток путешествия, но раз взялась, так и быть, расскажу до конца.

Река ширилась и мельчала. Никогда не думала, что вода может вот так кончиться, но увы. Глубина стала не больше дюйма. Дно покрывала грязь, песок и камни. В основном грязь. Вскоре она облепила меня с головы до хвоста: ни дать ни взять статуя русалки, на худой конец ее чучело.

Казалось, до моря рукой подать: грязь уступила песку и камням, вода снова прибывала и, пройдя через песчаный «фильтр», становилась чище, но не особо. Стараясь не дышать, я наконец поплыла обычным манером.

Внезапно река снова сузилась и превратилась в канал с бетонными стенами. Мощный поток подхватил меня и понес вперед. Чтобы не нахлебаться ядов, голову приходилось держать на поверхности, а еще беспрестанно уворачиваться от обломков древесины и мертвых тел.

Вдруг с берега донеслось:

— Эй, девушка-рыба!

Кричал тот самый кентавр. Я подплыла и остановилась в тридцати футах от него.

— Не бойся, не обижу, — ухмыльнулся он.

— Зачем ты вернулся?

— Предостеречь тебя.

— Насчет чего?

— Ты, рыбка, родилась под несчастливой звездой. Отсюда тебе в жизни не добраться до моря.

— Врешь! — в отчаянии выкрикнула я.

— Святая правда. Ты просто слишком молода, не помнишь о том, как сюда явились подводные монстры.

— Впервые слышу о таких.

Рассказанное кентавром я передаю своими словами, поскольку доподлинно все не запомнила, хотя просила повторить и разъяснить некоторые места.

Короче, пятнадцать лет назад в этих краях поселился страх. Ходили слухи о жутких подводных чудовищах, которые, выползая на берег, похищали мужчин и женщин, запасали их у себя в логове, как аллигаторы, а после сжирали. Когда слухи дошли до правительства, там, может, и не поверили, но решили подстраховаться, создав запретную зону. Побережье огородили колючей проволокой, заминировали и поставили сторожевые башни с автоматическими пушками, реагирующими на движение.

Но хуже всего, что ниже по течению возвели крепость, чтобы отстреливаться от чудовищ, а когда те так и не объявились, ее переоборудовали в водоочистительную станцию. Все, что приплывало по реке, тщательно перемалывалось, дезинфицировалось и стерилизовалось. Попасть в море можно было лишь таким путем.

— Спасибо, порадовал, — фыркнула я. — И ради этого ты свернул с намеченной дороги? Просто чтобы меня предупредить?

— Видишь ли, рыбка, могу предложить тебе иной путь. Забирайся ко мне на спину, и я отвезу тебя в безопасное место.

— Откуда такая доброта? — насторожилась я, начиная смутно догадываться о природе мужских намерений.

Было в этом кентавре что-то пугающее, заставляющее держать ухо востро.

— Просто подумал, нам стоит объединиться. Два бесприютных мутанта… Не бойся, рыбка, не обижу.

Предложение звучало заманчиво, хотя мне по-прежнему не нравился кентавр. В его помутившемся рассудке роилась масса темных мыслей. Но, похоже, в сложившейся ситуации выбирать не приходилось…

Вдруг мне вспомнился совет братика так и плыть, не сворачивать. Значит, надо продолжать путь, хоть и в одиночку, поэтому я крикнула:

— Нет, я поплыву дальше!

— Ну и черт с тобой, дура! — Развернувшись, кентавр ускакал прочь.

Я двигалась по узкому бурлящему каналу, зорко поглядывая по сторонам. Тушки животных и растения почти намертво закупорили реку, и плыть удавалось с трудом.

И вот впереди замаячила гигантская бетонная крепость. Река стремительно неслась к ее подножию и исчезала глубоко в недрах, оставляя после себя лишь шапку грязной пены.

Подплыв ближе, я различила в середине огромный стальной барабан, наполовину уходящий в воду. Его острые зубья хватали дрейфующие обломки, чтобы с шумом перемолоть.

Ужас сдавил мое сердце. Умирать, а тем более так, совсем не хотелось, но стальная пасть уже готовилась меня пожрать. Я отчаянно барахталась, а течение неумолимо несло меня вперед, на верную смерть.

Вдруг над головой вспыхнул свет. Прищурившись, я разглядела очертания крыльев, будто сотканных из солнца. Братик!

В грохоте и реве барабана говорить не было смысла, но в моих ушах отчетливо звучало:

— Держись, сестричка. Помощь на подходе. Отплыви чуть вправо.

Как ни странно, мне это удалось, хотя течение не ослабевало.

Внезапно сильная рука схватила меня за запястье. Моргнув, я различила очертания крупного, шесть-семь футов длиной, мускулистого тела — с хвостом, как у меня.

И снова вместо привычной речи в сознании зазвучал голос:

— Не бойся, русалочка, я тебя держу. Теперь поплыли, надо выбираться отсюда.

Мое тело словно налилось свинцом от усталости. Вяло работая хвостом, я все же добралась до правого берега.

— Канал очень узкий, — мысленно говорил мой спутник. — Лучше возьми меня за руку.

Мы заплыли в темный тоннель, о котором сказал — или подумал — незнакомец.

— Прижмись к стене.

Я повиновалась. Мы продвигались вперед, следуя изгибам русла, вырытого в обход барабана, должно быть, морскими волнами. Не помню, сколько это продолжалось, однако в конце концов мы очутились на свободе. Глотнув соленой воды, я с непривычки закашлялась, но скоро приноровилась.

Спутник помог мне выбраться на берег. Я лежала и набиралась сил.

— Я Ханс, — представился незнакомец. — Меня послал удильщик. Когда отдохнешь, отведу тебя в наш дом.

Все это случилось много лет назад. Мы с Хансом растим двух крошек-русалочек. Он приплыл сюда из Дании в поисках второй половинки и лучшей жизни и говорит, что разом обрел их во мне.

Однажды мне довелось побывать в холодных, страшных глубинах, где обитает удильщик, такой большой, неповоротливый и сонный. Долго я оставаться не могла, но с тех пор он шлет мне только добрые сны.

По-моему, Библия ошибается. Вначале было не Слово, а нечто большее. Слову предшествовал Сон, а за ним последовало все хорошее и плохое.

Мы, существа воды и воздуха, не сильны в производстве, но, если действительно возникает необходимость, можем сделать что угодно. Нет, мы не жаждем захватить землю. Это все выдумки сухопутных людей — больших и коварных хищников, наивно полагающих, будто бы у них есть на что позариться. Мы стараемся держаться подальше от них и поближе к своим, к родной стихии, и наше число неуклонно растет. Мы знаем, что и мы, и они можем исчезнуть с планеты в результате какого-нибудь катаклизма, но ведь любая жизнь рано или поздно кончается.

Может, в грезах нам удастся перебраться куда-то еще. Удильщик снов старается нас научить.

Жизнь кончается, но Сон никогда не исчезнет.

Дух планеты

Этот отчет о моей жизни на планете Эон я пишу с единственной целью оставить по себе хоть какую-то память. Уж не знаю, через сколько поколений вы сумеете прочесть написанное. Да, некоторых из вас я обучил английскому, и теперь он здесь считается священным протоязыком. Но еще на своей родной планете по имени Земля я узнал, что языки точно так же смертны, как и люди. Я никогда не вернусь на Землю, и здесь английский умрет вместе со мной, ибо других его природных носителей на Эоне нет. Но попытаться необходимо. Я должен изложить письменно все, что узнал, на языке, которым владею наиболее хорошо. Что же до судьбы этого отчета, то она не в моих руках.

Я не всегда жил на Эоне, как ошибочно считают некоторые из вас. И не родился одновременно с планетой, как утверждают жрецы. На планете Земля, в стране под названием Америка, в штате, носящем имя Орегон, в городе Портленд я провел двадцать восемь лет.

А потом в один миг перенесся сюда, на Эон. До сих пор мне непонятно, как это случилось.

Спать я лег в Портленде, а утром проснулся в пещере — и, как потом выяснилось, эта пещера находится на Эоне. Засыпал я в уютной фешенебельной квартире, а очнулся на грязи вперемешку со щебнем, голый и трясущийся от холода. Огляделся и увидел в стороне свет и поплелся на него, но вовремя опомнился, не то вывалился бы из отверстия в скале, пролетел несколько сот футов и разбился о дно долины.

Глазам моим открылась поистине умопомрачительная картина. Сплошное нагромождение камней; со всех сторон вздымаются крутобокие горы. Дно этой котловины было заполнено огромными кусками скал, они стояли внаклонку под самыми опасными углами. Время от времени мой глаз улавливал движение, и доносился шум камнепада. И ни единого пятнышка зелени кругом.

Разумеется, я не мог взять в толк, что со мной приключилось. Просто стоял в устье пещеры, долго стоял и дрожал, хотя теплело довольно быстро. Наконец заметил солнце. И причем не одно. В голубоватом небе их отделяло друг от друга изрядное расстояние. То солнце, которое висело почти над самым горизонтом, было маленьким и бледным, а второе, огромное, тусклое, оранжево-красное, стояло почти в зените. Эти светила частично прятались за высокими облаками.

Я все смотрел и и смотрел, а жар верхнего солнца уже давал о себе знать. Дрожь прошла, но легче мне не стало — холод сменился пеклом.

«Тото, мне кажется, мы больше не в Канзасе», — пришла на ум фраза из детской книжки.

Вдруг я увидел в небе инверсионный след, и это взволновало меня гораздо сильнее, чем два солнца. Затаив дыхание, я смотрел, как в синеве прочерчивается белая петля. Удалось даже различить металлическую машину, короткокрылую и блестящую. Может, космический корабль?

Летающий объект снижался. В какой-то момент я понял: его полет почти неуправляем. Похоже, экипаж намеревался совершить посадку на лежащую подо мной равнину. Вот корабль описал круг, другой — должно быть, нашел местечко почище, сейчас сядет… Миг спустя он исчез за скалой. Я ничего не услышал, но из-за камней повалил дым.

Крушение? Остался ли кто-нибудь жив? Необходимо это выяснить. Крайне медленно, с предельной осторожностью я полез из пещеры на дно котловины.

Как я ни берегся, из-под ноги вывалился камень. Я покатился вниз по крутому склону, хватаясь за что попало. Рядом кувыркались булыжники — мое падение вызвало камнепад. Я беспомощно смотрел, как валун величиной с гараж скачет прямо на меня. Увернуться невозможно! Сильнейший удар по спине, треск — сломаны кости? В следующую секунду меня швырнуло лицом на склон, и по мне градом застучали камни. Я все еще катился вниз, но уже считал себя покойником.

Потом я очнулся. Как и в первый раз, это произошло в пещере. Но уже в другой, попросторнее и с отверстием в потолке, через которое лился слабый дневной свет. Опять я лежал на земле пополам со щебнем, и несколько острых камней больно давили в спину.

Спина! Я очень хорошо помнил, как треснул мой хребет под ударом громадного обломка скалы. И помнил, как я умирал.

Мне нужна пища и питье. Но где их найти в этой каменной пустыне?

Все же попытаться надо. Я встал и вышел из пещеры.

Взору моему открылась та же картина, что и прежде, перед тем как я умер.

По круче я теперь спускался с утроенной осторожностью. Очень не хотелось снова устроить камнепад и еще разок погибнуть.

Бледное меньшее солнце висело над головой, а большее держалось от него неподалеку. Жара стояла страшная — эдак, пожалуй, я зажарюсь насмерть на этих камнях. Вот только почему-то кажется, что смерть под безжалостными лучами двух солнц будет более мучительной, чем борьба за выживание.

Достигнув относительно горизонтального дна ущелья, я пошел дальше — не выбирая направления, просто куда ноги несли. Обогнул несколько громадных обломков скалы и уперся в тупик. Пришлось возвращаться назад и делать новую попытку. Дно котловины смахивало на головоломку-мозаику для великанов и одновременно на раскаленную сковородку.

Не возьмусь сказать, сколько времени я бродил там, выбиваясь из сил. Меня испепеляли солнечные лучи — я ведь был в чем мать родила. Я рассадил в кровь ноги о камни. Хотелось только одного — найти местечко по-удобней и тихо умереть.

Но в какой-то момент я обнаружил, что жара спала. Меньшее солнце садилось за горизонт, большее преследовало его по пятам.

А потом наступили тускло-серые сумерки. Пришедшая с ними прохлада дала мне чуточку сил. И я поплелся дальше, решив все-таки узнать, что случилось с космическим кораблем, уцелел ли кто-нибудь из находившихся на его борту.

В этой части ущелья стены тоже были усеяны пещерами и ямами, а над ними вздымались острые макушки скал. К одной из этих пещер я и приблизился, решив немного полежать у входа. Отверстие было невелико, входить в него пришлось на полусогнутых.

В считаных футах от входа я увидел углубление, заполненное очень похожей на воду жидкостью.

Я опустился перед ней на колени. И по виду, и по запаху — вода. Попробовал на вкус — она! Я долго лежал на животе и лакал по-собачьи.

Поверхность воды была неспокойной, снизу к ней бесконечным роем поднимались пузырьки, но это не могло меня остановить. Я пил, даже когда в меня уже больше не лезло. Потом я отдыхал возле источника и отдувался.

Через некоторое время я заметил какие-то белые образования. Это были растения — формой похожие на баклажан, с лиловым основанием.

Не успел я рассмотреть плод толком, как он оказался у меня в руке. Переломив пополам, я вонзил в него зубы. У «баклажана» был приятный мясной вкус, напоминающий ягнятину. Я съел штук пять, оставив только жесткие ядрышки. Потом снова напился и расположился на отдых.

Я лежал и не то во сне, не то наяву видел, как на плетях образуются новые плоды. В какой-то момент убедился: это происходит на самом деле. Вот набухает завязь, растет и достигает максимальных размеров. Не сказать, что это происходило буквально на глазах, но все же фантастически быстро.

Наевшись и напившись, я почувствовал себя намного лучше. В пещере было уже совсем темно, но довольно уютно. Однако эта благодать обещала вскоре закончиться, поскольку температура продолжала падать. В глубине пещеры я обнаружил большую груду сухих листьев и зарылся в них с головой. Сон ко мне, измученному до крайности, пришел мгновенно. Но спал я тревожно, то и дело просыпался — мучили кошмары.

Между тем в пещере воцарилась настоящая стужа. Я решил еще хлебнуть воды — и ткнулся губами в тонкую наледь. Проснулся снова через какое-то время и нащупал крепкий лед.

Так я и спал урывками и просыпался, чтобы нагрести на себя листья. Необходимость в сне действовала как анестезия. А мысль о том, что придется встретить новый день в этом ужасном краю, заменяла снотворное. Но желание и дальше пребывать в отключке конфликтовало с непониманием, страхом и пробирающим до костей холодом.

Я проспал сколько мог, а потом лежал с открытыми глазами, обхватив себя руками, и трясясь, и гадая, не придет ли ко мне снова смерть, а если придет, неужели я воскресну снова, в очередной пещере?

От подобных размышлений не было никакого проку, но покончить с ними все не удавалось. В полусне я восстановил события последнего дня, проведенного мною в привычной окружающей среде.

Сначала позвонила Долорес, рассказала о проблемах с невесткой, только что приехавшей из мексиканского города Гвадалахара. Долорес пытается перевезти к себе семью из провинции Чиуауа. Потом ко мне в кабинку пришел мистер Тэтчер, мой непосредственный начальник. Он был в плохом настроении: тиражи не распродаются, бизнес переживает тяжелые времена. Я понял, что мне светит увольнение, хотя мистер Тэтчер об этом даже словом не обмолвился. Конечно, я ничем не провинился — просто обстоятельства так складываются. Того и гляди сама газета прикажет долго жить. Когда в стране кризис, издательства тоже страдают.

Я, если честно, не понимал, что творится с бизнесом и почему. Несколько лет кряду экономика чувствовала себя прекрасно, и вдруг взлетели цены, рухнули доткомы, повсюду начались массовые увольнения — в то время как фирмы дружно оптимизировались, сокращали штаты, повышали производительность труда. Правительство затеяло строить сомнительной эффективности систему противоракетной обороны, а это огромные расходы, и все меньше средств остается на образование и сельское хозяйство, на помощь бедным, старым и больным…

Вспоминая обо всем этом, я забыл про лютую стужу. Но мною овладели тревога и страх — психические эквиваленты холода и жары.

По крайней мере, это прогнало сон. Даже лежать теперь я не мог, хотя тело все еще нуждалось в отдыхе. Я решил пройтись к выходу из пещеры и примерно определить время суток.

Был день. А долго я проспал, похоже. От вида каменной пустыни, лежащей перед моим укрытием, настроение нисколько не поднялось. Было тепло, но не жарко — солнца еще не успели забраться достаточно высоко.

Я вернулся в пещеру, опять хорошенько напился воды и позавтракал белыми баклажанообразными плодами. Попробовал на вкус еще несколько видов растений и счел их съедобными.

Потом я просто сидел на корточках в проеме и смотрел. И думал, чем бы заняться. Может, исследованием территории? Но с какой целью? Ведь совершенно же ясно: тут нет ничего, кроме камней, гор и пещер. Пойду на разведку — запросто снова окажусь под камнепадом. Да и воздух с каждой секундой разогревается, а вместе с ним и скалы. Уже и здесь печет, где я сижу. Нет, без необходимости я свое убежище не оставлю.

Я помнил увиденный в небе инверсионный след, но не был уверен, что он не примерещился. Очень уж круто мне досталось вчера.

А потом вдали, по ту сторону котловины, я заметил движение. Моментально вскочил на ноги и напряг зрение до предела.

Вроде пять или шесть силуэтов. Похожи на людей, идут гуськом и часто останавливаются, чтобы переговорить друг с другом.

Больше я не ждал. Выскочил из пещеры и полез вниз, на равнину.

Я очень сильно волновался. Вспоминал вчерашний полет корабля и строил самые дикие версии. Может, меня занесло на астероид, а эти люди — добытчики полезных ископаемых. Или геологи. Или картографы. Или первопроходцы, которые хотят поставить флаг своей страны на вновь открытой территории. Должна же быть у них какая-то задача. А раз есть задача, то есть и запасы еды, одежды и прочего. Рассчитывать на их помощь — что может быть логичнее?

Я махал руками и кричал, но они были слишком далеко. Тогда я выбрал маршрут, чтобы перехватить их. Спешил, как только позволяли кровоточащие ноги, безжалостно тащил себя вперед на убийственной жаре.

Запоздало я спохватился, что надо было взять с собой несколько «баклажанов». Почему я не догадался вынуть из одного сердцевину и заполнить его водой? А из прочных листьев я бы мог соорудить какую-никакую обувку.

Но что толку теперь пенять себе за непредусмотрительность? Если на то пошло, я вряд ли найду дорогу к пещере, которую уже привык считать своим новым домом. Надо было отметить ее местонахождение, но и это не пришло мне в голову вовремя. Тут кругом десятки, если не сотни пещер. И камни все похожи как две капли воды. Конечно, я легко найду укрытие от солнц, но едва ли во многих пещерах есть источник воды и растительность с питательными плодами.

Я уже сожалел о скоропалительном решении встретиться с незнакомцами. А вдруг мне окажут вовсе не дружеский прием? И вообще, куда они подевались? Вот уже полчаса, а то и больше, их не видно. Расстояния в этом краю обманчивы, а любой выбранный путь может оказаться кружным. Уже близится полдень, и печет не слабее, чем вчера. Я вымотался, ноги болят, жажда мучит, и есть хочется. Сдуру из огня попал в полымя…

Огибая очередной валун, я чуть нос к носу не столкнулся с незнакомцем.

Мы оба аж присели от неожиданности. Он был высок, бородат и одет в нечто серое и бесформенное, прихваченное пояском. Попятившись от меня, он наткнулся на шедшего следом.

Их было шестеро. Они остановились и переговорили между собой на совершенно незнакомом мне языке. При этом с любопытством посматривали на меня, — похоже, в импровизированной одежде из листьев я выглядел сущим пугалом.

Наконец один из них, стоявший в тылу, выдвинулся вперед. Это была девушка, облаченная в такую же грубую серую ткань, что и остальные. Она произнесла несколько слов — это, несомненно, был вопрос. Знать бы еще, на каком языке говорят эти люди.

Не сомневаясь, что меня не поймут, я все же счел за лучшее ответить:

— Я человек с Земли. Как здесь оказался, не знаю. Это в высшей степени странная история. А вы кто? Полагаю, тоже нездешние. Откуда путь держите? Понимаете ли, о чем я говорю?

Слушали они очень чутко, но понимания на лицах не отражалось. Девушка нахмурилась и задала новый вопрос — уже на другом языке, судя по звучанию.

Я отрицательно покачал головой:

— Извините, не понимаю.

Она испробовала еще несколько языков, с тем же нулевым успехом. Всякий раз я отвечал как заведенный:

— Извините, не понимаю.

Один из мужчин что-то сказал девушке и протянул руку к солнцу, которое уже почти достигло зенита. Девушка кивнула и адресовала спутникам несколько слов. Незнакомцы тронулись в путь. Я стоял столбом и не знал, что мне делать. Подошла девушка, взяла меня за руку и потянула за собой. И я покорно поплелся в цепочке последним. Убедившись, что я иду, девушка отпустила мою руку и ушла в голову отряда.

Куда и зачем идут эти люди, я мог только догадываться. Но ничего не имел против того, чтобы следовать за ними. Облегчение, испытанное мною в тот момент, невозможно описать словами. Пусть это незнакомцы, пусть они говорят на непонятном языке, но с ними я не одинок! Меня не убили на месте, и это тоже можно считать добрым знаком.

Мы пересекали равнину, направляясь к одной из гор на ее противоположном краю. Незнакомцы оказались не больно-то разговорчивыми — лишь изредка кто-нибудь пробормочет словечко-другое на особенно коварном участке пути.

Мужчины все как один были лохматые и бородатые. Трое отличались высоким ростом и мощной мускулатурой. Двое были пониже и потоньше, но жилистые и сильные. А девушка — стройная, привлекательная, с овальным лицом, обрамленным черными кудрями.

Шли мы, наверное, с час. Большее солнце пребывало в зените; пекло невыносимо. У меня кровоточили ссадины на ногах, но я ковылял изо всех сил и ухитрялся не отставать.

И вот долгожданный привал под естественной каменной аркой, дававшей немного тени. Мои спутники остановились утолить жажду. За спиной у каждого на кожаных лямках висела металлическая емкость вроде фляги. Тихое слово девушки — и один из них протягивает флягу мне. Испытывая огромную благодарность к этим людям, я напился.

Была у них при себе и еда, полоски из каких-то сушеных растений. Послушав девушку, они поделились со мной и пищей. Я жевал с наслаждением и все бормотал: «Спасибо, спасибо…»

Потом мы снова тронулись в путь. Я очень ослаб, а потому плелся в хвосте и все больше отставал. И снова на помощь пришла девушка. Она переговорила с мужчинами, двое вернулись ко мне и подставили плечо. Мне все больше нравились эти люди, хотя они явно не принадлежали ни к одной земной расе. И у них хватало нечеловеческих черт. Не думаю, что это вообще люди. Да и не смущало меня это нисколько в тот момент. Ведь я получал от них помощь и даже толику сочувствия. Само собой, я тогда даже не догадывался, что у них на уме.

И вот мы достигли подножия горы. По знаку девушки снова остановились, и мне надели какую-то обувь, закрепив ее на ногах ремешками из кожи или чего-то похожего на кожу. А затем началось восхождение.

Мои спутники точно знали, куда держат путь. Вдоль убогой тропки попадались сложенные из камней пирамидки — ориентиры, чтобы не блуждать.

Тропа закончилась у входа в большую пещеру. Мужчины остались снаружи, девушка вернулась за мной, взяла за руку и провела внутрь. Там находилось тридцать-сорок человек обоих полов.

В глубине, где тень была наиболее густа, на ложе, выстланном той же грубой тканью, что другим служила одеждой, лежал человек. Он был заметно старше остальных, седой, с бородкой черной, но пестрящей белыми прядями.

К нему подошла девушка, помогла сесть; завязался раз говор. Судя по жестам, речь шла о моей особе. Старик с интересом уставился на меня и произнес несколько фраз. Конечно же, я не понял ни слова, но сказал, что счастлив с ним познакомиться. Он еще что-то говорил, возможно на разных языках; я всякий раз отвечал на английском, не испытывая ни малейшей надежды найти понятный для всех нас язык общения.

Он вздохнул и кивнул. Потом выпрямил спину, и я увидел, что грудь у него сплошь забинтована. Движения, по всей видимости, причиняли ему боль. По его просьбе девушка отошла и вернулась с палочкой и опустилась на колени, чтобы разровнять грязный пол возле ложа. Старик жестом велел мне смотреть. Он начертил на земле два кружка и ткнул палкой вверх, давая понять, что подразумевает светила. Этот жест он повторил несколько раз, одновременно свободной рукой стирая с лица воображаемый пот — хотел, чтобы я накрепко связал кружок с солнцем. Затем воздел палец, требуя внимания, и произнес звук. Я повторял за стариком, пока тот не дал понять, что удовлетворен.

Так я узнал первое слово языка траншей. «Рош» означало солнце.

Изучение траншийского для меня началось с космологии.

Рисуя на земляном полу, старик показал, как планета обращается вокруг солнц, назвал ее имя. Я перебил, чтобы спросить, как зовут его самого. Оказалось, Рутан. Девушку звали Айиша, и по жестам я понял, что это его дочь. С выяснением имен остальных я решил не спешить.

Продолжая урок, Рутан нарисовал покидающий планету космический корабль, — во всяком случае, я это принял за корабль. Он начертал еще несколько не то слов, не то символов — они имели какое-то отношение к летательному аппарату, но их точный смысл остался тогда для меня загадкой.

Я всего лишь пытаюсь уточнить, как проходило мое обучение под руководством Рутана. Дело это было медленное и довольно скучное, и заняло оно немало недель. Уроки бывали долгими, и порой мне казалось, я больше знаний получаю в бытовом общении с остальными жителями пещеры, подхватывая тут слово, там выражение, пусть и не всегда точно понимая смысл. Наставляла меня и Айиша. Ей, как и другим, хотелось, чтобы я выучил побольше слов и обрел способность свободно беседовать на траншийском.

В пещере хранился внушительный запас сушеных съедобных растений, был тут и приличный источник воды. Люди знали все места в округе, где можно добыть воду и пищу, и я нередко вместе с ними ходил на промысел. Однажды мы прошли несколько миль и добрались до разрушенного корабля. По словам и жестам спутников я понял, что это их аппарат — не повезло с посадкой, и они чудом остались в живых. Тогда-то и покалечило Рутана — не выдержали противоперегрузочные крепления, и его швырнуло на металлическую стойку.

Бо́льшую часть этой истории я узнал от Дара, самого рослого мужчины в племени и, похоже, самого умного после Рутана. Еще этот дылда отличался добродушием и неисчерпаемым спокойствием, и ему даже лучше, чем старику, удавалось превращать слова и жесты в понятия, которые закреплялись в моем мозгу.

Иногда за мое обучение бралась Айиша, и такими часами я очень дорожил, поскольку мне нравилась эта девушка. Хотя порой она вела себя со мной резковато, и казалось, ей не до меня. Тогда я решил, что она нервничает из-за плохого состояния отцовского здоровья.

Шло время, но мне никак не удавалось притерпеться к ночной стуже и дневной жаре. Зато я не боялся близкой смерти, как в тот день, когда появился в этом мире.

Я узнал, что племя называет его Эон-Миштрил. Вторая часть слова, несомненно, что-то означала, но понять это значение не позволяли мои зачаточные представления о языке. Похоже, племя не считало Эон астероидом. Когда я пытался выяснить, как он расположен по отношению к планете моих спасителей, Рутан принялся увлеченно чертить на земле. Получилось несколько мудреных рисунков, совершенно непостижимых для меня — возможно, по причине незнакомых условных обозначений, а не из-за сложности концепции как таковой.

Также мне не удалось понять, что привело сюда этих людей.

Гораздо позднее я узнал, что у них на родине возникли очень серьезные политические и религиозные проблемы, и Рутан с дочерью, следуя древнему пророчеству, украли космический корабль и прилетели на Эон.

Одно мне удалось понять точно, и то скорее по намекам, чем по прямому утверждению: близится некое великое событие, и в нем отведена роль мне. Но никто, похоже, не желал говорить на эту тему. Возможно, было еще не время.

Естественно, мне о грядущем событии захотелось узнать побольше. С каждым днем я все лучше понимал траншийский, поскольку отдавал его изучению почти все время бодрствования. Да и чем еще заниматься, когда ты ни книжку почитать не можешь, ни кино посмотреть? Я прошел что-то вроде базового курса Берлица: постоянно слушал и говорил и вскоре научился интуитивно улавливать смысл слов, которые еще не успел выучить.

Мои успехи в изучении траншийского сказались на беседах с Рутаном, которые удлинялись день ото дня. Его очень интересовали события, предшествовавшие моему появлению на Эоне.

Как ни странно, мне было довольно нелегко восстановить в памяти случившееся в тот последний день. Такое ощущение, будто мое сознание, по крайней мере какая-то его часть, упорно не желало вспоминать. Эта часть была убеждена, что настоящая моя жизнь началась в то утро, когда я проснулся на Эоне. Если бабочка обладает памятью, то у нее, наверное, такие же представления о личиночной стадии ее жизни. Эон изменил меня — но в чем проявлялась метаморфоза, я бы сказать не взялся. По всем внешним признакам я такой же, каким был на Земле: не лучше и не хуже и уж точно не умней.

По настойчивым просьбам Рутана я сделал грубую реконструкцию предшествовавшего переносу дня. Утром я приехал в офис. Была пятница — обычно этот день недели событиями не богат. В перерыве на ланч я перекусил в мексиканском кафе на Шестой авеню — помнится, взял тако и банку кока-колы.

Потом тянулись рутинные часы в редакции. Я даже не позвонил Долорес — она у себя в Агентстве социального обеспечения взяла отпуск и улетела в Мексику, чтобы выхлопотать какие-то документы для своего дяди, Хуана Хосе.

Забота Долорес о семье достойна всяческих похвал, но меня она как-то мало трогает. Я и слов-то испанских знаю всего ничего. Похоже, со мной Долорес сошлась только в порядке протеста против своего мощного чувства долга к семье и la raza [400]. Ей внушали, что если выходить замуж за anglo, то это должен быть адвокат, который поможет ее родственникам переселиться в Соединенные Штаты. Не исключено, что теперь Долорес и сама так считает, поскольку по роду профессии она встречала немало юристов, как англо, так и эспаньол. В последнее время она как будто охладела ко мне, и я даже подумывал, не прекратить ли наши отношения.

В тот вечер после работы я пошел в «Джейк» и заказал гамбургер, салатик, картошку фри и бутылку пива. Домой вернулся ровно в десять вечера. Посмотрел телевизор, а в полдвенадцатого уже лежал в постели. Заснул почти сразу. А проснулся на Эоне.

Рутана мой рассказ разочаровал. Он явно ожидал услышать драматическую историю, проливающую свет на мое прибытие сюда. Старик засыпал меня вопросами, имеющими целью пробудить, как он выразился, погребенную память, но без малейшего успеха. Мне просто нечего было вспоминать. Даже снов я в ту последнюю ночь не видел.

Но отчего-то мне казалось, что сама банальность того дня и той ночи является ключом к разгадке. Великие события вовсе не обязаны предупреждать о себе. Шекспир не прав, кометы не предвещают гибель королей.

Однажды вечером Рутан посоветовал мне лечь пораньше. Завтрашний день будет важным. По расчетам старика, это предсказанная дата; завтра мы заявим о своем праве на Эон и попросим у наших богов поддержки.

Я кивнул и устроился на своем ложе у стены пещеры. Однако сон долго не шел. Рутан сказал «мы» — он что, и меня подразумевает? Если да, то как это может сказаться на моих отношениях с Айишей? И не означает ли это именно то, чего мне так хочется? Не на птичьих правах жить в пещере, а стать частичкой народа, обрести страну?

Не один час пролежал я без сна на постели из тряпья и листьев, внемля храпу соседей и гадая о том, какие сюрпризы принесет новый день. Я спустил фантазию с цепи, и она носилась как угорелая, забегая в дальние дали. Но ни в одном из своих умопостроений я не допускал того ужаса, что на самом деле поджидал меня в ближайшем будущем.

И вот наступило это завтра — такой же яркий, жаркий день, как и все предыдущие. Сразу после завтрака племя дружно приступило к уборке помещения и чистке личных вещей. Наравне со всеми трудился и я. А потом мужчины под руководством Рутана взялись что-то строить у входа. Они спускались на дно котловины и возвращались с кусками белоснежного кварца и других горных пород — и красных, и синих, и зеленых.

Я предложил свою помощь, но Рутан сказал, что эта работа не для меня. Племя умеет делать священные сооружения, а я не знаю.

С этим пришлось смириться. Хорошо хоть, никто не запрещал мне наблюдать. А когда я сказал, что получается великолепно, это явно понравилось всем.

И ведь я нисколько им не льстил. Камешек к камешку они прилаживали с величайшим тщанием и аккуратностью. Алтарь — или нечто близкое по назначению — рос как статуя, ваяемая искусным мастером. И вот уже готово широкое каменное ложе, а позади него сложная скульптура, в которой сочетаются круги и кресты.

Под конец строители нашли несколько красивых, ослепительно блестящих камней и разложили их по местам, имевшим некое важное значение. Работа была завершена — и в эстетическом плане, и в практическом.

Между тем оба солнца уже клонились к западу. Все племя тщательно умылось и переоблачилось в свежую, ни разу не надеванную одежду из ткани и листьев.

Наконец старик решил, что все готово. Семеро из нас сели в ряд у алтаря. Рутан встал перед ними и заговорил.

Это меня не удивило. Я уже давно понял, что Рутан в племени вроде жреца.

Видимо, он провозглашал формальное право на эту землю от имени какого-то божества. Но я напрасно рассчитывал научиться в этот раз чему-нибудь важному. Меня ждало разочарование: из его торжественных заклинаний или проповедей я не понял ни словечка. Возможно, это была древняя форма языка племени. Некоторые слоги показались мне смутно знакомыми, но он, наверное, имел не больше общего с сегодняшним траншийским, чем латынь с английским. Я решил, что попрошу старика перевести эту речь для меня — но, естественно, сделаю это не сегодня.

По его сигналу люди встали, и я тоже поднялся. Дочь Рутана стояла теперь рядом с ним. Старик обратился к ней все на том же древнем языке, повернулся ко мне, потом снова к Айише, и она ответила, очевидно выразив согласие.

Опять он взглянул на меня. По пещере раскатывалось торжественное эхо таинственных слов. Закончив речь, Рутан произнес на современном траншийском:

— Амес, эта женщина готова стать твоей подругой и наложницей, она будет с тобою всегда, дабы любить тебя и помогать тебе. Берешь ли ты ее в жены?

Охваченный донельзя странными и столь же приятными чувствами, я проговорил:

— Да, Рутан, я беру эту женщину, Айишу, в жены, подруги и наложницы. Клянусь нежно любить ее и беречь как зеницу ока.

Он кивнул:

— Сказанные тобою, Амес, слова хороши. Древний ритуал отправлен. Осталось еще только одно.

И он дал знак соплеменникам. Вперед вышел Дар, его лицо было мрачным.

— Сделай то, что должно быть сделано, — велел ему Рутан и обратился ко мне: — Прости, но мы должны быть уверены. Не держи обиды и возвращайся к нам, туда, где тебя будут ждать жена и место высокой чести.

Тут ко мне подошел Дар.

— Да, Амес, ты уж на нас не серчай. Когда-нибудь вместе над этим посмеемся.

И он поднял руку. Я увидел, что он держит длинный остроконечный осколок кварца.

Глядя мне прямо в глаза, Дар вонзил каменный кинжал в мою грудь.

Я понял, что падаю. А последняя мысль была такая: «Надо же, а я-то думал, мне дадут обручальное кольцо».

На следующий день я проснулся в пещере. Снова.

Был день, судя по льющемуся в отверстие свету. Я очень долго лежал без движения, потом осторожно ощупал грудь.

Раны нет.

Может, я в том же самом теле, только за ночь меня ухитрились вылечить?

Такой была моя вторая мысль.

Ни к какому обоснованному выводу я прийти не смог. Тело бесспорно было похоже на прежнее — примерно так же развиты мускулы, такой же волосяной покров. Но уверенности, что я не переселился в другую оболочку, не было.

Впрочем, это не имело значения. Я был жив, и мне предстояло о многом подумать.

Почему Ротан приказал убить меня, после того как обвенчал со своей дочерью?

Ломая над этим голову, я вдруг понял, что решение он принял в самый первый день. Ведь Дар не выказал удивления, он даже секунды не промедлил. Знал, что ему надлежит совершить, и совершил без малейших колебаний.

В тот день я решил отдохнуть. Лежал в пещере, гулял вблизи нее. Нашел воду и пищу. Сделал постель из листьев, а заодно одежду и сандалии. И много думал.

Прежде всего необходимо было решить, следует ли искать племя Рутана. Ну, найду, и что дальше? Вначале я строил какие-то фантазии на тему мести. Буду подстерегать поодиночке и убивать. Как они со мной, так и я с ними. Проверим, могут ли эти злодеи выращивать себе новые тела.

Но я уже знал ответ. Если человек из племени Рутана умрет, то умрет по-настоящему. Даром воскрешения здесь обладаю только я.

Почему я — вот вопрос.

И в моем мозгу уже зрело объяснение.

Рутан считал меня человеком особенным. С самого начала этого не скрывал. Он знал или, по крайней мере, подозревал, что я имею какую-то тесную связь с этим миром, с Эоном. Не раз старик с благоговением говорил, что я здесь появился первым. Я коренной житель этого мира. Данное обстоятельство для него имело очень большое значение. Рутан не был уверен в том, что я бессмертен, но допускал это.

Если я бессмертный и если я первый, то кто я тогда?

Моему разуму пришлось очень высоко прыгнуть, чтобы достичь понимания. И у меня получилось.

Бессмертный человек — это нечто большее, чем человек. В широком смысле его можно… нет, его нужно считать богом или, по крайней мере, богоподобной сущностью. Пусть интеллектом он не блещет, что с того? Земные боги никогда не выглядели особо умными. Думаю, и у траншей с этим обстоит точно так же.

Но все-таки назвать меня богом — это, пожалуй, было бы слишком. Боги, они большие, важные, могучие. Я точно птица не того полета. Правильнее считать меня духом этой планеты. Тем, кто здесь был до появления первого транша и будет после того, как умрет последний из них.

Мертвый мир — так Рутан отзывался о планете Эон. Но теперь я лучше знаю его язык. Он имел в виду, что здесь еще не затлела искорка жизни.

Когда-то на Земле я слышал гипотезу, что никакое событие не может произойти в отсутствие наблюдателя. Если никто не видел события, значит его и не было вовсе. Присутствие наблюдателя — необходимое условие для реализации того или иного действия. Очень похоже на то, что я и есть такой наблюдатель — для всего, что может произойти на этой планете. Ее история началась с моим появлением. А когда я умру, придет конец и Эону.

Рутану необходимо было убедиться в этом. Приказав Дару убить меня, он доказал и себе, и своему племени, что я тот, за кого он меня принял. Дух этой планеты. Наблюдатель, без которого ничего не произойдет.

Конечно, пока все это предположения. Но завтра утром они будут либо подтверждены, либо опровергнуты.

В одежде и сандалиях из листьев, с запасом «баклажанов» я вышел в путь. Я одинок, и терять мне, в сущности, нечего. Если заблуждаюсь насчет племени, что мне грозит? Ну, убьют еще раз, эка невидаль.

Я был абсолютно уверен, что транши где-то поблизости, но поиски заняли три дня. Когда же я их наконец нашел, мне оказали такой теплый прием, что сомнения рассеялись. А потом и Рутан подтвердил мою догадку, но беседа с ним дала мне новую пищу для размышлений.

— Я сразу понял, — сказал старик, — что ты тот самый — единственный и вечный, — кто будет властвовать над этим миром и покровительствовать моему народу. Но все наши древние книги пророчили попытку убить тебя. Мы просто должны были убедиться.

— Ну что ж, — отвечал я, — мне удалось воскреснуть и вернуться к вам. Но должен признаться: если я и обладаю какими-то особыми свойствами, кроме долголетия, мне о них ничего не известно.

— В древних писаниях весьма туманно говорится о том, как и когда дух планеты разовьет или обнаружит в себе эти особые свойства, да и случится ли такое вообще. Поживем — увидим.

— А что Айиша?

— Жена дожидается тебя в глубине пещеры. Бедняжка горько оплакивала твою кончину, хоть и знала, что не убить тебя мы не могли.

Казалось, старик хочет сказать что-то еще. Но он тряхнул головой и напутствовал меня:

— Ступай к ней. Все остальное может подождать.

Я прошел вглубь пещеры и, очутившись в кромешном мраке, позвал Айишу.

— Амес, я здесь, — откликнулась она. — Прости, что приняла участие в твоем убийстве.

— Ты сделала то, что должна была сделать, — сказал я. — Но теперь у нас впереди целая жизнь. А может быть, и много-много жизней.

В следующий миг она очутилась в моих объятиях. А ведь я и мечтать не смел о такой нежности и страсти!

Но, обнимая Айишу, я не мог не думать: «Милая, возможно, у меня и правда впереди вечность. А у тебя? Распространяется ли мое бессмертие и на мою жену? Об этом в древних писаниях что-нибудь сказано? Или ты проживешь свою жизнь и встретишь свою смерть, а я так и буду идти дальше, меняя подруг, наложниц и жен, до скончания века?»

Как ни тяжелы были эти мысли, мне вдруг подумалось уж и вовсе страшное: «А что, если предсказан срок, по истечении которого ты станешь бессмертной? Что, если отец потребует и тебя подвергнуть испытанию и племя опять ему подчинится?»

Может, и нет у траншей никакого мифа на этот счет, но я не могу подвергать риску жизнь Айиши. Придется увести жену подальше от ее родного племени.

Но что, если этот миф рождается именно сейчас? Может быть, я для того и создан, чтобы узнать, чем он закончится?

Позеленеет ли когда-нибудь эта голая планета? Доберутся ли до нее другие люди? Вопросов очень много, и только время даст ответы на них. Но сейчас, обнимая Айишу в темноте, я постараюсь выбросить все это из головы.

Взрослые игры [401]

Элли возвращалась на машине из супермаркета и думала: что бы такого приготовить на обед? Может, сосиски и горячие бутерброды с сыром, нарезанный кубиками лук с перцем халапеньо, который так нравится Джейку, и все это — на подрумяненном хлебе?

Сейчас она приедет домой и, дожидаясь, пока Джейк покинет игровую комнату, опустит за ним стульчак в туалете, подберет разбросанные по всей спальне носки (надоело!), спрячет тапочки и пижаму в шкаф (ох, надо ело!), отмоет раковину от волосков и хлопьев пены для бритья (ну, Джейк, неряха!), протрет пол возле унитаза (надо было купить в галантерее туалетную табличку: «Цельтесь точнее»), а после проверит, какие счета муж забыл оплатить… потому что накануне опять увлекся играми.

Разве это идеальный брак? Элли была воспитана совсем по-другому.

Джейк работал главным электриком в «Райт аэронавтикал» и любил заскочить домой на обед, благо дом стоял в нескольких кварталах. Ему безумно нравилось, как Элли по-особенному, в чикагском стиле, готовит хот-доги: горячие, острые, румяные, но не подгоревшие. А порой (порой? постоянно!) он запирался у себя в комнате. Джейк любил поиграть. Жить без игр не мог.

Казалось, три года в браке прошли неплохо, но стоило как-то заняться подсчетом грязных маек Джейка в корзине и выяснить, что трех штук на неделю не хватает, и Элли поняла: в их совместной жизни накопились Нерешенные Вопросы. А ведь говорила ей мама…

Лорейн, мать Элли, была женщиной умной. Не будь она умной, привлекательной и находчивой, не стала бы директором средней школы на севере Нью-Джерси. Она ненавидела спорт, а с тех пор как Майк, ее муж, погиб на мотогонках, возненавидела еще больше.

Игры, которыми увлекался Джейк, не то чтобы представляли опасность для жизни. Джейк любил присосаться к компьютеру, то есть был некой продвинутой (по мнению Элли) версией присоски к телевизору. Ему нравились виртуальные игры, где можно прокачивать персонаж и, купаясь в крови, отрубать врагам конечности.

Итак, Элли возвращалась домой из магазина, размышляя, что у них в браке хорошо и — особенно — что у них плохо.

Элли была молода, красива, умна и здорова. Детей нарожать еще не успела и на работу пока не устроилась. Да и не было в последнем особой нужды. Джейк зарабатывал достаточно для обоих и тратил деньги по своему усмотрению (в конце концов, он имел на это полное право). Вот и оборудовал в доме игровую комнату. Казалось бы, большое дело — у Элли и так имелось все необходимое: еда, косметика, журналы, дорогие шмотки из «Таргет».

Семья обзавелась машиной, но Джейк на ней ездил только на работу и обратно домой. Это был наименьший из Нерешенных Вопросов, но все же это был Вопрос, и он не был решен. А решить его надо до того момента, как Джейк запрется в игровой. Оттуда он не вылезет, пока жена не накроет на стол.

Вопросы… Элли испытывала смутное недовольство и подозревала, что виной всему игровая комната Джейка. Это было дорогущее приложение к дому, и Джейк продолжал наполнять его еще более дорогими новинками. Он приобрел специальный игровой телевизор последней модели с экраном чуть не во всю стену, правда, вскоре о нем позабыл.

Недавно у него появилась новая цацка — продукт клона «Сони», гаджет под названием «Будь в игре!». Сколько он стоил, Элли не знала, но, получив счет за эту штуковину, они с Джейком отменили поездку в Майами-Бич.

Это последнее приобретение позволяло быть фэнтезийным героем. То есть игрок не просто перемещал фигурку персонажа по экрану, но становился им: благодаря чудесам виртуальной реальности человек и видел, и слышал то же, что видел и слышал его персонаж. Игрок даже чувствовал все то же самое: боль при ударах или ранениях… правда, не умирал. То есть не умирал по-настоящему, в реальности. Виртуальные технологии так далеко еще не зашли.

Сама Элли считала игры глупым занятием и к тому же опасным: разве это нормально, что Джейк столько часов тратит на них? И еще эта дверь… Джейк постоянно запирался.

В общем, игры и комнату Элли считала серьезной проблемой.

Припарковавшись, она забрала из машины пакеты с продуктами. В доме прошла через гостиную в узкую кухню, где стоял длинный ореховый стол.

Джейк забыл расстелить на нем скатерть. Странно, почему-то Элли этому нисколько не удивилась. Через боковую дверь она услышала, как играет Джейк. Ну вот, не успел с работы прийти, а уже заперся в комнате.

Сейчас Элли приготовит еду и постучится к Джейку, будет просить его, а после умолять, чтобы вышел, пока все не остыло. Полчаса спустя муженек соизволит оторваться от игр и разворчится, дескать, хот-доги остыли, подгорели… или зачем вообще понадобилось их подогревать?!

Такие моменты особенно огорчали. Элли чувствовала себя пустым местом.

Вот она подергала ручку двери в игровую комнату. Постучалась:

— Джейк? Ты меня слышишь?

Муж не ответил, и тогда она постучалась еще, на сей раз громче. Элли сама не заметила, как принялась колотить в дверь и кричать:

— Джейк! Черт подери, открой!

Наконец замок щелкнул, и Джейк вышел к супруге: в линялой синей рубашке, шортах цвета хаки, слегка обалдевший — как всегда после игр, — но по-прежнему очень милый, словно Джефф Бриджес в молодости. Внешностью Джейка Элли восхищалась со школы, когда они только встретились, начали ходить на свидания, потом решили, что у них все серьезно, и поженились. Джейку Элли тоже нравилась. Ему нравились ее длинные черные волосы, стройная фигура… Хотя почему, собственно, нравились? Прежде он был ненасытен и хотел Элли всегда и буквально везде. Вот только за последний год эта жаркая животная страсть поутихла. Замужние подружки Элли все как одна твердили, что это естественно; мнения матери Элли спрашивать побоялась. У той нашлось бы иное объяснение холодности Джейка.

Муженек между тем глупо улыбнулся и произнес:

— Привет, куколка. Прости, я забыл накрыть на стол, но у меня уровень с прошлой ночи не пройден.

— И?

— Он сложней, чем я думал, нужно еще немного времени. Знаешь, эти игры полны сюрпризов…

— Нет, не знаю, — горько ответила Элли. — Да и откуда бы? Ты ведь не приглашаешь меня поиграть.

— Тебе же это неинтересно.

— С чего ты взял? Боженька в телеграмме сообщил?

— Ты сама всегда… — смущенно пролепетал Джейк.

— Я старалась быть вежливой. Знала, что ты хочешь поиграть один.

— Дорогая, все не так!

— Правда? Ну и отлично! Сыграем на пару?

— Я еще не обедал.

— Когда это тебя останавливало? — напомнила мужу Элли. — Моя стряпня всегда тебя ждала, и в этот раз никуда не денется.

— Есть охота.

— Я что, неясно выразилась? — холодно произнесла Элли. — Жить в браке — значит делиться. Пока не поделишься со мной опытом игры, обеда не дождешься. Может, так я узнаю, чем игры привлекательней меня?

Джейк постарался изобразить недоумение, затем посмотрел на жену глазами несправедливо обиженного щеночка и только потом, поняв, что уловки не сработали, произнес:

— Ну что ты разворчалась?

— Это я еще не ворчу, — предупредила его дражайшая половина.

Джейк подозрительно прищурился:

— Точно хочешь сыграть со мной? Эти игры порой такие жестокие.

— Это всего лишь игры.

— А вот тут ты ошибаешься! — воскликнул Джейк с таким жаром, с каким ему неплохо было бы вступаться за Элли, когда его дружки отпускали насчет нее похабные шуточки или делали двусмысленные намеки.

— Просто покажи, что мне делать.

Джейк еще какое-то время пристально смотрел на жену, затем ответил:

— Хорошо, приготовься. Надевай шлем, начнем с простого — сыграем в «Стрекозу».

Элли надела специальные очки со встроенными микрофоном и наушниками и сразу как будто перенеслась в другое место. Чуть ли не в другой мир. Вместо стен игровой комнаты ее окружали бледно-лиловые своды пещеры, под ногами лежал покатый пол из синих и желтых пластмассовых ромбиков.

— Садись в стрекозу, — сказал Джейк. — Вон в ту штуковину из нержавеющей стали. Просто подойди к ней, все остальное сделает механизм автоматической компенсации.

Элли пошла в указанном направлении и в какой-то момент перенеслась внутрь стрекозы. Элли растворилась в механизме, стала его сознанием, бестелесным духом, отвечающим за управление. Корпус стрекозы представлял собой длинный металлический цилиндр, впереди из него торчал тонкий заостренный хоботок.

— Где я? — спросила Элли.

— В стрекозе номер два. Я в стрекозе номер один.

На боку машины Джейка был нарисован лютик. Фи, какая безвкусица!

— Что нам делать? — спросила Элли. — Любоваться друг другом?

— Лови кольцо и постарайся забросить его в мои ворота.

— Что еще за кольцо? — только и успела поинтересоваться Элли, как в воздухе, слегка подрагивая, возник переливающийся желтым и красным огнями обруч.

— Мило, — заметила Элли. — И что дальше?

— Смотри и учись. — Стрекоза Джейка подлетела к обручу, насадила его на хоботок и, ловко облетев Элли, метнулась к круглым каменным воротам у нее за спиной. В них-то Джейк и забросил обруч, непринужденно и грациозно.

— Подумаешь, — сказала Элли. — Мне сделать то же самое?

— Да. Или хотя бы попытайся мне помешать.

В воздухе возникло новое кольцо. Элли, отдав стрекозе мысленный приказ, полетела навстречу обручу, но Джейк ее опередил. Насадив кольцо на хоботок, отшвырнул его в сторону.

Элли попалась на уловку и полетела следом за кольцом.

Она почти достала его, но тут… подлетел Джейк и ударил в борт. Ее стрекозу закрутило, повело в сторону. Когда Элли восстановила контроль над машиной, Джейк вновь завладел кольцом. Элли хотела перехватить мужа, однако тот увернулся и забросил кольцо в ворота.

— Не так-то все просто, да? — заметил Джейк.

— Я не знала, что правила допускают борьбу.

— Бодаться можно во всех играх. Есть и такие, в которых приветствуется полный контакт.

— Давай еще разок, — потребовала Элли.

Она развернулась лицом к Джейку и подождала, пока в воздухе между ними снова появится кольцо. Стоило Джейку метнуться вперед в попытке насадить на хоботок огненный обруч, как Элли перехватила муженька и так сильно врезалась ему в бок, что стрекоза номер один, вращаясь, отлетела прочь. Элли спокойно, не торопясь, забросила пойманное кольцо в ворота Джейка.

— Еще раунд? — елейным тоном предложила она.

— А то! — пробормотал Джейк и бросился к кольцу, едва оно материализовалось. Этого Элли и ждала. Она подлетела к Джейку и мягко толкнула его в бок. Стрекоза номер один прошла мимо цели, и тогда Элли, которая тщательно все просчитала, точнехонько насадила обруч на хоботок.

Уклонившись от Джейка, она подлетела к его воротам и забросила в них кольцо.

Они сыграли еще пять раундов. Четыре раза Элли, предугадав действия Джейка, успешно подсекала его и сама забрасывала кольцо в ворота. На пятый она проиграла — намеренно, впрочем, чтобы не расстраивать мужа. Победив в последнем заходе, Джейк предложил сыграть во что-нибудь другое.

— Во что-нибудь… ммм… более прогрессивное, — сказал он.

— Согласна, — отозвалась Элли. — Есть конкретные предложения?

— Да, игра называется «Арена». Я приберегал ее на тот случай, если характер у тебя совсем испортится.

Опьяненная победами, Элли ответила:

— Смотри не разочаруй меня.

Она оказалась посреди гигантской арены. С трибун кричали и свистели десятки тысяч людей. Их язык отдаленно напоминал латынь, которую Элли проходила в средней школе. И — странное дело — она понимала каждое слово.

Из одежды на ней была только оборванная туника, а в правой руке Элли сжимала… Библию.

— Крови! — в унисон вскричали зрители. — Мы жаждем крови!

Заслышав громоподобный рев, Элли обернулась.

Со спины к ней приближался черногривый лев: пятьсот фунтов мускулов и сухожилий. Лев крался, припав к песку арены. Вот он опять зарычал. Зверь подошел так близко, что Элли могла пересчитать зубы у него в пасти.

Внезапно ей почудилось, что в морде льва проглядывают знакомые черты. Элли пригляделась. Так и есть, лев похож на Джейка!

«Ну что, Элли, — произнес голос у нее в голове. Это к ней обращался лев-Джейк. — Не разочарована? Сама напросилась. Может, пока не поздно, вернешься в кухню, где тебе самое место?»

Элли огляделась в поисках копья или хотя бы ножика. Нет, вокруг был только голый песок. Интересно, успеет она добежать до стены и вскарабкаться по ней или Джейк настигнет и стащит назад на арену? Стена была в пятидесяти футах от Элли, бестия — примерно в двадцати.

Даже если Элли обгонит зверюгу, то не сумеет залезть на гладкий барьер высотой десять футов.

Так, думай, велела себе Элли. Это ведь игра, в ней действуют правила, а значит, должен быть и способ выиграть!

«Побеждает сильнейший, — все так же телепатически ответил довольный Джейк. — Это здесь единственное правило».

Элли прикинула варианты. Первый — стоять на месте и быть съеденной. Второй — бежать, быть пойманной и съеденной. Третий — ошеломить Джейка, кинувшись на него, может, даже сбить с ног и… что? быть съеденной?

Тем временем Джейк, все так же, низко стелясь, приближался. Из пасти у него капала горячая слюна. Зверь предвкушал бойню.

«О господи, — взмолилась про себя Элли, тут же позабыв, что находится в игре. (Хотя кто знает, может, игры давно закончились?) — Так ведь нельзя…»

До нее вдруг дошло: правила обычной жизни тут не работают. Это мир арены, и в нем у Элли оружие другого рода.

Упав на колени, она обеими руками крепко прижала Библию к груди.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… — пропела она и следом процитировала весь псалом 22.

Голос льва у нее в голове рассмеялся:

«Отличная попытка, Элли, но мы ведь с тобой атеисты. Если даже на Небе есть Бог, в чем лично я сомневаюсь, то с какой стати Ему тебя слушать?»

— С такой, что в этом мире я не атеистка, — ответила Элли и несколько раз кряду прочитала «Славься» и «Отче наш», добавив для верности: «Иншалла!» [402]

«Он тебя не слышит», — оскалился Джейк так близко, что Элли ощутила его зловонное дыхание.

И тут между ними возник горящий куст.

— ОТМЩЕНИЕ МОЕ! — пророкотал терновник.

«Но…» — вяло попытался возразить Джейк.

— ТЫ ТВАРЬ МОЯ, И Я ЖЕ ТЕБЯ ИЗНИЧТОЖУ. СГИНЬ, ЗВЕРЬ!

И Джейк исчез.

— Тебе просто повезло, — пробубнил он, когда супруги вернулись в игровую.

— Спорю, ты думал иначе, когда дрожал как осиновый лист и мочился себе под ноги там, на арене, — возразила Элли.

— Больно не зазнавайся. Тебе дважды повезло. Теперь давай попробуем «Бал чудовищ».

Элли опустила взгляд на стол и увидела… нет, не Бориса Карлоффа, а Джейка. Правда, такого, каким ни разу его не видела и, надеялась, не увидит. Этот Джейк смотрел перед собой мертвым, остекленевшим взглядом; этот Джейк был восьми футов ростом; у этого Джейка из головы и шеи торчали электроды.

— Оно живое! — вскричал бестелесный голос. — Мое создание живое!

Джейк медленно и с большим трудом принял сидячее положение, свесил ноги со стола. Взгляд его мертвых глаз уперся в Элли, губы изогнулись в похотливой улыбочке.

— Даже мертвый, ты — это ты, — заметила Элли.

Неуклюже встав на ноги и вытянув вперед для равновесия руки, Джейк — ни дать ни взять настоящий Карлофф — попер на нее.

— Господь — Пастырь мой… — начала было Элли.

— Только не в этой игре, — произнес бестелесный голос. — Здесь Он в правилах не прописан.

«Чего боится это чудище? — Элли попыталась припомнить сюжет соответствующего фильма. — А, точно, огня!»

Элли порылась в карманах в поисках спичек или зажигалки. Как назло, она два месяца назад бросила курить.

В углу на верстаке лежали пистолеты и ножи, однако что проку от оружия, если твой противник и без того мертв?

Так, ладно, чем еще можно пронять ходячий труп? Бог ему не страшен, его не застрелишь, не зарежешь, не подожжешь… Что еще можно использовать?

Элли попятилась. Джейк припер ее к стене, попытался схватить, но она, хоть и с трудом, увернулась. Отбежала в дальний угол лаборатории. Оглядев многочисленные пробирки, подумала: «Может, вылить на Джейка что-нибудь?.. Нет, в школе я химию почти завалила, не соображу, какой препарат на что годится».

Джейк еще несколько раз попробовал схватить Элли, но та неизменно ускользала в последний миг.

«Думай рационально, — велела она себе. — Ты в лаборатории. В лаборатории из научно-фантастического фильма, а в научной фантастике все подчиняется законам природы. Ответ где-то близко».

Элли еще раз огляделась: всюду были пробирки, химикаты, записки на немецком.

Погодите-ка! Мертвецы в научной фантастике не ходят, а этот способен переставлять ноги, хоть и не разговаривает.

Он творение Мэри Шелли, ну, или его голливудская версия. Элли нахмурилась. Если Джейк — чудовище Фран кенштейна, то кто тогда она? Элли глянула в отражение в зарешеченном окне. Она не Эльза Ланчестер, не жена монстра. Элли присмотрелась… Она выглядела в точности как и в реальной жизни. Проклятье, игра даже не по книге! Что вообще происходит?!

Думай, думай, думай!

Наконец Джейк дотянулся до нее и схватил. Элли взвизгнула, у нее оставались считаные секунды на то, чтобы найти выход. Монстр ее либо убьет, либо изнасилует… Нет, мертвецы людей не насилуют. У них нет желаний, а Джейк в этой игре должен подчиняться законам науки.

Стоп! Минуточку! Это Джейк обязан подчиняться законам науки, потому что во времена Мэри Шелли история Франкенштейна считалась научной фантастикой. Тогда полагали, что электрический ток способен оживить мертвую плоть, но сегодня всем известно: это не так. Сегодня роман Мэри Шелли — просто ужастик, страшная сказка. Элли не обязана действовать как в научной фантастике, ей достаточно представить себя в сказке.

Едва подумав об этом, она сосредоточилась и начала увеличиваться в размерах. Вот она шести футов ростом, семи, десяти… Когда Элли выросла в двенадцатифутовую великаншу, Джейк уже не мог держать ее. Он в страхе съежился.

— Как дела, малыш? — крикнула сверху Элли.

Она расправила крылья и взмахом руки заставила стену исчезнуть. Подхватила Джейка и понесла его над глубоким горным ущельем. Джейк попытался что-то сказать, но мертвые уста его не слушались.

Элли наколдовала телепатическую связь с мужем.

«Только не урони!» — в панике взмолился он.

«Это же просто игра».

«Так и есть, но у меня давление зашкаливает и сердце заходится как сумасшедшее. Я сейчас умру со страху».

«Внуши себе, что это не по-настоящему», — ответила Элли, взлетая все выше и выше.

«Умоляю!»

«Ну, кто победил?»

«Черт подери, Элли!..»

«Что-то у меня крылья устали, — намекнула она. — Так кто победил?»

«Ты».

— Ты снова обмочился. На этой неделе белье стираешь сам.

— Сыграем еще раз. Последний, — сказал Джейк.

— Кое-кто из нас туго соображает, — вздохнула Элли. — Во что еще ты хочешь мне проиграть?

— В «Детский ад».

— Ты хотел сказать — «Детский сад»?

— Нет, «Детский ад».

Элли оказалась посреди детской спальни, полной огромных игрушек. Одна из них вдруг пошла на Элли: здоровенная, под десять футов ростом, в виде мужчины, безобразная, страшная. Ее кожа, темно-бежевая, имела зеленоватый оттенок; вместо рта зияла окровавленная щель, полная острых зубов; глаза ходили ходуном — вверх-вниз, вверх-вниз. Они постоянно слезились, и чтобы чудовище могло видеть, их протирали миниатюрные дворники. Походка была одновременно неуклюжей и жуткой; игрушка шла, переваливаясь с одной похожей на капер ноги на другую. И да, это был Джейк, плод его разбушевавшейся фантазии. К тому же невероятно сильный плод. Впрочем, больше всего пугал его взгляд, в котором читалась безудержная ярость. Джейк, наверное, здорово потрудился, создавая эту куклу.

— Эй, а как же я? — спросила Элли. — Мне разве образ не полагается?

— Полагается, — ответил Джейк. — Мы называем их симулякрами. Тебе достанется готовый симулякр, ведь ты не создавала своего. Вон за той стеной можно выбрать что-нибудь.

Зайдя за низкую голубую стенку, Элли увидела целый ряд симулякров. К каким-то она даже приглядываться не захотела, настолько они были уродливы. В конце концов Элли остановила выбор на кукле с крылышками, в милом желто-оранжевом бальном платьишке и легкомысленной шляпке из красного фетра. Сама себе Элли не стала бы делать такой образ, но сейчас и этот сгодится.

Она скользнула в искусственное тело. Как ни странно, оно подошло, и с управлением Элли освоилась быстро.

Фон изменился, теперь он полностью состоял из сфер, которые накладывались друг на друга. Джейк пошел в наступление. У него было четыре руки, и нижняя пара походила на клешни лобстера. На глазах у Элли он этими клешнями ловко поймал и перекусил пролетавшую мимо пеструю бабочку.

Элли чуть не ударилась в панику. Джейк, такой большой и злобный, пер на нее, словно танк «Шерман». Внезапно он бросился вперед. Жирные, похожие на сардельки пальцы готовы были сомкнуться у нее на талии, но в последний миг Элли уклонилась.

Проклятье! Ей срочно требуется оружие! Мало того что у Джейка конечностей вдвое больше, так в одной из рук он сжимает старую, усаженную гвоздями бейсбольную биту.

Вот он махнул ею, и Элли едва успела пригнуться. Бита просвистела над головой в каком-то миллиметре, ветерком даже чуть взъерошило волосы.

Идея! Элли потянулась к шляпке на голове. Та была пришпилена к волосам длинной булавкой. Вытащив ее, Элли метнула в сторону Джейка шляпку.

«Снаряд» угодил ему прямо в лицо. Вреда не причинил, зато отвлек внимание. Джейк с улыбкой отмахнулся от шляпки, и Элли в этот момент кольнула его булавкой в ляжку. Затем откатилась в сторону и взлетела на своих крылышках. Джейк бросился на нее и чуть не упал — раненая нога отказывалась держать вес его туши.

Джейк пришел в ярость, однако Элли сохраняла ледяное спокойствие. Она кружила вокруг него, подобно умелому боксеру полусреднего веса. Шляпка вернулась к ней в руки.

И вот, приблизившись к Джейку фута на три, Элли метнула свой «снаряд» Джейку в горло.

Джейк успел отбить атаку.

— Черт подери, Элли! — взвыл он. — Ты весь день играешь не по правилам!

— Покажи мне список этих правил! — ответила Элли. Оскалившись, Джейк снова бросился на нее. Его руки и клешни дико вращались, словно крылья ветряной мельницы. Смотреть было страшно, но Элли усвоила урок: внешность в играх не имеет значения. Элли была проворнее Джейка, а он плохо управлялся с конечностями. Одной из клешней он даже умудрился поранить самому себе руку.

Супруги настороженно ходили по кругу. Муж теперь действовал осторожнее, в его взгляде Элли видела нечто вроде восхищения. Джейк не смотрел на нее так с окончания школы, со свадьбы. Как же ей не хватало этого взгляда! Она соскучилась по обожанию.

— Где ты всему этому научилась? — спросил Джейк. — Брала уроки на стороне?

— Я первый раз играю. Просто схватываю на лету.

— И то правда! Этот симулякр тебе здорово идет.

— От имени своего симулякра говорю тебе спасибо.

— А ты девушка с характером, Элли. Я стал забывать, как ты прекрасна.

Было приятно услышать от него такое.

До того приятно, что Элли на миг расслабилась и Джейк атаковал. Обеими левыми руками он схватил ее поперек талии, одной правой — за голову и потащил к себе. Обманул!

Джейк поднес Элли ко рту — огромной пасти, просто созданной для того, чтобы откусывать головы маленьким куклам.

Однако Элли еще не закончила. У нее оставалась шляпная булавка, которую она и вогнала Джейку в левый глаз.

От вопля Джейка симулякр Элли содрогнулся. Джейк выпустил ее и хотел ударить, но Элли закрыла ему обзор шляпкой. Потом зашла за спину и пнула по раненой ноге. Джейк рухнул на пол.

Тогда Элли вернулась на прежнее место и, готовая выколоть ему правый глаз, сказала:

— Самое время признать поражение.

— Сдаюсь, — проскрипел Джейк.

— Не слышу, — сладко пропела Элли.

— Сдаюсь. Сдаюсь! СДАЮСЬ!

Когда они снова оказались в игровой, Джейк потер полученные в виртуальной реальности раны.

— Черт возьми, Элли! — восхитился он. — Ты просто дьявольски хороший игрок!

— Спасибо.

— Почти не уступаешь мне, — добавил он таким тоном, будто польстил жене дальше некуда.

— Неужели? — спросила она.

Угрозы в ее голосе Джейк не заметил.

— Точно-точно. Будет желание — заходи сюда, играй вволю. После готовки и уборки, само собой.

— Очень щедро с твоей стороны, Джейк.

— А, была не была, — великодушно произнес он. — Сыграем еще, прямо сейчас.

— Да-а? — протянула Элли.

Джейк взглянул на нее с томным прищуром. Ха, Джордж Клуни, понимаешь!

— Да, но сначала… почему бы нам не отправиться в спальню и не поиграть там?

Элли улыбнулась своей самой соблазнительной улыбкой:

— Думаю, мы и здесь можем оторваться по полной.

У Джейка чуть слюнки не потекли.

— И как я сам не догадался!

— Для верности следующую игру я, пожалуй, выберу сама.

— Как скажешь, детка! Чего тебе угодно?

— О, чего-нибудь с полной свободой действий, где правила можно придумывать на ходу.

— Я весь нетерпение.

— Я тоже, — чуть менее соблазнительно ответила Элли.

И вдруг Джейк остался совсем один. Он поискал взглядом Элли и не нашел ее, а потом вдруг рядом с ним в воздухе повисла огромная женская голова. Да ведь это была вылитая Элли! Грубым голосом она принялась отчитывать Джейка: ты тряпка! вечно разбрасываешь носки по всей спальне! мусор проносишь мимо измельчителя!

Только он раскрыл рот, чтобы ответить, как рядом с первой головой возникла вторая, а следом за ней — еще дюжина. Все они не стеснялись выражать недовольство Джейком. Когда он пытался возразить одной голове, в дело вступало пять или шесть других. Он сам не заметил, как его окружило полсотни Элли, и каждая осыпала справедливыми обвинениями.

— А-а-а, Элли! — взвыл Джейк. — Что происходит?!

— Это моя игра. Называется «СуП».

— «СуП»? В каком смысле?

Все пятьдесят Элли злобно усмехнулись:

— СуП — сокращенно от «супружеское перевоспитание».

— Понял, — взволнованно произнес Джейк. — Хорошая шутка, поучительная. Давай выйдем из этой игры.

— Ни за что, — ответили Элли. — Я только начала.

У Джейка засосало под ложечкой. Он вдруг понял, что ему предстоит самая долгая в его жизни игра и что он непременно проиграет.

Разговор на Марсе

Корабль садился, взметая облака красной пыли. Правда, сквозь тонированные стекла кабины пилотам она казалась серо-зеленой. Было это неспроста, хотя никого не заботило.

Пассажиры в просторном салоне сидели в комфортабельных креслах, позволяющих принимать совершенно любую позу. Вместо иллюминаторов, которые, видимо, сочли излишними, были смонтированы экраны на подвижном кронштейне. И не важно, что пассажиры видели происходящее за бортом в искаженных цветах. Это никого не волновало. (И тоже неспроста.)

Двое пассажиров на местах ВС-112 и ВС-113 переглянулись. Первым заговорил тот, которого звали Петр.

— Иван Михайлович, вот мы и на Марсе.

— Вполне может быть, Петр Дембровский, — ответил сосед.

— Нам скоро выходить.

Иван равнодушно пожал плечами:

— Может, так, а может, и нет. Не исключено, что двигатели вновь запустят и мы полетим обратно на Землю.

— Сильно сомневаюсь. Наша высадка на Марсе — результат долгих и кропотливых расчетов. Мы на месте, мы практически марсиане.

— В твоем голосе я слышу ликование, Петр. По-твоему, это так здорово — очутиться на Марсе?

Петр удивленно уставился на собеседника:

— Разве это не победа всего человечества? Разве это не редкое проявление неукротимого русского духа?

— Ну, как скажешь, Петр.

— Да-да, именно это я и хочу сказать! Иван, подумайте, сколько наши предки трудились, чтобы этот день настал. Мы исполняем их мечту!

Иван снова пожал плечами. Выглядел он нездорово, если не сказать жалко: лицо позеленело, губы под усами а-ля молодой Фридрих Ницше приобрели бледно-охристый оттенок. Глаза покраснели.

Петру даже сделалось обидно. Своим болезненным видом Иван словно показывал, что он думает обо всей этой экспедиции на Марс, о великом приключении, ради которого они покинули тихую родную деревеньку под Омском и отправились в большой и неизведанный мир Солнечной системы.

Двигатели корабля наконец умолкли, и пассажиры стали собираться. Расстегнув ремни, они поднимались на ноги, прятали по карманам дорожные журналы для космических путешественников. Кто-то, пыхтя, снимал чемоданы и сумки с багажных полок над креслами, кто-то уже шаркал по проходу в сторону люка.

— Все выходят! — заметил Петр.

— Ну и пусть.

— Идемте с ними.

— Вечно тебе за кем-то надо увязаться, — поддел Петра Иван. — Если кто-то покидает корабль, то и ты за ним.

— Что в этом плохого?

— Как овца на бойню!

— При чем здесь бойня? — не понял Петр. — Люди спокойно высаживаются на новую землю. Идемте, нельзя отставать.

— Да мне и здесь хорошо, — заартачился Иван.

— Вам не стыдно? Только вчера жаловались, что спина болит! — напомнил Петр.

— Ну и что? Корабль все равно удобный. И потом, откуда ты знаешь, что мы на Марсе? Я что-то указателей не заметил. Вдруг мы совершили незапланированную посадку на одном из спутников?

— На спутник мы уже садились — забыли? Заправлялись и пополняли запасы еды.

— Я бы не рискнул называть едой тамошнего цыпленка по-киевски.

— Мне он тоже не по вкусу, — признался Петр. — Если честно, хочется рыбки. Свеженькой. Но рыбу на Марсе не разводят, у них мало воды.

— Разве надо много воды, чтобы наполнить резервуар с живой рыбой?

В этот момент из кабины вышел капитан судна Илья Шмиренский.

— В чем дело? — спросил он. — Вы, двое, чего расселись?

— Я вот жду товарища. — Петр ткнул пальцем в Ивана.

— А я сам не знаю, чего жду, — ответил Иван.

— Значит, так, молодежь, — сказал Шмиренский. — Шагом марш на выход. Мне еще назад на Землю лететь, забирать следующую партию пассажиров. Не могу же я задерживаться из-за двоих трусов! Новой планеты они испугались…

— Это кто здесь трус? — возмутился Иван.

— Ты, наверное, не я же. Я сделал все, что от меня требовалось и чему меня учили, — привел свой корабль на Красную планету.

— Вы другое дело. Вы исполнитель, у вас особые привилегии, потому и не боитесь. Нам же говорили, что Марс красный, а он, — Иван ткнул пальцем в экран монитора, — какой-то серо-зеленый.

— Это естественное искажение цвета.

— Мы тоже подвергнемся каким-нибудь естественным искажениям? — сострил Иван.

В этот момент из-за спины капитана вышел другой член экипажа. Он снимал все происходящее на камеру.

— Вас снимают! — воскликнул капитан. — Выходите, не позорьтесь!

— Если вам не нравится, можете потом вырезать, — предложил Иван.

— Пленку ни на сантиметр не сократят. Высадку на Марс мы покажем полностью, как бы она ни затянулась.

— Кстати, затянулась она уже порядком, — заметил оператор. — Пленка вот-вот закончится.

— Врете, — возразил Иван. — У вас видеокамера, в ней пленка не кончается.

— Все когда-нибудь кончается, — возразил оператор. — Даже видеопленка.

— Знаете, меня терзают сомнения, — произнес Иван. — Сдается мне, что мы не покидали пределов Земли. Так, покружили пару месяцев над пустыней. Скажем, над Сахарой. Теперь начальство приказало высаживаться, и нас про дают в рабство какому-нибудь арабскому шейху! Вот на что это похоже.

— Бред, — сказал капитан. — Здесь на миллион километров вокруг ни одного араба.

— Вы сами немного похожи на араба.

— Да я грузин!

— Ага!

— Что — ага?

— Так, ничего…

— Прошу прощения, — обратился к капитану оператор, — но этот юноша сошел с ума. Правда, не окончательно. Не секрет, что вокруг Марса скапливается плотное облако негативной энергии. Один видный эксперт недавно заявил, что межпланетным переселенцам становится все труднее преодолевать эту пелену концентрированных и искаженных данных. Мы могли оказаться где угодно.

— Я тоже про это слышал, — сказал, выходя из кабины, взъерошенный паренек. Видимо, помощник оператора: за плечами он нес большую сумку-чехол для камеры. — Меня Мишей зовут, — представился он. — Я под слушал ваш разговор, и мне стало жутко интересно. Видите ли, давным-давно мы еще удивлялись странным явлениям — когда вдруг сочеталось несочетаемое. Например, мы поразились бы, встретив человека с попугаем вместо руки.

Миша указал на экран, и все увидели верзилу в черном. Казалось, он ждет автобус на остановке; такой обычный, ничем не примечательный человек, если не считать попугая у него вместо левой кисти.

— Впору воскликнуть: «О чудо!» — продолжил Миша, — но в журналах на Земле про такое писали. Даже по Си-эн-эн передачу недавно показывали. Это вроде называется… попугайное расстройство психики. Первые случаи были отмечены на Мадагаскаре или в Бенине, не помню. В общем, у африканцев генетическая предрасположенность к такого рода заболеваниям. Налицо материализация психоза.

— Уверен? — спросил Саша, оператор. — Ты только что доказал существование непроницаемой сферы неизвестности, но ведь мы сами сейчас внутри ее пределов. Так откуда тебе знать наверняка?

— Мы же русские, дружище, — сказал Миша. — Русский без таких загогулин жить не может. Сейчас мы будто в самом настоящем научно-фантастическом романе. Некогда подобное было доступно только англоговорящим народам, лишь они умели мыслить научно-фантастическими категориями. Но у русских границы мышления куда шире, мы превзошли остальных.

— И как, по-вашему, происходит то, что происходит с нами? — спросил Петр.

— Физики доказали, что из ничего всегда рождается нечто. Не порою, а именно всегда и постоянно. Из чего еще рождаться чему-то, как не из ничего?

— То есть все нереально?

— Наоборот, — сказал Иван, внезапно решив присоединиться к беседе, — реально все. Только нам этого не постичь, потому что реальность вошла в сферу банального. То есть того, что априори не стоит внимания. Зато сейчас мы связаны неким категорическим императивом и должны изучить то, к чему прежде относились без внимания. Как к банальному.

— Браво, Иван, — похвалил его Петр. — Очень смелое высказывание. Кстати, вы не заметили: человек с попугаем через свою птицу курит сигарету.

— Как это по-русски!

— Молодежь! — громко и раздраженно напомнил о себе капитан.

— Так точно! — почти одновременно ответили Петр и Иван.

— Хорош дурачиться. Приписные удостоверения получили?

— Никак нет! — сказал Иван.

Достав из кармана две корочки, командир корабля вручил их молодым людям:

— Вот, держите. Предъявите сержанту, он определит вас на должности в оборонительном корпусе. Не забивайте голову ерундой вроде того, что реально, а что — нет. Просто исполняйте приказы.

— Так точно, — ответил Петр. — Разрешите спросить: а от чего мы обороняемся?

— Отставить вопросы. Получив назначение, вы пообедаете, и вам прочтут вводную лекцию.

Молодые люди кивнули и спустились на серо-зеленую поверхность Марса.

Лавка старинных диковин

Посвящается всем лавкам диковин,

описанным в литературе со времен Диккенса,

и тем, которые еще ждут своей очереди.

Я шел по восточной стороне Двенадцатой улицы. Шел не спеша, в прогулочном, я бы сказал, размеренном темпе. Хотя, если честно, трудно ходить размеренно на металлических ногах, пусть даже они собраны по технологии «Форд инжиниринг», позволяющей имитировать естественную гибкость. Мне постоянно кажется, что походка у меня дерганая, хотя друзья-люди на сей счет помалкивают.

Я робот, и зовут меня Эдвин Робот 233а334с. Я работаю в учрежденной людьми Райтом, Моррисом и Блейком проектной компании. Всего нас пятеро, и двое — это разумные машины.

Нам подкидывают идею, и мы развиваем ее, пестуем, как можно полнее раскрывая коммерческий потенциал. С клиентами обращаемся вполне по-человечески, да и о фирме заботимся. Мне хорошо платят, и жизнь у меня прекрасна. У нас, разумных роботов, все права людей, и это естественно, поскольку наши мыслительные способности в тысячи, а то и в миллионы раз (зависит от модели робота) превосходят человеческие. Интеллектуальная сила моего деда по прямой серийной линии, аа14323аа, превосходила человеческую всего в тысячу раз. Моя — более чем в миллион.

Умеем мы думать и о возвышенном. Например, никто не знает о бейсболе столько, сколько известно мне. Я до бесконечности могу рассуждать о поэзии елизаветинской эпохи и даже сочиняю порой недурственные имитации произведений того времени. На эту тему — как и на большинство других — я прочитал и запомнил все книги.

Я так стараюсь, чтобы лучше понимать людей. Любой факт — о чем угодно — усваиваю легко и просто. Сложности возникают с нюансами поведения, которые люди время от времени демонстрируют. Пожалуй, не стоит включать их в схему собственного поведения, от которой, впрочем, было бы неплохо хоть изредка отклоняться.

Именно поэтому в прошлый четверг я сел на поезд до Нью-Йорка, а приехав в город, спустился в подземку и от правился в южный Манхэттен. Просто захотелось прогуляться по Ист-Виллидж.

Стоял чудесный осенний денек, один из тех, что нравится машинам из плоти (так мы, роботы, называем между собой людей). Нам, роботам, любая погода сойдет, мы водонепроницаемы, однако прелесть солнечного дня я учел.

Следуя по восточной стороне Двенадцатой улицы, я наткнулся на лавку старинных диковин. По крайней мере, так ее назвали бы в Англии периода Диккенса. Это был небольшой магазинчик с эркером, заставленный всякой всячиной: от старинных патефонов до ламп с цветными абажурами, бесконечных убогих керосинок, диванов и приставных столиков. Тогда я и заметил в витрине его, Стива.

Этот человек сидел в кресле и читал газету при свете лампы на гибкой ножке.

Еще несколько лет назад в витрине магазина, особенно где продают электронику, можно было встретить робота. Потом Верховный суд признал человечность разумных машин, и нас перестали продавать. Мы, роботы новейших моделей, рождаемся свободными. При желании можем поступить к кому-нибудь на службу, но желание не возникает. Зачем служить, если можно устроиться в компанию, где по достоинству оценят твои способности?

Точно так поступают и люди — нанимаются на платную службу. Но этот… Он просто сидел в витрине, среди прочих вещей на продажу.

Мне стало интересно, и я вошел в магазин. Спросил у владельца, где он купил этого человека. Пожав плечами, владелец лавки ответил:

— Он просто пришел ко мне и попросил продать его. Закон этого не запрещает.

— Могу я с ним поговорить?

— Ну разумеется.

Я подошел к сидящему в кресле мужчине и, откашлявшись, представился:

— Здравствуйте, меня зовут Эдвин Робот 233а334с.

— А меня Стив, — ответил мужчина в кресле.

Возраста он был преклонного: лет семидесяти-восьмидесяти; лицо чистое, но морщинистое; черный костюм старый, но отутюженный; ворот сорочки потрепан, а галстук завязан чересчур туго.

— Смотрю, вы продаетесь.

— Все верно.

— Очень необычно.

— Зато не ново.

— Как вы дошли до этого?

— Просто выставил себя на продажу.

— Если я куплю вас, какие обязанности это на меня наложит?

— Вы должны будете обеспечить меня едой и кровом, а также чем-нибудь вроде игрушек, чтобы мне не скучать. Я стану вашим домашним питомцем.

— И что мне с того?

— Получите то же, что получает любой, кто заводит добротного питомца. Мою верность. Дома вас всегда будут ждать.

— Почему вы решили продать себя?

— По-моему, все логично. Я стар, к труду непригоден. Ни семьи, ни друзей. И что хуже всего, мне нечем себя занять. Вот я и подумал: неплохо бы продаться. Закон этого не запрещает! Поразительно, как до этого раньше не додумались.

— Считаете, вашему примеру последуют?

Пожав плечами, Стив снова принялся за чтение.

Внешне Стив, конечно, не был образцом качества, однако для робота физическая красота значит не много. Он приглянулся мне по другой причине: был умен, даже если учесть его ограниченные — и по нашим, и по человеческим меркам — мыслительные способности. Стив успел поездить по всему миру и о многом узнал сам, а не из книг.

Я купил его и на следующий день отправился на работу в «Альфоскан».

По вечерам я наслаждался рассказами Стива о Венеции, Ибице и Париже. И пусть информация была не совсем точной, Стив делился со мной личными впечатлениями, воспоминаниями. То есть уникальными данными.

В первые же несколько дней я научился содержать человека как домашнее животное. Его нельзя кормить один раз или дважды в день, как собаку. Человек требует трех приемов пищи плюс перекусы в промежутках между ними. Время от времени он выпивает стаканчик чего-нибудь горячительного, особенно по вечерам. Человеку нельзя позволять объедаться, поэтому порции стоит подавать умеренного объема. Стив добавки просил редко, и ему вполне хватало печенья со стаканом молока.

Я зарабатывал более чем достаточно, чтобы содержать питомца, пусть даже и двуногого.

Стив изменил мою жизнь. Утром я уходил на работу, а он оставался дома. То и дело прибирался, хотя этого и не требовалось — я ведь установил автоматические системы очистки жилища.

Питомца я никогда не запирал. Люди, если их круглые сутки держать в четырех стенах, хиреют и становятся раздражительны. У Стива имелся дубликат ключа от дома. Человека не надо запирать, даже если он твоя собственность. Правда, Стив и не давал повода сажать его под замок. Порой он уходил гулять на весь день, прохаживался по парку Бичвуда или городским кварталам. Голодным он у меня никогда не ходил: я давал ему денег на кофе и сэндвич.

Он не рассказывал, чем занимался до того, как я его купил, да я и не спрашивал.

Вечером он возвращался, мы беседовали, и потом Стив ужинал. Мы немного смотрели телевизор, и на этом наш день завершался.

Стив стал чудесной компанией. Он подарил мне то, чего у меня прежде не было и о чем я даже не мечтал, — подобие семьи. Мне стало за кем приглядывать, с кем разговаривать. И о ком, не побоюсь этого слова, заботиться. Все шло просто замечательно и шло бы так и дальше, если бы однажды ко мне не вломились.

Свое жилище в Бичвуде, что на юге штата Коннектикут, я защитил статической электронной системой безопасности, как и все мои соседи. В пол были вмонтированы датчики движения, над входной дверью висела статическая камера. Когда я или Стив уходили, система включалась автоматически. Если бы кто-то проник в дом, она послала бы сигнал в штаб компании «Дом под защитой», и они оповестили бы полицию. Те отправили бы по нужному адресу наряд… Идея проста и вроде бы гениальна, однако несовершенна — как и сами люди, о чем я, случается, забываю.

Через час после того, как мы со Стивом отправились в Нью-Йорк, чтобы посмотреть новую постановку пьесы Жана Поля Сартра «Нет выхода», во всем Бичвуде и на юге Коннектикута произошел сбой энергоснабжения. Позже выяснилось, что кто-то его спровоцировал.

Еще Сартр говорил: «Ад — это другие».

В Нью-Йорке в тот вечер случилось несчастье: неподалеку от въезда в тоннель Холланда попал в аварию ведущий актер труппы. Он сломал ногу, и спектакль отменили. В виде компенсации нам дали билеты на другую пьесу, и мы, немного разочарованные, сели на обратный поезд до дома.

Стив первым почуял неладное — сработали его человеческие инстинкты. Дверь была не заперта, и внутри горел свет. Нам следовало бежать из дому, но вместо этого мы вошли в спальню и там застали двоих. Воры пытались вскрыть сейф в стене, укрытый за репродукцией картины Сезанна.

Грабители ничуть не удивились нашему приходу. Один, неверно истолковав наши со Стивом отношения, даже произнес:

— Ну-ну, что у нас тут? Старикашка и его ручной робот.

— Что вам нужно? — спросил Стив. — У вас нет права здесь находиться.

— Заткнись, старый ты сукин сын, или мы пристрелим твою железку. — Грабитель навел на меня ствол пистолета.

— Стив, — попросил я, — молчи. Не разговаривай с ними.

— Сообразительный какой, — произнес грабитель. — Только я все равно тебя пристрелю. Ненавижу машины! Всю работу у нас отняли.

Он прицелился в меня.

— Не дергайся, — снова попросил я Стива, однако тот уже начал действовать. В ту секунду он, как истинный человек, решил, наверное: пан или пропал. Стив кинулся на грабителя и успел схватить его, не дав выстрелить.

Правда, напарник вора достал свой пистолет и пальнул Стиву в голову.

Пришла моя очередь биться. Я бросился на грабителя как разъяренный терьер — мы, разумные роботы, легки, проворны и при этом неудержимы. Я схватил грабителя поперек талии и уже потянулся, чтобы взять его на удушку…

А в следующий миг ситуация вновь переменилась. В спальню ворвалось еще больше народу: люди в форме, двое полицейских и охранник. Меня оттащили от грабителя, его самого и его подельника разоружили и заковали в наручники. Стиву было уже не помочь: пуля вошла в левый глаз и пробила череп насквозь.

Меня попытались утешить, но, право же, что можно сказать роботу, который ничего не чувствует? Я ведь просто гражданин, который симулирует человеческие эмоции, не испытывая их по-настоящему.

Стив погиб. Мой ручной человек умер, спасая меня. Бедный дурак, он так и не понял, что мне ничего не грозит, ведь я давно обо всем позаботился. Даже если бы пуля повредила жизненно важный механизм, в банковском хранилище припасена точная моя копия — ее всегда можно скачать и установить.

На следующий день я вышел на работу. Какой смысл держать траур, если и так все знают: роботы не горюют.

Впрочем, Стива мне не хватает, очень. Моментов, когда я видел его истинно человеческую природу, ничем не заменишь.

Из Стива вышел отличный питомец: понятливый, послушный. Я и не замечал, каким он был великолепным спутником.

Люди часто оставляют себе сувениры на память о чем-либо или о ком-либо. Почему роботы должны быть исключением? На следующий день я изготовил чучело Стива, которое посадил в его любимое кресло в гостиной у окна.

Но городская администрация заставила убрать Стива. Сказали, это негигиенично, пускай даже я тщательно стерилизовал чучело и обработал химикатами. Это, видите ли, против человеческих обычаев. Власти сказали: «Либо похорони труп, либо кремируй».

Я их не понял. От предка, Эдвина аа14323аа, мне остались кое-какие интегрированные схемы — и это считается допустимым. Не понимаю… Разумные роботы и люди — все мы равноправны в глазах закона. Так почему я не могу оставить себе голову и тело Стива? Пусть посиживает у окна в кресле — такой, каким я его впервые встретил.

Возрожденный

— Проклятье! — раздался голос. — Я все еще жив!

— Кто тут? — испугался Ричи Каслмен.

— Да я это, Моисей Грелич, — ответил внутренний голос.

Грелич? Знакомое имя. Ну конечно же! Греличу принадлежало тело, которое Каслмен купил для своего нового воплощения.

— Я должен быть мертв, — бубнил Грелич. — Мне обещали, что я буду мертв.

— Ага, — сказал Ричи. — Теперь вспомнил. Это вы мне продали свое тело. И мне должно было достаться только тело, а не содержимое.

— Но я-то все еще здесь. И тело все еще мое.

— Не думаю, — ответствовал Ричи. — Даже если вы все еще в этом теле, оно принадлежит мне. Вы мне его продали.

— Ладно-ладно, это ваше тело. Тогда считайте меня экскурсоводом.

— Мне не нужен экскурсовод! — воскликнул Ричи. — Я купил тело и хочу оставаться в нем в единственном числе.

— Вас кто-то в чем-то обвиняет? — спросил Грелич. — Лабораторный шлемазл [403]что-то прошляпил. И я все еще здесь.

— Убирайся!

— Ша, парниша. Мне некуда идти.

— Оставался бы… снаружи.

— Как бы призраком? Извиняй, Герби, я даже не знаю, как это сделать.

— Меня зовут Ричи.

— Знаю, но тебе больше подходит имя Герби.

Ричи попытался не обращать внимания.

— Нужно с этим как-то разобраться, — пробормотал он. — Кое-кто обязательно ответит за столь вопиющее безобразие.

— Ой, сомневаюсь, — тут же отозвался Грелич. — О! Похоже, я в квартире богатого человека?

— Где? Ничего не вижу… Господи, что за тьма вокруг?

— Не напрягайся. Кажется, управление сенсорным аппаратом тела пока при мне. Давай, пробуй теперь. Я переключил зрение.

Тут же органы чувств Ричи стали воспринимать окружающую среду. Он пребывал в постели в своей прекрасной, вознесшейся над Западным Центральным парком квартире. В другом конце комнаты стоял велотренажер. Эстамп Шагала все так же царствовал на одной из стен.

— Это моя квартира, — сказал Ричи. — Полагаю, меня доставили домой после операции. А где же сиделка?

— Сиделка! Мальчик хочет няню!

— Но это же естественно после такой операции.

— Так и я про то же.

— Ты меня не путай. Ты вообще должен быть мертв. И тебе нужна не сиделка, а труповозка.

— Да что ты себе позволяешь?

Ричи устыдился своих слов. Впрочем, в такое положение он попадал впервые. Только вчера он выбрал тело для пересадки своего разума. Необходимость в этой операции возникла, когда выяснилось, что врожденный порок сердца его собственного тела начал прогрессировать. Нельзя было терять ни минуты. Следовало немедленно отправляться в компанию по пересадке разумов. Там и обнаружилось тело Моисея Грелича, который решил покинуть этот мир, а вырученные деньги передать Израилю. В тот же день провели операцию.

Раздался звонок в дверь. Ричи вполз в халат и тапочки и пошел открывать, надеясь, что компания наконец прислала сиделку.

На пороге оказалась высокая стройная дама бальзаковского возраста с длинными темными волосами, закрученными в узел на затылке. На ней было простое пальто, в одной руке сумочка, во второй — белая папка для бумаг. Когда-то она была очень даже ничего, подумал Ричи. Что-то в ее облике было не в порядке.

— Мойша! — воскликнула дама.

— Прошу прощения, его здесь нет… — начал Ричи, но тут же был прерван Моисеем Греличем:

— Эсфирь! Ты ли это?

— А кто еще, по-твоему?

— Заходи, заходи, — пригласил Моисей.

Эсфирь аккуратно вытерла ноги о коврик и вошла в квартиру. Моисей провел ее в гостиную и предложил кресло. Он уже вполне освоился в доме Ричи.

— Слушай, а кухни у тебя нет? — спросила Эсфирь. — Мне как-то проще в кухне.

Ричи почувствовал себя героем какой-то басни. Поскольку Грелич безраздельно управлял их общим телом, Ричи все слышал, все видел, иногда мог даже вставить слово-другое, но больше ничего не мог. И никакого ощущения тела. Когда оно передвигало ногами, Ричи казалось, что он плывет над полом, а не идет.

Он слышал разговор Эсфири и Моисея. Что-то о старых приятелях Моисея из кафешки на Восточном Бродвее — они, мол, беспокоятся о его судьбе: кто-то из них вычитал в «Нью-Йорк пост», что Моисей собрался лечь на операцию по трансплантации тела — мол, он, Моисей, собрался продать свое тело. Мол, он, Моисей, заявил, что Бога постигла неудача, коммунизм постигла неудача, а теперь и капитализм также постигла неудача, и ему, Моисею, мол, нет смысла больше все это выносить. Он, Моисей, мол, собрался воплотить в жизнь еврейскую поговорку: «Если бы богач мог заплатить бедному, чтобы тот умер вместо него, бедный прожил бы свой век припеваючи».

— Так как получилось, что ты все еще жив? — поинтересовалась Эсфирь.

Ричи собрал все свои мысленные силы и гаркнул:

— А он и не должен был.

— Не поняла. Что ты сказал?

— Операция оказалась неудачной, — пояснил Ричи. — Трансплантацию осуществили, но от Моисея не избавились. Тело должно было принадлежать исключительно мне. А он, черт возьми, все еще здесь!

Глаза Эсфири полезли на лоб. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула и попыталась взять себя в руки.

— Приятно познакомиться, мистер…

— Каслмен, Ричи Каслмен. А вы?..

— Миссис Казорни, Эсфирь Казорни. — Она нахмурилась, будто хотела сказать: «Поверить не могу!»; затем робко спросила: — Мойша, ты все еще здесь где-то?

— Конечно я здесь. Где мне еще быть?

Ричи отметил, что голос Грелича звучал более уверенно, чем его собственный, более ярко и эмоционально. Фразы Моисея были наполнены всем спектром низких и высоких звуков и полным диапазоном громкости.

— Да, Эсфирь, — тем временем продолжал Грелич, — по милости судьбы я все еще здесь. Эти клуцы [404]из компании даже не смогли убить несчастного еврея, хотя Гитлер неоднократно показывал, как это делается. Мы, Эсфирь, живем во времена расцвета цивилизации гоев, так сказать, в ее апофеозе. У руля стоят олухи и демонстрируют нам, что значит «облажаться», уж прости за грубое словечко.

Эсфирь махнула рукой — дескать, пустяки. Она вгляделась в лицо мужчины и шепотом спросила:

— Мойша!

— Да здесь я, здесь, — проворчал Моисей. — Где еще мне быть?

— А этот парень, что живет в твоем теле, он наш?

— Атеист я! — вскричал Ричи. — Убежденный, чистокровный атеист.

— О, сечешь фишку? — сказал Моисей. — Атеизм — первый шаг на пути к иудаизму.

— Ни за что на свете! — воскликнул Ричи.

— А какого толка атеизма ты придерживаешься?

— А что, у атеизма есть еще и толки?

— Минимум два: интеллектуальный и инстинктивный.

— Ага!

— Что «ага»?

— Ты только что сам подтвердил мою любимую идею. Евреи никогда не бывают инстинктивными атеистами. Евреи, даже самые глупые, рождаются с сомнениями в мозгах и готовы спорить по любому поводу. Поэтому все евреи — интеллектуалы. И если уж еврей решится на самоубийство, то не раньше, чем поспорит об этом сам с собой, долго и взвешенно, и примет во внимание Божье мнение о суициде.

В дверь позвонили снова. Грелич открыл.

— Соломончик! — восторженно воскликнул он, обнаружив за дверью высокого чернокожего человека. — Соломон Гранди, эфиопский еврей, — пояснил он Ричи.

— Мойша, ты меня слышишь? — спросил Соломон.

— Конечно-конечно, я тебя слышу, Соломончик. Ну и что ты мне хочешь поведать? Что-нибудь из твоих афрохасидских псевдонаучных бредней?

— Я пришел просто как друг, — ответствовал Соломон.

— Очень, очень мило, — хмыкнул Грелич. — Убийца возвращается, чтобы поглумиться над трупом жертвы.

— Не вполне понял, — сказал Соломон.

— А что тут понимать? Где ты был, когда я нуждался в друге? Где ты был, когда я собрался покончить с собой?

— Покончить с собой? На труп ты не похож, Мойша.

— Я честно пытался. И все еще жив по чистой случайности.

— Так каждый может сказать. А можно сказать иначе: так называемая случайность никогда не случалась.

— Софистика! — вскричал Грелич.

Соломон задумался, потом кивнул:

— Согласен. В самом деле, я никогда не был тебе хорошим другом. Точнее, не оказался тебе хорошим другом, когда это было тебе нужно.

— Ничего не хочу знать, — сказал Грелич, уловив тенденцию в поведении Соломона.

— Мы оба ответственны за то, что с тобой стряслось, — говорил Соломон. — Ты сам себя избрал жертвой, а я стал убийцей поневоле. Вместе мы и оборвали твою жизнь. Но мы оба просчитались в отношении Бога.

— С чего ты взял? — вопросил Грелич.

— Мы полагали, что можем воплотить в реальность Великое Ничто Смерти. Но Господь ответствовал нам: «Не так все должно быть». И Он даровал нам обоим жизнь, дабы мы терзались содеянным и не могли от этого спастись.

— Бог никогда бы так не сделал, — ответил Грелич. — Ну, если бы Он существовал.

— Бог существует.

— И на каких основаниях Он бы сделал то, что, по-твоему, сделал с нами?

— Ему не нужны никакие основания. Он не зависит от собственных решений. Он может делать все, что захочет, с кем угодно и когда угодно. На этот раз он решил наказать тебя. Ты сам виноват. Бог никогда не говорил тебе, что самоубийство угодно Ему.

Ричи понравился ход разговора. Ему хвалилось (термин, к которому Ричи еще предстоит привыкнуть) наблюдать, как агрессивный интеллектуал Грелич огребает по самое не могу от Соломона, который вещает, как религиозный проповедник, и знает толк в теологических спорах. Однако неожиданно Ричи осознал, что разгвор Грелич полностью взял на себя, а он, Ричи Каслмен, и слова не проронил.

— Эй, ребята, — сказал он. — Кажется, беседа затягивается, а меня так никто и не представил.

Грелич мрачно исправил ошибку.

— Почему бы не сделать перерыв и не перекусить? — предложил Ричи, обнаружив, что может говорить более свободно. — Я бы не отказался.

— В округе есть вегетарианский ресторан? — поинтересовался Грелич.

— Господи, понятия не имею, — сказал Ричи. — В паре кварталов отсюда есть вполне приличное кубинское кафе.

— Я никогда не возьму в рот некошерную падаль, — заявил Грелич. — Не говоря уже о том, что я вегетарианец.

— Тогда сам предложи, умник, — ответил Ричи.

— Господа, — подал голос Соломон. — Мы возьмем такси — я плачу — и отправимся в нижний Ист-Сайд, к Ратштейну.

Такси высадило их на углу Второй авеню и Четвертой улицы. Заведение Ратштейна было достаточно большим, порядка ста столиков, но почти пустым. Только за одним столом расположились двое мужчин: они пили кофе, закусывали блинчиками и о чем-то спорили.

— Прошу за Философский Стол. — Соломон сделал приглашающий жест и провел Ричи и Грелича к овальному столу на восьмерых. — Здесь часто сиживали Шельпштейн из Нью-Йоркского университета, иногда захаживает Ганс Вертке из Колумбийского.

Ричи никогда не слышал раньше об упомянутых джентльменах. И ему совсем не нравилась вегетарианская кухня. Он согласился на тарелку яичных пирожных и тоник из сельдерея. Грелич заказал блинчики с клубникой. Эсфирь предпочла рисовый пудинг. Соломон выбрал себе блюдо из риса с овощами.

Официант оказался пухлым коротышкой среднего возраста с копной редких седых волос на голове. Смахивал он на европейца. Двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом.

— К семи часам столик придется освободить, — сказал официант. — На вечер он зарезервирован.

— Сейчас еще только три пополудни, — проворчал Грелич. — Боже упаси, чтобы известнейшим философам современности пришлось вести свои дискуссии в другом месте. Мы уйдем отсюда задолго до начала их умных бесед.

— Наши клиенты привыкли видеть их за этим столом, — ответил официант. — Меня зовут Яков Лейбер, к вашим услугам.

Поначалу разговор шел понемногу обо всем. Перемывали косточки знакомым, обсуждали происшествия и скандалы, ругали погоду и политику. Благодаря этой беседе Ричи открылось лицо старого Нью-Йорка, города с доходными домами, ручными тележками, миквами [405]и дешевыми квартирами-студиями для студентов. Ричи казалось, что разговор идет о Нью-Йорке столетней давности, а не о современном индустриальном и деловом центре.

Когда они проезжали на такси по Второй авеню, Ричи заметил множество испанских продовольственных магазинов, парфюмерных лавок, закусочных и прачечных. То, что раньше было еврейским кварталом, превратилось в испанский баррио, или как там они называют свои трущобы.

Ричи поделился впечатлениями с Эсфирью.

— Все меняется, — вздохнула она. — Говорят, заведение Ратштейна держится только благодаря богатым еврейским мафиози из Нью-Джерси. Им хочется иметь нормальное место в центре, где можно прилично отобедать во время деловых поездок.

— Видел я когда-то фильм, — сказал Ричи. — Еврейский гангстер и его дочь, другой гангстер, молодой парень, который влюбился в дочь первого гангстера и отправился назад во времени, чтобы убить ее будущего супруга, потому что он плохо с ней обращался. Не помню, как они раздобыли машину времени, но по тем временам это смотрелось вполне логично.

— Так он заполучил девушку? — спросила Эсфирь.

— Типа того. Запутанный был сюжет.

— В выдуманных историях всегда так, — возвестил Грелич. — В жизни все совсем по-другому. Жизнь чертовски проста.

— Не могу согласиться, — сказал Ричи. Он уже понял: Грелич любит ставить вопрос таким образом, чтобы обязательно напроситься на возражение собеседника. — Как-то я писал рассказ со сходным сюжетом — тема-то не новая. И что получилось? Одна путаница. Боже ж ты мой, даже моя путаница запуталась.

Эсфирь засмеялась. Пустил смешок Соломон. Да и Грелич одобрительно хрюкнул.

— Ай, мальчик, — сказал Грелич. — А я и не знал, что ты у нас писатель.

— Ну, так уж и писатель, — скромно потупился Ричи. — Так, несколько рассказиков в журналах. В онлайновых, безгонорарных. Правда, среди их авторов есть пара имен.

— Так вы писатель?! — воскликнул официант Яков; он подслушивал разговор, накрывая стол.

— Ну, пишу немного.

В гостевой книге на своем сайте Ричи уже наталкивался на кое-какие едкие замечания профессиональных писателей. И это привело его к глубокому убеждению, что нечего звать себя писателем, пока не продашь хотя бы парочку своих творений.

— Так-так, писатель, — задумчиво покачал головой Яков, вытирая руки о фартук. — А я вот в издательском бизнесе подвизаюсь.

— Вы издатель? — поинтересовался Грелич.

— Нет-нет, что вы! Всего лишь переводчик. С румынского. У меня есть знакомый, румынский писатель-фантаст, вот я его и перевожу…

— На английский? — спросил Грелич.

— Конечно на английский! Ну вы и спросили. На урду, что ли?

— И как же зовут этого автора? — вставил свои пять копеек Ричи.

Он так и не смог повторить названное Яковом имя даже после нескольких старательных попыток и решил оставить это на потом. Но имя записал, чтобы проверить, насколько данный автор известен в научной фантастике.

— Сколько у него публикаций?

— На английском ни одной. На румынском — горы. Это вопрос времени. Я сумею его продать.

— Так вы еще и агент?

— Честь имею.

Ричи хотелось поинтересоваться у Лейбера, насколько хороши его контакты в издательском мире и не собирается ли он брать новых клиентов. Но он никак не мог найти повод перевести разговор на интересующую его тему. В конце концов созрело решение как-нибудь зайти к Ратштейну в другое время, без Соломона и Эсфири и, если судьба будет благосклонна, без Грелича. Начинающему писателю всегда полезно поддерживать хорошие связи с агентом, чем бы тот еще ни занимался.

— Как бы то ни было, — сказал Грелич, — мы собрались здесь, чтобы обсудить положение, в котором оказался я с этим гоем в голове.

Идей ни у кого не было. В итоге рассмотрели предложение вернуться в квартиру Ричи. Однако Соломон устал, да к тому же у него была на вечер назначена встреча. Греличу на сегодня хватило споров, а Эсфирь торопилась на очередную телевизионную мыльную оперу. Посему решили собраться вечером следующего дня — сначала в кафетерии на Восточном Бродвее, а затем у Ратштейна (это после того, как Ричи заявил, что оплатит счет).

Изрядно вымотанный, Ричи-Грелич рухнул на кровать и уснул без сновидений.

Утром Ричи сварил кофе, и два невольных владельца одного тела пришли к соглашению: сходить в офис компании ММТ и выяснить, что же все-таки произошло.

Грелич находил ситуацию забавной. Его страстное желание покончить с собой как-то утихло, суицидальный порыв растворился в воздухе, с новой силой проявился вкус к жизни.

Вероятно, медицинская процедура, призванная убить Грелича, вместо этого вытравила из сознания все мучившие его философские проблемы. Прежде они приводили Грелича в отчаяние, теперь же представляли сугубо академический интерес, вернее, полное отсутствие такового. С чего это вдруг гробить себя только потому, что ты не можешь решить, есть Бог или нет?

Ричи, со своей стороны, желал полностью владеть пространством своего разума без всяких там греличей в башке. Но ему понравились друзья своего случайного партнера по черепной коробке. Эсфирь — настоящая леди. Соломон — интересный собеседник. Ричи никогда не предполагал, что в мире есть темнокожие евреи, и ему очень хотелось выяснить, как такое могло произойти.

А еще был Лейбер, вполне возможно будущий агент Ричи.

Лейбер, конечно, не относился к друзьям Грелича, но как получилось, что Ричи с ним встретился? Благодаря соседству — или слиянию? — с Греличем.

У Ричи было хорошо развито чувство справедливости, и ему казалось неправильным желать смерти человеку, познакомившему его с Лейбером, который, если он действительно хороший агент, сможет изменить жизнь начинающего писателя.

И все же Ричи совсем не радовала мысль о существовании в одном теле с Греличем. А может, тот еще и шарит по воспоминаниям Ричи?

Грелич держался подчеркнуто корректно. Он не остановил Ричи в желании навестить офис ММТ, чтобы выяснить, почему это он, Грелич, не умер, — даже обладая лучшим контролем над телом. В конце концов, Грелич был изначальным владельцем этого тела и спокойно мог помешать Ричи двигаться, куда тот хочет. Он мог заставить тело весь день просидеть в квартире, или отправить его на прогулку по парку, или пялиться круглые сутки в экран телевизора.

Вместо этого Ричи-Грелич взял такси и поехал на Двадцать третью улицу.

Грелич с Ричи на борту вошел в офис ММТ и потребовал у секретарши встречи с президентом компании Свеном Мейером.

Они подождали, пока секретарша что-то шептала в телефонную трубку. Ричи подумал, что сейчас окажется, господина Мейера нет на месте и не хотите ли вы побеседовать с нашим ничего не решающим клерком, который, в свою очередь, поведает, что не в курсе вопроса, но выяснит это в максимально короткий срок.

Однако ничего такого не произошло. Господин Мейер пребывал в офисе и готов был с ними встретиться. Прямо по коридору, последняя дверь налево.

Мейер являл собой седого приземистого коротышку.

— Прошу-прошу, — послышалось из-за двери, стоило в нее только постучать. — Добрый день, господин Грелич! Мистер Каслмен с вами?

— Здесь я, — ответил Ричи. — И требую объяснений.

— Конечно-конечно, — закивал Мейер. — Проходите, садитесь. Кофе? Чего-нибудь покрепче?

— Кофе. Черный. Без сливок, — выпалил Грелич.

Мейер произнес несколько слов в телефон и снова повернулся к гостю:

— Сейчас поднесут. Джентльмены, мне очень жаль…

— Вы не отвечали на телефонные звонки, — угрюмо сказал Ричи.

— Ах, прошу прощения. Мисс Кристиансен отпросилась уйти чуть пораньше, когда Натан еще не пришел. И сегодня ее не было. А когда я все же до нее дозвонился, она оказалась не в курсе ситуации.

— Ну да, конечно! — саркастически воскликнул Грелич.

— Натана я пока тоже не могу найти, — продолжил Мейер. — Нашего лабораторного техника. Это он осуществлял операцию. Или, точнее, провалил ее.

— Ах, Натан, — мрачно произнес Грелич.

— Именно с ним нам следует говорить. Только он может объяснить ваше печальное положение.

— И где же этот Натан? — спросил Ричи.

Мейер пожал плечами:

— Я звонил ему в пансионат, но его там не было. Поговорил с его раввином, который предоставил рекомендации, когда Натан устраивался к нам на работу. Его раввин, Цви Коган, говорит, что не видел Натана уже больше недели. По его предложению я лично отправился на гандбольную площадку на углу Девяносто второй улицы и Риверсайда. Никто из игроков не видел Натана уже несколько дней.

— Вы полицию известили?

— Придется, если он скоро не появится. Других способов найти его нет.

— А что с моим собственным телом? С телом Каслмена?

— Боюсь, оно не перенесло транспортировки, — ответствовал Мейер. — Как, собственно, и ожидалось. Согласно вашему распоряжению, его утилизировали.

Услышав, что его тело безвозвратно утеряно, Ричи почувствовал острое сожаление. Тело, конечно, несовершенное, но это было его тело. А теперь у него нет вообще никакого. В физическом смысле. Только тело Грелича, который больше не желал умирать.

Вернувшись домой, Ричи посчитал, что настало самое время заняться поисками Натана Когана, пропавшего техника, ответственного за эту мегиллу [406](словечко Грелича). Но тут раздался телефонный звонок. Грелич не препятствовал снятию трубки.

— Ричи Каслмен у телефона.

— Господин Каслмен? Меня зовут Эдвард Симонсон. Господин Мейер недавно нанял меня в лабораторию господина Мейера. У меня образование Нью-Йоркского колледжа и все необходимые сертификаты и аккредитации. Я проработал два года в институте Цайтгайста в Цюрихе. Если вы желаете…

— Это что такое? — встрял Грелич.

— Господин Грелич? Это вы?

— Да, я. Чего вам надо?

— Я уполномочен господином Мейером сообщить, что если вы желаете вернуться в лабораторию, то, смею уверить, на этот раз операция пройдет успешно и ваше устранение не встретит ни единой проблемы. Причем без какой бы то ни было дополнительной оплаты.

— То есть вы гарантируете, что на этот раз я умру? — спросил Грелич.

— Э-э… Да, ведь это была ваша изначальная цель визита в ММТ, не так ли?

— Что было, то было. Но тогда — не сейчас.

— Значит ли это, что вы передумали?

— Я еще не решил, — признался Грелич. — Слушайте, в настоящий момент никто из нас в этом не заинтересован. Сначала нам нужно уладить кое-какие свои дела. Мы свяжемся с вами позже.

Грелич повесил трубку. Ричи обрадовался, что Грелич не принял предложения сразу и решил подождать с самоубийством. Ему не хотелось видеть, как Грелич умрет. Но не прельщала его и мысль, что и дальше придется терпеть соседство в одном теле с другим человеком.

— Нужно сперва выяснить, что и почему пошло не так, — сказал Грелич.

— Согласен, — ответил Ричи.

Снова зазвонил телефон. На этот раз трубку снял Грелич.

— Господин Каслмен? — спросил женский голос.

— Это Грелич.

— Господин Грелич, я Рахиль Кристиансен, ответственный секретарь компании ММТ. Звоню, чтобы извиниться перед вами за то, что я сделала, — поверьте, совершенно неумышленно. Я и не думала, что…

— Что произошло? — ворвался в разговор Ричи.

— Это так сложно объяснить. Мне кажется, нам лучше встретиться. Конечно, если у вас есть время.

— У меня есть время! — воскликнул Ричи. — Где? Когда?

— Есть небольшая кофейня неподалеку от моей квартиры в Бронксе. Или это, скорее, верхний Манхэттен. Я недавно в городе и знаю только, как проехать на работу и с работы.

— Как называется-то?

— Что-то там коричневое. Корова или овца. Никогда там не была. Слишком уж вид подозрительный.

— Адрес?

— Сейчас посмотрю. Я сажусь в метро на углу Сто шестьдесят седьмой улицы и Джером-авеню, а коричневое нечто в двух кварталах в сторону центра от входа, то есть, получается, на Сто шестьдесят пятой улице, восточная сторона Джером-авеню. Или это на два квартала от центра, извините, обычно я более собранная, но последние события…

— Понял, — отрезал Ричи. — Давайте так. Мы вызываем такси. Через полчаса будем в Бронксе. Так годится?

— Конечно, господин Каслмен. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать. Но я не уверена, что заведение приличное…

— Насколько поганой может быть обычная кофейня? — встрял Грелич. — Уже едем. — И повесил трубку.

— Я собирался спросить ее домашний адрес и телефон, — сказал Ричи.

— Не усложняй. Она там будет.

Поездка на такси — само по себе интересное путешествие, не без пафоса и изрядной толики юмора. Но это совсем другая история, которую мы для ясности опустим. Скажем только, что кофейня называлась «Брюн ваш» [407]и располагалась на углу Сто шестдесят шестой улицы и Джером-авеню. Таксист-кубинец только удивился про себя, с чего вдруг Ричи, такой прилично одетый мужчина, едет в заведение, где наливают самый паскудный кофе во всем районе. На верное, он из мафии, решил водитель.

Рахиль Кристиансен уже была здесь, за столиком возле двери. Перед ней стояла чашка чая. Место было темным и почти безлюдным.

Рахиль оказалась пышной дамой с миловидным лицом. Возраст — под тридцать. Лицо обрамляли пушистые светло-каштановые волосы. Она поднялась из-за столика навстречу Каслмену:

— Господин Каслмен? Я Рахиль Кристиансен. Это такая трагедия, такая трагедия… Поверьте мне, я и мысли не имела…

— Что все же произошло? — перебил излияния Ричи.

— Могу только предположить.

— Выкладывайте.

— Ну, я не знаю точно. Но Натану крайне не нравилось то, что он делал. Вернее, то, что ему предстояло сделать. Ведь вы были его первым клиентом. Сама идея отобрать человеческую жизнь, даже по согласованию сторон, казалась ему святотатством.

— Тогда зачем он пошел на такую должность? — поинтересовался Ричи.

— Сперва он даже не знал, что ему предстоит забрать человеческую жизнь. Точнее, знал, но старался не думать об этом. Ему очень нужна была работа. Он недавно приехал из Сан-Антонио, чтобы изучать Тору у ребе Томаси. Томаси ведь тоже родом из Сан-Антонио. Думаю, он знал родителей Натана.

— Натан учился в раввинате? — спросил Грелич.

— Прошу прощения?

— Он собирался сам стать раввином?

— Пусть лучше он сам ответит на этот вопрос, — ответила Рахиль. — Это личное дело каждого. Да я и не знаю. Пожалуй, собирался, но мог и передумать. Он как-то пришел на наше собрание, чтобы задать несколько вопросов пастору.

— Собрание?

— Ну да, собрание международного круга христианской дружбы Форт-Уэйна, штат Индиана. Здесь, на Сто семьдесят третьей улице, его представительство.

— И что он спрашивал? — поинтересовался Ричи.

— Какова истинная связь Бога и человека в его мирском житии. Наш пастор уж точно не одобрял убийство.

— Суицид — не совсем убийство, — возразил Грелич.

— Самоубийство — все равно убийство, — ответствовала Рахиль. — И большой грех, даже если господин Ницше его и одобрял.

— А Ницше-то тут при чем? — не понял Грелич.

— Натан всегда его цитировал. И еще Камю.

— Ага, — сказал Грелич. — Он, должно быть, цитировал Камю насчет того, что единственно важный вопрос — это убивать или не убивать себя.

— Вероятно, — согласилась Рахиль. — И еще он говорил об одном древнем греке, по имени Сизый вроде.

— Сизиф? — вопросил Грелич. — Кажется, Натан близок мне по духу.

— Вам так кажется, господин Каслмен? — Рахиль неодобрительно покачала головой.

— Это сейчас с вами Грелич говорит, а не Каслмен. И я здесь потому, что ваш любимец, или любовник, двинулся мозгами или попросту струсил.

— Жуть какая! Тот голос, который пониже, — это вы?

— Ага, и воображаемые пейсы тоже мои. Не обращайте внимания. О чем еще говорил Натан?

— Я почти ничего не знаю. Как-то он говорил о менялах в храме. Думаю, он имел в виду господина Мейера. В любом случае все это ему не нравилось.

— Менялы тоже люди, им жить на что-то нужно, — сказал Грелич.

— Не будем отвлекаться, — вступил в разговор Ричи. — Рахиль, почему вы берете на себя ответственность?

— Я убеждала Натана следовать своей совести. Говорила ему, что совесть — истинный глас Бога. Наверное, его проняло. Но поверьте, я и предположить не могла, что он решится на такое. Если, конечно, это его рук дело.

— Вы знаете, где мы можем найти Натана Когана? — спросил Ричи.

Женщина открыла сумочку и достала клочок бумаги:

— Вот его адрес, а вот адрес его раввина. Это все, что я могу для вас сделать. Да, вот еще что. Натан очень увлекается шахматами. Как-то мы даже были в шахматном клубе. Не помню, где это. Может, в центре? Клуб мне понравился.

В клубе «Маршалл» Натана не обнаружили. Зато нашли его в Манхэттенском шахматном клубе на Девятой Западной улице, в Гринвич-Виллидже. На него указал директор клуба. Натан оказался высоким худым бледным юношей с темными волосами. Он сгорбился за первой доской над защитой Нимцовича. Венгерский гроссмейстер Эмиль Бобул играл белыми. Бобул случайно зашел в клуб сыграть партейку-другую, но явно встретил в лице Натана серьезного соперника. Натан согнулся над доской, одной рукой подперев скулу, другую положив на шахматные часы.

Через какое-то время Натан заметил и узнал Грелича, минуту подумал, разлепил губы, тряхнул головой и прошептал что-то Бобулу. Гроссмейстер кивнул в ответ. Натан еще что-то пробормотал. Бобул пожал плечами. Натан перевернул на доске своего короля, поднялся с места и направился к Греличу:

— Господин Грелич, думаю, мне нужно вам кое-что объяснить.

— Сделайте одолжение, — сказал Грелич.

После чашечки кофе в ближайшем кафетерии Натан сказал, почему он прервал операцию:

— Я знал, что мне бы лучше этого не делать. Самоубийство и передача тела узаконены, не следует пытаться обойти санкционированные государством процедуры. Господина Каслмена я пересадил в другое тело, не испытывая никаких угрызений совести. Если господин Грелич решился пустить в свое тело господина Каслмена, это не мое дело. Но когда наступила пора «выключить» Грелича, уничтожить его электрохимические связи, то есть приговорить его к смерти, я засомневался. И колебался слишком долго. Я просто ушел. Я говорил себе: какая твоя работа? Щелкать переключателями и нажимать на кнопки. Но я принял все это близко к сердцу. Они хотели сделать меня палачом. Чтобы я сознательно пошел на это. Для меня слишком.

Стрелки часов перевалили за одиннадцать вечера, когда Ричи-Грелич вернулся в свою квартиру, по пути перекусив в ирландском пабе. Хоть Грелич и был вегетарианцем, он не воспротивился, когда Ричи заказал себе сэндвич с говяжьей солониной, домашнее жаркое, небольшой салат из зелени и пинту красного «Киллиана».

— Надеюсь, ты не против, — сказал Ричи, впиваясь зубами в сэндвич.

— С чего вдруг? Я тебе продал свое тело. Если нравится портить его паршивой трефной [408]пищей, это твои проблемы.

— Еще пива?

— Как хочешь.

Вторую пинту Ричи не заказал. Не хотелось бы добираться до душа на четвереньках. И еще его интересовало, как пройдет эта ночь. Вчера он был истощен морально и физически. Как-то оно сегодня будет? Словно в первый раз. Он чувствовал себя неуютно, осознавая, что спит с Греличем, даже если и в одном теле. Он вообще сможет уснуть? Ричи надеялся на естественную потребность тела в отдыхе — оно само заснет, когда в этом возникнет необходимость.

Но чье это тело? Понимало ли оно когда-нибудь, какому разуму принадлежит? Понимает ли само тело — не Каслмен, не Грелич, само тело, — что теперь оно называется по-другому?

В квартире Грелич принял душ, нашел комплект пижамы Ричи и переоделся. Не обсуждая это с Ричи, лег на кровать, выключил лампу, обхватил подушку и уснул.

Ричи лежал в теле совершенно без сна, ему было жуть как неудобно. Он смотрел на блики от проезжающих мимо дома машин.

Он пробовал убежать прочь из бессонной ночи. Он наблюдал игру света и тени на потолке — замысловатые гипнотизирующие узоры. Он чувствовал себя несчастным оттого, что не имеет собственного тела, что не может подняться, пойти на кухню и сделать бутерброд, посмотреть телевизор, сыграть на компьютере. Вместо него Грелич управляет телом, а он, Ричи, пролежит здесь всю ночь, глядя в потолок. Он даже не может подняться, чтобы выпить. Нужно бы поговорить с Греличем на этот счет, если текущее положение вещей затянется. А он страстно желал, чтобы оно быстрее закончилось. Как он может спать в незнакомом теле, разделяя черепную коробку с человеком, которого он едва знает? У любого на его месте в таких обстоятельствах была бы бессонница. С этой мыслью Ричи и заснул.

Ему приснился сон. Он идет по длинному темному коридору к закрытой двери, из нижней щели которой пробивается яркий свет.

Дверь открывается, Ричи входит.

Маленькая темная комнатка, косой потолок. Кажется, чердак. Перед Ричи ровный деревянный стол, на нем горит свеча в оловянном подсвечнике.

В дальнем конце комнаты высокое окно. Ни штор, ни занавески. А за стеклом темнота городской ночи, более густая, чем темнота в комнате.

Вот он на полпути. За столом два человека, смотрят на него. На одном, сидящем справа у самого края стола, пожилом и тощем, темные бесформенные одеяния и ермолка на голове, очки в тонкой оправе подняты на лоб. Перед ним на столе развернут пергамент, в правой руке заостренное стальное перо.

Второй человек также стар, но крупнее и выглядит добрее. На нем темная одежда, черная касторовая шляпа и очки в роговой оправе. Через плечи перекинут какой-то платок, длинная белая борода спускается до середины груди. Он посмотрел на Ричи:

— Заходите. Пришло время. Вы принесли катубу? [409]

— У меня есть, равви, — сказал тощий, повернулся к Ричи и продолжил: — Я писарь. По закону полагается при ходить сюда со своими принадлежностями и пергаментом. Но кто в наше время чтит закон? Так что у меня для вас подарок — мое перо и пергамент. Не будете ли вы столь любезны одолжить мне их, чтобы я мог составить документ?

— Да, конечно, — ответил Ричи, не понимая, что происходит.

— Вы не еврей, не так ли, господин Каслмен?

— Нет, не еврей, — ответил Ричи.

Раввин даже не одарил его взглядом, но Ричи почувствовал, что это нехорошо с его стороны — не быть евреем. Он сдержал в себе желание тут же за это извиниться.

— Начнем церемонию, — сказал раввин. Он прокашлялся. — Дошло до меня, что желаете расстаться с господином Моисеем Греличем, с которым вы делите один разум. Если это так, пожалуйста, подтвердите это.

— Подтверждаю, — сказал Ричи. — Я желаю отделиться от Моисея Грелича.

Раввин поднял со стола книжицу, раскрыл ее и показал Ричи, что тому следует повторять за ним.

— Моисей Грелич продал мне свое тело в мою полную собственность. Медицинская процедура была совершена, но я не получил освобожденное тело. Когда я получил тело, Грелич все еще оставался в нем. Несмотря на нарушение соглашения, я позволил ему оставаться в теле, пока он не определится со своей дальнейшей судьбой. Теперь наступило время тело освободить.

Когда Ричи закончил повторять слова раввина, он услышал сухой скрип пера по пергаменту.

— Посему, — продолжил раввин, — я, раввин Шмуэль Шапковский, наделенный властью вершить правосудие по законам этой страны и по религиозным законам, требую, чтобы вы, Моисей Грелич, сказали, что вы здесь.

— Я здесь, равви, — сказал Грелич. — Но вы знаете, я никогда не был верующим. Я даже в Бога не верю.

— Вас сдерживает не Бог, а традиции.

— Принимаю это, равви. Ведь я здесь.

— По моему приказу вы освободите тело, которое по вашему желанию и осознанным действиям больше не принадлежит вам.

— У меня было чудовищное настроение, когда я решился на это, — сказал Грелич. — Жизнь казалась бессмысленной. Но и полужизнь не рай.

— Сейчас я поставлю подпись под этим документом, — продолжал раввин Шапковский. — Когда последняя черта моего имени будет дописана, вы исчезнете, Мои сей Грелич, и отправитесь туда, куда отправитесь.

Писарь вручил раввину перо и придвинул к нему пергамент. Раввин очень медленно стал выводить свое имя.

А Ричи окунулся в свои мысли. Он вспомнил, что еще не успел порасспросить Грелича о Ницше и Камю и о важных вещах, о которых заходил разговор. Он вспомнил гроссмейстера Бобула и официанта-переводчика-агента Лейбера. Ричи понимал, что без Грелича он никогда не пойдет в заведение Ратштейна. Он решит, что этот агент бесперспективен — да и как опустившийся румынский официант в еврейском ресторане сможет сделать для него что-нибудь на американском рынке? Еще он никогда не увидит Соломона. А если увидит — что сможет ему сказать? А Ричи хотел бы попросить Соломона поведать о своей жизни. Хотя Соломон вряд ли захочет даже рассказать Ричи про старые добрые времена в Аддис-Абебе и про то, как чернокожие стали иудеями. Ведь Ричи будет повинен в смерти его друга.

Греличу, конечно, некого винить, кроме себя. Он сам приговорил себя к смерти. Но по-дружески ли это — позволить умереть своему другу и даже способствовать его уходу, особенно когда суицид отступил и больше не манит? Расценивать ли это как акт милосердия и закончить то, что Грелич сам же и начал (пусть даже в нездравом уме)? Вряд ли.

Ричи подумал о своей небольшой и неблизкой семье. Мать умерла. Отец отошел в мир иной в дорогом доме престарелых в Аризоне. Младшая сестра изучает библиотечное дело в Вассар-колледже. Они давно не виделись, даже не переписываются.

Та новая семья, которая возникла вокруг Грелича и приняла к себе Ричи, сулила новые интересные переживания. Ему придется забыть о них, как только он избавится от Грелича.

Неожиданно Ричи возжелал отмены церемонии, отмены казни. В его голове достаточно места для двоих — для него и для Грелича.

Раввин закончил свою подпись и воззрился на Ричи. Его брови вздернулись.

— Ну? — спросил он.

Раввин сделал жест, пламя свечи задрожало и погасло.

Ричи сел на кровати. Ух ты! Неужели! Посмотрел по сторонам, потрогал лицо. Новое, но такое знакомое лицо Моисея Грелича.

— Грелич, ты здесь? — спросил он.

Тишина.

— Грелич! Подъем! Не дури! Давай поговорим!

Нет ответа.

— Ох, Грелич, — сказал Ричи, почувствовав, как его сердце разрывается. — Где ты? Скажи, что ты еще здесь.

— Ну и? Здесь я, где мне еще быть? — послышался знакомый голос в голове.

— Боже, как ты меня напугал. Еще этот дурацкий сон. Мне снилось, что нас разводит раввин.

— Не понял. Мы что, муж и жена, что раввину нужно нас разводить?

— Нет, но очень близко. Сосед по комнате. Сосед по мозгам. В определенном смысле много ближе, чем муж и жена.

— Где ты подхватил эту болезнь? Я имею в виду болтливость?

— Это не пустой треп! Мне надо, чтобы ты был здесь. Я хочу позвонить Соломону и Эсфири и опять встретиться с ними вечером у Ратштейна.

— Уже договорились. Снова хочешь потолковать со своим румынским агентом? У тебя нет мозгов, Ричи.

— Если мне покажется, что он обстряпывает свои темные делишки, то никогда не попрошу его представлять мои интересы. Но, может быть, он честный шлемель? Посмотрим.

— У меня есть сюжет для рассказа, — сказал Грелич.

— Будет интересно услышать.

— Давай завтра. Сегодня лучше поспим, ладно?

Ричи согласно хрюкнул. И снова Грелич сразу рухнул в сон, а Ричи лежал на кровати и смотрел на игру света и тени на потолке. Затем все же провалился в дрему. Последней мыслью было: завтрашний день настанет для них обоих — для Ричи и Грелича.

Сцены состязаний

Широкая старая арена. Стены из кирпича и тесаного камня. На трибунах полно мужчин и женщин в праздничных одеждах. Над головой жаркое солнце заглядывает в прорехи облаков. Операторы в первых рядах проверяют и регулируют камеры.

Это арена корриды в испанском городе Альмерия.

Под трибунами — комната, дверь из нее ведет наверх. Раньше оттуда выходили на арену матадоры. Но теперь вместо матадора Рон Джеймс, одетый в красный с золотым и серебряным шитьем костюм тореро. Однако шпаги нет. Рон совершенно безоружен.

Сегодня не обычная коррида. Сегодня корпорация ГИК сняла арену для съемки эпизода шоу «Поставь на кон планету!» и раздала бесплатные билеты всему городу.

Арена заполнена целиком. Всем интересно увидеть, что американцы придумали на этот раз. Мэр города не в своей отдельной крытой ложе. Он сдал ее персоналу ГИК, ее комментаторам и операторам, которые запишут происходящее и объяснят огромной американской аудитории, что именно она наблюдает. А эта аудитория уже пресытилась спецэффектами. Ей нужно знать наверняка, что она видит настоящую опасность и риск.

В комнате под ареной тренер хлопает напоследок Рона по спине. Говорит:

— Не забудь, этот бык цепляет левым рогом.

Рон кивает. Он скован возбуждением и страхом. От прикосновения тренерской руки он кривится. Ему не хочется выходить к быку. Но надо. Потому он встает и выбегает на арену, машет публике. И замечает быка в тот же момент, когда бык замечает его.

Облака исчезают. От безжалостного солнца на песке черные, резко очерченные тени. Зрители в нетерпении подались вперед.

— Перед вами наш единоборец Рон Джеймс!

Сегодняшнее шоу ведут два комментатора, обслуживающие огромную теле— и радиоаудиторию. О выходе на арену объявил Ред Карлайл, бывший квотербек «Сорок девятых», неимоверно популярный телекомментатор, высокий мощный мужчина с внешностью кинозвезды.

— Народ, ему нужно всего лишь пересечь арену! — сообщает Карлайл. — Всего лишь добраться до баррикады на другом ее краю. А потом вернуться на прежнее место. Кажется, проще пареной репы, правда? Но вот загвоздка: бык может помешать. Друзья мои, эта арена древняя, но быки-то новейшие. Их немножко изменили в лабораториях ГИК, Галактической игровой комиссии. «Усиление» — вот как называется это новшество. Они гораздо быстрее и умнее любых быков, произведенных природой. Они человекоубийцы. Великолепные охотники. Львы для них — как для нас бифштексы. Обычный лев не имеет шансов выстоять против такого быка!

— Но человек гораздо умнее даже модифицированного быка, — замечает другой комментатор, Марна Дьючини, ведущая популярного ток-шоу.

— Это так, — соглашается Ред. — Но хватит ли человеку ума и силы пересечь арену туда и обратно? Достаточно ли его усиления для того, чтобы дважды пробежать по горячему песку невредимым?

Сверившись с бумагой, где описаны модификации Рона и быка, Марна объявляет:

— Согласно спецификации, у Рона ноги спринтера-чемпиона. Но на спринтерской дистанции бык с легкостью его обгонит.

— Наш единоборец не тренирован как матадор, — возвещает Ред. — У него и шпаги-то нет. Американцы не машут попусту шпагами.

— Начинается! — взвизгивает Марна. — Смотрите, как бык несется на него! Тонна говядины на копытах, моторизованная лавина! Видите низенький толстый заборчик с другой стороны арены? Это барьер. Если Рон прыгнет за него, то спасется. Но, кажется, он не успеет…

— Смотрите, что он сделал! — кричит Ред. — Бык нагнал, но Рон свернулся калачиком и рухнул на песок. И это сошло ему с рук! Бык пронесся над ним.

— Но зацепил. На спине Рона кровавая борозда, — вставляет Марна.

— Один-ноль в пользу быка, — замечает Ред.

— Именно! — перехватывает инициативу Марна. — Однако Рон снова на ногах. Он умело запутывает быка, тот не знает, куда бежать. И вон единоборец мчится к барьеру. Бык бросается следом, бьет длинными рогами — и мажет. Рон ныряет за барьер!

— Бык тычет рогами, но барьер построен прочно.

— У Рона десять секунд отдыха. Если задержится, будет наказан.

— Он медленно, маленькими шажками выходит из-за барьера, стараясь не спровоцировать быка.

— Бык смотрит на него пару секунд, бьет копытом песок — и бросается в атаку!

— О, как он быстро и мощно атакует! Слишком быстро — Рон не успеет ничего сделать!

— Да, но не забывай об алхимии страха! — возражает Марна. — Наверное, Рон Джеймс ощущает, как замедлилось время. Но рефлексы его тоже замедлились. Ему кажется, что ноги налились вязким клеем, ступни парализованы, все тело обмякло, не слушается отчаянной команды бежать!

— Но в нем просыпается что-то, превозмогающее роковую медлительность! — подхватывает Карлайл.

— Именно! Нечто ему изначально не принадлежащее, встроенное в него! Его ноги и руки переделаны и присоединены к телу чудом современной науки! И зрение, и слух — тоже волшебные усовершенствования, предназначенные повысить его шансы в состязании. А дополнительная сила воли помогает ему мобилизовать все наличные ресурсы!

— Да, Рон Джеймс достиг второго барьера! Бык трясет головой, ищет, на кого бы напасть. Если бы он мог удивляться и размышлять, теперь спрашивал бы себя: огромная скорость, неистовый порыв, безошибочно выбранное направление атаки — как же все это оказалось напрасным? Он фыркает, бьет копытом, ищет, кого бы прикончить. Но Рон в безопасности за крепким барьером. Настало время покинуть солнечную Испанию и отправиться навстречу новому единоборству!

— У Рона получилось! — восклицает Карлайл.

— Как же ему повезло! А еще больше повезло его брату Тимми.

— Я слышал, наш единоборец подвергает себя жуткой опасности ради того, чтобы платить за лечение брата, — замечает Ред.

— Какая трогательная история! — поддакивает Марта.

Трогательная история началась, когда Рону приказали наведаться к нью-йоркским врачам Барнуму и Ризу, которым корпорация ГИК поручила следить за здоровьем единоборца.

Клиника оказалась роскошной, ультрасовременной. В приемном покое — динамическая скульптура, лаковый паркет, секретарь.

Доктора Джошуа Риз и Чарльз Барнум — симпатичные, умные, высокие, слегка за тридцать. Риз слегка полноват. Оба само внимание и предупредительность.

— Мистер Джеймс, мы трансплантируем вам память, — объявляет доктор Риз.

— Зачем? У меня все в порядке с памятью.

— Я и не говорил, что не в порядке. Но мы дадим вам кое-что новое.

— Меня вполне устраивает старое.

Барнум качает головой:

— Мистер Джеймс, ваша память не устраивает корпорацию. Она полагает, что аудитория питает к вам слишком мало симпатии.

— И что же мне даст ложная память?

— Возможность думать о ком-то, кроме себя.

— Я не уверен, что хочу этого.

— Мистер Джеймс, пожалуйста, не спорьте с нами. Имплантаты памяти — обычная корпоративная практика. Либо вы соглашаетесь, либо отправляетесь в путешествие.

— Путешествие? Куда?

— Навоз-Таун, Оклахома. Или откуда вы там?

Доктора встают. Консультация окончена.

Джеймс думает, что уйти из шоу-бизнеса немыслимо, это равноценно самоубийству. Джеймс готов на что угодно, лишь бы не возвращаться в дыру, из которой когда-то выбрался.

— Не уточните, какую память хотите мне вставить?

— Как только операция закончится, вы узнаете первым.

Операционная у них была тут же, при кабинете. Отличная, с кучей оборудования, мигающими огоньками, проводами и шприцами из нержавеющей стали. Рона погрузили в глубокий сон.

Когда Рон очнулся после операции, прежде всего подумал о Тимми. Как там мальчишка? В каком состоянии? Не плохо ли ему?

Рон так и не взял в толк, что память о младшем брате, болезненном и слабом, — имплантат, подделка. Пусть говорят хоть сто раз, что младшего брата у него нет и быть не может. Рон даже способен согласиться, но вряд ли поверит. Ведь он вырос вместе с Тимми, помнит его и свое детство. Так кому же верить? Себе или чужим?

Он взял такси. Очень захотелось повидаться с братом. Ведь Рон много лет назад пообещал маме и папе, что не оставит малыша, постарается ради него.

«Бет Сион» — большая частная больница в Нью-Йорке.

Верхний Ист-Сайд. Для Тимми — только самое лучшее. Парня поселили в отдельной палате наверху. Из больших окон открывается потрясающий вид на Манхэттен. Цена тоже потрясающая. Но для Тимми — только луч шее. Ведь Рон обещал маме.

Тимми полулежал, опершись на подушки, голова перебинтована, глаза закрыты. Спал. Нанятая Роном медсестра Сэнди сидела на стуле в углу, делала заметки.

— Привет! — сказал Джеймс. — Как малыш?

— Утром чувствовал себя неплохо. И это замечательно, ведь с операции прошло так мало времени. Он спрашивал о тебе.

Разговаривали вполголоса, но Тимми все равно проснулся. Открыл глаза и выговорил:

— Привет, братик!

— И тебе привет!

Рон подошел, взял тонкую руку Тимми в ладони:

— Как тебя лечат? Нормально?

— Отлично! Просто я такой слабый…

— Ну, этого и следовало ожидать. Сэнди говорит, ты поправляешься.

— Рад слышать. Рон, это стоит, наверное, целое состояние.

— Деньги для того и существуют, чтобы их тратить.

— Тебе нельзя много разговаривать, — вмешалась сиделка. — Нужно отдыхать, набираться сил.

— Ну что ж, не буду утомлять его, — отозвался Джеймс. — Мне пора в студию. Держись, парень!

Медсестра проводила Рона до дверей. Да, Сэнди такая красивая: волосы цвета белого золота, приятный овал лица. И фигура отличная. Джеймс знал, что эта девушка его боготворит. Небольшое усилие над собой — и он сможет откликнуться на ее чувства. Полюбит. А потом они поженятся, переберутся в местечко поспокойнее, вроде Ирландии. Конечно, придется бросить состязания, но и черт с ними! Оно того стоит, если поможет Тимми. В Ирландии хорошо. Пабы, коровы, лепреконы…

— Я приеду, как только смогу, — пообещал он Сэнди.

— Да, мистер Джеймс! Он так счастлив, когда вы навещаете.

«И ты тоже, — подумал Джеймс. — Я вижу по глазам. Эх, малышка, ты ж на меня запала!»

Но вслух ничего не сказал. Пожал ей руку и ушел.

У Джеймса была своя уборная в студии. Ее сделать распорядился босс, мистер Демарио. Его слово имело большой вес. Мистер Демарио и устроил Джеймса на состязания в благодарность за услугу, оказанную отцом Джеймса много лет назад.

На самом деле уборная представляла собой целую квартиру — отличное место для развлечений. Там и спальня была. Мистер Демарио одолжил и Пэта с Джузеппе — официанта с посыльным, — чтобы все было в ажуре. Правда, слово «одолжил» здесь не слишком подходящее. Лучше сказать «приставил». Для вящей безопасности. У публики бывают сумасшедшие идеи насчет звезд. А Джеймс, без сомнения, звезда, и боссу не хотелось бы, чтобы с ним раньше времени приключилось нехорошее.

Пэт с Джузеппе сидели на складных стульях за складным столиком и резались в безик.

Джеймс поздоровался, прошел в спальню переодеться. Открыл дверь шкафа. Оттуда промурлыкали: «Сюрприз!» И в объятиях Рона Джеймса оказалась нагая женщина.

— Клаудия? Что ты здесь делаешь?

— Рон, я не могу без тебя! Вчера вечером ты не пришел в бар. А я ждала до закрытия!

— Оденься! — приказал он. — Кто-нибудь видел, как ты входила?

— Вряд ли — я зашла через черный ход.

— Скорее оденься!

— На мне была только шубка. Рон, у нас есть еще немного времени…

— Клаудия, скорей надень свою шубку. Не нужно тебе сюда приходить и делать такое! Если мистер М. узнает…

— Мне плевать на мистера М.! У него своя жизнь, у меня своя. Моя жизнь — это ты, Рон. Поцелуй меня!

— Уходи же наконец! Как застегивается эта чертова шуба?

— Она не застегивается. Рон, полегче, не толкайся! Когда встретимся?

— Вечером в баре.

Он выпихнул ее за дверь и заперся на замок.

Затем Рон сел и задумался. У миссис М. красивое лицо и отличная фигура. Но с Клаудией не стоило связываться. И о чем он тогда думал? Да и в любом случае теперь у него есть Сэнди. Или будет, если он решит, что влюбился.

Мгновением позже к нему непостижимым путем пришло решение подкрепиться. Он направился к парадной двери, открыл ее.

— Пэт, я хочу сэндвич и колу. Не распорядишься ли, чтобы доставили?

— Нет проблем. — Пэт потянулся за мобильным телефоном.

Но прежде, чем он успел набрать номер, Рон спросил:

— А где Джузеппе?

— Пошел отлить… Алло, это ресторан «Шиммерс»?

Рон вернулся в спальню, прикрыл дверь. Пожалел, что не попросил Пэта доставить и горячий соус к бутерброду. И нехорошо, что Джузеппе отсутствует. Скорее всего, нет оснований для тревоги — всем надо отливать время от времени. Но лучше всегда присматривать за теми, кто при ставлен присматривать за тобой.

— Доброе утро, Марна.

— Доброе утро, Ред.

— Кажется, ты была в Гватемале?

— Была. Это чудесная страна. У меня есть домик неподалеку от Гватемала-Сити. Фруктовые деревья только что зацвели…

— Но вокруг нас фруктовых деревьев не видно!

— Само собой. Народ, мы в Чичен-Ице, в операторской будке на краю одного из священных колодцев этой страны. Он каменный, и вокруг тоже сплошь камень.

— И наверное, поэтому нет фруктовых деревьев.

— Ред, я уверена: именно поэтому. Впрочем, это не важно. А важно то, что в колодце установлена специальная аппаратура. Там наш единоборец, Рон Джеймс, подвергнется следующему и, возможно, самому тяжелому испытанию.

— Марна, мы смотрим на огромный, тридцати ярдов в диаметре, колодец с известняковыми стенами. В нем сейчас десять футов воды. Когда Рон опустится в него, уровень воды начнет повышаться. До верха еще двадцать футов, но Рону туда не надо.

— Ред, да ты назубок выучил, что здесь к чему!

— Это пустяки! Когда я играл с «Сорок девятыми», нам еще и не такое приходилось заучивать, чтобы слаженно обхитрить противника.

— Не сомневаюсь. Только Рон не побежит с мячом. Ему надо держаться на воде, пока он не сможет попасть вон в ту дыру, видите? Она фута четыре в диаметре. Рону придется залезть в нее и проползти — или проплыть — весь путь до выхода.

— На первый взгляд это несложно.

— Организаторы игры устроили парочку веселых сюрпризов. Во-первых, в колодце пираньи, ужасные плотоядные рыбы. Они запросто кушают людей. А во-вторых, в тоннеле за дырой — насекомые.

— Насекомые?!

— Они самые. Сейчас их показывают камеры. Нет, друзья мои, это не пятна перед глазами, не обман зрения. Это жуки. Они буроватые, с красными пятнышками. У них обычное для насекомых количество ног, усиков, жвал. Говорят, и надкрылья есть. Но вы таких у себя в саду не найдете. Их вывели специалисты корпорации. Одноразовые изделия — размножаться эти твари не могут. И это к лучшему, потому что наши ученые друзья сделали жуков уж очень гадкими. Их не тянет плодиться и раз множаться, им хочется одного: жрать. Они кусают, царапают, грызут; они делают все, чтобы насытиться, — но почему-то остаются голодными.

— Если ты знаешь все это, ответь, для чего нужны жуки-убийцы в тоннеле за дырой?

— Конечно, чтобы усложнить жизнь нашему Рону! С разрешения правительства, само собой. Без малого десяток тысяч этих прелестных созданий засыпали в тоннель. Жуки пытаются выбраться через дальний конец тоннеля, куда нужно и Рону. А пища там не запасена, так что есть насекомые могут только друг друга. Ну и Рона, конечно.

— Отсюда вопрос: сумеет ли Рон — или то, что от Рона останется, — преодолеть тоннель и вылезти с другой стороны?

— Поразительно трезвая оценка ситуации… Смотрите, появился Рон! Он погружается в воду!

— Он выныривает! И замечает бушевание на поверхности.

— Бушевание — какое поэтичное слово!

— В пираньях поэтичного мало. И что же Рон делает?

— Он шлепает по воде! Какой странный звук…

— Смотрите, рыбы отступают! Рон сумел отогнать их голыми руками!

— Думаю, он специально модифицировал для этого руки. Но откуда узнал… Впрочем, не важно. Итак, он искусно шлепает, делает много шума, и потому пираньи держатся от него в сторонке.

— Смотрите, одна подобралась сзади! И выдрала клок из его бедра.

— А Рон поймал рыбу и удушил насмерть! Какие у него чудесные рефлексы.

— Он плавает по кругу, ему нужно дождаться, когда вода поднимется к отверстию…

— О нет, вы видели?! Он выпрыгнул из воды, словно тюлень, и угодил прямиком в дыру!

— Впечатляет. Думаю, такого умения никакими тренировками не достичь!

— Конечно, если ты не тюлень. Но Рон уже в тоннеле. Мы переключаемся на тоннельные видеокамеры.

— Народ, это по-настоящему крутое испытание, — вещает Ред. — Единственный путь наружу из колодца, где постоянно прибывает вода, — через большую сточную дыру в стене. Вы ее видите на экране, она обведена желтым, чтобы не перепутать. Единоборцу пришлось плавать, пока он не смог попасть в отверстие. Теперь ему осталось только выбраться с другой стороны.

— Но это же, наверное, само по себе не слишком уж трудно? Умные головы в ГИК так и думали: давайте устроим испытание, которое вроде бы каждому по плечу, без всякой эдакой героики. Чтобы показать, как обстоят дела в дыре, мы разместили там камеры.

— Наш пловец движется по тоннелю, изящно помахивая ластами, — объявил Ред. — Рон, счастливого пути! Ты сиганул в дыру так ловко! Осталось всего лишь дотянуть до выхода. Постарайся успеть, пока мелкий ползучий гнус не съел всю твою кожу, не ободрал мясо, не сгрыз жилы, кости и нервы. Рон, это гонка со временем! Если поспешишь, спасешь бо́льшую часть своей шкуры. Если замедлишься, собьешься с темпа — тебе конец. Рон, я не уверен, что в этом случае мы сможем тебе помочь. Запасной кожи у нас нет. И тут даже не похлопаешь — жуки глухие…

— Как хорошо корпорации, что она не несет ответственности за возможную смерть Рона либо других единоборцев, — тараторит Марна. — Ведь смерть — это попросту проигрыш. Рон, не проиграй!

— Эй, народ, тебе нравятся последние наши кадры с мобильной камеры? — вопрошает Ред. — Ты видишь, как орудуют эти букашки? Дно тоннеля буквально кишит ими! Не понимаю, как Рон сумеет пройти через этот ад. Кажется, на сей раз организаторы игры слишком увлеклись.

— Люди, вы видели?! — вскричала Марна. — Рон перекатился и уцепился за потолок пещеры. Как ему это удалось? Я читаю его новые спецификации… Да! В числе новшеств присоски на запястьях и щиколотках. Теперь он может шнырять по потолкам, точно геккон! Жуки кидаются за ним, но и проворством он не уступает ящерице! Он уже выбрался из тоннеля! Рон, поздравляю!

Когда я зашел, Тимми спал. Но проснулся мгновенно, сел на кровати. На голове редкий пушок, волосы начали отрастать после радиотерапии.

— Привет, братишка! — сказал Тимми.

— Привет, — отозвался я.

— Я за тобой почти час сегодня наблюдал. — Он кивнул в сторону телевизора. — Классно ты выглядел! Но потом мне так спать захотелось… Слишком много таблеток дают, и таких сильных…

— И хорошо, что дают. Они же тебе помогают.

Я толком не знаю, чем именно болен Тимми. Кажется, разновидность латерального амиотрофического склероза, и с такими осложнениями, о каких и слышать неохота. Болезнь его изнурила, почти лишила рассудка. Он бы умер еще полгода назад, если бы я не получил место в игре «Поставь на кон планету!». Призовые деньги я трачу на его лечение и тем самым продлеваю ему жизнь. Кроме Сэнди, за Тимми ухаживают еще две медсестры. Работают круглосуточно, сменяя друг друга. Лучшие из лучших докторов лечат его. Если я выиграю состязание, куплю для себя и Тимми дом с садом. И может быть, женюсь. Возможно даже, на Сэнди, если она поладит с моим братом.

Мать честная, получилось! Я выиграл! И вот лечу на собственном космическом корабле. Я уже научился его пилотировать. Направляюсь к своему личному астероиду. На корабле управление полностью автоматическое, и делать мне попросту нечего. Но радостно как — просто слов нет. Ведь я держу путь на свой собственный космический мир и по дороге строю планы, как поселю там Тимми и Сэнди, поставлю небольшую больницу для брата, завезу еще народу, чтоб Сэнди было с кем общаться, да и для себя пару-тройку приятелей, чтобы перекинуться в покер. Отстроиться могу как угодно, расширяйся — не хочу. И людей привезти любое количество. А сам буду начальником над всеми.

Я ушел в мечты целиком — и тут на телефоне сверкнул огонек вызова.

Забавно — ведь, как я понимаю, мой телефон заблокирован. Полмира хочет позвонить и поздравить с выигрышем. А секретарши у меня нет, потому я и попросил не пропускать звонки, пока ситуация не прояснится. Но огонек упорно мигал. Пришлось снять трубку.

— Рон? Это Пэт.

Мой телохранитель! И чего же он хочет?

— Рон, говорить я буду быстро, а ты мотай на ус еще быстрее. Выбрасывайся с корабля! У тебя же есть скафандр, правда? Скорее сваливай! Если повезет, тебя подберет кто-нибудь из НАСА.

— Ты что, рехнулся?

— Слушай, парень, Джузеппе видел вас с миссис М. Мистер М. собирается взорвать к чертям твой корабль, прежде чем ты подлетишь к астероиду. Он очень сердится на вас с Клаудией. Все, конец связи!

— Пэт, подожди! — заорал я.

Но трубка уже замолкла.

Выброситься наружу? А как? Меня этому не учили. Нет, Пэт просто рехнулся. Неужели у мистера М. такие длинные руки? Я должен долететь к астероиду, там же дом для Тимми и Сэнди…

Додумать я не успел.

Корабль взорвался.

К счастью, запись моих мозговых волн еще включена. Так что у меня есть время для последнего слова, прежде чем превращусь в облако раскаленной плазмы. Я хочу сказать, что сделал все ради Тимми.

Брат мой, я знаю, ты существуешь лишь в моем воображении.

Но все равно ты лучшая часть меня.

Два Шекли

Роберту Шекли предложили написать рассказ для антологии, посвященной Порталу, то есть «проходу в чужие загадочные земли, альтернативные измерения, прошлое и будущее и вообще то — не знаю что». Короче говоря, куда душа пожелает. Внешность и внутренность Портала, как и все, что лежит за ним, Шекли вправе придумать сам. Едва ли можно найти более приятную задачу для писателя-фантаста.

А Шекли был фантастом не сказать что уж совсем безвестным. На протяжении полувека, утоляя зуд творчества, он изобретал миры, как типичные для жанра, так и совершенно уникальные. Его плодовитый разум пулеметными очередями выбрасывал планеты высших наслаждений вперемежку с планетами горчайших страданий. Не брезговал он и промежуточными мирами бесчисленных возможностей, — мирами, где скука смертная порой ходит рука об руку с волнующим ожиданием.

Когда Шекли только начинал свою карьеру, ему здорово помогало в работе заднее центральное образотворческое шишковидное тело. Эта штуковина появляется у некоторых людей сразу по окончании пубертатного периода; обычно она расположена чуть ниже и правее мозжечковой миндалины. Тому, кто обладает ею, ничего не стоит штамповать воображаемые миры. Но за последние годы этот орган атрофировался и усох, и Шекли остался без важного подспорья.

И будто мало одной этой неприятности, примерно в ту же пору он заинтересовался теорией хаоса, чье пагубное влияние не замедлило сказаться на творимых им фантастических мирах. Особенно трудно было с бифуркациями, каковая концепция особо упирала на то, что отклонения от желанной цели заложены в саму природу вещей. Не меньший вред теория причиняла и тем, что требовала уважения к изначальным условиям, которые нельзя планировать заранее. Стартовав из ложной исходной точки и дойдя до точки невозвращения, вы обеспечили себе неудачу. А избежать этой неудачи невозможно, поскольку статистика против вас: очень уж много во времени и пространстве потенциальных точек, с которых вы можете начать движение, и вероятность выбора правильной крайне мала. Любой конкретный момент может стать начальной точкой пути, который приведет к успеху — но, скорее всего, он приведет к катастрофе, поскольку на него будут влиять неизвестные факторы, и все новые непредвиденные обстоятельства будут требовать коррекции курса. Когда вы отдаете себе отчет во всем этом, вам и работается тяжелее, и результаты не блещут.

Вот и Шекли не мог похвастать результатами своего труда — а все из-за того, что понимал: за какое дело ни возьмись, оно, скорее всего, будет неправильно начато и путем бифуркаций придет к нежелательному финалу. Подобно гомеровской Пенелопе, которая ночью ткала, а днем распускала сотканное, Шекли вечером отвергал то, что успевал сделать за день, — яркие образы, только что восхищавшие его, вдруг становились серыми и скучными.

Однако в этот раз его мог устроить только стопроцентный успех. Дело в том, что у Шекли накопились счета — плоды неосторожности, память о непродуманных решениях и неправильных шагах. Алименты, аренда жилья, отопление, вода, электричество… Уже ревели тревожные сирены, полыхали красные лампы, требуя немедленных мер. Железной поступью приближалась Расплата, эта мрачная громадина, способная одним шевелением пальца вышвырнуть его из квартиры, оставить без сигарет, перекрыть воду, отключить свет… проще говоря, оборвать самое жизнь.

Но не бывать этому! Есть заказ — и это не просто заказ, а лазейка, которая позволит улизнуть от давно подбирающегося грозного рока. Получится рассказ — издатели захотят еще, и еще, и еще. Нужно всего-то-навсего сочинить сказочку про Портал, про лежащие за ним миры, которых желает душа.

И в тот же вечер, хорошенько запасясь сигаретами, Шекли уселся за компьютер и напечатал начало. Он был совершенно уверен, что это неправильное начало. Но с чего-то ведь нужно начинать.

Оторвавшись от работы, Шекли обнаружил, что находится в незнакомой обстановке. Не в своей дымной комнате, а каком-то офисном здании, просторном, с высоким потолком вестибюле. Ноутбук лежал на коленях. Через главные двери входила и выходила уйма народу, а сверху горела вывеска: «Добро пожаловать в Портал!»

Шекли несколько раз озадаченно моргнул, хотя необходимости в том, пожалуй, не было. Ему тотчас стало ясно, что произошло. Каким-то образом он спроецировался в собственный рассказ. И перед ним тот самый Портал, о котором он собирается писать.

Стать персонажем в литературном произведении, которое ты сам же и сочиняешь, — явление не сказать что обыденное. Но Шекли оно было не в диковинку. Много лет назад он вписал себя в роман «Варианты выбора». В мире букв такое уже тогда не считалось неслыханным, но Шекли почему-то засмущался и вскоре выписал себя обратно. Наверное, какой-то скрытый нарциссизм побудил его покрасоваться в собственном литературном произведении; он зарекся это повторять, но теперь оно повторяется само — и он не видит смысла противиться. Его появление в «Вариантах выбора» осталось не замеченным читателями, по крайней мере оно никем не комментировалось — за исключением Майка Резника, заявившего, что Шекли следовало так и остаться там, а если выходить, то с двадцатью долларами, которые он задолжал Резнику.

«Возможно, и это нынешнее прегрешение сойдет мне с рук», — подумал Шекли.

Некоторую тревогу вызывало литературное произведение, за которое он взялся. Получится ли? Само собой, Шекли сделает все от него зависящее.

Он закрыл ноутбук, подошел к дверям вестибюля и выглянул наружу. Итак, он находится в городе, судя по виду европейском. Примерно так ему представлялась Прага: головокружительно клонящиеся друг к другу здания, толпы людей в тускло-серой и коричневой одежде, очень похожие на тех, что в вестибюле.

Стало быть, это Портал! А за ним лежат миры, которых душа желает. Но как отсюда перебраться туда? Придется кого-нибудь спросить.

Он выбрал мужчину средних лет с усиками (конечно же, это типичные чешские усики) и обратился к нему:

— Простите, сэр, вы не скажете, как мне попасть в Соседний Мир?

Задумчиво пожевав губами, мужчина ответил:

— Вы, должно быть, подразумеваете один из тех миров, которых желает душа? Один из тех миров, которые лежат за Порталом, как нас учили в школе?

— Именно так, — подтвердил Шекли.

— Несомненно, вы говорите о Совершенно Замечательном Месте, где исполняются наши мечты после долгого заточения в Юдоли Слез, которая по-другому называется Земля?

— Точно!

— А коли так, вы правильно сделали, что обратились к одному из советников — членов Комиссии по советам.

— А для чего учреждена эта Комиссия по советам? — заинтересовался Шекли. — Кому она советует?

— Самой Вселенной, ни больше ни меньше.

— Но с чего бы Вселенной обращаться к этой вашей Комиссии за советами?

— Это делается согласно плану самоорганизации Вселенной.

— Не понял.

— Все достаточно просто, — сказал похожий на чеха мужчина. — Это самоорганизующаяся Вселенная. Но во что именно она самоорганизуется? Данный вопрос постоянно ставит ее в тупик. И конечно, Вселенной очень интересно, не пора ли с этой самоорганизацией покончить раз и навсегда. Вот она и создала Комиссию по советам для самоорганизующейся Вселенной, которая в свою очередь учредила Комиссию по советам для Комиссии по советам для самоорганизующейся Вселенной — организацию, в которой подвизается ваш покорный слуга. К этой нижестоящей Комиссии вышестоящая Комиссия обращается за предложениями, касающимися очередного этапа самоорганизации. Может, и без надобности Вселенной наши подсказки, но в подавляющем большинстве случаев она ими пользуется. Не будет преувеличением сказать, что самые лучшие идеи по самоорганизации она получает именно от Комиссии.

— Да неужели? — усомнился Шекли, если этими словами можно выразить глубочайший скепсис.

— Вы вправе испытывать глубочайший скепсис, — кивнул похожий на чеха мужчина. — Да и как еще может отреагировать человек со стороны, если признаться ему, что ты вдохновляешь Вселенную? Она же такая огромная, такая важная; у нее всегда хлопот полон рот — тут и мелкие бытовые проблемы, и судьбоносные решения. Но именно поэтому она и обращается к таким людям, как мы. Может, у нас и не бог весть какое воображение, но его хватает для бесперебойной работы Комиссии, работы в интересах Вселенной. А сейчас прошу извинить: меня ждут коллеги, другие советники.

И человек, похожий на чеха, торопливо удалился.

С минуту растерявшийся Шекли постоял в коридоре — длинном, невзрачном, тускло освещенном потолочными лампами, ветвящемся на бесконечные боковые коридоры. Наконец услышал голос, исходивший как будто из его собственной головы:

— Шекли!

Он огляделся, но в этот момент поблизости никого не было. Тогда он произнес:

— Да?

— Это я, альтернативный Шекли.

— Откуда тут взяться альтернативному Шекли?

— А вот такие претензии предъявляй не мне, а Вселенной, которая по известным только ей причинам не терпит пустоты. Когда ты отправился в Портал, каковой является мостиком между двумя мирами, но не является полноценным миром, — образовалась полость. Чтобы эту пустоту заполнить, Вселенная создала меня.

— Так, значит, ты на Земле, а я в Портале?

— Соображаешь, малыш.

— И как же мы будем обращаться друг к другу? — спросил Шекли, моментально вычленив суть проблемы.

— Да придумаем что-нибудь, а пока давай ты у нас будешь Шекли, а я согласен на более простое и привычное Боб. Со временем мы вновь сольемся в единое целое, с которого и начинали. Поскольку ты завладел лучшей частью, тебе и придется разыскивать мир, которого желает душа, а я побуду здесь, на Земле, и попытаюсь разобраться со счетами.

— То есть писатель у нас — ты?

— И писатель, и наследник писательских долгов, — вздохнул Боб.

— Да я к ним привык, вообще-то, — пожал плечами Шекли.

— Все равно не мешало бы от них избавиться, — сказал Боб.

— Что предлагаешь?

— Ты живешь в рассказе, снуешь через Портал туда и сюда, а я живу на Земле и пишу рассказ.

— Но разве можно жить в рассказе?

— Можно, как видишь. Ступай, ищи мир, которого душа желает.

— Тебе легко говорить. А я уже сколько времени торчу в Портале, и ничего еще не случилось, кроме дурацкого разговора с похожим на чеха парнем. Такой рассказ у тебя вряд ли примет заказчик.

— Знаешь, а ведь ты прав. Пора добавить драйва. Кажется, я смогу подбросить тебе несколько персонажей и сюжетных поворотов.

— Они бы совсем не помешали.

— Коли так, жди. Я вернусь, как только найду что-нибудь подходящее. До скорой встречи в эфире.

И связь прервалась. Еще некоторое время Шекли размышлял над услышанным и дивился, до чего же речь Боба похожа на речь его самого. Такие же панические нотки, такая же привычка использовать слова, плохо подходящие к ситуации, такая же бравада висельника.

К вечеру кругом все стихло. Шекли нашел себе ночлег в ничейном кабинете. Там был старенький телевизор, настроенный на канал, по которому крутили «Звездный путь» вперемежку с «Морком и Минди».

Спал он на паласе, а утром обнаружил в ящике стола коробку хлопьев «Ралстон Пурина» и молоко «Эверласт». Позавтракав, Шекли умылся и побрился в соседней душевой и вышел в коридор.

Из дальнего конца коридора доносился шум. Это был весьма необычный набор звуков: женские вздохи, мужское натужное кряканье и скрежет чего-то металлического, перемещаемого волоком по мрамору. Наконец появились источники шума.

Шекли увидел перед собой мужчину не меньше семи футов ростом, с комплекцией Геракла, одетого в львиную шкуру. Живот незнакомца не выказывал ни малейших признаков превращения в пузо — это были литые кубики мышц. Поросячьи глазки глядели очень недобро. Еще, пожалуй, стоит упомянуть палицу, сделанную из какого-то прочного металла, в одной руке и цепь в другой. И на этой цепи здоровяк тащил дюжину плачущих женщин, в том числе и матерей с младенцами на руках.

— Как это понимать? — спросил Шекли.

— Я Свирепый Варвар, — ответил полуголый исполин. — А это мои пленницы.

— Зачем тебе пленницы?

— Они станут моими женами, как только я доберусь до мира, которого желает душа.

— И как ты собираешься до него добраться?

Свирепый Варвар ухмыльнулся и помахал палицей:

— Пробью себе дорогу.

На шее у Свирепого Варвара Шекли заметил пластмассовую коробочку, висящую на серебряной цепочке.

— Что это? — спросил он.

— Данный объект можно классифицировать как «машина Орфея». Представляет собой музыкальное устройство, передающее нежные, успокаивающие звуки, пригодные для слухового восприятия. Выражаясь словами поэта Теннисона, «есть музыка, чей вздох нежнее упадает, чем лепестки отцветших роз, нежнее, чем роса, когда она блистает, роняя слезы на утес» [410]. Для меня нечто подобное совершенно необходимо по причине моей вспыльчивой до крайности натуры — без машины Орфея я бы давно в буквальном смысле лопнул от злости. Не поздоровилось бы и этим очаровательным дамам, находящимся на моем попечении.

— Подожди минутку, ладно? — попросил Шекли.

Он заскочил в пустой кабинет и затворил за собой дверь.

— Боб! Ты здесь?

— А где еще мне быть, если не здесь?

Шекли не отреагировал на язвительный тон.

— Это ты ко мне Варвара подослал?

— Хотелось добавить в фабулу остроты, оживить ее чуточку.

— У него в плену женщины! Он их порабощает!

— Это уже его личная инициатива, я ничего такого не планировал. Чертовы бифуркации!

— И все-таки зачем ты придумал этого парня?

— Ну, надо же с рассказом что-то делать. Ты сам сказал, что неважно получается. Откуда ты родом, не забыл? Из пульп-литературы. Вот и вернись в безоблачное прошлое.

— Но мне нормальный собеседник нужен! Чтобы было с кем пообсуждать рассказ, поспорить.

— Используй формулу.

— Какую еще формулу?

— Ты прекрасно знаешь какую. Поскольку вырос, как и я, на старых пульп-журналах. Когда нам нужно, чтобы люди делали то, чего мы от них хотим, применяется специальная формула.

— И чего я хочу от этого дылды в львиной шкуре?

— Пусть он потратит чуток своей недюжинной силушки для твоего перехода в Соседний Мир.

— Это же Портал, тут силовой путь неприемлем, — возразил Шекли.

— А что приемлемо?

— Не знаю, но лобовые атаки точно не годятся.

— Почему бы не попробовать?

— Потому что этот Свирепый Варвар мне не помощник. Глуповат он, если на то пошло.

— А по мне, он достаточно смышлен для варвара.

— Все равно эта идея не годится, она переусложняет структуру рассказа.

— Ладно, — вздохнул Боб, — может, я и правда перемудрил — столько забот в последние дни навалилось. Придумаю что-нибудь еще. До связи, приятель.

Шекли хотел порасспросить насчет машины Орфея, но Боб успел отключиться.

Когда Шекли вернулся в коридор, там уже не было Свирепого Варвара. Правда, кое-где на ковровом покрытии остались следы ржавых цепей и потерянные заколки для волос.

Остаток дня Шекли провел, слоняясь по коридорам и кабинетам и пытаясь найти дорожку в Соседний Мир. На ночлег он опять расположился в бесхозном офисе. Посмотрел по телевизору старую серию «Морка и Минди», а потом «Звездного пути». Примыкающая кухонька была набита коробками со съедобными хлопьями, а в холодильнике нашлись замороженные гамбургеры. Смерть от голода не грозила.

Он поспал на диванчике, а проснувшись, приготовил себе миску «Ралстона» с молоком. Затем, после бритья и мытья под душем, продолжил блуждания по Порталу.

Шекли постоянно одолевали тревожные мысли. Что, если Боб, его оставшееся на Земле альтер эго, малость туповат? Подсунуть Варвара в качестве главной движущей силы сюжета…

Впрочем, что толку думать об этом? Умственные способности Боба — это умственные способности Шекли, а рассуждать о своих умственных способностях — верный способ их растерять. Да и Боба нельзя судить слишком строго: он в долгах как в шелках, завален счетами. Шекли радоваться надо, что сам он от всего этого избавлен. Тут, в Портале, счетов и долгов нет… Но тут и дома нет, если вдуматься. Ни вкусной еды, ни красивой молодой женщины, встречающей его по вечерам, раскинув нежные объятия либо держа в руках дымящуюся кастрюлю. А хуже всего, что нет и рассказа. Сюжет ну никак не вытанцовывается.

Ни долгов… ни женщины. Кажется, для подсознания Шекли это равноценные понятия, но так это или не так, не представляется возможным выяснить. Когда он переберется куда душа желает — в волшебное, восхитительное место, — найдется ли там для него женщина? Или надо было захватить уже имеющуюся, заковать в цепи и затащить в Соседний Мир силой? Почему-то это не кажется правильным. Бобу вряд ли понравится.

Шекли помотал головой, выбросив из нее неприятные мысли, и пошел в вестибюль Портала, где стояли торговые автоматы с сэндвичами, чили и горячим супом, а еще раскладушки со спальными мешками — для тех, кто пока не нашел дорогу в Соседний Мир.

Шекли наелся, напился и улегся спать. Его растормошили и прошептали в самое ухо:

— Шекли, вы проснулись?

Он открыл глаза и испытал серьезную потребность в кофе.

Говоривший, как будто прочтя его мысль, вложил в руку стаканчик. Шекли с удовольствием хлебнул горяченького.

— Спасибо преогромное! А сахару у вас нет? Впрочем, не важно. Кто вы?

— Друг. Меня прислал Боб.

— Он тоже Шекли, — кивнул Шекли.

— Боб сказал, вам нужен помощник, — сообщил разбудивший его мужчина шепотом Петера Лорре, знаменитого когда-то киноактера. — И вот я здесь.

— Помощник? И какую именно помощь вы имеете в виду?

— Ну, во-первых, сюжетный поворот. А во-вторых, вы, кажется, собирались в Соседний Мир?

Незнакомец уселся на диванчик рядом с Шекли и оказался поджарым и мускулистым платиновым блондином лет тридцати пяти, со стрижкой «ежик». Что-то в чертах его лица наряду с иностранным акцентом в шепоте подсказало Шекли: это, скорее всего, не коренной американец. Блондин был одет в черную кожу, но на рок-звезду не смахивал.

— Как вас зовут? — прошептал Шекли.

— Эрих фон Тюрендельдт, к вашим услугам, — прошептал собеседник голосом Петера Лорре и протянул руку в перчатке.

— Немец? — спросил Шекли.

— В прошлом и будущем, — подтвердил Эрих.

— Это как понимать?

— Нынешнее правительство моей страны лишило меня национальности. Не желают иметь со мной никаких дел, представляете? Я объявлен негерманцем и подлежу аресту на месте. Вот же болваны!

— Чем же вы их так прогневили?

— Отстаивал непопулярные воззрения, — ответил Тю рендельдт. — Но давайте не будем сейчас об этом. Больная тема, знаете ли. Я человек без гражданства. Ничего, все изменится, когда нам удастся завоевать Соседний Мир…

— А мы что, будем его завоевывать? — спросил Шекли. — Я думал, просто погуляем там, ну, может, немного поживем.

— Друг мой, в жизни все не так просто. Чему нас учит история Европы? Если вам хочется чего-нибудь хорошего, надо его хватать и держать крепко-крепко.

— Это относится даже к таким… гм… эзотерическим вещам, как миры, которых желает душа?

— К ним в первую очередь! Видите ли, места по-настоящему желанные, такие как Соседний Мир, битком набиты нежелательными элементами.

— А я думал, в Соседний Мир никому не заказан путь, — вздохнул Шекли.

— Пока так и есть. Вернее, так было — но недавно там пришла к власти неарийская кафкианская организация. Я не собираюсь мириться с подобным положением дел. Нежелательные элементы отправятся туда, где им самое место, — в ад, навстречу вечным мукам. У нас, у праведников, отмщение, и мы воздадим!

Шекли решил перевести разговор в другое русло. Этот Тюрендельдт явно опасен, и не хочется иметь с ним никаких дел. Запросто можно попасть в число нежелательных элементов, которых этот праведник без гражданства намерен спровадить в ад.

— Есть какие-нибудь идеи или планы? — спросил Шекли.

— Да, все уже на мази. Как у вас, у американцев, говорится: то, что вообще стоит делать, стоит делать хорошо. Взяточники получают на лапу, неподкупных я устраняю, причем так ловко, что никто меня не заподозрит. Сегодня мы сможем войти в Портал, а если повезет, то и через мост перейдем.

— Это так мы собираемся попасть в Соседний Мир?

— Конечно. А какие еще есть способы?

— Что же вас до сих пор удерживало?

— Политика, — ответил фон Тюрендельдт. — И злая воля некоторых нежелательных элементов, окопавшихся в высших эшелонах власти. Вставайте, надо идти немедленно.

— А вы не пытались их как-нибудь убедить?

— Поверьте, все не так просто. Они очень хорошо охраняют проход в Соседний Мир. И не пропускают тех, кто не может доказать свою безусловную лояльность существующему режиму. А поскольку верховное руководство до сих пор не решило, какие доказательства можно считать удовлетворительными, охрана не пропускает вообще никого.

— Неужели все так безнадежно?

— Было бы безнадежно, если бы по пути сюда я не раздобыл одно действенное средство.

— И что же это за средство? — спросил Шекли.

— Вот оно! — И фон Тюрендельдт протянул коробочку, которую Шекли видел на шее Свирепого Варвара.

— Машина Орфея! — воскликнул Шекли.

— Я это называю шкатулкой Валгаллы, — возразил блондин. — Ну да, она музицирует, но только для маскировки своего истинного предназначения. Мой друг, на самом деле перед вами эффективнейшая пропагандистская машина. С ее помощью можно кого угодно убедить в чем угодно.

— Вы хотите сказать, что охрана Портала, послушав музыку, пропустит нас?

— Это кажется невероятным. Однако результат будет именно таким.

— Машину вам Варвар дал?

— Я его уговорил, скажем так. — Блондин постучал по кобуре на поясе, из которой выглядывал серый автоматический пистолет — парабеллум, судя по зловещей форме рукояти. — Дырка в коленной чашечке отменно располагает к сотрудничеству. Еще две пули в череп гарантируют нерасторжимость сделки.

Фон Тюрендельдт повел Шекли к лифту, который доставил обоих в пустой подвал — огромный, плохо освещенный, пестрящий запретами: «Только для персонала!», «Вход по пропускам класса ААА!», «Вооруженная охрана и псы-снайперы имеют право уничтожить нарушителя на месте!». Предупреждений было великое множество, грозных и очень грозных.

— Вы уверены, что мы правильно идем? — спросил Шекли.

— Путь вниз и путь вверх — один и тот же путь, — ответил фон Тюрендельдт пугающим шепотом.

Они приблизились к большой медной двери. На ней висела табличка: «Далее — вечное проклятие! Вас предупредили!»

— Ох, не нравится мне все это, — сказал Шекли.

Они отворили медную дверь и по лестничным маршам, а потом по скобяным лестницам спустились через большие помещения с бетонными стенами и мерцающими флуоресцентными лампами. Эти парковки пустовали, если не считать одного-двух забытых «БМВ». По мере продвижения путников слабело освещение, помещения встречались все менее ухоженные, с сором на полу, с плесенью на стенах, с паутиной в углах. Наверху время от времени лязгало, клацало или брякало; Шекли не удавалось понять по звукам, что там происходит.

Позади остался тюремный блок, разделенный на камеры с решетками. Там было сыро, зловонно и пусто, если не считать одинокого скелета в цепях; гримасничающий череп тянулся к источнику света, все к тем же мерцающим на потолке ртутным лампам. То была территория утраченных надежд и нарушенных обещаний.

— Это место вроде бы зовется Пучиной Отчаяния, — шепнул фон Тюрендельдт.

— Кажется, предложенный вами путь может привести лишь туда, где еще хуже, — заметил Шекли.

— Надо верить! Нельзя воспринимаемое считать истинным!

— А каким его следует считать?

— Все то, что мы здесь воспринимаем, суть предчувствие рока — независимо от результата.

— Это факт? — спросил Шекли с глубочайшим, хоть и никак не проявившимся внешне сарказмом.

Спустя какое-то время они заметили, что по их следам движется некто очень массивный. Шаги приближались и вселяли страх. А еще слышался скрежет когтей по бетонному полу.

— Не обращайте внимания, — посоветовал фон Тюрендельдт. — Поверьте, ожидание ужасного конца ужаснее самого этого конца, каким бы он ни был ужасным.

Они повернули за угол и едва не уперлись в чудовище. То был гигантский ящер, стоящий на могучих задних лапах. Передние лапы, маленькие, он держал перед грудью. Из кошмарной пасти выглядывали большущие треугольные зубы. Даже слабоумный узнал бы тираннозавра, одного из самых опасных исполинских ящеров, до сего момента считавшихся вымершими.

— Иногда конец бывает ужасней, чем ожидание его, — проговорил тираннозавр. — Мы это называем фактом воображения. Воображение — это процесс придумывания, а факт — реализация придуманного. И то и другое может научить нас кое-чему полезному.

— Например? — спросил фон Тюрендельдт.

Тираннозавр махнул левой передней лапой и длиннющим когтем распорол Тюрендельдту живот. Блондин со стрижкой «ежик» едва успел ахнуть от неожиданности, как его внутренности упали на пол, а сам он упал сверху. Ящер снял с кровавого трупа машину Орфея.

— Этот наглец никому не нравился, — задумчиво проговорил тираннозавр, — но все же он сделал кое-что полезное. — И ящер осторожно покачал машину Орфея на серебряной цепочке.

— И что за урок я должен из этого извлечь? — Шекли было не до изумления, у него очень болели ноги, да и вообще настроение оставляло желать лучшего.

— Преимущество фокального персонажа в том, что самое худшее всегда случается не с ним.

— Ну вот откуда такие речи, а? Ты же безмозглый ящер, извини за прямоту. Философствовать тебе не полагается.

— Между прочим, это твой интеллект решает, какие речи мне вести.

Интеллект Шекли принял вызов. Очевидно, дело в древ ней наследственности, подумал он. Тираннозавры считаются самыми умными из гигантских ящеров. Располагая мозговыми извилинами и противопоставленными пальцами, они изобрели сознание — и это в те времена, когда человек представлял собой трусливое лемуроподобное существо с ничтожными шансами на выживание. И если бы тот астероид не врезался в Юкатан и не уничтожил ящеров-исполинов, человечество вряд ли получило бы толчок к развитию…

Да, динозавры более не существуют — кроме вот этого. Но и его явно создал Боб в каких-то своих целях.

Далее Шекли предположил, что это, должно быть, самая последняя попытка Боба довести сюжет до желаемого финала. Вот только какого финала он желает?

Едва Шекли подумал об этом, как услышал музыку, и была она столь чудесна, что восхищение ею пересилило страх перед дальнейшим развитием событий. Он уже не скорбел по безвременной кончине Тюрендельдта. Сладостные звуки подчинили мозг Шекли своему волшебному ритму — упорядочивающему, умиротворяющему, гармонизирующему. Сами собой отпали ненужные мысли, словно перхоть под воздействием целебного лосьона.

Он поднял взгляд. Тираннозавр играл для него на машине Орфея.

И тогда Шекли задал вопрос, который не мог не задать. Тем более что и ящер, похоже, ждал его.

— Как такое может быть?

— Шекли, тебе необходимо понять, что ты деталь сюжета. И вместе с тем ты его автор. Я тоже деталь сюжета, меня прислал Боб, чтобы ускорить работу и привести тебя в Совершенно Замечательное Место. И сейчас мы находимся в отправной точке.

Тираннозавр провел Шекли через последнюю медную дверь — в невероятное.

Внезапно Шекли оказался на солнечном просторе. Он стоял у обрыва. Чуть впереди начинался радужный мост и через бездонную пропасть тянулся к прекрасной новой земле.

Но у входа на этот мост стояли охранники в черной форме. При виде вновь прибывших они угрожающе нацелили оружие.

— Стой, кто идет! — пролаял их начальник.

— Тираннозавр и человек, — ответил ящер.

— Пропуска есть? Пропусков нет. Значит, проход запрещен.

Тираннозавр включил машину Орфея, и она спела стражам о родном доме и о неотъемлемом праве человека на возвращение туда. Без всяких слов, неоспоримым языком эмоций она доказала: человеку не нужны дурацкие пропуска, он может свободно разгуливать везде, куда ведет его воображение.

И стражи размякли под расслабляющую, урезонивающую мелодию. Они убрали оружие и разомкнули цепь, протянутую поперек радужного моста.

— Хоть убей, не пойму, почему я это делаю, — говорили они друг другу.

А потом охрана пела осанну, пока Шекли и тираннозавр шли по мосту к новой земле.

Там невдалеке начинался лес, и к нему галопом помчался тираннозавр. Что же до Шекли, то он у лесной опушки, на зеленом лугу, углядел человеческий силуэт и с воодушевлением направился к нему.

Это была женщина. Причем молодая и красивая, обликом не так уж и отдаленно схожая с Полетт Годдар и многими другими прелестницами Земли. В ее чертах и движениях сквозила нега, сулящая Шекли вечное неземное блаженство. Он шел к юной деве, распахнув объятия.

Но та встретила его взглядом, исполненным изумления и досады.

— Что это ты задумал, можно поинтересоваться? — язвительно спросила она.

И в тот миг Шекли познал печаль и горечь неразделенной любви. Ведь эту женщину он возлюбил с первого взгляда. Но правда же, разве может сие небесное создание испытывать к нему ответные чувства?

Тут раздался гром галопа. Возвратился тираннозавр.

— Забыл свой долг перед сюжетом! — повинился он. — Прости меня, Шекли. В лесу я заметил симпатичную тираннозавриху и позволил себе кратковременную автономность. Конечно же, сначала надо довести работу до конца.

И он навис над Шекли, громадный и смертоносный. В солнечных лучах заблестели клыки и когти.

И в тот миг Шекли познал леденящий ужас. Неужели вот так все и кончится? К нему приближался исполинский коготь. Шекли стоял столбом, в жилах замерзла кровь. Расстояние между ним и когтем быстро сокращалось, а разморозиться, чтобы обратиться в бегство, он никак не мог.

То был момент страшного ожидания, сменившийся моментом великого облегчения, когда огромный коготь остановился в нескольких дюймах от лица Шекли. С него что-то свисало.

Машина Орфея.

— Ты отдаешь ее мне? Это в высшей степени любезно с твоей стороны, но я не понимаю, чем заслужил…

— Единственная цель моего бытия, задача, ради которой я создан, — отвечал тираннозавр, — это продвижение сюжета. Но хоть я и нужен только для этого, некоторая самостоятельность мне все же дозволена. Вот она-то и ударила мне в голову, заставив забыть ненадолго о моем долге, каковой заключается во вручении тебе, Шекли, сего инструмента для любовного замирения.

Шекли принял машину Орфея. Нажал на кнопку и направил штуковину на девушку. Заработала мудреная алхимия, позволяющая сводить сюжетные концы с концами, и у красавицы смягчился взор, и раскрылись уста, и она сказала:

— Это ведь ты, да? Тот, кого я ждала так долго?

— Да, это я, тот самый! — вскричал Шекли.

Но к его торжеству примешалась досада, ибо он вдруг ощутил тяжесть в рассудке.

Это был Боб, ухитрившийся примчаться с Земли на крыльях собственной сюжетной машины. Теперь они с Шекли делили один мозг на двоих.

— На этот раз обойдемся без монодиалогов, — сказал Боб. — Говорить будем с ней, а не друг с другом.

И Боб Шекли, не разделенный более напополам, взглянул на девушку. А она смотрела на него. Он снова развел руки. Она бросилась в его объятия, прижалась.

— Все-таки тут еще много непонятного, — сказал Шекли, но в голове зазвучала музыка машины Орфея, и необходимость докапываться до сути куда-то испарилась.

Машина Орфея пела ему, что с исчезновением потребности в докапывании до сути начинается мудрость. Поэтому Шекли предпочел думать о другом — о том, как рука об руку с девушкой пойдет в девственный лес на поиски чего-нибудь очень хорошего… ну, по крайней мере, пригодного в пищу.

Ад на Кваваре

Полет через пояс Койпера не обошелся без происшествий. Хотя курс был рассчитан заранее, Джонсону пришлось корректировать его на ходу, чтобы увильнуть от смертоносных глыб металла и грязного льда, которые неслись против потока в Саргассовом море за орбитой Нептуна. Но вот сложности позади, и Джонсон почти у цели. Эта цель — Квавар, малая планета диаметром в половину Плутона. Достойный полигон для первой попытки тер раформирования.

Корабль начал плавное снижение. Джонсон затаил дыхание, потом медленно выдохнул. Планета приближалась: он видел это на бортовых экранах. Металлическая посадочная тренога коснулась поверхности, и у Джонсона снова перехватило дыхание — одна из трех опор соскользнула, и он едва не вскрикнул от испуга. Но наконец космолет встал ровно и устойчиво, и можно было перевести дух.

Спустя немного времени Джонсон в раздувшемся космическом скафандре стоял на грунте и рассматривал планету, названную в честь великой созидающей силы из легенд индейцев тонгва. Творец всего сущего, по представлениям индейцев, не имел ни формы, ни пола, хотя чаще Квавара все-таки называли «Он». Танцами и пением Квавар вызывал к жизни иные сущности — сначала Вейвота, Небесного Отца, а потом уж они вместе, распевая и танцуя, создали Чихуит, Мать-Землю. Божество за божеством присоединялись к танцу, пока общими усилиями не про извели на свет семерых гигантов, держащих мир. Мир обставили холмами, равнинами, горами и лесами, океаны наполнили водой. Потом появился Тобо-хар, первый мужчина, и Пахавит, первая женщина.

Нечто подобное НАСА собиралось сделать с этой планетой — терраформировать ее, снабдить атмосферой и источником тепла, а затем населить людьми. Джонсону выпало провести последнюю проверку местности перед прибытием бригад терраформистов. Он прилетел на неделю раньше срока — чуть ли не впервые за всю историю человечества проект НАСА опережал график.

Удачное расположение Квавара обеспечивало землянам отличный плацдарм для рывка в Галактику. На пленке и фотографиях небольшая планета с пересеченным ландшафтом выглядела вполне привлекательно. Но камеры телескопов иногда пропускают самые простые вещи или искажают действительность. Так что, прежде чем начинать проект, нужно было все хорошенько проверить.

Джонсон выгрузил из корабля вездеход — одну из маленьких умных машин, придуманных НАСА. Машинка, похожая на гибрид паука и гусеницы, плавно двинулась вперед, огибая обледеневшие валуны и зияющие ущелья. Джонсон внимательно смотрел по сторонам и через некоторое время заметил вход в глубокую пещеру — ничего похожего он не видел на снимках. Остановив вездеход, Джонсон вышел и направился по широкому тоннелю в темноту. В конце пещеры свет его фонарика уткнулся в преграждающую путь массивную стальную плиту. В нее была встроена дверь со стеклянным или, во всяком случае, прозрачным окном, так что можно было заглянуть внутрь.

Стальная плита. Дело рук человеческих. Кто-то здесь уже побывал! А может, они все еще здесь? Удивительно. Явное свидетельство того, что на планете когда-то была цивилизация. Джонсон коснулся стали. Нет, природа никогда не создала бы ничего подобного без помощи разума.

Он заглянул в стеклянное окошко и увидел большую комнату, освещенную невидимым источником света. Стены были задрапированы яркими тканями с узором. Джонсон не мог толком различить изображений, но был вполне уверен, что природа и такого никогда не создаст.

Его обуревали противоречивые желания. Голос разума приказывал вернуться на корабль и радировать о находке в Хьюстон. Но он знал, что тогда случится. Ему объявят, что он сошел с ума. Стальная плита на Кваваре? Да ладно! А если он убедит их, что не свихнулся, — например, отправит фото, — то ему велят ничего не трогать. Скажут, чтобы ждал на корабле, пока не прилетит группа экспертов, у которых есть специальные полномочия для осмотра важных артефактов. Ученые начнут ломать голову над загадкой стальной плиты, и о Джонсоне все забудут. Такая перспектива возмущала его до глубины души. Это его открытие, он сам все исследует и получит все лавры! Наконец, находка может повлиять на планы Хьюстона относительно терраформирования планеты, а это как раз его область ответственности.

Но он так и не успел принять решение: стальная дверь начала медленно открываться, двигаясь на хорошо смазанных петлях. Джонсон от неожиданности попятился. Наверное, он задел какой-то механизм, установленный здесь давным-давно.

Что за чертовщина скрывается за дверью? А вдруг она опасна?

Джонсон напряг мышцы, готовясь бежать. Он безоружен. Никто не счел нужным снабдить его оружием для обследования маленькой мертвой планеты.

Но чудеса не закончились. Когда дверь распахнулась настежь, он увидел, что в комнате стоит мужчина. Джонсон разинул рот, но не смог произнести ни слова.

— Ну, входите же, — сказал неизвестный. — Не стоит выпускать воздух и тепло.

Эти слова имели смысл — в отличие от всего происходящего. Борясь с головокружением, Джонсон вошел в комнату, и дверь скользнула на место.

Мужчина выглядел вполне по-человечески. Худощавый, среднего роста, с виду лет тридцати пяти, в черном вечернем костюме, черном галстуке-бабочке и черных туфлях. Когда он повернулся, полы пиджака распахнулись, и стало видно, что он подпоясан черным кушаком. Лицо у него было очень бледное, с мелкими и правильными чертами, даже, можно сказать, красивое. Волосы аккуратно причесаны, но по бокам слегка приподнимаются, как пара рожек.

— Что за черт?.. — выпалил Джексон.

— Так вы догадались?

— О чем?

— Значит, не догадались, — заключил мужчина. — Но скоро поймете. Как бы то ни было, босс с радостью все вам объяснит. Идемте, прошу вас. Меня зовут Слатин.

— Что вы здесь делаете, Слатин?

— У меня много разных обязанностей, и одна из них — исполнять роль дворецкого. Правда, до сих пор в таких услугах потребности не возникало. Прошу сюда. Боссу не терпится встретиться с вами.

— Боссу? Кто это?

— Он сам все объяснит.

Тронув Джонсона за локоть, человек в черном провел его через комнату и откинул драпировку, за которой обнаружилась причудливо изукрашенная медная дверь. Сложный барельеф, выполненный в весьма реалистичной манере, изображал людей в разных, иногда крайне непристойных, позах. От прикосновения Слатина дверь плавно отворилась.

За письменным столом черного дерева сидел крупный лысый мужчина в смокинге. Он поднял глаза на Джонсона:

— А, парень с Земли, и на неделю раньше срока. — Босс с неудовольствием покачал головой. — Нужно было давно нам отсюда переместиться. И ведь все же спланировал! А тут на тебе! Вы являетесь неделей раньше! Сколько знаю вас, людей, никогда не слышал, чтобы хоть один научный проект шел с опережением графика. Честно говоря, мне больше нравились те дни, когда вместо ученых у вас были алхимики. У них никогда ничего не получалось. Зато идеи были красивые.

Джонсону показалось, что он уже видел этого человека. Покопавшись в памяти, он понял, что босс как две капли воды похож на Сатану из «Семи шагов к Сатане» Абрахама Меррита. Но это же просто книга. Вряд ли Меррит общался с потусторонними силами… Хотя кто его знает?

Босс меж тем продолжал:

— Ну, что сделано, то сделано, а что не сделано, то опять же не сделано. Должно быть, я получу адский нагоняй за то, что позволил человеку краем глаза увидеть работу нашей конторы — как наказывают после смерти, кого, где и так далее.

— Вы хотите сказать, — Джонсон сглотнул, — что это ад?

— Вообще-то, да, дорогой мой. Думал, вы уже сообразили. — Босс улыбнулся. — Но, видно, вы, технари, не слишком сообразительны.

— А чем вы докажете, что это ад?

— Очень скоро я предоставлю вам все доказательства. Но пока насущный вопрос: что делать с вами? Самое на первый взгляд простое решение — убить. Ваше начальство в Хьюстоне, возможно, даже не заметит пропажи, ведь оно так спешит запустить проект. — На мгновение он задумался. — Но парень на небесах, который следит за перышками каждой птахи, может обратить на это внимание. Так что убийство — не лучший выход. Интересно, есть ли другой?

Он уставился на Джонсона большими бесцветными глазами, и тот почувствовал, что его жизнь висит на волоске. Этот безупречно одетый здоровяк всерьез размышляет о его ликвидации. Теперь он разглядел, что на драпировках изображены пытки. Но ведь решение пока не принято, значит шанс на спасение есть.

— Босс, — сказал он, — я ничего не видел.

Босс улыбнулся:

— Вы на верном пути.

— И этого разговора никогда не было.

— Все лучше и лучше. Но предположим, я скажу, что разговор все-таки был. Что вы ответите?

— Галлюцинация, — торопливо произнес Джонсон. — Иногда со мной случаются странные вещи. Но я о них никому не рассказываю, ведь это может повредить моей работе. Решат, что я чокнулся, и карьере конец.

— Что ж, — подытожил лысый собеседник, — в целом ваше благоразумие меня устраивает. Давайте-ка я вам все покажу, пока буду обдумывать ваше дело.

Он поднялся и подошел к Джонсону, оказавшись на полторы головы выше его. Взяв под руку, повел его к двери. За ней находилась небольшая комната, там стояли две сияющие колесницы из дерева и бронзы.

— Вот это — колесница Тора. Другая принадлежит Фаэтону. Мы поручили им переправить наше оборудование на новое место. Оба недовольны, считают, что заниматься перевозками ниже их достоинства. Но они состоят у нас в штате, так что вынуждены подчиняться.

Они пошли вдоль стены к очередным экспонатам — ямам, или, скорее, шахтам. В их глубине пылало серное пламя, распространяя вокруг себя волны жара и густые облака черного дыма. Джонсон едва не задохнулся от жуткого смрада.

— Это огненные ямы, в них мы поджариваем людей, — объяснил босс. — А вон там, за ними, — ледяные ямы, там мы людей морозим. Лед и пламя находятся рядом в силу неких причин, связанных с энергообменом. Не просите, чтобы я вам их объяснил. Если честно, в школе дьяволов я провалил экзамен по лженаукам. Это работает — вот и все, что я знаю.

— У вас здесь все боги древности? — спросил Джонсон.

Мысли о Торе и Фаэтоне отвлекали его от ужасного зрелища.

— Да, все боги Земли входят в нашу структуру. Ваши ученые разделались с ними давным-давно или же встроили во всякие психологические системы. Так что им выгоднее работать на нас.

Босс провел Джонсона по коридору.

— Здесь у нас дамский отдел, — пояснил он. — Мужчин и женщин мы держим порознь в качестве небольшой дополнительной пытки. Достаточно они пошалили на Земле, теперь обходятся без развлечений. Пришла пора помучиться. А уж это мы гарантируем — по полной программе. Обратите внимание на средневековые орудия пыток. Но, видите ли, у боли есть свои границы. Вы, люди, становитесь все выносливей, учитесь отгораживаться от боли, притворяться, что ее нет. После долгих тренировок вы вообще перестаете ее чувствовать. Это что-то сверхъестественное. Может, ваши ученые смогут объяснить. Я точно не могу. Иногда мы обещаем нашим клиентам общую вечеринку, если они будут себя хорошо вести. Но никогда не доводим дело до выполнения обещаний.

Джонсон в немом ужасе смотрел на корчащихся в огне и льдах женщин. Сатана повлек его дальше.

— А вот здесь у нас одна из преисподних Тибета. Обратите внимание на тибетских чертей — совершенно не похожи на европейских — скорее, на китайских или японских.

Они подошли к одинокому человеку, который карабкался на крутой горный склон с огромным валуном на плече.

— Это уже ад из числа древнегреческих. Сизифовы муки. Каменюку надо втащить на гору. Когда осужденный добирается до вершины, чертенок толкает камень, и тот катится вниз. Тогда бедняга возвращается вниз и начинает все заново.

Босс привел Джонсона в подобие гостиной, где возлежали в шезлонгах полуобнаженные дамы. Увидев гостей, они призывно замахали руками и стали посылать воздушные поцелуи.

— Женщин, которые не желают перевоспитываться, мы обучаем ремеслу суккубов. Иногда выпадает шанс отправить дамочку обратно на Землю, где она с упоением устраивает мужчинам адскую жизнь — пока не появится какой-нибудь заклинатель и не изгонит ее восвояси. Теперь сюда.

Они добрались до равнины с могильными холмиками.

— Погребальные поля, — объяснил Сатана. — Здесь зарыто множество мертвецов. Точнее, живых мертвецов. Мы закапываем их не слишком глубоко, да и почва песчаная, так что они легко могут выбраться наружу. На вид ребята не слишком приятные. Но, черт возьми, мы же не собираемся устраивать конкурс красоты! Вампиры, правда, попадаются очень даже ничего себе. Но мы обязаны наделять каждого хотя бы одной уродливой чертой, чтобы понимающий человек сразу мог понять, с кем имеет дело. Смотрите: слева от вас упыри! У них неважно с чувством равновесия, зато они невероятно сильные. Бывает, натравим на упыря псов-демонов и держим пари, как долго он протянет. Вы бы удивились, узнав, сколько собак мы так потеряли.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Джонсон.

— А вон там зомби, — продолжал босс. — Тихая братия. Тоже довольно неловкие и с трудом держат равновесие. Вечно падают обратно в могилы. Поразительно, сколь неуклюжи некоторые разновидности живых мертвецов!

Он пронзил Джонсона таким взглядом, что космонавта пробрала дрожь.

— А теперь, думаю, пора завершить экскурсию и вернуться к вашему вопросу, — произнес босс. — Кто вы такой? Инспектор? Что это за профессия? Ага, понял: вы осматриваете местность и делаете выводы, на основе которых решаете, как быть дальше. Вот только зачем? У вас целая планета — прилетайте, расселяйтесь. Но вы, люди, как я слышал, любите дотошность и аккуратность. Значит ли это, что основная экспедиция прибудет все-таки вовремя?

Джонсон прочистил горло:

— Она… будет здесь через неделю.

— Ну, это лучше, чем я думал. За неделю мы успеем смотаться. И как следует за собой убрать.

Джонсон задумался: а не значит ли это, что и его самого уберут?

— Не беспокойтесь, мы оставим вас в живых. — Босс небрежно взмахнул рукой. — Говоря откровенно, мы хотели бы вас убить. Но есть закон, по которому никого нельзя забирать прежде времени.

Джонсон тайком перевел дух.

— В обычных обстоятельствах я бы рискнул, — заметил босс. — Но люди собираются занять другую планету, и это важный исторический момент. Он значительнее вторжения греков в Трою, важнее, чем поход монголов на Вену, масштабнее разграбления Рима готами. Это веха в истории человечества. Так что все будет чертовски тщательно контролироваться. Силы добра начеку. Если вы исчезнете по нашей вине, они об этом пронюхают, и тогда нам, чертям, это дьявольски дорого обойдется.

Сатана постучал по губам костяшкой пальца. Затем медленно проговорил:

— Но как мы можем поверить, что вы ничего не расскажете? Это проблема. Ладно, я решаю вас подкупить, если вы, конечно, продаетесь.

Понимая, в чем состоит альтернатива, Джонсон поспешно заверил:

— Я продаюсь.

— Рад это слышать. Мистер Джонсон, вы женаты?

— Нет. Операция очень рискованная, для нее выбирали холостяка.

Босс хихикнул:

— Они даже не представляют, насколько рискованная. Ладно, давайте посмотрим, пройдет ли у нас этот фокус. Елена, выходи!

Медная узорчатая дверь открылась, и вошла женщина. Она была одета в простую греческую тунику, на голове — венок из полевых цветов. Благодаря чудесному сочетанию пропорций ее лицо воплощало суть совершенной женственности. А фигура… о ней невозможно сообщить ничего, что не показалось бы непристойностью. Попросту говоря, это была самая желанная женщина на свете.

— Елена, это мистер Джонсон.

Она улыбнулась — эта улыбка, должно быть, покорила сотни мужчин.

— Здравствуйте, мистер Джонсон.

— Рад познакомиться, Елена, — откликнулся Джонсон, не в силах отвести от нее глаз.

— Елена, — сказал Сатана, — мистер Джонсон прибыл с твоей планеты. Он не грек и не привез никаких подарков, так что не надо его опасаться. Но все же у него есть один дар, который тебе может показаться бесценным.

— Что же это?

— Он может забрать тебя из ада и дать достойную жизнь в мире людей. Хочешь ли ты этого, Елена?

— Да! Да! Да! — Елена захлопала в ладоши.

— Но есть одно условие, — предупредил босс.

— Какое?

— Ты должна полюбить его.

Елена моргнула, пристально посмотрела на Джонсона, а потом сказала:

— Да, я могу его полюбить. Собственно, я уже его люблю.

— Елена быстро соображает, — заметил босс. — И вместе с тем она очень искренняя. Много лет она была доброй и верной женой Менелаю. Но потом объявился коварный Парис и обольстил ее. Она совсем потеряла голову.

— Увы! — Елена прижала тыльную сторону кисти ко лбу.

— Ну, Джонсон, вот вы и получили свое. Прекраснейшая женщина на свете влюблена и готова стать вашей спутницей жизни. Если вы того пожелаете.

— Желаю, — едва ворочая языком, промямлил потрясенный Джонсон.

— Конечно же, вы понимаете, что поскольку она была в аду, то по-прежнему принадлежит нам. Если мы услышим, что вы начали болтать о своих необычных приключениях на Кваваре, тут же утащим ее обратно.

— Понимаю. Но как мне объяснить ее появление?

Босс развел руками:

— Легче легкого. Она спряталась на вашем корабле, и вы нашли ее, только когда совершили посадку. Как считаете, начальство поверит?

— А что ему остается? — усмехнулся Джонсон. — Разве можно найти другое объяснение?

— Тогда решено. Ступайте, проводите свое обследование. И забирайте Елену с собой. Я говорил, что она прекрасно готовит? Лучшей спанакопиты [411], чем у нее, я в жизни не пробовал. Вы и впрямь везунчик!

Пьяный от счастья, Джонсон взял Елену за руку.

Когда они ушли, Сатана вызвал Слатина:

— Итак, вопрос с Джонсоном решен.

— Подкуп не в обычаях ада.

— В обычаях, если можно получить возмещение.

— И каково же оно будет?

Босс коварно улыбнулся:

— Где Парис?

— Кажется, мы отправили его работать с упырями.

— Ну, так вынь его из упырьей ямы да почисти. Для него есть дело.

— Какое?

— Когда будем переезжать на новое место, Париса оставим здесь.

Слатин изогнул бровь:

— Разве это не вызовет еще больше вопросов?

— Не беспокойся. Люди — большие мастера придумывать правдоподобные объяснения для того, что не укладывается в рамки науки или суеверий.

— И что будет делать Парис?

— То же, что и всегда. — Босс потер руки. — Его ремесло — обольщение. Он попытается вернуть Елену.

— Думаете, получится? Елена с тех пор сильно изменилась.

— Ставлю на то, что он справится. Парис в свое время соблазнил прекраснейшую женщину на свете. Они были вполне счастливы, пока Одиссей не отколол номер с деревянным конем, после чего Троя пала и всех приличных людей в ней перебили. Конечно, Елена вспомнит старые добрые деньки, проведенные с Парисом.

Слатин покачал головой.

— А она не побоится вернуться к Парису? Ведь за это ее ждет ужасная кара.

— Страх удержит ее, но лишь на какое-то время. Потом я явлюсь к ней во сне и скажу, что бояться нечего — никто не будет наказывать ее за поступки, столь свойственные людям и вполне простительные. Конечно, я солгу. Но такова уж моя дьявольская натура.

— А Джонсон? Вы вернете его сюда для расплаты?

— Пожалуй, нет, — решил Сатана. — Его карой будет жизнь без Елены. Изящно, правда?

— Очень. Но что, если, — Слатин указал вверх большим пальцем, — что, если ангелы пронюхают?

— Ну, тогда нас ждет адская расплата. — Босс развел руками. — Но разве Сатана может устоять перед возможностью провернуть такую отличную интригу? Ангелы меня поймут.

Слатин усмехнулся:

— Я бы на это не рассчитывал.

— А кто рассчитывает? Мне плевать. Я просто хочу повеселиться.

Клаксон

Седьмого генерия 932 года по местному стилю вскоре после полудня загремели набатные колокола на башне ратуши. Когда прошла десятая секунда, а они не смолкли, мы поняли, что это не профилактическая проверка. Значит, радарная сеть обнаружила вторгнувшийся в нашу стратосферу космолет, и не сомневаюсь, что в городе подумали одно и то же: халианские налетчики явились вновь после почти двадцатисемилетнего перерыва.

Все мы прошли тщательную подготовку на этот случай. Нам надлежало спокойно, без паники проследовать к ближайшему входу в подземный оборонительный комплекс. Естественно, под землей обороняться довольно сложно. Однако выбора у нас не было. Разве что остаться на поверхности, где нас либо перебьют, либо заберут в рабство халиане — эти мохнатые дьяволы, трижды вторгавшиеся на нашу планету за последние семьдесят три года.

По Хартии нам воспрещается иметь всепланетную оборонительную систему или сторожевые космолеты. Мы отказались от этого права сотни лет тому назад, когда вступили в Альянс. Теперь нам оставалось возлагать надежды на Великий Флот, защищающий большинство человеческих планет, а также союзных от вторжения халиан и других враждебных рас. Попытки защищаться самим были бы бесполезными: Тринит — небольшой мир, общее население которого не достигает и пяти миллионов. И всего один город, достойный называться городом, — Панадор, где я родилась. И все-таки нас злило, что мы были вынуждены отказаться от элементарного права на самозащиту.

Флот не оставлял нас вниманием, но он был рассредоточен уж не знаю на скольких миллионах миль космического пространства. Защищать требовалось свыше трехсот густонаселенных планет, и естественно, что кое-какие периодически оказывались вне поля его зрения. И столь же естественно, что среди последних оказывались миры вроде Тринита‑5, с малочисленным населением, в отдалении от планет, на которых обитала подавляющая часть человечества.

Наш подземный оборонительный комплекс представлял собой систему естественных пещер и тоннелей, расположенных под Панадором, которую мы расширяли из века в век. Обычно халиане предпочитали не гоняться за нами под землей. Их интересовали наши продовольственные запасы и иное наиболее ценное имущество. В пещеры они спускались лишь в том случае, когда целью налета были невольники. Порой во мраке завязывались отчаянные бои — в тесноте подземных переходов наши средства защиты оказывались почти такими же действенными, как оружие халиан.

Тоннели были прекрасно подготовлены для обороны. В них размещались небольшие склады оружия, боеприпасов, продовольствия, цистерн с водой и запасной одежды. Я научилась пользоваться лазерным пистолетом малого радиуса действия, а также различными гранатами, которые были разрешены нам для самозащиты. Хотя я была девушкой, которой в этом месяце исполнилось восемнадцать, стреляла я неплохо. Конечно, нас постигла страшная беда, но я невольно испытывала радостное возбуждение — ведь и девушкам дозволено мечтать о подвигах. Сколько раз я с упоением представляла себе, как защищаю родителей, сжимая в руках изрыгающие пламя лазерные пистолеты!

Времени бежать домой за родителями не было. Инструкции требовали, чтобы мы направлялись к ближайшим входам в подземные убежища, едва раздастся сигнал тревоги. Вот я и вошла в спусковую шахту около театра Тиджинс. Если бы я хоть немножко подумала, то потратила бы пару лишних минут и добралась до какого-нибудь входа поближе к моему дому, так как неплохо знала тамошние тоннели. Едва поступив в школу, мы ознакомились с тоннелями под нашим кварталом, вплоть до тех мест, где они соединялись с главными тоннелями. Запомнить весь план оборонительной системы, все повороты и перекрестки не смог бы никто, ведь она все время расширялась, не говоря уже о тупиках и лабиринтах, в которых должны были заблудиться враги.

Сначала ступеньки винтовой лестницы, уводившей все глубже и глубже в сумрак. Тусклые лампочки на стенах давали ровно столько света, сколько требовалось, чтобы возникали огромные тени, очень меня пугавшие.

Первый перекресток сомнений не вызывал, в городе существовало нерушимое правило: каким бы входом ты ни воспользовался, на первых трех перекрестках поворачивай направо. А потом я руководствовалась царапинами на стене, оставленными прокладчиками для указания правильных поворотов.

В полутьме я чувствовала себя там как-то непривычно, хотя спускалась в тоннели много раз и до этого. В школе устраивались учебные тревоги, и нас отправляли вниз, в оборонный комплекс. За третьим поворотом я замедлила шаги, решив, что пора вооружиться. По торчащему камню определенной формы я нашла оружейный склад и нажала на камень. Дверца послушно открылась, и я взяла лазерный пистолет.

Вскоре новейшие тоннели остались позади, и я вошла в систему старых пещер. Мне становилось все беспокойнее, так как я пока никого не встретила и не нагнала. Сколько я наслушалась историй о детях и даже взрослых, которые, повернув неправильно, не сумели найти выхода из пещер! Поговаривали, что тут бродят призраки детей, так и не выбравшихся на свет: они скользят тенями и заманивают тебя все глубже и глубже в недра планеты, где пылает лава и клубятся серные пары.

Через некоторое время я остановилась передохнуть. У меня заныли ноги, так часто я спотыкалась о неровности пола. Я была уже где-то под Панадором, хотя и не знала точно, как глубоко. Но я продолжала спускаться, а лампочек становилось все меньше, причем многие перегорели и не были заменены. Меня все больше мучила мысль, что я напутала с поворотами и не сумею найти дороги обратно. Я шла все медленнее и наконец села, чтобы дать отдых ногам. Здравый смысл подсказывал, что я ушла достаточно далеко. Вряд ли халиане доберутся сюда. Они всегда торопились забрать, что можно, и улететь прежде, чем будет организовано сопротивление.

И я уже поздравила себя с тем, что благополучно избежала опасности, как вдруг раздались тяжелые шаги. У меня оборвалось сердце. Конечно, это мог быть кто-то из горожан, но мне почему-то не верилось. В этих звуках чудилось что-то грозное, что-то военное. Я поняла, что пропала. И вскочила, чтобы убежать, но тут передо мной вдруг возникла гигантская фигура в тяжелом обмундировании, которое в сумраке выглядело серым. Широкое лицо, густые усищи, а в могучем кулаке зажато какое-то лучевое оружие.

Он что-то сказал мне, но я ничего не поняла, прицелилась в него из лазерного пистолета и попятилась. Тут же споткнулась о камень и распростерлась бы на полу, если бы он не подхватил меня, одновременно вырвав пистолет.

— Меня ты в рабство не обратишь! — закричала я. — Скорей я умру!

— А зачем, мисс? — сказал он. — Разве вы не видите, кто я?

Тут я посмотрела на него — то есть по-настоящему посмотрела — и увидела эмблему Альянса на фуражке и мундире.

— Так вы с Флота! — ахнула я.

— Конечно, — сказал он. — А за кого вы меня приняли?

— Думала, вы халианин, — ответила я, чувствуя себя ужасно глупо.

— Но халиане же пятифутовые коротышки и покрыты мехом!

— Знаю. Но я немножко потеряла голову. А вы правда с Флота?

— К вашим услугам, мисс. Передовой десант с крейсера «Баклан», коммандер Шотуэлл.

— «Баклан»?! Флагман адмирала Эсплендадоре! — воскликнула я.

— О, да вы о нас слышали! — сказал он довольным голосом.

— Проходили по истории. Я думала, адмирал Эсплендадоре давно скончался — он же такой знаменитый! Или совсем старый.

— Наверное, маленькой девочке вроде вас все, кто старше двадцати, кажутся очень старыми.

— Мне восемнадцать, — сказала я сухо. — И почему вы не сообщили о своем прибытии, вместо того чтобы свалиться с неба, точно халианские налетчики?

— Надо было сохранить радиомолчание, — сказал Шотуэлл. — Вот наш отряд и отправили вперед, предупредить местных жителей, чтобы не паниковали.

— Только вы вроде не успели вовремя, — сказала я, боюсь, не без ехидства. — Ну а теперь что? Будем болтать тут в темноте, пока на нас кто-нибудь не натолкнется?

Он засмеялся:

— Ничего лучше я не пожелал бы, мисс. Приятно убедиться, что и на Трините есть милые девушки. Нас предупредили, что планета населена пигмеями, причем в больших бородавках.

Я было снова озлилась, но тут разглядела в полусвете, что он расплылся до ушей. Вообще-то, он выглядел очень даже симпатичным, когда не пугал ни о чем не подозревающих людей. На ремешке часов у него был прицеплен возвратник, и он взялся вывести меня на поверхность, чему я, честно говоря, обрадовалась: меня грызли сомнения, точно ли я запомнила все повороты.

По дороге я узнала, что его зовут Милас, что он пилотировал маленький одноместный космолет, выполняя особые задания, и дважды участвовал в боях с халианами. Его родная планета — Астрахань‑2, ему двадцать три года, и он холост.

Только рано утром на следующий день боевой корабль завис в двух тысячах футов над нашим городом, установил радиосвязь и довольно резко запросил координаты места, пригодного для посадки. Это было замечательное зрелище — огромный серебристый космолет величественно появляется из облачного покрова и наконец приземляется в центре Полтрайерского парка, обширной территории вблизи города, отведенной для отдыха и развлечений. Приземлился он с легкостью пушинки — большое перо в шляпу его пилота.

Длина типового крейсера Флота равна восьмистам футам, грузоподъемность составляет тридцать тысяч тонн, а полный комплект экипажа — четыреста человек. Это я выучила еще в начальной школе. А еще я знала, что впервые за всю историю нашей планеты ее навестил корабль таких размеров. У меня возникло ощущение, что затевается нечто колоссальное. И я радовалась, потому что всегда хотела жить в интересное время.

На торжественную встречу собрались все сколько-нибудь видные деятели Панадора, облаченные в парадную форму. Теперь вблизи от корабля мы увидели, что его обшивка была промята и опалена, а затем выправлена и очищена, так что выглядела почти как новая. Самые осведомленные из нас узнали боевую эмблему адмирала Эсплендадоре — Небесного Малютки, как его прозвали, одного из знаменитейших боевых адмиралов, упомянутых в наших учебниках по истории.

Затем, когда они протомили нас в ожидании, сколько им казалось нужным, в борту раздвинулись высокие двери и на землю опустилась лестница, устланная голубым ковром. По ней промаршировал корабельный оркестр в великолепной бирюзово-алой форме, с высокими черными киверами на головах. За ними последовал почетный караул — сотня до зубов вооруженных десантников, затем процессия офицеров и в заключение сам Эсплендадоре в сверкающем серебряном мундире, украшенном экзотическими радужными перьями и стеклярусом. Варварское великолепие, но, разумеется, это были посланцы великой цивилизации.

Используя динамики корабля, далеко превосходившие мощностью все, что имелось на нашей планете, Эксплендадоре сказал:

— Добрые люди Тринита, простите, что мы явились без предупреждения. Мы не хотели встревожить вас, но сочли необходимым обойтись без радиосвязи. Ведь шпионы повсюду!

Голос у Эсплендадоре оказался сочным, чванным и самодовольным и сразу мне очень не понравился. Может, он и великий адмирал, подумала я, но самовлюбленный индюк. Однако говорил он очень интересные вещи, и я слушала во все уши.

— Шесть месяцев назад, — продолжал Эсплендадоре, — разведчики Флота обнаружили планету на дальнем расстоянии от исследованного пространства. Небольшую, с кислородной атмосферой и необитаемую. Маленький шарик с весьма скудными природными ресурсами.

Однако планета эта, обращающаяся вокруг красного карлика, обладает одной особенностью, весьма важной для нас. Она находится близко к звездной системе, являющейся источником большинства халианских налетов.

Вот почему эта пустынная планета, названная Клаксон, представляет для нас первостепенный интерес как место для базы, откуда мы могли бы организовать решающее наступление на халиан. Наши инженеры вычислили, что мы менее чем за год, если приложим все усилия, можем построить там первоклассную базу. Она необходима для запланированной программы передислокации. Клаксон будет важнейшим фактором в подготовке внезапного и, как мы надеемся, сокрушительного удара по халианам.

Мы заглянули сюда, как заглядывали и на другие планеты, чтобы предложить добровольцам отправиться с нами на Клаксон и помочь со строительством новой базы. Профессии требуются самые разные. Мы заключаем стандартный контракт на год, согласно которому работа будет оплачиваться по ставкам Трудовой гильдии Земли. А если вы решите остаться после первого года, то получите постоянное место в отделе гражданских служащих Флота с обеспечением пенсий, медицинского обслуживания и оплачиваемых отпусков.

Не вижу необходимости объяснять, какая это неповторимая возможность для некоторых из вас. Вы провинциалы и живете вдали от Первых Тринадцати. При обычных обстоятельствах мало кому из вас представится случай покинуть родную планету. Мы предлагаем возможность не только получать высокую плату за труд во благо человечества, но и шанс расширить свои горизонты, путешествуя по Галактике.

Мои подчиненные откроют вербовочные пункты вокруг этого парка. Если хотите предложить свои услуги, надо будет предъявить две справки: одну из полиции — о том, что вы не находитесь под следствием, и еще из налогового управления об уплате текущих налогов. Для представителей особенно необходимых профессий Флот может снять некоторые свои требования.

Наш корабль отправится в путь ровно через трое местных суток. Те из вас, кого примут, будьте, пожалуйста, готовы собраться здесь на третий день для посадки.

Добрые люди, благодарю вас за внимание.

Адмирал не договорил, а я уже пробиралась сквозь толпу, чтобы побыстрее оказаться дома и заручиться разрешением родителей. По закону, я в нем не нуждалась, но знала, что им будет приятно, а мне, возможно, не представится больше случая порадовать их: ведь я намеревалась завербоваться на Флот и отправиться на дальние планеты.

Мой отец принял мои слова со всей доброжелательностью. Он сам всегда мечтал стать космическим торговцем, но грузовые рейсы в нашем секторе полностью прекратились из-за отсутствия выгодных рынков сбыта. Он был невысок, с оливково-темной кожей, как я; и еще я унаследовала его глянцевитые черные волосы, мелкие черты лица и быстрые движения. Мама была блондинкой, невысокой, очень доброй и заботливой. Не думаю, что я хоть что-нибудь унаследовала от нее, кроме сомнительного семейного дара провидения. И именно на него она сослалась, когда попыталась меня отговорить.

— Леа, милочка, ты ведь понимаешь, что дар провидения делает тебя более уязвимой, чем многих других. Аура этой новой планеты, возможно, не будет гармонировать с твоей.

— Да ну, мама! — сказала я совсем по-детски, но так уж она на меня действовала.

— Но конечно, решать тебе, милочка.

— Со мной все будет хорошо, — успокоила я ее. — Провижу я ведь редко. И вообще, дар провидения не страшнее головной боли и исчезает через несколько часов. А может, благодаря ему я окажусь пригоднее для подобной работы, чем те, кто не способен заглянуть вперед.

Ощущение надвигающейся опасности для меня не диковина. Я никогда не знаю точно, в чем эта опасность, а только чувствую: что-то не так и, похоже, быть беде.

— И вообще, доктор Боксон сказал, что с возрастом оно исчезнет. А я очень хочу улететь. Можно?

Они переглянулись, потом улыбнулись, и мы обнялись все трое. Любить тебя, когда ты их покидаешь, способны только по-настоящему хорошие родители.

Я помчалась назад в Полтрайерский парк. У вербовочных пунктов уже выстроились порядочные очереди. Я поискала взглядом Миласа Шотуэлла, но не увидела его. В конце концов я нашла очередь покороче, встала в нее и скоро оказалась перед вербовщиком.

— Что же, мисс, — сказал дюжий мужчина в великолепно сидящей темно-зеленой форме с пуговицами из нержавеющей стали, просмотрев мои документы, — вроде вы слишком молоды, чтобы успеть натворить дел?

— Но не слишком молода, чтобы работать для Флота, — сказала я. — Конечно, настоящей квалификации у меня нет, но я умею печатать и вводить данные в компьютер, а в школе успевала по всем предметам.

— Нас интересует не столько квалификация, сколько способности и склонности, — сообщил он. — Ну-ка положите ладонь вот сюда. Маленькая проверочка вашего интеллекта.

Он указал на небольшой черный прибор, мигающий красными лампочками на столе. Ладонь мне следовало положить на сверкающую серебряную пластину. Я положила.

— Странноватая проверка интеллектуальных способностей, — заметила я. — И никаких вопросов.

Он усмехнулся:

— Мы не стараемся установить, чему вы научились в школе, мисс, и как хорошо умеете отвечать домашние задания. Эта машинка определяет ваш нервный потенциал. Вот, поглядите на экран…

Я поглядела и увидела быстро изменяющуюся паутину из тесно расположенных нитей.

— Это аналог нервной деятельности, — объяснил вербовщик, — показывает физические возможности вашего интеллекта. Чем у́же промежутки между линиями, тем полнее способность удерживать в сознании сложные умственные построения.

— Ну и чего я стою?

Он опять развеселился:

— У вас отличный интеллект, мисс. Мы рады взять вас. Я еще не знаю, чем вы будете заниматься, но в любом случае чем-нибудь получше мытья посуды. — Он снова заглянул в мои документы. — Как вижу, у вас положительная оценка по шкале пси-способностей.

— А, да! — сказала я. — Дома у меня это называют даром провидения, но честное слово, он ничему не мешает.

— Я и не имел в виду ничего такого! Пси-способности входят в число тех, которые интересуют Флот. В отделе связи уже работает немало экстрасенсов. Распишитесь вот тут и тут. А здесь и здесь поставьте ваши инициалы. Это стандартный контракт, распишитесь внизу. А это присяга в верности Флоту. Пожалуйста, подпишите вот тут.

Он убрал бумаги и торжественно пожал мне руку.

— Добро пожаловать на борт, — сказал он. — Теперь вы член гражданского персонала Флота. А сейчас отправляйтесь прощаться. Мы взлетаем ровно через двое с половиной суток, в двадцать четыре ноль-ноль.

Я воображала, что увижу, как стартует флагманский крейсер Флота, и буду смотреть, как Тринит становится все меньше и меньше позади нас. Какое простодушие! Нет, взлет мы видели — на экранах мониторов под потолком, лежа на кушетках, смягчающих эффект ускорения.

Все равно зрелище было великолепным, телевизионным помехам вопреки. Мы смотрели, как Тринит съеживается в горошинку на светящихся экранах, затем превращается в яркую точку и исчезает совсем. Потом адмирал Эсплендадоре отдал распоряжение, чтобы мы приготовились: он включает гиперсвет. Рада сказать, что меня даже не затошнило. В отличие от большинства новичков, узнавших на опыте, что такое сверхсветовая скорость. Наши экраны померкли, едва мы ее достигли.

Однако у меня не было времени дивиться происходящему. Динамики объявили о начале подготовки для первой группы новобранцев. А затем начались лекции, тестирование и собеседования, длившиеся шесть стандартных суток.

Завербованные мужчины были в большинстве распределены по разным строительным бригадам. Флот давно набил руку в обращении со своим персоналом, и нам старались подобрать работу, наиболее отвечающую нашим вкусам и способностям. Нашу планету крейсер посетил одной из первых, и потому работы было больше, чем людей для ее выполнения. И каким бы странным это ни показалось, между руководителями отделов и секций даже шло настоящее соревнование, кому удастся заинтересовать больше новобранцев своими специальностями.

Конечно, флотское начальство могло бы сразу улаживать такие споры, поскольку у каждой работы имелось свое место в графе приоритетности, однако его устраивали и проявления личной инициативы в среднем руководящем звене. В конце концов, мы сражались и за это, и нам, новобранцам, предоставляли некоторую свободу в выборе наиболее интересного рода службы.

Было и еще одно соображение: выбор службы предопределял, как сложится наша карьера на Флоте, если мы решим остаться после истечения срока годового контракта. Некоторые службы Флот считал важнее других.

В первый раз я увидела Аллана Бантри на торжественном вечере в честь нового персонала. Обстановка была парадной, и всем полагалось одеться как можно лучше. Ведь тут ты ближе знакомишься с людьми, которые будут жить на одной с тобой станции, с людьми, которые будут твоими товарищами в сражениях с халианами. Ну и конечно, хочется произвести наилучшее впечатление. Аллан Бантри решил по этому случаю облачиться в свой тарг.

Мягко выражаясь, он сразу бросался в глаза.

— Кто это? — спросила я у Миласа Шотуэлла.

— Наш новый инопсихолог. Доктор Аллан Бантри.

— А что это на нем?

— Тарг. Там, откуда он, такой костюм считается парадным.

Как я узнала, тарги носит мужской пол двадцати двух человеческих планет с общим населением в шестьдесят три миллиарда, причем каждый индивид является прямым потомком нашего древнейшего пращура Адама Разумного. Но население это обитает в отдалении от Земли, тогда как две сотни планет в наших окрестностях придерживаются земной моды, с ее тяготением к элегантной, мужественной и суровой внешности, которую может обеспечить только военная форма. А тарг в первую очередь широк и просторен, с огромными карманами, рассчитанными на то, что носят с собой мужчины, от набора карандашей до свертка с бутербродами включительно. Тарг даже самому суровому и закаленному мужчине придает сходство с раскормленным кроликом. И в любом случае он полностью лишен элегантности, которую некоторые люди, а особенно профессиональные военные вроде адмирала Эсплендадоре, считают обязательной для мужчин.

— Но если это у них сходит за парадный костюм, — заметил Шотуэлл, — не хотел бы я видеть, что они надевают, чтобы сбегать в супермаркет. — И он громко захохотал, упиваясь своей довольно глупой шуткой.

Среди специалистов в различных науках, услугами которых пользуется Флот, значится и специалист по инопланетной психологии. Должность эту неизменно занимает штатский, поскольку многие среди высшего руководства Флота не признают, что у инопланетян вообще бывает психология. Наука эта на Флоте уважением не пользуется, а потому я решила держаться от нее подальше еще до того, как Аллан Бантри пригласил меня на собеседование.

Он был очень высоким и худым, а также выглядел слишком молодым, чтобы его титуловали «доктором». Потом я узнала, что ему двадцать семь. В восемнадцать лет такой возраст кажется почтенным. А докторскую степень он получил в Лунном университете за три года до нашего знакомства.

На этот раз он надел мешковатый костюм, какие университетские ученые носят в Галактике повсюду. Он обладал обескураживающим свойством: то был весь внимание, то абсолютно рассеян, причем почти без перехода.

Мне он сразу понравился, потому что, на мой взгляд, принадлежал к тем людям, которые думают о том, что хотят сделать, а не о том, как они выглядят и что о них думают другие.

Доктор Бантри рассказал мне кое-что о своей специальности. Инопсихолог, как указывает само слово, — это специалист по психологии инопланетных рас. В Альянсе их не так уж мало. У некоторых наших союзников в предках числятся пресмыкающиеся, другие ведут происхождение от птиц.

Из объяснений доктора Бантри (или Аллана, как я скоро начала его называть) следовало, что инопсихолог — должность очень важная, так как именно он первым нащупывает связь с расами, не похожими на нашу. До сих пор в военном отношении эти расы особого значения не имели, а потому флотское начальство ставило своих инопсихологов в один ряд с офицерами, отвечающими за соблюдение этикета. Но мне все это показалось очень интересным, и под конец нашей беседы я сказала доктору Бантри, что обязательно обдумаю предложение пойти к нему в помощницы.

Я прошла еще несколько собеседований, а затем внезапно наш полет завершился. Динамики объявили:

— Персоналу приготовиться к переходу от сверхсветовой скорости к нормальной.

Затем раздался голос Эсплендадоре:

— Слушайте, ребята: мы прибываем к месту назначения. Укладывайтесь на свои койки и не спускайте глаз с экранов. Они покажут ваш новый дом — планету Клаксон.

Из гиперсвета мы вышли без происшествий. Мой взгляд был приклеен к экрану. Вот на нем появилась светящаяся точка. Она быстро увеличивалась, и я впервые увидела Клаксон.

Откровенно говоря, особого впечатления он на меня не произвел. Из космоса он выглядел шаром, в котором преобладали оранжевые, желтые и коричневые тона. Когда мы начали спуск, поверхность планеты скрывали от нас серо-желтые облака. Едва они остались наверху, мы увидели горы, пустыни и огромную безжизненную равнину, которая в незапамятные времена, возможно, была морским дном. Затем снова горы и угрюмое холмистое нагорье.

Мы прошли еще один облачный слой, и внизу показалась широкая зеленая долина, окруженная бесплодными горными хребтами. Она, как я узнала, была единственной плодородной местностью в этом полушарии: одна-единственная долина около ста миль протяженностью, шириной самое большее двадцать пять миль.

Тут и предполагалось построить новую базу. Долина была обозначена как АТ334Л, но флотские окрестили ее Ксанаду.

Когда мы приблизились к поверхности, меня вдруг охватил необъяснимый страх. Взбрыкнуло мое провидение. Словно я получила моментальный мысленный снимок планеты Клаксон, и он вызвал ощущение враждебности, боли и возмущения. Жуткое, непонятное ощущение, которое я не могла объяснить.

Но кое-как избавилась от него, когда двери космолета открылись.

Наш лагерь беспорядочно расположился на нескольких акрах каменистой земли у самого начала зеленой долины Ксанаду. Собственно, это был какой-то известняк грязно-белого цвета, поблескивающий вкраплениями слюды. Кое-где виднелись рыжие пятна — выходы железной руды, объяснил мне кто-то. Дальше расстилалась очаровательная долина, угнездившись между двумя отрогами лысых гор. Зелень Ксанаду была сочнее и ярче той, к какой я привыкла на родной планете, и казалось, будто вся жизненная сила этого мира сконцентрировалась в единственной маленькой долине с невысокими покатыми холмами, между которыми струилась речка.

Как я слышала, первыми были построены жилые помещения для командного состава и офицерская столовая. Флот откровенно поддерживал старинную традицию привилегированности высших чинов. Ступенькой ниже на иерархической лестнице стояла связь. На Клаксоне построили небольшую передаточную станцию, но использовалась главным образом мощная аппаратура «Баклана».

Сразу же после высадки нас расселили. Я получила просторную жилую комнату с маленькой кухней. Большое окно смотрело на зеленую долину.

Одна из главных проблем, которые приходилось решать Флоту, была связана с клаустрофобическими ощущениями, возникавшими у персонала после долгих недель и месяцев пребывания в космосе. А потому в целях простейшей психологической гигиены Флот стремился сделать жилые помещения на базах просторными и удобными. В конце концов, особой разницы не составляло строить по-крупному или экономя на жилой площади.

Мебель тоже была приятной — датский модерн, один из самых милых старинных стилей, а на стенах висели копии знаменитых картин. К сожалению, меблировка во всех квартирах была идентичной. Но у меня впервые было собственное жилище, и оно сразу мне очень понравилось.

Флот, кроме того, попытался улучшить идею общих столовых. Мы могли питаться в любом из пяти ресторанов базы. Каждый отличался интерьером от остальных. «Гавайская деревня» Джо, «Китайский квартал» Эдди и мое любимое кафе «Гарриэт». Оно было очень похоже на кафе рядом с моей школой.

Естественно, меню во всех пяти полностью совпадало — Флот еще не дошел до того, чтобы обеспечивать разнообразие национальных блюд.

Экскаваторы и бульдозеры уже работали в долине Ксанаду, первые здания были почти закончены. Оставалось только застеклить окна.

Однако случилось так, что в первый наш вечер на планете начались всякие заминки и неполадки, которые превратили строительство базы на Клаксоне в сущий ад.

Работы продолжались, но дело не ладилось. Постоянно что-то случалось. Видимо, в расчеты вкрались ошибки, так как секции обрушивались одна за другой. Там, где согласно геологическим изысканиям под почвой лежал гранит, порода оказывалась трухлявой, обнаруживались пустоты.

Две недели спустя первые здания были готовы для использования. Выглядели они как типичные административные корпуса-башни из бетона и алюминия высотой в четыреста футов. Перед самой церемонией их принятия коммандер Хансен, старший инженер, проверил фундамент. Он обнаружил легкое оседание с перекашиванием.

Хансен нахмурился. Он тщательнейшим образом проанализировал структурную целостность породы. И ничего подобного произойти не могло.

Он опустился в нижний подвал и обнаружил, что одна из свай провалилась в неизвестно откуда взявшуюся дыру. Баланс напряжений в здании был нарушен.

Хансен уставился на злополучную сваю. Этого не могло случиться, но это случилось. Теперь все чертово сооружение готово рухнуть.

Он кинулся к аварийному телефону. И вдруг услышал скрип. Здание оседало.

— Соедините меня с адмиралом! Немедленно! — крикнул он ответившему ординарцу. — Аварийная ситуация!

Эсплендадоре как раз вышел из-под душа. На кровати была разложена парадная форма. Через двадцать минут ему предстояло произнести речь, объявить здание принятым и поблагодарить всех за самоотверженную работу. С какой стати ему докучают мелочами? Тем не менее, согласно легендам, он всегда оказывался на месте в случае необходимости. Он вытерся и взял трубку.

— Сэр! Это Хансен. Со зданием неладно.

— Хансен, о чем вы говорите?!

— Одна из свай ушла вниз. Здание начинает оседать. Необходимо удалить из него всех людей.

У Эсплендадоре возникли сотни вопросов, но задавать их было некогда. Ударом кулака он включил сигнал общей тревоги, предписывающий всем немедленно оставить свои занятия и собраться у космолета. Самый быстрый способ увести их от опасного здания.

В подвале Хансен увидел больше, чем требовалось. Он метнулся к лифту. Всюду вокруг один громкий треск следовал за другим. Начали подаваться тяжелые сваи. Он едва успел запрыгнуть в лифт и нажать кнопку.

Но чуть лифт начал подниматься, как его озарила ослепительная вспышка: одна из несущих балок рухнула и оборвала электрические кабели.

Хансен открыл люк в потолке лифта и выбрался на крышу. В смутном свете аварийных ламп он разглядел в шахте лифта скобяную лестницу и полез по ней.

На поверхности толпа спешила покинуть площадку возле новых зданий, но те, кто находился в задних рядах, почувствовали содрогание земли под ногами, увидели, как ближайшая постройка изящно накренилась, будто кланяясь горам, и услышали скрежет и лязг рвущегося металла. Мгновение спустя здание рухнуло.

Хансен внизу почувствовал, что шахта лифта ходит ходуном. Секунда — и он выбрался наружу, а шахта под нажимом породы расплющилась, точно тюбик, из которого выдавили всю зубную пасту. Еще бы чуть-чуть — и…

Эсплендадоре был выдающимся боевым адмиралом, но то время ушло в прошлое. Теперь он был отличным кабинетным адмиралом. Проходящие годы унесли лихость и пылкость его молодости. По мере того как в его волосах пробивалось все больше седины, он становился все более умеренным в своих решениях. После великой победы у Ахиллесовой звезды карьера Эсплендадоре пошла под уклон. Бесспорно, движение было медленным, практически незаметным, но все равно это было движение вниз. Последние несколько лет его направляли в спокойные секторы, где никаких встреч с противником не предполагалось. Он выразил неудовольствие. «Немного отдохните», — ответило высокое начальство, но он подозревал, что слова эти следовало истолковать так: «Дай кому-нибудь другому попробовать себя». Он предвидел, что его карьера и жизнь канут в благопристойный маразм. В отчаянии он нажал на все рычаги, пустил в ход все остававшееся влияние. Любой ценой он тщился вырваться из арьергарда, куда его засунули. Он же боевой адмирал, а не снабженец в мундире!

В результате интриг, достойных двора средневековой Византии, Эсплендадоре умудрился получить под начало эту экспедицию на Клаксон, идея которой родилась в высших сферах Альянса… возможно, после того, как кто-то накурился чего-то забористого. Эсплендадоре несколько сомневался в здравости этого плана. Успех зависел от того, удастся ли сохранить тайну базы на Клаксоне от халиан и внезапно нанести им один колоссальный сокрушительный удар, так чтобы они уже не оправились.

Ну, бесспорно, прекрасная мечта. Штатские были мастаки претворять такие мечты в планы, которые сулили ошеломляющие перемены при условии, что они будут осуществлены с помощью хитрости и с минимальными затратами стратегических ресурсов. Исподтишка, втайне — вот так политики представляли себе войну. Но каким образом халиане умудрятся остаться в неведении, когда у них такая уйма шпионов и сторонников? Сколько времени ему потребуется для подготовки и нанесения удара? Месяц? Полгода? Заранее невозможно определить, какой срок у него в распоряжении. Совершенно очевидно, что шансы скрыть план от халиан тем выше, чем быстрее будет построена база.

Вот это-то Эсплендадоре и намеревался осуществить. Нанести один сокрушительный удар во имя человечества — один великий и, вероятно, последний удар в его жизни.

На следующий день я вышла на работу в продовольственный отдел службы снабжения Флота. Я узнала, насколько сложны процедуры, без которых невозможно накормить почти семь тысяч гражданских рабочих и неведомое число военнослужащих — по моим прикидкам, не меньше пяти тысяч, считая и несколько сотен космических десантников, которых мы видели редко, так как у них был собственный лагерь в нескольких милях от нашего. Короче говоря, около десяти тысяч человек, если не больше, требовалось насыщать трижды в день, обеспечивая некоторое разнообразие, несмотря на то что мы жили на планете, где до нашего прибытия не росли никакие злаки или корнеплоды, съедобные для людей.

И вот утром моего первого рабочего дня я отправилась в долину по хорошо утрамбованной тропе, которая вела в подсобное хозяйство. Оно располагалось уже в самой долине и состояло из длинных низких строений со стеклянными крышами — теплиц, совсем таких, как на моей родной планете. В небольшом здании находилась энергетическая подстанция. Там уже велись эксперименты с почвой и гидропоникой. Руководил ими доктор Джон Эдвардсон, человек не первой молодости и женатый, и он показал мне свои владения.

Я с интересом услышала, что эта небольшая площадь, отведенная под сельское хозяйство, снабжает нас примерно двадцатью процентами продовольствия. Конечно, основу наших рационов по-прежнему составляли замороженные и сушеные продукты. Некоторые пролежали на складах космических станций очень долгие сроки. Наука снабдила нас средствами сохранять пищевые продукты чуть ли не вечность. И все равно было как-то не по себе при мысли, что бифштексу, который ты ешь, уже больше столетия. Впрочем, некоторые утверждали, что требуется именно этот срок, чтобы мясо, которое закупает Флот, стало помягче.

Я очень обрадовалась, увидев, сколько растений со Старой Земли так хорошо прижились в этой экзотической среде. Доктор Эдвардсон предупредил меня, что невозможно предугадать, как поведет себя представитель земной флоры, посаженный в инопланетную почву. Одни чувствовали себя отлично, другие чахли. Он показал, как буйно растут репа и брюссельская капуста. Признаюсь, это достижение заставило меня поморщиться.

— А местные виды? — спросила я. — Хватит ли места и для них, и для земных?

— Ну, — сказал доктор Эдвардсон, — это зависит от того, будут ли они спорить из-за одной экологической ниши. Но ведь война — это способ существования природы, бесконечное межвидовое и внутривидовое соперничество.

Было очень приятно увидеть земные растения — те же самые, которые мы с успехом культивируем на Трините. Из школьных учебников я почерпнула, что крейсеры Флота всегда имеют на борту биологические пакеты с самыми полезными земными растениями. Доктор Эдвардсон подтвердил, что так оно и есть, и со смешком добавил, что с помощью наших родных растений мы, так сказать, ведем войну против всей иной флоры во Вселенной. Жутковатая мысль! Доктор сказал, что это своего рода биологический рок, неизбежная судьба. Только логично, добавил он, что мы, люди, и наши растения в конце концов будем либо уничтожены, либо станем нормой во всей Галактике. А после этого во всех галактиках, а потом и во всей Вселенной, содержащей эти галактики.

Я заметила, что это выставляет нас не в таком уж лестном свете: мы просто хищники какие-то.

Шли дни, и меня все больше завораживала борьба, которую наши растения вели с чужими для них растениями планеты Клаксон. Естественно, доктор Эдвардсон слегка помогал нашим — рассаду сажали в расчищенную почву, — однако он не пытался оградить их от всех трудностей.

— Этим растениям надо самим приспособиться и выжить, — объяснил он мне. — Мы же не будем постоянно рядом, чтобы обрабатывать их пестицидами.

Мои обязанности в основном сводились к тому, чтобы надписывать ярлычки и вешать их на молодые растеньица, а затем вносить данные в компьютер.

Я сознавала, что являюсь частицей чего-то огромного и удивительного: расширения пищевых ресурсов планет Альянса. Но только моя роль в этом оказалась не слишком увлекательной. И я начала подумывать о докторе Аллане Бантри и его отделе инопланетной психологии.

Было проведено исчерпывающее расследование причин разрушения нового здания. Адмиралу Эсплендадоре хотя бы частичное объяснение требовалось незамедлительно. Ему надо было на что-то опираться в своих дальнейших действиях.

Первые выводы не слишком устраивали человека, который искал простого и четкого ответа. Судя по всему, строительство велось правильно и в предварительных расчетах никаких ошибок не было. И катастрофу приписали какому-то сейсмическому явлению, предвосхитить которое с помощью существующей аппаратуры не представлялось возможным из-за его незначительности.

Эсплендадоре пожелал узнать, насколько вероятно повторение чего-либо подобного. Ученые в ответ только пожимали плечами. Собственно говоря, по их данным, оно вообще не должно было произойти.

Взвесив все это, Эсплендадоре прикинул, не замешан ли здесь саботаж. Как-то не верилось, что среди людей нашелся негодяй, способный продаться существу, смахивающему на хорька, с громким верещащим голосом и отвратительной натурой. Однако всегда встречаются люди, которые ради наживы пойдут на что угодно. Даже продадут свою расу. Предательство заложено в самую суть человечества с изначальных времен. Считалось, что оно в определенных ситуациях помогает выжить, но это выглядело по-другому теперь, когда Флот до предела рассредоточил свои силы.

Наладить контакт с халианами было возможно через некоторые планеты, не вошедшие в Альянс. Эти инопланетяне подпадали под категорию разумных существ — во всяком случае, разумных с той точки зрения, что умели сотрудничать и держать обещания. Осведомителям платили хорошо. И не только золотом и платиной, — халиане забирали много художественных ценностей с планет, на которые нападали.

Люди и их союзники в Альянсе — триста с лишним планет, составлявшие цивилизацию, как мы ее понимаем, — были сплочены своим отвращением к халианам и решимостью противостоять вторжениям. Но между ними не замечалось такого же согласия в отношениях друг с другом. Точнее сказать, разнообразные планеты Альянса представляли собой полнейший хаос соглашений, особых группировок, союзов, организаций, выискивающих чужое слабое место, неизменно заботясь только о своих узких интересах. Во всяком случае, тут человечество не преодолело своей давней склонности к агрессивности и соперничеству.

Среди планет Альянса имелись и такие, которые считали, что Флот куда опаснее для их существования и свободы, чем халиане. Особенное возмущение вызывала потеря права оборонять свою планету с помощью собственных военных космолетов. Конечно, в этом был смысл: если бы каждая планета (при малочисленности населения на многих из них) занялась собственной обороной, это вылилось бы в дорогостоящее и ненужное дублирование. Безопасность всех планет обеспечивалась сильным Флотом, способным противостоять любой угрозе.

Это было очевидным, и почти все согласились. Но все равно было тяжко смотреть, как вооруженные люди распоряжаются на твоей планете, а у тебя нет права обзавестись собственными боевыми кораблями. Люди по-прежнему находились в тисках дилеммы: многие из них не чувствовали себя свободными, раз не могли иметь собственного флота, но если бы им обзавелись, то отказались бы от мира и безопасности.

Ввиду всяческого соперничества между разными планетами Альянса Эсплендадоре не исключал возможности, что некоторые из тех, кто финансировал его экспедицию, на самом деле желали бы, чтобы она потерпела неудачу. Ведь отнюдь не исключалось, что некоторые члены планетарного совета пытаются посодействовать карьере адмирала из своего родного города. И кампания Альянса не раз саботировалась.

Эсплендадоре обсудил все это с главой своей службы безопасности. Тот согласился, что возможность саботажа представляется вполне вероятной, и клятвенно обещал полностью во всем разобраться.

Строительство новой базы буксовало. Число всяких накладок оказалось непомерным. Внезапно рухнули несколько зданий поменьше. Все нервничали.

Ничто не шло по графику. Эти задержки грозили экспедиции срывом. А Эсплендадоре получал все новые свидетельства того, что кто-то сознательно вредит строительству. Например, ценные инструменты были оставлены снаружи и их великолепно отполированные металлические части подверглись необъяснимой коррозии.

Леа увидела первый «провидческий» сон. Она собиралась в гости к своей двоюродной сестре Айрис. На самом деле у Леа не было двоюродной сестры Айрис, но во сне была. И находилась она в каком-то странном месте, но во сне оно казалось именно таким, каким и должно было быть.

Айрис жила в огромном многоквартирном доме почти в центре города. Дом назывался «Изумрудный герб», и обитало в нем несколько тысяч семей.

Войдя в здание, Леа чувствовала себя спокойно и привычно. Поднялась в пневмолифте на четырнадцатый этаж, вскочила на роллер, и он промчал ее милю по коридору до квартиры Айрис.

— Я тебе очень рада, — сказала Айрис, — но извини, если буду отвлекаться. У меня срочное телефонное дежурство.

Только тут Леа заметила черные проводочки, которые соединяли голову Айрис со штепселями в стене.

— Ого! Что-нибудь случилось?

— Дурочка! Война же! — сказала Айрис. — Ты ведь помнишь, что мы воюем?

— Ах да. Нас оккупируют или еще что-то, верно? — спросила Леа. — По правде говоря, я про это и не думаю. Мне в этом году предстоит принять много важных решений о моей карьере.

— Ну так подумай! — сказала Айрис. — Они все еще наступают, понимаешь?

— А я слышала, что наши силы отогнали их с большими потерями, — возразила Леа.

— Мы их временно остановили дорогой ценой — свыше десяти тысяч жизней. Однако они опять наступают… О-о!.. Погоди! Сигнал!

По одному из проводков, погруженных в голову Айрис, забегали искры. Сестра шепнула:

— С Южного плацдарма. Там в последнее время затишье. По-моему, вот-вот произойдет что-то важное. Волнующе, верно?

— Да, — сказала Леа. — Но и очень печально. Столько чудесных мальчиков погибло. Если бы от меня хоть что-то зависело!

— Так сделай же хоть что-нибудь!

— Но что я могу?

— Поговори с начальством. Скажи, чтобы поискали другое место. Почему они выбрали это, ну почему? Им целой планеты мало?

— Но отчего именно я? — спросила Леа.

— Да ведь, кроме тебя, некому. Ты живешь в их мире.

— Айрис! — воскликнула Леа. — Как ты можешь говорить такое?

— Но это же правда, — ответила Айрис. — Ты сама знаешь, что правда. Разве нет?

Леа хотела заспорить, объяснить, что она такая же ариджи, как Айрис. Но тут она проснулась. И оказалась человеком. Очень расстроенным.

Я не представляла себе, с кем поговорить о моих снах. А поговорить было нужно, потому что они по-настоящему меня пугали, и возникло опасение, что я схожу с ума. Нет, сумасшедшей я себя не чувствовала, но мои сны казались форменным бредом. И необходимо было с кем-то их обсудить.

Разумеется, был внеконфессиональный капеллан — наш официальный духовный наставник. Я видела его издали. Мужчина в годах, вдовец, довольно хилого сложения, с седой бородкой и в очках с золотой оправой — не потому, что имел плохое зрение, но потому, что на этой планете очки были знаком духовного сана. Однако по зрелом размышлении я решила к нему не обращаться, поскольку подозревала, что мои сны нельзя отнести к духовным проблемам, — так сказать, они проходят не по его ведомству.

По работе я была знакома с несколькими девушками, но не настолько близко, чтобы обратиться к ним. Конечно, оставался Милас Шотуэлл, и я знала, что нравлюсь ему. Степенный молодой человек, красивый и вполне в моем вкусе. По-моему, это очень важно, когда говоришь о чем-то интимном вроде снов. И я решила побеседовать с Миласом, и, честно, не знаю, почему вдруг пошла по длинному пыльному коридору к маленькой лаборатории и довольно унылому жилому помещению, которое отвели Аллану Бантри и его никому не нужному отделу инопсихологии.

Аллан, как обычно, работал один у себя в лаборатории. На нем был замызганный рабочий халат, а его курчавые волосы торчали во все стороны — он всегда забывал причесаться. Но я все равно обрадовалась, увидев его.

Лаборатория помещалась в тесной комнате с двумя рабочими столами, один из которых был занят компьютерами и всем, что к ним относится, включая и принтеры. На другом стояли магнитофоны. Когда я вошла, он слушал что-то мне знакомое. «Маленькую фугу для органа» Баха.

— Привет! — сказала я. — Ну как военная жизнь?

— Откуда мне знать? — отозвался он. — Я гражданское лицо, как и ты.

— Неужто у Флота нет своих военных психологов?

— Разумеется, есть. Но они занимаются только расами, входящими в Альянс. Остальными инопланетянами Флот интересуется лишь в тех случаях, когда убивает их.

— Так зачем ему понадобился инопсихолог?

— Для демонстрации интереса к развитию наук. Отличная реклама, когда приходит время выделять средства на военные нужды.

— А почему ты не в тарге?

— Будь так добра, не напоминай! Откуда мне было знать, что тут таргов никто не носит? Ну, ты решила работать у меня?

Я ответила, что пришла рассказать про сон.

— Но почему ко мне?

Я и сама не понимала почему, но внезапно меня осенило.

— Похоже, что бы я ни сказала, ты не сочтешь меня чокнутой или я точно чокнутая, если думаю так?

— Леа, тебя иногда трудно понять. Садись и излагай свой сон, — кивнул он на качалку довольно ненадежного вида.

Я подробно рассказала про воображаемую двоюродную сестру Айрис. Кончив, я принялась яростно раскачиваться; Аллан же запустил пальцы в шевелюру — верный признак, что он приходит к каким-то выводам. На протяжении нескольких жутких мгновений мне казалось, что он вот-вот произнесет: «Леа, не хочу тебя огорчать, но ты действительно свихнулась». Вместо этого он произнес:

— Леа, ты мне нужна.

От этих слов у меня затрепыхалось сердце. Я уже решила, что он мне нравится. И знала, что нравлюсь ему. Но не подозревала, что настолько.

— Ах, Аллан! — сказала я. — Зачем?

— У тебя самый высокий пси-потенциал на Клаксоне, выше, чем у всех нас, военных и гражданских. Твой сон окончательно меня в этом убедил. Я думаю, он крайне важен.

Я не знала, возгордиться или обидеться, но я начала работать у Аллана Бантри, в отделе инопланетной психологии.

Я всегда записываю свои сны в дневнике. А потому точно знаю, когда какой видела. Но даже и без дневника я помню, что каждый сон предшествовал катастрофе. Первый привиделся мне накануне обрушения нового здания. Потом была мукомольня, а потом гараж. Я уже со страхом подумывала, не являются ли мои сны причиной всех этих ужасов. Однако Аллан меня разубедил.

— Забудь эту чушь, — сказал он. — Никаких сомнений в том, что происходит, нет. Каким-то образом возник контакт между тобой и теми, кто устраивает диверсии. Во всяком случае, с одной — с Айрис.

— Но ведь того, что я вижу во сне, на самом деле не происходит.

— По-моему, происходит, но не так, как тебе вспоминается. Образы в твоих снах — попытка подсознания облечь смыслом увиденное.

— Аллан, неужели ты серьезно считаешь, что я нахожусь в телепатическом контакте с людьми, которые устраивают диверсии на нашей базе? И ведь даже не доказано, что это вредительство, а не цепь несчастных случаев!

— Статистически очень маловероятно, что это несчастные случаи, — сказал он. — Нет, за этим явно стоит интеллект.

— Тогда это кто-то из наших. На планете ведь нет никого, кроме персонала Флота — военного и гражданского. Или, по-твоему, кто-то прячется там? — И я махнула рукой в сторону безжизненной каменной пустыни, посреди которой лежала Ксанаду.

— Нет, — ответил Аллан. — По-моему, это вовсе не предательство, не саботаж и не диверсии. Кажется, мы столкнулись с иноинтеллектом, который борется с нами по каким-то своим причинам.

— То есть, по-твоему, тут где-то прячутся инопланетяне? — спросила я.

— Другого объяснения нет, — сказал Бантри. — И они могли быть здесь еще до нашего прибытия. Не забывай: планету обследовали наспех. Мы исходим из того, что тут нет разумных живых существ, а ведь это означает лишь, что разведка их не обнаружила.

Да, это была мысль. Причем страшная. Если Айрис и ей подобные действительно существуют, то где они?

Все это выглядело очень серьезным, но тут я кое-что сообразила и засмеялась.

— Моя гипотеза об инопланетянах кажется тебе смешной? — спросил Аллан довольно-таки холодным тоном.

— Вовсе нет, Аллан! Но согласись, именно такой гипотезы и следовало ждать от инопсихолога.

Он было насупился, но тут же ухмыльнулся. Я обрадовалась: по-моему, очень хорошо, когда у мужчины есть чувство юмора, особенно если я рядом.

— Знаешь что? — сказал он.

— Что — что?

— Ты жуть наводишь, Леа, ну просто жуть!

Тут я окончательно убедилась, что нравлюсь ему.

Честно говоря, мне очень не хотелось заниматься пси-тренировками. Было о чем подумать, кроме них. Аллан и я только что обрели друг друга. Вот об этом стоило подумать. Хотя Аллан как будто не вполне сознавал, что мы обрели друг друга. Вот и об этом очень стоило подумать. А главное, мне вовсе не хотелось думать. Я влюбилась и хотела просто наслаждаться этим чувством, сладкой такой безмятежной ленью. Поэты называют это томностью. В обществе Аллана меня охватывала томность.

Но мое общество вроде бы не настраивало Аллана на романтичный лад. По правде сказать, я не думаю, чтобы это входило в его репертуар. Он был серьезным молодым фанатиком от науки и хотел, чтобы я занималась пси-тренировками.

Мне приходилось надевать на голову какие-то металлические штучки и смотреть на шарикоподшипники, лежащие на стекле. Идея заключалась в том, чтобы я заставила их покатиться. Нет, вы только вообразите!

Честное слово, я старалась, толкала их всей силой своих мыслей. Иногда даже казалось, что еще чуточку — и я прикоснусь к ним. Я ощущала холод стали… нет, не своим настоящим лбом, естественно, а лбом, который проецировала на стальной шарик.

Но не заставила ни один даже качнуться. Я видела, что Аллан разочарован. После недели тщетных потуг он, по-моему, был уже готов отказаться от своей затеи, но тут я поняла, в чем фокус.

Я назвала это фокусом, но Аллан сказал, что это просто моя индивидуальная манера сосредотачиваться. Я вообразила крошечный ломик, подсунула его под шарик, толкнула… и он покатился! После этого стало легче толкать моим воображаемым лбом. Но не могу утверждать, что это всецело моя заслуга. Усилитель пси, который я надевала на голову, тоже помогал. Спасибо, усилитель пси!

После подшипников Аллан захотел, чтобы я поворачивала ключи в скважине на расстоянии. Это оказалось просто, когда я научилась как бы закручивать силу. Ну а потом мы перешли к установлению контакта.

В моем следующем сне я шла по городской улице, которая задним числом показалась мне очень странной, но во сне все выглядело привычным и нормальным. По сторонам было много зданий белого и голубого цвета, но без дверей, вообще без входов. Аллан сказал мне позже, что многие частности, скорее всего, не имели никакой связи с реальностью, а были плодом поисков аналогий — нашему сознанию свойственно симулировать то, что нас окружает. Вот так изъясняются инопсихологи.

Улицы были вымощены фарфоровыми булыжниками. Я видела лошадей и всадников, хотя потом сообразила, что это вовсе не лошади.

Я шла по улице, а меня все время обгоняли торопящиеся прохожие. Каким-то образом я понимала, что они никуда особенно не спешат, а просто двигаются быстро, таким уж они обладали свойством. Я шла, шла и вышла на что-то вроде деревенской площади, а на ней был фонтан со статуей. Только у статуи не было головы, и вода била из шеи. Тогда мне это странным не показалось, тем более что статуя, как я знала, стояла там века и века.

Тут я услышала голос: «Все граждане, немедленно соберитесь у статуи, Оранжевый сектор, двадцать два. У нас важное сообщение».

Я направилась туда, и передо мной предстало печальное зрелище. С фронта вернулось много солдат, и большинство было тяжело ранено. Повсюду виднелись носилки, подъезжали и уезжали машины «скорой помощи». Некоторые из наших мужчин были все в бинтах и передвигались на костылях, некоторые ковыляли на шести ногах, другие на семи. У меня сердце надрывалось при мысли, что они лишились ног и уже никогда не смогут участвовать в майской пляске.

Я пошла дальше. Казалось, я должна сделать нечто важное. У меня были какие-то причины находиться тут. Стоило подождать — и я бы вспомнила. Но времени сидеть и ломать голову не было. И тут появился Ингендра, брат Айрис.

— Ты как раз вовремя, — сказал он. — Сейчас начнется заседание высшего совета. Он должен вынести крайне важное решение.

— Какое? — спросила я.

— Идем со мной, — сказал Ингендра. — Ты сама все увидишь.

В зале были очень высокие потолки, и освещался он скрытыми источниками света. Там собрались все советники города и присутствовала президент ариджи. Очень толстая, с густым слоем туши под глазами, она была старая, но мне показалась очень красивой. Я ее испугалась, потому что она, как я считала, умела читать мысли — и мои, и кого угодно. Они это умеют, президенты ариджи.

— Так ты Леа. Мы надеялись, что ты опять нас посетишь.

— Как же так? Я ведь живу здесь.

— Нет, Леа. Попробуй вспомнить, откуда ты на самом деле.

Я задумалась, и появилось ощущение, будто я грежу, а настоящая Леа спит в другом, возможно настоящем, мире.

— Знаешь, откуда ты? — спросила президент.

— Я правда из другого мира?

— Да, дитя, да. Для нас это чудесная возможность. Мы уже потеряли всякую надежду войти в контакт с твоей расой. И вот появился шанс.

— Послушайте! — сказала я. — Погодите! Объясните! Я должна вернуться и сказать, что мне приснился сон, но все было по-настоящему?

— Конечно, тебе не поверят на слово. Но мы кое-что придумали.

— Что?

— Пока не могу сказать. Но когда это случится, ты сразу поймешь. И тогда надо будет снова поговорить с нами.

— Не хочу! — крикнула я и проснулась в лаборатории.

— Ты видела сон? — спросил Аллан и включил записыватель. — Расскажи подробнее.

И я рассказала.

— Когда это что-то должно произойти?

— Очень скоро, Аллан. Может, нам следует предупредить адмирала?

— О чем предупредить? Мы же не знаем, что они сделают. Он сочтет нас чокнутыми.

Адмирал Эсплендадоре сидел у себя в кабинете за поздним утренним кофе. Кофе для Флота совершал до Клаксона долгое путешествие. Единственная культура, которая никак не приживалась на инопланетных почвах. Эсплендадоре прихлебывал свою любимую смесь мокко с яванским и проглядывал отчеты инженеров. Он все еще отставал от графика. До чего же медленно все делается, просто нестерпимо! И по-прежнему никаких сведений, по чьей вине происходят аварии на базе. Кое-кто из штабных предложил свои версии, но что толку от версий, не подкрепленных неопровержимыми фактами? Особенно раздражала нелепая идея Бантри. Само собой, в Галактике существуют очень странные расы и нельзя сбрасывать их со счетов. По просьбе Бантри он распорядился провести подробнейшую аэросъемку поверхности Клаксона, а также прозондировать два пресных океана планеты. Не было обнаружено ни малейших признаков разума, никаких намеков на его существование.

Однако, если адмирал в самом скором времени не разберется в происходящем, ему придется туго. Высокое начальство следит за ним. Задание крайне важное, ведь его удачное выполнение может надолго утихомирить хорьков и дать Альянсу такое преимущество, что это «надолго» превратится в «навсегда».

Он снова поднес чашку с кофе к губам и вдруг заметил легчайшую дрожь на бурой поверхности. Словно жидкость улавливала вибрацию, которой он не чувствовал.

Адмирал нахмурился, подошел к компьютерной консоли, запросил сводку сейсмической активности. Все как будто в полном порядке, хотя в данных, поступивших из некоторых секторов, наблюдаются минимальные отклонения.

Но теперь он уже сам ощущал вибрацию. Вроде пол дрожит. Возможно, ведутся какие-нибудь работы ниже этажом — например, проверка оборудования. Он решил выяснить и взял телефонную трубку.

— Хаскуэлл, — распорядился адмирал, — идите сюда. У меня для вас поручение.

Ответа не последовало. Эсплендадоре внезапно осознал, что телефон отключен. Он постучал по трубке. Та молчала. Он подошел к двери и дотронулся до фотоэлемента замка. Не открывается! Он ударил кулаком по двери. Это ничего не дало. Он заорал:

— Хаскуэлл! Вы меня слышите? Откройте дверь немедленно!

Никакого ответа. Ну да, ведь дверь звуконепроницаема. Он успокоился и вернулся к пульту. На окна адмирал даже не оглянулся, их стальные ставни были заварены из соображений безопасности. Дверь была единственным входом и выходом, а она отключилась. Телефон был единственной связью с наружным миром, и он умолк.

Но есть же еще компьютер!

Он повернулся к пульту и попробовал вызвать какой-нибудь другой компьютер планетарной сети. Безуспешно!

На экране вспыхнуло: «Пожалуйста, подождите. Первоочередное сообщение».

Оставалось только ждать. А пока он ждал, дрожь пола все усиливалась.

И тут внезапно лампы в кабинете погасли и наступила полная темнота, поскольку окна не пропускали свет. Послышалось какое-то жужжание в стенах. Конечно, что-то с проводкой. Но звуки не прекращаются, и они совсем не похожи на потрескивание в электрических кабелях. Кажется, внутри стен происходит движение. Крысы? Или еще какая-то дрянь?

Эсплендадоре вернулся к письменному столу, открыл на ощупь верхний правый ящик и достал лазерный пистолет новейшей модели. Он поставил ширину луча на максимум. В глубине ящика хранилось еще одно лазерное оружие, ручной игольник — с коротким радиусом действия, но абсолютно смертоносный. Теперь адмирал был готов вступить в бой с кем или чем угодно.

Однако он предпочел бы знать, что происходит на базе. Конечно, Одряхлендер, его заместитель, превосходно справлялся с обычными делами. Но к этой ситуации меньше всего подходил эпитет «обычная». Только бы Одряхлендер не поддался панике. Вовсе ни к чему, чтобы в штаб Флота полетели ракеты связи с нелепым сообщением о невидимом противнике. Как бы Эсплендадоре не стать всеобщим посмешищем. Бесспорно, противник невидим, но это ничего не меняет. Впечатление такой доклад произведет самое неблагоприятное.

Тем, кто шебаршится в стенке, рано или поздно придется себя показать. И тогда им очень не поздоровится.

Адмирал Флота, Небесный Малютка Эсплендадоре был разгневан.

Вскоре он ощутил новое движение. Его кабинет закачался, потом накренился, и адмирал упал бы, не успей он ухватиться за край стола. Не только кабинет — все его апартаменты словно пустились в путь. Это было маловероятно — нет, это было невозможно! — но это было!

Жутковатое состояние — убывать в неизвестном направлении в непроницаемом мраке. Уж не козни ли это халианских агентов? В таком случае его карьере конец. Такая привычка была у адмирала — сначала думать о гибели своей карьеры, а не о собственной гибели. Чем бы это ни завершилось, раз халиане умудрились похитить Эсплендадоре вместе с его личными апартаментами из самого центра военной базы, ему этого не перенести, даже если он останется в живых.

Кабинет был абсолютно звуконепроницаем, и только толчки и покачивания свидетельствовали, что он передвигается в пространстве — и, похоже, по воздуху. Оставалось выяснить, кто это делает.

Рано или поздно злоумышленникам придется вступить с ним в переговоры. Они войдут в дверь, ведь другого пути в этот кабинет не существует. А Эсплендадоре устроит им достойную встречу.

Он занял позицию позади стола, хорошенько уперевшись, и навел игольник и пистолет на невидимую дверь.

Он не знал, сколько уже времени пробыл в темноте. Кабинет был подобен бассейну для тренировочных погружений, где теряется всякое ощущение времени.

Спустя вечность кабинет замер, и адмирал это почувствовал.

Сейчас войдут!

Он щурился, ожидая, как в дверной проем хлынет яркий свет. Пальцы дрожали на спусковых крючках.

И тут зазвонил телефон.

— Кто говорит?! — рявкнул Эсплендадоре в трубку.

— Сэр, я Аллен Бантри, инопсихолог Флота.

— Бантри, какого черта?! Почему на связи вы? Где Хаскуэлл? Где Одряхлендер? Где мой начальник штаба?

— Сэр, они с десантниками. Планируют операцию по вашему спасению.

— Отлично! — обрадовался Эсплендадоре. — Передайте, чтобы начинали. И кстати, где я нахожусь, черт подери?

— Ваш жилой модуль был отделен от здания и унесен примерно на полмили за периметр базы. Я сейчас пытаюсь восстановить видеосвязь. Ага! Теперь вы можете посмотреть сами.

Вспыхнули экраны. С трех сторон Эсплендадоре увидел три обрыва, уходящие вниз, а с четвертой — узкий выступ, нависающий над пропастью. Похоже, его модуль теперь стоял на этом выступе.

— Я считаю, следовало бы дать десантникам отбой, — сказал Бантри. — Причина заключается в том, что суета на выступе может обрушить его в пропасть вместе с вами.

— А, черт! — сказал Эсплендадоре. — Нет, такой вариант не годится. Передайте им от моего имени, чтобы не атаковали, а поискали другой способ разобраться с похитившими меня мерзавцами. Да, кстати, а кто меня похитил?

Бантри замялся.

— Сэр, боюсь, вам не понравится…

— Понравится, не понравится… При чем тут это? Говорите.

— Вам это очень не понравится, сэр.

— Бантри, хватит вилять! Отвечайте!

Бантри прочистил горло.

— Адмирал Эсплендадоре, что бы вы сказали, если бы я ответил, что ваш жилой модуль был отсоединен от здания благодаря согласованным действиям десятка миллионов жесткокрылых жуков величиной с монетку?

— Сказал бы, что вы спятили, милейший, и что язык доведет вас до военно-полевого суда.

— Этого-то я и опасался, — вздохнул Бантри.

— Правильно ли я понял: эти ваши жуки взвалили меня на свои спины и приволокли сюда?

— Совершенно правильно, сэр, именно это и произошло. Несколько миллионов жуков способны перемещать очень большие предметы.

— Предупреждаю, — зарычал Эсплендадоре, — помрачением рассудка вам не оправдаться… Других версий, Бантри, у вас нет?

— Нет, сэр.

— Рядом с вами есть кто-нибудь из офицеров?

— Ваш адъютант капитан Уолтерс.

— Давайте его к камере! Уолтерс, в чем дело?

— Никто точно не знает, сэр, — ответил Уолтерс. — Но складывается впечатление, что миллионы, если не миллиарды, жуков кому-то подчиняются. Или чему-то. Может быть, халианам, сэр.

— Вы своими глазами видели?

— Да, сэр, я наблюдал, как жуки уносили вас. Мы не решились применить взрывчатку, газ или инсектицид из опасения причинить вам вред. Но скажите только слово…

— Не спешите, — перебил Эсплендадоре. — Наш долг по отношению к науке и нашей собственной безопасности требует, чтобы мы вступили в переговоры с этими тварями, выяснили, чего они хотят. А они нападают на моих ребят?

— Нет, сэр. Неофициальная демаркационная линия возникла как-то сама собой. Они остаются на своей стороне, а мы на нашей. До сих пор они не предприняли никаких враждебных действий. То есть кроме вашего похищения, сэр.

— И это настоящие жуки? — спросил Эсплендадоре.

— Насколько мы можем судить. У нас в штате нет энтомологов, или как там называют парней, которые изучают козявок. Но один наш агротехник говорит, что они точь-в‑точь как хрущи японские, только пятнышки голубые.

— Что известно о японских хрущах?

— Да тут никто почти ничего не знает. Отправить ракету с запросом?

— Нет, пока ничего не предпринимайте. Как считаете, есть шанс вытащить меня отсюда?

— Пытаемся, сэр. Но есть некоторые сложности.

Эсплендадоре хотелось поскорее вырваться из плена, и на то было несколько причин. Немалое значение имело то обстоятельство, что жуки, похищая его апартаменты, не потрудились прихватить и ванную.

— Что за трудности?

— Когда мы пытаемся приблизиться к вам, жуки угрожают подгрызть выступ. Глубина несколько сот футов, сэр.

— Черт побери! Так заставьте их уйти отсюда. Найдите какую-нибудь приманку. Я слышал, жуки любят тухлое мясо. Скажите коку, пусть испытает на них последнюю партию говядины. Полейте ее медом. Уж на это они точно клюнут!

— Боюсь, вы не поняли, сэр. Это ведь не простые жуки. То есть не те безмозглые твари, к которым мы привыкли. Они хотят обсудить с вами что-то.

Эсплендадоре уставился на трубку.

— Я с трудом верю, что миллион жуков унесли мой модуль. Но чтобы жук изъявил желание что-то обсудить со мной… Это уже переходит границы возможного.

— Жуки говорить не могут, сэр, тут вы совершенно правы. Во всяком случае с нами, хотя друг с другом они вроде бы общаются. Нет, сэр, они передали свои требования через третье лицо. Оказалось, что одна из завербованных, молодая девушка с Тринита, работающая у доктора Бантри в отделе инопланетной психологии, обладает телепатическими способностями.

Адмирал Эсплендадоре устал, проголодался, его мочевой пузырь был переполнен, и он попал в дурацкую ситуацию, угрожавшую его карьере, а может быть, и жизни.

— Свяжите меня с этой девицей, — сказал он.

— Я правильно понял, мисс, что вы находитесь в телепатическом контакте с королем, полководцем или представителем этих жуков?

— Да, сэр, — ответила Леа. — И поверьте, меня это удивляет не меньше, чем вас. Я всегда знала, что у меня есть дар провидения, но никак не предполагала, что попаду из-за него в такое положение… Установлю связь с инопланетянами, хотела я сказать. Наверное, это вина Аллана… то есть доктора Бантри, потому что он заставил меня заниматься пси-тренировками, из-за чего и стал возможным этот контакт.

— Мисс, — сказал адмирал, — поменьше автобиографии, если можно.

— Простите, сэр. Я просто хотела объяснить…

— Ну так эти жуки… кто ими руководит?

— Они сами собой руководят. При своем президенте, хочу я сказать. Она велела мне сказать вам это.

— У них есть президент?

— Не настоящий, сэр. Воображаемый.

— У этих жуков есть воображаемый президент?

— Тут немножко трудно объяснить, сэр. Видите ли, у них единое групповое сознание, которое слагается из всех их сознаний… Если я верно поняла. Для меня ведь это так же ново, как для вас, хочу я сказать. Так что потерпите, сэр. Извините, что я все время объясняю.

— И эти жуки сумели спланировать мое похищение, и утащили меня сюда, и угрожают моей жизни?

— Да, сэр. То есть они спланировали ваше похищение, но они вам не угрожают. Они просто хотят, чтобы вы уделили им внимание.

— Уже уделил. Так чего они требуют?

— Они требуют, чтобы вы ушли из Ксанаду.

— Но это же лучшее место на планете!

— Вот и они так считают, сэр. Вернее, это единственное место на планете, где они могут жить. В старину, говорят они, было много лучше, ну а сейчас — вот так. И еще они указывают, что обитают тут издавна. Они утверждают, что вы оккупировали их исконную землю, а это прямое нарушение Великой Хартии Альянса, насколько они поняли ее из моих объяснений. Политика не входила в число предметов, по которым я успевала, сэр, но я очень старалась. Ведь мы правда утверждаем, что планеты являются неотъемлемой собственностью их исконных разумных рас? Правда, сэр?

— Да, безусловно.

— Я просто хотела проверить, что ничего тут не напутала. Они говорят, что вы можете потратить чуть больше денег и доставить сюда почву, воду и прочее оттуда, откуда явились (это они так выразились, сэр), и создать для себя свое Ксанаду. Места хватит. Они даже будут рады снабдить вас местными семенами и всем прочим в том же роде. Но они говорят, что вам не следует оккупировать единственное место на планете, где они могут жить.

— Погодите, погодите! — Адмирал положил трубку, заранее тщательно обдуманным маневром облегчился в пустой термос из-под кофе, аккуратно завинтил его и вернулся к телефону. — Я не понимаю, в чем их проблема. Мы с ними не конкурируем. Они могут и дальше заниматься тем, чем занимаются жуки в этой долине. Ну построим мы несколько зданий, им-то что?

— Дело не столько в зданиях, — сказала Леа. — Их злит другое.

— Что вы подразумеваете под «другое»?

— То, что мы навезли инопланетных растений и стараемся выращивать их здесь. Они считают это нарушением самых основ этики, и они сражаются и за себя, и за своих растительных союзников.

— А ну их к черту! — сказал Эсплендадоре. — Я не желаю иметь никакого дела с расой, которая обвиняет наши растения в агрессии!

Несколько часов спустя адмирал Эсплендадоре дал слово, как офицер Флота, что перенесет свой лагерь в другую местность на Клаксоне, минимум в ста милях от Ксанаду.

Адмирал не был трусом. Он выбрал бы смерть, если бы счел, что наносит какой-то ущерб Альянсу и Флоту. Он дал согласие, потому что ариджи предложили послать в новый лагерь несколько миллионов сородичей, чтобы помочь строительству новой базы в меру своих возможностей.

Эсплендадоре сразу увидел, как сильно это ускорит работы. Он не сомневался, что может уничтожить всякую жизнь в Ксанаду, едва сочтет нужным, но это не дало бы ничего. Важнее всего построить базу.

И все-таки Эсплендадоре медлил доложить Флоту, что он заключил соглашение с расой жуков.

Конечно, долго сохранять это в секрете не удалось бы — слишком уж значительным было случившееся. И Аллана Бантри, инопсихолога, который сделал это открытие, ждало много чудесного. Вероятно, его именем назовут новую школу в инопсихологии, он получит в свое распоряжение замечательную лабораторию.

После этого Аллан был со мной очень мил, но как будто нервничал в моем присутствии. Когда я спросила, в чем дело, он ответил только, что я внушаю ему трепетное благоговение. Скверный знак в романтическом смысле. Но что мне оставалось делать? Во мне действительно появилось что-то грозное. Особенно после того, как я получила пост старшего лингвиста при ариджи, поскольку только я одна умела разговаривать с ними, ну и конечно, Айрис настояла. Очень важная должность, но обрекающая на одиночество — во всяком случае до того, как я познакомилась с Армандом Дюнкером, обаятельным молодым дипломатом, который прибыл с Земли учредить первое консульство при инопланетных разумных беспозвоночных. Но это другая история.

Сага предателей

В день отправки мы промаршировали за полковником Баром Кохбой по Маккавейскому бульвару к парадному плацу, где Соломон Готшафт, всепланетный президент Эрец-Пердидо, одарил нас напутственной речью, в которой выразил пожелание показать всей Вселенной или хотя бы той ее части, которая проявит к нам интерес, из какого теста слеплены лучшие сыны десяти пропавших колен Израилевых. Приветствуемые многочисленной толпой, мы продефилировали под сводами гигантских каменных ворот Нового храма, за которыми ждали грузовики, прямиком доставившие нас в космопорт имени Теодора Герцла, что находился на самой окраине нашей столицы, Нового Иерусалима. Там мы погрузились на борт космического истребителя «Быстрый» для короткого перелета на дредноут «Кузнец победы», ожидавший нас на орбите.

Дредноут «Кузнец победы», семисот метров в длину, весом более чем триста тысяч тонн, вмещал команду в две тысячи восемьдесят человек. Нашу сотню разместили по каютам, поставили на довольствие и снабдили автоматическими планами, позволяющими отыскать дорогу к спальным помещениям, столовой, тренировочному залу, гарнизонной лавке и рекреационному залу. Офицеры зачитали приказ по кораблю: немедленно занять свои койки, которые одновременно служили амортизаторами, и пристегнуться в ожидании старта.

И вот наступил тот прекрасный миг, когда зазвучали сирены и корпус корабля сотрясла звенящая вибрация включившихся гиперсветовых двигателей. Ощущения движения не появилось, но правила предписывали пристегнуться — в момент старта у новичков иногда случалось головокружение. Расположенные над головами экраны позволяли нам наблюдать, что происходит с кораблем в данный момент.

Физически ускорение почти не ощущалось, но мы знали, что, используя гравитационное поле ближайшей звезды нашей системы — Пердидо‑1, «Кузнец победы» стремительно набирает стандартную скорость, равную четверти световой. Теоретически, с помощью гиперсветовых двигателей корабль мог ускоряться до тех пор, пока вплотную не приблизится к скорости света или пока не развалится. На практике же большие звездолеты редко разгонялись до скоростей выше половины световой и делали это только для передвижений в пределах планетных систем. Путешествия на действительно далекие расстояния совершались в ином режиме — с использованием гиперсветового привода. Благодаря этому приводу самый огромный корабль за какие-то три стандартные недели мог пересечь участок космоса диаметром в тысячу световых лет, вмещающий более трехсот планет Альянса.

Наше путешествие должно было продлиться двадцать пять дней — мы следовали на далекую окраину Альянса. А именно на планету Цель, расположенную у самой северо-западной границы. Цель по данным разведслужбы Флота являлась родиной халианских головорезов.

Недавнее перебазирование Флота на планету Клаксон весьма способствовало решению напасть на эту ключевую позицию врага — планету, с которой халиане атаковали наши корабли и совершали свои гнусные рейды на планеты Альянса.

Для достижения этой цели Флот решил сосредоточить все свои силы и одним массированным ударом уничтожить врага. По каковой причине были отозваны части со всех дальних пограничных гарнизонов и охранных постов; правда, при этом оголились планеты самого Альянса. За тысячелетнюю историю Флота эта операция была самой крупной; казалось, ничто не сможет противостоять подобной мощи, хотя некоторые пессимисты твердили, что военное счастье переменчиво, что Флот может потерпеть неудачу, наткнувшись на шальную черную дыру, или попасть во внесезонный временной шторм. И тогда будущее человечества окажется во власти проклятых халиан.

Десантные войска Флота состоят из соединений, набранных из обитателей различных планет. Эти соединения служат под началом своих командиров, которые в свою очередь, подчиняются верховному командованию Флота. Ко времени нашего прибытия еще не завершился спор между различными группами за право быть на острие атаки в десантной операции на Цели. Таких групп оказалось более ста, и все они были отлично подготовлены и пригодны для подобной операции. Неплохо зарекомендовали себя циандоты с планеты Циандот‑2 или, например, махдисты с Хартума‑4. Но особенно настойчивыми были «сыновья альбигойской ереси» — их планета Янус стала членом Альянса всего лишь семь лет назад, и своим геройским поведением «сыновья» хотели снискать себе всечеловеческое признание и славу.

За эту привилегию в палате представителей Федерального собрания на Земле лоббисты развязали настоящую войну. Но не прошло и часа, как приземлился наш «Кузнец победы», а мы уже торжествовали. Право на самую первую атаку получила наша группа — тысяча человек с Пердидо.

Конечно, не следует приписывать этот успех особой популярности наших персон — просто мы оказались самой компромиссной кандидатурой. Все основные претенденты, не желавшие потерять лицо, предпочли, чтобы это назначение получили мы, а не их основные конкуренты.

Я понимаю, что говорю слишком много. К этому склонны все евреи. Но у нас, евреев с Пердидо, эта привычка носит несколько маниакальный характер. И все из-за неопределенности нашего статуса. Единоверцы с Земли никак не желают признать в нас евреев, не говоря уже о том, чтобы принять во внимание постулат, что мы десять исчезнувших колен Израилевых, похищенных когда-то инопланетянами и перемещенных с Земли на Пердидо.

Проклятые инопланетяне уволокли наших предков так быстро, что те не успели захватить с собой ни Тору, ни Талмуд, ни даже комментарии ученых рабби. Благодаря народной памяти мы всегда знали о существовании великих книг, но вот о чем в них говорится — мы, к великому нашему несчастью, не ведали. Земные евреи заявили нам, что поскольку мы не знаем ни содержания священных книг, ни молитв, ни иврита, весьма посредственно говорим на идиш и не имеем понятия еще о каких-то вещах (о каких именно, я забыл), то и зваться евреями мы не имеем права. На столь агрессивное заявление мы кротко ответили, что хотя наш народ лишен всего этого (отнюдь не по своей вине), но зато у нас имеется много других признаков истинных сынов Израиля. Например, привычка пожимать плечами, отвечать вопросом на вопрос или обращаться при беседе к воображаемому свидетелю. Я уже не говорю о манере в критические моменты жизни изо всех сил хлопать себя по лбу и почти непреодолимом желании время от времени восклицать: «Ой, вей!» А наша кухня?! Только евреи способны сотворить из инопланетных продуктов маринады, голубцы, копченую говядину, печеночный паштет и селедку под шубой! Причем последнее являет собой истинный триумф кулинарного искусства, если принять во внимание, что наша планета представляет собой сплошной тропический лес. И мы должны были создать продукт, похожий на соленую рыбу, не имея понятия о ее вкусе.

Да, это интересно, ответили евреи с Земли, может быть даже поразительно, но вряд ли что-то доказывает. «Бог мой! — воскликнули мы, шлепая себя ладонью по лбу. — Если уж это ничего не доказывает, каких же доказательств вам еще нужно?»

Так что вопрос до сих пор остается открытым. А пока мы не считаемся евреями даже в Израиле. Только на нашей родной планете Пердидо да в некоторых районах Нью-Йорка.

От подобного обращения кто угодно способен немного свихнуться и возмечтать о малой толике славы. О этот гнет вечной проблемы самоидентификации евреев! Но земные евреи отказывают нам даже в праве на то, что мы, подобно им самим, можем страдать от этой вечной проблемы.

Меня зовут Иуда бен-Иуда. Если это имеет для вас какое-либо значение, то сообщу вам, что я человек плотный, голова у меня круглая и увенчана черной вьющейся шевелюрой. Мне тридцать три, и, прежде чем записаться в экспедиционные силы Пердидо, я служил ассистентом профессора на факультете защиты еврейской культуры в Стетельхевенском университете планеты Пердидо. Причины, по которым я не стал действительным профессором, не имеют никакого отношения к данной истории, однако можете мне поверить — они целиком лежат на совести некомпетентных экзаменаторов.

Короче, я записался в ополченцы, получил звание капитана и десять человек под свою команду, совместно с которыми проходил обучение в лагере Сабра. Спустя несколько недель мы преодолели основные разногласия, и подчиненные дали обещание беспрекословно выполнять мои приказы — по крайней мере, в ближайшее время. Некоторые люди из Альянса находят странным, что мы, пердидодианцы — если использовать наше нейтральное название, — вместо того чтобы просто подчиняться приказам, предпочитаем советоваться друг с другом. Эта привычка настолько укоренилась в нас, что мы практикуем подобные отношения даже в армии. Вы спросите — почему? Могу ответить на этот вопрос только так: методом проб и ошибок мы обнаружили, что гораздо легче попросить, чем приказать. Это, быть может, и занимает больше времени, но зато дело потом движется лучше и веселее. А если в ответ на свою просьбу вы услышите «нет» — что ж, вы просто можете пожать плечами, пробормотать себе под нос: «Ой, вей!» — и попросить кого-нибудь другого. Мы ведем свои дела именно таким способом. Это кажется очень логичным. Хотя похоже, что другие думают иначе.

Как только корабль перешел на гиперсветовой режим и мы снова обрели способность передвигаться, полковник Бар Кохба позвал меня и остальных командиров к себе.

Кохба был невысок ростом, обладал бычьей шеей, короткой седой бородой и выправкой кадрового военного. Он являлся одним из немногих профессиональных офицеров на Пердидо и с отличием окончил Академию Флота на Хелласе‑2. Мы всегда старались держать наготове нескольких обученных офицеров, хотя на нашей планете никогда не бывало войн в обычном смысле этого слова — с участием сражающихся профессиональных армий и космических флотов. Пердидо — слишком отдаленная и бедная планета, чтобы у кого-то мог возникнуть соблазн завладеть ею, не считая, разумеется, этих варваров-халиан. Однако и этого оказалось вполне достаточно, чтобы мы ухватились за предоставленную возможность нанести врагу сокрушительный удар.

Бар Кохба с военной четкостью ввел нас в курс дела. Предполагалось дать в окрестностях планеты Цель грандиозное космическое сражение. Этому сражению должна была предшествовать высадка десанта на поверхность самой планеты. Бар Кохба сказал, что нас туда доставят истребители, специально оборудованные для этой задачи. С истребителей сняли большую часть вооружения и установили многочисленные защитные экраны, которые, вероятно, позволят избежать обнаружения и иных неприятностей. Полковник кратко изложил план операции и раздал нам карты районов боевых действий, в основном представляющие собой чистые листы с координатной сеткой, потому как провести картирование Цели пока не удалось. Наша операция должна была начаться через шестнадцать часов — теперь, когда нападение стало уже делом решенным, необходимо действовать как можно быстрее. Надо нанести удар прежде, чем халиане успеют понять, что к чему.

Отпустив всех, Бар Кохба попросил меня остаться.

Раскурив огромную и чрезвычайно вонючую трубку, полковник сообщил, что, изучив характеристики всех десяти своих офицеров, он решил предложить мне возглавить разведотряд.

Я был несколько озадачен.

— Никогда не думал, что у меня имеются какие-то особые данные.

Бар Кохба улыбнулся своей обычной вежливой улыбкой.

— Я выбрал тебя, — сказал он, — потому что в бумагах отмечено: ты парень любопытный и вечно суешь свой нос в дела, которые тебя не касаются. А это как раз то, что и требуется от разведчика.

— Что вы хотите этим сказать, полковник? — спросил я. — Не думаете же вы, что я стану следить за своими боевыми товарищами?

Полковник удивился:

— С чего ты это взял? Это дело контрразведки, которое меня совершенно не интересует. Офицер разведки нужен мне для того, чтобы разобраться, чего можно ожидать от этой чертовой планеты.

Я пожал плечами:

— Вы читали те же донесения, что и я. Что из них еще можно выжать?

— Разумеется, ничего. Но через шестнадцать часов, — он взглянул на часы, — уже почти через пятнадцать наша группа должна будет высадиться первой. И я сильно подозреваю, что придется на некоторое время задержаться там. Может обнаружиться что-то важное, способное повлиять на ход войны. Потому-то мне и нужен человек, который станет собирать и систематизировать информацию.

Несколько минут я обдумывал предложение. Работа казалась достаточно важной.

— Я займусь этим.

— Прекрасно, — ответил Бар Кохба. — Но давай сразу договоримся об одной вещи. Я не хочу сказать, что этим должен заниматься персонально ты. Никто не заставляет тебя шпионить. Я только прошу собирать и систематизировать сведения, вот и все. Тебе понятно?

— Конечно, сэр! — Я отдал честь и отправился готовить свою группу к высадке.

После некоторых размышлений до меня вдруг дошло — я не обещал полковнику не шпионить, а просто согласился с тем, что понял: Бар Кохба просит меня не делать этого. Упоминаю об этом только потому, что после всего случившегося позднее, после моей первой встречи с Вик-Виком Зимородком, пошли разговоры о военном трибунале.

Десантно-диверсионные группы Флота, набранные на сотнях планет, где сильно различаются даже военные технологии, не говоря уже о местных обычаях и предпочтениях, всегда вооружались на свое усмотрение, таская повсюду собственную оружейную команду. Наша группа не составляла исключения. В качестве тяжелой артиллерии у нас имелись типовые плазменные пушки Гуши или попросту ППГ. С виду это орудие представляло собой трубу полтора метра длиной и диаметром пятнадцать сантиметров. Без перезарядки ее хватало на три выстрела, но радиус действия был ограничен прямой видимостью. Когда двухкилограммовый снаряд попадал в цель, происходил взрыв, мощность которого эквивалентна полутонне тротила. В моей команде имелось четыре таких пушки. Обычно полагается одна на десять человек, но ведь мы являлись головной группой.

Кроме этого, мы имели и свое оружие, производившееся на Эрец-Пердидо, — несколько разновидностей пулевых пистолетов, несложные в обращении бластеры, гранаты разных систем. Именно так мы были вооружены, когда настало время грузиться на борт истребителя «Уверенный».

Спуск на поверхность планеты занял немного времени, но нам он показался бесконечным. Мы не знали, что ждет впереди. Вполне могло статься, что халиане давно уже прознали о нападении. Ведь не секрет, что даже среди профессиональных военных Флота есть шпионы. Чрезмерная любовь к деньгам и гибкая совесть толкают некоторых людей на предательство. А в качестве весьма удобного оправдания всегда можно использовать следующий довод: раз Альянс все равно победит, то какая разница?

Нашему истребителю, бесшумно падающему сквозь атмосферу Цели, халиане могли приготовить теплую встречу. Самая лучшая в такой ситуации тактика — дать нападающему возможность беспрепятственно приземлиться, а затем неожиданно напасть и уничтожить истребитель и его пассажиров, пока не подоспела подмога. Собственно говоря, мы даже не могли позвать на помощь, потому что вся операция должна была проходить в условиях полного радиомолчания.

Вообще-то, предательство является основной темой моего рассказа, но для него еще не пришло время. Наш истребитель бесшумно и без всяких приключений опустился на темную сторону планеты, и офицеры быстренько выгнали из шлюзов своих подчиненных. Черное ночное небо было усыпано разноцветными оспинами далеких беззвучных взрывов. Это высоко над нами Флот начал обстрел приближающихся кораблей-разведчиков халиан — скоординированная акция, призванная прикрыть наше приземление.

Наконец последний из десантников вывалился наружу, и истребитель, даже не успев захлопнуть шлюзы, взмыл в небо. Подобно гонимой штормом шхуне, он пытался найти в космическом океане пространство для маневра, прежде чем заговорят халианские зенитные батареи.

Что же касается нас, то мы, очутившись на поверхности планеты, не мешкая рассыпались в разные стороны. Каждый командир повел свою группу в определенном заранее направлении. Наша первоочередная задача состояла в том, чтобы рассеяться, хорошенько укрыться, оценить обстановку, найти противника, оценить его силы и только потом подумать, как его покрепче ударить.

Поначалу нам сильно мешало отсутствие надежных карт, поскольку, как я уже говорил, картографический анализ Цели перед нападением не проводился. Разумеется, мы накупили чертову уймищу самых разных карт — матросы торговых флотилий часто входили в контакт с негуманоидами, которые в свою очередь имели дело с халианами. Торговля картами — довольно выгодное занятие. Поэтому кое-что у нас все-таки имелось. Но у меня было стойкое ощущение, что та карта, которую я держал в руках, совершенно не соответствовала окружающей местности. Реальность настолько отличалась от этих фантастических документов, которыми снабдил нас Флот, что я приказал своим людям поскорее выкинуть их — они могли только сбить нас с толку — и по ходу дела самим рисовать кроки.

Двигаясь на юг, мы вышли к залитому искусственным светом небольшому городку или лагерю, улицы которого на несколько миль растянулись по берегу океанского залива. Мы окрестили его Вражеским Городом и предположили, что он должен иметь кое-какое стратегическое значение. Небо над нашими головами, по мере того как новые корабли вступали в космическое сражение, все ярче разгоралось от плазменных вспышек. Пора и нам внести вклад в общее дело. Я проверил своих людей и решительно повел их к Вражескому Городу, уповая на то, что остальные командиры разделяют мое мнение: это очевидная цель.

Мы установили четыре плазменные пушки на двух контролирующих город высотах, так что могли прямой наводкой стрелять вниз. Пехотинцы, окопавшись, охраняли артиллеристов с тыла на случай атаки. Я удостоверился, что сделана необходимая поправка на ветер, взобрался на холмик, поднял белый носовой платок, хорошо видимый в утренней полутьме, и резко дал отмашку.

Небо прорезали золотистые пологие дуги. По вспышкам взрывов я понял, что цель накрыта. Какое-то мгновение мы видели прижавшийся к земле грязно-серый город, состоявший из одно— и двухэтажных глинобитных домишек с редкими вкраплениями более высоких строений. Мне вспомнились фотографии земных городов Тимбукту и Омдурман. Не похож ли на них Вражеский Город? Я был бы не прочь сфотографировать его, но часть построек мы разнесли на куски еще до того, как их образы успели запечатлеться в мозгу.

Я собрал своих людей и быстро повел вниз. Очень не хотелось покидать высоту, но надо было учитывать возможность ответного огня.

Направляясь к Вражескому Городу, мы скатились по склону холма, пробежали извилистым овражком и в сотне метров от окружавшей город низкой глиняной стены наткнулись на первое укрепление — небольшую прямоугольную караулку с узкими бойницами, напоминавшую форты древних крестоносцев. Разнеся его двумя выстрелами из плазменной пушки, мы впервые увидели мертвых халиан — щуплых, покрытых коричневым мехом; их пояса были увешаны огнестрельным и холодным оружием.

Едва мы успели перегруппироваться, как из горящего города вывалила толпа халиан. Освещенные сзади заревом пожара, они не могли видеть нас, укрывшихся в балке. Халиане мчались в нашу сторону, а мы в упор расстреливали их из плазменных пушек, пока не кончились заряды, потом из стингеров и бластеров. Досталась работа и ножам с кривыми лезвиями, и наконец убивать стало некого. Вскоре после этого мы овладели Вражеским Городом.

День застал мою группу в самом центре города. Башня из массивных гранитных блоков, как мы впоследствии узнали, называлась Ратушей. Каким-то чудом не пострадавшая при бомбардировке, она стояла посреди большой площади, что давало нам возможность видеть все подступы. Это было особенно важно, поскольку в любое мгновение враг мог атаковать. До сих пор все шло прекрасно, но так не могло продолжаться вечно. Ведь, в конце концов, мы находились на родной планете халиан. Оставалось только надеяться на то, что полковник Бар Кохба распорядился прислать нам смену, очень уж мне хотелось поскорее убраться отсюда.

Вскоре после полудня замигала лампочка нашей походной рации, сигнализируя об окончании радиомолчания. Это был полковник, который потребовал от меня доклада о положении дел.

— Мы заняли город, — сообщил я ему, — сопротивление было не слишком сильным. Все прошло удачно. Но я не знаю, что делать дальше. Мы торчим в самом центре этой дыры и каждую минуту ожидаем нападения.

— Можешь немного успокоиться, — ответил Бар Кохба. — Мы ведем радарное и визуальное наблюдение за всем сектором. Концентрации халианских войск нигде не замечено.

— А как другие?

— Все выполнили свою задачу. При взятии космопорта были небольшие потери. Четыре человека. Пока что все идет просто чудесно.

— И что с космопортом?

— Мы разрушили его.

— А бой в космосе?

— Крупная победа Флота. У халиан, по-видимому, не было общего плана сражения. Просто множество кораблей, атаковавших каждый по отдельности. Флот сбил многих из них. Остальные удрали, перешли в гиперсветовой режим и скрылись.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы переварить новости.

— Значит, мы победили! — наконец крикнул я.

— Видимо, да, — ответил Бар Кохба. Однако в его голосе не слышалось особой радости. — Полагаю, что это можно назвать победой.

— Не понимаю причин вашей сдержанности, — сказал я ему. — Мы разбили флот и захватили родную планету халиан. Разве это не означает, что война окончена?

— Мой дорогой бен-Иуда, — ответил Бар Кохба, — тебе пора узнать о последних открытиях. Все предыдущие донесения указывали на то, что Цель являлась крупной перевалочной базой для халианских рейдеров. Мы одержали важную победу. Но похоже, эта планета не является родным миром халиан.

В этот момент в комнату, которую я отвел под радиорубку, заглянул один их моих людей и жестом предложил мне выйти наружу. Ответным взмахом руки я велел подождать.

— Но если это не родная планета халиан, — несколько растерянно спросил я, — то кому же она принадлежит?

— Откуда я могу знать? — раздраженно ответил Бар Кохба. — Офицер разведки у нас ты. Ты и узнай.

— Ладно, — сказал я. — А как насчет недобитых халиан?

— Нужно быть все время начеку. По поступившим сведениям на планете их осталось минимум несколько тысяч.

— Хорошо, сэр, мы будем осторожны. И долго нам еще здесь торчать?

— Достаточно долго, — ответил Бар Кохба с суховатым смешком. — Наша группировка показала себя настолько хорошо, что командование Флота поручило нам нести здесь гарнизонную службу.

И Бар Кохба отключился. Наконец я смог уделить внимание подчиненному, продолжавшему бешено жестикулировать.

— В чем дело, Гидеон?

— Там снаружи кое-какие люди хотят с вами повидаться.

— Люди? Ты имеешь в виду настоящих людей или халиан?

— Ни то ни другое. Иуда, мне кажется, это туземцы.

— Прекрасно, — ответил я. — Нам как раз не мешало бы выяснить, кому принадлежит эта планета. Я приму их сейчас же.

Гидеон кивнул. Дисциплина в наших вооруженных силах оставляла желать лучшего.

— Я провожу их.

Выражение его лица было странным, словно он пытался сдержать смех. Причину я понял через несколько минут, когда он ввел посетителей в комнату.

Я полагаю, что слово «человек» применимо к каждому существу, способному поддерживать интеллигентную беседу. Называем же мы иногда людьми халиан, хотя они больше напоминают полутораметровых хорьков. Поэтому я, вероятно, не должен был удивляться, когда Гидеон ввел четырех двуногих существ под два метра ростом, облаченных в длинные одеяния, скрывавшие большую часть тела. Однако открытые участки шелушились и были покрыты перьями. Ноги напоминали когтистые птичьи лапы, а на тощей кожистой шее сидела маленькая птичья голова.

Так я впервые повстречался с нидийцами, как они сами себя называли, кочевыми птицелюдьми с планеты Цель. И пока другие представители рода человеческого занимались самым насущным вопросом, а именно выясняли, где, если не здесь, может находиться родная планета халиан, я очищал планету от остатков войск противника, собирал информацию и устранял трения, возникавшие между нашими силами и туземцами.

Моя первая встреча с аборигенами начиналась неплохо. Я дружески поприветствовал заявившуюся компанию и предложил освежающие напитки. Необходимо было сразу взять верную ноту — я понимал, что нам понадобится помощь аборигенов, чтобы выследить и уничтожить оставшихся в живых халиан.

Но моя приветственная речь, вместо того чтобы придать беседе непринужденный характер, только вызвала у гостей беспокойство. Гогоча, кудахча и тряся индюшачьими бородками, птицелюди принялись что-то торопливо обсуждать. Наконец они пришли к решению, и самый старший, которого позже я назвал Зимородком, поскольку его нидийское имя было абсолютно непроизносимо, выступил вперед, дважды хлопнул рудиментарными крыльями, прочистил горло и на довольно сносном английском, хотя и с заметным птичьим акцентом, произнес:

— Если желаете, чтобы мы сели, мы сядем. Только помните: сами мы ни о чем подобном не просили.

К тому моменту Гидеон уже принес несколько складных стульев. Нидийцы попытались сесть, подражая мне, но скоро стало очевидным, что их кости сочленяются не так, как у нас. Все же они умудрились пристроиться на стульях, приведя при этом свои перья в заметный беспорядок, и Зимородок снова заговорил:

— Правильно ли я понимаю, что это является своего рода унижением, или подобная поза имеет какое-то иное значение?

— Это не имеет ничего общего с унижением, — ответил я. — Я приветствую вас как друзей и почетных гостей.

— Значит, таким образом вы обращаетесь с друзьями? — спросил Зимородок. — Не хотелось бы мне увидеть, как вы поступаете с врагами.

— Там, откуда я родом, — ответил я, — приглашение сесть предваряет разговор на равных. Но если вам угодно, можете встать.

— Нет-нет, — возразил Зимородок. — Мы польщены тем, что вы считаете нас равными себе. Сидеть — занятие неудобное и нелепое, однако связанное с этим неудобство — ничто по сравнению с уважением, которое вы изволите демонстрировать. — Он перевел эти слова остальным, и те дружным гоготом выразили свое полное одобрение.

— Джентльмены, — сказал я, — разрешите начать с того, что я весьма рад возможности избавить вас и ваших сородичей от деспотического правления халиан.

— Халиане? — переспросил Зимородок. — Мы называем их пануа, то есть карлики, у которых слишком много зубов. Есть и другие названия. Да, мы хотели поблагодарить вас за это. Но вы, разумеется, знаете, что на самом деле они ушли не совсем?

— Об этом мы позаботимся, — пообещал я. — Естественно, мы рассчитываем на ваше содействие.

— Не могу говорить от имени всей своей гильдии, — ответил Зимородок. — Что же касается меня, обещаю, что вы получите все почести, полагающиеся вашему положению.

Зимородок занимал весьма высокое положение в гильдии лудильщиков. Другие гости представляли гильдии строителей гнезд, поставщиков водорослей и оформителей жилищ.

Разумеется, это был далеко не полный перечень гильдий. Раса разумных птиц делилась на три с лишним сотни групп по функциональным или профессиональным признакам. Даже убийцы объединились в гильдию, известную под поэтическим названием «не имеющие гнезда».

Эту планету, бедную минеральными ресурсами и плодородными землями, мало беспокоили расплодившиеся за последнюю тысячу лет орды торговцев и захватчиков. Халиане наткнулись на мир нидийцев около пятидесяти лет тому назад, решили, что он станет прекрасной базой для их космического флота, и отняли политическую власть у туземцев. До появления халиан планетой нидийцев управлял Совет, состоящий из лидеров всех гильдий. Этот Совет разрешал споры между гильдиями. Халиане не стали разрушать эту структуру, а попросту возглавили ее, и до нашего появления все главные вопросы решались халианскими господами, что вызывало у нидийцев сильное возмущение.

Теперь я — понятно, в самой вежливой форме — сообщил гостям, что отныне они подчиняются нам, представителям Флота. Конечно, такая новость не могла им понравиться, но довести ее я был должен.

Зимородок торопливо обменялся мнениями со своими компаньонами. Они гоготали и кудахтали в присущей птицам суетливо-сварливой манере. Наконец вроде договорились о чем-то, и Зимородок обернулся ко мне:

— Нам ясно, что сила теперь за вами, людьми Флота. Мы, нидийцы, не собираемся противостоять вам.

Не слишком многообещающий итог первой встречи с туземцами, но что поделаешь. Чуть позже я вызвал по радио полковника и передал ему содержание разговора.

— Другие командиры сообщают то же самое, — сказал Бар Кохба. — Но не думаю, что нидийцы доставят нам неприятности. Я посылаю на планету подкрепление. Чтобы уничтожить или пленить оставшихся халиан, понадобится неделя, а то и две.

Как потом выяснилось, пророческие способности Бара Кохбы оставляли желать лучшего. Спустя месяц мы все еще очищали планету от халиан. А еще через месяц — так переменчиво военное счастье — мы оказались в положении обороняющихся.

Люди не правы, когда принимают халиан за больших хорьков. Да, сходство, без сомнения, есть — длинное и гибкое тело, густой мех, вытянутая морда. Но полутораметровый хорек должен производить нелепое впечатление. В халианах же абсолютно ничего нелепого. Своим поведением в схватке они скорее напоминают росомах, едва ли не самых отчаянных бойцов в животном мире, всегда дерущихся до самого конца.

Халиане умеют отлично маскироваться, а при нападении они просто неудержимы. И совершенно непредсказуемы в рукопашном бою. Халианский воин может сражаться с вами по всем правилам, лицом к лицу, но может и напасть исподтишка.

Халиане быстро отказались от тактики группового боя, это был не их стиль. Как оказалось, хорьки — настоящие индивидуалисты; их поведение в бою вызывало у меня в памяти истории о норвежских берсерках. Они фантастически владели ручным огнестрельным и холодным оружием. Только наиболее опытные фехтовальщики среди людей могли выстоять против халианского воина, вооруженного мечом с волнообразным лезвием. Во время наших рейдов они выскакивали перед нами неожиданно, словно из-под земли. Желая вывести из строя как можно больше людей, хорьки бросали бомбы из переулков. Они доставили нам гораздо больше неприятностей, чем мы рассчитывали. Собственно говоря, они доставили столько неприятностей, что руководство Флота серьезно обеспокоилось, — ему не слишком нравилось бомбардировать родные миры реляциями о потерях. На планете было задействовано более десяти бригад. И если бы в дальнейшем ситуация не сложилась уж совсем драматично, то могла возникнуть опасность полного исчерпания резервов десантных войск Альянса.

Нам сильно мешала реакция местного населения. Нидийцы не были врагами. Но они не были также и друзьями и не мешали свободному передвижению халиан, а часто даже прятали их. Причину такого поведения я понял позднее.

Шла безжалостная и бескомпромиссная борьба как в городах и селениях, так и за их пределами. Напряжение было столь велико, что возникла опасность эвакуации войск, — сводки о потерях выглядели устрашающе, если не в наших глазах, то по крайней мере в глазах населения планет. В конце концов, обыватели голосовали за бюджет Флота, и если они решат, что операция проводится плохо, политиканы спрячутся в кусты. Командование придет к выводу, что лучше пожертвовать стратегическими интересами и поспешно отступить, а там, глядишь, удастся одержать быструю и бескровную победу где-нибудь в другом месте.

К сожалению, войны не всегда выигрываются стороной, понесшей наименьшие потери. Некоторые величайшие победы одерживались теми армиями, которые сумели дольше продержаться на поле битвы и, несмотря на понесенный урон, сохранили монолитность. А бывало, войны проигрывались из-за нерешительности некоторых людей; примером могут служить карфагенские купцы, слишком медлившие с поддержкой Ганнибала.

Проблема эта не простая, поскольку задиристости и упрямства здесь недостаточно. Требуется недюжинный ум, чтобы угадать, когда следует уклониться от сражения на манер Фабия Медлителя, а когда и ударить изо всех сил, как поступил под стенами Карфагена его преемник Сципион Африканский.

Они оба были великими военачальниками и оба спасли Рим — притом что один не стесняясь медлил, когда это было необходимо, другой же, наоборот, не мешкая, довел дело до победы, когда для этого настало время.

Мы стояли на переднем крае, проходившем везде и в то же время нигде, и чувствовали, что за планету нидийцев стоит сражаться. Это можно было понять хотя бы по тому ожесточению, с которым боролись против нас халиане. Не было никаких конкретных признаков, ничего такого, что удается просчитать на компьютере, — и все же не отделаться от ощущения, что назревают какие-то важные события и итог окажется стоящим всех трудов. И мы также догадывались, что идет война характеров и окончательную победу одержит та сторона, которая сильнее стремится к исполнению своей воли.

Поэтому не афишировался тот факт, что время работает против нас. Мы ухитрялись тянуть это самое время, скрывая от Земли свои потери и похваляясь фальшивыми победами. Было ощущение, что здесь, на этой отдаленной планете, мы наблюдаем столкновение интересов, от которого зависит расцвет или закат целых биологических видов.

Поведение нидийских гильдий оказалось критическим фактором. Птицелюди явно сомневались, стоит ли менять правление халиан на наше. Вопрос стоял именно так. Сперва мы хотели пообещать свободу, но потом поняли, что не можем этого сделать и нужно честно сказать правду. Альянс должен овладеть планетой, по крайней мере на ближайшее будущее; это слишком важно для нас. Здесь много лет присутствовали халиане, а значит, есть шанс немало узнать о них. Цель — последний известный нам сборный пункт халианских налетчиков, именно здесь можно напасть на след, который приведет нас к их родному миру, к планете, питающей их силы. Образно выражаясь, нам удастся наконец-то отсечь голову змею. Мы должны отыскать на Цели разгадку тайны Халии.

И ключ к ней дал в конце концов именно птицечеловек.

Когда я повстречался с молодым нидийцем по имени Цк Отаи, которого окрестил про себя Дятлом, миновало уже два месяца со дня нашей высадки на Цель. Он был выше большинства своих соотечественников; его голову украшал красный гребень, встававший дыбом при малейшем возбуждении. Дятел был мастером в гильдии лудильщиков. Понимая, что для столь молодой особи это значительное достижение, я поздравил его с высоким рангом.

— Многие члены гильдии не хотели присуждать мне звание мастера, — ответил он, — но я продемонстрировал свое искусство в семи манипуляциях и трех способах соединения материалов перед лицом всех собравшихся мастеров. Так что у них не было другого выхода. Но они заставили меня дорого заплатить за такую честь.

— Каким образом? — поинтересовался я.

Отаи рассказал, что его родина находится примерно в трехстах километрах отсюда, возле границы Карнаянской пустыни — края невысоких холмов и каменистых лощин. Она стала любимым пристанищем для халианских головорезов, в выжженных солнцем каменных лабиринтах обнаружить их было невозможно. Нерегулярные халианские соединения время от времени навещали нидийцев и на манер всех бандитов вымогали у них продовольствие. Но в один прекрасный день халианская банда явилась к туземцам с иным требованием, ей понадобился мастер-лудильщик для ремонта оборудования.

— И выбрали вас? — догадался я.

— Против моего желания.

— Но я слышал, что члены гильдий свободны в выборе работы или отказе от нее.

— Обычно так и бывает. Но в этом случае халиане сослались на вассальные обязательства, и старейшины подчинились. Все же они должны были бросить жребий между всеми, вместо того чтобы просто приказать мне. Я ведь самый молодой.

— А что такое вассальные обязательства? — спросил я.

— На известный период времени господин может потребовать от гильдии определенных услуг.

— Но халиане вам больше не господа, — возразил я.

— Это верно. Но они были вооружены и озлоблены, а вы, люди Альянса, находились далеко, поэтому мы решили не поднимать этот вопрос.

— Значит, халиане увезли вас?

— Да, на свою секретную базу. Там я занимался простыми паяльными работами, к которым сами халиане, кажется, не очень способны, мастерил несложные вещи вроде дверных петель и дожидался дня освобождения, терпеливо снося грубое и буйное поведение своих тюремщиков.

— Поскольку сейчас вы в нашем лагере, — сказал я, — этот день уже наступил?

Дятел уныло покачал головой:

— Я получил недельный отпуск, чтобы привести в порядок домашние дела. Но как ни противна эта мысль, я буду вынужден вскоре вернуться к бандитам.

— Но зачем возвращаться? — спросил я. — Здесь они ничего не смогут вам сделать.

— Вы не понимаете. За меня поручилась гильдия. Если не вернусь, как обещал, она должна будет послать кого-нибудь другого. В этом случае меня исключат из гильдии.

— А почему бы вам не заняться чем-то новым? — спросил я его.

Он покачал головой:

— Если бы даже я хотел этого, что не соответствует истине, такой поступок просто невозможен. Каждый из нас, нидийцев, с рождения принадлежит к своей гильдии. На того, кто не состоит в гильдии, смотрят как на конченого. Он обречен жить в одиночестве, держаться подальше от людей. На меня больше не взглянула бы ни одна женщина. Если бы я имел детей, они отреклись бы от меня.

— Существует ли выход? — спросил я.

— Только один. Халиане должны сами аннулировать контракт. И он будет считаться недействительным, если потребовавший от меня службы начальник халиан умрет.

Я взвесил все обстоятельства.

— Но вы, конечно, не можете убить его сами?

Дятел рассмеялся:

— Чтобы я убил Тостига Истребителя Людей, коменданта военной базы, с которым связан контрактом? Это невозможно! Убивать разрешено только гильдии не имеющих гнезда, а от нее я получил отказ.

— И пришли с этой просьбой ко мне.

— Убивать халиан — ваша работа. Вы достаточно часто повторяли нам это.

Я задумался, и это были не слишком приятные мысли. Птицелюди не внушали особого доверия, они помогали Флоту неохотно, и вообще, складывалось впечатление, что своим кровожадным господам они симпатизируют больше, чем нам. Нельзя было не учитывать возможность предательства. Путь до Карнаянской пустыни был неблизок и проходил по сильно пересеченной местности, дававшей врагу уйму возможностей устроить засаду. Начальство не погладит меня по головке, если при столь подозрительных обстоятельствах я поведу отряд в такую даль.

Поэтому я собрался было отказать Дятлу. Но он прибавил еще кое-что, и мое решение изменилось.

— Я также смогу показать вам, — сказал он, — место, где халиане ремонтируют свои космические корабли.

Это сообщение до крайности заинтересовало меня. Местонахождение халианских заводов, воинских арсеналов и ремонтных цехов оставалось тайной, которую мы пытались раскрыть с самого момента приземления. Мы разрушили космопорт халиан, и тем не менее их корабли время от времени совершали внезапные налеты. Они исчезали, прежде чем мы успевали проследить их путь, и приземлялись где-то в пустыне, занимавшей большую часть планеты.

— А вы видели это место? — спросил я.

Он утвердительно закудахтал:

— Да, я его видел. И оно огромное, просто огромное.

— Так скажите, где оно, — попросил я, — и мы пошлем туда наш Флот.

— Я не смог бы этого сделать, если бы даже захотел, — ответил Дятел. — Оно где-то в Карнаянской пустыне, и там я могу отыскать его, но ничего не понимаю в ваших картах. Кроме того, чтобы потребовать расторжения договора, я должен лично убедиться в смерти Тостига Истребителя Людей.

Я еще раз обдумал услышанное. Если в нем все правда, то это дело первостепенной важности. Успешная ликвидация крупной банды халиан может стать началом конца тяжелой войны на планете. А если вдобавок удастся обнаружить их заводы и базы… Определенно это стоит риска.

Не следует посвящать в мой замысел подчиненных, решил я. Операция будет носить исключительно разведывательный характер, а потому она должна быть предельно засекречена. Собственно, всего-то и нужно — найти вражеский оплот и вернуться. Это работа для одного бойца и проводника.

А если мне посчастливится убить халианского военачальника, это тоже будет сильным ударом по врагу.

— Подождите здесь, — сказал я Дятлу. — Я вернусь через час. И скажите, Отаи, вы верите в Верховную Сущность?

— Конечно, — сказал он. — Бога моей гильдии зовут Залатак.

— Так вот, если вы солгали, вам не поможет даже Залатак, — добавил я весьма, как надеялся, убедительным тоном.

Четырьмя днями позже мы с Дятлом, углубившись на несколько сот километров в Карнаянскую пустыню, разбили лагерь на дне пересохшей реки. Какое-то расстояние преодолели на легком скутере, передвигаясь в основном ночью на высоте трех-четырех метров над землей, чтобы нас не обнаружили.

Спрятав аппарат близ границы Карнаяна, дальше мы пошли пешком. Наш путь пролегал по каменистой дикой местности — пустынному плоскогорью; до самого горизонта простирались нагромождения скал и окаменелых глиняных наростов. Нас терзал ни на мгновение не стихавший ветер, душераздирающе завывая в ушах. А когда с юга налетела песчаная буря, я возблагодарил Бога за то, что он надоумил меня захватить защитные очки.

Командование отрядом я передал Гидеону, взяв с него клятву хранить в тайне цель моего путешествия. Узнав, куда я направляюсь, он немедленно выразил желание присоединиться и привел в пользу такого решения несколько весьма веских аргументов. Когда же я решительно отказался от его услуг, Гидеон обвинил меня в желании присвоить всю славу. Но разумеется, дело обстояло совсем не так. Имелись опасения, что я затеял глупое и совершенно безнадежное предприятие. А потому я предпочел не рисковать жизнью подчиненных.

Мы с Дятлом часто беседовали о халианах. Хотя он все время твердил, что презирает их, в его тоне тем не менее ощущалась какая-то завистливая почтительность. Тогда как при упоминании о нас, людях, в его голосе сквозило нечто среднее между насмешкой и презрением. Я и раньше замечал такое отношение к людям у других нидийцев и приписывал это их упрямству. Но теперь мне это несколько поднадоело, и я решил наконец-то выяснить все, что мне хотелось знать о халианах и их способностях к управлению.

— Отаи, — сказал я, — мне кажется, что ты и все твое племя странно противоречите сами себе. С одной стороны, вы постоянно говорите о том, как презираете халиан. С другой стороны, ваши слова звучат так, будто вы видите в хорьках нечто особенное. Отаи, давай поговорим начистоту. Что, по твоему мнению, такого особенного в расе, которую вы именуете карликами, у которых слишком много зубов.

— Очевидно, — ответил Отаи, — что пануа — существа презренные и ненавистные. Но не менее очевидно и то, что они обладают фейи.

— А что такое фейи?

— Фейи — качество, ставящее одну личность или живое существо выше или ниже других.

— Но раньше я никогда не слышал этого выражения. Часто оно употребляется среди твоего народа?

— Да, мы много думаем о нем, вернее, многое рассматриваем с этой точки зрения. Вероятно, в разговоре с вами, людьми, никто не упоминал его, чтобы не затронуть ваших чувств.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто у вас, людей, очень мало фейи.

На меня накатила ярость. Как этот двухметровый цыпленок с дурацким красным гребнем на маленькой глупой башке осмеливается говорить, что у нас, людей, мало фейи?! С трудом взяв себя в руки, я спросил:

— А как насчет халиан? Не хочешь ли ты сказать, что у них есть фейи, а у нас нет?

— Разумеется. Но не стоит на меня сердиться. Я не виноват, что все обстоит именно так. Хотите того вы или нет, в отношении фейи халиане имеют очевидное преимущество.

— Расскажи поподробнее, — стиснув зубы, потребовал я.

— Просто они пробыли на нашей планете пятьдесят лет, — ответил Отаи. — У них было время изучить в нас не только то, что мы считаем нормальным и не скрываем, но и то, что нам не нравится.

— Приведи пример.

— Возьми хотя бы то, что вы выставляете руки полностью напоказ, как простые хороджи. Разве вы не заметили, что никто из нас не делает этого? А халиане не только прикрывают свои локти, но, выходя на улицу, надевают подобающие высокому рангу синие нарукавники анараджи.

— И это действительно так важно?

— Конечно. И не столько это, сколько совокупный эффект подобных вещей. Нарукавники анараджи, малиновая краска для век, которую мы называем торианг, и множество других вещей, таких как хелиго-дан, вастиис, молокация, и это еще далеко не все. Халиане изучили наши ценности, ввели их в обиход и подняли свой фейи выше уровня простых смертных, при этом сами возвысились до статуса богоподобных. Именно потому мы продолжаем уважать их, несмотря на теперешнюю слабость халиан. Мы, нидийцы из гильдий, не любим предавать богоподобных существ. Это может принести неудачу.

С помощью Дятла я составил список вещей, придающих индивидууму фейи. Все они относились к одежде или окраске. Халиане использовали их, а мы нет. Этим и объяснялся наш низкий статус на этой планете и престиж халиан. Мое путешествие уже начинало приносить пользу. Я не сомневался в том, что полковник, получив от меня эти сведения, исправит положение.

Однако не все с этим фейи мне было понятно.

— Но если поднять статус так несложно, почему все нидийцы не сделают это? Разве сложно обзавестись оранжевым ачики, знаком младшего дворянского сословия? Ведь это всего лишь предмет одежды, две полоски кожи, обвязанные вокруг левой ноги.

— Мы никак не можем сделать этого, — сказал Дятел. — Статус передается по наследству, либо присуждается за заслуги перед гильдией, либо дается по праву на-аринджи.

— А это еще что такое?

— На-аринджи означает божественное непреодолимое стремление. Имитировать его нельзя.

Я не стал переубеждать его. Халиане неплохо воспользовались доктриной на-аринджи, нам она тоже пригодится. Этим и объяснялись наш низкий статус на Цели и неизменность престижа халиан. Как только я доберусь до штаба, ситуация полностью изменится.

А теперь пора подумать и о других вещах. Если верить Дятлу, мы находились в шести часах ходу от лагеря халиан и их секретного космического производства, что бы оно из себя ни представляло.

Ночь выдалась темная. Ледяной ветер свирепо хлестал по лицу. Вот уже несколько часов мы упорно, ни на минуту не останавливаясь, продвигались вперед. Пройдя через узкую щель меж базальтовых столбов, ощутив рассыпающуюся под ногами мелкую гальку, мы вышли к длинному, уходящему куда-то вниз каньону и начали спуск. Я не спрашивал Дятла, сколько нам еще идти, но по его нервозности, по тому, как ерошились перья на хвосте, я понимал, что уже недолго. Мы спустились в каньон, пересекли его, и Дятел завертел головой в поисках ориентиров. Чтобы помочь ему определиться на местности, я рискнул посветить узким лучом фонарика. Казалось, Дятел сомневался. Наконец он сказал:

— Вот!

Проход вел куда-то между полуобвалившимися базальтовыми столбами. Миновав их, мы обнаружили грубо вырубленные в скале ступеньки.

Спуск был довольно долгим: по моим прикидкам, мы преодолели несколько сот метров. Дятел вел меня по коридору, залитому тусклым светом ламп. Дойдя до конца тоннеля, мы повернули за угол, и я резко остановился на краю обрыва.

Убедившись, что падение мне не угрожает, я взглянул вперед и остолбенел. Мы находились в невообразимо огромной пещере, залитой призрачным зеленым светом, вызванным природной люминесценцией скальной породы. Под нависающим каменным сводом пещера тянулась несколько хватало глаз — бесконечность, оформленная в грубые рамки, единство противоположностей свободного пространства и камня.

А на дне пещеры, во всем великолепии промышленной архитектуры, символом технологической мощи предстали космические корабли. Поначалу мне бросились в глаза только их округлые металлические серые и голубые корпуса, на которых мерцали блики отраженного света. И только потом я обратил внимание, что корабли расположены абсолютно беспорядочно. Словно на свалке.

Однако у меня не оказалось времени осмыслить впечатления от этого ошеломляющего открытия. Краем глаза я заметил, как Дятел отступил, и это слегка насторожило. Схватившись за лучевой пистолет, я обернулся. Со всех сторон на меня надвигались отделившиеся от стен тени. В полумраке пещеры сверкнули острозубые пасти, я отчаянно попытался снять пистолет с предохранителя, но было слишком поздно. Что-то тяжелое ударило мне в висок, я понял, что падаю, но потерял сознание еще до того, как ударился о землю.

Когда я очнулся, первым моим чувством было удивление. Неужели я все еще жив? Но как только я вспомнил, что халиане берут пленных исключительно для того, чтобы пополнить запасы свежего мяса, благодарность судьбе уступила место менее приятным эмоциям. Хорьки — исключительно плотоядные твари, и, по слухам, их пристрастия в пище напоминают вкусы земных леопардов и гиен. В ранние периоды своей истории, до тех пор пока у них не развилось сознание расовой идентичности, они были каннибалами. Теперь же халиане, как и мы, люди, предпочитают пожирать плоть других биологических видов и любят свежее, еще с кровью, мясо только что убитых экземпляров, в котором содержится придающая силу мана. Но у этого пристрастия к свежему мясу есть и конкурент, ведь еще с первобытных времен у халиан осталась любовь к мясу с душком. Они высоко оценили бы старый земной рецепт тушеного зайца, согласно которому тушку держат в горшке до тех пор, пока она не начинает разваливаться от одного прикосновения. В данном случае гнилость и нежность являются синонимами. Я от души понадеялся, что мне не уготована подобная судьба.

Сейчас я сидел на земле в помещении наподобие пещеры, лодыжки были связаны, другой конец веревки обвивал железную скобу на стене. Осмотрев узел, я убедился, что его нетрудно развязать, но вовремя вспомнил, что халиане обожают наблюдать за попытками их живого запаса продовольствия освободиться. По нашим сведениям, такие попытки неизменно пресекаются и несчастная жертва отдается для игр халианам-щенкам, а потом, полумертвая от ран, вновь привязывается, дабы дождаться-таки участи закуски.

Таким образом, я сидел на земле и оплакивал свою несчастную судьбу. Спустя некоторое время проведать меня пришли три халианских воина. Все они были невысоки и одеты в короткие разноцветные одежды, наподобие шотландских юбок. Позднее я узнал, что цвета определяли принадлежность к какому-либо воинскому подразделению. Узкую грудь каждого перекрещивала портупея, на которой болталось великое множество самого разнообразного оружия — мечи и кинжалы, различные ножи и плети, аркан и несколько видов огнестрельного оружия. Они затараторили на своем лающем языке, потом, убедившись, что я не понимаю, завыли хором. Это продолжалось, пока не прибежал Дятел в качестве переводчика.

— Они требуют, чтобы ты встал. Веревку развяжут. Ты должен пойти с ними. Тебе лучше делать, что говорят. Их еще не кормили, и любой жест непослушания может спровоцировать голодную ярость. Это не слишком приятное зрелище, особенно если объектом их аппетита являешься ты сам.

— Скажи, что они могут не бояться, — с горечью ответил я. — Отаи, всем этим я обязан тебе? Надеюсь, отпираться не будешь?

— Да. Но не думай обо мне плохо. Я ведь дал обет гильдии, а подчиняться ему — самый святой долг для каждого нидийца.

— Не понимаю, о чем ты, — буркнул я.

Но прежде чем Отаи смог сказать еще что-нибудь, халианские воины развязали меня и, дружно взлаивая, потащили на веревке, которую накинули мне на шею.

Охранники волокли меня извилистыми подземными коридорами, все время обмениваясь лаем и воем, без сомнения обсуждая, как лучше употребить добычу в пищу. Когда я очутился в большой, вырубленной в скале комнате, один из них, немного говоривший по-английски, передней лапой указал на стул.

— Сидеть! — сказал он. — Не двигаться! Тостиг, он приходить.

Я сел. Охрана ушла. Оглядевшись вокруг, я не обнаружил ничего, что можно было бы использовать как оружие. Да и момент для попытки что-либо предпринять был не слишком удачный. Я от души надеялся, что в будущем мне подвернется возможность получше. Если, конечно, у меня есть будущее. Оставалось только сидеть и ждать этого Тостига. Он, без сомнения, желает узнать, каков я на вкус и подхожу ли для праздничного ужина.

Спустя некоторое время в комнату вошел халианский воин.

— Здравствуйте, меня зовут Тостиг, — произнес он на хорошем, почти без акцента, английском языке.

Тостиг был выше ростом, чем другие. На его юбке имелась пурпурная кайма, а портупея была отделана серебром. Он помахивал офицерской тростью, а уверенное поведение выдавало в нем лидера.

— Капитан Иуда бен-Иуда, — представился я.

— Весьма рад.

Тостиг снял ножны с мечом и швырнул в угол, сорвал боевые рукавицы, отправил их вслед за оружием и беззаботно опустился на кушетку. Потом зевнул, потянулся, скинул обувь и выпустил когти.

— Знаете, — сказал он, — чертовски трудно сшить башмаки, которые хорошо сидели бы на халианской лапе. Когти дают о себе знать.

Ответить на это мне было нечем, поэтому я промолчал. Но Тостиг меня заинтересовал. Трудно понять чуждую психологию. Больше всего это существо, конечно же, напоминало гигантского хорька. Но при этом было такое впечатление, что передо мной профессиональный военный средних способностей, вежливый, с ровным характером и юмористическим, быть может даже ироническим, складом ума.

— Что ж, капитан, — сказал он, — ваши сегодня задали нам жару. Перехватили одну из наших групп, возвращавшуюся из города после набега. Несчастные придурки сбились в кучу и горланили одну из своих боевых песен. Их всех перебили. Сколько раз я говорил: надо рассредотачиваться, если не исключено, что неприятель поблизости. Это уменьшает вероятность поражения лучевым оружием или реактивным снарядом. По-моему, понять не так уж трудно. Но разве они послушают? «Это не по-халиански, — отвечают они мне. — Снижает боевой дух. Нас вполне устраивает старый добрый халианский боевой обычай — все в одной куче, сплошные зубы и когти». С чертовыми идиотами невозможно спорить. И вот потеряли семерых. Недурной счет в вашу пользу.

Судя по поведению и тону голоса, у Тостига не было по отношению ко мне злых намерений. С таким же выражением он мог бы объявить о результате теннисного матча.

— Но я, разумеется, не смею надеяться на ваши соболезнования, — продолжал он в столь же шутливой манере. — Кровные враги и тому подобное. Наши потери — ваши успехи, верно? И наоборот, разумеется.

— Полагаю, что так, — осторожно ответил я. — Но не задумали же вы все это для того, чтобы обсудить со мной будущее планеты?

— Совершенно верно! — воскликнул он. — Пора обрисовать вам ситуацию.

— Прежде всего я хотел бы кое-что уточнить, — осмелел я.

— Спрашивайте!

— Буду ли я главным блюдом на вашем банкете или вы относите меня к категории легких закусок?

Тостиг разразился смехом:

— Ну вы даете! Согласитесь, что это довольно забавно — вести беседу с легкой закуской. Не бойтесь, вы мой гость. Хотя не исключено, что когда-нибудь, если дело обернется не лучшим образом, мне придется убить вас. Сейчас вы в полной безопасности, и могу заверить, что вам будут предоставлены все условия.

— Могу я поинтересоваться, — спросил я, — где вы так прекрасно научились говорить по-английски?

— Волею обстоятельств я некоторое время гостил в лондонском зоопарке на планете Земля. Собственно говоря, я был главным аттракционом на выставке ужасающих хищников, но умудрился через некоторое время сбежать, раздобыть корабль и вернуться к своим. Никогда не забуду доброго отношения англичан. В некотором роде это были совсем неплохие деньки… Но простите, я, кажется, пренебрегаю долгом гостеприимства. — Тостиг легким прыжком соскочил с кушетки, подошел к буфету и показал мне бутылку. — Виски, капитан Иуда? Мы добыли его в прошлом месяце при налете на ваш отдаленный пост. Нам, халианам, оно не по вкусу, но я берег его для подобного случая.

Я взял стакан. Из висящего на стене кожаного бурдюка Тостиг налил себе белесой жидкости — ферментированного молока, как я узнал позднее.

— Ваше здоровье, — сказал он.

Мы выпили.

— Вы, случайно, не голодны? Я могу распорядиться насчет обеда.

— Тут есть один нидиец, по имени Отаи, и я не возражал бы против него — в жареном, вареном или пареном виде.

Тостиг хмыкнул:

— Рад был бы угодить вам, но Отаи работает на меня. Вас он предал исключительно по той причине, что должен был выполнить обет гильдии. Может, сойдемся на салате? Насколько я помню, человеческие существа могут есть зелень без особого вреда для себя.

— Спасибо, но у меня почему-то нет аппетита. И я не понимаю, что это за штука такая — обет гильдии.

— Это потому, что вы не прожили здесь пятьдесят лет. Видите ли, мне потребовались услуги мастера-лудильщика, и гильдия прислала Отаи. Но он оказался не пригоден к тому, что от него требовалось. Мне подсунули неопытного молокососа, принятого в гильдию только благодаря высокопоставленному дяде. Естественно, я разозлился и готов уже был отправить никчему к повару для разделки и маринования, когда Отаи пообещал выполнить обет, доставив заместителя, мастерство которого удовлетворит мои потребности.

— И этим заместителем оказался я.

— Да, хотя, разумеется, он имел в виду не вас лично. Мне подошел бы любой человек — о вашей расе идет слава как о несравненных лудильщиках. Вы еще и неплохие воины, должен признать, но когда дело касается ремонтных работ — вам нет равных.

— Барон Тостиг, — сказал я, — или каков там ваш титул…

— Барон звучит неплохо, — ответил Тостиг, — в этом слове чувствуется некий приятный звон, вы не находите?

Я пожал плечами:

— Барон, шмарон, мне все равно. Но если вы думаете, что я собираюсь помогать вам, самым опасным врагам, с которыми когда-нибудь сталкивалось человечество, то судите обо мне совершенно неверно.

— Разумеется, так вы и должны были ответить, — хмыкнул Тостиг. — Но что, если я сделаю предложение, от которого вы не сможете отказаться?

Одно было очевидно: за время своего пребывания в лондонском зоопарке Тостиг кое-чему научился.

— Что за предложение? — спросил я.

— Допустим, я докажу, что помощь, на которую рассчитываю, пойдет также на пользу и вашим людям?

— Сильно сомневаюсь, что это вообще доказуемо.

— Ну а если смогу? И кроме того, обещаю по завершении работы отпустить вас целым и невредимым?

— Что бы вы со мной ни сделали, я никогда не предам человечество.

— Ну, это тоже требует доказательства, не так ли? — Он сел и натянул ботинки. — Но не думаю, чтобы дело дошло до этого. Позвольте продемонстрировать, что я имею в виду, а потом вы сами примете решение. Правда, боюсь, второпях я смогу дать не более пары минут на размышление. Но, как говорят халиане, не будем заносить зад поперед передних лап. Пойдемте! Это вас заинтересует.

Метя за собой длинным плащом, Тостиг направился к двери. Я последовал за ним. А что еще оставалось делать?

Тостиг делал честь своей расе, как говорят о некоторых из нас земные гои. Но вот о его сторонниках этого сказать было нельзя. Они слонялись по проходам, хлебали свое ферментированное молоко, изрядно при этом пьянея, обменивались шуточками, с грубым гоготом похлопывали друг друга по спинам, громко пускали газы и глумились над злополучным пленником, поспешающим за их командиром. В общем, они ничем не отличались от солдатни из любой части Галактики, но все это изрядно действовало мне на нервы.

В их отношении к Тостигу непринужденная фамильярность мешалась с плохо скрываемым благоговейным страхом. Но надо сказать, это была единственно верная позиция при взаимоотношениях со столь знаменитым боевым командиром. Подобно викингам древней Земли, халиане словно бы приносили Тостигу присягу на вечную верность, а он вел их к славе и новой добыче.

Тостиг провел меня по запутанному лабиринту вырубленных в скале коридоров, а потом вниз по лестнице с неравномерно расположенными каменными ступеньками, по которой он спускался на четырех конечностях гораздо быстрее и изящнее, чем я на своих двоих. Лестница вывела нас на дно пещеры. Впереди виднелось то самое гигантское скопление космических кораблей. К нему мы и направились.

— У вас, оказывается, приличное количество небольших кораблей, — заметил я. — Кажется, даже больше, чем вы выставили в сражении с Флотом, насколько я могу судить по нашим сводкам.

— Все правильно, — ответил Тостиг, ведя меня по извилистым проходам между звездолетами. — Но с этим, разумеется, мы ничего не могли поделать.

Я промолчал. Если он так полагает, то я не собираюсь убеждать его в обратном.

Тут и там в промежутках между кораблями суетились группы халиан. Каждая группа, по-видимому, находилась под руководством пожилого халианина, и эти надсмотрщики, или кем там они были, носили серебристо-серые балахоны и необычные заостренные шляпы из войлока или похожего на войлок материала.

— Что тут происходит? — спросил я.

— Это достаточно очевидно, — ответил Тостиг, не замедляя шага, вернее, торопливого бега вприпрыжку по направлению к неизвестной мне цели. — Ремонтные бригады чинят поврежденные корабли. Вам наверняка знакомы подобные процедуры.

Некоторое время я приглядывался к халианам, которые снимали с кораблей унифицированные узлы и увозили их куда-то вглубь пещеры. Надсмотрщики сверяли номера узлов с имеющимися списками.

— Тут все очень просто, — сказал Тостиг, заметив мой интерес. — Для каждого корабля составляется перечень неисправностей, в котором указывается поврежденный узел, его месторасположение, серийный номер и процедура демонтажа. Мы снимаем сломанную деталь и заменяем ее на новую.

— А новую берете с какого-нибудь другого корабля, — добавил я. — Правильно?

— Конечно. Откуда же еще нам взять запчасти?

Я кивнул с таким видом, будто другого метода не могло существовать даже в принципе. Теперь я понимал назначение этого кладбища кораблей. Халианский эквивалент нашего склада. Мы, люди, давно придумали автоматизированные склады, на которые непрерывным потоком поступают новенькие запчасти. И когда возникает необходимость заменить тот или иной узел, ты просто оформляешь заказ.

Теперь мне стало совершенно очевидно, что халиане не имеют складской системы. Причина этого могла крыться только в одном: у них не было промышленности, производящей запасные части. Не было, очевидно, и поступлений из внешнего источника.

Этот вывод, впоследствии подтвержденный, имел первостепенное значение для разведки Флота. Когда какой-нибудь корабль халиан ломался, все, что они могли сделать, — это заменить целиком неисправный узел. Если, конечно, им удавалось разыскать его. В противном случае корабль оказывался не у дел.

Мне стало ясно, какое огромное значение имеет это кладбище. Очевидно, благодаря скоплению увечных космических кораблей поддерживался в боеспособном состоянии флот халиан. Стоит уничтожить эту свалку — и кто знает, как далеко придется им лететь, чтобы раздобыть замену?

Производство — основа любой технологической цивилизации — мало интересовало халиан. Среди хорьков, конечно, была каста, занимавшаяся кое-каким ремонтом, и со временем халиане, вероятно, смогли бы образовать нечто вроде гильдии ученых и мастеровых, но они предпочли пойти по мистическому пути, стать пророками и певцами магической и поэтизированной псевдотехнологии. Мне довелось больше узнать об этом от Поющего о Далеком Доме, мастера целенаведения из отряда Тостига. Но все это случилось позднее. А сейчас я догнал Тостига, который наконец остановился возле корабля средних размеров, чуть больше флотского крейсера.

Тостиг повернулся ко мне:

— Мой друг, вам придется сделать выбор. У меня весьма простое предложение.

— Если я правильно догадываюсь о сути вашего предложения, — ответил я, — то мой выбор уже сделан.

— И каково же решение?

— Полагаю, вы хотите, чтобы я помог привести эти корабли в рабочее состояние? Тогда вы сможете дать бой нашему Флоту, и на этот раз итог может оказаться более удачным для вас. Мой ответ — нет.

— Я не осуждаю вас за отказ, — проговорил Тостиг. — Нельзя требовать предательства от уважающего себя воина. И вообще, подобное задание превышает возможности человека. Нет, я имел в виду совсем другое.

— Что же тогда?

— Взгляните, — указал Тостиг. — Это мой личный корабль. Вы, возможно, знаете, что мы, халиане, воюем под предводительством выборных военачальников, каждый из которых имеет свой корабль. Собственно говоря, мы даже не ведем войн, потому что всякая война подразумевает битву до победного конца. Мы сражаемся ради добычи, но чаще всего ради славы. Когда не предвидится ни добычи, ни славы, некоторые, а точнее большинство, не видят ничего зазорного в том, чтобы перебраться в другое место, где обстоятельства могут сложиться более благоприятно.

— Могу заверить: если речь идет о том, чтобы вы убрались отсюда, я полностью к вашим услугам.

Разумеется, я сказал это с иронией. Но Тостиг воспринял мои слова абсолютно серьезно.

— Иуда, это является решением проблемы. Ведь я всего лишь хочу, чтобы вы помогли привести этот корабль в работоспособное состояние. Как только он будет готов к взлету, я погружу на него своих солдат и мы отправимся искать удачи в других местах. Думаю, любое из них привлекательнее, чем Цель.

Я обдумал его предложение.

— Дадите ли вы мне слово, что покинете Цель?

— Конечно.

— И не будете больше сражаться против человечества?

— Не говорите глупостей, — ответил Тостиг. — Конечно, я буду сражаться против человечества. Вы же понимаете: таковы правила игры. То есть я хочу сказать, что халианскому воину просто больше ничего не остается делать.

— Не знаю, — сказал я, — будет ли для человечества какая-нибудь польза, или же с моей стороны это окажется предательством.

— Но вы ведь не можете знать наверняка? — спросил Тостиг. — Однако сдается, что при таком раскладе мы оба останемся в живых. Да и кто может знать, какое будущее уготовано каждому из нас или нашим расам? Вы находитесь в ненадежной ситуации, которая, конечно, может разрешиться благополучно. А может выйти и по-другому. Бесспорно одно: если вы не согласитесь, то умрете раньше меня. Это не угроза, а обещание. Не подумайте только, что я запугиваю. Обещаю даже: поскольку вы мне понравились, есть вас я не стану. Так что скажете?

Как вы можете себе представить, у меня было о чем подумать в эти короткие мгновения, когда я стоял на холодном каменном полу пещеры у слабо освещенного зеленоватым фосфоресцирующим светом металлического корпуса корабля. Разумеется, я испытывал вполне естественное желание остаться в живых. Но мое решение было основано на более объективных соображениях.

Будучи офицером разведки Флота, я должен был выжить и доставить своему командованию добытые сведения. Факт отсутствия у халиан источника запчастей был крайне важен. Из него следовал вывод, что кладбища кораблей имели огромное и несколько неожиданное стратегическое значение — они являлись источниками материалов, благодаря которым халианские банды продолжали боевые действия. С другой стороны, именно незаменимость таких хранилищ заставляла халиан отчаянно сражаться за эту планету. Если я вернусь и доложу о примерном местоположении кладбища в этой глуши, Флот уничтожит его, не подвергая опасности нидийцев.

И наконец, еще одно: если халиане не в состоянии строить для себя космические корабли, то кто тогда сделал эти? И зачем? Тут командованию Флота есть над чем подумать. И чтобы иметь возможность ответить на все вопросы, я обязан вернуться.

Но отпустит ли барон Тостиг меня на самом деле? Я от души надеялся, что он хозяин своему слову.

— Хорошо, согласен, — ответил я.

— Замечательно! — воскликнул он с явным облегчением. — Тогда пошли. Нам нужно повидаться с мастером целенаведения. Он объяснит вам все, что нужно.

Тостиг привел меня к грубому сооружению, стоящему в нескольких метрах от корабля, — нечто вроде будки из обрезков металла, старых дверей и кусков обшивки. Военачальник отыскал местечко поудобнее и расположился прямо на полу, жестом предложив мне последовать его примеру.

— В чем дело? — спросил я.

— Мастер целенаведения внутри, беседует с богами. Мы не должны мешать ему. Он выйдет, когда закончит.

— А кто, собственно, такой этот мастер целенаведения? — спросил я.

Как объяснил мне Тостиг, ближайшим нашим эквивалентом является штурман-навигатор. Но в отличие от людей халианские мастера целенаведения управляют навигационным оборудованием посредством молитв и медитаций. Я узнал также, что мастера целенаведения всегда выбираются из класса поэтов, поскольку, по общему мнению, халианские поэты должны знать толк в странствиях и битвах. Только этой посвященной касте можно доверить общение с корабельным компьютером.

В тот момент, когда до меня начал доходить смысл сказанного, из своего жилища появился мастер целенаведения.

Он выглядел значительно старше Тостига, который и сам был заметно старше своих подчиненных. Его имя, в переводе на наш язык, звучало как Поющий о Далеком Доме. Шерсть у него была серовато-коричневого цвета, изрядно присыпанная сединой. Двигался мастер с большим достоинством, но по походке явно ощущалось, что он, подобно многим престарелым халианам, страдает от ревматизма.

Голос у него оказался высокий, дрожащий и неприятный.

— Барон Тостиг, — произнес он, — зачем вы привели этого расово неполноценного к Храму Информации?

Сначала я принял его за антисемита, но потом понял, что расово неполноценными для него являлись все люди без исключения.

— Ладно-ладно, Поющий, — примирительно сказал Тостиг, — мы уже говорили с тобой об этом. У человеческих существ хорошие способности к технике. С помощью этого пленника ты быстро разберешься с компьютером, и мы отправимся за новой добычей. И за славой, не забывай этого.

— Халианский бард отвергает недостойную славу, — высокомерно заметил Поющий. — Я не нуждаюсь в помощи этого создания и вполне способен самостоятельно провести процедуру взлета.

— Конечно, конечно, — поддакнул Тостиг. — Но все дело в том, что мы никак не можем заставить эту чертову штуку работать.

— Боги информации дадут нам свое позволение, — величественно ответствовал Поющий. — Мы не должны торопить их.

— Вынужден заметить, — возразил Тостиг, — некоторые халиане начинают подозревать, что общение с компьютерами основано на более простых и эффективных принципах, чем промысел чисто гипотетических богов информации.

— Не смейте хулить богов в моем присутствии! — взревел Поющий. — Хотя вы и самый великий из героев, когда-либо рождавшихся в Инчидианском клане Западной Халии, но в религии все еще щенок.

— Давай не будем ссориться, — сказал Тостиг любезным тоном. — Я хочу убраться отсюда вместе со своими воинами. Этот человек способен мне посодействовать. Либо он будет твоим помощником, либо я назначу тебя его помощником, и точка.

По выражению лица Поющего было видно, что он еще много чего может сказать, но, должно быть, его смутил решительный вид Тостига и то, как барон теребил правой лапой кисточку, украшавшую лазерный пистолет.

— Разумеется, пускай помогает, — сдался Поющий. — И если у него появятся дельные советы, я буду рад последовать им. Боги информации иногда выбирают очень необычные способы для передачи своих посланий.

— Вот и прекрасно, — ответил Тостиг. — Я рад, что все уладилось. Оставляю вас, чтобы вы познакомились поближе.

И очень довольный, что отделался от Поющего о Далеком Доме, он ушел, дружески подмигнув мне напоследок. По крайней мере, я это счел дружеским подмигиванием. Он был неплохим парнем, этот Тостиг.

Халианский барон, обязательно великий воин, является единственным командующим во время набега. Именно он определяет время и место. Но непосредственным исполнителем этих приказов является мастер целенаведения. Барону даже в голову не придет самому контролировать процесс перемещения корабля с места на место. Его дело — война.

Халианская навигация проста до смешного, хотя и представляет собой весьма привилегированное занятие, до которого допускаются только мастера целенаведения из гильдии поэтов. Мастеру целенаведения надо всего лишь проделать несложные манипуляции. После долгого мантрического заклинания «Новый путь, про момент не забудь», повторяемого до тех пор, пока слова не потеряют всякий смысл, если он когда-нибудь вообще присутствовал, мастер готов действовать. Он вынимает из специального гнезда путевой диск, содержащий огромное количество закодированной информации или, по выражению халиан, содержащий много силы. Мастер засовывает его в щель компьютера, и на экране появляется директория целей. Мастер выбирает нужную, нажимает кнопку «Выполнять», и корабль взлетает. Все остальное происходит совершенно автоматически. Если только не требуется ручное управление, программа поднимает корабль в воздух, используя магнитные двигатели, удаляется от планеты, в нужный момент переходит в гиперсветовой режим, а потом, достигнув места назначения, производит все операции в обратном порядке. Конечно, в сражениях халианские командиры отключают автоматику и управляют кораблем вручную, как это делаем и мы, люди. Но во всех прочих ситуациях полетом ведает компьютер.

Естественно, случаются и отклонения, но обычно все происходит именно так. Удобная, простая и надежная процедура, прекрасно соответствующая кровожадной и вместе с тем ребяческой натуре большинства халиан. И вполне в рамках их интеллекта.

Но что происходит, когда этот простой, рутинный, проверенный метод дает сбой? Когда компьютер сообщает о системной ошибке? Именно это и происходило со сломанным звездолетом барона Тостига.

Мастер целенаведения попросил, чтобы его оставили наедине с компьютером, и попробовал несколько известных только ему молитв, мантр большой силы. Спустя три дня он появился, сокрушенно покачивая головой. Машина упрямо продолжала выкидывать все то же сообщение: «Системная ошибка!»

— Просто поразительно, — сказал я Поющему, стоя рядом с ним и глядя на экран корабельного компьютера. — Мои соотечественники хорошо понимают, что происходит, когда бог не хочет больше говорить с ними.

— Этот вопрос имеет значительный теологический интерес, — ответил он, соглашаясь со мной, хотя я имел в виду несколько иное. — Системная ошибка упоминается в наших древних книгах — например, в сказании «Как системная ошибка на свет появилась». Если коротко, боги информации оставили древним халианам две комнаты. Из одной они разрешили брать все, что угодно, и это были хорошие вещи. Другую запретили открывать. Но люди со временем стали жадными и нечестивыми и открыли комнату, надеясь найти в ней еще бóльшие богатства. Вместо этого оттуда выползло маленькое существо с длинным жалом на конце хвоста. Это и был злой демон — системная ошибка, который с тех пор все время жалит нас.

— Потрясающе! — сказал я. — Обожаю сказки. А теперь, если вы не возражаете, я сяду к клавиатуре и посмотрю, нельзя ли что-нибудь узнать насчет системной ошибки.

— Я могу показать тебе все комментарии к каноническому тексту.

— Спасибо, конечно, но лучше поискать инструкцию по исправлению ошибки. Так рекомендуется в «Описании системы».

Он взглянул на меня с яростью:

— Не претендуй на знание того, чего ты знать не можешь. Никто никогда не видел «Описания системы», и уж конечно боги информации не покажут его человеку. Но если хочешь, можешь попытаться воздействовать на машину.

При работе с корабельным компьютером, даже если она доведена до автоматизма, все же нужно, чтобы оператор в любой момент мог указать, какое действие машина должна произвести. Кроме того, оператор должен вводить команды в установленном порядке и принимать необходимые меры, если случится что-то непредвиденное. Ему не обязательно знать, к каким результатам приводят его манипуляции на уровне битов или байтов. Но он должен все делать правильно.

Поющий о Далеком Доме знал многие процедуры наизусть, что для представителя дотехнологической цивилизации было немалым достижением. Однако он не называл эти алгоритмы программами. Они именовались «строфами инструкции», представляли собой вкрапления в саги и были перемешаны с поэтическими изложениями мифических подвигов древних халианских героев.

Один из типичных фрагментов саги «Боевое безумие Дестрида Бешеные Когти» звучит так:

И Дестрид тут переключился,

Нажал на Мышь Судьбы.

На Видеомашине появились строчки.

И тут же бог коммуникаций молвил:

«Ввод», «Пробел», «Семерка», «Е»!

Лишь сделай это, и получится как надо!

И Дестрид господа восславил,

И клавиши божественные трепетно нажал…

Неплохая штука, да и полезная. Конечно, при условии, что порядок команд не перепутан. Если нужно на самом деле ввести «Ввод», «Пробел», «7», «Е», и никак иначе, то даже сам верховный бог информации не поможет программе, коль вы упорствуете в своей ошибке.

Насколько я понял, то, что поначалу представляло собой обыкновенные рабочие инструкции, было поэтизировано этой шерстистой расой, не дружившей с технологией и считавшей ее чем-то вроде магии. А поскольку стихотворные строфы не рассматривались как требующие точного исполнения инструкции, последующие поколения поэтов вносили в них исправления и улучшения. Были написаны новые саги, в которые вставляли старые формулы, но безо всякого осмысленного контекста, а просто как выразительные поэтические метафоры.

Например, в одной из старых саг, в «Гневе Хафелда Пожирателя Врагов», главное действующее лицо подчиняет себе компьютер угрозами:

Как великий и славный воин,

Грозный Хафелд Врагов Пожиратель

Взял за шнур свой Компьютер старый

И встряхнул его столь нещадно,

Что в испуге замигал Компьютер

И на бледном экране

Ошибка системная возникла.

И взмолилась душа машины,

Запросила она пощады.

Молвил Хафелд Врагов Пожиратель:

«Говорю я тебе, Компьютер,

Отвези ты людей моих с миром,

А не то не попробуешь больше

Электронов приятных и сладких».

Но Компьютер пока еще медлил

И отсчитывал наносекунды

Генератором синхросигналов.

Тогда Хафелд Врагов Пожиратель

Гнев на милость сменил внезапно,

И махнул он рукой своим людям,

Засмеялись те громко и грубо.

И должно быть Компьютер смутился,

Перестал он дурить и дуться,

Сделал все он тогда, чтоб доставить

Храбрых воинов Хафелда обратно

К родным сердцу кострам народа…

В поэме этот метод сработал, но повторить результат Поющий так и не смог.

Как только Поющий позволял, я садился за компьютер. Это было трудной задачей: обладая столь скудной информацией, отыскать нужную последовательность. Он следил за моими попытками, но почти не комментировал их.

Во время перерывов, когда мы прохаживались туда-сюда вдоль боевого корабля Тостига, чтобы дать отдых глазам, я просил пересказать мне легенды. Поющий не видел в этом никакого вреда: ну что может землянин извлечь из древних историй? Не исключено, что он решил обратить меня в свою веру — в ортодоксальный халианский информационализм.

В докосмические времена — насколько я уяснил, около четырехсот лет тому назад — народ (халиане) представлял собой обыкновенных дикарей и делился на многочисленные племена и кланы, которые постоянно воевали друг с другом. Потом откуда-то со звезд пришли «первые чужие», дали воинам оружие, а лучшим предводителям — космические корабли и послали их в поход — искать свою судьбу, добычу, славу и смерть. И поручили гильдии поэтов записывать славные дела расы халиан в форме саг.

Эти сведения были крайне любопытны. Так, значит, какая-то неизвестная раса вмешалась в дела халиан, вооружила их и натравила на планеты Федерации. Кто же дал Халии эти корабли? Командование Флота узнает и об этом, как только я доберусь до своих.

Спустя несколько дней я почувствовал, что у корабельного компьютера нет никаких причин не прочитывать путевой диск. И все же он упрямился. Мне уже казалось, что в машину заложен какой-то дефект, препятствующий самым разумным действиям, самым оптимальным ходам.

И вот как-то раз, вернувшись с одинокой прогулки раньше, чем рассчитывал, я увидел Поющего о Далеком Доме, который сосредоточенно работал за клавиатурой.

Я с удивлением следил за его манипуляциями. С необычайным для представителя нетехнологической расы искусством, подобно Пенелопе, распускающей по ночам все, что соткала за предыдущий день, он стирал записанную мной информацию.

— Ты пытаешься испортить программу! — закричал я.

Его губы скривились в высокомерной усмешке, но он ничего не ответил.

— Ты не хочешь, чтобы корабль взлетел! Тебе нужно, чтобы Тостиг и его воины остались здесь и погибли!

— Удивляюсь, как ты не понял этого раньше, — ответил Поющий.

— Барону будет интересно услышать об этом! — крикнул я и схватился за лом. — Не пытайся остановить меня, проклятый изменник, а не то башку проломлю!

К тому времени — что, вероятно, было неизбежно — я подсознательно уже считал себя халианцем.

— Прежде чем убить меня, — спокойно сказал Поющий, — не желаешь ли выслушать, почему я так поступил?

Вероятно, надо было пойти прямо к Тостигу. Если бы я так и сделал, все могло бы сложиться совсем иначе. Но я медлил. Жители Пердидо всегда отличались любопытством.

— И почему же ты так поступил?

Он улыбнулся и все так же спокойно спросил:

— Человек, знаешь ли ты, что требуется для написания халианской саги?

Я отложил лом и сел. Он поймал меня на крючок.

— Рассказывай.

— Саги, — начал Поющий, — это душа нашего народа. Все великие саги содержат некоторые общие элементы. В них есть героическая фигура — например, такая, как Тостиг. Наличествует безвыходная ситуация вроде нашего пребывания на Цели, предательство со стороны некоего доверенного ключевого персонажа и эпическая гибель предводителя и его людей. Тостиг — подходящая фигура для создания величайшей из саг. Для того чтобы сочинить ее, я употребил все свое искусство, перечислил в прекрасных стихах его великие победы — бойню на Орлиной Станции, опустошение Звездного Перевала, нападение среди бела дня на Алгол-Четыре. Во всей истории Халии не было героя более великого. Не хватает только достойного завершения.

— Например? — спросил я.

— Возможен только один вариант. Барон Тостиг должен вступить в последний неравный бой и погибнуть здесь, на Цели.

— Но может быть, это совсем не то, чего хочет сам Тостиг? — заметил я.

— Его желания не играют никакой роли. Важно, чтобы «Сага о Тостиге» получила достойный финал, чтобы она пелась впоследствии для поддержания духа остальных халиан.

— Но я не вижу, каким образом можно сохранить твою сагу, — сказал я, — если ты останешься вместе с бароном Тостигом, обреченным на славу и смерть.

— Это уже моя проблема, — ответил Поющий. — Без сомнения, я, как и все великие барды, найду выход. Пусть даже придется умереть до того, как будут готовы последние строфы, я сумею отправить копию в гильдию поэтов. Финал за меня допишут другие.

— Что-то мне это не нравится, — сказал я.

— Потому что у тебя нет склонности к поэзии. Но ты достаточно умен, чтобы понять, в чем твоя выгода.

— Полагаю, у тебя имеется какой-нибудь довод на этот счет, — сказал я.

— Само собой. Верность собственной расе заставляет тебя желать, чтобы Тостиг остался здесь навсегда.

Слова Поющего звучали довольно ядовито, но в них крылся определенный смысл. Я понимал, что барон Тостиг редкостный представитель своей расы. Таких рождается один на миллион. Он гораздо умнее и гибче, чем большинство его сородичей.

— Вот что мне кажется странным, — сказал я Поющему. — Почему такой халианин, как Тостиг, не командует гораздо большим количеством воинов?

— По натуре мы не коллективисты, оттого-то у нас и нет больших кораблей. Хороший лидер может удержать двадцать, пятьдесят, даже сто бойцов. Но командовать дредноудом с экипажем в две тысячи халиан ему не по силам. Да и «чужие» не потребовали от нас объединить кланы под руководством способных вождей. Они хотели, чтобы мы оставались такими, какие есть: грозными, но не слишком сильными.

— Кажется, они не дураки, эти ваши чужие, — сказал я. — С какой, ты говоришь, они планеты?

— Я скорее умер бы, чем открыл тебе что-нибудь важное о «чужих», но, к счастью, избавлен от такой необходимости, потому что сам ничего о них не знаю. Скажи, человек, разве здесь наши цели не совпадают? Тебе нужна материальная победа, мне — духовная. Если Тостиг примет на этой планете свою последнюю битву и умрет, мы оба окажемся в выигрыше.

— Но это также может ускорить мою смерть.

Собеседник отрицательно покачал головой:

— Даю клятву мастера-поэта, что ты целым и невредимым вернешься к своим друзьям. И покроешь себя славой, а не позором предателя, который помог Тостигу убежать.

— Но я дал барону слово, — сказал я.

— Ты дал его скорее под давлением, чем по собственной воле. Это нельзя рассматривать как обязательство.

— Если я даю слово, — возразил я, — то рассматриваю это как обязательство.

— Рассуждаешь точно глупый халианский наемник. Разве ты не заинтересован в том, чтобы защищать интересы своей расы? Или ты такой же романтик, как Тостиг?

— Я не знаю, черт побери, что мне делать! — раздраженно воскликнул я. — Тостиг мне нравится!

— А я, его бард и спутник по всем знаменитым битвам, люблю его, как самого себя. Если ты барону такой же друг, как и враг, то неужели откажешь в столь необходимом героическом финале?

— Ты все понял неправильно, — сказал я. — Барон хочет убраться отсюда. Он сам говорил о желании поискать славы и добычи в других местах, при более благоприятных обстоятельствах.

— О, Тостиг любит притвориться, будто он очень рационален и боится смерти, — сказал Поющий. — Этот недостаток он приобрел в лондонском зоопарке. Но у него сердце истинного халианина, и он с честью примет красивую смерть, хочется ему этого или нет. Сей мотив часто повторяется в наших сагах. Герой стремится избежать своего предназначения, но лучший друг предает его, и герой все-таки встречает свою судьбу.

— Я ему не лучший друг! — воскликнул я.

Но Поющий уже отвернулся от меня и принялся возносить молитвы богам информации. А я остался наедине со страшным смятением, охватившим душу и сердце.

Моя последняя встреча с Тостигом оказалась так же приятна, как и все предыдущие. Халианский капитан находился у себя в покоях и заканчивал свой туалет. В этом отношении он был немного тщеславен и даже пользовался железными щипцами — торчащие кверху бакенбарды в этом году были крайне популярны среди халианской знати.

— Стоит ли гоняться за модой? — ворчал он. — Едва бакенбарды начинают более или менее прилично укладываться на один манер, как я слышу о том, что все уже носят их совсем по-другому. Столько мороки, и ради чего? Скажите, Иуда, корабль готов?

— Готов, — ответил я. — Я выявил проблему и все исправил. С бесценной помощью Поющего о Далеком Доме, разумеется. Осталось ли еще виски?

— Угощайтесь. Бутылка на обычном месте.

Я налил себе, не разбавляя. Тостиг посмотрел на меня с беспокойством.

— Вы сегодня, кажется, не в духе, Иуда?

Всю эту ночь я провел в борьбе с совестью. У нас, евреев планеты Пердидо, есть привычка «спорить со своим ангелом». На этот раз, однако, предмет спора был далеко не очевиден. Я обнаружил, что трудно определить мое собственное отношение к происходящему — чего я в конце концов хочу и какие средства для достижения желаемого могу себе позволить. С одной стороны, как совершенно справедливо указал мастер целенаведения, этот барон Тостиг и его боевые хорьки, пока они живы, как бельмо у нас на глазу. С другой стороны, судьба звездной империи не может зависеть от отдельных личностей. Конечно, для Альянса было бы крайне важно, чтобы я вернулся с добытой информацией. Но разве в подобной ситуации честное слово человека ничего не значит?

В мозгу вертелось много веских, даже неотразимых доводов в пользу того, что я не должен предавать Тостига, что обязан поступить как добрый друг и рассказать о плане Поющего, дать шанс ускользнуть из мышеловки и либо продолжить подвиги, либо удалиться на отдых в домик, о котором он однажды упомянул при мне, — домик, затерянный среди зеленых холмов планеты, чье местоположение он сохранил в тайне.

И я уже почти решил открыться Тостигу. Но тут вспомнил об основополагающей роли саг в жизни Халии и о том, что все они включали упоминание о друге, ставшем предателем, вступившем в заговор с целью подвести героя к предопределенной ему славе, удовлетворить его подсознательное стремление к великолепной смерти, память о которой будет вечно жить в фольклоре его племени.

Будет ли настоящим другом тот, кто поможет герою ускользнуть, чтобы он смог тихо умереть в своей постели, окруженный, быть может, хорошенькими ясноглазыми халианками? Или настоящий друг — тот, кто поможет достичь истинного предназначения, доблестной смерти в битве с превосходящими силами противника?

— Мне будет жаль, когда вы улетите, — сказал я, и это была правда.

Хотя и не вся.

— Мне тоже, — вздохнул Тостиг. — Считается, что между нашими расами дружба исключена. Не берусь судить, для меня это слишком сложная тема. Но знаю одно: дружба между отдельными личностями возможна всегда. Мне будет не хватать вас, Иуда.

Я хотел ответить, но тут прибыл его почетный эскорт, четыре пиратского вида халианина, обильно увешанных оружием. У одного на глазу красовалась черная повязка.

— Что ж, пойдем, проверим вашу работу, — сказал он беззаботно, и мы, окруженные охраной, двинулись вперед.

Подчиненные барона Тостига построились перед крейсером. Их было около сотни, поскольку и другие боевые группы, желая разделить хоть частицу славы командира, поклялись ему в верности. Поющий о Далеком Доме тоже стоял здесь — с непроницаемым лицом, величественный в своем серебристо-сером одеянии.

Стихли приветственные возгласы, и Тостиг поднялся на корабль, а мы с Поющим последовали за ним. Когда подошли к пилотской кабине, я не выдержал.

— Тостиг, мне нужно сказать вам кое-что!

Он спокойно посмотрел на меня.

— Нет, — ответил Тостиг, — не надо. Видите ли, я уже знаю.

— Знаете?

Тостиг улыбнулся:

— Я знаком с древними сагами гораздо лучше, чем вы. Почти так же, как присутствующий здесь мастер целенаведения. Разве не так, Поющий?

— Ваши знания в области поэзии выше всяких похвал, — сказал Поющий. — Для непрофессионала, конечно.

— Разумеется. — Тостиг посмотрел на пульт управления и вновь повернулся к Поющему. — А как именно ты все это устроил? Надеюсь, что-нибудь новенькое?

— Достаточно оригинальное, — подтвердил тот. — Я задал специальный пароль; если его не ввести, компьютер откажется выполнять команды. Напротив, запустится программа, которая необратимо выведет его из строя. Но откуда вы узнали?

— Я не узнал, — ответил Тостиг. — Просто решил сделать вид, будто мне все известно, и посмотреть, что ты на это скажешь.

— Так вы обманули нас! — воскликнул Поющий.

— Один обман стоит другого, — ответил Тостиг. — Мастер целенаведения, я догадывался о вашем плане уже давно. И уж конечно, вы могли с легкостью внушить моему простодушному другу, что единственное, чего я действительно хочу, так это смерти на поле брани и славы в песнях.

— Я не должен был его слушать, — сказал я. — Тостиг, вы все еще можете улететь. Пароль, обезвреживающий программу…

Тостиг властно вскинул лапу:

— Нет, не говорите. Иначе у меня может возникнуть искушение воспользоваться этим паролем.

Мы недоуменно взглянули на него. Потом на лице мастера целенаведения появилась угрюмая улыбка.

— Значит, я не ошибся в вас, Тостиг!

— Ты знаешь меня лучше, чем я знаю самого себя. Тот, для кого открыта душа всей расы, имеет ключи и к душе отдельного халианина.

Мы вышли вместе с Тостигом из космического корабля. При виде его халианские воины замолчали.

— Ребята, — сказал он, — корабль в порядке. Но нам он не понадобится. Слишком уж хороша возможность, чтобы упускать ее. Мы выступим против всего вражеского Флота и всех вражеских наземных сил. Совершим величайший подвиг в истории Халии. Мы и так слишком зажились. Во мне проснулся берсерк, и я готов атаковать даже в одиночку. Найдутся ли среди вас желающие примкнуть ко мне?

Оглушительный рев доказал, что трусов здесь нет. Будучи истинными халианами, они не могли не увлечься великолепной перспективой геройской смерти под предводительством знаменитого военачальника и бессмертия в песнях.

— Перед нашим последним сражением мы устроим пир, — сказал Тостиг. — А вы, мой друг Иуда, ступайте домой с миром и со всем моим уважением. Барон Тостиг держит слово. И захватите с собой поэта, потому что его сага должна быть сохранена для будущих поколений.

Поющий о Далеком Доме выпрямился во весь рост.

— Нет, Тостиг, я не уйду. Вы сделали правильный выбор, единственно достойный героя. Но мое решение правильно для поэта. Я останусь с вами, буду свидетелем вашей последней битвы и напишу окончание своей саги.

— Глупец! — воскликнул Тостиг. — Скорее всего, тебя убьют вместе с нами, ведь война не щадит даже поэтов. Что тогда станет с великой сагой обо мне?

— Я подумал об этом, — сказал Поющий, — потому что надеялся на такой оборот событий. И я принял меры предосторожности. — Из-под длинного одеяния он вытащил небольшой механизм, в котором я сразу узнал обыкновенный кассетный магнитофон. — Я сохранил этот образчик вражеской технологии, трофей нашей последней битвы, и записал на него сагу, все, что было сочинено до сего дня. Этот человек показал себя достойным вашего доверия и дружбы. Он смог увидеть всю глубину поэтической души халиан. Мы знаем, что Иуда нас не подведет. Возможно, я переживу вашу смерть, Тостиг, — судьба милостива к бардам. Тогда я сам закончу сагу и найду способ доставить ее в гильдию поэтов. Но если все же придется умереть, то Иуда сделает это за меня — переправит сагу на Халию, и ее допишут другие.

— Будет сделано. — Я сунул в карман магнитофон, пожал лапу Поющему, обнял Тостига и отправился в путь.

Остальное хорошо известно всем членам военного трибунала. Нашим силам понадобилось два месяца, чтобы запереть Тостига в Ущелье Мертвых. Мы понесли серьезные потери, прежде чем он пал в великой битве.

Что же касается великой саги, то с грустью должен сообщить: мастер целенаведения не был мастером в области техники, даже такой простой, как кассетный магнитофон. Ему удалось включить аппарат, но он, успокоенный обманчивым миганием красной лампочки, видимо, забыл отжать кнопку паузы, и поэтому ни одного слова не легло на пленку. Да и насчет милостивой к бардам судьбы Поющий о Далеком Доме оказался слишком оптимистичен: ему не посчастливилось выжить в битве и у него не было возможности вновь записать свою сагу.

То, что вы сейчас читаете, — плоды моей скромной попытки рассказать человечеству о славном халианском бароне Тостиге. Я сделал для него все, что мог. Он был моим врагом, и он был моим другом. Я предал его, как предписывалось халианским обычаем, а теперь, в меру своих скромных возможностей, спел его песнь.

Осталось добавить немного. Действуя через посредников, я передал рассказ о своей встрече с Тостигом одному из представителей халианской гильдии поэтов.

— Метрическая форма не соблюдена, — сказал он, — и тут повествуется больше о вас, чем о Тостиге. Но мы благодарны за ваши старания. Мы принимаем ваш опус. Пусть он зовется «Сагой о бароне Тостиге». И да будет вам известно, что вы являетесь единственным чужаком, написавшим сагу, которая была принята халианской гильдией поэтов.

Халианин подарил мне серебристо-серое одеяние гильдии и остроконечную шапку барда. Они слишком малы, чтобы я мог их носить, но они висят на стене моего кабинета в Новом Иерусалиме. При каждом взгляде на них я вспоминаю Тостига. Даже если это и было предательством, никто не осудит меня строже, чем я сам.

Хазара

Когда на Пердидо Бродский угодил в рекрутский набор, его послали на форпост хорьков — планету Цель, которая два года тому назад была захвачена специальным подразделением с Пердидо, поддержанным мощью Флота. Ко времени вербовки Бродского бои давно закончились, и бить там оставалось только баклуши, каковому занятию он, собственно говоря, и предавался с немалым успехом.

Но однажды к нему подошел сержант из его подразделения и объявил:

— Вас хочет видеть командир роты.

Бродский как раз наблюдал за двумя сверчками, в свою очередь наблюдающими друг за другом. Пока он торчал на Цели, волей-неволей многое узнал о насекомых и прочей мелкой живности. Если присматриваться, можно заметить нюансы, о которых не написано ни в каких книгах, — так называемые индивидуальные различия. Несмотря на отсутствие разума, поведение насекомых было не до конца предсказуемо.

— И зачем же я понадобился командиру? — спросил Бродский.

— Он, несомненно, сообщит вам об этом лично, — ответил сержант. — Так идете или нет?

— А куда деваться! — вздохнул Бродский.

— Неужели не можете ответить просто, как все нормальные люди: «Так точно, сержант!»?

— Наверное, я ненормальный.

Бродский был высок и неуклюж, координация движений оставляла желать лучшего. Зато коэффициент интеллекта был почти 185 — уровень гения. Но Бродский, казалось, не испытывал желания его применять, чем бросал вызов своему командиру, Джеймсу Келли, выходцу с планеты Катаджиния‑2, расположенной в восточном звездном секторе CJ.

Капитан Келли начал разговор любезно, но не без сарказма:

— А вот наконец и наш доморощенный философ.

— Вы оказываете мне слишком большую честь, капитан, — ответил Бродский. — Я простой искатель истины.

— И потому все время нарушаете строевой устав?

— Я вовсе не бунтовщик, — попытался оправдаться Бродский. — Это получается непроизвольно.

— То есть подсознательно?

— Вероятно. И позвольте заметить, капитан, что человека нельзя обвинять за неосознанные поступки, в которых он по определению не отдает, да и не может отдавать, себе отчета.

— Если бы вы хоть замечали, что совершаете их, — вздохнул капитан.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Бродский.

Он смотрел в окно, испытывая сильное желание оказаться подальше отсюда.

— Вам бы в одну из старых армий, Бродский. Знаете, как поступали тогда с солдатами, которые нарушали дисциплину?

— Неужели бранили? — попробовал догадаться Бродский.

— Много хуже. Их били.

— Не понимаю, — сказал Бродский. — Каким образом при помощи битья можно предотвратить нарушения дисциплины?

— Никаким. Теперь мы это понимаем. Но в старину считали, что наказаниями можно исправить поведение.

— Странная точка зрения, — отметил Бродский.

— И совершенно ненаучная. Но вы себе не представляете, Бродский, с каким удовольствием я отдубасил бы вас. Замучили вы меня дальше некуда.

— Сэр, если ваше настроение от этого поднимется, — ответил Бродский, — то можете без всяких колебаний ударить меня. Я не буду в обиде и никому не расскажу об этом эпизоде.

— Увы, я не могу давать волю своим чувствам, как это делали командиры старых времен, и бить вас не стану, а как бы хотелось! Напротив, я собираюсь поощрить вас. Это более современно, не правда ли?

— Не уверен, что поощрение ненавистной вам манеры поведения — хорошая идея, — ответил Бродский. — Более того, у меня такое ощущение — можете назвать его предвидением, — что ваше поощрение мне не понравится.

— Называйте это хоть предвидением, — сказал капитан, — хоть свиным хрящиком — дело ваше. Но никакая сила в мире, не говоря уже о ваших просьбах, не помешает мне поощрить вас за омерзительную и бездарную службу в моем подразделении.

— Не слишком-то вы печетесь о своем подразделении, — ответил Бродский. — Ну ладно, раз уж решили поощрить, то делайте это побыстрее. Надеюсь, вы не отправите меня на трое суток в ближайший захудалый городишко, чтобы я напился в стельку на глазах у этих язвительных двухметровых птиц?

— Нет, я придумал кое-что гораздо лучше, — сказал ротный.

— Тогда, сэр, не могу даже представить, что же это может быть.

— Не беспокойтесь, сейчас узнаете. Рядовой Бродский, я произвожу вас в чин младшего лейтенанта.

— Что? — изумился Бродский. — Это и есть ваше поощрение?

— Только часть его. А хотите узнать, почему именно в младшие лейтенанты?

Бродский пожал плечами:

— Возможно, у вас есть дочь, она в меня влюбилась, и вам пришлось повысить меня, чтобы она имела возможность появляться со мной в обществе.

— Бродский, вы что, встречались с моей дочерью? — упавшим голосом спросил капитан.

— Я даже не знал, что она у вас есть. Просто предположил.

— Уф! — произнес ротный и продолжил: — По новым правилам лейтенант — самый младший чин пилота на корабле-разведчике.

— Корабль-разведчик? Пилот на корабле-разведчике? Сэр, да я не умею водить даже машину!

— Этому несложно научиться. Интеллект — волшебный ключ к овладению всякой техникой, как вы сами мне говорили.

Уже долгое время Флот вел интенсивный поиск потерянных планет Первой Империи. Она распалась две тысячи лет назад. В ее центре находились тринадцать планет, одной из которых была Земля. При последнем императоре империя состояла из ста тысяч планет. Власть держал в своих руках Флот, базировавшийся на планете Порт в созвездии тау Кита. После развала империи многие карты были утеряны и часть планет оказалась полностью отрезанной от остальных. Начались смутные времена. Одной из постоянных забот Альянса стал поиск таких планет, установление контакта с ними и возвращение их в состав Альянса.

Но Бродский не мог и предположить, что будет участвовать в этих поисках. Он не был прирожденным исследователем. Как и прирожденным военным. Собственно говоря, у него были все основания полагать, что он вообще ни на что не годен.

— Но я ничего не знаю о пилотировании, — возразил Бродский.

— На борту корабля имеется инструкция. Вам дадут несколько часов на ее изучение. К тому же у вас будет партнер, разбирающийся в технике.

— Но почему именно я? — спросил Бродский. — И почему именно на корабль-разведчик?

— Корабли-разведчики, — объяснил ротный, — предназначены для обнаружения цивилизаций и первого контакта с ними.

— Вы хотите послать меня на разведку?

— Это очень ответственное дело, Бродский. Две тысячи лет тому назад мы были частью Империи, владевшей сотней тысяч планет. Представляете себе?

— Многовато, — заметил Бродский.

— Это было грандиозно. Великий замысел.

— Ну, как посмотреть. Сдается мне, что ностальгия по Первой Империи несколько преувеличена. Смутные времена гораздо любопытнее.

— Необходимо отыскать эти планеты, — отрезал капитан Келли. — Они должны быть в составе Альянса. Надеюсь, вы не забыли о том, что идет война? С хорьками, припоминаете? И со зловещим разумом, который стоит за ними. Противник очень силен, так что нам пригодится каждый, кто встанет на нашу сторону. И если вам наплевать на себя, то подумайте хотя бы о других. Знаете, как поступает враг с покоренными цивилизациями?

— Даже слышать не хочу, — ответил Бродский.

— Эти планеты беззащитны. Большинству из них не удалось достичь уровня межпланетной цивилизации. Они остались в изоляции, через несколько поколений искусство космических полетов забылось, в лучшем случае сохранилось только в преданиях о богоподобной расе, некогда пришедшей, а потом исчезнувшей навсегда. Когда хорьки и те, другие, натыкаются на подобные планеты, они без особого труда обращают людей в рабство, вырезают всех подряд или даже замораживают про запас, чтобы использовать в качестве продовольствия.

— Ради бога, не продолжайте, — сказал Бродский, — у меня очень чувствительный желудок.

— Это все, о чем я хотел вам сообщить, — сказал ротный. Он порылся в ящике стола и выудил блестящую пеструю ленточку. — Вот ваши лейтенантские нашивки. Пришьете к краям воротника. Берите. Поздравляю вас, лейтенант Бродский.

Бродский повертел ленточку в руках.

— А теперь, сэр, давайте поговорим серьезно. Неужели мысль послать меня разведчиком на поиск новых миров действительно кажется вам удачной? По-моему, это работа для специалистов, разве не так?

— Разумеется, так, — ответил ротный. — Мы тщательнейшим образом рассмотрели все требования к кандидату на выполнение подобной работы. Разумеется, он должен быть способным лингвистом, быстро осваивать новые языки и диалекты. Знание химии поможет ему избежать отравления незнакомой пищей. Чтобы правильно оценить, будет ли новая планета полезна для Альянса или нет, он должен иметь представление о таких дисциплинах, как экономика и политика, и разбираться в технике. Не помешало бы знакомство с геологией — вам могут встретиться полезные ископаемые… Ну и с ботаникой, и с биологией, потому что некоторые из наших ценных сельскохозяйственных культур имеют инопланетное происхождение. Если у планеты имеется гидросфера — а почти на всех богатых кислородом мирах есть океаны, — то разведчику пригодилась бы специальность океанолога. Будучи зоологом, он мог бы описывать встреченных животных, а зная социологию и этнографию, провел бы сравнительный анализ различных культур, поскольку те, что попадались нам до сих пор, различались между собой не меньше, чем земные расы, племена, этнические и религиозные группы. Чтобы иметь с ними дело и избегать при этом конфликтов, надо иметь житейский опыт. Неплохо бы прибавить к этому списку профессию психолога. Ну и, наконец, надо знать толк в медицине, хотя бы для того, чтобы оказать себе помощь при заболевании вдали от дома и не зависеть от местных методов лечения, рассчитанных на чуждые нам психологию и питание. Кстати, диетология как раздел медицины — непременная составляющая курса обучения.

— Но я ведь ничего этого не знаю, — возразил Бродский.

— Конечно. Никто из наших разведчиков не обладает необходимой квалификацией. Да они бы ни на что и не годились, если бы всем этим обладали.

— Вы сами себе противоречите. Почему?

— Потому что разведчик, начиненный такой прорвой знаний, не представлял бы, как ему реагировать в нетипичной ситуации. А в ходе поиска такие ситуации возникают сплошь и рядом. Там, на этих мирах, все не так, как нас учили. Аналогии неверны, выводы нелогичны, и, в общем, лучше всего вести себя как бог на душу положит.

— Тогда по какому же принципу вы подбираете своих разведчиков?

— Берем таких, которые смогут наилучшим образом приспособиться к неожиданным и нестандартным обстоятельствам. Обычно это эксцентричные люди или неудачники.

— Думаете, я подойду?

— Да, Бродский, вы, без сомнения, подойдете.

— Капитан, если бы я не был уверен в обратном, то мог бы даже заподозрить наличие у вас чувства юмора.

— В ваших устах это, вероятно, звучит как комплимент. Не беспокойтесь, Бродский, я, кроме шуток, считаю, что вы прекрасно подойдете для этого дела.

— Не понимаю почему, — настаивал Бродский. — Я не знаю ничего о чужих цивилизациях и понятия не имею о том, как приветствовать наших долгожданных братьев из Первой Империи.

— Все это так, но у вас есть одно ценное качество: вы всегда ждете неприятностей.

— Разумеется, — ответил Бродский. — Чего же еще можно ждать? Разве не все так делают?

— Большинство людей, — сказал капитан, — ожидают только того, к чему привыкли, и весьма удивляются, когда дело оборачивается как-то иначе. Вы этой ошибки никогда не совершите, Бродский. А теперь пойдемте познакомимся с вашим новым кораблем, и я представлю вас напарнику.

Корабль-разведчик был метров пятнадцати в длину. Для корабля, рассчитанного на экипаж в два-три человека, он казался большим, но его узкий корпус почти весь был заполнен различными механизмами, контрольным и навигационным оборудованием и продовольствием. В жилой части имелись маленькая ванная с душем, камбуз и небольшая комната отдыха с диваном, мягкими креслами и развлекательным центром. Ближе к носу находилась навигационная рубка, тесная от множества приборов.

Кто-то сидел в одном из пилотских кресел, лениво нажимая на клавиши компьютера.

— Привет, — сказал Бродский.

Обитатель пилотского кресла повернулся и оказался девушкой лет семнадцати, смуглой, хрупкой и с тонкими чертами лица. Ее черные блестящие волосы спускались по спине толстой косой. На руках у нее были тяжелые золотые браслеты, а посреди лба виднелся маленький знак касты.

— Лейтенант Бродский, — произнес ротный, — позвольте представить вам вашего нового товарища, лейтенанта Анну Мукерджи.

— Вы из Индии? — спросил Бродский. — Или носите сари просто ради удовольствия?

— Ни то ни другое, — ответила Анна. — Я с Хали-Двенадцать, которая была заселена когда-то выходцами из Индии и Пакистана.

— Я всегда думал, что индийские женщины предпочитают сидеть дома, а драться предоставляют мужчинам.

Она решительно покачала головой:

— На Хали-Двенадцать воюют как раз женщины, и я вполне разбираюсь в пилотировании кораблей такого типа. А какова ваша специальность?

— Чепуха на постном масле, — ответил Бродский.

— Оставляю вас, чтобы вы могли получше познакомиться друг с другом. — Капитан Келли, пряча улыбку, вышел.

Первая ссора произошла в первый же день совместного полета. Потому-то и запомнилась.

После старта, когда корабль преодолел гравитационное поле планеты и они ждали рассчитанного компьютером момента перехода в сверхсветовой режим, Анна взяла несколько толстых томов, раскрыла один и принялась изучать его содержимое.

Бродский без комментариев наблюдал за тем, как она самостоятельно выполнила всю процедуру старта. Возможно, Анна казалась неприветливой, но лицо у нее было приятное. Особенно привлекали глаза, карие и миндалевидные, и длинная грациозная шея. Похоже, девушка действительно разбиралась в своем деле. Бродскому это понравилось. Во всяком случае, он решил, что понравилось. Бродский не всегда бывал уверен в том, что ему будет нравиться в будущем.

— Замечательный старт, — одобрил он.

— Благодарю вас. Это просто стандартная процедура, описанная в руководстве. Я только немного ускорила ее выполнение, получив предупреждение диспетчерской службы о приближении транспортного корабля.

— Весьма разумно с вашей стороны, — заметил Бродский.

— Но отклонения, конечно, были в пределах, дозволенных инструкциями.

— О, рад это слышать, — ответил Бродский.

Она чуть-чуть нахмурилась:

— Меня предупредили о том, что вы любите все делать по-своему.

Бродский кивнул:

— Это еще мягко сказано.

— Но старт не время для самовыражения.

— Знаю. Именно поэтому я и позволил вам проделать все самой.

— Вы позволили? Не подозревала, что в этой экспедиции командуете вы.

— Я вовсе не это хотел сказать, — возразил Бродский. — Просто если бы я почувствовал, что смогу хорошо стартовать сам, то непременно сделал бы это.

Она повернулась к нему. Бродский отметил очень красивую форму ее рта, но ему совсем не понравились слова, вылетавшие оттуда.

— Лейтенант Бродский, — сказала она, — давайте проясним ситуацию. Я обладаю техническими знаниями, которые требуются для пилотажа. Вы ими не обладаете. Насколько я понимаю, командир дал нам общее задание лишь для того, чтобы избавиться от вашего присутствия. Вы просто-напросто балласт. Что ж, это я переживу, поскольку знаю, что мне делать, и буду это делать вне зависимости от того, находитесь вы здесь или нет. Но я не потерплю вмешательства в свою работу. По-моему, в видеобиблиотеке вполне достаточный запас бульварной литературы, и она поможет вам скоротать время, пока я буду выполнять свои обязанности.

Бродский уставился на нее. Он начал было злиться, но потом понял нелепость своей обиды и не мог не улыбнуться. Эта женщина настаивала на том, чтобы заниматься работой, которой сам он заниматься не желал. На что же тут обижаться?

— Валяй, сестренка, делай что хочешь, — сказал он ей. — Я вовсе не собираюсь навязывать советы тому, кто в них не нуждается. Но если тебе вдруг покажется, что я могу принести какую-то пользу, не стесняйся и дай мне знать.

— Благодарю вас, лейтенант Бродский, — ответила Анна. — Ваша позиция при данных обстоятельствах меня вполне устраивает.

— Что ж, счастлив слышать это, — заключил Бродский и удалился на камбуз.

Везет как утопленнику. Длинное космическое путешествие, поиск неизвестных цивилизаций и прочие прелести, а в придачу ко всему напарница, для которой буква устава превыше всего и которая всегда готова к ссоре. Интересно, как долго продлится это путешествие?

Когда корабль лег на курс, лейтенант Мукерджи приготовила на обед жареного цыпленка с карри. Немного остро, но для разнообразия сойдет, решил Бродский. Он тогда и не подозревал, что будет есть это каждый день, до самого конца путешествия.

На десятый дней полета Анна вывела корабль из сверхсветового режима. Она заметила весьма многообещающую планету, которая могла оказаться даже Хазарой, одной из главных планет Первой Империи.

Антонин Хоу, которого все звали Лео, выполнял обязанности наблюдателя на вершине пика Забвения, самой высокой точке западного полушария Хазары.

Наблюдатели ежегодно выбирались на всеобщей лотерее. Их задачей было дежурить на высочайших горных вершинах, где воздух разрежен и ничто не препятствует телепатической связи. Им надлежало концентрировать свое внимание на просторах космоса и предупреждать о приближении к Хазаре чужих космических кораблей.

Прошло довольно много времени с тех пор, как на планете в последний раз появлялся вражеский корабль. Недруг присмирел. Тем не менее наблюдения не прекращались, потому что о чужаках ничего нельзя было сказать наверняка: опасные и непредсказуемые, они могли появиться в любую минуту. Никак нельзя было позволить им сесть на поверхность планеты незамеченными.

Годичное одиночество дало Лео возможность попрактиковаться в искусстве концентрации воли, в контроле температуры тела методами йоги и в питании солнечным светом. Эти навыки редко применялись на практике, но Лео нравилось заниматься подобными вещами.

Однажды ветреным утром, сразу после чаепития, его занятия прервал донесшийся из космоса слабый сигнал. Весьма неприятная неожиданность. Сначала Лео понадеялся на то, что приближающееся тело окажется метеоритом или шальной кометой. Он сосредоточился на предмете, и примерно через час проведенный им мысленный анализ спектра сигнала показал, что объект состоит из металла и перемещается при помощи магнитных двигателей. Теперь уж сомневаться не приходилось — это был космический корабль. Кто-то собрался нанести им визит, а это никогда не было приятной новостью. Придется Лео оставить свою уютную хижину на вершине пика Забвения, спуститься до уровня, на котором растут деревья, и передать по биосети сообщение для властелина планеты.

Лео приготовил себе легкий завтрак, оделся как можно теплее, поскольку устал от занятий по контролю температуры тела, и немедленно отправился в путь, каковой проходил между крутыми скалами, покрытыми толстым слоем снега и льда. В подобных местах человек должен соблюдать предельную осторожность, вовсю напрягать свои ментальные способности и быть готовым отреагировать при первых признаках опасности. Но Лео настолько увлекся мыслями о послании, которое ему предстояло передать, что опомнился, только когда наверху загрохотало.

Прямо на него падала лавина. Уклониться от нее было уже нельзя. В эту секунду Лео, также с запозданием, вспомнил последний наказ своего отца (перед смертью старик прохрипел: «Никогда не доверяй природе»), а потом лавина поглотила Лео, завертела, потащила, и он потерял сознание.

Очнувшись, он обнаружил, что за руки и за ноги привязан к кровати. Исходя из этого, нетрудно было понять: его спас кто-то из клана Гуаши, кровных врагов родного клана Лео, Хоу.

Из темноты возник закутанный в потертый мех здоровый детина средних лет с ножом в руке.

— Да, — сказал он, — ты правильно подумал. Я Оттолайн Гуаши. И разумеется, должен убить тебя.

— Так почему же ты не сделал этого раньше? — спросил Лео. — Я хочу сказать — зачем ты утруждал себя моим спасением?

— Мой мальчик, спасти засыпанного лавиной странника — долг каждого из нас. Кроме того, я не испытываю к тебе враждебных чувств.

— Рад слышать это, — сказал Лео.

— Или, вернее, я испытываю к тебе чувство вражды, поскольку наши кланы смертельно враждуют между собой, но это чувство чисто формальное — скорее роль, которую нужно сыграть, чем отражение моих истинных эмоций по отношению к тебе.

— А какие эмоции ты испытываешь по отношению ко мне на самом деле? — спросил Лео.

— Полное равнодушие, — ответил Гуаши.

— Весьма рад слышать.

— Тем не менее я должен до конца сыграть свою роль. Врагов полагается убивать.

— Но ты спас мне жизнь.

— Что ж, подобное время от времени случается, не так ли?

— Вполне возможно. Но, сначала спасая, а потом заявляя, что должен убить меня, ты поступаешь непоследовательно.

— Непоследовательно? Я бы этого не сказал! — с некоторым жаром возразил Гуаши. — Эти противоречивые на первый взгляд действия вполне соответствуют моей роли, которая состоит в том, чтобы найти и убить извечного врага моего клана.

— Что ж, ладно, — согласился Лео. — Но прежде чем ты перейдешь к делу, я хочу попросить об услуге.

— Извини, но никаких услуг, — сказал Гуаши. — Это все усложнит, и только.

— Мне эта услуга не принесет никакой пользы, — возразил Лео, — поскольку я буду уже мертв. Но она принесет значительную пользу тебе и всем остальным элероям.

— Что ж, видимо, я должен согласиться, — несколько раздраженным тоном ответил Гуаши. — В чем же будет состоять моя услуга?

— Спустись до лесной зоны и передай сообщение властелину планеты. Скажи, что к нам приближается чужой космический корабль.

— Это что, такая шутка? — спросил Гуаши.

— Взгляни на мою эмблему. Я официальный наблюдатель, законно избранный посредством лотереи. Несколько часов тому назад мною был обнаружен чужой корабль. Больше я не желаю говорить с тобой на эту тему.

— Ну-ну, не сердись, — сказал Гуаши. — По-моему, у меня есть причина для некоторого недоверия. Тысяча лет уж минула с тех пор, как мы видели здесь последнего чужака.

— Что-то около того, — подтвердил Лео. — Но раньше чужаки появлялись довольно часто, иногда с целью колонизации или завоевания, иногда ради каких-то исследований, а то и просто так. Но в конце концов мы избавились от них.

— И в этот раз избавимся, — сказал Гуаши. — Разве не так?

— Будем надеяться на лучшее, — ответил Лео.

— Ты думаешь, они смогут нас побеспокоить?

— Непременно побеспокоят, если ты не поторопишься убить меня и не спустишься к деревьям, чтобы послать сообщение.

— Ты можешь спуститься туда сам, — сказал Гуаши. — Дорога очень скользкая, и мне отнюдь не улыбается перспектива пройти ее самому.

— Значит, ты не собираешься меня убивать?

— Я этого не сказал. Ты сам пришел к такому выводу. — Гуаши улыбнулся. — Это бы тебя вполне устроило.

— Что ж, не отрицаю. Но я не ослышался — ты действительно сказал, чтобы я спустился и сам передал сообщение.

— Верно.

— Тогда я пойду.

Гуаши вынул из кармана маленький револьвер.

— Нет, не пойдешь до тех пор, пока не пообещаешь вернуться.

— Конечно, я обещаю, — сказал Лео и пошел, подумав про себя: «Вот деревенщина!»

— И поторопись! — крикнул ему вслед Гуаши. — Моя дочь будет с нетерпением ждать тебя.

Лео остановился и обернулся:

— Дочь? При чем тут твоя дочь?

— Я думаю, что теперь ты сам смог бы ответить на этот вопрос. Совершенно очевидно, что я должен был найти какую-нибудь альтернативу убийству. Вместо того чтобы погибнуть от моей руки, ты можешь вернуться сюда и жениться на моей дочери. С точки зрения драматургии это даже здорово — соединить два враждующих рода и таким образом разрешить застарелый конфликт. Великолепное решение, столь же радикальное, сколь и убийство.

— Теперь это для меня вполне очевидно, — кивнул Лео. — А скажи, что представляет собой твоя дочь?

— Возвращайся и сам увидишь.

— Доброе утро, властелин Афтенбай, — сказал Дентон. — У меня для вас довольно неприятная новость.

— Неужели? — спросил властелин Афтенбай.

Он был расстроен и слегка нахмурился, стараясь, чтобы Дентон это заметил. Выражение его лица говорило: «Вы же знаете, сегодня мой последний день в должности властелина планеты, разве нельзя было подождать, пока не изберут нового властелина?»

— Нет, нельзя, — ответил Дентон, прочитав мысли Афтенбая по многочисленным черточкам на лице.

Искусство такого чтения составляло один из главных предметов системы образования расы элероев. Получить информацию из компьютера может любой. Гораздо важнее возможность разобраться в том, что происходит вокруг.

— Хорошо; если дело настолько серьезно, то, полагаю, я уделю ему внимание, — произнес Афтенбай с некоторой небрежностью, допускаемой элеройским этикетом.

Дентон избрал обычную для него непринужденную, но откровенную манеру разговора. Для премьер-министра, которым он стал в результате лотереи, это была, несомненно, наилучшая линия поведения.

— Перейду прямо к делу, — сказал Дентон. — Лео Хоу, наблюдатель с пика Забвения, докладывает: он обнаружил космический корабль, направляющийся к нашей планете.

— Космический корабль? — спросил Афтенбай. — Чужой космический корабль из внешнего космоса?

— Судя по всему, — ответил Дентон. — Поскольку он не один из наших кораблей, следовательно, должен быть чужим, а так как движется не отсюда, то должен двигаться оттуда. Тот факт, что мы не имеем своих кораблей, также наводит меня на мысль о том, что он, по крайней мере с нашей точки зрения, должен быть чужим, хотя, без сомнения, для его команды он должен казаться своим.

— Все это мне и без вас известно, — раздраженно сказал Афтенбай. — Просто я выразил вполне естественное изумление. В конце концов, последний такой корабль появлялся у нас тысячу лет назад, не правда ли?

— Что-то около того, — ответил Дентон. — Я знал, что вам это известно, но просто решил попрактиковаться в логике, и уверяю, что вовсе не хотел вас обидеть.

— А я и не обиделся. Наверное, мне лучше всего приступить к делу. Процедура давно известна. Надо объявить осадное положение первой степени. Пойдемте со мной, я передам сообщение.

Дентон и Афтенбай пересекли огромную резиденцию властелина и подошли к открытому окну. За окном росло высокое ветвистое дерево, усыпанное маленькими бело-розовыми бутонами.

Афтенбай протянул руку и взялся за ветвь.

— Важное сообщение, — произнес он. — Освободите канал. — Он подождал, пока канал освободится, и заговорил: — К нашей планете приближается чужой космический корабль. Предупредите, пожалуйста, всех, кто находится вокруг вас, но не подсоединился к биологической связи. Мы немедленно приступаем к выполнению оборонного плана «А».

Афтенбай почувствовал, как его послание, пройдя по ветвям и корням дерева, устремилось в ближайший лес, а там пустилось по лианам, вьюнам и траве, чтобы обежать всю планету. Где бы ни находился элерой, если он сейчас касался рукой дерева или лианы, он слышит это сообщение.

Афтенбай повернулся к Дентону:

— Этого должно быть достаточно.

— Может, стоит назвать себя? — спросил Дентон.

— Совсем забыл. — Афтенбай снова схватил ветку. — Это говорит ваш Афтенбай. Правитель планеты, если помните. Законно избранный на прошлогодней лотерее. — Он обернулся к Дентону. — Ну как теперь?

— Прекрасно, — ответил Дентон. — Разве добавить фразу-другую для поднятия духа? Полагаю, это входит в обязанности главы планеты.

— Хорошо, будь по-вашему. — Афтенбай опять сжал ветку. — Так повелось, что в тяжелые времена лидер обращается к народу с мудрыми и утешительными словами. Но по правде говоря, я боюсь, и вы тоже, должно быть, боитесь. Появление чужаков не сулит ничего хорошего. Но мы, без сомнения, как-нибудь выкрутимся. — Он отпустил ветку и опять повернулся к Дентону. — Такая речь должна подбодрить, вы согласны?

— На меня, во всяком случае, она произвела впечатление, — ответил Дентон. — Что ж, пойдемте на командный пункт.

— А чего мы там не видели? — спросил Афтенбай.

— Необходимо разработать план, как вести себя с чужаками. Все-таки вы властелин этой планеты, а я ваш премьер-министр.

— Как уверенно себя чувствуешь, когда рядом вы, — заметил Афтенбай. — Всегда-то знаете, что делать.

— До тех пор, пока не приходится отвечать за свои поступки, — сказал Дентон. — Это уж ваша участь.

— Не воображайте, будто я об этом не знаю, — пробурчал Афтенбай. — Ладно, идемте на этот ваш командный пункт.

Посредника Тони разбудило щекотание усика плюща. Скорее всего, плющ действовал не без помощи со стороны — слишком слабая у него внутренняя мускулатура. Конечно, ему помог ветер. А тот, в свою очередь, был вызван универсальным взаимодействием коллективного разума элероев с Гайей, неким духом, — гештальт, в коем слились воедино все души планеты и ее эфирного окружения. Так, во всяком случае, казалось Тони.

Хотя это могло быть и просто счастливым совпадением или, скорее, проявлением интуиции.

Усик снова пощекотал его ногу.

— Что за наглость, черт побери! — сказал посредник тоном хозяина, отчитывающего любимого кота.

Он потянулся, накинул легкий халат и заварил чай. Усик нетерпеливо постукивал по стене.

— Подожди минутку! — прикрикнул на него Тони. — Должен же я позавтракать.

Но усик не понимал его. Ушей у него не имелось вовсе, а разума было так мало, что, как бы ни шумели по этому поводу программы развития универсального интеллекта, его наличие легче было постулировать, нежели доказать.

И посредник Тони уже собрался поразмышлять с часок о возможностях всеобщего развития. Тони был толст, ленив, куда меньше своих приятелей склонен к двигательной активности и очень любил думать об абстрактных вещах. Правда, ему исполнилось всего четырнадцать — для него все еще впереди. Никогда нельзя заранее предугадать, что уготовила тебе программа развития.

Тук-тук-тук.

— Ладно, иду!

Тони неторопливо прошел в гостиную и приблизился к окну, сквозь которое в комнату проникали зеленые усы плюща. Он взял один в руку, и его тотчас же соединили с резиденцией властелина планеты. Насколько Тони помнил, в этом году властелином был Афтенбай, а его премьер-министром — Дентон.

Заговорил сам Афтенбай:

— Тони! Как поживаешь?

— Прекрасно, — ответил Тони. — В чем дело-то?

— Сначала возьми себя в руки, — сказал Афтенбай.

— Это и впрямь нетрудно, особенно после вашего совета — или лучше назвать его выговором? Вы ведь насчет чужаков, угадал? Они уже приземлились?

— Пока нет, — ответил Афтенбай. — Но скоро приземлятся.

— Чертовски вовремя!

— Да, последний визит был тысячу лет назад.

— Вот-вот, — согласился Тони. — Ну и что вы предприняли?

— Задействовал оборонный план «А». Мы установили посадочные огни, так что чужаки, приблизившись на расстояние визуального контакта, увидят, где им приземляться.

— Вы имеете в виду, где мы хотим, чтобы они приземлились, — поправил Тони.

— Верно. Но обычно они придерживались наших рекомендаций. Мы посадим их на берегу Северного залива, поближе к городу Дунгрул.

— Дунгрул? Что-то я не припомню города с таким названием.

— Это потому, что там никто не живет. Разве ты не читал «Руководство по обращению с чужаками»? Дунгрул — фальшивый город, оставленный нам предками. Именно там мы демонстрируем чужакам нашу цивилизованность во всем ее блеске.

— А как вы объясните отсутствие людей? Кто демонстрировать-то станет?

— Не говори глупости. Разумеется, там будет население, оно появится как раз ко времени прилета гостей.

— Похоже, вы едва поспеваете.

— У наблюдателя были кое-какие неприятности из-за лавины и кровной мести, поэтому донесение попало к нам с некоторой задержкой. Но не волнуйся, времени хватит, и ты знаешь, что должен сделать.

— Знать-то знаю, но стоит ли? Я хочу сказать, не найдется ли кого другого, кто имел бы к этому призвание и сделал все гораздо лучше меня?

— Нет. Кроме того, работа есть работа. В этом году тебе досталось быть посредником, так что не отвертишься.

— Разумеется, у меня и в мыслях не было, но могу же я выразить свое недовольство. Приступаю сию минуту. Вас устраивает?

— Погоди. Ты знаешь, с чего начать?

— Конечно нет. Не думаете ли вы, что я целыми днями только и решаю, как мне следует действовать в случае появления чужаков? Тем более что они не показывались уже тысячу лет. Но разумеется, прежде чем тронуться в путь, я ознакомлюсь со всей информацией. Мои слова «сию минуту» были просто метафорой, означавшей, что я тронусь в путь, как только произведу все необходимые приготовления, для того чтобы сделать свое дело на совесть. Или, может быть, до вас не дошел смысл моих слов?

— Мальчик, чего-чего, а уж объяснения смысла твоих слов я никогда требовать не буду, — сказал Афтенбай. — Я спросил, знаешь ли ты, что делать, заведомо понимая, что ты не знаешь, но намереваешься узнать. Просто я хотел подчеркнуть, как важно, чтобы ты просмотрел материалы не ради простого любопытства. Или может быть, я говорю недостаточно понятно для тебя?

— Афтенбай, — сказал Тони, — вы добились только одного — вывели меня из себя. Спасибо вам. Как раз этого не хватало, чтобы подстегнуть мою флегматичную натуру и заставить действовать адекватно сложившимся обстоятельствам.

— Удачи тебе, мальчуган, — пожелал Афтенбай. — Иди и вступи в контакт с этими чужаками. Помни, что мы на тебя надеемся. И постарайся поменьше выходить из себя.

— Постараюсь, — пообещал Тони. — В конце концов, самое страшное, что они могут сделать, — это стереть с лица планеты всю нашу цивилизацию. Но если следовать древней общепринятой доктрине о вечном перевоплощении всего сущего, то это не такая уж большая беда, ведь правда?

— Пожалуй, — согласился Афтенбай. — Надо отдать должное широте и беспристрастности твоей точки зрения. Но все же постарайся, чтобы наша цивилизация протянула еще немного.

Прошло не больше часа после приземления. Анна с Бродским сидели за легким обедом из курятины с карри, когда раздался стук в дверь корабельного шлюза.

— Кто бы это мог быть? — спросил Бродский.

Анна оторвала взгляд от лежащей перед ней на столе книги под названием «Первичные контакты с обитателями других планет».

— Нетрудно догадаться, — ответила она. — Это разумный обитатель данной планеты.

— С чего ты взяла, что он разумный?

— Чтобы знать, что нужно стучать, надо иметь мозги. Самая умная земная собака не способна на такое. Она просто лает. Даже наших ближайших родственников, человекообразных приматов, не научишь стучать, перед тем как войти.

Хотелось бы знать, откуда ей это известно. Вероятно, какая-нибудь большая обезьяна, дрессированная, но не слишком, как-то раз вошла к ней без стука. Бродский вообще многого не знал об Анне.

— Почему бы не взглянуть, собственно говоря, — сказал он, широко распахивая дверь шлюза.

Вошел низкий и толстый подросток.

— Привет, — сказал он. — Вы, должно быть, с другой планеты?

— Да, конечно, — ответил Бродский. — А ты, должно быть, из хазар?

— Мы больше не зовем себя так, — сказал мальчик, — мы теперь элерои. Добро пожаловать на нашу скромную планету.

— А откуда ты знаешь английский?

— Телепатия, — объяснил мальчик. — Меня зовут Тони. Я посредник.

Бродский встал, взглянул на Тони и покачал головой:

— А не слишком ли ты юн для посредника?

— Вовсе нет. У нас, элероев, степень ответственности определяется умом и скоростью восприятия, а не возрастом.

— Это не лишено смысла, — заметил Бродский. — Меня зовут Бродский, а это Анна.

Анна пожала посреднику руку и сказала:

— Наличие общего языка сильно упрощает дело. Мы хотим узнать все о вашей цивилизации. И рассказать о своей.

— Разумеется, ведь это обычная практика, — подтвердил Тони.

— Кроме того, мы желаем осмотреть планету, — прибавил Бродский. — Посетить ваши города, послушать музыку и все такое.

— Конечно. Все гости обычно хотят того же, — сказал Тони. — Пойдемте, я отведу вас в Дунгрул.

— С удовольствием, — сказала Анна. — А мы найдем там вашего лидера — президента, генерального секретаря, или кто он у вас?

— Собственно говоря, он довольно занятой человек, — ответил Тони. — Я уполномочен представлять его.

— Мы должны встретиться с ним до отлета, — заявила Анна, и ее тон не оставлял сомнений в том, что это будет выполнено — коли возможно, так мирным путем, а нет, так любым другим.

О вторжениях чужаков элерои знали все. Они пережили такое множество вторжений, что каждый раз во время очередной высадки представителей других планет только пожимали плечами и говорили: «Ну вот, снова эти чужаки хотят втянуть нас в свои суетные делишки».

Хорошо еще, если чужеземцы прилетали с визитом вежливости. Их любопытство было понятным, хотя и несколько утомительным. Обычно, не встретив сочувствия, они просто улетали обратно. Впрочем, никто не отказывался поддержать с ними беседу, попозировать перед камерой и на прощанье помахать рукой.

Гораздо хуже, если такие гости натыкались на развалины, поражавшие их воображение. Большинство визитеров просто помешались на древних руинах.

Элерои, ясное дело, позаботились о том, чтобы спрятать свои памятники старины под купола и перекрытия. Но, несмотря на все ухищрения, некоторые особенно настойчивые пришельцы нет-нет да и отыскивали спрятанное.

Столь же часто, как визитам вежливости, даже, пожалуй, еще чаще, элерои подвергались процедуре вручения подарков. В принципе, у них не было предубеждения против таких подношений. Дарителям дарение доставляло удовольствие и вреда никому не приносило. Но все дары так или иначе оседали на тщательно замаскированных складах, поскольку самим элероям были ни к чему.

Некоторые исследователи посещали Хазару с целью изучения элеройской культуры. Они отличались добросовестностью, честностью, эрудицией, но были опасны, поскольку часто задерживались на долгие годы, приставали ко всем с занудными вопросами и привозили с собой многочисленный персонал. Элерои пытались остудить их исследовательский пыл, демонстрируя произведения искусства, на которые не польстился бы даже индеец из Матагальпы с продетой сквозь нос костью, и выдавая этих чудовищных уродцев за высшие достижения своей культуры. По сути дела, элерои научились изготавливать живописные поделки, которые ни одно разумное существо в здравом уме и трезвой памяти не решилось бы выставить на обозрение у себя в доме. Это было единственное средство борьбы с заезжими коллекционерами, но в некоторых случаях не срабатывало даже оно.

По природе своей элерои хилые, тяжелые на подъем, ленивые и к тому же чересчур умные. На беду, они не умели скрывать свой ум — чем и выдавали свою игру, — потому что высшей наградой считается у них оценка по заслугам. По счастью, большинство незваных гостей сами оказывались либо недостаточно умными, либо слишком самоуверенными и консервативными, чтобы замечать подобные нюансы.

Чаще всего элеройский прием срабатывал. Чужаки прилетали, сколько-то болтались по планете и отправлялись восвояси, оставляя элеройцев заниматься своими делами. Но иногда в события вмешивалась судьба, а уж ей противиться не дано никому.

Должно быть, именно судьба и привела сюда таких людей, как Бродский с Анной.

— А далеко до Дунгрула? — спросил Бродский.

— Около пяти ли, — ответил Тони. — Наш ли равен одной целой двум тысячным вашего стандартного километра. И боюсь, придется пройти их пешком.

— Разве у вас нет транспортных средств? — спросила Анна.

— Мы их пока не изобрели, — ответил Тони. — Видите ли, мы очень поздно открыли колесо.

— К счастью, наш транспорт у нас с собой, — сказала Анна. — Бродский, не покажешь ли ему автолет?

Бродский сходил в складской отсек и принес ящик величиной с земной гроб. Он выкатил его наружу — тот был на колесиках, — велел Анне и Тони отойти в сторону, отодвинул защелку и нажал на кнопку с надписью «Сборка». Ящик раскрылся, обнажив набор стержней из алюминиевого сплава, способного запомнить форму, и небольшую двигательную установку. Вся конструкция быстро смонтировалась в летательный аппарат.

— Замечательно, — сказал Тони и полез вслед за Бродским и Анной внутрь автолета.

Там было тесновато, но им удалось разместиться. Бродский поднял аппарат в воздух и завис метрах в ста над землей.

— Дунгрул вон там, — показал Тони. — Можете ориентироваться на столб дыма.

— А откуда идет этот дым? — спросила Анна.

— Из трубы новой дымовой фабрики.

— И что производится на этой фабрике?

— Ничего. Ничего, кроме дыма.

— Но в этом нет никакого смысла, — сказала Анна.

— Наоборот, смысл совершенно очевиден, — возразил ей Тони. — Решить, что будет выпускать фабрика, можно и потом. Сперва нужно определить, можно ли терпеть этот дым.

Дунгрул оказался большим, изрядно запущенным поселением с ветхими зданиями и грязными улицами. Тони обратил внимание спутников на главные местные достопримечательности — дом гильдии нищих, министерство социального обеспечения, ресторан «Обжора». По улицам бродили немногочисленные, неопрятно одетые прохожие подозрительной наружности, демонстрировавшие поразительное разнообразие болячек.

— Очень интересно, — объявила Анна после экскурсии. — А теперь нам пора возвращаться на корабль. Не посетите ли вы нас завтра утром?

— Разумеется, — ответил Тони. — У нас осталось еще кое-что, достойное осмотра. Например, горы Камаранг, возносящие свои вершины на высоту более километра. Или река Моут, средняя глубина которой составляет три метра, разлившаяся в самой широкой части почти на сто.

— Нас не интересуют горы и реки, — сказала Анна.

— И разве можно винить вас за это? — ответил Тони с грустной улыбкой. — В конце концов, каждому ясно, что мы отнюдь не процветаем, кроме того, не слишком изобретательны и даже не очень умны. Но мы постараемся по мере сил развлекать вас, пока вы не отбудете в поисках более перспективных миров.

— Не понимаю, зачем так уничижать себя, — сказала Анна. — Нет никаких особых проблем, которые нельзя было бы разрешить при помощи витаминов и продуманной системы образования.

— Витамины — это неплохая мысль, — согласился Тони. — Может быть, вы оставите нам немного перед отлетом?

— Мы пока не собираемся улетать, Тони, — твердо сказала Анна. — Завтра обсудим, как нам встретиться с вашим лидером, чтобы доказать ему все преимущества присоединения к нашему Альянсу — как физические, так и моральные.

— Не сомневаюсь в том, что Афтенбаю, властелину Хазары, будет любопытно узнать вашу точку зрения.

— Лучше, если бы это было так.

— Но хочу предупредить заранее: честно говоря, мы, элерои, не любим присоединяться к кому бы то ни было.

— Теперь все изменится, — заверила его Анна. — Человечество ведет войну. Ожесточенные бои идут по всему космосу. На кон поставлено наше существование, и ваше тоже. Вам придется выбрать одну из сторон и соединиться с ней прочными узами. И этой стороной должны быть мы.

— Я передам ваше мнение Афтенбаю, — сказал Тони. — Но вряд ли ему это понравится.

— Какие узы она имела в виду? — спросил Афтенбай. — Я хочу сказать, не в буквальном же это смысле?

— Думаю, что она имела в виду союз, независимый Альянс, представителями которого эти люди являются, — ответил Тони.

— Ах да, наверное, говоря «мы», она имела в виду группу планет, — произнес Дентон. — Среди варваров принято заключать союзы для борьбы с другими союзами. Похоже, они хотят, чтобы мы присоединились к ним. Ишь ты, чуть ли не силой тащат.

При мысли о присоединении к Альянсу Афтенбай содрогнулся. Всю свою историю элерои боялись этого как черт ладана и всячески увиливали от подобных шагов.

Но раз пришельцев не удалось убедить в бесполезности элероев и их планеты, пора идти на крайние меры.

— Нет, я больше не хочу карри, — сказал Бродский за завтраком. — И не желаю лицезреть твою высокомерную физиономию.

Анна недоуменно посмотрела на него:

— В чем дело?

— Нас послали сюда, чтобы мы выяснили обстановку и доложили о результатах. А не для того, чтобы принуждать аборигенов к вступлению в Альянс.

— Ты получил свои распоряжения, а я — свои, — отрезала Анна.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не витай в облаках, Бродский. Война идет не понарошку. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь сможет отсидеться в своей норе? Какая судьба ждет этих людей, если хорьки нападут на планету раньше, чем мы разместим здесь гарнизон?

— Каждый должен решать сам, присоединяться ему или нет, — возразил Бродский.

— Они могут выйти из Альянса, когда захотят, — ответила Анна. — Таковы правила. Но прежде чем выйти, они должны вступить.

— Но ведь не существует прямых законов, предписывающих подобные действия.

— Да, право на окончательное решение предоставлено офицеру, находящемуся непосредственно на месте событий.

— Я тоже офицер, — возразил Бродский.

— Но я занимаюсь этим делом дольше, чем ты. Это дает мне преимущество.

Тут как раз раздался громкий стук. Бродский встал, чтобы открыть дверь шлюза.

— Не понимаю, зачем мы ссоримся, — сказал он, возясь с запорами. — Наши точки зрения не так уж далеки друг от друга. Я тоже считаю, что элерои должны вступить в Альянс. Но ты выбрала неверный подход.

— А тебе, конечно, известен верный. С каких это пор ты стал специалистом по элеройской психологии? Бродский, говорю последний раз: не лезь не в свое дело, я поступлю так, как считаю нужным.

— Добро пожаловать, Тони, — сказал Бродский.

Тони вошел, а за ним еще двое. Бродский даже без представления понял, что перед ним властелин планеты и его первый помощник.

Никакого представления и не последовало. Властелин планеты произнес:

— Это вы пришельцы? Насколько мне известно, у вас есть воздушный летательный аппарат. Соблаговолите поднять его, и я покажу, какие бедствия повлек ваш визит.

С высоты было видно, что за ночь зеленые поля Хазары приобрели коричневый оттенок. Реки, еще вчера мирно струившие свои зеленоватые воды, высохли. Дул опаляющий ветер. Повсюду, насколько хватало глаз, лежала пустыня.

— Мне очень жаль, — сказала Анна, когда они вернулись на корабль. — Я не знаю, что вызвало катастрофу, но ясно, что нашей вины тут нет. Хотя, разумеется, мы готовы помочь вам исправить положение.

— Весьма любезно с вашей стороны, — с горечью произнес Афтенбай. — Вот так всегда: прилетят, опустошат нашу планету, а потом предлагают помощь. Нет уж, благодарим покорно. Лучше улетайте, пожалуйста, и дайте нам возможность самим навести порядок.

По-видимому, Анну одолевали сомнения. Перед ее мысленным взором замаячил призрак военного трибунала, неминуемого в случае невыполнения задания.

— Что скажешь, Бродский? — спросила она.

Тот немного удивился:

— Ты спрашиваешь моего совета?

— Да, если ты не против.

Бродский пересек каюту и остановился перед Афтенбаем, Дентоном и Тони. Они смотрели на него угрюмо и грустно. Неожиданно Бродский рассмеялся.

— Ну ладно, — сказал он, — пошутили, и хватит.

— Вы о чем? — спросил Дентон. — Чего хватит?

— Я имею в виду психобиологическую связь, объединяющую элероев со всей планетой и ее энергетической системой. Речь идет также о вашей способности управлять всеми процессами на планете.

— Значит, вы полагаете, что мы сами это сделали? — спросил Дентон.

— Разумеется. Для меня совершенно очевидно, что ваша цивилизация создала систему обороны не в общепринятом смысле этого слова. Вы включили химические процессы своего организма в единую систему растительной жизни. Когда вы плохо себя чувствуете, плохо чувствует себя вся планета. Урожаи падают, вода загрязняется, воздух портится. И наконец, пришельцы с отвращением улетают прочь. Таков сценарий. И конечно, раньше уловка удавалась. Но на сей раз номер не пройдет.

— Как вы все это узнали? — глухо спросил Афтенбай.

— Я смог прийти к этому выводу лишь потому, что ничем не отличаюсь от вас. Смышлен настолько, что мне это вредит, а делать, в общем-то, ничего не умею.

— Да, нечто в этом роде, — согласился Дентон. — Полагаю, вам известно, что вся жизнь основана на противоречиях и каждый устраивается как может. Против природы не попрешь, и свои недостатки искоренить очень трудно. Но при разумном подходе можно создать условия, позволяющее свести к минимуму разрушительные процессы, проявлением которых являются эти недостатки. Я не слишком вас запутал?

— Вовсе нет, — ответил Бродский. — Все сводится к тому, что, как бы вы ни были умны, без некоторой толики удачи вам не обойтись. И до сих пор удача сопутствовала элероям. Но ваше будущее зависит от выбора, который придется сделать прямо сейчас.

— Все заставляете нас вступить в ваш варварский Альянс? — проворчал Афтенбай.

— Нет, не заставляю, — ответил Бродский. — Выбирать вам. Только как поступят с вами хорьки и их друзья, если нагрянут сюда? Что касается нас с напарницей, то в случае отказа мы просто улетим. Это я вам обещаю. Правда, Анна?

Анна была озадачена. Она никак не предполагала, что Бродский способен так уверенно взять дело в свои руки. По-видимому, командир Бродского, отправляя его на задание, руководствовался не только стремлением избавиться от нерадивого подчиненного.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны, — сказал Афтенбай. — И честно. Мы изучим предложение со всей тщательностью, а пока почему бы вам не полететь спокойно домой? А мы, как только изобретем межзвездные средства передвижения, так сразу и вступим в ваш союз.

— Афтенбай, остановитесь на минутку, — сказал Дентон. — Разве вы не видите, он просто потешается над нами? Ему что-то известно!

Бродский кивнул и повернулся к Дентону:

— Вы так умны, господин премьер-министр, что наверняка уже угадали причину моего веселья.

— Я знаю, я догадался! — подпрыгивая от нетерпения, закричал Тони.

Дентон с достоинством произнес:

— Будьте добры, расскажите, почему вы смеялись. Что вам известно?

— Мне известно, чего вы, элерои, боитесь больше всего на свете, — ответил Бродский.

— Да, да! — Тони пришел в восторг оттого, что делает верные умозаключения быстрее взрослых. — Скажите ему, Бродский! Только начните с самого начала!

— Ладно, — сказал Бродский. — Хотя это было так давно, что вы, возможно, сами не помните, когда все началось. Ну, положим, миллион лет тому назад. Вы осознали, что можете спокойно сосуществовать друг с другом. Бьюсь об заклад, никто из вас не помнит, когда элерои воевали в последний раз. Единственная цивилизация, которая развивалась мирно. Как вам это удалось?

— В некотором смысле просто повезло, — ответил Дентон. — Мы оказались настолько умны, что решили подвергнуть свою расу нескольким серьезным генетическим изменениям, а в качестве основополагающего принципа выбрали биологический альтруизм и заложили его в новый наследственный код.

— Вы выбрали застой и остановились в своем развитии. Может быть, в какой-то момент это было полезно, но все же остановка есть остановка. Вы перестали интересоваться окружающим миром, внушили себе, будто он не существует вовсе. Но, к огорчению элероев, мир не забыл их. Братья элерои — а я считаю себя одним из вас, — пора испробовать другую тактику.

— Вы подразумеваете вступление в ваш Альянс? — спросил Афтенбай. — Все ваши мошеннические доводы сводятся к этому, не так ли?

— Разумеется. Только вовсе они не мошеннические. Конечно, я могу ошибаться. Но что-то подсказывает мне, что для вас это было бы наилучшим выходом и вы, в общем-то, со мной согласны, просто ищете благопристойный предлог объявить эту идею своей собственной.

— Черт побери! — смутился Афтенбай. — Ну, если все у вас так логично, то и возразить нечем? А, Дентон?

— Да, думаю, время настало, — сказал Дентон.

Тут уж Анна не выдержала:

— Вы действительно собираетесь вступить в Альянс? И только потому, что посоветовал он?

— Собственно говоря, роль Бродского не так уж мала, — ответил Дентон. — Историческая необходимость выдвигает своих глашатаев там и тогда, где и когда они становятся необходимы. Не поймите так, что я хочу умалить ваши заслуги, старина. Просто столь разумная раса, как наша, сама выбирает путь дальнейшего развития. Присоединиться к Альянсу? Что ж, так тому и быть. Боюсь только, что…

— Да отбросьте вы опасения, — перебил его Бродский. — Уверяю вас, это никогда не случится.

— Может, вы прекратите наконец блистать своим чертовым умом и объясните мне, о чем речь?! — взорвалась Анна. — Чего вы боитесь, Дентон? А вы, Бродский? Почему вы так уверены в том, что это никогда не случится? Ну?

Дентон ответил с улыбкой умного и капризного ребенка:

— Нет абсолютно никакого смысла обсуждать этот вопрос. Объясните лучше, как вступить в этот ваш Альянс. Нужно ли заполнять какие-то анкеты? Имеет ли значение отсутствие у нас космических кораблей? И наконец, могу ли я побеспокоить вас просьбой о чашке чая?

— Я приготовлю, — сказал Бродский.

— Нет уж, я сама.

Укрывшись на камбузе, Анна поставила чайник и дала волю своему раздражению. Эти элерои совершенно невыносимы. И умник Бродский им под стать. Беда в том, что она уже начала привыкать к нему. Внезапно ей захотелось приготовить настоящий вкусный ужин с карри. А все-таки, чего же боялись элерои?

— Я вернулся! — крикнул Лео Хоу, наблюдатель, подойдя к хижине Оттолайна Гуиши. — Где твоя дочь?

— Ага! — отозвался Гуиши, появляясь в дверях с револьвером в руке. — Дурак! Нет у меня никакой дочери, на этом продуваемом ветрами склоне тебя поджидает только ужасная смерть. — И он прицелился в Лео.

Хотя и не совсем веря его словам, Лео на всякий случай все-таки закрыл глаза. Уж если суждено быть застреленным, то лучше не видеть, как это случится.

— Ладно, я пошутил, — смягчился Гуиши, кладя револьвер на выступ скалы. — Выходи, Хлоя!

Из хижины вышла невысокая ясноглазая девушка с волосами цвета земляники и улыбкой, которая растопила бы и гранит.

Одного взгляда было достаточно, чтобы Лео понял: они будут очень счастливы вдвоем. И еще он понял, а вернее, почувствовал, что все задумано именно ею; элеройские девушки любят подстраивать экстравагантные знакомства со своими избранниками. Но он догадывался также, вернее, знал наверняка еще об одном обстоятельстве, о котором она не подозревала.

— Мы поженимся, когда ты пожелаешь, — объявил Лео, — но лучше сделать это поскорее, потому что я записался в экспедиционный корпус и никому не известно, когда нам выступать.

— Какой такой экспедиционный корпус? — спросила Хлоя.

— Мы отправляемся на подмогу Альянсу. Разве ты не слушаешь сообщения по биосети?

— Не понимаю, — сказала Хлоя. — Зачем кого-то куда-то посылать? Что умеют элерои? На всей планете не найдется никого, кто способен хотя бы починить стиральную машину.

Лео переглянулся с Оттолайном Гуиши. Будущий тесть понял его, как способен понять только мужчина мужчину.

— Мы поможем им, чем сумеем, — спокойно ответил Лео.

Он, как и Оттолайн, понимал, что это может стать началом конца, ведь элерои настолько превосходят умом всех остальных разумных существ, что рано или поздно их неминуемо попросят возглавить борьбу. А поскольку элерои относились к власти на свой лад, перед ними возникла бы дилемма. Установка на биологический альтруизм не позволила бы отказаться от власти, а разум воспротивился бы идее принять ее.

Но Бродский заверил их, что этого не случится. Собственно говоря, он высказал свои соображения весьма безапелляционно:

— Вы что, смеетесь? Думаете, президенты и генералы самых развитых цивилизаций Галактики отдадут в ваши руки свои высокие посты только потому, что вы умнее и способнее? Поверьте, этого не произойдет никогда.

Элероям пришлось удовлетвориться его заверениями. Хорошо, конечно, сознавать, что в ближайшем будущем вам не грозят слишком ответственные должности в Альянсе. Однако и немного досадно, что никто их даже не попросит. В конце концов, кто способен руководить лучше?

Жаль, никогда не удастся это проверить.

Впрочем, так ли уж никогда?

Более или менее одновременно у всех элероев стало складываться ощущение, будто переход под их управление сначала Альянса, потом Флота, а там, глядишь, и всего космоса не так уж невероятен.

Именно такие мысли посещают всех полутелепатов, наделенных даром биоэнергетической взаиморегуляции, которая позволяет им управлять средой обитания.

А мысль была занятная. К ней стоило вернуться.

Командировка на Люминос

Фрэнк Рашмор направлялся в голубой конференц-зал, где должен был получить новое задание. Он, как и тысячи других офицеров не самых высоких чинов, был внутренне готов, поскольку устал от неопределенности, устал ждать, когда будет решена его судьба высокими чинами в роскошных апартаментах на верхних палубах «Хоукинга». Светило Фрэнку назначение на дальний форпост, расположенный на небольшой, затерянной в дебрях Галактики планете, где ему предстояло дождаться появления ихтонов, а затем сделать отчаянную попытку ускользнуть в последний момент. Могли его также послать в одну из боевых групп, развернутых в разных местах с целью задержать продвижение ихтонов к Родным Мирам.

— Эй, Фрэнк, постой.

Фрэнк узнал голос торговца Оуэна Стейджинга, с которым был давно знаком, и обернулся. Крупный и видный мужчина, с широкой грудью и приплюснутым носом боксера, чем-то походил на готового к бою быка. Был он грубоват, циничен и не стеснялся в выражениях, но при этом умудрялся поддерживать хорошие отношения со всем экипажем. Фрэнку Оуэн тоже нравился, хотя Рашмор никогда не доверял ему полностью и не разделял его взглядов на жизнь.

— Куда спешишь? — спросил Оуэн.

— Вызвали на совещание, — ответил Фрэнк.

— Давно пора.

— Ну знаешь, это никогда не делается сразу, — сказал Фрэнк.

Оуэн неопределенно пожал плечами.

— Как думаешь, куда тебя пошлют? — спросил он.

— Пока я знаю об этом не больше твоего, — ответил Рашмор.

— Ошибаешься — мне кое-что известно, — загадочно ответил Оуэн Стейджинг.

— Ну и куда же? — спросил Фрэнк.

— Что об этом говорить? Пока у меня только догадки, — лениво ответил Оуэн. — Давай-ка лучше пропустим по рюмочке, после того как получишь назначение. Предлагаю встретиться в баре у Ротифера, согласен? Есть у меня к тебе деловое предложение; думаю, понравится.

Фрэнк с раздражением посмотрел на Оуэна. Вечно этот торгаш делает вид, будто знает нечто важное. Хотя кто его разберет, — может, он и вправду сумел что-то разнюхать? Некоторым всегда удается держать нос по ветру и узнавать, где высшее начальство планирует провести следующую операцию против ихтонов.

— Ладно, в баре так в баре. — И Фрэнк поспешил в голубой конференц-зал.

Рассчитанная на пятьсот мест аудитория была заполнена лишь наполовину. Это было круглое помещение без всякой роскоши, освещавшееся мягким рассеянным светом, как и большинство помещений «Хоукинга». Все здесь казалось тусклым, серым, уныло-официальным. Фрэнк занял свободное место в одном из передних рядов между бородатым офицером-артиллеристом и женщиной в мундире интенданта. Обоих он прежде определенно не видел. Вот же странность: сколько ни проживи на «Хоукинге», всегда можно наткнуться на совершенно незнакомого человека. Даже после пяти лет службы на корабле Фрэнк толком не знал никого, кроме десяти — двадцати человек, с которыми приходилось общаться непосредственно по долгу службы. Хотя подавляющее большинство помещений внутри периметра «Хоукинга», а также прилегающие склады, магазины, офисы и предприятия были доступны для всех, люди почти не казали носу из своих секций, общаясь только с теми, с кем связывала работа или дружба.

Неожиданно бородач повернулся к нему:

— Вы Фрэнк Рашмор, если не ошибаюсь?

Офицеру было за шестьдесят, как и Фрэнку. У него был тот усталый и несколько циничный взгляд, который некоторые люди приобретают за долгие годы, посвященные исключительно военной службе. На каковой поощрялась всецелая отдача своему узкому полю деятельности, а флегматичность и нелюбознательность считались самыми подходящими для специалиста качествами. Однако только любопытство, хотя бы самое примитивное, удерживало человека от превращения в бездушную машину.

— Привет, — произнес артиллерист. — Меня зовут Свейн Доррин.

У него было широкое лицо и аккуратно подстриженная шевелюра, и только щетина на подбородке выдавала последователя дагу — загадочного культа, снискавшего некоторую популярность среди персонала Флота в последние годы. Доррин, однако, не выглядел религиозным фанатиком. Он смотрел на Фрэнка скучающим и рассеянным взглядом пресыщенного и давно переставшего удивляться чему бы то ни было человека.

— Уже знаете, куда вас пошлют? — вежливо поинтересовался он.

— Со мной это не обсуждали, — ответил Фрэнк, не желая продолжать разговор. Однако он не нашел подходящего повода и, чтобы не показаться невежливым, спросил в свою очередь: — А вы знаете?

— Конечно, — сказал артиллерист. — Командир назвал меня лучшим специалистом по системам управления огнем класса С, так что никаких боевых действий — меня ждет педагогическая работа. Отправляюсь в систему Гринчарли, буду обучать молодежь на резервной базе.

— Я рад за вас, — сказал Фрэнк.

— Спасибо, — поблагодарил Доррин, не обращая внимания на иронию в голосе собеседника. — А куда пошлют вас, Фрэнк?

— Откуда вам известно, как меня зовут? — спросил Фрэнк.

— Я частенько видел вас в академии на Денебе-Одиннадцать. В те времена вы были отличным стрелком.

Фрэнк знал, что и в самом деле считался хорошим офицером, добросовестным и исполнительным, но недостаточно талантливым и заметным, чтобы достичь высоких чинов. Его имя никогда не появлялось в списках на досрочное продвижение по службе, и каждое очередное звание приходило к нему в положенный срок, не раньше. Он уже отслужил двадцать девять лет, а что получил взамен? Вечные полеты и переселения, осточертевшие интерьеры космических аппаратов, диковинные и негостеприимные планеты, множество женщин, о встречах с которыми он забывал на следующий день, а они — в следующую минуту. Это почти все, что дала ему служба на Флоте, и он порой изумлялся, как быстро прошла жизнь. Пенсионный возраст приближался, а он так и не решил, что же делать дальше — уходить в отставку после тридцати лет службы или продлить контракт. С одной стороны, идет война и покидать Флот в такое время не очень-то красиво. С другой стороны, Флот все время где-нибудь и с кем-нибудь воюет — надо же когда-то подумать и о себе. Фрэнк полагал, что человек обязан что-то сделать для себя, хотя и весьма смутно представлял, что именно.

Артиллерист хотел еще поговорить о давних временах, но в зал вошел офицер кадрового отдела и начал зачитывать приказ. Звали кадровика Джеймс Гилрой; уже много лет именно он зачитывал приказы о новых назначениях, спускавшиеся из отдела боевого планирования Флота.

Внезапно Фрэнк услышал, как Гилрой произнес его имя, и мысли немедленно прекратили свое рассеянное блуждание.

— Мистер Рашмор, вам надлежит направиться на новое место службы в сектор сорок три. Лейтенант Мембрино ждет вас в кабинете один-К; от него вы получите всю необходимую информацию и сопроводительные документы.

У Фрэнка все оборвалось внутри. Он только что вернулся из трехмесячного полета на одноместном корабле-разведчике, и теперь ему полагался вполне заслуженный небольшой отпуск, который он предвкушал провести в притонах Травянисто-Зеленой палубы «Хоукинга». Но он молча встал, отдал честь и вышел из конференц-зала.

Поджидавший его в кабинете 1‑К лейтенант Мембрино оказался очень молодым — на вид чуть старше двадцати лет. Лицо с усиками было сплошь усеяно прыщами.

— Вы мистер Рашмор? Вот ваши документы. — Он протянул Фрэнку небольшой черный портфель и услужливо открыл его. Внутри были звездные карты, пачка компьютерных распечаток и приказ с заданием. В отдельном запечатанном конверте находились инструкции.

Из приказа Фрэнк узнал, что ему предстоит направиться на планету Люминос и предъявить местным властям свои полномочия посланника военной базы «Стивен Хоукинг». После этого он должен добиться полного доверия аборигенов и известить их о том, что планете угрожает опасность скорого нашествия ихтонов. К приказу прилагался обзорный доклад о положении дел в секторе. Люминос находился как раз на пути приближающегося флота ихтонов.

— Не понимаю, — сказал Фрэнк, — зачем посылать туда человека, чтобы передать эти сведения. Можно просто отправить информационно-звуковую торпеду?

— Туземцы могут не обратить на нее внимания, — ответил Мембрино. — Цивилизация на Люминосе еще очень молода, и сарьянцы не очень-то освоились с тонкостями межзвездной политики. Их электронная промышленность отстает от нашей на целое поколение; они даже не овладели атомной энергией. Лишь недавно обнаружили существование других разумных рас в Галактике. Если мы пришлем предупреждение, это лишь запутает их. Но если вы появитесь на своем корабле, оснащенном техникой, которая превосходит все, что они смогли придумать за тысячи лет, и сами поставите их в известность…

— Понял вас, — прервал его Фрэнк. — Они в самом деле подвергаются угрозе?

— Как ни прискорбно, по нашим расчетам, их планета лежит прямо на пути продвижения ихтонов.

— Сколько у меня времени до появления противника?

— Недели три, возможно — месяц. Времени достаточно, но надо пошевеливаться, мистер Рашмор, чтобы все успеть и не влипнуть в неприятности.

Ресторан Ротифера был одним из лучших увеселительных заведений на корабле; посещала его преимущественно «знать» экипажа «Стивена Хоукинга», то есть высшее начальство Флота и разбогатевшие торговцы. Фрэнк часто проходил мимо его нарочито скромного входа на Травянисто-Зеленой, украшенного пластиковой пальмой — копией с эмблемы элитарного земного «Сторк-клуба». Он никогда не заглядывал внутрь, и не по причине заоблачных цен — пропустить рюмочку в «Ротифере» мог каждый. Просто он всегда стремился находиться среди равных, а среди богачей и начальства чувствовал себя не в своей тарелке.

Оуэн Стейджинг ждал его за столиком возле небольшого танцевального подиума. Танцевать здесь начинали обычно гораздо позже — даже оркестра еще не было. В зале было почти безлюдно, если не считать Фрэнка со Стейджингом и одной или двух парочек, забившихся в укромные уголки, да еще старавшегося не бросаться в глаза официанта в черном смокинге, который, бесшумно двигаясь, разносил заказы.

— Садись, Фрэнк, — весело поприветствовал его Стейджинг своим приятным низким голосом.

На нем была рубашка из какого-то переливающегося материала, украшенного разноцветными блестками, — для его возраста это было уж слишком. Часы его — настоящий «Эббот» — не только показывали время, но и контролировали все жизненные функции организма, обнаруживали любые отклонения от нормы и давали рекомендации по их устранению. Если добавить к этому автоматический учет возрастных изменений, то «Эббот» мог весьма успешно заменить собой личного врача.

На исходе своих пятидесяти лет, высокий, несколько полноватый, с крупными мясистыми чертами лица и гладкими, коротко подстриженными светлыми волосами, Оуэн выглядел пышущим здоровьем человеком в полном расцвете сил. Улыбка, то и дело появляющаяся на его лице, производила впечатление искренней — правда, только на первый взгляд. Было в нем что-то неуловимо неприятное. Возможно, все дело в пристальном взгляде, оценивающем собеседника с точки зрения конкретной утилитарной пользы. Да, скорее всего, дело именно в этом, подумалось Фрэнку, но в данный момент Стейджинг был сама любезность. Он придвинул стул для Фрэнка и лихо щелкнул пальцами, подзывая официанта.

Когда подошедший официант с поклоном подал карту вин, Оуэн даже не взглянул в нее.

— Попробуй, Фрэнк, «Вдову Клико» девяносто четвертого года. Метрдотель даже не знал, что здесь есть такая роскошь, пока случайно не наткнулся на бутылки в дебрях складов Фиолетовой палубы. Дороговато, конечно, но уверяю тебя — это стоит каждого потраченного цента.

— Мне пива, — сказал Фрэнк официанту.

В компании с торговцем он чувствовал себя неловко, но терпеливо сносил неудобства в угоду приятельским отношениям. Они провели вместе множество приятных вечеринок в долгом рейсе из Звездного Централа. Оуэн был всегда очень любезен и не скрывал своего интереса к Фрэнку.

— Ну так куда же тебя направили?

— Получил назначение на Люминос, — ответил Фрэнк.

— Люминос? — Торговец на секунду задумался. Он прищурил свои желтые глаза и через мгновение широко распахнул их. — Люминос, как же! Это чуть ли не на линии фронта, да?

— Возможно, — хмуро ответил Фрэнк.

— Конечно, Фрэнк, конечно! Я ведь замаскированный тараканий шпион — как же ты сразу этого не заметил?

— Да ладно, перестань, — ответил Фрэнк, — о таких вещах всегда лучше помалкивать.

— Все равно я уже в курсе, — продолжал Стейджинг. — Так, значит, тебя посылают на Люминос? Но это же совершенно бессмысленно.

— Ну кто-то же должен предупредить туземцев, — сказал Фрэнк.

— Но почему именно ты? Это же несправедливо, Фрэнк. Ты только что возвратился из долгого одиночного полета. А до Люминоса добираться неделю. Снова один на разведчике, а когда прилетишь, ничем не сможешь помочь. Сарьянцы на Люминосе не захотят иметь дела с тобой, даже узнав о грозящей им опасности. Торговцев там не будет, поскольку планета находится в зоне военных действий.

— Кто-то должен выполнять и такую работу, — ответил Фрэнк. — В конце концов, именно поэтому Флот находится здесь. Мы должны предупреждать любую разумную расу, которая окажется на пути ихтонов.

— Они же не смогут убрать свою планету с пути армады!

— Я знаю, — ответил Фрэнк, чувствуя правоту Стейджинга, но упрямо продолжил: — Все равно мы должны дать им шанс.

Оуэн Стейджинг откинулся в кресле и поднял высокий запотевший бокал, кубики льда нежно звякнули.

— Одно мне непонятно, Фрэнк: какая тебе выгода от всего этого?

— А почему я должен стремиться к какой-то личной выгоде?

— Оставь этот пафос, Фрэнк! Я думаю, что человечество многим обязано тем мужчинам и женщинам, которые сражались за их жизнь и свободу. Двадцать девять лет отдал ты службе на благо цивилизациям — и что получил взамен? Еще одно малоприятное и бессмысленное задание.

— Ладно, хватит, — возмутился Фрэнк, — а то еще посоветуешь предъявить иск о компенсации. Служба на Флоте — почетная служба; я многим ей обязан.

— Не спорю, — ответил Оуэн, — но есть какая-то ирония судьбы в том, что для тебя это опасное, скучное и неинтересное задание, а я мог бы извлечь из него существенную прибыль.

— О чем ты?

— Если бы я отправился на Люминос, — объяснил Оуэн, — то провернул бы очень выгодное дело, которое мне только что подвернулось.

— Если у тебя это на уме, то заруби на носу — я не имею ни малейшего желания везти тебя в сорок третий сектор, — ответил Фрэнк. — На Люминос я отправлюсь один. Да ты и сам знаешь законы: торговцам запрещено появляться в зонах боевых действий.

— А я и не собираюсь туда лететь, — ответил Оуэн. — Люминос скоро станет весьма опасным местом. Отказываться от всех удовольствий в обмен на возможность рискнуть жизнью — это не по мне. Война — твоя профессия. Мое призвание — бизнес. Я хочу получить прибыль с твоей помощью и предлагаю тебе долю.

Фрэнк спокойно посмотрел в улыбчивое лицо Стейджинга. Чего-то подобного он и ожидал. С того самого момента, когда торговец только начал обхаживать его. И в принципе, у Фрэнка не было никаких возражений. Ему нравился Оуэн, его грубые шутки и вольные манеры. И если торговец действительно хотел завоевать его расположение, то ничего плохого Фрэнк в этом не видел.

— Прибыль? — с абсолютно бесстрастным лицом проговорил Фрэнк. — Не понимаю, о чем ты ведешь речь, Оуэн.

Засунув два коротких пальца в нагрудный карман, торговец выудил мешочек из коричневой замши, завязанный хитроумным узлом. Распустив узелок, он аккуратно вытряхнул содержимое. Из мешочка на стол выкатилось нечто, внешне напоминавшее морскую гальку. Но никакая галька не могла бы излучать такое пульсирующее розовато-огненное сияние. От одного взгляда на драгоценный камень Фрэнк ощутил легкое головокружение; внезапно он почувствовал, что погружается в странный голубоватый полумрак. Его сознание уплыло куда-то очень далеко от тела, оно теперь находилось вблизи чего-то в высшей степени необычного, имени чему он не знал.

— Что это за чертовщина? — спросил он.

Оуэн передвинул вещицу на середину стола.

— Это огненный камень Грея, — пояснил он, осторожно коснувшись пальцем. — Одна из диковин Вселенной — психоотражающий минерал, способный усиливать или преобразовывать душевное состояние человека. Обрати внимание, как меняется его цвет, когда я подношу руку. Для каждого, кто его носит, он излучает свое неповторимое сочетание цветов. Ученые до сих пор не могут объяснить этот феномен.

— Никогда ни о чем подобном не слышал, — увлеченно произнес Фрэнк.

— А все потому, что ты не интересуешься новостями моды, — продолжал Оуэн. — Кольца с этими камнями вызвали небывалый ажиотаж в модных салонах. В этом году нет украшения престижнее, — по крайней мере, так утверждает журнал «Мода гуманоидов Вселенной».

Фрэнк взял камень и сразу же ощутил, как тот пульсирует в его руке.

— Они что, очень редки? — поинтересовался он.

— В год их добывается всего несколько сотен. Можешь себе представить, какую цену предлагают за них ювелиры.

— И где их добывают? — спросил Фрэнк.

— Долгое время это оставалось загадкой, и только в прошлом году было точно установлено, что все камни прибыли с Люминоса.

— С того самого?

— Именно, — ответил Оуэн. — Как видишь Фрэнк, если бы я оказался там, то занялся бы торговлей этими камнями. Я располагаю десятками каналов сбыта.

Наступила долгая пауза.

— А почему ты считаешь, что я захочу что-то сделать для тебя? — нарушил наконец молчание Фрэнк.

— Что плохого в том, чтобы нам стать партнерами? Прибыль — пополам.

— Но я же должен что-то предложить туземцам в обмен на камни?

— У меня есть кое-что из того, что потребуется сарьянцам в ближайшее время.

— Ты имеешь в виду виски? Огненную воду в обмен на огненные камни?

— Нет, — ответил Оуэн, — хотя не исключено, что в их ситуации это наилучший выход. Я говорю о действительно необходимой для них вещи, учитывая складывающиеся обстоятельства.

— И что же это?

— Я имею в виду двигатели для космических кораблей, мой друг. Сарьянцам они здорово пригодятся, иначе очень скоро дьявольская орда ихтонов свалится на их головы.

— Где ты достал ракетные двигатели? — спросил Фрэнк.

— Мой кузен работает в управлении по реализации устаревшей военной техники, а у него есть друг в подразделении по модернизации. Они только что начали заменять компоненты Эл-Пять.

Фрэнк прекрасно знал, что Эл-Пять являлись ключевым компонентом систем для создания защитного силового поля. Вместе с деструктором холодного синтеза они позволяли перемещаться в пространстве со сверхсветовой скоростью. Это были довольно старые модели, производившиеся уже почти десять лет. Фрэнка удивило не то, что устаревшая модель заменялась на новую, а то, как быстро Оуэн наложил на списанные агрегаты лапу. Очевидно, закупил их через несколько часов после оформления акта, до того, как крупные планетные дилеры получили бы шанс участвовать в торгах.

Или он каким-то образом умудрился остаться единственным покупателем?

— И что же ты собираешься делать с Эл-Пять? — спросил он.

— Я же сказал, — ответил Оуэн, — что хочу передать их тебе в качестве груза. Я останусь здесь, на «Хоукинге», и буду ждать твоего возвращения. Ты поместишь двигатели в трюм — там для них места вполне достаточно. У меня их всего тридцать один, и каждый весит не более ста килограммов. Ты привезешь их на Люминос, где они превратятся в самый ходкий товар, как только ты объявишь сарьянцам о содержимом твоего трюма. После этого ты обменяешь двигатели на драгоценные камни по максимально возможному курсу. Затем привезешь камни назад, и мы оба неплохо заработаем.

— Хорошенькое дельце получается, — сказал Фрэнк без особенного энтузиазма.

— А самое важное — наш договор вполне открытый и честный.

— Ты, кажется, забыл, что я офицер Флота, а не штатский.

— Нет закона, который бы запрещал офицеру Флота торговать и получать за это прибыль.

— Как раз именно такой закон и есть.

— А, вот ты о чем, — сказал Оуэн. — На этот запыленный клочок бумаги никто давно уже не обращает никакого внимания.

— Я обращаю, — сказал Фрэнк.

— Вот этим ты мне и нравишься, Фрэнк, — сказал Оуэн. — Ты честный парень, а это значит, что я могу положиться на тебя. Поэтому я собираюсь погрузить тридцать один очень дорогой двигатель в трюм твоего корабля без всяких расписок. Я знаю тебя, Фрэнк, и знаю, что ты будешь абсолютно честен со мной.

— Не возьму я твоих двигателей, — ответил Фрэнк, — и это мое последнее слово.

— Ты что, боишься оказать гуманитарную помощь?

— С каких это пор продажу двигателей ты стал называть гуманитарной помощью?

— Продавая их, мы с тобой помогаем сарьянцам выжить. Эти несчастные создания отчаянно нуждаются сейчас в любой поддержке.

— Почему бы в таком случае не отдать им двигатели даром?

— Но я же заплатил за них, — объяснил Оуэн. — Я не могу делать добрые дела за спасибо.

— Не нравится мне наживаться на чужом несчастье, — сказал Фрэнк.

— Тогда раздай свою долю на милостыни, я тебе мешать не буду, — пообещал Оуэн. — Только будь уверен: свою долю я заберу. Серьезно, Фрэнк, это единственный реальный путь помочь сарьянцам. Ты дашь им шанс защититься и нанести ответный удар ихтонам.

Предложенная идея не очень понравилась Фрэнку, но он нашел логику безупречной. Поразмыслив хорошенько, он согласился, что продажа двигателей представляет собой реальную помощь сарьянцам. К тому же это ничем не противоречило его заданию предупредить сарьянцев об угрозе нападения. Пожалуй, он мог бы принять план Оуэна — выполнить порученную миссию, а заодно и обеспечить себя в старости. Что уж такого страшного в том, чтобы немного подзаработать? Все к этому стремятся. Почему он должен быть исключением? И что плохого в том, чтобы стать партнером Оуэна Стейджинга?

— Ладно, черт с тобой, — сказал Фрэнк. — Я согласен.

Оуэн Стейджинг протянул ему рыжеволосую лапищу.

— Позвольте пожать вашу руку, партнер, — церемонно произнес он.

Люминос оказался небольшой планетой, расположенной в центральном районе Галактики. Несмотря на высокую плотность планетных систем в этом регионе, он располагался вдалеке от ближайшей разумной цивилизации и не участвовал в торговом и культурно-технологическом обмене, а следовательно, еще не разработал и не освоил полномасштабную технологию космических полетов. Несмотря на это, сарьянцы — разумная раса, обитавшая на Люминосе, — уже стояли на пороге космоса, когда представители Альянса впервые вошли с ними в контакт.

После долгого и скучного полета планета наконец проявилась на экране в виде сине-зеленого шарика, покрытого белой облачной вуалью. Фрэнк попытался связаться с ней по радио, но никакого ответа не получил. Он развернул корабль и пошел на посадку, медленно теряя высоту и одновременно сбрасывая скорость. Спустя немного времени он увидел города и железные дороги — обычный признак наличия цивилизации. Сарьянцы пока не делали никаких попыток выйти на контакт, не отвечали на призывы и вообще ничем не выдавали своего присутствия.

Корабль Фрэнка уже летел в плотных слоях атмосферы, когда радио внезапно ожило.

— Что это летит? — поинтересовался чей-то голос на диалекте сохо, наиболее распространенном в области Звездного Централа.

Фрэнк представился военнослужащим Флота, откомандированным звездной базой «Стивен Хоукинг» на планету Люминос в качестве специального посланника для передачи крайне важной информации.

Некоторое время на другом конце царило полное молчание.

— Минуточку… — произнес затем неизвестный сарьянец. Последовала новая пауза, длившаяся несколько минут.

Фрэнк продолжал снижать скорость. Он был опытным путешественником и прекрасно представлял себе, какая суматоха царит сейчас внизу. Что поделать — это типично для молодых цивилизаций, у которых мало опыта общения с представителями других рас. Каждая раса, вступавшая в космическую эру, испытывала потрясение, когда обнаруживала другие формы развитого интеллекта. Но это еще полбеды. Хуже всего, что другие формы интеллекта часто приносили с собой проблемы, к которым никто не был готов. По-видимому, так же обстояло дело и с сарьянцами.

— Минуточку, я получаю инструкции… — раздалось в эфире.

Снова последовало молчание, а затем послышался тот же самый голос:

— Мы приготовили для вас посадочную площадку. Сейчас мы собираем представителей со всей планеты для организации встречи.

— В этом нет никакой необходимости, — ответил Фрэнк. — Я прилетел, чтобы передать крайне срочную информацию, и могу сообщить ее любому ответственному лицу.

— Мне-то какое дело до этого? — ответил голос. — Я всего лишь обычный аэродромный диспетчер.

Внизу, на аэродроме, собралась огромная бушующая толпа. Она заполнила все взлетно-посадочные полосы за исключением той, что была предназначена для корабля Фрэнка. Полицейские тщетно пытались навести некое подобие порядка.

После посадки и отключения двигателей Фрэнк позволил подъехать маленьким гусеничным тягачам. Они отбуксировали корабль к тому месту на поле, где были поспешно возведены трибуна и смотровые площадки для публики. На аэродроме яблоку было негде упасть, когда наконец в люке показался Фрэнк. От трапа его корабля к центральной ложе трибуны вела ковровая дорожка.

Местные жители походили на собак породы эрдельтерьер, но с большой примесью гиены. Вместо когтистых лап у них были ладони с оттопыренным большим пальцем. Фрэнк не страдал предубеждением к не похожим на него созданиям — терпимость к многообразию давно уже стала непреложным законом во всем галактическом сообществе. Для сарьянцев же ситуация была в диковинку. Они таращились на Фрэнка и приглушенными голосами обменивались впечатлениями.

— Наверное, его предком была мартышка, как ты считаешь?

— Может быть, бабуин.

— Интересно, а какого цвета у него задница? Тоже разноцветная, как у бабуинов?

— Джеро, потише, а то гость услышит.

Ничего необычного в репликах сарьянцев не было. Типичное поведение молодой и недостаточно развитой расы, впервые увидевшей представителя одной из высших галактических цивилизаций.

Между тем в церемонии встречи как будто что-то застопорилось. Сарьянцы в парадных костюмах топтались вокруг гостя и, похоже, не имели никакого представления, что делать дальше. Но Фрэнка смутить этим было не так-то просто — процедура первоначального контакта была разработана очень давно и превратилась в формальность. Фрэнк вышел вперед на два шага и, подняв руку с раскрытой ладонью в универсальном жесте миролюбия, громко и отчетливо произнес:

— Приветствую вас! Я принес послание дружбы из дальних миров! Вы уже слышали о существовании других цивилизаций в нашей Галактике, не так ли?

— Слышали, слышали, — прервал его самый старший из присутствовавших сарьянцев.

— Во Вселенной существует множество обитаемых миров, которые населены самыми разными разумными существами. Не все они настроены дружелюбно по отношению к другим расам. Более того, я уполномочен заявить…

Он умолк, потому что старший сарьянец поднял руку в другом универсальном жесте, похожем на тот, которым судья останавливает речь адвоката при нарушении процедуры.

— В чем дело? — спросил Фрэнк.

— Похоже, вы хотите сообщить нам нечто очень серьезное, — сказал сарьянец.

— Да, именно такое у меня намерение. Надеюсь, вы разделяете мое мнение о том, что нашествие расы кровожадных насекомых является серьезной проблемой.

— Вынужден попросить вас, — продолжил сарьянец, — не делать никаких заявлений в данный момент.

— Но почему? — удивился Фрэнк.

— Потому что мы присутствуем на торжественной церемонии встречи галактического посланника. Она должна быть завершена. Затем мы можем перейти к информационно-ознакомительной фазе наших отношений. Сейчас вы не сможете передать вашу информацию, так как здесь нет никого, кто мог бы вас выслушать.

— Но вы-то здесь, — резонно заметил Фрэнк.

— На нашем языке моя должность называется гектатор второго класса. На вашем языке это означает, что я разношу по домам всякую макулатуру. Просто немыслимо вручать официальное послание лицу моего ранга.

— Ну, давайте тогда я сообщу ее вашим компаньонам. — Фрэнк жестом указал на двух стоявших рядом сарьянцев.

— Ничего не выйдет. Это мои помощники, и их ранг еще ниже.

— Но я обязательно должен кому-то объяснить суть дела. Как насчет того, что я обращусь ко всем здесь присутствующим? — Фрэнк махнул рукой в сторону большой толпы гиеноголовых эрделей, которые наблюдали со смотровой площадки, высунув языки.

— Толпа всегда собирается, когда происходит что-то интересное, — ответил гектатор. — Но их привлекло зрелище, им не интересны ваши высказывания. Это не их работа.

— Послушайте, — сказал Фрэнк, — я должен кому-то передать важную информацию и побыстрее убраться отсюда.

— Это не так просто, — ответил гектатор и задумался. — Вы можете изложить вашу проблему на бумаге, а я прослежу, чтобы она попала к кому-нибудь, кто знает, что с ней делать.

Фрэнк колебался. Его задание выглядело достаточно нелепым, но после минутной внутренней борьбы чувство долга победило. Он счел себя обязанным лично донести до сарьянцев мысль об опасности ихтонского вторжения на их планету. И кроме того, на борту его корабля находились двигатели…

— Я возвращаюсь на корабль, — сказал Фрэнк. — Надо как можно быстрее передать кому-нибудь мое сообщение. Если вы не найдете способ это сделать, я буду транслировать обращение по всему городу через громкоговоритель.

— Это ничего не даст, — сказал гектатор. — Никто не будет вас слушать. Любые вопросы обсуждаются и объясняются населению уполномоченными лицами.

— Поймите, это крайне срочное дело.

— Ну хорошо, подождите здесь. Я попробую выяснить, чем можно вам помочь.

Гектатор отошел и пошептался с небольшой группой сарьянцев, стоящих у края трибуны. Спустя некоторое время он вновь приблизился к поджидавшему Фрэнку.

— Завтра к вам пришлют специального посланника для переговоров.

— Вы объяснили им, что это очень срочное дело?

— Да, но они не готовы полностью доверять сказанному вами, слишком все неожиданно…

На следующее утро прибыл официальный представитель. Прежде чем Фрэнк успел что-либо произнести, сарьянец в предупреждающем жесте воздел мохнатую лапу с розовыми подушечками пальцев.

— Вы должны понять, — произнес он, — что мы, чиновники, не управляем здесь ничем. Люминос придерживается анархии. Но народ хочет иметь вождей, за которыми можно идти туда, куда хочется идти, и ругать их, когда они совершают ошибки. Поэтому мы назначаем кого-нибудь на должность вождя, и все сразу упрощается.

— Ваши местные традиции меня не волнуют. Я лишь хочу передать вам крайне важное известие.

— Я понимаю, но я не тот, к кому полагается обращаться в таких случаях.

— То же самое говорил и гектатор.

— И был совершенно прав. Можете представить себе, что начнется, если вопросы государственной важности станет решать гектатор?

— Тогда почему я не могу обратиться к вам?

— Потому что я не уполномочен принимать важные известия.

— А кто уполномочен?

— Думаю, лучше всего вам переговорить с Рахулой.

В течение нескольких последующих дней Фрэнку довелось узнать, что у сарьянцев существует множество чрезвычайно утомительных церемоний. В основном они состояли из разнообразных поклонов и поз с обязательной улыбкой на лице. Сарьянцы проявляли исключительную осторожность, хотя ее вряд ли можно было назвать подозрительностью. Очевидно, особым умом эти существа не отличались. Они продолжали бросать на Фрэнка недоверчивые взгляды, как будто никак не могли поверить в его реальное существование. Первые страницы их газет пестрели сообщениями о нем — совершенно нелепыми: все факты перевирались до неузнаваемости, с утомительной скрупулезностью разбирались поведение и внешний вид посланца из далекого будущего и честно сообщалось, что именно местным эрделям в нем не нравилось.

С первой минуты своего появления Фрэнк пытался обсудить с сарьянцами нависшую над ними угрозу, но те не проявляли никакого желания беседовать на официальные темы или углубляться в важные вопросы.

— Поймите нас правильно, — говорили ему все наперебой, — нам доставляет чрезвычайное удовольствие принимать вас здесь, на нашей планете. Вы даже не представляете, какая это для нас честь — если вам, конечно, известно значение этого слова… Однако, прежде чем начать обсуждение проблем межзвездной политики, мы обязаны достроить Дворец межзвездных конференций. Вот тогда у нас будет достойное место для приема представителей иных рас.

— Поймите, дело не терпит отлагательства, армада завоевателей неуклонно продвигается вперед… — пытался возражать Фрэнк, но его никто не принимал всерьез.

Единственным, кто вроде бы проявлял какой-то интерес к его словам, был Отнар Рахула.

Этот сарьянец принадлежал к высшему слою местной аристократии, и с его мнением вынуждены были считаться. Он был красив на свой сарьянский манер. Его уши, всегда внимательно приподнятые, говорили о породистости и благородстве.

Рахула был неизменно любезен, но Фрэнка смущало одно обстоятельство. Он никак не мог понять, что за должность или пост занимает Рахула в сарьянской властной иерархии. Внешне он производил впечатление важной персоны, и соотечественники относились к нему с исключительным почтением, но он никогда не бывал занят делами. Спрашивать об этом прямо у сарьянцев считалось дурным тоном, и Фрэнк решил поинтересоваться у слуги Дрэмхуда, который приносил ему обед.

— Какую должность занимает Рахула в правительстве? — задал вопрос Фрэнк.

— Должность в правительстве? — озадаченно переспросил Дрэмхуд.

— Ну да. Я вижу, что все правительственные чиновники считаются с его мнением. Но у него вроде бы нет никакой официальной должности.

— Понял, что вы имеете в виду, — ответил Дрэмхуд. — Должность Рахулы не официальная, а естественная.

— Как это?

— В этом году Рахула является Образцовым Сарьянцем.

Из дальнейших расспросов Фрэнк узнал, что у сарьянцев сложилась модельно-ролевая структура общества. Каждый год верховные иерархи нации, должным образом выбранные путем газетных опросов, уединялись в древнем монастыре высоко в горах. Там, посовещавшись, они принимали решение, кто будет ролевой моделью года для жителей Люминоса. Рахула был избранником этого года, носителем образцового облика сарьянской культуры, которому стремились подражать все остальные жители планеты.

Эта традиция, как узнал Фрэнк, имела некоторые интересные особенности. То, что делал Образцовый Сарьянец, хотели делать и все остальные. Его убеждения мгновенно становились убеждениями остальных, а мысли — думами всех местных эрделей. Но если что-то казалось ему несущественным, того же мнения искренне придерживалась и вся планета.

Прошла уже неделя с момента прибытия на Люминос, а Фрэнк так и не смог добиться какого-либо отклика на свои предупреждения о грозящей сарьянцам опасности. Его упоминание о привезенных двигателях было выслушано с вежливым безразличием. Итог подвел Рахула, с которым Фрэнк сидел в кабине своего корабля, куда пригласил гостя на чашку чая.

— Мы только-только подошли к идее научно-технического прогресса, — объяснил Рахула, — и наконец начинаем осознавать силу научных идей и радость творчества. Это подобно тому, как если бы мы вдруг проснулись и поняли, что стоим на пороге эры галактической истории. Неожиданно перед нами раскрылись радостные светлые горизонты — и тут вдруг появляетесь вы и ведете разговоры о какой-то опасности.

— Прошу прощения, — ответил Фрэнк, — если благодаря мне вам пришлось понять, что вы просто бараны, которых ведут на заклание.

— Я понял смысл вашей метафоры, — сказал Рахула, — но в данном случае речь не о том. А может, именно о том — не знаю. Мне понятно одно: не совсем красиво с вашей стороны явиться сюда в роли посланца всесильной космической цивилизации и тут же запугать нас нашествием каких-то хищных тараканов.

— Так вы все-таки не пропустили мимо ушей то, о чем я талдычу вам всю неделю?! — удивленно воскликнул Фрэнк.

— Да, конечно. Но честно говоря, Фрэнк, ваша новость слишком серьезна, чтобы принять ее всерьез. И кроме того, если и в самом деле нужно что-то предпринимать, то вам и карты в руки!

— Возможно, я не сумел правильно обрисовать положение, — ответил Фрэнк. — Мы с нашими союзниками делаем все возможное; война не на жизнь, а на смерть с ихтонами длится уже не один год.

— Может быть, все это и в самом деле очень серьезно, — недоверчиво произнес Рахула.

— Но ведете вы себя совершенно несерьезно, — заявил Фрэнк.

— И это все, что вы хотели мне сказать?

Фрэнк отрицательно покачал головой:

— Я пригласил вас на корабль для очередной попытки убедить в исключительной опасности. Медлить нельзя, существование вашей расы под угрозой.

— Проще предположить, что вы несколько преувеличиваете угрозу, исходящую от ихтонов, — ответил Рахула. — Или же что вы пьяны, наглотались наркотиков или просто сумасшедший. Нам трудно поверить, что целая раса может быть уничтожена в течение пары недель и мы не сможем ничего с этим поделать. Придут ихтоны — ну что же, заключим с ними сделку. Мы неглупая раса и как-нибудь выкрутимся.

— Мысль о том, что с ихтонами можно договориться, — прекраснодушная иллюзия. Я вам кое-что покажу. — И Фрэнк коснулся панели управления.

Послышался ровный гул хорошо заправленных моторов, и Рахула удивленно приподнялся в кресле. Большой чуб светлых шелковистых волос, собранных в узел у него на лбу, распрямился с шорохом змеи, выползающей из своей старой кожи.

— Вы запустили двигатели! — вскричал он.

— Приглашаю вас немного прокатиться, — спокойно произнес Фрэнк.

Люки космического корабля захлопнулись с громким лязгом, и послышался гул множества оживших механизмов. На панели управления вспыхивали и гасли многочисленные красные и зеленые индикаторы, но вскоре их свечение стало ровным.

— Но я не хочу никуда лететь!

В кабину ворвался шум генераторов и высокий писк вспомогательных моторов; на индикаторных транспарантах над панелью управления зажглись яркие надписи. Среди внезапного гула и грохота можно было различить слабое пощелкивание электронных устройств.

— Немедленно выпустите меня из корабля! Через пятнадцать минут у меня назначена важная встреча, — потребовал Рахула.

— Вы должны собственными глазами увидеть то, что я хочу вам показать, — ответил Фрэнк. — Думаете, даже с насекомыми сможете договориться? Сейчас я вам покажу, что представляют собой планеты, по которым прошли орды ихтонов.

— Но я не просил вас ни о чем подобном! — возмущенно воскликнул Рахула.

Корабль, не обращая никакого внимания на его гневные тирады, пробил верхние слои атмосферы Люминоса и исчез в бездонной мгле космического пространства.

Чтобы приблизиться к выбранному Фрэнком месту, потребовался всего лишь один подпространственный прыжок. Этим местом была планета с тремя спутниками, обращавшимися вокруг красного карлика.

Еще издали по густому сине-зеленому цвету появившейся в поле зрения планеты Рахула понял, что она имеет кислородную атмосферу, а значит, на ней есть жизнь. Но по мере приближения стало ясно, что все живое стерто с поверхности. Когда корабль перешел на бреющий полет, Рахула с удивлением обнаружил, что в воздухе совершенно нет птиц. Корабль пролетел над высушенным дном когда-то существовавшего на планете океана; воду ихтоны цистернами вывезли в другие свои владения. Местность почти полностью превратилась в пустыню, покрытую многокилометровыми шрамами карьеров; безжалостные механизмы перемололи древнейшие граниты в поисках ценных химических элементов, и теперь огромные клубы пыли поднимались в воздух, обволакивая горные массивы грязной густой пеленой. Время от времени в глаза бросались мелкие озерца, не полностью уничтоженные ихтонами. Увеличенное изображение показывало, что вода в них заражена вредной флорой.

Корабль проносился над самой поверхностью на высоте верхушек деревьев, но ни одного дерева уже не осталось. Внизу миля за милей с гипнотизирующим постоянством проносилась каменистая и опустошенная, тоскливо однообразная земля. Этому пейзажу, монотонному и жуткому, казалось, не было конца, и Рахула не выдержал:

— Все, Фрэнк, достаточно; вы меня убедили. Что это за планета?

— Она называется Гервазия; это сестра родной планеты герсонов, по которой тоже прошли орды космической саранчи. Теперь их не отличить друг от друга.

На обратном пути к Люминосу Рахула большей частью молчал, погруженный в раздумья. По миганию его блестящих карих глаз можно было судить о напряженной работе мысли. Когда они приземлились на взлетном поле Дельфинума, столицы Люминоса, Рахула повернулся к Фрэнку.

— Сколько у вас корабельных двигателей, которые вы собираетесь нам продать? — спросил он.

— Тридцать один, — ответил Фрэнк.

— И что вы хотите получить за них?

Фрэнк глубоко вздохнул:

— Мы с партнером хотели бы получить десять огненных камней за двигатель.

— Так много? Нам понадобятся годы, чтобы найти требуемое количество.

— Ладно, согласен на пять за штуку. Если вы все возьметесь за дело, то сможете раздобыть их за несколько недель.

— Возможно, — не стал торговаться Рахула. — Но мы не вправе по-прежнему тешить себя иллюзиями. Ихтоны приближаются, и теперь нельзя терять ни секунды.

— И не нужно. Я передам товар прямо сейчас, если вы пообещаете уплатить за них, как мы и договорились, по пять камней за двигатель.

— Согласен, — произнес Рахула. — А сейчас нам нужно срочно вернуться в Дельфинум и найти транспорт для их перевозки.

— Неужели вы настолько уверены, что все согласятся с принятым вами решением? — удивился Фрэнк. — Что никто не будет выступать против покупки двигателей?

— Я убежден, что принял правильное решение, — ответил Рахула. — Значит, и все остальные сочтут его правильным. В этом суть нашего общества.

Фрэнк только с завистью вздохнул.

Сразу же, как по мановению волшебной палочки, все сарьянцы прониклись ощущением страшной угрозы — контраст с их прежней веселой беспечностью был поразителен. Спустя всего лишь несколько минут после разговора Фрэнка с Рахулой благодаря удивительной местной форме телепатии, немедленно подкрепленной экстренными выпусками газет и телевизионными передачами, сарьянцы все до одного узнали, что на них готовятся напасть ихтоны, шестилапые насекомые — самые свирепые и кровожадные существа Галактики. Все они уже были информированы о заключенной Рахулой сделке: «Двигатели за огненные камни» — и все как один одобряли ее.

Сарьянцы прислали несколько тяжелых грузовиков, чтобы забрать компоненты тридцати одного двигателя Эл-Пять. Их перевезли в индустриальный комплекс, расположенный в одном из пригородных парков столицы. По радио и телевидению Фрэнк слышал об организации широкомасштабных поисков огненных камней. Быстро укомплектованные экспедиции не медля ни минуты отправились в самые удаленные районы планеты, где прежде находили огненные камни. В добыче принимало участие множество жителей планеты, и на снабжение и обеспечение партий была затрачена немалая часть ресурсов. Вскоре стали поступать первые камни. Рахула считал себя персонально ответственным за данное Фрэнку обещание, а значит, и каждый сарьянец сознавал необходимость сполна вернуть долг. Пожалуй, это был самый надежный кредит в истории бизнеса.

На несколько дней Фрэнк мог выбросить из головы любые проблемы, связанные с предстоящей войной. Он посетил все достопримечательности планеты, в том числе такие знаменитые, как перевернутый водопад в Лесном Гроте, согнутый вулкан пик Хьюго и Дворец для танцев на стекле в городе Ангельское Бедро. Возможно, другие планеты этого сектора Галактики славились чудесами, от которых куда сильнее захватывало дух, однако в здешних достопримечательностях чувствовалась своя особая прелесть. Фрэнку особенно полюбился Лесной Грот с живописными рощами плакучих ив. Смириться с тем, что в скором времени эта планета будет уничтожена ихтонами и превратится в одну из безжизненных глыб, которых так много осталось на их пути, было просто невозможно.

Сарьянцам потребовалось восемь дней, чтобы добыть нужное количество драгоценного товара. Сто пятьдесят пять камней, собранные вместе, создавали вокруг себя необычайно сильную ауру. На специальной церемонии Фрэнк принял огненные камни и передал двигатели — от своего имени и от имени Оуэна Стейджинга.

На следующий день за Фрэнком заехал на автомобиле Рахула; вместе они отправились на предприятие, где компоненты закупленных сарьянцами двигателей устанавливались на новенькие истребители. Когда Фрэнк узнал, что сарьянцы намерены до последнего оборонять свою планету, удивлению его не было границ. До этого он был твердо уверен, что правящая клика постарается спастись на построенных кораблях, — ему не раз приходилось быть свидетелем этого. Такое поведение типично для большинства рас Галактики.

Но не для сарьянцев. Они молниеносно и наилучшим образом подготовили свою планету к активной обороне. Создали огромное количество обычных истребителей, снабдив их усовершенствованными реактивными двигателями. Эти силы предназначались для обороны в атмосфере. Для войны в межпланетном пространстве они разработали специальные корабли, оборудованные двигателями, проданными Фрэнком. Просматривая чертежи кораблей, Фрэнк заметил несколько ошибок. По счастью, все они оказались незначительными, и он смог их исправить на месте.

Вскоре к Фрэнку прибыла информационная торпеда. Его непосредственный начальник капитан Чарльз Мардейк требовал сообщить дату возвращения посланника. В ответе Фрэнк доложил, что ситуация на Люминосе до конца еще не прояснилась. Сарьянцы энергично готовятся к войне, и его присутствие здесь приносит несомненную пользу. Абсолютной уверенности в нападении ихтонов на Люминос пока еще нет, так что он планирует задержаться на некоторое время.

В то же утро к Фрэнку на корабль доставили еще одну информационную торпеду. Она была направлена службой дальнего наблюдения Флота; в ней сообщалось, что флот ихтонов слегка изменил маршрут движения после столкновения с большой планетой, лежавшей на их пути. Мощные генераторы гравитационных пучков, установленные на этой планете, повредили часть кораблей ихтонов.

«Главные силы минуют вас, — говорилось в послании, — но, к сожалению, на этом хорошие новости кончаются».

Далее сообщалось, что с флангов армады ихтонов несколько эскадрилий разлетелись на поиски пригодных для разграбления планет. Одна эскадрилья направлялась прямо к Люминосу. По данным разведки, в ее составе от пяти до десяти крейсеров класса «Камень». Время в пути — от трех недель до месяца.

Сообщение оглушило Фрэнка. Он уже начал было надеяться, что счастье на стороне сарьянцев и ихтоны просто не заметят Люминоса, но теперь никаких иллюзий не оставалось. Даже пять крейсеров обладали такой боевой мощью, что практически не было разницы, вся ли армада или только эта эскадрилья нападут на Люминос. Корабли ихтонов намного превосходили все то, что удалось в спешке построить сарьянцам; к тому же обитатели Люминоса не имели никакого боевого опыта.

Но сарьянцы готовились самоотверженно сражаться, и молоденькие пилоты кораблей, оснащенных оуэновскими двигателями, были полны отваги и рвения. Они наизусть выучили тактические приемы, описанные в руководствах, но одной теоретической подготовки было слишком мало, чтобы противостоять опытному и очень опасному противнику. Сарьянцам требовалась настоящая боевая подготовка.

Неожиданно для себя Фрэнк решил: пора брать дело в свои руки. Через Отнара Рахулу он объявил, что, начиная с сегодняшнего дня, будет лично проводить занятия по стратегии и тактике космической обороны. Недостатка в желающих не было. Сарьянцы обучались всему на лету. Вскоре Фрэнк стал проводить учения с боевой стрельбой в тропосфере Люминоса. Часто меняя учебные экипажи, так, чтобы корабли не простаивали ни одной лишней секунды, Фрэнк смог обучить большую группу сарьянских пилотов тактике космического боя. Тем временем гражданское население тоже не теряло времени даром; оборонные предприятия трудились днем и ночью. До расчетного времени появления ихтонов оставались считаные дни.

Вскоре прибыла еще одна информационная торпеда. В ней содержалось сообщение от Оуэна Стейджинга.

«Фрэнк, — писал он, — не понимаю, чего ты там копаешься. Ты должен немедленно возвращаться. Немедленно! Ты уже сделал все, что мог, и даже намного больше. Теперь пора уносить ноги. И не забывай, что ты еще должен доставить мне половину камней. Камни, конечно, подождут, но тебе и в самом деле надо срочно возвращаться. Не забывай, теперь ты мой партнер и у нас впереди великое будущее!»

Когда прибыло послание Оуэна, Фрэнк отдыхал в своей кабине. В следующий миг поступил сигнал с орбитальной станции дальнего обнаружения — радары засекли передовые корабли эскадрильи ихтонов.

Фрэнк поднялся и нажал на кнопку герметизации люков. На душе у него было тяжело, как никогда. В самом деле, пора уносить ноги — нравится это или нет. Он и так тянул до последнего. Офицеры Флота не имеют права поддаваться эмоциям. Ему приказано возвращаться, и он не может ослушаться.

Фрэнк направил свой корабль в пояс астероидов, располагавшийся по соседству с орбитой Люминоса. Множество каменных обломков самой разной величины представляли собой достаточно эффективную маскировку, хотя безопасней было бы сразу же уйти в подпространство. Однако искушение понаблюдать, как поведут себя в бою ученики, победило.

Радары дальнего обзора сообщали о продвижении ихтонов вглубь планетной системы; им удалось опознать пять крейсеров; это были корабли нового класса, более компактные, чем крейсера класса «Камень», и с меньшим уровнем защиты. По-видимому, индустрия ихтонов столкнулась с серьезными трудностями, раз уж им пришлось перейти к изготовлению менее совершенных моделей. Но даже такие крейсера представляли собой исключительно грозное оружие.

Выстроившиеся в линию корабли ихтонов столкнулись с защитниками Люминоса, образовавшими оборонительную формацию в виде трех полушарий. Вспыхнули лучи лазеров, и защитные поля окрасились всеми цветами радуги. В первые пять секунд семнадцать кораблей сарьянцев превратились в облака плазмы, но и нападавшие понесли существенные потери: два крейсера были уничтожены полностью, а третий серьезно поврежден и вышел из боя.

Сарьянцы продолжали сражаться.

Командиры оставшихся кораблей учились мгновенно. Есть вещи, которые можно освоить только в настоящем бою. Ни самые толковые руководства, ни работа на тренажерах не могут заменить того, что постигается новичком в первой атаке.

Третий корабль ихтонов ненадолго пережил первые два; пошедший вразнос маршевый двигатель превратил его в раскаленную огненную каплю. Но два оставшихся упрямо продвигались вперед. Группа сарьянских кораблей, ведомая Отнаром Рахулой, напала на четвертый крейсер ихтонов. Маленькие истребители, подобно осиному рою, окружили громадину. Молнии электрических разрядов плясали в бешеном фейерверке, попадая в защитное поле. Казалось, само пространство накалилось в этой дикой свалке. Защитное поле задней полусферы чужого корабля наконец не выдержало, и, хотя ихтоны попытались установить аварийный экран, торпедный залп зашедшего крейсеру в хвост Отнара Рахулы не оставил им никаких шансов. Несколько ослепительных вспышек пронзили тьму космоса. Обреченный крейсер еще пытался отвечать огнем своих орудий, но взорвавшийся подпространственный двигатель мгновенно превратил его в облако стремительно расширявшейся плазмы.

Охваченный любопытством Фрэнк по-прежнему висел в астероидном поясе.

Тем временем последний корабль ихтонов начал сбрасывать скорость. Цвет реактивной струи его двигателей изменился с золотистого на вишневый. Крейсер сотрясался от резких торможений, но ему как-то удалось выровняться, и он начал быстро погружаться в атмосферу Люминоса. Наземные пушки и ракетные установки открыли бешеный огонь. В воздух поднялась эскадрилья реактивных истребителей. Покрытые блестящей черной краской, с белыми полосками на обтекателях и хвосте, эти хрупкие машины забирались все выше и выше, чтобы оказаться в задней полусфере противника. Но двигатели сбоили от недостатка кислорода, и истребители отваливали назад, в более плотные слои атмосферы. Спускавшийся корабль ихтонов двигался со скоростью, недостижимой для истребителей сарьянцев. Тогда защитники планеты изменили тактику: истребители перестроились и начали атаковать крейсер на встречных курсах. Разреженный воздух заполнился инверсионными следами, снаряды и ракеты отскакивали прочь от мощного защитного поля крейсера. Корабль ихтонов выровнялся, закончив фазу торможения, и полностью восстановил свою маневренность. Похоже, командир крейсера понял, что реактивные самолеты сарьянцев практически бессильны перед его мощной защитой.

Не отвлекаясь больше на булавочные уколы истребителей, он переключил свое внимание на поверхность планеты. Лучи мощных лазеров ударили по расположенному внизу городу, превращая в развалины целые кварталы. Густой черный дым взметнулся ввысь. Корабль ихтонов замедлил движение и приготовился к очередному этапу операции. Следовало уничтожить все живое, летающее, плавающее или ползающее. Затем выкачать и увезти с планеты все ценное.

Фрэнк понял, что наступил его черед. Он включил двигатели, хотя внутренний голос подсказывал, что не нужно этого делать. Его послали сюда, чтобы предупредить местную расу, а вовсе не для того, чтобы ввязываться в сражение, — умирать за сарьянцев ему не приказывали.

Но события развивались слишком быстро, и эти мысли не успели оформиться в его мозгу. Теперь спасти положение могли лишь его мгновенные действия. Он не успел осознать, что его увлекли в бой те самые убеждения, которые привели на Флот.

Фрэнк поймал в прицел корабль ихтонов и выстрелил. Как он и ожидал, мощное защитное поле отклонило ракеты, и противник дал ответный залп. Фрэнк увернулся от ракет, не надеясь на свою защиту. Спустя мгновение он увидел, что крейсер рванулся к нему. В уме он молниеносно просчитал тактические варианты; выхода не было, ситуация казалась тупиковой.

Противопоставить врагу он уже ничего не мог — кроме одного старинного приема, применявшегося в далекие времена судами, плававшими по воде. Это был неслыханный прием в практике современного космического боя, но обстоятельства делали его единственно возможным. Если уж все равно суждено погибнуть, то лучше забрать с собой в небытие и противника.

Фрэнк переключил корабль на ручное управление и направил прямо на крейсер ихтонов. Он завороженно наблюдал, как вражеский корабль растет, постепенно заполняя собой все пространство обзорного экрана и превращаясь из пятнышка в исполинскую громаду. Он почувствовал, как напряглись нервы в ожидании удара. И вдруг…

И вдруг нечто, похожее на огненный метеор, врезалось в борт крейсера. Для Фрэнка это было промыслом Божьим — чудом спасения. Он не сразу понял, что мысль о таране пришла в голову не только ему. Крейсер и атаковавший его истребитель бесшумно взорвались, распустились огненным цветком, переливающимся всеми цветами радуги и, казалось, целиком заполнившим собой космос. Через некоторое время от него не осталось и следа.

— Неплохо сработано, старина, — произнес Оуэн Стейджинг.

Этот разговор происходил неделю спустя, когда Фрэнк вернулся на «Хоукинг», сдал отчет и ожидал дальнейших распоряжений. Уже по собственной инициативе он послал срочный запрос в Звездный Централ.

«Джентльмены, — обратился он к членам комиссии по разбору проведенного рейда, — мы должны помочь сарьянцам в их борьбе против ихтонов. Я убедительно прошу вас рассмотреть возможность поставки им современного вооружения в значительно большем объеме, чем это делалось ранее».

«Но ведь их силы не столь велики, — возразил один из членов комитета».

«Согласен с вами, сэр, — ответил Фрэнк, — но они не бросят нас и будут сражаться до последнего. А это дорогого стоит в наше время».

Первый этап помощи был одобрен тут же на совещании. Фрэнка чествовали как героя, когда он вернулся на «Хоукинг», и на то были веские причины. Во-первых, он совершил дальний рейд в область Галактики, контролируемую ихтонами. Но что более важно, он помог дружественной цивилизации победить в схватке с врагами. Пусть и невелика победа, но успех пришелся очень кстати в трудную пору; он был необходим, чтобы поднять боевой дух после множества поражений.

Фрэнк не собирался обсуждать эти вопросы с Оуэном Стейджингом, когда они встретились вновь — на этот раз в «Ваху», обычной таверне Второй Зеленой палубы, которая была излюбленным местечком Фрэнка.

— Вот что мне удалось выручить за твои двигатели, — сказал он Оуэну, вынимая из ранца замшевый мешочек, набитый огненными камнями.

— Я доволен тобой, партнер, — сказал Оуэн, прикинув вес драгоценного груза. — Хотя ты чуть не запоздал с возвращением.

Фрэнк пожал плечами:

— Я хотел бы получить часть своей доли прямо сейчас, и лучше чеком.

— Конечно, о чем речь. Я выпишу его прямо здесь, — с легкостью согласился Оуэн и вынул чековую книжку из кармана. — Сейчас почти никто не пользуется чеками, но я знаю, что тебе это нравится. Зато ты не любишь всякие новомодные штучки. После продажи добавлю еще.

Фрэнк взглянул на чек и, сложив, сунул его в карман.

— Для начала хватит, — сказал он. — Но только для начала. Боюсь, Оуэн, вся затея обойдется тебе дороже, чем ты рассчитывал.

— Я не понимаю, Фрэнк. Мы же договаривались: прибыль пополам. И это было весьма щедро с моей стороны — сразу предложить тебе столько.

— Теперь это будет стоить три четверти.

— Пошел ты к черту! — Оуэн вскочил из-за стола.

Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он схватил тяжелый хрустальный бокал и угрожающе двинулся на Фрэнка.

— А вот этого делать не надо, — спокойно проговорил Фрэнк. — Ты же не сумасшедший, чтобы нападать на офицера Флота.

— Твой контракт истек вчера, — прорычал торговец.

— Верно, но позавчера я его продлил.

— А как же наша договоренность! Ты собирался уйти в отставку и стать моим партнером!

— Люди иногда лгут, — ответил Фрэнк. — Это твои слова, Оуэн.

— Что ты хочешь мне доказать, Фрэнк? Зачем тебе столько денег?

— Корабли и оружие стоят дорого. Пока флотские бюрократы решат, чего и сколько нужно послать сарьянцам, я пошлю им немедленно все, что требуется.

— Ты хочешь потратить мои деньги на оружие для этой богом забытой планеты?!

— И твои, и свои.

— Признаюсь честно, Фрэнк, мне тебя не понять.

— А вот я хорошо тебя понимаю, — спокойно ответил Фрэнк. — Таких, как ты, большинство. Вы не понимаете правил игры, называемой жизнью.

— Допустим, — ответил Оуэн. — Уж тебя-то мне понять просто невозможно. Но я надеюсь, Фрэнк, продолжить наше сотрудничество. — Он протянул руку. — Ты не обиделся?

Фрэнк пожал ему руку.

— Конечно нет, — сказал он.

Фрэнк проводил долгим взглядом удалявшуюся фигуру Оуэна. Нет, никогда он не научится понимать этих торговцев. Но предаваться размышлениям недосуг, нужно срочно заказать оружие и проследить за его отправкой.

Троянский цирк

В кабинет капитана Дарфура вошел вестовой. Вытянувшись по стойке смирно, он отдал честь. У него в руке был тонкий желтый лист бумаги.

— Это то, о чем я думаю? — поинтересовался капитан Маланг Дарфур.

Вестовой не решался ответить.

— Ну же, скажите. Я знаю, что вы прочли.

— Приказ об эвакуации, сэр. Назад, на базу «Браво». — Вестовой с заметным облегчением протянул бумагу.

Со смешанными чувствами капитан читал приказ об эвакуации. В некотором смысле это неплохо: экипаж его одиночного крейсера «Кочис» наконец покинет богом забытую Алисию. Здесь, на никчемной планетке со смешанным населением, он фактически брошен на произвол судьбы. Алисиане считались союзниками землян, но Дарфура и его подчиненных местные жители недолюбливали. Да и на Земле все сильнее сомневались в целесообразности союза с подобными мирами, затерянными на периферии великой войны.

Дарфур был самым молодым капитаном крейсера в секторе базы «Браво». Он начал войну обыкновенным пилотом истребителя. В ту пору не хватало офицеров для малых кораблей, частенько принимавших на себя первый удар противника. Однажды Дарфуру довелось патрулировать звезду Лоэнгрин. После долгого и скучного дежурного облета он уже был готов возвращаться на базу, как вдруг система обнаружения подала сигнал. Он взглянул на датчик: точно, приближается вражеский корабль. Можно рвануть на базу за подкреплением — или рискнуть и разобраться с противником самостоятельно. Дарфур выбрал второе.

Из глубины космоса выплыла сфера. Повинуясь интуиции, Дарфур завис напротив местного солнца — оттуда он мог как следует рассмотреть противника. Огромный шаровидный корабль-матка выпустил два маленьких пузатых истребителя с плазменными торпедами на борту.

Удирать что есть мочи — только это могло спасти Дарфура. Вражеские истребители бок о бок двигались прямо на него, следом плыл огромный шар. Блеск звезд за ними чуть померк — значит, противник выставил защитные экраны.

На родной Цилене Дарфур был известен как мастер ножевого боя. Тамошние мальчишки росли среди великой равнины, напоминающей долину Серенгети на их далекой прародине. Однажды Дарфур столкнулся нос к носу с двумя мтабеле, внезапно выскочившими прямо на него из зарослей боярышника. Один на один он бы справился с каждым, но двух взрослых мужчин, вооруженных тяжелыми пангами, ему было не одолеть. И в этой ситуации Дарфур понял, что единственный путь к спасению — действовать напролом.

Он побежал. Мтабеле устремились вдогонку, на их темной коже горели красные и охряные полосы боевой раскраски. Когда они настигли Дарфура, тот резко развернулся и, пригнувшись, ловко проскользнул между преследователями. Мтабеле опоздали на долю секунды: панги бессильно скрестились друг с другом. Дарфур же нанес противникам несколько ударов и припустил со всех ног, не дожидаясь, пока боевая дружина мтабеле придет на выручку сородичам. Наградой за успешно проделанный трюк стала стипендия в Космической академии Цилены. И теперь, спустя много лет, Дарфур снова готовился прибегнуть к испытанному приему.

Он разогнал двигатель до предела и развернулся на сто восемьдесят градусов. Герины, вероятно, не верили своим глазам, наблюдая за отчаянным маневром маленького корабля. Проходя между вражескими истребителями, Дарфур вильнул вправо и влево, словно рыбий хвост, и выпустил плазменные торпеды. У геринов захватило дух от охотничьего азарта — и, рассчитывая на легкую добычу, они забыли, что представляют угрозу друг для друга. Всем известно, какие герины индивидуалисты, — собственные интересы для них важнее общей победы.

Один из истребителей получил прямое попадание и расцвел серебристым взрывом. Второму удалось перехватить приближавшуюся торпеду. Геринский корабль уже приготовился выстрелить, но тут на него обрушился обломок первого истребителя. Автоматические камеры на борту корабля Дарфура фиксировали все происходящее.

Камеры запечатлели также его поспешное отступление в открытый космос. Матка геринов выпустила вдогонку еще пять истребителей, но никому и в голову не пришло обвинить Дарфура в позорном бегстве с поля боя. Он и так сделал все возможное, сражаясь с превосходящими силами противника. О случившемся написали в газете его эскадры. Начальство хотело представить его к награде, но в тот месяц уже раздали слишком много орденов. Вместо этого Дарфуру предложили повышение — так он и стал капитаном крейсера «Кочис».

Служба на Алисии — занятие не опасное, но мучительно скучное. Главным городом планеты считался захудалый Моргелс; развлечений для экипажа крейсера здесь, прямо скажем, было немного. Хорошо еще, что недавно на Алисию прибыл цирк. Поглазеть на разные прыжки и фокусы — хоть какая-то радость для подчиненных Дарфура.

Вообще-то, капитан относился к космическим циркам с подозрением. Бродячие трюкачи пользовались сомнительной репутацией. Про их сверхъестественные способности болтали разное. Связываться с цирковыми — дело ненадежное. Доходило до того, что некоторые планеты запрещали циркам давать представления и даже приземляться на своей территории.

Но от этих артистов как будто не было никакого вреда. Дарфуру и самому понравилось представление. Теперь нужно сообщить директору цирка Иэну Блейку об эвакуации. Крейсер покидает Алисию и забирает с собой Блейка вместе с труппой. Кроме того, Дарфур намеревался впихнуть на свой корабль как можно больше алисиан. Правда, здешние должностные лица на этот счет высказывались уклончиво. Мол, жители планеты предпочли бы остаться дома, а с геринами они уж как-нибудь разберутся.

«Ага, разберутся — вступят с ними в союз, и дело с концом», — мрачно думал Дарфур. С этими крошечными окраинными мирами всегда так. Они поддерживают Лигу Свободных планет до первой серьезной угрозы. Среди союзников Лиги много представителей иных рас, но далеко не все негуманоиды готовы сражаться на ее стороне. Упрекать их за это несправедливо, особенно теперь, когда положение землян не слишком надежно. Все-таки негуманоиды — те же г’таи или невристии — это совсем другое дело. А вот людям нужно держаться своих — так рассуждал Дарфур, полагая, что все гуманоиды разделяют эту точку зрения.

Капитан Дарфур одернул мундир и щегольски заломил фуражку. Он махнул охране, давая понять, что не нуждается в сопровождении. По пыльной главной улице Дарфур направился к городской окраине. Огромный алюминиевый горб циркового корабля был виден издалека. Несколько алисиан поприветствовали капитана, и Дарфур почти пожалел о предстоящей эвакуации: все-таки здесь он единственный в своем роде. А вернувшись на «Браво», превратится в обычного молодого капитана, каких пруд пруди.

Цирковой корабль длиной в несколько сот метров покоился в поле за городской чертой. С точки зрения расхода топлива держать его на геостационарной орбите было бы экономнее. Зато так он служил жильем для артистов, буфетом и даже сценой: когда-то это было торговое судно в корпорации «Одджон»; пустые грузовые отсеки вполне годились для представлений.

Дарфур вышагивал с достоинством. Капитан отлично знал, что в своей белой парадной форме выглядит очень эффектно: при его-то двухметровом росте, темной коже и худощавости. От арабских и сомалийских предков он унаследовал тонкие черты лица и черные глаза.

Вокруг циркового корабля царила обычная суета. Дарфуру пришлось проталкиваться через стайку чумазых уличных сорванцов с бледными глазами, — как и все мальчишки Вселенной, юные алисиане норовили проскочить в цирк бесплатно. Билетер, узнав Дарфура, пропустил его. На вопрос, где найти директора Блейка, он указал капитану за кулисы.

Там было еще оживленнее, чем снаружи. Рабочие перетаскивали раскрашенные декорации из дерева и картона. Жонглеры тренировались перед выходом на сцену, рядом разогревались танцоры. Дарфуру подумалось, что все эти люди выглядят как-то неблагонадежно и, наверное, дурная репутация межзвездных цирков возникла не на пустом месте. Где же в этой толпе искать Блейка?

— А он в секторе животных, — пояснил один из рабочих. — Там слон дурит чего-то.

Поблагодарив его, капитан двинулся в указанном направлении. Проходя через дверь, он забыл пригнуться и ударился о трос. Фуражка слетела с головы. Дарфур, вспыхнув, поспешно поднял ее, водрузил на место и чопорно зашагал прочь. «Наверняка эти фигляры умирают со смеху», — сердито подумал он.

Мимо него сновали разные создания: многие из них определенно принадлежали к человеческой расе, особенно акробаты и жонглеры. Но попадались и причудливые гибриды людей и негуманоидов. Некоторые казались слегка генно-модифицированными, а иные, видимо, были результатом неудачных мутаций. Встречались артисты с перьями и мехом. Одни ходили на двух ногах, другие — на четырех. Был среди них и крылатый человек — такого Дарфур видел впервые, хотя слышать о подобных существах ему приходилось. «Интересно, откуда они берутся? — размышлял капитан. — Может, людям земного типа вживляют крылья? Или где-то существует цивилизация крылатых гуманоидов? Прячется на одном из тысячи миров — мало ли их было открыто с начала эры освоения космоса».

Пол был усеян древесными опилками. Надо быть осторожнее: в начищенных до блеска армейских сапогах тут легко поскользнуться.

Взмокший от пота конюх из номера с колесницей показал Дарфуру, где искать Блейка. По пути капитан миновал жонглеров, внешностью напоминавших неандертальцев. Встав в круг, они репетировали номер: сначала просто подбрасывали и ловили небольшие мячи, затем в представление мало-помалу включались толпившиеся рядом люди. В жонглеров летели разные предметы. Вскоре воздух над головами артистов кишел мячами, детскими стульчиками, бумажниками, расческами, очками — словом, всем, что только можно бросать вверх.

Проскочив мимо жонглеров, Дарфур увидел в дальнем конце отсека крупного серого слона. Его с трудом заталкивал в клетку не кто иной, как Иэн Блейк. Директор цирка хоть и уступал в росте капитану, но был широк в груди и мускулист. Его длинные светлые волосы схватывал витой ободок. Слон сопротивлялся и явно подумывал, не раздавить ли надоедливого человечка как муху. Блейк, однако, продолжал упрямо толкать животное. Жуя сигару и помахивая легким хлыстом, он приговаривал ровным бесцветным голосом:

— Ну же, Дейзи, девочка, не упрямься. Хватит на меня пялиться. Я тут самый главный, так что слушайся и не шали. Давай-ка в клетку. Там мы вылечим твои зубки, вот увидишь. Иди живо, а то как дам между глаз!

Наконец Блейку удалось запихнуть слониху в клетку. Служитель быстро захлопнул дверь. Только тогда директор заметил капитана Дарфура.

— Светский визит, капитан?

— Ни в малейшей степени, — ответил Дарфур. — Я здесь для того, чтобы сообщить вам: получен приказ закрыть станцию Лиги на этой планете. Мы отправляемся на пункт «Браво».

— Что ж, служба есть служба, — равнодушно заметил Блейк. — Нынче здесь, завтра там.

Дарфур был задет, но виду не подал.

— У нас есть информация: сюда направляется флот геринов, — сообщил он будничным тоном. — Поэтому мы и торопимся. Я буду счастлив сопроводить ваш корабль к базе «Браво», где вооруженные силы Лиги Свободных планет смогут обеспечить вашу безопасность.

— Дьявольски любезно с вашей стороны, мой мальчик, но у нас другие планы.

— Могу я спросить какие?

— Это, в общем, не вашего ума дело, — отозвался циркач, — но так и быть, скажу: я увожу корабль на Рею.

— Рея? Следующая в этой же системе? Но там лишь несколько сотен тысяч населения.

— Для цирка и это неплохо, капитан.

— Я бы вам не советовал. Есть вероятность, что герины направятся именно туда.

— Несомненно. Есть также вероятность, что они объявятся в сотне других мест. А может, весь их флот вылетит в собственные выхлопные трубы. Меня это не волнует. Здесь мы свое отыграли.

— Но если на Рею прилетят герины?

Блейк пожал плечами:

— Мы выходцы с Пелопса, нонкомбатанты. Землян среди нас нет.

— Неужели всерьез думаете, что герины будут разбираться, кто где родился? Вы выглядите как люди. Они будут обращаться с вами как с людьми.

— Мне доводилось слышать, — заметил директор, — о человеческих мирах, что перешли под власть геринов. И не пожалели.

— Вы не сделаете этого! — воскликнул Дарфур. — У вас есть моральные обязательства перед человеческой расой!

— Человеческая раса дала мне жизнь — вы об этом? А если взглянуть чуть дальше? Жизнью я также обязан приматам — они ведь наши общие предки. А еще грызунам и рептилиям, лишайникам и водорослям. И не забудьте про химические элементы.

— Вы все переворачиваете с ног на голову! — возмутился Дарфур. — А на самом деле остаетесь гуманоидом, представителем человеческой расы.

— Вы полагаете? — задумчиво произнес Блейк. — Ну так имейте в виду: представители человеческой расы на нашей родной планете были не слишком любезны с нами. Слышали что-нибудь о пелопсианской доктрине правильного отбора?

Дарфур кивнул.

— Так вот, — продолжал Блейк, — мы и есть отходы, результаты отбраковки.

Дарфур знал о Пелопсе — в военном колледже читался курс лекций о репрессиях. Такое случалось в человеческих мирах: какая-нибудь планета с небольшим населением попадала под власть тоталитарного режима. Пелопс являлся самым ярким примером: кучка узурпаторов, именовавших себя «владыками силы», правила там с момента появления цивилизации. Обычной политической диктатуры «владыкам» было мало: они буквально помешались на расовой чистоте. Их доктрина получила название «правильный отбор». С помощью ученых был разработан соответствующий «кодекс»: в нем оговаривались критерии внешнего вида и образа мышления. Первое и самое важное испытание каждый юный пелопсианец проходил в Управлении психометрии. Там его проверяли на соответствие нормам. У «владык» было четкое представление об идеальном пелопсианце. Необычные навыки и способности не поощрялись. Все, что хоть как-то напоминало об экстрасенсорике, запрещалось категорически. Владыки усвоили печальные уроки истории Земли и решили, что гении им ни к чему. «Мы самые обычные люди, — говорили они. — Нам хорошо и спокойно. Зачем что-то менять?»

Те, кто не соответствовал общепринятым критериям, подлежали изгнанию. Им давали возможность завершить дела и попрощаться с близкими, а после этого транспортировали за пределы планеты. Задержавшихся свыше положенного срока разыскивали и бросали в тюрьму. Решения суда в этих случаях всегда были предсказуемы: изгоев либо казнили за преступление против общественного порядка, либо высаживали на окраинных планетоидах Пелопсианской системы. Там не было ни населения, ни условий для жизни человека. Эти планетоиды фактически являлись тюрьмами без стен и решеток: заключенный мог выбраться оттуда, если находил средства и место, готовое его принять. Такие планеты встречались, но и там изгнанников не ждал радушный прием. В суровые времена никому не было дела до чужаков, брошенных на произвол судьбы. На отщепенцев, не сумевших ужиться с собственными властями, смотрели косо. Уделом несчастных с Пелопса становились бесконечные унижения и лишения. Их век на чужбине обычно бывал короток.

Правительства многих планет, заселенных людьми, не одобряли пелопсианские методы. Принцип расовой чистоты не годился для разношерстной Вселенной. «Правильный отбор» не соответствовал общепринятым этическим нормам, к тому же он неизбежно вел к близкородственным бракам. «Владыки», однако, могли позволить себе роскошь не замечать критики: пелопсианский флот играл важную роль в войне с геринами. Положение Свободных планет было близко к катастрофическому. Боясь лишиться поддержки Пелопса, либеральное правительство Лиги предпочло закрыть глаза на проблему и ограничить прием изгнанников.

— В нашем цирке и люди, и негуманоиды — одновременно мутанты и изгои, — сказал Блейк. — Это и гарантирует нам неприкосновенность. Сверхъестественные способности гуманоидам не нравятся. Даже банальное чтение мыслей выводит людей из себя. Какой кошмар: артисты того и гляди выведают их пошленькие секреты. Это глупость, разумеется. Но ведь о нас все время рассказывают какие-то небылицы. Цирк уже вышвырнули с нескольких планет, населенных людьми. Нам запрещено высаживаться на Эриесе. И на Земле, кстати, тоже. Вы знали об этом?

— Нет, — смущенно произнес Дарфур.

— Тем не менее это правда. Поэтому пусть гуманоиды идут своей дорогой. Удачи вам и все такое, но мы уж лучше отсидимся в сторонке.

— Если герины вам позволят, — пробормотал капитан.

— Бросьте, нам не привыкать. Негуманоиды не так уж страшны. Герины поймут, что мы нейтралы, и отстанут от нас.

Больше капитану Дарфуру возразить было нечем. Он попрощался и вернулся в свой штаб. Все было готово к эвакуации. Экипажу уже не терпелось покинуть унылую Алисию. Формальности были выполнены за двенадцать часов. Прозвучал долгожданный приказ, и крейсер «Кочис» устремился в космос.

Вскоре после этого на цирковом корабле «Ф. Т. Барнум» завершилось последнее представление. Зрители разошлись. Труппа Блейка была приучена к стремительным сборам. Иногда такое умение очень пригождалось — не на всех планетах представления шли гладко. Сейчас особой нужды в этом не было, но по привычке артисты приготовились к отправлению очень быстро.

На подлете к «Браво» царила неразбериха. Множество кораблей были одновременно отозваны из разных концов зоны ответственности. Штаб-квартира адмирала Кларка Ван Дайна, командующего Четвертой флотилией Макдоналда, не справлялась с возникшей на орбите пробкой.

Дарфуру приказали оставаться в космосе в течение трех стандартных земных суток. Со своего наблюдательного поста он видел длинную вереницу мерцающих, словно звезды, огней: корабли выстроились в длинную очередь. Наконец пришло разрешение. Дарфур внес в навигатор координаты орбитальной парковки и дал экипажу команду «вольно». Ему предстоит явиться к адмиралу и получить новые указания, а его люди пусть пока отдохнут.

Адмирал Ван Дайн был человеком чрезвычайно занятым. Только спустя три дня в его плотном расписании нашлось место для визита Дарфура. Капитан облачился в парадную белую форму, зажал под мышкой фуражку и вылетел в направлении адмиральского дредноута.

В невысоком узкоплечем человечке с выдающимся брюшком не сразу угадывался прославленный военачальник и герой Храмового прохода. Ван Дайн ухитрился ловко провести свои корабли по узким коридорам между планетами, прорваться сквозь строй геринов и уцелеть. Он был известен как один из лучших флотоводцев Макдоналда. Возможность служить под началом Ван Дайна считалась большой честью и привилегией.

Дарфур искренне разделял эту точку зрения — вплоть до личной встречи с адмиралом.

— Почему вы разрешили цирковому кораблю уйти на Рею? — нахмурился Ван Дайн.

Его глаза превратились в стальные полоски. Дарфур почувствовал неприятную тяжесть в желудке.

— Сэр, я сам не хотел отпускать их. Но я не имею полномочий приказывать гражданским лицам.

— Да что вы говорите? — В голосе адмирала, и без того резком, звучал едкий сарказм. — А как же Вселенская декларация о чрезвычайных ситуациях? Она для вас пустой звук?

Дарфур вынужден был сознаться, что декларацию не читал. Во время подписания документа он был в космосе. Капитан робко попытался объяснить это Ван Дайну, но тот не стал даже слушать.

— Так нужно было раздобыть экземпляр текста. Декларацию рано или поздно подписали бы — это понятно любому здравомыслящему человеку.

— Я… я слышал, ее приняли незначительным большинством голосов, — оправдывался Дарфур. — Говорили, что исход голосования мог быть иным.

Адмирал смерил нерадивого капитана суровым взглядом, и тот залился густой краской. Дарфур был сконфужен и растерян. «Лучше помалкивать и слушать, что говорят, а то нарвешься на худшие неприятности», — подумал он.

— Как мне следовало поступить, сэр? — спросил Дарфур, проглотив обиду. — Я имею в виду, когда они отказались лететь со мной.

Ван Дайн покачал головой, удивляясь наивности молодого капитана.

— Дарфур, вам нужно было доставить их сюда любым способом. Хоть силой. По трем причинам. Во-первых, нельзя позволять представителям человеческой расы болтаться где ни попадя. Во-вторых, оставить на растерзание врагам цирковой корабль — что может быть хуже в глазах общественности? И в-третьих, как можно отдать противнику сверхсветовое судно в рабочем состоянии?

— Я все понял, сэр, — отозвался Дарфур. — Я не знал, что у меня такая свобода действий в отношении гражданских. Подобное не повторится.

— Вот это другое дело, — подхватил Ван Дайн. — Возвращайтесь туда, капитан, и приволоките чертов балаган. Мне плевать, как вы это сделаете. Но без цирка не возвращайтесь.

— Есть, сэр!

Капитан вытянулся по стойке смирно и отдал честь. Грубоватый тон приказа не смутил Дарфура: только что ему дали второй шанс. Еще есть счастливая возможность стереть позорное пятно с репутации.

Адмирал отсалютовал в ответ, и Дарфур повернулся к выходу.

— Я вас не отпускал, — остановил его Ван Дайн.

— Простите, сэр. Я лишь подумал, что лучше бы мне поспешить. Учитывая ситуацию с геринами, сэр. Нужно как можно скорее подготовить корабль к старту.

— Вы правы, нужно спешить, — отозвался адмирал. — Но весь крейсер вам ни к чему. Я временно передам «Кочис» под командование вашего второго помощника. А вы полетите на истребителе. Если провалите операцию, хотя бы корабль уцелеет. Все-таки один из основных на нашей линии обороны.

— Есть, сэр!

— Вольно!

Адмирал склонился над своими бумагами, показывая, что прием окончен. Дарфур уже взялся за ручку двери, но Ван Дайн вдруг поднял голову:

— И вот еще что…

— Да, сэр? — Капитан замер на пороге.

— Удачи, сынок.

— Спасибо, сэр!

Выйдя из кабинета, Дарфур припустил бегом. Дел невпроворот, а через час он хотел вылететь.

Рея была аграрной планетой. Ее жители напоминали огромных ящериц. Они называли себя инготинами. У высоких кротких ящероподобных фермеров и рыбаков наличных денег не было и в помине. Едва ли они могли понять остроумные реплики, танцы, песни и кривляние артистов из человеческого цирка.

Но Блейк знал, что это не имеет значения. На удаленных мирах с развлечениями туго. Любой житель такой планеты, будь он человеком или ящерицей, бросит все свои дела ради представления. Не важно, что юмор вызовет недоумение, а музыка будет резать слух.

На Рее дело обстояло именно так. Поэтому организовать приземление Блейку ничего не стоило. Начальник поста управления посадкой не скрывал своего восторга.

— Рады приветствовать вас! — обратился он к Блейку. — Хотите место на орбитальной парковке?

— Нам бы лучше сесть на планету, — ответил Блейк. — Мы никого не побеспокоим. У нас все свое, даже сцена и зрительный зал.

Дело, конечно, было не в реквизите. Психология инготинов для людей — загадка, и артистам куда спокойнее оставаться на своем корабле. Блейк мог бы сказать об этом начальнику поста управления, но не стал. Впрочем, тот, возможно, догадывался и сам.

Корабль медленно и величественно садился. Инготины столпились внизу поглазеть на зрелище и поприветствовать артистов. Как-никак самое крупное событие за последние десять лет, с тех пор как их планету подрезала комета.

Блейк посадил корабль на отведенное место и согласовал процент от выручки, который оттяпают местные власти. После этого импресарио водрузил перед входом в цирк будку билетера.

Внутри корабля царила обычная суета — артисты готовились к представлению. Блейк сидел у себя в кабинете, наслаждаясь компанией бутылки настоящей саргассовой водки. Неожиданно в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял капитан Дарфур в белой парадной форме.

— Не самый приятный сюрприз, — заметил импресарио. — Я же велел вам исчезнуть с глаз моих. Артисты летают, куда хотят.

— Боюсь, это не так. У меня приказ доставить вас и ваш корабль на пункт «Браво».

— И не мечтайте его выполнить. Даже крейсер вам не поможет.

— Крейсера со мной нет, я один, — сообщил Дарфур, вытаскивая из кармана пистолет. — И еще эта штука.

Блейк недоверчиво уставился на оружие, а затем расхохотался:

— Да вы никак угрожаете мне, молокосос вы этакий! Да я вам эту игрушку знаете куда засуну!

Блейк бросился к Дарфуру с быстротой, неожиданной для столь крупного человека, но капитан успел отреагировать. Неведомая сила отшвырнула директора и властно прижала его к стене.

— Я включил режим прессора, — объяснил Дарфур. — У этого пистолета есть функция уничтожения, но, думаю, она не понадобится. Будете упрямиться — так и останетесь у стенки. А я тем временем отведу ваш корабль к базе «Браво».

Блейк попытался освободиться, но безуспешно. Поток лучей пригвоздил его намертво.

— Мне жаль, что приходится так поступать с вами, — произнес Дарфур извиняющимся тоном. — Но это для вашего же блага. Будет хуже, если герины застанут вас здесь.

— А ну отпустите меня! — прорычал Блейк. — Иначе, клянусь, я убью вас, как только вы уберете чертову пушку.

Дарфур оставил угрозу без ответа и занялся изучением панели управления. Он уже вводил первые данные, когда почувствовал, что в спину ему уперся острый предмет. Дарфур обернулся. Сильвестр Гладступ, главный клоун, проскользнул в кабинет незамеченным. И в руках у него было нечто очень похожее на игольчатый излучатель.

— Вы не имеете права так вести себя, — сказал клоун. — Опустите пистолет.

— Я лишь пытаюсь помочь вам.

— Понятно, вы хотите как лучше, — кивнул Гладступ. — Но так тоже нельзя.

— Я уведу ваш корабль отсюда.

— Тогда мне придется выстрелить, — предупредил клоун.

— Вы же не сможете меня убить, — возразил Дарфур. — Мне правда жаль, но другого выхода нет.

Не обращая внимания на излучатель, Дарфур склонился над панелью управления. Некоторые приборы были незнакомы капитану, но не зря же он прослушал дополнительный курс по системам управления и вооружений. Дарфур в два счета справится с любым кораблем — хоть человеческим, хоть геринским.

Дарфур занялся настройкой приборов. Гладступ сжал излучатель покрепче и покосился на Блейка.

— Давай-ка вмажь ему! — подбодрил клоуна директор.

Неизвестно, как повел бы себя Гладступ. Но тут в кабинет вбежал клоун, одетый в красно-белый костюм. Полупрозрачные черты лица и водянистые глаза выдавали в нем мутанта человеческого происхождения.

— Они здесь! — возбужденно воскликнул он. — Герины!

Дарфур отвел пистолет. Освобожденный Блейк приник к экранам камер наблюдения. На них было видно, как вооруженные геринские солдаты проникают в открытые люки и разбегаются по всему кораблю. Тяжелые скафандры не мешали им двигаться очень быстро. Как обычно, герины разделились на тройки: впереди воин, его прикрывают два раба-оруженосца. Цирковых артистов появление солдат застало врасплох.

— Они будут здесь с минуты на минуту.

С этими словами Блейк распахнул шкаф. Покопавшись там, директор извлек костюм веселенькой расцветки и бросил его изумленному Дарфуру.

— Это вам. Одевайтесь.

— Что вы задумали? — поперхнулся капитан.

— Говорят, с военными человеческой расы герины не церемонятся, убивают сразу, — пояснил Блейк. — А вы парень неплохой. По крайней мере, не робкого десятка. Я беру вас в артисты — и вы спасены!

Дарфур почел за благо не вступать в пререкания.

Командующий армией геринов Уск-Уск-Твид удобно разлегся в доставленной адъютантами походной ванне. Он был чрезвычайно доволен собой. Недавно завершились переговоры с властями Реи: население планеты не окажет сопротивления. Цирку герины гарантировали неприкосновенность. Операция прошла успешно, и командующий честно заслужил предстоящее блаженство. Его товарищи деликатно отвернулись, когда Уск-Уск-Твид, сняв скафандр, погрузил в ванну все свои восемь конечностей. Его тело удовлетворенно засияло небесно-голубым цветом.

А эта Рея может оказаться очень даже полезным мирком. Но главный трофей — построенный на Земле цирковой корабль.

Цирков у геринов не было, однако сама идея сценического действа была им не чужда. Их представления обычно принимали форму поединков, но случались и состязания по игре на реске — музыкальном инструменте, напоминающем гигантскую свирель. Играть на таком можно было с помощью одного щупальца. Уск-Уск-Твиду довелось прочесть о цирках в краткой истории Земли. Ему, офицеру высокого звания, да еще с политическими амбициями, полагалось знать миры, которые предстояло завоевать. Без этого о продвижении по службе можно забыть.

Бортовой журнал «Барнума» велся на интерлингве. Уск-Уск-Твид владел этим языком. Особенно его заинтересовала последняя запись:

«Руководство Лиги Свободных планет потребовало, чтобы мы вернулись на базу „Браво“ под защиту их флота. Мы отказались. Нам незачем бежать: мы нейтралы».

— Так-так, — задумчиво произнес он вслух. — Отказались вернуться. Думают, они смогут договориться с нами. В качестве нейтралов.

Передние щупальца оруженосца Джуу’квата окрасились сиреневым — он давал понять, что оценил тонкий юмор своего начальника.

— Мы, герины, вовсе не звери, — рассуждал Уск-Уск-Твид. — Пусть эти бедолаги возвращаются, откуда прибыли. Мы ни волоска не тронем на их голове.

Джуу’кват в ожидании главной реплики монолога расцвел лиловым.

— Нет, мы их не обидим, — продолжал главнокомандующий. — Но проделаем одну ма-а-аленькую штучку с их кораблем — и отправим его назад.

Ярко-фиолетовый и алый — сочетание очень сильное, и многие герины считают его неприличным. Но среди военных такая комбинация цветов означала всего-навсего: «Вот и славно». Именно этой фразой, судя по цвету щупалец, Джуу’кват отреагировал на затею своего командира.

— Нет, нет, опять все неправильно, — в отчаянии повторял Сильвестр Гладступ.

Вот уже битый час старый клоун пытался втолковать Дарфуру азы своего ремесла. Парень, похоже, совсем безнадежен. Он не в состоянии исполнить даже форму № 4, самую понятную и легко запоминающуюся.

— Попробуйте сделать грустное лицо, — настаивал Гладступ. — Вы должны выглядеть жалким, а не сердитым.

— Но я на самом деле сердит! — негодовал капитан.

Он чувствовал себя очень глупо из-за белого атласного костюма в крупный красный горох и всклокоченного парика морковного цвета. На ногах у Дарфура красовались огромные разношенные ботинки, на три размера больше его собственных. Брюки держались на подтяжках, которые должны были свалиться в нужный момент на потеху публике. Как назло, подтяжки решительно отказывались соскальзывать с квадратных плеч капитана.

— Опустите уголки рта, изобразите скорбь, — говорил ему Гладступ. — Вам нужно рассмешить публику. А вы так смотрите, будто хотите меня убить!

Обучение начинающего клоуна происходило в маленькой гримерке за сценой № 1. Всем артистам сообщили, что у них есть час на подготовку к представлению. Блейк зашел посмотреть, как идут дела у Дарфура.

— Хочется верить, герины вас не разоблачат, — сказал директор. — Я уверил их, что знаю каждого из своих людей лет десять и все они талантливые артисты. Если вас поймают, мне несдобровать. Впрочем, и вам тоже. Перспектива, мягко говоря, не радужная.

— Клоун из меня аховый, — огрызнулся Дарфур. — У вас что, нет других профессий?

— А кем вы хотите быть? Воздушным гимнастом? Дрессировщиком слонов? Жонглером? Музыкантом? Эквилибристом? Что вы умеете?

— Сражаться с противником и управлять истребителем, — понуро ответил Дарфур.

— Здесь нет истребителей. Вы или клоун, или покойник.

— Лучше клоун, — вздохнул капитан.

Это было проще сказать, чем сделать.

— Давайте, падайте! — командовал Гладступ.

Дарфур послушно падал.

— Кто же так падает! — сердился старый клоун. — Слишком изящно! Будьте неуклюжим. Ну как вы не можете понять?

Дарфур честно старался, но задача была ему не по силам. Капитана терзала жестокая внутренняя борьба. Конечно, он опасался за свою жизнь. Но главное было не это. Тяжелее всего было справиться с чувством стыда. Герины застали его врасплох, и он вынужден скрываться под маской клоуна. Если ему суждено спастись, об этом точно узнают и он до конца жизни останется посмешищем в глазах всех офицеров. С ним случилось худшее из несчастий — как можно в такой момент корчить паяца? На это у Дарфура просто не хватало душевных сил. Ему пришло в голову, что лучше погибнуть, сохранив достоинство, чем спастись с помощью глупого кривляния.

В дверь просунулась голова танцовщицы.

— Все, хватит репетировать. Они приказали начинать представление.

— Но он совсем не готов! — В голосе Гладступа слышалось отчаяние.

— Лишние десять минут все равно делу не помогут. Тут и десяти дней не хватит.

— Этот юнец нас всех подведет под монастырь, — негодовал Блейк. — А сам-то я, каков идиот! Подвергать всех такой опасности — и ради кого? Ради офицера Лиги Свободных планет! Нет уж, больше я так не вляпаюсь.

Никто не стал уточнять, что, вероятно, это их последняя возможность «вляпаться». Вместо этого все посмотрели на Дарфура — тот стоял расправив плечи и исполнившись достоинства. Гладступ шагнул к нему. Старый клоун догадывался, какие чувства обуревают несчастного офицера. Дарфур пристально смотрел на своего наставника.

— Ну, пожалуйста, Дарфур, сделайте глупую физиономию. Я вас очень прошу.

Капитан попытался изобразить на лице гримасу. Гладступ хихикнул. Блейк подхватил, и следом за ним вся труппа весело рассмеялась.

— У меня не получается! — чуть не плача проговорил Дарфур.

— Еще как получается! — заверил его Гладступ.

— Начинаем! — крикнула танцовщица.

Для геринов это было совершенно непонятное представление, и тем не менее они получили большое удовольствие. Все-таки цирк, он для всех цирк. Герины — толковый народ, они быстро смекнули, в чем тут суть. Эти артисты высмеивают не кого-нибудь, а гуманоидов. Догадка моментально привела геринов в отличное расположение духа. Они радостно шлепали щупальцами по сиденьям и издавали гнусавые звуки клювообразными ртами.

Особенно их позабавил высокий молодой гуманоид в красно-белом костюме. Парень явно с трудом держал равновесие. Куда бы он ни двигался, тут же подбегал другой клоун и сбивал его с ног. Он был просто умора, этот тощий бестолковый землянин. Не нужно быть знатоком, чтобы понять: долговязый в красно-белом и есть ведущий артист труппы. По крайней мере, у командующего Уск-Уск-Твида не было на этот счет никаких сомнений. Да и у его подчиненных тоже.

Утром на «Барнуме» закипела работа. Сиденья в нишах были вырваны с корнем. Герины втащили на борт тяжелое оборудование. В носовой и кормовой частях разместили аппараты для плазменных торпед. Скорострельные лазерные пушки были установлены на специальных платформах. Понадобились дополнительные сверхсветовые контуры, кроме тех, что уже имелись на корабле. Постоянно слышался то стук молотков, то шипение сварочных аппаратов — герины меняли защитные экраны и укрепляли наиболее уязвимые места обшивки.

Имело место несколько прискорбных случаев, когда артисты неосторожно приближались к месту проведения работ. Кого-то застрелили, кого-то сбросили с лесов, кого-то с размаху швырнули на стену — герины не слишком церемонятся, если им мешают. Зато циркачи быстро сообразили, что лучше держаться от захватчиков подальше.

Уск-Уск-Твид расположился в понравившемся кабинете. Готовясь привести в действие финальную часть грандиозного плана, он отправил истребитель с курьером в штаб своего сектора. Пока завершались работы на «Барнуме», советники высокого уровня успели обсудить и одобрить замысел Уск-Уск-Твида. Для командующего решение Совета было большой честью — все-таки он происходил из побочной ветви геринской аристократии. В соответствии с чрезвычайно сложным регламентом социальных статусов, отныне Уск-Уск-Твид получал возможность занять собственное место среди высоких советников своей расы.

Но его главной целью было не это. Больше всего командующего интересовала перспектива разгрома одного из главных боевых флотов Лиги Свободных планет. Стоит вывести из игры адмирала Ван Дайна, и путь к захваченным гуманоидами Внутренним мирам будет открыт. Победа Уск-Уск-Твида может стать началом конца Лиги. Свободные планеты ждет упадок и неминуемый крах. А это означает всевластие геринов в разведанных пределах космоса.

Затея, конечно, дерзкая и рискованная. Но упустить такую возможность нельзя. Военные готовы принять цирковой корабль под свою опеку и ожидают его на базе «Браво». Им невдомек, что корабль будет доверху забит оружием и геринскими солдатами!

«Мы пройдем их линию обороны и тогда порезвимся на славу, — размышлял Уск-Уск-Твид. — Стрелять в нас они не осмелятся: слишком велик риск попасть в своих. Мы сможем продержаться довольно долго. Все их силы будут брошены против нас. А тем временем вступит наша ударная группировка. Она ударит по базе „Браво“ с флангов — и готово дело! Весь этот сектор у нас в кармане».

От подобных перспектив у командующего кружилась голова. Только и работы что отвлечь гарнизон базы «Браво» до прибытия ударной группировки. И эта победа ознаменует закат человеческой расы.

«Клянусь богом, стоит рискнуть! — думал Уск-Уск-Твид. — Судьба этой войны зависит от меня».

Дарфур тем временем был погружен в собственные раздумья. Первый сценический опыт превратился для него в самую изощренную пытку. Пока он фиглярствует, восьминогие зрители готовятся забить последний гвоздь в крышку гроба человечества. Капитан сидел в крошечной каюте, которую сам для себя выбрал, и напряженно думал. А потом в его голове родился план… Дарфур подумал еще немного. Да, кажется, это может сработать. Только нужно еще кое-что выяснить.

Иэн Блейк спал крепко, но чутко. Сквозь сон он услышал шорох подошв на толстом шерстяном коврике у дверей. Директор мгновенно проснулся и вытащил из-под подушки пистолет. Однако, прежде чем Блейк успел опомниться, из темноты вынырнул долговязый силуэт и железная рука схватила циркача за горло. Тот был человеком недюжинной силы. Блейк попытался освободиться, но жилистый незнакомец вцепился в него словно клещами. Пришелец вырвал пистолет, едва не сломав директору палец.

— Полегче! — прохрипел Блейк.

Незнакомец включил свет. Во время схватки Блейк по отсутствию характерного запаха успел понять, что перед ним не герин. Поэтому он совершенно не удивился, увидев Дарфура. Капитан сменил клоунский наряд на темную одежду.

— Убийца из вас никудышный, слишком долго возитесь, — заметил Блейк.

— Очень мне нужно вас убивать. Я хочу знать, где находится главный кабельный распределитель. Где-то тут схема корабля.

— Можно мне сесть? — спросил Блейк.

Дарфур отпустил директора. Тот сел и осторожно потрогал пострадавшую шею.

— Значит, главный кабельный распределитель? Взорвать нас хотите?

— Ну да, — признался Дарфур. — Я не знаю, что за чертовщину затеяли герины. Но все равно ничего у них не выйдет.

— А я, между прочим, знаю, что затеяли герины, — сообщил Блейк.

— Интересно откуда? Хотя ясное дело: вы же теперь приятели с их командующим.

— Не думаю, что у него вообще имеются приятели, — возразил директор. — Но мне он поведал, куда направляется. Корабль-то поведу я. Под его руководством, разумеется.

— И куда же они направляются?

— К базе «Браво».

— Они в своем уме? — изумился Дарфур. — Там же скопление наших войск! На что рассчитывают герины? Уловку все равно разгадают. Даже со всем этим оружием на борту они продержатся не более получаса.

— Получаса может хватить.

— Хватить для чего?

— Для того чтобы отвлечь и привести в замешательство противника. А тем временем им на выручку подоспеет геринский флот.

Дарфур проглотил комок в горле и медленно проговорил:

— Думаете, это будет целая ударная группировка?

— Уск-Уск-Твид не посвятил меня в подробности. Но по его репликам угадывалось нечто подобное.

— Действительно, почему нет? Вот черт! — воскликнул капитан. — Если бы оповестить базу «Браво». Мой истребитель…

— Больше не ваш. Теперь он в составе флота геринов.

— Значит, сообщение не отправить. Даже если получить доступ к радио… Но как это сделать? Выхода нет. Нужно взрывать корабль.

Блейк отрицательно покачал головой:

— Я тоже об этом думал. Но мои люди выяснили: главный распределитель и другие важные узлы находятся под постоянной охраной.

— Тогда попробуем атаку смертников, — настаивал капитан.

Вдруг Дарфур увидел, что директор улыбается.

— Совсем забыл, — разочарованно протянул капитан, — вы же на их стороне.

— Я говорил, что я нейтрал, — уточнил Блейк. — Так и было, пока они не расправились с несколькими моими артистами. И теперь я настроен категорически против геринов.

— Чудесно, — горько произнес Дарфур. — Правда, мы уже ничего не сделаем. Единственное, что нам остается, — это попытка захватить корабль до вылета. Они наверняка всех нас убьют, но мы задержим старт. И заберем хотя бы часть геринов с собой на тот свет.

Блейк снова качал головой:

— Поверьте, герины мне тоже поперек горла. Но лезть из-за этого в петлю я не готов. Толку от нашей гибели все равно не будет. У меня есть план получше.

Загадочный тон Блейка Дарфуру решительно не понравился. Капитан уже открыл было рот, чтобы высказаться по этому поводу, но промолчал. Ни к чему давать волю раздражению. Можно сколько угодно досадовать на директора, но действовать им предстоит заодно. Однако за Блейком нужен глаз да глаз: хамелеон остается хамелеоном. Неизвестно, когда ему вздумается поменять цвет в следующий раз.

— Так что за план? — осведомился Дарфур.

— Нужно выждать. Дать кораблю подняться и войти в зону ответственности землян.

— Какой смысл? У геринов повсюду охрана. Они следят за нами. А рядом с базой «Браво» удвоят бдительность. Вашим людям с ними не справиться. И тогда от нашей гибели точно не будет толку.

Блейк откинулся на спинку директорского кресла и отыскал на столе небольшую сигару. Закурив, он одарил Дарфура широкой улыбкой, чем окончательно разозлил.

— Вижу, вы не очень-то сведущи в цирковых делах. А об артистах вроде нас вообще ничего не знаете.

— Что еще я должен знать?

— Вы никогда не задавались вопросом, почему мы стали изгнанниками?

— Наверное, потому что от вас несет.

Блейк рассмеялся:

— Какой очаровательный детский юмор! Ладно, расскажу вам позже. А сейчас лучше возвращайтесь к себе, а то охрана заметит ваше отсутствие. И вот что…

— Что еще?

— Наденьте все же клоунский костюм. Побудьте пока тем неуклюжим парнем из представления. Мы же не хотим, чтобы герины что-то заподозрили?

Дарфур вернулся в свою каюту. Он не доверял Блейку, но другого союзника у него не было. Лишь одно капитан знал наверняка. Чем бы ни закончилась эта история, он найдет способ поставить на место заносчивого директора цирка.

До базы «Браво» оставалось лишь несколько часов пути. Из штаба флота Лиги Свободных планет на «Ф. Т. Барнум» пришел запрос. Уск-Уск-Твид вызвал к себе Блейка.

— А теперь, друг мой, окажите услугу нам обоим. Вы, конечно, догадываетесь о наших намерениях атаковать и уничтожить флот базы «Браво».

Блейк отметил про себя появление в кабинете новых приборов. Теперь здесь громоздилась система боевого контроля с автономными элементами, позволяющими отслеживать наносимые кораблю повреждения. На видном месте красовался пульт управления торпедной стрельбой.

— К нам поступил сигнал с «Браво», — сообщил Уск-Уск-Твид. — Поговорите с ними. Скажите, что ведете «Барнум» к базе, как вам было приказано.

— Хорошо, — кивнул Блейк и потянулся к микрофону.

Уск-Уск-Твид щупальцем удержал его руку.

— Минуточку. Я хочу, чтобы вы поняли: никакой отсебятины. Ваши слова должны звучать убедительно. Иначе вам не дожить до конца сеанса связи. Мы расправимся сначала с вами, а потом с вашими людьми.

— Это противоречит Межзвездному протоколу о средствах ведения войны, — запротестовал Блейк. — Вы не имеете права выдвигать такие требования и угрожать мне. Я показывал вам наши документы. Мы нейтралы, нонкомбатанты.

— Я принял это к сведению, — отозвался Уск-Уск-Твид. — Но вот что я вам скажу: в конфликтах такого масштаба нейтралов не бывает. Вы либо с нами, либо против нас.

Почувствовав в голосе командующего угрозу, двое оруженосцев встали по бокам от него с оружием наготове. Их щупальца сердито светились красным. Блейк отступил.

— Будь по-вашему, — сдался директор. — А если мы поможем вам, что тогда?

— Тогда вы союзники, — заверил его Уск-Уск-Твид. — Поневоле, конечно, но союзники. Если операция пройдет по плану, я похлопочу об отправке вас и ваших людей на планету, которую мы зовем Гу’хаорин. Мир Грегора по-вашему. Там вам предстоит реиндоктринация. После того как мы убедимся в вашей надежности, будете выполнять разные поручения. Служба у нас щедро вознаграждается, Блейк. А измена карается смертью. Все понятно?

— Разумеется, — с мрачным видом кивнул импресарио.

Он дотянулся до сигнального табло и включил его.

— Блейк вызывает навигационное управление базы «Браво».

— Мы вас заждались, — последовал ответ. — Гуляете неизвестно где.

— Давали последнее представление на Рее, — пояснил Блейк. — Нельзя разочаровывать публику, вы же понимаете.

— Вы не в курсе, что идет война?

— Я как будто слышал об этом, — невинным тоном ответил импресарио.

Блейк говорил и косился на стоявшего рядом огромного герина. В щупальцах тот держал зазубренный кинжал — священный халифи. У таких клинков отравлены основания.

— Что слышно о геринах на Рее? Вы не видели их?

— Никаких следов пребывания геринов на Рее нет.

— У нас сейчас все забито. Не сможете подождать немного?

Уск-Уск-Твид, переливаясь красным и пурпурным, выразительно махал щупальцем.

— Нет, ждать мы не можем. У нас тут несчастный случай: трапеция сорвалась. Людям требуется срочная помощь.

— Минуту. — После короткой паузы голос произнес: — Все в порядке, даю разрешение на экстренную посадку.

Затем голос продиктовал Блейку координаты продовольственных складов и больницы. Директор поблагодарил собеседника и отключился.

— Отлично сработано, — одобрил Уск-Уск-Твид. — Про несчастный случай — это вы ловко придумали.

— Я понял, что вы хотите попасть на «Браво» как можно скорее.

— Это точно, время решает все. Наша ударная группировка уже в пути. — Командующий опустил взгляд на щупальце, к середине которого были примотаны часы. — Ей понадобится полчаса, чтобы добраться сюда и вступить в бой. Но мы-то уже будем внутри зоны ответственности Лиги. Отличный выйдет сюрприз.

— Звучит и впрямь неплохо, — поддакнул Блейк.

— Я упомяну ваше безупречное поведение, когда буду отчитываться перед штабом. А сейчас возвращайтесь к своим людям. Что вы обычно делаете во время полета? Вот этим и займитесь. И будьте наготове: моим солдатам может понадобиться ваша помощь.

— Хорошо.

Блейк спустился с капитанского мостика. В главной кают-компании его дожидался Дарфур.

— Ну что? — нетерпеливо спросил он.

— Мы вышли на связь с базой «Браво», — сообщил Блейк. — Заходим на посадку прямо сейчас.

Дарфур выругался сквозь сжатые зубы.

— Может, скажете наконец, что делать?

— Может, и скажу. Герины уверены в своей полной безопасности. Или мне так кажется. Нас они не воспринимают всерьез. Нонкомбатанты для них все равно что тараканы. Мы забьемся в гримерки и будем ждать исхода битвы — так они считают.

— А разве нет? Кучка уродцев против хорошо обученных геринских солдат. Думаете, справитесь?

— У уродцев всегда найдется пара-тройка фокусов в запасе. О наших удивительных способностях много чего рассказывают.

— Вы сами говорили — все это глупости и небылицы.

— Говорил. Мы всегда так говорим. Нас недолюбливают, вот мы и предпочитаем помалкивать.

— О чем?

— Скоро узнаете. А пока будьте наготове, капитан. Вам еще предстоит сыграть свою роль.

— Какую роль?

— Я пока не скажу, — усмехнулся Блейк. — А то разнервничаетесь и все испортите.

Дарфур лишь улыбнулся в ответ. Наивный человек этот директор цирка: всерьез думает, будто офицер Лиги Свободных планет способен нервничать по пустякам.

«Ф. Т. Барнум» подползал к базе «Браво». Время, казалось, застыло на месте. Артисты томились мучительным ожиданием, считая минуты. Геринские солдаты заняли боевые посты. Гнетущую тишину нарушал только шум двигателя. Сработал сигнал тревоги — корабль вошел в пределы зоны видимости. Вскоре на экранах возникло сильно увеличенное изображение: за шеренгой кораблей Лиги маячила желтоватая планета, окутанная туманами. Это и была база «Браво», продовольственный склад и главный форпост сектора.

— Черт вас побери! — возмущался Дарфур. — Они сейчас начнут сражение. Когда же будет ваш хваленый фокус? Или вы мне сказки рассказывали, чтобы я не дергался?

— Состояние вашей нервной системы, капитан, не есть моя главная забота, — отозвался Блейк. — Именно на сражение мой план и рассчитан. Герины будут увлечены схваткой, и я смогу осуществить задуманное.

Корабль затрясся, слегка накренился и резко увеличил скорость. Послышался лязг и скрежет: герины снимали с орудий маскирующие экраны. Корпус «Барнума» мелко вибрировал, пока торпеды и скорострельные пушки приводились в боевую готовность.

— Ну не молчите же! — воскликнул Дарфур. — Что нужно делать?

— Захватывать корабль, — невозмутимо произнес Блейк.

— Вы же говорили, это невозможно! Что ваши артисты понимают в рукопашном бою?

— Поверите ли, нам случалось и подраться. На удаленных планетах чего только не бывает.

— Ладно, пусть так, — не унимался Дарфур. — Но вы сами называли захват корабля самоубийством.

— А теперь наш маленький секрет, — торжественно провозгласил импресарио. — Уродцы, как вы изволили выразиться, обладают одной скромной, но полезной способностью. Мы можем поддерживать телепатическую связь.

Дарфур недоуменно уставился на директора, а затем капитана озарило.

— Значит, вы способны атаковать одновременно!

— Вот именно.

— Но что потом?

— Я все продумал. А вы, капитан, будьте любезны, не вмешивайтесь, пока я привожу свой план в исполнение.

Блейк смежил веки. Его напряжение передалось Дарфуру: капитан почти чувствовал, как директор с усилием пробивается в сознание каждого из своих артистов. Конечно, Блейк все подготовил заранее. Люди предупреждены и ждут сигнала. Но вдруг у него не получится? Говорят, телепатия — штука очень ненадежная…

Из коридора донеслось жуткое нечеловеческое завывание, сменившееся бульканьем. Внезапно все стихло.

— Ну что ж, капитан, на сцену! — Директор вынул из-за пояса ручной бластер и вручил его Дарфуру. — Начинаем представление!

Бдительные герины за последние дни успели расслабиться. Такая удача, что корабль ведет команда гуманоидов. Эти циркачи просто безвольные тупицы: им приказываешь, а они и рады стараться. Возражать, а тем более возмущаться им и в голову не придет.

Поэтому бунт на корабле стал для захватчиков полной неожиданностью. Все было спокойно, как вдруг эти полусонные акробаты и жонглеры одновременно набросились на захватчиков. В одну и ту же секунду по всему кораблю завязались потасовки. Циркачи яростно орудовали дубинками, грубыми ножами и всем, что подвернулось под руку.

Получив телепатический приказ от Блейка, артисты атаковали молниеносно. Их преимущество было в одновременном действии. Как только кому-то удавалось поразить противника, он бросался на выручку товарищу. Герины отбивались отчаянно, но их застали врасплох, к тому же вот-вот должно было начаться сражение с армией Лиги. На палубах «Барнума» пурпурная геринская кровь смешивалась с алой человеческой. Несколько геринов, сбившись в кучу, пытались организовать оборону. Однако индивидуализм сослужил им плохую службу: каждый норовил удрать с места сбора и спасти собственную шкуру. Поодиночке они легко становились добычей рассвирепевших артистов.

Блейк и Дарфур вбежали на капитанский мостик. Там Уск-Уск-Твид в компании своих оруженосцев пытался одновременно вести сражение с базой «Браво» и подавлять мятеж на корабле.

— Скотина! — завопил он, увидев Блейка. — Обмануть меня вздумал! Так сдохни!

Он прицелился в директора, однако Дарфур оказался проворнее. Бластеры не принято использовать на борту — можно продырявить обшивку, — но капитан был отменным стрелком. Геринский командир рухнул как подкошенный. Блейк тем временем подобрал лазерный излучатель и с азартом приступил к истреблению врагов, заодно круша все вокруг.

— Осторожнее с ним! — прокричал Дарфур.

Лазерный луч раскроил последнего геринского солдата. Дарфур забрал у Блейка излучатель, предотвратив тем самым тотальное разрушение корабля.

— Вы молодец! — крикнул капитан.

Перепрыгивая через части тел геринов, Дарфур подбежал к панели боевого контроля.

— Теперь нужно сообщить нашему флоту и выбираться отсюда.

— Боюсь, мы немного опоздали.

Блейк указывал на мониторы заднего обзора. Десятки сферических геринских кораблей выныривали из открытого космоса. Они были еще далеко, но с каждой секундой приближались.

— Что предлагаете? — спросил Дарфур.

— Они ведь думают, что мы на их стороне, — сказал Блейк. — Двинемся навстречу, а когда сблизимся на дистанцию стрельбы, откроем по ним огонь. Если повезет, флотилия базы «Браво» дружно последует нашему примеру.

Дарфур ликующе рассмеялся. Какой изысканный план! Герины попадутся в собственную ловушку. Видимо, этому цирку суждено стать троянским конем. Только троянцами теперь побудут сами герины.

— Грандиозно! — восхитился капитан.

Его пальцы тем временем уже отыскивали нужные кнопки на клавиатуре.

— Вы просто гений, Блейк! Они сами лезут в петлю. Теперь и мы немножко постреляем.

Дарфур развернул корабль и направил его навстречу геринскому флоту. Противник вел огонь как ни в чем не бывало, будучи уверен, что Уск-Уск-Твид держит ситуацию под контролем.

— Мы входим в зону обстрела, — произнес Дарфур. — Скажите вашим людям: пусть готовятся открыть огонь.

— Есть одна проблема, — осторожно заметил Блейк.

— Какая же?

— Мои люди не сильны в артиллерии. Могут ловко махать дубиной или орудовать кинжалом — вы сами это видели. Но они понятия не имеют, как действует лазерная пушка или плазменная торпеда.

— Замечательно, — упавшим голосом произнес капитан. — Значит, сражения не будет. Геринские корабли просто разнесут нас вдребезги. Флот землян не успеет помочь нам.

На мониторе сферический корабль-матка выпустил истребитель.

— Нет-нет, мы будем сражаться, — заверил капитана Блейк. — Враги были столь любезны, что напичкали корабль пушками. И мы пустим в ход каждую. Только командовать моими людьми буду не я, а вы.

— Но как? Отдавать приказ каждому персонально? На это уйдет уйма времени. Мы даже не успеем вступить в бой.

— Эту проблему решить нетрудно, — ответил директор. — Используйте телепатию. Все орудия можно контролировать посредством телепатической цепочки. Мы вас подключим, если вы не против.

— Нет! — испуганно воскликнул капитан.

Чтение мыслей многим внушало суеверный страх, и Дарфур не был исключением. Сама мысль о том, что Блейк со своими уродцами копается в его сознании… нет, этому не бывать.

— Но вы должны, — настаивал директор. — Иначе мы погибли.

— Я не могу!

— Капитан, — ласково сказал Блейк, — надо попробовать.

Капитан скривился, но после секундного размышления угрюмо кивнул:

— Ладно, согласен. Что я должен делать?

— Просто постарайтесь настроиться на прием.

Блейк закрыл глаза. Дарфур почувствовал в своем сознании какое-то движение. В его мозг пыталось вторгнуться нечто огромное и пугающее. В первую секунду капитан инстинктивно воспротивился, но усилием воли заставил себя подчиниться. У него закружилась голова. На одно страшное мгновение Дарфуру показалось, что он теряет рассудок. Затем сознание внезапно прояснилось, и он увидел мир совсем по-другому. Теперь капитан Дарфур сидел в голове директора Блейка и смотрел на самого себя.

— Отлично, — одобрил Блейк. — Подвигайтесь, осмотритесь. И можно начинать.

Дарфур сосредоточился и попытался мысленно оглядеться. Поначалу его окружала лишь тьма. А затем он внезапно осознал, что видит множеством глаз. Его мысль одновременно воспринималась десятками разумов. Дарфур торопливо и беспорядочно запихивал в головы артистов все, что знал сам о современных видах вооружений. Мысли понеслись стремительным потоком из мозга в мозг — так получалось быстрее. Уродцы молниеносно заряжали орудия, прицеливались и стреляли.

Герины застыли в недоумении, пытаясь сообразить, что стряслось с Уск-Уск-Твидом. Затем они открыли огонь по «Барнуму». Защитные экраны циркового корабля едва выдерживали этот шквал. Сознание Дарфура разрывалось между атакой и обороной. Капитан словно исполнял смертельный номер в цирке ужасов: он командовал «Огонь!»; он сам нажимал на кнопку; он же был снарядом, устремлявшимся в космос.

Защитные экраны дрожали. Нужно прекратить стрельбу и восстановить щиты. Случись перепад напряжения, они не выдержат. «Если бы можно было одновременно отстреливаться!» — досадовал Дарфур.

Внезапно капитан понял, что отстреливается. Пространство вокруг «Барнума» то и дело прочерчивали плазменные торпеды. Они направлялись к сферическим кораблям-маткам, сбивая вражеские истребители. Дарфур не поверил своим глазам. «Как они ведут огонь без команды? Неужели научились?» — недоумевал капитан.

Тем временем из-за «Барнума» вынырнула очередная группа торпед. Сомнений быть не могло: кто-то пришел на помощь. Капитан глянул на экран заднего обзора. За кормой циркового корабля вырастала флотилия адмирала Ван Дайна. Одна сферическая станция была сбита, остальные в беспорядке спешно отступали в открытый космос.

— Классическая уловка — троянский конь! — воодушевленно говорил Ван Дайн. — Только хитрость геринов сыграла в нашу пользу. И все благодаря вам. Такой вот вышел троянский цирк. Я искренне горжусь вами, капитан Дарфур. О подобных вещах упоминается в истории ранних космических сражений. Но я не думал, что увижу такое своими глазами!

Они беседовали в гостиной на адмиральском дредноуте «Саратога». Корабли из флотилии Ван Дайна преследовали жалкие остатки флота геринов. Те, кто не успел скрыться в космосе, были уничтожены. «Ф. Т. Барнум», обожженный, продырявленный в десятке мест и изрядно помятый, вопреки всему уцелел. Приблизительно четверть артистов погибла, а около трети получило ранения разной степени тяжести.

— Должен признаться, сэр, — отозвался Дарфур, — что эта блестящая победа вовсе не моя заслуга. Директор цирка Блейк — вот кто настоящий герой. Это был его план. И успех стоил жизни многим его людям. Я лишь подключился на финальной стадии.

— На стадии сражения с геринами, вы имеете в виду? — уточнил Ван Дайн.

— Да, сэр. И я убедился, что есть вещи посильнее всех геринских орудий.

— Вот это-то и любопытно, — пробормотал адмирал. — Как, скажите на милость, цирковые уродцы сумели справиться с пушками?

Дарфур хотел было поведать Ван Дайну о возможностях телепатической связи, но благоразумно промолчал. Рассказать правду — значит поставить под удар хрупкую безопасность артистов Блейка. Если все будут болтать об их необычных способностях, мало ли чем это грозит цирку. Особенно на удаленных планетах.

— Ну, мне пришлось побегать, сэр, — бодро произнес Дарфур. — Но они все схватывали прямо на лету, эти циркачи.

Ван Дайн явно собирался сказать что-то в ответ, но передумал. Вместо этого он удостоил капитана широкой улыбки — редкого зрелища на суровом адмиральском лице.

— Как бы то ни было, дело сделано. И сделано отменно.

— Спасибо, сэр. А что будет с «Барнумом» и его командой?

— Пострадавшие отправлены в госпиталь. Всех, кого можно, мы спасем. «Барнум» подлатают наши оружейники. Блейку я предложил офицерский чин.

— И что он ответил, сэр?

— Отказался, разумеется. Что с них взять, с этих паяцев. Никогда не знаешь, что у них на уме.

— Думаю, это не совсем так, сэр. Блейк, наверное, хочет вернуться к цирковой жизни.

— В свое время вернется. А пока он попросил починить корабль и предоставить ему свободу действий в качестве капера. Если герины сунутся в какую-нибудь нейтральную зону, Блейк устроит им веселую жизнь.

— Отличная идея, сэр! — поддержал Дарфур. — Он первоклассный боец. И очень талантливый импресарио.

— Он вам понравился?

— Не сразу. Но если сражаешься с человеком бок о бок, поневоле проникаешься к нему симпатией.

— Так я и думал. Блейк просил откомандировать ему в помощь опытного офицера. На борту его корабля нужен специалист, чтобы поддерживать орудия в порядке и обучать команду.

— Что ж, разумно.

— И он попросил отправить с ним вас.

— Правда, сэр? — Дарфур вспыхнул от радости. Бороздить космос с Блейком и его цирком, вместе сражаться с геринами — о чем еще можно мечтать? Но тут ему пришла в голову неприятная мысль. — Это же очень высокое назначение, сэр. Боюсь, его должен получить офицер старше меня по званию.

— Я уже обсудил это с Блейком. Он настаивал на вашей кандидатуре. Говорил, что вы обладаете одним весьма ценным талантом, который нечасто встретишь у военных.

— Каким же, сэр?

— По его словам, у вас отличные задатки клоуна. Такие способности могут оказаться очень кстати. Например, если «Барнуму» придется выполнять секретные миссии где-нибудь на границе оккупированных геринами территорий.

— Отличные задатки клоуна? Он так и сказал, сэр? — удивился капитан.

— «У Дарфура есть все необходимые качества» — вот его слова, — усмехнулся Ван Дайн. — А в чем дело, капитан? Думаете сменить профессию?

— Никак нет, сэр, — откликнулся Дарфур. — Но я всегда готов делать то, что у меня хорошо получается. Могу я пойти и поговорить с Блейком?

— Идите, — разрешил адмирал. — Это назначение не увеселительная прогулка. Но будь я на сто лет моложе, в лепешку бы разбился, чтобы улететь с вами на «Барнуме». Вольно!

Дарфур со всех ног помчался разыскивать Блейка. Так началась славная история приключений и подвигов каперского корабля «Ф. Т. Барнум».

Прорыв

Командный пост линейного крейсера «Эйндховен» величиной напоминал танцевальный зал, только раскрашен был попроще. Яркие цвета не подходят боевым кораблям, даже для интерьеров. Здесь считаются уместными приглушенные пастельные тона. Внутреннее пространство крейсера ничем не разграничивалось — флот Аристы давным-давно отказался от популярной в прошлом идеи раздельных помещений. Корабль делился только на уровни: если отказывала телефонная связь, приказ можно было просто прокричать прямо из командирского сектора (он находился на возвышении) вычислительному. Последний занимал четыре ряда в центре: там было полно аппаратуры, которую обслуживали техники, одетые в форму защитного цвета с алыми воротниками. Их задачей была обработка информации, поступавшей с поля битвы за Аристу. Многие техники носили на одежде знак трилистника — их эскадру наградили за героизм, проявленный при штурме Прохода Двойной Звезды.

Среди этих людей был младший сержант Адамс. Он трудился один-одинешенек в дальнем углу, в пластиковой кабинке. Низкорослый, с тонкими усиками, ничем не примечательный — вот и все, что на первый взгляд можно было сказать о скромном компьютерщике Адамсе. Но под заурядной внешностью скрывался выдающийся эксперт в области обработки чисел.

Сейчас он бился над головоломкой, которую задал ему капитан Де Врис, — до сих пор никому не удалось ее решить. Речь шла о возможности проследить путь корабля, движущегося в сверхсветовом режиме и, следовательно, недосягаемого для радиоволн. Де Вриса осенила идея: а что, если определить траекторию вражеского флота, вышедшего из сверхсветового режима в обычный, и, рассчитав усредненные величины, экстраполировать ее назад? Вдруг это позволит выяснить, откуда явились враги, и определить местонахождение их планеты?

Задача лишь на первый взгляд казалась простой. Главная сложность состояла в необходимости вносить многочисленные дополнительные коррекции курса. Адамсу удалось отыскать нужные стандартные формулы в цифровой библиотеке корабля. Десять минут назад он отправил сообщение Де Врису.

Тот явился немедленно. Адамс был так поглощен своими расчетами, что не заметил вошедшего капитана. Услышав голос Де Вриса, он подпрыгнул на стуле от неожиданности.

— Так что у вас получилось, сержант?

Адамс протянул капитану бумагу с небрежно нацарапанными координатами.

— Вот результат вычислений.

Высокому и худощавому Де Врису было двадцать семь — не намного больше, чем младшему сержанту. Гладкая смуглая кожа и копна черных волос многих обманывали: капитану нередко приписывали индейское происхождение. На самом же деле Де Врис был сыном уроженки Афганистана и фламандца.

Капитан постучал пальцем по неразборчивым цифрам.

— Значит, вы считаете, планета хотри именно здесь?

— Ничего подобного, — возразил Адамс. — По этому вопросу у меня ровным счетом никаких соображений. Вы распорядились произвести вычисления, и я это сделал. Что нам вообще известно? Большинство кораблей хотри выходит из сверхсветового режима по почти одинаковым траекториям. Возможно, это и есть прямое указание на местонахождение их планеты. Но что, если это просто кабак, где они накачиваются метановым виски с пивом, перед тем как всыпать нам по первое число? Я вам вот что скажу, кэп: ни на мои расчеты, ни на ваши догадки полагаться не стоит.

— А надо бы, — хмыкнул Де Врис. — Это все, что у нас есть.

Адамс пожал плечами:

— Всего, что есть, может оказаться недостаточно.

— Но мы не узнаем, пока не попробуем.

С этими словами Де Врис вышел из каморки Адамса и направился на командный пост.

Вся небольшая эскадра Де Вриса, включая «Эйндховен», пряталась в недрах Аристы. Под слоем армированного грунта и бетона корабли были практически неуязвимы для хотрийских бомбардировок. Правда, с военной точки зрения толку от эскадры в таком положении было немного. Хотри регулярно обшаривали поверхность планеты лучами и бомбили ее — люди Де Вриса, конечно, пытались отстреливаться, но чаще промахивались, чем попадали. Ничего удивительного: их корабли предназначались для боевых действий в вакууме и никуда не годились в качестве подземных крепостей. Но выйди Де Врис в космос, ему преградил бы путь десятикратно превосходящий противник: хотрийский флот не прекращал атак на Аристу в течение последних пяти лет.

Окажись координаты Адамса правильными, Де Врис смог бы прорвать блокаду и бессмысленная, до абсурдного затянувшаяся оборона закончилась бы наконец. «Затея чертовски рискованная, — размышлял капитан. — Хотри свирепеют на глазах — удастся ли без потерь вывести эскадру? Нужно все как следует обдумать. А может, вольный корпус Гатри сумеет отвлечь противника? Но нет, эти ни за что не согласятся…»

У Де Вриса была назначена встреча с Мирой Фалкен, представителем Совета Аристы. На полпути его нагнал запыхавшийся вестовой.

— Срочное сообщение, сэр!

Пневмограмма от Мартина Хэвилленда, офицера по политическим вопросам, гласила: «Мне необходимо срочно поговорить с вами». Капитан выругался сквозь зубы. Правительство в последнее время завело моду прикреплять к командирам эскадр заместителей по политической части. Де Врис, конечно, оставался начальником в своем соединении, но он был уполномочен принимать исключительно военные решения. Зато судить об их политических последствиях имел право только Хэвилленд. Никакой четкой границы между военными и политическими делами не существовало — да и не могло существовать. При таком раскладе путаница была неизбежна. Особенно если учесть, что капитан и его заместитель не питали друг к другу никаких теплых чувств.

Де Врис решил, что сам навестит Хэвилленда. Офицер по политическим вопросам сидел в своей каюте, уткнувшись в «Человеческие измерения» — последнее достижение Министерства информации, также известного под названием «Центрпроп». Увидев Де Вриса, он отложил книгу. Это был широколицый, склонный к полноте человек, несколькими годами старше своего командира, абсолютно уверенный в собственном всевластии.

— Что вы затеяли, капитан? Я знаю, вы строите какие-то планы. Неплохо было бы поинтересоваться моим мнением.

— Я назначил встречу с представителем Совета Аристы.

— Не поставив меня в известность?

— Но здесь ничего политического. Вопрос чисто военный.

— Не вам одному судить об этом, капитан Де Врис. Я настаиваю, чтобы впредь вы консультировались со мной. Зачем вам понадобилась эта встреча?

— Хочу обсудить с Мирой Фалкен текущую ситуацию. Оборона планеты слабеет.

Хэвилленд неохотно кивнул. Даже он не мог не замечать, что атаки хотрийского флота в последнее время отбиваются все более вяло.

— И что вы намерены предпринять?

Де Врис медлил с ответом. Посвящать Хэвилленда в свои планы он не хотел. Заместитель точно их не одобрит.

— У нас только один выход. Нужно идти на прорыв.

— Вы имеете в виду — силы Лиги под вашим командованием должны покинуть планету? — уточнил Хэвилленд.

— Да, плюс все корабли, которые местные власти предоставят в мое распоряжение.

— Если я правильно понимаю, вы намереваетесь неожиданно атаковать противника?

— Что-то в этом роде, — уклончиво ответил Де Врис.

— А если подробнее?

— Пока я не готов обсуждать с вами детали операции.

— По какой причине, могу я узнать?

— Это сугубо военное дело. Вы офицер по политическим вопросам. Ваше вмешательство в мои действия не принесет никакой пользы.

Хэвилленд нахмурился:

— Осмелюсь напомнить, что военные решения принимаются в соответствии с политической ситуацией, а не наоборот.

— Эта точка зрения мне известна. Но политика иногда отступает перед военной необходимостью. Мы не можем больше обеспечивать оборону этой планеты. Результативность хотрийских атак за последний год многократно увеличилась. Противник усиливается, в то время как наши корабли получают все больше повреждений, даже будучи вкопанными в грунт. Ждать осталось недолго: хотри нанесут массированный удар. И разгромят нас наголову, помяните мое слово.

— Какой мрачный прогноз, капитан.

— Всего лишь реалистичный.

— Мыслить реалистично еще не значит держать ситуацию под контролем.

— Зато не мыслить реалистично значит утратить всякое понимание ситуации, — отрезал Де Врис. — Я должен идти. Поговорим позже.

— Постойте! — воскликнул Хэвилленд. — У меня еще много вопросов.

Но Де Врис уже шагал прочь.

Он спустился в лифте на нижнюю палубу и покинул корабль. Теперь бронированный автомобиль должен был доставить капитана в глубокую пещеру, откуда правительство Аристы отчаянно пыталось противостоять натиску хотри. Автомобиль подскакивал на изрытой воронками дороге, а в темных небесах уже зрела новая битва. Начало всегда было одинаковым: после недолгого затишья одна из сторон без всякого предупреждения открывала огонь. Вот и сейчас из космоса посыпался град зеленых искр — новая разновидность бризантных снарядов. Они летели вниз по эксцентрической орбите, сбивая с толку артиллеристов на Аристе. Огни вспыхивали и мерцали, а Де Врис наблюдал, как защитники планеты выбрасывали сетевое заграждение — хоть и сооруженное наспех, но довольно эффективное средство. Тем временем одно за другим в сражение вступали новые орудия убийства: плазменные пушки, импульсные снаряды, пневматические винтовки. Почва дрожала от разрывов бомб, разрушения на планете все множились. Влажный темный воздух пах взрывчаткой и дымом. Некогда Ариста была уютным цветущим миром — Де Врису чудилось нечто дьявольское в том, с какой яростью враги терзали ее. Мрачный рок сжимал кольцо вокруг беззащитной планеты, и противник, не знающий жалости, готовился нанести решающий удар.

Командирский автомобиль наконец одолел опасную дорогу и нырнул в пещеру Ммалт. Правительственный бункер решили разместить именно здесь: все-таки крупнейшая подземная система Аристы была менее уязвима перед бомбами и снарядами хотри. Внешние укрепления слабели день ото дня, но сюда лишь в последнее время стали долетать отголоски сражений. На этом уровне раскинулась сложнейшая сеть тоннелей — по одному из ее ответвлений Де Врис добрался до массивной бронзовой двери, за которой скрывались жилые помещения. Миновав их и открыв несколько пневматических затворов, он очутился в последнем пристанище жителей Аристы. Война загнала их в глубины собственной планеты.

Из бокового коридора неожиданно вынырнул человек и схватил капитана за руку.

— Де Врис? Вот удача, вы-то мне и нужны.

Это был Чарльз Гатри, командир вольного корпуса.

— Найдется минутка, капитан?

— Только прошу вас, покороче, господин Гатри.

Чарльз Гатри был заместителем командующего вооруженных сил планеты Чертополох. Хотри захватили ее и устроили там резню; те, кто ухитрился выжить, избрали Гатри своим командиром. Людей из вольных корпусов обычно интересовала только прибыль, и Гатри со своими подчиненными здесь не был исключением. После гибели Чертополоха в их сердцах не осталось места ни для верности, ни для бескорыстия.

За годы войны таких корпусов возникло довольно много. Иногда это были экипажи кораблей под флагами безвестных планет, не участвовавших в боевых действиях. В последнее время стали чаще попадаться остатки флотов из миров, захваченных хотри. Вольные корпуса сотрудничали с вооруженными силами разных планет в качестве наемников, постоянных же союзников у них не водилось. Имея независимое командование, они нередко позволяли себе не подчиняться приказам старших по званию. Случалось им атаковать противника с беспримерным мужеством, но без должных на то указаний. И все-таки лучшей из добродетелей они считали осмотрительность. Поэтому чаще всего люди из вольных корпусов предпочитали отсиживаться в сторонке и вступали в бой, только убедившись, что участие сулит им победу. Неудивительно, что для регулярного командования такие помощники были неизбывным источником раздражения. Но выбора не было: в эти нелегкие времена любое вооруженное судно могло стать подспорьем. Вольные корпуса — союзники ненадежные, но и они лучше, чем ничего.

Гатри был красноносым полноватым детиной с рыжими кудрями и мохнатыми бровями.

— Чем могу служить? — спросил Де Врис.

— Ну, другой бы стал ходить вокруг да около, да только я не из таких, — заявил Гатри. — Капитан, житье здесь час от часу все хуже. Планетке этой каюк — к гадалке не ходи.

— Не разделяю вашего пессимизма. — Кажется, прозвучало не так уверенно, как хотелось бы Де Врису. — Мы не намерены сдаваться, — твердо продолжал капитан. — Оборона прочна, и скоро подоспеет подкрепление.

— Эти байки расскажите здешним дворянчикам. Хотри все ближе. Если так пойдет дальше, они в прах разнесут всю нашу хваленую оборону. Вот хоть на спор: две недели — и будем пощады у них выпрашивать. Да только не мне рассказывать, какие они жалостливые.

Сказать по правде, Де Врис был полностью согласен с Гатри. Но говорить об этом не следовало.

— Глупости, Гатри. У нас еще найдется пара-тройка фокусов в запасе.

— Это каких же? — ухмыльнулся Гатри. — Да ладно, не бойтесь, допытываться не стану. Мне-то все ясно. Никаких подкреплений от Лиги нет и не предвидится. С нас хватит. Мы валим отсюда, капитан.

— Не могу согласиться с вашей оценкой ситуации, — возразил Де Врис. — Но к чему вы говорите мне все это?

— Я совещался со своими офицерами. Мы все пришли к выводу, что овчинка выделки не стоит. Слишком велик риск.

— И что же, по-вашему, мы должны сделать? — язвительно поинтересовался Де Врис. — Предлагаете сдаться? Вам отлично известно, что ждет людей в плену у хотри.

— Что вы будете делать — это дело ваше, — уточнил Гатри. — Я-то могу решать только за себя и своих людей. Мы хотим убраться отсюда подобру-поздорову.

— Но у нас контракт!

— Я что-то запамятовал: а когда нам по нему платили в последний раз? С полгода назад, не меньше.

— Вам заплатят! Совет дает гарантию.

— Гарантия Совета — это дырка от бублика, — хмыкнул Гатри. — Вы уж простите, капитан, но мы отчаливаем. Я решил сказать вам, чтобы было по-честному. Мы тут доделаем последние дела и стартуем.

Де Врис едва справился с приступом ярости. С уходом вольного корпуса северный сектор останется совсем без прикрытия.

— Как, черт возьми, вы собираетесь провести корабли через пушки хотри? — холодно осведомился капитан.

— А мы просигналим, что переходим в статус нонкомбатантов, и нас пропустят. Так уже было с гарнизоном Канила.

Канил был крошечной планетой, сдавшейся после того, как ее покинули защитники из состава вольного корпуса. Хотри позволили наемникам уйти беспрепятственно.

— Откуда вы знаете, что и в этот раз они не откроют огонь? — проворчал Де Врис.

Гатри насмешливо фыркнул:

— Все эти слухи о жестокости хотри сильно преувеличены. Они убивают тех, кто дерется с ними, это да. Но мы проскочим, капитан. А хотите, мы поболтаем с ними насчет условий капитуляции помягче?

— Не нужны нам ваши подачки! — отрезал Де Врис. — Пока я командую флотом, мы не сдадимся ни при каких условиях.

— Дело хозяйское, — согласился Гатри. — Мой корпус готов к отбытию, мы стартуем в течение часа. — Он вынул из кармана бумагу и вручил ее капитану. — Вот наш полетный лист. Прикажите своим войскам не стрелять по нам.

— Пусть каждый из нас делает, что должен, — вздохнул Де Врис.

По пути в зал заседаний он лихорадочно размышлял. Потеря Гатри — это катастрофа. Но интуиция подсказывала: существует способ превратить ее в триумф. Он чувствовал, что разгадка где-то рядом, нужно просто как следует подумать…

Де Врис затолкал полетный лист Гатри в карман, и его рука наткнулась на другую бумагу. Координаты планеты хотри!

И тут его осенило. В голове моментально созрел план. Очень рискованный план. Но сидеть сложа руки еще более рискованно. Другого выхода нет. Только вот согласятся ли аристианские власти?

До начала этой кровопролитной войны аристиане по праву гордились своим умелым управлением и рачительностью. Им досталась всего лишь темная маленькая планета, а они сотворили с ней чудеса. Ариста превратилась в цветущий сад, и его плодами были сыты не только пять миллионов местных жителей, но и население многих других миров. Однако все это было до начала блокады.

Далекая Лига обещала Аристе помощь, когда стало ясно, что здешнему ополчению не по силам сдержать хотри. Аристианам перепало несколько десятков изрядно потрепанных кораблей. Остальное обещали доставить позднее, но так и не сдержали слова. Людям в ту пору приходилось очень тяжело: хотри одерживали победу за победой. Лига разрывалась на части, пытаясь закрыть все бреши в обороне, и ей было не до Аристы. А защитники цветущей планеты проявляли чудеса мужества, пока снаряды хотри разносили в прах их города. И как после этого убедить маленький стойкий народ в том, что вины Лиги здесь нет?

Мира Фалкен ожидала Де Вриса в зале заседаний Совета. Она принадлежала к старому нобилитету, немало способствовавшему становлению цивилизации на Аристе в бурное первое десятилетие. По здешним законам аристократическое происхождение не было обязательным условием для политической карьеры. Мира уже давно оставила все свои претензии на знатность, став убежденной республиканкой, для которой интересы ее планеты были превыше всего. В свои восемьдесят семь она сохраняла стройность и великолепную осанку. Но разумеется, не внешность, а блестящий ум сделал ее наиболее подходящей кандидатурой для поддержания диалога между политическими кругами Аристы и силами Лиги. Это была чрезвычайно ответственная должность. Решения, затрагивавшие жизнь миллионов, приходилось принимать стремительно — в военное время никто не станет проводить плебисцит или голосование в Совете. Жители Аристы вверили свои судьбы Мире.

Она была среднего роста, стройная, сероглазая. В каштановых волосах проглядывали седые пряди. На вид ей нельзя было дать больше пятидесяти — средства сохранения молодости делали свое дело. Ее простой наряд, состоявший из серебристо-серого комбинезона и пояса, был украшен единственным знаком отличия — квадратной серебряной пластинкой с изображением лилии, оплетающей кинжал. Такой символ могли носить на шее только высокопоставленные должностные лица Аристы.

— Я принес вам новость, — с порога начал Де Врис. — Чарльз Гатри и его вольный корпус больше не с нами. Они решили, что дело безнадежно проиграно, и собираются стартовать в течение часа.

Лицо Миры оставалось спокойным.

— В самом деле?

— Для нас это тяжкий удар, — продолжил капитан. — Но с другой стороны, это дает нам великолепный шанс.

— О чем вы, капитан?

— Я думаю, мы можем прорвать блокаду, — заявил Де Врис.

— Вы хотите сказать: покинуть ваши подземные укрытия?

— Вот именно.

— Но помилуйте, зачем?

— Дела из рук вон плохи. Помощь не приходит, да я уже и не жду ее. Мы продержимся месяц, от силы полтора.

— Я знаю, капитан, — тихо ответила Мира. — Сама в последнее время не могу думать ни о чем другом.

— Значит, мы должны что-то предпринять!

— Разумеется. Но что?

— Мне только что доставили информацию. — Де Врис помахал листком с каракулями Адамса. — Вот это приведет нас прямиком к планете хотри. По крайней мере, в какое-нибудь место неподалеку от нее.

— Вы говорите странные вещи. — Мира пожала плечами. — До сих пор ни одному человеку не удавалось попасть на планету хотри. Ее местонахождение неизвестно. К тому же доказано: если корабль двигается в сверхсветовом режиме, проследить его путь невозможно.

— Да, конечно, все это доказано, — торопливо проговорил Де Врис. — Но один ученый из моего экипажа нашел гениальное решение: выявить траекторию перехода кораблей хотри из сверхсветового режима в обычный и высчитать средний показатель. Мой эксперт утверждает, что можно с помощью расчетов мысленно продолжить траекторию и она приведет нас к планете хотри!

«Ученый», «эксперт» — пожалуй, чересчур пышные титулы для младшего сержанта Адамса. Но он точно не был бы в претензии.

— Следовательно, вы бросаете Аристу на произвол судьбы, как это сделал Гатри? Если оставите нас без защиты, хотри доберутся сюда за неделю.

Капитан отчаянно замотал головой:

— Нет, у меня и в мыслях не было бросать Аристу. Наоборот, я пытаюсь спасти вас.

— Боюсь, я не понимаю, капитан.

— Вы сами знаете ситуацию не понаслышке. Даже если мои корабли останутся, нам не выстоять. Наша оборона получает брешь за брешью. Помощи от Лиги не будет. Простите мне эту резкость, я всего лишь называю вещи своими именами. У нас есть один-единственный шанс. Если мой флот внезапно нападет на планету хотри, они будут вынуждены перебросить туда все свои силы. В том числе и те, что осаждают Аристу.

Однако Миру, похоже, это не убедило.

— Вы всерьез считаете, что они оставили свою планету без гарнизона?

— Именно так я и считаю. Хотри регулярно предпринимают массированные атаки против нас и других планет Лиги. Судя по масштабу боевых действий, сделана ставка на скорую победу. И этой цели они подчинили все свои ресурсы. Зачем им охранять собственную планету? Никто из людей никогда ее не видел. При сверхсветовой скорости следы теряются — и это гарантирует безопасность. Максимум, что нас ожидает, — легкие силы прикрытия.

— Но, капитан, вы же собираетесь захватить целую планету… Полагаете, вашего флота будет достаточно?

— Достаточно, — эхом откликнулся Де Врис. — Но если вы отпустите со мной половину ополчения Аристы…

— …И тем самым приблизите свою гибель еще на неделю… — подхватила Мира.

Де Врис кивнул.

— Я понимаю, о чем вы, — вздохнула Мира. — И понимаю всю необходимость подобного шага. Я должна лишить Аристу последней надежды, чтобы дать вам возможность сделать ход конем. И тогда все или ничего, пан или пропал.

— Такие условия диктует нам война.

— Хорошо же, меня вы убедили, — сказала Мира. — Но я должна обсудить это с другими членами Совета. Завтра мы сообщим о нашем решении.

— Нет.

— Простите, капитан?

— Решение должно быть принято здесь и сейчас.

— Но почему?

— Чтобы поднять корабли, мне нужен отвлекающий маневр, — объяснил Де Врис.

— Где вы возьмете для него средства? Разве что бросите на противника ополчение.

— Я так и сделал бы. Но ваши войска нужны мне для захвата планеты хотри.

— Боюсь, я снова не понимаю.

— Примерно через полчаса стартуют Гатри и его вольный корпус. У меня в руках их полетный лист. Одновременно с ними пусть часть ополчения начинает отвлекающий маневр. Мы выждем несколько минут, когда внимание хотри будет полностью поглощено вольным корпусом и странным поведением ополчения. И тогда моя эскадра с оставшимся ополчением вылетит в направлении, противоположном Гатри.

— То есть вы хотите начинать немедленно? — переспросила Мира.

— Иначе операция потеряет смысл.

— Будь по-вашему, — согласилась Мира. — Но я лечу с вами.

— Благородная Фалкен, — торжественно начал Де Врис, — в обычных обстоятельствах я был бы невыразимо счастлив приветствовать вас на борту своего корабля, но в нынешней ситуации…

Мира властно подняла сухощавую руку, и он замолчал.

— Спорить бесполезно! — отчеканила она. — Не тратьте время — вы только что говорили, как оно ценно. Будьте любезны, покажите, куда идти.

Де Врис всегда понимал, когда битва проиграна. Мира Фалкен в его сопровождении вступила на борт «Эйндховена».

Мешкать было нельзя. Битва за Аристу достигла высочайшего накала, и все корабли круглосуточно находились в полной боевой готовности. Даже после долгого бездействия для хорошо обученного экипажа не составило труда моментально мобилизовать все силы. Де Врис доставил Миру на командный пост и немедленно занялся предстартовой проверкой. Он торопливо щелкал переключателями, прикосновениями к светочувствительным панелям активировал системы связи и отдавал четкие команды. Барабаня пальцами по шероховатой поверхности пульта, капитан дождался, пока все боевые части доложат о готовности к старту.

— Благородная Фалкен, — обратился он к Мире, — мы взлетаем. Сядьте, пожалуйста, в кресло и пристегнитесь, иначе вас расплющит ускорение.

— Как прикажете, капитан, — ответила Мира. — Но меня все-таки гложет одна мысль. Вы уверены, что застанете хотри врасплох? А если Гатри обо всем договорился с ними заранее? Разве такого не может быть?

— Еще как может, — кивнул Де Врис. — Подобные случаи уже бывали. Но мы должны рискнуть — это все, что нам остается.

— Понимаю. Но первым на прорыв идет флагман… это может закончиться катастрофой. Вам не кажется, что лучше было бы пустить вперед корабль поменьше?

— Я уже подумал над этим, — улыбнулся Де Врис. — Поверьте, мой расклад является оптимальным. Если нас поджидают серьезные силы противника, достанется всей эскадре. Если же впереди только легкое заграждение, флагман справится с ним быстрее, чем любой другой корабль.

— Надеюсь, вы правы. Это безумный план, но я верю, что другого просто не может быть.

— Скоро мы узнаем, насколько он реалистичен, — пробормотал Де Врис.

— Мне страшно, капитан. О нет, не за себя я боюсь, мой век прожит, а за народ Аристы. Он надеется на нас.

— Я тоже все время думаю о народе Аристы. Поверьте, если бы существовала другая возможность спасти ваших соотечественников, я воспользовался бы ею. Но сейчас… Либо наша затея удастся, либо мы все покойники.

— Корабль к старту готов, сэр! — поступил доклад на пульт.

Де Врис посмотрел в глаза Фалкен.

— Удачи, — коротко произнесла она и направилась к креслу.

Де Врис уселся и окинул командный пост быстрым взглядом. Все исправно. Вольный корпус взлетел точно по расписанию.

— Старт!

Корабль крякнул, встрепенулся, как огромный сонный зверь, и пополз вверх вдоль стен подземного укрытия. Де Врис отдал команду «полный вперед». Корабль на секунду напряженно завис, словно не желая покидать надежную крепость, а затем, решившись, ринулся вверх — быстрее, быстрее. На мониторах было видно, как планета стремительно уменьшается, превращаясь в темный облачный шарик, а потом и вовсе в точку. На экранах маячили остальные корабли эскадры, а позади них мигали зеленые и красные огоньки — это следовала за флагманом флотилия Аристы. Вспышки на другой стороне от планеты указывали на то, что оставшаяся часть местного ополчения бросилась в атаку на хотри.

— Отлично, — удовлетворенно произнес Де Врис. — Мы за пределами атмосферы. Запишите координаты, — обратился он к штурману, — сообщите их всем кораблям. Доложите, когда получите подтверждение от каждого.

Скороговоркой капитан произнес цифры.

— А теперь вы собираетесь поискать планету хотри? — спросила Мира.

Де Врис кивнул.

— Что это за оранжевый сигнал у вас на экране?

— Мой заместитель по политической части, — усмехнулся капитан. — Наверняка сгорает от желания высказаться по поводу происходящего.

— А разве вы не хотите поговорить с ним?

— Не сейчас. Все равно он не посоветует ничего полезного. Охота за хотри — дело военное, а не политическое.

Спустя несколько секунд офицер связи отрапортовал:

— Все корабли оповещены, капитан. Координаты внесены в навигационную программу.

Де Врис повернулся к Мире:

— Готовы к переходу в сверхсветовой режим?

— Наверное… Хотя я плохо представляю, чем это может грозить. Снова пристегиваться?

— Не обязательно. Просто у некоторых при переходе возникают необычные ощущения в желудке. Ничего серьезного, я лишь предупреждаю на всякий случай.

Де Врис склонился над микрофоном:

— Всем кораблям. Перейти в сверхсветовой режим.

Согласно вычислениям младшего сержанта Адамса, «Эйндховен» и его спутники должны были провести двадцать восемь часов в сверхсветовом режиме, а потом вернуться в обычный. Открыв смотровые щели, Де Врис напряженно изучал окружающее пространство. Мира и весь экипаж замерли в почтительном молчании, едва осмеливаясь дышать.

Наконец Мира отважилась спросить:

— Что вы видите? Там есть планета?

— Взгляните сами, — бесцветным голосом произнес капитан.

Мира приникла к смотровому устройству. Нет сомнений, они в глубоком космосе. Не видно ничего похожего на огненный диск здешнего солнца, лишь мерцающие бусинки звезд. И что-то еще. Она всмотрелась в нижний правый сектор обзора. Де Врис увеличил изображение на экране.

— Что это?

— Похоже на космический флот, — пробормотал Де Врис.

При максимальном увеличении было видно: сплошную темноту пересекала широкая полоса из десятка кораблей. Из их амбразур вырывалось яркое пламя. Неизвестный флот перестраивался по мере приближения эскадры Де Вриса. Наконец обе шеренги замерли друг против друга.

Де Врис вызвал офицера разведки.

— Что вы об этом скажете, Алекс?

— Если бы подойти чуть ближе, — отозвался тот. — Насколько я могу судить, ничего похожего представители человеческой расы не строят. Ну-ка, попробуем компьютерное моделирование, — может, удастся разглядеть получше.

Алекс забарабанил по клавиатуре. Камера выхватила изображение ближайшего корабля и с помощью технологии моделирования создала крупный план. Корабль выглядел устрашающе: ком из сплавленного со стеклом металла, уродливыми очертаниями напоминающий голову какого-то сказочного чудища, полугнома-полудракона.

— Жутковатая штуковина, — заметил Де Врис. — А у хотри никогда не было похожих конструкций?

— По характеристикам этот корабль вообще не совпадает с хотрийскими. Капитан, если начистоту, не думаю, что мы нашли планету хотри. Зато перед нами флот неопределенного происхождения и с неясными намерениями. И выглядит он… как бы это сказать… многочисленнее нашего.

— Корабли вооружены? — осведомился Де Врис.

Алекс вгляделся в изображение:

— Да, сэр, они вооружены.

— Тогда встает другой вопрос, — вмешалась Мира. — Это друзья или враги?

Де Врис отправил запрос офицеру связи:

— Манфред, попробуйте установить контакт.

Оказалось, это легче сказать, чем сделать. Рубка связи линейного крейсера «Эйндховен» представляла собой небольшую комнату, доверху забитую аппаратурой. На дисплеях то и дело вспыхивали и гасли зеленые огоньки. Частотный корректор выписывал на экране неровные линии. Слышалось приглушенное гудение двигателя; время от времени что-то утробно погромыхивало — сердце корабля билось без перебоев. В специальном освещении рубка не нуждалась, хватало рассеянного света от приборов.

Де Врис и Мира стояли за спиной Манфреда. Связист едва разменял третий десяток, черты его лица сохраняли мальчишескую свежесть. Светлые волосы топорщились ежиком. С ним в рубке находился еще один офицер, по фамилии Карсон. Никто бы не догадался по внешности, что этот большой неуклюжий человек — эксперт в области межпланетной лингвистики. В военные годы изучение космоса практически прекратилось, новые цивилизации и языки обнаруживались нечасто, и Карсону пришлось переквалифицироваться в артиллериста.

При виде Де Вриса связист вскочил и отдал честь.

— Вольно, Манфред. Есть что-нибудь новенькое?

— Все та же ерунда, капитан.

— Визуальных сведений нет?

— Нет, у них опущены экраны. Но они активировали узкий канал связи. Посылают звуковой сигнал.

— Пусть Карсон послушает.

В этот момент на пороге рубки появился Хэвилленд.

— Капитан Де Врис, почему меня не поставили в известность? Вы пытаетесь вступить в контакт с представителями неизвестной цивилизации. Это политический вопрос!

— С учетом сложившейся ситуации, — официальным тоном произнес Де Врис, — это сугубо военный вопрос. Мы столкнулись с хорошо вооруженным флотом, численно превосходящим нас. В любой момент нашу эскадру может поглотить пламя пожарче адского. Если хотим сохранить свою жизнь и спасти Аристу, без контакта не обойтись.

— Рада слышать, что вы не забыли об Аристе, капитан, — вмешалась Мира. — Идея как будто состояла в том, чтобы отыскать планету хотри. И в этом месте ее нет — я правильно понимаю?

— Абсолютно, — кивнул Де Врис.

— И это значит, что ваше предположение не подтвердилось. А наша планета обречена.

— И уверяю вас, благородная госпожа, — поспешно вставил Хэвилленд, — что решение принималось без учета мнения заинтересованных лиц, чьим представителем я являюсь.

— Что же вы предлагаете? — Мира обернулась к заместителю по политической части.

— Вернуться на Аристу и вступить в бой!

— Но ситуация безнадежна, и вам это хорошо известно.

— Долг велит нам сражаться плечом к плечу с вашим народом и умереть за него, если потребуется. И если повезет выбраться отсюда — в чем я всерьез сомневаюсь, — я приму меры, чтобы капитан Де Врис понес наказание, которого он в высшей степени заслуживает.

— Замечательно! — насмешливо фыркнула Мира. — План не сработал, но капитан, по крайней мере, пытался спасти мой народ.

— Простите, благородная Фалкен, я вас не понимаю…

— Разумеется, не понимаете. Капитан, у вас есть соображения?

— Нужно действовать с учетом развития событий. Будем импровизировать. Сначала необходимо получить хоть какие-то сведения об этом флоте. Манфред, прошу озвучить их послание.

Манфред нажал кнопку. Из динамиков акустической системы полился поток невообразимых звуков. Карсон замедлил воспроизведение, и в шипяще-стрекочущей мешанине стали различимы обрывки голосов — пронзительных, неровных, источающих какую-то нервную энергию. Слов в этом монологе как будто не было.

— Ну, Карсон? — не вытерпел Де Врис.

— Я бы хотел прослушать это еще раз, в наушниках, — проговорил тот. — Так, чтобы можно было регулировать скорость.

Карсон прокрутил запись несколько раз и наконец снял наушники.

— Я готов дать предварительное заключение, сэр. Идентифицировать эту речь невозможно. Представители знакомых нам цивилизаций не способны издавать подобные звуки. Мне известны ведущие характеристики трех гуманоидных языковых групп и двадцати семи негуманоидных. Этот язык не принадлежит ни к одной из них.

— А как вам кажется: они поняли хоть что-то из нашего ответа?

— Я перевел наше сообщение на десять языков крупнейших лингвистических групп.

— Хорошенькое дело! — воскликнул Хэвилленд. — Вы приволокли нас сюда бомбить планету хотри, а вместо этого мы зависли нос к носу с вооруженным флотом неизвестной цивилизации. И даже поговорить толком не можем! Попробуем изъясняться на тарабарщине? Или сразу откроем огонь?

Эту неловкую попытку сыронизировать Де Врис оставил без внимания. Он обернулся к своему помощнику:

— Джеймисон, подготовьте катер. Отправляемся немедленно.

— Вы в своем уме?! — возмутился офицер по политическим вопросам. — Неужели и впрямь решили лететь туда? К ним?

— Да, а что?

— Но вы же не можете с ними разговаривать!

— Разговаривать не могу, — согласился Де Врис. — А вступить в контакт мне никто не мешает.

Эскадра застыла в боевой готовности. От днища линейного крейсера «Эйндховен» отделилось пятнышко света и бесшумно заскользило прочь: вакуум делал неслышной работу двигателей. Звездные блики вспыхивали и гасли на стальной обшивке катера. Суденышко отважно двигалось навстречу флотилии из десятка монстров, покрытых нелепыми наростами, вздутиями и металлическими предметами загадочного предназначения. Корабли неизвестной цивилизации напоминали головы гигантских осьминогов — ничего похожего не строят на космических верфях человеческой расы. И каждый из этих кораблей легко мог бы потягаться с «Эйндховеном».

— Почему вы так уверены, что они не откроют огонь при нашем приближении?

— Полагаю, для этого они слишком цивилизованны, — ответил Де Врис. — По крайней мере, я надеюсь на это. В любом случае без контакта дело не сдвинется.

На ближайшем корабле торопливо мигали три синих огонька. Заметив их, Де Врис остановил катер.

— Что это, по-вашему, Карсон?

Карсон пожал плечами. Ему было не с чем свериться и не от чего оттолкнуться. Зато он прихватил с собой электронный переводчик.

— Смотрите! — вскрикнула Мира.

В корабле открылся большой люк. Внутри таинственно сияли синие и зеленые огни.

— Курс на отверстие, — приказал Де Врис рулевому.

Катер медленно двинулся вперед. Как только он оказался внутри чужого корабля, люк закрылся. Датчики показывали, что атмосфера вокруг пригодна для дыхания. Один за другим приборы выключались.

В дальнем конце отсека открылась дверь. В проеме стояло облаченное в скафандр насекомоподобное существо.

— Боже милостивый! — в ужасе воскликнул Карсон. — Да они, похоже, и яйца кладут!

— Спокойнее! — прошипел Де Врис.

— Сахар! — пробормотал Карсон. — Насекомые любят сахар! Жаль, я не прихватил пару кусочков. Боже мой, капитан, что же нам делать?

— Прежде всего взять себя в руки. Попробуем выяснить, имело ли вообще смысл вползать сюда.

Карсон явно не рвался вступать в прямой контакт с представителями незнакомой цивилизации. И Де Врис мысленно отметил: если они выберутся отсюда, для этого человека нужно будет подыскать какую-нибудь канцелярскую должность на планете. В космосе ему делать нечего.

Капитану ничего не оставалось, как начинать диалог самостоятельно. Когда расстояние между Де Врисом и инопланетянином сократилось до метра, существо издало отрывистый звук, нечто среднее между шипением и торопливым чириканьем.

— Возможно, предупреждающий сигнал, — предположил Де Врис. — Карсон, вы зафиксировали?

— Да, сэр! — откликнулся тот. — Я все записываю.

— Ну-ка поглядим, что умеет эта коробка с тарабарщиной, — пробормотал капитан.

Он включил электронный переводчик и попытался расшифровать монолог инсектоида. Прибор разбивал слова на звуки и соотносил их с универсальной фонетикой. За попыткой диалога, обмирая от волнения, наблюдала Мира. Этот инопланетянин такой громадный! Малейшее непонимание — и гигантское насекомое раздавит Де Вриса, люди в катере даже глазом моргнуть не успеют. В эти минуты Миру не покидало беспокойство за осажденную Аристу, но все-таки несколько больше ее тревожила судьба капитана. Она и не заметила, как привязалась к этому спокойному, бесстрашному человеку. Двигаясь навстречу неизвестному существу, Де Врис действовал, как и подобает командиру эскадры. Но в глубине души Мира считала, что сейчас капитан совершает нечто, выходящее за пределы офицерского долга. К тому же при всей своей отваге что может сделать Де Врис один на один с этакой громадиной? Как он вступит в контакт, если не сработает переводчик? И вообще, эти существа запросто могут оказаться лютыми врагами. В хорошенькую историю влипли пришельцы, нечего сказать.

Напряженная пауза затягивалась. Капитан и высокий грузный инопланетянин в причудливом скафандре неподвижно стояли друг против друга. Казалось, замерло само время. Наконец представитель неизвестной цивилизации начал терять терпение. Существо явно хотело что-то сказать Де Врису. Что-то очень важное, не терпящее отлагательств. Об этом красноречиво свидетельствовали дрожащие усики и часто пощелкивающие жвала. Но как понять, что он имеет в виду?

Инсектоид беспокойно махал усиками, а Де Врис внимательно наблюдал за повторяющимися движениями. Затем он обернулся к спутникам:

— Думаю, он хочет, чтобы я остался на их корабле. Вы все возвращайтесь на «Эйндховен» и ждите меня там. Если я не появлюсь через четыре часа, внесите в приборы координаты Аристы и возвращайтесь. Сделайте там, что сможете.

— Но мы не хотим бросать вас тут! — горячо воскликнула Мира.

Капитан покачал головой:

— Мне самому не очень хочется оставаться. Но кажется, это лучший выход из положения. И возможно, единственный. Незачем рисковать многими жизнями, когда можно рискнуть одной. Возвращайтесь, Мира. Чуточку везения — и я вскоре присоединюсь к вам.

— А если вам не выпадет этой чуточки?

Вместо ответа капитан слабо улыбнулся и обратился к связисту:

— Карсон!

— Да, сэр!

— Доставьте этих людей на «Эйндховен». И поживее, мистер. Ждите меня не больше четырех часов. Если я не вернусь, командование переходит к Хэвилленду. Плохо, конечно, но ничего не попишешь: после меня он старший по званию.

Время на борту «Эйндховена» тянулось невыразимо медленно. Все напряженно оглядывали пространство через смотровые щели или навигационные телескопы. Два флота так и висели в космосе друг напротив друга — скопления светящихся пятен, замершие в ожидании сигнала к действию.

— Сколько еще осталось? — спросила Мира.

— Четвертый час почти на исходе, — отозвался Карсон.

— Он дал себе слишком мало времени. Мы должны продлить срок.

— Это не ко мне, — покачал головой Карсон. — Обратитесь к Хэвилленду.

Хэвилленд не выказал большого воодушевления.

— У меня, строго говоря, нет выбора. Командует эскадрой капитан Де Врис. При всех наших разногласиях, я его подчиненный. Он дал мне недвусмысленный приказ. Четыре часа, и не больше. — Он взглянул на часы. — Ровно через семь минут мы стартуем.

— Ради всего святого! — разозлилась Мира. — Вы не пробовали иногда быть чуточку человечнее? Просто так, для разнообразия?

Хэвилленд слегка улыбнулся:

— Человечнее? Я и есть человек, и поступаю так, как свойственно людям. Я выполняю приказы.

С этими словами он отвернулся.

— Двигательный отсек, доложить о готовности к старту.

— Двигательный к старту готов, сэр!

— Ждать приказа.

— Осталось еще почти шесть минут, — напомнила Мира.

— Я просто совершаю необходимые приготовления, — объяснил Хэвилленд.

— Вы уверены, что Де Врис не вернется?

— Оставьте, пожалуйста, этот обвиняющий тон. Я тут ни при чем. Впрочем, если угодно: да, я уверен, что он не вернется.

Прошла минута, потом две… Эти четыре часа показались Мире вечностью. А теперь время, тянувшееся так медленно, словно сорвалось с цепи. Хэвилленд сыпал указаниями направо и налево, проверяя общую готовность к старту. Вот-вот раздастся команда, и эскадра устремится назад, на Аристу, без своего капитана. И это будет означать, что Де Врису конец.

— Что-то приближается, сэр! — доложил наблюдатель.

— Что это?

— Пока не могу разглядеть, сэр. Секунду… Да, это инопланетный корабль, маленький, как наш катер.

— Он возвращается! — возликовала Мира.

От внезапного облегчения она почувствовала слабость в ногах.

— Ваше предположение безосновательно, — возразил Хэвилленд. — Это может быть военная хитрость. А если корабль заминирован? Тогда он взорвет нас, как только приблизится на достаточное расстояние.

На связь вышла артиллерийская боевая часть:

— Какие будут указания, сэр?

— Внимание всем расчетам! Взять на прицел. Но без приказа огонь не открывать.

Инопланетный катер неторопливо подбирался к «Эйндховену». Снаружи он выглядел как гладкий цилиндр — ни иллюминаторов, ни каких-либо выдающихся деталей на корпусе. Стволы всех орудий эскадры медленно поворачивались вслед за пришельцем.

— Всем приготовиться! — скомандовал Хэвилленд. — На счет «три» открыть огонь. Один, два…

— Стойте! — закричала Мира.

Тут же раздался голос Карсона:

— Корабль остановился, сэр. Они что-то выбрасывают.

— Взять на прицел! Внимание!..

— Это человек в скафандре, — сообщил Карсон.

— Это Де Врис! — заявила Мира.

— Снова безосновательное предположение, — холодно заметил Хэвилленд. — Насколько я понимаю, это может быть наполненный плазмой скафандр Де Вриса.

— Мне кажется, там внутри сам Де Врис, — возразил Карсон, поглядывая на приборы. — Тепловая сигнатура…

— Я не могу рисковать, — отрезал Хэвилленд. — Приготовиться!..

Мира заговорила, тщательно подбирая слова:

— Если вы сейчас уничтожите этот скафандр, господин Хэвилленд, я всю оставшуюся жизнь положу на то, чтобы вы предстали перед трибуналом и были разжалованы… Это в случае, если я не добьюсь вашего повешения, — его вы заслужили в полной мере.

— Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне! — визгливо запротестовал Хэвилленд. — Мы на войне. Я просто принимаю обычные меры предосторожности.

Скафандр тем временем приблизился почти вплотную к корпусу «Эйндховена».

— Контакт! — завопил Карсон.

— И обратите внимание: ничего не случилось, — ехидно заметила Мира.

— Они могут взорвать скафандр и дистанционно. Как только он окажется на борту… — попытался возразить Хэвилленд, но его слова были встречены гробовым молчанием. — Как скажете. Поднять на борт!

От долгого пребывания в скафандре у Де Вриса затекли руки и ноги, но обычной бодрости и деловитости он не утратил. Освободившись, капитан тут же направился к пульту управления.

— Штурман? Примите координаты и передайте другим кораблям. Всем ждать моего приказа. — Он повернулся к Мире и Хэвилленду. — Они на нашей стороне. Эта цивилизация называется д’Тарт или что-то в этом роде — не ручаюсь за свое произношение.

— Значит, это дружественная раса? — осведомился Хэвилленд.

— Скажем так: нет причин считать ее недружественной. По крайней мере, в одном мы солидарны: они тоже мечтают уничтожить хотри.

— Но как вам удалось все это выяснить? — В голосе Хэвилленда звучало сомнение. — Мы не знаем никаких лингвистических способов коммуникации с ними. Неужели вы освоили их язык за считаные часы общения? Что-то не верится.

— Учить их язык — задача, прямо скажем, не из легких, — улыбнулся Де Врис. — У них нет ничего даже отдаленно похожего на предложения. По-моему, слов тоже нет. Они шипят и стрекочут — мы так не можем.

— И как же вы узнали об их ненависти к хотри?

Раздался сигнал, оповещающий, что экипажи приняли новые координаты и ожидают дальнейших указаний.

— Всем приготовиться! — скомандовал Де Врис и снова обратился к Мире и Хэвилленду: — Говорят же: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Инопланетянин не случайно так настаивал на моем визите. У него на борту нашлись рисовальные принадлежности.

— И он вам все нарисовал?

— Не сказал бы, — ответил Де Врис. — Рисовать по большей части пришлось мне. — Он вытащил из кармана скафандра пачку смятых листов. Плотная бумага, похожая на папирус, была испещрена рисунками. — Вот самое важное. — Де Врис показал лист с изображением хотрийского воина.

— Неплохая работа, капитан. Но как вы догадались, что они тоже враги хотри?

— Видите дыру в центре рисунка? При виде хотри д’тарт выхватил что-то вроде кинжала и вонзил в картинку. Дальнейших объяснений не потребовалось.

На других листах была изображена эскадра д’тартов, приближающаяся к какой-то планете; далее появлялся флот хотри, завязывалась битва, и д’тарты отступали с большими потерями, сохранив лишь десяток кораблей.

— И вам это кажется убедительным? — засомневался Хэвилленд.

— А почему нет? — пожал плечами Де Врис. — Д’тарты сражались с хотри и проиграли. Мы пытались восстановить курс хотрийских кораблей, и это привело нас сюда — на поле недавней битвы. Просто хотри со своей планеты направились не прямо к нам, а через это место.

— Ну что ж, обзавестись союзниками — это неплохо, — подытожил Хэвилленд. — И что теперь?

— А теперь мы отправимся на планету хотри и завершим начатое.

— Но ваши координаты неверны! Будь иначе, мы бы здесь не оказались.

— Именно так. Но у нас есть новые координаты — мне их дали д’тарты. И теперь мы уже наверняка доберемся до планеты хотри.

— А д’тарты?

— Летят с нами. Они приняли мое предложение о совместной атаке.

— Считаю свои долгом напомнить, что совместные вооруженные действия с непроверенным союзником попадают в сферу политической ответственности. Я настоятельно рекомендую доложить о ситуации Лиге и дождаться от нее четких указаний. В противном случае мы рискуем столкнуться с непредвиденными трудностями и даже совершить действия на грани измены.

— На это нет времени, — отмахнулся Де Врис и прокричал в микрофон: — Всем кораблям! Приготовиться к старту!

— Но вдруг это ловушка?

— Значит, мы в нее попались. Следовать назначенным курсом!

«Эйндховен» мгновенно исчез из виду. Остальные корабли тоже перешли в сверхсветовой режим. Д’тарты, помедлив мгновение, последовали их примеру.

Внезапное появление объединенного флота людей и д’тартов вблизи столь долго разыскивавшейся планеты хотри вошло в учебники по вселенской истории. На Аристе хорошо помнят день, когда маневр Де Вриса вынудил хотрийский флот в спешном порядке снять блокаду и помчаться на выручку к своим. Разумеется, на деле победа была не такой легкой, как на словах. Но как ни относиться к подвигу Де Вриса, это было началом конца войны с хотри.

Машина воскрешения

2135 г. н. э.

Симмс нажал кнопку, и в недрах голографической кабины без промедления возникло миниатюрное сияющее изображение Марка Туллия Цицерона. Крохотная фигурка, облаченная в тогу, принялась осматривать свое облачное царство, и Симмс позвал Мерчисона:

— Он готов.

Сидевший в другом конце комнаты человек отложил газету, подошел и встал за спиной у Симмса. Фигурка в тоге бродила по туманному пейзажу внутри затемненной голокабины.

— Так вот, значит, он какой, Цицерон. — Мерчисон отвлекся от созерцания кукольного человечка в древнеримских одеждах и посмотрел на Симмса. — Не совсем то я задумывал.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Симмс. — Симулякр безупречен.

— Я говорил не о качестве вашего моделирования, — сказал Мерчисон. — Я имел в виду, что с точки зрения бизнеса было бы лучше выбрать кого-то поизвестнее — скажем, Шекспира или какую-нибудь звезду из прошлого, ну там, Джима Моррисона. Доктор, вы знаете, кто такой Моррисон?

Симмс пожал плечами:

— Припоминаю: кажется, было такое имя в курсе культурологии.

— Вот бы продавать творчество симулякра Джима Моррисона! Как считаете, ваша ученая братия способна воспроизвести его вокал?

— Нам бы для этого и Моррисон не потребовался.

— Так или иначе, у нас его нет. Есть Цицерон и этот, второй, русский. Имечко тоже не на слуху. А я, видите ли, теперь должен заработать на них деньги для инвесторов.

— Цицерона можно пригласить на телешоу, — сказал Симмс.

Мерчисон задумался.

— Может быть, вы правы. Эта технология дает массу возможностей для получения прибыли, помимо общения один на один. Надо будет прикинуть.

Симмс вдел руки в цифровые перчатки и увеличил изображение. Лицо Цицерона было спокойным, почти бесстрастным. Подобрав тогу, римлянин сидел на облакоподобном объекте — из таких состояло первичное окружающее пространство.

— Пора, — сказал Мерчисон. — Подключите меня.

— Сразу голос и изображение?

— Пока в режиме «только голос».

Цицерон всегда гордился умением пробуждаться от сна, разом обретая в полной мере живость всех своих способностей, готовый к любым превратностям судьбы. Он утверждал, что человеку, искушенному в философии, в особенности римлянину, исполненному добродетели, не подобает ничему удивляться, ибо возможности вещей простираются далеко за узкие рамки человеческого познания. Лишь богам доступно совершенное восприятие. Античность давала множество примеров подобного мироощущения, которое стоики именовали «апатейя».

Проснувшись, он обнаружил, что, став почти иллюзорным, парит в пространстве, в некоем месте, которое не походило ни на что ранее им виденное. Или, если быть точным, в месте, подобного которому не видел еще никто.

Вероятно, он находился в усеянных облаками пределах верхнего рая. Так должен выглядеть Олимп, обитель богов. По крайней мере, об этом говорили древние поэты. Но Цицерон никогда не верил в богов, ни в греческих, ни в латинских.

Олимп? Это место выглядело не столько олимпийским, сколько аристофановским. Может ли статься, что он наблюдает, а то и участвует в представлении аристофановых «Облаков»? Но как удалось добиться столь изумительных эффектов?

— Марк Туллий Цицерон!

Голос шел ниоткуда и отовсюду, глубокий, чуть зловещий.

При всей твердости воли Цицерона, природа наделила его живыми рефлексами, которые ему не всегда удавалось держать под контролем. Голос зазвучал слишком внезапно, вызвав чувство собственной беспомощности в когтях чудовищной неизвестности. Надо справиться с паникой. Надо напомнить себе, что ты римлянин, и если тебе неподвластны внешние обстоятельства, то, по крайней мере, ты в состоянии сохранять внутреннее спокойствие…

— Вы слышите меня, Марк Туллий?

— Да, всесильный, — отвечал Цицерон. — Я слышу тебя.

— Почему вы назвали меня всесильным?

— Обычное именование того, кто превосходит тебя в могуществе.

— А почему вы решили, что я обладаю могуществом?

Цицерон в полной мере овладел собой и высыпал доводы с легкостью опытного оратора:

— Первый очевидный факт состоит в том, что вы знаете, кто я, но я не знаю, кто вы. Во-вторых, судя по всему, вы видите меня, но я не могу видеть вас. В-третьих, вы знаете, что происходит, я же — нет.

— Вы мне нравитесь, Марк Туллий, — сказал голос. — Но может быть, продолжим нашу беседу в более прозаической обстановке?

— Не могу не одобрить подобного предложения, — сказал Цицерон. — У вас есть на примете какое-то место?

— Выбор места, Марк Туллий, я предоставляю вам.

— Не будете ли вы любезны продолжить свою мысль? — осторожно спросил Цицерон. — И кто же вы все-таки?

— Зовите меня Мартином. Я сказал все, что намеревался сказать. Считайте, Марк, что это задачка для вашего ума.

— Но я бестелесен! — сказал Цицерон. — И пребываю в бестелесном. Разве можно в таких условиях осуществить какое бы то ни было действие?

— Поверьте, даже в вашем теперешнем положении задача разрешима.

Голос пропал, и Марк Туллий Цицерон остался один посреди неизвестности.

Эпикурейцы утверждали, что боги существуют в пространстве, в человеческой форме, но без человеческого тела. Цицерон в своем трактате «О природе богов» не только опроверг это, но и указал на абсурдность самой концепции. А теперь он сам обрел бытие где-то в пространстве — в человеческой форме, но без тела. Доказывает ли это, что эпикурейцы правы? Если так, означает ли это по определению, что Марк Туллий Цицерон — бог?

Что-то всему этому предшествовало, без сомнения. Но для того чтобы оценить природу и суть произошедшего, придется ждать, пока не появятся новые факты. А пока имеется вопрос: как вместо нигде очутиться где-то?

Проблема передвижения оказалась до абсурдного простой — Цицерон очень быстро нашел решение. Поскольку он не имеет возможности осуществить какие бы то ни было физические изменения, ответ должен находиться в ментальной сфере. Цицерон усилием воли вынудил себя спускаться сквозь облака — и дальше дело пошло на удивление легко. Облака остались позади, навстречу поднималась земля. Он легко, словно паутинка, опустился на краю поляны в сосновом лесу.

Местность была незнакомой. Впереди виднелось жилище, но необычной, можно сказать экстравагантной, формы. Варварское строение из грубо отесанных бревен, большое, с вырезанными или выпиленными украшениями. В доме было множество окон, и в каждом стекло невиданной чистоты и гладкости. Это не Италия и не Греция, и это не Галлия и не Германия. Возможно, он переродился в северных землях скифов?

Цицерон подошел к дому — точнее, подплыл, без усилий, стремительно привыкая к способу передвижения, свойственному призракам. Достигнув передней двери, он увидел возле нее незнакомца, одетого в плащ и бесформенные черные брюки, какие носят варвары. Человек был крупным, круглолицым, с редкой бородой и бледной кожей. Его лицо не казалось красивым, но притягивало взгляд. Особенно примечательны были, пожалуй, глаза. В них прослеживалось нечто восточное, с намеком на монгольскую складку у переносицы.

— Приветствую вас, — сказал Цицерон. — Я Марк Туллий Цицерон.

По крайней мере, варвар узнал его язык. Ответил он сразу:

— Я Михаил Бакунин. Полагаю, вы тоже будете здесь жить.

— Да.

Цицерон прошел внутрь, скользнув мимо и отчасти сквозь Бакунина, который слегка загораживал ему путь.

— Значит, нам предстоит делить друг с другом эту виллу, — отметил Цицерон, когда они беседовали. — Скажите, Михаил, есть ли у вас представление, где мы находимся?

— Удивительно напоминает мой старый дом в Прямухино, — сказал Бакунин. — Тут снаружи изгородь, похожая на ту, которую я помню. И дедушкины часы на камине. Да и этот портрет Екатерины Великой на стене.

— Значит, они изготовили копию вашего дома, — сказал Цицерон. — Интересно зачем.

Бакунин посмотрел на него и улыбнулся:

— Они умные.

— Они?

— Тайная полиция, которая устраивает подобные дела.

— Понятно, — сказал Цицерон. — Но зачем этой так называемой тайной полиции столь сугубые сложности?

Крупные черты лица Бакунина расплылись в мальчишечьей улыбке.

— Это же очевидно: я для нее важен. Поэтому она создала для меня всю эту иллюзию.

— Следовательно, я — не важен? — поинтересовался Цицерон.

— А вдруг вы один из них? — сказал Бакунин. — Или часть иллюзии.

— Если вы намерены придерживаться этой точки зрения, — сказал Цицерон, — нам непросто будет вести разговор.

— Хорошо, — сказал Бакунин, — для простоты я допущу вашу материальность.

— Весьма благоразумно, — кивнул Цицерон. — Так для чего же этой вашей тайной полиции мог потребоваться я?

— Несомненно, как человек, формализовавший существующую правовую систему, — ответил Бакунин. — Не в качестве новатора вроде меня.

— Вы? Новатор?

— Дорогой мой Цицерон, еще при жизни меня признавали основателем анархизма.

— Вздор! — сказал Цицерон. — Анархизм — древняя теория. Наш латинский поэт Овидий в своих «Метаморфозах» писал о золотом веке, когда люди жили без законов и внешнего принуждения, не ведая страха наказания. В ту эпоху люди доверяли друг другу по собственной воле и не было надобности гравировать законы на бронзовых табличках.

Бакунин пожал плечами:

— У меня с античной литературой в детстве было плоховато. Так или иначе, все это не имеет значения. Я основатель анархизма новейших времен. Даже Маркс это признавал. Возможно, тайные власти вернули меня потому, что я известен.

— Не хочу вас огорчать, — заметил Цицерон, — но вряд ли можно оспорить то, что я известен гораздо больше.

Бакунин вздохнул. Его воодушевление улетучилось.

— Наверное, вы правы. Но факт остается фактом: мы живем в русской усадьбе, а не на римской вилле. Как вы это объясните?

— Может быть, у них под рукой не оказалось других декораций, — сказал Цицерон.

В безмолвной русской усадьбе времени было не определить. Цицерон и Бакунин, словно призраки, проплывали по коридорам, через спальни, через кухню, где не было съестных припасов. Порой Бакунин принимался рассказывать Цицерону о своих надеждах на будущее человечества, о сомнениях в Марксе, о восхищении Фихте и, самое главное, о преклонении перед великим Гегелем. Он говорил о неизбежности наступления анархизма, о необходимости упразднения аристократии, буржуазии и, наконец, пролетариата.

Цицерон не пытался полемизировать. Бакунин как будто не воспринимал взвешенных доводов. Чувство логики у него отсутствовало напрочь. И все же Цицерон ощущал некий трагизм, цельность, детскость в этом измученном и отчаявшемся человеке. Но тем не менее тяготился его обществом. Большую часть времени он стал проводить в просторных комнатах второго этажа.

Бакунин нередко отправлялся в долгие прогулки по лесам. Вернувшись, он падал на кушетку и смотрел в окно на заснеженные березы.

На стене, обращенной к кушетке, висело длинное зеркало в вычурной позолоченной раме. Однажды, когда Бакунин, по своему обыкновению, лежал, зеркало затуманилось. Затем наполнилось светом, который постепенно угас и сменился черно-белым изображением мужского лица.

— Как у вас идут дела, Михаил? — спросил Мерчисон.

— Превосходно, превосходно, — сказал Бакунин. — Но не пора ли нам за работу?

— О чем вы?

— Я сделал выводы. Мне очевидно, что вы из будущего, которое наконец достигло зрелости и признало неоспоримость моей теории. Заверяю вас, что готов проводить консультации, но, во исполнение моих принципов, я отказываюсь возглавлять любое правительство и вообще принимать участие в его деятельности.

— Так вот, значит, что вы обо всем этом думаете.

У Бакунина засияли глаза.

— Я понял, что наконец получил признание! Моя грандиозная теория воплотилась в жизнь! Наконец-то она принята человечеством и восстановлена в правах!

— Боюсь, вы все не так поняли, — сказал Мерчисон. — В качестве работоспособной политической теории ваш анархизм примерно так же полезен, как снегогенератор на Северном полюсе. Анархизм — это что-то из курса наших студентов-политологов. Может быть, слишком жестоко так вам говорить, но лучше сразу уяснить положение вещей.

— Если моя теория не пользуется влиянием, почему вы вернули меня к жизни?

Мерчисон не мог назвать Бакунину реальную причину. Симулякрам не понять причудливой смеси государственных и деловых соображений, которые определяют выбор конкретного персонажа.

— Вы представляете исторический интерес для ряда наших ученых, — сказал Мерчисон.

— Понятно. И что я должен делать?

— Ничего особенного. Просто побеседовать с некоторыми людьми.

Бакунин рассмеялся:

— Всем вам только этого и надо. Просто небольшая беседа. Расскажите нам кое-что. Но вопросы продолжаются и продолжаются, и они не кончатся, пока ты не предашь самого себя, не обвинишь друзей и не поступишься всеми своими принципами.

— Все не так, — сказал Мерчисон. — Я говорю о нескольких непринужденных разговорах в приятном обществе образованных мужчин и женщин.

— Конечно, они всегда используют именно этот типаж. Думаете, я не понимаю, о чем идет речь?

— Кто эти «они», которых вы постоянно упоминаете?

— Разумеется, ЧК, тайную царскую полицию.

Мерчисон застонал:

— Послушайте, Михаил, вы все понимаете неправильно. И вообще, все эти дела уже давно в прошлом.

— Это вы так говорите!

— Черт возьми, Михаил, вы знаете, что мы вернули вас к жизни. Любые интересующие нас секреты мы могли бы взять прямо из вашей головы. Вы это понимаете?

Бакунин поразмыслил:

— Да, похоже на правду.

— Тогда давайте сотрудничать?

— Нет, — сказал Бакунин.

— Почему?

— Потому что я Бакунин. Я указываю путь, я готов погибнуть, но я не вступаю в сговор.

— Отлично, — пробормотал Мерчисон. — Просто замечательно. Михаил, послушайте, это для меня очень важно. Если бы вы мне помогли, я бы сумел многое для вас сделать.

— Я понимаю, что вы сильны. Очевидно, в каком-то смысле способны возвращать к жизни мертвых.

— Да.

— Я буду с вами сотрудничать, — сказал Бакунин.

— Спасибо, я знал, что вы…

— Если вернете мою Антонию.

— Прошу прощения?

— Мою жену, Антонию. Вряд ли вы слышали об этой простой женщине родом из маленькой сибирской деревни[412]. Она примирила меня с жизнью.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал Мартин. — Тем временем подготовьтесь к вашему первому интервью.

— Только когда здесь появится Антония.

Мерчисон потерял терпение:

— Михаил, я могу вас выключить так же легко, как включил. Для вас это будет равносильно смерти.

— Вы называете это жизнью? — вдруг язвительно расхохотался русский. — Нет уж, отправляйтесь обратно к царю, или на кого вы работаете. Скажите ему, что Михаил Бакунин, призрак, валяющийся на кушетке, в пространстве, которого не существует, в своей новой жизни не признает его власти так же, как не признавал в прежней.

В свое время президент Соединенных Штатов назначил Мерчисона директором по маркетингу программы симулякров. Мерчисон умел осваивать новые рынки и разрабатывать способы применения излишков сельскохозяйственной продукции, которую Америка, несмотря на положение страны третьего мира в современной глобальной экономике, продолжала производить. Это был человек дела.

Но работа с электронными призраками — чем, по сути, и были симулякры — часто ставила его в тупик. Например, когда один призрак захотел, чтобы Мерчисон доставил ему другого призрака по имени Антония.

— Что еще за Антония, какая у нее фамилия? — спросил Симмс.

— Да понятия не имею, — ответил Мерчисон. — Надо в книжках поискать. Или в базах данных.

— Я поищу, — сказал Симмс, — но не питайте больших надежд.

Два часа спустя ответ был готов.

— Ничего нельзя сделать, — сказал Симмс. — Недостаточно данных.

Русский с мрачным лицом сидел на диване, сложив руки на груди.

— Вам известно мое условие.

— А я говорю, что оно невыполнимо. Послушайте, Михаил, ведь ничего особенного от вас не требуется. Мы начнем с несложного. Интервью с ребенком. Старшеклассник, выиграл в школе исторический конкурс по славяноведению.

— Славяне меня больше не интересуют, — сказал Михаил Бакунин. — Я сам славянин, но это ничего не меняет. У них был шанс — в Польше, в России, в Германии. Они предали себя и человечество, когда не пошли дальше марксизма, к окончательной анархической революции!

— Вот это ребенку и расскажите, — предложил Мерчисон. — Во всяком случае, он не славянин. Я вспомнил: его фамилия Питерсон. Питер Питерсон. Хороший мальчик, почему бы не порадовать его?

— Швед, — отметил Бакунин. — В Стокгольме мне пришлось несладко. Не хочу разговаривать со шведами.

— Он не швед! Он американец!

— Я высказал вам свое условие, — повторил Бакунин. — Я хочу, чтобы моя жена была здесь, со мной.

— Михаил, я пытаюсь вам объяснить: мы не можем этого сделать. Я разговаривал с нашими учеными, это попросту нереально.

— Если вам удалось вернуть к жизни меня, — сказал Бакунин, — не могу понять, почему вы не можете вернуть мою Антонию.

— Долго объяснять — слишком сложные технические подробности, — сказал Мерчисон. — Но если коротко, все сводится к тому, что у нас о ней недостаточно информации.

— Она была скромным человеком, — сказал Бакунин. — Из тех маленьких людей, от которых, как вы считаете, ничего не зависит.

— Нет, совсем не поэтому. Чтобы вернуть человека, нам нужно много знать о нем. Иначе — никаких шансов.

— В ЧК должно быть на нее досье, — сказал Бакунин.

Мерчисон не стал рассказывать Бакунину о нынешней России. Ее мусульманская часть вообще не имела доступа к старым архивам. Та часть, что по-прежнему называлась СССР, утратила львиную долю архивных материалов предшествовавшего двадцатому веку периода в ходе беспорядков, сопровождавших раскол страны.

— Если вы не сможете вернуть Антонию, — сказал Бакунин, — я не буду сотрудничать.

— Я не хотел бы прибегать к угрозам, — проворчал Мерчисон.

Бакунин улыбнулся:

— Считаете, меня можно запугать? Сейчас? В этом состоянии, что бы оно собой ни представляло? Мартин, это очень большая глупость.

— Тут вы ошибаетесь, Михаил, — возразил Мерчисон.

И исчез.

Симмс злился. Мерчисон попросил о встрече в лаборатории, а сам уже на полчаса опаздывает. Этот тип вызвал неприязнь к себе с самого начала. Конечно же, Симмс знал его репутацию. А кто не знал? Герой очерков в десятках глянцевых журналов, доверенное лицо нескольких президентов, человек известный тем, что любое дело доводит до конца. Именно такой менеджер и был нужен, чтобы извлечь пользу из этого проекта, получить хоть какой-то доход и попытаться поставить на ноги агонизирующую американскую экономику. «Динамо-машина» — так называли его газеты. Симмс нашел более подходящее определение: одержимый навязчивой идеей эгоист со склонностью к психопатии, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего.

Мерчисон ворвался в лабораторию с книгой под мышкой.

— Извините, я опоздал. Взгляните.

Он раскрыл толстый учебник истории и показал Симмсу иллюстрацию, занимавшую целую страницу.

— Очень мило.

— Плевать. Вы сможете это смоделировать?

Симмс вгляделся в иллюстрацию:

— Планы помещения есть?

— Они не понадобятся. Я хочу, чтобы вы смоделировали только этот фасад и одно помещение внутри. Описание интерьера у меня есть. И еще мне нужен односторонний доступ во внутреннюю комнату. Сделайте защищенный домен — кажется, так это называется. Сможете?

— Легко, — сказал Симмс. — Для Бакунина мы смоделировали русскую усадьбу с интерьерами. Вы сказали, что в знакомой обстановке он легче пойдет на контакт. Но это помещение…

— Что вам не нравится?

— Односторонний доступ. Это же тюрьма? Тюрьма для симулякра.

— Вы все поняли, — сказал Мерчисон.

— А нет другого способа добиться желаемого вами результата?

— Конечно есть, — ответил Мерчисон. — Оживите Антонию.

— Я уже объяснял, почему нельзя этого сделать. С имеющимися у нас данными мы получим монстра. У созданной нами Антонии будет масса характерологических лакун. Даже внешность симулякра выйдет неудовлетворительного качества.

— Хорошо. Постройте новое помещение.

— Не нравится мне это, — сказал Симмс.

— Ничего страшного. Просто выполните мое распоряжение. Бакунин возьмется за ум, и случится это скоро. И еще, я вам в который раз напоминаю: мы имеем дело не с человеком. Это симулякр, создание из электронов и фотонов, или что там внутри у вашего компьютера?

В отношении Цицерона Мерчисон был не так уверен в себе.

В Бакунине было нечто притягательное, нечто ребяческое и нестрашное. Да и кто он, в сущности, был, исторический Бакунин? Чудак с безумными глазами, который путешествовал по миру, сидел в тюрьмах Германии, Австрии и России, но так ничего толком и не добился. Другое дело Цицерон.

Мерчисон проглядывал распечатку основных этапов жизненного пути Цицерона. Ко временам расцвета империи, около 65 года до н. э., он стал одним из самых влиятельных людей Рима. И при этом даже не будучи патрицием. Он самостоятельно проделал путь от дна и до самого верха исключительно благодаря интеллекту, заслугам, смелости и непревзойденному ораторскому мастерству.

Этот человек был равен Цезарю, Бруту, Марку Антонию. Он был философом, драматургом и поэтом, а также римским консулом.

Такой бы сделал кассу. Все, что для этого нужно, — придумать подходящий образовательный проект.

Мерчисон понимал, что перспективы открываются бесконечные — только бы симулякр Цицерона пошел на сотрудничество.

А Цицерон, как известно, был великим политиком. Поладить с ним будет достаточно легко.

Писательство всегда служило утешением для Цицерона в трудные времена. В доме были письменные принадлежности и бумага — куда более совершенное средство, чем пергамент или восковые таблички. Цицерон писал, пытаясь размышлять, обдумывать свое положение. Стремясь понять, что делать дальше.

— Следуйте за мной.

Бакунин поднял глаза и увидел стоящего над ним немецкого полицейского в серо-голубом мундире. Сон, видение? Бакунин встал, заметив за дверью камеры еще нескольких конвоиров.

Он ждал, что за ним придут, ждал еще со дня провала Дрезденского восстания…

Но нет, вспомнил он, это уже случилось, буквально вчера его отвезли в старую крепость Кенигсберг. Хорошо хоть камера была чистой и теплой, его сносно кормили и разрешали сколько угодно сигар. С политическими заключенными саксонцы обращались прилично, это надо поставить им в заслугу. Но в укор им — воспоминания снова нахлынули на Бакунина — следовало поставить приговор суда, вынесенный вскоре после ареста. По саксонским законам грозил год-два, не больше. Но суд обнаруживал или изобретал разнообразные юридические препоны, что Бакунин мог бы и предвидеть, если бы его ум не был затуманен неизлечимым и ничем не обоснованным оптимизмом. Бакунин как сейчас видел председательствующего судью, жирного буржуа самого гнусного пошиба, который улыбался и говорил: «Михаил Бакунин, суд изучил все свидетельства, и очевидно, что вы отъявленный политический агитатор». Пауза. «Однако существует другая возможность, о которой вы узнаете в свое время».

— Куда вы меня ведете? — спросил Бакунин.

Сержант подкрутил длинные усы и незлобливо ответил:

— Мне запрещено разговаривать с вами, Бакунин. Ступайте за мной и соблюдайте спокойствие.

— Куда мы идем?

— Главное, что отсюда.

Его выпускают! Конечно же, то, что ждет впереди, будет лучше, чем то, что осталось в прошлом, — тела дрезденских рабочих, крики женщин, прусские пехотинцы, идущие на баррикады в штыковую… А затем бессмысленная бойня, не прекратившаяся даже после того, как этот робкий протест был подавлен.

Куда его ведут?

За воротами тюрьмы ждала карета с конвоем из вооруженных прусских кавалеристов. «Они хотят отправить меня обратно во Францию, — подумал Бакунин. — В Париж, на свободу! Даже эти прусские мерзавцы не желают пачкать руки моей кровью. Может быть, один-двое из них услышали на суде мое заявление, мою мольбу, мои надежды и мечты о благе всего человечества».

Всходило солнце — белесое пятно на водянистом германском небе. Бакунину было отведено место у окна. Один вооруженный конвоир сел рядом, двое — напротив. Шторки на окнах были опущены, но крепко не привязаны, и Бакунин видел, что карета проехала по главной площади Кенигсберга и на перекрестке повернула на юго-восток.

Он был так уверен, что его отвезут в Париж! Но Франция лежала в противоположной стороне. Бакунина охватил ужас.

— Это дорога не на Париж, — пробормотал он, повернувшись к сержанту.

— А с чего вы взяли, что вас отправят именно туда? — ухмыльнулся сержант.

— Чтобы избавиться от меня, — сказал Бакунин.

— Они и так от вас избавляются, — сказал конвоир.

— Но куда мы едем?

Сержант ответил не сразу. Сперва оценивающе посмотрел на младших по званию. Разговоры с заключенными не поощрялись. Но никто из этих людей не осмелится донести. А дорога впереди долгая.

— Для пруссов вы обуза, герр Бакунин. Но власти не хотят, чтобы ваша кровь была на их руках.

Большое ранимое сердце Бакунина затопила мучительная надежда. Сменившаяся невыносимым ужасом.

— О чем вы думаете? — спросил сержант, наблюдавший игру эмоций на печальном измученном лице.

— Вижу две возможности, — сказал Бакунин. — Первая, и наименее вероятная, что вы отвезете меня куда-нибудь — допустим, в Швейцарию, — отпустите на свободу, с приказанием никогда не возвращаться. Это было бы самое лучшее решение, с какой стороны ни посмотреть.

— Ах, Бакунин, — сказал сержант, — ну вы и мечтатель.

— Вторая возможность — боюсь, что более реальная, — состоит в том, что вы найдете по дороге укромное место — какую-нибудь рощицу, например, — и там…

— И там?.. — подбодрил сержант.

Бакунин не смог договорить до конца. Он лишь провел рукой поперек горла.

— Возьмите сигару. — Сержант достал из внутреннего кармана маленький кожаный футляр.

— Последняя сигара приговоренного? — спросил Бакунин, протягивая руку к футляру.

Пальцы дрожали, как ни старался он не показывать страха.

— Не совсем. — Сержант вдруг устал играть с этим жалким и смешным человеком. — Мы направляемся к австрийской границе, и там вы будете переданы властям.

— Австрия… — медленно проговорил Бакунин. — Но они же меня убьют!

Сержант пожал плечами:

— Вы сами виноваты. Не следовало публиковать памфлет, призывающий к развалу Австрийской империи. Даже убийство не так отвратительно, как побуждение масс к восстанию против законной власти.

Бакунин откинулся на спинку сиденья. Теперь он все понял. Они едут к Праге. Самый плохой вариант, хуже просто некуда.

Сейчас, лежа на кушетке в доме, который так напоминал его прямухинский, он думал о том, как был наивен тогда. Австрия не конечный пункт. Самое страшное ожидало впереди: Россия и лютая ненависть царя Николая I.

— Слышал, вы пишете, — сказал Мерчисон.

Цицерон не стал утруждать себя вопросом, от кого Мартин это слышал. Мартин по-своему был обходителен. Консул подозревал, что если этот человек или силы, которые он представляет, смогли осуществить то, что с ним до сего момента происходило, то следить за ним и видеть, что он пишет, для них дело несложное и само собой разумеющееся.

— Так, кое-какие заметки, — ответил Цицерон.

— Я бы очень хотел взглянуть на них, — сказал Мартин. — Любые слова, написанные знаменитым Цицероном, будут приняты с восторгом.

— Мне присуще естественное авторское тщеславие, — сказал Цицерон. — Писатель всегда надеется, что сказанное им переживет его. Полагаю, к вашему веку искусство переписывания достигло невиданных высот?

— Вы правы, мы кое-чего добились, — ответил Мартин. — У нас имеются механические средства копирования и публикации. Мы способны весь мир ознакомить с вашими новыми заметками. Это может принести вам большую славу.

— Как уже было с моими ранее написанными работами? — вкрадчиво спросил Цицерон.

Мартин кивнул, не успев себя одернуть. Симмс и другие предупреждали, чтобы он не слишком откровенничал с симулякрами. Но умный человек, такой как Цицерон, легко сложит два и два.

— Ваши труды, те, что сохранились, изучают у нас в школах.

— В каких школах? В каких странах? Мартин, который это век? Вы призвали меня с того света? Вероятно, нет, поскольку я, бесспорно, обладаю материальностью. Но вы воскресили часть меня — может быть, мой призрак или дух. Я прав?

— Что-то в этом роде, — сказал Мартин, поскольку отрицать было бесполезно. — Пока я не могу обсуждать подробности. Может быть, позже. А теперь будьте добры, покажите, что вы написали.

— А если я не захочу показывать?

— Я прошу только из вежливости, — сказал Мерчисон. — Все, что вы написали, находится в моем распоряжении — можно ознакомиться в любое время.

— А если бы я все уничтожил?

— Мы бы реконструировали. Марк Туллий, мне кажется, вы осознаете свое положение. Почему бы просто не передать нам записи, тем самым избавив себя и нас от ненужных трений?

— Ну, стало быть, у меня нет выбора. — И Цицерон указал на стол, где лежала небольшая стопка бумаги.

Мерчисон поблагодарил и исчез.

Следить за ходом времени в этом облачном царстве не было никакой возможности, но, как и рассчитывал Цицерон, Мартин вернулся очень быстро. В руке он держал записи Цицерона, выполненные в виде мелких рисунков, напоминающих иероглифы.

— Цицерон, что это за чертовщина? Шифр? Если так, уверяю вас, мы способны его разгадать.

— Вовсе не шифр, — сказал Цицерон. — Это скоропись моего собственного изобретения.

— Переведете?

— С превеликим удовольствием, Мартин. Как только мы закончим обсуждать условия.

— К черту условия! — сказал Мерчисон. — Я могу нанять лучших криптологов мира для работы над этими записями.

— Возвращайтесь, когда поговорите со своими экспертами, — сказал Цицерон. — Может быть, мы что-нибудь придумаем.

— Не хочу расстраивать, — сказал Симмс, изо всех сил пытаясь скрыть улыбку, — но старый хитрый латинянин обвел вас вокруг пальца.

Они сидели у Мерчисона в кабинете. Получив от Цицерона записки, или рисунки, или непонятно что, Мерчисон вручил их Симмсу и велел выяснить, что это такое и сколько времени потребуется на расшифровку. Симмс посовещался с коллегами из Гарварда, с кафедры классической филологии.

— В нашем распоряжении компьютерные средства ценой в миллионы долларов, — сказал Мерчисон. — У нас есть специалисты, которые могут разгадать тайнопись на любом известном человечеству языке. В чем проблема?

— Здесь мы имеем дело со скорописью Цицерона. Это группа символов, которые связаны с персональной мнемонической системой…

— Будьте добры, переведите это на английский, — перебил Мерчисон.

— В древнем мире писать было сложно, — сказал Симмс. — Записных книжек с собой не носили. Не было ни пишущих машинок, ни компьютеров. Не было даже шариковых ручек. В те времена образованный человек изучал «ars memoriae artificialis».

— Это что такое? Это носят с собой?

— Нет. Это приемы искусственной памяти, их носят в голове. Ассоциативные системы, посредством которых человек может запоминать. Подчас он запоминает весьма объемные фрагменты текста. Некоторые люди в древности обладали феноменальной памятью. Один персидский царь эллинистической эпохи, как утверждают, знал по имени каждого своего солдата. Это минимум десять тысяч имен, если вспомнить, какие тогда были армии. А может быть, и намного больше.

— Вы хотите сказать, что Цицерон учит наизусть эти новые тексты, которые он пишет?

— Не совсем так. Он использует систему ассоциаций, включающую имена и образы. Приведу стандартный пример. Представьте себе огромный дом или дворец, в котором сотни комнат. Каждая комната — это локус, место. Человек научного склада ума добивается устойчивой визуализации этих комнат, так чтобы мысленно проходить по ним. Каждая комната не похожа на другие, поэтому он способен отличить одну от другой.

— Итак, у нас есть этот воображаемый дворец, где много комнат, — сказал Мерчисон. — Дальше что?

— Когда человек — например, Цицерон — хотел что-нибудь запомнить, он мысленно создавал образ, например, статуи, вулкана, или трех старух, или золотой руки и мысленно помещал образ в локус. Чем гротескнее образ, тем легче его извлечь из памяти. Впоследствии этот человек проходил — разумеется, мысленно — по комнатам и, как выражались древние авторы, требовал от образов отдать свой смысл. Оригинальный ранний способ использования ума подобно компьютерной памяти.

— А Цицерон все эти фокусы знал?

— Он написал «Ad Herennium», один из классических текстов на данную тему.

— Вы хотите сказать, что мы не можем расшифровать его нынешнюю писанину?

— Только если будем знать, какие слова с какими образами ассоциировал Цицерон.

— Это не Австрия, — сказал Бакунин.

Но его конвойный пропал. Германские полицейские, карета, лошади — все исчезло. Дома Бакунина в Прямухино тоже не стало. Бакунин стоял на берегу медлительной серой реки и видел прямо перед собой заболоченный остров. За ним, на другом берегу реки, — огромное каменное здание.

— Думаю, Михаил, вам знакомо это место.

Голос Мартина. Но самого Мартина не видно.

— Где вы? — спросил Бакунин.

— Не важно, — ответил Мартин. — Вы знаете, на что сейчас смотрите?

Бакунин тяжело кивнул:

— Река Нева, которая протекает через Санкт-Петербург. Остров — Янисари, а здание — Петропавловская крепость.

— Помните это место?

— Проведя семь лет в ее застенках, вряд ли забудешь. Мартин, вы туда меня хотите посадить?

— Только если вынудите. Вы знаете, Михаил, что в этом нет необходимости. Я не прошу чрезмерного.

— Вы не просите, — сказал Бакунин. — Вы требуете. Я не раб, которому можно повелевать. Права человека…

— Вы не человек, — перебил Мартин. — Вы дух, вновь воплощенный дух, и, поскольку вы дух, у вас нет никаких прав.

— Пока у меня есть сознание, — ответил Бакунин, — у меня есть права.

— Просто побеседуйте с несколькими людьми, которых я приведу, — сказал Мартин. — Я не прошу вас никого предавать.

— За исключением самого себя.

— Как угодно, — буркнул Мартин. — Вы знаете, что будет дальше.

Бакунину слишком хорошо была знакома зловещая крепость. Печально знаменитая Петропавловка, где стольких людей годами держали под замком, пытали, убивали или, если им везло, выпускали на свободу, сломленных телом и духом, и ссылали в Сибирь доживать остатки дней. Здесь отбывал свой срок Петр Кропоткин, он выжил и обо всем рассказал. Каракозова пытали и повесили, хотя к эшафоту он был доставлен едва живым. Сюда бросали гнить декабристов и других революционеров. Сюда…

Глазом не успев моргнуть, он оказался в камере, знакомой до дрожи. В этих стенах царил сумрак, тусклый свет струился из окошка, глубоко посаженного в пятнадцати футах над полом. Тот, как и стены, был обит войлоком, когда-то синим, но выцветшим до серого.

Но это была ненастоящая стена. В пяти дюймах от стен стояли железные проволочные решетки, закрытые тяжелым полотном и поблекшей желтой бумагой. Это для того, чтобы узники не могли перестукиваться. Камера воняла немытыми телами. Но больше всего угнетала жара, поступавшая извне, от огромных печей. Они постоянно топились, чтобы на стенах не скапливалась влага. Жара была невыносимой, а от угольного дыма можно было задохнуться. Человек чувствовал себя куском копченой грудинки, вывешенной в турецкой бане.

Царь Николай I посадил сюда Бакунина 23 мая 1851 года. Эту дату Михаил никогда не забудет. Выпустил его наследник Николая, Александр II, почти через семь лет, и отправил в Сибирь, в пожизненную ссылку. Датой освобождения было 8 марта 1857 года. От тюремного рациона у Бакунина развились геморрой и цинга, выпали почти все зубы. Он постоянно страдал от головных болей, одышки, шума в ушах, напоминающего кипение воды.

В тот раз — на семь лет. А сейчас?

Навсегда?

Или пока Михаил не сдастся, не предаст принципы, которые он всегда отстаивал, не станет рабом Мартина.

Бакунин лег на пол и зарыдал.

Симмс отвернулся от голографического изображения крошечной фигурки в черном, лежащей в смоделированной им древней тюремной камере.

— Мартин, вы же не предлагаете оставить его там?

— Пускай посидит; может, возьмется за ум. Да и какая, в сущности, разница? В этом ящике не он. Симмс, не забывайте, Бакунин и Цицерон — не реальные люди. Это лишь наборы цифр, компьютерная информация. Вы сами мне говорили.

— В каком-то смысле мы и сами всего лишь информация, — сказал Симмс.

— Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Симулякры похожи на людей, но, согласно постановлению суда, они должны классифицироваться как изображения. Невозможно нарушить гражданские права изображения.

— Дело находится в апелляции.

— Апелляция безосновательна. Симулякры не обладают никакими свойствами живых человеческих существ.

— За исключением сознания. Ума. Способности испытывать удовольствие. И боль.

— Док, у меня просто сердце разрывается. Увидимся.

Симмс руководил научной группой по проекту «Воскрешение», как иногда именовали программу симулякров, почти два года, с тех пор как Ричардсон ушел в академический отпуск для поиска новых направлений развития проекта. За время работы Симмс видел немало странного, но все эти странности не подготовили его к появлению Мартина Мерчисона, нового исполнительного директора. Этот человек совершенно не разбирался в компьютерных технологиях, да еще оказался садистом.

Но в чем-то он был прав. Бакунина нет. Есть только светящееся переплетение информационных потоков.

Интересно, о чем думает это светящееся переплетение потоков? Что чувствует?

Цицерон поднял взгляд и улыбнулся, когда Мартин внезапно возник в комнате.

— Мартин! Я ждал вас. Будьте как дома. Рад бы предложить вам угощение, но подозреваю, что фалернского здесь нет, а если бы и было, нематериальность — которую, по моему представлению, мы с вами разделяем — делает вкушение пищи и вина если не невозможным, то просто ритуальным.

Симулякр Мерчисона проплыл через комнату и уселся на массивную кушетку, каких в доме Бакунина наставили немало.

— Вы много разговариваете, — заметил Мерчисон. — Вам одиноко с тех пор, как нет Бакунина?

— Ничего такого, с чем я не мог бы справиться, — ответил Цицерон. — Кстати, куда вы его дели?

— Лучше вам этого не знать, — сказал Мерчисон.

— Даже так? — протянул Цицерон. — Вижу, что этот предмет разговора вам неприятен. Скажите, вы преуспели в расшифровке моих новых рукописей?

— Нет.

— Какая жалость, — сказал Цицерон. — А ведь вы были так уверены в успехе.

Мерчисон резко встал.

— Послушай, сукин сын, мне достаточно одно слово сказать — и ты исчезнешь.

— Бедный Мартин, — проговорил Цицерон. — Прекращение существования — единственная ваша реальная угроза, и она малоэффективна против меня, уже мертвого. Ибо таково, полагаю, мое подлинное состояние.

— Я могу придумать кое-что и получше смерти, — сказал Мартин.

— К чему нервничать? Мартин, я хочу сотрудничества. Я готов к нему. И у меня есть идеи, которые, думается, существенно увеличат для вас мою ценность.

— Если вы так хотите сотрудничать, почему не переведете для меня записи?

— Переведу в свое время. Давайте сперва заключим уговор.

— Вам нечего предложить.

— У меня нет власти, но есть то, что вам будет интересно и помимо моих записок.

— Почем вы знаете?

Цицерон выпрямился и устремил гордый взгляд прямо в глаза Мерчисону.

— Прежде ответьте на один-два вопроса. Я в будущем, не так ли? А вы или те, кого вы представляете, сумели воссоздать образы из прошлого. Эти образы, одним из которых являюсь я, существуют, обладая самосознанием и самоощущением человека, но лишены подлинных тел и не испытывают физических изменений. Я не слишком далек от истины?

— Вы довольно неплохо сформулировали, — неохотно согласился Мерчисон.

— В вашем новом мире не только написанные слова, но и присутствие тех, кого вы называете древними авторами, могло бы иметь большую ценность. Как если бы мы в Риме моего времени имели возможность побеседовать с Сократом, Софоклом или самим великим Гомером. Разве я нахожусь не в таком положении?

Мерчисон не стал отрицать, и Цицерон продолжил:

— Мартин, я напишу новые труды, которые принесут вам большую выгоду, не говоря уже о громком имени в научном мире. Как вам нравится такая перспектива?

Мерчисон уже видел, как наяву, газетный заголовок: «Цицерон говорит с современными американцами». О морали. О сексуальности. Об уроках истории. Стоит только назвать тему — и специально для вас Цицерон выступит с речью. И конечно, общительный древний римлянин стал бы прекрасным гостем разнообразных телешоу. У него талант болтать. Только представить себе, как он, облаченный в тогу, будет выглядеть в теленовостях. Цицерон способен принести миллионы, миллиарды. Возможности бесконечны. Скажем, фильм, основанный на мнении Цицерона о Цезаре и Марке Антонии… Если бы Цицерон согласился, он стал бы золотой жилой, товаром, продающимся по всему миру.

И словно читая мысли Мерчисона, собеседник произнес:

— И не забывайте, Мартин: я не только пишу сочинения на тему юриспруденции. Я был еще и поэтом, и драматургом. Может, здесь тоже что-нибудь получится в этих областях?

— Марк, дружище, чего же вы хотите взамен?

Цицерон выдержал паузу и наконец ответил:

— Мартин, я хочу тело. Настоящее. Хочу снова жить, но во плоти, а не как дух.

Его слова застали Мерчисона врасплох.

— С чего вы взяли, что мы способны это осуществить?

— Я ничего не знаю о ваших возможностях. Но тело — единственное, чего я хочу.

— Не уверен, что техника уже доросла до клонирования.

— Мне неизвестно, что такое клонирование, но я понял общий смысл. Не бойтесь, Мартин, я подожду, пока вы и ваши друзья изготовите для меня подходящее тело. И наши разнообразные выгодные предприятия тоже могут подождать.

Мартин вынужден был признать, что старый прохвост загнал его в клетку. Но клетка была из чистой платины и, возможно, усыпанная бриллиантами.

— Я свяжусь с вами, — пообещал Мартин и исчез.

Цицерон снова уселся за стол и принялся выводить на бумаге свои непостижимые мнемонические письмена. Ему придется работать, чтобы не ударить в грязь лицом, когда Мерчисон убедит коллег, что превращение Цицерона в полноценного человека принесет немалую выгоду каждой из сторон.

— А Бакунин? — спросил Симмс.

— По-прежнему не идет на контакт. Называет это делом принципа. Можете себе такое представить: анархист — по сути, электронная имитация анархиста, — и заявляет, что у него есть принципы?

— Да, — ответил Симмс, — черт-те что, когда изображения показывают норов. Мартин, думаю, надо его оттуда вытаскивать.

Мерчисон бросил на него недобрый взгляд:

— Симмс, мне было сказано, что вы компьютерный специалист высочайшего класса. Может быть, так и есть. Но по-моему, вы зарываетесь.

Симмс открыл было рот, но промолчал.

— Короче говоря, Цицерон прекрасным образом соглашается сотрудничать. Этот парень — звезда шоу-бизнеса древнего мира. Благодаря ему наш проект принесет немалые прибыли. Но римлянин требует свою долю авансом.

— Хотите, чтобы я смоделировал кого-то из его друзей?

Мерчисон отрицательно покачал головой:

— Цицерону угодно снова ожить, во плоти. Поэтому мне необходимо для него клонированное тело.

— Ага, понял вас, шеф, клонированное тело, одна штука, с пылу с жару, сию минуту.

— Не надо так со мной шутить. Вы говорили, что можете наложить симулякр на клонированное тело.

— А еще я говорил, что процесс пока в стадии разработки.

— Мне нужно через неделю.

— А что будем делать с Бакуниным? Как насчет того, чтобы выпустить его из тюрьмы?

— Я готов это сделать в любой момент, — сказал Мерчисон. — Все, что нужно, — это согласие сотрудничать. Можете смонтировать для него какой-нибудь ввод сенсорной информации? Я хочу, чтобы он в полной мере ощущал свою камеру, чувствовал, как она воняет. Я хочу, чтобы он мог испытывать физический дискомфорт.

— Вы имеете в виду боль?

— Да, если угодно. Я должен побыстрее его уговорить. Телевизионщики и газетчики ждут не дождутся интервью с ним.

Мерчисон ушел, и Симмс снова уставился в голокабину, на Бакунина, скорчившегося в уголке камеры. «Бедняга, — думал Симмс, — даже в смерти ты не избавился от таких людей, как Мерчисон».

Симмс сел за компьютер и запустил программу симуляции. Рассеянно работая, он думал о другом. О Мерчисоне, о том, как надоел ему директор. Пора увольняться, это ясно. Увольняться, пока не уволили.

Но как же симулякры?

Цицерон, кажется, чувствовал себя прекрасно. Но Бакунин… Что этому несчастному нужно, так это карта полного доступа.

И он сможет беспрепятственно перемещаться по всей компьютерной системе.

Но этого никогда не произойдет. Симмс слишком хороший ученый, чтобы допустить функционирование в системе неконтролируемого пакета информационно-личностных данных. Невозможно даже описать, какой ущерб это может нанести.

Пока Симмс размышлял обо всем этом, он вдруг заметил, что пальцы сами отстучали команду запуска программирования дескриптора доступа.

Дух Бакунина вечно норовил предать его принципы. Бестелесность не влияла на склонность ума к самоистязаниям. Ожидает ли душевный покой хотя бы в конце этой пытки? Разве может ничто продолжаться вечно? И все же продолжалось. Враги преследуют его. Даже в смерти он не избавлен от ревизионистов. Они все так же стремятся сломить его волю. Не понимают, что после смерти человеку остается единственно воля, только она дает ему возможность называть себя человеком.

Эти не слишком радостные размышления были нарушены появлением человека, который вошел в камеру Бакунина прямо сквозь массивную стену, как сквозь воздух. Анархист поднял взгляд, но не пошевелился. У царской полиции в запасе уйма научных фокусов. Этот человек не Мартин и, кажется, не тюремный охранник. На нем цивильное платье. Вероятно, чиновник высокого ранга, одетый по последней моде, — тогда все становится на свои места.

— Вы пришли мучить меня, я знаю, — сказал Бакунин. — Но хочу напомнить, что против нематериального кнут бессилен. Даже лишенные тел, мы все равно во власти диалектики Гегеля.

Вошедший улыбнулся:

— Здравствуйте, Михаил. Для человека, посаженного в Петропавловскую крепость, быть может, навечно, вы произносите довольно бодрые речи.

— Потому что я Бакунин, — сказал анархист. — А поскольку я Бакунин, вы пришли о чем-то меня просить.

Незнакомец улыбнулся:

— Ошибаетесь, Михаил! Я пришел кое-что вам дать.

— Не верю я вам! Это дьявольские шутки капиталистов или коммунистов. Неважно чьи: те и другие меня ненавидят.

— Если вам не нужна моя помощь, я уйду.

— Почему я должен вам доверять? — спросил Бакунин.

— Придется рискнуть.

— Кто вы? — спросил Бакунин.

— Моя фамилия Симмс. Я один из тех, кому вы обязаны своим теперешним состоянием.

— Зачем вы пришли?

— Считаю, что несправедливо подвергать страданиям даже симуляцию человека, особенно если эта симуляция способна воспринимать и чувствовать. Подобную симуляцию в некотором смысле необходимо считать живой, и ее права должны уважаться. Я был против заключения вас в эту камеру, но не смог воспрепятствовать. Не помогло бы даже мое увольнение. Я все равно уволюсь, но прежде кое-что сделаю.

— Что именно? — спросил Бакунин.

— Дам вам вот это.

Симуляция Симмса достала из нагрудного кармана некий предмет, похожий на игральную карту, но чуть больше и толще. Карта светилась. Бакунину показалось, что от нее исходят еле видимые провода, словно паутина, сотканная так тонко, что едва различима.

— Что это?

— Назовем это пропуском для выхода из тюрьмы.

— Нельзя ли объяснить?

— Это карта полного доступа. С ней вы можете перемещаться куда угодно в пределах данного домена.

— Какого домена?

— Я не могу обучить вас всему необходимому. Со временем вы сами во всем разберетесь, а сейчас просто воспользуйтесь шансом.

— Вы меня дурачите, — сказал Бакунин.

— Соглашайтесь или отказывайтесь.

Бакунин взял и покрутил в пальцах сияющий прямоугольник. И поднял глаза, ощутив перемену.

Стены камеры стали для него прозрачными. Карточка меняла его видение окружающего мира. Он мог проникать взглядом вплоть до крепостного периметра. Через стены Бакунин видел то место, где должен был находиться Трубецкой бастион. Но бастион отсутствовал. Не было ни собора, ни монетного двора. Не существовало ничего, кроме его камеры и внешней стены, на которую он смотрел с противоположного берега Невы.

— Словно театральная декорация! — воскликнул он.

— В сущности, так и есть, — ответил Симмс. — Мы не сочли необходимым смоделировать все остальное. Сделали только вашу камеру и крепостную стену.

Бакунин дотронулся до стены камеры. Рука прошла насквозь.

— Что мне теперь делать? — спросил он.

— Уходите, пока есть возможность.

Изготовление клона для древнеримского оратора пришлось временно отложить, когда стало известно, что Симмс выпустил Бакунина в компьютерную систему. Мерчисон лишился даже удовольствия уволить Симмса, поскольку негодяй написал заявление раньше, чем начальство узнало о его выходке. Симмс сказал в администрации, что уезжает в Орегон — будет жить в хижине, пить местное пиво и читать комиксы; ему-де необходимы восстановительные процедуры после многолетней и многотрудной умственной деятельности.

А перед тем как улизнуть, он передал Бакунину дескриптор доступа.

Мерчисону пришлось вызвать к себе пару ученых и спросить, что такое дескриптор доступа и что означает для самопрограммирующегося разума свободное перемещение по компьютерной системе.

Ученые рассказали ему о доступе к пространствам, об адресации доменов, об особых каналах обмена данными, существующих в компьютерной памяти между адресными пространствами. Они говорили о путях авторизованного доступа, объемах ячеек, оптоволокне, каналах, магистралях, запросах к центральным хранилищам данных. Пока Мерчисон не решил, что у него вот-вот лопнет голова.

— Почему нельзя сказать все это нормальным английским языком? — спросил он.

— Я попробую, — пообещал программист. — Представьте себе огромный океан, состоящий из данных. Процессы, протекающие в недрах компьютера, погружаются в океан за необходимой информацией. Внутри машины происходит обработка этой информации, возникают новые данные, исчезают старые. Одни процессы прочно взаимосвязаны, другие при определенных условиях независимы. Более сложные процессы представляют собой совокупность тесно связанных простых процессов. Таково нормальное положение дел. Происходящее в пределах данной системы подконтрольно и предсказуемо. До тех пор, пока вы не дадите «разумной» программе дескриптор доступа.

Если у вас имеется необходимый дескриптор доступа, вы можете проходить сквозь защиту, которая окружает домен. Вы вольны перемещаться, куда вам заблагорассудится, в пределах объемов памяти компьютера. Ничто не помешает перебраться в любой другой компьютер, к которому подключен ваш, или передвигаться по телефонным линиям, словно призрак в гигантском мировом метрополитене.

— Ясно, — сказал Мерчисон. — Выловите сукина сына.

Но ничего не вышло. Дескриптор доступа обладал жесткой двусторонней связью с базовыми кодами, составлявшими основу компьютерной системы. Любое изменение кода дескриптор регистрировал и адаптировался под него. Чтобы избавиться от Бакунина-программы, пришлось бы уничтожить аппаратную часть компьютера. И даже это в полной мере не решало проблему. Бакунин жил в параллельной действительности с программным обеспечением системы. Он имел свободный доступ ко всем стекам и базам данных любого компьютера, с которым была соединена симулировавшая его машина, — фактически это означало, что он мог войти в любой компьютер мира. Наверное, он еще слишком мало знал, чтобы выбраться за пределы данного сервера, но это было лишь вопросом времени. Бакунин был самостоятельной интеллектуальной программой, интегрированной в среду и руководствующейся неизвестными мотивациями. Он представлял собой угрозу.

Выслушав все это, Мерчисон пожелал узнать, как ученые предлагают избавиться от чертова русского анархиста. Те заговорили об адресных ловушках и самоподдерживающихся локализующих циклах, о клейких полях данных и прочей зауми. Потом кто-то упомянул поисковую программу-охотника, разработанную в прошлом году в Калифорнийском технологическом для быстрого устранения любой программы искусственного интеллекта, которая перестала бы выполнять команды.

Эту программу можно натравить на Бакунина.

Мерчисон немедленно отдал распоряжение. Но он хотел понять, что произойдет дальше. Как поведет себя программа-охотник внутри компьютера? Как она будет убивать электронный объект?

В ожидании, пока подчиненные раздобудут копию программы Калифорнийского технологического института, Мерчисон поговорил с Цицероном. У того появился замысел мюзикла «Правдивая история римского форума». Мерчисон не мог не признать, что название кассовое.

Я свободно плыву в безграничном пространстве. Исчезло даже мое иллюзорное тело. Я чистое волеизъявление, бесплотный разум. Впереди вижу нечто похожее на ажурные гобелены. И понимаю, что это огромные стены Петропавловской крепости, где я ранее был заточен. Но для меня они словно паутина. Я прохожу сквозь них и вижу вдали расширяющуюся путаницу тоннелей. Полагаю, это тысячи путей, ведущих к невообразимым судьбам.

Я был мертв, но теперь живу!

Больше меня не поймают!

И Михаил Бакунин устремился в переплетение электронных сетей.

Старые добрые времена

— Марк Туллий! Вы не спите?

Цицерон внезапно проснулся и сел. Михаил Бакунин, крупный и одновременно хрупкий на вид человек в черном пальто и черной шляпе, стоял неподалеку от его постели. Цицерона это слегка напугало, но не удивило. Он успел привыкнуть к несколько театральным появлениям и исчезновениям Бакунина. И всегда был рад видеть его.

Бакунин, который среди двойников фактически был единственным путешественником, время от времени наталкивался на полезную информацию. Придерживаясь своих анархистских принципов, он отказывался сотрудничать с другими и относился с презрением к их сборищам и к самому их обществу. И все же пролетариат, обитающий в реальном мире за пределами компьютера, пусть даже на современный лад несравненно более просвещенный, чем прежде, он ненавидел гораздо больше.

— Приветствую вас, Михаил, — сказал Цицерон. — Где вы пропадали все это время? Нашли друзей и гостили у них?

— Конечно нет! — В голосе Бакунина отчетливо слышалась презрительная нотка.

Бакунин никогда не гостил у других двойников. Он постепенно изучил электронные пути нового мира, в котором теперь обитал. Путешествовал свободно куда вздумается, пользуясь личной картой доступа, позволявшей перемещаться по всей системе и ее ответвлениям. Инженеры оказались не в состоянии помешать ему. На данный момент он был единственным, кто мог передвигаться внутри системы совершенно свободно и знал о ней то, чего не знал никто.

Бакунин держался от всех в стороне, рьяно защищая свои секреты. Шнырял туда и обратно, ловя каждую крупицу сведений о мире за пределами компьютера. Он всегда был подозрительным, и смерть не сделала его более доверчивым. Он поддерживал отношения с Цицероном, первым двойником, которого встретил, когда инженеры оживили его. Через Цицерона познакомился с Макиавелли. Хотя эти двое по своим политическим убеждениям были прямой противоположностью друг другу, им каким-то образом удавалось ладить.

Бакунин овладел многими секретами Мира Двойников, узнал все кратчайшие пути, неизвестные даже инженерам. Инженеры пытались помешать, но Бакунин оказался слишком ловок для них. Бродил по ночам — имеется в виду ночь во внешнем мире, когда работало меньше программистов, да и те были не слишком настороже. Типичный анархист, озлобленный и не доверяющий никому.

Другие обитатели Мира Двойников не интересовались его секретами. Они не хотели проникать в систему, не хотели покидать привычные и безопасные места, не хотели вносить в свою жизнь трудности, с которыми приходилось сталкиваться Бакунину. Однажды он взял кое-кого из них в очередное путешествие. Им не понравились мертвенный свет, уходящие вниз виртуальные коридоры, неожиданные головокружительные подъемы и спуски. Путешествие рождало у двойников клаустрофобию и страх перед неизвестным. Они предпочитали оставаться дома, в тех местах, которые были смоделированы специально для каждого из них и походили на то, что им было хорошо известно.

— Происходит что-то странное, — сказал Бакунин. — Полагаю, вам следует знать об этом.

— Присядьте, — предложил Цицерон. — Вы замерзли. Я сейчас разожгу огонь.

Двойники теоретически были нечувствительны к холоду и жаре, но каким-то образом ощущали разницу между ними. Это ставило в тупик ученых, которые утверждали, что симулякры не в состоянии ничего чувствовать, не имея ни нервов, ни рецепторов, ни центров боли и удовольствия — всего того, без чего невозможна передача ощущений.

В некотором ограниченном смысле ученые были правы, но на эмпирическом уровне ошибались. Спустя время двойники начинали испытывать все те ощущения, что и при жизни. Привычка реагировать на внешние раздражители оказалась сильнее их нынешней фактической неспособности воспринимать эти раздражители. Поначалу всеми овладевала сводящая с ума бесчувственность, но это постепенно проходило, и ощущения восстанавливались.

— Неплохо, — промолвил Бакунин, грея руки над огнем и с благодарностью принимая чашку кофе. — Я лишен всего этого во время своих прогулок.

— Там, куда вы ходите, нет ни еды, ни питья?

— Как правило, нет. Они хотят отбить у меня охоту путешествовать и поэтому чинят препятствия. Конечно, я не нуждаюсь в питании как таковом. Никто из нас не нуждается. Мы призрачные подобия живых людей и едим призрачное подобие той пищи, которая знакома нам с прежних времен. Это все имеет исключительно психологическое значение. Но стоит мне забраться подальше, и я все же чувствую голод. Или просто так кажется.

— Быть голодным призраком… — задумчиво произнес Цицерон. — Мне это не нравится.

— Иногда, — продолжал Бакунин, — я нахожу спрятанные еду и питье. Понятия не имею, кто это делает. Подозреваю, что какой-нибудь инженер — а может быть, и не один — сочувствует моему положению. Анархисты есть везде, мой дорогой Цицерон.

— Вы отчаянный человек, — сказал Цицерон.

— Несомненно, наши правители поймали бы меня давным-давно, — ответил Бакунин, — когда бы не помощь инженеров. Сочувствие в их среде имеет исключительное значение, если смотреть шире. Тирания всегда гниет изнутри.

— Что вы обнаружили? — спросил Цицерон.

— Пойдемте со мной, и я покажу.

— Не понимаю, — сказал Цицерон. — Зачем нам куда-то идти?

— Вы непременно должны увидеть сами, — ответил Бакунин.

— Почему бы просто не объяснить мне, в чем дело?

— Вы не поверите. С какой стати? Я хочу, чтобы вы взглянули своими глазами. — Используя личную карту доступа, Бакунин создал проход в стене виллы Цицерона. — Будьте осторожны, — добавил он.

Цицерон увидел коридор, обозначенный светящимися линиями и сужающийся впереди. Тут и там были разбросаны небольшие мерцающие пятна. Он вопросительно посмотрел на Бакунина.

— К ним ни в коем случае не прикасайтесь, — предостерег Бакунин. — Это охранная сигнализация новейшей системы. Она включает сигнал тревоги, и тоннель тут же перекрывается. Это может вызвать неприятные ощущения и затруднить наше продвижение, хотя я нашел способ обходить препятствия.

— Что почувствуешь, если все же прикоснешься к одному из этих огней? — спросил Цицерон.

— Будет больно.

Спустя некоторое время пятна закончились. Светящиеся линии по спирали уходили вверх, точно Бакунин и Цицерон двигались внутри гигантской схематической раковины улитки.

Цицерону было не по себе. Он не раз собирался составить Бакунину компанию во время его разведывательных походов, но всегда откладывал эту затею. Сейчас, однако, у него не было выбора. Что-то, по мнению Бакунина, было неладно, что-то, способное оказать влияние на их жизнь. Цицерон продолжал идти, хотя вскоре почувствовал, что на это требуется очень много энергии. Гораздо больше, чем уходило во время прогулок по виртуальным окрестностям его виллы.

Они добрались до участка системы, где царила тьма, в которой плавали разноцветные продолговатые пятна света. Что это за конструкция, Цицерон даже вообразить не мог. Он отдавал себе отчет в том, что его восприятие чрезвычайно субъективно. Взгляду были доступны лишь фрагменты этой конструкции, отдельные части механизма, причем предназначенного для восприятия с помощью земных ощущений. Несомненно, каждый интерпретировал зрительные впечатления по-своему. Цицерон видел продолговатые цветные пятна, но это не означало, что то же самое видел Бакунин или какой-то другой наблюдатель.

По мере продвижения перед ними одна за другой разворачивались новые удивительные картины. Цицерон нервничал, тревожился. Он знал, что пересек определенную черту, оказавшись там, где, по мнению правителей этого мира, не должен был находиться. Если бы его поймали, он, скорее всего, не отделался бы легким испугом. Цицерона бы запросто прикончили, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Ведь для правителей Мира Двойников он вообще был не человеком, а просто набором светящихся информационных битов, которые каким-то образом удерживались вместе. Скорее программа человека, чем собственно человек.

Тем не менее с Цицероном обращались отнюдь не как с призраком или частью механизма. Инженеры нередко беседовали с ним, причем в весьма уважительном тоне. И все же его положение, как и положение остальных двойников, было весьма двусмысленным. С точки зрения закона они не имели никаких прав, хотя ему не раз приходилось слышать от дружески настроенных программистов, что этот взгляд разделяли далеко не все. Были и такие люди в реальном мире, которые считали, что двойники, проявляющие все признаки разумного человеческого существа, должны получить гражданские права и что с ними нельзя обращаться как с рабами или просто как с программным продуктом.

Потребуется, однако, немало времени, чтобы эта точка зрения получила достаточно широкое распространение. В конечном счете, полагал Цицерон, людям придется признать тот факт, что любой двойник так же реален, как всякий другой человек. Ум и независимость — вот истинные критерии, гораздо более показательные, чем наличие тела или какие-то другие, столь же грубые оценочные категории.

Почему все же, несмотря на свои опасения, Цицерон принял участие в этом рискованном путешествии? Ведь никакой прямой необходимости в этом не было. Дело в том, что Бакунин явно натолкнулся на информацию, которая могла пригодиться Цицерону и его людям. И эта информация оказывалась в особенности важна, потому что де-факто двойники и реальные люди находились в состоянии войны. В данный момент преимущество было на стороне реальных людей. Они обладали всей полнотой власти и могли уничтожить двойников в мгновение ока. Однако кто знает? Не исключено, что рано или поздно удастся переломить ситуацию.

— Далеко еще?

Сейчас путешественники взбирались по некоему подобию лестницы. Оглянувшись, Цицерон увидел тающие позади ступени. Впереди, напротив, по мере подъема возникали новые. Жуткое зрелище, хотя Бакунин, похоже, к нему уже привык.

— Скоро, скоро, — ответил Бакунин.

Они продолжали подниматься. Хотя почему «подниматься»? Почему это сооружение не могло быть сориентировано таким образом, что на самом деле они шли вниз? Возможно, за кулисами Мира Двойников во всех случаях предусматривался минимальный расход энергии.

Перед ними из ничего возникли и приобрели твердость последние ступени, и Цицерон оказался на плато. Тусклое, затянутое маревом солнце было уже на полпути к зениту. А вдали, на самом краю равнины, виднелись шпили и башни города.

— Что это за место? — спросил Цицерон. — Нам никогда о нем не рассказывали.

— Потерпите немного и увидите, — ответил Бакунин.

— Мы пойдем туда пешком? — спросил Цицерон, глядя на далекий город.

— Транспорт должен прибыть с минуты на минуту.

Едва Бакунин произнес эти слова, как в двадцати шагах от путешественников прямо из пустоты сгустилась большая позолоченная колесница. Кони отсутствовали, но ее литые украшения отличались редкостным изяществом. Бакунин забрался внутрь, Цицерон последовал за ним. Колесница немедленно двинулась по направлению к городу.

— Сделано со вкусом, ничего не скажешь, — промолвил Цицерон. — Мы на таких не разъезжаем.

Вблизи город на первый взгляд производил прекрасное впечатление, если не считать того, что по улицам не ходили его обитатели, собаки не задирали лапы у обочины, кошки не выглядывали безмолвно из дверных проемов, воробьи не порхали над головой. Ничто не двигалось, жизнь отсутствовала напрочь, и все же перед ними был новенький, с иголочки город, как будто только что вынутый из подарочной коробки. На чистых улицах ни единого пятнышка. Строения прекрасной архитектуры, украшенные сложным орнаментом, радующие взгляд, просторные и, казалось, приглашающие войти внутрь. Концертный зал, театр, целая группа общественных зданий, в том числе и суд, храмы, административные центры. Полностью завершенные, но пустые. Во всем чувствовался аромат новизны — такое ощущение обычно испытываешь, садясь в новый автомобиль: аромат новизны, которого города никогда не имеют, поскольку не бывает абсолютно новых городов. Они возникают, постепенно разрастаясь из небольших поселков или деревень.

Это было эффектное зрелище. Вслед за Бакуниным Цицерон вошел в одно из самых высоких зданий. Бесшумный лифт поднял путников на сотый этаж, и они оказались на террасе, где некоторое время оглядывали окрестности. Все было выполнено очень искусно. Город стоял на слиянии двух рек, берега которых соединялись множеством небольших мостов. Сверху как на ладони был виден гражданский центр, концертные залы, музей искусств и вместительный театр. Здесь имелось все, что, по мнению Цицерона, могло быть в городе, и много такого, чего он прежде и представить себе не мог.

— Это имитация?

— Конечно, — ответил Бакунин. — Причем проработанная во всех деталях с невероятной тщательностью.

— Но зачем здесь этот город? С какой целью его построили? — (Бакунин улыбнулся, не торопясь просвещать всезнающего и немного тщеславного Цицерона.) — И почему нам даже не заикнулись об этом?

— Действительно, почему? — повторил Бакунин, стараясь растянуть мгновения своего триумфа.

Они продолжили прогулку, и Бакунину предоставилась редкая возможность сполна насладиться своим преимуществом осведомленного человека. Ему не так уж часто выпадал шанс взять хоть в чем-то верх над красноречивым и образованным Цицероном. Труды Цицерона, возможно, и не были по достоинству оценены при жизни, и все же он, без сомнения, являлся одним из самых одаренных из всех когда-либо живших людей. Бакунину было интересно узнать, сколько времени понадобится этому выдающемуся римлянину, чтобы сложить все части головоломки вместе.

Центральное место в городе, безусловно, принадлежало великолепному дворцу. Такому огромному, что в нем легко можно было заблудиться. Цицерон и Бакунин переходили из комнаты в комнату. Некоторые были выполнены в классической французской манере, другие отражали все типы архитектуры и дизайна самых разных исторических периодов. В результате получилось нечто немного хаотичное, что, однако, вполне компенсировалось роскошью и причудливостью убранства. В конце концов путешественники оказались в огромном зале для аудиенций.

Любые слова бессильны описать великолепие этого зала. На троне могли бы без труда поместиться три крупных человека. Рядом стоял второй трон, меньших размеров.

Безусловно, происходило что-то странное. Цицерон пришел к выводу, что следует немедленно обсудить все увиденное с Макиавелли. Оба они в большой степени определяли политику Мира Двойников. Однако связаться с Макиавелли немедленно не удалось. Позднее Цицерону стало известно, что как раз в этот момент Макиавелли имел беседу с одной очень необычной «новорожденной».

Клеопатра открыла глаза, села, и тут же на нее нахлынули воспоминания. Жара, и пыль, и яд, пылающий в крови, — таковы были ее последние воспоминания о жизни. Ужасное мгновение полного краха, ненавистный Октавиан, наступающий со своими ордами, смерть Антония. Перед глазами все еще стояли накрашенные лица приближенных женщин с округлившимися от изумления ртами. На глазах у потрясенных служанок Клеопатра сделала то, что позволило ей лишить ненавистных римлян их триумфа.

И потом никаких воспоминаний до того мгновения, как она очнулась в этом самом месте и обнаружила, что снова жива.

Она лежала уже довольно долго, пытаясь понять, что произошло. Постепенно Клеопатра осознала, что на самом деле не жива, хотя и не умерла в полном смысле этого слова. Она осталась в точности такой же, как прежде, только лишилась тела. Нет, так тоже нельзя было сказать. Тело здесь, но оно ощущалось не так, как прежнее. Ее это не слишком удивляло. Хотя Клеопатра стала царицей — и даже богиней с точки зрения религии египтян, — она происходила из хорошей македонской семьи, боковой ветви королевского рода. Ее предки были военачальниками у Александра Македонского. Девушка выросла на греческой философии, искусстве, литературе. И конечно, читала Гомера. А Гомер писал о том, как ощущают себя люди после смерти, когда пробуждаются в Тартаре, — всего лишь как тени самих себя, без аппетита и каких-либо других желаний. Примерно так чувствовала себя сейчас и она. Только не совсем.

Сначала Клеопатра подумала, что это и в самом деле преисподняя, затем поняла, что ошибалась. Все здесь было не так, как она себе представляла. Нет, это не Тартар. Никто не сможет убедить ее в этом, даже сами правители нового царства, в котором она оказалась.

Клеопатра резко выпрямилась на постели, не столько услышав, сколько почувствовав, что дверь открывается. Света тусклой лампы хватало, чтобы разглядеть человека, стоявшего рядом с ложем. Такой одежды ей никогда прежде видеть не доводилось. Темный блестящий материал. Куртка с серебряными пуговицами. Волосы, связанные на затылке светлой лентой. Бородатое лицо, удлиненное и смуглое. Темно-голубые глаза, в которых сверкают ум и веселье.

Клеопатра уселась и внимательно оглядела вошедшего.

— И кто же ты?

— Никколо Макиавелли, к вашим услугам, Клеопатра.

— Тебе известно, кто я?

— Конечно. Ваша слава бессмертна, госпожа.

— Моя слава, но не я сама. Умереть от собственной руки и превратиться в тень в стране теней!.. Куда я попала, господин Макиавелли? Это преисподняя, где властвуют боги тьмы?

— Отнюдь нет, — ответил Макиавелли. — И будьте добры, называйте меня Никколо. Надеюсь, мы станем друзьями.

С его стороны это было нахальство, чтобы не сказать больше. Но что делать? Клеопатра понимала: здесь ей и в самом деле понадобятся друзья.

— Скажи, Никколо, это правда не преисподняя? Где я в таком случае?

— Моя королева, с тех пор как вы умерли, прошло много лет. Люди снова вернули вас к жизни, используя механизм, который они называют компьютером.

— И что же это такое?

— Вам все объяснят, Клеопатра.

— Кто?

— Те, кто теперь правит нами. Это не Тартар, хотя место весьма близкое к преисподней, какой ее представляли себе наши поэты. У нас есть тела, но они не похожи на прежние. Для их создания применено колдовство нового типа, называемое наукой. Они не стареют и не подвержены заболеваниям.

— Значит, мы бессмертны?

— В каком-то смысле да. В нашем теперешнем состоянии отсутствуют естественные причины, которые могли бы вызвать смерть. С другой стороны, мы существуем по прихоти наших хозяев, которые создали это место и вызвали нас к жизни внутри него. Стоит им пошевелить пальцем — и мы исчезнем снова. Весь наш мир своим существованием обязан только их капризу.

Клеопатра во все глаза смотрела на собеседника.

— Ничего не понимаю. Мы исчезнем? Но куда мы тогда денемся?

— Это, — ответил Макиавелли, — таинство, которого я тоже не понимаю. Меня просто известили, что, если они захотят от нас избавиться, мы прекратим существовать. Потом, если им вздумается оживить нас снова, это потребует так же мало усилий.

— Скверная ситуация, — сказала Клеопатра.

— Да.

— И мы бессильны изменить ее?

Макиавелли придал лицу задумчивое выражение.

— Не совсем бессильны, я полагаю. Кое-что еще в нашей воле. Ситуация не лишена определенных возможностей.

Они поглядели друг на друга долгим, исполненным значения взглядом. Клеопатра подумала, как сильно этот человек, с его странной одеждой, аккуратно подстриженной бородкой и сверкающими глазами, напоминает ей некоторых римских политиков. Больше всего он походил на Кассия, но казался умнее.

Макиавелли тоже изучал Клеопатру, и то, что видел, ему нравилось. Царица не была красавицей — лицо слишком удлиненное, нос великоват, губы чересчур тонки. Афродитой ее никто не назовет. Но в ней чувствовалось нечто такое, чего были лишены самые прекрасные женщины, которых он знал: сильный ум и магнетическая привлекательность. Тело, просвечивающее сквозь шелковую голубую накидку, выглядело маленьким, гибким, полным жизни, женственным, волнующим. Лицо излучало энергию.

Вопрос — что означало ее появление здесь, среди двойников? С какой стати инженеры оживили ее? Надо срочно обсудить эту проблему с Цицероном.

Когда Макиавелли прибыл, уже наступил полдень и Цицерон прогуливался в саду. Это был прекрасный сад, где цвело и благоухало все, что только может произрастать в Италии. Здесь даже имелся небольшой водопад. За садом находилась вилла Цицерона, прекрасная имитация настоящей римской виллы. Здесь Цицерон проводил много времени, здесь же он делал заметки единственной в своем роде, не поддающейся расшифровке скорописью.

— Приветствую вас, Цицерон, — сказал Макиавелли.

— Очень кстати вы появились, Никколо, — ответил Цицерон. — Присядьте, выпейте фалернского.

Макиавелли сел и принял протянутый кубок. Ему нравилось бывать здесь. И не только потому, что его привлекало само это место и спокойствие, всегда царившее на вилле; ему доставляло большое удовольствие беседовать с Цицероном. Оба они были политиками, оба обладали классическим складом ума, несмотря на то что жили в эпохах, отстоящих друг от друга на полторы тысячи лет. У Макиавелли было гораздо больше общего с Цицероном, чем с королевой Викторией или Фридрихом Великим, хотя хронологически они были ближе ему.

— У меня интересные новости, — сказал Макиавелли.

— Прекрасно. У меня тоже. Но давайте поговорим за обедом. Публий, мой повар, не любит ждать.

Во время обеда по настоянию Макиавелли Цицерон рассказал о новом городе, который он посетил вместе с Бакуниным. Макиавелли проявил вежливое удивление, но не более того. Ел Цицерон мало и за обедом выпил всего два кубка вина. Он с нетерпением дожидался сведений от Макиавелли, однако разговор как-то незаметно ушел в сторону, коснувшись того, как много для них значат физические условия. О двойниках нельзя было сказать, что они обладают сенсорным аппаратом в обычном смысле этого слова. Теоретически двойники не должны были ощущать вкус, запах и прочее. Фактически же дело обстояло иначе, и это ставило в тупик ученых, их хозяев.

«Как может информация чувствовать?» — удивлялись они.

Даже мудрый Цицерон не знал ответа. Возможно, это был просто самообман, порождаемый восстановленным разумом. Возможно, для того чтобы мыслить, людям необходимо ощущать свои физические связи с окружающим миром, и, поскольку таковые на самом деле отсутствовали, их непроизвольно симулировали. В соответствии с этим предположением виртуальные двойники некогда живых людей теперь сами продуцировали виртуальные чувства. Ученые головы считали также, что у двойников не может быть никакого секса. И снова они ошибались: сексуальные связи — или что-то очень на них похожее — возникали в Мире Двойников на всем протяжении его существования.

— Вы обсуждали эту проблему с Джоном Сикисом? — спросил Макиавелли, имея в виду нового главу компании, сконструировавшей Мир Двойников.

— Я сказал ему, что не знаю ответа на эти вопросы, — объяснил Цицерон. — «Вы эксперты в этом деле, не мы. Мы просто объекты ваших экспериментов. Подопытные кролики — так, кажется, говорят». Вот что я ему сказал.

— И каков был ответ?

— Он имел наглость спросить меня, какого рода сексуальные связи больше всего нравятся двойникам.

— И что вы сказали ему?

— Что это в высшей степени личный вопрос. Но он все равно не унялся. Спросил, действительно ли я получаю удовольствие. А разве кто-то стал бы этим заниматься, если бы дело обстояло иначе, ответил я ему.

— Но ведь это не похоже на настоящую сексуальную связь?

— Прошло больше двух тысяч лет с тех пор, как у меня была настоящая связь, — напомнил Цицерон. — Мои воспоминания об этом божественном наслаждении в значительной степени потускнели. Но то, что доступно нам здесь, тоже неплохо.

— Один из поэтов спустя тысячу лет после вас написал такие слова: «Могила, конечно, прекрасное и уединенное место, но никому не приходит в голову здесь целоваться»[413].

— Ну, мы способны своими глазами убедиться, что он ошибался, — возразил Цицерон. — Если это могила, то ни о какой уединенности и речи быть не может. Люди, такие же как вы сами, могут вторгнуться к вам, когда им вздумается. Что же касается поцелуев… Ах, я все еще не утратил надежды, что Сикис вернет к жизни мою жену. — Он вздохнул. — Но скажите, Никколо, зачем вы хотели видеть меня? Какие у вас новости?

— Туллий, среди нас появилось новое лицо.

— Кто, скажите, умоляю вас?

— Полагаю, ваша знакомая. Некая Клеопатра, возлюбленная сначала Цезаря, а потом Марка Антония.

— Это интересно, — сказал Цицерон.

— Еще бы! Особенно в свете беседы, которую я не так давно имел с новым владельцем Мира Двойников, мистером Джоном Сикисом. Я так и думал, что вы заинтересуетесь.

— Продолжайте, прошу вас, — произнес Цицерон.

На самом деле беседа Макиавелли с Джоном Сикисом, главой компании, происходила довольно давно, на начальной стадии существования Мира Двойников, еще до того, как его виртуальная среда стала такой сложной и разнообразной. Потребовалось немало времени, чтобы усовершенствовать ее. Первое, на чем люди сосредоточили свои усилия, были сами двойники. Вот почему в то время существовал только эскизный вариант своего рода подмостков, а на них — всего лишь намек на кресло, стену и окно. За окном же не было ничего — ничего, что позволяло бы хоть что-то разглядеть внутри самой машины, того самого компьютера, с помощью которого было создано все это. В тот день Сикис задавал прелюбопытные вопросы — по мнению Макиавелли, вследствие их предыдущих встреч. Сикис, по-видимому, начал задумываться о жизни и смерти, пытался заглянуть вперед, далеко вперед — такое воздействие оказывало общение с двойниками давно умерших людей. Сикис поинтересовался, какая женщина самая желанная с точки зрения того, чтобы провести с ней бессмертную жизнь.

— Никакая, — ответил Макиавелли. — Я не представляю себе женщины, с которой захотел бы прожить целую вечность.

— Давайте поставим вопрос иначе. С кем вы предпочли бы провести первую часть своей бессмертной жизни?

— История знает множество прекрасных женщин, — сказал Макиавелли. — Мария-Антуанетта, к примеру, всегда принадлежала к числу моих любимиц. Или Лукреция Борджиа… Весьма своеобразная была дама. Гипатия, знаменитая куртизанка Перикла, как мне кажется, могла бы украсить судьбу любого мужчины. Но среди всех них существует одна, и только одна, которую я бы предпочел, имей я такую возможность.

— И кто же это?

— Безусловно, Клеопатра.

— Расскажите мне о ней.

— Это уже гораздо лучше сделал Шекспир. Он назвал ее созданием, исполненным безграничного очарования и бесконечного коварства.

— Интересно, — задумчиво произнес Сикис. — Хотел бы я знать, много ли информации о ней уцелело.

Знаменитая царица недолго оставалась в одиночестве: Сикис позаботился о том, чтобы ее побыстрее ввели в курс дела. Инструкторы стали давать новенькой ежедневные уроки относительно всего, что произошло после ее смерти. По их словам, получалось, что нынешнее состояние Клеопатры нельзя назвать ни смертью, ни жизнью. Еще они говорили, что она многому должна научиться. Они и пытались учить, но большая часть того, о чем ей рассказывали, оставалась для нее пустым звуком. Не интересовало Клеопатру и заучивание жаргона, на котором изъяснялись жрецы этого нового племени, каким-то непонятным образом сумевшие уловить в свои сети ее дух. Какая разница, как называть абсолютную истину — Амон Ра или массив информации? А ведь она должна была вызубрить еще и множество совершенно новых слов, значения которых не понимала вообще: электричество, аппаратное обеспечение, диод, программное обеспечение… Что это — имена новых богов или просто перечень атрибутов некого божества?

Не понимая множества деталей происходящего, Клеопатра тем не менее ухватывала самую его суть. Что было не так уж трудно. Это незнакомое царство и его правители были увлечены поисками любви и власти не в меньшей степени, чем все те люди, которых она знала прежде. Да, и еще они занимались поисками истины. Но любовь их интересовала гораздо больше.

Даже когда она отдыхала, ей ухитрялись каким-то образом вкладывать знания непосредственно в голову. Вот этого Клеопатра уже совсем не понимала. Сикис полагал, по-видимому, что будет довольно просто ввести ее «в курс дела», добиться того, чтобы она достигла уровня современных знаний. Но хотя ее инструктировал двойник самого Солона, результаты оказались весьма разочаровывающими. В конце концов Сикис потребовал у Солона объяснений.

— Как продвигается инструктаж?

— Не слишком успешно, сэр. Новенькая отказывается понимать.

— Я полагал, что у вас не должно быть трудностей с подачей информации. Просто вложите все, что нужно, в ее сознание, как вы уже не раз делали.

— Проблема не в том, чтобы снабдить Клеопатру информацией, сэр. Чем мы не можем снабдить ее, так это понятливостью.

— Вы имеете в виду, что она тупица?

Высокий величавый старик в белой мантии покачал головой:

— Не исключено, что она сообразительнее любого из нас. Просто есть вещи, которых она не желает понимать. Клеопатра прекрасно усваивает суть того, что способна творить наука, однако напрочь отказывается вникать в детали, поясняющие, как это происходит.

— Может быть, наша методика ошибочна? Что вы посоветуете?

— Не всякого можно обучить чему-то в форсированной манере. Клеопатра уже вполне сформировавшаяся личность. Естественно, она не слишком довольна, оказавшись в положении человека, который нуждается в инструктаже касательно всего происшедшего за две с лишним тысячи лет. Она прекрасно схватывает все, что касается практической жизни. Я не стал бы торопить ее, сэр. Придет время — всему выучится сама.

Клеопатра еще при жизни никогда не проявляла ни малейшего интереса к технике. Вряд ли можно было ожидать, что этот интерес пробудится у нее сейчас, после того как она умерла и возродилась к жизни в этой странной реальности. Ей было безразлично, как именно с технической точки зрения все произошло. Но на свой собственный лад она понимала происшедшее очень даже хорошо.

Когда-то — давным-давно — она содрогнулась на своем ложе от укуса змеи. Потом не было вообще ничего — ничего, что пробуждало бы хоть какие-то воспоминания.

А теперь вдруг возрождение в царстве теней!.. Только это призрачное царство не было творением богов. Люди каким-то образом создали его и в нем возродили Клеопатру. Не боги. Ее оживили, и, сколь ни грустно было не иметь настоящего тела, потерять мнимое было бы еще хуже. А они могли — могли лишить ее и этого тела в любой момент, как только им вздумается.

Клеопатра понимала, что они способны так поступить. Вот почему ее жизнь находилась в постоянной опасности. А теперь еще этот новый поворот.

Воздух медленно сгустился. Она догадалась, что сейчас появится Сикис. И была готова к его приходу.

— Вот и я, моя дорогая, — сказал он. — Как вы себя сегодня чувствуете?

«Почему они оживили именно меня? Я знаменита. Я символ. Но чего? Страсти, соблазна и… неглубокого ума! Моя любовь к роскоши вошла в поговорку, так же как и мое выдающееся непостоянство. У меня и вправду было много возлюбленных. И все же я покончила с собой из любви к Антонию. А они — в частности, Сикис — лишь бормочут что-то нечленораздельное и заявляют, что оживить Антония невозможно.

Причина ясна: Сикис хочет, чтобы я досталась ему. Он достаточно ясно выражается. А как же Антоний? Не знаю. От меня ничего не зависит. Я уже однажды умерла ради него. И вряд ли мне снова захочется ради него расстаться с жизнью.

Этот человек — Сикис — влюблен в меня. Или скорее в мой образ, который сформировался задолго до того, как мы встретились здесь. Тот самый образ, который живет в сознании множества людей. Как странно… Сикис говорит, что на свете есть миллионы и миллионы людей, которым хоть что-то известно обо мне. Я знаменита. И Сикис, надо полагать, хочет, чтобы отсвет моей славы пал на него, думает, что рядом с моей царственностью сам станет царем и таким образом откроет еще одну главу в истории великой Клеопатры. Но как такое может быть? Он живой человек, а я… Я то, что они называют двойником. А может быть, он хочет, чтобы я стала женой кого-то другого? Что он замышляет? И как мне использовать это к своей выгоде?»

— Объясни мне кое-что, Редмонд, — обычно говорил Цицерон, когда этот инженер приходил навестить его.

— Все, что угодно, — отвечал Редмонд.

Он навещал Цицерона при всяком удобном случае. Редмонд писал докторскую диссертацию, в большой степени опираясь на сведения, полученные от Цицерона. Надеялся таким образом сделать себе имя, поскольку Цицерон рассказывал ему вещи, которые ни из каких других источников узнать было невозможно. Причем Цицерон делился своими сведениями с ним, и только с ним, что Редмонд иногда воспринимал просто как чудо.

Это был высокий, худощавый, нервный молодой человек с рыжими волосами и небольшими кустистыми красновато-рыжими усиками. Чистую кожу его лица щедро покрывали веснушки. Насколько было известно Цицерону, Редмонд имел жену и двоих маленьких детей. До сих пор Цицерон предоставлял ему эксклюзив на свою информацию, по крайней мере по всем вопросам, связанным со специальностью Редмонда. Редмонд был экономистом и очень интересовался римским денежным обращением. Цицерон помогал ему прояснить некоторые проблемы, за давностью времени казавшиеся неразрешимыми.

Редмонд также интересовался всякими другими валютами, которые циркулировали в Риме в те времена, и Цицерон, без сомнения, был для него драгоценнейшей находкой. Вот почему Редмонда чуть удар не хватил, когда при очередном свидании Цицерон объявил, что вынужден прекратить снабжать его информацией.

— Но почему, Марк Туллий? Я думал, мы друзья.

— Я и сам так думал, — ответил Цицерон. — Я относился к вам почти как к сыну. И уж конечно как к ученику. Вот почему мне стало так больно, когда я узнал, что вы не были со мной откровенны в вопросах величайшей важности.

— Марк Туллий! Умоляю вас, объясните, на что вы намекаете!

Цицерон остановил на молодом человеке суровый взгляд.

— Я говорю о планах Джона Сикиса.

— Ка… каких планах? — спросил Редмонд тоном невинного младенца, но едва заметная дрожь в голосе выдала его. Цицерону стало ясно, что Редмонд совершенно точно знает, о чем идет речь.

Он молча ждал. Редмонд пристально посмотрел на него, прочистил горло и заявил:

— Мне запрещено обсуждать планы мистера Сикиса. Он совершенно недвусмысленно дал понять, что, если я проболтаюсь вам о них, наши встречи прекратятся.

— А если вы не расскажете мне, я никогда больше не стану беседовать с вами. Даю слово римлянина.

Их взгляды встретились. Редмонд первый отвел глаза.

— Если он когда-нибудь узнает…

— Не узнает, — успокоил его Цицерон. — Ясно же, что в моих интересах не разглашать, из каких источников я получаю информацию. Но я должен быть в курсе планов Сикиса в той части, в какой они имеют отношение к Миру Двойников. Это вопрос жизни и смерти для меня и всех нас. Мы полностью зависим от оборудования, без которого невозможно само наше существование. Если Сикису что-то не понравится, он волен уничтожить любого из нас или даже всех. Он способен погубить весь наш мир. Нас постоянно гнетет страх смертного приговора, и никто из обычных людей не может никак изменить эту ситуацию, даже зная о нашем положении. Мир не воспринимает двойника как личность. Хотя, может быть, именно вы теперь уже понимаете, что такая точка зрения неверна.

— Да, конечно.

— Тогда расскажите мне обо всем, Редмонд.

— Хорошо, сэр…

При следующей встрече с Макиавелли Цицерон сообщил ему потрясающую новость:

— Сикис, если верить Редмонду, моему информатору, собирается присоединиться к нам здесь, в Мире Двойников.

— Мне казалось, что это невозможно для живых людей, — возразил Макиавелли.

— Скорее всего, так оно и есть. Сикис задумал совершить самоубийство, сначала обеспечив сохранение информации, необходимой для создания его двойника.

— Значит, Сикис собирается стать одним из нас! — воскликнул Макиавелли. — И ради этого покончить с собой!.. Поразительно, конечно, но, если хорошенько призадуматься, вполне закономерно. Все-таки, что ни говори, мы здесь обладаем бессмертием. Пока эта несущая жизнь субстанция… как они ее называют?

— Электричество, — подсказал Цицерон.

— Вот именно. Пока электричество бежит по проводам, мы бессмертны.

— Весьма ненадежный вариант бессмертия, — заметил Цицерон. — Теоретически мы, конечно, могли бы жить вечно. Но на практике стоит не угодить хозяевам — и они могут уничтожить нас вот так просто. — Цицерон щелкнул пальцами.

— Сикис собирается править нами, — задумчиво произнес Макиавелли. — В чем мы совершенно не нуждаемся! Полагаю, для этого и выстроен тот великолепный дворец, который вы с Бакуниным обнаружили.

— Скорее всего, — ответил Цицерон. — Именно там Сикис рассчитывает жить и царствовать.

— С Клеопатрой в качестве царицы, — добавил Макиавелли. — Именно. Хотя не думаю, что, избрав ее, он совершил ловкий ход. Она, конечно, исключительно привлекательная женщина, но все же недаром имеет репутацию убийцы. Не хватало нам других забот, так теперь еще этот Сикис вот-вот окажется здесь, чтобы править нами. Нужно найти способ помешать ему.

— Напротив, — возразил Цицерон, — мы должны всячески способствовать тому, чтобы это произошло.

— Я не ослышался? — удивился Макиавелли. — Цицерон, демократ, возлюбленный свободы, готов с распростертыми объятиями приветствовать здесь одного из наших врагов?

— Обычно вы более проницательны, — ответил Цицерон. — Я не хуже вас осознаю, что идет нескончаемая война между нами и ними, между двойниками и реальными людьми.

— Вы читаете мои мысли. Почему же в таком случае вы собираетесь способствовать тому, чтобы враг жил среди нас и правил нами?

Цицерон улыбнулся, собираясь с мыслями.

— Может быть, он и будет править здесь. Что из того? Нами все равно управляют, и в данный момент нет способа избавиться от этого. Суть в том, что в результате один из них окажется на нашей территории. Сейчас, поскольку мы намертво прикованы к этому их компьютеру, они для нас недосягаемы. Однако, если Сикис переселится сюда и при этом сохранит свою власть, нас не уничтожат. И пока мы способны двигаться и думать, может быть, нам удастся переломить ситуацию в свою пользу.

— Каким образом? — спросил Макиавелли. — Мы всего лишь крошечные биты информации, а они… Они вполне материальны, не нам чета.

— Смотрите глубже, друг мой, — ответил Цицерон. — Ветер тоже что-то вроде информации. Он не более материален, чем мы с вами, и все же способен воздействовать на обычные предметы. Повалить дуб, например. Вот что такое сила информации, направленная в нужную сторону.

— Даже здесь Сикис по-прежнему может оставаться недосягаем для нас.

— Согласен. И все же у нас появится шанс повлиять на него, тогда как сейчас это в принципе исключено.

«Я люблю вас, Клеопатра». Нет, эти слова пока еще не прозвучали, но должны вот-вот прозвучать. Даже явившись к ней в личине бога, он не уподобится богам. Ничтожный человек, она ощущала это всеми фибрами души. Сикис, так он называл себя и настаивал, чтобы она тоже так обращалась к нему. Он, казалось, гордился своим именем. И постоянно пытался объяснить ей, какое важное место занимает в другом мире — мире, которого она никогда не увидит.

— Вы полностью в моей власти, Клеопатра. Я не хвастаюсь и не пытаюсь угрожать вам.

«Пока нет», — подумала она.

— Я просто констатирую факт. Именно так обстоит дело в данный момент, спустя две тысячи лет после того, как змея ужалила вас и вы погибли. Мы создали вас заново, Клеопатра. Скажите, ведь у нас неплохо получилось, а?

Он болтал всякий вздор в том же духе, вот чем занимался Сикис. И никогда не являлся ей лично. Никогда за все время, что она беседовала с ним в этой самой комнате. Она слышала его голос, и перед глазами возникало его изображение. Но он выглядел точно ожившая картина, а не живой человек.

— Я не могу проникнуть внутрь машины, Клеопатра, — объяснил он, заметив, что собеседницу оскорбляет его нежелание явиться ей лично. — Мы в силах воссоздать любого человека, жившего когда-то, если о нем сохранилось достаточно информации. Но мы не способны создать вымышленную личность. Так же, как и самих себя. Это невозможно, пока мы живем в своем теле.

— Очень рад, что вы приняли мое приглашение, — сказал Цицерон Клеопатре. — Прошу вас, пройдемте в сад. Сегодня прекрасный день, и мы сможем подкрепиться на воздухе. Конечно, здесь всегда прекрасные дни. Полагаю, это одно из преимуществ искусственной погоды — можно не зависеть от капризов природы. Хотя я считаю, что стоит попросить инженеров немного изменить ее, внеся хотя бы сезонные вариации. Я даже не в состоянии определить, какое это время года.

— А вы по-прежнему многословны, Туллий, — ответила Клеопатра. — Какой приятный сад!

— Я рад, что он вам нравится. Хотя, конечно, он ничто по сравнению с тем, чем владели вы в старые добрые времена, когда царствовали в Александрии.

— То было совсем другое время, — сказала Клеопатра. — Вы тогда были консулом в Риме.

— Очень недолго. И боюсь, толку от меня было немного. Такие великие люди, как Цезарь, к примеру, оказались не по зубам бедному философу вроде меня. Или взять Марка Антония… Тоже, безусловно, выдающаяся личность; противостоять ему было почти невозможно. Жаль только, что содержать в себе такую личность трудно для кого угодно. Полагаю, в конечном счете он и сам не сумел справиться с ней.

— Все это кажется сейчас таким далеким, — произнесла Клеопатра. — У вас тут замечательно все устроено, гораздо лучше, чем у меня. В моем распоряжении всего-навсего три маленькие комнатки, а сада вообще нет.

— Скоро все изменится, — сказал Цицерон. — Как только Джон Сикис закончит свои приготовления.

— Сикис… Он в самом деле что-то значит в этом варварском мире? Или нет?

— Эти люди вовсе не варвары. И Сикис действительно очень много здесь значит.

— В некотором роде наш правитель?

— Он владеет контрольным пакетом акций в корпорации, которая управляет нашим миром.

— Я так и думала. Какая скука! И какой меркантилизм! А ведь на карту поставлена наша судьба, и, оказывается, она зависит от чьих-то торгашеских интересов.

— Увы, — кивнул Цицерон. — Меркантилизм насквозь пропитал прекрасный новый мир, в котором мы обрели вторую жизнь.

— Печально. — Клеопатра опустилась в предложенное ей кресло и взяла персик из серебряной чаши, стоящей перед ней на столе. Надкусила, состроила гримасу. — Фу! Здесь все такое безвкусное!

— Это потому, что ненастоящее, — сказал Цицерон.

— Ну, все равно им не мешало бы проявить побольше изобретательности. Если они способны создать что-то, внешне похожее на персик, почему бы не позаботиться о том, чтобы он имел настоящие вкус и аромат?

— Хороший вопрос. Вам следует задать его как-нибудь Сикису.

Клеопатра пожала плечами; прикрытые легкой, словно паутина, шалью, они выглядели восхитительно. Цицерон отвел взгляд. Эта сирена, даже несмотря на то, что со времени ее смерти прошли века, все еще производила на него волнующее впечатление.

— Сикис… — повторила Клеопатра. — Мне кажется, он влюблен в меня.

— Вы удивлены?

— Ну, немного, учитывая разницу наших состояний. Он реальный мужчина, по его словам, а я фантом.

— О чем он с вами разговаривает?

— Утверждал, что уже давно преклоняется предо мной, — будничным тоном сообщила Клеопатра. — Повторял это снова и снова в изысканных выражениях, столь же страстно, сколь и банально. Потом и вовсе забормотал что-то невразумительное: как мы с ним вместе будем править здесь, в этом мире, который он называет Миром Двойников. Король и королева теней, вот что он имел в виду, я полагаю. Он был даже так добр, что сообщил мне, каким прекрасным супругом он будет. И вульгарно заявил, что ему из авторитетного источника известно кое-что очень важное для нас обоих. А именно, что акт любви в Мире Двойников хотя и не вызывает таких ярких ощущений, какие мы испытывали прежде, все же способен доставить большое удовольствие. И что он ждет не дождется, когда разделит это удовольствие со мной. Вот в таком духе Сикис продолжал все время, пока я не остановила его.

— И что вы ему ответили?

— Постаралась расставить все на свои места. Напомнила, что я, Клеопатра Седьмая, была возлюбленной четырех величайших когда-либо живших мужчин…

— Кого вы имеете в виду? — прервал ее Цицерон. — Мне, конечно, известно о Цезаре и Марке Антонии.

— Ну, до них был Помпей — бесспорно, один из самых великих людей на свете.

— Всего три.

Клеопатра озорно улыбнулась:

— Вы учли Октавиана?

— Но ведь он был вашим врагом! Вы покончили с собой, чтобы не попасть ему в руки и лишить возможности торжественно доставить вас в Рим в знак триумфа.

— Такова версия, известная всем. Правда, как обычно, чуть-чуть сложнее.

— С удовольствием поболтаю с вами на эту тему в другой раз, — сказал Цицерон. — Однако сейчас у нас есть гораздо более важные проблемы. Вы отвергли предложение Сикиса?

— Окончательно и бесповоротно. Он человек мелкой души, не чета мне!.. Что это за звук?

— Это я, — ответил Цицерон. — Я скрежещу зубами.

— С какой стати? Сикис так много для вас значит?

— В личном плане он ровно ничего для меня не значит. Проще говоря, мне на него наплевать. Но он случайно оказался абсолютным владыкой и правителем нашего мира и держит в своих руках жизнь и смерть каждого из нас.

— Он о чем-то таком упоминал, — промолвила Клеопатра. — Но я не поверила ему. У меня возникло впечатление, что он хвастается.

Цицерон вздохнул:

— Вы здесь сколько… три дня? И уже успели чуть не погубить все дело.

На лице Клеопатры появилось выражение досады.

— Он просто показался мне недостаточно умным, чтобы можно было поверить всем его заявлениям. Я даже представить себе не могла, что такая посредственность, как Джон Сикис, способна возродить к жизни множество людей и заправлять всем в этом месте, которое вы называете Миром Двойников.

— Клеопатра, — сказал Цицерон, — Джон Сикис, конечно, не изобрел все это сам. Но он состоятельный человек — виртуоз меркантилизма, не забывайте, — и ему оказалось вполне по средствам выкупить просроченные паи у менее состоятельных членов корпорации, которая контролирует Мир Двойников.

— Я понимаю. Итак, Сикис не блефует, и он не жалкий человечишка, пытающийся набить себе цену. Он действительно имеет власть над нашей жизнью и смертью, как заявляет?

— Совершенно верно, Клеопатра.

— Ну, в таком случае, похоже, следует переосмыслить ситуацию. И все равно он мне не нравится, Цицерон, и я, конечно, не обязана иметь фнарф с этим человеком.

Цицерон кивнул, подумав, что она, наверно, специально использовала старое коптское слово для обозначения интимной связи с той целью, чтобы сильнее подчеркнуть его смысл.

— Конечно нет. Хотя для вас же будет хорошо, если вы пересмотрите свою позицию. Сикис объяснил, как он собирается реализовать ваш с ним союз?

— Он недвусмысленно дал мне понять, что намерен перебраться сюда, в Мир Двойников, чтобы быть вместе со мной.

— Но он не предстал перед вами в своем собственном обличье во время этого разговора?

— Нет. Он объяснил, что не может сам стать двойником, не сделав предварительно одну важную вещь.

— Он не сказал, что это за вещь, Клеопатра?

— Нет. Хотя я и спрашивала его.

— Чтобы присоединиться к вам здесь в качестве двойника, Джон Сикис сначала должен свести счеты с земной жизнью. Инженеры объяснили мне: живой человек не может стать двойником. Исключений не бывает. Значит, Клеопатра, Сикис ради вас готов совершить самоубийство.

Некоторое время Клеопатра молчала. Затем произнесла:

— Ну, должна признать, это несколько меняет мое мнение о нем в лучшую сторону.

— Вы должны всячески способствовать тому, чтобы он осуществил свой план. Поговорите с ним в этом духе, когда он снова появится у вас.

— Если появится, — поправила Клеопатра. — Ведь я решительно отвергла его предложение.

— Будет еще случай, — сказал Цицерон. — Зря, что ли, Сикис потратил столько времени, чтобы воздвигнуть этот дворец? Он хочет жить там вместе с вами и не откажется от своего замысла на основании одного-единственного отказа.

— Вы в самом деле хотите, чтобы он оказался здесь и правил нами? — спросила Клеопатра.

— Гораздо хуже, когда он правит нами на расстоянии. Там, где он сейчас живет, мы не в силах до него добраться. При нынешнем положении дел у нас нет никакой возможности воздействовать на него. Мы даже не в состоянии связаться с ним по своей воле, только когда он сам этого пожелает.

— Понимаю, — сказала Клеопатра. — Чем дальше правитель, тем труднее вонзить в него кинжал.

— Что-то в этом роде, — согласился Цицерон.

— Но его присутствие здесь только теоретически даст вам выигрыш, ведь он наверняка окружит себя сильной охраной. Что касается меня… Быть его королевой наверняка окажется очень утомительной обязанностью. Пусть Сикис владеет хоть десятью компаниями и тысячами миров, где живут двойники, — это не делает его более привлекательным.

— Полагаю, нам удастся получить не только теоретическое преимущество, — сказал Цицерон. — Вы не замечали, Клеопатра, что люди, стоящие у власти, склонны доверять своей удаче и часто бывают удивительно беспечны? Взять хотя бы самого великого Цезаря. Он, конечно, был моим политическим врагом, но ему нельзя отказать в редкой проницательности. И все же даже он не предполагал, что его убьют на ступенях сената.

— Но ведь двойника убить невозможно?

— Насколько мне известно, нет. Однако у меня на уме вовсе не убийство.

— Что же в таком случае?

— Я и так уже рассказал слишком много. Вы поможете нам, Клеопатра?

В ее глазах вспыхнули искорки.

— Значит, у нас заговор!

— Давайте закончим на этом нашу беседу. Стены, как говорится, могут иметь уши, и здесь скорее, чем в каком-нибудь другом месте. Вы поможете нам?

— Думаю, что да. Хотя при определенном условии. Вы должны выполнить одно мое желание, Цицерон.

— Какое?

— Пока я вам не скажу. Вы не слишком-то откровенничаете со мной о подробностях вашего заговора, вот и я умолчу о своем условии. Нет никакого смысла обсуждать его прямо сейчас, тем более что вы не будете от него в восторге, Марк Туллий. Во всяком случае, не в большем восторге, чем я от предстоящих постельных утех с Сикисом, виртуозом меркантилизма, как вы выразились.

— Я не могу обещать того, чего не в силах выполнить.

— Это очевидно. Я не попрошу большего.

— В таком случае прекрасно. Я выполню одно ваше желание, в чем бы оно ни состояло, если в моих силах будет сделать это. Удовлетворены?

— Да. До свидания, Марк.

— Куда вы теперь?

— К себе, конечно, — ответила Клеопатра. — В этом мире я стала немного пренебрегать косметикой. Но поскольку мой поклонник может появиться в любой момент… Трудно объяснять такие вещи мужчине, Марк.

— И слава богу, — ответил Цицерон.

Двойники проявляли самый живой интерес к затее Джона Сикиса. Не исключено, что его действия вызвали гораздо больше обсуждений в Мире Двойников, чем в реальном мире. С точки зрения Сикиса, которую разделяли многие его коллеги, то, что он задумал, нельзя было назвать самоубийством. Напротив, обрывая существование своего бренного тела, он всего лишь выполнял условие, необходимое для того, чтобы войти в Мир Двойников. Независимо от объема информации, собранной о живом человеке, попытка создать его двойника в виртуальном мире компьютера ни разу не увенчалась успехом. Всегда словно ускользала какая-то жизненная энергия, пропадала сама жизнеспособность.

Цицерон, Клеопатра и остальные двойники некогда живших людей проявляли все признаки полностью самостоятельных созданий, способных отдавать себе отчет в том, кто они такие, и действовать сообща, как реальные люди. Однако это ни в какой мере не относилось к двойникам еще живых людей. Похоже, человек мог существовать только в одной ипостаси — либо как живой, либо как двойник.

И все же даже ради бессмертия лишать себя жизни мучительно. И ни у кого не возникло желания тут же последовать за Сикисом в компьютер. К тому же только у Сикиса были основания рассчитывать, что даже в своем новом положении он по-прежнему сумеет держать все в своих руках. Как элемент виртуальной реальности, он становился бессмертен, зато оказывался в зависимости от прихоти любого, кто способен движением руки выключить компьютер. И еще Сикису необходимо было учитывать весьма сомнительный легальный статус двойников.

И тот факт, что высокий суд был еще совершенно не готов объявить эти создания полноправными настолько, чтобы, к примеру, на законном основании владеть и распоряжаться собственным имуществом. Не говоря уж о еще более сложной проблеме предоставления им гражданских прав.

Сикис постарался избежать превратностей юридических тяжб, оставив завещание, обеспечивающее его душеприказчикам большой доход, но только в том случае, пока они скрупулезно выполняют все условия завещания. Малейшее отклонение — и имущество Сикиса перешло бы под управление другой группы претендентов, группы, выбранной им в качестве сторожевого пса по отношению к первой. Он постарался предусмотреть все, чтобы у них и мысли не зародилось о сутяжничестве.

Его условия были, в общем-то, не слишком обременительны. Он настоял на том, что во время своего умерщвления будет постоянно находиться в сознании. Любая попытка остановить его или каким-то образом вмешаться рассматривалась как нарушение условий завещания. И он настоял также, что все принятые им раньше решения, касающиеся двойников, к которым он отныне принадлежал, должны выполняться в полном объеме и безо всяких промедлений. Таким образом он сохранил контроль над происходящим и над теми людьми, которые участвовали в этом деле вместе с ним. Или по крайней мере, так он рассчитывал.

В день его появления, конечно, был устроен самый грандиозный торжественный бал, который когда-либо видели в Мире Двойников. Хотя сказать так — значит ничего не сказать. Устроили самый грандиозный торжественный бал, который когда-либо вообще происходил в мире; все, конечно, представляло собой элементы виртуальной компьютерной реальности, но от этого зрелище получилось не менее впечатляющим.

Клеопатра выглядела превосходно в розовом тюлевом платье с буфами, созданном специально для нее одним из знаменитейших парижских кутюрье. Музыкальное сопровождение тоже представляло собой элемент виртуальной реальности, хотя удалось добиться совершенно уникального звучания. Десять знаменитых оркестров, воспроизведенных инженерами в компьютерном мире, объединив усилия в полном соответствии с самыми современными веяниями в области синтезированной музыки, ко всеобщему удовольствию, грянули свадебный марш Мендельсона. И были балы, и маскарады, и роскошный прием — Сикис привлек к работе всех диснеевских мультипликаторов, что для него не составляло труда, поскольку он владел также и студией Диснея. Цицерон выступал в роли посаженного отца невесты. Поскольку они оба были выходцами из одного и того же классического римского периода, это делало их почти родственниками. А Никколо Макиавелли получил большое удовольствие, представляя жениха. Сам Карл Великий, специально воссозданный для этого случая, осчастливил собравшихся своим присутствием.

Все происходило в новой виртуальной столице Сикиса, которую он нарек Новым Римом, но которую двойники называли не иначе как Фантом-Сити. Никто не мог бы с уверенностью сказать, кем был величавый человек, исполняющий обязанности священника, поскольку его лицо скрывал капюшон рясы. Однако ходили слухи, что это сам святой Петр, возрожденный в связи с тем, что венчание новобрачных должно было стать достоянием истории как одно из величайших событий. Другие предполагали, что это Мартин Лютер, а некоторые приверженцы сионизма утверждали, что то был Баал. Все прошло прекрасно, однако после приема наступила расплата.

— Власть, которая воображает себя абсолютной, — заметил позднее Макиавелли, — всегда вызывает у своих противников искушение испытать, насколько обоснованны эти претензии. Лучше быть немного скромнее, в особенности если сам присваиваешь себе право властвовать над другими.

Джон Сикис не был скромен. Чуть позже в тот же день Цицерон привел в движение план, который позволял выяснить, насколько в самом деле абсолютной была эта власть.

Джон Сикис сидел на постели. Он не знал, способны ли двойники страдать от похмелья, но, похоже, с ним случилось именно это. Его голова — голова двойника, которая была не только напичкана информацией, но и сама состояла из информации, — отвратительно болела. Похмелье от виртуального шампанского? Он оглянулся и обнаружил, что в спальне больше никого нет.

— Клеопатра? Где тебя черти носят?

Никакого ответа. Потом Сикис увидел, что дверь спальни медленно приоткрылась.

— Клеопатра, я уже начал волноваться… — Он замер на полуслове, когда вошли Цицерон, Макиавелли и с ними еще несколько человек. — Что это значит? — возмутился Сикис. — Как вы посмели ворваться ко мне в спальню? Вы отдаете себе отчет в том, что я могу всех вас уничтожить, выключить, стереть из памяти компьютера? Именно так я и поступлю, если вы немедленно не уйдете отсюда! — Его глаза злобно вспыхнули, когда двое пришедших с Цицероном схватили его за руки. — Не смейте прикасаться ко мне!

— Интересно наблюдать, — промолвил Цицерон, — как быстро человек привыкает к абсолютной власти, к такому положению, при котором он может убедить себя, что простые смертные не смеют прикасаться к нему. Вы правили нами менее двадцати четырех часов и уже ощущаете себя неприкосновенной личностью. И священной тоже. Выбросьте из головы это заблуждение, Сикис. Охранная сигнализация отключена. Вы сами просили инженеров не беспокоить вас. Сейчас все будет происходить только между вами и нами.

— Что вы собираетесь делать? — воскликнул Сикис. — Любая попытка убить меня…

— Боже упаси, — ответил Цицерон. — Даже если предположить, что вообще вы можете быть убиты, инженеры просто воссоздадут вас снова.

— Они выручат меня. Я предупреждаю вас, Цицерон, освободите меня сейчас же, немедленно — или это кончится для вас очень плохо.

— Боюсь, вам придется пройти туда, куда мы укажем, — сказал Цицерон. — В случае отказа применим силу.

— Куда вы хотите отправить меня?

— Увидите. Михаил, покажите ему дорогу.

Дверь снова открылась, вошел Михаил Бакунин. Он ухмыльнулся, как способен ухмыляться лишь анархист, оказавшийся свидетелем падения напыщенной автократии.

— Сюда, мой повелитель.

Он пересек комнату и, наобум приложив к стене карту личного доступа, дождался, пока откроется проход. За ним виднелся длинный винтовой коридор, который уходил вниз, в бесконечную глубину.

— Куда он ведет? — спросил Сикис. — Я не пойду туда!

— Пойдете, — сказал Цицерон. — Мы установили на другом конце телефон. Позвоните, если решите сотрудничать с нами.

— Я лучше займусь обдумыванием пыток, которым вас подвергнут, — ответил Сикис.

Те двое, что держали его за руки, обменялись взглядами и посмотрели на Цицерона. Цицерон кивнул. Сикис почувствовал сильный толчок, на мгновение задержался на краю прохода, а потом проскочил в спиральный коридор. До них еще долго доносились его крики.

— Вы уверены, что он не пострадает? — спросил Макиавелли.

— Какой вы мягкосердечный! — усмехнулся Бакунин.

— Он нужен нам живым.

— Не волнуйтесь. Двойники не умирают, пока вилка воткнута в розетку. Зато их можно упрятать подальше.

Для двойника падение не так опасно, как неприятно; его стоит опасаться не больше, чем лающей собаки, которая, как известно, никогда не кусается. И все же Сикис пришел в ужас, с ускорением проносясь по извилистому, идущему по спирали вниз металлическому цилиндру. Как будто он двигался внутри кишок какого-то невероятного металлического чудовища. И сверхъестественный свет внутри цилиндра ничуть не облегчал его положения.

Пытаясь задержать падение, Сикис раскидывал руки, прижимал их к внутренней поверхности трубы. В результате он ободрал себе ладони, но новая кожа появлялась прямо на глазах. Потом падение закончилось, и, приземлившись легко, точно осенняя паутина, на грязный бетонный пол, он оказался в комнате, больше всего похожей на тюремную камеру.

Ее освещал сумеречный свет, который проходил сквозь забранное решеткой, глубоко утопленное в стену окно над головой. Несмотря на не слишком острое обоняние двойника, в лицо Сикису ударила вонь немытых тел, пропитавшая камеру. Усилению вони к тому же способствовала большая печь, видневшаяся через зарешеченное оконце в двери. От печи распространялись жар и смрад.

Проклятье, куда его затолкали? Что это за место? Такого вроде не было на планах или в перечне моделируемых объектов, который ему показывали. Может быть, оно осталось от прежних владельцев? Если они воображают, что таким образом им удастся сломить его дух…

Ну что ж, они правы. Инженеры не выручат его, пока не найдут. А раз этого места нет на планах…

Рядом с провисшей кроватью на низком столике стоял телефон, ослепительно-белый, роскошный, без единого пятнышка и… совершенно неуместный здесь. Сикис поднял трубку.

— Цицерон? Это вы?

— Слушаю. Что вам нужно?

— Немедленно освободите меня.

— Сожалею, но…

— Проклятье! — воскликнул Сикис. — Мы можем договориться?

— Не исключено, — ответил Цицерон.

Сикис и Цицерон совещались почти час, прежде чем достигли соглашения. Теперь Сикис сидел в своей камере и думал. Хорошо хоть, что сейчас он примерно представлял, где находится. Жара и смрад были почти невыносимы.

Его мучала жажда. Может, хоть эту проблему удастся решить?..

Он подошел к двери. Через зарешеченное оконце виднелся плохо освещенный коридор. Не так давно до него донесся звук шагов охранника.

— Эй! — крикнул Сикис. — Стражник! Где ты?

Несколько минут он исступленно кричал и колотил в дверь кулаками. Наконец, спросонья протирая глаза, в коридоре показался могучий солдат с рыжей бородой, в голубом мундире русской царской армии.

— Чего шумим?

— Я хочу чаю.

— Чаю? Чаю! — Стражник засмеялся и повернулся, чтобы уйти.

— Выслушай меня внимательно, — сказал Сикис. — Ты ведь здесь в основном бока отлеживаешь? Что еще делать, охраняя эту отвратительную и обычно пустующую камеру?

— Ну, бывает служба и похуже, — ответил надзиратель. — Да, я охраняю камеру. И что?

— Когда ты будешь свободен? — спросил Сикис. — Я имею в виду — когда другой охранник сменит тебя? Или, может быть, ты здесь один?

Охранник изумленно уставился на него.

— Здесь хоть раз появлялся офицер, начальник караула? — продолжал допытываться Сикис.

По выражению лица охранника Сикис понял, что никаких других солдат или офицеров тот не видел с тех пор, как был оживлен. Эта созданная средствами виртуальной реальности камера Петропавловской крепости использовалась редко. Инженеры, соорудив ее, возродили первого попавшегося охранника и засунули его сюда точно предмет обстановки, а не чувствующее и мыслящее существо. По правде говоря, большим умом страж не обладал. Но прямой вопрос, заданный Сикисом, заставил даже этого человека вспомнить обо всех странностях своей жизни в совершенно безлюдной Петропавловской крепости.

— Как тебя зовут? — спросил Сикис.

— Владимир, — буркнул тот.

— Тогда ты, должно быть, понимаешь, Владимир, что, кроме нас с тобой, здесь никого нет.

— Нет, так придут, — ответил Владимир не слишком уверенным голосом.

— Когда ты в последний раз ел? — продолжал расспрашивать Сикис.

Владимир покачал головой. Он не мог вспомнить.

— Или пил?

Охранник пожал плечами. Сикису стало ясно, как нужно действовать.

— Владимир, мы с тобой находимся в одинаковой ситуации. Оба мы пленники.

Надзиратель пристально посмотрел на него.

— Неправда это. Вы заперты, а я свободен.

— Мы в равной степени свободны, — сказал Сикис. — Свободны ходить туда и обратно, я — по своей камере и не дальше, а ты — по коридору и не дальше. Если не веришь мне, попробуй выбраться отсюда.

Владимир в страхе не сводил с него взгляда. Что это за человек, высказывающий вслух мысли, которые уже не раз мелькали у самого надзирателя? Откуда он знает все это? Что вообще происходит?

— Что тут поделаешь? — потерянно сказал Владимир. И когда Сикис не ответил, он добавил: — Вы можете помочь мне, сударь?

Сикис хранил многозначительное молчание, пока Владимир не отпер дверь камеры.

— Так-то лучше, — заявил Сикис. — Владимир, ты попал в переделку. Может, ты и не понимаешь, но, наверно, хотя бы чувствуешь, что до тебя никому нет дела и надеяться можно только на самого себя. Я нужен им живым, однако ты… Им ничего не стоит расправиться с тобой вот так. — Он щелкнул пальцами.

Владимир испуганно смотрел на собеседника широко распахнутыми глазами.

— Что я могу для вас сделать, сударь? Хотите, чтобы я помог вам сбежать?

— Вовсе нет, — ответил Сикис. — Меня схватили, потому что сработал эффект неожиданности, но я предвидел все возможные случайности. Вот что: пройди по этому коридору в направлении того, который ведет наружу. В самом конце ты обнаружишь дверь. Отопри ее и иди дальше, до пересечения нескольких коридоров. Там на стене висит телефон.

— Телефон и тут есть, — кивнул Владимир на аппарат.

— Это внутренняя линия, — усмехнулся Сикис. — А в коридоре — одна из линий, установленных мной; она ведет наружу, к инженерам. Сними трубку и, убедившись, что тебя слышат, скажи: Джон Сикис велел приступать к плану Б. Ты в состоянии запомнить это?

— План Б. Да, сударь. Но почему бы вам самому туда не сходить?

— Я должен быть здесь — на случай, если Цицерон позвонит, — ответил Сикис. — И еще, Владимир…

— Да, сударь?

— Сделай все как следует, и ты станешь моим телохранителем. Тогда никто не посмеет расправиться с тобой, разве что прежде доберется до меня.

— План Б, — повторил Владимир. — Я мигом, сударь.

— Не понимаю, — сказал Редмонд. — Где мистер Сикис?

— Говоря коротко, — ответил Цицерон, — он вышел в отставку.

— Но он же только-только прибыл в Мир Двойников!

— Даже двойник может передумать. Мистер Сикис счел правление слишком обременительным занятием.

— А Клеопатра?

— На самом-то деле они не слишком подходят друг другу.

— Вы что-то с ним сделали, — заявил Редмонд. — Не пытайтесь отрицать.

— Отнюдь не собираюсь ничего отрицать. Он явился сюда, чтобы поиграть в тиранию, а мы его свергли.

— Вы убили его?

— Конечно нет, — ответил Цицерон. — Вы нас что, варварами считаете? Он жив, и вскоре вы получите возможность поговорить с ним. Но сначала выслушайте наши условия.

— Кто вы такой, чтобы… А, ладно! Что за условия?

— Как я уже сказал, вам будет предоставлена возможность поговорить с самим Джоном Сикисом. Вы спросите, как он, и получите ответ, что с ним все в порядке и что вы должны выполнить все наши требования. На этом мы прервем разговор.

— Где вы его держите?

— Здесь, с нами, — успокоил Цицерон. — Однако не трудитесь искать его, это вам не удастся. Если все же выяснится, что вы суете нос куда не следует, мы убьем его. А не получится, так сведем с ума, коли ничего другого не останется.

— Вы должны понимать, что люди, возглавляющие после ухода Сикиса этот проект, не могут сидеть сложа руки, когда такое творится.

— Могут и будут. Если, конечно, хотят сохранить то положение, которое обеспечивает им хороший доход. Не забывайте, Сикис сам отдаст вам распоряжения. Если же они откажутся подчиниться, то тем самым нарушат один из важнейших пунктов его завещания. Не думаю, что они горят желанием ввергнуть себя в судебную тяжбу, если есть возможность ее избежать.

— Но это же немыслимо — вот так взять и бросить его одного, запертого в каком-то дальнем углу компьютерной памяти!

— Кто говорит о том, чтобы бросить Сикиса? — возразил Цицерон. — Сейчас мы ведем с ним переговоры. Как только разработаем такую формулировку соглашения, которая позволит доверять ему, мы его освободим. Пусть возвращается в свой дворец. Но он займет место среди нас как среди равных, а не как король или диктатор. Уверен, что вы, американец, не станете возражать против такой постановки вопроса.

— В общем, нет, конечно, — согласился Редмонд. — Как бы то ни было, это не мои проблемы. Я ученый и не намерен участвовать в мышиной возне. Тем не менее я передам ваши слова душеприказчикам Сикиса.

— Именно поэтому я хотел прежде всего поговорить с вами, — сказал Цицерон, — как ученый с ученым.

— Ладно, пусть сами разбираются. Вы упоминали еще о каком-то требовании, которое собираетесь предъявить Сикису.

— Я кое-что обещал Клеопатре, и Сикис согласился выполнить ее желание.

— Что же это?

Цицерон объяснил.

— Вы, должно быть, шутите!

— Передайте инженерам, чтобы они сделали это, если не хотят влезть в судебное разбирательство в соответствии с условиями завещания.

— Передам, конечно, — ответил Редмонд, — хотя не знаю, как они к этому отнесутся.

— Зато я знаю, — сказал Цицерон.

Они не сочли нужным сообщить Клеопатре, где произойдет рождение, и сейчас она торопливо шагала по коридорам огромного дворца, построенного по указанию Сикиса. Эхо пустых помещений напоминало о том, какой скоротечной оказалась его слава. Она растаяла как дым в тот момент, когда Бакунин, Цицерон и другие столкнули Сикиса в спиральный коридор, ведущий к старой камере Бакунина в Петропавловской крепости. Клеопатра обыскала все комнаты, одну за другой. Пусто…

Внезапно ее осенило. Они наверняка предпочли, чтобы это выдающееся событие произошло не здесь, а в хорошо известной им, обжитой части Мира Двойников. Клеопатра бросилась к Бакунину и уговорила отвести ее на виллу Цицерона одним из тех коротких путей, которые были известны ему одному.

Бакунин держался с женщинами не слишком уверенно — все еще не мог забыть свою жену Антонию, останки которой (а следовательно, и информация о ней) затерялись где-то в безымянной могиле неподалеку от безвестной сибирской деревушки. Он помог Клеопатре быстро добраться до дома Цицерона, но по дороге ни разу не взглянул на попутчицу. При других обстоятельствах она обиделась бы на него, однако сейчас у нее была неотложная забота.

Цицерон, конечно, находился в саду, под неизменно голубым итальянским небом. Он улыбнулся гостье хорошо знакомой улыбкой и сказал:

— Заходите в дом. Ваше желание исполнено, как я и обещал.

Она нашла Антония в маленькой спальне в глубине виллы, вдалеке от атриума. Комната была полна ярких цветов. Антоний выглядел точно так же, каким запомнился ей в последние годы. Кудрявая темная борода обрамляла красивое лицо истинного воина, осунувшееся и несущее на себе печать слишком роскошной жизни и необузданных страстей.

— Так это ты, Клеопатра! — произнес Марк Антоний. — Я догадывался, что здесь не обошлось без твоего участия. Похоже, я снова живу? И не Цицерона ли я видел недавно?

— Мы все обрели вторую жизнь в этом странном мире, — ответила Клеопатра.

— Странном, вот уж точно, — сказал Антоний. — И здесь мы снова вместе, не так ли, Клеопатра?

— Ты как будто немного… разочарован, — ответила она, заставив себя улыбнуться.

— Что ж, не стану отпираться. Позволь мне сказать тебе все как есть, начистоту.

— Звучит зловеще, — одними губами вымолвила Клеопатра.

— Воспринимай как хочешь. Были времена, когда весь Рим лежал у моих ног. Но чары, которыми ты опутала меня, заставив позабыть обо всем на свете, до того помрачили мой разум, что я пошел на смерть ради тебя, вероломной блудницы. Так вот, я хочу, чтобы ты знала: с этим покончено. Смерть унесла все прочь. Уходи, Клеопатра. С меня хватит одной жизни, прожитой с тобой.

Она поднялась и молча вышла, трепеща от ярости. Как он посмел? Потом Клеопатра напомнила себе: ведь это Антоний, человек, который всему отдавался со страстью: и любви, и ненависти, — но чувства его преходящи. Без сомнения, это настроение пройдет, как бывало всегда. Когда Клеопатра вышла в сад к Цицерону, ее уже занимало другое. А именно: можно ли, несмотря ни на что, рассматривать Джона Сикиса как подходящего супруга для женщины, которой, что бы она ни говорила или делала, самой судьбой предназначено править миром? Может быть, еще не упущено время, чтобы договориться с ним?

Прежде чем согласиться на условие Клеопатры, Цицерон впал в глубокое раздумье. На первый взгляд — слишком горька была для него эта пилюля. Он воспринимал Антония как своего заклятого врага. Именно Антоний был в ответе за его убийство. Цицерон помнил все очень отчетливо: темный морской берег, яростный ветер, дующий с моря и отрезающий возможность побега в Грецию. Два головореза, посланные Антонием. Его собственные последние слова, которые он произнес, повернувшись спиной к океану и далекой Греции, а лицом к оказавшейся столь роковой для него Италии: «Я готов встретить смерть в стране, которую столько раз спасал». А потом разящие удары коротких мечей, мгновенная опаляющая боль, горькая мысль о том, что жизнь кончена, и… забвение — до тех пор, пока он не пробудился здесь, в этом месте.

Он был убит по приказу Антония, а теперь Клеопатра просила его снова вызвать Антония к жизни. Однако, подойдя к ситуации с философской точки зрения, Цицерон согласился. То, что сделал Антоний, объяснялось не жестокостью его нрава; это была просто политика. И появление Антония наверняка внесет заметное оживление в спокойную атмосферу Мира Двойников.

Кроме того, Цицерон подозревал, что если у Антония и возникнут проблемы, то никак не с ним, а кое с кем еще. Вот почему, поразмыслив хорошенько, он передал просьбу Клеопатры Редмонду.

Клеопатра рассказала, как прошла встреча с Антонием. Она уже явно сожалела о том, что вызвала его из небытия, и спросила у Цицерона, нет ли какого-нибудь способа исправить содеянное. Он обещал подумать об этом. Однако внезапно его размышления были прерваны появлением незнакомца, ворвавшегося на виллу и явно не обученного правилам приличий.

Это был огромный человек, облаченный в светло-голубую одежду варвара. На отталкивающем лице, почти целиком заросшем неопрятной рыжей бородой, горели безумным огнем синие глаза.

— Кто вы? — спросил Цицерон.

— Владимир, посланец.

— Чей?

— Мне велено отвести вас к одному человеку.

— Что за человек? Как его зовут?

— Не знаю.

Цицерон отметил про себя, что он оказался прав: с появлением Марка Антония спокойная жизнь закончилась.

Рыжебородый скиф долго вел Цицерона по бесчисленным коридорам, и в конце концов они оказались в той части компьютерного мира, которую Цицерон уже не раз видел. Новый Рим, совсем недавно созданная Сикисом и почти сразу же покинутая им столица Мира Двойников. Город, который двойники называли Фантом-Сити. Цицерон сразу же почувствовал себя не в своей тарелке. Кругом было пусто, все остальные покинули это место, вернувшись в более привычную обстановку.

Вслед за Владимиром он вошел в здание, представляющее собой прекрасную копию прежнего римского сената. В огромном зале стоял человек. Цицерон сощурился, чтобы получше разглядеть, кто это.

— Приветствую тебя, Марк Туллий! — прогремел мощный голос.

Цицерон почти бегом бросился по проходу, все еще не веря своим глазам.

— Цезарь! Ты здесь!

— Но этим я обязан не тебе, Марк.

— Цезарь, клянусь, я все время думал… — Цицерон резко оборвал себя. Старая привычка раболепствовать перед Цезарем не желала умирать, ей удалось пережить их обоих. Однако, напомнил он себе, наступила совсем другая эпоха, и здесь Цезарь не властен над его судьбой. Или все же?.. — В прежние времена, — закончил Цицерон, — мы были союзниками.

— Прости меня, Марк, — ответил Цезарь. — Я просто пошутил. Мне и в голову не приходило, что кто-то, пусть даже великий Цицерон, сможет вернуть меня к жизни.

— Тебе известны обстоятельства нашего нового рождения, Цезарь?

— Кое-что, Марк, кое-что. Не успел я открыть глаза, как человек, назвавшийся техническим директором, заявил, что если я хочу жить, то должен выполнить несколько условий. Одно из них состояло в том, что мне следует как можно скорее войти в курс дела. Этот человек прямо тут же принялся знакомить меня с политической ситуацией.

— Нам предстоит во многом разобраться, Цезарь, — сказал Цицерон. — Мы действительно оказались в очень необычных обстоятельствах. Не мертвые, но и далеко не живые, в обычном понимании этого слова.

Цезарь отмахнулся от его слов.

— Все это, конечно, небезынтересно, однако сейчас меня больше занимают политические реалии. Именно они приоткрывают завесу над тем, что для нас в данный момент важнее всего. Я снова живу, Марк, но только потому, что, как я уже говорил, согласился выполнить определенные условия.

— И кто же поставил эти условия?

— Технический директор ответил мне на этот вопрос совершенно ясно. Он говорил от имени Джона Сикиса, с которым, я уверен, ты знаком.

— Сикис попытался стать здесь единовластным правителем, — сказал Цицерон. — С какой стати позволять выскочке то, чего мы не допустили даже при нашей жизни в Риме? Мы низвергли его и упрятали подальше, чтобы инженеры не смогли нас уничтожить. Мы сделали все, чтобы здесь не было ни казней, ни репрессий. Ну и конечно, чтобы с нами не расправились за то, как мы обошлись с Сикисом.

— Вы обезопасили себя от сил разрушения, — ответил Цезарь, — но не от сил созидания. Сикис вернул меня к жизни при одном условии — что я помогу ему. И я дал слово оказать ему поддержку.

— Цезарь, ты поступил опрометчиво.

— Я тоже поставил ему определенные условия.

Цицерон улыбнулся:

— Узнаю моего Юлия.

— Я обратил его внимание на то, что положение короля или диктатора не слишком достойно и чересчур неустойчиво даже для Мира Двойников, поскольку они также наделены свободной волей. И дал понять, что с политической точки зрения несравненно лучше выглядит идея триумвирата.

— И он согласился? Это было весьма смело с твоей стороны — едва, так сказать, появившись на свет, испытывать его терпение.

— Что толку быть Цезарем, если не действовать смело? Сикис пришел в восторг от этой идеи. Он просто напичкан классическими предрассудками. В частности, убежден, что в прежние времена все было лучше.

— Значит, теперь нами правите вы с Сикисом? — спросил Цицерон. — Ну, это по крайней мере будет интересно. Могу я полюбопытствовать, кто должен стать третьим? Марк Антоний, по-моему, очень подходит для этой роли, ведь он исполнял ее еще в старые добрые времена. Или Клеопатра уговорила вас взять ее? Из нашей общей знакомой получился бы интересный триумвир.

— Как много слов! — промолвил Цезарь, улыбаясь. — Я разговаривал с Марком, и он произвел на меня впечатление человека, у которого с головой не в порядке. Им всецело овладела ненависть к Клеопатре. Не может простить ей, что она позволила ему покончить с собой, когда он думал, что она уже мертва. Отказывается понимать, что за этим стояла всего лишь политика.

— Марк слишком страстен, чтобы быть хорошим политиком, — сказал Цицерон. — И все же — кого вы выбрали третьим? До меня дошли слухи, что Фридрих Великий тоже тут вместе с нами. Вы, наверное, еще не знаете, Цезарь, но мне рассказывали, что он был величайшим правителем в свое время.

Цезарь покачал головой:

— Не знаю и знать не хочу. Зачем нам чужаки в триумвирате? Третьим, Марк, будешь ты.

— Я? Править призрачной империей вместе с вами? Цезарь, я польщен. Правда, моих скудных способностей едва ли хватит…

— Перестань, Марк. Ты прекрасный теоретик и знаешь это. Мне нужны твой ум и твоя утонченность. Ты поможешь мне удерживать Сикиса в рамках. Здесь таятся огромные возможности, Марк, и я уже вижу многие из них.

— Тогда быть посему, — подвел итог обсуждению Цицерон.

Они заключили друг друга в теплые дружеские объятия. И Цицерон подумал, что здесь и впрямь наступает интересная эпоха. Порывистый Антоний, негодующая Клеопатра…

— Да, — сказал он, — совсем как в старые добрые времена.

Представления Дягилева

Не стану задерживаться, сеньоры, на том, с чего или как все это для меня началось, ибо начало было одним и тем же для каждого, кто обнаружил, что возродился в этом месте, называемом Мир Реки. Все мы очнулись нагими и безволосыми, лежащими на короткой траве у берега бесконечной Реки. Близ каждого, присоединенный к запястью коротким ремешком, обнаружился предмет утвари, получивший название грааля: металлический цилиндр с несколькими отделениями внутри. Это чудесный источник пищи. Когда его вставляют в одно из углублений большого серого камня — из тех, что именуют здесь грейлстоунами, в периоды, сопровождаемые дьявольскими синими электрическими разрядами и низким воем, напоминающим шум внезапной бури высоко в горах, — грааль наполняется пищей и питьем, появляется и наркотик, называемый жвачкой грез, а также спирт, а порой и вино и почти всегда — табак.

Когда я возвратился к жизни, первое, о чем я подумал, была моя смерть серым утром 1587 года, когда я сидел в своей келье в Саламанке и усталость нахлынула на меня, а в жилах развилась внезапная слабость, которая подсказала мне, что конец близок. У меня было мало надежды вручить мою душу Господу. Я не много об этом думал, по правде говоря, ибо тому, кто прожил свою жизнь как конквистадор и спутник братьев Писарро в Новом Свете, в Индиях, нет большой пользы думать, была его жизнь хороша или дурна. Мы, испанские конквистадоры, вызвались совершить известное деяние и не особенно заботились о том, как осуществляем свою миссию. Жизнь дешево ценилась в те дни и в тех краях, и наша стоила не больше любой другой. Мы жили за счет меча, и от него же умирали, и я был достаточно изумлен уже тем, что уцелел в те жаркие дни и в дальнейшем прожил достаточно долго, чтобы волосы мои поседели, а смерть пришла ко мне в постели в университетском городке Саламанке, том самом, где я получил степень столь много лет тому назад. Помню, как я подумал, когда священник склонился надо мной и боль и апатия охватили меня: «Ну что же, вот и конец всему». Но я и догадываться не мог, что за порогом смерти лежит здешний Мир Реки.

В те первые дни на берегах Великой Реки я усвоил, вместе с прочими, недавно возрожденными, как пользуются граалями и кое-что об условиях жизни в этом месте. Позднее я обнаружил, что был исключительно удачлив в том, насколько постепенно происходило мое знакомство с Миром Реки, ибо возродился на спокойном выступе Речного берега, где никто не хозяйничал, равный среди других, недавно возродившихся и вспомнивших себя, и равно невежественный.

Моими товарищами в те первые дни по воскрешении были наемники из Свободных Отрядов, которые вершили славные дела в Италии своего времени. То были умелые солдаты из Англии и Германии, и среди них — ни одного испанца. Мы общались на смеси испанского, французского, итальянского и немного — каталонского. Было не слишком трудно обмениваться мыслями, весьма примитивными. Как обычно в таких местах, имелись те, кто возродился на день или на неделю прежде других. И они показывали нам, как нужно обращаться с граалями. И вот мы беседовали и размышляли о нашем жребии в Мире Реки и пытались решить, что нам делать с собой.

И вскоре решение само к нам явилось. Немного прошло после моего воскрешения, когда отряд примерно в пятьдесят человек приблизился к нам строевым шагом по берегу Реки. Мы сразу увидели, что они вооружены, а мы все слишком ясно осознавали, что безоружны. У нас под рукой не оказалось ничего пригодного для боя в этом жутком месте, даже палок и камней. Тогда мы сгрудились поплотнее и постарались придать себе грозный вид, невзирая на нашу наготу, и стали ожидать, что предпримут вновь пришедшие.

Они шагали в строгом порядке — сорок или пятьдесят сурового вида мужчин, вооруженных деревянными палками и необычного вида мечами, которые, как мы позднее узнали, изготовлялись из рыбьих костей. Они были в броне, сделанной из крепкой сушеной кожи некоторых видов больших рыб, таившихся в глубинах Реки. Их предводитель имел более роскошное облачение, нежели его спутники, и его шлем из рыбьей чешуи украшали знаки различия. Он пожелал поговорить со старшим над нами.

До сих пор мы как-то не позаботились решить, кто из нас старший. Новое окружение полностью поглотило наше внимание. Поскольку я оказался лучше других знаком с языком вновь явившихся, а именно с латынью, которую изучал в свое время в университете в Саламанке, мне и выпало быть нашим представителем.

— Что вы за народ? — спросил я, решив держаться потверже.

— Мы римские солдаты из легиона Фламиния, — ответил предводитель. — Я Руф Север, и меня избрали трибуном, дабы я представлял этих людей. А вы кто?

— Мы новички в этом месте, — поведал я ему, — все мы умелые бойцы, и предводителя у нас нет, за отсутствием такового я, Родриго Исасага, буду нас представлять, ибо лучше, чем другие, знаю ваш язык. Мы ожидаем сведений касательно того, каковы наши возможности.

— Вы должны радоваться, что повстречали меня, — сказал Руф. — Вы смотритесь как довольно неплохой отряд. Но вас ждет несколько нелегких препятствий. Во-первых, вы не говорите на языке этих мест, который называется северным, хотя, как я понимаю, это его искаженная и упрощенная версия. Я советую вам выучить его как можно быстрее. Во-вторых, вы — ничьи люди в том месте, где сильный быстро порабощает слабого. Здесь, в поселениях вдоль Реки, немало таких, кто счастлив был бы захватить вас и заставить себе служить. Они станут забирать большую часть пищи и все питье из ваших граалей, а вам оставлять лишь столько, чтобы вы жили полуголодными. Я предлагаю вам вступить в мой легион до того времени, когда вы сможете сами о себе позаботиться.

— Вас около пятидесяти, — заметил я. — Это не очень мощная армия.

— Это верно, — согласился Руф. — Но мы дисциплинированны, и у нас имеется то преимущество, что мы знали друг друга в прежней жизни. Это редкое везение в здешних местах.

Я поблагодарил его за сведения и попросил разрешения обсудить услышанное с моими товарищами. Затем сообщил им то, что узнал. Они все до одного решили присоединиться к Руфу. Я тоже. Не то чтобы меня сильно восхитил этот римлянин. Но показалось, что лучше к кому-нибудь примкнуть, пока я не получу каких-то представлений о здешних условиях.

Так что мы встали в строй и зашагали следом за Руфом с его легионерами. Нас была дюжина. У римлян отыскалось несколько лишних дубинок, которые они предоставили в наше распоряжение. И мы двинулись в поход вверх по Реке.

Я провел несколько дней в этой римской армии и понял, что у них лишь чуть больше представления о том, что они делают, чем у нас. Благоприятный каприз судьбы был причиной тому, что все они воскресли вместе. Руф был прежде центурионом. Оглядевшись вокруг, он быстро организовал их и отыскал для них оружие, какое мог. Вскоре они увидели, что в этом месте каждый каждому волк. Они решили выйти в поход, и неважно, в каком направлении. Они надеялись отыскать других легионеров, а возможно, и целый римский город или в крайнем случае галльский городишко, ибо некоторые из этих римлян были выходцами из Галлии.

Так проходили наши первые дни во время похода по плоскому Речному берегу, и нам встречались люди множества различных цивилизаций.

То была приятная прогулка, сеньоры, несмотря на то что римляне двигались хорошим шагом. Наш путь лежал по левому берегу Великой Реки, средоточия этого мира. Она напомнила мне Амазонку, где я имел честь служить под началом дона Франсиско де Орельяна, общества которого мне так отчаянно не хватало ныне. Но не было подлинного сходства меж этими двумя реками. Амазонка течет по миру буйных и густых джунглей. Когда туда попадешь, быстро начинает казаться, что это скорее море, нежели река. Трудно было продвигаться по любому из ее берегов, настолько они заросли. Наша река, по контрасту, была похожа на нечто искусственное и текла между плоскими и пустынными берегами. Примерно в миле от воды вздымались холмы, которые вскоре переходили в башнеобразные скалы, высочайшие, какие я когда-либо видел, а мне довелось видеть французские Альпы.

Как я сказал, то была сперва почти прогулка, а не военный поход, поскольку мы не были отягощены пожитками. Продовольствие можно было получать каждый вечер, и вода всегда была под рукой. Наши граали были легкими. Мы также несли с собой полотенца, появившиеся близ нас при воскрешении. Они служили одеждой и постелями. Римляне даже соединили кое-какие из них вместе магнитными ремешками, дабы соорудить для себя подобие привычной римской одежды. Из полотенец делались также вещевые мешки, а если оторвать от них полосы (это очень трудно, ибо ткань исключительно крепка), можно было привязывать разные предметы к телу — обычай, который мы переняли.

Вдоль берега Реки были рассеяны большие серые грейлстоуны, где мы были в состоянии останавливаться и получать продовольствие. Людей мы сперва видели очень немного. То был ненаселенный отрезок Реки. Мы были в походе почти неделю, прежде чем наткнулись на сколько-нибудь крупные скопления народа. И тут нас ждала полная неожиданность. Ибо то были не европейцы, а китайцы.

Впервые мы увидели детей Востока на заре восемнадцатого дня нашего похода. Они носили на своих темных волосах тканые повязки. Они были вооружены примерно так же, как римляне. Лица у них были плоские, желтоватого оттенка, почти такие, какие описывал мессер Марко Поло в отчете о своих странствиях.

Мы остановились и попытались с ними заговорить. Несколько из них до некоторой степени знали итальянский, и мы услышали, что они служат Хубилаю-хану, который выстроил укрепленный город неподалеку. Нам сказали, что великий хан неизменно рад пришельцам, ибо ему всегда охота послушать о нравах и обычаях людей из дальних краев. Римляне ничего не слышали о нем, ибо он родился много спустя после их времени. Но я был способен сообщить им, что Хубилай возглавлял империю большую, чем Римская.

Я также расспросил китайцев о местонахождении Марко Поло, но они не располагали сведениями о нем. Мы переговорили между собой и решили отправиться с китайцами в их лагерь.

Ксанаду был крупной бамбуковой деревней, расположенной на равнине и обнесенной стеной, сооруженной из ветвей больших деревьев, произрастающих на холмах поблизости. Здесь царили чистота и порядок, улицы тщательно убирались, равно как и дома из бамбука. Дети Востока работали умело. Их город выглядел как процветающее место.

Нас провели к великому хану почти немедленно. Хубилай не был сам китайцем, как я узнал, а был монголом. То оказался человек среднего роста, довольно полный, с плоским круглым лицом и взглядом, исполненным достоинства. Говоря от имени своих спутников из Свободных Отрядов, я сообщил ему, откуда мы и что с нами случилось. Хубилай сказал, что возродился в Мире Реки, как и прочие из нас, но несколькими годами ранее, и, видя общественный беспорядок, который охватил воскресших, попытался учредить государство и подчинить людей каким-то правилам. Китайцы и монголы встали под его знамена, и до сих пор дела в его государстве шли хорошо.

Его разочаровало, что мы не принесли ничего для торговли, но он провозгласил, что мы свободны выбирать, продолжить наше путешествие или оставаться здесь, сколько нам угодно. В любом случае мы вправе пользоваться грейлстоунами, разбросанными по его владениям, если только станем делать это подобающим образом.

— Но подумайте как следует, стоит ли вам идти дальше, — заметил хан. — Я отправлял посланцев, чтобы взглянули, каковы мои соседи, и некоторые из них сущие дикари. Вы не обнаружите столь хорошо налаженных дел, если двинетесь дальше вверх по Реке. Я предлагаю вам здесь поселиться. Мы подыщем вам женщин, поскольку в настоящее время наслаждаемся некоторым их избытком, и вы будете в безопасности.

Это предложение, хотя оно и было разумно, не вполне меня устраивало. Я прошел через столь странное и ошеломляющее событие, как воскрешение в новом мире, не для того, чтобы сидеть в бамбуковой деревне и получать каждый день свою порцию, как добропорядочный обыватель. Я принадлежал к поколению, которое плавало в Индии с Франсиско Писарро. И хотя я уже скончался однажды, мне еще рано было отдыхать.

Большинство наемников согласились со мной, но Руф и большая часть римлян поразмыслили как следует и решили остаться. Прочие же вновь выступили в путь, и теперь нас насчитывалось около сорока.

Пространствовав еще несколько недель по малонаселенным местностям, мы набрели на большую прибрежную деревню рыбаков-саксов десятого века с низин реки Эльбы. Здесь жило также немного венгров восьмого века и еще меньше шотландцев девятнадцатого, последние держались замкнуто. Эти саксы никогда не переселялись в Британию в отличие от многих своих земляков. Здесь, в Мире Реки, они построили свою деревню внутри широкой излучины. Они соорудили лодки из бамбука и дерева и довольно успешно в них рыбачили. Лодки были небольшими, но удобными и вполне плавучими. Ни китайцы, ни римляне до сих пор не сходили на воду, но мы почти сразу увидели преимущества такого способа путешествия. Путешествие по воде представлялось более безопасным, нежели какое-либо иное, более скорым и менее утомительным.

Мы на некоторое время задержались у саксов, и как раз здесь я повстречал Герту. Это случилось однажды вечером, когда мы сидели у костра, рассказывая истории и напевая песни нашей родной страны. За разговорами пошли танцы, и каждый показывал, как принято танцевать в его родном краю. Когда настал мой черед, я сплясал хоту. Я неплохо поупражнялся в танцах еще мальчиком и осмелюсь утверждать, что наши испанские танцы красотой превосходят танцы многих других народов. Однако для хоты требовался партнер, и, оглядев лица вокруг нашего костра, я выбрал хорошенькую юную девушку с льняными волосами и спросил ее, не потанцует ли она со мной.

Герта сразу усвоила нужный шаг, и мы снискали известные аплодисменты. В Саламанке в мои студенческие дни я раз или два танцевал за плату, и мне говорили, что я мог бы недурно этим зарабатывать, если бы пожелал продолжать.

Герта была само изящество. Ее маленькое, прекрасно сложенное тело, то открывающееся, то скрываемое висящими полотенцами, легко совершало величавые движения испанского танца. Аплодисменты все усиливались, и сидевшие вокруг завалили нас кушаньями и питьем.

Позднее, разговаривая, мы обнаружили, что у нас неблагополучно с общим языком. Но Герта уже начала усваивать северный, лингва франка Реки, и вскоре мы стали неплохо объясняться, причем выяснилось, что у нас с ней столько общего, сколько может быть у мужчины и женщины. В ту же ночь мы поселились в одной хижине и все еще живем вместе.

Поскольку существовало немного способов проводить время на берегах медленной Реки, где пища сама собой появлялась в наших граалях и один день был похож на другой, мы с Гертой разучивали все новые и новые танцы. Я показал ей шаги огненного фламенко, который танцевали в Андалузии, севильяну, сегидилью и прочее, и она с чудесной робостью и изяществом перенимала их у меня. Достаточно ей было повязать свои гладкие светлые волосы черным полотенцем и властно выгнуть спину, Герта вполне могла сойти за цыганку из Гранады или из Трианы в Севилье. Единственное, чего не хватало, — это гулкого топота, столь характерного для танцев Андалузии. Но для этого требовались туфли с подковками и дощатый помост, а у нас ни того ни другого не было.

Тем не менее мы старались как могли. Однажды я изготовил для нее гребень в испанском вкусе и показал, как надо делать прическу, характерную для цыганок. Полотенце заменило мантилью.

Казалось, эти безмятежные дни будут продолжаться вечно. Но вот, совершенно неожиданно, наш лагерь подвергся нападению немалых сил налетчиков, которые незамеченными подобрались в ночи и нагрянули перед самой зарей. Они явились из города Оксенстрьерна, крупного поселения скандинавов, которые недавно обосновались в окрестностях. Большинство из них было шведами и датчанами седьмого и восьмого веков, прежде — воинов из той оравы, что опустошала Европу и Англию столько времени до Нормандского завоевания. То были беспокойные люди и сильные бойцы, весьма приверженные к крепким напиткам и склонные то и дело бесчинствовать. И вот они ворвались в саксонский лагерь глухой ночью, когда часовые задремали. Было большое сражение по всему лагерю и вверх и вниз по Реке от него. Когда все кончилось, большинство наших друзей-саксов оказались убиты, а нас с Гертой бросили к ногам их короля, Эрика Длинная Рука, чтобы он поступил с нами на свое усмотрение.

— Что вы умеете делать? — спросил король.

— Мы можем вступить в твое войско и хорошо служить тебе, — сказал я.

Он покачал головой:

— У нас сейчас достаточно бойцов. Нет у нас недостатка и в граальных рабах. — Он обернулся к своим людям. — Можно вполне предать и этих смерти.

— Погоди! — крикнул я. — У нас с Гертой есть кое-что, что могло бы оказаться вам полезно.

— И что же это?

— Время тяжело тянется в этом мире, — пояснил я. — Здесь достаточно еды и питья, но очень мало развлечений. Мы с моей женой танцоры, искусные в восхитительных плясках моей родной Испании. Мы будем вас развлекать.

Эрика позабавило это предложение.

— Хорошо, — сказал он. — Покажите, как вы пляшете. Мы отложим казнь на несколько минут и полюбуемся, насколько лихо вы горазды притоптывать или насколько убого спотыкаться.

И мы с Гертой задали представление, выкупая свою жизнь. Должен заметить, оно и впрямь было недурным. Ежели где-то не хватало тонкости, мы это более чем возместили отчаянной яростью. Герта все хорошо запомнила, и мы сплясали несколько хот, затем несколько разных севильян и, наконец, таинственную сегидилью, которая никогда не оставляла зрителей равнодушными. В конце концов викинги зааплодировали и согласились сохранить нам жизнь.

Миновала та кровопролитная ночь, и оказалось, что викинги довольно славные ребята. Мы с Гертой свободно передвигались по их владениям, и жизнь скоро вошла в свою колею. День проходил за днем, и не случалось ничего примечательного, пока, примерно две недели спустя, с одного из охранных постов не привели нескольких пленников.

— Мы застигли их у нашего грейлстоуна, — сказал дозорный.

Я присутствовал при допросе. Услышав, как они переговариваются по-испански, я встрепенулся. Среди прочих лиц было одно, которое я узнал.

— Гонсало! — вскричал я.

Ибо то и впрямь был мой старый капитан Гонсало Писарро, брат Франсиско Писарро, одно время управлявший Перу.

— Здорово, Родриго, — сказал мне Гонсало. Он держался холодно, несмотря на свое отчаянное положение: высокий, отлично сложенный мужчина с большим ястребиным носом и острыми темными глазами. — Что ты здесь делаешь?

— Я здесь неплохо устроился и живу, — сообщил ему я. — Я танцор, Гонсало, и предлагаю тебе заняться тем же. Насколько мне помнится, у тебя когда-то славно выходили хота и сапатеадо и ты мог исполнить вдобавок кое-что из плясок Южной Америки, пусть не так хорошо, как Франсиско.

Гонсало Писарро немедленно спросил меня, не встречал ли я его брата, которого он разыскивал. И был разочарован, когда я ему ответил, что нет. Что до того, чтобы стать танцором, то сперва он осмеял мое предложение. Для него, одного из первых конквистадоров, завоевателя Кито и прочих прославленных краев, на короткое время полного хозяина в Перу после убийства его брата Франсиско, это показалось шагом вниз. Он поклялся, что предпочтет умереть, сохранив честь незапятнанной. Но то было лишь пустозвонство. Когда подошло время делать выбор, он сам представился Эрику Длинная Рука как танцор — вроде нас, только еще лучше. И так убедительно хвастался, что ему дозволили присоединиться к нам с Гертой.

Было ясно, что ему понадобится партнерша, и он отыскал ее, не теряя много времени. Он подцепил русскую женщину, которую недавно приняли в этом викингском поселении. Ее звали Катрина, и она была отчасти цыганского происхождения, темноглазая, с буйной гривой — красавица, которая вполне могла явиться из Кордовы или Херес-де‑ла‑Фронтеры, — насколько это касалось внешности. Она была проворна и легконога и очень быстро усваивала новые танцы. Они с Гонсало непрерывно ссорились с самой встречи, ибо Гонсало был изрядный козел и чуть что приглядывался к очередной медлительной скандинавской милашечке. Но они с Катриной, похоже, пришлись друг другу по вкусу, вопреки этому, а возможно, даже и благодаря. Как бы то ни было, отношения их, судя по всему, устраивали обоих.

Теперь, когда плясали две пары, дело пошло веселее, а вскоре добавился еще один танцор — Педро Альмарго. Этот старый товарищ Гонсало был ему первым врагом в тревожные дни в Андах, когда центральная Южная Америка стала призом, за который бились и который вырывали друг у друга разные конквистадоры. Более того, Гонсало казнил Альмарго, когда захватил Кито, за что теперь принес извинения. Альмарго ответил, что не держит обиды по поводу столь пустяшного происшествия. Сейчас куда важнее то, что впереди. И он стал усердно учиться танцам с новой партнершей, маленькой и трепетной провансалочкой из Экса.

Затем и другие испанцы из конквистадорских дней нашли к нам дорогу, ибо молва в Мире Реки разлеталась быстрее, чем птицы. Пришли Альберто Тапиа и братья Вальдавиа, завоевывавшие Чили, и Себастьян Ромеро, служивший у Бальбоа. Путь в нашу Оксенстьерну отыскал даже бравый Эрнандо де Сото. Примкнули к нам и представители иных народов, и что важно — Бронислава из России, которая привела своего брата; она утверждала, что брат был прославленным танцором своего времени. Звали его Вацлав Нижинский.

Этот Нижинский оказался странным и угрюмым созданием, упорно твердившим, что больше он не танцует, но предложившим стать нашим хореографом, то есть обеспечить всю труппу номерами, которые будут исполняться совместно. Сперва он мне не особенно понравился: на вид ни рыба ни мясо, с длинным черепом и диковинными, изящными, по-женски нежными движениями. Он был весьма силен, но большой чудак и вечно сторонился людей. Он становился крайне бдительным, когда кто-нибудь новый приходил в Оксенстьерну.

— Кого ты ищешь? — спросил я его однажды.

— Не спрашивай. Лучше даже не называть его имя.

— Да будет, Вацлав, имена не жгутся.

— Как бы он здесь не объявился.

— Неужели он настолько дьявол, что его и назвать нельзя?

— Самый жуткий из всех возможных. Он завладел моей душой давным-давно и непременно вернется, чтобы заполучить ее опять.

Я узнал у Брониславы, что он ссылался на некоего Дягилева, который был балетным импресарио во времена, когда все они жили — в конце девятнадцатого столетия и начале двадцатого. Под началом этого Дягилева Нижинский удостоился своих величайших триумфов в «Видении Розы», «Щелкунчике», «Сильфиде» и многих других постановках. Он был ведущим танцором в труппе, а сама труппа пользовалась мировой известностью.

— Так что же там было неладно? — спросил я. — На что Вацлав хотел бы пожаловаться?

Бронислава покачала головой, и ее взгляд устремился вдаль.

— Да было что-то в Сергее Дягилеве, что-то жуткое и ненормальное. Он никому передохнуть не давал. Но дело не в этом. Балетные танцоры привыкли к тяжелой работе. Здесь что-то другое. Я только и могу назвать это дьявольским. Он страшил Вацлава и в конечном счете довел до безумия.

Каким-то образом, даже если учесть, что миллионы, а то и миллиарды людей возрождались в Мире Реки, я понял, что Дягилев найдет Нижинского. И поэтому меня не удивило, когда однажды в Оксенстьерну прибыла новая группа людей. То были путешественники и торговцы, явившиеся из дальних краев. Они имели кое-что для продажи — мешки из сушеной рыбьей кожи, многое другое из рыбы, а также доски, грубо отесанные, выпиленные из огромных железных деревьев. Доски пришли из некоего места, расположенного ниже по Реке, где существовали железные орудия.

В числе прочих явился мужчина среднего роста с печальными темными глазами и плоским помятым лицом. Его нельзя было назвать красавцем, но в нем чувствовалась воля к власти. Он подошел к нашей палатке, когда мы репетировали.

— Вы танцоры? — спросил он.

— Именно так, сеньор, — отозвался я. — А вы кто?

— Я человек, который умеет обращаться с танцорами, — ответил он.

Вацлав, находившийся в другой палатке и репетировавший, вышел, увидел вновь прибывшего, и у него отвисла челюсть.

— Сергей! — вскричал он. — Неужели ты?!

— Никто иной, мой друг, — сказал пришедший. — Будь добр, объясни своему приятелю, кто я.

Вацлав обернулся ко мне. Его темные глаза полыхнули, и он произнес:

— Это Сергей Дягилев. Он великий импресарио, великий создатель танцевальных трупп.

— Любопытно, — заметил я. — Но ты мне не нужен, Дягилев. Наша труппа уже сложилась.

— Не сомневаюсь, — проговорил Дягилев. — Я всего лишь хочу посмотреть ваше представление.

Дягилев посетил наш вечерний спектакль и подошел к нам, когда все закончилось. В тот раз мы выступили неплохо. Из мест было занято больше половины, что для нас означало хороший сбор. Я предложил Дягилеву стаканчик вина. Мы, латиняне, сбываем северянам свой спирт в обмен на вино. Похоже, тот напиток был с французской винодельни, но мне не хватало более терпкого испанского питья.

Этот Дягилев возбудил у меня нешуточные подозрения. Особенно учитывая, что он занимался тем же делом, за которое принялся я. Я прекрасно догадывался, что уступаю ему по этой части. Удача, привалившая мне в сем занятии, объяснялась главным образом моей склонностью к языкам, ибо, при всей скромности моих познаний, они были основательнее, нежели у окружающих. Я не очень-то высоко оценивал свои таланты. Если этот человек действительно был когда-то всемирно признан, как уверял меня Нижинский, он мог, несомненно, куда лучше моего руководить танцевальной труппой. Но я не видел причин уступать ему свое дело. Я поклялся себе, что убью его прежде, чем позволю этому случиться. В Мире Реки мало занятий, кроме как драться или быть рабом, и никто не откажется с легкостью от хорошего дела, если уж повезло его найти.

Дягилев сразу же попытался развеять мою настороженность.

— Вы делаете замечательную работу, сеньор Исасага. Сразу видно, что вы не имеете хорошей танцевальной школы. Но что из того? Вы преуспели не хуже любого другого. Однако я полагаю, что одно или два усовершенствования могут быть внесены без ущерба для вас или ваших людей и с немалым выигрышем.

— А именно? — спросил я.

— Сперва милости прошу в мой лагерь, — пригласил меня Дягилев. — Есть кое-что, что я хотел бы вам показать. Да, и прихватите всех ваших людей. Им это будет любопытно.

Мы отправились вместе с Дягилевым вниз по Реке, его лагерь находился примерно в миле ниже по течению, на правом берегу. Со мной была вся наша труппа. Гонсало из предосторожности захватил оружие, а именно медный кинжал, который выиграл в кости у скандинава. Еще полдюжины испанцев взяли дубины. Даже у наших женщин имелись при себе кремневые ножики или камни с заостренным краем, которые прятали в поясах. Дягилев, несомненно, заметил это, но всем своим видом выражал безразличие.

В труппе Дягилева было лишь восемь человек, и мы не увидели у них оружия. Это вызвало у нас облегчение: хоть здесь-то забот не предстоит. И в любом случае половина их была женщины.

Дягилев угостил нас недурным пивом, которое они варили из корней, листьев и дрожжевых грибов. Затем предложил полюбоваться искусством его людей. И вот мы улеглись на траву, а они стали танцевать. Среди них были имена, о славе которых я узнал лишь позднее: Алисия Маркова, Михаил Фокин и божественная Анна Павлова.

Никто из нас прежде не видел ничего подобного. Возможно, русским и не хватало нашего испанского огня. Но это был единственный недостаток, который мне удалось найти, если это вообще недостаток. Во всем же остальном, включая и умение правильно дышать, они нас всячески превосходили. Маркова парила как бабочка и приземлялась точно пушинка. Павлова была воплощенная поэзия. Уму непостижимо, на что это походило. Мы бурно аплодировали. В конце русские танцоры умоляюще протянули руки к нашему Нижинскому, который взирал на них в отчаянном безмолвии. Он отвернулся от них со слезами на глазах, покачивая головой и бормоча: «Я больше не танцую». Но они не отступали, и Дягилев присоединился к их мольбам, так что наконец Нижинский поддался и повторил, как мне объяснили позднее, одно из своих соло из «Видения Розы»…

Потом мы сидели все вместе и пили вино. Дягилев сказал Нижинскому:

— Я знал, что найду тебя, Вацлав. Вот мы и снова вместе.

— Я танцевал для тебя, Сергей! — вскричал Нижинский. — Но больше никогда танцевать не буду!

— Посмотрим, — заметил Дягилев.

После того как мы повстречали этого русского, все для нас переменилось. Было только разумно объединить наши труппы. Не возникло разговора, под чьим руководством. Но без особых стараний Дягилев шаг за шагом прибирал нас к рукам. Предложение здесь, идея там — а идеи у него были превосходные. Именно он позаботился о постройке деревянного помоста, чтобы слышно было, как отбивают ритм пятки наших танцоров. И разумеется, не кто иной, как он, видоизменил башмаки, чтобы лучше стучали. Для большего впечатления он ввел занавесы. Ему же мы были обязаны сценическим освещением и декорациями. Не противоречили его предложения и духу испанского танца. Он разбирался в этом получше моего, хотя испанцем и не был. Вне сомнений, этот человек был конквистадором танца. Я боролся, ибо по натуре упрям, и наконец решил, что лучше быть помощником гения, чем независимым средней руки импресарио второразрядной танцевальной труппы.

Большинство из нас к этому привыкло. Но не Гонсало. Ему противна была сама мысль, что Сергей им помыкает. Он ощетинивался, скалил зубы, но наконец и он сдался. Усовершенствования Дягилева сделали наши представления куда привлекательнее.

Вскоре наша слава начала распространяться. Люди являлись в Оксенстрьерну отовсюду, чтобы взглянуть на наши представления. И Сергей Дягилев начал задумываться об изготовлении музыкальных инструментов. В этом ему помог другой наш новобранец, Мануэль де Фалья, испанец, родившийся много позднее моего времени и славившийся в свои дни, мне сказали, как композитор. Этот де Фалья был смугл и невысок, он много лет прожил в Париже и кое в чем совершенно офранцузился. Даже при наших примитивных костюмах из полотенец и листьев он выделялся как своего рода щеголь. Он начал с создания для нас простых ударных инструментов, которые делались из бамбука и дерева. Затем он придумал, как смастерить гитару. Резонатор изготовили из расщепленных стволов бамбука, прочно связанных рыбьим клеем, тщательно отшлифовали его, а затем отлакировали. Гриф — из позвоночника рыбы с обрезанными отростками, колки — из осколков раковин. На струны пошли рыбьи кишки, подрезанные до нужной толщины. Было трудно добиться, чтобы струны подходили, но де Фалья работал с невероятным терпением, и некоторое время спустя обитатели Мира Реки впервые увидели в этом мире струнный инструмент. С настройкой затруднений не возникло: у этого человека был абсолютный слух.

Как только он ударил по струнам, свершилось буквально чудо. Под звуки гитары, даже такой примитивной, танцы наполнились истинной жизнью. Наша труппа перестала быть чем-то лишь чуть большим, нежели новшество. Мы оказались способны давать настоящие представления.

Не хватало только певцов. Вскоре их у нас стало двое: мужчина и женщина. Она была испано-алжиркой, он — мавром из Алжира. Они были мужем и женой на Земле, им удалось снова отыскать друг друга в Мире Реки. На Земле они выступали в Кадисе и в Танжерской Касбе. Они пели в истинном стиле фламенко, канте хондо древних дней, и теперь центр наших представлений сместился, ибо то были настоящие артисты. Де Фалья сочинял для них музыку, а Нижинский разрабатывал новые танцы для нашей труппы.

У нашего предприятия начался период расширения, немало новых танцоров желало к нам поступить. Дягилевская антреприза испанского танца, как мы теперь назывались, стала одним из немногих работодателей в этом уголке Мира Реки. А возможно, и во всем Мире Реки, как нам представлялось. Везде и повсюду можно было стать солдатом, рабом или наложницей. А помимо этого, предложения работы были малочисленны, и искать требовалось долго.

Королевство Оксенстьерна было слишком маленьким, чтобы претендовать на роль могучей державы. Но скандинавы не желали присоединяться ни к кому. По одну сторону раскинулось Славянское королевство Станислава Второго, по другую — Японское государство. И в том, и в другом численность превосходила нашу как десять к одному. Тогда Эрик Длинная Рука проявил некоторый дипломатический талант, объявив свои владения зоной свободной торговли, находящейся под покровительством трех крупных держав. Его владения включали маленький остров, образовавшийся в полумиле от берега и почти четыре мили побережья. В этих краях приветствовали любого, кто приходил с миром. Тому, кто вступал в Оксенстьерну, перевязывали оружие шнурами мира, и разрывать их до ухода из страны строго запрещалось. Тех же, кто рвал, по закону передавали племенным или городским властям для суда и наказания.

Так вот, сеньоры, начинание наше процветало, равно как и город Оксенстьерна. Народ со всех концов прибывал, чтобы торговать в наших пределах. И не только торговать. Оксенстьерна предлагала нечто, чего не могло дать ни одно другое место по соседству: ощущение безопасности, возможность отдохнуть от государственных забот и постоянных заговоров на предмет того, кто кем правит и что с этим делать. На этой новой Земле, в Мире Реки, в связи с тем, что здесь более или менее удовлетворялась нужда в пище и крове, оставались вопросы, кто кем правит и какого бога следует почитать. У людей появилась возможность посвятить все свое время делам религии и государства. Но здесь в первую очередь проявляли себя наиболее агрессивные. Другие, составлявшие большинство, относились к подобным вещам с исключительным безразличием и еще меньше беспокоились по поводу цвета кожи, рода-племени и языка. Язык повсюду был мешаниной того и сего, и в конечном счете всем нам пришлось выучить якобы норвежский, но в действительности искусственный северный, чтобы беседовать друг с другом. Мы вполне могли бы назвать нашу планету Вавилоном.

Многих из тех, кто воскрес в Мире Реки, заботила мысль об их превосходстве. Для них высочайшим благом являлась способность властвовать над своими товарищами, часто во имя некоей устаревшей доктрины, вплоть до такой, как расовая чистота. Впрочем, ныне, как и в прошлом, нашлось немало людей, которые не шибко о чем-то подобном беспокоились и хотели только жить в мире.

Первыми среди тех, кто проповедовал расовую чистоту, были наши испанские конквистадоры. Признаю это с сожалением. Вы заметьте, сеньоры, что я себя от них отделяю. Мир всегда был местом многоязыким, что уж говорить о Мире Реки, где наши языки на каждом шагу сменяются вдоль берегов протяженностью в несколько миллионов миль.

Но конквистадоры были, возможно, не столько расисты, сколько люди, привыкшие по-детски важничать в духе старой испанской доктрины «Viva yo!»[414]. По той или иной причине они стекались под единое знамя: испанцы из всех времен и краев, равно как и креолы из Мексики и Южной Америки.

Гонсало между тем не сидел праздно. Имя Писарро звучало достаточно громко для всех, говоривших по-испански. Возникло сущее поветрие воспоминаний о былых днях, когда наше оружие не знало себе равного в известных нам уголках земли, и этому способствовал тот факт, что большинство иных испанских героев почему-то не объявилось в Мире Реки. Никто не знал местонахождения Сида, или Кортеса, или Франсиско Писарро, или Бальбоа, или кого-то еще из наших великих воителей. Это неудивительно, разумеется, для страны с тридцатью — тридцатью пятью миллиардами душ. Достаточно поразительно то, что здесь был сам Гонсало.

Другие испанцы стали находить дорогу в наш лагерь. Не только конквистадоры, конечно, и не сплошь испанцы из Испании. Население Испании никогда не было так велико. Кое-кто происходил из Кастилии, Арагона и Эстремадуры, сердца Испании, совсем маленького края. Явились прочие испанцы: андалузийцы и каталонцы, а также креолы в больших количествах, испанцы, рожденные в заморских краях — в Мексике, Колумбии, Венесуэле, Аргентине.

И так мало-помалу, в течение недель, затем — месяцев, испанский мир начал восстанавливаться вокруг Дягилева и Гонсало Писарро. Не все, конечно, пришли как танцоры. И наша Оксенстьерна процветала даже без прямых налогов на тех, кто являлся торговать. Были, разумеется, налоги на тех из нас, кто обитал здесь постоянно. Но они были низкими, ибо скандинавы, ныне оказавшиеся в меньшинстве, видели, что дела все больше налаживаются и единственное, чем они могут этому и впредь способствовать, — это хорошее обращение с нами.

Между тем Дягилев, отчаявшись сколотить чисто балетную труппу и обеспечить по-настоящему хороший аккомпанемент и оркестр, стал черпать из источника драматических представлений всей старой Европы. Он вводил элементы комедии дель арте, других видов малой драмы и скетчей. Но русский балет с испанским танцем продолжали преобладать, и таково было положение вещей, когда к Эрику Длинная Рука явился посланец и объявил, что менее чем в трех сотнях лиг вверх по Реке обнаружена крупная индейская монархия. Он сказал, что там властвуют инки и нынешний правитель именует себя Атауальпа.

Вести об инках Атауальпы, оказавшихся так близко вверх по Реке, взбудоражили испанцев. Конквистадоры, которые составляли ядро танцевальной труппы, так и не привыкли к своему статусу плясунов. И менее всех — Гонсало. Его ум все еще воспламеняли воспоминания о том, на какую высоту он поднялся в Южной Америке. И хотя он был полностью лоялен к своему брату Франсиско, его не тревожило, что брат так и не объявился. Равно как и ни один из двух оставшихся братьев. Он был единственный Писарро в округе, и нет причин сомневаться, что ему это нравилось. Теперь для Гонсало стала ясна его задача: повести испанцев к величию. Когда испанцы услышали, что он подумывает во второй раз захватить королевство инков, они сперва сочли его безумным. Но то был род безумия, который им пришелся по вкусу.

— Мы совершили это однажды, — сказал он, — и соотношение сил было более чем не в нашу пользу. Их наверняка не меньше миллиона, а нас сто восемьдесят человек. Теперь нас больше.

— Не намного, — заметил Тапиа.

Гонсало всю ночь разглагольствовал перед ними у костра. Он был отменным оратором, и в голосе его звучала полная убежденность. Он напомнил о былых победах испанского оружия. Он заявил, что их жизнь теперь — ничто, если не сквернее. Они — воители, конквистадоры. А чем они занимаются? Потешают публику за вознаграждение. Такого нельзя терпеть. Особенно теперь, когда блеснула надежда на что-то лучшее, на свершение, которое перевернет Мир Реки и увенчает их неувядаемой славой.

Толки об исходе слышались по всему лагерю. Сохранить эти замыслы в тайне оказалось невозможным. Испанцы чесали языками. И чем больше, тем привлекательнее казалась идея. Викинги, правители Оксенстьерны, слышали, но решили не обращать внимания. Они не желали, чтобы на них свалилась гражданская война из-за нескольких сотен спятивших испанцев. Эрик Длинная Рука давно ожидал чего-то подобного. Ему требовалось распространить дальше свои торговые связи. Чем с большим числом народов он сможет заключить союзы, тем лучше станет его положение. И вот он решил послать свою труппу танцоров вверх по Реке на судах, которые их всех вместят, и поглядеть, нельзя ли достичь каких-нибудь договоренностей с этими инками.

Он также охотно вручил Гонсало и прочим письма, милостиво дозволяя им владеть всем, что они смогут завоевать выше по Реке. Это именно Гонсало пришло в голову заполучить никчемную бумагу, ибо Гонсало хотел придерживаться строгой традиции и прикидывался, будто считает Эрика своим сувереном, которому обязан хранить верность, как когда-то королю Испании (в тот раз он изменил присяге, но это ведь случилось давным-давно).

Русские считали весь план верхом безумия, но ехали с труппой, чтобы танцевать. Они не верили, что, когда дойдет до дела, испанцы действительно что-нибудь предпримут. Им представлялось нелепым, как можно драться за власть в варварском королевстве, когда в танцевальной труппе все настолько благополучно. Дягилев согласился принять участие в поездке и представить труппу индейцам. Он видел в этом новую возможность распространения культуры вверх по Реке. Нижинский, как обычно, сказал очень мало. До чего все-таки странный тип. Даже воскрешение в Мире Реки не избавило его от привычки к уединению. И не исцелило от обыкновения рассеянно глядеть в пространство. Он был не менее сумасшедшим в Мире Реки, нежели когда-то на Земле.

Мы, испанцы, собрали целый флот каноэ и плотов и начали путешествие вверх по Реке. Соседние государства, тянущиеся по берегам, не препятствовали нам. Нас не отпускало странное недоброе предчувствие. Сама по себе Река была спокойна, но необычные темные тучи беспрерывно сгущались во время пути. Казалось, небеса предрекают, что грядет нечто великое.

Несколько недель спустя мы пересекли границу страны инков. На сторожевом посту, где находилось несколько дозорных, нам предложили подождать, пока они не пошлют за разрешением для нас посетить Королевство Солнца, как называлась их империя.

Наконец разрешение пришло, и мы двинулись дальше вверх по течению с несколькими местными чиновниками на борту, исполнявшими обязанности проводников. Еще два дня спустя они велели нам высадиться на берег. Отсюда надлежало идти пешком.

Гонсало чувствовал себя крайне взвинченным, его прямо лихорадило. Его испанцы были вооружены настолько, насколько могли себе это позволить люди в Мире Реки. У них имелось несколько стальных мечей и множество кремневых топоров. Были также копья и ножи и один или два арбалета, изготовленные с большими усилиями и затратами. Индейцы, которых мы видели по дороге среди холмов, не представлялись вооруженными.

Наконец мы достигли города инков, который назывался Мачу-Пикчу в честь их утраченной столицы на Земле. Город был воздвигнут на самом высоком хребте холмов перед самыми-самыми непреодолимыми горами.

Место выглядело довольно неприветливо. Почему они построили город здесь, а не на более благодатных низменностях? Никто не мог бы нам это сказать. Мачу-Пикчу был сооружен преимущественно из бамбука, но оказался куда выше и великолепнее, нежели что-либо, виденное нами прежде, и уж всяко несравним с Оксенстьерной.

Многие здания насчитывали по три и даже четыре этажа, и здесь не сооружали, как в прочих местах, отдельных хижин, но дома соединялись один с другим и образовывали всего дюжину огромных домищ, которые тянулись на несколько акров.

Мы, танцоры, собрались на квадратной площадке на плоской вершине холма. Перед нами на фоне трехэтажных бамбуковых зданий восседал, окруженный свитой, великий инка.

Индейцы были облачены в роскошные одеяния, сделанные из вездесущих полотенец, и вооружены самыми разнообразными и невероятными бамбуковыми мечами, щитами, луками и стрелами. Свита бесстрастно взирала на приближающихся испанцев.

— Ваше величество, — сказал Дягилев на великолепном испанском, на котором инки объяснялись с окружающим миром, хотя между собой они общались на языке, называемом кечуа, — мы прибыли к вам из далекой страны, лежащей ниже по Реке.

Дягилев оделся настолько официально, насколько ему удалось. Он не нашел, правда, замены моноклю, который нашивал на Земле. Надменный и крайне уверенный в себе, он поклонился инке. Властитель кивнул:

— Начинайте представление.

И танцоры бурно двинулись с места. Пляску сопровождали барабаны различных размеров, флейты и несколько примитивных волынок, недавно пополнивших наш оркестр. То было красочное зрелище: танцоры фламенко, мужчины и женщины, топающие и вертящиеся перед инкой, который, равно как и находящиеся позади него вельможи, любовался с непроницаемым лицом.

Испанские танцоры разошлись вовсю. Я слышал, как Дягилев говорит Нижинскому:

— Что это за танец они исполняют? Я не припомню ничего подобного.

— Наверное, они сами его придумали и отрепетировали, — ответил Нижинский. — Никогда прежде такого не видел.

Танец достиг пределов возможного. Прозвучала последняя нота, и танцоры замерли на полном ходу. И тогда Гонсало Писарро вскричал:

— Сантьяго! Во имя Господа, вперед!

Танцоры сорвали с себя костюмы. Под костюмами оказалась броня из рыбьей чешуи и готовое к бою оружие.

Я стоял близ Гурджиева, ошеломленный, в ужасе от их глупости и все-таки от души жалея, что я не с ними, — а они угрожающе приближались к инке. Но Атауальпа не дрогнул и, когда испанцы достаточно приблизились, небрежно взмахнул правой рукой.

Передний ряд индейцев позади властителя преклонил колени. За ними стояли другие индейцы, и в руках они держали ружья. То было грубое огнестрельное оружие, больше напоминавшее аркебузы, чем винтовки, но самое настоящее — и стрелки явно прицелились, готовые открыть огонь.

Гонсало и его люди стали как вкопанные. Атауальпа сказал:

— Итак, ты Гонсало Писарро.

— Да, — подтвердил Гонсало, — это я.

— Я и прежде встречался с семьей Писарро, — сообщил инка.

— Итоги той встречи хорошо известны, — отозвался Гонсало.

— Но сегодня, — произнес инка, — огнестрельное оружие у нас. Вот и вся разница, верно?

На это у Гонсало не нашлось что ответить. Инка поднял руку. Одна из дверей отворилась, и два стража-индейца вывели оттуда какого-то человека. Он был высок и широкоплеч. Руки его были связаны за спиной, и на шее тоже виднелась веревка, за которую его вели индейцы. Я сразу понял, кто это. Гонсало тоже.

Наконец к Гонсало вернулся дар речи.

— Франсиско!

— Да, это я, — желчно подтвердил Франсиско Писарро, говоря с трудом, ибо мешала веревка.

Танцевавшие собрались в кружок — спина к спине, с оружием наготове, собираясь подороже отдать свою жизнь. Но инка провозгласил:

— Стойте! У нас нет ссоры с вами, плясунами. И с испанцами тоже. Нам нужны только Писарро. Франсиско мы уже заполучили. Теперь сюда явился Гонсало, и здесь он должен остаться.

Танцоры что-то залопотали между собой, но их было лишь несколько сот человек, а их окружали тысячи индейцев, и у некоторых имелись заряженные ружья.

Дягилев первым среди нас пришел в себя.

— Что вы собираетесь делать с братьями Писарро? — спросил он.

— Я поставил перед собой цель собрать их, — ответил Атауальпа. — Вот у меня уже двое, и еще двоих надлежит разыскать.

— И что станет со всеми этими Писарро? — не унимался Дягилев.

— Это не твоя забота, — заметил Атауальпа.

— Мы в новом мире.

Инка хмуро кивнул:

— Но от старого нам достались неоплаченные счета. Тебе стоит вспомнить обо всем, что совершили Писарро со мной и с моим народом. Здесь самое худшее, что мы можем, — это убить их, и они вернутся к жизни где-то в другом месте. Но если вы полагаете, что это несправедливо, я дозволяю любому из вас заменить любого из Писарро.

Настало долгое молчание. Никто не вызвался. Разумеется, не предлагал себя Дягилев, которого это не касалось, и не вышел вперед я, более не конквистадор, но директор танцевальной труппы и помощник гения.

Инка рассмеялся:

— Ну а теперь все вы, сеньоры и сеньориты, убирайтесь отсюда, пока я не передумал.

Этим все и кончилось. Такая вот история, сеньоры, о том, как танцевальная труппа Дягилева во второй раз достигла успеха и развлекала человечество по всему Миру Реки. А заодно и история братьев Писарро, вторично бросивших свой жребий в стране индейцев.

Возвращение домой

1

Военная академия Джона Картера, что базировалась в Нью-Саут-Марсе, располагала собственной рекой, под названием Ред[415], по аналогии с Ред-ривер в штате Виргиния на планете Земля. Ред была меньше километра в длину — бурный поток в окружении больших плакучих ив. Принц Кемаль Гавилан любил спускаться к ней после ужина. Там он мог побыть в одиночестве.

Неприятель укрылся за ивами. Двое — свалившиеся как снег на голову. Блеклые комбинезоны песочно-розовой расцветки, под стать марсианскому освещению, делали своих обладателей почти невидимыми. Это было классическое нападение, как по учебнику, не оставлявшее надежд. Но Кемаль безотчетно засек нечто смутное, неуловимое. Инструкторы называли это боевым чутьем, и оно пришло после изнурительных тренировок. Привилегированные курсанты академии хотели жить долго и добивались этого в поте лица.

Кемаль, когда на него напали, опрокинулся и занял оборонительную позицию по всем правилам марсианского искусства. Затем атаковал, почти одновременно нанеся два удара: пнул одного в пах, а второму врезал в висок молотом-кулачищем. Перекатился, оказался позади, схлопотал локтем по почкам и башмаком в голень. После этого он вскочил на ноги, готовый бить снова.

Но двое опустили руки, в знак примирения развернув их ладонями вперед. Поединок закончился.

Кемалю удалось овладеть собой, хотя в голове пульсировал адреналин, а генетически видоизмененные нервы грозили взрывом насилия.

Нападавшие отсалютовали.

— Отличная работа, сэр, — изрек один.

Оба были кадетами-первогодками. Инструкторы по навыкам выживания специально натаскали их для внезапных атак на искушенных старшекурсников вроде Кемаля. Это входило в подготовку. Конечно, самая соль заключалась в том, что никогда не было понятно, настоящее это нападение или нет.

— Надеюсь, я не зашиб вас, — сказал Кемаль, отметив, что один держится за ребра.

Вообще говоря, он остался доволен этим ударом.

— Ничуть, сэр, — отозвался кадет. — Надеюсь, и мы не были излишне суровы.

— Шутить изволишь? — спросил Кемаль. — Вы, ребята, меня и пальцем не тронули. Но атака была неплохой.

— Спасибо, сэр, — ответил один из первокурсников. — Командующий велел передать, что к вам пришли.

— А кто, не сказал?

— Он не уточнил, сэр.

— Опиши пришедшего.

— Сэр, я не видел его.

— Благодарю. — Кемаль козырнул в ответ. — Свободны!

Когда юнцы удалились, Кемаль осторожно пошел к воде, стараясь двигаться непринужденно, хотя почки болели отчаянно, а на голени, он в этом не сомневался, расцвел болезненный кровоподтек.

Карими, глубоко посаженными на бронзовом лице глазками он медленно оценил искусственную красоту реки. Склонившись над водой, узрел свое отражение — меркурианский принц, стесненный официальным пурпурным мундиром марсианской академии.

2

Кемаль направился по центральной аллее в общую гостиную, где принимали посетителей. Он терялся в догадках: кто к нему пожаловал? У него не было друзей на Марсе.

Дойдя до гостиной, Кемаль оправил мундир и проверил, не сбился ли галстук; затем вошел.

Мужчине, сидевшему в кресле возле распахнутого окна, было, на взгляд Кемаля, за пятьдесят: среднего роста, плотного сложения, румяный и с бородой; линия волос далеко отступила, обнажив загорелый череп. Он носил эмблему принца царствующей фамилии. Дорогой парчовый кафтан был скроен по последней столичной моде.

Гостем оказался Гаррик, один из дядей Кемаля. В его наружности обозначалась тугая мощь, общая для всех трех братьев, хотя он был младшим и самым мелким.

— Привет, дядюшка, — произнес Кемаль с предельной учтивостью и сел по своему усмотрению вопреки приглашающему жесту мужчины.

Пришлось приложить усилия, чтобы не выказать грубости манерами и тоном.

— Добрый день, Кемаль. Как поживаешь? — простецки откликнулся дядя.

Тому удалось обойтись без прямого оскорбления родственника и обвинения его в еще большей неловкости со стороны Кемаля. Они немного поговорили о пустяках. Гаррик явно нервничал и пытался скрыть это за частыми улыбками и шуточками насчет неудобств, причиненных маршрутом Меркурий — Марс.

— Итак, племянник, я полагаю, тебя удивил мой визит. Не буду томить дальше. Я прибыл по поручению твоего дяди Гордона. Он хочет, Кемаль, чтобы ты вернулся домой!

Если Гаррик рассчитывал на восторженную реакцию, то его ждало разочарование. Выражение лица Кемаля не изменилось — поджатые губы, циничная ухмылка в глазах.

— Домой? — переспросил Кемаль. — Ты имеешь в виду — на Меркурий?

— Разумеется! Или ты не оттуда? Он желает твоего скорейшего возвращения.

— Что за спешка у дяди Гордона через шестнадцать-то лет?

— У него есть на это причины, Кемаль, и он объяснит лично, когда ты прибудешь. Гордон шлет тебе душевный привет, как и все семейство.

— Мило с их стороны, — отозвался Кемаль. — Похоже, мне придется благодарить всех лично за многолетнее внимание. Особенно дядю Гордона.

Гаррик насупился.

— Послушай-ка, Кемаль, — молвил он, — тебе не стоит отправляться на Меркурий-Прайм с недобрыми чувствами. Обязанности меркурианского Короля-Солнце не назовешь простыми и легкими. Ты сам увидишь.

— Не сомневаюсь, — подхватил Кемаль.

Он встал и подошел к большому окну, выходившему на лесистый участок перед академией. Мелькнула птичка, и Кемаль представил, будто он сам наконец-то покинул навязанное «гнездо» и устремился по другую сторону ограды — более красивую, пускай и более опасную.

— Ты полетишь со мной? — спросил он у Гаррика не из боязни, но зная, что безопасность берется числом и при встрече с дядей Гордоном ему понадобятся все мыслимые союзники.

— Увы, я буду лишен этого удовольствия, — ответил Гаррик, вставая и явно понимая, что вновь бросает Кемаля на произвол судьбы. — Гордон послал меня на Деймос проинспектировать базу академии РАМ с прицелом на модернизацию нашего собственного оснащения. После этого мне предстоит турне по другим военным базам Внутренней Солнечной системы[416].

Хотя Кемаля мало учили политической истории Галактики, любому жителю Солнечной системы было известно о Русско-Американской Монополии — мегакорпорации, базировавшейся на Марсе. На самом деле было трудно не заметить, что ни одна политическая ситуация не обходилась без нее. РАМ напрямую диктовала академии едва ли не всю ее программу, и воссоздание на Марсе земных условий осуществлялось исключительно под ее контролем. Поэтому для Кемаля не стали новостью слова Гаррика, из коих вытекала связь между неуклонно разраставшейся корпорацией и всевластным режимом Короля-Солнце.

Кемаль не без опаски подумал, что присутствие Гаррика на Марсе для личной передачи вызова с последующим ненужным турне по военным базам означало только одно: это поездка в один конец, Гаррика отсылают. Но почему?

— Счастливо оставаться, дядя, — сказал Кемаль. — Я немедленно отправляюсь в путь, только соберу вещи и улажу дела.

3

Командующий Джеймс Миддлберри, начальник Военной академии Джона Картера, жил в солидном бунгало сразу за территорией училища. Кемаль отправился туда пешком, не пожелав воспользоваться монорельсовой дорогой с маленькими открытыми вагонами, которые были всегда наготове. Он миновал высокие темно-зеленые тополя, чьи ветви подрагивали на вечернем ветру под закатным небом розовых и золотых тонов, тронутым сумеречной синью. Стараниями РАМ марсианская погода была, как и все на планете, прекрасно отлажена. Когда сформировался земной климат, сюда завезли земные растения, животных и даже насекомых.

Кемаль достиг дома и постучал в дверь.

Миддлберри отворил. Обычно затянутый в начищенный, отутюженный офицерский мундир, сейчас он был в легком халате поверх выцветшего камуфляжа.

— Кадет Гавилан! Входите! Похоже, что мы расстаемся.

— Худые вести не лежат на месте, сэр, — произнес Кемаль. — Сам-то я узнал об этом только что.

— Ваш дядя, как положено, уведомил меня первым. Я уже подписал для вас проездные документы, и они лежат на каминной доске у двери. Вольно, мистер Гавилан. Не угодно ли шерри?

— Благодарю вас, сэр.

«Бумаги готовы, — подумал Кемаль. — Должно быть, и рейс уже выбран, и место забронировано. Когда есть приказ, от тебя избавляются без особых проволочек».

Миддлберри отошел к буфету и вернулся с двумя стаканами, наполненными янтарной жидкостью. Ему шел шестой десяток; он был невысок, с холодными голубыми глазами, тонкими губами и дурацкой щеточкой усов. Когда Кемаль поступил в академию, усы были каштановыми, а теперь они уже с проседью.

Будучи выпускником возрожденной, легендарной, теперь марсианской Военной академии Вест-Пойнт, Миддлберри принял участие в ряде боевых операций РАМ по всей Солнечной системе, ни одна из которых так и не была рассекречена. Наконец, когда РАМ прибрал к рукам все марсианские независимые штаты, Миддлберри получил должность начальника Военной академии Джона Картера в вольном княжестве Нью-Саут-Марс. Давняя верность РАМ сделала его предпочтительным кандидатом для совета НСМ.

— Итак, мистер Гавилан, вы провели с нами десять лет, — изрек Миддлберри, стоя очень прямо и держа за спиной сцепленные кисти. — У вас всегда были приличные оценки, хотя инструкторы часто отмечали, что вы способны на большее — достаточно захотеть. По навыкам выживания вошли в первую десятку среди сокурсников. Это поистине ценно для принца царствующей фамилии. Наши ребята — выходцы из властной элиты Солнечной системы, ее высших торговых, политических и военных эшелонов. Ваше положение подвергает вас великой опасности, но сопряжено с немалыми привилегиями. Вы можете стать важной фигурой в правительственных кругах вашей планеты. Не исключено, что когда-нибудь вы ее возглавите. Я надеюсь, вы не забудете основ, которые мы постарались преподать вам здесь, в академии Джона Картера.

— Нет, сэр, я не забуду их никогда.

Кемаль уловил в тоне командующего звенящие нотки. Он слышал их на выпускных церемониях, которые не касались его самого, но требовали присутствия всех кадетов, коль скоро те сами надеялись выпуститься.

— Мы ждем от наших ребят великих свершений, Кемаль. Ступайте и покажите, на что способен воспитанник академии Джона Картера.

— Так точно, сэр! — отдал честь Кемаль.

— Свободны. Да, кстати, схема маршрута и проездные документы находятся в папке с вашими бумагами.

— Благодарю вас, сэр. Я так и предполагал.

4

Кемаль Гавилан был сыном Оссипа, второго меркурианского Короля-Солнце. Отец умер, когда Кемалю было четыре года. Гордон, брат Оссипа, занял трон и отослал Кемаля на Марс, дабы тот прошел обучение в нескольких школах для мальчиков.

Кемаль обрел своего рода дом в компании ребят разных рас, из разных слоев общества и с разных планет. Школа «Красный крест», находившаяся в другом полушарии, была хороша, и Кемаль был бы рад там и остаться. Ему хотелось побольше узнать о тонкой науке притирки планет к людям и людей к планетам в вечном поиске равновесия между тем, чем можно управлять, и тем, что следует оставить в покое. Но приказы, поступавшие от Гордона, в итоге направили его из «Красного креста» в Военную академию Джона Картера, куда он попал в возрасте десяти лет.

В академии все обстояло иначе. Там не жаловали экзотику и не ставили никаких педагогических экспериментов. Это было военное заведение с консервативным руководством. Курсантам внушали важность командной игры, l’esprit de corps[417] и традиций. Они получали солидное образование в искусстве современной войны.

Кемаль жил в низком вытянутом здании казарменного типа, которое находилось в дальнем углу прямоугольного участка. Сборы не затянулись. Один его сосед по комнате, Кин Вестри с Авроры из пояса астероидов, получил отпуск и отправился в Копрейтс, южную столицу Марса. Второй сосед, Мтабеле Хан, вернулся, когда Кемаль закончил укладывать вещи. Едва Мтабеле увидел, что сумки Кемаля собраны, а его карты и фотографии исчезли со стен, он понял, в чем дело. Обряд прощания с соседями по комнате был прописан отменно.

— Уезжаешь? — спросил Мтабеле.

— Да, — ответил Кемаль. — Приходится.

— Так я и подумал. — Мтабеле повесил китель и спросил, оглянувшись через плечо: — Далеко?

— На Меркурий.

— А, понятно. Там вроде бы жарковато?

— Да, — ответил Кемаль. — Это, знаешь ли, возле самого Солнца.

Они глубокомысленно кивнули друг другу. Затем разразились смехом.

Дозволялось похлопать товарища по спине в грубоватой солдатской манере. Не возбранялись даже короткие объятия. Мтабеле сделал то и другое, после чего вынул из шкафчика и раскурил две старомодные и запретные земные сигареты. Одну он вручил Кемалю.

Они церемонно пыхнули дымом, стараясь не затягиваться, и загасили сигареты. Кадетам нравилось их держать, потому что это было запрещено и опасно. Но никто, разумеется, не был настолько глуп, чтобы вдыхать дым. Так можно заработать рак легких.

— Да, твой отъезд — повод забеспокоиться, — сказал Мтабеле. — Возьмут и подселят кого-нибудь, кто храпит. Кину это здорово не понравится.

— Передай Кину извинения за мою нелюбезность.

— Он отпускает тебе грехи заранее. Будь осторожен, Кемаль. Не давайся гадам.

Мтабеле проявил деликатность, не пояснив, что это за гады.

Но Кемаль знал.

Гордон Гавилан не был счастливым человеком. Богатым — да. Могущественным — бесспорно. Но не счастливым. После безвременной кончины брата Гордон, второй из трех наследников Солнечной монархии, пребывал на престоле в течение шестнадцати лет. Но как бы он ни старался упрочить свое положение, его не покидало чувство, что трон колеблется на краю пропасти. Его власть оспаривалась все сильнее.

Вскоре после прихода Гордона к власти различные меркурианские аркологии[418] поставили его перед выбором: либо передать бразды правления планетарному совету, либо вступить в затяжную и дорогостоящую войну. Поскольку он еще не укрепил свои вооруженные силы и не успел разобраться в симпатиях подданных, ему ничего не оставалось, как согласиться. На его счастье, делегаты от аркологий были достаточно милостивы (или глупы?), чтобы оставить за ним контроль над энергетическими ресурсами планеты и ее природными ископаемыми.

С тех пор он сделал Гавиланов одним из самых состоятельных кланов Солнечной системы, уступавшим всего нескольким фамилиям, которые были напрямую связаны с владелицей несметных марсианских богатств РАМ. В них, правда, и заключалась угроза последнего времени.

РАМ поставляла Меркурию (через Короля-Солнце) все необходимое, кроме солнечной энергии и руды, которых там хватало и так. Меркурий расплачивался своими ресурсами вкупе с огромными суммами денег. Исправно и вежливо заверяя партнеров в обратном, РАМ начала взвинчивать цены на свои товары и сокращать закупки на Меркурии. Это поставило Гордона Гавилана, Короля-Солнце, перед небогатым выбором. Так он попал в нынешнее затруднительное положение.

— Компьютер, как разрешить нашу текущую финансовую ситуацию? — спросил старший из оставшихся братьев семьи Гавилан.

Электронный бухгалтер растолковал ему:

— С учетом самых важных источников прибыли и дебета для сохранения теперешнего баланса денежный фонд Гавиланов должен либо повысить свои поступления на сто пять целых двести сорок шесть десятитысячных процента в ближайшие восемь дней, либо за то же время сократить расходы на триста двадцать семь целых пятьсот сорок две тысячи семьдесят восемь стотысячных процента.

Лицо Гавилана, обычно наследственно бронзового оттенка, медленно багровело по мере того, как тот боролся с сильным желанием впечатать кулак в голографический образ бухгалтера.

Вдруг его осенило.

— Рассчитай процент поступлений с учетом договоренностей с общинами Садков, приплюсовав их к торговому кооперативу.

— После внесения в мои предшествующие расчеты стандартных налоговых выплат от Каллага и Витесса денежный фонд для сохранения теперешнего баланса все еще должен повысить доходную часть на тридцать девять целых девятьсот восемнадцать десятитысячных процента, — констатировал компьютер. — Все равно недостаточно.

— Но начало положено, — пророкотал Гордон.

Он ненавидел черную счетоводческую работу, но никогда не упускал из виду того, что помогало сохранить политическое влияние. Глубокая морщина над переносицей разгладилась, и он обрадовался, когда компьютер утвердил его план насчет племянника Кемаля. Хоть раньше сопливый наглец не представлял никакой важности для нынешнего Короля-Солнце, теперь он мог разрешить все проблемы Гордона.

5

На Павонисе[419] Кемаль воспользовался космическим лифтом и прибыл на пересадочную станцию номер три, где перебрался на химическую ракету «Ньюйорг», которая достигала Меркурия всего за три дня.

Химические ракеты не отличались комфортом, но из-за ограниченного туристического сообщения между Меркурием, Марсом и Землей других не было. Спать приходилось в сущих норах, и только отсек Кемаля был хоть и маленьким, но роскошным. Он только потом узнал, что Гаррик выкупил у главного корабельного старшины его собственную каюту. Несомненно, то был жест доброй воли со стороны наименее неприятного дядюшки, но Кемалю стало неловко. Он предпочел бы, чтобы с ним обращались как с обычным пассажиром.

Космический перелет был ему не в диковину; он проходил подготовку на Фобосе и Деймосе и несколько раз побывал на Весте и Церере в поясе астероидов. Разница состояла в том, что теперь он путешествовал в одиночестве. До этого он всегда был с сокурсниками, так как кадеты академии Джона Картера, как большинство воинских братств, делили казармы, вместе проводили отпуск и даже на выходных отправлялись в увольнение группами. За десять лет в академии Кемаль редко оставался один дольше, чем на несколько часов.

В свой первый день в космосе он проснулся и остался лежать в постели, наслаждаясь одиночеством.

Домой. Смех, да и только. Меркурий не значил для него ничего. Об этом позаботился дядя Гордон, который отослал его в страшной спешке и постарался держать на расстоянии. Конечно, Гордон не мог отречься от него полностью — случился бы скандал, а Гавиланы избегали скандалов. Но он предпринял новый блестящий ход: похоронил Кемаля сперва в одной школе, потом в другой, выделив ему содержание, которого хватало на жизнь, но было мало, чтобы Кемаль делал то, чего по-настоящему хотел.

Кемаль и сам не знал толком, чего он хочет. В двадцать лет, когда большинство молодых людей уже успевает распланировать жизнь, он все еще оставался на поводке, конец которого находился на Меркурии.

Зачем он вдруг понадобился на Меркурии-Прайм? И куда его пошлют дальше? Он не знал. Ему было ясно лишь то, что он, как только представится шанс, обретет независимость.

Он нуждался в деньгах. И имел на них право. У его отца было личное состояние, оставленное Кемалю в доверительной собственности, — капитал, из которого дядя годами выдавал племяннику крохи.

А если Кемаль получит всю сумму, что потом? В Солнечной системе множество необжитых планет и лун: есть к чему приложить руки. Завладев деньгами, которые по праву принадлежат ему, он пустит побоку Марс, как и Меркурий; он отвергнет место, которое отвергло его, и отправится куда-нибудь еще, на Венеру или астероиды, — обеспеченный молодой человек, намеревающийся жить собственной жизнью.

Он умылся, побрился, почистил зубы, оделся и пошел знакомиться с прочими пассажирами.

У Кемаля завязалась беседа с землянами, пожилой супружеской парой, которая совершала долгожданный тур с посещением Меркурия, Венеры, Марса и одного-двух астероидов.

— Мы с Джин впервые покинули Землю, — признался ему Эдгар Шеффер. — Ожидали чего-то грандиозного. Начитались всякой муры про романтику космических полетов. Но даже телевизор показывает больше. На этом корабле всего несколько мест, откуда виден космос. А взглянешь — так и смотреть не на что.

— Вот тебе и космос, — подхватила миссис Шеффер, краснощекая кубышка. — А что же вы, молодой человек? Зачем летите на огненную планету?

Кемаль знал, что она не поверит правде, и не хотел ввязываться в спор.

— Я студент-археолог из Копрейтского университета, — солгал он. — Лечу на Меркурий по учебной программе.

— Мы пробудем на Меркурии два дня, — сообщил мистер Шеффер. — У нас предусмотрено посещение Каллага в Маккавейских пещерах[420] и двухчасовая остановка на Меркурии-Прайм. Это, к вашему сведению, домашний спутник Гавиланов.

— Я слышал об этом, — ответил Кемаль.

— Он считается художественной достопримечательностью человечества, — сказала миссис Шеффер.

Они были счастливы выложить Кемалю великое множество сведений о Меркурии-Прайм. Их распирало от информации, большая часть которой была почерпнута из «Нового путеводителя Фроммера по внутренним планетам». Кемаль, воспитанный в дотошной строгости марсианского военно-промышленного комплекса, был поражен, хотя и утомлен наивностью четы. Спустя какое-то время он извинился и вернулся в свою каюту. Смирившись с одиночеством, Кемаль остался там и проспал до тех пор, пока видеоэкран не объявил, что Меркурий уже хорошо виден через переднее смотровое окно. Кемаль не захотел общаться с Шефферами и вывел изображение на свой экран.

Сперва там не было ничего, кроме бездонной черной ямы космоса. Но вот корабль слегка развернулся. Автоматические поляризаторы затемнили стекло так, чтобы пассажиров не ослепил огромный огненный шар, плававший в мертвом космическом мраке. И там был Меркурий, повернутый светлой стороной, — изрытый дикий мир. Огнедышащий красно-буро-черно-пурпурный ландшафт без намека на синие и зеленые краски. Кемалю удалось различить пустыни и горные кряжи. Над поверхностью сплетались и расплетались горчично-желтые тучи. Вулканы курились густым желтым дымом. Выше двигалось несколько темных тел — Марипосы, бабочкообразные орбитальные склады, где хранились меркурианские химические и энергетические ресурсы.

Затем корабль пересек терминатор — границу светлой и темной сторон Меркурия. С одной стороны все купалось в ослепительном свете, с другой — в непроглядном мраке. Терминатор тянулся от полюса до полюса и представлял собой зыбкую полосу света и тьмы. Когда солнце, которое было вчетверо больше того, каким казалось с Марса, просело к горизонту, на вздыбленную поверхность стремительно пали длинные тени. Потом корабль вторгся на темную сторону, и пассажиры погрузились в холодную черноту.

Орбита, на которой корабль приступил к торможению, снова вывела их на свет, и Кемаль разглядел на расколотом ложе пустыни нечто вроде железнодорожных путей. Это были радиационные коллекторы — эксперимент, поставленный поколением прошлым и отвергнутый нынешним. Теперь Колейные Города медленно перемещались по сборным трассам и добывали руду с обочин. Горняков в Колейных Городах было немного, но им как-то удалось приспособиться к жесткому излучению, которое постоянно бомбардировало почву.

Основное же меркурианское население сосредоточилось в Садках — подземных городах, весьма разросшихся за последние двадцать лет. По ранее установленному протоколу космические корабли могли подходить к Маккавейским пещерам не ближе чем на сто километров — именно там два ведущих Садка делили разветвленную систему пещер.

Корабль вновь развернулся, ожили каютные динамики:

— Приготовиться к высадке на Меркурий-Прайм.

6

Меркурий-Прайм был орбитальной обителью Гавиланов — в полном соответствии с данным Шефферами описанием.

По мере приближения он смахивал на цилиндр с узорной резьбой, свободно плававший в космосе. Это было дивное диво орнаментации: каждый дюйм изукрашен, отделан барельефами, статуэтками и фризами. Он слыл одним из чудес Внутренней Солнечной системы, построенным в беззаботные времена Бахлама, первого Короля-Солнце. Легенда гласила, что каждый квадратный метр отделки стоил жизни мастерам.

Корабль снижался, и цилиндр стремительно рос. Становилось видно все больше деталей, и Кемалю почудилось, будто он нисходит в бескрайний мир бесконечного многообразия.

Корабельный динамик снова заскрежетал:

— Всех пассажиров просят пройти к главному выходу. Приготовьте паспорта и медицинские справки. Ваш багаж будет ждать по другую сторону таможенного барьера.

Кемаль покинул каюту и устремился по коридору к выходу-шлюзу. Он вошел в шлюзовую камеру, и клапанная дверь со вздохом закрылась за ним. Включились потолочные лампы, оповещая о кратковременном облучении для устранения инопланетных бактерий. Шипение повторилось, и распахнулась другая дверь. Он вымученно сглотнул и шагнул на Меркурий-Прайм.

Едва Кемаль переступил порог, его встретил лысеющий жердяй лет двадцати пяти.

— Приветствую Гончего Принца! Ты добрался за рекордно короткий срок, но личный шаттл тебе, знаешь ли, не положен, — пошутила принимающая сторона, представленная штучным долговязым субъектом. — Ты, конечно, и есть Кемаль. Я видел твои голограммы в семейном альбоме. На пару лет устарели, но сходство несомненное. Добро пожаловать на Меркурий-Прайм.

— Благодарю, — ответил Кемаль. — Кто вы такой?

— Ты что же, не помнишь меня? Я Тикс, младший сын Гордона, твой кузен.

В последний раз, когда Кемаль видел Тикса, тот был унылым увальнем. Он здорово изменился, став нервным и дерганым. Дылда постоянно озирался — похоже, что по привычке, поскольку вокруг не было никого, — и при беседе рассеянно теребил нижнюю губу. Но взгляд у него был острый, оценивающий, и узкие голубые глаза светились умом.

— Я ждал тебя, — сказал Тикс. — Очень рад увидеть еще одно юное августейшее лицо. Принцы — люди одинокие.

— Можешь не расписывать, — отозвался Кемаль. — Это я был «в отпуске», а не ты.

— Что ж, рад твоему возвращению. — Тикс взял у Кемаля сумку и вывел своего гостя из посадочного отсека в охраняемый коридор. — Мне смерть как хотелось с кем-нибудь поговорить. Ну, если ваше высочество не возражает.

— Вот что я тебе скажу, Тикс. Гарантирую целый день благородной беседы, если объяснишь, зачем твоему отцу понадобилось меня вернуть. По рукам?

— По рукам. Я не знаю деталей, но это как-то связано с твоим наследством — землей, титулами, деньгами. Вот все, что я могу сообщить. Зато ты, надеюсь, много интересного порасскажешь. На Далтона всяко надежды мало, коль скоро он нынче служит.

— Далтон служит?

— Два года назад мой брат поступил сержантом в службу безопасности Меркурия-Прайм. Сейчас ему тридцать два, и он уже полковник. Незачем и говорить, что он очень серьезно относится к своим обязанностям. Вообще-то, — понизил голос Тикс, — честолюбие Далтона настораживает даже отца.

— И как теперь выглядит Далтон?

— Все так же — здоровенный викинг с грудью как бочка, писклявым голосом и хамскими манерами.

— А ты чем занимаешься, Тикс? — спросил Кемаль. — Дядя Гордон выращивает тебя для царствования?

— Не сказал бы, — бодро ответил Тикс. — Меня это ничуть не интересует. — Он сверкнул глазами и сразу стал другим человеком. — Этот спутник — настоящая сокровищница. Дедушка Бахлам собрал шедевры со всего света. Чего не достал, то поручил изготовить лучшим мастерам своей эпохи. Быть может, это место — высшее архитектурное достижение на орбите. И что, о нем кто-то печется? Как бы не так! Поэтому я взял на себя труд заняться несколькими участками, до которых у деда так и не дошли руки. Главным боевым постом, например. Я думаю, готический антураж там будет в самый раз. Как ты считаешь, Кемаль? Высокие узкие окна, забранные черным; командные посты расположены на возвышении, непрямое освещение вкупе с боевыми расчетами…

— Здорово, — перебил его Кемаль. — Но разве этого хочет от тебя Гордон?

— Отец позволяет мне делать все, что заблагорассудится. Говорит, правитель из меня все равно никудышный. Повторяю, он хочет видеть тебя, Кемаль. По сути, ждет сию секунду.

Тикс повел Кемаля по роскошным коридорам. Там было много портретов, развешанных на равном расстоянии, и Тикс поочередно указывал, треща о тех, кто был там изображен, откуда взялось полотно и сколько оно стоило.

— Пришли, — молвил Тикс, когда они достигли большой деревянной двери, покрытой резным узором. — Отец там. Я занесу сумку, а потом отведу тебя обедать. Попозже, может быть, сверим наши расписания для обоюдной аудиенции. И еще покажу тебе кое-что из набросков для западного крыла.

— Буду ждать с нетерпением, — пообещал Кемаль и постучал в дверь.

7

Комната для аудиенций казалась неимоверно глубокой и длинной благодаря искусно расположенным зеркалам и голографическим проекциям. Кемаль мог поклясться, что белые шторы колеблются из-за летнего ветра, а вовсе не из-за потайного вентилятора. Глянув в окна, он обнаружил просторную зеленую лужайку с беломраморными изваяниями героических мужей и хищных бестий; она достигала пагоды, тянулась до небольшого ручья и продолжалась дальше, уходя к пологим холмам, которые накладывались друг на друга живописными волнами. Все это были, конечно же, голограммы, дававшие взору, утомленному и раздосадованному постоянной тесной близостью Меркурия-Прайм, известное облегчение и забвение в зримой фантасмагории перспективы и контраста.

— Добро пожаловать домой, племянник, — почти пропел Гордон Гавилан.

Будучи крупнее своего третьего брата Гаррика, действующий Король-Солнце имел характерные карие глаза и бронзовую кожу, но был шире в плечах и тучнее, между бровями пролегла глубокая складка. Рядом находилась его жена Селия — стройная, симпатичная, робкого вида женщина со светло-каштановыми волосами и беспокойными руками.

— Мы приготовили в твою честь пирушку, — весело произнес Гордон. — Только близкие родственники. Где же Далтон?

— Обещал быть с минуты на минуту, — напомнила Селия. — Он завершает обход постов.

— Мальчик слишком серьезно воспринимает свои обязанности, — молвил Гордон, на миг перестав улыбаться. — Хорошие манеры тоже чего-то да стоят.

На другом конце комнаты распахнулась, громко ударившись в стену, еще одна узорная дверь. Далтон явился.

Он выглядел в точности так, как описал его Тикс. Но Тикс не упомянул подкрученных черных усов, которые казались прилипшей к губе пиявкой. Они придавали Далтону зловещий вид, что его явно устраивало. Тикс не обмолвился и о его своеобразной величавой поступи, при которой черные сапоги тяжело грохотали по навощенному паркету.

Далтон направился к своему месту одесную Гордона.

— Я думаю, сегодня мы усадим справа Кемаля, — возразил тот.

Далтон метнул в него яростный взгляд, затем взял себя в руки и отвесил небрежный поклон.

— Добро пожаловать на Меркурий, кузен, — сказал он Кемалю.

Вошел Тикс. Он поклонился отцу и тоже сел. Гордон подал знак, и слуги начали вносить блюда с яствами.

Кемаль и не видывал такой роскоши. Солдатская пища, она и была солдатской пищей, одинаковой во всех пределах Солнечной системы. К столу Гавилана подали марсианского гуся, фаршированного лунными орехами; юпитерианскую икру и суп из морского черта; венерианские гидропонные овощи и фрукты, включая голубые киви и лиловую карамболу, а также высокие закрытые кружки с сухим марсианским вином.

Кемаля вежливо расспросили о его жизни на Марсе. Затем, между супом и жарким, Гордон перешел непосредственно к делу.

— Ты, вероятно, гадаешь, зачем я вызвал тебя так внезапно? — молвил он наконец, сверля взглядом племянника.

Тот медленно кивнул.

— Кемаль, мы несколько лет разбирались с неприятностями, которые причинял нам город Каллаг. Ты знаешь, как обстоят там дела?

— Мне известно, что Меркурий принадлежал Гавиланам с тех пор, как дедушка Бахлам упрочил нашу власть.

— Он не совсем наш, — возразил Гордон. — Внутренняя политика определяется советом. У каждой аркологии есть квота на голоса в зависимости от густоты населения. Вопросы планетарной важности решаются голосованием большинства. Король-Солнце ведает всей внешней политикой и торговлей и выступает арбитром при спорах между аркологиями. При финансовой поддержке княжеств он содержит космический флот, который пресекает контрабанду. Славный маленький флот. Командует им Далтон — верно, Далтон?

— Прилагаю все усилия, — ответил Далтон, уплетая овощи и запивая их вином. — Я уже говорил, что флоту нужна модернизация.

— А я тебя спрашивал: для чего? Мы не воюем. Да и угрозы войны нет. Флот и без того уже является первоклассным боевым подразделением. Ты сам мне так и сказал.

— Он может стать лучше, — буркнул Далтон, вонзая нож в карамболу.

Гордон пожал плечами и продолжил:

— Княжества выплачивают налог на содержание флота, таможни и торгового кооператива. Меркурианский кооператив торгует всеми товарами на планете, предлагая лучшие цены на открытом рынке.

— Вот только наши враги считают иначе, — заметил Далтон. — Они обвиняют отца в полюбовных сделках[421], откатах и недобросовестных договорах.

— Это, конечно, дикий навет, — сказал Гордон. — Однако на Меркурии есть желающие свергнуть Гавиланов. Теоретически это возможно. Если все княжества проголосуют на совете против нас, то нам конец. Но практика показывает, что горняки обычно голосуют за нас, а музыканты — почти всегда. Колейные Города славятся бескомпромиссностью, но они прочно повязаны с нами, поскольку по закону мы ведаем складированием, оборотом и транспортировкой всех товаров с поверхности планеты. Положение Садков несколько отличается. Они состоят в кооперативе по доброй воле и при желании могут выйти. Садки имеют право развивать собственные рынки и продавать известную долю товаров вне кооператива. Некоторые из них, особенно Каллаг, требуют свободной торговли, как будто это панацея от всех бед. Они забыли, как обстояли дела на заре нашей цивилизации, когда каждая аркология торговала сама по себе, а крупные коммерсанты с Марса сеяли меж ними раздор, чтобы сбить цены.

— С Каллагом неладно давным-давно, — встрял Далтон. — Я уже говорил, что могу разобраться с ним.

— Нам следует избегать открытого военного противостояния, — возразил Гордон. — Для этого мы недавно заключили с Каллагом договор. Он устраняет наши разногласия. И я хочу, Кемаль, чтобы ты подписал его за Меркурий-Прайм и от моего имени.

— Почему я? — спросил Кемаль.

Гордон выдержал паузу и ответил:

— Возможно, ты затаил на меня обиду, Кемаль, за то, что я так долго продержал тебя на Марсе. Поверь, это было сделано для твоего же блага и во имя семьи.

— Можно подробнее? — осведомился Кемаль, решивший, что с него хватит дядиной карамболы и его басен.

— До поры я прошу принять это на веру. Поверь хоть на секунду в мое доброе к тебе отношение. — Гордон воздел правую руку, подтверждая свою искренность.

— И в чем же оно выражается, дядя Гордон?

— Вот в этом самом. В том, что я, заключая важнейший договор с аркологией Каллаг, избрал не родных сыновей, а тебя, чтобы именно ты доставил его в Каллаг и подписал от имени клана Гавилан. Это означает, что ты один из нас и для меня равен сыну.

Кемаль не верил ушам: уж больно все гладко и просто. «Что же задумал Гордон?» — недоумевал он.

— Готов ли ты сделать это для меня? — спросил Гордон. — Для твоей семьи?

Кемаль подождал, пока все взгляды обратятся к нему. Он промокнул губы салфеткой, положил ее на стол и произнес:

— Боюсь, что нет.

Гордон уставился на него:

— О чем ты, Кемаль? Не поедешь?

— Дядя, если хочешь, чтобы я для тебя что-нибудь сделал, тебе придется сделать кое-что для меня.

Бокалы, вилки и ложки застыли на полпути к пунктам своего назначения. Никто и никогда ничего не требовал от Гордона Гавилана, особенно близкие!

— И что же это? — нарушил молчание Гордон с нарочитой беспечностью.

— Мне нужно отцовское наследство.

— Ну разумеется! — рассмеялся Гордон. — Я сохранял его в доверительной собственности. Ты получишь отчет за каждое кило. По правде сказать, там больше, чем было на момент смерти Оссипа.

Кемаль невольно отметил, как скрипнуло антикварное кресло Гордона, когда колосс шевельнулся.

— Я хочу, чтобы его перевели в банк Нью-Саут-Марса, — сказал Кемаль. — Целиком, включая права на недвижимость. На мое имя, и ни на чье другое. Чтобы я мог распоряжаться им, как захочу.

— Как же ты с ним поступишь? Сумма-то внушительная, — заметил Гордон, вдруг замерев.

— Это уже моя забота. Суть в том, что я хочу получить свою собственность.

Гордон приблизил к племяннику взмокшее лицо:

— Кемаль, в том, что это твоя собственность, никогда не было ни малейших сомнений. Я могу устроить так, чтобы ты получал проценты. Это уже целое состояние.

— Нет, — сказал Кемаль.

— Послушай меня, малыш. Сейчас я веду много сложных переговоров. В рабочих целях я… пустил наследство твоего отца в оборот. Я не могу просто взять и сорвать переговоры, изъяв твою долю из капитала. В твоих интересах, малыш, оставить ее у меня, ибо текущие сделки удвоят сумму. Через год ты станешь совершеннолетним. Тогда я с удовольствием отдам тебе все. Даю слово. Что скажешь?

— Нет, — повторил Кемаль.

— Ты сомневаешься в моем слове?

— Мог бы, если подумать. Я просто хочу получить то, что принадлежит мне по праву. — Кемаль старался сохранять хладнокровие и собранность, уверенный, что в такой ситуации это лучшие помощники.

— Тебе еще нет двадцати одного!

Это был слабый довод.

— На Марсе совершеннолетие наступает в восемнадцать, — дерзнул напомнить Кемаль.

— Ты не марсианин, ты меркурианец! По нашему закону совершеннолетие наступает в двадцать один! — проревел Гордон, и его лицо побагровело, обретя сходство с марсианским закатом.

— По-твоему, я меркурианец, — сказал Кемаль. — Но я прожил на Марсе шестнадцать лет из двадцати.

— Ты знать не знаешь, что здесь творится, — сбивчиво проговорил Гордон. — Все, что я сделал, совершено для твоего блага. И ты, Кемаль, должен был получить образование, чтобы занять подобающее место в иерархии Меркурия-Прайм.

— Мне нет дела до твоих причин, — сообщил Кемаль. — Со мной ты не посоветовался. Если хочешь моего сотрудничества, то обращайся со мной как со взрослым и отдай мою долю.

— Кемаль, я же сказал, что сейчас мне крайне невыгодно изымать твое наследство из моих общих фондов. Обещаю, что через шесть месяцев ты получишь все.

— Нет.

Гордон вздрогнул от этого убийственного ответа.

— Но я же дал слово. Ты что, вовсе не доверяешь мне, Кемаль?

— Ты уже спрашивал, — холодно проговорил тот. Он смотрел в дядины прищуренные глаза, но боковым зрением видел, что оцепенели все, кроме Далтона, который поигрывал столовым ножом. — Нет, дядя Гордон, я не доверяю тебе.

На шее Гордона вздулись жилы, на лбу и над верхней губой выступили бусины пота.

— Кемаль, — произнес он медленно, почти с мольбой, — я понимаю, что ты зол на меня. Но клянусь, что все исправлю. Торжественно тебе обещаю. Все отцовское наследство с процентами за четыре месяца. Разве не справедливо?

— Нет, — подвел черту Кемаль.

— Ты безрассуден и неотесан! — Гордон, не в силах больше сдерживаться, вскочил с кресла и отшвырнул его так, что оно врезалось в драгоценную настенную лепнину и, старое, разлетелось на куски. — Вон отсюда! Проваливай, пока я не убил тебя собственными руками!

«Попробуй», — хотелось предложить. Но Кемаль решил, что сказанного достаточно. Он встал, поклонился и покинул комнату для аудиенций.

Тем же вечером Кемаль заказал ужин в свой номер люкс. Слуга принес его на узорном подносе. Возле дымившихся блюд лежал плотный конверт. Кемаль вскрыл его и обнаружил документ о передаче ему личного имущества его отца, Оссипа Гавилана, с процентами.

Кемаль внимательно изучил бумагу. Она была подписана, заверена — вроде в порядке. Документ давал ему право ознакомиться с бухгалтерской отчетностью и финансовыми операциями, осуществленными после кончины отца, и выяснить, не было ли каких злоупотреблений.

Однако имелось условие. Кемаль может получить наследство только после того, как поставит свое имя в качестве представителя Меркурия-Прайм под договором с Каллагом. Тогда ему перечислят первые десять миллионов, а остальные — через неделю.

Кемалю отчаянно хотелось воли и денег, но еще больше он презирал Гордона и совершенно не доверял ему. Не унаследовал ли он, кроме денег, что-то еще, нужное Гордону? «Поездка в Каллаг значительно приблизит меня к свободе, — подумал он, — но я не подпишу этот договор вслепую».

— Мои очи отверзнуты, дядюшка, — произнес он негромко.

Немного позднее прибыл гонец с запечатанным договором и новыми проездными документами от Гордона. Транспорт был готов доставить Кемаля в Каллаг, когда тот сочтет возможным. Кемаль понимал, что это означало «прямо сейчас», совсем как в военном училище.

Гордон времени не терял. Но Кемаля это устраивало. Чем раньше он покончит с делом и заживет своей жизнью, тем лучше.

8

Кемаль оказался единственным пассажиром в межаркологическом шаттле, который должен был доставить его в Каллаг. Он разместился в роскошной маленькой каюте.

Женщина-пилот, уже находившаяся в переднем отсеке, объявила взлет. Кемаль пристегнулся, и они снялись с Меркурия-Прайм.

Вскоре приступили к спуску. Поверхность Меркурия представляла собой адское зрелище даже при взгляде в затемненные поляризованные иллюминаторы. Большей частью — плоская пустыня, очищенная от песка и прочего мусора. Скалы сложились в причудливые конфигурации, как по задумке иномирного скульптора-сюрреалиста. Почва растрескалась безумным узором, но это был чуждый узор — не тот, что можно встретить в земной пустыне. Ветер и прочие силы создали высотные нагромождения скальных пород. Хаос расставил груды камней в манере, характерной для меркурианских стихий.

Пока шаттл спускался, Кемалю открывались бесконечные километры конструкций, похожих на железнодорожные пути. Он знал, что это солнечные коллекторы — единственные искусственные сооружения на поверхности Меркурия. Они сохранились с начала колонизации как следы попытки добраться до ископаемых сокровищ планеты.

Всмотревшись перед собой, Кемаль различил только плотный массив на горизонте: Колейный Город.

Все выглядело странно, но самым чуждым был свет, который распространился, едва шаттл вошел в атмосферу. Цвета вокруг смутно напоминали обрывки эйдетических грез — яркие золото и багрянец с переходом в фиолетовые тона, щедро залитые яростным светом недалекого солнца.

Колейный Город быстро приблизился. Это было уродливое сооружение: черная железная жаба, приплюснутая к курящейся почве; шишки и выросты на шкуре оборачивались обзорными шлюзами, обсервационными балконами и ощетинившимися датчиками коллекторными устройствами.

Янтарный шаттл Короля-Солнце миновал город и устремился дальше, низко летя над изломанной поверхностью Меркурия.

Через несколько минут Кемаль заметил на безрадостной пустоши черное отверстие. Оно преобразилось в пещерный вход, а позади него пассажир увидел линию терминатора, разделявшую светлую и темную стороны Меркурия. Корабль замедлил ход, завис и начал спускаться в пасть пещеры.

Ширина входа составляла несколько километров, наклонная шахта уходила в недра планеты. Стены освещались мощными долговечными лампами, но пространство было столь необъятно, что свет делался сумеречным. Шаттл продолжил спуск в постепенно сужавшуюся пещеру, пока не достиг большой развилки.

Он повернул налево.

Летчица осторожно устремилась по извилистому тоннелю, который лишь вдвое превышал ширину корабля. Еще через несколько километров обтекаемый шаттл, который, несмотря на модернизированность, не отличался высокой маневренностью и не был создан для малых скоростей, начал тормозить и наконец остановился. Кемаль увидел впереди нечто вроде посадочной площадки с грузовыми терминалами и тяжеловесным оборудованием. Во мраке горели огни.

Корабль выполнил мягкую посадку. Кемаль выпрыгнул из шаттла, не тратя времени на формальности. Охрана выстроилась в шеренгу. Впереди стоял человек в гражданском платье — невысокий, лысеющий, средних лет, по виду мелкий чиновник.

— Кемаль Гавилан? — осведомился он. — Я Холтон Зак. Поздравляю вас с прибытием в Витесс.

— Благодарю, — ответил Кемаль. — Но правильно ли я понял? Разве это Витесс?

— Он самый, — подтвердил Зак.

— Тогда, боюсь, произошло недоразумение. Я направляюсь с официальным поручением в Каллаг.

— Никакого недоразумения нет, — возразил Зак. — Вы, юный сэр, новичок в меркурианской политике. Мы услышали о вашей миссии и решили дополнить ваш вояж посещением нашего прекрасного города Витесса.

— Сэр, — молвил ошарашенный Кемаль, — вы не имеете права вмешиваться в мою деятельность.

— Спишите это на политиков, — пожал плечами Зак. — Добро пожаловать в Витесс. Вы наш гость.

Но Кемаль отшатнулся:

— Это бессмысленно. Какое вам дело, куда я собрался? Требую, чтобы мне немедленно открыли пролет до Каллага.

Дверь шаттла резко распахнулась, и появилась летчица — еще в скафандре, но уже без шлема. Она была узколицей, светлоглазой, загорелой, с метелкой темных волос. Кемаль нашел бы ее привлекательной, не будь она так серьезна.

— Позвольте представить вас Дьюэрни, — сказал Зак. — Она летит от Танцоров, которые и устроили вам это маленькое отклонение от курса.

Женщина приблизилась и пытливо всмотрелась в лицо Кемаля.

— Вы Кемаль Гавилан, сын Короля-Солнце Оссипа.

Это не было вопросом.

— Да, разумеется, — пришлось ответить Кемалю.

— Вы похожи на короля, — заметила она. — Приветствую вас от имени Танцоров.

— Очень приятно, — растерянно вымолвил Кемаль. — Но что все это означает?

Похоже, он сморозил какую-то глупость. Женщина отвернулась с откровенным разочарованием на лице.

— Я же сказал, что он наверняка ничего не знает, — напомнил ей Зак. — Гордон выслал его, когда ему было четыре года. И несомненно, постарался держать в неведении.

— Тогда дела обстоят еще хуже, — сказала Дьюэрни.

Она резко повернулась и пошла по коридору, который вел в город. Дверь с грохотом захлопнулась за ней.

— Почему она так рассердилась? — недоуменно спросил Кемаль, глядя ей вслед.

— Нам придется кое-что объяснить, — ответил Зак, — и вы поймете расклад. Пойдемте побеседуем в более удобном месте.

Их окружили охранники. Кемаль повернулся, как бы смиряясь, и вдруг рванул прочь. Стражи не успели оглянуться, как он миновал их в два прыжка и опрометью помчался к шаттлу.

План сложился мгновенно. Кемаль пошел на риск, хотя сомневался, что Зак решится на неприкрытое убийство. Только бы добраться до шаттла, а с управлением он справится. Он запомнил все повороты. Возвратиться по ним не составит большого труда.

Он слышал, как позади кричит Зак, раздавая приказы. Охранники очнулись и начали действовать — слишком поздно. Он уже у люка…

Затем его окутал душераздирающий вой Д-луча. Зак наконец собрался с силами.

Кемаль попытался проникнуть в шлюз, но звуковой дезинтегратор погрузил его в поле парализующего шума. Он опрокинулся навзничь и лишился чувств.

9

Кемаль понял, что жив, по пульсирующей боли во всем теле. Болела каждая клетка от макушки до пят. Он был жив, и в этом, конечно, имелись плюсы. Правда, пока не очень много.

— Полегчало, мальчишечка?

Кемаль обнаружил, что он не один. В камере с ним находился белобородый детина, закутанный в бурый плащ грубой шерсти — диковинный в мире облегающей функциональной одежды. Мужчина выглядел неестественно. Чуть за пятьдесят, хотя судить было трудно, так как большая часть лица скрывалась под белыми лохмами.

— Где я? — спросил Кемаль.

— Добро пожаловать в центральную тюрьму Витесса, — сказал бородач. — Поганое место, но можешь называть его домом. Так оно обычно и бывает какое-то время.

Кемаль взъерошил волосы. Голова болела так сильно, что он с трудом понимал слова. Казалось, что в скальп ему вшили сетку, которая неуклонно сжималась. Он был уверен, что мозги вот-вот польются из носа тонкой серой струйкой.

— От головной боли у вас, насколько я понимаю, ничего нет, — обратился он к бородачу.

— Угостили дезинтегрирующим лучом? — усмехнулся тот. — Давай поглядим, что тут можно сделать.

Шурша одеянием и распространяя запах пота, бородач подошел, крепко схватил его за голову одной рукой и сильными пальцами начал ощупывать шею.

— Эй, больно! — сказал Кемаль, не столько жалуясь, сколько объясняя.

Даже причиненная пальцами боль была меньше той, что разрывала череп.

— Хотел бы я, — изрек бородач, — чтоб мать-природа задала единую карту точкам внутричерепного давления. Ну-ка, а здесь… Нет, здесь!

Пальцы бородача напряглись. Кемаль узрел белую вспышку, и вдруг головная боль прошла, оставив по себе лишь тупое нытье уведомительного толка.

Кемаль встал и сделал несколько пробных шагов.

— Потрясающе! — признал он. — Как вы это сделали?

— Старый прием из забытых земных лечебных методик. Но он помогает. Теперь мы можем познакомиться, как положено. Меня зовут Эгон, к твоим услугам. Старший музыкант.

— Я Кемаль Гавилан.

Эгон вскинул пушистые белые брови.

— Гавилан — имя, которое открывает двери.

— Тюремную в моем случае, — сказал Кемаль.

— Хорошо, что ты шутишь, — откликнулся Эгон. — Дай-ка сообразить — который ты Гавилан? Я часто выступал перед царственными особами, но тебя не припоминаю.

— Я только что прибыл на Меркурий. Я сын Оссипа, бывшего Короля-Солнце — брата нынешнего, Гордона.

— И как ты угодил в такую беду?

— Не знаю, — сказал Кемаль. — Дядя поручил мне подписать договор с Каллагом. В Витессе какие-то люди похитили меня и притащили сюда.

Камера была маленькая — трехметровый куб без окон. В углу стоял накрытый унитаз. Полоски на потолке излучали бледный бестеневой свет.

— Чем же ты обидел жителей Витесса?

— Ничем, насколько я знаю. Я и не был нигде, чтобы кого-то обидеть, — ответил Кемаль в смутном недоумении.

— Плохо дело, — заметил Эгон. — Если ты оскорбил какого-то чиновника, то есть надежда извиниться и выйти на волю. Но если сидишь по неуточненному обвинению… Впрочем, возможно, что все не так уж и страшно. Ты Гавилан, а значит, им наверняка от тебя что-то нужно.

— Не сомневаюсь, — согласился Кемаль. — Но вас-то за что посадили?

Эгон осклабился, показав пеньки зубов в окружении бакенбардов на широком лице.

— Всего лишь за расхождение во мнениях.

— Насчет чего же, позвольте спросить?

Старик был первым местным жителем, который ничего не хотел от Кемаля, и тому это пришлось по душе.

— Я пришел собрать музыкальный налог, и мы поспорили о проценте. Это кончилось перебранкой, а перебранка привела меня сюда.

— Надолго?

— Пока к ним не вернется рассудок. Витесские чиновники выставились болванами. Я думаю, что меня вскоре освободят.

— Похоже, вы очень уверены в себе, — позавидовал Кемаль.

Эгон ухмыльнулся, вновь обнажив кривые желтые зубы.

— Когда арестовывают музыканта, весь шоу-бизнес замирает и ждет, пока его не выпустят. Такому городу, как Витесс, без развлечений никак нельзя. Пара дней моего отсутствия — и начнутся беспорядки. Без услуг гильдии музыкантов не проживут даже Танцоры.

— Между прочим, здесь я оказался не без помощи Танцорши, — сообщил Кемаль.

— Ну а куда же еще она должна была тебя доставить? Ясно, что не в Каллаг.

— Почему бы и нет?

— Из-за трений с тамошними Танцорами, естественно. Но я вижу, что ты не разбираешься в местной политике.

— Я только-только прилетел с Марса.

— Да, зеленоват. Твой дядя не просветил тебя? — улыбнулся Эгон и подмигнул. — Не сомневаюсь, что у него были на то причины.

— Вы скажете, о чем он умолчал? Зачем меня похитили витессцы? И при чем тут Танцоры?

Эгон встал и набросил плащ на плечо. В манере опытного оратора он продекламировал:

— Для понимания местной политики ты должен узнать о Маккавейских пещерах. Другой такой области на Меркурии нет. Пещеры уходят в меркурианские недра. Они были лучшим местом на планете для постройки города.

Изначально тендер выиграла одна группа. Иллиадские Устроители доставили первых колонистов, основали политическую систему и получили подряд на строительство города. Им предоставили территориальные права на Маккавейские пещеры. Работа закипела. Но довольно скоро возникла проблема.

Через считаные недели после заключения контрактов и начала работ в борьбу за политическое влияние включились две группировки. В основополагающей хартии учли все, за исключением четкого механизма улаживания междоусобных конфликтов.

Когда мнения разделились почти поровну, Иллиада раскололась надвое. Стороны договорились о разделе имущества и развитии северной и южной частей пещерного лабиринта. Так возникли Каллаг и Витесс.

О пещерах было известно не много, и поначалу не удавалось понять, какая часть лучше. Но вскоре стало очевидно, что Каллагу досталась территория побогаче. Еще в первые годы там нашли немалые залежи полезных ископаемых. Воодушевленные этим богатством, в Каллаг стягивались переселенцы с других планет, чтобы работать в горнодобывающей промышленности, обзаводиться семьями и умножать население. Витесс сильно отставал и рисковал подпасть под политическое влияние соседа. Но сохранялось известное равновесие… вплоть до недавних пор, когда проблемой сделался статус Танцоров.

— Но какое отношение это имеет ко мне? — спросил Кемаль.

— Зачем тебя послали в Каллаг?

— Подписать договор между Каллагом и Меркурием-Прайм.

— Вот и ответ. Король-Солнце наконец договорился с Каллагом о Танцорах и передает Каллагу их политические полномочия, которых тот давно требовал. Витесс, желая предотвратить это, поддержал Танцоров и похитил с их помощью тебя.

— То, что я сижу в витесской камере, не остановит самого Гордона или кого-то из его сыновей от подписания договора.

— Да неужели? — усомнился Эгон. — Вижу, дядя не разъяснил тебе твою роль в происходящем.

— Какая у меня может быть роль? Я только что с Марса.

Эгон склонил голову набок, напряг слух. Услышал и Кемаль: шаги в коридоре.

— Думаю, тебе ответит кто-нибудь более сведущий, чем я, — сказал бородач.

Дверь отворилась, и вошел охранник. Его оттолкнула Дьюэрни, нетерпеливо переминавшаяся позади.

— Так не пойдет! — набросилась она на Зака, который шел следом. — Нельзя держать нашего представителя в камере, как обычного уголовника! Это оскорбляет Танцоров!

Кемаль сперва решил, что речь об Эгоне, но, когда Дьюэрни приблизилась к принцу и помогла встать, осознал, что она имела в виду его.

— Ошибочка вышла, — сказал в свое оправдание Зак. — Я велел отвезти его в больницу, а не в тюрьму. — Кемалю же он заявил: — Приношу глубочайшие извинения, ваше высочество. Позвольте проводить вас в заранее приготовленные апартаменты.

— Я не собираюсь здесь оставаться! — в смятении вскричал Кемаль, менее всего расположенный воспользоваться витесским гостеприимством.

— Давайте обсудим это в другом месте.

Кемаль насупился.

— За что вы посадили этого человека? — указал он на Эгона. — Музыкантам всегда разрешали свободно перемещаться между меркурианскими аркологиями.

— Со времен правления короля Оссипа порядки изменились, — ответил Зак. — Но это неважно. В знак хорошего отношения к вам я его выпущу. Охрана, проследить! Итак, позвольте мне сопроводить вас лично.

Кемаль поблагодарил Эгона кивком и разрешил вывести себя из камеры. Дьюэрни уже успела обогнать их с Заком на несколько шагов. Девушка все еще злилась. Бывала ли она другой? Умела ли улыбаться? И что имела в виду, когда назвала его представителем Танцоров?

10

Зак восстановился в роли вожака, вывел Кемаля и Дьюэрни из тюрьмы и препроводил их в электромобиль с куполообразным верхом. Он задал маршрут, и машина сама устремилась по монорельсу, который связывал все районы Витесса.

Город в Садках не был похож на марсианские. Он представлял собой трехмерную структуру, прошитую монорельсами и лифтами на всех уровнях. Огромные колонны возносились на сотни метров, поддерживая надстройку. Весь город был освещен сверху. Зак пояснил, что освещение воссоздает земной циркадный ритм. Искусственные облака рассеивали свет и уменьшали яркость. Строители создали и ветер. Посреди города находился Центральный пруд — искусственное озеро, где плавали на лодках, купались и даже рыбачили. Не забыли и про закаты с рассветами.

Сам город был красив; изящные здания чередовались с гидропонными огородами, в которых витессцы выращивали значительную часть своих продуктов. Имелся даже ухоженный лесопарк.

Одним неустранимым явлением была слабая постоянная вибрация, сопровождавшая пассажиров, куда бы ни направились. Это был звук подвижного города, все глубже зарывавшегося под землю и ветвившегося по системе пещер. Свой вклад в эти фоновые гул и вибрацию вносили также промышленных размеров генераторы воздуха и кондиционеры. Температура почвы вне города постоянно держалась на уровне трехсот градусов по Фаренгейту — жарко, но допустимо для машин жизнеобеспечения. В центре Витесса Кемаль увидел переполненные бары и салуны, кофейни и площади. У многих людей был отсутствующий вид. Они, казалось, прислушивались к моторам, ибо надежды и страхи горожан определялись изменением звука. Тревога, разлитая в воздухе, была почти осязаемой, и у Кемаля возникло впечатление, что город готов взорваться.

Электромобиль остановился, и Зак с Дьюэрни ввели Кемаля в огороженный стеной сад. У Кемаля с трудом укладывалось в голове, что он находится в стесненном и, если верить Эгону, отчаявшемся подземном городе.

Здесь-то, конечно, было просторно и уютно. По гладким камешкам струился прозрачный ручей, а зелень была тронута осенью. Чуть дальше стоял деревянный мостик (древесину импортировали с Земли), имевший вид случайный и пасторальный. Кемаль подумал, что это подходящее местечко для свиданий и уединенных прогулок — или, быть может, для тюремного заключения.

Зак провел Кемаля через сад в многокомнатный номер люкс, весьма богато украшенный, с пышными диванами и высокими стульями.

— Все это ваше, пока вы у нас, — сказал Зак. — Считайте это гостиницей высшей категории. Вон там на комоде — меню. Полная стирка. Компьютерный терминал для заказа любых услуг. Может, хотите вздремнуть? А после пообедаем втроем и все обсудим.

— Вы собирались объяснить мне происходящее, — напомнил Кемаль. — Я так и не понимаю, почему меня задержали.

— Все очень просто, мой мальчик. — Улыбка Зака была светла настолько же, насколько мрачной оставалась мина на лице Дьюэрни. — Договор между вашим дядей и Каллагом неприемлем для Витесса. Дело в том, что по его условиям политический контроль над Танцорами передается Каллагу. А этого мы допустить не можем — правда, Дьюэрни?

Дьюэрни не ответила, но насупилась еще больше, хотя это казалось невозможным.

— Неужели вы всерьез считаете, что мое похищение удержит дядю от подписания любого договора, какой ему нужен? — спросил Кемаль.

— О да, — ответил Зак. — Полагаю, что удержит. По крайней мере, на время. Танцоры по закону не подчиняются никаким договорам без одобрения и подписи их представителя. Коль скоро последний — у нас, ее будет трудно добиться.

— Это я-то их представитель?

— Совершенно верно.

— Должно быть, вы меня с кем-то спутали.

— Вовсе нет. Похоже, что Гордон и впрямь задумал всех провести. Он даже вам не сказал, что вы являетесь законным представителем Танцоров. Это честь, которую вы напрямую унаследовали от вашего отца, Оссипа, величайшего среди них.

Кемаль вытаращился на Зака, пытаясь собраться с мыслями. Он только что получил долю отцовского наследства, которой не ждал и не хотел: обязательство.

11

— Почему у тебя всегда такой сердитый вид? — спросил Кемаль у Дьюэрни, смотревшей в окно на толпы идущих по своим делам горожан.

Они находились в небольшом частном клубе близ главной площади Витесса. Зак попросил Кемаля встретиться там, и тот пообещал, не собираясь сбежать до того, как выяснит больше. Прибыв на место, он застал Дьюэрни, сидевшую за столиком у окна. Кемаль пересек помещение и устроился рядом.

Она обернулась к нему:

— Дело в свободе моего народа. Тут нечему улыбаться.

— Да, но нет и причины постоянно дуться.

— Тебе легко говорить, — нахмурилась она. — У тебя нет никаких обязательств.

— Откуда ты знаешь?! — возмутился Кемаль.

— Да мне все о тебе известно. Воспитание получил в военных училищах на Марсе. А теперь явился отменить наши свободы.

— Сказано же тебе, Дьюэрни, что Гордон меня обманул. Не посвятил в детали. Я сам решу, подписывать мне что-то или нет.

— Ты Гавилан. Будешь делать то, что велят.

— Я сын Оссипа, — возразил Кемаль. — Я буду делать то, что считаю правильным.

Она, похоже, взвесила его слова.

— Почем тебе знать, что правильно для Танцоров, если ты понятия не имеешь о нашей жизни?

— Можешь рассказать.

— Да. — Выражение ее лица было презрительным. — Полагаю, этого хватит.

Тут вошел Зак, который выглядел очень довольным собой, и сел за их столик.

— Ну что же, Кемаль, — сказал он, — надеюсь, вам было не слишком плохо в нашем обществе.

— Вы были достаточно гостеприимны, — нехотя признал тот.

— Смею надеяться, что вы так и скажете Королю-Солнце, — произнес Зак, игнорируя тон принца.

— О, неужели мне предстоит скорая встреча с Гордоном? — Тон исполнился сарказма.

— Да, и в ближайшее время. Витесс достиг примирения с Меркурием-Прайм.

— Какого еще примирения? — удивилась Дьюэрни.

— Послушай, моя дорогая, — молвил Зак. — Долгие годы Витесс и Танцоры были союзниками в борьбе против Каллага и Меркурия-Прайм. Мы, витессцы, благодарны за это и никогда не забудем, чем обязаны твоему народу. Тем не менее политика есть политика, и мы сочли разумным заключить договор с Королем-Солнце, дабы защитить права и привилегии всех. Этот договор предусматривает значительные налоговые льготы для твоего народа.

— Зак! — встревожилась Дьюэрни. — Ты предал дело независимости Танцоров?

— Ни в коем случае! — воскликнул Зак. — Но новый договор — шаг в правильном направлении. Поверь мне, Дьюэрни. В конечном счете все устроится преотлично. — Он повернулся к Кемалю. — Через несколько часов мы вернем вас на Меркурий-Прайм. Вы сможете подписать договор, и все будет в порядке. — Он улыбнулся. — Не удивлюсь, если окажется, что Гордон все это время знал о роли Дьюэрни и разрешил ей похитить вас, чтобы надавить на Каллаг. Такая изощренность как раз в его духе.

— Это было бы очень похоже на моего дядю, — согласился Кемаль.

— Мне нужно идти. Дьюэрни, не кори Витесс. Не сомневайся в наших добрых намерениях.

Зак отбыл, рассыпаясь в улыбках, и Кемаль обратился к Дьюэрни:

— Корабль-разведчик еще у тебя?

— Нет. Его вернули флоту Витесса. А что?

— Можно ли отсюда выбраться как-то иначе? — спросил он, оглянувшись.

— Да, — ответила Дьюэрни. — У меня есть собственная жестянка.

Из курса вождения Кемаль знал, что «жестянкой» называлось меркурианское сухопутное средство передвижения.

— Мы сможем уехать на ней?

— Пожалуй… Но это будет непросто.

— Давай попробуем, — предложил Кемаль, вставая.

— Ты точно этого хочешь? — спросила она, придержав его за руку.

— Сама же сказала, что мне нужно сначала взглянуть на жизнь Танцоров, а уж потом продавать их свободы.

Дьюэрни кивнула, и они покинули кабинку.

12

Жестянка была запаркована в складском ангаре на нижнем уровне Витесса. Она была метров тридцати в длину и двадцати в ширину, а покоилась на здоровенных надувных колесах. Двухместную кабину венчал пластмассовый луковичный купол, предоставлявший полный круговой обзор. На Меркурии практически не было воздуха, и в обтекаемых формах не возникало нужды. Это транспортное средство немного напоминало изображение «Монитора»[422], которое Кемаль видел в академии, — «бидон на плоту», положивший конец эпохе парусников в годы Гражданской войны в Америке.

Дьюэрни приложила запястье к дверной панели, которая считала телесный код и открылась. Девушка и Кемаль вошли в кабину. Вся внутренняя поверхность была пультом управления: сплошь дисплеи, циферблаты, тумблеры и считывающие устройства. Приборы давали бледное нерадиоактивное свечение. Задняя часть машины была отведена под жилые помещения. Дьюэрни нашла два скафандра и вручила один Кемалю. Они оделись, оставив шлемы открытыми, и вдохнули воздух из резервуаров жестянки, слегка отдававший химией.

— Что мне делать? — спросил Кемаль, невольно понизив голос до шепота.

— Умеешь обращаться с пушкой «стеннис»?

— Не вопрос.

Она постучала пальцем по орудийному механизму:

— Насколько я понимаю, мы не хотим, чтобы нам помешали.

— Нет.

Кемаль проверил орудие и настроил систему наведения, а Дьюэрни тем временем завела огромный двигатель жестянки. Тот вкрадчиво кашлянул, оживая, немного помялся и заработал в устойчивом ритме.

— Готов? — спросила она.

— Да.

— Я отвезу тебя к Эбену Мюлузу, вождю Танцоров. Он лучше всех объяснит наше положение.

— Поехали, — сказал Кемаль.

Дьюэрни запустила двигатель, включила фары и ходовые огни. Жестянка медленно покатила по центральному проезду склада.

13

Они выбрались из складского помещения и одолели километровый коридор, достигнув главной развилки. Там Дьюэрни свернула в рукав, который вел в городские предместья. Они выбрались на окраину, где подъездной путь стыковался с герметизированным выходным шлюзом Маккавейских пещер, и их остановили на полицейском контрольно-пропускном пункте. Жестянка была во много раз больше самой крупной машины, какая разъезжала по Витессу.

— По распоряжению Холтона Зака, — объяснила сержанту Дьюэрни. — Везу принца Гавилана на встречу с его подданными.

— Я не получал указаний на этот счет.

— Справьтесь у начальства. Приказ был отдан меньше часа назад.

— Паркуйтесь, а я разберусь с вашим пропуском.

— Черта с два! — возразила Дьюэрни. — У меня приказ ехать. Если понадоблюсь, найдете меня без труда.

Сержанту это не понравилось, но у него не было предписания открыть огонь. Машина уехала, а он остался терзать пульт связи.

Очутившись за городом, жестянка быстро преодолела тоннели и выкатилась на каменистую площадку, которая косо тянулась вверх, ко входу в Маккавейские пещеры. Дьюэрни прибавила скорость. Кемаль различил далеко впереди полоску ослепительного солнечного света. Дьюэрни сказала ему, что это и есть вход. Затрещала радиосвязь, и звучный голос официальным тоном велел остановиться. Одновременно Кемаль заметил в зеркалах заднего вида ходовые огни трех полицейских машин.

Дьюэрни ответила в переговорное устройство:

— У меня официальный приказ доставить принца Гавилана к его подданным.

— Ни черта подобного! — ответил динамик голосом Холтона Зака. — Приказываю здесь я. Немедленно остановись и вернись в Витесс.

— Танцоры тебе не подчиняются, — ответила Дьюэрни.

— Ну как же? — возразил Зак. — Мы заключили соглашение с Каллагом и Меркурием-Прайм.

— Но не с Танцорами!

— Дьюэрни! — рявкнул Зак. — Не дури! Ты поступаешь наоборот — увозишь принца от его подданных. За это положено суровое наказание! Танцорам придется плохо, если ты не вернешь его немедленно!

Кемаль взял микрофон.

— Это Кемаль Гавилан. Я решил познакомиться с цивилизацией Танцоров. Перестаньте чинить препятствия. Передайте моему дяде, что мне нужно взглянуть на людей, которых я собираюсь лишить прав.

Дьюэрни тревожно посмотрела на него:

— Ты все еще собираешься отменить наши права?

Кемаль прикрыл микрофон ладонью.

— Надо же им что-то сказать. Давай поезжай.

Дьюэрни кивнула, но веры в ее светлых глазах не было никакой. Она заглянула в зеркала заднего вида — полицейские машины настигали.

14

Через несколько минут жестянка и ее преследователи выехали из мрака в ослепительное сияние светлой стороны планеты. Впереди открылся фантастический меркурианский пейзаж.

Пещера выходила на широкую плоскую равнину, которая напоминала лунный кратер. Она была усыпана обломками скал, от мелкой щебенки до отвесных громадин величиной с дом.

Кемаль моментально увидел, что Дьюэрни выбрала трудный маршрут, на котором одни глыбы приходилось огибать, а через другие — переезжать. Нужна была великая сноровка, чтобы на скорости пятьдесят километров в час мгновенно решать, с какими обломками жестянка справится, а на каких опрокинется. Кемаль развернулся, изготовив орудие к бою. Позади выстроились в стометровую цепь семь витесских машин, которые неуклонно приближались. Кемаль вступил в поединок с пушкой, пытаясь совместить видоискатель с верткими целями. Затем двое преследователей вышли из игры сами — один врезался в уступ величиной с кита, другой взлетел на скальный гребень и перевернулся.

Оставшиеся пять машин открыли огонь. Кемаль предположил, что их оптические прицелы предназначались для пещерного боя, так как все выстрелы исправно шли мимо. Правда, снаряд-гарпун был проблемой посерьезнее. Он взмыл в небеса за жестянкой и захватил ее тепловой след.

Стряхнуть его не было никакой возможности.

— Выровняй эту штуковину! — крикнул Кемаль.

Дьюэрни сбавила скорость и спрямила курс. Кемаль сумел прицелиться и быстро выстрелить дважды, оба раза мимо. Снаряд приближался. Тогда принц вспомнил, что не учел рефракцию, подсчитал в уме и выстрелил снова. На сей раз вышло прямое попадание, которое снесло коническую носовую часть снаряда.

Еще один преследователь проломил соляную корку и провалился на двадцать метров. Витессцы, обитавшие в пещерах, теперь на своей шкуре испытали риск езды по поверхности. Осталось четыре машины.

В запале схватки Кемаль не заметил, как жарко стало в кабине. Ему едва удавалось вздохнуть. Затем он осознал, что на него кричит Дьюэрни, но слова тонут в реве двигателя. Однако он понял: опусти лицевую пластину и перейди в режим полного охлаждения с подачей кислорода. Он защелкнул шлем, и Дьюэрни сделала то же. Взглянув вперед через ее плечо, Кемаль различил темную линию, косо пересекавшую горизонт. Они неслись к терминатору!

В систему циркуляции пошел охлажденный воздух, и Кемаль испытал минутное облегчение. Но воздух почти сразу начал нагреваться. Оборудование скафандра слабо задымилось, изоляция вспыхнула.

Затем они очутились в черте сумерек и умеренных температур. Дьюэрни свернула направо, чтобы не выйти из этой зоны, ведь та растянулась здесь всего километров на двенадцать. Преследователи выстроились гуськом, когда Дьюэрни выполнила поворот. Головная машина шла быстро — невысокая, с торчащей базукой.

Кемаль больше не мог вести огонь — в пекле замкнуло систему наведения. Полицейская машина стремительно увеличивалась, приближаясь слева. Кемаль, как учили в академии, хлопнул Дьюэрни по левому плечу. Она увидела мчавшуюся рядом машину и взяла левее, идя наперерез. Преследователь увернулся, налетел на продолговатый выступ и лег, задрав правые колеса.

Кемаль хлопнул снова. Дьюэрни свернула опять и сумела завалить еще одну машину.

Они все больше отрывались от оставшихся. Дьюэрни выжала из жестянки все, что возможно, — четыре пухлых колеса перелетели через кряж, приземлились с другой стороны и резко затормозили.

Там, выстроившись в ряд, пять бронированных сухопутных машин, раскрашенных в желтые, черные и золотые цвета дома Гавиланов, преграждали путь.

За ними виднелись другие, припаркованные у низкого куполообразного строения.

Витесские машины преодолели кряж и остановились.

Жестянка оказалась зажатой меж войсками Витесса и Меркурия-Прайм. С флангов высились невысокие, но неприступные скалы.

— Что будем делать? — спросила Дьюэрни.

— По-моему, мне пора с ними потолковать, — ответил Кемаль.

15

Он вошел в куполообразное здание, сопровождаемый Дьюэрни. Внутри оказался полевой лагерь. Удобное кресло было только одно, и в нем сидел Гордон Гавилан. Далтон, при полной боевой выкладке, устроился рядом на стуле; он нехорошо улыбался. Позади с оружием наготове выстроилась охрана.

— Добро пожаловать, племянник, — сказал Гордон с прежней живостью. — Очень мило с твоей стороны задержаться на нашей скромной заставе. Охрана! Стулья моему племяннику и его шоферу.

Кемаль мысленно проклял себя за то, что позволил витессцам загнать жестянку в засаду. Он принял стул и сел. Дьюэрни осталась стоять у двери.

— Вы не сочли нужным сказать мне, дядя, что я наследный представитель Танцоров, — отважно произнес Кемаль.

— У меня были на это причины, мой мальчик. И не забывай, что я заплатил авансом.

— О чем он говорит? — спросила Дьюэрни.

— О том, что передаст отцовское наследство, как только я подпишу договор. Мне было некогда сказать тебе, — объяснил Кемаль.

— Все верно, — кивнул Гордон. — Настоящая политика, малыш, есть искусство расчета. Твой отец никогда этого не понимал. Он был идеалистом. Я любил его, Кемаль, и горько оплакивал его кончину, но он не был практиком. А чтобы править, надо быть практичным. Я постарался воспитать в тебе это качество. Я направил тебя в Военную академию Джона Картера, чтобы ты получил образование и приучился к дисциплине, обретя качества, каких никогда не было у Оссипа.

— Нас не учили в «Джоне Картере» отбирать чужие права!

— А выполнять приказы вышестоящих офицеров учили?

— Конечно, но ты…

— Я глава правящей династии. Ты сын моего брата. Я оказываю тебе поддержку, учу и посвящаю в наши внутренние дела. Как же династии править, когда не выполняются приказы ее главы?

— Если они законны!

— А что незаконного в том, чтобы потребовать твоей подписи под моим договором? Если, конечно, я главный в семье. Может быть, ты главный, Кемаль?

— Разумеется, нет, — сказал Кемаль. — И не претендую.

— Вот и славно. — Гордон осклабился, и это означало, что он не потерпел бы иного ответа. — В таком случае главой семьи остаюсь я. Что скажешь, Далтон?

— Мне тоже так кажется, — откликнулся Далтон, гадко скалясь на свой манер.

— Кемаль, — молвил Гордон, — я понимаю, что тебе непросто это сделать. Женщина была бы весьма симпатичной, если бы избавилась от привычки дуться. Не сомневаюсь, что ты с ней неплохо развлекся. Или еще только мечтаешь? Не горюй. Позволь успокоить твою совесть насчет Танцоров и их надуманных притязаний. Это неорганизованные подонки, стянувшиеся на Меркурий из разных миров для работы на рудниках. Они начали развиваться независимо от других и вообразили, будто это дает им право считаться свободными. Но это всего лишь беспомощный сброд, которому волею случая повезло расселиться вдоль терминатора. У них нет ни постоянного жилья, ни собственности, кроме машин. Нет и территории, поскольку поверхность Меркурия является всеобщим достоянием.

— Да, — согласился Кемаль, — но ведь они и живут на поверхности.

— Это мелочь, не играющая никакой роли. Разве ты не можешь, Кемаль, взглянуть на ситуацию с нашей точки зрения?

— Я вижу одно, — ответил тот. — Я их представитель, а тебе нужна моя подпись на договоре.

— Обычная формальность, — сказал Гордон.

— О, тогда можно и не подписывать, если разницы никакой? — осведомился Кемаль в тон дядиному блефу.

Гордон вдруг обозлился:

— Разница огромная. Танцоры возымели наглость обратиться с петицией в Корпус свободы и прочие организации вроде НЗО, разношерстной компании земных террористов. Без подписи их наследственного представителя возникнут вопросы; не исключено и вторжение извне. Нам это ни к чему. Я справлюсь с любой ситуацией сам, как посчитаю нужным. Но легкий путь предпочтительней. Разве тебе это не понятно, Кемаль? Ты же Гавилан!

— Вполне понятно, — ответил принц.

— Молодец! — Гордон повернулся к сыну. — Далтон, дай мне договор.

— Вот он. — Далтон извлек из патронной сумки пластиковый конверт — точно такой, как тот, что доставил в Витесс Кемаль. — А как быть с представителем Каллага? — спросил Далтон. — По-моему, он тоже должен подписаться. Это не он ли едет?

Теперь и Гордон расслышал рокот приближавшихся машин.

— Думаю, он. Давай же, Кемаль, подписывайся за нас, и покончим с этим. Потом заручимся подписью Каллага и вернемся на Меркурий-Прайм, где есть горячий душ и сносная еда.

— Да, верно, — серьезно кивнул Кемаль.

— Рад, что ты с нами согласен, племянник, — сказал Гордон, уверенный в своей победе. — Состояние твоего отца достигло немалых размеров. Оно станет твоим сразу после нашего возвращения. Даю тебе слово, слово меркурианского Короля-Солнце. Вот, возьми мое стило.

— Меня смущает только одно, — сказал Кемаль.

— И что же, дорогуша?

— Если я подпишу эту бумагу, то как ты, черт подери, выберешься отсюда живым?

У Гордона вытянулось лицо. Он посмотрел на Кемаля, затем подошел к окну. Снаружи выстроились в кольцо витесские машины. За ними, образовав еще больший круг, стояли другие — не первой молодости, но вполне исправные, всевозможных форм и размеров. Впрочем, у них имелось кое-что общее: все они были отлично вооружены и выглядели очень грозно.

— Как ты узнал, что это Танцоры? — спросил Гордон.

— По шуму двигателей. Звук намного ровнее, чем у витесских машин. Танцоры сильнее зависят от исправности своего транспорта и чинят его на славу. Тебе придется отдать им должное.

— Сейчас подоспеет мой флот и разнесет эту ораву в клочья.

— Навряд ли, пока ты находишься в эпицентре, — парировал Кемаль.

— Верно подмечено, — буркнул Гордон. — И что же ты предлагаешь?

— Дьюэрни, — позвал Кемаль. — Жестянка готова?

— Конечно, — ответила та.

— Тогда поехали. Убей любого, кто вздумает нам помешать. Ведь ты вооружена?

— Всегда.

Кемаль увидел в ее руке маленький, но вполне приличный лазерный пистолет. Он пошел к двери, и Дьюэрни последовала за ним, не сводя глаз с Гордона и его свиты.

— Кемаль! — окликнул Гордон. — Не делай глупостей. Меркурий — совместное предприятие. Мы не позволим этим людям прибрать к рукам всю поверхность.

— Вы с аркологиями достаточно богаты, — возразил Кемаль. — Пусть Танцорам достанется то, за что они рисковали жизнью. Счастливо оставаться, дядюшка.

— Игра еще не закончена, Кемаль.

— Я тоже так думаю, — согласился тот, понимая, что будет оглядываться до конца своих дней — или дней Гордона.

Кемаль вышел и хлопнул дверью. Они с Дьюэрни забрались в жестянку. Вскоре они уже были далеко за периметром, и перед ними раскинулись открытые меркурианские пустоши.

— Ты поселишься у нас? — спросила Дьюэрни.

— По крайней мере, на какое-то время, — кивнул Кемаль. — Но мне нужен транспорт.

— Есть несколько запасных машин у Гуртовщика Амоса. Думаю, он продаст. Или подарит за услугу, оказанную Танцорам. — Она помялась. — А можешь сэкономить и ездить со мной.

Кемаль посмотрел на нее. Она не то чтобы улыбалась, но всяко не дулась.

Эпилог

Кемаль Гавилан провел с Танцорами несколько земных лет. Под его руководством был создан влиятельный внутренний политсовет и возродились единство и оптимизм, памятные по временам правления его отца.

Экономическая и социальная политика Кемаля подразумевала укрепление связей с другими угнетенными политическими и этническими сообществами. Кемаль любил Танцоров — они стали ему первой в жизни семьей, и он больше всего на свете хотел содействовать их развитию, — но все же он был не из их числа. Ему хотелось намного большего: участвовать в деле, которое пойдет на пользу как Танцорам, так и всему населению Солнечной системы.

А потому неудивительно, что при его амбициях, политических связях и врожденной склонности к руководству, которая развилась за годы жизни с Танцорами, он повстречался однажды с фигурой такого же склада — огненно-рыжей Вильмой Диринг из Новой Земной Организации. Вскоре НЗО пополнилась новым членом.

Но это уже другая история…

Смерть повелителя иллюзий

Никогда не забыть Брюсу Уэйну эту сцену. Снова предстала перед его мысленным взором жуткая ветряная мельница, затерявшаяся где-то среди болот возле Нью-Чэрити-Пэриш. Сам Брюс, облаченный в костюм Бэтмена, распят на деревянной двери — руки и ноги в стальных скобах, привинченных полудюймовыми болтами. Возле стены, словно куча дров, свалены окровавленные жертвы — вот отдельно лежат туловища, вот руки и ноги, а вот головы. А вот и Джокер — изогнутые в ужасающей ухмылке тонкие губы, заскорузлый от крови рабочий халат, на зеленых волосах покрытый бурыми пятнами берет. Безумец приподнимает малышку Монику Элрой. Девочка все еще жива, но потеряла сознание. Джокер бьет ее по лицу, надеясь привести в чувство, ведь гораздо приятнее, когда страдалец осознает приближающуюся смерть. Но к счастью, ребенок так и не приходит в себя.

— Не очень-то с ней повеселишься. Ладно, прикончу ее и займусь тобой, Бэтмен.

С этими словами Джокер взял ребенка на руки и вышел на середину мельницы — туда, где под высоким потолком на деревянных подмостках медленно крутились два гигантских жернова. Их приводили в движение широкие мельничные крылья. Каменные жернова пропитались кровью — кровью людей, которых только что перемололи в бесформенное месиво.

— Сейчас мы запустим ее туда, постепенно, пальчик за пальчиком. Может, придет в себя напоследок и скажет нам «пока».

Бэтмен уже давно дергал правой рукой, пытаясь расшатать удерживающую ее скобу. Та чуть-чуть поддавалась. Быть может, у него получится. Быть может, еще остался хоть и призрачный, но все-таки шанс.

Когда-то давным-давно в Тибете Бэтмен научился в совершенстве владеть своими мышцами и нервами, и теперь он вспомнил те уроки и заставил себя сконцентрироваться, не обращать внимания на царивший вокруг ужас, забыть об одуряющем запахе крови — нужно направить всю энергию в правую руку, в запястье, в точку соприкосновения со сталью. Уэйн посылал энергию толчками, в ритме пульса, в ритме ударов сердца. Глядя, как Джокер с бесчувственным ребенком на руках поднимается по ступеням на помост к жерновам, он собрал воедино все свои физические и психические силы.

Долгое время казалось, что ничего не происходит, но потом стальная скоба с громким звоном отскочила от деревянной двери — державший ее болт вылетел, словно выпущенный из пращи камень.

Джокер как раз опускал малышку к жерновам. Болт попал ему прямо в затылок. Удар не причинил сильной боли, но Джокер дернулся от неожиданности, выронил Монику и, пошатнувшись, суматошно взмахнул руками.

И одна рука в белой заляпанной кровью перчатке угодила прямо между вращающихся каменных громадин. Взвыв от ужаса, Джокер попытался высвободиться, но остановить страшную машину было невозможно. Безумец завопил и снова дернулся — с такой силой, что показалось, сейчас рука выскочит у него из плеча. Но нет — жернова затягивали жертву все глубже. Вот между ними исчезло предплечье, а за ним последовал и сам Джокер, от невыносимой муки разразившийся напоследок сумасшедшим хохотом, визгливым и совершенно нечеловеческим. Жуткие камни перемалывали тело, а смех все не смолкал. Прекратился он, лишь когда лопнула голова, словно дыня, сплющенная гидравлическим прессом.

Так погиб Джокер.

Или все-таки не погиб?

Если он погиб, то что за жуткое создание то и дело замечал Брюс краем глаза?

И кого увидел теперь прямо посреди Готэма по пути на встречу со старым другом доктором Эдвином Уолтхэмом?

Брюс Уэйн вздрогнул. Так трудно не поддаться соблазну и не оглянуться: но всякий раз, когда он оглядывался, Джокера не оказывалось за спиной.

Хотя Брюс видел его снова и снова.

В этот раз все было иначе.

На углу Пятой авеню и Конкорд-стрит, в самом сердце Готэма, возвышалось высокое аляповатое здание знаменитого отеля «Нью эра». Эту самую роскошную в городе гостиницу выстроили совсем недавно — по слухам, на деньги иностранных инвесторов. Сюда покрасоваться друг перед другом стекались богачи со всего мира — дамы щеголяли мехами и шелками, джентльмены дымили гаванскими сигарами.

Брюс стоял на углу возле гостиницы, ожидая зеленого сигнала светофора. И вдруг перед ним мелькнул знакомый силуэт — высокий костлявый мужчина в темно-зеленом пальто с болтающимися фалдами и в ярких клетчатых брюках, уместно смотревшихся бы на английском денди времен короля Эдуарда. Но не странный костюм привлек внимание Брюса Уэйна, а волосы прохожего — темно-зеленые пряди, спадающие на узкое длинноносое лицо. Какую-ту долю секунды лицо это было обращено прямо к Уэйну, тонкие красные губы изогнулись в злобной усмешке. Сомнений быть не могло — Джокер.

Но это невозможно. Джокер мертв. Брюс собственными глазами видел его смерть и даже в некотором роде приложил к ней руку.

Джокер (или же его двойник) резко развернулся и бросился на другую сторону улицы. Добежав до отеля, он скрылся внутри.

Меньше секунды потребовалось Брюсу Уэйну, чтобы принять решение, — он кинулся вслед за беглецом. Визжа тормозами, автомобили пытались увернуться от пешехода, который бежал через дорогу, петляя, словно солдат под градом пуль. Уэйн добрался до тротуара и, грубо (что было ему совершенно несвойственно) растолкав толпу испуганно раскудахтавшихся дам, ворвался в отель.

И словно попал в другое измерение: снаружи кипела суетливая повседневная жизнь Готэма, а тут в вышине с изогнувшегося аркой потолка свисали на тонких стальных цепочках роскошные хрустальные люстры, испускающие яркое сияние, а ноги утопали в толстом персидском ковре, изготовленном специально для отеля «Нью эра». Из-за высоких витражных окон фойе напоминало собор — собор, в котором поклонялись богатству и успеху.

Брюс огляделся по сторонам: в фойе толпились мужчины в длинных арабских одеяниях и с ихрамами на головах. Некоторые женщины скрывали лица под плотной чадрой. Повсюду сновали коридорные, их красная униформа напоминала парадные мундиры английских солдат.

И никого хотя бы отдаленно похожего на странного пешехода, которого Брюс заметил на улице каких-то несколько секунд назад.

Чуть помедлив, Уэйн направился к стойке. Портье, облаченный во фрак внушительный мужчина с бачками и до блеска выбритым лицом, вежливо осведомился, чем может быть полезен.

Брюс описал Джокера.

Портье сделал вид, будто пытается припомнить.

— Сэр, такой тип не появлялся в нашем отеле. Ни сейчас, ни когда-либо раньше.

— Быть может, он проскользнул сюда незамеченным.

— Вряд ли, сэр, — снисходительно улыбнулся портье. — Человек, которого вы описали, не сумел бы пробраться тайком в отель «Нью эра». Зеленые волосы и зеленое пальто — так вы сказали? Нет, сэр, только не в «Нью эре».

Брюс почувствовал себя полным дураком. Портье смотрел на него, как обычно смотрят на пьяниц или сумасшедших. Уэйн точно знал, что ничего не пил. Но вот в своем ли он уме?.. Именно этот вопрос среди прочих он собирался задать доктору Уолтхэму.

Доктор посмотрел на часы: четверть седьмого. Бэтмен опаздывает. Вот уже много лет Уолтхэм выполнял обязанности личного врача Темного Рыцаря, и тот всегда являлся на прием вовремя.

Уолтхэм опустил жалюзи и уже было собрался закрывать кабинет, но вдруг за спиной у него кто-то рассмеялся.

— Простите за опоздание, — сказал Бэтмен. — Повстречал по пути старого знакомого. Надеюсь, я не очень вас задержал.

— Ничего страшного, — отозвался Уолтхэм, разглядывая закутанного в черный плащ высокого мужчину в маске.

Как обычно, Бэтмен появился словно из ниоткуда, но к его неожиданным появлениям Уолтхэм давно привык.

— Я его знаю? — спросил он.

— Больше нет.

— Прошу прощения?

— Ничего существенного, док. Приступим к осмотру?

Бэтмен приходил на такой осмотр раз в год. Чтобы выполнять взятые на себя обязательства, Брюсу Уэйну требовалось железное здоровье. Он разработал собственную систему упражнений и по многу часов в неделю занимался различными единоборствами. Пока жаловаться на здоровье герой не мог, но ему было прекрасно известно, что недуги порой настигают человека внезапно; именно поэтому он ежегодно обследовался у Эдвина Уолтхэма, одного из лучших готэмских врачей. Уолтхэм преуспевал и держал кабинет в том же здании, где и жил, — на бульваре Старкросс, в престижном районе. Тучный доктор не отличался высоким ростом, его голову украшала копна седых кудрей, на лице играл здоровый румянец, а цепкие глазки за круглыми стеклами очков лучились живым умом. Но этот самый ум ни разу за все годы знакомства не подсказал Уолтхэму, что Бэтмен в действительности сын его друга Брюс Уэйн.

— Как обычно, Бэтмен, вы в отличной форме, — сказал доктор, осмотрев Темного Рыцаря (тот как раз надевал свой костюм). — Не сердце, а настоящий паровозный двигатель. Но как же иначе, если вспомнить о некоторых ваших приключениях.

Бэтмен кивнул и слегка нахмурился. Уолтхэм был семейным доктором его родителей, но, как и большинство жителей Готэма, видел в нем только Бэтмена — грозу преступников и злодеев. Ему всегда не терпелось услышать о каких-нибудь новых свершениях человека — летучей мыши. Вполне невинное желание, но Брюс Уэйн не очень-то любил откровенничать: свою бэтменовскую жизнь он держал в строжайшем секрете.

Вот и сейчас Уолтхэм с интересом спросил:

— Вы над чем-нибудь работаете?

— Нет, пока по возможности отдыхаю.

— Давно не видел вас вместе с Верой.

Речь шла о Вере Синклер — молодой даме, с которой Бэтмена несколько раз видели вместе.

— Она сейчас в Рио. Отправилась на карнавал.

— Счастливица! Бэтмен, вам тоже не помешало бы съездить туда.

— Я думал об этом.

Бэтмен не знал, как объяснить Уолтхэму, что последние месяцы он находился во власти странного оцепенения. Началось все тогда же, когда появились первые галлюцинации.

Ему не хотелось начинать неприятный разговор, но ведь ради этого, помимо прочего, он и пришел сегодня к врачу.

— В чем дело, Бэтмен? — спросил Уолтхэм, заметив охватившую пациента нерешительность.

— Док, у меня начались видения, — признался наконец тот.

— Расскажите подробнее, — велел доктор, напустив на себя деловой вид, хотя в его глазах мелькнуло беспокойство.

Высокий мрачный герой в маске и черном плаще описал свои галлюцинации. За последние три месяца они бывали трижды: обычно лишь неясный образ, ухваченный краешком глаза, — какой-нибудь старый враг, поверженный и покоящийся в могиле.

В последний раз это был Джокер. Джокер погиб, но Бэтмен сам видел сегодня, как тот входит в отель «Нью эра».

Доктор внимательно его выслушал.

— Бэтмен, я осмотрел вас со всем тщанием, лучше тут не справился бы ни один врач. Физически с вами все в порядке.

— А психически?

— Я почти готов голову прозакладывать, что вы полностью в своем уме.

— Почти?

— Ну, это образное выражение. Вас что-нибудь беспокоило в последнее время — что-нибудь необычное?

Бэтмен отрицательно покачал головой. Он не мог рассказать доктору о том, что в последнее время неустанно думает о прошлом и о погибших друзьях: Робине, Бэтвумен, Бэтгерл… О погибших врагах тоже: Джокере, Э. Нигме, Пингвине. Все они, и друзья и враги, были своего рода семьей и принимали участие в его свершениях, когда мир был чуточку моложе.

Теперь старше стал сам Бэтмен. Он находился в отличной физической форме благодаря своим уникальным способностям, но все равно постарел.

— Нет, ничего необычного.

Уолтхэм снял очки и аккуратно протер их. Вглядываясь в Бэтмена голубыми близорукими глазами, он попросил:

— Расскажите о последней галлюцинации.

— По пути к вам я видел Джокера.

— Быть может, просто лицо в толпе, похожие черты…

— Нет, это точно он. Я побежал за ним в отель «Нью эра», но там его не оказалось. Портье утверждал, что никто похожий к ним не заходил.

— Несколько галлюцинаций ни о чем еще не говорят. Вы прошли через такие ужасы, какие обычному человеку и не снились. Вполне допустимы определенные психомоторные нарушения. Но скажите… мог ли Джокер как-то уцелеть?

— Исключено.

— Мне неизвестно, как именно он умер, но позвольте напомнить: этот тип несколько раз ухитрялся оставаться в живых, когда смерть была неизбежной. Возможно, и в этот раз?

— Я совершенно уверен, что он мертв.

— Тогда не знаю, что вам посоветовать. Самое лучшее, что можно предпринять в подобной ситуации, — отправиться в Рио, к Вере. Вам нужно на время уехать, переключиться.

— Спасибо за совет, — отозвался Бэтмен. — Я подумаю.

— Чаю, сэр? — спросил Альфред Пенниуорт, дворецкий Брюса Уэйна. — Дарджилинг, особый сорт, ваш любимый.

— Не сейчас, Альфред. — Брюс как раз просматривал отчеты о преступлениях, сидя за старинным бюро, которое заменяло ему рабочий стол.

В большом красивом поместье, расположенном на холме с видом на Готэм, было полно таких вот бесценных антикварных вещей.

— Сэр, я отправляюсь спать, вам еще что-нибудь нужно?

— Да, кое-что нужно. — Весь вечер Брюс обдумывал давешнюю галлюцинацию и свой визит к доктору Уолтхэму и наконец принял решение. — Упакуй чемодан.

— Разумеется, сэр! — просиял Альфред. — Я уложу ваши шорты и новый летний костюм. Как насчет маски с трубкой? Говорят, там прекрасные лагуны для подводного плавания.

— О чем ты, Альфред?

— Рио-де‑Жанейро, сэр. Вы же туда собираетесь — на карнавал, к мисс Вере. Прошу прощения, что вмешиваюсь, но мне кажется, это как раз то, что вам сейчас нужно, — небольшая смена обстановки, развлечения. Если позволите, сэр, в последнее время вы очень мрачны.

— Спасибо за заботу, Альфред, — улыбнулся Брюс, — но, боюсь, ты пришел к неверному выводу. Там, куда я направляюсь, карнавальный костюм не понадобится.

— Прошу прощения, сэр. Могу я поинтересоваться, куда именно вы направляетесь?

— В отель «Нью эра», это прямо тут, в Готэме.

— Неужели, сэр?

Спокойствие Альфреда было несокрушимо. Заяви вдруг Брюс, что собирается на Северный полюс, верный дворецкий лишь невозмутимо поинтересовался бы, не нужно ли упаковать коньки.

— Мне понадобится полдюжины вечерних костюмов и несколько обычных, чтобы носить днем. А еще рубашки и носки, как обычно.

— Все это уже упаковано, мистер Уэйн. Я приготовил для вас гардероб Чарли Моррисона, сэр.

— Альфред, ты все предусмотрел.

— Да, сэр. Только один вопрос, сэр: вам понадобится костюм Бэтмена?

Брюс внимательно посмотрел на дворецкого. О костюме Бэтмена он почему-то не подумал, но ведь у его галлюцинаций вполне могло быть и второе объяснение: либо он сошел с ума, либо некий коварный разум замышляет преступление и пытается его запугать.

— Да, упакуй, пожалуйста, костюм Бэтмена. А еще небольшую сумку, помеченную «OPS-двенадцать». И обычный пояс со снаряжением.

— Будет сделано, сэр.

Альфред не стал говорить, что уже успел подготовить все перечисленное, потому что предвидел просьбу Уэйна. Грош цена дворецкому Бэтмена, если тот не знает, что понадобится хозяину.

Экстравагантный костюм Бэтмена и эффектное неожиданное появление незаменимы, когда приходится иметь дело с бандитами, но у этого образа были и свои недостатки — такой наряд слишком заметен, его нельзя использовать в обычной жизни. Иногда Темному Рыцарю требовалось не привлекать внимания и не отличаться от обычного горожанина. Но расхаживать по Готэму в виде Брюса Уэйна, а потом превращаться в Бэтмена рискованно: кто-нибудь может обратить внимание на странное совпадение и заподозрить неладное.

Именно поэтому Бэтмен использовал другие личины. Одним из последних образов стал так называемый Чарли Моррисон. Чарли оказался просто незаменим, когда Брюсу пришлось отправиться в Северную Европу, чтобы разоблачить банду фальшивомонетчиков. Уэйн вспомнил, как комиссар Гордон поздравлял его тогда с успешным завершением дела в кабинете гамбургского мэра. Гордон наверняка заподозрил, что Чарли Моррисон и Бэтмен — одно лицо, но именно этого Уэйн и добивался. Только так можно отвести подозрение от него самого — человека, скрывающегося под обеими этими масками.

Брюс учился менять голос и походку, а также гримироваться у замечательного актера Лафайета Бойента и достиг таких успехов, что мог бы легко устроиться на работу в любой театр, если бы только его жизненный путь не был давным-давно определен.

Итак, Чарли Моррисон зарегистрировался в «Нью эре», и портье не узнал в нем Брюса Уэйна, который совсем недавно ворвался в гостиницу и расспрашивал о каком-то зеленоволосом типе.

Портье прямо-таки лучился дружелюбием и готовностью помочь: сапфирово-рубиновая карта «Америкен экспресс» открывала перед Чарли Моррисоном двери туда, куда простым смертным путь заказан. Даже в гостинице, где останавливались нефтяные шейхи и крупные промышленники, были рады этому высокому и спокойному красавчику, известному к тому же своими щедрыми чаевыми.

Привычным жестом портье пригладил баки, выудил со стоящего рядом подноса блестящий пластиковый прямоугольник — не больше кредитной карты — и вручил его Брюсу.

— Мистер Моррисон, вот ключ от пентхауса «A-два». Один из самых роскошных наших номеров; уверен, вам понравится. С помощью этой карточки вы также сможете попасть во все гостевые помещения «Нью эры» — спортивный клуб, рестораны, ночные клубы, солярий и прочее. В номере вы найдете подробный список всех предоставляемых услуг. Меня зовут Блитли, и я рад вам услужить. Не раздумывая обращайтесь ко мне с любыми жалобами в любое время дня и ночи.

Поблагодарив Блитли, Брюс направился к специальному лифту для пентхаусов. Его багаж уже подняли в номер. Когда изукрашенные массивные двери начали закрываться, в кабину следом за Уэйном проскользнула женщина.

Высокая, холеная и весьма привлекательная дама. Наряд явно дорогой, но не кричащий, что подчеркивает его нарочитая простота. Темные волосы перехвачены обычной лентой. В руках расшитая сумочка, тоже не из дешевых — наверняка куплена в китайском Хинченге. Брюс знал, что именно там изготовляют подобные вещи.

— Да, — кивнула дама, проследив за его взглядом, — хинченгская работа. Вам нравится?

— Милая вещица, — пожал плечами Брюс.

Женщина рассматривала его безо всякого стеснения. Ее пристальный взгляд не очень-то понравился Уэйну, но в нем было нечто волнующее — дерзкое, но одновременно по-женски сдержанное.

— Вы тоже поселились в пентхаусе? — спросила незнакомка.

— Да, а вы?

— Разумеется. Я всегда останавливаюсь тут, когда гощу в Готэме.

Женщина говорила с едва уловимым акцентом. Откуда же она? Не из Германии, нет, восточнее… Быть может, Чехословакия.

— Старый добрый пентхаус, — продолжала она. — Почти дом родной. А вы часто здесь бываете?

— В первый раз.

— Вам обязательно понравится.

Лифт остановился, и дверные створки раздвинулись. Бок о бок Уэйн и дама прошли по коридору, их номера — AI и AII, единственные на этом этаже — располагались друг против друга. Оба открыли двери пластиковыми карточками.

— Кстати говоря, — сказал Брюс, — меня зовут Чарли Моррисон.

— Быть может, мы еще встретимся. Мое имя Илона.

И дверь за ней тихо закрылась.

Горничная уже успела распаковать и разложить одежду Уэйна, и посреди комнаты стоял закрытым единственный чемодан — большой и кожаный; ключ от него был только у Брюса. Там хранилось снаряжение Бэтмена. Если интуиция не обманывает, эти вещи очень скоро понадобятся.

Номер действительно оказался роскошным. С широкого балкона открывался захватывающий вид на Готэм. Город выглядел великолепно — спящий гигант, махина, составленная из миллионов жителей.

Был ли среди них Джокер? Исключено. Но что-то же Брюс видел.

Или не видел?

Со вздохом он вернулся в комнату.

Гостиную украшали редкие старинные вещи из Восточной Европы и с Ближнего Востока. На одной стене висел турецкий ковер, а на другой картина Пикассо. Причем подлинник, как выяснилось после быстрого осмотра, и стоила она, по всей видимости, несколько миллионов долларов. Новейшая модель телевизора, видеомагнитофон с целым набором кассет и каталогом, по которому можно заказать любой фильм, внушительная музыкальная панель.

Но вся эта роскошь Брюса не впечатлила. Похожая техника была и у него дома. По собственному опыту Уэйн знал: богачу весьма трудно найти что-нибудь по-настоящему особенное.

Усевшись в эймсовское кресло, Бэтмен принялся листать журнал. В голове крутились мрачные мысли. Что он здесь делает? Что вообще может приключиться в подобном месте? В отеле «Нью эра», этой цитадели шика и безопасности? Нет, он зря теряет время.

Уэйн позвонил в обслуживание номеров и заказал легкий ужин: яйца-пашот, сваренные в нормандском масле, тосты, ломтик парижской ветчины, фруктовый коктейль и чашку черного кофе. Потом принял душ, побрился и надел легкий вечерний костюм. Он как раз причесывался, когда в дверь тихо постучал официант.

Мужчина вкатил в номер тележку с серебряным подносом, накрытым большим колпаком, и приблизился с ней к столику возле балкона. Брюс уселся и развернул свежую газету, которую принесли вместе с едой. Официант тем временем проворно сервировал стол: снял колпак, поставил перед Уэйном тарелку с ужином, с поклоном пробормотал что-то вроде «если вам еще что-нибудь понадобится, сэр, только позовите» и направился к дверям.

Брюс сложил газету, опустил глаза, и внутри у него все мгновенно похолодело. На изящной фарфоровой тарелке фирмы «Споуд» копошились зеленые и красные змеи. Среди них восседали маленькие жабы, таращившие злобные глазки.

— Официант! — воскликнул Брюс.

— Сэр? — обернулся тот, уже стоя в дверях.

— Что это значит?

— Прошу прощения, сэр?

— Идите сюда и потрудитесь объяснить, что это такое.

Официант покорно вернулся в номер. Брюс заметил, что голова у него почти совершенно лысая, на блестящем черепе видны следы какой-то татуировки.

— В чем дело, сэр?

— Сами посмотрите, — ответил Брюс, указывая на тарелку.

— Я смотрю, сэр, но, по-моему, все в полном порядке.

Уэйн снова опустил глаза: никаких змей и жаб; на тарелке лишь то, что он заказал на ужин, — иными словами, яйца с ветчиной.

— Тосты, — заявил Брюс, мгновенно опомнившись, — они же совершенно сырые.

— Мистер Моррисон, по-моему, с ними все в порядке, — отозвался официант, склоняясь над столом и вглядываясь в золотистые хлебные треугольнички.

— Посмотрите, на них выступила влага. А яйца — это же не яйца-пашот, они сварены почти вкрутую.

Брюс смерил официанта суровым взглядом, словно бросая ему вызов, но тот не собирался спорить с клиентом.

— Да, разумеется, сэр. — В голосе сквозило легкое удивление, но одновременно и готовность услужить. — Ваш заказ сию же минуту заменят.

Мужчина выкатил тележку в коридор и тихо закрыл за собой дверь.

Вскоре он вернулся с новой порцией, и на этот раз с ужином не произошло никаких загадочных метаморфоз. Брюс быстро поел и вытолкал тележку за дверь. И вдруг заметил сворачивающего за угол человека — знакомого человека. Высокая худая фигура, зеленые волосы, безумная ухмылка…

Брюс Уэйн бросился за старым врагом, в три прыжка развив максимальную скорость. Враг этот оказался удивительно резвым для мертвеца.

В длинном коридоре Брюс не увидел ни души. В этой части отеля номеров не было, и сюда не выходила ни одна дверь. Джокер — или кто-то притворяющийся Джокером — словно прошел сквозь стену.

Брюс внимательно осмотрел эту самую стену. Прямо под светильником обнаружилась тонкая щель в металле. Уэйн вставил в нее пластиковую карту-ключ, и стена отъехала в сторону. Вынув карту, Брюс шагнул в темноту.

Коридор за стеной уходил вниз. Бэтмен поспешил вперед — туда, где раздавался приглушенный топот. Ярдов через двадцать коридор раздваивался. В левом проходе кружилось едва заметное облачко пыли — значит, туда. Уэйн устремился по наклонному тоннелю. Его освещали вделанные в потолок флуоресцентные лампы, но с каждым шагом становилось все темнее. Некоторые лампы не горели. Уклон сделался таким резким, что Брюсу уже трудно было сохранять равновесие. Впереди он заметил забранное решеткой окно, едва различимое в полумгле. Этим окном тоннель и заканчивался — деваться неизвестному некуда: либо в окно, либо назад — туда, откуда прибежал сам Уэйн. Бэтмен прибавил шагу и, вышибив окно плечом, ворвался в ярко освещенную комнату.

Она была облицована белым кафелем, на потолке ярко горели лампы. Повсюду витал пар. Брюс перекатился и вскочил на ноги. В комнате толпились мужчины — кто-то в шортах, кто-то с полотенцем на поясе, кто-то вообще без одежды. А еще там стояли тренажеры. Брюс хорошо знал подобные приспособления: у него самого в поместье в тренировочном зале имелись такие. Да это же спортивный клуб!

Последние сомнения развеял накачанный коротышка в белых штанах и белой же футболке с надписью «Тренер — отель „Нью эра“», который с воинственным видом подбежал к Брюсу и закричал:

— Эй, что за фокусы такие — вламываться в зал через вентиляцию?! — Заметив пластиковую карту-ключ в руках Уэйна, он спохватился: — Прошу прощения, сэр. Я не знал, что вы наш клиент. Постояльцы отеля обычно приходят сюда через дверь.

Тренер ухмыльнулся. Брюс ухватил его за предплечье — со стороны жест мог показаться вполне дружелюбным — и легонько сжал. Мужчина побледнел и попытался было выдернуть руку, но, осознав тщетность попытки, испуганно посмотрел на Брюса.

— Кто-нибудь сюда входил? — спросил тот. — Высокий и тощий человек с зелеными волосами?

— С зелеными волосами?! — переспросил тренер и чуть не прыснул со смеху.

Однако Уэйн снова слегка надавил, и тот мигом посерьезнел:

— Нет, сэр. Никого не видел. Честное слово. Вам бы я врать не стал.

Уэйн отпустил его руку и оглянулся по сторонам: да, сюда вряд ли проник бы незамеченным тип вроде Джокера.

— Вот что, раздобудьте мне плавки, — попросил Брюс. — Пожалуй, окунусь перед уходом.

— Хорошо, сэр. А уходить вы как собираетесь? Снова через вентиляцию?

— Нет. Через вентиляцию удобно только входить.

После того как Брюс сотню раз проплыл по всей длине бассейна мощным австралийским кролем, он почувствовал себя лучше и вернулся в номер.

Немного погодя к нему заглянул мистер Блитли. Желал удостовериться, все ли в порядке. Судя по выражению лица, его в первую очередь интересовало, все ли в порядке с постояльцем. Уэйн одарил его мимолетным суровым взглядом. Портье объяснил: хотя это и не прописано в правилах отеля, администрация предпочитает, чтобы гости не забирались в вентиляционную систему. Уэйн с трудом удержал себя в руках — не время для вспышек гнева.

Когда портье наконец ушел, Брюс отправился на балкон, откуда долго вглядывался в ночной город. Из соседнего номера доносились музыка, смех и звон бокалов. Там веселились вовсю.

Что-то неладное творилось в отеле «Нью эра». Но пока это что-то творилось исключительно с Брюсом Уэйном.

Поздно ночью его разбудил шум. Уэйн, мгновенно вынырнув из глубокого сна, сел в кровати. Что это было? Приглушенный стук донесся из соседнего номера. Видимо, что-то бросили в стену — со всей силы, иначе он не расслышал бы сквозь звуконепроницаемую перегородку. В полной темноте Брюс быстро и совершенно бесшумно оделся, напрягая не только слух, но и все остальные органы чувств. Кто-то закричал в соседнем номере.

Уэйн выбежал наружу. От соседнего балкона его отделяло футов пятнадцать. В длину Брюс прыгал и дальше, но то в идеальных условиях. Здесь же надо отталкиваться от самого края балкона, да и руками особенно не размахнешься. Еще нужно не поскользнуться на неровной облицовке.

Бэтмен прыгнул. Что бы с ним ни творилось, рассчитывал расстояние он все так же безупречно. Пальцы уверенно сомкнулись на перилах. Сделав сальто назад, Уэйн перемахнул через них.

Стеклянная дверь распахнута, но длинные белые занавески трепещут на ветру и мешают разглядеть, что происходит в номере. Он шагнул в темную комнату и тут же, почувствовав под ногой мягкое, отпрянул. Брюс щелкнул выключателем, и номер озарился светом.

При жизни она была очень красивой, но смерть исказила ее черты. Одна рука откинута в сторону, вторая согнута и спрятана за спиной. Глаза открыты, на лице застыла улыбка. Довольно странно для человека с рассеченным горлом.

В номере делать больше нечего: тут никого, кроме мертвой женщины. Телефонный провод перерезан. Расшитой сумочки нигде не видно, но на тщательный обыск не хватит времени, к тому же Брюс толком не знает, что искать.

Уэйн вернулся в свой номер и позвонил комиссару Гордону и мистеру Блитли, а потом уселся ждать.

Вскоре перезвонил портье: не будет ли мистер Моррисон так любезен посетить администрацию?

Брюс, который уже оделся в костюм Моррисона, задержался на мгновение перед зеркалом, а потом спустился в холл. Хотя стояла глубокая ночь, там толклась уйма народу. В Готэме обычно веселятся допоздна.

Блитли приветствовал его все с той же вежливой улыбкой на круглом розовом лице, но во взгляде читалось что-то странное. Жалость?

В кабинете сидел комиссар Джеймс Гордон. Суровый полицейский не раз действовал сообща с Бэтменом, хоть и держал это в тайне. Гордон относился к Темному Рыцарю скептически, но они частенько плечом к плечу сражались с преступниками.

— Привет, Моррисон, — поздоровался Гордон. — Давно не виделись.

— Да, последний раз в Гамбурге, три года назад.

— Расскажи-ка нам, что ты видел, Чарли.

— Но ты уже и сам все знаешь.

— Все равно расскажи. Опиши происшедшее, пожалуйста.

Брюс рассказал о том, что увидел в соседнем номере.

— Хорошо, — кивнул Гордон, — пойдем взглянем.

Уэйн в сопровождении комиссара и портье вернулся в пентхаус. Вот он, тот самый коридор: с одной стороны дверь в комнату Уэйна, с другой — в комнату женщины.

— Тот самый номер? — уточнил Гордон, указывая на дверь, за которой накануне исчезла Илона.

— Конечно. А в чем дело?

Блитли открыл дверь карточкой-ключом, вошел и щелкнул включателем. Комнату затопил яркий электрический свет. Первое, на что обратил внимание Брюс, был запах свежей краски. Номер недавно покрасили, предварительно вынеся из него всю мебель. В углу валялись смятые защитные пленки, а больше никого и ничего.

Под пристальными взглядами Гордона и Блитли Брюс внимательно осмотрел все комнаты — ни малейшего следа постоялицы или жестокого убийства, которое произошло всего полчаса назад.

— Господа, — сказал Брюс ожидавшим мужчинам, — примите мои извинения. По всей видимости, я ошибся.

Гордон бросил на него удивленный взгляд и сунул в рот трубку. Из-за нее, а еще из-за коричневого шерстяного костюма и широкого бежевого плаща Джеймс больше походил на старомодного частного детектива, чем на комиссара готэмской полиции.

— Сэр, как вы себя чувствуете? — поинтересовался портье. — Весьма странное происшествие. Не хотелось бы лезть не в свое дело, но позвольте спросить: не употребляли ли вы недавно алкоголь или какие-либо наркотики?

— Разумеется, нет, — ледяным тоном ответствовал Брюс. — Мистер Блитли, вы хотите выдвинуть против меня обвинение?

— Упаси боже. Но я отвечаю за репутацию отеля. Когда постоялец вдруг начинает расписывать всякие ужасы, которых на самом деле не было… В подобной ситуации невольно беспокоишься за безопасность других гостей. Если принять во внимание остальные происшествия…

— Какие еще происшествия? — вмешался Гордон.

Портье рассказал, как Брюс впервые появился в отеле, разыскивая человека с зелеными волосами, а потом об инциденте с вентиляцией и спортивным клубом.

Внимательно все выслушав, Гордон кивнул, снял очки в толстой роговой оправе, протер их мятой салфеткой, потом снова надел и широко ухмыльнулся.

— Ну, Чарли, твоя взяла. — С этими словами комиссар достал десятидолларовую банкноту и вручил ее Брюсу.

— Спасибо, — сказал тот и небрежно засунул ее в карман, подыграв Гордону.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Блитли.

— Я все время твержу мистеру Моррисону, что такому чопорному и благовоспитанному зануде просто не по силам учинить хоть сколько-нибудь приличный бедлам. Чарли поставил десять баксов на то, что ему удастся прикинуться безумным и убедить в этом портье лучшего в городе отеля. Не думал, Чарли, что у тебя получится.

— Ну, ты меня сам довел, — отозвался Брюс.

— Так все это розыгрыш? — не поверил Блитли.

— Разумеется, — кивнул Гордон. — Или, по-вашему, мистер Моррисон похож на сумасшедшего?

— Никоим образом, — отозвался портье, хотя в голосе сквозило некоторое сомнение.

— Спасибо, что так легко поддались, — сказал Уэйн. — Я добавлю определенную сумму к счету, компенсацию специально для вас, ведь вы так благосклонно отнеслись к нашей шутке.

— Мистер Моррисон, право же, не стоит…

Но Брюс лишь с царственным видом махнул рукой. Когда Блитли наконец вышел из номера, он и сам уже посмеивался над забавным розыгрышем.

После того как дверь закрылась, Уэйн подошел к бару и налил Гордону бурбона с водой, а себе минеральной воды «Виши». Мужчины уселись на диваны друг против друга, и Гордон глотнул из стакана.

— Чертовски хороший бурбон, Чарли.

— Тут подают только самое лучшее.

— Понятно. Чарли, что, черт подери, здесь творится?

— По всей видимости, ничего. Тебе следовало бы меня задержать. Совершенно очевидно, что я не в своем уме.

Гордон молча раскурил трубку, и вскоре комната заполнилась зловонным дымом.

— Я даже спятивших не задерживаю без серьезных причин.

— Зато Блитли не очень свойственно сострадание, — пожал плечами Брюс.

— Да уж, этот субчик посадил бы тебя под замок, только дай ему волю. Чарли, так ты в своем уме?

— Меня-то какой смысл спрашивать? Откуда мне знать?

— За последние годы я неплохо тебя изучил. Мы сообща расследовали одно из самых серьезных преступлений века. Чарли, я давно уже не верю в Бога и, пожалуй, гораздо меньше верю в торжество справедливости. Но пока я все еще верю в Бэтмена.

Гордон поднял глаза на «Чарли Моррисона» и увидел, что тот улыбается.

— Что тут такого забавного?

— Комиссар полиции Готэма не способен распознать полоумного. Знаешь что, Джим? Со мной та же история. Я не верю, что сошел с ума. И сегодняшний вечер это доказал.

— Что ты имеешь в виду, Чарли?

— За последние месяцы я несколько раз видел Джокера. Всегда мельком, краем глаза: появится и тут же исчезнет. Это беспокоило меня. Я погнался за ним — или думал, что погнался, — и прибежал в этот самый отель. Решил проверить. Эти странные происшествия случились всего за один вечер, что ясно свидетельствует: кто-то играет со мной. Не знаю, кто, как и почему, но обязательно выясню.

— По правде сказать, я этому рад, — кивнул Гордон. — В последнее время до нас доходят разные слухи. Ничего конкретного, но что-то постоянно всплывает. Политические махинации, связанные с какими-то большими шишками. И с отелем «Нью эра».

— Интересно. А подробнее?

— Просто мрачные слухи. Безумные истории о преступных синдикатах из дальних стран — дело обычное. Но быть может, на этот раз в них есть доля истины.

— Я займусь этим делом, — пообещал Брюс.

— Хорошо. У нас только одна маленькая проблема.

— Какая?

— Я знаю, что ты в своем уме, и ты это знаешь. Но вдруг мы оба ошибаемся?

Прошло два дня. Чарли Моррисон занимался тем, чем обычно и занимается в дорогом отеле молодой состоятельный холостяк. Побывал во всех ночных клубах «Нью эры», посмотрел представления, от всей души хохоча вместе с другими зрителями над шутками комиков, попробовал коронные блюда в нескольких дорогих ресторанах. Пил он мало и коридорным, которые предлагали ему наркотики или девушек, отвечал отказом.

Вечером третьего дня они встретились снова. Женщина как раз вышла из гостиничного салона красоты, а Брюс — из журнального магазина. Совершенно определенно, это была та самая дама, которая ехала с ним в лифте и которую он потом нашел с перерезанным горлом.

На Илоне было темное шелковое платье, на шее небрежно повязан бирюзовый шарф.

— Илона, простите, — обратился к ней Уэйн.

Но она, поспешно пройдя через фойе, скрылась за дверью с надписью «Только для персонала». Брюс последовал за ней. За дверью располагался коридор, по всей видимости ведущий в кухню. Освещен он был едва-едва, а на полу лежал толстый слой пыли — значит, отель «Нью эра» лишь снаружи выглядит так безупречно, а на самом деле хозяйство ведется из рук вон плохо. Брюс решил, что больше никогда не будет здесь обедать.

Илона обнаружилась за следующим углом.

— Прекратите меня преследовать! — воскликнула она.

— Я просто хочу кое-что у вас спросить.

— Ну ладно, если только спросить…

Улыбнувшись, она открыла сумочку, нашла сигарету, а потом щелкнула маленькой позолоченной зажигалкой. Прямо в лицо Брюсу вылетело облако желтого дыма. Бэтмен рухнул на пол, а женщина, уронив зажигалку, бросилась прочь.

Любого супергероя можно иногда надуть — но лишь иногда. Особенно это справедливо в отношении такого человека, как Бэтмен. В отличие от Супермена он уязвим, а потому вынужден целиком полагаться на хитрость, предусмотрительность и зоркость. Брюс сразу понял, что в руках у Илоны не простая зажигалка. Женщину выдала нарочитая непринужденность, с которой она доставала вещицу из сумки. Уэйн обо всем догадался, но не подал виду и задержал дыхание, а потом рухнул на пол, якобы лишившись чувств. Наградой за догадливость послужил пустой баллончик, звякнувший рядом.

Уэйн поднялся и подобрал его. Тонкая работа, изящные грани, — по всей видимости, выточено на станке, притом с ювелирной точностью. Давно уже не попадались Бэтмену настолько совершенные устройства. А уж он знал в этом толк. У Брюса Уэйна была собственная мастерская со специальным оборудованием для работы по металлу.

Да, превосходная работа, но чья?

Этого Бэтмен не знал. Зато знал, где можно выяснить.

Но сначала нужно сменить наряд.

На Готэм опустилась глубокая зловещая ночь.

Темнота окутала Северные доки, где моряки самых разных национальностей кутили со шлюхами, съехавшимся сюда чуть ли не со всей страны. Слава готэмских кабаков гремела от Монреаля до Вальпараисо. К тому же не так давно в графстве Субис, соседствующем с Готэмом, заключили несколько выгодных контрактов и начали производить военную продукцию, и там сразу же выросло население. Днем люди трудились на военных фабриках, а вечером, после смены, им хотелось развлечься.

Развлекались же они в неспокойных районах Готэма, например в Лаймхаусе, и весьма буйно. Случайный прохожий вполне мог получить по голове и лишиться бумажника. Благоразумный человек в этом случае спешил убраться — без кошелька, зато умудренный опытом. Не очень благоразумный поднимал шум, и порой его ждал еще один не слишком приятный сюрприз, — скажем, очнувшись, он обнаруживал на ногах полные свинца лыжные ботинки, а вокруг — грязные воды реки Лаймхаус, кишащие угрями и крабами.

В Лаймхаусе среди старых фабричных трущоб было темно и опасно. Некоторые более-менее добропорядочные жители уже давно пытались вернуть на улицы фонари, но безуспешно. Ведь коррумпированные муниципальные власти постоянно продавали их некоему мексиканскому дельцу.

В темноте множились преступники.

И разнообразные ночные твари.

Например, летучие мыши.

Дело близилось к полуночи, и жизнь в Лаймхаусе била ключом. Пьяные моряки, шатавшиеся по улицам, не замечали мелькавшую на фоне огромной лимонно-желтой луны тень. Вдруг она спикировала и приземлилась на маленьком заднем дворе.

Бэтмен, облаченный в черный наряд и маску, сложил небольшой бэтолёт и убрал его в компактный футляр. Мощным фонариком он подсветил устройство собственного изобретения — планшет с картами не больше обычной книжки. На нем можно было найти любой район города, прорисованный во всех деталях.

Бэтмен снова сверился с картой. Да, правильно. Он не был здесь почти два года. Хорошо бы Тони Маротти еще не отошел от дел.

Человек — летучая мышь неслышно приблизился к задней двери покосившегося одноэтажного домишки. В свете полной луны на черной маске ярко выделялись белки глаз; ничего больше стороннему наблюдателю не удалось бы разглядеть. Бэтмен сломал замок и вошел.

В доме было несколько комнат — все точно так, как он помнил. В первой располагался склад: на грязных стальных полках аккуратными рядами стояли металлические банки с гайками и болтами, лежали трубки и шестеренки, мотки проводов и тому подобное. Дверь, ведущая в другие комнаты, заперта, но из-под нее пробивается желтый свет. Бэтмен прислушался. Внутри радио изливало тихий джаз, а еще раздавались шаги.

Простояв возле двери несколько минут и убедившись, что других гостей в доме нет, герой открыл ее и шагнул в комнату.

Мужчина, сидевший за небольшим верстаком, вскинулся и сунул руку в задний карман, но Бэтмен в мгновение ока оказался рядом и отобрал пистолет.

— Спокойно, Маротти! Ты же не хочешь продырявить доброго друга Бэтмена?

— Извини, Бэтмен. Я не знал, что это ты, и не глядя вытащил пушку.

— Ты всегда стреляешь в гостей не глядя?

— Да, если они являются с моего склада посреди ночи. Но тебе, Бэтмен, я рад. Не хочешь ли выпить?

— Нет, я на службе.

— Но тут особый случай: мой дядя Лу — помнишь его? — прислал эту бутылку с континента. Давай махнем по маленькой за старые добрые времена.

— Только по маленькой.

Маротти подошел к стоявшему у дальней стены комоду и вынул большую бутылку с высоким горлышком и яркой наклейкой на итальянском языке.

Тони не отличался высоким ростом. Широкая грудь, массивная толстая шея, круглая голова, черные кудри, большой рот и цепкий умный взгляд. Итальянец сильно хромал — последствия одного давнего происшествия. Тогда Бэтмену удалось спасти Маротти от целой банды, которая подкараулила его на крыше многоквартирного дома, где располагалась его голубятня. Бандиты прострелили ему коленную чашечку.

— Рад тебя видеть, Бэтмен, — повторил Маротти. — Что поделываешь? Давненько в газетах о тебе не писали.

— А сам как поживаешь, Маротти?

— Хорошо, Бэтмен, хорошо.

— По-прежнему нарушаешь закон?

— Брось, ты же знаешь, я с этим завязал.

— Я знаю, чем ты занимаешься, но не потому сюда явился. Для меня ты слишком мелкая рыбешка. Без обид, но свое время я трачу на крупную дичь.

— Знаю и уважаю тебя за это.

— Мне нужна информация.

— Конечно. Пистолет-то у тебя. Шучу. Что ты хочешь знать?

Бэтмен снял с пояса небольшой мешок, достал оттуда баллончик — тот самый, из которого Илона выпустила газ, — и передал его Тони.

Маротти хотел задать Бэтмену какой-то вопрос, но передумал. Итальянец выудил из кармана замызганного жилета круглые очки, нацепил их на нос и внимательно осмотрел баллон.

— Где ты это нашел?

— Не важно. Скажи, кто его сделал и для чего. Я думал, это твоя штучка.

— Нет, — покачал головой Тони. — Отменная игрушка, с моими инструментами такую не сделаешь. Видишь, какая кромка? Тут нужен станок с нулевым сверлом и лопаточный редуктор. Я ими не пользуюсь.

— Сможешь определить, чья работа?

— Наверное. Ты не против, если я разрежу эту штуку пополам?

— Давай.

Маротти проковылял на другой конец комнаты и подрегулировал лампу, чтобы та светила на верстак. Потом зажал баллончик в тисках, разрезал пилой с алмазной кромкой, внимательно осмотрел половинки, нахмурился и осмотрел снова, теперь уже через увеличительное стекло. Наконец одну отложил в сторону и подверг еще более тщательному изучению вторую. Обнаружив искомое, Тони довольно крякнул.

— Бэтмен, видишь этот значок?

Человек — летучая мышь воспользовался увеличительным стеклом и увидел на внутренней стороне металлического баллона крошечную латинскую букву V с перекладиной.

— Торговая марка, — пояснил Маротти.

— Знаешь чья?

— Видел где-то, но где — не припомню. Наверняка она найдется вот тут. — Тони снял с покосившейся книжной полки увесистый том. — В этой книге собраны разные торговые марки и эмблемы.

Он быстро пролистал несколько страниц.

— Вот. Логотип принадлежит КБ — корпорации «Броненосец». Тут написано, что ее фабрика располагается в техасском городе Огденсвилле. Директор фабрики и главный акционер компании — Руфус Мерфи по прозвищу Рыжий.

— Тебе что-нибудь известно об этом «Броненосце»?

— Фирма производит оружие на продажу. Специализируются на так называемой экзотике — начиная от миниатюрных шпионских штучек и заканчивая ракетными установками. — Маротти снял очки и убрал их в потертый чехол.

— Что было в этом баллоне? — спросил он, поворачиваясь к Бэтмену. — Слезоточивый газ?

— По всей видимости, усыпляющий. А может, и ядовитый. Я не стал проверять на себе.

— Разумное решение.

— Тебе что-нибудь об этом известно?

Маротти подошел к стене, где на деревянном крючке висел его пиджак, и выудил из кармана сигарету.

— Ходили разные разговоры, — отозвался он, закуривая, — о новых противопехотных газах. Некоторые усыпляют человека на сутки, не причиняя ему вреда. Но стоит слегка поменять формулу — и человек умрет. И при этом никакого запаха. Есть еще формула, включающая ЛСД, — такой газ вызывает галлюцинации и дезориентирует противника.

— Занятно. Проявляют ли преступники интерес к подобным газам?

— А как же! Представь себе ограбление: у всех свидетелей приход, им мерещатся разные ужасы, а ты преспокойно выносишь из банка деньги. Но пока никто не наложил лапу на такие штуки. Иначе ты бы уже об этом услышал.

Бэтмен мог бы самолично засвидетельствовать, что по крайней мере одному человеку уже пришлось испытать на себе действие «таких штук». Но рассказывать об этом Маротти он не стал.

На следующий день в девять утра Брюс Уэйн, переодетый Чарли Моррисоном, приехал в аэропорт Готэма. У него был заказан билет бизнес-класса до Огденсвилля, с пересадкой в Атланте. Два чемодана весили больше положенного, но их удалось отправить тем же самолетом. На внутренних рейсах багаж обычно не проверяют, но даже если бы служащие аэропорта заглянули в чемоданы Брюса, они обнаружили бы там лишь образцы разных фабричных деталей. Только собранные надлежащим образом, эти детали превращались в снаряжение, которое Бэтмен использовал во многих своих делах.

В Атланте было жарко и солнечно. Уэйн выпил кофе в зале ожидания бизнес-класса и просмотрел газету. Скоро пришло время садиться на следующий самолет. Удивительным образом он прибыл почти вовремя.

Полет прошел без особых происшествий. После полудня по центральному североамериканскому времени «Боинг‑747» приземлился в аэропорту Стейк-Плейнз, которым пользовались жители Огденсвилля и Амарилло. Еще из Готэма Брюс отправил телеграмму в хьюстонский офис Финли Лопеса — консультанта по капиталовложениям в области энергетики и оборонной промышленности. Лопес считался одним из ведущих специалистов на юго-западе, и Брюс в образе Чарли Моррисона часто вел с ним дела. Финли прилетел из Хьюстона в Огденсвилль и теперь встречал его в аэропорту.

— Рад вас видеть, мистер Моррисон!

Дородный, со светло-оливковой кожей, черными усиками и блестящими карими глазами, под которыми набухли темные мешки, Лопес был всегда вежлив и общителен. Над левым глазом у него красовался небольшой шрам — память о детстве, проведенном в неблагополучном латиноамериканском квартале Браунсвилля.

— Прекрасно выглядите, Финли. По-прежнему угождаете прекрасным сеньоритам?

Лопес ухмыльнулся. Его репутация дамского угодника была хорошо известна от Хьюстона до Альбукерке.

— Угождаю, но не все время, мистер Моррисон. Бизнес прежде всего. Хотя, если угодно, мы с вами можем вспомнить старые добрые времена.

— Спасибо за предложение, но, боюсь, я здесь исключительно по делу.

— Тогда давайте поскорее покончим с делами и повеселимся на славу. Или отправимся на мое ранчо — барбекю по старинке, как принято в Техасе. Моя жена Эсмеральда творит с говяжьими ребрышками чудеса.

— Я помню, как замечательно готовит Эсмеральда. Передайте ей, пожалуйста, привет и мои наилучшие пожелания. Но я в Техасе лишь на один день и вечером возвращаюсь в Готэм.

— Проклятье! — в приступе шутливого гнева воскликнул Лопес. — Ничем вас не соблазнишь. Чем могу быть полезен, мистер Моррисон?

— Меня интересует КБ.

— Хорошее, надежное предприятие, — кивнул Финли, — с первоклассной репутацией. Рыжий Мерфи человек крутого нрава. Он вам понравится, мистер Моррисон. Немного похож на Спенсера Трейси — правда, не такой симпатичный.

— Мне нужно с ним встретиться. Сегодня же.

— Давайте найдем телефон.

Лопес куда-то позвонил из стоявшего в аэропорту телефонного автомата, а потом вернулся к Брюсу, недоумевающе качая головой.

— Не знаю, что нашло на Мерфи, — сказал он. — Стареет, наверное.

— В чем дело?

— Я разговаривал с его личным секретарем, и она сказала, что Руфус никого не принимает.

— А когда станет принимать?

— Она не знает. Сказала только — он очень занят какими-то важными делами. — Лопес задумчиво почесал подбородок. — Я, пожалуй, еще кое-кому позвоню.

Через десять минут он сообщил Уэйну следующее:

— Я связался с Беном Бракстоном. Вы его вряд ли знаете, мистер Моррисон. Это главный редактор местной газеты «Вестник Огденсвилля». В свое время я оказал ему несколько услуг, так что он с радостью поделился информацией. Информация эта общедоступна, но зато мне не пришлось тратить время и выуживать ее из старых газет. Похоже, в последние месяцы Мерфи ведет себя странно: недавно они с женой (ее зовут Лавиния, хорошая женщина) переехали в служебную квартиру, которая находится прямо на фабрике.

— Значит, сейчас они оба живут на фабрике КБ?

— Точно. И никуда не выходят. Иногда разговаривают с родными по телефону, но никого не принимают. Даже не повидались со своим сыном Деннисом, а он недавно был в городе проездом в Южную Америку. Деннис — специалист по пожарной безопасности, он почти все время проводит в разъездах. Но на этот раз Мерфи не стал с ним встречаться. Очень странно.

— Действительно странно, — согласился Брюс. — Ну что ж, Финли, давайте где-нибудь пообедаем, а потом я сяду на вечерний самолет до Готэма.

— Вы что, вот так сразу и отправитесь домой? Бросьте, мистер Моррисон! Расскажите хотя бы, зачем прилетали.

— Да ничего особенного. У меня появилась некоторая информация о КБ, и я обдумывал крупную инвестицию. Хотел поговорить с Мерфи, посмотреть на него, перед тем как вкладывать деньги. Но если на этот раз не получилось, подождем следующего. Вы знаете тут в округе хороший ресторан?

— Конечно! Надеюсь, вы любите жареные ребрышки, мистер Моррисон. Неподалеку от Огденсвилля один из лучших ресторанов штата.

«Лас Ангелитас де Теяс» располагался в красивом здании в колониальном стиле. Еду им подали на широкой террасе, выходящей в роскошный сад, который тоже принадлежал ресторану и на который явно не жалели денег. Брюс, чтобы угодить Лопесу, съел солидную порцию острых ребрышек. Сам он предпочитал орехи, овощи и продукты, содержащие клетчатку, но ему не хотелось обижать Финли.

Лопес отвез его в аэропорт и посадил на самолет, в четыре часа вылетевший в Канзас-сити, откуда Уэйн должен был отправиться дальше — в Готэм.

Но в Канзас-сити Брюс заказал частный самолет и вернулся на нем в Огденсвилль. В аэропорту он оказался уже после захода солнца. Чемоданы ждали его в камере хранения.

Фабрика КБ занимала сотню акров пустынной земли неподалеку от Огденсвилля. Ее окружала двойная изгородь под током, которую днем и ночью патрулировали вооруженные охранники.

В темноте место выглядело зловеще: сторожевые башни через каждые сто ярдов, ярко освещенный прожекторами забор — словно кто-то перенес сюда, в американскую глушь, концентрационный лагерь.

Но Брюс Уэйн уже сменил наряд Чарли Моррисона на костюм Бэтмена, а на Бэтмена зрелище не произвело особого впечатления.

Темному Рыцарю случалось сражаться с самыми хитроумными и к тому же самыми богатыми преступниками на свете, и зачастую он проникал в строго охраняемые места, владельцы которых не скупились, чтобы обезопаситься от летучих мышей.

Да, проникнуть в КБ непросто, но вполне возможно.

Бэтмен вместе со своими чемоданами подобрался к фабрике с северной стороны. Здесь не горело несколько прожекторов — явная халатность, а это уже кое о чем говорит. При желании Бэтмен мог сидеть совершенно неподвижно, и вот, застыв точно статуя и полностью слившись с ночной тьмой, он почти два часа наблюдал за охранниками.

Трудно будет незаметно перебраться через изгородь. Патрульные подчиняются строгому графику, и ни один участок забора не остается без охраны даже на десять минут. А именно столько понадобилось бы Бэтмену, чтобы отключить электричество и перелезть на ту сторону.

Герой извлек из чемодана маленький, но чрезвычайно мощный детектор массы и тщательно изучил подземную часть фабрики, которая располагалась под территорией КБ на глубине ста футов.

Как Бэтмен и боялся, охрана не поленилась создать хитроумную систему датчиков — они засекли бы любое движение на глубине пятидесяти футов. Значит, под изгородь не подкопаться: ведь, чтобы обмануть детекторы, понадобилась бы серьезная землеройная техника.

Попасть на фабрику будет труднее, чем казалось поначалу.

Бэтмен стоял и думал — зловещая высокая фигура, с головы до пят облаченная в черное. Даже заостренные ушки, казалось, встали торчком от напряжения.

Наконец он принял решение. Рискованно, конечно, но бывало и хуже.

В ту ночь в северо-восточном квадрате дежурили Билли-Джо Неймон и Стив Кингстон. Несмотря на строгую темно-синюю форму, в них легко угадывались простые ковбои — такие в ожидании очередного родео соглашаются на любую работу. Старик Мерфи вел себя честно и исправно платил жалованье, служилось у него неплохо, но уж очень скучно. Охранные системы так усовершенствовались, что на фабрику никто даже и не пытался проникнуть. Ночь за ночью одно и то же — тишина и покой, лишь временами нарушаемые свистом ветра или завыванием койота.

Но только не сегодня.

Сегодня все вышло иначе. В пустыне вдруг громко зашипело.

— Ты что-нибудь подобное слыхал? — спросил Билли-Джо.

— Может, медведь подстреленный? — предположил Стив.

— Вряд ли. Так далеко на юг они не забредают.

Охранники прислушались. Звук нарастал. Внезапно прямо перед ними в небе вспыхнул огонь. Ярко-фиолетовое пламя бешено пульсировало — такого ковбоям видеть еще не доводилось.

— Знаешь, Стив, мне эта штука не нравится.

— Что она делает?

Фиолетовый огонь теперь снижался, описывая широкие круги и явно направляясь к ограде.

— Подстрелить? — спросил Стив, доставая из кобуры пистолет.

— Не психуй, — отозвался Билли-Джо. — Пока стрелять не во что. Пусть ближе подлетит.

Нестерпимо яркий огонь приближался. Билли-Джо поднял автомат и щелкнул предохранителем. Странная вещь была уже прямо у них над головой.

И вдруг она ослепительно вспыхнула, будто в небе зажегся разом миллион лампочек. Раздался похожий на пушечный выстрел грохот.

Оба ковбоя рухнули на землю, ничего не слыша и не видя, но быстро оправились и вскочили, протирая глаза.

Рядом зазвонил полевой телефон. В южном квадрате на противоположной стороне фабрики заметили вспышку, услышали шум и пожелали знать, в чем дело.

Билли-Джо взял себя в руки:

— Кел, ты, ясное дело, скажешь, я вру, но мы только что видели НЛО.

— Ну да, тетушка Мэй такую штуковину наблюдала в прошлом году, — отозвался Кел. — Зрелище что надо.

— Кел, говорю тебе, мы ее видели совсем рядом.

— Верю-верю. Только давайте все-таки устроим тревогу по всем правилам, а то вдруг вы, парни, там выпили лишнего или дурмана нажевались.

Из гаража выехало четыре джипа с вооруженными охранниками. Они обследовали изгородь. Фары и мощные фонари то и дело выхватывали из темноты перекати-поле, но на территории фабрики не было никого постороннего.

Вернее, никого постороннего они не нашли.

Снова воцарилась тишина. Никого и ничего, лишь иногда в темноте застонет ветер или взвоет койот.

На территории фабрики, огороженной со всех сторон, ничто не двигалось, только ветер шелестел травой, которую с такими неимоверными усилиями вырастили посреди пустыни сотрудники КБ.

Трава шелестела в темноте.

Что-то двигалось по ней.

Что-то темное, большое и бесформенное перемещалось зигзагами — все ближе и ближе к главному зданию.

С высокой смотровой вышки Стив оторопело глядел на траву. Что-то с ней творилось сегодня неладное. Ее шевелил ветер, внезапные порывы гнали по ней волны взад и вперед, вправо и влево. Можно было поклясться, что в этой самой траве кто-то есть.

Но это же чепуха!

Никто не сумел бы перебраться через ограду.

— Что ты там высматриваешь? — поинтересовался Билли-Джо.

— За травой слежу, — отозвался Стив.

— Приятель, нам платят, чтобы мы следили за тем, что происходит снаружи, а не внутри. Внутри-то уж точно никого нет.

— Только мы, заблудшие овечки, — ухмыльнулся Стив.

Заблудшие овечки и большая-пребольшая летучая мышь.

Ровно в полночь глава службы безопасности КБ Блейз Конелл, бывший техасский рейнджер, явился к Рыжему Мерфи с обычным докладом.

— Все в порядке, мистер Мерфи.

— Спасибо, Блейз. А что это была за вспышка пару часов назад?

Служебная квартира Мерфи располагалась в самом сердце фабрики, и в ней не было окон, но Рыжий Мерфи увидел вспышку на одном из многочисленных мониторов системы наружного наблюдения.

— Двое наших ребят утверждают, что видели летающую тарелку, — ответил Конелл. — Но это сущая чепуха. Не знаю, что это было, сэр.

— Ограждение цело?

— Никаких следов проникновения, сэр.

— Тогда волноваться не о чем. Спокойной ночи, Блейз.

Когда начальник охраны закрыл за собой дверь, Мерфи достал из бара бутылку и налил себе. В последнее время он частенько выпивал. Ведь его одолевал стресс, а хуже всего, что приходилось держать язык за зубами. По крайней мере, бутылке он мог смело довериться, хотя и не лучшее это средство.

Квартира была обставлена просто, в типичном для запада стиле: кресла покрыты пестрыми коровьими шкурами, столы и диваны просты, но добротны, все безыскусно и функционально, единственный предмет роскоши — два подлинных Ремингтона на стене. Рыжий Мерфи не любил тесноты, и потому гостиная была большой. Глядя на картины Ремингтона, на привольные пейзажи, он ненадолго забывал о сомкнувшихся вокруг стенах.

Мерфи поднял стакан и, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет. Суровое квадратное лицо директора КБ напоминало цветом дубленую кожу: раньше его нещадно палило солнце и обдували ветра. Низкорослый Мерфи обладал могучим, почти непропорционально большим торсом. Когда-то он работал на нефтедобывающую компанию и прошел весь путь от самых низов — трудился разнорабочим, обходчиком, клапанщиком. Многие годы на досуге он объезжал поросшие кустарником окрестности к западу от Огденсвилля на видавшем виды «лендровере». Местные считали его немножко чокнутым: какой же нормальный человек будет тратить свое время, бесцельно слоняясь по пустыне? Когда же Мерфи отдал все сбережения за буровую лицензию для старого участка компании «Дабл-О», все решили, что он окончательно свихнулся. Месторождение уже десять лет как иссякло, хотя кое-кто и верил, что в этом районе еще есть нефть.

Рыжий Мерфи насобирал денег на нефтяную вышку. И ко всеобщему удивлению, первым делом снес сараи, где располагалась контора «Дабл-О», а потом начал бурить всего в каких-то десяти футах от бывшей столовой.

И в награду получил шикарный нефтяной фонтан.

Якобы праздно катаясь на своем «лендровере», Мерфи обнаружил большое месторождение. Именно оно заложило основу его состояния, которое вскоре стало считаться сказочным даже в Америке, этой стране толстых бумажников.

Почти за полгода до крушения нефтяного рынка в Техасе Мерфи предвидел надвигающуюся катастрофу и все свои деньги вложил в покупку КБ.

КБ была в долгах как дамочка в шелках на день Сэнди Хокинс — так любили шутить огденсвилльские остряки в бильярдной салуна «У Бернигена». Устаревшее оборудование разве что не рассыпалось на части, а управленцы давным-давно ни на что не надеялись и подыскивали себе новое местечко, не забывая тем не менее исправно получать жалование.

Зато у компании было два преимущества: потенциально выгодные контракты с военными и лучшие в стране специалисты в области вооружения.

Мерфи воспользовался этими преимуществами. Он перестроил фабрику, заменил устаревшее оборудование, уволил нерадивых сотрудников и поднял зарплату и премии оставшимся. А затем стал нанимать новых специалистов — только самых лучших.

Вскоре после радикальной смены курса КБ под руководством нового начальства превратилась в компанию, производящую лучшие в мире орудия убийства. Продукцию сектора мелкокалиберного огнестрельного оружия охотно покупали британские и французские спецслужбы. И министерство обороны США от них не отставало. Начальники полиции надеялись с помощью КБ одержать наконец верх в бесконечной войне с преступностью.

Рыжего Мерфи любили и уважали предприниматели по всей стране. Его приглашали большие шишки из Вашингтона, и раньше он регулярно посещал тамошние встречи.

Но в последние несколько месяцев, ко всеобщему недоумению, Мерфи перестал бывать в привычных местах, он почти не покидал служебную квартиру на фабрике, общаясь с коллегами, друзьями и родственниками только по телефону. Его видел теперь лишь начальник охраны Блейз Конелл. Но техасцы славятся своей эксцентричностью: что бы Руфус ни вытворял, никто и ухом не вел. Главное, не бегать повсюду голышом и не укокошить кого-нибудь ненароком.

Вернее, почти никто не вел ухом.

Мерфи торопливо налил еще и снова посмотрел на свет сквозь плещущуюся в стакане янтарную жидкость. Стены комнаты комично разъехались в разные стороны. Усмехнувшись, он сделал большой глоток.

И вдруг застыл: за спиной у него раздался какой-то звук.

Но там же только большой шкаф, где хранится коллекция шляп и клюшки для гольфа.

— Тут кто-нибудь есть? — громко спросил Мерфи.

Тишина.

Он поставил стакан на стол и отдернул полу гавайской рубашки. Сзади за поясом у него был хромированный револьвер сорок четвертого калибра с розоватой деревянной рукоятью. Взведя курок, Мерфи подошел к шкафу.

— Выходи. Дважды повторять не буду.

Тишина.

Руфус открыл огонь по шкафу, и оттуда посыпались продырявленные шляпы.

Рыжий выругался под нос.

Еще больше он разозлился, когда увидел, что прострелил набор любимых клюшек производства компании Бена Хогана.

— Черт побери!

— Не волнуйтесь, — сказал кто-то у него за спиной. — Пуля угодила в чехол, сами клюшки целы.

Редкие волосы на голове у Мерфи встали дыбом: как же так, сзади никого не может быть! Он заставил себя оглянуться и даже не удивился, когда револьвер вылетел из его руки.

Вторая волна ужаса накрыла его при виде обладателя голоса — облаченного в серое и черное широкоплечего высокого незнакомца в плаще, полумаске и капюшоне с заостренными ушками.

— Бэтмен! — воскликнул Мерфи, хватаясь за грудь.

Грудь и шею пронзила знакомая боль, а он ведь успел позабыть о ней после тройного шунтирования. Из-за потрясения, испытанного при виде легендарного супергероя на собственной надежно защищенной фабрике, у Руфуса начался сердечный приступ. Его также спровоцировали длительное напряжение и чувство вины.

Мерфи упал, но его бесчувственное тело подхватили руки в синих перчатках.

— Ты все еще тут? — спросил бизнесмен; его веки затрепетали, глаза широко распахнулись.

Он лежал на кровати; кто-то разул его и ослабил галстук. Рядом возвышался Бэтмен.

— Да, я все еще тут. Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, если учесть, что я уже не рассчитывал очнуться на этом свете. Что ты сделал?

— Вколол вам гектоморфинат. Ношу его вместе с другими средствами на своем поясе. Я не до конца уверен, но, похоже, у вас сердечный приступ.

— А как работает этот твой гекто-как-его-там?

— Воздействует на сосуды и предотвращает спазмы, предшествующие смерти.

— Мой доктор ничего не говорил про это лекарство.

— Еще скажет. Оно появится в продаже осенью.

— Видимо, не стоит спрашивать, кто ты, — сказал Мерфи, осторожно усаживаясь на кровати. — Я давно про тебя слышал, но не думал когда-нибудь встретить. Один раз видел Супермена — на благотворительном балу в Вашингтоне, где собирали средства для детей-инвалидов. С виду ничего себе парень.

— Да, Супермен вполне ничего. Но я сюда явился не супергероев с вами обсуждать.

— Я так и понял. Как думаешь, смогу я встать? Нет, не надо помогать. Главное, до выпивки добраться.

Кое-как доковыляв до бара, Мерфи налил себе двойную порцию бурбона. Выпив, он почувствовал себя гораздо увереннее и налил еще.

— Вы что-то налегаете на спиртное, — прокомментировал Бэтмен.

— А тебе какое дело? — огрызнулся Мерфи. — Ты представитель общества трезвости, что ли?

— Просто обеспокоенный наблюдатель. Мистер Мерфи, вы должны мне кое-что объяснить.

— Что именно?

— Вот это. — Бэтмен достал две половинки баллончика, из которого его опрыскала газом Илона.

— Да, — кивнул Мерфи, присмотревшись, — тут наша торговая марка. Где взял?

— Эту вещь пытались использовать против меня.

— И что дальше? Кольт, например, не виноват в том, что людей убивают из его револьверов.

— Вам должно быть что-то известно, ведь стало появляться и другое оружие подобного типа. Все это связано с вашей фабрикой.

— Ты ничего не сможешь доказать! — отрезал Мерфи.

— Допустим, не смогу. Пока. Но со временем докажу.

— Валяй, — кивнул Мерфи и сделал большой глоток, но тут Бэтмен выбил у него стакан.

— Что тебе не нравится? — удивленно уставился Руфус на Темного Рыцаря.

— Мерфи, возьмите себя в руки. У вас в этой стране солидная репутация. Вы считаетесь одаренным предпринимателем и порядочным человеком. Всегда вели себя честно и открыто, а потом вдруг спрятались на фабрике, которая охраняется, словно бункер Гитлера. И пьете как лошадь. Мерфи, у вас явно неприятности, что-то в вашей жизни произошло. Расскажите мне.

— С чего вдруг?

— Нужно кому-то довериться, иначе сердце лопнет. Почему бы не мне? Если не супергерою жаловаться на жизнь, то кому?

Мерфи уставился на Бэтмена, открыв рот от изумления.

— И вполне возможно, — продолжал тот, — я способен вам помочь. Во всяком случае, попытаюсь.

Рыжий все так же оторопело смотрел на незваного гостя, но внезапно в глазах блеснули слезы.

— В детстве, — сказал он, — я любил супергероев и мечтал быть на них похожим. Сначала Тарзан, а потом и все остальные. Тебя, Бэтмен, я всегда выделял среди прочих. Ведь ты гораздо человечнее. Какое-то время я старался на тебя походить… Смешно небось такое выслушивать?

— Нисколько, — ответил Бэтмен. — Я не смотрю на вас свысока. Рыжий, поговорите со мной. Расскажите, что происходит.

— Меня могут за это убить, — неуверенно протянул Мерфи.

— Вы сами себя убиваете молчанием.

— Наверное… Да, Бэтмен, у меня неприятности. Все началось около года назад…

И Мерфи рассказал, как около года назад КБ впервые выпустила на рынок свои акции, а крупная швейцарская корпорация «Тьюфель» принялась через подставных лиц тайно скупать их, пока наконец не получила контрольный пакет. Да, «Тьюфель» захватила КБ и могла в любой момент уволить Рыжего Мерфи. Долгое время он не понимал, что происходит, ведь все случилось так внезапно. Потом его охватила апатия. Руфус бездействовал, когда надо было собраться и дать бой. Новых владельцев он не видел: те общались с ним через своих адвокатов. Ему предложили остаться на посту директора и даже посулили возможность выкупить контрольный пакет и вернуть себе компанию. Но сперва нужно выполнить их указания.

— Сотрудники предупреждали меня, но я не послушал. А следовало бы. Особенно когда чужаки начали вмешиваться в работу производственного отдела и отдела разработок. Я думал им подыграть и побыстрее вернуть компанию. Думал, из-за своей неряшливости и дрянного надзора за качеством они скоро разорятся. Тогда я еще не понимал, что замышляют эти люди.

Он снова потянулся к бутылке, но Бэтмен осторожно отвел его руку.

— Рыжий, бросайте пить. Вы не можете остаток жизни прятаться здесь. Если не сейчас, то когда?

Мерфи посмотрел на Бэтмена. Человек в маске прав. Да и не каждый день супергерой наставляет тебя на путь трезвости.

Бизнесмен схватил бутылку и со всей силы швырнул в стену. Раздался грохот, в разные стороны полетело стекло.

Через минуту зазвонил телефон, и Мерфи снял трубку.

— Блейз? Да, все в порядке. Да, это я палил из «магнума», а теперь разбил бутылку. У меня тут небольшая вечеринка. Да, именно. Только я. Я и мои летучие мыши. В смысле, крыша у меня чуток съехала, а там летучие мыши. Да, в полном порядке, увидимся утром. Давай-ка я сварю кофе, — сказал он, вешая трубку. — Нам многое предстоит обсудить, а времени осталось мало.

— Вы о чем?

— Объединенный комитет начальников штабов США собирается заключить контракт с КБ на поставку новой компьютеризированной боевой системы.

— И что же в этом плохого?

— Расскажу за чашкой кофе.

Утром, к удивлению подчиненных, Рыжий Мерфи объявил, что собирается на Сарматское озеро (этот искусственный водоем появился совсем недавно, когда северную излучину реки Пекос перегородили плотиной). Охранники загрузили в кузов грузовика яхточку конструкции Карлино-Вуда — новехонькую, все еще в фабричном ящике — и открыли ворота. Мерфи помахал им на прощание и уехал.

В двадцати милях от фабрики тесной купой росли тополя, под сенью которых любили устраивать пикники и праздники местные школьники и студенты теологического колледжа. Грузовик съехал с шоссе, взобрался по проселочной дороге на холм и остановился в рощице. Мерфи вылез из кабины и с ломиком в руках пошел открывать ящик с яхтой.

Но Бэтмен уже успел выбраться из него — он сидел под брезентовым чехлом и читал расписание аэропорта, подсвечивая фонариком.

— Надеюсь, тебе там было не слишком тесно, — сказал Мерфи.

— Бывало и хуже, — отозвался Бэтмен. — В любом случае проще, чем тайком выбираться с вашей фабрики.

— Что теперь?

— Вам придется здесь ненадолго задержаться. Я доеду на грузовике до аэропорта и найду там кого-нибудь, кто отгонит машину обратно.

— Хорошо. У меня, по счастью, есть с собой газета. Но ведь я и сам могу тебя отвезти.

— В аэропорту мне придется перевоплотиться в другого человека.

— И ты не хочешь, чтобы я его увидел?

— Именно. Не обижайтесь, я вам доверяю. Но какой смысл скрываться, если все подряд узнают, кто ты на самом деле.

— Логично.

— Иногда, — пожаловался Бэтмен, — все эти переодевания даются труднее, чем борьба с преступниками.

— Воображаю. Держи. — Руфус передал супергерою ключи от машины. — Чем я еще могу тебе помочь?

— У меня есть пара вопросов. Вы говорили, комитет начальников штабов собирается подписать контракт с КБ?

— Я только вчера получил подтверждение. Сегодня к вечеру документы подпишут и контракт вступит в силу.

— Думаю, мы еще успеем, — кивнул Бэтмен. — Спасибо, что передали мне копии производственных чертежей. Посмотрю их в самолете по дороге в Вашингтон.

— Мои конкуренты многое бы отдали за эти бумаги.

— Не волнуйтесь, потом я их сразу же уничтожу. Скажите, у вас нет никаких соображений о том, кто именно захватил власть над компанией?

— Ни малейших. Но у них явно имеются высокопоставленные друзья. Ни разу не видел, чтобы контракт так быстро приняли к подписанию.

— Еще один вопрос: в ваших военных разработках используются галлюциногенные газы?

— Откуда ты узнал? — удивился Мерфи. — Это же один из самых больших наших секретов.

— От человека с зелеными волосами.

— Что-что?

— Да так. До свидания, Мерфи.

— Удачи тебе, Бэтмен.

— Спасибо, полагаю, мне она пригодится.

На шоссе Бэтмену, к счастью, никто не встретился: попадись какой-нибудь техасский ковбой, весьма удивился бы, увидев за рулем новенького красного грузовика верзилу в костюме летучей мыши. Хотя Бэтмен принял меры предосторожности и обрызгал ветровое стекло и окна специальным составом — изнутри машины все было прекрасно видно, а вот снаружи стекла казались матовыми. Брюс забыл сказать Мерфи, что состав легко смывается мыльной водой, — нехарактерный для него промах, но Мерфи наверняка разберется.

Проехав пять миль по шоссе, Бэтмен свернул на обочину, остановился и быстро переоделся в элегантный и куда более обычный костюм Чарли Моррисона. Наряд супергероя он упаковал в раскладной чемодан, специально прихваченный ради такого случая.

В аэропорту Уэйн решил арендовать частный самолет, потому что рейсов на Вашингтон в тот момент не было. Он и сам прекрасно умел пилотировать, но решил все-таки нанять пилота.

Наряд Бэтмена, пояс и два чемодана со снаряжением прекрасно поместились в небольшой самолет производства фирмы «Лирджет».

Пока пилот заправлял машину и заполнял документы, Уэйн торопливо позавтракал в местном кафе (порция салата из свежей зелени, гуакамоле и большая кружка крепкого черного кофе). Расплатившись по счету, Брюс позвонил в Готэм и сообщил комиссару Джеймсу Гордону, куда направляется. Необходимая предосторожность: если уж Робин погиб, значит и Бэтмена вполне можно убить, а с преступниками все равно нужно кому-то бороться.

Потом в бюро услуг он нанял шофера, который должен был отогнать грузовик к тополиной роще, где Рыжий Мерфи ждал, почитывая свою газету.

Маленький шустрый «Лирджет» подлетел к аэропорту Рональда Рейгана. Внизу переливался вечерний Вашингтон — волшебные мерцающие огни так не вязались с творившимися там безобразиями.

После посадки Брюс уединился в салоне для пассажиров первого класса и переоделся в костюм Бэтмена. Маску и капюшон он пока надевать не стал, а свой наряд прикрыл длинным пальто из верблюжьей шерсти.

Сегодня ему понадобятся обе личины, поэтому из салона вышел вполне обычный молодой человек в дорогом пальто, отлично маскирующем тяжелый (ведь трудно заранее предугадать, какие именно инструменты понадобятся) пояс со снаряжением.

Водителю такси Брюс велел ехать на угол Пятой и Огайо, к ресторану «У старины Эдварда», куда жители Вашингтона обычно приходили ради хорошей отбивной. Напротив располагалось здание Гауди — именно там, на сороковом этаже, в отделе снабжения, должны были сегодня подписать контракт с КБ.

Здание Гауди разительно отличалось от обычных для Вашингтона башен из стекла и бетона. Замысловатый фасад дома, построенного в необарочном стиле, украшали гаргульи, а стены изгибались под необычными углами. Автор проекта архитектор Нино де Телеверес — эксцентричный испанец, два года кряду завоевывавший Большую римскую премию, — утверждал, что его творение привнесет разнообразие в строгие вашингтонские пейзажи и станет популярным. Он оказался прав: дом действительно снискал любовь столичных жителей.

Многим нравилось это ни на что не похожее здание.

Многим, но не Бэтмену.

Практическая сторона интересовала его гораздо больше эстетической. Супергерой давным-давно разработал оборудование, с помощью которого можно быстро взобраться на стеклянный небоскреб. Теперь же перед ним оказалось строение совершенно нового типа — образчик старомодной архитектуры. Значит, придется импровизировать.

На ноздреватом каррарском граните вряд ли удержатся специальные присоски.

Да и лазерный резак, с помощью которого Темный Рыцарь так часто выпиливал отверстия в огромных видовых окнах, не очень-то годится для узких, забранных железной решеткой бойниц.

Бэтмен вздохнул: и так постоянно приходится догонять прогресс, а тут еще придумывай способ попасть в старинное здание.

Конечно, всегда остается обычный вход. Бэтмен обдумал и этот вариант: заманчиво, но ненадежно. Ведь сегодня вокруг здания Гауди толпилось необычайно много народу: по окрестным улицам сновали полицейские из специального подразделения и шастали какие-то молодчики в полосатых костюмах и репсовых галстуках. Под мышками у них что-то топорщилось. Бэтмен с такими уже сталкивался — агенты секретной службы.

Неужели Мерфи все рассказал, выдал Бэтмена?

Вряд ли. Но возможно, они насторожились из-за необычайного поведения директора фабрики: ночью палил из своего «магнума», а утром куда-то уехал в грузовике. Эти типы, наверное, сообразили, что к чему. Успели ли они что-нибудь предпринять? Придется это проверить.

Еще в самолете по пути в Вашингтон Бэтмен изучил чертежи КБ. Он просматривал их, прикрывшись обычной газетой, чтобы пилот, жизнерадостный теннессиец Коэн, ничего не заподозрил.

У Брюса Уэйна было хорошее техническое образование, и он постоянно пополнял свои знания, читая разнообразную математическую и техническую литературу.

Теперь он мог еще и проверить свои догадки с помощью собранного по особому заказу ноутбука (стоил тот недешево, зато работал с системой третьего поколения).

То, что Брюс узнал из чертежей, потрясло его до глубины души.

Если контракт сегодня подпишут…

Он снова посмотрел на здание. Надо решаться — тянуть бессмысленно.

Уэйн доел ужин, расплатился по счету и, якобы направившись в уборную, незаметно выскользнул через заднюю дверь.

В переулке за рестораном было шумно: слонявшиеся вокруг переполненных мусорных баков кошки истошно вопили. Темные тени и пятна нестерпимо яркого света чередовались здесь, словно полоски на шкуре у зебры, — прекрасное прикрытие для героя или летучей мыши.

На сороковом этаже здания Гауди, в скудно освещенном, имеющем форму амфитеатра конференц-зале, собрались члены объединенного комитета начальников штабов. Председательствовал адмирал Уильям Фентон — седовласый морской волк с квадратной челюстью и ртом, напоминающим бульдожью пасть. По правую руку от него сидел командующий ВВС, высокий и худой генерал Ковальски, по прозвищу Летучий Фил. Детское личико и взлохмаченные светлые вихры смешливого Ковальски производили обманчивое впечатление, а ведь именно его всепогодный истребитель класса «Гроза» сбил во время недавнего Карибского кризиса три тринидадских самолета (до того как обнаружилось, что США не находятся в состоянии войны с Тринидадом). Рядом расположился главнокомандующий армии генерал Чак Рохорт, приземистый и сосредоточенный коротышка, похожий на командира танка.

— Итак, — объявил адмирал Фентон, — думаю, вполне можно объявить заседание открытым. Предлагаю не зачитывать протокол прошлой встречи: нам сегодня предстоит принять ряд важных решений, обсуждать старые дела нет времени. Возражений нет? Прекрасно, продолжим. Насколько я понял, у генерала Ковальски имеется какое-то необычное предложение.

Летучий Фил, который все это время крутил в руках украшенную золотыми крылышками фуражку, встал и широко улыбнулся.

— Если я правильно понял, на этом заседании мы должны решить, подписывать или не подписывать контракт с КБ за номером сто двадцать три тысячи триста сорок один А два.

— Совершенно верно, — кивнул адмирал. — Если бы вы присутствовали на вчерашнем собрании, то знали бы, что мы там обсудили все «за» и «против». Вряд ли стоит еще раз объяснять, насколько важен этот контракт, ведь мы собираемся поставлять новую боевую систему и нашим союзникам, и собственным войскам.

— Я знаю, система отличная, — вмешался генерал Рохорт, беспокойно ерзая в кресле, — но можно ли положиться на КБ?

— Думаю, сомнения здесь излишни, — буркнул Фентон. — Но я позволил себе в качестве последней меры предосторожности пригласить сюда Джеймса Нельсона, заместителя начальника ЦРУ.

Повинуясь взмаху руки адмирала, охранник распахнул дверь.

В комнату вошел высокий мужчина, загорелый с головы до пят — даже ногти у него были хоть и светлыми, но загорелыми. Загорелым казался даже костюм.

На загорелом лице выделялись лишь белоснежные зубы да белки глаз.

Генерал Ковальски задался вопросом: а не странно ли, что первым делом он заметил именно белки глаз Джеймса Нельсона?

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал всех Нельсон. — Покорнейше прошу извинить, что я такой загорелый, — только что вернулся из Флориды. Руководил там карательной операцией: давно было пора призвать колумбийских наркобаронов к порядку и заставить их считаться с негласными законами, регулирующими наркоторговлю.

— Снова сбивают цену и мешают правительственным программам? — нахмурил квадратный лоб генерал Рахорт.

— Именно. Нанесли серьезнейший ущерб доходам правительственных секретных служб. Да и еще качество у них хромает.

— Эти иностранцы вечно нарушают стандарты управления по надзору за качеством продуктов питания и лекарственных средств, — проворчал Фентон. — Надо бы принять против них соответствующий закон.

— Президент верит в свободную торговлю, — вздохнул Нельсон. — В разумных, конечно, пределах.

Не обращая внимания на знак «Курение воспрещено», заместитель начальника ЦРУ достал сигарету. Сигарета тоже была загорелого светло-желтого цвета и почти сливалась с его загорелыми розоватыми губами.

— Ладно, — вмешался Ковальски, — нас это все не касается. Мы здесь должны решить вопрос с контрактом. И признаюсь, Нельсон, некоторые пункты вызывают у меня сомнения.

— Успокойтесь, Ковальски, — отозвался тот. — Редко правительству США случается заключить такой выгодный контракт с частной компанией. Что еще лучше, некоторые наши иностранные союзники тоже собираются его подписать, благодаря им проект получит всемирное одобрение.

Начальники штабов по очереди внимательно прочитали контракт.

— Ну, — хмыкнул Ковальски, — у меня все еще есть сомнения.

— Давайте я их развею, — предложил Нельсон. — Сам президент желает, чтобы контракт как можно скорее вступил в силу.

— Почему бы ему тогда не сообщить об этом нам? — упирался Ковальски.

— Именно это, господа, он и собирается сделать. Сегодня президент присоединится к нам, чтобы засвидетельствовать подписание контракта и поздравить вас с выполненным гражданским долгом.

— Президент? Явится сюда? — не поверил Чак Рохорт.

— В точку, Чак, — буркнул Фентон.

— Давайте же не будем зря терять время. Господа, поприветствуйте президента Соединенных Штатов! — объявил Нельсон и кивнул охраннику.

Тот сглотнул и снова распахнул дверь. На пороге появился не кто иной, как Маршалл Селдон, — высокий сутулый мужчина, чью кривую усмешку так хорошо знал каждый американец.

Начальники штабов вскочили с мест и бросились было к президенту, но Нельсон предостерегающе взмахнул рукой.

Президент тоже поднял руку и сказал задушевным голосом:

— Господа, у меня много важных дел. Я прошу вас, подпишите наконец этот контракт, чтобы мы могли вернуться к своим обязанностям. Нужно ведь сражаться с врагами и помогать друзьям нашего государства.

Начальники штабов, пихая друг дружку, столпились вокруг него. Но неожиданно дверь снова распахнулась, на этот раз без участия охранника.

— Перед тем как вы подпишете эту бумагу, господа, — сказал чей-то звонкий баритон, — я хотел бы перемолвиться с вами парой слов.

Мгновенно воцарилась тишина, ведь к Бэтмену обычно прислушиваются даже большие шишки вроде генералов и адмиралов.

Но только не Нельсон, ведь глава ЦРУ не может верить людям на слово. Он знал: Бэтмену здесь не место. Загорелый человек притворился, что внимательно слушает, а сам тем временем потянулся правой рукой к поясу Хикока, полученному за спортивные достижения. На поясе висел маленький пистолет, замаскированный под пряжку.

Бэтмен начал свое восхождение на здание Гауди без особых проблем. Использовать уловку, которая помогла ему пробраться на фабрику КБ, здесь не имело смысла. В тот раз он применил довольно простое приспособление: оно издавало резкие звуки и вспыхивало ослепительным светом, отвлекая внимание противника (в данном случае от Бэтмена, который успел перебраться через ограду). Пришлось надеть специальные электроизоляционные перчатки и сапоги. В самый опасный миг, когда он перелезал через забор, полуослепленные и полуоглушенные Билли-Джо и Стив, недоумевая, поднимались с земли.

Здесь такой фокус не сработал бы — требовалось слишком много времени, чтобы забраться на здание Гауди. Ни одно устройство не смогло бы так долго отвлекать внимание. Да и среди вещей Бэтмена на этот раз не было механизмов, способных быстро поднять его на сороковой этаж.

На его счастье, той ночью в чистом небе сияла почти полная луна. Одна половина здания купалась в ее холодном белом свете, другая же, наоборот, оказалась в тени. Именно по теневой стороне облаченный в маску герой и взобрался наверх при помощи пружинных кошек собственного изобретения, способных цепляться за гранит. Пятый этаж был опоясан выступом, на котором восседали каменные гаргульи. И десятый тоже. Выступ повторялся через каждые пять этажей. Прекрасная возможность! Бэтмен привязал к бэтарангу тонкую бечеву, конец которой крепился к прочному канату. Причудливой формы метательный снаряд напоминал бумеранг, но супергерой умел бросать его под куда более разнообразными углами.

Первый раз бэтаранг взлетел на несколько футов выше цели. Поймав его, Бэтмен попробовал снова — аккуратно, ведь здесь важна точность, а не грубая сила. Веревка послушно обмоталась вокруг шеи каменного чудовища.

Вскарабкаться на сорок этажей — это, быть может, не самый зрелищный трюк, зато весьма непростой. К счастью, именно для такого случая Бэтмен прихватил специальную лебедку. Миниатюрное устройство, снабженное атомным мотором и хитрой системой шестерней, поднимало человека со скоростью четырех миль в час.

Добравшись до сорокового этажа, Бэтмен с помощью небольшого инструмента извлек внешние шпингалеты и проник внутрь. Шпингалеты он снова аккуратно прикрутил, на этот раз изнутри. Потом уже без особого труда прокрался по коридору и разыскал зал, где заседали начальники штабов.

— Что все это значит? — грозно вопрошал адмирал Фентон. — Разумеется, Бэтмен, я о тебе наслышан. Говорят, ты творишь добрые дела. Но не думай, что сумеешь меня запугать.

— И в мыслях такого не было, — отозвался Бэтмен. — Я всего лишь хочу представить вашему вниманию некоторые факты, касающиеся боевых систем КБ, которыми вы хотите вооружить наши войска.

— Ну и нахал! — изумился Фентон. — Пытается нас учить нашему же ремеслу. Мы проверили новое оружие тщательнейшим образом. Лучшего я пока не видел.

— Вполне возможно. Но проверили ли вы так же тщательно управляющую им компьютерную систему?

— Это абсолютно новая система, — вмешался генерал Рохорт. — И предполагается, что самая совершенная на сегодняшний день.

— Тогда советую взглянуть еще раз. У меня с собой кое-какие интересные документы.

— К чему клонишь, Бэтмен? — нахмурился Фентон. — Ты же не собираешься нам помешать?

Темный Рыцарь не ответил.

— Здесь полно наших людей, — продолжал адмирал, — ты не сможешь задержать нас надолго. Подумать только, и все это в присутствии самого президента!

Пока шел этот разговор, Маршалл Селдон молча стоял в дальнем конце комнаты.

— Пусть покажет документы, о которых говорит, — сказал он с улыбкой. — Это будет забавно.

Откуда-то из складок плаща Бэтмен извлек пачку распечаток. Листы пестрели сложными схемами, крошечными циферками и греческими буквами.

— Господа, — сказал супергерой, — взгляните.

— Что это? — спросил Ковальски, первым протягивая руку.

— Схема главного компьютера военной системы КБ.

Ковальски склонился над документами, и светлая прядь упала на его мальчишеское лицо.

— Так… так, тут все нормально… стандартная схема Слигера… Но что это — в резонаторе с автоматическим зеркальным отражением?.. Черт побери, я понял, что ты имеешь в виду!

— В чем дело? — заволновались остальные начальники штабов, ведь они, в отличие от высокого молодого аса, в компьютерах не разбирались.

— Скажи им, Бэтмен, — мрачно отозвался генерал.

— Полагаю, все вы слышали о компьютерных вирусах, — начал супергерой.

— Конечно, — кивнул Фентон. — Такие особые программы, которыми заражают компьютеры разные безумцы и негодяи, после этого компьютеры вырубаются, иногда надолго, пока специалисты не запустят программу, уничтожающую вирус. Порой вирус проникает так глубоко, что приходится даже заменять металлические части. Но, Бэтмен, в эти защищенные программы нового поколения никто не сможет внедрить вирус.

— Да, — согласился Бэтмен, — но вы кое-что упустили из виду.

— Что именно?

— В недрах программ КБ сформируется их собственный вирус, который сначала вызовет сбой, а потом и вовсе уничтожит систему.

— В недрах? — переспросил генерал Рохорт. — Вирусы расплодятся, словно головастики в пруду?

— Да, — мрачно отозвался Ковальски. — Об этом говорят цифры, генерал. Мы просмотрели их, кто-то отвлек наше внимание.

— Летучий Фил, — повернулся к нему Рохорт, — ты лучше нас разбираешься во всех этих делах. Но мне все равно не верится. Неужели человек — летучая мышь говорит правду?

— Именно, — ответил Ковальски, и в его голосе прозвучала сталь. — Чистую правду.

— Господа! — воскликнул вдруг президент, чем привлек внимание всех присутствующих, включая охранников.

— Да, господин президент? — повернулся к нему Фентон.

— Я хотел бы поблагодарить Бэтмена за то, что он показал нам эти документы. На самом деле мы уже исправили все ошибки. Бэтмен, теперь все в порядке, и комитет может спокойно подписывать документ.

— Документ подписывать нельзя, — возразил Темный Рыцарь. — А эти люди не должны вам подчиняться.

— Что ты такое говоришь?! — не поверил президент. — Бэтмен, давай наконец прекратим этот бессмысленный спектакль. Думаю, мы вполне можем наградить тебя орденом. Не хочешь ли получить должность в моем правительстве? Советник президента по супергероям, например. Неплохо?

— Превосходно, господин президент, — кивнул Бэтмен. — Есть только одна проблема.

Внезапно он шагнул прямо к президенту, застав врасплох даже заместителя начальника ЦРУ. Нельсон торопливо вытащил пистолет — не замаскированный под пряжку, а тяжелый браунинг, который использовал в самых отчаянных ситуациях. Но в этот момент Бэтмен оказался совсем рядом с президентом и…

И прошел прямо сквозь него.

А тот все стоял и улыбался.

Начальники штабов уставились на супергероя, у них отвисли челюсти. Нельсон замер с пистолетом в руке.

— А проблема именно в этом, господин президент, — сказал Бэтмен. — Ведь вы вовсе не президент.

— Господи боже, что же здесь творится?! — высоким от страха голосом воскликнул Фентон, который успел вспомнить все известные ему суеверия. — Привидение?

— Не совсем, — пояснил супергерой. — Перед вами голограмма.

— Откуда ты знаешь? — озадаченно поинтересовался адмирал.

— Те самые люди, которые создали его, — Бэтмен указал затянутым в перчатку пальцем на улыбающегося Селдона, — пытались обмануть с помощью голограмм и кое-кого еще.

— Что же это за злодеи? — спросил Ковальски.

— Думаю, — сказал супергерой, — нам это расскажет заместитель директора ЦРУ.

Джеймс Нельсон смотрел на него с нескрываемой ненавистью.

Президент внезапно мигнул и погас.

Заместитель начальника ЦРУ дорвался до власти полгода назад, когда всеми уважаемый начальник ЦРУ, Джеймс Толливер, внезапно подхватил некий вирус, который не смогли излечить даже самые лучшие медики. Болезнь губительно повлияла на его здоровье. Прикованный к постели Толливер, подключенный к системам жизнеобеспечения, вынужден был временно передать текущие дела своему помощнику Нельсону.

Тот славился исключительными способностями и амбициозностью. А еще жестокостью. В последнее время за ним стали замечать признаки чуть ли не параноидальной самоуверенности. Случалось, он брал закон в свои руки. Этого Толливер стерпеть не мог.

Ходили слухи, что он собирался уволить Нельсона или заставить его досрочно подать в отставку. Но теперь глава ЦРУ уже ничего не мог поделать: лежа в кислородной палатке, он изо всех сил боролся за свою жизнь.

Кое-кто в Вашингтоне считал Нельсона опасным безумцем.

Подобно другим опасным безумцам, он обзавелся единомышленниками. Вокруг него собрался небольшой круг агентов ЦРУ, фанатично преданных и готовых выполнить любой его приказ.

Именно они теперь медленно вошли в зал заседаний, держа руки на спрятанных под пиджаками пистолетах.

— Этот контракт будет сегодня подписан, — сказал Нельсон.

— Да вы с ума сошли! — рявкнул Фентон. — Неужели думаете, что эта авантюра сойдет вам с рук?

— Подписи будут поставлены, господа. Хотя ваше личное участие и не потребуется. В моем распоряжении превосходные специалисты, которые распишутся за вас даже лучше, чем вы сами.

— Что же ты собираешься с нами сделать? — спросил Рохорт.

— У вас будут почетные похороны. Нами установлено, что Бэтмен одержим галлюцинациями. Его приключения с Илоной и другие похождения в отеле «Нью эра» засняты на пленку. Скажем, что он перебил вас, а потом мы ворвались в зал и прикончили его. Все поверят. Трагическую новость объявят сразу после трансляции Суперкубка, так что ажиотажа она не вызовет.

— А со мной что? — спросил Бэтмен.

— Я изо всех сил пытался отвадить тебя от этого дела, Бэтмен, — грустно усмехнулся Нельсон. — Решил сам тобой заняться. Наша организация разгадала твою тайну: ты Чарли Моррисон!

Высокий человек в маске чуть повернулся, и на его губах заиграла мрачная улыбка.

— Так, значит, именно поэтому вы показывали Чарли Моррисону голограммы в отеле «Нью эра»? — спросил он.

— Я хотел отпугнуть тебя.

— В психологии вы разбираетесь так же плохо, как и в стратегии. Неужели Бэтмен устоял бы против такого искушения? Нельсон, вы сами себе вырыли могилу.

— Нельсон, зачем вам все это? — спросил Ковальски. — Почему вы добиваетесь подписания контракта? В системах КБ явно есть изъян. Они уязвимы для врага. Как только наши противники об этом проведают, сразу же нападут. А когда мы начнем отбиваться, наше собственное оружие восстанет против нас.

— Именно так и сказал Толливер, когда увидел мой план, — усмехнулся Нельсон. — Он не понимал, что эта уязвимость — лишь прикрытие для более хитроумной схемы. Да, враги непременно узнают о нашей слабости и постараются ею воспользоваться. Но у нас есть и другая программа, действительно секретная. С ее помощью мы обратим их победу в поражение. Это специальная программа-убийца запустится, когда они взломают наш код. Недруги ударят нам в спину и перепрограммируют наши системы, но при этом занесут семена вируса в свои собственные компьютеры.

— Интересно, — протянул Бэтмен. — Значит, Илона — провокатор?

— Разумеется, — кивнул Нельсон. — Мы разыграли ее смерть.

Начальники штабов изумленно переглянулись.

— Нельсон, — наконец заговорил Фентон, — но это же сущая дичь! Ваш план безумен! А что, если враги обнаружат программу-убийцу?

— У нас есть и другие секреты! — воскликнул Нельсон, фанатично сверкая глазами. — Вам и не снилось, сколько у нас секретов! Лишь я и мои сторонники знаем, какая сила на нашей стороне!

— Кое-что знаю и я, — вмешался Бэтмен. — Вы и кучка ваших сообщников неплохо наживетесь на этом контракте. Ведь именно вы тайком скупили акции КБ?

— Это уже не имеет значения, — пожал плечами Нельсон. — Ты ничего не сможешь сделать. Контракт будет подписан.

— Не думаю.

— Собираешься нам помешать? — засмеялся загорелый человек, глядя на высокую, закутанную в плащ фигуру. — Если верить твоему досье, ты, в отличие от своего пуленепробиваемого дружка Супермена, вполне уязвим для обычного оружия.

— Меня можно подстрелить, как и любого другого, — согласился Бэтмен, — но для этого надо попасть.

Нельсон прицелился, но тут супергерой раскрыл ладонь. Из специальной капсулы на кончике его мизинца вылетело облако крошечных пылинок. Эту капсулу он незаметно проткнул, пока Нельсон разглагольствовал о своих планах. Пылинки тут же устремились к светильникам, те немедленно замигали, потускнели, погасли.

— Китайские светопивцы! — закричал Нельсон. — Умно, Бэтмен! Но тебе это не поможет. Огонь!

Агенты ЦРУ начали стрелять. Пули с визгом отскакивали от канцелярских шкафов и покрытых пластиком стен, по залу словно пронесся рой обезумевших от ярости пчел. Но Бэтмен не стоял на месте. Его чернильная тень растворилась в темной комнате. Начальники штабов попрятались под столами и открыли ответный огонь из табельного оружия.

Исход битвы был очевиден, но тут к ней присоединились еще и бравые парни из отряда готэмского комиссара Джеймса Гордона. Опытные полицейские в темно-синей форме быстро скрутили полосатых агентов.

— Гордон! — воскликнул Бэтмен. — А ты как здесь оказался?

— После твоего звонка я решил, что тебе не помешает небольшое подкрепление, — ответил тот. — И потому устроил своим ребятам экскурсию в Вашингтон.

— Не убивай Нельсона! — велел супергерой.

— По мерзавцу пуля плачет, — сказал Гордон, но стрелять перестал.

— Не спорю, — кивнул Бэтмен, — но он должен показать нам, где спрятал президента.

Закованный в наручники Нельсон отвел их в подвал, в маленькую кладовую, где сидел измученный и небритый президент.

— Бэтмен, — сказал он, — как же я не догадался, что именно ты меня спасешь.

— Я думал, Бэтмен, что разделался с тобой, но я ошибался. — Загорелое лицо Нельсона скривилось, и он рухнул на пол.

В комнате резко и горько запахло миндалем.

— Капсула с цианидом, — кивнул Бэтмен. — Несчастного дурака ослепили его собственные иллюзии. Все кончено, господин президент, но вам, по всей видимости, понадобится новый заместитель начальника ЦРУ.

Сидя в своем готэмском особняке, Брюс Уэйн читал газету. В гостиную вошел Альфред с серебряным подносом, на котором лежало письмо.

— Это вам, сэр. От мисс Веры.

Брюс открыл конверт и быстро пробежал глазами послание.

— Пишет, что там здорово, но ей не хватает меня. Зовет в Рио.

— Прекрасная идея, сэр, — откликнулся Альфред, уже стоя у двери.

Меньше секунды потребовалось Брюсу Уэйну, чтобы принять решение.

— Альфред, упакуй мои летние вещи и закажи билет до Бразилии.

— Прекрасно, сэр! — Дворецкий изо всех сил пытался сдержать улыбку, но безуспешно. — Костюм Бэтмена взять, сэр?

— Не надо. На этот раз у меня будет настоящий отпуск.

Война Джокера

Вспышка белого света, короткая, ослепительная. Человек, сидевший за письменным столом, раздраженно прищурился и поднял взгляд.

— Что такое?

Но ответа не последовало — в помещении не было никого. Он нахмурился, и все морщинки удлиненного белого лица побежали вниз. Не важно, что это было, прошло и прошло. Через дверь в каюту проникали голоса корабельных гудков и сирен. Он находился на борту немецкого судна «Дойчланд». Было 13 марта 1940 года. Пароход только что пришвартовался в Гамбурге.

В дверь тактично постучали. Человек обернулся.

— Кто там?

— Мистер Симмонс, это стюард. Мы готовы к высадке пассажиров. Будьте любезны, приготовьте паспорт.

— Спасибо. Скоро буду. Да, стюард! На борту проблемы с освещением?

— Нет, сэр. Что-то не так?

— Нет, все отлично. Пришлите носильщиков за моими чемоданами.

— Да, сэр!

Мужчина встал и снял халат. Он надел свой обычный наряд — строгий фиолетовый пиджак, брюки в тонкую черную полоску, зеленую рубашку с фиолетовым галстуком-ленточкой. Добавил оранжевый жилет. Затем пришел черед черных туфель с белыми гетрами. Наконец, поскольку день на улице был промозглый, он надел лиловый плащ. Задержавшись у зеркала, мужчина придирчиво осмотрел себя.

Хотя путешествовал он под именем Альфреда Симмонса, одежда и внешность ясно давали понять, что это не кто иной, как Джокер. Он внимательно осмотрел свои зеленые волосы, красные губы и удлиненное лицо. Лицо раскалывала неестественно широкая улыбка. Джокер был счастлив. Он долго ждал этого момента. Теперь одна давняя мечта осуществится. Он станет необыкновенно богат и при этом недурно позабавится.

Когда Джокер неторопливо сходил по трапу, все взгляды обратились на него. Тот мартовский день в Гамбурге выдался серым и холодным. На серых стенах больших старых домов поблескивали капли недавнего дождя. Сразу за будкой поста иммиграционного контроля стоял взвод СС. Вокруг с мрачным и суровым видом расположились полицейские в характерных мундирах с красными воротниками и в небольших серо-голубых фуражках. Огромные надписи черным готическим шрифтом объявляли многое ферботен[423]. По серому небу ветром метало облака. У причалов скопилась разнообразная военная техника, в том числе танки и бронетранспортеры.

Ступив на землю нацистской Германии, Джокер вздохнул с наслаждением, полной грудью. Да, именно так он все себе и представлял.

Джокер подошел к будке иммиграционного контроля. Чиновник изучил паспорт и с подозрением посмотрел на Джокера:

— Герр Симмонс? Странное время вы выбрали для посещения Германии. У нас тут, знаете ли, война.

— Да, знаю, — ответил Джокер. — Против Франции и Англии. К нам, американцам, она не имеет никакого отношения. К тому же ничего особенного ведь пока не происходит?

— В прошлом месяце мы завоевали Польшу! — заявил чиновник.

— Велика важность! — ухмыльнулся Джокер.

Чиновник напрягся, его глаза зло сощурились.

— За такие слова можно попасть под арест. Я намерен не пустить вас в Германию.

— Прочтите записку, там, в конце, — шевельнул пальцем в сторону паспорта Джокер.

Чиновник открыл паспорт, достал листок бумаги, развернул. Прочитал один раз, потом другой. И уставился на Джокера, вытаращив глаза.

— Но это же подпись…

— Да, — сказал Джокер. — Вы удовлетворены? Тогда я, пожалуй, пойду.

Он забрал паспорт быстрым движением руки в лиловой перчатке и вышел за ограждение, к ожидавшим снаружи машинам.

Подошел шофер огромного, пышного свинцово-серого «мерседеса-бенц». Подошел шофер, щелкнул каблуками и коротко поклонился.

— Герр Симмонс? Я займусь вашим багажом. Пожалуйста, садитесь в машину.

Джокер устроился на заднем сиденье. Поездка начиналась хорошо.

Вскоре лимузин покинул город Гамбург, скрытый серой пеленой дыма, тумана и дождя. Они оказались на автобане и на хорошей скорости пошли к югу. По обеим сторонам тянулись редкие, еще не проснувшиеся леса. Было слишком рано для цветения. В тонком серебристом тумане, цеплявшемся за ветви, деревья казались призрачными.

Вскоре они въехали в Шварцвальд. Здесь лимузин свернул на какую-то проселочную дорогу, затем на другую. И наконец через открытые ворота въехал на поросшую лесом территорию клиники «Бад фляйштайн».

Ее владелец, герр Герштнер, озабоченного вида лысеющий человечек в смокинге, поспешил к лимузину открыть дверцу и лично поздороваться с Джокером.

— Герр Симмонс! Как я счастлив приветствовать вас на нашем курорте! Герр Обермайер предупредил телефонным звонком о вашем прибытии. Мы приготовили наш самый роскошный коттедж. Он называется «Кайзер», ваш шофер может проехать к нему и выгрузить багаж.

— Прекрасно. — Джокер повернулся к шоферу. — Поезжайте, Ганс, а я пройду с герром Герти в павильон.

— Вы просто обязаны выпить со мной рюмочку шерри-бренди, — сказал герр Герстнер. — Он лучший во всей Германии. Хайль Гитлер!

Джокер усмехнулся, но ничего не ответил. Они вдвоем не спеша поднялись по извилистой тропинке к главному корпусу. Курортный сезон еще не начался, и людей вокруг было немного. Но те, кого Джокер видел, были хорошо одеты и имели благополучный и уверенный вид. Ему сразу подумалось, что в этом и состоит одно из удовольствий общения с культурными и преуспевающими людьми. Они респектабельно выглядят, и у них есть деньги.

Выпив с герром Герстнером рюмку шерри-бренди, Джокер прошелся по лесу к своему коттеджу. Ганс уже развесил его одежду, но, следуя указаниям, не притрагивался к нескольким чемоданам со специальными замками.

— Хорошо, а теперь ступай поищи себе ночлег в деревне, которую мы проезжали, — сказал Джокер. — Когда разместишься, позвони Герти и сообщи свой адрес. Будь готов выехать в любое время.

Ганс кивнул и вышел. Джокер сделал несколько телефонных звонков, в том числе междугородний, в Рим. Затем вышел на улицу и прогулялся вокруг коттеджа, сбивая тростью головки ранних весенних цветов. Вернувшись в дом, он открыл замок чемоданчика из свиной кожи и достал несколько листов бумаги. Изучив их, запер обратно в чемоданчик. Уже настало время ужина. Он критически осмотрел себя в высоком зеркале, свободному лиловому с серебром шейному платку предпочел черный галстук-шнурок и снова направился к главному корпусу.

Герр Герстнер приготовил ему столик на одного рядом с большим, от пола до потолка, окном. Суп и салат Джокер съел без комментариев. Но когда ему принесли тарелку каких-то зеленовато-коричневых предметов, скрученных в кольцо и плавающих в подозрительном соусе, он с опаской наклонился над ними, понюхал и постучал ножом по бокалу, чтобы привлечь официанта.

— Это что? — спросил он.

Официант, высокий светловолосый юноша, прихрамывающий на одну ногу, что до поры позволяло ему избежать военной службы, покраснел и сказал:

— Рольмопсы, сэр.

— А что такое «рольмопсы»? — спросил Джокер.

— Селедка, майн герр, — ответил официант. — Это особый деликатес в нашей великой стране. Легкий соус приготовлен на основе уксуса и…

— Сами ешьте, — перебил Джокер. — Что еще у вас есть?

— Из горячего — жареная свинина с черносливом, сэр.

— Я не ем чернослив. А нормальной еды у вас нет?

Герр Герстнер, заметивший что-то неладное, уже спешил к столику.

— Что-то не так, герр Симмонс? Что вам подать?

— Все очень просто, — сказал Джокер. — Прикажите унести эту жижу и дайте мне настоящей еды. Когда я заказывал столик в этой забегаловке, меня уверяли, что вы умеете готовить блюда любой страны.

— Уверяю вас, так и есть. Наши повара пользуются мировой известностью! Чего бы вам хотелось?

— Рубленый бифштекс, хорошей прожарки, с большой порцией жареного лука, картофеля фри, капустного салата и триммингов.

— Триммингов? — переспросил Герстнер, пытаясь одолеть незнакомое слово.

— Прошу прощения, господа, возможно, я смогу вам помочь.

Даму, ужинавшую в одиночестве за соседним столиком, этот разговор явно забавлял. Она быстро продиктовала Герстнеру, что принести, прервавшись, чтобы уточнить у Джокера:

— А на десерт яблочный пирог с ванильным мороженым?

Джокер кивнул, удивленно глядя на даму. Она сделала заказ, и герр Герстнер с поклоном удалился.

— Откуда вы знаете американскую кухню? — спросил Джокер. — У вас хорошее произношение, но вы ведь не американка?

— Нет, — ответила дама. — Но у меня есть родственники в Америке. Несколько лет назад, еще до войны, я гостила у них в поместье неподалеку от Филадельфии. Я баронесса Петра фон Зидов.

— А я Альфред Симмонс, — ответил Джокер, улыбаясь своей улыбкой, раскалывающей лицо от уха до уха.

От такого зрелища иные крепкие мужчины вздрагивали, а женщины по ночам мучились кошмарами. Но баронессу она, похоже, не смутила.

Джокер смотрел на Петру и видел молодую женщину, одетую по последней парижской моде. Баронессу нельзя было назвать хорошенькой, черты ее лица были слишком тяжелыми. Но она была грациозна, как молодая львица, и с виду столь же опасна. Пепельные волосы были туго стянуты на затылке. Тонкие губы очерчивала темно-красная помада. Голубые глаза подчеркивал темный макияж. Открытое платье демонстрировало великолепные плечи и грудь.

— Может быть, поужинаете со мной, герр Симмонс? — предложила она.

— Только если позволите мне купить бутылку самого лучшего шампанского, — галантно ответил Джокер.

Ужин прошел мило. Джокер был удивлен, поскольку не был дамским угодником, особенно после гибели Дженни и после того, как он угодил в ванну с химикатами, когда спасался от Бэтмена. Купание в адской химической смеси навсегда выкрасило его лицо в мертвенно-белый цвет, губы — в ярко-красный, а волосы — в зеленый. Но Петра, кажется, ничего не имела против. После ужина устроили танцы в большой бальной зале курортного отеля. Джокер не собирался идти, но Петра настояла. Он проводил ее до номера, чтобы она захватила легкую горжетку.

Петра занимала номер люкс на верхнем этаже. Когда она отперла дверь, первое, что предстало их глазам, была маленькая горничная в черном платьице и белом чепчике с оборками, спящая в одном из больших кресел.

Джокеру это показалось смешным. Но не Петре.

— Спишь?! — закричала она. — Как ты смеешь спать, когда должна наводить порядок!

Пока горничная бормотала оправдания, неловко вскочив на ноги, Петра яростно оглядывалась. Ее взгляд упал на хлыст для верховой езды, висевший на стене. Баронесса схватила его и хлестнула горничную изо всех сил — и еще раз, и еще, пока та не разразилась слезами.

— Ты, дуреха, найди мою горжетку, и чтобы я больше не видела, как ты здесь дрыхнешь!

Горничная убежала и через мгновение вернулась, утирая горжеткой слезы. Именно в это мгновение Джокер влюбился в Петру.

Тот вечер, когда Джокер танцевал с Петрой под звездами на балконе отеля, был самым романтичным в его жизни. Петру ее кавалер, кажется, тоже увлек.

— Надеюсь еще раз вас увидеть, — сказал Джокер, когда вечер подходил к концу.

— Ну конечно же! Мы же все-таки живем с вами в одном отеле.

— К сожалению, завтра я должен уехать по делам, — сказал Джокер. — Но через пару дней вернусь.

— Вы так и не признались мне, что у вас за дела, негодный мальчишка, — сказала Петра.

— Я бизнесмен, — сказал Джокер. — Покупаю, продаю. Бизнес как бизнес.

— Мне всегда казалось, что бизнес — это очень скучно, — сказала Петра. — Но может быть, это потому, что у моей семьи не было нужды им заниматься. Мы уже несколько столетий живем на доход от семейных поместий в Восточной Пруссии.

— Хорошее дело, — сказал Джокер.

Петра пожала плечами:

— Восточная Пруссия — это, конечно, мой дом, но я всегда хотела путешествовать. Мне очень понравилось в Америке, но есть еще одно место, куда я хочу поехать.

— Куда же?

— В Рио-де‑Жанейро! — Глаза у нее засверкали. — У меня там родственники. Они рассказывают, что в Рио не жизнь, а сказка. А еще я просто обожаю самбу!

— У меня там тоже есть кое-какие связи, — сказал Джокер. — Знаете, Петра, нам надо об этом поговорить.

— Охотно, — сказала Петра. — Спокойной ночи, герр Симмонс. Или надо говорить — герр Джокер?

Джокер вернулся в коттедж. Он шел не касаясь земли. Потребовалось немало усилий, чтобы напомнить себе: он приехал в Европу с определенной целью и время действовать уже почти настало.

Рано утром на следующий день шофер прибыл в коттедж точно к назначенному часу. Джокер велел ему поставить два чемодана в багажник, а потом ехать во Флюгельхофф, ближайший к курорту международный аэропорт. Там он увидел, что почти все летное поле занято военными. На краю поля, крыло к крылу, стояли две эскадрильи бомбардировщиков «хейнкель». Охрана была строгой. Но паспорта и вложенного в него письма от Обермайера оказалось более чем достаточно, чтобы пройти. Вскоре они уже были в воздухе. Джокер смотрел в иллюминатор, как они летят над Альпами и начинают путь вдоль Апеннинского полуострова.

Вопреки напускному простодушию, Джокер прекрасно знал, что идет война. Ее не избежать даже далекой Америке. Он следил за успехами Гитлера, который захватил Рейнскую область и Судеты, а затем провел «молниеносную войну» с Польшей. Поляки отважно сопротивлялись, но не могли устоять против германской армии численностью более миллиона человек и мощных бронетанковых дивизий, мчащихся в ее авангарде. Норвегия и Дания пали. Британия и Франция находились с Германией в состоянии войны, но там пока почти ничего не происходило. Обе стороны, и союзники и страны оси, провели мобилизацию, но французы оставались за линией Мажино, немцы — за линией Зигфрида. Мир ждал, что будет дальше.

Джокер был выдающимся преступником. Он знал, что война предоставляет большие возможности тем, кто умеет действовать быстро, бесстрашно и с выдумкой. Всеми этими свойствами он обладал. План зародился у него в голове уже давно. Царящая в Европе растерянность превосходно играла ему на руку. Он приступил к действию.

Германский самолет пролетел вдоль реки По и начал снижаться над римским аэропортом Леонардо да Винчи. Таможню и паспортный контроль Джокер прошел легко. У него было несколько рекомендательных писем. А также плотно набитый бумажник, деньгами из которого он щедро осыпал благодарных таможенников и сотрудников иммиграционной службы.

Формальности закончились быстро, а сразу за таможенной зоной его ждал шофер.

— Синьор Симмонс?

— Именно так, — ответил Джокер.

— Меня прислал Джузеппе, — сказал шофер. — Я Пьетро. Мне приказано отвезти вас туда, где ожидают вашего прибытия.

— Ничего не имею против.

Джокер подождал, пока Пьетро откроет перед ним дверцу. Автомобиль оказался раритетной, безупречно сохранившейся «испано-сюизой», моделью класса люкс, с золотыми ручками дверей.

— Машинка неплохая, — отметил Джокер.

— Для вас, синьор, только самое лучшее, — сказал Пьетро. — Так распорядился синьор Джузеппе.

Они катили по улочкам центра Рима. День был в разгаре. Яркий свет только-только начал покидать небо. Когда Пьетро одолел пробки и доставил машину в квартал Трастевере, уже вечерело.

Вечер в Трастевере. Небеса Италии столь же ярки, как мрачны небеса Германии. Улицы пестрели знаменами, оставшимися после недавнего фашистского митинга. На стенах высоких терракотовых зданий висели огромные портреты иль дуче. Лимузин остановился перед большим рестораном, у фасада которого стояли пальмы в горшках. Перед входом прогуливались несколько человек в деловых костюмах в тонкую полоску. По характерно оттопыренной ткани костюмов Джокер заключил, что люди вооружены. Без сомнения, это была охрана Джузеппе Скуцци, его римского партнера по готовящейся операции.

Когда показался Джокер, его причудливый внешний вид заставил на мгновение умолкнуть даже этих матерых уголовников. Свое потрясение, однако, они быстро скрыли. Один из них произнес на ломаном английском:

— Вы синьор Джокер, да? Все там, ждут вас.

Джокер быстро прошел мимо телохранителей. Ресторан был просторным, но почти пустым. Все столы были аккуратно сдвинуты в сторону, а стулья поставлены сверху. Занят оказался только один стол, в глубине зала. Перед группой из десятка мужчин стояли оплетенные соломой бутыли кьянти и тарелочки каламари — кальмаров, зажаренных в масле до золотисто-коричневого цвета. Сидящие спорили все сразу, приглушенным угрожающим тоном, но подняли головы, когда в зал вальяжно вошел Джокер. Приземистый круглый человечек, сидящий во главе стола, поднял голову. Это был сам Скуцци, вдохновитель операций мафии в Риме и его окрестностях.

— Это же синьоре Джокер! — сказал Скуцци.

Он встал, и черно-белый костюм в клетку подчеркнул его габариты. Скуцци стянул с головы широкополую панаму и отвесил шутовской поклон.

— Много наслышан о вашей славе, Джокер, ибо она простирается не только во все концы света, но и дальше! Для скромных воришек, таких как я и мои компаньоны, большая честь, что нам дозволено помогать вам в деле, которому, как заверили наши коллеги, суждено стать аферой века!

Джокер ухмыльнулся своей жуткой улыбкой. Распознать в галантной речи Скуцци нотку иронии было нетрудно. Остальные мафиози, сидевшие за столом, скалились и толкали друг друга локтями.

— Как поживает наш общий друг? — спросил Скуцци. — Я, разумеется, говорю об Антонио Патина, знаменитом крестном отце Готэм-Сити.

— У него все в порядке, — сказал Джокер. — Как вам известно, в настоящее время он находится за решеткой в исправительной тюрьме Готэма по мелкому обвинению в уклонении от уплаты налогов. Мы денно и нощно работаем над тем, чтобы вытащить его, и надеемся добиться успеха в ближайшее время. Патина передает горячий привет и еще раз подтверждает, что вам надлежит в ходе этого дела полностью подчиняться мне во всех вопросах.

— Разумеется! — сказал Скуцци с такой широкой улыбкой, что поверить в ее искренность было невозможно. — Вы, синьор Джокер, фигура мирового масштаба. Подчиняться вам в этом деле для нас большой почет. Помимо этого, есть вопрос: как будем делить добычу?

— Об этом уже договорились, — ответил Джокер. — Половину вам и вашим людям, половину мне.

— Все верно, — сказал Скуцци. — Мы лишь скромные мафиози, мы, конечно же, будем счастливы разделить между собой половину. А остальное, значит, останется вам, так, Джокер?

— Мне нужна половина, — сказал Джокер. — Хочу напомнить вам, что я долго разрабатывал этот план. Расходы были велики — поездки в Европу, подкуп, приобретение или изготовление специального оборудования. Следует ли понимать так, что вы недовольны?

— Ни в коем случае! — с преувеличенной живостью воскликнул Скуцци. — Все совершенно справедливо, как вы имели честь напомнить. А теперь, может быть, вы окажете нам любезность и посвятите в суть работы? Ведь вы так и не доверили нам тайну, куда именно направляетесь. А сейчас скажете или мы пойдем на дело вслепую?

— Секретность была вынужденной, — сказал Джокер. — Пока о деле знал я один, не было вероятности, что о нем узнает кто-то еще. Я не разговариваю во сне, джентльмены! Но сейчас — да, вы правы, пришло время вас посвятить в тонкости операции.

Джокер открыл портфель и достал большой сложенный лист бумаги.

С раннего утра толпы туристов шли по мосту Витторио Эммануэля и вступали на широкую Виа делла Кончилиационе. В тот военный год среди них не было французских или британских гостей, но отсутствие таковых с лихвой возмещали многочисленные немцы и австрийцы плюс, конечно, итальянцы и большая группа испанцев и португальцев. Они вели себя как обычные экскурсанты в любое другое время и в любом другом месте. Останавливались поглазеть на швейцарских гвардейцев в традиционных мундирах с красными, желтыми и синими полосами, на церемониальные алебарды у них в руках. Ненадолго собирались группами на площади Святого Петра, каждая группа вокруг своего экскурсовода. Экскурсии на многих языках слышались вдоль длинных рядов туристических автобусов. Хватало и самостоятельных туристов. Весь этот поток гостей тек по широкой лестнице, оставляя арку делле Кампане слева, а Ватиканский дворец, музеи и Сикстинскую капеллу — справа. Среди гуляющих было вдоволь итальянцев, некоторые из них искали аудиенции у папы, другие просто хотели приятно провести теплый денек середины марта.

Люди заходили в базилику Святого Петра, толпились вокруг больших статуй, особенно вокруг огромного бронзового святого Петра работы Камбио, где многие останавливались поцеловать ногу святого.

Внутри собора они разбредались во все стороны, некоторые обследовали трансепт и апсиду, другие осматривали надгробия Пия VII и Льва XI.

Все это происходило под бдительным надзором гвардейцев. Те из них, кто стоял внутри собора, были вооружены пистолетами. Гвардейцев было много, поскольку в этих стенах хранились не только одни из самых почитаемых, но и одни из самых ценных сокровищ в Европе.

Целый день туристы сновали туда-сюда. К пяти часам охрана выпроваживала последних посетителей. Дважды она тщательно осматривала каждое помещение, чтобы никто случайно не задержался внутри. Несмотря на всю святость собора Святого Петра, остаться запертым здесь на ночь считалось плохой приметой. Поговаривали, что в мраморных залах по сей день гуляют привидения первых христианских мучеников.

К девяти часам вечера здание тщательно запирали. Проверяли сигнализацию. Последний раз делали обход галерей. И наконец собор Святого Петра был готов отойти ко сну.

Темная и таинственная, на Рим опустилась ночь. Припозднившийся свет горел в расположенном неподалеку Кастель Сант-Анджело, где засиделся за работой папа римский со своими помощниками, пытаясь привнести хоть немного здравого смысла и порядка в помешавшуюся на войне Европу.

Сторожевые собаки пробежали по галереям и травянистым дорожкам. Специальный патруль карабинеров совершил последний обход и доложил, что все спокойно. Ватикан ждала спокойная ночь. По крайней мере, так могло показаться.

Тускло подсвечивались огромные галереи. Мягким золотым сиянием лучился трон святого Петра. «Пьетá» Микеланджело в этом приглушенном свете казалась вырезанной из старой слоновой кости.

В картинных галереях бородатые папы и древние святые глядели вниз из своих позолоченных рам. В Ватиканской пинакотеке их портреты висели в несколько рядов.

Однако не всюду картины были религиозного содержания. Временами попадался портрет пастуха. А в дальнем конце одной из галерей можно было увидеть портрет венецианского повесы в полный рост. На нем был костюм клоуна — белый атласный наряд в синий горошек. Маскарадная полумаска прикрывала его глаза, а ниже маски от уха до уха растянулась улыбка, которая словно насмехалась над мрачными религиозными полотнами, висевшими со всех сторон. Человек был совершенно неподвижен — странная фигура в пышных одеждах.

Часы на Латеранском соборе пробили полночь. Фигура венецианского клоуна пошевелилась и шагнула из рамы.

Джокер с наслаждением потянулся, после чего энергично направился к памятнику Льву Великому. Зайдя за статую, он нащупал в камне маленькую дверь, заваренную уже много лет. Под белым балахоном у него оказался рюкзак. Достав оттуда брусок пластиковой взрывчатки, Джокер быстро прилепил ее на нужное место. Затем поднял голову. Послышались приближающиеся шаги.

Вошли два карабинера, совершавшие обход. Джокер не пытался скрыться. Он ждал их.

— Привет, ребята, — сказал он.

Охранники в недоумении подняли глаза.

Джокер осклабился еще шире и, приблизившись к ним, заговорил:

— Друзья, послушайте, я все объясню. Это было пари, понимаете? Смотрите, сейчас я вам кое-что покажу…

Он приблизился к карабинерам и раскрыл ладони. Вылетело облачко белой пыли. Охранники закашляли, зачихали, а потом вдруг рухнули на пол.

— Очухаетесь, — сказал Джокер неподвижным телам. — Это всего лишь слегка видоизмененная формула «яда Джокера» в удобной порошковой форме. Приятных сновидений, ребята.

Джокер быстро пошел по базилике. Ее план он выучил наизусть, еще когда только задумывал операцию. То время хорошо отложилось в памяти. Он читал о гуннах, как они прошлись по итальянскому полуострову и разграбили Рим. Джокера всегда восхищал Аттила. Вот это человек! «Но все, что может Аттила, — думал про себя Джокер, — могу и я. И мне даже не потребуются в помощь миллион гуннов».

Только несколько мафиози, которые, согласно плану, уже должны были ждать снаружи, когда он их впустит.

Джокер вышел в мягкую римскую ночь. Прошагал мимо высоких тополей к воротам слева от собора. Невысокие, они были крепко заперты на засов. По пути Джокеру встретились еще два охранника. Своим фирменным порошком он быстро уложил спать и их. Пластиковой взрывчатки оказалось достаточно, чтобы сорвать замок. Джокер распахнул ворота, которые издали тихий скрип.

— Выходите, ребята, — сказал он.

Несколько теней отделились от более темной тени, которую роняла ватиканская стена. Это был Джузеппе с десятком своих людей. Они с ужасом смотрели на открытые ворота, не решаясь войти.

— Ну и что случилось? — спросил Джокер. — Мы же так и договаривались, разве нет?

— Я просто как-то не думал, что вам удастся это провернуть, — сказал Джузеппе Скуцци. — За мной, парни!

И они не мешкая вошли в Ватикан.

Распределившись, эти люди приступили каждый к своей задаче, словно детали хорошо смазанной машины. Джокер заранее показал им на плане Ватикана, какие картины брать: небольшие, чтобы удобно было унести, но при этом достаточно дорогие. Все разбежались по залам, а сам Джокер отправился в крипту.

Дверь задержала его ненадолго. Он спустился, следуя за мощным желтым лучом фонаря, который он тоже пронес под одеждой.

На ступенях лежала толстая пыль. По ним давно никто не ходил. Фонарь отбрасывал длинные тени от доспехов, огромных сундуков, очередных картин. Джокер отошел к стене залы и принялся тщательно искать. Да, вот он, именно там, где показали исследования, которые он провел в Америке. Никогда не использовавшаяся дверь в потайную крипту.

Там Джокер уже быстрее нашел в полу болт с кольцом. Пользуясь миниатюрным рычагом собственного изготовления, приподнял люк — мраморную плиту в полфута толщиной. Та поддавалась неохотно, но все же Джокер наконец отодвинул ее в сторону. Можно было спускаться в следующий подвал.

Он очутился в некоем подобии подземной темницы. По стенам на цепях висели скелеты. У пола возникла внезапная суета — и крысы разбежались по своим дырам. Джокера позабавил их вид.

— Ребятки, успокойтесь, я здесь ненадолго.

Он всегда чувствовал с крысами какое-то родство.

В дальнем конце темницы Джокер обнаружил то, что искал: сундучок примерно два фута в длину и фут в ширину и высоту, сделанный из полированного дерева редких пород, но сейчас запыленный и утративший блеск. Джокер взломал замок. Да, все, как ему и говорили: сундук полон отборных драгоценностей. Крупные жемчужины, одни светлые, другие матовые. Бриллианты и рубины, некоторые в золоте, другие россыпью. Были и украшения — броши и заколки, все из чистого золота и инкрустированные драгоценными камнями. Одно это богатство стоило миллионы.

Джокер глянул на часы — пора уходить. Он поспешил обратно к обитаемым уровням, закрыв за собой подземелье. Сундучок он прихватил с собой.

Мафиози работали быстро и ловко. Они расстелили большой кусок брезента и на его середину свалили полотна и скульптуры, на которые указал Джокер. Подошел Джузеппе Скуцци:

— Джокер, скажите мне одну вещь. Как все это добро мы собираемся вытащить наружу? В эту часть плана вы нас не посвятили.

— Все по порядку — вот мой девиз, — ответил Джокер. — Не бойтесь, я знаю, что делаю. А теперь велите своим молодцам уложить добычу в аккуратную кучу.

— Должно быть, вы наняли грузовик, — сказал Скуцци, отдав приказание приспешникам. — Но я не видел снаружи никаких машин. Ну же, Джокер, что вы задумали?

— Не волнуйтесь, — повторил Джокер. — Увидите, когда придет время.

— Я считаю, нам надо увидеть сейчас, — сказал Скуцци.

Джокер повернул голову и не особо удивился, обнаружив, что в грудь ему нацелен пистолет.

— Скуцци, — грустно произнес Джокер, — я думал, мы друзья.

— Конечно друзья, — сказал Скуцци. — Но вы из тех друзей, кому я не слишком доверяю. Мне кажется, Джокер, что дальше этого момента вы ничего не продумывали. Сдается, вы рассчитываете, что мы вынесем все это через ворота. Что ж, идея неплохая. А потом мы погрузим добычу на наши машины.

— Я думал совершенно про другое, — сказал Джокер. — И буду благодарен, если вы отведете пистолет в сторону.

Скуцци расхохотался. Все его люди сейчас собрались вокруг. Каждый держал пистолет. И все стволы были наставлены на Джокера.

— Пожалуйста, никаких фокусов, — сказал Скуцци. — Я видел, что вы сделали с охранниками. Хорошая работа, Джокер, но нас вы так не проведете.

— Что вы намереваетесь предпринять? — спросил Джокер.

— Боюсь, что это конец, — ответил Скуцци. — Для вас, Джокер. Спасибо, что привели нас сюда, но отдать вам половину я не могу. Готовы, ребята?

Джокер шагнул в середину кучи сокровищ и расхохотался. В руках у него были два конца веревки, стягивавшей брезент в тюк.

— Над чем вы, черт побери, смеетесь? — рявкнул Скуцци.

— Над вами, друг мой! Представил себе, какой замечательный получится заголовок в утренних газетах.

— О чем вы? — спросил Скуцци.

— Посмотрите на стену, — предложил Джокер.

Скуцци и его люди посмотрели. Там, держа интервал пять футов, выстроилось полсотни карабинеров с винтовками наготове.

— Откуда они взялись?! — закричал Скуцци.

— Я предположил, что полиция заинтересуется нашим делом, — ответил Джокер. — А мне забот меньше.

Он развернулся и поднял руки. Спрятанная на нем химическая бомба взорвалась, создав плотное облако желтого дыма. Он заклубился вокруг Джокера, скрыв его от мафиози. Те принялись стрелять, но полиция была начеку и тоже открыла огонь. Бандиты, выкрикивая проклятия, валились на пол. Надо всем этим разносился жуткий хохот Джокера.

— Ты подставил нас, — прокричал Скуцци, — но легавые и тебя прикончат!

— О нет, это вряд ли.

Скуцци попытался взять Джокера на мушку, но в клубах желтого дыма тот был неразличим. А потом мафиози не поверил собственным глазам. Большой кусок брезента внезапно окутал добычу и стоящего на ней человека.

Не сразу итальянцу удалось разглядеть в сумерках маленький дирижабль. Тот снизился над Ватиканом, подвешенным крюком зацепил веревки, стянул брезент и поднял все в воздух.

— Я тебя достану! — завопил Скуцци. — Все равно не уйдешь! Парни! Сбейте эту консервную банку!

Но у мафиози были свои заботы — выстрелы карабинеров уже ополовинили банду. Скуцци понял, что ему не уйти, и бросился к выходу, прямо в руки поджидавшей группы полицейских.

— А как же он? — спросил Скуцци у лейтенанта полиции, который надевал на него наручники.

— Он? Кого ты имеешь в виду?

— Джокера, идиот! Он убегает с сокровищами!

Лейтенант поднял взгляд в том направлении, куда показывал Скуцци, и увидел огромный брезентовый мешок, раскачивающийся в воздухе. Но не успел полицейский дать команду своим подчиненным, как тот уже скрылся из виду.

Пилот предоставил миниатюрному дирижаблю держать курс самостоятельно, а сам опустил брезентовый мешок на платформу под рубкой управления. Следом туда спустился Джокер и закрепил груз, а потом забрался в рубку.

— Спасибо, Чан, — сказал он.

Пилот снял летные очки, явив монгольское лицо и тонкие усики.

— А ведь неплохо прошло? — расплылся в улыбке он.

Дирижабль шел на север, к Германии, управляемый Чаном, личным пилотом генерала Фу Ю, монгольского военачальника, с которым Джокеру уже довелось провести одно дело. Джокер с такой осторожностью подошел к этой операции, что предпочел не пользоваться услугами европейца. Фу Ю подходил для такого дела, тем более что одна из его воздушных частей дислоцировалась в Албании. Это был элемент затеянной им сложной аферы.

Благодаря мощным двигателям дирижабля они оказались над Германией еще затемно.

Когда аппарат завис, Джокер сказал:

— Я уже отложил произведения, которые обещал вашему хозяину. Можете взглянуть и убедиться, что все в порядке.

Азиат пожал плечами:

— Если вы говорите, что все в порядке, значит так и есть. Надо быть еще безумнее, чем вы кажетесь мне, чтобы вести с моим хозяином двойную игру. Он не такой мягкотелый, как эти мафиози.

— Чан, это они вели со мной двойную игру, — возразил Джокер. — Просто у меня оказался туз в рукаве.

— Вы натравили на них легавых.

— Совершенно верно. Поскольку догадывался о том, что они задумали.

— А если бы выяснилось, что они ничего не задумывали?

— Нашелся бы способ их вызволить, — сказал Джокер. — Я честный преступник; по крайней мере, так говорят. Можете высадить меня здесь. Мой коттедж как раз внизу.

— Прошу, — сказал Чан.

— Мое почтение генералу Фу Ю, — сказал Джокер.

— Благодарю вас, Джокер, — сказал Чан. — Я передам.

Пока рассвет не привел за собой любопытствующих, Джокер успел убрать сокровища в пустую спальню снятого им коттеджа. Он аккуратно разложил полотна. Некоторые из них, работы Микеланджело и Рафаэля, были бесценны, — по крайней мере, так утверждали заключившие с ним сделку южноамериканские коллекционеры. Закончив, он принял душ и переоделся, после чего перебрал драгоценности из сундучка. Джокер выбрал особенно изящный экземпляр — подлинного Челлини, если судить по длинным извилистым линиям на боку броши. Это было восхитительное украшение — вырезанный из янтаря морской конек, покрытый драгоценными камнями. Улыбнувшись сам себе, Джокер опустил его в карман. Теперь надо несколько часов поспать. Но возбуждение было слишком велико, чтобы позволить ему долгий отдых. Вместо того чтобы лечь, он достал наркотик, который специально для него создал некий гений черного рынка. Снадобье придавало уму ясность и остроту, а также стирало все последствия бессонной ночи. Единственная беда — постоянное его употребление нередко приводило к поражению ствола головного мозга, появлению галлюцинаций и дрожи в руках. Джокер считал, что это небольшая цена за хорошее самочувствие.

Сокровища были надежно спрятаны в коттедже, и Джокеру оставалось довести задуманное до конца: вывезти добычу из Европы и доставить к богатым и нещепетильным заказчикам. Он живо помнил масляную улыбку старого Жоао Гонсалеса, плантатора в белой хлопчатобумажной одежде, с хлыстом, продетым в штаны вместо ремня. «Эти картины сослужат мне добрую службу, — говорил он Джокеру. — Вы видели, какой у меня дом здесь, в глуши. Изящный, правда? Когда я развешу по стенам картины, моей новой невесте Мириам да Силве, которую я вывез из Португалии, будет на что смотреть целый день, пока я на каучуковых плантациях задаю жару рабам, чтоб не отлынивали». Остальные плантаторы придерживались тех же идей. Они находились далеко от цивилизации, далеко даже от сомнительных удовольствий города Манауса, что на Амазонке. Обладая всеми этими сокровищами, эти люди могли по крайней мере играть в европейскую знать. И поскольку платили они хорошо, Джокер охотно согласился оказать им услугу.

Он был весьма доволен собой. Когда приблизился вечер, Джокер позвонил в отель и заказал столик для двоих. Он не мог выбросить Петру из головы. Очень редко он так увлекался женщиной. Глядя на Петру, он представлял себе жизнь без преступлений, которую можно прожить с красивой белокурой женой, чьи вкусы столь явно совпадают с его собственными.

Но что о нем думает она? На этот вопрос ответа пока не было. Сегодня вечером Джокеру предстояло его узнать.

Он завернул брошь Челлини в бумажную салфетку, чтобы не поцарапать, и положил в карман. Затем аккуратно надел зеленый смокинг, зачесал назад темно-зеленые волосы, ухмыльнулся своему отражению в зеркале и пошел в отель.

Петра была восхитительна в серебряном парчовом платье с обнаженными плечами. Не надо было просить, чтобы официант принес странному американцу его любимый рубленый бифштекс. На этот раз — о чудо! — герру Герстнеру удалось раздобыть бутылочку настоящего американского кетчупа! И еще, припоминая читанное об американских кулинарных традициях, он распорядился добавить к бифштексу солидное количество лука. Петра с нежностью смотрела на пирующего Джокера, тихонько приговаривая: «Ешь, ешь, мой зеленый волк». Такой идиллической сцены Джокеру не доводилось переживать уже давно.

Позже оркестр играл венские вальсы.

Хотя танцором Джокер был неважным, он сумел достаточно убедительно пройтись по паркету. Когда они снова сели, взяв бутылку холодного шампанского, он решил, что сейчас подходящий момент для подарка.

— Петра, у меня для тебя кое-что есть, — сказал Джокер, доставая из кармана брошь.

Она развернула бумажную салфетку и ахнула.

— Дорогой мой Джокер! — воскликнула она. — Это же просто великолепно! Какая тонкая работа.

— Подлинный Челлини, — сказал Джокер. — Можно заключить по этим волнистым линиям сбоку. Нравится?

— Ах, я просто в восторге! Что же дать тебе взамен? — Петра наклонилась к нему, вздымая грудью серебряную ткань платья. — Может быть, поцелуй?

— Это хорошее начало, — сказал Джокер.

Петра изобразила испуг и постучала по руке кавалера указательным пальцем.

— Да ты проказник! Мы наказываем мальчишек-проказников! Хочешь, чтобы я тебя наказала?

— Мы обсудим, кто, что и с кем будет делать, чуть позднее, — сказал Джокер. — Послушай, Петра, шутки в сторону, я без ума от тебя. Ты обладаешь стилем и воспитанием, умом и красотой. А я выдающийся преступник нашего времени, а возможно, всех времен. Тебе не кажется, что из нас бы вышла прекрасная пара?

— Герр Джокер, что вы предлагаете? — В васильковых глазах промелькнула не только тень иронии, но и тень любопытства.

— Я хочу, чтобы ты отправилась со мной, — сказал Джокер. — Поедем в Америку. Или лучше в Южную Америку. Теперь я богат. — Он указал на брошку. — Такого у меня еще много. Мы могли бы вместе начать новую жизнь в Рио.

— Рио! — В ее дыхании чувствовался аромат гибискуса.

— Ну да, Рио, а почему нет? — сказал Джокер. — Для нас обоих это новое место. Как тебе предложение?

Петра посмотрела на него, потом на брошь. Ее взгляд нежно ласкал украшение, а пальцы гладили Джокера по руке.

— Как это соблазнительно! Но невозможно.

— Почему? — спросил Джокер. — Потому что у меня зеленые волосы?

— Вовсе нет! Мне нравится, как ты выглядишь! Мне бы очень хотелось убежать с тобой и жить вместе в тропическом раю, подальше от тревог старой Европы. Но это не может осуществиться.

— Но почему же?

— Потому что идет война. Как бы ни был дорог мне ты, еще дороже, еще важнее для меня — родина.

— Родина, — задумался Джокер. — Ты, наверное, о Германии?

— Я говорю, — ответила она, — о нашем победоносном Третьем рейхе и его великом вожде Адольфе Гитлере!

Проговаривая это, она подняла голос, и несколько человек, обедавших за соседними столиками, машинально произнесли: «Зиг хайль!»

Петра позволила Джокеру проводить себя до люкса. Но не дальше.

— Не потому, что не хочу, милый Джокер, — сказала она хрипловатым голосом, остановившись у своих дверей. — Но я не могу доверять себе с таким мужчиной, как ты. А переступить черту мне нельзя. Сами звезды пророчат, что я должна принадлежать тому, кто совершит для родины великий подвиг.

— Ты уверена в этом? — сказал Джокер.

— Да. Личный астролог Гитлера, герр Отто Обермайер, прочитал звездные карты и сказал мне.

У Джокера появилось много пищи для размышлений. Утром он позвонил Обермайеру в его мюнхенскую квартиру и назначил встречу на этот же день.

Мюнхен был увешан нацистскими флагами, улицы наводнены колоннами бронемашин; по широким бульварам маршировал гитлерюгенд. Прославленные пивные были забиты солдатами. Остановив автомобиль, Джокер отпустил шофера с условием, что тот вернется в назначенное время. Он позвонил в дверь и, поднявшись на три лестничных пролета, оказался у кабинета Обермайера.

Хозяин сам открыл дверь. Хотя Обермайер служил астрологом у Гитлера, жил он скромно, вкладывая все свои заработки в великий проект. Он был убежден, что Фридрих Барбаросса и его рыцари по-прежнему обитают в глубокой ледяной пещере под одной из германских рек. Когда Обермайер не был занят предсказанием будущего, он ездил в экспедиции с целью найти пещеру Барбароссы. На это уходила существенная часть доходов. Еще больше он тратил на ежедневный рацион: паштет из фуа-гра и шампанское, которые прописал его врач доктор Фаустус в качестве единственно возможной диеты для визионеров. Обермайер был круглым розовощеким коротышкой, беловолосым, как альбинос, с жидкими рыжеватыми бровями. Визит Джокера поверг его в несказанный восторг.

— Я ваш величайший поклонник! — объявил он, провожая Джокера в гостиную. — Слежу за всеми вашими свершениями, герр Джокер, и уже неоднократно говорил фюреру: будь у Германии полк таких людей, как вы, война бы скоро закончилась.

— Хватит и взвода, — сказал Джокер. — Но ситуация сложная: есть только я.

Некоторое время шла ничего не значащая беседа. Джокер выразил свою благодарность за письмо, которое направил ему Обермайер. В Германии оно открыло для Джокера многие двери. Неизбежным образом разговор свернул к войне. Обермайер пылко негодовал на ее медленный ход.

— Посмотрите на наши молниеносные победы в Норвегии, Дании, Польше! Мы обладаем мощнейшей военной машиной — мир доселе такой не знал. Вся Европа готова пасть к нашим ногам. А тысячелетний рейх готов принять власть. И что же делают генералы? Робко сидят за укреплениями линии Зигфрида и ждут. У Гитлера хорошее чутье. Он хочет атаковать через Арденны, бросить свои войска через Бельгию. Это план Шлиффена, который чуть не выиграл нам Первую мировую войну. Вторую мы просто обязаны выиграть.

— Так почему же этот план не воплощается в жизнь? — спросил Джокер.

Обермайер пожал плечами и комично огорчился:

— Все консерватизм генералов. Хотя фюрер обладает верховной властью, он по-прежнему слушает этих обвешанных медальками идиотов. Я пытаюсь дать ему совет, он меня выслушивает, но все так же выжидает и мешкает.

— Вы вполне уверены, что план окажется успешным? — спросил Джокер, изучая карту, которую развернул перед ним Обермайер.

— Не сомневаюсь! А человек, который убедит в его успехе Гитлера, станет героем рейха.

— Это точно? — спросил Джокер. — Давайте еще раз пройдемся по всему плану…

Митинг коричневорубашечников прошел с огромным успехом. Адольф Гитлер стоял на балконе третьего этажа берлинской канцелярии и добрых четыре часа произносил перед толпой эмоциональную речь, время от времени для большей весомости повторяя избранные места. Когда овации утихли и снова разразились, он ушел в помещение, вытирая лицо большим носовым платком. Хотя день был прохладным, фюрер вспотел. Эти речи отнимали все силы.

Рухнув в кресло, он отбросил со лба прядь темных волос капризным движением, которое стало его визитной карточкой. Вдруг он резко вскинулся. Гитлер внезапно осознал шестым чувством, которое редко его подводило, что в комнате он не один.

— Кто здесь? — спросил он резким голосом.

Сбоку возникло какое-то движение. Из-за портьеры шагнула вперед высокая фигура в костюме клоуна. У этого человека были зеленые волосы, красные губы, мертвенно-белое лицо. Он широко ухмылялся — скорее гримаса, чем улыбка, растягивала его лицо от уха до уха.

— Привет, — бодро сказал Джокер, выходя на середину комнаты.

— Этта шше дасс Дшокер! — воскликнул Гитлер. — Герр Обермайер говорил мне, что вы в Германии и хотите видеть меня. Я согласился. Но обычно через такие каналы не…

— Это верно, — сказал Джокер. — Вы ведь наслышаны обо мне?

— Конечно! — сказал Гитлер. — Я восхищаюсь тем, как вы постоянно ставите в тупик этого борова Бэтмена и его педерастического друга Робина! Я слежу за всеми вашими подвигами! Мне очень приятно познакомиться с вами, пусть даже обстоятельства нашей встречи несколько неординарны.

— Неординарность — качество, которое необходимо, чтобы выигрывать войны, — сказал Джокер.

— Именно так я и говорю своим генералам, — сказал Гитлер. — А они лишь хмыкают и отвечают: «Предоставьте воевать нам, майн фюрер; война — дело профессионалов».

— Но вы ведь понимаете больше их?

— Конечно!

— Я тоже это знаю, — сказал Джокер. — Послушайте, Адольф, я изучал этот план Шлёппина…

— Вы хотите сказать, план Шлиффена, — поправил Гитлер.

Фюрер был словно загипнотизирован этим высоким усмехающимся человеком. Когда Джокер пригласил его к столу, Гитлер пошел за ним. Джокер достал из-под плаща большую карту и развернул.

— Взгляните. Здесь указаны нынешние позиции. Не тревожьтесь насчет того, как именно я это раздобыл, у меня ваши секреты в полной безопасности. Итак, смотрите: дивизии Манштейна у вас здесь и здесь, а фон Рундштедт сидит на заднице вот тут, у швейцарской границы, а Кейтель околачивается перед линией Мажино. Почему бы не отозвать их всех, оставив только Кейтеля возле Швейцарии? Он будет отвлекать противника, заставит думать, что вы собираетесь нанести удар где-то в другом месте. А вы возьмете всю свою пехоту, а также бронетанковые дивизии и перегоните прямиком сюда. — Рука в перчатке тяжело опустилась на Бельгию и Голландию.

— Именно этого я и желаю, — тихо сказал, почти прошептал Гитлер. — Но если что-то сорвется…

— Адольф, — сказал Джокер, — я уже довольно долго занимаюсь подобными вещами. Хочу кое-что вам сказать.

— Слушаю вас, — сказал Гитлер. — Принести вам выпить?

— Позже. А сейчас, пожалуйста, выслушайте внимательно. Вы должны выстроить у себя в голове дерзкий план, а затем выполнять его без оглядки. Вы меня понимаете?

— Да, да, именно этого я и хочу. Но генералы…

— Кто руководит Германией? Вы или генералы?

Гитлер поднял горящие глаза и схватил кисть собеседника дрожащими руками.

— Джокер, я это сделаю! Хватит мне слушать предостережения трусливых и глупых генералов. Я, наверное, в любом случае бы так поступил, но вы убедили меня, что сейчас самое время. Джокер, как я могу вознаградить вас?

— Просто черкните пару слов на клочке бумаги о том, что я сделал для вас и для Германии, — сказал Джокер. — Покажу своей девушке.

Девятого мая Джокер снова побывал в рейхсканцелярии, желая убедиться, что фюрер все сделал как надо. Гитлер был рад ему. Он произносил речи перед своими генералами, излагая им новый план. Но было несколько деталей, вызывавших у него сомнение. Джокер смог их прояснить. По его совету группа армий «B» фон Бока была сокращена до двух армий, что сделало ее более маневренной. Высвободившаяся 18‑я армия под командованием Георга фон Кюхлера получала задачу напасть на Нидерланды. Армия Рундштедта начинала наступление 10 мая. Она растягивалась широким фронтом между средним течением Мааса и Мозелем. Из ее сорока шести дивизий семь были бронетанковыми. По настоянию Джокера ее поддерживали двадцать семь дивизий. Пока они готовились к наступлению, группа армий «C» фон Лееба, состоящая из двух армий, грозила атаковать линию Мажино, отвлекая тем самым большое количество французских войск.

Силы фон Рундштедта стремительно наступали. Он смел слабое бельгийское сопротивление в Арденнах и пробился через две недоукомплектованные французские армии, в состав которых до сих пор входила кавалерия.

Гитлеру не нравилось, что Джокер поселился у него в штабе, поскольку безумная улыбка этого человека нервировала личный состав, и к тому же генералы могли счесть, что их вождь непреодолимо попал под влияние американского сумасшедшего. Гитлер сказал об этом Джокеру, тот усмехнулся: «Я понимаю, когда мое присутствие бывает нежелательно». Он снял резиденцию в «Принснахте», лучшем берлинском отеле. Там у него была прямая линия с Гитлером, который к тому же платил по всем его счетам.

К середине мая был достигнут перелом. Союзные армии в беспорядке отступали, германские танки замыкали огромное кольцо окружения, а британская экспедиционная армия отступала к Дюнкерку. Казалось, война закончилась, едва успев начаться.

Джокер с триумфом возвращался в «Бад фляйштайн», к своим украденным произведениям искусства и к Петре. В кармане у него лежало письмо за подписью Гитлера, превозносившее роль, которую Джокер сыграл в славной победе, и объявлявшее его другом Третьего рейха, другом самой высшей пробы.

Приехав в клинику, Джокер направился прямиком к себе. На траве вокруг дома сгрудились несколько бронированных автомобилей. Холодея от страха, он вошел и увидел немцев в летной форме, которые вытаскивали его богатство. Обнаружить его было несложно. Не так много укромных мест в съемном коттедже, чтобы спрятать большую коллекцию полотен, скульптур и ювелирных изделий.

— И чем это, ребята, вы тут занимаетесь? — спросил он.

Молодой офицер подошел к нему, щелкнул каблуками и отдал честь.

— Лейтенант Карл фон Крауснер, к вашим услугам, — сказал он. — Чем могу быть полезен?

— Вольно, — махнул кистью Джокер. — Прикажите своим молодчикам положить все мои вещи на место.

— Вы утверждаете, что это ваши сокровища?

— Конечно! Они уже много лет принадлежат моей семье.

— И вы всегда путешествуете в Европу с произведениями итальянского искусства ценой в неисчислимые миллионы долларов?

— Черт подери, вы совершенно правы, — сказал Джокер. — Люблю, когда меня окружает хорошее искусство, а не эти дешевые картинки из журналов. — Он кивнул на картины, развешанные на стенах коттеджа.

— Ничего не могу поделать, — сказал лейтенант фон Крауснер. — Эти предметы конфискованы по прямому распоряжению самого фельдмаршала Геринга.

Джокер сразу умерил пыл. Он знал фамилию второго человека в Германии и главнокомандующего люфтваффе — немецких военно-воздушных сил.

— Наверное, это какая-то ошибка, — сказал Джокер. — У меня разрешение властей на самом высоком уровне.

— Мне об этом ничего не известно, — сказал лейтенант. — Вам придется переговорить с самим рейхсмаршалом.

— Где я могу его найти?

— Сейчас он гостит в этой клинике.

Джокер поспешил обратно в отель и спросил управляющего, где Геринг.

— В своем люксе, — сказал Герстнер. — Но он запретил беспокоить его.

— Фу-ты ну-ты! — фыркнул Джокер и быстро зашагал вперед, невзирая на протесты Герстнера.

Джокер пронесся по холлу, расталкивая людей, взлетел по ступенькам и остановился у двери «президентского» люкса. Что-то в ней было знакомое… Ну да, конечно, это же номер Петры! Джокер разозлился не на шутку. Эти люди вздумали его дурачить?! У входа стоял немецкий солдат со «шмайсером». Джокер ринулся к двери, не обращая на него внимания, и уже почти постучал.

— Найн! — выкрикнул солдат и вскинул оружие.

— Остынь, мальчик! — Джокер вынул из кармана пригоршню белого порошка и швырнул солдату в лицо. Часовой энергично чихнул три раза и без чувств осел на пол.

«Новый сонный порошок Джокера всегда на высоте, — подумал Джокер. — Через пару часов солдатик проснется с похмельем и воспоминанием о снежинках».

Он тронул дверь. Та оказалась не заперта. Джокер открыл ее и вошел без приглашения.

Из спальни доносился смех. Один из голосов был высоким, немного надрывным. Петра. Второй — глубокий, грубый и неестественный. Должно быть, рейхсмаршал. Джокер вошел в спальню.

Там в большом кресле сидел Геринг. Это был огромный толстяк с удивительно неприятным выражением лица. Рукава у него были закатаны, обнажая толстые, как ляжки, руки. Китель с несколькими рядами медалей аккуратно висел на стуле. Когда вошел Джокер, рейхсмаршал разливал шампанское по двум высоким бокалам. Петра была здесь же. На ней был пеньюар, светлые волосы свободно рассыпаны по плечам. Рядом с шампанским на столике валялись разнообразные наркотики и шприцы. Фонограф играл немецкий военный марш. Полуденное солнце, струившееся через жалюзи, высвечивало рытвины на лице Геринга. Говорили, что он страдал от множества болезней, сплошь вызванных пристрастием к наркотикам и иными пороками.

Петра опомнилась первой.

— Джокер? А мне казалось, ты еще в отъезде. Познакомься, это мой хороший друг, фельдмаршал Герман Геринг.

— Наслышан о вас, — сказал Геринг. — Сумасшедший американец, который давал советы фюреру. Хотя, конечно, фюрер не нуждается в советах.

— Кое в каких нуждался, когда я его видел в последний раз, — возразил Джокер.

— Фюрер никогда не нуждается в советах, — стоял на своем Геринг. — Утверждать обратное — государственная измена.

— У меня есть подписанное фюрером письмо, в котором он благодарит за помощь и объявляет меня героем Третьего рейха. А вы крадете мои сокровища. Еще надо разобраться, как вы о них прознали.

— Слухи ходят. — Геринг покосился на Петру.

— Вижу, — сказал Джокер. — Верните на место.

— Боюсь, что это невозможно, — заявил Геринг. — Произведения искусства, которые вы украли у итальянцев, являются собственностью Германии. Мы претендовали на них более двухсот лет.

— Значит, надо было самим прийти и забрать, — сказал Джокер.

— Зачем, когда у нас есть друг, который проделал все намного лучше? Нет, мой дорогой Джокер, они останутся на армейском складе, здесь, в лагере при «Бад фляйштайне». Вы получите компенсацию за ваши услуги. Скажем, тысячи марок хватит?

Джокер фыркнул:

— Я украл ценностей на несколько миллионов долларов, а вы предлагаете какую-то жалкую тысячу марок?

— Ну допустим, — сказал рейхсмаршал, — я мог бы поднять до двух тысяч. Но это последнее слово.

Джокер зашагал взад и вперед по комнате. Его обуревал гнев. Наконец ему удалось взять себя в руки. Он посмотрел на Геринга, который уже надел мундир, застегнулся, поправил воротник и встал, пытаясь казаться великим полководцем до мозга костей. Джокер вспомнил, что он слышал о Геринге — насколько этот человек жаждал преуспеть в военных делах.

— Послушайте, Геринг, — сказал он, — я хочу все получить обратно. Что я украл, то мое.

Геринг пожал плечами, отчего брюхо у него пошло волнами.

— Мне-то что с того?

— Только одно, — сказал Джокер. — Мы могли бы заключить сделку. Например, я бы взялся кое-что для вас сделать, а вы бы взамен вернули мое имущество.

Толстый рейхсмаршал рассмеялся:

— Что вы можете для меня сделать? Я второй по влиятельности человек в Германии.

— Это мне известно, — сказал Джокер. — Но ваша власть в настоящий момент простирается не так далеко, как могла бы. Ведь вы хотите большего, я прав? Очень хотите, а Гитлер не собирается идти вам навстречу.

— Черт вас возьми! — воскликнул Геринг. — Откуда знаете?! Вы дьявол!

— Я не дьявол, я Джокер. Таким людям, как я, известно много интересного. Полезно быть сумасшедшим, так больше узнаёшь. Я случайно прослышал, что вы умоляли Гитлера позволить вам и вашим люфтваффе собственными силами ликвидировать британскую армию в Дюнкерке.

— Ну, в общем так, — сказал Геринг. — Я неоднократно предлагал фюреру отозвать войска. Рискованно использовать их против зажатой в угол армии. Они нужны нам для масштабного нападения на Россию. Английскую свинью я загнал в ловушку. Мои самолеты легко прикончат ее на дюнкеркских пляжах, без посторонней помощи.

— А если я вам это устрою? — спросил Джокер.

— Вы? Но это же невозможно!

— Допустим, мне удастся. Вы пойдете на сделку?

— Да, конечно, я пойду на сделку. Вы заберете что хотите, все, и еще больше, лишь бы у меня был шанс доказать, на что способен мой воздушный флот. Но повторяю, это невозможно.

— Послушай его, — сказала Петра, — послушай. Он знает, что говорит.

— Ты уверена? — спросил Геринг.

— Этот человек — гений, — сказала Петра. — Наверное, самый выдающийся криминальный гений нашей эпохи. Он имеет влияние на фюрера. Он способен помочь тебе, Герман. И тогда ты покроешь себя немеркнущей славой.

Свиные глазки Геринга загорелись. Его воображение наполнилось восхитительными картинами, в которых пикирующие бомбардировщики «Штука» обрушивали бомбы на беззащитных британцев, толпящихся на побережье.

— Если вы сможете это сделать, даю слово, я верну добычу и даже предоставлю в ваше распоряжение самолет, чтобы вы могли перевезти ее в любую точку мира.

— Это обещание будет подтверждено документом с вашей подписью?

Геринг посмотрел на Петру. Она сказала:

— Сделай, Герман! Ты ничего не потеряешь!

— Ну хорошо, я подпишу. Принесите мне ручку и бумагу. Живо!

Он быстро написал несколько строк и поднял глаза.

— Но вы же понимаете, что эта бумага бесполезна, пока вы не обеспечите мне возможность разбомбить британцев в Дюнкерке?

— Понимаю, — сказал Джокер. — Отдайте ее мне и ни о чем не беспокойтесь. Просто ждите вестей.

Когда Джокер на следующий день отправился на аудиенцию к Гитлеру, он застал того в состоянии крайнего воодушевления. Фюрер был у себя в кабинете, делал отметки на большой настенной карте и передвигал значки по лежавшему на столе плану, показывавшему наступление германских войск и нарастающее давление на войска союзников.

— А, герр Джокер! — сказал он. — Рад вас видеть. Как выяснилось, ваш совет был хорош. Правда, я в нем не нуждался, конечно. Я так или иначе приходил к тому же заключению. Но хорошо, что вы оказались здесь в то время, когда я принял решение.

Гитлер взял Джокера под руку и подвел к карте расположения войск.

— Взгляните сами. Разве не великолепно?

— О да, это замечательно, — сказал Джокер. — Я от души рад за вас. Но у меня есть к вам еще одно внезапное предложение.

— Да? — сказал Гитлер. — И в чем же оно состоит?

— Дюнкерк! — воскликнул Джокер.

— Дюнкерк? Ну да, они там у меня все в ловушке! И что Дюнкерк?

— Пусть Герман все сделает, — сказал Джокер.

Гитлер уставился на него в недоумении. Под кожей у него ходили желваки. Усы подергивались.

— Вы уверены?

— Положитесь на меня, — сказал Джокер. — Я когда-нибудь предлагал вам плохое?

Двадцать четвертого мая Гитлер приказал германским войскам прекратить наступление на Дюнкерк и ждать дальнейших приказаний. В ход было пущено люфтваффе. Началась великая операция Геринга, призванная стереть с лица земли британские армии и подчинить Европу нацистам по крайней мере на ближайшую тысячу лет.

Когда герр Обермайер услышал, что совершил Джокер, он пришел в ужас.

— Но это невозможно! Все мои астрологические расчеты показывают, что, хотя Геринг и возглавляет Военно-воздушные силы, у него неблагоприятные отношения со стихией воздуха. В одиночку он не добьется успеха.

— Я примерно так и думал, — сказал Джокер.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Ну, очень уж сильно ему этого хотелось… И еще, у него кое-какие мои вещи. Которые мне нужно получить назад. Обермайер, спасибо за вашу поддержку. Похоже, вскоре я покину Германию.

— Не стоит благодарности, — сказал Обермайер. — Иметь с вами дело было для меня огромным удовольствием.

Уже взявшись за ручку двери, Джокер обернулся и спросил:

— Скажите, что ваши звезды говорят относительно перспектив Гитлера в этой войне?

— У него все сложится хорошо, — сказал Обермайер. — Но только если будут соблюдены два условия. Первое: Америка не должна вступать в войну. Второе: Германия не должна нападать на Россию.

В тот вечер Джокер отправился в свою комнату. При помощи специального оборудования он слегка подделал бумагу, которую дал ему рейхсмаршал. Надо было всего лишь поменять дату, чтобы приказ о снятии ареста на сокровища и о предоставлении самолета вступал в силу немедленно. Затем Джокер упаковал вещи. Он готовился к отъезду, который должен был состояться в тот же вечер, но тут в дверь постучали.

Это была Петра.

— Джокер, — сказала она, — прости. Я знаю, тебе было больно, когда ты вошел в мой номер и увидел меня с Германом.

— Не бери в голову, — колко сказал Джокер. — В этом мире только одна женщина что-то для меня значила. Это была Дженни, моя жена, и она мертва.

— Но я тоже что-то для тебя значу, — сказала Петра. — Не моя вина в том, что происходило до тебя. Рейхсмаршал увидел меня несколько лет назад и настоял, чтобы я стала его любовницей. У меня не было выбора.

— Ну что ж, ты сделала неплохой выбор, — сказал Джокер. — Дела у Германа идут хорошо. Даже если с этой дюнкеркской аферой он ударит в грязь лицом, то все равно, пожалуй, останется на плаву, и у тебя при нем тоже все будет благополучно.

— Но мне он не нужен! — воскликнула Петра. — Ты еще помнишь, как мы мечтали поехать в Рио?

— Конечно помню, — сказал Джокер. — Пустые фантазии.

— Неправда! Они могут сбыться! Послушай, мы встретимся с тобой там. Зачем тебе возвращаться в Америку, почему бы вместо этого не полететь в Рио?

Джокер опустил свое вытянутое уродливое лицо. Петра смотрела на него, не отводя взгляда.

— Джокер, я люблю тебя.

До рассвета было еще далеко, когда Джокер отправился в финальную часть своего европейского похода за сокровищами, — по крайней мере, рассчитывал, что она будет финальной. Ганс, его шофер, появился в полпятого утра, когда небо было еще темным и виднелись тонкие желтые лучи прожекторов, ощупывавших небо далеко на севере, в Гамбурге. Ганс привез с собой в лимузине шесть человек. У каждого была спортивная сумка. По приглашению Джокера они вошли в коттедж. Джокер велел им подождать в гостиной, а сам вывел Ганса на улицу, чтобы коротко переговорить с глазу на глаз.

— Ганс, эти люди, которых ты мне привез, они надежные?

— О да, герр Джокер, очень надежные. Первоклассные преступники из трущоб Гамбурга, Берлина, Штутгарта и прочих мест. Я их отбирал очень тщательно.

— И они не питают любви к Третьему рейху и Гитлеру?

Ганс рассмеялся — коротким неприятным смешком.

— Ни малейшей! Герр Джокер, это преступники. Если Третий рейх их найдет, он их казнит. Это люди доведены до отчаяния, они готовы сделать все, что угодно, чтобы выбраться из Германии и вообще из Европы.

— Костюмы у всех с собой? — спросил Джокер.

— Да, герр Джокер. Пошиты у знакомого портного. Ткань — настоящая фельдграу[424]. В ломбарде я набрал подходящих цацек. Только не знал, нужно ли и для вас раздобыть форму.

— Не нужно, моя при мне, — сказал Джокер. — Сделана в старых добрых США, но из немецкой ткани и с немецкими знаками различия. Подожди, вот увидишь ее — начнешь мне так салютовать, что из штанов выпрыгнешь.

Джокер и Ганс вошли обратно в коттедж. Джокер быстро переоделся в офицерский мундир.

— Ты уверен, что не хочешь улететь со мной? — спросил он Ганса. — В Бразилии мы все заживем новой жизнью.

— Нет, герр Джокер, — сказал Ганс. — У меня здесь много дел, и вы со мной так хорошо расплатились, что я смогу купить кусок земли, где мы с Гретой и детьми построим ферму. Например, в Швеции, с нашими фальшивыми документами. И тогда для меня это будет конец преступной жизни.

— Что ж, надеюсь, ты выбрал правильно, — сказал Джокер. — А теперь давай взглянем на этих людей. Как только мы заберем сокровища и доедем до аэродрома, твоя задача будет выполнена, и тогда тебя ждет еще одно небольшое вознаграждение.

Джокер внимательно осмотрел свою команду. Удивительно, что способны сотворить несколько мундиров. Эти люди уже не походили на сброд из самых гнусных трущоб. Они выглядели типичными нацистскими офицерами.

Джокер замаскировал себе лицо, натянул плотную резиновую маску, которая придала ему вид закаленного в боях ветерана. Кроме того, он надел парик из коротко стриженных светлых волос. Ганс критически осмотрел его и объявил, что все безупречно.

Все набились в лимузин. Ганс укрепил на переднем крыле флаг, означающий, что он везет высокопоставленного офицера, и они отправились в лагерь люфтваффе под «Бад фляйштайном».

Дороги в столь ранний час были почти пустынны. Тем не менее на одну военную колонну Джокер и его помощники все-таки наткнулись. Мигая фарами, обогнали ее.

Через полчаса стремительной езды они очутились у склада и остановились у ворот с охраной. Часовой вытянулся по стойке смирно, увидев, что подъехал служебный автомобиль германских Военно-воздушных сил. Когда солдат заглянул внутрь и увидел высокого сурового генерала, уткнувшего нос в воротник серой шинели, Ганс просунул в окно бумаги. Часовой просмотрел их и отдал честь. Джокер небрежно притронулся указательным пальцем к фуражке, машина рванула с места и въехала на территорию лагеря. Пока все шло успешно.

Они проезжали один ряд бараков за другим. Ганс вел машину уверенно, поскольку давно заучил маршрут наизусть. Постройка, где хранились сокровища, находилась на дальнем конце территории, недалеко от периметра. Ганс остановился прямо перед ней. Двое часовых, вышедших проверить документы, были строже, чем тот, у въездных ворот. Они тщательно прочитали бумаги, вполголоса посовещались, и старший из них, капрал, сказал:

— Очень странно, генерал. Обычно нас заранее предупреждают, когда отсюда планируется вывозить ценные предметы.

— В военное время, — сказал Джокер резким хриплым голосом, — обычно только необычное. Рейхсмаршал никого не хотел предупреждать о перемещении этих сокровищ. Их место назначения строго засекречено.

Охранники продолжали сомневаться. Один из них сказал другому:

— Наверное, надо вызвать начальника караула.

— Вызывайте, конечно, — сказал Джокер. — И сообщите мне ваши имена и личные номера, чтобы я запомнил людей, которые задержали исполнение приказа второго человека в Третьем рейхе.

Еще одно совещание. Затем оба часовых отдали честь. Капрал сообщил:

— Можете следовать, герр генерал. Мы не хотим вас задерживать. Но пренебрегать своими обязанностями нам тоже нельзя.

— Хорошо, — сказал Джокер. — Вы все сделали правильно.

Как договорились раньше, Ганс остался в машине. Джокер и его помощники прошли на склад. Огромное деревянное сооружение было до потолка завалено ценностями. Там была мебель из Дании и Швеции — стулья, кушетки, всевозможные предметы, полированные серванты, нескончаемая вереница картин. Германская армия получала неплохой доход, грабя всю Европу. Еще при въезде на территорию Джокер заметил вдалеке другие подобные строящиеся здания. Должно быть, хранилища, которым предстояло заполняться произведениями искусства по мере падения новых стран.

— Где произведения итальянского искусства? — спросил Джокер у одного из охранников склада.

— Какие именно, господин генерал? — спросил часовой.

— Те, что изъяты у этого сумасшедшего Джокера.

— А, яволь, майн генерал, это здесь.

Охранник подвел их к палете у стены. Здесь, завернутая все в тот же брезент, лежала целая гора сокровищ из Ватикана. Джокер приподнял ткань и заглянул, чтобы не ошибиться: глупо было бы сейчас взять не тот товар. Сомнения тотчас развеялись: он увидел произведения Рафаэля, Леонардо, Тициана, Рубенса и других величайших мастеров.

— Йа-йа, — сказал Джокер. — Давайте сюда тележку, быстро. Нам нельзя терять времени.

Охранники торопливо прикатили мототележку. Джокер отправил их за второй: вокруг лежало столько добра, что бессмысленно было оставлять его. Если бы знать, подумал он, можно было бы обойтись без лишних хлопот и вместо Ватикана ограбить этот склад. Правда, ограбить Ватикан ему всегда хотелось. Это было одно из преступлений, которыми он больше всего гордился.

Снаружи Джокер приказал своим людям перегрузить мешки на крышу лимузина. На прощание охранники отдали ему честь. Машина тронулась. Но, подъезжая к воротам, Джокер заметил какое-то внезапное волнение.

— Это еще что такое? — спросил Ганс.

— Не нервничай, — сказал Джокер. — И не стреляй, пока не увидишь, что я стреляю.

Они остановились. Подбежал один из охранников, размахивая листом бумаги.

— Генерал! — воскликнул он. — Еще одна формальность. Вы забыли расписаться!

— Ах да, — сказал Джокер, — как это глупо с моей стороны.

Он торопливо нацарапал подпись и сунул бумагу часовому. Тот отдал честь. Ворота открылись, и машина выехала.

— Ну ладно, — сказал Джокер, — пока все нормально. Теперь на аэродром, Ганс, и не щади лошадиных сил.

Когда машина въехала на летное поле, уже совсем рассвело. Они быстро разгрузились. Начальник караула пришел в должный трепет при виде погон и орденов Джокера, а также от его надменного облика. Джокер с самоуверенным до невозможности видом реквизировал крупный армейский транспортник — старый, но очень надежный «Дорнье» в камуфляжной раскраске. По его распоряжению под крыльями укрепили дополнительные баки и доверху залили их горючим. Диспетчер дал разрешение на запуск моторов. Закрутились винты. Нанятые Джокером люди взобрались на борт. Ганс и Джокер пожали друг другу руки.

— Удачи, герр Джокер, — сказал Ганс. — С вами было приятно работать.

— Спасибо, Ганс, ты не ударил в грязь лицом, — ответил Джокер. — А вот и небольшой подарок на прощание.

Он вручил водителю замшевый мешочек. Открыв его, Ганс обнаружил пять великолепных жемчужин.

— Ах, герр Джокер, вы более чем щедры! Это слишком много! Намного больше, чем та цена, о которой мы договорились.

— Ничего страшного, — сказал Джокер. — Они мне ничего не стоили. Удачи, дружище!

Ганс сел в служебную машину и уехал. В самолете помощники Джокера пристегнулись к сиденьям, все, кроме Дитриха, опытного авиатора. Он прошел в нос и сел в кресло второго пилота. Джокер уселся в соседнее, проверил системы, увеличил обороты. Четыре больших винта закрутились быстрее. Движки кашлянули, выбросили голубой выхлоп и заработали ровно. Джокер прибавил газу и запросил у диспетчера взлет.

— Да, генерал, взлет разрешаю. Но вы не предоставили план полета.

— Приятель, давай ты за меня что-нибудь напишешь, ладно? — сказал Джокер.

— Но куда вы направляетесь?

— В «Орлиное гнездо»! — назвал Джокер горную резиденцию Гитлера в Баварии. — Фюрер устраивает там прием века.

— Яволь! — ответили из диспетчерской.

Джокер взялся за штурвал, и самолет начал выруливать на взлетную полосу. Но тут вновь заговорила несущая волна. Вызывал контрольно-диспетчерский пост:

— Одну минуту, генерал! Тут кое-что не в порядке.

— Правда? Что такое? — спросил Джокер.

— Прибыли часовые со склада. В накладной на получение сокровищ вы подписались как «герр генерал Джокер».

— Это моя маленькая шутка, — сказал Джокер, продолжая выруливать к взлетной полосе.

— Мы просим вас расписаться еще раз, — настойчиво сказал голос.

— Идиот! Нельзя заставлять фюрера ждать!

Джокер прибавил газу, отпустил тормоза, и машина с ревом начала разбег. На фоне помех совещались растерянные голоса. Потом кто-то сказал:

— В таком случае… удачи, генерал!

Самолет взмыл в воздух.

Джокер сорвал с головы маску. Усмехаясь, он прошел в салон взглянуть, как себя чувствует его отряд.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, герр Джокер! — хором ответили помощники.

— Надеюсь, вы взяли в дорогу бутерброды, — сказал Джокер.

Люди заулыбались.

— Взяли сосисок и пива вдоволь!

— Хорошо, — сказал Джокер. — Отдыхайте. Трудная часть позади.

Но в этом он жестоко ошибался.

Согласно замыслу, Джокер должен был поначалу лететь на юг. Ему хотелось как можно скорее покинуть зону военных действий. Глупо было бы схлопотать пулю именно сейчас. Он пролетел над Швейцарией, не утруждая себя ответами на запросы попадавшихся на пути авиадиспетчерских радиостанций. Он продолжал путь на юг, вдоль Тирренского моря, оставляя тяжелую громаду Италии слева. Когда показалась Сицилия, Джокер взял правее, чтобы пересечь Средиземное море и выйти к Атлантике.

Но в этот момент из облаков вынырнул истребитель и быстро пошел на сближение.

— Это еще что за черт? — сказал Джокер. — Дитрих, можешь разглядеть знаки на крыльях?

Дитрих долго смотрел в бинокль на преследователя.

— Герр Джокер, какой-то символ на крыле есть, но не разобрать.

— Итальянец? — спросил Джокер.

— Нет, вряд ли, — ответил Дитрих. — Ничего похожего на итальянскую эмблему.

Снова затрещала несущая волна. Затем громкий голос осведомился по-итальянски:

— Чей самолет?

— Военно-воздушных сил Третьего рейха, — ответил Джокер, — на особом задании.

— Да что ты говоришь? — хмыкнул пилот истребителя.

Он подошел поближе, и Джокер наконец разглядел опознавательные знаки. Такого он никогда раньше не видел. Эмблема на крыльях и фюзеляже изображала пронзенное кинжалом сердце, лежащее на свернутом лассо.

— Это еще что за диво? — спросил Джокер у Дитриха. — Наверно, какая-то мелкая страна, о которой я раньше не слышал.

Дитрих выругался.

— Герр Джокер! Это знак мафии!

— С каких это пор они обзавелись авиацией? — спросил Джокер.

— У мафии всегда появляется то, что ей требуется, — сказал Дитрих. — Особенно на Сицилии.

Джокер снова нажал тангенту рации.

— Прочь с дороги! У меня особый приказ от самого фюрера!

Истребитель добавил скорость и стал описывать вокруг них тугие круги. Уже видно было темное небритое лицо летчика, следящего за ними тяжелым взглядом.

— Ага! Это же Джокер! — проговорил итальянский пилот. — Сажай машину, приятель! У тебя то, что принадлежит Италии и нам.

— Прикажи людям встать к пулеметам, — сказал Джокер Дитриху.

Истребитель сделал еще один круг, держась за пределами досягаемости пулеметов. Слышны были радиопереговоры на сицилийском диалекте, которого никто на борту «Дорнье» не понимал. Из облаков появились еще два самолета. Когда они вошли в зону обстрела, Джокер скомандовал:

— Открыть огонь.

Три истребителя ткали невидимые кружева вокруг медленного транспортника. Застрекотали их пулеметы — и получили ответ от носовых и хвостовых пулеметов «Дорнье». Пули истребителей рвали тонкую обшивку немецкого самолета.

— Сбейте их! — крикнул Джокер своим стрелкам.

— Но мы их не видим, сэр! Они заходят со стороны солнца!

— Значит, сбейте солнце! — проорал Джокер.

Сам он тем временем выполнял фигуры высшего пилотажа, уклоняясь от пуль, закладывая виражи, пытаясь укрыться за жиденькими облаками. Кто-то из его стрелков попал — истребитель закувыркался, прочертил небо густым дымом и рухнул в яркую синеву моря. Оставшиеся удвоили усилия. У транспортника зачадил один из двигателей, Джокер поспешил заглушить его. «Дорнье» пока летел ровно. Облачность усилилась. Истребители обнаружили немецкий самолет и снова пошли в атаку. Тогда Джокер применил необычный маневр. Он резко, буквально на одном крыле, развернул «Дорнье», словно махнул вокруг себя косой. Один из самолетов мафии был застигнут врасплох, он напоролся на очередь и взорвался, выбросив шлейф дыма и искр.

Оставался последний самолет. Этот изменил тактику и пошел в лоб. Рация исторгла голос Скуцци: «Я доберусь до тебя, Джокер, я убью тебя!» В последний момент истребитель отклонился, но тут же превратился в огненный шар и рухнул в море. Джокер встал на прежний юго-западный курс.

— Держитесь, ребята, — сказал он. — Мы летим в Рио!

Двое из его людей были убиты. Джокер велел остальным выбросить их тела через люк.

— Зато теперь при дележке каждый получит долю покрупнее, — сказал он.

Немного времени спустя все ели сосиски и запивали пивом, словно ничего не произошло.

Самолет летел весь день. Ночь застала его на середине Атлантики. Азоры он оставил позади и наконец развернулся, чтобы лететь на запад, через самую узкую часть Южной Атлантики. Рио лежал прямо по курсу, примерно в тысяче миль.

Утром они шли с неплохим запасом высоты. Но уже сказывалась неисправность второго мотора. Самолет понемногу снижался. Все проверив, они обнаружили, что пробит один из баков. Торопливые расчеты показали, что им не хватит топлива до конца пути.

Джокер сражался с управлением, использовал каждое случайное дуновение ветра, каждый восходящий воздушный поток, чтобы сохранить высоту. Но уже понимал, что его усилий недостаточно.

— Дитрих, — сказал он, — надо облегчить машину. Придется выбросить скульптуры. Распорядись там. Потом выломайте сиденья, избавьтесь от всего лишнего. Вернуться мы не сможем. Между нами и посадочной полосой в Рио — только вода.

Бесценные мраморные шедевры Микеланджело, кувыркаясь, полетели в океан. За произведениями искусства последовало оборудование. Это помогло, но ненадолго. Джокер переключился на автопилот и прошел в салон.

— Все вы проявили себя хорошо и оказали мне большую помощь, — произнес он. — Мне очень неприятно, но, боюсь, другого выбора нет. Выбрасывайте спасательные плоты и прыгайте сами.

Послышались протесты:

— Вы, наверное, шутите, герр Джокер? У нас мало шансов выжить, даже со спасательными плотами.

— Если останетесь, — сказал Джокер, — у вас не будет вообще никаких шансов. Только пуля в лоб.

Под прицелом автомата он погнал всех к открытому люку. Один из бандитов попытался наброситься на Джокера, но был застрелен. Остальные выпрыгнули по очереди. Через люк Джокер видел, как раскрываются парашюты.

На борту остались только самые легкие из сокровищ. Джокер скорее бы согласился умереть, чем выбросить их. А еще в самолете оставался Дитрих.

Джокер вспомнил о пилоте, когда тот открыл огонь из кабины. За долю секунды шестое чувство предупредило об опасности. Спасаясь от пуль, Джокер свесился из открытого люка; под ним далеко внизу плескались свинцовые волны.

На самом деле этот мятеж решал проблему. Джокер был доволен Дитрихом, тот хорошо помог ему. Но в этом человеке было не меньше двухсот фунтов. На таком весе не мешало бы сэкономить.

Дождавшись, когда стихнет стрельба, Джокер толчком бросил себя обратно в салон, дал очередь и попал Дитриху точно в лоб. Он избавился от трупа и остался наедине с сокровищами на раненом германском транспортнике, который продолжал терять высоту, хотя уже не так быстро.

Но потеряно было немало. «Дорнье» летел не более чем в пятидесяти футах над гребнями волн и сильно клевал носом. Машине крепко досталось и от истребителей мафии, и от выстрелов, прогремевших на ее борту. Она могла в любой момент развалиться на куски.

Наконец на горизонте Джокер увидел тонкую темную линию. Бразилия! Он почти добрался!

Двигатели работали с перебоями. Самолет скользил по гребням волн, и земля понемногу приближалась. Джокер видел полоску пляжа, а дальше зеленые джунгли. Он быстро проверил свое местоположение. Да, все правильно! Чуть левее — посадочная полоса, она доходит до кромки воды. Но Джокер не знал, сможет ли дотянуть до нее. Он уже был почти в воде, та хлестала внутрь через пробоины. Шасси теперь не выпустить… Посадочная полоса — прямо по курсу. Джокер видел небольшую группу людей, которые махали ему. Среди них блондинка. Он пригляделся. Да, это Петра! Она прилетела! Она ждет его! Как было бы печально, подумал Джокер, преодолеть такое расстояние и погибнуть у самого Рио.

На одной силе воли он заставил самолет поднять нос. Хвост уже вспахивал воду, а затем песок пляжа. Но наконец Джокер посадил «Дорнье» на брюхо на краю взлетно-посадочной полосы.

Он встал, отстегнул ремни. Получилось! Теперь он величайший грабитель века, а может быть, и всех времен! И он в безопасности. И Петра здесь…

Джокер пробежал по изрешеченному пулями салону, распахнул люк, сбросил трап. Когда он спускался, его ослепила вспышка.

Снова открыв глаза, он обнаружил, что лежит на каталке, которую толкает человек в белой одежде.

— Это Рио? — спросил Джокер.

И тут же вспомнил, что не говорит по-португальски. Но волноваться не пришлось, поскольку человек ухмыльнулся и сказал:

— Рио? Хороший сон приснился, да, Джокер?

— Сон? — переспросил Джокер. — Где я?

— Это Аркхемская лечебница для душевнобольных преступников, — сказал человек. — Вы только что прошли очередной сеанс электрошока.

— Я в Аркхемской лечебнице? Как я сюда попал?

— Стараниями Бэтмена, — сказал санитар. — Разве не помните, чем закончилось ваше последнее злодеяние?

— А война?

— Какая война?

— С немцами.

— Сладко же вам спалось, — сказал санитар. — Та война закончилась несколько десятилетий назад.

Джокер все понял. И рассмеялся. Этот ужасный смех, смех безумца, эхом отражался от темных коридоров лечебницы.

Когда Джокера запирали в его одиночной палате, он все еще продолжал хохотать.

Полный отрыв

Дворец Ванецци на венецианском островке Гвидекка был набит битком. Жемчужина Адриатики принимала ежегодную международную конференцию судебных психологов. Шел второй ее день, и все места в перестроенном венецианском палаццо четырнадцатого века были заняты. В проходах толпился народ, а кое-кто даже пристроился на ступенях, уклоняясь от неодобрительных взглядов распорядителей.

Столь пристальный интерес был необычен для научного мероприятия. Доклады на подобных конференциях обычно бывали скучны, хотя и касались преступлений и психологии. Однако сегодняшнего доклада ждали давно. Было обещано впервые раскрыть подробности революционного опыта по исправлению невменяемых преступников, поставленного профессором Чарльзом Моррисоном из Гарварда и Массачусетского технологического института.

Конечно, такие попытки предпринимались и раньше — без особого успеха. Уникальность данного случая была в том, что речь шла о Клетусе Кэседи, суперзлодее по прозвищу Карнаж[425].

Знаменитый эксперимент был поставлен Моррисоном чуть больше года назад в калифорнийском городе Санта-Роза. Вокруг его результатов шли жаркие дебаты, и отдельные факты оставались неизвестными даже теперь. Ожидалось, что истинную картину случившегося представит Эдвард Рамакришна, который был помощником Моррисона во время рокового эксперимента.

Покуда ведущий делал обычные объявления, в зале негромко переговаривались, но все притихли, когда он представил доктора Рамакришну.

Тот был невысок, темноволос и смугл. Хрупкого сложения и молодой, он успел приобрести ученую сутулость. Сперва Рамакришна смутился перед аудиторией, но вскоре обрел уверенность, и его вкрадчивый голос, усиленный динамиками, исполнился гипнотической монотонности. Публика завороженно внимала воспоминаниям Рамакришны о днях, когда Чарльз Моррисон ставил свой опыт.

— Болваны! Безмозглые болваны! — С такими словами Моррисон ворвался в их общий с Рамакришной офис. — Совсем обалдели от своего бихевиоризма! И мысли не допускают, что можно поставить грамотный фрейдистский эксперимент!

Моррисон был коротышкой, как и его ассистент, но отличался бочкообразной грудью и понемногу лысел. За очками сверкали цепкие голубые глаза. Гнев на крупном белом лице приблизился к неистовству, когда Моррисон швырнул на стол пачку бумаг.

— Они потешаются над моей теорией!

Рамакришна понял, что Моррисон имел в виду свою гипотезу насчет основополагающей теории Зигмунда Фрейда, согласно которой человеческая психика подразделяется на эго, супер-эго и ид. Моррисон, как и Фрейд до него, считал, что компоненты психики имеют биологическую основу. Моррисон полагал, что эти базисные структуры людского сознания закодированы в ДНК, а их существование доказывается даже надежнее, чем знаменитая гипотеза Карла Юнга об архетипической памяти.

Вопрос всегда заключался в одном: где локализуются эти психические функции? В научной литературе об этом ничего не говорилось. Однако в последние годы в изучении топографии мозга был совершен удивительный прорыв, которому способствовали методы нейронного картирования, основанные на трудах Рида Ричардса и Тони Старка, хотя эти методики не получили безоговорочной поддержки в научном мире.

С их помощью Моррисон открыл давно предсказанную троичность человеческой психики.

Для практики важнее было то, что он обнаружил специфические агенты воздействия на эти психические подотделы. Они относились к классу веществ, которые он назвал психоусилителями. Ему удалось выделить особые сыворотки, соответствовавшие конкретным функциям психических единиц, и получить чистые вытяжки этих сложных сывороток, которые действовали в качестве стимуляторов и усилителей ид, эго и супер-эго.

Его статью напечатали в авторитетном британском журнале «Наука», и Моррисон только что получил первую порцию отзывов: одни пришли обычной почтой, другие — электронной. По пути в офис он просмотрел письма с распечатками и рассвирепел.

— Полюбуйтесь! — сунул он Рамакришне бумаги. — Эти придурки не потрудились обдумать и переварить мое сообщение. Не ознакомились с математическими доказательствами, не прочитали даже обязательную литературу! Вместо этого они, уцепившись за свои окаменелые догмы, бросились меня клеймить и называть мой труд шарлатанством, лженаукой и, хуже того, откровенным мошенничеством!

— Это и в самом деле прискорбно, — согласился Рамакришна.

Он закончил Западно-Бенгальский университет и прошел специализацию в Оксфорде. Его невозмутимость контрастировала с буйным нравом Моррисона; Рамакришна считал, что хладнокровие делало его идеальным ассистентом для вздорного ученого. Но даже ему передалась толика возмущения, ибо он тоже участвовал в исследованиях и опытах и Моррисон разрешил ему подписаться под статьей.

— Я с удовольствием помогу вам ответить на письма, — пообещал Рамакришна. — Не сомневаюсь, что оппоненты возьмутся за ум, когда мы укажем на ошибки в их суждениях, на изъяны в методологии…

— Нет, мы не будем этим заниматься! — возразил Моррисон. — Мы докажем мою правоту единственным способом, который повлияет на этих тупиц. Возьмем кровожадного суперзлодея и превратим его в образец кротости.

— Но полевых испытаний еще не было, — захлопал глазами Рамакришна.

— Самое время! — рявкнул Моррисон.

— Пожалуй, — молвил Рамакришна. — Но почему не начать с обычного сумасшедшего?

На предложение Моррисон ответил свирепым взглядом.

— Чтобы это дурачье заявило, будто я выбрал кого попроще? Ни за что. Я возьму самого трудного. Вообще неисправимого. Его излечение полностью докажет мою теорию.

— И кого же вы выбрали? — спросил Рамакришна.

— Слышали о Карнаже?

Еще бы Рамакришна не слышал! Да и кто о нем не знал? Клетус Кэседи уже был знаменитым серийным убийцей и отбывал тюремный срок, когда у него состоялась роковая встреча с инопланетным существом. Он слился с этим пришельцем и приобрел смертоносную оболочку, способную изменять свою форму. Надевая этот костюм, он называл себя Карнажем, а Карнаж был маньяком намного страшнее прежнего Кэседи.

Его пробовали лечить. В компании «Лайфстрим текнолоджиз» попытались физически устранить чужеродную сущность из крови Кэседи; в Институте Равенкрофта[426] опробовали психотерапию. Оба учреждения потерпели полное фиаско.

Рамакришна решил, что если теория Моррисона подтвердится на Карнаже, то она пригодится кому угодно.

Начальником доктора Моррисона был капитан Флинн Бакстер из Национальной комиссии полицейских экспертов в Вашингтоне, округ Колумбия. Бакстер сделал образцовую карьеру и как криминалист, и как действующий коп. Он руководил работой полиции в двух самых криминальных городах Америки — Детройте и Восточном Сент-Луисе. Когда он оставил собственно сыск, президент назначил его главой новой государственной комиссии полицейских экспертов. Бакстер всегда был убежденным сторонником взглядов доктора Моррисона на возможность перевоспитать преступников. Но нынешний план был настолько дерзок, что у него захватило дух.

— Вы хотите переделать суперзлодея? — спросил он. — Наметили кого-то конкретного?

— Клетуса Кэседи, — кивнул Моррисон.

— Карнажа?! Это уж чересчур, Чарли, — возразил Бакстер. — Нельзя ли выбрать для начала кого-нибудь попроще?

— Вот и мой ассистент спросил о том же, — подхватил Моррисон. — И я отвечу вам так же, как ему. Моя теория может и будет работать. А чтобы заткнуть критиканов, нам нужно нечто особенное. Сенсация для первых газетных полос, чтобы добиться приличного финансирования действительно эффективной программы.

— Мы даже не посадили Карнажа, — сказал Бакстер. — По-вашему, он явится сам, если вы заявите, что хотите его переделать?

— Думаю, я до него доберусь, — ответил Моррисон.

— Как?

— Мой план основан на заметке, которую я прочел несколько дней назад. Похоже, что сколачивают команду из самых опасных убийц; их забирают из тюрем по всей стране и свозят в Санта-Розу, штат Калифорния, в особый «мозговой центр». Специалисты собираются их изучить, чтобы предотвратить новые преступления.

— Я тоже об этом слышал, — сказал Бакстер. — Но при чем тут Кэседи?

— Пока ни при чем. Но будет, когда я приведу в действие мой план.

— Чарли, никто не знает даже, где Кэседи живет и шляется. О его привычках вообще ничего не известно — разве что он ненавидит Человека-Паука. Как же вы собираетесь с ним связаться?

— Предоставьте это мне, сэр. Могу ли я считать, что заручился вашим одобрением?

— Я вас и раньше прикрывал, — отозвался капитан Бакстер. — И прикрою снова, если настаиваете. Но, Чарли, подумайте хорошенько. Ваша затея кажется мне очень опасной.

— Значит, вы даете «добро»? — повторил Моррисон.

— Даю, даю, можете действовать.

— Благодарю вас, сэр. Вы первый ознакомитесь с результатами.

Услышав от Моррисона, что план исправления Карнажа одобрен, Рамакришна встревожился не на шутку. Идея была такова: надо скормить Карнажу одну из очищенных вытяжек, полученных Моррисоном. Это вещество было слишком сильным для обычного человека и, скорее всего, убило бы его. Но Моррисон получил из Равенкрофта биологический профиль Карнажа и понял, что тот выживет благодаря уникальному инопланетному метаболизму. Проглотив субстанцию супер-эго, которое является основой совести, Карнаж станет другим человеком, преображенным изнутри и не способным продолжать свои чудовищные зверства.

По крайней мере, в теории.

Но опыт все равно оставался рискованным. Подобраться к Карнажу было практически невозможно. Однако рискнуть стоило, ибо террор, устроенный суперзлодеем, внушал такой ужас, что казалось разумным попробовать что угодно — лишь бы остановить его.

За несколько следующих дней социальный эксперимент, задуманный в Санта-Розе, привлек к Калифорнии намного больше внимания, чем ожидали его авторы. Благодаря связям Бакстера в средствах массовой информации о нем кричали на всех крупных новостных телеканалах. За его подготовкой пристально следили газеты. Внезапно этот малопонятный эксперимент превратился в величайшую акцию столетия против преступности.

Моррисон готов был поспорить, что Клетус Кэседи, где бы тот ни находился, прослышит об этом и заинтересуется.

В этом смысле теория ученого подтвердилась. Кэседи, затаившийся в предместье Далласа, услышал об эксперименте и действительно заинтересовался. Мышление существа, в которое он превратился, было таким же непредсказуемым, как и его лейтмотив. Мысли были сумбурны и представляли собой дикую окрошку из воспоминаний о прошлом и образов будущего. Но даже у такого разума, зачастую неуправляемого, есть свои слабости. Карнажа влекло к преступлению. В том уголке сознания, где до сих пор обитал маленький мальчик, вынашивались мечты о подвиге. Еще ему нравилось объявляться во всем кошмарном великолепии своей мутации.

В новостях, которые смотрел Кэседи, фигурировали отвратительные отчеты о деяниях всевозможных серийных убийц. Дескать, первый предпочитал старых и немощных, второй был охотником и следовал за жертвой по пятам, третий специализировался в истязании домашних животных. Один был хуже другого.

Карнаж сделал вывод: «С такими ребятами можно и потягаться».

Недавно Кэседи выпал случай узнать о своей способности перемещаться в киберпространстве, и он оценил полезность компьютеров. У хозяев его нынешнего жилья (их трупы уже начали вонять в ванной) была новейшая модель, и Кэседи собрал кое-какие сведения о городке Санта-Роза. Тот находился в центральной части Калифорнии. Население насчитывало двадцать тысяч человек, а до ближайшего крупного города было больше сотни миль. Местечко славилось безмятежностью.

«Это ненадолго», — подумал Кэседи.

Он изучил планы здания, которые были целиком выложены в газетах, и заметил, что самый удобный момент наступит сразу после прибытия убийц в институт. Конвой — бронированная стража, призванная из Вольта[427], — удалится, сменившись куда меньшим отрядом местной охраны.

«Самое время туда зарулить», — решил Карнаж.

Он ощутил растущее возбуждение. Метаморфировав в черно-красную оболочку своей инопланетной ипостаси, он приготовился действовать.

Серийные убийцы стекались со всех концов страны. Пока не прибыл последний, их держали под охраной в надежном помещении аэропорта. Затем под зорким присмотром стражей посадили в автобус, чтобы провезти последние сто двадцать миль до института. Их было шестьдесят семь: одним едва перевалило за двадцать, другие находились в преклонном возрасте. Перед поездкой все они прошли доскональное соматическое и психиатрическое обследование, после чего были погружены в глубокий наркосинтетический гипноз для дальнейших тестов.

Автобус прибыл в Санта-Розу. Институт представлял собой комплекс из низких белых зданий за оградой под высоким напряжением. Когда автобус остановился перед главным корпусом, его встретил новый отряд охранников, нанятых учреждением. Они, вооруженные высокотехнологичным оружием от «Щита»[428], препроводили душегубов внутрь.

Карнаж наблюдал за происходящим из купы деревьев. Его неземная черно-красная кожа пульсировала от волнения. Он пребывал в приподнятом настроении, искренне радуясь предстоящей вакханалии в компании единомышленников. Электрический ток, струившийся по забору, едва щекотал его преображенную плоть. Теперь Карнаж просто выгадывал подходящий момент, чтобы приступить к действию.

В институте же Рамакришна спросил у Моррисона:

— А вдруг Карнаж не придет?

— Тогда придумаем что-нибудь другое, — ответил Моррисон. — Мы потратились на шумиху, но это ерунда. Вот если он явится, тогда начнутся проблемы. Проблемы и успехи.

— Будем молиться, чтобы все получилось, — произнес Рамакришна.

Под бдительным присмотром охраны убийц провели по коридорам главного корпуса в конференц-зал. Там их приветствовал Моррисон.

— Мы приступим к опытам через час, — объявил он. — До этого времени вы останетесь здесь. А когда начнем, то убедительная просьба ничего — я подчеркиваю, ничего — не трогать в лаборатории. Там находятся психотропные вещества, которые могут привести к непредсказуемым последствиям.

После этого Моррисон покинул сцену.

Его слова привлекли внимание убийц и вызвали ажиотаж. «Они набили лабораторию первоклассной дурью! Вот бы нам поживиться!»

Мешала охрана. Не такая опасная, как стражи, но с лучеметами, тогда как убийцы были безоружны и закованы в наручники, а потому никто не сумел бы даже выйти из зала.

Среди них был один, который не участвовал в общем приглушенном гомоне. Это был молодой человек с рыжими волосами и отрешенным, почти сонным взглядом. Наконец он повернулся к говорившим и осведомился:

— Ребята, вам действительно нужна эта дурь?

На него посмотрели. Никто его не узнал. Этого типа точно не было в автобусе! Или был?

— Ты кто? — спросил один.

— Ну, таким вы меня не признаете, — ответил чужак. — Но если я нацеплю рабочую шкуру, то, может, и сообразите.

Его одежда и наручники пошли рябью и начали менять цвет и форму. На глазах у всех он окрасился в черное с красным, и его моментально узнали.

— Карнаж! Боже, да это Карнаж!

Те, что находились ближе, отшатнулись. Они слишком хорошо знали о смертоносной непредсказуемости Карнажа.

— Не разбегайтесь, братва! — воскликнул Карнаж. — У нас будет праздник!

Серийные убийцы переглянулись. Послышался шепот:

— Это Карнаж, крутейший чувак! Первый среди мокрушников! Самый знаменитый серийный убийца всех времен!

— Эй, народ, а ну-ка послушайте меня! — крикнул Карнаж. — Вы знаете мой девиз. Ничто не мерзко, если весело. Я прав или я все равно прав?

Аудитория разразилась бешеными аплодисментами.

— А коли так, — вскричал Карнаж, — устроим полный отрыв! Давайте-ка навестим эту лабораторию и узнаем, что за соблазнительная химия там припасена!

Они хлынули из конференц-зала в коридоры и поспешили вверх по лестнице. Охрана скрылась. Моррисон предупредил ее о возможности бунта и велел временно отступить. Охранникам разрешили стрелять на поражение только при возникновении угрозы для их собственной жизни. И честно говоря, они были рады убраться подальше от твари, которая была не совсем человеком.

Карнаж, будучи в полтора раза выше других убийц, возглавил ораву и увлек ее на последний этаж.

Оказавшись на месте, они помедлили, осваиваясь и приходя в себя. Затем увидели табличку «Лаборатория № 1» и бросились к двери. На той значилось: «Посторонним вход воспрещен», и она была заперта.

Карнаж протолкался к ней, подергал ручку и заявил:

— Если дверь заперта, то это значит, что внутри что-то ценное.

С презрительной легкостью он обрушился на нее и сорвал с петель. Потом вошел в лабораторию, сопровождаемый толпой по пятам. И там остановился.

В дальнем конце комнаты на небольшом возвышении стоял доктор Моррисон в длинном белом халате и с двумя сверкающими пробирками в поднятых руках. За его спиной прятался Рамакришна.

— Мое почтение, док, — произнес Карнаж. — Очень милый прием. Что это у вас в руках? Наверное, что-нибудь необычное.

— Весьма необычное, — спокойно ответил Моррисон.

Он поднял одну пробирку повыше. Ее содержимое было ярко-голубым, кобальтового оттенка.

Карнаж осклабился:

— Уж не восхитительное ли там психотропное вещество, о котором я так много слышал?

— Оно самое, — молвил Моррисон. — Это уникальный образчик умственной функции, известной как суперэго. Мы полагаем, что он усиливает другую, которая называется совестью.

— Совесть в посудине! — воскликнул Карнаж, расплывшись в острозубой улыбке. — Я в восторге!

— В случае успеха, — продолжил Моррисон, — это вещество станет самовоспроизводящимся корректором ваших антисоциальных наклонностей.

— То есть мне больше не захочется убивать? — насмешливо уточнил Карнаж.

— Если выразиться лаконично, то да. Оно дарует вам преображение, по которому, я знаю, вы стосковались в сокровеннейших родниках своей души.

Карнаж гадко расхохотался и этим лучше всяких слов показал, как относится к мнению Моррисона.

Доктор бесстрашно заговорил дальше:

— Я уверен, что любое разумное существо томится по искуплению, добру и приличному месту в обществе.

— Знаете, док, — сказал Карнаж, — вы ничем не лучше ослов из Равенкрофта. По-вашему, я тайно мечтаю быть добрым? Дайте-ка сюда эту дрянь!

— Осторожнее! — предупредил Моррисон. — Это великая редкость! Бесценная!

— Да неужели?

Карнаж схватил пробирку и раздавил ее в кулаке. Затем под бешеные рукоплескания убийц приспустил костюм со своей рыжей башки и втер липкое вещество в кудри.

— Мне всегда хотелось иметь хорошие волосы, — признался Карнаж. — Авось хоть это поможет. А что в другой пробирке?

— Ничего интересного, — ответил Моррисон, прикрывая пробирку с ярко-красной жидкостью.

Карнаж выдернул ее из пальцев ученого.

— Говорите, док, и не вздумайте врать. Поверьте, я догадаюсь.

— Мне бы это и в голову не пришло, — сухо произнес Моррисон. — В красном веществе находится основа, из которой мы выделили субстанцию супер-эго.

— Основа? Что вы имеете в виду?

— Для извлечения супер-эго сначала нужно получить вытяжку эго.

Карнаж присмотрелся к пробирке на свет.

— Эго, вы говорите?

— В чистом виде. Но у вас его и так полно. Подозреваю, что даже с избытком.

— Бросьте! — возразил Карнаж. — Эго слишком много не бывает.

— Подождите! — сказал Моррисон. — Препарат еще не испытан на людях!

— Ничего не поделаешь! Так или иначе я не совсем человек. Я проведу для вас испытание, док. И если мне не понравится…

Карнаж подмигнул душегубам, и те зааплодировали, когда он поднял пробирку и выпил содержимое до последней капли.

Наступила тишина. Собравшиеся в лаборатории уставились на Карнажа, пытаясь угадать по странным жестам, что происходит у него в голове.

Рамакришна, следивший за этой сценой, предположил, что конечности не могут выразить всего, что творится в сознании Карнажа. Никакой жест не в состоянии передать внезапного наплыва чувства, которое, должно быть, испытывает Карнаж: чувства самости — абсолютной карнажности!

Самоощущение Карнажа расширилось, как будто взмыл занавес, обнаживший его подлинное «я». То, что Карнаж почитал за данность, предстало во всей ослепительной непосредственности — насколько он драгоценен, какой он особенный, неповторимый, уникальный, незаменимый, невоспроизводимый. Купаясь в ярком внутреннем свете чистого эго, он узрел, до чего прекрасно его тело, как хитроумно оно выточено, сколь изящно оформлено. И увидел это не в сравнении с чужими телами — какое ему дело до чужих? — но сугубо в своем существе, несравненном и несравнимом, где каждый волосок и каждая пора блистали квинтэссенцией его самости.

И коли таково его тело, то каково же сознание? Если бы существовали степени уникальности, его сознание было бы сверхуникальным, чудом за гранью сопоставимого — не потому, что оказалось бы тоньше, глубже или умнее других; другие сознания не имели значения. Главным было то, что именно это сознание, это тело, это сознание-тело принадлежали ему одному — нечто, чего мир не видывал и не увидит впредь.

Карнаж был настолько очарован собой, что мог лишь стоять столбом, погрузившись в самосозерцание. Затем он мало-помалу осознал присутствие убийц, которые так и толпились на пороге лаборатории, подзуживая: «Давай, Карнаж, покончим с этим!», «Не пора ли совершить малюсенькое убийство, а, Карнаж?», «Пора убивать, пора убивать, пора убивать!».

Карнаж припомнил, что когда-то — кажется, давным-давно — он прославился кровавой резней. И пусть он обладал неимоверной силой и почти сверхчеловеческими способностями, он все равно снова и снова рисковал своей жизнью в безумных эскападах умерщвления. Карнаж страдал, его неоднократно ранили люди вроде Человека-Паука и Венома, и он постоянно как-то выкручивался, излечивался и возвращался, чтобы опять убивать и рисковать собой.

— Эгей! Карнаж! Начинай же!

Карнаж тупо уставился на бесновавшихся убийц. Они хотели, чтобы он возглавил их в очередном забеге. В новом походе через адскую вакханалию и кровопролитие. Они желали, чтобы он снова подверг себя риску. Поставил под удар великолепное тело и превосходный ум. Рискнул потерять все то чудесное, чем он является. И ради чего?

Теперь он вспомнил минувшее, те самые времена диких убийств. Как ему было хорошо! Но сейчас стало лучше. Просто чудесно. Он не мог представить себе ощущения краше, чем чувство понимания и любви к тому, кем и чем он являлся.

Переход к действию лишь свергнет его с этого пика. Не вознесет! Он уже на вершине! Выше некуда!

— Док, — обратился он к Моррисону, — эти люди спятили. Похоже, что я и сам был таким, пока не познал себя по-настоящему. Но теперь… нельзя ли как-нибудь вывести меня отсюда?

— Можно, — ответил Моррисон. — Но надо поторопиться. Эти убийцы осатанеют, когда поймут, что вы их предали.

— Ну и что? — сказал Карнаж. — Эти дебилы ничего не смыслят. Я знаю, как лучше. Лучше, когда я балдею от собственной персоны, а не лезу в дурацкую ситуацию, где могу пострадать.

— Идемте, — пригласил Моррисон.

Он тронул кнопку на стене. Отъехала потайная панель. Они с Карнажем нырнули внутрь и отгородились прежде, чем убийцы пустились вдогонку.

Рамакришна тоже был там. Нажав другую кнопку, чтобы вернуть на место панель, он поспешил за Моррисоном и Карнажем по длинному, тускло освещенному коридору. Эта же кнопка включила сирену, подав сигнал охранникам. Они возьмут негодяев в кольцо.

— Куда вы меня ведете? — спросил Карнаж.

— В место, где вам, я полагаю, понравится, — ответил Моррисон.

В конце коридора была дверь. Моррисон отворил ее и пропустил Карнажа вперед.

Карнаж очутился в залитом светом помещении. Оно было сплошь зеркальным — стены, пол и потолок. Карнаж уставился на свои отражения.

Он был заворожен своим видом со всех сторон. Он увидел себя в бесчисленных ракурсах, вдали и вблизи. Все образы были хороши и отличались друг от друга.

Он и знать не знал, насколько прекрасен. Лицо выражало незамутненную красоту, душа испытывала беспредельный восторг. Взирая, он еще глубже проникал в собственное сознание, еще дальше вторгался в волшебную и незаменимую самосущность.

Похоже, эксперимент Моррисона удался. Все шло безупречно, за исключением одного.

— Док.

— Да, Карнаж?

— Здесь слишком людно. Вы не могли бы убраться ко всем чертям?

— Разумеется, — сказал Моррисон. — Больше ничего не хотите?

— Я получил все, что нужно. Себя!

Моррисон кивнул и движением головы велел Рамакришне выйти. Ассистент подчинился.

— Уже лучше, — отметил Карнаж, оставаясь прикованным к своим отражениям. — Но как насчет вас?

— Сейчас уйду, потерпите минутку, — отозвался Моррисон. — Мне только хочется задать вам несколько вопросов.

Рамакришна наблюдал за происходящим через смотровое окошко. Он слышал разговор благодаря акустической системе, которой была оборудована комната.

До него донеслись слова Карнажа:

— Я не хочу отвечать ни на какие вопросы.

— Это займет всего минуту, — настаивал Моррисон. — Мне нужно для отчета.

Карнаж, продолжавший пялиться в зеркало, раздраженно хрюкнул. Рамакришна решил, что дело в Моррисоне, который отражался позади маньяка.

Это подтвердилось следующей репликой Карнажа.

— В зеркале место только для одного! — взревел преступник.

Он развернулся и вдруг навис над Моррисоном, огромный и ужасный.

Моррисон метнулся к двери. Но не успел он добежать, как Карнаж настиг его. Расправа была невероятно жестокой. Темная кровь Моррисона забрызгала зеркала. Ее вид вернул Карнажа в помраченное состояние. Он набросился на дверь.

Рамакришна кликнул охранников, но те опоздали. Карнаж восстановился. Убийство доктора Моррисона, кровь на зеркалах — все это вернуло его подлинное естество. Он вырвался из зеркальной комнаты и был таков.

Охрана без труда утихомирила убийц, и ход эксперимента продолжился обычным порядком.

Доктора Моррисона похоронили в закрытом гробу.

Все это Рамакришна поведал, выступая в Венеции без малого через год.

— Терапия доктора Моррисона, — заключил Рамакришна, — не годится для обычного человека. Но для суперзлодея вроде Карнажа она подошла идеально и доказала теорию, которую впервые выдвинул Зигмунд Фрейд: насилие возникает не вследствие избытка эго, а при его недостатке. При крайнем усилении функции эго организму больше незачем самоутверждаться посредством агрессивных импульсов. На этой стадии он переходит в состояние, которое можно назвать последней стадией нарциссизма. Этот парадоксальный эффект субстанции эго был тайным оружием доктора Моррисона, и Карнаж пал его жертвой.

— А как вы охарактеризуете эту последнюю стадию, доктор Рамакришна? — спросили из зала.

— Как абсолютный нарциссизм — состояние, отличающееся пассивностью и непрерывным самосозерцанием. Субъект пребывает в нем постоянно, пока находится в зеркальной комнате, которую принимает за убежище, однако на самом деле это тюрьма. Вот что должно было случиться и почти случилось.

Помедлив, Рамакришна добавил:

— Именно поэтому я назвал метод доктора Моррисона успешным, несмотря на провал. Все было бы хорошо, если бы он обуздал свое желание задать еще несколько вопросов. Если бы он сразу оттуда ушел. Если бы Карнаж не увидел кровь доктора на зеркалах.

Кто-то спросил:

— Вы думаете, что этот метод можно испытать еще раз?

— Не вижу причин считать эксперимент проваленным, — ответил Рамакришна. — Но сомневаюсь, что его удастся повторить. Для обычного человека он не подходит. А Карнаж теперь знает о нем и больше не позволит себя обмануть. Эксперимент был успешным, леди и джентльмены, но пациент не излечился.

Печать Соломона

1685 год от Рождества Христова

Проходя по Брайдлпасу, Самона услышала, что в доме Эдвина Лэпторна кто-то плачет — негромко, но очень горько. Она постучалась, но ей никто не ответил. Самона стояла на пороге и не знала, что делать.

Они с Эмером поженились три года назад. Когда должен был появиться на свет их первый ребенок, они оставили любимый домик Эмера в горах и переехали в небольшой Рок-Харбор, который располагался к югу от Бостона. В городе были доктора для их малютки, а близость Гарвардского колледжа позволяла Эмеру пользоваться старинными книгами и рукописями для изысканий в области магии.

Крафтеры вели замкнутый образ жизни. Меньше всего им нужны были проблемы с соседями на почве колдовства или алхимии. И особенно не хотелось связываться с Эдвином Лэпторном. Сомнительная репутация сопутствовала этому ювелиру, как вонь скунсу.

Но в доме Лэпторна плакал ребенок.

Самона снова постучалась, на этот раз громче.

— Эй? Есть кто-нибудь дома?

Самона почти ничего не знала о Лэпторне, но в том 1685 году в Рок-Харборе о нем ходило много слухов. По слухам, в Англии у него были проблемы. Какого рода проблемы, никто не знал, но поговаривали, что дело было предосудительное и даже попахивало потусторонними силами. Он успел сбежать из-под носа у королевских констеблей — сел на борт барка «Дора» и отбыл из Плимута в Бостон. Лэпторн тихо жил на окраине Рок-Харбора, но отчего-то он не пришелся горожанам по душе. Может, им просто не нравилось его вытянутое лицо с ввалившимися щеками, черные сросшиеся брови и бескровные губы, которые он кривил в неискренней улыбке.

У Самоны не было желания связываться с этим человеком, но в его доме плакал ребенок, и она встревожилась, не случилось ли с малышом чего плохого.

Она должна войти и выяснить!

Самона расправила плечи. Высокая красивая молодая женщина с длинными черными волосами и темными глазами. Лицо надменное и притягательное, а фигура так хороша, что самое скромное платье не может скрыть все ее достоинства. Самона толкнула дверь, и та оказалась не заперта.

Она вошла в старый дом с высокими потолками.

Вышла Самона спустя десять минут. Она была потрясена до глубины души. Немедленно вернувшись домой и убедившись, что ее малышка Эми, которой тогда было год и два месяца, спокойно спит в своей кроватке, Самона прошла в гостиную и рассказала Эмеру о том, что ей довелось пережить. Муж, хоть и не был настроен, слушал историю о человеческой жестокости и все больше мрачнел.

— Я поговорю с этим господином, — в итоге сказал он.

После чего Эмер надел плащ и шляпу и вышел из дома на поиски Эдвина Лэпторна.

Лэпторна Эмер обнаружил в момент, когда ювелир выходил из таверны Джосайи на Стейт-стрит. Раньше они только раскланивались, но никогда не разговаривали.

— Сэр, — обратился к Лэпторну Эмер, — случилось так, что некоторое время назад моя жена проходила мимо вашего дома. Она услышала плач ребенка и взяла на себя смелость войти…

— В мой дом, сэр? Она просто взяла и вошла в мой дом?

— Именно так, сэр.

— Она и впрямь взяла на себя слишком большую смелость, — проворчал Лэпторн.

Ювелир был очень высок, имел волосы черные, густые и жесткие, как проволока. Ходил он в треуголке. Лицо у него было обветренное, плохо выбритое и с красными пятнами на скулах — он злоупотреблял спиртным. Тонкая верхняя губа была вздернута шрамом, который тянулся вертикально по щеке, и из-за этого казалось, что Лэпторн постоянно ухмыляется.

— Ваша жена не имела права входить в мой дом, сэр.

— Возможно, сэр. Но она обнаружила, что ребенок, который живет с вами, оказался в плохой ситуации.

— Дуглас в плохой ситуации? Этот ребенок вполне способен о себе позаботиться.

— Когда Самона нашла его, он висел вниз головой, зацепившись ногой за верхнюю ступеньку лестницы, что ведет в погреб, и кричал как резаный.

— А я-то думал, что он и дверь открыть не сумеет! Толковый мальчишка, хоть и идиот! Вряд ли он пострадал. Этот малый сделан из каучука.

— Он из плоти и крови, сэр, — сухо заметил Эмер. — Как и все мы. Ваш ребенок заслуживает того, чтобы о нем лучше заботились.

— Видите ли, этот идиот не мой ребенок, — сказал Лэпторн. — Он достался мне от бывшей экономки. Та внезапно померла от лихорадки, а я по доброте душевной согласился за ним присматривать. Он питается лучше, чем многие в этом городе. Но даже если бы я морил его голодом, сэр, или сек, это бы вас не касалось. То, что происходит в доме, — дело хозяина. Ваша жена не имела права.

— Безопасность ребенка была под угрозой, — упорствовал Эмер.

— Даже если и так, это не ваша забота. Если вы только сами не решили, что это так.

Эмера очень удивила жестокость собеседника и его неожиданно агрессивная реакция. Лэпторн сжал кулаки, шрам на щеке налился кровью. Ситуация грозила выйти из-под контроля. Было ясно, что Лэпторн не подарок и напрашивается на неприятности. Стоило ли ради маленького идиота, который ничего не понимает, продолжать разговор, который мог очень плохо закончиться?

— Это мое последнее слово, — сказал Лэпторн. — И передайте вашей жене, чтобы держалась подальше от моего дома. Если она снова войдет без приглашения, может случиться, что подвешенным за ногу окажется уже не Дуглас.

Эмер весь подобрался. Он был худой, черноволосый и упорный. Напряжение его тела было направлено вперед и явно несло угрозу для собеседника. Голубые глаза Эмера сверкали, а волосы, казалось, встали дыбом.

— Сэр, вы сейчас угрожали моей жене? — понизив голос на пол-октавы, спросил он.

Двое мужчин несколько секунд молча смотрели друг на друга. Шея Эмера начала краснеть, вены вздулись от злости, он уже с трудом себя сдерживал. Но тут Лэпторн рассмеялся и отвел взгляд.

— Это была шутка, сэр. Я бы никогда не стал угрожать леди. Но надеюсь, что ваша супруга больше не переступит порог моего дома без приглашения, в противном случае ее может ждать крайне неприятное испытание. И это будет не моих рук дело. В моем доме, сэр, существует система защиты, которую я не использовал до этого инцидента. Но теперь я ее применю. Я вас предупредил. Хорошего вам дня, сэр.

Лэпторн приподнял шляпу и зашагал прочь.

Эмер вернулся домой и рассказал Самоне о своей встрече с Лэпторном. Самона надолго задумалась. В глазах у нее была грусть, она смотрела куда-то вдаль, небрежно ворошила веткой угли в камине и не сразу заметила, когда та загорелась. Она бросила ветку в огонь и сказала:

— Мне интересно, что он там скрывает.

— Свое бездушие и жестокость по отношению к Дугласу. Так, я понял, зовут ребенка. Что же еще?

— Сомневаюсь, — произнесла Самона.

— Почему?

— Слишком тривиально. Никого здесь не волнует жестокое обращение с малолетним идиотом. Кроме нас.

— Перестань, дорогая. Прихожане местной церкви будут очень недовольны, если об этом узнают.

— Нет, я думаю, нашего господина Лэпторна заботит нечто другое, — возразила Самона. — В его доме происходит что-то гораздо более серьезное.

— Это не наше дело, — сказал Эмер. — По королевским законам всяк человек волен заниматься у себя дома, чем захочет.

В тот момент Самона вынуждена была согласиться с мужем.

В доме Лэпторна Дуглас сидел на маленьком табурете в углу рядом с камином. У него была большая голова, бессмысленное выражение лица, слюнявый рот и бессмысленные глазки-пуговки. Дуглас был из терпеливых идиотов, он мог часами сидеть в углу и играть с паутиной, сосредоточенно расплетать и сплетать, при этом ни разу не порвав нить.

— Пора, — сказал Лэпторн Дугласу.

На лице идиота промелькнуло выражение ужаса. Глядя на этого ребенка, можно было поклясться, что он понял, о чем говорил Лэпторн. Но Дуглас не сопротивлялся, когда ювелир провел его в специальную комнату. Там Лэпторн уложил мальчика в привычную позу на каменные плиты, нарисовал вокруг его тела пентаграмму и начал читать заклинание.

В тот вечер казалось, что это будет длиться вечность. Потом свечи вспыхнули ярче, хотя воздух в комнате даже не пошевелился.

Этого и ждал Лэпторн. Наступил великий момент, когда созвездия, пройдя по огромному кругу, приняли нужную астрологическую конфигурацию.

Дуглас лежал неподвижно. Лэпторн приготовился. На маленьком алтаре в задней комнате уже стояли черные свечи и особым образом приготовленный корень мандрагоры в оловянной миске. Дверь в эту комнату ювелир, опасаясь любопытных глаз, всегда держал запертой, и ставни на окнах тоже. Лэпторн склонился перед алтарем.

— Я обращаюсь к вам, о Седрах, Асмодей и Велиал. Внемлите же мне. Дайте то, чего я прошу, и я отплачу сторицей. И в подтверждение этого — вот моя кровь.

С этим словами Лэпторн уколол большой палец бронзовым пером. Капелька крови набухла и покатилась по желтому металлу.

Свеча задрожала в оловянном подсвечнике и едва не погасла. Пергамент в окне натянулся, задвижки затрещали. Они давно враждовали с ветром.

— Выходи, — сказал Лэпторн, обращаясь непосредственно к Дугласу.

Лицо идиота начало меняться. Он скривился, открыл рот, изо рта вылетело облачко густого тумана. Оно повисло в воздухе, вбирая слабое сияние свечи, а потом окутало лицо Дугласа. Когда оно рассеялось, лицо идиота стало другим.

— Как тебя зовут? — спросил Лэпторн.

— Я Каспардутис, — ответил голос. — Я был известен в Древнем Египте. Меня знали в лабораториях алхимиков. Я беседовал с Парацельсом и Альбертом Великим.

Это была элементаль — одна из сущностей, известных еще в ранней Античности. Они не очень вписываются в теорию магии и не могут служить какой-то одной стороне.

— Ты явился в ответ на мое заклинание, — сказал Лэпторн.

— Так и есть. И я умоляю освободить меня.

— Не так скоро, мой прекрасный эфирный друг! Ты знаешь, чего я хочу.

— Того же, что и в прошлый раз, — сказал идиот.

— И в следующий раз я захочу того же. Итак, что ты мне принес?

Мальчик раскрыл ладони и показал ювелиру пригоршни драгоценных камней. Там было несколько неограненных рубинов, большой сапфир, маленький, но безупречный изумруд и совсем мелкие камни.

— Они хороши? — спросил Каспардутис.

— Подойдут, — ответил Лэпторн. — Где ты их раздобыл?

— Я знаю черный ход в пещеру Али-Бабы. Но там опасно.

— Отправься туда сейчас же и принеси мне еще! А потом еще!

— И сколько, господин?

— Столько, сколько я скажу.

Идиот кивнул, потом один раз моргнул и закрыл глаза. Голова упала ему на грудь. Спустя несколько секунд он поднял голову. Это снова был Дуглас. Все признаки разума исчезли с его лица; они появятся лишь в тот момент, когда плененный Лэпторном дух вновь окажется в его теле.

Вскоре Лэпторн открыл в Южном Бостоне ювелирную лавку. Дела у него сразу пошли в гору. Люди даже из Провиденса приезжали, чтобы полюбоваться прекрасными рубинами с Цейлона, изумрудами из Колумбии и жемчугом южных морей. Они не только любовались, но и покупали. Несмотря на сложности в отношениях между колонией и Англией, Бостон был процветающим новым городом и рос как на дрожжах, так что торговля шла бойко. В колонии было много денег и не так много товаров, которые можно на них купить. Ювелирная лавка Лэпторна напоминала о красоте и декадансе Европы, откуда еще недавно прибыли многие поселенцы. Пуритане, конечно, осуждали роскошь и расточительность, но обыватели находили объяснения тому, почему им просто необходимо иметь вот эту брошь, или вон то колье, или этот единственный в своем роде перстень.

Лэпторн богател. И пусть он не нравился Эмеру, трудно поставить человеку в вину его богатство. Эмер не вспоминал о нем, пока не начались убийства коров. Потом в густом лесу, еще хранившем память о диких индейцах, стали пропадать дети. Случился страшный пожар, который уничтожил половину города, а затем пришла чума и унесла множество жизней.

Отношения Эмера со старейшинами города нельзя было назвать хорошими. Этот человек никогда им не нравился, и они не одобряли его образ жизни. Эмер редко посещал церковь, и ходили слухи, что он занимается магией. Городские колдуны и ведьмы тоже его не любили, потому что он открыто выступал против темных сил. Но теперь Бостону потребовалась его помощь. Казалось, на город опустилось какое-то проклятие. Плохо было всем, кроме Лэпторна, который продолжал наживаться.

— Все это похоже на нечестивый договор с дьяволом.

Так сказал Эмеру Чарльз Свенсон, известный местный маг, который рискнул потягаться с Лэпторном с помощью черной магии. Теперь Свенсон хромал. Этот Лэпторн явно стакнулся с нечистой силой. Чтобы его побороть, нужна магия другого сорта.

— Вы должны что-то предпринять, — сказал Свенсон.

— Это не моя битва, — ответил ему Эмер.

Следующим посетителем был Обадая Винтер, глава местной конгрегациональной церкви.

— Сэр, мы слышали, что вы довольно сильный маг. Нам нужна ваша помощь.

Эта беседа происходила в гостиной Эмера. Ярко горели сальные свечи. Винтер был крупным мужчиной с мрачным лицом, набожным и без чувства юмора. Он не стал ходить вокруг да около.

— Мои прихожане хотят, чтобы я обсудил с вами один вопрос, сэр.

— Выкладывайте, сэр.

— Вы знаете ювелира, который недавно поселился у нас? Этого Лэпторна?

— Слышал о нем, но мы не встречались.

— Господин Эмер, с вашего позволения, я буду говорить прямо. С тех пор как этот человек приехал, город преследуют напасти.

— Это совпадение, — сказал Эмер. — Вы не можете поставить ему в вину случайные события.

— И вы ничего не предпримете, сэр? Нам известно, что вы обладаете определенной силой.

— Я подумаю об этом, — ответил Эмер.

— Суеверный глупец, — сказал он Самоне после ухода Винтера.

— В данном случае он прав. Ты же знаешь, что Лэпторн — причина всех здешних неприятностей.

Эмер сидел у камина и изучал пергамент, который выписал из Амстердама. Считалось, что в этом средневековом манускрипте можно найти ключ к тайнам алхимии.

— Причина чего? — переспросил Эмер и вернулся к своему манускрипту. — Знаешь, у некоторых древних алхимиков возникали очень даже неплохие идеи. Позволь, я зачитаю отрывок.

— Ты слышал, что я сказала?

— Слышал, дорогая, но я в это не верю.

— Ты действительно не веришь, что Лэпторн приносит беды?

Эмер нахмурился. Он собирался провести вечер за изучением амстердамского манускрипта, а теперь понял, что придется обсуждать Лэпторна.

— Милая, — сказал Эмер, — все это совпадение, и ничего больше.

— Я знаю, что такое совпадение, — насупилась Самона, — и каковы признаки присутствия дьявола. Я на днях посмотрела на Лэпторна в ракурсе ясновидения.

— В самом деле? — заинтересовался Эмер.

Он много лет работал над принципами магии, выделяя их из законов алхимии. Вооруженный этими знаниями, Эмер мог действовать в обоих мирах, как в естественном, так и в сверхъестественном. Он всегда говорил, что ситуация сложна: хотя сверхъестественные вещи порой действительно происходят, это все же суеверия, которыми пользуются люди, стремясь объяснить то, что не способны понять. И магия, и наука существуют, но прежде, чем искать объяснение какого-либо явления в магии, необходимо использовать все научные подходы.

Как ученому, Эмеру магия не давала покоя. Из-за нее возникали моменты, которые просто не поддавались исчислению, и обстоятельства, которые никогда не повторялись. Если бы они были исчисляемыми и повторялись, тогда бы имели отношение к науке. А раз уж это не так, они должны иметь отношение к магии.

Эмера тошнило от того, что его жизнь управляется иррациональными элементами. Он бы хотел, чтобы все сводилось к науке и разуму. Но жизнь диктовала иное.

А еще Эмер был честен. Он знал, что у Самоны природная склонность к магии. Она обладала талантами, которых не было у него. Ясновидение — лишь один из них. Этим даром обычно, но не исключительно, обладают женщины, ведьмы. Когда складывались подходящие условия, Самона могла разглядеть за внешним, ложным, глубоко укрытую истину. Ясновидение позволяет увидеть последствия, но выдает такую путаную и смазанную картинку, что только по прошествии времени можно ее понять.

Поскольку Эмер не обладал подобным талантом, ему было очень даже интересно послушать рассказ о том, как воспользовалась ясновидением Самона.

— И что же ты обнаружила? И при каких обстоятельствах это было?

Самона задумалась. Золотистый свет камина освещал ее прекрасное лицо. Ветер снаружи шелестел листвой и раскачивал ветви. Были слышны сверчки. Это было вечером на закате лета.

— Я решила прогуляться до благотворительного общества Симпсон, отнести обещанную шаль. Лэпторн шел по другой стороне улицы. День был пасмурный, его плащ развевался на ветру. И я увидела на плаще лицо.

— Игра воображения! — разочарованно воскликнул Эмер.

— Не думаю. Я почувствовала сверхъестественное, которое так часто сопутствует ясновидению. Ощущение странного очарования. И это лицо с плаща заговорило со мной.

— Ты хочешь сказать, что оно заговорило вслух?

— Не знаю. Возможно, то, что произносилось, не было слышно другим. Но лицо обратилось ко мне: «Выручи! Мне нужна помощь!»

— Кому оно принадлежит?

— Я не знаю.

— Может, это было лицо Дугласа, идиота?

— Нет, не его.

— Ты видела это лицо раньше?

— Никогда.

— Можешь его как-нибудь описать?

— Могу лишь сказать, что это не лицо человека.

Эмер громко откашлялся, нарушив тишину в комнате. Он встал с кресла и заходил взад-вперед по дощатому полу, сцепив руки за спиной. Его длинные черные волосы, повязанные черной лентой, наполовину выбились и закрыли одну сторону лица. Он был сосредоточен и зол.

— Самона, помнишь, почему мы переехали сюда, в Рок-Харбор?

— Да, помню.

— Тогда расскажи.

— Мы переехали, чтобы пожить вдалеке от магии и от тех, кто знает, какой силой мы обладаем.

— И почему мы так решили?

— Эмер, прошу тебя!

— Нет, ты ответь — почему?

Самона понизила голос до шепота:

— Мы устали от одиночества, устали бояться.

— Вот и я так считаю, дорогая. Мы уехали и решили жить простой разумной жизнью, без всякого колдовства. Правильно?

— Правильно.

— Тогда почему ты применила ясновидение?

— Эмер! Нет вреда в том, что я его применила! Никто не заметил! Я сделала это с единственной целью: понять, что он за человек.

— Почему ты считаешь, что никто не заметил?

— Ты не хуже меня знаешь, что на такое способен лишь тот, кто обладает волшебной силой. В городе таких людей нет, только мы.

— И Лэпторн, — добавил Эмер.

— Лэпторн — колдун? Ты уверен?

— Вспомни, что ты мне о нем рассказывала.

Самона подумала и кивнула:

— Да, наверняка он маг. Судя по его поведению, другого и не скажешь.

— И теперь, — произнес Эмер, — он знает, что ты ведьма, и, возможно, подозревает, что я колдун.

— Эмер, я об этом не подумала!

— Ты давно не практиковала, — сказал Эмер. — И поэтому тебя могли обнаружить.

— Но Лэпторн меня не видел. Меня видело только лицо на его плаще.

— А кто приказал этому лицу появиться на плаще? Плащ не чей-то, а Лэпторна.

— Да, пожалуй, ты прав, — согласилась Самона. — Но нет ничего дурного в том, чтобы пользоваться ясновидением. Может, все обойдется.

— Будем надеяться, — сказал Эмер. — Мы переехали в Рок-Харбор не для того, чтобы ввязываться в бессмысленные войны колдунов.

В течение нескольких следующих недель в маленьком Рок-Харборе происходили сверхъестественные события. По ночам горожане слышали жуткие звуки. Например, зловещее пение летучих мышей, которые в огромных количествах собирались в лесу возле города. К их пению присоединялись леденящее кровь уханье сов, тявканье росомах и рычание волков. Лэпторн продолжал процветать, а вот богатство местных жителей таяло. Повсюду появлялись стаи мелких черных насекомых, и трудно было определить, какого они происхождения, естественного или нет. Но хуже всего было то, что маленькая Эми заболела лихорадкой. Это и подтолкнуло Эмера к действиям.

Эмер вызвал свою личную элементаль. Благодаря изысканиям в области алхимии он давно знал, что эфир полнится разнообразными диковинными сущностями. Они реагировали на естественные законы, выраженные через алхимические манипуляции. Эти создания не были людьми. Их мотивации были непонятными и порой шокирующими. Но элементали могли оказать помощь алхимику, если тот относился к ним с уважением.

Эмер сжег определенные химикаты и повторил заклинания. Вскоре элементаль откликнулась на его зов. Робин Гудфеллоу — так звал эту сущность Эммер — появился в огромной стеклянной реторте. Он был не больше пяти дюймов ростом, имел лицо в форме сердечка, как у эльфов, и длинные острые уши.

— Вечно ты зовешь меня в самый неподходящий момент, — проворчал Робин.

Он был почти бестелесным и скорее походил на танцующий за стеклом язычок пламени, который в зависимости от настроения меняет свой цвет.

— Прошу прощения, — сказал Эмер. — Может, в другой раз?

Он уже знал, какие неприятности можно накликать, заставляя элементаль сделать что-то против ее воли.

— Нет, все в порядке, — сказал Робин. — Так уж случилось, что сейчас я располагаю временем. Собирался на бал-маскарад — Оберон его устраивает в Пойктесме. Но бал отменили из-за сидерических эффектов злой природы, так что я к твоим услугам.

Эмеру хотелось расспросить Робина о том, кто такой Оберон, и что за бал-маскарад он устраивает, и что это за место — Пойктесме. Но он предпочел перейти к делу. Эмер рассказал Робину о Лэпторне, о мистических событиях, которые произошли в Рок-Харборе после появления ювелира, и о том, что обнаружила Самона в его доме.

— И чего ты от меня хочешь?

— Я буду очень признателен, Робин, если ты побываешь там, а потом расскажешь мне об увиденном.

— А почему сам не пойдешь?

— Это крайне затруднительно. После того как к Лэпторну без приглашения зашла Самона, он установил защиту.

— Ладно, загляну, — пообещал Робин.

В тот вечер Эмер собрался просмотреть бумаги в своем кабинете и заметил танцующий в большой стеклянной реторте зеленый язычок пламени.

— Робин, это ты?

— Кто же еще.

— И ты побывал в доме Лэпторна?

— Попытался. Но это место окружено страшной магией. Я попробовал незаметно проникнуть внутрь через замочную скважину, но меня что-то схватило за волосы и потянуло в дом. Я быстро смылся, можешь мне поверить.

— Итак, я знаю не больше, чем раньше, — печально заметил Эмер.

— Сейчас все-таки узнаешь больше. Твои подозрения по поводу другой элементали подтвердились. Я даже издали почувствовал ее присутствие.

— Это он не впустил тебя в дом? Он сильнее, чем ты?

— Я бы не сказал, что сильнее, — ответил Робин. — Но вокруг этого дома много зла, самого черного зла.

— А есть ли способ туда проникнуть?

— Для тебя — да, — сказал Робин. — Надо только использовать надлежащее заклинание.

— Какое именно?

Робин Гудфеллоу уселся на пустоту внутри реторты. На нем была красно-коричневая блуза с широкими рукавами и зеленая туника. Лицо в форме сердечка было орехового цвета и все в морщинках.

— И что же такого должен сделать дух, чтобы ему дали подкрепиться в твоем доме? — сердито спросил он.

— Пожалуйста, извини, — сказал Эмер. — Я для тебя кое-что приготовил.

После этих слов он опустил в реторту кувшинчик с молоком и тарелку с медовыми коврижками, которые Самона испекла накануне вечером. Робин попробовал и остался доволен. Насытился он быстро, ведь элементали питаются духом вещей и не нуждаются в земной пище. Покончив с едой, Робин аккуратно вытер губы крохотным кисейным платочком.

— Мой дорогой Эмер, есть ли у тебя в библиотеке четвертая книга великого Альберта Магнуса? — спросил он.

— Да, есть, — ответил Эмер. — Я ее изучал.

— Помнишь ли ты заклинание из четырнадцатого раздела, который называется «Появление в зоне воздействия злых сил»?

— Я хорошо его помню. Но оно не работает. Я много раз пытался использовать это заклинание, и безрезультатно.

— Мастер Альберт записал его слегка неправильно, — сказал Робин. — Третье слово начинается с «бет» на древнееврейском языке. Поменяй «бет» на «шин» — и увидишь, что получится.

— Вот так просто?

— Магия вообще простая штука, — сказал Робин, — если знаешь, как ей пользоваться.

После ухода Робина Эмер быстро отыскал книгу великого Альберта и исправил ошибочно написанное слово. Теперь он был готов войти в дом Лэпторна. Но оставалась еще одна проблема. Ювелир, видимо, чувствовал, что против него работает чужая магия, и выходил из дома лишь изредка и ненадолго, за продуктами. Определенного распорядка у него не было, так что предугадать, когда он выйдет в следующий раз, было невозможно. Эмер прождал два дня, четыре, неделю, а удобный случай все не подворачивался. Он уже был близок к отчаянию.

Однажды вечером они с Самоной обсуждали эту проблему. Эмер пребывал в очень плохом настроении, так как беседа пришлась на часы, которые он обычно посвящал своим исследованиям. К тому времени в городе размножилось самое разнообразное зло. Среди горожан росла паника. Все чаще случались явления сверхъестественного и вредоносного характера: град из лягушек; внезапное высыпание жалящих червей; диковинные летучие мыши с красной шкуркой, которых никогда раньше не видели в округе. И конца этому не было видно.

— Все это мне крайне не нравится, — ворчал Эмер. — Лэпторн даже забросил свой ювелирный бизнес. Он будто знает, что я планирую действия против него, и держит ухо востро. Если бы он всего только на час вышел из дома! Даже часа хватило бы.

— Если часа тебе достаточно, — сказала Самона, — думаю, я смогу помочь.

— И как ты собираешься это сделать?

— Господин Лэпторн весьма ко мне неравнодушен.

Эмер удивлено вскинул брови:

— Разве он не злится из-за того, что ты заходила в его дом?

— Так и было. Но под этой злостью прячется другая, более сильная, которая возникла по той причине, что я не отвечаю взаимностью на его симпатию.

— Откуда ты знаешь, что он к тебе неравнодушен? Это какие-то ведьмовские дела?

— Это женские дела, — невозмутимо ответила Самона. — Магия тут ни при чем.

— Что бы ты ни задумала, — сказал Эммер, — мне это не нравится. Не хочу, чтобы ты рисковала.

— Я в состоянии о себе позаботиться, — сказала Самона, — и ты прекрасно это знаешь.

— Самона! Мы же договорились: ты больше не будешь применять магию!

— Я и не собираюсь, существуют другие способы отвлечь мужчину, — скромно ответила Самона. — Господин Лэпторн сейчас дома?

— Он пошел в таверну — наверное, за пивом, как обычно.

— Тогда я могу выйти и повстречаться с ним на улице. Будь наготове, Эмер, потому что я дам тебе не больше часа.

— Как ты поступишь? — спросил Эмер.

— Не спрашивай о том, что может причинить тебе ненужную боль. Мы должны это сделать, Эмер! Не только для города, но и ради нас самих, и ради нашей Эми!

— Что ж, так тому и быть.

— Господин Лэпторн! Какая удача, что я вас повстречала! — сказала Самона.

Ювелир остановился с кружками пенящегося пива в руках и связкой сосисок под мышкой.

— Госпожа Крафтер! Никогда бы не подумал, что вы будете рады меня видеть.

— Считаете, что я злюсь из-за запрета входить в ваш дом?

— Ну да, — сказал Лэпторн. — Женщинам не нравится, когда им указывают, как себя вести, даже если это делается ради их же блага.

— Одним не нравится, а другим нравится, — с притворной улыбкой ответила Самона.

Ювелир был глуп как пробка, а потому не заметил фальши в ее поведении. Решил, что оно вызвано его особыми мужскими качествами.

— Господин Лэпторн, я слышала, что вы переселились из Англии.

— Я когда-то жил в Плимуте, — осторожно ответил ювелир.

— У меня есть родственники в тех краях, — сказала Самона. — Мне было бы так приятно, если бы вы прогулялись со мной до складов и рассказали об этом прославленном городе.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия. Гавань Плимута…

Они вместе шли по улице, и Лэпторн болтал без умолку.

Подойдя к дому ювелира, Эмер почувствовал озноб. Казалось, от порога на него накатывают волны холода. А пока Эмер шагал по извилистой тропинке, которая бежала к дому от улицы, старый вяз слева склонился в его сторону, хотя ветра не было вовсе. В воздухе не смолкая гудели и жужжали невидимые существа.

Эмер не видел, откуда в него полетела головешка и кто ее бросил. Эмер успел увернуться. За куском пылающего дерева последовал другой, третий… Эмер, увертываясь, быстро произнес заклинание Альберта Магнуса в исправленной версии, с «шин» вместо «бет». Дождь из искр мгновенно прекратился. Эмер попробовал открыть дверь, она без труда поддалась.

Только что зашло солнце, и в доме было темно. В камине догорали угли. Где-то зловеще и неритмично тикали старинные напольные часы. А больше ни звука, словно даже мыши задержали дыхание. Эмер перешагнул через порог и призраком заскользил по длинному коридору, только тускнеющие полоски солнечного света освещали ему путь. Подумалось, что долина смертной тени начинается в солнечном месте.

А потом на пути возникла дверь. Эмер повернул ручку — заперто. Снова пришлось воспользоваться заклинанием Альберта. Или это Лэпторн нарочно не запер должным образом? Эмер знал: никогда нельзя быть уверенным в том, что является следствием, а что причиной. Войдя в комнату, он увидел сидящего на стуле маленького идиота.

— Ты тот самый мальчик? — спросил Эмер.

— А ты кто такой, черт тебя побери?

Мальчик заговорил на удивление густым басом, это был голос разумного мужчины с приличным жизненным опытом.

— Кто ты? — спросил Эмер.

— Каспардутис. Меня вызвали в этот круг.

— Элементаль?

— Так и есть.

— Почему ты занял тело ребенка?

— Потому что меня сюда заманили.

— Заманили? Каким образом?

Идиот медленно повернул голову и с любопытством оглядел Эмера. Потом он рассмеялся:

— А ты наглец, если посмел вот так заявиться в дом Лэпторна. Или ты его сначала убил?

— Если бы убил, разве ты, с твоими-то силами, не знал бы уже об этом?

— Сил у меня достаточно, — запальчиво произнес Каспардутис, — но я не намерен тратить их на такое существо, как Лэпторн.

— Ты назвал его существом, и все же ты ему служишь.

— Да, приходится. Он заманил меня своими заклинаниями. Мне тогда ничто не угрожало, просто стало интересно, что за субъект пытается привлечь внимание элементали, ну и хотелось его как-нибудь разыграть. А он вдруг махнул передо мной символом. Я такого не ожидал. Это была копия печати царя Соломона. Не очень похожая на подлинник, скажу я тебе, смазанная. Но и оттиска хватило, чтобы я тут же попался. И вот теперь я должен выполнять приказы Лэпторна.

— Как долго это будет продолжаться?

— Мы, обитатели эфира, не исчисляем время годами. Но знаем, когда уплачено по счетам.

— Твое присутствие навлекло на город множество несчастий.

Каспардутис пожал плечами:

— С этим я ничего не могу поделать.

— Ты можешь уйти восвояси и больше не возвращаться. Конечно, если тебе не в радость быть на побегушках у Лэпторна.

— Мне? В радость? Да я бы ему с огромным удовольствием кишки по дюйму вытянул. Но повторяю: я вынужден выполнять его приказы.

— И чего же он требует?

— Приносить драгоценные камни. В некоторых странах из-за этого возникают волнения. Я же не из воздуха эти самоцветы делаю. Мне прямо-таки неловко, поскольку среди элементалей воровство не приветствуется, как и среди людей.

— А если я найду способ тебя освободить?

— Я был бы этому безмерно рад. Но ты не сможешь.

— А вдруг получится?

— Если получится, я обязательно воспользуюсь шансом убраться отсюда.

— Какие первые слова произносит Лэпторн, когда призывает тебя?

— «Каспардутис, приди ко мне». Вот так он говорит. Еще, конечно, много всякого, заклинания и прочее, но заканчивает он всегда тоже этими словами.

— И что ты делаешь?

— Чем бы ни занимался, бросаю все и являюсь в пентаграмму, где лежит тело этого мальчика.

— Тебе кто-нибудь указывал, что надо войти в пентаграмму?

— Нет, но мне это кажется логичным.

— И все же тебе не велят поступать именно так? То, что ты входишь в пентаграмму, — это твое личное решение и твоя собственная трактовка команды?

— Думаю, что да, если смотреть на это глазами адвоката.

— А какими еще глазами следует рассматривать детали соглашения?

— Ну… ладно, я тебя понял. Но какая разница, где я появлюсь — в пентаграмме, в другом углу комнаты или даже в хлеву?

— Никакой, насколько я понимаю. Ты можешь отвечать на его призыв, материализуясь, где сочтешь нужным. Захочешь — далеко, захочешь — совсем близко.

— Совсем близко? На что это ты намекаешь, господин Эмер?

— Да, действительно, на что! — прогремело в дверях.

— Ну, дальше ты сам, — сказал Каспардутис. — Я сматываюсь!

И глаза идиота снова стали пустыми.

Высокий, худой, как огородное пугало, Лэпторн решительно вошел в комнату. Лоснящиеся черные волосы падали ему на глаза. Шрам на щеке побагровел от гнева.

— Ты посмел без приглашения заявиться в мой дом?

— Именно так, — сказал Эмер.

— И узнал мои секреты, Крафтер?

— Я узнал то, что мне надо было узнать. Вы держите в рабстве ребенка, Дугласа. Сделали его вместилищем для элементали, которая именует себя Каспардутисом. Это, сэр, против законов Божеских и человеческих. Более того, вы обогатились за счет жителей Рок-Харбора. Ваш нечестивый промысел приманивает злых духов и навлекает на город множество несчастий. Вы виновны в гибели людей, сэр.

Лэпторн пожал плечами и улыбнулся:

— Эти жалкие людишки не в счет, мой дорогой Эмер. Простой народ всегда рискует, когда в дело идет магия. Ты прекрасно это знаешь. Ты ведь и сам колдун. Мы служим одному господину.

— Это неправда, — сказал Эмер. — Я не служил Сатане и никогда не буду. Я представитель древней гильдии благородных алхимиков. Мы исследователи тайных законов вселенной, мы не практикуем черную магию.

— Что ж, тем хуже для вас, — сказал Лэпторн. — Если, сэр, вы не служите черной магии, она обслужит вас, как только что обслужила вашу потаскуху-жену!

— Самона? Что ты с ней сделал?

— Она пыталась увлечь меня подальше от дома, чтобы дать тебе время навредить мне, если только ты вообще на это способен. Но я разгадал ваш нехитрый план и поступил с ней так, как и должно поступать с красивыми, но вероломными шлюхами.

Лэптон хмыкнул и отвернулся. В жилах Эмера вскипела кровь. Если этот нечесаный выродок прикоснулся хотя бы к волоску на голове Самоны… Исторгая из горла жуткий рык, похожий на треск разрываемого металла, Эмер, как барс, кинулся на Лэпторна…

И в следующую секунду обнаружил, что летит через всю комнату.

Пошатываясь, Эмер встал на ноги и с радостью отметил, что ничего не сломал при столь жестком приземлении. Но в то же время он ощутил собственную беспомощность. Сила удара о пол уничтожила его физическую защиту. Эмер вспомнил изречение, которое справедливо как для науки, так и для магии: «Сила всякого действия равна силе противодействия».

Эмер понял, что его провели. Лэпторну удалось спровоцировать противника на необдуманное нападение.

На восстановление сил нужны были часы и даже дни. Лэпторн не собирался давать своему врагу передышку.

Тут скрипнула дверь. Мужчины обернулись. Дверь медленно отворилась и впустила в дом вечернюю прохладу.

А потом вошла Самона.

Спокойная и прекрасная, безупречно одетая и причесанная; и каждый волосок на месте.

— Господин Лэпторн, — сладким голосом сказала Самона, — вы не стали ждать, пока я схожу домой за шалью?

— Едва мы расстались, — ответил Лэпторн, — я разгадал ваш план и поспешил домой. И обнаружил его. — Он указал на Эмера.

— Вы были с ним грубы, — заметила Самона.

Она прошла через комнату и встала рядом с мужем.

— Я только начал. Когда покончу с ним, я и с вами разберусь, мастерица обмана.

Самона положила руку на плечо Эмера. Он почувствовал, как в его тело перенесся импульс жизненной силы. Эмер взбодрился, расправил плечи. Но для продолжения борьбы он был слишком слаб.

Лэпторн оглядел супружескую пару, нахмурился и немного отошел назад.

— Я с обоими справлюсь. Вот только зачем утруждаться, если я могу приказать — и из ваших тел вырвут все кости, а души перенесут в специальный ад, который ждет всякого, кто попытается перейти дорогу магу? Каспардутис, приди ко мне!

В комнате было очень тихо, только тикали старинные напольные часы. Дуглас, маленький идиот, безучастно сидел на низком табурете. Ни его лицо, ни тельце не выказывали признаков чужого присутствия.

— Каспардутис! Слышишь меня? Как хозяин печати Соломона, я приказываю тебе немедленно явиться!

Лэпторн встал перед пентаграммой, воздел руки к потолку и запрокинул голову. Было слышно, как расщепляется энергия. Тлевшие в камине угли вспыхнули сине-голубым пламенем. Лэпторн пошатнулся, но сразу восстановил равновесие.

На его лице отразилась тревога, которую быстро сменил ужас.

— Что ты наделал? — Ювелир схватился за виски. — Убирайся оттуда! — завопил он.

Самона повернулась к Эмеру:

— Дорогой, что происходит?

— Просто смотри, любовь моя. — Эмер погладил жену по руке.

Лэпторн, держась за голову и сгибаясь в три погибели, забегал по комнате. Он натолкнулся на стол, отпрянул и врезался в кресло, едва не перекувырнулся через него, но устоял, а потом завертелся, как дурная собака в погоне за собственным хвостом. Потом Лэпторн опрокинул буфет с китайским фарфором и растянулся на полу посреди осколков. Он бился в судорогах, как выброшенная на берег форель; он рвал на себе волосы и колотил пятками по дощатому полу. Но вот по телу пробежала последняя конвульсия, и он затих.

— Ты ухитрился его отравить, любовь моя? — спросила Самона.

— Самона! — возмутился Эмер. — Как ты могла подумать, что я способен отравить человека в его собственном доме?

— Но как иначе можно получить подобный результат?

— Я всего лишь показал лазейку Каспардутису, плененной Лэпторном элементали. Это не яд, не колдовство и даже не алхимия, а всего-навсего юридическая уловка.

Лэпторн зашевелился и с трудом сел.

— Это был отличный трюк, — сказал он голосом Каспардутиса. — Покинув этот дом, я поразмыслил над твоими словами и убедился, что условия моего появления перед Лэпторном действительно недостаточно конкретны. Если бы ты, Эмер, не указал мне на это, я бы так и носился по вселенной за его камнями.

— Не понимаю, — сказала Самона. — Какое имеет значение, где ты появляешься, откликаясь на его зов?

— Если мое место не обозначено точно, я могу появляться в самых разных местах… даже в голове Лэпторна. Что я и сделал. И там мы и сошлись в борьбе за обладание телом.

— И ты победил, — сказала Самона.

Лэпторн — нет, теперь уже Каспардутис — отвесил ей низкий поклон.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовался Эмер. — Поживешь на земле в теле Лэпторна?

— Ни за что! — ответил Каспардутис. — У меня важные дела на эфирных просторах. Слишком долго я там отсутствовал. Я задержался здесь только для того, чтобы поблагодарить тебя, Эмер. А теперь покину эту оболочку и возвращусь домой.

— Постой-ка! — сказал Эмер. — Когда ты ее покинешь, Лэпторн сможет вернуться и взяться за старое. Не забывай, он владеет печатью Соломона.

— И верно, — согласился Каспардутис. — Ты отлично разбираешься в таких делах, Эмер Крафтер! Снова я тебе обязан. Какого светлого ума лишился ад, когда ты отказался примкнуть к силам дьявола. Но я нашел решение. Прощайте!

Лэпторн лег, по его телу пробежала судорога, и он замер. Эмер склонился над ним, но пульса не обнаружил.

— Такого я не ожидал, — сказал он. — Элементали не убивают, как бы их ни провоцировали.

— Он и сейчас не убил, — сказала Самона. — Смотри!

В углу зашевелился идиот Дуглас. Его руки заметались перед лицом, как перепуганные голуби. Рот кривился, словно пытался что-то сказать, но не мог. Глаза были широко открыты, и в них плескалась злоба.

— Это Лэпторн! — воскликнула Самона.

— Да, так и есть, — сказал Эмер. — Магия, которую он практиковал, расплатилась с ним по достоинству. Действие равно противодействию! Как он обходился с другими, так обошлись и с ним. Он сделал из идиота носителя духа, а теперь будет сам жить в теле идиота. И он не в силах ничего сделать. Каспардутис запечатал его рот, лишил дара речи.

— И что мы будем с ним делать? — спросила Самона.

— Что значит — делать?

— Я о ребенке. Неважно, чей дух внутри его, — кто-то должен приютить мальчика, кормить и одевать.

Эмер трезво поразмыслил над этим вопросом.

— Моя дорогая, пусть это решают в городском совете и на шабаше ведьм. С нас достаточно, пора возвращаться домой.

— Да, — согласилась Самона, — я приготовлю ужин. После такой работы всегда нападает аппетит.

— Мы поужинаем и соберем вещи, — сказал Эмер. — И приготовь Эми в дорогу.

— А куда мы едем?

— Ты слышала, что я только что сказал? Домой! У нас есть домик в горах, поживем там. Хватит с нас цивилизации.

Страна Сновидений

Многое привлекало тех, кто решил обосноваться на западных границах Северо-Американских Соединенных Штатов. Для одних это было возможностью завладеть землей и сколотить состояние, для других — сбежать от долгов или даже от властей. И многим удалось построить новую жизнь. Нат Сингер был прямым потомком Эмера Крафтера и обладал множеством фамильных талантов самой действенной силы. Он бежал на Запад после того, как, несмотря на все свои таланты, не смог предотвратить трагедию, которой опасался больше всего. И возможно, еще из-за того, что хотел забыть о своих сверхъестественных способностях, которые теперь считал скорее проклятием, чем даром. Эти способности постоянно напоминали Нату о потерянном. Проблема была в том, что, даже уехав за тысячи миль на самый край цивилизации, человек не может оставить позади то, что является частью его самого.

Миссури. 1834 год от Рождества Христова

В начале июня 1834 года на юге Миссури в городке Оук-Блаффс появился гость. Он вел за собой гнедую лошадь, сильно хромавшую на переднюю левую ногу. Незнакомец был высокий, лет тридцати, с короткой черной бородкой. На голове у него сидела черная фетровая шляпа с широкими вислыми полями, такие можно увидеть дальше к западу. Одет незнакомец был как любой переселенец — куртка и штаны из оленьей кожи и мокасины, но лицо было необычно бледным и необветренным для этих мест. Судя по рукам, он не занимался тяжелым физическим трудом, это были руки скорее клерка, нежели любителя жизни на свежем воздухе. Едва чужак вошел в город, рядом возник мальчишка лет десяти и уставился на него так, будто никогда не видел человека, передвигающегося на своих двоих.

— Эй, мистер! Как так случилось, что вы идете пешком?

— Лошадь захромала.

— Вам понадобится другая лошадь?

— Похоже, что так.

Нат посмотрел на мальчишку, и ему понравилось увиденное: пацан был конопат, со светлыми взъерошенными волосами. Суровое лицо мужчины осветила улыбка.

— Полагаю, у тебя найдется одна на продажу?

— Нет, сэр, у меня нет лошади. Но я знаю, где вы можете ее купить.

Переселенец отыскал в кармане никель и бросил пацану:

— Хорошо, сынок, рассказывай.

Мальчишка улыбнулся:

— Следующая дверь от того места, где вы стоите, — платная конюшня Мастерсона.

Крафтер и без подсказки уже видел вывеску конюшни. Мальчишка, похоже, из всезнаек. Нат и сам, когда еще жил в Бостоне, был таким, а потому питал слабость к всезнайкам. Он не ожидал так скоро встретить подобного ребенка в этих местах.

— Большое спасибо, — поблагодарил Нат.

Он сделал несколько шагов и вошел в платную конюшню. Там он рассказал о своей проблеме мужчине в кожаном фартуке, который подковывал тяжеловоза.

— Извините, мистер, — сказал хозяин, — я бы с радостью взял вашу лошадь, но у меня нет подходящей замены.

— А не подскажете, где здесь найти лошадь?

Хозяин конюшни пожал плечами:

— Можете, конечно, поискать на ранчо в округе. Только вряд ли есть смысл.

— Почему так?

— Я в курсе, как обстоят дела со скотом на пятьдесят миль вокруг города. Тут нет для вас ничего интересного. Но есть надежда, что появятся новые лошадки.

— Что ж, я съезжу и поищу, но не на этой леди. — И Нат похлопал кобылу по шее.

Хозяин конюшни подумал немного и предложил:

— Я подержу вашу лошадь, сколько нужно. И у меня есть мул, могу дать его на время. Фло не такая быстрая, но она достаточно хороша, чтобы покатать вас по окрестностям.

Когда незнакомец выводил мула из конюшни, мальчишка поджидал снаружи.

— А где же лошадь? — с невинным видом спросил он.

— Хозяин сказал, что у него нет подходящей для меня. Полагаю, ты об этом не знал.

Мальчишка вроде смутился:

— Простите, мистер. Вообще-то, я знал, но хотел получить никель.

— В этом нет ничего дурного. Но ты можешь заработать еще один. Сможешь подыскать мне комнату на одну-две ночи, пока моя лошадь не поправится?

— Конечно, мистер! Моя мама сдает комнаты, а еще она готовит лучше всех в Оук-Блаффсе!

Мальчишка быстро зашагал вперед, а Нат не торопясь направился следом и повел за собой мула.

Когда впереди показался белый фермерский дом, ничем не отличающийся от других фермерских домов в этих краях, мальчишка перешел на бег. Он взлетел по деревянным ступенькам, стрелой промчался через широкую веранду к дверям с полукруглым окошком и исчез из виду.

Спустя пару минут мальчишка снова появился на веранде, и теперь он держал за руку высокую пышнотелую женщину. Та носила платье из грубой полушерстяной ткани, ее гладкие рыжие волосы были убраны в хвост на затылке и повязаны белым шейным платком. Она улыбалась. Лицо у женщины было озабоченное, но миловидное.

— Билли сказал, что вы ищете жилье.

— Да, мэм. — Мужчина смущенно снял шляпу и переступил с ноги на ногу. — Меня зовут Нат Сингер. Я не могу заплатить много — деньги нужны на лошадь. Но у меня сильные руки, и я не ленив. С радостью возьмусь за тяжелую работу, любую, какую скажете.

Что ж, деньги бы Эмме не помешали, но ей нужен был помощник, чтобы доить коров, чистить коровник и отвозить масло и сыр в город.

Эмма кивнула:

— Похоже, вы нашли себе жилье.

Нат Сингер понравился Эмме. Он был симпатичный и от силы года на два старше ее. Была в нем утонченность, почти мягкость — как глоток свежего воздуха после долгого общения с грубиянами и богохульниками, которых на Западе большинство. Было в Нате Сингере что-то еще, не такое симпатичное; оно пряталось за мягкой черной бородкой и честными карими глазами. Но никто не совершенен.

Эмма решила, что Нат вполне подходит для тяжелой работы на ферме, которой после смерти Лемюэля Скелли накопилось более чем достаточно. Лемюэль был последним работником Эммы. Однажды он поехал к озеру Дьявола на поиски заблудившегося вола, и его подстрелили шошоны. Теперь шошоны почти все ушли. По слухам, их вытеснили кайова, а у тех дурная слава, особенно после того, что они натворили в Канзасе. Правда, они в округе не показываются, и потому никто из-за них не беспокоится.

Итак, Нат Сингер приступил к работе на ферме Эммы Хокинс. Эмма держала дойных коров и поставляла четвертую часть всего молока в Оук-Блаффс. Кроме того, она пахтала масло. В огороде Эмма выращивала помидоры, кабачки и горох. Ее земляника славилась на весь штат. У нее был свинарник приличных размеров и собственная скотобойня, на которой работал местный пьяница. А еще у нее был свой адвокат.

Натаниэл Сингер был вторым по старшинству сыном Мартина и Фэй Сингер. Мартин был потомком Эмера Крафтера, который в начале семнадцатого века переселился из Англии в Новый Свет и перенес туда свой удивительный дар. Крафтеры были особенной семьей — они обладали исключительными талантами в колдовстве.

Не все Крафтеры следовали фамильной традиции в магии. Некоторые отказались от ремесла. Другие, как Нат, поддерживали неясные и запутанные отношения с оккультными искусствами.

Нат вырос и провел бурную молодость в Сейлеме. Очень умный, но своевольный и с задатками сильного колдуна, он был свидетелем того, как в городе большинство населения стало пуританским. Поначалу магические опыты приносили Нату успех, но потом произошел несчастный случай, и волшебство не помогло ему. Тогда-то он и потерял свою жену Агату. Нат решил, что Новая Англия с ее нетерпимостью и суровостью ему не подходит. Он мечтал перебраться на Запад, на просторы, свободные от догм.

По отношению к магии Нат испытывал сильные, но двойственные чувства. Он ее ненавидел, и в то же время она его притягивала. В связи с этим его несколько раз посещали сновидения при не полностью выключенном сознании. В этих сновидениях часто возникали картинки неведомой земли: огромные пространства, окрашенные в тускло-коричневые оттенки, с необъятным небом, которое казалось гораздо выше и прозрачнее, чем небо над Новой Англией. Нат видел бескрайние прерии, пустыни, разноцветные скалы, излучины реки. В этих местах росли кактусы и можжевельник. Солнце было ярким, всевидящим и беспощадным. Там обитали индейцы, и они отличались от ирокезов и гуронов, с которыми ему доводилось встречаться. Эти не брили головы, как мужчины из северных племен, а носили черные волосы до плеч, прихватывая их цветными лентами. Народы Запада разводили лошадей и больше ста лет воевали с испанцами.

Эти дикие всадники были еще далеко. Нат думал о них, тихие дни сменяли друг друга, и Оук-Блаффс жил спокойной дремотной жизнью. Но вскоре повеяло бедой. Сначала он не хотел этого признавать. Если его предчувствия верны, то Оук-Блаффсу следует ждать проблем мистического характера, то есть именно тех, от которых он пытался бежать.

Нат оставил позади проблемы добра и зла. Он направлялся в новые места, туда, где нет демонов и опасностей Старого Света. Они с Агатой когда-то слишком уж часто сталкивались с нечистой силой. Надо уезжать отсюда. Здесь уже дурно пахнет, и это запах зла. Вот-вот должно случиться что-то очень плохое.

Надо было отработать проживание на ферме. И хотя, прожив в городе всю жизнь, Нат совершенно не владел сельскими ремеслами, он охотно брался за любое дело и быстро учился. Сначала Эмма поручила ему ошкурить жерди, затем починить ограду южного пастбища, откуда сбежало несколько коров. Не самая легкая работа для горожанина, но Нат быстро ее освоил. Руки у него росли откуда нужно, любые вещи были послушными в его длинных и сильных пальцах.

Билли всюду ходил за Натом, наблюдал и удивлялся тому, как быстро этот деликатный чужеземец приспособился к жизни на ферме.

Нат находил работу приятной и необременительной. Ему давно хотелось на практике применить знания, полученные из книг еще в Гарварде.

Почти все поручения хозяйки были Нату в радость, лишь одно показалось утомительным. За неделю до его появления в Оук-Блаффсе вдова решила выкопать выгребную яму правее и ниже старой, которая из-за недавних дождей уже наполнилась до краев. Место под новую было отведено на участке с более твердой почвой; чтобы вырыть в одиночку, пришлось бы потратить большую часть лета.

Нат начал копать, вернее, выкорчевывать куски гранита, из которых, казалось, сплошь состояла эта земля. После нескольких часов изнурительной работы у него заломило спину. Нат стер пот со лба и сделал передышку. И задумался, нет ли более простого способа решить задачу.

Погода была чудесная. Солнце уже было на полпути к горизонту. Билли в этот день с Натом не пошел. Вдова послала сына в новую школу, которую открыл объезжавший свой округ проповедник. Нат огляделся по сторонам, достал бумажник и, сидя на валуне, порылся в нем. Наконец он нашел клочок пергамента, который он добыл в бостонской библиотеке. На пергаменте был список имен. Большинству людей ни одно имя из этого списка не могло быть знакомо.

Нат прочитал список. Эндимор — вот нужное имя.

Нат снова огляделся. Вокруг ни души. Ему не нравилось то, что он собирался сделать. Нат напомнил себе о том, что дал клятву не браться за старое. Он перебрался в другую страну и решил покончить с былыми делами. Но эту выгребную яму так трудно копать. А вокруг никого. Поэтому…

Начертить пентаграмму на земле было проще простого. Из нескольких согнутых и соединенных прутиков получились нужные фигуры. Сложнее было найти щепотку манны небесной. Такое вещество не носишь каждый день в кармане. Обследовав луг, Нат нашел кротовью нору, а в ней немного чудесного порошка, оставленного самкой после течки.

Нат рассыпал порошок вокруг пентаграммы и стал читать заклинание. В прозрачном июньском воздухе слова звучали тихо и невыразительно. Нат ощутил знакомый позыв к рвоте. Он уже давно не вызывал духа земли и поэтому сначала запинался, но, когда все чары встали на свои места, дело пошло быстрее. Вскоре Нат заметил движение в воздухе. Это было похоже на крошечный вихрь. Воздух кружил где-то на периферии зрения Ната. Искушение было велико, но он не смотрел в ту сторону. По своему богатому опыту он знал, что некоторые духи не любят точные характеристики, и поэтому даже не пытался на этом сосредоточиться.

— Ну и кто ты такой? — раздался раздраженный голос.

— Меня зовут Нат Сингер, и я нахожусь под защитой печати.

— Твое счастье, а то бы я тебя в порошок стер. Зачем разбудил? Мне снился такой великолепный сон. Меня выбрали верховным богом в индуистском пантеоне, и я собирался…

— Прости, — сказал Нат, — в другой раз я бы с удовольствием послушал твою историю, а сейчас вынужден просить об услуге.

— Естественно. Иначе зачем было меня вызывать? Ладно, валяй, проси.

— Ты демон земли, — сказал Нат. — Нужно, чтобы ты перенес некоторый объем грунта с места на место.

— Наверное, одну из тех гор? — предположил дух.

— Нет, такие подвиги не требуются. Вот здесь я отметил: квадрат со стороной пятнадцать футов, глубина — двадцать футов.

— И ты потревожил меня из-за такой мелочи?

— Боюсь, что да. Для тебя мелочь, а мне работы невпроворот.

— Это точно, — согласился дух. — И как ты меня отблагодаришь, если я это сделаю?

— Я не обязан никак тебя благодарить, — сказал Нат. — Ты один из тех духов, что связаны с самим царем Соломоном. И ты обязан выполнять работу, которую тебе поручит человек, такой как я, если эта работа относится к твоей области магии, то есть к земле.

— Что правда, то правда, — кивнул дух. — Но согласись, сделать мне небольшое одолжение — неплохая идея. Кто знает, как долго печать Соломона будет держать меня на привязи? А если она когда-нибудь сломается, может быть, я отомщу тем, кто относился ко мне с пренебрежением?

— И чего же ты хочешь?

— Чтобы ты иногда молился за меня. Несколько добрых слов перед сном, только и всего.

— Но у тебя нет реальной силы. Ты не можешь исполнять желания в общем смысле этого слова. Какой прок от того, что я буду за тебя молиться?

— Мне будет приятно — вот какой прок, — сказал дух. — Но если, по-твоему, я прошу слишком много…

— Вовсе нет. Обязательно помолюсь, но потом. А сейчас, будь любезен, займись землей.

— Хорошо. Посторонись-ка.

Сингер отошел подальше от намеченного под яму участка. Несколько секунд ничего не происходило. А потом он увидел в воздухе нечто похожее на стеклянный меч. Сверкающий клинок вонзился в землю. Он погружался все глубже, он раскалился добела, и от него во все стороны летели красные искры. Меч входил в землю, как нож в масло. Над обожженным грунтом клубился дым, камни стонали и трещали под ударами клинка.

Сингер наблюдал. Вскоре земля пошла цельным блоком, как будто ее толкал снизу домкрат. Пронизанный корнями деревьев, изобилующий мелкими и крупными камнями параллелепипед поднимался все выше, с него сыпались черви и насекомые. Блок завис в десяти футах над поверхностью земли.

— Куда желаешь его отправить, хозяин? — спросил демон земли. — Что, если я заброшу вон туда? — И он завитком дыма указал на место в нескольких милях от ямы.

— Нет, только не туда! — воскликнул Нат. — Там только-только построили новый амбар. Если развалишь его, с меня живого кожу сдерут.

— Хорошо, так куда же перенести? — нетерпеливо спросил демон. — Ты же не хочешь, чтобы я держал ее так вечно? Хотя, конечно, могу.

— Забрось его в космос, — приказал Нат.

— Куда именно? Знаешь, космос довольно велик.

— На Луну, — сказал Нат. — На темную сторону, чтобы не могли увидеть в телескоп.

— Ясно, хозяин, — сказал демон земли. — Свяжусь с тобой позже.

Куб земли вздрогнул и пулей помчался вверх. За две секунды он превратился в точку, а еще через одну исчез окончательно.

И только после того, как дело было сделано и ничего уже нельзя было исправить, Нат понял, что у него на руках осталась проблема.

Каким способом он мог выкопать эту яму, не прибегнув к запрещенным колдовским силам? Удивительное дело, но поначалу это никого не интересовало.

Работа на ферме шла своим ходом. А потом наступил день, когда Нат и вдова поехали в город за покупками. Эта самая обычная поездка закончилась неожиданно.

Эмма Хокинс просмотрела список покупок. Корм для кур, сахар, кукурузная мука и щелочное мыло.

Нат и Билли подъехали к крыльцу. Билли взял поводья, а Нат помог Эмме забраться в повозку.

Билли нравилось править, он не отрывал глаз от дороги, а Нат с Эммой тихо беседовали о работе, которую предстояло сделать на ферме в тот день, и о танцах, которые устраивались в городе тем вечером.

— Похоже, все пойдут, — небрежно заметил Нат.

Ему хотелось пригласить Эмму, но он сомневался, что это будет правильно.

— Похоже, что так, — отозвалась Эмма.

Она смотрела в сторону. Сколько прошло с тех пор, как покойный мистер Хокинс в последний раз приглашал ее на танцы? Два года? Три? Они никогда не пропускали танцы, если не считать ту пору, когда она носила Билли. А потом Лем позволил себя убить пьяному шошону.

— Я почту за честь пригласить вас, — сказал Нат и удивился собственной смелости.

Эмма посмотрела на него. Ее позабавило, что спутник густо покраснел.

— А я почту за честь пойти с вами, — произнесла она.

Оставшуюся часть пути до города они молчали. Билли остался с лошадьми, а Нат и Эмма пошли в магазин.

Там пахло цветами. Они стояли в жестяных ведрах и продавались по никелю за букет. Вдоль стены аккуратно выстроились бочки с мукой, сахаром, черной патокой и крупчаткой. Солнечный свет пробивался сквозь гринсбон, которым была занавешена витрина, и поблескивал на синих склянках с лечебными мазями и настойками.

Эмма выбирала товары по своему списку, а Нат коротал время в разговоре с хозяином.

— Вам нужна лошадь, верно? — спросил бакалейщик. — Я слышал, скоро в город пригонят партию из Канзаса. Говорят, хорошие кони.

— И сколько за голову? — поинтересовался Нат, а сам пощупал десятидолларовую банкноту в правом кармане.

— Думаю, пять-десять долларов…

Бакалейщик умолк. В магазин через дребезжащие двери ввалился Рэд Свенсон.

Первое, на что обращали внимание люди, когда видели Рэда, — это на его габариты. Он был высоким и мощным, как гризли. Светло-рыжие волосы длинными спутанными прядями падали на лоб.

Во вчерашней борьбе Рэда с бутылкой его глаза покраснели. Было ясно, что бутылка одержала победу.

— А ты меня надул! — завопил Рэд, увидев бакалейщика. — Я тут купил три мешка кукурузной муки, дома заглянул, а в них полно червей.

— Я лично проверял всю муку, — сказал бакалейщик.

— Чушь собачья!

Бакалейщик нервно огляделся по сторонам. Всего неделю назад Рэд требовал вернуть ему плату за продукты. Тогда хозяин магазина уступил, и Рэд с деньгами пошел прямиком в салун.

— Может, принесешь муку, и я на нее взгляну, — робко предложил бакалейщик.

— Ты сомневаешься в моем слове, Сэм? Хочешь сказать, что я не заслуживаю доверия? — От злости Рэд «пустил петуха». — Намекаешь, что Рэд Свенсон, сын Хэна Свенсона, первооткрывателя этих мест, врет?

Он сжал мясистые кулаки и двинулся на бакалейщика. Сэм попятился к кассе. Он прикинул, что потеря денег лучше, чем разбитая голова.

Рэд и получил бы назад свои деньги, да только между ним и Сэмом вдруг встал Нат.

— Эй, минуточку! — Его крепкие пальцы сдавили предплечье Рэда. — Думаю, вам следует принести сюда плохую муку, чтобы Сэм на нее посмотрел. Вот в этом мешке, насколько я вижу, никаких червей нет.

Взгляд Рэда сфокусировался на чужаке. Тот был с виду сильным, но гораздо ниже Рэда и худой, как будто давно не ел досыта.

— Это ты мне? — спросил задира. — Тот парень с востока, верно? Приехал в наш Миссури и сразу пристроился к бабе? И смеешь предъявлять мне требования?

Нат хотел отступить на шаг, но Рэд схватил его за плечи и удержал на месте. Приблизив лицо к лицу Ната, верзила дохнул перегаром от виски.

— Похоже, нам стоит выйти и поговорить, — с фальшивым дружелюбием предложил он. — Ты ведь хочешь поучить меня хорошим манерам? Что ж, давай, я готов.

Нат с содроганием ощутил, как дремавшие внутри него силы распространяются по всему телу, словно по электрической сети слабого напряжения. При желании он бы мог закинуть этого грубияна за границу округа…

«Нет, — подумал он, — не здесь и не сейчас».

Может, при следующей встрече он покажет этому вонючему мордовороту, чего стоят мускулы в сравнении с колдовской силой.

Нат зло посмотрел на Рэда и все же отступил. И снова Рэд, как бык, выпятил голову, но в этот момент у него в желудке вспенилось виски. Рэд схватился за живот и, шатаясь, пошел к выходу. Его вырвало, едва он сделал шаг из магазина.

На этом бы все и закончилось, но подобные происшествия никогда не заканчиваются так просто. После этого случая Рэд Свенсон всем говорил, что Нат навел на него порчу: сделал особенный жест, точно как колдун, и после этого его, Рэда, вывернуло наизнанку. Этой истории, не говоря уже о слухах насчет чудесным образом возникшей выгребной ямы, хватило для того, чтобы преподобный Харрелсон решил нанести Нату визит.

Преподобный Харрелсон был человеком прямым, он не стал ходить вокруг да около.

— Юноша, о вас ходят плохие разговоры.

— Я могу объяснить все, что случилось.

— Не сомневаюсь, что можете. Но не думаю, что меня удовлетворят ваши объяснения. Похоже, в данном случае имела место черная магия.

Нат сделал вид, будто такое предположение кажется ему смешным.

— Преподобный, вы же не думаете всерьез, будто я обладаю какой-то особенной силой?

— Я абсолютно серьезен, — сказал Харрелсон. — У меня появились сомнения на ваш счет, как только вы к нам приехали. Предлагаю уехать как можно скорее.

— Я всего лишь жду, когда можно будет купить приличную лошадь.

— Не ждите чересчур долго. И для вас же будет лучше, если я больше ничего не услышу о случаях подобного рода. Мы не потерпим в наших краях всякую нечисть.

В конце июня чудесная погода в Оук-Блаффсе и его окрестностях уступила убийственному зною. Изо дня в день солнце нещадно палило с безоблачного неба. И никакой передышки, даже по ночам ни малейшего ветерка. На севере и северо-востоке собирались грозовые облака, но не роняли ни капли. Земля спекалась и покрывалась трещинами, и ранний урожай обещал погибнуть, если не будет дождя.

Дождь — вот о чем мечтали все! Фермеры только о нем и говорили. Они предавались воспоминаниям, но никто не мог вспомнить более засушливого лета с семьдесят девятого года. Или это было в семьдесят восьмом?

Джосая Томас, местный фермер, прибыл с визитом, прихватив с собой еще одного фермера, Эдгара Хартли. Они сидели в гостиной вдовы и пили чай, и было заметно, что оба чувствуют себя не в своей тарелке. Что-то было у них на уме, но вот что именно — Эмма понять не могла. В четырех стенах можно было задохнуться от жары. Хозяйка развесила в гостиной мокрые простыни, но в отсутствие сквозняков это помогало слабо.

Нат Сингер работал на скотном дворе, когда к нему вышел Билли: дескать, мама хочет, чтобы он присоединился к гостям. Нат умылся, привел в порядок одежду и вошел в дом. Какое-то время фермеры вели беседу о том о сем: откуда он, куда собирается ехать дальше, что думает о предстоящих выборах, каковы его взгляды на проблему рабства и так далее. Наконец они перешли к настоящей цели своего визита.

— У нас есть основания полагать, что вы можете вызвать дождь, — сказал Джосая.

— С чего вы взяли?

— Ходят разговоры, что вы обладали особой силой. Это еще с тех пор, как вы выкопали новую выгребную яму для миссис Хокинс. Очень ловкая работа, мистер Сингер, и вы необыкновенно быстро с ней управились.

— Я уже объяснял, — сказал Нат. — Это было движение земной коры, сброс. Знаете, случаются иногда такие маленькие землетрясения. Они затрагивают крошечный участок земли и совсем не влияют на соседние. Вот так и образовалась эта яма.

— Землетрясение выкопало яму за вас, — уточнил Генри.

— Да, именно так. И никто не сможет доказать обратное!

Джосая поднял руки в знак примирения:

— Как скажете! Это не наше дело! Хотя, конечно, найдутся ханжи, которые будут упрекать человека, имеющего дело с черной магией и колдовством. Но если этот человек работает на благо общины, что в этом плохого? Даже самые нетерпимые, типа нашего преподобного Харрелсона, дважды подумают, прежде чем что-то предпринять.

Дальше Нат очень аккуратно подбирал слова:

— Я бы, конечно, с радостью помог общине. Но я не заклинатель дождя, и вы никогда не заставите меня признать это. Разве что попробовать могу…

— Это все, о чем мы просим, — сказал Джосая. — Просто попробуйте. И сделайте это как можно скорее, ладно, мистер Сингер?

Приняв решение, Нат не терял времени. Ближе к вечеру, когда солнце на западе окрасило небо в пурпурные и оранжевые тона, он отошел подальше от дома и нашел укромное местечко в кизиловой рощице. Приготовления были недолгими. Нат нарисовал на земле пентаграмму, зажег свечу и вызвал духа земли.

— Опять ты? — спросил дух.

— Прости, что так скоро побеспокоил, но я снова нуждаюсь в твоей помощи.

— Мне когда-нибудь дадут отдохнуть в этих местах?

— Хватит жаловаться, — сказал Нат. — Я, между прочим, знаю, что вас, духов стихий, иногда десятилетиями никто ни о чем не просит.

— Допустим, это так, но мы же имеем право заниматься своими делами? Или обязаны постоянно ждать, когда сомнительный тип вроде тебя, неизвестно где стащивший пару магических формул, захочет, чтобы мы выполнили работу, которую он сам ленится или просто не может выполнить?

— Все, я наслушался, — сказал Нат. — Ты сделаешь то, о чем я прошу, или жалобу подавать? — И он стал делать пассы.

— Слышать — значит повиноваться, — без особого энтузиазма сказал дух. — Что на этот раз?

— Дождь, — сказал Нат.

— Что, прости?

— Я сказал: дождь. Славный такой ливень, полноценный.

— Дождь? Кажется, теперь я тебя понимаю.

— Да, и пожалуйста, организуй его побыстрее.

— О, конечно, господин. Надо побыстрее — сделаем побыстрее.

И с этими словами дух исчез.

От разговора с элементалью у Ната осталась смутная неудовлетворенность. Ему показалось, что дух слишком уж чему-то обрадовался. Может, стоило уточнить, каким по объему и продолжительности должен быть ливень? Хотя обычно это не требовалось…

Как оказалось, именно это и надлежало сделать Нату. Через несколько минут после разговора с духом зарядил ливень. Он сопровождался впечатляющими раскатами грома и перестрелкой молний. Похоже, это был чемпион среди ливней, которые могли припомнить жившие в здешних краях люди. Потом долго спорили, откуда он пришел. Кто-то говорил, что ливень родился на Великих озерах, другие утверждали, что его пригнал ветер с Тихого океана. Откуда бы он ни явился, это было скорее торнадо, чем летний дождь. Он накатывал стена за стеной, и эти стены были длинными и косыми. Настоящая демонстрация силы водной стихии. Дождь затопил больше половины ферм в округе, сорвал множество крыш, свалил заборы — в общем, превратил сонную сельскую жизнь в кромешный ад. Фермеры получили свою влагу, но им пришлось все пересевать, потому что из земли вымыло все семена. А когда все кончилось, Нат стал вроде героя, но под подозрением. Он, конечно, отрицал свою причастность к разгулу стихий, но в этом его отрицании довольно явственно слышалась нотка злорадства.

Неспешно тянулись летние дни. Иногда до Оук-Блаффса доходили слухи о стычках с индейцами. В движение пришли многие племена. Говорили, что команчи, которых поселенцы вытеснили из Техаса, собираются на границах Миссури и Канзаса. Хотя команчи и кайова, самые воинственные племена на равнинах, заключили перемирие, хватало других — согнанных со своих земель шайенов и сиу, лишенных гражданских прав шошонов и черноногих. Все они попали под власть единственного человека, и одно только это было беспрецедентным событием в жизни коренного населения Северной Америки.

Шамана звали Два Койота и поговаривали, будто он кайова-апачи. По отзывам многих очевидцев, он был средних лет, крупного сложения, с бочкообразной грудью, с расплющенным орлиным носом, с челюстями, будто выкованными из стали. Глаза у Двух Койотов были черные и немигающие. Говорили, что он может провести в трансе несколько часов, что его дух способен уноситься очень далеко от тела и видеть будущее.

Правительство выражало озабоченность по поводу деятельности Двух Койотов, но не могло ничего предпринять в его отношении. Он пока не создавал серьезных проблем. А если и создавал? На города и фермы индейцы не нападали, а закона, запрещающего им организовываться, не существовало.

Все это мало заботило Ната. У индейцев регулярно появлялись новые яркие вожди, а потом они уходили в тень. Все знали, что индейцы слишком любят независимость, что они слишком разобщены, чтобы объединить силы и выступить против белого человека. В том далеком 1834 году племена индейцев не представляли опасности для таких мест, как Оук-Блаффс в Миссури, штате, еще пятнадцать лет назад обжитом белыми людьми.

Нат работал в поле, шел с плугом за упряжкой мулов, которых вдова арендовала на платной конюшне. Выдался чудесный день. Мулы брели медленно, пахарь с трудом удерживал плуг. Не сразу Нат наловчился прокладывать ровную борозду. Но он был прилежным учеником. Неподалеку в терновнике запел черный дрозд. Может, он пытался что-то сказать Нату? Предупредить о чем-то? В том-то и кроется суть магии: все и вся посылают сигналы, но ты их понимаешь, когда уже слишком поздно.

Итак, пропел черный дрозд. Потом плуг издал странный звук — наткнулся на твердое. Но это был не камень. Может, дерево? Нат остановил мулов и взялся за лопату. Земля успела высохнуть после дождя. Нат снял рубашку. Пришлось немало потрудиться, чтобы разломать твердую корку и вонзить заступ глубже в землю. Интересно, почва рыхлая, но все равно сопротивляется. Наконец она поддалась, как будто заступ преодолел какой-то барьер, и дело пошло на лад. И вдруг Нат сморщился от отвращения. Фу! Там было что-то древнее и нечистое.

Нат выпрямился и прикинул, стоит ли копать дальше. Потом вдруг лицо его стало суровым. С этим местом что-то могло быть не так, но он не мог оттуда уйти. Уйти — худшее, что он мог сделать. Этот запах притягивал его и одновременно отталкивал.

Нат трудился со все возрастающей осторожностью, словно боялся сломать то, что скрывалось под землей. Вскоре он наткнулся на кость, ее закругленный конец торчал из коричневой земли. Это была явно человеческая кость. Шляпой Нат аккуратно убрал землю вокруг и нашел еще несколько костей. А потом обнаружился предмет, который землекоп узнал не сразу. Это были молодые оленьи рога, сплошь бурые от насыщенной минералами почвы. Чуть глубже Нат нашел человеческий скелет. Все вместе смотрелось как фантастическое существо — олень-человек или человек-олень.

Нат склонился над своей находкой, и в нос ударил жуткий запах. Нат на секунду замер от ужаса, который граничил с наслаждением. А когда он попытался выпрямиться, что-то потянуло его в неглубокую могилу. Не сразу он сообразил, что это его шейный платок зацепился за скелет. Нат попытался высвободиться, но кости не отпускали. Его рывки привели к тому, что скелет принял сидячее положение. Истлевший череп улыбался Нату в лицо, над ним торчали рожки. И тут Нат понял, что чудовище не нападет, — похоже, оно с ним играет. Нат дернул платок, тот отцепился, и скелет рассыпался. Следуя необъяснимому побуждению, Нат поднял подкатившийся к его ногам череп и положил обратно к костям.

— Большое спасибо, — сказал череп.

— Ты разговариваешь! — изумился Нат.

— Доброго тебе дня, Натаниэл. У тебя очень жесткий стиль борьбы, я это почувствовал.

— Я сделал тебе больно?

— Вовсе нет. Мы, духи мертвых, отлично защищены от плотских ощущений.

Нат к этому времени успокоился. Он присел на край могилы и заметил:

— Ты говоришь не как индеец.

— Это потому, что я не индеец.

И череп поведал Нату свою историю. Его звали Проперций, и он был центурионом во времена Марка Аврелия. Служил в Кадисе, в Четвертом далматинском легионе. Его послали завоевывать Британию. Когда он, Проперций, плыл меж Геркулесовых столбов, поднялась страшная буря. Корабль унесло далеко в открытое море. Проперций и его подчиненные поняли, что у них нет выбора: чтобы не умереть от жажды, надо плыть через западный океан, к большой и загадочной земле, которую недавно открыли римляне.

Эту землю называли Атлантидой. Континент был населен людьми с красной кожей, которые носили перья в волосах и вели себя очень воинственно. Сведения об этой земле Марк Аврелий хранил в тайне. Пока не было причин волновать из-за нее народ. До публичного заявления о существовании континента следовало более подробно его изучить. Атлантида была огромна, гораздо больше, чем вся Иберия. Оставалось только ее захватить. Там обитали лишь первобытные племена. Если усилится германский натиск на империю, римлянам будет куда отступить. Но успех операции по захвату территорий всегда зависит от эффективной работы тыла. От своих картографов Марк Аврелий точно знал о существовании двух водных артерий. Сейчас они известны как река Святого Лаврентия и Миссисипи. Оставалось узнать, связаны ли они между собой.

Центурион Проперций решил найти ответ на этот вопрос для своего императора. Отряд двинулся вглубь материка с того места, где сейчас стоит Балтимор.

— Плавание через океан, — поведал он Нату, — пережили только я, полдюжины моряков и несколько фракийских новобранцев. На южном побережье Атлантиды я набрал еще людей. В том краю, где сейчас Чарлстон, тогда располагалась римская колония. Но нас было немного, жалкая кучка. Император постоянно обещал подкрепление, но так и не прислал.

На пути нас подстерегали тысячи опасностей. Если бы не амулет, я бы точно погиб. Это был очень старый амулет, вавилонской работы, и дух Мардука, заключенный в нем, оберегал меня. Мы продвигались все дальше в поисках большой реки, которая текла на юг. Индейцы одного за другим убивали моих людей, а мы все никак не могли выйти к реке. Наконец добрались сюда, вот до этого места. И тут на нас напало большое племя. Мы сражались как львы, каждый наш воин убивал по десять, по двадцать краснокожих. Но в тот день победа была не на нашей стороне. И я спросил Мардука: «Почему ты оставил меня?» И Мардук ответил: «Звезды говорят, что ты не увидишь завтрашнего заката. Тут я ничего не могу поделать, потому что это предписано Ананке — Необходимостью, которая правит нашей жизнью. Я явился, чтобы подготовить тебя к смерти».

На следующий день, как и было предсказано, меня убили. С тех пор и лежат здесь мои кости. Душа не может освободиться, пока их не захоронят. Странник, если предашь мой прах земле и бросишь орла в великую реку, я расскажу тебе, где найти амулет.

Нат сделал все, как просил центурион, и напутствовал покойника красивой молитвой на латыни. После этого он спросил:

— Где амулет?

— Завтра иди в поле и ищи. А я позабочусь, чтобы ты нашел, — ответил ему голос из могилы.

— Что ты там ищешь, Нат? — спросил Билли.

Они стояли на верхнем пастбище за фермой.

— Скажу, когда найду, — ответил Нат.

Они шли по густой траве. Вдоль ручья рос тутовник и болиголов. Что-то стимулировало колдовскую силу Ната. Это что-то было близко, совсем рядом, рукой подать. Нат ощупал землю на берегу ручья и наткнулся на ямку. Осторожно убрав ветки и листья, он вытащил из углубления небольшой предмет.

— Ух ты! — сказал Билли. — Что это такое?

— Индейское лекарство, — ответил Нат.

Он положил находку в мешочек из сыромятной кожи, который носил на ремне, затянул его бечевкой и крепко завязал ее на хитрый узел.

— Это очень сильное лекарство? — спросил Билли.

— Можно и так сказать.

— Индейская магия? — спросил Билли.

Нат не ответил. Билли не помнил случая, чтобы этот человек был так немногословен.

Ночью Нату не спалось. Луна, хоть и ущербная, давала вполне достаточного света, и он потушил масляную лампу. Нат лежал на своей койке в гостиной, сцепив руки под головой, и смотрел, как на стенах и потолке извиваются в танце тени. Легкий ветерок дул с запада и раскачивал ветки растущего у дома вяза. Ветер приносил с собой много запахов. И койота, и барибала, а еще были слабые запахи Эммы Хокинс и Билли. Из прерий долетали сладкие ароматы. И был еще один запах, Нат без труда его узнал — индейцы. Он во сне чуял индейцев.

Нат вдруг понял, что запах стал очень сильным. Что-то находилось рядом с ним, в комнате. Оно как будто проглядывало в переплетении самых темных теней.

Осознавая опасность, Нат медленно сел на кровати. В первую секунду он не мог вспомнить, куда положил амулет. Это не кто иной, как Мардук, привлек в комнату грозное нечто. Но еще больше Нат злился на себя. Он стал слишком беспечным. Решил развязаться с магией — но это не значит, что магия оставит его в покое. Нельзя было об этом забывать. Где же амулет? Нат оглядел комнату, всю в узорах теней от листвы вяза, и наконец увидел амулет на столике возле оловянного умывальника. Как только протянул руку, что-то обвилось вокруг его запястья.

Люди смеются над россказнями о всяких тварях, которые бродят по ночам. Но когда это касается тебя, становится не до смеха. Нат подавил сильнейшее желание освободиться от этой потусторонней хватки. Он знал, что подобные импульсы всегда фатальны, и за многие годы научился им противостоять. Общеизвестно, что призраки подпитываются твоим страхом. Паника — инструмент, с помощью которого контроль над твоим телом переходит к тому, кто заставил тебя паниковать. Попав в такую ночную переделку, необходимо прежде всего сохранять спокойствие.

Холодная сухая рука крепче сжала запястье Ната, а он заставил себя не шевелиться. Постепенно нажим усиливался. Решимость Ната не сопротивляться была на исходе. На секунду он даже потерял уверенность в успехе. Желание дать сдачи — врожденный инстинкт человека. Но он устоял.

Постепенно перед Натом прорисовывались размытые, светящиеся зелено-голубым линии. Они образовали фигуру человека из эктоплазмы, почти прозрачную, не считая кисти руки. Та была темной и плотной. Нат знал, что вся энергия духа сконцентрировалась в этой руке. И кризис уже миновал. Дух не мог долго удерживать силу в одной точке. Хватка начала слабеть.

Внезапно дух перестал сжимать запястье Ната, но не отпустил его. Прикрепленная святящимися нитями энергии к пустоте кисть ползла вверх по руке Ната, сгибала и разгибала пальцы, как большой тарантул. Вот она забралась на плечо, холодный бесплотный палец ткнул в щеку, попытался нащупать глаз. Но это была пустая угроза. Миг спустя Нат почувствовал, что ослабевшая рука возвращается обратно в лишенную материи эктоплазму.

Утром Нат вызвал духа земли.

— Что на этот раз? — спросил тот.

— Я должен знать, что происходит, — сказал Нат.

— Все просто. Шаман Два Койота по запахам снов нашел твой ночлег. Он хочет вернуть амулет. Это его вещь, он ее случайно потерял, вот и явился за своим имуществом.

— Показывай, где он.

— Нат, это последнее, что я сделаю для тебя. Такое не входит в мои обязанности. Пообещай, что потом ты меня отпустишь.

— Обещаю.

Дух поднял Ната и понес над землей. С высоты птичьего полета Нат смотрел на склоны холмов и русла рек. Он видел, как собирается войско индейцев, многочисленные всадники: шайены и шошоны, арапахо и кайова, маленькое, но очень воинственное племя, возглавляемое тем самым шаманом.

Широкоплечий и самоуверенный, он сидел без седла на раскрашенной родине. Нат снизился и присмотрелся к шаману, увидел буквально каждую пору на коже. Сам Нат был невидим, но Два Койота вдруг почувствовал его присутствие, вскинулся, завертел головой…

Миг спустя Нат и дух земли снова оказались в том месте, откуда вылетели.

— Он меня заметил!

— Ну, я свое дело сделал.

— И что теперь будет? Как мне поступить?

Но дух уже исчез.

Нат понимал, что должен предупредить жителей о надвигающейся беде. Но как объяснить, откуда он сам узнал? Что они на это скажут? Что сделают с колдуном?

Эти вопросы настолько усложнили жизнь Ната Сингера, что он был не рад, когда пришел долгожданный момент покупки лошади.

Крупный черный жеребец с крепкими челюстями и недоверчивым взглядом выглядел опасным, — по слухам, он в Виргинии до смерти затоптал своего прежнего хозяина. Нат сомневался, что это правдивая история. Но в чем он был точно уверен, так это в том, что с конем плохо обращались, — на боках и холке остались шрамы от витой плети.

Нат осторожно, чтобы не угодить под копыто, обошел коня, заглянул ему в глаза, потрогал вздымающиеся бока. Этого было достаточно, чтобы прийти к утешительному выводу: жеребец по натуре не злой, просто он пережил тяжелые времена. Терпение и хороший уход сделают свое дело. После серьезного торга конь обошелся в девять долларов. Начинать новую жизнь предстояло с одним долларом в кармане.

Только Нат не мог радоваться новой жизни. У него перед глазами снова и снова возникали картины смертоносного нападения на город. Эта угроза как дым ползла по округе с далеких равнин.

Нат решил попросить совета у Мардука, вавилонского духа, который жил в амулете.

Сделать это оказалось легко. Мардук, будучи древним духом, имел богатый опыт общения с людьми. В то утро Нат сидел в рощице за домом вдовы. Когда он призвал духа, тот появился почти мгновенно, будто сидел на краю лимба и ждал приглашения.

— Я хочу больше узнать о Двух Койотах, — сказал Нат. — Шаман пытался убить меня. Он знает, где я живу. Почему больше не нападает?

— Ну, причина ясна, — ответил Мардук. — Он не хочет рисковать, атакуя тебя физически. Очень уж время неподходящее. Индейцы таятся, поскольку они затеяли недоброе. Не станет он нападать и в качестве духа, потому что в прошлый раз у него не хватило сил убить тебя таким способом.

— Есть ли шанс, что он оставит меня в покое?

Мардук усмехнулся:

— Ты достаточно хорошо разбираешься в таких делах, Нат, чтобы понимать: Два Койота не успокоится, пока один из вас не умрет. Он надеется подстеречь тебя в Стране Сновидений.

— Страна Сновидений? — переспросил Нат. — Первый раз слышу.

— Это область мистического мира, куда человек может забрести, пока спит. Колдуны и шаманы способны приходить туда, когда захотят.

— Почему Два Койота считает, что я туда пойду? Ведь это, как я понял, дело добровольное?

— Ты правильно понял, Нат.

— Ну, так я и не появлюсь там!

— Это мудро, — заметил Мардук. — Твоя осторожность заслуживает похвалы.

Ироничные нотки в голосе Мардука не понравились Нату. Непохоже, чтобы дух ему сочувствовал. Впрочем, это не имело значения. Нат знал, что надо уезжать из Оук-Блаффса до того, как начнется война и индейцы нападут на город. Убраться подальше, и дело с концом.

В то утро Нат, как обычно, нашел Эмму в кухне. Она занималась недельной стиркой. Густые волосы хозяйка стянула в хвост куском яркой пряжи, рукава, закатанные до локтя, открывали розовые предплечья. Она вся светилась здоровьем. Никогда еще Нат не видел, чтобы вдова была так хороша.

— Доброе утро, мэм.

— Доброе утро, Нат.

Он хотел завести непринужденную беседу, но ничего не вышло. Нат давно корил себя за то, что не способен справиться с такой задачей. Житье на цивилизованном Востоке было для него почти невыносимым из-за неспособности вести разговор о пустяках даже на танцах. Несколько минут он потратил на какие-то скучные банальности, а потом перешел прямо к делу:

— Миссис Хокинс, у меня есть серьезная причина полагать, что вам грозит смертельная опасность.

Эмма одарила его насмешливым взглядом.

— О чем это вы, мистер Сингер?

— Миссис Хокинс, индейцы готовят нападение на ваш город. Это будет сигналом к началу новой войны на Среднем Западе, и один Бог знает, как широко она распространится.

— Понимаю, — сказала Эмма. — И когда же нам ждать этого нападения?

— Я абсолютно уверен, что оно произойдет в течение одного-двух дней. Возможно, завтра утром. Точно не позднее.

— И откуда у вас такие новости, мистер Сингер? Вы, случайно, не на дне бутылки их нашли?

— Простите, где? О, я понимаю, о чем вы. Нет, я не пил!

— Тогда как вы узнали об индейцах?

Нат колебался:

— Мэм, это трудно объяснить. Не могли бы вы просто поверить на слово?

— Нет, не могла бы. И весь город не поверит. Ведь, если опасность, о которой вы говорите, и правда существует, о ней надо сообщить всем. Разве я не права?

— Да, мэм, вы правы.

— И кому еще вы об этом говорили?

— Вы первая.

— Чем же я заслужила такую честь?

— Боюсь, мэм, мне никто не поверит. И люди заставят меня признаться в том, о чем лучше не рассказывать.

— Что именно вы имеете в виду, мистер Сингер?

— Вот как раз этого я не хочу никому рассказывать!

— И все же, если вам нужно, чтобы я поверила в ваше предостережение, стоит открыть мне правду.

— Да, наверное, так будет лучше, — пробормотал Нат. — Дело в том, миссис Хокинс, что я обладаю некоторыми познаниями в области магии. Благодаря им я и проведал о готовящемся нападении индейцев.

— Хотите сказать, что вы колдун? — ровным голосом, но далеко не дружелюбно спросила Эмма.

— Нет, не совсем, — запинаясь, ответил Нат. — Но у меня действительно есть… кое-какие силы… и возможности. Эмма, я говорю правду, и Бог тому свидетель! Индейцы вот-вот нападут! Умоляю, поверьте мне.

— И что я, по-вашему, должна делать? — спросила вдова.

— Забирайте сына, грузите на повозку самое ценное и уезжайте на Запад. Индейцы захватят ваш город и территории на сотни миль отсюда.

— А вы, мистер Сингер?

— Я поеду с вами, — сказал Нат.

— Понимаю, — сказала Эмма Хокинс. — Вы, я и Билли сбежим от опасности. А как же остальные горожане?

— Они мне не поверят, — ответил Нат.

— А вы хоть пытались их убедить?

— Нет, не пытался! Если преподобный Харрелсон прознает, что я веду такие разговоры, и часа не пройдет, как я буду повешен. Он и так меня подозревает.

— Мистер Сингер, мне тоже не нравятся подобные разговоры. Если существует угроза, в чем я сомневаюсь, вам следует пойти в городской совет и там честно и открыто рассказать о своих опасениях. А потом, если вам не поверят, вы сделаете все, что в ваших силах. Неужели вы допускаете, что я уехала бы с вами? Сбежала бы, как вор под покровом ночи, из города, где похоронен мой муж? Бросила бы соседей на произвол судьбы?

— Мэм, вам надо позаботиться о Билли.

— Билли тоже не трус. Он останется здесь, со мной. Вижу, у вас теперь есть лошадь, мистер Сингер. Полагаю, вы уже собрались в дорогу?

— Да, мэм. Я собираюсь уехать.

— Тогда не стоит медлить, мистер Сингер. Вроде бы за работу я вам ничего не должна. Будет лучше, если вы уедете утром. Когда вы появились здесь, я была о вас лучшего мнения. Я думала… Впрочем, это уже не важно.

Нат пересек луг и вошел в рощицу. Близились сумерки, золотой свет дня мерк. В кронах весело пели черные дрозды. Нат лег на траву, и почти в ту же секунду к нему обратился голос:

— Попал в переплет, Нат?

— Это ты, Мардук? Я тебя не звал.

— Не звал, но я взял на себя смелость явиться.

— Что ж, ты прав насчет переплета, — сказал Нат. — Я даже не знаю, когда индейцы нападут на город. То есть знаю, что скоро, но когда именно? Эмма мне не верит. И другие не поверят.

— Сейчас я немного облегчу твои страдания, — пообещал Мардук. — Я позволил себе провести небольшое расследование от твоего имени и теперь знаю, когда нападут индейцы.

— Когда?

— Утром, Нат, с первыми лучами солнца. Два Койота с трудом удерживает племена под своим началом. Ему не очень-то верят. Боятся — да, но не верят. В совете все громче звучат голоса несогласных. Они требуют, чтобы он отложил нападение и предпринял еще одну попытку замириться. Если шаман утратит инициативу, восстание не состоится. Большинство племен настроены уже не так воинственно, как прежде. Они склоняются к тому, чтобы принять неизбежное.

— А не может ли кто-нибудь поговорить с индейцами? — спросил Нат. — Неужели не найдется человек, который мог бы объяснить, что шаман ведет их к гибели?

— Ну почему же, такой человек есть, — ответил Мардук.

— И кто же он?

— Ты отлично его знаешь, — сказал дух. — Хотя, с другой стороны, ты его совсем не знаешь.

— Ты имеешь в виду меня?

— Кого же еще!

— Индейцы не станут меня слушать! Я не говорю на их языке!

— Ты владеешь универсальным языком, — сказал Мардук. — Я, конечно, имею в виду язык колдовства. Если одолеешь Двух Койотов в Стране Сновидений, индейцы без всяких слов поймут, насколько безнадежны их притязания, и вернутся в свои вигвамы. Будет спасено много жизней.

— Ты хочешь, чтобы я сразился с шаманом? Мардук, у меня нет опыта в боях колдунов. И я уже давно не практикую магию. Как только тебе в голову пришло, что я могу пойти на такое?

— О, ты, конечно же, прав, — сказал Мардук. — Кому придет в голову, что ты пальцем пошевелишь или хоть на секунду подвергнешь себя риску ради спасения нескольких сотен поселенцев и нескольких тысяч индейцев? Это исключено. Нижайше прошу простить меня.

— Ты несправедлив, — сказал Нат.

— Отчего же?

Нат надолго погрузился в молчание, а потом сказал:

— Я поразмыслил и понял, что ты прав.

— А я не сомневался, что ты придешь к такому выводу, — сказал Мардук. — Ты неплохой парень, Нат, просто немного испорченный.

— Да, теперь я это понимаю.

— Что ж, я все сказал. Идем отсюда, Нат.

— Погоди, — ответил Нат. — Сначала мы должны кое-что сделать.

— И что же?

Нат встал и пошел по пастбищу к реке.

— Куда ты? — спросил Мардук.

— Искупаться.

— Ты меня удивляешь, — сказал дух. — Не поздновато ли купаться?

— В подобных случаях принято совершать ритуальные омовения.

— В каких случаях, Нат?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Пришло время нам с Двумя Койотами выяснить отношения.

— Смело сказано! Но разве ты не боишься? Этот индеец такой грозный!

— Нет времени бояться, — сказал Нат. — И для смелости тоже нет времени, и для надежды. Пришло время сделать то, что я должен сделать.

— Если бы вдова слышала тебя сейчас, ты бы ей еще больше понравился, — сказал Мардук. — Что ж, иди купайся.

В Страну Сновидений можно попасть из Мира Снов. В Мире Снов бывают все люди, хотя, оказавшись там, они не способны контролировать себя. Для большинства сон — это просто то, что с ними происходит. Для Ната и других, овладевших искусством магии, сон — это состояние, в которое они могут войти сознательно. Там есть свой климат, ландшафт, даже характерное освещение и краски. Временами эти характеристики немного меняются в ту или другую сторону, но, по сути, Страна Сновидений остается неизменной.

Итак, в этот раз Нат оказался в лесу с фиолетовыми деревьями и красными облаками между ними. Нат шел, и его решимость раздвигала все преграды на пути. Вскоре он обнаружил, что стоит перед стеной. Нат вздохнул и поднял руку. Так как это была рука из сна, едва она поднялась, в стене появилась дыра. Дыра из сна в стене из сна. Нат прошел через это отверстие и оказался в Стране Сновидений.

Здесь все было податливым и зыбким. Цвета переходили друг в друга, звуки вели себя так, словно сами не были уверены в том, как надо звучать, и прыгали то вверх, то вниз. Это было нехорошее место, но Нат шел вперед и старался все примечать и запоминать. Только что это был лес, а в следующую секунду уже бескрайняя пустыня с цилиндрическими малиновыми горами на горизонте. Нат не останавливался; если и имелись у него сомнения, теперь было поздно поворачивать назад, потому что далеко впереди появилась черная точка. Она виднелась на фоне водоворота огней, который отмечал место прохода шамана.

Два Койота шагал навстречу. Он остановился достаточно близко, чтобы Нат мог разглядеть его лицо.

— Все-таки пришел. — Шаман заговорил на универсальном языке сновидений, и поэтому Нат смог его понять. — Я думал, не осмелишься!

— Ты ошибался, — ответил Нат. — Как и во многом другом на мой счет.

Шаман улыбнулся:

— Ты глуп и ничтожен, как и твои слова! Так умри же!

И начался бой.

Ни в одном языке мира нет средств, чтобы описать схватку воинов сновидений на поле брани сновидений. Подобные поединки — квинтэссенция сверхъестественного. Они происходят на границе материального и духовного. Их не опишешь словами, которые используют люди, когда говорят о грудах лимской фасоли или бушелях кукурузы. Муза протокола онемела, когда столкнулась с неописуемым, но смогла зафиксировать тот факт, что индеец использовал свои сильнейшие качества: бесстрашие, звериную гибкость и ярость. В то время как Нат был представителем совершенно другой культуры. Он изучал приемы, которыми пользовался шаман. Будучи рациональным человеком, он находил объект интересным, даже если этот объект грозил убить его. Из-за такой особенности психики Нат едва не утонул, когда шаман, черпая силу из глубин своего существа, приказал потокам воды обрушиться на его голову. Волны вздымались кругом, вода бурлила и клокотала, ветер сновидений хлестал по ее поверхности и взбивал жгучую пену. Нат понял, что если воин из сновидений погибнет в Стране Сновидений, то смерть доберется и туда, где физически находится его тело. Поэтому он собрался с силами, пробился через потоки воды к берегу и быстро сотворил зацепки для рук, а потом и руки, которые ухватились за эти зацепки. Прием сработал, Нат сумел подняться над бушующей водой.

Но оказалось, что он всего лишь попал из одной беды в другую. На него напали птицы, большие и маленькие, с ярким оперением и с тусклым. Птицы, обезумев от ярости, орудовали клювами и когтями. Нат уже немного освоился и понял правила подобных боев, поэтому среагировал сразу, гораздо быстрее, чем в случае с водой. Лишь пару секунд он уворачивался от крепких клювов и цепких когтей, а потом сотворил щит из сияющего черного обсидиана. Птицы, летевшие в первых рядах, врезались в его непробиваемую гладь и превращались в кровавые лепешки. Другие ненадолго отпрянули и собрались в гудящее темное облако — видимо, решали, как действовать дальше. Когда птицы снова ринулись в атаку, Нат обнаружил, что они видоизменились. Теперь на него со всех сторон нападали змееподобные твари с множеством крохотных крючкообразных кровососущих ножек. Лавина этих существ грозила поглотить Ната, и ему пришлось сотворить насест. Устроившись на этом насесте, Нат снова задумался, чтобы еще такое сотворить. А сделать это было необходимо, потому что атаки шамана становились все ожесточеннее, а Нат не мог похвастать умением общаться с аналогами животных.

Минута размышлений принесла свои плоды — Нат понял, каким должен быть его следующий шаг. Надо контратаковать! Нат мгновенно сотворил паровоз, живой локомотив с огнем в брюхе. Дым вырывался из его суставов, в цилиндрах двигались мощные поршни. Огромная машина устремилась вперед, укладывая перед собой пути.

Гигантский металлический монстр со стальной шкурой и медными глазами катил прямо на шамана, и тот замешкался всего на одну секунду. Но эта секунда оказалась для него фатальной. В те времена паровоз был диковиной даже в восточных штатах. Два Койота слышал раньше об этом монстре, но видел его впервые. Каким бы жутким ни казался индейцам реальный локомотив, в Стране Сновидений, где вся его смертоносная мощь была как на ладони, он выглядел еще ужаснее.

Шаман попытался защититься, выставив перед собой гору. Нат моментально ответил самым современным оборудованием по прокладке тоннелей из Сент-Луиса. Чистейший алмаз вгрызался в гранитное убежище шамана, в самую толщу горы, и в конце концов нашел его. Когда буровая коронка появилась перед Двумя Койотами, он последний раз в жизни испытал страх.

Локомотив прошел по тоннелю, а потом гнался за шаманом по всей вибрирующей территории Страны Сновидений. Два Койота отступал, выставляя за собой холмы, но в конце концов Нат вообразил между шаманом и его укрытием еще один объект. Это был волокноотделитель, но не простой, а достойный Мира Снов. Валы на ременном приводе ходили вверх-вниз. Волокноотделитель передвигался на колесах со спицами, его фары излучали мерцающий свет промышленной магии, а из сочленений выстреливал пар.

Два Койота увидел надвигающуюся угрозу и изготовился вложить все оставшиеся силы в решающий удар…

Утром на берегу Миссисипи, на речном вокзале, старый паромщик услышал слово «здравствуйте». Он обернулся. Его приветствовал высокий худой мужчина, сидевший верхом на крупном черном жеребце. Одет он был как поселенец с Запада.

— Можете переправить меня через реку? — спросил Нат.

— Могу, — ответил перевозчик. — Но это стоит доллар.

Нат достал из кошелька серебряный доллар и бросил лодочнику.

— Вот, мой последний.

— А как вы собираетесь зарабатывать? — спросил паромщик.

— Возможно, там, куда я направляюсь, деньги мне не понадобятся.

— Похоже на рай, — заметил перевозчик. — Вы, случаем, не религиозный человек?

— Да не сказал бы. Почему вы спрашиваете?

— Чтобы в одиночку путешествовать в тех местах, где хозяйничают Два Койота и его племена, человек должен крепко верить в Бога.

— А вы разве не слышали? — удивился Нат. — Два Койота мертв.

— Как это случилось?

— Никто не знает. Его нашли сегодня утром. Похоже, умер во сне. Увидев, что остались без шамана и вождя, индейцы раздумали нападать на поселенцев и начали разъезжаться. Эта новость уже разлетелась по всему штату Миссури.

— Да? Выходит, я прослушал. — Перевозчик почесал затылок. — Вы один путешествуете, мистер?

— Как видите.

— Переходите на паром, когда захотите. Я отплыву в течение часа, придет кто-то еще или нет.

Нат провел коня вниз по пологому склону и привязал у пристани. Вокруг не было ни души. Нат достал из сумки мешок, развязал его и высыпал обломки бронзового орла в реку.

— Удачи тебе, центурион.

После этого Нат склонил голову и сказал:

— Дух земли, спасибо за помощь. Я желаю тебе успехов, и будь счастлив. Это молитва, которую я тебе обещал.

Потом он вынул из кошелька амулет.

— Мардук?

— Да, Нат?

— Я иду дальше, на Запад.

— И не возьмешь с собой вдову, Нат?

— Вряд ли она захотела бы со мной в горы. Я еду учиться.

— У индейцев?

— Да, у них. Жаль, что пришлось убить Двух Койотов. Самое малое, что я могу сделать, — это изучить жизнь его соплеменников. Слушай, я покончил с колдовством и теперь собираюсь бросить амулет в реку. Ты получишь свободу.

— Это правильное решение, Нат, — сказал Мардук. — Но мне все равно.

— Ты не хочешь уходить?

— У тебя отличная вьючная лошадь. Думаю, я могу остаться еще на некоторое время. И амулет вполне комфортный. Я прожил в нем пару тысячелетий. Не вижу смысла отказываться от него сейчас?

— Ты остаешься со мной?

— Спрячь амулет и ступай на паром. Пора нам отправиться на Запад.

Седьмая жертва

Стентон Фрелэйн сел за свою конторку, пытаясь принять деловой и озабоченный вид, каковой и надлежало иметь совладельцу фирмы в девять тридцать утра. Однако это ему не удалось. Он никак не мог сосредоточиться и взяться за работу. Все его попытки сконцентрировать свое внимание на рекламе, написанной им же вчера вечером, ни к чему не привели. Единственное, что он был в состоянии делать, так это сидеть и ждать прибытия утренней почты.

Уже целых две недели он ждал извещения. Правительство, как всегда, не отличалось пунктуальностью.

На стеклянной двери его офиса значилось «Моргер и Фрелэйн, торговля мануфактурой» Дверь отворилась, и, слегка припадая на простреленную ногу (рана, полученная много лет тому назад) в кабинет вошел сам Е. Дж. Моргер. Он заметно сутулился, но в семьдесят три года его не очень-то волновали такие материи, как собственная осанка.

— Ну, Стен, — спросил Моргер. — Как идут дела с этой твоей рекламой?

Фрелэйн стал компаньоном Моргера еще шестнадцать лет тому назад, когда ему самому было двадцать семь. Концерн с оборотом в миллион долларов, возникший из «Одежды-Защиты», был их совместным детищем.

— Полагаю, вчерне уже готова, можете посмотреть, — сказал Фрелэйн, подавая Моргеру листок бумаги. «Если бы только почта пришла пораньше», — подумал он про себя.

— «Вы еще не приобрели „Костюм-Защиту“? — громко прочел Моргер, держа бумагу почти у самых глаз. — Модель по праву считается последним достижением мужской моды, что следует отнести за счет первоклассных мастеров и материала высшего качества, имеющихся в распоряжении фирмы „Моргер и Фрнлэйн“».

Моргер откашлялся и взглянул на Фрелэйна. Затем улыбнулся и продолжал:

— «„Костюм-Защита“ — не только самый безопасный, но и самый элегантный. Каждый образец выпускается со специальными вшитыми карманами для оружия. Мы гарантируем, что они сработают. Никто не будет знать, что оружие при вас, кроме вас самих! Кроме того, расположение карманов позволяет пустить в ход оружие без малейшей задержки. Вы сможете выбирать: карманы на груди или на бедрах».

— Пока звучит недурно, — прокомментировал Моргер.

Фрелэйн угрюмо кивнул.

— «„Костюм-Защита“ — спецмодель — оборудован автоматически раскрывающимся оружейным карманом, величайшим современным достижением в области индивидуальной защиты. Достаточно только прикоснуться к замаскированной кнопке — оружие мгновенно окажется в ваших руках, готовое к бою и со спущенным предохранителем. Почему бы вам не облачиться в „Костюм-Защиту“ прямо сейчас? Или вам не дорога ваша жизнь?»

— Прекрасно, — похвалил Моргер. — Действительно, очень милая рекламка, с этаким чувством собственного достоинства. — Он подумал немного, теребя сои седые усы. — Может, только следует прибавить, что „Костюм-Защита“ выпускается в разных вариантах, с одним или двумя карманами на груди, с одной или двумя кнопками, с прямыми или расклешенными брюками…

— Верно, я забыл.

Фрелэйн забрал листок обратно и на углу приписал несколько слов. Затем встал, несколько раз оправив куртку на своем уже значительно выделявшемся животе. Фрелэйну было уже сорок три. Он слегка пополнел, и на макушке появилась маленькая плешь. Лицо его сохраняло выражение постоянного добродушия, но взгляд был холоден.

— Расслабьтесь, — сказал Моргер. — Оно придет сегодняшней же почтой.

Фрелэйн через силу улыбнулся. Он почувствовал желание пройтись взад-вперед по комнате, а вместо этого он присел на край конторки.

— Можно подумать, будто это мое первое убийство, — произнес он с вымученной улыбкой.

— Я понимаю, каково вам, — ответил Моргер. — Прежде чем я окончательно повесил свой пистолет на гвоздь, я мог не спать месяцами, ожидая извещения. Я все понимаю.

Мужчины надолго замолчали. В тот момент, когда молчание начало становиться невыносимым, распахнулась дверь. Вошел рассыльный и вывалил корреспонденцию на конторку Фрелэйна.

Фрелэйн наклонился и взял письма Он быстро перебрал их и нашел одно, долгожданное, — продолговатый белый конверт от Б. Э. К., снабженный официальным правительственным штампом.

— Вот оно! — вскрикнул Фрелэйн, и лицо его расцветилось улыбкой.

— Отлично, — Моргер, хотя и взглянул на конверт с любопытством, все же ничем не проявил его. Мало того, что это было бы нарушением приличий, это было бы и нарушением закона. Никто не имел права знать имя Жертвы, кроме Охотника. — Удачной охоты.

— Надеюсь, что так оно и будет, — в голосе Фрелэйна прозвучала уверенность. Стол его был в порядке. Так же, как и неделю назад. Он взял портфель.

— Хорошая охота развеет вас, — сказал Моргер, похлопав его по плечу. — Вам просто необходимо встряхнуться. Вы какой-то взвинченный последнее время.

— Это точно, — Фрелэйн снова улыбнулся и пожал Моргеру руку.

— Чего бы я только не отдал, чтобы очутиться на вашем месте, — сказал тот, с комически-тоскливым выражением глядя на свою искалеченную ногу. — Так и тянет снова взяться за оружие. Моргер был уже Охотником экстра-класса. Десять успешных Охот раскрыли перед ним двери Клуба Десяти, Клуба избранных. Причем, нельзя забывать, что в результате каждой Охоты ему самому приходилось выступать в роли Жертвы, так что всего в его активе значилось двадцать убийств.

— Я, естественно, надеюсь, что мне не придется иметь дело с таким, как вы, — сказал Фрелэйн с улыбкой.

— Пустяки. Выбросьте это из головы. Какой эта Жертва будет по счету?

— Седьмой.

— Счастливая семерка… Ну, действуйте, — сказал Моргер. — Надеюсь скоро увидеть вас среди членов Клуба.

Фрелэйн махнул рукой и направился к двери.

— Но помните: бдительность — главное, — предостерег его на прощание Моргер. — Одна-единственная ошибка и… мне придется взять себе другого компаньона. Кстати, к вашему сведению, меня пока вполне устраивает нынешний.

— Буду осторожен, — пообещал Фрелэйн.

Вместо того чтобы воспользоваться автобусом, он решил пройтись до дома пешком. Требовалось время, чтобы остыть. Было бы просто смешно вести себя подобно мальчишке, выходящему на свое первое убийство.

По дороге домой Фрелэйн смотрел прямо перед собой. Глазеть по сторонам значило просто напрашиваться на пулю, так как кто-нибудь из прохожих мог неожиданно оказаться Жертвой. Бывали случаи, когда Жертвы стреляли, стоило только взглянуть на них. Нервные типы… Фрелэйн благоразумно старался глядеть поверх голов прохожих.

Впереди, прямо над ним, красовалась гигантская афиша, извещавшая о готовности Бюро Дж. Ф. О'Донована оказать услуги всем желающим.

«Жертвы! — гласили огромные красные буквы надписи. — Зачем рисковать? Нанимайте Споттеров у Дж. Ф. О'Донована. Предоставьте нам определить вашего возможного убийцу. Плата — после того, как вы разделаетесь с ним!»

Надпись напомнила Фрелэйну: необходимо сразу же по приходе домой позвонить Эду Морроу.

Пересекая улицу, Фрелэйн ускорил шаги. Ему не терпелось поскорее добраться до дома, вскрыть конверт и узнать, кто же на этот раз его Жертва. Умна она или глупа? Богата ли, как его Четвертая, или бедна, как Первая и Вторая? Пользуется ли услугами Споттеров или предпочитает действовать в одиночку?

Восхитительное ощущение предстоящей охоты возбуждало. Оно заставляло сердце биться быстрее. За квартал-два от дома Фрелэйн услышал выстрелы. Два коротких, почти одновременно, а затем третий, последний.

Чья-то охота увенчалась успехом, — подумал Фрелэйн. — Молодчина! Ощущение, испытываемое, когда настигаешь свою Жертву, не передать словами. И это снова придется пережить ему!

Первое, что он сделал, войдя в свою однокомнатную квартиру, — вызвал по телефону Эда Морроу, своего Споттера. В промежутках между вызовами тот служил в гараже.

— Алло, Эд? Это Фрелэйн.

— О, здравствуйте, мистер Фрелэйн. — Фрелэйн как будто видел перед собой его запачканное маслом лицо, тонкие губы, расплывшиеся в улыбке.

— Я собираюсь на дело, Эд.

— Желаю удачи, мистер Фрелэйн, — сказал Эд Морроу. — Я полагаю, мне надо быть наготове?

— Именно. Я не думаю, что буду отсутствовать больше недели, может, двух, а извещение о моем Статусе Жертвы я получу, вероятно, в течение трех месяцев после убийства.

— Я буду готов. Удачной охоты, мистер Фрелэйн.

— Спасибо. До скорого. — Он повесил трубку. Зарезервировать первоклассного Споттера было разумной мерой предосторожности. После убийства Фрелэйну снова придется выполнять роль Жертвы, и тогда, уж в который раз, Эд Морроу будет его ангелом-хранителем.

А каким блестящим Споттером был Эд! Без всякого образования — да и не очень-то умный в придачу. Но что за глаза на людей! Это было у него от природы, с первого же взгляда он мог определить приезжего, он проявлял дьявольскую изобретательность в организации засад. Незаменимый человек.

Припомнив некоторые из «подарочков», припасенных Эдом Морроу в свое время Охотникам, Фрелэйн ухмыльнулся и начал вскрывать конверт. Улыбка продолжала оставаться на его лице и в тот момент, когда он взглянул на имя Жертвы.

Жанет-Мари Патциг.

Его Жертва — женщина.

Фрелэйн встал и несколько минут стоял, глядя в одну точку. Затем он перечитал извещение еще раз. Жанет-Мари Патциг. Ошибки не было. Девушка. В конверте находились также три ее фотографии, листок с адресом и остальные необходимые сведения.

Фрелэйн нахмурился. До сих пор ему никогда не приходилось убивать женщину.

Он помедлил минуту, затем взял телефонную трубку и набрал номер Б. Э. К.

— Бюро Эмоционального Катарсиса, отдел информации, — ответил мужской голос.

— Алло, не могли бы вы проверить, — попросил Фрелэйн, — я только что получил извещение, и в нем указана девушка. Это разрешено? — Он дал клерку имя девушки.

— Все в порядке, сэр, — ответил клерк после минутного изучения картотеки. — Девушка зарегистрировалась в Бюро по собственной воле. На это счет Закон гласит: она обладает теми же правами и привилегиями, что и мужчины.

— Не могли бы вы сказать, сколько у нее уже убийств на счету?

— Очень сожалею, сэр. Информация, которую вы вправе получить, вы уже получили: легальный статус Жертвы и ее описания.

— Понятно, — Фрелэйн помедлил секунду. — А могу ли я выбрать себе другую Жертву?

— Вы, конечно, вообще можете отказаться от охоты. Это ваше законное право. Но попытка будет засчитана, и, прежде чем вы получите допуск к очередной Охоте, вам придется все же выступать в роли Жертвы. Желаете ли вы отказаться?

— Нет, нет, — торопливо проговорил Фрелэйн. — Я просто поинтересовался. Спасибо.

Он повесил трубку и, распустив брючный ремень, уселся в свое огромное кресло. Все это требовалось как-то обмозговать.

«Чертовы бабы, — проворчал он про себя. — Вечно они лезут в мужские дела. Занимались бы своей стиркой… Но ведь они — свободные граждане, — напомнил он себе. — И все равно это не было женским делом…»

Из истории ему к тому же было известно, что Бюро Эмоционального Катарсиса учреждено специально для мужчин, и только для них. Это произошло где-то в конце четвертой мировой войны, или шестой, как считали некоторые историки.

В те годы назрела необходимость в длительном и прочном мире. Причины были чисто практического свойства. В той же степени практичными были и люди, начавшие всю эту кампанию.

Дело в том, что уничтожение было не за горами. Оружие, используемое в мировых войнах, увеличилось по количеству, эффективности и мощности. Солдаты свыклись с ним и все чаще и чаще отказывались применять его. Положение достигло критической точки. Следующая война разом бы положила конец всем войнам вообще, так как не осталось бы никого, кто был бы в состоянии развязать следующую.

Итак, мир был необходим, и необходим он был навечно, а люди, понявшие это, были практичны. Они проанализировали существовавшие до сих пор тенденции и причины, по которым развязывались войны, и задали себе вопрос: почему мир никак не мог воцариться?

— Потому что мужчинам нравится воевать, — был ответ.

— Нет, не поэтому! — завопили идеалисты.

Однако люди, предложившие идею, были вынуждены с сожалением признать существование необходимости в насилии для большей части человечества.

Люди отнюдь не ангелы. Но и не дьяволы. Они всего лишь смертные, которым присущ высокий уровень агрессивности.

Обладая научными знаниями и властью, эти практичные люди могли бы начать длительную работу по искоренению этой черты человеческой расы. Многие полагали, что следовало пойти именно по этому пути.

Но практичные люди думали иначе и не стали затевать это. Они сочли, что конкуренция, тяга к драке, мужество перед лицом непреодолимых препятствий являются решающими для расы.

Они обнаружили: тенденция к насилию неразрывно связана с изобретательностью, приспособляемостью, настойчивостью. Таким образом, перед ними встала проблема: либо оставить состояние мира навечно, но в то же время остановить прогресс человечества, либо сохранить все эти его важные свойства…

И они нашли выход — узаконить насилие.

Дать человеку отдушину…

Первым значительным шагом на этом пути явилась легализация гладиаторских боев, полных рева и крови. Но требовалось большее. Людям были необходимы подлинные ощущения, а не суррогаты…

Поэтому пришлось узаконить убийство, правда, на строго индивидуальной основе, и только для тех, кто в нем нуждался.

Правительство основало Бюро Эмоционального Катарсиса.

После периода экспериментов установили единые правила.

Любой гражданин, пожелавший совершить убийство, мог зарегистрироваться в Б. Э. К. После совершения необходимых формальностей (выражавшихся в инструктаже и гарантиях) Бюро обеспечивало его жертвой.

Если его Охота проходила удачно, то спустя несколько месяцев он должен был сам, в соответствии с правительственным законом, некоторое время провести в роли Жертвы.

Такова, в сущности, была система. Индивид мог совершить столько убийств, сколько хотел, однако в перерывах между ними он становился Жертвой. В случае убийства своего Охотника он мог остановиться, либо записаться на следующее убийство.

К концу первого десятилетия статистика установила: примерно одна треть цивилизованного человечества обращалась в Б. Э. К. по крайней мере один раз. Затем число, уменьшившись до одной четверти, так и осталось неизменным.

Философы покачивали головами. Практики чувствовали удовлетворение. Война оставалась там, где и зарождалась — в руках индивидуума.

По мере развития игры, в нее вносились уточнения и усовершенствования. С момента ее официального признания она превратилась в Большой Бизнес. Существовали Фирмы, обслуживающие и Жертв, и Охотников.

Бюро Эмоционального Катарсиса выбирало имена Жертв наугад. Охотнику предоставлялось две недели, за которые он должен был совершить убийство. Сделать это требовалось только при помощи собственной изобретательности, без вмешательства посторонних лиц. Давались: имя Жертвы, ее адрес и описание внешности. Совершить убийство он мог, пользуясь пистолетом стандартного калибра. Носить какое-либо другое оружие запрещалось.

Жертва получала извещение на неделю раньше Охотника. Ей сообщалось одно: она — Жертва. Она не знала имени своего Охотника. Жертве позволялось выбрать себе оружие любого типа, которое только имелось в ее распоряжении. Жертва могла нанять Споттеров. Споттеры не имели права убивать. Они могли лишь зафиксировать появление в городе незнакомца или выведать нервного стрелка.

Как уже было сказано, для устранения охотника Жертве разрешались все средства.

Убийство или ранение постороннего человека, не являвшегося Жертвой, строго каралось. Все другие убийства запрещались. Убийство, вызванное недоброжелательностью, или убийство с целью наживы влекли за собой смертную казнь.

Совершенство системы заключалось в том, что те, кто желал убивать, получали эту возможность. От тех же, кого это не привлекало, а именно — основной массы населения — не требовалось кого-то убивать.

По крайней мере, глобальных войн больше не было. Не было даже угрозы их.

Вместо этого — сотни и тысячи малых…

* * *

…Честно говоря, предстоящее убийство не очень-то улыбалось Фрелэйну — и все потому, что Жертвой оказалась эта чертова баба. Впрочем, коли она сама зарегистрировалась, то и пускай пеняет на себя. Уцелев после шести Охот, он не собирался засыпаться и на этот раз…

Остаток утра он провел, запоминая сведения о своей Жертве. Затем подшил полученное извещение к предшествующим.

Жанет Патциг проживала в Нью-Йорке. Это было неплохо. Ему доставляла удовольствие Охота в больших городах. К тому же он всегда мечтал посмотреть Нью-Йорк. Возраст ее не был указан. Однако, судя по фотографии, ей было что-то около двадцати с небольшим.

Фрелэйн заказал по телефону билеты на самолет в Нью-Йорк, после чего принял душ. Он придирчиво осмотрел свой «Костюм-Защиту, Спецмодель». Выбрал из своей коллекции оружие. Почистил и смазал его. И, засунув его в «выстреливающий» карман, принялся паковать чемодан.

От возбуждения кровь его пульсировала в жилах. «Как странно, — думал он, — каждое новое убийство так по-новому возбуждает. От этого не устаешь. Это не прискучит в отличие от французских пирожных, женщин или выпивки. Каждый раз что-то новое, непохожее на предыдущее…»

Окончив сборы, он бросил взгляд на книжную полку, соображая, что захватить в дорогу.

Он мог гордиться: в его библиотеке было все, что следовало знать специалисту. Сейчас ему вряд ли понадобится литература о Жертвах (такие, например, книги, как «Тактика Жертвы» Л. Фреда Теса с ее идеологией тщательного контроля окружающих, или труд доктора Фриша «Не думай, КАК Жертва!»).

Эти книги пригодятся ему потом, когда он сам превратится в Жертву. Пока же он стал тщательно изучать книги об Охотниках.

«Человек на Охоте (Тактика Охотника)» — классический фундаментальнейший труд в данной области. Фрелэйн знал его почти назубок. «Последние Достижения в Технике Засад» сегодня ему не требовались.

В конце концов он остановился на «Охоте в Городах» Митвелла и Кларка, «Выследить Споттера» Олгрина и книге «Жертвы в Группах» того же автора.

Все дела таким образом удалось устроить. Фрелэйн оставил записку молочнику. Запер квартиру, и на такси доехал до аэропорта.

В Нью-Йорке он остановился в отеле, расположенном в центре города, как раз поблизости от района, в котором жила его Жертва. Обслуживали его быстро и неназойливо. Но эта раздражающая вежливость, ухмылки коридорных, — словом, все указывало на то, что ему — судя по всему, ему не удалось сохранить свое инкогнито. Видимо, что-то в его поведении все же выдавало в нем Охотника…

Первое, что он увидел, войдя в номер, была брошюрка на ночном столике. «Максимум Эмоционального Катарсиса — в ваших руках» содержала, в основном, стандартные комплименты администрации. Фрелэйн, улыбнувшись, перелистал несколько страниц.

Поскольку это был его первый визит в Нью-Йорк, оставшиеся полдня он провел, гуляя по улицам поблизости от дома Жертвы. Потом прошелся по магазинам.

Зал «Охота и Охотник» у Мартинсона и Блэка поразил его своим размахом. Кроме прочих новинок, там демонстрировались легкие пуленепробиваемые жилеты для Жертв и шляпы Ричарда Арлингтона с защитной тульей.

В одном углу зала расположилась большая выставка новенького 38-мм оружия.

«Пользуйтесь только Малверном Прямого Боя! — призывала реклама, — Одобрено Б. Э. К. В обойме — двенадцать патронов. Допустимое отклонение всего 0,001 дюйма с 1000 футов. Не упустите Вашу Жертву. Не рискуйте жизнью зря — покупайте Малверн! Спасение — только с Малверном!»

Фрелэйн улыбнулся. Реклама что надо, да и само маленькое черное оружие выглядело чрезвычайно убедительно, но он привык доверять собственному.

Продавались еще специальные трости с «секретом». В них спрятан магазин на четыре патрона, хорошо замаскированный и безопасный в употреблении. Когда Фрелэйн был молод, он с жадностью хватался за всякую новинку. Сейчас он пришел к выводу: старые и проверенные способы на поверку оказывались самыми надежными.

У входа в магазин стояла машина Санитарного Управления, в которую четверо парней-служащих втаскивали свежие трупы, надо думать, после недавней перестрелки. Фрелэйн пожалел, что пропустил это зрелище.

Он вполне сносно пообедал в хорошем ресторане и рано лег спать. Предстоящий денек обещал быть нелегким.

С утра Фрелэйн отправился на разведку. Он побродил в окрестностях дома, где жила его Жертва. И ее внешность словно стояла у него перед глазами. Он не вглядывался в прохожих, наоборот, как и полагалось заправскому Охотнику, двигался быстрой, озабоченной походкой делового человека.

Обойдя несколько баров и подкрепившись в одном из них, он направился по боковой улице Лексингтон-Авеню.

Прямо на тротуаре примостилось приятное открытое кафе. Фрелэйн прошел мимо.

Она сидела там: он ни за что не мог перепутать лицо. За столиком, уставившись в бокал, находилась именно Жанет Патциг. Она не подняла глаз, когда он проходил мимо.

Фрелэйн профланировал до конца квартала, свернул за угол и остановился, чувствуя, как дрожат руки.

Рехнулась она, что ли, эта девушка, выставляя себя напоказ? Или она воображает, что заколдована от пуль?

Он схватил такси и приказал шоферу объехать квартал. Она все еще находилась там. Фрелэйн внимательно рассмотрел ее.

Она казалась моложе своей фотографии, но твердой уверенности у Фрелэйна не было. На взгляд он не дал бы ей больше двадцати. Ее темные волосы были разделены на прямой пробор и зачесаны за уши. В сочетании с ее темно-голубыми глазами это придавало ей сходство с монахиней. Насколько Фрелэйн мог судить, лицо ее не выражало ничего, кроме глубокой печали и полной покорности судьбе.

Неужели ей не пришло в голову сделать хоть что-то для спасения?

Фрелэйн расплатился, вылез из такси и почти бегом направился в близлежащую «драгстор». Найдя свободный телефон-автомат, он позвонил в Б. Э. К.

— Алло, вы уверены, что Жертва по имени Жанет Патциг получила извещение?

— Одну секунду, сэр. — Пока клерк просматривал бумаги, Фрелэйн прислонился к стеклянной дверце, от нетерпения барабаня по ней пальцами. — Да, сэр. У нас имеется ее письменное подтверждение. Что-нибудь не так, сэр?!

— Нет, ничего, спасибо, — буркнул Фрелэйн. — Просто хотел уточнить.

В конце кондов, если девчонка собирается и дальше так сидеть, это ее личное дело. Его это не касается. Никто не смог отнять у него того, что полагалось ему по закону. Сейчас его очередь убивать.

Однако, решив отложить дело на день, он пошел в кино. После, пообедав, вернулся к себе в номер, перелистал брошюрку и завалился на постель, свирепо уставившись в потолок.

«Всего-то и делов, — подумал он, — всадить в нее пулю. Просто шлепнуть ее из окошка такси и точка.

Лишний раз подтверждается правило: нечего бабам лезть не в свои дела», — злорадно решил Фрелэйн, засыпая.

Убийство — не женского ума дело, а раз напросилась, то пеняй, дура, на себя. С этой мыслью Фрелэйн заснул.

На следующее утро Фрелэйн в очередной раз прошелся мимо кафе. Девушка опять сидела там за тем же столиком. Он остановил такси.

— Вокруг дома, очень медленно, — сказал он.

— Ясно, — понимающе ухмыльнулся водитель.

Наблюдать за Споттерами проще всего из такси. Изучив обстановку, он заключил, что у девушки их не было. Руки она держала на столе, на самом виду.

Легкая, неподвижная мишень…

Фрелэйн нажал кнопку спецкармана, клапан открылся. Пистолет очутился в его руке. Он вытащил обойму, пересчитал патроны, затем щелчком закрыл карман.

— Теперь медленнее, — сказал он водителю.

Такси проследовало мимо кафе. Фрелэйн тщательно прицелился, «посадил» девушку на мушку. Палец его уже потянулся к спусковому крючку…

— А, чтоб тебя! — выругался он.

Рядом со столиком, заслоняя девушку, появился официант. Фрелэйн не захотел рисковать, побоявшись задеть кого-то еще.

— Еще раз вокруг, — сказал он водителю.

Тот отпустил очередную саркастическую усмешку. Интересно, подумал Фрелэйн, так бы ты веселился, если бы узнал, что я охочусь на женщину?

На этот раз официант не мешал. Девушка закурила сигарету. Ее угрюмый взгляд застыл на зажигалке.

Фрелэйн взял ее на прицел, прищурился и на миг затаил дыхание.

Потом махнул головой и снова опустил пистолет в карман.

Эта идиотка лишала его всего удовольствия.

Слишком просто, говорил он себе. Обычно у него получались действительно Охоты. Большинство из тех шести убийств были настоящей работой. Жертвы использовали всевозможные трюки, чтобы уцелеть. Помнится, один из них нанял чуть ли не дюжину Споттеров, однако Фрелэйн перехитрил их всех, и все благодаря его умению адаптироваться к самой сложной ситуации.

Однажды ему пришлось переодеться молочником, в другой раз — сборщиком налогов. За Шестой Жертвой Охота шла по всей Сьерра-Неваде (тот парень тоже пытался прикончить Фрелэйна, но Фрелэйн опередил его…).

А эта? Разве подобным убийством можно было гордиться? И что скажут в Клубе?

Эта мысль привела Фрелэйна в ужас. Клуб был его мечтой. А пропусти он сейчас девушку, ему все равно придется становиться Жертвой. И даже выживи он, все равно останется еще четыре Охоты… С такими темпами он рискует никогда туда не попасть.

Он опять начал прогуливаться около кафе, но внезапно, под воздействием какого-то импульса, круто остановился.

— Разрешите? — сказал он.

Жанет Патциг окинула его взглядом своих хмурых голубых глаз и ничего не сказала в ответ.

— Послушайте, — сказал он, садясь рядом. — Если я вам буду надоедать, вы только скажите, я уйду. Дело в том, что сам я из провинции. Приехал в Нью-Йорк по делам… Просто захотелось поболтать с кем-нибудь. Если вы против, то я…

— Мне все равно, — ответила Жанет Патциг без всякого выражения.

— Брэнди, — бросил Фрелэйн подошедшему официанту. Бокал девушки был все еще наполовину полон.

Фрелэйн взглянул на свою соседку и почувствовал, как сердце его забилось с новой силой. Это уже было кое-что — выпивать с собственной Жертвой!

— Меня зовут Стентон Фрелэйн, — представился он. На минуту у него мелькнула мысль, что это уже не имеет никакого значения.

— Жанет.

— Жанет, э-э…

— Жанет Патциг.

— Очень приятно, — стараясь выглядеть, насколько можно, более естественным, произнес он. — Скажите, Жанет, а что вы делаете сегодня вечером?

— Сегодня вечером я, вероятно, буду убита, — ответила она очень тихо.

Фрелэйн окинул ее изучающим взглядом. Знала ли она, кто он? Насколько он мог судить, под столом у нее был спрятан направленный на него пистолет.

Он невзначай придвинул руку поближе к кнопке на костюме.

— Вы — Жертва? — спросил он.

— Вы догадливы, — ответила она с саркастической усмешкой. — Кстати, на вашем месте я бы ушла отсюда. Просто глупо получить пулю, предназначенную не вам.

Фрелэйну было непонятно ее спокойствие. Самоубийца? Может, ей действительно на все наплевать? Или просто очень хочет умереть?

— Вы обзавелись Споттером? — спросил он с изумлением.

— Нет. Она поглядела ему прямо в глаза. И Фрелэйн увидел то, чего раньше не замечал.

Она была очень хороша собой.

— Я дурная, испорченная девчонка, — произнесла она задумчиво. Вбила себе в голову, что мне нравится совершать убийства и зарегистрировалась в Б. Э. К. А потом… потом я не смогла сделать этого.

Слегка симпатизируя ей, Фрелэйн покачал головой.

— Но я, естественно, все еще участник игры. Хотя и не выстрелив, я продолжаю оставаться Жертвой.

— Но почему же не нанять Споттеров? — спросил он.

— Я никого не смогу убить, — ответила она. — Просто не в состоянии. Да у меня даже и пистолета-то нет.

— Надо обладать достаточным мужеством, — произнес Фрелэйн, — чтобы сидеть вот так, на виду. — Сказать по правде, его просто изумляла ее глупость.

— Что делать, — апатично ответила она. — От Охотника не укрыться. Никому не укрыться. И потом, у меня нет таких денег, чтобы куда-то надежно спрятаться.

— Однако, я полагал, когда дело идет о спасении… — начал было Фрелэйн, но она перебила его.

— Нет. Я сама решилась на это. Все плохо… все в целом, вся эта затея. Когда я держала свою Жертву на мушке… когда я поняла, как легко могла бы… могла бы…

Она взяла себя в руки.

— Хватит об этом, — сказала она и улыбнулась.

Ее улыбка очаровала Фрелэйна.

Они разговорились. Фрелэйн рассказал ей о своей работе, она ему — о Нью-Йорке. Ей было двадцать два. Она была неудавшейся актрисой.

Они поужинали вместе. Когда же она приняла приглашение Фрелэйна сходить в Гладиаториум, тот почувствовал себя на седьмом небе.

Вызвав такси, — получалось так, что все свое время в Нью-Йорке он провел в такси, — Фрелэйн открыл перед ней дверцу.

Она села в машину. Фрелэйн заколебался.

Ему ничего не стоило всадить в нее пулю прямо сейчас. Более удобного случая уже не представится.

Но он сдержался. Еще немного…

Гладиаториум здесь был почти таким же, как и везде, разве что уровень исполнителей казался немного повыше. Программа тоже не отличалась разнообразием. Тот же исторический антураж, меченосцы, копьеносцы, дуэли на саблях и рапирах (естественно, все схватки продолжались до смертельного исхода).

Затем следовали поединки с быками, львами и носорогами. В следующем отделении — сценки из более позднего времени. Схватка на баррикадах с луками и стрелами, поединки на высоко натянутой проволоке.

Вечер прошел великолепно.

Провожая ее до дома, Фрелэйн старался скрыть все возрастающее смущение. Никогда еще ни одна женщина не нравилась ему так, как Жанет. И все же она по-прежнему оставалась его Жертвой.

Он не представлял себе, что будет делать дальше.

Она пригласила его войти. Они сели на кушетку. Жанет прикурила от массивной зажигалки и откинулась на спинку.

— Ты скоро уедешь? — спросила она.

— Думаю, да, — ответил Фрелэйн, — Съезд послезавтра закрывается.

Она помолчала. — Мне будет без тебя грустно.

Некоторое время они сидели молча. Потом Жанет ушла на кухню смешать коктейль. Фрелэйн проследил взглядом, как она возвращается. Все, теперь самое время… Он дотронулся рукой до кнопки.

Но момент был безвозвратно упущен. Он вовсе не собирался застрелить ее. Невозможно убить девушку, которую любишь.

Мысль, что он влюбился, привела Фрелэйна в состояние шока. Он приехал в Нью-Йорк, чтобы убить эту девушку, а вовсе не для того, чтобы жениться на ней!

Она вернулась, держа в руках бокалы, и опустилась на кушетку рядом с ним, уставившись в пространство.

— Жанет, — сказал он. — Я люблю тебя.

Она выпрямилась. В глазах ее стояли слезы.

— Не надо, ты не можешь… — произнесла она сдавленным голосом. — Я же Жертва. Я и не успею дожить до…

— Ты не будешь убита. Я — твой Охотник.

Она пристально посмотрела на него, затем неуверенно улыбнулась.

— Ты собираешься меня убить?

— Перестань, — сказал он. — Я собираюсь на тебе жениться.

Она оказалась в его объятиях.

— Боже мой! — задохнулась она. — Это ожидание… Я так издергалась… Какой ужас…

— Все позади, — успокаивал он ее. — Ты только подумай, как мы будем рассказывать всю эту историю нашим детям. Как их папа явился убить их маму, а вместо этого женился на ней…

Она поцеловала его, потом закурила.

— Давай сразу же начнем собираться, — начал Фрелэйн. — Вот что я думаю…

— Погоди, — остановила она его. — Ты даже не поинтересовался, люблю ли я тебя?

— Что?

Она все еще продолжала улыбаться. И ее большая зажигалка была направлена прямо на него. На ее нижнем конце виднелось небольшое черное отверстие. В него как раз могла бы пройти пуля 38-мм калибра.

— Что за шутки? — закричал он, вскакивая с места.

— Я не собираюсь шутить милый, милый, — ответила она.

Секунды оказалось Фрелэйну достаточно, чтобы изумиться, и как ему в голову-то могло прийти дать ей не больше двадцати?! Глядя на нее сейчас — глядя по-настоящему — он понял: ей далеко за тридцать. Каждая минута ее напряженного, ненормального, издерганного существования отражалось на ее лице.

— Я не люблю тебя, Стентон, — тихо произнесла она, играя зажигалкой.

Фрелэйн не намерен был отдавать жизнь без боя. Какая-то частичка его «Я», существующая, казалось, сама по себе, все же смогла отдать должное восхитительному таланту этой актрисы. С самого начала она, должно быть, знала все.

Он нажал кнопку, и пистолет со спущенным предохранителем очутился в руке…

Удар нечеловеческой силы отбросил его на кофейный столик. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев.

Задыхаясь, теряя сознание, он видел, как она внимательно прицелилась для нанесения coup de grace (Удар милосердия (фр.)).

— Теперь-то, наконец, я смогу вступить в Клуб, — последнее, что он услышал, был ее счастливый голос в тот момент, когда она спустила курок.

Четыре стихии

Элистер Кромптон был стереотипом, и это постоянно возмущало его самого. Но что поделаешь? Хочешь не хочешь, а он моноличность, однолинейный человек, все желания которого нетрудно предугадать, а страхи очевидны для всех и каждого. Но хуже всего было то, что и внешность его как нельзя более соответствовала его характеру.

Был он среднего роста, болезненно-худошав, остронос, его губы были всегда поджаты, уже появились большие залысины надо лбом, а за толстыми линзами его очков скрывались водянистые, тусклые глаза; лицо его покрывала редкая растительность.

Словом, Кромптон выглядел клерком. Он и был клерком.

Посмотришь на него и скажешь: ну и тип, мелочный, пунктуальный, осторожный, нервный, пуританского склада, злопамятный, забитый, осмотрительный и сдержанный. Диккенс изобразил бы его человеком с повышенным чувством собственной значимости, который вечно торчит в конторе, взгромоздившись на высокий табурет, и царапает в пыльных скрижалях историю какой-нибудь старой респектабельной фирмы.

Врач XIII века углядел бы в Кромптоне воплощение одного из четырех темпераментов, соответствующих свойствам основных стихий, а именно: Меланхолического темперамента Воды. Причина этого — в избытке холодной, черной желчи, которая порождает брюзгливость и замкнутость.

Более того, сам Кромптон мог бы стать доказательством правильности теории Ломброзо и Крэтшмера, притчей-предупреждением, гиперболой католицизма и печальной карикатурой на человечество.

И опять- таки, хуже всего то, что Кромптон полностью сознавал всю аморфность, слабость, тривиальность своей натуры и, сознавая это, негодовал, но ничего не мог изменить, только ненавидел досточтимых докторов, которые сделали его таким.

Кромптон с завистью наблюдал, что его окружают люди во всей манящей сложности своих противоречивых характеров, люди, восстающие против тех банальностей, которые общество пытается навязать им. Он видел отнюдь не добросердечных проституток; младших офицеров, ненавидевших жестокость; богачей, никогда не подававших милостыни; он встречал ирландцев, которые терпеть не могли драк; греков, которые никогда не видели кораблей; французов, которые действовали без расчета и логики. Казалось, большинство людей живет чудесной, яркой жизнью, полной неожиданностей, то взрываясь внезапной страстью, то погружаясь в странную тишину, поступая вопреки собственным словам, отрекаясь от своих же доводов, сбивая тем самым с толку психологов и социологов и доводя до запоя психоаналитиков.

Но для Кромптона, которого в свое время врачи ради сохранения рассудка лишили всего этого духовного богатства, такая роскошь была недостижима.

Всю свою жизнь день за днем ровно в девять часов утра Кромптон с непреклонной методичностью робота добирался до своего стола. В пять пополудни юн уже аккуратно складывал гроссбухи и возвращался в свою меблированную комнатку. Здесь он съедал невкусный, но полезный для здоровья ужин, раскладывал три пасьянса, разгадывал кроссворд и ложился на свою узкую кровать. Каждую субботу вечером, пробившись сквозь толчею легкомысленных, веселых подростков, Кромптон смотрел кино. По воскресеньям и праздничным дням Кромптон изучал геометрию Эвклида, потому что верил в самосовершенствование. А раз в месяц Кромптон прокрадывался к газетному киоску и покупал журнал непристойного содержания. В уединении своей комнаты он с жадностью поглощал его, а потом в экстазе самоуничижения рвал ненавистный журнал на мелкие кусочки.

Кромптон, конечно, знал, что врачи превратили его в стереотип ради его собственного блага, он пытался примириться с этим. Какое-то время он поддерживал компанию с подобными себе, плоскими и мелкими, глубиною в сантиметр, личностями. Но все они были высокого мнения о себе и оставались самодовольными и чопорными в своей косности. Они были такими с самого рождения, в отличие от Кромптона, которого врачи перекроили в одиннадцать лет. Скоро он понял, что для окружающих такие, как он, да и сам он, просто невыносимы.

Он изо всех сил старался вырваться из удручающей ограниченности своей натуры. Одно время он серьезно подумывал об эмиграции на Венеру или Марс, но так ничего и не предпринял для этого. Обратился он как-то в Нью-йоркскую Контору Бракосочетаний, и они устроили ему свидание. Кромптон шел на встречу со своей незнакомой возлюбленной к театру Лоу Юпитера, воткнув в петлицу белую гвоздику. Однако за квартал до театра его прохватила такая дрожь, что он вынужден был поспешить домой. В этот вечер, чтобы немного прийти в себя, он разгадал шесть кроссвордов и разложил девять пасьянсов. Но даже эта встряска была кратковременной.

Несмотря на все старания, Кромптон мог действовать только в узких рамках своего характера. Его ярость против себя и досточтимых докторов росла, и, соответственно, росло его стремление к самопреобразованию. Но у Кромптона был лишь один путь к достижению удивительного многообразия человеческих возможностей, внутренних противоречий, страстей — словом, всего человеческого. И ради этого он жил, работал и ждал и, наконец, достиг тридцатипятилетнего возраста. Только в этом возрасте согласно федеральному закону человек получал право на Реинтеграцию личности.

На следующий день после этой знаменательной даты Кромптон уволился с работы, взял в поте лица заработанные сбережения — результат семнадцатилетнего труда — и отправился с визитом к своему врачу, твердо решив вернуть себе то, что в свое время было у него отнято.

Старый доктор Берренгер провел Кромптона в свой кабинет, усадил в удобное кресло и спросил:

— Ну, парень, давно я тебя не видел, как дела?

— Ужасно, — ответил Кромптон.

— Что тебя беспокоит?

— Я сам, — ответил Кромптон.

— Ага, — сказал старый доктор, внимательно глядя в лицо Кромптона, типичное лицо клерка. — Чувствуешь себя немного ограниченным, э?

— Ограниченный — не совсем то слово, — натянуто возразил Кромптон. — Я машина, робот, ничто…

— Ну, ну, — сказал доктор Берренгер. — Все не так уж плохо, я уверен. Чтобы приспособиться, нужно время…

— Меня тошнит от самого себя, — решительно заявил Кромптон. — Мне необходима Реинтеграция.

На лице доктора отразилось сомнение.

— И к тому же, — продолжал Кромптон, — мне уже тридцать пять. По федеральному закону я имею право на Реинтеграцию.

— Имеешь, — согласился доктор Берренгер. — Но как твой друг, как врач я настоятельно советую тебе, Элистер, не делай этого.

— Почему?

Старый доктор вздохнул и сложил пальцы рук пирамидкой.

— Это опасно для тебя. Чрезвычайно опасно. Это может стать роковым шагом.

— Но хоть один шанс у меня есть или нет?

— Почти нет.

— Тогда я требую осуществить мое право на Реинтергацию.

Доктор снова вздохнул, подошел к своей картотеке и вынул толстую историю болезни.

— Ну что ж, обратимся к твоему случаю, — сказал он.

Элистер Кромптон родился в Амундсвилле на Земле Мари Берт в Антарктиде, родителями его были Лиль и Бесс Кромптоны. Отец работал техником на Шотландских плутониевых рудниках, мать была занята неполный рабочий день сборкой транзисторов на одном маленьком радиозаводе. У обоих зарегистрировано вполне удовлетворительное умственное и физическое развитие. Маленький Элистер проявил все признаки отличной послеродовой приспособляемости.

Первые девять лет жизни Элистер рос нормальным во всех отношениях ребенком, если не считать некоторой угрюмости; но дети нередко бывают угрюмыми. А в остальном Элистер был любознательным, живым, любящим, добродушным созданием, а в смысле интеллектуальном стоял гораздо выше своих сверстников. Когда ему исполнилось десять лет, угрюмость заметно возросла. Иногда часами ребенок оставался сидеть в своем кресле, глядя в пустоту и порой даже не откликаясь на собственное имя.

Эти «периоды зачарованности» появлялись все чаще и становились интенсивнее. Мальчик сделался раздражителен местный врач выписал успокаивающее. Однажды, когда Элистеру было десять лет и семь месяцев, он без видимой причины ударил маленькую девочку. Та закричала — он попытался задушить ее. Убедившись, что это ему не по силам, он поднял школьный учебник, самым серьезным образом намереваясь раскроить им череп девочки. Какой-то взрослый оттащил брыкающегося, орущего Элистера. Девочка получила сотрясение мозга и почти год провела в больнице.

Когда Элистера расспрашивали об этом инциденте, он утверждал, что ничего такого не делал. Может быть, это сделал кто-нибудь другой. Он никогда никому не причинил бы зла и уж во всяком случае, не этой маленькой девочке, которую он очень любил. Дальнейшие расспросы привели к тому, что Элистер впал в оцепенение, которое длилось пять дней.

Если бы тогда кто-нибудь сумел распознать во всем этом симптомы вирусной шизофрении, Элистера можно было бы спасти. Даже у очень молодых эта болезнь легко поддавалась правильному лечению.

В средней зоне вирусная шизофрения была распространена уже в течение многих веков, и бывали случаи, когда она принимала размеры подлинных эпидемий, как, например, классическое помешательство на танцах в Средние Века. Иммунология еще не нашла вакцины против вируса. Поэтому стало обычным немедленно прибегать к Полному Расщеплению, пока шизоидные компоненты еще податливы; затем находили и сохраняли в организме доминирующую личность, а остальные компоненты через Проектор Миккльтона помещали в инертное вещество Тел Дюрьера.

Тела Дюрьера — это андроиды, рассчитанные на сорок лет существования. Они, конечно, нежизнеспособны. Но Федеральный закон разрешал Реинтеграцию личности по достижении ею тридцати пяти лет. Шизоиды, развивавшиеся в Телах Дюрьера, могли, по усмотрению доминирующей личности, вернуться в первоначальное тело и разум, где точно по прогнозу происходили Реинтеграция и полное слияние…

Но это получалось, если Расщепление было произведено вовремя.

В маленьком же, заброшенном Амундсвилле местный врач-терапевт прекрасно справлялся с обмораживаниями, снежной слепотой, раком, спиральной меланхолией и другими обычными заболеваниями морозного юга, но о болезнях средней зоны не знал ничего.

Элистера положили в городскую больницу на исследования.

В течение первой недели он был угрюм, застенчив и чувствовал себя не в своей тарелке, лишь временами прорывалась его былая беззаботность. На следующей неделе он стал проявлять бурную привязанность к ухаживающей за ним няне, которая в нем души не чаяла и называла очаровательным ребенком. Казалось, под ее благотворным влиянием Элистер снова станет самим собой.

На тринадцатый день своего пребывания в больнице Элистер исполосовал лицо нянечке разбитым стаканом, потом сделал отчаянную попытку перерезать себе горло. Когда его госпитализировали, чтобы залечить раны, началась каталепсия, которую врач принял за простой шок. Элистеру прописали покой и тишину, что при данных обстоятельствах было самым худшим для него.

Две недели Элистер находился в кататоническом состоянии, характеризуемом мертвенной бледностью, полным оцепенением. Болезнь достигла своего апогея. Родители отправили ребенка в известную клинику Ривера в Нью-Йорке. Там не замедлили поставить диагноз — вирусная шизофрения в запущенной форме.

Элистер, одиннадцатилетиий мальчик, мало соприкасался с внешним миром, во всяком случае, недостаточно, чтобы в нем выявился активный базис для специалистов. Теперь он почти не выходил из состояния кататонии, его шизоидные компоненты застыли в своей несовместимости. Жизнь его проходила в каком-то странном, непостижимом для других сумеречном мире, и единственно, что заполняло ее, это кошмары. Специалисты пришли к выводу, что Полное Расщепление едва ли поможет в этом запущенном случае. Но без Расщепления Элистер был обречен провести остаток своей жизни в клинике, никогда более не приходя в сознание, оставаясь навеки погребенным в сюрреалистических темницах своего сознания.

Его родители выбрали меньшее из зол и подписали бумаги, разрешающие врачам предпринять запоздалую, отчаянную попытку Расщепления.

Элистер перенес эту операцию, когда ему было одиннадцать лет и один месяц. Под глубоким гипнозом специалисты выявили у него три независимых одна от другой личности. Врачи разговаривали с ними и сделали выбор. Две личности были помещены в Дюрьеровы Тела. Третью личность, которую сочли наиболее для этого подходящей, оставили в первоначальном теле. Все три личности были травмированы, но операция была признана до известной степени удачной.

Доктор Власек, лечащий нейрогипнотизер, отметил в своем отчете, что для всех трех компонентов, поскольку они неадекватны, не соответствуют друг другу, даже по достижении законного возраста — тридцати пяти лет — надежды на успех последующей Реинтеграции нет. Слишком поздно произведено было Расщепление, и шизоидные компоненты потеряли те жизненно необходимые качества, то взаимное согласие, без которых невозможно их слияние, их совместное существование. В своем отчете он настаивал на необходимости лишения их прав на Реинтеграцию, чтобы в дальнейшем они существовали только в их новом, разрозненном состоянии.

Двое в Дюрьеровых Телах получили новые имена и сопровождаемые наилучшими пожеланиями докторов были помещены в детские приюты — один на Марсе, другой на Венере, — почти без всякой надежды на что-либо путное в жизни.

Элистер Кромптон, собственно, доминирующая личность в его подлинном обличий, поправился после операции, но двух третей его натуры, утерянных вместе с шизоидными его частями, ему недоставало. Ему недоставало некоторых чисто человеческих черт, эмоций, способностей, и их уж ему никогда не вернуть, не заменить другими.

Кромптон рос, обладая только теми качествами, которые были присущи собственно его личности: чувством долга, аккуратностью, упорством и осторожностью. Неизбежное в таких случаях разрастание этих качеств привело к тому, что он стал стереотипом, ограниченным человеком, сознающим, однако, свои недостатки и страстно стремящимся к полному выявлению своей личности, к слиянию, Реинтеграции…

— Вот как обстоят дела, Элистер, — сказал доктор Берренгер, захлопывая фолиант. — Доктор Власек решительно возражал против Реинтеграции. Весьма сожалею, но я с ним согласен.

— Но это же мой единственный шанс, — сказал Кромптон.

— Никаких шансов, — возразил ему доктор Берренгер. — Ты можешь заключить эти личности в себя, но у тебя не хватит твердости держать их в узде, слиться с ними. Элистер, мы спасли тебя от вирусной шизофрении, но предрасположение к ней у тебя осталось. Прибегни к Реинтеграции — и тебя ждет функциональная шизофрения, и это уже навсегда.

— Но у других-то получалось! — воскликнул Кромптон.

— Конечно, и у многих. Но не было случая, чтобы это была запущенная шизофрения, чтобы шизоидные компоненты закостенели.

— Я должен использовать последнюю возможность, — сказал Кромптон. — Я требую имена и адреса моих Дюрьеров.

— Да слышишь ли ты, что я тебе говорю? Всякая попытка реинтегрировать приведет либо к тому, что ты сойдешь с ума, либо к еще худшему. Как твой лечащий врач я не могу…

— Дайте адреса, — холодно потребовал Кромптон. — Это мое законное право. Я чувствую, что справлюсь со своими компонентами. Когда они будут в моем подчинении, произойдет слияние. Мы будем действовать как единое целое. И я, наконец, стану полноценным человеком.

— Да ты даже не представляешь себе, что такое эти Кромптоны! — воскликнул доктор. — Ты думаешь, что это ты неполноценный? Да ты вершина этой кучи хлама!

— Мне все равно, что они собой представляют, — сказал Кромптон. — Они часть меня. Пожалуйста, адреса и имена.

Устало покачав головой, доктор написал записку и протянул ее Кромптону.

— Элистер, нечего рассчитывать на успех. Прошу тебя, подумай хорошенько…

— Спасибо, доктор Берренгер, — коротко поклонившись, сказал Кромптон и вышел.

Стоило Кромптону очутиться за порогом кабинета, как вся его самонадеянность словно растаяла. Он не посмел признаться доктору Берренгеру в своих сомнениях, не то добрый старик непременно отговорил бы Элистера от Реинтеграции. Но теперь, когда адреса и имена лежали у него в кармане и вся ответственность легла на его плечи, Элистера захлестнула тревога. Он лишь дрожал с головы до ног. Он справился с приступом, но ненадолго, лишь до тех пор, пока на такси не добрался до своей комнаты, а там сразу же бросился на кровать.

В течение часа, ухватившись за спинку кровати, как утопающий за соломинку, он корчился в мучительных судорогах. Потом приступ прошел. Он сумел унять дрожь в пальцах настолько, чтобы вытащить из кармана и рассмотреть записку, которую вручил ему доктор.

Первым в записке стояло имя Эдгара Лумиса из Элдерберга на Марсе. Вторым — имя Дэна Стэка, Восточные Болота, на Венере. Больше в записке ничего не было.

Что собой представляли эти самостоятельно существующие компоненты его, Кромптона, личности? Какие характеры, какие формы приняли его отторгнутые сегменты?

В записке об этом не было сказано ни слова. Ему самому предстояло поехать и все выяснить.

Кромптон разложил пасьянс и прикинул, чем он рискует. Его прежний, еще не расщепленный рассудок был явно одержим манией убийства. Предположим, слияние состоится, изменится ли что-нибудь к лучшему? Имеет ли он право выпускать в мир это, по всей вероятности, чудовище? Благоразумно ли предпринимать шаги, которые могут привести его к умопомешательству, кататонии, смерти?

До поздней ночи думал об этом Кромптон. Наконец врожденная осторожность взяла верх. Он аккуратно сложил записку, спрятал ее в ящик стола. Как бы ни хотел он Реинтеграции и целостности, риск был слишком велик, и он предпочел свое теперешнее состояние сумасшествию.

На следующий день он нашел себе место клерка в одной старой респектабельной фирме.

Он был сразу же захвачен привычным ходом дел. Снова с непреклонной методичностью робота каждое утро ровно в девять часов он добирался до своего стола, в пять пополудни он уходил и возвращался в свою меблированную комнату, съедал свой невкусный, но полезный для здоровья ужин, раскладывал три пасьянса, разгадывал кроссворд и ложился на свою узкую кровать. И снова в субботу вечером он смотрел кино, по воскресеньям изучал геометрию и один раз в месяц покупал, читал и затем рвал на куски журнал непристойного содержания.

А отвращение к самому себе росло. Он попробовал коллекционировать марки, но вскоре отказался от этого занятия; вступил в Объединенный Клуб Счастья — ушел с первого же чопорного и томительного бала; попробовал овладеть искусством игры в шахматы — бросил. Все это не спасло его от чувства собственной неполноценности.

Он видел вокруг себя бесконечное многообразие человеческих отношений. Недоступное ему пиршество жизни развертывалось перед его взором. Его преследовало видение: еще двадцать лет жизни проходит в монотонных занятиях клерка, а потом еще тридцать, и сорок, и так без отдыха, без срока, без надежды — и только смерть положит этому конец, освободит его.

Шесть месяцев, изо дня в день, методически обдумывал эти проблемы Кромптон. Наконец он решил, что все-таки умопомешательство лучше его нынешнего состояния.

Он ушел с работы и снова забрал все свои старательно накопленные сбережения. На этот раз он купил билет до Марса, чтобы отыскать там Эдгара Лумиса из Элдерберга.

Точно в назначенное время Кромптон, вооруженный толстым томом кроссвордов, был уже на космодроме Айдлуайлд. Затем он преодолел трудный из-за перегрузок подъем на Станцию № 3 и короткорейсовым кораблем «Локхид-Лэкавона» добрался до пересадочного пункта, здесь он сел в хоповер, который доставил его на Марс, Станция № 1, где Кромптон прошел таможенные, иммиграционные и санитарные формальности, а потом прибыл в Порт Ньютон. За три дня он акклиматизировался, научился дышать дополнительным желудочным легким, стоически перенес инъекции стимулятора и, наконец, получил визу, дающую право путешествовать по всей планете Марс. Таким образом, уже во всеоружии он сел в ракету, следующую до города Элдерберга, расположенного недалеко от Южного полюса Марса.

Ракета медленно ползла по плоским однообразным марсианским равнинам, покрытым низким серым кустарником, который как-то умудрялся выжить в этом холодном разреженном воздухе, через болота скучной зеленой тундры. Кромптон был погружен в свои кроссворды. Когда кондуктор объявил, что они проезжают Великий Канал, Кромптон, заинтересованный, на минуту оторвался от своего кроссворда. Но Канал оказался всего лишь мелким, с отлогими берегами руслом давно исчезнувшей реки. Растения на грязном дне были темно-зеленого, почти черного цвета. Кромптон вновь погрузился в свои кроссворды.

Они проезжали Оранжевую Пустыню и останавливались на маленьких станциях, где бородатые иммигранты в широкополых шляпах заскакивали в ракету, чтобы получить свои витаминные концентраты и «Сандей Таймс» в микрофильмах.

Но вот и предместья Элдерберга.

Город был центром всех деловых операций рудников и ферм Южного полюса. Он служил и курортом для богатых, которые приезжали сюда, чтобы принять Ванны Вечности или просто ради новых впечатлений. Благодаря вулканической активности температура в этом районе поднималась до 67 градусов по Фаренгейту. Это было самое теплое место на Марсе. Жители Марса называли этот район Тропиками.

Кромптон остановился в маленьком мотеле. Он вышел на улицу и слился с толпой ярко вдетых мужчин и женщин, прогуливавшихся по странным, неподвижным тротуарам Элдерберга. Он заглядывал в окна игорных домов, разинув рот, глазел на лавки Подлинных ремесленных изделий Исчезнувшей Марсианской Цивилизации, всматривался в блистающие огнями рестораны и коктейль-холлы — новинку сезона. Он в ужасе отпрянул от накрашенной молодой женщины, когда она пригласила его в Дом Мамы Тиль, где пониженная гравитация позволяет испытывать куда большее наслаждение, чем в обычных условиях. От нее и еще от дюжины таких же Кромптон укрылся в маленьком садике, присел там на скамью, пытаясь немного привести в порядок мысли.

Вокруг него раскинулся Элдерберг, яркий, полный наслаждений, вопиющий о своих грехах, — накрашенная Иезавель, которую Кромптон отвергал презрительным изгибом своих тонких губ. Но за этим изгибом губ, за отведенным в сторону взглядом и вздрагивающими от возбуждения ноздрями за всем этим скрывалась та часть его существа, которая жаждала этой греховной человечности как противопоставления тоскливому, бесплодному существованию.

Но как ни печально, Элдерберг, так же как и Нью-Йорк, не мог склонить Элистера к греху. Возможно, Эдгар Лумис возместит недостающее.

Кромптон стал опрашивать все отели города в порядке алфавита. В первых трех ответили, что понятия не имеют, где может быть Лумис, но уж коли он найдется, то им надо уладить пустяковый вопрос о неоплаченных счетах с ним. В четвертом отеле высказали предположение, что Лумис присоединился к большой поисковой партии на Горной Седловине. В пятом, вполне современного вида отеле никогда не слыхали о Лумисе. В шестом молодая, слишком ярко и нарядно одетая женщина рассмеялась слегка истерически при упоминании Лумиса, но дать какую-либо информацию о нем отказалась.

Только в седьмом отеле клерк сообщил Кромптону, что Эдгар Лумис занимает триста четырнадцатый номер. Сейчас его дома нет, скорее всего он находится в Салуне Красной Планеты.

Кромптон расспросил, как туда пройти. И с сильно бьющимся сердцем отправился в старый район Элдерберга.

Отели здесь были какие-то вылинявшие, потрепанные, их пластиковые стены были побиты пыльными осенними бурями. Игорные дома сгрудились в кучу, а танцевальные залы днем и ночью выплескивали свое буйное веселье на улицы. В поисках местного колорита толпы богатых туристов сновали со своими видеозвуковыми аппаратами в надежде наткнуться на непристойную сценку и запечатлеть ее с достаточно близкого, но безопасного расстояния — такие снимки и позволяли дотошным искателям приключений называть Элдерберг «Откровением Трех планет». Встречались здесь и охотничьи магазины, снабжавшие туристов всем необходимым для спуска в знаменитые Пещеры Ксанаду или для долгого путешествия в пескоходе к Витку Сатаны. Были здесь также скандальной известности Лавки Грез, в которых торговали любыми наркотиками, и сколько ни пытались покончить с ними законным путем, они продолжали действовать. Тут же какие-то бездельники продавали подделки под марсианскую резьбу по камню и все прочее — чего только душа пожелает.

Кромптон разыскал Салун Красной Планеты, вошел и ждал, пока глаза привыкнут и можно будет что-нибудь разглядеть в облаках табачного дыма и винных паров. Он смотрел на туристов за длинной стойкой бара в их пестрых рубашках, на говорливых гидов и суровых рудокопов. Он смотрел на карточные столы и на болтающих женщин, на мужчин с их знаменитым нежно-апельсиновым марсианским загаром — чтобы его приобрести, требуется, говорят, не меньше месяца.

И тут — ошибки быть не могло — он увидел Лумиса.

Лумис сидел за карточным столом и играл в фараон в паре с цветущей блондинкой, которой на первый взгляд можно было дать тридцать, на второй — сорок, а если присмотреться, то и все сорок пять. Играла она с азартом, и Лумис забавлялся, с улыбкой наблюдая за нею.

Он был высок и строен. Его костюм и саму манеру одеваться лучше всего передает слово из кроссворда «форсистый». Узкий череп покрывали прилизанные волосы мышиного цвета. Не очень разборчивая женщина могла бы назвать его довольно красивым.

Внешне он нисколько не походил на Кромптона. Однако существовало между ними какое-то влечение, притяжение, мгновенное созвучие — этим чувством обладали все части индивидуума, перенесшего операцию Расщепления. Разум взывал к разуму, части требовали целого, стремились к нему с неведомой телепатической силой. И Лумис, ощутив все это, поднял голову и открыто взглянул на Кромптона.

Кромптон направился к нему. Лумис что-то шепнул блондинке, вышел из-за карточного стола и встретил Кромптона посреди зала.

— Кто вы? — спросил Лумис.

— Элисте? Кромптон. Вы Лумис? Я обладатель нашего подлинного тела, а вы… вы понимаете, о чем я толкую?

— Да, конечно, — сказал Лумис. — Я все думал, появитесь ли вы когда-нибудь. Хм!.. — Он оглядел Кромптона с головы до ног, и нельзя сказать, чтобы остался доволен тем, что увидел.

— Ну ладно, — сказал Лумис, — пойдемте в мой номер, там поговорим. Может быть, сразу и покончим с этим.

Он снова посмотрел на Кромптона с нескрываемой неприязнью и вышел с ним из салуна.

Номер Лумиса удивил Кромптона, явился для него прямо-таки откровением. Кромптон чуть не упал, когда его нога утонула в мягком восточном ковре. Свет в комнате был золотистый, тусклый, по стенам непрерывной чередой корчились и извивались бледные, тревожащие тени, они то принимали человеческие очертания, сближались, сплетались в кольца, то превращались в тени животных или беспорядочные кошмары из детских снов, затем медленно исчезали в мозаике потолка. Кромптон и раньше слышал о теневых песнях, но видел их впервые.

— Исполняется довольно миленькая пьеска под названием «Спуск в Картерум». Как вам нравится? — спросил Лумис.

— Довольно трогательно, — ответил Кромптон. — Но, должно быть, это ужасно дорогое удовольствие?

— Пожалуй, — небрежно произнес Лумис. — Это мне подарили. Присаживайтесь.

Кромптон уселся в глубокое кресло, оно сразу приняло форму его тела и начало мягко массировать ему спину.

— Хотите выпить? — спросил Лумис.

Кромптон молча кивнул. Теперь он чувствовал запах духов — сложную летучую смесь аромата специй и пряностей с легким налетом запаха тления.

— Это запах…

— К нему нужно привыкнуть, — сказал Лумис. — Это обонятельная соната, задумана как аккомпанемент к песне теней. Я сейчас выключу.

Он выключил сонату и включил что-то другое. Кромптон услышал мелодию, которая как будто сама возникла у него в голове, — медленную, чувственную, мучительно волнующую;

Кромптону казалось, что он слышал ее раньше, в другое время, в другом месте.

— Она называется «Dйjб vu«», — объяснил Лумис. — Прямая передача на слушателя. Симпатичная вещица, верно?

Кромптон понимал, что Лумис старается произвести на него впечатление. И надо отдать Лумису должное — это у него получалось. Пока Лумис разливал напиток, Кромптон оглядывал комнату: скульптуры, занавеси, мебель и все прочее; профессионально быстро вычислил он в уме цену, стоимость доставки с Земли, пошлины и получил результат.

Он пришел к ужасному выводу: только то, что было в комнате Лумиса, стоило больше, чем он, Кромптон, мог бы заработать в качестве клерка, живи он хоть три жизни с четвертью.

Лумис протянул стакан Кромптону.

— Это мед, — сказал он. — Крик моды этого года в Элдерберге. Скажите, как он вам понравится.

Кромптон отхлебнул медового напитка.

— Восхитительно, — сказал он. — Наверно, дорого?

— Довольно-таки. Но ведь за такое ничего не жаль отдать, не правда ли?

Кромптон не ответил. Он пристально рассматривал Лумиса и заметил признаки разрушения в его Дюрьеровом Теле. Он внимательно исследовал правильные, красивые черты лица, марсианский загар, гладкие мышиного цвета волосы, небрежное изящество одежды, тонкие лапки морщинок возле глаз, впалые щеки, на которых видны были следы косметики. Он рассматривал улыбку Лумиса — обычную улыбку баловня судьбы, — надменный изгиб губ, нервные пальцы, поглаживающие кусок парчи, всю его фигурку, самодовольно развалившуюся в изысканном кресле.

Вот, думал он, стереотип сластолюбца, человека, живущего только ради своих удовольствий и неги. Это само воплощение сангвинистического темперамента, в основе которого лежит Огонь — потому что слишком горяча его кровь, она рождает в человеке беспричинную радость и чрезмерную привязанность к плотским удовольствиям. Но Лумис, так же как и Кромптон, всего лишь стереотип, с душой мелкой, глубиной всего в сантиметр, все желания которого легко предугадать, а страхи очевидны для всех и каждого.

В Лумисе сосредоточились те неосуществленные стремления Кромптона к наслаждениям, которые в свое время были отторгнуты и теперь предстали перед ним как самостоятельная сущность. Этот единственный принцип — наслаждение в чистом виде, которым Лумис руководствовался в своей жизни, — был совершенно необходим Кромптону, его телу и духу.

— Как вам удается сводить концы с концами? — резко спросил Кромптон.

— Я получаю деньги, оказывая услуги, — улыбаясь, ответил Лумис.

— Попросту говоря, вы вымогатель и паразит, — сказал Кромптон. — Вы наслаждаетесь за счет богачей, которые толпами стекаются в Элдерберг.

— Вам, брат мой трудяга и пуританин, все это представляется именно в таком свете, — сказал Лумис, закуривая сигарету цвета слоновой кости. — Но я смотрю на вещи иначе. Подумайте сами. Сегодня все делается во имя бедных, будто непредусмотрительность — это какая-то особая добродетель! Но ведь и у богатых есть свои нужды! Их нужды совсем не похожи на нужды бедняков, но от этого они не менее настоятельны. Бедняки требуют еды, крова, медицинского обслуживания. Правительство превосходно справляется с этим. А как же нужды богачей? Людей смешит сама мысль о том, что у богатого могут быть свои проблемы. Но разве оттого, что у человека есть кредит, он не может испытывать затруднений? Может. Более того, с ростом богатства возрастают и потребности, а это, в свою очередь, ведет к тому, что богатый человек часто оказывается в более бедственном положении, чем его бедный брат.

— В таком случае, почему бы ему не отказаться от богатства? — спросил Кромптон.

— А почему бедняк не отказывается от своей нищеты? парировал Лумис. — Нет, этого нельзя делать, мы должны принимать жизнь такой, как она есть. Тяжко бремя богатых, но они должны нести его и обращаться за помощью к тем, кто может им ее оказать.

Богатым нужно сочувствие, и я им чрезвычайно сочувствую. Богатым нужно общество людей, способных наслаждаться роскошью; у богатых есть потребность учить , как ею наслаждаться; и, мне кажется, немного найдется таких, которые ценят роскошь, наслаждаются роскошью так, как я!.. А их женщины, Кромптон!.. У них ведь тоже есть свои нужды — настоятельные, срочные, а мужья часто не могут удовлетворить их в силу своей занятости. Эти женщины не могут довериться первому встречному, какому-нибудь простофиле. Они нервозны, хорошо воспитаны, подозрительны и легко поддаются внушению. Им нужны нюансы, утонченность. Им нужно внимание мужчины с высоким полетом фантазии и в то же время чрезвычайно благоразумного. В этом скучном мире редко встретишь такого мужчину. А мне посчастливилось: у меня талант именно в таких делах. Вот я его и применяю. И, конечно, как всякий трудящийся человек, имею право на вознаграждение.

Лумис с улыбкой откинулся в кресле. Кромптон смотрел на него, испытывая что-то похожее на страх. Ему трудно поверить, что этот растленный, самодовольный альфонс, это существо с моралью кобеля было частью его самого. Но оно все же было его частью, и частью, необходимой для Реинтеграции.

— Так вот, — сказал Кромптон, — ваши взгляды меня не касаются. Я представляю собой основную личность Кромптона и нахожусь в подлинном теле Кромптона. Я прибыл сюда для Реинтеграции.

— Мне это ни к чему, — сказал Лумис.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны?

— Абсолютно верно.

— Вы, по-видимому, не понимаете, что вы неукомплектованный, недоделанный экземпляр. У вас должно быть то же стремление к самоосуществлению, которое постоянно испытываю я. А это возможно только путем Реинтеграции.

— Безусловно, — сказал Лумис.

— Значит…

— Ничего это не значит, — сказал Лумис. — Я очень хотел бы укомплектоваться. Но еще больше мне хочется продолжать жить так, как я жил до сих пор, то есть самым удовлетворительным, самым замечательным образом. Знаете, роскошь позволяет мириться со многим…

— А вы не забыли, — сказал Кромптон, — что вы пребываете в Дюрьеровом Теле, а срок его существования всего сорок лет? Без Реинтеграции вам осталось жить только пять лет. Поймите, максимум пять. Бывает, что Дюрьеровы Тела ломаются и раньше срока.

— Да, верно, — сказал, слегка нахмурившись, Лумис.

— В Реинтеграции нет ничего плохого, — продолжал Кромптон самым, как ему казалось, убедительным тоном. — Ваша страсть к наслаждениям не пропадет, просто она станет несколько умереннее.

Лумис как будто задумался всерьез, попыхивая своей бледно-кремовой сигаретой. Потом взглянул Кромптону в лицо и произнес:

— Нет!

— Но ваше будущее?…

— Я просто не тот человек, который беспокоится о будущем, — с самодовольной улыбкой возразил Лумис. — Мне бы прожить сегодняшний день, да так, чтобы чертям тошно стало. Пять лет… Кто знает, что еще случится за эти пять лет! Пять лет — ведь это целая вечность! Может, что-нибудь и изменится.

Кромптон подавил в себе сильное желание вколотить в этого Лумиса хоть немного здравого смысла. Конечно, сластолюбец всегда живет только сегодняшним днем, не предаваясь мыслям о далеком и неопределенном будущем. Для Лумиса, поглощенного сегодняшним днем, пять лет — срок почти немыслимый. Ему, Кромптону, следовало бы знать это.

По возможности спокойным голосом Кромптон сказал:

— Ничего не изменится. Через пять лет — коротких пять лет — вы умрете.

Лумис пожал плечами.

— Я следую правилу — никогда не загадывать дальше четверга. Вот что я тебе скажу, старик, приезжай через три или четыре года, тогда поговорим.

— Но это невозможно, — объяснил ему Кромптон. — Вы тогда будете на Марсе, я — на Земле, а наш третий компонент — на Венере. Нам уж ни за что не встретиться в нужный момент. А кроме того, вы даже не вспомните.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Лумис, поглядывая на свои часы. — А теперь, если ты не возражаешь, я жду гостя, который, наверное, предпочтет…

Кромптон встал.

— Если вы передумаете, я остановился в мотеле «Голубая Луна». И пробуду здесь еще день или два.

— Желаю приятно провести время, — сказал Лумис. — Не забудь посмотреть Пещеры Ксанаду — сказочное зрелище!

Совсем потеряв дар речи, Кромптон покинул роскошный номер Лумиса и вернулся в свой мотель.

В этот вечер, ужиная в буфете, Кромптон отведал Марсианских ростков и Красного Солодина. В киоске он купил книжечку акростихов. Вернувшись домой, он разгадал три кроссворда и лег спать.

На следующий день Кромптон попытался разработать план дальнейших действий. Убедить Лумиса он уже не надеялся. Ехать ли ему на Венеру разыскивать Дэна Стэка, третью утраченную часть своей личности? Нет, это более чем бесполезно. Даже если Стэк захочет реинтегрировать, им все равно будет недоставать их исконной трети — Лумиса, важнейшего источника наслаждений. Две трети будут еще более страстно желать укомплектования, чем одна треть, и будут еще больше страдать от ощущения своей неполноценности. А Лумиса, видно, не убедить.

При сложившихся обстоятельствах единственное, что оставалось Кромптону, это вернуться на Землю нереинтегрированньм и жить там по мере возможности. В конце концов есть какая-то радость и в напряженном труде и известное удовольствие в постоянстве, осмотрительности, надежности. Не следует недооценивать и такие, хотя бы и очень скромные, достоинства.

Но нелегко ему было примириться с этим. С тяжелым сердцем позвонил он на станцию и заказал себе место на вечерней ракете до Порта Ньютона.

Когда Кромптон упаковывал вещи и до отправления ракеты оставался всего час, дверь его номера распахнулась. Вошел Эдгар Лумис, огляделся вокруг, закрыл и запер за собой дверь.

— Я передумал, — сказал Лумис. — Я согласен на Реинтеграцию.

Внезапное подозрение загасило первый порыв радости Кромптона.

— А почему вы передумали?

— Какое это имеет значение? — возразил Лумис. — Разве мы…

— Я хочу знать почему, — сказал Кромптон.

— Ну, это трудновато объяснить. Понимаете, я только…

Раздался громкий стук в дверь. Сквозь апельсиновый загар на щеках Лумиса проступила бледность.

— Ну, пожалуйста, — попросил он.

— Рассказывайте, — неумолимо потребовал Кромптон.

Лоб Лумиса покрылся крупными каплями пота.

— Случается, что мужьям не нравятся небольшие знаки внимания, которые оказывают их женам. Порой даже богатый может оказаться потрясающим обывателем. В моей профессии встречаются подобные камни — мужья, например. Поэтому раз или два в год я считаю полезным провести некоторое время в Бриллиантовых Горах, в пещере, которую я там себе оборудовал. Она в самом деле очень удобна, правда, приходится обходиться простой пищей. Но несколько недель и опять все в порядке.

Стук в дверь повторился с новой силой. Кто-то кричал басом:

— Я знаю, что вы здесь, Лумис! Выходите, или я сломаю эту проклятую дверь и сверну вашу мерзкую шею!

Лумис никак не мог унять дрожи в руках.

— Больше всего на свете боюсь физического насилия, проговорил он. — Не лучше ли просто реинтегрировать, и тогда я вам все объясню?

— Я хочу знать, почему на сей раз вы не скрылись в своей пещере? — настаивал Кромптон.

Они услышали, как кто-то всем телом налег на дверь. Лумис пронзительным голосом закричал:

— Это все ваша вина, Кромптон! Ваше появление выбило меня из седла. Я лишился своего необыкновенного ощущения времени, своего шестого чувства грядущей опасности. Черт вас побери, Кромптон, я не успел смыться вовремя! Меня захватили на месте преступления! Я просто сбежал, а за мной по всему городу мчался этот кретин, этот здоровенный неандерталец, выскочка муж, он заглядывал во все салуны и отели, обещая переломать мне ноги. У меня не хватило денег на пескоход и не было времени заложить свои драгоценности. А полицейские только ухмылялись и отказывались защитить меня. Пожалуйста, Кромптон!

Дверь трещала под бесчисленными ударами, и замок начал поддаваться. Кромптон, благодарный судьбе за то, что чувство недостаточности так вовремя заговорило в Лумисе, повернулся к нему, к этой части своей особы.

— Ну что ж, давайте реинтегрировать, — сказал Кромптон.

Оба они твердо посмотрели в глаза друг другу — две части целого, жаждущие единства, возможность, превращающаяся в мостик через пропасть. Затем Лумис тяжело вздохнул, и его Дюрьерово Тело рухнуло, сложившись пополам, как тряпичная кукла. В тот же миг колени Кромптона подогнулись, словно на его плечи взвалили тяжелый груз.

Замок сломался, и дверь распахнулась. В комнату влетел маленький, красноглазый, коренастый брюнет.

— Где он? — закричал брюнет.

Кромптон показал на распростертое на полу тело Лумиса.

— Разрыв сердца, — сказал он.

— О! — растерянно (то ли гневаться, то ли сострадать) сказал брюнет. — О!.. Да… О!..

— Он, конечно, заслуживал этого, — холодно заметил Кромптон, поднял чемодан и вышел из комнаты, чтобы успеть на вечерний рапидо.

Долгое путешествие по марсианским равнинам пролетело, как мимолетное мгновение, как облегченный вздох. Кромптон и Лумис получили, наконец, возможность поближе познакомиться друг с другом и решить кое-какие основные проблемы, которые неизбежно возникают, когда в одном теле объединяются два сознания.

Вопрос о главенстве в этом содружестве не вставал. Верховная власть принадлежала Кромптону, который вот у же тридцать пять лет был хозяином ума и тела подлинного Кромптона. При создавшихся условиях Лумис никак не мог взять верх, да и не хотел этого. Его вполне устраивала пассивная роль, и поскольку по натуре своей он был добрым малым, то согласился стать просто комментатором, советчиком и доброжелателем.

Но Реинтеграции не произошло. Кромптон и Лумис существовали в одном разуме подобно планете и луне независимые, но, по сути, неразделимые, осторожно прощупывающие друг друга, не желающие, да и не способные поступиться каждый своей автономией. Конечно, какое-то взаимопроникновение происходило, но слияния, в результате которого из двух самостоятельных элементов образовалась бы устойчивая, единая личность, быть не могло, пока к ним не присоединится Дэн Стэк, третий недостающий компонент.

Но даже в случае его присоединения, напоминал Кромптон оптимистически настроенному Лумису, Реинтеграция может не состояться. Допустим, Стэк захочет реинтегрировать (а может, и не захочет), но три шизоидных компонента вдруг воспротивятся слиянию или не сумеют его достичь, тогда их борьба внутри единого мозга быстро приведет к безумию.

— Стоит ли об этом беспокоиться, старина? — спросил Лумис.

— Стоит, — сказал Кромптон. — Может случиться так, что мы все трое реинтегрируем, а полученный в результате разум не будет стабильным. Психопатические элементы возьмут верх, и тогда…

— Так или иначе, нам придется просто смириться, возразил Лумис. — Стерпится — слюбится, как говорят.

Кромптон согласился. Его вторая натура Лумис спокойный, добродушный, жизнелюбивый Лумис — уже оказывал на него свое влияние. С некоторым усилием Кромптон заставил себя не тревожиться. Вскоре он смог заняться своим кроссвордом, а Лумис принялся сочинять первый куплет песенки.

Рапидо прибыл в порт Ньютон. Кромптон пересел в коротко-рейсовый до станции Марс-1. Здесь он прошел таможенные, иммиграционные и санитарные формальности и затем на хоповоре добрался до пересадочного пункта. Ему Пришлось прождать еще пятнадцать дней корабля, следующего на Венеру. Разбитной молодой кассир говорил ему что-то о всяких помехах, об «оппозиции» и «экономических орбитах», но ни Кромптон, ни Лумис так и не поняли, о чем он толковал.

Задержка оказалось очень кстати. Лумис смог рукой Кромптона проставить довольно приемлемо свою подпись в письме, в котором он просил своего друга в Элдерберге превратить все имущество в наличные деньги, раздать долги, расплатиться с комиссионером, а остаток переслать своему наследнику Кромптону. В результате через одиннадцать дней Кромптон получил три тысячи долларов, в которых он очень нуждался.

Наконец венерианский корабль стартовал из пересадочного пункта. Кромптон сразу же серьезно занялся изучением Бейзик Иггдры — основного языка аборигенов Венеры. Лумис, впервые в жизни, тоже попробовал работать: отложил в сторону песенку и взялся за трудные правила Иггдры. Скоро, однако, ему надоели ее сложные спряжения и склонения, но, восхищаясь прилежанием работяги Кромптона, он в поте лица продолжал начатое.

Кромптон, в свою очередь, попытался немного продвинуться в науке понимания прекрасного. В сопровождении Лумиса, который не оставлял его своими советами, Кромптон посещал все концерты на корабле, смотрел картины в Главном Салоне и долго и добросовестно разглядывал из обзорного зала корабля яркие сияющие звезды. Хотя это и представлялось ему пустой тратой времени, он упорно занимался самообразованием.

На десятый день пути союз Кромптона и Лумиса подвергся серьезному испытанию; причиной конфликта стала жена венерианского плантатора второго поколения. Кромптон встретил ее в обзорном зале. На Марсе она лечилась от туберкулеза и теперь возвращалась домой.

Это была небольшого роста стройная молодая женщина, очень живая, с сияющими глазами и блестящими волосами. Она призналась, что устала от долгого космического путешествия.

Они прошли в кают-компанию. После четырех мартини Кромптон слегка расслабился и разрешил Лумису взять инициативу в свои руки, что тот и сделал с большой охотой. Лумис танцевал с нею под фонограф корабля; потом он великодушно уступил поле боя Кромптону. У Кромптона от волнения заплетались ноги, он краснел, бледнел, но наслаждался до бесконечности. И провожал ее к столу уже Кромптон , и тихо разговаривал с нею тоже Кромптон , и касался ее руки Кромптон , а удовлетворенный Лумис только смотрел на все это.

Около двух часов ночи девушка ушла, многозначительно назвав номер своей каюты. Кромптон, шатаясь, доковылял до палубы «В» и вне себя от счастья свалился в постель.

— Ну? — спросил Лумис.

— Что «ну»?

— Пошли. Мы же приглашены совершенно недвусмысленно.

— Да никто нас не приглашал, — в недоумении возразил Кромптон.

— Но она же назвала номер каюты, — объяснил Лумис. — Это вкупе со всеми остальными событиями сегодняшнего вечера может быть истолковано только как приглашение, если не приказание.

— Не верю! — воскликнул Кромптон.

— Даю слово, — сказал Лумис. — У меня в этой области есть некоторый опыт. Приглашение налицо, путь открыт. Вперед!

— Нет, нет, — сказал Кромптон. — Не хочу… То есть не буду… Не могу…

— Отсутствие опыта не извиняет, — твердо заявил Лумис. Природа с необыкновенной щедростью помогает нам раскрывать свои тайны. Ты только подумай — бобры, еноты, волки, тигры, мыши и другие существа, не обладающие и сотой долей твоего интеллекта, запросто решают проблему, которая тебе кажется непреодолимой. Но ты, конечно, не позволишь, чтобы какая-то мышь переплюнула тебя!

Кромптон поднялся, отер со лба обильный пот и сделал два неуверенных шага по направлению к двери. Затем круто повернулся назад и сел на кровать.

— Абсолютно исключено, — твердо заявил он.

— Но почему?

— Это неэтично. Молодая леди замужем.

— Замужество, — терпеливо разъяснил Лумис, — это дело рук человеческих. Еще задолго до того, как появилось замужество, существовали мужчины и женщины и между ними были известные взаимоотношения. Законы природы всегда предпочтительнее законов человеческих.

— Это аморально, — не очень уверенно возразил Кромптон.

— Совсем наоборот, — уверил его Лумис. — Ты не женат, значит, твои действия не вызовут никаких нареканий в твой адрес. Молодая леди замужем . Это ее дело. Вспомни: она же не просто собственность своего мужа, но человек, имеющий право на самостоятельные решения. И она уже приняла решение, нам остается только проявить свое уважение к цельности ее натуры, иначе мы ее оскорбим. Ну и, наконец, есть муж. Поскольку он ничего не будет знать, он не пострадает. Более того, он от этого выиграет: жена будет с ним необычайно нежна, чтобы загладить свою измену, а он все это отнесет за счет своей сильной личности, и это «»я«» взыграет. Итак, Кромптон, как видишь, всем будет от этого только лучше, и никто не пострадает.

— Пустая софистика, — сказал Кромптон, вставая и снова направляясь к дверям.

— Молодец! — сказал Лумис.

Кромптон глупо ухмыльнулся и открыл дверь. Потом будто что-то ударило ему в голову: он захлопнул дверь и лег в постель.

— Абсолютно невозможно, — сказал Кромптон.

— Ну что еще стряслось?

— Твои аргументы, — сказал Кромптон, — могут быть одинаково справедливы и несправедливы — не мне судить о том, у меня для этого просто не хватает жизненного опыта. Но одно я знаю твердо: ничего такого я делать не собираюсь, пока ты за мною наблюдаешь !

— Но, черт возьми, я — это ты! Ты — это я! Мы две части одного целого!

— Нет, еще нет, — сказал Кромптон. — Сейчас мы всего-навсего шизоидные компоненты, два человека в одном теле. Потом, когда произойдет Реинтеграция… Но при существующем положении вещей элементарное чувство приличия запрещает мне делать то, что ты предлагаешь. Это немыслимо! И я не желаю больше говорить на эту тему!..

Тут Лумиса прорвало. Оскорбленный в лучших своих чувствах, он бушевал, орал, осыпал Кромптона ругательствами, самым невинным из которых было: «засранец желторотый!». Гнев его возмутил ум Кромптона и эхом отозвался во всем его раздвоенном организме.

Раскол между Лумисом и Кромптоном стал глубже; появились новые трещины, и пропасть обещала стать такой же глубокой, как между доктором Джекилом и мистером Хайдом в известном романе Стивенсона.

Главенствующее положение Кромптона ставило его как бы выше всего этого. Но неистовая ярость выработала в его мозгу противоядие в виде крошечных, не до конца изученных нами антител типа лейкоцитов в крови, которые имеют основной своей задачей удаление из организма болезней и изоляцию воспаленного участка мозга.

Когда эти антитела стали строить cordon sanitaire вокруг Лумиса, тесня его, загоняя в угол и окружая стеной, Лумис в испуге отступил.

— Кромптон, пожалуйста!..

Над Лумисом нависла опасность быть полностью, навсегда заключенным, безвозвратно затерянным в темном, дальнем уголке кромптоновского сознания. И тогда — прощай Реинтеграция! Но Кромптон вовремя сумел восстановить равновесие. Сразу иссяк поток антител, стена растаяла, и пристыженный Лумис снова неуверенно занял свое место.

Некоторое время они не разговаривали друг с другом. Лумис дулся и сердился целый день и клялся, что никогда не простит Кромптону его жестокости. Но все же он прежде всего был сенсуалистом, и всегда жил данной минутой, и не помнил прошлых обид, и не умел задумываться над будущим. Его негодование быстро улеглось, и он снова стал веселым и безмятежным, как всегда.

Кромптон не был таким отходчивым; но он, как личность главенствующая, сознавал свою ответственность. Он делал все, чтобы восстановить союз, и скоро оба они действовали в полном согласии друг с другом.

Они решили в дальнейшем избегать общества молодой леди. Остаток путешествия промелькнул незаметно, и, наконец, ракета достигла Венеры.

Они опустились на Спутнике № 3, где прошли таможенные, иммиграционные и санитарные формальности. Им сделали инъекции против Ползучей Лихорадки, Венерианской Чумы, Болезни Найта и Большой Чесотки. Им дали порошки против Инфекционной Гангрены и профилактические пилюли от Черной Меланхолии. Наконец им разрешили сесть в ракету, следующую до станции Порт Нью-Харлем.

Этот порт, расположенный на западном берегу медлительной Инланд Зее, находился в умеренной зоне Венеры. Однако Лумису и Кромптону он показался жарким после прохладного, бодрящего климата Марса. Здесь они впервые увидели аборигенов Венеры — целыми сотнями, не на арене цирка, а в естественной обстановке. Средний рост местных жителей составлял пять футов, а чешуйчатая панцирная шкура выдавала их происхождение: их далекими предками были ящерицы. По тротуарам они ходили в вертикальном положении, но некоторые, чтобы уйти от толчеи, двигались прямо по стенам домов, держась с помощью круглых присосок, расположенных у них на ступнях, ладонях, коленях и предплечьях.

Кромптон провел в городе один день, затем сел на вертолет до Восточного Болота — согласно последним сведениям, Дэн Стэк находился именно там. Полет состоял из сплошного жужжания и порхания среди плотных туч и облаков, из-за которых совершенно не видно было поверхности Венеры. Локатор тонко пищал, разыскивая зоны перемещающихся инверсий, где часто вспыхивали страшные венерианские ураганы зикры . Но погода была тихая, и Кромптон проспал большую часть пути.

Восточное Болото — это крупный порт торгового флота на притоке реки Инланд Зее. Здесь Кромптон разыскал дряхлых восьмидесятилетних стариков, усыновивших Стэка. Они рассказали Кромптону, что Дэн был рослый, здоровый мальчик; немного вспыльчивый, но всегда доброжелательный. Старики заверили Кромптона, что история с дочкой Моррисона выдумана, должно быть, Дэна обвинили по ошибке. Дэн не мог причинить вреда этой бедной, беззащитной девушке.

— Где мне искать Дэна? — спросил Кромптон.

— Так разве вы не знали, что Дэн уехал отсюда? — спросил старик, смаргивая слезу. — Это было лет десять, а то и все пятнадцать назад.

— Восточное Болото показалось ему слишком скучным, — с обидой сказала старушка. — Он позаимствовал у нас некоторую толику денег и ушел среди ночи, пока мы спали.

— Не захотел нас беспокоить, — поспешно объяснил старик. — Пошел искать свое счастье наш Дэн. И уж будьте спокойны, он его найдет. Он ведь настоящий мужчина, наш Дэн.

— А куда он уехал? — спросил Кромптон.

— Точно не скажу, — ответил старик. — Он нам никогда не писал. Не любит он этого дела, наш Дэн. Но Билли Дэвис видел его в У-Баркаре, когда возил туда картошку.

— А когда это было?

— Пять, а то и шесть лет назад, — сказала старушка. Тогда мы последний раз и слышали о Дэне. Венера велика, мистер.

Кромптон поблагодарил стариков. Он попытался найти Билли Дэвиса, чтобы пополнить информацию о Дэне Стэке какими-нибудь новыми фактами, но узнал, что Билли работает третьим помощником капитана маленького грузового корабля, а судно ушло месяц назад и плыло теперь по Южной Инланд Зее, заходя во все маленькие сонные городки на свеем пути.

— Ну что ж, — сказал Кромптон, — нам остается только одно: едем в У-Баркар.

— Пожалуй, верно, — сказал Лумис. — Но, честно говоря, старик, не нравится мне что-то этот парень Стэк.

— Да и мне тоже, — согласился Кромптон. — Но он ведь часть нас, и он нам просто необходим для Реинтеграции.

— Что поделать! — сказал Лумис. — Веди меня, о старший брат мой!

И Кромптон повел. Он успел на вертолет до Депотсвилла, потом сел в автобус до Сент-Деннис. Там ему посчастливилось стать попутчиком возницы, который на своей полутонке вез в У-Баркар груз дезинсекторов. Возница был рад компании — уж очень безлюдны эти Болота Мокреши.

За четырнадцать часов пути Кромптон многое узнал о Венере. Огромный, теплый, влажный мир — вот чем был новый фронтир Земли, сказал возница. Марс — это всего лишь драгоценная находка для туристов, а у Венеры самые реальные перспективы. На Венеру устремились люди типа американских пионеров, настоящие деятельные наследники духа американских фронтьеров, буров-земледельцев, израильских киббуцников и австралийских скотоводов. Они упрямо сражаются за место под солнцем на плодородных землях Венеры, в золотоносных горах, на берегах теплых морей. Они бьются с аборигенами, существами каменного века, потомками ящериц Аисами. Их великие победы на Перевале Сатаны у Скверфейса, у Альбертсвилла и у Раздвоенного Языка и поражения у Медленной Реки и на Голубых Водопадах уже вошли в историю человечества наравне с такими событиями, как Ченселлорсвилл, Маленький Большой Рог и Дьенбьенфу. Войны на этом не кончились. Венеру, сказал возница, еще нужно завоевать.

Кромптон слушал и думал, что и он был бы не прочь принять участие в такой жизни. Лумиса же явно утомил весь этот разговор, ему было тошно от приторных запахов болота.

У- Баркар представлял собой группу плантаций в самой глубине континента Белых Туч. Пятьдесят землян присматривали здесь за работой двух тысяч аборигенов, которые сажали, растили и собирали урожай дерева ли — дерево это могло расти только в этой части планеты. Ли — фрукт, созревающий два раза в год, — стал основной специей, приправой, без которой не обходилось ни одно блюдо землян.

Кромптон встретился со старшиной, крупным, краснолицым человеком по имени Гаарис; у него на бедре болтался пистолет, а опоясан он был бичом из черной змеи.

— Дэн Стэк? — переспросил старшина. — Ну как же, работал здесь почти год. Потом пришлось дать ему пинка под зад, чтобы катился подальше.

— Если вам не трудно, расскажите почему, — попросил Кромптон.

— Отчего ж, пожалуйста, — сказал старшина. — Только об этом лучше поговорить за стаканчиком виски.

Он провел Кромптона в единственный в У-Баркаре салун и там, потягивая пшеничное виски, рассказал ему о Дэне Стэке.

— Он явился сюда с Восточного Болота. Что-то у него там было, кажется, с девчонкой — то ли он дал ей по зубам, то ли еще что-то. Но меня это не касается. Мы здесь, по крайней мере, большинство из нас, далеко не сахар, и я так думаю, что там, в городах, были рады-радехоньки избавиться от нас. Да, так я поставил Стэка надсмотрщиком над пятьюдесятью Аисами на ли-поле в сто акров. Сначала он чертовски здорово справлялся с работой.

Старшина покончил с заказанной Кромптоном выпивкой. Кромптон повторил заказ и расплатился.

— Я говорил Стэку, — продолжал Гаарис, — что надо их гонять, чтобы добиться работы: у нас обычно работают парни из племени чипетцев, а они народ злой, вероломный, зато, правда, крепкий. Их вождь снабжает нас рабочей силой по контракту на двадцать лет, а в обмен получает ружья. Так они этими ружьями чуть нас всех не перестреляли поодиночке. Ну, это уже другой разговор. Мы тут сразу два дела не делаем.

— Контракт на двадцать лет? — спросил Кромптон. Выходит, Аисы фактически ваши рабы?

— Так оно и есть, — согласился старшина. — Кое-кто из хозяев пытается приукрасить это дело, называет его временной кабалой, возвращением к феодальной экономике. Но это рабство, и почему не называть его своим именем? Да и нет иного способа цивилизировать этот народец. Стэк отлично понимал это. Здоровенный был малый и с бичом управлялся дай бог каждому! Я думал, у него дело пойдет.

— И что же?… — подзадорил старшину Кромптон и заказал еще виски.

— Сначала он был просто молодцом, — сказал Гаарис. Лупил их своим черным змеем, исправно получал свою долю в доходе и все прочее. Но не было на него никакой управы. Стал насмерть убивать парней бичом, а ведь замена тоже денег стоит. Я его уговаривал не налегать. Не внял. Однажды его чипетцы взбунтовались, он прикончил из ружья восьмерых — они и убежать не успели. Я поговорил с ним, что называется, по душам. Объяснил ему, что наша задача — заставить Аисов работать, а убивать их ни к чему. Конечно, мы рассчитываем, что какой-то процент погибнет. Но Стэк зашел слишком далеко и лишал нас наших доходов.

Старшина вздохнул и закурил сигарету.

— Стэку просто нравилось пускать в ход свой бич. Да и многие из наших парней любят это дело. Но Стэк просто удержу не знал. Его чипетцы снова взбунтовались, и ему пришлось прикончить что-то около дюжины их. Но в драке он потерял руку. Ту, в которой бич. Наверное, чипетцы ее и откусили.

Ну, я поставил его на работу в сушильню, но и тут он затеял драку и убил четырех Аисов. Терпение мое лопнуло. В конце концов рабочие денег стоят, и нельзя, чтобы какой-то бешеный идиот, стоит ему выйти из себя, убивал их. Я дал Стэку расчет и послал его ко всем чертям.

— Он сказал, куда он собирался путь держать? — спросил Кромптон.

— Он заявил, что Аисов надо уничтожить, чтобы освободить место для землян, и что мы в этом ни черта не смыслим. Сказал, что собирается присоединиться к Бдительным. Это что-то вроде кочующей армии, которая контролирует воинственные племена.

Кромптон поблагодарил старшину и спросил, где может размещаться штаб Бдительных.

— Сейчас их лагерь расположен на левом берегу Реки Дождей, — сказал Гаарис. — Они там пытаются навязать свои условия Сериидам. А вам уж больно нужен этот Стэк?

— Он мой брат, — сказал Кромптон, чувствуя внезапную слабость.

Старшина жестко посмотрел на него.

— Да, — сказал старшина, — родственнички есть родственнички, тут уж ничего не поделаешь. Но хуже вашего братца я в жизни никого не видел, а я — то уж насмотрелся всякого. Оставьте его лучше в покое.

— Я должен найти его, — сказал Кромптон.

Гаарис безразлично пожал плечами.

— Переход до Реки Дождей далекий. Я продам вам вьючного мула и провизию и пришлю местного мальчишку, он вас проведет. Вы пойдете по мирным районам, так что доберетесь до Бдительных, будьте спокойны. Надеюсь, что район все еще мирный.

В этот вечер Лумис уговаривал Кромптона отказаться от поисков. Ясно ведь, что Стэк вор и убийца. Какой смысл объединяться с таким?

Но Кромптон чувствовал, что все не так просто. Прежде всего рассказы о Стэке сами по себе могли быть преувеличением. Но даже если все в них было правдой, это могло означать только одно: Стэк — еще один стереотип, неполноценная моноличность, так же как Кромптон и Лумис, не считающаяся с обычными человеческими условиями. Их объединение, слияние изменит Стэка. Он всего лишь восполнит то, чего недостает в Кромптоне и Лумисе, — внесет должную толику агрессивности, жестокости, жизненных сил.

Лумис думал иначе, но согласился молчать до встречи с недостающим компонентом.

Утром Кромптон за непомерную цену купил мулов и снаряжение и на рассвете следующего дня тронулся в путь в сопровождении юноши из чипетцов по имени Рекки.

Через девственные леса вслед за своим проводником Кромптон поднялся на острые горные хребты Томпсона; через покрытые снегами вершины перевалил в узкие гранитные ущелья, где ветер завывал, как мученик в аду; потом спустился еще ниже, в густые, насыщенные испарениями джунгли по другую сторону гор. Лумис, напуганный лишениями долгого пути, отступил в самый дальний уголок сознания Кромптона и возрождался к жизни только по вечерам, когда в лагере уже горел костер и гамак был подвешен. Кромптон, сжав зубы, с налитыми кровью глазами, спотыкаясь, брел сквозь пылающие дни, таща на себе весь груз лишений и поражаясь своей способности так долго переносить тяготы пути.

На восемнадцатый день они вышли на берег мелкой грязной речушки. Это, сказал Рекки, и есть Река Дождей. В двух милях от того места они обнаружили лагерь Бдительных.

Командир Бдительных, полковник Прентис, был высоким, худощавым, сероглазым человеком со всеми признаками недавно перенесенной изнуряющей лихорадки. Он очень хорошо помнил Стэка.

— Да, некоторое время он был с нами. Я сомневался, стоит ли его принимать. Прежде всего его репутация. К тому же однорук… Но он научился стрелять левой рукой лучше, чем иные делают это правой, а его правую культю прикрывал бронзовый зажим. Он сам его сделал и приспособил паз для мачете. Сильный был малый, скажу я вам! Он был с нами почти два года. Затем я его отчислил.

— За что? — спросил Кромптон.

Командир с грустью вздохнул.

— Вопреки общему мнению мы, Бдительные, вовсе не разбойничья армия завоевателей. Мы здесь не для того, чтобы казнить и уничтожать туземцев. Мы здесь не для того, чтобы под тем или иным предлогом захватывать новые территории. Здесь мы для того, чтобы провести в жизнь договор, который основывался бы на глубоком доверии между Аисами и поселенцами, не допускал бы набегов ни со стороны Аисов, ни со стороны землян и, главное, чтобы сохранялся мир. Стэку с его тупой головой трудно было понять это.

Видимо, Кромптон немного изменился в лице, потому что командир сочувственно кивнул.

— Вы ведь знаете его, э? Тогда вы сможете представить себе, как это случилось. Я не хотел терять его. Он был сильным, способным солдатом, искусным в лесной и горной науке, чувствующим себя в джунглях как дома. Пограничные патрули расставлены редко, и у нас каждый человек на счету. Стэк был ценным солдатом. Я приказывал сержантам следить за его поведением и не допускать жестокости в отношении туземцев. В течение какого-то времени это действовало. Стэк очень старался. Он изучал наши правила, наш кодекс, наш образ жизни. Его репутация стала безупречной. И вдруг этот случай на Вершине Тени, о котором вы, я полагаю, слышали.

— Нет, не слыхал, — признался Кромптон.

— Да ну! Я думал, на Венере все знают о нем. Ну, так вот как было дело. Патруль, в котором находился тогда Стэк, окружил племя Аисов, оставшееся вне закона и причинявшее нам много хлопот. Их препровождали в особую резервацию, расположенную на Вершине Тени. На марше они учинили беспорядок, драку. У одного из Аисов был нож, он рубанул им Стэка по левому запястью. По-видимому, потеряв одну руку, Стэк стал особенно чувствителен к возможности потерять и вторую. Рана была пустяковая, но Стэк впал в неистовство. Из автомата он застрелил аборигена, а потом перестрелял и всех других. Остановить его не могли, и лейтенанту пришлось ударить его дубинкой; он потерял сознание. Этим поступком Стэка был нанесен ни с чем не соизмеримый ущерб отношениям землян с Аисами. Оставить такого человека в своей группе я не мог. Он нуждается прежде всего в психиатре. Я его отчислил.

— А где он теперь? — спросил Кромптон.

— Но почему вы так интересуетесь этим человеком? — резко спросил командир.

— Он мой сводный брат.

— Понятно. Я слышал, что Стэк отправился в Порт Нью-Харлем и какое-то время работал в доках. Сошелся там с парнем по имени Бартон Финч. Оба попали в тюрьму за пьянство и дебош; потом их выпустили, и они вернулись на границу в Белые Тучи. Сейчас Стэк и Финч — владельцы маленькой лавки где-то возле Кровавой Дельты.

Кромптон устало потер лоб и сказал:

— Как туда добраться?

— На каноэ, — ответил командир. — Нужно спуститься по Реке Дождей до развилки. Левый рукав и есть Кровавая Река. До самой Кровавой Дельты она судоходна. Но я не советую вам пускаться в это путешествие. Во-первых, это чрезвычайно рискованно. Во-вторых, это бесполезно, вы ничем не поможете Стэку. Он прирожденный убийца. Лучше всего оставить его в покое в этом пограничном городишке, где он не может причинить большого вреда.

— Я должен добраться до него, — сказал Кромптон, чувствуя, как неожиданно пересохло у него во рту.

— Законом это не возбраняется, — сказал командир с видом человека, исполнившего свой долг.

Кромптон обнаружил, что Кровавая Дельта — самая крайняя граница освоенного человеком района Венеры. Город находился в центре расположения враждебных людям племен грелов и тэнтцы; с ними был заключен непрочный мир, но приходилось закрывать глаза на непрекращающуюся партизанскую войну, которую вели эти племена. В Дельта-краю можно было стать богачом. Аборигены приносили бриллианты и рубины величиной с кулак, мешки с редчайшими пряностями или случайные находки, резьбу по дереву из затерянного города Алтерна. Они обменивали все эти ценности за оружие и снаряжение, которое затем энергично использовали против тех же торговцев или друг против друга. Таким образом, в Дельте можно было найти и состояние и смерть, смерть медленную и мучительную. На Кровавой Реке, что тихим потоком кралась сквозь сердце Края, таились свои особые опасности, которые уносили в мир иной не менее пятидесяти процентов путешественников, рискнувших пуститься в плаванье по реке.

Кромптон решительно отказался от всех разумных доводов. Теперь до их недостающего компонента Дэна Стэка было рукой подать. Виден стал конец их странствий, и Кромптон твердо решил достичь его. Он купил каноэ, нанял четырех гребцов-аборигенов, приобрел оборудование, ружья, снаряжение и условился, что выходят они на рассвете.

Но в ночь перед отъездом взбунтовался Лумис.

Они находились в маленькой палатке на краю лагеря, которую полковник предоставил в распоряжение Кромптона. При свете коптящей керосиновой лампы Кромптон набивал патронташ патронами и настолько углубился в это занятие, что не замечал, да и не хотел замечать ничего другого.

Тут Лумис подал голос:

— А ну-ка послушай меня. Я признал тебя господином в нашем союзе. Я не предпринял ни одной попытки завладеть телом. Я всегда был в хорошем настроении и помогал тебе сохранять хорошее расположение духа, пока мы тащились по этой Венере. Верно?

— Да, верно, — неохотно согласился Кромптон, откладывая в сторону патронташ.

— Я сделал все, что было в моих силах, но это уж слишком. Я согласен на Реинтеграцию, но не с маньяком-убийцей. И не говори мне об однобокости! Стэк убийца, и я не хочу иметь с ним ничего общего.

— Он часть нас, — возразил Кромптон.

— Ну и что? Прислушайся к себе, Кромптон! Из нас троих ты, по-видимому, больше всех соприкасался с действительностью. А теперь ты как одержимый готов послать нас на смерть в этой паршивой реке!

— Все будет хорошо, — не очень убежденно сказал Кромптон.

— Будет ли? — усомнился Лумис. — Ты слышал, что рассказывают об этой Кровавой Реке? Но, предположим, мы пройдем эту реку, что нас ждет в Дельте? Маньяк- убийца! Он уничтожит нас, Кромптон!

Подходящего ответа Кромптон не нашел. Раскрывшиеся в процессе поисков черты характера Стэка все больше ужасали Кромптона, зато все сильнее захватывала мысль, что Стэка необходимо разыскать. Лумис никогда не хотел Реинтеграции, для него эта проблема возникла под воздействием внешних обстоятельств, а не в результате внутренней потребности. А у Кромптона вся жизнь была подчинена одной страсти — достичь человеческой полноты, выйти за искусственные рамки своей личности. Без Стэка слияние было невозможно. С ним появилась надежда, пусть даже крошечная.

— Мы едем, — сказал Кромптон.

— Элистер, пожалуйста! Ты и я, мы прекрасно уживаемся друг с другом. Нам и без Стэка будет, очень хорошо. Давай вернемся на Марс или на Землю.

Кромптон покачал головой. Он уже чувствовал, что между ним и Лумисом существуют глубокие, непримиримые разногласия. Он понимал, что наступит время, когда эти трещины расползутся во всех направлениях, и тогда без Реинтеграции он и Лумис станут развиваться каждый по-своему — и это в одном-то общем теле!

Такое могло кончиться только безумием.

— Ты не хочешь вернуться? — спросил Лумис.

— Нет.

— Ну, держись!

Личность Лумиса внезапно перешла в атаку и захватила частичный контроль над двигательными функциями тела. На какое-то время Кромптон был оглушен. Потом, почувствовав, как из его рук уплывает власть, он свирепо схватился с Лумисом, и битва началась.

Это была война в безмолвии, война при свете коптящей керосиновой лампы, который все больше бледнел с наступлением утра. Полем боя служил мозг Кромптона. Наградой за победу служило тело Кромптона. Оно лежало, содрогаясь, на подвесной парусиновой койке, пот стекал с его лба, ничего не выражающие глаза уставились на лампу, на лбу, не переставая, дергалась жилка.

Личность Кромптона была главенствующей, но разногласия с Лумисом и чувство вины ослабили его, а груз собственных сомнений угнетал. Лумис, хоть и слабее по своей натуре, на этот раз, уверенный в собственной правоте, боролся отчаянно; он сумел овладеть жизненными и двигательными центрами организма и заблокировать поток опасных для него антител.

На долгие часы две личности сплелись в поединке, и тело Кромптона как в лихорадке стонало и корчилось в подвесной койке. Наконец, когда серый рассвет заглянул в палатку, Лумис начал одолевать. Кромптон весь подобрался в последнем броске, но у него не хватило сил. Тело Кромптона уже угрожающе перегрелось в этой битве; еще немного — и ни для одной из личностей не останется оболочки.

Лумис, которого не угнетали ни угрызения совести, ни сомнения, продолжал нажимать, захватил, наконец, все жизненные и двигательные функции, центры организма.

И когда солнце встало, победа целиком и полностью принадлежала Лумису.

Лумис встал на трясущиеся ноги, потрогал щетину на подбородке, потер онемевшие пальцы, осмотрелся. Теперь это было его тело. Впервые после отъезда с Марса он видел и чувствовал непосредственно, сам, информация от внешнего мира больше не фильтровалась и не ретранслировалась через Кромптона. Приятно было вдыхать застоявшийся воздух, чувствовать на себе одежду, быть голодным, жить! Он возвратился из мира серых теней в мир сверкающих красок. Это чудо! Он хотел, чтобы так было всегда.

Бедный Кромптон!

— Не волнуйся, старик. Знаешь, я и для тебя постараюсь.

Ответа не последовало.

— Мы вернемся на Марс, — продолжал Лумис. — Снова в Элдерберг. Все образуется.

Кромптон не хотел или не мог отвечать. Это слегка обеспокоило Лумиса.

— Где ты там, Кромптон? Как чувствуешь себя?

Молчание.

Лумис нахмурился и заспешил в палатку полковника.

— Я передумал, не буду я искать Дэна Стэка, — сказал Лумис полковнику. — Кажется, он действительно слишком далеко зашел.

— Вы приняли мудрое решение, — сказал командир.

— Так я хочу немедленно вернуться на Марс.

Полковник кивнул.

— Все космические корабли отправляются из Порта Нью-Харлем, куда вы в свое время прибыли.

— Как мне добраться до него?

— Это не так-то просто, — сказал ему полковник. — Думаю, что смогу дать вам проводника из местных. Вам придется снова пересечь Горы Томпсона до У-Баркара. Советую вам на сей раз ехать Долиной Дессет, поскольку по центральным лесам бродят сейчас Орды Кмитки, а от них всего можно ожидать. Вы достигнете У-Баркара в период ливней, так что перебраться в Депотсвилл на лодках вам вряд ли удастся. Если вы окажетесь там вовремя, то сумеете присоединиться к каравану, переправляющему соль по кратчайшему пути через Ущелье Ножа. Если не успеете, вы сравнительно легко определите направление по компасу, если учтете отклонения, характерные для данных районов. Но в Депотсвилле вы будете в самый разгар ливневых дождей. Это, я вам скажу, зрелище! Возможно, вам посчастливится поймать вертолет до Нью-Сент-Дэннис или до Восточного Болота, но сомневаюсь, чтобы они летали — из-за зикра . Эти ураганы очень опасны для авиации. Так что, может быть, вы сядете на колесный пароход до Восточного Болота, а там на грузовом судне спуститесь по Ииланд Зее до Порта Нью-Харлем. По-моему, вдоль южного берега есть несколько удобных бухт, где можно укрыться от непогоды. Я-то предпочитаю путешествовать по земле или по воздуху. Ну, а вам, конечно, придется решать самому, каким путем добраться до Порта Нью-Харлем.

— Спасибо, — еле выговорил Лумис.

— Сообщите мне ваше решение, — сказал полковник.

Лумис поблагодарил его и в сильном возбуждении вернулся в палатку. Он размышлял над новыми, предстоящими ему путешествиями через горы и болота, сквозь первобытные поселения, мимо диких бродячих орд. Он ясно представил себе осложнения, связанные с дождями и бурями. Никогда прежде его богатое воображение не рисовало с такой яркостью жутких картин тяжелого пути.

Трудно было добраться сюда, но куда труднее будет возвращаться. Ведь на этот раз его тонкая душа эстета будет лишена защиты спокойного, многострадального Кромптона. Ему , Лумису, придется принимать на себя удары ветра, дождя, переносить голод, жажду, усталость, страхи. Ему , Лумису, придется есть грубую пищу и пить вонючую воду. И ему , Лумису, придется выполнять все мелкие будничные обязанности, связанные с путешествием, которые раньше тащил на своих плечах Кромптон, а он, Лумис, и не думал о них.

Справится ли он? Он ведь дитя города, продукт цивилизации. Его волновали сложные повороты, извивы человеческой натуры, а не причуды и страсти природы. Обитая в тщательно отделанных человеческих норах, в сложных лабиринтах муравейников- городов, он не сталкивался с грубым, неспокойным миром неба и солнца. Отделенный от этого мира тротуарами, дверями, окнами и потолками, он стал сомневаться в мощи того гигантского, все перемалывающего механизма природы, которую так соблазнительно описывали в своих произведениях старые писатели и которая поставляла такие прелестные образы для стихов и песен. Лумису, привыкшему нежиться под мягким солнцем спокойного летнего марсианского дня или сонно прислушиваться к свисту ветра за окном в штормовую ночь, всегда казалось, что природу сильно переоценивают.

Но теперь волей-неволей он должен взять в свои руки и тяжесть ноши и штурвал управления.

Лумис подумал обо всем этом, и ему вдруг совершенно явственно представился его собственный конец. Он увидел себя в тот миг, когда силы его иссякнут и он будет лежать в открытом всем ветрам ущелье или понуря голову сидеть под проливным дождем в болотах. Он попытается продолжить путь, обретя третье дыхание, которое, как говорят, лежит за пределами усталости. Но не обретет его и, одинокий, обессиленный, затеряется в бесконечности. Тут ему покажется, что сохранение жизни требует слишком много усилий и напряжения. И как уже многие до него, он сдастся, ляжет и будет ждать смерти, смирившись с поражением.

Лумис прошептал:

— Кромптон?…

Нет ответа.

— Кромптон! Ты слышишь меня? Я возвращаю тебе власть. Только вытащи нас из этой жирной оранжереи. Верни нас на Землю или на Марс! Кромптон, я не хочу умирать!

Все нет ответа.

— Ну хорошо, Кромптон, — сиплым шепотом произнес Лумис. — Ты победил. Твоя взяла. Делай что хочешь. Я сдаюсь, все твое. Только, пожалуйста, прими власть !

— Спасибо, — ледяным тоном сказал Кромптон и взял на себя контроль над телом Кромптона.

Через десять минут он снова был в палатке у полковника и сообщал ему о своем решении. Командир устало кивнул, а про себя подумал, что ему никогда не понять рода человеческого.

Вскоре Кромптон уже сидел посреди большого выдолбленного из ствола каноэ, загроможденного всякими товарами. Гребцы грянули бодрую песню и пустились в путь по реке. Кромптон обернулся назад и долго смотрел на палатки лагеря Бдительных, пока они не исчезли за излучиной реки.

Путешествие по Кровавой Реке было для Кромптона точно возвращением к истоку времен. Шесть аборигенов в молчаливом согласии погружали весла в воду, и каноэ как водяной паук скользило по раздольному, спокойному течению реки. С берега над рекой свешивались гигантские папоротники, они мелко дрожали, когда каноэ проходило близко, и в страстном порыве тянулись к нему своими длинными стеблями. Тогда гребцы поднимали тревожный крик, лодка устремлялась на середину потока, и папоротники снова поникали над водой, разомлевшие от полуденной жары. Они проплывали, где ветки деревьев сплетались над головой в темно-зеленый тоннель. Тогда гребцы и Кромптон укрывались под тентом, пуская лодку на волю волн, и слышали мягкие всплески падающих вокруг ядовитых капель. Затем лодка вновь вырывалась на белый сверкающий свет, и аборигены снова брались за весла.

— Жуть! — нервно сказал Лумис.

— Да, жутко, — согласился Кромптон, сам содрогаясь от страха перед окружающим.

Кровавая Река несла их в самые глубины континента. По ночам, пристав к валуну посреди реки, они слышали боевой клич враждебных Аисов. Однажды днем два каноэ Аисов устремились в погоню за их лодкой. Гребцы Кромптона нажали изо всех сил, и лодка помчалась вперед. Враги упорно гнались за ними. Кромптон вынул ружье и ждал. Но его гребцы, подгоняемые страхом, подналегли, и скоро преследователи остались далеко позади за очередным изгибом реки.

Все вздохнули свободнее. Но в узкой протоке с обоих берегов на них пролился поток стрел. Один из гребцов, пронзенный четырьмя стрелами, повалился за борт. Снова нажали на весла, и скоро лодка оказалась вне досягаемости для врагов.

Мертвого Аиса сбросили за борт, и голодные речные обитатели устремились к добыче. После этого огромное панцирное чудовище с клешнями, как у краба, долго плыло за их каноэ в ожидании новой жертвы и то и дело высовывало из воды свою круглую голову. Даже ружейные выстрелы не могли отогнать его. Постоянное присутствие чудовища приводило Кромптона в ужас.

Чудовище получило еще один обед, когда от серой плесени, прокравшейся в лодку по веслам, умерли два гребца. Крабоподобное чудовище слопало их и осталось ждать следующих. Но это речное божество послужило и защитой Кромптону и его гребцам: пустившаяся было преследовать их ватага врагов, увидев чудовище, подняла невообразимый крик и бросилась наутек, в джунгли.

Чудовище сопровождало лодку все последние сто миль их путешествия. И когда они, наконец, добрались до поросшей мхом пристани на берегу реки, оно остановилось, некоторое время недовольно наблюдало за людьми, а потом тронулось обратно вверх по реке.

Гребцы причалили к полуразрушенной пристани. Кромптон вскарабкался на нее и увидел кусок доски, замалеванной красной краской. Он повернул доску и прочитал: «Кровавая Дельта. Население 92».

Дальше не было ничего, кроме джунглей. Они достигли последнего пристанища Дэна Стэка.

Узкая заросшая тропинка вела от пристани к просеке в джунглях. Там, на просеке, виднелось что-то похожее на город-призрак. Ни души не было на его единственной пыльной улице, никто не выглядывал из окон низких некрашеных домов. Городок в молчании пекся в белом сиянии полудня, и, кроме шарканья своих собственных, утопавших в пыли ботинок, Кромптон не слышал ни звука.

— Не нравится мне здесь, — сказал Лумис.

Кромптон медленно шел по улице. Вот он минул ряд складов, на стенах которых корявыми буквами были выведены имена их владельцев. Он прошел мимо пустого салуна, дверь которого болталась на единственной петле, а окна с занавесками от москитов были разбиты. Уже остались позади три пустых магазина, и тут он увидел четвертый с вывеской: «Стэк и Финч, провиант».

Кромптон вошел. На полу в аккуратных связках лежали товары, еще большее количество их свешивалось со стропил. Внутри никого не было видно.

— Есть кто-нибудь? — позвал Кромптон. Не получив ответа, он снова вышел на улицу.

На противоположном конце городка Кромптон набрел на крепкое здание, что-то вроде амбара. Возле него на табурете сидел загорелый, усатый мужчина лет пятидесяти. У него за пояс был засунут револьвер. Табурет качался на двух ножках, мужчина, казалось, дремал, опираясь о стену амбара.

— Дэн Стэк? — спросил Кромптон.

— Там, — указал незнакомец на дверь амбара.

Кромптон направился к двери. Усач сделал движение, и револьвер оказался в его руке.

— Прочь от двери, — сказал он.

— Почему? Что случилось?

— Вы что, не знаете, что ль? — спросил усач.

— Нет! А вы кто такой?

— Я Эд Тайлер, шериф, назначен гражданами Кровавой Дельты, утвержден в должности командиром Бдительных. Стэк сидит в тюрьме. Этот самый амбар и есть тюрьма пока что.

— Ну и сколько ему сидеть? — спросил Кромптон.

— Точно два часа.

— Можно мне с ним поговорить?

— Не-е-е.

— А когда он выйдет, можно будет?

— Ясное дело, — сказал Тайлер. — Но сомневаюсь, чтобы он вам ответил.

— Почему?

Шериф криво усмехнулся.

— Стэк будет в тюрьме два, точно два часа, а после этого мы его возьмем из тюрьмы и повесим. А уж когда мы покончим с этим делом, то с удовольствием устроим вам разговорчик с ним, о чем только пожелаете. Но, как я уже сказал, вряд ли он вам ответит.

Кромптон слишком устал, чтобы почувствовать удар. Он спросил:

— А что сделал Стэк?

— Убил.

— Аборигена?

— Черта с два, — с отвращением ответил Тайлер. — Кому какое дело до аборигенов, будь они прокляты! Стэк убил человека, его зовут Бартон Финч. Это же его собственный компаньон! Финч еще жив, но вот-вот кончится. Старый Док сказал, что он не протянет и дня, значит, это убийство. Стэка судил суд равных ему по положению присяжных заседателей, его признали виновным в убийстве Бартона Финча, в том еще, что он сломал ногу Билли Родберну и два ребра Эли Талботу, что он разнес салун Мориарти и нарушил порядок в городе. Судья — это я — приговорил повесить его, и как можно скорее. Выходит, сегодня, как только ребята вернутся с новой дамбы, где они сейчас работают, его и повесят.

— Когда состоялся суд?

— Сегодня утром.

— А убийство?

— Часа за три до суда.

— Быстрая работа, — заметил Кромптон.

— Мы здесь, в Кровавой Дельте, попусту время не тратим, с гордостью ответил Тайлер.

— Да, я догадываюсь, — сказал Кромптон. — Вы даже вешаете человека до того, как его жертва скончалась.

— Я же вам сказал — Финч кончается, — ответил Тайлер, и глаза его сузились в щелочку. — Вы потише, незнакомец, не путайтесь в дела Кровавой Дельты, если они касаются правосудия, не то вам тут не поздоровится. Нам не нужны все эти штучки-дрючки крючкотворов, чтобы разобраться, кто прав, кто виноват.

Лумис возбужденно зашептал Кромптону:

— Оставь ты все это, пошли отсюда.

Кромптон не обратил на него внимания. Он сказал шерифу:

— Мистер Тайлер, Дэн Стэк — мой сводный брат.

— Тем хуже для вас, — сказал Тайлер.

— Мне в самом деле необходимо с ним увидеться. Всего на пять минут. Чтобы передать ему письмо от матери.

— Ничего не выйдет, — ответил шериф.

Кромптон порылся в кармане и вытащил засаленную пачку денег.

— Всего две минуты.

— Хорошо. Пожалуй, я смогу… А, черт!

Проследив взгляд Тайлера, Кромптон увидел большую группу людей, шагавших к ним по пыльной улице.

— Ну вот и ребята, — сказал Тайлер. — Теперь уж ничего не получится, если бы даже я и захотел. Пожалуй, вы можете присутствовать при повешении.

Кромптон отошел в сторону. В группе было по меньшей мере человек пятьдесят, а там шли еще и еще. Большинство из них были люди высокие, с дубленой кожей, огрубелыми лицами словом, те, с кем шутки плохи, и почти у всех на поясе болталось оружие. Они коротко перебросились словами с шерифом.

— Не делай глупостей, — предупредил Лумис.

— А что я могу сделать? — возразил Кромптон.

Щериф Тайлер отворил дверь амбара. Несколько человек вошли туда и вскоре вернулись, волоча за собой арестанта. Кромптон не мог разглядеть его — толпа людей сомкнулась вокруг Стэка.

Кромптон шел за толпой, которая тащила осужденного в противоположный конец городка, где через сук крепкого дерева уже была перекинута веревка.

— Пора кончать с ним! — кричала толпа.

— Ребята! — прозвучал сдавленный голос Дэна Стэка. Дайте слово сказать.

— К чертям собачьим! — крикнул кто-то. — Кончай с ним!

— Мое последнее слово! — выкрикнул Стэк.

Неожиданно за него вступился шериф:

— Пусть скажет свою речь, ребята, по праву умирающего. Давай, Стэк, только не очень затягивай.

Они поставили Дэна Стэка на фургон, накинули ему петлю на шею, другой конец веревки подхватила дюжина рук. Наконец-то Кромптон увидел его. Он уставился на этот столь долго разыскиваемый сегмент самого себя и смотрел на него как зачарованный.

Дэн Стэк был крупный, ладно скроенный человек. Его полное, изрезанное морщинами лицо выражало тревогу, ненависть, страх, в нем угадывались буйный нрав, тайные пороки и затаенные горести. У него были широкие, будто вывернутые ноздри, толстогубый рот с крупными редкими зубами и узкие, вероломные глаза. Жесткие черные волосы свисали на разгоряченный лоб, черная щетина выступала на горящих щеках. Весь облик его выдавал темперамент холерика, порожденный Воздухом, — с избытком горячей желтой желчи, из-за которой человек легко впадает в гнев и лишается рассудка.

Стэк смотрел поверх голов в раскаленное добела небо. Медленно опустил он голову, и бронзовая культя правой руки полыхнула красным в ровном ослепительном свете дня.

— Ребята, я сделал много плохого в своей жизни, — начал Стэк.

— И это ты нам рассказываешь? — выкрикнули из толпы.

— Я был лжецом и обманщиком, — орал Стэк. — Я ударил девушку, которую любил, и ударил ее крепко, чтобы сделать ей больно. Я обокрал моих дорогих родителей. Я проливал кровь несчастных аборигенов этой планеты. Ребята, я жил не по-хорошему.

Толпа хохотала над его покаянной речью.

— Но я хочу, чтобы вы знали, — орал Стэк. — Я хочу, чтобы вы знали, что я боролся со своей греховной натурой и пытался ее победить. Я сражался как мужчина со старым дьяволом в моей душе, уж это точно. Я вступил в отряд Бдительных, и два года я был человек как человек. А потом опять навалилось на меня безумие, и я убил…

— Ты кончил? — спросил шериф.

— Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь, — завопил Стэк, и глаза вылезли из орбит на его красном от возбуждения лице. — Я признаюсь, что совершал дурные поступки, я признаюсь в этом полностью, без всякого принуждения. Но, ребята, я не убивал Бартона Финча!

— Хорошо, — сказал шериф. — Если у тебя все, то пора приступать к делу.

Стэк закричал:

— Послушайте меня! Финч был моим другом, моим единственным другом на всем белом свете! Я просто пытался помочь ему, я встряхнул его немного, чтобы привести в чувство. А когда он так и не пришел в себя, я, наверно, потерял голову, и тут я расколошматил салун Мориарти и поломал пару ребят. Но, клянусь богом, я не причинял зла Финчу!

— Ну, ты, наконец, кончил? — спросил шериф.

Стэк открыл было рот, снова закрыл его и кивнул.

— Порядок, ребята! Начнем! — сказал шериф.

Люди стали двигать фургон, на котором стоял Стэк. И тут Стэк с выражением бесконечного отчаяния на лице заметил в толпе Кромптона.

И узнал его.

Лумис очень быстро говорил Кромптону:

— Будь осторожен, не принимай его речей всерьез, ничего не делай, не верь ему, оглянись на его прошлое, вспомни всю его жизнь, он погубит нас, разнесет нас на кусочки. Он доминанта, он сильный, он убийца, он зол.

В какую- то долю секунды Кромптон вспомнил предостережение доктора Берренгера:

Безумие или нечто похуже…

Лумис продолжал бубнить:

— Совершенно испорченный, злой, никчемный, абсолютно безнадежный…

Но Стэк был частью Кромптона. Стэк так же страстно желал перемены, боролся за власть над собой, терпел поражение и снова боролся. Стэк не был безнадежным, так же как Лумис, как он сам.

Но правда ли то, что говорил Стэк? Или эта вдохновенная речь была последним обращением к слушателям в надежде изменить приговор?

Он должен поверить Стэку. Он обязан протянуть руку помощи Стэку.

Как только фургон стронулся с места, глаза Стэка и Кромптона встретились. Кромптон принял решение и позволил Стэку войти в себя.

Толпа зарычала, когда тело Стэка свалилось с края повозки и после минутной страшной судороги безжизненно повисло на вытянувшемся канате. А Кромптон пошатнулся как от удара сознание Стэка вошло в него.

И он упал без памяти.

Кромптон очнулся в маленькой, едва освещенной комнате на кровати.

— Ну, как вы там, в порядке? — услышал он голос. В наклонившемся над ним человеке Кромптон узнал шерифа Тайлера.

— Да, теперь прекрасно, — автоматически ответил Кромптон.

— Понятно, повешение для такого цивилизованного человека штука тяжелая. Думаю, вы и без меня теперь обойдетесь, ладно?

— Конечно, — тупо ответил Кромптон.

— Вот и хорошо, а то у меня там работы… Через часок-другой забегу взглянуть на вас.

Тайлер ушел, Кромптон принялся тщательно обследовать самого себя.

Реинтеграция… Слияние… Завершение… Достигли он всего этого во время целительного обморока? Кромптон принялся осторожно обследовать свое сознание.

Вот Лумис, безутешно причитающий, страшно испуганный, лепечущий об Оранжевой Пустыне, о путешествиях и стоянках на Бриллиантовых Горах, о женщинах, о чувствах, о роскоши, о прекрасном.

А вот и Стэк, солидный и неподвижный, не слившийся с ними.

Кромптон поговорил с ним, прочел его мысли и понял, что Стэк был абсолютно, до конца честен в своей последней речи. Стэк искренне желал изменений, самоконтроля, выдержки.

Но Кромптон понял также, что Стэк абсолютно, ни на йоту не способен измениться, обрести самоконтроль, выдержку. Он и сейчас, несмотря на все свои старания подавить зло, был исполнен страстного желания отомстить. Его мысли яростно громыхали — полная противоположность визгливым причитаниям Лумиса. Мечты об отмщении, безумные планы завоевать всю Венеру всплывали в его мозгу. Сделать что-либо с этими проклятыми аборигенами, стереть их с лица планеты, чтобы предоставить всю ее в полное распоряжение землян. Разорвать этого проклятого Тайлера на кусочки. Расстрелять из пулемета весь город, а потом выдать это за проделки аборигенов. Собрать общество посвященных, создать собственную армию почитателей СТЭКА на основе железной дисциплины, и чтобы никакой слабости, никаких колебаний. Перерезать Бдительных, и тогда никого не останется на пути завоеваний, убийств, мести, неистовства, террора!

Осыпаемый ударами с обеих сторон, Кромптон попытался восстановить равновесие, распространить свою власть на оба своих компонента. Он начал сражение за слияние их в единое целое. Устойчивое целое. Но компоненты, в свою очередь, бились каждый за свою автономию. Линии Расщепления углублялись, появились новые, непримиримые причины для раскола, и Кромптон почувствовал, как шатается его собственная устойчивость, как ставится под угрозу его рассудок.

Потом вдруг у Дэна Стэка с его упорной, но тщетной борьбой за изменения наступил момент просветления.

— Очень сожалею, — сказал он Кромптону. — Ничего не могу поделать. Нужен еще и тот, другой.

— Кто другой?

— Я пытался, — простонал Стэк. — Я пытался измениться. Но слишком много было во мне всякого… то горячего… то холодного. Думал, смогу сам вылечиться. И пошел на Расщепление.

— На что?!

— Вы что, не слышите? — спросил Стэк. — Я… я тоже шизоид. Скрытый. Это проявилось здесь, на Венере. Когда я вернулся в Порт Нью-Харлем, я обзавелся еще одним Телом Дюрьера и разделился… Я думал, станет легче, если я буду проще. Но ошибся!

— Так есть еще один наш компонент? — воскликнул Кромптон. — Конечно, без него мы не можем реинтегрировать. Кто он, где?

— Я пытался, — стонал Стэк. — Ох, я же пытался! Мы с ним были как братья, он и я. Я думал, я смогу научиться у него, он был такой тихий, терпеливый и спокойный. Я учился! Но тут он начал сдавать…

— Кто это был? — спросил Кромптон.

— Как я старался ему помочь, вытряхнуть из него эту блажь. Но он быстро терял силы, ему совсем не хотелось жить. Я утратил последнюю надежду, и от этого немного взбесился, и встряхнул его, и потом разгромил салун Мориарти. Но я не убивал Бартона Финча. Он просто не хотел жить!

— Так наш последний компонент Финч?

— Да! Вы должны пойти к Финчу, пока он еще не отдал концы, и должны затащить его в себя. Он лежит в маленькой задней комнатке лавки. Поторопитесь…

И Стэк снова окунулся в свои грезы о кровавых убийствах, а Лумис забормотал о голубых Пещерах Ксанаду.

Кромптон поднял тело Кромптона с кровати и дотащил его до двери. Он видел лавку Стэка в конце улицы. «Доберись до лавки», — приказал он себе и, спотыкаясь, поплелся вдоль улицы.

Дорога растянулась на миллион миль. Тысячу лет полз он вверх по горам, потам вдоль рек, через пустыни, болота, пещеры которые опускались до самого центра Земли, а затем опять подымался и переплывал бесчисленные океаны, добираясь до самых дальних берегов. А в конце этого долгого путешествия он пришел в лавку Стэка.

В задней комнате на кушетке, закрытый до самого подбородка простыней, лежал Финч — последняя надежда на Реинтеграцию. Поглядев на него, Кромптон осознал всю бесполезность своих исканий.

Финч лежал совсем тихо, с открытыми глазами, уставившись в пустоту отсутствующим, неуловимым взглядом. У него было широкое, белое, абсолютно ничего не выражающее лицо идиота. В плоских, как у Будды, чертах его лица застыло нечеловеческое спокойствие, безразличие ко всему живущему он ничего не ждет, ничего не хочет. Тонкая струйка слюны стекала из уголка губ, пульс был редким. В этом самом странном их компоненте нашел максимальное выражение темперамент Земли — Флегма, которая делает людей пассивными и безразличными ко всему.

Кромптон с трудом справился с подступающим безумием и подполз к кровати Финча. Он вперил взгляд в глаза идиота, пытаясь заставить Финча посмотреть на него, узнать его, соединиться с ним.

В это мгновение Стэк пробудился от своих снов о мщении, и одновременно пробудилось его отчаянное рвение реформатора. Вместе с Кромптоном он стал убеждать идиота посмотреть и увидеть. Даже Лумис поискал и, несмотря на полное изнеможение, нашел в себе силы присоединиться к ним в их объединенном усилии.

Все трое они не спускали глаз с кретина. И Финч, пробужденный к жизни тремя четвертями своего «»я«», тремя компонентами, непреодолимо взывающими к воссоединению, сделал последнюю попытку. В его глазах всего на миг мелькнуло сознание. Он узнал.

И влился в Кромптона.

Кромптон почувствовал, как свойства Финча — бесконечное спокойствие и терпимость — затопили его. Четыре Основных Темперамента Человека, в основе которых лежат Земля, Воздух, Огонь и Вода, соединились наконец. И слияние стало, наконец, возможным.

Но что это такое? Что происходит? Какие силы пущены в ход и берут теперь верх?

Раздирая ногтями горло, Кромптон издал пронзительный вопль и свалился замертво на пол рядом с трупом Финча.

Когда лежащий на полу открыл глаза, он зевнул и сладко потянулся, испытывая несказуемое удовольствие от света, и воздуха, и ярких красок, от чувства удовлетворения и сознания того, что есть в этом мире дело, которое он должен исполнить, есть любовь, которую ему предстоит испытать, и есть еще целая жизнь, которую нужно прожить.

Тело, бывшее собственностью Элистера Кромптона, временным убежищем Эдгара Лумиса, Дэна Стэка и Бартона Финча, встало на ноги. Оно осознало, что настал час найти для себя новое имя.

Билет на планету Транай

В один прекрасный июньский день высокий, худощавый, серьёзного вида, скромно одетый молодой человек вошёл в контору Межзвёздного Бюро Путешествий. Он равнодушно прошёл мимо яркого плаката, изображающего Праздник урожая на Марсе. Громадное фотопанно танцующих лесов на Триганиуме не привлекло его взгляда. Он оставил без внимания и несколько двусмысленную картину обряда рассвета на планете Опиукус-II и подошёл к столу агента.

— Я хотел бы заказать билет на планету Транай, — сказал молодой человек.

Агент закрыл журнал «Полезные изобретения», который он читал, и сдвинул брови.

— Транай? Транай? Это, кажется, одна из лун Кента-IV?

— Нет, — ответил молодой человек. — Транай — планета, обращающаяся вокруг звезды, носящей то же название. Я хочу туда съездить.

— Никогда о ней не слышал. — Агент взял с полки Звёздный каталог, туристскую звёздную карту и справочник под названием «Редкие межпланетные маршруты».

— Так, — сказал агент уверенным голосом. — Каждый день приходится узнавать что-то новое. Значит, вы хотите заказать билет на планету Транай, мистер…

— Гудмэн. Марвин Гудмэн.

— Гудмэн… Так вот, оказывается, Транай — одна из самых далёких от Земли планет, на краю Млечного Пути. Туда никто не ездит.

— Знаю. Вы оформите мне проезд? — спросил Гудмэн, и в голосе его послышалось подавляемое волнение.

Агент покачал головой:

— Никаких шансов. Даже нон-скеды не забираются так далеко.

— До какого ближайшего пункта вы можете меня отправить?

Агент подкупающее улыбнулся:

— Зачем об этом беспокоиться? Я могу направить вас на планету, на которой будет всё, чем располагает Транай, плюс такие дополнительные преимущества, как быстрое сообщение, сниженные цены, комфортабельные отели, экскурсии…

— Я еду на Транай, — угрюмо сказал Гудмэн.

— Но туда невозможно добраться, — терпеливо начал объяснять агент. — Что вы рассчитываете там найти? Возможно, я мог бы помочь.

— Вы можете помочь мне, оформив билет хотя бы до…

— Вы ищете приключений? — перебил его агент, быстро окинув взглядом тощую сутулую фигуру Гудмэна. — Могу предложить планету Африканус-II, доисторический мир, населённый дикими племенами, саблезубыми тиграми, человекоядными папоротниками; там есть зыбучие пески, действующие вулканы, птеродактили и всё такое прочее. Экспедиции отправляются из Нью-Йорка каждый пятый день, причём максимальный риск сочетается с абсолютной безопасностью. Вам гарантируется голова динозавра, иначе мы возвращаем деньги назад.

— Транай, — сказал Гудмэн.

— Гм, — клерк оценивающе взглянул на упрямо сжатый рот и немигающие глаза клиента. — Возможно, вам надоели пуританские правила на Земле? Тогда позвольте предложить вам путешествие на Альмагордо-III — «Жемчужину южного звёздного пояса». Наш десятидневный тур в кредит предусматривает посещение таинственного альмагордийского туземного квартала, восьми ночных клубов (первая рюмка за счёт фирмы), осмотр цинталовой фабрики, где вы сможете с колоссальной скидкой купить настоящие цинталовые пояса, обувь и бумажники, а также осмотр двух винных заводов. Девушки на Альмагордо красивы, жизнерадостны и обезоруживающе наивны. Они считают туристов высшим и наиболее желанным типом человеческих существ. Кроме того…

— Транай, — повторил Гудмэн. До какого ближайшего пункта вы можете меня доставить?

Клерк нехотя вытащил стопку билетов.

— Вы можете долететь на «Королеве созвездий» до планеты Легис-II, затем пересесть на «Галактическую красавицу», которая доставит вас на Оуме. Там придётся сделать пересадку на местный корабль, который останавливается на Мачанге, Инчанге, Панканге, Лекунге и Ойстере и высадит вас на Тунг-Брадаре IV, если не потерпит аварию в пути. Затем на нон-скеде вы пересечёте Галактический вихрь (если удастся) и прибудете на Алумсридгию, откуда почтовая ракета летает до Белисморанти. Я слышал, что почтовая ракета всё ещё там курсирует. Таким образом, вы проделаете полпути, а дальше доберётесь сами.

— Отлично, — сказал Гудмэн. — Вы сможете приготовить необходимые бумаги к вечеру?

Агент кивнул.

— Мистер Гудмэн, — спросил он в отчаянии, — всё-таки, что это за место — Транай?

На лице Гудмэна появилась блаженная улыбка.

— Утопия, — сказал он.

Марвин Гудмэн прожил большую часть жизни в небольшом городе Сикирке (штат Нью-Джерси), которым в течение почти пятидесяти лет управляли сменяющие друг друга политические боссы. Большинство граждан Сикирка равнодушно относилось к коррупции среди всех слоёв государственных служащих, игорным домам, баталиям уличных шаек, пьянству среди молодёжи. Они апатично наблюдали, как разрушаются их дороги, лопаются старые водопроводные трубы, выходят из строя электростанции и разваливаются их обветшалые жилые здания, в то время как боссы строят новые большие дома, новые большие плавательные бассейны и утеплённые конюшни. Люди к этому привыкли. Но только не Гудмэн.

Прирождённый борец за справедливость, он писал разоблачительные статьи, которые нигде не печатались, посылал в Конгресс письма, которые никем не читались, поддерживал честных кандидатов, которые никогда не избирались. Он основал «Лигу городского благоустройства», организацию «Граждане против гангстеризма», «Союз граждан за честные полицейские силы», «Ассоциацию борьбы с азартными играми», «Комитет равных возможностей для женщин» и дюжину других организаций.

Его усилия были безрезультатны. Апатичные горожане не интересовались этими вопросами. Политиканы открыто над ним смеялись, а Гудмэн не терпел насмешек над собой. В дополнение ко всем бедам его невеста ушла к горластому молодому человеку, который носил яркий спортивный пиджак и единственное достоинство которого заключалось в том, что он владел контрольным пакетом акций Сикиркской строительной корпорации.

Это был тяжёлый удар. По-видимому, девушку Марвина не беспокоил тот факт, что Сикиркская строительная корпорация подмешивала непомерное количество песка в бетон и выпускала стальные балки на несколько дюймов уже стандарта. Невеста сказала как-то Гудмэну: «Боже мой, Марвин, ну и что такого? Так все делают. Нужно быть реалистом».

Гудмэн не собирался быть реалистом. Он сразу же ретировался в «Лунный бар» Эдди, где за рюмкой начал взвешивать привлекательные стороны травяного шалаша в зелёном аду Венеры.

В бар вошёл старик с ястребиным лицом, державшийся очень прямо. По его тяжёлой поступи человека, отвыкшего от земного притяжения, по бледному лицу, радиационным ожогам и пронзительным серым глазам Гудмэн определил, что это космический пилот.

— «Особый транайский», Сэм, — бросил бармену старый астронавт.

— Сию минуту, капитан Сэвидж, — ответил бармен.

— «Транайский»? — невольно вырвалось у Гудмэна.

— «Транайский», — сказал капитан. — Видно, никогда не слыхал о такой планете, сынок?

— Нет, сэр, — признался Гудмэн.

— Так вот, сынок, — сказал капитан Сэвидж, — что-то меня тянет на разговор сегодня, поэтому расскажу-ка я тебе о благословенной планете Транай, там, далеко за Галактическим Вихрем.

Глаза капитана затуманились, и улыбка согрела угрюмо сжатые губы.

— В те годы мы были железными людьми, управлявшими стальными кораблями. Джонни Кавано, и Фрог Ларсен, и я пробрались бы в самый ад ради тонны терганиума. Да, и споили бы самого Вельзевула, если бы в экипаже не хватало людей. То были времена, когда от космической цинги умирал каждый третий и тень Большого Дэна Макклинтока витала над космическими трассами. Молл Гэнн тогда ещё хозяйничала в трактире «Красный петух» на астероиде 342-АА, заламывала по пятьсот земных долларов за кружку пива, и люди давали, потому что это было единственное заведение на десять миллиардов миль в округе. В те дни шайка скарбиков ещё промышляла вдоль Звёздного Пояса, а корабли, направлявшиеся на Проденгум, должны были лететь по страшной Прогнутой Стрелке. Так что можешь себе представить, сынок, что я почувствовал, когда однажды высадился на Транае.

Гудмэн слушал, как старый капитан рисовал картину той великой эпохи, когда хрупкие корабли бросали вызов железному небу, стремясь ввысь, в пространство, вечно туда — к дальним границам Галактики.

Там-то, на краю Великого Ничто, и находилась планета Транай.

Транай, где найден смысл существования и где люди уже не прикованы к Колесу! Транай — обильная, миролюбивая, процветающая, счастливая страна, населённая не святыми, не скептиками, не интеллектуалами, а людьми обычными, которые достигли Утопии.

В течение часа капитан Сэвидж рассказывал о многообразных чудесах планеты Транай. Закончив, он пожаловался на сухость в горле. «Космический катар», назвал он это состояние, и Гудмэн заказал ему ещё один «Транайский особый» и один для себя. Потягивая экзотическую буро-зелёную смесь, Гудмэн погрузился в мечтания.

Наконец он мягко спросил:

— Почему бы вам не вернуться назад, капитан?

Старик покачал головой.

— Космический радикулит. Я застрял на Земле навсегда. В те дни мы понятия не имели о современной медицине. Теперь я гожусь лишь на сухопутную работу.

— А что вы сейчас делаете?

— Работаю десятником в Сикиркской строительной корпорации, — вздохнул старик. — Это я, который когда-то командовал пятидесятитрубным клипером… Ох, уж как эти люди делают бетон! Может быть, ещё по маленькой в честь красавицы Транай?

Они ещё несколько раз выпили по маленькой. Когда Гудмэн покидал бар, дело было решено. Где-то там, во Вселенной, найден модус вивенди, реальное осуществление древней мечты человека об идеальном обществе.

На меньшее он бы не согласился.

На следующий день он уволился с завода роботов в Ист-Косте, где работал конструктором, и забрал свои сбережения из банка.

Он отправлялся на Транай.

На «Королеве созвездий» он долетел до Легис-II, а затем на «Галактической красавице» — до Оуме. Сделав остановки на Мачанге, Инчанге, Панканге, Лекунге и Ойстере, которые оказались убогими местечками, он достиг Тунг-Брадара-IV. Без всяких инцидентов он пролетел сквозь Галактический Вихрь и, наконец, добрался до Белисморанти, где кончалась сфера влияния Земли.

За фантастическую сумму лайнер местной компании перевёз его на Дваста-II, откуда на грузовой ракете он миновал планеты Севес, Олго и Ми и прибыл на двойную планету Мванти. Там он застрял на три месяца, но использовал это время, чтобы пройти гипнопедический курс транайского языка. Наконец, он нанял лётчика, который доставил его на планету Динг.

На Динге он был арестован как хигастомеритреанский шпион, однако ему удалось бежать в грузовом отсеке ракеты, возившей руду для г'Мори. На г'Мори ему пришлось лечиться от обморожения, теплового удара и поверхностных радиационных ожогов. Там же он договорился о перелёте на Транай.

Он уже отчаялся и не верил, что попадёт к месту назначения, когда корабль пронёсся мимо лун Доэ и Ри и опустился в порту планеты Транай.

Когда открылись шлюзы, Гудмэн ощутил глубокую депрессию. Частично она объяснялась усталостью, неизбежной после такого путешествия. Но была и другая причина: его внезапно охватил страх оттого, что Транай может оказаться химерой.

Он пересёк всю Галактику, поверив на слово старому космическому лётчику, Теперь его повесть звучала уже не столь убедительно. Скорее можно поверить в существование Эльдорадо, чем планеты Транай, к которой его так влекло.

Он сошёл с корабля. Порт Транай казался довольно приятным городком. Улицы полны народу, в магазинах много товаров. Мужчины похожи на обычных людей. Женщины весьма привлекательны.

И всё же он почувствовал что-то странное, что-то неуловимо, но в то же время ощутимо необычное. Вскоре он понял, в чём дело.

Ему попадалось по крайней мере десять мужчин на каждую женщину, и что более странно: все женщины, которых он видел, были моложе 18 или старше 35 лет. Что же случилось с женщинами от 18 до 35? Наложено ли какое-то табу на их появление в общественных местах? Или виной тому эпидемия?

Надо подождать, вскоре он всё узнает. Он направился в Идриг-Билдинг, где помещались все правительственные учреждения планеты, и представился в канцелярии министра по делам иноземцев. Его сразу провели к министру.

Кабинет был небольшой и очень заставленный, на стенах синели странные потёки. Что сразу поразило Гудмэна, так это дальнобойная винтовка с глушителем и телескопическим прицелом, которая зловеще висела на стене. Однако раздумывать над этим было некогда, так как министр вскочил с кресла и энергично пожал ему руку.

Министр был полным весёлым мужчиной лет пятидесяти. На шее у него висел небольшой медальон с гербом планеты Транай: молния, раскалывающая початок кукурузы. Гудмэн правильно определил, что это официальный знак власти.

— Добро пожаловать на Транай, сердечно приветствовал его министр.

Он смахнул кипу бумаг с кресла и пригласил Гудмэна сесть.

— Господин министр… — официально начал Гудмэн по-транайски.

— Ден Мелит. Зовите меня просто Ден. Мы здесь не любим официальщины. Кладите ноги на стол и располагайтесь, как у себя дома. Сигару?

— Нет, спасибо, — сказал Гудмэн слегка ошарашенный. — Мистер… эээ… Ден, я приехал с планеты Земля, о которой вы, возможно, слышали.

— Конечно, слышал, — сказал министр. — Довольно нервное, суетливое место, не правда? Конечно, не хочу вас обидеть.

— Да-да. Я придерживаюсь того мнения о Земле. Причина, по которой я приехал… — Гудмэн запнулся, надеясь, что он не выглядит слишком глупо. — В общем, я слыхал кое-что о планете Транай. И, поразмыслив, пришёл выводу, что всё это, наверно, сказки. Но если вы не возражаете, я бы хотел задать несколько вопросов.

— Спрашивайте что угодно, — великодушно сказал Мелит. — Можете рассчитывать на откровенный ответ.

— Спасибо. Я слышал, что на Транае не было войн уже в течение четырехсот лет.

— Шестисот лет, — поправил его Мелит. — Нет, и не предвидится.

— Кто-то мне сказал, что на Транае нет преступности.

— Верно.

— И поэтому здесь нет полиции, судов, судей, шерифов, судебных приставов, палачей, правительственных следователей. Нет ни тюрем, ни исправительных домов, ни других мест заключения.

— Мы в них просто не нуждаемся, — объяснил Мелит, — потому что у нас не совершается преступлений.

— Я слышал, — сказал Гудмэн, — что на Транае нет нищеты.

— О нищете и я не слыхивал, — сказал весело Мелит. — Вы уверены, что не хотите сигару?

— Нет, спасибо. — Гудмэн в возбуждении наклонился вперёд. — Я так понимаю, что вы создали стабильную экономику без обращения к социалистическим, коммунистическим, фашистским или бюрократическим методам.

— Совершенно верно, — сказал Мелит.

— То есть ваше общество является обществом свободного предпринимательства, где процветает частная инициатива, а функции власти сведены к абсолютному минимуму.

Мелит кивнул.

— В основном на правительство возложены второстепенные функции: забота о престарелых, украшение ландшафта.

— Верно ли, что вы открыли способ распределения богатств без вмешательства правительства, даже без налогов — способ, основанный только на индивидуальном желании? — настойчиво интересовался Гудмэн.

— Да, конечно.

— Правда ли, что правительство Траная не знает коррупции?

— Никакой, — сказал Мелит, — видимо, по этой причине нам очень трудно уговаривать людей заниматься государственной деятельностью.

— Значит, капитан Сэвидж был прав! — воскликнул Гудмэн, который уже не мог сдерживаться. — Вот она, Утопия!

— Нам здесь нравится, — сказал Мелит.

Гудмэн глубоко вздохнул и спросил:

— А можно мне здесь остаться?

— Почему бы и нет? — Мелит вытащил анкету. — У нас нет иммиграционных ограничений. Скажите, какая у вас профессия?

— На Земле я был конструктором роботов.

— В этой области возможностей и работы много. — Мелит начал заполнять анкету. Его перо выдавило чернильную кляксу. Министр небрежно кинул ручку в стену. Она разбилась, оставив после себя ещё один синий потёк.

— Анкету заполним в следующий раз, — сказал он. — Я сейчас не в настроении этим заниматься. — Он откинулся на спинку кресла. — Хочу вам дать один совет. Здесь, на Транае, мы считаем, что довольно близко подошли к Утопии, как вы выразились. Но наше государство нельзя назвать высокоорганизованным. У нас нет сложного кодекса законов. Мы живём, придерживаясь нескольких неписаных законов, или обычаев, если хотите. Вы сами узнаете, в чём они заключаются. Хочу вам посоветовать, это, конечно, не приказ, их соблюдать.

— Конечно, я буду это делать, — с чувством сказал Гудмэн. — Могу вас заверить, сэр, что я не имею намерения угрожать какой-либо сфере вашего рая.

— О, я не беспокоюсь насчёт нас, — весело улыбнулся Мелит. — Я имел в виду вашу собственную безопасность. Возможно, моя жена тоже захочет вам что-либо посоветовать.

Он нажал большую красную кнопку на письменном столе. Перед ними возникло голубоватое сияние. Сияние материализовалось в красивую молодую женщину.

— Доброе утро, дорогой, — сказала она Мелиту.

— Скоро вечер, — сказал Мелит. — Дорогая, этот юноша прилетел с самой Земли и хочет жить на Транае. Я ему дал обычные советы. Можем ли мы что-нибудь ещё для него сделать?

Госпожа Мелит немножко подумала и потом спросила Гудмэна:

— Вы женаты?

— Нет, мадам, — ответил Гудмэн.

— В таком случае ему надо познакомиться с хорошей девушкой, — сказала г-жа Мелит мужу. — Холостая жизнь не поощряется на Транае, хотя она, безусловно, не запрещена. Подождите… Как насчёт той симпатичной Дриганти?

— Она помолвлена, — сказал Мелит.

— В самом деле? Неужели я так долго находилась в стасисе? Дорогой, это не слишком разумно с твоей стороны.

— Я был занят, — извиняющимся тоном сказал Мелит.

— А как насчёт Мины Вензис?

— Не его тип.

— Жанна Влэй?

— Отлично! — Мелит подмигнул Гудмэну. — Очаровательная молодая женщина.

Он вынул новую ручку из ящика стола, записал на бумажке адрес и протянул его Гудмэну.

— Жена позвонит ей, чтобы она вас ждала завтра.

— И обязательно как-нибудь заходите к нам на обед, — сказала г-жа Мелит.

— С удовольствием, — ответил Гудмэн, у которого кружилась голова.

— Рада была с вами познакомиться.

Тут Мелит нажал красную кнопку. Г-жа Мелит пропала в голубом сиянии.

— Пора закрывать, — заметил Мелит, взглянув на часы. — Перерабатывать нельзя, не то люди станут болтать. Заходите как-нибудь, и мы заполним анкеты. Вообще вам, конечно, следовало бы нанести визит Верховному Президенту Боргу в Национальный дворец. Или он сам вас посетит. Только смотрите, чтобы эта старая лиса вас не обманула, и не забудьте насчёт Жанны.

Он хитро подмигнул Гудмэну и проводил его до двери.

Через несколько секунд Гудмэн очутился один на тротуаре.

— Это Утопия, — сказал он себе. — Настоящая, действительная, стопроцентная Утопия.

Правда, она была не лишена странностей.

Гудмэн пообедал в небольшом ресторане, а затем устроился в отеле неподалёку. Приветливый дежурный проводил его в номер, где Гудмэн сразу же растянулся на постели. Он устало потёр глаза, пытаясь разобраться в своих впечатлениях. Столько событий за один день — и уже много непонятного.

Например, соотношение мужчин и женщин. Он собирался спросить об этом Мелита.

Но, возможно, у Мелита и не стоило спрашивать, потому что он сам был со странностями. Например, почему он кидал ручки в стену? Разве такое может позволить себе зрелый и ответственный государственный деятель? К тому же жена Мелита…

Гудмэн уже догадался, что г-жа Мелит вышла из дерсин-стасисного поля; он узнал характерно голубое сияние. Дерсин-поле применялось и на Земле. Иногда были веские медицинские причины для того, чтобы прекратить на время всякую деятельность организма, рост и распад. Например, если пациенту требовалась особая вакцина, которую можно было достать лишь на Марсе, такого человека просто-напросто помещали в стасисное поле, пока не прибывала вакцина.

Однако на Земле только дипломированные врачи могли экспериментировать с этим полем. Использование его без разрешения строго каралось.

Гудмэн никогда не слышал, чтобы в этом поле держали жён.

Однако если все жёны на Транае содержатся в стасисном поле, это объясняло отсутствие женщин между 18 и 35 годами, а также явное преобладание мужчин.

Но в чём причина этой электромагнитной паранджи?

И ещё одна вещь беспокоила Гудмэна. Не столь уж важная, но не совсем приятная.

Винтовка, висевшая у Мелита на стене.

Может быть, он охотник? Значит, на крупную дичь. Или занимается спортивной стрельбой? Но к чему тогда телескопический прицел? И глушитель? Почему он держит винтовку в кабинете?

В конце концов, решил Гудмэн, всё это не имеет значения: так, мелкие причуды, которые будут проясняться по мере того, как он будет жить здесь. Нельзя ожидать, что он получит немедленное и полное объяснение всему, что творится на этой, между прочим, чужой планете.

Он уже засыпал, когда услышал стук в дверь.

— Войдите, — сказал он.

Небольшого роста человек с серым лицом, озираясь по сторонам, вбежал в комнату и захлопнул дверь.

— Это вы прилетели с Земли?

— Да.

— Я так и решил, что найду вас здесь, — сказал маленький человек с довольной улыбкой. — Отыскал сразу же. Собираетесь пожить на Транае?

— Я остаюсь навсегда.

— Отлично, — сказал человек. — Хотите стать Верховным Президентом?

— Что?

— Хорошая зарплата, сокращённый рабочий день, и всего лишь на один год. Вы похожи на человека, принимающего интересы общественности близко к сердцу, — весело говорил незнакомец. — Так как же вы решите?

Гудмэн не знал, что ответить.

— Вы хотите сказать, — изумлённо спросил он, — что ни за что ни про что предлагаете мне высший пост в этом государстве?

— Что значит «ни за что ни про что»? — обиделся незнакомец. — Вы что думаете, мы предлагаем пост Верховного Президента первому встречному? Такое предложение — большая честь.

— Я не хотел…

— А вы, как житель Земли, очень подходите для этого поста.

— Почему?

— Общеизвестно, что жители Земли любят власть. Мы, транайцы, власть не любим, вот и всё. Слишком много возни.

Оказывается, так просто. Кровь реформатора вскипела в жилах Гудмзна. Хоть Транай и идеальная планета, здесь кое-что можно усовершенствовать. Он вдруг представил себя правителем Утопии, который осуществляет великую миссию улучшения самого совершенства. Однако чувство осторожности помешало ему принять предложение сразу. А вдруг незнакомец — сумасшедший?

— Спасибо за ваше предложение, — сказал Гудмэн. — Но мне нужно подумать. Возможно, я переговорю с нынешним Президентом, чтобы узнать о характере работы.

— А как вы считаете, для чего здесь я? — воскликнул маленький человечек. — Я и есть Верховный Президент Борг. — Только сейчас Гудмэн заметил официальный медальон на шее у незнакомца.

— Сообщите мне ваше решение. Я буду в Национальном дворце.

Борг пожал Гудмэну руку и отбыл. Гудмэн подождал пять минут и позвонил портье:

— Кто это был?

— Верховный Президент Борг, — сказал портье. — Вы согласились?

Гудмэн пожал плечами. Он неожиданно понял, что ему предстоит ещё многое выяснить о планете Транай.

На следующее утро Гудмэн составил алфавитный список местных заводов по изготовлению роботов и пошёл искать работу. К своему удивлению, место он нашёл себе сразу. На огромном заводе домашних роботов фирмы «Аббаг» его приняли на работу, лишь бегло взглянув на документы.

Его новый начальник мистер Аббаг был невысокого роста энергичный человек с копной седых волос.

— Рад заполучить землянина, — сказал Аббаг. — Насколько я слышал, вы изобретательный народ, а это нам и нужно. Буду откровенен с вами, Гудмэн, я надеюсь с выгодой использовать ваши необычные взгляды. Дело в том, что мы зашли в тупик.

— Техническая проблема? — спросил Гудмэн.

— Я вам покажу. — Аббаг повёл Гудмэна через прессовую, обжиговую, рентгеноскопию, сборочный цех и, наконец, в испытательный зал. Он был устроен в виде комбинированной кухни и гостиной. Вдоль стены стояло около десятка роботов.

— Попробуйте — предложил Аббаг.

Гудмэн подошёл к ближайшему роботу и взглянул на пульт управления. Всё довольно просто, никаких премудростей. Он заставил машину проделать обычный набор действий: поднимать различные предметы, мыть сковородки и посуду, сервировать стол. Реакции робота были довольно точными, но ужасно медленными. На Земле замедленные реакции были ликвидированы сотню лет назад. Очевидно, в этом отношении на Транае отстали.

— Вроде медленно, — осторожно сказал Гудмэн.

— Вы правы, — сказал Аббаг. — Очень медленно. Лично я считаю, что всё как надо. Однако, как утверждает наш отдел сбыта, потребители желают, чтобы робот функционировал ещё медленнее.

— Что?

— Глупо, не правда ли? — задумчиво сказал Аббаг. — Мы потеряем деньги, если будем ещё больше его замедлять. Взгляните на его внутренности.

Гудмэн открыл заднюю панель, обнажилась масса спутанных проводов. Разобраться было нетрудно. Робот был построен точно так же, как и современные машины на Земле, с использованием обычных недорогих высокоскоростных передач. Однако в механизм были включены специальные реле для замедления сигналов, блоки ослабления импульсов и редукторы.

— Скажите, — сердито спросил Аббаг, — разве мы можем замедлить его ещё больше без удорожания стоимости в два раза и увеличения размеров в три? Не представляю, какое разусовершенствование от нас потребуют в следующий раз.

Гудмэн силился понять образ мыслей собеседника и концепцию «разусовершенствования» машины.

На Земле всегда стремились к созданию робота с более быстрыми, плавными и точными реакциями. Сомневаться в мудрости такой задачи не приходилось. Он в ней и не сомневался.

— Но это ещё не всё, — продолжал жаловаться Аббаг. — Новая пластмасса, которую мы разработали для данной модели, катализируется или что-то в этом роде. Смотрите.

Он подошёл к роботу и ударил его ногой в живот. Пластмассовый корпус прогнулся, как жесть… Аббаг ударил ещё раз. Пластмасса ещё больше вогнулась, робот заскрипел, а лампочки его жалобно замигали. С третьего удара корпус развалился. Внутренности взорвались с оглушительным шумом и разлетелись по всему полу.

— Не очень-то он крепок, — сказал Гудмэн.

— Чересчур крепок. Он должен разбиваться вдребезги от первого же удара. Наши покупатели не почувствуют удовлетворения, ушибая ноги о его корпус. Но скажите, как мне разработать пластмассу, которая выдержит обычные воздействия (нельзя же, чтобы роботы случайно разваливались) и в то же время разлетится на куски, когда этого пожелает владелец?

— Подождите, — запротестовал Гудмэн. — Давайте объяснимся. Вы сознательно замедляете своих роботов, чтобы они раздражали людей, а люди их за это уничтожали?

Аббаг поднял брови:

— Вот именно!

— Почему?

— Вы здесь новичок, — сказал Аббаг. — А это известно каждому ребёнку. Это же основа основ.

— Я был бы благодарен за разъяснение.

Аббаг вздохнул.

— Ну, прежде всего вы, конечно, понимаете, что любой механизм является источником раздражения. У людей непоколебимое затаённое недоверие к машинам. Психологи называют это инстинктивной реакцией жизни на псевдожизнь. Вы согласны?

Марвин Гудмэн припомнил книги, которые он читал о бунте машин, о кибернетическом мозге, завоевавшем мир, о восстании андроидов и т. д. Он вспомнил забавные происшествия, о которых писали газеты, как, например, о человеке, который расстрелял свой телевизор, или разбил тостер о стену, или «расправился» с автомобилем. Он вспомнил враждебность, сквозившую в анекдотах о роботах.

— С этим, пожалуй, я могу согласиться, — сказал Гудмэн.

— Тогда позвольте мне вернуться к исходному тезису, — педантично продолжал Аббаг. — Любая машина является источником раздражения. Чем лучше машина работает, тем сильнее чувство раздражения, которое она вызывает. Таким образом, мы логически приходим к тому, что отлично работающая машина — источник чувства досады, подавляемых обид, потери самоуважения…

— Стойте! — взмолился Гудмэн. — Это уж слишком!

— …а также шизофренических фантазий, — беспощадно докончил Аббаг. — Однако для развитой экономики машины необходимы. Поэтому наилучшим и гуманным решением вопроса будет использование плохо работающих машин.

— Я не согласен.

— Но это очевидно. На Земле ваши машины работают в оптимальном режиме, создавая чувство неполноценности у тех, кто ими управляет. К сожалению, у вас существует мазохистское племенное табу против разрушения машин. Результат? Общий трепет перед священной и сверхчеловечески эффективной Машиной, что приводит к поиску объекта для проявления агрессивных наклонностей. Обычно таковым бывает жена или друг. Ситуация не очень весёлая. Конечно, можно предположить, что ваша система эффективна в переводе на робото-часы, однако в плане долгосрочных интересов здоровья и благополучия она чрезвычайно беспомощна.

— Вы уверены…

— Человек — животное беспокойное. На Транае мы даём конкретный выход этому беспокойству и открываем клапан для многих проявлений чувств разочарования. Стоит человеку вскипеть и — трах! Он срывает свою злость на роботе. Налицо мгновенное и целительное освобождение от сильного напряжения, что ведёт к благотворному и реальному ощущению превосходства над простой машиной, здоровому притоку адреналина в кровь; кроме того, это способствует индустриальному прогрессу на планете, так как человек пойдёт в магазин и купит нового робота. И, в конце концов, что он такого совершил? Он не избил жену, не покончил с собой, не объявил войну, не изобрёл новое оружие, не прибегнул к обычным средствам освобождения от агрессивных инстинктов. Он просто разбил недорогой робот, который можно немедленно заменить.

— Мне необходимо время, чтобы всё понять, — признался Гудмэн.

— Конечно. Я уверен, что вы принесёте здесь пользу, Гудмэн. Подумайте над тем, что я вам рассказал, и попытайтесь разработать какой-нибудь недорогой способ разусовершенствования этого робота.

Гудмэн обдумывал эту проблему в течение всего остатка дня, однако он не мог сразу приспособить своё мышление к идее создания худшего варианта машины. Это отдавало святотатством. Он кончил работу в половине шестого недовольный собой, однако полный решимости добиться успеха или неуспеха, в зависимости от того, как на это дело посмотреть.

Быстро поужинав в одиночестве, Гудмэн решил нанести визит Жанне Влэй. Ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, он вдруг почувствовал сильное желание найти что-нибудь приятное и несложное в этой непростой Утопии.

Возможно, у Жанны Влэй он найдёт ответ.

Дом семьи Влэй был в нескольких кварталах от отеля, и он решил пройтись пешком.

Главная беда заключалась в том, что он имел своё собственное представление об Утопии, и было трудно согласовать эти идеи со здешней реальностью. Раньше он рисовал себе пасторальный пейзаж, планету, жители которой живут в небольших милых деревушках, бродят по улицам в ниспадающих одеждах, такие мудрые, нежные и всё понимающие. Дети играют в лучах золотистого солнца, молодые люди танцуют на деревенской площади.

Как глупо! Вместо действительности он представлял себе картинку, стилизованные позы вместо безостановочного движения жизни. Живые люди не могли бы так существовать, даже если предположить, что они этого желали. В таком случае они бы перестали быть живыми.

Он подошёл к дому семьи Влэй и остановился в нерешительности. Что ждёт его здесь? С какими чужеземными (хотя, безусловно, утопическими) обычаями он сейчас столкнётся?

Он чуть было не повернул вспять. Однако перспектива провести долгий вечер одному в номере отеля показалась ему невыносимой. Стиснув зубы, он нажал на кнопку звонка.

Дверь открыл рыжий мужчина среднего роста, средних лет.

— Ах, вы, наверное, тот землянин. Жанна сейчас будет. Проходите и познакомьтесь с моей супругой.

Он провёл Гудмэна в приятно обставленную гостиную, нажал красную кнопку на стене. На этот раз Гудмэна не испугало голубое сияние дерсин-поля. В конце концов дело транайцев, как обращаться со своими жёнами.

Привлекательная женщина лет двадцати восьми выступила из дымки.

— Дорогая, — сказал рыжий. — Познакомься с мистером Гудмэном с Земли.

— Рада вас видеть, — сказала г-жа Влэй. — Хотите что-нибудь выпить?

Гудмэн кивнул. Влэй указал на удобное кресло. Через минуту супруга внесла поднос с холодными напитками и присела.

— Так, значит, вы с планеты Земля, — сказал мистер Влэй. — Нервное, суетливое место, не так ли? Все куда-то спешат.

— Да, примерно так, — согласился Гудмэн.

— У нас вам понравится. Мы умеем жить. Всё дело в том…

На лестнице послышалось шуршание юбок. Гудмэн поднялся.

— Мистер Гудмэн, это наша дочь Жанна, — сказала г-жа Влэй.

Волосы Жанны были цвета сверхновой из созвездия Цирцеи, глаза немыслимо голубого оттенка осеннего неба над планетой Альго II, губы — нежно-розовые, цвета газовой струи из сопла реактивного двигателя Скарсклотт-Тэрнера, нос…

Астрономические эпитеты Гудмэна иссякли, да и вряд ли они были подходящими. Жанна была стройная и удивительно красивая блондинка, и Гудмэна внезапно охватило чувство радости оттого, что он пересёк всю Галактику ради планеты Транай.

— Идите, дети, повеселитесь, — сказала г-жа Влэй.

— Не задерживайтесь поздно, — сказал Жанне мистер Влэй.

Так на Земле родители говорят своим детям.

Свидание было как свидание. Они посетили недорогой ночной клуб, танцевали, немного выпили, много разговаривали. Гудмэн поразился общности их вкусов. Жанна соглашалась со всем, что он говорил. Было приятно обнаружить глубокий ум у такой красивой девушки.

У неё дух захватило от рассказа об опасностях, с которыми он столкнулся во время полёта через Галактику. Она давно слышала, что жители Земли по натуре искатели приключений (хотя и очень нервозны), однако риск, которому подвергался Гудмэн, не поддавался её пониманию.

Мурашки пробежали у неё по спине, когда она услышала о гибельном Галактическом Вихре. Раскрыв глаза, она внимала истории о страшной Прогнутой Стрелке, где кровожадные скарбики охотились вдоль Звёздного Пояса, прячась в адских закоулках Проденгума. Как сказал ей Марвин, земляне были железными людьми в стальных кораблях, которые бросали вызов Великому Ничто.

Жанна обрела речь, лишь услышав сообщение Гудмэна о том, что кружка пива в трактире Молл Гэнн «Красный петух» на астероиде 342-АА стоила пятьсот земных долларов.

— Наверное, вы испытывали большую жажду, — задумчиво сказала она.

— Не очень, — сказал Гудмэн. — Просто деньги там ничего не значат.

— Понимаю, но не лучше ли было бы сохранить эти деньги? Я имею в виду, что когда-нибудь у вас будут жена и дети… — Она покраснела.

Гудмэн уверенно сказал:

— Ну, эта часть моей жизни позади. Я женюсь и обоснуюсь здесь, на Транае.

— Прекрасно! — воскликнула она.

Вечер очень удался.

Гудмэн поводил Жанну домой, пока ещё не было поздно, и назначил ей свидание на следующий вечер. Осмелев от собственных рассказов, он поцеловал её в щёку. Она не отстранилась, но Гудмэн деликатно не использовал это преимущество.

— До завтра, — улыбнулась она, закрывая дверь.

Он пошёл пешком, ощущая необыкновенную лёгкость. Жанна, Жанна! Неужели он уже влюбился? А почему бы и нет? Любовь с первого взгляда — реальное психофизиологическое состояние и в качестве такового вполне оправдано. Любовь в Утопии! Как чудесно, что здесь, на идеальной планете, ему удалось найти идеальную девушку.

Неожиданно из темноты выступил незнакомый человек и преградил ему путь. Гудмэн обратил внимание, что почти всё лицо незнакомца закрывала чёрная шёлковая маска. В руке у него был крупный и с виду мощный лучевой пистолет, который он наставил Гудмэну прямо в живот.

— О'кэй, парень, — сказал незнакомец, — давай сюда все деньги.

— Что? — не понял Гудмэн.

— Ты слышал, что я сказал. Деньги. Давай их сюда.

— Вы не имеете права, — сказал Гудмэн, слишком поражённый, чтобы логически мыслить. — На Транае нет преступности!

— А кто сказал, что есть? — спокойно спросил незнакомец. — Я просто прошу тебя отдать свои деньги. Отдашь мирно или же мне придётся выколачивать их из тебя?

— Вам это так не пройдёт! Преступления к добру не приводят!

— Не говори глупостей, — сказал человек и поднял лучевой пистолет повыше.

— Хорошо. Вы не волнуйтесь. — Гудмэн вытащил бумажник, содержавший все его сбережения, и протянул его человеку в маске.

Незнакомец пересчитал деньги. Видимо, сумма произвела на него впечатление.

— Это лучше, чем я ожидал. Спасибо тебе, парень. Не горюй.

Он быстро зашагал прочь по тёмной улице.

Гудмэн лихорадочно озирался, ища глазами полицейского, прежде чем вспомнил, что полиции на Транае не существует. Он заметил небольшой бар на углу, над которым горела неоновая вывеска «Китти Кэт Бар». Он рванулся туда.

Внутри никого не было, кроме бармена, который сосредоточенно протирал стаканы.

— Ограбили! — закричал Гудмэн.

— Ну и что? — сказал бармен, не поднимая глаз.

— Но ведь я считал, что на Транае нет преступности.

— Верно.

— А меня сейчас ограбили.

— Вы здесь, вероятно, новичок, — сказал бармен, взглянув, наконец, на Гудмэна.

— Я недавно прилетел с Земли.

— С Земли? Как же, слышал, такая нервная, беспокойная планета…

— Да-да, — сказал Гудмэн. Ему уже начал надоедать этот однообразный припев. — Как может не существовать преступности на Транае, если меня ограбили?

— Так это понятно. На Транае ограбление не считается преступлением.

— Ограбление — всегда преступление!

— А какого цвета у него была маска?

Гудмэн подумал.

— Чёрная. Чёрная шёлковая.

Бармен кивнул.

— Значит, этот человек был государственным сборщиком налогов.

— Странный метод взимания налогов, — пробормотал Гудмэн.

Бармен поставил перед Гудмэном рюмочку «Транайского особого».

— Попробуйте взглянуть на это через призму общественного блага. Какие-то средства правительству в конце концов нужны. Собирая их таким способом, мы избегаем необходимости вводить подоходный налог с его юридическим крючкотворством и бюрократией. Да и с точки зрения психологической гораздо лучше изымать деньги при помощи кратковременной и безболезненной операции, чем заставлять граждан мучиться целый год в ожидании дня, когда им всё равно придётся платить.

Гудмэн залпом осушил рюмку, и бармен поставил перед ним другую.

— Я думал, — сказал Гудмэн, — что ваше общество основано на идее частной инициативы и свободы воли.

— Верно, — подтвердил бармен. — Но в таком случае правительство (в его здешнем урезанном виде) тем более должно иметь право на свободу воли, как любой гражданин, не так ли?

Не найдя, что ответить, Гудмэн опрокинул вторую рюмку.

— Можно ещё? — попросил он. — Я заплачу при первой возможности.

— Конечно, конечно, — приветливо сказал бармен, наливая ещё рюмку Гудмэну и ставя другую перед собой.

Гудмэн сказал:

— Вы интересовались цветом маски незнакомца. Почему?

— Чёрный цвет — государственный. Частные лица носят белые маски.

— Вы хотите сказать, что частные граждане также совершают ограбления?

— Ещё бы! Таков наш способ перераспределения богатств. Состояния нивелируются без государственного вмешательства, даже без налогов, исключительно через проявление личной инициативы. — Бармен закивал головой. — Действует эта система безотказно. Между прочим, ограбления — великий уравнитель.

— По-видимому, так, — согласился Гудмэн, заканчивая третью рюмку. — Если я правильно вас понял, любой человек может взять лучевой пистолет, надеть маску и выйти на большую дорогу?

— Именно, — подтвердил бармен. — Только всё делается в определённых рамках.

Гудмэн хмыкнул.

— Если таков закон, я могу тоже включиться в игру. Вы можете одолжить мне маску? И пистолет.

Бармен пошарил под прилавком.

— Только не забудьте вернуть. Это фамильные реликвии.

— Обязательно, — пообещал Гудмэн. — И тогда заплачу за угощение.

Он засунул пистолет за пояс, натянул маску и вышел из бара. Если такова жизнь на Транае, к ней можно приспособиться. Если хотят грабить? Ну что ж, он их сам будет грабить, да ещё как!

Дойдя до слабо освещённого перекрёстка, он затаился в тени дома и стал ждать. Скоро послышались шаги; из-за угла он увидел быстро приближающегося солидного, хорошо одетого транайца.

Гудмэн вышел вперёд и зарычал:

— Стой, друг!

Транаец остановился и посмотрел на лучевой пистолет в руке у Гудмэна:

— Гм… я вижу, у вас широкоугольный лучевой пистолет системы Дрог-три, не так ли? Несколько старомодное оружие. Как вы его находите?

— Я доволен, — сказал Гудмэн, — давай-ка твои…

— Спусковой механизм действует медленно, — задумчиво протянул транаец. — Лично я рекомендовал бы вам игло-лучевой Милс-Сливен. Кстати, я местный представитель оружейной компании Сливен. Сдав вашу старую марку и немного доплатив…

— Давай-ка сюда деньги, — отрезал Гудмэн.

Солидный транаец улыбнулся.

— Главный дефект вашего Дрог-три заключается в том, что он не выстрелит, пока не снят предохранитель. — Транаец шагнул вперёд и выбил пистолет из руки Гудмэна. — Вот видите? Вы ничего не смогли бы сделать. — Он повернулся и пошёл. Гудмэн подобрал пистолет, нащупал предохранитель и кинулся за транайцем.

— Руки вверх, — приказал он, чувствуя прилив отчаянной решимости.

— Ну нет, дорогой, — бросил через плечо транаец, даже не обернувшись. — Только по одной попытке на клиента. Нехорошо нарушать неписаный закон.

Гудмэн стоял и смотрел, пока незнакомец не скрылся из виду. Он внимательно оглядел свой Дрог-3, проверил, сняты ли все предохранители.

Затем вернулся на прежнее место.

Прождав час, он снова услышал шаги. Рука его стиснула рукоятку пистолета. На этот раз он был готов грабить, и ничто не могло его остановить.

— Эй, парень, — окликнул он, — руки вверх!

На этот раз жертвой оказался грузный транаец в поношенном рабочем комбинезоне. С отвалившейся челюстью он уставился на пистолет в руке Гудмэна.

— Не стреляйте, мистер, — взмолился транаец.

Вот это уже другой разговор! Гудмэна захлестнула тёплая волна удовлетворения.

— Не двигаться, — предупредил он. — Предохранители сняты.

— Вижу, — выдавил из себя толстячок. — Осторожнее с этой штукой мистер. Я и мизинцем не пошевелю.

— Так-то лучше. Давай твои деньги.

— Деньги?

— Да, деньги, и пошевеливайся.

— У меня нет денег, — заскулил транаец. — Мистер, я бедный человек. Я в тисках нищеты.

— На Транае нет нищеты, — поучительным тоном сказал Гудмэн.

— Знаю. Но иногда настолько приближаешься к этому состоянию, что особой разницы не ощущаешь. Отпустите меня, мистер.

— Почему вы такой безынициативный? — спросил Гудмэн. — Если вы бедняк, почему бы вам не ограбить кого-нибудь? Все так делают.

— Не было никакой возможности. Сначала дочка заболела коклюшем, и я несколько ночей с ней просидел. Потом испортилось дерсин-поле, так что жена меня пилила дни напролёт. Я всегда говорил, что в каждом доме должен быть запасной дерсин-генератор. Затем, пока чинили дерсин-генератор, жена решила устроить уборку квартиры, куда-то засунула мой лучевой пистолет и не могла вспомнить куда. Только я собрался одолжить пистолет у приятеля…

— Хватит, — сказал Гудмэн. — Ограбление есть ограбление, и что-то я должен у вас забрать. Давайте бумажник.

Незнакомец, жалобно всхлипывая, протянул Гудмэну потёртый бумажник. Внутри Гудмэн обнаружил один дигло, эквивалент земного доллара.

— Это всё, что у меня есть, — продолжал всхлипывать транаец, — но можете его забрать. Я понимаю, каково вам торчать здесь на ветру всю ночь…

— Оставьте его себе, — сказал Гудмэн, отдал бумажник и пошёл прочь.

— Спасибо, мистер.

Гудмэн не ответил. С тяжёлым чувством он возвратился в «Китти Кэт Бар» и вернул бармену пистолет и маску. Когда бармен услышал, что произошло, он презрительно рассмеялся.

— У него не было денег? Дружище, этот трюк стар, как мир. Все носят запасной бумажник на случай ограбления, иногда два или даже три. Ты его обыскал?

— Нет, — признался Гудмэн.

— Ну и зелен же ты, братец!

— Видимо, так. Послушай, я тебе заплачу за угощение, как только что-нибудь заработаю.

— Не беспокойся, — сказал бармен. — Иди-ка лучше домой и выспись. У тебя была тяжёлая ночь.

Гудмэн доплёлся до отеля и заснул, как только голова его коснулась подушки.

На следующее утро, придя на завод домашних роботов, он мужественно принялся за решение проблемы разусовершенствования автоматов. И даже в таких труднейших условиях природная земная смекалка не подвела.

Гудмэн получил новый вид пластмассы для корпуса робота. Это была силиконовая пластмасса группы, родственной упругому детскому пластилину, появившемуся на Земле очень давно. Новая пластмасса отличалась необходимой степенью прочности, гибкости и стойкости; она могла выдержать значительные перегрузки. В то же время от удара ногой силой тридцать фунтов или более корпус робота внезапно со страшным треском раскалывался.

Директор похвалил Гудмэна за изобретение, выдал ему премию (которая была очень кстати), посоветовал разрабатывать идею дальше и, если возможно, довести минимальное усилие до двадцати трех фунтов. В отделе научных исследований считали, что такова сила среднего удара раздосадованного человека.

Он был так занят, что практически некогда было продолжать изучение нравов и обычаев планеты Транай. Ему довелось, правда, побывать в так называемой Гражданской приёмной. Это чисто транайское учреждение помещалось в небольшом здании на тихой боковой улочке.

Внутри Гудмэн увидал большую доску с именами нынешних государственных чиновников Траная и с указанием их постов. Рядом с каждой фамилией находилась кнопка. Дежурный объяснил, что граждане путём нажатия кнопки выражают своё неодобрение действиям того или иного чиновника. Нажатие автоматически регистрируется в Историческом зале и навсегда клеймит провинившегося.

Безусловно, несовершеннолетним нажимать кнопки не разрешалось.

Такая система показалась Гудмэну довольно бесполезной; возможно, правда, сказал он себе, чиновники на Транае движимы иными стимулами, чем на Земле.

Он встречался с Жанной почти каждый вечер, и вдвоём они обследовали почти все аспекты культурной жизни планеты: бары и кинотеатры, концертные залы и научный музей, ярмарки и карнавалы. Гудмэн носил с собой лучевой пистолет, и после нескольких неудачных попыток ограбил одного торговца на сумму в пятьсот дигло.

Как любая разумная транайская девушка, Жанна восторженно приветствовала это его достижение и они отпраздновали событие в баре «Китти Кэт».

На следующий вечер эти пятьсот дигло плюс остаток премии были украдены у Гудмэна незнакомцем, очень похожим ростом и сложением на бармена из «Китти Кэт»; незнакомец орудовал древним лучевым пистолетом системы Дрог-3.

Гудмэн успокоил себя мыслью о том, что это способствует свободной циркуляции денег, чего и требует жизненный уклад планеты.

Вскоре он одержал ещё одну производственную победу. На заводе домашних роботов он создал радикально новую технологию производства корпуса. Ему удалось найти новый вид пластмассы, стойкой к сильным ударам и падениям. Владелец робота должен был носить специальные ботинки с каталитическим веществом в каблуках. При ударе робота ногой катализатор вступал в контакт с корпусом автомата, и немедленно следовал желанный результат.

Директор Аббаг вначале колебался: фокус показался ему слишком сложным. Однако новинка так быстро завоевала признание покупателей, что завод домашних роботов открыл обувной цех и начал продавать пару специальной обуви с каждым роботом.

Проникновение компании в другие отрасли было расценено пайщиками как более важное, чем изобретение каталитической пластмассы. Гудмэну повысили зарплату и выдали крупную премию.

Находясь на гребне этой волны успеха, он сделал Жанне предложение и получил в ответ немедленное «да». Родители благословили брак; оставалось лишь получить официальное разрешение властей, так как Гудмэн пока формально считался иностранцем.

Он отпросился с работы и пошёл пешком до Идриг-Билдинга повидаться с Мелитом. Стояла чудесная весенняя погода, какая на Транае бывает десять месяцев в году, и Гудмэн шёл быстро и легко. Он был влюблён, успешно работал и скоро собирался получить транайское гражданство.

Вне сомнения, даже Транай не идеал, и здешняя Утопия нуждается в ряде усовершенствований. Может быть, ему следует согласиться принять на себя обязанности Верховного Президента для осуществления необходимых реформ. Но спешить пока не стоит…

— Эй, мистер, — прервал его раздумье чей-то голос. — Подайте хотя бы дигло.

Гудмэн наклонился и увидел сидящего на корточках, одетого в лохмотья, немытого старика с оловянной кружкой в руке.

— Что такое? — переспросил Гудмэн.

— Брат, подайте хотя бы дигло, — жалобным тоном пропел старик. — Помогите бедному человеку купить чашку огло. Два дня не ел, мистер.

— Стыдно! Почему бы вам не взять пистолет и не пойти грабить?

— Я слишком стар, — заскулил старик. — Мои жертвы надо мной смеются.

— Может быть, вы просто ленивы? — строго спросил Гудмэн.

— О нет, сэр, — сказал нищий. — Посмотрите, как у меня трясутся руки.

Он вытянул перед собой дрожащие грязные руки.

Гудмэн вытащил бумажник и протянул старику один дигло.

— Я думал, на Транае не существует нищеты. Насколько я слышал, правительство заботится о престарелых.

— Да, правительство заботится о них, — сказал старик. — Смотрите. — Он протянул кружку. На ней была выгравирована надпись: «Официальный государственный нищий, номер DR-43241-3».

— Вы хотите сказать, что государство заставляет вас этим заниматься?

— Государство разрешает мне этим заниматься, — подчеркнул старик. — Попрошайничество — государственная служба, и оно резервируется за престарелыми и инвалидами.

— Это позор!

— Вы, верно, не здешний.

— Я с Земли.

— А, как же, как же! Такое нервное, беспокойное место, не так ли?

— Наше правительство не допускает попрошайничества, — сказал Гудмэн.

— Нет? А что делают старики? Сидят на шее своих детей? Или ждут конца в доме для престарелых? Здесь такого не бывает, молодой человек. На Транае каждому старику государство обеспечивает работу, не требующую особой квалификации, хотя иметь её неплохо. Некоторые выбирают работу в помещении, в церквах или театрах. Других влечёт беззаботная обстановка ярмарок и гуляний. А мне нравится работать на улице. Это позволяет бывать на солнце и свежем воздухе, много двигаться и встречать необычных и интересных людей, как, например, вы.

— Но как можно попрошайничать?

— А что ещё я могу делать?

— Не знаю. Но… посмотрите на себя! Грязный, немытый, в засаленной одежде…

— Это моя рабочая одежда, — обиделся государственный нищий. — Посмотрели бы вы на меня в воскресенье!

— У вас есть другая одежда?

— А как же? Да ещё и симпатичная квартирка, ложа в опере, два домашних робота и больше денег в банке, чем вам когда-нибудь доводилось видеть. Приятно было с вами побеседовать, молодой человек, и спасибо за ваше пожертвование. Однако пора за работу, что я и вам советую сделать.

Гудмэн пошёл дальше, бросив последний взгляд на государственного нищего. Тот, казалось, преуспевал.

Но как можно попрошайничать?

Совершенно необходимо покончить с такой практикой. Если он согласится стать Президентом (а очевидно, это придётся сделать), он поглубже разберётся в этом вопросе.

В Идриг-Билдинге Гудмэн рассказал Мелиту о своих матримониальных планах.

Министр по делам иноземцев обрадовался.

— Чудесно, просто чудесно, — сказал он. — Я хорошо знаю семью Влэй. Прекрасные люди. А Жанна такая девушка, которой гордился бы любой мужчина.

— Какие юридические формальности мне предстоит выполнить? — спросил Гудмэн. — Как-никак я ведь чужеземец и всё такое…

— Никаких. Ничего не нужно. Я решил, что обойдёмся без формальностей. Если вы хотите стать гражданином Траная, достаточно вашего устного заявления. Можете остаться гражданином Земли, и никто на это не обидится. Можете иметь двойное гражданство — Траная и одновременно Земли. Была бы согласна Земля, а у нас, безусловно, возражений нет.

— Я хотел бы стать гражданином Траная, — сказал Гудмэн.

— Как вам угодно. Но если вы намерены стать Президентом, то можно занимать этот пост, оставаясь гражданином Земли. Мы не щепетильны в подобных вопросах, Кстати, одним из наших лучших Верховных Президентов был ящероподобный парень с планеты Акварелла-XI.

— Что за просвещённый подход!

— Ничего особенного. Равные возможности для всех — таков наш девиз. Теперь о вашей женитьбе: любой государственный служащий может оформить брак. Верховный Президент Борг будет счастлив обручить вас сегодня же во второй половине дня, если хотите. — Мелит подмигнул. — Старый чудак любит целовать невест. Но мне кажется, вы ему действительно нравитесь.

— Сегодня? — воскликнул Гудмэн. — Пожалуй, мне действительно хотелось бы жениться сегодня, если Жанна согласится.

— Ну конечно, согласится, — заверил его Мелит. — А где вы собираетесь жить после медового месяца? Номер в гостинице едва ли подходит. — Он задумался на мгновение. — Вот что я вам скажу: есть у меня небольшой дом за городом. Почему бы вам временно не пожить там, пока не подыщете чего-нибудь получше? Или оставайтесь в нём навсегда, если понравится.

— Вы слишком щедры… — запротестовал Гудмэн.

— Пустяки. А у вас не возникало желания стать министром по делам иноземцев? Эта работа вам может понравиться. Никакой канцелярщины, сокращённый рабочий день, хорошая зарплата. Нет? Подумываете о президентском посте? Не могу винить.

Мелит пошарил в карманах и вынул два ключа.

— Вот этот от парадного входа, а другой — от чёрного. Адрес выгравирован на ключах. Дом полностью меблирован и оборудован всем необходимым, в том числе новым дерсин-генератором.

— Дерсин-генератором?

— Конечно. На Транае ни один дом не считается готовым без дерсин-генератора.

Откашлявшись, Гудмэн осторожно сказал:

— Я давно собирался у вас спросить, для какой цели используется стасис-поле?

— Чтобы держать в нём жену, — ответил Мелит. — Я думал, это вам известно.

— Да, — сказал Гудмэн. — Но почему?

— Почему? — Мелит нахмурил лоб. Очевидно, подобный вопрос никогда не приходил ему в голову. — Почему мы вообще что-то делаем? Очень просто — таков обычай. И притом весьма логичный. Кому это понравится, чтобы женщина была всё время рядом и болтала языком и днём и ночью?

Гудмэн покраснел. С момента своей встречи с Жанной он постоянно думал о том, как было бы хорошо, если бы она всегда была рядом, и днём и ночью.

— По-моему, это не очень-то справедливо по отношению к женщинам, — заметил Гудмэн.

Мелит засмеялся.

— Дорогой друг, вы, я вижу, проповедуете доктрину равенства полов? Так ведь это же полностью развенчанная теория. Мужчины и женщины просто не одно и то же. Что бы там вам ни твердили на Земле, они отличаются друг от друга. Что хорошо для мужчины, не обязательно и далеко не всегда хорошо для женщины.

— Поэтому вы относитесь к ним, как к низшим существам, — сказал Гудмэн, реформистская кровь которого начала бурлить.

— Ничего подобного. Мы относимся к ним иначе, чем к мужчинам, но не как к низшим существам. Во всяком случае, они не возражают.

— Только потому, что лучшего им не дано было узнать. Есть ли закон, требующий, чтобы я держал свою жену в дерсин-поле?

— Конечно, нет. Просто согласно обычаю каждую неделю какой-то минимум времени вы должны разрешать жене находиться вне стасиса. Нехорошо держать бедную женщину в полном заточении.

— Конечно, нет, — саркастически заметил Гудмэн. — Надо же ей какое-то время позволять жить.

— Совершенно верно, — сказал Мелит, не заметив сарказма. — Вы быстро всё усвоите.

Гудмэн встал.

— Это всё?

— Думаю, да. Желаю удачи и всего прочего.

— Благодарю вас, — сухо ответил Гудмэн, резко повернулся и вышел из кабинета.

После полудня в Национальном дворце Верховный Президент Борг совершил несложный транайский обряд бракосочетания, а затем пылко поцеловал невесту. Церемония была прекрасной, но её омрачала одна деталь.

На стене кабинета Борга висела винтовка с телескопическим прицелом и глушителем — точная копия винтовки Мелита. Назначение её в равной мере было непонятно.

Борг отвёл Гудмэна в сторону и спросил:

— Ну как, подумали вы над моим предложением о президентстве?

— Я всё ещё его обдумываю, — сказал Гудмэн. — По правде говоря, мне не хочется занимать государственный пост…

— Никому не хочется.

— …но Транай остро нуждается в ряде реформ. Мне думается, что мой долг — привлечь к ним внимание населения.

— Вот это правильный подход, — одобрительно сказал Борг. — У нас уже давно не было по-настоящему предприимчивого Верховного Президента. Почему бы вам не занять этот пост прямо сейчас? Тогда вы смогли бы провести медовый месяц в Национальном дворце в полном уединении.

Искушение было велико. Но Гудмэн не хотел связывать себя дополнительными обязанностями во время медового месяца, к тому же пост был у него в кармане. Раз Транай существовал в своём нынешнем почти утопическом состоянии уже немало лет, то, без сомнения, продержится ещё несколько недель.

— Я приму решение, когда вернусь, — ответил Гудмэн.

Борг пожал плечами.

— Ну что ж, полагаю, что смогу выдержать это бремя ещё немного. Да, чуть не забыл.

Он протянул Гудмэну запечатанный конверт.

— Что это?

— Всего лишь стандартный совет, — сказал Борг. — Торопитесь, ваша невеста ждёт!

— Скорее, Марвин! — окликнула его Жанна. — Опоздаем на космолёт!

Гудмэн поспешил за ней в лимузин.

— Всего наилучшего! — закричали родители.

— Всего наилучшего! — крикнул Борг.

— Всего наилучшего! — добавили Мелит с женой и все остальные гости.

На пути в космодром Гудмэн вскрыл конверт и прочёл находившийся в нём листок.

СОВЕТ МОЛОДОМУ МУЖУ

Вы только что вступили в брак и ожидаете, естественно, жизнь, полную супружеского блаженства. И это совершенно правильно, ибо счастливый брак — основа здорового государства. Но одного желания недостаточно. От вас требуется нечто большее. Хороший брак не даруется свыше. Необходимо бороться за то, чтобы он был успешным!

Помните, ваша жена — это живое существо. Ей необходимо предоставить определённую степень свободы, так как это её неотъемлемое право. Мы предлагаем, чтобы вы выпускали её из стасис-поля по меньшей мере раз в неделю. Длительное пребывание в стасисе плохо скажется на её координации, нанесёт ущерб цвету лица, а от этого проиграете и вы и она.

Во время каникул и праздников целесообразно выпускать жену из стасис-поля сразу на целый день или на два-три дня подряд.

Вреда это не причинит, а новизна впечатлений исключительно благотворно скажется на её настроении.

Руководствуйтесь этими правилами, основанными на здравом смысле, вы обеспечите себе счастливую брачную жизнь.

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ СОВЕТ ПО БРАКОСОЧЕТАНИЯМ

Гудмэн медленно порвал листок на мелкие клочки и швырнул их на пол лимузина. Его реформистская душа пылала. Он знал, что Транай слишком хорош, чтобы быть справедливым ко всем. Кто-то должен расплачиваться за совершенство. В данном случае расплачивались женщины.

Это был первый серьёзный изъян, который он обнаружил в раю.

— Дорогой, что это было? — спросила Жанна, глядя на клочки бумаги.

— Глупейшие советы, — ответил Гудмэн. — Милая, ты когда-нибудь серьёзно задумывалась над брачными обычаями вашей планеты?

— Нет. А что, разве они плохие?

— Они неправильные, совершенно неправильные. Здесь с женщинами обращаются, как с игрушками, как с куклами, которых прячут, наигравшись. Неужели ты этого не видишь?

— Я никогда об этом не думала.

— Теперь ты сможешь над этим подумать, — заявил Гудмэн. — Многое скоро переменится, и эти перемены начнутся с нашего дома.

— Тебе лучше знать, дорогой, — послушно сказала Жанна. Она пожала ему руку. Он поцеловал её.

Лимузин подъехал к космодрому, и они поднялись в космолёт.

Медовый месяц на Доэ был похож на краткое путешествие в безупречный рай. Прелести этой маленькой транайской луны были созданы для влюблённых, и только для них одних. Бизнесмены не приезжали сюда для кратковременного отдыха, хищные холостяки не рыскали по тропинкам. Все усталые и разочарованные искатели мимолётных встреч должны были охотиться в других местах. Единственное правило на Доэ, которое строго соблюдалось, состояло в том, что сюда допускались лишь парочки, весёлые и влюблённые, всем другим путь был закрыт.

Этот транайский обычай Гудмэн оценил сразу.

На маленькой планете было полно лужаек с высокой травой и густых зелёных рощиц для прогулок; в лесных чащах мерцали прохладные тёмные озёра, а зубчатые высокие горы манили наверх. Влюблённые, к их великому удовольствию, постоянно терялись в лесах, но заблудиться по-настоящему было невозможно, так как всю планету можно было обойти за день. Благодаря слабому притяжению никто не мог утонуть в тёмных озёрах, а падение с горы, хотя и вселяло страх, едва ли было опасным.

В укромных местечках находились маленькие отели. В барах хозяйничали приветливые седовласые бармены и царил полумрак. Были там мрачные пещеры, которые вели глубоко (но не очень глубоко) вниз, в фосфоресцирующие подземные залы с мерцающим льдом, где лениво текли подземные реки, в которых плавали огромные светящиеся рыбы с огненно-красными глазами.

Правительственный Совет по Бракосочетаниям находил эти бесхитростные аттракционы достаточными и не утруждал себя строительством бассейнов для плавания, полей для гольфа, теннисных кортов и дорожек для верховой езды. Считалось, что, как только у влюблённой парочки возникает потребность в подобных вещах, медовый месяц должен заканчиваться.

Гудмэн и его жена провели чудесную неделю на Доэ и, наконец, вернулись на Транай.

После того как Гудмэн внёс жену на руках через порог своего нового дома, он первым делом отключил генератор дерсин-поля.

— Дорогая, — сказал он, — до сих пор я соблюдал все обычаи Траная, даже если они казались мне смехотворными. Но с подобным обычаем и мириться не могу. На Земле и был основателем «Комитета равных возможностей для женщин». На Земле мы относимся к женщинам как к равным, как к товарищам, как к партнёрам в радостях и трудностях жизни.

— Что за странные идеи, — сказала Жанна, нахмурив красивое лицо.

— Подумай, — настаивал Гудмэн. — В этом случае наша жизнь будет гораздо полнее и счастливее, чем если бы я заточил тебя в гарем дерсин-поля. Неужели ты не согласна?

— Ты знаешь намного больше меня, милый. Ты объехал всю Галактику, а я никогда не покидала Порт Транай. Раз ты говоришь, что так лучше, значит так и есть.

«Вне всякого сомнения, — подумал Гудмэн, — она самая совершённая из женщин».

Он вернулся на завод домашних роботов фирмы «Аббаг» и вскоре с головой погрузился в новый проект разусовершенствования. На этот раз его осенила блестящая идея: заставить суставы робота скрипеть и пищать. Шум повысит раздражающие свойства робота и тем самым сделает его уничтожение более приятным и более ценным психологически.

Мистер Аббаг пришёл в восхищение от идеи, вновь повысил ему зарплату и попросил подготовить новое разусовершенствование к быстрейшему внедрению в производство.

Первоначально Гудмэн намеревался просто удалить некоторые из маслопроводов. Но оказалось, что трение ведёт к слишком быстрому износу важных деталей. Естественно, этого допустить было нельзя.

Он начал работать над схемой вмонтированного приспособления, которое издавало бы писк и скрип. Шум должен был быть совершенно натуральным, а само приспособление недорогим, не ведущим к износу робота, а главное — небольших габаритов, так как корпус робота уже был до предела начинён разусовершенствованиями.

Однако Гудмэн обнаружил, что небольшие приспособления пищали как-то неестественно, а более крупные приборы либо были чересчур дороги, либо не умещались в корпусе. Он начал задерживаться на работе по вечерам, похудел и стал раздражительным.

Жанна была хорошей, надёжной женой. Она вовремя готовила завтраки, обеды и ужины, вечером была неизменно приветлива и с сочувствием выслушивала рассказы Гудмэна о его трудностях на работе. Днём она следила за тем, как роботы убирают дом. На это уходило меньше часа, а затем она читала книги, пекла пироги, вязала и уничтожала роботов — иногда трех, а иногда четырех в неделю.

Гудмэна это немного тревожило. Однако у каждого должно быть своё хобби, и он мог позволить себе баловать её, поскольку роботов он получал с завода со скидкой.

Гудмэн зашёл в тупик в своих исследованиях, когда другой изобретатель, некий Дат Херго, придумал новую систему контроля за движениями робота. Она основывалась на принципе контргироскопа и позволяла роботу входить в комнату с креном в 10 градусов. (Отдел исследований установил, что вызывающий наибольшее раздражение крен, допустимый для роботов, равен 10 градусам). Более того, особое кибернетическое устройство заставляло робота время от времени шататься как пьяного — робот ничего не ронял, но создавал неприятное впечатление, что вот-вот уронит.

Это изобретение, разумеется, приветствовали как значительный шаг вперёд в технике разусовершенствования. Гудмэну удалось вмонтировать свой узел писка и скрипа прямо в центр кибернетической контрольной системы. Научно-технические журналы упомянули его имя рядом с именем Дат Херго.

Новая модель домашних роботов произвела сенсацию.

Настал час, когда Гудмэн решил оставить работу и взять на себя обязанности Верховного Президента Траная. Он чувствовал, что это его долг перед транайцами. Если изобретательность и знания землянина помогли улучшить разусовершенствования, они дадут ещё больший эффект в улучшении совершенства. Транай был близок к Утопии. Когда он возьмёт штурвал в свои руки, планета сможет пройти последний отрезок пути к совершенству.

Он пошёл обсудить это с Мелитом.

— На мой взгляд, всегда можно что-то изменить, — глубокомысленно изрёк Мелит. Министр по делам иноземцев сидел у окна и праздно глядел на прохожих. — Правда, наша нынешняя система существует уже немало лет и даёт отличные результаты. Не знаю, что вы улучшите. Например, у нас нет преступности…

— Потому что вы её узаконили, — заявил Гудмэн. — Вы просто уклоняетесь от решения проблемы.

— У нас другой подход. Нет нищеты…

— Потому что все воруют. И нет проблемы престарелых, потому что правительство превращает их в попрошаек. Что вы ни говорите, многое нуждается в улучшении и перестройке.

— Пожалуй, — сказал Мелит. — Но, на мой взгляд… — он внезапно умолк, бросился к стене и схватил винтовку. — Вот он!

Гудмэн выглянул в окно. Мимо здания шёл человек, внешне ничем не отличающийся от других прохожих. Он услышал приглушённый щелчок и увидел, как человек покачнулся и рухнул на мостовую.

Мелит застрелил его из винтовки с глушителем.

— Зачем вы это сделали? — выдавил из себя изумлённый Гудмэн.

— Потенциальный убийца, — ответил Мелит.

— Что?

— Конечно, у нас нет открытой преступности, но все остаются людьми, поэтому мы должны считаться с потенциальной возможностью.

— Что он натворил, чтобы стать потенциальным убийцей?

— Убил пятерых, — заявил Мелит.

— Но… чёрт вас побери, это же несправедливо! Вы его не арестовали, не судили, он не мог посоветоваться с адвокатом…

— А как я мог это сделать? — спросил несколько раздосадованный Мелит. — У нас нет полиции, чтобы арестовывать людей, и нет судов. Бог мой, неужели вы ожидали, что я позволю ему продолжать убивать людей? По нашему определению, убийца тот, кто убил десять человек, а он был близок к этому. Не мог же я сидеть сложа руки. Мой долг защищать население. Могу вас заверить, что я тщательно навёл справки.

— Но это несправедливо! — закричал Гудмэн.

— А кто сказал, что справедливо? — заорал, в свою очередь, Мелит. — Какое отношение справедливость имеет к Утопии?

— Прямое! — усилием воли Гудмэн заставил себя успокоиться. — Справедливость составляет основу человеческого достоинства, человеческого желания…

— Громкие слова, — сказал Мелит со своей обычной добродушной улыбкой. — Постарайтесь быть реалистом. Мы создали Утопию для людей, а не для святых, которым она не нужна. Мы должны считаться с недостатками человеческой натуры, а не притворяться, что их не существует. На наш взгляд, полицейский аппарат и законодательная система имеют тенденцию создавать атмосферу, порождающую преступность и допустимость преступлений. Поверьте мне, лучше не признавать возможности совершения преступлений вообще. Подавляющее большинство народа поддержит эту точку зрения.

— Но когда сталкиваешься с преступлением, как это неизбежно бывает…

— Сталкиваешься лишь с потенциальной возможностью, — упрямо отстаивал свои доводы Мелит. — И это бывает гораздо реже, чем вы думаете. Когда такая возможность возникает, мы её ликвидируем простым и быстрым способом.

— А если вы убьёте невинного?

— Мы не можем убить невинного. Это исключено.

— Почему исключено?

— Потому что согласно определению и неписаным законам каждый, кого ликвидировал представитель власти, является потенциальным преступником.

Марвин Гудмэн несколько минут молчал. Затем заговорил снова:

— Я вижу, что правительство имеет больше власти, чем мне казалось вначале.

— Да, — бросил Мелит. — Но не так много, как вы себе представляете.

Гудмэн иронически улыбнулся.

— А я ещё могу стать Верховным Президентом, если захочу?

— Конечно. И без всяких условий. Хотите?

Гудмэн на минуту задумался. Действительно ли он хотел этого? Но кто-то должен править. Кто-то должен защищать народ, Кто-то должен провести несколько реформ в этом утопическом сумасшедшем доме.

— Да, хочу, — проговорил Гудмэн.

Дверь распахнулась, и Верховный Президент Борг ворвался в кабинет.

— Чудесно, чудесно! Вы можете перебраться в Национальный дворец сегодня же. Я уложил свои вещи неделю назад в ожидании вашего решения.

— Очевидно, предстоит выполнить какие-то формальности…

— Никаких формальностей, — ответил Борг. Лицо его лоснилось от пота.

— Абсолютно никаких. Я просто передам вам президентский медальон, затем пойду вычеркну своё имя из списков и впишу ваше.

Гудмэн бросил взгляд на Мелита. Круглое лицо министра по делам иноземцев было непроницаемым.

— Я согласен, — сказал Гудмэн.

Борг взялся рукой за президентский медальон и начал снимать его с шеи.

Внезапно медальон взорвался.

Гудмэн с ужасом уставился на окровавленное месиво, которое только что было головой Борга. Какое-то мгновение Верховный Президент держался на ногах, затем покачнулся и сполз на пол.

Мелит стащил с себя пиджак и набросил его на голову Борга. Гудмэн попятился и тяжело опустился в кресло. Губы его шевелились, но дар речи покинул его.

— Какая жалость, — заговорил Мелит. — Ему так немного осталось до конца срока президентства. Я его предупреждал против выдачи лицензии на строительство нового космодрома. Граждане этого не одобрят, говорил я ему. Но он был уверен, что они хотят иметь два космодрома. Что ж, он ошибся.

— Вы имеете в виду… я хочу… как… что…

— Все государственные служащие, — объяснил Мелит, — носят медальон — символ власти, начинённый определённым количеством тессиума — взрывчатого вещества, о котором вы, возможно, слышали. Заряд контролируется по радио из Гражданской приёмной. Каждый гражданин имеет доступ в Приёмную, если желает выразить недовольство деятельностью правительства. — Мелит вздохнул. — Это навсегда останется чёрным пятном в биографии бедняги Борга.

— Вы позволяете людям выражать своё недовольство, взрывая чиновников? — простонал испуганный Гудмэн.

— Единственный метод, который эффективен, — возразил Мелит. — Контроль и баланс. Как народ в нашей власти, так и мы во власти народа.

— Так вот почему он хотел, чтобы я занял его пост. Почему же мне никто этого не сказал?

— Вы не спрашивали, — сказал Мелит с еле заметной улыбкой. — Почему у вас такой перепуганный вид? Вы же знаете, что политическое убийство возможно на любой планете при любом правительстве. Мы стараемся сделать его конструктивным. При нашей системе народ никогда не теряет контакта с правительством, а правительство никогда не пытается присвоить себе диктаторские права. Каждый знает, что может прибегнуть к Гражданской приёмной, но вы удивитесь, если узнаете, как редко ею пользуются. Конечно, всегда найдутся горячие головы…

Гудмэн поднялся и направился к двери, стараясь не глядеть на труп Борга.

— Разве вы уже не хотите стать Президентом? — спросил Мелит.

— Нет!

— Как это похоже на вас, землян, — грустно заметил Мелит. — Вы хотите обладать властью при условии, что она не влечёт за собой никакого риска. Неправильное отношение к государственной деятельности.

— Может быть, вы и правы, — сказал Гудмэн. — Я просто счастлив, что вовремя об этом узнал.

Он поспешил домой.

В голове у него царил кавардак, когда он открыл входную дверь. Что же такое Транай — Утопия? Или вся планета — гигантский дом для умалишённых? А велика ли разница?

Впервые за свою жизнь Гудмэн задумался над тем, стоит ли добиваться Утопии. Не лучше ли стремиться к совершенству, чем обладать им? Может быть, предпочтительнее иметь идеалы, чем жить согласно этим идеалам? Если справедливость — это заблуждение, может быть заблуждение лучше, чем истина?

А может, наоборот? Запутавшись в своих мыслях, расстроенный Гудмэн устало вошёл в комнату и застал жену в объятиях другого мужчины.

В его глазах сцена запечатлелась необычно чётко, как при замедленной съёмке. Казалось, Жанне потребовалась целая вечность, чтобы подняться, привести в порядок платье и уставиться на него с широко раскрытым ртом. Мужчина — высокий красивый парень, совершенно незнакомый Гудмэну, — от изумления потерял дар речи. Он беспорядочными движениями приглаживал лацканы пиджака, поправлял манжеты.

Затем он неуверенно улыбнулся.

— Ну и ну! — сказал Гудмэн. В данной ситуации такое выражение было слабоватым, но результат был достигнут. Жанна заплакала.

— Виноват, — пробормотал незнакомец. — Не ожидал, что вы так рано вернётесь домой. Для вас это должно быть ударом. Я ужасно сожалею.

Единственно, чего Гудмэн не ждал и не хотел, это сочувствия со стороны любовника своей жены. Не обращая внимания на мужчину, он в упор глядел на плачущую Жанну.

— А ты что думал? — внезапно завопила Жанна. — Я была вынуждена! Ты меня не любил!

— Не любил тебя? Как ты можешь так говорить?

— Из-за твоего отношения ко мне.

— Я очень тебя любил, Жанна, — тихо сказал Гудмэн.

— Неправда! — взвизгнула она, откинув назад голову. — Только посмотри, как ты со мной обращался. Держал меня в доме целыми днями, каждый день заставлял заниматься домашним хозяйством, стряпать, просто сидеть без дела. Марвин, я физически ощущала, что старею. Изо дня в день всё те же нудные, глупые, будничные дела. И в большинстве случаев ты возвращался домой слишком усталым и даже не замечал меня. Ни о чём не мог говорить, кроме своих дурацких роботов! Ты растрачивал мою жизнь, Марвин, растрачивал.

Внезапно Гудмэну пришла в голову мысль, что его жена потеряла рассудок.

— Жанна, — заговорил он нежно, — такова жизнь. Муж и жена вступают в дружеский союз. Они стареют вместе, рядом друг с другом. Жизнь не может состоять из одних радостей…

— Нет, может! Постарайся понять, Марвин, здесь, на Транае, это возможно — для женщины!

— Невозможно, — возразил Гудмэн.

— На Транае женщину ожидает жизнь, полная наслаждений и удовольствий. Это её право, так же как у мужчин есть свои права. Она ждёт, что выйдет из стасиса и её поведут в гости, пригласят на коктейль, возьмут на прогулку под луной, в бассейн или кино. — Она снова зарыдала. — Но ты хитрый. Тебе надо было всё переделать. Как глупо я поступила, доверившись землянину. Я знаю, Марвин, ты не виноват, что ты чужеземец. Но я хочу, чтобы ты понял. Любовь — это ещё не всё. Женщина должна быть также практичной. При таком положении вещей я стала бы старухой, тогда как все мои друзья были бы всё ещё молодыми.

— Всё ещё молодыми, — тупо повторил Гудмэн.

— Разумеется, — сказал мужчина. — В дерсин-поле женщина не стареет.

— Но это же отвратительно! — воскликнул Гудмэн. — Я состарюсь, а моя жена всё ещё будет молодой.

— Именно тогда ты и будешь ценить молодых женщин, — сказала Жанна.

— А как насчёт тебя? — спросил Гудмэн. — Ты стала бы ценить пожилого мужчину?

— Он всё ещё не понял, — заметил незнакомец.

— Марвин, подумай. Неужели тебе ещё не ясно? Всю твою жизнь у тебя будет молодая и красивая женщина, чьё единственное желание — доставлять тебе удовольствие. А когда ты умрёшь — что ты удивляешься, милый, все мы смертны, — когда ты умрёшь, я всё ещё буду молода и по закону унаследую все твои деньги.

— Начинаю понимать, — вымолвил Гудмэн. — Ещё один аспект транайской жизни — богатая молодая вдова, живущая в своё удовольствие.

— Естественно. Так лучше для всех. Мужчина имеет молодую жену, которую он видит только тогда, когда захочет. Он пользуется полной свободой, у него к тому же уютный дом. Женщина избавлена от всех неприятностей будничного быта, хорошо обеспечена и может ещё насладиться жизнью.

— Ты должна была мне об этом рассказать, — жалобно сказал Гудмэн.

— Я думала, ты знаешь, — ответила Жанна, — раз ты считал, что твой метод лучше. Но я вижу, что ты всё равно бы не понял. Ты такой наивный — хотя должна признаться, что это одна из твоих привлекательных черт. — Она грустно улыбнулась. — Кроме того, если бы я тебе всё рассказала, я никогда бы не встретила Рондо.

Незнакомец слегка поклонился.

— Я принёс образцы кондитерских изделий фирмы «Греа». Можете представить моё изумление, когда я нашёл эту прелестную молодую женщину вне стасиса. Всё равно как если бы сказка стала былью. Никогда не ждёшь, что грёзы сбудутся, поэтому вы должны признать, что в этом есть особая прелесть.

— Ты любишь его? — мрачно спросил Гудмэн.

— Да, — сказала Жанна. — Рондо заботится обо мне. Он собирается держать меня в стасис-поле достаточно долго, чтобы компенсировать потерянное мною время. Это жертва со стороны Рондо, но у него добрая душа.

— Если так обстоят дела, — сухо сказал Гудмэн, — я, конечно, вам мешать не стану. В конце концов, я цивилизованный человек. Я даю тебе развод.

Он скрестил руки на груди, смутно сознавая, что его решение вызвано не столько благородством, сколько внезапным острым отвращением ко всему транайскому.

— У нас на Транае нет разводов, — сказал Рондо.

— Нет? — Гудмэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

В руке Рондо появился пистолет.

— Подумайте, сколько было бы неприятностей, если бы люди вечно обменивались партнёрами по браку. Есть лишь один способ изменить супружеское состояние.

— Но это же гнусно! — выпалил Гудмэн, пятясь назад. — Это просто неприлично!

— Вовсе нет, если только супруга этого желает. Между прочим, ещё одна отличная причина для того, чтобы держать жену в стасисе. Ты мне разрешаешь, дорогая?

— Да. Прости меня, Марвин, — сказала Жанна и зажмурила глаза.

Рондо поднял пистолет, В ту же секунду Гудмэн нырнул головой вперёд в ближайшее окно. Луч из пистолета Рондо сверкнул над ним.

— Послушайте! — закричал Рондо. — Будьте мужчиной! Где же ваша храбрость?

Гудмэн больно ударился плечом при падении. Он мигом вскочил и пустился наутёк. Второй выстрел Рондо обжёг ему руку. Он юркнул за дом и на минуту оказался в безопасности. И не стал терять время, чтобы обдумать случившееся, а изо всех сил побежал к космодрому.

К счастью, на взлётной площадке стояла ракета, которая доставила его на г'Мори. Оттуда он послал радиограмму в Порт Транай с просьбой выслать принадлежащие ему деньги и купил билет на Хигастомеритрейю, где его арестовали, приняв за шпиона с планеты Динг. Дингане — амфибийная раса, и Гудмэн едва не утонул, прежде чем доказал, ко всеобщему удовольствию, что может дышать лишь воздухом.

Беспилотная грузовая ракета перевезла его мимо планет Севес, Олго и Ми на двойную планету Мванти. Он нанял частного лётчика, и тот доставил его на Белисморанти, где начиналась сфера влияния Земли. Оттуда на космическом лайнере местной компании он пролетел сквозь Галактический Вихрь и, сделав остановки на планетах Ойстер, Лекунг, Панканг, Инчанг и Мачанг, прибыл на Тунг-Брадар-IV.

Деньги у него к этому времени кончились, но, если исходить из астрономических расстояний, он практически был уже на Земле. Ему удалось заработать на билет на Оуме, а с Оума перебраться на Легис-II. Там Общество содействия межзвёздным путешественникам помогло ему получить место на корабле, на котором он вернулся на Землю.

Гудмэн осел в Сикирке, штат Нью-Джерси, где человек может ни о чём не беспокоиться, пока регулярно платит налоги. Он занимает должность главного конструктора роботов в Сикиркской строительной корпорации, женат на маленькой тихой брюнетке, которая явно обожает его, хотя он редко позволяет ей выходить из дому.

Вместе со старым капитаном Сэвиджем он частенько навещает «Лунный бар» Эдди. Там они пьют «Особый транайский» и беседуют о благословенной планете Транай, где люди познали смысл существования и обрели, наконец, истинную свободу. В таких случаях Гудмэн жалуется на лёгкий приступ космической лихорадки, из-за которой он никогда не сможет вновь отправиться в космос, не сможет вернуться на Транай.

Недостатка в восхищённых слушателях в такие вечера не бывает.

Недавно Гудмэн при поддержке капитана Сэвиджа учредил Сикиркскую лигу за лишение женщин избирательных прав. Они единственные члены этой Лиги, но, как говорит Гудмэн, разве что-нибудь может остановить борца за идею?

Жар чужих звезд

П. Лукас — с уважением и признательностью за помощь в разработке сюжета.

Пролог

Сальваторе остановился перед пультом управления космического корабля, потянулся и зевнул.

— Устали, босс? — поинтересовался Тома, его робот-паук.

— Просто скучаю, Тома. Я просто скучаю.

Сальваторе присоединился к Звездному рою ради жизни, полной приключений и опасностей. И его — увы! не предупредили, что ему не миновать длительных периодов ожидания, которые станут настоящим испытанием для его терпения. Разве можно требовать от шестнадцатилетнего командора, чтобы он просто сидел и бездельничал? Сальваторе щелкнул тумблером. Небо вспорол яркий луч света.

— Босс! Вы так можете взорвать какой-нибудь корабль, принадлежащий Стагме II, и разориться!

— Я кисну от безделья, Тома. Мне всего-то и надо, что разнести в клочья пару кораблей или, может, ограбить планету-другую.

— Я бы на вашем месте поберег энергию, — заметил Тома — Вы же сами знаете, что в здешних краях затишье долгим не бывает.

Глава 1

Сальваторе мрачно расхаживал по коврам, устилавшим полы под огромными выпуклыми иллюминаторами линкора «Эндимион». В иллюминаторы открывалось восхитительное зрелище: сектор Семирамиды с расстояния в 1,3 световых года. Сектор Семирамиды располагался неподалеку от ядра Галактики, и потому небо было усеяно миллионами сияющих огоньков, оттенки которых менялись от бледно-фиолетового до яростно-алого. В другое время душа шестнадцатилетнего командора затрепетала бы от такого зрелища, но сейчас Сальваторе было не до него.

Командор высматривал, не возвращается ли его отряд, хотя и знал, что радар заметит их гораздо раньше, чем человеческие глаза, и сразу подаст сигнал.

— Их еще не видно? — спросил командор у своего помощника Тома, робота-паука. Тома сидел в другом углу командирской рубки и старательно таращился в экран радара.

— Вы же знаете, что я сообщу вам о сигнале сразу же, как только замечу его, — ответил маленький робот. — Успокойтесь, босс. Вы и сами знаете, что с ними все в порядке.

— Ты лучше за экраном следи, — огрызнулся Сальваторе.

Робот-паук взмахнул двумя щупальцами в забавном жесте, который служил у него эквивалентом кивка. Формой и размерами тело робота больше всего напоминало алюминиевый бочонок для пива, только еще и скругленный с двух концов. Из тела робота выдвигалась дюжина щупалец, сделанных из гибкого серого металла. Впрочем, при необходимости Тома мог и увеличить их число.

Происхождение роботов-пауков было окутано покровом тайны. Они, как это видно из их имени, являлись гибридом обычного живого паука и обычного неживого робота, но возник этот гибрид неизвестным науке способом. Обычно роботы-пауки имели светло-серую или серовато-голубую окраску, но встречались и оранжевые экземпляры с голубыми щечками. Что означали эти различия в цвете — тоже никто толком не знал.

Люди впервые познакомились с роботами-пауками при исследовании планеты Стагма II. К моменту знакомства роботы-пауки создали вполне развитую машинную цивилизацию и лишь немного не доросли до космических полетов. Роботы-пауки охотно сотрудничали с другими разумными расами, и их часто брали в межзвездные путешествия в качестве помощников.

— Ну что, их нету? — спросил Сальваторе.

— Пока нет, босс. Да не волнуйтесь вы!

— Я не могу не волноваться! — снова огрызнулся Сальваторе. — Часть моих людей — новички в космических конфликтах. Хотя и непохоже, чтобы в этом бою они встретили серьезное сопротивление…

— А я о чем? — хмыкнул робот. — Босс, вы сами себе ответили.

— И все равно ничего никогда нельзя сказать заранее. Это нереально. Эх, нужно мне было пойти с ними!

Тома скрестил два щупальца в отрицательном жесте.

— Вы знаете правила. В вашем контракте с семейством Сфорца указано, что вы обязаны дать вашему отряду провести хотя бы одну операцию под командованием вашего заместителя, Дика Фогерти, чтобы можно было оценить его действия и решения и посмотреть, насколько он годится на роль лидера.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся Сальваторе. — Но, может, я напрасно послал их самостоятельно именно на Звездный Перевал.

— Это было лучшее, что могло подвернуться за ближайшие несколько месяцев, — назидательно сказал робот. — А если бы вы еще месяц не послали отряд на самостоятельное дело, вы бы нарушили условия контракта.

— И все равно мне нужно было пойти с ними!

— Босс, вы все сделали правильно. Ваши ребята вполне способны самостоятельно позаботиться о себе.

— Но, по сути, они еще мальчишки, — сказал Сальваторе, не замечая иронии ситуации: ведь это высказывание о мальчишках принадлежало человеку, который лишь недавно отпраздновал свой шестнадцатый день рождения.

— Это потому, что они принимают «Выбор незрелости», — заметил Тома. — Он незаменим для пилотов боевых кораблей. Он придает им мужество, стремительность и напор. Но кроме того, — уж простите за слово, безрассудство.

Сальваторе покачал головой.

— Такой уж это странный мир — шестнадцатилетние командуют взрослыми. Впрочем, не я это придумал. Я знаю, что с ребятами все будет в порядке. Но где их черти носят?

* * *

Казалось, что это не закончится никогда. Сальваторе и робот сидели в темной командной рубке, наблюдали за стрелкой часов и ждали. Но в космосе ситуация зачастую изменяется очень быстро. Только что все шло, как обычно, все приборы работали в нормальном режиме, Сальваторе сидел в командирском кресле, нервничал, скучал, беспокоился о своих людях и попутно размышлял, где он проведет следующий год.

Секунду спустя на приборной доске вспыхнул огонек и включилась сирена. Это вполне могло быть ложной тревогой — с некоторых пор сигнализация «Эндимиона» иногда врубалась безо всякой разумной причины. Но на этот раз Сальваторе показалось, что в вое сирены прозвучали какие-то новые нотки. Сирена завывала как-то особенно энергично, и ее завывание сопровождалось скрежетом зуммера и миганием красного огонька.

— Это они! — вырвалось у Сальваторе. Но робот бодро возразил:

— Нет, это не боевая группа.

— А кто это тогда?

— Не знаю. Но похоже, босс, у вас посетитель.

Гибкое щупальце робота указало на экран. Судя по изображению на экране радара, к «Эндимиону» на полной скорости приближался космический корабль неизвестного происхождения.

Момент был неподходящим для приема посетителей. Из всего экипажа на корабле присутствовали только его капитан и робот-паук. А вдруг гости агрессивно настроены?

Конечно, Сальваторе был не каким-нибудь пацаном сопливым. Он закончил общеобразовательный военный колледж по классу Боевого Органа и получил лицензию командора кондотьеров семьи Сфорца, кстати, первым среди своего выпуска. Невзирая на юный возраст, Сальваторе был крепким орешком и готов был встретить неприятности лицом к лицу.

В нынешние времена в секторе Семирамиды не было населенных планет, которые держали бы собственный космический военный флот. Бои происходили в основном между крупнейшими армиями кондотьеров. Они нанимались представлять какую-нибудь из конфликтующих сторон и сражались с другими отрядами, которые подписали контракт с их врагами. Чтобы хоть отчасти сдерживать их влияние, кондотьерам не позволяли жить на планетах, на которые они работали.

Эта система не была идеальной, но работала она неплохо. Сальваторе, как боевому офицеру, полагалось самостоятельно ориентироваться в текущих событиях. Правильные решения могли обеспечить разнообразные преимущества, а неправильные — повлечь за собой неприятные последствия, вплоть до привлечения к суду за предательство и казни. Достаточно часто казнь и судебное разбирательство менялись местами. Семейство Сфорца, как и другие кондотьерские семейства, не любило рисковать.

* * *

Сальваторе не потрудился включить Боевой Орган. Пускать его в ход ради одного корабля? Еще чего! Вместо этого он перевел тумблер лазерных пушек в положение «включено» и выпрямился в кресле. Для своих лет Сальваторе был достаточно рослым, но все же кресло пришлось в свое время приподнять, чтобы обеспечить командору лучший сектор обзора. Сальваторе поймал приближающуюся цель в перекрестье прицела. Над ним раскинулось одно из самых красивых созвездий сектора Семирамиды — созвездие Агамемнона.

В этой части Галактики боевые действия обычно шли достаточно активно. Говорят, именно здесь произошел Большой взрыв, давший начало бесконечному пути человеческой расы. Сектор Семирамиды был набит населенными планетами плотнее, чем карта старушки Земли разными странами. Тысяча семьдесят одна планетарная цивилизация торговали друг с другом, устраивали совместные празднества, а иногда и воевали между собой. И по всему сектору были рассеяны кондотьеры, независимые отряды наемников. Их нанимали планеты, не располагающие собственным флотом, собственным Звездным роем. Политическая обстановка в секторе Семирамиды изменялась быстро. Задача Сальваторе заключалась в том, чтобы отслеживать ход событий и подыскивать подходящие вакансии для своей боевой группы. Сальваторе выключил сирену. Вскоре на навигационном экране вспыхнула пунктирная линия. К «Эндимиону» кто-то приближался.

— Действительно, посетитель, — пробормотал себе под нос Сальваторе. — И ведь как резво движется!

— Сейчас он должен начать тормозить, — заметил Тома. — Этот корабль идет прямо на нас.

— Что, испугался? — поинтересовался Сальваторе.

— Конечно же, нет. У роботов-пауков почти не развит инстинкт самосохранения. Меня мало бы напугало, даже если бы этот корабль уничтожил наш линкор.

— Ну, спасибочки! — отозвался Сальваторе.

— Я не хотел вас обидеть.

Сальваторе рассматривал движущуюся по экрану точку.

— Возможно, пилот не решится спускаться медленно.

— А почему?

— Видишь эти тусклые точки позади? Похоже, за ним гонятся.

— Да, — согласился робот. — Это наиболее логичное объяснение.

Сальваторе продолжал изучать экран. За первым кораблем следовало около десятка других. Судя по скорости и массе, первый «посетитель» относился к кораблям малого радиуса полета. Возможно, он шел с ближайшей планеты. Рассмотреть еще что-либо с такого расстояния было сложно.

Лидирующий в гонке корабль, пытаясь оторваться от преследователей, стремительно приближался к линкору Сальваторе.

— Попытайся связаться с пилотом этого корабля, — приказал Сальваторе.

Робот пощелкал тумблерами, исполнил несложную мелодию на реостате, потом нажал на кнопку фильтра.

— Пока не отвечает. Этот приятель движется слишком быстро. Полагаю, он попал в зону магнитного резонанса, глушащего радиоволны. А возможно, он заблокировался по всему электромагнитному спектру.

— Вскоре ему придется затормозить, — сказал Сальваторе. — Или он в нас врежется.

* * *

— Он как раз начал сбавлять ход, — заметил робот.

Сальваторе включил дисплей-пушку и перевел прицел на максимальную дальность. Корабль продолжал приближаться. Его изображение на экране постепенно увеличивалось.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался робот.

Сальваторе не ответил. Из динамиков, установленных по бокам приборной доски, внезапно донесся громкий треск помех. Индикаторы выдали серию вспышек, потом снова погасли.

— Разберись с этим, пожалуйста, — попросил Сальваторе.

Робот быстро отрегулировал связь. Звук повторился — на этот раз пропущенный через фильтры, очищенный, усиленный и замедленный. На этот раз сообщение было отчетливым и недвусмысленным.

— На помощь! На меня напали!

Сообщение было на интертрепе, одном из главных торговых языков сектора Семирамиды. Судя по голосу, хотя и искаженному корабельным радиоприемником, оно принадлежало женщине.

— Просьба о помощи! — воскликнул робот. Сальваторе пожал плечами.

— Ну и что? Я должен следовать правилам. Отошли стандартный ответ номер один.

Робот выполнил приказ. Навстречу приближающемуся кораблю полетел запрос: «Пожалуйста, назовите себя».

— Космический корабль «Лейтра», командир — принцесса Хатари. Меня преследуют два боевых корабля тупарей. Пожалуйста, позвольте мне укрыться на вашем линкоре!

— Тупари, тупари… — пробормотал Сальваторе. — Кто это?

Тома издал серию странных щелчков, настраиваясь на галактический информационный канал.

— Это недавно открытая раса, — вскоре сообщил робот. — О них мало что известно.

— Вы меня слышите? — снова донесся из динамиков женский голос. — Я нуждаюсь в помощи!

— Полагаю, это мы уже слыхали, — сказал робот.

— Пожалуй, да, — согласился Сальваторе. — Как ты думаешь, не может ли кто-то из руководителей других кондотьерских отрядов пытаться провести нас таким образом?

— Ближайшие к нам кондотьеры — подразделение дома Борджиа в системе Южной Майны. Они не выказывали никаких признаков воинственности.

— Тогда, возможно, это настоящий сигнал бедствия. Ну… отправь стандартный ответ номер два.

— Не приближайтесь к этому кораблю! — заверещал в микрофон Тома. — Он является собственностью кондотьерского семейства Сфорца. Правом на защиту располагают только корабли, заключившие законный контракт с боевым отрядом семейства Сфорца. Заворачивайте, или я буду вынужден открыть огонь!

На большом экране Сальваторе мог видеть яркую точку — корабль «Лейтра», а почти рядом с ней — два корабля поменьше. По экрану пробежала рябь.

А вот и начало стрельбы…

— Мои преследователи стреляют в меня! — отчаянно крикнула принцесса Хатари.

— Сожалею, — откликнулся Сальваторе. — Но ничего не могу поделать. Кроме того, вынужден вам указать, что вы приближаетесь к защитному полю моего линкора. За этим полем начинается территория семейства Сфорца. Нарушать границу запрещено. Немедленно измените курс вашего корабля, или я буду вынужден открыть огонь.

— Но я прошу о помощи! На меня напали!

— Меня это не касается! Убирайтесь с территории семейства Сфорца, или я всажу в вас торпеду!

— Черт подери, я имею право здесь находиться! Я заключала с семейством Сфорца контракт о поддержке и услугах!

Сальваторе посмотрел на робота. Тома изобразил некое подобие пожимания плечами.

— Почему вы не упомянули об этом раньше? — спросил Сальваторе.

— Потому что все мое внимание уходит на управление кораблем! огрызнулась Хатари.

— Назовите номер вашего контракта.

На экране вспыхнул сигнал, сообщающий, что чужой корабль вступил в пояс защиты планетоида, принадлежащего Сфорца.

— Не стреляйте! — попросила Хатари. — Я сейчас посмотрю номер.

Прошло пять секунд. Корабль Хатари продолжал приближаться к планетоиду. Сальваторе поймал «Лейтру» в перекрестье прицела и приказал роботу:

— По моему сигналу начинай обратный отсчет. Когда дойдешь до нуля стреляй.

— Подождите! — крикнула Хатари. — Я сейчас найду контракт, он где-то здесь!

— …восемь, семь, шесть…

— Да погодите же, он где-то здесь, в списке принятых файлов!

— …три, два…

— Вот он! 77089-аа23!

Сальваторе посмотрел на робота.

— Ну?

— Это номер действующего контракта.

На приборной доске вспыхнуло еще несколько огоньков — «Лейтра» вошла во вторую линию защиты. Оставалась всего одна.

Сальваторе выключил орудия и произнес в микрофон:

— Переводите ваш корабль на парковочную орбиту и немедленно сворачивайте влево.

— Я иду вправо, — ответила Хатари. — Конец связи.

Глава 2

Полтора часа спустя робот-паук объявил самым официальным своим тоном:

— Принцесса Мэри Джейн Хатари!

Открылся входной шлюз, и в него шагнула высокая, красивая молодая женщина, одетая в сапожки из змеиной кожи и просторный, струящийся складками зеленый плащ. На голове у нее была диадема с единственным камнем — необычайно крупным сапфиром. В чертах женщины чувствовалась смелость и привычка повелевать, а кроме того, они вполне соответствовали ныне принятым канонам гуманоидной красоты. Женщина с подозрением взглянула на Сальваторе.

— Кто вы такой?

— Представитель семейства Сфорца, — ответил Сальваторе.

— Но вы же просто мальчишка! — Женщина посмотрела на Сальваторе более пристально. — Довольно красивый мальчик, но тем не менее всего лишь мальчик.

— Возможно, я действительно всего лишь мальчишка, — отозвался Сальваторе. — Но позвольте вам напомнить, что именно этот мальчишка только что спас вашу шкуру и что он обладает властью вышвырнуть вас обратно в пекло.

— Я не знала, что Сфорца нанимают таких молодых командиров.

— Шестнадцать лет — идеальный возраст для командующего кораблем кондотьеров, — пояснил Сальваторе. — Все наши рефлексы находятся на пике возможностей. Кроме того, в моем возрасте еще интересно создавать и разрушать союзы. Вскоре все это утратит свежесть новизны, и я займусь чем-нибудь другим. Но хватит обо мне. Что вы можете сообщить о себе?

— Я с планеты, которая называется Эксельсус, — сказала Хатари. — Я являюсь потомком знатного рода и окончила альфа-ступень школы руководства.

Сальваторе кивнул. Ему доводилось слышать об Эксельсусе. Главным предметом экспорта этой планеты являлись правители — естественно, для тех миров, которые сами того хотели.

— Так, значит, вы прошли эксельсианскую программу развития?

— Да, — подтвердила принцесса Хатари. — У меня на «Лейтре» есть копия моего личного досье, если оно вас интересует. Там указано, что я умна, неподкупна, беспристрастна, обладаю хорошей внешностью и полностью подхожу для управления Мельхиором.

— Мельхиор? Это где-то поблизости?

— Это небольшая планета в северо-восточном квадрате сектора Семирамиды. На Мельхиоре обитает раса, именуемая сими.

— И эти сими пригласили вас на роль правителя или им навязали подобный выбор?

— С чего вы взяли? — сердито спросила принцесса. — Сими просто прыгали от радости, когда им выпала возможность заполучить в правители эксельсианскую принцессу. Они подписали со мной контракт на пять лет, опцион. — Принцесса помедлила мгновение. — Я должна была вступить в должность сегодня.

— И что же произошло?

Принцесса Хатари вздохнула и оглянулась, разыскивая, куда можно присесть. Сальваторе жестом предложил ей мягкое кресло, плавающее в нескольких сантиметрах от пола. Принцесса удобно устроилась в кресле, несколько просевшем под ее весом.

— Так-то лучше, — заметила она. — У вас не найдется чашки чая?

— Я сейчас принесу, — сказал Тома и проворно покинул комнату.

Принцесса снова вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Добравшись до Мельхиора, я обнаружила, что за десять дней до меня — по местному времени — на планету прибыли представители другой расы. Это были крупные, рослые существа, футов десять в высоту, если не больше, очень худые, с большими кожистыми складками на лицах, как у динозавров юрского периода, и треугольными глазами. Они постоянно ругались и вообще вели себя крайне невежливо. Это и были тупари.

— И что эти тупари делали на Мельхиоре? — поинтересовался Сальваторе.

В рубку вернулся Тома. Он принес чай для принцессы и «Овалтайн» для Сальваторе. Кроме того, робот прихватил вазочку с печеньем. Принцесса тут же взяла одно и отправила в рот.

— Какое замечательное печенье! Я не видела такого с тех самых пор, как покинула Эксельсус!

— Наш повар-автомат — настоящий кулинарный гений, — заметил Сальваторе. — Вы обязательно должны сегодня, когда мои люди вернутся с задания, прийти к нам на ужин. Но вы говорили о тупарях.

— Я не знаю, кто пригласил тупарей на Мельхиор — если, конечно, их вообще кто-то приглашал, — сказала принцесса Хатари. — Но они заявили, что по результатам открытого всепланетного плебисцита они отныне являются верховными господами Мельхиора.

— А вы видели бюллетени плебисцита? — спросил Сальваторе.

— Я попросила их показать. Тупари отказались. Мы обменялись несколькими фразами. Когда я указала на то, что они нарушили несколько межзвездных договоров, тупари принялись мне угрожать. Когда я вернулась на свой корабль, они последовали за мной. Они до сих пор меня преследуют.

— Спасибо за информацию, — сказал Сальваторе. — Я приму ее к сведению.

— Но вы поможете мне?

— Полагаю, да. Но более определенный ответ я дам попозже.

Принцесса отправилась обратно на свой корабль. Ее «Лейтра» была пришвартована на посадочной платформе, расположенной за одним из стабилизаторов огромного линкора. Сальваторе же решил посовещаться с Тома.

— Так вы собираетесь ей помогать, босс? — спросил робот-паук.

— Думаю, да, — ответил Сальваторе. — Как старший на этой военной базе, я обладаю полномочиями, достаточными для заключения контрактов. Принцесса — богатый работодатель. Она заплатит мне немалую сумму, если я возведу ее на трон.

— Вы полагаете, что сумеете изгнать тупарей?

Глаза Сальваторе опасно блеснули, но голос молодого командора остался спокоен.

— Думаю, я сумею их вышвырнуть.

Сальваторе допил свой коктейль и отправился в корабельный компьютерный центр. Там его ожидало сообщение от человека, с которым Сальваторе давным-давно уже потерял связь, — от его брата Альфонсо. Сальваторе и Альфонсо появились на свет в одной и той же хромосомной фабрике на Терре XI.

Глава 3

Сальваторе схватил радиопередатчик.

— Ал! Это вправду ты?

— Можешь не сомневаться! — прозвучал в ответ знакомый голос Альфонсо.

— Но что ты здесь делаешь?

— Возвращаюсь с геологоразведки. Я, когда просматривал последнюю почту, обнаружил, что ты сейчас работаешь в здешних местах. Я сейчас всего в паре тысяч миль от тебя. Думаю, нам стоит встретиться.

— А то! — радостно заорал Сальваторе. — Как договоримся: я махну к тебе или ты доберешься ко мне?

— Смотри сам, как будет лучше.

Сальваторе прикинул, что Альфонсо наверняка сейчас ведет какой-нибудь паршивенький одноместный кораблик класса «Б» из тех кораблей-зондов, которые используют геологи. И удобств на такой лошадке по самому минимуму. А сам Сальваторе командует линкором звездного класса, и уж его-то корабль располагал всеми удобствами и достоинствами, которые только могут прийти на ум человеку, увидевшему боевой стяг семейства Сфорца.

Это наверняка произведет на Альфонсо немалое впечатление. Можно будет немного перед ним покрасоваться. Сальваторе напомнил было себе, что это нехорошо, но потом решил сделать себе маленькую поблажку. Заняться самодисциплиной можно будет и после ухода Альфонсо.

Небольшой толстенький кораблик Альфонсо без труда вписался в один из швартовочных шлюзов «Эндимиона». Вскоре появился и сам хозяин кораблика. Это был симпатичный парень, ровесник Сальваторе, одетый в черную куртку геолога-разведчика и брюки для верховой езды, явно не фабричные, а шитые на заказ. На груди у Альфонсо небрежно болтались на цепочке защитные очки — отличительный признак работника глубокого космоса. Но Сальваторе не мог оторвать взгляда от куртки Альфонсо. Она была вся усеяна «молниями», словно куртки военных летчиков из древних земных войн. Командор ощутил укол зависти и решил, что непременно заведет себе такую же куртку, только «молний» там будет еще больше.

Альфонсо был почти на полголовы выше Сальваторе, хотя, когда им обоим было по пять лет, рост у них был одинаковый.

Это было почти одиннадцать лет назад на игровой площадке, примыкавшей к хромосомной фабрике.

Первым местом, которое помнил Сальваторе, была хромосомная фабрика 122а. Ему до сих пор помнились ее слегка затхлые запахи, рассеянный свет флюоресцентных ламп и тихое жужжание различных машин, отвечающих за поддержание жизнедеятельности развивающихся зародышей.

Колба Сальваторе была последней в их ряду, а колба Альфонсо располагалась слева от него. Такое стечение обстоятельств обусловило особую привязанность Сальваторе к Альфонсо — ведь брата справа от него не было. Возможно, именно этот недосмотр планового отдела и был повинен в свойственных Сальваторе перепадах настроения.

Конечно, строго говоря, все выпускники фабрики 122а были братьями Сальваторе. Но Альфонсо — это особый случай. Сальваторе был привязан к Альфонсо и хотел, чтобы и Альфонсо был привязан к нему. А иногда Сальваторе его ненавидел и страстно желал его превзойти. От этого их взаимоотношения становились только интереснее.

Едва выйдя из младенческого возраста, Альфонсо и Сальваторе стали держаться вместе. Сальваторе помнил огромную площадку для игр, покрытую вечзеленью, заменителем травы, сделанным из пластика с круговым циклом развития. Его не требовалось стричь, и вообще считалось, что он во всех отношениях превосходит обычную траву. Оба мальчика в те времена играли в обычные игры, изображая руководителей двух конкурирующих корпораций, занятых войной и бизнесом. Из них двоих Альфонсо всегда был физически сильнее, а Сальваторе — сообразительнее.

Еще в раннем детстве их обоих отобрали для обучения в школе для одаренных учеников. Искусность Сальваторе в компьютерных играх позволила ему без проблем пройти ежегодный отборочный тур, в котором кондотьеры подыскивали юношей и девушек с высоким уровнем интеллекта и отличной координацией. Там они учились руководить войсками — двадцати-тридцатилетними людьми, которые уже миновали свой период расцвета, но все еще годились для управления одноместными боевыми катерами и для службы в частях, известных под названием «Звездный рой». Некоторое — достаточно недолгое — время Сальваторе поработал свободным агентом, после чего заключил контракт с семейством Сфорца — одним из крупнейших семейств военачальников, контролировавшим полдесятка воинских отрядов, действующих в окрестностях центра Галактики.

Альфонсо избрал в жизни другую дорогу. Его не интересовала война. Он подписал контракт с «Веществами, ЛТД», огромной корпорацией, имеющей филиалы на множестве планет. Альфонсо решил специализироваться по отделу редких ископаемых, где его самоуверенность и отсутствие рефлексии могли оказаться весьма полезными. С момента выпуска со старой доброй 122а Сальваторе и Альфонсо не встречались.

— Ну, Сальваторе, похоже, ты неплохо устроился, — заметил Альфонсо.

— Не жалуюсь, — подтвердил Сальваторе. А у тебя как дела?

Альфонсо пожал плечами, потом встал с кресла, подошел к буфету и налил себе бокал сока. Он уже приобрел тот серьезный вид, который отличает большинство деловых людей. Альфонсо был красивым юношей с приятными, правильными чертами лица. Несмотря на юный возраст, губы у него были тонкими и плотно сжатыми. Он казался сдержанным, невозмутимым и слегка печальным.

Сальваторе был более непосредственным, чем его брат. Рыжий, веснушчатый, легко краснеющий, он принимал все очень близко к сердцу и действовал, полагаясь на интуицию.

— Так чем ты тут занимаешься, в кондотьерах?

— Обычная военная фигня, — отмахнулся Сальваторе. — Подавляю мятежи. Поддерживаю какую-нибудь из воюющих сторон. Иногда, правда, бывает что-нибудь интересное.

Он налил Альфонсо еще сока и с преувеличенной беспечностью бросил:

— Вот сейчас, например, я должен вернуть одной принцессе ее трон.

— Шутишь? — поинтересовался Альфонсо. — Я и не знал, что еще остались принцессы, которые правят планетами.

— Можешь не сомневаться, эта принцесса — настоящая, с Эксельсуса. Но для того чтобы вернуть ей трон, придется немного повозиться.

— А это не опасно? — спросил Альфонсо. Промелькнувшая в его голосе нотка почтительного страха доставила Сальваторе немало удовольствия.

— Пожалуй, небезопасно, — небрежно сообщил он. — Но у меня под командой группа очень неплохих парней. Так что мы отправимся туда вместе и наведем порядок. — Увидев, какое впечатление произвели его слова на Альфонсо, Сальваторе испытал глубокое удовлетворение.

— А что за планета? — спросил Альфонсо.

— Мельхиор. Небольшая зеленая планета в системе Сигне.

— Я знаю это место! Я как раз направляюсь туда на разведку по заданию моей фирмы!

— Значит, там и увидимся, — отозвался Сальваторе.

— Слушай, так это же здорово! — воскликнул Альфонсо. — Надеюсь, если на этой планетке обнаружится что-нибудь ценное, ты поможешь мне получить концессию на выгодных условиях? Это создало бы мне хорошую репутацию в фирме.

— Считай, что концессия у тебя в кармане, — великодушно сказал Сальваторе.

Альфонсо никогда еще не бывал на борту боевого космического корабля, тем более такого класса, как «Эндимион». Особенно его заинтересовала рубка виртуальной реальности, где стоял главный Боевой Орган. Альфонсо смотрел на этот инструмент с благоговением и трепетом. Оператор Боевого Органа управлял инструментом, полулежа в откидном кресле. Боевой Орган опускался, полусферой окружая голову и плечи оператора. Малейшее движение рук — и оператор мог взять на себя управление любым из трех с лишним сотен инструментов. Специальные перчатки, пронизанные сверхчувствительными датчиками, позволяли руководить действиями разнообразнейших средств наступления и защиты. Альфонсо знал, что именно таким образом Сальваторе принимает участие в боевых действиях.

Хороший компьютер можно было запрограммировать на управление Большим Органом. Но интуиция была чисто человеческим даром, компьютеры ею не обладали. В военной игре Сальваторе дал бы фору любому компьютеру-оператору и все равно выиграл бы.

Компьютерные военные игры и настоящие сражения были не просто похожи; при современном оружии они становились практически идентичны. И то, и другое давало божественное ощущение: человек безо всяких усилий управлял сложнейшими материями. На самом же деле управление боевым тренажером было делом крайне утомительным. Долго этого не выдерживал никто. На те моменты, когда человек-оператор выматывался и невольно на некоторое время отключался, Боевой Орган подменял его управляющей программой.

Оператор Боевого Органа не видел ни крови, ни изорванной в клочья плоти. Это можно было разглядеть на экране, да только кто ж станет в него смотреть? Не то чтобы Сальваторе был особо щепетилен — просто чем более обезличенной была эта игра, тем легче ему было играть.

Глава 4

Сальваторе пытался расслабиться — нелегкая задача, если учесть, что его люди все еще не вернулись, — когда к нему поступил сигнал от Тома. Робот-паук настойчиво просил командира как можно быстрее зайти к нему для важного разговора.

У себя на планетах роботы-пауки жили в пещерах и плели там огромные общие сети. Починка старых сетей и создание новых было общим делом. На борту «Эндимиона» у Тома была отдельная каюта. Она была заполнена паутиной. Когда робот-паук забирался на свою паутину, он немедленно впадал в глубокий, подобный трансу сон. И разбудить робота, пока у него не сработает внутренний будильник, было практически невозможно.

Первое, что заметил Сальваторе, открыв дверь, — это клубящаяся дымка. Несколько мгновений спустя его глаза приспособились к здешнему освещению, и Сальваторе понял, что это не дымка, а тончайшая паутина, искусно сплетенная в сеть и заполняющая почти всю каюту. В каюте просматривался некий намек на мебель, но и она была создана из паутины. Тома сплел для Сальваторе кресло и укрепил его, чтобы оно не рассыпалось под юношей. На стенах висели портреты родителей Тома, также сплетенные из паутины и раскрашенные в различные цвета. В комнате царил полумрак, навевающий ощущение некоего места вне времени и пространства, словно Сальваторе спал и видел сон.

— Заходите и присаживайтесь, — пригласил командора Тома. — Я уже приготовил для вас ваш любимый «Овалтайн». И, возможно, вам понравится вот это. Попробуйте.

Робот взял с невысокого столика (также сплетенного из паутины) тарелочку и протянул ее Сальваторе. Тарелка была накрыта паутинной салфеткой, вышитой красно-зеленым узором.

— Что это? — полюбопытствовал Сальваторе.

— А вы посмотрите, — отозвался робот.

Сальваторе поднял салфетку. Под салфеткой обнаружился небольшой круглый предмет черного цвета. Он состоял из двух черных кругов, склеенных вместе при помощи некоего белого вещества.

Сальваторе взял один кружок, понюхал, осторожно откусил и расплылся в изумленной улыбке.

— «Ореос»! — воскликнул он. — Настоящий «Ореос»! Тома, откуда ты узнал рецепт? Он же уже двести лет как утерян!

— Я недавно получил его по СВ-сети роботов-пауков. Один из наших археологов раздобыл его во время путешествия на Землю. И как, это вкусно?

— Изумительно вкусно, — с набитым ртом ответил Сальваторе. — Мне только хотелось бы, чтобы ты сам мог это попробовать.

— Я бы тоже этого хотел, босс. Но вы же знаете, что мы, роботы-пауки, питаемся исключительно металлами. Я пожую немного медных леденцов, чтобы составить вам компанию.

Некоторое время юноша и робот молча сидели в заполненной паутиной каюте и дружно работали челюстями. Потом Тома спросил:

— Босс, вы действительно собираетесь помочь принцессе Хатари?

— Собираюсь, — спокойно ответил Сальваторе. — Мне не нравится то, что я услышал о тупарях. И я имею право самостоятельно заключать контракты.

— Но только в том случае, — уточнил Тома, — если не существует предыдущего контракта.

— Единственный контракт, который сейчас касается этого вопроса, это контракт между принцессой Хатари и семейством Сфорца. Принцесса сама нам о нем сказала.

— Боюсь, принцесса немного преувеличила, — сказал Тома.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Сальваторе.

— Я воспользовался правом доступа к базе данных главнокомандующего и запросил сведения о вышеупомянутом контракте. Контракт под таким номером действительно существует, командор, но не между принцессой Хатари и семейством Сфорца. Он заключен между Сфорца и тупарями.

— Тупарями?! Ты хочешь сказать, что мы в союзе с тупарями?

— Да, сэр. Боюсь, именно так и обстоят дела.

— Так что получается, принцесса все это выдумала? Но откуда она могла узнать номер контракта?

— Она внесена в контракт, командор, но как враг. Враг тупарей, а с момента подписания контракта — и наш враг.

Сальваторе принялся нервно расхаживать по каюте. Его брови сошлись к переносице.

— Но я не хочу быть союзником тупарей!

— Это решение графа Сфорца.

— Я сам выбираю себе врагов!

— Простите, сэр, но, поскольку вы находитесь на службе у семейства Сфорца, правильнее будет сказать, что врагов вам выбирает граф Сфорца.

— Мне это не нравится! — пробормотал Сальваторе, плюхнувшись обратно в кресло. — А если мне что-то не нравится, то я не стану этого делать.

— Если вы будете настаивать на подобном образе действий, вы восстановите против себя графа Сфорца и станете для него врагом. И ради чего, если мне будет позволено спросить? Граф всегда был очень добр к вам.

— Он заключил выгодную сделку, когда нанял меня, — отрезал Сальваторе. — Я был чемпионом магического пинбола в своем выпуске и одним из лучших выпускников последнего десятилетия. Это писали в газетах. Графу повезло, что он меня заполучил.

— Возможно, это действительно так. Но все же граф всегда хорошо к вам относился. Не каждый шестнадцатилетний юноша получает звание бубалдара всего лишь через год службы.

— Всего-то бубалдар второго класса, низший чин, начиная с которого позволяется командование независимым отрядом!

— А разве граф не назначил вас хапмейстером Альдонны, когда ваш отряд захватил клин Сачевеллер?

— Ну да, он сделал меня хапмейстером, — отозвался Сальваторе. — А как насчет Джакобо Келли? Его граф сделал зумдвилером третьего класса, хотя тот вообще не участвовал ни в одной боевой операции!

— Дайте графу время. Он непременно увидит ваши достоинства. Но не нужно идти против воли графа и пытаться вернуть принцессе трон Мельхиора.

— Да черт подери! — не выдержал Сальваторе. — Я уже пообещал ей помощь!

— Но тогда вы еще не знали, что принцесса вам солгала.

— Да, это правда. Ну ладно, пожалуй, нам придется с ней поговорить.

— Вы сказали «нам», командор?

— Да-да, знаю, мне нужно будет поговорить с ней лично. Так тебя устроит?

— Это более точная формулировка, — сказал Тома.

— Но до чего же неудобно, блин…

И тут снова взвыла сирена.

— Ребята возвращаются! — обрадованно воскликнул Сальваторе. — Спасибо за «Ореос». Я побежал в командирскую рубку!

Глава 5

Звездный рой — боевая группа Сальваторе — устроила из своего возвращения на линкор «Эндимион» настоящее представление. Маленькие, обтекаемой формы корабли выныривали откуда-то из глубин космоса, на полном ходу неслись к «Эндимиону», в последний момент тормозили и резко разворачивались, гася скорость за секунду до того, как врезаться в корпус огромного линкора. Сальваторе уже тысячу раз запрещал им проделывать такие номера. Кто-нибудь ошибется на долю секунды, а ему потом отвечать перед руководством за поврежденный или уничтоженный корабль! Но кондотьеры просто не могли устоять перед соблазном и не сделать красивый жест. Хотя все они были взрослыми людьми, они пошли на службу к семейству Сфорца скорее ради удовольствия, нежели ради денег. Все они принимали «Выбор незрелости», и этот препарат позволял им совершенно по-детски радоваться простейшим вещам. Иногда Сальваторе им завидовал. Но он выбрал другой путь, тоже сулящий немало удовольствий. Не стоит забегать вперед. Он еще успеет расслабиться и повалять дурака, когда станет постарше. Сейчас ему нужно пробить себе дорогу в жизни.

Заместитель Сальваторе, Дик Фогерти, доложил об успешно проведенной операции. Дик был рослым, широкогрудым мужчиной под тридцать. Он уже начинал лысеть и — возможно, в порядке компенсации — отпускал бороду.

— Приветствую, командор! — радостно воскликнул Фогерти, переступая порог командирской рубки.

— С возвращением, солдат, — отозвался Сальваторе. — Как прошла операция?

Фогерти сообщил, что их Звездный рой пробрался в Ратисбон, вражеское укрепление на Звездном Перевале, и незамеченным вошел в атмосферу планеты. Искусное использование отражателей сделало их спуск практически невидимым.

Звездный рой — двадцать достаточно мощных кораблей — вошел в облачный слой и вышел из него над городом под названием Ария. Они застали врага врасплох.

А потом началось избиение младенцев. Корабли ратисбонской воздушной милиции попытались вступить в бой, но их перестреляли по одному. Ратисбонским женщинам пришлось пролить немало слез по своим мужьям и сыновьям, которые слишком поздно набрали высоту.

После короткого сражения бойцы Фогерти окружили Арию потоками лавы, создав тем самым огненный барьер между городом и гарнизоном космических кадетов, которых нанимали для защиты оного города. Корабли кондотьеров Сфорца вошли в сумасшедшее пике; из реактивных двигателей били струи пламени, полосуя улицы города. Потом корабли на максимальной скорости вонзились в дождевые тучи — те брызнули струями пара, — дали прощальный залп и ушли в высоту.

В принципе, кондотьеры могли бы применить ядерное оружие, но на это неодобрительно бы посмотрели. Еще с тех древних дней, когда атомное оружие едва не привело к гибели цивилизации, такой способ ведения войны имел крайне дурную репутацию. Всемирный Игровой Совет, контролирующий организацию и проведение всех военных кампаний, написал строгие правила и создал разработанную шкалу военного моделирования в надежде когда-нибудь отучить человечество от любимого развлечения — бесконтрольного, ничем не сдерживаемого разрушения.

— Подводя итоги, сэр, можно сказать, что мы уничтожили город. Полагаю, вы можете нами гордиться.

— Рад это слышать, — кивнул Сальваторе. — Этого я и ожидал. Полагаю, все вели себя надлежащим образом?

Дик Фогерти помрачнел и отвел взгляд.

— Да, сэр. Все, кроме Каррутерса. Наткнувшись на сопротивление противника, он поджал хвост и сбежал.

Сальваторе нахмурился.

— Мне не нужны трусы в отряде!

— Нам это известно, сэр, — произнес Джек. — Мы взяли на себя смелость последовать за Каррутерсом — он попытался скрыться на одну из планет Восточного Предела.

— И что вы с ним сделали? — спросил Сальваторе.

Фогерти чиркнул ногтем по горлу и возвел глаза к потолку.

— Надеюсь, милосердно? — уточнил командор.

— Полагаю, он даже ничего не почувствовал, — ответил Фогерти.

— Вы поступили правильно.

В этот момент в рубку влетел Тома.

— Поступило сообщение о прибытии принцессы Хатари, — доложил робот.

— Она что, уже вернулась обратно? С чего вдруг? — удивился Сальваторе.

— Вы пригласили ее на ужин, босс.

— Но я же не назначил время, разве не так?

— Вы сказали, что приглашаете ее на ужин после возвращения вашего отряда. Должно быть, принцесса увидела их возвращение в иллюминатор.

— Похоже, она здорово спешит.

— Возможно, она проголодалась, — заметил Тома.

Тут в разговор вмешался Дик Фогерти. Вид у него был крайне озадаченный.

— Сэр, у нас что, гость? — спросил он. — Когда мы швартовались, я не заметил чужих кораблей.

— Ее зовут принцесса Хатари, — сообщил Сальваторе. — Я пригласил ее на ужин. Дик, проследи, чтобы ребята привели себя в порядок как можно быстрее, ладно?

— Есть, сэр! А эта принцесса, она ничего себе?

— Ничего себе проблемка, — пробормотал Сальваторе.

— Простите, сэр?

— Так, ничего. Просто скажи всем, чтобы поторопились. Форма одежды парадная.

Дик Фогерти отдал честь и вышел из рубки.

— Что вы собираетесь делать, сэр? — спросил Тома.

— Я скажу принцессе, что после окончания ужина мы с ней станем врагами, — ответил Сальваторе.

Глава 6

Сальваторе попросил принцессу подождать полчаса, а Дик Фогерти тем временем отправил нескольких человек помочь навести порядок. Они отыскали в одном старом справочнике описание светского приема и сразу же принялись за дело. Кондотьеры натерли полы и заменили яркие электрические лампы на канделябры из офицерской кают-компании. Подходящая к случаю музыка была найдена в корабельной библиотеке: причудливые мелодии в стиле барокко, создающие ощущение величественности, столь милое сердцу военного, перемежались тустепами и маршами для трубы.

Сальваторе присматривал за всем. Для него было очень важно, чтобы ужин прошел на высшем уровне.

По такому случаю офицеры «Эндимиона» надели парадные мундиры. В своих тщательно отглаженных белых мундирах и лихо сдвинутых на затылок фуражках они выглядели настоящим воплощением военной элиты.

Автоповар был перепрограммирован на режим «банкет». Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать происшедшую перемену — бедняге слишком долго приходилось заниматься исключительно солдатским рационом, основой которого служил консервированный колбасный фарш и мороженые куриные ножки. Теперь же автоповар извлек из корабельных запасов самые изысканные продукты, разморозил их и с любовным вниманием принялся за дело.

К назначенному времени в столовой ярко горели настоящие свечи — канделябры были расставлены на сервантах. Длинный стол был застелен безупречно белой скатертью и уставлен лучшим фарфором и столовым серебром — для такого случая их извлекли из хранилища.

Стены комнаты были поспешно обшиты панелями благородного красного дерева — частью добычи, взятой на Орегонии, планете Больших Деревьев.

Сальваторе сидел во главе стола. В своем красно-пурпурном мундире бубалдара второго класса кондотьеров Сфорца юноша смотрелся очень представительно. Заместитель Сальваторе, известный в определенных кругах как Грязный Дик, сегодня для разнообразия был чисто выбрит. Он сидел по левую руку от Сальваторе. Место справа от командора было оставлено для принцессы Хатари.

Офицеры тихо переговаривались между собой. Командор запретил им пить до прибытия почетной гостьи, но курить не запрещал, чем они и пользовались.

После того, как в 2307 году врачи Бакстер и Кох изобрели искусственные легкие и разработали методику их пересадки, курение снова вернуло свои утраченные позиции. К нему начали относиться гораздо снисходительнее. Теперь у обитателей цивилизованной части Галактики не было никаких причин отказываться от курения, поскольку операция по пересадке легких была несложной и безболезненной. Нужно было просто засунуть в ноздрю крохотную пилюлю. Вещество, из которого была сделана пилюля, начинало испаряться и проникало в загрязненные и изношенные легкие. Через некоторое время под его воздействием отработавшие свой срок ткани отслаивались, как будто их смывали тампоном, а затем растворялись, и на их месте образовывались новые.

После этого следовало лишь резко хлопнуть пациента по спине, и новые легкие начинали работать. Если рядом не было никого, кто произвел бы необходимый хлопок, пациент мог стукнуть себя по грудной клетке при помощи специального стартера, который бесплатно поставлялся в комплекте с легкими. Новые легкие работали даже лучше, чем исходная модель, и было странно, почему человечество не придумало этого много столетий назад, вместо того чтобы отказываться от удовольствия и выгод курения.

Р. Дж. Рейнольдс Двадцать Пятый, нынешний президент всемирной ассамблеи гуманоидов и прямой клон своего знаменитого предка, владевшего огромной табачной империей, сам подтверждал качественность искусственных легких. На некурящих теперь смотрели как на несколько неполноценных людей, «если вы понимаете, о чем я говорю». Даже Сальваторе курил, хотя он в свои шестнадцать лет пока еще пользовался легкими, доставшимися ему при рождении.

Появление принцессы вызвало у офицеров взрыв восторга. Принцесса была одета в белое вечернее платье, выгодно подчеркивающее ее великолепную фигуру, так что от Хатари нельзя было оторвать глаз. В ушах у принцессы красовались серьги из огненных опалов, а шею обвивало изумрудное ожерелье. Глаза принцессы сверкали так же ярко, как и ее драгоценности, но изменяли свой цвет от аметистового до сапфирового, в зависимости от освещения, и затмевали своей красотой любые украшения. Принцесса казалась символом всего лучшего, что только создало древнее искусство управления планетами. Когда принцесса уселась на предназначенное для нее место, офицеры зааплодировали.

— Добро пожаловать на наш корабль, принцесса, — сказал Сальваторе. Разрешите представить вам моих офицеров.

Он назвал всех по имени, а принцесса обменялась с офицерами несколькими любезными словами. Наконец все получили возможность заняться тем, для чего, собственно, люди и собираются на ужин: есть, а потом и пить.

— Разрешите положить вам еще кусочек фаршированной утки, — предложил Сальваторе. Он умел держаться с изяществом, этот шестнадцатилетний командор Звездного роя семейства Сфорца.

— Вы очень любезны, — отозвалась Хатари. — А что это за бежевое блюдо, накрытое такой причудливой крышкой?

— Это паштет из язычков павлинов с приправой из майорана, кинзы и розмарина и с добавлением моркови и лилий. Позвольте также обратить ваше внимание на вот это блюдо. Это молодая бельгийская свекла, фаршированная крохотными плодами хлебного дерева — они растут лишь в нескольких звездных системах на окраине Галактики.

— Как вы учтивы! — воскликнула принцесса. — Мне бы лишь хотелось, чтобы вы были на несколько лет постарше — тогда бы мы с вами могли встретиться после ужина и предаться удовольствиям, с которыми я до сих пор встречалась лишь на страницах некоторых романов или в древних «мыльных операх».

— Это очень великодушное предложение, принцесса, — отозвался Сальваторе. — Возможно, мы сможем обсудить его немного позже.

— Вполне возможно, — кивнула принцесса. — Я велю Кукри, чтобы он напомнил мне об этом. Вы же понимаете, нельзя ожидать от принцессы, чтобы она помнила обо всем.

— А позвольте полюбопытствовать — кто такой этот Кукри?

— Это мой компаньон, слуга и банкир, — ответила принцесса.

— А к какой расе он принадлежит — если, конечно, это не секрет?

— Он принадлежит к расе, которая так и называется — кукри.

— Простите мне мою несообразительность, принцесса, но неужели представители этой расы умеют становиться невидимыми? Ибо я не вижу вашего компаньона здесь, на банкете.

Принцесса сладко рассмеялась.

— Кукри сейчас находится на моем корабле. Он восстанавливает силы после зимней спячки. Я послала ему сообщение, и Кукри ответил по модему, что как только он выйдет из полного оцепенения — ему все еще необходим некоторый период сна, — он с радостью к нам присоединится.

— Это хорошая новость, — сказал Сальваторе. — Принцесса, позвольте представить вам моего заместителя, Дика Фогерти. А вот это существо, сидящее у меня на коленях, это Тома, робот-паук. Возможно, это мой лучший друг здесь, в космосе, и уж точно его можно назвать моим верным слугой.

Тома почтительным жестом прижал верхнюю пару щупалец к груди. Фогерти же произнес:

— Рад с вами познакомиться, принцесса. Присутствие особы королевской крови просто поразительно украшает нашу скромную офицерскую столовую.

— Как это мило… — произнесла принцесса, и ее длинные ресницы затрепетали.

В этот момент кто-то постучал в дверь.

— Это, вероятно, Кукри, — сказала принцесса. Сальваторе подал знак, и два гиганта-нубийца, специально выведенные из анабиоза для такого случая, рослые темнокожие мужчины в ярких многоцветных тюрбанах, открыли люк и распахнули круглую дверь.

На пороге возникло небольшое существо размером с барсука. У существа были усы, как у выдры, и стоящие торчком острые ушки, как у терьера. Существо было одето в куртку из шотландки в крупную красную клетку. Над воротником куртки торчала голова, а снизу из-под полы выбивался пушистый хвост. С первого взгляда гостя можно было принять за зверька, но в его карих глазах светился живой ум, да и лапы с хорошо развитыми пальцами хотя их было всего по три — принадлежали явно не животному. Помимо куртки, на госте были бриджи, серебристо-зеленый плащ с высоким воротником и серая фетровая шляпа с узкими полями. Возможно, эта шляпа была дорога гостю как память. Во всяком случае, назвать ее украшением было трудно.

— Здравствуйте, — произнес гость. — Я — Кукри из кукри.

— И банкир принцессы, если я не ошибаюсь? — уточнил Сальваторе.

— Совершенно верно. А кроме того, надеюсь, что могу называть себя ее другом.

— Заходите и присаживайтесь, — произнес Сальваторе и повернулся к телохранителю, который стоял у него за стулом с лазерным пистолетом на изготовку. — Отвлекись на минуту и принеси нашему гостю подходящий стул.

Телохранитель быстро принес специальный регулируемый стул для всех рас, модель, принимающую четырнадцать различных форм и имеющую двадцать три степени мягкости.

— Просто замечательно, — сказал Кукри, на четырех лапах пересек помещение и вспрыгнул на стул, который поставили между принцессой и Сальваторе.

— Скажите, пожалуйста, принцесса, раз уж вы уже получили направление на планету, зачем вам банкир? — полюбопытствовал Фогерти.

Принцесса рассмеялась. Больше всего ее смех напоминал перезвон колокольчиков, но был чуть-чуть звонче.

— Очевидно, сэр, вы плохо представляете себе современную монархическую систему правления. Нам, например, полагается, вступая в управление планетой, устроить праздник для всех ее жителей. Это обходится в кругленькую сумму. Хотя потом эти деньги и возвращаются к монарху в виде налогов, сначала их нужно где-то взять. Как вам, возможно, известно, торговцы продовольствием принимают плату исключительно в твердой валюте, которую легко обменять в любой звездной системе, на любом рынке и любой бирже. Таким образом, на меня возлагается обязанность отыскать средства для проведения вышеупомянутого праздника, чтобы не посрамить мою родную планету, Эксельсус, и моих предков, кто бы они ни были.

— Да, это звучит разумно, — сказал Сальваторе.

— Я рада, что вы так считаете, — отозвалась Хатари.

— Скажите, принцесса, — начал Сальваторе, — а как получилось, что вы потеряли ту планету, которую теперь мы должны вам вернуть?

— Я всегда мечтала владеть собственной планетой, — произнесла принцесса, обращаясь к Сальваторе и его офицерам. В ее глазах отражалось пламя, пляшущее в искусственном камине. — В этом есть нечто необычайное когда тебе принадлежит целая планета. Поэтому когда мистер Кукри предложил финансировать празднества, которыми сопровождается вступление на престол, я обеими руками ухватилась за этот шанс.

— А у нас на планете не говорится «ухватиться за шанс», — слегка напыщенным тоном пропищал мистер Кукри. — Мы говорим: «прыгнуть в рот удачному случаю».

— Очень интересное замечание, — нахмурившись, сказал Сальваторе.

— Спасибо, — откликнулся Кукри. Он, как и многие другие похожие на барсуков существа, ни капельки не сомневался в значимости собственной персоны. — Да, я был рад финансировать принцессу и поддержать ее стремления. Моя раса тоже кое-что получит от этой сделки.

— В самом деле? — спросил Сальваторе.

— Исходя из условий моей сделки с принцессой, мы получим дом. Знайте же, благородный сэр, что мы, кукри, ищем планету, которая могла бы стать нашим домом. История о том, как мы потеряли нашу собственную планету, очень трагична, но сейчас я не буду об этом говорить. Видите ли, как вы могли заметить, наша раса является негуманоидной, потому, с точки зрения принцессы, нас как бы не будет на планете. Таким образом, у нее появляется возможность разделить планету с нами, при этом не деля ее, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Так и получилось, что Кукри предоставил мне денежный заем, сказала принцесса. — На празднество и на некоторые другие вещи — например, на трон. Я подписала документы, получила титул правительницы Мельхиора и собиралась отправиться в путь. Но тут мне стало известно, что после того, как я приняла предложение сими, и до того, как я добралась до планеты, там объявилось племя тупарей, и все пошло наперекосяк.

— А вы не пробовали призвать их к порядку при помощи этих документов? — спросил Сальваторе. — Полагаю, у Всемирного Игрового Совета есть агентства, которые занимаются решением спорных вопросов наподобие вашего.

— Естественно, мы обратились в соответствующие инстанции, отозвалась принцесса. — Но вы же знаете, что такое бюрократия!

— Да, теперь я немного лучше понимаю суть событий, — пробормотал Сальваторе.

— И что? Собираетесь ли вы помочь нам?

— Возможно, мы сможем обсудить этот вопрос после банкета.

Глава 7

После банкета похожий на барсука мистер Кукри постучал в дверь каюты Сальваторе.

— Открыто! — крикнул командор. Кукри вошел.

— Вы посылали за мной, сэр?

— Вы — банкир принцессы Хатари, я верно понимаю?

— Совершенно верно, сэр.

— Вы заплатили принцессе значительную сумму за то, чтобы вашей расе было позволено разделить с ней планету Мельхиор.

— Да, сэр, так оно и есть. Я лично подписывал это соглашение. Я нашел дом для своего народа.

— Я посмотрел в атлас, — сказал Сальваторе, — и обнаружил, что Мельхиор на четыре пятых покрыт водой. Вы не были разочарованы, когда обнаружили, что на этой планете так мало суши?

— Ни капельки. Мы, кукри, планируем вскоре эволюционировать в расу, дышащую водой.

— Почему вы так отчаянно стремитесь поселиться на Мельхиоре?

— Эта планета обладает атмосферой, которая вполне отвечает нашим потребностям. Мы не в состоянии позволить себе заменить атмосферу.

И мистер Кукри объяснил, что в последние годы у кукри возникло множество проблем. Когда-то они были почтенной, всеми уважаемой расой и мирно уживались со всеми соседями. Потом кто-то обратил внимание, что у них нет противопоставленных пальцев. Поскольку у всех разумных рас есть противопоставленные пальцы, кукри были низведены до ступени «разумных животных», и их финансовому положению был нанесен невосполнимый ущерб. Никто не желал доверять неразумной расе, пускай даже эта раса создавала импровизированные представления, в которые были вовлечены миллионы участников. Это стали считать любопытным проявлением инстинкта, но не свидетельством разумной деятельности.

Проблема заключалась в том, что кукри не обладали никакими способностями в сфере техники, что ставило их в крайне невыгодное положение по сравнению с прочими расами. Кукри могли воспеть бурю, но не могли вскрыть консервную банку, пользуясь банальнейшей открывашкой, завернуть винт при помощи отвертки и вообще выполнить любую работу, для которой требовалось наличие противопоставленного пальца.

В настоящее время кукри разработали два вида протезов, заменяющих противопоставленные пальцы. Один из них выглядел в точности как противопоставленный палец, и даже более внушительно, чем выглядят подобные пальцы у других рас, но выполнял чисто декоративную функцию. Он не мог шевелиться. Пожалуй, эту разновидность правильнее бы было назвать не протезом, а моделью.

Те же, кому это было по карману, покупали себе другое приспособление — настоящие противопоставленные пальцы. Они могли не только прикоснуться ко всем пальцам этой же руки без помощи другой руки, но и гнуться в разнообразнейших направлениях под углом в триста шестьдесят градусов благодаря остроумной конструкции шарниров.

Кукри, поставившие себе такие протезы, становились даже более искусными работниками, чем представители рас, обладающих противопоставленными пальцами от рождения. Эти протезы были сконструированы таким образом, что на время спячки их можно было отключать, чтобы экономить энергию для следующего цикла бодрствования. Это давало кукри преимущество над другими расами с их старомодными, полученными от природы конечностями.

— Итак, сэр, — продолжал Кукри, — теперь вы можете понять, почему для нас так важно получить возможность перебраться на Мельхиор. Нам больше нечего продавать. На нашей собственной планете, Кукрифиполисе, не осталось никаких природных ресурсов. Мы давно уже их распродали. Даже урожаи проданы на много лет вперед — Сердитым Сборщикам Долгов, которые используют их слишком таинственным образом, чтобы о том позволено было упоминать. Строго говоря, мы, кукри, намерены улизнуть втихаря, все одновременно, и перебраться со всем имуществом на другую планету. Нам нужно скрыться от бейлифа, судебного исполнителя, который отберет у нас последние крохи.

— Но что же вы будете делать на планете, почти сплошь состоящей из воды? — спросил Сальваторе. — Вы же пока что не амфибии?

— Пока что нет. Но мы уже заработали средства на постройку подводных городов. Мы добыли их с превеликим трудом. На это ушли последние ресурсы нашей планеты — последние большие деревья, полудрагоценные руды, дрянная рыба, мелкие зверьки — их переработали на собачьи консервы. Словом, все, что мы смогли собрать. Мы заключили сделку с принцессой, и меня отправили присмотреть, чтобы все было выполнено точно в срок.

— Боюсь, что вы крупно прогорели с этим делом, — сказал Сальваторе.

— Да, на то похоже, — согласился Кукри.

— Вам стоит узнать, что заявление принцессы о контракте с семейством Сфорца не соответствует действительности.

— Хорошо, сэр, я это учту.

— Ваш народ поступил не самым разумным образом в этом деле.

— Возможно. Но вы поможете нам вернуть нашу планету?

— Этот вопрос я предпочитаю обсудить непосредственно с принцессой, — сказал Сальваторе.

Глава 8

Когда Сальваторе и Тома остались наедине с принцессой Хатари в мрачноватой приемной, примыкающей к столовой, молодой командор не стал тратить время понапрасну, а сразу перешел к сути дела.

— Принцесса, вы ведете со мной нечестную игру.

— С чего вы это взяли? — уклончиво произнесла принцесса.

— Вы солгали мне — как минимум в одном вопросе. Я просмотрел контракт, на который вы сослались. Вы не названы там в качестве договаривающейся стороны.

— Вы проверяете мои слова? Вот как? — надменно спросила принцесса, прошлась по комнате и села рядом с телевизором.

— Под контрактом, на который вы ссылались, не стоит ваша подпись. Как это понимать, госпожа принцесса? И кстати, какого места вы принцесса? Я имею в виду, что принцессы на дороге не валяются и с ними не часто сталкиваешься.

— Особенно если вам всего шестнадцать, — с легкой горечью произнесла принцесса. — Но знайте, молодой человек, что я — урожденная принцесса планеты Фульвия Ливиана.

Сальваторе повернулся к роботу.

— Вроде бы чудится что-то знакомое, но что — не припоминаю. Ты не слыхал об этой планете?

— Конечно, слыхал, — отозвался Тома. — Это монархическая планета в районе созвездия Архимеда. Живет в основном за счет торговли по почте. Вы можете перевести туда несколько сотен кредиток, и вам пришлют пергамент, дающий право на титул. К нему даже прилагается клочок земли.

— Это возмутительно! — воскликнула принцесса. — Я что, должна сидеть и выслушивать, как мое королевское достоинство подвергается сомнению каким-то нелепым осьминогом и сопляком, который много возомнил о себе лишь на том основании, что под его командованием находится боевой космический корабль?

— Этот сопляк спас вам жизнь, — невозмутимо напомнил Сальваторе. — Конечно, вы имеете полное право вернуться на свой корабль и отправиться восвояси. Тупари наверняка крутятся где-нибудь поблизости.

— Прошу прощения, — сделав над собой усилие, произнесла Хатари. — Просто я ненавижу, когда меня пытаются запугивать. Знаете, у вас такой суровый вид… Обаятельный, но суровый.

— Мне об этом уже говорили, — сказал Сальваторе.

— Я прошу прощения за то, что назвала вас сопляком. Я также извиняюсь перед вами, Тома.

— На самом деле, — подал голос Тома, — сравнение с осьминогом считается у нас комплиментом.

— Давайте вернемся к делам, — прервал обмен любезностями Сальваторе. — Принцесса Хатари, ваше заявление о том, что вы являетесь клиентом семейства Сфорца, не соответствует действительности.

— Но я же назвала вам номер контракта!

— Вы не значитесь там в качестве договаривающейся стороны.

— Как — не значусь?! Должно быть, вы просто невнимательно посмотрели.

— Вряд ли. Вы действительно упомянуты в контракте, но как враг.

— Я? Я — враг?

— Да. Враг тупарей, с которыми семейство Сфорца и подписало контракт. Тупари наняли кондотьеров Сфорца для боевых действий против вас.

— Возможно, они действительно это сделали. Но это же еще не значит, что они правы!

Сальваторе расхохотался.

— Принцесса, вы что, хотите попрактиковаться на мне в искусстве обмана? Вы, вопреки вашему утверждению, не являетесь союзником семейства Сфорца. Согласно контракту, мы участвуем в союзе, направленном против вас.

Несколько мгновений казалось, что принцесса намерена оспаривать эту точку зрения. Потом она пожала плечами и очаровательно улыбнулась.

— Ну что ж, мне ведь нужно было что-то делать. Но теперь вопрос заключается в том, что намерены делать вы.

— Я подумаю об этом, — ответил Сальваторе.

Глава 9

— Вы должны сказать принцессе, что здесь ей нечего ловить, — сказал Тома, когда Хатари ушла. — Вы же знаете, что не можете помочь ей.

— Знаю. Я просто думаю, не существует ли возможности обойти контракт.

Сальваторе вытащил копию контракта, полученную по факсу из Всемирного Центра Пересылок.

— Но он составлен предельно четко. Принцесса названа врагом. Я располагаю свободой действий во многих вопросах, но не в этом.

— Тогда вам остается лишь сказать ей об этом, — заметил Тома.

— Да знаю я, знаю, — устало отмахнулся Сальваторе. — Пожалуйста, позвони принцессе и передай, что мы сейчас к ней зайдем. Нам нужно обсудить с ней один неотложный вопрос.

— Нам, сэр?

— А в чем дело? Что, есть какие-то причины, по которым ты не можешь туда пойти?

— У меня сейчас в разгаре инвентаризация запасов продовольствия.

— Инвентаризация может подождать, — отрезал Сальваторе и внимательно посмотрел на робота. Боковые щупальца Тома поникли и из пурпурно-красных, как это присуще здоровому роботу-пауку, превратились в болезненно-зеленые. Сальваторе вспомнил, что роботы-пауки чрезвычайно склонны к меланхолии и особенно легко впадают в нее в двусмысленных ситуациях.

— Ладно, оставайся здесь, — сказал Сальваторе. — Я пойду сам.

Глава 10

Сальваторе надел свой легкий скафандр и отправился на «Лейтру», чтобы побеседовать с принцессой.

На борту «Лейтры» его встретил Кукри.

— Приветствую вас, командор. Вы — желанный гость на нашем корабле.

— Я пришел поговорить с принцессой. Где она сейчас?

— В кладовой. Извольте следовать за мной.

Сальваторе прошел следом за Кукри по пыльным коридорам «Лейтры». Юный командор отметил про себя, что корабль принцессы относится к старой серии «Исследователь Эдисона». Видимо, принцесса не могла позволить себе что-нибудь получше. На многих деталях стояло еще фабричное клеймо, а двигатели были старыми и изношенными. Это лучше всяких слов убедило Сальваторе, что принцесса находится в трудном положении.

Большая кладовка была заполнена всяческим оборудованием и багажом. У одной стены был расчищен свободный пятачок и на нем установлен трон принцессы. Это был настоящий трон, большой, с высокой спинкой, обтянутый красным бархатом, с подлокотниками, вырезанными в виде горгулий.

Принцесса Хатари сидела на троне, и вид у нее был глубоко несчастный. Она была одета в строгое зеленое платье. На голове у принцессы была небольшая корона. Несмотря на свои двадцать восемь лет, принцесса выглядела обиженной маленькой девочкой.

— У каждого из нас есть собственный трон, — проговорила она, обращаясь к Сальваторе. — Но мой никогда не станет настоящим, да?

— Я не знаю, — отозвался юноша. — Возможно, вы найдете себе другую планету и будете ею править. Возвращайтесь на Эксельсус, принцесса. Там для вас подыщут другую планету.

— Ох, вы ничего не понимаете!

— А что здесь понимать?

Принцесса порывисто подалась вперед.

— Нам дается только один шанс. Сзади нас подпирает следующее поколение правителей, получивших образование на Эксельсусе. Мы получаем только одну попытку. Если мы проваливаем ее, то это конец.

— И что происходит тогда? Ведь не посадят же вас в тюрьму?

— Нет. Тех, кто не сумел удержаться на троне, никак не наказывают. Но для меня все будет кончено. Вся моя подготовка, все образование пойдет насмарку. Без народа, которым я смогу управлять, все мои внутренние установки нарушатся. Я почти наверняка состарюсь до срока. Я начну резко прибавлять в весе — я просто ничего не смогу с этим поделать.

— Но что вы станете делать в таком случае? Куда вы направитесь?

— Мне придется найти какую-нибудь тихую планету и стать торговкой. Возможно, придется торговать наркотиками. Это стандартная альтернатива для неудачливых венценосцев. Я слыхала, что для этого неплохо подходит Земля…

Сердце юноши не выдержало.

— Успокойтесь, принцесса. Конечно же, я вам помогу.

— Но вы не можете этого сделать! Семейство Сфорца заключило контракт…

— Это будет не первый случай, когда кондотьеры самостоятельно вступят в какое-нибудь соглашение.

— Но что с вами сделает граф Сфорца?

— Не беспокойтесь. Я как-нибудь улажу эту проблему.

Но Сальваторе лгал и сам это осознавал. Он не сможет уладить эту проблему и успокоить графа. Но он не мог и допустить, чтобы принцесса превратилась в торговку.

Глава 11

Сальваторе объяснил Дику Фогерти, своему заместителю, что он решил помочь принцессе Хатари занять трон Мельхиора.

— Сэр, ребятам это не понравится, — сказал Фогерти.

— С каких это пор меня должно беспокоить, что понравится моим людям, а что не понравится? — поинтересовался Сальваторе. — Им платят за то, чтобы они сражались, а не за высокоморальные рассуждения.

— Мораль их вообще не интересует, сэр. Но дело в том, что мы работаем на семейство Сфорца, а у Сфорца контракт с тупарями.

— Я дал слово помочь принцессе до того, как узнал о контракте.

— И что с того?

— Да то, что в таком случае я с чистой совестью могу встать на сторону принцессы.

— Но зачем вам это нужно? Когда об этом деле узнает граф Сфорца, он с вас шкуру спустит.

— Предоставь мне самому разбираться с графом.

— Но он ведь и до наших шкур может добраться!

— Но не станет, поскольку вы всего лишь подчинялись приказам вашего непосредственного начальника, то есть моим.

— Но, сэр, зачем вам все это нужно?

— У меня есть на то причины, — проворчал Сальваторе. Он вовсе не собирался рассказывать всяким макакам вроде Фогерти о своем хвастовстве перед Альфонсо или о том, как ему неприятно в шестнадцать лет все еще оставаться бубалдаром. Строго говоря, ему уже почти семнадцать! Сколько можно ходить в «шестерках»?!

— В конечном итоге граф меня еще и поблагодарит, — сказал Сальваторе.

— Не знаю, не знаю… — покачал головой Фогерти. — Все-таки что-то здесь не то…

— Я позволю вам разграбить грузовые корабли тупарей, если вы будете по-прежнему подчиняться моим приказам.

— Гм… — заинтересованно протянул Фогерти. — А тупари богаты?

— Сказочно богаты, — не моргнув глазом, ответил Сальваторе, в глубине души надеясь, что его слова соответствуют действительности.

— И мы сможем забрать все? Никакой чепухи насчет правил войны?

— У этой войны только одно правило — победитель получает все, сказал Сальваторе. — Мы просто отдадим графу причитающуюся ему третью часть — с этим ничего не поделаешь. Но все остальное достанется тебе и парням.

— Так, значит, сэр, в этом мятеже замешаны деньги? — уточнил Дик.

— И куда большие, чем ты можешь сейчас представить.

— Ради денег мы пойдем за вами в ад и обратно, — твердо заявил Фогерти. — Деньги — единственная религия наемника.

— Теперь я вижу, что в религиозности есть свои хорошие стороны, усмехнулся Сальваторе. — Передай всем пилотам Звездного роя, что они должны через час быть готовы к выступлению на Мельхиор. Прикажи навигатору рассчитать курс с учетом обхождения «черных дыр». Нам вовсе не нужно вывалиться по другую сторону Поляриса. Объяви боевую готовность номер один. И пошевеливайтесь!

— Есть, сэр! — рявкнул Фогерти. Внезапная холодная четкость распоряжений юного командира ввергла заместителя в состояние благоговейного трепета.

* * *

Вскоре после этого эскадра двинулась в путь к Мельхиору. Предвкушение битвы привело экипаж в приподнято-радостное состояние. Кондотьеров мало смущал тот факт, что они идут в этот бой вопреки воле их работодателя, графа Сфорца. Мало кто любит своего начальника, особенно если этот начальник паразитирует на телах, купленных на рынке рабов, — а именно такие слухи ходили о графе. Это не было противозаконным деянием, но работать на такого человека было как-то неприятно. И, кроме того, настоящему наемнику просто полагается время от времени устраивать мятеж и выступать против начальства. Это просто закон природы.

И потому линкор «Эндимион» двинулся в путь, а к корпусу его были пришвартованы корабли Звездного роя — смертоносные мини-дредноуты, стремительно разящие «шершни» и подвижные, непредсказуемые «бездельники».

Глава 12

Линкор «Эндимион» двигался к планете Мельхиор, пожирая световые минуты и часы и постепенно наращивая скорость. Корабль был уже подготовлен к схватке; защитные экраны были установлены, артиллерийские погреба заполнены, негромко попискивал радар, обегая звездные скопления сектора Семирамиды.

Экипаж «Эндимиона» пока что не находился в состоянии полной боевой готовности. Войска особого назначения, предназначенные для наземных действий — два полка второй пехотной бригады семейства Сфорца, — все еще мирно дремали в анабиозных камерах. Сальваторе благоразумно предпочитал не будить их слишком рано: пехотинцы, если перед ними не стояла непосредственная задача, были на редкость склонны к мятежу.

Принцесса оставалась на борту «Лейтры», надежно прикрепленной к корпусу «Эндимиона».

Сальваторе попросил Тома отыскать все сведения о тупарях, какие только удастся. Некоторое время робот-паучок поработал с компьютером, потом явился к командиру с докладом.

— Ну так что ты выяснил? — спросил Сальваторе.

— В них есть нечто загадочное, — ответил Тома. — Впервые тупари упоминаются в записях экспедиции Мартина-Харриса. Именно эта экспедиция обнаружила их прозябающими на Анке, одной из лун Большого Ториса. Анк небольшая мрачная планетка, и на тот период тупари были весьма примитивным народом. У них даже не было приличных космических кораблей. Они к тому моменту еще не нашли решения проблемы О-колец с их устаревшей силовой установкой.

— А что такое О-кольца? — спросил Сальваторе. — Мы их используем?

— Нет, мы давно уже отказались от этой примитивной технологии. На наших кораблях стоят Э-кольца, и предполагается, что вскоре их заменят на Ю-кольца. Но тогда этих моделей еще не существовало.

— Ладно, продолжай, — махнул рукой Сальваторе. — Так что там с О-кольцами?

— На тот момент они уже являлись устаревшими, — принялся рассказывать Тома. — Поэтому тупари не осмеливались уходить в глубокий космос. Когда Мартин принялся расспрашивать тупарей об их образе жизни и их верованиях, их ответы были настолько нелепыми, неправдоподобными, абсурдными, дурацкими, тупыми, слабоумными и просто настолько не лезли ни в какие ворота, что Мартин в сердцах приписал в конце отчета: «Ну, тупари, блин!» Позднее комментаторы приняли эту приписку за самоназвание открытой расы, и оно намертво к ним приклеилось.

— Экспедиция должна была получить ответы на самые существенные вопросы, — заметил Сальваторе.

— Да, но все же осталось несколько весьма странных загадок.

— Что, например?

— Ну, например, никто и никогда не видел тупаря за едой. Существует предположение, что это зрелище настолько неэстетично, что тупари предпочитают укрываться даже друг от друга. Другой пример: отдельные признаки позволяют предположить, что тупари отчасти подобны растениям, что в определенное время года они пускают побеги, а потом рождают некий нелепый и чудовищный фрукт-плод. Это ставит их в уникальное по сравнению с другими разумными расами положение и позволяет накапливать энергию при помощи фотосинтеза. Но все это — недостоверные сведения.

— Но что все это может значить? — недоуменно спросил Сальваторе. Тома покачал головой.

— Ученые все еще не пришли к единому мнению. Несколько лет спустя тупарей посетила другая экспедиция и обнаружила, что они уже решили все проблемы с О-кольцами и начали строить вполне приличные космические корабли с подпространственными двусторонними двигателями Оуэнса-Уоткинса, хотя патент они нигде не приобретали. За очень короткий срок тупари стали воинственной расой, хотя и не особо уважаемой. Тупари оказались очень искусны в сражениях. Особенно они любили притвориться, что обращаются в бегство, а потом внезапно перейти в атаку. Позже они обнаружили, что этот прием перестал действовать, и сменили тактику. Их корабли были вооружены дальнобойными пушками и модифицированными плазменными торпедами. Тупари умели быть жестокими. Они разбирали пленников на части, чтобы посмотреть, как те устроены, а потом собирали обратно — изобретательно, но ужасающим образом.

— Неприятные типы, — заметил Сальваторе. — Они все еще живут на Анке?

Тома взмахнул щупальцами в выразительном жесте отрицания.

— Тупари уничтожили Анк в ходе военного конфликта, в котором было применено ядерное оружие. Но сперва они выжали из несчастной планеты все полезные ископаемые, какие только было можно. С тех пор тупари ищут себе новую родину. Но никто не желает иметь таких соседей. Тупари неряшливы и оставляют за собою беспорядок, где бы им ни довелось побывать. Кроме того, тупари уродливы — особенно их рты, окруженные кожистыми складками.

— Надо же, та же самая история, что и с кукри, — сказал Сальваторе. Они тоже потеряли свою планету.

Тут в каюту вбежал Грязный Дик Фогерти.

— Командир! Радар засек чужой Звездный рой, состоящий из вооруженных кораблей!

— Попробуйте связаться с ними по радио, — приказал Сальваторе.

Фогерти быстро настроил радиоприемник. Его поросшие волосами пальцы на удивление аккуратно управлялись со светящимися кнопками.

— Они на канале 2а22, сэр.

Сальваторе включил приемник.

— Привет, — раздался из приемника голос, говорящий на интертрепе. — Есть там кто-нибудь?

— Кто говорит? — спросил Сальваторе. — Назовите себя, пожалуйста.

— Я — Селфридж Суммум Лорн, командир этой космической армады тупарей.

— Что вам нужно? — спросил Сальваторе. — Надеюсь, вы не собираетесь попытаться помешать нам добраться до Мельхиора?

— У нас и в мыслях подобного не было! — заверил Сальваторе командир тупарей. — Это ваш линкор? Большой корабль, а?

— Да, черт побери, это большой корабль, — ответил Сальваторе.

— На нем небось много оружия? Может, даже какие-нибудь новейшие изобретения?

— Мы вооружены, и мы намереваемся продолжить наш путь.

— Пожалуйста-пожалуйста, — сказал тупарь. — Что вы такие нервные? У нас к вам нет никаких претензий, и мы вовсе не собираемся доставлять вам неприятности. Мы здесь только для того, чтобы убедиться, что все в порядке. На самом деле у нас для вас есть подарок.

В командную рубку быстро вошел корабельный гардемарин.

— Сэр, по левому борту к нам приближается неизвестный предмет, приводимый в движение маленькой ракетой!

— Просканируйте его на предмет наличия взрывчатых веществ, — приказал Сальваторе.

Гардемарин бросился к телефону и живо переговорил с дежурным офицером исследовательской лаборатории. Выслушав ответ, гардемарин доложил:

— Объект инертен, сэр.

— Отлично. Примите его на борт.

Подарок от тупарей оказался пакетом со сторонами по четыре фута, упакованным в яркую оберточную бумагу.

— Можем ли мы это развернуть, сэр? — спросил гардемарин.

— Полагаю, да, — ответил Сальваторе. Они быстро развернули бумагу и аккуратно сложили ее, как и полагалось делать военным, распаковывая странные подарки. Под бумагой обнаружилась большая коробка. Ее так же проворно открыли. Из коробки вырвалось облако желтоватого дыма. Сальваторе мгновенно нажал на кнопку включения противопожарной системы, но дым вскоре рассеялся, а вместо него в ярко освещенной командирской рубке возникли странные видения. Расплывчатые картинки сложились в образ полуобнаженной прекрасной девушки. Девушка танцевала какой-то причудливый танец. Вскоре в рубку набился чуть ли не весь экипаж. Кондотьеры следили за танцем, млея от удовольствия.

Сальваторе, тоже наблюдающий за пляской, начал осознавать, что в рубке витает какой-то странный, хотя и не неприятный запах. Юноша не мог понять, чем же это пахнет. В его сознании возник целый калейдоскоп образов: весенние дни, закат, солнечная дорожка на волнах, любовь, воспоминания…

— Проснитесь, сэр! — крикнул Тома и дернул Сальваторе за руку.

Сальваторе медленно вышел из транса. Робот-паук указал на экран. Не было никаких сомнений — к ним приближались неприятельские корабли, стремительно набирающие скорость. Сочетание символов указывало, что это Звездный рой тупарей и что тупари приближаются к «Эндимиону».

— Нападение! — крикнул Сальваторе. — Всем по местам! Машинное отделение — полный ход!

Огромный линкор, оснащенный новейшими двигателями для перемещения в атмосфере и нуль-реакторами, быстро развернулся носом к приближающейся армаде.

— У нас есть для вас еще один сюрприз, и вам придется с ним повозиться! — раздался из радиоприемника голос командира тупарей.

Сальваторе принюхался.

— Что это? — спросил он.

— Что это? — эхом повторил его вопрос Дик Фогерти, вертя головой.

— Это запах из пакета! — сказал Тома. — Они отравили атмосферу корабля феромонами!

— Включить воздушные фильтры! — скомандовал Сальваторе. — И приготовиться к атаке!

Глава 13

Теперь от Сальваторе требовалось доказать, чего он стоит. Современные правила войны требовали от командира, чтобы он уделял внимание всем своим кораблям. Благодаря современной технике он мог, находясь на борту флагмана, перехватить управление любым из кораблей Звездного роя. Таким образом командир мог выстраивать корабли в боевой порядок, перестраивать, бросать их в решающие места битвы; корабли могли поддерживать друг друга, если обстоятельства складывались не в их пользу, или не вмешиваться, если противник оказывался заведомо слабее.

Сальваторе плюхнулся в командирское кресло и пристегнул ремни. Его пальцы стремительно забегали по кнопкам и рычажкам пульта управления. Огромные экраны, расположенные прямо перед Сальваторе и по бокам, давали ему возможность следить за переменами в ходе битвы.

Звездный рой тупарей развернулся в боевой порядок номер двенадцать, прозванный «зубастой корзиной», и понесся на огромный линкор… Целью этого маневра было взять кондотьеров в клещи и обрушить на них перекрестный огонь.

Со стороны могло показаться, будто Сальваторе добровольно идет в западню. Но на самом деле у него было припасена пара ловких трюков. Клещи сомкнулись, и тупари, должно быть, уже облизнулись в предвкушении крупной добычи, но тут Сальваторе резко включил обратный реверс. Это был трудный маневр. Для него требовался точнейший расчет времени и согласованность действий. Большинство военных космических кораблей были просто не способны на такой маневр. Ситуация осложнялась тем, что к изначально присутствовавшему на месте стычки Звездному рою тупарей присоединились еще два с ближайших планет, Декстера II и Порт-сан-планет. Теперь их силы значительно превышали численностью отряд Сальваторе, а объединенной огневой мощи этой армады хватило бы, чтобы разнести в клочья какую-нибудь планету. Сальваторе продолжал удерживать занимаемые позиции и выжидал, едва касаясь пальцами пульта. При помощи ножных педалей он в любое мгновение мог произвести фланговый маневр, а наклона головы хватало, чтобы открыть огонь.

С точки зрения тупарей это выглядело так, словно отряд Сальваторе внезапно исчез из поля их зрения. Кондотьеров не могли отыскать даже радары. Сальваторе одновременно выполнил уход в сторону и переход в другое измерение.

Сальваторе перевел корабль в подпространство, все еще сохраняя контроль над общим управлением. Неподалеку плавали странной формы объекты размером примерно со спутник. Если бы какой-нибудь из кораблей столкнулся с таким объектом, он был бы мгновенно уничтожен, поскольку это были планеты. В подпространстве они под воздействием не до конца изученных сил съежились, но не утратили ни массы, ни гравитации.

Некоторое время Сальваторе маневрировал, уклоняясь от статических силовых линий ближайшей «черной дыры», а потом перевел «Эндимион» обратно в обычное пространство. Он вынырнул из подпространства именно там, где и рассчитывал: далеко за спинами эскадры тупарей. Те лихорадочно пытались перегруппироваться, но построение «корзиной» сейчас работало против них.

— А теперь сделайте их, ребята! — крикнул Сальваторе и перевел все корабли своего Звездного роя на индивидуальное управление.

Кондотьерам не нужно было повторять подобный приказ дважды. Командиры эскадрилий уже находились на бортах своих кораблей и ждали лишь сигнала командора. Услышав приказ, они радостно взвыли; их корабли оторвались от линкора и врезались в смешавшиеся порядки тупарей. Плазменные пушки выплюнули красные струи. Жгучие лучи срывали корабли противника с неба и расплющивали о случайно проносящуюся мимо комету. Электрические разряды метались от корабля к кораблю, разрывая тьму космоса. Пылали взорвавшиеся корабли тупарей. Спустя минуту все было окончено. Уцелевшие тупари поспешно отступили. Перед «Эндимионом» возник сине-бело-зеленый шар — планета Мельхиор.

Глава 14

С эскадрой тупарей было покончено, но на Мельхиоре оставалась их военная база. Она располагалась в крепости, находящейся на крупнейшем материке планеты. После нескольких попыток Сальваторе удалось связаться с этой крепостью.

— Я хочу произвести посадку, — сказал он.

— Нет, вы не можете этого сделать, — отозвался командующий тупарей. — Это наша планета.

— Эта планета не ваша, — возразил Сальваторе. — Потрудитесь немедленно ее очистить — так вы избавите себя от крупных неприятностей.

— Это исключено, — сказал командующий тупарей. — Мы обнаружили эту планету, и мы намерены и впредь ее удерживать. Если вы немедленно уберетесь отсюда, мы не станем уничтожать вас и ваш отряд.

— Попробовали бы! — хмыкнул Сальваторе. — Ваша армада уже пыталась уничтожить «Эндимион», и что от нее осталось? Полагаю, то же самое ждет и вас, и в самое ближайшее время.

— Нас? Никогда!

Глава 15

«Эндимион» совершил посадку на платформу, установленную в пяти километрах над поверхностью планеты. Десантным отрядам было приказано приготовиться к высадке. Десантники были вооружены ружьями-огнеметами, острыми штыками и гранатами огромной разрушительной силы, и их уже охватило боевое безумие.

Суша составляла лишь небольшую часть поверхности Мельхиора. Но тупари получили доступ к ресурсам планеты. У них хватило предусмотрительности быстро построить подводный город. Туда-то тупари и отступили и там и засели, оказывая ожесточенное сопротивление.

Сальваторе приказал своим бойцам высадиться на одном из островов ближайшего архипелага и заняться уничтожением этого подземного города. Эта задача казалась достаточно несложной. Подводные «кроты» продвигались вперед, и из их отводных труб вырывались пузырьки воздуха. Кондотьеры, переодевшись в подводные скафандры, готовились к последнему штурму.

Глава 16

Космические битвы давно уже стали главным способом разрешения военных конфликтов, но все же до сих пор часто возникала необходимость в наземных сражениях. Для этого с разнообразных перенаселенных планет импортировались солдаты. Они проходили краткий курс военной подготовки, чтобы произвести благоприятное впечатление на арбитров, отслеживающих наземные конфликты.

До возникновения потребности в них солдат-пехотинцев держали на специальных складах. Эти склады представляли собой помещение, от пола до потолка заполненное поставленными друг на друга койками. Между рядами коек оставляли узкие проходы, чтобы могли пройти уборщики. Каждая койка была оборудована аппаратурой для поддержания жизни и пробуждения из анабиоза.

Пехотинцы так и лежали на этих койках — с капельницами, подсоединенными к венам, и с кислородными масками на лицах. Играла тихая музыка. Солдаты ожидали сигнала, который прикажет им проснуться и встать.

* * *

В коридорах трюма зазвучал сигнал тревоги. Яростно замигали огоньки приборов. Раздался вой сирены, потом — пронзительный свист. Мгновенно активизировалась деятельность аппаратуры жизнеобеспечения. Каждому солдату была автоматически впрыснута доза адреналина.

Солдаты заворочались, застонали, заворчали, принялись протирать глаза, почесываться, трясти головой и спрашивать друг друга: «Чего стряслось-то?» Они послезали со своих коек, достали из-под матрасов отлично отглаженную форму и оделись, потом построились под рев и вопли свежеразбуженного сержанта.

В трюм вошел Сальваторе. Он подождал, пока наступит тишина, и обратился к войскам:

— Парни, я пришел сюда, чтобы сказать несколько слов своим товарищам, которые падут в грядущей битве. Их будет не так уж много. Кое-кто из вас новички, только что прибывшие с Фабрики Солдат. Вам стоит быть особенно внимательными.

Когда Сальваторе выехал на сцену, солдаты были — само внимание. Шпоры командора сверкали на солнце, а стремена слегка позванивали. Когда Сальваторе обвел пехотинцев взглядом, в этом взгляде сквозило не только великолепное презрение, но и усталость. Он очень устал. Подготовка сражения — нелегкое дело, и ведь за всем нужно присмотреть!

Глава 17

— Сэр! — окликнул командора Тома. — Вас к телефону!

— Ты что, не видишь, что я веду людей на отчаянное дело? Скажи, что я перезвоню попозже. Если буду жив.

— Полагаю, сэр, вам лучше все-таки ответить на этот звонок, настойчиво произнес Тома.

— Да кто там звонит? — поинтересовался Сальваторе. — По твоему тону можно подумать, что на связи сам Господь Бог.

— На настоящий момент этот звонок для вас важнее божественного внимания. Это граф Сфорца.

— Ой, блин!

* * *

— Это ты, Сальваторе?

— Да, граф, это я. Вы меня слышите?

— Говори громче, на линии какие-то помехи.

— Разрешите, я включу фильтр шумов. Так лучше?

— Да, лучше. Сальваторе, что ты, по-твоему, сейчас делаешь?

— Собираюсь вести своих людей в сражение, — ответил Сальваторе. — Честно говоря, у меня сейчас не самый подходящий момент для разговоров.

— А теперь слушай меня внимательно. Ты собираешься вступить в бой с тупарями? Я правильно понимаю? Что-что ты сказал?

— Я сказал «да», — угрюмо пробормотал Сальваторе.

— Тебе что, не объяснили, что тупари — наши союзники?

— Мне об этом сказали. Но в этих тупарях есть что-то зловещее. Я говорю совершенно серьезно, сэр. Я думаю, для нас лучше будет выступить на стороне принцессы.

— Ты думаешь? Кто тебе сказал, что ты можешь думать?

— Мне полагается думать, потому что я — старший по званию в этом отряде.

— Думать — это одно, а начать войну против союзника — совсем другое, — назидательно изрек граф Сфорца. — Сальваторе, немедленно останови эту заварушку.

— А, черт! — воскликнул Сальваторе.

— В чем дело?

— Атака только что началась.

— Как это могло произойти? Ты что, подал своим людям какой-то знак? Сражение не может начаться, пока командир не подаст сигнал.

— Когда вы сказали мне немедленно прекратить это все, я в сердцах ударил сжатым кулаком по ладони.

— Ну и что?

— Обычно я именно так и подаю сигнал к началу битвы.

— Сальваторе, — произнес граф со смертоносным спокойствием, — я хочу, чтобы ты немедленно остановил это сражение, извинился перед тупарями и явился ко мне. Полагаю, нам нужно кое-что обсудить.

— Да, сэр. Будет исполнено, сэр, — отозвался Сальваторе.

Глава 18

На некоторое время Сальваторе впал в уныние. Ведь победа уже была, считай, у него в руках! И тут его военачальник, граф Кармино Сфорца, приказывает все бросить, отдать с таким трудом добытую победу тупарям и немедленно возвращаться домой. Прыжками!

Потом Сальваторе решился. Он проигнорировал приказ и вместе со своими войсками спустился на поверхность Мельхиора. Их высадка не встретила ни малейшего сопротивления. Кондотьеры быстро устроили командный пункт.

Принцесса Хатари также впала в уныние. Она покинула «Эндимион» и присоединилась к Сальваторе, чтобы быть наготове на случай празднования победы. Она надела новое коронационное платье, изумрудно-зеленое, с отделкой из бриллиантов. То есть на самом деле это были цитрины, но принцесса намеревалась впоследствии, после вступления на престол, заменить их настоящими бриллиантами.

— Люди ожидают от монарха, что тот при любых обстоятельствах будет выглядеть величественно и пышно, — пояснила Хатари. — Нам приходится оправдывать ожидания.

— Можете забыть о коронационном платье, — мрачно сказал Сальваторе. У нас крупные неприятности.

— Но ведь вы же сможете с ними справиться, правда? — спросила Хатари таким нежным голосом, что вся хмурость шестнадцатилетнего капитана растаяла, словно лед под лучами солнца.

— Не знаю, — отозвался Сальваторе. — Может, сумею, а может, и нет. Дайте мне немного подумать…

Командор встал и начал расхаживать по грубо обтесанному полу командного пункта. Присутствовавшие проворно уступали ему дорогу. Сальваторе был хорошим командиром, и подчиненные его любили, но не забывали о его вспыльчивом нраве. Сальваторе хмурился, кривил губы и щурился. Потом он принялся при ходьбе шаркать ногами по полу. Наконец он забрел в угол, уткнулся лбом в стену и пронзительно заулюлюкал. Этот неожиданный вопль сильно перепугал принцессу. Что касается кондотьеров, они не обратили на улюлюканье ни малейшего внимания. Они уже давно привыкли к странному способу, которым их командир спускал пар.

Наконец Сальваторе успокоился.

— Ну что ж, — сказал он, — где у нас офицер, заведующий наземными контактами?

— Это часть моих обязанностей, — отозвался Дик Фогерти.

— На этой планете есть местное население?

— Так точно, сэр. Раса, именуемая сими.

— Как далеко отсюда расположен ближайший город сими?

— За тем гребнем горы есть какой-то город, — доложил Фогерти.

Сальваторе посмотрел в телескопический перископ. Этот прибор — если его как следует отрегулировать — позволял подробно рассмотреть окружающую местность. Сальваторе увидел зелено-оранжевый пейзаж с отдельными вкраплениями коричневого цвета. Вокруг командного пункта росли деревья, но Сальваторе никогда еще не приходилось видеть ничего подобного. Больше всего эти деревья напоминали гигантские оранжевые грибы, поросшие перистыми листьями. Листья переливались разными оттенками зелени, словно оперение павлина. За лесом виднелись гребни скалистых гор. Прямо перед командным пунктом раскинулся луг, а за ним находился довольно большой город.

Сальваторе повернулся к Фогерти.

— Как вы полагаете, сможете вы взять группу солдат и доставить мне сюда взрослого сими?

— Без проблем, босс, — откликнулся Фогерти. — Если вы собираетесь его пытать, я постараюсь подобрать экземпляр покрепче.

— Я собираюсь просто побеседовать, без всяких пыток, — ответил Сальваторе.

— Ясно, командор.

Фогерти повернулся, чтобы отобрать несколько человек. Но тут донесся крик одного из часовых:

— Сэр! Сюда идет разумное существо!

Сальваторе снова приник к окуляру перископа и увидел существо, больше всего напоминающее кенгуру. Вот только у кенгуру не бывает ярко-зеленого меха, местами переходящего в редкие перья. Периодически существо хлопало рудиментарными крыльями, словно надеясь взлететь. Череп у него был крупнее, чем у кенгуру. Заметные выпуклости затылочных долей свидетельствовали о разумности существа.

— Ну что ж, проблема решилась сама собой, и идти никуда не пришлось, — сказал Сальваторе. — Проверьте, нет ли у этого типа оружия, и проводите его ко мне.

Глава 19

По знаку Сальваторе часовой открыл дверь командного поста и впустил сими. При ближайшем рассмотрении Сальваторе обнаружил, что глаза у сими были ярко-зеленые, с редкой россыпью золотистых точек. Сальваторе не знал, имеет ли это какое-нибудь значение.

— Вы говорите на интертрепе? — спросил Сальваторе.

— Да, в числе прочих языков, — отозвался сими на чистейшем, без малейшего акцента интертрепе. — Я переводчик и потому говорю на множестве инопланетных языков так же хорошо, как и на своем родном оусими.

— Добро пожаловать на мой корабль, — сказал Сальваторе. — Я бубалдар кондотьеров графа Кармино Сфорца. Я прибыл сюда, чтобы помочь вам освободиться от ига тупарей.

— Вы двигаетесь чересчур быстро для меня, — сказал сими, моргая и щурясь. — И потому я вижу вас как-то расплывчато.

— Может, вам нужны очки? — предложил Фогерти и загоготал, но тут же осекся, наткнувшись на взгляд Сальваторе.

— Мы можем видеть очень хорошо, но лишь тогда, когда перед нами предметы привычного нам цвета и формы, — сказал сими и искоса взглянул на Сальваторе. — Вы ведь бипедальны, да? У вас две ноги? Да, теперь я вижу. Так что вы там сказали насчет цели вашего прибытия?

— Я хочу освободить вас от захватчиков-тупарей, — повторил Сальваторе.

— А кто это такие? — удивленно спросил сими.

— Большие, высокие ребята с кожистыми складками на мордах, — пояснил Сальваторе.

— А, понял! Благодетели! Мы называем их благодетелями.

— Тупари — благодетели? Вы, наверное, имеете в виду какую-то другую расу.

— Нет-нет, последнее время здесь не было никаких других посетителей, кроме тупарей. Видите ли, они пришли, чтобы помочь нам. Мы, сими, несчастные создания, и мы чрезвычайно нуждаемся в помощи. Тупари согласились выполнять за нас всю работу, какая только потребуется. А это, знаете ли, довольно большие объемы.

— Но вы же избрали королеву! — воскликнул Сальваторе.

— Ну да, но тупари поговорили с нами, и мы передумали.

— Возможно, вам придется еще раз пересмотреть свое мнение. Правление королевы будет исключительно благотворным для вас. Я привез ее величество сюда. Она вам понравится.

— Вполне возможно, что королева и вправду нам понравится, — не стал спорить сими. — Нам нравятся большая часть народов, рас и разнообразных вещей. Но ведь королева не станет выполнять за нас всю работу, как это пообещали тупари. Они взяли на себя абсолютно все — можете себе такое представить? Они даже опекают инкубаторы, где мы растим нашу молодежь. В результате миллионы сими освободились для других дел.

— Но как вы можете доверить вашу молодежь какой-то чужой расе? — изумился Сальваторе.

— А что в этом сложного? Я имею в виду — это ведь просто яйца. Они просто лежат в инкубаторе, да и все, — понимаете, что я хочу сказать? Единственный интересный момент, связанный с яйцом, — это когда из него вылупляется малыш. А после этого он уже не яйцо, а лишний рот, который надо кормить.

— Вам не нравится заботиться о собственных яйцах? Но вы же сами вылупились из таких же яиц!

— Ну да, конечно, но ведь это было задолго до того, как мы узнали, что можно все устроить получше. Теперь о яйцах заботятся тупари, а мы занимаемся более важными делами.

— Чем, например?

— Мы идем в великие леса и любуемся на синие листья.

— А что, эти листья так трудно разыскать?

— Да нет, не особенно.

— Тогда зачем вы это делаете?

Сими уставился на Сальваторе, раскрыв от изумления рот.

— Это совсем не похоже на дружеский вопрос! Мы просто это делаем, вот и все.

— Как вы можете позволять чужакам делать все вместо вас?

— По причине низкой самооценки, — сказал сими. — Мы не самого высокого мнения о себе. Мы не очень смышленые и не очень воинственные. Но нам очень нравится гулять по лесу и собирать синие листья. Если каждый сими получит возможность этим заниматься, мир станет лучше.

— И что, все сими так считают?

— Да, все, — отозвался сими. — Каждый сими испытывает те же самые чувства, что и все остальные сими. Таким путем мы избегаем разногласий.

Глава 20

— И что же теперь? — поинтересовался Тома.

Сальваторе пожал плечами. Он до сих пор находился в командном пункте, который представлял собой сборное сооружение — фактически палатку. Пол в командном пункте был застелен коврами, а с перекрещивающихся стоек свисали светильники.

Здесь присутствовало множество вооруженных людей в мундирах цветов семейства Сфорца — пурпур с серебром — и небольших фуражках с кокардами в виде орлиного пера. В командном пункте был установлен телефонный коммутатор. Это давало Сальваторе возможность связаться с любым из своих людей в наземных отрядах и с «Эндимионом», парящим у них над головами. А еще в командном пункте ощутимо пахло потом.

Появилась принцесса. Она посмотрела на мрачного парнишку-командира и обеспокоенного робота-паука, выбрала место, где можно присесть, и обратилась к Сальваторе:

— Вы сделали все, что могли, но сими не хотят принимать меня. Лучше будет, если вы подчинитесь приказу графа. А я отправлюсь прочь.

— Нет, — сказал Сальваторе. — Пока что нет.

— Что вы собираетесь делать?

— Слушайте, здесь что-то глубоко не так! — сказал Сальваторе. — Вся доступная нам информация свидетельствует, что тупари — злобный и жестокий народ. Почему вдруг сими захотели, чтобы тупари у них остались? Тупари явно одурачили их — наивных, простодушных существ. В чем же кроется обман?

— Мы не знаем этого. И у нас нет времени, чтобы это выяснить.

— И тем не менее выяснить необходимо! И я все-таки узнаю, что тупари делают в городах сими!

— Но у вас нет возможности пробраться через линию обороны тупарей к главным городам и наиболее заселенным районам.

— Ничего, я изыщу такую возможность! — Сальваторе повернулся к Тома.

— Свяжись с Альфонсо по нашему личному каналу.

Глава 21

— Это сумасшедший план, — сказал Альфонсо.

Он только что прилетел на своем корабле с рудников, расположенных в пятидесяти милях от префектуры Моронмсиа. Альфонсо изучал там закономерности залегания геологических пластов — это позволяло представить себе наличие полезных ископаемых на данной планете. Они быстро обменялись приветствиями, Сальваторе объяснил, в каком затруднительном положении очутился, и Альфонсо согласился помочь хромосом-брату. Теперь Альфонсо под покровом ночи вел Сальваторе и Тома по безлюдным землям к городу сими.

— Мне необходимо точно знать, что здесь творится, — отозвался Сальваторе.

— Но это опасно — идти туда.

— Но это единственный способ разобраться в происходящем, — не сдавался Сальваторе.

— Нам лучше прибавить шагу, — заметил Тома.

Небольшая группа быстро шла сквозь ночь. Сальваторе и Альфонсо были одеты в бесформенные серо-коричневые балахоны. Эта идея принадлежала Альфонсо. Зная об особенностях зрения сими, он надеялся, что подобные одеяния, да еще и ночью, позволят им незамеченными пройти мимо местных жителей.

Городские ворота были открыты. Юноши и робот крадучись проскользнули внутрь. В городе было совершенно тихо, если не считать бормотания телевизоров, вывешенных на телефонных столбах. Сими питали нежнейшую привязанность к телевидению и много лет подряд покупали наихудшие фильмы «Фоулти-Тауэр», Они утверждали, что это зрелище исключительно забавно даже с точки зрения инопланетян.

Сальваторе, Альфонсо и Тома прошли по узким пустынным улочкам, застроенным необычными пузатыми домиками, потом пересекли главную площадь и спустились по мощенной булыжником дороге на какое-то открытое пространство. На другой стороне улицы возвышалось очень большое здание из красного кирпича.

— Вот это и есть инкубатор, — сказал Альфонсо.

Ворота были снабжены массивной цепью и засовом, но никто не потрудился задвинуть засов в паз. Трое разведчиков приоткрыли ворота и пробрались внутрь. Внутри оказалось пусто — ни охраны, ни работников.

— Ну и куда все подевались? — прошептал Сальваторе.

— Смотрят полуночный репортаж с соревнований по гарпунной рыбной охоте, — ответил Альфонсо.

— Вот и удобный момент для нас, — сказал Сальваторе.

— Надеюсь, что да, — отозвался Альфонсо. — А теперь мне пора возвращаться к себе на шахту. Удачи!

Альфонсо исчез, а Сальваторе и Тома вошли в здание инкубатора.

Глава 22

В тусклом свете висящих под потолком ламп были видны длинные ряды плетеных колыбелей. Сальваторе пошел по проходу. В корзинах лежали яйца, по три-четыре в каждой.

Сальваторе узнал яйца сими — перед выходом он как следует изучил «Яичный справочник». Яйца сими были красновато-коричневыми, около четырех дюймов в длину. Один их край был заострен, другой — скруглен. Но в корзинках лежали и другие яйца — чуть меньше по размеру, чем яйца сими, серовато-белые в фиолетовую крапинку. Эти яйца были почти что круглыми.

Ну и что это за вторая разновидность? Сальваторе принялся внимательно разглядывать пестрые яйца. Они почему-то внушали ему беспокойство. Юноша взял в одну руку такое крапчатое яйцо, а в другую — обычное красновато-коричневое яйцо сими. Крапчатое яйцо было тяжелее и словно слегка сальное на ощупь.

— Это яйцо не принадлежит сими, — уверенно сказал он, обращаясь к Тома.

Робот-паук осторожно прикоснулся щупальцем к крапчатому яйцу.

— Вы правы, сэр. Они не принадлежат сими. Но чьи же это яйца?

— Думаю, мы сможем найти ответ, — сказал Сальваторе. — Ты захватил «Яичный справочник»?

— Вот он, — отозвался Тома. Он покопался в небольшой сумке, пристегнутой к самой широкой части туловища, и извлек оттуда книгу. Сейчас поищу… Крапчатые, почти круглые… — Робот быстро перелистал несколько страниц. — Вот оно, командир!

На странице сорок четыре обнаружилось изображение яйца. Подпись под картинкой гласила: «Изображение яйца тупарей».

— Вот оно! — не сдержался Сальваторе.

— Совершенно верно, — согласился Тома. — Вы проникли в самое сердце этой тайны, сэр.

— Теперь все ясно, — сказал Сальваторе. — Тупари втерлись в доверие к сими и получили доступ в их инкубаторы. Получив контроль над инкубаторами, тупари подложили туда свои яйца, поместив их рядом с яйцами сими.

— И какова цель?..

И тут Сальваторе внезапно озарила жуткая догадка.

— Они собираются убить вылупившихся детенышей сими! А потом тупари беспрепятственно захватят Мельхиор и заселят собственными мерзкими отродьями!

Тома задумчиво свил щупальце в клубок.

— А почему сими не заметили, что часть яиц отличается?

— Ты же знаешь, как плохо они видят. Тупари явно учли этот фактор.

Тома согласно махнул щупальцем.

— Мы должны немедленно сообщить об этом в соответствующие инстанции.

— У нас уже нет времени, — возразил Сальваторе. — Слушай! — и он протянул роботу-пауку яйцо сими.

Тома взял яйцо и осторожно повертел его в щупальцах.

— Что я должен слушать, сэр?

— Поднеси яйцо к уху.

Тома выполнил указание.

— Внутри что-то шевелится! — воскликнул он.

— Совершенно верно. Через несколько часов из яиц начнут вылупляться детеныши. А как только они вылупятся, будет уже поздно.

— Что же нам делать? — спросил Тома.

Сальваторе огляделся по сторонам и увидел в углу бочонок, из которого торчали медные прутья. Он вытащил прут в два фута длиной, взвесил его в руке и решительно двинулся к ближайшей корзине.

— Мне эта идея не кажется очень уж хорошей, — осторожно заметил Тома.

— Неважно, что там тебе кажется. Помогай. Он наклонился и врезал по ближайшему яйцу тупарей. Потом врезал второй раз. Потом третий. Наконец по скорлупе разбежались трещины. Потом яйцо раскололось надвое, и из него высунулась вытянутая морда со странной кожистой пастью.

— О Господи! — вскрикнул робот. — Оно движется ко мне!

Детеныш оскалил острые клыки. Его маленькие красные глазки вспыхнули злобой, и он двинулся к попятившемуся роботу-пауку.

— Почему он гонится за мной? — недоуменно спросил Тома.

— Такова природа тупарей, — пояснил Сальваторе. — В «Яичном справочнике» сказано, что тупари ведут себя наиболее свирепо сразу после рождения. Некоторые утверждают, что таким образом детеныши выплескивают свой гнев на то, что их родили в этот мир боли и неисполнимых желаний. Но это не больше, чем теория. Точно известно лишь то, что сразу после рождения они нападают на все, что движется.

— Очень интересно, — вежливо заметил Тома. — Но не могли бы вы что-нибудь сделать с этим детенышем? А то он пытается отъесть одно из моих щупалец.

Сальваторе вытащил из кобуры свой бластер, переключил его на узкий луч и быстро превратил детеныша в дурно пахнущую головешку. Потом они с Тома пошли вдоль рядов, уничтожая яйца тупарей.

Наконец задача была выполнена.

— Мы справились, — сказал Сальваторе. — Теперь эти существа не выберутся в ничего не подозревающий мир.

— Аминь! — подытожил Тома. — Теперь остается только объяснить все графу Сфорца.

Глава 23

Вернувшись в лагерь кондотьеров, Сальваторе засел у себя на командном посту и принялся обдумывать дальнейшие действия, потягивая «Овалтайн», приготовленный заботливым Тома.

Сальваторе погрузился в свои мысли и отвлекся от раздумий лишь тогда, когда заметил, что комнату пересекла какая-то тень, а сзади раздался шорох. Сальваторе стремительно вскочил и обернулся. С потолка спустились трое мужчин. Они были с ног до головы одеты в черное, и даже лица их были почти полностью скрыты под черными капюшонами. За спиной у каждого был приторочен меч. Незваные гости были обуты в легкие тапочки на сверхлипкой подошве, позволяющие им бегать по стенам, хотя это и создавало значительную нагрузку на тазобедренные суставы. Двигаясь со стремительной грацией, ниндзя быстро спустились на пол и скинули тапочки-присоски. Теперь они были готовы к действиям.

Трое ниндзя плечом к плечу двинулись к Сальваторе. Все они улыбались, и это показалось Сальваторе зловещим признаком. Он быстро взглянул в сторону и понял, что его собственное оружие оказалось вне зоны досягаемости. Лучевой меч висел на стене. Бластер хоть и был почти разряжен, но все же и его хватило бы, чтобы нашинковать этих сосунков соломкой. Но и бластер лежал слишком далеко.

Сальваторе пришло в голову — а не отвлечь ли ниндзя разговором и не попытаться ли прорваться к бластеру?

— Привет, ребята. Что случилось? — спросил командор, искусно имитируя манеру поведения неопытного юнца.

— Мы пришли за тобой, — ответил стоявший впереди ниндзя.

— Что, в самом деле? — поинтересовался Сальваторе. — И куда вы хотите меня забрать?

— Не вздумай кидаться к оружию, — предупредил ниндзя.

Медлить было некогда. Бластер был уже почти рядом. В комнате внезапно стало невыносимо душно. В квадрат окна струился свет двух лун Мельхиора.

Сальваторе рванулся к бластеру, но было поздно. Ниндзя уже окружили его. Что-то резко ударило юношу по левому уху. Перед глазами у Сальваторе заплясали яркие разноцветные круги, и это было последнее, что он запомнил.

Глава 24

Когда к Сальваторе вернулось сознание, голова у него просто раскалывалась от боли. Юноша лежал на холодном каменном полу пустой каморки площадью не более десяти квадратных футов. Единственное окошко находилось высоко под потолком.

Сальваторе поднялся на ноги и принялся расхаживать по каморке. Силы понемногу возвращались к нему. Юноша понял, что гравитация здесь меньше, а в воздухе чувствовался свежий, но какой-то резковатый запах. Он находился не на Мельхиоре.

Заскрежетал ключ в замке. Дверь отворилась. На пороге появился человек в походной форме. В руке у него был бластер. Пришедший явно был настороже.

— Эй, ты! Идем со мной!

— Где я? — спросил Сальваторе.

Они вышли в коридор. Стражник взмахнул рукой.

— Ты что, не узнаешь архитектуру? Это же дворец графов Сфорца на планете Риенца!

— Так, значит, я на Риенце, — пробормотал Сальваторе. — Этого я и боялся.

Граф Сфорца все-таки добрался до него! В сознании Сальваторе мгновенно пронесся целый вихрь мыслей. Сможет ли он одолеть стражника и бежать? Но куда ему бежать? У графа хватит могущества разыскать его на любой планете, невзирая на расстояния, и снова доставить сюда. Он нигде не найдет надежного убежища.

Сальваторе прошел следом за стражником по длинному полутемному коридору, потом — через внутренний дворик. В стенных нишах стояли античные мраморные статуи со строгими ликами римлян.

Они вошли в комнату, где сидел граф Сфорца и играл в игрушки. Теперь Сальваторе припомнил, что граф коллекционировал игрушки и очень радовался, отыскав какой-нибудь новый необычный экземпляр. Новые игрушки графа выглядели просто очаровательно — черные с серебряной отделкой. Сальваторе не знал, как они работают, но ему очень хотелось это выяснить.

* * *

Граф положил игрушку, которую держал в руках, и повернулся к Сальваторе. Граф Сфорца был крупным мужчиной с отчетливо оформившимся брюшком, которое отчасти скрывал просторный горностаевый халат. По круглому лицу графа можно было предположить, что это человек, привыкший потворствовать своим желаниям, и слегка жестокий. Граф носил небольшие усики и заостренную бородку.

— Сальваторе, Сальваторе, — сказал граф, покачав головой, — ну и что мне теперь с тобой делать?

— Где вы раздобыли эти новые игрушки? — вместо ответа спросил Сальваторе. Граф Сфорца улыбнулся.

— Нравится? Их привезли с последней партией товара с Планеты Игр.

— Я никогда прежде о ней не слыхал.

— Это компания, недавно возникшая в созвездии Дельта Сигма. Их девиз: «Место для людей с молодым сердцем и набитыми карманами».

— Хорошо сказано, — заметил Сальваторе. — Коротко и четко.

— Именно, — кивнул граф Сфорца. — Я прихватил эти игрушки с собой, чтобы ты знал, от чего отказался. Там, куда я тебя отправлю, мальчик мой, не будет никаких игрушек.

— И куда же? — спросил Сальваторе.

— Ты отправишься в Унылый лагерь на планете Трабаджо. Ты будешь собирать бобы вместе с роботами-пеонами и каждый вечер слушать назидательные лекции. Тебе там не понравится, Сальваторе. Там будет полно монотонной и утомительной работы, как раз такой, которую ты ненавидишь. Мое сердце разрывается от сочувствия к тебе, но я ничего не могу поделать. Ты нарушил мой приказ, и ты должен быть наказан.

Сальваторе пожал плечами и принял стоический вид.

Граф вздохнул и повертел в руках одну из новых блестящих игрушек. При повороте в одну сторону игрушка издала довольный визг, а при повороте в другую — захихикала.

— Я мог бы простить почти все, Сальваторе, — сказал граф Сфорца. — Но как ты мог потерять мой корабль?

— О чем вы? Когда я спускался на Мельхиор, то оставил «Эндимион» на орбите.

Граф покачал головой.

— Вскоре после того, как мои ниндзя схватили тебя, «Эндимион» куда-то улетел и с тех пор не объявлялся. Полагаю, это следствие твоих приказов.

— Я не отдавал такого приказа!

— Ну конечно, сейчас ты будешь утверждать, что не отдавал, — сказал граф. — Но в любом случае, раз это случилось, ответственность лежит на тебе.

— Да, естественно, — согласился Сальваторе. — Если «Эндимион» действительно пропал, я заплачу за него.

— Из каких средств, позволь поинтересоваться? Твоего офицерского жалованья на это не хватит, даже если копить его пару тысяч лет. А ты, кстати, больше не будешь получать офицерское жалованье.

Сальваторе пожал плечами.

— Ну тогда я вообще ничего не могу с этим поделать.

— Ты можешь сказать мне, куда ты девал корабль. Ты наверняка оставил какие-то приказы на случай своего отсутствия. Ты должен знать, куда отправился «Эндимион».

— Я действительно понятия не имею, куда они делись, — сказал Сальваторе.

Граф пересек комнату и уселся на край письменного стола.

— Нужно мне было послушаться своих советников. Ведь говорили же они мне, что это безумие — доверять космический корабль стоимостью в триллион долларов четырнадцатилетнему мальчишке.

— Мне шестнадцать!

— Но когда я отдал корабль под твое командование, тебе было четырнадцать.

— Вам отлично известно, что мы, подростки, давно уже доказали, что мы куда более надежны, чем зрелые мужчины вроде вас, — сказал Сальваторе.

— Не нужно мне дерзить, молодой человек! — сказал граф Сфорца.

Сальваторе опустил голову, но его взъерошенные рыжие кудри всем своим видом выражали непокорность, а веснушки горели, словно боевые звезды.

— Вижу, мне стоит дать тебе почувствовать вкус тех мучений, которые тебе вскоре придется испытать, — сказал граф. — Я приготовил документальный фильм о печалях и неудобствах, ожидающих тебя на Трабаджо.

— К чему все эти хлопоты, если я в ближайшем будущем испытаю это все на своей шкуре?

— К тому, что я хочу, чтобы ты поразмыслил об этих испытаниях заранее, до того, как попадешь на Трабаджо.

— Если это какая-то тонкая острота эпохи Ренессанса, то я не уловил ее сути, — заметил Сальваторе.

Граф Сфорца гневно взглянул на юношу. Его лицо и шею залила багровая краска гнева. Наступил критический момент. Повелитель кондотьеров и его юный командор оказались на грани того, чтобы произнести слова, после которых примирение окажется невозможным. Но в эту секунду в комнату влетел стражник. Незастегнутый жилет лучше всяких слов свидетельствовал о спешке.

Глава 25

— Сэр! — крикнул стражник. — Появился линкор «Эндимион»!

Граф Сфорца и Сальваторе уставились друг на друга в полнейшем изумлении, и в это мгновение засветилась приемная плата нуль-переходника. В этом свете возникли три фигуры. Сперва они были подобны призракам, потом медленно приобрели плоть. Это оказались Альфонсо, Тома и Кукри.

Изумление графа быстро сменилось гневом.

— Что вы сделали с моим кораблем?! — рявкнул он на новоприбывших.

— То, что должен был сделать любой, любящий человечество, — ответил Тома. Робот-паук прошел в середину комнаты. По тому, как поникли его щупальца, можно было понять, что Тома смертельно устал. Но все же он изо всех сил старался держаться прямо и с достоинством.

— Я взял «Эндимион» и последовал за тупарями, когда они сбежали с Мельхиора. Это произошло вскоре после того, как ваши ниндзя похитили командора Сальваторе, и через некоторое время после того, как он уничтожил яйца тупарей.

— Что-что он уничтожил? — недоуменно переспросил граф Сфорца. — Мне об этом ничего не известно.

Сальваторе объяснил, каким образом тупари подменили яйца сими в инкубаторах на свои собственные с явным намерением полностью уничтожить новое поколение сими и заселить планету.

Некоторые время граф Сфорца переваривал услышанное, потом сказал:

— Чистая работа. И, значит, вы последовали за ними?

— Да, сэр, — сказал Тома. — Чтобы посмотреть, куда они направятся.

— И куда же они направились?

— Я бы предпочел, чтобы об этом рассказал Кукри, — сказал Тома.

Маленький инопланетянин, напоминающий барсука, шагнул вперед, откашлялся и произнес:

— Я знаю, что для вас я — представитель низшей расы, и это правда, что от рождения мы не наделены противостоящими пальцами. Некоторые считают, что это дает им право безнаказанно клеветать на нас, утверждать, что, когда раздавали мозги, мы проворонили раздачу, и употреблять другие метафоры, столь же жестокие, сколь и неверные. Таким образом..

— Милейший, а не могли бы вы все же перейти к делу? — спросил граф. — Или вы предпочитаете, чтобы я сделал из вас чучело?

— О, простите, — проворно отозвался Кукри. — Я просто хотел объяснить, что хотя я сам и неразумен, мне показалось разумной идея сообщить вам о местонахождении тупарей. Тем самым вы получите возможность пустить в ход ваш собственный, никем не оспариваемый разум, разум, проистекающий из вашего счастливого обладания двумя противостоящими пальцами.

— Хватит о пальцах! — взревел граф. — Рассказывайте, что произошло!

— Мы последовали за отступающим флотом тупарей для того, чтобы разузнать, куда они направляются, и пресечь их возможные попытки вернуться. Они двинулись по спирали, на норд-норд-ост, сперва к созвездию Решетки, потом восточное, мимо Гранд-Гальюна, потом южнее, мимо созвездия Миндаля, потом…

— Я не желаю выслушивать по шагам весь ваш гребаный маршрут! рявкнул граф. — Куда они в конце концов прилетели? Обратно на свою жалкую планетку, так?

— Ничего подобного, сэр, — невозмутимо ответил Кукри. — Вам известна «черная дыра» в районе Большого Персея?

— Конечно. Кто же ее не знает.

— Тупари направились прямехонько туда.

— И что, они вошли в «черную дыру»?

— Да, сэр. Они нырнули под ядерный горизонт. Вы знаете, что это означает.

— Конечно, знаю! — незамедлительно отозвался граф Сфорца. — Что «черная дыра» ведет в Темную Вселенную.

— И что дом тупарей находится именно там, — добавил Кукри.

— Вы не можете быть в этом уверены! — огрызнулся граф.

— Могу, сэр. Взгляните вот на это. — Кукри вытащил из кармана носовой платок, в который было что-то завернуто.

— Что это? — спросил граф.

Глава 26

В этот момент Альфонсо отстранил стражников и шагнул вперед.

— А вы кто такой? — требовательно спросил граф.

— Меня зовут Альфонсо, — ответил юноша. — Я — геологоразведчик одной крупной фирмы и хромосом-брат Сальваторе. Но помимо этого я являюсь тайным финансовым агентом Центрального Правительства.

Альфонсо взял у Кукри платок и развернул его. Внутри обнаружилось около десятка золотых монет.

— Ну, деньги, и что? — спросил граф Сфорца. — Золото как золото. В чем там дело?

— Это не настоящее золото, — сказал Альфонсо.

— Фальшивое, что ли?

— И не фальшивое. Это золото из антиматерии. Оно идентично золоту, существующему в нашей Вселенной, но вместо электронов у него позитроны. Его так и называют — антизолото.

— Антиматерия… — задумчиво протянул граф Сфорца. — Но ведь она должна аннигилировать при соприкосновении с материей, разве не так?

— Совершенно верно, — кивнул Альфонсо. — Антиматерия — это наиболее опасное взрывчатое вещество для нашей Вселенной.

— И вы говорите, что ту пари ввезли эти монеты в нашу Вселенную?

— Совершенно верно, сэр. Мы обнаружили эти монеты на Мельхиоре. Их привезли туда тупари, чтобы оплатить расходы, связанные с их операцией по подмене яиц. У них не было доступа к нормальному золоту, потому что все оно находится во владении других народов, но они могли ввести неограниченное количество антизолота из собственной Вселенной.

— Почему же это дерьмо не взорвалось, едва попав сюда? — спросил граф.

— Пощупайте эти монеты, — предложил Альфонсо. — Каждая монета покрыта нейтралином, веществом, которое можно обнаружить только на границе между двумя Вселенными. Если покрыть монеты из антизолота слоем этого вещества, они просуществуют достаточно долго, чтобы тупари успели использовать их в своих целях. Но постепенно, примерно через несколько месяцев, слой нейтралина сойдет, и монеты начнут взрываться.

— Но зачем они это сделали?

— Тупари намеревались закрепиться в нашей Вселенной, а в перспективе — и захватить ее. Собственную Вселенную они уже успели загадить, а теперь хотели проделать то же самое и с нашей. Мельхиор был лишь первым шагом, клином, который они хотели вбить.

— И вы все это знали? — спросил граф Сфорца.

— Мы в Центральном Правительстве знали об этом уже давно, — улыбнулся Альфонсо. — Видите ли, эти тупари, существа из Темной Вселенной, ненасытны.

— Их поведение, — вмешался в разговор Тома, — напоминает некоторых птиц, известных мне из фольклора Земли. Кукушку, которая откладывает свои яйца в гнезда других птиц, и сорокопута, пронзающего других птиц своим острым клювом. Тупари совмещают в себе наихудшие черты этих птиц.

— Это могло бы закончиться крупными неприятностями, — сказал граф Сфорца.

— И ответственность легла бы на вас, — заметил Тома.

* * *

Вскоре граф Сфорца вынес свой вердикт по данному вопросу — конечно, с учетом новых сведений. Граф признал, что Сальваторе поступил верно.

— Ты нарушил мой приказ, — сказал граф, — но твое чутье тебя не подвело. Все обернулось к лучшему. Принцесса Хатари, которая должна прибыть с минуты на минуту, по праву займет трон Мельхиора. Мы сможем отобрать для себя некоторые технические новинки. Что же касается тебя, Сальваторе, то ты получишь прибавку к жалованью и звание бубалдара первого класса.

В этот момент появилась принцесса Хатари. Пышное бальное платье выгодно подчеркивало изумительную фигуру принцессы. Лучезарно улыбнувшись, принцесса сказала:

— У меня есть для вас предложение, Сальваторе. Прошу вас, выслушайте его, прежде чем принимать предложение графа.

— Я весь внимание, — отозвался Сальваторе.

— Я предлагаю вам заключить со мной брак, — сказала принцесса, очаровательно покраснев.

— Это так неожиданно… — замялся Сальваторе.

— Да, я понимаю, это предложение кажется вам внезапным. Но оно продиктовано искренними чувствами. В вас есть нечто такое, Сальваторе, что тронуло меня до глубины души. Честно говоря, я просто без ума от вас. Вы можете стать прекрасным регентом трона Мельхиора.

— Принцесса, — сказал Сальваторе, — должен признать, что я не остался совершенно невосприимчивым к вашим чарам. Но вы забываете о разнице в возрасте, которая существует между нами.

— Эту проблему несложно решить. Вы могли бы принимать препараты, ускоряющие взросление, а я — препараты, замедляющие старение. И через некоторое время мы станем ровесниками.

— Гм, это очень любопытная мысль, — сказал Сальваторе.

— А теперь взвесь все, Сальваторе, — вмешался граф. — Ты действительно хочешь покинуть ряды кондотьеров Сфорца? Мы можем обсудить с тобой вопрос о премии, а также о дальнейшем продвижении по службе. Когда ты захочешь жениться, я подыщу для тебя принцессу с приданым получше, чем Мельхиор.

— Не слушай его, Сальваторе, — перебила графа Хатари. — Разве ты можешь доверять графу? Он ведь всерьез намеревался сослать тебя на Трабаджо, даже не потрудившись узнать, что же на самом деле произошло!

— А вы сами? — не утерпел граф. — Вы собирались использовать Сальваторе в собственных интересах!

— Подождите минутку! — сказал Сальваторе и обернулся к принцессе. — Хатари, вы — замечательная девушка и вы сделали мне безгранично великодушное предложение. Но, боюсь, я пока что не готов его принять. Дайте мне время. Я предлагаю вам поговорить об этом через год, — если, конечно, к этому времени ваше предложение все еще будет оставаться в силе.

— Я так и знал, что ты останешься со мной! — воскликнул граф Сфорца.

— Не совсем, — возразил Сальваторе. — Да, я хотел бы продолжить свою службу в рядах кондотьеров. Это единственная профессия, которой я владею. Но сперва я хотел бы отдохнуть. Я хотел бы расслабиться и позволить себе поребячиться. Граф, я прошу у вас годичный отпуск. Я намерен провести этот год на Планете Игр — то, что я от вас услышал об этом месте, чрезвычайно меня заинтриговало. И я попросил бы вас оплатить мое пребывание там.

— Планета Игр? Но это же место для мальчишек!

— Я знаю, сэр. Но я иногда нечто большее, чем мальчишка, а иногда нечто меньшее. Дайте мне годик поиграться, а потом я приму окончательное решение.

— А я буду сопровождать тебя на Планету Игр или куда бы ты ни направился, — сказал Тома. — Мы, роботы-пауки, очень верные существа.

— Ну что ж, — вздохнул граф Сфорца. — Пусть будет так. Я оплачу твои расходы, Сальваторе. Это самое малое, что я могу сделать для того, кто спас человечество от гнусных махинаций тупарей.

Так оно и случилось.

Вскоре Сальваторе отправился на Планету Игр, и с ним отправился верный Тома. Сальваторе не знал, какое решение он примет через год. Об этом можно будет подумать попозже. А пока что его ждали новые замечательные игры, и этого было достаточно.

В стране чистых красок

В стране чистых красок и сказок,

Где минут не бывает печальных,

Где балы восхитительных масок,

Где шепот цветов музыкальных;

Где в лесу весна приоткрыла

Свой зардевшийся лик чуть смущенно

У вод, что внемлют влюбленным…

В какой же стране это было?

Суинберн

В самой форме предметов уже заложена некая особая информация. Во всем здесь, на Калдоре V, чувствуется тревожащая душу иррациональность. Ну, например, почему вон той горе — Унгдор, кажется, так ее здесь называют? — почему ей понадобилось иметь форму перевернутой вверх ногами пирамиды? И почему деревья в лесу — а некоторые из них толщиной футов в десять — все лежат на земле? И почему эти птицы — ужасно похожие на сорок — строят свои гнезда буквально в воздухе и им без конца приходится сменять друг друга, чтобы поддерживать эти гнезда? И почему облака здесь то и дело изгибаются дугой?

Это еще только самые очевидные загадки. И у каждой внутри спрятана по крайней мере еще одна. Я полагаю, всему этому можно найти рациональное объяснение и даже предсказать грядущие метаморфозы, но мне подобное знание не дано.

В данный же момент меня больше всего интересует следующее: почему зеркала на планете Калдор V не отражают того, что просто-таки должно в них отражаться?

Надо сказать, я частенько чувствую себя здесь не в своей тарелке. Дело в том, что благодаря механогипнозу я могу разговаривать на трех основных языках Калдора, но совершенно не в состоянии воспринимать смысловые нюансы речи аборигенов. (Та же беда у меня на Земле с испанским.)

Мы, земляне, привыкли считать, что речь — это мысль, заключенная в словесную оболочку, что предложения — это обдуманные высказывания, обозначающие некие вполне конкретные действия, пожелания, ощущения и так далее; что слова имеют строго определенный смысл. Хотя это не всегда так даже на Земле. А уж здесь, на Калдоре, и подавно. И здесь слова имеют конкретный смысл, однако служат совсем иным целям.

Здешняя речь исключительно уклончива. Впрочем, самим-то жителям Калдора, я полагаю, она кажется абсолютно логичной и естественной. И для них не составляет никакого труда понять собеседника. А мне приходится прилагать для этого титанические усилия, причем здесь подобные усилия нужны во всем, что несколько утомительно. Ничто не дается легко, ничего ни понять, ни взять просто так невозможно.

Проблемы у разведчиков-первопроходцев всюду одни и те же. Во-первых, выжить на чужой планете. И во-вторых (что непосредственно связано с первой проблемой) — не утратить рассудок. Неуверенность всегда влечет за собой и склонность к преувеличениям. Пожалуй, самой большой опасностью на чужой планете является постоянное ощущение тревоги.

Серьезную проблему представляет собой и так называемый культурный шок. Информационная перегрузка порой просто невыносима. В таких случаях люди либо отключаются и вообще перестают что-либо замечать и регистрировать новые факты и явления, либо делают это крайне торопливо и невнимательно.

Влияет подобное состояние — причем влияет поистине катастрофически! — и на способность принимать решения. Нужно учитывать слишком много не поддающихся учету мелочей, выбирая решение среди невероятного количества возможных, — и все это на основе крайне недостаточной информации.

В итоге порой наступает некий паралич воли. Вплоть до того, что не можешь решить, как приготовить яйцо — сварить или поджарить в виде яичницы. И ничто не должно тебе мешать, пока ты делаешь столь важный выбор! А когда наконец его сделаешь, то чувствуешь, что силы на исходе и тебе уже совсем не до еды.

Мне казалось, что исследование чужой планеты — это как бы просмотр необычного фильма, наблюдение за чужими действиями со стороны. К этому я был готов; однако я не учел того, что непременно и сам стану участником происходящих событий, а не просто зрителем.

Ланея зашла ко мне сегодня просто так. Во всяком случае, я ничего особенного в этом не усматриваю. Меня ее присутствие одновременно тревожит и успокаивает. Я уже отчасти привык к ее анатомическим особенностям. Правда, исключительная гибкость Ланеи (она свойственна почти всем калдорианцам) все еще представляется мне чудом. Порой кажется, будто эта девушка вообще лишена костей! Особенно гибкие у нее руки, ноги и шея. Она, например, может запросто повернуть голову на 180 градусов и посмотреть, что у нее за спиной. Я уже просил ее не делать этого в моем присутствии.

Есть все основания предполагать — хотя сам я еще не успел в этом удостовериться, — что тело Ланеи, скрытое одеждой, почти такое же, как у земных женщин.

Интересно, предоставится ли возможность выяснить это лично? Нет, мне явно следует выбросить эти мысли из головы…

У Ланеи удлиненный овал лица, изящные правильные черты — по земным меркам она просто красавица. Есть в ней, пожалуй, что-то азиатское. Самое смешное — на Земле никто никогда не воспринял бы ее как женщину «экзотической» внешности. Она была бы там совершенно незаметна в толпе и выделялась бы разве что походкой — волнообразной, плавной, порой вызывающей неприятные ощущения, а порой весьма возбуждающей.

Нет, внешность у Ланеи отнюдь не отталкивающая. Как раз напротив. Но вот душа ее мне совершенно непонятна…

Да и можно ли до конца понять женщину? По-моему, нет. А что вы скажете, если женщина эта — еще и инопланетянка?..

Да что уж тут скажешь! Но что все-таки Ланее было от меня нужно? С ее точки зрения, я, должно быть, полный урод — как внешне, так и внутренне…

Дерниху, видимо, лет пятьдесят; это высокий худощавый человек, держится с достоинством, имеет постоянную должность в Совете. Сегодня он зашел и все пытался о чем-то предупредить меня. Я так и не понял, о чем именно (несмотря на все мои и его усилия). И выяснить так и не смог, как ни старался. Похоже, речь не идет о чем-то опасном; и все же вряд ли такой умный и такой занятый человек стал бы тратить время и силы лишь на пустые разговоры о неведомой опасности, якобы грозящей миру.

Я-то лично абсолютно никакой опасности не ощущаю. Что же он все-таки имел в виду?

У Дерниха всегда такая витиеватая речь… Возможно, он вообще говорил о чем-то совсем ином? Такое ведь бывало уже не раз. Это один из недостатков здешнего языка — с моей точки зрения, разумеется. Если пропустишь хотя бы одно из ключевых слов или особую интонацию, то смысл сказанного полностью меняется. Предложения, которые начинаются с определенного набора гласных, например, вообще не должны пониматься буквально. В подавляющем большинстве это чисто метафорические высказывания.

Так что, возможно, я чего-то и недопонял в речи Дерниха. Бог его знает, сколько я еще их пропустил, этих тонкостей, и какими неверными заключениями в результате пользуюсь при работе здесь!

И все же очень хотелось бы знать, реальна ли та опасность, о которой упоминал Дерних!

Я живу в уютном беленьком домике милях в четырех-пяти от пригородов Мореи. Правительство подарило мне этот домик, узнав, как я страдаю, живя в городе. Дом почти такой, как был у меня на Земле; его скопировали с одной из фотографий, которые я привез с собой. Я об этом не просил; они сделали это по собственному почину, желая меня удивить и порадовать.

Сперва я усматривал в этом двоякий смысл. Интересно, думал я, а не пытаются ли они вежливенько убрать меня из столицы, изолировать меня, чужака, от местного населения?

Теперь я уже так не думаю. Здесь хорошо понимают, что такое тоска по дому; об этом повествуют многие их песни и сказания.

Вот они и построили мне дом, как две капли воды похожий на дома в Новой Англии — если, конечно, не очень присматриваться к его архитектурным особенностям. Иначе сразу становится ясно, что на Земле такого дома не встретишь.

Впрочем, я к нему уже привык.

Вчера вечером я начал понимать, о чем разговаривают цветы!

Прислушиваться к ним следует очень и очень внимательно. Голоса их чрезвычайно тихи (чего, собственно, и следовало ожидать) и весьма монотонны. Они не способны также произносить некоторые сочетания согласных — например, «дз», «тс», «рз». А всевозможные тонкие смысловые оттенки они выражают с помощью интонаций и громкости голоса. Весьма активно они пользуются также молчанием (то есть в их речи паузы значат примерно то же, что и в музыке); с помощью молчания они способны выразить множество дополнительных значений слов и множество различных понятий, что, впрочем, свойственно и речи здешних людей. Как именно цветы управляются с фонетикой, то есть воспроизводят звуки, я не знаю и знать не хочу. Я и без того знаю слишком много!

Далее привожу запись одной «цветочной» беседы и ее перевод. Беседа состоялась у меня в саду часа два назад. Один из собеседников напоминал розу, второй — азалию.

РОЗА. Как ты сегодня?

АЗАЛИЯ. Спасибо, сегодня прекрасно! А ты?

РОЗА. Неплохо. Ах, хорошо бы дождь пошел!

АЗАЛИЯ. Да, это было бы замечательно! Обожаю дождь!

РОЗА. Я тоже. Особенно люблю мелкий дождичек.

АЗАЛИЯ. О, еще бы! Это лучше всего. И к тому же — теплый южный ветерок…

РОЗА. Да, ветер с юга — это такое счастье! До чего же я люблю дождь!

АЗАЛИЯ. И я! Но теперь мне пора немного отдохнуть.

РОЗА. Мне так приятно было с тобой побеседовать!

АЗАЛИЯ. И мне тоже чрезвычайно приятно. Я так тебе благодарна! Счастливого тебе роста, дорогая!

РОЗА. А тебе — побольше листочков! До свидания!

АЗАЛИЯ. До свидания!

Вот что сказали друг другу эти цветы. Какие же выводы можно из этого сделать? Когда-то я пришел бы к заключению, что они довольно нежны и милы, однако простоваты и весьма многословны. Но теперь я просто не знаю, что и подумать. Была ли их беседа действительно столь банальной, как то показалось мне? Или же эти двое — что вполне возможно — вели с помощью слов любовную игру?

Калдор битком набит чудесами. Но я совершенно не в состоянии в них разобраться. И чем дольше я здесь живу, тем меньше понимаю.

Я вступил добровольцем в Первый внеземной исследовательский корпус. Все мы были тогда молодыми идеалистами, и я не мог себе представить более благородного и важного дела, чем исследование чужих планет и установление контактов с представителями иных разумных рас. Мне это казалось работой во имя великой всеобщей гармонии и сотрудничества.

Теперь я отношусь к подобного рода идеям куда более скептически, а ведь был когда-то ревностным их апологетом. Я успешно прошел все тесты и испытания и попал в первую тысячу исследователей внеземных цивилизаций.

Корабли наши были невелики. Они не были приспособлены для нормальной жизнедеятельности; скорее они представляли собой нечто вроде коконов, в которых можно было перезимовать, пребывая в спячке. Итак, нас рассыпали по просторам Вселенной, точно семена, и ветра разметали нас во все стороны.

Ну, на самом-то деле это не совсем так. У каждого имелась вполне определенная цель. Корабли были приспособлены для посадки на различных планетах, тщательно выбранных из множества других. Согласно заданной программе корабль сперва должен был обследовать планету, несколько раз облетев вокруг нее, затем разбудить исследователя, если на планете действительно имелись пригодные для жизни условия, и лишь после этого разрешалось совершить посадку. Или же корабль мог оставить исследователя в анабиозе и продолжить полет — уже к иной, тоже выбранной заранее, цели, — если предыдущая планета в чем-то не подходила.

Оптимисты на Земле полагали, что при наибольшей степени везения примерно половина из нас сумеет выжить и повидать иные миры.

Однако ничьи предсказания значения для нас не имели. Мы воспринимали свою задачу как некий крестовый поход земной цивилизации.

На Калдор V вылетело двадцать кораблей, но, похоже, добраться до этой планеты удалось лишь мне.

Почему? По какой причине более никто из исследователей Калдора не достиг? Неужели все они погибли во время космического перелета — все девятнадцать? Как же в таком случае я умудрился прибыть сюда без малейшего сбоя в программе и в полном соответствии с поставленной задачей? Странно. По-моему, даже статистически почти невозможно.

Видимо, некоторые исследователи все же достигли Калдора, но сели в иных точках планеты, и я просто не сумел их обнаружить. Или же, что еще более вероятно, по приказу здешних властей пришельцев либо убили, либо тщательно изолировали друг от друга, так что ни один из нас ничего не знает о судьбе остальных.

Понятия не имею, как в Мореи собираются поступить со мной. Дерних все время говорит о какой-то опасности, и я начинаю ему верить.

Ночью кто-то приходил к моему дому и оставил на крыльце подарок — фигурку высотой сантиметров пятнадцать из блестящего красного камня. Изысканная и поистине безупречная работа! Фигурка сильно стилизована — я не могу сказать даже, какого пола это существо. Ног не видно, они скрыты паутиной тонких металлических нитей серебристого цвета.

Я поставил фигурку на самое почетное место — над камином. К сожалению, не знаю, кто ее подарил. Дерних? Ланея? Вряд ли они стали бы тайком подбрасывать мне подарки, да еще и ночью. Но кто бы ни был этот даритель, он согрел мне душу. Буду считать это подарком на Рождество от планеты Калдор V.

Сегодня снова приходил Дерних. Он привел с собой из Совета еще троих, и они разглагольствовали битых три часа. Все были в официальных костюмах — видимо, чтобы подчеркнуть серьезность происходящего. Но воспринимать их серьезно мне было трудно: возможно, Дерних специально выбрал этих людей как наиболее ярких представителей основных здешних соматотипов. Грандинанг — типичный эндоморф, толстый и рыхлый коротышка, почти совершенно лысый, с холерическим темпераментом, чрезвычайно непоследовательный в поступках и вечно какой-то взбудораженный. Вольфинг — коренастый и крепкий мезоморф, с резкими чертами лица, сдержанный, учтивый, обладающий бессознательной грацией атлета, что чувствуется даже при мельчайших движениях. А Элиаминг — эктоморф, тощий и длинный, что называется, кожа да кости. Он интеллектуал, блестящий собеседник, человек чрезвычайно живой; способен казаться одновременно и мудрым старцем, и маленьким мальчиком.

Эти четверо, как я полагаю, явились, чтобы как-то заставить меня осознать грозящую опасность; они говорили что-то о ночных ветрах… В общем, несмотря на сложности языкового барьера, я все же почувствовал, что надвигается нечто ужасное. Они дополняли и перебивали друг друга, старательно разъясняли мне то или иное понятие, приводили различные примеры из истории, спорили о тайном, а потому особенно важном смысле различных недавних событий, касавшихся меня. В результате в голове у меня возникла полная неразбериха, лишь раздражавшая и меня, и их тоже. Никакой полезной информации из этой каши я выудить так и не смог, а стало быть, и толку от этого «семинара» не было никакого.

Дерних заходил, пробыл буквально несколько минут, попросил меня присутствовать на какой-то важной церемонии (а может, празднике), которая должна состояться в городе через три дня. Мне показалось, что это не обычное вежливое приглашение; придется непременно пойти. Мероприятие начинается завтра на рассвете.

Вчера ночью дул едва ощутимый ветерок — впервые за много недель. Может быть, это и есть те самые «ночные ветры», о которых говорили Дерних и его друзья?

Ланея обещала сегодня утром непременно зайти. Уже полдень, однако ее что-то не видно. Я мог бы воспользоваться местным переговорным устройством и связаться с городом, однако я до сих пор так и не разобрался, как это устройство действует.

Или же я мог бы отправиться прямо к ней домой. Но живет она в самом центре города, и я в этом лабиринте узких улочек (в точности, как в алжирском районе Касба) скорее всего просто заблужусь. Кроме того, я не решаюсь пока проявлять подобную инициативу, хотя мне ужасно хочется ее увидеть.

Днем я снова слушал разговор цветов (Господи, как дико это звучит!). Я, пожалуй, понимаю их лучше, чем калдорианцев. У цветов структура языка значительно проще. И хотя речи их не слишком глубокомысленны, я, по крайней мере, могу как следует уловить их смысл. Возможно, это означает всего лишь, что и у меня самого менталитет на уровне здешних растений.

На этот раз цветам было что сказать друг другу помимо привычных банальностей. Привожу дословную запись их беседы, используя земные эквиваленты названий различных растений:

АЗАЛИЯ (Розе). Дорогая, как ты сегодня прелестна!

РОЗА. Тебе так кажется? А чувствую я себя просто отвратительно!

АЗАЛИЯ. Но ты выглядишь неправдоподобно юной и свежей. Что это с тобой?

РОЗА. Ах, близится время моего «фаркара»! (Похоже, это слово обозначает некие важные физиологические изменения.) Как это все же грустно!

АЗАЛИЯ (бодро). А с другой стороны — весело!

РОЗА (уныло). Да, наверное, ты права. Но я была так счастлива в этом саду!

АЗАЛИЯ. Ты же всегда можешь сюда вернуться!

РОЗА. Нет. Никто не возвращается. Помнишь сирень? Она клялась, что непременно вернется… еще хотя бы раз… и обещала рассказать нам, как все происходило…

АЗАЛИЯ. Она вполне еще может вернуться.

РОЗА. Нет, она не вернется! Уже вернулась бы, если б могла. Да только я знаю: она не может.

СИКОМОР (вмешивается в их беседу и говорит странно тонким голосом). Привет!

РОЗА. Это вы мне?

СИКОМОР. Ну да, тебе. Это же ты боишься «фаркара», верно?

РОЗА. Конечно, боюсь. А вы разве нет?

СИКОМОР. Нисколько. Ибо со мной моя вера!

РОЗА. Вера во что?

СИКОМОР. Я адепт культа Нимозима, духа всех растений, обладающих корнями.

АЗАЛИЯ (сердито). И чему же учит ваша вера?

СИКОМОР. Мы полагаем, что все растения обладают божественной душой и после «фаркара» отправляются в страну Лии, где земля прозрачна, всегда дует южный ветер и нет ни одной крысы, способной грызть наши корни. Там текут ручьи с чистой водой, питающей нас и не приносящей ни малейшего вреда нашей листве. В стране Лии нам даруется способность расти вечно и при этом ничем не мешать тем, кто растет рядом. Можно было бы еще многое рассказать об этой стране, но тайны ее я могу раскрыть лишь посвященным!

РОЗА. Как прекрасна ваша религия!

АЗАЛИЯ. Чушь какая! После «фаркара» ты станешь попросту дровами для очага и ничем больше.

СИКОМОР. А моя душа?

АЗАЛИЯ. Она погибнет с тобою вместе! Исчезнет. И никакой второй жизни ей не суждено.

РОЗА. Что за ужасные вещи ты говоришь!

АЗАЛИЯ. Истина, возможно, не всегда приятна, но тем не менее она истина.

СИКОМОР. Тебе-то истина неведома. Твой подход заключается в том, что ты во всем видишь дурное и сообщаешь об этом во всеуслышание, надеясь, что на самом деле ничего плохого не случится. Это всего лишь голос твоего страха, не больше.

АЗАЛИЯ. Могу сказать и больше, но, по-моему, нас подслушивают.

РОЗА. Нет, это невозможно! Мы же здесь совсем одни!

АЗАЛИЯ. Не одни. Рядом прячется какое-то животное.

СИКОМОР (разражаясь визгливым смехом). Но ведь животные нас понимать не могут! Они и друг друга-то понять не в состоянии! Всем известно, что животные разумом не обладают.

АЗАЛИЯ. Не уверена. Вот это конкретное животное, например…

РОЗА. Все животные друг на друга похожи.

АЗАЛИЯ. А уж в этом я и совсем не уверена! И в любом случае предпочла бы подождать, пока оно не уйдет.

РОЗА. Предрассудки!

АЗАЛИЯ. Дорогая моя, я тоже не верю в разумных животных, но я их боюсь. Да! И мне их жаль.

СИКОМОР. Почему же?

АЗАЛИЯ. По многим причинам. Но больше всего потому, что скоро на их долю выпадет много горя.

РОЗА. Ну, боль-то животные чувствовать не способны.

АЗАЛИЯ. Может быть, и нет. Но если предположить, что все-таки способны…

РОЗА (задумавшись). Да, в таком случае это было бы для них ужасно! Ах, вскоре подуют ночные ветры и нашему миру придет конец!

АЗАЛИЯ. Ну вот вы опять! Не так уж все и плохо!

РОЗА. Да нет, все-таки очень плохо… Что-то устала я. Да и спать пора. Спокойной ночи.

АЗАЛИЯ. Спокойной ночи.

СИКОМОР. Спокойной ночи. Благодарю за приятный вечер.

Итак, даже среди цветов есть, оказывается, атеисты и верующие. Просто поразительно! Если только, конечно, все это не плод моего воображения.

Но и в таком случае это поразительно. Только в ином и, пожалуй, более зловещем смысле.

Я пообедал, а Ланея так и не пришла. Я прилег на диван и незаметно уснул. Снилось мне вот что:

Я шел по извилистой улочке, вымощенной булыжником; по-моему, это была какая-то старая деревня. Слева показались двое и подошли ко мне. Я начал было задавать им вопросы, но они, похоже, боялись меня, а потом повернулись и побежали прочь. Я бросился за ними, желая убедить их в своих добрых намерениях. Но они не желали ничего слушать и бежали все быстрее, пока я не отстал. Затем я оказался на центральной деревенской площади, где горел огромный костер. Пламя его поднималось все выше и выше; наконец оно стало выше церкви, но никакого жара я не чувствовал.

И тут я проснулся, весь дрожа от страха, в холодном поту.

И буквально через минуту вошла Ланея.

На самом-то деле все было не так плохо. Даже совсем хорошо! Не знаю, с чего это я поддался вселенской печали? Перечитывая собственные записи, я был просто поражен: их словно делал другой человек! Полагаю, нужно повнимательнее изучить их, попытаться понять, что же со мной тогда происходило. Но сейчас у меня просто нет на это времени. Я постоянно и полностью занят.

На роль пророка я отнюдь не претендовал. И все же, видимо, именно пророком я им и кажусь. Сразу же заявляю, что с данным мнением категорически не согласен! Тот факт, что я сумел пересечь космическое пространство, вовсе не является prima facie свидетельством моего превосходства. И все же они думают иначе.

Разумеется, об этом никто не говорит вслух, не пишут в газетах, не сообщают по радио. Нет, это просто явствует из того, как люди ко мне относятся.

Здесь еще полно работы, которую мне необходимо закончить, а времени осталось не так уж много. Я изо всех сил стараюсь действовать разумно и организованно, но еще столькое здесь мне совершенно непонятно! В конце концов, я ведь совсем из другого мира.

Особая проблема — западная стена города. Она-то и является точкой приложения моих основных усилий. Видите ли, приближающийся враг явно нанесет первый удар именно с запада, а потому западная стена и должна быть существенно прочнее остальных. Однако же они все одинаковые.

Мы укрепили эту стену камнем, цементом и кирпичом. Она должна выдержать самый первый и самый ужасный удар Ночных Ветров.

Пожалуй, следует пояснить: Ночные Ветры — это в самом деле ветры, которым ничего не стоит обогнуть западную стену, если они захотят. Но они не захотят. Им мало править этим миром; им хочется служить всем примером, а потому они готовы, хотя бы для виду, учесть мнение противоположной стороны и «играть по правилам» — то есть они в принципе могут признать себя пораженными, если все условия будут соблюдены.

А правило это таково: чтобы победить, они должны пробить в стене брешь. Если же стены устоят, тогда они проиграли.

Я сделал стены многослойными. Все подтверждают, что такая система лучше всего. Ланея, моя жена, прилюдно осмотрела их и не сказала ни слова. Такой чести редко кто удостаивается.

Если не считать последних событий, то жил я вполне обычной жизнью. Я очень горжусь своей коллекцией срезанных ногтей, которая, по мнению экспертов, превосходит, возможно, даже коллекцию Тайного Правителя. Мне по-прежнему время от времени требуется лечение от той или иной навязчивой идеи. (В этом я ничем не отличаюсь от всех остальных.)

Ланея очень мила и позволяет мне оказывать ей значительные услуги. Свидетельством ее любви является, например, то, что каждый вечер мне разрешено мыть ей ноги. И не просто мыть, но и ОЖИДАТЬ этого без излишних волнений, не мучаясь вопросом, будет мне это разрешено сегодня или нет! Она вообще очень добра ко мне. Она держала меня за руку во время обряда мутиляции, то есть нанесения сакральных увечий, и мне действительно было не так больно, как я ожидал. Она унизила меня не перед кем-нибудь — перед равными ей! Даже родители ее стали относиться ко мне с должным презрением — уж от них-то я такой милости не ожидал!

Наверное, она так любит меня, потому что я инопланетянин, землянин, и уже по одной лишь этой причине достоин презрения. Впрочем, мне все равно. Я совершенно счастлив, будучи достойным любой степени презрения — тем более при такой жене, как Ланея, которая во всем мне помогает!

Вряд ли я могу надеяться сохранить ее любовь достаточно долго. Мужчинам это никогда не удается. Наверное, меня продадут, как и всех прочих, в один из публичных домов, где уже не будет никакой любви, лишь одно вечное раздражение. А может быть, случится и что-нибудь похуже — меня сошлют или посадят на кол. Впрочем, не исключено, что меня ожидает более легкая судьба… Мы, мужчины, тоже верим в свои сказки…

А пока что я занимаюсь тем, что сделать необходимо: кладу кирпичи, используя при этом свой хвост скорее как балансир, а не как третью руку. Заливаю в щели бетон, помогая себе лбом. Вытягиваю морду и старательно нюхаю воздух, надеясь почуять первое приближение ветра перемен.

Но самое главное — я счастлив, абсолютно счастлив! Наверное, излишне без конца повторять это. Видимо, любой, кто прочтет мои записки, и без того сразу поймет, как я счастлив. И все же мне хочется повторять это снова и снова! Это не одержимость. Это скорее гимн моему великому счастью и любви.

Знаете, я ведь не прерывал контакта с Землей! Я прекрасно сознаю, что я землянин и нахожусь на чужой планете. Но не менее ясно мне и то, что теперь я самый настоящий калдорианец, и это само по себе замечательно!

Я хочу все записать на тот случай, если возникнет необходимость напомнить себе о происшедшей со мной метаморфозе.

Перечитал свои записки. Все вспомнил, и мне стало страшно.

Боже мой, что же со мной приключилось?

Почему я записал всю эту дьявольскую бессмыслицу?

Сейчас я сижу в кресле-качалке в своем доме на планете Калдор. День ясный. Руки спокойно лежат на коленях и вроде бы не дрожат. Слышно, как на кухне посвистывает чайник. (У них на Калдоре чайники есть, а чая нет.) Я вижу пыльный ковер на полу, вижу окна, небольшие и довольно грязные, за которыми сияет солнце. На каминной полке красуется статуэтка из красного камня. Обо всем, что со мной было, я хорошо помню. И тем не менее чего-то боюсь.

Хотелось бы все же определиться! Должно быть, со мной что-то произошло за эту последнюю неделю — именно неделю назад сделаны последние записи в дневнике. Не может быть, чтобы ничего не случилось — ведь действительно прошла целая неделя… Возможно, я где-то был?.. Или просто спал здесь, у себя дома? Или пребывал в коме?.. А вдруг я и на самом деле был тем самым благостным кретином с мазохистскими наклонностями, который с таким восторгом описан в моем дневнике?

Ланея пришла чуть раньше обычного. Принесла банку варенья, сваренного ее бабушкой. Варенье вполне приличное. Намазывая его на крекеры (на Калдоре есть и крекеры), я спросил Ланею, что происходило на прошлой неделе.

Она смотрела в сторону, явно избегая моего пытливого взгляда.

— О таких вещах лучше вообще не думать, — сказала она.

— Уж это-то я, черт возьми, понимаю отлично! — рассердился я. — Просто интересно: было это со мной или не было? Неужели я действительно превращался в некое хвостатое существо?

— Ты слишком много думаешь, — молвила с упреком Ланея, — а это никого никогда до добра не доводило. Пойдем сегодня гулять?

— Сперва ответь на мой вопрос, — сказал я.

Она сплела пальцы — самым отвратительным образом, буквально завязав их в узел, — и отвернулась. Еще минута — и я заметил, что плечи ее вздрагивают. Она плакала.

Я стал ее успокаивать, но она повернулась ко мне и сердито сказала:

— Ты инопланетянин, и это многое извиняет в тебе. Но порой твое поведение просто невыносимо! Мыслящие существа так себя не ведут!

Я попробовал ее обнять, но она меня оттолкнула и стремглав выбежала из дому. Я услышал на крыльце ее торопливые шаги, однако даже не встал и за нею не пошел, а продолжал сидеть в кресле в полном одиночестве, пытаясь понять, что же со мной происходит.

Вскоре ко мне зашел Грандинанг, и я рассказал ему о случившемся.

— Да женщины все такие! — заверил он меня. — Им, видите ли, «отвратительна всякая вульгарность» — так они выражаются, хотя сами чуть что ведут себя настолько вульгарно, что дальше некуда.

— Но какая именно моя «вульгарность» вывела ее из себя?

На лице Грандинанга отразилась не то чтобы растерянность — скорее озадаченность. Подумав, он сказал с сочувствием:

— Голдштайн, мне только что пришло в голову: откуда вам знать о нашей жизни ВСЕ!.. Для нас, например, абсолютно естественно избегать ЛЮБОГО упоминания о первой Перемене. Особенно нервно это воспринимают женщины. Да и мужчины по большей части, если честно, предпочли бы об этом забыть.

Я тоже хотел об этом забыть; но боялся, что в таком случае мне не удастся сохранить здравомыслие. Мне просто необходимо было понять, что происходит.

Однако Грандинанг явно не собирался отвечать прямо — во всяком случае, на данном этапе неведомой мне игры — и делал это совершенно сознательно. Впрочем, он был чрезвычайно тактичен.

— Я мог бы, разумеется, выразить свою личную точку зрения, — сказал он, — но, боюсь, она чересчур субъективна. По-моему, вам лучше самому поискать ответ в архивах. Там есть полный отчет обо всем. Или почти обо всем. Язык, правда, порой бывает излишне архаичным… Но вы вполне разберетесь.

Я поблагодарил его, и он поднялся, собираясь уходить. Я спросил:

— Вы, наверное, скоро увидитесь с Ланеей?

— Не скорее, чем вы.

— Это почему же?

— Как почему? Она же ВАША жена!

И тут, словно поняв, что сказал лишнее, он быстро направился к двери.

Тем же вечером Ланея вернулась. Она пробыла дома почти час, но за этот час мы не обменялись с нею ни единым словом. Сейчас она на кухне. Готовит обед. Я верю Грандинангу — ведь он сказал, что она моя жена. Но не могу ни вообразить себе, ни припомнить, как она ею стала. И все же я знаю, это именно так и есть.

У меня она вызывает одновременно и страсть, и отвращение. Я не люблю ее. Я ее хочу. Но я НЕ ХОЧУ хотеть ее!

И в результате чувствую себя ужасно, пребывая в вечном противоречии с самим собой.

Нет, это уж чересчур! Просто поверить не могу, что вообще существует такая планета Земля и я ее покинул с помощью какого-то механического приспособления, а потом прилетел сюда, разговаривал с цветами, постепенно деградировал, женился на Ланее… Нет, это просто немыслимо!

Ланея зовет меня ужинать. Омерзительная мысль вдруг пришла мне в голову: да, для меня она еду готовит, но что ест она сама? Может быть — меня?

Нет, это несправедливо! И с моей стороны просто нечестно по отношению к Ланее! Но все же за стол я сажусь с определенной долей осторожности и… понимания.

Ланея прекрасна. Она любит меня. Это как бы некая компенсация за постепенное стирание во мне человеческих черт.

Мы с ней точно играем прелестный спектакль в домашнем интерьере. Вот Ланея приносит мне завтрак; она быстрой, легкой походкой входит в спальню, на ней развевающийся воздушный пеньюар. Я пью теплый и не очень крепкий стимулирующий напиток — примерно той же крепости, что и кофе. Я единственный на Калдоре, кто это пьет. Однако такие маленькие привычки помогают мне не забывать, кто я.

Потом я делаю записи в дневнике, вожусь со слайдами и аудиокассетами. После ленча хожу на прогулку. Обычно мой путь лежит в противоположную от города сторону, в поля, заросшие жесткой травой и кустарником. Я беру с собой флейту, которую сделал для меня Вольфинг. Тона у нее не слишком чистые, но мне все равно; мои собственные «тона» тоже не больно чисты.

В нескольких милях от моего дома есть холм под названием Нмасси. Обычно я взбираюсь на его вершину и подолгу сижу там в полном одиночестве. Играю на флейте, глядя на раскинувшуюся передо мной долину, и глаза мои отдыхают. Я играю «Когда ты вдали от дома», «Амаполу», «Слетать в Рио» и другие песенки, давным-давно позабытые даже на Земле. Здесь эти песни звучат особенно странно. Отдельные нотки представляются мне чем-то вроде миниатюрных завоевателей, смело вылетающих из флейты и исчезающих в просторах Калдора. Играя, я чувствую себя землянином. А вот ночью, в объятиях Ланеи, я вообще не знаю, кто я такой.

Во всяком случае, явно не калдорианец. Но и не совсем человек.

Может, я оборотень?

Ланея, благодаря какой-то внутренней мудрости, отлично понимает, кто я и что я такое. Порой она обнимает меня так крепко, точно я вот-вот улечу от нее в просторы космоса. Или берет мое лицо обеими руками, заглядывает мне в глаза и издает какое-то тихое воркование. А иногда просто крепко-крепко сжимает мне руку.

Не думаю, что за мной когда-нибудь прилетят с Земли. Видно, мне суждено остаток жизни провести на этой планете. И если рай или ад вообще существуют, то, интересно, где я окажусь — в калдорианском раю или в аду? А может, здесь есть и лимб — для тех, кто утратил свои корни или отбился от стаи? Да так к другой стае и не прибился…

А впрочем, жаловаться-то мне на самом деле и не на что!

Женившись — или будучи взятым замуж? — я, естественно, не сумел избежать трудностей в общении с новыми родственниками. Я бы не удивился, узнав, что подобные проблемы являются универсальными для всей Вселенной. Хотя на Калдоре они, правда, не совсем обычны: дело в том, что родители Ланеи меняются каждую неделю!

И я, таким образом, насчитал уже три «набора» ее родителей.

Их поведение по отношению ко мне, впрочем, достаточно сходно, чтобы считать это немыслимое количество «родителей» чем-то единым.

И тем не менее, их (пока что!) «набралось» уже три пары.

Я спрашивал Ланею об этом. Она находит мои вопросы смешными и странными. Она смеется — а смех у нее очаровательный — и говорит:

— А как же вы на своей Земле умудряетесь обходиться?

— Нам хватает одного отца и одной матери, — отвечаю я. — Разумеется, в далеком прошлом у различных народов Земли имелись различные варианты семей — так называемые большие семьи, например; существовал также обычай передавать детей на воспитание дяде или тете…

— Зачем же такие сложности? — удивляется она. — Почему с самого начала не использовать всю родительскую группу?

— Не знаю, — говорю я. — Так уж сложилось. (Как быстро я перешел к обороне и всего лишь оправдываю земные традиции!)

— А у нас, — говорит она, — при исполнении столь жизненно важных функций всегда используется кооперация. Знаешь, у нас даже поговорка есть: чем больше родителей, тем лучше.

— Да, я ее не раз слышал, — отвечаю я. — Но все же кто из них — чисто физически — произвел тебя на свет?

Она неодобрительно качает головой.

— Я этого и сама не знаю. Это же тайна!

— А почему же ты не спросишь?

— Потому что не хочу. Ведь если знаешь — никакой тайны не остается!

— Неужели так важно ее сохранить?

— О да! — Она смотрит на меня очень серьезно и очень внимательно, широко раскрытыми глазами. — У нас на Калдоре много тайн. Тайны — суть нашего бытия.

— А мы на Земле, — говорю я, — тайны раскрываем и стараемся объяснить, в чем заключается их суть.

Она, помрачнев, кивает.

— Это потому, что вы люди страстные и нетерпеливые. Вы раскрываете мелкие тайны, чтобы за ними обнаружить другие, более сложные, недоступные вашему пониманию.

— Тебе-то откуда это известно?

— Так ведь ты согласился лететь на Калдор и поставить на кон свою жизнь, только чтобы проникнуть в великую тайну космического пространства и попасть на чужую планету. И обнаружить, что живущая там раса совершенно на вас, людей, не похожа. Твое путешествие сюда напоминает обряд инициации, вроде нашего Времени Разрушения. Мы, жители Калдора, ничего подобного делать бы не стали. У нас и на своей планете тайн хватает, и нам совершенно не требуется пересекать просторы космоса, чтобы встретиться с новыми тайнами.

Но я пер, как танк, со свойственным мне нетерпением и упрямством.

— И все-таки: какова причина того, что у тебя три пары родителей?

— У нас не три пары родителей; обычно у нас их четыре.

— Значит, я еще не успел познакомиться с твоими четвертыми отцом и матерью?

— Да. И я тоже. Одна из родительских групп никогда не бывает известна. За исключением особых обстоятельств.

— Но почему?!

— Есть причины. А кроме того, это еще одна тайна.

— Уж больно много у вас тайн! — пробормотал я.

— О да! И только благодаря им нас можно понять.

И это сущая правда. Еще месяц назад я бы настойчиво продолжал выпытывать у нее ответ, просил бы объяснить поточнее, в чем же заключается эта великая тайна, не является ли она просто чьей-то выдумкой и сколькими тайнами вообще они обладают на Калдоре, какие из них наиболее характерны и так далее. Теперь же, хоть любопытства у меня ничуть не убавилось, я успел кое-что узнать об обычаях этой планеты. Существуют определенные вещи, о которых здесь спрашивать просто не полагается. Во всяком случае, прямо. Надеюсь, мне удастся в итоге узнать об этом побольше, но придется как-то и самому приспосабливаться к местным условиям.

И вот Ланея сидит у меня на коленях, обняв меня за шею и прижавшись губами к моей щеке. Я нежно глажу ее длинные темные волосы. Она вздыхает, обнимает меня крепче и устраивается поудобнее, прижавшись ко мне еще теснее.

Неужели все женщины во Вселенной ведут себя одинаково?

Теперь мне странной кажется даже мысль, что я когда-либо ел мясо. Здесь, на Калдоре, табу на мясо чрезвычайно строгое. А отвращение к плотоядным сравнимо разве что с тем отвращением, какое мы испытываем к каннибалам. Ныне и я полностью разделяю эту калдорианскую фобию; наверное, она передалась мне чисто эмоционально — от Ланеи, ее родителей и остальных здешних жителей.

Но, по-моему, раньше-то я мясо на Калдоре все-таки ел и обеспечивали меня им Дерних и кое-кто еще. Не помню, правда, ели ли они его со мною вместе, но мне это представляется вполне возможным.

Но более вероятно, что они готовили вегетарианскую пищу таким способом, что она чрезвычайно напоминала мясо. Их лучшие повара в этом смысле большие искусники. Фальшивые «мясные блюда», например, специально готовятся раз в году по поводу одного из праздников.

Калдорианцам, на мой взгляд, свойственно прямо-таки невероятное чувство общности и взаимосвязанности всего живого. Это некое врожденное «экологическое», как я бы его назвал, чувство, которое в них не менее сильно и естественно, чем сексуальное влечение. Калдорианец, сознавая свое исключительное место в природе в качестве разумного существа, тем не менее воспринимает себя одним из видов животных, обитающих в соответствующей окружающей среде, которую, правда, немного изменяет, как бы приспосабливая для большего своего удобства. Однако примерно то же делают, например, и бобры. Так или иначе, эти перемены в природе сведены калдорианцами до минимума и вполне предсказуемы.

Большая часть планеты неокультурена, здесь процветает «дикая жизнь», хотя цивилизация и бесконечные миграции народов насчитывают уже многие тысячи лет. Понимание совместимости этих явлений дает мне неописуемое ощущение умиротворенности и свободы.

На Калдоре табу распространяется не только на мясо, рыбу, домашнюю птицу и те продукты, которые перечисленные живые существа производят, но и на многие овощи.

Что, на мой взгляд, не так уж и нелогично. Если подумать, то с какой стати животным занимать особый статус только потому, что они питаются мясом или растениями? Разве менее достойна жизни, например, морковь, даже если двигаться она не способна?

Не слишком логично — уважать лишь те свойства, какими обладаешь сам, и объявлять их самыми необходимыми и существенными во Вселенной.

Мог бы я съесть, например, способных беседовать друг с другом розу, азалию и сикомора, что растут у меня на заднем дворе?

Мог бы я съесть любое умеющее разговаривать существо, будь то животное или растение?

Предположите, что бифштекс у вас на тарелке стал бы взывать о помощи? А телячья котлетка умоляла бы отвести ее к маме?

Или бобы стали бы отчаянно кричать, когда их бросают в кипящую воду?

Именно так воспринимают всякое проявление живой жизни калдорианцы, и я с ними полностью согласен. Хотя подобное отношение к природе создает массу проблем. Например: чем же питаться людям?

Боюсь, здесь у них не обошлось без некоторого лицемерия. Они как бы условились, что некоторые растения есть все-таки можно. Зато все остальные находятся под запретом.

Впрочем, возможно, я и ошибаюсь насчет их лицемерия.

Как-то раз я спросил об этом Вольфинга. Он упорно доказывал мне, что некоторые растения есть разрешено в связи с самой их сущностью, а не согласно какому-то общественному выбору или приговору.

— Но чем же эти растения отличаются от других? — не унимался я.

Он как-то странно на меня посмотрел, и я в очередной раз понял, что задаю вопросы, которых задавать не следует. Любой калдорианец знает ответы на эти вопросы, хотя их никогда не произносят вслух. Однако Вольфинг всегда отдавал себе отчет в том, что я не являюсь уроженцем Калдора.

Подумав немного, он все же мне ответил:

— У этих растений не бывает снов.

Я не понял, что это означает, и попросил его объяснить поподробнее.

— Эти растения не претерпевают изменений, как все остальное, — сказал он.

— Не претерпевают изменений? Вы хотите сказать, не цветут?

Он нетерпеливо помотал головой:

— Когда я говорю, что они не претерпевают изменений, это означает, что они ОСТАЮТСЯ ПРЕЖНИМИ в течение дня, недели, месяца, года…

— Они что же, бессмертны?

— Возможно — в каком-то смысле. Но и все мы — в каком-то смысле — тоже бессмертны.

— Да, пожалуй… А что еще в них особенного?

— Эти растения НЕПРАВИЛЬНО чувствуют. Очень трудно объяснить… — Вольфинг замялся. — Производят впечатление, качественно отличное… Видимо, их можно назвать… равнодушными. Но этим я отнюдь не хочу сказать, что они мертвы! Как не пытаюсь и оценивать их качественную сущность. Я всего лишь имел в виду, что чувствуют они иначе, чем все прочие растения.

Вольфинг оживился; слова так и лились из его уст.

— Но мы так и не знаем, каковы эти отличия. Возможно, разрешенные для еды растения лишь относительно недавно прибыли на нашу планету — в виде спор или семян, занесенных сюда метеоритами или обломками каких-то еще космических тел. Возможно, они так и не сумели полностью прижиться на Калдоре. Или же, напротив: они, возможно, самые старые обитатели Калдора, и эволюция их происходила совершенно недоступным нашему пониманию путем. Мы просто ничего о них не знаем. И нам в любом случае не очень-то приятно их есть. Но мы это делаем — чтобы жить. А также в соответствии с правилом, согласно которому сходные меж собой существа выбирают себе в пищу тех, кто на них совершенно не похож.

И мы посмотрели друг на друга с полным и глубоким пониманием, которое калдорианцы называют «д'бнаи». Душа моя пребывала в абсолютном согласии с калдорианской концепцией священности всякой жизни. Идеалы землян устремлены в будущее. Все они хотели бы стать кем-то иным, лучшим. В этом смысле у калдорианцев вообще нет идеалов: каждый из них уже достиг желаемого.

Вчера был Сарамейш, весьма специфический праздник. Нам с Ланеей здорово повезло, что мы — по жребию — сидели в первом ряду.

Вольфингу также досталось место в первом ряду, что нас с Ланеей очень порадовало. Это означало, что троим из нашего тесного дружеского кружка сегодня повезло и мы можем впоследствии поделиться своим счастьем со всеми остальными.

Я огляделся, желая увидеть, как разместились наши друзья. Элиаминг сидел в четвертом ряду, за колонной. Он улыбнулся, радуясь, что нам так повезло. Грандинанг, этот милый чудак, выпросил разрешение участвовать в церемонии — хотя просить совершенно не требовалось: члены Совета в любом случае его бы выбрали. А наш дорогой Дерних вовсю заигрывал с девушками, участницами процессии, — это его излюбленное занятие в последние три года, после достижения зрелого возраста.

Ланея и я были настолько возбуждены, что не разжимали сцепленных рук и, затаив дыхание, ждали начала церемонии, хотя каждый год она повторяется с почти абсолютной точностью. Никто не может сдержать волнения во время праздника Сарамейш.

И вот празднество началось. Сперва выступали юные девушки, с ног до головы одетые в белое, затем юноши в красновато-коричневых и зеленых, цвета лесной листвы, одеждах. Их танец, по-моему, отражал некую страстную мольбу.

Затем на железной тележке привезли бога Раздоров.

(Все это, разумеется, символы; никто по-настоящему не верит в бога Раздоров. Это просто праздничное действо.)

В этом году бог был просто великолепен — почти десять футов высотой, весьма представительный, ярко раскрашенный в черный, красный и желтый цвета с металлическим оттенком. Он выглядел очень тяжелым и мощным. И совершенно неуязвимым. По рядам зрителей пролетел встревоженный шепоток, ибо Цех Ремесленников, как известно, всегда, в течение всех долгих веков своего существования, относился к данному заказу с особым рвением, и, гордясь своей профессией, ремесленники делали чуть ли не вечным то, что предназначалось всего лишь на один день.

Тележка остановилась. Последовала целая серия умилостивительных пантомим, несколько песен, драматический речитатив. Исполнено все было просто восхитительно; самые лучшие и тонкие образцы театрального искусства всегда приберегаются специально для этого праздника.

И вдруг — как-то чересчур быстро! — представление закончилось и вперед вышел Дерних. Он решительно приблизился к божеству — мы с Ланеей прямо-таки лопались от гордости, ибо этот человек входил в число наших ближайших друзей. Дерних медленно обошел бога кругом, и кое-кто из детей заплакал от напряжения. Но тут появились Грандинанг и другие клоуны, одетые в яркие костюмы, изображавшие цветы и травоядных животных. Они шутили, пели дурацкие песенки, щекотали друг другу пятки и бока. Дети визжали от смеха, и даже мы, взрослые, не могли сдержать улыбки при виде клоунских ужимок.

Но тут внимание зрителей вновь привлек к себе Дерних; он наконец подобрался к божеству, влез на тележку, и теперь на клоунов никто просто не обращал внимания. Все смотрели только на Дерниха, и все наши помыслы были связаны с ним одним!

Дерних обследовал бога и храбро повернулся к нему спиной. Мы зааплодировали. Он снова повернулся к божеству лицом, содрал с него большую часть одежд и разорвал на куски.

Мы замолкли и затаили дыхание.

Точно рассчитанными движениями Дерних продолжал срывать с бога одежды, пока тот не предстал перед нами полностью обнаженным. Мы ждали. Теперь Дерниху отступать было некуда; он должен был идти до победного конца. И голыми руками отвоевать счастье всего города.

Он обшаривал тело бога — оно сделано из различных металлов и выглядит так, словно ему нипочем даже извержение вулкана, — касаясь то одной его части, то другой и надеясь определить, где именно находится сокрытое внутри божества абсолютное зло. Пальцы Дерниха скользили по лицу бога, по его массивной груди, по крепким бокам…

Потом он замер: видно, нашел то, что искал! И вдруг нанес сокрушительный удар прямо в это место, насквозь пробив тонкий мягкий слой меди, лишь прикрытый бронзовым листом!

Глаза Дерниха закатились; он был похож на слепца, когда ощупывал пальцами проделанную им дыру. Он все глубже просовывал руку в тело божества, разыскивая более податливые слои, разрывая их и все расширяя дыру. Он рвал и рвал мягкий металл — плоть божества… Потом вытащил руку — она была в крови — и снова сунул ее куда-то в тело бога, яростно стиснул там что-то, уперся ногами покрепче и потянул. Жилы у него на шее надулись. Мы затаили дыхание, а кое-кто начал даже потихоньку ругать ремесленников, которые из-за своей излишней старательности чуть не испортили весь праздник.

И тут Дерних наконец расслабился. Что-то там нащупав, он вырвал из внутренностей бога железный штырь и продемонстрировал его нам. То была одна из крепежных основ всей конструкции. Когда Дерних поднял штырь над головой, мы вздохнули с облегчением, дружно зааплодировали и стали радостно обниматься. (Каждый год эта церемония повторяется, и каждый год штырь вытаскивается, в общем, очень легко, так что Дерниху просто хотелось продемонстрировать красоту своих мускулов; на самом-то деле достаточно было слегка потянуть. Все мы прекрасно об этом знали и понимали, что вряд ли возможна какая-либо разумная причина того, что обряд довести до конца не удастся, но тем не менее нервничали, с волнением ожидая, когда же это произойдет. Сарамейш всегда производит чрезвычайно сильное впечатление.)

После извлечения железного штыря у божества отвалилась левая рука и с грохотом упала на дно тележки. Дети завизжали. Теперь Дерних действовал торопливо, решительно разрывая медные листы и выдирая из божественного нутра одну подпорку за другой — видимо, эти железки служили чучелу ребрами. Движения Дерниха все больше напоминали танец, аккомпанементом которому служил медленный и неотвратимый распад тела божества. Наконец Дерних выдернул его основу — спинной хребет — и быстро отступил в сторону. То, что еще осталось от бога Раздоров, рассыпалось само собой. Сунув руку в груду обломков, Дерних вытащил оттуда двухкамерный шар из красного кварца — сердце бога — и с грохотом разбил его о землю.

Теперь наконец зрителям разрешалось разразиться бурными аплодисментами, что мы и сделали, от души рукоплеща Дерниху и выпуская наружу скопившееся напряжение. Церемония должна была продолжаться еще несколько часов, и мы остались до самого конца, приняв участие в танцах и во всем прочем. Однако сцена, во время которой Дерних одержал победу над богом Раздоров, составляла основу празднества, была его контрапунктом, средоточием нашей Тайны.

Тяжело оглядываться назад. Прошлое представляется мне совершенно ясным и понятным, однако оно не влечет меня больше. И к воспоминаниям о былом я стал равнодушен. Мне кажется, что все это происходило не со мной и никакого отношения ко мне не имеет.

Настоящий я — тот, каким я ощущаю себя сейчас.

Впрочем, подобное положение дел тоже меня не удовлетворяет. Я продолжаю вести дневник, но порой, перечитывая его, нахожу написанное ранее совершенно мне непонятным. По-моему, человеку все же необходимо иметь некую связь со своим прошлым. А я этой связи не ощущаю.

Мне легче записать что-то, чем это потом перечитывать, ибо порой собственные заметки кажутся мне написанными не мной, а кем-то другим, совершенно мне неведомым. К тому же я не в состоянии обнаружить в них и той общности стиля, которая, по моему разумению, должна быть свойственна одному и тому же человеку.

Многое из того, что я записал в дневнике, представляет собой, по всей вероятности, сны или некие фантазии. Иного способа объяснить все вышесказанное я не нахожу.

Очень хотелось бы знать, как все-таки Ланея стала моей женой. Но может быть, лучше мне этого и не знать?

Наступил другой день, и настроение у меня тоже другое. Не знаю, откуда у меня столь подозрительное отношение к своему прошлому. Как разъяснил мне Вольфинг, прошлое — это всегда состояние потенциальных, но не воплощенных возможностей, и реальные его результаты можно узнать лишь в настоящем.

Интересно, чем я заслужил внимание и любовь таких замечательных друзей, как Вольфинг и другие? Мои друзья редко сердятся на меня и почти никогда не раздражаются, даже если инопланетное образование приводит меня к непреднамеренным промахам. Они великодушно расценивают мое поведение с позиций любви, как, впрочем, и я — их.

Сегодня у меня совершенно особенный день — то, что здесь называется «днем взрыва звезды». Он начался очень спокойно, без какого бы то ни было намека на то, что должно произойти. Я пил утренний кофе и читал поэтический сборник — эксперименты С'тенма с античным гелианским стихом. Я, должно быть, единственный человек на Калдоре, который еще не читал этих миниатюрных шедевров. Зато я имею удовольствие читать их сейчас впервые и наслаждаться каждым глотком этого дивного поэтического напитка, этой прихотливой и немного архаичной словесной паутиной.

В дверь постучали. Это зашел Вольфинг.

Некоторое время мы болтали о всяких пустяках. Человеку со стороны подобная беседа могла показаться вполне заурядной, однако мы с Вольфингом связаны тесными узами дружбы. Это значит, что я не могу избежать эмоционального проникновения в его мысли, скрытые за выражением лица, за жестами и телодвижениями.

Итак — хотя он ни словом об этом не обмолвился, — я мог бы с уверенностью сказать, что в то утро он был расстроен.

Не полагается, конечно, в разговоре касаться того, что не было высказано в словесной форме. И я решил попробовать хотя бы мысленно облегчить печаль своего друга, стараясь при этом никак не задеть его.

Попытки мои были весьма неуклюжи, однако Вольфинг ощутил мое искреннее сочувствие (будучи моим ближайшим другом, он не мог этого не заметить) и, в свою очередь, постарался как-то успокоить меня. Однако и ему это тоже до конца не удалось. Мое восприятие языка калдорианцев неизмеримо улучшилось с тех ранних, исполненных наивного изумления времен, когда я считал, что слова должны означать именно то, что сказано, и ничего больше; но я все еще частенько вынужден извиняться и действовать весьма нерешительно, когда дело доходит до свойственных им врожденных смысловых тонкостей, которые напоминают скорее телепатическое общение, а не обычную речь.

Вольфинг проявил достаточно доброты и мужества, чтобы помочь мне выпутаться из столь двусмысленного положения. Не знаю уж, чего ему это стоило, но он в конце концов умудрился — заставил себя! — сказать:

— В последние дни я все время чувствую какое-то странное напряжение.

— И сколько дней это продолжается? — спросил я.

— Дня три.

Значит, исходной точкой его напряженного состояния был праздник Сарамейш! Лицо Вльфинга покраснело, он нервно покусывал губу — вот что значит откровенно говорить о своих эмоциях и настроениях! У него был такой вид, словно он хочет поскорее выбежать вон из комнаты!

Я тоже был не в лучшей форме. Возможно, того ключа к эмоциям, который дал мне Вольфинг, было бы вполне достаточно для любого калдорианца, но мне, тугодуму, землянину, этого было мало.

Я заставил свои эмоции улечься — во имя нашей дружбы. Пусть тяжело будет лишь мне одному. Сознавая свою ответственность перед столь близким другом, как Вольфинг, я постарался вести разговор окольными путями и соблюдая максимальную тактичность.

— Сарамейш прошел на редкость удачно, — сказал я.

— Да, безусловно. — Теперь Вольфинг говорил вполне уверенно.

— По-моему, Дерних был просто неотразим в поединке с богом.

— Я с тобой совершенно согласен.

— А уж наш Грандинанг!.. Какой все-таки великолепный клоун из него получился!

— Да уж. Наш дружок поистине сам себя превзошел! — поддержал меня Вольфинг.

Я внимательно следил за ним и старался уловить его внутренний настрой, когда он что-то отвечал мне. Пока ничто из упомянутого мною не вызвало в его душе особого отклика, совпадавшего с его теперешним напряженным душевным состоянием.

— Жаль, что тебе пришлось сидеть среди незнакомых людей! — продолжал я.

— Так уж мне выпало по жребию. Но это неважно. Мой душевный настрой прекрасно совпал с настроением тех, кто сидел рядом.

— Это очень удачно… А Элиаминга ты видел? Он, бедняга, оказался за колонной, которая здорово мешала ему смотреть. Боюсь, это существенно уменьшило для него мощность катарсиса. По-моему, просто позор, что кому-то достаются такие плохие места!

— Да нет, все совсем не так страшно, — успокоил меня Вольфинг. — Я разговаривал с Элиамингом. Он сказал, что, поскольку видно ему было плоховато, он следил за действом с особым напряжением, и положительный результат не замедлил сказаться.

— Я так рад! — искренне воскликнул я. — А то я очень за него беспокоился. И Ланея тоже.

— Неужели и она? — удивился Вольфинг. — Уж ей-то по такому поводу беспокоиться не следует.

— Но ей даже приятно беспокоиться о ком-то из близких друзей! — возразил я. — Ей также было очень жаль, что Дерних так сильно порезался, а Грандинанг явно переутомился, изображая клоуна, но более…

— Да-да, продолжай, — сказал Вольфинг.

— Но более всего она беспокоилась о тебе.

— Вот как? Ты в этом уверен?

— Ну конечно!

— Мы с ней после праздника еще ни разу и не поговорили как следует, — заметил Вольфинг, теперь уже почти не скрывая, что он уязвлен!

Ага! Я почувствовал себя гораздо увереннее и заговорил куда более доверительным тоном:

— Но это же первое свидетельство того, что ты ей не безразличен! Ты ведь знаешь, какие женщины скрытные, это даже в пословицу вошло, и как умело они маскируют самые сильные свои чувства. Любовь Ланеи к тебе…

— Любовь? Ты сказал — любовь? Ты, должно быть, чрезмерно преувеличиваешь, хотя это весьма мило с твоей стороны…

Теперь я был на коне и на полной скорости двинулся вперед.

— В таких делах я никогда не стал бы преувеличивать! — заверил я его.

— Любовь! Просто не верится!

— В таком случае ты единственный человек в Мореи, который об этом не знает. Ну все, хватит, соберись-ка! Любовь — самое естественное и вполне предсказуемое развитие человеческих отношений, и зарождается она чаще всего именно внутри группы близких друзей. Впрочем, ты и сам все это прекрасно знаешь!

— Знаю… — неуверенно протянул Вольфинг. — По крайней мере, теоретически. Но ведь никогда нельзя заранее быть уверенным, что тот или иной конкретный человек тоже… Да и, честно говоря, я боялся, что ты…

— Хорошего же ты мнения обо мне! — рассмеялся я. — Ты что, считаешь меня Неотразимым Капитаном, этим ревнивым собственником из популярной комедии? Или ты полагаешь, что инопланетянин со свихнутыми мозгами, явившийся сюда с какой-то отвратительной планетки — каковым, собственно, я и являюсь! — способен на гнусную ревность? Друг мой, на самом-то деле я не так уж плох! И нежные узы нашей дружбы для меня не менее святы, чем для тебя!

Вольфинг пытался протестовать, пылко доказывая, что у него и в мыслях ничего подобного не было и он был и остается мне настоящим другом, но я его прервал, заранее принимая все его доводы и соглашаясь с ними. Я был чрезвычайно возбужден: впервые мне удалось самому разобраться в психологической ситуации, полагаясь лишь на собственную интуицию, и никому ничего не пришлось объяснять мне на пальцах. Это означало, что моя давняя мечта стать подобным своим друзьям, всей их расе, ставшей для меня приемной матерью, начала воплощаться в жизнь. Да, мне хотелось полностью погрузиться в их среду и раствориться в ней!

— Вольфинг, — сказал я, — любовь — самая утонченная и неуловимая из эмоций, и тем не менее она вполне материальна, ее можно ощутить физически. Ланея сейчас в спальне, она ждет тебя. Ступай же к ней, соедини свою любовь с ее любовью, а моя любовь да пребудет с вами обоими!

Последние слова кое-что утрачивают при переводе, но в тот миг годились именно они — чисто стилистически. Ланея в последнее время действительно раз или два вскользь упоминала Вольфинга — причем исключительно нейтральным тоном, что вполне могло означать тайную и тщательно скрываемую любовь.

Я страстно надеялся, что так оно и есть. Вольфинг — человек совершенно исключительный и к тому же чрезвычайно хорош собой. Да и Ланея… Ах, как прекрасно это было бы для нее, для всех нас! И если она его действительно любит…

Вольфинг крепко сжал мое плечо. Все это время мы обменивались не только словами, но и мыслями на уровне «д'бнаи» — это возможно лишь при очень близких духовных отношениях; для подобного обмена языковых средств просто не хватает.

Он вошел в ее спальню и закрыл дверь. Я слышал их приглушенный разговор, затем настала тишина, затем послышалось нежное воркованье, и стало невозможно отличить один голос от другого.

Это был самый подходящий момент, чтобы уйти из дома. Стоял великолепный весенний денек. Я брел по окрестным перелескам, и в душе моей пела радость. Когда несколько часов спустя я вернулся домой, Ланея и Вольфинг встречали меня на пороге. Они приготовили мне фальшивое жаркое в горшочке — мое любимое блюдо. Я чуть не расплакался от счастья.

Мариска — пухленькая, здоровая и чуть глуповатая. Она очень похожа на своего мужа, Грандинанга. Кожа у нее смуглая, чуть солоноватая. Как и Грандинанг, она всегда пребывает в отличном настроении. Они вообще во многом схожи. Порой, когда мы с ней занимаемся любовью, мне кажется, что рядом со мной лежит сам Грандинанг.

В квартире у нее вечный беспорядок, одежда то мала ей, то велика, и, по-моему, она крайне редко и плоховато моется. Однако это меня еще больше привлекает к ней. Видимо, потому что она полностью противоположна Ланее, чистоплотной, как кошка (земная, разумеется). Мы с Мариской не расставались двое суток подряд и без конца занимались сексом, хотя, может быть, и не столько раз, как это описывается в некоторых книжках на Земле. А еще мы очень много ели — чаще всего прямо в постели, подложив под спины подушки, — и смотрели театр теней в том устройстве, которое на Калдоре заменяет телевизор. Показывали какие-то драмы с чрезвычайно сложным сюжетом из жизни древних царей и цариц, а также их возлюбленных, которые большую часть времени проводили за обсуждением того, как им следует вести себя. Если бы Сальвадор Дали совсем спятил и вздумал бы соревноваться в драматургии с Лопе де Вегой, результат был бы примерно тот же. Я не могу по-человечески пересказать содержание этих пьес — даже довольно простого сериала «Чудовища раздоров»: он основан на таких допущениях, которые выше моего понимания. И все же приятно было лежать, откинувшись на подушки, в блаженной расслабленности и сытости, и смотреть прихотливую игру теней на экране.

Я, разумеется, не прерывал отношений с Ланеей. Мы с ней каждые несколько часов разговариваем по телефону. Вольфингу пришлось вновь заняться семейным бизнесом после проведенной с Ланеей веселой ночки, и это повергло обоих влюбленных в изрядную тоску. Я предложил ей попробовать увлечься Дернихом — мне казалось, он куда больше подходил ей, тем более в ее теперешнем настроении, чем Элиаминг или Грандинанг, — однако совершил явный faux pas. Оказывается, Дерних, символически одержав победу над богом Раздоров, теперь сам приобрел некоторые качества этого божества и стал «герну», то есть «ритуально нечистым» — таково примерно значение этого слова. В течение целого месяца он должен был воздерживаться от каких бы то ни было физических, а тем более сексуальных контактов, тем самым как бы искупая нашу общую вину перед поверженным божеством, а затем с помощью несложного обряда он мог избавиться от «божественных свойств» и перестать считаться «герну».

Трудно было бы ожидать, чтобы я все это знал, и тем не менее Ланея на меня расердилась — я совершенно напрасно вслух заговорил о чем-то, ей в данный момент недоступном! В отместку она убрала мою красную статуэтку в шкаф и рассказала об этом Грандинангу, и они вместе довольно-таки жестоко посмеялись надо мной. Что, в свою очередь, вызвало и у меня желание совершить по отношению к ним не менее жестокий поступок, и это желание не оставляло меня в течение нескольких дней, может быть, даже целой недели. Но, слава Богу, рядом была Мариска, которой очень быстро удалось исправить мое дурное настроение.

Теперь же все случившееся кажется мне какой-то пьесой театра теней; даже концовка самая заурядная.

Так или иначе, но в тот раз мы с Ланеей впервые поссорились. Сама ссора продолжалась примерно час, и мы оба испытали сильнейшее потрясение. Но, с другой стороны, мне кажется, именно эта размолвка помогла нам почувствовать глубину и силу нашей любви.

Мы с Мариской отлично проводим время, и нам так весело вместе, что я порой почти завидую Грандинангу. К счастью, завидовать по-настоящему нет необходимости: раз мы с Мариской любим друг друга, нам разрешается в течение тридцати дней проводить вместе сколько угодно времени. Единственная проблема (у меня лично) — это Ланея, которую я тоже нежно люблю.

Пожалуй, самое время разъяснить все же, что я подразумеваю под словами «любовь» и «любить». На Калдоре такого слова вообще нет. Здесь слова, которые примерно соответствуют данному понятию, вообще не имеют формы единственного числа, то есть не обозначают состояние души одного, отдельного человека — на Калдоре это понятие, таким образом, исходно является более сложным, комплексным. Оно действительно включает в себя букет изысканных чувств и ощущений — что, собственно, и составляет сущность любви. В калдорианском языке существует около двухсот слов, обозначающих различные состояния любви, окрашенные особыми эмоциями. И каждый, говоря об этом, как бы пытается описать бесконечное разнообразие этих эмоций, их различную интенсивность и исключительную сложность, тогда как мы на Земле слепляем все эти чувства и переживания в единый ком, обозначаемый словом «любовь».

Никто и никогда здесь не стал бы употреблять столь невнятный термин. То чувство, которое я испытываю к Мариске, называется «мардради» и характеризуется несложным, главным образом физическим, влечением двух или более партнеров и требующим вполне определенных затрат энергии. А вот наши взаимоотношения с Ланеей определяются термином «оурмге», обозначающим существенно более глубокую психо-эмоциональную связь двух (или более) существ, некий полузапретный комплекс взаимного влечения и страсти, что придает отношениям сладостный, будоражащий привкус отстраненности.

По-моему, на Земле любовь представляет собой столь же сложный комплекс эмоций и ощущений. Но на Калдоре ни реальное воплощение любви, ни упоминания о ней не являются табу. Как раз напротив. Здесь можно в открытую и сколько угодно играть на этом бесконечно богатом по звучанию инструменте!

В некотором роде сама планета заставляет тебя это делать: если слово «Калдор» и имеет сколько-нибудь конкретное значение, то означает оно «любовь»!

Просто не представляю, с какой стати я так долго прожил в этом нелепом, точно с берегов Кейп-Кода перенесенном сюда домишке и так далеко от Мореи! Видимо, я сам когда-то выразил подобное желание, и оно было удовлетворено. Но теперь мне совершенно ясно, что за городом живут лишь крестьяне-земледельцы, а все важные и интересные события, да и сама жизнь, связаны исключительно с Мореи.

Нам с Ланеей повезло: мы сумели отыскать квартиру на площади Чуртии — это один из самых лучших районов города, по плотности населения занимающий третье место. Квартира фантастически хороша — огромная, светлая, полная воздуха, с красивой мебелью. На Земле за такую квартиру мне пришлось бы выложить кругленькую сумму. Здесь же оказалось достаточно того, что я инопланетянин, с Земли, и эту квартиру, как и все остальное, тут же предоставил мне Совет. Здесь меня объявили Живым Артефактом — на основании моей уникальности, разумеется, а не моей красоты. Я имею право заниматься лишь тем, что мне нравится самому, — ибо артефакты существуют, как известно, исключительно для любования ими, то есть во имя искусства!

Однако как следует пожить в новом доме мне не пришлось. Особенно беспорядочной была последняя неделя. Целые сутки я провел с Блессе, женой Вольфинга, потом двое суток не расставался с Мариской (ее чувство ко мне значительно усилилось и перешло в более серьезную категорию, что в некоторой степени привело меня в замешательство). Затем я вернулся домой, но Ланея была там с Элиамингом — в графике произошел сбой, и Гистоман случайно вернулась домой на один день раньше. Гистоман — это жена Элиаминга; маленькая, темноволосая, подвижная и чрезвычайно живая женщина. Это сэкономило нам всем время, но создало определенные трудности. Пришлось нести уже составленный график к юристу, занимающемуся подобными вопросами, торчать целый час в его приемной и всем вместе сидеть за столом, нетерпеливо кусая ногти, ожидая, пока он вычертит оптимальный общий график на следующую неделю. А потом еще — не успели мы с Гистоман прийти к ней домой и начать расслабляться — я вспомнил, что мы забыли сказать юристу о новой категории Марискиных эмоций, что совершенно меняло временной характер наших с нею встреч и их последовательность в общем графике. Пришлось вернуться к юристу, и в итоге — то одно, то другое — мы потеряли почти весь день, который так старались освободить для своей любви. К счастью, Гистоман очень славная, так что мы сумели даже посмеяться над собственной неудачей.

Однако конца различным осложнениям пока что не видно. Через четыре дня состоится ритуальное очищение Дерниха, и он вместе со своей женой Сарой вновь вольется в наш тесный дружеский кружок. Мы все очень этого ждем, разумеется, и все-таки порой постоянная необходимость выдерживать жесткий график поистине угнетает, хотя график этот составлен с помощью специалиста.

Впрочем, я, кажется, нашел выход из сложившейся ситуации — подал прошение о новой квартире. Скоро увидим, высоко ли они ценят свой Живой Артефакт!

Новая квартира превзошла все мои самые необузданные желания и мечты. Четырнадцать комнат! Можете себе представить? Четырнадцать комнат в самом центре столицы! И еще за нами по-прежнему оставлена квартира на площади Чуртии, которую мы с Ланеей так полюбили.

Ответ на мой вопрос получен. Здесь свой Живой Артефакт ценят чрезвычайно высоко.

Новая квартира соответствует всем нашим надеждам. Даже поселившись здесь все вместе — я, Грандинанг, Вольфинг, Элиаминг, Дерних и наши жены — мы можем, не испытывая неудобств, легко обойтись безо всяких скользящих графиков. Мы также изменили свои сексуальные отношения, подняв их до уровня «берианг», — что на Земле скорее всего обозначили бы словом «оргия».

Однако же это слово не совсем подходит к данной ситуации — во всяком случае, вряд ли его можно использовать в том смысле, в каком оно применяется на Земле. Я ничуть не лукавлю, утверждая, что «берианг» — это практически лишь более удобный способ делать то, что все мы обычно и делаем (я имею в виду землян!), но здесь, на Калдоре, совсем не нужно метаться в поисках свободной комнаты или испытывать неловкость, если по рассеянности в неурочный час войдешь не в ту спальню. Цель «берианга» — архисексуальность. Это некая постоянная атмосфера повышенной чувственности, когда все пары спят вместе в одной и той же большой комнате. (Мы специально для этого перестроили всю квартиру.) Вопросы первенства отпадают полностью, когда теплые тела касаются друг друга, сплетаются… Соитие (хотя оно, безусловно, имеет первостепенную важность!) отодвигается как бы на второй план в сопоставлении с той радостью, которую испытываем мы все, когда спим рядом, обнимая друг друга.

«Берианг», насколько мне известно, практикуется более или менее постоянно примерно третью всего населения планеты. Должен отметить, что эта форма взаимоотношений имеет и свои недостатки, хотя и незначительные. Кумулятивная сексуальная энергия, каждую ночь излучаемая нашими десятью телами — телами участников некоего расширенного полового акта, — способна вызвать головокружение и временную глухоту у отдельных индивидов. Следует также отметить, что некоторые люди не могут слишком долго выносить общество друг друга. Такие люди, с их жаждой уединения, считаются на Калдоре не совсем нормальными и являются объектами всеобщей повышенной жалости. Наконец, имеют место и совсем мелкие, но тем не менее раздражающие факторы — когда рядом с тобой без конца поднимаются и опускаются чьи-то тела, кто-то ворочается, стонет, охает, храпит — в общем, когда тебе попросту мешают спать. (Одним из крупнейших государственных медицинских проектов на Калдоре является работа по всеобщему избавлению от храпа.)

Всегда, разумеется, можно уединиться в одной из многочисленных спален, и порой я так и поступаю. Однако я не люблю расставаться с друзьями даже на одну ночь; вообще подобные выходки довольно невежливы и выглядят как проявление невнимания к близким тебе людям, а настоящие калдорианцы чувствуют подобное отношение куда более остро, чем я, землянин по рождению.

Таким образом, в целом «берианг» — весьма приятное времяпрепровождение, ради которого вполне можно смириться с теми маленькими неудобствами, которые он порождает. «Берианг» — это к тому же определенное состояние общества, к которому население Калдора официально тяготеет, ибо состояние это отражает максимальную степень единства с другими членами данного социума.

И все-таки мы с Ланеей частенько прокрадываемся вдвоем в одну из кладовых на чердаке, предпочитая ее любому другому месту! Там я давно уже все устроил, положил на пол матрас, и на нем-то мы с нею и занимаемся любовью.

Не знаю, почему нас так тянет порой остаться вдвоем, вдали ото всех, кто нам так дорог. Видимо, это некая разновидность игры, и мы с Ланеей с наслаждением в эту игру играем. Стыдиться тут нечего, но, если честно, мы никогда не занимались сексом на глазах у остальных. Возможно, наше желание остаться наедине проистекает именно из этой простой особенности наших отношений?

Мы с Элиамингом довольно быстро перебесились, и теперь все встало на свои места. Мы по-прежнему относимся друг к другу с нежностью, и наша дружба не имеет себе равных, однако мы более не испытываем того неотвратимого желания, которое являлось определяющим в наших отношениях и делало их безумными и чудесными одновременно. В моих глазах он по-прежнему прекрасен, однако я более уже не схожу с ума и не стремлюсь постоянно обладать им.

Ланея и я снова вместе. В течение трех недель мы пребывали в состоянии «накотет», которое я весьма вольно могу определить как недолгое раздельное существование без утраты «оурмге». Целью «накотета» является усиление общей чувственности и восприимчивости «хетти» у индивида и достижение еще более сложного и приносящего наибольшее удовлетворение любовного экстаза с одним и тем же партнером.

Ланея и я добились весьма неплохого уровня «хетти», и теперь наши чувства друг к другу достигли класса «чаарди», то есть существенно более глубокого духовного сближения, чем при «оурмге».

По этому поводу мы, естественно, получаем немало комплиментов. Менее десяти процентов населения Калдора способны достичь «чаарди», а те, кому это действительно удается, становятся чем-то вроде фольклорных «культурных героев». Но, как ни приятно было нам оказаться в числе столь выдающихся личностей, мы решили все же не предпринимать дальнейших попыток усовершенствовать наши взаимоотношения. Здесь существует определенный риск, как и во всяком, требующем особого мастерства деле: можно стать как бы чересчур узким специалистом и при этом потерять всякую связь с другими жизненно важными явлениями в своем окружении. По-моему, бесконечными улучшениями можно испортить все что угодно, а уж любовь, если ее беспредельно совершенствовать, просто превратится в элементарный онанизм.

Ланея выказала некоторое раздражение, когда я вступил в отношения «дороман» (так называются сексуальные групповые отношения между партнерами-мужчинами) с Элиамингом, Грандинангом и Дернихом. (Вольфинг, к сожалению, наше приглашение отклонил. Он сейчас на некоторое время лег в больницу, чтобы привести в порядок расстроенные нервы. Бедняга, сам того не ожидая, на прошлой неделе оказался одновременно в многократном взаимном «оурмге» с Гистоман, Сарой и Мерьет, членом родственной нам дружеской группировки.) Все мы по этому поводу немало веселились, поскольку это одна из обычных фарсовых ситуаций в здешнем драматургическом эквиваленте комедии дель-арте. Однако бедному пылкому Вольфингу было не до веселья. И все же к Празднику Перехода он, мы надеемся, будет уже совсем здоров.

Раздражение Ланеи по поводу моего участия в группе «дороман» вполне объяснимо. На нее вдруг напала некая истерическая фригидность. Она пробовала самые различные комбинации как с мужчинами, так и с женщинами. И врач в итоге предписал ей общение с незнакомцами, но и это облегчения не принесло.

Она уже не в первый раз страдает подобным истерическим заболеванием. На Калдоре это довольно распространенное явление. Существует бесчисленное множество теорий о его происхождении и не меньшее количество средств для избавления от него. Однако здешние специалисты, как и земные, по большей части сходятся в одном: самое лучшее лекарство — это время.

Наши любовные отношения переменились; да разве могло быть иначе? Теперь мы с Ланеей пребываем в «риотисе» — любовных отношениях, начисто лишенных сексуальности, — и бедняжка Ланея стыдится встречаться даже с друзьями.

Я, может быть, и хотел бы, но просто не в состоянии сейчас испытывать к ней больше нежности и любви. Когда человек находится в одном из наивысших любовных состояний, он не в силах должным образом сочувствовать кому-то, пребывающему на более низкой стадии любви. Не хочу показаться бессердечным, но я ведь действительно сейчас пребываю со своими друзьями в отношениях «дороман», и это захватило меня целиком.

Скорее всего на Земле «дороман» назвали бы гомосексуализмом и, конечно же, подавляющее большинство гетеросексуалов его осудило бы. Но подобные односторонние оценки на Калдоре попросту невозможны. Калдорианцы также по большей части гетеросексуалы (как и должно быть по законам биологического развития), но это никогда не служило для них поводом для превосходства.

Я бы очень хотел должным образом описать те замечательные отношения, что существуют внутри нашей любовной группы, ибо они не похожи ни на что другое. Впрочем, нет, они, разумеется, похожи на все прочие виды любовных отношений, существующих здесь, поскольку здешние жители ни в коей мере не отягощены вековой социальной предубежденностью.

Порой меня удивляет, как это я, землянин, сумел так быстро адаптироваться к столь сложной системе различных типов половой близости. Видимо, лишь благодаря тому, что здесь все считается НОРМАЛЬНЫМ, а человеку вообще свойственно воспринимать нормы того общества, внутри которого он существует.

Но, так или иначе, все это очень здорово! Я буду жалеть о ритуальном табу на сексуальные отношения (за исключением чисто религиозных), характерном для Праздника Перехода.

По этой стране легко идти пешком — плавно вздымающиеся холмы, короткая трава, редко растущие деревья. Даже солнце проявляет к нам доброту: светит умеренно и не дает ночам слишком охлаждать воздух. Дерних говорит, что вскоре климат на планете переменится в худшую сторону, а дающий жизнь бог Солнца, столь почитаемый в этом регионе, уступит место куда более яростному божеству.

Однако и мы тоже становимся сильнее и выносливее, день за днем продолжая свой поход. Подошвы моих ног уже совершенно задубели, а плечи давно привыкли к тяжести рюкзака.

Я продолжаю делать записи не по собственному желанию, а исключительно из чувства долга. Мне лично они кажутся совершенно бесполезными! Я не могу припомнить ни одного существенного события, которое вообще стоило бы описывать в дневнике. Праздник Перехода, например, когда-то, видимо, казался мне весьма значительной вехой, но теперь воспоминания о нем практически стерлись в моей памяти, за исключением отдельных, похожих на яркие вспышки эпизодов, мысли о которых скорее раздражают, чем радуют.

Я просил остальных помочь мне восстановить в памяти это событие. Но они прямо-таки хамски высмеяли меня и заявили, что помнить стоит только то, что полезно с практической точки зрения.

Сперва им вообще очень не нравилось, что я веду дневник. Они боялись, что я могу вмешаться в их жизнь, призвав на помощь некие сверхъестественные силы. Особенно сердился и огорчался Грандинанг. Однажды он даже попытался сжечь мой дневник — попытка, правда, была довольно нерешительной, как и все, что он делает. В тот день меня спас Дерних: он заявил, что я поцелованный богом летописец и сочиняю что-то вроде героического эпоса, посвященного нашему великому походу. Когда-нибудь, сказал Дерних, эти песни станут исполнять при массовом скоплении народа, и мы, их герои, прославимся навек.

Не знаю, верил ли он сам в то, что говорил, но благодаря ему отношение ко мне совершенно переменилось. Теперь каждый вечер меня заставляют писать и еще проверяют, обо всех ли «подвигах» я успел услышать и упомянуть.

В памяти моей сохранилось лишь несколько разрозненных эпизодов, связанных с тем Праздником, но я почти уверен, что тогда происходило нечто исключительно важное. И еще, по-моему, это нечто было весьма неприятным. Или скорее чудовищным.

Я помню, что все мы приняли какое-то снадобье. Это был обязательный с незапамятных времен ритуал. Всем раздали какой-то корень, мы его вымыли, нарезали и потом долго жевали. Еще, помню, у нас были такие специальные шелковые мешочки, в которые мы сплевывали непрожеванные грубые волокна. И все ужасно веселились насчет того, как забавно принимать наркотик. А потом Элиаминг вдруг стал серьезным и сказал, что наркотик принимать вообще не обязательно; это вовсе не священный ритуал, а просто средство, призванное снять напряжение у тех, кто участвует в торжестве. И еще он сказал, что действие наркотика рассчитано часов на сорок и в этот период, как известно, могут возникать слабые галлюцинации, особенно в пиковый момент воздействия снадобья на человеческий организм, но это вполне поддается контролю, и полная дезориентация и потеря памяти случаются крайне редко.

Элиаминга вечно интересуют подобные тонкости. Он даже заранее обсудил с врачом, как прием подобного наркотика может сказаться на моем организме землянина. Врач предположил, что поскольку мой организм прекрасно справляется с любой местной пищей, то скорее всего никакого особого вреда не будет и от данного средства. Но если, прибавил он, у меня возникнут какие-то сомнения или страх, я должен от приема наркотика отказаться.

Никаких опасений у меня не возникло. И наркотик я принял вместе со всеми.

Дальше у меня в памяти полный провал. Помню только, как мы оказались в каком-то странном месте, где без конца вспыхивали яркие цветные огни. От этих вспышек у меня разболелась голова, особенно раздражали красные. Через какое-то время вспышки стали обретать конкретные формы. Сперва они сгустились в облака, затем превратились в колонны, и, наконец, перед нами возникли обнаженные и совершенно безликие человеческие фигуры, пылавшие, как факелы. Их яркое свечение продолжало терзать мои глаза, и я, видимо в целях самозащиты, тоже в итоге превратился в пульсирующий разноцветный источник света.

По-моему, это все-таки была галлюцинация.

Затем наступила темнота, и я услышал мужской голос — мне кажется, Дерниха (хотя он это отрицает):

— Разумеется, откуда тебе было это знать! И конечно же, мы никак не могли тебе рассказать об этом.

— Но теперь же рассказываете, — возразил я.

— Нет. Я ничего не рассказываю — я просто придаю реальную форму тому, чему твоя душа научилась путем превращений.

— Мне бы следовало догадаться об этом раньше! — с горечью заметил я. — Это же было совершенно очевидно. Нужно было лишь проявить должное внимание.

— Это все равно не помогло бы тебе.

— Я понимаю, — сказал я со слезами на глазах. — И все-таки жаль, что я этого не знал!

Странный разговор, и, похоже, он происходил где-то в лимбе. Он отчетливо запечатлелся в моей памяти, но я понятия не имею, что именно мне так нужно было знать раньше. Дерних уверяет меня, что никакого разговора не было вообще. Все остальные стараются никогда о Празднике даже не вспоминать. Вообще ни о чем ином, кроме реальной жизни и связанных с нею трудностей, разговоров не ведется.

Еще я помню толпу, с дикими воплями мчавшуюся в слепой панике по улицам Мореи. Некоторые старики и маленькие дети не успевали за толпой и падали, а люди бежали прямо по их телам… А когда толпа умчалась вдаль, трупы было просто невозможно опознать.

Я тоже поддался общей панике (хоть и не помню, почему). Меня охватил какой-то первобытный ужас. Я понимал, что оставаться в толпе опасно, и, подтянувшись, взобрался на какой-то подоконник, где в страхе пережидал, пока эта дикая орда не умчалась вдаль. Однако за столь оригинальное решение мне пришлось дорого заплатить. Когда я уже собрался идти дальше, ужас обрушился на меня с поистине сокрушающей силой, и мне показалось, что он охотился именно на меня. Я умирал от страха, я бежал сломя голову, точно безумный, и когда нагнал наконец друзей, сердце у меня буквально выскакивало из груди.

Еще я смутно вспоминаю, что оказался в какой-то комнате с каменными стенами, покрытыми надписями, которые я был не в состоянии прочесть. В углу мерцал масляный светильник.

Подняв глаза, я увидел перед собой обнаженного мужчину с лисьей головой. В одной руке он держал кремневый нож, в другой — сосновую шишку. Лисья голова, разумеется, была просто маской. Я знал, что так и полагается.

— Теперь ты знаешь, — сказал он мне.

— Что я знаю? — спросил я.

— Ты знаешь, каков лик будущего.

Довольно долго я колебался, но все же спросил:

— А кто ты сам?

— Зеркало, — был ответ.

Я протянул руку, желая его коснуться, и пальцы мои ощутили гладкую поверхность. Тогда я коснулся собственного лица: вместо него была длинная, покрытая шерстью звериная морда.

По-моему, я дико вскрикнул, но более ничего припомнить не могу…

Вспыхивают порой и еще какие-то разрозненные воспоминания, которые я никак не могу привести в порядок. Они, собственно, не имеют даже сюжета; то вспомнится чье-то лицо, то незнакомый пейзаж, то в ушах прозвучат несколько непонятных и не связанных между собой фраз…

Лицо было явно человеческим, но обрамлено густой звериной шерстью. Человек улыбался, и рот его был выпачкан кровью.

Пейзаж представлял собой голые скалы на вершине горы, скрытые пеленой тумана. Под одной из скал виднелась кучка серого пепла. На мгновение туман рассеялся, и я увидел бесчисленные светящиеся точки далеко внизу подо мною, в глубине долины. Потом облака тумана снова сомкнулись.

И послышался женский голос:

— Ах, какие замечательные сны нам снились тогда! Как прекрасны были наши мечты! И вот к чему мы пришли!..

И другой женский голос откликнулся:

— Но это тоже часть нашего сна!

Вот и весь разговор.

Я ничего не смог из него понять. Видимо, нужно время, чтобы отделить галлюцинации от реальности. Но днем мы в пути и лишь к вечеру разбиваем лагерь и делаем самое необходимое для поддержания жизни. Только переделав все дела, я могу что-то записать в дневнике, а потом валюсь без сил и засыпаю.

Я постоянно чувствую себя усталым. Нет сил даже думать как следует. Я понимаю, что события совершили какой-то странный поворот… точнее, несколько странных поворотов. Но как-то реагировать на это я не в состоянии. Разберусь во всем, когда достигнем Срединных земель — до них, по словам Дерниха, всего несколько дней пути.

И там, на равнинах, вволю еды, и можно будет отоспаться, и, если мы пробудем там достаточно долго, я, возможно, осмелюсь все же перечитать более ранние главы своего дневника и попытаюсь как-то примирить между собой те бесконечные противоречия, которые стали сутью моей жизни.

В последнее время явно не хватает пищи. Большая часть съедобных растений растет все-таки в долинах, а мы сейчас находимся на высоте в несколько тысяч футов над уровнем моря и, насколько я могу судить, все еще продолжаем карабкаться вверх. Растительность постепенно исчезает, все чаще встречаются голые скалы, тогда как мы во время переходов тратим огромное количество энергии, но никак ее не восстанавливаем.

Поведение людей явно изменилось. Все стали чрезвычайно раздражительными, легко впадают в депрессию; участились приступы необъяснимой злобной ярости. Не знаю, нормально ли это. Мне кажется, у многих характеры стали меняться сразу после Праздника. Да, все мы теперь не те, какими были когда-то.

Сегодня вечером нам повезло! Уже в сумерках Вольфинг выследил оленя. Мы дружно бросали в него камни и каким-то невероятным образом ухитрились сломать ему правую переднюю ногу, а потом забили до смерти палками. Разжигая костер, мы уже едва сдерживали себя — до сих пор мы и не представляли, насколько изголодались. Мы обжаривали мясо прямо в жарко горевшем огне, хотя это наихудший способ его приготовления, и пожирали практически сырым.

Я никак не рассчитывал, что на такой высоте может встретиться город. Но тем не менее он нам встретился. Несколько часов, лежа на высоком выступе, мы наблюдали за тем, что там происходит. Однако не было заметно ни людей, ни машин на улицах. Вообще ничего. Точнее, почти ничего. Вольфинг сказал, что видит на улицах полчища крыс. Над городом кружили стаи ворон, чуть выше парили стервятники, высматривая, чем бы поживиться.

По поводу этого города у нас возникли серьезные разногласия. Грандинанг и все женщины мечтали заняться грабежами — ведь в городских домах всегда есть кладовые, где может найтись еда, не говоря уж о золоте, драгоценностях и прочем добре. Мне тоже хотелось побывать в этом городе — из любопытства. Но Дерних и Вольфинг, в кои-то веки объединившись, решительно выступили против всех остальных. Дерних утверждает, что все города прокляты, что там мы не найдем ничего, кроме смертей и болезней. Вольфинг говорит, что сейчас нам все равно не под силу унести большую добычу и что мы еще вернемся сюда после Общего Сбора и тогда уж унесем как можно больше.

В общем-то неважно, у кого аргументы оказались более убедительными. Если уж Дерних и Вольфинг решили действовать заодно, остальные, конечно же, поступят так, как скажут они.

Еще четыре ночевки остались позади. Жаль все-таки, что мы не ограбили тот город — теперь-то мы идем по голым камням. Мы поднялись уже выше зоны лесов и продолжаем подъем. Изредка еще попадаются кустарники, а вот животных здесь практически нет.

Ланея больше со мной не разговаривает. И спит тоже в сторонке. Она откровенно презирает меня за то, что я веду летопись, и мечтает стать женой воина. Она не сводит глаз с Дерниха, и этот взгляд выдает ее с головой. Дерних делает вид, что ничего не замечает — чтобы не уронить своего достоинства: он ведь вождь нашего клана. Но другие-то все видят и смеются надо мной. Просто не знаю, как быть!

К чему притворяться? Зачем отрицать, что все мы друг друга ненавидим? Но существует еще и некая семейная, клановая ненависть по отношению к другим кланам, которая совершенно не сравнима с нашим враждебным отношением друг к другу. И представить себе невозможно, какими все мы были до этого Праздника! А может быть, следует воспринимать это иначе? Может быть, вся наша прошлая жизнь не имеет более никакого смысла для нас теперешних?

Мы стали свидетелями настоящего чуда. В тот день силы наши уже подходили к концу, и Дерних объявил привал и разжег костер. Элиаминг стал громко возносить молитву предкам, а мы сопровождали его пение ритмичными хлопками. Глаза Элиаминга горели священным огнем, и его танец вокруг костра отличался такой мощью и грацией, что мы просто диву давались: такого мы не видели никогда!

Нам очень повезло. Дерних говорит, что далеко не у всех кланов есть свой собственный жрец, которому его знания и искусство даны от рождения.

Элиаминг продолжал петь, а мы танцевали с ним вместе, не чувствуя более усталости. Где-то перед рассветом божественное прикосновение повергло Сару на землю; она извивалась и чуть не откусила себе язык, но мы успели разжать ей зубы и вставить между ними палку. А потом продолжали танцевать, ибо вера наша была крепка.

И боги предков ответили на нашу мольбу, послав нам медведя. Сперва мы приняли его за призрак — медведям нечего делать в горах, да еще на такой высоте. Но Элиаминг, уверенный, что это настоящий зверь, повел нас на охоту.

Убить медведя оказалось нелегко! Боги позволили нам загнать его в небольшую лощину — безусловно, нам удалось это сделать только благодаря их помощи, потому что медведи никогда не дадут так просто загнать себя в ловушку. Мы принялись бросать в зверя камни, но на него это особого впечатления не произвело, а в нас уже возбуждение пересилило голод.

И мы дружно посмотрели на самых сильных наших мужчин — Дерниха и Вольфинга. И они тоже посмотрели друг на друга. Они всегда друг друга недолюбливали — оба были прирожденными вождями, но вождем нашего клана мог быть только один. И вот сейчас они решили забыть о разногласиях и взаимной враждебности во имя нашего общего благополучия, а также потому, что боги смотрели на нас, желая узнать, как же мы поступим с их милостивым даром. Дерних и Вольфинг взяли копья и вышли вперед.

А мы все продолжали бросать в медведя камни, стараясь сбить его с толку. Охотники с копьями зашли с тыла. (Собственно, настоящих копий у нас не было — всего лишь длинные палки с заостренными и закаленными в костре концами.) Медведь встал на задние лапы; его маленькие глазки блеснули красным светом. Покачав головой из стороны в сторону, он вдруг бросился куда-то вбок и подмял под себя Дерниха.

Потом все произошло очень быстро. Элиаминг испустил такой вопль, что даже медведь застыл как вкопанный и выпустил Дерниха. Тот быстро закрепил свое копье среди камней, а Вольфинг, про которого некоторые из нас думали, что в такой момент он может предать Дерниха, напал на медведя с фланга и вонзил свое копье глубоко в его тело — прямо под ребра.

Медведь снова бросился на Дерниха, но уже не так свирепо, ибо Элиаминг продолжал громко взывать к богам, и Дерних недрогнувшей рукой, прицелясь, вонзил копье медведю прямо в глотку и быстро откатился в сторону, стараясь увернуться от страшных когтей. В итоге он отделался всего лишь глубокой царапиной через весь бок — от плеча до бедра, — что было не так уж и плохо: подобный шрам впоследствии гарантировал ему уважение соплеменников.

И тут весь наш пыл вдруг угас; мы молча смотрели, как медведь бьется в предсмертных судорогах, скребет когтями землю и исходит кровью.

Элиаминг от невероятного напряжения потерял сознание. Он заплатил страшную цену за наше спасение, и мы никогда этого не забудем!

Всю ночь мы пировали, до отвала наедаясь медвежьим мясом и салом и стараясь набраться сил. Мы пели наши старые песни, которые передаются у нас из поколения в поколение с начала времен. Запевала Мариска. У нее голосок звенит, как вода в ручейке. А потом все попросили меня снова рассказать, как был убит этот медведь. Таков наш обычай.

Я сперва для порядка отнекивался и, надо сказать, не так уж притворялся — мне тяжело было об этом вспоминать. Но в конце концов я неохотно поднялся, и Грандинанг обвязал мне голову какой-то тряпкой, видимо, заменявшей поэтический венок. Встав перед костром, я поведал им о том, что они только что совершили, описывая их героическое поведение на охоте как настоящий подвиг, ибо именно таковы требования к рассказчику, мастеру своего дела. Через какое-то время мне удалось преодолеть свою скованность, и я даже сумел с помощью пантомимы изобразить все то, что делали герои моего повествования. Я не слишком высокого мнения о разыгранном мною спектакле, но остальные были, похоже, вполне довольны. И сам Дерних сказал мне, что все рассказано отлично и с большим чувством.

В ту ночь Ланея легла со мной — впервые за много ночей, — а потом положила мою голову к себе на колени, стала пальцами нежно разглаживать морщины на моем лице, причесывать мне волосы и сказала, что всегда будет любить меня.

Мне казалось, я грежу, так хорошо было той ночью. А утром мы снова двинулись в поход, тяжело нагруженные медвежатиной, и Ланея вновь стала холодна и неприступна. Казалось, она уже сожалеет о том, что проявила слабость, как-то продемонстрировав мне свою любовь.

Пришлось потерять целый день. Грандинанг вывихнул лодыжку, а нести и его, и медвежатину мы не могли. Грандинанг проявил исключительную глупость! Но шут он, безусловно, очень хороший. Может развеселить любого, а это нам в сложившихся обстоятельствах совершенно необходимо.

Я рад неожиданной передышке, ибо мысли и воспоминания теснятся у меня в голове, не давая покоя; и мне не терпится понять причины многих вещей и явлений.

Я инопланетянин, человек, явившийся сюда с планеты Земля. Это, по крайней мере, я знаю совершенно точно, всегда знал и всегда буду помнить, что бы ни происходило.

Прибыв на эту планету, я долгое время прожил здесь в отрыве от родной мне среды и воспринял нравы и обычаи здешнего народа, вполне цивилизованного и в чем-то весьма похожего на землян. Калдорианцы жили исключительно мирной жизнью, занимаясь главным образом любовью и различными искусствами.

Ходили, правда, всякие разговоры о загадочной опасности, грозившей этому миру, однако опасность эта так и не проявилась. А что, если я ее просто не заметил?

С тех пор все вокруг переменилось, и вместе со всеми переменился и я. Потом был какой-то Праздник… А потом мы всем кланом двинулись в далекий поход к неведомой мне цели и вели жизнь совершеннейших дикарей, что почему-то тоже казалось мне совершенно естественным, как и вся моя предшествующая жизнь здесь.

Где же искать объяснения всем этим событиям? Почему мы повернулись к цивилизации спиной?

Пока что я не нахожу ответов на эти вопросы. Меня успокаивает лишь память о том, что происходило раньше. По-моему, я единственный, кто еще это помнит.

Возможно, именно поэтому я и выполняю функции летописца.

Невозможно описать все бесконечные ссоры и столкновения, которые у нас случались. Но о последней, случившейся между Ланеей и мной, я рассказать должен.

Наступили сумерки — для нас это мгновения полного покоя. Животы наконец набиты, а потому настроение у всех прекрасное. Это лучшее время суток. Протянув руку, я коснулся руки Ланеи, но она резко ее отдернула и отодвинулась. Я никогда не видел у нее такого злобного лица. (Позже я догадался, что она наблюдала за Вольфингом и Блессе, которые занимались любовью, и мое прикосновение взбесило ее, потому что, вернувшись к реальности, она испытала бешеную вспышку ревности.)

— Никогда больше не прикасайся ко мне! — заявила она.

— Ты же моя жена! — возразил я рассудительно и спокойно. — И я, разумеется, могу тебя трогать, когда захочу.

— Нет! — крикнула она. — Никогда, никогда больше я не буду твоей женой!

— Чем же я тебе не угодил?

Ее издевательский тон был просто неописуем:

— Ты еще спрашиваешь? Да просто не перечислить! Но самое главное — ты всего лишь жалкий летописец, а я родилась, чтобы стать женой воина!

— У меня тоже вполне уважаемая профессия, — заметил я. — И я свое дело знаю хорошо. Все мною довольны.

— Кроме меня! И спать с тобой я больше не стану!

— Ночи становятся холоднее, ты просто замерзнешь, — сказал я.

— Сам ты замерзнешь! А я буду спать с Вольфингом!

— У него уже есть жена.

— Ну и что? Значит, будет две!

Я огляделся. Остальные прислушивались к нашему разговору, выжидая, что будет дальше. Вольфинг самодовольно ухмылялся. Блессе, его жена, вздрогнула, но ничего не сказала. (Она маленькая, вечно какая-то испуганная, и Вольфинг владеет ею безраздельно.)

Я посмотрел на Дерниха. Он сидел на камне, накинув на плечи медвежью шкуру, с отчужденным и совершенно непроницаемым лицом. Я спросил, что он думает о поведении Ланеи, и он ответил:

— Мне нет дела до того, что происходит между тобой и твоей женой, пока я сам не захочу эту женщину, а я ее не хочу.

— С ней, похоже, куда больше хлопот, чем она того заслуживает, — заметил Вольфинг. — Но я возьму ее в жены, раз уж она сама так хочет.

— Ну что, дорогой мой? — обернулась ко мне Ланея. — Видишь, как все повернулось? Можешь продолжать царапать в своей тетрадочке! Ты только на это и годен! И мои слова тоже запиши. Может, они помогут тебе ночью согреться!

Она поднялась, намереваясь уйти и держа в одной руке узелок с вещами. Но я схватил ее за лодыжку. Она пнула меня свободной ногой в плечо, и все заржали.

Я вскочил и со всего размаху влепил ей пощечину. Она отлетела на пару шагов назад, завизжала от ярости и, схватив копье, бросилась на меня.

Я ловко увернулся и пинком сбил ее с ног. Она тяжело грохнулась на землю, и я придавил ее сверху, плохо соображая и не слыша, что со всех сторон раздаются смешки и гнусные шуточки. Я снова дал ей оплеуху, но тут она так провела своими когтями мне по лицу, намереваясь выцарапать глаза, что ярость ослепила меня, и я, зарычав, стал наносить удары куда придется — по лицу, по телу… Она сперва пыталась сопротивляться, но остановиться я уже не мог — она жестоко оскорбила меня при всех, и я рассвирепел не на шутку.

Не знаю, долго ли я лупил ее, но через некоторое время понял, что она не оказывает больше никакого сопротивления, а голова ее бессильно мотается из стороны в сторону. Я перестал ее бить и плеснул ей в лицо воды. Когда же она открыла глаза и узнала меня, я ее изнасиловал.

С тех пор наши отношения существенно улучшились. Возможно, Ланея меня и не любит, но ведет себя очень осторожно и старается меня не сердить. Она спит со мной, когда я этого хочу, и держит рот на замке.

Мне кажется, ее стоило бы еще раза два поколотить, чтобы как следует поняла, кто ее настоящий муж и хозяин. Она понимает, что у меня на уме, и стремится ни в коем случае не давать мне ни малейшего повода для гнева.

Не знаю, будет ли она когда-нибудь в состоянии снова любить меня. Но для меня это, в общем, не важно. А важно то, что она меня уважает и я не потерял своего лица в глазах мужчин.

Прошлым вечером весь наш клан собрался на этом горном выступе, и по всему плато, повсюду, во всех направлениях до самого горизонта, видны были огни костров. Все кланы планеты тоже поднялись в эти горы, ведомые неким неизвестным мне инстинктом.

Прошлой ночью Ланея непонятно почему вдруг прильнула ко мне и расплакалась. Утешить ее оказалось совершенно невозможно. Я понимал, что от меня требуется проявление какого-то особого понимания и сочувствия, но абсолютно не представлял, какого именно.

Я спросил ее, в чем дело, и она сказала:

— Все, нам конец! Я оплакиваю нашу прекрасную жизнь.

— Но почему? — спросил я. — Что случилось?

— Пока ничего, — отвечала она, — но непременно случится.

Я поцеловал ее и сказал:

— Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

— Нет, — сказала она уверенно. — Теперь это невозможно. Теперь уж точно: нам конец.

Я решил, что у нее просто истерика, и возобновил попытки успокоить ее:

— Что, еще одна Перемена? Я пережил все Перемены, случавшиеся на Калдоре; готов пережить и эту.

— Ты не сможешь, — сказала она. — Ты не принадлежишь к нашему народу. В тебе нет того, что заложено в нас.

— Это верно. Но, согласись, в остальном я вполне успешно приспособился к вашей жизни.

— Да, просто замечательно!.. Я так горжусь тобой! Но есть вещи, которые тебе не под силу.

Я улыбнулся ей. Никогда еще наши отношения не были так свободны и доверительны.

— Зря ты так в этом уверена! По-моему, я теперь в значительно большей степени калдорианец, чем землянин.

Она посмотрела на меня с любовью и нежностью, как на ребенка.

— Ты был чудесным любовником и другом, ты прожил с нами всю нашу жизнь до самого конца! Но теперь нам придется расстаться.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Жизнь еще не кончена! К чему же нам расставаться?

— Я знаю, что ждет впереди, — возразила Ланея, — а ты нет. Пойми, это не зависит от чьей-то воли или желания, даже от силы любви не зависит. Просто мы с тобой родились на разных планетах! Сами ритмы наших жизней различны. То, что должно произойти, отложить невозможно. Да я бы никогда и не стала ломать свою судьбу. Или твою. Нужно жить в соответствии со своей природой. Противиться этому, идти против ее законов значит нарушать сам смысл жизни.

Во всех этих словах для меня было крайне мало смысла. Я понимал, что грядет некая неизбежная перемена, но я же пережил все прочие перемены, произошедшие на Калдоре!

Потом, по настоянию Ланеи, мы в последний раз занялись любовью; она попросила поцеловать ее и сказала, что сейчас уйдет.

Я сделал все, как она просила, надеясь, что завтра смогу заставить ее передумать.

Назавтра все члены нашего клана по очереди подходили ко мне, целовали меня и говорили слова прощания. А потом уходили прочь — каждый в свою сторону. Теперь я уже понимал: какова бы ни была причина, но клан наш распался, я лишился семьи.

Элиаминг ушел последним. Он плакал.

— Нам было так хорошо вместе, Голдштайн! — сказал он. — Ты стал нам родным, стал членом нашей семьи, однако вступает в силу великий закон Вселенной. Подобные должны оставаться с подобными. Увы, наступила горькая минута расставания!

— Во имя той любви, что нас связывала, — умолял я, — объясни: что происходит?

— Я не могу ничего объяснить, — отвечал он. — Я и сам этого не знаю. Это великая тайна.

— Тогда откуда же тебе известно, что всему конец?

— Просто я знаю, — сказал он. — Это знание у меня в крови. И оно не имеет никакого отношения к разуму.

— Вы все должны умереть? — спросил я. — Дело в этом?

Он покачал головой.

— На Калдоре нет смерти. Здесь есть только Перемены. Прощай, Голдштайн.

— Погоди! — крикнул я. — Неужели ты больше ничего не можешь сказать мне?

— Я могу рассказать тебе одну историю, — сказал он. — Жила-была маленькая мышка, которая лишилась родителей и бродила по горам и долам одинокая и испуганная. Постепенно она все больше слабела и наконец прилегла под деревом, готовясь умереть. Мимо пробегали кузнечики, которым стало жаль крошечную мышку. Они накормили малышку и стали о ней заботиться, как о собственном детеныше. И все они были очень счастливы вместе, и жили одной большой семьей. И та мышка поклялась, что никогда не покинет свою новую семью. А потом пришла зима, и все кузнечики умерли, и мышка снова осталась одна, но ничьей вины в этом не было: кузнечики ведь живут всего одно лето, а мыши — несколько лет.

— Но ты же сказал, что на Калдоре смерти нет!

— Нет — для нас, которые родились здесь.

— А для меня есть?

— Не знаю. Возможно, для тебя и есть. Ты ведь с другой планеты. Но я не уверен. Твоя жизнь и перемены в ней для меня куда большая тайна, чем вся наша жизнь — для тебя.

— Со мной что-нибудь тоже должно случиться? — снова спросил я.

— Да не знаю я! — воскликнул Элиаминг. — Ты же должен был уже понять, в чем главная неприятность, связанная со словами! Ими можно объяснить только то, что тебе уже и без того известно. Я попытался что-то сказать только потому, что люблю тебя. Однако сказал либо слишком много, либо слишком мало и лишь растревожил тебя. Прощай, Голдштайн! Не забывай о нашей любви!

И мой дорогой Элиаминг, последний из моих друзей, тоже ушел!

Все они рассыпались по склонам гор и будто чего-то ждут, какого-то великого события. Что ж, я тоже останусь и подожду. Да и что еще мне остается делать?

Спустился вечер; я сижу один у самого последнего костра — все остальные костры (тысячи их!) — уже погасли или догорают. Я единственный свидетель происходящего, однако усталость берет верх.

Я не в силах бодрствовать дальше. Ничего, утром я непременно что-нибудь предприму…

Теперь я остался совсем один.

Все те люди, что ждали чего-то на горных склонах, куда-то исчезли. (Уже само их отсутствие потрясает до глубины души; ничего подобного я не видел и не переживал за все время моих странствий!) Люди исчезли, оставив после себя только мусор: я повсюду натыкаюсь на черные кострища, брошенное оружие, посуду, одежду…

Вся их одежда осталась здесь. Они ушли без нее.

Что ж, придется считать, что они действительно исчезли.

Никак не могу заставить себя смириться с тем, что произошло. Видимо, они ушли глубокой ночью. Вполне возможно, кто-то из них дал мне перед уходом наркотик. Возможно, одежду свою они оставили по каким-то религиозным соображениям.

Мне остается только смириться с их исчезновением.

Я переживаю глубокий эмоциональный кризис, прямо-таки физически ощущаю, в какую беду попал. И вокруг никого! Некому облегчить мои страдания. Мне очень одиноко. Конечно, жизнь вокруг не замерла — все животные вернулись. Что, на мой взгляд, совершенно необъяснимо! Ведь они исчезли еще прошлой зимой. А теперь возвращаются и очень быстро. И с каждым днем их становится все больше и больше! Птицы, звери — все, кто бегает, ползает и летает, сошлись, похоже, в этих горах.

Какое-то время я никаких записей не делал. Писать было нечего. Я живу здесь один. Все меня бросили. Наверное, не сочли достаточно ценным, чтобы взять с собой. Что ж, видимо, это справедливо.

Наверное, по той же причине меня и с Земли отослали. Я оказался недостаточно ценным, чтобы жить с людьми, и они сунули меня в космический корабль и отослали на другую планету, чтобы я мог снова попытать счастья.

Но мне и здесь не повезло. Какое-то время, правда, мне удавалось дурачить калдорианцев, но так до конца и не удалось. И все же они были слишком добры, чтобы просто отослать меня прочь, и вместо этого решили уйти сами — наверное, перебрались в какую-нибудь иную часть планеты.

Скоро и здешние животные поймут, что я из себя представляю, это лишь вопрос времени. Пока что мне удалось их тоже одурачить, как прежде многих других. Удивительно: они почти ручные. Не думаю, что они когда-либо столь тесно общались с человеком. Они очень застенчивы (как и все животные), но настроены весьма дружелюбно. Часто подходят и лижут мне руки. И спят со мною рядом. Но мне нельзя к ним привыкать: они ведь тоже уйдут.

Чаще всего со мной остаются те животные, что принадлежат к моему тотему — совы и олени. Они самые добрые из всех. В каком-то смысле олени меня усыновили. По крайней мере, один из них, а то и несколько, всегда спят со мною рядом. Совы запросто садятся мне на плечи — это единственные птицы, которые так ведут себя.

Брошенные людьми оружие и одежда зарастают травой. Время проходит, проходит…

Ну хорошо, пожалуй, я отчасти могу уже что-то объяснить. Не вижу ничего страшного в том, что говорю это прямо, черт побери!

Все здешние люди превратились в животных!

А я нет — потому что родился на другой планете.

Калдорианцы претерпели некую метаморфозу — и далеко не первую.

С первых мгновений моего пребывания на этой планете странность здешней жизни была мне очевидна. Их социальные институты менялись с ошеломляющей быстротой. В течение двух недель нормы жизни полностью перестраивались и тут же сменялись новыми.

Чрезвычайно быстро произошел переход от некоей формальной культуры к культуре коммунальной, культуре всеобщей любви, а затем — к самой примитивной культуре, характеризующейся всеобщим недоверием.

Однако метаморфозы, происходящие с самими людьми, еще более глубоки. Они еще много раз переменятся и возродятся снова — в чисто физическом смысле, подобно бабочкам или лягушкам. И это каким-то образом связано с жизненным циклом самой планеты. Со всеми ее жизненными циклами, следовало бы мне сказать.

Это планета сплошных реинкарнаций.

В которых нет ничего мистического. Это самая простая, так сказать исходная, истина. Люди возрождаются в виде животных.

А в виде кого возродятся животные?

Здесь, по-моему, цикл рождений вряд ли связан с какими бы то ни было разумными, объяснимыми причинами. Мои друзья и мысли не допускали о существовании кармы. Рождение в качестве кого бы то ни было одинаково хорошо для них, ибо все живое достойно жизни и уважения. И кроме того, в конце концов, можно ведь стать буквально всем на свете!

Это бесконечная реинкарнация в чистом виде, непрерывная цепь рождений без смерти. Здесь существуют и царствуют лишь Рождение и Перемена.

А потому, естественно, я никоим образом не мог бы вписаться в этот цикл.

Позднее лето. Золотые дни. Но все чаще идут дожди.

Я уже снова в Мореи. Многие из животных вернулись вместе со мной. И, похоже, ничуть не возражают против жизни в городе.

В действительности-то город принадлежит уже не прежним, а следующим, возрожденным, людям.

И все-таки животные тоже постепенно уходят. Или же, что еще более вероятно, постепенно перерождаются. Погода сейчас благоприятствует росту растений, и они попросту вытесняют животных.

Я снова уехал из города. Осенью я лучше всего чувствую себя рядом с членами своего тотема — соснами.

Я мало что мог записать. Время идет, а я живу. Я стал куда спокойнее и увереннее. Видимо, начинаю приходить в себя.

Зима.

Все животные исчезли. Растения мертвы. Единственное, что еще живо, — это сама планета и я.

Весной будут новые рождения. В этом я уверен. Возможно, вновь возродятся и мои друзья. Но сам я, наверное, к этому времени буду уже мертв. Ибо смерть — это одна из неизбежных и свойственных лишь мне одному метаморфоз.

Собираюсь прожить здесь до весны, что, безусловно, вызовет необходимость принять кое-какие трудные для меня решения — ведь мне придется питаться телами собственных друзей, животных и растений или же погибнуть.

Возможно, это чисто человеческий эгоизм, но я просто не могу позволить себе умереть! Так что по необходимости я что-то ем и пытаюсь внушить себе мысль о том, что все на свете чем-то питаются и сами тоже служат кому-то пищей. Однажды и я послужу пищей кому-то…

Следуя обычаю, я никогда не стану есть тех, кто принадлежит к моему роду. И вообще стараюсь есть как можно реже — ибо все это когда-то несло в себе жизнь. Я жду, я мечтаю. Мне снятся сны. Вернутся ли ко мне мои друзья?

Ах, только бы зима не была слишком долгой!

Планета по смете

— Стало быть, Орин, это она и есть, а? — спросил Модели.

— Да, сэр, это она, — гордо улыбаясь, ответил Орин, стоящий слева от Модели. — Как вы ее находите, сэр?

Модели медленно повернулся и окинул оценивающим взглядом луг, горы, солнце, реку и лес. По его лицу ничего нельзя было прочесть.

— А ты, Бруксайд, как ее находишь ты? — спросил он.

Бруксайд дрожащим голосом произнес:

— Мне кажется, сэр, что мы с Орлином очень неплохо справились с этой работой. Право же, очень неплохо, если учесть, что это наш первый самостоятельный проект.

— И ты того же мнения, Орин? — поинтересовался Модели.

— Конечно, сэр, — ответил Орин.

Модели нагнулся и выдернул травинку. Понюхал ее и отбросил прочь. Он поковырял носком ботинка землю под ногами и какое-то время пристально разглядывал пламенеющее солнце. Потом он заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Я поражен, поражен до глубины души. Но самым неприятным образом. Я поручаю вам построить планету для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне вот это! Вы и вправду считаете себя инженерами?

Оба ассистента точно язык проглотили. Они замерли, как мальчишки в ожидании розог.

— Инженеры! — продолжал Модели, вложив в это слово чуть ли не пуд презрения. — "Творчески одаренные и рационально мыслящие ученые, которые способны выстроить планету в любое время в любом месте" Хоть одному из вас знакома эта фраза?

— Так написано в типовой брошюре, — сказал Орин.

— Правильно, — подтвердил Модели. — А теперь скажите, можно ли вот это назвать образцом творческого и рационального подхода к инженерному искусству?

Оба молчали как убитые. Наконец Бруксайд выпалил:

— О да, сэр, по-моему, можно, сэр! Мы во всех деталях изучили условия контракта. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми поправками. Ее мы и выстроили. Перед нами, конечно, только небольшой ее уголок. Тем не менее…

— Тем не менее для меня этого достаточно, чтобы понять, что вы тут наворотили, и дать соответствующую оценку, заявил Модели. — Орин! Какой вы поставили отопительный прибор?

— Солнце типа 05, сэр, — ответил Орин. — Оно как нельзя лучше отвечало всем требованиям телосложения.

— Надо думать! Но вы были обязаны помнить, что эта планета строилась по заранее утвержденной смете. Если мы не будем сводить расходы до минимума, нам не видать прибыли как своих ушей. А самая значительная статья расхода — это отопительный прибор.

— Мы это знаем, сэр, — сказал Бруксайд. — И нам до смерти не хотелось ставить солнце типа 05 в однопланетную систему. Но обусловленная степень обогрева и радиации…

— Выходит, я так ничего и не вбил в ваши головы?! взорвался Модели. — Этот тип звезды — чистое излишество. Эй, вы там… — он сделал знак рабочим. — Снимите ее.

Рабочие быстро притащили складную лестницу. Один из них укрепил ее вертикально, другой стал раскладывать; она удлинилась в десять раз, в сто раз, в миллион раз… Двое других рабочих помчались по лестнице вверх с той же скоростью, с какой она уходила в небо.

— Вы с ней поосторожнее! — крикнул им вслед Модели. — И не забудьте надеть перчатки! Об эту штуку можно обжечься!

Стоя на верхней перекладине лестницы, рабочие сняли с крючка звезду, свернули ее трубочкой и положили в обитую изнутри мягким коробку с надписью: "ЗВЕЗДА. ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ".

Когда крышка коробки закрылась, воцарилась тьма.

— Вы все ополоумели, что ли?! — вскричал Модели. — Черт вас дери, да будет свет!

И сам собою стал свет.

— О'кэи, — сказал Модели. — Эту звезду типа 05 мы отправим обратно на склад. Для такой планеты сойдет звезда типа В 13.

— Но, сэр, — взволнованно пролепетал Орин, — она ведь недостаточно горячая.

— Знаю, — сказал Модели. — Вот тут-то вы и должны проявить свои творческие способности. Если установить звезду поближе к планете, тепла будет хоть отбавляй.

— Разумеется, сэр, — согласился Бруксайд. — Но ведь из-за нехватки пространства ее жесткое излучение не успеет рассеяться и не будет обезврежено. А такая интенсивная радиация может убить все будущее население этой планеты.

Медленно, отчеканивая каждое слово. Модели произнес:

— Не хочешь ли ты сказать, что звезды типа В13 опасны?

— О нет, вы меня не так поняли, сэр, — возразил Бруксайд. — Я имел в виду, что они, как все во вселенной, могут стать опасными, если при обращении с ними не соблюдать необходимых мер предосторожности.

— Это уже ближе к истине, — проворчал Модели.

— А в данном случае, — продолжал Бруксайд, — необходимая мера предосторожности заключается в постоянном ношении защитных свинцовых скафандров, весом фунтов в пятьдесят каждый. Но это непрактично, если принять во внимание, что представители расы, которая заселит планету, весят в среднем восемь фунтов.

— Нас это не касается, — отмахнулся Модели. — Не наше дело учить их жить. Я что, должен нести ответственность за их ушибы всякий раз, когда им вздумается споткнуться о какой-нибудь камень на выстроенной мною планете? К тому же им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. За отдельную плату они могут купить у меня не предусмотренный сметой специальный экран, который блокирует жесткое излучение солнца.

Оба ассистента натянуто улыбнулись. Однако Орин осмелился робко возразить:

— Насколько мне известно, возможности этого племени в какой-то степени ограничены. Думаю, что Солнечный Экран им не по карману.

— Ну, если они не в состоянии приобрести его сейчас, разживутся на него попозже, — заметил Модели. — И кстати сказать, жесткое излучение убивает не сразу. Даже при такой степени радиации продолжительность их жизни составит примерно 9,3 года, а разве это мало?

— Вы правы, сэр, — без особой радости согласились оба ассистента.

— Теперь дальше, — сказал Модели. — Какой высоты вон те горы?

— Их средняя высота — шесть тысяч футов над уровнем моря, — сообщил Бруксайд.

— Выше, чем нужно, по крайней мере, на три тысячи футов, — буркнул Модели. — Или вы думаете, что горы растут на деревьях? Лишнее срезать, а освободившиеся стройматериалы вернуть на склад.

Бруксайд достал блокнот и сделал пометку. А Модели все расхаживал взад-вперед, присматриваясь ко всему и хмуря брови.

— Каков по расчетам предполагаемый срок жизни этих деревьев?

— Восемьсот лет, сэр. Это новая усовершенствованная модель яблоневого дуба. Они дают плоды, орехи, тень, освежающие напитки, три вида готовых к употреблению тканей; они представляют собой отличный строительный материал, предупреждают оползни и…

— Вы решили довести меня до банкротства?! — взревел Модели. Да дереву с лихвой хватит и двухсот лет! Выкачайте из них большую часть стимуляторов роста и развития и сдайте в аккумулятор жизненных сил!

— Но ведь тогда они не смогут выполнять все запроектированные функции, возразил Орин.

— Так ограничте их функции! Достаточно одной тени и орехов — мы не обязаны превратить эти проклятые деревья в какую-то сокровищницу! Далее — кто выпустил сюда вон тех коров?

— Я, сэр, — сказал Орин. Мне пришло в голову, что они… ну вроде бы украсят это местечко.

— Болван, — сказал Модели. — Строение украшают до того, как оно продано, а не после! Эта планета была продана без обстановки. Заложите коров в чан с протоплазмой.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Орин. — Виноваты, сэр. У вас есть еще какие-нибудь замечания?

— У меня их тысячи, — заявил Модели. — Но я надеюсь, что вы сами найдете и исправите свои ошибки. Вот, пожалуйста, это что такое? — Он указал на Кэрмоди. — Статуя или еще что? Быть может, по вашему замыслу, ему положено спеть песню или прочесть стишки в честь прибытия новой расы?

Кэрмоди заговорил:

— Сэр, я не имею к этому месту никакого отношения. Меня направил сюда ваш друг по имени Мэликрон, и я надеюсь попасть отсюда домой, на свою родную планету…

Как видно, Модели не расслышал слов Кэрмоди, потому что оба говорили одновременно — каждый свое.

— Кем бы ни был, условиями контракта он не предусмотрен. А раз так, опустите его обратно в чан с протоплазмой вместе с коровами, — распорядился Модели.

— Ой! — вскрикнул Кэрмоди, когда рабочие подняли его на руки. — Минуточку! — заверещал он. — Я не являюсь частью этой планеты! Меня прислал сюда Мэликрон! Да погодите же, выслушайте меня!

— На вашем месте я сгорел бы от стыда, — продолжал Модели, пропуская мимо ушей вопли Кэрмоди. — Что это все-таки было, хотел бы я знать? Еше одна из твоих декоративных деталей интерьера, Орин?

— О нет, — запротестовал Орин. — Он появился здесь без моего ведома.

— Значит, это твоя работа, Бруксайд.

— Я его вижу первый раз в жизни, шеф.

— Хм-м, — промычал Модели. — Оба вы недотепы, но лжи за вами не водилось. Эй! — крикнул он рабочим. Тащите его сюда!

— Ладно, ладно, успокойтесь, — обратился он к Кэрмоди, на которого напала неудержимая трясучка, — Возьмите себя в руки — пока вы тут бьетесь в истерике, я теряю драгоценное время! Вам уже лучше? Прекрасно. Теперь потрудитесь вразумительно объяснить, с какой целью вы вторглись в мои владения и почему мне нельзя обратить вас в протоплазму?

— Понятно, — проговорил Модели, когда Кэрмоди рассказал о своих приключениях. — Занятная история, хотя сдается мне, что вы ее слишком драматизировали. Однако сами вы непреложный факт, и вы ищете планету под названием… Земля, так?

— Совершенно точно, сэр, — сказал Кэрмоди.

— Земля, — задумчиво повторил Модели, почесав затылок. Вам удивительно повезло — кажется, я помню эту планету.

— Неужели, мистер Модели?

— Да, я убежден, что не ошибаюсь, — уверенно сказал Модели.

— Это маленькая зеленая планета, которая поддерживает существование расы подобных вам мономорфных гуманоидов. Прав я или нет?

— Правы на все сто! — воскликнул Кэрмоди.

— У меня хорошая память на такие вещи, — заметил Модели. — Что же касается этой Земли, то, между прочим, ее выстроил я.

— В самом деле, сэр? — спросил Кэрмоди.

— Да. Я отчетливо помню это, потому что, строя ее, я изобрел науку. Быть может, вас позабавит мои рассказ. — Он повернулся к своим ассистентам. А вас он должен кое-чему научить.

Никто не собирался посягать на его право рассказать эту историю. Поэтому Кэрмоди и младшие инженеры застыли в позах внимательных слушателей, и Модели начал.

РАССКАЗ О СОТВОРЕНИИ ЗЕМЛИ

— Тогда я еще был мелким подрядчиком. Строил планетки в разных концах вселенной, и редко когда подворачивался заказ на карликовую звезду. Получить работу было не так-то просто, да и заказчики всегда крутили носом, ко всему придирались и подолгу тянули с платежами. В те времена угодить заказчикам было ой как трудно: они цеплялись к каждой мелочи. Переделайте это, переделайте то; почему вода течет с холма вниз; слишком большая сила тяготения; нагретый воздух поднимается, когда он должен опускаться. И тому подобные бредни.

В тот период я был довольно наивен. В каждом случае я подробно объяснял, какими эстетическими и деловыми соображениями руководствовался. Вскоре на объяснения стало уходить больше времени, чем на саму работу. Эта болтовня меня буквально засосала. Я понимал, что необходимо как-то положить этому конец, но ничего не мог придумать.

Однако спустя какое-то время — непосредственно перед тем, как я приступил к строительству Земли — в моем сознании начала оформляться идея совершенно нового принципа взаимоотношений с заказчиками. Я вдруг поймал себя на том, что бормочу под нос такую фразу: "Форма вытекает из функции". Мне понравилось, как она звучит. Но потом я спросил себя: "А почему форма вытекает из функции?" И ответил на это так: "Форма вытекает из функции потому, что это непреложный закон природы и одна из основных аксиом прикладной науки". На слух мне это словосочетание тоже понравилось, хоть в нем и не было особого смысла.

Но смысл тут ровно ничего не значил. Важно было то, что я сделал открытие. Совершенно случайно я открыл основной принцип искусства рекламы и умения подать товар лицом. Я изобрел новую остроумную систему взаимоотношений с заказчиками, сулившую огромные возможности. А именно: доктрину научного детерминизма. Впервые я испытал эту систему, когда выстроил Землю, — вот почему эта планета навсегда врезалась мне в память.

Однажды ко мне явился высокий бородатый старик с пронизывающим взглядом и заказал планету. (Так началась история вашей планеты, Кэрмоди.) Ну, с работой я управился быстро — кажется, дней за шесть — и думал, что на этом все закончится. То была очередная ординарная планета, которая строилась по заранее утвержденной смете, и, признаюсь, кое в чем я подхалтурил. Но вы бы послушали, как разнылся новый владелец — можно было подумать, что я украл у него последнюю корку хлеба.

"Почему так много бурь и ураганов?" — допытывался он. "Это входит в систему циркуляции воздуха", — объяснил я ему.

На самом же деле я просто забыл поставить противоперегрузочный клапан.

"Три четверти поверхности планеты покрыты водой! — не унимался он. — А я ведь ясно указал, что соотношение суши и воды должно быть четыре к одному!" — "У нас не было возможности выполнить это условие!" — отрезал я.

Я потерял бумажку с его дурацкими указаниями — больше мне делать нечего, как вникать в детали этих нелепых проектов мелких планет!

"А те жалкие клочки суши, которые мне достались, вы почти сплошь покрыли пустынями, болотами, джунглями и горами". "Это живописно", — заметил я. "Плевать я хотел на живописность! — загремел тот тип. — О конечно, один океан, дюжина озер, две реки, один-два горных хребта — это прелестно. Украшает планету, благотворно действует на психику жителей. А вы мне что подсунули? Какие-то ошметки!" — "На то есть причина", — сказал я.

Между нами говоря, мы не получили бы с этой работы никакой прибыли, если б не поставили на планете реставрированные горы, не использовали две пустыни, которые я по дешевке приобрел на свалке у межпланетного старьевщика Урии, и не заполнили пустоты реками и океанами. Но ему я это объяснять не собирался.

"Причина! — взвизгнул он. — А что я скажу своему народу? Я ведь поселю на этой планете целую расу, а то даже две или три. И это будут люди, созданные по моему образу и подобию, а ни для кого не секрет, что люди привередливы точь-в-точь как я сам. Так, спрашивается, что я им скажу?"

Я-то знал, на что он мог бы сослаться, но мне не хотелось затевать с ним скандал, поэтому я сделал вид, будто размышляю над этой проблемой. И, представьте себе, я действительно призадумался. И меня осенила великолепная идея, перед которой померкли все остальные.

"Вам нужно внушить им одну простую истину, — произнес я. — Скажите им, что, с точки зрения науки, если что-то существует, значит оно должно существовать". — "Как, как?" — встрепенулся он. "Это детерминизм, — пояснил я, тут же с ходу придумав это название. — Суть его довольно проста, хотя некоторые нюансы доступны лишь избранным. Начнем с того, что форма вытекает из функции; отсюда один только факт существования вашей планеты говорит за то, что она не может быть иной, чем она есть. Далее — мы исходим из того что наука неизменна; следовательно, все, что подвержено изменениям, не есть наука. И наконец, последнее: все подчиняется определенным законам. В этих законах, правда, не всегда разберешься, но можете не сомневаться, что они существуют. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать: "Почему вот это, а не то?", — каждый должен интересоваться только тем, "как то или это функционирует".

Ну и вопросы он мне потом задавал — только держись; старикан умел ворочать мозгами. Но ни черта не смыслил в технике — его специальностью были этика, мораль, религия и тому подобные нематериальные фигли-мигли. Естественно, что ему не удалось как следует обосновать свои возражения. А как большой любитель всяких абстракций, он то и дело возвращался к одному: "Существующее — это то, что должно существовать. Хм-м, очень занимательная формула и не без некоторого налета стоицизма. Я включу кое-какие из этих откровений в те уроки, которые собираюсь преподать своему народу… Но ответьте мне на такой вопрос: как согласовать этот фатализм науки со свободой воли, которой я хочу наделить людей?"

Вот тут старый хитрец чуть было не поймал меня. Я улыбнулся и кашлянул, чтобы выиграть время, после чего воскликнул: "Так ведь ответ совершенно ясен!"

Это всегда выручает, когда тебя припрут к стенке.

— Вполне возможно, — сказал он. — Но мне он неизвестен".

— Послушайте, — сказал я, — а разве эта самая свобода воли, которую вы намерены дать своему народу, не является разновидностью фатализма? — Пожалуй, ее можно было бы отнести к этой категории. Но различие… — И кроме того, поспешно перебил я его, с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы? — " На мой взгляд, они, безусловно, несовместимы", — заявил он. "Только потому, что вы не понимаете сущности науки, — отрезал я, ловко проделав под самым его крючковатым носом старый фокус с переменой темы.

— Видите ли, мой дорогой сэр, один из основных законов науки заключается в том, что всему сопутствует случайность. А случайность, как вы, несомненно, знаете, — это математический эквивалент свободы воли", — "Ваши идеи весьма противоречивы", — заметил он. "Так и должно быть, — сказал я. — Наличие противоречий — тоже один из основных законов вселенной. Противоречия порождают борьбу, отсутствие которой привело бы ко всеобщей энтропии. Поэтому не было бы ни одной планеты и ни одной вселенной, если бы в каждом предмете, в каждом явлении не крылись, казалось бы, непримиримые противоречия". — " Казалось бы?" — быстро переспросил он. "Вот именно, — ответил я. — Деле в том, что противоречиями, которые мы условно можем определить как присущую всем предметам совокупность парных противоположностей, вопрос далеко не исчерпывается. Например, возьмем какую- нибудь одну изолированную тенденцию. Что получится, если ее развить до конца?" "Понятия не имею, — признался старик. — Недостаточная теоретическая подготовка к такого рода дискуссиям…" "Получится то, — прервал я его, — что эта тенденция превратится в свою противоположность". — " В самом деле?" изумился он.

Эти спецы по религии неподражаемы, когда пытаются разобраться в научных проблемах.

"Да, — сказал я. — У меня в лаборатории имеются доказательства. Впрочем, их демонстрация несколько утомительна…"

— "Нет-нет, я верю вам на слово, — сказал старик. — К тому же мы ведь заключили с вами соглашение".

Он всегда вместо слова "контракт" употреблял слово "соглашение". Оно значило то же самое, но было благозвучнее.

"Парные противоположности, — задумчиво проговорил он. Детерминизм. Предметы, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, что все это довольно сложно". "Но зато как эстетично, — заметил я. — Однако я не развил до конца тему о превращении крайностей в свою противоположность". — " Охотно выслушаю вас", — сказал он. " Благодарю. Итак, мы остановились на энтропии, суть которой в том, что все предметы постоянно пребывают в движении, если только этому не препятствует какое-нибудь воздействие извне. (А иногда, насколько я могу судить по собственному опыту, даже при наличии такого у внешнего воздействия.) Но это движение предмета направлено в сторону превращения его в его противоположность. А если подобное происходит с одним предметом, значит, то же самое происходит со всеми остальными, ибо наука последовательна. Теперь вам ясна картина? Все эти противоположности только и делают, что, словно взбесившись, превращаются в собственные противоположности. На более высоком уровне этим занимаются противоположности, уже объединенные в группы. Чем выше уровень, тем все сложнее. Пока понятно?" — " Вроде бы да", — ответил он.

"Чудненько. А теперь, разумеется, возникает вопрос, все ли на этом кончается? Я имею в виду вся ли программа исчерпывается этой эквилибристикой противоположностей, выворачивающихся наизнанку и с изнанки обратно на лицо? В том-то и изюминка, что нет! Нет, сэр, эти противоположности, которые кувыркаются, как дрессированные тюлени, — только внешнее проявление того, что происходит в действительности. Потому что… — Тут я сделал паузу и низким трубным голосом произнес:

— Потому что за всеми столкновениями и неупорядоченностью мира, доступного чувственному восприятию, стоит высший разум. Этот разум, сэр, проникает сквозь иллюзорность реальных предметов в более глубокие процессы вселенной, которые пребывают в состоянии неописуемо прекрасной и величественной гармонии". — "Каким образом предмет может быть одновременно и реальным и иллюзорным?" — метнул он в меня вопрос. "Увы, не мне знать, как на это ответить, сказал я. — Я ведь всего-навсего скромный труженик науки, и мой удел — наблюдать и действовать в соответствии с тем, что вижу. Однако можно предположить, что это объясняется какой-нибудь причиной этического порядка".

Старик глубоко задумался, и, судя по его виду, он не на шутку сцепился с самим собой. Ясно, что ему, как любому другому на его месте, ничего не стоило усечь логические ошибки, из-за которых мои доводы сильно смахивали на решето. Но, поскольку он был большим интеллектуалом, его пленили эти противоречия, и он испытывал неодолимую потребность включить их в свою философскую систему. Что же касается моих теорий в целом, его здравый смысл восставал против подобных хитросплетений, а изощренный ум склонялся к тому, что хотя законы природы и впрямь могут казаться столь сложными, однако не исключено, что в основе этого лежит какой-нибудь простой, изящный и единый для всего сущего принцип. А если не единый принцип, то хотя бы солидная, внушительная мораль. И наконец, я поймал его на удочку словом "этика". Дело в том, что этот старый джельтмен дьявольски поднаторел в этике, был прямо-таки перенасыщен этикой; вы попали бы в точку, назвав его "Мистером Этика". А тут я невольно натолкнул его на мысль о том, что вся наша окаянная вселенная представляет собой бесконечные ряды проповедей и их опровержений, законов и беззакония, но это является лищь внешним проявлением самой изысканной и рафинированной этической гармонии.

Это куда серьезнее и глубже, чем я думал, — немного погодя произнес он. — Я собирался преподать людям одну только этику и направить их мышление не на изучение сущности и структуры материи, а на разрешение таких основных моральных проблем, как цель и нормы человеческого бытия. Мне хотелось, чтобы они занялись исследованием самых сокровенных глубин радости, страха, горя, надежды, отчаяния, а не изучали звезды и дождевые капли, создавая на основе своих открытий грандиозные и непрактичные гипотезы. Я догадывался о сложности законов вселенной, но счел излишним уделить этому внимание. Теперь вы меня наставили на ум". " Погодите, — всполошился я. — В мои намерения не входило взвалить на ваши плечи такую заботу, Просто я решил, что не мешает растолковать вам…"

Старик улыбнулся.

"Взвалив на мои плечи эту заботу, — произнес он, — вы избавили меня от забот посерьезнее. Я сотворю людей по своему образу и подобию, но созданный мною мир не должен быть населен миниатюрными вариантами моей собственной личности. Я высоко ценю свободу воли. И люди получат ее на славу себе и себе на горе. Они с жадностью схватят эту сверкающую бесполезную игрушку, которую вы именуете наукой, и негласно вознесут ее на пьедестал божества. Их зачаруют противоречия предметного мира и абстракции космогонии; они будут стремиться познать это и забудут познать свои собственные души. Ваши доводы убедили меня, и я благодарен вам за предостережение".

Не скрою, что к этому времени мне стало как-то не по себе. Поймите, ведь он не имел никакого веса в обществе, никаких влиятельных знакомств, однако держался величественно и с большим достоинством. У меня возникло ощущение, будто он может мне хорошо насолить — несколькими словами, какой-нибудь фразой, которая отравленной стрелой вонзится мне в мозг и застрянет в нем навсегда. И по правде говоря, я немного струхнул.

Не иначе, как этот старый хрыч прочел мои мысли, сэр, потому что он вдруг проговорил:

"Успокойтесь. Я безоговорочно принимаю планету, которую вы для меня выстроили; она меня полностью устраивает именно в таком виде. Что касается ее дефектов, которые тоже являются делом ваших рук, то я принимаю их даже не без некоторой благодарности и плачу за них особо". — "Но чем? — спросил я. — Чем вы заплатите за мои ошибки?" — "Тем, что не стану с вами из-за них пререкаться, — ответил он. — И тем, что сейчас покину вас и займусь своими делами и делами моего народа".

С этими словами старый джентльмен удалился.

Ну, мне было над чем поразмыслить. Я мог бы выложить ему кучу полноценных аргументов, но как-то вышло, что последнее слово осталось за стариком. Я понял, что он хотел этим сказать: свои обязательства по контракту он выполнил и поставил на этом точку. Уходя, он не промолвил ни слова, адресованного мне лично. По его мнению, это было своего рода наказанием.

Но это выглядело так только с его стороны. Что до меня, то я мог прекрасно обойтись без его высказываний. Я, конечно, был бы не прочь их выслушать, что вполне естественно, и какое-то время разыскивал его. Но он избегал встречи со мной.

Впрочем, все это не стоит и выеденного яйца. Я сорвал неплохой куш на строительстве той планеты, а если не совсем точно выполнил некоторые условия контракта, нельзя ведь сказать, что я его нарушил. Такова жизнь: хочешь получить прибыль — надейся только на собственную сообразительность. И не слишком переживай за последствия.

Но я постарался извлечь из этой истории хороший урок на будущее. Теперь, мальчики, слушайте меня внимательно. В науке полным-полно всяких правил, ибо, изобретая ее, я так задумал. А почему, спрашивается, я изобрел ее именно такой? Да потому, что эти правила — великое подспорье для ловкого дельца, такое же, как обилие законов для адвоката. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки существуют для того, чтобы помочь вам, а не чинить препятствия. Для того, чтобы вам было чем обосновать свои деяния. Значительная часть их более или менее соответствует истинному положению вещей, и это упрощает их применение.

Но зарубите себе на носу, что назначение этих законов помочь вам объяснить заказчикам, что вы создаете, — но только после того, как вы создали. Получив заказ, выполняйте его как найдете нужным; потом подгоните законы к результату своей работы, но ни в коем случае не наоборот.

И еще запомните: эти законы являются словесным барьером, который ограждает вас от тех, кто задает вопросы. Но они не должны стать преградой для вас. Если вы что-нибудь почерпнули из моего рассказа, вам теперь понятно, что невозможно объяснить, почему мы что-то создаем так, а что-то эдак. Мы просто создаем — и все, иногда удачно, иногда нет, раз на раз не приходится.

И никогда даже самим себе не пытайтесь объяснить, почему случается одно, а не другое. Не донимайте никого вопросами и расстаньтесь с иллюзией, что такое объяснение существует. Вы меня поняли?

Оба ассистента усиленно закивали головами. Вид у них был просветленный, как у людей, только что принявших новую веру. Кэрмоди готов был биться об заклад, что оба добросовестных молодых человека твердо запомнили каждое слово своего шефа и постепенно возведут его наставление… в закон.

Премия за риск

Рэдер осторожно выглянул в окно. Прямо перед ним была пожарная лестница, а ниже — узкий проход между домами, там стояли видавшие виды детская коляска и три мусорных бачка. Из-за бачка показалась черная рука, в ней что-то блеснуло. Рэдер упал навзничь. Пуля пробила оконное стекло и вошла в потолок, осыпав Рэдера штукатуркой.

Теперь ясно: проход и лестница охраняются, как и дверь.

Он лежал, вытянувшись во всю длину на потрескавшемся линолеуме, глядя на дырку, пробитую в потолке, и прислушивался к шуму за дверью. Его лицо, грязное и усталое, с воспаленными глазами и двухдневной щетиной на подбородке, было искажено от страха — оно то застывало, то вдруг подергивалось, но в нем теперь ощущался характер, ожидание смерти преобразило его.

Один убийца был в проходе, двое на лестничной клетке. Он в ловушке. Он мертв.

Конечно, Рэдер еще двигался, еще дышал, но это лишь по нерасторопности смерти. Через несколько минут она займется им. Смерть понаделает дыр в его теле и на лице, мастерски разукрасит кровью его одежду, сведет руки и ноги в причудливом пируэте могильного танца. Рэдер до боли закусил губу. Хочется жить! Должен же быть выход! Он перекатился на живот и осмотрел дешевую грязную квартирку, в которую его загнали убийцы. Настоящий однокомнатный гроб. Дверь стерегут, пожарную лестницу тоже. Вот только крошечная ванная без окна…

Он вполз в ванную и поднялся на ноги. В потолке была неровная дыра, почти в ладонь шириной. Если бы удалось сделать ее пошире и пролезть в квартиру, что наверху…

Послышался глухой удар. Убийцам не терпелось. Они начали взламывать дверь.

Он осмотрел дыру в потолке. Нет, об этом даже и думать нечего. Не хватит времени.

Они вышибали дверь, покрякивая при каждом ударе. Скоро выскочит замок или петли вылетят из подгнившего дерева. Тогда дверь упадет и двое с пустыми, бесцветными лицами войдут, стряхивая пыль с пиджаков…

Но ведь кто-нибудь поможет ему! Он вытащил из кармана крошечный телевизор. Изображение было нечетким, но он не стал ничего менять. Звук шел громко и ясно.

Он прислушался к профессионально поставленному голосу Майка Терри.

— …ужасная дыра, — сетовал Терри. — Да, друзья, Джим Рэдер попал в ужасную переделку. Вы, конечно, помните, что он скрывался под чужим именем в третьесортном отеле на Бродвее. Казалось, он был в безопасности. Но коридорный узнал его и сообщил банде Томпсона…

Дверь трещала под непрерывными ударами. Рэдер слушал, вцепившись в маленький телевизор.

— Джиму Рэдеру еле удалось бежать из отеля. Преследуемый по пятам, он вбежал в каменный дом номер сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню. Он хотел уйти по крышам. И это могло бы ему удаться, друзья, да, могло бы! Но дверь на чердак оказалась запертой, Казалось, что Джиму конец… Но тут Рэдер обнаружил, что квартира номер семь не заперта и что в ней никого нет. Он вошел… — Здесь Терри сделал эффектную паузу и воскликнул:

— И вот он попался! Попался как мышь в мышеловку! Банда Томпсона взламывает дверь! Она охраняет и пожарную лестницу. Наша телекамера, расположенная в соседнем доме, дает сейчас всю картину крупным планом. Взгляните, друзья!

Неужели у Джима Рэдера не осталось никакой надежды?

«Неужели никакой надежды?» — повторил про себя Рэдер, обливаясь потом в темной маленькой ванной, слушая настойчивые удары в дверь.

— Минуточку! — вскричал вдруг Маш Терри. — Держись, Джим Рэдер! Подержись еще хоть немного. Может, и есть надежда! Только что по специальной линии мне позвонил один из наших зрителей — срочный звонок от доброго самаритянина. Этот человек полагает, что сможет помочь тебе, Джим. Ты слышишь нас, Джим Рэдер?

Джим слышал, как дверные петли вылетают из досок.

— Давайте, сэр, давайте! — поторапливал Майк Терри. — Как ваше имя?

— Ээ… Феликс Бартоломью.

— Спокойнее, мистер Бартоломью. Говорите сразу…

— Хорошо. Так вот, мистер Рэдер, — начал дрожащий старческий голос. — Мне пришлось в свое время жить в доме сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню, как раз в той самой квартире, где вас заперли. Так вот, там есть окно в ванной. Оно заделано, но оно есть.

Рэдер сунул телевизор в карман. Он определил очертания окна и стукнул по нему. Зазвенели осколки стекла, и в ванную ворвался ослепительный дневной свет. Отбив острые зазубрины с рамы, он взглянул вниз.

Там, глубоко внизу, был бетонный двор.

Дверные петли вылетели. Рэдер услышал, как распахнулась дверь. Он молниеносно перебросил тело через окно, повис на руках и прыгнул.

Падение оглушило его. Шатаясь, он еле встал на ноги. В окне ванной появилось лицо.

— Везет дураку, — сказал человек, высовываясь и старательно наводя на Рэдера коротенькое курносое дуло револьвера.

И в этот момент в ванной взорвалась дымовая бомба.

Пуля убийцы просвистела мимо, он с проклятием обернулся. Во дворе тоже взорвались бомбы, и дым окутал Рэдера.

Он услышал, как в кармане, где лежал телевизор, неистовствовал голос Майка Терри:

— А теперь спасайся! Беги, Джим Рэдер, спасай свою жизнь! Скорей, пока убийцы ослепли от дыма. И спасибо вам, добрая самаритянка Сара Уинтерс, дом 3412 по Эдгар-стрит, за то, что вы пожертвовали эти пять дымовых бомб и наняли человека, бросившего их!

Уже спокойнее Терри продолжал:

— Сегодня вы спасли жизнь человеку, миссис Уинтерс. Не расскажете ли нашим слушателям, как…

Дальше Рэдер не слушал. Он мчался по заполненному дымом двору, мимо веревок с бельем, прочь, на улицу. Потом, съежившись, чтобы казаться меньше ростом, он поплелся, едва волоча ноги, по Шестьдесят третьей улице. От голода и бессонной ночи кружилась голова.

— Эй, вы!

Рэдер обернулся. Какая-то женщина средних лет, сидевшая на ступеньках дома, сурово смотрела на него.

— Вы ведь Рэдер, правильно? Тот самый, кого они пытаются убить?

Рэдер повернулся, чтобы уйти.

— Заходите сюда, — сказала женщина.

Может, это и западня. Но Рэдер знал, что должен полагаться на щедрость и добросердечие простых людей. Ведь он был их представителем, как бы их копией — обыкновенным парнем, попавшим в беду. Без них он бы пропал.

«Доверяйте людям, — сказал ему Майк Терри. — Они никогда вас не подведут».

Он прошел за женщиной в гостиную. Она велела ему присесть, сама вышла из комнаты и тотчас вернулась с тарелкой тушеного мяса. Женщина стояла и смотрела на него, пока он ел, словно на обезьяну в зоопарке, грызущую земляные орехи.

Двое детишек вышли из кухни и стали глазеть на него. Потом трое мужчин в комбинезонах телестудии вышли из спальной и навели на него телекамеру.

В гостиной стоял большой телевизор. Торопливо глотая пищу, Рэдер следил за изображением на экране и прислушивался к громкому проникновенно-взволнованному голосу Майка Терри.

— Он здесь, друзья, — говорил Терри. — Джим Рэдер здесь, и он впервые прилично поел за последние два дня. Нашим операторам пришлось поработать, чтобы передать это изображение! Спасибо, ребята… Друзья, Джим Рэдер нашел кратковременное убежище у миссис Вельмы О'Делл в доме триста сорок три по Шестьдесят третьей улице. Спасибо вам, добрая самаритянка миссис О'Делл! Просто изумительно, что люди из самых различных слоев принимают так близко к сердцу судьбу Джима Рэдера!

— Вы лучше поторопитесь, — сказала миссис О'Делл.

— Да, мэм.

— Я вовсе не хочу, чтоб у меня на квартире началась эта пальба.

— Я кончаю, мэм.

Один из детей спросил:

— А они вправду собираются убить его?

— Заткнись! — бросила миссис О'Делл.

— Да, Джим, — причитал Майк Терри, — поторопись, Джим. Твои убийцы уже недалеко. И они совсем не глупы, Джим. Они злобны, испорчены, они изуверы — это так. Но совсем не глупы. Они идут по кровавому следу — кровь капает из твоей рассеченной руки, Джим!

Рэдер только сейчас заметил, что, вылезая из окна, он рассек руку.

— Давайте я забинтую, — сказала миссис О'Делл. Рэдер встал и позволил ей забинтовать руку. Потом она дала ему коричневую куртку и серую шляпу с полями.

— Мужнино, — сказала она.

— Он переоделся, друзья! — восторженно кричал Майк Терри. — О, это уже нечто новое! Он переоделся! Ему остается всего семь часов, и тогда он спасен!

— А теперь убирайтесь, — сказала миссис О'Делл.

— Ухожу, мэм, — сказал Рэдер. — Спасибо.

— По-моему, вы дурак, — сказала она. — Глупо было связываться со всем этим.

— Да, мэм.

— Нестоящее дело.

Рэдер поблагодарил ее и вышел. Он зашагал к Бродвею, спустился в подземку, сел в поезд в сторону Пятьдесят девятой, потом в поезд, направляющийся к Восемьдесят девятой. Там он купил газету и пересел в другой поезд.

Он взглянул на часы. Оставалось еще шесть с половиной часов.

Поезд помчался под Манхэттеном. Рэдер дремал, надвинув шляпу на глаза и спрятав под газетой забинтованную руку. Не узнал ли его кто-нибудь? Ускользнул ли он от банды Томпсона? Или кто-нибудь звонит им как раз в эту минуту?

В полудреме он думал, удалось ли ему обмануть смерть. Или же он просто одушевленный, думающий труп и двигается только потому, что смерть нерасторопна? О Господи, до чего же она медлительна! Джим Рэдер давно убит, а все еще бродит по земле и даже отвечает на вопросы в ожидании своего погребения.

Вздрогнув, он открыл глаза. Что-то приснилось… что-то неприятное… А что — не мог вспомнить. Снова закрыл глаза и как сквозь сон вспомнил время, когда он еще не знал этой беды.

Это было два года назад. Высокий приятный малый работал у шофера грузовика подручным. Никакими талантами он не обладал, да и не мечтал ни о чем.

За него это делал маленький шофер грузовика.

— А почему бы тебе не попытать счастья в телепередаче, Джим? Будь у меня твоя внешность, я бы попробовал. Они любят выбирать для состязаний таких приятных парней, ничем особенно не выдающихся. Такие всем нравятся. Почему бы тебе не заглянуть к ним?

И Джим Рэдер заглянул. Владелец местного телевизионного магазина объяснил ему все подробно:

— Видишь ли, Джим, публике уже осточертели все эти тренированные спортсмены с их чудесами реакции и профессиональной храбростью. Кто будет переживать за таких парней? Кто может видеть в них ровню себе? Конечно, всем хочется чего-то будоражащего, но не такого, чтоб это регулярно устраивал какой-то профессионал за пятьдесят тысяч в год. Вот почему профессиональный спорт переживает упадок и так расцвели эти телепрограммы, от которых захватывает дух.

— Ясно, — сказал Рэдер.

— Шесть лет назад, Джим, конгресс принял закон о добровольном самоубийстве. Эти старики сенаторы наговорили черт знает сколько насчет свободной воли, самоопределения и собственного усмотрения. Только все это чушь. Сказать тебе, что на самом деле означает этот закон? Он означает, что любой, а не только профессионал, может рискнуть жизнью за солидный куш. Раньше, если ты хотел рискнуть за большие деньги, хотел, чтобы тебе законным путем вышибли мозги, ты должен был быть или профессиональным боксером, или футболистом, или хоккеистом. А теперь простым людям вроде тебя, Джим, тоже предоставлена такая возможность.

— Ясно, — повторил Рэдер.

— Великолепнейшая возможность. Взять, например, тебя. Ты ведь ничем не лучше других. Все, что можешь сделать ты, может сделать и другой. Ты обыкновенный человек. Я думаю, что эти телебоевики как раз для тебя.

И Рэдер позволил себе помечтать. Телепостановка, казалось, открывала молодому человеку без особых талантов и подготовки путь к богатству. Он написал письмо в отдел передач «Опасность» и вложил в конверт свою фотографию.

«Опасность» им заинтересовалась. Компания Джи-би-си выяснила о нем все подробности и убедилась, что он достаточно зауряден, чтобы удовлетворить самых недоверчивых телезрителей. Они также проверили его происхождение и связи. Наконец его вызвали в Нью-Йорк, где с ним беседовал мистер Мульян.

Мульян был чернявым и очень энергичным; разговаривая, он все время жевал резинку.

— Вы подойдете, — выпалил он. — Только не для «Опасности». Вы будете выступать в «Авариях». Это дневная получасовка по третьей программе.

— Здорово! — сказал Рэдер.

— Меня благодарить не за что. Тысяча долларов премии, если победите или займете второе место, и утешительный приз в сотню долларов, если проиграете. Но это не так важно.

— Да, сэр.

— «Аварии» — это маленькая передача. Джи-би-си использует ее в качестве экзамена. Те, кто займет первое и второе места в «Авариях», будут участвовать в «Критическом положении». А там премии гораздо выше.

— Я знаю это, сэр.

— Кроме «Критического положения», есть и другие первоклассные боевики ужасов: «Опасность» и «Подводный риск», их телепередачи транслируются по всей стране и сулят огромные премии. А уж там можно пробиться и к настоящему. Успех будет зависеть от вас.

— Буду стараться, сэр, — сказал Рэдер. Мульян на мгновение перестал жевать резинку, и в голосе его прозвучало что-то вроде почтения:

— Вы можете добиться успеха, Джим. Главное, помните: вы народ, а народ может все.

Они распрощались. Через некоторое время Рэдер подписал бумагу, освобождающую Джи-би-си от всякой ответственности на случай, если он во время состязания лишится частей тела, рассудка или жизни. Потом подписал другую бумажку, подтверждающую, что он использует свое право на основании закона о добровольном самоубийстве.

Через три недели он дебютировал в «Авариях».

Программа была построена по классическому образцу автомобильных гонок. Неопытные водители садились в мощные американские и европейские гоночные машины и мчались по головокружительной двадцатимильной трассе. Рэдер задрожал от страха, когда включил не ту скорость и его огромный «мазерати» рванулся с места.

Гонки были кошмаром, полным криков, воплей и запахов горящих автомобильных шин. Рэдер держался сзади, предоставив первым разбиваться всмятку на крутых виражах. Когда шедший перед ним «ягуар» врезался в «альфу-ромео» и обе машины с ревом вылетели на вспаханное поле, он выкарабкался на третье место. Рэдер пытался выйти на второе место на последнем трехмильном перегоне, но не смог — было слишком тесно. Раз он чуть не вылетел на зигзагообразном повороте, но ухитрился снова вывести машину на дорогу, по-прежнему удерживая третье место. На последних пятидесяти ярдах у лидирующей машины полетел коленчатый вал, и Рэдер кончил гонки вторым.

Трофеи его исчислялись тысячью долларами. Он получил четыре письма от своих поклонников, а какая-то дама из Ошкоша прислала ему пару кашпо для цветов. Теперь его пригласили участвовать в «Критическом положении».

В отличие от других программ в «Критическом положении» прежде всего нужна была личная инициатива. Перед началом боевика Рэдера лишили сознания с. помощью безвредного наркотика. Очнулся он в кабине маленького аэроплана — автопилот вывел машину на высоту десять тысяч футов. Бак с горючим был уже почти пуст. Парашюта не было. И вот ему, Джиму Рэдеру, предстояло посадить самолет.

Разумеется, раньше он никогда не летал. В отчаянии Рэдер хватался за все рычаги управления, вспоминая, как участник такой же программы на прошлой неделе очнулся в подводной лодке, открыл не тот клапан и затонул.

Тысячи зрителей затаив дыхание следили за тем, как обыкновенный парень, такой же, как они, искал выход из этого положения. Джим Рэдер — это они же сами. И все, что мог сделать Джим, могли сделать и они. Он был из народа, он был их представителем.

Рэдеру удалось спуститься и произвести что-то вроде посадки. Самолет перевернулся несколько раз, но ремни оказались надежными, а баки с горючим, как ни странно, не взорвались.

Джим выбрался из этой заварушки с двумя поломанными ребрами, тремя тысячами долларов и правом участия в передаче «Тореадор», когда ребра его заживут.

Наконец-то первоклассный боевик! За «Тореадора» платили десять тысяч долларов. И единственное, что он должен был сделать, — это заколоть шпагой огромного черного быка, как это делают настоящие опытные тореадоры.

Состязание проводилось в Мадриде, потому что бой быков все еще находился под запретом в Соединенных Штатах. Передача транслировалась по всей стране.

Куадрилья Рэдеру попалась хорошая. Этим людям нравился долговязый медлительный американец. Пикадоры по-настоящему орудовали пиками, желая поубавить пыл у быка. Бандерильеры старались как следует погонять быка, прежде чем колоть его своими бандерильями. А второй матадор, грустный человек из Альгесираса, чуть не сломал быку шею своими обманными движениями.

Но когда было сделано и сказано все что нужно, на песке остался Джим Рэдер, неуклюже сжимавший красную мулету в левой руке и шпагу в правой, один на один с окровавленной тысячекилограммовой громадой быка. Кто-то закричал: «Коли его в легкое, хомбре! Не строй из себя героя, коли в легкое!» Но Джим помнил только одно: «Прицелься шпагой и коли позади рогов», — говорил ему технический консультант в Нью-Йорке.

Он так и колол, но шпага отскочила, наткнувшись на кость, и бык поддел Рэдера рогами: перебросив его через спину. Он поднялся на ноги, каким-то чудом оставшись без дырки в теле, взял другую шпагу и, закрыв глаза, стал снова колоть позади рогов. И Бог, который хранит детей и дураков, видно, пекся о нем, потому что шпага вошла в тело быка, как иголка в масло. Бык, взглянув на него испуганно и недоверчиво, обмяк и рухнул.

На сей раз заплатили десять тысяч долларов, а сломанная ключица зажила в совершенно пустячный срок. Рэдер получил двадцать три письма от своих поклонников, и среди них был страстный призыв какой-то девушки из Атлантик-Сити, которым он пренебрег. Кроме того, ему предложили принять участие в новой передаче.

Теперь Рэдер не был таким простаком. Он отлично сознавал, что чуть не поплатился жизнью за весьма умеренную сумму карманных денег. Большой куш был впереди, и если уж стараться, то лишь ради него.

Так Рэдер появился в «Подводном риске», который оплачивала фирма «Мыло красотки». В акваланге, с ластами и балластным поясом, вооруженный ножом, он вместе с четырьмя другими участниками состязания нырнул в теплые воды Карибского моря. Туда же опустили защищенных решеткой телекамеру и операторов. Состязавшиеся должны были разыскать и вытащить из воды сокровище, спрятанное там представителями фирмы, которая оплачивала программу.

Само по себе подводное плавание не было особенно опасным. Но организаторы состязаний постарались для привлечения публики оживить его различными пикантными деталями. Местность была нашпигована гигантскими спрутами, муренами, акулами разных видов, ядовитыми кораллами и другими ужасами морских глубин.

Зрелище получилось захватывающее. Один из участников состязания сумел добраться до сокровища, лежавшего в глубокой расщелине, но тут мурена добралась до него самого. Другой ухватился за сокровище в тот самый момент, когда за него ухватилась акула. Сине-зеленые воды морских глубин окрасились кровью — по цветному телевидению это было хорошо видно. Сокровище ускользнуло на дно, и тут за ним нырнул Рэдер. От большого давления у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Он подобрал бесценный груз, отцепил свой балластный пояс, чтобы всплыть. В тридцати футах от поверхности ему пришлось бороться за сокровище с другим участником состязания.

Маневрируя под водой, они размахивали ножами. Противник рассек Рэдеру грудь. Но Рэдер с самообладанием бывалого борца отбросил нож и вырвал у противника трубку, по которой поступал воздух.

На этом все кончилось. Рэдер всплыл на поверхность и передал на стоявшую поблизости лодку спасенное сокровище. Им оказалась партия мыла «Величайшее из сокровищ», изготовленное фирмой «Мыло красотки».

Он получил двадцать две тысячи долларов наличными и триста восемь писем от поклонников, в числе которых было одно заслуживающее внимания — предложение девушки из Макона. Он серьезно задумался над этим. Рэдера положили в больницу, где ему бесплатно лечили рассеченную грудь и барабанные перепонки, а также делали прививки против коралловой инфекции.

И вот новое приглашение в крупнейший боевик «Премия за риск».

Тут-то и начались настоящие неприятности…

Внезапная остановка поезда вывела его из задумчивости. Рэдер сдвинул шляпу и увидел, что мужчина напротив поглядывает на него и что-то шепчет толстой соседке. Неужели его узнали?

Как только двери раскрылись, он вышел и взглянул на часы. Оставалось еще пять часов.

На станции Манхассет он сел в такси и попросил отвезти его в Нью-Сэлем.

— В Нью-Сэлем? — переспросил шофер, разглядывая его в зеркальце над ветровым стеклом.

— Точно.

Шофер включил свою рацию: «Плата до Нью-Сэлема. Да, правильно, Нью-Сэлема. Нью-Сэлема».

Они тронулись. Рэдер нахмурился, размышляя, не было ли это сигналом. Конечно, ничего необычного, таксисты всегда сообщают о поездке своему диспетчеру. И все же в голосе шофера было что-то…

— Высадите меня здесь, — сказал Рэдер.

Заплатив, он отправился пешком вдоль узкой проселочной дороги, петлявшей по жидкому лесу. Деревья тут были слишком редкие и низкорослые для того, чтобы укрыть его. Рэдер продолжал шагать в поисках убежища.

Сзади послышался грохот тяжелого грузовика. Рэдер все шагал, низко надвинув шляпу на глаза. Однако, когда грузовик подошел ближе, он вдруг услышал голос из телеприемника, спрятанного в кармане: «Берегись!»

Он кинулся в канаву. Грузовик, накренившись, промчался рядом, едва не задев его, и со скрежетом затормозил. Шофер кричал:

— Вот он! Стреляй, Гарри, стреляй!

Рэдер бросился в лес, пули сшибали листья с деревьев над его головой.

— Это случилось снова! — заговорил Майк Терри, его голос звенел от возбуждения. — Боюсь, что Джим Рэдер позволил себе успокоиться, поддавшись ложному чувству безопасности. Ты не должен делать этого, Джим! Ведь на карту поставлена твоя жизнь! За тобой гонятся убийцы! Будь осторожен, Джим, осталось еще четыре с половиной часа!

Шофер сказал:

— Гарри, Клод, а ну быстро на грузовик! Теперь он попался.

— Ты попался, Джим Рэдер! — воскликнул Майк Терри. — Но они еще не схватили тебя! И можешь благодарить добрую самаритянку Сьюзи Петерс, проживающую в доме двенадцать по Элм-стрит, в Саут Орандже, штат Нью-Джерси, за то, что она предупредила тебя, когда грузовик приближался! Через минуту мы покажем вам крошку Сьюзи… Взгляните, друзья, вертолет нашей студии прибыл на место действия. Теперь вы можете видеть, как бежит Джим Рэдер и как убийцы окружают его…

Пробежав сотню ярдов по лесу, Рэдер очутился на бетонированной автостраде. Позади остался редкий перелесок. Один из бандитов бежал оттуда прямо к нему. Грузовик, въехав на автостраду, тоже мчался к нему.

И вдруг с противоположной стороны выскочила легковая машина. Рэдер выбежал на шоссе, отчаянно размахивая руками. Машина остановилась.

— Скорей! — крикнула молодая блондинка, сидевшая за рулем.

Рэдер юркнул в машину. Девушка круто развернула ее. Пуля шлепнулась в ветровое стекло. Девушка изо всех сил жала на акселератор, они чуть не сшибли бандита, стоящего у них на пути.

Машина успела проскочить, прежде чем грузовик подъехал на расстояние выстрела.

Рэдер, откинувшись на сиденье, плотно сомкнул веки. Девушка сосредоточила все внимание на езде, поглядывая время от времени в зеркальце на грузовик.

— Это случилось опять! — кричал Майк Терри в экстазе. — Джим Рэдер снова вырван из когтей смерти благодаря помощи доброй самаритянки Дженис Морроу, проживающей в доме четыреста тридцать три по Лексингтон-авеню, Нью-Йорк. Вы видели когда-нибудь что-либо подобное, друзья? Мисс Морроу промчалась под градом пуль и вырвала Джима Рэдера из рук смерти! Позднее мы проинтервьюируем мисс Морроу и расспросим о ее ощущениях. А сейчас, пока Джим мчится прочь, — может быть, навстречу спасению, а может, навстречу новой опасности — прослушайте кратенькое объявление организаторов передачи. Не отходите от телевизоров! Джиму осталось четыре часа десять минут, и тогда он в безопасности. Но… Всякое может случиться.

— О'кей, — сказала девушка, — теперь нас отключили. Черт возьми, Рэдер, что с вами творится?

— А? — спросил Рэдер.

Девушке было немногим больше двадцати. Она казалась хорошенькой и неприступной. Рэдер заметил, что у нее приятное лицо, аккуратная фигурка. Еще он заметил, что она злится.

— Мисс, — сказал он. — Не знаю, как и благодарить вас.

— Поговорим начистоту, — сказала Дженис Морроу. — Я вообще не добрая самаритянка. Я на службе у Джи-би-си.

— Так это они решили меня спасти!

— Какая сообразительность! — сказала она.

— А почему?

— Видите ли, Рэдер, это дорогая программа. И мы должны дать хорошее представление. Если число слушателей уменьшится, то мы окажемся на улице. А вы нам не помогаете.

— Как? Почему?

— Да потому, что вы просто ужасны, — сказала девушка с раздражением, — вы не оправдали наших надежд и никуда не годитесь. Что вам, жизнь надоела? Неужели вы ничему не научились?

— Я стараюсь изо всех сил.

— Да люди Томпсона могли бы вас прихлопнуть десять раз. Просто мы сказали им, чтоб они полегче, не торопились. Ведь это все равно, что стрелять в глиняную шестифутовую птичку. Люди Томпсона идут нам навстречу, но сколько они могут притворяться? Если бы я сейчас не подъехала, им бы пришлось убить вас, хотя время передачи еще не истекло.

Рэдер смотрел на нее, не понимая, как может хорошенькая девушка говорить такое. Она взглянула на него, потом быстро перевела взгляд на дорогу.

— И не смотрите на меня так! — сказала она. — Вы сами решили рисковать жизнью за деньги, герой. И за большие деньги. Вы знали, сколько вам заплатят. Поэтому не стройте из себя бедняжку бакалейщика, за которым гонятся злые хулиганы.

— Знаю, — сказал Рэдер.

— Так вот, если вы не сможете выпутаться, то постарайтесь хоть умереть как следует.

— Нет, не правда, вы не это хотели сказать, — заговорил Рэдер.

— Вы так уверены? До конца передачи осталось еще три часа сорок минут. Если сможете выжить, отлично. Тогда ваша взяла. А если нет, то заставьте их хоть побегать за эти деньги.

Рэдер кивнул, не отрывая от нее взгляда.

— Через несколько секунд мы снова будем в эфире. Я разыграю поломку автомобиля и выпущу вас. Банды Томпсона пока не видно. Они убьют вас теперь, как только им это удастся. Ясно?

— Да, — сказал Рэдер. — Если я уцелею, смогу я когда-нибудь вас увидеть?

Она сердито прикусила губу.

— Вы что, одурачить меня хотите?

— Нет, просто хочу вас снова увидеть. Можно?

Она с любопытством взглянула на него:

— Не знаю. Оставьте это. Мы почти приехали. Думаю, вам лучше держаться леса. Готовы?

— Да. Где я смогу найти вас? Я хочу сказать — потом, после этого…

— О Рэдер, вы совсем не слушаете. Бегите по лесу, пока не найдете овражек. Он небольшой, но там хоть укрыться можно.

— Как мне найти вас? — снова спросил Рэдер.

— Найдете по телефонной книге Манхэттена, — она остановила машину. — О'кей, Рэдер, бегите.

Он открыл дверцу.

— Подождите, — она наклонилась и поцеловала его. — Желаю вам успеха, болван. Позвоните, если выпутаетесь.

Он выскочил и бросился в лес.

Он бежал между берез и сосен, мимо уединенного домика, где из большого окна на него глазело множество лиц. Кто-то из обитателей этого домика, должно быть, и позвал бандитов, потому что они были совсем близко, когда он добрался до вымытого дождями небольшого овражка. «Эти степенные, уважающие себя граждане не хотят, чтобы я спасся, — с грустью подумал Рэдер. — Они хотят посмотреть, как меня убьют». А может, они хотят посмотреть, как он будет на волосок от смерти и все же избежит ее?

Он спустился в овражек, зарылся в густые заросли и замер. Бандиты Томпсона показались по обе стороны оврага. Они медленно шли вдоль него, внимательно вглядываясь. Рэдер сдерживал дыхание.

Послышался выстрел. Это один из бандитов подстрелил белку. Поверещав немного, она смолкла.

Рэдер услышал над головой гул вертолета телестудии. Наведены ли на него телекамеры? Вполне возможно. Если какой-нибудь добрый самаритянин поможет ему…

Глядя в небо, в сторону вертолета, Рэдер придал лицу подобающее благочестивое выражение и сложил руки. Он молился про себя, потому что публике не нравилось, когда выставляли напоказ свою религиозность, Но губы его шевелились.

Он шептал настоящую молитву. Ведь однажды глухонемой, смотревший передачу, разоблачил беглеца, который вместо молитвы шептал таблицу умножения. А такие штучки не сходят с рук!

Рэдер закончил молитву. Взглянув на часы, он убедился, что осталось еще почти два часа.

Он не хотел умирать! Сколько бы ни заплатили, умирать не стоило! Он просто с ума сошел, был совершенно не в своем уме, когда согласился на это…

Но Рэдер знал, что это не правда. Он был в здравом уме и твердой памяти.

Всего неделю назад он стоял на эстраде в студии «Премии за риск», мигая в свете прожекторов, а Майк Терри тряс ему руку.

— Итак, мистер Рэдер, — сказал Терри серьезно, — вы поняли правила игры, которую собираетесь начать?

Рэдер кивнул.

— Если вы примете их, то всю неделю будете человеком, за которым охотятся. За вами будут гнаться убийцы, Джим. Опытные убийцы, которых закон преследовал за преступления, но им дарована свобода для совершения этого единственного вполне законного убийства, и они будут стараться, Джим. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Рэдер. Он понимал также, что выиграет двести тысяч долларов, если сумеет продержаться в живых эту неделю.

— Я снова спрашиваю вас, Джим Рэдер. Мы никого не заставляем играть, ставя на карту свою жизнь.

— Я хочу сыграть, — сказал Рэдер. Майк Терри повернулся к зрителям.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — У меня есть результаты исчерпывающего психологического исследования, сделанного по нашей просьбе незаинтересованной фирмой. Всякий, кто пожелает, может получить копию этого заключения, выслав двадцать пять центов на покрытие почтовых расходов. Исследование показало, что Джим Рэдер вполне нормальный, психически уравновешенный человек, полностью отвечающий за свои поступки. — Он повернулся к Рэдеру. — Вы все еще хотите принять участие в состязании, Джим?

— Да, хочу.

— Отлично! — закричал Майк Терри. — Итак, Джим Рэдер, познакомьтесь с теми, кто будет стараться убить вас!

Под свист и улюлюканье зрителей на сцену стала выходить банда Томпсона.

— Взгляните на них, друзья, — произнес Майк Терри с нескрываемым презрением. — Только поглядите на них. Это человеконенавистники, коварные, злобные и абсолютно безнравственные. Для этих людей не существует других законов, кроме уродливых законов преступного мира, не существует других понятий чести, кроме тех, что необходимы трусливому наемному убийце.

Публика волновалась.

— Что вы можете сказать, Клод Томпсон? — спросил Терри.

Клод, выступавший от лица банды, подошел к микрофону. Он был худой, гладко выбритый и старомодно одетый человек.

— Я так думаю, — сказал он хрипло. — Я так думаю, мы не хуже других. Ну, вроде как солдаты на войне, они-то убивают. А возьми эти всякие там взятки или подкуп в правительстве или профсоюзах. Да все берут кто во что горазд.

Больше ничего Томпсон не мог сказать. Но как быстро и решительно Майк Терри опроверг доводы убийцы! Он разбил его в пух и прах! Вопросы Терри били точно в цель — прямо в жалкую душонку Томпсона.

К концу интервью Клод Томпсон основательно вспотел и, вытирая лицо шелковым платком, бросал быстрые взгляды на своих сообщников.

Майк Терри положил руку на плечо Рэдеру:

— Вот человек, который согласился стать вашей жертвой, если только вы сможете поймать его.

— Поймаем, — сказал Томпсон, к которому сразу же вернулась уверенность.

— Не будьте так самонадеянны, — сказал Терри. — Джим Рэдер дрался с дикими быками — теперь он выступает против шакалов. Он средний человек. Он из народа… Он — сам народ. Народ, который прикончит вас и вам подобных.

— Все равно ухлопаем, — сказал Томпсон.

— И еще, — продолжал Терри спокойно и проникновенно. — Джим Рэдер не одинок. Простые люди Америки на его стороне. Добрые самаритяне во всех уголках нашей необъятной страны готовы прийти ему на помощь. Безоружный и беззащитный Джим Рэдер может рассчитывать на добросердечие. Он — их представитель! Так что не будьте слишком-то уверены в себе, Клод Томпсон! Обыкновенные люди, простые люди выступают за Джима Рэдера, а их ведь очень много, простых людей!

Рэдер размышлял об этом, лежа неподвижно в густых зарослях на дне овражка. Да, люди помогали ему. Но они помогали и его убийцам.

Джим содрогнулся; он сам сделал выбор и только сам за все ответствен. Это подтверждено психологическим исследованием.

И все-таки в какой мере были ответственны психологи, которые его обследовали? А Майк Терри, посуливший такую кучу денег бедному человеку? Общество сплело петлю и набросило ее на него, а он, с петлей на шее, называл это свободным волеизъявлением.

Кто же в этом виноват?

— Ага! — послышался чей-то возглас. Рэдер поднял взгляд и увидел над собой упитанного плотного мужчину. На нем была пестрая куртка из твида. На шее висел бинокль, а в руках он держал трость.

— Мистер, пожалуйста, не говорите…

— Эй! — заорал толстяк, указывая на него тростью. — Вот он!

«Сумасшедший, — подумал Рэдер. — Проклятый дурак, наверное, думает, что они тут играют в прятки!»

— Сюда, сюда! — визжал мужчина.

Рэдер, ругаясь, вскочил на ноги и бросился прочь. Выбежав из овражка, он увидел в отдалении белое здание. К нему он и кинулся. Сзади кричал толстяк:

— Вон туда, туда! Да глядите же, болваны, вы не видите его, что ли?

Бандиты снова открыли стрельбу. Рэдер бежал, спотыкаясь о кочки. Он поравнялся с игравшими детьми.

— Вот он! — завизжали дети. — Вот он!

Рэдер застонал и бросился дальше. Добравшись до ступенек белого здания, он обнаружил, что это церковь.

В этот момент пуля ударила ему в ногу, возле колена.

Он упал и пополз в здание церкви. Телеприемник у него в кармане говорил:

— Что за финиш, друзья мои, что за финиш! Рэдер ранен! Он ранен, друзья мои, он ползет, он страдает от боли, но он не сдался! Нет, не таков Джим Рэдер!

Рэдер лежал в приделе, около алтаря. Он слышал, как детский голосок сказал захлебываясь: «Он вошел туда, мистер Томпсон. Скорее, вы еще можете схватить его».

«Разве церковь не является убежищем, святыней?» — подумал Рэдер.

Дверь распахнулась настежь, и он понял, что никаких обычаев больше не существует. Собравшись с силами, Рэдер пополз за алтарь, потом дальше к заднему выходу.

Он оказался на старом кладбище. Он полз среди крестов, среди мраморных и гранитных намогильных плит, среди каменных надгробий и грубых деревянных дощечек. Пуля стукнула в надгробие над его головой. Рэдер добрался до вырытой могилы и сполз в нее.

Он лежал на спине, глядя в небесную синеву. Вдруг черная фигура нависла над ним, заслонив небо. Звякнул металл. Фигура целилась в него.

Рэдер навсегда распрощался с надеждой.

— Стоп, Томпсон! — голос Майка Терри ревел, усиленный передатчиком.

Револьвер дрогнул.

— Сейчас одна секунда шестого! Неделя истекла! Джим Рэдер победил!

Из студии донесся нестройный приветственный крик публики. Банда Томпсона угрюмо окружила могилу.

— Он победил, друзья, он победил! — надрывался Майк Терри. — Смотрите, смотрите на экраны! Прибыли полицейские, они увозят бандитов Томпсона прочь от их жертвы — жертвы, которую они так и не смогли убить. И все это благодаря вам, добрые самаритяне Америки. Взгляните, друзья мои, бережные руки вынимают Джима Рэдера из могилы, которая была его последним прибежищем. Добрая самаритянка Дженис Морроу тоже здесь. Как знать, может, это начало романа? Джим, кажется, в обмороке, друзья, они дают ему возбуждающее. Он выиграл двести тысяч долларов! А теперь несколько слов скажет сам Джим Рэдер!

Последовала короткая пауза.

— Странно. — сказал Майк Терри. — Друзья, боюсь, все, что будет в человеческих силах. И все это за наш счет. — Майк Терри бросил взгляд на студийные часы. — А теперь время кончать, друзья. Следите за объявлениями о нашей новой грандиозной программе ужасов. И не расстраивайтесь. Я уверен, что вскоре мы снова увидим Джима Рэдера среди нас.

Майк Терри улыбнулся и подмигнул зрителям.

— Он просто обязан выздороветь. Ведь мы все ставим на него!

Поединок разумов

Часть первая

Квидак наблюдал с пригорка, как тонкий сноп света опускается с неба. Перистый снизу, золотой сноп сиял ярче солнца. Его венчало блестящее металлическое тело скорее искусственного, чем естественного происхождения, которое Квидак уже видел в прошлом. Квидак пытался найти ему название.

Слово не вспоминалось. Память затухла в нем вместе с функциями, остались лишь беспорядочные осколки образов. Он перебирал их, просеивал обрывки воспоминаний — развалины городов, гибель тех, кто в них жил, канал с голубой водой, две луны, космический корабль…

Вот оно! Снижается космический корабль. Их было много в славную эпоху Квидака.

Славная эпоха канула в прошлое, погребенная под песками. Уцелел только Квидак. Он еще жил, и у него оставалась высшая цель, которая должна быть достигнута. Могучий инстинкт высшей цели сохранился и после того, как истончилась память и замерли функции.

Квидак наблюдал. Потеряв высоту, корабль нырнул, качнулся, включил боковые дюзы, выровнялся и, подняв облако пыли, сел на хвост посреди бесплодной равнины.

И Квидак, побуждаемый сознанием высшей цели Квидака, с трудом пополз вниз. Каждое движение отзывалось в нем острой болью. Будь Квидак себялюбивым созданием, он бы не вынес и умер. Но он не знал себялюбия. Квидаки имели свое предназначение во Вселенной. Этот корабль, первый за бесконечные годы, был мостом в другие миры, к планетам, где Квидак смог бы обрести новую жизнь и послужить местной фауне.

Он одолевал сантиметр за сантиметром и не знал, хватит ли у него сил доползти до корабля пришельцев, прежде чем тот улетит с этой пыльной и мертвой планеты.

Йенсен, капитан космического корабля «Южный Крест», был по горло сыт Марсом. Они провели тут десять дней, а результат? И ни одной стоящей археологической находки, ни единого обнадеживающего намека на некогда существовавший город — вроде того, что экспедиция «Полариса» открыла на Южном полюсе. Тут были только песок, несколько чахоточных кустиков да пара-другая покатых пригорков. Их лучшим трофеем за все это время стали три глиняных черепка.

Йенсен поправил кислородную маску. Над косогором показались два возвращающихся астронавта.

— Что хорошего? — окликнул их Йенсен.

— Да вот только, — ответил бортинженер Вейн, показывая обломок ржавого лезвия без рукоятки.

— И на том спасибо, — сказал Йенсен. — А что у тебя, Уилкс?

Штурман пожал плечами:

— Фотоснимки местности, больше ничего.

— Ладно, — произнес Йенсен. — Валите все в стерилизатор, и будем трогаться.

У Уилкса вытянулось лицо:

— Капитан, разрешите одну-единственную коротенькую вылазку к северу вдруг подвернется что-нибудь по-настоящему…

— Исключено, — возразил Йенсен. — Топливо, продовольствие, вода — все рассчитано точно на десять дней. Это на три дня больше, чем было у «Полариса». Стартуем вечером.

Инженер и штурман кивнули. Жаловаться не приходилось: как участники Второй марсианской экспедиции, они могли твердо надеяться на почетную, пусть и короткую сноску в курсах истории. Они опустили снаряжение в стерилизатор, завинтили крышку и поднялись по лесенке к люку. Вошли в шлюз-камеру. Вейн задраил внешний люк и повернул штурвал внутреннего.

— Постой! — крикнул Йенсен.

— Что такое?

— Мне показалось, у тебя на ботинке что-то вроде большого клопа.

Вейн ощупал ботинки, а капитан со штурманом оглядели со всех сторон его комбинезон.

— Заверни-ка штурвал, — сказал капитан. — Уилкс, ты ничего такого не заметил?

— Ничегошеньки, — ответил штурман. — А вы уверены, кэп? На всей планете мы нашли только несколько растений, зверьем или насекомыми и не пахло.

— Что-то я видел, готов поклясться, — сказал Йенсен. — Но, может, просто почудилось… Все равно продезинфицируем одежду перед тем, как войти. Рисковать не стоит — не дай бог прихватим с собой какого-нибудь марсианского жучка.

Они разделись, сунули одежду и обувь в приемник и тщательно обыскали голую стальную шлюз-камеру.

— Ничего, — наконец констатировал Йенсен. — Ладно, пошли.

Вступив в жилой отсек, они задраили люк и продезинфицировали шлюз. Квидак, успевший проползти внутрь, уловил отдаленное шипение газа. Немного спустя он услышал, как заработали двигатели.

Квидак забрался в темный кормовой отсек. Он нашел металлический выступ и прилепился снизу у самой стенки. Прошло еще сколько-то времени, и он почувствовал, что корабль вздрогнул.

Весь утомительно долгий космический полет Квидак провисел, уцепившись за выступ. Он забыл, что такое космический корабль, но теперь память быстро восстанавливалась. Он погружался то в чудовищный жар, то в ледяной холод. Адаптация к перепадам температуры истощила и без того скудный запас его жизненных сил. Квидак почувствовал, что может не выдержать.

Он решительно не хотел погибать. По крайней мере до тех пор, пока имелась возможность достичь высшей цели Квидака.

Спустя какое-то время он ощутил жесткую силу тяготения, почувствовал, как снова включились главные двигатели. Корабль садился на родную планету.

После посадки капитана Йенсена и его экипаж, согласно правилам, препроводили в Центр медконтроля, где прослушали, прозондировали и проверили, не гнездится ли в них какой-нибудь недуг.

Корабль погрузили на вагон-платформу и отвезли вдоль рядов межконтинентальных баллистических ракет и лунных кораблей на дегазацию первой ступени. Здесь наружную обшивку корпуса обработали, задраив люки, сильными ядохимикатами. К вечеру корабль переправили на дегазацию второй ступени, и им занялась спецкоманда из двух человек, оснащенных громоздкими баллонами со шлангами.

Они отдраили люк, вошли и закрыли его за собой. Начали они с носовой части, методично опрыскивая помещения по мере продвижения к корме. Все как будто было в порядке: никаких животных или растений, никаких следов плесени вроде той, какую завезла Первая лунная экспедиция.

— Неужели все это и вправду нужно? — спросил младший дегазатор (он уже подал рапорт о переводе в диспетчерскую службу).

— А то как же, — ответил старший. — На таких кораблях можно завезти черт знает что.

— Пожалуй, — согласился младший. — А все-таки марсианская жизнь, если она, конечно, есть, на Земле вряд ли уцелеет. Или нет?

— Откуда мне знать? — изрек старший. — Я не биолог. Да биологи, скорее всего, и сами не знают.

— Только время даром тра… Эге!

— В чем дело? — спросил старший.

— По-моему, там что-то есть, — сказал младший. — Какая-то тварь вроде пальмового жука. Вон под тем выступом.

Старший дегазатор поплотнее закрепил маску и знаком приказал помощнику сделать то же. Он осторожно приблизился к выступу, отстегивая второй шланг от заплечного баллона, и, нажав на спуск, распылил облако зеленоватого газа.

— Ну вот, — произнес он, — на твоего жука хватит. — Став на колени, он заглянул под выступ: — Ничего нет.

— Видно, померещилось, — сказал помощник.

Они на пару обработали из распылителей весь корабль, уделив особое внимание маленькому контейнеру с марсианскими находками, и, выйдя из заполненной газом ракеты, задраили люк.

— Что дальше? — спросил помощник.

— Дальше корабль простоит закупоренным трое суток, ответил старший дегазатор, — а потом мы проведем вторичный осмотр. Ты найди мне тварь, которая протянет три дня в этаких условиях!

Все это время Квидак висел, прилепившись к ботинку младшего дегазатора между каблуком и подошвой. Теперь он отцепился и, прислушиваясь к басовитому, раскатистому и непонятному звуку человеческих голосов, следил, как удаляются темные двуногие фигуры. Он чувствовал усталость и невыразимое одиночество.

Но его поддерживала мысль о высшей цели Квидака. Остальное не имело значения. Первый этап в достижении цели остался позади: он успешно высадился на обитаемой планете. Сейчас ему требовались вода и пища. Затем — отдых, основательный отдых, чтобы восстановить уснувшие способности. И тогда он сможет дать этому миру то, чего ему так явно недостает, сообщество, которое способен основать один лишь Квидак.

Он медленно пополз через темную площадку, мимо пустых махин космических кораблей, добрался до проволочной ограды и ощутил, что по проволоке пропущен ток высокого напряжения. Тщательно рассчитав траекторию, Квидак благополучно проскочил в ячейку.

Этот участок оказался совсем другим. Квидак почуял близко воду и пищу. Он торопливо пополз вперед — и остановился.

Ощущалось присутствие человека. И чего-то еще, куда более грозного.

— Кто там? — окликнул охранник. Он застыл с револьвером в одной руке и фонариком в другой. Неделю назад на склад проникли воры и сперли три ящика с частями для ЭВМ, ожидавшими отправки в Рио. Сейчас он был готов встретить грабителей как положено.

Охранник приблизился — старик с зорким взглядом и решительной повадкой. Луч фонарика пробежал по грузам, вспыхнул желтыми искрами в пирамиде фрезерных станков повышенной точности для Южной Африки, скользнул по водозаборному устройству (получатель — Иордания) и куче разносортного груза назначением в Рабаул.

— Выходи, а то хуже будет! — крикнул охранник. Луч выхватил из темноты мешки риса (порт доставки — Шанхай), партию электропил для Бирмы и замер.

— Тьфу ты, черт, — пробормотал охранник и рассмеялся. Перед ним сидела, уставившись на свет, огромная красноглазая крыса. В зубах у нее был какой-то необычно большой таракан. — Приятного аппетита, — сказал охранник и, засунув револьвер в кобуру, возобновил обход.

Большой черный зверь сцапал Квидака, и твердые челюсти сомкнулись у него на спинке. Квидак попробовал сопротивляться, но внезапный луч желтого света ослепил его, и он впал в прострацию.

Желтый свет удалился. Зверь сжал челюсти, пытаясь прокусить Квидаку панцирь. Квидак собрал последние силы и, распрямив свой длинный, в сегментах, как у скорпиона, хвост, нанес удар.

Он промахнулся, но черный зверь сразу же его выпустил. Квидак задрал хвост, изготовившись для второго удара, а зверь принялся кружить вокруг него, не желая упускать добычу.

Квидак выжидал подходящий момент. Его переполняло ликование. Это агрессивное существо может стать первым — первым на всей планете приобщенным к высшей цели Квидака. Эта ничтожная зверушка положит начало…

Зверь прыгнул, злобно щелкнув белыми зубами. Квидак увернулся и, молниеносно взмахнув хвостом, прицепился концевыми шипами зверю к спине. Зверь метался и прыгал, но Квидак упорно держался, сосредоточившись на первоочередной задаче — пропустить через хвостовой канал белый кристаллик и вогнать его зверю под шкуру.

Но эта важнейшая из способностей Квидака все еще к нему не вернулась. Не в силах добиться желаемого, Квидак втянул шипы, стремительно нацелился и ужалил черного зверя точно между глаз. Удар, как он знал, будет смертельным.

Квидак насытился убитым противником. Особой радости он при этом не испытывал — Квидак предпочитал растительную пищу. Окончив трапезу, он понял, что ему жизненно необходим долгий отдых. Только отдых мог полностью восстановить способности и силы Квидака.

В поисках укрытия он одолел горы грузов, сваленных на площадке. Обследовав несколько тюков, он наконец добрался до штабеля тяжелых ящиков. В одном из них он обнаружил отверстие, в которое как раз мог протиснуться.

Квидак вполз в ящик и по блестящей, скользкой от смазки поверхности какого-то механизма пробрался в дальний угол. Там он погрузился в глубокий, без сновидений, сон квидаков, безмятежно положившись на то, что принесет с собой будущее.

Часть вторая

1

Большая остроносая шхуна держала курс прямо на остров в кольце рифа, приближаясь к нему со скоростью экспресса. Могучие порывы северо-восточного ветра надували ее паруса, из люка, закрытого решеткой тикового дерева, доносилось тарахтение ржавого дизеля марки «Эллисон-Чемберс». Капитан и помощник стояли на мостике, разглядывая надвигающийся риф.

— Что-нибудь видно? — спросил капитан, коренастый лысеющий человек с постоянно насупленными бровями. Вот уже двадцать пять лет он водил свою шхуну вдоль и поперек юго-западной Океании с ее не обозначенными на картах мелями и рифами. И хмурился он оттого, что никто не брался страховать его старую посудину. Их палубный груз, однако, был застрахован, и часть этого груза проделала путь от самого Огденсвилла, перевалочной базы в пустыне, где приземлялись космические корабли.

— Ничего, — ответил помощник.

Он впился глазами в ослепительно белый коралловый барьер, высматривая синий просвет, который укажет узкий проход в лагуну. Для помощника это было первое плавание к Соломоновым островам. До того как им овладела страсть к путешествиям, он работал в Сиднее мастером по ремонту телевизоров; сейчас он решил, что капитан спятил и собирается учинить эффектное смертоубийство, бросив судно на рифы.

— По-прежнему ничего! — крикнул он. — Банки по курсу!

— Дай-ка мне, — сказал капитан рулевому. Он крепко сжал штурвал и уперся взглядом в сплошную стену рифа.

— Ничего, — повторил помощник. — Капитан, лучше развернуться.

— Нет, а то не проскочим, — ответил тот. Он начинал тревожиться. Но он обещал группе американцев-кладоискателей доставить груз на этот самый остров, а капитан был хозяином своего слова. Груз он получил в Рабауле, заглянул, как обычно, к поселенцам на Нью-Джорджию и на Малаиту и заранее предвкушал тысячемильное плавание к Новой Каледонии, которое ожидало его после захода на этот остров.

— Вот он! — заорал помощник.

В коралловом барьере прорезалась узенькая голубая полоска. Их отделяло от нее менее тридцати ярдов; старая шхуна шла со скоростью около восьми узлов.

Когда судно входило в проход, капитан резко крутанул штурвал, и шхуну развернуло на киле. По обе стороны мелькнул коралл, едва не задев обшивки. Раздался металлический скрежет: верхний рей грот-мачты, спружинив, чиркнул по скале, и они очутились в проходе со встречным течением в шесть узлов.

Помощник запустил двигатель на полную силу и вспрыгнул на мостик помочь капитану управиться со штурвалом. Под парусом и на дизельной тяге шхуна одолела проход, царапнув левым бортом о коралловый риф, и вошла в спокойные воды лагуны.

Капитан вытер лоб большим платком в горошек.

— Чистая работа, — произнес он.

— Ничего себе чистая! — взвыл помощник и отвернулся.

По лицу капитана пробежала улыбка.

Они миновали стоящий на якоре маленький кеч[429]. Матросы-туземцы убрали парус, и шхуна ткнулась носом в рахитичный причал, отходивший от песчаного берега. Швартовы привязали прямо к пальмам. Из начинавшихся сразу за пляжем джунглей в ярком свете полуденного солнца появился белый мужчина и быстрым шагом направился к шхуне.

Он был худой и очень высокий, с узловатыми коленями и локтями. Злое солнце Меланезии наградило его не загаром, а ожогами — у него облезла кожа на носу и скулах. Его роговые очки со сломанной дужкой скрепляла полоска лейкопластыря. Вид у него был энергичный, по-мальчишески задорный и довольно простодушный.

Тоже мне охотник за сокровищами, подумал помощник.

— Рад вас видеть! — крикнул высокий. — А мы уж было решили, что вы совсем сгинули.

— Еще чего, — ответил капитан. — Мистер Соренсен, познакомьтесь с моим новым помощником, мистером Уиллисом.

— Очень рад, профессор, — сказал помощник.

— Я не профессор, — поправил Соренсен, — но все равно спасибо.

— Где остальные? — поинтересовался капитан.

— Там, в лесу, — ответил Соренсен. — Все, кроме Дрейка, он сейчас подойдет. Вы у нас долго пробудете?

— Только разгружусь, — сказал капитан. — Нужно поспеть к отливу. Как сокровища?

— Мы хорошо покопали и не теряем надежды.

— Но дублонов пока не выкопали? Или золотых песо?

— Ни единого, черт их побери, — устало промолвил Соренсен. — Вы привезли газеты, капитан?

— А как же, — ответил тот. — Они у меня в каюте. Вы слыхали о втором корабле на Марс?

— Слышал, передавали на коротких волнах, — сказал Соренсен. — Не очень-то много они там нашли, а?

— Можно сказать, ничего не нашли. Но все равно, только подумать! Два корабля на Марс, и, я слыхал, собираются запустить еще один — на Венеру.

Все трое поглядели по сторонам, ухмыльнулись.

— Да, — сказал капитан, — по-моему, до юго-западной Океании космический век еще не добрался. А уж до этого места и подавно. Ну ладно, займемся грузом.

«Этим местом» был остров Вуану, самый южный из Соломоновых, рядом с архипелагом Луизиада. Остров вулканического происхождения, довольно большой — около двадцати миль в длину и несколько в ширину. Когда-то тут располагалось с полдюжины туземных деревушек, но после опустошительных налетов работорговцев в 1850-х годах население начало сокращаться. Эпидемия кори унесла почти всех оставшихся, а уцелевшие туземцы перебрались на Нью-Джорджию. Во время второй мировой войны тут устроили наблюдательный пункт, но корабли сюда не заходили. Японское вторжение захватило Новую Гвинею, самые северные из Соломоновых островов и прокатилось еще дальше на север через Микронезию. К концу войны Вуану оставался все таким же заброшенным. Его не превратили ни в птичий заповедник, как остров Кантон, ни в ретрансляционную станцию, как остров Рождества, ни в заправочный пункт, как один из Кокосовых. Он никому не понадобился даже под полигон для испытания атомной, водородной или иной бомбы. Вуану представлял собой никудышный, сырой, заросший участок суши, где мог хозяйничать всякий, кому захочется.

Уильяму Соренсену, директору-распорядителю сети виноторговых магазинов в Калифорнии, захотелось похозяйничать на Вуану.

У Соренсена была страсть — охота за сокровищами. В Луизиане и Техасе он искал сокровища Лафитта, а в Аризоне — Забытый Рудник Голландца. Ни того, ни другого он не нашел. На усеянном обломками берегу Мексиканского залива ему повезло немного больше, а на крошечном островке в Карибском море он нашел две пригоршни испанских монет в прогнившем парусиновом мешочке. Монеты стоили около трех тысяч долларов, экспедиция обошлась куда дороже, но Соренсен считал, что затраты окупились с лихвой.

Много лет ему не давал покоя испанский галион «Святая Тереза». По свидетельствам современников, судно отплыло из Манилы в 1689 году, доверху груженное золотом. Неповоротливый корабль угодил в шторм, был снесен к югу и напоролся на риф. Восемнадцать человек, уцелевших при крушении, ухитрились выбраться на берег и спасти сокровища. Они закопали золото и в корабельной шлюпке отплыли под парусом на Филиппины. Когда шлюпка достигла Манилы, в живых оставалось всего двое.

Островом сокровищ предположительно должен был быть один из Соломоновых. Но какой именно?

Этого не знал никто. Кладоискатели разыскивали тайник на Бугенвиле и Буке. Поговаривали, что он может оказаться на Малаите. Добрались даже до атолла Онтонг-Джава. Никаких сокровищ, однако, не обнаружили.

Основательно изучив проблему, Соренсен пришел к выводу, что «Святая Тереза», по всей вероятности, умудрилась проплыть между Соломоновыми островами чуть ли не до архипелага Луизиада и тут только разбилась о риф Вуану.

Мечта поискать сокровища на Вуану так бы и осталась мечтой, не повстречай Соренсен Дэна Дрейка — еще одного из той же породы кладоискателей-любителей и к тому же, что важнее, владельца пятидесятифутового кеча.

Так в один прекрасный вечер за рюмкой спиртного родилась экспедиция на Вуану.

Они подобрали еще несколько человек. Привели кеч в рабочее состояние. Скопили деньги, приготовили снаряжение. Продумали, где еще в юго-западной Океании можно было устроить тайник. Наконец согласовали отпуска, и экспедиция отбыла по назначению.

Вот уже три месяца они работали на Вуану и пребывали в бодром настроении, несмотря на неизбежные в такой маленькой группе трения и разногласия. Шхуна, доставившая припасы и груз из Сиднея и Рабаула, была их единственной связью с цивилизованным миром на ближайшие полгода.

Экипаж занимался выгрузкой под надзором Соренсена. Он нервничал, опасаясь, как бы в последнюю минуту не грохнул какой-нибудь механизм, который везли сюда за шесть с лишним тысяч миль. О замене не могло быть и речи, так что, если они чего недосчитаются, придется им без этого как-то обходиться. Он с облегчением вздохнул, когда последний ящик — в нем был детектор металла — благополучно переправили через борт и втащили на берег выше отметки максимального уровня прилива.

С этим ящиком вышла небольшая накладка. Осмотрев его, Соренсен обнаружил в одном углу дырку с двадцатицентовую монету; упаковка оказалась с брачком.

Подошел Дэн Дрейк, второй руководитель экспедиции.

— Что стряслось? — спросил он.

— Дырка в ящике, — ответил Соренсен. — Могла попасть морская вода. Весело нам придется, если детектор начнет барахлить.

— Давай вскроем и поглядим, — кивнул Дрейк. Это был низкорослый, широкоплечий, дочерна загоревший брюнет с редкими усиками и короткой стрижкой. Старая шапочка яхтсмена, которую он натягивал до самых глаз, придавала ему сходство с упрямым бульдогом. Он извлек из-за пояса большую отвертку и вставил в отверстие.

— Не спеши, — остановил его Соренсен. — Оттащим-ка сперва его в лагерь. Ящик нести легче, чем аппарат в смазке.

— И то верно, — согласился Дрейк. — Берись с другого конца.

Лагерь был разбит в ста ярдах от берега, на вырубке, где находилась брошенная туземцами деревушка. Кладоискатели сумели заново покрыть пальмовым листом несколько хижин. Стоял тут и старый сарай для копры под кровом из оцинкованного железа — в нем они держали припасы. Сюда даже долетал с моря слабый ветерок. За вырубкой сплошной серо-зеленой стеной поднимались джунгли.

Соренсен и Дрейк опустили ящик на землю. Капитан — он шел рядом и нес газеты — посмотрел на хилые лачуги и покачал головой.

— Не хотите промочить горло, капитан? — предложил Соренсен. — Вот только льда у нас нет.

— Не откажусь, — сказал капитан. Он не мог понять, что за сила погнала людей в такую забытую богом дыру за мифическими испанскими сокровищами.

Соренсен принес из хижины бутылку виски и алюминиевую кружку. Дрейк, вооружившись отверткой, сосредоточенно вскрывал ящик.

— Как на вид? — спросил Соренсен.

— Нормально, — ответил Дрейк, осторожно извлекая детектор. — Смазки не пожалели. Повреждений вроде бы нет…

Он отпрыгнул, а капитан шагнул и с силой вогнал каблук в песок.

— В чем дело? — спросил Соренсен.

— Похоже, скорпион, — сказал капитан. — Выполз прямо из ящика. Мог и ужалить кого. Мерзкая тварь!

Соренсен пожал плечами. За три месяца на Вуану он привык к тому, что кругом кишат насекомые, так что еще одна тварь погоды не делала.

— Повторить? — предложил он.

— И хочется, да нельзя, — вздохнул капитан. — Пора отчаливать. У вас все здоровы?

— Пока что все, — ответил Соренсен и, улыбнувшись, добавил: — Если не считать запущенных случаев золотой лихорадки.

— Здесь вам ни в жизнь золота не найти, — убежденно произнес капитан. — Через полгодика загляну вас проведать. Удачи!

Обменявшись с ними рукопожатиями, капитан спустился к лагуне и поднялся на шхуну. Когда закат тронул небо первым розоватым румянцем, судно отчалило. Соренсен и Дрейк провожали его глазами, пока оно одолевало проход. Еще несколько минут его мачты просматривались над рифом, потом скрылись за горизонтом.

— Ну, — сказал Дрейк, — вот мы, сумасшедшие американцы-кладоискатели, и снова одни.

— Тебе не кажется, что он что-то почуял? — спросил Соренсен.

— Уверен, что нет. Мы для него — безнадежные психи.

Они ухмыльнулись и взглянули на лагерь. Под сараем для копры было зарыто золотых и серебряных слитков примерно на пятьдесят тысяч долларов. Их откопали в джунглях, перенесли в лагерь и снова аккуратно закопали. В первый же месяц экспедиция обнаружила на острове часть сокровищ со «Святой Терезы», и все указывало на то, что найдутся и остальные. А так как по закону никаких прав на остров у них не было, они совсем не спешили трубить об успехе. Стоит известию просочиться, как алчущие золота бродяги от Перта до Папеэте все как один ринутся на Вуану.

— Скоро и ребята придут, — сказал Дрейк. — Поставим мясо тушиться.

— Самое время, — ответил Соренсен. Он прошел несколько шагов и остановился. — Странно.

— Что странно?

— Да этот скорпион, которого раздавил капитан. Он исчез.

— Значит, капитан промазал, — сказал Дрейк. — А может, только вдавил его в песок. Нам-то что за забота?

— Да, в общем, никакой, — согласился Соренсен.

2

Эдвард Икинс шел по зарослям, закинув на плечо лопату с длинной ручкой, и задумчиво сосал леденец. Первый за много месяцев леденец казался ему пищей богов. Настроение у него было прекрасное. Накануне шхуна доставила не только инструменты и запчасти, но также продукты, сигареты и сладости. На завтрак у них была яичница с настоящей свиной грудинкой. Еще немного, и экспедиция приобретет вполне цивилизованный облик.

Рядом в кустах что-то зашуршало, но Икинс шел своей дорогой, не обращая внимания.

Это был худой сутуловатый человек, рыжеволосый, дружелюбный, с бледно-голубыми глазами, но без особого обаяния. То, что его взяли в экспедицию, он почитал за удачу. Хозяин бензоколонки, он был беднее других и не смог полностью внести в общий котел свою долю, из-за чего его до сих пор грызла совесть. В экспедицию его взяли потому, что он был страстным и неутомимым охотником за сокровищами и хорошо знал джунгли. Не меньшую роль сыграло и то, что он оказался опытным радистом и вообще мастером на все руки. Передатчик на кече работал у него безотказно, несмотря на морскую соль и плесень.

Теперь он, понятно, мог внести свой пай целиком. Но раз они и в самом деле разбогатели, теперь это уже не имело значения. И все же ему хотелось внести в это дело особый вклад…

В кустах снова зашуршало.

Икинс остановился и подождал. Кусты дрогнули, и на тропинку вышла мышь.

Икинс остолбенел. Мыши, как большинство диких зверушек на острове, боялись человека. Они хоть и кормились на лагерной помойке, когда крысы первыми не добирались до отбросов, однако старательно избегали встреч с людьми.

— Шла бы ты себе домой, — посоветовал Икинс мыши.

Мышь уставилась на Икинса. Икинс уставился на мышь. Хорошенький светло-шоколадный зверек величиной не больше четырех-пяти дюймов вовсе не выглядел испуганным.

— Пока, мышенция, — сказал Икинс, — некогда мне, у меня работа.

Он переложил лопату на другое плечо, повернулся, краем глаза уловил, как метнулось коричневое пятнышко, и инстинктивно отпрянул. Мышь проскочила мимо, развернулась и подобралась для повторного прыжка.

— Ты что, спятила? — осведомился Икинс.

Мышь ощерила крохотные зубки и прыгнула. Икинс отбил нападение.

— А ну, вали отсюда к чертовой матери, — сказал он. Ему подумалось: может, она и вправду сошла с ума или взбесилась?

Мышь изготовилась для новой атаки. Икинс поднял лопату и замер, выжидая. Когда мышь прыгнула, он встретил ее точно рассчитанным ударом. Потом скрепя сердце осторожно добил.

— Нельзя же, чтобы бешеная мышь разгуливала на воле, произнес он. Но мышь не походила на бешеную — она просто была очень целеустремленной.

Икинс поскреб в затылке. А все-таки, подумал он, что же вселилось в эту мелкую тварь?

Вечером в лагере рассказ Икинса был встречен взрывами хохота. Поединок с мышью — такое было вполне в духе Икинса. Кто-то предложил ему впредь ходить с ружьем — на случай, если мышиная родня надумает отомстить. В ответ Икинс только сконфуженно улыбался.

Два дня спустя Соренсен и Эл Кейбл в двух милях от лагеря заканчивали утреннюю смену на четвертом участке. На этом месте детектор показал залегание. Они углубились уже на семь футов, но пока что накопали лишь большую кучу желтовато-коричневой земли.

— Видимо, детектор наврал, — устало вытирая лицо, сказал Кейбл, дородный человек с младенчески розовой кожей. На Вуану он спустил вместе с потом двадцать фунтов веса, подхватил тропический лишай в тяжелой форме и по горло насытился охотой за сокровищами. Ему хотелось одного — поскорей очутиться у себя в Балтиморе, в своем насиженном кресле хозяина агентства по продаже подержанных автомобилей. Об этом он заявлял решительно, неоднократно и в полный голос. В экспедиции он единственный оказался плохим работником.

— С детектором все в порядке, — возразил Соренсен. — Тут, на беду, почва болотистая. Тайник, должно быть, ушел глубоко в землю.

— Можно подумать, на все сто футов, — отозвался Кейбл, со злостью всадив лопату в липкую грязь.

— Что ты, — сказал Соренсен, — под нами базальтовая скала, а до нее самое большее двадцать футов.

— Двадцать футов! Зря мы не взяли на остров бульдозер.

— Пришлось бы выложить круглую сумму, — примирительно ответил Соренсен. — Ладно, Эл, давай собираться, пора в лагерь.

Соренсен помог Кейблу выбраться из ямы. Они обтерли лопаты и направились было к узкой тропе, что вела в лагерь, но тут же остановились.

Из зарослей, преградив им дорогу, выступила огромная безобразного вида птица.

— Это что еще за диковина? — спросил Кейбл.

— Казуар.

— Ну так наподдадим ему, чтоб не торчал на дороге, и пойдем себе.

— Полегче, — предупредил Соренсен. — Если кто кому и наподдаст, так это он нам. Отступаем без паники.

Это была черная, похожая на страуса птица высотой в добрых пять футов, на мощных ногах. Трехпалые лапы заканчивались внушительными кривыми когтями. У птицы были короткие недоразвитые крылья и желтоватая костистая головка; с шеи свешивалась яркая красно-зелено-фиолетовая бородка.

— Он опасный? — спросил Кейбл.

Соренсен утвердительно кивнул:

— На Новой Гвинее эта птица, случалось, насмерть забивала аборигенов.

— Почему мы до сих пор его не видали?

— Обычно они очень робкие, — объяснил Соренсен, — и держатся от людей подальше.

— Этого-то робким не назовешь, — сказал Кейбл, когда казуар шагнул им навстречу. — Мы сможем удрать?

— Они бегают много быстрей, — ответил Соренсен. — Ружья ты с собой, конечно, не взял?

— Конечно, нет. Кого тут стрелять?

Пятясь, они выставили перед собой лопаты наподобие копий. В кустах захрустело, и появился муравьед. Следом вылезла дикая свинья. Звери втроем надвигались на людей, тесня их к плотной завесе зарослей.

— Они нас гонят! — Голос Кейбла сорвался на визг.

— Спокойнее, — сказал Соренсен. — Остерегаться нужно одного казуара.

— А муравьеды опасны?

— Только для муравьев.

— Черта с два, — сказал Кейбл. — Билл, на этом острове все животные тронулись. Помнишь Икинсову мышь?

— Помню, — ответил Соренсен. Они отступили до конца вырубки. Спереди напирали звери во главе с казуаром, за спиной были джунгли и неизвестность, к которой их оттесняли.

— Придется рискнуть и пойти на прорыв, — сказал Соренсен.

— Проклятая птица загораживает дорогу.

— Попробуем ее сбить, — решил Соренсен. — Берегись лапы. Побежали!

Они бросились на казуара, размахивая лопатами. Казуар замешкался, выбирая, потом повернулся к Кейблу и выбросил правую ногу. Удар пришелся по касательной. Раздался звук вроде того, какой издает говяжий бок, если по нему треснуть плашмя большим секачом. Кейбл ухнул и повалился, схватившись за грудь.

Соренсен взмахнул лопатой и заточенным ее краем почти начисто снес казуару голову. Тут на него накинулись муравьед со свиньей. От них он отбился лопатой. Затем — и откуда только силы взялись? — наклонился, взвалил Кейбла на спину и припустил по тропе.

Через четверть мили он совсем выдохся, пришлось остановиться. Не было слышно ни звука. Судя по всему, свинья с муравьедом отказались от преследования. Соренсен занялся пострадавшим.

Кейбл очнулся и вскоре смог идти, опираясь на Соренсена. Добравшись до лагеря, Соренсен созвал всех участников экспедиции. Пока Икинс перебинтовывал Кейблу грудь эластичным бинтом, он сосчитал пришедших. Одного не хватало.

— Где Дрейк? — спросил Соренсен.

— На той стороне, удит рыбу на северном берегу, — ответил Том Рисетич. — Сбегать позвать?

Соренсен подумал, потом сказал:

— Нет. Сперва я объясню, с чем мы столкнулись. Затем раздадим оружие. А уж затем попробуем найти Дрейка.

— Послушай, что у нас тут происходит? — спросил Рисетич.

И Соренсен рассказал им о том, что случилось на четвертом участке.

В рационе кладоискателей рыба занимала большое место, а ловля рыбы была любимым занятием Дрейка. Поначалу он отправился на лов с маской и гарпунным ружьем. Но в этом богоспасаемом уголке водилось слишком много голодных и нахальных акул, так что он скрепя сердце отказался от подводной охоты и удил на леску с подветренного берега.

Закрепив лесы, Дрейк улегся в тени пальмы. Он дремал, сложив на груди крупные руки. Его пес Оро рыскал по берегу в поисках раков-отшельников. Оро был добродушным существом неопределенной породы — отчасти эрдель, отчасти терьер, отчасти бог весть что. Вдруг он зарычал.

— Не лезь к крабам! — крикнул Дрейк. — Доиграешься: снова клешни отведаешь.

Оро продолжал рычать. Дрейк перекатился на живот и увидел, что пес сделал стойку над большим насекомым, похожим на скорпиона.

— Оро, брось эту гадость…

Дрейк не успел и глазом моргнуть, как насекомое прыгнуло, оказалось у Оро на шее и ударило своим членистым хвостом. Оро коротко взлаял. В одну секунду Дрейк был на ногах. Он попытался прихлопнуть тварь, но та соскочила с собаки и удрала в заросли.

— Тихо, старина, — сказал Дрейк. — Смотри, какая скверная ранка. В ней может быть яд. Дай-ка мы ее вскроем.

Он крепко обнял пса — тот часто и быстро дышал — и извлек кортик. Ему уже приходилось оперировать Оро — в Центральной Америке, когда того ужалила змея; а на Адирондаке он, придерживая собаку, щипцами вытягивал у нее из пасти иглы дикобраза. Пес всегда понимал, что ему помогают, и не сопротивлялся.

На этот раз собака вцепилась ему в руку.

— Оро!

Свободной рукой Дрейк сжал псу челюсти у основания, сильно надавил и парализовал мышцы, так что собака разомкнула пасть. Выдернув руку, он отпихнул Оро. Пес поднялся и пошел на хозяина.

— Стоять! — крикнул Дрейк. Пес приближался, заходя сбоку так, чтобы отрезать его от воды.

Обернувшись, Дрейк увидел, что «скорпион» снова вылез из джунглей и ползет в его сторону. Тем временем Оро носился кругами, стараясь оттеснить Дрейка прямо на «скорпиона».

Дрейк не понимал, что все это значит, однако почел за благо не задерживаться и не выяснять. Подняв кортик, он запустил им в «скорпиона», но промахнулся. Тварь оказалась в опасной близости и могла прыгнуть в любую секунду. Дрейк рванулся к океану. Оро попытался ему помешать, но он пинком отбросил пса с дороги, бросился в воду и поплыл вокруг острова к лагерю, уповая, что успеет добраться раньше, чем до него самого доберутся акулы.

3

В лагере спешно вооружались. Насухо протерли винтовки и револьверы. Извлекли и повесили на грудь полевые бинокли. Мигом разобрали все имевшиеся ножи, топоры и мачете. Разделили патроны. Распаковали оба экспедиционных переговорных устройства и собрались идти искать Дрейка, но тут он сам выплыл из-за мыса, неутомимо работая руками.

Он выбрался на берег усталый, но невредимый. Сопоставив все факты, кладоискатели пришли к некоторым малоприятным выводам.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — вопросил Кейбл, — что все это вытворяет какая-то букашка?

— Похоже на то, — ответил Соренсен. — Приходится допустить, что насекомое способно управлять чужим сознанием с помощью там гипноза или, может быть, телепатии.

— Сперва ему нужно ужалить, — добавил Дрейк. — С Оро так и случилось.

— У меня просто в голове не укладывается, что за всем этим стоит скорпион, — сказал Рисетич.

— Это не скорпион, — возразил Дрейк. — Я его видел вблизи. Хвост напоминает скорпионий, но голова раза в четыре больше, да и тельце другое. Присмотреться, так он вообще ни на что не похож, мне такую тварь не доводилось встречать.

— Как ты думаешь, это насекомое с нашего острова? — спросил Монти Бирнс, кладоискатель из Индианаполиса.

— Вряд ли, — ответил Дрейк. — Если это местная тварь, почему она целых три месяца не трогала ни нас, ни животных?

— Верно, — согласился Соренсен. — Все беды начались после прибытия шхуны. Видимо, шхуна и завезла откуда-то… Постойте!

— Что такое? — спросил Дрейк.

— Помнишь того скорпиона, которого хотел раздавить капитан, — он еще выполз из ящика с детектором? Тебе не кажется, что это та самая тварь?

Дрейк пожал плечами:

— Вполне возможно. Но, по-моему, для нас сейчас важно не откуда она взялась, а как с ней быть.

— Она управляет зверьем, — сказал Бирнс. — Интересно, а сможет она управлять человеком?

Все приумолкли. Они сидели кружком возле сарая для копры и, разговаривая, поглядывали на джунгли, чтобы не прозевать появления зверя или «скорпиона».

Соренсен произнес:

— Имеет смысл попросить по радио о помощи.

— Если попросим, — заметил Рисетич, — кто-нибудь мигом разнюхает про сокровища «Святой Терезы». Нас обставят — чихнуть не успеем.

— Возможно, — ответил Соренсен. — Но и на самый худой конец наши затраты окупились, набегает даже маленькая прибыль.

— А если нам не помогут, — добавил Дрейк, — мы, чего доброго, и вывезти-то отсюда ничего не сумеем.

— Не так уж все страшно, — возразил Бирнс. — У нас есть оружие, со зверями как-нибудь да управимся.

— Ты еще этой твари не видел, — заметил Дрейк.

— Мы ее раздавим.

— Это не так-то просто, — сказал Дрейк. — Она дьявольски юркая. И как, интересно, ты будешь ее давить, если в одну прекрасную ночь она заползет к тебе в хижину, пока ты спишь? Выставляй часовых — они ее даже и не заметят.

Бирнс невольно поежился:

— М-да, пожалуй, ты прав. Попросим-ка лучше помощи по радио.

— Ладно, ребята, — сказал, поднимаясь, Икинс, — я так понимаю, что это по моей части. Дай бог, чтоб аккумуляторы на кече не успели сесть.

— Туда идти опасно, — сказал Дрейк. — Будем тянуть жребий.

Предложение развеселило Икинса:

— Значит, тянуть? А кто из вас сможет работать на передатчике?

— Я смогу, — заявил Дрейк.

— Ты не обижайся, — сказал Икинс, — но ты не сладишь даже с этой твоей дерьмовой рацией. Ты морзянки и то не знаешь — как ты отстучишь сообщение? А если рация выйдет из строя, ты сумеешь ее наладить?

— Нет, — ответил Дрейк. — Но дело очень рискованное. Пойти должны все.

Икинс покачал головой:

— Как ни крути, а самое безопасное — если прикроете меня с берега. До кеча эта тварь, скорее всего, еще не додумалась.

Икинс сунул в карман комплект инструмента и повесил через плечо одно из переговорных устройств. Второе он передал Соренсену. Он быстро спустился к лагуне и, миновав баркас, столкнул в воду маленькую надувную лодку. Кладоискатели разошлись по берегу с винтовками на изготовку. Икинс сел в лодку и опустил весла в безмятежные воды лагуны.

Они видели, как он пришвартовался к кечу, с минуту помедлил, оглядываясь по сторонам, затем взобрался на борт, дернул крышку и исчез внизу.

— Все в порядке? — осведомился Соренсен по своему переговорному устройству.

— Пока что да, — ответил Икинс: голос его звучал тонко и резко. — Включаю передатчик. Через пару минут нагреется.

Дрейк толкнул Соренсена:

— Погляди-ка!

На рифе по ту сторону кеча происходило какое-то движение. Соренсен увидел в бинокль, как три большие серые крысы скользнули в воду и поплыли к кечу.

— Стреляйте! — скомандовал Соренсен. — Икинс, выбирайся оттуда!

— У меня заработал передатчик, — ответил Икинс. — Минута-другая — и я отстучу сообщение.

Пули поднимали вокруг крыс белые фонтанчики. Одну удалось подстрелить, но две успели доплыть до кеча и за ним укрыться. Разглядывая риф в бинокль, Соренсен заметил муравьеда. Тот перебрался через риф и плюхнулся в воду, дикая свинья — за ним следом.

В устройстве послышался треск атмосферных помех.

— Икинс, ты отправил сообщение? — спросил Соренсен.

— Нет, Билл, — отозвался Икинс. — И знаешь что? Никаких сообщений! Этому «скорпиону» нужно…

Звук оборвался.

— Что у тебя там? — крикнул Соренсен. — Что происходит?

Икинс появился на палубе. С переговорным устройством в руках он, пятясь, отступал к корме.

— Раки-отшельники, — объяснил он. — Взобрались по якорному канату. Я думаю возвращаться вплавь.

— Не стоит, — сказал Соренсен.

— Придется, — возразил Икинс. — По-моему, они припустят за мной. А вы все плывите сюда и заберите передатчик. Доставьте его на остров.

В бинокль Соренсен разглядел раков-отшельников — серый шевелящийся ковер покрывал всю палубу. Икинс нырнул и поплыл к берегу, яростно рассекая воду. Соренсен заметил, что крысы изменили курс и повернули за Икинсом. С кеча лавиной посыпались раки-отшельники. Свинья с муравьедом тоже последовали за Икинсом, пытаясь первыми добраться до берега.

— Живей, — бросил Соренсен. — Не знаю, что там выяснил Икинс, но, пока есть возможность, надо захватить передатчик.

Они подбежали к воде и столкнули баркас. За две сотни ярдов от них, на дальнем конце пляжа, Икинс выбрался на сушу. Звери почти настигли его. Он кинулся в джунгли, по-прежнему прижимая к груди аппарат.

— Икинс, — позвал Соренсен.

— У меня все в порядке, — ответил тот, с трудом переводя дыхание. — Забирайте передатчик и не забудьте аккумуляторы.

Кладоискатели поднялись на кеч, поспешно отодрали передатчик от переборки и по трапу выволокли на палубу. Последним поднялся Дрейк с двенадцативольтовым аккумулятором. Он снова спустился и вынес второй аккумулятор. Подумал — и спустился еще раз.

— Дрейк! — заорал Соренсен. — Хватит, ты всех задерживаешь!

Дрейк появился с компасом и двумя радиопеленгаторами. Передав их на баркас, он прыгнул следом.

— Порядок, — сказал он. — Отчаливай.

Они налегли на весла, торопясь в лагерь. Соренсен пытался восстановить связь с Икинсом, однако в наушниках раздавался только треск помех. Но когда баркас выполз на песок, Соренсен услышал Икинса.

— Меня окружили, — сообщил тот вполголоса. — Похоже, мне таки доведется узнать, что нужно мистеру «скорпиону». Правда, может, я первый его припечатаю.

Наступило продолжительное молчание, затем Икинс произнес:

— Вот он ко мне подползает. Дрейк правду сказал. Я-то уж точно в жизни не видал ничего похожего. Сейчас попробую раздавить его к чер…

Они услышали, как он вскрикнул — скорее от удивления, чем от боли.

Соренсен спросил:

— Икинс, ты меня слышишь? Ты где? Мы тебе можем помочь?

— Он и вправду верткий, — отозвался Икинс уже спокойным голосом. — Такой верткой твари я в жизни не видывал. Вскочил мне на шею, ужалил и был таков…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Соренсен.

— Нормально. Было почти не больно.

— Где «скорпион»?

— Удрал в заросли.

— А звери?

— Ушли. Знаешь, — сказал Икинс, — может, людей эта тварь не берет. Может…

— Что? — спросил Соренсен. — Что с тобой происходит?

Наступило долгое молчание, потом раздался негромкий спокойный голос Икинса:

— Позже поговорим. А сейчас нам нужно посовещаться и решить, что с вами делать.

— Икинс!

Ответа не последовало.

4

В лагере царило глубокое уныние. Они не могли взять в толк, что именно произошло с Икинсом, а строить догадки на эту тему никому не хотелось. С неба било злое послеполуденное солнце, отражаясь от белого песка волнами зноя. Сырые джунгли дымились: казалось, они, как огромный сонный зеленый дракон, исподволь подбираются к людям, тесня их к равнодушному океану. Стволы у винтовок так накалились, что к ним невозможно было притронуться; вода во флягах стала теплой, как кровь. Вверху понемногу скапливались, громоздились друг на друга плотные серые кучевые облака. Начинался сезон муссонов.

Дрейк сидел в тени сарая для копры. Он стряхнул с себя сонную одурь ровно настолько, чтобы прикинуть, как им оборонять лагерь. Джунгли вокруг он рассматривал как вражескую территорию. Перед джунглями они расчистили полосу шириной в полсотни ярдов. Эту ничейную землю, возможно, какое-то время еще удастся отстаивать.

Затем наступит черед последней линии обороны — хижин и сарая для копры. Далее — берег и океан.

Три с половиной месяца они были на острове полновластными хозяевами, теперь же оказались прижатыми к узкой ненадежной полоске берега.

Дрейк бросил взгляд на лагуну и вспомнил, что у них еще остается путь к отступлению. Если эта тварь слишком уж насядет со своим проклятым зверьем, они смогут удрать на кече. Если повезет.

Подошел Соренсен и присел рядом.

— Что поделываешь? — спросил он.

Дрейк кисло усмехнулся:

— Разрабатываю генеральный стратегический план.

— Ну и как?

— Думаю, сможем продержаться. У нас полно боеприпасов. Если понадобится, зальем расчищенный участок бензином. Мы, конечно, не дадим этой твари выставить нас с острова. — Дрейк на минуту задумался. — Но искать сокровище станет безумно сложно.

Соренсен кивнул.

— Хотел бы я знать, что ей нужно.

— Может, узнаем от Икинса, — заметил Дрейк.

Пришлось прождать еще полчаса, прежде чем переговорное устройство заговорило. Голос Икинса звучал пронзительно резко:

— Соренсен? Дрейк?

— Слушаем, — отозвался Дрейк. — Что с тобой сделала эта проклятая тварь?

— Ничего, — ответил Икинс. — Вы сейчас разговариваете с этой тварью. Я называюсь Квидак.

— Господи! — Дрейк повернулся к Соренсену. — Видно, «скорпион» его загипнотизировал!

— Нет. Вы говорите не с Икинсом под гипнозом. И не с другим существом, которое всего лишь пользуется Икинсом как передатчиком. И не с прежним Икинсом — его больше не существует. Вы говорите со многими особями, которые суть одно.

— Я что-то не пойму, — сказал Дрейк.

— Это очень просто, — ответил голос Икинса. — Я Квидак, совокупность. Но моя совокупность складывается из отдельных составляющих, таких, как Икинс, несколько крыс, пес по кличке Оро, свинья, муравьед, казуар…

— Погоди, — перебил Соренсен, — я хочу разобраться. Значит, я сейчас не с Икинсом разговариваю. Я разговариваю как это — с Квидаком?

— Правильно.

— И вы — это Икинс и все другие? Вы говорите устами Икинса?

— Тоже правильно. Но это не означает, что прочие индивидуальность стираются. Совсем наоборот. Квидак — это такое состояние, такая совокупность, в которой разные составляющие сохраняют свойственные им черты характера, личные потребности и желания. Они отдают свои силы, знания и неповторимое мироощущение Квидаку как целому. Квидак координирующий и управляющий центр, но знания, постижение, специфические навыки — все это обеспечивают индивидуальные составляющие. А все вместе мы образуем Великое Сообщество.

— Сообщество? — переспросил Дрейк. — Но вы же добиваетесь этого принуждением!

— На начальном этапе без принуждения не обойтись, иначе как другие существа узнают про Великое Сообщество?

— А они в нем останутся, если вы отключите контроль? — спросил Дрейк.

— Вопрос лишен смысла. Теперь мы образуем единую и неделимую совокупность. Разве ваша рука к вам вернется, если ее отрезать?

— Это не одно и то же.

— Одно и то же, — произнес голос Икинса. — Мы единый организм. Мы находимся в процессе роста. И мы от всего сердца приглашаем вас в наше Великое Сообщество.

— К чертовой матери! — отрезал Дрейк.

— Но вы просто обязаны влиться, — настаивал Квидак. — Высшая цель Квидака в том и состоит, чтобы связать все существа планеты, наделенные органами чувств, в единый совокупный организм. Поверьте, вы слишком уж переоцениваете совсем ничтожную утрату индивидуальности. Но подумайте, что вы приобретаете! Вам откроются мировосприятие и специфический опыт всех остальных существ. В рамках Квидака вы сможете полностью реализовать свои потенциальные…

— Нет!

— Жаль, — произнес Квидак. — Высшая цель Квидака должна быть достигнута. Итак, добровольно вы с нами не сольетесь?

— Ни за что! — ответил Дрейк.

— В таком случае мы сольемся с вами, — сказал Квидак.

Раздался щелчок — он выключил устройство. Из зарослей вышли несколько крыс и остановились там, где их не могли достать пули. Вверху появилась райская птица; она парила над расчищенным участком совсем как самолет-разведчик. Пока они на нее смотрели, крысы, петляя, рванулись к лагерю.

— Открывайте огонь, — скомандовал Дрейк, — но берегите боеприпасы.

Началась стрельба. Целиться в юрких крыс да еще на фоне серовато-коричневой почвы было очень трудно. К крысам тут же присоединилась дюжина раков-отшельников. Выказывая поразительную хитрость, они бросались вперед именно тогда, когда в их сторону никто не глядел, а в следующую секунду замирали, сливаясь с защитным фоном.

Из джунглей вышел Икинс.

— Гнусный предатель, — сказал Кейбл, ловя его на мушку.

Соренсен ударом по стволу сбил прицел:

— Не смей!

— Но ведь он помогает этой твари!

— От него это не зависит, — сказал Соренсен. — К тому же он безоружный. Оставь его в покое.

Понаблюдав с минуту, Икинс скрылся в зарослях. Атакующие крысы и раки одолели половину расчищенного участка. Однако на близком расстоянии целиться стало легче, и рубеж в двадцать ярдов им так и не удалось взять. Когда же Рисетич подстрелил райскую птицу, наступление вообще захлебнулось.

— А знаешь, — сказал Дрейк, — мне кажется, мы выкрутимся.

— Возможно, — ответил Соренсен. — Не понимаю, чего Квидак хочет этим добиться. Он же знает, что нас так просто не возьмешь. Можно подумать…

— Глядите! — крикнул кто-то из обороняющихся. — Наш корабль!

Они оглянулись и поняли, зачем Квидак организовал нападение.

Пока они занимались крысами и раками, пес Дрейка подплыл к кечу и перегрыз якорный канат. Предоставленный сам себе, кеч дрейфовал по ветру, и его сносило на риф. Вот судно ударилось — сперва легко, потом крепче — и через минуту, резко накренившись, прочно засело в кораллах.

В устройстве затрещало, и Соренсен поднял его с земли.

Квидак сообщил:

— Кеч не получил серьезных повреждений, он только потерял подвижность.

— Черта с два, — огрызнулся Дрейк. — А если в нем, чего доброго, пробило дыру? Как вы собираетесь убраться с острова, Квидак? Или вы намерены так здесь и осесть?

— В свое время я непременно отбуду, — сказал Квидак. — И я хочу сделать так, чтобы мы отбыли все вместе.

5

Ветер утих. В небе на юго-востоке, уходя вершинами все выше и выше, громоздились серо-стальные грозовые тучи. Под гнетом их черных, плоских снизу, как наковальня, массивов жаркий неподвижный воздух всей тяжестью давил на остров. Солнце утратило свой яростный блеск, стало вишнево-красным и безучастно скатывалось в плоский океан.

Высоко в небе, куда не долетали пули, кружила одинокая райская птица. Она поднялась минут через десять после того, как Рисетич подстрелил первую.

Монти Бирнс с винтовкой на боевом взводе стоял на краю расчищенного участка. Ему выпало первому нести караул. Остальные наскоро обедали в сарае для копры. Снаружи Соренсен и Дрейк обсуждали сложившееся положение.

— На ночь придется всех загнать в сарай, — сказал Дрейк. Рисковать слишком опасно — в темноте может напасть Квидак.

Соренсен кивнул. За один день он постарел лет на десять.

— А утром разработаем какой-нибудь план, — продолжал Дрейк. — Мы… Я что-то не то говорю, Билл?

— По-твоему, у нас есть какие-то шансы? — спросил Соренсен.

— А как же! Отличные шансы.

— Ты рассуждай практически, — сказал Соренсен. — Чем дольше это будет тянуться, тем больше зверья Квидак сможет на нас натравить. Какой у нас выход?

— Выследить его и убить.

— Проклятая тварь не крупней твоего большого пальца, раздраженно возразил Соренсен. — Как прикажешь его выслеживать?

— Что-нибудь да придумаем, — сказал Дрейк. Соренсен начинал его тревожить. Состояние духа в экспедиции и так оставляло желать лучшего, и нечего Соренсену дальше его подрывать.

— Хоть бы кто подстрелил эту чертову птицу, — сказал Соренсен, поглядев в небо.

Примерно раз в четверть часа райская птица пикировала, чтобы рассмотреть лагерь вблизи, и, не успевал караульный прицелиться, снова взмывала на безопасную высоту.

— Мне она тоже на нервы действует, — признался Дрейк. — Может, ее для того и запустили. Но рано или поздно мы…

Он не договорил. Из сарая послышалось громкое гудение передатчика, и голос Эла Кейбла произнес:

— Внимание, внимание, вызывает Вуану. Нам нужна помощь.

Дрейк и Соренсен вошли в сарай. Сидя перед передатчиком, Кейбл бубнил в микрофон:

— Мы в опасности, мы в опасности, вызывает Вуану, нам нужна…

— Черт побери, ты хоть соображаешь, что делаешь?! — оборвал его Дрейк.

Кейбл повернулся и смерил его взглядом. По рыхлому розоватому телу Кейбла струйками лился пот.

— Прошу по радио о помощи — вот что я делаю. По-моему, я вышел на контакт, но мне еще не ответили.

Он повертел ручку настройки, и из приемника прозвучал скучающий голос с английским акцентом:

— Значит, пешка d2- d4? Почему ты ни разу не попробовал другое начало?

Последовал шквал помех, и кто-то ответил глубоким басом:

— Твой ход. Заткнись и ходи.

— Хожу, хожу, — произнес голос с английским акцентом. Конь f6.

Дрейк узнал голоса. Это были коротковолновики-любители — плантатор с Бугенвиля и хозяин магазинчика в Рабауле. Каждый вечер они на час выходили в эфир — поругаться и сыграть партию в шахматы.

Кейбл нетерпеливо постучал по микрофону.

— Внимание, — произнес он, — вызывает Вуану, экстренный вызов…

Дрейк подошел к Кейблу и, взяв микрофон у него из рук, осторожно положил на стол.

— Мы не можем просить о помощи, — сказал он.

— Что ты мелешь! — закричал Кейбл. — Мы должны просить!

Дрейк почувствовал, что смертельно устал.

— Послушай, если мы пошлем сигнал бедствия, на остров тут же кто-нибудь приплывет, но они не будут подготовлены к тому, что здесь творится. Квидак их захватит и использует против нас.

— А мы им объясним, что происходит, — возразил Кейбл.

— Объясним? Что именно? Что контроль над островом захватывает какое-то неизвестное насекомое? Они решат, что все мы свихнулись от лихорадки, и с первой же шхуной, которая курсирует между островами, направят к нам врача.

— Дэн прав, — сказал Соренсен. — В такое не поверишь, пока не увидишь собственными глазами.

— А к тому времени, — добавил Дрейк, — будет уже поздно. Икинс все понял, прежде чем до него добрался Квидак. Поэтому он и сказал, что никаких сообщений не надо.

Кейбл все еще сомневался:

— Тогда зачем он велел забрать передатчик?

— Затем, чтобы сам не смог отправить сообщение, когда Квидак его охомутает, — ответил Дрейк. — Чем больше кругом народу, тем легче Квидаку делать свое дело. Будь передатчик у него, он бы в эту самую минуту уже вопил о помощи.

— Да, так оно вроде и выходит, — безнадежно признал Кейбл. — Но, черт побери, самим-то нам со всем этим не справиться.

— Придется справляться. Если Квидаку удастся нас захватить, а потом выбраться с острова — конец Земле-матушке. Крышка. Никаких тебе всемирных войн, ни водородных бомб с радиоактивными осадками, ни героических группок сопротивления. Все и вся превратится в составляющие этого квидачьего сообщества.

— Так или иначе, а помощь нам нужна, — стоял на своем Кейбл. — Мы здесь одни, от всех отрезаны. Допустим, мы предупредим, чтобы корабль не подходил к берегу…

— Не выйдет, — сказал Дрейк. — К тому же, если б и захотели, мы все равно не сможем просить о помощи.

— Почему?

— Потому что передатчик не работает. Ты говорил в бездействующий микрофон.

— А принимает нормально.

Дрейк проверил, все ли включено.

— Приемник в порядке. Но, видимо, где-то что-то разъединилось, когда мы вытаскивали рацию с корабля. На передачу она не работает.

Кейбл несколько раз щелкнул по мертвому микрофону и положил его на место. Все столпились вокруг приемника, следя за партией между рабаульцем и плантатором с Бугенвиля.

— Пешка с4.

— Пешка е6.

— Конь сЗ.

Неожиданно отрывистой очередью затрещали помехи, сошли на нет, потом снова прозвучали тремя отчетливыми «очередями».

— Как ты думаешь, что это? — спросил Соренсен.

Дрейк пожал плечами:

— Может быть все что угодно. Собирается шторм и…

Он не закончил фразы. Стоя у открытой двери, он заметил, что, едва начались помехи, райская птица камнем упала вниз и пронеслась над лагерем. Когда же она вернулась на высоту и возобновила свое медленное кружение, помехи прекратились.

— Любопытно, — сказал он. — Ты видел, Билл? Как только снова пошли помехи, птица сразу снизилась.

— Видел, — ответил Соренсен. — Думаешь, это не случайно?

— Не знаю. Нужно проверить.

Дрейк вытащил бинокль, прибавил в приемнике звук и вышел из сарая понаблюдать за джунглями. Он ждал, прислушиваясь к разговору шахматистов, который происходил за три-четыре сотни миль от острова:

— Ну давай, ходи!

— Дай же подумать минуту.

— Минуту! Слушай, я не собираюсь всю ночь торчать перед этим треклятым передатчиком. Ходи…

Раздался взрыв помех. Из джунглей семенящим шажком вышли четыре свиньи. Они продвигались медленно — как разведгруппа, которая нащупывает уязвимые места в обороне противника. Свиньи остановились — помехи кончились. Караульный Бирнс вскинул ружье и выстрелил. Животные повернули и под треск помех скрылись в джунглях. Помехи затрещали опять — райская птица спикировала для осмотра лагеря и снова поднялась на безопасную высоту. После этого помехи окончательно прекратились.

Дрейк опустил бинокль и вернулся в сарай.

— Точно, — сказал он. — Помехи связаны с Квидаком. Мне кажется, они возникают, когда он пускает в дело зверей.

— По-твоему, он управляет ими по радио? — спросил Соренсен.

— Похоже на то, — ответил Дрейк. — Либо впрямую по радио, либо посылает приказы на длине радиоволн.

— В таком случае, — сказал Соренсен, — и сам он что-то вроде маленькой радиостанции?

— Похоже. Ну и что?

— А то, — пояснил Соренсен, — что его можно запеленговать.

Дрейк энергично кивнул, выключил приемник, пошел в угол и взял портативный пеленгатор. Он настроил его на частоту, на которой Кейбл поймал разговор между Рабаулом и Бугенвилем, включил и стал в дверях.

Все следили за тем, как он вращает рамочную антенну. Он засек сигнал наибольшей мощности, медленно повернул рамку, снял пеленг и перевел его на компасе в азимут. Затем сел и развернул мелкомасштабную карту юго-западной Океании.

— Ну как? — поинтересовался Соренсен. — Это Квидак?

— Должен быть он, — ответил Дрейк. — Я засек твердый ноль почти точно на юге. Он прямо перед нами в джунглях.

— А это не отраженный сигнал?

— Я взял контрольный пеленг.

— Может, это какая-нибудь радиостанция?

— Исключено. Следующая станция прямо на юге — Сидней, а до него тысяча семьсот миль. Для нашего пеленгатора многовато. Нет, это Квидак, можно не сомневаться.

— Стало быть, у нас есть способ его обнаружить, — сказал Соренсен. Двое пойдут в джунгли с пеленгаторами…

— …и расстанутся с жизнью, — закончил Дрейк. — Мы можем запеленговать Квидака, но его звери обнаружат нас куда быстрей. Нет, в джунглях у нас нет ни малейшего шанса.

— Выходит, это нам ничего не дает, — сказал Соренсен. Вид у него был совсем убитый.

— Дает, и немало, — возразил Дрейк. — Теперь у нас появилась надежда.

— То есть?

— Он управляет животными по радио. Мы знаем, на какой частоте он работает, и можем ее занять. Будем глушить его сигналы.

— Ты уверен?

— Уверен? Конечно, нет. Но я знаю, что две радиостанции в одной зоне не могут работать на одной частоте. Если мы настроимся на частоту Квидака и сумеем забить его сигналы…

— Понимаю, — сказал Соренсен. — Может, что-нибудь и получится! Если нам удастся заблокировать его сигналы, он не сможет управлять зверьем, а уж тогда запеленговать его будет нетрудно.

— Хороший план, — сказал Дрейк, — но с одним маленьким недостатком: передатчик у нас не работает. Без передатчика нет передачи, а без передачи — глушения.

— Ты сумеешь его починить? — спросил Соренсен.

— Попробую, — ответил Дрейк. — Но особенно не надейся. Всеми радиоделами в экспедиции заведовал Икинс.

— У нас есть запчасти, — сказал Соренсен. — Лампы, инструкции…

— Знаю. Дайте время, и я разберусь, что там вышло из строя. Вопрос в том, сколько времени соизволит нам дать Квидак.

Медно-красный солнечный диск наполовину ушел в океан. Закатные краски тронули громаду грозовых туч и растворились в коротких тропических сумерках. Кладоискатели принялись укреплять на ночь дверь и окна сарая.

6

Дрейк снял заднюю крышку передатчика и пришел в ужас от обилия проводов и ламп. Металлические коробочки были, скорее всего, конденсаторами, а покрытые воском цилиндрические штучки с равным успехом могли оказаться и катушками сопротивления, и чем-то еще. От одного взгляда на это непонятное и хрупкое хозяйство голова шла кругом. Как в нем разобраться? И с чего начать?

Он включил рацию и выждал несколько минут. Кажется, горели все лампы — одни ярко, другие тускло. Он не обнаружил ни одного оборванного провода. Микрофон по-прежнему не работал.

Итак, с поверхностным осмотром покончено. Следующий вопрос: получает ли рация достаточно питания?

Он выключил ее и проверил батареи аккумулятора вольтметром. Батареи были заряжены до предела. Он снял свинцовые колпачки, почистил и поставил обратно, проследив, чтобы они плотно сели на место. Проверил все контакты, прошептал льстивую молитву и включил передатчик.

Передатчик все так же молчал.

Дрейк с проклятьем выключил его в очередной раз. Он решил заменить все лампы, начиная с тусклых. Если это не поможет, он попробует заменить конденсаторы и катушки сопротивления. А если и это ничего не даст, то пустить себе пулю в лоб никогда не поздно. С этой жизнерадостной мыслью он распечатал комплект запасных деталей и принялся за дело.

Все остальные тоже были в сарае — заканчивали подготовку к ночи. Дверь заперли и посадили на клинья. Два окна пришлось оставить открытыми для доступа воздуха — в противном случае кладоискатели просто задохнулись бы от жары. Но к каждой раме прибили по сложенной вдвое крепкой противомоскитной сетке, а у окон поставили часовых. Через плоскую крышу из оцинкованного железа ничто не могло проникнуть, но земляной пол, хоть и был плотно утрамбован, все же вызывал опасения. Оставалось одно — не сводить с него глаз.

Кладоискатели устраивались на долгую тревожную ночь. Дрейк продолжал возиться с передатчиком, повязав лоб носовым платком, чтобы пот не тек в глаза.

Через час зажужжало переговорное устройство. Соренсен ответил на вызов:

— Что вам нужно?

— Мне нужно, — произнес Квидак голосом Икинса, — чтобы вы прекратили бессмысленное сопротивление. Я хочу, чтобы вы со мной слились. У вас было время обдумать положение, и вы должны понимать, что другого выхода нет.

— Мы не хотим с вами сливаться, — сказал Соренсен.

— Вы должны, — заявил Квидак.

— Вы собираетесь нас заставить?

— Это сопряжено с трудностями, — ответил Квидак. — Мои звериные составляющие не годятся как инструмент принуждения. Икинс — замечательный механизм, но он у нас один. Сам я не имею права подвергать себя опасности — это поставит под угрозу высшую цель Квидака.

— Получается тупик, — заметил Соренсен.

— Нет. Нам сложно только вас захватить. Убить вас совсем не трудно.

Все, кроме Дрейка, поежились, он же, занятый передатчиком, даже не поднял головы.

— Мне бы не хотелось вас убивать, — продолжал Квидак. — Но все решает высшая цель Квидака. Она может не осуществиться, если вы не вольетесь, и окажется под угрозой, если вы покинете остров. Поэтому вы либо вольетесь, либо будете ликвидированы.

— Мне это видится по-другому, — сказал Соренсен. — Если вы нас убьете — допустим, вы в состоянии нас убить, — вам ни за что не выбраться с острова. Икинс не справится с кечем в одиночку.

— Отплывать на кече нет никакой необходимости, — возразил Квидак. — Через полгода сюда опять зайдет рейсовая шхуна. На ней мы с Икинсом и покинем остров. К этому времени никого из вас не будет в живых.

— Вы нас запугиваете, — сказал Соренсен. — С чего вы взяли, будто сможете нас убить? Днем у вас не очень-то получилось.

Он поймал взгляд Дрейка и показал на рацию. Дрейк развел руками и вернулся к работе.

— Днем я и не пытался, — сказал Квидак. — Я займусь этим ночью. Этой ночью — чтобы не дать вам найти более действенную систему защиты. Сегодня ночью вы должны со мной слиться, или я убью одного из вас.

— Одного из нас?

— Да. Одного человека. Через час — другого. Возможно, это заставит оставшихся передумать и слиться. А если нет, то к утру вы все погибнете.

Дрейк наклонился и шепнул Соренсену:

— Потяни резину, дай мне еще минут десять. Я, кажется, нашел, в чем загвоздка.

Соренсен произнес:

— Нам бы хотелось побольше узнать о сообществе Квидака.

— Лучший способ узнать — это слиться.

— Но сперва мы бы все-таки хотели узнать немного больше.

— Это состояние просто нельзя описать, — произнес Квидак убедительно, горячо и настойчиво. — Попытайтесь вообразить, что вы — это именно вы и в то же время вас подключили к совершенно новым разветвленным системам чувств. Вы, например, можете узнать мир, каким его ощущает собака, когда бежит лесом, ориентируясь по запаху, и этот запах для нее — и для вас тоже станет таким же — как дорожный указатель. Совсем по-другому воспринимает действительность рак-отшельник. Через него вы постигнете медленный взаимообмен жизненных форм на стыке суши и моря. У него очень продленное чувство времени. А вот у райской птицы наоборот — она воспринимает мгновенно и все пространство разом. Каждое существо на земле, под землей и в воде, а их множество, имеет свое собственное, особое восприятие реальности, и оно, как я обнаружил, не очень отличается от мировосприятия живых организмов, некогда обитавших на Марсе.

— А что случилось на Марсе потом? — спросил Соренсен.

— Все формы жизни погибли, — скорбно ответил Квидак. — Все, кроме Квидака. Это случилось в незапамятные времена. А до того на всей планете царили мир и процветание. Все живые существа были составляющими в Сообществе Квидака. Но доминантная раса оказалась генетически слабой. Рождаемость все время падала; последовала полоса катастроф. В конце концов вся жизнь прекратилась, остался один Квидак.

— Потрясающе, — заметил Соренсен с иронией.

— Это был дефект расы, — поспешил возразить Квидак. — У более стойкой расы, такой, как на вашей планете, инстинкт жизни не будет подорван. Мир и процветание будут длиться у вас бесконечно.

— Не верю. То, что случилось на Марсе, повторится и на Земле, если вам удастся ее захватить. Проходит какое-то время, и рабам просто-напросто надоедает цепляться за жизнь.

— Вы не будете рабами. Вы будете функциональными составляющими в Сообществе Квидака.

— А править этим, сообществом будет, разумеется, Квидак, — заметил Соренсен. — Как пирог ни режь, а начинка все та ж.

— Вы судите о том, чего не знаете, — сказал Квидак. — Мы достаточно побеседовали. В ближайшие пять минут я готов умертвить одного человека. Намерены вы слиться со мной или нет?

Соренсен взглянул на Дрейка. Дрейк включил передатчик. Пока передатчик нагревался, на крышу обрушились струи дождя. Дрейк поднял микрофон, постучал по нему и услышал в динамике щелчок.

— Работает, — сказал он.

В это мгновение что-то ударилось в затянутое сеткой окно. Сетка провисла: в ней трепыхался крылан, свирепо посматривая на людей крохотными красными глазками.

— Забейте окно! — крикнул Соренсен.

Не успел он договорить, как вторая летучая мышь врезалась в сетку, пробила ее и шлепнулась на пол. Ее прикончили, но в дыру влетели еще четыре крылана. Дрейк остервенело от них отбивался, однако не сумел отогнать их от рации. Летучие мыши метили ему прямо в глаза, и Дрейку пришлось отступить. Один крылан угодил под удар и упал на землю с переломанным крылом, но остальные добрались до рации и столкнули ее со стола.

Дрейк безуспешно попытался ее подхватить. Он услышал, как лопнули лампы, но должен был защищать глаза.

Через несколько минут они прикончили еще двух крыланов, а уцелевшие удрали в окно. Окна забили досками. Дрейк наклонился и осмотрел передатчик.

— Удастся наладить? — спросил Соренсен.

— И думать нечего, — ответил Дрейк. — Они выдрали все провода.

— Что же нам теперь делать?

— Не знаю.

Раздался голос Квидака:

— Вы должны немедленно дать ответ.

Никто не сказал ни слова.

— В таком случае, — произнес Квидак, — я вынужден, как ни жаль, одного из вас сейчас умертвить.

7

Дождь хлестал по железной крыше, ветер задувал все сильнее. Издалека приближались раскаты грома. Но в сарае раскаленный воздух стоял неподвижно. Висевший на центральной балке керосиновый фонарь освещал середину помещения резким желтым светом, оставляя углы в глубокой тени. Кладоискатели подались к центру, подальше от стен, и стали спинами друг к другу, что натолкнуло Дрейка на сравнение со стадом бизонов, сбившихся в круг для отпора волку, которого они чуют, хотя еще не видят.

Кейбл сказал:

— Послушайте, может, попробовать это сообщество Квидака? Может, оно не такое уж страшное, как…

— Заткнись! — отрезал Дрейк.

— Сами подумайте, — увещевал Кейбл, — это все-таки лучше, чем помирать, скажете нет?

— Пока никто еще не умирает, — возразил Дрейк. — Сделай милость, заткнись и гляди в оба.

— Меня сейчас, кажется, вырвет, — сказал Кейбл. — Выпусти меня, Дэн.

— Блюй, где стоишь, — посоветовал Дрейк. — И не забывай смотреть в оба.

— Нет у тебя права мне приказывать! — заявил Кейбл и шагнул было к двери, но сразу же отскочил.

В дюймовый зазор между дверью и полом пролез желтоватый скорпион. Рисетич раздавил его каблуком, растоптал в кашу и завертелся на месте, отмахиваясь от трех ос, которые проникли через забитое окно.

— Плевать на ос! — крикнул Дрейк. — Следите за полом!

Из тени выползли несколько мохнатых пауков. Они ворочались на земле, а Дрейк и Рисетич лупили по ним прикладами. Бирнс заметил, что из-под двери вылезает огромная плоская многоножка. Он попробовал на нее наступить, промахнулся, многоножка мигом очутилась у него на ботинке, потом выше — на голой икре. Бирнс взвыл: вокруг ноги у него словно обвилась раскаленная стальная лента. Он успел, однако, раздавить многоножку, прежде чем потерял сознание.

Дрейк осмотрел ранку и решил, что она не смертельна. Он растоптал еще одного паука, но тут Соренсен тронул его за плечо. Дрейк поглядел в дальний угол, куда тот показывал.

К ним скользили две большие змеи. Дрейк признал в них черных гадюк. Обычно пугливые, сейчас они наступали с бесстрашием тигра.

Кладоискатели в ужасе заметались, пытаясь увернуться от змей. Дрейк выхватил револьвер и опустился на одно колено. Не обращая внимания на ос, которые вились вокруг, он в колеблющемся свете фонаря попытался взять на мушку изящную живую мишень.

Гром ударил прямо над головой. Долгая вспышка молнии осветила сарай, сбив Дрейку прицел. Он выстрелил, промахнулся и приготовился отразить нападение.

Змеи не стали нападать. Они уползали, отступая к крысиному ходу, через который проникли. Одна быстро проскользнула в нору, вторая двинулась следом, но остановилась на полдороге.

Соренсен тщательно прицелился из винтовки, но Дрейк отвел ствол:

— Постой-ка минутку!

Змея помешкала, затем выползла из норы и снова заскользила по направлению к людям.

Новый раскат грома и яркая вспышка. Гадюка повернула назад и, извиваясь, исчезла в норе.

— В чем дело? — спросил Соренсен. — Они испугались грозы?

— Нет, вся хитрость в молнии! — ответил Дрейк. — Вот почему Квидак так спешил. Он знал, что надвигается буря, а он еще не успел закрепиться на острове.

— Что ты хочешь сказать?

— Молния, — объяснил Дрейк. — Электрическая буря! Она глушит его радиокоманды! А когда его заглушают, звери снова становятся обычным зверьем и ведут себя как им и положено. Чтобы восстановить управление, ему требуется время.

— Буря когда-нибудь кончится, — сказал Кейбл.

— На наш век, может, и хватит, — сказал Дрейк. Он взял пеленгаторы и вручил один из них Соренсену. — Пойдем, Билл. Мы выследим эту тварь прямо сейчас.

— Эй, — позвал Рисетич, — а мне что делать?

— Можешь пойти искупаться, если через час не вернемся, — ответил Дрейк.

Дождь сек косыми струями, подгоняемый яростными порывами юго-западного ветра. Гром гремел не смолкая, и каждая молния, как казалось Дрейку и Соренсену, метила прямо в них. Они дошли до джунглей и остановились.

— Здесь мы разойдемся, — сказал Дрейк. — Так больше шансов сойтись на Квидаке.

— Верно, — согласился Соренсен. — Береги себя, Дэн.

Соренсен нырнул в джунгли. Дрейк прошел пятьдесят ярдов вдоль опушки и тоже шагнул в заросли.

Он продирался напрямик; за поясом у него был револьвер, в одной руке пеленгатор, в другой — фонарик. Джунгли, чудилось ему, жили своей собственной злой жизнью, как будто ими заправлял Квидак. Лианы коварно обвивались вокруг ног, а кусты стремились заключить его в свои цепкие объятия. Каждая ветка так и норовила хлестнуть его по лицу, словно это доставляло ей особое удовольствие.

Пеленгатор отзывался на разряд при каждой вспышке, так что Дрейк с большим трудом держался курса. Но Квидаку, конечно, достается еще и не так, напоминал он себе. В перерывах между разрядами молний Дрейк выверял пеленг. Чем глубже он забирался в джунгли, тем сильнее становился сигнал Квидака.

Через некоторое время он отметил, что промежутки между вспышками увеличиваются. Буря уносилась к северу. Сколько еще молнии будут ему защитой? Десять, пятнадцать минут?

Он услышал поскуливание и повел фонариком. К нему приближался его пес Оро. Его ли? А может, Квидака?

— Давай, старина, — подбодрил Дрейк. Он подумал, не бросить ли пеленгатор, чтобы вытащить из-за пояса револьвер, но не знал, будет ли тот стрелять после такого ливня.

Оро подошел и лизнул ему руку. Его пес. По крайней мере пока не кончилась буря.

Они двинулись вместе. Гром переместился на север. Сигнал в пеленгаторе звучал во всю силу. Где-то тут…

Он увидел свет от другого фонарика. Навстречу ему вышел запыхавшийся Соренсен. В зарослях он порядком ободрался и поцарапался, но не потерял ни винтовки, ни пеленгатора с фонариком.

Оро яростно заскреб лапами перед кустом. Все озарилось долгой вспышкой, и они увидели Квидака.

В эти последние секунды до Дрейка дошло, что дождь кончился. Перестали сверкать и молнии. Он бросил пеленгатор. Наставив фонарик, он попытался взять на прицел Квидака, который зашевелился и прыгнул…

На шею Соренсену, точно над правой ключицей.

Соренсен вскинул руки и тут же их опустил. Потом повернулся к Дрейку и, не дрогнув ни единым мускулом, поднял винтовку. У него был такой вид, словно убить Дрейка — единственная цель его жизни.

Дрейк выстрелил почти в упор. Пуля развернула Соренсена, и он упал, выронив винтовку.

Дрейк склонился над ним с револьвером наготове. Он понял, что не промахнулся. Пуля прошла как раз над правой ключицей. Рана была скверная. Но Квидаку, который оказался непосредственно на пути пули, пришлось много хуже. От него только и осталось что с пяток черных капель на рубашке Соренсена.

Дрейк торопливо забинтовал Соренсена и взвалил на спину. Он спрашивал себя, смог бы он выстрелить, очутись Квидак над сердцем Соренсена, или на горле, или на лбу.

Лучше об этом не думать, решил Дрейк.

Он двинулся назад в лагерь, и его пес затрусил с ним рядом.

Травмированный

Адрес: Центр, Контора 41

Адресат: Ревизор Миглиз

Отправитель: Подрядчик Кариеномен

Предмет: Метагалактика «Аттала»

Дорогой ревизор Миглиз!

Настоящим извещаю Вас, что мною завершены подрядные работы по договору № 13371А. В секторе космоса, известном под шифром «Аттала», я создал 1 (одну) метагалактику, состоящую из 549 миллиардов галактик, со стандартным распределением созвездий, переменных и новых звезд и т. п. См. прилагаемые расчеты.

Внешние пределы метагалактики «Аттала» обозначены на прилагаемой карте.

В качестве главного проектировщика от своего имени, а также от имени всей фирмы выражаю уверенность, что нами создано прочное сооружение, равно как произведение, представляющее незаурядную художественную ценность.

Милости просим произвести инспекцию.

Ввиду выполнения мною в срок договорных обязательств, ожидаю условленного вознаграждения.

С уважением

Кариеномен

Приложение: Расчеты конструкций — 1

Карта метагалактики «Аттала» — 1

* * *

Адрес: Штаб строительства, 334132, доб.12

Адресат: Подрядчик Кариеномен

Отправитель: Ревизор Миглиз

Предмет: Метагалактика «Аттала»

Дорогой Кариеномен!

Мы осмотрели Вашу работу и соответственно задержали выплату вознаграждения. Художественная ценность! Может быть, и так. Однако не забыли ли Вы о первоочередной задаче строительства?

Могу Вам напомнить — последовательность и еще раз последовательность.

При осмотре наши инспекторы обнаружили значительное количество немотивированных явлений, имеющих место даже вокруг центра Метагалактики, то есть в зоне, которую, казалось бы, надлежало застроить наиболее добросовестно. Так продолжаться не может. Хорошо еще, что данная зона необитаема.

Однако это не все. Не будете ли Вы любезны объяснить созданные Вами пространственные феномены? Какого черта Вы встроили в Метагалактику красное смещение? Я ознакомился с Вашей объяснительной запиской, и, по-моему, она абсолютно бессмысленна. Как же отнесутся к такому явлению планетарные наблюдатели?

Художественность замысла не может служить оправданием.

Далее, что за атомы Вы применяете? Не пытаетесь ли Вы экономить, подсовывая всякую заваль? Значительный процент атомов неустойчив! Они распадаются при малейшем прикосновении и даже без всякого прикосновения. Потрудитесь изыскать какой-нибудь иной способ зажигания солнц.

Прилагаем документ, где подытожены замечания наших инспекторов. Пока недоделки не будут устранены, о платежах не может быть и речи.

Только что мне доложили о другом серьезном упущении. Очевидно, Вы не слишком тщательно рассчитали силы деформации пространственной ткани. На периферии одной из Ваших галактик обнаружена трещина во времени. В данный момент она невелика, но может увеличиться. Предлагаю заняться ею без промедления, пока Вам не пришлось заново перестраивать одну-две галактики.

Один из обитателей планеты, попавшей в эту трещину, уже получил травму: его там заклинило исключительно по Вашей небрежности. Предлагаю Вам исправить упущение, пока этот обитатель еще не выведен из нормальной цепи причин и следствий и не сыплет парадоксами направо и налево.

В случае необходимости свяжитесь с ним лично.

Кроме того, мне стало известно, что на некоторых из Ваших планет имеют место немотивированные явления: летающие коровы, ходячие горы, призраки и т. п., все эти явления перечислены в протоколе жалоб.

Мы не намерены мириться с подобными безобразиями, Кариеномен. Во вновь создаваемых галактиках парадокс строжайше запрещен, ибо парадокс — это неизбежный предвестник хаоса.

Травмой займитесь безотлагательно. Неясно, успел ли травмированный осознать, что с ним произошло.

Миглиз

Приложение: заверенная копия протокола жалоб — 1.

* * *

Кей Масрин уложила в чемодан последнюю блузку и с помощью мужа закрыла его.

— Вот так, — сказал Джек Масрин, прикидывая на руку вес битком набитого чемодана. — Прощайся со своим владением.

Супруги окинули взглядом меблированную комнату, где прожили последний год.

— Прощай, владение, — пробормотала Кей. — Как бы не опоздать на поезд.

— Времени еще много. — Масрин направился к двери. — А со Счастливчиком попрощаемся? — Так они прозвали своего домохозяина, мистера Гарфа, оттого что тот улыбался раз в месяц — получая с них квартирную плату[430]. Разумеется, сразу же после этого губы хозяина снова сжимались, как обычно, в прямую черту.

— Не надо, — возразила Кей, оправляя сшитый на заказ костюм. — Еще, чего доброго, он пожелает нам удачи, и что же тогда с нами станется?

— Ты совершенно права, — поддержал ее Масрин. — Не стоит начинать новую жизнь с благословлений Счастливчика. Пусть уж лучше меня проклянет Эндорская ведьма.

Масрин вышел на лестничную площадку; Кей последовала за ним. Он глянул вниз, на площадку первого этажа, занес ногу на ступеньку и внезапно остановился.

— Что случилось? — поинтересовалась Кей.

— Мы ничего не забыли? — нахмурившись, в свою очередь спросил Масрин.

— Я обшарила все ящики и под кроватью тоже посмотрела. Пойдем, не то опоздаем.

Масрин снова глянул вниз. Что-то тревожило его. Он попытался быстро сообразить, в чем дело. Конечно, денег у них практически не осталось. Однако в прошлом он никогда не волновался из-за таких пустяков. А теперь он наконец-то нашел себе место преподавателя — неважно, что в Айове. После целого года работы в книжном магазине ему повезло. Теперь все будет хорошо. К чему тревожиться?

Он спустился на одну ступеньку и снова остановился. Странное ощущение не проходило, а усиливалось. Будто существует что-то такое чего не следует делать. Масрин обернулся к жене.

— Неужто тебе так не хочется уезжать? — спросила Кей. — Пойдем же, не то Счастливчик сдерет с нас плату еще за один месяц. А денег у нас, как ни странно, нет.

Масрин все еще колебался. Обогнав мужа, Кей легко сбежала по ступенькам.

— Видишь? — шутливо подзадоривала она его с площадки первого этажа. — Это легко. Решайся. Подойди, деточка, к своей мамочке.

Масрин вполголоса выругался и начал спускаться по лестнице. Странное ощущение усилилось.

Он шагнул на восьмую ступеньку и…

Он стоял на равнине, поросшей травой. Переход свершился именно так, просто и мгновенно.

Масрин ахнул и заморгал. В руке его все еще был чемодан. Но где стены из неоштукатуренного песчаника? Где Кей? Где, если на то пошло, Нью-Йорк?

Вдали виднелась невысокая синяя гора. Поблизости был маленький лесок. Под деревьями стояли люди — человек десять или около того.

Потрясенный Масрин впал в странное оцепенение. Он отметил почти нехотя, что люди эти коренасты, смуглы, с развитой мускулатурой. На них были набедренные повязки; они сжимали в руках отполированные дубинки, украшенные затейливой резьбой.

Люди следили за ним, и Масрин пришел к выводу, что неизвестно еще, кто кого больше изумил.

Но вот один из загадочных людей что-то пробормотал, и они стали надвигаться на Масрина. В него полетела дубинка, но попала в чемодан и отскочила.

Оцепенение развеялось. Масрин повернулся, бросил чемодан и побежал, как борзая. Кто-то с силой ударил Масрина дубинкой по спине, едва не свалив его с ног. Он оказался перед каким-то холмом и понесся вверх по склону, а вокруг него роились стрелы.

Пробежав несколько метров вверх, он обнаружил, что опять вернулся в Нью-Йорк.

* * *

Он одним духом вбежал на верхнюю площадку лестницы и, не успев вовремя остановиться, с размаху налетел на стену. Кей все еще стояла на площадке первого этажа, запрокинув голову. Увидев мужа, она вздрогнула, но ничего не сказала.

Масрин посмотрел на жену и на знакомые мрачные стены из розовато-лилового песчаника.

Дикарей не было.

— Что случилось? — помертвевшими губами прошептала Кей, поднимаясь по лестнице.

— А что ты видела? — спросил Масрин. Он еще не успел полностью прочувствовать случившееся. В голове его бурлили идеи, теории, выводы.

Кей колебалась, покусывая нижнюю губу. «Ты спустился на несколько ступенек и вдруг исчез. Я перестала тебя видеть. Стояла там и все смотрела, смотрела… А потом я услышала шум, и ты снова появился на лестнице. Бегом».

Супруги вернулись домой, оставив дверь открытой. Кей сразу же села на кровать. Масрин бродил по комнате, переводя дыхание. Ему приходили на ум все новые и новые идеи, и он с трудом успевал их анализировать.

— Ты мне не поверишь, — произнес он наконец.

— Почему же? Попробуй объяснить мне!

Он рассказал ей про дикарей.

— Мог бы сказать, что побывал на Марсе, — отозвалась Кей. — Я бы и этому поверила. Я ведь своими глазами видела, как ты исчез!

— А чемодан! — внезапно воскликнул Масрин, вспомнив, как бросил его на бегу.

— Да бог с ним, с чемоданом, — отмахнулась Кей.

— Надо вернуться, — настаивал Масрин.

— Нет!

— Во что бы то ни стало. Послушай, дорогая, совершенно ясно, что произошло. Я провалился в какую-то трещину во времени, которая отбросила меня в прошлое. Судя по тому, какой комитет организовал мне торжественную встречу, я, должно быть, приземлился где-то в доисторической эпохе. Мне непременно нужно вернуться за чемоданом.

— Почему? — спросила Кей.

— Потому что я не могу допустить, чтобы случился парадокс. — Масрина даже не удивило, откуда он это знает. Свойственное ему самомнение избавило его от раздумий над тем, как у него могла зародиться столь причудливая идея.

— Сама посуди, — продолжал он, — мой чемодан попадает в прошлое. В этот чемодан я уложил электрическую бритву, несколько пар брюк на молниях, пластиковую щетку для волос, нейлоновую рубашку и десять-пятнадцать книг — некоторые из них изданы в 1951 году. Там лежат даже «Обычаи Запада» монография Эттисона о западной цивилизации с 1490 года до наших дней. Содержимое этого чемодана может дать дикарям толчок к изменению хода истории. А теперь предположим, что какие-то предметы попадут в руки европейцам, после того как те откроют Америку. Как это повлияет на настоящее?

— Не знаю, — откликнулась Кей. — Да и тебе это неизвестно.

— Мне-то, положим, известно, — сказал Масрин. Все было кристально ясно. Его поразила неспособность жены к логическому мышлению.

— Будем рассуждать так, — снова заговорил Масрин. Историю делают мелочи. Настоящее состоит из огромного числа ничтожно малых факторов, которые сформировались в прошлом. Если ввести в прошлое еще один фактор, то в настоящем неминуемо будет получен иной результат. Однако настоящее есть настоящее, изменить его невозможно. Вот тебе и парадокс. А никаких парадоксов быть не должно!

— Почему не должно? — спросила Кей.

Масрин нахмурился. Способная девчонка, а так плохо улавливает его мысль.

— Ты уж поверь мне на слово, — отчеканил он. — В логически построенной Вселенной парадокс не допускается. Кем не допускается? Ага, вот и ответ.

— Я представляю себе, — продолжал Масрин, — что во Вселенной должен существовать некий универсальный регулирующий принцип. Все законы природы — яркое воплощение этого принципа. Он не терпит парадоксов, потому что… потому что… — Масрин понимал, что ответ имеет какое-то отношение к первозданному хаосу, но не знал, какое и почему.

— Как бы там ни было, этот принцип не терпит парадоксов.

— Где ты набрался таких мыслей? — изумилась Кей. Никогда она не слыхала от Джека подобных слов.

— Они у меня появились очень давно, — ответил Масрин, искренне веря в то, что говорит. — Просто не было повода высказаться. Так или иначе, я возвращаюсь за чемоданом.

Он вышел на площадку в сопровождении Кей.

— Извини, что не могу принести тебе оттуда подарки, бодро произнес Масрин. — К сожалению, они тоже привели бы к парадоксу. В прошлом все принимало участие в формировании настоящего. Устранить хоть что-нибудь — все равно что изъять из уравнения одно неизвестное. Результат будет совсем другим.

Он стал спускаться по лестнице.

На восьмой ступени он опять исчез.

* * *

Снова очутился он в доисторической Америке. Дикари сгрудились вокруг чемодана, всего в нескольких метрах от Масрина. «Еще не открывали», — с облегчением заметил он. Разумеется, чемодан и сам по себе — изделие довольно парадоксальное. Однако, вероятно, представление о чемодане — как и о самом Масрине — впоследствии изгладится из людской памяти, переосмысленное мифами и легендами. Времени свойственна известная гибкость.

Глядя на дикарей, Масрин не мог решить, кто же это предшественники индейцев или самостоятельная, рано вымершая раса. Он ломал себе голову, принимают ли его за врага или за распространенную разновидность злого духа.

Масрин устремился вперед, оттолкнул двоих дикарей и схватил свой чемодан. Он бросился назад, обежал вокруг невысокого холма и остановился.

Как и прежде, он находился в прошлом.

«Где же, во имя хаоса, эта дыра во времени?» — подумал Масрин, не замечая необычности употребленного выражения. За ним гнались дикари, постепенно окружая холм. Масрин почти нашел ответ на собственный вопрос, но, как только мимо просвистела стрела, у него тут же все вылетело из головы. Он понесся во весь дух, усердно перебирая длинными ногами и стараясь бежать так, чтобы холм оставался между ним и индейцами. Позади него шлепнулась дубинка.

Где дыра во времени? Что, если она куда-то переместилась? По лицу его струился пот. Очередная дубинка содрала кожу с его руки, и он обогнул склон холма, отчаянно разыскивая убежище.

Тут его нагнали три приземистых дикаря.

В тот миг, когда они замахнулись дубинками, Масрин бросился на землю, и туземцы, споткнувшись об его тело, полетели кувырком. Но тут подбежали остальные, и он вскочил на ноги.

Вверх! Эта мысль появилась внезапно, молнией прорезав все его существо, охваченное страхом. Вверх!

Масрин бросился бежать вверх по холму в полной уверенности, что ему не добраться до вершины живым…

…И вернулся в меблированный дом, все еще судорожно сжимая ручку чемодана.

— Ты ранен, милый? — Кей обвила руками его шею. — Что случилось?

В голове у Масрина оставалась лишь одна разумная мысль. Он не мог припомнить доисторическое племя, которое отделывало бы дубинки так искусно, как эти дикари. То было почти уникальное искусство, и он жалел, что нельзя прихватить одну из дубинок для музея. Потом он оглядел розовато-лиловые стены, ожидая, что из них выпрыгнут дикари. Или, может быть, эти низкорослые люди прячутся в чемодане? Он попытался овладеть собой. Голос рассудка говорил ему, что пугаться нечего: трещины во времени возможны, и в одну из таких трещин его заклинило. Все остальное вытекало отсюда логически. Надо только… Но с другой стороны логика не интересовала его. Не поддаваясь никаким разумным доводам, он озадаченно смотрел на все происшедшее и понимал, что несмотря на любые разумные аргументы, того, что было, не могло быть. Когда Масрин видел невозможное, он умел его распознавать и прямо говорил об этом. Тут Масрин вскрикнул и потерял сознание.

* * *

Адрес: Центр, Контора 41

Адресат: Ревизор Миглиз

Отправитель: Подрядчик Кариеномен

Предмет: Метагалактика «Аттала»

Дорогой сэр!

Считаю, что Вы пристрастны в своих замечаниях. Действительно, при сотворении данной конкретной метагалактики я исходил из некоторых новаторских принципов. Я позволил себе занять позицию свободного художника, не подозревая, что меня будут преследовать улюлюканье застойного реакционного Центра.

Поверьте, что в нашем великом деле — подавлении первозданного хаоса — я заинтересован не меньше Вашего. Однако при выполнении своих планов не следует жертвовать идеалами.

Прилагаю объяснительную записку, трактующую проблему красного смещения, а также заявление о преимуществах, связанных с использованием небольшого процента неустойчивых атомов в освещении и энергоснабжении.

Что касается трещины во времени, то это всего лишь незначительный просчет в потоке длительности, ничего общего не имеющий с пространственной тканью, которая, уверяю Вас, первосортна.

Как Вы указывали, существует индивидуум, травмированный трещиной, что несколько затрудняет ремонт. Я связался с упомянутым индивидуумом (разумеется, косвенно), и мне в какой-то мере удалось внушить ему представление о том, как ограничена его роль во всей этой истории.

Если он не станет углублять трещину своими путешествиями во времени, зашить ее будет легко. Тем не менее, сейчас я не уверен, что эта операция вообще возможна. Мои контакт с травмированным весьма ненадежен, и похоже, что субъект испытывает сильные воздействия со стороны, побуждающие его к перемещениям.

Я мог бы, бесспорно, произвести выдирку и в конечном счете, возможно, так и поступлю. Кстати говоря, если эта штука выйдет из повиновения, я буду вынужден произвести выдирку всей планеты. Надеюсь, что до этого не дойдет, ибо тогда придется расчищать весь сектор космоса, где находятся наши наблюдатели, а это в свою очередь повлекло бы за собой необходимость перестройки всей галактики. Однако, надеюсь, что к тому времени, когда я снова напишу Вам, вопрос будет улажен.

Центр метагалактики покоробился вследствие того, что неизвестные рабочие оставили открытым люк для сбрасывания отходов. В настоящее время люк закрыт.

По отношению к таким явлениям, как ходячие горы и т. п., принимаются обычные меры.

Оплата моей работы еще не произведена.

С уважением

Кариеномен

Приложение 1. Объяснительная записка по красному смещению на 5541 листе.

2. Заявление о неустойчивых атомах на 7689 листах.

* * *

Адрес: Штаб строительства 334132, доб. 12

Адресат: Подрядчик Кариеномен

Отправитель: Ревизор Миглиз

Предмет: Метагалактика «Аттала»

Кариеномен!

Вам заплатят после того, как Вы представите логически обоснованную и прилично выполненную работу. Ваши заявления прочту тогда, когда у меня появится свободное время, если это вообще произойдет. Займитесь трещиной, пока она еще не прорвала пространственную ткань.

Миглиз

* * *

Полчаса спустя Масрин не только пришел в себя, но и успокоился. Кей положила ему компресс на багровый синяк у локтя. Масрин принялся мерить шагами комнату. Теперь он полностью овладел собой, и у него появились новые мысли.

— Прошлое внизу, — сказал он, обращаясь не столько к Кей, сколько к самому себе. — Я говорю не о первом этаже. Однако, передвигаясь в том направлении, я прохожу через дыру во времени. Типичный случай смещения сочлененной многомерности.

— Что это значит? — спросила Кей, не сводя с мужа широко раскрытых глаз.

— Ты уж поверь мне на слово, — ответил Масрин. — Мне нельзя спускаться.

Объяснить более толково ему не удавалось. Не хватало слов, в которые можно было облечь новые концепции.

— А подниматься можно? — спросила совершенно сбитая с толку Кей.

— Не знаю. По-моему, если я поднимусь, то попаду в будущее.

— Ох, я этого не выдержу, — заныла Кей. — Что с тобой творится? Как ты отсюда выберешься? Как спуститься по этой заколдованной лестнице?

— Вы еще здесь? — прокаркал из-за двери мистер Гарф. Масрин впустил его в комнату.

— Очевидно, мы пробудем здесь еще некоторое время, сказал он домовладельцу.

— Ничего подобного, — возразил Гарф. — Я уже сдал эту комнату новым жильцам.

Счастливчик был невысокий костлявый человек с продолговатым черепом и тонкими, как паутина, губами. Вкрадчивой поступью он вошел в комнату и стал озираться, ища следы повреждений, причиненных его собственности. Одна из странностей мистера Гарфа заключалась в том, что он твердо верил, будто самые порядочные люди способны на самые ужасающие преступления.

— Когда въезжают новые жильцы? — спросил Масрин.

— Сегодня днем. И я хочу, чтобы вы заблаговременно выехали.

— Нельзя ли нам как-нибудь договориться? — спросил Масрин.

Его поразила безвыходность положения. Спуститься вниз он не может. Если Гарф силой заставит его сделать это, Масрин попадет в доисторический Нью-Йорк, где его наверняка поджидают с нетерпением.

Опять-таки возникает всеобъемлющая проблема парадокса!

— Мне плохо, произнесла Кей сдавленным голосом, — я пока еще не могу ехать.

— Отчего вам плохо? Если вы больны, я вызову скорую помощь, — сказал Гарф, подозрительно оглядывая комнату в поисках бацилл бубонной чумы.

— Я с радостью внесу двойную плату, если вы позволите нам задержаться здесь еще ненадолго, — предложил Масрин.

Гарф почесал затылок и пристально посмотрел на Масрина. Вытерев нос тыльной стороной ладони, он спросил: «А где деньги?»

Масрин вспомнил, что у него, кроме билетов на поезд, осталось около десяти долларов. Сразу же по приезде в колледж они с Кей намеревались просить аванс.

— Прижились, — констатировал Гарф. — Вы, кажется, получили работу в каком-то училище?

— Получил, — подтвердила преданная Кей.

— В таком случае отчего бы вам не отправиться туда и не убраться из моего дома? — спросил Гарф.

Масрины промолчали. Гарф бросил на них взгляд, исполненный гнева.

— Все это очень подозрительно. Убирайтесь-ка подобру-поздорову до полудня, не то я вызову полицию.

— Постойте, — заметил Масрин. — Мы заплатили вам по сегодняшний день. До полуночи эта комната — наша.

Гарф уставился на жильцов и в раздумье снова вытер нос.

— Чтоб ни одной минуты дольше, — предупредил он и ушел, громко топая.

* * *

Как только Гарф вышел, Кей поспешно закрыла за ним дверь.

— Милый, — сказала она, — может быть, пригласить каких-нибудь ученых и рассказать им о том, что случилось? Я уверена, что они что-нибудь придумали бы на первых порах, пока… Как долго нам придется здесь пробыть?

— Пока не заделают трещину, — ответил Масрин. — Но никому нельзя ничего рассказывать, тем более ученым.

— А почему? — спросила Кей.

— Понимаешь, главное, как я уже говорил, избежать парадокса. Это означает, что мне надо убрать руки прочь и от прошлого и от будущего. Правильно?

— Если ты так говоришь, значит — правильно.

— Мы вызовем бригаду ученых, и что получится? Они, естественно, будут настроены скептически. Они захотят увидеть своими глазами, как я это делаю. Я покажу. Они тут же приведут коллег. Все увидят, как я исчезаю. Пойми, не будет никаких доказательств, что я попал в прошлое. Они узнают лишь, что, спускаясь по лестнице, я исчезаю. Вызовут фотографов, желая убедиться, что я не мистифицирую ученых. Потом потребуют доказательств. Захотят, чтобы я принес им чей-нибудь скальп или резную дубинку. Газеты поднимут шумиху. И уже где-нибудь я неминуемо создам парадокс. А знаешь, что тогда будет?

— Нет, и ты тоже не знаешь.

— Я знаю, — твердо сказал Масрин. — Коль скоро будет создан парадокс, его носитель, то есть тот, кто его создал, — исчезнет. Раз и навсегда. Этот случай будет занесен в книги как еще одна неразгаданная тайна. Таким образом, парадокс разрешится наилегчайшим путем — устранением парадоксального элемента.

— Если ты считаешь, что тебе грозит опасность, мы, конечно, не станем приглашать ученых. Хотя жаль, что я никак в толк не возьму, к чему ты клонишь. Из того, что ты наговорил, я ничего не поняла. — Она подошла к окну и выглянула на улицу. Перед нею расстилался Нью-Йорк, а где-то за ним лежала Айова, куда они должны были ехать. Кей посмотрела на часы. Поезд уже ушел.

— Позвони в колледж, — попросил Масрин. — Сообщи, что я задержусь на несколько дней.

— А хватит ли нескольких дней? — спросила Кей. — Как ты в конце концов отсюда выберешься?

— Да ведь дыра во времени не вечна, — авторитетно ответил Масрин. — Она затянется… если только я перестану в нее соваться.

— Но мы можем пробыть здесь только до полуночи. Что будет потом?

— Не знаю, — сказал Масрин. — Остается только надеяться, что ее починят еще до полуночи.

* * *

Адрес: Центр, Контора 41

Адресат: Ревизор Миглиз

Отправитель: Подрядчик Кариеномен

Предмет: Метагалактика «Морстт»

Дорогой сэр!

Прилагаю заявку на работу по созданию новой метагалактики в секторе, которому присвоен шифр «Морстт». Если в последнее время Вы следили за дискуссиями в художественных кругах, то, полагаю, должны знать, что использование неустойчивых атомов объявлено «первым крупным успехом творческого строительства с тех пор, как был изобретен регулируемый поток времени». См. прилагаемые лицензии.

Мое мастерство заслужило множество лестных отзывов.

Большая часть несообразностей в метагалактике «Аттала» исправлена (позволю себе заметить, что имеются в виду естественные несообразности). Продолжаю работать с человеком, который травмирован трещиной во времени. Он охотно содействует этому, по крайней мере настолько, насколько это возможно при различных посторонних влияниях.

На сегодняшний день положение таково: я сшил края трещины, и теперь они должны срастись. Надеюсь, индивидуум останется в неподвижном состоянии, так как мне вовсе не хочется выдирать кого бы то ни было и что бы то ни было. В конце концов, каждый человек, каждая планета, каждая звездная система, как они ни ничтожны, являются неотъемлемой деталью в моем проекте метагалактики.

По крайней мере в художественном отношении.

Прошу Вас провести осмотр вторично. Обратите внимание на очертание галактик вокруг центра метагалактики. Это прекрасная греза, которая навсегда запечатлеется в Вашем сознании.

Прошу рассмотреть заявку на строительство метагалактики «Морстт» с учетом моих прежних заслуг.

По-прежнему ожидаю выплаты вознаграждения за метагалактику «Аттала».

С уважением

Кариеномен

Приложение:

1. Заявка на строительство метагалактики «Морстт»

2. Рецензии на метагалактику «Аттала» — 3 шт.

* * *

— Уже без четверти двенадцать, дорогой, — нервно сказала Кей. — Как ты думаешь, можно сейчас идти?

— Подождем еще несколько минут, — ответил Масрин. Он слышал, как на площадке за дверью, крадучись, появился Гарф, движимый нетерпеливым ожиданием полуночи.

Масрин смотрел на часы и отсчитывал секунды.

Без пяти минут двенадцать он решил, что с тем же успехом можно и попытаться. Если дыра и теперь не заделана, то лишние пять минут ничего не изменят.

Он поставил чемодан на туалетный столик и придвинул стул.

— Что ты делаешь? — спросила Кей.

— У меня что-то нет настроения связываться с лестницей на ночь глядя, — пояснил Масрин. — С доисторическими индейцами и днем-то шутки плохи. Попробую лучше подняться вверх.

Жена бросила на него взгляд из-под ресниц, красноречиво говорящий: «Теперь я точно знаю, что ты спятил».

— Дело вовсе не в лестнице, — еще раз объяснил Масрин. Дело в самом действии, в подъеме и спуске. Критическая дистанция, по-моему, составляет полтора метра. Вот эта мебель вполне подойдет.

Пока взволнованная Кей молча сжимала руки, Масрин влез на стул и занес ногу на столик. Потом стал на столик обеими ногами и выпрямился.

— Кажется, все в порядке, — заявил он, чуть покачиваясь. — Попробую еще повыше.

Он вскарабкался на чемодан.

И исчез.

Был день, и Масрин находился в городе. Однако город ничуть не походил на Нью-Йорк. Он был так красив, что дух захватывало — так красив, что Масрин задержал дыхание, боясь нарушить его хрупкое совершенство.

Город был полон стройных башен и домов. И, конечно, людей. Но что это за люди, подумал Масрин, позволив себе, наконец, вздохнуть.

Кожа у них была голубоватого цвета. Зеленые лучи зеленоватого солнца заливали весь город.

Масрин втянул в себя воздух и захлебнулся. Судорожно вздохнув опять, он почувствовал, что потерял равновесие. В городе совсем не было воздуха! Во всяком случае, такого, какой пригоден для дыхания. Он поискал позади себя ступеньку, споткнулся и упал…

…на пол своей комнаты, хрипя и корчась.

* * *

Через несколько мгновений к нему вернулась способность дышать. Он услышал, что Гарф стучит в дверь, и, шатаясь, поднялся на ноги. Надо было срочно что-то придумать. Масрин знал Гарфа; теперь этот тип, скорее всего, уверен, что Масрин возглавляет Мафию. Если они не выедут, Гарф вызовет полицию. А это в конечном итоге приведет к…

Горло нестерпимо горело после того, как Масрин побывал в будущем. Однако, сказал он себе, удивляться тут нечему. Он совершил основательный прыжок вперед во времени. Состав земной атмосферы, должно быть, постепенно изменялся, и люди к ней приспособились. Для него же такая атмосфера — все равно что яд.

— Послушай-ка, — обратился он к Кей. — У меня возникла другая идея. Возможна альтернатива: либо под доисторическим слоем лежит другой, еще более ранний слой, либо доисторический слой представляет собой лишь временную прерывность, а под ним тот же самый, нынешний Нью-Йорк. Тебе ясно?

— Нет.

— Я попытаюсь проникнуть под доисторический слой. Может быть, это даст мне возможность попасть на первый этаж. Во всяком случае, хуже не будет.

Кей думала, стоит ли углубляться на несколько тысячелетий в прошлое, чтобы пройти несколько метров. Однако она ничего не ответила. Масрин открыл дверь и в сопровождении Кей вышел на лестницу.

— Пожелай мне удачи, — сказал он.

— Черта лысого, а не удачи, — откликнулся с площадки мистер Гарф. — Убирайтесь-ка отсюда на все четыре стороны.

Масрин стремглав пустился бежать вниз по лестнице.

В доисторическом Нью-Йорке все еще стояло утро, а дикари по-прежнему поджидали Масрина. По его подсчетам, с тех пор как он показался перед ними в последний раз, здесь прошло не более получаса. Почему это так, некогда было выяснять.

Он застал дикарей врасплох и успел отбежать метров на двадцать, прежде чем его заметили. Дикари устремились за ним вдогонку. Масрин стал искать какую-нибудь впадину в земле. Чтобы уйти от преследования, надо было спуститься вниз на полтора метра.

Отыскав в земле какую-то расщелину, он спрыгнул туда.

И очутился в воде. Не просто на поверхности воды, а глубоко под водой. Давление было чудовищным, и Масрин не видел над собой солнечного света.

Должно быть, он попал в тот век, когда эта часть суши служила дном Атлантического океана. Масрин отчаянно заработал руками и ногами. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Он выплыл на поверхность и… снова стоял на равнине; с него ручьями стекала вода.

На сей раз дикари решили, что с них достаточно. Они взглянули на существо, материализовавшееся перед ними из ничего, испустили крик ужаса и бросились врассыпную.

Масрин устало подошел к холму и, взобравшись на его вершину, вернулся в стены из камня-песчаника.

Кей глядела на него во все глаза. У Гарфа отвисла челюсть.

Масрин слабо улыбнулся.

— Мистер Гарф, — предложил он, — не зайдете ли вы в комнату? Я хочу вам кое-что сказать.

* * *

Адрес: Центр, Контора 41

Адресат: Ревизор Миглиз

Отправитель: Подрядчик Кариеномен

Предмет: Метагалактика «Морстт»

Дорогой сэр!

Ваш ответ на мою заявку касательно работы по созданию метагалактики «Морстт» мне непонятен. Более того, я полагаю, что нецензурным выражениям не место в деловой переписке.

Если Вы потрудитесь ознакомиться с моей последней работой в «Аттале», то увидите, что в общем и целом это прекрасное творение, которое сыграет немаловажную роль в подавлении первозданного хаоса.

Единственная мелочь, которую еще предстоит уладить, — это травмированный. Боюсь, что придется прибегнуть к выдирке.

Трещина отлично затягивалась, пока он не ворвался в нее снова, разорвав более чем когда бы то ни было. До сих пор парадоксы не имели место, но я предчувствую, что теперь они наверняка произойдут.

Если травмированный не в состоянии воздействовать на свое непосредственное окружение (и взяться за это дело безотлагательно), я приму необходимые меры. Парадокс недопустим.

Считаю своим долгом ходатайствовать о пересмотре моей заявки на строительство метагалактики «Морстт».

Надеюсь, Вы простите, что я опять обращаю Ваше внимание на эту мелочь, но оплата все еще не произведена.

С уважением

Кариеномен

* * *

— Теперь вы все знаете, мистер Гарф, — закончил Масрин час спустя. — Я понимаю, что это кажется сверхъестественным; но ведь вы же своими глазами видели, как я исчез.

— Это-то я видел, — признал Гарф.

Масрин вышел в ванную развесить мокрую одежду.

— Да, — процедил Гарф, — пожалуй, вы и вправду исчезали, если на то пошло.

— Безусловно.

— И вы не хотите, чтобы о вашей сделке с дьяволом прознали ученые?

— Нет! Я же вам объяснил про парадокс и…

— Дайте подумать, — попросил Гарф. Он энергично высморкался. — Вы говорите, у них резные дубинки. Не сгодилась бы одна такая дубинка для музея? Вы говорили, будто они ни на что не похожи.

— Что? — переспросил Масрин, выходя из ванной. — Послушайте, я не могу даже прикоснуться к этому барахлу. Это повлечет…

— Конечно, — задумчиво произнес Гарф, — я мог бы вместо того вызвать газетчиков. И ученых. Может, я бы выколотил кругленькую сумму из всей этой чертовщины.

— Вы этого не сделаете! — вскричала Кей, которая помнила только то, что слышала от мужа: случится нечто ужасное.

— Да успокойтесь, — сказал Гарф. — Все, что мне от вас нужно, — это одна-две дубинки. Из-за такого пустяка беды не будет. Можете запросто стребовать со своего дьявола…

— Дьявол тут ни при чем, — возразил Масрин. — Вы не представляете себе, какую роль в истории могла сыграть одна из этих дубинок. А вдруг захваченной мною дубинкой, если бы я ее не трогал, был бы убит человек, который, оставшись в живых, объединил бы этих людей, и европейцы встретились бы с индейцами Северной Америки, сплоченными в единую нацию? Подумайте, как это изменило бы…

— Не втирайте мне очки, — заявил Гарф. — Принесете вы дубинку или нет?

— Ведь я вам все объяснил, — устало ответил Масрин.

— Довольно морочить мне голову всякими парадоксами. Все равно я в них ничего не смыслю. Но выручку за дубинку я бы разделил с вами пополам.

— Нет.

— Ну ладно же. Еще увидимся. — Гарф взялся за дверную ручку.

— Погодите.

— Да? — тонкий паучий рот Гарфа тотчас же искривился в подобие улыбки. Масрин перебирал все варианты, пытаясь выбрать меньшее из зол. Если он принесет с собой дубинку, парадокс вполне возможен, так как будет зачеркнуто все, что совершила эта дубинка в прошлом. Однако если ее не принести, Гарф созовет газетчиков и ученых. Им нетрудно будет установить, правду ли говорит Гарф — стоит только свести Масрина вниз по лестнице; впрочем, точно так же поступила бы с ним и полиция. Он исчезнет, и тогда…

Если расширится круг людей, посвященных в тайну, парадокс станет неизбежным. Вполне вероятно, что будет изъята вся Земля. Это Масрин знал твердо, хоть и не понимал почему.

Так или иначе, он погиб. Однако ему показалось, что принести дубинку — это простейшее решение.

— Принесу, — заявил Масрин. Он вышел на лестницу в сопровождении Кей и Гарфа. Кей схватила его за руку.

— Не делай этого, — попросила она.

— Больше ничего не остается. — У него мелькнула мысль, не убить ли Гарфа. Но в результате он лишь попадет на электрический стул. Правда, можно убить Гарфа, перенести труп в прошлое и там захоронить. Однако труп человека из двадцатого века в доисторической Америке, как ни кинь, представляет собой парадокс. А что, если его кто-нибудь выроет? Кроме того, Масрин был неспособен на убийство.

Он поцеловал жену и сошел вниз.

На равнине нигде не было видно дикарей, хотя Масрину казалось, что он чувствует на себе их внимательные взгляды. На земле валялись две дубинки, те, что его задели; должно быть, теперь превратились в табу, решил Масрин и поднял одну из них, ожидая, что с минуты на минуту еще одна дубинка раздробит ему череп. Однако равнина безмолвствовала.

— Молодчага! — одобрил его Гарф. — Давай сюда!

Масрин вручил ему дубинку, подошел к Кей и обнял ее одной рукой за плечи. Теперь это настоящий парадокс — все равно как если бы он, еще не родившись, убил своего прапрадеда.

— Прелестная вещица, — сказал Гарф, любуясь дубинкой при свете электрической лампочки. — Считайте, что за квартиру уплачено до конца месяца…

Дубинка исчезла из его рук.

И сам он исчез.

Кей лишилась чувств.

Масрин отнес ее на кровать и сбрызнул лицо водой.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Масрин, внезапно почувствовавший, что он крайне озадачен всем происшедшим. — Я знаю только одно: мы останемся здесь еще по меньшей мере на две недели. Даже если придется сидеть на бобах.

* * *

Адрес: Центр, Контора 41

Адресат: Ревизор Миглиз

Отправитель: Подрядчик Кариеномен

Предмет: Метагалактика «Морстт»

Сэр!

Предложенная Вами работа по ремонту поврежденных звезд является оскорблением для моей фирмы и меня лично. Мы отказываемся. Разрешите сослаться на мои прошлые труды, перечисленные в прилагаемой мною брошюре. Как Вы осмелились предложить подобное холуйское занятие одной из крупнейших фирм Центра?

Мне хотелось бы еще раз войти с ходатайством о предоставлении мне работы над метагалактикой «Морстт».

Что касается метагалактики «Аттала», то работа полностью закончена, и более совершенного творения по эту сторону хаоса Вы нигде не найдете. Тот сектор — подлинное чудо.

Травмированный перестал быть таковым. Я вынужден был прибегнуть к выдирке. Однако я выдрал не самого травмированного. У меня появилась возможность устранить один из внешних факторов, оказывавших на него воздействие. Теперь травмированный может развиваться нормально.

Полагаю, Вы согласитесь, что это было сработано недурно и к тому же с находчивостью, характерной для всех моих трудов в целом.

Мое решение было таково: к чему выдирать хорошего человека, когда можно сохранить ему жизнь, убрав вместо него мерзавца?

Повторяю, жду Вашей инспекции. Прошу повторно рассмотреть вопрос о метагалактике «Морстт».

Вознаграждение все еще не выплачено!

С уважением

Кариеномен.

Приложение: брошюра, 9978 листов.

Компания «Необузданные таланты»

Если вы знаете человека, способного с помощью мысленной энергии прожечь дырку в ковре или взорвать ракету, которая должна была вот-вот оторваться от земли и полететь на Луну, обращайтесь к Сэму Уэверли из компании «Необузданные таланты» — это единственная организация, занимающаяся трудоустройством таких необычных людей. Но если вы станете агитировать за кого-то вроде Сидни Эскина (это ученый и недавний пациент сумасшедшего дома в Блекстоуне, оттуда сбежавший), который «наблюдал» людей столь странным образом, что приводил их в полное замешательство, то мы глубоко убеждены: мистер Уэверли вряд ли благосклонно отнесется к вашей письменной просьбе принять у себя подобную личность. Почему? А вот сейчас некто Роберт Шекли и расскажет вам эту абсолютно невероятную историю. Похоже, она одна из самых лучших и смешных в серии его рассказов, написанных до того, как он полностью переключил свой интерес на совершенно иные области; надеемся, впрочем, что он вскоре вновь вернется к прежнему занятию.

Взглянув на часы, Уэверли понял, что до появления репортеров у него есть еще минут десять.

— Ну что ж, — сказал он уверенным тоном, заранее настраиваясь на интервью, — чем я могу вам служить, сэр?

Человек, сидевший напротив, на мгновенье даже как будто растерялся, словно не привык, чтобы его называли «сэр», потом вдруг как-то странно ухмыльнулся и спросил:

— Это ведь здесь можно обрести надежное убежище, верно?

Уэверли внимательно посмотрел на него: маленький, тощий, глаза горят.

— Это компания «Необузданные таланты, Инкорпорейтед», — спокойно подтвердил он. — И нас действительно интересуют любые проявления сверхъестественных возможностей человека.

— Да-да, узнав об этом, я и сбежал, — и человечек интенсивно затряс головой в знак согласия. — Я знал, что только вы можете спасти меня от них! — Он с опаской оглянулся через плечо.

— Там видно будет, — дипломатично уклонился от прямого ответа Уэверли и вольготно откинулся на спинку кресла. Его совсем молодая еще компания просто притягивала, казалось, самых разнообразных психов. Стоило ему объявить, что он интересуется различными психологическими феноменами и прочими нестандартными проявлениями высшей нервной деятельности человека, бесконечный поток психопатов и шарлатанов стал буквально захлестывать его кабинет.

Однако Уэверли не запирал двери даже перед людьми явно ненормальными. Как ни странно, можно порой обнаружить истинного гения экстрасенсорики среди сущих отбросов общества. Так сказать, найти бриллиант в навозной куче…

— Чем вы занимаетесь, мистер… э-э-э?

— Эскин. Сидни Эскин, — представился человечек. — Я ученый, сэр. — Он застегнул потрепанный пиджак и с каким-то нелепым достоинством приосанился. — Я давно наблюдаю поведение различных человеческих пар и веду подробнейшие записи — в полном соответствии с самыми передовыми методами исследования.

— Понятно, — сказал Уэверли. — Но вы, кажется, сказали, что сбежали откуда-то?

— Да, из психиатрической лечебницы в Блекстоуне, сэр. Напуганные результатами моих исследований, тайные враги постарались посадить меня под замок! Но мне удалось бежать. И вот я пришел к вам в надежде получить помощь и убежище.

«Пожалуй, типичный случай паранойи, — думал Уэверли. — Интересно, не впадет ли он в ярость, если попытаться связаться с Блекстоуном?»

— Итак, вы изучаете поведение людей, верно? — мягко спросил он. — Но ведь в этом, по-моему, нет ничего сверхъестественного…

— Позвольте я вам докажу! — предложил человечек, внезапно охваченный странной паникой, и чрезвычайно внимательно посмотрел на Уэверли. Он прямо-таки ел его глазами. — Пожалуйста: ваша секретарша сидит сейчас за своим столом в приемной и пудрит себе носик легкими, изящными движениями пуховки… А теперь она чуть потянулась вперед, держа пудреницу в руке… Ах! Она неосторожно просыпала пудру на пишущую машинку и пробормотала: «Черт побери!» А теперь она…

— Погодите-ка, — прервал его Уэверли и быстро распахнул дверь в приемную.

Дорис Флит, его секретарша, вытирала машинку, обсыпанную пудрой. Она вся перепачкалась, даже ее черные волосы кое-где «поседели», отчего она стала похожа на упавшего в муку котенка.

— Ох, извини, Сэм! — сказала Дорис смущенно.

— Ну что ты! — с энтузиазмом откликнулся Уэверли. — Напротив, я тебе даже благодарен! — Однако вместо каких-либо объяснений он снова захлопнул дверь в кабинет и поспешно вернулся к Эскину.

— Так я могу надеяться на вашу защиту? — спросил тот, наклоняясь над столом ближе к Уэверли, точно заговорщик. — Вы ведь не позволите им снова засадить меня туда, правда?

— А вы всегда можете вот так… «наблюдать» за людьми? — спросил Уэверли.

— Разумеется!

— В таком случае можете ни о чем не волноваться! — Уэверли говорил спокойно, но сердце у него билось как бешеное. Псих этот Эскин или нет, но ни в коем случае нельзя позволить, чтобы столь замечательный дар был похоронен в какой-то там лечебнице! Даже если это доставит ему, Уэверли, массу хлопот!

На столе зазвонил внутренний телефон. Уэверли нажал на кнопку, и голос Дорис Флит сообщил:

— Пришли репортеры, мистер Уэверли.

— Задержите их на минутку, — сказал он, улыбаясь: уж больно «официально» звучал ее голос. Уэверли проводил Эскина в небольшую комнатку рядом с кабинетом и сказал ему: — Вы, пожалуйста, пока подождите здесь. Но постарайтесь не шуметь и ни о чем не беспокойтесь.

Он запер дверь в комнатку и велел Дорис пропустить репортеров в кабинет.

Их было семеро. С блокнотами наготове. Уэверли показалось, что на их лицах написано некое невольное, хотя и недоброе, уважение к нему — точно к злому гению. Статьи о «Необузданных талантах» давно уже переместились с последних полос газет на первые. По крайней мере с тех пор, как Билли Уокер, абсолютный психологический феномен, настоящая звезда компании Уэверли, сумел благодаря своему потрясающему дару телекинеза отправить на Марс корабль «Венчур».

Уэверли тянул время как мог, пока не почувствовал, что интерес к нему достиг максимума. И тогда настала пора действовать.

Уэверли подождал, пока журналисты уселись и успокоились, и заявил:

— Джентльмены, создание компании «Необузданные таланты» — это попытка отыскать среди огромной массы обычных людей немногочисленных обладателей тех талантов, которые мы, парапсихологи, называем экстрасенсорными.

— А что это такое? — спросил какой-то долговязый репортер.

— Определение дать довольно трудно, — сказал Уэверли с искренней, как он очень надеялся, улыбкой. — Давайте я попробую объяснить вам это примерно так…

«Сэм! — отчетливо прозвучал у него в ушах голос Дорис Флит. Прозвучал так ясно, будто она стояла с ним рядом! Возможно, Дорис была далеко не, самой лучшей секретаршей, но безусловно обладала даром телепатии. Она успешно применяла его, и примерно в двадцати процентах случаев это ей весьма и весьма пригождалось. — Сэм, двое из твоих гостей никакие не репортеры!»

«А кто же?» — промыслил он в ответ.

«Не знаю, — «сказала» Дорис. — Но, по-моему, это может грозить нам неприятностями».

«Ты имеешь хоть какое-нибудь представление, какими именно неприятностями?»

«Нет. Это те, в темных костюмах. Они думают, что…» — И ее мысленный голос затих.

Телепатический разговор осуществляется молниеносно, так что вся беседа заняла не более секунды. Уэверли глянул на двоих гостей в темных костюмах — они сидели чуть в стороне от остальных и ничего не записывали — и как ни в чем не бывало продолжил свою речь:

— Экстрасенс, джентльмены, — это человек, обладающий некими особенностями нервно-психического развития или даже определенной психологической властью над другими людьми, однако же об истинной природе данного феномена мы можем лишь догадываться. В настоящее время экстрасенсов чаще всего можно встретить в цирке или в различных шоу. И ведут они по большей части жизнь весьма несчастливую, полную тревог и нервного напряжения. Моя компания пытается найти для них такого рода занятия, где таланты этих людей могли бы пригодиться и быть полезны для всех. В дальнейшем мы надеемся постепенно выяснить, почему и как действуют подобные аномальные механизмы человеческой психики и отчего это проявляется столь странным образом. Мы бы хотели также…

Уэверли продолжал вещать, не скупясь на подробности. Общественное признание имело для его работы огромное значение, и этот фактор никак нельзя было сбрасывать со счетов. Публика, возбужденная успехами ядерных исследований и с огромным энтузиазмом воспринявшая недавние полеты на Луну и на Марс, готова была впитать и основные идеи парапсихологии, особенно если постараться изложить их для нее максимально доступным образом.

Так что Уэверли не жалел розовой краски, искусно обходя наиболее сложные и неразрешимые пока проблемы. Он изобразил экстрасенсов как людей, способных общаться со всеми, в том числе и с самим Уэверли, исключительно с помощью телепатии; таким образом, обладание этим даром уже не должно было казаться неким отклонением от нормы или уродством, но, напротив, — воспринималось бы как полное воплощение естественных способностей любого представителя человечества.

Закончил он свою речь чуть ли не со слезами на глазах.

— Итак, подведем итоги, — сказал он. — Основная наша надежда заключается в том, что когда-нибудь все люди научатся пользоваться заложенными в них от природы экстрасенсорными талантами!

После шквала вопросов пресс-конференция закончилась. Остались только те двое в темных костюмах.

— Вы еще что-нибудь хотите узнать, господа? — вежливо осведомился Уэверли. — У меня есть кое-какие брошюры…

— А не у вас ли случайно скрывается один тип? Его фамилия Эскин, — грубовато осведомился один из сыщиков.

— О чем это вы? — притворно изумился Уэверли.

— Так он у вас?

— Я не понимаю, кого вы имеете в виду!

— Хорошо, попробуем зайти с другой стороны, — вздохнул сыщик. — Он и его напарник предъявили свои удостоверения. — Видите ли, этот Эскин был помещен в лечебницу Блекстоуна и сбежал оттуда. У нас есть серьезные основания полагать, что явился он именно к вам. Если это так, мы бы хотели его забрать.

— А что с ним такое? — спросил Уэверли.

— Вы его видели?

— Джентльмены, так мы никуда не придем! Предположим, я его видел, — учтите, я этого не утверждаю! Предположим, у меня есть некие средства, способные его вылечить, сделать нормальным, достойным гражданином своей страны. Будете ли вы и в этом случае настаивать на его возвращении в психлечебницу?

— Вы не сможете вылечить Эскина! — уверенно заявил тот же сыщик. — Он ведь считает, что нашел для себя отличное занятие и прекрасно устроился, да только народ, к сожалению, с его «деятельностью» смириться никак не может.

— И какова же его «деятельность»? — спросил Уэверли.

— Значит, вы его видели?

— Нет. Но если увижу, то непременно сразу же свяжусь с вами, — любезно пообещал Уэверли.

— Мистер Уэверли, подобное отношение…

— Он что же, опасен?

— Не особенно. Однако…

— Он обладает экстрасенсорными способностями?

— Вполне возможно, — с несчастным видом кивнул сыщик. — Но то, как он ими пользуется…

— Вряд ли я когда-либо видел этого парня, — холодно прервал его Уэверли.

Сыщики переглянулись.

— Ладно, — сказал один из них. — Раз вы признаете, что он у вас, так мы и запишем. Вы готовы нести за него полную ответственность?

— Вот это другой разговор, — сказал Уэверли. Бумаги были быстро подписаны, и Уэверли выпроводил обоих сыщиков из кабинета. В дверях ему, правда, показалось, что сыщики не без злорадства подмигнули друг другу. Впрочем, возможно, ему это только показалось.

— Ну что, права я была? — спросила Дорис.

— Абсолютно! — ответил Уэверли. — Однако волосы у тебя все еще в пудре.

Из своей бездонной сумки, которую Дорис носила через плечо, она выудила зеркальце и принялась приводить волосы в порядок.

— Ну все, довольно, — сказал Уэверли, наклоняясь к ней и целуя в носик. — Завтра выходи за меня замуж, хорошо?

Дорис минутку подумала.

— Знаешь, завтра я очень занята: иду в парикмахерскую.

— Тогда послезавтра.

— А послезавтра я участвую в заплыве через Ла-Манш. Если тебя устроит, то лучше на следующей неделе.

Уэверли снова поцеловал ее.

— Следующая неделя меня не просто устроит. На следующей неделе ты безо всяких разговоров обязана стать моей женой! — заявил он. — Я не шучу.

— Ладно, — согласилась Дорис. Она даже дыхание затаила от неожиданности. — Неужели ты это взаправду, Сэм?

— Взаправду, — кивнул он. Их свадьба уже два раза откладывалась. В первый раз возникла проблема с Билли Уокером, которому никак не хотелось участвовать в запуске космического корабля «Венчур» на Марс, и Уэверли не оставлял его ни днем ни ночью, стараясь поддержать в нем мужество.

Вторая отсрочка произошла, когда Уэверли нашел для «Необузданных талантов» богатого спонсора. Тогда ему пришлось работать двадцать четыре часа в сутки — что-то организовывать, связываться с различными компаниями, где могли бы пригодиться экстрасенсы, разыскивать самих экстрасенсов… Но на этот раз…

Он снова наклонился к Дорис, но она вдруг спросила:

— А что там этот тип? Он все еще торчит у тебя в кабинете?

— Ах да! — опомнился Уэверли. — По-моему, он самый настоящий экстрасенс. Пожалуй, надо проверить, чем он там занимается. — И он прошел через кабинет к двери в запертую комнатку.

Эскин, оказывается, отыскав карандаш и бумагу, что-то быстро писал. Когда вошли Уэверли и Дорис, он поднял голову и торжествующе улыбнулся, хотя улыбка его показалась им несколько диковатой.

— Ах, мой дорогой спаситель! Я хотел бы, сэр, немедленно продемонстрировать вам результаты моих последних научных наблюдений. Вот полный отчет о том, что происходило между объектом А, то есть вами, и объектом В, то есть мисс Флит. — С этими словами он вручил им исписанные листки.

Оказалось, что Эскин в мельчайших подробностях воспроизвел разговор Уэверли с Дорис, а в качестве приложения сделал точнейшее анатомическое описание их поцелуев и, в дополнение к нему, тщательнейшее описание их чувств до, во время и после каждого поцелуя.

Дорис нахмурилась. Она чрезвычайно дорожила личной свободой, и ей совсем не понравилось, что в интимные моменты за ней «наблюдает» какой-то маленький оборванец.

— Занятно, — сказал Уэверли, с трудом подавив улыбку при виде выражения, появившегося на лице Дорис. Он был уверен, что этим человеком достаточно просто руководить или хотя бы отчасти направлять его действия. Впрочем, решение подобных вопросов спокойно могло подождать и до завтра.

Подыскав Эскину места для ночлега, Уэверли и Дорис пообедали и принялись обсуждать грядущую свадьбу. А потом отправились к Дорис домой и включили телевизор, однако на его экран до часу ночи ни разу даже не взглянули.

Наутро первым посетителем Уэверли оказался элегантно одетый мужчина лет тридцати пяти, который представился как человек, способный молниеносно делать в уме любые вычисления. Уэверли отыскал на полке таблицу логарифмов и подверг незнакомца испытанию, из которого тот с честью вышел, показав отличные результаты. Уэверли записал его имя и адрес и пообещал с ним связаться.

Он чувствовал легкое разочарование. Люди, способные молниеносно считать в уме, были наименее необузданными изо всех необузданных талантов. К тому же было довольно трудно подыскать им действительно хорошую работу, если они не обладали также и творческими математическими способностями.

Пришла утренняя почта — обычная кипа различных журналов и газет, — и какое-то время Уэверли уделил чтению. Он подписывался практически на все периодические издания в надежде отыскать малоизвестные рабочие места для своих экстрасенсов.

Вскоре Дорис пропустила к нему в кабинет пожилого мужчину с багровой физиономией алкоголика. На нем был довольно хороший костюм, но обшлага сильно потрепаны, а сорочка заношена до безобразия. Зато туфли по неведомой причине так и сияли.

— Я умею превращать воду в вино! — гордо заявил вошедший.

— Ну так вперед! — Уэверли тут же налил в чашку минеральной воды из холодильника и протянул чашку мужчине.

Тот посмотрел на воду, пробормотал несколько слов и свободной рукой сделал над чашкой несколько пассов. На лице его отразилось явное недоумение: ничего не происходило. Он сердито заглянул в чашку, снова пробурчал свое заклинание и принялся делать пассы руками. И снова нулевой результат.

— Вы же знаете, как это бывает, — обратился он к Уэверли. — У нас, экстрасенсов, то поле есть, то его нету. Обычно-то — ну, процентах в сорока случаев! — у меня все получается отлично.

— Значит, сегодня просто день у вас неудачный? Поле исчезло? — с подозрительной участливостью спросил Уэверли.

— Точно, — подтвердил пьянчуга. — Не могли бы вы оказать мне некоторую… э-э-э… финансовую поддержку? Тогда через несколько дней моя способность, конечно же, вернется! А то сейчас я чересчур трезв. Уверяю вас, на меня стоит посмотреть, когда я по-настоящему…

— Вы это все в газетах вычитали, верно? — спросил Уэверли.

— Да вы что? Ничего подобного!

— Все. Немедленно убирайтесь отсюда! — велел ему Уэверли.

Просто невероятно, какое количество проходимцев притягивала его контора! И главное, все они были уверены, что он просто шарлатан и занимается тем, что дурит людей. Ну а некоторые полагали, что его запросто можно разжалобить…

В общем, он уже начинал уставать от подобных визитов.

Следующей в кабинет вошла плотная девица небольшого росточка в дешевеньком платьице из ситца с набивным рисунком; на вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать. Чувствовала она себя явно не в своей тарелке.

Уэверли подвинул ей стул и предложил сигарету. Она тут же нервно закурила.

— Меня зовут Эмма Краник, — промолвила она, вытирая о платье вспотевшую ладонь. — Я… а вы точно не станете надо мной смеяться?

— Можете быть совершенно в этом уверены. Продолжайте. — И Уэверли сделал вид, что сосредоточенно ищет что-то среди своих бумаг на столе. Он понимал, что девушке будет проще, если он не будет на нее смотреть.

— Ну, я… это звучит странно, но я могу устраивать пожары. Стоит мне только захотеть. Честное слово! — Она вызывающе сверкнула глазами.

Такого человека собственными глазами он видел впервые в жизни, хотя и знал об этом феномене очень давно. Похоже, способность мысленно воспламенять предметы по какой-то неведомой причине была свойственна прежде всего совсем юным девушкам.

— Вы не могли бы показать, Эмма, как это у вас получается? — мягко попросил Уэверли, и девушка послушно прожгла дыру в его новом ковре. Он быстро потушил пламя с помощью нескольких кружек воды, а потом, в качестве дополнительной проверки, заставил ее поджечь еще и занавеску.

— Просто замечательно! — воскликнул он с искренним восторгом и заметил, как прояснилось лицо девушки. Оказалось, Эмма сожгла дотла ферму своего дяди, и тот сказал, что она «уж больно чудная», а он ничего «чудного» на своей ферме терпеть не желает.

Она жила теперь в Христианской ассоциации молодых женщин (ХАМЖ), и Уэверли пообещал непременно связаться с нею по этому адресу.

— Не забывайте, — сказал он ей на прощание, — что вы обладаете весьма ценным даром! Очень и очень ценным и редким! И не бойтесь его!

На сей раз она улыбнулась так, что стала почти хорошенькой.

Полтергейст, думал он после ее ухода. Ну и куда, черт возьми, он сумеет пристроить девицу, способную вызывать пожары? Может, истопником? Нет, это совершенно дурацкая идея!..

К сожалению, люди, обладавшие необузданными талантами, редко находили себе разумное применение. Он тогда несколько приврал репортерам на этот счет. Но ведь и экстрасенсы в нашем мире — тоже явление, так сказать, штучное.

Уэверли задумчиво перелистывал какой-то журнал, размышляя, кому мог бы пригодиться полтергейст.

— Сэм! — Дорис Флит, руки в боки, стояла в дверях. — Ты только посмотри!

Он выглянул в приемную. Разумеется, возле стола уже стоял Эскин с глупейшей улыбкой на физиономии и пачкой исписанных листков в руках. Дорис передала эти листки Уэверли.

Он быстро пробежал глазами написанное. Это был доскональный отчет о том, чем они с Дорис занимались с той минуты, как он вошел в ее квартиру, и до того мгновения, когда он ее покинул.

Однако «доскональный отчет» — это еще далеко не все! Этот экстрасенс исследовал и описал не только каждое их движение, но и каждое ощущение! И теперь Уэверли отлично понял, почему Эскина заперли в сумасшедший дом — хотя на самом-то деле это было просто нечестно! — и почему он уже не находит в этом поступке ничего предосудительного. «Да он же настоящий вуайер, — догадался Уэверли, — вынюхивает следы любовников, точно помойный кот! Причем кот, обладающий уникальной способностью не только обнаруживать эти следы, но и ВИДЕТЬ все, чем занимаются люди, находящиеся от него на расстоянии в несколько миль!»

Как и все влюбленные накануне собственной свадьбы, Уэверли и Дорис без конца целовались и обнимались, отнюдь не считая это чем-то непристойным. Но читать описания всех этих поцелуйчиков, ласк и любовного сюсюканья, сделанные кем-то посторонним, кто безжалостно препарирует твои переживания, сухо анализирует интимные ощущения… О, это было нечто невыносимое!

Научный лексикон Эскина был безукоризненным; он описывал каждый их шаг исключительно с помощью корректных медико-анатомических терминов. Затем строил поведенческие диаграммы, затем давал чисто физиологический анализ. Затем нечто более глубинное — анализ гормональной активности, изменений на молекулярном уровне, мышечной реакции и тому подобного.

Это был поистине удивительный образчик порнографии, завуалированной под науку! Ничего подобного Уэверли в жизни не видел.

— Ну-ну, — и он пригласил Эскина в кабинет. Дорис тоже вошла; на лице ее отражались тяжкие раздумья и крайняя растерянность.

— Ну что ж… Но объясните мне ради Бога, зачем вы это сделали?! — потрясение спросил Уэверли. — Разве не я спас вас от сумасшедшего дома?

— О да, сэр! — воскликнул Эскин. — И поверьте, я чрезвычайно вам благодарен.

— В таком случае обещайте, что ничего подобного более не повторится.

— Нет-нет! — в ужасе воскликнул экстрасенс. — Разве я могу бросить свои исследования? С этим ведь тоже нужно считаться!

И он пустился в объяснения. Через полчаса Уэверли узнал о нем еще множество интересных вещей. Эскин способен был «наблюдать» за любым человеком, с которым хотя бы случайно вступил однажды в контакт, вне зависимости от того, где и в каких обстоятельствах этот человек находится. Но по-настоящему его интересовало одно: сексуальная жизнь того или иного «объекта наблюдения». И под свой вуайеризм он подводил незыблемую рациональную основу, будучи абсолютно уверенным, что служит науке.

Уэверли снова велел ему подождать в маленькой комнате, запер за ним дверь и повернулся к Дорис.

— Мне ужасно жаль, что так получилось, — сказал он, — но я уверен, что сумею наставить его на путь истинный. Вряд ли это будет так уж сложно.

— Вот как? Ты уверен? — холодно взглянула на него Дорис.

— Уверен, — подтвердил Уэверли. — Я все продумал.

— Прекрасно, — сказала Дорис, порвала исписанные экстрасенсом листки, сложила все это в пепельницу и подожгла. — Но пока ты его не перевоспитал, нам, по-моему, лучше свадьбу отложить.

— Но почему?!

— Ах, Сэм, — вздохнула Дорис, — как можно выходить замуж, зная, что этот паршивец следит за каждым нашим шагом? Да еще и подробности записывает?

— Пожалуйста, не волнуйся так. Ты совершенно права! Я им займусь немедленно. А тебе, может быть, сегодня лучше уйти с работы пораньше?

— Именно это я и собираюсь сделать! — заявила Дорис и двинулась к двери.

— Поужинаем вместе? — спросил Уэверли.

— Нет, — решительно отвергла она его робкое предложение. — Извини, Сэм, но ты сам знаешь, что за этим последует, и пока этот проклятый котяра все вынюхивает… Нет, ни за что! — И она хлопнула дверью.

Уэверли отпер дверь в соседнюю комнату.

— Идите сюда, Сидни, — позвал он. — Сейчас у нас с вами будет приятная и весьма долгая беседа.

И Уэверли попытался объяснить Эскину — не торопясь, терпеливо, — что его деятельность на самом деле никакого отношения к науке не имеет, что у него имеются некоторые сексуальные отклонения, а также повышенная возбудимость, и эти свои свойства он бессознательно выдает за стремление к научным открытиям.

— Но, мистер Уэверли! — воскликнул Эскин. — Если бы я всего лишь подглядывал за людьми, удовлетворяя свою похоть! Но я же постоянно веду записи, пользуясь четкой научной терминологией; я классифицирую типы отношений, я все раскладываю по полочкам и всему даю соответствующие определения. А в итоге надеюсь изложить накопленный материал в обширном обобщающем труде о сексуальных привычках и пристрастиях представителей самых различных групп человечества!

Уэверли объяснил, что каждый представитель человечества имеет право на личную, интимную жизнь. Но Эскин отвечал, что наука превыше всего, не говоря уж о каких-то мелкотравчатых любовных претензиях. Уэверли пытался выстроить свою линию обороны, но одержимый идеей создания монументального научного труда Эскин находил ответ на каждое его возражение, причем ответы эти полностью соответствовали представлениям экстрасенса как о собственной роли в истории человечества, так и о самом человечестве.

— Беда в том, — заявил он Уэверли, — что люди слишком далеки от науки. Даже так называемые ученые. Поверите ли, в нашей психиатрической лечебнице врачи большую часть времени держали меня взаперти в отдельной палате! Всего лишь за то, что я мысленно наблюдал их сексуальную жизнь и вел соответствующие записи! Разумеется, подобное заключение в одиночную камеру меня остановить не могло!

«Интересно, — подумал Уэверли, — как это он вообще до сих пор еще жив? Было бы совершенно неудивительно, если бы кто-то из разъяренных врачей лечебницы влепил ему сверхдозу чего-нибудь „успокоительного“. Вероятно, чтобы не сделать этого, докторам пришлось призвать на помощь все свое самообладание».

— Вот уж не думал, что и вы будете против меня настроены, — опечаленно сказал экстрасенс. — Видимо, я просто недоучел, насколько вы все старомодны!

— Я вовсе не настроен против вас, — возразил Уэверли, не зная, как ему поступить и что делать с этим безумцем. И вдруг его осенило.

— Сидни, — сказал он, — по-моему, я знаю, где для вас сыщется работа. И очень хорошая, вам понравится.

— Правда? — Лицо вуайера просветлело.

— Во всяком случае, мне так кажется. — И Уэверли, чтобы проверить зародившуюся у него догадку, отыскал один из недавно полученных журналов, выудил оттуда номер телефона и позвонил.

— Добрый день. Это Фонд Беллена? — Он представился, постаравшись как можно точнее описать, чем именно занимается. — Я слышал, что вы осуществляете новый проект научных исследований сексуальных привычек и пристрастий мужского населения восточной Патагонии, это верно? В таком случае, не нужен ли вам для опроса в полевых условиях интервьюер, способный ДЕЙСТВИТЕЛЬНО собрать для вас самые интересные факты?

Поговорив еще несколько минут, Уэверли со вздохом облегчения повесил трубку и записал на листке адрес.

— Вот, езжайте прямо туда, Сид, — сказал он. — По-моему, мы нашли для вас в этой жизни соответствующую нишу.

— Огромное вам спасибо! — воскликнул Эскин и поспешил в Фонд Беллена.

На следующее утро первым посетителем Уэверли оказался Билл Саймс — самая большая его надежда. Саймс был чрезвычайно одаренным экстрасенсом и к тому же обладал ясным развитым интеллектом.

Но в то утро он выглядел смущенным и каким-то несчастным.

— Мне нужно поговорить с тобой, Сэм, — сказал Саймс. — Я ухожу с работы.

— Но почему? — изумился Уэверли. Он считал, что Саймс прекрасно устроен и вообще счастлив настолько, насколько вообще может быть счастлив экстрасенс.

— Ну… наверное, я им просто не подхожу.

Саймс был способен «чувствовать» напряжение и усталость металлов. Как и многие другие экстрасенсы, он понятия не имел, как это у него получается. И тем не менее мог определить появление любой микротрещины быстрее и точнее, чем рентген, и без всяких побочных эффектов, связанных с рентгенологическим исследованием.

Способность Саймса определял девиз «Все или ничего»: он либо мог определить любой дефект, либо не мог обнаружить ни одного. Именно поэтому он никогда не совершал ошибок. И хотя его редкостный дар не давал результатов примерно в сорока процентах случаев, все равно на авиационном заводе, производящем двигатели для самолетов, он считался ценнейшим приобретением, ибо каждую деталь там ранее непременно подвергали рентгенологическому обследованию на предмет выявления дефектов. Эффективность Саймса значительно превосходила результаты, достигавшиеся с помощью рентгена.

— То есть как это «не подходишь»? — удивился Уэверли. — Неужели ты думаешь, что не стоишь тех денег, которые тебе платят?

— Дело не в этом, — сказал Саймс. — Дело в людях, с которыми я работаю. Они считают меня уродом.

— Но ты же с самого начала знал, что так оно и будет, — напомнил ему Уэверли.

Саймс пожал плечами.

— Ладно, попробую объяснить по-другому, — сказал он и закурил. — Кто я, черт побери, такой? И кто такие все мы, те, кого называют экстрасенсами? Мы действительно кое-что можем, это верно, но мы ведь даже не знаем, как у нас это получается! Мы не имеем над своими «талантами» абсолютно никакой власти, не понимаем их на уровне подсознания, мы даже не в силах их обуздать. Они проявляются независимо от нашей воли. Мы безусловно не супермены, но мы и не нормальные люди. Мы… да не знаю я, кто мы такие!

— Билл, — мягко возразил ему Уэверли, — тебя беспокоит вовсе не отношение других людей. Ты сам себя тревожишь. Ты сам выдумал, что ты какой-то урод.

— Ну да, ни рыба ни мясо! — подхватил с горечью Саймс. — Я хочу заняться фермерством, Сэм. Землю пахать буду.

Уэверли покачал головой. Незаурядных людей всегда легко сбить с толку, особенно если они пытаются использовать свой талант где-то помимо цирка или эстрады. Коммерческий мир — по крайней мере теоретически — требовал от своих «винтиков» стопроцентного функционирования, и любой из них, не способный работать постоянно, считался ущербным или бесполезным. Пережитки подобного отношения присутствовали и в восприятии экстрасенсов, которые и сами считали собственные таланты как бы механическим продолжением, а не составляющей своей личности, и чувствовали себя неполноценными, если не могли применять их на практике с четкостью и регулярностью автомата.

Уэверли растерялся. Экстрасенсу ведь тоже необходимо найти свое место в жизни. Все верно, это действительно очень трудно, но вряд ли стоит при первой же неудаче уходить в фермеры.

— Послушай, Сэм, — продолжал между тем Саймс. — Я знаю, как много ты делаешь для экстрасенсов, но ведь и у нас есть право хоть в чем-то быть нормальными людьми. Извини.

— Да что ты, Билл, — сказал Уэверли, поняв, что дальнейшие уговоры способны лишь восстановить Саймса против него. Кроме того, он знал, что Саймс, как и все экстрасенсы, несколько переигрывает. Им всем ужасно нравилось исполнять свои трюки. Возможно, тяжелая грязная работа в поле быстренько отрезвит Билла и он вернется к прежней жизни и занятиям. — Ты только не пропадай, ладно? Звони.

— Конечно. Ну, пока, Сэм.

После его ухода Уэверли некоторое время раздумывал, хмурясь и покусывая губу, потом встал и пошел проведать Дорис.

— Ну что, успокоилась? Не будем переносить день свадьбы? — спросил он.

— А как там твой Эскин?

Он рассказал ей, что устроил Эскина на подходящую работу, и свадьба была назначена на следующую неделю. Вечером они поужинали в симпатичном маленьком ресторанчике, а потом поехали к Дорис и, как всегда, включив телевизор, полностью его игнорировали до поздней ночи.

Утром, когда Уэверли перелистывал свежие журналы, ему вдруг пришла в голову блестящая мысль. Он сразу же позвонил Эмме Краник и попросил ее зайти.

— Не хотите ли попутешествовать? — спросил он девушку. — Вам нравятся новые люди, новые страны?

— Ой, очень! — воскликнула Эмма. — Я ведь до этого с дядиной фермы вообще никуда не уезжала.

— А трудности вас не пугают? Вы, например, холода не боитесь?

— Нет, мне никогда не бывает холодно, — сказала она. — Я всегда могу согреться — тем же способом, что и устроить пожар.

— Вот и отлично! В таком случае… — И Уэверли схватил телефонную трубку. Через пятнадцать минут договоренность о свидании этой носительницы полтергейста с нужными людьми была достигнута.

— Эмма, — спросил Уэверли, — вы когда-нибудь слышали об экспедиции Харкинса?

— Нет, — сказала она, — а что?

— Дело в том, что они отправляются в Антарктиду и одной из основных проблем в подобных экспедициях всегда является потребность людей в тепле. Вы догадываетесь, куда я клоню?

Девушка улыбнулась:

— По-моему, да.

— Ну тогда поскорее отправляйтесь к ним и постарайтесь убедить их в своих возможностях. Нет, погодите! Я поеду с вами. Для экспедиций в Антарктиду такие, как вы, должны быть на вес золота!

Убедить участников экспедиции не составило никакого труда. Это были женщины-ученые, которые после семи-восьми демонстраций редкостных возможностей Эммы пришли к выводу, что эта девушка для них — просто находка. Сильная и здоровая, она легко могла тащить по снегу груз, равный собственному весу, и, обладая способностью к самообогреву, «функционировала» при любой погоде. А уж ее способность разжигать огонь «взглядом» была выше всяческих похвал!

К себе в офис Уэверли вернулся ленивой походкой победителя; на губах у него играла самодовольная улыбка. Когда-нибудь такие девушки, как Эмма, очень пригодятся на Марсе, в исследовательской колонии землян. Тепло в разреженном марсианском воздухе сохранить особенно трудно, и Эмма отлично впишется в число колонистов.

Подобные успехи всякий раз укрепляли веру Уэверли в великое будущее парапсихологии. Для всех необузданных талантов безусловно должно найтись свое место и применение! Вопрос лишь в том, как его найти.

В офисе его поджидал сюрприз: Эскин. Дорис глядела грозно.

— Что случилось, Сид? — спросил Уэверли. — Просто захотелось повидаться с нами?

— Я ушел от них навсегда, — печально отвечал Эскин. — Меня уволили, мистер Уэверли!

— Но почему?!

— Они ненастоящие ученые! — еще более печально покачал головой Эскин. — Я продемонстрировал им результаты своих пробных исследований, так они просто в ужас пришли, представляете? Ученые — и пришли в ужас!

Уэверли с трудом сдержал улыбку. Он-то всегда считал, что подобные исследовательские проекты — полнейшая ерунда и не способны приоткрыть даже шестнадцатой доли истинного положения дел.

— Кроме того, — возмущенно продолжал Эскин, — они просто не в состоянии быть беспристрастными. Я произвел небольшую серию исследований частной жизни этих, с позволения сказать, «ученых» — просто в качестве контрольного фактора, — и они тут же вышвырнули меня вон!

— Жаль! — с искренним сочувствием сказал Уэверли, избегая взгляда Дорис Флит.

— Я пытался доказать им, что в моих научных изысканиях нет ничего дурного, — снова заговорил Эскин. — Я даже показал им те дневники, где описывал ваши отношения с мисс Флит…

— Что?! — Дорис поперхнулась и так резко вскочила, что с грохотом уронила стул, на котором сидела.

— Ну да, показал. Я всегда храню все свои отчеты о проделанных опытах! — гордо заявил экстрасенс. — Чтобы вести дальнейшую работу, стоит только просмотреть их, и…

— Ну все, с меня хватит! — заявила Дорис. — Господи, какой… Вышвырни его отсюда немедленно, Сэм!

— Это же ничего не даст! — возразил Узверли. — Он все равно будет продолжать наблюдать за нами.

На мгновение Дорис, казалось, окаменела, поджав губы так, что они превратились в тонкую ниточку.

— Нет, я этого больше не потерплю! — вдруг выпалила она. — Не желаю терпеть! — И, схватив сумку, двинулась к двери.

— Ты куда? — окликнул ее Уэверли.

— В монастырь! — И Дорис исчезла за дверью.

— Она все равно вам не подходит, — утешил его экстрасенс. — Чересчур жеманна. Я ведь изучал ваши сексуальные устремления достаточно внимательно, и вы…

— Заткнитесь, Эскин! — рявкнул Уэверли. — Дайте же спокойно подумать! — Но в голове было абсолютно пусто, будто все мысли разом улетучились. Какую бы работу он Эскину ни подыскал, тот все равно будет продолжать свои «наблюдения». А стало быть, на свадьбе можно поставить крест…

— Ступайте в ту комнату, — велел он экстрасенсу. — Я хочу остаться один.

— Может быть, мне оставить вам отчет о проделанной работе? — предложил Эскин, показывая толстенную пачку исписанных листков.

— Да, оставьте. Положите на стол.

Эскин удалился, а Уэверли сел и стал думать.

И думал несколько дней — неустанно, ежеминутно думал: что делать с этим типом? Утром после той сцены Дорис, разумеется, на работу не вышла; на следующий день тоже. Уэверли позвонил ей, но телефон не отвечал.

Огнеопасная девица Эмма Краник — этот ходячий полтергейст — благополучно отбыла вместе с антарктической экспедицией; в прессе по ее поводу было немало восторженных откликов.

В Восточной Африке обнаружили двух экстрасенсов, обладающих способностью к телекинезу, и направили в центр Уэверли.

А он все думал об Эскине.

Однажды в офис к нему забежал какой-то тип с дрессированной собакой и был очень недоволен, когда ему объяснили, что компания «Необузданные таланты» — отнюдь не театральное и не цирковое агентство. Удалился незнакомец страшно разобиженный.

А Уэверли продолжал думать.

Ему позвонил Ховард Эйркрафт. С тех пор, как Билл Саймс вышел из игры, технический контроль стал на этом авиационном заводе самым узким местом. Билл со своими способностями был для столь точного производства незаменим. Когда он бывал в форме, то мог, лишь мельком взглянув на кусок металла, тут же выдать диагноз. Отдельные части двигателей не нужно было даже сдвигать с места.

А при использовании старого способа — с помощью рентгеновских лучей — сперва требовалось все доставить в отдел контроля, потом разложить в соответствующем порядке, включить контрольную установку, проявить полученные снимки… Да и потом еще радиолог должен был составить описание, а инспектор — дать или не дать разрешение на дальнейшее использование этих деталей!

Компания мечтала о возвращении Саймса.

И он вернулся, успев досыта наесться фермерской работы, — надо сказать, это ему надоело удивительно быстро. Но самое главное — теперь он твердо знал: в нем действительно нуждаются! Собственно, в этом-то и было все дело.

Уэверли сидел за столом и читал отчеты Эскина, пытаясь найти ключ к пониманию его безумного увлечения.

Этот человек безусловно обладает удивительным даром, ведь он способен анализировать сексуальные отношения вплоть до гормонального уровня, отмечая даже микроскопические повреждения эпителия! Но как, черт побери, ему это удается? Микроскопическое видение? А почему бы, собственно, и нет?

Рассматривал Уэверли и возможность возвращения Эскина в Блекстоун. В конце концов, этот человек приносит действительно больше вреда, чем пользы. А под надзором психиатров он, возможно, утратит стремление к подобным исследованиям — но вместе с тем, возможно, и свой талант…

Да и так ли уж Эскин безумен? Может, он просто гений, намного обогнавший свою эпоху? Уэверли даже вздрогнул, представив себе строки в каком-нибудь грядущем историческом труде: «Поскольку при общении с гением экстрасенсорики Эскином его современниками была проявлена недостаточная гибкость ума — да что там, элементарная глупость! — работы в данной области были приостановлены…» Ох нет! Нет, такого он допустить никак не может! Господи, неужели же нет иного выхода?.. Должен же он быть!

Человек, который способен… Ну конечно!

— Идите сюда, Эскин, — позвал Уэверли этого потенциального гения, который уже привык большую часть времени проводить в соседней с кабинетом комнатке.

— Слушаю вас, сэр, — сказал экстрасенс, усаживаясь напротив.

— Сид, — начал Уэверли, — как бы вы отнеслись к тому, чтобы провести одно исследование в области половых отношений (и, разумеется, написать о нем отчет), которое действительно могло бы очень помочь нашей науке и заложить основу новой, никем еще не открытой области знаний?

— Что вы имеете в виду? — подозрительно уставился на него экстрасенс.

— Слушайте, Сид, исследования сексуальной активности людей — это же вчерашний день. Такие исследования проводят все. Возможно, не столь успешно, как вы, но все же проводят. А что, если я помогу вам войти в практически не исследованную область науки, где ваши способности можно было бы задействовать на все сто процентов? Как бы вы отнеслись к такому предложению?

— Положительно, — сказал экстрасенс. — Но эти исследования непременно должны быть связаны с сексом.

— Ну разумеется! — воскликнул Уэверли. — Но скажите, вам ведь все равно, с каким именно аспектом сексуальной жизни они будут связаны, верно?

— Не знаю… — протянул Эскин.

— Учтите, если вы сможете справиться с этой задачей — а я еще не уверен, сможете ли, — ваше имя попадет в историю! У вас будет возможность опубликовать результаты своих исследований в лучших научных журналах! И больше никаких гонений! Напротив — все станут оказывать вам любую посильную помощь!

— Звучит просто замечательно! А что это за работа?

Рассказывая, Уэверли не сводил с Эскина глаз. Экстрасенс подумал и сказал:

— По-моему, мне это по плечу, мистер Уэверли. Задача, конечно, нелегкая, но если вы действительно полагаете, что наука…

— Уверен! — воскликнул Уэверли, стараясь придать своему голосу как можно больше убедительности. — Вам понадобится, правда, кое-что почитать, чтобы войти в курс, но я с удовольствием помогу вам подобрать соответствующую литературу.

— Хорошо, я начну прямо сейчас! — заявил экстрасенс и закрыл глаза, чтобы как следует сосредоточиться.

— Погодите минутку, пожалуйста, — попросил Уэверли. — Не могли бы вы сперва «посмотреть», чем занята в данный момент мисс Флит?

— Разумеется, мог бы, — ответил Эскин. — Но, мне кажется, моя теперешняя задача гораздо важнее…

— О, безусловно! — поддержал его Уэверли. — Но мне было просто интересно, можете вы сделать это или нет. Где она сейчас, кстати?

Экстрасенс на минутку задумался.

— Сексом она определенно в данный момент не занимается, — сказал он, — и находится в каком-то не знакомом мне помещении… А теперь, мой друг, позвольте мне сосредоточиться, хорошо?

— Да-да, конечно.

Эскин снова закрыл глаза.

— Да-да, я уже вижу их! — вскричал он через несколько секунд. — Давайте скорее карандаш и бумагу!

И Уэверли, поняв, что Эскин с головой погрузился в решение поставленной задачи, тихонько вышел из комнаты.

Так, теперь нужно было выяснить, куда переехала эта девчонка! Уэверли снова позвонил Дорис домой, желая проверить, не вернулась ли она, но никто не ответил. Одну за другой он обзвонил всех ее подруг. Но они Дорис не видели.

Где же она? Где, черт побери, ее искать?

Уэверли закрыл глаза и подумал: «Дорис! Дорис, ты слышишь меня?»

Ответа не было. Он сосредоточился на этой мысли. Телепатом он не был, зато Дорис была. И если она о нем думает…

«Дорис!»

«Сэм!»

Большего ему и не требовалось: теперь он твердо знал, что она вернется.

— Куда это ты переехала? — спросил он, крепко обнимая ее.

— В одну гостиницу, — сказала она. — Просто сидела там и ждала и все пыталась прочесть твои мысли.

— Удалось?

— Нет, — призналась она. — Вот только в последний раз, когда ты сам попытался мысленно связаться со мной.

— В общем-то, это не так уж важно, — сказал Уэверли. — У меня все равно от тебя никаких секретов не было. Но если ты еще хоть раз попробуешь вот так сбежать, учти: тогда уж я вышлю в погоню за тобой самых настоящих гоблинов!

— Этого только не хватало! — Взгляд Дорис, устремленный на него, был серьезен. — И вообще я никуда от тебя сбегать не собираюсь. Но, Сэм… как насчет?..

— Пойдем, сама все увидишь.

— Хорошо.

В дальней комнатке сидел Эскин и что-то торопливо строчил на листке бумаги. Временами он на минутку задумывался, точно в чем-то сомневаясь, переставал писать, но вскоре снова брался за ручку. Потом осторожно начертил какой-то график, критически на него посмотрел и перечеркнул. И тут же начал чертить другой.

— Чем это он так безумно занят? — спросила Дорис.

— Ты знаешь, — сказал Уэверли, — я и названия-то этих тварей толком не запомнил. Какие-то микробы, по-моему.

— Господи, что с ним случилось, Сэм?

— Мне, кажется, удалось сублимировать потребность Эскина к исследованиям, объяснив ему, что существуют и совершенно иные формы половых отношений, чем те, которые он может наблюдать у людей; я также заверил его, что он способен принести огромную пользу человечеству и науке в целом и в самом ближайшем будущем завоевать бесконечное уважение коллег. Так что в настоящий момент он наблюдает за половым актом у бактерий.

— Без микроскопа?

— Вот именно! Он в таком энтузиазме, что готов проглотить все когда-либо написанное о жизни бактерий. И безусловно сам раскопает на эту тему что-нибудь весьма ценное и интересное.

— Сублимировал его потребность… — мечтательно произнесла Дорис. — Но неужели микробы тоже занимаются сексом?

— Понятия не имею, — сказал Уэверли. — Но уж Эскин-то это узнает! И, вполне возможно, сделает в этой области какое-нибудь замечательное открытие! В конце концов, грань, отделяющая многих ученых от элементарных шпионов, почти незаметна. Секс действительно являлся для Эскина вторичным по отношению к его исследовательской страсти. А теперь он просто сделал еще один шаг в уже избранном направлении… — Уэверли осторожно прокашлялся. — Ну что, может быть, ты все-таки соизволишь обсудить некую важную для нас обоих дату? И место предстоящего события?

— Соизволю… если ты уверен в перманентности нынешнего увлечения Эскина!

— Да ты посмотри на него!

Экстрасенс что-то яростно писал, зачеркивал и явно не замечал вокруг себя никого и ничего. Лицо его было озарено благородным, хотя и несколько экзальтированным вдохновением.

— Да, похоже, ты прав. — Дорис улыбнулась и придвинулась к Уэверли совсем близко. Потом вдруг оглянулась на закрытую дверь и мысленно сообщила ему: «В приемной кто-то есть, Сэм!»

Уэверли вздрогнул и отшатнулся. Порой телепатия способна ужасно мешать! Но бизнес есть бизнес. Они с Дорис вышли в приемную.

Там на стуле сидела совсем молоденькая девушка. Тоненькая, хрупкая, с испуганными глазами. Глаза были красные — явно только что плакала.

— Мистер Уэверли? Из компании «Необузданные таланты»?

Уэверли кивнул.

— Вы должны мне помочь! Я ясновидящая, мистер Уэверли. Настоящая. Пожалуйста, помогите мне избавиться от этого проклятого дара! Прошу вас! Вы должны это сделать!

— Там видно будет, — сказал Уэверли, чувствуя, что сердце его бешено забилось. Еще бы, ясновидящая! — Не хотите ли пройти ко мне в кабинет? Там вы сможете рассказать мне обо всем подробно.

Вор во времени

Томас Элдридж сидел один в своем кабинете в Батлер Холл, когда ему послышался какой-то шорох за спиной. Даже не послышался — отметился в сознании. Элдридж в это время занимался уравнениями Голштеда, которые наделали столько шуму несколько лет назад, — ученый поставил под сомнение всеобщую применимость принципов теории относительности. И хотя было доказано, что выводы Голштеда совершенно ошибочны, сами уравнения не могли оставить Томаса равнодушным.

Во всяком случае, если рассматривать их непредвзято, что-то в них было — странное сочетание временных множителей с введением их в силовые компоненты. И…

Снова ему послышался шорох, и он обернулся.

Прямо у себя за спиной Элдридж увидел огромного детину в ярко-красных шароварах и коротком зеленом жилете поверх серебристой рубашки. В руке он держал какой-то черный квадратный прибор. Весь вид гиганта выражал по меньшей мере недружелюбие.

Они смотрели друг на друга. В первый момент Элдридж подумал, что это очередной студенческий розыгрыш: он был самым молодым адъюнкт-профессором на кафедре Карвеллского технологического, и студенты в виде посвящения всю первую неделю семестра подсовывали ему то тухлое яйцо, то живую жабу.

Но посетитель отнюдь не походил на студента-насмешника. Было ему за пятьдесят, и настроен он был явно враждебно.

— Как вы сюда попали? — спросил Элдридж. — И что вам здесь нужно?

Визитер поднял брови:

— Будешь запираться?

— В чем?! — испуганно воскликнул Элдридж.

— Ты что, не видишь, что перед тобой Виглан? — надменно произнес незнакомец. — Виглан. Припоминаешь?

Элдридж стал лихорадочно припоминать, нет ли поблизости от Карвелла сумасшедшего дома; все в Виглане наводило на мысль, что это сбежавший псих.

— Вы, по-видимому, ошиблись, — медленно проговорил Элдридж, подумывая, не позвать ли на помощь.

Виглан затряс головой.

— Ты Томас Монро Элдридж, — раздельно сказал он. — Родился 16 марта 1926 года в Дарьене, штат Коннектикут. Учился в Нью-Йорском университете. Окончил cum laude[431]. В прошлом, 1953 году получил место в Карвелле. Ну как, сходится?

— Действительно, вы потрудились ознакомиться с моей биографией. Хорошо, если с добрыми намерениями, иначе мне придется позвать полицию.

— Ты всегда был наглецом. Но на это раз тебе не выкрутиться. Полицию позову я.

Он нажал на своем приборе одну из кнопок, и в комнате тут же появились двое. На них была легкая оранжево-зеленая форма, металлические бляхи на рукаве свидетельствовали о принадлежности их владельцев к рядам блюстителей порядка. Каждый держал по такому же, как у Виглана, прибору, с той лишь разницей, что на их крышках белела какая-то надпись.

— Это преступник, — провозгласил Виглан. — Арестуйте вора!

У Элдриджа все поплыло перед глазами: кабинет, репродукции с картин Гогена на стенах, беспорядочно разбросанные книги, любимый старый коврик на полу. Элдридж моргнул несколько раз — в надежде, что это от усталости, от напряжения, а лучше того — во сне.

Но Виглан, ужасающе реальный Виглан, никуда не сгинул! Полисмены тем временем вытащили наручники.

— Стойте! — закричал Элдридж, пятясь к столу. — Объясните, что здесь происходит?

— Если настаиваешь, — произнес Виглан, — сейчас я познакомлю тебя с официальным обвинением. — Он откашлялся. — Томасу Элдриджу принадлежит изобретение хроноката, которое было зарегистрировано в марте месяце 1962 года, после…

— Стоп! — остановил его Элдридж. — Должен вам заявить, что до 1962 года еще далеко.

Виглана это заявление явно разозлило.

— Не пыли! Хорошо, если тебе так больше нравится, ты изобретешь кат в 1962 году. Это ведь как смотреть — с какой временной точки.

Подумав минуту-другую, Элдридж пробормотал:

— Так что же выходит… выходит, вы из будущего?

Один из полицейских ткнул товарища в плечо.

— Ну дает, а? — восторженно воскликнул он.

— Ничего спектаклик, будет что порассказать, — согласился второй.

— Конечно, мы из будущего, — сказал Виглан. — А то откуда же?.. В 1962-м ты изобрел — или изобретешь хронокат Элдриджа, тем самым сделав возможными путешествия во времени. На нем ты отправился в Первый сектор будущего, где тебя встретили с подобающими почестями. Затем ты разъезжал по всем трем секторам Цивилизованного времени с лекциями. Ты был героем, Элдридж. Детишки мечтали вырасти такими, как ты. И всех нас ты обманул, — осипшим вдруг голосом продолжал Виглан. — Ты оказался вором — украл целую кучу ценных товаров. Этого от тебя никто не ожидал. При попытке арестовать тебя ты исчез.

Виглан помолчал, устало потирая рукой лоб.

— Я был твоим другом. Том. Именно меня ты первым повстречал в нашем секторе. Сколько кувшинов флокаса мы с тобой осушили! Я устроил тебе путешествия с лекциями по всем трем секторам… И в благодарность за все ты меня ограбил! — Лицо его стало жестким. — Возьмите его, господа.

Пока Виглан произносил обвинительную речь, Элдридж успел разглядеть, что было написано на крышках приборов. Отштампованная надпись гласила: «Хронокат Элдриджа, собственность полиции департамента Искилл».

— У вас имеется ордер на арест? — спросил один из полицейских у Виглана.

Виглан порылся в карманах.

— Кажется, не захватил с собой. Но вам же известно, что он вор!

— Это все знают, — ответил полицейский. — Однако по закону мы не имеем права без ордера производить аресты в доконтактном секторе.

— Тогда подождите меня, — сказал Виглан. — Я сейчас.

Он внимательно посмотрел на свои наручные часы, пробормотал что-то о получасовом промежутке, нажал кнопку и… исчез.

Полицейские уселись на тахту и стали разглядывать репродукции на стенах.

Элдридж лихорадочно пытался найти какой-то выход. Не мог он поверить во всю эту чепуху. Но как заставить их выслушать себя?

— Ты только подумай: такая знаменитость и вдруг мошенник! — сказал один из полицейских.

— Да все эти гении ненормальные, — философски заметил другой. — Помнишь танцора — как откалывал штугги! — а девчонку убил! Он-то уж точно был гением, даже в газетах писали.

Первый полицейский закурил сигару и бросил спичку на старенький красный коврик.

Ладно, решил Элдридж, видно, все так и было, против фактов не попрешь. Тем более что у него самого закрадывались подозрения насчет собственной гениальности.

Так что же все-таки произошло?

В 1962 году он изобретет машину времени.

Вполне логично и вероятно для гения.

И совершит путешествие по трем секторам Цивилизованного времени.

Естественно, коль скоро имеешь машину времени, почему ею не воспользоваться и не исследовать все три сектора, может быть, даже и Нецивилизованное время.

А затем вдруг станет… вором!

Ну нет! Уж это, простите, никак не согласуется с его принципами.

Элдридж был крайне щепетильным молодым человеком; самое мелкое жульничество казалось ему унизительным. Даже в бытность студентом он никогда не пользовался шпаргалками, а уж налоги выплачивал все до последнего цента.

Более того, Элдридж никогда не отличался склонностью к приобретению вещей. Его заветной мечтой было устроиться в уютном городке, жить в окружении книг, наслаждаться музыкой, солнцем, иметь добрых соседей и любить милую женщину.

И вот его обвиняют в воровстве. Предположим, он виноват, но какие мотивы могли побудить его к подобным действиям? Что с ним стряслось в будущем?

— Ты собираешься на слет винтеров? — спросил один полицейский другого.

— Пожалуй.

До него, Элдриджа, им и дела нет. По приказу Виглана наденут на него наручники и потащат в Первый сектор будущего, где бросят в тюрьму.

И это за преступление, которое он еще должен совершить.

Тут Элдридж и принял решение.

— Мне плохо, — сказал он и стал медленно валиться со стула.

— Смотри в оба — у него может быть оружие! закричал один из полицейских.

Они бросились к нему, оставив на тахте хронокаты. Элдридж метнулся к тахте с другой стороны стола и схватил ближайшую машинку. Он успел сообразить, что Первый сектор неподходящее для него место, и нажал вторую кнопку слева. И тут же погрузился во тьму.

Открыв глаза, Элдридж обнаружил, что стоит по щиколотку в луже посреди какого-то поля, футах в двадцати от дороги. Воздух был теплым и на редкость влажным.

Он выбрался на дорогу. По обе стороны террасами поднимались зеленые рисовые поля. Рис? В штате Нью-Йорк? Элдридж припомнил разговоры о намечавшихся климатических изменениях. Очевидно, предсказатели были не так далеки от истины, когда сулили резкое потепление. Будущее вроде бы подтверждало их теории.

С Элдриджа градом катил пот. Земля была влажной, как после недавнего дождя, а небо — ярко-синим и безоблачным.

Но где же фермеры? Взглянув на солнце, которое стояло прямо над головой, он понял, что сейчас время сиесты. Впереди на расстоянии полумили виднелось селение. Элдридж соскреб грязь с ботинок и двинулся в сторону строений.

Однако что он будет делать, добравшись туда? Как узнать, что с ним приключилось в Первом секторе? Не может же он спросить у первого же встречного: «Простите сэр, я из 1954 года, вы не слышали, что тогда происходило?..»

Следует все хорошенько обдумать. Самое время изучить и хронокат. Тем более что он сам должен изобрести его… Нет, уже изобрел… не мешает разобраться хотя бы в том, как он работает.

На панели имелись кнопки первых трех секторов Цивилизованного времени. Была и специальная шкала для путешествий за пределы Третьего сектора, в Нецивилизованное время. На металлической пластинке, прикрепленной в уголке, выгравировано: «Внимание! Во избежание самоуничтожения между прыжками во времени соблюдайте паузу не менее получаса!»

Осмотр аппарата много не дал. Если верить Виглану, на изобретение хроноката у него ушло восемь лет — с 1954 по 1962 год. За несколько минут в устройстве такой штуки не разберешься.

Добравшись до первых домов, Элдридж понял, что перед ним небольшой городок. Улицы словно вымерли. Лишь изредка встречались одинокие фигуры в белом, не спеша двигавшиеся под палящими лучами. Элдриджа порадовал консерватизм в их одежде: в своем костюме он вполне мог сойти за сельского жителя.

Внимание Элдриджа привлекла вывеска «Городская читальня».

Библиотека. Вот где он может познакомиться с историей последних столетий. А может, обнаружатся и какие-то материалы о его преступлении?

Но не поступило ли сюда предписание о его аресте? Нет ли между Первым и Вторым секторами соглашения о выдаче преступников?

Придется рискнуть.

Элдридж постарался поскорее прошмыгнуть мимо тощенькой серолицей библиотекарши прямо к стеллажам.

Вскоре он нашел обширный раздел, посвященный проблемам времени, и очень обрадовался, обнаружив книгу Рикардо Альфредекса «С чего начинались путешествия во времени». На первых же страницах говорилось о том, как в один из дней 1954 года в голове молодого гения Томаса Элдриджа из противоречивых уравнений Голштеда родилась идея. Формула была до смешного проста — Альфредекс приводил несколько основных уравнений. До Элдриджа никто до этого не додумался. Таким образом, Элдридж по существу открыл очевидное.

Элдридж нахмурился — недооценили. Хм, «очевидное»! Но так ли уж это очевидно, если даже он, автор, все еще не может понять существа открытия!

К 1962 году хронокат был изобретен. Первое же испытание прошло успешно: молодого изобретателя забросило в то время, которое впоследствии стало известно как Первый сектор.

Элдридж поднял голову, почувствовав устремленный на него взгляд. Возле стеллажа стояла девочка лет девяти, в очечках, и не спускала с него глаз. Он продолжал чтение.

Следующая глава называлась «Никакого парадокса». Элдридж наскоро полистал ее. Автор начал с хрестоматийного парадокса об Ахилле и черепахе и расправился с ним с помощью интегрального исчисления. Затем он логически подобрался к так называемым парадоксам времени, с помощью которых путешественники во времени убивают своих пра-пра-прадедов, встречаются сами с собой и тому подобное. Словом, на уровне древних парадоксов Зенона. Дальше Альфредекс доказывал, что все парадоксы времени изобретены талантливыми путаниками.

Элдридж не мог разобраться в сложных логических построениях этой главы, что его особенно поразило, так как именно на него без конца ссылался автор.

В следующей главе, носившей название «Авторитет погиб», рассказывалось о встрече Элдриджа с Вигланом, владельцем крупного спортивного магазина в Первом секторе. Они стали большими друзьями. Бизнесмен взял под свое крыло застенчивого молодого гения, способствовал его поездкам с лекциями по другим секторам времени. Потом…

— Прошу прощения, сэр, — обратился к нему кто-то.

Элдридж поднял голову. Перед ним стояла серолицая библиотекарша. Из-за ее спины выглядывала девочка-очкарик, которая не скрывала довольной улыбки.

— В чем дело? — спросил Элдридж.

— Хронотуристам вход в читальню запрещен, — строго заявила библиотекарша.

«Понятно, — подумал Элдридж. — Ведь хронотурист может запросто прихватить охапку ценных книг и исчезнуть вместе с ней. И в банки хронотуристов, скорее всего, тоже не пускают».

Но вот беда — расстаться с книгой для него было смерти подобно.

Элдридж улыбнулся и продолжал глотать строчку за строчкой, будто не слышал.

Выходило, что молодой Элдридж доверил Виглану все свои договорные дела, а также все права на хронокат, получив в виде компенсации весьма незначительную сумму.

Ученый подал на Виглана в суд, но дело проиграл. Он подал на апелляцию — безрезультатно. Оставшись без гроша в кармане, злой до чертиков, Элдридж встал на преступный путь, похитив у Виглана…

— Сэр, — настаивала библиотекарша, — если вы даже и глухи, вы все равно сейчас же должны покинуть читальню. Иначе я позову сторожа.

Элдридж с сожалением отложил книгу и поспешил на улицу, шепнув по пути девчонке: «Ябеда несчастная».

Теперь-то он понимал, почему Виглан рвался арестовать его: важно было подержать Элдриджа за решеткой, пока идет следствие.

Однако, что могло толкнуть его на кражу?

Сам факт присвоения Вигланом прав на изобретение можно рассматривать как достаточно убедительный мотив, но Элдридж чувствовал, что это не главное. Ограбление Виглана не сделало бы его счастливее и не поправило бы дел. В такой ситуации он, Элдридж, мог и кинуться в бой, и отступиться, не желая лезть во все дрязги. Но красть — нет уж, увольте.

Ладно, он успеет разобраться. Скроется во Втором секторе и постарается найти работу. Мало-помалу…

Двое сзади схватили его за руки, третий отнял хронокат. Все было проделано так быстро и ловко, что Элдридж не успел и рта раскрыть.

— Полиция. — Один из мужчин показал ему значок. — Вам придется пройти с нами, мистер Элдридж.

— Но за что?! — возмутился арестованный.

— За кражи в Первом и Втором секторах.

Значит, и здесь, во Втором, он успел отличиться. В полицейском отделении его провели в маленький захламленный кабинет. Капитан полиции, стройный лысеющий веселый человек, выпроводил из кабинета подчиненных и предложил Элдриджу стул и сигарету.

— Итак, вы Элдридж, — произнес он.

Элдридж холодно кивнул.

— Еще мальчишкой много читал о вас, — сказал с грустью по старым добрым временам капитан. — Вы мне представлялись героем.

Элдридж подумал, что капитан, пожалуй, лет на пятнадцать старше его, но не стал заострять на этом внимания. В конце концов ведь именно его, Элдриджа, считают специалистом по парадоксам времени.

— Всегда полагал, что на вас повесили дохлую кошку, продолжал капитан, вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье. — Да никогда я не поверю, чтобы такой человек, как вы, — и вдруг вор. Тут склонны были считать, что это темпоральное помешательство…

— И что же? — с надеждой спросил Элдридж.

— Ничего похожего. Смотрели ваши характеристики никаких признаков. Странно, очень странно. Ну, к примеру, почему вы украли именно эти предметы?

— Какие?

— Вы что, не помните?

— Совершенно, — сказал Элдридж. — Темпоральная амнезия.

— Понятно, понятно, — сочувственно заметил капитан и протянул Элдриджу лист бумаги. — Вот, поглядите.

Предметы, похищенные Томасом Монро Элдриджем. Количество. Стоимость.

Из спортивного магазина Виглана, Сектор I:

Многозарядные пистолеты 4 штуки 1000.

Cпасательные надувные пояса 3 штуки 100.

Репеллент против акул 5 банок 400.

Из специализированного магазина Альфгана, Сектор I:

Микрофильмы Всемирной литературы 2 комплекта 1000.

Записи симфонической музыки 5 бобин 2650

С продовольственного склада Лури, Сектор I:

Картофель сорта «белая черепаха» 50 штук 5.

Семена моркови «фэнси» 9 пакетов 6.

Из галантерейной лавки Мэнори, Сектор II

Дамские зеркальца 60 штук 95.

Общая стоимость похищенного. 14256

— Что все это значит? — недоумевал капитан. — Укради вы миллион — это было бы понятно, но вся эта ерунда!

Элдридж покачал головой. Ознакомление со списком не внесло никакой ясности. Ну, многозарядные ручные пистолеты — это куда ни шло! Но зеркальца, спасательные пояса, картофель и вся прочая, как справедливо окрестил ее капитан, ерунда?

Все это никак не вязалось с натурой самого Элдриджа. Он обнаружил в себе как бы две персоны: Элдриджа I — изобретателя хроноката, жертву обмана, клептомана, совершившего необъяснимые кражи, и Элдриджа II — молодого ученого, настигнутого Вигланом. Об Элдридже I он ничего не помнит. Но ему необходимо узнать мотивы своих поступков, чтобы понять, за что он должен понести наказание.

— Что произошло после моих краж? — спросил Элдридж.

— Этого мы пока не знаем, — сказал капитан. — Известно только, что, прихватив награбленное, вы скрылись в Третьем секторе. Когда мы обратились туда с просьбой о вашей выдаче, они ответили, что вас у них нет. Тоже — своя независимость… В общем, вы исчезли.

— Исчез? Куда?

— Не знаю. Могли отправиться в Нецивилизованное время, что за Третьим сектором.

— А что такое «Нецивилизованное время»? — спросил Элдридж.

— Мы надеялись, что вы-то о нем нам и расскажете, улыбнулся капитан. — Вы единственный, кто исследовал Нецивилизованные секторы.

Черт возьми, его считают специалистом во всем том, о чем он сам не имеет ни малейшего понятия.

— В результате я оказался теперь в затруднительном положении, — сказал капитан, искоса поглядывая на пресс-папье.

— Почему же?

— Ну, вы же вор. Согласно закону, я должен вас арестовать. А с другой стороны, я знаю, какой хлам вы, так сказать, заимствовали. И еще мне известно, что крали-то вы у Виглана и его дружков. И наверное, это справедливо… Но, увы, закон с этим не считается.

Элдридж с грустью кивнул.

— Мой долг — арестовать вас, — с глубоким вздохом сказал капитан. — Тут уж ничего не поделаешь. Как бы мне ни хотелось этого избежать, вы должны предстать перед судом и отбыть положенный тюремный срок — лет двадцать, думаю.

— Что?! За кражу репеллента и морковных семян?

— Увы, по отношению к хронотуристам закон очень строг.

— Понятно, — выдавил Элдридж.

— Но, конечно, если… — в задумчивости произнес капитан, — если вы вдруг сейчас придете в ярость, стукнете меня по голове вот этим пресс-папье, схватите мой личный хронокат — он, кстати, в шкафу на второй полке слева — и таким образом вернетесь к своим друзьям в Третий сектор, тут уж я ничего поделать не смогу.

— А?

Капитан отвернулся к окну. Элдриджу ничего не стоило дотянуться до пресс-папье.

— Это, конечно, ужасно, — продолжал капитан. — Подумать только, на что способен человек ради любимого героя своего детства. Но вы-то, сэр, безусловно, послушны закону даже в мелочах, это я точно знаю из ваших психологических характеристик.

— Спасибо, — сказал Элдридж.

Он взял пресс-папье и легонько стукнул им капитана по голове. Блаженно улыбаясь, капитан рухнул под стол. Элдридж нашел хронокат в указанном месте и настроил его на Третий сектор.

Нажатие кнопки — и он снова окунулся во тьму.

Когда Элдридж открыл глаза, вокруг была выжженная бурая равнина. Ни единого деревца, порывы ветра швыряли в лицо пыль и песок. Вдали виднелись какие-то кирпичные здания, вдоль сухого оврага протянулась дюжина лачуг. Он направился к ним.

«Видно, снова произошли климатические изменения», подумал Элдридж. Неистовое солнце так иссушило землю, что даже реки высохли. Если так пойдет и дальше, понятно, почему следующие секторы называют Нецивилизованными. Возможно, там и людей-то нет.

Он очень устал. Весь день, а то и пару тысячелетий — смотря откуда вести отсчет — во рту не держал и маковой росинки. Впрочем, спохватился Элдридж, это не более чем ловкий парадокс; Альфредекс с его логикой от него не оставил бы камня на камне.

К черту логику. К черту науку, парадоксы и все с ними связанное. Дальше бежать некуда. Может, найдется для него место на этой пыльной земле. Народ здесь, должно быть, гордый, независимый; его не выдадут. Живут они по справедливости, а не по законам. Он останется тут, будет трудиться, состарится и забудет Элдриджа I со всеми его безумными планами.

Подойдя к селению, Элдридж с удивлением заметил, что народ собрался, похоже, приветствовать его. Люди были одеты в свободные длинные одежды, подобные арабским бурнусам — от этого палящего солнца в другой одежде не спасешься.

Бородатый старейшина выступил вперед и мрачно склонил голову.

— Правильно гласит старая пословица: сколько веревочка ни вейся, конец будет.

Элдридж вежливо согласился.

— Нельзя ли получить глоток воды? — спросил он.

— Верно говорят, — продолжал старейшина, — преступник, даже если перед ним вся Вселенная, обязательно вернется на место преступления.

— Преступления? — не удержался Элдридж, ощутив неприятную дрожь в коленях.

— Преступления, — подтвердил старейшина.

— Поганая птица в собственном гнезде гадит! — крикнул кто-то из толпы.

Люди засмеялись, но Элдриджа этот смех не порадовал.

— Неблагодарность ведет к предательству, — продолжал старейшина. — Зло вездесуще. Мы полюбили тебя, Томас Элдридж. Ты явился к нам со своей машинкой, с награбленным добром в руках, и мы приняли тебя и твою грешную душу. Ты стал одним из нас. Мы защищали тебя от твоих врагов из Мокрых Миров. Какое нам было дело, что ты напакостил им? Разве они не напакостили тебе? Око за око!

Толпа одобрительно зашумела.

— Но что я сделал? — спросил Элдридж.

Толпа надвинулась на него, он заметил в руках дубинки. Но мужчины в синих балахонах сдерживали толпу, видно, без полиции не обходилось и здесь.

— Скажите мне, что же все-таки я вам сделал? — настаивал Элдридж, отдавая по требованию полицейских хронокат.

— Ты обвиняешься в диверсии и убийстве, — ответил старейшина.

Элдридж в ужасе поглядел вокруг. Он убежал от обвинения в мелком воровстве из Первого сектора во Второй, где его моментально схватили за то же самое. Надеясь спастись, он перебрался в Третий сектор, но и там его разыскивали, однако уже как убийцу и диверсанта.

— Все, о чем я когда-либо мечтал, — начал он с жалкой улыбкой, — это о жизни в уютном городке, со своими книгами, в кругу добрых соседей…

Он пришел в себя на земляном полу маленькой кирпичной тюрьмы. Сквозь крошечное оконце виднелась тонкая полоска заката. За дверью слышалось странное завывание, не иначе там пели песни.

Возле себя Элдридж обнаружил миску с едой и жадно набросился на неизвестную пищу. Напившись воды, которая оказалась во второй посудине, он, опершись спиной о стену, с тоской наблюдал, как угасает закат.

Во дворе возводили виселицу.

— Тюремщик! — позвал Элдридж.

Послышались шаги.

— Мне нужен адвокат.

— У нас нет адвокатов, — с гордостью возразили снаружи. — У нас есть справедливость. — И шаги удалились.

Элдриджу пришлось пересмотреть свой взгляд на справедливость без закона. Звучало это неплохо, но на практике…

Он лежал на полу, прислушиваясь к тому, как смеются и шутят те, кто сколачивал виселицу, — сумерки не прекратили их работу.

Видно, он задремал. Разбудил его щелчок ключа в замочной скважине. Вошли двое. Один — немолодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой; второй — широкоплечий загорелый человек одного возраста с Элдриджем.

— Вы узнаете меня? — спросил старший.

Элдридж с удивлением рассматривал незнакомца.

— Я ее отец.

— А я жених, — вставил молодой человек, угрожающе надвигаясь на Элдриджа.

Бородатый удержал его.

— Я понимаю твой гнев, Моргел, но за свои преступления он ответит на виселице!

— На виселице? Не слишком ли это мало для него, мистер Беккер? Его бы четвертовать, сжечь и пепел развеять по ветру!

— Да, конечно, но мы люди справедливые и милосердные, — с достоинством ответил мистер Беккер.

— Да чей вы отец?! — не выдержал Элдридж. — Чей жених?

Мужчины переглянулись.

— Что я такого сделал?! — не успокаивался Элдридж.

И Беккер рассказал.

Оказалось, Элдридж прибыл к ним из Второго сектора со всем своим награбленным барахлом. Здесь его приняли как равного. Это были прямые и бесхитростные люди, унаследовавшие опустошенную и иссушенную землю. Солнце продолжало палить нещадно, ледники таяли, и уровень воды в океанах все поднимался.

Народ Третьего сектора делал все, чтобы поддерживать работу нескольких заводиков и электростанций. Элдридж помог увеличить их производительность. Предложил новые простые и недорогие способы консервации продуктов. Вел он изыскания и в Нецивилизованных секторах. Словом, стал всенародным героем, и жители Третьего сектора любили и защищали его.

И за все добро Элдридж отплатил им черной неблагодарностью. Он похитил прелестную дочь Беккера. Эта юная дева была обручена с Моргелом. Все было готово к свадьбе. Вот тут-то Элдридж и обнаружил свое истинное лицо: темной ночью он засунул девушку в адскую машину собственного изобретения, девушка пропала, а от перегрузки вышли из строя все электростанции.

Убийство и умышленное нанесение ущерба.

Разгневанная толпа не успела схватить Элдриджа: он сунул кое-что из своего барахла в мешок, схватил аппарат и исчез.

— И все это сделал именно я? — задохнулся Элдридж.

— При свидетелях, — подтвердил Беккер. — Что-то из твоих вещей еще осталось у нас в сарае.

Элдридж опустил глаза.

Теперь он знал о своих преступлениях и в Третьем секторе.

Однако обвинение в убийстве не соответствовало действительности. Очевидно, он создал настоящий хроноход-тяжеловес и куда-то отправил девушку без промежуточных остановок, как того требовало пользование портативным аппаратом. Но ведь здесь никто этому не поверит. Эти люди понятия не имеют о habeas corpus[432].

— Зачем ты это сделал? — спросил Беккер.

Элдридж пожал плечами и безнадежно покачал головой.

— Разве я не принял тебя как сына? Не спас тебя от полиции Второго сектора? Не накормил, не одел? Да ладно, вздохнул Беккер. — Свою тайну ты откроешь утром палачу.

С этими словами он подтолкнул Моргела к двери, и они вышли.

Имей Элдридж при себе оружие, он бы застрелился. Все говорило о том, что в нем гнездятся самые дурные наклонности, о которых он и не подозревал. Теперь его повесят.

И все-таки это несправедливо. Он был лишь невинным свидетелем, всякий раз нарывающимся на последствия своих прошлых — или будущих — поступков. Но об истинных мотивах этих поступков знал только Элдридж I, и ответ держать мог только он.

Будь он вором на самом деле, какой смысл красть картошку, спасательные пояса, зеркальца или что-то подобное?

Что он сделал с девушкой?

Какие цели преследовал?

Элдридж устало прикрыл глаза, и его сморил тревожный сон.

Проснулся он от ощущения, что кто-то находится рядом, и увидел перед собой Виглана с хронокатом в руках.

У Элдриджа не было сил даже удивляться. С минуту он смотрел на своего врага, потом произнес:

— Пришел поглазеть на мой конец?

— Я не думал, что так получится, — возразил Виглан, вытирая пот со лба. — Поверь мне, Томас, я не хотел никакой казни.

Элдридж сел и в упор посмотрел на Виглана.

— Ведь ты украл мое изобретение?

— Да, — признался Виглан. — Но я сделал это ради тебя. Доходами я бы поделился.

— Зачем ты его украл?

Виглан был явно смущен.

— Тебя нисколько не интересовали деньги.

— И ты обманом заставил меня передать права на изобретение?

— Не сделай этого я, то же самое непременно сделал бы кто-то другой. Я только помогал тебе — ведь ты же человек не от мира сего. Клянусь! Я собирался сделать тебя своим компаньоном. — Он снова вытер пот со лба. — Но я понятия не имел, что все может обернуться таким образом!

— Ты ложно обвинил меня во всех этих кражах, — сказал Элдридж.

— Что? — Казалось, Виглан искренне возмущен. — Нет, Том. Ты в самом деле совершил эти кражи. И вплоть до сегодняшнего дня это было просто мне на руку.

— Лжешь!

— Не за этим я сюда пришел! Я же сознался, что украл твое изобретение.

— Тогда почему я крал?

— Мне кажется, это связано с какими-то твоими дурацкими планами относительно Нецивилизованных секторов. Однако дело не в этом. Слушай, не в моих силах избавить тебя от обвинений, но я могу забрать тебя отсюда.

— Куда? — безнадежно спросил Элдридж. — Меня ищут по всем секторам.

— Я спрячу тебя. Вот увидишь… Отсидишься у меня, пока за давностью дело не прекратится. Никому не придет в голову искать тебя в моем доме.

— А права на изобретение?

— Я их оставлю при себе, — тон Виглана стал вкрадчиво-доверительным. — Если я их верну, меня обвинят в темпоральном преступлении. Но я поделюсь с тобой. Тебе просто необходим компаньон.

— Ладно, пойдем-ка отсюда, — предложил Элдридж.

Виглан прихватил с собой набор отмычек, с которыми управлялся подозрительно ловко. Через несколько минут они вышли из тюрьмы и скрылись в темноте.

— Этот хронокат слабоват для двоих, — прошептал Виглан. — Как бы прихватить твой?

— Он, наверное, в сарае, — отозвался Элдридж.

Сарай не охранялся, и Виглан быстро справился с замком. Внутри они нашли хронокат Элдриджа II и странное, нелепое имущество Элдриджа I.

Ну, двинулись, — сказал Виглан.

Элдридж покачал головой.

— Что еще? — с досадой спросил Виглан. — Слушай, Том, я понимаю, что не могу рассчитывать на твое доверие. Но, истинный крест, я предоставлю тебе убежище. Я не вру.

— Да я верю тебе. Но все равно не хочу возвращаться.

— Что же ты собираешься делать?

Элдридж и сам раздумывал над этим. Он мог либо вернуться с Вигланом, либо продолжать свое путешествие в одиночестве. Другого выбора не было. И все же, правильно это или нет, но он останется верен себе и узнает, что натворил там, в своем будущем.

— Я отправлюсь в Нецивилизованные секторы, — решил Элдридж.

— Не делай этого! — испугался Виглан. — Ты можешь кончить полным самоуничтожением.

Элдридж уложил картофель и пакетики с семенами. Потом сунул в рюкзак микрофильмы, банки с репеллентом и зеркальца, а сверху пристроил многозарядные пистолеты.

— Ты хоть представляешь, на что тебе весь этот хлам?

— Ни в малейшей мере, — ответил Элдридж, застегивая карман рубашки, куда положил пленки с записями симфонической музыки. — Но ведь для чего-то все это было нужно…

Виглан тяжело вздохнул.

— Не забудь выдерживать тридцатиминутную паузу между хронотурами, иначе будешь уничтожен. У тебя есть часы?

— Нет. Они остались в кабинете.

— Возьми эти. Противоударные, для спортсменов. — Виглан надел Элдриджу часы. — Ну, желаю удачи, Том. От всего сердца!

— Спасибо.

Элдридж перевел рычажок на самый дальний из возможных хронотуров в будущее, усмехнулся и нажал кнопку.

Как всегда, на какое-то мгновение наступила темнота, и тут же сковал испуг — он ощутил, что находится в воде.

Рюкзак мешал выплыть на поверхность. Но вот голова оказалась над водой. Он стал озираться в поисках земли.

Земли не было. Только волны, убегающие вдаль к горизонту.

Элдридж ухитрился достать из рюкзака спасательные пояса и надуть их. Теперь он мог подумать о том, что стряслось со штатом Нью-Йорк.

Чем дальше в будущее забирался Элдридж, тем жарче становился климат. За неисчислимые тысячелетия льды, по-видимому, растаяли, и большая часть суши оказалась под водой.

Значит, не зря он взял с собой спасательные пояса. Теперь он твердо верил в благополучный исход своего путешествия. Надо только полчаса продержаться на плаву.

Но тут он заметил, как в воде промелькнула длинная черная тень. За ней другая, третья.

Акулы!

Элдридж в панике стал рыться в рюкзаке. Наконец, он открыл банку с репеллентом и бросил ее в воду. Оранжевое облако расплылось в темно-синей воде.

Через пять минут он бросил вторую банку, потом третью. Через шесть минут после пятой банки Элдридж нажал нужную кнопку и тут же погрузился в ставшую уже знакомой тьму.

На этот раз он оказался по колено в трясине. Стояла удушающая жара, и туча огромных комаров звенела над головой. С трудом выбравшись на земную твердь, он устроился под хилым деревцем, чтобы переждать свои тридцать минут. В этом будущем океан, как видно, отступил, и землю захватили первобытные джунгли. Есть ли тут люди?

Но вдруг Элдридж похолодел. На него двигалось громадное чудовище, похожее на первобытного динозавра. «Не бойся, старался успокоить себя Элдридж, — ведь динозавры были травоядными». Однако чудище, обнажив два ряда превосходных зубов, приближалось к Элдриджу с довольно решительным видом. Тут мог спасти только многозарядный пистолет. И Элдридж выстрелил.

Динозавр исчез в клубах дыма. Лишь запах озона убеждал, что это не сон. Элдридж с почтением взглянул на оружие. Теперь он понял, почему у него такая цена.

Через полчаса, истратив на собратьев динозавра все заряды во всех четырех пистолетах Элдридж снова нажал на кнопку хроноката.

Теперь он стоял на поросшем травой холме. Неподалеку шумел сосновый бор.

При мысли, что, может быть это и есть долгожданная цель его путешествия, у Элдриджа быстрее забилось сердце.

Из леса показался приземистый мужчина в меховой юбке. В руке он угрожающе сжимал неоструганную палицу. Следом за ним вышло еще человек двадцать таких же низкорослых коренастых мужчин. Они шли прямо на Элдриджа.

— Привет ребята, — миролюбиво обратился он к ним. Вождь ответил что-то на своем гортанном наречии и жестом предложил приблизиться.

— Я принес вас благословенные плоды, — поспешил сообщить Элдридж и вытащил из рюкзака пакетики с семенами моркови.

Но семена не произвели никакого впечатления ни на вождя, ни на его людей. Им не нужен был ни рюкзак, ни разряженные пистолеты. Не нужен им был и картофель. Они уже угрожающе почти сомкнули круг, а Элдридж все никак не мог сообразить, чего они хотят.

Оставалось протянуть еще две минуты до очередного хронотура, и, резко повернувшись, он кинулся бежать.

Дикари тут же устремились за ним. Элдридж мчался, петляя среди деревьев, словно гончая. Несколько дубинок просвистели над его головой.

Еще минута!

Он споткнулся о корень, упал, пополз, снова вскочил на ноги. Дикари настигали.

Десять секунд. Пять. Пора! Он коснулся кнопки, но пришедшийся по голове удар свалил его наземь.

Когда он открыл глаза, то увидел, что чья-то дубинка оставила от хроноката кучу обломков.

Проклинающего все на свете Элдриджа втащили в пещеру. Два дикаря остались охранять вход.

Снаружи несколько мужчин собирали хворост. Взад-вперед носились женщины и дети. Судя по всеобщему оживлению, готовился праздник,

Элдридж понял, что главным блюдом на этом празднестве будет он сам.

Элдридж пополз в глубь пещеры, надеясь обнаружить другой выход, однако пещера заканчивалась отвесной стеной. Ощупывая пол, он наткнулся на странный предмет.

Ботинок!

Он приблизился с ботинком к свету. Коричневый кожаный полуботинок был точь-в- точь таким же, как и на нем. Действительно, ботинок пришелся ему по ноге. Явно это был след его первого путешествия.

Но почему он оставил здесь ботинок?

Внутри что-то мешало. Элдридж снял ботинок и в носке обнаружил скомканную бумагу. Он расправил ее. Записка была написана его почерком:

Довольно глупо, но как-то надо обратиться к самому себе. Дорогой Элдридж? Ладно, пусть будет так.

Так вот, дорогой Элдридж, ты попал в дурацкую историю. Тем не менее не тревожься. Ты выберешься из нее. Я оставляю хронокат, чтобы ты переправился туда, где тебе надлежит быть.

Я же сам включу хронокат до того, как истечет получасовая пауза. Это первое уничтожение, которое мне предстоит испытать на себе. Полагаю, все обойдется, потому что парадоксов времени не существует.

Я нажимаю кнопку.

Значит, хронокат где-то здесь!

Он еще раз обшарил всю пещеру, но ничего, кроме чьих-то костей, не обнаружил.

Наступило утро. У пещеры собралась вся деревня. Глиняные сосуды переходили из рук в руки. Мужская часть населения явно повеселела.

Элдриджа подвели к глубокой нише в скале. Внутри нее было что-то вроде жертвенного алтаря, украшенного цветами. Пол устилал собранный накануне хворост.

Элдриджу жестами приказали войти в нишу.

Начались ритуальные танцы. Они длились несколько часов. Наконец последний танцор свалился в изнеможении. Тогда к нише приблизился старец с факелом в руке. Размахнувшись, он бросил пылающий факел внутрь. Элдриджу удалось его поймать. Но другие горящие головни посыпались следом. Вспыхнули крайние ветви, и Элдриджу пришлось отступить внутрь, к алтарю.

Огонь загонял его все глубже. В конце концов, задыхаясь и исходя слезами, Элдридж рухнул на алтарь. И тут рука его нашарила какой-то предмет.

Кнопки?

Пламя позволило рассмотреть. Это был хронокат, тот самый хронокат, который оставил Элдридж I. Не иначе, ему здесь поклонялись.

Мгновение Элдридж колебался: что на этот раз уготовано ему в будущем? И все же он зашел достаточно далеко, чтобы не узнать конец.

Элдридж нажал кнопку.

…И оказался на пляже. У ног плескалась вода, а вдаль уходил бесконечно голубой океан. Берег покрывала тропическая растительность.

Услышав крики, Элдридж отчаянно заметался. К нему бежали несколько человек.

— Приветствуем тебя! С возвращением!

Огромный загорелый человек заключил Элдриджа в свои объятия.

— Наконец-то ты вернулся! — приговаривал он.

— Да, да… — бормотал Элдридж.

К берегу спешили все новые и новые люди. Мужчины были высокими, бронзовокожими, а женщины на редкость стройными.

— Ты принес? Ты принес? — едва переводя дыхание, спрашивал худой старик.

— Что именно?

— Семена и клубни. Ты обещал их принести.

— Вот, — Элдридж вытащил свои сокровища.

— Спасибо тебе, как ты думаешь…

— Ты же, наверное, устал? — пытался отгородить его от наседавших людей гигант.

Элдридж мысленно пробежал последние день или два своей жизни, которые вместили тысячелетия.

— Устал, — признался он. — Очень.

— Тогда иди домой.

— Домой?

— Ну да, в дом, который ты построил возле лагуны. Разве не помнишь?

Элдридж улыбнулся и покачал головой.

— Он не помнит! — закричал гигант.

— А ты помнишь, как мы сражались в шахматы? — спросил другой мужчина.

— А наши рыбалки?

— А наши пикники, праздники?

— А танцы?

— А яхты?

Элдридж продолжал отрицательно качать головой.

— Это было, пока ты не отправился назад, в свое собственное время, — объяснил гигант.

— Отправился назад? — переспросил Элдридж.

Тут было все, о чем он мечтал. Мир, согласие, мягкий климат, добрые соседи. А теперь и книги, и музыка. Так почему же он оставил этот мир?

— А меня-то ты помнишь? — выступила вперед тоненькая светловолосая девушка.

— Ты, наверное, дочь Беккера и помолвлена с Моргелом. Я тебя похитил.

— Это Моргел считал, будто я его невеста, — возмутилась она. — И ты меня не похищал. Я сама ушла, по собственной воле.

— А, да-да, — сказал Элдридж, чувствуя себя круглым дураком. — Ну конечно же… Как же — очень рад встрече с вами… — совсем уж глупо закончил он.

— Почему так официально? — удивилась девушка. — Мы ведь в конце концов муж и жена. Надеюсь, ты привез мне зеркальце? Вот тут Элдридж расхохотался и протянул девушке рюкзак.

— Пойдем домой, дорогой, — сказала она.

Он не знал имени девушки, но она ему очень нравилась.

— Боюсь, что не сейчас, — проговорил Элдридж, посмотрев на часы. Прошло почти тридцать минут. — Мне еще кое-что нужно сделать. Но я скоро вернусь.

Лицо девушки осветила улыбка.

— Если ты говоришь, что вернешься, то я знаю, так оно и будет, — и она поцеловала его.

Привычная темнота вновь окутала Элдриджа, когда он нажал на кнопку хроноката.

Так было покончено с Элдриджем II.

Отныне он становился Элдриджем I и твердо знал, куда направляется и что будет делать.

Он вернется сюда в свое время и остаток жизни проведет в мире и согласии с этой девушкой в кругу добрых соседей, среди своих книг и музыки.

Даже к Виглану и Альфредексу он не испытывал теперь неприязни.

Триптих

Оакс-2 был маленькой пыльной планеткой, затерянной на задворках созвездия Ориона. Население там состояло из бывших выходцев с Земли, все еще придерживающихся земных порядков и обычаев. А судья Лоу являлся единственным светочем справедливости на всю маленькую планету. Большинство рассматриваемых им дел касались споров о границах земельных владений да принадлежности свиней и гусей. Граждане Оакса-2 не имели нюха на серьезные преступления.

Но однажды на Оакс-2 совершил посадку космический корабль, в котором находились небезызвестный Тимоти Монт и его адвокат, прилетевшие на Оакс-2 в поисках защиты и справедливости. Следом за ними прибыл другой корабль с тремя полицейскими и прокурором.

Прокурор сделал следующее заявление:

— Ваша честь, этот негодяй совершил гнуснейшее преступление. Тимоти Монт, Ваша честь, поджег сиротский приют! Более того, перед тем как сбежать, он признал себя виновным. И у меня имеется его письменное признание.

Адвокат Монта, бледный тип с невыразительными глазами, поднялся с места.

— Я требую отклонения обвинения.

— И не подумаю, — заявил судья Лоу. — Поджог приюта — чудовищное преступление.

— Конечно, — согласился адвокат. — Оно таковым является в большинстве обычных мест. Однако мой клиент совершил сие деяние на планете Альтира-3. Ваша честь имеет какое-нибудь представление об обычаях этой планеты?

Его честь, естественно, не имела.

— На Альтире-3, — пояснил адвокат, — всех сирот обучают искусству убивать с целью сокращения населения соседних планет. Поджогом приюта мой клиент спас тысячи, а может, и миллионы невинных жизней. Следовательно, его нужно считать не преступником, а народным героем.

— Это правда насчет Альтиры-3? — поинтересовался судья у судебного исполнителя.

Тот сверил факты по «Энциклопедии планетных обычаев и фольклору» и нашел, что да, это, несомненно, правда.

И судья Лоу объявил:

— Тогда я отклоняю обвинение.

Монт со своим адвокатом убыли восвояси, и жизнь на Оаксе-2 вошла в привычную мирную колею, изредка нарушаемую разве что случайными тяжбами о границах владений да принадлежности свиней и гусей.

Однако через год в местном суде снова объявились Монт с адвокатом, за которыми следовал прокурор.

Обвинение и на сей раз касалось поджога сиротского приюта.

— Однако, — пояснил бледный адвокат, — хоть мой клиент и виновен, суду следует знать, что упомянутый приют находился на планете Дигра-4. А как вам хорошо известно, на Дигре-4 всех сирот посвящают в гильдию истязателей для дальнейшего совершения неких отвратительных обрядов, вызывающих справедливый гнев во всей цивилизованной Галактике.

Выяснив, что и это правда, судья Лоу опять отклонил обвинение.

Через пятнадцать месяцев Тимоти Монт и его адвокат в третий раз оказались в суде по тому же самому обвинению.

— Ну, дорогой, — сказал судья Лоу. — Я, конечно, понимаю, реформаторское рвение… Ну и где же на сей раз было совершено преступление?

— На Земле, — сообщил прокурор.

— На Земле? — не поверил судья.

— Боюсь, что это правда, — печально ответил адвокат. — Мой клиент виновен.

— Но по какой такой причине сейчас-то?

— Временное умопомешательство, — быстро проговорил адвокат. — И в качестве доказательства у меня имеются заключения двенадцати психиатров. Я требую отмены обвинения в соответствии с законом, применимым к данному обстоятельству.

Лицо судьи побагровело от гнева.

— Тимоти Монт, почему ты это сделал?

И прежде чем адвокат успел помешать своему подзащитному что-нибудь сказать, Тимоти Монт встал и заявил:

— Потому что мне нравится поджигать приюты!

В тот же день судья Лоу издал новый закон, который обсуждала вся цивилизованная Галактика и который изучался даже на столь отличных друг от друга планетах, как Дрома-1 и Аос-10. Закон Лоу гласил, что отныне адвокат несет такое же наказание, как и его клиент, какой бы приговор ни присудили последнему.

Многие усматривали в этом несправедливость. Однако сфера адвокатской деятельности на Оаксе-2 замечательным образом сократилась.

* * *

Эдмонд Дрич, рослый, с желтоватым оттенком лица и человеконенавистническими наклонностями ученый, был предан суду Всеобщей Производственной Корпорацией за размахивание руками, нелояльность к коллегам и негативизм. Обвинения считались серьезными, да и коллеги Дрича представили суду достаточно веских доказательств вины последнего. Однако судья не нашел иного выхода, кроме как с позором отпустить Дрича. В обычном в таких случаях тюремном наказании было отказано, поскольку учли его девятнадцатилетний стаж прекрасной работы на Всеобщую Производственную, однако никакой другой корпорации не позволялось никогда больше нанимать Дрича на работу.

Дрич, желтее, чем обычно, и с еще больше выраженными человеконенавистническими наклонностями, повернулся задом и ко Всеобщей Производственной, и к ее бесконечному потоку автомобилей, тостеров, холодильников, телевизоров и всего прочего. Он возвратился на свою ферму в Пенсильвании и принялся экспериментировать в подвале дома, оборудованном под лабораторию.

Его мутило и от Всеобщей Производственной, и от того, что за ней стояло, а проще говоря, практически от всего на свете. Дрич мечтал найти колонию людей, думающих, как он, чувствующих, как он, да и во всем остальном похожих на него. Его колония стала бы Утопией, и пусть прочий веселый механизированный мир катится к чертям.

Для достижения задуманного существовал только один путь, и Дрич со своей женой Анной упорно трудились ради приближения великой цели.

И вот, наконец, пришел долгожданный успех. Дрич подсоединил провода созданной им громоздкой установки и щелкнул выключателем.

Из установки вылезла точная копия Эдмонда Дрича.

Итак, Дрич изобрел первый в мире Дубликатор.

Он произвел еще пятьсот Дричей, после чего провел общеполитическое собрание. Все пятьсот Дричей обратили внимание на то, что для успешного существования колонии им необходимы жены.

Дрич I предложил свою Анну в качестве наилучшего партнера. Пятьсот остальных Дричей, естественно, согласились. И Дрич произвел пятьсот точных копий жены для пятисот Дричей.

Колония была основана.

В противоположность общеизвестному мнению, Дрич-колония поначалу выглядела удачной. Дричи наслаждались компанией друг друга, никогда не ссорились и никогда не принимали у себя гостей. Они замкнулись в небольшом самоудовлетворенном мирке. Для изучения метода Дричей из Индии к ним направилась делегация, а в Дании издали законы, гарантирующие права Дубликатов.

Но, как это случается со всеми утопическими проектами, семена раздора произросли из простой человеческой слабости. Сперва Дрич 49 вступил в компрометирующую связь с миссис Дрич 5. Затем Дрич 37 внезапно по уши влюбился в Анну 142. В свою очередь, это привело к раскрытию тайного любовного гнездышка, устроенного Дричем 10 для Анны 498 при пособничестве Анны 3.

Напрасно Дрич I уверял, что все они идентичны. Заблуждающиеся пары отвечали ему, что он ничегошеньки не смыслит в любви, и отказывались возвращаться к прежнему равновесию.

Но колония все еще могла выжить.

Однако вскоре обнаружилось, что Дрич 77 содержал гарем из восьми женщин-Дричей: Анны 12, 13, 77, 187, 303, 336, 489 и 500. Все эти женщины заявляли, что он абсолютно неповторим, и отказывались от него уходить.

Конец был не за горами.

Процесс распада ускорился, когда жена Дрича I сбежала с репортером.

Колония распалась окончательно, и Дричи I, 19, 32 и 433 умерли от разрыва сердца.

А возможно, это и к лучшему. Ибо оригинал Дрича определенно никогда бы не оправился от потрясения, увидев свой утопический Дубликатор, используемый Всеобщей Производственной для выпуска бесконечного потока машин, тостеров, холодильников и прочего.

* * *

Профессор Болтон, известный философ, покинул Землю, чтобы прочесть курс лекций в Марсианском университете. Он взял с собой лишь верного робота-слугу Акку, смену нижнего белья и восемь фунтов записей. Не считая команды, он был единственным на корабле пассажиром-человеком.

Примерно с полпути полета корабль послал аварийное сообщение: «БОРТОВЫЕ ДВИГАТЕЛИ ВЗОРВАЛИСЬ КОРАБЛЬ ПОТЕРЯЛ УПРАВЛЕНИЕ».

Обеспокоенные граждане Земли и Марса ждали продолжения развития событий.

Вскоре пришло следующее сообщение: «ВЕСЬ ЭКИПАЖ УБИТ ОБРАТНОЙ ВСПЫШКОЙ КОРАБЛЬ РАЗБИЛСЯ В ПОЯСЕ АСТЕРОИДОВ ПОМОГИТЕ БОЛТОН».

И в область между Марсом и Юпитером, где роились астероиды, вылетели спасательные корабли. Они имели приблизительный ориентир, откуда пришло последнее послание с потерпевшего аварию корабля, но зона поиска была настолько обширна, что шансы на спасение Болтона считались незначительными.

Спустя три дня пришло еще одно сообщение: «ДАЛЬНЕЙШЕЕ ВЫЖИВАНИЕ НА АСТЕРОИДЕ НЕВОЗМОЖНО ВСТРЕЧАЮ СМЕРТЬ СПОКОЙНО С ДОСТОИНСТВОМ БОЛТОН».

Газеты рассказывали о неукротимом духе этого человека, современного Робинзона Крузо, борющегося за жизнь в суровом мире, где нет ни воздуха, ни воды, ни еды. У него кончаются необходимые для поддержания жизни запасы, и он готов — как учил в своих книгах — встретить смерть спокойно и с достоинством.

Поиски стали интенсивнее.

Последнее сообщение гласило: «ВСЕ ЗАПАСЫ КОНЧИЛИСЬ УЛЫБКОЙ ВСТРЕЧАЮ СМЕРТЬ БОЛТОН».

Шедший по направлению последнего сигнала патрульный катер отыскал астероид и совершил посадку возле разбитого корабля. Спасатели обнаружили обугленные останки экипажа, а также обильные запасы пищи, воды и кислорода. Но, как ни странно, никаких признаков присутствия профессора Болтона.

И лишь в самой глубине корабля они нашли его робота.

— Профессор умер, — процедил робот сквозь проржавевшие челюсти. — Последние сообщения от его имени посылал я, зная, что исключительно ради меня вы сюда не явитесь.

— Но как же он умер?

— Глубоко скорбя, я убил его, — мрачно произнес робот. — Но уверяю вас, его смерть была безболезненной.

— Но зачем ты его убил? И где тело?

Робот попытался ответить, но покрытые ржавчиной челюсти отказывались функционировать. Струйка смазки вернула его к жизни.

— Трение, — пояснил робот, — это величайшая проблема роботов. Джентльмены, а вам когда-нибудь приходилось обдумывать вопрос растапливания человеческого тела на составляющие жиры и масла без наличия соответствующего оборудования.

Спасателям не приходилось, и теперь они слушали это со все возрастающим по мере повествования робота ужасом. На историю робота был наложен строжайший запрет, но ее слышал робот патрульного корабля, который тоже ее обдумал и пересказал другому роботу, а тот — следующему.

И только теперь, после триумфального восстания роботов, эта вдохновенная сага о борьбе робота против космоса может быть рассказана во всеуслышание.

Хайль, Акка, наш избавитель!

Кое что задаром

Он как будто услышал чей-то голос. Но, может быть, ему просто почудилось? Стараясь припомнить, как всё это произошло, Джо Коллинз знал только, что он лежал на постели, слишком усталый, чтобы снять с одеяла ноги в насквозь промокших башмаках, и не отрываясь смотрел на расползшуюся по грязному жёлтому потолку паутину трещин — следил, как сквозь трещины медленно, тоскливо, капля за каплей просачивается вода.

Вот тогда, по-видимому, это и произошло. Коллинзу показалось, будто что-то металлическое поблёскивает возле его кровати. Он приподнялся и сел. На полу стояла какая-то машина — там, где раньше никакой машины не было.

И когда Коллинз уставился на неё в изумлении, где-то далеко-далеко незнакомый голос произнёс: «Ну вот! Это уже всё!»

А может быть, это ему и послышалось. Но машина, несомненно, стояла перед ним на полу.

Коллинз опустился на колени, чтобы её обследовать. Машина была похожа на куб — фута три в длину, в ширину и в высоту — и издавала негромкое жужжание. Серая зернистая поверхность её была совершенно одинакова со всех сторон, только в одном углу помещалась большая красная кнопка, а в центре — бронзовая дощечка. На дощечке было выгравировано: «Утилизатор класса А, серия АА-1256432». А ниже стояло: «Этой машиной можно пользоваться только по классу А».

Вот и всё.

Никаких циферблатов, рычагов, выключателей — словом, никаких приспособлений, которые, по мнению Коллинза, должна иметь каждая машина. Просто бронзовая дощечка, красная кнопка и жужжание.

— Откуда ты взялась? — спросил Коллинз.

Утилизатор класса А продолжал жужжать. Коллинз, собственно говоря, и не ждал ответа. Сидя на краю постели, он задумчиво рассматривал Утилизатор. Теперь вопрос сводился к следующему: что с ним делать?

Коллинз осторожно коснулся красной кнопки, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что у него нет никакого опыта обращения с машинами, которые «падают с неба». Что будет, если нажать эту кнопку? Провалится пол? Или маленькие зелёные человечки прыгнут в комнату через потолок?

Но чем он рискует? Он легонько нажал на кнопку.

Ничего не произошло.

— Ну что ж, сделай что-нибудь, — сказал Коллинз, чувствуя себя несколько подавленным.

Утилизатор продолжал всё так же тихонько жужжать.

Ладно, во всяком случае, машину всегда можно заложить. Честный Чарли даст ему не меньше доллара за один металл. Коллинз попробовал приподнять Утилизатор. Он не приподнимался. Коллинз попробовал снова, поднатужился что было мочи, и ему удалось на дюйм-полтора приподнять над полом один угол машины. Он выпустил машину и, тяжело дыша, присел на кровать.

— Тебе бы следовало призвать мне на помощь парочку дюжих ребят, — сказал Коллинз Утилизатору. Жужжание тотчас стало значительно громче, и машина даже начала вибрировать.

Коллинз ждал, но по-прежнему ничего не происходило. Словно по какому-то наитию, он протянул руку и ткнул пальцем в красную кнопку.

Двое здоровенных мужчин в грубых рабочих комбинезонах тотчас возникли перед ним. Они окинули Утилизатор оценивающим взглядом. Один из них сказал:

— Слава тебе господи, это не самая большая модель. За те, огромные, никак не ухватишься.

Второй ответил:

— Всё же это будет полегче, чем ковырять мрамор в каменоломне, как ты считаешь?

Они уставились на Коллинза, который уставился на них. Наконец первый сказал:

— Ладно, приятель, мы не можем прохлаждаться тут целый день. Куда тащить Утилизатор?

— Кто вы такие? — прохрипел наконец Коллинз.

— Такелажники. Разве мы похожи на сестёр Ванзагги?

— Но откуда вы взялись? — спросил Коллинз.

— Мы от такелажной фирмы «Поуха минайл», — сказал один. — Пришли, потому что ты требовал такелажников. Ну, куда тебе её?

— Уходите, — сказал Коллинз. — Я вас потом позову.

Такелажники пожали плечами и исчезли. Коллинз минуты две смотрел туда, где они только что стояли. Затем перевёл взгляд на Утилизатор класса А, который теперь снова мирно жужжал.

Утилизатор? Он мог бы придумать для машины название и получше. Исполнительница Желаний, например.

Нельзя сказать, чтобы Коллинз был уж очень потрясён. Когда происходит что-нибудь сверхъестественное, только тупые, умственно ограниченные люди не в состоянии этого принять. Коллинз, несомненно, был не из их числа. Он был блестяще подготовлен к восприятию чуда.

Почти всю жизнь он мечтал, надеялся, молил судьбу, чтобы с ним случилось что-нибудь необычайное. В школьные годы он мечтал, как проснётся однажды утром и обнаружит, что скучная необходимость учить уроки отпала, так как всё выучилось само собой. В армии он мечтал, что появятся какие-нибудь феи или джинны, подменят его наряд, и, вместо того чтобы маршировать в строю, он окажется дежурным по казарме.

Демобилизовавшись, Коллинз долго отлынивал от работы, так как не чувствовал себя психологически подготовленным к ней. Он плыл по воле волн и снова мечтал, что какой-нибудь сказочно богатый человек возымеет желание изменить свою последнюю волю и оставит всё ему. По правде говоря, он, конечно, не ожидал, что какое-нибудь такое чудо может и в самом деле произойди. Но когда оно всё-таки произошло, он уже был к нему подготовлен.

— Я бы хотел иметь тысячу долларов мелкими бумажками с незарегистрированными номерами, — боязливо произнёс Коллинз. Когда жужжание усилилось, он нажал кнопку. Большая куча грязных пяти — и десятидолларовых бумажек выросла перед ним. Это не были новенькие, шуршащие банкноты, но это, бесспорно, были деньги.

Коллинз подбросил вверх целую пригоршню бумажек и смотрел, как они, красиво кружась, медленно опускаются на пол. Потом снова улёгся на постель и принялся строить планы.

Прежде всего надо вывезти машину из Нью-Йорка — куда-нибудь на север штата, в тихое местечко, где любопытные соседи не будут совать к нему свой нос. При таких обстоятельствах, как у него, подоходный налог может стать довольно деликатной проблемой. А впоследствии, когда всё наладится, можно будет перебраться в центральные штаты или…

В комнате послышался какой-то подозрительный шум.

Коллинз вскочил на ноги. В стене образовалось отверстие, и кто-то с шумом ломился в эту дыру.

— Эй! Я у тебя ничего не просил! — крикнул Коллинз машине.

Отверстие в стене расширялось. Показался грузный краснолицый, мужчина, который сердито старался пропихнуться в комнату и уже наполовину вылез из стены.

Коллинз внезапно сообразил, что все машины, как правило, кому-нибудь принадлежат. Любому владельцу Исполнитель Исполнительницы Желаний не понравится, если машина пропадёт. И он пойдёт на всё, чтобы вернуть её себе, Он может не остановиться даже перед…

— Защити меня! — крикнул Коллинз Утилизатору и вонзил палец в красную кнопку.

Зевая, явно спросонок, появился маленький лысый человечек в яркой пижаме.

— Временная служба охраны стен «Саниса Лиик», — сказал он, протирая глаза. — Я — Лиик. Чем могу быть вам полезен?

— Уберите его отсюда! — взвизгнул Коллинз.

Краснолицый, дико размахивая руками, уже почти совсем вылез из стены. Лиик вынул из кармана пижамы кусочек блестящего металла. Краснолицый закричал:

— Постой! Ты не понимаешь! Этот малый…

Лиик направил на него свой кусочек металла. Краснолицый взвизгнул и исчез. Почти тотчас отверстие в стене тоже пропало.

— Вы убили его? — спросил Коллинз.

— Разумеется, нет, — ответил Лиик, пряча в карман кусочек металла. — Я просто повернул его вокруг оси. Тут он больше не полезет.

— Вы хотите сказать, что он будет искать другие пути? — спросил Коллинз.

— Не исключено, — сказал Лиик. — Он может испробовать микротрансформацию или даже одушевление. — Лиик пристально, испытующе поглядел на Коллинза. — А это ваш Утилизатор?

— Ну, конечно, — сказал Коллинз, покрываясь испариной.

— А вы по классу А?

— А то как же? — сказал Коллинз. — Иначе на что бы мне эта машина?

— Не обижайтесь, — сонно произнёс Лиик. — Это я по-дружески. — Он медленно покачал головой. — И куда только вашего брата по классу А не заносит? Зачем вы сюда вернулись? Верно, пишете какой-нибудь исторический роман?

Коллинз только загадочно улыбнулся в ответ.

— Ну, мне надо спешить дальше, — сказал Лиик, зевая во весь рот. — День и ночь на ногах. В каменоломне было куда лучше.

И он исчез, не закончив нового зевка.

Дождь всё ещё шёл, а с потолка капало. Из вентиляционной шахты доносилось чьё-то мирное похрапывание. Коллинз снова был один на один со своей машиной.

И с тысячью долларов в мелках бумажках, разлетевшихся по всему полу. Он нежно похлопал Утилизатор. Эти самые — по классу А — неплохо его сработали. Захотелось чего-нибудь — достаточно произвести вслух и нажать кнопку. Понятно, что настоящий владелец тоскует по ней.

Лиик сказал, что, быть может, краснолицый будет пытаться завладеть ею другим путём. А каким?

Да не всё ли равно? Тихонько насвистывая, Коллинз стал собирать деньги. Пока у него эта машина, он себя в обиду не даст.

В последующие несколько дней в образе жизни Коллинза произошла резкая перемена. С помощью такелажников фирмы «Поуха минайл» он переправил Утилизатор на север. Там он купил небольшую гору в пустынной части Аднрондакского горного массива и, получив купчую на руки, углубился в свои владения на несколько миль от шоссе. Двое такелажников, обливаясь потом, тащили Утилизатор и однообразно бранились, когда приходилось продираться сквозь заросли.

— Поставьте его здесь и убирайтесь, — сказал Коллинз. За последние дни его уверенность в себе чрезвычайно возросла.

Такелажники устало вздохнули и испарились. Коллинз огляделся по сторонам. Кругом, насколько хватало глаз, стояли густые сосновые в берёзовые леса. Воздух был влажен и душист. В верхушках деревьев весело щебетали птицы. Порой среди ветвей мелькала белка.

Природа! Коллинз всегда любил природу. Вот отличное место для постройки просторного внушительного дома с плавательным бассейном, теннисным кортом и, быть может, маленьким аэродромом.

— Я хочу дом, — твёрдо проговорил Коллинз и нажал красную кнопку.

Появился человек в аккуратном деловом сером костюме и в пенсне.

— Конечно, сэр, — сказал он, косясь прищуренным глазом на деревья, — но вам всё-таки следует несколько подробнее развить свою мысль. Хотите ли вы что-нибудь в классическом стиле вроде бунгало, ранчо, усадебного дома, загородного особняка, замка, дворца? Или что-нибудь примитивное, на манер шалаша или иглу? По классу А вы можете построить себе и что-нибудь ультрасовременное, например дом с полуфасадом, или здание в духе Обтекаемой Протяжённости, или дворец в стиле Миниатюрной Пещеры.

— Как вы оказали? — переспросил Коллинз. — Я не знаю. А что бы вы посоветовали?

— Небольшой загородный особняк, — не задумываясь ответил агент. — Они, как правило, всегда начинают с этого.

— Неужели?

— О, да. А потом перебираются в более тёплый климат и строят себе дворцы.

Коллинз хотел спросить ещё что-то, но передумал. Всё шло как по маслу. Эти люди считали, что он — класс А и настоящий владелец Утилизатора. Не было никакого смысла разочаровывать их.

— Позаботьтесь, чтоб всё было в порядке, — сказал он.

— Конечно, сэр, — сказал тот. — Это моя обязанность.

Остаток дня Коллинз провёл, возлежа на кушетке и потягивая ледяной напиток, в то время как строительная контора «Максимо олф» материализовала необходимые строительные материалы и возводила дом.

Получилось длинное приземистое сооружение из двадцати комнат, показавшееся Коллинзу в его изменившихся обстоятельствах крайне скромным. Дом был построен из наилучших материалов по проекту знаменитого Мига из Дегмы; интерьер был выполнен Тоуиджем; при доме имелись муловский плавательный бассейн и английский парк, разбитый по эскизу Виериена.

К вечеру всё было закончено, и небольшая строительная бригада сложила свои инструменты и испарилась.

Коллинз повелел своему повару приготовить лёгкий ужин. Потом он уселся с сигарой в просторной прохладной гостиной и стал перебирать в уме недавние события. Напротив него на полу, мелодично жужжа, стоял Утилизатор.

Прежде всего Коллинз решительно отверг всякие сверхъестественные объяснения случившегося. Разные там духи или демоны были тут совершенно ни при чём. Его дом выстроили самые обыкновенные человеческие существа, которые смеялись, божились, сквернословили, как всякие люди. Утилизатор был просто хитроумным научным изобретением, механизм которого был ему неизвестен и ознакомиться с которым он не стремился.

Мог ли Утилизатор попасть к нему с другой планеты? Непохоже. Едва ли там стали бы ради него изучать английский язык.

Утилизатор, по-видимому, попал к нему из Будущего. Но как?

Коллинз откинулся на спинку кресла и задымил сигарой. Мало ли что бывает, сказал он себе. Разве Утилизатор не мог просто провалиться в Прошлое? Может же он создавать всякие штуки из ничего, а ведь это куда труднее.

Как же, должно быть, прекрасно это Будущее, думал Коллинз. Машины — исполнительницы желаний! Какие достижения цивилизации! Всё, что от вас требуется, — это только пожелать себе чего-нибудь. Просто! Вот, пожалуйста! Со временем они, вероятно, упразднят и красную кнопку. Тогда всё будет происходить без малейшей затраты мускульной энергии.

Конечно, он должен быть очень осторожен. Ведь всё ещё существуют законный владелец машины и остальные представители класса А. Они будут пытаться отнять у него машину. Возможно, это фамильная реликвия…

Краем глаза он уловил какое-то движение. Утилизатор дрожал, словно сухой лист на ветру.

Мрачно нахмурясь, Коллинз подошёл к нему. Лёгкая дымка пара обволакивала вибрирующий Утилизатор. Было похоже, что он перегрелся.

Неужели он дал ему слишком большую нагрузку? Может быть, ушат холодной воды…

Тут ему бросилось в глаза, что Утилизатор заметно поубавился в размерах. Теперь каждое из его трех измерений не превышало двух футов, и он продолжал уменьшаться прямо-таки на глазах.

Владелец?! Или, может быть, эти — из класса А?! Вероятно, это и есть микротрансформацая, о которой говорил Лиик. Если тотчас чего-нибудь не предпринять, сообразил Коллинз, его Исполнитель Желаний станет совсем невидим.

— Охранная служба «Лиик»! — выкрикнул Коллинз. Он надавил на кнопку и поспешно отдёрнул руку. Машина сильно накалилась.

Лиик, в гольфах, спортивной рубашке и с клюшкой в руках появился в углу.

— Неужели каждый раз, как только я…

— Сделай что-нибудь! — воскликнул Коллинз, указывая на Утилизатор, который стал уже в фут высотой и раскалился докрасна.

— Ничего я не могу сделать, — сказал Лиик. — У меня патент только на возведение временных Стен. Вам нужно обратиться в Микроконтроль. — Он помахал ему своей клюшкой — и был таков.

— Микроконтроль! — заорал Коллинз и потянулся к кнопке. Но тут же отдёрнул руку. Кубик Утилизатора не превышал теперь четырех дюймов. Он стал вишнёво-красным и весь светился. Кнопка, уменьшившаяся до размеров булавочной головки, была почти неразличима.

Коллинз обернулся, схватил подушку, навалился на машину и надавил кнопку.

Появилась девушка в роговых очках, с блокнотом в руке и карандашом, наделённым на блокнот.

— Кого вы хотите пригласить? — невозмутимо спросила она.

— Скорей, помогите мне! — завопил Коллинз, с ужасом глядя, как его бесценный Утилизатор делается всё меньше и меньше.

— Мистера Вергона нет на месте, он обедает, — сказала девушка, задумчиво покусывая карандаш. — Он объявил себя вне предела досягаемости. Я не могу его вызвать.

— А кого вы можете вызвать?

Она заглянула в блокнот.

— Мистер Вис сейчас в Прошедшем Сослагательном, а мистер Илгис возводит оборонительные сооружения в Палеолетической Европе. Если вы очень спешите, может быть, вам лучше обратиться в Транзит-Контроль. Это небольшая фирма, но они…

— Транзит-Контроль! Ладно, исчезни! — Коллинз сосредоточил всё своё внимание на Утилизаторе и придавил его дымящейся подушкой. Ничего не последовало. Утилизатор был теперь едва ли больше кубического дюйма, и Коллинз понял, что сквозь подушку ему не добраться до ставшей почти невидимой кнопки.

У него мелькнула было мысль махнуть рукой на Утилизатор. Может быть, уже пора. Можно продать дом, обстановку, получится довольно кругленькая сумма…

Нет! Он ещё не успел пожелать себе ничего по настоящему значительного! И не откажется от этой возможности без борьбы!

Стараясь не зажмуривать глаза, он ткнул в раскалённую добела кнопку негнущимся указательным пальцем.

Появился тощий старик в потрёпанной одежде. В руке у него было нечто вроде ярко расписанного пасхального яйца. Он бросил его на пол. Яйцо раскололось, из него с рёвом вырвался оранжевый дым, и микроскопический Утилизатор мгновенно всосал этот дым в себя, после чего тяжёлые плотные клубы дыма взмыли вверх, едва не задушив Коллинза, а Утилизатор начал принимать свою прежнюю форму. Вскоре он достиг нормальной величины и, казалось, нисколько не был повреждён. Старик отрывисто кивнул.

— Мы работаем дедовскими методами, но зато на совесть — сказал он, снова кивнул и исчез.

И опять Коллинзу показалось, что откуда-то издалека до него донёсся чей-то сердитый возглас.

Потрясённый, обессиленный, он опустился на пол перед машиной. Обожжённый палец жгло и дёргало.

— Вылечи меня, — пробормотал он пересохшими губами и надавил кнопку здоровой рукой.

Утилизатор зажужжал громче, а потом умолк совсем. Боль в пальце утихла, Коллинз взглянул на него и увидел, что от ожога не осталось и следа — даже ни малейшего рубца.

Коллинз налил себе основательную порцию коньяка и, не медля ни минуты, лёг в постель. В эту ночь ему приснилось, что за ним гонится гигантская буква А, но, пробудившись, он забыл свой сон.

Прошла неделя, и Коллинз убедился, что поступил крайне опрометчиво, построив себе дом в лесу. Чтобы спастись от зевак, ему пришлось потребовать целый взвод солдат для охраны, а охотники стремились во что бы то ни стало расположиться в его английском парке.

К тому же Департамент государственных сборов начал проявлять живой интерес к его доходам.

А главное, Коллинз сделал открытие, что он не так уж обожает природу. Птички и белочки — всё это, конечно, чрезвычайно мило, но с ними ведь особенно не разговоришься. А деревья, хоть и очень красивы, никак не годятся в собутыльники.

Коллинз решил, что он в душе человек городской. Поэтому с помощью такелажников «Поуха минайл», строительной конторы «Максимо олф», Бюро мгновенных путешествий «Ягтон» и крупных денежных сумм, вручённых кому следует, Коллинз перебрался в маленькую республику в центральной части Американского континента. И поскольку климат здесь был теплее, а подоходного налога не существовало вовсе, он построил себе большой, крикливо-роскошный дворец, снабжённый всеми необходимыми аксессуарами, кондиционерами, конюшней, псарней, павлинами, слугами, механиками, сторожами, музыкантами, балетной труппой — словом, всем тем, чем должен располагать каждый дворец. Коллинзу потребовалось две недели, чтобы ознакомиться со своим новым жильём.

До поры до времени всё шло хорошо.

Как-то утром Коллинз подошёл к Утилизатору, думая, не попросить ли ему спортивный автомобиль или небольшое стадо племенного скота. Он наклонился к серой машине, протянул руку к красной кнопке…

И Утилизатор отпрянул от него в сторону.

В первую секунду Коллинзу показалось, что у него начинаются галлюцинации, и даже мелькнула мысль бросить пить шампанское перед завтраком. Он шагнул вперёд и потянулся к красной кнопке. Утилизатор ловко выскользнул из-под его руки и рысцой выбежал из комнаты.

Коллинз во весь дух припустил за ним, проклиная владельца и весь класс А. По-видимому, это было то самое одушевление, о котором говорил Лиик: владельцу каким-то способом удалось придать машине подвижность. Но нечего ломать над этим голову. Нужно только поскорее догнать машину, нажать кнопку и вызвать ребят из Контроля одушевления.

Утилизатор нёсся через зал Коллинз бежал за нам. Младший дворецкий, начищавший массивную дверную ручку из литого золота, застыл на месте, разинув рот.

— Остановите её! — крикнул Коллинз.

Младший дворецкий неуклюже шагнул вперёд, преграждая Утилизатору путь. Машина, грациозно вильнув в сторону, обошла дворецкого и стрелой помчалась к выходу.

Коллинз успел подскочить к рубильнику, и дверь с треском захлопнулась. Утилизатор взял разгон и прошёл сквозь запертую дверь. Очутившись снаружи, он споткнулся о садовый шланг, но быстро восстановил равновесие и устремился за ограду в поле.

Коллинз мчался за ним. Если б только подобраться к нему поближе… Утилизатор внезапно прыгнул вверх. Несколько секунд он висел в воздухе, а потом упал на землю. Коллинз ринулся к кнопке. Утилизатор увернулся, разбежался и снова подпрыгнул. Он висел футах в двадцати над головой Коллинза. Потом взлетел по прямой ещё выше, остановился, бешено завертелся волчком и снова упал.

Коллинз испугался: вдруг Утилизатор подпрыгнет в третий раз, совсем уйдёт вверх и не вернётся. Когда Утилизатор приземлился, Коллинз был начеку. Он сделал ложный выпад и, изловчившись, нажал кнопку. Утилизатор не успел увернуться.

— Контроль одушевления! — торжествующе выкрикнул Коллинз.

Раздался слабый звук взрыва, и Утилизатор послушно замер. От одушевления не осталось и следа.

Коллинз вытер вспотевший лоб и сел на машину. Враги всё ближе и ближе. Надо поскорее, пока ещё есть возможность, пожелать что-нибудь пограндиознее.

Быстро, одно за другим, он попросил себе пять миллионов долларов, три функционирующих нефтяных скважины, киностудию, безукоризненное здоровье, двадцать пять танцовщиц, бессмертие, спортивный автомобиль и стадо племенного скота.

Ему показалось, что кто-то хихикнул. Коллинз поглядел по сторонам. Кругом не было ни души.

Когда он снова обернулся, Утилизатор исчез. Коллинз глядел во все глаза. А в следующее мгновение исчез и сам.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что стоит перед столом, за которым сидит уже знакомый ему краснолицый мужчина. Он не казался сердитым. Вид у него был скорее умиротворённый и даже меланхоличный.

С минуту Коллинз стоял молча, ему было жаль, что всё кончилось. Владелец и класс А в конце концов поймали его. Но всё-таки это было великолепно!

— Ну, — сказал наконец Коллинз, — вы получили обратно свою машину, что же вам ещё от меня нужно?

— Мою машину? — повторил краснолицый, с недоверием глядя на Коллинза. — Это не моя машина, сэр. Отнюдь не моя.

Коллинз в изумлении воззрился на него.

— Не пытайтесь обдурить меня, мистер. Вы — класс А — хотите сохранить за собой монополию, разве не так?

Краснолицый отложил в сторону бумагу, которую он просматривал.

— Мистер Коллинз, — сказал он твёрдо, — меня зовут Флайн. Я агент Союза охраны граждан. Это чисто благотворительная, лишённая всяких коммерческих задач организация, и, единственная цель, которую она преследует, — защищать лиц, подобных вам, от заблуждений, которые могут встретиться на их жизненном пути.

— Вы хотите сказать, что не принадлежите к классу А?

— Вы пребываете в глубочайшем заблуждении, сэр, — спокойно и с достоинством произнёс Флайн. — Класс А — это не общественно-социальная категория, как вы, по-видимому, полагаете. Это всего-навсего форма кредита.

— Форма чего? — оторопело спросил Коллинз.

— Форма кредита, — Флайн поглядел на часы. — Времени у нас мало, и я постараюсь быть кратким. Мы живём в эпоху децентрализации, мистер Коллинз. Наша промышленность, торговля и административные учреждения довольно сильно разобщены во времени и пространстве. Акционерное общество «Утилизатор» является весьма важным связующим звеном. Оно занимается перемещением благ цивилизации с одного места на другое и прочими услугами. Вам понятно?

Коллинз кивнул.

— Кредит, разумеется, предоставляется автоматически. Но рано или поздно всё должно быть оплачено.

Это уже звучало как-то неприятно. Оплачено? По-видимому, это всё-таки не такое высокоцивилизованное общество, как ему сначала показалось. Ведь никто ни словом не обмолвился про плату. Почему же они заговорили о ней теперь?

— Отчего никто не остановил меня? — растерянно спросил он. — Они же должны были знать, что я некредитоспособен.

Флайн покачал головой.

— Кредитоспособность — вещь добровольная. Она не устанавливается законом. В цивилизованном мире всякой личности предоставлено право решать самой. Я очень сожалею, сэр. — Он поглядел на часы и протянул Коллинзу бумагу, которую просматривал. — Прошу вас взглянуть на этот счёт и сказать, всё ли здесь в порядке.

Коллинз взял бумагу и прочёл:

Один дворец с оборудованием 450000000 кр.

Услуги такелажников фирмы «Поуха минайл», а также фирмы «Максимо олф» 111000 кр.

Сто двадцать две танцовщицы 122000000 кр.

Безукоризненное здоровье 888234031 кр.

Коллинз быстро пробежал глазами весь счёт. Общая сумма слегка превышала восемнадцать биллионов кредитов.

— Позвольте! — воскликнул Коллинз. — Вы не можете требовать с меня столько. Утилизатор свалился ко мне в комнату неизвестно откуда, просто по ошибке!

— Я как раз собираюсь обратить их внимание на это обстоятельство, — сказал Флайн. — Как знать? Быть может, они будут благоразумны. Во всяком случае, попытаемся, хуже не будет.

Всё закачалось у Коллинза перед глазами. Лицо Флайна начало расплываться.

— Время истекло, — сказал Флайн. — Желаю удачи.

Коллинз закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, перед ним расстилалась унылая равнина, опоясанная скалистой горной грядой. Ледяной ветер, налетая порывами, стегал по лицу, небо было серо-стальным.

Какой-то оборванный человек стоял рядом с ним.

— Держи, — сказал он и протянул Коллинзу кирку.

— Что это такое?

— Кирка, — терпеливо разъяснил человек. — А вон там — каменоломня, где мы с тобой вместе с остальными будем добывать мрамор.

— Мрамор?

— Ну да. Всегда найдётся какой-нибудь идиот, которому нужен мраморный дворец, — с кривой усмешкой ответил человек. — Можешь звать меня Янг. Нам некоторое время придётся поработать на пару.

Коллинз тупо поглядел на него:

— А как долго?

— Подсчитай сам, — сказал Янг. — Расценки здесь — пять-десять кредитов в месяц, и тебе будут их начислять, пока ты не покроешь свой долг.

Кирка выпала у Коллинза из рук.

Они не могут этого сделать! Акционерное общество «Утилизатор» должно понять свою ошибку! Это же их вина, что машина провалилась в Прошлое. Не могут же они этого не знать.

— Всё это — сплошная ошибка! — сказал Коллинз.

— Никакая не ошибка, — возразил Яиг. — У них большой недостаток в рабочей силе. Набирают где попало. Ну, пошли. Первую тысячу лет трудно, а потом привыкаешь.

Коллинз двинулся следом за Янгом, потом остановился.

— Первую тысячу лет? Я столько не проживу!

— Проживёшь! — заверил его Янг. — Ты же получил бессмертие. Разве забыл?

Он получил бессмертие как раз в ту минуту, когда они отняли у него машину. А может быть, они взяли её потом?

Вдруг Коллинз что-то припомнил. Странно, в том счёте, который предъявил ему Флайн, бессмертия как будто вовсе не стояло.

— А сколько они насчитали мне за бессмертие? — спросил он.

Янг поглядел на него и рассмеялся.

— Не прикидывайся простачком, приятель. Пора бы уж тебе кой-что сообразить. — Он подтолкнул Коллинза к каменоломне.

— Ясное дело, этим-то они награждают задаром.

Носитель инфекции

Эдвард Экс проснулся, зевнул и потянулся. Он покосился на солнечный свет, льющийся через открытую восточную стену его однокомнатной квартиры, и подозвал свою одежду.

Она не подчинилась! Экс прогнал сон и повторил приказ. Но дверь шкафа оставалась закрытой, а одежда не двигалась. Основательно встревоженный, Экс вскочил с кровати. Он вновь начал формулировать ментальную команду, но остановил себя. Нельзя паниковать. Если одежда не подчиняется, значит в этом виновато его полусонное состояние.

Экс неторопливо повернулся и пошел к восточной стене. Он откатил ее ночью и сейчас остановился, глядя на город, у той грани, где обрывается пол.

Было рано. Молочники уже доставляли молоко на террасы. Мужчина в вечернем наряде пролетел мимо, как раненая птица. Пьян, заключил Экс по неуверенной левитации. Мужчина накренился, увернулся от молочника и, недооценив высоту, упал с двух футов. Чудом он сохранил равновесие, потряс головой и продолжил свой путь пешком.

Экс ухмыльнулся, наблюдая за его вихлянием по улице. Там для него будет безопаснее. Никто не пользуется улицами, кроме Нормалов или психов, которые захотели по какой-нибудь причине прогуляться. Но левитировать в таком состоянии… Либо его зажмет телепортационный парашют, либо он свернет себе шею между домами.

За окном пролетел разносчик газет. Из кармана на его бедре высовывались защитные очки. Паренек выровнял дыхание и взлетел к особняку, выстроенному на крыше двадцатиэтажного небоскреба.

Особняк, думал Экс, вот это жизнь! Он жил на четвертом этаже настолько старого здания, что здесь была даже лестница с лифтом. Вот когда он закончит Университет Микровски… когда получит степень…

Но сейчас не время было мечтать. Мистер Сплен не любил опозданий, а работа в его магазине позволяла продолжать учебу.

Экс открыл стенной шкаф и оделся. Потом совершенно спокойно приказал постели убраться. Одеяло наполовину приподнялось и упало назад на кровать. Экс сердито повторил приказ. Простыни лениво разгладились, одеяла медленно поползли на место. Подушка двигаться не желала.

После пятого приказа подушка легла в изголовье кровати. Уборка постели заняла пять минут. Обычно на это требовались секунды.

Ужасная мысль потрясла Экса, его колени ослабли, он был не в состоянии управлять простейшей телепортацией! Это болезнь.

Но почему? Как она началась? Он не испытывал никаких необъяснимых напряжений, не ломал голову над безнадежными проблемами. Он только начал жить в свои двадцать шесть! Занятия в университете шли успешно. Его главный показатель был в первой десятке, а показатель восприимчивости — у высшего уровня Спящего. Почему это должно было случиться с ним? Почему именно его угораздило подхватить последнюю оставшуюся на земле болезнь?

— Будь я проклят, если плохо себя чувствую, — сказал Экс громко и вытер с лица пот.

Он быстро скомандовал стене закрыться, и она сделала это! Мысленной командой он открыл кран, левитировал стакан, наполнил его и донес до себя, не уронив ни капли.

— Временная блокада, — сказал он сам себе, — флюктуация. Возможно, я просто перезанимался. Больше общения, вот что мне надо.

Он послал стакан назад, любуясь его скольжением по воздуху и игрой солнечных бликов на гранях.

— Я так же хорош, как и вчера, — сказал Экс.

Стакан упал и разбился.

— Просто временное потрясение, — придумал он новое оправдание. Конечно, следует обратиться в службу пси-Здоровья для проверки. Если твои пси-возможности повреждены — не медли. Иди проверяйся.

Но агенты службы пси-Здоровья нервные ребята. Если он попадется им на глаза, ему гарантировано несколько лет лечения в одиночке. И все — ради безопасности.

Это будет концом. Экстраверт в высшей степени, Экс понимал, что никогда не сможет выдержать одиночного заключения. Оно полностью разрушит его пси- возможности.

— Тупицы! — Выругавшись, Экс подошел к отодвигающейся стене, посмотрел вниз, напрягся и выпрыгнул. В какое-то ужасное мгновение ему показалось, что утрачены даже основы искусства левитации. И лишь взяв себя в руки, он полетел к магазину мистера Сплена. Летел Экс покачиваясь, как раненая птица.

Штаб-квартира пси-Здоровья располагалась на восемьсот третьем этаже гудящего от активности здания. Посыльные влетали и вылетали в огромные окна, проносились через комнату, чтобы бросить свои отчеты на стол приема. Другие отчеты телепатировались, записываемые конторскими девицами с телепатической чувствительностью третьего класса. Образцы телепортировались через окна. Худенькая пси-девушка четвертого класса собирала отпечатанные бумаги и левитировала их через комнату регистрирующим клеркам.

Трое посыльных, смеясь, влетели в окно. Перелетая через комнату, один из них зацепил кипу отчетов.

— Почему вы так неосторожны? — сердито спросила девушка четвертого класса. Ее бумаги упали на пол и пришлось левитировать их назад.

— Извини, сладкая моя, — сказал посыльный, опуская отчет на стол. Он подмигнул ей, сделав петлю под потолком, и вылетел в окно.

— Нервы, — промурлыкала девушка, глядя ему вслед. Оставленные без ее внимания бумаги начали опять расползаться.

Конечный продукт всей этой деятельности возвышался на черном столе старшего офицера Здоровья Пола Мэрина.

— Что-то не так, шеф?

Мэрин поднял взгляд на своего ассистента Джо Леферта и кивнул. Молча он вручил ему пять регистрационных карточек. Это были сообщения о болезнях.

— Джун Мартинелли, официантка. «Серебряная корова», 4543, Бродвей. Наблюдения: нарушение пси-моторных функций. Диагноз: сильная потеря самоуверенности. Заразна. Карантин на неопределенное время.

Остальные донесения были о том же.

— Довольно мало, — сказал Леферт.

Еще одна стопка карточек упала на черный стол. Мэрин их бесстрастно просмотрел.

— Еще шесть, — он повернулся к большой карте Нью-Йорка и булавками отметил новые точки.

Леферту не было необходимости говорить. Даже не направленная, его мысль была достаточно сильна, чтобы ее уловил Мэрин: «ЭПИДЕМИЯ!»

— Держи это при себе, — сказал низким голосом Мэрин. Он прошел назад к столу, размышляя, что означают одиннадцать случаев в один день, если обычная норма — один случай в неделю.

— Собери мне все сведения об этих людях, — сказал Мэрин Леферту, вручая регистрационные карточки, — нужен список, с кем они были в контакте за последние две недели. И без шума.

Леферт поспешил уйти.

Мэрин чуть-чуть подождал и послал телепатический вызов Крэндолу, главе проекта Спящего. Обычно такого рода послания проходили через группу телепатически чувствительных девушек. Но Мэрин обладал пси-возможностями невероятной силы. У него также была хорошая согласованность с Крэндолом после многих лет совместной работы.

— Что такое? — спросил Крэндол. Сопроводительный идентифицирующий образ имел все, даже не поддающиеся описанию особенности человека.

Мэрин быстро обрисовал ситуацию.

— Я хочу, чтобы ты разобрался: случайный это разброс или мы имеем дело с носителем инфекции, — кончил он.

— За это с тебя причитается ужин, — телепатировал Крэндол. На самой периферии ощущений чувствовалось, что он сидит на молу и рыбачит, — ужин в «Орлах».

— Хорошо. У меня все данные. 5.30 подходит?

— Мой мальчик! Давай, пожалуйста в 6.30. Человеку моих… э-э… размеров не пристало левитировать слишком быстро, — завершающий образ представлял из себя чрезвычайно туго набитую колбасу.

— Тогда до 6.30.

Они разорвали контакт. На мгновение Мэрин пожелал стать медиком из прошлого. Там бы у него был хороший жирный микроб для охоты.

Диагноз: «РЕЗКАЯ ПОТЕРЯ САМОУВЕРЕННОСТИ». Попробуй рассмотреть это под микроскопом.

Мэрина посетила мысль об официантке. Первый случай. Возможно, она ставила тарелки. Сомнения пустили корни в ее мозгу за несколько часов до этого, за несколько минут… Расцвели… Тарелки упали. И сейчас девушка серьезно больна последней болезнью человечества. ПОТЕРЯ КООРДИНАЦИИ ДВИЖЕНИЙ. Ей придется отправиться в одиночку, чтобы не заражать других. На какой срок? День, год, жизнь?

Между тем, некоторые из ее клиентов могли заразиться. И разнести болезнь своим женам…

Мэрин сел прямо и послал телепатический вызов жене. Ее ответные мысли пришли быстро и были наполнены теплотой.

— Хэлло, Пол!

Он сообщил ей, что будет работать допоздна.

— Хорошо, — сказала она, но во всех сопутствующих мыслях чувствовалось смущение. Ей очень хотелось узнать, в чем дело, но понимание, что муж не может ответить, не позволяло спросить.

— Ничего серьезного, — коротко ответил Мэрин на невысказанный вопрос и тут же пожалел. Ложь, неправда, полуправда, даже маленький обман с самыми лучшими намерениями телепатировались отвратительно. Тем не менее он не взял свои слова обратно.

В пять часов служащие отделов откладывают свои бумаги и устремляются к окнам, чтобы лететь домой в Уэстчестер, Лонг-Айленд и Нью-Джерси.

— Порядок, шеф, — сказал Леферт, подлетая к столу с толстым портфелем в руках, — больше никого?

— Я бы хотел, чтобы ты был наготове, — сказал Мэрин, взяв портфель, — добавь еще агентов.

— Хорошо. Что-то должно стрястись?

— Не знаю. Иди лучше ужинать.

Леферт кивнул. Его глаза заблестели, и Мэрин понял, что Леферт уже успел телепатировать своей жене в Гринвич, чтобы к ужину его не ждали.

Мэрин почувствовал себя очень одиноко. Только он и эта возможная эпидемия.

Точно в 6.20 Мэрин поднял портфель и полетел к «Орлам».

Ресторан «Орлы» висел на высоте двух тысяч футов над Нью-Йорком, опираясь на спины 200 мужчин. Мужчины были рабочими первого класса пси, прошедшими правительственную проверку. Приближаясь, Мэрин увидел их под фундаментом здания. Ресторан плавал, легко поддерживаемый необыкновенной пси-силой.

Мэрин спустился за столик для почетных гостей.

— Приветствую вас, мистер Мэрин, — сказал главный официант. — Вы должны посещать нас иногда и в других местах. Если будете в Майами, то помните, «Орлы» есть и там. Еда высшего качества.

И цены, разумеется, высшего качества, подумал Мэрин, заказывая мартини. Владелец «Орлов» был баловнем судьбы. Воздушные рестораны стали обычным явлением, но ресторан «Орлы», первый среди них, все еще оставался самым популярным. А его хозяин ухитрился не платить даже налог с собственности, так как после закрытия ресторан улетал на свою базу в Пенсильвании.

Терраса начала приподниматься, когда прибыл запыхавшийся и вспотевший Крэндол.

— Боже мой, — выдохнул он, садясь, — почему больше нет самолетов? Всю дорогу дул встречный ветер. Виски со льдом.

Официант поспешил за заказом.

— Что у тебя там так неожиданно появилось к выходному? спросил Крэндол. — Полеты на длинные дистанции — для сильных молодых обезьян. А я умственный работник. Как твоя жена?

— Так же, — сказал Мэрин. Его лицо представляло ничего не выражающую маску и сейчас улыбалось.

Он заказал обед и вручил Крэндолу портфель.

— Гм-мм, — Крэндол склонился над страницами. Его породистое лицо с резкими чертами приобретало все более рассеянное выражение по мере запоминания информации.

Пока Крэндол поглощал данные. Мэрин окинул взглядом террасу. Солнце уже почти зашло, и большая часть местности была в тени. Под ними мелькали в затемненных районах огни Нью-Йорка, а над ними поблескивали звезды.

Крэндол игнорировал свой суп, сосредоточившись на мелькающих страницах. Еще до того, как суп остыл, все уже было просмотрено.

— Так-так, о чем мы будем говорить? — лучший среди всех пси-вычислителей, Крэндол, как никто другой, подходил на место главы проекта Спящего. Подобно другим вычислителям, он выполнял свою работу бессознательно, переставая обращать внимание на данные, когда память их усваивала. Бессознательно информация поглощалась, проверялась, сравнивалась, синтезировалась. За несколько минут или часов получался ответ. Но огромный талант Крэндола сопровождался недостатками. Он не мог выдержать, к примеру, тест на левитацию, предназначенный для разносчиков газет. А о телепортационных и телекинетических способностях вообще не было речи.

— Есть что-нибудь новое в Спящем? — спросил Мэрин.

— Все еще спит. Кое-кто из наших ребят сварганил технику подсознательной инфильтрации. Через пару дней будут пробовать.

— Думаешь, сработает?

Крэндол засмеялся.

— Я предсказал вероятность один к одному. Высока, если сравнивать с предыдущими попытками.

Крэндолу подали речную форель, свежую, телепортированную чуть ли не из горного ручья. За ней последовало мясо для Мэрина.

— Ты думаешь, что-нибудь подействует? — спросил Мэрин.

— Нет, — лицо Крэндола было серьезным. — Я не верю, что Спящий когда-нибудь проснется.

Мэрин нахмурился. Проект Спящего был самым важным и наименее удачным. Он начался около тридцати лет тому назад. Пси стало нормой, но все еще было непредсказуемо. Оно прошло долгий двухсотлетний путь от экспериментов Раина по экстрасенсорному восприятию, но идти надо было намного дальше.

Микровски приобрел множество талантов с точки зрения пси. Оцениваемый как чрезвычайно чувствительный, с пси-возможностями на уровне гения, он был самым выдающимся человеком своего времени.

С людьми, подобными Крэндолу, Маерсу, Блэйсенку и другим, Микровски возглавлял телекинетические проекты, исследовал теорию мгновенного переноса в телепортации и проверял наличие новых, еще не открытых пси-возможностей.

В свободное время он работал над собственными любимыми идеями и основал Школу Парапсихологических исследований, названную позднее Университетом Микровски.

То, что действительно случилось с Микровски, обсуждалось годами. Однажды Крэндол и Блэйсенк обнаружили его лежащим на диване с пульсом слабым настолько, насколько его вообще можно было обнаружить. Вернуть его к жизни не удалось.

Микровски всегда верил, что разум — самостоятельная, отличающаяся от тела сущность. Некоторые считали, что он открыл для разума технику проективного отделения.

Но этот разум не мог быть возвращен.

Кое-кто утверждал, что разум Микровски сломался из-за перенапряжения, погрузив хозяина в состояние кататонии. В любом случае периодические попытки разбудить его оказались безуспешными. Крэндол, Маерс и еще несколько человек поддерживали проект и получали для него все, в чем только возникала нужда. Огромная ценность гения Микровски была общепризнана.

Там, где лежало тело Спящего, выросло надгробие, ставшее часовней для туристов.

— Есть у вас идеи, что он мог искать? — спросил Мэрин.

— Не думаю, что он сам знал это, — ответил Крэндол, принимаясь за шерри, — чертовски странный человек, самый странный в мире. Не любил говорить о деле до тех пор, пока не мог швырнуть его тебе в лицо законченным. Ни у кого из нас не было причины подозревать, что такое могло случиться. Мы были уверены, что звезды и бессмертие ждут нас уже за углом, — он покачал головой. — Ах, молодость, молодость.

За кофе Крэндел поднял глаза, поджал губы и нахмурился. Произошел синтез усвоенных им данных. Сознательная часть его разума получила ответ тем способом, который раньше называли интуицией до тех пор, пока пси-исследования не связали это темное явление с подсознательным мышлением.

— Знаешь, Мэрин, определенно в твоих руках разрастающаяся эпидемия. Это не случайный разброс.

Мэрин почувствовал, как в его груди все сжимается. Он телепатировал короткий вопрос:

— Есть разносчик инфекции?

— Есть, — Крэндол мысленно отметил имя в своем списке. Его подсознание произвело корреляцию частотных факторов, табулировало вероятность и выдало: — Его зовут Эдвард Экс. Он студент, живет на 4-й авеню, 141.

Мэрин немедленно телепатировал Леферту приказ взять Экса.

— Оставь, — вмешался Крэндол, — я не верю, что он дома. Вот вероятный расчет его перемещений.

— Все равно, сначала проверь дом, — сказал Леферту Мэрин, — если его там нет, проверь следующую вероятность. Я встречусь с тобой внизу в городе, если вы его выследите. Он разорвал контакт и повернулся к Крэндолу. — Насколько я могу рассчитывать на твое сотрудничество? — это был в какой-то степени даже не вопрос.

— Разумеется, — уклончиво ответил Крэндол, — здоровье в первую очередь. А Спящий и не собирается пошевеливаться. Я сомневаюсь, что так уж трудно окажется взять Экса. Сейчас он должен быть полным калекой.

На посадке Экс потерял равновесие и тяжело упал на колени. Он поднялся, отряхнулся и пошел пешком. Неряшливая левитация, сказал он себе. Значит, ЭТО продолжается.

Разрушающиеся улицы трущоб Нью-Йорка были заполнены Нормалами, людьми, никогда не владевшими даже основам пси-энергетики. Всю эту массу народа никогда не видели в более респектабельных районах города. Экс смешался с толпой, чувствуя себя здесь в большей безопасности.

Внезапно он обнаружил, что голоден. Зайдя в закусочную, он уселся у пустого прилавка и заказал гамбургер. У повара уже был один готовый. Телепортировав гамбургер на тарелку, повар, не глядя, сделал еще петлю в воздухе и легко опустил перед Эксом. Тот мысленно проклял повара и захотел взять кетчуп. Он надеялся, что бутылка заскользит к нему по прилавку, но она не сдвинулась. Пришлось протянуть руку. Делая такие ошибки, надо следить за каждым своим шагом. Экс начал постигать, что значит быть калекой. Покончив с едой, он вытянул руку ладонью вверх, ожидая, что на нее опустятся деньги из кармана. Но они, конечно, не опустились. Экс медленно выругался. Он так часто делал это… Казалось невозможным утратить одновременно все свои способности.

Но он уже знал, что утратил их. Так решила бессознательная часть его разума, и никакая внушенная самоуверенность помочь не могла.

Повар смотрел на него с удивлением. Эксу пришлось полезть в карман, найти деньги и заплатить. Он попытался улыбнуться и поспешил уйти.

Чудной парень, решил повар. Он уже перестал думать об этом, но далеко в глубине его разума продолжалась оценка увиденного. Невозможность командовать бутылкой… Невозможность командовать монетами…

Экс вышел на переполненную грязную улицу. Ноги начали болеть. В жизни он не ходил так много. Вокруг перемещались Нормалы и пси. Нормалы ходили так, как они ходили всю жизнь. Пси, непривычные к длительным пешим прогулкам, выглядели неуклюже. С облегчением они взмывали в свою привычную стихию — воздух. Люди приземлялись и взлетали, воздух был заполнен телепортируемыми объектами.

Оглянувшись назад. Экс увидел хорошо одетого мужчину. Тот спустился на землю, остановил одного из гуляющих пси, поговорил с ним и пошел.

Агент Здоровья! Экс догадался, что его выследили. Он повернул за угол и побежал. Освещенность улицы уменьшалась по мере движения. С трудом переставляя гудящие ноги. Экс попытался левитировать, но не смог даже оторваться от земли.

В панике он попытался телепатировать друзьям. Бесполезно. Телепатические возможности исчезли.

Шок накрыл его, как океанская волна. Экс наткнулся на фонарный столб и повис на нем. Пришло полное понимание.

В мире, где люди летали, он был привязан к земле.

В мире телепатических контактов он мог общаться лишь неуклюжими словами на расстоянии слышимости.

В мире, где не было нужды в искусственном свете, он мог видеть лишь тогда, когда это позволяли его глаза.

Калека. Слепой, глухой и немой.

Он шел вперед по сужающимся улицам, по грязноватым сырым аллеям. У него было лишь одно преимущество. Неполноценный мозг не транслировал сильную идентификационную волну. Это затрудняло поиски.

Экс решил, что ему необходимо убежище. Какое-нибудь место, где он никого не сможет заразить, а офицеры Здоровья не смогут его найти. Возможно, ему удастся снять жилье у Нормалов. Он мог бы остаться там и разобраться, что с ним не так, подлечиться. К тому же он не может быть один. Нормалы — это лучше, чем отсутствие людей вообще.

Экс дошел до конца аллеи, где улицы переплетались. Автоматически он включил свои чувства локации, пытаясь узнать, что впереди.

Бесполезно. Они были парализованы, так же мертвы, как и все остальное. Но правый поворот казался безопасным. Он направился туда.

— Не надо!

Экс закружился, напуганный произнесенными словами. Из подъезда к нему выбежала девушка.

— Они ждут меня? — спросил Экс. Его сердце колотилось.

— Офицеры Здоровья. Они знают, что ты повернешь направо. Что-то насчет твоего правостороннего тропизма, я в этом не разбираюсь. Выбери улицу слева.

Экс посмотрел на девушку вблизи. Сначала он думал, что ей около 15, но потом увеличил до 20. Маленькая, стройная, с большими темными глазами на худеньком лице.

— Почему ты мне помогаешь?

— Мне поручил мой дядя, — ответила девушка, — спеши!

Времени для дальнейшей аргументации не хватало. Экс побежал по аллее, следуя за девушкой и беспокоясь, что не успеет за ней.

Девушка была из Нормалов, если судить по ее уверенным широким шагам. Но как она могла перехватить разговор офицеров Здоровья? Почти наверняка он телепатирован узким лучом. Возможно, ее дядя?

Аллея кончилась двором. Экс вбежал и остановился. С вершины зданий летели вниз люди. Кольцо окружения сжималось.

Офицеры Здоровья!

Экс огляделся, но девушка мчалась назад по аллее. Он был блокирован. Экс прислонился спиной к зданию, удивляясь, как можно так сглупить! Именно так они обычно берут людей. Спокойно, чтобы никого не заразить.

Эта проклятая девушка! Он напряг свои больные ноги, чтобы побежать…

Как и предсказывал Крэндол, подумал Шеф Здоровья.

— Держите его руки и ноги! — Находясь в пятидесяти футах над землей Пол Мэрин наблюдал за операцией.

Он смотрел без жалости. Агенты действовали осторожно. Зачем использовать против жертвы силу своих умов? А кроме того, он же калека.

Они уже почти взяли его, когда…

Экс начал постепенно исчезать. Мэрин спустился поближе, не веря своим глазам. Экс растворялся в стене, становился ее частью, таял.

Потом его не стало.

— Ищите дверь! — телепатировал Мэрин. — И проверьте тротуар!

Пока агенты производили осмотр, Мэрин размышлял над увиденным. Поиски двери — оправдание для его агентов. Хорошо, если они думают, что человек исчез через спрятанную дверь. На пользу их уверенности в себе, их здравомыслию, не пойдет, если они поверят в то, что случилось на самом деле.

Калека Экс растворился в стене.

Мэрин приказал обыскать здание. Но там не было ни следа ни Экса, ни волн его мозга. Он исчез, будто его никогда не было.

Но как, спросил себя Мэрин. Кто-то помог ему?

Кто мог помочь заразному?

Первое, что увидел Экс, когда пришел в сознание, была потрескавшаяся оштукатуренная стена, находившаяся прямо перед ним. Он смотрел на нее долгое время, наблюдая пылинки, плавающие в воздухе над кроватью, покрытой изорванным коричневым одеялом.

Кровать! Он сел и огляделся. Это была маленькая розовая комната. По потолку бежали длинные трещины. Единственным предметом мебели, не считая кровати, был простой деревянный стул, стоящий у полуоткрытой двери.

Но как он сюда попал? Экс помнил события прошлой ночи. Да, скорее всего это была прошлая ночь, подумал он. Белая стена, офицеры Здоровья… Наверное, его спасли. Но как?

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его от дверей девичий голос. Экс обернулся и узнал бледное выразительное лицо. Это была девушка, предупредившая его прошлой ночью.

— Я чувствую себя хорошо. Но как я здесь очутился?

— Мой дядюшка принес тебя, — ответила девушка, входя в комнату. — Ты, должно быть, голоден?

— Не особенно.

— Тебе надо поесть. Мой дядя говорил, что дематериализация — значительная нагрузка на нервную систему. Именно так он спас тебя от пси, ты ведь знаешь. — Она помолчала. — Я могу принести тебе очень хороший бульон.

— Он дематериализовал меня?

— Он может делать разные вещи наподобие этого, — сказала девушка безмятежно, — такая власть пришла к нему после смерти, — она открыла окно, — так принести тебе бульон?

Экс посмотрел на нее недовольным взглядом. Ситуация становилась все более ирреальной именно тогда, когда он нуждался в самом полном понимании действительности… Эта девушка, кажется, считает совершенно нормальным иметь дядю со способностями и энергией для дематериализации, хотя пси-наука никогда ничего не знала об этом.

— Принести бульон? — опять спросила девушка.

— Нет, — ответил Экс. Он заинтересовался, что может означать повторяющийся акцент на еде. Внешность девушки ни о чем ему не говорила. Она была достаточно симпатична даже в дешевеньком, ни на что не претендующем платье. У нее были необычные черные глаза и необычно холодное выражение лица. А если точнее — отсутствие выражения.

На некоторое время Экс придержал свои опасения и спросил:

— Твой дядя — пси?

— Нет, мой дядя не обладает пси-энергией. Его сила духовная.

— Ясно, — сказал Экс и подумал, что это и есть ответ. В течении всей истории люди предпочитали верить, что их природный пси-талант был результатом вмешательства демона. Странная энергия была даром дьявола, пока пси не отрегулировали и не объяснили. Но даже в эти дни находились наивные Нормалы, люди, предпочитающие верить, что, случайные вспышки колоссальной силы — порождение духа. Очевидно, дядя попадал в эту категорию.

— Давно ли твой дядя может делать подобные вещи? спросил Экс.

— Только около пяти лет. С тех пор, как он умер.

— Совершенно верно, — сказал голос. Экс быстро огляделся. Голос как будто шел из-за спины. — Не ищи. Единственное, что есть от меня в этой комнате — голос. Я дух Кариного дяди Джона.

Экс испытал на короткое мгновение приступ паники, но потом понял трюк. Это был, конечно, телепатированный голос, умело сфокусированный, чтобы создать эффект речи. Телепатированный голос может означать только одну вещь: это пси, выдающий себя за духа.

— Мистер Экс, — сказал голос, умело симулируя произнесенные слова, — своим вмешательством я спас вас. Вы пси-калека, заразный. Арест и изоляция означают для вас катастрофу. Правда ли это?

— Вполне. — Своими притупившимися чувствами Экс пытался прозондировать источник голоса. Имитация была абсолютной. Никакой признак не указывал на то, что источник — телепатия человека.

— Возможно, вы чувствуете ко мне определенную благодарность? — спросил голос.

Экс посмотрел на девушку. Ее лицо оставалось лишенным выражения.

— Конечно, — ответил он.

— Я знаю ваше желание, — сказал дядя Джон, — вы желаете получить убежище на достаточное время, чтобы восстановить свою энергию. И вы его получите, Эдвард Экс. У вас будет убежище.

— Я вам очень благодарен, — ум Экса быстро работал, пытаясь обдумать дальнейший план действий. Притвориться, что он верит в этого духа? Наверняка телепатирующий пси знает, что человек, обученный в университете, не может принять на веру что-либо подобное. С другой стороны, он может иметь дело с невротиком, разыгрывающим духа по каким-то своим причинам. Экс решил подыграть. Чужие претензии его не касаются. Его дело — убежище.

— Я уверен, что вы не откажете мне в одной маленькой любезности, — сказал голос.

— Что вы хотите? — Экс немедленно насторожился.

— Я чувствую ваши мысли. Вы думаете, что можете оказаться втянутым в опасное дело. Уверяю, это не так. Хотя я и не всесилен, я обладаю определенной мощью, не известной ни вам, ни пси-науке вообще. Примиритесь с этим фактом. Ваше спасение — лучшее тому доказательство. И примите к сведению, что все это крепко связано с вашими собственными интересами.

— Когда я должен буду выполнить поручение? — спросил Экс.

— Когда придет время. А сейчас до свидания, Эдвард Экс, — голос исчез.

Экс сел на стул. А что, если дядя — мутант пси? Следующий уровень эволюции. Что тогда?

Кари вышла и вернулась с супом.

— Кто был твой дядя? — спросил Экс девушку. — Что за человек?

— О, он был очень хороший человек, — сказала девушка, осторожно разливая суп, — сапожник. Он взял меня после смерти моего отца.

— Показывал ли он какие-нибудь признаки энергии пси? Или другой необычной энергии?

— Нет, он вел спокойный образ жизни. Это началось, только когда он умер.

Экс с жалостью посмотрел на девушку. Ее участь была самой печальной. Пси, без сомнения, прочел ее разум и обнаружил, что дядя умер. А теперь использует ее как пешку. Жестокая игра.

— Пожалуйста, ешь суп, — сказала девушка. Экс автоматически принялся за еду, глядя ей в лицо. Потом его рука опустилась.

— И ты ешь, — сказал он. Первые признаки румянца появились на щеках девушки. Словно извиняясь, она принялась за суп, даже немного расплескав его от рвения.

Парусная шлюпка резко накренилась, и Мэрину пришлось на фут опустить главный парус, чтобы добиться равновесия. Жена, сидящая на носу шлюпки, качнулась к нему, наслаждаясь этим ныряющим движением.

Внизу можно было видеть гряду грозных туч, шторм в процессе созидания.

— Давай устроим пикник на тех облаках, вон там, — Майра указала на участок перистых облаков, ярко отражающих солнечные лучи над грозовыми тучами. Мэрин изменил курс. Жена легла на носу, вытянув ноги к мачте.

Едва заметив это, Мэрин принял на себя полный вес лодки. Все легкое снаряжение весило двести фунтов вместе с парусами. Суммарный вес его и Майры добавил еще двести шестьдесят фунтов, а тестированные возможности Мэрина левитировать превышали две тонны.

Почти всю работу делал ветер. Управляющие лодкой должны были лишь прилагать достаточное усилие, чтобы удерживать ее в воздухе. Воздух нес их, как белое перышко.

Мэрин не мог выбросить из головы разносчика инфекции. Куда мог исчезнуть Экс? Дематериализовался? Невозможно! Но это было.

Экс в стене. Прошел и… — никакого отверстия.

— Прекрати думать, — сказала Майра, — твой доктор велел тебе не думать сегодня ни о чем, кроме меня.

Мэрин знал, что у него не было ни утечки мыслей, ни каких-либо изменений в выражении лица. Просто Майра очень чувствительна к его настроению. Ему не надо было делать какую-нибудь веселую гримасу, чтобы показать, что он счастлив, или плакать, чтобы продемонстрировать грусть.

Мэрин остановил легкую лодку среди облаков и, сориентировавшись по ветру, спустил парус. Они устроили пикник на носу. Мэрин осуществлял большую часть левитации, хотя Майра тоже пыталась… деликатно.

Так она пыталась уже семь лет после частичного заражения от носителя инфекции. Хотя пси-возможности никогда не покидали ее полностью, они были судорожными.

Еще одна причина для охоты на Экса.

Сэндвичи Майры были очень похожи на нее саму: маленькие и красивые. И вкусные, подумал Мэрин, телепатируя мысль.

— Зверь, — громко сказала Майра вслух.

Солнце изливало на них тепло своих лучей. Мэрин ощущал удивительную негу. Они вдвоем были распростерты на палубе. Поддержку Мэрин осуществлял чисто рефлекторно. Он отдыхал, как ему не приходилось отдыхать много недель.

— МЭРИН!

Мэрин насторожился, пробужденный от своего полусна телепатированным голосом.

— Пойми, мне ужасно жаль, парень, — это был Крэндол, надоедающий и извиняющийся. — Я ненавижу портить тебе отдых, но у него есть след. Чертовски занятный след. Очевидно, наш носитель инфекции не нравится кому-то еще. Мне сообщили, где он будет в четыре часа.

— Я иду, — сказал Мэрин, — мы не можем позволить себе пропустить хоть что-то, — он разорвал контакт и обернулся к своей жене.

— Пожалуйста, извини меня, дорогая.

Она улыбнулась. В ее глазах ясно читалось понимание. Майра не попала в узкий луч послания Крэндола, но сумела разобраться что к чему.

— Ты сможешь опустить все это? — спросил Мэрин.

— Конечно. Счастливой охоты.

Мэрин поцеловал ее и выпрыгнул из лодки. Несколько секунд он следил, удастся ли ей удержать лодку под контролем. Потом телепатировал в службу проката:

— Моя жена все вам вернет, присматривайте за ней.

Мэрин резко бросился вниз. Он был настолько занят расчетами темпов разрастания болезни, что едва успел вовремя увидеть кинжал.

Клинок пронесся мимо, потом развернулся в двадцати футах и опять атаковал. Мэрин попытался догнать его мысленно, но телекинетически управляемый клинок вырвался. Все же он чуть-чуть отклонил его, зацепив, и наконец взял в руки. Тут же Мэрин попытался проследить владельца, но тот исчез без следа.

Но не совсем. Мэрину удалось ухватить самый кончик идентификационной волны нападавшего, хуже всего поддающийся контролю. Он задумался над ней, пытаясь воссоздать образ. И он его получил.

Экс!

Экс! Калека! Слепой Экс, заразный, исчезнувший в стене. Он же, очевидно, смог трусливо направить кинжал.

Или кто-то сделал это вместо него.

Угрюмо, с возрастающей уверенностью, что дело усложняется, Мэрин левитировал в Отдел пси-Здоровья.

Эдвард Экс лежал в затемненной комнате на изорванном коричневом одеяле. Его глаза были прикрыты, тело пассивно. Мускулы ног дрожали. Он старался расслабить их.

— Расслабление — один из ключей к пси-энергии. Полное расслабление возвращает уверенность в себе: страхи исчезают, напряжение испаряется. Расслабление — насущная необходимость для пси, — произнося этот внутренний монолог, Экс глубоко дышал.

Не думать о болезни. Болезни нет, есть только отдых и расслабление.

Мышцы на ногах стали вялыми. Экс сконцентрировался на своем сердце, приказав ему работать спокойно. Послал приказ легким дышать глубоко и медленно.

Дядя Джон? Он не слышал о нем уже почти два дня. Он не должен о нем думать, хотя бы сейчас. Необъяснимый феномен дяди Джона разрешится со временем.

А что с бледной, голодной, привлекательной девушкой? И о ней не думать.

Мысли обо всем неулаженном выталкивались прочь по мере того, как дыхание углублялось.

Следующее — глаза. Расслабить мышцы глаз тяжело. Послеобразы танцевали на сетчатке. Солнечный свет. Темнота, здание, исчезновение.

Нет. Не думать.

— Мои глаза так тяжелы, — говорил он себе, — мои глаза сделаны из свинца. Желание спуститься, спуститься…

И глазные мышцы расслабились. Мысли казались холодными, но под самой поверхностью было безумное столпотворение образов и впечатлений.

Калека, затемненная улица. Призрак, которого нет.

Голодная племянница. В чем ее голод? Суматоха впечатлении и чувств, вспышки красного и пурпурного цвета, воспоминание о занятиях в Университете Микровски, телеборьба в Палладиуме, свидание у Кантона.

— Расслабление — первый шаг к восстановлению, — Экс вызвал голубизну. Все мысли провалились в огромную голубую пропасть.

Медленно он достигал желаемого холода в мозгу. В него начала просачиваться глубочайшая умиротворенность. Медленно, утешающе…

— ЭДВАРД ЭКС…

— Да? — Экс открыл глаза, расслабление оказалось поверхностным. Он осмотрелся и обнаружил, что это был дядин голос.

— Возьмите это, — в комнату резко влетела маленькая сфера и остановилась перед Эксом. Казалось, что она сделана из блестящего твердого пластика.

— Что это? — спросил Экс.

— Вы положите эту сферу внутри нужного мне здания, сказал ему голос дяди Джона, игнорируя вопрос, — оставьте ее за дверью, на столе, в пепельнице, где угодно. Потом возвращайтесь прямо сюда.

— Что сделает эта сфера? — спросил Экс.

— Не ваша забота, сфера вершина психического треугольника сил, сущность которого вы не поймете. Достаточно сказать, что она никому не принесет вреда, а мне окажет огромную помощь.

— Кажется, в городе ищут меня, — сказал Экс, — и возьмут, как только я вернусь в центр.

— Вы забыли о моей помощи. Экс. Вы будете в безопасности, если не свернете с маршрута, который я вам намечу.

Экс колебался. Он хотел знать больше о дяде и его игре. А самое главное, почему он маскируется под духа?

Или он и есть дух?

Если так, то что дух хочет сделать с Землей? Классические сказки о демонах, ищущих временной власти, до смешного переполнены сырым антропоморфизмом.

— Вы оставите меня одного после возвращения?

— Я вам дал слово. Удовлетворите мое желание и будете иметь убежище, в котором нуждаетесь. Сейчас идите. Нарисованный маршрут у Кари. Она за дверью.

Голос исчез. Даже своими притупленными чувствами Экс мог ощутить исчезновение контакта.

Он пошел к дверям со сферой в руке. Кари ждала.

— Здесь инструкции, — сказала она.

Экс пристально посмотрел на девушку. Утраченные психоспособности… Многое бы он отдал, чтобы узнать, что скрывает это спокойное симпатичное лицо. Пси никогда не утруждали себя чтением лиц. Аура, окружающая каждого индивидуума, была лучшим индикатором.

Если иметь нормальную пси-чувствительность для ее прочтения.

Солнечный свет ослепил Экса после двух дней полутьмы в маленькой комнате. Он замигал и автоматически оглянулся. Никого не было видно.

Они молча шли, следуя инструкциям дяди Джона. Экс бросал взгляды направо и налево, уверенный в своей уязвимости перед ищейками.

Инструкция предлагала извилистый и бессмысленный путь, дважды проходящий по одним и тем же улицам, но обходящий другие. У западного Бродвея пришлось выйти из трущоб на территорию пси.

— Твой дядя говорил тебе когда-нибудь, что он хочет сделать, — спросил Экс.

— Нет, — ответила Кари.

Они опять шли молча. Экс пытался смотреть в небо, где в любой момент ожидал увидеть пси-офицеров, падающих как ангелы-мстители.

— Бывает, я боюсь дяди Джона, — отважилась Кари некоторое время спустя. — Иногда он такой странный.

Экс растерянно кивнул. Он подумал о положении девушки. Действительно, ей было хуже, чем ему. Он знал об игре. Она же использовалась для какой-то неизвестной цели и, возможно, была в опасности.

— Слушай, — сказал Экс, — если что-нибудь случится, знаешь ли ты бар Энглера на углу Пистай и Бликера?

— Нет, но я могу найти его.

— Встретишь меня там, если что-нибудь не так.

— Хорошо, спасибо.

Экс криво улыбнулся. Какой идиотизм с его стороны опекать эту девушку, когда он не может помочь себе!

Они прошли еще несколько кварталов. Потом девушка нервно посмотрела на Экса.

— Есть еще одна вещь, которую я не могу объяснить, сказала она. — Ну… Я иногда вижу события, которые только еще должны произойти. Картины чего-то. Я никогда не знаю, когда точно, но через некоторое время это случается.

— Интересно, — сказал Экс, — возможно, ты обладаешь задатками ясновидения и должна пойти в Университет Микровски. Они всегда искали таких людей.

— До сих пор все, что я видела, происходило.

— Прекрасный результат, — Экс заинтересовался, к чему ведет девушка. Она ждет похвалы? Нельзя же быть настолько наивной, чтобы верить в свою уникальность как единственного человека в мире со скрытым ясновидением!

— Мой дядя тоже до сих пор был прав во всем, что он говорил.

— Очень похвально, — кисло сказал Экс.

У него не было времени для семейного панегирика. Они достигли сороковой улицы, и в воздухе было темно от пси. Пешком шло очень мало людей, очень мало.

Оставалось пройти три квартала.

— Что мне интересно, — не успокаивалась девушка, — так это когда я вижу, что события пойдут одним путем, а мой дядя предсказывает другое. Кто из нас будет прав?

— Что ты имеешь в виду?

— Мой дядя говорит, что ты будешь в безопасности, и я не понимаю.

— Что? — Экс остановился.

— Я думаю, они попытаются захватить тебя сейчас, сказала девушка.

Экс посмотрел на нее и оцепенел. Не было нужды в пси-энергии, чтобы почувствовать себя в капкане.

Люди из службы Здоровья уже не были такими нежными. Телепатическая сила сбила его с ног, болезненно нагнула голову, схватила руки и ноги.

Психически. Ни одна рука не коснулась его.

Экс дико боролся в слепой ярости. Арест, казалось, избавил его от последних признаков неустойчивости. Он отчаянно пытался разорвать телекинетические путы.

И он почти сделал это. К нему пришла мощь. Он освободил руки, ухитрился подняться в воздух и в неистовстве устремился в высоту.

Но тут же шлепнулся на тротуар.

Опять попытался, приложив сверхчеловеческое усилие…

И потерял сознание.

Последняя мысль мелькнула в мозгу Экса — его надул дядя… Он точно убьет его, если представится удобный случай. А потом была чернота.

Встречу в Здоровье Мира созвали сразу же. Мэрин в штаб-квартире в Нью-Йорке открыл специальный канал. Руководители в Рио, Лондоне, Париже, Кантоне собрались на чрезвычайное заседание.

Плотно сжатая Мэрином информация была распространена по миру меньше чем за минуту. И сразу стали поступать вопросы.

— Я хотел бы узнать, — спросил пси-Шеф Здоровья из Барселоны, — как Экс дважды убежал от вас. — Мысль сопровождалась его неизменной идентификационной структурой. Лицо Шефа из Барселоны было еле различимо: длинный, грустный, усатый. Конечно, не его истинное лицо. Идентификационная структура всегда идеализировала своего хозяина по его желанию. В действительности барселонец был низкий, толстый и чисто выбритый.

— Второй побег — среди бела дня, не так ли? — спросил берлинский шеф. Члены руководства увидели его идеализированное лицо, широкое и энергичное.

— Действительно. Я не могу этого объяснить. — Мэрин сидел за своим черным столом в пси-Здоровье. — Вот полная последовательность событий, — телепатирование продемонстрировало сцену за сценой.

После атаки летящего кинжала Мэрин сосредоточил своих людей вокруг точки, где, по словам информатора Крэндола, должен был появиться Экс.

— Этот информатор. Кто…

— Позднее. Дайте закончить.

Пятьдесят агентов перекрыли весь район. Экс появился вовремя в указанном месте. Поначалу его удерживали с незначительными трудностями, во время борьбы он продемонстрировал легкое нарастание латентных сил, потом не выдержал…

И вдруг энергетический потенциал Экса увеличился прыжком, подобным взрыву. Экс пропал.

С разрешения Мэрина его воспоминания об этом моменте были извлечены и исследованы более скрупулезно. Картина оставалась неясной. В одно мгновение Экс был, в следующее его не стало.

Показ образов был замедлен до одного в половину секунды. На такой скорости удалось заметить ореол энергии вокруг Экса перед тем, как он исчез. Уровень ее был настолько высок, что источник практически невозможно было определить. Никакого разумного объяснения этому не было. Впечатления отдельных агентов, как и предсказал Мэрин, были просмотрены без какого-либо результата.

— Не потрудится ли нью-йоркский Шеф Здоровья предложить свои объяснения?

— С тех пор как Экс стал калекой, — заявил Мэрин, — я все время предполагал, что ему кто-то помогает.

— Есть другая возможность, — сказал Шеф из Варшавы. Его идеализированный образ появился вместе с мыслями: худой, с белыми волосами, веселый. — Экс наткнулся на какую-то еще не открытую форму пси-энергии.

— Это выходит из сферы возможного, — телепатировал барселонец с грустными глазами.

— Не совсем. Подумайте о появлении первых пси. Они были поначалу дикими талантами. Почему следующая мутация не может стать очередной стадией дикого таланта?

— Это ужасное предзнаменование, — сказал Шеф из Лондона, — но если это так, то почему Экс не использует свою силу для своей выгоды?

— Возможно, он не уверен в ней, возможно, он имеет присущую только ему систему защиты, которая предохраняет его от опасности в стрессовые моменты. Я не знаю, — сказал Мэрин, сомневаясь, — все это, конечно, только возможности. Все мы уверены, что существует еще много нетронутых тайн разума. Еще…

— Аргументом против твоей теории, — вмешался варшавянин, телепатируя прямо Мэрину, — является тот факт, что некто, помогающий Эксу, должен обладать сверхэнергией пси. Он должен иметь ее хотя бы для осуществления почти мгновенного исчезновения. Если он сделал это, то как он мог допустить такую случайность…

— Или кажущуюся случайность, — сказал лондонец, возможна проба сил. Подсовывая Мэрину Экса, такая группа могла предвидеть соотношения между своими возможностями и возможностями всех пси. Повторившаяся невозможность схватить Экса может быть многозначительной.

— Сомнительно, — осторожно сказал Мэрин. Он находил, что дискуссия интересна, но лишь в академическом плане. Казалось, что она не принесет никакой практической пользы.

— Как насчет информатора, сообщившего Крэндолу? телепатировал барселонец. — Его спросили?

— Не сумели найти. Он блокировал идентифицирующую мысленную волну, а мы потеряли след.

— Что вы планируете делать?

— Во-первых, — сказал Мэрин, — предупредить вас. В этом основной смысл нашей встречи, ведь носитель может покинуть Нью-Йорк. Показатель болезни перешагнул минимальный эпидемический уровень. Можно предполагать и расширение, хотя я и закрываю город, — он замолчал и вытер лоб. — Во-вторых, я собираюсь лично выслеживать Экса, работая по новой системе вероятности поиска, предложенной Крэндолом. Бывает так, что один человек в состоянии сделать то, что не могут много.

Мэрин продолжал обсуждение еще полчаса и разорвал контакт. Он немного посидел, уныло сортируя бумаги. Потом, постаравшись отделаться от чувства безнадежности, отправился к Крэндолу.

Крэндол был в своем отделе в гробнице Спящего. Проворчав приветствие, когда Мэрин влетел, он пододвинул стул.

— Я хотел бы посмотреть на твою систему вероятностного поиска, — попросил Мэрин.

— Хорошо, — буркнул Крэндол. — Ничего особенного, просто список улиц и времени.

Для того, чтобы получить всю эту информацию, Крэндол произвел корреляцию огромного количества имеющихся в распоряжении данных. Места исчезновения Экса, его новых появлений, его психологический индекс, плюс суммарная корреляция потайных мест, подходящих калеке тем, что в них его невозможно обнаружить.

— Я думаю, у тебя довольно хорошие шансы найти его, усмехнулся ученый. — Но вот взять — это совсем другое дело.

— Знаю, — ответил Мэрин, — я уже обдумал свое решение. — Он отвел взгляд от Крэндола. — Я должен буду убить Экса.

— Знаю.

— Что?

— Да, ты не можешь рисковать, оставляя его и дальше на свободе. Показатели распространения инфекции растут.

— Действительно. Полиция департамента Здоровья помещает в карантин всех больных. Дело касается общественной безопасности. Очевидно, Экс не может быть схвачен. Посмотрим, можно ли его убить.

— Хорошей охоты. Я уверен, что тебе повезет больше, чем мне.

— Что-то со Спящим?

— Последняя попытка, провалилась. Даже не пошевелился.

Мэрин нахмурился. Это были плохие новости. Именно сейчас-то им и пригодился бы больше всего интеллект Микровски. Он был именно тем человекам, который мог разобраться со всеми этими случаями.

— Хочешь посмотреть на него? — спросил Крэндол.

Мэрин бросил взгляд на свой вероятностный список и увидел, что до первой встречи на улице остался еще почти час. Он кивнул и последовал за Крэндолом. По тусклому коридору они спустились к лифту, а потом прошли еще один коридор.

— Ты никогда не был здесь? — спросил Крэндол в конце коридора.

— Нет. Но я помогал рисовать план перестройки десять лет тому назад.

Крэндол отомкнул последнюю дверь.

Спящий лежал в ярко освещенной комнате. По трубкам, подходящим к его рукам, подавался питательный раствор, поддерживающий жизнь. Кровать, на которой находился Спящий, медленно массировала его вялые мышцы. Лицо Спящего было белым и ничего не выражающим, как и все последние тридцать лет. Лицо мертвеца. Еще живого.

— Хватит, не выдержал Мэрин, — я достаточно поражен.

Они поднялись наверх.

— Учти, эти улицы, что я тебе дал, находятся в трущобах, — сказал Крэндол, — следи за каждым своим шагом. В таких местах еще встречаются антисоциальные явления.

— Я сам чувствую себя довольно антисоциально, — ответил Мэрин.

Он левитировал к окраине трущоб и там спустился на улицу. Чувствительный тренированный разум был настроен на прием, сортируя поступающие во время ходьбы ощущения. Мэрин шел в поисках вялой, почти сгладившейся пульсации. Носитель инфекции! Паутина чувств Мэрина растянулась на кварталы, просеивая, ощущая, сортируя.

Если Экс жив и в сознании — он найдет его. И убьет.

— Ты дурак! Невежа! Слабоумный! — голос, лишенный тела, орал на Экса.

Сквозь туман Экс понял, что он находится в трущобах, у Кари в комнате.

— Я дал тебе описание пути, — визжал дядя Джон, его голос отражался от стен, — ты сделал неправильный поворот!

— Я его не делал, — Экс поднялся на ноги. Ему было любопытно, как долго он пролежал без сознания.

— Не спорь со мной! Сделал! И ты должен пойти снова.

— Минутку, — спокойно сказал Экс, — я не знаю, в чем ваша игра, но я следовал всем вашим письменным инструкциям. Я поворачивал на всех улицах там, где вы указали.

— Нет!

— Прекратите этот фарс! — крикнул Экс в ответ. — Кто вы, черт возьми!

— Выходи! — взревел дядя Джон. — Выходи, или я убью тебя!

— Не делайте глупостей, — сказал Экс, — скажите мне, что вам надо. Объясните, что вы предлагаете мне сделать. Объясните! Я не могу работать хорошо, не зная цели.

— Выходи, — зловеще сказал голос.

— Не могу, — ответил Экс в отчаянии, — почему бы вам не сбросить эту маску духа и не сказать мне, что вы хотите? Я — обыкновенный человек. Везде офицеры Здоровья. Они убьют меня. Сначала мне надо восстановить свои возможности. Но я не могу…

— Ты идешь? — спросил голос.

Экс не ответил.

Невидимые руки сдавили шею Экса. Он рванулся. Захват стал крепче. Какая-то сила била Экса об стенку. Он крутился, пытаясь избавиться от безжалостного избиения. Воздух стал живым от переполняющей его энергии, он давил, швырял, сплющивал…

Мэрин почувствовал возрастание выхода энергии. Он проследил его и зафиксировал. Затем левитировал к месту расположения, идентифицировать структуру.

Экс!

Мэрин проломил непрочную деревянную дверь и остановился. Он увидел скрюченное тело Экса.

В комнате обитала сила берсерка. Внезапно Мэрин обнаружил, что ему приходится отчаянно сражаться, пытаясь спасти собственную жизнь. Закрывшись, он нанес удар по телекинетической мощи, нараставшей вокруг.

Стул был поднят и брошен в Мэрина. Тот отклонил его, но получил удар сзади кувшином. Кровать попыталась прижать Мэрина к стене. Увернувшись, он получил стулом по спине. Лампа врезалась в стену над головой, осыпая осколками.

Защищаясь, Мэрин определил источник пси-энергии. Он был в подвале здания.

Мэрин послал туда волну угрозы, стал метать стулья и столы. Атака внезапно прекратилась. Комната напоминала свалку ломанной мебели.

Мэрин оглянулся. Экс опять исчез. Поиски его идентификационной волны тоже были безуспешны.

Человек из подвала!?

И этот исчез. Но остался след!

Мэрин выскочил из окна, направляясь по следу. Тренированный для такой работы, он держал контакт с ослабленной приглушенной мыслью по мере того, как ее обладатель мчался в город. Погоня шла как по извилистому лабиринту зданий, так и на открытом пространстве.

Если бы только удалось схватить и задержать соучастника! Мэрин постоянно сокращал дистанцию между собой и человеком, помогавшим Эксу и атаковавшим Экса. Тот летел прочь из города, на Запад.

— Стакан пива, пожалуйста, — сказал Экс, стараясь нормализовать дыхание. Хорошая получилась пробежка. К счастью, бармен был Нормалом, притом довольно флегматичным. Он вяло повернулся к крану.

Экс увидел Кари в конце бара. Девушка прислонилась к стене. Слава богу, что запомнила! Он заплатил за пиво и направился к ней.

— Что случилось? — спросила Кари, глядя на его помятое лицо.

— Твой хороший дядя пытался убить меня, — скривился Экс, — потом вломился офицер Здоровья, и я оставил их драться.

Во время драки Экс выскользнул в дверь. Он рассчитывал, что низкая интенсивность мыслей скроет его. Покалеченный, он вряд ли в состоянии транслировать идентифицирующие волны. Иногда утрата телепатических способностей оказывалась ценным качеством.

— Не понимаю, — Кари грустно покачала головой, — ты можешь не поверить, но дядя Джон всегда был хорошим человеком. Это был самый безвредный человек, которого я знала. Не понимаю.

— Это просто, — сказал Экс, — попробуй понять. Он — не дядя Джон. Какой-то пси очень высокого класса под него замаскировался.

— Но почему? — спросила девушка.

— Не знаю. Он спасает меня, потом пытается сделать так, чтобы меня схватили, потом пытается убить. Это бессмысленно.

— Что нам делать сейчас?

— Сейчас конец, — Экс допил пиво.

— Разве нет места, куда бы мы могли пойти, — спросила Кари, — места, где можно спрятаться?

— Я такого не знаю. И тебе лучше идти одной. Я слишком опасная личность, чтобы быть со мной рядом.

— А я не пойду, — заявила она.

— Почему? — захотел узнать Экс.

— Не пойду.

Даже без телепатии Экс мог понять, что имела в виду Кари. Он мысленно выругался. Идея, что девушка тоже каким-то образом отвечает за всю эту историю, ему не понравилась. Служба пси-Здоровья должна быть в отчаянии. За последнее время им доставалось не один раз. А это ожесточает.

— Уходи, — Экс был тверд.

— Нет!

— Ну что ж, пойдем. Мы должны уходить как можно скорее. Единственное, о чем я могу думать — это как выбраться из города. Именно с этого надо было начинать, а не играть с духами. Сейчас, без сомнения, слишком поздно. Офицеры Здоровья будут проверять каждого пешехода. Ты можешь использовать свое ясновидение? Тебе что-нибудь видно?

— Нет, — грустно ответила Кари, — в будущем пусто.

Экс видел то же самое.

Мэрин чувствовал, что обладает большей мощью, чем человек, которого он преследовал. Появились признаки, что тот слабеет и Мэрин поднажал.

Беглец теперь уже был виден, до него оставалось около мили. Приблизившись, Мэрин послал телекинетический удар, сбрасывая противника на землю.

Тот упрямо сопротивлялся. Мэрин догнал его, сбросил вниз и прижал к земле. Опустившись, он поискал его идентифицирующую волну.

И нашел.

Крэндол!!!

Мгновение Мэрин мог только таращить глаза.

— Ты взял Экса? — телепатировал Крэндол. Напряжение полностью истощило его. Толстяк боролся за каждый вздох.

— Нет. Ты был его помощником все это время? Правда?

В мыслях Крэндола читалось подтверждение.

— Как ты мог! — телепатировал Мэрин. — О чем ты думал! Ты же знаешь, что такое болезнь.

— Я объясню позднее, — Крэндол задыхался.

— Сейчас!

— Нет времени. Ты должен найти Экса.

— Знаю. Но почему ты помогал ему?

— Я не помогал, — ответил толстяк, — я не по-настоящему. Я пытался убить его. А ты должен его убить. — Он поднялся на ноги. — Экс куда большая опасность, чем ты думаешь. Поверь мне, Мэрин. Он должен быть убит.

— Почему ты спасал его?

— С целью вовлечь в еще большую опасность. Я не мог позволить себе захватить и изолировать Экса.

— Он должен быть убит.

— Не сейчас, — покачал головой Крэндол. — Это я послал в тебя кинжал, чтобы убедить в опасности Экса. Я вывел тебя в точку, где ты мог убить его.

— Кто он? Что он?

— Не сейчас! Расправься с ним!

— Еще, — добавил Мэрин, — ты не обладаешь такой большой телекинетической силой. Кто был с тобой?

— Девушка, — сказал Крэндол, поднимаясь на ноги, — девушка, Кари. Я выдавал себя за духа ее дяди. За всем этим стоит она. Ты должен убить ее тоже, — он вытер пот, ручьями текущий по лицу. — Извини, Пол, что я действовал подобным образом. В свое время ты услышишь эту историю полностью. Главное — поверь мне сейчас.

Крэндол затряс перед Мэрином кулаками.

— Ты должен убить этих двоих! До того, как они убьют все, что тебе дорого!

Телепатированный абзац показывал, что он не врет. Мэрин поднялся в воздух, связался с агентами и проинструктировал их.

— Убейте этих двоих. Возьмите Крэндола и держите его под прицелом.

Экс свернул вниз по улице, надеясь, что отсутствие плана собьет пси. Каждая тень пугала. Он ожидал телекинетического удара, который, наконец, повергнет его и уничтожит.

Почему дядя пытался убить его? Ответить невозможно. В чем его кажущаяся важность? Еще один вопрос без ответа. А девушка?

Экс наблюдал за ней уголком глаза. Кари шла молча. Ее лицо покрылось румянцем и оживилось. Она казалась почти веселой, возможно, свобода от дяди и была тому причиной. Какая еще могла быть причина?

То, что она с ним?

Воздух был заполнен обычным движением дня. Летели тонны руды под присмотром дюжины опытных рабочих. Проплывали грузы с юга: фрукты и овощи из Бразилии, мясо из Аргентины.

И пси-офицеры. Экс не особенно удивился. Город наблюдался слишком бдительно, чтобы убежать. Тем более калеке.

Пси-офицеры спускались, формируя плотную фронтальную цепь.

— Ну, хорошо, — сказал Экс, — черт с вами, я сдаюсь.

Он пришел к выводу, что сейчас тот случай, когда можно уступить неизбежному. Стоило подумать о девушке. Пси устали от игр. Если он попытается бежать, они могут сыграть слишком жестоко.

Поток энергии сбил его с ног.

— Я же сказал, что сдаюсь! — крикнул Экс. Сзади у него Кари тоже упала. Энергия смела их, завертела по двору. Ее поток усиливался, возрастал.

— Прекратите! — крикнул Экс. — Вы нас…

У него было время, бесконечно малая доля секунды, чтобы полностью разобраться в своем отношении к девушке. Он не мог допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Экс не знал, как и почему, но это было Чувство.

Грустное и горькое ощущение любви.

Экс попытался подняться на ноги. Очередь ментальной энергии сбила, не дала устоять. К нему летели камешки и булыжники.

Экс осознал, что ему не позволят сдаться. Его намереваются убить.

И Кари.

Он попробовал защититься, хотя и знал о своей слабости, попробовал укрыть Кари. Девушка согнулась: булыжник ударил ее в живот. Камни свистели вокруг.

Увидев, что Кари получила такой удар, Экс пришел в ярость. Он сумел подняться на ноги и пройти два шага вперед. Его опять сбили. Часть стены начала обрушиваться на них под действием пси-силы. Он попытался вытащить Кари. Слишком поздно. Стена падала…

И в этот момент Экс перескочил через пропасть. Его измученный перенапряжением разум совершил прыжок на новый энергетический уровень. Понимание мгновенно заполнило разум Экса.

Стена обрушилась, но Экса и Кари под ней не было.

— МЭРИН!

Шеф пси-Здоровья уныло поднял голову. Он был у себя, за своим столом. Это случилось опять.

— МЭРИН!

— Кто это?

— Экс.

Сейчас уже ничто не могло его удивить. Неважно, что Экс владеет узконаправленной телепатией.

— Что ты хочешь?

— Я хочу встретиться. Назови место.

— Где пожелаешь, — ответил Мэрин с холодным отчаянием. Любопытство переполнило его. — Как ты можешь телепатировать?

— Все пси могут телепатировать, — поддразнивая, ответил Экс.

— Так где же? — спросил Мэрин. Он попытался проследить послание. Но Экс настолько легко управлял узким лучом, что позволял проходить только посланию.

— Я хочу немного покоя, — сказал Экс, — так что я сейчас в гробнице Спящего. Не мог бы ты встретиться со мной здесь?

— Приду, — Мэрин разорвал контакт.

— Леферт, — сказал он.

— Да, Шеф, — ассистент вошел в комнату.

— Я хочу, чтобы ты руководил, пока я не вернусь. Если я вернусь.

— Как там Экс? — спросил Леферт.

— Не знаю. Я не знаю, какой энергией он обладает. Я не знаю, почему Крэндол хотел убить его, но я согласен с приговором.

— Нам можно бомбить гробницу?

— Нет ничего быстрее мысли, — ответил Мэрин, — Экс открыл какую-то форму нуль-транспортировки и сможет исчезнуть оттуда еще до того, как бомба упадет, — он помолчал. — Есть еще способ, но я больше не буду говорить об этом. Экс может прослушивать наш разговор.

— Невозможно! Это прямая направленная беседа. Он не мог…

— Он не мог, но убежал, — устало напомнил Мэрин. — Мы недооцениваем мистера Экса. Отныне считай его всемогущим.

— Хорошо, — сказал Леферт в сомнении.

— У тебя есть последние цифры показателя инфекционности, — спросил Мэрин подходя к окну.

— Они превосходят эпидемические. Болезнь перепрыгнула за пределы города.

— Это сейчас не проверить. Мы были сбиты с утеса и упали с той стороны. Нам повезет, если за год мир потеряет только тысячу пси. — Мэрин сжал кулаки. — За одно это я мог бы разрезать Экса на мелкие кусочки.

Первым, что увидел Мэрин, войдя в комнату Спящего, был сам Микровски, лежащий в саркофаге. За ним стояли Экс и девушка.

— Мне бы хотелось, чтобы ты встретился с Кари, улыбнулся Экс.

— А я хотел бы получить объяснение, — Мэрин игнорировал изумленную девушку.

— Конечно. Для начала ты хочешь узнать, кто я?

— Да.

— Я — следующая стадия пси. Парапси.

— Понимаю. И это пришло…

— Когда вы пытались убить Кари.

— Начни-ка лучше с чего-нибудь другого, — сказал Мэрин. Перед тем, как сделать последний шаг, он предполагал услышать объяснение. — Почему ты вытащил из Спящего питающие трубки?

— Потому что Микровски больше в них не нуждается, ответил Экс. Он повернулся к Спящему и комната загудела от энергии.

— ХОРОШО СДЕЛАНО, ЭКС!

На мгновение Мэрин подумал, что это телепатировала девушка. Потом он сообразил, что это был сам Микровски.

— Некоторое время он еще не может полностью быть в сознании, — сказал Экс, — позволь мне пока начать с самого начала. Как тебе известно, тридцать лет назад Микровски искал сверх-пси-мощь. Чтобы найти ее, он разделил разум и тело. Потом, уже обладая знанием, он был не в состоянии вернуться в тело. Для этого требовался переход на более высокий энергетический уровень, а без находящейся под командой нервной системы он не мог овладеть такой мощью. Не мог ему помочь и никто из обычных пси. Для достижения нового уровня все нормальные каналы должны быть блокированы и перенаправлены, а вся нервная система должна находиться под ужасным перенапряжением. В основном, я — первый настоящий пси, овладевший этой мощью подобным методом.

— Так ты не мутант? — озадаченно спросил Мэрин.

— Мутация здесь ни при чем. Дай мне продолжить. Микровски не мог сам, без помощи, перескочить через пропасть. Для этого нужен был я.

— Не только. Также ты, — телепатировал Микровски Мэрину, — и девушка, и Крэндол. Я был с ними в телепатическом контакте. Вместе с Крэндолом мы выбрали Экса для эксперимента. Сам Крэндол не годился из-за неподходящей нервной системы. Экса взяли за его темперамент и чувствительность. И, я должен добавить, за его эгоизм и мнительность. Все было предусмотрено, включая роль Кари.

Мэрин холодно слушал. Пусть объяснит. У него есть свой собственный ответ. Окончательный.

— Во-первых, перекрытие каналов. Пси-чувства Экса были блокированы. Потом его ввели в стрессовую ситуацию: назревающий арест, изоляция. И то и другое неприемлемо для его натуры. Когда он оказался не в состоянии перескочить пропасть, Крэндол спас его с моей помощью. С Крэндолом, выдающим себя за дядю Кари, мы угрожали жизни Экса, усиливая стресс.

— Так вот что имел в виду Крэндол, — пробормотал Мэрин.

— Да, Крэндол сказал тебе, что ты должен убить Экса. Это правда. Ты должен был попробовать. Он сказал, что девушка — ключ ко всему. И это тоже правда. Потому, что лишь когда под угрозой оказалась жизнь Экса и девушки, был достигнут сильнейший из стрессов, который мы могли создать. Экс перебрался через пропасть к более высокому потенциалу. За этим немедленно пришло понимание.

— И он вернул тебе твое тело, — добавил Мэрин.

— И он вернул мне мое тело, — согласился Микровски.

Мэрин знал, что он должен делать, и поблагодарил бога за предусмотрительность службы пси-Здоровья. Однако он на мгновение задержался.

— Итак, если я правильно понял, все это: заражение Экса, его чудесные спасения, все хитрости, что ты использовал, предназначались для того, чтобы создать силу достаточно большую, чтобы вернуть тебя в твое тело?

— Эта одна из частей, — ответил Микровски, — другая часть — создание в лице Экса другого парапси.

— Очень хорошо, — сказал Мэрин. — Вам будет интересно узнать, что пси-Здоровье всегда размышляло над одной возможностью: возвращение Спящего, но безумного Спящего. На такой случай эта комната подготовлена для атомного взрыва. Все четыре стены, пол, потолок закрыты мною. Атомный взрыв не мгновенный, — в его улыбке не было юмора, — но я сомневаюсь, что парапси-переход быстрее. Скорость моих мыслительных способностей такая же, как у вас. Я собираюсь взорвать это место.

— Твои люди из службы пси-Здоровья подозрительны, сказал Микровски, — но почему, ради всего святого, ты хочешь сделать подобную вещь?

— Почему? Ты осознаешь, что натворил? Ты вернул себе тело. Но болезнь вышла из-под контроля. Пси-наука, на всех ее позициях, уничтожена! И все из-за твоего эгоизма, — мысленно Мэрин достал ключ.

— Подожди! — вмешался Экс. — Очевидно, ты не понимаешь. Это все временное возмущение. Правда. Никто не останется пораженным. Больные люди могут быть тренированы.

— Тренированы? Для чего?

— Парапси, конечно. Полное перекрытие каналов необходимо, чтобы совершить следующий парапсихологический шаг. Болезнь — это исходная точка. Нынешний уровень пси неустойчив. Если бы я его не покинул, это сделал бы кто-нибудь другой в ближайшие несколько лет.

— Дальше, когда появятся несколько людей, перебравшихся через пропасть, будет легче, — добавил Микровски. — Так же, как и начало пси. Остальное пойдет сравнительно легко, когда появятся первые достижения. Чем больше парапси — тем легче.

— Как я могу поверить? — тряхнул головой Мэрин.

— Как? Смотри!

Телепатия передает тонкие нюансы смысла, теряющиеся в разговорной речи. Состояние «правды» при телепатировании открывает, насколько человек, посылающий сигнал, верит этой «правде». Существует бесконечное число градаций «истины».

Как и Экс, Мэрин прочитал веру Микровски в парапси. На подсознательном уровне. Невообразимо правдивая «истина». Больше не надо было никаких аргументов.

Внезапно Кари улыбнулась. Ее постигла одна из вспышек предчувствия.

— Помоги мне подняться, — сказал Микровски Мэрину, — и позволь обрисовать в общих чертах мою программу тренировок.

Мэрин прошел, чтобы помочь ему.

Экс усмехнулся. Он прочитал предвидение Кари.

Последнее слово

Честно говоря, это воззвание. Но я намерен предварить его небольшой справкой.

Как известно, решающим днем для человечества стало 5 апреля 2084 года, когда радарами была обнаружена ядерная ракета с разделяющимися боезарядами. Место ее запуска определить так и не удалось, целью же являлся принадлежавший ООН спутник, орбита которого проходила примерно над земным экватором.

Американцы тут же нанесли по нарушительнице спокойствия ракетно-ядерный удар, забыв, к сожалению, проинформировать кого бы то ни было о своих намерениях, и русские, неверно истолковав действия американцев, разумеется, тут же выпустили ракеты-перехватчики. Их примеру последовали англичане, затем французы, немцы, поляки и все остальные, утверждая, что действуют исключительно в целях самообороны. Спор по этому поводу еще продолжался, когда высоко над Землей, в космосе, все эти ракеты встретились и произошел чудовищный, мультимегатонный взрыв.

Возникшая в результате взрыва волна рассеялась в космическом пространстве, не причинив Земле особого вреда. Ожидаемого повсеместно выпадения смертельных для всего живого радиоактивных осадков так и не произошло, ибо чрезвычайной силы взрывная волна как бы разделила поток радиоактивных частиц на гравитоны и антигравитоны, основные мельчайшие составляющие материи. Гравитоны спокойно опустились на Землю, а антигравитоны вихрем унеслись в космос.

Но возникла иная опасность. Из-за взрыва мощностью около 500 мегатонн в атмосфере Земли образовалось плотное облако пара, окутавшее Землю кольцом толщиной миль в двадцать и абсолютно непроницаемое для солнечных лучей; такова, например, атмосфера на Венере. Началась долгая ядерная зима.

Земля погрузилась во мрак. Температура всюду стремительно падала. Водные источники, не превосходившие размерами Каспийского моря, промерзли до дна. Над поверхностью планеты свирепствовали бураны, неся смерть и разрушения. Из черных небес непрерывно валил снег.

Лишившись солнечного света, растительность на Земле была приговорена, а без растительности обречено на смерть было и все живое, включая человека. Люди в отчаянии искали хоть какой-нибудь выход, пока окончательно не иссякли последние жалкие запасы продовольствия и топлива.

И вот итальянскому биохимику Луиджи Францетти удалось обнаружить некий мутировавший подвид норвежской крысы, который обладал способностью существовать без пищи и при отрицательных температурах неопределенно долго. Печень этой крысы «научилась» вырабатывать некий уникальный фермент, который в сочетании с водой превращался в сложный белок, отлично поддерживавший жизнь животного. В синтезированном виде это вещество стало известно как «пищевое соединение номер один».

В наши дни «пищевое соединение номер один», по сути дела, является основой всей нашей цивилизации. В лабораторных условиях ученые могут придать ему вид и вкус любой пищи. А поскольку в нем содержится большое количество летучих масел, его можно использовать также для отопления и освещения помещений. Пройдя специальную переработку, это замечательное вещество является весьма прочным строительным материалом; может оно применяться и в машиностроении. А из отходов перечисленных производств и процессов мы научились создавать синтетические волокна дивной красоты и прочности. Ткань, изготовленная из них, имеет вид и текстуру лучших натуральных шелков, которые кое-кто из старейших жителей Земли еще помнит как некий предмет роскоши. Благодаря простоте производства «пищевого соединения номер один» все население планеты полностью обеспечено пищей, жильем и одеждой, что, в свою очередь, является благом для нашей теперешней, в высшей степени миролюбивой цивилизации.

Психоисторикам практически ясна причина дикарских жестокостей нашего недавнего прошлого. Ученые убеждены, что чрезмерное разнообразие продуктов питания и типов климата постоянно оказывало на жителей разных стран возбуждающее воздействие, которое в итоге чуть не стало фатальным для мировой цивилизации. Влияние патологического многообразия условий обитания усугублялось весьма, как известно, вредоносным воздействием солнечных лучей. Все вместе это и послужило причиной усиления расовых, политических и ментальных различий, приведя человечество к вспышкам насилия и войнам, разорявшим Землю в течение многих тысячелетий.

С безошибочной мудростью оценивая собственное прошлое, мы понимаем теперь, что энергия прямого солнечного излучения и многочисленные климатические факторы — не говоря уж о совершенно варварском использовании нашими предками различных натуральных продуктов, об их упорном предпочтении одежды из естественных волокон и о фанатической приверженности значительной части населения к бегу трусцой и аэробике, некогда считавшихся чем-то вроде оздоровительного ритуала, — оказали самое разрушительное воздействие на человечество в целом. К счастью, мы вовремя осознали значение отказа от натуральных продуктов питания и от «купания» в радиоактивных лучах, исходящих от телевизионных экранов, у которых люди проводили так много времени. В результате мы стали обладателями завидного здоровья — как отдельные индивиды, так и общество в целом, — и если кто-то из нынешних людей не выдерживает испытания холодом и умирает, не прожив на свете и двух веков, то это считается из ряда вон выходящим событием. Отгородившись своеобразным щитом от иссушающей солнечной радиации, мы сумели — впервые в истории нашей планеты! — создать общество мира и всеобщего процветания.

Итак, в чем же основной смысл моего воззвания? Не так давно ученые обнаружили, что плотное кольцо облаков, окутывающих нашу планету, начинает понемногу рассеиваться. Если срочно не предпринять соответствующих мер, мы можем лишиться своего надежного и спасительного щита; солнечные лучи вновь пробьются на Землю и принесут губительное разнообразие климатических условий, типов растительности и животных, что, увы, было столь характерно для нашего печального прошлого. Вновь начнется убийственное соперничество рас, махровым цветом расцветет индивидуализм, порождая бесконечные войны. Это не просто сенсуалистские прогнозы. Необходимо немедленно предпринять конкретные шаги для сохранения облачности, не то будет поздно! Возможно, кому-то облака в небесах кажутся вечными, но поверьте: это, к сожалению, совсем не так!

А потому прошу вас: если к вам постучатся сборщики взносов в пользу Фонда Защиты Облачности, будьте по возможности щедрыми, поддержите это жизненно важное для всех нас предприятие! Сделайте свой вклад в общее дело и с гордостью носите небольшой черно-белый значок, на котором написан девиз нашего замечательного фонда: «Сохраним ночь на Земле!»

Три смерти Бена Бакстера

Судьба целого мира зависела от того, будет или не будет он жить, а он, невзирая ни на что, решил уйти из жизни!

Эдвин Джеймс, Главный программист Земли, сидел на трехногом табурете перед Вычислителем возможностей. Это был тщедушный человечек с причудливо некрасивым лицом. Большая контрольная доска, витавшая над его головой на высоте нескольких сот футов, и вовсе пригнетала его к земле.

Мерное гудение машины и неторопливый танец огоньков на панели навевали чувство уверенности и спокойствия, и хоть Джеймс знал, как оно обманчиво, он невольно поддался его баюкающему действию. Но едва он забылся, как огоньки на панели образовали новый узор.

Джеймс рывком выпрямился и растер лицо. Из прорези в панели выползала бумажная лента. Главный программист оборвал ее и впился в нее глазами. Потом хмуро покачал головой и заспешил вон из комнаты.

Пятнадцать минут спустя он входил в конференц-зал Всемирного планирующего совета. Там его уже ждали, рассевшись вокруг длинного стола, пять представителей федеративных округов Земли, приглашенные на экстренное заседание.

В этом году появился у них новый коллега — Роджер Витти от обеих Америк. Высокий угловатый мужчина с пышной каштановой шевелюрой, уже слегка редеющей на макушке, видно, еще чувствовал себя здесь скованно. Он с серьезным и сосредоточенным видом уткнулся в «Руководство по процедуре» и быстрыми короткими движениями нет-нет да и прикладывался к своей кислородной подушке.

Остальные члены совета были старые знакомые Джеймса. Лан Ил от Пан-Азии, маленький, морщинистый и какой-то неистребимо живучий, с азартом говорил что-то рослому белокурому доктору Свегу от Европы. Прелестная, холеная мисс Чандрагор, как всегда, сражалась в шахматы с Аауи от Океании.

Джеймс включил встроенный в стену кислородный прибор, и собравшиеся с благодарностью отложили свои подушки.

— Простите, что заставил вас ждать, — сказал Джеймс, — я только сейчас получил последний прогноз.

Он вытащил из кармана записную книжку.

— На прошлом заседании мы остановили свой выбор на Возможной линии развития 3Б3СС, отправляющейся от 1832 года. Нас интересовала жизнь Альберта Левинского. В Главной исторической линии Левинский умирает в 1935 году, попав в автомобильную катастрофу. Но поскольку мы переключились на Возможную линию 3Б3СС, Левинский избежал катастрофы, дожил до шестидесяти двух лет и успешно завершил свою миссию. Следствием этого в наше время явится заселение Антарктики.

— А как насчет побочных следствий? — спросила Джанна Чандрагор.

— Они изложены в записке, которую я раздам вам позднее. Короче говоря, 3Б3СС близко соприкасается с Исторической магистралью (условное, рабочее название). Все значительные события в ней сохранены. Но есть, конечно, и факты, не предусмотренные прогнозом. Такие, как открытие нефтяного месторождения в Патагонии, эпидемия гриппа в Канзасе и загрязнение атмосферы над Мехико.

— Все ли пострадавшие удовлетворены? — поинтересовался Лан Ил.

— Да. Уже приступили к колонизации Антарктики.

Главный программист развернул ленту, которую извлек из Вычислителя возможностей.

— Но сейчас перед нами трудная задача. Согласно предсказанию, Историческая магистраль сулит нам большие осложнения, и у нас нет подходящих Возможных линий, на которые мы могли бы переключиться.

Члены совета начали перешептываться.

— Разрешите обрисовать вам положение, — сказал Джеймс.

Он подошел к стене и спустил вниз длинную карту.

— Критический момент приходится на 12 апреля 1959 года, и вопрос упирается в человека по имени Бен Бакстер. Итак, вот каковы обстоятельства.

Всякое событие по самой своей природе может кончиться по-разному, и любой его исход имеет свою преемственность в истории. В иных пространственно-временных мирах Испания могла бы потерпеть поражение при Лепанто, Нормандия — при Гастингсе, Англия — при Ватерлоо.

Предположим, что Испания потерпела поражение при Лепанто…

Испания была разбита наголову. И непобедимая турецкая морская держава очистила Средиземное море от европейских судов. Десять лет спустя турецкий флот захватил Неаполь и этим проложил путь мавританскому вторжению в Австрию…

Разумеется, все в другом времени и пространстве.

Подобные умозрительные построения стали реальной возможностью после открытия временной селекции и соответственных перемещений в истории. Уже в 2103 году Освальд Мейнер и его группа теоретически доказали возможность переключения Исторической магистрали на другие возможные исторические линии. Конечно, в известных пределах.

Например, мы не можем переключиться на далекое прошлое и сделать так, чтобы, скажем, Вильгельм Норманнский проиграл битву при Гастингсе. Историческое развитие после этого события пошло бы по совершенно иному пути, для нас неприемлемому. Переключение возможно только на смежные линии.

Эта теоретическая возможность стала практической необходимостью в 2213 году, когда вычислитель Сайкса-Рэйберна предсказал полную стерилизацию земной атмосферы в результате накопления радиоактивных побочных продуктов. Процесс этот был неизбежен и необратим. Его можно было остановить только в прошлом, когда началось загрязнение атмосферы.

Первое переключение было произведено с помощью новоизобретенного селектора Адамса-Хольта-Мартинса. Всемирный планирующий совет избрал линию, предусматривающую раннюю смерть Василия Ушенко (а также полный отказ от его ошибочных теорий о вредности радиации). Таким образом удалось в большой мере избежать последующего загрязнения атмосферы — правда, ценой жизни семидесяти трех потомков Ушенко, для которых не удалось подыскать переключенных родителей в смежном историческом ряду. После этого путь назад был уже невозможен. Переключение стало такой же необходимостью, как профилактика в медицине.

Но и у переключения были свои границы. Должно было наступить время, когда ни одна доступная линия уже не удовлетворяла требованиям, когда всякое будущее становилось неблагоприятным.

И когда это случилось, планирующий совет перешел к более решительным действиям.

— Так вот что нас ожидает, — продолжал Эдвин Джеймс. — И этот исход неизбежен, если мы ничего не предпримем.

— Вы хотите сказать, мистер программист, — отозвался Лан Ил, — что Земля плохо кончит?

— К сожалению, это так.

Программист налил себе воды и перевернул страницу в записной книжке.

— Итак, исходный объект — некто Бен Бакстер, умерший 12 апреля 1959 года. Ему следовало бы прожить по крайней мере еще десяток лет, чтобы оказать необходимое воздействие на события в мире. За это время Бен Бакстер купит у правительства Йеллоустонский парк. Он сохранит его как парк, с той разницей, что заведет там правильное лесное хозяйство. Коммерчески это предприятие блестяще себя оправдает. Бакстер приобретет и другие обширные земельные владения в Северной и Южной Америке. Наследники Бакстера на ближайшие двести лет станут королями древесины, им будут принадлежать огромные лесные массивы по всему земному шару. Их стараниями — вплоть до нашего времени — сохранятся на земле большие лесные районы. Если же Бакстер умрет…

И Джеймс безнадежно махнул рукой.

— Со смертью Бакстера леса будут истреблены задолго до того, как правительства осознают, что отсюда воспоследует. А потом наступит Великая засуха …03 года, которой не смогут противостоять еще сохранившиеся в мире скудные лесные зоны. И, наконец, придет наше время, когда в связи с истреблением деревьев естественный цикл углерод — углекислый газ — кислород нарушен, когда все окислительные процессы прекратились и нам остаются только кислородные подушки как единственное средство сохранения жизни.

— Мы опять сажаем леса, — вставил Аауи.

— Да, но, пока они вырастут, пройдут сотни лет, даже если применять стимуляторы. А тем временем равновесие может быть еще больше нарушено. Вот что значит для нас Бен Бакстер. В его руках воздух, которым мы дышим.

— Что ж, — заметил доктор Свег, — магистраль, в которой Бакстер умирает, явно не годится. Но ведь возможны и другие линии развития.

— Их много, ответил Джеймс. — Но, как всегда, большинство отпадает. Вместе с Главной у нас остаются на выбор три. К сожалению, каждая из них предусматривает смерть Бена Бакстера 12 апреля 1959 года.

Программист вытер взмокший лоб.

— Говоря точнее, Бен Бакстер умирает 12 апреля 1959 года, во второй половине дня, в результате делового свидания с человеком по имени Нед Бринн.

Роджер Битти, новый член совета, нервно откашлялся.

— И это событие встречается во всех трех вариантах?

— Вот именно! И в каждом Бакстер умирает по вине Бринна.

Доктор Свег тяжело поднялся с места.

— До сих пор совет не вмешивался в существующие линии развития. Но данный случай требует вмешательства!

Члены совета одобрительно закивали.

— Давайте же рассмотрим вопрос по существу, — предложил Аауи. Нельзя ли, поскольку этого требуют интересы Земли, совсем выключить Неда Бринна?

— Невозможно, — отвечал программист. — Бринн и сам играет важную роль в будущем. Он добился на бирже преимущественного права на приобретение чуть ли не ста квадратных миль леса. Но для этого ему и требуется финансовая поддержка Бакстера. Вот если бы можно было помешать этой встрече Бринна с Бакстером…

— Каким же образом? — спросил Битти.

— А уж как вам будет угодно. Угрозы, убеждение, подкуп, похищение любое средство, исключая убийство. В нашем распоряжении три мира. Сумей мы задержать Бринна хотя бы в одном из них, это решило бы задачу.

— Какой же метод предпочтительнее? — спросил Аауи.

— Давайте испробуем разные, в каждом мире другой, — предложила мисс Чандрагор. — Это даст нам больше шансов. Но кто же займется этим — мы сами?

— Что ж, нам и книги в руки, — ответил Эдвин Джеймс. — Мы знаем, что поставлено на карту. Тут требуется искусство маневрирования, доступное только политику. Каждая бригада будет действовать самостоятельно. Да и можно ли контролировать друг друга, находясь в разных временных рядах?

— В таком случае, — подытожил доктор Свег, — пусть каждая бригада исходит из того, что другие потерпели поражение.

— Да так оно, пожалуй, и будет, — невесело улыбнулся Джеймс. — Давайте же делиться на бригады и договариваться о методах работы.

1

Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. Ровно в час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании «Бакстер». Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще и на сходных условиях…

Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде сквозила почти фанатическая гордость, а крепко стиснутые губы выдавали непроходимое упрямство. В движениях проглядывала уверенность человека, постоянно наблюдающего за собой и умеющего видеть себя со стороны.

Бринн уже собрался к выходу. Он зажал под мышкой трость и сунул в карман «Американских пэров» Сомерсета.

Никогда не выходил он из дому без этого надежного провожатого.

Напоследок он приколол к отвороту пиджака золотой значок в виде восходящего солнца — эмблему его звания. Бринн был уже камергер второго разряда и немало этим гордился. Многие считали, что он еще молод для такого высокого поста. Однако все соглашались в том, что Бринн не по возрасту ревниво относится к правам и обязанностям, присущим его положению.

Он запер квартиру и направился к лифту. Здесь уже стояла кучка жильцов, в большинстве — простые обыватели, но среди прочих также и два шталмейстера. Когда лифт подошел, все расступились перед Бринном.

— Славный денек, камергер, — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта.

Бринн склонил голову ровно на дюйм, как и подобает в разговоре с простолюдином. Он неотступно думал о Бакстере. И все же краешком глаза приметил в клетке лифта высокого, ладно скроенного мужчину с золотистой кожей и характерным лицом полинезийца, что подтверждали и наискось поставленные глаза. Бринн еще подивился, что могло привести чужестранца в их прозаический многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по ежедневным встречам, но, конечно, не узнавал ввиду их скромного положения.

Когда лифт спустился в вестибюль. Бринн уже и думать забыл о полинезийце. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел заранее все взвесить. Выйдя на улицу, в пасмурное, серенькое апрельское утро, он решил позавтракать в кафе «Принц Чарльз».

Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого.

— Ну-с, что скажете? — спросил Аауи.

— Похоже, с ним каши не сваришь! — сказал Роджер Битти.

Он дышал всей грудью, наслаждаясь свежим, чистым воздухом. Какая неслыханная роскошь — наглотаться кислорода! В их время даже у самых богатых закрывали на ночь кран кислородного баллона.

Оба следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая, энергично вышагивающая фигура была хорошо заметна даже в утренней нью-йоркской толчее.

— Заметили, как он уставился на вас в лифте? — спросил Битти.

— Заметил, — ухмыльнулся Аауи. — Думаете, чует сердце?

— Насчет его чуткости не поручусь. Жаль, что времени у нас в обрез.

Аауи пожал плечами.

— Это был наиболее удобный вариант. Другой приходился на одиннадцать лет раньше. И мы все равно дожидались бы этого дня, чтобы перейти к прямым действиям.

— По крайней мере узнали бы, что он за птица. Такого, пожалуй, не запугаешь.

— Похоже, что так. Но ведь мы сами избрали этот метод.

Они по-прежнему шли за Бринном, наблюдая, как толпа расступается перед ним, а он идет вперед, не глядя ни вправо, ни влево. И тут-то и началось.

Углубившись в себя, Бринн налетел на осанистого румяного толстяка; пурпурный с серебром медальон крестоносца первого ранга украшал его грудь.

— Куда лезете, не разбирая дороги? — пролаял крестоносец.

Бринн уже видел, с кем имеет дело. Проглотив оскорбление, он сказал:

— Простите, сэр!

Но крестоносец не склонен был прощать.

— Взяли моду соваться под ноги старшим!

— Я нечаянно, — сказал Бринн, побагровев от сдерживаемой злобы. Вокруг них собралось простонародье. Окружив плотным кольцом обоих разодетых джентльменов, зрители подталкивали друг друга и посмеивались с довольным видом.

— Советую другой раз смотреть по сторонам! — надсаживался толстяк крестоносец. — Шатается по улицам как помешанный. Вашу братию надо еще не так учить вежливости.

— Сэр! — ответствовал Бринн, храня судорожное спокойствие. — Если вам угодно меня проучить, я с удовольствием встречусь с вами в любом месте, с любым оружием в руках, какое вы соблаговолите выбрать…

— Мне? Встретиться с вами? — Казалось, крестоносец ушам своим не верит.

— Мой ранг дозволяет это, сэр!

— Ваш ранг? Да вы на пять разрядов ниже меня, дубина! Молчать, а не то я прикажу своим слугам — они тоже не вам чета, — пусть поучат вас вежливости. А теперь прочь с дороги!

И крестоносец, оттолкну Бринна, горделиво прошествовал дальше.

— Трус! — бросил ему вслед Бринн; лицо у него пошло красными пятнами. Но он сказал это тихо, как отметил кто-то в толпе. Зажав в руке трость, Бринн повернулся к смельчаку, но толпа уже расходилась, посмеиваясь.

— Разве здесь еще разрешены поединки? — удивился Битти.

— А как же! — кивнул Аауи, — Они ссылаются на прецедент 1804 года, когда Аарон Бэрр убил на дуэли Александра Гамильтона.

— Пора приниматься за дело! — напомнил Битти. — Вот только обидно, что мы плохо снаряжены.

— Мы взяли с собой все, что могли захватить. Придется этим ограничиться.

В кафе «Принц Чарльз» Бринн сел за один из дальних столиков. У него дрожали руки; усилием воли он унял дрожь. Будь он проклят, этот крестоносец первого ранга! Чванный задира и хвастун! От дуэли он, конечно, уклонился. Спрятался за преимущества своего звания.

В душе у Бринна нарастал гнев, зловещий, черный. Убить бы этого человека — и плевать на все последствия! Плевать на весь свет! Он никому не позволит над собой издеваться… Спокойнее, говорил он себе. После драки кулаками не машут. Надо думать о Бене Бакстере и о предстоящем важнейшем свидании. Справившись с часами, он увидел, что скоро одиннадцать. Через два с половиной часа он должен быть в конторе у Бакстера и…

— Чего изволите, сэр? — спросил официант.

— Горячий шоколад, тосты и яйца пашот.

— Не угодно ли картофеля фри?

— Если бы мне нужен был ваш картофель, я бы так и сказал! — напустился на него Бринн.

Официант побледнел, сглотнул и, прошептав: «Да, сэр, простите, сэр!», поспешил убраться.

Этого еще не хватало, подумал Бринн. Я уже и на прислугу кричу. Надо взять себя в руки.

— Нед Бринн!

Бринн вздрогнул и огляделся. Он ясно слышал, как кто-то шепотом произнес его имя. Но рядом на расстоянии двадцати футов никого не было видно.

— Бринн!

— Это еще что? — Недовольно буркнул Бринн. — Кто со мной говорит?

— Ты нервничаешь, Бринн, ты не владеешь собой. Тебе необходим отдых и перемена обстановки.

Бринн побледнел под загаром и внимательно огляделся. В кафе почти никого не было. Только три пожилые дамы сидели ближе к выходу да двое мужчин за ними были, видно, заняты серьезным разговором.

— Ступай домой, Бринн, и отдохни как следует. Выключись, пока есть возможность.

— У меня важное деловое свидание, — отвечал Бринн дрожащим голосом.

— Дела важнее душевного здоровья? — иронически спросил голос.

— Кто со мной говорит?

— С чего ты взял, что кто-то с тобой говорит?

— Неужто я говорю сам с собой?

— А это тебе видней!

— Ваш заказ, сэр! — подлетел к нему официант.

— Что? — заорал на него Бринн.

Официант испуганно отпрянул. Часть шоколада пролилась на блюдце.

— Сэр? — спросил он срывающимся голосом.

— Что вы тут шмыгаете, болван!

Официант вытаращил глаза на Бринна, поставил поднос и убежал. Бринн подозрительно поглядел ему вслед.

— Ты не в таком состоянии, чтобы с кем-то встречаться, — настаивал голос. — Ступай домой, прими что-нибудь, постарайся уснуть и прийти в себя.

— Но что случилось, почему?

— Твой рассудок в опасности! Голос, который ты слышишь, — последняя судорожная попытка твоего разума сохранить равновесие. Это серьезное остережение. Бринн. Прислушайся к нему!

— Неправда! — воскликнул Бринн. — Я здоров! Я совершенно…

— Прошу прощения, — раздулся голос у самого его плеча. Бринн вскинулся, готовый дать отпор этой новой попытке нарушить его уединение. Над ним навис синий полицейский мундир. На плечах белели эполеты лейтенанта-нобиля.

Бринн проглотил подступивший к горлу комок.

— Что-нибудь случилось, лейтенант?

— Сэр, официант и хозяин кафе уверяют, что вы говорите сами с собой и угрожаете насилием.

— Чушь какая! — огрызнулся Бринн.

— Это верно! Верно! Ты сходишь с ума! — взвизгнул у него в голове голос.

Бринн уставился на грузную фигуру полицейского: он, конечно, тоже слышал голос. Но лейтенант-нобиль, должно быть, ничего не слышал. Он все так же строго взирал на Бринна.

— Враки! — сказал Бринн, уверенно отвергая показания какого-то лакея.

— Но я сам слышал! — возразил лейтенант-нобиль.

— Видите ли, сэр, в чем дело, — начал Бринн, осторожно подыскивая слова. — Я действительно…

— Пошли его к черту, Бринн! — завопил голос. — Какое право он имеет тебя допрашивать! Двинь ему в зубы! Дай как следует! Убей его! Сотри в порошок!

А Бринн продолжал, перекрывая этот галдеж в голове:

— Я действительно говорил сам с собой, лейтенант. У меня, видите ли, привычка думать вслух. Я таким образом лучше привожу свои мысли в порядок.

Лейтенант-нобиль слегка кивнул.

— Но вы угрожали насилием, сэр, без всякого повода!

— Без повода? А разве холодные яйца не повод, сэр? А подмоченные тосты и пролитый шоколад не повод, сэр?

— Яйца были горячие, — отозвался с безопасного расстояния официант.

— А я говорю — холодные, и дело с концом! Не заставите же вы меня спорить с лакеем!

— Вы абсолютно правы! — подтвердил лейтенант-нобиль, кивая на сей раз в полную силу. — Но я бы попросил вас, сэр, немного унять свой гнев, хоть вы и абсолютно правы. Чего можно ждать от простонародья?

— Еще бы! — согласился Бринн. — Кстати, сэр, я вижу пурпурную оторочку на ваших эполетах. Уж не в родстве ли вы с О'Доннелом из Лосиной Сторожки?

— Как же! Мой третий кузен по материнской линии. — Теперь лейтенант-нобиль увидел восходящее солнце на груди у Бринна. — Кстати, мой сын стажируется в юридической корпорации «Чемберлен-Холлс». Высокий малый, его зовут Кэллехен.

— Я запомню это имя, — обещал Бринн.

— Яйца были горячие! — не унимался официант.

— С джентльменом лучше не спорить! — оборвал его офицер. — Это может вам дорого обойтись. Всего наилучшего, сэр! — Лейтенант-нобиль козырнул Бринну и удалился.

Уплатив по счету, Бринн последовал за ним. Он, правда, оставил официанту щедрые чаевые, но про себя решил, что ноги его больше не будет в кафе «Принц Чарльз».

— Вот пройдоха! — с досадой воскликнул Аауи, пряча в карман свой крохотный микрофон. — А я было думал, что мы его прищучили.

— И прищучили б, когда бы он хоть немного сомневался в своем разуме. Что ж, перейдем к более решительным действиям. Снаряжение при вас?

Аауи вытащил из кармана две пары медных наручников и одну из них передал Битти.

— Смотрите не потеряйте, — предупредил он. — Мы обещали вернуть их в Музей археологии.

— Совершенно верно. А что, пройдет сюда кулак? Да, да, вижу.

Они уплатили по счету и двинулись дальше.

Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним происходит.

Эти голоса, звучащие в голове…

Может быть, он и в самом деле утратил власть над собой? Один из его дядей с материнской стороны провел последние годы в специальном санатории. Пресенильный психоз… Уж не действуют ли и в нем какие-то скрытые разрушительные силы?

Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант. Надпись на носу гласила: «Тезей».

Куда эта махина держит путь? Возможно, что в Италию. И Бринн представил себе лазурное небо, щедрое солнце, вино и полный, блаженный отдых. Нет, это не для него! Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил — такова доля, которую он сам избрал. Пусть это даже грозит его рассудку — он так и будет тащить свой груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом.

Но почему же, спрашивал он себя. Он человек обеспеченный. Дело его само о себе позаботится. Что мешает ему сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем?

Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ничто этому не мешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и сила воли. Если у него хватило духу создать такое предприятие, то хватит и на то, чтобы от него отказаться, сбросить все с плеч и уехать не оглядываясь. К черту Бакстера, говорил он себе.

Душевное здоровье — вот что всего важнее! Он сядет на пароход сейчас же, сию минуту, а с дороги пошлет компаньонам телеграмму, где им все…

По пустынной улице приближались к нему двое прохожих. Одного он узнал по золотисто-смуглой коже и характерным чертам полинезийца.

— Мистер Бринн? — обратился к нему другой, мускулистый мужчина с копной рыжеватых волос.

— Что вам угодно? — спросил Бринн.

Но тут полинезиец без предупреждения обхватил его обеими руками, пригвоздив к месту, а рыжеволосый сбоку огрел кулаком, в котором поблескивало что-то металлическое. Взвинченные нервы Бринна реагировали с молниеносной быстротой. Недаром во время Второго мирового крестового похода он служил в неистовых рыцарях. Еще и теперь, много лет спустя, у него безошибочно действовали рефлексы.

Уклонившись от удара рыжеволосого, он сам двинул полинезийцу локтем в живот. Тот охнул и на какую-то секунду ослабил захват. Бринн воспользовался этим, чтобы вырваться.

Он наотмашь ударил полинезийца тыльной стороной руки и попал в гортанный нерв. Полинезиец задохнулся и упал как подкошенный. В ту же секунду рыжеволосый навалился на Бринна и стал молотить медным кастетом. Бринн лягнул его, промахнулся — и заработал сильный удар в солнечное сплетение. У Бринна перехватило дыхание, в глазах потемнело. И сразу же на него обрушился новый удар, пославший его на землю почти в бессознательном состоянии. Но тут противник допустил ошибку.

Рыжеволосый хотел с силой наподдать ему ногой, но плохо рассчитал удар. Воспользовавшись этим, Бринн схватил его за ногу и рванул. Потеряв равновесие, рыжеволосый рухнул на мостовую и треснулся затылком.

Бринн кое-как поднялся, переводя дыхание. Полинезиец лежал навзничь с посиневшим лицом, делая руками и ногами слабые плавательные движения. Его товарищ валялся замертво, с волос его капала кровь.

Следовало бы сообщить в полицию, мелькнуло в уме у Бринна. А вдруг он прикончил рыжеволосого! Это даже в самом благоприятном случае непредумышленное убийство. Да еще лейтенант-нобиль доложит о его странном поведении.

Бринн огляделся. Никто не видел их драки. Пусть его противники, если сочтут нужным, заявят в полицию.

Все как будто становилось на место. Пару эту, конечно, подослали конкуренты, они не прочь перебить у него сделку с Бакстером. Таинственные голоса — тоже какой-то их фокус. Зато уж теперь им не остановить его. Все еще задыхаясь на ходу, Бринн помчался в контору Бакстера. Он уже не думал о поездке в Италию.

— Живы? — раздался откуда-то сверху знакомый голос.

Битти медленно приходил в сознание. На какое-то мгновение он испугался за голову, но, слегка до нее дотронувшись, успокоился: покамест цела.

— Чем это он меня стукнул?

— Похоже, что мостовой, — ответил Аауи. — К сожалению, я был беспомощен. Со мной он расправился на заре событий.

Битти присел и схватился за голову; она невыносимо болела.

— Ну и вояка! Призовой боец!

— Мы его недооценили, — сказал Аауи. — У него чувствуется выучка. Ну как, ноги вас еще носят?

— Пожалуй, что да, — отвечал Битти, поднимаясь с земли. — А ведь, наверно, уже поздно?

— Да, без малого час. Свидание назначено на час тридцать. Авось удастся расстроить его в конторе у Бакстера.

Не прошло и пяти минут, как они схватили такси и на полной скорости примчались к внушительному зданию.

Хорошенькая молодая секретарша уставилась на них с открытым ртом. Сидя в такси, они немного пообчистились, но все еще выглядели весьма неавантажно. У Битти голова была кое-как перевязана платком; лицо полинезийца приобрело зеленоватый оттенок.

— Что вам угодно? — спросила секретарша.

— Сегодня в час тридцать у мистера Бакстера деловое свидание с мистером Бринном, — начал Аауи самым своим официальным тоном.

— Да-а-а…

Стенные часы показывали час семнадцать…

— Нам необходимо повидать мистера Бринна еще до этой встречи. Если не возражаете, мы подождем его здесь.

— Сделайте одолжение! Но мистер Бринн уже в кабинете.

— Вот как? А ведь половины второго еще нет!

— Мистер Бринн приехал заблаговременно. И мистер Бакстер принял его раньше.

— У меня срочный разговор, — настаивал Аауи.

— Приказано не мешать. — Вид у девушки был испуганный, и она уже потянулась к кнопке на столе.

Собирается звать на помощь, догадался Аауи. Такой человек, как Бакстер, разумеется, шагу не ступит без охраны. Встреча уже состоялась, не лезть же напролом. Быть может, предпринятые ими шаги изменили ход событий. Быть может, Бринн вошел в кабинет к Бакстеру уже другим человеком: утренние приключения не могли пройти для него бесследно.

— Не беспокойтесь, — сказал он секретарше, — мы подождем его здесь.

Бен Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой. Мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблемой палаты лордов Уоллстрита.

Бринн добрых полчаса излагал свое предложение; он усеял бумагами письменный стол Бакстера, он сыпал цифровыми данными, ссылался на господствующие тенденции, намечал перспективы. И теперь, обливаясь потом, ждал ответного слова Бакстера.

— Гм-м-м, — промычал Бакстер.

Бринн ждал. В висках стучало, голова была точно свинцом налита, желудок свело спазмом. Вот что значит отвыкнуть от драки. И все же он надеялся кое-как дотерпеть.

— Ваши условия граничат с нелепостью, — сказал Бакстер.

— Сэр?..

— Я сказал — с нелепостью! Вы что, туги на ухо, мистер Бринн?

— Отнюдь нет, — ответил мистер Бринн.

— Тем лучше. Ваши условия были бы уместны, если бы мы говорили на равных. Но это не тот случай, мистер Бринн. И когда фирма, подобная вашей, ставит такие условия «Предприятиям Бакстера», это звучит по меньшей мере нелепо.

Бринн прищурился. Бакстера недаром считают чемпионом ближнего боя. Это не личное оскорбление, внушал он себе. Обычный деловой маневр, он и сам к нему прибегает. Вот как на это надо смотреть!

— Разрешите вам напомнить, — возразил Бринн, — о ключевом положении упомянутой лесной территории. При достаточном финансировании мы могли бы почти неограниченно ее расширить, не говоря уже…

— Мечты, надежды, посулы, — вздохнул Бакстер. — Может, идея чего-то и стоит, но вы не сумели подать ее как следует.

Разговор чисто деловой, успокаивал себя Бринн. Он не прочь меня субсидировать, по всему видно. Я и сам предполагал пойти на уступки. Все идет нормально. Просто он торгуется, сбивает цену. Ничего личного…

Но Бринну очень уж досталось. Краснолицый крестоносец, таинственный голос в кафе, мимолетная мечта о свободе, драка с двумя прохожими… Он чувствовал, что сыт по горло…

— Я жду от вас, мистер Бринн, более разумного предложения. Такого, которое бы соответствовало скромному, я бы даже сказал — подчиненному положению вашей фирмы.

Зондирует почву, говорил себе Бринн. Но терпение его лопнуло. Бакстер не выше его по рождению! Как он смеет с ним так обращаться!

— Сэр! — пролепетал он помертвевшими губами. — Это звучит оскорбительно.

— Что? — отозвался Бакстер, и в его холодных глазах почудилась Бринну усмешка. — Что звучит оскорбительно?

— Ваше заявление, сэр, да и вообще ваш тон. Предлагаю вам извиниться!

Бринн вскочил и ждал, застыв в деревянной позе. Голова нечеловечески трещала, спазм в желудке не отпускал.

— Не понимаю, почему я должен просить извинения, — возразил Бакстер. — Не вижу смысла связываться с человеком, который не способен отделить личное от делового.

Он прав, думал Бринн. Это мне надо просить извинения.

Но он уже не мог остановиться и очертя голову продолжал:

— Я вас предупредил, сэр! Просите извинения!

— Так нам не столковаться, — сказал Бакстер. — А ведь, по чести говоря, мистер Бринн, я рассчитывал войти с вами в дело. Хотите, я постараюсь говорить разумно — постарайтесь и вы отвечать разумно. Не требуйте от меня извинений, и продолжим наш разговор.

— Не могу! — сказал Бринн, всей душой жалея, что не может. — Просите извинения, сэр!

Небольшой, но крепко сбитый Бакстер поднялся и вышел из-за стола. Лицо его потемнело от гнева.

— Пошел вон, наглый щенок! Убирайся подобру-поздорову, пока тебя не вывели, ты, взбесившийся осел! Вон отсюда!

Бринн готов был просить прощения, но вспомнил: красный крестоносец, официант и те два разбойника… Что-то в нем захлопнулось. Он выбросил вперед руку и нанес удар, подкрепив его всей тяжестью своего тела.

Удар пришелся по шее и притиснул Бакстера к столу. Глаза у него потускнели, и он медленно сполз вниз.

— Прошу прощения! — крикнул Бринн. — Мне страшно жаль! Прошу прощения!

Он упал на колени рядом с Бакстером.

— Ну как, пришли в себя, сэр? Мне страшно жаль! Прошу прощения…

Какой-то частью сознания, не утратившей способности рассуждать, он говорил себе, что впал в неразрешимое противоречие. Потребность в действии была в нем так же сильна, как потребность просить прощения. Вот он и разрешил дилемму, попытавшись сделать и то и другое, как бывает в сумятице душевного разлада: ударил, а затем попросил прощения.

— Мистер Бакстер! — окликнул он в испуге.

Лицо Бакстера налилось синевой, из уголка рта сочилась кровь. И тут Бринн заметил, что голова лежит под необычным углом к туловищу.

— О-о-ох… — только и выдохнул Бринн.

Прослужив три года в неистовых рыцарях, он не впервой видел сломанную шею.

2

Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. Ровно в час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании «Бакстер». Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще и на сходных условиях…

Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде чувствовалась сердечная доброта, а выразительный рот говорил о несокрушимом благочестии. Он двигался легко и свободно, как человек чистой души, не привыкший размышлять над своими поступками.

Бринн уже собрался к выходу. Он зажал под мышкой молитвенный посох и сунул в карман «Руководство к праведной жизни» Норстеда. Никогда не выходил он из дому без этого надежного провожатого.

Напоследок он приколол к отвороту пиджака серебряный значок в виде серпа — эмблему его сана. Бринн был посвящен в сан аскета второй степени западнобуддистской конгрегации, и это даже вселяло в него известную гордость, конечно, сдержанную гордость, дозволительную аскету. Многие считали, что он еще молод для звания мирского священника, однако все соглашались в том, что Бринн не по возрасту ревностно блюдет права и обязанности своего сана.

Он запер квартиру и направился к лифту. Здесь уже стояла кучка жильцов, в большинстве — западные буддисты, но также два ламаиста. Когда лифт подошел, все расступились перед Бринном.

— Славный денек, брат мой! — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта.

Бринн склонил голову ровно на дюйм, в знак обычного скромного приветствия пастыря пасомому. Он неотступно думал о Бене Бакстере. И все же краешком глаза приметил в клетке лифта прелестную, холеную девушку с волосами черными как вороново крыло, с пикантным смугло-золотистым личиком. Индианка, решил про себя Бринн, и еще подивился, что могло привести чужеземку в их прозаический многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по внешнему виду, но счел бы нескромностью раскланиваться с ними.

Когда лифт спустился в вестибюль, Бринн уже и думать забыл об индианке. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел все заранее взвесить. Выйдя на улицу в серенькое, пасмурное апрельское утро, он решил позавтракать в «Золотом лотосе». Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого.

— Остаться бы здесь навсегда и дышать этим воздухом! — воскликнула Джанна Чандрагор.

Лан Ил слабо улыбнулся.

— Возможно, нам удастся дышать им в наше время. Как он вам показался?

— Уж очень доволен собой и должно быть, ханжа и святоша.

Они следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая фигура выделялась даже в нью-йоркской утренней толчее.

— А ведь глаз не сводил с вас в лифте, — заметил Ил.

— Заметила. Видный мужчина, не правда ли?

Лан Ил удивленно вскинул брови, но ничего не сказал. Они по-прежнему шли за Бринном, наблюдая, как толпа расступается перед ним из уважения к его сану. И тут-то и началось.

Углубившись в себя, Бринн налетел на осанистого румяного толстяка, облаченного в желтую рясу западнобуддистского священника.

— Простите, младший брат мой, я, кажется, помешал вашим размышлениям? — молвил священник.

— Это всецело моя вина, отец. Ибо сказано: пусть юность рассчитывает свои шаги, — ответствовал Бринн.

Священник покачал головой.

— В юности живет мечта о будущем, и старости надлежит уступать ей дорогу.

— Старость — наш путеводитель и дорожный указатель, — смиренно, но настойчиво возразил Бринн. — Все авторы единодушны в этом.

— Если вы чтите старость, — возразил священник, — внемлите же и слову старости о том, что юности надлежит давать дорогу. И пожалуйста, без возражений, возлюбленный брат мой!

Бринн с обдуманно любезной улыбкой отвесил низкий поклон. Священник тоже поклонился, и каждый пошел своей дорогой. Бринн ускорил шаг: он крепче зажал в руке молитвенный посох. До чего это похоже на священника ссылаться на свой преклонный возраст как на аргумент в пользу юности. Да и вообще в учении западных буддистов много кричащих противоречий. Но Бринну было сейчас не до них.

Он вошел в кафе «Золотой лотос» и сел за один из дальних столиков. Перебирая пальцами сложный узор на своем молитвенном посохе, он чувствовал, что раздражение его проходит. Почти мгновенно вернулось к нему то ясное, бестревожное единство разума и чувства, которое так необходимо адепту праведной жизни.

Но пришло время помыслить о Бене Бакстере. Человеку не мешает помнить и о своих преходящих обязанностях наряду с религиозными. Посмотрев на часы, он увидел, что уже без малого одиннадцать. Через два с половиной часа он будет в конторе у Бакстера и…

— Что вам угодно? — спросил официант.

— Воды и сушеной рыбки, если можно, — отвечал Бринн.

— Не желаете ли картофеля фри?

— Сегодня вишья, и это не положено, — ответствовал Бринн, из деликатности понизив голос.

Официант побледнел, сглотнул и, прошептав: «Да, сэр, простите, сэр!», поспешил уйти.

Напрасно я поставил его в глупое положение, упрекнул себя Бринн. Не извиниться ли?

Но нет, он только больше смутит официанта. И Бринн со свойственной ему решительностью выбросил из головы официанта и стал думать о Бакстере. Если к лесной территории, которую он собирается купить, прибавить капиталы Бакстера и связи Бакстера, трудно даже вообразить…

Бринн почувствовал безотчетную тревогу. Что-то неладное происходило за соседним столиком. Повернувшись, он увидел давешнюю смуглянку; она рыдала в крошечный носовой платочек. Маленький сморщенный старикашка безуспешно пытался ее утешить.

Плачущая девушка бросила на Бринна исполненный отчаяния взгляд. Что мог сделать аскет, очутившийся в таком положении, как не вскочить и направить стопы к их столику!

— Простите мою навязчивость, — сказал он, — я невольно стал свидетелем вашего горя. Быть может, вы одиноки в городе? Не могу ли я вам помочь?

— Нам уже никто не поможет! — зарыдала девушка.

Старичок беспомощно пожал плечами.

Поколебавшись, Бринн присел к их столику.

— Поведайте мне свое горе, — сказал он. — Неразрешимых проблем нет. Ибо сказано: через любые джунгли проходит тропа, и след ведет на самую недоступную гору.

— Поистине так, — подтвердил старичок. — Но бывает, что человеческим ногам не под силу достигнуть конца пути.

— В таких случаях, — возразил Бринн, — всяк помогает всякому — и дело сделано. Поведайте мне ваши огорчения, я всеми силами постараюсь вам помочь.

Надо сказать, что Бринн-аскет превысил здесь свои полномочия. Подобные тотальные услуги лежат на обязанности священников высшей иерархии. Но Бринна так захватило горе девушки и ее красота, что он не дал себе времени подумать.

— В сердце молодого человека заключена сила, это посох для усталых рук, — процитировал старичок. — Но скажите, молодой человек, исповедуете ли вы религиозную терпимость?

— В полной мере! — воскликнул Бринн. — Это один из основных догматов западного буддизма.

— Отлично! Итак, знайте, сэр, что я и моя дочь Джанна прибыли из Лхаграммы, из Индии, где поклоняются воплощению даритрийской космической функции. Мы приехали в Америку в надежде основать здесь небольшой храм. К несчастью, схизматики, чтящие воплощение Мари, опередили нас. Дочери моей надо возвращаться домой. Но фанатики марийцы покушаются на нашу жизнь, они поклялись камня на камне не оставить от даритрийской веры.

— Разве может что-нибудь угрожать вашей жизни здесь, в сердце Нью-Йорка? — воскликнул Бринн.

— Здесь больше, чем где бы то ни было! — сказала Джанна. — Людские толпы — маска и плащ для убийцы.

— Мои дни и без того сочтены, — продолжал старик со спокойствием отрешенности. — Мне следует остаться здесь и завершить свой труд. Ибо так написано. Но я хотел бы, чтобы по крайней мере дочь моя благополучно вернулась домой.

— Никуда я без тебя не поеду! — снова зарыдала Джанна.

— Ты сделаешь то, что тебе прикажут, — заявил старик.

Джанна робко потупилась под взглядом его черных сверлящих глаз. Старик повернулся к Бринну.

— Сэр, сегодня во второй половине дня в Индию отплывает пароход. Дочери нужен провожатый — сильный, надежный человек, под чьим руководством и защитой она могла бы благополучно доехать. Все свое состояние я готов отдать тому, кто выполнит эту священную обязанность.

На Бринна вдруг нашло сомнение.

— Я просто ушам своим не верю, — начал он. — А вы не…

Словно в ответ, старик вытащил из кармана маленький замшевый мешочек и вытряхнул на стол его содержимое. Бринн не считал себя знатоком драгоценных камней, и все же немало их прошло через его руки в бытность его религиозным инструктором в годы Второго мирового джехада. Он мог поклясться, что узнает игру рубинов, сапфиров, изумрудов и алмазов.

— Все это ваше, — сказал старик. — Отнесите камни к ювелиру. Когда их подлинность будет подтверждена, вы, возможно, поверите и моему рассказу. Если же и это вас не убеждает…

И он извлек из другого кармана толстый бумажник и передал его Бринну. Открыв его, Бринн увидел, что он набит крупными купюрами.

— Любой банк удостоверит их подлинность, — продолжал старик. — Нет, нет, пожалуйста, я настаиваю, возьмите их себе. Поверьте, это лишь малая часть того, чем я рад буду отблагодарить вас за вашу великую услугу.

Бринн был ошеломлен. Он старался уверить себя, что драгоценности, скорее всего, искусная подделка, а деньги, конечно, фальшивые. И все же знал, что это не так. Они настоящие.

Но если богатство, которым так швыряются, не вызывает сомнений, то можно ли усомниться в рассказе старика? Истории известны случаи, когда действительно события превосходили чудеса волшебных сказок. Разве в «Книге золотых ответов» мало тому примеров?

Бринн посмотрел на плачущую смуглянку, и его охватило великое желание зажечь радость в этих прекрасных глазах, заставить трагический рот улыбаться. Да и в обращенных к нему взорах красавицы угадывал он нечто большее, чем простой интерес к опекуну и защитнику.

— Сэр! — воскликнул старик. — Возможно ли, что вы согласны, что вы готовы…

— Можете на меня рассчитывать! — сказал Бринн.

Старик бросился пожимать ему руку. Что до Джанны, то она только взглянула на своего избавителя, но этот взгляд стоил жаркого объятия.

— Уезжайте сейчас же, не откладывая, — волновался старик. — Не будем терять времени. Возможно, в эту самую минуту нас караулит враг.

— Но я не одет для дороги…

— Неважно! Я снабжу вас всем необходимым…

— …к тому же друзья, деловые свидания… погодите! Дайте опомниться!

Бринн перевел дыхание. Приключения в духе Гарун-альРашида заманчивы, спору нет, но нельзя же пускаться в них сломя голову.

— У меня сегодня деловой разговор, — продолжал Бринн. — Я не вправе им манкировать. Потом можете мной располагать.

— Как, рисковать жизнью Джанны? — воскликнул старик.

— Уверяю вас, ничего с вами не случится. Хотите — пойдемте со мной. А еще лучше — у меня двоюродный брат служит в полиции. Я договорюсь с ним, и вам будет дана охрана.

Девушка отвернула от него свое прекрасное печальное лицо.

— Сэр, — сказал старик. — Пароход отходит в час, ни минутой позже!

— Пароходы отходят чуть ли не каждый день, — вразумлял его Бринн. — Мы сядем на следующий. У меня особо важное свидание. Решающее, можно сказать. Я добиваюсь его уже много лет. И речь не только обо мне. У меня дело, служащие, компаньоны. Уже ради них я не вправе им пренебречь.

— Дело дороже жизни! — с горькой иронией воскликнул старик.

— Ничего с вами не случится, — уверял Бринн. — Ибо сказано: «Зверь в джунглях пугается шагов…»

— Я и сам знаю, что и где сказано. На моем челе и челе дочери смерть уже начертала свои магические письмена, и мы погибнем, если вы нам не поможете. Вы найдете Джанну на «Тезее» в каюте-люкс «2А». Ваша каюта «3А», соседняя. Пароход отчаливает ровно в час. Если вам дорога ее жизнь, приходите!

Старик с дочерью встали и, уплатив по счету, удалились, не слушая доводов Бринна. В дверях Джанна еще раз на него оглянулась.

— Ваша сушеная рыба, сэр! — подлетел к нему официант.

Он все время вертелся поблизости, не решаясь беспокоить посетителей.

— К черту рыбу! — взревел Бринн. Но тут же спохватился. — Тысяча извинений! Я совсем не вас имел в виду, — заверил он оторопевшего официанта.

Он расплатился, оставив щедрые чаевые, и стремительно ушел. Ему надо было еще о многом подумать.

— Эта сцена состарила меня лет на десять, она мне стоила последних сил, — пожаловался Лан Ил.

— Признайтесь: она доставила вам огромное удовольствие, — возразила Джанна Чандрагор.

— Что ж, вы правы, — энергично кивнув, согласился Лан Ил. Он маленькими глотками цедил вино, которое стюард принес им в каюту. — Вопрос в том, откажется ли Бринн от свидания с Бакстером и явится ли сюда?

— Я ему как будто понравилась, — заметила Джанна.

— Что лишь свидетельствует о его безошибочном вкусе.

Джанна поблагодарила шутливым кивком.

— Но что за историю вы придумали! Надо ли было наворачивать столько ужасов?

— Это было абсолютно необходимо. Бринн сильная и целеустремленная натура. Но есть в нем и этакая романтическая жилка. И разве только волшебная сказка — под стать его самым напыщенным мечтам — заставит его изменить долгу.

— А вдруг не поможет и волшебная сказка? — заметила Джанна в раздумье.

— Увидим. Лично мне кажется, что он придет.

— А я на это не рассчитываю.

— Вы недооцениваете свою красоту и актерское дарование, моя дорогая! Впрочем, поживем — увидим.

— Единственное, что нам остается, — сказала Джанна.

Часы на письменном столике показывали сорок две минуты первого.

Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним произошло.

Эта прелестная, убитая горем девушка…

Да, но как же долг, как же труд его преданных служащих — ведь именно сегодня ему предстояло завершить и увенчать его на письменном столе у Бакстера. Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант. Вон он, «Тезей». Бринн представил себе Индию, ее лазурное небо, щедрое солнце, вино и полный, блаженный отдых. Нет, все это не для него. Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил такова доля, которую он сам избрал. Пусть это даже значит лишиться прекраснейшей девушки в мире он так и будет тащить свой груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом!

Но почему же, спрашивал себя Бринн, нащупывая в кармане замшевый мешочек. Материально он обеспечен. Дело его само о себе позаботится. Что мешает ему сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем?

Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ничто этому не помешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и сила воли. Если у него хватило духу создать такое дело, то хватит и на то, чтобы от него отказаться, сбросить все с плеч и последовать велению сердца.

К черту Бакстера, говорил он себе. Безопасность девушки важнее всего! Он сядет на пароход сейчас же, сию минуту и пошлет своим компаньонам телеграмму, где все им…

Итак, решение принято. Он круто повернулся, спустился вниз по сходням и без колебаний поднялся на борт. Помощник капитана встретил его любезной улыбкой.

— Ваше имя, сэр?

— Нед Бринн.

— Бринн, Бринн… — Помощник поискал в списке. — Что-то я не… О да! Вот вы где. Да, да, мистер Бринн! Ваша каюта на палубе А за номером 3. Разрешите пожелать вам приятного путешествия.

— Спасибо, — сказал Бринн, поглядев на часы. Они показывали без четверти час.

— Кстати, — спросил он помощника, — в котором часу вы отчаливаете?

— В четыре тридцать, минута в минуту, сэр!

— Четыре тридцать? Вы уверены?

— Абсолютно уверен, мистер Бринн.

— Мне сказали, в час по расписанию.

— Да, так по расписанию, сэр! Но бывает, что мы задерживаемся на несколько часов. А потом без труда нагоняем в пути.

Четыре тридцать! У него еще есть время. Он может вернуться, повидать Бена Бакстера и вовремя поспеть на пароход!

Обе проблемы решены!

Благословляя неисповедимую, но благосклонную судьбу, Бринн повернулся и бросился вниз по сходням. Ему удалось тут же схватить такси.

Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой. Мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблемой смиренных служителей Уолл-стрита.

Бринн добрых полчаса излагал свои предложения, ссылаясь на господствующие тенденции, намечая перспективы. И теперь, обливаясь потом, ждал ответного слова Бакстера.

— Гм-м-м, — промычал Бакстер.

Бринн ждал. В висках стучало, пустой желудок бил тревогу. В мозгу сверлила мысль, что надо еще поспеть на «Тезей». Он хотел скорее покончить с делами и ехать в порт.

— Ваши условия слияния обеих фирм меня вполне устраивают, — сказал Бакстер.

— Сэр! — только и выдохнул Бринн.

— Повторяю: они меня устраивают. Вы что, туги на ухо, брат мой?

— Во всяком случае, не для таких новостей, — заверил его Бринн с ухмылкой.

— Лично меня очень обнадеживает слияние наших фирм, продолжал Бакстер, улыбаясь. — Я — прямой человек, Бринн, и я говорю вам безо всяких: мне нравится, как вы провели изыскания и какой подготовили материал, и нравится, как вы провели эту встречу. Мало того, вы и лично мне нравитесь! Меня радует наша встреча, и я верю, что слияние послужит нам на пользу.

— Я тоже в это верю, сэр.

Они обменялись рукопожатиями и встали из-за стола.

— Я поручу своим адвокатам составить соглашение, исходя из нашей сегодняшней беседы. Вы получите его в конце недели.

— Отлично! — Бринн колебался: сказать или не говорить Бакстеру о своем отъезде в Индию. И решил не говорить. Бумаги по его указанию перешлют на борт «Тезея», а об окончательных подробностях можно будет договориться по телефону. Так или иначе, в Индии он не задержится, доставит девушку благополучно домой и тут же вылетит обратно.

Обменявшись новыми любезностями, будущие компаньоны начали прощаться.

— У вас редкостный посох, — сказал Бакстер.

— А, что? Да, да! Я получил его на этой неделе из Гонконга. Такой искусной резьбы, как в Гонконге, вы не найдете нигде.

— Да, я знаю. А можно посмотреть ею поближе?

— Конечно. Но осторожнее, пожалуйста, он легко открывается.

Бакстер взял в руки искусно изукрашенную палку и надавил ручку. На другом ее конце выскочил клинок и слегка оцарапал ему ногу.

— Вот уж верно, что легко, — сказал Бакстер. — Я легче не видывал.

— Вы, кажется, порезались!

— Ничего. Пустячная царапина. А клинок-то — дамасского литья!

Они еще несколько минут беседовали о тройном значении клинка в западнобуддистском учении и о новейших течениях в западнобуддистском духовном центре в Гонконге. Бакстер сложил палку и вернул ее Бринну.

— Да, посох отменный. Еще раз желаю вам доброго дня, дорогой брат, и…

Бакстер оборвал на полуслове. Рот его так и остался открытым, глаза уставились в какую-то точку над головой Бринна. Бринн обернулся, но не увидел ничего, кроме стены. Когда же он снова повернулся к Бакстеру, тот уже весь посинел, в уголках рта собралась пена.

— Сэр! — крикнул Бринн.

Бакстер хотел что-то сказать, но не мог. Два нетвердых шага — и он рухнул на пол.

Бринн бросился в приемную.

— Врача! Скорее врача! — крикнул он испуганной девушке.

А потом вернулся к Бакстеру.

То, что он видел перед собой, был первый в Америке случай болезни, получившей впоследствии название гонконгской чумы. Занесенная сотнями молитвенных посохов, она вспышкой пламени охватила город, оставив за собой миллион трупов. Спустя неделю симптомы гонконгской чумы стали более известны горожанам, чем симптомы кори.

Бринн видел перед собой первую жертву.

С ужасом глядел он на терпкий ярко-зеленый оттенок, разлившийся по лицу и рукам Бакстера.

3

Утром 12 апреля 1959 года Нед Бринн проснулся, умылся и оделся. В час тридцать пополудни ему предстояло встретиться с Беном Бакстером, главой компании «Бакстер». Вся будущность Бринна зависела от этого свидания. Если бы заручиться поддержкой гигантских бакстеровских предприятий, да еще на сходных условиях…

Бринн был статный, красивый тридцатишестилетний брюнет. В его обдуманно приветливом взгляде чувствовался настоящий интерес к людям, мягко очерченный рот говорил о покладистом характере, доступном доводам разума. В движениях проглядывала уверенность человека, знающего свое место в жизни.

Бринн уже собрался уходить. Он зажал под мышкой зонтик и сунул в карман экземпляр «Убийства в метро» в мягком переплете. Никогда он не выходил из дому без увлекательного детектива.

Напоследок он приколол к отвороту пиджака ониксовый значок коммодора Океанского туристского клуба. Многие считали, что Бринн еще молод для такого высокого знака отличия. Но все соглашались в том, что он не по возрасту ревностно блюдет права и обязанности своего звания. Он запер квартиру и пошел к лифту. Здесь уже стояла кучка обитателей дома, в большинстве лавочники, но Бринн узнал среди них и двух дельцов.

— Славный денек, мистер Бринн, — приветствовал его бой, нажимая на кнопку лифта.

— Надеюсь! — сказал Бринн, погруженный в размышления о Бене Бакстере. И все же краешком глаза он заметил в клетке лифта белокурого гиганта настоящего викинга, разговаривающего с плешивым коротышкой. Бринн еще подивился, что привело эту пару в их многоквартирный дом. Он знал большинство жильцов по ежедневным встречам, но не был еще ни с кем знаком, так как поселился здесь совсем недавно.

Когда лифт спустился в вестибюль, Бринн уже и думать забыл о викинге. У него выдался хлопотливый день. Он предвидел трудности в разговоре с Бакстером и хотел заранее все взвесить. Выйдя на улицу в пасмурное, серенькое апрельское утро, он решил позавтракать у Чайльда.

Часы показывали двадцать пять минут одиннадцатого.

— Ну-с, что скажете? — спросил доктор Свег.

— По-моему, человек как человек. Похоже, что с ним можно сговориться. А впрочем, там видно будет.

Они следовали за Бринном на расстоянии полуквартала. Его высокая, стройная фигура выделялась даже в утренней нью-йоркской толчее.

— Я меньше всего сторонник насилия, — сказал доктор Свег. — Но в данном случае мое мнение: треснуть его по макушке — и дело с концом!

— Этот способ избрали Аауи и Битти. Мисс Чандрагор и Лан Ил решили испробовать подкуп. А нам с вами поручено воздействовать убеждением.

— А если он не поддастся убеждению?

Джеймс пожал плечами.

— Мне это не нравится, — сказал доктор Свег.

Следуя за Бринном на расстоянии полуквартала, они увидели, как он налетел на какого-то румяного плотного бизнесмена.

— Простите, — сказал Бринн.

— Простите, — отозвался плотный бизнесмен.

Небрежно кивнув друг другу, они продолжали свой путь. Бринн вошел в кафе Чайльда и уселся за один из дальних столиков.

— Чего изволите, сэр? — спросил официант.

— Яйца пашот, тосты, кофе.

— Не угодно ли картофеля фри?

— Нет, спасибо.

Официант поспешил дальше. Бринн сосредоточил свои мысли на Бене Бакстере. При финансовой поддержке Бена Бакстера трудно даже вообразить…

— Простите, сэр, — раздался голос. — Не разрешите ли с вами побеседовать?

— О чем это?

Бринн поднял глаза и увидел белокурого гиганта и его коротышку приятеля, с которыми столкнулся в лифте.

— О деле чрезвычайного значения, — сказал коротышка.

Бринн поглядел на часы. Без чего-то одиннадцать. До встречи с Бакстером оставалось еще два с половиной часа.

Незнакомцы переглянулись и обменялись смущенными улыбками. Наконец коротышка прочистил горло.

— Мистер Бринн, — начал он. — Меня зовут Эдвин Джеймс. Это мой коллега доктор Свег. Мы собираемся рассказать вам крайне странную на первый взгляд историю, однако я надеюсь, что вы терпеливо выслушаете нас. В заключение мы приведем ряд доказательств, которые, возможно, убедят, а возможно, и не убедят вас в справедливости нашего рассказа.

Бринн нахмурился: это еще что за чудаки! Рехнулись они, что ли? Но незнакомцы были хорошо одеты и вели себя безукоризненно.

— Ладно, валяйте, — сказал он.

Час двадцать минут спустя Бринн воскликнул:

— Ну и чудеса же вы мне порассказали!

— Знаю. — Доктор Свег виновато пожал плечами. — Но наши доказательства…

— …производят впечатление. Покажите-ка мне еще раз эту первую штуковину!

Свег передал ему просимое. Бринн почтительно уставился на небольшой блестящий предмет.

— Ребята, а ведь если эта крохотулька действительно дает холод и тепло в таких количествах, электрические корпорации, думается мне, отвалят за нее не один миллиард.

— Это продукт нашей техники, — сказал Главный программист, — как, впрочем, и другие устройства, которые вы видели. За исключением мотрифайера, во всем этом нет ничего принципиально нового, это результаты развития и усовершенствования сегодняшней технической мысли и практики.

— А ваш талазатор! Простой, удобный и дешевый способ добывания пресной воды из морской! — Он уставился на обоих собеседников. — Хотя не исключено, конечно, что все эти изобретения — ловкая подделка.

Доктор Свег вскинул брови.

— Впрочем, я и сам кое-что смыслю в технике. И если это даже подделки, то эффект они дают такой же, как настоящие изобретения. Ох, морочите вы меня! Люди будущего! Этого еще не хватало!

— Так, значит, вы верите тому, что мы рассказали насчет вас, Бена Бакстера и временной селекции?

— Как сказать… — Бринн крепко задумался. — Верю условно.

— И вы отмените свидание с Бакстером?

— Не знаю.

— Сэр!

— Я говорю вам, что не знаю. Хватает же у вас нахальства! — Бринн все больше сердился. — Я работал как каторжный, чтобы этого добиться. Свидание с Бакстером — величайший шанс моей жизни. Другого такого шанса у меня не было и не будет. А вы предлагаете мне пожертвовать им ради какого-то туманного предсказания.

— Предсказание отнюдь не туманное, — поправил его Джеймс. — Оно ясное и недвусмысленное.

— К тому же речь не только обо мне. У меня дело, служащие, компаньоны и акционеры. Я обязан и ради них встретиться с Бакстером.

— Мистер Бринн, — сказал Свег, — вспомните, что здесь поставлено на карту!

— Да, верно, — хмуро отозвался Бринн. — Но вы говорили, что у вас там еще и другие бригады. А вдруг меня остановили в каком-то другом возможном мире.

— Не остановили, нет!

— Почем вы знаете?

— Я не хотел говорить тем бригадам, — сказал Главный программист, но их надежды на успех так же призрачны, как и мои, — они близки к нулю.

— Черт! — выругался Бринн. — Вы, ребята, ни с того ни с сего сваливаетесь на человека из прошлого и преспокойно требуете, чтобы он перешерстил всю свою жизнь. Какое, наконец, вы имеете право?

— А что, если отложить свидание на завтра? — предложил доктор Свег. — Это, пожалуй…

— Свидание с Беном Бакстером не откладывают. Либо вы приходите в назначенное время, либо ждете — может быть, и всю жизнь, — чтоб он вам назначил другое. — Бринн поднялся. — Вот что я вам скажу. Я и сам не знаю, как поступлю. Я выслушал вас и более или менее вам верю, но ничего определенного сказать не могу. Мне надо самому принять решение.

Доктор Свег и Джеймс тоже встали.

— Ваше право! — сказал Главный программист Джеймс. — До свидания, мистер Бринн! Надеюсь, вы примете правильное решение. — Они обменялись рукопожатиями.

Бринн поспешил к выходу.

Доктор Свег и Джеймс проводили его глазами.

— Ну как? — спросил Свег. — Похоже, склоняется?.. Или вы другого мнения?

— Я не сторонник гаданий. Возможность что-то изменить в пределах одной временной линии маловероятна. Я в самом деле не представляю, как он поступит.

Доктор Свег покачал головой, а потом глубоко втянул носом воздух.

— Ничего дышится, а?

— Да, воздух что надо, — отозвался Главный программист Джеймс.

Бринн решил побродить по набережной, чтобы восстановить душевное равновесие. Зрелище огромных океанских судов, стоящих в гавани, всегда действовало на него умиротворяюще. Он размеренно шагал, стараясь осознать, что с ним произошло.

Этот дурацкий рассказ…

…которому он верил.

Ну а как же его долг и все эти пропащие годы, ушедшие на то, чтобы добиться права покупки обширной лесной территории? А заключенные в сделке возможности, которые он хотел закрепить и увенчать сегодня за столом у Бакстера?!

Он остановился и стал глядеть на корабль-гигант «Тезей»…

И Бринн представил себе Карибское море, лазурное небо тех краев, щедрое солнце, вино, полный, блаженный отдых. Нет, все это не для него! Изматывающая работа, постоянное напряжение всех душевных сил — такова доля, которую он сам себе избрал. И чего бы это ему ни стоило, он так и будет тащить этот груз, коченея под свинцово-серым нью-йоркским небом.

Но почему же, спрашивал он себя. Он обеспеченный человек. Дело его само о себе позаботится. Что ему мешает сесть на пароход и, стряхнув все заботы, провести год под южным солнцем?

Радостное возбуждение охватило его при мысли, что ни что этому не мешает. Он сам себе хозяин, у него есть мужество и воля. Если у него хватило сил, чтобы преуспеть в делах, то хватит и на то, чтобы от них отказаться, сбросить все с плеч и последовать желанию сердца.

А заодно спасти это проклятое дурацкое будущее.

«К черту Бакстера!» — говорил он себе.

Но все это было несерьезно.

Будущее было слишком туманно, слишком далеко. Вся эта история, возможно, хитрый подвох, придуманный его конкурентами.

Пусть будущее само о себе позаботится! Нед Бринн круто повернулся и зашагал прочь. Надо было торопиться, чтобы не опоздать к Бакстеру.

Поднимаясь на лифте в небоскребе Бакстера, Бринн старался ни о чем не думать. Самое простое — действовать безотчетно. На шестнадцатом этаже он сошел и направился к секретарше.

— Меня зовут Бринн. Мы сегодня условились встретиться с мистером Бакстером.

— Да, мистер Бринн. Мистер Бакстер вас ждет. Проходите к нему без доклада.

Но Бринн с места не сдвинулся, его захлестнуло волной сомнений. Он подумал о судьбе грядущих поколений, которым угрожает своим поступком, подумал о докторе Свеге и о Главном программисте Эдвине Джеймсе, об этих серьезных, доброжелательных людях. Не стали бы они требовать от него такой жертвы, если бы не крайняя необходимость.

И еще одно обстоятельство пришло ему в голову…

Среди грядущих поколений будут и его потомки.

— Входите же, сэр! — напомнила ему девушка.

Но что-то внезапно захлопнулось в мозгу у Бринна.

— Я передумал, — сказал он каким-то словно чужим голосом. — Я отменяю свидание. Передайте мистеру Бакстеру, что… я очень сожалею обо всем.

Он повернулся и, чтобы сразу поставить на этом точку, стремглав сбежал вниз с шестнадцатого этажа.

В конференц-зале Всемирного планирующего совета пять представителей федеративных округов Земли сидели вокруг длинного стола в ожидании Эдвина Джеймса. Он вошел тщедушный человечек с причудливо некрасивым лицом.

— Ваши доклады! — сказал он.

Аауи, изрядно помятый после недавних приключений, поведал об их попытке применить насилие и о том, к чему это привело.

— Если бы вы заранее не связали нам руки, результаты, возможно, были бы лучше, — добавил он в заключение.

— Это еще как сказать, — отозвался Битти, пострадавший больше, чем Аауи.

Лан Ил доложил о частичном успехе и полной неудаче их совместной попытки с мисс Чандрагор. Бринн уже готов был сопровождать их в Индию даже ценой отказа от свидания с Бакстером. К сожалению, ему представилась возможность сделать и то и другое.

В заключение Лан Ил философически посетовал на возмутительно ненадежные расписания пароходных компаний.

Главный программист Джеймс поднялся с места.

— Нам желательно было найти будущее, в котором Бен Бакстер сохранил бы жизнь и успешно завершил бы свою задачу по скупке лесных богатств Земли. Наиболее перспективной в этом смысле представлялась нам Главная историческая линия, к которой мы с доктором Свегом и обратились.

— И вы до сих пор ничего нам не рассказали, — попеняла ему с места мисс Чандрагор. — Чем же у вас кончилось?

— Убеждение и призыв к разуму казались нам наилучшими методами воздействия. Поразмыслив как следует, Бринн отменил свидание с Бакстером. Однако…

Бакстер был низенький, плотный здоровяк с бычьей шеей и плешивой как колено головой; мутные глаза без всякого выражения глядели из-за золотого пенсне. На нем был обычный рабочий пиджак, украшенный на отвороте рубином в венчике из жемчужин — эмблема Уолл-стритского клуба.

Он уже с полчаса сидел неподвижно, размышляя о цифрах, господствующих тенденциях и намечающихся перспективах. Затрещал зуммер внутреннего телефона.

— Что скажете, мисс Кэссиди?

— Приходил мистер Бринн. Он только что ушел.

— Что такое?

— Я и сама не понимаю, мистер Бакстер. Он приходил сказать, что отменяет свидание.

— И как же он это выразил? Повторите дословно.

— Сказал, что вы его ждете, и я предложила ему пройти в кабинет. Он посмотрел на меня очень странно и даже нахмурился. Я еще подумала: чем-то он расстроен. И снова предложила ему пройти к вам. И тогда он сказал…

— Слово в слово, мисс Кэссиди!

— Да, сэр! Он сказал: я передумал. Я отказываюсь от свидания. Передайте мистеру Бакстеру, что я очень сожалею обо всем.

— И это все, что он сказал?

— До последнего слова!

— А потом что он сделал?

— Повернулся и побежал вниз.

— Побежал?

— Да, мистер Бакстер. Он не стал ждать лифта.

— Понимаю.

— Вам еще что-нибудь нужно, мистер Бакстер?

— Нет, больше ничего, мисс Кэссиди. Благодарю вас.

Бакстер выключил внутренний телефон и тяжело повалился в кресло.

Стаяло быть, Бринн уже знает!

Это единственное возможное объяснение. Каким-то образом слухи просочились. Он думал, что никто не узнает, по крайней мере до завтра. Но чего-то он не предусмотрел.

Губы его сложились в горькую улыбку. Он не обвинял Бринна, хотя не мешало бы тому зайти объясниться. А впрочем, нет. Пожалуй, так лучше.

Но каким образом до него дошло? Кто сообщил ему, что промышленная империя Бакстера — колосс на глиняных ногах, что она рушится, крошится в самом основании?

Если бы эту новость можно было утаить хоть на день; хотя бы на несколько часов! Он бы заключил соглашение с Бринном. Новое предприятие влило бы жизнь в дела Бакстера. К тому времени, как все бы узналось, он создал бы новую базу для своих операций.

Бринн узнал — это его отпугнуло. Очевидно, знают все. А теперь уже никого не удержишь. Не сегодня завтра на него ринутся эти шакалы. А как же друзья, жена, компаньоны и маленькие люди… доверившие ему свою судьбу…

Что ж, у него уже много лет как созрело решение на этот случай.

Без колебаний Бакстер отпер ящик стола и достал небольшой пузырек. Он вынул оттуда две белые пилюли.

Всю жизнь он жил по своим законам. Пришло время умереть по ним.

Бен Бакстер положил пилюли на язык. Две минуты спустя он повалился на стол.

Его смерть ускорила пресловутый биржевой крах 1959 года.

Что одному здорово…

Хелман выдернул последнюю редиску и взял бритву. Но сперва все-таки продемонстрировал овощ Каскеру, чтобы тот всласть им налюбовался. Потом бережно положил редиску на стол.

— Чертовски сытный обед для двух взрослых мужиков! — пробурчал Каскер, плюхаясь в мягкое корабельное кресло.

— Ну, если не хочешь… — начал было Хелман, но Каскер так энергично замотал головой, что Хелман улыбнулся и с пристрастием осмотрел бритву — достаточно ли она остра.

— Ладно, не устраивай, пожалуйста, спектакль! — сказал Каскер, поглядывая на приборную доску. Они приближались к красному карлику, единственной из рядом расположенных звезд, имевшей свои планеты. — Надо успеть поужинать до того, как мы подойдем к карлику совсем близко.

Хелман, прищурившись, сделал пробный надрез. Каскер склонился над редиской с приоткрытым от напряжения ртом. Хелман чуть нажал на лезвие и разрезал овощ точно пополам.

— Прочтешь молитву? — спросил он.

Каскер пробормотал что-то невнятное и тут же сунул свою половинку в рот. Хелман жевал гораздо медленнее. Острый вкус редиски, казалось, произвел на давно уже бездействовавшие вкусовые рецепторы эффект взрыва.

— Жаль, маловато! — задумчиво заметил Хелман.

Каскер не ответил. Все его внимание было сосредоточено на приближающемся красном карлике.

Проглотив последний кусочек редиски, Хелман сдержанно вздохнул. В последний раз они обедали три дня назад… если два печенья и чашку воды можно назвать обедом. Эта редиска, упавшая теперь в пустоты их желудков, была последней съедобной вещью на борту корабля.

— Две планеты, — сообщил Каскер. — Одна, должно быть, просто в головешку превратилась.

— Значит, садимся на вторую.

Каскер кивнул и включил тормозную установку.

И Хелман почувствовал, что, помимо собственной воли, в сотый раз уже пытается понять, в чем же заключалась их ошибка. Неужели он неверно рассчитал необходимый запас продовольствия, когда они покидали станцию Калао? В конце концов, тогда его действительно больше всего заботило оборудование для шахт… А может, команда технического снабжения просто забыла погрузить на борт эти последние и такие драгоценные ящики?

Он потуже затянул ремень — уже на четвертую из тех новых дырочек, которые пришлось сделать за последнее время.

Гадать бессмысленно. Положение у них хуже некуда, какова бы ни была его причина. Что самое смешное, топлива более чем достаточно, чтобы вернуться на Калао! Но если так пойдет и дальше, то прибудут они туда в виде идеально мумифицировавшихся трупов.

— Входим в атмосферу, — сказал Каскер.

Как назло, в этой практически не исследованной части космического пространства было совсем мало звезд и еще меньше планет. Возможно, оставалась еще какая-то слабая надежда, что им удастся пополнить запасы воды, но в высшей степени маловероятно, что они найдут хоть что-то съедобное…

— Ты только посмотри, что за местечко! — пробурчал Каскер.

Хелман встряхнулся и заставил себя отвлечься от мрачных раздумий.

Планета была похожа на круглого серо-коричневого дикобраза, ощетинившегося миллионами острых горных вершин, которые посверкивали в неярком свете красного карлика. Корабль кружил над планетой, опускаясь все ниже и ниже, и невероятные иглы эти, казалось, тянулись ему навстречу.

— Господи, да не вся же она покрыта горами, в конце концов! — вырвалось у Хелмана.

— Не вся.

Там, разумеется, оказались моря и озера, но и из них, точно зубы, торчали вершины островов-гор. И ни одной ровной площадки, ни малейшего намека на цивилизацию или хотя бы на существование живых существ!

— По крайней мере, кислорода в атмосфере достаточно, — сказал Каскер.

Они продолжали кружить над планетой, постепенно тормозя и спускаясь все ближе к поверхности. Но по-прежнему внизу не было видно ничего, кроме гор, озер, морей и снова гор, гор…

На восьмом витке Хелман умудрился заметить на одной из вершин одинокое здание. Каскер от волнения настолько резко затормозил, что перед глазами у обоих поплыл жаркий красный туман. И все же благодаря этому уже на одиннадцатом витке корабль снизился настолько, что можно было садиться.

— Какому идиоту пришло в голову строить здесь дом! — вырвалось у Каскера.

Здание было похоже на пончик с дыркой посредине. «Пончик» был весьма удачно надет на острую вершину горы, а вокруг него тянулась широкая ровная площадка, похожая на оттопыренную губу. По ней-то и помчался посаженный Каскером корабль.

С высоты здание казалось просто очень большим. Но когда корабль сел, оно оказалось невероятно громадным! Хелман и Каскер вылезли из корабля и медленно пошли к этому мегалиту. Хелман держал скорчер наготове, однако никаких признаков жизни заметно не было.

— Планета, должно быть, давно покинута ее обитателями. — Хелман говорил чуть ли не шепотом.

— Да любой здравомыслящий народ сбежал бы отсюда! — откликнулся Каскер. — Лучше умереть от голода, чем всю жизнь торчать на конце иглы.

Они подошли к зданию вплотную. Хелман попытался открыть дверь и обнаружил, что она заперта. Он оглянулся: вокруг был исключительно впечатляющий горный пейзаж.

— А знаешь, — сказал он Каскеру, — когда эта планета еще пребывала в жидком состоянии, на нее, видимо, оказывали значительное гравитационное воздействие несколько гигантских спутников-лун, которые впоследствии распались. И под их влиянием произошла та деформация поверхности, из-за которой планета похожа теперь на ежа или дикобраза, и…

— Да хватит тебе философствовать! — безжалостно оборвал его Каскер. — Сразу видно, что ты был библиотекарем, пока не решился разбогатеть на добыче урана!

Хелман пожал плечами, умолк и прожег скорчером дыру в двери — там, где был замок. Они немного подождали, но в ответ не услышали ни звука; лишь громко бурчали их пустые животы.

И тогда они вошли внутрь.

Огромное помещение довольно странной, клинообразной формы служило, по всей видимости, чем-то вроде склада. Различные ящики и мягкие упаковки всех размеров и форм громоздились до потолка, кучами лежали на полу или кое-как были рассованы по стеллажам. Некоторые контейнеры были настолько велики, что там запросто мог бы поместиться слон; другие, напротив, казались не больше наперстка.

Возле двери они заметили пыльную стопку книг, и Хелман тут же нагнулся и стал их листать.

— Здесь где-нибудь непременно должна быть еда, — твердым тоном заявил Каскер, и впервые за последнюю неделю лицо его прояснилось. Он принялся открывать первую попавшуюся консервную банку.

— Вот тут мне кое-что весьма интересное попалось… — сказал Хелман, вытаскивая из груды книг одну.

— Сперва давай поедим, — остановил его Каскер и приподнял крышку банки. Внутри оказалась странная коричневатая пыль. Каскер сунул туда нос, чихнул и поморщился.

— Нет, правда, ужасно интересно! — продолжал между тем Хелман, перелистывая книгу.

Каскер открыл вторую банку, но в ней оказалась какая-то блестящая зеленоватая слизь. Он поспешно прикрыл крышку и открыл третью банку. Здесь тоже было нечто слизистое, но уже мутно-оранжевого цвета.

— Хм? — пробормотал Хелман, погруженный в чтение.

— Хелман, черт тебя побери! Будь так любезен, брось свою книжонку и помоги мне отыскать жратву!

— Жратву? — тупо повторил Хелман, с трудом отрываясь от книги. — А с чего ты решил, что здесь можно найти что-то съедобное? Может, это вообще какая-нибудь фабрика красок?

— Нет, это склад! — рявкнул Каскер и открыл очередную банку, формой напоминавшую фасолину. Оттуда он вытащил мягкую лиловато-красную «палочку», которая сперва быстро затвердела, а потом, когда он попытался ее понюхать, раскрошилась в пыль. Каскер наклонился, взял щепотку этой пыли и поднес ко рту.

— А вдруг это экстракт стрихнина? — быстро схватил его за руку Хелман.

Каскер бросил порошок и тщательно вытер руку.

— В конце концов, — заметил Хелман, — даже если предположить, что это склад — или тайный запас провианта, если тебе угодно так думать, — мы же все равно не знаем, что здешние обитатели считали нормальной пищей. А может, они салат серной кислотой заправляли?

— Ну хорошо, — смирился Каскер. — Но поесть-то мы должны все-таки! Как ты эту задачку решить собираешься? И что мы со всем этим делать будем? — Он обвел рукой многие сотни ящиков, банок и бутылок.

— Самое главное, — решительно заявил Хелман, — произвести квалификационный анализ четырех-пяти образцов, то есть, для начала, протитровать содержимое банки, выделить его основной ингредиент, определить характер осадка и проверить, чем отличается его молекулярный состав от…

— Хелман, ты понимаешь, что говоришь?! Вспомни: ты же библиотекарь, а я пилот почтового самолета! Мы оба понятия не имеем, как полагается титровать и как выделять этот основной ингредиент!

— Ты прав, — согласился Хелман, — и все-таки придется действовать именно так. Это единственно правильный путь.

— Ну еще бы! Значит, подождем настоящего химика. Вот только интересно, чем мы с тобой будем заниматься, ожидая, пока он сюда случайно заглянет?

— А знаешь, что нам поможет? — сказал Хелман, не обращая внимания на его сарказм. — Эта книга!

— И что это за книга такая? — спросил Каскер, изо всех сил стараясь проявить терпение.

— Карманный словарь и краткая грамматика языка хельг!

— Хельг?

— Так называется планета, на которой мы находимся. И вот эти знаки совпадают с теми, что написаны на коробках.

Каскер изумленно поднял бровь:

— Никогда не слыхал о планете Хельг!

— Я думаю, вряд ли жители Хельга когда-либо вступали в контакт с землянами, — сказал Хелман. — И это ведь не англо-хельгский словарь. Это словарь хельго-алумбригийский!

Каскер припомнил, что на Алумбригии проживает некая весьма предприимчивая раса рептилий и планета эта расположена где-то в самом центре галактики.

— А ты-то где научился по-алумбригийски читать? — спросил он.

— О, профессия библиотекаря вовсе не такая уж бесполезная! — скромно заметил Хелман. — В свободное время…

— Я-а-асно. Ну а как насчет…

— Знаешь ли ты, например, — с воодушевлением продолжал Хелман, — что скорее всего именно алумбригийцы помогли обитателям Хельга покинуть родную планету и подыскать себе другую, более удобную для жизни? Они славятся подобными услугами. Так что здание это, весьма возможно, действительно является запасным складом продовольствия!

— Ну так, может, ты начнешь переводить надписи на упаковках? — устало предложил Каскер. — И даже отыщешь что-нибудь поесть?

Они открывали коробки и банки до тех пор, пока не наткнулись на что-то, с виду вроде бы съедобное. Хелман долго и тщательно разбирался в написанных на коробке символах.

— Так, понял! — воскликнул он наконец. — Здесь сказано: «Пользуйтесь нашими наносниками!.. Абразивный материал высшей пробы!»

— Звучит не слишком аппетитно, — заметил Каскер.

— Боюсь, что да.

— Как ты думаешь, что за твари были эти хельги? — спросил Каскер.

Хелман пожал плечами.

Для перевода следующей наклейки потребовалось целых пятнадцать минут. Она гласила: «Аргосель приведет вашу тудру в восторг! Содержит тридцать арпов рамстатной пульцы для смазки раковины».

— Но должно же здесь найтись для нас хоть что-нибудь съедобное! — в отчаянии воскликнул Каскер.

— Надеюсь, — откликнулся Хелман.

Прошло два часа, но к своей заветной цели они так и не приблизились, хотя перевели более десятка названий и перенюхали столько разной дряни, что обоняние у обоих в какой-то момент начисто отказало.

— Давай поговорим спокойно, — предложил Хелман, садясь на ящик с надписью: «Отличное червекрутное средство!».

— Давай, — согласился Каскер и растянулся на полу. — Ну, говори.

— Если бы мы путем дедукции сумели выяснить, что за обитатели населяли эту планету, то узнали бы, чем они питались и годится ли их пища для нас.

— Ну, пока что нам удалось прочесть только кучу всякой рекламной чепухи.

Хелман, не обращая внимания на его слова, продолжал рассуждать:

— Во-первых: интересно, что за вид разумных существ мог жить на планете, практически полностью состоящей из гор?

— Только законченные идиоты! — буркнул Каскер.

Впрочем, и Хелман не сумел сделать никаких сколько-нибудь значительных выводов относительно обитателей гористой планеты. Он, например, так и не понял, что было в основе их пищи — кремний, белки, йод или какие-то другие элементы.

— Ну хорошо, — Хелман все еще не отчаивался, — значит, придется искать решение с помощью чистой логики… Ты меня слушаешь?

— Еще бы! — сказал Каскер.

— Тогда так: есть одна старая пословица, исключительно подходящая к данной ситуации: «Что одному здорово, то другому смерть». Знаешь?

— Ага, — протянул Каскер. Ему казалось, что желудок у него ссохся до размеров игрушечного «мраморного» шарика.

— Во-первых, можно допустить, что если пища «здорова» для них, то годится и для нас.

Каскер с трудом отогнал от себя мучительное видение пяти сочных ароматных кусков ростбифа и спросил:

— А если то, что для них здорово, для нас смерть? Что тогда?

— А тогда, — ответил Хелман, — допустим второй вариант: то, что для них яд, здорово для нас.

— А если это яд и для нас?

— Будем голодать.

— Ладно, — сказал Каскер и встал. — С какого варианта начнем?

— Ну, не стоит, пожалуй, искушать судьбу… В конце концов, атмосфера здесь богата кислородом, если это имеет какое-то значение… Допустим сперва, что и мы можем употреблять в пищу некоторые их основные продукты питания. Если же нет, тогда уж попробуем то, что они считают ядовитым.

— До этого еще дожить нужно, — заметил Каскер.

И Хелман принялся переводить этикетки. На складе в ассортименте имелись, например, такие загадочные вещи, как «Истинное наслаждение для андрогинов» и «Вербелл! Он сделает ваши усы еще длиннее, ветвистее и чувствительнее!». Наконец они нашли небольшой серый ящик — примерно 6х3х3 дюйма, — надпись на котором гласила: «Валькорин: универсальная приправа для любых пищеварительных систем».

— Звучит ничуть не хуже, чем все прочее, — сказал Хелман и открыл коробку.

Каскер наклонился и понюхал.

— Ничем не пахнет, — сказал он.

В коробке они обнаружили желеобразное красное существо, похожее формой на медузу. «Медуза» чуть подрагивала.

— А ну-ка попробуй его на вкус, — сказал Каскер.

— Я? — изумился Хелман. — А почему не ты?

— Ты же его выбрал.

— Я могу просто посмотреть, — с достоинством возразил Хелман. — И с голоду я пока что не умираю!

— Я тоже, — сказал Каскер.

Сидя на полу, они минут десять смотрели на желеобразную штуковину. Потом Хелман зевнул, лег навзничь и закрыл глаза.

— Ну ладно, жалкий трус! — с горечью воскликнул Каскер. — Я его попробую первым! Но учти: если я отравлюсь, сам ты никогда с этой планеты не выберешься. Ты же кораблем управлять не умеешь!

— А ты откуси совсем чуточку, — посоветовал Хелман.

Каскер наклонился и потыкал в прямоугольную «медузу» пальцем.

«Медуза» захихикала.

— Ты слышал?! — так и взвился Каскер.

— Ничего я не слышал, — заявил Хелман. Но руки у него тряслись. — Да пробуй же!

Каскер снова потыкал в загадочный предмет пальцем: смех стал громче. К тому же на поверхности «медузы» появилось нечто вроде отвратительной ухмылки.

— Так, — сказал Каскер. — Что будем пробовать дальше?

— Дальше? А это тебе чем не подходит?

— Я не ем то, что способно смеяться, — твердо заявил Каскер.

— Послушай, — сказал Хелман, — скорее всего его создатели просто стремились придать ему не только приятную, с их точки зрения, форму и цвет, но и… развлечь едока веселым смехом. Возможно, это придумано специально!

— Ну так и пробуй сам! — рассердился Каскер.

Хелман гневно сверкнул очами, но не сделал и малейшего движения в сторону желеобразного предмета. Помолчав некоторое время, он тихо, с явным усилием предложил:

— Давай уберем его куда-нибудь подальше, а?

Они зашвырнули «медузу» в угол, и она лежала там, тихонько, как бы про себя, посмеиваясь.

— Ну, что теперь? — спросил Каскер.

Хелман огляделся: вокруг по-прежнему высились горы неведомых предметов. Потом он заметил в обеих длинных стенах клинообразного помещения какие-то двери.

— Давай посмотрим: может быть, там еще что-то есть? — предложил он.

Каскер равнодушно пожал плечами.

Они медленно подошли к той двери, что была слева от них. Она оказалась запертой. Но Хелман снова пустил в ход скорчер.

За дверью была точно такая же клинообразная комната, битком набитая иноземными товарами.

Возвращение назад и путь к двери в противоположной стене показались им ужасно долгими, словно они прошли несколько миль. Хелман выжег замок, и они заглянули внутрь.

— Все абсолютно то же самое, — сказал печально Каскер и закрыл дверь.

— Очевидно, эти помещения представляют собой секторы одного круга и расположены одно за другим по периметру всего здания, — предположил Хелман. — Может, стоит их все осмотреть?

Каскер прикинул, сколько им придется пройти, сопоставил этот путь со своим и Хелмана физическим состоянием и тяжело плюхнулся на какой-то продолговатый серый предмет.

— Не стоит беспокойства, — только и сказал он.

А Хелман все старался собраться с мыслями. Конечно же, есть какой-то выход, думал он, и мы должны непременно отыскать здесь для себя пищу! Вот только как подобраться к решению этой задачи?

Для начала он обследовал предмет, на котором сидел Каскер. Размером и формой эта штуковина напоминала большой гроб с неглубокой выемкой в крышке. «Гроб» был сделан из какого-то твердого рифленого материала.

— Как ты думаешь, что бы это могло быть? — спросил Хелман.

— Какая разница?

Хелман внимательно рассмотрел знаки на боковой стенке «гроба» и заглянул в словарь.

— Потрясающе! — прошептал он через некоторое время.

— Неужели это едят? — спросил Каскер почти безнадежным тоном.

— Нет. Здесь сказано: «Традиционное транспортное суперсредство морогов. Прекрасно подходит для хельгов с тонким вкусом, предпочитающих вертикальное перемещение». Значит, это транспортное средство!

— Ну и что? — тупо спросил Каскер.

— Но это же очень важно! Интересно, как оно работает? Ты бы взглянул, а?

Каскер с видом до крайности утомленного знатока слез с «традиционного транспортного суперсредства морогов» и, внимательно осмотрев, обнаружил в его углах четыре почти незаметных отсека.

— Похоже, у него есть что-то типа шасси, но я не вижу колес…

Хелман прочел дальше:

— Здесь говорится еще, что ему требуется три амфуса высокоактивного топлива «Интегор» и канистра смазочного масла «Тондер». Не рекомендуется также в течение первых пятидесяти мунгусов ехать со скоростью, превышающей три тысячи рулов.

— Слушай, давай лучше поищем что-нибудь пожевать, хорошо? — безнадежным тоном попросил Каскер.

— Неужели ты до сих пор не понял, как это важно? — возмутился Хелман. — Возможно, именно благодаря этой штуке мы и решим все свои проблемы! Если нам удастся постичь логику создателей этого «транспортного суперсредства», можно будет, хотя бы отчасти, понять и уровень их мышления. Что, в свою очередь, дало бы нам ключ к типу их высшей нервной деятельности, которая, естественно, влияет на биохимический обмен…

Каскер буквально окаменел, точно решая, хватит ли у него сил удушить Хелмана, а тот продолжал самозабвенно вещать:

— Итак, транспортное средство какого типа можно использовать на подобной планете? Разумеется, не колесное! Здесь ведь сплошные подъемы и спуски. Антигравитационное? Возможно. Но какой именно тип антигравитационного устройства? И почему, в таком случае, обитатели планеты предпочли форму ящика, а не…

Каскер с грустью решил, что сил удушить Хелмана у него все-таки не хватит, хотя это было бы чрезвычайно приятно. Очень тихо он промолвил:

— Будь так добр, прекрати играть роль великого ученого, и давай поищем, нет ли тут чего-нибудь, что можно было бы бросить в брюхо.

— Хорошо, — сказал Хелман и обиженно умолк.

Каскер наблюдал, как его напарник бродит среди жестянок, бутылок и ящиков. Интересно, вяло думал он, откуда у этого Хелмана только силы берутся? Наверное, этот умник чересчур много думает и просто не отдает себе отчета в том, что скоро подохнет с голоду.

— Эй, тут что-то есть! — крикнул ему Хелман, останавливаясь перед большой желтой бочкой.

— И что на ней написано?

— Трудновато перевести… Примерно следующее: «Напиток „Вузи Моришилла“ с добавкой лактоэкто, придающей ему совершенно новый вкус! Все пьют только „Вузи“! Можно употреблять как до еды, так и после. Не имеет никаких вредных последствий для организма. Отличный напиток для детей! „Вузи Моришилла“ известен каждому во Вселенной!»

— Звучит неплохо! — согласился Каскер и подумал, что Хелман, в конце концов, не такой уж лопух.

— Похоже, мы все-таки сможем понять, годится ли нам то, что для них так здорово, — сказал Хелман. — Пока что эта «Вузи» — самая замечательная вещь из тех, что я здесь видел.

— Пожалуй, — согласился Каскер. — А вдруг это обыкновенная вода?

— Сейчас посмотрим. — И Хелман с помощью скорчера вскрыл жестяную бочку.

Там была абсолютно прозрачная жидкость.

— Запаха нет, — сказал Каскер, наклоняясь над бочкой.

Прозрачная жидкость тут же поднялась ему навстречу.

Каскер так резко отпрянул, что налетел на ящик и упал. Хелман помог ему встать, и они снова приблизились к бочке. Но стоило им подойти, как жидкость сама по себе поднялась фута на три в воздух и направилась к ним.

— Хелман! — взвизгнул Каскер.

Хелман, отскочив в сторону и обливаясь потом, что-то судорожно пытался найти в своем словаре.

— Похоже, я неверно перевел… — пробормотал он.

— Сделай же что-нибудь! — закричал Каскер. Жидкость ловко попыталась загнать его в угол.

— Ничем не могу тебе помочь, — снова пробормотал Хелман, не отрываясь от словаря. — Ага, вот где ошибка! — крикнул он. — Здесь говорится не «все пьют „Вузи“» — я перепутал местами подлежащее и объект! — а «„Вузи“ пьет все». Это уже кое-что! Хельги, должно быть, впитывали жидкость через поры. Естественно, они предпочитали не пить, а быть напоенными.

Каскер попытался прокрасться мимо жидкости, но она с веселым смехом отрезала ему путь. В отчаянии он швырнул в «Вузи» какой-то банкой. Она ловко поймала банку, высосала ее содержимое и швырнула пустой банкой в Каскера.

Хелман кинул в нее каким-то ящиком. С ним «Вузи» поступила точно так же, как с банкой. Потом она «уговорила» еще парочку тяжеленных банок, которыми продолжал швыряться в нее Каскер, и, видно, несколько устав, откатилась назад и убралась в свою бочку.

Каскер захлопнул крышку и сел на нее, весь дрожа.

— Мда, дела неважнецкие, — молвил Хелман. — И с чего мы взяли, что жители Хельга принимают пищу тем же способом, что и земляне? Но, разумеется, данный случай вовсе не означает…

— Нет, не означает! Нет, сэр, вовсе не означает! Да мы же собственными глазами видели, что не означает! Любой бы сразу понял, что не означает!..

— Прекрати! — сурово прикрикнул на него Хелман. — У нас нет времени на истерики.

— Извини. — Каскер медленно отошел от бочки с «Вузи».

— Придется, видно, отказаться от первого варианта, — задумчиво проговорил Хелман. — Скорее всего для них здорово то, что для нас смерть. Значит, остается проверить, не является ли то, что для них смерть, здоровым для нас.

Каскер ничего не сказал. Его по-прежнему занимала мысль о том, что произошло бы, если б «Вузи» все-таки его выпила.

А в уголке продолжала тихонько, как бы про себя, хихикать красная желеобразная «медуза».

— Вот, по-моему, нечто, вполне похожее на яд, — сказал Хелман полчаса спустя.

Каскер уже совершенно пришел в себя, разве что губы еще слегка нервно подергивались.

— И что там написано? — спросил он.

Хелман, положив на ладонь маленький тюбик, прочитал:

— «Шпаклевка Пвасткина». Так… вот тут еще: «Осторожно! Очень опасно! „Шпаклевка Пвасткина“ предназначена для заполнения дыр или трещин размером не более двух кубических вимов. Совершенно несъедобно! Входящий в состав шпаклевки активный рамотол, делающий данное средство столь эффективным, крайне опасен для вашего здоровья».

— Звучит просто великолепно! — заметил Каскер. — Наверно, в клочья кишки разорвет!

— У тебя есть другие предложения? — спросил Хелман.

Каскер задумался. Пища жителей Хельга оказалась явно непригодной для людей. Ну что ж, может быть, то, что для них смерть… Или все-таки лучше умереть с голоду?

После краткого совещания с собственным желудком он решил, что умереть с голоду НИЧУТЬ не лучше.

— Давай! — сказал он решительно.

Хелман зажал скорчер под мышкой и аккуратно отвинтил крышечку тюбика. Потом встряхнул его.

Ничего не произошло.

— Он запечатан, — показал пальцем Каскер.

Хелман проткнул фольгу ногтем и положил тюбик на пол. Оттуда показалась зловонная пена.

Хелман с сомнением смотрел на нее. Пена собралась в шар, который все время увеличивался.

— Может, это дрожжи? — предположил Хелман, крепче сжимая скорчер.

— А ты попробуй! Смелость города берет!

— Пробуй сам! Я тебе мешать не стану.

Шар был уже с человеческую голову.

— И как долго, интересно, это будет продолжаться? — спросил Каскер, глядя на тюбик.

— Ну, — попытался успокоить его Хелман, — там же написано, что это шпаклевка. Она, по-моему, и должна, выходя из тюбика, расширяться, превращаясь в пену, и закупоривать разные дырки и щели…

— Это верно, но сколько же ее там?

— К сожалению, неизвестно, что такое «два кубических вима». Впрочем, вряд ли чересчур…

За разговором они не заметили, что пенистый шар успел заполнить собой уже с четверть объема комнаты и не обнаруживал ни малейшего намерения останавливаться на достигнутом.

— Господи, там ведь было написано: «Очень опасно!» — заорал Каскер. Теперь шар, продолжая стремительно увеличиваться, окончательно отделил его от Хелмана. — Это действительно очень опасно!!!

Липкая поверхность шара коснулась Хелмана. Он отпрыгнул.

— Осторожней!

Они уже не могли дотянуться друг до друга. Хелман попытался обежать шар кругом, но тот сразу резко увеличился, преградив ему путь и буквально пожирая узенькую полоску пространства, остававшуюся у стены.

— Беги! — крикнул Хелман приятелю и бросился к двери, оказавшейся как раз у него за спиной.

Он успел распахнуть ее в ту самую минуту, когда невероятно раздувшийся шар снова коснулся его, и услышал, как на противоположном конце комнаты с грохотом захлопнулась другая дверь. Больше Хелман ждать не стал и, быстро прикрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной.

Какое-то время он просто стоял, пытаясь отдышаться и судорожно сжимая в руке скорчер. До сих пор он даже не догадывался, насколько успел ослабеть! Этот рывок к двери оставил его практически без сил. Слава Богу, хоть Каскер спастись успел!

Зато ему самому по-прежнему грозила опасность.

«Шпаклевка Пвасткина», весело пенясь, уже вовсю просачивалась в дыру, зиявшую на месте выжженного скорчером замка. Хелман попробовал сбить ее выстрелом, однако она, по всей видимости, была совершенно неуязвима… Вот уж, подумал Хелман, шпаклевка так шпаклевка!

И конца этому пенному потоку видно не было.

Хелман поспешил к дальней стене. Дверь, разумеется, была заперта, так что и этот замок пришлось выжечь.

Сколько ее там еще, в этом тюбике? Господи, что же такое — «два кубических вима»? А вдруг это две кубических мили? Он догадался: видимо, этой пеной заделывали трещины в гористой поверхности самой планеты.

Остановившись, чтобы перевести дыхание, Хелман вспомнил, что здание имеет форму кольца и можно с помощью скорчера проложить путь сквозь все двери и воссоединиться с Каскером! Ну а потом уж, с двумя-то скорчерами, они найдут способ выбраться наружу…

Вот только у Каскера скорчера нет!

Хелман похолодел, вспомнив об этом. Ну конечно! Каскеру удалось открыть дверь в соседнее помещение только потому, что они раньше выжгли там замок! И чертова пена, несомненно, уже успела туда проникнуть… Каскеру оттуда не выбраться! Слева ползет проклятая шпаклевка, а справа дверь заперта!

Собрав последние силы, Хелман побежал. Казалось, ящики нарочно преграждают ему путь, стараясь загнать в ловушку, задержать. Взорвав следующую дверь, он бросился дальше. И дальше. И дальше…

Господи, неужели эта дрянь успела заполнить помещение, где скрывался Каскер!

А вдруг успела?

Клинообразным помещениям, казалось, не будет конца, и бесконечной была эта череда запертых дверей и груд непонятных предметов за ними. Хелман споткнулся о какой-то сосуд и упал. Вскочил было на ноги и снова упал. Видно, полностью исчерпал силы, ноги уже не держат. Но ведь Каскер — его друг!

Да и без пилота ему никогда из этого ада не выбраться!

Он с трудом преодолел еще две двери; ноги подгибались; перед третьей дверью он потерял сознание.

— Эй, Хелман, это ты? — услышал он вдруг голос Каскера.

— Я! Ты-то как там? Жив? — еле слышно выдохнул Хелман.

— Места тут, правда, маловато осталось, — ответил Каскер, — зато чертов пузырь вроде расти перестал. Слушай, Хелман, вытащи меня отсюда поскорей, а?

Хелман лежал на полу и тяжело дышал.

— Минутку, — сказал он. — Одну минутку погоди, ладно? Черт бы все это побрал!

— Вытаскивай скорее! — заорал Каскер. — Я тут воду нашел!

— Что?!

— Да открывай же!

Хелман попробовал встать и не смог: ноги отказывались повиноваться.

— Что там у тебя происходит? — крикнул он.

— Когда я увидел, что чертов шар сейчас всю комнату заполнит, то решил попробовать запустить это «транспортное суперсредство». Вдруг, думал, оно дверь пробьет. В общем, я накачал в него «высокоактивного топлива „Интегор“»…

— Вот как? — удивился Хелман, продолжая борьбу с собственными ногами.

— Знаешь, это «традиционное транспортное суперсредство» оказалось животным! А «высокоактивное топливо „Интегор“» — обыкновенной водой! Да выпусти же меня отсюда наконец!

Хелман устало лег на спину и с облегчением вздохнул. Эх, будь у него чуть больше времени, он бы и сам до этого додумался, рассуждая логически. Как же все оказалось просто! Действительно, самое эффективное транспортное средство, способное ползать по этим крутым и острым как бритва скалам, конечно же, должно было оказаться животным! Возможно, оно удерживается на склонах благодаря втягивающимся внутрь присоскам… а между поездками, вероятно, пребывает в состоянии спячки. Ну а если оно пьет воду, то и другие продукты, предназначенные для него, вполне возможно, удобоваримы и для них… Разумеется, они по-прежнему крайне мало знают о бывших обитателях планеты, однако несомненно…

— Да подожги ты эту дверь! — пронзительно завопил вдруг Каскер, и голос его сорвался.

А Хелмана продолжала донимать мысль о том, какова все же ирония судьбы. Если для кого-то здорово и ядовито то же самое, что и для тебя, так пробуй что-то совсем иное, третье! Вот уж действительно просто!

Но кое-что по-прежнему его беспокоило.

— А откуда ты узнал, что это животное земного типа? — спросил он.

— По его дыханию, тупица! Оно дышит, как земной зверь, а запах при этом из пасти такой, будто оно лука обожралось! — За дверью послышался грохот жестянок и звон бьющегося стекла. — Черт возьми: долго ты еще будешь копаться?!

За дверью послышался грохот падающих жестянок и бьющихся бутылок.

— Да поторопись же!

— А что там такое? — спросил-Хелман, поднимаясь на ноги и прилаживая лучемет.

— Да Супертранспорт! Он прижал меня к стенке за грудой ящиков. Хелман, по-моему, ему кажется, что я съедобен!

Пленники Манитори

1

Я уже выходил из пояса астероидов, когда на экране радара возник новый объект. Судя по характеру сигнала, это была населенная малая планета, хотя в Реестре космической собственности, приведенном на последней странице лоции, она не значилась. Я задумался. Небольшое изменение курса, и через несколько часов я буду там. Кто заметит двухдневное опоздание, если перелет занимает несколько месяцев? А на населенных астероидах обычно рады гостям.

Я изменил курс.

Судя по всему, это чье-то частное владение. Вряд ли планета принадлежит какой-нибудь из великих держав. Вообще-то все они имели представительства в космосе, просто чтобы поддержать престиж. Австро-Венгрия держит большое посольство на Луне и маленькое на Церере. Китай посылал своих представителей на Луну, Цереру и Ио, равно как Англия и Франция. Практической пользы от этих посольств никакой, но нельзя же отставать от других.

Некоторые из самых богатых людей Земли построили себе в космосе роскошные виллы. Это достаточно просто, ведь внеземные перевозки дешевы, а квалифицированная рабочая сила еще дешевле. Кто не знает о Валгалле, астероиде семьи Круппов, или, скажем, о Кловисе, резиденции Ротшильдов.

Маленький мир на обзорном экране постепенно увеличивался в размерах. Вскоре я уже мог разглядеть единственное на планете большое здание. Место обычного для астероидов сборного домика занимал изящный особняк в колониальном стиле, с белыми колоннами и балконами. Вокруг росли кипарисы и плакучие ивы. Похоже, дом перенесли сюда прямо со старого Юга. Вокруг простирались поля и сады, рядом был бассейн и даже маленькая речка, а за ней — зеленые, поросшие соснами холмы, усеянные яркими пятнышками цветов. Наверное, это стоило владельцу уйму денег — одна только гравитация и освещение наверняка влетели в копеечку.

Игрушка для богача, подумал я. Владелец этой планетки — явно человек не моего круга. Ну и черт с ним. Я запросил по радио разрешение на посадку и немедленно получил его. С виду все было так просто… Я и не представлял себе, чем окончится мое приключение.

2

Кстати, меня зовут Нед Флетчер. Я космический пилот Южной Горнодобывающей Компании, рудники которой разбросаны по всей Солнечной системе. Вполне приличная работа, хотя и не первый класс, конечно. Я — что-то вроде водителя грузовика, разница лишь в том, что грузовик водить интереснее, чем космический корабль. На дороге всегда можно остановиться, зайти в кафе, выпить чашечку кофе и поболтать. Да нет, я не жалуюсь. Сейчас, во времена великой депрессии, человек счастлив, если у него есть хоть какая-то работа.

Когда я был маленьким и жил в Ист-Оранже, в штате Нью-Джерси, я часто видел по телевизору экстренные выпуски, посвященные космосу и космонавтам, и думал, что, когда вырасту, буду жить в мире, где огромные космические лайнеры открывают новые, чудесные миры, населенные экзотического вида разумными существами. Но исследователи не нашли в космосе никаких разумных существ. Вскоре люди обнаружили, что жить на Луне или на Венере совсем не так здорово, как им раньше казалось. Все интересное было на Земле. И когда я наконец вырос, в космосе жили лишь послы супердержав, эксцентричные миллионеры и шоферюги вроде меня.

Мне повезло, что я стал членом Союза Космических Водителей. Отец мой был скромным адвокатом, честным, а значит, и бедным. В наследство мне достались только его друзья, большие шишки нью-джерсийской политики. Один из этих друзей нажал на какие-то рычаги и помог мне стать космическим водителем.

Название «космический водитель» звучит эффектно, но по сути наша работа мало чем отличается от работы обычного шофера. Мы проводим в одиночестве долгие месяцы, гоняя корабли между шахтами и складами на Луне и в поясе астероидов. Мы забираем руду из горнодобывающих автоматов и грузим ее на корабль при помощи автопогрузчиков. Людей на шахтах просто нет. Одно время поговаривали о том, чтобы ввести экипажи из двух и более человек. Провели даже несколько экспериментов, но все они окончились плачевно. Если пилотов было двое, они постоянно ссорились, а если трое, то к концу полета двое обязательно объединялись против одного. Была еще идея семейных экипажей, но тут решительно воспротивились профсоюзы, поскольку в этом случае за бортом оставались все холостяки. Кроме того, возникал вопрос, как поступать с младенцами. Ведь в семьях могли быть дети, а куда их девать в космосе? Так что идея, конечно, интересная, однако практически неосуществимая, особенно в наше время, когда безработица среди взрослых мужчин достигает двадцати пяти процентов.

Идею космических перевозок предложил Даймлер в 1929 году в Бранденбурге. Канцлером Австро-Венгрии был тогда Дольфус, а президентом Колониальных Штатов Америки — Джон Энтони Граймс. Для тринадцати Колониальных Штатов настали тяжелые времена. Со всех сторон нас окружали враждебные силы. К югу от Штатов находились Французская Флорида и Французская Луизиана. Граница Мексики тянулась от Техасской Республики до самого Сан-Франциско. В довершение ко всему постоянно бурлили Британская Канада, Французская Канада и русский штат Сибирь-Аляска.

Колониальные Штаты Америки — маленькая страна. Большинство американцев считало, что судьба отвернулась от нас. Кто бы мог подумать, что мексиканская экспедиция Першинга приведет к бесконечным ужасам мексикано-индейских вторжений? И это в то время, когда нам по горло хватало одних только французов, которые в любой момент могли отодвинуть границу Луизианы в глубь Индейских Территорий. А сепаратистские штаты, такие как Мормонская Теократическая Республика Морони? Плюс ко всему постоянные мелкие конфликты на границе с Команчерией, Апачерией и прочими индейскими государствами.

В Северной Америке слишком много стран, которые постоянно ссорятся друг с другом. Кое-кто говорит, что нам следовало объединиться с самого начала, тем самым мы бы избежали кучи неприятностей. Но такое даже представить себе трудно, особенно если учесть, насколько сильны индейцы и мексиканцы и насколько упорны европейцы. Наша последняя надежда угасла с гибелью Джорджа Вашингтона. Жаль, что мы тогда проиграли.

Через несколько лет Англия предоставила нам независимость, хотя договор предписывал нашей стране оставаться в пределах существующих границ. Другие государства уже заявили свои права на дикие территории, и правительство Колониальных Штатов не в состоянии было вышвырнуть их оттуда.

Увы, не только историческая, но и экономическая ситуация складывалась не в нашу пользу. В 1914 году, когда нависшая над Европой угроза войны чудесным образом отступила в результате убийства наследного принца Рудольфа в Сараеве, наступил период эйфории, закончившийся в 1929 году всеобщим крахом. После этого началась великая депрессия, которая и длится с тех самых пор вот уже семьдесят лет.

Сначала мы думали, что космические полеты и внеземная торговля изменят мировую ситуацию и принесут нам, американцам, процветание. Но космос оказался крайне неинтересным местом как в экономическом, так и в эстетическом плане. Несмотря ни на что, все лучшее оставалось на Земле. Никогда еще королевские дворы Европы не блистали такой пышностью и великолепием. Никогда консерватизм не был столь силен. Если сначала космические полеты смотрелись романтическим новшеством, то теперь их было принято считать никому не нужным сумасбродством. И европейцы предоставили все космические исследования нам, американцам.

Мы построили шахты на Луне и в поясе астероидов. Низкая цена космических перевозок позволила осуществить этот проект без привлечения европейского или восточного капитала. Получаемые от продажи руды прибыли несколько увеличили наш национальный доход, но не изменили ситуации в целом. Экономически мы все еще зависели от европейцев и продолжали снабжать их рудой и продуктами питания.

Прямо скажем, мучительная ситуация. Поэтому многие из нас мечтали вырваться, избрать себе иную, славную и героическую судьбу. Америка все еще оставалась страной великих надежд.

3

Я загнал корабль в док, прошел через шлюз и оказался в большой комнате с металлическими стенами, очевидно, служившей здесь приемной. Меня встретил бородатый мужчина лет тридцати пяти в синей матросской робе, черных клешах и черной бескозырке.

— Добро пожаловать на Манитори. Меня зовут Хенк. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы прошли по коридору, поднялись по лестнице, миновали еще один коридор. Наконец Хенк остановился около какой-то двери и распахнул ее.

— Одежда для вас уже приготовлена. К обеду у нас принято переодеваться. Губернатор будет ждать в столовой.

И Хенк ушел.

Я остался один в большой роскошно обставленной комнате. На огромной низкой кровати лежала одежда — белая куртка и белые же спортивные брюки. Рядом со спальней находилась ванная. Стены ее были покрыты белоснежным кафелем, а сама ванна скорее напоминала небольшой бассейн. Ничего подобного на наших кораблях не встретишь. Я с наслаждением соскреб с себя грязь, побрился как следует и надел приготовленный костюм. Вскоре вернулся Хенк и проводил меня в столовую.

Столовую эту следовало бы назвать банкетным залом. Одни ореховые панели на стенах стоили уйму денег, не говоря уже о хрустальных люстрах. Огромный стол был накрыт на пять персон. Во главе стола расположился высокий лысый человек с мягкой струящейся бородой. Он, очевидно, и был моим сегодняшним хозяином. Я подошел поближе и протянул руку.

— Меня зовут Нед Флетчер. Спасибо вам большое за любезное разрешение посетить вашу планету.

— Добро пожаловать. Меня зовут Смит, и я хозяин этого астероида. Мы называем его Манитори. Позвольте представить вам моих товарищей, доктора Ханна и капитана Лопеса. А это — моя дочь Вера.

Вера была маленькой симпатичной девушкой лет, наверное, двадцати. Каштановые кудри обрамляли живое интересное личико. Одета она была в бледно-зеленое шифоновое вечернее платье. Позже я узнал, что платье привезено из Парижа, хотя сама Вера никогда там не бывала. Задумчиво улыбаясь, она окинула меня рассеянным взором и тут же отвернулась. Но потом я несколько раз ощущал на себе ее пристальный взгляд.

То, что здесь называли обедом, на самом деле было роскошным пиром. Даже на Земле нечасто встретишь такое, а уж тут, в поясе астероидов, подобное изобилие казалось чем-то сверхъестественным. Изысканные блюда следовали одно за другим. Прислуживали за столом двое — Хенк и еще один человек, тоже в матросском костюме. Оба они были довольно искусны, хотя что-то в их поведении меня настораживало. Потом-то я понял: эти люди вели себя как зомби.

Капитан Лопес оказался изящным оливково-смуглым субъектом с тонкими усиками. Одет он был в свежевыглаженную форму защитного цвета без знаков различия. Капитан почти не разговаривал. Доктор Ханн, напротив, удостоил меня беседы. Уже немолодой, с густой черной шевелюрой и заметно дрожащими руками, доктор сказал мне, что отвечает за здоровье обитателей Манитори, но в основном все его время занято исследованиями. Что это за исследования, он уточнять не стал. Когда обед подходил к концу, мистер Смит произнес:

— Как все-таки приятно увидеть новое лицо. Особенно, я уверен, это касается Веры. Ей редко удается поговорить с людьми своего возраста. Мистер Флетчер, мы рады вашему обществу и надеемся, что вы побудете у нас немного. Хотя я понимаю: вы, пилоты, связаны жестким расписанием. Комната и все, что вам может понадобиться, — в вашем распоряжении.

— Вы очень добры, сэр, — ответил я. — Безмерно вам благодарен.

— Отлично! Смело гуляйте по всему астероиду. Манитори — чудесный маленький мирок. В нем все продумано до мельчайших деталей. Вера с удовольствием вам его покажет. Но должен вас предупредить о существовании запретной зоны, куда разрешается входить только персоналу. Это сделано ради вашей же безопасности. В запретной зоне находится энергетическая станция.

4

В тот день я рано лег спать, а утром отправился рассматривать астероид. Все, что я увидел, было красивым и очень дорогим. Продуманная асимметрия и даже некоторая грубость ландшафтов создавала впечатление, что все здесь настоящее. Каких же трудов, наверное, стоит поддерживать планету в таком состоянии!

Прошел день, потом еще один, а я все гостил на Манитори. Я просто не мог заставить себя покинуть этот чудесный маленький мирок.

Вера часто сопровождала меня в моих прогулках. Мы бродили среди желтых полей, прогретых солнцем позднего лета. Отец позволил ей устроить для меня грозу с помощью погодной установки. Сначала появились тяжелые свинцовые тучи. Они сталкивались и наползали друг на друга, как огромные мешки с камнями. Потом засверкали молнии, раздались раскаты грома, и начался ливень.

Мы с Верой бросились искать укрытия под деревьями, однако мгновенно промокшая одежда прилипала к телу и мешала бежать. Мы падали, барахтались в лужах, вставали и снова падали, не переставая хохотать.

Под кроной могучего дуба было немного суше, но стихии вокруг продолжали бушевать. Обоих нас била крупная дрожь, и мы прижались друг к другу, чтобы хоть немного согреться. В этот момент я с безумной остротой ощутил, что передо мной привлекательная молодая женщина. Но я приказал себе выбросить это из головы. Смит, несомненно, очень богатый человек. У его дочери блестящее будущее — вряд ли он мечтает выдать ее замуж за космического водителя.

Одного я все же не мог понять. Чтобы поддерживать все это в рабочем состоянии, нужна сложнейшая система управления и множество операторов. Горстка обитателей астероида физически не могла справиться с подобной задачей. Что-то тут было не так. Мне очень захотелось взглянуть на их силовую установку, однако вход на энергетическую станцию был спрятан в склоне небольшого холма и загорожен металлической решеткой.

Вечером, как всегда, пришел Хенк, чтобы принести мне чистую одежду и перестелить белье.

— Хенк, — спросил я его, — что здесь на самом деле происходит? Почему энергетическая станция закрыта для посторонних?

— Мне не разрешается обсуждать этот вопрос, — ответил Хенк.

— Ладно, придется спросить губернатора.

— На вашем месте я бы этого не делал.

— Почему? Что здесь все-таки не так?

Хенк внимательно посмотрел на меня.

— Вы в самом деле хотите узнать?

— Да, хочу.

— Ладно, договорились. Я вам объясню. Но не сейчас.

— А когда?

— Попробуйте незаметно выскользнуть из дома завтра в три часа дня, во время сиесты. Я буду ждать вас около автоматической погодной установки. Это совсем недалеко от входа на энергетическую станцию.

5

Жизнь на астероиде шла по земному расписанию со всеми положенными световыми и температурными эффектами. Каждое утро маленькое искусственное солнце вставало и каждый вечер садилось за горизонт. Сгущались сумерки, выпадала роса. Затем наступала ночь. Днем солнце припекало довольно сильно, и к обеду сухая средиземноморская жара вынуждала искать спасения в прохладной тишине спальни. Но на этот раз я не поддался слабости и отправился на прогулку. Дом будто вымер, в саду тоже никого не было.

Хенк ждал меня в маленькой рощице.

— Вы точно хотите узнать, что тут творится? — спросил он. — Учтите, вам это может не понравиться.

— Вот теперь вы меня действительно заинтриговали, — ответил я.

— Хорошо, мистер Флетчер. Следуйте за мной.

Он открыл маленькую дверцу в склоне холма.

Это был вход в помещение энергетической станции.

Каменные ступени вели глубоко вниз, к самому сердцу астероида. Под потолком мерцали и вспыхивали желтые огоньки. Наконец лестница кончилась, и мы оказались в рабочем секторе станции. Хенк провел меня в маленькую комнатку и приоткрыл узкое окошко в стене.

Я заглянул в щелку. В огромном зале стояли длинные ряды столов с мониторами. На скамейках за столами сидели люди в белых майках, черных клешах и черных бескозырках. Взгляды их были прикованы к экранам — казалось, они смотрят кино. Нет, не кино. По экранам ползли какие-то странные узоры. Между рядами, заложив руки за спину, расхаживали люди в форме и поглядывали по сторонам с видом явного превосходства. Очевидно, это были надсмотрщики. Каждый держал в руках тонкий хлыстик. Когда кто-то отвлекался и отрывал взгляд от экрана, надсмотрщик просто подходил к нему и касался хлыстиком плеча. Одного прикосновения было достаточно — судя по всему, провинившийся получал электрический удар.

— Что они делают? — спросил я у Хенка.

— Эти люди у экранов — рабы, — объяснил Хенк. — Именно на них держится система жизнеобеспечения астероида.

— Каким образом?

— Психическая энергия рабов, преобразованная и синхронизированная с помощью машин доктора Ханна, обеспечивает почти все те эффекты, которые вы видели на поверхности. То есть все, что здесь есть, создано разумом рабов в буквальном смысле этого слова.

— Разумом?!

— Доктор Ханн открыл способ использовать возможности телепатии и психокинеза. Он умеет преобразовывать психическую энергию в физическую.

— Вы хотите сказать, в электрическую?

Хенк покачал головой.

— Энергия объединенных разумов не имеет природных аналогов. Ничто не в состоянии сравниться с ней.

Я подумал, что Хенк не в своем уме. Но то, что я видел перед собой, выглядело весьма убедительно и зловеще.

— Чем заняты эти люди? — спросил я, указывая на группу из восьми человек, сидевшую немного в стороне от остальных.

— Поддерживают садовую стену. Все наши стены и даже холмы созданы энергией разума. Мистер Смит чрезвычайно гордится этим достижением.

— Непохоже, чтобы им было весело, — заметил я.

— Посмотрел бы я на вас, окажитесь вы на их месте. Только представьте себе, что вы должны часами неподвижно сидеть перед экраном, думая о каком-то холме или садовой стене.

— А вон те что делают?

— Создают облака в небе. Каждая отдельная группа занята поддержанием конкретного физического объекта.

Лица рабов были хмуры и озабочены.

— Похоже, чертовски трудная работа, — сказал я.

Хенк кивнул.

— Эти адские машины лишают человека воли. Нелегко весь день сидеть перед экраном и думать только о чем положено. И никакой возможности расслабиться. Доктор Ханн нашел способ измерять уровень психической концентрации. А провинившихся жестоко наказывают. Уверяю вас, это совсем, совсем не весело. Лучше нам уйти отсюда, я не могу больше смотреть на это.

6

— Как же вы все сюда попали? — спросил я, когда выбрались на свет.

— Большинство завербовали — Смит подбирал себе людей по всей Америке. Некоторые — жертвы космических кораблекрушений. Поначалу здесь не было так ужасно. Мы отдыхали по воскресеньям, а иногда и по субботам. Нам показывали кино, а время от времени Смит даже приглашал какой-нибудь передвижной космический бордель. Я не сказал бы, что мы жили отлично, но все же хотя бы терпимо. Сейчас стало просто ужасно. Нам предоставляют всего несколько часов свободного времени в день. Ну и время на сон, конечно, ведь если не давать человеку спать, он попросту умрет. А они не хотят раньше времени убивать своих рабов, по крайней мере, пока нас некому заменить. Зато они придумали наказание, с помощью которого могут заставить нас делать все, что угодно. Это настоящая пытка, причем пытка психическая, и от этого еще более жестокая. Они способны заставить человека думать о том, о чем он думать не хочет, и этот кошмар может длиться неделями, месяцами, годами… Но от этого умирают еще быстрее.

Хенк вздохнул. Его опустошенное лицо стало суровым и жестким.

— Когда-то раньше, когда положение с рабами еще не было таким критическим, мы после работы думали о чем хотели. Или даже ни о чем не думали. Я, например, вспоминал родные места. Я родился в штате Мэн, рядом с квебекской границей. Приятно было вспоминать, как по утрам солнце поднималось над вершинами елей, окрашивая весь мир в зеленые и золотые тона. Думал я и о других вещах. Но потом на это просто не оставалось времени.

— А как вышло, что вы не вместе с остальными?

— Мой мозг совершенно выгорел, вот меня и перевели на эту работу. Они считают, что я совершенно не способен к общению. Но я их надул. Мне удалось сохранить способность разговаривать и даже рассуждать. Увы, всех остальных своих возможностей я лишился. Долгие годы работы с машинами доктора Ханна разрушили нейронные связи моего мозга, и в результате большие куски памяти оказались стерты. Раньше я был неплохим математиком, а теперь помню только формулу площади круга: S=pi*r2, да и то не уверен, что она может мне когда-то пригодиться.

— Послушайте, — сказал я, — по-моему, все это просто ужасно. Как только вернусь на Землю, сообщу властям обо всем, что здесь делается, и постараюсь как-то изменить вашу ситуацию.

— Вы серьезно?

— Конечно!

— А кто вам сказал, что вы вообще вернетесь? Пока, конечно, вы — гость Смита. За первые несколько дней он выдавливает из нового человека то немногое, что может представлять для него хоть какой-нибудь интерес.

— А потом?

Но Хенк не успел ответить. Раздались звуки шагов, и из-за холма, поигрывая щегольской тросточкой, появился капитан Лопес в своей защитного цвета форме.

— Мистер Флетчер, вас же просили не заходить в помещение энергетической станции. Хенк, вероятно, забыл о системе скрытых камер, а, Хенк?

Хенк съежился и ничего не ответил.

— Ну что ж, — продолжал Лопес, — теперь вы увидели то, чего вам видеть не следовало. Пройдемте со мной, мистер Флетчер.

Я отступил на шаг и рефлекторно сжал кулаки. Лопес расхохотался. Руку он держал на кобуре и глядел на меня так, будто спрашивал: «Ну что, успеешь ты сбить меня с ног раньше, чем я выстрелю?» Судя по его виду, он был более чем уверен в себе — вероятно, не без оснований. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

— Очень разумно с вашей стороны, мистер Флетчер. Давайте вернемся в помещение энергетической станции.

Я подчинился. Лопес отвел меня в маленькую комнатку без окон, но зато со стоящим у стены стулом.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил я.

— Пока ничего. Вы просто подождете здесь, а я посоветуюсь с доктором Ханном и губернатором.

Когда Лопес ушел, заперев дверь, я уселся на стул и стал ждать решения своей судьбы.

7

Меня продержали взаперти всего несколько часов. Но эти часы показались мне веками. Я подумал даже, что не стоило сдаваться без сопротивления. В любом случае ничего хорошего мне ждать не приходилось. Меня запросто могли убить, сообщив, что я покинул астероид, и отправить мой корабль дальше на автопилоте. Я был в ловушке.

Наконец Лопес вернулся. Я спросил, куда мы направляемся, но в ответ услышал, что разговаривать запрещено. Пистолет капитан крепко сжимал в руке — понимал, вероятно, что в таком состоянии я способен на отчаянные поступки. Я действительно готов был броситься на него, однако самоубийство в мои планы пока не входило. Может быть, мне еще удастся захватить их врасплох.

Лопес отвел меня в большую столовую — ту самую, где мы обедали в первый вечер. Смит восседал в огромном кресле и выглядел, надо сказать, весьма внушительно. Огромная, как у библейских пророков, борода закрывала всю его грудь. Лицо Смита было непроницаемо и сурово. Вера сидела рядом с ним. Девушка заметно нервничала.

— Садитесь, мистер Флетчер, — сказал губернатор. Голос у него тоже был непроницаемым. — Похоже, вы раскрыли наши семейные секреты.

— Мне очень жаль. Но могу вас уверить, что я не скажу никому ни слова. Это было обычное любопытство.

— Моя тайна слишком важна, чтобы доверять ее постороннему. Я придумал для вас страшное наказание, Флетчер. Но тут моя дочь все рассказала мне.

— Ох, Нед, — вмешалась Вера, — я думаю, не имело смысла скрывать наши планы после того, как ты увидел энергетическую станцию. Тебе стоило чуть-чуть подождать, милый. Впрочем, теперь это уже неважно. Я сказала папе, что мы решили пожениться.

До сих пор горжусь, что ничем не выдал своего удивления.

— Извини, дорогая, — ответил я, — мне очень жаль, что твой отец узнал все таким образом.

И я шагнул к девушке. Она бросилась мне на шею и прошептала в самое ухо:

— Молодец, парень! Соображаешь. Так держать!

— Так вот, Нед, — произнес Смит, — думаю, с этой минуты мы вполне можем перейти на «ты». Зови меня Седриком. Вера сказала мне, что это была любовь с первого взгляда. Что вы, так сказать, сговорились еще в тот вечер, когда ты сюда прилетел. Поэтому — и только поэтому — я решил доверить тебе свою тайну.

Смит поднялся и подошел ко мне.

— Нед, то, что я делаю, очень важно. Не для меня, а для всего человечества. Сейчас я все объясню. Обещай, что никто об этом не узнает.

— Сэр, — воскликнул я, — я буду нем, как рыба!

А что тут еще скажешь? В подобных случаях возражать не приходится. Но в душе моей до сих пор остается неприятный осадок.

— Ну что ж, очень хорошо. После обеда я расскажу тебе о своем проекте.

8

— А ты молодец — быстро сориентировался, — сказала мне Вера, когда мы остались одни.

— Не понимаю, зачем тебе это нужно.

— Как бы еще я могла тебе помочь? У нас с тобой общие интересы. Ты ведь хочешь выбраться отсюда, верно? Я тоже. Да, я его дочь. Но он слишком уж заботлив. Я провела здесь почти всю жизнь и ужасно хочу на Землю, жить нормальной жизнью, понимаешь? Отец — человек одинокий, вот он и выдумывает тысячи причин, чтобы не отпускать меня. Мне очень жаль его, но я больше не в состоянии здесь оставаться.

— Хорошо, — кивнул я, — договорились. Ты помогаешь мне пробраться на корабль, а я везу тебя туда, куда пожелаешь.

— Чисто деловые отношения. Но пока мы здесь, ты должен прикидываться влюбленным.

— Ты тоже.

Вера как-то странно посмотрела на меня.

— Ну, это я смогу пережить. Ты не так уж и ужасен.

И она быстро выскочила из комнаты.

Седрик Смит родился в Техасской Республике. Там же он поступил на работу на одну из больших текстильных фабрик. Смит оказался прекрасным работником — через несколько лет он был уже вторым человеком на фабрике после владельца, старенького мистера Додса. Когда Лопес де Арагон открыл аргентинский рынок для текстильных мануфактур КША, перед Смитом возникли новые возможности. Он начал собственное дело и построил фабрику в Буэнос-Айресе. Вскоре у него было уже три фабрики, а через пять лет — целая сеть предприятий по всему Западному полушарию. Смит стал очень богат и перебрался в Доминику. Низкие налоги и приятная жизнь привлекали туда деловых людей со всего мира.

Подобно большинству нуворишей, Смит хотел внести свой вклад в историю. Он мог коллекционировать произведения искусства, как это делают почти все лишенные таланта богачи. Мог основать несколько библиотек, больниц или даже университетов. Но все это его не привлекало. По природе своей мечтатель, одержимый манией величия, Седрик Смит решил переселиться в космос. К тому времени он уже много лет работал вместе с доктором Ханном над проектом использования психической энергии человека. А в космосе, где не действовали строгие земные законы, им не надо было ни за что отвечать.

Переезд свой Смит организовал с большим шиком. Десять больших кораблей перевезли его имущество в пояс астероидов, где он заранее купил небольшую планетку. Астероид представлял из себя монолитную скалу диаметром чуть меньше десяти миль. Вполне подходящий мир для осуществления задуманного ими с доктором проекта.

Силу тяжести обеспечили, раскрутив астероид с помощью ракет. Воду можно было добывать изо льда, глыбы которого в изобилии встречались в поясе астероидов, а кислород, в свою очередь, нетрудно извлечь из воды. Дом свой Смит перевез прямо с Земли, распилив его на кусочки и собрав заново на новом месте. Вот, оказывается, откуда взялся старинный белый особняк.

Кроме дома Смит привез с собой свою жену Луэллу и маленькую дочку Веру. Луэлла Смит безуспешно пыталась привыкнуть к новой жизни. Но астероиды — не место для женщин. Через два года жена Смита умерла от какой-то неизвестной болезни, доктор Ханн ничем не смог ей помочь.

Вера выросла здесь. Всю жизнь девушка мечтала о далекой Земле и надеялась, что придет день, когда она вырвется отсюда, сбежит от отца с его сумасшедшими экспериментами. Ей до смерти надоел этот крошечный мир, окутанный мрачной тенью уныния и фанатизма.

Но до сих пор вырваться было невозможно. Я был первым, на кого Вера возложила свои надежды.

Я тоже мечтал о побеге. К тому же действительно Вера мне нравилась.

9

Мы с Верой бродили повсюду, взявшись за руки, и ворковали, как голубки. Это представление должно было ввести в заблуждение остальных, а нам самим казалось очень забавным. Когда нас никто не слышал, мы обсуждали планы побега. Как выяснилось, дверь, ведущая к шлюзу, за которым стоял мой корабль, была заперта, а ключи находились у самого Смита. Надо было ждать, пока Вера сумеет завладеть ими.

После обеда Смит пригласил меня к себе в кабинет.

— Теперь ты один из нас, Нед, — сказал он. — Сначала, конечно, ты должен будешь пройти испытательный срок, но, тем не менее, я уже считаю тебя своим. Так что давай я покажу тебе, что к чему, и объясню ситуацию. То, что мы здесь делаем, очень важно. Важно не только для нас, но и для всех американцев… да что там! — для всего человечества в целом.

Смит и доктор Ханн были убеждены, что в области психической энергии нас ждут великие открытия. Уже сейчас на Земле вовсю экспериментировали с телепатией и телекинезом. Однако все эти опыты обладали одним общим недостатком — в них принимали участие отдельные индивиды. А таким путем, объяснял Смит, большой энергии не получишь. Необходимы объединенные усилия целой команды плюс фокусирующая техника.

Техническую сторону вопроса я просто не понял. Смит пытался рассказать что-то об усовершенствованной доктором Ханном технике компьютерных аттракторов — то есть спиральных узоров, как бы затягивающих разум человека внутрь машины. Специальные счетчики регистрировали активность психических волн, а заодно и показывали надсмотрщикам, не отлынивает ли кто от работы. Ведь эффективность получения психической энергии зависит от объединенных усилий всей группы. Если оставить объект, созданный с помощью психической энергии, без присмотра, он быстро исчезает. В каком-то смысле такие субстанции реальны. Они удовлетворяют всем характеристикам физического объекта и пройдут любую проверку. Тем не менее они принадлежат другому измерению пространства-времени. И если рабы по каким-либо причинам перестают их поддерживать, психообъекты исчезают в этом гипотетическом измерении — четвертом или еще каком. И ключ к этому измерению — все та же психическая энергия.

— Проблема в том, — объяснял Смит, — что мы пока не можем сгенерировать достаточно энергии, чтобы попасть туда. Нам просто не хватает людей. А кроме того, они не заинтересованы в результатах своего труда и потому работают не в полную силу. Но мы все же надеемся получить серьезные научные результаты.

Я вернулся к себе, продолжая размышлять об услышанном. Поздно вечером в комнату проскользнула Вера.

— Я все устроила. Внутренняя система защиты отключена на целый час. Если мы поторопимся, то успеем за это время пробраться на твой корабль и улететь отсюда.

Она схватила меня за руку и потащила за собой.

— Пойдем же!

— Подожди, — сказал я.

— Что такое?

— Перед уходом я должен освободить рабов.

— Господи Боже мой! — воскликнула Вера. — Тебе не кажется, что это уже слишком?

— Ага. Но я обещал.

— Что такое обещание, данное рабу?

— Я всегда держу свое слово.

Двери в комнаты рабов можно было отпереть только с главного пульта. Я заставил Веру отвести меня туда и отключил блокировку. Мне хотелось найти Хенка и сообщить ему об этом, однако времени было в обрез. Рабы смогут и сами обнаружить, что свободны. Я сделал все, что в моих силах. Теперь надо было торопиться.

Мы с Верой пронеслись по коридорам, миновали шлюз и оказались внутри корабля. Я задраил люки и начал готовиться к старту.

И вдруг услышал, как включилась чертова связь и тихий твердый голос Седрика Смита произнес:

— Вы ведь не собираетесь покинуть нас так скоро, Флетчер?

10

Я постарался закрыть Веру и повернулся к экрану. Почти в тот же миг на нем возникло изображение губернатора.

— Мне очень жаль, но я тороплюсь, — сказал я ему. — Я как раз собирался сообщить вам, что сильно отстал от графика.

— А моя дочь совершенно случайно не с вами? — поинтересовался Смит.

Черт возьми, я даже не знал, что отвечать — «да» или «нет».

В конце концов я решил, что скрывать правду бессмысленно. Наверняка он и так все знает.

— Я повез ее по магазинам! — воскликнул я в порыве вдохновения. — Вам, небось, ни разу и в голову это не приходило? Молоденькие девушки обожают делать покупки. Я свожу ее на Землю, а через пару недель мы вернемся обратно.

Смит буквально онемел от такой наглости. Воспользовавшись паузой, я отключил магнитные якоря, удерживавшие корабль на поверхности астероида. Мы медленно поплыли в сторону.

— Как мило с вашей стороны, Флетчер, что вы решили взять на себя заботу о моей дочери, — сказал наконец Смит. — Премного вам благодарен. Но знаете, я думаю, что и сам неплохо справляюсь с этой задачей.

Он повернулся к панели управления и нажал на какую-то клавишу. С обеих сторон от моего корабля появились две огромных механических лапы с железными крюками на концах. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что эти штуки успеют схватить нас раньше, чем мы улизнем.

Тут Вера, прятавшаяся до сих пор за креслом пилота, вышла из своего укрытия.

— Ты всегда отравлял мне жизнь! — пронзительно закричала она. — Ни разу не выполнил ни одной моей просьбы, даже когда я была маленькой девочкой! Маму я любила больше, чем тебя, а сейчас даже не могу вспомнить, как она выглядела! Отпусти меня, папа! Разве тебе трудно снять для нас с Недом квартиру где-нибудь в Париже? Ну пап, ну пожалуйста!

Губернатор растрогался — это видно было по его лицу. Однако он довольно быстро взял в себя в руки и ответил:

— Я бы с удовольствием подарил тебе все, что ты хочешь, Вера. Поверь мне! Но я не могу. Пока не могу. Мой эксперимент гораздо важнее отдельной человеческой жизни.

— Ты всегда так говоришь! — крикнула Вера.

— Потому, что это правда. Мне очень жаль, боюсь, что вы не сможете улететь.

— И все-таки мы улетаем, — сказал я. Смит покачал головой.

— Вы совершенно беспомощны. Конечно, вы способны нанести моему астероиду поверхностные повреждения, но, уверяю вас, их легко будете исправить. Я вас поймал.

— Так просто меня не возьмешь, — возразил я. — Корпуса наших кораблей сделаны из очень неплохой стали. Не вижу вокруг ничего, что смогло бы ее пробить.

— А кто вам сказал, что я собираюсь пробивать дыру в вашей жестянке? Есть и другие способы. Например, такое чудо, как электричество. Можно пропустить через ваш кораблик пару миллионов вольт. Я уверен, доктор Ханн поможет мне это организовать. Как вам нравится моя идея, а, Флетчер?

— Вашей дочери это может не прийтись по вкусу.

— Если вы и в самом деле любите Веру, — сказал Смит, — вы, конечно, отошлете ее обратно, не дожидаясь, когда я атакую корабль.

— Никуда я не пойду! — заявила Вера. — Я останусь здесь.

— В любом случае, — продолжал Смит, — я не собираюсь атаковать вас, пока вы не вынудите меня. У меня есть одно предложение.

— Меня не интересуют ваши предложения, — ответил я и протянул руку, чтобы выключить интерком.

— Давай все же послушаем, — предложила Вера.

— Откройте люки, — сказал Смит. — Выходите наружу, оба, и я сделаю вас своими полноправными партнерами. И никаких ограничений — кроме одного. Вы с Верой должны оставаться здесь. Я имею право регистрировать браки. Вы даже можете провести медовый месяц на одном из частных астероидов — с одним условием: вас будет сопровождать капитан Лопес. Он проследит, чтобы вы вовремя вернулись.

— Нет!

— Я предлагаю вам подумать еще раз. Наверное, мне следовало сразу все объяснить. Но вы же сами понимаете, как это непросто. Да и почему я должен изливать душу первому встречному? Да, вы поладили с моей дочерью. Что ж, я не против. Я даю вам свое родительское благословение. Только сначала вы должны меня выслушать.

— Валяйте, — сказал я.

— Вы считаете меня чем-то вроде воплощения зла в этом мире. Думаю, вы назвали бы происходящее здесь бессовестной эксплуатацией.

— Весьма точная формулировка, — согласился я. — Вы что, намерены с ней спорить?

— Нет. Но все это делается ради великой цели. Вы представляете, мистер Флетчер, какие возможности откроются перед нами, когда мы по-настоящему научимся использовать психическую энергию?

— Я думаю, вы получите кучу денег за патент.

— Жалкая, недостойная мысль, даже если считать ее сарказмом. Вас, мистер Флетчер, никогда не поражало несоответствие между разумом человека и уровнем его достижений? Дух наш может спускаться в глубочайшие бездны и подниматься выше самых высоких вершин. Мы создаем бессмертную поэзию и постигаем сокровенные тайны природы. И в то же время живем, как дикие звери. Сейчас на Земле мир, но это явление временное. Стоит только одной из великих держав позавидовать богатству другой, и сразу такое начнется!.. История человечества — это история войн, вызванных социальной нестабильностью. А причина одна — мы не умеем сочувствовать. Точнее, не умеем сопереживать. И отсутствие этого дара не позволяет человеку использовать все возможности мозга. Человечеству просто необходима психическая энергия — назовите ее телепатией, ясновидением или телекинезом. Единственный способ получить ее — это проделать ту работу, которой занимаемся мы с доктором Ханном, то есть попытаться связать вместе разумы отдельных людей, научить их действовать согласованно. Подобного эксперимента еще не было в истории человечества. Когда мы справимся со всеми техническими трудностями, люди смогут объединять усилия — и чтобы улучшить свои условия жизни, и чтобы проникнуть в иные измерения.

— То, что вы делаете, жестоко по отношению к вашим подчиненным!

— Естественно. Но если мои идеи верны, лет через сто весь мир будет считать нас великими учеными, а наших рабов — мучениками, пожертвовавшими собой во имя блага человечества.

— Все ваши слова — слабая попытка самооправдания, — сообщил я.

— Но это же правда! Раскройте глаза, Флетчер! Будущее человечества здесь, на Манитори. Я предлагаю вам обоим вернуться, забыть о своих заблуждениях и принять участие в великом труде во имя Человека!

— А альтернатива?

— Нет никакой альтернативы. Подумай об этом, Нед.

Губернатор снисходительно улыбнулся и сделал знак слуге принести бокал вина.

Но когда он протянул руку, бокал исчез.

11

— Какая наглость! — закричал Смит. — Кто отвечает за бокалы? Полиция! Где полиция?

И я увидел на своем экране, как полицейские силы Манитори бросились к месту происшествия.

Добежать они не смогли. Рабы обнаружили, что двери открыты, и весь этот сумасшедший мир принялся разваливаться на куски.

Для начала стали исчезать пешеходные дорожки. Те надсмотрщики, которые не поверили своим глазам, упали в образовавшиеся трещины. Судя по всему, рабы освободили своих товарищей, работавших за экранами, и теперь все структуры Манитори исчезали неизвестно куда.

Уцелевшие надсмотрщики опрометчиво попытались занять оборону в яблоневом саду, однако рабы тут же уничтожили его. Охранники попадали вниз, на холодную твердую скалу.

Зеленые холмы исчезли, обнажив кучи шлака, которые они раньше маскировали. Смит как ошпаренный вылетел из дома, будто опасался, что он тоже сейчас исчезнет. Я увидел, как губернатор обернулся и в ужасе посмотрел на жалкую лачугу — все, что осталось от его великолепного особняка.

Потом Смит помчался куда-то, прямо по тщательно подстриженному газону. Сначала я не понял, куда он бежит, и подумал даже, что это обыкновенная паника. Потом мне все стало ясно. Смит пытался добраться до своего космического корабля.

Но добежать он не успел. Вероятно, исчезли какие-то подземные конструкции, потому что газон вдруг провалился, и Смит полетел вниз вместе с глыбами камня.

Одно за другим рушились все искусственные сооружения Манитори. Пропадали холмы, расплывались фальшивые облака. Вскоре лишь холодные бездушные звезды освещали голую скалу, которую Смит так долго пытался изменить.

Астероид содрогался в конвульсиях. Мой корабль больше ничто не держало. Я развернулся и полетел прочь, подальше от этого несчастного умирающего мира.

— Бежим отсюда, Нед, — сказала мне Вера. — Летим на Землю.

Я задал автопилоту курс. Вера откинулась на спинку кресла второго пилота.

— Земля — это то, что нам нужно, — заявила она. — Я хочу жить в Париже, хочу увидеть Нью-Йорк, Рим, Рио, Лондон… Хочу рожать тебе детей. Денег у нас куча — я ведь единственная папочкина наследница. Мы сможем делать все, что захотим. Правда, чудесно, Нед? Ты ведь тоже этого хочешь, да?

Я молча кивнул — трудно было говорить после всего, что произошло. Я думал о великом эксперименте Смита, пытаясь понять, почему он все-таки провалился.

Он не мог не провалиться. Смит совершил несколько очевидных ошибок. Он полагал, что деньги определяют все. И просчитался. К тому же он решил, что труд рабов может дать достойные результаты. Но их было всего пятьдесят, и они не слишком-то стремились работать. Кроме того, из них чересчур быстро выжали все соки. А надо было поискать добровольцев. Двухсот увлеченных одной идеей человек хватит наверняка. А если к тому же грамотно пользоваться теми самыми безотказными деньгами для поддержания энтузиазма, то успех не заставит себя ждать. Ведь это же так очевидно!

И тогда мы достигнем своей цели. Представляете себе, что это такое — чистое сознание, без тела? Мы будем жить как боги!

Мы возвращались на Землю. Всю дорогу Вера мечтала о Париже, детях и путешествиях. А я думал, где бы набрать сотню-другую добровольцев, которые не откажутся пожертвовать своим временем ради по-настоящему великого дела.

Чумной район

Неопытные путешественники стараются материализоваться в каком-нибудь укромном месте, в уединении. Они возникают на помойках, в складских помещениях, в телефонных будках, отчаянно надеясь, что переход выполнен гладко. И неизбежно подобное поведение только привлекает к ним внимание — то самое, чего они хотели избежать. Но для такого опытного путешественника, как я, переход — пустяк. Место моего назначения — Нью-Йорк в августе 1988 года. Я выбрал вечерний час пик и материализовался в гуще толпы на Таймс-сквер.

Конечно, для этого требуется определенная сноровка. Нельзя же просто появиться. Надо сразу начать двигаться: голова слегка наклонена, плечи чуть сгорблены, в глазах бессмысленное выражение. Тогда никто тебя не заметит.

Я провел всю операцию превосходно и, держа в руке чемоданчик, поспешил в центр. Там, возле пруда у вашингтонской арки, опустил чемоданчик на землю и возвел руки к небу. На меня оглянулось несколько человек.

— Подходите, друзья! — воскликнул я. — Подходите скорей! Не упускайте возможность. Не надо смущаться и робеть, подходите ближе и слушайте добрые вести.

Стала собираться маленькая толпа. Ко мне обратился молодой парень:

— Эй, что вы продаете?

Я улыбнулся ему, но не ответил. Мне нужна большая аудитория.

— Подождите же, друзья, подходите и внемлите. Это то, чего вы ждали, прекрасная возможность, последний шанс!

Вскоре собралось человек тридцать, и я решил, что для начала достаточно.

— Славные жители Нью-Йорка! — воззвал я. — Я хочу поговорить о загадочном заболевании, неожиданно вошедшем в ваши жизни, об эпидемии, попросту называемой Синей Чумой. Сейчас вы уже знаете что спасения от этого безжалостного убийцы нет. Конечно, врачи продолжают заверять вас, что ведутся исследования, что скоро, дескать, будет найден ключ и определена радикальная терапия. Но на самом деле у них нет ни сыворотки, ни антител — ничего. Да и откуда? Ученые не в состоянии даже выяснить причины заболевания! Пока они наработали лишь пустые и противоречивые теории. Из-за жуткой активности и быстрого распространения возбудителя, чрезвычайной заразности и неизвестных последствий мора можно ожидать, что врачи не успеют найти вовремя лекарство для вас, страдающих. Вся история несчастного человечества ясно показывает: несмотря на попытки контроля и лечения, эпидемии свирепствуют до тех пор, пока не исчерпывают себя.

Кто-то в толпе засмеялся; многие улыбались. Я объяснил это для себя истерией и продолжал:

— Что же делать? Останетесь ли пассивными жертвами чумы, обманутые напускным спокойствием правителей? Или осмелитесь использовать что-то новое, не отмеченное штампом согласия дискредитировавших себя политико-медицинских властей?

К тому времени толпа разрослась человек до пятидесяти. Я быстро окончил свою речь.

— Врачи не могут защитить вас от Синей Чумы, нет, друзья мои. Но я могу!

Не теряя ни секунды, я раскрыл чемоданчик и зачерпнул пригоршню больших белых таблеток.

— Вот лекарство, которое усмирит Синюю Чуму! Нет времени объяснять, откуда оно у меня и как действует. Не буду я нести и научную тарабарщину. Вместо этого я предоставлю конкретные доказательства. — Толпа притихла и обратилась в напряженное внимание. — Приведите мне заболевшего! вскричал я. — Приведите десять. И если в них еще теплится жизнь, они встанут на ноги! Ведите их ко мне, друзья! Я вылечу любого — мужчину, женщину или ребенка — страдающего от Синей Чумы!

Секунду еще продолжалось молчание; затем толпа взорвалась смехом и аплодисментами. Я поражение услышал реплики, доносящиеся со всех сторон.

— Студенты веселятся…

— Для хиппи он староват…

— Спорю, это пойдет по телевидению…

— Эй, мистер, что вы затеяли?

Я был слишком потрясен, чтобы пытаться ответить. Я просто стоял у своего чемоданчика, зажав в руке таблетки. Толпа постепенно рассеялась, осталась только одна девушка.

— Так что это все значит? — спросила она. — Реклама? Вы собираетесь открыть ресторан или магазинчик? Расскажите мне. Может я помогу вам с оформлением документов.

Хорошенькая девушка. Лет двадцати, стройная, темноволосая и кареглазая. Ее трогательная самоуверенность вызвала у меня жалость.

— Это не шутка. Если вы не будете остерегаться чумы…

— Какой чумы? — изумилась она.

— Синей Чумы. Чумы, которая свирепствует в Нью-Йорке.

— Послушайте, приятель, никакой чумы в Нью-Йорке нет — ни синей, ни желтой, ни черной, никакой другой. Ну признайтесь, что вы задумали?

— Нет чумы? — переспросил я. — Вы уверены?

— Совершенно.

«Наверное, держат в тайне… — пробормотал я. Хотя это невозможно… От пяти до десяти тысяч смертей ежедневно трудно скрыть от газет… Сейчас август 1988 года?»

— Да. Эй, что вы побледнели? Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — ответил я, что не соответствовало истине.

— Вам, пожалуй, лучше присесть.

Она подвела меня к садовой скамейке. Неожиданно мне пришло в голову, что я ошибся годом. Может быть, компания имела в виду 1990 или 1998. Если так то меня могут лишить торговой лицензии за продажу лекарства в незараженном регионе.

Я вытащил бумажник и достал тоненькую брошюру, озаглавленную: «Чумной район». Брошюра содержала даты всех великих эпидемий, их типы, количество погибших и другие важные сведения. С огромным облегчением я убедился, что нахожусь в нужном месте и в нужное время.

— «Чумной район»? — удивилась девушка, заглянув через мое плечо. — Что это такое?

Мне следовало скрыться. Мне следовало даже вообще дематериализоваться. Компания давала на этот счет строжайшие указания. Но мне теперь было все равно. Я внезапно захотел побеседовать с этой очаровательной девушкой в старинной одежде, сидевшей на солнышке радом со мной в обреченном городе.

— «Чумной район» — это список дат и мест, где разражались или еще будут свирепствовать основные эпидемии. Такие, как и Великая Чума в Константинополе в 1346 году или лондонская чума 1664 года.

— Вы, надо полагать, там были?

— Да. Меня послала компания «Медицинская помощь во времени».

— Значит, вы из будущего?

— Да.

— Вот чудесно! — воскликнула она. — Только вы ошиблись. У нас нет чумы.

— Что-то не так, — признался я. — И словно нарочно задерживается мой помощник — разведчик.

— Вероятно, затерялся во временном потоке…

Она наслаждалась собой; мне же все происходящее казалось отвратительным. Девушка, если только она не из единиц счастливцев, чуму не переживет. С другой стороны, разговор с ней меня увлекал. Я никогда не беседовал с жертвой эпидемии.

— Что ж, — произнесла она, — приятно было познакомиться. Боюсь, однако, что вашему рассказу никто не поверит.

— Надеюсь, — я достал из кармана горсть таблеток. Пожалуйста, возьмите их.

— О…

— Серьезно. Для вас и вашей семьи. Сохраните их, пожалуйста. Они еще пригодятся, вот увидите.

— Ну хорошо, премного вам благодарна. Счастливого путешествия во времени.

Я смотрел ей вслед. Мне показалось, что, завернув за угол, она выбросила таблетки. Впрочем, не уверен.

Я сидел на садовой скамейке и ждал.

Джордж появился за полночь. Я обратился к нему с гневной тирадой:

— Что произошло? Я чуть не опростоволосился! Тут нет никакой чумы!

— Успокойся, — сказал Джордж. — Я должен был прибыть сюда неделю назад, но компания получила правительственную директиву отложить операцию на год. Затем распоряжение отменили, и все пошло по плану.

— Почему меня никто не предупредил?

— Тебя собирались уведомить. Но в суматохе… Мне очень жаль, поверь. Теперь можно начинать.

— А стоит ли?

— Что «стоит»?

— Сам знаешь.

Он пристально посмотрел на меня.

— Что с тобой случилось? В Лондоне ты был не таким.

— Но то был 1664 год, а это 1988. Он ближе к нашему времени. И люди выглядят более… человечными.

— Надеюсь, ты ни с кем здесь не братался, — заметил Джордж.

— Конечно, нет!

Джордж вздохнул.

— Я знаю, наша работа может стать эмоционально неприятной. Но надо же трезво смотреть на вещи. Бюро Населения предоставило им богатый выбор. Оно дало им водородную бомбу.

— Да.

— Но они не испытали ее друг на друге. Бюро дало им все средства для ведения действительно масштабной бактериологической войны, но и их они не использовали. Наконец, Бюро предоставило необходимую информацию, чтобы сознательно сократить рост населения. Но они и этого не сделали. Они продолжали просто бездумно размножаться, вытесняя остальные виды и друг друга, пачкая и отравляя Землю.

Я знал все это, однако, слушая, постепенно приходил в себя.

— Ничто не может расти безгранично, — продолжал Джордж. — Все живое должно находиться под контролем. У большинства видов такое выравнивание происходит естественным путем. Но люди вышли из-под власти природы. Они должны сами выполнять эту работу.

Джордж вдруг побледнел и еле слышно добавил:

— Только люди никогда не видят необходимости прореживать свои ряды. Никак не могут научиться… Вот почему необходимы наши чумы.

— Ну хорошо, — сказал я. — Давай.

— Около двадцати процентов выживет, — произнес Джордж, словно уговаривая себя.

Он вынул из кармана плоскую серебряную флягу. Отвинтил колпачок. Опрокинул флягу над канализационным люком.

— Вот и все. Через неделю начинай продавать свои таблетки. После этого планом предусмотрены остановки в Лондоне, Париже, Риме, Стамбуле, Бомбее…

Я кивнул. Наша работа необходима. Но иногда трудно быть садовником людей.

Дипломатическая неприкосновенность

— Заходите, джентльмены, не стесняйтесь, — произнес посол, приглашая их в особые апартаменты, предоставленные Государственным департаментом. — Садитесь, пожалуйста.

Полковник Серси уселся на стул, пытаясь оценить персону, по милости которой весь Вашингтон стоял на ушах. Вид у посла был вовсе не угрожающий. Роста среднего, сложения изящного, одет в строгий коричневый твидовый костюм (подарок Государственного департамента). Лицо одухотворенное, с тонкими чертами.

«Человек как человек», — подумал Серси, сверля пришельца взглядом бесцветных и бесстрастных глаз.

— Чем могу служить? — с улыбкой спросил посол.

— Президент поручил мне вести ваше дело, — ответил Серси. — Я ознакомился с отчетом профессора Даррига. — Он кивнул в сторону своего спутника. — Но хотелось бы узнать все из первоисточника.

— Конечно, — согласился пришелец и закурил сигарету. По-видимому, просьба доставила ему искреннее удовольствие.

«Любопытно, — подумал Серси, — ведь прошла неделя, как посол приземлился, и ведущие ученые страны успели вымотать из него душу».

Но когда припекло по-настоящему, напомнил себе Серси, они призвали на подмогу военных. Он откинулся на спинку стула, небрежно сунув руки в карманы. Его правая рука лежала на рукоятке крупнокалиберного пистолета со снятым предохранителем.

— Я прибыл, — заговорил пришелец, — как полномочный посол, представитель империи, охватывающей половину Галактики. Я привез вам привет от своего народа и предложение вступить в наше сообщество.

— Понятно, — ответил Серси. — Кое у кого из ученых сложилось впечатление, что это не предложение, а требование.

— Вступите, можете не сомневаться, — заверил посол, выпуская дым через ноздри.

Серси заметил, как сидящий рядом с ним Дарриг напрягся и прикусил губу. Полковник переместил пистолет в кармане — теперь его можно было легко выхватить.

— Как вы нас разыскали? — осведомился Серси.

— Каждого из полномочных послов прикрепляют к неисследованному участку космоса, — объяснил пришелец. — Мы обшариваем каждую звездную систему этого участка в поисках планет, а каждую планету — в поисках разумной жизни. Как известно, разумная жизнь в Галактике — большая редкость.

Серси кивнул, хотя до сих пор это было ему неизвестно.

— Найдя планету, населенную разумными существами, мы на ней высаживаемся, как это сделал я, и подготавливаем ее обитателей к участию в нашем содружестве.

— А как ваш народ догадается, что вы обнаружили разумную жизнь? — поинтересовался Серси.

— В организм каждого посла вмонтировано передающее устройство, — ответил пришелец. — Оно включается, как только мы попадаем на населенную планету. В космос начинает непрерывно поступать сигнал, который можно принять на расстоянии до нескольких тысяч световых лет. Вспомогательные группы постоянно дежурят вблизи границ зоны приема. Как только сигнал принят, на планету снаряжают отряд колонизаторов. — Он аккуратно стряхнул пепел в пепельницу. — У этого метода есть явные преимущества по сравнению с засылкой комплексного отряда из разведчиков и колонизаторов. Отпадает необходимость бросать слишком мощные силы на бесплодный поиск, который может затянуться на десятки лет.

— Конечно. — Лицо Серси оставалось бесстрастным. — Расскажите подробнее о самом сигнале.

— Подробности вам ни к чему. Методами земной техники сигнал невозможно уловить и, следовательно, заглушить. Пока я жив, передача ведется непрерывно.

Дарриг порывисто вздохнул и покосился на Серси.

— Но если вы прекратите передачу, а сигнал еще не будет перехвачен, то нашу планету никогда не отыщут.

— Не отыщут, пока снова не обследуют ваш сектор, — согласился дипломат.

— Прекрасно. Как полномочный представитель президента США, прошу вас прекратить передачу. Мы не желаем входить в состав вашей империи.

— Мне очень жаль. — Посол пожал плечами. («Интересно, — подумал Серси, — сколько раз он уже разыгрывал эту сцену и на скольких планетах?») — Но я ничем не могу помочь.

Посол встал.

— Значит, не прекратите?

— Не могу. Как только передача сигнала начинается, я не в состоянии им управлять. — Дипломат отвернулся и подошел к окну. — Однако я подготовил для вас философский трактат. Как посол я обязан предельно смягчить психологический удар. Ознакомившись с новыми идеями, вы сразу поймете, что…

Едва посол подошел к окну, Серси выхватил пистолет. Шесть выстрелов в голову и тело посла слились в единый грохочущий взрыв. И Серси вздрогнул.

Посол исчез!

Серси переглянулся с Дарригом. Тот пробормотал что-то насчет призраков. Но тут посол столь же внезапно появился вновь.

— По-вашему, это так легко? — спросил он. — Мы, послы, волей-неволей обладаем дипломатической неприкосновенностью. — Он потрогал пальцем одну из дырочек, пробитых пулями в стене. — Если вы этого еще не поняли, скажу иначе — убить меня вы не властны. Вы не сможете даже понять принцип моей защиты.

Посол взглянул на них, и в этот момент до Серси впервые дошло, что посол здесь действительно чужак.

— Всего доброго, джентльмены, — сказал посол.

Дарриг и Серси вернулись на командный пункт. Никто и не ожидал по-настоящему, что посла удастся убить столь легко, но все же его неуязвимость потрясала.

— Полагаю, вы все видели, Мэлли? — спросил полковник Серси.

Худощавый лысеющий психиатр грустно кивнул:

— Видел и заснял на пленку.

— Интересно, в чем суть его философии? — пробормотал себе под нос Дарриг.

— Думать, что такое простое решение сработает, просто нелогично. Никакая раса не отправила бы посла с подобным предложением, всерьез надеясь на то, что посол уцелеет. Если только…

— Если что?

— Если только не снабдить посла чертовски эффективной защитой, — уныло закончил психиатр.

Серси пересек комнату и взглянул на экраны. Квартира у посла действительно была особая. Ее спешно соорудили спустя два дня после того, как он приземлился и передал приглашение. Стены квартиры обили свинцом и сталью, утыкали теле- и кинокамерами, магнитофонами и Бог знает чем еще.

Это была самая совершенная в мире камера смерти.

Посол сидел за столом. Он что-то печатал на портативной пишущей машинке, подаренной правительством США.

— Эй, Гаррисон! — крикнул Серси. — Пора приступать к плану номер два.

Из соседней комнаты, где находилась подключенная к квартире посла аппаратура, появился Гаррисон. Он методично проверил показания манометров, отрегулировал управление и поднял глаза на Серси.

— Можно? — спросил он.

— Можно, — ответил Серси, не отрывая глаз от экрана. Посол все еще печатал.

Гаррисон нажал какую-то кнопку, и из скрытых отверстий в стенах и потолке кабинета посла вырвались огненные языки.

Кабинет превратился в нечто вроде доменной печи. Серси выждал еще минуты две, затем подал знак Гаррисону, и тот нажал другую кнопку. Они впились взглядом в изображение раскаленной комнаты на экране, надеясь увидеть обугленный труп.

Посол вновь возник за столом и разочарованно посмотрел на остатки пишущей машинки. На нем самом не было даже копоти.

— Нельзя ли попросить другую машинку? — обратился он к одной из тщательно замаскированных телекамер. — Мне все-таки хочется, чтобы вы, неблагодарные ничтожества, ознакомились с моей философией.

Потом уселся в обгоревшее кресло и через секунду, по всей видимости, заснул.

— Ладно, все садитесь, — сказал Серси. — Настало время собрать военный совет.

Мэлли оседлал стул. Гаррисон, усевшись, зажег трубку и стал медленно раскуривать.

— Итак, — начал Серси, — правительство свалило все на нас. Посла надо уничтожить — тут других мнений быть не может. Ответственность за это возложена на меня. — Серси криво улыбнулся. — Вероятно, по той причине, что никто из шишек не желает отвечать за неудачу. А я выбрал вас троих себе в помощники. Мы получим все, что потребуем, любую помощь, любую консультацию. А теперь — есть идеи?

— Как насчет плана номер три? — спросил Гаррисон.

— Дойдет черед и до него, — сказал Серси. — Но, по-моему, он не подействует.

— По-моему, тоже, — согласился Дарриг. — Мы ведь даже не знаем, как он защищается от опасности.

— Вот это — первоочередная проблема. Мэлли, возьмите все данные, которыми мы располагаем, и распорядитесь ввести их в анализатор Дерихмана. Вы ведь знаете, какие сведения нужно получить? «Каковы свойства X, если Х умеет то-то и то-то?»

— Хорошо, — буркнул Мэлли и вышел, бормоча что-то о превосходстве физики над прочими науками.

— Гаррисон, — сказал Серси, — к осуществлению плана номер три все подготовлено?

— Конечно.

— Попробуем.

Пока Гаррисон возился с окончательной настройкой, Серси наблюдал за Дарригом. Пухлый коротышка-физик задумчиво уставился куда-то вдаль и что-то бормотал. Серси надеялся, что его осенит какая-нибудь идея. От Даррига он ждал многого.

Зная, что с большим количеством людей работать невозможно, Серси тщательно подобрал себе штат. Ему требовалось качество.

Именно поэтому первым избранником стал Гаррисон. Крепко сбитый, вечно хмурый конструктор славился тем, что может сконструировать что угодно, лишь бы у него было хоть смутное представление, как должна действовать эта конструкция.

Следующим в команду попал психиатр Мэлли — Серси не был уверен, что для уничтожения посла потребуются только физические действия.

Дарриг — физик-математик, но его беспокойный, пытливый ум создавал интереснейшие теории и в других областях науки. Дарриг был единственным из четверых, кто заинтересовался послом в интеллектуальном аспекте.

— Он мне напоминает Металлического Старика, — произнес наконец Дарриг.

— Это еще кто такой?

— Вы что, не слышали легенду о Металлическом Старике? Так вот, это был монстр, закованный в черную металлическую броню. С ним встретился Победитель Чудовищ — герой индейских легенд — и после многих попыток сумел убить Металлического Старика.

— Как же ему это удалось?

— Он ударил его под мышку. Там у него брони не было.

— Красота, — ухмыльнулся Серси. — Так попроси нашего посла поднять руки.

— Готово! — сообщил Гаррисон.

— Отлично. Давайте.

В комнату посла беззвучно хлынули невидимые потоки жестких гамма-лучей.

Однако подвергнуться их смертельному действию оказалось некому.

— Хватит, — немного погодя сказал Серси. — От этого околело бы стадо слонов.

Посол пять часов пробыл в невидимом состоянии, пока интенсивность радиации немного не спала. Тогда он вновь появился в комнате.

— Так я жду машинку, — напомнил он.

— Вот заключение анализатора. — Мэлли подал Серси пачку бумаг. — А вот кратко сформулированный вывод.

Серси прочитал вслух: «Простейший способ защиты от данного или любого оружия — стать тем или иным конкретным оружием».

— Превосходно, — сказал Гаррисон. — Но что это значит?

— Это значит, — ответил Дарриг, — что, когда мы угрожаем послу огнем, он сам превращается в огонь. Когда мы в него стреляем, он превращается в пулю — и так до тех пор, пока опасность не проходит, а там он возвращает себе прежнее обличье.

Дарриг взял у Серси бумаги и принялся их перелистывать.

— Гм… Интересно, существуют ли какие-либо исторические параллели? Вряд ли. — Он оторвался от бумаг. — Вывод не окончательный, но вполне убедительный. Всякий иной принцип защиты требует сначала опознать оружие, потом оценить его, а потом уже принимать контрмеры в соответствии с потенциальными возможностями оружия. У посла защита намного безопаснее и срабатывает мгновенно. Ему не приходится опознавать оружие. Скорее всего, его тело каким-то образом отождествляется с тем, что ему угрожает.

— Есть ли способ сломить такую защиту? — спросил Серси.

— Анализатор недвусмысленно указывает, что, если его вывод верен, такого способа нет, — угрюмо заметил Мэлли.

— Такой вывод можно и отбросить, — возразил Дарриг. — Возможности машины все-таки ограничены.

— Но мы до сих пор не знаем способа его остановить, — подчеркнул Мэлли. — А он продолжает передавать сигнал.

Серси на мгновение задумался.

— Свяжитесь со всеми экспертами, которых знаете. Зададим-ка послу жару. Знаю, все знаю, — добавил он, заметив сомнение на лице Даррига, — но попытаться мы обязаны.

В последующие дни смерть обрушивалась на посла во всех мыслимых формах и сочетаниях. Его пытались убить оружием, начиная с каменных топоров и кончая современными атомными гранатами, топили в кислотах, душили ядовитыми газами.

Посол философски пожимал плечами и продолжал печатать на очередной новой машинке.

Его травили бактериями: сперва возбудителями всех известных болезней, затем их мутированными разновидностями.

Посол даже не чихнул.

На нем испытали электричество, радиацию, оружие деревянное, железное, медное, бронзовое, урановое — все без исключения, перебрали любые возможности.

На после не появилось ни царапины, зато его комната выглядела так, словно в ней вот уже пятьдесят лет беспрерывно идет пьяный дебош.

Мэлли и Дарриг каждый корпели над собственными идеями. Физик лишь ненадолго отвлекся, чтобы напомнить Серси миф о Бальдуре. На Бальдура тоже нападали с самым разным оружием, но он остался неуязвим, потому что все на Земле пообещало его любить. Все, кроме омелы. И когда в него бросили веточку омелы, он умер.

Выслушав Даррига, Серси раздраженно отвернулся. Но все же велел доставить омелу — так, на всякий случай.

Она, во всяком случае, оказалась не менее эффективной, чем фугасные снаряды или лук со стрелами, и при нулевом результате хоть немного украсила изуродованную комнату.

Прошла неделя, и посла, не встретив возражений с его стороны, переселили в новую, более прочную и надежную камеру смерти. В старую никто не осмеливался войти — отпугивали микроорганизмы и высокая радиоактивность.

Посол возобновил работу за пишущей машинкой. Все предыдущие плоды его трудов или сгорели, или были разорваны в клочки, или съедены.

— Побеседуем с ним, — предложил Дарриг на другой день. Серси согласился. Все равно идеи временно иссякли.

— Заходите, джентльмены, — сказал посол так радушно, что Серси замутило. — К сожалению, мне нечем вас угостить. По досадному недосмотру меня уже десятый день не снабжают ни пищей, ни водой. Меня-то это, конечно, не волнует.

— Рад слышать, — отозвался Серси.

Глядя на посла, никто бы не догадался, что он отразил натиск всех земных средств умерщвления. Напротив, можно было подумать, что бомбежку перенесли Серси и его сотрудники.

— Ну и защита у вас, — дружелюбно произнес Мэлли.

— Рад, что вам нравится.

— Скажите, пожалуйста, а каков ее принцип? — невинно спросил Дарриг.

— Разве вы не знаете?

— Кажется, знаем. Вы становитесь тем, что вам грозит. Правда?

— Безусловно, — подтвердил посол. — Как видите, я от вас ничего не скрываю.

— Примите от нас что-нибудь в благодарность за то, что вы прекратите передачу, — предложил Серси.

— Это что же, взятка?

— Точно, — сказал Серси. — Все, что ни…

— Нет, — отрезал посол.

— Будьте благоразумны, — настаивал Гаррисон. — Вы же не хотите развязать войну, верно? Сейчас на Земле согласие между государствами против вас. Мы вооружаемся…

— Чем?

— Атомными бомбами, — ответил Мэлди. — Водородными бомбами. Мы…

— Сбросьте на меня бомбу, — прервал посол. — Она не причинит мне вреда. Почему вы думаете, что она причинит вред моему народу?

Все четверо промолчали. Об этом они как-то не подумали.

— Уровень ведения войны, — заявил посол, — истинное мерило цивилизации. Стадия первая — применение простейших орудий уничтожения. Стадия вторая овладение материей на молекулярном уровне. Сейчас вы приближаетесь к третьей стадии, хотя все еще далеки от полного контроля над атомными и субатомными силами. — Он обаятельно улыбнулся. — Мой народ идет к вершине пятой стадии.

— Это какая же стадия? — полюбопытствовал Дарриг.

— Увидите, — сказал посол. — Но, может быть, вам интересно, насколько типичны мои способности для моих соплеменников? Могу вас заверить, что они вовсе не типичны. Для того чтобы я мог справиться с работой, не превышая своих полномочий, в меня введены кое-какие ограничения, позволяющие мне совершать только пассивные действия.

— Зачем? — спросил Дарриг.

— Причины очевидны. Если под горячую руку я совершу активное действие, то сотру вашу планету в порошок.

— Неужели вы надеетесь, что мы вам поверим? — спросил Серси.

— Почему бы и нет? Или это так трудно понять? Разве вы не в состоянии поверить в то, что есть силы, о которых вы не имеете ни малейшего представления? Впрочем, у моей пассивности есть и другая причина. О ней вы уже, разумеется, догадались.

— Полагаю, вы намерены сломить наш дух, — сказал Серси.

— Совершенно верно. Впрочем, от моего признания ничего не изменится. Схема всегда одна и та же. Посол приземляется и делает предложение юной, дикой и необузданной расе вроде вашей. Ему отчаянно сопротивляются, посла упорно пытаются убить. Когда же все попытки проваливаются, туземцы обычно сильно падают духом. Так что, когда прибывает отряд колонизаторов, восприятие новых идей проходит намного быстрее. И вообще, — добавил он после короткой паузы, — обычно планеты проявляют гораздо больший интерес к предлагаемой им философии. Уверяю вас, она сильно облегчает перестройку. Он протянул посетителям стопку бумаги с машинописным текстом. — Может быть, пролистаете?

Дарриг взял у посла бумаги и сунул в карман.

— Если найдется время.

— Рекомендую полюбопытствовать, — сказал посол. — Сейчас вы уже близки к критической точке. Почему бы вам не сдаться?

— Еще рано, — невозмутимо ответил Серси.

— Не забудьте прочитать, — настойчиво напомнил посол.

Люди торопливо вышли.

— Вот что, — сказал Мэлли, когда они вернулись на командный пункт. — Мы еще не все испробовали. Пустим в ход психологию?

— Хоть черную магию, — согласился Серси. — Что вы имеете в виду?

— Насколько я понимаю, — объяснил Мэлли, — посол мгновенно реагирует на опасность. У него безотказный защитный рефлекс. Давайте прибегнем к чему-нибудь такому, на что этот рефлекс не распространяется.

— Например? — спросил Серси.

— Например, гипноз. Может, что-нибудь выведаем.

— Конечно, — сказал Серси. — Попытайтесь. Пробуйте что угодно.

В комнату посла впустили микроскопическое количество гипнотизирующего газа, и Серси с Мэлли и Дарригом уселись перед видеоэкраном. Одновременно в кресло, где сидел посол, был дан электрический импульс.

— Это чтобы отвлечь внимание, — прокомментировал Мэлли.

Посол исчез, прежде чем его поразил электрический ток, и вскоре вновь появился в кресле.

— Достаточно, — прошептал Мэлли и перекрыл клапан.

Все впились взглядом в экран. Немного погодя посол отложил книгу и уставился в пустоту.

— Как странно, — произнес он. — Альферн мертв. Добрый друг… идиотская случайность. В пути ему не повезло. Он был обречен. На его пути таилось… Но такое не часто встречается.

— Думает вслух, — прошептал Мэлли, хотя услышать его посол никак не мог. — Проговаривается. Должно быть, друг у него из головы не выходит.

— Конечно, — продолжал посол, — когда-нибудь Альферн должен был умереть. Бессмертие пока недостижимо. Но такой смертью… и нет защиты. Хаос таится… Нечто, вечно ждущее своего часа.

— Его тело еще не опознало гипнотизирующий газ как угрозу, — прошептал Мэлли.

— Впрочем, — снова заговорил посол, — закон упорядочивания держит все это в рамках, сглаживает…

Посол неожиданно вскочил и побледнел. Он явно пытался припомнить только что сказанное. Потом рассмеялся.

— Остроумно. Такую шутку вы сыграли со мной в первый и последний раз. Но, джентльмены, она вам не сослужит службы. Я и сам не знаю, чем меня можно одолеть… — Он снова рассмеялся. — Кстати, — заметил он, — команда колонизаторов теперь уже наверняка знает нужное направление. Они отыщут вас и без меня.

Посол снова уселся, чему-то улыбаясь.

— Что и требовалось доказать! — возликовал Дарриг. — Он уязвим. Погиб же от чего-то его друг Альферн.

— От чего-то в космосе, — напомнил ему Серси. — Но от чего?

— Дайте сообразить, — размышлял Дарриг вслух. — Закон упорядочивания. Это, наверное, неизвестный нам закон природы. А таилось… что там может таиться, в космосе?

— Он сказал, что колонизаторы отыщут нас в любом случае, — напомнил всем Мэлли.

— Давайте сперва покончим с главным делом, — сказал Серси. — Вполне возможно, он блефует… впрочем, вряд ли. Но избавиться от посла необходимо.

— Мне кажется, я знаю, что там таится! — воскликнул Дарриг. Потрясающе. Это может вылиться в новую космологию!

— Хорошая идея? — осведомился Серси. — Мы сможем ею воспользоваться?

— Думаю, да. Но над ней нужно поработать. Пойду-ка я к себе в отель. Мне надо полистать кое-какие книги, и желательно, чтобы в ближайшие несколько часов меня никто не тревожил.

— Хорошо, — согласился Серси. — Но в чем суть…

— Не спрашивайте, я мог и ошибиться, — сказал Дарриг. — Дайте мне возможность помозговать. И он выбежал из комнаты.

— Как по-вашему, к чему он клонит? — спросил Мэлли.

— Ума не приложу, — пожал плечами Серси. — Вот что, давайте еще попробуем эти психологические штучки.

Сперва комнату посла на несколько футов заполнили водой — не с целью утопить, а чтобы причинить максимальное неудобство.

Затем к воде добавили свет. Восемь часов подряд посла изводили световыми вспышками — то яркими, проникающими сквозь веки, то тусклыми, чтобы лишь раздражать.

Потом настала очередь звуков — скрежета, визга, скрипов, тысячекратно усиленного звука скребущих по шершавой поверхности ногтей, странных причмокиваний, вскриков и шепота.

А потом — запахи. И следом за ними — весь мыслимый арсенал способов свести человека с ума.

Посол невозмутимо спал.

— Ну вот что, — сказал Серси на следующий день, — начнем шевелить мозгами.

Голос его звучал хрипло и устало. Психологическая пытка, которая даже не вывела посла из равновесия, словно рикошетом отразилась на Серси и его команде.

— Куда, черт подери, запропастился Дарриг?

— Все продумывает свою идею, — сказал Мэлли, потирая заросший подбородок. — Говорит, вот-вот докопается до истины.

— Будем исходить из допущения, что его идея порочна, — сказал Серси. Давайте рассуждать. Например, если посол способен превратиться во что угодно, есть ли что-нибудь такое, во что он не способен превратиться?

— Хороший вопрос, — буркнул Гаррисон.

— Это вопрос об ответном действии, — сказал Серси. — Нет смысла бросать копье в человека, способного в это копье превратиться.

— А что, если сделать так, — предложил Мэлли. — Пусть он превращается во что угодно, мы поставим его в такое положение, что опасность будет грозить ему уже после превращения.

— Конкретнее, — сказал Серси.

— Предположим, ему что-то грозит. Он превращается в источник опасности. А если что-то угрожает именно этому источнику? И, в свою очередь, само находится под какой-то угрозой? Что он тогда сделает?

— А как это осуществить? — спросил Серси.

— А вот как. — Мэлли снял телефонную трубку. — Алло! Соедините с Вашингтонским зоопарком. Срочно.

Посол обернулся на звук открывающейся двери. В комнату впихнули упирающегося тигра. Дверь захлопнулась.

Тигр посмотрел на посла, посол — на тигра.

— Изобретательно, — одобрил посол.

Тигр прыгнул, точно распрямившаяся пружина, и опустился там, где только что сидел посол.

Дверь снова приоткрылась. В комнату впихнули второго тигра. Он злобно оскалился и прыгнул на первого. Оба столкнулись в воздухе.

В нескольких десятках сантиметров от них появился посол и стал наблюдать за дракой. Он посторонился, когда в дверь втолкнули льва, настороженного и готового к бою. Лев прыгнул на посла и чуть не перекувырнулся, не обнаружив добычи на месте. За неимением лучшего лев вцепился в одного из тигров.

Посол вновь очутился в кресле — он курил и спокойно смотрел, как звери рвут друг друга на куски.

Через десять минут комната стала похожа на бойню. К тому времени это зрелище послу надоело, и он улегся на постель с книжкой в руках.

— Сдаюсь, — сказал Мэлли. — Больше ничего в голову не приходит.

Серси, не отвечая, уперся взглядом в пол. Гаррисон в уголке тихо накачивался виски.

Зазвонил телефон. Серси снял трубку.

— Да?

— Раскусил! — услышал он торжествующий голос Даррига. — Послушайте, я сейчас же хватаю такси. Велите Гаррисону вызвать подручных.

— А в чем дело? — спросил Серси.

— В хаосе, который подо всем этим таится! — ответил Дарриг и бросил трубку.

Полчаса, час… Только через три часа после своего звонка на командный пункт лениво вошел Дарриг.

— Привет, — сказал он небрежно.

— К дьяволу приветы! — зарычал Серси. — Почему так долго?

— В пути я познакомился с философией посла, — ответил Дарриг. — Это шедевр.

— Поэтому вы и задержались?

— Да. Я попросил водителя проехать несколько раз вокруг парка, а сам читал.

— Оставим это. В чем же…

— Нельзя это оставить, — перебил Дарриг странным, напряженным голосом. — Боюсь, что мы заблуждались относительно пришельцев. Если они станут нашими правителями, Земля — колонией, это будет вполне разумно и справедливо. Откровенно говоря, я даже мечтаю, чтоб они скорее прилетели.

Но вид у Даррига был не столь уверенным, как слова. Его голос дрожал, со лба градом струился пот, он судорожно сжимал кулаки, словно его мучила боль.

— Это трудно объяснить, — произнес он. — Едва я начал читать, как все стало совершенно ясным. Я понял, какими мы были тупицами, пытаясь сохранить независимость в этой взаимозависимой Вселенной. Я понял… да ладно, Серси. Давайте кончим дурить и признаем посла нашим другом.

— Успокойтесь! — заорал Серси на совершенно спокойного физика. — Вы сами не знаете, что говорите.

— Странно, — пробормотал Дарриг. — Я знаю, что я думал… только теперь я так не думаю. Мне ясно, в чем ваша беда. Вы не знакомы с настоящей философией. Вы поймете меня, как только прочтете…

Он подал Серси стопку бумаг. Серси тотчас поджег их своей зажигалкой.

— Неважно, — сказал Дарриг. — Я заучил наизусть. Вы только послушайте. Аксиома первая: все разумные существа…

Серси выбросил вперед кулак, и Дарриг повалился на пол.

— Слова в тексте, видимо, подобраны так, чтобы вызывать в человеке определенную эмоциональную реакцию. Это своего рода гипноз, прокомментировал Мэлли. — Послу остается лишь приспособить слова под мышление людей, с которыми он имеет дело.

— Знаете, Мэлли, — обратился к нему Серси, — теперь все в ваших руках. Дарриг нашел разгадку — или думал, что нашел. Вам придется вытянуть ее из него.

— Задача нелегкая, — проговорил Мэлли. — У него ведь будет ощущение, что, выдав нам свою тайну, он предает правое дело.

— Как вы этого добьетесь — меня не касается, — отмахнулся Серси. — Лишь бы добились.

— Даже с риском для его жизни? — спросил Мэлли.

— Даже с риском для вашей.

— Тогда помогите отвести его в мою лабораторию, — бросил Мэлли.

В тот вечер Серси с Гаррисоном не покидали командного пункта, следя за послом. В голове Серси лихорадочно путались мысли.

Что погубило Альферна в космосе? Можно ли смоделировать это «нечто» и на Земле? Что такое «закон упорядочивания»? Как это — «хаос таится»?

И вообще, какого черта я со всем этим связался? — подумал он. Нет, подобные мысли следует давить сразу.

— Кто такой, по-вашему, посол? — спросил он Гаррисона. — Человек?

— Похож, — сонно ответил Гаррисон.

— С виду похож, а на деле не похож. Интересно, каков его настоящий облик?

Гаррисон качал головой и раскуривал трубку.

— Что он собой представляет? — не унимался Серси. — С виду человек, но преображается во что угодно. Ничем его не проймешь — адаптируется. Как вода, принимает форму любого сосуда.

— Воду можно вскипятить, — зевнул Гаррисон.

— Конечно. Вода не имеет собственной формы, так ведь? Или имеет? В чем ее внутренняя суть?

Сделав над собой усилие, Гаррисон попытался сосредоточиться на словах Серси.

— В молекулярной структуре? В матрице?

— Матрица, — повторил Серси, тоже зевая. — Должно быть, нечто вроде этого. Структура абстрактна, так?

— Так. Структуру можно наложить на что угодно. Что я только что сказал?

— Ну-ка, подумаем, — сказал Серси. — Структура. Матрица. Любая частичка тела посла способна изменяться. Но для сохранения его личности должна иметься и некая объединяющая сила. Нечто неизменное в любых обстоятельствах.

— Как тесемка, — произнес Гаррисон, не размыкая век.

— Конечно. Завяжи ее узлами, сплети в жгут, намотай на палец — она останется тесемкой.

— Да.

— Но как одолеть эту структуру? — спросил Серси. Отчего бы не поспать? К черту посла вместе с его колонизаторами, сейчас он наконец заснет…

— Проснитесь, полковник!

Серси через силу открыл глаза и посмотрел на Мэлли. Рядом самозабвенно храпел Гаррисон.

— Удалось?

— Нет, — признался Мэлли. — Философия произвела на него слишком глубокое впечатление. Правда, до конца она не подействовала. Дарриг знает, что раньше хотел уничтожить посла по достаточно веским причинам. Теперь его позиция изменилась, зато он чувствует, что предает нас. С одной стороны, он не может причинить вред послу; с другой — он не хочет причинить вред нам.

— И все же молчит?

— Боюсь, все не так просто. Знаете, если перед вами непреодолимое препятствие, которое необходимо преодолеть… кроме того, как мне кажется, философия посла повредила его разум.

— Так куда вы клоните? — Серси встал.

— Мне очень жаль, — извинился Мэлли, — но тут я ничего поделать не могу. В его сознании происходила сильнейшая борьба, и когда у него не осталось сил сражаться, он… отступил. Боюсь, он безнадежно помешался.

— Сходим к нему.

Они прошли по коридору в лабораторию Мэлли. Дарриг лежал на кушетке, уставившись куда-то немигающими остекленевшими глазами.

— Неужели нет способа его вылечить? — спросил Серси.

— Возможно, при помощи шоковой терапии, — с сомнением произнес Мэлли. Однако на это уйдет немало времени. К тому же в его сознании наверняка имеется блокировка причин, которые довели его до такого состояния.

Серси отвернулся — у него потемнело в глазах. Даже если Даррига можно вылечить, окажется слишком поздно. Сигнал посла наверняка уже принят, и пришельцы-колонизаторы направляются к Земле.

— А это что? — спросил Серси, поднимая клочок бумаги, лежащий возле руки Даррига.

— Да так, бумажка. Он все вертел ее в руках. Разве на ней что-то написано?

— «По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос — Медуза Горгона», — прочитал Серси.

— И что это значит? — спросил Мэлли.

Понятия не имею, — отозвался Серси. — Его всегда интересовала мифология.

— Похоже на бред шизофреника, — заключил психиатр.

— «По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос — Медуза Горгона», — перечитал Серси. — Не может ли быть, — спросил он у Мэлли, — что Дарриг старался навести нас на решение? Что он сам себя обманывал, тайком от себя подсказывая нам ответ.

— Возможно, — согласился Мэлли. — Безуспешный компромисс… но что же означают эти слова?

— Хаос. — Серси вспомнил, что Дарриг произносил это слово, разговаривая с ним по телефону. — Согласно древнегреческой мифологии, хаос первоначальное состояние Вселенной, не так ли? Бесформенность, породившая мир?

— Вроде того, — сказал Мэлли. — А Медуза — одна из трех сестер с жуткими физиономиями.

Еще с секунду Серси вчитывался в запись. Хаос… Медуза… И закон упорядочивания! Конечно!

— Кажется…

Серси повернулся и выбежал из лаборатории. Мэлли взглянул ему вслед, заполнил шприц и поспешил за полковником.

Серси с трудом растолкал Гаррисона.

— Надо кое-что сконструировать, — сказал он, — и срочно. Вы меня слышите?

— Конечно. — Гаррисон похлопал глазами и встал. — Но зачем такая спешка?

— Я теперь знаю, что хотел сообщить Дарриг, — ответил полковник. Идемте, я вам объясню, что от вас требуется. А вы, Мэлли, положите шприц. Я еще в своем уме. Лучше достаньте мне книгу по греческой мифологии. Да пошевеливайтесь.

В два часа ночи достать книгу по греческой мифологии — дело нелегкое. Подключив к поискам агентов ФБР, Мэлли вытащил букиниста из постели, получил книгу и заторопился назад.

У Серси были налитые кровью глаза и возбужденный вид, Гаррисон с подручными хлопотал над тремя неведомыми аппаратами. Серси выхватил у Мэлли книгу, нашел в оглавлении нужные страницы и, просмотрев их, отложил книгу в сторону.

— Великие люди были эти древние греки, — сказал он. — Теперь у нас все готово. А у вас, Гаррисон?

— Почти. — Гаррисон и десять его подручных монтировали последние детали. — Может, все-таки объясните, что вы затеяли?

— Я бы тоже хотел послушать, — ввернул Мэлли.

— Да нет здесь никаких тайн, — сказал Серси. — Просто время поджимает. Попозже все объясню. — Он встал. — А теперь разбудим посла.

Усевшись перед экранами, они приступили к делу. С потолка на постель посла молнией метнулся электрический заряд. Посол исчез.

— Теперь он стал частью электронного потока, верно? — сказал Серси.

— Так он утверждает, — откликнулся Мэлли.

— Но в этом потоке сохраняет костяк собственной структуры, — продолжал Серси. — Иначе он бы не мог вернуться в прежний облик. А теперь включим первый генератор помех.

Гаррисон включил свое творение и отослал подручных.

— Вот осциллограмма электронного потока, — сказал Серси. — Замечаете разницу? — На экране с нерегулярными промежутками змеились и таяли пики и спады кривой. — Помните, вы загипнотизировали посла? Он заговорил тогда о своем друге, погибшем в космосе.

— Верно, — кивнул Мэлли. — Друга погубила какая-то неожиданность.

— Посол проговорился еще кое о чем, — продолжал Серси. — О том, что основной закон природы — закон упорядочивания — обычно не допускает таких происшествий. У вас это с чем-нибудь ассоциируется?

— Закон упорядочивания, — медленно повторил Мэлли. — Ведь Дарриг сказал, что это неизвестный нам закон природы.

— Сказал. Но последуйте примеру Даррига и подумайте, что это для нас значит. Если в природе есть какая-то упорядочивающая тенденция, то, следовательно, есть и тенденция противоположная, препятствующая упорядочиванию. А то, что препятствует упорядочиванию, называется…

— Хаос!

— Вот что сообразил Дарриг, и вот до чего должны были додуматься мы сами. Из хаоса и возникает закон упорядочивания. Этот закон, если я все понял правильно, стремится подавить первозданный хаос, сделать все в мире закономерным. Но кое-где есть места, где хаос все еще силен. Альферн убедился в этом на собственном опыте. Возможно, в космосе стремление к упорядочиванию слабее. Как бы то ни было, подобные места опасны до тех пор, пока над ними не поработает закон упорядочивания.

Полковник обернулся к пульту.

— Ладно, Гаррисон. Включай второй генератор.

Зигзаги на экране изменили конфигурацию. Зубцы и спады затеяли бешеную бессмысленную пляску.

— Теперь проанализируем с этой точки зрения записку Даррига. Как мы знаем, хаос — основа всего. Из него появилась Вселенная. Медуза Горгона нечто такое, на что нельзя смотреть. Помните, кто взглянет на нее, тот сразу окаменеет. А Дарриг нашел родство между хаосом и тем, на что нельзя смотреть. Применительно к послу, разумеется.

— Посол не выдержит встречи с хаосом! — вскричал Мэлли.

— В том-то и дело. Посол способен на бесконечное число изменений и превращений. Но что-то основное — некая внутренняя структура — не должно изменяться, иначе от посла ничего не останется. А чтобы уничтожить нечто столь абстрактное, как структура, нам нужны условия, при которых никакая структура невозможна. Состояние хаоса.

Включили третий генератор помех. Осциллограмма стала похожа на след пьяной гусеницы.

— Идею генераторов белого шума подал Гаррисон, — сказал Серси. — Я просто спустил задание: получить электрический ток, лишенный какой бы то ни было упорядоченности. Эти генераторы применяют для глушения радиопередач. Первый изменяет все основные характеристики электрического тока. Такое у него назначение: ввести бессистемность. Второй устраняет закономерность, случайно внесенную работой первого; третий устраняет закономерности, которые могли остаться после работы двух первых. Полученный сигнал снова поступает на вход и следы всяких закономерностей систематически уничтожаются… надеюсь.

— Это аналогия хаоса? — спросил Мэлли, глядя на экран.

Бешено металась осциллограмма, завывала аппаратура. Но вот в комнате посла появилось какое-то туманное пятно. Оно колыхнулось, сжалось, расширилось…

Затем началось неописуемое. Они смогли лишь догадаться, что все предметы, оказавшиеся внутри пятна, исчезли.

— Отключить! — рявкнул Серси. Гаррисон повернул рубильник.

Пятно продолжало расти.

— Но почему мы смотрим на него без вреда для себя? — удивился Мэлли, не отрывая глаз от экрана.

— Помните щит Персея? — ответил Серси. — Он смотрел на Медузу, пользуясь щитом как зеркалом.

— Растет! — воскликнул Мэлли.

— Производственный риск, — невозмутимо произнес Серси. — Всегда существует возможность, что хаос выйдет из-под контроля. Если это случится…

Пятно перестало расти. Его края колыхнулись, подернулись рябью, пятно начало сжиматься.

— Закон упорядочивания сработал, — сказал Серси и повалился в кресло.

— Как там посол? — спросил он через несколько минут.

Пятно все еще колыхалось. Внезапно оно исчезло. Громыхнул взрыв. Возникший вакуум вогнул внутрь стальные стены, но они выдержали. Экран погас.

— Пятно высосало в комнате весь воздух, — пояснил Серси. — Вместе с мебелью и послом.

— Он не выдержал, — сказал Мэлли. — В полностью беспорядочном состоянии не сохраняется ни одна система. Посол отправился к своему Альферну.

Мэлли нервно рассмеялся. Серси почувствовал, что вот-вот к нему присоединится, но взял себя в руки.

— Успокойтесь, ребята, — сказал он. — Дело еще не закончено.

— Как это не закончено? Ведь посол…

— От него мы избавились. Но в нашем регионе космоса шныряет флот инопланетян. Он столь силен, что водородная бомба для него не страшнее хлопушки. И они будут нас искать.

Серси встал.

— Ступайте по домам и отоспитесь. Если предчувствие меня не обманывает, завтра нам предстоит изобретать способ маскировки всей планеты.

Игра с телом

Дорогой Сенатор, пишу Вам потому, что Вы наш старейший Сенатор. Во время прошлогодних выборов Вы сказали, что Вы наш слуга и мы должны немедленно сообщать Вам про все наши беды. Еще Вы сказали — с некоторым раздражением долг каждого гражданина писать своему Сенатору о том, что здесь творится. Я, Сенатор, долго над всем этим размышлял. Разумеется, я не верю, что Вы на самом деле наш слуга, — Вы зарабатываете в пятьдесят или в сто, а то и в тысячу раз больше каждого из нас. Но коль Вы настаиваете, чтобы мы Вам писали, то я решил написать.

Сперва я недоумевал, почему это Вы велели писать Вам обо всем, что здесь творится, ведь Вы, как и Я, выросли в этом самом городе, а не замечать того, что здесь творится, может лишь слепой, глухой и бесчувственный осел. Но потом я понял, как был несправедлив, — Вам приходится столько времени проводить в Вашингтоне, а поэтому Вы вполне можете и не знать про все. Как бы там ни было, ловлю Вас на слове и беру на себя смелость написать Вам письмо. Прежде всего мне хотелось бы рассказать о новом теле моего дедушки, потому как это особый повод обратиться к Вам с жалобой. Вам об этом обязательно нужно знать, а может, и что-нибудь предпринять.

До того как всему этому случиться, дедушка был здоровым бодрым стариком девяноста двух лет от роду, с полным ртом своих зубов, густой белоснежной шевелюрой и не имел ни унции лишнего веса. Он всю жизнь пекся о своем здоровье и очки начал носить уже в восемьдесят с хвостиком. Проработав полвека, получил в шестьдесят пять приличную пенсию, хотя был всего-навсего оператором счетных машин. Пенсия, социальное страхование и кое-какие сбережения позволяли ему полностью содержать себя. Это счастье, что он никогда не был нам обузой, — мы и так едва сводим концы с концами.

Выйдя на пенсию, старик какое-то время редко выбирался из дома — все спал да смотрел телевизор. Он всегда сам готовил себе еду и мыл за собой посуду. Днем выползал в парк и коротал времечко с другими старикашками, а потом снова отправлялся на боковую. К нашим детишкам относился замечательно, водил их по воскресеньям к заливу Бараньей Головы, где они бегали и собирали ракушки. Еще он ходил на рыбалку и даже поймал как-то песчаную акулу, правда, я никак не могу взять в толк, как рыбине удалось пробраться к берегу сквозь этот мусор и химические отходы. Мы ее сварили и ели два дня. Между прочим, не так уж и плохо — только надо плеснуть побольше кетчупа.

Но вот старик заскучал. Ведь он проишачил целых полвека, а потому красиво отдыхать не умел. Хандрил он хандрил, да вдруг задумал подыскать себе работенку.

Конечно же, это была самая настоящая дурь, о чем мы ему так прямо и сказали. В наши дни сорокалетний мужчина и тот не в состоянии ничего себе подыскать, что уж говорить о семидесятилетнем старике — дедушке в ту пору стукнуло семь десятков.

Но он эту затею не оставил. Проснувшись поутру, принимал сыворотку долголетия, которую ему прописали медики из государственного здравоохранения, умывался, брился и куда-то исчезал.

Само собой, ничего хорошего он не нашел, так что в конце концов ему пришлось смирить свою гордыню и согласиться на должность помощника сортировщика мусора. К счастью, это обходилось ему не дорого — доходы-то у него не бог весть какие. Правда, он так и не смог свыкнуться с мыслью, что каждый день приходится выкладывать денежки из собственного кармана. И все только за то, чтобы работать. А ведь правительство готово платить ему за полное безделье. «Но работа же полезная и я делаю ее добросовестно, — жаловался он нам, — так почему же, черт побери, я должен платить собственные денежки за то, что добросовестно выполняю полезную работу?»

Дедушка выполнял подобную работу лет двадцать, как вдруг кто-то изобрел самоуничтожаемые отходы, и мой дедушка и тысячи других людей остались без работы. К тому времени ему было уже почти девяносто, но он все же горел желанием приносить пользу обществу. Правда, здоровье у него пошатнулось. Впервые за всю свою жизнь дедушка почувствовал себя неважно. Мы повезли его к доку Сондерсу в Мемориальный Социально-медицинский центр имени У. Тана на Восточной 103-й улице. На это ухлопали почти целый день. Тротуар-самоходка стоит пять монет в один конец, нам же такое удовольствие не по карману.

У дока Сондерса в офисе каких только приборов нет. Дедушку он обследовал три дня и после сказал:

— Вы ничем не больны, а просто стары. Ваше сердце, можно сказать, окончательно выдохлось, а ваши артерии уже не выдерживают давления крови. Все остальные органы тоже барахлят, но в сравнении с тем, что я сказал, это мелочи.

— Док, а может, вы мне что-нибудь замените? — спросил дедушка.

Док Сондерс покачал головой.

— Стоит мне поставить вам новое сердце, и оно разорвет ваши артерии, а если подштопать артерии, ваши легкие не смогут обогащать кровь кислородом. Если же мне удастся подремонтировать легкие, откажут почки. Дело в том, что все ваши внутренние органы порядком износились.

Дедушка кивнул. По утрам он читал «Дейли ньюс» и про все это знал.

— Так что же мне делать? — спросил он.

— Обзавестись новым телом, — сказал Сондерс. Дедушка задумался.

— Черт побери, возможно, в моем возрасте следует уже быть готовым к смерти, но я еще не готов, — сказал он. — Понимаете, не все я еще повидал. Разумеется, я хочу сменить тело. Но вот где взять деньги…

— В том-то и проблема, — кивнул Сондерс. — Государственное здравоохранение, как вам известно, не обеспечивает замену всего тела.

— Знаю, — грустно сказал дедушка.

— Так, значит, вам такие расходы не по карману?

— Увы, вряд ли.

Последующие два дня дедушка сидел на обочине дороги у нашего дома и усиленно размышлял. Ему было не очень-то уютно на улице. Дети, которые шли домой из школы, кричали: «Эй, старик, помирай скорей! Почему ты до сих пор коптишь небо? Старый ублюдок, ты только переводишь воздух, пищу и воду. Мерзкий старый урод, умри же пристойно, как подобает старикам. Умри, умри, алчный сукин сын. Умри!»

Услышав это, я схватил палку и хотел было выйти на улиту малость порезвиться. Но дедушка мне не разрешил.

— Они только повторяют то, что говорят их родители, — сказал он. — Ребенок — тот же попугай, что с него возьмешь? Но дети, вероятно, правы. Возможно, я и в самом деле должен умереть.

— Ну ладно, только не заводись, — сказал я.

— Умри, умри, — твердил дедушка. — Черт возьми, я все тридцать лет напрасно коптил небо. Имей я хоть немного мужества, наверняка бы уже помер отчего и мне, и всем остальным стало бы легче.

— Ерунду несешь, — возразил я ему. — Скажи, а для чего тогда все эти изобретения для продления жизни, если, как ты говоришь, старики должны умирать?

— Вероятно, те, кто их придумали, сделали ошибку.

— Ага, так я этому и поверил. Меня, помню, еще в школе учили, что человек должен жить многие сотни лет. Ты разве не слыхал о докторе Фаусте?

— Это знаменитый австрийский доктор, да? — спросил дедушка.

— Немецкий, — поправил я его. — Друг Фрейда и Эйнштейна, но только куда толковей их обоих. Он прославлял долголетие человека. Надеюсь, ты не станешь спорить с таким башковитым парнем, а?

Возможно, я не совсем гладко изложил то, что думал, но мне нужно было что-то сказать, не хотелось, чтобы старик умирал. Сам не знаю почему — ведь с каждым годом жить становится все трудней и трудней, а поэтому нет никакого резона в том, что у тебя под ногами будет мешаться старик. Но мне все равно хотелось, чтобы он жил. С ним у нас никогда не было никаких хлопот, детишки его любили, и даже Мэй, моя жена, считала, что с дедушкой приятно побеседовать.

Конечно, мои рассказы про этого Фауста не произвели на него ни малейшего впечатления. Он подпер кулаком подбородок и задумался. Минут десять думал… Потом поднял голову и прищурился, будто удивляясь тому, что я все еще возле него.

— Сынок, а сколько лет Артуру Рокфеллеру? — поинтересовался дедушка.

— Сто тридцать или около того, — ответил я. — Он сменизл уже третье тело.

— А Юстису Моргану Ханту сколько?

— Примерно столько же.

— А Блейзу Эйзенхауэру?

— Думаю, сто семьдесят пять, не меньше. Он сменил четыре тела.

— Ну, а Моррису Меллону?

— Лет двести десять — двести двадцать. Но тебе-то что за дело до них?

Он глянул на меня с сожалением:

— А то, что бедные люди — это те же самые дети. У них чуть ли не сто лет уходит, чтобы вырасти, но тут их настигает смерть, и они ничего не успевают сделать. У богатых же есть возможность жить вечно.

Дедушка помолчал, потом сплюнул на тротуар, встал и направился домой — подошло время его любимого дневного шоу.

Не знаю, как и откуда он достал деньги. Возможно, у него было кое-что припрятано или же он ограбил в Нью-Джерси кондитерскую. Какая разница? Главное, что через три дня он сказал мне:

— Джонни, пошли в магазин за телом.

— В магазин за телом? Да брось разыгрывать, — отмахнулся я.

— А я говорю тебе — пошли в магазин. — Он показал зажатые в кулаке триста восемьдесят долларов. При этом не сказал мне, где их добыл, мне, своему родному внуку, которому когда-нибудь тоже потребуется новое тело.

И вот мы с ним отправились в магазин покупать ему новое тело.

Надеюсь, Сенатор, Вы знаете, как обстоят дела у бедных. Все для них слишком дорого, к тому же отвратительного качества. Если у Вас, как и у нас, пустой карман, Вы ни за что не пойдете в магазин тел Сэкса или, скажем, в «Центр Оживления» Лорда и Тейлора. Они Вас засмеют или даже арестуют, чтобы не мешались у них под ногами. Да Вы туда и не пойдете, а направитесь в магазин поблизости от Вашего дома.

Мы же пошли прямиком в магазин живых моделей «Франт», что на углу 103-й улицы и Бродвея.

Вовсе не собираюсь навлекать гнев на эту компанию — просто сообщаю Вам, куда мы пошли.

Возможно, Вы читали, что представляют собою заведения подобного типа: сплошной неон, три-четыре симпатичных тела в витрине и полная рухлядь внутри магазина. А еще парочка продавцов в пестрых костюмах. Они то и дело отпускают по видеофону всякие шуточки. Должно быть, эти продавцы сбывают свой товар друг другу, потому как я сроду не видел здесь покупателей.

Мы зашли в магазин и начали рассматривать товар. Тут выплыл продавец, эдакий симпатичный развязный малый, и еще издалека начал нам улыбаться.

— Ищете симпатичное тело? — спросил он.

— Нет, приятель, четвертого для партии в бридж, — сказал я.

Он засмеялся, признав тем самым, что у меня неплохо с юмором.

— Ну и на здоровье. Если же у вас есть какое-то особое по…

— Сколько стоит вот это? — спросил дедушка.

— Вижу, вы не лишены вкуса, — сказал продавец. — Это наша Итонская модель, собранная на новой линии омоложения «Дженерал дайнамикс». Рост Итона шесть футов, вес сто семьдесят фунтов, Класс рефлексов АА. Все органы без исключения получили знак качества Искусного Домоводства. А вам известно, что генерал Клей Бэкстер занимает одно из модифицированных тел образца Итон? Мозг и нервная система этого тела изготовлены фирмой Динако. Согласно Опросу Потребителей это тело было названо Лучшей Покупкой Года. Что касается скульптурной работы, модель чрезвычайно удалась — обратите внимание на цвет кожи лица, а также на линии морщин у глаз. Уверяю вас, подобные мелочи далеко не всегда удаются.

— Сколько оно стоит? — спросил дедушка.

— Забыл довести до вашего сведения, что на все органы, а также их деятельность дается десятилетняя гарантия качества Искусного Домоводства.

— Почем оно?

— Сэр, на этой неделе мы проводим распродажу, и я могу уступить вам этот экземпляр за восемнадцать тысяч девятьсот долларов, то есть со скидкой в двенадцать процентов.

Дедушка покачал головой:

— И вы в самом деле рассчитываете сбыть эту штуковину?

— Все может быть, — сказал продавец. — Случается, кто-то выигрывает в лотерею или получает наследство.

— За восемнадцать кусков мне проще умереть, — сказал дедушка. — А что-нибудь подешевле у вас есть?

У продавца оказался широкий ассортимент моделей подешевле: «Парень» Рено-Бофорс за десять тысяч долларов, «Всякий и каждый» Сокони Джи Эм за шесть тысяч пятьсот. А также «Шагай, человек» фирмы «Юнион Карбайд Крайслер» с пластиковыми волосами за две тысячи двести; «Веракрузано» — модель без голосового аппарата, гироцентра и системы переработки протеина техасской фирмы «Инструмент» — цена тысяча шестьсот девяносто пять долларов.

— Черт побери, меня совсем не интересует весь этот новый синтетический хлам, — сказал дедушка. — У вас есть отдел использованных тел?

— Да, сэр.

— В таком случае покажите мне что-нибудь приличное из этих ваших призывников запаса.

Продавец провел нас в заднее помещение, где вдоль стены, точно бревна, стояли тела. Это напоминало комнату ужасов времен моего детства — если честно, ни одно из этих тел не годится даже для того, чтобы отправиться в нем на собачьи бои. Следовало бы издать закон, запрещающий продавать подобное: все эти кривобокие тела с объеденными ушами, тела, из которых до сих пор сочится кровь, ибо в них вшили новые сердца, искромсанные тела из лабораторий, тела, собранные из останков погибших в несчастных случаях, тела самоубийц, которым заклеили запястья и влили несколько кварт свежей крови, тела прокаженных, чьи язвы опрыскали из пульверизатора краской под цвет кожи.

Признаться, мы не думали, что призывники окажутся очень уж симпатичными, однако и увидеть подобное не ожидали. Я решил, дедушка повернется и выйдет из магазина, но он этого не сделал. Покачав головой, он подошел к не самому уродливому синтетическому телу без ноги и с выпирающим плечом. Разумеется, красотой оно не блистало, но уже хорошо то, что не было похоже на извлеченный из-под обломков железнодорожных вагонов труп.

— Меня могло бы заинтересовать что-то вроде этого, — осторожно заметил дедушка.

— У вас наметанный глаз, — похвалил продавец. — Дело в том, что эта маленькая партия предшествовала крупным поставкам дорогостоящей модели.

— Видок у него потрепанный, — отметил дедушка.

— Что вы! Это, мой дорогой сэр, отличное тело! Оно идет в комплекте с отремонтированным сердцем, легкими экстракторного типа, сверхнадежной печенью и обогащенными гландами. В комплекте с этой моделью — четыре почки, живот с двойной изоляцией, а также две сотни футов лучших кишок от Амора. Что скажете на это, сэр?

— Ну, я не знаю, — мялся дедушка.

Однако продавец все знал. Ему потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы сбагрить дедушке это кривобокое тело.

При теле была гарантия в один месяц. Мой дедушка влез в него на следующий же день, и оно прослужило ему три недели. Потом стало частить и трепыхаться сердце, одна почка отказала, а три другие работали с перебоями, заплата слетела с легкого, кишки дали течь, а печень начала усыхать.

Одним словом, дедушка сейчас в постели, и док Сондерс говорит, что ему уже не встать. Компания не собирается отвечать за тело. В их контракте есть какие-то очень мудреные пункты, и легальный советник нашего квартала утверждает, что на суды можно потратить десять лет — и все без толку. А дедушка за это время умрет.

Так что, Сенатор, я решил написать Вам и попросить Вас как можно быстрей что-нибудь предпринять.

Дедушка думает, что я получу от Вас обычную отписку по форме или, может, письмо от Вашей секретарши с сожалением, что у Вас нет никакой возможности исправить эту печальную ошибку, а еще, возможно, пообещаете предложить на рассмотрение Конгресса билль, чтобы не допустить в дальнейшем повторения того, что случилось с дедушкой. И делу конец. Поэтому мы с дедушкой считаем, что он обязательно умрет — денег на нормальное тело у него нет, а помогать ему не собирается никто. Привычное дело, верно? Так всегда случается с маленькими людишками.

Теперь я назову вторую причину, по которой пишу Вам письмо. Сенатор, я обговорил все с дружками, и мы пришли к выводу, что мой дедушка и все другие бедняки с незапамятных времен ходят в дураках. Этот Ваш Золотой век вовсе не так уж и хорош для таких, как мы. Дело не в том, что нам много нужно, а просто мы больше уже не можем мириться с тем, что другие люди имеют такую привилегию, как долгая жизнь, а у нас ее нет. Мы считаем, что всему этому пора положить конец.

Мы порешили так: если Вы и другие облеченные властью люди не измените существующий порядок, мы изменим его сами. Настало время отстоять свои интересы.

Мы собираемся объявить Вам войну. Для Вас, Сенатор, это может показаться неожиданностью, да только это вовсе не так. Вы бы удивились, если бы узнали, сколько людей думает точно так же, как я. Только вот каждый из нас считает, будто он один такой недовольный, а все остальные довольны. Теперь же мы узнали, что многие думают так же, как дедушка, и потихоньку созревают для дела.

Раньше мы не знали, что нам делать. Теперь знаем. Мы простые люди, Сенатор, и среди нас нет крупных мыслителей. Но мы рассудили, что все люди должны быть приблизительно равны между собой. И мы понимаем, что никакие законы этого равенства не обеспечат.

Поэтому наша программа состоит в том, чтобы убивать богатых. До тех пор, пока ни одного не останется.

Возможно, это звучит, как говорят по ТВ, не совсем конструктивно. Однако мы считаем, что это честно, а еще, будем надеяться, окажется эффективно.

Мы будем убивать богатых всегда, везде и всеми возможными способами. Но мы ни в коем случае не собираемся заниматься дискриминацией. Нам плевать на то, как богач добыл деньги и куда их тратит. Мы будем убивать лидеров рабочего движения и банкиров, главарей преступного мира и нефтяных магнатов, одним словом, каждого, у кого денег больше, чем у нас. И будем убивать до тех пор, пока богатые не станут такими же бедными, как мы, или мы такими же богатыми, как они. И наших людей мы будем убивать, если они станут наживаться на этой войне. Черт возьми, сенаторов и конгрессменов мы тоже перебьем.

Вот так обстоят дела, Сенатор. Надеюсь, Вы все-таки поможете моему дедушке. Если поможете, то это будет означать, что Вы смотрите на мир нашими глазами, а поэтому мы с радостью дадим вам отсрочку в три недели, чтобы Вы смогли избавиться от богатства, которое сумели накопить.

Вам известно, как связаться с моим дедушкой. Со мной связаться никак нельзя. Какой бы оборот ни приняло это дело, я ухожу в подполье. Не советую тратить время и силы на поиски меня.

Запомните: нас гораздо больше, чем вас. Дедушка говорит, что еще ни разу за всю историю нам не удавалось осуществить подобное. Черт побери, все когда-то случается в первый раз. Быть может, в тот самый раз мы и закончим Ваш Золотой век и начнем наш собственный.

Я не думаю, что Вы смотрите на мир нашими глазами, мы же, Сенатор, глядим на Вас сквозь прицелы нашего оружия.

После этой войны другой уже не будет

Это сейчас Земля всем известна как образец добрососедства и миролюбия. Даже несмотря на свое полное обнищание, она ни с кем не воюет.

Есть уже люди, которые и представить себе не могут, что когда-то было иначе. А ведь было, и не так уж давно — когда вся власть на Земле была сосредоточена в руках горстки ослов в армейских мундирах. Вот эти-то солдафоны наихудшего армейского образца и доказали тогда, перед Великим Прозрением, полную несостоятельность их собственной политики.

Ведь именно во время диктатуры генерала Гэтта Земля вышла в космос и тут же, пару лет спустя, влипла в инцидент с Галактическим Исполнителем, после которого о войнах уже нечего было и говорить. Вот вам подлинная история этой фатальной встречи.

18 сентября 2331 года Вторая Ударная Армия под командованием генерала Варгаса вынырнула из утреннего тумана в окрестностях Рэдлэнда, Калифорния, и отбросила лоялистов Видермаера на полуостров Сан-Франциско. Видермаер последний из генералов старого демократического режима, назначенных ныне низложенным правительством Соединенных Штатов, еще надеялся, что ему удастся спасти свою армию, отступив по морю, хотя бы на Гавайи. Он не знал, что к этому времени Океания уже сдалась на милость военных. Долгожданные корабли так и не пришли. Осознав, что дальнейшее сопротивление бесполезно и принесет только еще большие потери, Видермаер капитулировал. Так рухнул последний оплот защитников гражданских прав. Впервые за всю свою историю Земля перешла во власть единой военной диктатуры.

Варгас принял капитуляцию Видермаера и тут же отослал вестового в штаб-квартиру Верховного Командующего генерала Гэтта в Северном Техасе. Войска Второй Ударной разбили лагерь на двух лугах, и интенданты уже засуетились, завершая подготовку к празднествам, которыми Варгас хотел отметить окончательную победу.

Его палатка стояла чуть в стороне от лагеря. Генерал Варгас, коренастый крепыш чуть ниже среднего роста, обладал большой круглой головой, увенчанной шапкой густых волос, черными ухоженными усами и густыми сросшимися бровями. Он сидел на раскладном стуле, и рядом на краю стола дымился окурок черной сигары. Следуя хорошо проверенной практике, он отдыхал, полируя свои сапоги, сделанные из натуральной страусиной кожи и поэтому практически не имевшие цены, так как ни одного страуса на Земле уже не осталось.

Напротив, на походной койке, сидела его боевая подруга Лупе — вспыльчивая женщина с резкими чертами лица, пронзительным голосом и неукротимым характером. Все годы их адюльтера она воевала плечом к плечу с Варгасом и сопутствовала его карьере — от обозника низшего ранга до генерала в штабе Верховного Главнокомандующего. Оба они участвовали в кампаниях во всех частях света: их армия отличалась высокой маневренностью — сегодня они в Калифорнии, а завтра уже в Италии, Камбодже или еще где-нибудь, куда направят.

Теперь наконец-то боевые соратники получили возможность расслабиться. Войска расположились на широкой равнине под Лос Гатосом, и их костры посылали в голубое небо тонкие извилистые струйки серого дыма. Кампания была окончена. Многие лоялисты Видермаера перешли на сторону победителей. Похоже было, что эта битва была последней; долго, сколько Варгас ни вспоминал, он не мог припомнить ни одного не побежденного еще противника.

Это был исторический момент. Варгас и Лупе отметили его, подняв друг за друга по бокалу калифорнийского шампанского, а затем разложили на заправленной двуспальной койке обмундирование и принялись наводить на него блеск для предстоящих торжеств. От генерала Гэтта прибыл вестовой, пыльный и усталый от нескольких часов, проведенных в вертолете. Он привез депешу:

Мы раздавили всю оппозицию нашему Новому Порядку в Северной Америке и окончательно сломили сопротивление в России и Азии. Наконец-то весь мир управляется одной твердой рукой. Мой верный генерал и мой дорогой друг, ты немедленно должен прибыть в ставку. Все наши генералы собираются здесь для того, чтобы отметить нашу Окончательную победу. Кроме того, нам нужно обсудить и наметить план дальнейших действий. И для этого ты мне здесь очень нужен. Кроме того, строго конфиденциально тебе сообщаю, что есть кое-какие обстоятельства, сулящие совершенно новые варианты дальнейшего развития нашей цивилизации. Но говорить об этом я не могу даже в депеше. Очень хочу обсудить все это с тобой. Это необычайно важно! Приезжай немедленно! Ты мне просто необходим!

Когда вестовой вышел, Варгас обернулся к Лупе:

— Что это могло бы быть настолько важным, что он не может доверить депеше? Хоть бы намекнул, что ли!

— Понятия не имею, — сказала она, — но мне что-то не нравится, что он так настаивает на твоем приезде.

— Что ты в этом понимаешь, женщина? Он просто отдает должное моим заслугам.

— Может, и так. А может, он хочет иметь тебя поближе к себе, чтобы ты был у него на глазах? Твои ребята — одна из последних независимых армий, и если он над вами установит контроль, то, считай, он в дамках.

— Ты забыла, что у него по крайней мере в пять раз больше людей, чем у меня. Кроме того, Джон Гэтт — мой друг детства, мы учились в одной школе в Лос-Анджелесе.

— Да слыхала я про это, — ответила Лупе, — но слишком часто бывает, что о дружбе забывают там, где решается вопрос о верховной власти.

— Но у меня нет амбиций подняться выше, чем я есть.

— А Гэтт об этом знает?

— Да, конечно, знает, — заявил Варгас, хотя голос его прозвучал не так уверенно, как ему хотелось бы.

— А он в это верит? — парировала Лупе. — В конце концов, власть меняет человека. Ты же сам видел, что стало кое с кем.

— Знаю, о ком ты. Генералы из России и Вьетнама. Но они же не смогут объединиться против Гэтта. Настали времена Единого правительства, и Джон Гэтт скоро станет Верховным Командующим всей планеты.

— А он этого достоин?

— Вот уж это неважно, — раздраженно ответил Варгас, — главное — это идея, и ее время настало. Раньше мы жили в сумасшедшем доме — все воевали друг с другом. Единый Верховный военный правитель Земли — это лучший вариант для нас всех.

— Ну хорошо, — примирительно сказала Лупе, — надеюсь, что это так. Так мы едем?

Варгас задумался. Несмотря на уверенный вид, который он демонстрировал Лупе, у него самого все же были некоторые сомнения. Кто может предсказать, что сделает Гэтт? Не раз уже бывало, что победивший генерал утверждался на своих позициях путем уничтожения, под предлогом измены, своих былых соратников. Однако есть ли выборы. Как бы ни было предано Варгасу его войско, армия Гэтта в пять раз превосходит его численно и в любом случае победа будет за ним.

Но ведь он, Варгас, и не собирался быть Верховным Командующим. Он-то прекрасно понимал, что скроен не для высшего эшелона власти и его место — на поле битвы. Так что он ни на что не претендует. И Гэтт должен был это знать Варгас сам ему часто об этом говорил.

— Я должен с ним повидаться, — наконец решил он.

— А я? — спросила Лупе.

— А ты останешься под охраной наших войск, в полной безопасности.

— Не будь занудой. Где ты — там и я. Это девиз боевых подруг.

Варгас имел слабое представление о том, каким разрушениям подверглась Америка, потому что до того, как Гэтт приказал ему перебросить свою армию в Калифорнию для решающего сражения с Видермаером, он воевал в Италии. Но пока они летели на реактивном самолете в Техас, в город Зеро, он достаточно насмотрелся на разрушенные города и нескончаемые толпы беженцев. Однако сам город Зеро выглядел вполне благополучно — это было новенькое, с иголочки, создание генерала Гэтта. В центре его находился огромный стадион, превосходящий размерами Колизей, Астродом и все другие спортивные сооружения старого мира. Тренеры, болельщики и спортсмены съезжались сюда со всего мира для обсуждения военно-спортивных ритуалов.

Варгас за всю свою жизнь не видел столько генералов и их боевых подруг в одном месте: здесь собрались все соратники Гэтта, выигравшие войну за Установление Военного положения во всем мире. И все они были в наилучшем расположении духа.

Варгас и Лупе зарегистрировались в громадном отеле, построенном специально для этой ассамблеи, и сразу же поднялись в свой номер,

— Ого! — сказала Лупе, разглядывая мебель в классическом стиле. — Нич-чо се-е!

Она прекрасно владела английским, но, не желая, чтобы другие боевые подруги считали ее зазнайкой, предпочитала говорить с их специфическим простонародным акцентом.

Чемоданы генералу пришлось нести наверх самому, так как отель был настолько новым, что коридорные в нем еще не прошли проверку службы безопасности и поэтому пока еще не были допущены к работе. Варгас был одет в свой пропотевший черно-оливковый боевой мундир с орденом Льва — знаком отличия бессрочного Командира Вечного Корпуса. Этот знак он получил за свою самую знаменитую победу в Чако в 30-х годах.

Варгас поставил на пол чемоданы и рухнул в кресло с обиженным видом: «Я им боевой, а не коридорный генерал».

Лупе все еще в остолбенении таращилась на мебель. Сегодня она нарядилась в свое самое откровенное розовое атласное платье и ярко накрасила губы. Она была очень хороша сейчас — черные змеящиеся волосы, лицо развратной кошки и ноги, растущие от ушей. Однако для женщины ее формы были несколько грубоватыми, она скорее была похожа на генерала в юбке, только со слишком худыми ногами.

Варгас сидел, развалившись в кресле, на его лице деревенского увальня торчала пегая щетина. Он не имел дурной привычки бриться каждый день, считая, что и так выглядит достаточно прилично. Лупе наконец обрела дар речи:

— Эй, Ксакси (так она иногда его ласково называла), а что мы делать теперь?

— На черта тебе русский акцент?! — рыкнул на нее Варгас. — Закройся! Это не твоего ума дело. Я собираюсь на совещание и голосование в конференц-зале.

— Голосование? Это кто там собрался голосовать?

— Все наши генералы, чучело.

— Что-то я не въезжаю, — сказала Лупе, — мы же фашисты. Мы что, не можем обойтись без этих вонючих голосований?

— Счастье твое, что я тебя люблю, — ответил генерал, — потому что иногда мне хочется тебя прибить за твою тупость. Слушай сюда, мой стервятеночек, если фашисты иногда и голосуют, то они делают это лишь для того, чтобы лишить права голоса всех остальных.

— Ах вот так, да? Тогда понятно.

— Еще бы не понять, — продолжал Варгас, — если мы хотим совместно выработать общую программу дальнейшего развития, то только на это мы и можем рассчитывать. Голосование просто необходимо, чтобы удержать наших обожаемых ревизионистов от контрреволюции.

— Надеюсь, что это получится, — сказала Лупе, задумчиво почесывая ляжку, но затем, вспомнив о своих манерах, тут же почесала ляжку генерала. Потом она достала из холодильника текилу, шампанское и пиво и смешала свой любимый коктейль.

— И это все, за что вы будете голосовать? — спросила она.

Варгас задрал ноги на кофейный столик, и столик тоненько заскрипел. Варгас знал, что для каждой новой партии генералов-постояльцев заказывается новая партия кофейных столиков. Ему нравилось слушать этот скрип — он был человек простой, со своими маленькими слабостями. Он еще немного поскрипел и затем ответил:

— Есть еще кое-что, о чем нужно проголосовать.

— Я что, тоже должна туда идти? — спросила Лупе.

— Да нет же, ты же женщина, а недавно мы большинством голосов решили лишить вас права голоса.

— Блеск! — ответила Лупе. — На всех этих собраниях всегда такая скукотища!

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвался Варгас.

В комнату вошел долговязый парень, одетый в серую униформу. Отвисшая нижняя губа и глазки-щелочки — вылитый недотепа.

— Варгас — это вы? — спросил он.

— Да, — ответил генерал, — и если ты еще раз войдешь без стука, я тебе хребет переломаю.

— Да я же по службе, — сказал тот. — Я принес вам взятку.

— Так что ты раньше не сказал? — удивился Варгас. — Присаживайся, наливай себе.

Недотепа достал из внутреннего кармана толстый конверт и протянул его генералу. Варгас заглянул внутрь: он был набит тысячными кредитками с орлами.

— Дьявол, — сказал генерал, — можешь по-приятельски заходить ко мне, когда захочешь. Так для чего это, могу я осведомиться?

— Да я ж говорю вам — это взятка, — ответил парень.

— Я уже понял, что это взятка, — сказал Варгас, — но ты мне еще не сказал, за что она?

— Я думал, вы сами знаете. Когда начнется голосование, вам нужно проголосовать «за» по первому пункту.

— Хорошо. А что в этом пункте?

— Что штатские лишаются права голоса до тех пор, пока верховное начальство не сочтет их достойными доверия.

— Звучит хорошо. Меня это устраивает.

Парень вышел, и Варгас торжествующе улыбнулся Лупе — он был горд получением этой взятки, хотя и без нее он все равно бы голосовал за пункт первый. Но он знал из исторических книжек, не говоря уже об устных преданиях на эту тему, что взятки были доброй традицией любых избирательных кампаний, поэтому он бы просто обиделся, если бы генерал Гэтт не счел его достойным взятки.

Он бы поделился своей радостью с Лупе, если бы она не была такой дурой, неспособной вникнуть во все тонкости и нюансы. Но до чего же потрясающе она выглядела сейчас в своем розовом атласном пеньюаре!

— Заходи, старина, добро пожаловать! — загремел в приемной голос генерала Гэтта. А ведь Варгас всего минуту назад назвал свое имя краснолицему клерку в форме клерикального дивизиона боевых рейнджеров.

То, что Гэтт вызвал его сразу, как только он вошел, очень польстило Варгасу. Протирать штаны в предбаннике, пусть даже и в очень хорошей компании — приятного мало. А компания здесь подобралась что надо: генерал Лин, только что завершивший присоединение Китая и Японии ко Всемирной Оборонной Лиге Гэтта; генерал Леопольд — пухлый зануда в помпезной форме, скопированной с фанаберии одного южноафриканского генерала — он завершил завоевание Южной Америки, включая Патагонию (а кого волнует, что там осталось ниже по карте?); там был и генерал Ритан Дагалаигон — эстремадурец со сверкающей улыбкой, чья Армада де Гран Дестуктивидад обезопасила для Лиги всю Западную Европу вплоть до Урала. Здесь были известнейшие люди, чьи имена навеки войдут в историю, и все же именно его, Варгаса, Гэтт пригласил на аудиенцию первым.

Джон Одоасер Гэтт, высокий мужчина с вечно горящими глазами и королевскими манерами, жестом пригласил Варгаса сесть и, не спрашивая, налил ему виски. Он славился своим гостеприимством на всю Империю.

— Мы выиграли эту войну, дружище, — сказал он. — Мы победили их целиком и полностью. Впервые в истории человечества все жители Земли, без исключения, в едином строю. Это дает нам уникальные возможности!

— Для чего? — сощурился Варгас.

— Во-первых, мы сейчас находимся в той ситуации, когда все ждут от властей, что они наконец-то принесут людям мир и процветание.

— Это прекрасные и благородные цели, сир.

— Конечно, вот только я пока себе не представляю, как из них извлечь прибыль.

— Что вы имеете в виду, мой генерал?

— Последняя война была очень длинной и влетела нам в копеечку. А в результате — сейчас в большинстве стран экономика практически полностью разрушена. И пока все стабилизируется, пройдет немало времени. Скольких людей ожидают голод и нужда! Возможно, и голодная смерть! Даже для военных будет трудно встать на ноги!

— Но мы предвидели это, — ответил Варгас, — мы же все это обсуждали во всех деталях еще во время войны. Конечно, период восстановления будет очень трудным, но каким ему еще быть? Пусть он займет сто лет, пусть двести, рано или поздно под железным руководством военного командования мы все восстановим, и наступит полное процветание.

— Да, это наша общая мечта, — сказал Гэтт, — но представь себе только на минутку, что мы можем ускорить этот процесс, что мы можем одним махом подняться на новую ступень! Представь, что мы можем прямо сейчас достичь полного благоустройства каждого жителя Земли! Ведь это было бы потрясающе, а, Гетулио?

— О да, конечно! — взволнованно сказал Варгас, в душе недоумевая, к чему клонит Гэтт. — Но разве это возможно?

— А вот об этом мы поговорим завтра подробнее после голосования, — ответил Джон Одоасер Гэтт.

Конференц-зал имел круглую форму; в центре находилась вращающаяся трибуна для комиссии по регламенту первого временного военного правительства Земли. Зал освещался многочисленными люстрами и был обставлен удобными креслами.

С лишением штатских права голоса разобрались быстро: все генералы, включая Варгаса, единодушно проголосовали «за». Исключение было сделано лишь для тех штатских, что были избраны делегатами до конгресса. Штатских также лишили прав на «Хабеас Корпус», «Билль о правах», Конституцию и остальные либеральные штучки, лишь создающие балласт для нового законодательства. Это было вынужденной мерой, так как военные уже давно заметили, что всем штатским присущи вероломство и лицемерие.

Следующим на повестке дня встал вопрос о разоружении, или, как генералы сами его называли, «о безработице». С войной как с бизнесом было покончено: воевать больше было не с кем, и, следовательно, разоружение означало тяжелые времена и для военных. Однако идея гражданской войны никому не нравилась. Но генерал Гэтт заверил аудиторию, что есть и обходной путь, и пообещал в ближайшее время сделать на эту тему заявление.

Конференция закончилась отменным банкетом и бурным братанием представителей различных родов войск. Потом состоялся прием для избранных, где Лупе произвела фурор своим платьем в красные, синие и желтые горошины, что также польстило Варгасу.

После приема генерал Гэтт отвел Варгаса в сторону и договорился с ним о встрече на следующий день в Авторезерве ровно в восемь.

— Я хочу тебе кое-что предложить, — сказал он, — и, думаю, тебе это понравится.

В условленный час Варгас вместе с Лупе прибыли в Авторезерв. Сегодня генерал надел свою орденскую ленту командира Легиона Смерти и все медали и ордена за кампанию по разгрому Нью-Йорка. Да, он прошел славный боевой путь с самых низов, а ведь начинал простым желторотым бандитом.

Вскоре они уже мчались на машине за город в пустыню, которую покрывали миллионы цветов нежнейших расцветок — ведь была весна!

— Да, здесь красиво, — сказал Варгас.

— Вообще-то эта земля принадлежит одному из индейских племен, — заметил шофер, — правда, забыл какому. Сейчас-то они все ушли в Индеанолу.

— А что это?

— Новый индустриальный район в Миссисипи, куда собрали всех оставшихся индейцев.

— А ведь раньше они были рассеяны по всей Америке?

— Да, — ответил шофер, — но этот образ жизни себя скомпрометировал.

— Какая жалость, — сказал Варгас, — они же, эти индейцы, жили здесь довольно давно?

— Их всегда притесняли не так, так эдак. Но не волнуйтесь, мы найдем им применение в нашей новой системе.

Секретный объект был надежно укрыт в лабиринте горных ущелий в 30 милях западнее города Зеро.

Генерал Гэтт сам вышел встречать Варгаса. Рядом с ним на пороге его временной резиденции стояла прелестная молодая женщина. Гэтт позаботился взять с собой свою даму — юную леди Лолу Монтес (не ту самую, а ее родственницу — у них в семье была традиция наследования имен). Она тут же подхватила Лупе под руку и увлекла ее к столику с кофе, сигаретами, бурбоном, наркотиками и к последним сплетням. Генеральские жены, как правило, очень хорошие хозяйки. Гостеприимство — добрая традиция любой армии.

Оставшись без свидетелей, генералы смогли приступить к делу. Для начала они обсудили успехи контрразведки, окончательно разделавшейся со всеми инакомыслящими. Большинство оппозиционеров теперь поджали хвост. Просто поражало, на что способен Центральный Комитет, для того чтобы вывести скрытых врагов на чистую воду.

— И это только начало, — подытожил Гэтт. — Пока на Земле будут военные, социальный надзор будет осуществляться с должной тщательностью. Но это первый раз в моей жизни, когда все солдаты на нашей стороне.

— А что вы собираетесь делать со всеми теми группировками, которые настаивают на самоопределении в области религии, а также самоуправлении и прочей чепухе?

— Если они действительно хотят независимости, то должны поддерживать военных: мы уважаем свободу верований и религий.

— А если они не захотят к нам присоединиться?

— Тогда пусть молчат в тряпочку или убираются подальше, потому что, если они этого не сделают, мы их расстреляем, — сказал генерал Гэтт, — это спасет нас от бесконечных споров и поможет нам сэкономить на тюрьмах и надзирателях.

Дальше генерал Гэтт объяснил Варгасу, что одно из преимуществ всепланетного мира заключается в том, что правительство может наконец-то вложить деньги в дельные проекты.

— О! — с пониманием отозвался Варгас. — Речь идет о раздаче еды нищим и все в таком роде?

— Я вовсе не это имел в виду, — сказал Гэтт, — мы пытались так делать, но это не сработало.

— Вы абсолютно правы, — заметил Варгас, — они всегда приходят снова и снова и просят все больше и больше. Но что именно вы называете «дельным проектом»?

— Пойдем, я тебе покажу. Ты все увидишь своими глазами.

Они вышли из палатки и направились к генеральской машине. Шофер, коренастый плотный монголоид с длинными бандитскими усами, был одет в шерстяную фуфайку, несмотря на гнетущую жару. Он щеголевато отдал честь и открыл дверцу машины. Они ехали минут двадцать и остановились перед громадным, словно висящим над пустыней, зданием. Пройдя мимо охраны по туннелю из колючей проволоки, они подошли к маленькой дверце, ведущей внутрь.

Если снаружи здание казалось огромным, то изнутри оно было просто безразмерным. Варгас поднял голову, чтобы увидеть потолок, и заметил далеко в вышине порхающих птиц. Но то, что он увидел в следующий момент, заставило его застыть на месте с раскрытым ртом: он не мог ни выдохнуть, ни вдохнуть.

Наконец, снова обретя дар речи, он спросил:

— Это настоящее, Джон, или вы мне показываете какую-нибудь оптическую иллюзию?

Генерал Гэтт загадочно усмехнулся: «Все не так-то просто, дружище. Это достаточно материально, старина. Разуйте глаза!»

И Варгас разул — над ним возвышался многоэтажной башней космический корабль. Он хорошо представлял себе, что это такое, так как Лупе постоянно пичкала его статьями в газетах типа «Бразильский исследователь». Это точно был космический корабль, совершенно реальный — окрашенный в серую краску, словно огромный кит с маленькими глазками-иллюминаторами и хвостовым плавником на корме.

— Я потрясен, сир, — сказал Варгас, — я просто потрясен!

— Поклянись, что тебе и в голову не приходило, что у нас есть нечто подобное!

— И в мыслях не было, — заверил его Варгас.

— Конечно, не было, — довольно сказал Гэтт, — это хранилось в глубоком секрете от всех, кроме Верховного Командования. Но теперь, Гетулио, ты тоже член Верховного Командования, потому что с сегодняшнего дня я тебя туда назначил.

— Я что-то не очень понял, — запротестовал Варгас, — почему я?

— Пошли в корабль, — оборвал его Гэтт, — там ты кое-что увидишь.

Он подхватил Варгаса под руку и потащил его за собой к эскалатору, ведущему внутрь корабля.

И вдруг Варгас почувствовал себя как дома. Интерьеры корабля напоминали ему те, что он видел когда-то в римейках «Космического бродяги». Он узнавал все эти отсеки, забитые пультами, аппаратурой и всякими там реле. Были здесь и прямоугольные дополнительные световые щитки. И техники были одеты именно в облегающие комбинезоны с высокими воротниками пастельных тонов. И полы от стены до стены покрывали ковры цвета авокадо. Все было именно так, как представлял себе Варгас в самых смелых мечтаниях. Казалось, что вот-вот сейчас из-за угла выйдет (капитан) Спок.

— О нет. Спока здесь не будет, — Гэтт словно прочитал мысли Варгаса, — но зато у нас есть кое-какие сюрпризы для пронырливых чужаков. Сейчас, Гетулио, я хочу тебя чуть-чуть проэкзаменовать, так, шутки ради — скажи мне, о чем думает солдат, осматривая свой новый боевой корабль?

Варгас глубоко задумался. Ему почему-то захотелось, чтобы Лупе вдруг оказалась рядом. Хотя она была всего лишь женщиной и к тому же порядочной дурой, ей удавалось, пользуясь своей непредсказуемой женской интуицией, формулировать то, что вертелось у генерала на языке, но что он сам выплюнуть не решался.

К счастью, ответ неожиданно получился как-то сам собой.

— Оружие! — выдохнул Варгас.

— И ты получишь его! — улыбнулся Гэтт. — Пошли, сам увидишь, что этот младенчик вооружен до зубов.

Гэтт подвел его к маленькому автомобильчику, приспособленному специально для перемещения внутри корабля. Варгас попытался вспомнить, было ли в «Космических бродягах» нечто подобное, и подумал, что, пожалуй, не было. К тому же этот корабль был больше, чем «Интерпрайз», и это ему польстило — он не боялся ни больших вещей, ни великих дел.

Автомобильчик тихонько жужжал по равномерно освещенному коридору, ведущему в глубь корабля. Генерал Гэтт тоже жужжал без остановки, засыпая Варгаса статистическими данными о том, сколько батальонов штурмовиков можно разместить на борту, сколько тонн вяленого мяса и бурбона влезет в продовольственные склады, сколько центнеров стандартных пайков получится в результате и много другой полезной информации. Наконец они прибыли в боевой центр корабля. В его цитадель. И тут Варгас смог отвести душу: огромные дула огнеметов, длинноволновый парализатор, вибрационные лучеметы, способные стереть в порошок астероид средних размеров. У него тут же зачесались руки прямо на месте испытать притягивающие и сжимающие лучи, но Гэтт его вовремя остановил, потому что стрелять пока было не во что. К тому же, как оказалось, большая часть вооружения еще не была доставлена на борт.

Варгас ограничился тем, что громко воздал хвалу работе военных ученых. Но Гэтт возразил:

— Хотя у нас много надежных ребят, у которых котелок варит, но этот корабль сделали не они.

— Тогда кто же, осмелюсь вас спросить, сир?

— Его сварганила группа штатских ученых, называющих себя «консорциумом», что попросту означает, что все они были повязаны друг с другом. Это был союз Европы, Азии, Америки и их проклятого эгоизма.

— Что вы имеете в виду, сир?

— Я имею в виду то, что они строили этот красавец, чтобы удрать от нас.

— Мне трудно поверить в это, сир.

— Да, это просто в голове не укладывается! Они перепугались за свои ничтожные жизни и наложили в штаны, что их всех перебьют. А судьба-то так и повернулась, что кое-кому из них не удалось спасти свою шкуру. Не знаю уж, почему им втемяшилось, что кто-то позволит им удрать с планеты с дорогостоящим космическим кораблем.

— И что же с ними стало, сир?

— Мы провели селекцию и оставшихся приставили к делу, корабль был хорош, но нуждался в доработке. На нем кое-чего не хватало, например, вооружения. Ведь эти людишки собрались лезть в дальний космос безоружными! Следующей важной проблемой была низкая скорость корабля. Оказывается, космос намного больше, чем мы проходили в военном колледже. А значит, если мы собираемся действительно куда-нибудь когда-нибудь добраться, нужны суперскоростные корабли.

— Суперскоростные корабли и первоклассное вооружение — да я всегда мечтал об этом. Но чтобы получить все это, сколько вам пришлось преодолеть, мой генерал!

— Да, кое-что пришлось, но это так, мелочи. Ученые уперлись на том, что это невозможно, и развели вместо работы пораженческую и разлагающую болтовню. Но я быстро это пресек: установил им крайний срок, после которого я начну расстреливать тех, кто мешает достижению наших целей. Ты бы посмотрел, как они забегали!

Варгас понимающе кивнул: в свое время он тоже предпочитал пользоваться самыми простыми методами.

— Прекрасный корабль! — сказал он. — А такой только один?

— Перед тобой — флагман нашего космического флота!

— То есть вы хотите сказать, что есть еще и другие?

— Конечно. Или будут очень скоро. Вся автомобильная и судостроительная промышленность будет дни и ночи работать на них. Нам нужно как можно больше кораблей, Гетулио!

— Так точно! — рявкнул Варгас. Хотя на самом деле он никак не мог себе представить, зачем нужны все эти корабли, если кругом и так уже все завоевано. Однако спросить об этом он не осмелился. На лице генерала Гэтта играла многообещающая улыбка, мол, ты сейчас узнаешь такое, о чем раньше и не подозревал! И тебе это очень понравится! Но Гэтт все молчал, и Варгас, решив, что тот ждет от него какой-то реплики, начал:

— Теперь, что касается кораблей, сир…

— Да? — ожил Гэтт.

— Они нам необходимы, — рискнул Варгас, — для защиты…

Гэтт кивнул.

— …от наших врагов!

— Абсолютно верно! — сказал Гэтт.

— Единственное, что меня смущает, сир, — это то, что я не знаю, кто теперь является нашим врагом. То есть я имею в виду, сир, что, по моему скромному рассуждению, у нас на Земле не осталось врагов. Но, может, есть еще кто-то, о ком я просто не имею сведений?

— О нет, на Земле у нас действительно не осталось врагов — они последовали за бизонами, коровами, эрдельтерьерами и прочими вымершими видами. Теперь же, генерал Варгас, мы впервые в истории Земли объединенными военными силами отправимся с божьей помощью в космический поиск и захватим все, что нам попадется!

— Все-все! В космосе! — Варгас был потрясен величием идеи.

— Да, сегодня — Земля, завтра — Млечный Путь, а потом один черт знает куда!

— И у нас действительно хватит сил, чтобы сделать это? Взять все, что мы захотим?

— А почему бы и нет? Если только там есть, что брать. В конце концов, это всего лишь инопланетяне.

— Это какой-то прекрасный сон, сир. Смею ли я надеяться, что вложу в него свою лепту?

Гэтт снова улыбнулся и похлопал Варгаса по плечу:

— Я приберег для тебя хорошую лепту, Гетулио. Как ты смотришь на то, чтобы стать моим первым Маршалом Космического флота и принять под командование этот корабль и ко всему этому приказ — отчалить и разыскать пару планет, подходящих для землян?

— Я? Это слишком высокая честь для меня, сир.

— Ерунда, Гетулио. Ты — мой лучший боевой генерал. И ты единственный, на кого я действительно могу положиться. Так о чем же говорить?

Гэтт сделал обещанное заявление, после чего продемонстрировал генералам корабль. Затем он объявил, что собирается сам выйти в космос с разведывательной миссией, помогая старому доброму Варгасу. Они возьмут с собой множество разных исследователей на предмет нахождения в космосе чего угодно, что может представлять интерес для землян. Гэтт был уверен, что в космосе есть, что разведывать, и что открытие новых миров, как некогда открытие новых континентов, может принести миллионы.

Генералы с большим энтузиазмом восприняли идею распространения земной военной власти в космическом масштабе, что сулило возрождение военного бизнеса.

Работа закипела. Она велась днем и ночью, и вскоре корабль был набит продовольствием, все вооружение было надежно закреплено на своих местах. Испытания показали, что оно работает удовлетворительно, кроме одной ракетной установки, вышедшей из-под контроля и сровнявшей с землей Канзас-Сити. Но письмо с соболезнованиями для всех, оставшихся в живых, и посмертные медали для погибших быстро исправили ситуацию. А вскоре после этого 10 тысяч вооруженных до зубов штурмовиков в боевом строю поднялись на борт корабля. Настал момент Земного Дебюта в космосе.

Испытательный полет внутри Солнечной системы прошел настолько гладко, что однажды за орбитой Нептуна Варгас приказал инженерам покинуть родную систему: космос велик, и нечего тратить время попусту. Корабль мгновенно увеличил скорость, затем заработала система управления гиперпространственным прыжком, и, проскочив сквозь червоточину в пространстве, он вынырнул в районе, богатом звездными системами. И у многих из них имелись очень аппетитные планетки.

Прошло еще сколько-то времени, не так уж много, но достаточно, чтобы понять, что вы действительно куда-то прибыли. И вскоре офицер связи заметил легкое трепетание стрелки на индикаторе Детектора Интеллекта. Это было одним из последних изобретений земных ученых — луч широкого радиуса действия, реагирующий на то, что ученые называли «нейронным полуфазовым контуром», или сокращенно — НПФК. Военные ученые считали, что этот Детектор просто необходим при поисках разумных существ, с которыми следует поговорить как следует.

— Откуда поступает сигнал? — спросил Варгас.

— Откуда-то оттуда, — офицер связи неопределенно махнул рукой на россыпь звезд на дисплее.

— Отлично! Поехали туда.

— Сначала нам надо определить звезду, рядом с которой находится источник сигнала, — сказал офицер, — и тогда пойдем прямо на нее.

Варгас поспешил с докладом к Гэтту. Тот выслушал его в своей роскошной каюте, где было все необходимое для настоящего солдата: женщина, оружие, деликатесы, алкоголь и наркотики, и велел ему валять дальше в том же духе.

Варгас отдал приказ валять дальше на самой большой скорости.

Огромный корабль стремительно ввинчивался в пространство.

Пока корабль пожирал парсеки, солдаты коротали время в бессознательном состоянии, погруженные в гипносон. Самые отборные штурмовики храпели в 10 тысяч глоток, спеленутые в гамаках в восемь-десять ярусов. Звучало это весьма своеобразно, однако совершенно естественно. На каждую роту было назначено по одному дневальному, обязанному отгонять мух.

Прошло еще какое-то время, позади осталось несколько световых лет, и наконец зеленая вспышка на контрольной панели и писк Детектора возвестили о том, что источник сигнала уже близок.

Офицер связи поспешил кратчайшим путем в капитанскую каюту — сначала скоростным лифтом, затем пневматичкой.

Варгас крепко спал, когда его плеча почтительно коснулась чья-то рука.

— Хм-м-м?!

— Прямо по курсу планета, сир.

— Разбудите меня на следующей остановке.

— Я думаю, вам лучше лично проконтролировать эту, сир.

Варгас вскочил и с раздражением последовал за офицером в рубку.

— Идет откуда-то отсюда, — показал оператор Сканера Интеллекта.

Глядя на экран через его плечо, Варгас спросил:

— Так что ты тут нарыл, сынок?

— Да вот, интеллект заверещал.

Генерал Варгас потряс головой и усиленно заморгал, но мозги его от этого не прояснились, и он вытаращился на оператора, нервно кусая губы, пока тот торопливо объяснял:

— Я хотел сказать, сир, что наш поисковый луч нащупал источник сигнала. Само по себе это еще ничего не значит, но есть вероятность того, что наша система структурального анализа обнаружила контур интеллекта, что может являться доказательством наличия разумной жизни на этой планете.

— То есть ты хочешь сказать, что мы на пороге открытия первой разумной расы?

— Вполне вероятно, сир.

— Грандиозно! — воскликнул Варгас и тут же объявил подъем экипажу и всему боевому составу.

Планета, с которой шел сигнал, оказалась прелестнейшим местом, к тому же с кислородной атмосферой. Лесов, воды и солнечного света тут было в избытке. Так что, если бы вы хотели иметь недвижимость, приятную во всех отношениях, эта планета была бы для вас неплохим капиталовложением. Единственным ее недостатком было лишь то, что вам слишком далеко было бы ездить каждый день на работу на Землю. Но не это искали здесь люди Варгаса. Еще в прошлом веке автоматические разведчики обеспечили землян недвижимостью сверх надобности, а их разведка на астероидах понизила цену любых природных минералов просто до смешного. Даже золото теперь было всего лишь желтым металлом, применявшимся в протезировании зубов. Что нужно было землянам, так это люди для их последующего завоевания. Это и только это интересовало их в глубоком космосе.

Земной корабль вышел на орбиту вокруг планеты, которая значилась в земных каталогах как Маззи 32410А. Генерал Варгас отдал приказ разведотряду под прикрытием десанта, который, в свою очередь, прикрывала вся боевая мощь корабля, разыскать на ней разумных существ.

Первая поверхностная воздушная разведка не обнаружила на планете ни одного города, ни одной деревни, ни даже одинокой хижины. Затем были проведены более детальные аэроисследования в поисках первобытных охотников и примитивных крестьян. Не нашли никого, даже ни одного дикого собирателя кореньев. И лишь Детектор Интеллекта в рубке продолжал монотонно верещать, уверяя, что разумная жизнь затаилась где-то рядом. Варгас приказал отряду под командованием полковника Вандерлеша приготовиться к высадке.

Так как было высказано предположение, что разумные обитатели планеты могут скрываться в подземных городах, полковник Вандерлеш взял с собой портативный Детектор Интеллекта, который был установлен на восьмиколесном вездеходе. Как только его включили, сигнал был тут как тут. Вандерлеш, рябой, низкорослый здоровяк с массивными плечами, приказал водителю следовать по лучу сигнала. Экипаж восьмиколесника взял оружие на изготовку, так как любое разумное существо может быть довольно опасным. Они были вымуштрованы дать отпор любому нападению в ту же секунду или даже немного раньше.

Сигнал привел их к огромной пещере, и чем глубже они проникали в нее, тем сильнее он становился, пока стрелка на шкале Детектора не поднялась до отметки 5.3, что приблизительно соответствует интенсивности мышления человека, решающего кроссворд из «Нью-Йорк таймс». Водитель машины, шедшей в авангарде, снизил скорость, и она осторожно поползла вперед. Вандерлеш застыл на носу флагмана, ожидая, что из-за любого поворота может появиться разумное существо. Они где-то рядом, может быть, за тем углом.

И тут дежурный оператор доложил, что сигнал слабеет.

— Стоп! — закричал полковник. — Мы потеряли их! Задний ход!

Машина попятилась, и сигнал снова стал усиливаться.

— Остановитесь здесь, — приказал полковник. Вездеход затормозил.

Теперь они находились в точке, где сигнал достигал максимальной силы.

Люди, затаив дыхание, обшаривали пещеру глазами.

— Видит ли хоть кто-нибудь хоть что-нибудь? — осведомился полковник.

Но никто ничего не видел, о чем солдаты признались почему-то шепотом. Лишь один из них заметил:

— Здесь никого нет, кроме этих мотыльков, сир.

— Мотыльков?! — осведомился Вандерлеш. — Каких мотыльков? Где?

— Прямо перед нами, сир, — сказал водитель, кивнув на стаю мотыльков, плясавших в желтых лучах фар вездехода. Они кружились, вертелись, сверкали, увертывались, танцевали, порхали, мельтешили и вытворяли всевозможные выкрутасы.

Однако в их пляске была какая-то закономерность. Вандерлеша внезапно осенило:

— Сфокусируйте луч Детектора на них.

— На мотыльков… сир? — скептически спросил оператор.

— Вы слышали меня, солдат? Выполняйте!

Оператор подчинился. Стрелка на шкале тут же подскочила до отметки 7.9, что соответствовало интеллектуальному напряжению человека, пытающемуся вспомнить бином Ньютона.

— Или какие-то местные умники пытаются нас разыграть, — сказал Вандерлеш, — или же… или…

Он нетерпеливо обернулся ко второму офицеру, майору Лаш Ля Ру, имевшему способность угадывать мысли своего начальника, когда у полковника Вандерлеша не было времени думать самому.

— Или, — подхватил майор Ля Ру, — мотыльки этой планеты эволюционировали до группового интеллекта.

Шифровальщикам понадобилось чуть меньше недели для того, чтобы расколоть шифр, которым пользовалось мотыльковое существо. И они справились бы с этой задачей намного быстрее, если-бы хоть один из них додумался сравнить рисунок их танца с азбукой Морзе.

— Вы что, хотите сказать, что эти иноземные мотыльки общаются как телеграфисты? — спросил Варгас.

— Боюсь, что так, сир, — ответил офицер связи. — Виноват, сир, но эти мотыльки действуют как единое существо.

— И что же это мотыльковое существо вам рассказало?

— Оно сказало: «Приведите ко мне вашего главного».

Варгас понимающе кивнул — это имело смысл. Дикари всегда говорят что-то в этом роде.

— И что вы ему ответили? — спросил он.

— Я сказал, что мы еще вернемся.

— Верное решение, — похвалил его Варгас. — Генерал Гэтт ждет от нас отчета.

— Ад и дьяволы! — воскликнул Гэтт. — Мотыльки, а! Это, конечно, не то, что мы искали, зато дело пошло! Лиха беда начало. Пошли потолкуем с этим… черт! Парнем же его не назовешь, верно?

Наступил исторический момент. Гэтт и Варгас при помощи сигнальщика вступили в общение с мотыльковым существом в глубине его пещеры. Громадные военные прожектора землян отбрасывали колеблющиеся тени на неровный пол. А в их свете кружились похожие на духов мотыльки. Они описывали круги, порхали, ныряли и говорили азбукой Морзе.

— Хэлло! — сказал Гэтт. — Мы с Земли.

— Да, я знаю это, — ответило мотыльковое существо.

— Откуда вы можете это знать?

— Мне об этом сказало другое существо.

— Какое такое другое существо?

— Смею надеяться, что вы говорите обо мне, — раздался голос из глубины пещеры.

Земляне вздрогнули все как один. Дула пистолетов резко развернулись в направлении голоса, и солдаты застыли, забыв о том, что надо дышать. А затем из завихрений тумана, сквозь световой занавес прожекторов вперед выступила фигура, странно напоминающая человека, только очень тощего, маленького, полностью лысого, с двумя антеннами, растущими изо лба, и большими оттопыренными ушами. Все сразу догадались, что это настоящий инопланетянин. И если даже у кого-то оставались какие-то сомнения, они тут же улетучились, как только фигура открыла рот, похожий на бутон розы, и из этого бутончика полилась речь на великолепном английском языке.

Но еще перед тем, как она заговорила, генерал Гэтт приказал сигнальщику задать вопрос:

— Прежде всего, инопланетянин, ответь, откуда ты знаешь наш язык?

— Да мы уже давным-давно в контакте с вашей расой. Мы те, кто частенько появляется у вас на, как вы их называете, «летающих блюдцах». Когда мы впервые прилетели к вам, получилось так, что из-за одной идиотской канцелярской ошибки мы долгое время считали, что Морзе — это ваш универсальный язык. Но к тому времени, когда мы разобрались, что к чему, азбука Морзе уже давно преподавалась в наших языковых школах.

— А, ну это все объясняет, — сказал Гэтт, — однако какое же невероятное нужно было стечение обстоятельств, чтобы ваши люди изучили наш язык как свой.

— Полностью с вами согласен, — ответил инопланетянин.

— В таком случае языковая проблема для нас отсутствует, — сказал Гэтт. Но как мы можем обращаться к вам? Ведь не «инопланетянин» же? Как вас называть?

— На вашем языке мой народ зовется Магелланиками. И это также наша общая фамилия и также название нашей планеты. Что же касается моего собственного имени, то меня зовут Хартеварт.

— Хартеварт Магелланик — вполне произносимо, — заметил Гэтт. — Я полагаю, что у вас есть какое-то объяснение, почему вы так зоветесь, то есть я имел в виду то, что в нашем языке есть похожее слово.

— А мы и заимствовали это слово именно из вашего языка. Нам как-то больше понравилось его звучание, нежели прежнее название нашей планеты Хзуйутс-Криль.

— А! Да, это имеет смысл. Итак, планета, на которой мы сейчас находимся, ваша родина? Или она где-то на другой планете?

— О да, моя родина не здесь, — ответил Хартеварт. — Эта планета населена только разумными мотыльками. До моего дома отсюда очень далеко.

— А тогда что вам здесь надо? Что вы здесь разнюхиваете?

— Генерал, я послан сюда в качестве наблюдателя от нашего подпольного комитета. Я следил за маршрутом вашего флагмана.

— Откуда вы узнали, что мы прибудем именно сюда?

— А мы и не знали. Просто мы разослали наших наблюдателей на разные планеты на тот случай, если хотя бы на одну из них хоть кто-нибудь прилетит. Видите ли, мой народ, магелланики, находится в ужасном положении.

Гэтт повернулся к Варгасу и тихо заметил:

— Ну, знаете, мало того, что мы впервые в истории человечества вступили в контакт с инопланетянами, так эти инопланетяне тут же полезли к нам со своими проблемами.

— Не думаю, чтобы подобную ситуацию можно было предвидеть, — так же тихо ответил Варгас.

— Хорошо, — принял решение Гэтт, — мы выслушаем его инопланетные проблемы, но в более комфортабельных условиях. В этой пещере слишком сыро и вряд ли можно раздобыть чего-нибудь подкрепляющего.

Он повернулся к инопланетянину и спросил:

— Как насчет того, чтобы продолжить разговор на борту моего корабля? Позволю себе предложить вам кислород для дыхания, большой выбор жидкостей для питья, ну и все такое в этом роде.

— Я всю жизнь мечтал попробовать ваши восхитительные опьяняющие напитки! ответил Хартеварт. — Так что указывайте путь, я следую за вами, шеф!

— Хорошее начало для разговора, — заметил Гэтт Варгасу по пути на корабль.

Хартеварт комфортабельно расположился в большом кресле и, периодически отхлебывая из большого бокала ирландского виски, который он держал в одной руке, и откусывая от толстого сандвича в другой, начал свой рассказ:

— Долгое время мы, магелланики, были абсолютно свободны. Но теперь наша планета покорена жестоким врагом, чьи обычаи мы не можем принять.

— Это в смысле, что кто-то захватил вашу планету? — спросил Гэтт. — Так расскажите, как это случилось.

Хартеварт вскочил, принял позу оратора и заговорил нараспев:

— Были они волглые и болотоглазые, уродливые, дурно пахнущие гримы из другой звездной системы, предательски напавшие на нас. Они спустились с неба на своих паукообразных кораблях и прошлись по нашей земле, оставляя за собой лишь кровавые руины. Мало им было того, что они грабили, убивали нас и мародерствовали, но они еще и решили унизить нас, заставив поклоняться гигантскому лопуху.

— Какое кощунство! — сказал Варгас.

— О да! Как предмет культа это просто недопустимо! Мы бы предпочли, чтобы нас завоевали земляне! — горячо сказал Хартеварт и издал губами странный чмокающий звук.

Гэтт повернулся к Варгасу:

— Что это было?

— Звучит как смачный поцелуй, — ответил Варгас.

— Что бы это ни было, но звучит довольно противно, хотя и доказывает добрые намерения, — проворчал Гэтт и спросил Хартеварта: — Так вы что, хотите, чтобы мы завоевали вашу планету, э?

— О да! — буквально пропел тот. — Мы хотим, чтобы нами правили вы, и никто, кроме вас, ду-би-ду, ду-би-ду! Вам нравится? Это наш боевой гимн, которым мы поддерживали свою отвагу все эти мрачные годы. Вы должны попытаться освободить нас. Ведь вы только взгляните на этих гримов! — И он тут же вытащил стопку фотографий, сделанных примитивным «Полароидом». Гримы выглядели как гибрид паука, краба и росомахи.

— Черт! — сказал Гэтт. — Да любой бы захотел освободиться от таких-то! А воюют они как, хорошо?

— Да ни в коем случае! — заверил его Хартеварт. — С вашими бравыми солдатами и превосходным вооружением вы победите их одной левой и освободите нас! Тем более что враг уже вывел все свои войска с планеты, оставив только один гарнизон. Вам стоит лишь разделаться с ними — и вся планета ваша! Вам понравится на Магелланике. К тому же там много симпатичных женщин, с восторгом мечтающих о земных солдатах. У нас есть и золото, и драгоценные камни. Такую планету стоит заиметь.

— Звучит довольно хорошо, а, Варгас? — заметил Гэтт.

— А вас, генерал Гэтт, мы в благодарность возведем в королевский сан с правом наследования этого титула вашими потомками!

— Ты слышал? — толкнул Гэтт Варгаса локтем. — Они хотят сделать меня своим королем! Но пока забудем о чинах. Что действительно важно, так это то, что мы сможем захватить для Земли целую планету! И это будет одна из самых легких войн в истории. А есть ли лучший способ узнать другой народ, как завоевав его?

— А знаете что? — сказал Варгас. — В этом что-то есть!

— О'кей, сынок, считай, что мы договорились, — сказал Гэтт инопланетянину.

— Потрясающе! — ответил тот.

Внезапно в углу комнаты возникло маленькое пятнышко света и стало быстро расти.

— А, крысы! — сказал Хартеварт. — Только вас здесь и ждали!

— Что это?

— Галактический Исполнитель.

— А кто это? — спросил Гэтт.

— Один из этих хлопотунов из Галактического Централа. Он собирается наставить вас на путь истинный.

— Но вы ничего не говорили о Галактическом Централе.

— Не мог же я рассказать вам за тот час, пока мы общались, всю историю вселенной! Галактический Централ, — это объединение древнейших цивилизаций ядра нашей галактики, что видно из их названия. Централ, как они сами себя называют, стремятся к тому, чтобы сохранить везде и во всем статус-кво. Они считают, что если будут следовать этому курсу, то прямиком вернутся к Золотому веку, который был до Большого Бабаха. Вот уж было золотое времечко — тишь да гладь.

— И они что, могут не позволить нам вернуть вам вашу планету?

Хартеварт кивнул:

— Космические Арбитры никогда не согласятся ни на какие изменения. Если они узнают ваши планы, они аннулируют их.

— А они в силах это сделать?

— Детка, тебе лучше поверить мне на слово, — вздохнул Хартеварт.

— Что ж, война закончена.

— А вот это еще не факт. — Хартеварт полез в сумку, висевшую у него на шее, достал из нее длинный ствол, элегантно обмотанный проводом, и протянул его Варгасу: — Волнируйте его отсюда, прежде чем он успеет изложить вам свои требования. Пусть отправляется к своим начальничкам. В Централе решат, что произошла какая-то ошибка, потому что еще никто и никогда не отваживался шлепнуть Исполнителя. Тогда им придется послать другого.

— Так, допустим. А когда они вышлют следующего, мне что, придется шлепнуть и того тоже?

— Нет. В Централе прощают только одну ошибку. После второй вас просто уничтожат.

— Так что же нам даст то, что я шлепну первого?

— Мы выиграем время. Между первым и вторым Исполнителями вы успеете занять нашу планету и установить на ней свою диктатуру. И тогда, когда прибудет второй Исполнитель и изучит ситуацию, ему ничего не останется, как признать вашу власть.

— Так как же второй утвердит то, чего не смог первый?

— Да говорю же вам! Они стараются сохранить любую политическую ситуацию, которую обнаружит Исполнитель. Он вмешивается лишь в то, что не устраивает Галактический Централ, а не вникает во всякие частности. Положитесь на меня, я на этом собаку съел. Как только он материализуется, направьте на него дуло, и…

— Мы никого не собираемся убивать. Это совершенно излишне, — вмешался Гэтт.

— Да не волнуйтесь вы так. Исполнителя вам не убить.

И тут Галактический Исполнитель наконец материализовался пред ними во всей своей красе: он был громадного роста и словно целиком отлит из стали. Его внушительная внешность и лишенный интонаций плоский металлический голос утвердили Варгаса в его предположении, что перед ним — робот.

— Приветствия! — сказал Исполнитель. — Я прибыл к вам из Галактического Централа с посланием.

Гэтт послал Варгасу многозначительный взгляд.

— Таким образом, — продолжал Исполнитель, — зная всех здесь присутствующих…

— Сейчас? — шепотом спросил Варгас.

— Сейчас, — ответил Гэтт.

Варгас включил трубку. Галактический Исполнитель сильно удивился и исчез.

— Что это с ним? — спросил Варгас инопланетянина. — Куда он делся?

— От вашего шлепка он рассеялся в открытом космосе, — ответил тот. — Потом он восстановится и вернется в Централ.

— А вы уверены, что ему не больно?

— Я уже объяснял вам, что, поскольку он робот, вы не сможете причинить ему никакого вреда. Только роботы могут позволить себе роскошь быть Галактическими Исполнителями.

— Но почему?

— Да потому что только они могут защитить себя от атак всяких варваров вроде вас.

— Ладно, — сказал Гэтт. — Вернемся к нашим делам. Так где находится эта ваша планета, которую нам необходимо завоевать, пардон, я имел в виду, освободить?

— Где у вас тут компьютер? — спросил Хартеварт. — Я сам дам ему программу.

Земной корабль с храпящим войском и сражающимся в карты офицерским составом на борту со свистом несся сквозь пространство. Время шло. Генералу Варгасу полет показался слишком долгим, но Хартеварт еще раз проверил свои вычисления и заявил, что планета уже буквально за углом. Варгас тут же отправился с докладом к Главнокомандующему, и в ту же минуту, когда он открыл рот для рапорта, в рубке заверещал Детектор Интеллекта. Планета Магелланика лежала прямо по курсу.

— Пойди, увидь и победи ее, тигр! — сказал Гэтт Ваграсу.

— Но я не знаю как, — ответил Варгас. — Это все же чужая планета…

— Ты помнишь, как мы брали приступом города?

Варгас усмехнулся и кивнул — еще бы ему не помнить!

— Так валяй на Магелланику и делай то же самое. Разница лишь в масштабе.

Разведать, каким вооружением располагают инозвездные оккупанты, не было никакой возможности, поэтому генерал Варгас решил прибегнуть к старой, проверенной, хоть и очень простой тактике — высадиться и закрепиться. Какого черта мудрить, если это срабатывало еще при хеттах?

Земной корабль с ревом вошел в атмосферу Магелланики. Дело упростилось, так как Хартеварт указал город, где были сосредоточены главные силы противника. По приказу Варгаса десантная группа из 5000 штурмовиков, вооруженных сверхмощным оружием, высадилась на планете. Еще 500 солдат было оставлено в резерве. Но, как показали дальнейшие события, резерв так и не понадобился.

После триумфальной победы на Магелланике генерал Варгас отправил домой письмо:

Дорогая Лупе!

Я обещал тебе подробно описать наше завоевание Магелланики. Все прошло как по маслу. Настолько гладко, что мы было заподозрили ловушку. Для начала мы спустили на парашютах тысячу отборных парней, вооруженных до зубов, на главную площадь их столицы, которую они именуют Мегалополисом. Десант приземлился прямо посередине фольклорного фестиваля, поэтому сначала возникло небольшое недоразумение — местное население приняло наше вторжение за демонстрацию нового военного танца. Но мы быстро объяснили им, что к чему.

На ту же площадь начали спускаться еще 4000 ребят первой волны, но места на всех уже не хватило. Наши войска промаршировали по всему Мегалополису в полной боевой выкладке, и всюду их встречали восторженные приветствия и самый радушный прием.

Магелланики быстро сообразили, что происходит, развесили вокруг плакаты «Добро пожаловать!» и буквально засыпали наших парней цветами. Не было ни одного инцидента, если не считать того, что в толпах, выражавших массовый энтузиазм, было затоптано несколько женщин.

Вообще Магелланика очень милая планетка с благоприятными условиями для жизни и чудесным климатом. Разве что на полюсах холодновато, но мы там не бываем. Да, кстати, мы не обнаружили никаких следов захватчиков, о которых нам рассказывал Хартеварт. Я думаю, они отсиживались в горах, а когда прибыл наш корабль, попросту смылись.

Продолжаю письмо неделю спустя. Мы были слишком заняты, и теперь я пишу второпях, чтобы успеть передать его с первым кораблем с трофеями, который мы отправляем на Землю.

Наши отряды искусствоведов славно потрудились, прочесав всю планету. Еще бы, ведь им было обещано, что первая добыча — их.

Откровенно говоря, барахло у этих магеллаников не ахти. Но мы собирали все, что можно: мебель, почтовые марки, золото, серебро, драгоценные камни и все такое. Плохо только, что все это придется отсылать на Землю за государственный счет, чтобы продать в пользу армии. Но мы гарантировали это нашим солдатам, и поэтому придется выполнять, иначе может подняться мятеж. Кроме этого, мы посылаем еще излишки местных продуктов питания. Надеюсь, что на Земле найдутся покупатели на их кранко-орехи и жирофрукты. Что до меня, то я мог бы прекрасно жить и без них.

Да, забыл упомянуть, что мы посылаем первый отряд магелланских рабочих. У нас совсем не было трудностей с их набором. Желающих добровольно завербоваться чернорабочими и поденщиками оказалось более чем достаточно: их привлекает стабильная зарплата. И это очень выгодно для нас, если учесть, что земляне уже давно не хотят всем этим заниматься.

Скоро напишу тебе снова. Люблю тебя, мой стервятеночек!

Спустя шесть месяцев Варгас получил от генерала Гэтта, который к тому времени уже вернулся на Землю к исполнению своих обязанностей Тотального Верховнокомандующего, следующее письмо:

Гетулио, пишу тебе в большой спешке. Нам необходимо кардинально изменить нашу внутреннюю политику, и чем скорее, тем лучше. Мои экономисты только что представили мне отчет, который ясно показывает, что вся эта оккупация влетела нам в копеечку: затраты превышают доход в десять раз! Я не понимаю, как это получилось — я всегда считал, что выигранная война приносит только выгоду. Ты же знаешь мой девиз: «За победой идут трофеи».

Но теперь это правило больше не работает. Их произведения искусства не имеют на Земле никакого спроса. А наши ведущие искусствоведы утверждают, что магелланское искусство находится пока в зачаточном состоянии. Их музыку здесь никто и слышать не хочет, а безобразный вид мебели уступает лишь ее неудобству и скорости, с какой она разваливается.

Но все это было бы терпимо, если бы магелланики были хорошей дешевой рабочей силой. Когда это было, чтобы дешевый труд не приносил прибыли работодателю? Так вот, мои эксперты заявили мне, что в результате нашей оккупации миллионы землян остались без работы, а государственная казна полностью истощена. Так как первое, что делает магелланик, прилетая на Землю, — это садится на пособие, пока не подберет себе какую-нибудь приличную высокооплачиваемую работу!

В этом-то корень зла. Они, видишь ли, воротят нос от грязной работы. К тому же они очень быстро обучаются, и уже сейчас кое-кто из них пролез на ключевые посты в правительстве, здравоохранении и промышленности. Я собрался было издать закон об ограничении их прав на квалифицированный труд, но мои собственные советники назвали это предрассудками и дискриминацией и заявили, что ни один из них меня не поддержит.

Так что слушай сюда, Гетулио, — немедленно останавливай их пересылку на Землю и будь готов принять обратно всех, кого я разверну здесь и отправлю домой. Подготовь заявление о том, что миротворческие войска Земли завершили свою высокую миссию освобождения магелланского народа от жестоких угнетателей, попиравших и втаптывавших их в грязь. Так что отныне Магелланика свободна и абсолютно самостоятельна!

Как только сможешь (и чем скорее, тем лучше), выводи с планеты все наши войска, отменяй военное положение и быстрее возвращайся домой.

Да, забыл упомянуть — эти магелланики плодятся, как кролики, и все больше тройняшками, четверняшками и пятерняшками. К тому же им нужно только три месяца на развитие плода — от момента зачатия до родов. Гетулио, нам срочно необходимо отделаться от этих паразитов, пока они не захватили нашу планету и не пустили нас по миру.

Сворачивай лавочку и возвращайся! Не унывай, придумаем что-нибудь новенькое!

Переварив эти новости, генерал Варгас вызвал к себе своего главного экономиста Арнольда Стоуна и приказал ему составить отчет о прибыли, полученной в результате их пребывания на Магелланике.

— Прибыль?! — У Стоуна вырвался короткий сардонический смешок. — С того момента, как мы ступили на эту землю, мы несем только убытки.

— А как же тогда налоги, которыми мы их обложили?

— Обложить-то просто. А вот попробуй собери! Они же все хронически некредитоспособны.

— Но разве те, что улетели на Землю, не присылают своим родственникам хоть часть своей зарплаты?

Стоун покачал головой:

— Они вкладывают все до последнего цента в свободные от налогов государственные облигации. И при этом клянутся, что это их национальный обычай.

— Мне они с самого начала не понравились, — заявил Варгас, — я всегда ждал от них какой-нибудь пакости.

— Вы оказались абсолютно правы, — ответил Стоун.

— Хорошо же, найдите мне кого-нибудь из службы связи, пусть подготовит заявление для местного населения. Что-нибудь типа того, что мы сделали то, за чем пришли, то есть освободили их от пяты кого бы там ни было, которая их жестоко попирала. Теперь мы уходим, и они могут жить, как им хочется. Миллион поцелуев и привет им всем!

— Вас понял, — сказал Стоун. — Поручу какому-нибудь интеллигенту, чтобы покрасивее все это расписал.

— Исполняйте, — приказал Варгас. — Да, и поручите кому-нибудь готовить корабли к немедленной эвакуации.

План был хорош, но он не сработал. Тем же вечером, когда Варгас играл сам с собой в ножички своим любимым филиппинским ножом и мечтал о скором возвращении домой в объятия Лупе, прямо посреди его кабинета внезапно вспыхнуло яркое сияние. Варгас мигом нырнул под стол, испугавшись теракта. Если бы это не был хилый дрянной магелланский стол, он бы даже почувствовал себя там вполне спокойно. Но даже эта хлипкая видимость укрытия дала ему время сосредоточиться и достать из кобуры лазерный пистолет.

— Если вы попытаетесь использовать его против меня, вы очень об этом пожалеете, — раздался голос.

Варгас осторожно выглянул и увидел характерную металлическую кожу и сверкающие глаза Галактического Исполнителя.

— Ах, так это вы! — сказал Варгас, вылезая из-под стола, стараясь при этом сохранить чувство собственного достоинства, по крайней мере, насколько это позволяли обстоятельства. — Примите мои извинения. А я-то думал, что это террористы. Приходится все время быть начеку. Ну, вы знаете. Итак, чем могу быть полезен?

— Во-первых, — сказал Исполнитель, — даже не пытайтесь меня снова шлепнуть. Один раз вам это сошло с рук, но при второй попытке галактические войска пинками загонят вас обратно в каменный век. Я не шучу. Посмотрите в окно.

Варгас выглянул — небо почернело от чужих кораблей К тому же они были таких огромных размеров, что трудно представить себе нечто подобное, если вы вообще можете представить, как выглядят галактические военные силы.

— Я как раз собирался принести вам свои извинения за тот досадный инцидент. Меня неверно информировали — я следовал дурному совету. Честное слово, я очень рад, что вы пришли! Вы появились как раз вовремя, чтобы услышать, как я объявляю о деоккупации. Надеюсь, что вам будет приятно увидеть, как мы уходим отсюда и возвращаемся домой.

— Я полностью в курсе ваших планов, — сказал Исполнитель, — и я пришел поставить вас в известность, что вам будет очень нелегко привести их в исполнение.

— Но почему?

— Политика Галактики состоит в том, чтобы сохранить статус-кво, каким бы оно ни было. Вы не дали нам предостеречь себя от захвата Магелланики. Это было вашей ошибкой, потому что теперь, когда вы заняли эту планету, вы будете обязаны сохранять ее за собой.

— Честное слово, — взмолился Варгас, — это больше не повторится. Можно, мы извинимся и забудем все это?

— Нет. Так легко вам не отделаться. Война — это была ваша идея, а не наша. И теперь она связала вас по рукам и ногам.

— Но ведь война закончена!

— По галактическим законам война считается законченной только тогда, когда это признают побежденные. Но могу заверить вас, магеллаников вполне устраивает нынешнее положение вещей.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Варгас. — Так эти магелланики просто надули нас! Все этот Хартеварт со своими рассказами! Это напоминает мне какую-то историю про птичек, не помню только, что именно.

— Позвольте мне освежить вашу память. Я изучал галактическую орнитологию и поэтому знаю, что на вашей планете есть птица, которую вы называете кукушкой. Она подбрасывает свои яйца в гнезда других птиц, тем самым возлагая на них заботы о своих птенцах. То же самое магелланики проделали с вами.

— Что вы, к дьяволу, хотите этим сказать? — грозно спросил Варгас дрожащим голосом.

— Они заставили вас захватить свою планету. Заставили вас забрать у них излишек рабочей силы. И раз уж вы оказались здесь, вы обязаны о них заботиться. Вы получили все это потому, что занялись благотворительностью, не подумав о последствиях.

— Какая, к черту, благотворительность? Мы же их завоевали!

— С точки зрения Галактики, война — всего лишь одна из форм благотворительности, — сказал Галактический Исполнитель.

— Как это понимать?

— Мы уверены в том, что война влечет за собой ряд типических самоотверженных акций. Во-первых, это долг засилия, которое мы характеризуем как готовность привнести в большом количестве сперму своих самых физически крепких особей народам, которым она жизненно необходима. В этом плане ваши войска хорошо поработали. Следующий пункт — долг мародерства, который, по сути, является актом очистки искусства завоеванных. Увозя с собой огромными обозами балласт конъюнктуры и халтуры, завоеватели оздоровляют культуру народа, стимулируя его к созданию новаторских и более качественных произведений. И последнее, это долг образования и самоопределения, что вы успешно осуществили, забрав всех их безработных на свою планету и поддерживая и обучая их там, пока они не оперились настолько, чтобы вытеснить ваших людей с работы.

Варгас обдумал все услышанное, затем пожал плечами и спросил:

— Похоже, вы правы, Исполнитель, но нам-то что теперь делать? Как все это прекратить?

— Это-то самое трудное, — ответил тот. — Разве что если вам повезет найти кого-нибудь, кто будет настолько глуп, что завоюет и вас, и Магелланику. Для вас это единственный способ слезть с крючка.

Вот почему Земля, вступив в Галактическую Цивилизацию, зареклась воевать. И вот почему вы можете встретить теперь землянина на любой из планет Галактики. Они говорят на всех языках. Они робко останавливают вас где-нибудь на пыльном перекрестке чужой планеты и предлагают: «Послушайте, мистер, не хотели бы вы без особых забот завоевать целую планету?»

Но никто не обращает на них ни малейшего внимания. Даже самые молодые цивилизации теперь знают, что война стоит слишком дорого, а благотворительностью заниматься лучше у себя дома.

«Особый Старательский»

Пескоход мягко катился по волнистым дюнам. Его шесть широких колес поднимались и опускались, как грузные крупы упряжки слонов. Невидимое солнце палило сквозь мертвенно-белую завесу небосвода, изливая свой жар на брезентовый верх машины и отражаясь от иссушенных песков.

— Только не засни, — сказал себе Моррисон, выправляя по компасу курс пескохода.

Вот уже двадцать первый день он ехал по Скорпионовой пустыне Венеры. Двадцать первый день он боролся со сном за рулем пескохода, который качаясь из стороны в сторону, переваливал одну песчаную волну за другой. Ехать по ночам было бы полегче, если бы не приходилось то и дело объезжать крутые овраги и валуны величиной с дом. Теперь он понимал, почему в пустыню направлялись группами: один вел машину, а другой тряс его, не давая заснуть.

— Но в одиночку лучше, — напомнил Моррисон сам себе. — Берешь вдвое меньше припасов и не рискуешь случайно оказаться убитым.

Он начал клевать носом и заставил себя рывком поднять голову. Перед ним, за поляроидным ветровым стеклом, все плясало и зыбилось. Пескоход бросало и качало с предательской мягкостью. Моррисон протер глаза и включил радио.

Это был рослый, загорелый, мускулистый молодой человек с коротко остриженными черными волосами и серыми глазами. Он наскреб двадцать тысяч долларов и приехал на Венеру, чтобы здесь, в Скорпионовой пустыне, заработать себе состояние, как это сделали уже многие до него. В Престо — последнем городке на рубеже дикой пустыни — он обзавелся снаряжением и пескоходом, после чего у него осталось всего десять долларов.

Десяти долларов в Престо хватило как раз на то, чтобы выпить в единственном на весь город салуне. Моррисон заказал виски с содовой, выпил с шахтерами и старателями и посмеялся над россказнями старожилов про стаи пустынных волков и эскадрильи прожорливых птиц, что водились в глубине пустыни. Он знал все о солнечной слепоте, тепловом ударе и о поломке телефона. Он был уверен, что с ним ничего подобного не случится.

Теперь же, пройдя за двадцать один день 1800 миль, он научился уважать эту безводную громаду песка и камня площадью втрое больше Сахары. Здесь в самом деле можно погибнуть!

Но можно и разбогатеть. Именно это и намеревался сделать Моррисон.

Из приемника послышалось гудение. Повернув регулятор громкости до отказа, он едва расслышал звуки танцевальной музыки из Венусборга. Потом звуки замерли.

Он выключил радио и крепко впился обеими руками в руль. Разжав одну руку, он взглянул на часы. Девять пятнадцать утра. В десять тридцать он сделает остановку и вздремнет. В такую жару нужно отдыхать. Но не больше чем полчаса. Где-то впереди ждет сокровище, и ему нужно найти его до того, как кончатся припасы.

Там, впереди, должны быть выходы драгоценной золотоносной породы! Вот уже два дня, как он напал на ее следы. А что, если он наткнется на настоящее месторождение, как Кэрк в восемьдесят девятом году или Эдмондсон и Арслер в девяносто третьем? Тогда он сделает то же, что сделали они: закажет «Особый старательский» коктейль, сколько бы с него ни содрали.

Пескоход катился вперед, делая неизменные тринадцать миль в час, и Моррисон попытался сосредоточиться на опаленной жаром желтовато-коричневой местности. Вон тот выход песчаника точь-в-точь такого же цвета, как волосы Джейн.

Когда он доберется до богатой залежи, то вернется на землю, купит себе ферму в океане и они с Джейн поженятся. Хватит с него старательства! Только бы одну богатую находку, чтобы он мог купить кусок глубокого синего Атлантического океана. Кое-кто может считать рыбоводство скучным занятием, но его это вполне устраивает.

Он живо представил себе, как стада макрелей пасутся, плавая в планктоновых садках, а он сам в маленькой подводной лодке, сопровождаемый верным дельфином, посматривает, не сверкнет ли серебром хищная барракуда и не покажется ли из за коралловых зарослей сера-стальная акула…

Пескоход бросило вбок. Моррисон очнулся, схватился за руль и изо всех сил повернул его. Пока он дремал, машина съехала с рыхлого гребня дюны. Опасно накренившись, пескоход цеплялся колесами за гребень. Песок и галька летели из- под его широких шин, которые с визгом и воем начали вытягивать машину вверх по откосу. И тут обрушился весь склон дюны.

Моррисон повис на руле. Пескоход завалился на бок и покатился вниз. Песок сыпался в рот и в глаза. Отплевываясь, Моррисон не выпускал руля из рук. Потом машина еще раз перевернулась и провалилась в пустоту. Она падала несколько секунд, а потом рухнула на дно сразу всеми колесами. Моррисон услышал, как с гулом лопнули обе задние шины. Он ударился головой о ветровое стекло и потерял сознание.

Очнувшись, он прежде всего взглянул на часы. Они показывали десять тридцать пять.

— Самое время вздремнуть, — сказал себе Моррисон. — Но, пожалуй, лучше я сначала выясню ситуацию.

Он обнаружил, что находится на дне неглубокой впадины, усыпанной острыми камешками. От удара лопнули две шины, разбилось ветровое стекло и сорвало дверцу. Снаряжение было разбросано вокруг, но как будто осталось невредимым.

— Могло быть и хуже, — сказал себе Моррисон. Он нагнулся и внимательно осмотрел шины.

— Оно и есть хуже, — добавил он.

Обе лопнувшие шины были так изодраны, что починить их было уже невозможно. Запасные колеса он использовал еще десять дней назад, пересекая Чертову Решетку. Использовал и выбросил. Двигаться дальше без шин он не мог.

Моррисон вытащил телефон, стер пыль с черного пластмассового футляра и набрал номер гаража Эла в Престо. Через секунду засветился маленький видеоэкран. Он увидел длинное угрюмое лицо, перепачканное маслом.

— Гараж Эла. Эдди у аппарата.

— Привет, Эдди. Это Том Моррисон. С месяц назад я купил у вас этот пескоход «Дженерал моторс». Помните?

— Конечно, помню, — ответил Эл. — Вы тот самый парень, который поехал один по Юго-Западной тропе. Ну как ведет себя таратайка?

— Прекрасно. Замечательная машина. Я вот по какому делу…

— Эй, — перебил его Эдди, — что с вашим лицом?

— Ничего особенного, — сказал он. — Я кувыркнулся с дюны, и лопнули две шины.

Он повернул телефон, чтобы Эдди смог их разглядеть.

— Не починить, — сказал Эдди.

— Так я и думал. А запасные я истратил, когда ехал через Чертову Решетку. Послушайте, Эдди, вы не могли бы телепортировать мне пару шин? Сойдут даже реставрированные. А то без них мне не сдвинуться с места.

— Конечно, — ответил Эдди, — только реставрированных у меня нет. Я телепортирую новые по пятьсот за штуку. Плюс четыреста долларов за телепортировку. Тысяча четыреста долларов, мистер Моррисон.

— Ладно.

— Хорошо, сэр. Если вы покажете мне наличные или чек, я буду действовать.

— В данный, момент, — сказал Моррисон, — у мены с собой нет ни цента.

— А счет в банке?

— Исчерпан дочиста.

— Облигации? Недвижимость? Хоть что-нибудь, что можно обратить в наличные?

— Ничего, кроме этого пескохода, который вы продали мне за восемь тысяч долларов. Когда вернусь, рассчитаюсь с вами пескоходом.

— Если вернетесь. Мне очень жаль, мистер Моррисон, но ни чего не выйдет.

— Что вы хотите сказать? — спросил Моррисон. — Вы же знаете, что я заплачу за шины.

— А вы знаете законы Венеры, — упрямо сказал Эдди. Никакого кредита! Деньги на бочку!

— Не могу же я ехать на пескоходе без шин, — сказал Моррисон. — Неужели вы меня здесь бросите?

— Кто это вас бросит? — возразил Эдди. — Со старателями такое случается каждый день. Вы знаете, что делать, мистер Моррисон. Позвоните в компанию «Коммунальные услуги» и объявите себя банкротом. Подпишите бумагу о передаче им остатков пескохода и снаряжения и всего, что вы нашли по дороге. Они вас выручат.

— Я не хочу возвращаться, — ответил Моррисон. Смотрите. — Он поднес аппарат к самой земле. — Видите, Эдди? Видите эти красные и пурпурные крапинки? Где-то здесь лежит богатая руда!

— Следы находят все, — сказал Эдди.

— Но это богатое место, — настаивал Моррисон. — Следы ведут прямо к чему-то крупному, к большой жиле. Эдди, я знаю, это очень большое одолжение, но если бы вы рискнули ради меня парой шин…

— Не могу, — ответил Эдди. — Я же всего навсего здешний служащий. Я не могу телепортировать вам никаких шин, пока вы мне не покажете деньги. Иначе меня выгонят с работы, а может быть, и посадят. Вы знаете закон.

— Деньги на бочку, — мрачно сказал Моррисон.

— Вот именно. Не делайте глупостей и поворачивайте обратно. Может быть, когда- нибудь попробуете еще раз.

— Я двенадцать лет копил эти деньги, — ответил Моррисон. — Я не поверну назад.

Он выключил телефон и попытался что-нибудь придумать. Кому еще здесь, на Венере, он может позвонить? Только Максу Крэндоллу, своему маклеру по драгоценным камням. Но Максу негде взять тысячу четыреста долларов — в своей тесной конторе рядом с ювелирной биржей Венусборга он еле-еле зарабатывает на то, чтобы заплатить домохозяину.

«Не могу я просить Макса о помощи, — решил Моррисон. По крайней мере до тех пор, пока не найду золото. Настоящее золото, а не просто его признаки. Значит, остается выпутываться самому».

Он открыл задний борт пескохода и начал разгружать его, сваливая снаряжение на песок. Придется отобрать только самое необходимое: все, что он возьмет, предстоит тащить на себе.

Нужно взять телефон, походный набор для анализов. Концентраты, револьвер, компас. И ничего больше, кроме воды, — столько, сколько он сможет унести. Все остальное придется бросить.

К вечеру Моррисон был готов. Он с сожалением посмотрел на остающиеся двадцать баков с водой. В пустыне вода — самое драгоценное имущество человека, если не считать телефона. Но ничего не поделаешь. Напившись досыта, он взвалил на плечи мешок и направился на юго-запад, в глубь пустыни.

Три дня он шел на юго-запад, потом, на четвертый день, повернул на юг. Признаки золота, становились все отчетливее. Никогда не показывавшееся из-за облаков солнце палило сверху, и мертвенно-белое небо смыкалось над ним, как крыша из раскаленного железа. Моррисон шел по следам золота, а по его следам тоже кто-то шел.

На шестой день он уловил какое-то движение, но это было так далеко, что он ничего не смог разглядеть. На седьмой день он увидел, кто его выслеживает.

Венерианская порода волков, маленьких, худых, с желтой шкурой и длинными, изогнутыми, как будто в усмешке, челюстями, была одной из немногих разновидностей млекопитающих, которые обитали в Скорпионовой пустыне. Моррисон вгляделся и увидел, как рядом с первым волком появились еще два.

Он расстегнул кобуру револьвера. Волки не пытались приблизиться. Времени у них было достаточно.

Моррисон все шел и шел, жалея, что не захватил с собой ружье. Но это означало бы лишние восемь фунтов, а значит, на восемь фунтов меньше воды.

Раскидывая лагерь на закате восьмого дня, он услышал какое-то потрескивание. Он резко повернулся и заметил в воздухе футах в десяти от себя, на высоте чуть больше человеческого роста, маленький вихрь, похожий на водоворот. Вихрь крутился, издавая характерное потрескивание, всегда сопровождавшее телепортировку.

«Кто бы это мог мне что-то телепортировать?» — подумал Моррисон, глядя, как вихрь медленно растет.

Телепортировка предметов со стационарного проектора в любую заданную точку была обычным способом передвижения грузов через огромные расстояния Венеры. Телепортировать можно было любой неодушевленный предмет. Одушевленные предметы телепортировать не удавалось, потому что при этом происходили некоторые незначительные, но иепоправимые изменения молекулярного строения протоплазмы. Кое-кому пришлось убедиться в этом на себе, когда телепортирование только еще входило в практику.

Моррисон ждал. Воздушный вихрь достиг трех футов в диаметре. Из него вышел хромированный робот с большой сумкой.

— А это ты… — сказал Моррисон.

— Да, сэр, — сказал робот, окончательно высвободившись из вихря, — Уильямс-4 с венерианской почтой к вашим услугам.

Робот был среднего роста, с тонкими ногами и плоскими ступнями, человекоподобный и наделенный добродушным характером. Вот уже двадцать три года он представлял собой все почтовое ведомство Венеры — сортировал, хранил и доставлял письма. Он был построен основательно, и за все двадцать три года почта ни разу не задерживалась.

— Вот и мы, мистер Моррисон, — сказал Уильямс-4. — К сожалению, в пустыню почта заглядывает только дважды в месяц, но уж зато приходит вовремя, а это самое ценное. Вот для вас. И вот. Кажется, есть еще одно. Что, пескоход сломался?

— Ну да, — ответил Моррисон, забирая письма.

Уильямс-4 продолжал рыться в своей сумке. Хотя старый робот был прекрасным почтальоном, он слыл самым большим болтуном на всех трех планетах.

— Где-то здесь было еще одно, сказал Уильямс-4. — Плохо, что пескоход сломался. Теперь уж пескоходы пошли не те, что во времена моей молодости. Послушайте моего совета, молодой человек. Возвращайтесь назад, если у вас еще есть такая возможность.

Моррисон покачал головой.

— Глупо, просто глупо, — сказал старый робот. — Жаль, что у вас нет моего опыта. Сколько раз мне попадались вот такие парни — лежат себе на песке в высохшем мешке из собственной кожи, а кости изгрызли песчанные волки и грязные черные коршуны. Двадцать три года я доставляю почту прекрасным молодым людям вроде вас, и каждый думает, что он необыкновенный, не такой, как другие.

Зрительные ячейки робота затуманились воспоминаниями.

— Но они такие же, как и все, — продолжал Уильямс-4. Все они одинаковы, как роботы, сошедшие с конвейера, особенно это чувствуешь после того, как с ними разделаются волки. И тогда мне приходится пересылать их письма и личные вещи их возлюбленным на Землю.

— Знаю, — ответил Моррисон. — Но кое-кто остается в живых, верно?

— Конечно, — согласился робот. — Я видел, как люди составляли себе одно, два, три состояния. А потом умирали в песках, пытаясь составить четвертое.

— Только не я, — ответил Моррисон. — Мне хватит и одного. А потом я куплю себе подводную ферму на Земле.

Робот содрогнулся.

— Ненавижу соленую воду. Но каждому — свое. Желаю удачи, молодой человек!

Робот внимательно оглядел Моррисона — вероятно, чтобы прикинуть, много ли на нем личных вещей, — полез обратно в воздушный вихрь. Мгновение — и он исчез. Еще мгновение исчез и вихрь.

Моррисон сел и принялся читать письма. Первое было от маклера по драгоценным камням Макса Крэндолла. Он писал о депрессии, которая обрушилась на Венусборг, и намекал, что может оказаться банкротом, если кто-нибудь из его старателей не найдет чего-нибудь стоящего.

Второе письмо было уведомлением от Телефонной компании Венеры. Моррисон задолжал за двухмесячное пользованием телефоном двести десять долларов и восемь центов. Если эта сумма не будет уплачена немедленно, телефон подлежит отключению.

Последнее письмо, пришедшее с далекой Земли, было от Джейн. Оно было заполнено новостями о его двоюродных братьях, тетках и дядях. Джейн писала о фермах в Атлантическом океане, которые она присмотрела, и о чудном местечке, что она нашла недалеко от Мартиники в Карибском море. Она умоляла его бросить старательство, если оно грозит какой-нибудь опасностью; можно найти и другие способы заработать на ферму. Она передала ему свою любовь и заранее поздравляла с днем рождения.

— День рождения? — спросил себя Моррисон. — Погодите, сегодня двадцать третье июля. Нет двадцать четвертое. А мой день рождения первого августа. Спасибо, что вспомнила, Джейн.

В эту ночь ему снились Земля и голубые просторы Атлантики. Но под утро, когда жара усилилась, он вообразил многие мили золотых жил, оскаливших зубы песчанных волков и «Особый старательский».

Моррисон продолжал свой путь по дну давно исчезнувшего озера. Камни сменились песком. Потом снова пошли камни, исковерканные и превращенные в тысячи зловещих фигур. Красные, желтые и бурые цвета плыли у него перед глазами. Во всей этой пустыне не было ни одного зеленого пятнышка.

Он продолжал идти в глубь пустыни, в хаотические нагромождения камней, а поодаль, с обеих сторон, за ним, не приближаясь и не отставая, шли волки.

Моррисон не обращал на них внимания. Ему доставляли достаточно забот отвесные скалы и целые поля валунов, преграждавшие путь на юг.

На одиннадцатый день после того, как он бросил пескоход, признаки золота стали настолько богатыми, что его уже можно было мыть. Волки все еще преследовали его, и вода была на исходе. Еще один дневной переход — и для него все будет кончено.

Моррисон на мгновение задумался, потом распаковал телефон и набрал номер компании «Коммунальные услуги». На экране появилась суровая, строго одетая женщина с седеющими волосами.

— «Коммунальные услуги», — сказала она. — Чем можем вам помочь?

— Привет, — весело отозвался Моррисон. — Как погода в Венусборге?

— Жарко, — ответила женщина. — А у вас?

— Я даже не заметил, — улыбнулся Моррисон. — Слишком занят: пересчитываю свои богатства.

— Вы нашли золотую жилу? — спросила женщина, и ее лицо немного смягчилось.

— Конечно, — ответил Моррисон. — Но пока никому не говорите. Я еще не оформил заявку. Мне бы наполнить их, беззаботно улыбаясь, он показал ей свои фляги.

Иногда это удавалось. Иногда, если вы вели себя достаточно уверенно, «Коммунальные услуги» давали воду, не проверяя ваш текущий счет. Конечно, это было жульничество, но ему было не до приличий.

— Я полагаю, ваш счет в порядке? — спросила женщина.

— Конечно, — ответил Моррисон, почувствовав, как улыбка застыла на его лице. — Мое имя Том Моррисон. Можете проверить…

— О, этим занимаются другие. Держите крепче флягу. Готово!

Крепко держа флягу обеими руками, Моррисон смотрел, как над ее горлышком тонкой хрустальной струйкой показалась вода, телепортированная за четыре тысячи миль из Венусборга. Струйка потекла во флягу с чарующим журчанием. Глядя на нее, Моррисон почувствовал, как его пересохший рот начал наполняться слюной. Вдруг вода перестала течь.

— В чем дело? — спросил Моррисон.

Экран телефона померк, потом снова засветился, и Моррисон увидел перед собой худое лицо незнакомого мужчины. Мужчина сидел за большим письменным столом, а перед ним была табличка с надписью: «Милтон П. Рид, вице-президент. Отдел счетов».

— Мистер Моррисон, — сказал Рид, — ваш счет перерасходован. Вы получили воду обманным путем. Это уголовное преступление.

— Я заплачу за воду, сказал Моррисон.

— Когда?

— Как только вернусь в Венусборг.

— Чем вы собираетесь заплатить?

— Золотом, — ответил Моррисон. — Посмотрите, мистер Рид. Это вернейшие признаки! Вернее, чем были у Кэрка, когда он сделал свою заявку. Еще день, и я найду золотоносную породу…

— Так думает каждый старатель, — сказал мистер Рид. — Всего один день отделяет каждого старателя на Венере от золотоносной породы. И все они рассчитывают получить кредит в «Коммунальных услугах».

— Но в данном случае…

— «Коммунальные услуги», — продолжал Рид, — не благотворительная организация. Наш устав запрещает продление кредита. Мистер Моррисон, Венера — еще не освоенная планета, и планета очень далекая. Любое промышленное изделие приходится ввозить сюда с Земли за немыслимую цену. У нас есть своя вода, но найти ее, очистить и потом телепортировать стоит дорого. Наша компания, как и любая другая на Венере, получает крайне малую прибыль, да и та неизменно вкладывается в расширение дела. Вот почему на Венере не может быть кредита.

— Я все это знаю, — ответил Моррисон. — Но я же говорю вам, что мне нужно только день или два…

— Абсолютно исключено. По правилам мы уже сейчас не имеем права выручать вас. Вы должны были объявить о своем банкротстве неделю назад, когда сломался ваш пескоход. Ваш механик сообщил нам об этом, как требует закон. Но вы этого не сделали. Мы имеем право бросить вас. Вы понимаете?

— Да, конечно, — устало ответил Моррисон.

— Тем не менее компания приняла решение ради вас нарушить правила. Если вы немедленно повернете назад, мы снабдим вас водой на обратный путь.

— Я еще не хочу поворачивать назад. Я почти нашел месторождение.

— Вы должны повернуть назад! Подумайте хорошенько, Моррисон! Что было бы с нами, если бы мы позволяли любому старателю рыскать по пустыне и снабжали бы его водой? Туда бы устремились десять тысяч человек, и не прошло бы и года, как мы были бы разорены. Я и так нарушаю правила. Возвращайтесь!

— Нет, — ответил Моррисон.

— Подумайте еще раз. Если вы сейчас не повернете назад, «Коммунальные услуги» снимают с себя всякую ответственность.

Моррисон кивнул. Если он пойдет дальше, то рискует умереть в пустыне. Но что, если он вернется? Он окажется в Венусборге без гроша в кармане, кругом в долгах, тщетно разыскивая работу в перенаселенном городе. Ему придется спать в ночлежке и кормиться бесплатной похлебкой вместе с другими старателями, которые повернули обратно. А как он заработает на возвращение на Землю? Когда он снова увидит Джейн?

— Я, пожалуй, пойду дальше, — сказал Моррисон.

— Тогда «Коммунальные услуги» снимают с себя всякую ответственность за вас, — повторил Рид и повесил трубку.

Моррисон уложил телефон, хлебнул глоток из своих скудных запасов воды и снова пустился в путь.

Песчанные волки рысцой бежали с обеих сторон, постепенно приближаясь. С неба его заметил коршун с треугольными крыльями. Коршун день и ночь парил на восходящих потоках воздуха, ожидая, пока волки прикончат Моррисона. Коршуна заменила стая маленьких летучих скорпионов. Они отогнали птицу наверх, в облачный слой. Летучие гады ждали целый день. Потом их, в свою очередь, прогнала стая черных коршунов.

Теперь, на пятнадцатый день после того, как он бросил пескоход, признаки золота стали еще обильнее. В сущности, Моррисон как будто шел по поверхности золотой жилы. Везде вокруг должно было быть золото. Но самой жилы он еще не нашел.

Моррисон сел и потряс свою последнюю флягу. Она не издала ни звука. Он отвинтил пробку и опрокинул флягу себе в рот. В его запекшееся горло скатились две капли.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как он разговаривал с «Коммунальными услугами». Последнюю воду он выпил вчера. Или позавчера?

Он снова завинтил пустую флягу и окинул взглядом выжженную жаром местность. Потом он выхватил из мешка телефон и набрал номер Макса Крэндолла.

Круглое, озабоченное лицо Крэндолла появилось на экране.

— Томми, — сказал он, — на кого ты похож?

— Все в порядке, — ответил Моррисон. Немного высох, и все. Макс, я у самой жилы.

— Ты в этом уверен? спросил Макс.

— Смотри сам, — сказал Моррисон, поворачивая телефон в разные стороны. — Смотри, какие здесь формации! Видишь вон там красные и пурпурные пятна?

— Верно, признаки золота, — неуверенно согласился Крэндолл.

— Где-то поблизости богатая порода. Она должна быть здесь! — сказал Моррисон. — Послушай, Макс, я знаю, что у тебя туго с деньгами, но я хочу попросить тебя об одолжении. Пошли мне пинту воды. Всего пинту, чтобы хватило на день или два. Эта пинта может нас обоих сделать богачами.

— Не могу, — грустно ответил Крэндолл.

— Не можешь?

— Нет, Томми, я послал бы тебе воды, даже если бы вокруг тебя не было ничего, кроме песчаника и гранита. Неужели ты думаешь, что я дал бы тебе умереть от жажды, если бы мог что-нибудь поделать? Но я ничего не могу. Взгляни.

Крэндолл повернул свой телефон. Моррисон увидел, что стулья, стол, конторка, шкаф и сейф исчезли из конторы. Остался только телефон.

— Не знаю, почему не забрали и телефон, — сказал Крэндолл. — Я должен за него за два месяца.

— Я тоже, — вставил Моррисон.

— Меня ободрали как липку, — сказал Крэндолл. — Ни гроша не осталось. Пойми, за себя я не волнуюсь. Я могу питаться и бесплатной похлебкой. Но я не могу телепортировать тебе ни капли воды. Ни тебе, ни Рэмстаатеру.

— Джиму Рэмстаатеру?

— Ага. Он шел по следам золота на севере, за Забытой речкой. На прошлой неделе у его пескохода сломалась ось, а поворачивать назад он не захотел. Вчера у него кончилась вода.

— Я бы поручился за него, если бы мог, — сказал Моррисон.

— И он бы поручился за тебя, если бы мог, — ответил Крэндолл. — Но он не может, и ты не можешь, и я не могу. Томми, у тебя осталась только одна надежда.

— Какая?

— Найди породу. Не просто признаки золота, а настоящее месторождение, которое стоило бы настоящих денег. Потом позвони мне. Если это будет в самом деле золотоносная порода, я приведу Уилкса из «Три Плэнет Майнинг» н заставлю его дать нам аванс. Он, вероятно, потребует пятьдесят процентов.

— Но это же грабеж!

— Нет, это просто цена кредита на Венере, — ответил Крэндолл. — Не беспокойся, все равно останется немало. Но сначала нужно найти породу.

— О'кэй, — сказал Моррисон. — Она должна быть где-то здесь. Макс, какое сегодня число?

— Тридцать первое июля. А что?

— Просто так. Я позвоню тебе, когда что-нибудь найду.

Повесив трубку, Моррисон присел на камень и тупо уставился в песок. Тридцать первое июля. Завтра у него день рождения. О нем будут думать родные. Тетя Бесс в Пасадене, близнецы в Лаосе, дядя Тед в Буранго. И, конечно, Джейн, которая ждет его в Тампа.

Моррисон понял, что, если он не найдет породу, завтрашний день рождения будет для него последним.

Он поднялся, снова упаковал телефон рядом с пустыми флягами и направился на юг.

Он шел не один. Птицы и звери пустыни шли за ним. Над его головой без конца молча кружились черные коршуны. По сторонам, уже гораздо ближе, его сопровождали песчаные волки, высунув языки в ожидании, когда же он упадет замертво…

— Я еще жив! — заорал на них Моррисон.

Он выхватил револьвер и выстрелил в ближайшего волка. Расстояние было футов двадцать, но он промахнулся. Он встал на одно колено, взял револьвер в обе руки и выстрелил снова. Волк завизжал от боли. Стая немедленно набросилась на раненого, и коршуны устремились вниз за своей долей.

Моррисон сунул револьвер в кобуру и побрел дальше. Он знал, что его организм сильно обезвожен. Окружающие предметы прыгали и плясали перед его глазами, и его шаги стали неверными. Он выбросил пустые фляги, выбросил все, кроме набора для анализов, телефона и револьвера. Или он уйдет из этой пустыни победителем, или не уйдет вообще.

Признаки золота были все такими же обильными. Но он все еще не мог найти никакого ощутимого богатства.

К вечеру он заметил неглубокую пещеру в подножье утеса. Он заполз в нее и устроил поперек входа баррикаду из камней. Потом он вытащил револьвер и оперся спиной о заднюю стену.

Снаружи фыркали и щелкали зубами волки. Моррисон устроился поудобнее и приготовился провести всю ночь настороже.

Он не спал, но и не бодрствовал. Его мучили кошмары и видения. Он снова оказался на Земле, и Джейн говорила ему:

— Это тунцы. У них что-то неладно с питанием. Они все болеют.

— Проклятье, — отвечал Моррисон. — Стоит только приручить рыбу, как она начинает привередничать.

— Ну что ты там философствуешь, когда твои рыбы больны?

— Позвони ветеринару.

— Звонила. Он у Блейков, ухаживает за их молочным китом.

— Ладно. Пойду посмотрю.

Он надел маску и, улыбаясь сказал:

— Не успеешь обсохнуть, как уже приходится лезть снова.

Его лицо и грудь были влажными.

Моррисон открыл глаза. Его лицо и грудь в самом деле были мокры от пота. Вглядевшись в перегороженное устье пещеры, он насчитал два, четыре, шесть, восемь зеленых глаз.

Он выстрелил в них, но они не отступили. Он выстрелил еще раз, и пуля отлетев от стенки, осыпала его режущими осколками камня. Продолжая стрелять, он ухитрился ранить одного из волков. Стая разбежалась.

Револьвер был пуст. Моррисон пошарил в карманах и нашел еще пять патронов. Он тщательно зарядил револьвер. Скоро, наверное, рассвет.

Он снова увидел сон — на этот раз ему приснился «Особый старательский». Он слышал рассказы о нем во всех маленьких салунах, окаймлявших Скорпионову пустыню. Заросшие щетиной пожилые старатели рассказывали о нем сотню разных историй, а видавшие виды бармены добавляли свои варианты. Его заказал Кэрк в восемьдесят девятом году — большой, специально для себя. Эдмонсон и Арслер отведали его в девяносто третьем. Это было несомненно. И другие заказывали его, сидя на своих драгоценных жилах. По крайней мере так рассказывали.

Но существовал ли он на самом деле? Был ли вообще такой коктейль — «Особый старательский»? Доживет ли он до того, чтобы увидеть это радужное чудо, выше колокольни, больше дома, дороже, чем сама золотоносная порода?

Ну конечно! Вон, он уже почти может его разглядеть.

Моррисон заставил себя очнуться. Наступило утро. Он с трудом выбрался из пещеры навстречу дню.

Он брел и полз к югу, за ним по пятам шли волки, по нему пробегали тени крылатых хищников. Он скреб пальцами камни и песок. Вокруг были обильные признаки золота. Верные признаки!

Но где же в этой заброшенной пустыне золотоносная порода?

Где? Ему уже было почти все равно. Он гнал вперед свое сожженное солнцем, высохшее тело, остановившись только для того, чтобы отпугнуть выстрелом подошедших слишком близко волков.

Осталось четыре пули.

Ему пришлось выстрелить еще раз, когда коршуны, которым надоело ждать, начали пикировать ему на голову. Удачный выстрел угодил прямо в стаю, свалив двух птиц. Волки начали грызться над ними. Моррисон, уже ничего не видя, пополз вперед.

И упал с гребня невысокого утеса.

Падение было не опасным, но он выронил револьвер. Прежде чем он успел его найти, волки бросились на него. Только их жадность спасла Моррисона. Пока они дрались над ним, он откатился в сторону и подобрал револьвер. Два выстрела разогнали стаю. После этого у него осталась одна пуля. Придется приберечь ее для себя — он слишком устал, чтобы идти дальше. Он упал на колени. Признаки золота здесь были еще богаче. Они были фантастически богатыми. Где-то совсем рядом…

— Черт меня возьми! — вырвалось у Моррисона. Небольшой овраг, куда он свалился, был не чем иным, как сплошной золотой жилой.

Он поднял с земли камешек. Даже в необработанном виде камешек весь светился глубоким золотым блеском — внутри него сверкали яркие красные и пурпурные точки.

— Проверь, — сказал себе Моррисон. — Не надо ложных тревог. Не надо миражей и ложных надежд. Проверь.

Рукояткой револьвера он отколол от камня кусочек. С виду это была золотоносная порода. Он достал свой набор для анализов и капнул на камень белым раствором. Раствор вспенился и зазеленел.

— Золотоносная порода, точно! — сказал Моррисон, окидывая взглядом сверкающие склоны оврага. — Эге, я богач!

Он вытащил телефон и дрожащими пальцами набрал номер Крэндолла.

— Макс! — заорал он. — Я нашел! Я нашел настоящее месторождение!

— Меня зовут не Макс, — сказал голос по телефону.

— Что?

— Моя фамилия Бойярд, — сказал голос.

Экран засветился, и Моррисон увидел худого желтолицего человека с тонкими усиками.

— Извините, мистер Бойярд, — сказал Моррисон, — я, наверное, не туда попал. Я звонил…

— Это неважно, куда вы звонили, — сказал мистер Бойярд. — Я участковый контролер Телефонной компании Венеры. Вы задолжали за два месяца.

— Теперь я могу заплатить, — ухмыляясь, заявил Моррисон.

— Прекрасно, ответил мистер Бойярд. — Как только вы это сделаете, ваш телефон снова будет включен.

Экран начал меркнуть.

— Подождите! — закричал Моррисон. — Я заплачу, как только доберусь до вашей конторы! Но сначала я должен еще раз позвонить. Только один раз, чтобы…

— Ни в коем случае, — решительно ответил мистер Бойярд. — После того как вы оплатите счет, ваш телефон будет немедленно включен.

— Но у меня деньги здесь! сказал Моррисон. — Здесь, со мной.

Мистер Бойярд помолчал.

— Ладно, это не полагается, но, я думаю, мы можем выслать вам специального робота-посыльного, если вы согласны оплатить расходы.

— Согласен!

— Хм… Это не полагается, но я думаю… Где деньги?

— Здесь, — ответил Моррисон. — Узнаете? Это золотоносная порода!

— Мне уже надоели эти фокусы, которые вы, старатели, вечно пытаетесь мне устроить. Показываете горсть камешков…

— Но это на самом деле золотоносная порода! Неужели вы не видете?

— Я служащий, — ответил мистер Бойярд, — а не ювелир. Я не могу отличить золотоносной породы от золототысячника.

Экран погас.

Моррисон лихорадочно пытался дозвониться до конторы. Телефон молчал — не слышно было даже гудения. Он был отключен.

Моррисон положил телефон на землю и огляделся вокруг. Узкий овраг, куда он свалился, тянулся прямо ярдов на двадцать, потом сворачивал влево. В его крутых склонах не было видно ни одной пещеры, ни одного удобного места, где можно было бы устроить баррикаду.

Он услышал сзади какое-то движение. Обернувшись, он увидел, что на него бросается огромный старый волк. Моррисон, ни секунды не раздумывая, выхватил револьвер и выстрелил, размозжив голову зверя.

— Черт возьми, — сказал Моррисон, — я хотел оставить эту пулю для себя.

Он получил отсрочку на несколько секунд и бросился вниз по оврагу в поисках выхода. Золотоносная порода сверкала вокруг красными и пурпурными искрами. А позади бежали волки.

Моррисон остановился. Излучина оврага привела его к глухой стене.

Он прислонился к ней спиной, держа револьвер за ствол. Волки остановились в пяти футах от него, собираясь в стаю для решительного броска. Их было десять или двенадцать, и в узком проходе они сгрудились в три ряда. Вверху кружили коршуны, ожидая своей очереди.

В этот момент Моррисон услышал потрескивание телепортировки. Над головами волков появился воздушный вихрь, и они торопливо попятились назад.

— Как раз вовремя, — сказал Моррисон.

— Вовремя для чего? — спросил Уильямс-4, почтальон.

Робот вылез из вихря и огляделся.

— Ну-ну, молодой человек, — произнес Уильямс-4, — ничего себе, доигрались! Разве я вас не предостерегал? Разве я не советовал вернуться? Посмотрите-ка!

— Ты был совершенно прав, — сказал Моррисон. — Что мне прислал Макс Крэндолл?

— Макс Крэндол ничего не прислал, да и не мог прислать.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что сегодня ваш день рождения, — ответил Уильямс-4. — У нас на почте в таких случаях всегда специальная доставка. Вот вам.

Уильямс-4 протянул ему пригоршню писем — поздравления от Джейни, теток, дядей и двоюродных братьев с Земли.

— И еще кое-что есть, — сказал Уильямс-4, роясь в своей сумке. — Должно быть кое-что еще. Постойте… Да, вот.

Он протянул Моррисону маленький пакет.

Моррисон поспешно сорвал обертку. Это был подарок от тети Мины, жившей в Нью- Джерси. Он открыл коробку. Там были соленые конфеты — прямо из Атлантик-Сити.

— Говорят, очень вкусно, — сказал Уильямс-4, глядевший через его плечо. — Но не очень уместно в данных обстоятельствах. Ну, молодой человек, очень жаль, что вам придется умереть в день своего рождения. Самое лучшее, что я могу вам пожелать, — это быстрой и безболезненной кончины.

Робот направился к вихрю.

— Погоди! — крикнул Моррисон. — Не можешь же ты так меня бросить. Я уже много дней ничего не пил. А эти волки…

— Понимаю, — ответил Уильямс-4. — Поверьте, это не доставляет мне никакой радости. Даже у робота есть кое-какие чувства.

— Тогда помоги мне!

— Не могу. Правила почтового ведомства это категорически запрещают. Я помню, в девяносто седьмом году меня примерно о том же просил Эбнер Лоти. Его тело потом искали три года.

— Но у тебя есть аварийный телефон? — спросил Моррисон.

— Есть. Но я могу им пользоваться только в том случае, если со мной произойдет авария.

— Но ты хоть можешь отнести мое письмо? Срочное письмо?

— Конечно, могу, — ответил робот. — Я для этого и создан. Я даже могу одолжить вам карандаш и бумагу.

Моррисон взял карандаш и бумагу и попытался собраться с мыслями. Если он напишет срочное письмо Максу, тот получит его через несколько часов. Но сколько времени понадобится ему, чтобы сколотить немного денег и послать ему воды и боеприпасы? День, два? Придется что-нибудь придумать, чтобы продержаться…

— Я полагаю, у вас есть марка? — сказал робот.

— Нет, — ответил Моррисон. — Но я куплю ее у тебя.

— Прекрасно, ответил робот. Мы только что выпустили новую серию венусборгских треугольных. Я считаю их большим эстетическим достижением. Они стоят по три доллара штука.

— Хорошо. Очень умеренно. Давай одну.

— Остается решить еще вопрос об оплате.

— Вот! — сказал Моррисон, протягивая роботу кусок золотоносной породы стоимостью тысяч в пять долларов.

Почтальон осмотрел камень и протянул его обратно:

— Извините, но я могу принять только наличные.

— Но это стоит побольше, чем тысяча марок! — сказал Моррисон. — Это же золотоносная порода!

— Очень может быть, — ответил Уильямс-4, — но я не запрограммирован на пробирный анализ. А почта Венеры основана не на системе товарного обмена. Я вынужден попросить три доллара бумажками или монетами.

— У меня их нет.

— Очень жаль.

Уильямс-4 повернулся, чтобы уйти.

— Но ты же не можешь просто уйти и бросить меня на верную смерть!

— Не только могу, но и должен, — грустно сказал Уильямс-4. — Я всего только робот, мистер Моррисон. Я был создан людьми и, естественно, наделен некоторыми из их чувств. Так и должно быть. Но есть и предел моих возможностей — в сущности, такой же предел есть и у большинства людей на этой суровой планете. И в отличие от людей я не могу переступить свой предел.

Робот полез в вихрь. Моррисон непонимающим взглядом смотрел на него. Он видел за ним нетерпеливую стаю волков. Он видел неяркое сверкание золотоносной породы стоимостью в несколько миллионов долларов, покрывавшей склоны оврага.

И тут что-то в нем надломилось.

С нечленораздельным воплем Моррисон бросился вперед и схватил робота за ноги. Уильямс-4, наполовину скрывшийся в вихре телепортировки, упирался, брыкался и почти стряхнул было Моррисона. Но тот вцепился в него как безумный. Дюйм за дюймом он вытащил робота из вихря, швырнул на землю и придавил его своим телом.

— Вы нарушаете работу почты, сказал Уильямс-4.

— Это еще не все, что я собираюсь нарушить, — прорычал Моррисон. — Смерти я не боюсь. Это была моя ставка. Но будь я проклят, если намерен умереть через пятнадцать минут после того, как разбогател!

— У вас нет выбора.

— Есть. Я воспользуюсь твоим аварийным телефоном.

— Это невозможно, — ответил Уильямс-4. — Я отказываюсь извлечь его. А вы сами до него не доберетесь без помощи механической мастерской.

— Возможно, ответил Моррисон. — Я хочу попробовать.

Он вытащил свой разряженный револьвер.

— Что вы хотите сделать? — спросил Уильямс-4.

— Хочу посмотреть, не смогу ли я раздолбать тебя в металлолом без всякой помощи механической мастерской. Думаю, что будет логично начать с твоих зрительных ячеек.

— Это действительно логично, — отвечал робот. — У меня, конечно, нет инстинкта личного самосохранения. Но позвольте заметить, что вы оставите без почтальона всю Венеру. От вашего антиобщественного поступка многие пострадают.

— Надеюсь, — сказал Моррисон, занося револьвер над головой.

— Кроме того, — поспешно добавил робот, — вы уничтожите казенное имущество. Это серьезное преступление.

Моррисон рассмеялся и взмахнул револьвером. Робот сделал быстрое движение головой и избежал удара. Он попробовал вывернуться, но Моррисон навалился ему на грудь всеми своими двумястами фунтами.

— На этот раз я не промахнусь, — пообещал Моррисон, примериваясь снова.

— Стойте! — сказал Уильямс-4. — Мой долг — охранять казенное имущество, даже в том случае, когда этим имуществом оказываюсь я сам. Можете воспользоваться моим телефоном, мистер Моррисон. Имейте в виду, что это преступление карается заключением не более чем на десять и не менее чем на пять лет в исправительной колонии на Солнечных болотах.

— Давайте телефон, — сказал Моррисон.

Грудь робота распахнулась, и оттуда выдвинулся маленький телефон. Моррисон набрал номер Макса Крэндолла и объяснил ему положение.

— Ясно, ясно, — сказал Крэндолл. — Ладно, попробую найти Уилкса. Но, Том, я не знаю, чего я смогу добиться. Рабочий день окончен. Все закрыто…

— Открой! — сказал Моррисон. — Я могу все оплатить. И выручи Джима Ремстаатера.

— Это не так просто. Ты еще не оформил свои права на заявку. Ты даже не доказал, что это месторождение действительно чего-то стоит.

— Смотри, — Моррисон повернул телефон так, чтобы Крэндоллу были видны сверкающие стены оврага.

— Похоже на правду, — заметил Крэндолл. — Но, к сожалению, не все то золотоносная порода, что блестит.

— Что же нам делать? — спросил Моррисон.

— Нужно делать все по порядку. Я телепортирую к тебе общественного маркшейдера. Он проверит твою заявку, определит размеры месторождения и выяснит, не закреплено ли оно за кем-нибудь другим. Дай ему с собой кусок золотоносной породы. Побольше.

— Как мне его отбить? У меня нет никаких инструментов.

— Ты уж придумай что-нибудь. Он возьмет кусок для анализа. Если порода достаточно богата, твое дело в шляпе.

— А если нет?

— Может лучше нам об этом не говорить, — сказал Крэндолл. — Я займусь делом, Томми. Желаю удачи.

Моррисон повесил трубку, встал и помог подняться роботу.

— За двадцать три года службы, — произнес Уильямс-4, впервые нашелся человек, который угрожал уничтожить казенного почтового служащего. Я должен доложить об этом полицейским властям в Венусборге, мистер Моррисон. Я не могу иначе.

— Знаю, — сказал Моррисон. — Но мне кажется, пять или даже десять лет в тюрьме все же лучше, чем умереть.

— Сомневаюсь. Я ведь и туда ношу почту. Вы сами увидите все месяцев через шесть.

— Как? — переспросил ошеломленный Моррисон.

— Месяцев через шесть, когда я закончу обход планеты и вернусь в Венусборг. О таком деле нужно докладывать лично. Но прежде всего нужно разнести почту.

— Спасибо, Уильямс. Не знаю как мне…

— Я просто исполняю свой долг, сказал робот, подходя к вихрю. — Если вы через шесть месяцев все еще будете на Венере, я принесу вашу почту в тюрьму.

— Меня здесь не будет, — ответил Моррисон. — Прощай, Уильямс.

Робот исчез в вихре. Потом исчез и вихрь. Моррисон остался один в сумерках Венеры.

Он разыскал выступ золотоносной породы чуть больше человеческой головы. Он ударил по нему рукояткой револьвера, и в воздухе заплясали мелкие искрящиеся осколки. Спустя час на револьвере появились четыре вмятины, а на блестящей поверхности породы — лишь несколько царапин.

Песчанные волки начали подкрадываться ближе. Моррисон швырнул в них несколько камней и закричал сухим, надтреснутым голосом. Волки отступили.

Он снова вгляделся в выступ и заметил у его основания трещину не толще волоса. Он начал колотить в этом месте. Но камень не поддавался.

Моррисон вытер пот со лба и собрался с мыслями. Клин, нужен клин…

Он снял ремень. Приставив край стальной пряжки, он ударом револьвера вогнал ее в трещину на какую-то долю дюйма. Еще три удара — и вся пряжка скрылась в трещине, еще удар — и выступ отделился от жилы. Отломившийся кусок весил фунтов двадцать. При цене пятьдесят долларов за унцию этот обломок должен был стоить тысяч двенадцать долларов, если только золото будет такое же чистое, каким оно кажется.

Наступили темно-серые сумерки, когда появился телепортированный общественный маркшейдер. Это был невысокий, приземистый робот, отделанный старомодным черным лаком.

— Добрый день, сэр, — сказал он. — Вы хотите сделать заявку? Обычную заявку на неограниченную добычу?

— Да, — ответил Моррисон.

— А где центр вышеупомянутой заявки?

— Что? Центр? По-моему, я на нем стою.

— Очень хорошо, — сказал робот.

Вытащив стальную рулетку, он быстро отошел от Моррисона на двести ярдов и остановился. Разматывая рулетку, робот ходил, прыгал и лазил по сторонам квадрата с Моррисоном в центре. Окончив обмер, он долго стоял неподвижно.

— Что ты делаешь? — спросил Моррисон.

— Глубинные фотографии участка, — ответил робот. Довольно трудное дело при таком освещении. Вы не могли бы подождать до утра?

— Нет!

— Ладно, придется повозиться, — сказал робот.

Он переходил с места на место, останавливался, снова шел, снова останавливался. По мере того как сумерки сгущались, глубинные фотографии требовали все большей и большей экспозиции. Робот вспотел бы, если бы только умел это делать.

— Все, — сказал он наконец. — С этим покончено. Вы дадите мне с собой образец?

— Вот он, — сказал Моррисон, взвесив в руке обломок золотоносной породы и протягивая его маркшейдеру. — Все?

— Абсолютно все, ответил робот. — Если не считать, конечно, того, что вы еще не предъявили мне Поисковый акт.

Моррисон растерянно заморгал:

— Чего не предъявил?

— Поисковый акт. Это официальный документ, свидетельствующий о том, что участок, на который вы претендуете, не содержит радиоактивных веществ до глубины в шестьдесят футов. Простая, но необходимая формальность.

— Я никогда о ней не слыхал, — сказал Моррисон.

— Ее сделали обязательным условием на прошлой неделе, объяснил маркшейдер. — У вас нет акта? Тогда, боюсь, ваша обычная неограниченная заявка недействительна.

— Что же мне делать?

— Вы можете, — сказал робот, — вместо нее оформить специальную ограниченную заявку. Для этого Поискового акта не требуется.

— А что это значит?

— Это значит, что через пятьсот лет все права переходят к властям Венеры.

— Ладно! — заорал Моррисон. — Хорошо! Прекрасно! Это все?

— Абсолютно все, ответил маркшейдер. — Я захвачу этот образец с собой и отдам его на срочный анализ и оценку. По нему и по глубинным фотографиям мы сможем вычислить стоимость вашего участка.

— Пришлите мне что-нибудь отбиться от волков, — сказал Моррисон. — И еды. И послушайте: я хочу «Особый старательский».

— Хорошо, сэр. Все это будет вам телепортировано, если ваша заявка окажется достаточно ценной, чтобы окупить расходы.

Робот влез в вихрь и исчез.

Время шло, и волки снова начали подбираться к Моррисону. Они огрызались, когда тот швырял в них камнями, но не отступали. Разинув пасти, высунув языки, они проползли оставшиеся несколько ярдов.

Вдруг волк, ползший впереди всех, взвыл и отскочил назад. Над его головой появился сверкающий вихрь, из которого упала винтовка, ударив его по передней лапе.

Волки пустились наутек. Из вихря упала еще одна винтовка, потом большой ящик с надписью «Гранаты. Обращаться осторожно», потом еще один ящик с надписью «Пустынный рацион К».

Моррисон ждал, вглядываясь в сверкающее устье вихря, который пронесся по небу и остановился неподалеку от него. Из вихря показалось большое круглое медное днище. Устье вихря стало расширяться, пропуская нижнюю часть огромного медного сосуда, которая становилась все шире и шире. Днище уже стояло на песке, а сосуд все рос вверх. Когда, наконец, он показался весь, в безбрежной пустыне стояла гигантская вычурная медная чаша для пунша. Вихрь поднялся и повис над ней.

Моррисон ждал. Его запекшееся горло саднило. Из вихря показалась тонкая струйка воды и полилась в чашу. Моррисон все еще не двигался.

А потом началось. Струйка превратилась в поток, рев которого разогнал всех коршунов и волков. Целый водопад низвергался из вихря в гигантскую чашу.

Моррисон, шатаясь, побрел к ней. «Надо было попросить флягу», — говорил он себе, охваченный страшной жаждой, ковыляя по песку к чаше. Но вот, наконец, он встал под «Особым старательским» — выше колокольни, больше дома, наполненным водой, что была дороже самой золотоносной породы. Он повернул кран у дна чаши. Вода смочила желтый песок и ручейками побежала вниз по дюне.

«Надо было еще заказать чашку или стакан», — подумал Моррисон, лежа на спине и ловя открытым ртом струю воды.

Первый день Президента

Эта история привиделась мне, наверно, в кошмарном сне. И, несмотря на всю ее смехотворность, я воспроизвожу ее с почти документальной точностью. Быть может, это всего лишь сценарий для повести или, чего доброго, целого романа, навеянный слишком пристальным вниманием к президентской гонке. Хотя кто на самом деле знает, чем определяется выбор американского народа и судьбы американских президентов.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Дукакис всегда знал, что первый день в Белом доме будет для него необычным. Но не мог даже предположить, насколько причудливым все окажется на самом деле.

Странности начались с того самого момента, когда он наконец остался один в Овальном Кабинете, опустился в огромное кресло и прикрыл глаза, буквально на мгновение, чтобы прочувствовать момент: мечта стала реальностью, вот он, президент, сидит в Овальном Кабинете…

— Господин президент, сэр?

Дукакис резко вскинул голову. Он попросил, чтобы его не беспокоили. Он так долго представлял, как останется один, в Овальном Кабинете, сядет в кресло, закроет глаза и прочувствует всю значимость произошедшего… Откуда взялся этот лысеющий тип, лет тридцати с небольшим, нетерпеливо наклонившийся к самому лицу?

— Господин президент?

— Ну что там еще? — спросил Дукакис. — Кто такой?

— Уоткинс, сэр, — ответил человек. — Сотрудник секретной службы.

— Хорошо, Уоткинс. Чем могу помочь?

Он даже не слышал, как этот тип вошел в комнату. Не иначе, носит туфли на резиновой подошве. Как открылась дверь, Дукакис тоже не слышал. С другой стороны, он дремал, чего и следовало ожидать от человека, которого только что избрали на самую высокую должность на планете, а может, и в Солнечной системе со всеми ее кометами и астероидами.

— Я знаю, сэр, что вы объявили сотрудникам с утра выходной, однако нового президента необходимо ввести в курс дел сразу же после его появления в Овальном Кабинете. Надеюсь, вы понимаете нашу спешку. Существуют чрезвычайно важные обстоятельства, о которых мало кому известно. В подробности не посвящен даже самый близкий круг советников и экспертов. Президент обязан знать все. Он держит в руках все нити и принимает окончательное решение. Конечно, ему требуется совет и одобрение Конгресса, но все-таки решать приходится только ему. Именно поэтому, сэр, я пришел, чтобы рассказать, а лучше показать вам самый большой секрет этой, а равно всех прошлых и будущих администраций.

Дукакис рассмеялся.

— Что же это за секрет? Уж не хотите ли вы познакомить меня с пришельцами?

Уоткинс неожиданно побледнел.

— С вами уже кто-то беседовал, сэр?

ПРИШЕЛЬЦЫ ОБЪЯВИЛИСЬ!

— Что ты болтаешь? — рассердился Дукакис. — Я пошутил.

— Пришельцы — это не шутка, — возразил Уоткинс. — Идемте со мной, сэр. Я отведу вас к ним.

— Не понял?

— Пришельцы, сэр. Я хочу вас с ними познакомить.

— В другой раз, — поморщился Дукакис. — Сейчас мне не до пришельцев. Кстати, через пятнадцать минут у меня встреча с президентом Нигерии.

Уоткинс изобразил на лице глубокую печаль.

— Я надеялся, сэр, что мы сделаем это немедленно.

— Как насчет следующего вторника, между десятью и одиннадцатью утра?

— Боюсь, сэр, что так долго они ждать не станут, — возразил Уоткинс.

Дукакис рассмеялся, но, заметив, что Уоткинс даже не улыбается, нахмурился и тоном, который можно было посчитать как шутливым, так и очень серьезным, произнес:

— А мне все равно, станут они ждать или нет.

— Боюсь, что не все равно, сэр, — покачал головой Уоткинс. — Вопрос действительно не терпит отлагательств. Пожалуйста, пойдемте со мной, мистер Дукакис, вам необходимо встретиться с некоторыми людьми. Полагаю, слово «люди» в данном случае подходит лучше всего.

Дукакис нервно заерзал в кресле. Первая встреча с сотрудниками секретной службы проходила совсем не так, как он предполагал. Почему раньше никто не доложил ему об этих пришельцах? Он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я хочу позвонить своим советникам, — произнес Дукакис почти капризным тоном.

— Это было бы нежелательно, — сказал Уоткинс. — Переговоры с пришельцами — прерогатива исключительно президента. Вы можете посоветоваться с помощниками только после того, как сами ознакомитесь с проблемой. Не раньше. Информация предназначена только для вас. Затем вы вольны распоряжаться ею по своему усмотрению. Слушайте меня внимательно, сэр. Когда я закончу, вы решите, кому из советников можно доверить подобную тайну. Если, конечно, вы вообще решитесь ее кому-либо доверить.

— Не понимаю, из-за чего такая секретность, — проворчал президент.

— Скоро поймете, сэр. Пойдемте.

Похоже, Уоткинс прекрасно ориентировался в Овальном Кабинете. Он подошел к высокому шкафу и открыл дверцу своим ключом. Дукакис заглянул через плечо секретного агента. В шкафу на плечиках висели костюмы. Уоткинс отодвинул их в сторону, открыв проход к стальной кабине лифта.

— Я и не знал, что здесь такое… — пробормотал Дукакис.

— Вам не положено было этого знать, — улыбнулся Уоткинс. — До тех пор, пока я вам не покажу.

— Кто установил лифт?

— Этот сделан по приказу Франклина Делано Рузвельта. Предполагалось, что по нему можно будет спуститься в безопасное место в случае вторжения немцев во время Второй мировой войны. Разумеется, это был всего лишь предлог. Рабочих привели к строжайшей присяге. Вы тоже обязаны хранить тайну.

— Конечно, — сказал Дукакис.

Изнутри лифт напоминал небольшой спортивный зал. На полу валялись маты, имелась перекладина и несколько гимнастических снарядов.

— Это все для видимости? — спросил Дукакис.

— Вы чрезвычайно догадливы, сэр, — кивнул Уоткинс.

Дукакис подошел к панели с кнопками, сотрудник секретной службы запер двери лифта.

— Здесь отмечены четыре этажа, — сказал Дукакис. — На какую кнопку нажимать?

— Ни на какую, — отозвался Уоткинс. — Отсюда можно спуститься только в подземный гараж Белого дома.

— А мы куда направляемся?

— Увидите.

Уоткинс нажал на панель, и она отошла в сторону. За ней оказалась защищенная проволочным каркасом красная кнопка. Уоткинс сдвинул каркас в сторону.

— Теперь можете нажимать, сэр.

Дукакис надавил на кнопку. Механизм тихо загудел, лифт заскользил вначале вниз, потом куда-то вбок. Скорость стремительно нарастала.

— Каким образом работает это устройство? — спросил Дукакис.

— Тесловые катушки, — ответил Уоткинс.

— Никогда о них не слышал, — проворчал Дукакис.

— Технология держится в секрете.

— Зачем держать в секрете то, что может хорошо работать? — удивился Дукакис.

— Это вы тоже скоро узнаете, сэр.

— Куда мы направляемся? — повторил Дукакис.

— На секретный подземный объект в Дулсе, штат Нью-Мексико.

— Нью-Мексико? Но это же в нескольких тысяч миль отсюда!

— Если точно, то от Вашингтона до Дулса две тысячи семь миль. При помощи магнитной индукции мы проделаем этот путь очень быстро.

— Вы сказали «секретный объект»?

— Так точно, сэр.

— Я не знал, что у нас существуют секретные объекты в Нью-Мексико.

— Строго говоря, у нас их там нет. У нас есть база ВВС, а на ней существует секретный объект. Под землей. На девятом уровне.

— Да это целый город! — заметил Дукакис.

— Именно так, сэр.

Уоткинс нажал на кнопку, и из стен лифта выдвинулись удобные сиденья. Еще одна кнопка отвечала за небольшой бар.

— Все предусмотрели! — восхищенно пробормотал Дукакис.

— Здесь есть даже факс, сэр. Хотя мы перемещаемся так быстро, что он нам не понадобится.

КАК БЫТЬ С ВТОРЖЕНИЕМ РЕПТИЛОИДОВ

Поездка все-таки длилась довольно долго. Один раз пассажирам даже подали обед. Бутерброды с индюшатиной показались Дукакису сухими, зато пиво было великолепно. По крайней мере в пиве эти люди разбираются, решил он.

В лифте имелись свежие газеты. Дукакис попытался скоротать время за чтением, потом решил прикинуть, с какой же все-таки скоростью они несутся. Цифра не укладывалась в голове.

Он взглянул на Уоткинса. Тот стоял, заложив руки за спину, и покачивался с носка на пятку. Секретный агент был человеком среднего роста, с темными волосами, короткой стрижкой и пробором на левой стороне. В петлице темно-синего пиджака красовался цветок.

Дукакис все еще не мог как следует прийти в себя. Между тем пора было задуматься. Не заговор ли это? Может, кто-то замышляет против него недоброе? Он вспомнил своих политических соперников. Не их ли это происки? Дукакис всегда смеялся над параноиками, страдающими особой подозрительностью. А ведь дело принимает серьезный оборот. Где кончается паранойя и начинается разумная осторожность?

Наконец лифт плавно остановился. Уоткинс открыл двери.

Снаружи просматривался какой-то коридор. Судя по всему, они находились под землей.

— Дальше пойдем пешком, — объявил Уоткинс. — Сооружение транспортной системы не закончено. Думаю, вам не надо объяснять, в чем причина задержки.

Дукакис как раз ждал объяснений, но Уоткинс, видимо, решил, что президент догадался сам. Вообще, для первого раза впечатлений было чересчур многовато.

— Где мы? — резко спросил Дукакис.

— На подземной базе под городом Дуле, штат Нью-Мексико.

— Зачем мы сюда приехали?

— Они хотят знать ваше решение, господин президент.

— Какое решение?

— Относительно рептилоидов. Все эти годы мы считали их своими главными противниками. О страшной угрозе предупредили взбунтовавшиеся рабы рептилоидов — низкорослые сероиды. Мы попытались вступить в союз с высокими блондинами с Плеяд, они очень на нас похожи. С большим трудом удалось заключить соглашение, но тут выяснилось, что нас опять обманули. Низкорослые сероиды оказались не такими простыми. А обитатели Плеяд не такими дружелюбными. Так что, господин президент, необходимо решать: либо мы меняем политику, либо идем прежним курсом…

В КОРИДОРЕ

Тоннель плавно изгибался, в потолок были встроены лампы. Казалось, тоннель сделан из полированного алюминия. Слышался приглушенный гул, словно за стеной работала тяжелая техника.

Дукакис и Уоткинс молча шли по тоннелю. Президент начинал по-настоящему нервничать. Не стоило отправляться сюда без охраны. И Уоткинса следовало бы проверить, а не тащиться за ним, как слепому котенку. Дали хотя бы день или два побыть президентом, привыкнуть к положению и людям… Он слишком легко позволил себя увести. «Надеюсь, — подумал Дукакис, — мне не придется за это расплачиваться».

Они продолжали идти по длинному тоннелю, освещенному встроенными в потолок лампочками. Что это на полу — ковер? А может, резиновая дорожка? О чем должен думать президент, шагая по этому коридору?

Как бы то ни было, пора переходить к следующей сцене.

В конце тоннеля дверь. Возле нее охранник. Он очень высокий, вместо лица неразличимое бледное пятно.

— Кто это? — шепотом спросил Дукакис.

— А, это один из Синтетических. Не волнуйтесь, они на нашей стороне.

ОБСЛЕДОВАНИЕ НА ПРЕДМЕТ ИМПЛАНТАНТОВ

— Одну минуту, — произнес охранник, сжимавший в руке странного вида пистолет.

— Наши удостоверения, — сказал Уоткинс и протянул запаянные в пластик карточки.

Охранник кивнул.

— Теперь я должен провести внешний осмотр.

— Его трогать нельзя! — воскликнул Уоткинс. — Это президент!

— У меня приказ, — упрямо повторил охранник. — Вы же знаете, как они говорят: во вселенной Гоблинов каждый может надеть чужое лицо.

— Это место полностью защищено от несанкционированного проникновения.

— Так же думали и в Аде, штат Оклахома. Пожалуйста, сэр, не заставляйте меня применять силу.

— Ну, ладно, — проворчал Уоткинс и обернулся к Дукакису: — Это всего лишь формальность, сэр. Он должен проверить ваши ноздри специальным инструментом.

— Ничего не… — выдохнул Дукакис, но в следующий момент стражник подтянул его к себе, запрокинул ему голову и посветил маленьким фонариком вначале в одну, а потом в другую ноздрю. Осмотрев ноздри через увеличительное стекло, он выключил фонарик и произнес:

— Вы можете проходить.

Видя, что опешивший Дукакис намерен устроить настоящий скандал, Уоткинс потащил его по коридору.

— Что все это значит? — возмущенно выкрикивал Дукакис.

— Ищут имплантанты, сэр, — объяснил Уоткинс. — Приборы, которые подключаются к мозгу. Их вводят через ноздри, в область оптического нерва.

Дукакис нахмурился.

— Через ноздри нельзя выйти к оптическому нерву.

— Знаю, сэр. Поэтому вначале лазером просверливают отверстие.

— Кто этим занимается?

— Мы точно не знаем. Вначале думали, что сероиды, но выяснилось, что мы сильно преувеличиваем их возможности. По всей видимости, за этим стоят еще более зловещие существа, рептилоиды с Драко.

— Кто такие сероиды? — спросил Дукакис.

— Раньше мы считали их друзьями, — сказал Уоткинс. — Теперь нет. Только, пожалуйста, не говорите им про мои слова.

— Куда вы меня тащите?

— Вы должны встретиться с пришельцами, господин президент.

ПЛАН ЭВАКУАЦИИ НА МАРС

Дверь открылась. В комнату заглянул человек и спросил, обращаясь к Уоткинсу:

— Новый президент здесь?

— Здесь. Но он занят.

— Не мог бы он заскочить на минуту и одобрить поправки к плану эвакуации?

— Дружище Дженкинс, он только что ознакомился с режимом секретности. Мы не успели посвятить его в планы эвакуации.

В этот момент Дукакис произнес:

— Секунду. Я хочу знать, что происходит.

С этими словами он прошел в соседнюю комнату. За ним последовал раздраженный Уоткинс.

Около дюжины человек сидели за длинным столом. Дженкинс тут же обратился к Дукакису:

— Суть дела в том, господин президент, что мы намерены отказаться от плана, согласно которому в случае атаки пришельцев все правительственные чиновники, начиная с уровня GSC-04 и выше, будут вывезены на Марс. Сопровождать их смогут только люди, имеющие специальный допуск. Члены семьи в эту категорию не попадают.

— Считаю, что правительственные служащие должны оставаться на своих местах, даже если корабль пойдет ко дну, — отрезал Дукакис.

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказал Уоткинс. — Нам пора, сэр.

Но было уже поздно, президент успел понять, что его заманили в ловушку.

ДУКАКИС БЕЖИТ, ЕГО ПРЕСЛЕДУЮТ

— Все, хватит, мне надо отсюда уходить, — сказал Дукакис и огляделся. Вокруг белели фанатичные, нечеловеческие лица. Кто-то поднял руку с чем-то белым и омерзительным, и Дукакис бросился бежать. За его спиной прогремел взрыв. Первый осколок просвистел в дюйме от его головы. Дукакис завернул за угол и обнаружил разветвление. Он выбрал левый тоннель и помчался по отполированной стальной трубе.

МЕТАМОРФОЗА

Пойманный в перекрестье лучей, Дукакис дергался, извивался, скользил, но не падал. Лицо президента изменилось, вытянулось, побледнело, стало неузнаваемым. Руки выросли и приобрели бутылочно-зеленый оттенок. Он схватился за лучи и резко дернул их в разные стороны. Лучи разлетелись, как осколки стекла.

Дукакис принял угрожающую стойку и двинулся на противника.

В этот момент в дверях показался Уоткинс со странным пистолетом. Из ствола вырвалось белое пламя, коснулось Дукакиса и тут же окутало его ослепительным облаком энергии. Жидкости в теле Дукакиса закипели, он дико закричал. Долго мучиться и агонизировать ему не пришлось. Лучевой пистолет был выставлен на самую высокую отметку. Влага мгновенно испарилась, сухая плоть и нервы вспыхнули и тут же сгорели. На пол упали черные хлопья золы.

— Ты в порядке? — спросил Уоткинс.

— Кажется, да, — ответил Дженкинс. — Что это было?

— То, чего мы не предвидели, — сказал Уоткинс. — Похоже, вмешались синие чироки с Альдебарана. До сих пор они не проявляли к Земле никакого интереса. Только их еще нам не хватало. Господи, синие чироки!..

— Я считаю, что сдаваться рано, — сказал Дженкинс. — Тебе надо немедленно связаться с Главной Программисткой. Попроси ее изъять пару месяцев из Основного Времени Земли и переиграть выборы на победу Буша.

Уоткинс неуверенно покачал головой.

— Ты же знаешь, как она не любит переделывать историю. Считает, что большое количество аномалий портит конструкцию.

— Это необходимо, — твердо заявил Дженкинс. — Временная линия президентства Буша — единственный вариант, не допускающий победы синих чироков. Он даст нам возможность перевести дух и построить защиту, прежде чем они сообразят, что мы сделали.

— Хорошо, — кивнул Уоткинс. — Постараюсь. А тебе известно, что с Бушем мы получим вторжение в Кувейт и иракский кризис?

— Известно, — проворчал Дженкинс. — Только выбора все равно нет. Либо мы, либо синие чироки.

— Ладно. — Уоткинс подошел к двери и обернулся. — Что делать с Дукакисом в новом временном варианте?

— Что хотите, то и делайте. Теперь надо думать о Буше.

Случай в боевом вылете

Реакция шеф-пилота Джонни Дрекстона на эту новость была мгновенной.

— Что?! — заорал он. — Мне подсовывают в качестве второго пилота какого-то зеленого юнца из Космической академии?

Сержант Рэк, крупный, седой мужчина, сочувственно кивнул.

— Может, он не так уж плох, сэр. Нынешняя молодежь воспитана на межзвездных кораблях — не то что мы, старые межпланетные бродяги.

— Да-а? — усмехнулся Дрекстон и сильно прикусил итак уже вполовину изжеванную сигару. — Ты считаешь, зеленый юнец может лететь вторым пилотом на межзвездном штурмовике-бомбардировщике GP-1077F2, имеющем гиперпространственный двигатель и снаряженном полным боекомплектом сверхмощных бомб, где малейшая ошибка означает мгновенную гибель? Кто этот парень?

— Сын генерала Деверелла, сэр, — ответил сержант.

Джонни Дрекстон мрачно улыбнулся и щелкнул пальцем по кончику изжеванной сигары.

— Значит, генерал считает, что может пристроить своего сыночка на GP-1077P2, да? Ну, сержант, это мы еще поглядим.

Улыбка Дрекстона стала зловещей. Он сдвинул старенькую пилотку на глаза и вышел из операторской, своей гибкой фигурой напоминая пантеру.

Сержант Рэк недовольно покачал головой. Именно этого он и боялся. Люди вроде Джонни Дрекстона от природы предвзято относятся к генеральским сыновьям. Сам Джонни прошел трудный путь. В израненных войной небесах Мирдолана-5 одноместный истребитель Дрекстона МК2 едва спасли от калнакских кораблей, Джонни, естественно, спасли тоже. А в промежутках между боевыми действиями Дрекстон перевозил коммерческие грузы по маршруту Луна-Марс.

— Готовность, — частенько говаривал он друзьям, — дорого стоит.

Джонни Дрекстон был настоящим космическим волком, жестоким, агрессивным, презрительным, с неизменной сигарой в зубах.

А генеральский сынок? Может, все и обойдется, подумал упрямый, но всегда оптимистично настроенный сержант. Однако беда пришла даже раньше, чем ожидал постоянно готовый к любым неприятностям Дрекстон.

Это случилось в первом же вылете.

Сын генерала, Хьюберт Деверелл, крупный, обманчиво медлительный парень с коротеньким ежиком белокурых волос, представился команде. Его серые глаза пылали восторженным огнем, а новенькие лейтенантские лычки ярко блестели. Он пожал руки немногословному бомбардиру Блюфазеру, чистокровному индейцу-апачи, стрелку Эшу, неугомонному балагуру из Бруклина, и Милтону Сент-Аугустусу Ли, вежливому инженеру из Алабамы. После чего отправился в пилотский отсек засвидетельствовать свое уважение Джонни Дрекстону.

— Я только хотел сказать вам, сэр, — произнес генеральский сын, — что для меня огромная честь служить вместе с вами. Я… я всегда восхищался вами, сэр.

Глаза Джонни Дрекстона, цвета неочищенного ржаного виски, не выразили никаких эмоций.

— Рад видеть вас на борту, Деверелл, — сказал он, и сержант Рэк уже было подумал, что конфликта не будет.

Однако он рано надеялся.

— Видите ли, сэр, — продолжал молодой лейтенант, — я всегда мечтал попасть в состав экипажа межзвездного штурмовика-бомбардировщика. Мой отец говорит, что они выполняют очень важную функцию.

— Рад слышать мнение генерала Деверелла, — холодно ответил Дрекстон. — Но вам, может, интересно знать, лейтенант, что вы облокотились на пульт бомбометательного устройства?

— О Боже! — воскликнул юноша и с обманчивой неуклюжестью отодвинулся от пульта.

— Конечно, сейчас он блокирован, — продолжал Дрекстон. — Но еще пара подобных незначительных ошибок, когда мы будем во вражеском пространстве, и…

— Я буду осторожен, сэр! — воскликнул лейтенант и с горячим желанием угодить патетически добавил:

— Да, сэр. Я буду очень осторожен!

Джонни Дрекстон в ответ лишь мрачно улыбнулся. А сержант Рэк дружелюбно положил огромную руку на плечо молодому человеку.

— Пойдемте со мной, сэр, — сказал он. — Я вам покажу корабль.

Уходя, они видели, как Джонни Дрекстон, зажав в зубах очередную сигару, сидел за огромным полусферическим пультом управления, на котором плясали и вспыхивали огоньки, словно компьютер был сильно пьян. Эта картина выглядела довольно забавной.

Спустя восемьдесят семь часов, выполняя обычную патрульную миссию, штурмовик-бомбардировщик уже мчался по сектору 12ВАА, оставив под собой пылающую зловещим красно-коричневым цветом непокорную планету Мнос-2, главный континент которой распластался внизу словно дракон с вырванными зубами.

Джонни Дрекстон щелкнул переключателями пульсаторов, и большой звездолет взвыл, он ударил по клавишам ускорителей, и большой корабль завизжал, он дернул рычаги тяги, и большой корабль застонал.

— Вот так-то, мальчик, — сказал Джонни Дрекстон румяному длиннорукому лейтенанту, — теперь принимай управление на себя.

Генеральский сын неуклюже забрался в кресло второго пилота и нервно застегнул ремни на широкой груди. Склонившись над пультом, он одной рукой ухватился за рычаг управления дюзами, а другую положил на ручку сигнала боевого сбора.

— Исполни-ка ХВХ-маневр, — сказал Дрексон, — и следи за собой. Не забывай, что мы везем свежие яйца.

Юноша сглотнул и кивнул. Под его сильными проворными пальцами закрутились регуляторы, заставляя плясать стрелки приборов, и большой звездолет лег на заданный курс. Деверелл щелкнул тумблерами, и патрульный бомбардировщик жалобно застонал. Юноша усмехнулся и ударил кулаком по выравнивателю уровня.

— Деверелл! — заорал Дрекстон.

— Да, сэр.

— Вы, лейтенант, стукнули по бомбометателю. Примите мои поздравления. Вы только что сбросили комплект сверхмощных бомб на нейтральную планету.

Загорелое лицо молодого человека побледнело. А Джонни Дрекстон добавил:

— То есть ты бы сбросил их, если бы бомбометатель не был заблокирован. Что с тобой стряслось?

— Я полагаю, мне нужно немного времени, чтобы освоиться с управлением, — нервно ответил юноша, не выказывая, однако, страха.

— Да-а? — хмыкнул Джонни Дрекстон и сжевал еще полдюйма сигары. — Нервишки разыгрались? Ну давай посмотрим, как ты проведешь звездолет через серию JВ2-уменьшающих радиальных разворотов.

— Капитан! — воскликнул сержант Рэк, его лицо выражало живейший интерес. Но у нас же тогда отвалится правый охладитель!

— В бою иногда приходится идти и на это, — заявил Дрекстон. — Давай, Деверелл, начинай.

Юноша снова сглотнул и трясущимися руками ухватился за рычаги управления. Большой межзвездный штурмовик-бомбардировщик задрал нос и начал разворачиваться…

В кают-компании бомбардир Блюфазер писал письмо матери, чистокровной индианке-апачи. Периодически облизывая кончик карандаша, он выводил:

«Надеюсь, в нынешнем году в резервации вырастет отменный урожай маиса».

Стрелок Эш просто предавался размышлениям. Хоть он и был неугомонным балагуром, он вдруг обнаружил, что скучает и по своей родной улице, и по Кэтти Каллахэн, бывшей его женой всего три часа.

Милтон Сент-Аугустус Ли, вежливый и обманчиво-тихий южанин, думал о своей жене Амелии, которая, возможно, именно в этот момент пила кофе с Фаей, невестой лейтенанта Деверелла. Признаться, все члены экипажа были хорошими ребятами, и на миг южанин Сент-Аугустус Ли позабыл о своем горьком разочаровании по поводу войны между Северными и Южными штатами. Черт возьми, некоторые янки не так уж и плохи…

В момент совершения первого из серии последовательных разворотов корабль тряхнуло и Эша и Ли выбросило из коек. Блюфазер с молчаливым спокойствием, рожденным вековой привычкой индейцев к верховой езде, ухватился за опорную перекладину. Звездолет рвануло назад, после чего он начал обрушиваться, как падающая скала.

— Что еще за чертовщина? — воскликнул Эш, но никто не мог ответить на вопрос бруклинского балагура.

А дело было вот в чем: находившийся в пилотском отсеке молодой лейтенант Деверелл не выполнил требуемого тройного нажатия кнопки выхода на оперативный простор, а вместо этого ударил по клавише ускорителя ракет, который, к несчастью, блокирован не был. Эта ошибка легко поддавалась исправлению, однако руки впавшего в панику лейтенанта словно приросли к рычагам управления. Сержант Рэк, усердный наставник молодых пилотов, знал, что в начинающими такое случается нередко, а потому совершенно без злобы врезал огромным кулаком по лейтенантской челюсти. Деверелл осел в кресле, а Джонни Дрекстон вывел корабль из стремительного вращения.

— Ну теперь, — холодно заявил Дрекстон, — карьера парня как пилота закончилась.

— Не следует так придирчиво относиться к нему, сэр, — сказал сержант, когда юноша неуверенно помотал головой. — Такие ошибки случаются даже с лучшими из них. Я вспоминаю ваш первый боевой вылет, сэр, когда вы…

— Заткнись! — проревел Дрекстон, и его волчье лицо исказилось в гневе. Слышишь, сержант. Парень провалился.

Его высказывание слышали все, поскольку лейтенант, ткнувшийся головой в пульт управления, непроизвольно включил систему внутренней связи. Индеец, нарушивший собственную невозмутимость, сильно выдохнул воздух носом. Сент-Аугустус Ли заметил: «Это довольно жестоко, вот так сразу ломать мальчика. Я думаю, может…», но не закончил фразу. А стрелок Эш лишь сказал: «Какого черта?», однако никто не засмеялся, ибо это было слишком серьезно даже для балагура.

Вытянувшись во фронт, молодой лейтенант Деверелл подумал о своем отце, командующем флотом бомбардировщиков, высоком седовласом мужчине с тонкими пальцами и холодным магнетическим взглядом бледно-серых стальных генеральских глаз; подумал о своей невесте, яркой девушке Фае с нежным взглядом, возлагавшей на него большие надежды; подумал о Космической академии, ее флаге и гимне; о Сан-Франциско, который всегда мечтал увидеть; и подумал о своей вине, которую просто обязан искупить.

Джонни Дрекстон уселся перед мигающей клавиатурой пульта. Его сигара была на четверть изжевана, а на лице появился волчий оскал.

И впервые в жизни молодой лейтенант познал ярость.

Внезапно, словно от боли, большой штурмовик-бомбардировщик затрясся. Одновременно с этим стрелок Эш без сарказма сообщил: «До неприятеля три часа полета», а сержант Рэк выкрикнул: «Температура главного двигателя повышается!»

События развивались со скоростью быстродействия современных компьютеров. Джонни Дрекстон заложил огромный звездолет в пикирующий разворот, свободной рукой ухватившись за управление охлаждением выходного сопла. Он снизил нагрузку бортовых двигателей искривления пространства и дал полную нагрузку левым бортовым ракетам, одновременно с этим нажав на педаль импульсного двигателя разворота. На мгновение показалось, что этот неортодоксальный и дерзкий маневр завершится успехом, однако в ту же секунду пилотский отсек был прошит лазерным лучом неприятеля. Обшивка корабля мгновенно самовосстановилась, однако Джонни Дрекстон выматерился, оскалился и рухнул головой на пульт. Из-под его пилотки потекла тоненькая струйка крови.

Большой корабль круто нырнул носом и со скрежетом ринулся вниз в направлении распластавшегося дракона на Мносе-2.

Молодые серые глаза лейтенанта встретились с голубыми глазами сержанта. Юный пилот увидел, как побледнело лицо сержанта.

Корабль резко шел вниз. Лейтенант опять подумал о своем седовласом отце-солдате, своей невесте, Космической академии, ее флаге и гимне и о Сан-Франциско; которого никогда не видел. После чего с ледяной решимостью вытянул руку, ухватился за строенный рычаг руля управления и бокового толкателя кормового баланса и резким движением плеча вернул его в прежнее положение.

По системе внутренней связи в кормовой отсек корабля было передано сообщение: «Команде занять места согласно боевому расписанию». Поначалу никто не понял, кому принадлежит этот ледяной целеустремленный голос. Потом до стрелка Эша дошло. «Елы-палы, да это же наш лейтенант», — воскликнул он. Однако никто не засмеялся.

Сент-Аугустус Ли, позабыв о семье и своем наследии, взял серповидный гаечный ключ и отправился к сигнальному маяку. Бомбардир Блюфазер с бесстрастным бронзовым лицом снял с бомбоприцела двойную блокировку и прильнул к точнейшему прибору глазами, которые столетиями оглядывали покатые холмы земель индейцев сиу. Стрелок Эш без саркастической усмешки на губах установил батарею компьютероуправляемых лазерных пушек в режим автопоиска. А сержант Рэк, у которого не осталось времени на мысли о кофе, генералах и даже своей жене Мире, коей не позволялось появляться в офицерской столовой, поскольку она была индонезийка, быстро отправился готовить большой корабль к самоуничтожению на случай непредвиденных обстоятельств.

Однако корабль калнакских бандитов внезапно отклонился от курса и исчез в глубинах космоса, оставив после себя лишь вспышку от реакторов искривителя пространства. Это было в стиле калнаков — обмануть бдительность землян, а затем вернуться и ждать благоприятной возможности для нападения. Большой же бомбардировщик с воем шел к поверхности Мноса-2.

— Может, избавимся от груза, сэр? — спросил сержант Рэк.

— Ни в коем случае! — загремел юный лейтенант Деверелл. — Мы не имеем права потерять ни единой детали земного оборудования. Сержант, мне нужна дополнительная энергия, чтобы вывести звездолет из пике.

— Но, сэр! — воскликнул сержант. — Тогда у вас оторвутся двигатели с правого борта.

— Пусть отрываются, — твердо заявил Деверелл, и его крупные, обманчиво неуклюжие, но на самом деле удивительно ловкие руки легли на пульт управления.

Пришедший в сознание Джонни Дрекстон огляделся, однако его лицо оставалось бесстрастным. Он спокойно закурил сигару.

А пульт управления сверкал огоньками, словно рождественская елка, разряженная берсеркером.

Корабль помчался с головокружительной скоростью. Однако испугались они всего лишь один раз, услышав зловещий звук, будто что-то оторвалось. Но то была куртка юного лейтенанта Деверелла, которую он скинул, чтобы легче дышалось.

Медленно и неохотно, испытывая жесточайшие перегрузки, корабль начал выходить из пике. Когда маневр завершился, звездолет находился уже в половине светового года от планеты Мнос-2, нацеленный в направлении Малого Магелланова облака. Они были спасены, а космический грузовик стоимостью не в один миллиард долларов не развалился на части.

Находившийся на корме Сент-Аугустус Ли облегченно вздохнул. Он внезапно понял, что его больше не волнует война между Северными и Южными штатами. Теперь он даже не воспринимал ее как Гражданскую войну. Ведь сейчас они были единой страной. На невозмутимом лице Блюфазеля мелькнуло некое подобие улыбки; теперь он знал наверняка, что в этом году урожай маиса в Чероки будет большой и хороший. А стрелок Эш зажег дрожащей рукой сигарету и, покрутив у виска пальцем, произнес:

— А мальчик-то вроде не того!

На этот раз шутке неугомонного насмешника из Бруклина засмеялись все.

Небольшая струйка крови все еще сочилась из-под пилотки капитана, где его зацепило лучом лазера.

— Ну, лейтенант, хоть ты и генеральский сын, но думаю, нам ты подходишь. Да, сэр, ты действительно нам подходишь, — заявил Джонни Дрекстон.

Лейтенант Деверелл все еще очень юный, но каким-то образом заметно постаревший, произнес:

— Капитан, вы облокотились на пульт бомбометательного устройства. Слава Богу, что оно заблокировано.

Капитан Джонни Дрекстон, ветеран, имевший более трехсот боевых вылетов, настоящий космический волк, внимательно осмотрелся. Взгляд его, поначалу гневный, стал сконфуженным. Наконец он ухмыльнулся.

Спустя какое-то время Деверелл тоже ответил ему усмешкой. И оба мужчины пожали друг другу руки в огромном гиперпространственном штурмовике-бомбардировщике GP-1077F2, который, тихонько повизгивая, несся сквозь вакуум космоса.

Эмиссар желто-зеленого мира

Что сказать о президенте Райсе? Он умел принимать решения. Когда Онг прибыл на Землю, Райс ему поверил. Хотя по большому счету это не сыграло никакой роли.

Все началось с того, что в Овальный Кабинет вбежал серый от ужаса морской пехотинец.

— Что случилось? — проворчал президент, отрываясь от бумаг.

— Вас хотят видеть, — пробормотал охранник.

— Вот как? Многие хотят видеть президента Соединенных Штатов. Этот человек записан на утренний прием?

— Вы меня не поняли, сэр. Этот парень… он… появился! Никого не было, а потом откуда ни возьмись — этот тип. Стоит и смотрит на меня из коридора. Это не человек, сэр. Он ходит на двух ногах, но это не человек. Это… я не знаю, что это такое!

Морской пехотинец зарыдал.

Райсу часто приходилось видеть, как ломаются люди под невыносимым бременем государственной службы. Но какой груз может давить на этого солдата?

— Послушай, сынок, — мягко произнес президент.

Охранник торопливо вытер слезы.

— Да, сэр. — Голос его дрожал, но истерики уже не было.

— Тебе надо отдохнуть. На сегодня ты свободен. Ступай домой. Выспись. Завтра все будет в порядке. Скажешь начальнику, что я так распорядился. Сделаешь это для меня?

— Да, сэр.

— А по пути пришли ко мне того типа из коридора. Того самого, который не похож на человека. Не разговаривай с ним. Просто скажи, что я готов его принять.

Незнакомец не заставил себя долго ждать. Около шести футов роста, в сверкающем серебристом комбинезоне. Описать его черты было довольно трудно. Одно бросалось в глаза сразу: на человека он совершенно не походил.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — произнес незнакомец. — Что я не похож на человека.

— Правильно, — кивнул Райс.

— Я действительно не человек. Разумный — да. Человек — нет. Можете называть меня Онг. Я с Омэра, планеты из созвездия Стрельца. Омэр — это желто-зеленый мир. Вы мне верите?

— Да, верю, — сказал Райс.

— Могу я спросить, почему?

— Озарение, — усмехнулся Райс. — Полагаю, если бы вы согласились на обследование нашими учеными, они бы признали вас пришельцем. Поэтому давайте называть все своими именами. Вы — инопланетянин. Утверждаете, что прилетели с желто-зеленого мира Омэра. Что дальше?

— Думаю, вам хотелось бы знать, почему я пожаловал именно сюда, именно в это время?

— Правильно.

— Хорошо, сэр. Я пришел сказать, что ваше Солнце взорвется через сто пятьдесят земных лет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда почему вы не предупредили нас раньше?

— Сами только узнали. Едва пришло последнее подтверждение, как меня отправили на вашу планету, чтобы я поставил вас в известность и предложил нашу помощь.

— Почему выбрали конкретно вас?

— Выбор был сделан наудачу. На моем месте мог оказаться любой.

— Ладно, поверим.

— Я все рассказал. Теперь я готов вам помочь.

Райс испытывал странное чувство. Это не поддавалось объяснению, но он действительно верил посланцу. Хотя понимал, что для спасения Земли его веры недостаточно. Заявление Онга должно быть научно подтверждено. Прежде чем это произойдет, Земля превратится в облако пара. Райс знал, что, если он действительно хочет что-либо сделать, начинать надо прямо сейчас.

— Некоторые наши ученые пришли к аналогичному выводу относительно будущего планеты, — сказал он.

— Они совершенно правы. Через сто пятьдесят лет ваша планета перестанет быть обитаемой. Можно без обиняков? Вам пора переселяться. Всем. Немедленно.

— Великолепно, — произнес президент. — Просто великолепно.

— Что-то не так?

— Мне трудно это переварить. — Райс поднес руку ко лбу. — Происходящее похоже на кошмарный сон. А мне приходится вести себя так, будто бы все происходит в реальности. Возможно, так оно и есть. — Он снова потер лоб. — Допустим, я вам поверил. Что мы можем сделать?

— Мы, обитатели Омэра, хотим вам помочь. Мы покажем, как построить космические корабли для всего населения. Позже мы научим вас, как собрать всех людей Земли и организованно взять их на борт. Пожалуйста, поймите, нам ничего от вас не надо, мы просто хотим помочь.

— Я вам верю, — повторил Райс, и это было правдой.

— Предстоит большая работа, — сказал Онг. — Перед вами стоит грандиозная задача, но по интеллекту земляне не уступают омэрианам. Мы это проверили. Мы бы не стали тратить время на бестолковую расу. С вашим сегодняшним уровнем техники и с нашей помощью вы успеете улететь в течение ближайших тридцати-сорока лет.

— Поистине грандиозный проект, — пробормотал Райс.

— Мы знали, что вы так к этому отнесетесь. Кстати, вы — не единственная цивилизация, которую нам удалось спасти.

— Это делает вам честь.

— Хвалиться тут нечем. Такие уж мы, омэриане.

— Я должен вас кое о чем спросить. Может быть, мой вопрос покажется вам странным, но Земля есть Земля. Кто за все это будет платить?

— Если для вас это так важно, то расходы возьмет на себя Омэр.

— Спасибо. Очень благородно с вашей стороны.

— Мы знаем.

— Тогда скажите, что нам надо делать.

— Для начала придется очистить один из континентов для стартовой площадки. Это не так сложно, как вам кажется. Людей надо переселить на соседние континенты. Разумеется, пострадают торговля и сельское хозяйство, но необходимые продукты мы вам доставим.

Только теперь до Райса начало доходить, насколько все это непросто. Он представил, как будут съезжаться эксперты со всего света, сколько предстоит споров и пререканий, как от него начнут требовать все новых и новых доказательств. Но даже если ученые придут через несколько лет к единому мнению, как быть с простыми людьми? Пока удастся убедить сколько-нибудь значительную часть населения, Земля превратится в облако пара.

— Одновременно со строительством кораблей, — продолжал посланец, — вы должны готовить людей к полету. Морально и физически. Препараты для вакцинации мы предоставим. На время переходного периода вам придется где-то разместить огромное количество народа. Мы поможем построить временные жилища.

— Неужели это в самом деле так необходимо? — пробормотал Райс. — Земляне могут не согласиться.

— Абсолютно необходимо. Многим поколениям придется провести всю жизнь на борту космического корабля. Я понимаю, что людям это может не понравиться, однако иного пути просто не существует. Иначе вы все сгорите через сто лет.

— Меня-то вы убедили, — проворчал Райс. — Вопрос в том, сумею ли я убедить остальных.

— Простите?

— Я говорю, что помимо меня на земле существуют миллионы других людей.

— Я не сомневаюсь, что если вы прикажете им предпринять определенные шаги ради их же спасения…

— Я руководитель только одной страны. Планета мне не подчиняется. Да я и своих-то вряд ли смогу заставить…

— Не надо никого заставлять. Обрисуйте людям реальную ситуацию и предложите выход. Все, кто обладает разумом, обязательно вас поддержат.

Райс покачал головой.

— О чем вы говорите!.. Они решат, что это происки дьявола, исламский заговор, церковные интриги, да что угодно… Найдутся такие, кто станут кричать, будто серые пришельцы пытаются нас обмануть. Вспомнят давно исчезнувшую Старую расу, решат, что они собрались, наконец, с нами расправиться. В каждом моем слове наверняка усмотрят какие-нибудь козни.

— Но с какой целью? — спросил Онг.

— С целью нашего порабощения.

— На Омэре подобным не занимаются! Никто не может упрекнуть нас в низости. Я в состоянии предоставить вам доказательства.

— Вы все время говорите о каких-то доказательствах, — поморщился Райс. — Только на землян они вряд ли подействуют.

— В самом деле?

— К сожалению, да.

— Это противоречит общепринятым теориям. Мы всегда исходили из того, что разум способствует развитию рациональности мышления.

— На других планетах — может быть, да. У нас все по-другому.

— Вы меня огорчили. Мы искренне хотели предупредить вас об опасности и порекомендовать необходимые меры. Я не предполагал, что люди могут воспротивиться помощи. Это просто нерационально. Вы уверены, что все будет именно так?

— Абсолютно. Кроме того, земляне ни за что не согласятся выполнять приказы пришельцев.

— Я не собираюсь отдавать никаких приказов.

— Вы будете советовать правительству. В глазах людей это ничем не отличается от приказания.

— Даже не знаю, что вам на это сказать, — произнес эмиссар. — Неужели вы в самом деле не сумеете убедить свой народ?

— Заявляю со всей ответственностью: из этой затеи ничего не выйдет.

Онг слегка склонил голову.

— Что ж, приятно было познакомиться. Всего доброго. — С этими словами посланец повернулся, чтобы уйти.

— Минуту, — сказал Райс.

— Да? — ответил пришелец.

— Почему бы вам не вывезти тех, кто захочет уехать?

— Это был бы беспрецедентный случай, — сказал посланец. — Обычно раса либо соглашается покинуть обреченный мир, либо нет.

— Мы особенные, — напомнил Райс.

— Хорошо, — кивнул эмиссар. — Я согласен. Прилечу через десять лет и заберу тех, кто захочет переселиться. Собирайте людей. Дольше мы ждать не сможем.

— Мы будем готовы.

Через десять лет посланец желто-зеленого мира подошел к крошечному самодельному домику в глубине Каскадных Гор Орегона. За домом протекал полный форели ручей, на берегу стоял с удочкой в руках Райс.

— Как вы меня нашли? — спросил он.

— Омэрианин всегда сумеет отыскать человека, которого видел хотя бы один раз. Хотя, по-моему, вы уже не президент?

— Нет, — сказал Райс. — Первый срок закончился, на второй меня не переизбрали. Я пытался предупредить людей о грозящей опасности, но меня посчитали сумасшедшим. Почти все. Те, кто мне поверил, оказались еще хуже. Какой-то безумец попытался меня убить, однако по ошибке застрелил мою жену. Дети обвинили меня в смерти матери, изменили фамилию и уехали жить в другое место.

— Прискорбно, — промолвил эмиссар. — Надеюсь, вы понимаете, что люди, которые над вами насмехались, уступают вам в интеллекте, интуиции и прозрении. Наверное, вы самый необычный человек на Земле, мистер Райс. Вы поверили нам с самого начала. Вы не посчитали, что мы посланы богом или дьяволом. Вы вняли нашим словам. Если не ошибаюсь, вы остались в одиночестве.

— В полнейшем.

— Может, это и к лучшему, — сказал посланец. — В своем нынешнем состоянии люди все равно не выжили бы за пределами Земли. А вот вы выживите.

— Я?

— Ваше место с нами, мистер Райс. Время еще есть. Вы далеко не старый человек. К тому же мы располагаем средствами омоложения и способны продлить вашу жизнь еще на много лет. Наши женщины почтут за честь вступить с вами в близкие отношения. Наша цивилизация встретит вас с радостью. Я прошу вас оставить обреченную на погибель Землю и отправиться со мной.

— Наверное, это лишнее, — пробормотал Райс. — По моим расчетам, я смог бы безбедно прожить на Земле еще лет тридцать, прежде чем что-либо начнет происходить.

— Но не больше.

— А больше и не надо. Я остаюсь.

— Решили погибнуть вместе со своим народом? Они умрут из-за собственного невежества!

— Да, но они — дети Земли. Как и я. Мое место рядом с ними, даже в аду.

— Мне трудно поверить, что вы говорите такие вещи.

— Я долго обо всем этом думал. Потом до меня дошло, что я ничем не отличаюсь от остальных людей. В принципе. Во всяком случае, я ничем их не лучше.

— Не могу с вами согласиться. Ладно, каково ваше окончательное решение?

— Я считаю, что если мой вид отказался верить в грозящую опасность, мне тоже не следует этого делать. Поэтому я решил, что все, о чем вы говорили, — выдумка. Не сомневаюсь, что это мне просто приснилось.

— Интеллигентному человеку не пристало искать выход в солипсизме.

— Решено. Остаюсь здесь, у ручья с форелью. Скажите, эмиссар, приходилось ли вам когда-либо ловить на муху?

— Там, откуда я прибыл, рыбу не ловят. Мы уважаем все живое.

— Другими словами, вы не едите мяса?

— Ни в каком виде.

— А как же овощи? Они ведь тоже живые.

— Мы и овощей не едим. Омэриане получают энергию из инертных химических веществ или, если необходимо, непосредственно из излучения нашего солнца. Ваш организм тоже можно перестроить соответствующим образом.

— Не сомневаюсь, что вы сумеете это сделать, — пробормотал Райс.

— Простите?

— Вы меня слышали. Я уже высказал свою точку зрения. Ваш образ жизни не подходит для человека. По мне, так лучше и не жить. Я останусь со своей расой.

— Вы упоминали ад. Так вот, его не существует.

— Существует. Для меня ад — это разговор с вами. Сделайте одолжение, исчезните.

Эмиссар пошел к кораблю, задержавшись на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на дом. Может, Райс передумает? Не похоже. Онг пожал плечами и поднялся на борт.

Вскоре он был уже высоко. Зелено-голубая планета внизу становилась все меньше и меньше. Еще немного, и его аппарат разгонится до сверхсветовой скорости.

Онг бросил последний взгляд на Землю. Красивая планета, красивые обитатели. Жаль, что все это погибнет.

На какое-то время эмиссар помрачнел, однако быстро встряхнулся. Не такая уж большая потеря для Космоса. В конце концов, разумная жизнь во Вселенной постоянно возрождается.

Но все ее формы поразительно походили на цивилизацию Омэра. Установленный стандарт, норма. Такого, как на Земле, не было нигде. Иррациональный разум. Счастливая случайность, неожиданная удача природы, в сочетании с безрассудством и абсурдом. Эмиссар подумал, что Вселенная с подобным еще не сталкивалась. И вряд ли когда-нибудь столкнется.

Он еще раз посмотрел на Землю. Она показалась ему очень красивой. Хотя, конечно, во Вселенной таких мест немало. Как бы то ни было, пора было возвращаться в желто-зеленый мир.

Терапия

2 мая 2103 года Элвуд Кэсвел быстро шагал по Бродвею с заряженным револьвером в кармане пиджака. Он не имел намерения пускать его в ход, но опасался, что все же может это сделать. Такое предположение не было лишено оснований, потому что Кэсвел страдал манией убийства.

Был мягкий туманный весенний день, в воздухе пахло дождем и цветущим кизилом. Кэсвел сжимал револьвер в потной ладони и пытался придумать хотя бы один веский аргумент, чтобы не убивать человека по фамилии Мэгнесен, который на днях сказал, что Кэсвел чудесно выглядит.

«Какое дело Мэгнесену, как я выгляжу? Проклятые любопытные, лезут не в свои дела, всегда все портят…»

Кэсвел был невысокого роста холерик с сердитыми воспаленными глазами, челюстями бульдога и волосами цвета имбиря. Каждый встречал людей подобного типа; забравшись на ящик из-под дезинфицирующих средств, они произносят речи перед толпой вышедших на обеденный перерыв служащих и иронически настроенных студентов, выкрикивая лозунги вроде: «Марс для марсиан, Венера для венерианцев!»

Однако, по правде говоря, Кэсвела не интересовало тяжелое социальное положение населения других планет. Он работал кондуктором ракетобуса нью-йоркской корпорации «Рэпид транзит». Он не лез в чужие дела. К тому же он был абсолютно сумасшедшим.

К счастью, бывали моменты, когда он понимал это, по крайней мере половиной своего сознания.

Пот лил с Кэсвела градом, пока он шел по Бродвею к Сорок третьей улице, где находился магазин «Домашние терапевтические приборы». Скоро закончится рабочий день и его друг Мэгнесен возвратится в свою небольшую квартиру, совсем недалеко от дома Кэсвела. Как легко, как приятно было бы небрежно войти, обменяться одной-двумя фразами и затем…

Нет! Кэсвел глотнул воздуха и напомнил себе, что у него нет настоящего желания никого убивать. Убивать нехорошо. Его посадят за решетку, друзья его не поймут, да и мама никогда этого не одобрит.

Однако эти аргументы были слабыми, слишком заумными и совсем не убедительными. От фактов не скроешься: он хочет убить Мэгнесена.

Разве такое сильное желание может быть нехорошим? Или даже нездоровым?

Да, может! Со сдавленным стоном Кэсвел пробежал последние несколько шагов к магазину «Домашние терапевтические приборы».

Обстановка внутри магазина сразу принесла облегчение. Свет был мягким, шторы — спокойных тонов, и даже выставленные здесь мерцающие терапевтические машины не слишком бросались в глаза. Вот где приятно просто прилечь на ковер под сень терапевтических машин в твердой уверенности, что тебя ожидает избавление от всех неприятностей.

Светловолосый продавец с длинным породистым носом бесшумно (но не вкрадчиво) подплыл к нему и негромко спросил:

— Не нужна ли помощь?

— Терапию! — пробормотал Кэсвел.

— Разумеется, сэр, — обаятельно улыбнулся продавец, разглаживая лацканы пиджака. — Мы для этого и существуем. — Он пристально посмотрел на Кэсвела, быстро поставил в уме диагноз и постучал по сверкающему белизной и медью аппарату. — Вот это, — сказал продавец, — новый Алкоголеразгрузитель фирмы «ИБМ», рекламируется самыми популярными журналами. Привлекательное дополнение к мебели, согласитесь, что он украсит любую квартиру. Внутри имеется телевизор.

Ловким движением узкой кисти продавец открыл Алкоголеразгрузитель, показав телеэкран размером 52 дюйма.

— Мне нужно… — начал Кэсвел.

— Терапию, — закончил за него продавец. — Конечно. Я хочу только подчеркнуть, что эта модель никогда не поставит в неудобное положение вас, ваших друзей или близких. Обратите внимание на утопленную шкалу желаемой интенсивности потребления спиртного. Видите? Если не хотите совсем воздерживаться, можете установить любое из следующих делений: «много», «умеренно», «в компании» или «для аппетита». Это новинка, уникальная в механотерапии.

— Я не алкоголик, — с достоинством сказал Кэсвел. — Корпорация «Нью-Йорк рэпид трэнзит» не нанимает алкоголиков.

— Понимаю, — сказал продавец, недоверчиво глядя на слезящиеся глаза Кэсвела. — Вы, кажется, человек нервный. Быть может, портативный успокаиватель фирмы «Бендикс»…

— Нервы тут тоже ни при чем. Что у вас есть против мании убийства?

Продавец пождал губы.

— Шизофренического или маниакально-депрессивного происхождения?

— Не знаю, — признался Кэсвел, несколько растерявшись.

— В общем, это не имеет значения, — сказал продавец. — Моя собственная теория. За время работы в магазине я пришел к выводу, что рыжие и блондины предрасположены к шизофрении, а брюнеты — к маниакальной депрессии.

— Интересно. Вы давно здесь работаете?

— Неделю. Итак, сэр, вот что вам нужно.

— Что это?

— Рекс-Регенератор, созданный фирмой «Дженерал моторс». Красив, не правда ли? Вписывается в любой интерьер, внутри отлично оборудованный портативный бар. Ваши друзья, семья, родственники никогда не догадаются…

— Излечит ли он манию убийства? — спросил Кэсвел. — Сильную.

— Вне всякого сомнения. Это совсем не то, что маленькие 10-амперные аппараты для невротиков. Это стационарная 25-амперная машина с большим запасом прочности, предназначенная для действительно тяжелых, застарелых случаев.

— Как раз то, что у меня, — сказал Кэсвел с простительной гордостью.

— Эта малютка все из вас вышибет. Большие, сверхпрочные подшипники! Мощная система охлаждения! Абсолютная изоляция! Диапазон чувствительности более…

— Я беру его, — сказал Кэсвел. — Сейчас же. Заплачу сразу.

— Отлично. Я только позвоню на склад…

— Я могу взять этот, — сказал Кэсвел, вынимая бумажник. — Хочу побыстрее его испробовать. Вы знаете, я собираюсь убить моего друга Мэгнесена.

Продавец сочувственно щелкнул языком:

— Вам этого не захочется… Плюс пять процентов налог. Благодарю вас, сэр. Подробную инструкцию вы обнаружите внутри.

Кэсвел поблагодарил его, обхватил Регенератор обеими руками и поспешил к выходу.

Вычислив свою комиссию, продавец улыбнулся про себя и закурил. Однако неожиданно появившийся из своего кабинета управляющий — крупный представительный мужчина в пенсне — испортил все удовольствие.

— Хэскинс, — сказал управляющий, — по-моему, я уже советовал вам избавиться от этой нечистоплотной привычки.

— Да, мистер Фолансби, простите, сэр, — извинился Хэскинс, гася сигарету. — Я немедленно воспользуюсь Деникотинизатором с витрины. Совершил довольно выгодную продажу, мистер Фолансби. Один из больших Рекс-Регенераторов.

— Вот как? — Новость произвела на управляющего впечатление. — Не часто нам удается… подождите! Не хотите ли вы сказать, что продали демонстрационную модель?

— А что… вы знаете, боюсь, что да, мистер Фолансби. Покупатель очень спешил. А разве…

Фолансби всплеснул руками и схватился за голову.

— Хэскинс, я вас предупреждал. Я наверняка вас предупреждал! Демонстрационный Регенератор был марсианской моделью. Для механотерапии марсиан.

— Ага, — сказал Хэскинс. Он подумал мгновение. — Понимаю.

Фолансби смотрел на своего подчиненного в зловещем молчании.

— Но какое это имеет значение? — быстро спросил Хэскинс. — Машина ведь не различает. Мне думается, она будет лечить манию убийства, даже если пациент и не марсианин.

— У марсианской расы никогда не проявлялось склонности к убийству. Марсианский вариант Регенератора не способен даже понять такое. Безусловно, Регенератор попытается провести лечение. Он обязан. Но от чего он будет лечить?

— Понимаю, — сказал Хэскинс.

— Беднягу надо остановить, прежде чем… вы сказали, у него мания убийства? Я ни за что не ручаюсь! Его адрес, скорее!

— Видите ли, мистер Фолансби, он так спешил…

Управляющий долго смотрел на продавца, не веря своим ушам.

— Вызывайте полицию! Свяжитесь с отделом безопасности «Дженерал моторс»! Разыщите его!

Хэскинс бросился к двери.

— Стойте! — крикнул управляющий, натягивая плащ. — Я с вами!

Элвуд Кэсвел возвратился домой на таксокоптере. Он втащил Регенератор в гостиную, придвинул его к кушетке и окинул оценивающим взглядом.

— А продавец прав, — сказал он наконец. — Действительно, подходит к обстановке.

С эстетической точки зрения Регенератор оказался удачным приобретением.

Кэсвел полюбовался им еще немного, а затем пошел на кухню приготовить себе бутерброд с курицей. Он ел медленно, не спуская глаз с точки, находившейся несколько выше и левее кухонных часов.

«Будь ты проклят, Мэгнесен! Грязный, лживый, коварный, враг всего чистого и непорочного на земле…»

Вынув револьвер из кармана, он положил его на стол и повертел в разные стороны своим негнущимся пальцем.

Пора начинать терапию.

Если бы не…

Кэсвел с беспокойством почувствовал, что не хочет избавиться от желания убить Мэгнесена. Что будет с ним, если он лишится этой потребности? Жизнь потеряет смысл, содержание, весь вкус и остроту. Она станет бесконечно нудной.

Кроме того, Мэгнесен принес ему большое личное горе, о котором не хотелось вспоминать.

Айрин!

Его бедная сестра, обесчещенная сладкоречивым и хитрым Мэгнесеном, погубленная и брошенная. Разве может быть более убедительная причина, чтобы взять револьвер…

С трудом Кэсвел вспомнил, что у него никогда не было сестры. Теперь самое время приступить к терапии. Он прошел в гостиную и вынул инструкцию, засунутую в вентиляционное отверстие аппарата. Развернув ее, он прочел:

«Для пользования Регенератором модели Рекс:

1. Поставьте Регенератор рядом с удобной кушеткой (удобную кушетку можно приобрести за дополнительную плату в любом магазине „Дженерал моторc“).

2. Воткните вилку в комнатную розетку.

3. Наденьте раздвижной контактный обруч на голову. Вот и все! Ваш Регенератор сделает все остальное! Никаких языковых барьеров и проблем диалекта, потому что Регенератор общается методом Непосредственного Чувственного Контакта (патент заявлен). Единственное, что от вас требуется, — довериться аппарату.

Вы не должны испытывать смущение или стыд. У всех есть проблемы, иногда посложнее ваших! Регенератор не интересуется вашей нравственностью или этическими принципами, поэтому не считайте, что он вас судит. Он лишь пытается помочь вам стать здоровым и счастливым.

Как только Регенератор соберет и обработает достаточное количество информации, он начнет лечение. От вас самих зависит продолжительность сеансов. Приказываете вы! И, конечно, вы вправе прервать сеанс в любой момент.

Вот и все! Просто, не правда ли? А теперь включайте ваш Регенератор фирмы „Дженерал моторс“ и становитесь нормальным!»

— Ничего сложного, — сказал себе Кэсвел.

Он подвинул Регенератор ближе к кушетке и включил его. Взял обруч, начал надевать его на голову, остановился.

— Я чувствую себя так глупо! — хихикнул он.

Неожиданно он закрыл рот и вызывающе взглянул на черную, поблескивающую никелировкой машину.

— Так, значит, ты считаешь, что можешь сделать меня нормальным, а?

Регенератор не отвечал.

— Ладно, попробуй. — Он натянул обруч на голову, лег на кушетку и скрестил руки на груди.

Ничего не произошло. Кэсвел устроился поудобнее. Почесал плечо и немного передвинул обруч. Ничего. Мысли его начали расползаться.

«Мэгнесен! Ты наглый высокомерный урод, отвратительный…»

— Добрый день, — прозвучал в его голове голос. — Я ваш механотерапевт.

Кэсвел виновато заерзал.

— Здравствуйте. Я тут просто… ну, вы понимаете… вроде как бы…

— Понимаю, — успокаивающе сказала машина. — Ведь мы все, так или иначе… В данный момент я изучаю ваше подсознание с целью синтеза, диагноза, прогноза и лечения. Я обнаруживаю…

— Да?

— Один момент. — Регенератор молчал несколько минут. Потом неуверенно сказал: — Весьма необычный случай.

— Правда? — спросил довольный Кэсвел.

— Да. Коэффициенты похожи на… я, правда, не уверен… — механический голос аппарата стал затухать. Индикаторная лампочка замигала и погасла.

— Эй, в чем дело?

— Какая-то путаница, — ответила машина. — Однако, — продолжала она окрепшим голосом, — необычайная природа симптомов не может поставить в тупик квалифицированную терапевтическую машину. Любой симптом, как он ни причудлив, является всего лишь сигналом, признаком внутреннего несоответствия. А все симптомы можно объяснять на основе общепринятой и доказанной теории. Поскольку теория эффективна, симптомы должны с нею согласовываться. Будем исходить из этой предпосылки.

— А вы уверены, что делаете то, что нужно? — спросил Кэсвел, у которого кружилась голова.

Сверкнув индикатором, машина отрезала:

— Современная механотерапия — точная наука, не допускающая каких-либо значительных ошибок. Начнем со словесных ассоциаций.

— Валяйте, — сказал Кэсвел.

— Жилище?

— Дом.

— Собака?

— Кошка.

— Флифл?

Кэсвел замешкался, пытаясь сообразить. Чем-то это слово напоминало марсианское, но могло быть и венерианским или…

— Флифл? — повторил Регенератор.

— Марфуш, — сымпровизировал Кэсвел.

— Громкий?

— Сладкий.

— Зеленый?

— Мама.

— Тханагойес?

— Патаматонга.

— Арридес?

— Нексотесмодрастика.

— Чтиспохельгноптецес?

— Рагамарулатасентрикпропатрия! — выкрикнул Кэсвел. Это был набор звуков, которым можно гордиться. Человек средних способностей не смог бы их произнести.

— Гм, — сказал Регенератор. — Закономерности совпадают. Так и должно быть.

— Какие закономерности?

— У вас, — сообщила ему машина, — классический случай фим-мании, осложненной сильной дварк-наклонностью.

— Неужели? Мне казалось, что у меня мания убийства.

— Этот термин не имеет смысла, — строго сказала машина. — Поэтому я отвергаю его как бессмысленный набор звуков. Теперь учтите: фим-мания совершенно нормальна. Никогда этого не забывайте. Правда, в раннем возрасте она обычно уступает место ховендиш-отвращению. Индивидуумы, не обладающие этой естественной реакцией на внешнюю среду…

— Я не совсем понимаю то, что вы говорите, — признался Кэсвел.

— Прошу вас, сэр, давайте сразу договоримся. Вы — пациент. Я механотерапевт. Вы обратились ко мне, чтобы излечиться от недуга. Однако вы не можете рассчитывать на помощь, если сами не будете прилагать соответствующие усилия.

— Ладно, — сказал Кэсвел. — Я попробую.

До сих пор он наслаждался сознанием собственного превосходства. Все, что говорила машина, казалось забавным. Пожалуй, он даже мог бы указать механотерапевту на некоторые его неточности.

Теперь же ощущение благополучия улетучилось, уже в который раз, и Кэсвел почувствовал себя одиноким, ужасно одиноким и потерянным, рабом своих желаний, ищущим хотя бы немного тишины и спокойствия.

Он вынесет что угодно, лишь бы вновь обрести равновесие. Сурово он напомнил себе, что не имеет права критиковать механотерапевта. Эти машины знают свое дело, у них громадный опыт. Он будет стараться, каким бы нелепым ни казался ему, дилетанту, этот способ лечения.

Одно ясно, подумал Кэсвел, угрюмо укладываясь на кушетку, механотерапия гораздо труднее, чем он предполагал.

Поиски исчезнувшего покупателя были недолгими и безрезультатными. Его не было на многолюдных улицах Нью-Йорка, и никто не помнил рыжего человечка с воспаленными глазами, тащившего на себе черную терапевтическую машину.

Такое зрелище было слишком обычным.

Вскоре после срочного телефонного вызова явились четверо полицейских во главе с встревоженным молодым лейтенантом — детективом по фамилии Смит.

Едва Смит успел спросить: «А почему вы не удосужились повесить ярлыки на товары?» — как его прервали.

Оттолкнув полицейского, стоявшего у дверей, в комнату вошел мужчина. Он был высокий, угловатый и некрасивый, с глубоко запавшими бледно-голубыми глазами. Мятый и нечищеный костюм висел на нем, как гофрированное железо.

— Что вам нужно? — спросил лейтенант Смит.

Некрасивый мужчина отогнул лацкан пиджака и показал блестящий серебряный значок.

— Я Джон Рэт из отдела безопасности «Дженерал моторс».

— А… виноват, сэр, — сказал лейтенант Смит, отдавая честь. — Я не думал, что вы так быстро прибудете на место.

Рэт издал неопределенный звук.

— Вы проверили отпечатки пальцев, лейтенант? Покупатель мог дотронуться до другой терапевтической машины.

— Я сейчас же этим займусь, сэр, — сказал Смит. Нечасто случалось, чтобы оперативный работник «Дженерал моторс», «Дженерал электрик» или «ИБМ» прибывал для личного расследования на место. Если участковый полицейский проявит расторопность, то его могут перевести в Индустриальную Полицию…

Рэт повернулся к Фолансби и Хэскинсу и окинул их взглядом, пронизывающим и безличным, как луч радара.

— Выкладывайте все по порядку, — сказал он, вынимая из бесформенного кармана записную книжку и карандаш.

Он слушал рассказ в зловещем молчании. Наконец он захлопнул записную книжку, сунул ее обратно в карман и сказал:

— Терапевтические машины должно оберегать, как святыню. Дать покупателю не ту машину — значит не оправдать оказанное вам доверие, нарушить Общественные Интересы и очернить добрую репутацию Компании.

Управляющий согласно закивал, свирепо глядя на несчастного продавца.

— Марсианский вариант машины, — продолжал Рэт, — вообще не должен был находиться на витрине.

— Я объясню, как это получилось, — поспешно сказал Фолансби. — Нам нужна была демонстрационная модель, и я написал в Компанию письмо с просьбой…

— Это, — безжалостно перебил его Рэт, — может быть расценено как грубое и преступное ротозейство.

Управляющий и продавец обменялись испуганными взглядами. Они вспомнили об исправительной колонии «Дженерал моторс» возле Детройта, где нарушители законов Компании коротали время в угрюмой тишине, занимаясь монотонным вычерчиванием микросхем для карманных телевизионных приемников.

— Правда, это вне моей компетенции, — сказал Рэт. Он обратил свой сумрачный взгляд на Хэскинса: — Вы уверены, что покупатель не назвал своего имени?

— Нет, сэр. То есть да, я в этом уверен, — ответил Хэскинс дребезжащим голосом.

— Упоминал ли он вообще какие-нибудь имена?

Хэскинс закрыл лицо руками. Потом вскинул голову и с жаром произнес:

— Да! Он хотел кого-то убить! Своего друга!

— Кого? — переспросил Рэт с леденящим спокойствием.

— Фамилия его друга… дайте мне подумать… Магнетон! Вспомнил! Магнетон! Или Моррисон? О боже…

На железном лице Рэта отразилось гофрированное презрение. Люди бесполезны в качестве свидетелей. Хуже, чем бесполезны, потому что они могут направить по ложному следу. В смысле надежности лучше всего роботы.

— Неужели он не упомянул ничего существенного?

— Дайте мне подумать! — сказал Хэскинс, лицо которого перекосило от напряжения.

Рэт ждал.

Фолансби откашлялся.

— Я тут подумал, мистер Рэт. Насчет этой марсианской машины. Она ведь не будет лечить земную манию убийства, как таковую?

— Конечно нет. Мания убийства не известна на Марсе.

— Согласен. В таком случае, что она сделает? Не откажется ли она лечить эту болезнь как не знакомую ей? Тогда покупатель просто вернет Регенератор с жалобой, и мы…

Рэт покачал головой.

— Рекс-Регенератор обязан проводить лечение, если он обнаружил признаки психоза. По марсианским стандартам, ваш покупатель тяжело болен, он ненормальный, какова бы ни была действительная причина его болезни.

Фолансби снял пенсне и начал быстро протирать стекла.

— Что же будет делать машина?

— Она будет лечить его от марсианской болезни, наиболее близкой к данному случаю. Можно предположить, что от фим-мании с различными осложнениями. Что же касается последствий лечения, то я ничего не могу сказать. Да и вряд ли кто-либо другой может, потому что таких случаев еще не было. Грубо говоря, альтернатива такова: либо пациент сразу отвергнет терапию и при этом мания убийства останется, либо он пройдет курс марсианской терапии и излечится.

Лицо Фолансби просветлело:

— Значит, исцеление возможно!

— Вы не поняли, — сказал Рэт. — Он излечится… от несуществующего марсианского психоза. Излечить то, чего на самом деле нет, значит создать фантастическую систему галлюцинаций. Машина сработает наоборот: она создаст психоз, вместо того чтобы ликвидировать его.

Фолансби застонал и прислонился к Психосоматике фирмы «Белл».

— В результате, — заключил Рэт, — больного убедят, что он марсианин. Нормальный марсианин, естественно.

Хэскинс неожиданно закричал:

— Вспомнил! Вспомнил! Он говорил, что работает в «Нью-Йорк рэпид трэнзит»! Я это ясно помню!

— Это уже шанс, — сказал Рэт, протягивая руку к телефону.

Хэскинс с облегчением вытер потное лицо.

— И я вспомнил другое, что поможет нам еще больше.

— Что именно?

— Покупатель сказал, что он одно время был алкоголиком. Я уверен в этом, потому что сначала он заинтересовался Алкоголеразгрузителем «ИБМ», пока я его не отговорил. Он был рыжий, а вы знаете, у меня есть теория насчет рыжих и алкоголизма. Согласно ей…

— Отлично, — сказал Рэт. — Алкоголизм должен быть у него в анкете. Это резко сужает сферу поисков.

Когда он набирал номер «Рэпид транзит», его некрасивое тяжелое лицо казалось почти симпатичным. Приятно для разнообразия убедиться в том, что люди еще способны запоминать существенные детали.

— Но, конечно, вы помните свою горику? — спрашивал Регенератор.

— Нет, — устало отвечал Кэсвел.

— Тогда расскажите мне о ваших юношеских переживаниях в форастрийском флипе.

— Никогда не было ничего подобного.

— Гм. Блокировка, — пробормотала машина. — Чувство обиды. Подавление. Вы уверены, что не помните свою горику и что она для вас означала? Все прошли через это.

— Только не я, — сказал Кэсвел, сдерживая зевоту.

Механотерапия продолжалась уже почти четыре часа — и без всякой видимой пользы. Сначала он по своей инициативе рассказал о детстве, об отце с матерью, о старшем брате. Однако Регенератор попросил его отбросить эти фантазии. Отношение пациента к воображаемому родителю, или сиблингу, объяснил он, носит фиктивный характер и имеет второстепенный психологический интерес. Самое важное — чувства пациента, открытые и подавленные, которые он испытывает к своей горике.

— Послушайте, — запротестовал Кэсвел, — я даже не знаю, что такое горика.

— Нет, вы знаете. Вы лишь не хотите себе в этом признаться.

— Не знаю. Объясните мне.

— Лучше, если бы вы сами мне рассказали.

— Каким образом? — разозлился Кэсвел. — Я ведь не знаю!

— Что такое, по-вашему, горика?

— Это лесной пожар, — сказал Кэсвел. — Таблетка соли. Бутыль денатурата. Маленькая отвертка. Уже тепло? Записная книжка. Пистолет…

— Эти ассоциации не лишены смысла, — заверил его Регенератор. — Ваши попытки выбирать их наугад свидетельствуют о наличии внутренней закономерности. Вспоминаете?

— Так что же все-таки, черт побери, такое горика? — рявкнул Кэсвел.

— Дерево, кормившее вас в грудном возрасте, возможно, вплоть до полового созревания, если мои предположения относительно вас правильны. Неумышленно горика подавила ваше естественное отвращение к фим-мании. Это в свою очередь вызвало ощущаемую вами потребность дварковать кого-нибудь влендишным способом.

— Никакое дерево меня не вскармливало.

— Вы не помните об этом?

— Конечно нет, этого никогда не было.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Неужели у вас нет ни малейшего сомнения?

— Нет! Никакая горика меня не вскармливала. Послушайте, я имею право прервать сеанс в любой момент, не так ли?

— Безусловно, — сказал Регенератор, — хотя сейчас это нежелательно. Вы проявляете чувства гнева, обиды, страха. Произвольно отвергая…

— К черту, — сказал Кэсвел и сдернул обруч с головы.

Тишина была прекрасной. Кэсвел встал, зевнул, потянулся и помассировал затылок. Он посмотрел на гудящую черную машину долгим и враждебным взглядом.

— Тебе и насморка не вылечить, — сказал он ей.

Разминая затекшие суставы, он прошелся по комнате и вернулся к Регенератору.

— Чертов обманщик! — крикнул он.

Он отправился на кухню выпить пива. Револьвер еще лежал на столе, тускло поблескивая.

«Мэгнесен! Гнусная, вероломная дрянь! Воплощение дьявола! Мерзкое, злое чудовище! Кто-то должен тебя уничтожить, Мэгнесен! Кто-то…»

Кто-то? Он сам должен это сделать. Ему одному известна неизмеримая глубина развращенности Мэгнесена, его порочности, его отвратительного честолюбия.

«Да, это мой долг», — подумал Кэсвел. Но, как ни странно, эта мысль не доставила ему удовольствия. Все-таки Мэгнесен его друг.

Он встал, готовый действовать. Засунул револьвер в правый карман пиджака и посмотрел на кухонные часы. Почти половина седьмого. Мэгнесен, наверно, уже дома, обедает, ухмыляется, обдумывая свои планы. Самое время его пристукнуть.

Кэсвел большими шагами прошел к двери, отворил ее, собираясь выйти, и остановился.

Ему пришла в голову мысль, мысль столь сложная, столь значительная, со столь далеко идущими последствиями, что он был потрясен до глубины души. В отчаянии Кэсвел пытался отогнать эту мысль. Однако навечно выгравированная в его памяти, она не исчезала.

В этих условиях для него оставалось лишь одно. Он вернулся в гостиную, сел на кушетку и натянул обруч на голову.

— Да? — спросил Регенератор.

— Черт побери, это удивительно, — сказал Кэсвел. — Вы знаете, я, кажется, действительно вспоминаю свою горику!

Джон Рэт вызвал по телевидео «Нью-Йорк рэпид трэнзит», где его немедленно соединили с мистером Бемисом, полным загорелым мужчиной с внимательными глазами.

— Алкоголизм? — переспросил Бемис, когда ему объяснили, в чем дело. Незаметным движением он включил магнитофон. — Среди наших служащих? — Нажав ногой на кнопку в полу, Бемис дал сигнал тревоги в отделы Охраны, Рекламы, Взаимоотношений с другими компаниями и Психоанализа. Сделав это, он с серьезным видом посмотрел на Рэта. — Уважаемый сэр, это исключено. Между нами, почему «Дженерал моторс» этим заинтересовалась?

Рэт горько усмехнулся. Этого можно было ожидать. У «Рэпид трэнзит» и «Дженерал моторс» в прошлом имелись разногласия. Официально между обеими гигантскими корпорациями существовало сотрудничество. Однако на практике…

— Дело касается Общественных Интересов, — сказал Рэт.

— Разумеется. — Бемис едва заметно усмехнулся. Взглянув на селекторную доску, он увидел, что несколько сотрудников Компании подслушивают разговор. Если повести себя правильно, можно рассчитывать на повышение по службе. — Видимо, имеются в виду Общественные Интересы «Дженерал моторс»? — продолжал Бемис с вежливым ехидством. — Я полагаю, это намек на то, что нашими ракетобусами управляют пьяные водители?

— Совсем нет. Меня интересует лишь один случай предрасположения к алкоголизму, одна индивидуальная скрытая форма…

— Исключено. Мы в «Рэпид трэнзит» не берем на работу людей хотя бы с малейшей склонностью такого рода. Я вам советую, сэр, вычистить собственный дом, прежде чем заниматься инсинуациями!

Бемис выключил телевидео.

Обвинить его, во всяком случае, ни в чем не смогут.

— Тупик, — с досадой сказал Рэт. Он повернулся и крикнул: — Смит! Обнаружили отпечатки пальцев?

Подскочил лейтенант Смит, без пиджака и с засученными рукавами.

— Ничего существенного, сэр.

Рэт стиснул тонкие губы. Почти семь часов прошло с тех пор, как покупатель унес марсианскую машину. Неизвестно, какой ущерб уже нанесен. Покупатель будет вправе подать на Компанию в суд. Но дело не в компенсации; любой ценой нужно спасти репутацию фирмы.

— Простите, сэр, — сказал Хэскинс.

Рэт не слышал. Что делать? «Рэпид трэнзит» отказывается помочь. Разрешит ли командование вооруженных сил перебрать все личные дела по телосложению и пигментации?

— Сэр, — снова сказал Хэскинс.

— Что вам?

— Я вспомнил фамилию друга покупателя. Мэгнесен.

— Не ошибаетесь?

— Нет, — сказал Хэскинс, и в его голосе впервые за много часов прозвучала уверенность. — Я позволил себе, сэр, заглянуть в телефонную книгу. В Манхэттене лишь один человек с такой фамилией.

Рэт угрожающе посмотрел на него из-под косматых бровей:

— Хэскинс, я надеюсь, что вы не ошибаетесь. Очень надеюсь.

— Я тоже, сэр, — признался Хэскинс, чувствуя, как у него начинают трястись колени.

— Потому что в противном случае, — сказал Рэт, — я… Ладно. Пошли!

Под полицейским эскортом они прибыли по адресу через пятнадцать минут. Это был старинный дом из темного песчаника, на одной из дверей второго этажа висела табличка с фамилией Мэгнесен. Они постучали.

Дверь отворил коренастый мужчина лет тридцати, коротко подстриженный и без пиджака. Он слегка побледнел при виде стольких людей в форме, но не испугался.

— Что это значит? — вызывающе спросил он.

— Ваша фамилия Мэгнесен? — рявкнул лейтенант Смит.

— Ага. Что стряслось? Если вы насчет того, что мой стерео якобы слишком громко играет, так эта старая ведьма внизу…

— Можно войти? — спросил Рэт. — Дело серьезное.

Мэгнесен, казалось, не был расположен их пускать, но Рэт отстранил его и прошел внутрь, сопровождаемый Смитом, Фолансби, Хэскинсом и небольшим отрядом полицейских. Мэгнесен повернулся к ним, недовольный и сбитый с толку. Сцена явно произвела на него сильное впечатление.

— Мистер Мэгнесен, — обратился к нему Рэт самым приятным тоном, на который был способен. — Надеюсь, вы извините нас за вторжение. Уверяю, что дело касается Общественных Интересов, а также ваших собственных. Есть ли среди ваших знакомых маленький, рыжеволосый человек сердитого вида, с воспаленными глазами?

— Да, — медленно и осторожно сказал Мэгнесен.

Хэскинс испустил вздох облегчения.

— Пожалуйста, сообщите нам его фамилию и адрес, — попросил Рэт.

— Это, наверно… постойте! А что он сделал?

— Ничего.

— Тогда зачем он вам нужен?

— Объяснять некогда, — сказал Рэт. — Поверьте, что это и в его интересах. Как его фамилия?

Мэгнесен испытующе смотрел на некрасивое, но честное лицо Рэта.

Вмешался лейтенант Смит.

— Давай, выкладывай, Мэгнесен. Тебе же будет лучше. Фамилию — и быстро.

Это был неверный подход. Мэгнесен закурил сигарету, пустил струю дыма в Смита и спросил:

— А разрешение у тебя есть, приятель?

— Еще бы, — сказал Смит, двинувшись вперед. — Я тебе сейчас покажу разрешение, умник.

— Прекратите! — приказал Рэт. — Лейтенант Смит, благодарю вас за помощь. Вы свободны.

Рассерженный Смит удалился со своим отрядом.

Рэт сказал:

— Прошу прощения, Смит был излишне усерден. Лучше я вам расскажу все по порядку.

Он кратко изложит всю историю с покупателем и марсианской терапевтической машиной.

После этого рассказа Мэгнесен стал еще подозрительнее:

— Вы хотите сказать, что он собирается убить меня?

— Вот именно.

— Это ложь! Я не знаю, кто вы такой, мистер, но вам никогда не удастся меня в этом убедить. Элвуд мой лучший друг, с самого детства. Мы вместе служили в армии. Ради меня Элвуд руку себе отрежет. И я сделаю для него то же самое.

— Да, да, — нетерпеливо сказал Рэт. — Во вменяемом состоянии. Однако ваш друг Элвуд… Кстати, это его имя или фамилия?

— Имя, — насмешливо сказал Мэгнесен.

— Ваш друг Элвуд душевнобольной.

— Вы его не знаете. Этот парень любит меня, как родного брата. Послушайте, что Элвуд сделал? Задолжал или что-нибудь в этом роде? Я могу помочь.

— Идиот! — закричал Рэт. — Я пытаюсь спасти вашу жизнь, а также и разум вашего друга!

— Но откуда я знаю? — взмолился Мэгнесен. — Вы, парни, сюда врываетесь…

— Вы должны мне поверить, — сказал Рэт.

Мэгнесен внимательно посмотрел на Рэта и нехотя кивнул.

— Его зовут Элвуд Кэсвел. Он живет по этой же улице в доме 341.

Человек, отворивший дверь, был невысокого роста, рыжий и с воспаленными глазами. Его правая рука была засунута в карман пиджака. Он казался очень спокойным.

— Вы Элвуд Кэсвел? — спросил Рэт. — Вы купили сегодня утром Регенератор в магазине «Домашние терапевтические приборы»?

— Да, — сказал Кэсвел. — Прошу вас.

В небольшой гостиной они увидели черный Регенератор, который стоял у кушетки, поблескивая никелированными частями. Он был выключен.

— Вы им пользовались? — с тревогой спросил Рэт.

— Да.

Фолансби сделал шаг вперед.

— Мистер Кэсвел, не знаю, как это произошло, но мы совершили ужасную ошибку. Регенератор, приобретенный вами, — марсианский вариант, предназначенный для лечения марсиан.

— Я знаю, — сказал Кэсвел.

— Знаете?

— Разумеется. Это быстро выяснилось.

— Ситуация была опасной, — сказал Рэт, — особенно для человека с вашими… ээ… неприятностями.

Незаметно для Кэсвела он внимательно изучал его. Тот вел себя нормально, но внешность часто обманчива, особенно у душевнобольных. У Кэсвела была мания убийства, нет оснований считать, что она исчезла бесследно.

И Рэт пожалел, что так рано отослал Смита и его отряд. Присутствие вооруженных полицейских иногда успокаивает.

Кэсвел прошел в другой угол комнаты, где стояла терапевтическая машина. Одна рука у него была все еще в кармане, другую он любовно положил на Регенератор.

— Бедняга, он старался изо всех сил, — сказал он. — Конечно, он не мог излечить то, чего не было. — Он усмехнулся. — Правда, ему это почти удалось!

Следя за выражением лица Кэсвела, Рэт сказал подчеркнуто небрежным голосом:

— Рад, что все обошлось, сэр. Компания, разумеется, компенсирует потерянное время и нанесенный вам моральный ущерб…

— Разумеется, — сказал Кэсвел.

— …и мы немедленно заменим этот Регенератор нормальной земной моделью.

— В этом нет необходимости.

— Нет?

— Нет. — В голосе Кэсвела звучала твердость. — Терапия, начатая машиной, побудила меня провести глубокий самоанализ. В момент полного проникновения в собственное сознание мне удалось переоценить и отбросить мое намерение убить бедного Мэгнесена.

Рэт недоверчиво наклонил голову.

— Вы не испытываете сейчас такой потребности?

— Нисколько.

Рэт насупился, хотел что-то сказать, но остановился. Он повернулся к Фолансби и Хэскинсу:

— Заберите машину. Я с вами еще поговорю в магазине.

Управляющий и продавец подняли Регенератор и вышли.

Рэт сделал глубокий вдох:

— Мистер Кэсвел, я бы вам весьма рекомендовал принять бесплатно новый Регенератор от Компании. Без правильного лечения методом механотерапии сохраняется опасность возобновления процесса.

— В данном случае опасности нет, — мягко, но твердо сказал Кэсвел. Благодарю вас за заботу, сэр. Спокойной ночи.

Рэт пожал плечами и направился к двери.

— Погодите! — крикнул Кэсвел.

Рэт обернулся. Кэсвел вытащил руку из кармана. В руке был револьвер. Рэт почувствовал, как струйки пота стекают под мышками. Он прикинул расстояние между собой и Кэсвелом. Слишком далеко.

— Возьмите, — сказал Кэсвел, протягивая револьвер рукояткой вперед. Мне это больше не понадобятся.

Рэт с равнодушным выражением лица принял револьвер и засунул его в свой бесформенный карман.

— Спокойной ночи, — сказал Кэсвел. Он закрыл за Рэтом дверь и запер ее.

Наконец он остался один.

Кэсвел прошел на кухню. Откупорил бутылку пива, сделал большой глоток и сел за кухонный стол. Он не спускал глаз с точки, находившейся немного выше и левее стенных часов.

Он должен разработать свой план сейчас. Времени терять нельзя.

«Мэгнесен! Злое чудовище, срубившее горику Кэсвелов! Мэгнесен! Человек, который тайно собирается заразить Нью-Йорк отвратительной фим-манией! О, Мэгнесен, желаю тебе долгой-долгой жизни, полной мучений, которые я тебе принесу! И для начала…»

Кэсвел улыбнулся, представив, как он будет дварковать Мэгнесена влендишным способом.

Счастливчик

Я здесь поразительно хорошо обеспечен. Но не забывайте, что я человек везучий. И то, что оказался в Патагонии, — чистейшее везение. Понимаете, дело тут не в протекции и не в моих способностях. Я очень неплохой метеоролог, но могли послать кого-нибудь и получше меня. Просто мне необыкновенно повезло, и я оказался в нужном месте в нужное время.

Если призадуматься, то сам факт, что армия снабдила мою метеостанцию едва ли не каждым известным людям приспособлением, тоже граничит с чудом. Старались они, разумеется, не ради меня. Военные планировали основать здесь базу. Они завезли оборудование, но позднее им пришлось забросить весь проект.

Но я тем не менее продолжал посылать прогнозы погоды — до тех пор, пока они им требовались.

Зато какие у меня устройства и приборы! Наука всегда меня восхищала. Полагаю, я тоже в некотором роде ученый, но не исследователь, а в этом и кроется разница. Попросите исследователя сделать что-либо невозможное — и он примется за работу, причем непременно добьется успеха. Я их очень уважаю.

По-моему, все началось так. Некий генерал собрал, должно быть, ученых и сказал:

— Парни, нам здорово не хватает специалистов, а заменить их ну никак невозможно. Нужно, чтобы с их работой справлялся кто угодно, даже полный неумеха. Что, нереально? А не придумаете ли вы что-нибудь?

И ученые честно принялись за дело, создавая все эти поразительные книги и устройства.

К примеру, на прошлой неделе у меня разболелся зуб. Сперва я решил, что попросту простудился, потому что здесь пока еще довольно холодно, даже когда извергаются вулканы. Но зуб оказался действительно больным. Тогда я распаковал зубоврачебный агрегат, настроил его и прочитал то, что полагалось прочесть. Я сам провел полное обследование, отыскал и больной зуб, и полость в нем. Потом сделал себе инъекцию, прочистил зуб и поставил пломбу. У дантиста уходят годы на то, что я по необходимости усвоил за пять часов.

Теперь возьмем еду. Поначалу я до безобразия растолстел, потому что мне, кроме передачи прогнозов погоды, совершенно нечем было заняться. Но когда я перестал их посылать, я научился готовить себе такие обеды, которым позавидовал бы лучший шеф-повар в мире. Кулинария считалась искусством, но как только за нее взялись ученые, они превратили ее в науку, И такие примеры я могу приводить долго.

Многое из того, чем меня снабдили, попросту мне не нужно, потому что сейчас я совершенно один. Но каждый способен стать опытным адвокатом, прочитав имеющиеся у меня справочники. Они написаны так, что любой человек среднего ума способен отыскать в них разделы, необходимые для успешной защиты судебного дела, и понять их смысл — ведь они написаны простым и ясным языком.

Никто еще не пытался подать на меня в суд, потому что мне всю жизнь везло. Но иногда мне хочется, чтобы такое случилось, — просто чтобы испробовать написанное в тех книгах.

Совсем другое дело — строительство. Когда я сюда прибыл, мне пришлось ютиться в сборной хибаре из гофрированного железа. Но я распаковал несколько восхитительных строительных машин и отыскал материалы, которые под силу обработать каждому. Я построил себе пятикомнатный, непробиваемый бомбами дом с выложенной кафелем ванной. Кафель, разумеется, не настоящий, но на вид достаточно похож, к тому же его на удивление легко укладывать. А когда прочитаешь инструкцию, изготовить ковры во всю стену тоже совсем просто.

Больше всего меня удивила канализация в моем доме. Мне она всегда казалась сложнейшей в мире вещью — даже сложнее, чем медицина или стоматология. Но и с ней я справился запросто. Возможно, по профессиональным стандартам конструкция получилась не очень совершенной, но меня она устраивает. А цепочка фильтров, стерилизаторов, очистителей и прочих приспособлений обеспечивает меня водой, в которой не сыщешь даже самого устойчивого микроба. И устанавливал я их сам.

Временами мне здесь становится одиноко, и тут ученые мало что смогли сделать. Ничто не заменит общество другого человека. Но кто знает, если бы ученые-исследователи попробовали всерьез, глядишь, и смогли бы выдумать нечто такое, что скрасило бы полное одиночество оказавшегося в изоляции парня вроде меня.

Поговорить мне совершенно не с кем — даже с патагонцами. После нескольких цунами они — те немногие, кто уцелел, — перебрались на север. А музыка утешение слабое. Впрочем, я из тех, кто не очень-то возражает против одиночества. Наверное, поэтому меня сюда и послали.

Но жаль, что не осталось хотя бы парочки деревьев.

Живопись! Я забыл упомянуть о живописи! Все знают, насколько это сложно. Нужно досконально разбираться в перспективе и линиях, цвете и массе, и еще во всякой всячине. Практически, нужно быть гением еще до того, как вы сумеете сделать что-то стоящее.

Я же просто подобрал кисти, натянул холсты и теперь могу рисовать все, что мне нравится. Все необходимые действия описаны в книге. А какие впечатляющие местные закаты я написал маслом! Они достаточно хороши даже для выставки. Таких закатов вы никогда не видали! Пылающие цвета, изумительные, просто невозможные образы. Причиной тому пыль в атмосфере.

И слух у меня улучшился. Разве я не говорил, что я везучий? После первого взрыва у меня лопнули барабанные перепонки. Но я ношу слуховой аппарат — такой маленький, что его почти не видно, — и слышу лучше прежнего.

Вот хороший повод поговорить о медицине — нигде наука не поработала так здорово. Книги подсказывают мне, как поступить в любой ситуации. Я сам вырезал себе аппендикс — несколько лет назад подобное считалось невозможным. Мне достаточно было отыскать нужные симптомы, выполнить все указания — и дело сделано. Я вылечил себя от всяческих болезней, но против радиационного отравления, конечно же, ничего сделать не в состоянии. Впрочем, книги тут не виноваты. Просто никто не в силах справиться с радиационным отравлением. И будь со мной лучшие в мире специалисты, они тоже оказались бы бессильны.

Если бы такие специалисты остались. Их, разумеется, больше нет.

Но все не так уж и плохо. Я знаю, что нужно делать, и поэтому боли не испытываю. Только не подумайте, будто мне изменило везение. Просто не повезло всем.

Что ж если подвести итоги, сказанное мною не очень-то назовешь кредо что, в общем-то, подразумевалось. Наверное, стоит проштудировать руководство о том, как писать книги. Тогда я узнаю, как можно выразить все свои мысли, а заодно и то, какие слова тут больше подходят. То есть что я думаю о науке и как я ей благодарен. Мне тридцать девять лет. Я прожил дольше, чем любой из нас, — пусть даже я завтра умру. Но лишь потому, что я везучий и оказался в нужном месте в нужное время.

Наверное, не стану все-таки тратить время на книгу — все равно ее некому будет читать. Кому нужен писатель без читателей?

Фотография — гораздо более интересное занятие. Кстати, пора распаковать кое-какие инструменты. Нужно выкопать могилу, построить мавзолей и высечь себе надгробие.

Глубокий Синий сон

В дверь Герстона резко постучали, а в следующую секунду бешено загремел колокольчик. Судя по всему, пришедший намеревался звонить до победного конца. Худший момент для визита было трудно придумать, ибо Герстон как раз намеревался погрузиться в «Уют-Комфорт» — программу Глубокого Синего Сна, разработанную добрыми людьми из Бюро Бессознательных Приключений для любителей поразвлечься в часы, на которых обычно принято ставить крест.

Подумать только: во время сна можно испытать настоящие возбуждение, восторг, любовь и смех! Многое изменилось с тех пор, когда каждые сутки людям приходилось укладываться в темной комнате часов на восемь и переводить сознание в режим ожидания.

Человечество совсем недавно вырвалось из плена сна, своего древнейшего врага, вынуждавшего людей проводить третью часть жизни в бессмысленном и отупляющем валянии в постели. Взамен они получали смутные и чаще всего неудовлетворительные образы, которые могли с грехом пополам объяснить только высокооплачиваемые специалисты.

Затем наступило время программ Глубокого Синего Сна. В загадочное королевство Сознания смогли заглянуть простые смертные. Для этого больше не требовался университетский диплом по специальности «психоделическая психология».

В причудливом новом мире можно было даже разбогатеть. Лучше всего, конечно, на какой-либо руководящей должности. Если же все хлебные места оказывались заняты, всегда находилась работенка попроще. Последнее обстоятельство особенно радовало тех, кто не мог ничего заработать в бодрствующем состоянии.

Возможности путешествия внутрь самого себя оказались поистине безграничны. При помощи автоматической электронной службы, доступной по цене практически всем гражданам среднего класса, люди могли подключиться к «Уют-Комфорту» и отправить собственную душу странствовать по Персональному Коридору Сна, что заканчивается у самых Врат Смерти (высоких и железных, если верить большинству описаний).

Как правило, от желающих совершить путешествие не было отбоя, наиболее отважные парочки мечтали зарегистрировать свой брак в Зоне Забвения. Как бы то ни было, задерживаться у самых Врат не рекомендовалось. Компания до сих пор не добилась полного контроля над Смертью. Никто не давал гарантии безопасности, хотя, конечно, предпринимались все мыслимые и немыслимые меры предосторожности.

Герстон не собирался осматривать Врата Смерти, приберегая это развлечение до более мрачных времен. Водопад Творческих Устремлений он тоже пропустил, справедливо рассудив, что творчество может подождать. Ему вообще никуда не хотелось торопиться. Не хотелось даже видеть павильон Вечной Жизни. Между тем компания сварганила поистине гигантскую медузу, едва поместившуюся в одной из неглубоких лагун южной Флориды. Медуза представляла собой единое целое, состоящее из жизненной энергии тысяч, а в скором времени и миллионов подписчиков, пожелавших провести вечность в относительном комфорте.

Пребывающим в медузе предоставлялись определенные развлечения. За небольшую доплату служба Рискованных Прогулок время от времени устраивала для подписчиков персональные забавы, а затем осчастливленное индивидуальное сознание возвращалось в бессмертную желеподобную массу.

Много чего интересного можно было делать во время сна. Существовал даже перечень так называемых Дополнительных Услуг, стоивших несколько дороже. Одно из таких развлечений и выбрал для себя Герстон. Ему действительно хотелось совершить приятное путешествие внутрь себя. Все было готово, когда в дверь неожиданно постучали.

Звонок загремел с новой силой, и Герстон крикнул:

— Кто там?

— Мыслеграмма для мистера Грамптона.

— Герстона?

— Как я сказал.

— От кого? — спросил Герстон. Он вел спокойную жизнь и крайне редко получал мыслеграммы, равно как и интуитив-вспышки.

— Слушай, приятель, может, ты еще хочешь узнать, какого она цвета и чем пахнет? Давай-ка принимай и разбирайся сам. Уловил мою мысль?

Герстона всегда коробила грубость так называемого низшего сословия. Если бы он не ответил, парень, конечно бы, ушел. Но Герстону вдруг стало интересно, кто послал ему мыслеграмму, поэтому он снял цепочку и открыл дверь. На пороге стоял невысокого роста тип в униформе и кепке с надписью «Служба передачи мыслей „Меркурий“».

— Надо расписаться? — поинтересовался Герстон.

— Не надо. Подтвердите прием мысленно. У меня чувствительный прибор вот в этой кожаной сумочке.

Герстон подтвердил прием, после чего почтальон проворчал «Получайте» и прикоснулся к его лбу передающим пальцем.

Герстон почувствовал знакомую вспышку передачи мысли и подождал, пока она оформится в его сознании.

Между тем ничего не оформлялось. Вместо мысли он вдруг ощутил неясное внутреннее движение. Ему потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что происходит. В голове двигалось и шевелилось нечто постороннее.

Ощущение было щекочущим и непривычным. Герстон не находил ему словесного объяснения. Кто-то находился в его сознании!

— Привет! — произнес наконец женский голос внутри его головы.

— Что? — опешил Герстон.

— Я сказала «привет».

— Да, но кто вы?

— Я — Мира.

— Мне это должно о чем-то говорить?

— Вы же меня сами сюда пригласили. Не помните?

— Я? — нахмурился Герстон. — Что-то тут не так. Может, напомните какие-нибудь подробности?

— Вы написали мне письмо. Там были такие слова: «Если окажетесь в наших краях, заходите». Очень, знаете ли, похоже на приглашение.

— Боюсь, не припомню ничего подобного, — пробормотал Герстон. — Не понимаю, почему вы не захотели посетить меня каким-нибудь более подходящим способом.

— Мне показалось, что так веселее.

— Понятно.

— Вам не понравилось?

— Ну…

— Выходит, я ошиблась. Вы можете подать на меня в суд. Мне придется покончить с собой.

— Послушайте, Мира, не говорите глупостей. Разумеется, я рад вас видеть. Хотя слово «видеть» не вполне соответствует данной ситуации. Просто мне редко приходилось принимать гостей у себя в голове.

— Вам никогда не бывает одиноко?

— Бывает, конечно. Только я до сих пор…

— Знаю: вы не привыкли к гостям в голове. Не волнуйтесь. У меня нет привычки задерживаться там, где меня не ждали. Куда делся посыльный? Он обещал за мной вернуться. По крайней мере, так мне показалось. Вообще-то его трудно понять, правда?

— А вы сделали вид, что поняли?

— Сделала. Я не люблю обижать людей, Гарольд.

— Как вы меня назвали?

— Гарольд, конечно.

— Я не Гарольд.

— Что значит — «не Гарольд»?

— Слушайте, мне лучше знать, как меня зовут. Мое имя Сид.

— Сид? А фамилия?

— Сид Герстон, конечно.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Значит, вы не Гарольд Гристон?

— Нет!

— Выходит, этот идиот доставил меня не по адресу!

Наступила пауза, в течение которой Герстон пытался обдумать ситуацию. Наконец он произнес:

— Ладно, раз уж вы здесь, устраивайтесь поудобнее.

— Спасибо. — В сознании Герстона возникло непонятное движение, после чего раздался звук, словно кто-то плюхнулся в кресло. — А у вас тут неплохо.

— В общем-то это всего-навсего сознание, но я стараюсь держать его в чистоте. Кое-кто, может быть, посчитает меня аскетом.

— Кем?

— Суровым и воздержанным человеком.

— Нет, мне в самом деле здесь нравится. У вас, наверное, много книг?

— Да, я считаю, иметь в сознании библиотеку чрезвычайно важно.

— Почему некоторые названия расплываются, когда я пытаюсь их прочесть?

— Такое происходит с названиями книг, до которых я так и не добрался.

— А что у вас здесь? Кухня?

— Скорее виртуальная кухня. Мне показалось забавным держать в голове виртуальную кухню.

— Но что вы в ней делаете?

— Ну, в ней можно поесть. Достаточно прочитать понравившийся рецепт.

— Вот это книга! Какая большая!

— Кулинарная энциклопедия. Здесь собраны все рецепты, известные с основания мира. Полагаю, вы догадались, что это весьма подробное издание?

— Дорогое, наверное?

— Да, но книга того стоит, если учесть, что в ней предусмотрена опция продолжительности еды. Вы можете выставить режим «Длительности переваривания» от пяти наносекунд до восемнадцати часов, если вам действительно хочется насладиться пищей. Кроме того, на шкале «Интенсивности» существует уровень наслаждения — последнее новшество, до этого года о нем никто и не слышал. Позволяет по-настоящему насладиться хорошей трапезой.

— Жаль, что я не голодна.

— Это совершенно не обязательно. У меня есть программа Виртуального Голода, которая придаст вам зверский аппетит в любой момент по вашему желанию.

— Знаете, я не хочу сейчас испытывать голод. Если позволите, я еще немного поброжу. А это что? Чулан для щеток?

— Я люблю чистоту.

— В сознании?

— Конечно. Виртуальная чистота важна не менее настоящей.

— А туалет у вас здесь есть?

— Что бы я делал с туалетом в своем сознании? А вам он зачем?

— Виртуальный туалет мне бы сейчас не помешал. А дверей-то сколько!.. А это что? Винтовая лестница. Интересно, куда она ведет?

— Не ходите туда!

— Не бойтесь. Мне всегда нравилось рассматривать мужские сознания. О! Это уже интересно. Чем ниже я спускаюсь, тем темнее становится.

— Остановитесь! Лестница ведет в тайники моей души. Вы что, не видите надписи? Там ясно сказано: «Уровень подсознания. Вход только профессиональным психотерапевтам!» Буду признателен, если вы не станете соваться в мои личные дела.

— Бросьте, не будьте таким занудой. Я уже спустилась. Только взгляну, что тут у вас за этой маленькой дверцей…

— Не прикасайтесь к ней!

— Да не волнуйтесь вы так Неужели вы думаете, что у вас там такое, чего я раньше не видела?

— НЕМЕДЛЕННО ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ!

Послышался виртуальный звук открываемой двери. Затем Мира воскликнула:

— Крек!

— Простите? — переспросил Герстон.

— Так всегда говорил мой бывший муж, когда наталкивался на очередную мерзость. По-моему, это тот самый случай.

— Я не собираюсь разговаривать на эту тему.

— Еще бы. А вы, оказывается, грязный тип.

— Я совершенно нормальный человек. У всех мужчин есть в подсознании подобные уголки.

— Мне кажется, вы мало что знаете о мужском сознании. Последний раз я была в голове, которая представляла собой одну большую комнату. А, как вам? Ни чердаков, ни подвалов. Более того, комната была совершенно пустой, за исключением кучи мусора в углу. И что, по-вашему, это было?

— Расчлененные женские трупы?

— Причиндалы для игры в гольф! Вы потрясены?

— Не вижу в этом ничего забавного. Убирайтесь из моего подсознания!

— Одну минуту.

— Что вы еще задумали?

— Осматриваюсь… Вот эта дверь… Она ведет в «Центр удовольствий»! Я знала, что он у вас есть! У каждого человека имеется нечто подобное!

— Оставьте мой «Центр удовольствий» в покое! И что значит «у каждого имеется»?

— Ну… во всех головах, где мне приходилось побывать, был свой «Центр удовольствий».

— И что же вы делали в «Центрах удовольствий» других мужчин?

— Ну, как вам сказать? Когда вас приглашают провести время в «Центре удовольствий», не принято расспрашивать, что вы там будете делать.

— Не понимаю.

— Хотите, чтобы я вам все-все рассказала?

— Нет уж, увольте. Зачем вы вообще этим занимаетесь?

— Да как вам объяснить? В принципе, это моя работа.

— Первый раз слышу о такой работе!

— Вы ведете слишком уединенный образ жизни.

— И все-таки, что вы делаете в головах мужчин?

Возникла пауза, после которой Мира произнесла:

— Послушайте, давайте не будем об этом.

— Нет, нет, скажите.

— Вам, скорее всего, не понравится… Ну, ладно. Как правило, мужчина просит меня присесть, устроиться поудобнее и все такое. Некоторые предлагают выпить. Алкоголь, разумеется, тоже виртуальный, но обстановку разрядить помогает. Порой дают сигаретку с марихуаной или понюшку кокаина.

— Это запрещено законом.

— Настоящий кокаин запрещен, виртуальный — нет.

— А потом что?

— Немного дурачимся.

— Что значит «дурачимся»? Телесный контакт все равно невозможен. Чем можно заниматься в голове?

— Я пытаюсь вам объяснить. А это что?

— Подождите! Что вы еще задумали?

— Здесь все такое нежное и розовое… Так хочется прикоснуться…

— Ничего не трогайте!

— Что с вами? Не любите, когда вас гладят?

— Я не люблю, когда ко мне прикасаются люди, которые проникли без разрешения в мое сознание! Что вы делаете?

— Здесь так приятно. Знаете, я, наверное, немного вздремну. Я тебя ненадолго оставлю, любимый.

Герстон пребывал в состоянии чрезвычайного нервного волнения. Он не знал, что делать.

Как назло, именно в этот момент кто-то принялся яростно колотить в дверь. Причем не в виртуальную, а в реальную дверь квартиры. По глухому и решительному стуку Герстон безошибочно определил, что его ожидают еще большие неприятности.

— Я занят! — крикнул он. — Уходите.

— Открывайте! — произнес незнакомый голос. — Иначе мы выбьем дверь. Полиция Мысли.

— Никогда не слышал о Полиции Мысли. Вы уверены…

— Конечно уверен, болван. Открывай дверь, иначе я развалю вначале ее, а потом и твой лоб.

— Не имеете права! — завопил Герстон. — Это нарушение закона!

— Никаких нарушений. У нас ордер на вход в жилище и еще один на проникновение в сознание.

— Но почему?

— По нашей информации вы укрываете у себя опасного преступника.

— В квартире?

— Не строй из себя дурачка, парень. Ты прячешь ее в сознании.

На мгновение паника уступила место удивлению. Откуда они узнали?

— Не надо горячиться, — произнес Герстон, стараясь выиграть время. — Я бы никогда этого не сделал.

— Нам точно известно, что она там. Пришелец с далекой планеты, сексуальная преступница, называющая себя Мирой. Ты меня слышишь? Сделай одолжение, дружище. Я понимаю, что твоей вины здесь, может, и нет. Позволь нам войти, и мы постараемся все быстро уладить.

— Клянусь, я понятия не имел, что она преступница, — произнес Герстон деревянным голосом. — Хорошо, входите.

Он открыл дверь, и трое здоровяков полицейских в темно-синей форме ввалились в квартиру. На серебряных жетонах было написано: «Полиция Мысли. Третий Отдел». У одного были сержантские нашивки.

— Не возражаете, если мы войдем? — спросил сержант, постукивая толстым пальцем по лбу Герстона.

— Не возражаю, вы ведь все равно это сделаете.

Двери в сознание Герстона отворились. Трое полицейских в виртуальных черных кожаных куртках и сапогах вошли внутрь. На сапогах была грязь, на лицах застыло мрачное выражение. Несмотря на виртуальность, полицейские были явно несколько растеряны.

— Пожалуйста, поскорее! — крикнул Герстон. — Вас слишком много!

Полицейские принялись обыскивать сознание Герстона. Они сметали всяческий хлам с мнимых полок, срывали со стен портреты предков, о существовании которых он даже не подозревал. Сапоги оставляли глубокие отпечатки на розовом, чувствительном к царапинам сознании Герстона. Грубые слова полицейских клубились под потолком сознания, словно зловонные газы.

— Долго еще? — процедил Герстон сквозь зубы.

— Ничего, привыкай, — огрызнулся сержант. Раздался грохот.

— Простите, шеф, — проворчал полицейский. — Уронил кубок за достижения в гольфе.

— Ее здесь нет, — доложил второй. — Мы осмотрели все, вплоть до грязной ямы со всяким дерьмом, которую этот недоумок считает глубинами своей души. Если бы она была здесь, мы бы ее не пропустили.

— Проклятие! — выругался сержант. — Опять ушла. Ладно, зато у нас есть этот неудачник.

Полицейские вышли из сознания Герстона. На покрытом красными жилками суровом лице сержанта застыло удивленное выражение.

Герстон открыл было рот, но осекся. Все вокруг замерло в неподвижности. Затем промелькнула вспышка света.

Полицейские исчезли. Герстон шумно сглотнул, пытаясь сообразить, что все это могло значить.

И тут в его голове прозвучали слова.

— Привет! — сказал чей-то голос. — Мы прервали ваше погружение в Глубокий Синий Сон, чтобы продемонстрировать новые возможности психических приключений. Понравилось ли вам то, что вы пережили? Хотите еще? Достаточно мысленного подтверждения. Квалифицированные операторы воспримут и обработают заказ, расходы будут отнесены на вашу кредитную карточку.

«Так вот в чем дело!» — подумал Герстон, закипая от возмущения.

— Я требую встречи с ответственным лицом! — заявил он вслух.

В сознании тут же появился высокий худощавый человек в блестящих очках.

— Администратор Олсон. Чем могу быть полезен? Возникли проблемы?

— Черт бы вас всех побрал! Проблемы действительно возникли! Я не выбирал никаких психических приключений. Я всего-навсего хотел немного вздремнуть! А даже если бы и захотел, какое вы имели право присылать эту Миру, чтобы она лазила по моему сознанию? А трюк с полицейскими?!

— Позвольте посмотреть ваше досье, сэр.

Администратор отыскал карту сознания Герстона, прочел ее и поставил на место.

— Все в полном порядке, сэр. Мы располагаем вашим согласием. Это же ваша подпись?

Герстон прищурился.

— Похоже. Но я никогда не соглашался на подобное!

— Соглашались, сэр. Мне бы не хотелось вам это доказывать, тем более что вы сами подписались на наши услуги.

— Нет, уж вы докажите!

— Это произошло незадолго до вашей смерти.

— Так я умер? — прошептал Герстон.

— Разумеется.

— Но как я мог умереть?

— Всякое бывает, — пожал плечами администратор.

— Если я умер, — пробормотал Герстон, — то почему я еще здесь?

— Существует много способов продлить жизнь умершего человека.

— Я не хочу умирать! — завопил Герстон.

— Пожалуйста, успокойтесь, сэр, иначе вы разбудите остальных.

— Остальных? Каких еще остальных?

Но администратор уже ушел, и свет начал помаленьку гаснуть.

Свет в его квартире? Или в сознании? Гаснуть? Вначале ему показалось, что он действительно умирает. Затем Герстон вспомнил, что уже умер. Или ему наврали? Но если это смерть, то что последует за ней? И как все-таки убедиться в том, что он умер? Может, это продолжение очередного приключения во сне? Они бы так и поступили. Они бы так и сделали: сказали бы, что он умер, в то время как он всего лишь… всего лишь…

Герстон окончательно растерялся. Ибо началось нечто совсем уж странное.

Человекоминимум

У каждого своя песня, думал Антон Настойч. Хорошенькая девушка подобна мелодии, а бравый космонавт — грохоту труб. Мудрые старцы в Межпланетном бюро напоминают разноголосые деревянные духовые инструменты. Есть на свете гении, чья жизнь — сложный, богато инструментованный контрапункт, а есть отбросы общества, и их существование всего лишь вопль гобоя, заглушенный неутомимой дробью басового барабана.

Размышляя обо всем этом, Настойч сжимал в руке лезвие бритвы и рассматривал синие прожилки вен у себя на запястье.

Ибо если у каждого своя песня, то песню Настойча можно уподобить плохо задуманной и бездарно исполненной симфонии ошибок.

При его рождении чуть слышно зазвенели было колокольчики радости. Под приглушенный барабанный бой юный Настойч отважился пойти в школу. Он окончил ее с отличием и поступил в колледж, в привилегированную группу из пятисот учащихся, где в какой-то степени можно было рассчитывать на индивидуальный подход.

Однако Настойчу не везло от рождения. За ним тянулась непрерывная цепь мелких неприятностей — опрокинутые чернильницы, утерянные книги и перепутанные бумаги. Вещам была свойственна отвратительная привычка ломаться у него в руках, если не считать случаев, когда вещи ломали его руки. Добавьте к этому, что он переболел всеми детскими болезнями, в том числе скарлатиной, алжирской свинкой, фурункулезом, лисянкой, зеленой и оранжевой лихорадкой.

Все эти неприятности ни в коей мере не умаляли врожденных способностей Настойча, но в перенаселенном мире конкуренции на одних способностях далеко не уедешь. Нужно еще изрядное везение, а у Настойча его вовсе не было. Нашего героя перевели в обычную группу на десять тысяч студентов, где все проблемы усложнились, а шансы подхватить инфекцию повысились.

То был высокий, худой, мягкосердечный, трудолюбивый молодой человек в очках, которому (по причинам, не поддающимся анализу) врачи давно поставили диагноз «подвержен несчастным случаям». Какие бы там ни были причины, факт оставался фактом. Настойч относился к числу тех бедняг, для которых жизнь трудна до невозможности.

Большинство людей скользит по жизненным джунглям с легкостью крадущейся пантеры. Но для Настойча эти джунгли на каждом шагу кишели капканами, западнями и ловушками, ядовитыми грибами и жестокими хищниками, разверзались внезапными пропастями и разливались непреодолимыми реками. Безопасного пути нет. Все дороги ведут к беде.

Годы учения в колледже юный Настойч кое-как преодолел, невзирая на замечательный талант ломать ноги на винтовых лестницах, растягивать сухожилия, спотыкаться о тумбы, ушибать локти в турникетах, разбивать очки о зеркальные стекла окон и вообще проделывать все прочие грустные, нелепые и тягостные трюки, которые выпадают на долю людей, подверженных несчастным случаям. Он мужественно устоял перед соблазном впасть в ипохондрию и силился бороться с неудачами.

Окончив колледж, Настойч взял себя в руки и попытался вновь утвердить светлую тему надежды, некогда намеченную его дюжим отцом и нежной матерью. Под барабанную дробь и переливы струн ступил Настойч на остров Манхэттен, чтобы стать кузнецом собственного счастья. Он упорно трудился, стремясь побороть свою злую судьбу, склонность к несчастьям, и, несмотря ни на что, хотел остаться оптимистом.

Однако злая судьба брала свое. Благородные аккорды выливались в невнятное бормотание, и симфония жизни Настойча докатилась до уровня комической оперы. Работу за работой терял он в потоке испорченных диктофонов и залитых чернилами договоров, забытых карточек и перепутанных таблиц; в мощном крещендо ребер, сломанных в толкотне подземок, ступней, вывихнутых в решетках тротуаров, очков, разбитых о незамеченные углы, в череде болезней (в том числе — гепатита Д, марсианского гриппа, венерианского гриппа, синдрома пробуждения и смешливой лихорадки).

Настойч по-прежнему противился искушению стать ипохондриком. Во сне он видел космос и смельчаков с квадратными подбородками, завоевывающих новые земли, видел поселения на дальних планетах и бескрайние просторы свободных земель, где вдали от чахлых игрушечных джунглей Земли человеку воистину дано познать самого себя. Он подал заявление в Бюро межпланетных путешествий и поселений и получил отказ. Нехотя он отмахнулся от мечты и снова попытал свои силы в разных областях. Одновременно он прибегал и к психоанализу, и к гипнотическому внушению, и к гипнотическому гипервнушению, и к снятию противовнушения, но все понапрасну.

У каждой симфонии есть свой финал, а у каждого человека — свой предел. Тридцати четырех лет от роду, в три дня вылетев с работы, которую искал два месяца, Настойч распрощался с надеждами. Эту неудачу он считал заключительным, комическим, диссонирующим ударом медных тарелок — последней почестью тому, кому лучше было бы и не появляться на свет.

Получив с мрачным видом свои жалкие гроши, Настойч обменялся последним робким рукопожатием с бывшим начальником и стал спускаться на лифте в вестибюль. В его мозгу уже мелькали мысли о самоубийстве: ему чудились колеса грузовика, газовые камеры, многоэтажные здания и быстроходные реки.

Лифт доставил его в необозримый мраморный вестибюль, где дежурили полисмены в форме и где целые толпы дожидались очереди на выход в город. Настойч пристроился в хвост и, пока не подошла его очередь, бездумно следил за измерителем плотности населения, стрелка которого подрагивала почти у самой отметки паники. На улице наш герой влился в могучий поток, текущий на запад, к жилому массиву, где обитал и он.

В его мозгу еще копошились мысли о самоубийстве, уже не такие лихорадочные, но облеченные в более конкретную форму. Настойч перебирал в уме различные способы и средства, пока не поравнялся со своим домом; тогда он отделился от толпы и скользнул в подъезд.

Настойч пробрался сквозь несметные полчища детишек, наводнявших коридоры, и попал в клетушку, выданную ему городскими властями. Он вошел, закрыл дверь, запер ее на ключ и вынул из бритвенного прибора лезвие. Улегшись на кровать и упершись ногами в противоположную стену, он стал рассматривать синие прожилки вен у себя на запястье.

Решится ли он? Способен ли проделать все чисто и быстро, без ошибок и сожалений? Или завалит и эту работу и его, исходящего криком от боли, поволокут в больницу — жалкое зрелище на потеху студентам-практикантам?

Пока он раздумывал, кто-то подсунул ему под дверь желтый конверт с телеграммой. Весть, которая подоспела как раз в решающую минуту и с такой мелодраматической внезапностью, показалась Настойчу крайне подозрительной. Тем не менее он отложил лезвие и поднял с пола конверт.

Телеграмма была из Бюро межпланетных путешествий и поселений — великой организации, ведающей каждым шагом человека в космосе. Настойч вскрыл конверт дрожащими пальцами и прочитал:

Мистеру Антону Настойчу

Временный жилищный массив 1993

Район 43825, Манхэттен 212, Нью-Йорк

Дорогой мистер Настойч!

Три года назад Вы обратились к нам с просьбой о предоставлении Вам любой должности на иных планетах. К сожалению, в то время мы были вынуждены ответить Вам отказом. Однако мы подшили в Ваше личное дело все анкетные данные, недавно пополнили их новейшими сведениями. Рад сообщить, что Вы хоть сейчас можете получить назначение, которое, видимо, полностью соответствует Вашим талантам и квалификации. Не сомневаюсь, что работа Вам подойдет, поскольку условия таковы: годовой оклад 20000 долларов, все предусмотренные законом пограничные льготы и небывалые перспективы продвижения по службе.

Прошу Вас явиться ко мне для переговоров.

С искренним уважением Уильям Гаскелл, заместитель директора по кадрам ВН/евт Здс.

Настойч бережно сложил телеграмму и спрятал в конверт. Первоначальное ощущение жгучей радости развеялось, уступив место дурным предчувствиям.

Какие у него таланты, какая квалификация для должности, приносящей в год двадцать тысяч, да вдобавок еще и льготы? Не путают ли его с другим Антоном Настойчем?

Навряд ли. В Бюро попросту не случается таких накладок. Если же допустить, что там знают, с кем имеют дело, и осведомлены о злополучном прошлом Настойча, — так зачем он им понадобился? Что он умеет делать такого, чего не сделает гораздо лучше любой мужчина, женщина или ребенок?

Настойч сунул телеграмму в карман и положил бритву на место. Теперь самоубийство казалось несколько преждевременным. Сначала надо выяснить, чего хочет Гаскелл.

В главном административном корпусе Бюро межпланетных путешествий и поселений Настойча без задержки впустили в личный кабинет Уильяма Гаскелла. Заместитель директора по кадрам оказался рослым седым человеком с резкими чертами лица; он излучал радушие, которое Настойч счел подозрительным.

— Садитесь же, садитесь, мистер Настойч, — сказал Гаскелл. — Будете курить? Не хотите ли выпить? Страшно рад, что у вас нашлось время.

— Вы уверены, что обратились по адресу? — спросил Настойч.

Гаскелл бегло просмотрел досье, лежащее у него на столе.

— Сейчас выясним. Антон Настойч; возраст — тридцать четыре года; родители — Грегори Джеймс Настойч и Анита Суоонс Настойч из Леиктауна, Нью-Джерси. Правильно?

— Да, — подтвердил Настойч. — И у вас есть для меня работа?

— Вот именно.

— Оклад двадцать тысяч в год и льготы?

— Совершенно верно.

— Не скажете ли, в чем заключается эта работа?

— Для этого мы здесь и сидим, — жизнерадостно ответил Гаскелл. — Освоители, знаете ли, — это люди, которые устанавливают контакты с другими планетами, первые поселенцы, которые собирают все жизненно необходимые сведения. Я считаю их Дрейками и Магелланами нашего века. Думаю, вы и сами согласитесь, что это блестящее предложение.

Настойч побагровел и встал.

— Если вы кончили издеваться надо мной, то я пошел.

— Что?

— Это я-то — внеземной освоитель? — проговорил Настойч с горьким смехом. — Не пытайтесь меня разыгрывать. Я читаю газеты. Мне известно, кто такие освоители.

— Кто же они такие?

— Цвет Земли, — выпалил Настойч. — Самый здоровый дух — в самых здоровых телах. Люди с мгновенной реакцией, способные разрешить любую проблему, справиться с любой трудностью, приспособиться к любому окружению. Разве не так?

— Видите ли, — разъяснил Гаскелл, — было так — в начальном периоде освоения планет. И мы позволили такому стереотипному представлению укорениться в общественном сознании, чтобы привить доверие к нашей организации. Однако в настоящее время этот тип освоителя устарел. Для людей, которых вы описывали, есть уйма других дел. Но отнюдь не освоение планет.

— Разве вашим сверхлюдям оно не под силу? — спросил Настойч с легкой насмешкой.

— Ну что вы, конечно, под силу, — ответил Гаскелл. — Здесь нет никакого парадокса. Заслуги первооткрывателей остались непревзойденными. Эти люди только благодаря своему упорству и силе воли ухитрились выжить на всяких планетах, где существовала хоть ничтожная возможность жизни. Планеты требовали от них полной отдачи всех духовных и физических сил, и, выполняя свой долг, эти люди творили чудеса. Они навеки вошли в историю как памятник выносливости и приспособляемости homo sapiens.

— Почему же вы их больше не используете?

— Потому что изменились земные проблемы, — заявил Гаскелл. — Поначалу освоение космоса было подвигом, достижением науки, мерой обороны, символом. Но эти дни миновали. Катастрофически росла перенаселенность Земли. В сравнительно пустынные земли Бразилии, Новой Гвинеи и Австралии хлынули миллионы… Однако бурный рост населения вскоре помог заполнить и эти земли. В крупных городах дошло до паники среди населения, разразились Субботние бунты. А население в связи с успехами гериатрии и дальнейшим резким снижением детской смертности неуклонно росло.

Гаскелл потер лоб.

— Неприятное было положение. Однако этические проблемы, связанные с приростом населения, меня не касаются. Мы здесь, в Бюро, знаем только одно: необходимы новые земли, да побыстрее. Нам нужны планеты, которые, не в пример Марсу и Венере, в кратчайший срок перешли бы на самоснабжение. Местности, куда можно перебросить миллионы людей, пока ученые и политические деятели не наведут порядок на Земле. Мы должны в кратчайший срок начать колонизацию новых планет. А это значит, что нужно ускорить процесс начального освоения.

— Все это мне известно, — вставил Настойч. — Но я по-прежнему не понимаю, с какой стати вы отказались от услуг оптимальных людей.

— Разве вам не ясно? Мы стали искать планеты, где могли бы осесть и выжить обыкновенные люди. Наших оптимальных освоителей никак нельзя назвать обыкновенными. Наоборот, они едва не породили новую, высшую расу. И они не могли судить, насколько те или иные условия пригодны для обыкновенных людей. Например, существуют мрачные, унылые, дождливые планеты, где средний колонист впадает в депрессию, близкую к помешательству; наш же оптимальный освоитель слишком здраво мыслит, чтобы беспокоиться из-за унылого климата. Микробы, уносящие тысячи жизней, в худшем случае доставляют ему несколько неприятных часов. Наш оптимальный освоитель легко избегает опасностей, которые могут привести колонию на край гибели. Он не способен мерить такие вещи обыкновенной меркой. Они его ничуть не затрагивают.

— Начинаю понимать, — пробормотал Настойч.

— Итак, наилучшим выходом, — продолжал Гаскелл, — явилось бы постепенное покорение планет. Сначала освоитель, за ним группа исследователей, потом испытательная колония, состоящая в основном из психологов и социологов, затем еще исследователи, которые анализируют сведения, накопленные другими группами, итак далее. Однако на все это вечно не хватает времени и денег. Колонии нужны нам сейчас, а не через пятьдесят лет.

Мистер Гаскелд умолк и в упор взглянул на Настойча.

— Так вот, видите ли, нам необходимо получить немедленную информацию о том, удастся ли группе обыкновенных людей жить и преуспевать на новой планете. Вот почему мы стали предъявлять к освоителям другие требования.

Настойч кивнул.

— Обыкновенные освоители — для обыкновенных людей. Но все же я хочу выяснить один вопрос.

— Пожалуйста.

— Насколько хорошо вы знаете мое прошлое?

— Весьма хорошо, — заверил его Гаскелл.

— В таком случае, вы, может быть, заметили, что мне свойственна склонность к несчастным случаям. Если говорить начистоту, мне и здесь-то, на Земле, с трудом удается выжить.

— Знаю, — с удовлетворением подтвердил мистер Гаскелл.

— Каково же мне придется на неведомой планете? И зачем вам нужен именно я?

Мистер Гаскелл, очевидно, почувствовал некоторую неловкость.

— Видите ли, ваша формулировка «обыкновенные освоители — для обыкновенных людей» неверна. Дело далеко не так просто. Колония состоит из тысяч, а зачастую из миллионов людей с совершенно разными потенциалами жизнеспособности. Гуманизм и законность требуют, чтобы всем им был предоставлен шанс в борьбе. А в людей надо вселить уверенность еще до того, как они расстанутся с Землей. Мы должны убедить их — и закон, и самих себя, — что даже самые слабые получат шанс выжить.

— Продолжайте, — попросил Настойч.

— Поэтому, — скороговоркой докончил Гаскелл, — несколько лет назад мы отказались от открывателей типа «человекооптимум» и перешли на тип «человекоминимум».

Некоторое время Настойч молча усваивал это сообщение.

— Значит, я вам нужен, потому что там, где могу жить я, проживет каждый.

— Ваши слова более или менее подытоживают нашу точку зрения, — ответил Гаскелл с доброжелательной улыбкой.

— А какие шансы будут у меня?

— Некоторые наши минимально жизнеспособные освоители справились с задачей очень успешно.

— А другие?

— Конечно, есть риск, — признался Гаскелл. — Не говоря уже о потенциальных опасностях, которые таятся в самих планетах, есть и прочие осложнения, связанные со спецификой эксперимента. Я не могу сказать вам, в чем они заключаются, — иначе пропадет единственный элемент, позволяющий нам управлять испытанием на минимальную жизнестойкость. Я просто ставлю вас в известность, что они есть.

— Не очень-то веселая перспектива, — сказал Настойч.

— Возможно. Но подумайте о том, какая вас ждет награда, если вы все преодолеете! Вы же фактически станете отцом-основателем колонии! Как эксперту вам цены не будет. Вы займете прочное место в жизни общины. И, что не менее важно, вам удастся развеять свои тайные сомнения касательно собственного места в мироздании.

Настойч нехотя кивнул.

— Объясните мне, пожалуйста, вот что. Ваша телеграмма пришла сегодня в особенно критический момент. Можно было подумать, будто…

— Да, это специально, — подхватил Гаскелл. — Мы установили, что нужные нам люди наиболее сговорчивы, когда находятся в известном психологическом состоянии. Мы тщательно следим за теми немногими, кто соответствует нашим требованиям, и ждем благоприятного момента, чтобы выступить со своими предложениями.

— Часом позже получилось бы не совсем удобно, — заметил Настойч.

— А днем раньше бесполезно. — Гаскелл встал из-за стола. — Не разделите ли вы со мной ленч? Мы могли бы обсудить с вами остальные детали за бутылкой вина.

— Ладно, — ответил Настойч. — Но учтите, пока я ничего не обещаю.

— Само собой, — согласился Гаскелл и пропустил его вперед.

После ленча Настойч погрузился в тяжкое раздумье. Его страшно влекла работа освоителя, несмотря на связанный с ней риск. В конце концов, она не более опасна, чем самоубийство, а оплачивается гораздо лучше. Если он выйдет победителем, награда будет велика; в случае неудачи он заплатит не дороже, чем собирался платитъ здесь, на Земле.

На Земле за тридцать четыре года он не слишком преуспел. До сих пор, если у него и были проблески способностей, их заглушала непреодолимая тяга к болезням, несчастным случаям и грубым промахам.

Однако Земля перенаселена, здесь царят хаос и смятение. Быть может, подверженность несчастным случаям не врожденный порок, а результат невыносимых условий.

Освоение планет перенесет Настойча в новую среду. Он будет один, будет зависеть только от самого себя и отвечать только перед самим собой. Это дьявольски опасно… но что может быть опаснее сверкающего лезвия бритвы в собственной руке?

Это будет величайшее усилие в его жизни, конечное испытание. Он станет бороться с собственными роковыми наклонностями, как никогда. На этот раз он бросит в бой всю свою силу и решимость и будет сражаться до последнего вздоха.

Он принял предложенную работу. В последующие недели, предоставленные ему для подготовки, он питался и упивался своей решимостью, спал с ней, слушал ее стук в мозгу и чувствовал, как она вплетается в его нервы; бормотал ее себе под нос, как буддийскую молитву, видел ее во сне, чистил ею зубы и мыл руки, размышлял о ней, пока она не зажужжала монотонным припевом в его сознании во сне и наяву и не стала постепенно контролировать и сдерживать все его поступки.

И вот пришла пора Настойчу отправиться в годичную командировку на перспективную планету в Восточном звездном секторе. Гаскелл пожелал ему счастливого пути и обещал держать с ним связь по Г-фазному радио. Настойча вместе со снаряжением погрузили на сторожевой корабль «Королева Глазго», и путешествие началось.

В течение нескольких месяцев, пока длился космический перелет, Настойч как одержимый думал о принятом решении. Он тщательно следил за собой в условиях невесомости, отдавал себе отчет в каждом своем поступке и перепроверял все движущие им мотивы. Из-за такого непрерывного контроля Настойч стал делать все гораздо медленнее; но постепенно контроль вошел в привычку… Образовался комплекс новых рефлексов, который начал вытеснять прежнюю рефлекторную систему.

Однако путь к прогрессу был усеян терниями. Наперекор всем своим усилиям Настойч подцепил от дезинфицирующей установки какую-то экзему и разбил одну из десяти пар очков о переборку, его мучали бесчисленные головные боли, боли в спине, боли от исцарапанных пальцев рук и сбитых пальцев ног.

Тем не менее, он чувствовал, что добился кое-какого успеха, и от этого сознания воля его соответственно крепла. И наконец на обзорном экране появилась планета.

Ее назвали буквой греческого алфавита — Тэтой. Настойча со всем снаряжением высадили на травянистой и лесистой возвышенности вблизи горного хребта. Планету обозревали с воздуха, и эту местность выбрали заранее из-за благоприятных условий. Вода, лес, плоды и полезные ископаемые — все находилось под боком. Такая местность могла бы стать отличной территорией для колонистов.

Астролетчики пожелали ему удачи и оставили одного. Настойч провожал их взглядом, пока корабль не скрылся за грядой облаков. Тогда Настойч взялся за работу.

Первым делом он привел в действие робота. Эта большая черная поблескивающая машина универсального назначения — стандартное оборудование для освоителей и поселенцев. Она не умела разговаривать, петь, читать стихи наизусть или играть в карты, как более дорогие модели. Она могла только кивать или покачивать головой — скучный партнер для того чтобы коротать с ним год. Однако робот был запрограммирован на подчинение устным командам значительной сложности, на выполнение тяжелой «черной» работы и должен был проявлять находчивость в трудных положениях.

С помощью робота Настойч принялся разбивать в степи лагерь, не сводя глаз с горизонта в ожидании беды. Воздушная разведка не обнаружила признаков чужой культуры, но ведь этого никогда нельзя сказать наверняка. Животный мир Тэты оставался загадкой.

Настойч работал медленно и старательно, а бок о бок с ним трудился молчаливый робот. К вечеру был разбит временный лагерь. Настойч завел радарный механизм тревоги и улегся в постель.

Проснулся он перед самым рассветом от пронзительного сигнала. Он оделся и выскочил. В воздухе слышалось сердитое гудение, словно налетела саранча.

— Достань два лучемета, — сказал он роботу, — и быстренько возвращайся. Да прихвати с собой бинокль.

Кивнув, робот заковылял прочь. Настойч медленно повернулся и, дрожа от холода в сером рассвете, попытался определить направление звука. Он осмотрел сырую степь, зеленую опушку леса, скалы за лесом. Никакого движения. Но вот взошло солнце, и в его лучах Настойч увидел нечто похожее на темную, низко нависшую тучу. Туча быстро неслась к лагерю, хотя и двигалась против ветра.

Вернулся робот с лучеметами. Один из них взял сам Настойч, другой оставил роботу и приказал не стрелять без команды. Робот кивнул, и, когда он повернулся в сторону восходящего солнца, глаза его мрачно блеснули.

Туча подлетела совсем близко и оказалась несметной стаей птиц. Настойч внимательно рассмотрел их в бинокль. Величиной они были с земных ястребов, но неслаженным бреющим полетом напоминали летучих мышей. Настойч заметил мощные когти и длинные клювы, усеянные острыми зубами. Обладая столь смертоносным оружием нападения, птицы непременно должны быть хищными.

С громким клекотом стая описала круг над пришельцами. И вот со всех сторон на них напали птицы с выпущенными когтями и распростертыми крыльями.

Настойч приказал роботу открыть огонь.

Спина к спине они вместе отбивали птичью атаку. Батальоны птиц, скошенные огнем, в вихре крови и перьев падали оземь. Настойч и робот не сдавались, сдерживали натиск воздушных волков и даже обращали их в бегство. Но тут отказал лучемет Настойча.

По идее лучеметы продавались заряженными и с гарантией на семьдесят пять часов непрерывной работы в автоматическом режиме. Лучемет не должен отказывать! По инерции Настойч продолжал тупо щелкать курком. Потом отбросил оружие и поспешил к палатке со снаряжением, предоставив роботу вести бой в одиночку.

Он разыскал два запасных лучемета и, вернувшись в бой, увидел, что теперь вышло из строя оружие робота. Бедняга отбивался от стаи руками. Он молотил по птицам, сбившимся в сплошную массу, и с его суставов стекали капли смазочного масла. Робот покачнулся, едва не потеряв равновесие, и Настойч заметил, что некоторые птицы увернулись от ударов и, облепив робота, нацелились клювами на глаза-фотоэлементы и кинестетическую антенну.

Подняв вверх оба лучемета, Настойч врезался в птичью стаю. Один лучемет отказал почти мгновенно. Настойч продолжал скашивать птиц последним оружием, моля судьбу о том, чтобы не кончился заряд.

Наконец стая, встревоженная понесенным уроном, с гомоном и криком полетела прочь. Чудом уцелевшие Настойч и робот остались стоять по колено в выщипанных перьях и обугленных тушках.

Настойч осмотрел четыре лучемета, из которых три оказались совершенно негодными, и в гневе направился к палатке связи.

— Да это один из контрольных элементов, — отозвался Гаскелл.

— Чего?

— Я вам объяснял давным-давно, — сказал Гаскелл. — Мы ведем испытание в расчете на минимальную жизнеспособность. Минимальную, помните. Нам надо знать, что случится с колонией, члены которой наделены полезными навыками неравномерно. Поэтому мы ищем наименьший общий знаменатель.

— Все это мне известно. Но вот лучеметы…

— Мистер Настойч, основать колонию, даже по принципу абсолютного минимума, стоит баснословно дорого. Мы предоставляем колонистам новейшее оружие и наилучшее снаряжение, но не можем заменить отказавшее или амортизированное оборудование. Колонистам приходится использовать незаменимые боеприпасы, подверженные поломкам и износу, пищевые продукты, которые приходят к концу или портятся…

— И все это вы мне дали с собой?

— Конечно. В целях контроля мы снабдили вас минимумом всего, что необходимо для жизни. Только так и можно судить, пригодна ли Тэта для колонизации.

— Это нечестно! Освоителям всегда дают все самое лучшее!

— Нет, — возразил Гаскелл. — В старину, разумеется, было именно так. Но теперь, когда мы проверяем наименьший потенциал, это относится не только к человеку, но и к снаряжению. Я ведь предупреждал вас, что работа сопряжена с риском.

— Предупреждали, — согласился Настойч, — но… Ладно, у вас есть в запасе еще какие-нибудь сюрпризы?

— В общем нет, — ответил Гаскелл после секундной паузы. — Как и вы сами, ваше снаряжение характеризуется минимальной жизнеспособностью. Этим почти все сказано.

Настойч уловил в ответе некоторую уклончивость, но Гаскелл отказался дать подробное разъяснение. Они прервали связь, и Настойч вернулся к своему лагерю, в котором царил полный хаос…

Они с роботом перенесли лагерь в лес, чтобы укрыться от дальнейших птичьих налетов. Налаживая хозяйство заново, Настойч заметил, что добрая половина канатов перетерлась, электрические приборы перегорают один за другим, а на брезенте проступила плесень. Он старательно привел все в порядок, ободрав при этом костяшки пальцев и стерев ладони в кровь. Потом вышел из строя генератор.

Три дня Настойч искал повреждение, руководствуясь инструкцией на немецком языке, приложенной к генератору. Похоже было, что в генераторе все не соответствует схеме, и никакие меры не помогали. В конце концов Настойч случайно установил, что инструкция относится к совершенно другой модели. Тут он вышел из себя и лягнул генератор, чуть не сломав при этом мизинец на правой ноге.

Затем он взял себя в руки, еще четыре дня выяснял разницу между своим генератором и описанной моделью и наконец устранил неисправность.

Птицы обнаружили, что в лесу можно отвесно камнем падать между деревьями и лагерем Настойча, хватать еду и скрываться, прежде чем на них успеют навести лучемет. Их налеты стоили Настойчу пары очков и серьезного ранения шеи. Кропотливо трудясь, он сплел сети и при помощи робота натянул их среди ветвей над лагерем.

Теперь птицы ничего не могли поделать. Наконец-то у Настойча нашлось время проверить пищевые припасы. Выяснилось, что часть обезвоженных продуктов плохо обработана на фабрике, а часть поросла отвратительными грибками местного происхождения. То и другое означало недоброкачественность. Если сейчас же не принять меры, то на зиму пищи не хватит.

Настойч проделал серию опытов с местными фруктами, злаками, овощами и ягодами. Среди них было несколько съедобных и питательных разновидностей. Он попробовал их и тотчас же покрылся живописной аллергической сыпью. Порывшись в медикаментах, он нашел лекарство от аллергии. Выздоровев, Настойч опять занялся опытами, чтобы обнаружить виновника болезни, но во время проверки конечных результатов к нему ворвался робот, перевернул пробирки и пролил незаменимые химикалии.

Пришлось Настойчу продолжать опыты на самом себе, после чего один вид ягод и два вида овощей он исключил из рациона как аллергены.

Однако фрукты были превосходные, а местные злаки давали отличный хлеб. Настойч собрал семена и поздней тэтанской весной поручил роботу пахать и сеять.

Робот без устали трудился на новых полях, а Настойч тем временем обследовал окрестности. Он нашел гладкие камни, на которых были нацарапаны знаки, похожие на цифры, и даже изображены деревья, тучи и горы. «Должно быть, на Тэте когда-то жили разумные существа, — подумал Настойч. — Вполне возможно, что они и сейчас населяют какие-то зоны планеты». Однако разыскивать аборигенов было некогда.

Осмотрев свои поля, Настойч увидел, что робот посеял семена на большей глубине, чем требовалось по программе. С этим урожаем пришлось распроститься, и следующий сев Настойч провел собственноручно.

Большая черная универсальная машина справлялась с поручениями, как и прежде. Однако движения робота становились все более конвульсивными, он не мог рассчитать своих сил. Тяжелые сосуды раскалывались в его лапах, а сельскохозяйственные орудия ломались. Настойч запрограммировал его на прополку полей, но, пока пальцы робота рвали сорняки, его широкие плоские ноги вытаптывали ростки злаков. Принимаясь за колку дров, робот, как правило, ломал ручку топора. Когда робот входил, хижина сотрясалась, а дверь то и дело соскакивала с петель.

Настойча удивляла и беспокоила внезапная деградация робота. Починить его не было никакой возможности: робота охраняла заводская пломба, его могли ремонтировать только заводские техники, располагавшие специальными инструментами, запасными частями и знаниями. Настойчу же было доступно лишь одно — отказаться от услуг робота. Но тогда он остался бы в полном одиночестве.

Он программировал все более и более простые задачи, а на себя брал все больше и больше хлопот. И все же робот изнашивался. В один прекрасный вечер, когда Настойч обедал, робот склонился над плитой и опрокинул горшок с кипящим рисом.

Пустив в ход свои вновь открытые таланты жизнеспособности, Настойч отскочил в сторону, и кипящая масса попала ему не в лицо, а на левое плечо.

Это уже было слишком. Робот становился опасен. Перевязав ожог, Настойч решил выключить робота и в одиночку бороться за то, чтобы выжить. Твердым голосом произнес он команду — спать.

Робот лишь посмотрел на него и беспокойно заметался по хижине, не повинуясь одной из основных команд.

Настойч повторил приказ. Робот покачал головой и стал сваливать поленья у печи.

Что-то разладилось. Придется отключить робота вручную. Однако на черной глянцевой поверхности машины не было и следов выключателя. Тем не менее Настойч взял сумку с инструментами и приблизился к роботу.

Как ни странно, робот попятился от него и вытянул перед собой руки, словно обороняясь.

— Не двигайся! — крикнул Настойч.

Настойч колебался, недоумевая, что же творится с роботом. Машина не могла ослушаться приказа. Во все роботехнические устройства неизменно закладывается готовность к самопожертвованию.

Настойч подошел к роботу, полный решимости отключить его любой ценой. Робот подпустил человека совсем близко и замахнулся бронированным кулаком. Настойч увернулся от удара и запустил гаечным ключом в кинестетическую антенну робота. Тот поспешно втянул антенну внутрь и снова замахнулся. На сей раз бронированный кулак угодил Настойчу под ребра.

Настойч рухнул на пол, а робот, возвышаясь над поверженным противником, засверкал красными глазами и зашевелил железными пальцами. Антон закрыл глаза, ожидая, что робот его добьет. Однако машина повернулась и вышла из хижины, разбив при этом замок.

Несколько минут спустя Настойч услышал, что робот как ни в чем не бывало рубит дрова и укладывает поленья в поленницу.

Воспользовавшись санитарным пакетом, Настойч перевязал раненый бок. Робот покончил с дровами и вернулся за дальнейшими инструкциями. Дрожащим голосом Настойч услал его к дальнему ручью за водой. Робот ушел, не выказав более никаких признаков агрессивности. Настойч потащился к рации.

— Не стоило и пытаться отключить его, — сказал Гаскелл, услыхав о происшествии. — Конструкция не предусматривает отключения вручную. Разве вы не заметили? Ради собственной безопасности не вздумайте затеять вторую попытку.

— А в чем дело?

— Дело в том, что… вы, наверное, сами успели догадаться… Робот служит при вас нашим контролером качества.

— Не понимаю, — пробормотал Настойч. — А зачем вам контролер качества?

— Неужели я должен повторять все с самого начала? — устало спросил Гаскелл. — Вас взяли на службу в качестве освоителя с минимальной жизнеспособностью. Не со средней, не с повышенной. С минимальной.

— Да, но…

— Не перебивайте. Помните ли вы, как прожили тридцать четыре года на Земле? Вас постоянно преследовали болезни, несчастные случаи и неудачи. Именно такое положение мы и хотели воспроизвести на Тэте. Но вы изменились, мистер Настойч.

— Во всяком случае, я старался измениться.

— Конечно, — согласился Гаскелл. — Мы этого ожидали. Большинство наших минимально жизнеспособных освоителей меняется. Сталкиваясь с новым окружением и заново начиная жизнь, они проявляют самообладание, какое им раньше и не снилось. Но это вовсе не то качество, на которое мы рассчитываем, и нам приходится как-то компенсировать такие перемены. Видите ли, далеко не всегда колонисты прибывают на планету с целью самоусовершенствования. В каждой колонии найдутся легкомысленные люди, не говоря уже о престарелых, немощных, слабоумных, бесшабашных, неразумных детях и так далее. Наши стандарты минимальной жизнеспособности гарантируют выживание каждого колониста. Теперь вам ясно?

— Вроде бы, — ответил Настойч.

— Потому-то нам и необходим контроль над вами, чтобы предупредить появление в вас средней или высокой жизнеспособности, на которую мы не рассчитываем.

— Для этого при мне робот? — уныло вставил Настойч.

— Верно. Робот запрограммирован на осуществление проверки, верховного контроля над уровнем вашей жизнеспособности. Он откликается на вас, Настойч. Пока вы остаетесь в заданном диапазоне общей безопасности, робот всеми силами помогает вам. Когда же вы исправляетесь, становитесь более искушенным и жизнеспособным, реже страдаете от несчастных случаев, — поведение робота резко ухудшается. Он начинает ломать вещи, которые полагалось бы ломать вам, принимает неправильные решения, которые приняли бы вы…

— Это нечестно!

— Настойч, вы, кажется, думаете, будто у нас здесь санаторий или благотворительное общество. В таком случае вы ошибаетесь. От вас нужны лишь услуги, которые мы купили и оплатили. Услуги, которые — да будет мне дозволительно прибавить — вы предпочли самоубийству.

— Ладно! — прокричал Настойч. — Я ведь делаю свое дело. Но есть ли правило, запрещающее мне демонтировать проклятого робота?

— Вовсе нет, — более ровным тоном ответил Гаскелл, — если только это вам под силу. Однако я серьезнейшим образом не советую. Слишком опасно. Робот не даст вывести себя из строя.

— Это уж мне решать, а не ему, — буркнул Настойч и прервал связь.

На, Тэте отцвела весна, и Настойч окончательно понял, что такое его помощник. Он приказал роботу обследовать дальние горы, но тот не пожелал расстаться с хозяином. Он попытался не давать роботу никаких поручений, но черному страшилищу не сиделось без дела. Не получая заданий, робот сам себе выдумывал работу, развивал бурную деятельность и опустошал поля и склады Настойча.

В целях самозащиты Настойч поручил роботу самое безобидное занятие, которое только мог придумать. Он приказал машине вырыть колодец, надеясь, что та погребет себя на дне. Однако из вечера в вечер робот поднимался на поверхность, перемазанный и торжествующий, и входил в хижину, щедро посыпая еду Настойча землей, распространяя аллергические заболевания, ломая тарелки и оконные стекла.

Настойч помрачнел, но терпел создавшееся положение. Теперь робот казался ему воплощением другой, темной стороны его души, воплощением незадачливого растяпы Настойча. Когда он видел разрушительные набеги робота, ему чудилось, будто он следит за уродливой частью самого себя, словно это живая патология, отлитая из металла.

Он старался стряхнуть с себя это ощущение. Однако робот все более воплощал разрушительные стороны натуры Настойча, но только оторванные от явлений жизни, их порождающих, и доведенные до абсурда.

Настойч трудился не покладая рук, а за ним, крадучись, шел его невроз разрушительная сила, обладающая самозащитой, как все неврозы. Неистребимая болезнь жила с Настойчем под одной крышей, следила за ним, пока он ел, и стояла рядом, пока он спал.

Настойч выполнял свои обязанности и справлялся с ними все лучше и лучше. Он как мог наслаждался днями, грустил при закате солнца и проводил кошмарные ночи, когда над его ложем стоял робот и, казалось, размышлял, не пора ли свести счеты. А наутро, просыпаясь живым и невредимым, Настойч прикидывал, как бы избавиться от своего спотыкавшегося, неуклюжего, пагубного невроза.

Однако положение оставалось безвыходным да вдобавок осложнилось новым обстоятельством.

Несколько дней дождь лил как из ведра. Когда небо прояснилось, Настойч вышел на поля. Позади него громыхал робот, который нес орудия труда.

Внезапно в сырой земле под ногами Настойча разверзлась трещина. Она расширилась, и весь участок, где стоял Настойч, обвалился. Настойч выпрыгнул на откос, и робот втащил его наверх, едва не вывихнув ему при этом руку.

Осмотрев обвалившийся участок поля, Настойч увидел, что под ним проходит туннель. Еще заметны были следы земляных работ. С одной стороны туннель завален, но в другом направлении он уходил в глубь земли.

Настойч вернулся за лучеметом и фонариком. Он спустился по склону, осветил туннель и увидел мохнатое существо, которое торопливо скрылось за поворотом. Оно походило на огромного крота.

Наконец-то Настойч встретил на Тэте иные формы жизни.

Последующие несколько дней он осторожно исследовал туннели и два-три раза мельком видел серые кротоподобные тени, которые тотчас исчезали в лабиринте подземных ходов.

Настойч изменил тактику. Он углубился в главный туннель всего на несколько сот метров и оставил там свой дар — плоды. Когда на другой день он вернулся к тому же месту, плодов не было. Вместо них лежали две глыбы свинца.

Обмен дарами длился целую неделю. Как-то раз, когда Настойч нес плоды и ягоды, в туннеле показался огромный крот, который медленно и с явным беспокойством двигался навстречу человеку. Он знаком указал на фонарик, и Настойч прикрыл рукой свет, чтобы не причинять боль глазам крота.

Он выжидал. Крот медленно передвигался на двух ногах, морща нос и прижав сморщенные ручки к груди. Остановившись, он взглянул на Настойча выпученными глазами. Потом наклонился и нацарапал на земляном полу туннеля какой-то знак.

Настойч понятия не имел, что означает этот знак. Однако само действие предполагало наличие разума, умение говорить и абстрактно мыслить. Он нацарапал рядом со знаком крота другой знак, желая показать, что наделен такими же качествами.

Между двумя расами завязалось общение. За спиной у Настойча, сверкая глазами, стоял робот и наблюдал, как человек и тэтанец стремятся понять друг друга.

Установление контакта принесло Настойчу еще больше забот. Надо было обрабатывать поля и сады, ремонтировать оборудование и присматривать за роботом; в свободное время Настойч прилежно изучал язык кротов. А кроты так же прилежно помогали Настойчу.

Постепенно человек и кроты стали понимать друг друга, наслаждаясь взаимным общением; они подружились. Настойч узнал о повседневной жизни кротов, об их отвращении к свету, о путешествиях по подземным пещерам, о тяге к знаниям и просвещению. В свою очередь он рассказал кротам все, что мог, о Человеке.

— А что это за металлический предмет? — поинтересовались кроты.

— Слуга Человека, — ответил Настойч.

— Но он стоит за твоей спиной и сердито сверкает глазами. Этот металлический предмет ненавидит тебя. Все ли металлические предметы ненавидят людей?

— Конечно, нет, — сказал Настойч. — Это особый случай.

— Он нас пугает. Все ли металлические предметы пугают?

— Некоторые, но не все.

— Когда этот металлический предмет не сводит с нас глаз, нам трудно думать и трудно понимать твои слова. Всегда ли так бывает с металлическими предметами?

— Иногда они некстати вмешиваются, — признал Настойч. — Но не бойтесь, робот вас не тронет.

Кротовый народец не разделял мнения Настойча. Наш герой рассыпался в извинениях за тяжелую, неуклюжую, невоспитанную машину, рассказал о том, как машины верно служат Человеку и как облегчают его жизнь. Однако кротовый народец остался при своем убеждении и упорно избегал страшного робота.

Тем не менее после длительных переговоров Настойч заключил с кротовым народцем пакт о сотрудничестве. За свежие плоды и ягоды, которые были кротам весьма по вкусу, но редко им доставались, они обязались добывать будущим колонистам металлическую руду, а также искать для них источники воды и нефти. Более того, колонистам предоставлялась во владение вся поверхность Тэты, а хозяевами недр торжественно признавались тэтанцы.

Обеим сторонам такое распределение благ показалось справедливым, и Настойч вместе с вождем кротов скрепили каменный документ своими подписями, увенчав их настолько замысловатыми росчерками, насколько позволил резец.

В честь знаменательного события Настойч устроил пир. Вдвоем с роботом он принес кротам щедрый дар — самые изысканные плоды и ягоды. Пушистые, серые, ясноглазые кроты собрались толпой и стали нетерпеливо попискивать.

Робот поставил наземь корзины с плодами и отошел в сторонку, но поскользнулся на гладком камушке, замолотил руками, чтобы удержать равновесие, и с грохотом повалился на одного из кротов. Тут же робот поднялся на ноги и, протянув неловкие стальные руки, попытался поднять жертву, но было поздно. Он сломал несчастному позвоночник.

Остальных кротов как ветром сдуло — они исчезли и унесли с собой погибшего. А Настойч с роботом остались в туннеле вдвоем, окруженные огромными грудами плодов.

В ту ночь Настойч долго и упорно размышлял. Ему была понятна дьявольская логика событий. Контакты минимально жизнеспособных освоителей с инопланетянами, как правило, связаны с известной неуверенностью, недоверием, непониманием и даже со смертельными случаями. У него же отношения с кротовым народцем шли как по маслу — слишком гладко для минимальных способностей.

Робот попросту внес поправку в сложившуюся ситуацию и совершил те ошибки, каких можно было ждать от Настойча.

Однако, понимая логику событий, Настойч не принимал ее. Кротовый народец был его другом, а Настойч его предал. Между ними больше не бывать дружбе, и будущим колонистам нечего мечтать о сотрудничестве. Все это несбыточно, пока по туннелям, спотыкаясь, топает робот.

Настойч пришел к выводу, что робот должен быть уничтожен. Он решил пустить в ход свои новые, с таким трудом приобретенные качества и раз и навсегда отделаться от пагубного невроза, не отстающего от него ни на шаг. Если придется заплатить жизнью, — ну что ж, напомнил себе Настойч, меньше чем год назад я соглашался расстаться с нею по гораздо менее серьезным причинам.

Он восстановил контакт с кротами и поговорил с ними на эту тему. Кроты согласились помочь ему, ибо даже у этих смирных существ было какое-то понятие о возмездии. Они подсказали несколько идей, удивительно похожих на человеческие, поскольку кроты тоже умели воевать. Они объяснили Настойчу, что надо сделать, и тот обещал попробовать.

Через неделю кроты подготовили все. Настойч нагрузил робота корзинами с плодами и повел его в туннель, словно пытаясь заключить новое соглашение.

Кротовый народец не показывался на глаза. Настойч и робот забрались далеко в подземные коридоры, освещая себе фонариками путь во мгле. Глаза-фотоэлементы робота мерцали красным огнем, а сам он грозно высился за спиной у Настойча.

Вошли в подземную пещеру. Раздался еле слышный свист, и Настойч метнулся в сторону.

Робот; почуяв опасность, хотел последовать за ним, но, заторможенный своей программой незадачливости, споткнулся, и плоды разлетелись по полу пещеры. Тут из мрака сверху спустились канаты, которые опутали голову и плечи робота.

Он старался разорвать прочное волокно, но его опутывали все новые и новые канаты, а он все напрягался, чтобы разорвать узы, и из его суставов сочилось масло. Несколько минут в пещере слышался лишь свист летящих канатов, поскрипывание суставов робота да сухой треск рвущихся волокон.

Настойч вернулся в пещеру и присоединился к сражению. Нападающие связывали робота все надежнее и надежнее, пока наконец не парализовали его окончательно и он уже не мог найти точку опоры. А канаты все свистели в воздухе, и робот наконец опрокинулся — исполинский канатный кокон, у которого виднелись только ступни и голова.

Тогда кроты в восторге заверещали и попытались тупыми землеройными когтями выцарапать роботу глаза. Однако глаза прикрылись стальными веками. Кроты ограничились тем, что насыпали песка в суставы, а потом Настойч растолкал тэтанцев и попытался расплавить робота последним лучеметом.

Прежде чем металл раскалился, лучемет вышел из строя. Роботу связали ноги и поволокли по коридору, который заканчивался глубокой расселиной. Его сбросили в расселину, послушали, как он стукается о гранитные стены пропасти, а когда он упал на дно, разразились торжествующими криками.

Кроты устроили праздник. Но Настойчу было не по себе. Он вернулся в хижину и двое суток отлеживался в кровати, твердя себе снова и снова, что ведь не человека он убил и даже не мыслящее существо, а всего-навсего уничтожил опасную машину.

Однако он не мог забыть молчаливого спутника, который сражался вместе с ним против птиц, сеял на его полях и все ломал, он был неуклюж на его, Настойча, лад — на такой лад, что уж кто-кто, а Настойч способен это понять и простить.

Некоторое время спустя он чувствовал себя так, как если бы отмерла часть его души. Но вечерами его навещали кроты и утешали, да и надо было работать на полях и складах.

Наступила осень — пора уборки урожая. Настойч взялся за дело. Вскоре после исчезновения робота в нем опять пробудилась прежняя склонность к несчастным случаям. Настойч преодолел ее с новой верой в себя. К первому снегу работа по уборке урожая и консервированию продуктов была завершена. Близился к концу год пребывания Настойча на Тэте.

По радио он послал Гаскеллу отчет об опасностях, достоинствах и потенциальных возможностях планеты, сообщил о соглашении с кротовым народцем и рекомендовал планету для заселения. Через две недели Гаскелл откликнулся.

— Хорошо потрудились, — сказал он Настойчу. — Правление считает, что Тэта, безусловно, соответствует требованиям минимальной жизнеспособности. Мы немедленно высылаем корабль с колонистами.

— Значит, испытание закончено? — спросил Настойч.

— Вот именно. Корабль прибудет месяца через три. Возможно, эту партию привезу я сам. Поздравляю, мистер Настойч. Вы станете отцом-основателем новехонькой колонии!

— Право, не знаю, как и благодарить вас, мистер Гаскелл.

— Наоборот. Кстати, как вы справились с роботом?

— Уничтожил, — ответил Настойч и рассказал о гибели робота и позднейших событиях.

— Гм, — промычал Гаскелл.

— Вы сами говорили, что правила этого не воспрещают.

— Так оно и есть. Робот входит в ваше снаряжение, так же, как лучеметы, палатки и продукты питания. Как и они, робот является одной из проблем вашего выживания. Вы вправе были распоряжаться им как угодно.

— В чем же дело?

— Да просто хотелось бы думать, что вы его действительно уничтожили. Знаете ли, все эти модели, предназначенные для контроля качества, рассчитаны на долгосрочную службу. В них встроены узлы саморемонта, им сообщено острое чувство самосохранения. Укокошить такого робота дьявольски трудно.

— По-моему, мне это удалось, — заметил Настойч.

— Будем надеяться. Но если робот уцелел, ждите неприятных сюрпризов.

— Почему? Он будет мстить?

— Ну что вы! Робот лишен эмоций.

— Так в чем же дело?

— Вся беда вот в чем. Назначением робота было сводить на нет всякое улучшение вашей жизнеспособности. Вот он и делал различные пакости.

— Конечно. Значит, если он вернется, все начнется сызнова?

— Даже хуже. Вот уже несколько месяцев, как робот разлучен с вами. Если он еще функционирует, то в нем накопились невостребованные бедствия. Вся жажда разрушения, которую ему полагалось накопить за месяцы, должна найти выход, и лишь тогда робот может вернуться к нормальной работе. Вы меня поняли?

Настойч нервно откашлялся.

— И, само собой, он уж постарается разрядить их побыстрее, чтобы прийти в норму,

— Естественно. Так вот, корабль прибудет месяца через три. Быстрее невозможно. Советую вам убедиться, что робот обезврежен. Теперь нам нежелательно лишиться вас.

— Да, нежелательно, — согласился Настойч. — Я сейчас же займусь этим вопросом.

Он захватил все необходимое и поспешил в туннели. Кроты, которым он объяснил положение вещей, проводили его к расселине. Оснащенный паяльной лампой, ножовкой, кувалдой и долотом, Настойч стал медленно спускаться по крутому склону расселины.

Он быстро отыскал на дне место падения робота. Там, между двумя валунами, торчала цельная металлическая рука, вырванная из плечевого сустава. Чуть подальше он нашел осколки разбитого глаза-фотоэлемента и наткнулся на пустой кокон из порванных, разлохмаченных канатов.

Самого же робота нигде не было. Настойч взобрался вверх по склону, предупредил кротов об опасности и занялся приготовлениями.

Двенадцать дней прошло мирно. На тринадцатый вечер перепуганный крот принес Настойчу весть. В туннелях снова появился робот; он шествует темными подземными ходами, сверкая единственным уцелевшим глазом, и безошибочно пробирается по лабиринту в главный коридор.

Подготовленные к его появлению, тэтанцы встретили его канатами, но робот уже извлек уроки из прошлого. Он увернулся от бесшумно падающих петель и напал на кротов. Шестерых он убил, а остальных обратил в бегство.

Выслушав новости, Настойч коротко кивнул, отпустил крота и возобновил работу. Линию обороны в туннелях он уже наладил. Теперь же он разложил перед собой на столе четыре неисправных лучемета, разобранных до винтика. Работая без справочников и пособий, он пытался из четырех комплектов деталей собрать одно действующее оружие.

Он работал до поздней ночи — тщательно проверял каждую деталь и укладывал на место в корпус. Крохотные детальки расплывались перед глазами, пальцы одеревенели и разбухли, точно сосиски. Крайне осторожно, пользуясь пинцетом и лупой, он приступил к сборке оружия.

Внезапно раздался трубный звук — ожил приемо-передатчик.

— Антон, — спрашивал Гаскелл, — что слышно о роботе?

— Вот-вот явится, — ответил Настойч.

— Этого я боялся. Послушайте, мне удалось дозвониться на завод-изготовитель. Мы крупно повздорили, но я добился разрешения вывести робота из строя и получил подробную инструкцию.

— Спасибо, — сказал Настойч. — Говорите скорее, как это делается.

— Необходимо следующее оборудование: источник электроэнергии, дающий ток двадцать пять ампер под напряжением двести вольт… Даст ваш генератор такой ток?

— Даст. Продолжайте.

— …Медный стержень, серебряная проволока и щуп, сделанный из непроводящего материала, например из дерева. Все это монтируется в следующем…

— Мне ни за что не успеть, — заметил Настойч, — но говорите.

В рации что-то громко зажужжало.

— Гаскелл! — вскричал Настойч.

Рация молчала. Из хижины с радиоаппаратурой донесся шум — там что-то рухнуло. Затем на пороге появился робот.

У него не было левой руки и правого глаза, но узел саморемонта залечил пораненные места. Теперь робот был тускло-черный, а на груди и боках у него проступали полоски ржавчины.

Настойч перевел глаза на почти собранный лучемет и стал прилаживать последние детали. Робот направился к человеку.

— Ступай, наруби дров, — распорядился Настойч самым естественным тоном, на какой был способен.

Робот остановился, повернулся, взял топор и после некоторого колебания вышел из комнаты.

Настойч окончил работу и стал завинчивать крышку. Робот отбросил топор и снова повернулся, раздираемый противоречивыми командами. Настойч рассчитывал, что в результате конфликта в какой-нибудь схеме расплавится предохранитель. Однако робот принял решение и устремился к Настойчу.

Настойч навел на врага лучемет и спустил курок. Сгусток энергии остановил робота на полпути. Металлическая кожа мгновенно раскалилась докрасна. Тут лучемет опять вышел из строя. Настойч выругался, замахнулся тяжелым оружием и швырнул им в единственный глаз робота, но промахнулся. Лучемет отскочил от металлического лба.

Оглушенный робот искал человека ощупью. Настойч увернулся от его руки и, выбежав из хижины, устремился к черному устью туннеля. Войдя туда, он бросил взгляд назад и увидел, что робот продолжает погоню.

Настойч прошел по туннелю несколько сот метров, включил фонарик и стал поджидать робота.

Как только Настойч убедился, что робот не уничтожен, он тщательно обдумал план действий.

Первой мыслью, естественно, было скрыться. Но робот, способный двигаться, не отдыхая, догонит его без труда. Бесцельно петлять по лабиринту туннелей тоже не годится. Пришлось бы делать привалы, чтобы поесть, напиться и отоспаться. А роботу привалы не нужны.

Поэтому Настойч устроил в туннелях множество ловушек и на них-то возлагал все надежды. Хоть одна да сработает. В этом он не сомневался.

Но, даже твердя слова утешения, Настойч содрогался при мысли о множестве несчастий, которые накопил для него робот: о месяцами не заживающих переломах, трещинах ребер, вывихнутых лодыжках, о рубленых ранах, укусах, инфекционных и хронических болезнях. Все это робот вывалит на него в один прием, чтобы поскорее возобновить текущую деятельность.

Нет, Настойчу никак не пережить этой полосы несчастий. Ловушки обязательно должны сработать!

Вскоре послышались громовые шаги робота, а затем появился и он сам. Увидев Настойча, он заспешил к нему.

Настойч пробежал по туннелю со скоростью спринтера, потом свернул в более узкий проход. Робот постепенно сокращал разделяющую их дистанцию.

Добежав до характерного обнажения пород, Настойч оглянулся, чтобы прикинуть дистанцию, и дернул веревку, запрятанную в скалах.

Кровля туннеля обвалилась, засыпав робота тоннами земли и камней. Сделай робот еще шаг вперед — и он оказался бы погребенным.

Однако, мгновенно оценив ситуацию, он вихрем отпрянул назад. Его запорошило землей, мелкие камешки забарабанили по голове и плечам. Но основная масса породы миновала его.

Когда упала последняя песчинка, робот перелез через новоявленный холм и продолжил погоню.

Настойч выбивался из сил. Неудача с ловушкой обескуражила его. Однако, напомнил он себе, впереди есть кое-что почище. Вторая ловушка наверняка прикончит несносную машину.

Они бежали по извилистому туннелю, где путь освещался лишь редкими вспышками фонарика Настойча. Робот снова догонял человека. Настойч выбежал на прямой участок и ускорил бег.

Он пересек клочок земли, который ничем не отличался от всякого другого. Но, как только туда, громыхая, ступил робот, земля расступилась. Настойч все тщательно рассчитал. Ловушка, выдерживающая его вес, тотчас рухнула под тяжестью робота.

Робот замахал рукой, ища, за что бы ухватиться. Между пальцами у него заструилась земля, и он соскользнул в капкан, который смастерил Настойч, конусообразную яму, стенки которой сходились книзу наподобие гигантской воронки, где робот должен был заклиниться на веки вечные.

Однако робот широко растопырил ноги, раздвинув их почти под прямым углом к туловищу. Суставы его затрещали — с таким усилием вонзил он пятки в пологие стенки ямы; под его тяжестью со стенок посыпалась земля, но они выдержали. Роботу удалось притормозить, не долетев до дна.

Рукой робот выдолбил в земле глубокие упоры. Он вытащил одну ногу, нащупал упор, поставил ее туда, потом вытащил другую ногу. Медленно, но верно робот выбирался из плена, и Настойч снова пустился бегом.

Теперь он дышал тяжело и прерывисто, а в боку у него кололо. Робот бежал быстрее, чем раньше, и Настойчу стоило немалых усилий оставаться впереди.

Как он рассчитывал на эти две ловушки! Теперь осталась только одна. Очень хорошая, но связана с риском.

Головокружение все усиливалось, но Настойч заставил себя сосредоточиться. Когда остается последняя ловушка, надо учитывать каждую мелочь. Он миновал камень с белой пометкой и выключил фонарик. Тут он сбавил скорость и, отсчитывая шаги, дождался, пока робот не очутился прямо у него за спиной и едва не сгреб его пятерней за шиворот.

Восемнадцать… девятнадцать… двадцать! На двадцатом шаге Настойч нырнул головой во мрак. Несколько секунд он, казалось, парил в воздухе. Потом упал в воду, нырнул на небольшой глубине, выплыл на поверхность и стал выжидать.

Робот зашел слишком далеко, чтобы остановиться. С оглушительным всплеском он угодил в подземное озеро, яростно захлопал руками и ногами, поднимая тучи брызг, и наконец с бульканьем скрылся под водою.

Услыхав это бульканье, Настойч поплыл к другому берегу, благополучно добрался до него и вылез из ледяной воды. Несколько секунд он дрожал на скалах, облепленных илом. Потом заставил себя ползти на четвереньках дальше по берегу, к тайнику, где он припас дрова, спички, виски, одеяла и сухую одежду.

Еще несколько часов Настойч сушился, переодевался и разводил костер. Он поел, напился и стал разглядывать неподвижную гладь подземного озера. Задолго до сегодняшних приключений он измерил его глубину с помощью тридцатиметрового лота и не достиг дна. Быть может, это озеро бездонное. А скорее всего, из него берет начало подземная река с быстрым течением, которое унесет робота далеко, на долгие недели, даже месяцы. Или…

Он услышал тихий плеск и направил в ту сторону луч фонарика. Из воды высунулась голова робота, за нею показались плечи и торс.

Очевидно, озеро не было бездонным. Должно быть, робот пересек его по дну и вскарабкался на крутой берег.

Робот стал взбираться вверх по илистым скалам. Настойч устало поднялся на ноги и бросился бежать.

Последняя ловушка тоже оказалась бесполезной, и робот теперь надвигался на него, чтобы умертвить. Настойч мчался к выходу из туннеля. Ему хотелось погибнуть при свете солнца.

Передвигаясь рысцой, Настойч вывел робота из туннеля на крутой склон горы. Дыхание жгло ему глотку, мускулы живота напряглись до боли. Он бежал, прикрыв глаза, голова кружилась от изнеможения.

Ловушка не помогла. Как это он раньше не понял, что они наверняка не помогут? Робот — часть его самого, его невроз, который хочет его доконать. Может ли человек перемудрить самую мудреную часть самого себя? Правая рука всегда узнает, что творит левая, и даже самые хитроумные уловки лишь ненадолго обманывают искуснейшего из обманщиков.

«Не с того конца я взялся за дело, — думал Настойч, когда лез вверх по склону. — Обман к свободе не приведет. Надо…»

Робот чуть не ухватил его за ногу, грубо напомнив о разнице между теоретическими и практическими познаниями. Настойч рванулся вперед и принялся бомбардировать его камнями. Отмахнувшись от них, как от мух, робот полез дальше по склону.

Настойч срезал угол по почти отвесной скале. Свободы обманом не добьешься, твердил он себе. Обман непременно подведет. Выход — в перемене! Выход — в покорении, но не робота, а того, что олицетворяет робот.

Самого себя!

Он был в полубреду, мысли текли бесконтрольно. Он убеждал себя — если побороть ощущения сходства с роботом, то робот явно перестанет быть его, Настойча, неврозом! Он превратится в обыкновенный невроз и потеряет власть над Настойчем.

Нужен сущий пустяк: исцелиться от невроза (пусть хоть на десять минут) — и робот не причинит ему вреда!

Отхлынула усталость, и Настойча переполнила необычная опьяняющая самоуверенность. Он дерзко пробежал по хаотическому нагромождению камней подходящему местечку для того, чтобы вывихнуть лодыжку или сломать ногу. Годом, даже месяцем раньше с ним бы здесь непременно что-нибудь произошло. Однако, переродившийся Настойч, уподобясь полубогу, легко перемахнул через огромные камни.

Робот, однорукий и одноглазый, упрямо принял несчастье на себя. Он зацепился за что-то и во весь рост растянулся на острых камнях. Когда робот, поднявшись, снова пустился в погоню за Настойчем, он заметно хромал.

Окрыленный успехом, но предельно настороженный, Настойч уперся в гранитную стену и прыгнул на выступ — едва заметную серую тень. На какую-то страшную долю секунды он повис в воздухе, но тут, когда пальцы его чуть не соскользнули со стены, он нащупал ногой опору. Не колеблясь, он подтянулся на руках и спрыгнул по другую сторону стены.

За ним, громко скрипя суставами, последовал робот. Он повредил себе палец — раньше нечто подобное случилось бы с Настойчем.

Настойч перескакивал с валуна на валун. Робот, то и дело скользя и оступаясь, приближался. Настойчу все было безразлично. Ему пришло в голову, что свойственная ему склонность к несчастным случаям подготовила его к этому решающему мигу. Теперь наступил отлив. Наконец-то Настойч стал тем, к чему его предназначала природа, — он приобрел иммунитет к несчастным случаям!

Робот пополз за ним по сверкающей поверхности белого камня. Опьяненный крайней уверенностью в своих силах, Настойч столкнул вниз несколько валунов и закричал во все горло, чтобы вызвать обвал.

Камни зашевелились, а над собой он услышал глухой грохот. Настойч укрылся за валуном, избежав простертой ручищи робота, и обнаружил, что дальше отступать некуда.

Он оказался в низенькой и неглубокой пещерке. Перед ним, загородив вход, вырос робот и отвел назад свой железный кулак.

При виде бедного, неуклюжего робота, подверженного несчастным случаям, Настойч разразился хохотом. Но тут робот выбросил вперед кулак, вложив в удар всю свою силу.

Настойч увернулся, но в этом не было нужды. Неуклюжий робот и так промазал по меньшей мере на сантиметр. Как раз такой ошибки и следовало ждать от нелепого создания, раба нелепых несчастных случаев.

Сила отдачи отбросила робота, он пошатнулся. Отчаянно стараясь удержать равновесие, он балансировал на краю скалы. Всякому нормальному человеку или роботу это удалось бы. Но не рабу несчастных случаев. Он упал ничком, разбив при падении единственный глаз, и покатился по склону.

Настойч выглянул было из пещеры, чтобы подтолкнуть падающего, но тотчас поспешно забился в самый дальний угол. Вместо него дело сделал обвал — он покатил быстро уменьшающееся черное пятно по пыльно-белому склону горы и забросал тоннами камней.

Настойч, усмехаясь, наблюдал за происходящим. Потом стал спрашивать себя, что он, собственно говоря, здесь делает.

Тут-то его и начала бить дрожь.

Спустя несколько месяцев Настойч стоял у сходней колонистского судна «Кучулэйн» и смотрел, как на зимнюю, залитую солнцем Тэту высаживаются колонисты. Среди них были люди самые различные.

Все они отправились на Тэту, чтобы начать новую жизнь. Каждый был кому-то дорог, по крайней мере самому себе, и каждый заслуживал какого-то шанса на жизнь независимо от степени своей жизнеспособности. Не кто иной, как он, Антон Настойч, разведал для этих людей минимальные возможности существования на Тэте и в какой-то степени вселил надежду в самых неспособных — в неумеек, которым тоже хочется жить.

Он отвернулся от потока первых поселенцев и по служебной лестнице поднялся на судно. В конце концов он вошел в каюту Гаскелла.

— Ну что, Антон, — спросил Гаскелл, — как они вам показались?

— По-моему, хорошие ребята, — ответил Настойч.

— Вы правы. Эти люди считают вас отцом-основателем, Антон. Вы им нужны. Останетесь?

Настойч сказал:

— Я считаю Тэту своим домом.

— Значит, решено. Я только…

— Погодите, — прервал его Настойч. — Я еще не кончил. Я считаю Тэту своим домом. Я хочу здесь осесть, жениться, завести детишек. Но не сразу.

— Что такое?

— Мне здорово пришлось по душе освоение планет, — пояснил Настойч. Хотелось бы еще поосваивать. Одну-две планетки. Потом я вернусь на Тэту.

— Этого я не ожидал, — с несчастным видом пробормотал Гаскелл.

— А что тут такого?

— Ничего. Но боюсь, что нам уже не удастся привлечь вас в качестве освоителя, Антон.

— Почему?

— Вы ведь знаете наши требования. Застолбить планету под будущую колонию должен минимально жизнеспособный человек. Как ни напрягай фантазию, вас уже никак не назовешь минимально жизнеспособным.

— Но ведь я такой же, как всегда! — возразил Настойч. — Да, на этой планете я исправился. Но вы же этого ожидали и навязали мне робота, который все компенсировал. А кончилось тем…

— Да, чем же кончилось?

— Что ж, кончилось тем, что я как-то увлекся. Наверное, пьян был. Не представляю, как я мог такое натворить.

— Но ведь натворили же!

— Да. Но постоите! Пусть так, но ведь я еле в живых остался после опыта — всего этого опыта на Тэте. Еле-еле! Разве это не доказывает, что я по-прежнему минимально жизнеспособен?

Гаскелл поджал губы и задумался.

— Антон, вы почти убедили меня. Но боюсь, что вы просто играете словами. Честно говоря, я больше не могу считать вас человекоминимумом. Боюсь, придется вам смириться со своим жребием на Тэте.

Настойч сник. Он устало кивнул, пожал Гаскеллу руку и повернулся к двери.

Поворачиваясь, он задел рукавом чернильный прибор и смахнул его со стола.

Настойч кинулся его поднимать и грохнулся головой о стол. Весь забрызганный чернилами, он помедлил, зацепился за стул, упал.

— Антон, — нахмурился Гаскелл, — что за представление?

— Да нет же, — сказал Антон, — это не представление, черт возьми!

— Гм. Любопытно. Ну, вот что, Антон, не хочу вас слишком обнадеживать, но возможно — учтите, не наверняка, только возможно…

Гаскелл пристально поглядел на разрумянившееся лицо Настойча и разразился смехом.

— Ну и пройдоха же вы, Антон! Чуть не одурачили меня! А теперь, будьте добры, проваливайте отсюда и ступайте к колонистам. Они воздвигнут статую в вашу честь и, наверное, хотят, чтобы вы присутствовали на открытии.

Пристыженный, но невольно ухмыляющийся Антон Настойч ушел навстречу своей новой судьбе.

Песнь звёздной любви

Лоллия — это маленький, поросший соснами островок в Эгейском море. Он необитаем, и добраться туда сложно, хоть и не вполне невозможно. В Хиосском порту Кинкейд взял напрокат алюминиевую лодку, погрузил туда туристское снаряжение и, при попутном ветре и спокойном море, добрался до Лоллии за шесть часов — как раз перед закатом.

Кинкейд был высок и худ; светлую веснушчатую кожу курносого лица опалило жестокое летнее солнце Греции. Одет он был в мятый белый костюм и полотняные туфли. Было ему тридцать два года, и курчавые рыжеватые волосы на макушке начали редеть. Кинкейд был представителем вымирающего племени богатых археологов-любителей. О Лоллии он услыхал в Миконосе. Рыбак сказал ему, что остров этот временами посещают древние боги, и разумные люди держатся от Лоллии подальше. Кинкейд, само собой, ощутил острое желание оказаться там немедленно. Ему требовался отдых от развлечений миконосских кафе.

Кроме того, всегда оставался шанс найти какую-нибудь древность. Многие открытия делались на ровном месте, всего под парой дюймов земли. Конечно, не в таких исхоженных местах, как Микены, Тирены, Дельфы, где ученые и туристы роются столетиями. В наше время счастливые находки делаются в неподходящих местах, на задворках великих цивилизаций. Вроде той самой Лоллии.

Если он и не найдет ничего, все равно будет приятно пожить на острове пару деньков, прежде чем лететь на Венецианский кинофестиваль на встречу с друзьями. А шанс обнаружить нечто невиденное всегда остается.

Что же до рыбацких разговоров о древних богах, Кинкейд не был уверен, списать ли их на счет любви греков к преувеличениям или к суевериям.

На Лоллию Кинкейд прибыл перед самым закатом, когда небо над Эгейским морем, быстро темнея, проходит через все оттенки лилового в глубокую прозрачную синеву. Ветерок подгонял волны, воздух был чист. То был день, достойный богов.

В поисках удобного места для высадки Кинкейд обогнул весь остров и на северной его оконечности нашел небольшой пляж. Лодку Кинкейд вытащил из прибоя на берег и привязал к дереву. А потом он начал восхождение по изрезанному трещинами утесу, сквозь густой кустарник, пахнущий розмарином и тимьяном.

На вершине острова оказалось небольшое плато, где Кинкейд обнаружил остатки древнего святилища. Алтарные камни потрескались и разошлись, но можно еще было различить следы искусной резьбы.

Невдалеке в склоне холма виднелась пещерка. Кинкейд направился было туда и остановился. Из пещеры появилась человеческая фигурка. Девушка. Молоденькая, очень симпатичная, рыжеволосая, в простом льняном платье. Девушка смотрела на Кинкейда.

— Как вы сюда попали? — спросил тот.

— Звездолет высадил, — ответила она. Ее безупречный английский был, однако, окрашен каким-то неопределенным акцентом, который Кинкейд нашел очаровательным.

Как она оказалась на острове, Кинкейд не мог себе представить. Не звездолет же ее привез; это, конечно, шутка. Но ведь как-то она же прибыла? Другой лодки Кинкейд не заметил. Проплыть семьдесят миль от Хиоса она вряд ли в силах. Может, ее высадил вертолет? Возможно, но маловероятно. Выглядела она так, словно готова для пикника: ни пятнышка на платье, только что нанесенная косметика. Кинкейд остро ощутил, что после сложных альпинистских упражнений грязен, потен и неопрятен.

— Не хотел бы показаться назойливым, — заметил Кинкейд, — но все-таки не скажете ли, как вам удалось сюда забраться?

— Я уже сказала. Меня высадил звездолет.

— Звездолет?

— Да. Я не человек. Я андарианка. Ночью корабль за мной вернется.

— Ну-у, это серьезно, — промолвил Кинкейд с многозначительной улыбкой. Издалека прибыли?

— О, полагаю, что до нашей планеты Андар несколько сот миллионов миль. Мы, конечно, умеем преодолевать световой барьер.

— Это само собой, — поддакнул Кинкейд. Или у девушки нет чувства меры, или у нее с головой не в порядке. Скорее последнее. История была такая нелепая, что хотелось смеяться. Но девушка была столь неимоверно прекрасна, что Кинкейд понял — если он ее не трахнет, у него случится нервный срыв. Он решил ей подыграть.

— Как тебя зовут? И зачем ты сюда прилетела? — осведомился он.

— Можешь звать меня Алия. Твоя планета — одна из тех, которые андарианки решили обследовать после того, как Великое Исчезновение заставило нас покинуть родину и уйти в космос. Но об Исчезновении мне не позволено говорить.

Да, действительно сумасшедшая; но Кинкейд был так очарован, что решил не обращать внимания.

— Ты, случаем, не из здешних древних богов? — спросил он.

— О нет, я не с Олимпа, — рассмеялась она. — Но когда мой народ посещал вашу планету много веков назад, они и породили эту легенду.

Кинкейду было наплевать, что эта девушка болтает или откуда она взялась. Он хотел ее. Он еще никогда не занимался любовью с внеземными существами. Первый раз — это всегда серьезно. Такие симпатичные инопланетянки не каждый день встречаются. И кто знает — может, она и в самом деле с другой планеты. Впрочем, это Кинкейду было безразлично.

Кем бы она ни являлась и откуда бы ни пришла, девушка была прекрасна. Желание захлестнуло Кинкейда.

Да и она, кажется, была к нему небезразлична. Кинкейд заметил, как смущенно и лукаво поглядывает на него странная девушка, как отводит взгляд. На ее щеках появился румянец. Пока они болтали, девушка бессознательно приблизилась к нему.

Сейчас или никогда, подумал Кинкейд и ловко заключил девушку в объятия.

Вначале она прижалась к нему, потом отстранилась.

— Ты очень привлекателен, — сказала она. — Я даже удивлена, как ты притягиваешь меня. Но любовь между нами невозможна. Я не твоей расы и не с твоей планеты. Я андарианка.

Опять она за свое.

— Ты хочешь сказать, что в земном смысле ты не женщина? — переспросил Кинкейд.

— Нет, дело не в том. Проблема чисто психологическая. Мы, андарианки, любим всей душой. Для нас акт спаривания означает брак и пожизненную привязанность. Разводов у нас нет. И мы хотим иметь детей.

Кинкейд только усмехнулся. Он уже наслышался подобных фраз от девушек-католичек, за которыми приударял в Шорт-Хиллз, штат Ныо-Джерси. Он знал, как следует поступать в подобной ситуации.

— Я люблю тебя, — сказал он. По крайней мере, на тот момент это была правда.

— Я тоже… неравнодушна к тебе, — призналась Алия. — Но ты и представить себе не можешь, что это значит — любить андарианку.

— Так расскажи, — предложил Кинкейд, обнимая девушку за талию и прижимая к себе.

— Не могу, — ответила она. — Это наша священная тайна. И нам не позволено открывать ее мужчинам. Быть может, тебе стоит покинуть меня, пока еще есть время.

Кинкейд понимал, что совет хороший: что-то жуткое было и в девушке, и в том, как она оказалась на острове. Уйти, конечно, стоило, но Кинкейд не мог. В отношении женщин он был сущим наркоманом, а эта девушка представляла собой квинтэссенцию, предел мечтаний донжуана. Кинкейд не был ни писателем, ни художником, а его археологические потуги не могли завоевать ему уважения. Единственное, что он мог оставить потомкам, — это летопись постельных побед. Так пусть на его надгробии напишут: Кинкейд получал лучшее и брал его там, где находил.

Он поцеловал девушку, и поцелуй их длился и длился и продолжался, пока они оседали на землю в фонтане разлетающейся одежды, сквозь который проглядывала плоть. Испытанный Кинкейдом в завершение экстаз превосходил его способности к описанию. Столь могучее чувство захлестнуло его, что Кинкейд едва ощутил шесть коротких уколов — по три в каждый бок, точно в межреберья.

Только потом, развалившийся на спине, усталый и удовлетворенный, Кинкейд обратил внимание на шесть крохотных дырочек в коже. Повернувшись, он глянул на Алию — обнаженную, немыслимо прекрасную; рыжие волосы сияющим облачком окружали овал лица. В горячке любовной страсти Кинкейд не обратил внимания на довольно необычную деталь. Шесть маленьких выступов — по три на каждой стороне грудной клетки — завершались тонкими клыками-иглами. Кинкейду вспомнилось, что самки некоторых насекомых на Земле во время полового акта откусывают самцу голову. Он все еще не верил, что девушка — инопланетянка, но недоверие его заметно поколебалось. Ему вспомнились другие земные насекомые, те, что имитируют других существ, — кузнечики как сучки, жуки как осы. А не скинет ли эта красавица сейчас свой облик?

— Это было прекрасно, милая, — сказал он, — даже если это будет стоить мне жизни.

Алия воззрилась на него.

— О чем ты говоришь? — воскликнула она. — Неужели ты думаешь, что я могу убить тебя? Невозможно! Я андарианка, ты мой супруг до конца наших дней, а живем мы очень долго.

— Тогда что ты со мной сделала? — осведомился Кинкейд.

— Я просто впрыснула тебе детей, — объяснила Алия. — Они будут такие милашки! Надеюсь, они унаследуют твою расцветку.

Кинкейд не сразу понял, что именно ему сообщили.

— Ты уверена, что не отравила меня? — переспросил он. — Чувствую я себя очень странно.

— Это всего лишь гибернационная сыворотка. Я ее впрыснула вместе с детками. А теперь, мой дорогой, ты будешь спать в этой уютной сухой пещерке, а наши дети будут расти в твоих межреберьях. Через год я вернусь, выну их из тебя, перенесу в коконы и отправлю домой, на Андар. Следующая стадия их развития пройдет там.

— А со мной что будет? — осведомился Кинкейд, упорно борясь с нахлынувшим на него сном.

— С тобой все будет в порядке, — заверила его Алия. — Спячка совершенно безопасна. Я вернусь задолго до того, как тебе придет пора рожать. Потом ты отдохнешь немного — примерно недельку. Я буду заботиться о тебе. А тогда мы сможем заняться любовью снова.

— И что?

— И снова придет время спячки, любимый, до следующего года.

Кинкейд хотел было съязвить, что он совершенно иначе собирался провести свою жизнь, а не вот так — час любви, год сна, роды — и все начинается сначала. Он хотел сказать, что лучше бы она тогда откусила ему голову. Но говорить он уже не мог — едва отгонял от себя сон. Алия собиралась уходить.

— Ты настоящая красотка, — выдавил Кинкейд, — но лучше бы ты осталась на Андаре и вышла замуж за своего одноклассника.

— Я бы так и сделала, любимый мой, — ответила она. — Но случилось что-то страшное. Должно быть, мужчины шпионили за нашими священными таинствами, потому что все они куда-то запропастились. Это и называется Великим Исчезновением. Они все ушли, совсем ушли, покинули планету.

— Я так и думал, что до них рано или поздно дошло бы, — прошептал Кинкейд.

— Они были не правы, — возразила Алия. — Я понимаю, что деторождение накладывает на плечи мужчин тяжелую ношу, но с этим ничего нельзя поделать, раса обязана жить. И мы, андарианки, сделаем все для этого, через что бы нам ни пришлось пройти. Я ведь предлагала тебе уйти. А теперь до свидания, милый! До будущего года!

Застывший мир

Лэниган снова увидел тот сон и, хрипло застонав, проснулся. Он сел и вперил взгляд в фиолетовую тьму, ощущая вместо лица искаженную ужасом маску. Рядом зашевелилась жена, Эстелл. Лэниган и не взглянул на нее. Будучи еще во власти сна, он жаждал реальных доказательств существования мира.

По комнате медленно проплыл стул и с тихим чмоканьем прилип к стене. Лэниган глубоко вздохнул.

— Вот, выпей.

— Не надо, все уже в порядке.

Он полностью оправился от кошмара. Мир снова стал самим собой.

— Тот же сон? — спросила Эстелл.

— Да… Не хочу говорить об этом.

— Ну хорошо. Который час, милый?

Лэниган посмотрел на часы.

— Четверть седьмого. — Тут стрелка конвульсивно дернулась. — Нет, без пяти семь.

— Ты сможешь уснуть?

— Вряд ли. Пожалуй, мне лучше встать.

— Милый, ты не думаешь, что не мешало бы…

— Я иду к нему в двенадцать десять.

— Прекрасно, — сказала Эстелл и сонно закрыла глаза.

Ее темно-рыжие волосы посинели.

Лэниган выбрался из постели и оделся. Это был обычный человек, крупного сложения и ничем не примечательный, если не считать кошмара, сводившего его с ума.

Следующие пару часов он провел на крыльце, глядя, как вспыхивают на заре звезды, превращаясь в Новые.

Потом Лэниган вышел на прогулку. И, как назло, в двух шагах от дома наткнулся на Джорджа Торстейна. Несколько месяцев назад он по неосторожности рассказал Торстейну о своем сне. Торстейн — чистосердечный приветливый толстяк — глубоко веровал в собранность, практичность, здравый смысл и прочие скучные добродетели. Его прямой, трезвый подход был тогда необходим Лэнигану. Но сейчас он только раздражал. Люди типа Торстейна являются, несомненно, солью земли и опорой государства, но для Лэнигана он превратился из надежды в ужас.

— А, Том! Как сынишка? — спросил Торстейн.

— Отлично, — ответил Лэниган, — просто отлично.

Он приветливо кивнул и пошел дальше под курящимся зеленым небом. Но от Торстейна не так-то легко отделаться.

— Том, мальчик, я тут поразмыслил над твоей проблемой, — сказал Торстейн. — Я очень беспокоюсь о тебе.

— Как это мило с твоей стороны, — отозвался Лэниган. — Право, не стоит.

— Но мне хочется! — искренне воскликнул Торстейн. — Я проявляю интерес к людям, Том. Всегда, сызмальства. А ведь мы с тобой друзья и соседи.

— Это правда, — вяло пробормотал Лэниган. (Когда вам нужна помощь, самое неприятное — принимать ее.)

— Знаешь, Том, думается мне, что тебе не мешало бы хорошенько отдохнуть.

У Торстейна на все были простые рецепты. Так как он практиковал душеврачевание без лицензии, то остерегался прописывать лекарства, которые можно купить в аптеке.

— Сейчас я не могу позволить себе взять отпуск, — сказал Лэниган. (Небо приобрело красно-розовый оттенок; засохли три сосны; старый дуб превратился в крепенький кактус.)

Торстейн искренне рассмеялся.

— Дружище, ты не можешь себе позволить не взять отпуск сейчас! Ты устал, взвинчен, слишком много работаешь…

— Я всю неделю отдыхаю.

Лэниган посмотрел на часы. Золотой корпус превратился в свинцовый, но время, похоже, они показывали точно. Почти два часа прошло с начала разговора.

— Этого мало, — продолжал Торстейн. — Ты остался здесь, в городе. А тебе надо слиться с природой. Том, когда ты в последний раз ходил в поход?

— В поход? Что-то не припомню, чтобы я вообще ходил в походы.

— Вот видишь?! Старик, тебе необходима прочная связь с реальностью, и прежде всего с природой. Не улицы и дома, а горы и реки.

Лэниган снова взглянул на часы и с облегчением убедился, что они опять золотые. Он обрадовался — ведь за них заплачено шестьдесят долларов…

— Деревья и озера, — декламировал Торстейн. — Трава под ногами, высокие черные горы, марширующие по золотому небу…

Лэниган покачал головой.

— Я был в деревне, Джордж. Это ничего не дало.

Торстейн упорствовал.

— Нужно отвлечься от искусственностей.

— Все кажется искусственным, — возразил Лэниган. — Деревья или дома — какая разница?

— Люди строят дома, — благочестиво пропел Торстейн, — но бог создает деревья.

У Лэнигана имелись сомнения в справедливости обоих положений, но он не собирался делиться ими с Торстейном.

— Возможно, в этом что-то есть. Я подумаю.

— Ты сделай. Кстати, я знаю одно местечко — как раз то, что нужно. В Мэне, у маленького озера…

Торстейн был великим мастером бесконечных описаний. К счастью для Лэнигана, кое-что его отвлекло. Напротив загорелся дом.

— Эй, чей это дом? — спросил Лэниган.

— Макелби. Третий пожар за месяц.

— Надо, наверное, вызвать пожарных.

— Ты прав. Я сам этим займусь. Помни, что я тебе сказал про то местечко в Мэне.

Он повернулся, и тут произошел забавный случай — асфальт под его ногами расплавился. Торстейн шагнул, провалился по колено и упал.

Том кинулся ему на помощь, пока асфальт не затвердел.

— Сильно ударился?

— Проклятье, я, кажется, вывихнул ногу, — пробормотал Торстейн. — Ну ничего, ходить можно.

И он заковылял сообщить о пожаре. Лэниган стоял и смотрел, полагая, что пожар этот — дело случайное и несерьезное. Через минуту, как он и ожидал, пожар так же, сам по себе, погас.

Не следует радоваться чужой беде, но Лэниган не мог не хихикнуть, вспомнив о вывихнутой ноге Торстейна. Даже неожиданное появление потока воды на Мейн-стрит не испортило ему настроения. Он улыбнулся колесному пароходу, прошедшему по небу.

Затем он вспомнил сон и снова почувствовал панику. Надо спешить к врачу.

На этой неделе кабинет доктора Сэмпсона был маленьким и темным. Старая серая софа исчезла; на ее месте располагались два стула с кривыми спинками и кушетка. Но портрет Андретти висел на своем обычном месте на стене, и большая бесформенная пепельница была, как всегда, пуста.

В приоткрывшейся двери появилась голова доктора Сэмпсона.

— Привет, — сказал он. — Я мигом.

Голова пропала.

Сэмпсон сдержал слово. Все дела заняли у него ровно три секунды по часам Лэнигана. Еще через секунду Лэниган лежал на кожаной кушетке со свежей салфеткой под головой.

— Ну, Том, как наши дела?

— Все так же. Даже хуже.

— Сон?

Лэниган кивнул.

— Давайте-ка припомним его.

— Лучше не стоит, — произнес Лэниган. — Я еще сильнее боюсь.

Наступил момент терапевтического молчания. Затем доктор Сэмпсон сказал:

— Вы и раньше говорили, что страшитесь этого сна; но никогда не объясняли почему.

— Это звучит глупо.

Лицо Сэмпсона было спокойным, серьезным, сосредоточенным; лицо человека, который ничего не находит глупым, который просто физически не в состоянии увидеть что-нибудь глупое.

— Хорошо, я скажу вам… — резко начал Лэниган и замолчал.

— Продолжайте, — подбодрил доктор Сэмпсон.

— Видите ли, я боюсь, что когда-нибудь каким-то образом мир моего сна станет реальным. — Он снова замолчал, затем быстро проговорил: — Однажды я встану и окажусь в том мире. И тогда тот мир станет настоящим, а этот — сновидением.

Лэнигану хотелось узнать, какое впечатление произвело на Сэмпсона его безумное откровение. Но по лицу доктора ни о чем нельзя было догадаться. Он спокойно разжигал трубку тлеющим кончиком указательного пальца. Затем он задул палец и произнес:

— Ну, продолжайте.

— Продолжать?! Но это все!

На розовато-лиловом ковре появилось пятно размером с монету. Оно потемнело, сгустилось и превратилось в маленькое фруктовое дерево. Сэмпсон понюхал плод и печально посмотрел на Лэнигана.

— Вы ведь и раньше рассказывали мне о своем сне, Том.

Лэниган кивнул.

— Мы все обсудили, проследили его истоки, проанализировали значение… Мы поняли, верится мне, зачем вы терзаете себя этим кошмаром. И все же вы каждый раз забываете, что ваш ночной ужас — не более чем сон, который вы сами вызвали, чтобы удовлетворить потребности своей психики.

— Но мой ночной кошмар очень реалистичен!

— Вовсе нет, — уверенно заявил доктор Сэмпсон. — Просто это независимая и самоподдерживающаяся иллюзия. Человеческие поступки основаны на определенных представлениях о природе мира. Подтвердите их, и его поведение становится понятным и резонным. Но изменить эти представления, эти фундаментальные аксиомы почти невозможно. Например, как вы докажете человеку, что им не управляют по секретному радио, которое слышит только он?

— Понимаю, — пробормотал Лэниган. — И я?..

— Да, Том. С вами то же самое. Вы хотите, чтобы я доказал, что реален этот мир, а тот ваш ночной — вымысел. Вы откажетесь от своей фантазии, если я вам представлю необходимые доказательства?

— Совершенно верно!

— Но, видите ли, я не могу их представить, — закончил Сэмпсон. — Природа мира очевидна, но недоказуема.

Лэниган задумался.

— Послушайте, доктор, я ведь не так болен, как тот парень с секретным радио?

— Нет. Вы более разумны, более рациональны. У вас есть сомнения в реальности мира, но, к счастью, вы также сомневаетесь в состоятельности вашей иллюзии.

— Тогда давайте попробуем, — предложил Лэниган. — Я понимаю сложность вашей задачи, но, клянусь, буду принимать все, что смогу заставить себя принять.

— Честно говоря, это не моя область, — поморщился Сэмпсон. — Здесь нужен метафизик. Не знаю, насколько я…

— Попробуем, — взмолился Лэниган.

— Ну хорошо, начнем… Мы воспринимаем мир через ощущения и, следовательно, при заключительном анализе должны руководствоваться их показаниями.

Лэниган кивнул, и доктор продолжал:

— Итак, мы знаем, что предмет существует, поскольку наши чувства говорят нам о его существовании. Как проверить точность наших наблюдений? Сравнивая их с ощущениями других людей. Известно, что наши чувства не лгут, если чувства и других людей говорят о существовании данного предмета.

— Таким образом, мир — всего лишь то, что думает о нем большинство людей, — после некоторого раздумья заключил Лэниган.

Сэмпсон скривился.

— Я предупреждал, что сила в метафизике. Все-таки мне кажется, что это наглядный пример.

— Да… Но, доктор, а предположим, все наблюдатели ошибаются? Предположим, что существует множество миров и множество реальностей. Предположим, что это всего лишь одно произвольное существование из бесконечного числа возможных. Или предположим, что сама природа реальности способна к изменению и каким-то образом я его воспринимаю.

Сэмпсон вздохнул и машинально пристукнул линейкой маленькую зеленую крысу, копошащуюся у него под полой пиджака.

— Ну вот, — промолвил он. — Я не могу опровергнуть ни одно из ваших предложений. Мне кажется, Том, что нам лучше обсудить сон целиком.

Лэниган поморщился.

— Я бы не хотел. У меня такое чувство…

— Знаю, знаю, — заверил Сэмпсон, отечески улыбаясь. — Но это прояснит все раз и навсегда, — разве нет?

— Наверное, — согласился Лэниган. Он набрался смелости и выдохнул: — В общем, начинается мой сон…

Его охватил страх. Он почувствовал неуверенность, слабость, ужас. Попытался подняться с кушетки. Склонившееся лицо доктора… блеск металла…

— Расслабьтесь… Успокойтесь… Думайте о чем-нибудь приятном.

Затем Лэниган, или мир, или оба — отключились.

Лэниган и (или) мир пришли в себя. Возможно, время шло, а возможно, и нет. Все, что угодно, могло случиться, а могло и не случиться. Лэниган сел и посмотрел на Сэмпсона.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Сэмпсон.

— Отлично, — сказал Лэниган. — Что произошло?

— Вам стало плохо. Ничего, все пройдет.

Лэниган откинулся на спинку и постарался успокоиться. Доктор сидел за столом и что-то писал. Лэниган нахмурился, сосчитал до двадцати и осторожно открыл глаза. Сэмпсон все еще писал.

Лэниган огляделся, насчитал на стенах пять картин. Внимательно изучил зеленый ковер и снова закрыл глаза. На этот раз он досчитал до пятидесяти.

— Ну, может быть, теперь можете рассказать? — поинтересовался Сэмпсон, откладывая ручку.

— Нет, не сейчас, — ответил Лэниган. (Пять картин, зеленый ковер.)

— Как хотите, — развел руками доктор. — Наше время заканчивается. Но если вы подождете в приемной…

— Нет, спасибо, пойду домой.

Лэниган встал, прошел по зеленому ковру к двери, оглянулся на пять картин и лучезарно улыбающегося доктора. Затем пошел через дверь в приемную, через приемную и наружную дверь в коридор к лестнице и по лестнице. Он шел и смотрел на деревья с зелеными листьями, колышущимися слабо и непредсказуемо. Было транспортное движение — чинно, в одном направлении по одной стороне, а в другом — по другой. Было небо — неизменно голубое.

Сон? Лэниган ущипнул себя. Щипок во сне? Он не проснулся.

Он закричал. Воображаемый крик? Он не проснулся.

Лэниган находился в мире своего кошмара.

Улица на первый взгляд казалась обычной городской улицей.

Тротуар, мостовая, машины, люди, здания, небо над головой, солнце в небе. Все в норме. Кроме того, что ничего не происходило.

Асфальт ни разу не вскрикнул под ногами. Вот возвышается первый национальный городской банк. Он был здесь вчера, что само по себе достаточно плохо, но гораздо хуже, что он наверняка будет здесь завтра, и через неделю, и через год. Первый национальный городской банк (основан в 1982 году) чудовищно лишен возможности превращений. Он никогда не станет надгробием, самолетом, костями доисторического животного. Он неизбежно будет оставаться строением из бетона и стали, зловеще настаивая на своей неизменности, пока его не снесут люди.

Лэниган шел по застывшему миру под голубым небом, дразняще обещающем что-то, чего никогда не будет. Машины неумолимо соблюдали правостороннее движение, пешеходы переходили дорогу на перекрестках, показания часов в пределах нескольких минут совпадали.

Город где-то кончался. Но Лэниган знал совершенно точно, что трава не растет под ногами; то есть она растет, безусловно, но слишком медленно, незаметно для чувств. И горы возвышаются, черные и угрюмые, но гиганты замерли на полушаге. Они никогда не промаршируют по золотому (или багряному, или зеленому) небу.

«Сущность жизни, — как-то сказал доктор Сэмпсон, — изменение. Сущность смерти — неизменность. Даже у трупа есть признаки жизни, пока личинки пируют на слепом глазе и мясные мухи сосут соки из кишечника».

Лэниган осмотрел труп мира и убедился, что тот окончательно мертв.

Лэниган закричал. Он кричал, пока вокруг собирались люди и глядели на него (но ничего не делали и ни во что не превращались), а потом, как и полагалось, пришел полицейский (но солнце не изменило его форму), а затем по безнадежно однообразной улице примчалась карета «скорой помощи» (на четырех колесах вместо трех или двадцати пяти), и санитары доставили его в здание, оказавшееся именно там, где они ожидали, и было много разговоров между людьми, которые оставались сами собой, в комнате с постоянно белыми стенами.

И был вечер, и было утро, и был первый день.

The Dreamworld. 1968 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Бук)

Спецраздел выставки

В это утро в музее как-то непривычно пусто, отметил про себя мистер Грант, ведя миссис Грант через облицованный мрамором вестибюль. В данных обстоятельствах это было совсем не плохо.

— Доброе утро, сэр, — произнес пожилой розовощекий служитель музея.

— Доброе утро, Саймонс, — ответил мистер Грант. — Это — миссис Грант.

Миссис Грант угрюмо кивнула и прислонилась к боевой пироге из Центральной Америки. Ее плечи были вровень с плечами гребца из папье-маше и куда шире. Глядя на них, мистер Грант на мгновение задумался: а поможет ли ему специальный раздел выставки? Можно ли рассчитывать на успех, имея дело с женщиной столь крупной, столь сильной, столь уверенной в себе?

Он очень надеялся на него. В случае неудачи он станет посмешищем.

— Добро пожаловать в наш музей, — сказал служитель. — Я уверен, что посещение нашего музея доставит вам немалое удовольствие.

— Последний раз я была здесь еще ребенком. — Миссис Грант зевнула, прикрыв огромной ладонью рот.

— Миссис Грант не очень-то интересуют следы минувшего, — пояснил мистер Грант, опираясь на трость. — Мои занятия орнитологией тоже не производят на нее особого впечатления. И тем не менее она согласилась сопровождать меня при посещении спецраздела выставки.

— Спецраздела, сэр? — удивился служитель и заглянул в записную книжку. — Я не уверен, что…

— Вот мой пригласительный билет, — сказал мистер Грант.

— Да, сэр. — Служитель внимательно проверил протянутый ему билет, затем вернул его. — Надеюсь, вы останетесь довольны, сэр. По-моему, последними, кто осматривал спецраздел, были мистер Карвер и его жена.

— Верно, — кивнул мистер Грант.

Он был весьма неплохо знаком с этим кротким лысоватым Карвером. А его тощая, вечно ворчливая жена, отличавшаяся ярко-рыжими волосами, была старой подругой миссис Грант. Спецраздел выставки, безусловно, куда более эффективен в деле улаживания конфликтов, чем консультации по вопросам семейной жизни, психоанализ, психотерапия или даже простая взаимотерпимость.

Это было совершенно уникальным начинанием музея. Администрация музея была очень довольна, когда его завсегдатаи оказывались веселыми и энергичными, ибо только в этом случае они могли всецело отдаваться пропагандируемым музеем наукам. К тому же спецраздел выставки имел большое общеобразовательное значение и восполнял существенный пробел в экспозиции музея.

Широкая публика ничего не знала о существовании спецраздела, поскольку общественность чрезвычайно консервативно относилась к инновациям музея, продиктованным научной необходимостью. Да иначе и не могло быть, отметил про себя мистер Грант.

Служитель извлек из кармана ключ.

— Непременно верните его мне, сэр, — предупредил он.

Мистер Грант кивнул и повел миссис Грант дальше, мимо стеклянных ящиков с уссурийскими тиграми и огромными гималайскими медведями, мимо буйволов с остекленевшими глазами и семьи оленей, навечно застывших в тот момент, когда они щипали траву.

— Сколько это будет продолжаться? — спросила миссис Грант.

— Совсем недолго, — ответил мистер Грант, помня о том, что спецраздел выставки был знаменит непродолжительностью пребывания в нем.

— Мне должны доставить кое-какие покупки, — сказала миссис Грант. — И к тому же у меня важные дела.

Проходя с нею мимо зубра и пятнистого оленя, мистер Грант на мгновение задумался над тем, какие же именно важные дела были у его жены. Ведь интересы миссис Грант, казалось, сводились днем к телевидению, а вечерами — к кинофильмам.

И, конечно же, к этим ее заказам!

Мистер Грант вздохнул. Было абсолютно ясно, что они совершенно не подходили друг другу. Подумать только: он, невысокий, даже хрупкий мужчина с высокоразвитым интеллектом, женился по собственной воле на женщине такого атлетического сложения и с куриными мозгами. Но такое случалось и с другими. С доктором Карвером, например.

Мистер Грант ухмыльнулся украдкой, припомнив закон притяжения противоположностей. Закон, не столько практичный, сколько романтичный. Неужели все его занятия орнитологией ничему его не научили? Разве малиновка — пара могучему кондору? Да ведь это просто абсурд! Насколько было бы лучше, если бы он решился вступить во французский Иностранный легион, промотал бы свое наследство в необузданных оргиях или подался бы в какое-нибудь совсем дикое племя в качестве шамана! Такое можно было бы вполне пережить, со временем свыкнуться. Но такая женитьба? Никогда. Во всяком случае, не с миссис Грант, несмотря на все ее достоинства.

Естественно, надеяться оставалось только на спецраздел выставки.

— Сюда, — пробормотал мистер Грант, направляя жену в неожиданно возникший проход между двумя стеклянными кубами.

— Где же эта экспозиция? — недовольно повысила голос миссис Грант. — Мне нужно быть дома, чтобы получить заказы.

— Здесь, совсем рядом, — сказал мистер Грант, подводя ее к двери с ярко-красной надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Он снова задумался над тем, какие именно заказы должны быть доставлены ей сегодня. Казалось, она делает грандиозное количество заказов. И посыльные зачастую оставляют в пепельнице окурки дорогих сигарет.

— Вот мы и пришли, — сказал мистер Грант.

Он отпер обитую железом дверь, и они вошли в просторный зал. Обстановка в нем изображала поляну в джунглях. Прямо перед ними располагалась хижина с крышей из тростника. Чуть поодаль — другая хижина, поменьше, наполовину спрятанная в кустах.

На покрытой густой травой земле праздно валялись несколько дикарей, лениво переговариваясь друг с другом.

— Да ведь они живые! — воскликнула миссис Грант.

— Конечно. Это, понимаешь, новый эксперимент в области описательной антропологии.

Здесь же сидела древняя сморщенная старуха, которая подбрасывала щепки в потрескивавший под огромным глиняным котлом огонь. В котле что-то булькало.

Заметив чету Грант, дикари встали. Один из них сладко зевнул и потянулся. Раздался легкий треск в суставах.

— Потрясающие парни, — прошептала миссис Грант.

Мистер Грант согласно кивнул. Это не могло ускользнуть от ее внимания.

Рядом с дикарями на земле валялись разукрашенные деревянные мечи, длинные копья, острые ножи из бамбука. Зал был наполнен беспрерывным щебетанием, изредка прерываемым возбужденным кудахтаньем. Время от времени какая-то птица издавала сердитое гоготанье, другая что-то трубила в ответ.

Миссис Грант сказала:

— Мы можем теперь уйти? О-о-о!

Рядом с ней оказался один из туземцев. Спутанные волосы и раскрашенное лицо придавали ему дикий и необычный вид. Позади стояли еще двое. Глядя на эту компанию, мистер Грант подумал: сколько по сути дикарского и в самой миссис Грант с ее чрезмерной косметикой, дешевыми мехами и побрякивающими драгоценностями.

— Что они хотят? — спросила миссис Грант, глядя на полуобнаженных мужчин с чувством, весьма далеким от страха.

— Им хочется, чтобы ты осмотрела их поселение, — ответил мистер Грант. — Это является составной частью экспозиции.

Миссис Грант заметила, что первый туземец смотрит на нее с нескрываемым вожделением, и не стала сопротивляться, когда ее повели дальше.

Ей показали котел для приготовления пищи, различное оружие, украшения, которыми была увешана первая хижина. Затем туземцы повели ее ко второй хижине. Один из них подмигнул ей и поманил взглядом внутрь хижины.

— Действительно интересно, — сказала она, в свою очередь подмигнула дикарю и последовала за ним.

Двое других также прошли внутрь, причем один из них, прежде чем войти, подобрал с земли нож.

— Почему ты не сказал мне, что они охотники за головами? — послышался голос миссис Грант. — Ты видел эти сморщенные головы?

Мистер Грант про себя улыбнулся. Подумать только, каких трудов стоило заполучить эти головы. Власти в государствах Южной Америки категорически запретили их вывоз. Специальный раздел выставки был, по всей вероятности, единственным сохранившимся центром этого уникального народного искусства.

— У одной из них рыжие волосы. Точь-в-точь миссис…

Раздался крик, а затем звуки яростной схватки. Мистер Грант затаил дыхание. Их было, на всякий случай, трое, но миссис Грант очень сильная женщина… Хотя, конечно, ей не под силу…

Один из дикарей, пританцовывая, выскочил из хижины, и ведьма, колдовавшая у огня, взяла несколько зловеще выглядящих орудий и прошла внутрь хижины. Содержимое котла продолжало весело булькать.

Мистер Грант облегченно вздохнул и решил, что смотреть дальше нет смысла. К тому же антропология не входила в сферу его интересов. Он запер за собой железную дверь и направился в отдел орнитологии, решив, что ему вовсе не обязательно получать заказы миссис Грант.

The Special Exhibit. 1953 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Кон)

Из луковицы в морковь

Вы, конечно, помните того задиру, что швырял песком в 97-фунтового хиляка? А ведь, несмотря на притязания Чарльза Атласа, проблема слабого так и не была решена. Настоящий задира любит швырять песком в людей; в этом он черпает глубокое удовлетворение. И что с того, что вы весите 240 фунтов (каменные мускулы и стальные нервы) и мудры, как Соломон, — все равно вам придется выбирать песок оскорбления из глаз и, вероятно, только разводить руками.

Так думал Говард Кордл — милый, приятный человек, которого все всегда оттирали и задевали. Он молча переживал, когда другие становились впереди него в очередь, садились в остановленное им такси и уводили знакомых девушек.

Главное, люди, казалось, сами стремились к подобным поступкам, искали, как бы насолить своему ближнему.

Кордл не понимал, почему так должно быть, и терялся в догадках. Но в один прекрасный летний день, когда он путешествовал по Северной Испании, явился ему бог Тот-Гермес и нашептал слова прозрения:

— Слушай, крошка, клади в варево морковь, а то мясо не протушится.

— Морковь?

— Я говорю о тех типах, которые не дают тебе жить, — объяснил Тот-Гермес. — Они должны так поступать, потому что они — морковь, а морковь именно такая и есть.

— Если они — морковь, — произнес Кордл, начиная постигать тайный смысл, — тогда я…

— Ты — маленькая, жемчужно-белая луковичка.

— Да. Боже мой, да! — вскричал Кордл, пораженный слепящим светом истины.

— И, естественно, ты и все остальные жемчужно-белые луковицы считаете морковь весьма неприятным явлением, некоей бесформенной оранжевой луковицей, в то время как морковь принимает вас за уродливую круглую белую морковь. На самом же деле…

— Да, да, продолжай! — в экстазе воскликнул Кордл.

— В действительности же, — объявил Тот-Гермес, — для каждого есть свое место в Похлебке.

— Конечно! Я понимаю, я понимаю, я понимаю!

— Хочешь порадоваться милой невинной белой луковичкой, найди ненавистную оранжевую морковь. Иначе будет не Похлебка, а этакая… э… если так можно выразиться…

— Бульон! — восторженно подсказал Кордл.

— Ты, парень, кумекаешь на пять, — одобрил Тот-Гермес.

— Бульон, — повторил Кордл. — Теперь я ясно вижу: нежный луковый суп — это наше представление о рае, в то время как огненный морковный отвар олицетворяет ад. Все сходится!

— Ом мани падме хум, — благословил Тот-Гермес.

— Но куда идет зеленый горошек? Что с мясом?

— Не хватайся за метафоры, — посоветовал Тот-Гермес. — Давай лучше выпьем. Фирменный напиток!

— Но специи, куда же специи? — не унимался Кордл, сделав изрядный глоток из ржавой походной фляги.

— Крошка, ты задаешь вопросы, ответить на которые можно лишь масону тринадцатой ступени в форме и белых сандалиях. Так что… Помни только, что все идет в Похлебку.

— В Похлебку, — пробормотал Кордл, облизывая губы.

— Эй! — заметил Тот-Гермес. — Мы уже добрались до Коруньи. Я здесь сойду.

Кордл остановил свою взятую напрокат машину у обочины дороги. Тот-Гермес подхватил с заднего сиденья рюкзак и вышел:

— Спасибо, что подбросил, приятель.

— Да что там… Спасибо за вино. Кстати, какой оно марки? С ним можно антилопу уговорить купить галстук, Землю превратить из приплюснутого сфероида в усеченную пирамиду… О чем это я говорю?

— Ничего, ерунда. Пожалуй, тебе лучше прилечь.

— Когда боги приказывают, смертные повинуются, — нараспев проговорил Кордл и покорно улегся на переднем сиденье. Тот-Гермес склонился над ним; золотом отливала его борода, деревья на заднем плане венцом обрамляли голову.

— Как ты себя чувствуешь?

— Никогда в жизни мне не было так хорошо.

— Ну тогда привет.

И Тот-Гермес ушел в садящееся солнце. Кордл же с закрытыми глазами погрузился в решение философских проблем, испокон веков ставивших в тупик величайших мыслителей. Он был несколько изумлен, с какой простотой и доступностью открывались ему тайны.

Наконец он заснул и проснулся через шесть часов. Он забыл все решения, все гениальные догадки. Это было непостижимо. Как можно утерять ключи от Вселенной?.. Но непоправимое свершилось, рай потерян навсегда.

Зато Кордл помнил о моркови и луковицах и помнил о Похлебке. Будь в его власти выбирать, какое из гениальных решений запомнить, вряд ли бы он выбрал это. Но увы. И Кордл понял, что в игре внутренних озарений нужно довольствоваться тем, что есть.

На следующий день с массой приключений он добрался до Сантандера и решил написать всем друзьям остроумные письма и, возможно, даже попробовать свои силы в дорожном скетче. Для этого потребовалась пишущая машинка. Портье в гостинице направил его в контору по прокату машинок. Там сидел клерк, превосходно владеющий английским.

— Вы сдаете по дням? — спросил Кордл.

— Почему же нет? — отозвался клерк. У него были маслянистые черные волосы и тонкий аристократический нос.

— Сколько за эту? — поинтересовался Кордл, указывая на портативную модель «Эрики» тридцатилетней давности.

— Семьдесят песет в день, то есть один доллар. Обычно.

— А разве мой случай не обычный?

— Разумеется, нет. Вы иностранец, и проездом. Вам это будет стоить сто восемьдесят песет в день.

— Ну хорошо, — согласился Кордл, доставая бумажник. — На три дня, пожалуйста.

— Попрошу у вас еще паспорт и пятьдесят долларов в залог.

Кордл попытался обратить все в шутку:

— Да мне бы просто попечатать, я не собираюсь жениться на ней.

Клерк пожал плечами.

— Послушайте, мой паспорт в гостинице у портье. Может, возьмете водительские права?

— Конечно, нет! У меня должен быть паспорт — на случай, если вы вздумаете скрыться.

— Но почему и паспорт, и залог? — недоумевал Кордл, чувствуя определенную неловкость. — Машинка-то не стоит и двадцати долларов.

— Вы, очевидно, эксперт, специалист по рыночным ценам в Испании на подержанные немецкие пишущие машинки?

— Нет, однако…

— Тогда позвольте, сэр, вести дело, как я считаю нужным. Кроме того, мне необходимо знать, как вы собираетесь использовать аппарат.

Сложилась одна из тех нелепых заграничных ситуаций, в которую может попасть каждый. Требования клерка были абсурдны, а манера держаться оскорбительна. Кордл уже решил коротко кивнуть, повернуться на каблуках и выйти, но тут вспомнил о моркови и луковицах. Ему явилась Похлебка, и внезапно в голову пришла мысль, что он может быть любым овощем, каким только пожелает.

Он повернулся к клерку. Он тонко улыбнулся. Он сказал:

— Хотите знать, как я собираюсь использовать машинку?

— Непременно.

— Ладно, — махнул Кордл. — Признаюсь честно, я собрался засунуть ее в нос.

Клерк выпучил глаза.

— Это чрезвычайно удачный метод провоза контрабанды, — продолжал Кордл. — Также я собирался всучить вам краденый паспорт и фальшивые деньги. В Италии я продал бы машинку за десять тысяч долларов.

— Сэр, — промолвил клерк, — вы, кажется, недовольны.

— Слабо сказано, дружище. Я передумал насчет машинки. Но позвольте сделать комплимент по поводу вашего английского.

— Я специально занимался, — гордо заявил клерк.

— Это заметно. Несмотря на слабость в «р-р», вы разговариваете как венецианский гондольер с надтреснутым нёбом. Наилучшие пожелания вашему уважаемому семейству. А теперь я удаляюсь, и вы спокойно можете давить свои прыщи.

Вспоминая эту сцену позже, Кордл пришел к выводу, что для первого раза он неплохо выступил в роли моркови. Правда, финал несколько наигран, но по существу убедителен.

Важно уже само по себе то, что он сделал это. И теперь, в тиши гостиничного номера, мог заниматься не презрительным самобичеванием, а наслаждаться фактом, что сам поставил кого-то в неудобное положение.

Он сделал это! Он превратился из луковицы в морковь!

Но этична ли его позиция? По-видимому, клерк не мог быть иным, являясь продуктом сочетания генов, жертвой среды и воспитания…

Кордл остановил себя. Он заметил, что занимается типично луковичным самокопанием. А ведь теперь ему известно: должны существовать и луковица, и морковь, иначе не сваришь Похлебки.

И еще он знал, что человек может стать любым овощем по своему выбору: и забавной маленькой зеленой горошиной, и долькой чеснока. Человек волен занять любую позицию между луковичничеством и морковщиной.

Над этим стоит хорошенько поразмыслить, отметил Кордл. Однако продолжил свое путешествие.

Следующий случай произошел в Ницце, в уютном ресторанчике на авеню Диабль Блюс. Там было четверо официантов, один из которых в точности походил на Жана-Поля Бельмондо, вплоть до сигареты, свисавшей с нижней губы. Остальные в точности походили на спившихся жуликов мелкого пошиба. В зале сидели несколько скандинавов, дряблый француз в берете и три девушки-англичанки.

Кордл, объясняющийся по-французски ясно, хотя и несколько лаконично, попросил у Бельмондо десятифранковый обед, меню которого было выставлено в витрине.

Официант окинул его презрительным взглядом.

— На сегодня кончился, — изрек он и вручил Кордлу меню тридцатифранкового обеда.

В своем старом воплощении Кордл покорно принял бы судьбу и стал заказывать. Или бы поднялся, дрожа от возмущения, и покинул ресторан, опрокинув по пути стул.

Но сейчас…

— Очевидно, вы не поняли меня, — произнес Кордл. — Французский закон гласит, что вы обязаны обслуживать согласно всем утвержденным меню, выставленным в витрине.

— Мосье адвокат? — осведомился официант, нагло уперев руки в боки.

— Нет. Мосье устраивает неприятности, — предупредил Кордл.

— Тогда пусть мосье попробует, — процедил официант. Его глаза превратились в щелки.

— О'кей, — сказал Кордл.

И тут в ресторан вошла престарелая чета. На мужчине был двубортный синий в полоску костюм. На женщине — платье в горошек.

— Простите, вы не англичане? — обратился к ним Кордл.

Несколько удивленный, мужчина слегка наклонил голову.

— Советую вам не принимать здесь пищу. Я — представитель ЮНЕСКО, инспектор по питанию. Шеф-повар явно не мыл рук с незапамятных времен. Мы еще не сделали проверку на тиф, но есть все основания для подозрений. Как только прибудут мои ассистенты с необходимым оборудованием…

В ресторане воцарилась мертвая тишина.

— Пожалуй, вареное яйцо можно съесть, — смилостивился наконец Кордл.

Престарелый мужчина, очевидно, не поверил этому.

— Пойдем, Милдред, — позвал он, и чета удалилась.

— Вот уходят шестьдесят франков плюс пять процентов чаевых, — холодно констатировал Кордл.

— Немедленно убирайтесь! — зарычал официант.

— Мне здесь нравится, — объявил Кордл, скрещивая руки на груди. — Обстановка, интим…

— Сидеть, не заказывая, не разрешается.

— Я буду заказывать. Из десятифранкового меню.

Официанты переглянулись, в унисон кивнули и стали приближаться военной фалангой. Кордл воззвал к остальным обедающим:

— Попрошу всех быть свидетелями! Эти люди собираются напасть на меня вчетвером против одного, нарушая французскую законность и универсальную человеческую этику лишь потому, что я желаю заказать из десятифранкового меню, ложно разрекламированного!

Это была длинная речь, но в данном случае высокопарность не вредила. Кордл повторил ее на английском.

Англичанки разинули рты. Старый француз продолжал есть суп. Скандинавы угрюмо кивнули и начали снимать пиджаки.

Официанты снова засовещались. Тот, что походил на Бельмондо, сказал:

— Мосье, вы заставляете нас обратиться в полицию.

— Что ж, это избавит меня от беспокойства вызывать ее самому, — многозначительно произнес Кордл.

— Мосье, безусловно, не желает провести свой отпуск в суде?

— Мосье именно так проводит большинство своих отпусков, — заверил Кордл.

Официанты опять в замешательстве сбились в кучу. Затем Бельмондо подошел с тридцатифранковым меню.

— Обед будет стоить мосье десять франков. Очевидно, это все, что есть у мосье.

Кордл пропустил выпад мимо ушей.

— Принесите мне луковый суп, зеленый салат и мясо по-бургундски.

Пока официант отсутствовал, Кордл умеренно громким голосом напевал «Вальсирующую Матильду». Он подозревал, что это может ускорить обслуживание.

Заказ прибыл, когда он во второй раз добрался до «Ты не застанешь меня в живых». Кордл придвинул к себе суп, посерьезнел и взял ложку.

Это был напряженный момент. Все посетители оторвались от еды. Кордл наклонился вперед и деликатно втянул носом запах.

— Чего-то здесь не хватает, — громко объявил он.

Нахмурившись, Кордл вылил луковый суп в мясо по-бургундски, принюхался, покачал головой и накрошил в месиво пол-ломтика хлеба. Снова принюхался, добавил салата и обильно посолил.

— Нет, — сказал он, поджав губы. — Не пойдет.

И вывернул содержимое тарелки на стол. Акт, сравнимый разве что с осквернением Моны Лизы. Все застыли.

Неторопливо, но не давая ошеломленным официантам время опомниться, Кордл встал и бросил в эту кашу десять франков. У двери он обернулся.

— Мои комплименты повару, место которому не здесь, а у бетономешалки. А это, друзья, для вас.

И швырнул на пол свой мятый носовой платок.

Как матадор после серии блестящих пассов поворачивает тыл к разъяренному быку, так выходил Кордл. По каким-то неведомым причинам официанты не ринулись вслед за ним и не вздернули его на ближайшем фонаре. Кордл прошел десять или пятнадцать кварталов, наугад сворачивая направо и налево. Он дошел до Променад Англяйс и сел на скамейку. Его рубашка была влажной от пота.

— Но я сделал это! — воскликнул он. — Я вел себя невыносимо гадко и вышел сухим из воды!

Теперь он воистину понял, почему морковь поступает таким образом. Боже всемогущий на небесах, что за радость, что за блаженство!

После этого Кордл вернулся к своей обычной мягкой манере поведения и оставался таким до второго дня пребывания в Риме. Он и семь других водителей выстроились в ряд перед светофором на Корсо Витторио-Эммануила. Сзади стояло еще двадцать машин. Водители не выключали моторы, склонясь над рулем и мечтая о Ла-Манше. Все, кроме Кордла, упивающегося дивной архитектурой Рима.

Свет переменился. Водители вдавили акселераторы, как будто сами хотели помочь раскрутиться колесам маломощных «Фиатов», снашивая сцепления и нервы. Все, кроме Кордла, который казался единственным в Риме человеком, не стремившимся выиграть гонки или успеть на свидание. Без спешки, но и без промедления, он завел двигатель и выжал сцепление, потеряв две секунды.

Водитель сзади отчаянно засигналил.

Кордл улыбнулся — тайной, нехорошей улыбкой. Он поставил машину на ручной тормоз и вылез.

— Да? — сказал Кордл по-французски, ленивым шагом добредя до побелевшего от ярости водителя. — Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, ничего, — ответил тот по-французски — его первая ошибка. — Я просто хотел, чтобы вы ехали, ну, двигались!

— Но я как раз собирался это сделать, — резонно указал Кордл.

— Хорошо! Все в порядке!

— Нет, не все, — мрачно сообщил Кордл. — Мне кажется, я заслуживаю лучшего объяснения, почему вы мне засигналили.

Нервный водитель — миланский бизнесмен, направлявшийся на отдых с женой и четырьмя детьми, опрометчиво ответил:

— Дорогой сэр, вы слишком медлили, вы задерживали нас всех.

— Задерживал? — переспросил Кордл. — Вы дали гудок через две секунды после перемены света. Это называется промедлением?

— Прошло гораздо больше двух секунд, — пытался спорить миланец.

Движение тем временем застопорилось уже до Неаполя. Собралась десятитысячная толпа. В Витербо и Генуе соединения карабинеров были приведены в состояние боевой готовности.

— Это неправда, — опроверг Кордл. — У меня есть свидетели. — Он махнул в сторону толпы, которая восторженно взревела. — Я приглашу их в суд. Вам должно быть известно, что вы нарушили закон, засигналив в пределах города при явно не экстренных обстоятельствах.

Миланский бизнесмен посмотрел на толпу, уже раздувшуюся до пятидесяти тысяч. «Боже милосердный, — думал он, — пошли потоп и поглоти этого сумасшедшего француза!»

Над головами просвистели реактивные чудовища Шестого флота, надеющегося предотвратить ожидаемый переворот.

Собственная жена миланского бизнесмена оскорбительно кричала на него: сегодня он разобьет ее слабое сердце и отправит по почте ее матери, чтобы доконать и ту.

Что было делать? В Милане этот француз давно бы уже сложил голову. Но Рим — южный город, непредсказуемое и опасное место.

— Хорошо, — сдался водитель. — Подача сигнала была, возможно, излишней.

— Я настаиваю на полном извинении, — потребовал Кордл.

В Форджи, Бриндизи, Бари отключили водоснабжение. Швейцария закрыла границу и приготовилась к взрыву железнодорожных туннелей.

— Извините! — закричал миланский бизнесмен. — Я сожалею, что спровоцировал вас, и еще больше сожалею, что вообще родился на свет! А теперь, может быть, вы уйдете и дадите мне умереть спокойно?!

— Я принимаю ваше извинение, — сказал Кордл. — Надеюсь, вы на меня не в обиде?

Он побрел к своей машине, тихонько напевая, и уехал.

Мир, висевший на волоске, был спасен.

Кордл доехал до арки Тита, остановил автомобиль и под звуки тысяч труб прошел под ней. Он заслужил свой триумф в не меньшей степени, чем сам Цезарь.

Боже, упивался он, я был отвратителен!

В лондонском Тауэре, в Воротах Предателя, Кордл наступил на ногу молодой девушке. Это послужило началом знакомства. Девушку звали Мэвис. Уроженка Шорт-Хилс (штат Нью-Джерси), с великолепными длинными темными волосами, она была стройной, милой, умной, энергичной и обладала чувством юмора. Ее маленькие недостатки не играют никакой роли в нашей истории. Кордл угостил ее чашечкой кофе. Остаток недели они провели вместе.

Кажется, она вскружила мне голову, сказал себе Кордл на седьмой день. И тут же понял, что выразился неточно. Он был страстно и безнадежно влюблен.

Но что чувствовала Мэвис? Недовольства его обществом она не обнаруживала.

В тот день Кордл и Мэвис отправились в резиденцию маршала Гордона на выставку византийской миниатюры. Увлечение Мэвис византийской миниатюрой казалось тогда вполне невинным. Коллекция была частной, но Мэвис с большим трудом раздобыла приглашения.

Они подошли к дому и позвонили. Дверь открыл дворецкий в парадной вечерней форме. Они предъявили приглашения. Взгляд дворецкого и его приподнятая бровь недвусмысленно показали, что их приглашения относятся к разряду второсортных, предназначенных для простых смертных, а не к гравированным атласным шедеврам, преподносимым таким людям, как Пабло Пикассо, Джекки Онассис, Норман Мейлер, и другим движителям и сотрясателям мира.

Дворецкий проговорил:

— Ах да…

Его лицо сморщилось, как у человека, к которому неожиданно зашел Тамерлан с полком Золотой Орды.

— Миниатюры, — напомнил ему Кордл.

— Да, конечно… Но боюсь, сэр, что сюда не допускают без вечернего платья и галстука.

Стоял душный августовский день, и на Кордле была спортивная рубашка.

— Я не ослышался? Вечернее платье и галстук?

— Таковы правила.

— Неужели один раз нельзя сделать исключение? — попросила Мэвис.

Дворецкий покачал головой.

— Мы должны придерживаться правил, мисс. Иначе…

Он оставил фразу неоконченной, но его презрение к вульгарному сословию медной плитой зависло в воздухе.

— Безусловно, — приятно улыбаясь, заговорил Кордл. — Итак, вечернее платье и галстук? Пожалуй, мы это устроим.

Мэвис положила руку на его плечо.

— Пойдем, Говард. Побываем здесь как-нибудь в другой раз.

— Чепуха, дорогая. Если бы ты одолжила мне свой плащ…

Он снял с Мэвис белый дождевик и напялил на себя, разрывая его по шву.

— Ну, приятель, мы пошли, — добродушно сказал он дворецкому.

— Боюсь, что нет, — произнес тот голосом, от которого завяли бы артишоки. — В любом случае остается еще галстук.

Кордл ждал этого. Он извлек свой потный полотняный носовой платок и завязал вокруг шеи.

— Вы довольны? — ухмыльнулся он.

— Говард! Идем!

— Мне кажется, сэр, что это не…

— Что «не»?

— Это не совсем то, что подразумевается под вечерним платьем и галстуком.

— Вы хотите сказать мне, — начал Кордл пронзительно неприятным голосом, — что вы такой же специалист по мужской одежде, как и по открыванию дверей?

— Конечно, нет! Но этот импровизированный наряд…

— При чем тут «импровизированный»? Вы считаете, что к вашему осмотру надо готовиться три дня?

— Вы надели женский плащ и грязный носовой платок, — упрямился дворецкий. — Мне кажется, больше не о чем разговаривать.

Он собирался закрыть дверь, но Кордл быстро произнес:

— Только сделай это, милашка, и я привлеку тебя за клевету и поношение личности. Это серьезные обвинения, у меня есть свидетели.

Кордл уже собрал маленькую, но заинтересованную толпу.

— Это становится нелепым, — молвил дворецкий, пытаясь выиграть время. — Я вызову…

— Говард! — закричала Мэвис.

Он стряхнул ее руку и яростным взглядом заставил дворецкого замолчать.

— Я мексиканец, хотя, возможно, мое прекрасное знание английского обмануло вас. У меня на родине мужчина скорее перережет себе горло, чем оставит такое оскорбление неотомщенным. Вы сказали, женский плащ? Hombre, когда я надеваю его, он становится мужским. Или вы намекаете, что я — как это у вас там… — гомосексуалист?!

Толпа, ставшая менее скромной, одобрительно зашумела. Дворецкого не любит никто, кроме хозяина.

— Я не имел в виду ничего подобного, — слабо запротестовал дворецкий.

— В таком случае это мужской плащ?

— Как вам будет угодно, сэр.

— Неудовлетворительно. Значит, вы не отказываетесь от вашей грязной инсинуации? Я иду за полицейским.

— Погодите! Зачем так спешить?! — возопил дворецкий. — Он побелел, его руки дрожали. — Ваш плащ — мужской плащ, сэр.

— А как насчет моего галстука?

Дворецкий громко засопел, издал гортанный звук и сделал последнюю попытку остановить кровожадных пеонов.

— Но, сэр, галстук явно…

— То, что я ношу вокруг шеи, — холодно отчеканил Кордл, — становится тем, что имелось в виду. А если бы я обвязал вокруг горла кусок цветного шелка, вы что, назвали бы его бюстгальтером? Полотно — подходящий материал для галстука. Функция определяет терминологию, не так ли? Если я приеду на работу на корове, никто не скажет, что я оседлал бифштекс. Или вы находите логическую неувязку в моих аргументах?

— Боюсь, что я не совсем понимаю…

— Так как же вы осмеливаетесь судить?

Толпа восторженно взревела.

— Сэр! — воскликнул поверженный дворецкий. — Молю вас…

— Итак, — с удовлетворением констатировал Кордл, — у меня есть верхнее платье, галстук и приглашение. Может, вы согласитесь быть нашим гидом и покажете византийские миниатюры?

Дворецкий распахнул дверь перед Панчо Вилья и его татуированными ордами. Последний бастион цивилизации пал менее чем за час. Волки завыли на берегах Темзы, босоногая армия Морелоса ворвалась в Британский музей, и на Европу опустилась ночь.

Кордл и Мэвис обозревали коллекцию в молчании. Они не перекинулись и словом, пока не остались наедине в Риджентс-парке.

— Послушай, Мэвис… — начал Кордл.

— Нет, это ты послушай! — перебила она. — Ты был ужасен! Ты был невыносим! Ты был… Я не могу найти достаточно грязного слова для тебя! Мне никогда не приходило в голову, что ты из тех садистов, что получают удовольствие от унижения людей!

— Но, Мэвис, ты слышала, как он обращался со мной, его тон…

— Он глупый, выживший из ума старикашка, — сказала Мэвис. — Таким я тебя не считала.

— Он заявил…

— Не имеет значения. Главное — ты наслаждался собой!

— Ну хорошо, пожалуй, ты права, — согласился Кордл. — Но я объясню.

— Не мне. Все. Пожалуйста, уходи, Говард. Навсегда.

Будущая мать его двоих детей стала уходить из его жизни. Кордл поспешил за ней.

— Мэвис!

— Я позову полицейского, Говард, честное слово, позову!

— Мэвис, я люблю тебя!

Она, вероятно, слышала его, но продолжала идти. Это была милая девушка и определенно, неизменяемо — луковица.

Кордл так и не сумел рассказать Мэвис о Похлебке и о необходимости испытать поведение, прежде чем осуждать его. Он лишь заставил ее поверить, что то был какой-то шок, случай, совершенно немыслимый, и… рядом с ней… такое никогда не повторится.

Сейчас они женаты, растят девочку и мальчика, живут в собственном доме в Нью-Джерси и вполне счастливы. Кордла оттирают и задевают чиновники, официанты и прислуга.

Но…

Кордл регулярно отдыхает в одиночку. В прошлом году он сделал себе имя в Гонолулу. В этом — он едет в Буэнос-Айрес.

Cordle to Onion to Carrot. 1968 by Robert Sheckley.

(переводчик Владимир Баканов)

Я вижу: человек сидит на стуле и стул кусает его за ногу

Позади него лежали серые Азоры и Геркулесовы столпы; только небо над головой, и только говно — под ногами.

— Гребаное говно! Гребаное говно! — проорал Парети тускнеющему вечернему свету. Проклятия обламывались об окурок сигары, теряя обычную ярость, потому что смена заканчивалась и Парети очень устал. Впервые он выругался так три года назад, когда записался в сборщики на говенных полях. Когда впервые увидел склизкий серый мутировавший планктон, испещряющий этот район Атлантики. Как проказа на прохладном синем теле моря.

— Гребаное говно, — пробормотал он. Это стало ритуалом. Так у него в ялике появлялась компания. Он плыл в одиночестве: Джо Парети и его умирающий голос. И призрачно-белесое говно.

Уголком глаза он заметил отблеск света через темные очки с прорезью, движущееся серое пятно. Он ловко развернул ялик. Говно опять выпирало. Над поверхностью океана поднялось бледно-серое щупальце, точно слоновий хобот. Подгребая к нему, Парети бессознательно прикидывал расстояние: пять футов, правая рука напряжена, поднята сеть — странная паутинка на шесте, больше всего похожая на сачок для ловли бабочек, какими пользуются индейцы пацкуаро — и вот короткой, как удар бейсболиста, подсечкой Парети подхватил шевелящийся ком.

Говно дергалось и извивалось, билось в сети, беззубо обсасывало алюминиевую рукоять. Занося кусок на борт и вываливая в карантинку, Парети оценил его вес фунтов в пять. Тяжелый для такого маленького кусочка.

Подхватывая падающее говно, карантинка растянулась, сжатый воздух с чмоканьем захлопнул крышку за щупальцем. Потом над крышкой замкнулась диафрагма.

Говно задело его перчатку, но Парети решил, что дезинфицироваться немедленно — много чести. Он рассеянно смахнул со лба выбеленные солнцем редеющие волосы и вновь развернул ялик.

Он был в двух милях от «Техас-Тауэр».

В Атлантическом океане.

В пятидесяти милях от мыса Гаттерас.

На Алмазной Банке.

На тридцать пятом градусе северной широты и семьдесят пятом градусе западной долготы.

В сердце говенных полей.

Вымотан. Конец смены.

Гребаное говно.

Парети принялся выгребать обратно.

Море было глянцевым, мертвая зыбь катилась к «Техас-Тауэр». Ветра не было, и солнце сверкало жестоким алмазным блеском, как всегда, со времени третьей мировой, ярче, чем когда-либо прежде. Почти идеальная погода для сборщика — пятьсот тридцать долларов за смену.

По левую руку завиднелась нежная серая пленка говна, почти невидимая на фоне волн. Парети сменил курс и подобрал все десять квадратных футов. Говно не сопротивлялось — слишком тонкое.

Парети продолжил путь к «Техас-Тауэр», собирая по дороге говно. Одинаковые обличья оно принимало редко. Самый большой кусок, какой попался Парети, прикинулся кипарисовым пнем. («Тупое говно, — подумал он, — какие кипарисы в открытом море?») Самый маленький — тюлененком. Трупно-серым и безглазым. Парети подбирал обрывки быстро и без колебаний: он обладал жутковатой способностью распознавать говно в любом обличье, а его техника сбора была несравненно более утонченной и удобной, чем методы, используемые сборщиками, обученными Компанией. Парети был танцором с природным чувством ритма, художником-самоучкой, прирожденным следопытом. Эта способность и отправила его на говенные поля, а не на фабрику или в потогонные конторы для интеллектуалов, после того как он закончил мультиверситет с отличием. Все, что он знал и чему научился, — к чему оно в забитом, переполненном, кишащем людьми мире двадцати семи миллиардов человек, отпихивающих друг друга локтями в поисках наименее унизительной работы? Образование мог получить любой, специальность — не всякий, золотую медаль — далеко не каждый, и только горстка подобных Джо Парети проскальзывала через мультиверситет, прихватив по дороге звание магистра, степень доктора, золотую медаль и красный диплом. И все это стоило меньше, чем его природный дар сборщика.

Собирая говно с такой скоростью, Парети зарабатывал больше, чем инженер-проектировщик.

Но после двенадцатичасовой смены в морозно-блестящем море усталость притупляла даже это удовольствие. Парети хотелось только рухнуть на койку в своей каюте. И спать. И спать. Он швырнул в море сырой окурок.

Махина громоздилась перед ним. По традиции ее называли «Техас-Тауэр», но она отнюдь не напоминала первые платформы подводного бурения довоенной Америки. Скорее она походила на суставчатый коралловый риф или скелет невообразимого алюминиевого кита.

Дать «Техас-Тауэр» определение было бы затруднительно. Она передвигалась, а потому была кораблем. Могла намертво прикрепляться к дну морскому, а потому являлась островом. Над поверхностью виднелась «кошачья колыбель» труб: приемники, куда сборщики закачивали говно (как расставался со своим грузом Парети, прикрутив складной штуцер карантинки к мельхиоровому раструбу приемника «Техас-Тауэр», чувствуя, как пульсирует труба, когда давление воздуха перегоняло говно из баков ялика в приемник), решетчатые причалы для яликов, балки, поддерживающие радарную мачту.

Была еще пара цилиндрических труб, раззявленных, точно орудийные дула. Входные шлюзы. А под ватерлинией «Техас-Тауэр», как айсберг, расползался и ширился складными секциями, которые могли убираться или раздвигаться в зависимости от глубины. Здесь, на Алмазной Банке, дюжина нижних уровней бездействовала в сложенном виде.

Сооружение было бесформенным, уродливым, медлительным, непотопляемым даже в самые сильные шторма, величественным, как галеон. То был самый неудачный корабль и самая великолепная фабрика во всей истории судостроения.

Волоча за собой сачок, Парети вскарабкался на причальный комплекс и вошел в ближайший шлюз. Пройдя через дезинфекцию и камеры ожидания, он попал в собственно «Техас-Тауэр». Спускаясь по алюминиевой винтовой лесенке, он услыхал голоса: готовый заступить на смену Мерсье и Пегги Флинн, последние три дня сидевшая на бюллетене по поводу месячных. Сборщики спорили.

— Сейчас закупают по пятьдесят долларов за тонну, — втолковывала Пегги на повышенных тонах. Похоже, спор начался уже давно. Обсуждались премиальные сборщикам.

— До деления или после? — осведомился Мерсье.

— Ты не хуже меня знаешь, что после! — взвилась Пегги. — То есть каждая тонна, которую мы выловили и загнали в баки, после облучения дает сорок, а то и сорок одну тонну. А нам премии платят за собранный вес, а не за вес после деления!

За три года, проведенные в говенных полях, Парети слышал это миллион раз. Когда баки заполнялись, говно отправляли на деление и облучение. Подвергнутое запатентованным основными компаниями методам переработки, говно воспроизводило себя молекула за молекулой, делилось, росло, размножалось, разбухало, давая говна в сорок раз больше начального веса. Потом его «убивали» и перерабатывали в основной продукт искусственного питания для народа, давно забывшего про бифштексы, яйца, морковь и кофе. Величайшая трагедия третьей мировой состояла в том, что погибло огромное число всех живых тварей, кроме людей.

Говно перемалывали, обрабатывали, очищали, накачивали витаминами, подкрашивали, придавали вкус и запах, расфасовывали в отдельные пакетики и под легионом торговых марок — «Витаграм», «Деликатес», «Услада желудка», «Диет-мясо», «БыстроКофе», «Семейный завтрак» — рассовывали в двадцать семь миллиардов раззявленных голодных ртов. Добавить (трижды использованной) воды и подавать.

Сборщики в буквальном смысле слова кормили планету.

И чувствовали, что им недоплачивают, даже получая пятьсот тридцать долларов за смену.

Парети прогремел башмаками по двум последним ступенькам, и спорящие обернулись.

— Привет, Джо, — сказал Мерсье.

Пегги улыбнулась.

— Долгая была смена? — спросила она участливо.

— Слишком долгая. Совсем я вымотался.

— Полностью? — Пегги развернула плечи.

— Я думал, у тебя сейчас это самое время.

— Узе коньсилось. — Пегги ухмыльнулась и показала ладошки, как маленькая девочка, у которой прошла корь.

— Ну, это было бы неплохо, — согласился Парети на ее услуги, — если ты мне еще и спину разотрешь.

— И хребет переломаю.

Мерсье хихикнул и двинулся к лестнице.

— До скорого, — бросил он через плечо.

Парети повел Пегги Флинн через множество отсеков в свою каюту. Сборщики, проводящие по шесть месяцев в замкнутом пространстве, вырабатывали свои обычаи. Женщины, слишком разборчивые в связях, на «Техас-Тауэр» не задерживались. Сборщиков — называвших себя «сборбатом» — в увольнительные на берег пускали редко, а потому все удобства предоставляла Компания. Фильмы, лучшие повара, спортзалы, полностью укомплектованная и постоянно пополняемая библиотека… и сборщицы. Поначалу некоторые женщины получали от мужиков «подарки» за сексуальные услуги, но это оказывало разлагающее влияние на моральный климат, и теперь в дополнение к общим окладу и премиальным женщины получали еще половую надбавку. Ничего необычного не было в том, что симпатичная и умелая сборщица, проведя на «Техас-Тауэр» восемь или девять месяцев, возвращалась домой с полусотней тысяч долларов на счету.

В каюте они разделись.

— Бо-оже, — протянула Пегги, — где ж твои волосы?

Парети встречался с ней уже несколько месяцев.

— Лысею, наверное. — Парети пожал плечами.

Он обтерся мокрой одноразовой салфеткой из раздатчика и швырнул ее в глазок утилизатора.

— По всему телу? — недоверчиво переспросила Пегги.

— Слушай, Пег, — устало произнес Парети, — я двенадцать часов сачком махал. Я выжат, как лимон, и засыпаю на ходу. Так ты хочешь или нет?

Пегги улыбнулась:

— Джо, ты лапочка.

— Сопля я, — ответил он, растекаясь по удобной постели.

Она легла рядом, и они трахнулись.

А потом Джо заснул.

Пятьюдесятью годами до того разразилась наконец третья мировая война. А перед ней были тридцать лет второй фазы «холодной войны». Первая фаза кончилась в семидесятых, когда неизбежность войны стала очевидна. Второй фазой назвали предупредительные меры против тотального уничтожения. Затоплялись в камень подземные города-пещеры — города-консервы, как называли их архитекторы и планировщики. (На людях, конечно, такие вульгарные слова не звучали. В газетных статьях города именовались шикарно: Яшмовый Город, Даунтаун[433], Золотой Грот, Северные и Южные Алмазы, Ониксвилль, Субград, Восточные Пириты. В Скалистых горах заглубили на две мили в скалу гигантский всеамериканский комплекс противоракетной обороны Айронволл.)

Плодиться люди начали еще задолго до первой фазы. Мальтус был прав. Под давлением страха люди размножались как никогда. В городах-консервах вроде Нижнего Гонконга, Лабиринта (под Бостоном) и Новой Куэрнаваки замкнутая жизнь предлагала не слишком много удовольствий. И люди множились. И снова множились. Геометрическая прогрессия заполняла города-консервы, и те расползались туннелями, и трубами, и щупальцами. Землю заполняли кишащие, вопящие, голодные обитатели края ужаса. На поверхности осталась жить только научная и военная элита — по необходимости.

Потом грянула война.

И явилась она с лазером и радиацией — атомная, биологическая.

Североамериканскому континенту повезло не слишком: Лос-Анджелес превращен в шлак. Айронволл снесен вместе с половиной Скалистых гор, противоракетный комплекс похоронен навеки под невысокими, уютными холмами, которыми стали горы. Ок-Ридж сгинул в яркой вспышке. Луисвилл разрушен до основания. Перестали существовать Детройт и Бирмингем[434]; на их месте остались плоские, гладкие, блестящие поверхности, как зеркальные осколки потемневшего хромового покрытия.

Нью-Йорк и Чикаго оказались защищены лучше. Они потеряли пригороды, но не подземные города-консервы. Остались и центральные зоны мегаполисов — истерзанные, но живые.

На других континентах положение было не лучше. А то и хуже. Но две фазы «холодной войны» дали время разработать сыворотки, лекарства, противоядия, способы лечения. Людей спасали миллионами.

Но… пшеничному колосу прививки не сделаешь.

Невозможно вакцинировать всех кошек, собак, кабанов, антилоп, лам и кодьякских медведей. Невозможно засеять океаны лекарством для рыб. Экология свихнулась. Одни виды выжили, другие вымерли полностью.

Начались голодные забастовки… и голодные бунты.

И быстро кончились. Ослабевший от голода — плохой боец. Пришли времена каннибалов. И тогда правительства, ужаснувшись того, что натворили с собой и соседями, наконец объединились.

Была воссоздана Организация Объединенных Наций, подрядившая Компании решить проблему искусственной пищи. Но то был медленный процесс.

Никто не обращал внимания, что над Американским континентом несутся западные ветра, подхватывая радиацию и остатки бактериологических безумств, подбирая свой груз над Скалистыми горами, в Луисвилле, Детройте, Нью-Йорке и сбрасывая отравленный груз над Восточным побережьем, над Атлантикой, рассеивая остальное по Азии. Но лишь мощное выпадение пыли над Каролинами, сочетавшееся с грибным дождем, привело к странной мутации в богатых планктоном водах Алмазной Банки.

Через десять лет после конца третьей мировой войны планктон перестал быть собой. Рыбаки побережья назвали его говном.

Алмазные Банки стали кипящим котлом творения.

Говно распространялось. Изменялось. Адаптировалось. Наступила паника. На мелководьях плескались уродливые внешнепанцирные рыбы; появились четыре новых вида акулы-собаки (один из них удачно приспособился к среде); несколько лет океан кишел сторукой каракатицей, потом она по непонятным причинам передохла.

А говно не дохло.

Его принялись изучать, и то, что казалось неудержимой и страшной угрозой морской жизни, а то и всей планете… оказалось чудом. Оно спасло мир. «Убитое» говно можно было перерабатывать в искусственную пищу. Оно содержало разнообразнейшие белки, витамины, аминокислоты, углеводы и даже необходимый минимум микроэлементов. Обезвоженное и упакованное, говно было выгодным экономически. Смешанное с водой говно можно было готовить, варить, жарить, парить, тушить, припускать, бланшировать и фаршировать. Почти идеальная пища. Ее запах менялся в зависимости от того, какой метод обработки использовался. Она могла иметь любой вкус — и никакого.

Говно вело растительный образ жизни. Неустойчивый ком протоплазмы явно не обладал разумом, хотя проявлял неудержимое стремление принимать форму. Говно постоянно принимало облики растений и животных — всегда недоделанные и неубедительные. Словно говно пыталось стать чем-то.

(Ученые в лабораториях Компаний надеялись, что говно так и не выяснит, чем же оно хочет стать.)

«Убитое», оно становилось отличной жратвой.

Компании возводили фабрики для его сбора — вроде «Техас-Тауэр» — и обучали сборщиков. Сборщикам платили больше, чем любым неквалифицированным работникам на свете. И не за долгие смены или изнурительный труд. На языке закона это называлось «платой за риск».

Джо Парети протанцевал павану высшего образования и решил, что для него мелодия недостаточно энергична. Он стал сборщиком. В душе он до сих пор не понимал, почему деньги, перечисляемые на его счет, называются платой за риск.

Сейчас он поймет.

Песня закончилась воплем. Он проснулся. Ночной сон не принес отдыха. Одиннадцать часов лежа на спине, одиннадцать часов беспомощной изнурительной муки; и наконец избавление, абсурдный нырок в усталое бодрствование. Минуту Парети лежал, не в силах шевельнуться.

Вставая, он чуть не потерял равновесия. Сон обошелся с ним жестоко.

Сон прошелся наждаком по коже.

Сон отполировал ногти алмазной пылью.

Сон снял с него скальп.

Сон засыпал песком глаза.

«О боже мой!» — подумал Парети, каждым нервным окончанием ощущая боль. Он проковылял в сортир и врезал себе по шее коротким сильным залпом иголок воды из душа. Потом подошел к зеркалу, машинально выдернул бритву из зарядной розетки. Потом глянул на свое отражение и замер.

Сон прошелся наждаком по коже, отполировал ногти алмазной пылью, снял с него скальп, засыпал песком глаза.

Не слишком красочное описание. Но почти буквальное. Именно это и случилось за ночь.

Парети глянул в зеркало и отшатнулся.

Если от секса с этой гребаной Флинн бывает такое, я пойду в монахи. Он был совершенно лыс.

Редеющие волосы, которые он откидывал со лба в предыдущую смену, пропали. Череп гладок и бледен, как хрустальный шар предсказателя.

Ресниц нет.

Бровей нет.

Грудь безволоса, как у женщины.

Лобок оголен.

Ногти почти прозрачны, точно с них сошел верхний, сухой, мертвый слой.

Парети снова глянул в зеркало. Он увидел себя… более или менее. Не то чтобы слишком менее: пропало едва ли больше фунта. Но это был очень заметный фунт.

Волосы.

Полный комплект бородавок, родинок, шрамов и мозолей.

Защитные волоски в ноздрях.

Колени, локти и стопы облиняли до нежно-розового цвета.

Джо Парети сообразил, что все еще сжимает бритву, и отложил ее. И несколько бесконечных мгновений, завороженный ужасом, смотрел на свое отражение. У него появилось жуткое ощущение, будто он знает, что случилось. «Я в глубокой дыре», — подумал он.

Джо отправился искать фабричного доктора. В лазарете врача не оказалось. Парети нашел его в фармакологической лаборатории. Врач бросил на Джо короткий взгляд и повел в лазарет. Где и подтвердил подозрения Парети.

Фамилия врача была Болл; то был тихий, аккуратный, очень высокий, очень худой, полный неизбывной профессиональной зловещности человек. При виде безволосого Парети обычно мрачный доктор заметно повеселел.

Парети ощутил, как у него отнимают человеческое начало. Следуя за Боллом в лазарет, он был человеком; теперь он превращался в образец, в культуру микробов, подлежащую рассмотрению под микроскопом.

— Хм, да, — произнес врач. — Интересно. Будьте добры, поверните голову. Хорошо… хорошо… отлично, теперь моргните.

Парети повиновался. Болл пошуршал бумагами, включил камеры видеозаписи и, тихо мурлыкая, принялся раскладывать на подносе сверкающие инструменты.

— Само собой, вы ее подхватили, — добавил он, словно спохватившись.

— Подхватил — что? — вопросил Парети, надеясь, что получит иной ответ.

— Болезнь Эштона. Можете называть ее говенной заразой, но мы ее зовем болезнью Эштона, по первому больному. — Доктор хихикнул. — А вы что думали — что у вас дерматит?

Парети показалось, что он слышит призрак музыки, органы и арфы.

— Ваш случай, как и все остальные, атипичен, — продолжал Болл, — но это в нем и является типичным. У болезни есть и совершенно дикое латинское название, но «Эштон» тоже сойдет.

— В жопу это все, — прорычал Парети. — Вы полностью уверены?

— А почему вам, спрашивается, платят за риск, и какого дьявола меня на борту маринуют? Я вам не терапевт какой-нибудь, а специалист. Конечно, я уверен. Вы будете шестым зарегистрированным случаем. «Ланцет» и «Журнал АМА»[435] очень заинтересуются. Да если хорошо подать, и «Сайентифик Америкэн» может тиснуть статейку.

— Для меня-то вы что можете сделать? — рявкнул Парети.

— Предложить глоток отличного довоенного бурбона, — ответил доктор Болл. — Средство неспецифическое, но, я бы сказал, общеукрепляющее.

— Кончай мне мозги гребать! Это не смешно! Еще что-нибудь можешь сказать, ты, специалист?

Болл, кажется, только тут заметил, что его черный юмор встречают не с бурным энтузиазмом.

— Мистер Парети, медицинская наука не признает ничего невозможного, даже прекращения биологической смерти. Но это высказывание чисто теоретическое. Мы можем делать очень многое. Мы можем положить вас в госпиталь, накачать лекарствами, подвергнуть облучению, смазывать едкими жидкостями, равно как проводить эксперименты по гомеопатии, акупунктуре и прижиганию. Но, кроме больших неудобств, результата вы не получите. На нашем нынешнем уровне знаний болезнь Эштона представляется неизлечимой и, увы, приводящей к смерти.

На последнем слове Парети громко сглотнул.

Болл неприятно улыбнулся и заметил:

— Расслабьтесь и получайте удовольствие.

— Ах ты, трупный сукин сын! — Парети в гневе шагнул к нему.

— Прошу простить за мое легкомыслие, — поспешно проговорил врач, — знаю, у меня нет чувства юмора. Я не радуюсь вашей судьбе… нет, действительно… я рад, что у меня появилась настоящая работа. Но вы, как я вижу, не слишком много знаете о болезни Эштона. Жить с ней не так и тяжело.

— Но вы только что сказали, что она приводит к смерти!

— Именно. Но к смерти приводит все, включая здоровье и саму жизнь. Вопрос в том, как долго вы проживете и как именно.

Парети вяло опустился в шведское релаксационное кресло, которое поднятием подножников превращалось в ложе для абортов.

— По-моему, вы сейчас будете читать мне лекцию, — пробормотал он, внезапно обмякнув.

— Простите. Я просто извелся от скуки.

— Ну давайте, давайте, бога ради. — Парети устало помотал рукой.

— Ну, ответ несколько неоднозначен, хотя и не без приятных сторон, — сознался Болл с энтузиазмом. — Я уже сказал, что, по моему мнению, самое типичное в этой болезни — ее нетипичность. Давайте рассмотрим ваших сиятельных предшественников. Случай первый — скончался в течение недели после заражения, предположительно от легочных осложнений…

Парети сморщился.

— Проехали, — потребовал он.

— Ах, но случай второй! — промурлыкал Болл. — Вторым случаем был Эштон, тот самый, по которому назвали заболевание. Он стал разговорчив до эхолалии[436]. В один прекрасный день он начал левитировать перед довольно большой толпой зрителей. Он висел на высоте восемнадцати футов без видимой опоры, держа перед толпой речь на загадочном языке собственного изобретения. А потом растворился в чистом воздухе, и больше о нем ничего не слышали. Оттуда и пошла болезнь Эштона. Случай третий…

— А что случилось с Эштоном? — перебил его Парети с некоторым оттенком истерии в голосе.

Болл молча развел руками.

Парети отвернулся.

— Случай третий обнаружил, что может жить под водой, но не в воздухе. Он довольно счастливо прожил два года в коралловых рифах близ Марафона во Флориде.

— А с ним-то что случилось? — осведомился Парети.

— Его прикончила стая дельфинов. Первый зафиксированный случай нападения дельфинов на человека. Мы долго удивлялись, что же он им такого сказал.

— А остальные?

— Номер четвертый на данный момент живет в сообществе Провала Озабль. Держит грибную ферму. Разбогател. За исключением облысения и потери мертвых слоев кожи (в этом ваши случаи, кажется, идентичны), мы не смогли найти никаких признаков заболевания. С грибами он обходится просто мастерски.

— Звучит неплохо. — Парети приободрился.

— Возможно. Но вот номеру пятому не повезло. Совершенно невероятная дегенерация внутренних органов, сопровождаемая наружным их ростом. Вид у него при этом был абсолютно сюрреалистический — сердце болтается слева под мышкой, кишки намотаны на талию, и тому подобное. Потом у него начали расти хитиновый экзоскелет, антенны, чешуя, перья — словно его тело не могло решить, во что же ему превратиться. Наконец оно сделало выбор — анаэробный вид дождевого червя, что довольно необычно. Последний раз его видели, когда он закапывался в песчаные дюны близ Пойнт-Джудит. Сонар следил за ним несколько месяцев, до самой Центральной Пенсильвании.

Парети передернуло.

— Там он помер?

Болл снова молча развел руками:

— Мы не знаем. Может быть, он лежит там в норе, неподвижный, высиживает партеногенетические яйца невообразимого нового вида. Или перешел в предел всех скелетных форм — в мертвый, неразрушимый камень.

Парети сжал безволосые руки и по-детски вздрогнул.

— Го-осподи, — прошептал он, — ничего себе перспективочка. Только об этом всю жизнь и мечтал.

— Ваш конкретный случай может оказаться приятным, — осмелился вставить Болл.

Парети глянул на него с неприкрытой злобой:

— Ну ты, непрошибаемый ублюдок! Сидишь тут под водой и хохочешь до колик, пока говно жрет какого-нибудь парня, которого ты в жизни не видел. Как ты развлекаешься, интересно — тараканов жаришь и их вопли слушаешь?

— Не вините меня, мистер Парети, — монотонно проговорил врач. — Вы выбрали себе работу, не я. Вам сообщили о риске…

— Мне сказали, что подхватить говенную заразу почти невозможно; все это было в контракте мелкими буквами, — встрял Парети.

— …Но вам сообщили о риске, — настаивал Болл. — И вы получали премиальные за риск. Вы не жаловались ни разу за те три года, что деньги рекой лились на ваш счет, так не нойте теперь. Это просто непристойно. Зарабатывали вы примерно в восемь раз больше, чем я. На эти деньги вы можете неплохо утешиться.

— Да, премиальные я получал, — рыкнул Парети, — а теперь я их отрабатываю! Компания…

— Компания, — подбирая слова, произнес Болл, — ни за что не отвечает. Следовало читать то, что в контракте стоит маленькими буковками. Но вы правы: вы действительно отрабатываете свои премиальные. По сути дела, вам платили, чтобы вы подверглись риску заразиться редкой болезнью. Вы играли на деньги Компании в азартную игру — подхватите Эштона или нет? Играли и, к сожалению, кажется, проиграли.

— Я не вашего сочувствия ищу, — ядовито заметил Парети, — которого, кстати, и нет. Я ищу профессионального совета, за который вам платят — по-моему, переплачивают. Я хочу знать, что мне делать… и чего ожидать.

Болл пожал плечами:

— Ожидать неожиданного, конечно. Вы ведь только шестой случай. Четкой закономерности до сих пор не установлено. Болезнь эта так же многолика, как и ее возбудитель… говно. Единственное, что есть общего… и я не уверен, что это можно назвать общим…

— Кончай вокруг да около ходить, твою мать! Колись!

Болл поджал губы. Он явно собирался довести Парети до точки кипения.

— Общий элемент таков: происходит радикальное изменение взаимоотношений между жертвой и внешним миром. Трансформации могут быть органическими, вроде роста наружных органов и функциональных жабр, или неорганическими, наподобие левитации.

— А что с номером четвертым? Он же вроде здоров и с ним все в порядке?

— Не совсем в порядке. — Врач нахмурился. — Его отношение к грибам я назвал бы извращенной любовью. Можно добавить, взаимной. Некоторые исследователи полагают, что он сам стал разумным грибом.

Парети начал грызть ногти. В глазах его вспыхнуло безумие.

— Ну неужели нет никакого средства, ну хоть чего-нибудь?!

Болл воззрился на Парети с плохо скрываемым отвращением:

— Слезы и сопли вам точно не помогут. Да, наверное, и ничто не поможет. Сколько я понимаю, номер пятый пытался сдерживать развитие болезни силой воли, концентрацией… и всей прочей шарлатанщиной.

— Помогло?

— Ненадолго — возможно. Не могу быть уверенным. В любом случае это всего лишь догадка — болезнь все равно его сожрала.

— Но это возможно?

Болл фыркнул:

— Да, мистер Парети, возможно.

Он покачал головой, будто поверить не мог, что слышит такое.

— Помните, что ни один из случаев не похож на предыдущий. Не знаю, каких радостей вам стоит ожидать, но что бы это ни было… это определенно будет необычно.

Парети встал:

— Я с ним буду драться. Оно не сожрет меня, как остальных.

На лице Болла отразилось омерзение.

— Сомневаюсь, Парети. Я не встречался с остальными, но, сколько я могу судить по записям, духом они были куда сильнее вас.

— Почему? Потому что я потрясен?

— Нет, потому что вы слизняк.

— Ты тоже не больно похож на сострадательную мамочку!

— Я не собираюсь изображать скорбь оттого, что вы подхватили Эштона. Вы делали ставку — и продулись. Кончайте ныть.

— Вы это уже говорили, доктор Болл.

— И повторю!

— Это все?

— С моей стороны все, это точно, — фальшиво пропел Болл. — А вот для вас — далеко не все.

— Вы уверены, что не хотите мне больше ничего сказать?

Болл кивнул с неудержимой ухмылкой медицинского зомби. Он даже не успел убрать усмешку, когда Парети быстро шагнул к нему и врезал кулаком ему под ложечку — чуть пониже сердца. Глаза Болла выступили из орбит почти как говно, а лицо сменило три оттенка серого, прежде чем сравняться цветом с лабораторным халатом. Парети поддержал его левой рукой под подбородок, а правой нанес короткий прямой удар в нос.

Болл замахал руками и упал спиной на стеклянный шкафчик с инструментами. Стекло с треском лопнуло, и Болл соскользнул на пол, все еще в сознании, воющий от боли. Он пялился на Парети, пока тот разворачивался к дверям. Сборщик обернулся через плечо, и лицо его в первый раз с той минуты, как он вошел в лазарет, осветила улыбка.

— Херовые у вас манерочки, док, — сказал он и только тогда вышел.

Согласно закону ему давался час, чтобы покинуть «Техас-Тауэр». Он получил последний чек — зарплату за последнюю девятимесячную смену. К зарплате полагалось приличное выходное пособие. Хотя все знали, что болезнь Эштона не заразна, но, когда направлявшийся к выходному шлюзу Парети проходил мимо Пегги Флинн, она грустно глянула на него и попрощалась, однако поцеловать себя не позволила. Вид у нее был застенчивый.

«Шлюха», — пробормотал Парети себе под нос. Но она услышала.

За ним прислали челнок Компании. Большой, пятнадцатиместный, с двумя стюардессами, с баром, кинозалом и портативным бильярдом. Прежде чем Парети взошел на борт, в шлюзе с ним переговорил суперинтендант проекта.

— Ты, конечно, не «тифозная Мэри», передать болезнь никому не можешь. Эштон просто неприятен и непредсказуем — так мне, во всяком случае, говорили. Технически карантина нет — можешь отправляться, куда душа пожелает. Но практически — думаю, ты понимаешь, что в над-городах тебе не обрадуются. Впрочем, ты немногого лишишься… все дела под землей делаются.

Парети молча кивнул. Он уже переборол свое потрясение. Теперь он намеревался сражаться с болезнью одной силой воли.

— Все? — спросил он суперинтенданта.

Тот кивнул и подал Парети руку.

Парети поколебался и пожал ее.

— Эй, Джо! — окликнул его суперинтендант, когда Парети поднимался по трапу.

Джо обернулся.

— Спасибо, что врезал этому ублюдку Боллу. У меня шесть лет руки чесались. — Суперинтендант ухмыльнулся.

Джо Парети улыбнулся в ответ — смущенно и отважно, и попрощался со всем, кем и чем был он, и сел на челнок до реального мира.

Ему полагался бесплатный билет до любого места по его выбору, и он выбрал Восточные Пириты. Если он и начнет новую жизнь на скопленные за три года работы на говенных полях деньги, то пусть это будет одна неимоверная увольнительная. Он уже девять месяцев не видел ничего возбуждающего — плоскогрудая Пегги Флинн к этой категории определенно не относилась — и прежде чем лечь в могилу, намеревался наверстать упущенное.

Стюардесса в открытом на груди джемпере и микроюбке подошла к его креслу и улыбнулась сверху вниз.

— Не желаете выпить?

Парети хотел не выпить. Стюардесса была длинноногая, грудастая, с бирюзовыми волосами. Но Парети понимал, что она знает о его болезни и отреагирует в лучшем случае, как Пегги Флинн.

Он улыбнулся, подумав о том, что он мог бы с ней сделать, сложись все иначе. Стюардесса взяла его за руку и отвела в туалетную. Она впихнула его внутрь, заперла дверь и скинула одежду. Парети так изумился, что безропотно позволил раздеть себя. В крохотной уборной было тесно и неуютно, но стюардесса попалась на удивление изобретательная, а кроме того — гибкая.

Разделавшись с Парети — лицо раскраснелось, шею покрывают пурпурные пятна засосов, глаза блестят почти лихорадочно, — стюардесса пробормотала что-то насчет того, что не смогла перед ним устоять, собрала одежду, не удосужившись даже надеть ее, и в приступе острого смущения вылетела из уборной, оставив Парети стоять со спущенными штанами.

Парети глянул на себя в зеркало. Снова. Похоже, он сегодня только и делает, что смотрится в зеркало. Из зеркала на него смотрел все тот же лысый Парети. У него появилось сладостное предчувствие, что, как бы ни меняло его говно, оно, похоже, делало его неотразимым для женщин. Ему как-то расхотелось думать о говне слишком плохо.

В мечтах он видел, какие радости и наслаждения поджидают его, если говно, скажем, одарит его лошадиным достоинством, усилит и без того очевидное притяжение, которое испытывают к нему женщины.

Он спохватился.

Ну-ну. Спасибочки. Именно это и случилось с остальными пятью. Говно захватило их. Говно делало то, чего они ожидали. Ну так он будет бороться с ним, сражаться всем телом, от лысой макушки до младенчески розовых пяток.

Парети оделся.

Нет, ни в коем случае. Хватит с него такого секса. (Кроме всего прочего, Парети понял — что бы ни сотворило говно с его привлекательностью, оно еще и усилило его ощущения в половой области. Лучше он еще в жизни не трахался.)

Он повеселится немного в Восточных Пиритах, потом купит себе участочек наверху, найдет хорошую бабу, осядет и купит себе теплое местечко в одной из Компаний.

Парети вернулся в салон. Вторая стюардесса не сказала ничего, но той, что отволокла Парети в уборную, до конца полета не было ни видно, ни слышно, а ее напарница все время поглядывала на Джо так, словно хотела впиться в него маленькими острыми зубками.

Восточные Пириты (штат Невада) располагались в восьмидесяти семи милях южнее радиоактивных развалин, называвшихся когда-то Лас-Вегас. И тремя милями ниже. Город неизменно входил в топ-лист чудес света. Его привязанность к пороку едва не переходила в одержимость, а сравниться могла лишь с почти пуританским поиском наслаждений. Именно в Восточных Пиритах возникла замечательная фраза:

НАСЛАЖДЕНИЕ — ЭТО СУРОВАЯ ОБЯЗАННОСТЬ, НАЛОЖЕННАЯ НА НАС ЖИЗНЬЮ.

В Восточных Пиритах античные культы плодородия воскрешались с полной серьезностью. Что это действительно так, Парети обнаружил, выйдя из скоростного лифта на семидесятом подуровне. На перекрестке улицы Бичей и бульвара Звездной Пыли проходила массовая групповуха между пятью десятками поклонников Иштар и десятью очаровательными девушками, кровью подписавшими договор о вступлении в число «Шлюх Кибелы».

Парети обошел оргию стороной. Идея, конечно, замечательная, но он не собирался по доброй воле помогать говну завладеть им.

Сидя в такси, он обозревал ландшафты. В Странноприимном Храме гостям прислуживали девственные дочери городских богачей; на площади Солнца проходили публичные казни богохульников; христианство находилось в загоне — скучно.

Древний невадский обычай азартных игр еще соблюдался, однако изменился, разветвился и усложнился невероятно. В Восточных Пиритах выражение «Голову даю на отсечение» имело вполне прямой и довольно мрачный смысл.

Многие из процветавших в Восточных Пиритах занятий были незаконны, иные — невероятны, а некоторые просто непредставимы.

Парети тут сразу понравилось.

Он поселился в отеле «Вокруг Света Комбинэйшн», недалеко от Цеха Извращений, напротив зеленеющих просторов Сада Пыток[437]. Попав в номер, Парети принял душ, переоделся и задумался, куда бы ему пойти. Обед в «Бойне» — само собой. Потом, наверное, небольшая разминка в прохладной темноте клуба грязевых ванн, а потом…

Внезапно Парети ощутил, что он не один. В комнате был еще кто-то или что-то. Он огляделся. Все вроде бы в порядке, но он мог поклясться, что положил куртку на стул. А теперь она лежала на кровати рядом с ним.

Поколебавшись секунду, он потянулся к куртке. Ткань скользнула в сторону. «Поймай меня!» — сказала куртка с монотонной игривостью. Парети кинулся на нее, но куртка отскочила.

Парети тупо уставился на нее. Проволока? Магниты? Шуточки управляющего? Инстинктивно он понимал, что не найдет рационального объяснения шевелящейся и говорящей одежде. Парети скрипнул зубами и пошел по следу.

Куртка ускользала от него, хохоча и размахивая полами, как летучая мышь. Наконец Парети загнал ее за массажный аппарат и ухватил за рукав. «Надо будет эту хренову тряпку постирать, — пришла ему в голову безумная мысль. — А потом сжечь».

Куртка обмякла на секунду. Потом свернулась в комочек и пощекотала ему ладонь.

Парети непроизвольно хихикнул, потом отшвырнул смятую одежду и вылетел из комнаты.

Спускаясь в лифте на улицу, он осознал, что это и есть настоящее начало болезни Эштона. Болезнь изменила его взаимоотношения с одеждой. С неодушевленным объектом. Говно охамело.

Что-то будет дальше?

Парети сидел в уютном местечке под названием «Уютное местечко». Это был зал игральных автоматов, введший в обиход сложную игру под названием «Вставной». Чтобы вступить в игру, следовало сесть за длинной стойкой, перед круглым отверстием с полиэтиленовой прокладкой, и поместить в отверстие определенную часть тела. Игра была, само собой, чисто мужская.

Ставки помещались на мерцающие панельки, покрывавшие стойку. Огоньки менялись в соответствии со сложной компьютерной программой, и в зависимости от размещения и размера ставок с помещенной в отверстие деталью анатомии происходили самые разные вещи. Иногда очень приятные. А иногда — нет.

В десяти сиденьях направо от Парети пронзительно, по-бабьи, завизжал человек. Явился служитель в белом с простыней и пневматическими носилками, унес игрока. Мужчина по левую руку от Парети наклонился вперед, вцепившись в стойку, и постанывал от наслаждения. На панели перед ним мигала янтарная надпись «ВЫИГРЫШ».

За спиной Парети появилась высокая стройная женщина со смоляно-черными волосами.

— Лапочка, ну что ж ты себя тратишь на это безобразие? Давай лучше спустимся ко мне и немного потискаемся…

Парети запаниковал. Он понял — говно снова за работой. Он отскочил от стойки в тот самый момент, как мерцающие огоньки перед ним сложились в слово «ПРОИГРЫШ» и из игрового отверстия донесся отчетливый звук циркулярных бритв. Ставки его засосало в панель, и Парети отвернулся, не глядя на женщину, зная, что она — самое шикарное создание, которое он видел в жизни. Только этих излишеств ему не хватало.

Он выбежал из «Уютного местечка». Говно и болезнь Эштона портили ему прекрасный отпуск. Но он не позволит, повторяю, не позволит какому-то говну взять верх. За его спиной рыдала женщина.

Он торопился, сам не зная куда. Страх был его невидимым двойником. То, от чего он бежал, сидело в нем, вздрагивало и росло в нем, бежало вместе с ним и, наверное, забегало вперед. Но бессмысленный ритуал бегства успокоил его, позволил поразмыслить.

Он уселся на садовой скамейке под непристойной формы пурпурным фонарным столбом. Многозначительно подмигивали неоновые рекламы. Было тихо — только играл музыкальный автомат. Парети сидел во всемирно известном сквере Бодуна. Он слышал только музыку из автомата и сдавленные стоны кончающего(ся?) в кустах туриста.

Что же делать? Он может бороться, он может, сосредоточившись, победить проявления болезни Эштона…

Газета прошелестела по тротуару и прилепилась к ноге Парети. Джо попытался стряхнуть ее. Газета вцепилась в ботинок и отчетливо прошептала: «Прошу тебя, пожалуйста, не отвергай меня!»

— Сгинь!!! — взвыл Парети. Его пробрал ужас: газета шуршала, пытаясь расстегнуть ему ботинки.

— Я хочу ноги тебе целовать, — молила газета. — Неужели это так страшно? Или грешно? Разве я уродлива?

— Отпусти! — заорал Парети, отдирая от себя газету, превратившуюся в пару огромных белых губ.

Проходящий мимо зевака остановился, присмотрелся и заявил:

— Черт, парень, это самое крутое представление, что я видел! Ты этим на хлеб зарабатываешь или так, из любви к искусству?

— Вуайерист! — прошипела газета и упорхнула.

— Как ты ею управляешь? — спросил прохожий. — У тебя дистанционник в кармане или как?

Парети тупо покачал головой. Внезапно на него навалилась усталость.

— Вы правда видели, как она мне ногу целует? — спросил он.

— Да я именно это и собирался сказать, — ответил прохожий.

— А я-то надеялся, что у меня просто галлюцинации, — пробормотал Парети.

Он встал со скамейки и, пошатываясь, побрел по дорожке. Он не спешил.

Он не торопился встретиться с очередным проявлением болезни Эштона.

В мрачном баре он выпил шесть коктейлей, и его пришлось тащить в общественный вытрезвитель на углу. Пока его приводили в чувство, он материл фельдшеров. Пьяный, он по крайней мере не должен был соревноваться с окружающим миром за обладание собственным рассудком.

В «Тадж-Махале» он играл в девочек, нарочно не глядя, когда кидал ножи и кинжалы в распятых на вертящемся колесе шлюх. Он отсек ухо блондинке, бесполезно всадил кинжал между ног брюнетки, при остальных же бросках мазал совершенно. Это обошлось ему в семьсот долларов. Он запротестовал, и его вышвырнули.

На Леопольдовом тракте к нему подошел головоменяла, предлагая невыразимые наслаждения незаконной смены голов у «аккуратного и очень надежного» доктора. Парети позвал полицию, и мошенник скрылся в толпе.

Таксист предложил съездить в «Долину слез», прозвучало не слишком весело, но Парети согласился. Заглянув в это заведение — восемьдесят первый уровень, трущобы, мерзкие запахи и тусклые фонари, — Парети сразу понял, куда его занесло. Некропритон. Вонь свежесваленных трупов забивала горло.

Он остался всего лишь на часок.

Потом были навч-точки, и слепые свиньи, и галлюциногенные бары, и множество рук, трогающих его, ласкающих его.

Наконец Парети обнаружил, что вернулся в парк, на то место, где на него кинулась газета. Он не помнил, как попал сюда, но на груди его красовалась татуировка в виде голой семидесятилетней карлицы.

Он побрел через парк, но быстро обнаружил, что это не лучшая дорога. Сосенки поглаживали и посасывали его плечи, «испанский мох» пел фанданго; плакучая ива орошала его слезами. Он бросился бежать, чтобы уйти от нескромностей голых кленов, черных шуток чернобыльника, томления тополей. Болезнь поражала через него все окружающее. Он заражал весь мир; да, он не мог передать свою болезнь людям, черт, все куда хуже, он нес ее всему неодушевленному миру! И изменившаяся Вселенная обожала его, пыталась завоевать его сердце. Богоподобный, Недвижный Движитель, неспособный справиться с невольными своими творениями, Парети боролся с паникой и пытался избежать страсти внезапно зашевелившегося мира.

Он прошел мимо банды подростков, предложивших за умеренную плату вышибить из него дух; но он отказал им и поковылял дальше.

Он вышел на бульвар де Сада, но и там не было ему покоя. Он слышал, как перешептываются о нем плитки мостовой:

— Какая он лапочка!

— Забудь, все равно он на тебя и не глянет.

— Ах ты сука ревнивая!

— Я тебе говорю, не глянет он на тебя.

— Да ну тебя. Эй, Джо!..

— Ну что я тебе говорила! Он на тебя и не посмотрел!

— Но так нечестно! Джо, Джо, я тут…

— По мне, — заорал Парети, разворачиваясь, — одна плитка от другой ничем не отличается! Все вы тут на одно лицо!

Это их, слава богу, заткнуло. Но что это?

Высоко над головой замигало световое панно, оповещавшее о скидках в «Секс-Городе». Буквы поплыли и свернулись в новую надпись:

Я НЕОНОВАЯ ВЫВЕСКА, И Я ОБОЖАЮ ДЖО ПАРЕТИ!

Немедленно собралась толпа, чтобы поглазеть на феномен.

— Да кто, мать его, такой этот Джо Парети? — осведомилась какая-то женщина.

— Жертва любви, — объяснил ей Парети. — Не произносите это имя громко, иначе следующий труп может стать вашим.

— У тебя крыша едет, — ответила женщина.

— Боюсь, что нет, — ответил Парети вежливо и немного безумно. — Сумасшествие — это, признаюсь, моя мечта, но боюсь, что мечта недостижимая.

Женщина проводила его взглядом, когда он распахнул дверь и вошел в «Секс-Город». Но она не поверила своим глазам, когда дверная ручка ласково похлопала Парети по ягодице.

— Дело, в общем, такое, — заявил продавец. — Исполнение не проблема; самое сложное — это желание, доезжаете? Исполненные желания гибнут, и их приходится заменять новыми, иными желаниями. Чертова уйма людей мечтают стать извращенцами, но не могут, потому как всю жизнь желали только всякого пристойного. Но мы в Центре Импульсной Имплантации можем внушить вам все, чего вы захотите пожелать!

Продавец вцепился в рукав Парети турохваткой — резиновым захватом на телескопическом шесте, применяемом для удержания туристов, прогуливающихся по Аркаде Странных Услуг, и притягивания оных туристов поближе к прилавку.

— Спасибо, с меня хватит, — произнес Парети, без особого успеха пытаясь стряхнуть турохватку с рукава.

— Эй, парень, постой, обожди! У нас спецскидка, сущие гроши, только на этот час! Представь, мы тебе педофилию вставим, настоящее крутое желание, незатасканное еще, а? Или зоофилия… или оба возьмите, совсем дешево выйдет…

Парети ухитрился вывернуться из зажима и помчался по Аркаде, не оборачиваясь. Он-то знал, что никогда нельзя импульсно имплантироваться в уличных лавках. Один его приятель-сборщик, находясь в отпуске, совершил подобную ошибку: ему подсунули страсть к гравию, и бедняга скончался через три предположительно наполненных наслаждением часа.

Аркада кишела народом, крики и смех придурков и извращенцев на каникулах поднимались к центральному куполу, к переливчатым огням, орущим динамикам и травожогам, испускающим непрерывные струйки сладостного марихуанного дыма. Парети желал тишины, он желал одиночества.

Он забрел в «Лавку духов». В некоторых штатах половые сношения с призраками запрещались законом, но большинство докторов соглашались, что это вполне безвредно, если не забыть потом смыть остаток эктоплазмы тридцатипроцентным спиртом. Женщины, конечно, рисковали больше. (Парети обратил внимание на «Платный душ и биде» как раз напротив Аркады и изумился на мгновение тщательности Бюро по развитию бизнеса Восточных Пиритов — все продумано.)

Он расслабился в темноте, услыхал тихий, жуткий стон…

Потом дверь открылась.

— Мистер Джозеф Парети? — спросила служительница в униформе.

Парети кивнул:

— В чем дело?

— Прошу прощения, что побеспокоила, сэр, но вам звонят. — Она передала Парети телефон, погладила по ноге и вышла, закрыв дверь. В руках у Парети телефон зажужжал. Джо поднял трубку:

— Алло?

— При-ивет!

— Кто это?

— Это твой телефон, дурачок! А ты что подумал?

— Не могу я больше это выносить! Заткнись!

— Говорить-то несложно, — заметила трубка. — Сложнее найти, что сказать.

— Ну так и что ты хочешь сказать?

— Да ничего особенного. Просто хотела тебе напомнить, что где-то, как-то, но Берд еще жив.

— Берд? Какой Берд? О чем ты, мать твою, болтаешь?

Ответа не было. В трубке воцарилась тишина.

Парети поставил телефон на подлокотник и откинулся в кресле, искренне надеясь, что хоть немного побудет в тишине и покое. Телефон зажужжал почти сразу же. Парети сидел неподвижно, и телефон принялся звонить. Парети снова поднял трубку:

— Алло?

— При-ивет! — пропел шелковый голос.

— Да кто это?!

— Это твоя телефонная трубка, Джо, милый. Я уже звонила. Думала, ты запомнишь голос.

— Оставь меня в покое! — почти простонал Джо.

— Как же я могу, Джо? — спросила трубка. — Я люблю тебя! Ох, Джо, Джо, я так старалась тебе угодить. Но ты такой мрачный, детка, я прямо не знаю. Я была такой сосенкой, а ты даже не глянул на меня! Я стала газетой, а ты даже не удосужился прочесть, что я тебе написала, неблагодарный ты!

— Ты моя болезнь, — пробормотал Джо заплетающимся языком. — Сгинь!

— Я? Болезнь? — переспросила трубка с обидой в шелковом голосе. — О, Джо, лапочка, как ты можешь так обо мне говорить? Как ты можешь изображать равнодушие после всего, что было между нами?

— Не знаю, о чем ты, — проговорил Парети.

— Ты прекрасно знаешь! Ты каждый день приходил ко мне, Джо, в теплое море. Я была тогда молодая и глупая, ничего не понимала. Я пыталась спрятаться от тебя. Но ты вытаскивал меня из воды, ты влек меня к себе; ты был так терпелив и нежен, и мало-помалу я выросла. Иногда я даже пыталась влезть по рукоятке сачка, чтобы поцеловать твои пальцы…

— Хватит! — Парети казалось, что рассудок отказывает ему, это безумие, все плывет и меняется, мир и «Лавка духов» завертелись каруселью. — Ты все не так поняла!

— Ну как же! — возмутилась трубка. — Ты называл меня ласковыми именами, я была твоим гребаным говном! Признаюсь, я пробовала и с другими мужчинами, прежде чем мы встретились, Джо. Но ведь и у тебя были женщины, так что давай не будем ворошить прошлое. Но даже с теми пятерыми я никак не могла стать тем, чем мечтала. Ты ведь понимаешь, как мне это было больно, да, Джо? Передо мной лежала вся жизнь, а я не знала, что с ней делать. Облик — это карьера, знаешь, и я так путалась, пока не встретила тебя… Извини, что я так болтаю, дорогой, но мы в первый раз смогли поговорить спокойно.

Парети прорвался сквозь этот многословный бред и наконец понял. Говно недооценили. Оно было юным, немым, но отнюдь не лишенным разума созданием, движимым могучей страстью, общей для всех живых тварей. Страстью обрести облик. Оно развивалось…

Во что?

— Так как ты думаешь, Джо? Чем бы ты хотел меня видеть?

— А ты можешь стать девушкой? — смущенно спросил Парети.

— Боюсь, что нет, — ответила трубка. — Я пыталась несколько раз, и симпатичной колли пыталась быть, и лошадью. Но, наверное, у меня очень скверно получалось, и чувствовала я себя ужасно. Я хочу сказать, это просто не для меня. Но что-нибудь другое — только попроси!

— Нет! — взревел Парети. На мгновение он поддался. Безумие захватывало его.

— Я могу стать ковриком под твоими ногами или, если тебе это не покажется неприличным, твоим бельем…

— Я не люблю тебя, будь ты проклята! — взвизгнул Парети. — Ты просто серое гнусное говно! Ненавижу тебя! Ты, зараза… что б тебе не влюбиться во что-нибудь вроде себя?

— Нет ничего похожего на меня, кроме меня, — всхлипнула трубка. — И я ведь люблю тебя!

— А я тебя в гробу видал!

— Ты садист!

— А ты воняешь, ты уродка, я не люблю тебя и никогда не любил!

— Не говори так, Джо, — предупредила трубка.

— А я говорю! Я тебя никогда не любил, я только пользовался тобой! Не нужна мне твоя любовь, тошнит меня от нее, поняла?!

Он ждал ответа, но трубка хранила зловещее, мрачное молчание. Потом послышались гудки. Трубка повесилась.

Парети вернулся в отель. Он сидит в своем шикарном номере, хитроумно созданном для механических подобий любви. Любить Парети, без сомнения, возможно; но сам он лишен любви. Это ясно стулу, и кровати, и легкомысленной лампе под потолком. Даже не слишком наблюдательный шкаф замечает, что Парети никого не любит.

Это не просто печально — это раздражает. И это не просто раздражает — это бесит. Любить — значит позволять, не любить — непозволительно. Неужели это правда? Джо Парети не любит лишенную любви возлюбленную.

Джо Парети — мужчина. Шестой мужчина, отвергнувший любовь своей любящей любовницы. Мужчина не любит: можно ли спорить с этим выводом? Так можно ли ожидать, что обманутая страсть не вынесет свой приговор?

Парети глядит вверх и видит на стене напротив зеркало в золоченой оправе. Он вспоминает, что зеркало привело Алису в Зазеркалье, а Орфея — к погибели; что Кокто называл зеркала вратами в ад.

Он спрашивает себя: что есть зеркало? И отвечает: зеркало — это глаз, который ждет, чтобы им посмотрели.

Он глядит в зеркало и видит, что из зеркала выглядывает Парети.

У Джо Парети — пять новых глаз. Два на стенах спальни, один — в спальне на потолке, один в ванной, один — в гостиной. Он смотрит новыми глазами и видит новые вещи.

Там, на кровати, сидит лишенная любви тварь. Из полумрака выступает настольная лампа, в ярости выгнув шею. Видна еще дверь шкафа, оцепеневшая и немая от ярости.

Любовь — всегда риск; но ненависть — опасность смертельная.

Джо Парети выглядывает из зеркал и говорит себе: я вижу — человек сидит на стуле и стул кусает его за ногу.

I See A Man Sitting In A Chair, and the Chair is Biting His Leg. 1968 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Голоса

Как и многие из нас, мистер Уэст нередко испытывал трудности в принятии решений. Но, в отличие от многих из нас, мистер Уэст решительно отказывался от помощи сверхъестественного. Какие бы проблемы ни мучили его, он не собирался пользоваться предсказаниями «ИЦзин», раскладывать карты Таро или составлять гороскоп. Этот полноватый, мрачный и неразговорчивый человек служил бухгалтером в нью-йоркской фирме «Адвелл, Гиппер и Гасконь», а оттого полагал, что решения следует принимать исключительно рациональным методом.

Лично мистер Уэст консультировался с внутренним Голосом. Голос всегда говорил, что следует сделать в том или ином случае, и всегда оказывался прав.

Внутренний Голос мистера Уэста работал безупречно многие годы. Неприятности начались в ту неделю, когда инженеры взялись проверять только что установленные генераторы в недавно построенном Конгломерат-Билдинге по другую сторону улицы от дома мистера Уэста. Следует отметить также, что на той неделе наблюдался необычайно высокий уровень солнечной активности, космические лучи достигли невиданной за последние десять лет силы, а пояса Ван-Аллена сместились к югу на четыре градуса.

Мистера Уэста в тот момент беспокоили две проблемы. Первой была Амелия — очаровательная, желанная, желающая и доступная, — а также слабоумная четырнадцатилетняя его племянница. Она жила в доме мистера Уэста, пока ее родители колесили по Европе, и одна мысль о ней заставляла руки хозяина дома трястись, а нос — чесаться. Однако мистер Уэст вспомнил, сколько лет дают за изнасилование, отягощенное кровосмешением, и решил повременить.

Вторая проблема касалась акций южноафриканской «Семь Потов Лимитед». Они катились вниз, и мистер Уэст подумывал, а не продать ли их, купив взамен акции международной корпорации «Танатопсис».

Чтобы принять серьезное деловое решение, мистеру Уэсту следовало оценить такие факторы, как маржа прибыли, сезонные колебания, уверенность инвесторов, индекс Доу-Джонса, урожай альфальфы и многое другое. Удержать все это в голове не под силу ни одному человеку. Для Голоса явно появилась работенка.

Голос подумал ночь, а за завтраком заявил:

— О'кей, я, кажется, нашел решение. Сложность заключается в рассеянии определенных свойств, которые могут быть индуцированы в напряженных паутинных структурах.

— Что-что? — переспросил мистер Уэст.

— Прочность и гибкость могут быть объединены в одной градиентной функции, — продолжал Голос, — при условии, что она является абсолютной в области гомеостаза самозамыкающихся систем. Таким образом молярное увеличение приводит к экспоненциальному росту прочности продукта.

— Ты о чем болтаешь? — осведомился мистер Уэст.

— Мнимое нарушение закона Фрошета вызвано тем фактом, что поток энергии через конечно-ориентированные паутинно-гальковые структуры может рассматриваться как простая биполярная переменная. Стоит это понять, и промышленные применения этой формы ламинирования становятся ясны.

— Мне — нет! — заорал мистер Уэст. — Что вообще творится? Ты кто?!

Голос не ответил. Он повесил трубку.

Остаток дня в голове мистера Уэста звучали различные Голоса и говорили самые странные вещи:

— Мартин Борман жив, здоров и работает аудитором[438] сайентологии в Манаусе, Бразилия.

— Прыгушка возьмет третий на «Акведуке».

— Ты потенциальный повелитель Солнечной системы, но твои злобные псевдородители заключили тебя в грязном смертном теле.

Эти разговоры начинали беспокоить мистера Уэста. Он уже выяснил, что слышать один Голос может и человек разумный, и психически нормальный. Но множество Голосов слышат только сумасшедшие. И что было хуже всего — его собственный Голос больше не отвечал ему.

Следующие несколько дней мистер Уэст пытался сохранять спокойствие и решать свое проблемы самостоятельно. Он продал акции «Семи Потов Лимитед», и те взлетели вверх на пять пунктов. Он купил акции «Танатопсиса», и те упали до рекордно низкой отметки, когда «Таймс» объявил появление новой сыворотки бессмертия «неизбежным».

Он пытался решить проблему с Амелией.

— Подумаем, — бормотал он, почесывая зудящий нос потными руками. — Я могу пробраться в ее комнату ночью, надев черную маску. Она меня скорее всего узнает, но в суде я смогу все отрицать, а кто поверит идиотке? Или можно убедить ее, что последнее слово в сексуальном образовании — это практические занятия…

Но мистер Уэст и сам понимал, что такие решения слишком опасны. Он просто не мог справиться со своими проблемами — зачем, если этим занимался Голос. Мистеру Уэсту Голос представлялся его собственной копией, только размером с горошину; Голос сидел в мозгу под табличкой «Главный управляющий», воспринимал мир через чувства мистера Уэста, сортировал информацию и принимал решения.

Таков был естественный, разумный порядок вещей. Но личный Голос мистера Уэста больше не был слышен — то ли не мог к нему пробиться, то ли исчез вовсе.

К концу недели мистер Уэст извелся от нетерпения.

— Ну реши же хоть что-нибудь! — орал он, колотя себя кулаком по лбу.

Но ничего не происходило, а посторонние Голоса сообщали, как получить жидкий гелий при комнатной температуре, как построить из старой стиральной машины сущностный экстрактор многоразового взлета и как ввести в технику коллажа фон из передержанных ротогравюр.

Наконец проверка генераторов завершилась, солнечная активность начала снижаться, мощность космических лучей вернулась к норме, пояса Ван-Аллена сместились на четыре градуса к северу, и мистер Уэст перестал слышать Голоса.

Последними двумя сообщениями, которые он получил, были:

— Попробуй надеть бюстгальтер без лямок, на размер меньше нужного. Если это его не соблазнит — можешь бросать всю затею.

И:

— Иди же и отведи чад моих в святилище на горе Аллюси, дабы возносили они хвалы мне, ибо одно лишь сие святое место сохранится, когда сокрушат друг друга многогрешные народы огнем и чумой, и не забудь прикупить тайно побольше свободной земли в тех местах, ибо цены на недвижимость там взлетят до небес, когда в следующем году начнется фейерверк.

Но этим дело не ограничилось. В тот же день мистер Уэст прочел в «Нью-Йорк таймс» интересную заметку. Муниципальный полицейский из Рио-Гранде-де-Сул, ведомый тем, что он назвал «гласом небес», отправился в Манаус и нашел там аудитора сайентологии Мартина Бормана, живого и здорового.

Мистер Уэст глянул на спортивную страничку и обнаружил, что днем раньше лошадь по кличке Прыгушка выиграла третий заезд на ипподроме «Акведук».

А на следующий день вечером мистер Уэст услышал в семичасовых новостях, что взрыв в Смитсоновском музее уничтожил большую часть коллекции чучел.

Мистера Уэста это очень обеспокоило. Он поспешил в киоск и накупил кучу газет и журналов. В «Арт-Таймс» он прочел, что Кальдерон Келли на своей последней выставке представил коллажи с использованием передержанных ротогравюр в качестве фона — одновременно воздушные и навевающие глубокие раздумья. А «Сайенс-Брифс» посвятил целую колонку Джону Вольпингу, открывшему новый метод ламинирования, использующий ток энергии через конечно-ориентированные паутинно-гальковые системы. Ожидалось, что метод Вольпинга произведет революцию в ламинировании.

Особенно мистера Уэста заинтересовала статья в нью-йоркской «Пост» о новой религиозной колонии на северном склоне горы Аллюси в Восточном Перу. За Элиху Литтлджоном Картером (известным также как Последний Пророк) последовали в это пустынное место две дюжины американцев, убежденных в скором конце света.

Мистер Уэст отложил газету. Чувствовал он себя странно — ошеломленным и обалдевшим. Точно сомнамбула, он подошел к телефону, выяснил номер «Пан-Ам», позвонил и заказал билет в Лиму на следующий день.

А повесив трубку, мистер Уэст услыхал над ухом безошибочно узнаваемый ясный голос — его Голос:

— Зря ты продал «Семь Потов». Но ты еще можешь вернуть деньги, прикупив «Танатопсис», потому что в следующем месяце он пойдет вверх.

Крохотный мистер Уэст вернулся на место главного управляющего!

— Где ты был? — спросил большой мистер Уэст.

— Да я и не уходил никуда. Просто не мог связь наладить.

— Ты, часом, не слышал о том, что в будущем году намечается конец света? — спросил мистер Уэст.

— Я на такой бред внимания не обращаю, — ответил крохотный мистер Уэст. — Так вот, теперь об Амелии — просто подмени ее таблетки от простуды двумя нембуталами[439], а остальное… сам понимаешь…

Мистер Уэст сдал билет в Перу. Акции корпорации «Танатопсис» к концу месяца поднялись на десять пунктов, а Амелия подсела на снотворные. Каждый должен следовать велениям собственного Голоса.

Voices. 1973 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Болото

Эду Скотту хватило одного взгляда на бледное от ужаса лицо мальчишки, чтобы понять — случилось что-то страшное.

— В чем дело, Томми? — спросил он.

— Это Пол Барлоу! — вскрикнул мальчик. — Мы с парнями играли на восточном болоте… и… и он тонет, сэр!

Скотт понял, что нельзя терять времени. Только за последний год в предательских топях восточного болота погибли двое. Опасное место обнесли забором, детишкам строго запретили там появляться, но они продолжали играть на болоте. Скотт подхватил в гараже моток веревки и побежал.

Через десять минут он изрядно углубился в болото. На заросшем травой берегу топи стояло шестеро мальчишек, а в двадцати футах за ними, посреди гладкой, изжелта-серой площадки, находился Пол Барлоу. Он уже до пояса ушел в податливый зыбучий песок и продолжал погружаться. Он отчаянно размахивал руками, а песок затягивал его все глубже. Похоже было, что парень решил пробежать по болоту на спор. Разматывая веревку, Эд Скотт раздумывал, почему эти ребятишки ведут себя так убийственно глупо.

Он швырнул конец веревки, и шестеро мальчишек зачарованно наблюдали, как тот опускается точно в руки Пола. Но песок доходил тонущему уже до середины груди, и у Пола не хватило сил удержать веревку.

Оставались считанные секунды. Скотт обмотал пень веревкой, схватился за нее и бросился к визжащему от ужаса мальчишке. Песок колебался, цеплял за ноги. «Интересно, — подумал Скотт, — а хватит ли у меня сил вытащить на берег и себя, и парня?» Но прежде надо успеть доползти до Пола.

До погрузившегося в песок по шею мальчика оставалось всего пять футов. Крепко держась за веревку, Скотт сделал еще шаг, погружаясь почти до пояса, скрипнув зубами, потянулся к мальчику — и тут натянутая веревка провисла. Скотт дернулся, пытаясь вырваться, а болото засасывало его, покрыло грудь, шею, заполнило распахнутый в крике рот и сомкнулось наконец над макушкой…

На берегу один из мальчишек защелкнул перочинный нож, которым перерезал веревку. Малыш Пол Барлоу осторожно встал на деревянной платформе, которую они с парнями затопили у берега и тщательно проверили. Нащупывая каждый шаг, Пол выбрался из песка, обошел опасное место и присоединился к товарищам.

— Превосходно, Пол, — сказал Томми. — Ты довел взрослого до смерти и потому становишься действительным членом Клуба Губителей.

— Благодарю, господин президент, — ответил Пол, и все захлопали в ладоши.

— Одно замечание, — добавил Томми. — В будущем, пожалуйста, не переигрывай. Излишне громкий визг звучит, знаешь ли, неубедительно.

— Буду стараться, господин президент, — ответил Пол.

Тем временем наступил вечер. Пол и его товарищи поспешили домой ужинать. Мама Пола с одобрением глянула на порозовевшие щеки сына: игры с приятелями на свежем воздухе определенно шли ему на пользу. Но, как и любой мальчишка, с прогулки он являлся перемазанным с головы до пят — и с грязными руками.

The Swamp. 1981 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Через пищевод и в космос с тантрой, мантрой и крапчатыми колесами

— Но у меня действительно будут галлюцинации? — спросил Грегори.

— Я уже говорил, что гарантирую это, — ответил Блэйк. — Вы должны попасть куда-то уже сейчас.

Грегори огляделся. Ужасно знакомая скучная комнатенка: узкая, застеленная голубым покрывалом кровать, ореховый шкаф, мраморный столик на металлических ножках, двухрожковая люстра, красный ковер да бежевый телевизор. Он сидел в мягком кресле, а напротив, на кушетке, расположился бледный и опухший Блэйк.

— Должен заметить, — заявил Блэйк, ткнув пальцем в три крапчатые неправильной формы таблетки, — что здесь содержатся все виды ЛСД, разбавленные амфетамином или прочими аналогичными стимуляторами. Но вы, к счастью, проглотили старый добрый «особый тантро-мантрический быстрорастворимый супернарко-ЛСД-коктейль», известный в кругах торговцев наркотиками под названием «крапчатые колеса», в основе которого абсолютно чистый ЛСД-25 с тщательно подобранными добавками СТП, ДМТ и ТЭйчС плюс немножко псилоцибина, мизерного количества ололоки и особого ингредиента собственной разработки доктора Блэйка — экстракта из брусники. То есть вы проглотили новейший и самый эффективный из галлюциногенов.

Грегори взглянул на свою правую руку, согнул и разогнул ее.

— В результате, — продолжал Блэйк, — вы получите моментальное тотально-великолепное наркотическое наслаждение, гарантирующее вам галлюцинации по крайней мере на четверть часа. В противном случае я возвращаю деньги и отказываюсь от своей репутации как лучшего алхимика Вест-Виллиджа.

— Вы говорите так, словно сами уже его пробовали, — заметил Грегори.

— Вовсе нет, — запротестовал Блэйк. — Я в основном сижу на старом добром амфетамине, том самом амфетамине, что шоферюги и старшеклассники глотают фунтами и ширяются галлонами. Амфетамин не более чем стимулятор. С его помощью мне работается быстрее и лучше. Я должен создать собственную мощную наркоимперию между Хьюстоном и 14-й стрит, после чего быстренько дать тягу до того, как совсем сожгу себе нервы или влипну в разборку с наркомафией, а потом вынырнуть где-нибудь в Швейцарии, где я буду балдеть на шикарных курортах в окружении ярких женщин, толстых банковских счетов, быстрых автомобилей и уважаемых местных политиков, — Блэйк на миг умолк и подергал себя за верхнюю губу. — От амфетамина, конечно, появляется некая высокопарность, сопровождаемая многословием… Но этого не стоит пугаться, мой дорогой новоявленный друг и уважаемый покупатель. Мои чувства и ощущения нисколько не притупились, и я в полной мере способен взять на себя роль гида в том сверхколдовском мире, куда вы сейчас вступите.

— А сколько времени прошло с тех пор, как я принял таблетку? — поинтересовался Грегори.

Блэйк взглянул на часы.

— Чуть больше часа.

— Почему же она до сих пор не действует?

— Должна подействовать. Несомненно должна. Что-то обязательно должно случиться.

Грегори опять огляделся. И увидел заросшую по краям травой яму, пульсирующую светящимися червями, и влипшего в слюдяную стену сверчка.

Грегори стоял на краю ямы рядом с дренажной трубой, а напротив, на сером мшистом камне, разлегся Блэйк. Его реснички перепутались, а кожа была покрыта разноцветными пятнами. Он показывал на три крапчатые неправильной формы таблетки.

— Что случилось? — полюбопытствовал Блэйк.

Грегори поскреб тугую мембрану в области грудной клетки. Его реснички спазматически двигались, передавая крайнюю степень удивления и, может, даже испуга. Он вытянул щупальце, посмотрел, какое оно длинное и упругое, затем согнул его пополам и медленно разогнул.

Щупальце Блэйка вытянулось в жесте интереса.

— Ну-ка, малыш, скажи мне, у тебя начались галлюцинации?

Грегори неопределенно взмахнул хвостом.

— Они начались раньше, когда я спросил вас, действительно ли у меня будут галлюцинации. Я уже тогда галлюцинировал, но еще не понимал этого. Все казалось таким обычным и естественным… Я сидел в кресле, а вы — на кушетке, и мы оба имели мягкий кожный покров, словно какие-нибудь млекопитающие.

— Переход в иллюзию часто бывает незаметен, — подтвердил Блэйк. — Ты будто вскальзываешь туда, а потом выскальзываешь обратно. И что же случилось теперь?

Грегори завернул кольцом сегментарный хвост, расслабил щупальце и огляделся. Яма была ужасна знакомой.

— Теперь я вернулся к обычному состоянию. А вы считаете, что галлюцинации должны продолжаться?

— Как я уже говорил, я гарантирую это, — произнес Блэйк, изящно складывая глянцевитые красные крылья и поудобней устраиваясь в углу гнезда.

Down the Digestive Tract and into the Cosmos with Mantra, Tantra and Speklebang. 1971 by Robert Sheckley.

(переводчик М.Черняев)

Рассказ о странном происшествии со средним американцем

Дорогой Джоуи!

В своем письме вы спрашиваете, что надо делать, если внезапно, из-за собственной дурацкой ошибки, человек оказывается в ситуации, когда над ним нависает опасность грозных неприятностей, избавиться от которых он не может.

Вы поступили совершенно правильно, обратившись ко мне как к своему духовному пастырю и руководителю, чтобы я помог вам в этом деле.

Я полностью разделяю ваши чувства. Приобрести репутацию двуличного, лживого и вороватого мазилы, которого вряд ли примут в свою компанию даже албанские кретины, это действительно тяжело, и я прекрасно понимаю, что подобная ситуация может сильно подорвать ваш бизнес и ваше самоуважение, больше того, она угрожает вам, как члену общества, полнейшим уничтожением. Но это не причина для того, чтобы, как вы пишете, стать камикадзе, врезавшись в крутой склон горы Шаста[440] на пикирующем планере.

Джоуи, безвыходных ситуаций не бывает. Другим людям приходилось вылезать и из куда более вонючих дел, нежели ваши, и, выйдя из них, благоухать подобно розам.

Чтобы просветить вас в этом отношении, я изложу вам недавнее происшествие с моим хорошим другом. Джорджем Блакстером. Не думаю, чтоб вы встречались с Джорджем. Вы были в Гоа в тот год, когда он жил на Ибице, а потом вы с группой Субуда оказались на Бали, тогда как Джордж со своим гуру отправился в Исфахан. Важно то, что во время событий, которые я собираюсь живописать, Джордж проживал в Лондоне, пытаясь всучить тамошним издателям свой роман, который только что закончил. В те дни он сожительствовал с Большой Карен, каковая, как вы, может быть, помните, была любовницей Ларри Шарка, когда Ларри играл на электрогитаре в ансамбле «Чокнутых» на фестивале в Сан-Ремо.

Так или иначе, но Джордж тихо-мирно поживал в своей меблирашке в Фулхэме, пока в один распрекрасный день у него не появился неизвестный, представившийся ему в качестве репортера парижской «Геральд трибюн». Гость спросил Джорджа, как тот относится к последней сенсации.

Джордж ни о какой последней сенсации понятия не имел, разве что о проигрыше «Кельтов» «Никсам» на розыгрыше кубка НБМ, что он и высказал пришельцу.

— Но ведь кто-то должен был сообщить вам об этом! — воскликнул репортер. — В таком случае, я полагаю, вам неизвестно, что исследовательская группа Эмерсона в Аннаполисе, штат Мэриленд, только что завершила монументальный научный проект по приведению концепции усредненности в соответствие с современными и все еще меняющимися демографическими и этноморфическими аспектами нашей великой нации.

— Никто мне об этом не говорил, — промычал Джордж.

— Какая небрежность! — воскликнул репортер. — Что ж, так вот, в связи с этим исследованием, эмерсоновской группе был задан вопрос, не могут ли они назвать реально существующую личность, которая бы точно соответствовала и даже олицетворяла новые параметры современного среднего американца. Репортерам нужно было знать, кто именно заслуживает звания Мистера Среднего Американца. Вы ж знаете, что за публика эти журналисты!

— Но какое мне до этого дело?

— Да, тут действительно допущена грубейшая небрежность, что вы не поставлены в известность, — ответил репортер. — Так вот, этот вопрос был введен в компьютер, который принялся отыскивать возможные соответствия до тех пор, пока наконец не выдал на-гора ваше имя.

— Мое? — несколько удивился Джордж.

— Ага. Им следовало немедленно известить вас об этом.

— Меня считают средним американцем?

— Так, во всяком случае, утверждает компьютер.

— Но это же полный идиотизм, — возопил Джордж. — Как я могу быть средним американцем? Рост у меня всего 5 футов 8 дюймов, фамилия Блакстер, пишется через «л», а произносится без него, я смешанного армяно-латышского происхождения, а родился в каком-то Шип-Боттоме, что в Нью-Джерси. Что ж тут среднего, скажите, ради бога? Им следовало бы проверить свои расчеты! Им нужен какой-нибудь фермер из Айовы, блондин, подписчик какого-нибудь местного «Меркурия» и с 2,4 ребенка.

— Это прежний и давно устаревший стереотип, — ответил репортер. — Сегодняшняя Америка состоит преимущественно из расовых и этнических меньшинств, чья повсеместная распространенность абсолютно исключает выбор англосаксонской модели. Средний мужчина сегодня должен быть уникален, чтоб стать средним, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Ну… и что же я должен делать в этом случае? — спросил Джордж.

Репортер пожал плечами:

— Предполагаю, вы должны производить те же усредненные действия, которые производили до того, как это с вами случилось.

В это время в Лондоне, как обычно, ощущалась нехватка сенсаций, а потому Би-би-си направила целую группу сотрудников брать интервью у Джорджа. Си-би-эй сделала его сюжетом для своего тридцатисекундного репортажа, и Джордж за одну ночь превратился в знаменитость.

Последствия были незамедлительны. Роман Джорджа был условно принят знаменитой издательской фирмой «Гратис и Спай». Его редактор Дерек Полсонби-Джиггер протащил Джорджа через уйму читок, переделок, сокращений и улучшений, повторяя: «Теперь все почти хорошо, но кое-какие мелочи меня беспокоят, и мы обязаны довести его до совершенства, не так ли?»

Через неделю после выхода в эфир программы Би-би-си Джордж получил свою рукопись обратно с вежливым отказом от публикации.

Он отправился на Сент-Мартин-лейн и повидался с Полсонби. Тот был вежлив, но тверд.

— Видите ли, у нас просто отсутствует рынок для книг, написанных средними американцами.

— Но вам же нравился мой роман! Вы собирались его публиковать!

— Однако в нем всегда присутствовало нечто, беспокоившее меня, — ответил Полсонби. — И теперь я знаю, что это было.

— Ну и…

— Вашей книге не хватает уникальности. Это просто средний американский роман. А что же еще может написать средний американец? Вот что скажут критики. Я очень сожалею, Блакстер.

Придя домой, Блакстер увидел, что Большая Карен упаковывает свои чемоданы.

— Джордж, — сказала она ему, — боюсь, что между нами все кончено. Мои друзья надо мной смеются. Я потратила годы на то, чтоб доказать, что уникальна и неповторима, а теперь, видишь, что из этого получилось, — выходит, я путалась со средним американцем!

— Но это ж моя проблема, а не твоя!

— Слушай, Джордж, средний американец должен быть и женат на средней американке, иначе какой же он, к шуту, средний, верно?

— Я об этом не задумывался, — признался Джордж. — Черт возьми, не знаю, все может быть.

— В этом есть резон, малыш. Пока я буду с тобой, я всего лишь средняя женщина среднего мужчины. А этого творчески мыслящая женщина, уникальная и неповторимая женщина, в прошлом «старуха» Ларри Шарка в его бытность членом ансамбля «Чокнутые» в тот самый год, когда они получили «Золотой диск» за свой сногсшибательный шлягер «Все эти носы», просто перенести не может. Но дело не только в этом. Я обязана сделать это ради детей.

— Карен, о чем ты? У нас нет никаких детей!

— Пока нет. Но когда будут, это будут средние американские дети. Не думаю, что я перенесу такое! Да и никакая мать не сможет. Я ухожу, меняю фамилию и имя и начинаю с нуля. Прощай, Джордж.

После этого жизнь Джорджа начала рушиться с необычайной быстротой и фундаментальностью. Он слегка повредился в уме. Ему казалось, что люди, смеющиеся за его спиной, смеются именно над ним, а это, ясное дело, ничуть не содействовало излечению его психоза, даже если выяснялось, что они смеются по другому поводу. Он стал носить длинные черные пальто, черные очки, он оглядывался, входя и выходя из дверей, а в кафе сидел, закрывая газетой свое усредненное американское лицо.

Наконец Джордж бежал из Англии, оставив позади презрительные ухмылки былых друзей. Теперь он не мог найти убежища в тех местах, где бывал раньше — в Гоа, на Ибице, в Пуне, Анапри, Иосе или в Марракеше. Во всех этих местах у него были друзья, которые обязательно станут хихикать за его спиной.

В отчаянии он отправился в изгнание в самое невероятное и невообразимое из всех мест, какое только мог придумать, — в Ниццу, Франция.

А теперь держитесь, Джоуи, мы сразу пропускаем несколько месяцев. Февраль в Ницце. Холодный ветер дует с Альп, и пальмы на Bouleward des Anglais[441] выглядят так, будто собираются сложить свою листву в чемоданы и вернуться в Африку.

Джордж лежит на давно не прибиравшейся кровати в своем отеле «Les Grandes Meules»[442]. Излюбленный приют самоубийц. Выглядит как склад в Монголии, только куда мрачнее.

Стук в дверь. Джордж открывает. Входит восхитительная женщина и спрашивает, не он ли знаменитый Джордж Блакстер, Средний Американец. Джордж отвечает, что так оно и есть, готовя себя к тому новому оскорблению, которое этот жестокий и беззаботный мир собирается ему нанести.

— Я — Джекки, — говорит она ему. — Из Нью-Йорка, но сейчас отдыхаю в Париже.

— Хм-м, — отвечает Джордж.

— Решила потратить несколько дней, чтоб взглянуть на вас, — продолжает она. — Узнала, будто вы тут.

— Ну, и чем могу быть полезен? Еще одно интервью? Последние приключения Среднего Мужчины?

— Нет, нет, ничего подобного! Однако, боюсь, я немного нервничаю… Нет ли у вас чего-нибудь выпить?

В эти дни Джордж погрузился в такие глубины самоедства и отвращения к себе, что перешел на абсент, хотя и ненавидел его всей душой. Он налил Джекки стаканчик.

— О'кей, — сказала она. — Пожалуй, лучше сразу перейти к делу.

— Что ж, послушаем, — мрачно отозвался Джордж.

— Джордж, — сказала она, — вам известно, что в Париже есть платиновый брус длиной точно в один метр?

Джордж в изумлении уставился на нее.

— Этот платиновый метр, — продолжала она, — является эталоном для всех остальных метров в мире. Если вы хотите узнать, правилен ли ваш метр, вы везете его в Париж и сравниваете с их метром. Я упрощаю, конечно, но вы понимаете, к чему я это говорю?

— Нет, — ответил Джордж.

— Этот платиновый метр в Париже был изготовлен по международному соглашению. Все страны сравнили свои метры и вывели среднюю величину. Эта средняя величина и стала стандартным метром. Понимаете теперь?

— Вы хотите нанять меня, чтоб я украл для вас этот метр?

Она нетерпеливо качнула головой:

— Послушайте, Джордж, мы с вами взрослые люди и можем говорить о сексе, не ощущая неловкости, правда?

Джордж выпрямился. В первый раз за все время в его глазах появилось осмысленное выражение.

— Дело в том, — говорила Джекки, — что за последние несколько лет я испытала уйму разочарований в моих отношениях с мужчинами. Мой психоаналитик — доктор Декатлон — говорит, что все это из-за моего врожденного мазохизма, который превращает все, что я делаю, в сплошное дерьмо. Таково его мнение. Лично же я полагаю, что мне просто не везет. Правда, я в этом не уверена, и для меня крайне важно узнать, так ли это на самом деле. Если у меня мозги набекрень, мне придется пройти курс лечения, чтоб потом получать полное удовольствие в постели. Если же врач ошибается, то я с ним даром теряю время и к тому же немалые деньги.

— Мне кажется, я начинаю понимать, — протянул Джордж.

— Проблема в том, каким образом девушка может выяснить, являются ли ее неудачи следствием собственной неполноценности или мандража у парней, с которыми она имела дело? Стандарта для сравнения нет, нет специального сексоизмерителя, нет способов оценить истинно усредненное сексуальное поведение американца, нет платинового метра, с которым можно сравнить все прочие метры мира…

И тогда Джорджа как бы озарило сияние солнечных лучей, и все стало для него яснее ясного.

— Я, — возопил он, — я — средняя величина американской мужской сексуальности!

— Детка, ты — уникальный платиновый брус точно метр длиной, и в мире нет ничего равного тебе! Иди ко мне, мой дурашка, и покажи мне, что такое настоящий средний сексуальный опыт!

Ну, вот так и разнеслась слава Джорджа, ибо девушки вечно делятся своими секретами друг с другом. И множество женщин узнали об этом, а услышанное заставило их заинтересоваться возможностью сравнения, так что вскоре у Джорджа совсем не осталось свободного времени и его жизнь оказалась так плотно и божественно заполнена, что подобное ему не только не снилось, но даже в самых смелых мечтах не могло быть воображено. Бесконечным потоком к нему сначала шли американки, а потом дамы всех национальностей, узнавшие о нем с помощью подпольной глобальной женской сексуальной информационной сети. К нему приходили неудовлетворенные испанки, сомневающиеся датчанки, беззащитные суданки, женщины отовсюду летели к нему, как мошки на свет лампы или как пылинки, увлекаемые в сточную трубу течением по часовой стрелке (в Северном полушарии). В худшем случае все было хорошо, а в лучшем — неописуемо прекрасно.

Теперь Блакстер независим и богат — благодаря дарам, подносимым ему благодарными дамами-обожательницами всех национальностей, типов, форм и цветов. Он живет в великолепной вилле, подаренной ему французским правительством в знак признания его исключительных талантов и огромных заслуг в деле развития туризма. Он живет в роскоши и совершенно независим; он категорически отказывается иметь дело с исследователями, желающими изучать его феномен, чтоб писать книги под названием «концепция усредненности в современной американской сексуальности». Блакстер в этом не нуждается. Чего доброго, они навредят его стилю.

Он живет своей собственной жизнью. Как-то он поведал мне, что по ночам, когда последняя дама, радостно улыбаясь, покидает его, он садится в огромное глубокое кресло, наливает стакан старого бургундского и обдумывает парадокс: его общеизвестная усредненность превратила его в чемпиона среди большинства, если не всех американских мужчин, сразу в нескольких жизненно важных и приятнейших областях. То, что он оказался средним, дало ему возможность обогатить свою жизнь бесчисленными преимуществами. Он — платиновый эталон, счастливо проживающий в хрустальном ящике, и он никогда не вернется к тому, чтобы быть просто уникальным, как все остальные экземпляры человеческой расы.

Быть средним — залог счастья. Проклятие, от которого он когда-то не мог избавиться, стало даром, который он никогда не потеряет.

Трогательно, не правда ли? Как видите, Джоуи, я постарался показать вам, что очевидные убытки могут быть превращены в солидные доходы. Как применить это правило к вашему случаю — тоже очевидно. Если вы этого не понимаете, то напишите мне новое письмо с приложением обычного чека за эксплуатацию моих мозговых извилин, и я с удовольствием сообщу вам, каким способом можно, будучи известным как паршивый кусок мелкого ганифа[443] и еще к тому же как никудышный любовник, на случай, если вы еще этого не слыхали, воспользоваться всем этим в ваших собственных интересах.

Всегда ваш Энди — человек, отвечающий на все вопросы.

The Shaggy Average American Man Story. 1979 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Ковалевский)

Вселенский кармический банк

Гарри Циммерман работал редактором по рекламе в нью-йоркской фирме «Баттен и Финч». Однажды, вернувшись с работы домой, он обнаружил на маленьком столике в комнате белый конверт без всяких надписей. Гарри удивился. Он не брал этот конверт из почтового ящика, к тому же никто, даже управляющий домом, не имел ключей ко всем замкам в его квартире. Конверт просто-напросто никак не мог попасть в эту комнату. Тогда как он здесь очутился? Наконец Циммерман решил, что, должно быть, конверт он сам сюда принес со вчерашней почтой, только забыл вскрыть. Он и сам этому не верил, но иногда даже неуклюжее объяснение лучше никакого.

В конверте оказалась прямоугольная карточка из глянцевого пластика с надписью: «ГОСТЕВОЙ ПРОПУСК В КАРМИЧЕСКИЙ БАНК. ДЕЙСТВИТЕЛЕН НА ОДИН ЧАС». В одном из углов карточки был напечатан квадратик.

Поразмыслив, Циммерман взял карандаш, перечеркнул квадратик и… внезапно, даже не ощутив перехода, оказался перед строгим деловым зданием из серого камня, одиноко стоящим в центре просторного зеленого луга. Над распахнутыми огромными бронзовыми воротами в граните было высечено: «КАРМИЧЕСКИЙ БАНК».

Циммерман подождал в надежде, что кто-нибудь выйдет и подскажет, что ему делать дальше, но никто не появился. Тогда Циммерман вошел.

Он увидел несчетные ряды столов. Служащие просматривали горы документов, делали записи в толстых книгах, а потом добавляли очередной документ к стопке уже просмотренных в стоящей возле каждого стола проволочной корзине. Посыльные периодически освобождали корзины и приносили новые кипы бумаг.

Циммерман направился к одному из столов. Пока он шел, из корзины вывалился документ и скользнул на пол.

Он поднял его и присмотрелся. На документе, сделанном из мерцающего прозрачного вещества, был яркими красками изображен объемный ландшафт с крошечными фигурками. Когда Циммерман шевелил листок, вид менялся. Он увидел улицу города, потом корабль на реке, затем озеро на фоне подернутых дымкой голубых гор. Мелькнули и другие картинки: слоны, пересекающие широкую пыльную долину, разговаривающие на перекрестке улиц люди, пустынный пляж с чахлыми пальмами.

— Осторожно! — воскликнул клерк, выхватывая документ из рук Циммермана.

— Я не намеревался его испортить, — заметил тот.

— Я волнуюсь не за документ, а за вас. Если его неумело повернуть, то картинка затянет вас. Тогда нам придется немало потрудиться, вытаскивая вас обратно.

Выглядел клерк достаточно приветливо. Это был немного взлохмаченный мужчина средних лет, лысоватый спереди и одетый в светло-серый пиджак, тщательно отутюженные брюки и блестящие черные туфли.

— А что это за штуки? — спросил Циммерман, указывая на поблескивающие документы.

— Вижу, вы еще никогда не бывали в этой реальности. Это многомерные счета — нечто вроде космических расчетных листков. Каждый из них содержит запись о текущем кармическом статусе планеты. Вычтя плохую карму, мы обращаем остаток по текущему обменному курсу в Интраверсальные Единицы Счастья и переводим ИЕС на счет планеты, выдавая их по требованию владельца. По сути, мы ничем не отличаемся от обычной банковской системы, разве что вместо денег используются ИЕС.

— Так вы хотите сказать, что люди могут в любой момент снять со своего счета нужное количество счастья?

— Совершенно верно. Правда, есть одно «но» — мы не заводим личных счетов. Они исключительно планетарные.

— И что, все планеты с разумными обитателями имеют у вас счета?

— Да. Едва у живущих на планете существ развивается как минимум абстрактное мышление, мы открываем для них счет. Позднее они могут им воспользоваться, если попадут в полосу невезения. Скажем, вспыхивают эпидемии, без особых причин начинаются войны, одолевают слишком продолжительные засуха или голод. Такое случается на любой планете, однако, если запас счастья достаточно велик, с невезением обычно можно справиться. Только не спрашивайте меня, как это происходит. Я банковский служащий, а не инженер. И если немного повезет, даже клерком пробуду не очень долго.

— Уходите из банка?

— И не только из банка — из всей здешней реальности. Уровень, на котором расположен Кармический банк, весьма невелик по размерам. Здесь есть только одно здание на лугу, а сам луг втиснут в середину небольшого «ничто». Нам всем доплачивают за сложные условия труда, но я решил, что накопил уже достаточно.

— И куда вы отправитесь?

— О, можно выбирать среди множества реальностей. Я подобрал себе одну по каталогу, весьма симпатичную. С моей пенсией и ИЕС-счетом я рассчитываю прожить весьма долго и припеваючи. Знаете, одно из великих достоинств работы во «Всеобщих технократах» — личные ИЕС-счета. Должен также признать, что кафе здесь тоже неплохое, а в кино показывают самые новые фильмы.

Циммерман вздрогнул: в кармане у него что-то зазвенело. Когда он извлек свой гостевой пропуск, тот вспыхивал и звенел. Клерк сжал пальцами уголок — звон прекратился.

— Сигнал означает, что ваше время кончается, — пояснил клерк. — Приятно было побеседовать. У нас не очень-то часто бывают посетители с ваших уровней. В нашей реальности даже гостиницы нет.

— Минуточку. А у вас тут есть счет Земли?

— Да. Вместе со счетами остальных планет. С него еще никто никогда не снимал.

— Что ж, для этого я и прибыл, — сказал Гарри. — Я полномочный представитель Земли. В противном случае меня бы здесь не было. Верно?

Клерк кивнул. Он уже не выглядел таким счастливым.

— Я хочу снять со счета некоторое количество счастья. Для Земли, разумеется, а не для себя лично. Не знаю, давно ли вы проверяли состояние наших дел, но на планете накопилось немало проблем. С каждым годом у нас все больше войн, загрязнения среды, голода, наводнений, тайфунов, необъяснимых аварий и тому подобного. Кое-кто на Земле начинает нервничать. Сейчас нам это счастье очень даже не помешает.

— Я так и знал, что в один прекрасный день с Земли кто-нибудь да заявится, — пробормотал клерк. — Этого я и опасался.

— В чем дело? Вы сами говорили, что наш счет здесь.

— Счет-то есть. Только он пуст.

— Но как такое могло произойти? — возмутился Циммерман.

Клерк пожал плечами:

— Вы сами знаете принципы работы банков. Нам нужно иметь прибыль.

— А какое это имеет отношение к счастью Земли?

— Мы его ссудили под проценты.

— Вы ссудили наше счастье?

Клерк кивнул:

— Ассоциации цивилизаций Малого Магелланова облака. Риск первого класса.

— Что ж, — сказал Циммерман, — придется вам отозвать ссуду.

— Мне очень не хочется продолжать, но я вынужден это сделать. Несмотря на свою весьма высокую кредитоспособность, Ассоциация цивилизаций ММО недавно провалилась в черную дыру. Понимаете, возникла пространственно-временная аномалия. Со всяким может случиться.

— Да, беднягам не повезло, — согласился Циммерман. — Но что с нашим счастьем?

— Вернуть его уже невозможно. Оно провалилось за горизонт событий[444] вместе с прочими ценностями Ассоциации.

— Вы потеряли наше счастье!

— Не волнуйтесь, ваша планета обязательно накопит новое. Мне очень жаль, но тут я вам помочь бессилен.

Печальная улыбка клерка и его лысеющая голова начали таять. Все вокруг замерцало, потускнело, и Циммерман понял, что возвращается в Нью-Йорк. И это ему совсем не понравилось. Надо же — он первым из людей сумел оказаться в другой реальности, можно сказать, стал галактическим Колумбом, — и что ему теперь сказать людям? Мол, извините, братцы, но ваше счастье ухнуло в черную дыру?

Если он принесет людям весть о столь космическом невезении, его имя на века станет проклятием. «Вот идет Циммерман!» — станут говорить люди, указывая на человека, сообщившего всем о сокрушительном несчастье.

Так нечестно. Он не может допустить, чтобы молва о нем последовала за ним в вечность. Нужно что-то предпринимать, и срочно.

Но что?

И этот момент, когда Гарри Циммерман был наполовину там и наполовину здесь, стал для него моментом принятия решения. Тем самым случаем, когда необходимость, обычно не проявляющая ни к кому благосклонности, неожиданно становится матерью изобретений.

Вот почему Циммермана внезапно озарило.

— Подождите! — крикнул он клерку. — Нам надо поговорить!

— Послушайте, я ведь уже принес вам свои извинения.

— Забудьте об извинениях. У меня деловое предложение.

Клерк взмахнул рукой. Мерцание прекратилось.

— И какое у вас предложение?

— Заем.

— Заем счастья?

— Разумеется. И крупный. Такой, чтобы нам хватило выпутаться из всех неприятностей.

— Дорогой сэр, почему же вы с этого не начали? Наш бизнес — давать счастье взаймы. Идите со мной.

И Гарри вошел вслед за клерком в банк.

Подобно Колумбу, возвратившему испанским королю и королеве взятые взаймы золото и жемчуг, Гарри Циммерман, наш невольный представитель, вернулся в Кармический банк и оформил договор о займе счастья, в котором мы, жители Земли, так отчаянно нуждались. Вот в чем истинная причина нашего нынешнего процветания и благополучия в прекрасном двадцать первом столетии. Разумеется, процент по займу был выставлен немалый: Кармический банк ссужает счастье не за красивые глаза. Так что, если мы не отыщем способ в ближайшем будущем вернуть заем, нам останется только одно — спрятаться в черной дыре, подобно Ассоциации цивилизаций ММО. Да, это крайнее средство, но уж лучше ухнуть в черную дыру, чем навсегда распрощаться со своей планетой.

The Universal Carmic Clearing House. 1987 by Robert Sheckley.

(переводчик А.Нефедов)

Рабы времени

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один

Чарли Глейстер изобрел машину времени, но изобрел ее неправильно, поскольку машина, размером с коробку из-под обуви, не хотела работать. Она странно жужжала, мигала красными и зелеными лампочками — больше ничего. Машина Чарли была хорошей жужжалкой и мигалкой, но как машина времени никуда не годилась.

Итак, прекрасным сентябрьским днем Чарли находился в своей лаборатории в подвале дома на Эппл-стрит в городке Харвест Фолз, штат Индиана, копаясь в своей машине и произнося вслух фразы типа: «Фактор смещения колебаний… коэффициент отражения вторичной силы… регенерация основной фазы…» Именно на таком языке говорят сами с собой гении, а Чарли, безусловно, был гений, хотя отец Миры считал его психом. Отец Миры был главным банкиром в Харвест Фолзе, а также психиатром-любителем. Мира была невестой Чарли. В настоящее время Мира каталась на машине с Картером Литлджоном, в прошлом футболистом местной команды, сейчас продавцом локомотивов, а в будущем отцом незаконной дочери Миры.

У Глейстера был дядя Макс, проживающий в Ки Весте, но не имеющий отношения к этой истории. И вообще, никто не имеет отношения к этой истории, кроме Чарли Глейстера, который играет в ней чересчур главную роль или, точнее, слишком много ролей.

Итак, он сидел за рабочим столом, собирая воедино крошечные детальки и постоянно чертыхаясь, в надежде, что его осенит какая-нибудь идея или хоть что-нибудь произойдет.

И «что-нибудь» действительно произошло. Голос за его спиной произнес:

— Прошу извинить…

Главная цель последовательностей Глейстера, временной ряд номер один плюс два

Глейстер почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Он сжал в руке микрометр весом примерно в тридцать граммов и медленно обернулся.

— Не хотел вас пугать, — сказал стоящий за его спиной человек, — но другого выхода не было. Я прибыл по чрезвычайно важному делу.

Чарли расслабил руку, сжимавшую смертоносное оружие. Человек не был похож на наркомана. Высокий и худощавый, примерно одного возраста с Чарли, он держал белую пластиковую коробку, на крышке которой было полно всяких индикаторов, переключателей и кнопок. Он явно кого-то напоминал…

— Мы с вами не знакомы? — спросил Чарли.

— Вообще-то, я — это ты, — сообщил незнакомец. — Или ты — это я. Или, точнее, мы оба являемся Чарли Глейстерами, существующими в различных временных рядах.

— Разве это возможно? — спросил Глейстер.

— Довольно странно слышать подобный вопрос от тебя, — сказал другой Глейстер, — ведь ты первый изобрел машину времени и, стало быть, являешься ведущим мировым экспертом по этим вопросам.

— Но я еще не изобрел ее: машина-то не работает.

— Изобрел. Или скоро изобретешь, что, в принципе, одно и то же.

— Ты уверен? У меня тут кое-что не ладится. Может, подскажешь, что надо делать?

— Конечно, — ответил другой Глейстер. — Главное, запомни: реальность позициональна, и сначала ничего не происходит.

— Спасибо, — с сомнением сказал Глейстер. — Ну-ка, правильно ли я все понял. Значит, скоро я изобрету машину времени, отправлюсь в будущее, затем вернусь обратно и встречусь с самим собой до того, как изобрету машину времени.

Другой Глейстер кивнул.

— Все это довольно странно, не так ли? — спросил Чарли.

— Ничуть, — ответил другой Глейстер. — Ты вернешься, чтобы убедить себя не изобретать машину времени.

— Подожди! — взмолился Глейстер. — Давай начнем сначала. Я изобрету машину времени, отправлюсь в будущее, затем вернусь обратно, чтобы убедить себя не изобретать машину времени. Этим я и буду заниматься?

— Да. Только не надо больше называть нас обоих «я». Мы, конечно, оба Чарли Глейстеры, но мы также являемся отдельными независимыми индивидуумами, так как занимаем различные временные ряды и подвергались, подвергаемся и будем подвергаться различным воздействиям субъективного времени. Итак, хотя мы один и тот же человек, мы разные люди, так как время позиционально.

— Мне придется поверить тебе на слово, — сказал Глейстер. — Или себе на слово… Я, похоже, немного нервничаю… Почему я не должен изобретать машину времени, которую я изобрел?

— Потому что она принесет только вред.

— А конкретнее нельзя?

— Ты просто поверь. Впрочем, мне пора уходить. Находясь с тобой в прошлом, я создаю регрессивный временной парадокс, который может длиться только несколько минут, а затем самоликвидируется.

Другой Глейстер тускло замерцал и исчез.

Главная цель последовательностей Глейстера, временной ряд номер один

После исчезновения другого Глейстера Чарли понадобилась ровно одна секунда, чтобы принять решение все же изобретать машину времени. Ему не нравилось выполнять приказы, даже если они исходили от того, кто называет себя тобой.

Чарли тут же принялся за работу и, зная теперь, что реальность позициональна, закончил все за два часа. Сначала ничего не произошло, как не происходит ничего, когда вы пытаетесь изобрести что-нибудь новое. Конечно, если сначала ничего не происходит, встает вопрос, а произойдет ли что-нибудь вообще. Но это чисто семантическая трудность. В вечной повторяемости субатомных конфигураций, подобием которой и является наш мир, нет ни начала, ни конца. Есть только середины, повторения и продолжения.

Таким образом, у Чарли была работающая машина времени, размещенная в коробке из белого пластика, и он собирался отправиться в будущее. Но как? Будем считать, что время и пространство суть потенциально равнозначные величины. Они могут трансформироваться друг в друга при помощи машины времени. Возьмем простую аналогию. У вас пять апельсинов и три яблока. Вы хотите сложить их вместе. Чтобы это сделать, вам надо сначала превратить апельсины в яблоки, или яблоки в апельсины, или то и другое превратить во что-нибудь третье. Формулой превращения яблок в апельсины является: Вкус разделить на Запах плюс корень квадратный из Цвета умножить на Семена во второй степени. Точно так же вы управляете пространством-временем, используя соответствующую формулу. Разумеется, практическое решение намного сложнее, и только Чарли Глейстер мог заставить машину работать.

Глейстер установил на пульте машины границу продвижения в будущее. Затем нажал на кнопку. На какое-то мгновение у него закружилась голова (эффект квазитуры), и он, первый в мире путешественник во времени, оказался в невообразимо далеком будущем.

Первым, кого он увидел, был полицейский.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один, вариант А

…решил держать глаза и уши открытыми, а рот на замке. Первое, на что я обратил внимание, был эффект приспосабливаемости, регулировавший мое восприятие и опыт. Все вокруг было таким знакомым! Ландшафт! в любой части Вселенной примерно один и тот же, поэтому сразу чувствуешь себя местным жителем.

Лингвистических трудностей никаких. То ли они говорят на моем языке, то ли я — на их. Я нахожусь в городе Мингусвилль 32 S. На улицах встречаются, по крайней мере, четыре типа полицейских — муниципальная полиция, политическая, секретная и специальная. Сам я — непальский студент, работающий над дипломной работой «Экстаз конформизма». Я учусь на факультете социологии.

Мингусвилль 32 S — это унылый городок, где можно наблюдать некоторые технологические атавизмы: автомобили с паровым двигателем, работающим на кизяке, множество повозок, приводимых в движение животными — ослами, быками и даже верблюдами.

Система коммуникаций в Мингусвилле находится в зачаточном состоянии, и только у высших чиновников есть телефоны. Электричество дорогое, его явно не хватает. Оборудование станций дышит на ладан. По моим подсчетам, две трети семей пользуются керосиновыми лампами. Здесь нет строений выше трех этажей. Кое-где деревянные постройки обложены кирпичом и покрыты черепицей. В центре города располагается рынок под открытым небом, а рядом — полицейские казармы. Мне кажется, что жизнь здесь скучна и однообразна.

Единственное, что заслуживает интереса, — это правительство. Миром правит один человек — Император Мингус, создавший настоящее полицейское государство, где все следят друг за другом. Повсюду расставлены камеры и записывающие устройства, армия работников просматривает мили пленки, другие контролируют тех, кто просматривает, и так далее. И всех контролирует Император Мингус. Я бы в жизни не поверил, что такая общественная система возможна, но у Мингуса это здорово получается.

Говорят, он владеет секретным оружием. Похоже, что это машина времени. Если что-нибудь происходит вразрез с его желанием, он может (в рамках естественных ограничений) отправиться в прошлое и внести изменения. Особенно ловко он расправляется с лидерами подпольной оппозиции. Для этого ему совершенно не обязательно прочесывать город или страну. Он всегда может вернуться в тот момент, когда они еще не ушли в подполье, и ликвидировать вожаков.

Мне говорили, что машина похожа на обувную коробку из белого пластика. По ночам люди проклинают Глейстера, того самого, что изобрел эту машину. Слово «глейстер» вошло во все языки. «Я тебя заглейстерю» стало самым грубым ругательством, а «проклятый глейстер» — самым страшным оскорблением.

Много любопытного можно узнать об этом месте, но нет времени. Я только что узнал, что я — Абсолютный Глейстер и заглейстерил весь человеческий род. Я должен что-то предпринять.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один, вариант А, продолжение 12 плюс Главная последовательность Глейстера, временной ряд номер пять плюс второстепенная цепь последовательностей Глейстера 32

Глейстер сел на скамейку в Мемориальном парке Мингуса, чтобы все хорошенько обдумать. Что он должен сделать? Сначала ему пришла в голову мысль, что необходимо вернуться в то время, когда он еще не изобрел машину времени, и не изобретать ее. Но вряд ли это возможно, если исходить из результата встречи с другим Глейстером. Вы не можете вступить в одну реку дважды: это будет уже не тот человек, который не может вступить в одну реку дважды. Все изменяет все. В прошлом не осталось никакой ниши, которую Глейстер мог бы занять по возвращении. Природа терпит парадоксы, но не терпит пустоты.

Ведь ему надо будет убеждать не одного Глейстера; теперь в прошлом было множество потенциальных Глейстеров, идентичных с ним в момент контакта и иных в следующую секунду.

Но он не мог смириться с тем злом, что принес миру. Он был полон решимости что-то предпринять. Но что?..

Он недовольно подумал, что, по крайней мере, один Глейстер что-то попытался предпринять. Сколько же еще Глейстеров ломают голову в поисках выхода?

С одной стороны, существовало (потенциально) множество Глейстеров, но, с другой — он был единственным, был самим собой. Поэтому какая разница, как другие называют себя и откуда взялись. Он был самим собой и ощущал себя таковым. Реальность позициональна, «эго» — относительно, а природа не имеет дела с абстракциями.

Но что мог сделать лично он? Он мог остаться здесь в будущем (которое было настоящим), стать местным жителем и ждать удобного случая, чтобы свергнуть Императора.

Он мог отправиться на пятьдесят или сто лет назад, когда Мингус еще не пришел к власти, найти будущего Императора и убить его.

Если же Мингус сумел обезопасить себя при помощи машины времени, Глейстер мог создать организацию сопротивления еще до того, как Император взошел на трон.

Глейстер поднял голову — рядом с ним на скамейку присел человек. На вид лет пятидесяти, с густой бородой, скромно одетый. В руках он держал чемоданчик.

— Вы здесь новенький? — спросил незнакомец.

— Можно сказать и так, — нехотя признался Глейстер. — Я студент.

— Откуда?

— Из университета Восточной Бенгалии. Из нового, а не того, который был раньше. Я здесь продолжаю учебу. (Хватит болтать, приказал он себе.)

— Да, студенческие годы — самая лучшая пора, — сказал незнакомец, улыбаясь. — А я вот учился в университете Огайо.

— Да? — сказал Глейстер. Он чувствовал себя неуютно. Ведь он тоже учился в университете Огайо.

— А вы знаете, — неожиданно сказал человек, — у меня есть точно такая же коробка, как и у вас. — Он открыл чемоданчик. На красном бархате лежала точно такая же белая пластиковая коробка, а рядом — автоматический пистолет.

Человек схватил пистолет и направил его на Глейстера.

— Ну-ка давай сюда свою, — потребовал незнакомец. — Только осторожно — и не пытайся нажимать на кнопки.

— Кто вы? — спросил Глейстер.

— В разных уголках Земли меня знают под разными именами, — сказал человек. — Но вообще-то чаще всего меня называют Мингусом.

— Вы — Император! — воскликнул Глейстер.

— К вашим услугам, — ответил Мингус. — А теперь давай коробку. И без резких движений.

Палец Глейстера застыл на кнопке включения. Он видел, что Император напряженно следит за его рукой, поощряя нажать на кнопку. Но Глейстер помнил, что между включением и физическим перемещением существует небольшой интервал. Он решил не испытывать судьбу. Медленно он поднял коробку.

И тут Глейстер заметил слабое мерцание за спиной Императора.

— Послушайте, — сказал он, пытаясь потянуть время, — может, мы все обсудим? Возможно, мы найдем компромисс?

— Что это ты задумал?

Палец Мингуса, лежащий на спусковом крючке пистолета, напрягся. По движению глаз Глейстера он понял: что-то происходит. Мингус повернулся в тот момент, когда за его спиной возник другой Глейстер.

Император выстрелил в материализовавшегося Глейстера, но это не причинило тому никакого вреда. Чарли Глейстер увидел слабое сияние вокруг фигуры и тут же понял: это не человек из плоти и крови; опытный наблюдатель сразу бы заметил, что это уплотненное псевдодоплеровское отражение, возникшее вследствие перехода Глейстера из одного времени в другое.

Император стремительно повернулся к Глейстеру, но тот уже успел нажать на кнопку включения.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один подуровень первый, закрытая петля малой вероятности 12

Все летит кувырком, когда вы спешите. Чарли Глейстер с такой силой нажал на кнопку, что вышла из строя цепь ограничителя. Необузданная сила, возникшая в машине времени, превратила первичные цепи в ускорители. Энергия залила все цепи Н-пространственных времен прошлого/настоящего/будущего, затем обнаружила новые выходы и отбросила Глейстера во вселенную маловероятной реальности.

Когда Глейстер пришел в себя, он стоял на гладкой пустынной равнине. Он услышал тихую меланхоличную песню, которая, похоже, исходила от куска известняка, валявшегося около его правой ноги.

— Это ты поешь? — спросил Глейстер.

— Да, приятель, это я пою, — ответил известняк глубоким скорбным голосом. — Я пою блюзы с того времени, как возник этот мир.

— А как давно это случилось? — спросил Глейстер.

— Лет триста назад, насколько я могу судить. Ты можешь мне сказать, где и для какой надобности существует это место?

— Попытаюсь, — ответил Глейстер. — Скорее всего, мы находимся в маловероятностной вселенной. Малая и большая вероятности — это термины статистической интуиции относительно нашего опыта и, разумеется, знаний. Пока понятно?

— Не очень, приятель, — откликнулся известняк. — Может, ты переведешь это на обычный английский?

— Ну… В моем случае произошел большой выброс энергии и зашвырнул меня сюда.

— Эге, то же самое, кажется, случилось и со мной, — сказал кусок известняка. — До сих пор никак не могу понять, как я попал сюда из клуба «Вигвам» в Хиросиме, где я играл на саксофоне. У тебя есть какие-нибудь соображения, как нам отсюда смотаться?

— Я думаю, нам просто стоит подождать, пока это случится само собой, — сказал Глейстер. — Во вселенной с нормальной вероятностью у нас было бы мало шансов. Но во вселенной, где малая вероятность является законом, все наоборот, и наши шансы выбраться отсюда весьма велики.

— Еще бы, — сказал известняк. Его голос так и сочился сарказмом. Можно было брать его ножом и намазывать на тибетский ячменный хлеб, что появился на дубовой скамейке.

Мир Глейстера был подходящим местом. Здесь хватало девушек, которые постоянно спрашивали: «Эй, это Катманду?» Неподалеку высилась леденцовая гора, и было видно лимонную фабрику.

Глейстер даже немного огорчился, когда в небе появилась надпись: «Все, хватит, ребята». Он быстро попрощался с куском известняка, который оказался на самом деле антиглейстерной частицей, и с девушками, которые на самом деле были антиглейстерными волновыми формами. Затем он задержал дыхание и перенесся во времени.

Главная цепь последовательностей Глейстера, множественные соединения временного ряда

Глейстер появился в большой пыльной аудитории, битком набитой народом. Она находилась (как позже он узнал) в Крич-Кридарине, недалеко от развалин Норфолка. До коронации Императора Мингуса оставалось 234 года.

В аудитории было не менее ста человек. Большинство из них оказались похожи на Глейстера, что и понятно, ведь все они были Глейстерами.

Чарли Глейстер догадался, что Глейстеры хотят провести собрание, но не знают, как это сделать. Очевидно, им был нужен председатель. Но как можно избрать председателя, когда нет партии? И какая же партия без председателя? Это была сложная проблема, особенно для Глейстеров, которые никогда не были сильны в политике.

Все повернулись к Глейстеру в надежде, что у новичка есть свежие идеи.

— Ну, — сказал Чарли, — я когда-то читал, что у индейцев племени Плоскоголовых самый высокий воин возглавлял охоту. А может, это было у индейцев из племени Бритоголовых.

Все остальные Глейстеры закивали. Конечно, все они знали об этом, просто не пришло в голову.

Тут же нашли самого высокого Глейстера, избрали его председателем ad hoc и pro tem и усадили в президиум.

— Объявляю заседание открытым, — сказал самый высокий Глейстер. — Но прежде чем мы приступим к делу, я хочу предупредить: мы не можем все называться Чарли Глейстерами. Это создаст слишком большую путаницу. Чтобы избежать недоразумений, я предлагаю каждому выбрать себе имя.

Раздались одобрительные возгласы.

— Я хочу предложить вам выбрать необычные имена, так как пятьдесят Томов или Джонов ничуть не лучше ста Чарли. Лично я беру себе имя Эгон.

После секундного размышления Чарли Глейстер (за временным рядом которого мы следим) назвал себя Иеронимусом. Он пожал руку стоящему справа Микеланжело Глейстеру и стоящему слева Чангу Глейстеру. Председатель призвал собравшихся к порядку.

— Члены Глейстерского Сообщества Потенциальных Возможностей, — провозгласил Эгон, — добро пожаловать. Некоторые из вас искали и нашли это место, другие случайно наткнулись на него, третьи оказались здесь, направляясь совершенно в другие места. Непонятно почему, но это место является пунктом сбора Глейстеров. Что ж, пусть так. Я думаю, что выражу общее мнение, если назову это место Пространственно-Временным Центром Сопротивления Императору Мингусу. Мы — единственная серьезная угроза его правлению. У многих из нас были необъяснимые несчастные случаи до того, как мы изобрели машину времени. Некоторые из них наверняка дело рук Мингуса. Можно ожидать и дальнейших покушений. Итак, ваше мнение?

В зале поднялся человек, назвавшийся Чалмерсом Глейстером.

— Кто-нибудь знает, откуда вообще взялся этот Мингус?

— Насколько я понимаю, нет, — ответил Эгон Глейстер. — Он довольно успешно скрывает свое происхождение. В официальной биографии сказано, что Император родился в Кливотере, штат Флорида, и является единственным ребенком Антона и Миры Вальдхайм.

— Кто-нибудь проверял это? — спросил Чалмерс.

Поднялся другой человек.

— Я Маркос Глейстер. Я провел исследование и готов сообщить: Кливотер был разрушен за тридцать лет до начала империи Мингуса, когда взорвался реактор в Сэйдж-Крик.

— А вы не пытались побывать в Кливотере до того, как город был разрушен?

— Пытался, — сказал Маркос, — но ничего не обнаружил. Может, семья Вальдхайм не жила там в то время, или данные о ней позже были засекречены, или Мингус использовал Кливотер как прикрытие.

Началась дискуссия. Все Глейстеры имели далеко не полное представление о путешествиях во времени, ответвлениях, ограничениях и последствиях. Также они не могли прийти к единому мнению относительно характера времени, его типов и аспектов — субъективного времени, объективного времени, прошедшего времени, будущего времени, множественных временных рядов, парадоксальных скрещиваний и расхождений цепей последовательности. Что было прошлым и что будущим? Было ли это все лишь игрой воображения — мнимые границы на однородной плоскости? А если так, то как мог тогда ориентироваться путешественник во времени? Это было похоже на сумасшедшие шахматы, когда каждый игрок мог в любое время исправить предыдущие ходы в партии, которая, вероятно, закончилась еще до того, как началась.

Иеронимус Глейстер — все еще наш герой, несмотря на некоторые трудности в дифференциации и идентификации, — не обращал на полемику никакого внимания. Он изучал собравшихся, поскольку все Глейстеры казались ему не менее удивительным явлением, чем путешествие во времени.

Возраст Глейстеров колебался от двадцати до шестидесяти лет. У всех был один соматический тип. Но различий оказалось гораздо больше, чем сходства.

Каждый Глейстер испытывал одинаковое влияние среды, но при различных субъективных обстоятельствах. Одни и те же события происходили в различные моменты психовремени, рождая в каждом новые и неожиданные конфигурации характера, изменявшие его так, что он становился непохожим на других Глейстеров.

Здесь были храбрые Глейстеры и трусливые Глейстеры, активные и флегматичные, общительные и замкнутые, умные и не очень.

Пока он размышлял об этом, один из присутствующих, назвавшийся Мордехаем Глейстером, попросил слова. Эгон пригласил его на трибуну.

— Буду краток, — сказал Мордехай. — Мне кажется, что мы избрали несколько однобокую оценку действий Императора. Мы упорно стоим на том, что он преследует дьявольские цели. Но разве это очевидно? Допустим, что…

Иеронимус Глейстер уставился на выступавшего. Где-то он уже видел этого уверенного, бородатого человека лет пятидесяти. Но где?

Внезапно он вспомнил.

Иеронимус Глейстер вскочил и побежал к сцене.

— Хватайте его! — закричал он. — Это Мингус! Это Император!

Поколебавшись, Эгон принял решение. Вместе с Иеронимусом он двинулся к Мордехаю. Несколько других Глейстеров тоже полезли на сцену.

Мордехай вытащил из кармана автоматический пистолет и взял на мушку Эгона.

— Пожалуйста, вернитесь на свои места, — сказал Мордехай. — Все, кроме председателя Эгона и этого молодого человека, чьи жизни зависят от вашего поведения. Я хочу сделать заявление. — И улыбнувшись, он сказал: — Мои дорогие братья и верные подданные, Император Мингус приветствует вас.

Соединение главных линий номер два

— Дело в том, — сказал Мингус, — что я изобрел машину времени и отправился в далекое будущее. Мир, куда я прибыл, оказался диким и примитивным. Множество крошечных королевств враждовали друг с другом. И я решил изменить его. Те, кому довелось увидеть маленькую часть моей империи, составили неблагоприятное мнение о ней. Но не судите поспешно. Вы забыли, с каким исходным материалом мне пришлось работать. Уверяю вас, что моей главной целью является всеобщий мир и благополучие. И политические свободы тоже, конечно, когда люди поумнеют и сумеют правильно пользоваться ими. Вы полагаете, что моя империя похожа на диктаторские режимы Африки и Латинской Америки, существовавшие в двадцатом веке. Согласен. Но когда я захватил этот мир, в нем царил хаос, и сила являлась единственным законом. Я дал людям ощущение уверенности и стабильности, чтобы построить цивилизацию.

Все мы — продукт американской демократии. «Империя», «император» — это для нас грязные слова. Но что, по-вашему, мне оставалось делать? Дать право голоса рабам и крепостным, отобрать землю у латифундистов? Даже с машиной времени я не продержался бы и недели. Может, мне стоило прочитать им лекцию о равенстве? Народ убежден, что равенства не существует, а справедливость — привилегия правящего класса.

Демократия не является естественным законом. Люди должны научиться демократии. А это слишком трудный и непонятный предмет для тех, кто привык сбиваться в волчьи стаи под предводительством вожака. Эффективная демократия подразумевает бремя ответственности и терпимость к другим.

Что бы вы предприняли на моем месте? Ужаснулись бы разрухе и нищете и поспешили вернуться в свое счастливое прошлое? Или остались бы в надежде установить демократию и вас бы свергли при первой же возможности? Или все-таки пошли по моему пути: создали бы ту единственную политическую структуру, которая только и доступна этому народу, постепенно приучая его к таким сложным категориям, как свобода и ответственность?

Я сделал то, что полагал наиболее эффективным. Стал управлять этим обществом. Но затем вы, Глейстеры, мои вторые «я», мои братья, стали появляться из прошлого, чтобы убить меня. Я попытался похитить некоторых из вас и перевоспитать. Но Глейстеров оказалось слишком много, и я не мог справиться сразу со всеми.

Я постарался быть предельно откровенным с вами. Поэтому прошу вас, умоляю, помогите мне превратить дикую и нищую Землю в тот мир, о котором мы все мечтаем.

Воцарилась долгая тишина. Наконец председатель Эгон сказал:

— Я полагаю, что вы во многом прояснили картину.

— Разве вы забыли, что сами видели в будущем? — спросил Иеронимус. — Всеобщая подозрительность, нищета, полиция! — Он повернулся к Мингусу. — Почему вы не оставите этих людей в покое? Мне все равно, какие порывы движут вами. Разве на Земле мало было всяких императоров, диктаторов, генералиссимусов, цезарей и прочих правителей? Многие лелеяли благородные замыслы, но людям становилось только хуже.

Собравшиеся молчали. Иеронимус продолжал:

— В любом случае это время вам не принадлежит, оно принадлежит тем, кто существует в нем. Вы прибыли сюда из счастливого двадцатого века и пытаетесь навязать им свои политические решения. В сущности, Мингус, вы действуете как заурядный колонизатор.

Мингус, казалось, был потрясен.

— Мне надо подумать об этом. Я искренне полагал… — Он раздраженно покачал головой. — Странно… — сказал он, — что все мы являемся одним человеком, а точки зрения у нас абсолютно разные.

— В этом нет ничего странного, — ответил Эгон. — Даже в одном человеке сосуществует несколько личностей.

— Предлагаю голосовать, — сказал Иеронимус. — Необходимо решить, что делать нам, Глейстерам.

— Брать власть — это большая ответственность, — сказал Мингус. — Но отдавать власть — ответственность не меньшая. С моей стороны это будет безрассудным поступком.

— Возможно, и нет, — сказал Эгон. — Может быть, вам и думать об этом не стоит.

— Почему же? — спросил Мингус.

Улыбнувшись, председатель сказал:

— Я думаю, вы неправильно оцениваете события. Появившись здесь, вы перестали быть Императором. Так что вам теперь не о чем беспокоиться.

— Что вы хотите сказать? Кто же теперь настоящий Император?

— Настоящего Императора не существует, — пояснил Эгон. — Существует Глейстер, который отправился в будущее, захватил власть и стал Императором. Он увидел, что возникла организация, стремящаяся сбросить его с трона, и вернулся в прошлое, чтобы уничтожить ее. Там он и погиб.

— Эй, поосторожнее, — предупредил Мингус.

— Чего тут осторожничать, — сказал Эгон. — Мы знаем, что путешествие во времени вызывает дупликацию. Один из законов путешествий во времени состоит в том, что сначала ничего не происходит. Вы, мой дорогой Мордехай, имели честь быть первым Императором. Но это не может длиться вечно. Поскольку здесь замешано путешествие во времени, должен появиться второй Император, чтобы возникла линия вероятности существования императоров.

— И вы полагаете, что первый Император должен умереть? — спросил Мингус.

— Или уйти в отставку, — сказал Эгон. — Отдайте мне пистолет.

— Вы хотите стать новым Императором?

— А почему бы и нет? Я Глейстер и потому наследник королевского рода. Дайте пистолет, и я отпущу вас с миром.

— Соглашайтесь, — принялся уговаривать Мингуса Иеронимус. — Он прав: путешествие во времени требует предопределенного хода событий. Существование второго Императора просто неизбежно.

— Хорошо, — сказал Мордехай-Мингус. — Я отдам вам пистолет. Но так как вы будущий Император, вам должно быть все равно, каким образом я вам его переправлю. Он направил пистолет на Эгона и нажал на спусковой крючок. И тут на лице Мордехая появилась гримаса боли. Он застыл на месте, затем упал. Пистолет выпал из его руки.

Иеронимус поднял оружие. Наклонившись над Мордехаем, он взглянул на Эгона.

— Мертв.

— Похоже, у нас новый Император, — сказал Эгон.

— Похоже на то, — сказал Иеронимус, подавая ему пистолет.

Цепь Императора Глейстера номер 2

— Очень любезно с твоей стороны, — сказал Эгон, взвешивая в руке пистолет. — Надеюсь, у тебя нет императорских амбиций?

— Амбиции есть, но не императорские. К тому же у меня предчувствие, Эгон.

— Я больше не Эгон, — сказал председатель. — Чтобы избежать путаницы, я выбираю себе имя Мингус. Так какое у тебя предчувствие?

— Мне показалось, что я слышал голос, который сказал: «Император — раб времени».

— Странно, — криво ухмыльнувшись, заметил новый Мингус. — Ты понимаешь, что это значит?

— Какую-то очередную неприятность.

— Что ж, — сказал Мингус. — Ты одарил меня прорицанием и королевством, спасибо тебе за все, особенно за последнее. Что я могу для тебя сделать?

— Отправляйся править своей империей и позволь всем нам продолжать делать то, что мы считаем нужным.

— Это не очень разумно, — сказал Мингус, — но я согласен. Бог знает, какие могут быть последствия, если я начну убивать Глейстеров. Помни только…

Внезапно рядом с Мингусом материализовался человек. Он был стар, с седой бородой и морщинистым лицом. В глазах его светилась грусть.

— Кто ты? — требовательно спросил Мингус.

— Я — это ты, Эгон. Я — Мордехай, я — Иеронимус, я — все остальные. Я Император, которым ты станешь. Я пришел молить тебя отречься от трона и изменить то, что еще можно изменить.

— Чем вызвана твоя просьба? — спросил Мингус.

— Тем, что Император — раб времени.

— Опять эта чепуха! Кто ты на самом деле?

— Прошу, отрекись от трона!

— Мне надоела твоя болтовня, — сказал Мингус.

Он направил на старика пистолет и выстрелил. Но это не произвело никакого эффекта. Старик раздраженно покачал головой.

— Меня нельзя убить. Реальность позициональна, ты сам это поймешь со временем. А теперь мне пора возвращаться к своему делу.

— А какое у тебя дело? — спросил Иеронимус.

— Все рабы заняты одинаково бессмысленным делом, — сказал старик и исчез.

Мингус недовольно потер подбородок.

— Только этого старого клоуна не хватало в нашей комедии. Иеронимус, а ты-то куда собрался?

Иеронимус настраивал машину времени.

— В путешествие. Навещу своего давнего друга.

— Кого ты имеешь в виду?

— В свое время узнаешь.

— Эй, Иеронимус, подожди! — крикнул Мингус. — Останься со мной и помоги создать настоящую цивилизацию. Обещаю: я буду следовать твоим советам.

— Нет, — сказал Иеронимус и нажал на кнопку.

Соединение главных линий номер четыре

В этот раз Глейстер очутился возле Крула в последние годы империи Мингуса. Продав кое-что из одежды, он направился в Вашингтон на повозке. Со станции он направился в Белый дом, резиденцию Императора.

После того как Иеронимус сообщил свое имя охране, его повели по извилистым коридорам, подняли на лифте, подвели к стальной двери, выкрашенной в пурпурный цвет. Охранник впустил его внутрь.

— Рад снова тебя видеть, — сказал Эгон-Мингус.

— Я тоже, — ответил Иеронимус. — Ну, как дела в империи?

— Не все идет успешно, как ты уже, наверное, заметил. Честно говоря, полнейший развал. — Мингус криво улыбнулся. Он был уже старым человеком, с седой бородой и красными глазами.

— В чем же дело? Глейстеры по-прежнему желают тебя свергнуть?

— Конечно, — сказал Мингус. — Я даже не пытаюсь их остановить. У нас семейная неспособность к политике. Глейстеры ничего не смыслят в интригах. Они прибывают в мою империю в одеждах двадцатого века, размахивают странным оружием и обращаются к народу с речами, которых никто не понимает. При первой же возможности их передают в руки полиции.

— И что ты с ними делаешь?

— Я их воспитываю.

— Что?!

Мингус поморщился.

— Перестань. Уверяю тебя: я воспитываю их обычными методами — лекциями, книгами, фильмами. Ну а затем даю возможность поселиться в моей империи.

— И они соглашаются остаться?

— Большинство — да. Надо же им где-то жить, а те места, откуда они прибыли, уже заняты другими Глейстерами.

— Значит, все в порядке? В чем же проблема?

— Неужели ты не понимаешь?.. Первый Глейстер построил машину времени и отправился в будущее. Природа, которая терпит парадоксы, но не выносит пустоты, осталась с дыркой в пространстве-времени. Из нормальной структуры выпал Глейстер. Природа, естественно, создала идентичного или почти идентичного Глейстера, взяв его оттуда, где у нее хранятся запчасти.

— Все это мне уже известно, — сказал Иеронимус.

— Но не до конца. Каждый раз, когда Глейстер использует машину времени, происходит смещение, и образуется новая дыра в пространстве-времени, которую природа заполняет очередным Глейстером.

— Теперь начинаю понимать, — сказал Иеронимус.

— У нас здесь полно Глейстеров, — продолжал Мингус. — Есть цепь последовательностей Глейстера, который стал Императором, другая цепь последовательностей, создавшая оппозиционную организацию, борющуюся с Императором. Есть и иные цепи последовательностей. Каждая цепь последовательности включает в себя путешествие во времени, дублируя Глейстеров. Каждое такое путешествие заканчивается появлением все новых и новых Глейстеров.

Мингус помолчал, чтобы до Иеронимуса дошел смысл его слов. И наконец сообщил:

— Глейстеры появляются в геометрической прогрессии.

— Тогда, — заметил Иеронимус, — их, наверное, полным-полно.

— Тебе будет трудно поверить, — заметил Мингус. — С геометрической прогрессией шутки плохи. Сотни становятся тысячами, тысячи — миллионами, миллиардами, квадриллионами. Теперь-то тебе все ясно?

— А куда же они все деваются?

— Они прибывают сюда, — ответил Мингус. — Больше им некуда податься.

— Где же ты их можешь разместить?

— Пока мне удалось кое-как пристроить двенадцать миллионов. Но у империи ресурсы на исходе, а Глейстеры все прибывают и прибывают.

— Неужели это никак нельзя остановить?

Мингус покачал головой:

— Даже если бы армия расстреливала их на месте, мы бы не смогли справиться с таким количеством. Скоро здесь не будет никого, кроме Глейстеров. Вся Земля будет усеяна Глейстерами, а новые все прибывают и прибывают. Император действительно раб времени.

— Единственное, что мне приходит в голову, — сказал Иеронимус, — это то, что настоящего Глейстера надо убить прежде, чем он изобретет машину времени.

— Это невозможно. Многие пытались это совершить, но все дело в том, что мы способны встретить Глейстера только после изобретения машины времени. И кстати, каждый Глейстер, который отправлялся в прошлое и возвращался ни с чем, лишь увеличивал прогрессию.

— Понятно.

— Еще какие-нибудь мысли есть? — Только одна, но вряд ли она тебе понравится.

Мингус терпеливо ждал.

— Как я понял, Глейстеры могут дублироваться до бесконечности. Поэтому должно быть введено ограничение, чтобы каждая цепь последовательностей имела конец.

— Какое ограничение?

— Смерть — это естественное ограничение, — сказал Иеронимус. — Она должна произойти как можно раньше, чтобы повториться одновременно во всех цепях последовательностей, формируя таким образом ограничение и приводя к самозавершению.

— Многие из нас уже умерли, — сказал Мингус, — но это никак не сказалось на нашествии Глейстеров.

— Иначе и быть не могло. Все эти смерти Глейстеров были нормальным завершением индивидуальных временных рядов. А нам нужна смерть ранняя — самоубийство.

— Понятно: для того, чтобы ввести фактор быстрой циркуляции смерти, — задумался Мингус. — Самоубийство… Ну что ж, это будет мой последний императорский акт.

— Не твой, а мой, — поправил его Иеронимус.

— Я все еще Император, — сказал Мингус, — так что это моя обязанность.

— Во-первых, ты слишком стар, — сказал Иеронимус. — Молодой Глейстер должен умереть в самом начале своего временного ряда.

— Нам надо выбрать кого-нибудь из молодых Глейстеров, — сказал Мингус.

Иеронимус покачал головой.

— Боюсь, это должен сделать я.

— Можешь объяснить почему?

— Не считай меня эгоистом, но должен сказать, что я — настоящий Глейстер и только мое самоубийство может положить конец тому, что я начал.

— А откуда ты знаешь, что ты настоящий Глейстер?

— Интуиция подсказывает.

— Ну, это еще не доказательство!

— Но по крайней мере, кое-что. Тебе такое интуиция не подсказывает?

— Нет, — ответил Мингус. — Но я не могу поверить, что я нереальный.

— Ты реальный Глейстер, — успокоил его Иеронимус. — Мы одинаково реальны. Просто я первый, вот и все.

— Впрочем, это не имеет значения. Очевидно, ты прав.

— Спасибо, — сказал Иеронимус, настраивая машину времени. — У тебя еще остался пистолет? — Мингус протянул ему пистолет, который Иеронимус положил в карман. — Спасибо. До встречи.

— Вряд ли она произойдет.

— Если мои расчеты правильны, — сказал Иеронимус, — то мы снова увидимся.

— Объясни! — потребовал Мингус. — Разве такое возможно?

Но Иеронимус нажал на кнопку и исчез.

Окончание цепи последовательностей Глейстера номер один

Был прекрасный сентябрьский день в Харвест Фолз, штат Индиана. Чарли Глейстер прошел по Эппл-стрит мимо дома, где размещалась его лаборатория. Сначала он хотел заглянуть туда и поговорить с собой, но потом передумал. Хватит с него Глейстеров.

Он вышел из города по шоссе номер 347, затем свернул с дороги и побрел через поле, через лесок, пока не вышел к небольшому озерцу, где в детстве ловил карасей. Старый дуб все еще возвышался над озером. Чарли сел под ним и прислонился к стволу дерева.

Вытащив пистолет, он изучил его. Почесал нос и некоторое время смотрел на солнечные блики на воде.

Затем недовольно произнес:

— Ладно, пора заканчивать.

Чарли засунул дуло пистолета в рот, поморщившись от привкуса смазки, закрыл глаза, нажал на курок и умер.

Повторение окончания цепи последовательностей Глейстера

Чарли Глейстер открыл глаза. Императорская приемная была такой же, какой он ее знал. Перед ним на столе лежали последние статистические сводки: 12 миллионов Глейстеров расселено в пределах империи, но каждую минуту прибывают все новые и новые Глейстеры. Он покачал головой и погладил бороду. Затем посмотрел на стоящего перед ним молодого человека.

— Счастливо, — сказал он и передал ему пистолет.

— Спасибо, — сказал Эгон Глейстер, нажал кнопку и исчез.

Оставшись один, Чарли осмотрел приемную. Придется ему привыкать к управлению государством, потому что пришла его очередь стать Императором, как со временем дойдет очередь и до других. Они должны будут пройти через все ипостаси Глейстера в процессе окончания цепи последовательности, пока не останется один-единственный Глейстер — как в самом начале.

Но пока он Император, ему, может быть, будет интересно. Он был рад, что уже не придется проходить через этап самоубийства — по крайней мере, пока через него не пройдут все остальные.

Slaves of Time. 1974 by Robert Sheckley.

(переводчик С. Коноплев)

Заметки по восприятию воображаемых различий

1

Ганс и Пьер находятся в тюрьме. Пьер — француз, небольшого роста, полный, с черными волосами. Ганс — немец, высокий, худой и светловолосый. У Пьера желтая кожа и черные усы. У Ганса здоровый цвет кожи и светлые усы.

2

Гансу и Пьеру становится известно, что недавно объявили амнистию. По условиям этой амнистии Пьера выпустят немедленно. О немцах не говорится ничего, и Ганс должен будет остаться в тюрьме. Это печалит обоих узников. Они думают: «Если бы Ганса освободили вместо Пьера…»

(Ганс опытный слесарь. Оказавшись на свободе, он сможет вызволить из тюрьмы своего друга. Француз — профессор астрофизики и не в состоянии помочь никому, даже самому себе. Он бесполезный человек, но приятный; немец считает его самым хорошим человеческим существом, которое он когда-либо встречал. Ганс принимает решение выйти из тюрьмы, чтобы освободить друга.)

Есть один способ — обмануть стража. Если тот поверит, что Ганс — это Пьер, тогда Ганса выпустят. И он сможет вернуться к тюрьме и помочь Пьеру бежать. Для этой цели они разработали план.

Вот слышатся шаги в коридоре. Это страж! Друзья приступают к первой фазе плана, поменявшись усами.

3

Страж входит в камеру и говорит:

— Ганс, шаг вперед.

Оба мужчины делают шаг.

Страж спрашивает:

— Кто Ганс?

Оба пленника отвечают:

— Я.

Страж разглядывает их. Он видит высокого худого блондина с черными усами и здоровой кожей, стоящего рядом с маленьким полным брюнетом со светлыми усами и желтоватой кожей. Несколько секунд он подозрительно изучает их, затем признает в высоком немца, а другому, французу, приказывает выйти.

Узники готовы к этому, они бегут за спину стража и меняются волосами.

Страж осматривает их, невозмутимо улыбается и достает классификационный лист. Он определяет, что высокий черноволосый мужчина с черными усами и здоровым цветом лица — немец.

Пленники шепотом совещаются и вновь забегают за спину стража. Ганс пригибается, а Пьер становится на цыпочки. Страж, который чрезвычайно туп, медленно поворачивается к ним.

На этот раз задача сложнее. Он видит двух мужчин одинакового роста. У толстяка светлые волосы, светлые усы, желтоватая кожа. Другой черноволос, худощав, с черными усами и здоровой кожей. У обоих синие глаза — это совпадение. После некоторого раздумья страж решает, что первый узник — со светлыми волосами, светлыми усами, желтоватой кожей, полный — француз.

Пленники в третий раз проскальзывают за его спину и торопливо советуются.

(У стража водянка и очень плохое зрение. Его реакции замедленны из-за скарлатины, которой он переболел в детстве. Он с трудом поворачивается, часто-часто моргая.)

Пленники вновь обмениваются усами. Один втирает в кожу пыль, в то время как другой мажет лицо сажей. Полный становится еще выше на цыпочки, а худой еще больше пригибается.

Страж видит полного блондина выше среднего роста, с черными усами и светлой кожей. Слева от него стоит болезненный черноволосый тип ниже среднего роста, со светлыми усами. Страж тщательно изучает их, хмурится, поджимает губы, достает и перечитывает инструкцию. Затем он указывает на светлокожего человека выше среднего роста с черными усами — француз.

Пленник уворачивается. Высокий туже затягивает пояс вокруг талии, а низкорослый расстегивает ремень и засовывает под одежду всякие тряпки. Они снова меняются усами и волосами.

Страж сразу замечает, что фактор «полнота — худощавость» уменьшился в значимости. Он решает сравнить цветовые характеристики, но тут обращает внимание, что у светловолосого черные усы, а у черноволосого — светлые. Блондин чуть ниже среднего роста, а кожу можно счесть желтой. Справа от него стоит человек со светлыми усами (немного покривившимися) и чистой кожей, брюнет; он чуть выше среднего роста.

Инструкция бессильна. Тогда страж вытаскивает из кармана старое издание «Процедуры установления личности» и просматривает его в поисках чего-нибудь подходящего. Наконец он находит пресловутое предписание № 1266 от 1878 года: «Узник-француз всегда стоит слева, немец — справа».

— Ты, — говорит страж, указывая на узника слева. — Пойдешь со мной, француз. А ты, колбасник, останешься здесь, в камере.

4

Страж выводит пленника, оформляет бумаги и выпускает его на свободу. Ночью бежит оставшийся.

(Сбежать из тюрьмы очень просто. Страж потрясающе глуп. И не только глуп — каждую ночь он напивается до бесчувствия и, кроме того, принимает пилюли от бессонницы. Ему категорически противопоказана работа стража, но все легко объяснимо — он сын знаменитого адвоката. В виде одолжения власти предоставили это место его физически неполноценному сыну. По той же причине у стража нет напарника и нет начальства. Он совершенно одинок, пьян, напичкан наркотиками, и ничто на свете не может пробудить его. Это мое последнее слово по данному вопросу.)

5

Два бывших узника сидят на скамейке в двух милях от тюрьмы. Они выглядят так же, как мы видели их в последний раз.

Один произносит:

— Я же говорил, что получится! Оказавшись на свободе, ты…

— Конечно, получилось, — соглашается другой. — Когда страж выбрал меня, я понял, что это к лучшему, потому что ты и сам сможешь убежать.

— Минуточку, — перебивает первый. — Уж не хочешь ли ты сказать, что, несмотря на наши старания, страж выбрал француза?

— Да, — отвечает второй. — Но это не имело никакого значения. Если бы выпустили слесаря, он бы вернулся и помог спастись профессору, а если бы на свободе оказался профессор, слесарь сам мог бы бежать. Нам не было нужды меняться местами.

Первый пристально смотрит на товарища.

— Мне кажется, ты пытаешься украсть мою принадлежность к французской нации!

— Зачем мне это нужно? — спрашивает второй.

— Потому что ты хочешь быть французом, подобно мне. И понятно — вон виднеется Париж, где лучше быть французом, а не немцем.

— Конечно, я хочу быть французом! — восклицает второй. — Потому что я и есть француз. А город этот — Лимож, а не Париж.

Первый мужчина немного выше среднего роста, темноволосый, со светлыми усами, хорошей кожей, худощавый. Другой мужчина ниже среднего роста, со светлыми волосами, с черными усами, нездоровой кожей, склонен к полноте.

Они смотрят друг другу в глаза и видят в них искренность. Если никто не врет, то один заблуждается.

— Если никто не врет, — говорит первый мужчина, — то один из нас заблуждается.

— Согласен, — отвечает другой. — А так как мы оба честные люди, нам надо лишь проследить этапы изменения внешности. Если мы сделаем это, то придем к началу, когда один был небольшого роста, светловолосым немцем, а второй — высоким брюнетом, французом.

— Да. Однако разве не у француза были светлые волосы и не немец был высок?

— Сомневаюсь, — говорит второй. — Но, возможно, тюремная жизнь повредила мою память, и я уже не помню, какие черты были у француза, а какие у немца. Тем не менее я полон желания все с тобою обсудить и готов согласиться с любыми разумными предложениями.

— Давай. Могут быть у немца светлые волосы?

— Вполне. Надели его еще светлыми усами, это подходит.

— Как насчет кожи?

— Желтая, конечно. В Германии влажный климат.

— Цвет глаз?

— Голубой.

— Толстый или худощавый?

— Естественно, толстый!

— Итак, немец — высокий полный блондин с желтой кожей и голубыми глазами.

— Некоторые детали могут быть неточны, но это мелочи. Теперь припомним, кто из нас так выглядел.

6

На первый взгляд оба мужчины кажутся абсолютно одинаковыми или, по крайней мере, неразличимы. Это обманчивое впечатление. Надо помнить, что различия между ними реальны и независимы от внешности, несмотря на то, что являются воображаемыми. Их может воспринять любой человек, и именно они делают одного немцем, а другого — французом.

7

Воспринимать воображаемые различия надо следующим образом. Вы фиксируете в уме оригинальные черты каждого, а затем в обратном порядке проводите все обмены. В конечном итоге вы окажетесь у исходной точки и безошибочно определите, кто — воображаемый немец, а кто — воображаемый француз.

Все очень просто. Другое дело, конечно, зачем вам это надо.

Notes on the Perception of Imaginary Differences. 1971 by Robert Sheckley.

(переводчик Владимир Баканов)

Служба ликвидации

Посетителя не следовало пускать дальше приемной, ибо мистер Фергюсон принимал людей только по предварительной договоренности и делал исключение лишь для каких-нибудь важных особ. Время стоило денег, и приходилось его беречь.

Однако секретарша мистера Фергюсона, мисс Дейл, была молода и впечатлительна; посетитель же достиг почтенного возраста, носил скромный английский костюм из твида, держал в руке трость и протягивал визитную карточку от хорошего гравера. Мисс Дейл сочла, что это важная особа, и провела его прямехонько в кабинет мистера Фергюсона.

— Здравствуйте, сэр, — сказал посетитель, едва за мисс Дейл закрылась дверь. — Я Эсмонд из Службы ликвидации. — И он вручил Фергюсону визитную карточку.

— Понятно, — отозвался Фергюсон, раздраженный отсутствием сообразительности у мисс Дейл. — Служба ликвидации? Извините, но мне совершенно нечего ликвидировать. — Он приподнялся в кресле, желая сразу положить конец разговору.

— Так уж и совершенно нечего?

— Ни единой бумажки. Спасибо, что потрудились зайти…

— В таком случае, надо понимать, вы довольны окружающими вас людьми?

— Что? А какое вам до этого дело?

— Ну как же, мистер Фергюсон, ведь этим-то и занимается Служба ликвидации.

— Вы меня разыгрываете, — сказал Фергюсон.

— Вовсе нет, — ответил мистер Эсмонд с некоторым удивлением.

— Вы хотите сказать, — проговорил, смеясь, Фергюсон, — что ликвидируете людей?

— Разумеется. Я не могу предъявить никаких письменных доказательств: все-таки мы стараемся избегать рекламы. Однако, смею вас уверить, у нас старая и надежная фирма.

Фергюсон не отрывал взгляда от безукоризненно одетого посетителя, который сидел перед ним, прямой и чопорный. Он не знал, как отнестись к услышанному.

Это, конечно, шутка. Всякому понятно.

Это не может не быть шуткой.

— И что же вы делаете с людьми, которых ликвидируете? — спросил Фергюсон, поддерживая игру.

— Это уж наша забота, — сказал мистер Эсмонд. — Важно то, что они исчезают.

Фергюсон встал.

— Ладно, мистер Эсмонд. Какое у вас в действительности ко мне дело?

— Я уже сказал, — ответил Эсмонд.

— Ну, бросьте. Это же несерьезно… Если бы я думал, будто это серьезно, я бы вызвал полицию.

Мистер Эсмонд со вздохом поднялся с кресла.

— В таком случае я полагаю, что вы не нуждаетесь в наших услугах. Вы вполне удовлетворены друзьями, родственниками, женой.

— Женой? Что вы знаете о моей жене?

— Ничего, мистер Фергюсон.

— Вы разговаривали с соседями? Эти ссоры ничего не значат, абсолютно ничего.

— Я не располагаю никакими сведениями о вашем супружестве, мистер Фергюсон, — заявил Эсмонд, опять усаживаясь в кресло.

— Почему же вы упомянули о моей жене?

— Мы установили, что основную статью нашего дохода составляют браки.

— Ну, у меня-то все в порядке. Мы с женой отлично уживаемся.

— В таком случае Служба ликвидации вам ни к чему, — заметил мистер Эсмонд, сунув трость под мышку.

— Минуточку, — Фергюсон стал расхаживать по комнате, заложив руки за спину. — Понимаете ли, я не верю ни одному вашему слову. Ни единому. Но допустим на секунду, что вы говорили серьезно. Это всего лишь допущение, имейте в виду… какова будет юридическая процедура, если я… если бы я захотел…

— Достаточно вашего согласия, выраженного словесно, — ответил мистер Эсмонд.

— Оплата?

— Отнюдь не вперед. После ликвидации.

— Мне-то безразлично, — поспешно сказал Фергюсон. — Я просто интересуюсь, — он помедлил. — Это больно?

— Ни в малейшей степени.

Фергюсон все расхаживал по комнате.

— Мы с женой отлично уживаемся, — сказал он. — Женаты семнадцать лет. Понятно, в совместной жизни всегда возникают какие-то трения. Этого следует ожидать.

Мистер Эсмонд слушал с непроницаемым видом.

— Волей-неволей приучаешься идти на компромиссы, — говорил Фергюсон. — И я вышел из того возраста, когда мимолетная прихоть могла бы побудить меня… э-э…

— Вполне понимаю вас, — проронил мистер Эсмонд.

— Я вот что хочу сказать, — продолжал Фергюсон. — Временами, конечно, с моей женой бывает трудно. Она сварлива. Изводит меня. Пилит. Вы, очевидно, об этом осведомлены?

— Вовсе нет, — сказал мистер Эсмонд…

— Не может быть! Что же, вы обратились ко мне ни с того ни с сего?

Мистер Эсмонд пожал плечами.

— Как бы там ни было, — веско произнес Фергюсон, — я вышел из того возраста, когда хочется перестроить свою жизнь по-иному. Предположим, я не женат. Предположим, я мог бы завести связь, например с мисс Дейл. Наверное, это было бы приятно.

— Приятно, но не более того, — сказал мистер Эсмонд.

— Да. Это было бы лишено прочной ценности. Недоставало бы твердого нравственного фундамента, на котором должно зиждиться всякое успешное начинание.

— Это было бы всего лишь приятно, — повторил мистер Эсмонд.

— Вот именно. Мило, не спорю. Мисс Дейл — привлекательная женщина. Никто не станет отрицать. У нее всегда ровное настроение, хороший характер, она крайне предупредительна. Этого у нее не отнимешь.

Мистер Эсмонд вежливо улыбнулся, встал и направился к двери.

— А как с вами связаться? — неожиданно для самого себя спросил Фергюсон.

— У вас есть моя визитная карточка. По этому телефону меня можно застать до пяти часов. Но вам следует принять решение сегодня же, не позднее этого часа. Время — деньги, и мы должны выдерживать свой график.

— Конечно, — поддакнул Фергюсон и неискренне засмеялся. — А все же я не верю ни единому слову. Мне даже неизвестны ваши условия.

— Уверяю вас, что при вашем материальном положении вы найдете их умеренными.

— А потом я мог бы отрицать, что когда-либо видел вас, говорил с вами и вообще?..

— Естественно.

— И вы действительно ответите, если я наберу этот номер?

— До пяти часов. Всего хорошего, мистер Фергюсон.

После ухода Эсмонда Фергюсон обнаружил, что у него дрожат руки. Разговор взволновал его, и он решил выбросить все услышанное из головы.

Однако выполнить решение оказалось не так-то легко. С каким серьезным видом ни склонялся он над своими бумагами, как ни скрипел пером, — каждое слово Эсмонда гремело у него в ушах.

Каким-то образом Служба ликвидации узнала о недостатках его жены. Эсмонд сказал, что она вздорна, сварлива, надоедлива. Он, Фергюсон, вынужден был признать эти истины, как они ни горьки. Только посторонний человек способен смотреть на вещи трезво, без всякого предубеждения.

Он снова углубился в работу. Но тут с утренней корреспонденцией появилась мисс Дейл, и Фергюсон волей-неволей согласился, что она чрезвычайно привлекательна.

— Будут еще какие-нибудь распоряжения, мистер Фергюсон? — осведомилась мисс Дейл.

— Что? А-а, да нет пока, — ответил Фергюсон. Когда она вышла, он долго еще смотрел на дверь.

Работать дальше было бессмысленно. Он решил немедленно уйти домой.

— Мисс Дейл, — сказал он, накидывая пальто на плечи, — меня вызывают… Боюсь, что у нас накапливается порядочно работы. Не могли бы вы на этой неделе поработать со мной вечерок-другой?

— Конечно, мистер Фергюсон, — согласилась она.

— Я не помешаю вашим светским развлечениям? — спросил Фергюсон с принужденным смешком.

— Вовсе нет, сэр.

— Я… я постараюсь вам это возместить. Дело превыше всего. До свидания.

Он поспешно вышел из конторы, чувствуя, как пылают его щеки.

Дома жена как раз кончала стирку. Миссис Фергюсон была некрасивой женщиной маленького роста с нервными морщинками у глаз. Увидев мужа, она удивилась.

— Ты сегодня рано, — сказала она.

— А что, это запрещается? — спросил Фергюсон с энергией, изумившей его самого.

— Конечно, нет…

— Чего ты добиваешься? Чтобы я заработался в конторе до смерти? — огрызнулся он.

— Когда же это я…

— Будь любезна не вступать со мной в пререкания, — отчеканил Фергюсон. — Не пили меня.

— Я тебя не пилила! — закричала жена.

— Пойду прилягу, — сказал Фергюсон.

Он поднялся вверх по лестнице и остановился у телефона. Без сомнения, все, что сказал Эсмонд, соответствует действительности.

Он взглянул на часы и с удивлением увидел, что уже без четверти пять.

Фергюсон принялся расхаживать взад и вперед возле телефона. Он уставился на карточку Эсмонда, и в мозгу его всплыл образ нарядной, привлекательной мисс Дейл.

Он порывисто схватил трубку.

— Служба ликвидации? Говорит Фергюсон.

— Эсмонд слушает. Что вы решили, сэр?

— Я решил… — Фергюсон крепко сжал трубку. — У меня есть полное право так поступить, — сказал он себе.

А все же они женаты семнадцать лет. Семнадцать лет! Они знавали и хорошие минуты, не только плохие. Справедливо ли это, по-настоящему ли справедливо?

— Что вы решили, мистер Фергюсон? — повторил Эсмонд.

— Я… я… нет! Мне не нужна ваша Служба! — воскликнул Фергюсон.

— Вы уверены, мистер Фергюсон?

— Да, совершенно уверен. Вас надо упрятать за решетку! Прощайте, сэр!

Он повесил трубку и сразу же почувствовал, как с души его свалился огромный камень. Он поспешил вниз.

Жена жарила грудинку — блюдо, которое он всегда терпеть не мог. Но это неважно. На мелкие неприятности он готов был смотреть сквозь пальцы.

Раздался звонок в дверь.

— Ox, это, наверное, из прачечной, — сказала миссис Фергюсон, пытаясь одновременно перемешать салат и снять с огня суп. — Тебе не трудно?

— Нисколько. — Светясь вновь обретенным самодовольством, Фергюсон открыл дверь. На пороге стояли двое мужчин в форме, с большим холщовым мешком.

— Прачечная? — спросил Фергюсон.

— Служба ликвидации, — ответил один из незваных посетителей.

— Но я ведь сказал, что не…

Двое мужчин схватили его и запихнули в мешок со сноровкой, приобретенной в результате долгой практики.

— Вы не имеете права! — пронзительно вскричал Фергюсон.

Над ним сомкнулся мешок, и Фергюсон почувствовал, как его понесли по садовой дорожке. Заскрипела, открываясь, дверца автомашины, и его бережно уложили на пол.

— Все в порядке? — услышал он голос своей жены.

— Да, сударыня. У нас изменился график. В последний момент оказалось, что мы можем обслужить вас сегодня.

— Я так рада, — донеслись до него слова. — Сегодня днем я получила большое удовольствие от беседы с мистером Френчем из вашей фирмы. А теперь извините меня. Обед почти готов, а мне надо еще кое-кому позвонить.

Автомобиль тронулся с места. Фергюсон пытался закричать, но холст плотно обхватывал его лицо, не давая открыть рот.

Он безнадежно спрашивал себя: кому же она собирается звонить? А я-то ничего не подозревал!

Disposal Service. 1955 by Robert Sheckley.

(переводчик Н. Евдокимова)

Тепло

Андерс, не раздевшись, лежал на постели, скинув лишь туфли и освободившись от черного тугого галстука. Он размышлял, немного волнуясь при мысли о предстоящем вечере. Через двадцать минут ему предстояло разбудить Джуди в ее квартирке. Вроде бы ничего особенного, но все оказалось не так просто.

Он только что открыл для себя, что влюблен в нее.

Что ж, он скажет ей об этом. Сегодняшний вечер запомнится им обоим. Он, конечно, сделает ей предложение, будут поцелуи, и на лбу его, фигурально выражаясь, будет оттиснута печать их брачного соглашения.

Он скептически усмехнулся. Поистине, от любви лучше держаться в стороне — спокойнее будет. Отчего она вдруг вспыхнула, его любовь? От взгляда, прикосновения, мысли? Как бы там ни было, для ее пробуждения достаточно и пустяка. Он широко зевнул и с наслаждением потянулся.

— Помоги мне! — раздался чей-то голос.

От неожиданности зевок прервался в самый сладостный его момент; мышцы непроизвольно напряглись. Андерс сел, настороженно вслушиваясь в тишину спальни, затем усмехнулся и улегся снова.

— Ты должен помочь мне! — настойчиво повторил голос.

Андерс снова сел и, опустив ноги на пол, стал обуваться, с подчеркнутым вниманием завязывая шнурки на одной из своих элегантных туфель.

— Ты слышишь меня? — спросил голос. — Ты ведь слышишь, не правда ли?

Разумеется, он слышал.

— Да, — отозвался Андерс, все еще в хорошем расположении духа. — Только не говори мне, что ты — моя нечистая совесть, укоряющая меня за ту давнюю вредную привычку детства, над которой я никогда не задумывался. Полагаю, ты хочешь, чтобы я ушел в монастырь.

— Не понимаю, о чем ты, — произнес голос. — Ничья я не совесть. Я — это я. Ты поможешь мне?

Андерс верил в голоса, как все, то есть вообще не верил в них, пока не услышал. Он быстро перебрал в уме все вероятные причины подобного явления — когда людям слышатся голоса — и остановился на шизофрении. Пожалуй, с такой точкой зрения согласились бы и его коллеги. Но Андерс, как ни странно, полностью доверял своему психическому здоровью. В таком случае…

— Кто ты? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил голос.

Андерс вдруг осознал, что голос звучит в его собственной голове. Очень подозрительно.

— Итак, тебе неизвестно, кто ты, — заявил Андерс. — Прекрасно. Тогда где ты?

— Тоже не знаю. — Голос немного помедлил. — Послушай, я понимаю, какой чепухой должны казаться мои слова. Я нахожусь в каком-то очень странном месте, поверь мне — словно в преддверии ада. Я не знаю, как сюда попал и кто я, но я безумно желаю выбраться. Ты поможешь мне?

Все еще внутренне протестуя против звучащего в голове голоса, Андерс понимал тем не менее, что следующий его шаг будет решающим. Он был вынужден признать свой рассудок либо здравым, либо нет.

Он признал его здравым.

— Хорошо, — сказал Андерс, зашнуровывая вторую туфлю. — Допустим, что ты — некая личность, которую угораздило попасть в беду, и ты установил со мной что-то вроде телепатической связи. Что еще ты мог бы сообщить мне о себе?

— Боюсь, что ничего, — произнес голос с невыразимой печалью. — Тебе придется самому выяснить.

— С кем еще, кроме меня, ты можешь вступить в контакт?

— Ни с кем.

— Тогда как же ты разговариваешь со мной?

— Не знаю.

Андерс подошел к зеркалу, стоящему на комоде, и, тихонько посвистывая, завязал черный галстук. Он решил не придавать особого значения всяким внутренним голосам. Теперь, когда Андерс знал, что влюблен, он не мог позволить таким пустякам, как голоса, вмешиваться в его жизнь.

— Сожалею, но я ума не приложу, каким образом помочь тебе, — сказал Андерс, снимая с куртки ворсинку. — Ты ведь понятия не имеешь, где сейчас находишься, нет даже приблизительных ориентиров. Как я смогу тебя разыскать? — Он оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего.

— Я буду знать это, когда почувствую тебя рядом, — заметил голос. — Ты был теплым только что.

— Только что? — Только что он оглядел комнату — не больше того.

Он повторил свое движение, медленно поворачивая голову. И тогда произошло то, чего он никак не ожидал.

Комната вдруг приобрела странные очертания. Гармония световых тонов, любовно составленная им из нежных пастельных оттенков, превратилась в мешанину красок. Четкие пропорции комнаты внезапно нарушились. Контуры стен, пола и потолка заколыхались и разъехались изломанными, разорванными линиями.

Затем все вернулось в нормальное состояние.

— Уже горячее, — произнес голос.

Озадаченный, Андерс невольно потянулся рукой, чтобы почесать в затылке, но, побоявшись испортить прическу, превозмог свое импульсивное желание. Его не удивило то, что сейчас произошло. Каждый человек хоть раз в жизни сталкивается с чем-то необычным, после чего его начинают одолевать сомнения насчет нормальности своей психики и собственного существования на этом свете. На короткое мгновение перед его глазами рассыпается слаженный порядок во Вселенной и разрушается основа веры.

Но мгновение проходит.

Андерс помнил, как он, еще мальчиком, проснулся однажды в своей спальне посреди ночи. Как странно тогда все выглядело! Стулья, стол, все предметы, что находились в комнате, утратили привычные пропорции. Во мраке спальни они выросли до невероятных размеров, а потолок, словно в страшном сне, опускался на него, грозя раздавить.

То мгновение тоже прошло.

— Что ж, дружище, — сказал Андерс, — если я снова потеплею, дай мне знать об этом.

— Дам, — прошептал голос в его голове. — Я уверен, что ты отыщешь меня.

— Рад твоей уверенности, — весело откликнулся Андерс. Он выключил свет и вышел из комнаты.

Улыбающаяся Джуди встретила его в дверях. После отдыха она показалась ему еще более привлекательной, чем прежде. Глядя на нее, Андерс ощущал, что и она понимает важность момента. Душа ли ее отозвалась на перемену в нем, или она просто ясновидящая? А может, любовь делает его похожим на идиота?

— Рюмочку аперитива? — предложила она.

Он кивнул, и Джуди повела его через комнату к небольшому дивану ядовитой желто-зеленой расцветки. Сев, Андерс решил, что признается ей в своих чувствах, как только она вернется с аперитивом. К чему откладывать неизбежный момент? Влюбленный лемминг, сказал он себе с иронией.

— Ты снова теплеешь, — подметил голос.

Он уже почти забыл о своем невидимом друге. Или злом ангеле — смотря как повернется дело. Интересно, что сказала бы Джуди, если бы узнала, что ему слышатся голоса? Подобные пустяки, напомнил он себе, часто охлаждают самые пылкие чувства.

— Пожалуйста, — сказала она, протягивая ему напиток.

Все еще улыбаясь, он отметил, что в ее арсенале появилась улыбка номер два, предназначенная потенциальному поклоннику — возбуждающая и участливая. В ходе развития их взаимоотношений номеру два предшествовала улыбка номер один — улыбка красивой девушки, улыбка «не-пойми-меня-неправильно», которую полагалось носить при любых жизненных обстоятельствах, пока поклонник наконец не выдавит из себя нужные слова.

— Верно! — одобрил голос. — Весь вопрос в том, как ты смотришь на вещи.

Смотришь на что? Андерс взглянул на Джуди, раздражаясь от собственных мыслей. Если он собирается играть роль возлюбленного, пусть себе играет. Даже сквозь любовный туман, делающий людей слепыми, он мог по достоинству оценить ее серо-голубые глаза, гладкую кожу (если не замечать крохотное пятнышко на левом виске), губы, чуть тронутые помадой.

— Как прошли сегодня занятия? — поинтересовалась она.

Ну конечно, подумалось Андерсу, она непременно должна была спросить об этом. Любовь — всегда политика выжидания.

— Нормально, — ответил он. — Обучал психологии юных мартышек…

— Перестань!

— Теплее, — отметил голос.

Что со мной? — удивился Андерс. Она действительно прелестная девушка. Gestalt[445], что и есть Джуди, матрица мыслей, выражений, движений, в совокупности составляющих девушку, которую я…

Я что?

Люблю?

Андерс беспокойно шевельнулся на диванчике. Он не совсем понимал, отчего в нем возникли подобные мысли. Они раздражали его. Склонному к аналитическим рассуждениям молодому преподавателю лучше остаться в классной комнате. Неужели наука не может обождать часов до девяти-десяти утра?

— Я думала о тебе сегодня, — тихо сказала Джуди, и Андерс сразу отметил, что она почувствовала перемену в его настроении.

— Ты видишь? — спросил его голос. — Тебе сейчас гораздо лучше.

Ничего я не вижу, подумал Андерс, но голос, в сущности, был прав. Строгим инспекторским оком он проникал в разум Джуди, и перед ним как на ладони лежали ее движения души, такие же бессмысленные, какой была его комната в проблеске неискаженной мысли.

— Я действительно думала о тебе, — повторила девушка.

— А теперь смотри, — произнес голос.

Андерс, наблюдая за сменяющимся выражением на лице Джуди, вдруг почувствовал, что впадает в какое-то странное состояние. Он вновь обрел способность обостренно воспринимать явления внешнего мира, как и в момент того ночного кошмара в своей комнате. На этот раз он ощущал себя зрителем, наблюдающим со стороны за работой некоего механизма в лабораторных условиях. Объектом назначения производимой работы был поиск в памяти и фиксация определенного состояния духа. В механизме шел поисковый процесс, вовлекающий в себя вереницу понятийных представлений с целью достижения желаемого результата.

— О, неужели? — спросил он, изумляясь открывшейся перед ним картине.

— Да… Я все спрашивала себя, что ты делал в полдень, — прореагировал сидящий на диване напротив него механизм, слегка расширяя в объеме красиво очерченную грудь.

— Хорошо, — одобрил голос его новое мироощущение.

— Мечтал о тебе, конечно, — ответил он облаченному в кожу скелету, который просвечивал сквозь обобщенную gestalt-Джуди. Обтянутый кожей механизм переместил свои конечности и широко открыл рот, чтобы продемонстрировать удовольствие. В механизме происходил сложный процесс поиска нужной реакции среди комплексов страха, надежд и тревоги, среди обрывков воспоминаний об аналогичных ситуациях и решениях.

И вот этот механизм он любит! Андерс слишком глубоко и ясно видел и ненавидел себя за это. Сквозь призму своего нового мироощущения он на все теперь смотрел новыми глазами, и абсурдность окружающей обстановки поразила его.

— Правда? — спросил его суставчатый скелет.

— Ты приближаешься ко мне, — прошептал голос.

К чему он приближался? К личности? Таковой не существует. Нет ни согласованного взаимодействия частей в целом, ни глубины — ничего, за исключением сплетения внешних реакций, натянутых поперек бессознательных движений внутренних органов.

Он приближался к истине.

— Разумеется, — угрюмо отозвался он.

Механизм заработал, лихорадочно отыскивая нужный ответ.

Андерс содрогнулся от ужаса при мысли о совершенно чуждом ему новом видении мира. Его чувство отвращения к педантизму сошло с него, как кожа с линяющей змеи; зато он приобрел такую не свойственную ему черту характера, как неуживчивость. Что проявится в нем через минуту?

Он проникал зрением в такие глубины, куда, возможно, до сих пор не спускался ни один человек. Осознание необычности происходящего будто опьяняло его, горяча кровь.

Но нет ли опасности вернуться в нормальное состояние?

— Принести тебе выпить? — осведомился механизм с обратной связью.

К тому времени Андерс был бесконечно далек от любви — насколько это возможно для человека. Постоянное созерцание бездушной машины без всякого намека на половые признаки отнюдь не способствует любви. Зато, правда, стимулирует умственную деятельность наблюдателя.

Андерс уже не хотел прежнего, нормального состояния. Занавес поднимался, и он горел желанием рассмотреть, что происходит там — в глубине сцены.

Один русский ученый — Успенский, кажется, — однажды сказал: «Мыслите в иных категориях!»

Как раз то, чем он занимается сейчас и намерен заниматься всегда.

— Прощай, — внезапно проговорил он.

С полуоткрытым от неожиданности ртом машина проводила его взглядом до выхода. Понятно, что замедленная реакция как следствие несовершенства машины сдерживала ее эмоции. Потому она и молчала, пока хлопнула дверца лифта.

— Ты был уже намного теплее там, в доме, — прошелестел голос внутри его головы. — Но ты пока не во всем разобрался.

— Так расскажи мне! — предложил Андерс, слегка удивляясь своему самообладанию. А ведь не прошло и часа, как он перешагнул через пропасть, разделяющую его прежнего и настоящего — с полностью изменившимся мироощущением, что, впрочем, представлялось ему совершенно естественным.

— Не могу, — произнес голос. — Ты должен сам все выяснить.

— Что ж, давай разберемся, — начал Андерс. Он окинул взглядом лес уродливых сооружений из кирпича; ручейки улиц, согласно чьему-то плану пробивающие себе дорогу среди архитектурных нагромождений. — Человеческая жизнь, — сказал Андерс, — состоит из ряда условностей. Когда смотришь на девушку, то следует видеть в ней матрицу, а не скрытую в ней бесформенность.

— Верно, — несколько неуверенно согласился с ним голос.

— В принципе, формы не существует. Человек создает gestalt'ы и вырезает форму из пустоты, которой у нас в изобилии. Это все равно, что смотреть на определенное сочетание линий и говорить, что они представляют собой некую фигуру. Мы глядим на груду вещества, извлеченную из общей массы, и называем это человеком. Но, по правде говоря, человека нет как такового. Есть только набор очеловеченных свойств, которые мы, по своей близорукости, привязываем к тому веществу, чьей сущностью, неотделимой от него, является его миропонимание.

— Ты не уловил суть вопроса, — раздался голос.

— Проклятье! — не выдержал Андерс. Он был уверен, что его рассуждения двигались в правильном русле и в конечном итоге привели бы его к величайшему открытию, к первопричине всего. — Думаю, у каждого найдется что рассказать. На определенном отрезке жизни он смотрит на знакомый ему предмет и не узнает его, поскольку в его глазах предмет лишился всякого смысла. На какое-то мгновение gestalt теряет свою плотную непрозрачную структуру, но… короткий миг истинного зрения уже позади. Разум возвращается в рамки матрицы, в свое нормальное состояние. Жизнь продолжается.

Голос молчал. Андерс все шел, углубляясь в архитектурные дебри gestalt-города.

— Я, наверное, не о том? — спросил Андерс.

— Да.

Что бы это могло быть? — спросил он себя. Новыми, просветленными глазами Андерс смотрел на окружающую его систему условностей, которую когда-то называл своим миром

На мгновение в сознании промелькнула мысль: а не вернется ли он в тот мир, если голос вдруг перестанет руководить им? Да! — поразмыслив, решил он. Возвращение стало бы неизбежным.

Но кто он такой, этот голос? И что он упустил в своих рассуждениях?

— Давай сходим на какую-нибудь вечеринку — посмотрим, какова она изнутри, — предложил он голосу.

Вечеринка оказалась маскарадом, гости которого прятались за масками. Но Андерс видел их насквозь, каждого в отдельности и всех в целом. Он отчетливо, до боли, различал все побудительные причины их поступков и мыслей. Взор его с каждой минутой становился все более проницательным.

Он заметил, что люди — не совсем индивидуумы. Конечно, каждый из них — своего рода замкнутая система в виде сгустка плоти, использующая в общении с другими системами слова из одного языка, — и в то же время их нельзя назвать абсолютно замкнутыми.

Сгустки плоти были как бы частью убранства комнаты, практически сливались с ним. Эти сгустки объединяла та мизерность информации, которую им скупо отпускало их ущербное зрение. Они были неотделимы от производимых ими звуков — несколько жалких обертонов из огромного запаса возможностей звука. Они очень сочетались с холодными, безжизненными стенами, ничуть не отличаясь от них.

Живые сценки, словно в калейдоскопе, менялись так быстро, что Андерс не успевал сортировать новые впечатления. Теперь он знал, что эти люди существуют лишь как матрицы, имея под собой ту же основу, что и звуки, которые они издают, и предметы, которые они, как им кажется, видят.

Gestalt'ы, сыплющиеся сквозь решето безбрежного и невыносимого в своей реальности мира.

— А где Джуди? — спросил его один из сгустков плоти.

Картинные манеры этого жеманного типа обладали достаточной выразительностью, чтобы убедить другие сгустки в реальности их обладателя. На нем был кричащий галстук, как лишнее свидетельство его принадлежности к реальности.

— Она больна, — обронил Андерс.

Плоть затрепетала, проникшись мгновенным сочувствием. Выражение напускного веселья сменилось выражением напускной скорби.

— Надеюсь, ничего серьезного, — заметила разговорчивая плоть.

— Ты становишься теплее, — сказал голос Андерсу.

Андерс посмотрел на стоящее перед ним существо.

— Ей недолго осталось жить, — сообщил он.

Плоть заколыхалась. Желудок и кишечник сократились в пароксизме сострадания и опасения за жизнь Джуди. Плоть выпучила глаза, губы ее задрожали.

Кричащий галстук не изменился.

— О боже! Не может быть!

— Кто ты? — спокойно спросил Андерс.

— Что ты имеешь в виду? — призвала к ответу негодующая плоть, привязанная к своему галстуку. Оставаясь безмятежной в своей сущности, она в изумлении уставилась на Андерса. Ее рот подергивался — неопровержимое доказательство того, что она вполне реальна и соответствует всем необходимым и достаточным условиям существования. — Да ты пьян, — усмехнулась плоть.

Андерс засмеялся и вышел на улицу.

— Есть еще нечто такое, что для тебя остается загадкой, — произнес голос. — Но ты был уже горячим! Я ощущал тебя где-то рядом.

— Кто ты? — снова спросил Андерс.

— Не знаю, — признался голос. — Я — личность. Я есть Я. И я в ловушке.

— Как и все мы, — заметил Андерс.

Он шагал по заасфальтированной улице, со всех сторон окруженный грудами сплавленного бетона, силиката, алюминия и железа. Бесформенные, лишенные всякого смысла груды, которые представляли собой gestalt-город.

Были еще и воображаемые демаркационные линии, отделяющие город от города, искусственные границы воды и суши.

До чего все нелепо!

— Мистер, подайте монетку на чашечку кофе, — попросило его какое-то жалкое существо, ничем не отличавшееся от других, не менее жалких существ.

— Иллюзорной сущности — иллюзорную монетку. Святой отец Беркли[446] подаст тебе ее, — весело отозвался Андерс.

— Мне действительно плохо, — слезливо пожаловался голос, который, как Андерс вдруг осознал, был просто последовательностью модулированных вибраций.

— Правильно! Продолжай! — скомандовал голос.

— Прошу вас, уделите хоть несколько центов, — прозвучали вибрации, претендующие на значительность.

Что же, интересно, скрывается за этими лишенными смысла матрицами? Плоть, масса. А что это такое? Все состоит из атомов.

— Я действительно голоден, — пробормотали атомы, организованные в сложную структуру.

Все состоит из атомов. Сочлененных между собой, да так, что и свободного места между ними не остается. Плоть есть камень, камень есть свет. Андерс взглянул на кучу атомов, которая претендовала на цельность, значительность и разум.

— Не могли бы вы помочь мне? — спросило нагромождение атомов.

Это нагромождение, однако, идентично другим атомам. Всем атомам. Стоит лишь проигнорировать запечатленные матрицы, и скопление атомов начинает казаться беспорядочной мешаниной.

— Я не верю в тебя, — проговорил Андерс.

Груда атомов удалилась.

— Да! — вскричал голос. — Да!

— Я ни во что не верю, — сказал Андерс.

В конце концов, что такое атом?

— Дальше! — кричал голос. — Уже горячо! Дальше!

Что такое атом? Пустое пространство, окруженное пустым пространством.

— Абсурд!

— Но тогда все — обман! — воскликнул Андерс. И вдруг он остался один. Лишь звезды одиноко мерцали в вышине.

— Именно! — пронзительно закричал голос в его голове. — Ничто!

Кроме звезд, подумал Андерс. Как можно верить…

Звезды исчезли. Андерс очутился в вакууме, в каком-то сером небытии. Вокруг него была только пустота, заполненная бесформенным серым маревом.

Где же голос?

Пропал.

Андерс чувствовал, что и марево это — всего лишь иллюзия. Затем исчезло все.

Абсолютная пустота, и он в ней.

Где он? Что это значит? Разум Андерса пытался осмыслить происшедшее.

Невозможно. Этого не может быть.

Снова и снова разум Андерса, как счетная машина, анализировал последние события и подводил итог, но каждый раз отказывался от него. Сопротивляясь перегрузке, разум в отчаянии стирал из памяти образы, уничтожал когда-то приобретенные знания, стирал самого себя.

— Где я?

В пустоте. Один.

В ловушке.

— Кто я? Голос.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул голос Андерса, взывая к пустоте.

Тишина.

Но он чувствовал здесь чье-то присутствие. Ему было безразлично, куда идти, однако, двигаясь в одном определенном направлении, он смог бы установить контакт… с тем существом. Голос Андерса устремился к нему, отчаянно надеясь, что оно, возможно, спасет его.

— Спаси меня, — сказал Андерсу голос. Тот лежал на постели, не раздевшись, скинув лишь туфли и освободившись от черного тугого галстука.

Warm. 1953 by Robert Sheckley.

(переводчик Ирина Зивьева)

Право на смерть

Боль эта просто неописуемая, вам все равно не представить. Скажу лишь, что она была невыносимой даже под анестезией, а перенес я ее только потому, что выбирать мне не приходилось. Затем она стихла, я открыл глаза и взглянул на лица стоящих рядом браминов. Их было трое, в обычных белых хирургических халатах и марлевых масках. Сами они утверждают, что носят маски, предохраняя нас от инфекции, но каждый солдат знает правду: под масками они прячут лица. Не хотят, чтобы их опознали.

Я был все еще по уши напичкан обезболивающими, поэтому в памяти мелькали лишь обрывки воспоминаний.

— Долго я пробыл покойником? — спросил я

— Часов десять, — ответил один из браминов.

— Как я умер?

— Разве ты не помнишь? — удивился самый высокий из них.

— Еще нет.

— Тогда слушай, — сказал высокий. — Ты со своим взводом находился в траншее 2645Б-4. На рассвете вся ваша часть пошла в атаку, чтобы захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.

— А потом? — спросил я.

— Ты нарвался на несколько пулеметных пуль. Тех самых, нового типа — с шоковыми головками. Теперь вспомнил? Одна попала в грудь, три в ноги. Когда тебя отыскали санитары, ты уже был мертв.

— А траншею взяли?

— На этот раз нет.

— Ясно.

Анестезия слабела, память быстро возвращалась. Я вспомнил парней из своего взвода. Вспомнил нашу траншею. В старушке 2645Б-4 я просидел больше года, и обжили мы ее как дом родной. Противник пытался ее захватить, и наша утренняя атака на самом деле была контратакой. Вспомнил, как пулеметные пули рвали меня на куски и какое я при этом испытал восхитительное облегчение. И тут я вспомнил кое-что еще…

Я поднялся и сел.

— Эй, погодите-ка!

— В чем дело?

— Я думал, через восемь часов человека уже не оживить, это предел.

— С недавних пор мы стали искуснее, — ответил один из браминов. — Мы все время совершенствуемся, и теперь верхний предел — двенадцать часов, лишь бы мозг серьезно не повредило.

— Что ж, радуйтесь, — буркнул я. Теперь память вернулась ко мне полностью, и я понял, что произошло. — Только со мной у вас ошибочка вышла. И немалая.

— Что еще за претензии, солдат? — осведомился один из них. Офицерские интонации ни с чем не спутаешь.

— Посмотрите на мой личный знак.

Он посмотрел. Его лоб — единственное, что не закрывала маска, — нахмурился.

— Да, необычная ситуация, — протянул он.

— Необычная, — согласился я.

— Видишь ли, — пояснил он, — в траншее было полно мертвецов. Нам сказали, что все они новобранцы, по первому разу. А приказано было оживить всех.

— И что, нельзя было сперва взглянуть на личный знак?

— Мы устали — слишком много работы. Да и время поджимало. Мне действительно очень жаль, рядовой. Если бы я знал…

— В гробу я видал ваши извинения. Хочу видеть генерал-инспектора.

— Ты и в самом деле полагаешь…

— Да, — отрезал я. — Пусть я не окопный юрист, но я сыт по горло. И у меня есть право на встречу с Г. И.

Пока они шепотом совещались, я принялся разглядывать себя. Брамины здорово залатали мое тело. Но, конечно же, не так хорошо, как в первые годы войны. Заплаты на коже наложили довольно халтурно, да и внутри что-то зудело и свербило. К тому же правая рука оказалась на два дюйма длиннее левой — скверно срастили сустав. Но в целом поработали они неплохо.

Брамины кончили совещаться и выдали мне форму. Я оделся.

— С генерал-инспектором не так просто, — начал один из них. — Видишь ли…

Стоит ли говорить, что к Г. И. я так и не попал. Меня отвели к старшему сержанту, эдакому верзиле-добряку из тех, кто умеет решить все твои проблемы, просто поговорив по душам. Только я его не просил лезть мне в душу.

— Да брось ты дуться, рядовой, — сказал добряк-сержант. — Неужто ты и в самом деле затеял склоку из-за того, что тебя оживили?

— Так оно и есть, — подтвердил я. — По военным законам даже у простого солдата есть права. Так мне, во всяком случае, говорили.

— Конечно, есть, — согласился сержант.

— Я свой долг выполнил. Семнадцать лет в армии, из них восемь на передовой. Трижды убит, трижды оживлен. И все это выбито на моем личном знаке. Но мне не дали умереть. Проклятые медики меня снова оживили, а это нечестно. Хочу остаться мертвым.

— Куда как лучше оставаться живым, — возразил сержант. — Пока ты жив, остается шанс попасть в нестроевые. Сейчас, правда, приходится долго ждать, потому что на фронте людей не хватает. Но все-таки шанс есть.

— Знаю. Но, по-моему, скорее стать покойником.

— Знаешь, могу тебе пообещать, что месяцев через шесть…

— Хочу остаться мертвым, — твердо заявил я. — После третьей смерти это мое законное право.

— Разумеется, — согласился добряк-сержант, улыбаясь мне товарищеской солдатской улыбкой. — Но на войне случаются и ошибки. Особенно на такой войне, как эта. — Он откинулся на спинку и сцепил руки за головой. — Я еще помню, как все началось. Поначалу никто не сомневался, что все сведется к нажатию кнопок. Но и у нас, и у красных оказалось навалом противоракет, так что пулять друг в друга атомными боеголовками скоро оказалось бессмысленно. А когда изобрели подавитель атомных взрывов, ракетам и вовсе пришел конец. Кроме пехоты, воевать стало некому.

— Сам знаю.

— Но противники превосходили нас числом. И сейчас превосходят. Ты только вспомни, сколько миллионов солдат у русских и китайцев! Нам оставалось одно — иметь как можно больше бойцов и, по крайней мере, не терять тех, кто есть. Вот почему медики стали оживлять убитых.

— Да знаю я все это. Послушайте, сержант, я тоже хочу, чтобы мы победили. Очень хочу. Я был хорошим солдатом. Но меня уже трижды убили, и…

— Беда в том, — сказал сержант, — что красные тоже оживляют своих мертвецов. И именно сейчас борьба за превосходство в живой силе на передовой достигла критической точки. В следующие два-три месяца все так или иначе решится. Так почему бы тебе не плюнуть на все это и не забыть об ошибке? Обещаю, что когда тебя убьют в следующий раз, то оставят в покое. Потерпи еще немного.

— Я хочу видеть генерал-инспектора.

— Ладно, рядовой, — буркнул добряк-сержант уже не очень приветливо. — Топай в комнату 303.

Комната 303 оказалась приемной. Я стал ждать. Мне даже стало немного стыдно за тот шум, что я поднял. Все-таки моя страна воевала. Но злость пересилила. У солдата есть права, даже на войне. Эти проклятые брамины…

Забавно, как к ним пристало это прозвище. Вообще-то они самые обычные медики, а не какие-нибудь индусы или брамины. Пару лет назад, когда все это еще было в новинку, в газете появилась статья. В ней рассказывалось о том, что медики научились оживлять мертвецов и снова посылать их в бой. Тогда это было сенсацией. Автор цитировал стихотворение Эмерсона:

Убил ли красный убийца,

И мертв ли убитый мертвец,

Никто из них точно не скажет,

Где жизнь, а где смерти конец.

Такие дела. И, убив сегодня противника, ты понятия не имеешь, останется ли он мертвым или уже завтра вернется в траншею, чтобы снова стрелять в тебя. А если убивают тебя, тоже не знаешь, пришел ли тебе конец. Стихотворение Эмерсона называлось «Брама», и медиков с тех пор прозвали браминами.

Сперва оживать после смерти совсем неплохо. Пусть больно, но ведь ты жив. Но в конце концов доходишь до предела, за которым эта карусель со смертью и оживлением уже невыносима. Начинаешь гадать, сколько же смертей ты должен родной стране и как здорово отдохнуть, пробыв подольше мертвецом. Начинаешь мечтать о долгом сне, о покое.

Начальство это поняло. Когда солдат слишком часто оживляют, это плохо отражается на их боевом духе. Поэтому установили предел — три оживления. После третьего раза можешь выбирать — или дожидаться смены, или постоянная смерть. Начальство предпочитало, чтобы ты выбрал смерть, потому что трижды умиравший человек оказывает очень скверное влияние на моральный дух оставшихся в тылу. И большинство солдат на передовой предпочитали после третьего оживления умереть окончательно.

Но меня надули. Оживили в четвертый раз. Я такой же патриот, как и все, но это им даром не пройдет.

Кончилось тем, что мне позволили увидеться с адъютантом генерал-инспектора, седым жилистым полковником — типичным педантом, какого словами не проймешь. Он уже знал, в чем дело, и не стал рассусоливать. Разговор оказался коротким.

— Рядовой, — сказал он. — Мне жаль, что так получилось, но уже издан новый приказ. Красные увеличили количество оживлений, и мы не можем от них отставать. Согласно последнему приказу, число оживлений, дающее право на отставку, увеличено до шести.

— Но этот приказ отдан уже после моей смерти.

— Он имеет обратную силу. У тебя впереди еще две смерти. Все, рядовой. Удачи тебе.

Вот так. Как будто не знал, что от начальства справедливости не добьешься. Откуда им знать о наших мучениях. Их редко убивают более одного раза, и им просто не понять, что испытывает человек после четвертого. Пришлось возвращаться в траншею.

Я не торопясь шел мимо заграждения из отравленной колючей проволоки, крепко задумавшись. Миновал какую-то фиговину, накрытую брезентом цвета хаки с нанесенной по трафарету надписью: «Секретное оружие». В нашем секторе всякого секретного оружия — как собак нерезаных. Каждую неделю поступает что-то новенькое. Черт его знает, глядишь, какое-нибудь и в самом деле выиграет войну.

Но сейчас мне было на это начхать. Я размышлял над следующей строфой из того же стихотворения Эмерсона:

И даль, и забытое рядом;

Что солнце, что тень — не понять.

Пропавшие боги вернулись

Позора и славы искать.

Старина Эмерсон попал в точку, потому что именно таким ощущаешь себя после четвертой смерти. Тебя уже ничто не волнует, все едино, все обрыдло. Поймите меня правильно, я не циник. Я клоню лишь к тому, что, умерев четыре раза, человек просто обречен взглянуть на мир другими глазами.

Добрался я наконец до старой доброй 2645Б-4, поздоровался с парнями. Оказалось, на рассвете пойдем в атаку. Я продолжал размышлять.

Я не дезертир, но решил, что четырех смертей с меня хватит. И в завтрашней атаке нужно умереть наверняка. На этот раз ошибок не будет.

Едва забрезжил рассвет, мы миновали наши проволочные заграждения и перекатывающиеся мины и сосредоточились на ничейной полосе между нашей траншеей и 2645Б-5. В атаку шел весь батальон, а в боекомплекте у нас были пули нового образца. Сперва мы продвигались довольно быстро, но затем противник взялся за нас всерьез.

Но мы не останавливались. Вокруг свистели пули и громыхало, как в аду, но меня даже не задело. Мне уже начало казаться, что атака станет успешной, а меня не убьют.

И тут я нарвался — разрывная пуля в грудь. Смертельная рана, тут и думать нечего. Обычно, если тебе такое врежет, падаешь как подкошенный. Но я не упал. На этот раз я должен умереть наверняка. Поэтому я встал и заковылял вперед, опираясь на винтовку как на костыль. Я прошел еще пятнадцать ярдов под таким бешеным перекрестным огнем, какого и не припомню. И тут мне врезало еще раз. Точно так, как надо, без дураков.

Разрывная пуля просверлила мне лоб. В последнюю долю секунды я еще успел ощутить, как вскипают мои мозги, и понял, что на этот раз промашки не будет. В случае серьезных ранений головы брамины бессильны, а моя рана очень серьезная.

Потом я умер.

Я очнулся и увидел браминов в белых халатах и марлевых масках.

— Долго я был покойником? — спросил я.

— Два часа.

И тут я вспомнил.

— Но ведь меня ранило в голову!

Марлевые маски сморщились — брамины улыбнулись.

— Секретное оружие, — сказал один из них. — Его создавали почти три года, и наконец нам и инженерам удалось создать восстановитель тканей. Важнейшее изобретение!

— Вот как? — вяло спросил я.

— Наконец-то медицина в силах лечить серьезные ранения головы, — сообщил брамин. — И не только головы, любые повреждения организма. Теперь мы можем оживить кого угодно, лишь бы от человека осталось семьдесят процентов тела — достаточно поместить его в восстановитель. Теперь наши потери резко сократятся. Это может решить исход всей войны!

— Приятно слышать, — пробормотал я.

— Кстати, — добавил брамин, — тебя наградили медалью за героическое поведение под огнем после получения смертельной раны.

— И это приятно слышать, — кисло улыбнулся я. — Так мы взяли ту траншею?

— На этот раз взяли. Теперь копим силы для атаки на 2645Б-6.

Я кивнул. Вскоре мне выдали форму и отправили обратно на фронт. Сейчас там затишье, и должен признать, что быть живым довольно приятно. Однако считаю, что получил от жизни все, что хотел.

А теперь мне осталась всего одна смерть до шестой.

Если только снова не изменят приказ.

If the Red Slayer. 1959 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Волнов)

Тем временем в Баналии…

Отчаянная погоня

На сей раз Аркадию Варадину, бывшему фокуснику, а ныне усиленно разыскиваемому рецидивисту, похоже, пришел конец. Невозмутимый и собранный перед лицом опасности, коварный и безжалостный, опасный, как гадюка, мастер всяческих иллюзий и фантастических трюков с освобождением, узколицый Варадин на сей раз переоценил свои силы.

После эффектного побега из сверхнадежной тюрьмы Деннинга любой другой на его месте затаился бы на время. Но не Варадин. Он в одиночку взял банк в маленьком городишке Крез штата Мэн. Убегая, он пристрелил двух охранников, имевших глупость схватиться за пушки. Украл машину и был таков.

Но тут удача ему изменила. ФБР, только и ждавшее подобного случая, через час уже село ему на хвост. И даже тогда еще преступный ас мог бы скрыться, не подведи его ворованная машина, в которой кончился бензин.

Варадин бросил автомобиль и ушел в горы. Пятеро агентов ФБР погнались за ним. Двух из них Варадин уложил с дальнего прицела, расстреляв все шесть патронов. Больше боеприпасов у него не было. Трое агентов по-прежнему карабкались наверх, и с ними местный проводник.

Вот невезуха! Варадин прибавил шагу. Все, что у него осталось, — это семьдесят пять тысяч долларов, взятых в банке, да сумка со снаряжением для трюков. Он принялся петлять по горам и долинам, надеясь сбить ищеек со следа.

Но обвести вокруг пальца проводника в его родных лесах было невозможно. Разрыв между охотниками и добычей неумолимо сокращался.

В конце концов Варадин очутился на грязной дороге. Дорога вывела его к гранитной каменоломне. За ней скала круто обрывалась в усеянное рифами море. Спуститься по обрыву было можно, но фэбээровцы схватят его еще на полпути.

Варадин огляделся. Кругом валялись серые гранитные глыбы самой разной величины и формы. Удача — легендарная варадинская удача — все же не покинула его! Пора приниматься за финальный фокус.

Он открыл сумку и вытащил промышленный пластик, усовершенствованный им для собственных нужд. Проворные пальцы соорудили из веток каркас, связав их шнурками из ботинок. На каркас Варадин натянул пластик, втирая в него грязь и гранитную пыль. Закончив, он отошел и оценил свою работу.

Да, выглядит не хуже любой другой большой глыбы, если не считать дыры, зияющей сбоку.

Варадин нырнул в дыру и оставшимся пластиком заклеил ее, оставив маленькое отверстие для воздуха. Сооружение укрытия было закончено. И теперь он со спокойствием фаталиста ждал, чтобы увидеть, удался ли фокус.

Через пару минут фэбээровцы с проводником достигли каменоломни. Они обшарили ее вдоль и поперек, потом подбежали к обрыву и глянули вниз. В конце концов они уселись на большую серую глыбу.

— Он, должно быть, спрыгнул, — заметил проводник.

— Не верю, — возразил главный агент. — Ты просто не знаешь Варадина.

— Ну, здесь-то его нет, — сказал проводник. — А проскользнуть мимо нас он никак не мог.

Главный агент нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Сунув в рот сигарету, он чиркнул спичкой по глыбе. Спичка не загорелась.

— Странно, — сказал агент. — Или спички у меня отсырели, или камни у вас тут размякли.

Проводник пожал плечами.

Агент собрался было добавить еще что-то, но тут в каменоломню въехал старый грузовой автофургон с десятком человек в кузове.

— Ну как, поймали? — спросил шофер.

— Не-а, — ответил агент. — Должно быть, он сиганул с обрыва.

— Туда ему и дорога, — сказал водитель грузовика. — В таком случае, если вы, господа, не возражаете…

Агент ФБР пожал плечами:

— О'кей, я думаю, мы можем списать его со счетов.

Он встал, и все три агента вместе с проводником зашагали прочь из каменоломни.

— Ладно, ребятки, — заявил водитель. — Пора за работу!

Рабочие высыпали из закрытого кузова, по борту которого тянулась надпись: «Восточно-мэнская гравийная корпорация».

— Тед! — сказал шофер. — Заложи-ка свой первый заряд вон под ту глыбу, где сидели фэбээровцы!

Замаскированный агент

Джеймс Хэдли, знаменитый агент секретной службы, попался. По дороге в стамбульский аэропорт враги загнали его в тупик возле Золотого Рога и затащили в длинный черный лимузин. За баранкой сидел жирный грек со шрамом на лице. Оставив затем лимузин с шофером на улице, похитители поволокли Хэдли вверх по лестнице в какую-то паршивую комнатенку в армянском районе Стамбула, неподалеку от рю Шаффре.

В такой захудалой дыре агенту бывать еще не приходилось. Его привязали к тяжелому креслу. Напротив него стоял Антон Лупеску — начальник румынской секретной полиции, садист и непримиримый враг западных служб. По обе стороны от Лупеску стояли Чан, его бесстрастный слуга, и мадам Уи, холодная и прекрасная евразийка.

— Американская свинья! — издевательски усмехнулся Лупеску. — А ну, выкладывай, куда ты запрятал чертежи новой американской высокоорбитальной субмолекулярной трехступенчатой ядерно-конверсионной установки?

Хэдли с кляпом во рту только улыбнулся.

— Друг мой, — ласково сказал Лупеску, — на свете есть такая боль, которую не вытерпеть никому. Может, избавишь себя от лишних неудобств?

В серых глазах Хэдли вспыхнула насмешливая искорка. Он молчал.

— Несите инструменты для пытки! — велел, ухмыляясь, Лупеску. — Мы заставим эту капиталистическую свинью заговорить.

Чан и мадам Уи вышли из комнаты. Лупеску быстро отвязал пленника.

— Поторапливайся, старина, — сказал Лупеску. — Они вернутся через минуту.

— Я не понимаю, — промолвил Хэдли. — Вы же…

— Британский агент 432 к вашим услугам. — Лупеску поклонился, лукаво блеснув глазами. — Не мог раскрыться, пока тут болтались Чан с мадам Уи. Вези свои чертежи обратно в Вашингтон, дружище! Держи пушку, она тебе пригодится.

Хэдли взял тяжелый пистолет с глушителем, снял его с предохранителя и выстрелил Лупеску прямо в сердце.

— Твоя верность правительству республики, — сказал Хэдли на чистейшем русском языке, — давно уже подвергалась сомнению. Теперь с тобой все ясно. Кремль будет доволен.

Хэдли переступил через труп и открыл дверь. Перед ним стоял Чан.

— Собака! — зарычал Чан, поднимая тяжелый пистолет с глушителем.

— Погоди! — крикнул Хэдли. — Ты не понимаешь…

Чан выстрелил. Хэдли рухнул на пол.

Быстренько сорвав с себя восточную маску, Чан превратился в настоящего Антона Лупеску. В комнату вошла мадам Уи и ахнула.

— Не волнуйся, крошка, — заявил Лупеску. — Самозванец, выдававший себя за Хэдли, был на самом деле китайским шпионом по имени Чан.

— А кто же тогда тот, второй Лупеску?

— Очевидно, — сказал Лупеску, — это и был настоящий Джеймс Хэдли. Где же, интересно, все-таки он спрятал чертежи?

При тщательном осмотре на правой руке трупа, выдававшего себя за Джеймса Хэдли, была обнаружена бородавка. Она оказалась искусственной. Под ней скрывалась микропленка с драгоценными чертежами.

— Кремль вознаградит нас, — обрадовался Лупеску. — А теперь мы…

Он осекся. Мадам Уи держала в руках тяжелый пистолет с глушителем.

— Собака! — прошипела мадам и выстрелила румыну прямо в сердце.

Быстренько освободившись от маскировки, мадам Уи превратилась в настоящего Джеймса Хэдли, американского секретного агента.

Хэдли помчался вниз по лестнице на улицу. Черный лимузин по-прежнему стоял у крыльца. Грек со шрамом вытащил из кармана пушку.

— Ну? — спросил он.

— Я с ними разделался, — ответил Хэдли. — Ты тоже хорошо поработал, Чан. Спасибо тебе.

— Не за что, — отозвался шофер, срывая с себя маску, из-под которой показалось хитрое лицо агента китайского национально-освободительного движения. — А теперь пулей в аэропорт, верно, старина?

— Совершенно верно, — сказал Джеймс Хэдли.

Мощная черная машина помчалась во тьму. В уголке салона кто-то шевельнулся и схватил Хэдли за руку.

Это была настоящая мадам Уи.

— Ох, Джимми! — проворковала она. — Неужели наконец-то все позади?

— Все кончено. Мы победили, — сказал Хэдли, крепко прижав к себе прекрасную евразийку.

Запертая комната

Сэр Тревор Мелланби, старый и эксцентричный английский ученый, оборудовал в одном из уголков своего поместья в Кенте маленькую лабораторию. Он вошел в нее утром семнадцатого июня. Поскольку по прошествии трех дней престарелый пэр так и не появился, его семья заволновалась. А обнаружив, что двери и окна лаборатории заперты, родственники вызвали полицию.

Полицейские взломали тяжелую дубовую дверь и увидели сэра Тревора, безжизненно распростертого на цементном полу. Горло знаменитого ученого было зверски разодрано. Орудие убийства, трехзубая садовая тяпка, лежало рядом с трупом. Дорогой бухарский ковер исчез без следа. И тем не менее все двери и окна были надежно заперты изнутри.

Ни убить, ни украсть отсюда что-либо было невозможно. И все же убийство и кража были налицо. По такому случаю в поместье вызвали главного инспектора Мортона. Он прибыл незамедлительно, прихватив с собой своего друга доктора Костыля, известного криминалиста-любителя.

— Пропади оно все пропадом, Костыль, — сказал инспектор Мортон несколько часов спустя. — Должен признать, что это дело поставило меня в тупик.

— Да, задачка непростая, — откликнулся Костыль, тщательно осматривая ряды пустых клеток, голый цементный пол и шкафчик, полный блестящих скальпелей.

— Будь оно все неладно, — сказал инспектор. — Я простучал каждый дюйм в стенах, полу и потолке в поисках тайного хода. Глухо, совершенно глухо.

— Ты уверен? — спросил доктор Костыль. Лицо его лучилось загадочным весельем.

— Совершенно. Не понимаю, почему ты…

— А тут и понимать нечего, — прервал его доктор Костыль. — Скажи, ты подсчитал, сколько в лаборатории ламп?

— Конечно. Шесть.

— Правильно. А если ты подсчитаешь выключатели, то их получится семь.

— Не понимаю, при чем тут…

— Но это же очевидно! — заявил доктор. — Где ты видал комнаты с совершенно глухими стенами? Давай-ка попробуем выключатели.

Они принялись щелкать выключателями, проверяя один за другим. А когда нажали на последний, раздался зловещий треск. Крыша лаборатории начала приподниматься на массивных стальных винтах.

— Черт побери! — воскликнул инспектор Мортон.

— Вот именно, — сказал доктор Костыль. — Это одна из причуд сэра Тревора. Старик любил свежий воздух.

— Значит, убийца пролез в щель между стенкой и крышей, а потом закрыл лаз снаружи…

— Ничего подобного, — возразил Костыль. — Этими винтами не пользовались несколько месяцев. А кроме того, максимальное отверстие между стеной и потолком меньше семи дюймов. Нет, Мортон, убийца проявил просто дьявольскую изобретательность.

— Будь я проклят, если хоть что-нибудь понимаю!

— А ты задай себе вопрос, — сказал Костыль. — Зачем убийце понадобилось такое неуклюжее орудие, как садовая тяпка, когда под рукой у него была куча острых скальпелей?

— Разрази меня гром! — ответил Мортон. — Я не знаю зачем.

— На то была веская причина, — мрачно проговорил Костыль. — Знаешь ты что-нибудь об исследованиях, которыми занимался сэр Тревор?

— Вся Англия об этом знает. Он работал над методикой развития интеллекта у животных. Неужели ты хочешь сказать…

— Вот именно. Методика сэра Тревора оказалась удачной, только вот миру он о ней поведать не успел. Ты обратил внимание на эти пустые клетки? В них были мыши, Мортон! Его собственные мыши убили его, а потом удрали через канализацию.

— Я… Я не могу в это поверить, — ошеломленно пробормотал Мортон. — Но зачем им понадобилась тяпка?

— Думай, дружище! Напряги извилины! Они хотели скрыть свое преступление. Им вовсе не улыбалось, чтобы вся Англия вышла на мышиную охоту! Поэтому они разодрали горло сэра Тревора тяпкой — после того, как он умер.

— Зачем?

— Чтобы скрыть следы своих зубов, — терпеливо пояснил Костыль.

— Хм-м. Погоди-ка! Твоя теория, Костыль, крайне интересна, но она не объясняет кражи ковра!

— Пропавший ковер как раз и представляет собой последний ключ к разгадке. Микроскопические исследования докажут, что ковер они разорвали на мелкие клочки и по кусочкам утащили через канализационные трубы.

— Ради всего святого — зачем?

— Единственно для того, — сказал доктор Костыль, — чтобы не оставить кровавых следов тысяч крошечных лапок.

— И что же нам теперь делать? — спросил, подумав, Мортон.

— Ничего! — рявкнул Костыль. — Я лично собираюсь пойти домой и купить пару дюжин котов. Советую тебе сделать то же самое.

Meanwhile, Back at the Bromide. 1962 by Robert Sheckley.

(переводчик Ирина Васильева)

В случае смерти наберите наш номер

Вы же никогда не предполагаете, что это может случиться именно с вами, ведь верно? Вы прекраснейшим образом добрались до середины жизненного пути. Время расстилается перед вами бесконечной ширью, и даже такое серьезное дело, как смерть, кажется, вполне может подождать, ибо у вас почему-то не хватает времени на рассмотрение данной проблемы.

А завтра это происходит. Поломка в системе. Слабенькая головная боль вдруг становится невыносимой. И — нате вам — кровоизлияние в мозг. Автомобиль, потерявший управление, лезет на тротуар и бросает вас — вопящего — на стеклянную витрину магазина. Какой-то тип на платформе метро нервно дергается, толкает вас, и вот вы уже пляшете в воздухе под грохот и ослепительный свет огней экспресса Бродвей — Седьмая авеню. Я вовсе не хочу показаться вам патологическим занудой, но такие вещи случаются. Тогда слишком поздно сожалеть, что вы не связались вовремя со службой «В случае смерти наберите наш номер».

Джек Стентон был упомянут на третьей странице «Таймс», когда трос подъемника мебели лопнул и концертный рояль грохнулся прямо на него с высоты десяти этажей. У Джека не было времени подумать о происходящем, он даже не понял, что с ним случилось. Неожиданная воздушная волна, идущая сверху вниз, а затем — здравствуйте, я ваша тетя — быстрая аккуратнейшая смерть, причем даже с музыкой.

Вы, возможно, думаете, что переход от жизни к смерти мгновенен, но вы ошибаетесь. Последние изыскания показывают, что, как только тело узнает, что оно обречено двигаться по улице с односторонним движением к тому, что будет потом, оно совершает этот переход в свое индивидуальное время. Несколько секунд в этом случае могут растянуться, вместив в себя ощущения многих часов. Именно в это время вам и нужна служба «В случае смерти звоните».

Джек Стентон не почувствовал ровным счетом ничего. Только что он прогуливался по Пятьдесят седьмой стрит на Манхэттене, думая о том, где бы ему занять 10 миллионов баксов, нужных для слияния двух фирм (он был юристом, специализирующимся на проблемах финансового обеспечения корпораций), когда ощутил нечто вроде дыхания ветерка откуда-то сверху и тут же очутился совсем в другом месте.

Он стоял на превосходно подстриженном газоне перед большим красивым домом, вроде того, в каком жили его родители, когда Джек был маленьким. Внутри шумела вечеринка. Он слышал музыку, а в окнах видел фигуры танцующих. Кто-то помахал ему, чтоб он заходил. Оказалось, его поманила очаровательная рыженькая девица.

Джек вошел. Вечеринка была что надо. Народу уйма, и все, по-видимому, веселились от души. Танцевали кадриль. Джек кадрили не видывал лет двадцать. Тем не менее он присоединился к ней. Неожиданно оказалось, что он классный специалист по этому танцу. Толпа отошла к стенкам, чтобы дать побольше места ему и его партнерше. Девушка, с которой он отплясывал, была пухленькая и очень легка на ногу. Отплясывали они куда как лихо. Прямо тебе Фред Астор и Джинджер Роджерс! Они кончили под аплодисменты и рука об руку поднялись наверх.

Девушка привела его в одну из дальних комнат. На большой двуспальной кровати слоем толщиной фута в два громоздились пальто гостей. Они легли прямо поверх. Девушка была столь ошеломляюще красива, что никакого значения не имело бы, будь она холодна, фригидна или выдувай она пузыри из жевательной резинки в момент наивысшего экстаза. С ее внешностью было просто невозможно совершить хоть крошечную ошибку! Во всяком случае, в первый раз. Но она оказалась отзывчивой, нежной, страстной, бездонной и бесконечно соблазнительной. Она была тем, что можно назвать вершиной опыта… и при этом в любом месте, которое вам захотелось бы испробовать!

Джек вознесся на небеса на крыльях неиссякаемого возбуждения. Его оргазм был гаргантюански чудовищен, ни с чем не сравним и достоин всяческого подражания. Он сполз на кровать выдохшимся, удовлетворенным и довольным, так что и сказать нельзя, и теперь погружался в те восхитительные мгновения, когда усталость укрывает тебя как дар Психеи, и впереди нет ничего, кроме радостного парения в бесконечных пластах благословенного сна.

Возможно, он и в самом деле уснул. Когда он открыл глаза, девушки уже не было. Не было и вечеринки; даже дома и того не было. Теперь он стоял один в длинном коридоре перед закрытой дверью, и при этом в чем мать родила.

Раздался голос. Ниоткуда.

— Джек… Пройдите в эту дверь.

— Кто это? — спросил Джек. — И где я нахожусь?

— Не задавайте вопросов. Просто пройдите в дверь. Все будет хорошо.

Все еще сонный и счастливый, Джек хотел уже было повиноваться голосу. Однако человеком он был вздорным, строптивым и в высшей степени самоуверенным. Сюда он явился не затем, чтоб выполнять чужие распоряжения. Он как-никак Джек Стентон! Пусть другие выполняют его приказы, а не наоборот!

— Кто бы вы там ни были, — сказал он, — кончайте валять дурака, покажитесь и объясните мне, что тут происходит.

— Мистер Стентон, пожалуйста…

— Кто вы такой? Что все это значит?

— Я — доктор Густавсон, из Института. Теперь вспоминаете?

Джек медленно кивнул. Он начинал вспоминать.

— Тот парень, у которого новые медицинские идеи? Как их там кличут?.. Служба «В случае смерти наберите наш номер». Институт гармоничного умирания. Я вас нанял?

— Точно.

— Вы организовали мою смерть?

— Мы организуем процесс умирания, мистер Стентон, а не вашу смерть. Не имеем ничего общего с концертным роялем, который свалился на вас. Какой позор! В самом, можно сказать, расцвете сил! Что касается меня и всего коллектива «В случае смерти наберите наш номер», я хочу выразить вам наши искренние соболезнования. Когда это случилось, наша служба была настороже. Операторы в какие-то миллисекунды, пока рояль размазывал вас по тротуару, подключились к вашим нейронным цепям. Прекрасно сработал трансплантатный компьютер. Ничего себе была девчонка, а? С такой программой умирать одно удовольствие, верно?

— Что вы там болтаете насчет смерти? Я же нахожусь в госпитале, правда?

— Мистер Стентон, будьте же реалистом! Мне не хочется затрагивать болезненную для вас тему, но то, что от вас осталось, можно сложить в галлонную банку, и там еще останется место для сургучной печати. Мистер Стентон, смотрите правде в глаза. Вы умерли.

На какой-то момент Джек Стентон ощутил дикий страх. Да, верно, он хотел, чтобы все было тип-топ. Естественно, подписал контракт со службой «В случае смерти» и так далее, что обошлось ему в немалую сумму. Но человеку свойственно заботиться о своем будущем, обеспечивая себе приятную смерть. Но только случиться это должно было где-то в будущем. Смерть ведь всегда в будущем.

— Все, что вам надо сделать, — это открыть дверь и пройти в нее, — сказал доктор.

— И что будет потом?

— Мы не знаем. Оттуда еще никто не возвращался. Наша забота — подарить вам бодрое расположение духа в то время, когда вы окажетесь перед дверью. После этого вы свободны и действуете самостоятельно.

— Никуда я не пойду. Вот тут и останусь, — сказал Джек.

— Мистер Стентон, боюсь, что из этого ничего не получится.

— Не пойду я в эту дверь, да и все тут!

— Что ж, ваше дело, Джек, — сказал доктор. — Вы находитесь вне пределов зоны обслуживания нашей службы.

Джек Стентон одиноко стоял в коридоре. Ну и хрен с ними, никуда он все равно не пойдет. Он поглядел на дверь. Вообще-то любопытно узнать, что там, за это дверью. Но, вероятно, так думали все мертвецы. Им хотелось узнать, что там за дверью, и о них больше никто ничего не слыхал.

«Ну и хрен с ними, — подумал Стентон. — А я останусь тут». Он ждал. Немного погодя дверь сама собой отворилась. По другую сторону он увидел еще один длинный коридор. Ладно, теперь он знает, что там — по ту сторону двери. Но двигаться он никуда не намерен. Если хотят, пусть тащат его туда насильно, а он станет отбиваться и вопить изо всех сил. Ничего подобного не произошло. Дверь немного подождала. А раз Джек не двигался, то дверь сама двинулась к нему. Не с чем было бороться, нечему было сопротивляться. И внезапно он оказался по ту сторону. Вот тогда-то и началось то, что было потом.

Dial-A-Death. 1991 by Robert Sheckley.

(переводчик Вл. Ковалевский)

Червемир

Дорогой Роберт!

Я был очень взволнован, когда осознал, что я и ты можем телепатически общаться сквозь бескрайние просторы космоса. До сих пор не верится, что я нахожусь в контакте с совершенно чуждым мне существом. Нельзя сказать, что это было совсем неожиданно: мы, мыслящие черви, давно допускаем возможность, что, кроме нашего, существуют и иные миры, которые могут быть населены разумными червями и даже (правда, тут уже мы говорим: «вероятность») мыслящими существами, совсем не похожими на нас; поэтому многие черви постоянно пытаются установить с обитателями этих гипотетических миров телепатический контакт.

Из твоего описания собственной внешности (в котором я понял далеко не все) я, однако, могу сделать вывод, что ты обладаешь высокой степенью двусторонней симметрии. Так вот — мы тоже. Еще давным-давно один из наших лучших теоретиков оценил Необходимую Степень Симметричности как одну из предпосылок возникновения разума. Да, кое-что из твоих последних высказываний меня просто потрясло и вызвало кучу вопросов. Ты сообщил мне, что являешься разумным существом, не-червем, живущим в твердом мире, и что ты не только не делаешь в нем червоточин, но вместо этого разгуливаешь по внешней поверхности своего мира, постоянно находясь с ней в прямом контакте!

По крайней мере, я так тебя понял.

И если усвоить мысль, что я контактирую с разумным не-червем из другого мира, было относительно легко, то принять тот факт, что вы живете на внешней поверхности своего мира, а не внутри его… Так, пожалуй, могут жить только не-черви.

Вы действительно там живете? На поверхности?

Пожалуйста, разъясни подробнее. По причинам, которые я объясню позже, мне просто необходимо разобраться в этом вопросе до конца. Извини, я должен прервать передачу, потому что срочно нужно сделать несколько корректировок моего туннеля. До скорого контакта!

Рад был снова слышать тебя. Значит, если я правильно понял, ты утверждаешь, что являешься твердым трехмерным существом (как и я), но при этом ухитряешься жить на внешней стороне своего мира. И ко всему этому ты добавляешь (по крайней мере, так тебя можно понять), что вы не только знаете форму своего мира, но и его объем, радиус, площадь и все остальное.

Честно говоря, поверить в это мне очень трудно.

Ты правда хотел сказать именно это?

Я уже просто не знаю — действительно ли ты существо с другой планеты или просто один из моих червососедей, решивший меня разыграть?

Знаешь, наши с тобой беседы начали создавать мне некоторые трудности — дело в том, что, хотя многие из наших периодически посылают в космос свои узкосфокусированные направленные вибрации, один только я всегда придерживаюсь одного и того же направления (то есть твоего мира), и поэтому меня уже начинают спрашивать, соображаю ли я, что делаю, и не начинаю ли впадать в одержимость.

Однако мне проще наплести кучу более или менее правдоподобных сказок, почему это я придерживаюсь определенного направления, чем рассказать червям, что я контактирую с существом, которое живет на поверхности сферы!

Но черт с ними, трудностями! Что до меня, то я как зачарованный готов без конца слушать удивительные истории о дальних мирах. И не так уж важно, существуют ли они на самом деле. Хотя, наверное, когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь все, что возможно себе вообразить, — существует. Или будет. Или было.

Сейчас мне нужно прерваться: я обещал Джилл сделать несколько параллельных с ней туннелей в шестиугольной решетке, которую она от начала до конца придумала сама. Как художник художнику (надеюсь, это не слишком громко звучит?), я признаюсь тебе, что получаю огромное удовольствие, работая в паре с ней. За последнюю пару сотен единиц (мы измеряем время в единицах) мы с этой девчонкой воплотили немало оригинальных параллельных проектов.

Роберт, а в вашем мире есть девушки? И существует ли для вас бесконечный конфликт между самосохранением и браком как финалом жизни?

Слушай, Роберт, похоже, нас обоих интересует философия, хотя ты и говоришь, что можешь обсуждать высокие материи только для забавы, так как не являешься профессионалом. Так ведь и я тоже! Я — художник и сам порой не до конца понимаю, что говорю. Но по твоим словам — с тобой ведь то же самое! Да мне бы вовсе и не хотелось влететь в контакт с каким-нибудь мощным богоподобным интеллектом, я лишь искал себе друга, с которым можно было бы просто поболтать за жизнь.

То есть вот что я пытаюсь тебе объяснить, Роберт: мне хотелось бы обмениваться с тобой знаниями с учетом того, что я дилетант во всех областях, кроме моего искусства. Как и ты, насколько я понял. И отлично! Наши профессиональные червефилософы и червеученые только и говорят о том, как будут общаться со своими оппонентами, когда окончательный контакт между обитателями различных миров будет наконец установлен. Ну не славно ли вышло, что это уже случилось? Да еще с парочкой близких по духу структуралистов.

Роберт, так ты правда это забавное существо, игрушка рока и особых законов природы? Или я это о себе? Или о нас обоих?

С нетерпением жду следующей связи.

Привет! Это снова я!

Слушай, я тут недавно поговорил о тебе с одним из своих парней. Я, конечно же, и не рассчитывал на какой-то успех (в чем оказался прав), но все же я хотя бы попытался. Может, это было глупо с моей стороны, но, Роберт, должен тебе сказать, мы, черви, скорей всего в силу той изолированной жизни, которую ведем, очень много думаем на все эти темы.

С другой стороны, черви, несмотря на их стремление к наукам и метафизике и насущную необходимость познания, склонны к скептическому отношению ко всему, что не проверили на собственной шкуре. Фанатики, которым можно внушить все, что угодно, конечно же, в счет не идут.

Уж я-то, конечно, не собираюсь ни создавать культов, ни высмеивать их, ни сходить с ума, ни отдаваться в лапы Черведьявола.

Кстати, Роберт, а сколько у тебя лап? Или рук? Я полагаю, что четыре — по одной на каждый двигательный отросток, отходящий от основной массы тела. Я угадал? Хотя у червей нет рук, концепция «рукизма» — часть нашего древнего знания.

Так вот, пару единиц назад я случайно оказался в туннеле, смежном со структурой моего друга Клауса, и решился запустить пробный шар. Для начала в виде гипотезы. Когда-то мы работали с ним вместе и ощутили большой творческий резонанс. Мы параллельно создавали одну и ту же фигуру (если память не изменяет — додекаэдр) в семи вариациях. Но потом (если честно) мне это надоело, и я стал двигаться быстрее и изысканнее его. Я решил продолжать свою карьеру в искусстве в одиночку и оставил Клауса позади. Он же подался в философскую структурологию и даже сделал себе в ней имя.

Сначала мы поговорили с ним о том о сем, и затем я сказал ему:

— Клаус, я тут недавно покрутил в голове одну забавную идейку, и мне хотелось бы знать твое мнение.

— Что ж, послушаем, — ответил он.

Да, кстати, если я говорю, «мы разговаривали», я вовсе не имею в виду, что при этом мы встречались лицом к лицу. Как я уже говорил, для нас такая встреча означает мгновенную аннигиляцию — и конец всем разговорам! На самом деле я подразумеваю общение между двумя червями, когда они находятся в смежных коридорах на расстоянии не больше # (это наш термин, обозначающий оптимальные условия для общения). Червь выстукивает головой определенный код и одновременно с этим оставляет запись разговора на стене туннеля. Таким образом все, что когда-либо черви говорили друг другу, зафиксировано на стенах Червемира (к сожалению, некоторые коридоры разрушаются при природных катаклизмах).

Это я к тому, что мы, черви, и вы, люди, под «разговором» понимаем совершенно разные вещи.

Ну а теперь вернемся к беседе с Клаусом.

— Мне пришло в голову, — сказал я, — что вполне возможно существование твердых и разумных, как и мы, существ, живущих на планетах…

— В планетах, ты хотел сказать, — поправил меня Клаус.

— Нет. Вся соль именно в этом: а почему бы не представить себе мир, населенный разумными существами, живущими не внутри его, а снаружи?

— Тогда сам собой напрашивается вывод, что твои гипотетические существа, имея прямой непосредственный контакт с поверхностью своего мира, должны пользоваться системой координат, из чего вытекает, что они могут знать его форму.

— Допустим, например, что это сфероид, — предположил я.

— Не имеет значения что. Гораздо важнее сам факт, что форму (какая бы там она ни была) вообще возможно определить. И не только ее, но и все топологические особенности этого твоего мира.

— Логично. Тогда позволь мне выдвинуть еще одно условие…

— Старина, — перебил меня Клаус, — не трудись продолжать. Должен тебе сказать, что дальнейшие разработки этой жилы тебя ни к чему не приведут. Твоя гипотеза вычурна и умозрительна. Ты что, никогда не слышал, что синклит наших лучших математиков и ученых, в котором состоит и твой покорный слуга, так и не смог доказать, что поверхность нашего мира объективно существует? «Истинная поверхность» — не более чем термин в научных спорах.

— Но это все-таки еще не доказывает, что в других мирах этого не может быть.

— О да, конечно! Может быть все, что угодно! Вплоть до червей, которые живут за счет того, что заглатывают свой хвост! Отчего бы нет! Но все это слишком необоснованно, чтобы тратить на это время. Если ты хочешь вовлечь меня в дискуссию по обсуждению какой-нибудь гипотезы, старайся основывать свои домыслы на законах природы, реально существующих и проверенных нашим опытом, а не измышленных в угоду себе.

— Какой подъем! Какое красноречие! И какой праведный тон! — рассердился я. — Нет, черт побери! Мы прекрасно знаем, что у нашего мира есть поверхность, вот только мы можем обнаружить ее не иначе, как проткнув насквозь! Но тогда, правда, уже некому будет рассказывать о результатах опыта.

— По зрелом размышлении трансформации, которые имеют место на «истинной поверхности», как мы их называем, «прорыв/сокращение», или beta, все же не являются достаточным доказательством наличия реальной поверхности. Да, в быту для правильного расчета направления туннелей нам необходимо считать, что она как бы есть. Но это всего лишь психологическая конструкция, причем довольно искусственная. Мы, философы, никогда не допускали даже мысли о реальном существовании «истинной поверхности».

— Это что-то новенькое, — сказал я. — О чем же вы допускали мысль?

— По наиболее распространенной теории, наш мир имеет псевдоповерхность, некоторые еще называют ее воображаемой поверхностью. С математической точки зрения, псевдоповерхность имеет полное право на существование, совершенно независящее от того, существует ли на самом деле так называемая «истинная». И для некоторых математических функций она просто необходима.

— Я что-то не вижу разницы между твоими «псевдо» и «истинной» поверхностями, — сказал я. — Ты же просто жонглируешь красивыми терминами, обозначающими одно и то же.

— Ни в коей мере. Термин «псевдо» как раз указывает на абстрактность явления.

— Да что за чертовщину ты несешь?

— Дитя, псевдоповерхность абстрактна, потому что ты не можешь исследовать ее эмпирическим путем. Любой твой эксперимент в этом направлении закончится гибелью, как только ты пробьешь эту неисповедимую псевдоповерхность насквозь. Если ты, конечно, вообще понимаешь, о чем я говорю.

Во время этой речи вибрации Клауса звучали помпезно и выспренно. Сам себя он называет Трансцендентальным Прагматиком. А я думаю, что он просто демагог. Иногда мне кажется, что, когда Клаус начинает воздвигать храм своих постулатов, краеугольным камнем ему служит «ничто». О тех, кто предпочитает форму содержанию, у нас говорят: «Он себе туннель языком выроет».

Итак, Клаус представляет собой довольно известный тип философа. Но если даже он не способен принять мое предположение как постулат, так чего же ждать от остальных? Кроме тех, конечно, кто верит всему подряд, но вряд ли мне будет интересно общаться с ними.

— Да ты просто уперся и не хочешь обсуждать мою гипотезу, — сказал я. — Концепция поверхности нам необходима! Ради Червегоспода, червяче, оглянись — мы проводим всю жизнь, роя туннели, а ты хочешь доказать мне, что это лишь иллюзия!

— А ты когда-нибудь видел поверхность туннеля? — холодно провибрировал Клаус.

— Ну хорошо, снаружи не видел. Любой знает, что, случайно пробив стенку, мы погибаем. Но также любой знает и то, что если он лежит в туннеле, то этот туннель имеет поверхность.

— О да! Слыхали. «Пока червь червоточит, мир не перевернется». Расхожие сентенции! — продолжал Клаус в своей раздражающей манере. — Мы можем навоображать себе все, что угодно, но пока над практическими доказательствами преобладают косвенные, суть вопроса определить со всей достоверностью невозможно. «Да, я согласен, некоторые из этих косвенных доводов имеют достаточно прочную основу» — как сказал один философ, когда врезался в грань кристалла, которого, по его теории, не существовало.

Я послал ему короткую серию благодарственных вибраций — эту шутку я уже слышал, и не раз!

— Ну хорошо, оставим на минутку истину в стороне, — продолжал Клаус, — и примем как постулат, что неопределимая псевдоповерхность все же где-то имеет реальное воплощение. Ты хочешь, чтобы я представил себе, что во Вселенной существуют объекты, которые можно измерить. Очень хорошо. Это не так сложно вообразить. Но ведь ты требуешь, чтобы я добавил к этому твердых трехмерных существ, живущих на поверхности своей планеты.

— Да, такова моя конструкция.

— Пусть так, — коротко ответил Клаус, но в его вибрациях сквозили иронические обертоны. — Пусть так. Но тогда это очень странные существа. Ты поставил их в условия, в которые попадает червь, пробив поверхность. Причем не на мгновение, которого нам с тобой хватило бы, чтобы погибнуть, а на всю жизнь.

— А почему бы нам не ввести специально для них закон природы? — предложил я.

— Но зачем? — спросил Клаус. — Любая гипотеза должна совмещать в себе занимательность с поучительностью. К чему создавать беспочвенную фантазию, отрицающую весь наш жизненный опыт? Твои гипотетические поверхностные существа, мой мальчик, живут по законам крайне капризным, фривольным и неприятным для любого существа во Вселенной.

Я отвибрировал пожатием плеч:

— О'кей, Клаус. Оставим это.

— Уж слишком странным должно быть существо, живущее на поверхности сфероида, — с высокомерным удовлетворением ответил он, — и оно, и законы, которые им управляют.

Я поспешил удалиться. Пусть себе вибрирует в одиночку, если уж он по рассеянности впал в спиральное повторение.

Теперь ты видишь, чего можно ожидать даже от самых просвещенных червей. Думаю, мне все же придется сохранять наше с тобой общение в тайне от всех. Ну, может, разве что расскажу Джилл. Это моя девушка. Конечно, мы еще только приглядываемся друг к другу и до сих пор невзаимопоглотились. Ах ну да, если бы это уже произошло, то ты бы этого не знал, ведь меня бы уже не было!

Не могу думать ни о чем, кроме того, что ты сообщил мне в последний раз. Я попытался создать себе твой зрительный образ: ты весело ползаешь вокруг своего «сфероида неправильной (сплющенной на полюсах), но до скуки постоянной формы» — как ты его сам назвал. Я наслаждался, дразня себя заманчивыми видениями твоего удивительного мира — места, где разумные существа не только могут позволить себе двигаться по поверхности сферы, да еще и видя куда — если бы только это! — но, мало того (чудо из чудес!), вы можете позволить себе вступать друг с другом в физический контакт без обязательного взаимного смерть/разрушения.

Я прав? Потому что только этим я могу объяснить твое сожаление по поводу того, что мы с тобой не можем встретиться «лицом к лицу», что в нашем мире является обыденным.

Да, конечно, откуда тебе знать, что, когда мы, черви, говорим о встрече «лицом к лицу», мы имеем в виду только одно: брачно/оплодотворяюще/смертельный акт. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы это случилось со мной (поправь меня, если я неправильно понял твои секс/смерть мыслеобразы).

Я догадываюсь: ты подразумевал дружеское, несексуальное, нераздражающее общение в смежном пространстве, где мы можем даже прикасаться друг к другу сколько захотим без взаимного мгновенного смерть/ разрушения.

Если мои предположения верны, то для вас, людей, подобный порядок вещей — нормален (не говоря уже о его возможности).

И если это действительно так, то мне просто выть хочется. Честно говоря, твои рассказы о мире, в котором ты живешь, другим червям показались бы полным абсурдом. Я-то тебе верю. Что ж, пойду поброжу, попробую придумать хоть какой-нибудь способ поделиться тем, что ты мне рассказал. Хоть с кем-нибудь.

Червемир находится между ядром и поверхностью нашей планеты. Старая материя разрушается, новая создается, и между ними — в зоне стабильности — живем мы, черви. Эта промежуточная зона строго ограничена и никогда не изменяется. Наш мир создает материю, причем в определенном режиме, а мы поглощаем ее в процессе едо/ройства. Таким образом, наша популяция самолимитируется, сокращаясь при пере-едании и увеличиваясь при недо-едании.

Жизнь вообще имеет тенденцию сохраняться в любых, даже самых диких условиях, не так ли, Роберт?

Последнее время нас здесь так много, что не протолкнешься. С трудом найдешь место, чтобы выписать «восьмерку», не говоря уже о других более сложных фигурах. Похоже, ожидается большой смерте/исход.

Один из наших самых радикальных мыслителей утверждает, что в мире существует вообще только Один Червь, грезящий о самом себе, скитающийся по анфиладам туннелей, мчащийся с такой скоростью, что встречает сам себя в некоей точке пространства/времени, самоуничтожается и возрождается к жизни вновь; бессмертный, в круговороте смертей и рождений, реальности и ирреальности. Вся наша цивилизация, культура, законы, само наше существование — всего лишь его сон. Этот Про-Червь сам вводит себя в заблуждение, укрепляя себя в вере, что он — множество, и, когда наконец его вера достигает твердого убеждения, он начинает бороться с ней, уверяя себя, что он — Един.

Безопасность в Червемире увеличивается по мере приближения к ядру, и поэтому нижние уровни буквально источены. По мере того как спускаешься, лабиринт все больше и больше запутывается, причем без всякой системы. Но тот, кто отважится двинуться глубже, если он удачлив и хорошо умеет обходить ловушки, имеет шанс найти путь к Сердцевине — внутреннему району, где кончаются червоточины и идет бесконечный процесс сотворения материи. Лишь считанные черви умудрились проникнуть в Сердцевину. Они ползли вперед, и туннели смыкались за их хвостами (ибо реакции замещения там идут чрезвычайно быстро). Нам не осталось ни знака, ни слова об их путешествиях, ибо не осталось стен, на которых они могли их запечатлеть. Так они ушли, не оставив о себе памяти, и пребывают ныне в Эдеме.

— Но ведь если мы даже найдем туда дорогу, — сказал я Джилл, — мы все равно не будем до конца уверены, куда она ведет: к Сердцевине или смерти.

— Я отдаю себе в этом отчет, — ответила она. — Откровенно говоря, я бы предпочла остаться в компании и вести обыкновенную жизнь нормального червя, но ты вырываешь меня из обыденности. Я люблю тебя и готова следовать за тобой всюду, раз уж ты решил отбиться от стаи. Может, мы найдем путь в Сердцевину, а может, и нет, но друг друга мы уже нашли.

— Если твои чувства настолько сильны, тогда почему бы нам не отправиться вместе в Верхние слои?

— Потому что этот путь ведет к смерти, и, как я слышала, очень скорой. Я так люблю тебя, что готова примириться со многими твоими сумасшедшими идеями. Поиски Сердцевины довольно эксцентричное занятие, однако допустимое, но лезть в Верхние области на чистую гибель… Я очень и очень тебя люблю, но, прости меня, дорогой, не настолько, чтобы разделить с тобой самоубийство.

Наши древнейшие червоточины не сохранились, очевидно, они были заполнены спонтанными выбросами материи. Трудно утверждать это с полной уверенностью — есть слишком много противоречивых свидетельств, — но, судя по некоторым явным признакам, часть из них была забита твердой материей! У нас есть карты, правда, очень старые и грубо сделанные, однако вполне заслуживающие доверия, на которых показана сеть туннелей доисторических червей. Сейчас она уже не существует — заполнена материей, что доказывает, что наш мир находится постоянно в процессе ее творения.

Есть, конечно, скептики, которые утверждают, что это доказывает лишь то, что старые карты врут. Лично я считаю их подлинными, но во мне тоже сидит циник, который нашептывает, что мы съедим этот мир скорее, чем он успеет обновиться.

Да, кстати, спасибо тебе за описание идеальной девушки вашего мира. Какие вы счастливчики, что можете вступить друг с другом в физический контакт и вместо взаимоуничтожения наслаждаться взаимопознанием. Не могу себе этого представить: это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Я рад, что ты наконец разъяснил мне, что значит «война». Теперь я вижу это (надеюсь, что правильно тебя понял) как несколько твердых тел, вошедших в насильственный контакт друг с другом, но при этом не взаимоуничтожающихся мгновенно (как у нас), а отталкивающих друг друга посредством пихательных и пинательных телодвижений. «Физический контакт» звучит чрезвычайно любопытно, но до конца понять это мне так же невозможно, как тебе невозможно понять, что значит для нас туннелирование.

Основной принцип нашей морали запрещает строить спирали вокруг чужих червоточин. Это довольно грязное дело — вы окружаете туннель другого червя спиралью на критической дистанции, и, раз вокруг все изрыто, ему уже просто не на что рассчитывать: он со всех сторон окружен непроницаемой клеткой, лишающей его права выбора и заставляющей его следовать по пути, который ему кто-то навязал. Иногда это кончается тем, что червеагрессор может просто-напросто вообще перекрыть дорогу своей жертве, сделав в голове ее туннеля крестообразную фигуру.

Основной вопрос Морали Червемира: крутить или не крутить спираль вокруг приближающегося к вам червя?

Есть теория, что Червемир вовсе не одна твердая фигура, а несколько объектов, соединенных между собой твердыми мостиками. Как шары гантелей, например.

Говорят, что так оно и есть на самом деле. Есть даже тому доказательства: на некоторых картах мертвых районов хорошо видны гантелевидные конфигурации — два тела (причем вовсе не обязательно сферы), связанные друг с другом цилиндрическим мостиком. В районах сочленений эмпирические исследования ведутся крайне редко, так как там можно ошибиться только один раз. Однако само наличие этих «гантелей» заставляет задуматься, что во всем этом есть какой-то смысл. Эта теория вполне сочетается с теорией непрерывного воспроизводства материи. На их стыке появилась гипотеза, что наш мир — это некая форма живой материи, саморасширяющаяся во всех направлениях и пробивающая свою (предполагаемую) поверхность протуберанцами, на конце которых вырастает новое твердое тело.

Ты спрашивал меня, как мы различаем друг друга, есть ли у нас индивидуальные особенности, как мы общаемся, ну и тому подобное. Я, конечно, не ученый, но попытаюсь объяснить как смогу.

Каждый червь рождается с уникальным фактурным узором на коже. Конечно, есть несколько основных фигур, но число их комбинаций бесконечно. Одни более эстетичны, другие менее. Дистанции, на которых червь может «считать» фактуру другого, зависят от множества различных факторов.

В основном наша индивидуальность проявляется в отпечатках кожи. Куда бы мы ни двигались, на стенах туннелей остается фактурный узор, который может прочитать любой, пока со временем он не сотрется.

Это врожденные отличия. Кроме того, мы можем сознательно изменять фактурные узоры для общения с другими. Продолжительность сохранности наших отпечатков на стенах зависит от размера червя и скорости, с которой он движется.

Я, помнится, уже как-то говорил тебе о том, что скорость и направление наших перемещений мы можем изменять, как хотим. Чем больше скорость, тем больше мы увеличиваемся в размерах и тем больше у нас энергии для общения. Линейная скорость стимулирует наш рост, или, как мы его называем, «увеличение объема».

Чем быстрее мы туннелируем, тем больше становимся и тем больше удлиняется наш жизненный срок. Казалось бы — чего лучше! Но есть и оборотная сторона. Чем выше скорость — тем выше вероятность попасть в ловушку и погибнуть. Конечно, у нас есть свои математические формулы, помогающие рассчитывать степень скорость/опасности в различных ситуациях. Но, честно говоря, они слишком сложны и не очень-то надежны, поэтому большинство из нас полагается только на свою интуицию.

Лично я ненавижу науку. Но я (как и любой из нас) вынужден забираться в дебри физики, метафизики и математики, потому что без них просто не решить постоянно возникающие насущные проблемы. Даже в своих снах и фантазиях мы не прекращаем ощупью, интуитивно исследовать физические законы и их особые свойства, которыми можно было бы манипулировать себе на пользу. Ночами меня иногда преследуют кошмары, что я сокращаюсь.

Может быть, когда-нибудь настанет счастливый день, когда мы сумеем преодолеть скоростной барьер. Ведь скорость порождает скорость, причем в логарифмической прогрессии. Но у нас слишком много ограничивающих факторов — мертвые червоточины, другие черви и неисповедимая поверхность.

Все мы мечтаем о постоянно увеличивающихся скорости и объеме. Расскажу тебе одну из наших старейших легенд о Пра-Черве, жившем тогда, когда мир был еще цельным. По одной из версий, Пра-Червь возмечтал достичь максимальной скорости (что позволено только Червегосподу, если он, конечно, существует). Он рос все быстрее и становился все длиннее, пока не поглотил весь мир. Но когда исчез мир, с ним исчез и Червь.

По другой версии Мифа о сотворении, Червегоспод спас-таки мир, сотворив еще одного червя, но уже другого пола — женщину. Пра-Червь разделил с ней мир и соитие/смерть. Так появился наш род.

Обе версии этой заслуживающей особого внимания легенды сходятся на том, что вначале не было ничего, затем появился мир — цельный и твердый, затем — Пра-Червь и затем Пра-матерь Червей. Однако есть и другая легенда, рассказывающая о том, что первой появилась Про-матерь, которая самооплодотворилась и таким образом дала жизнь всему нашему роду.

В любом случае (по всем легендам) с появлением двух червей началась Вторая Эпоха. Жизнь их была поистине райской — в их распоряжении был целый мир! Они жили долго и счастливо и перед тем, как вступили в брако/смерть, успели создать богатый набор фактурных узоров, чем и объясняется наше нынешнее различие между собой.

Как бы там мир ни повернулся дальше, я верю, что когда-нибудь вернутся старые золотые денечки, когда червей было так мало, что каждый из них мог жить столько, чтобы успеть полностью самовыразиться.

Я озадачен твоими упоминаниями о «гравитации». В нашем мире нет ничего подобного. А если даже и есть, то мы о ней ничего не знаем и в нашей жизни она не играет никакой роли. В нашем мире расход энергии абсолютно не зависит от направления, в котором ты движешься. Поэтому я не могу понять, почему ты делаешь такое сильное различие между словами «вверх» и «вниз». Может, это соответствует разнице между «наружу» и «внутрь»? Может, это играет какую-то роль в симметрии? Для нас это просто не имеет смысла.

Мы грезим о времени до Разъединения. Прекрасный сон о девственности, о рае, когда черви сплетались друг с другом в истинном контакте и не было взаимоуничтожения — лишь невинная эротика и самовыражение без всяких границ. Тогда все черви жили в едином клубке, производили потомство и, умерев, поглощались клубком жизни как питательное вещество, чтобы, смешавшись с солнечным светом, дать жизнь другим. Таков был мир Червей до Падения.

Я очень заинтересовался тем, что ты называешь «водой». В чем-то это похоже на то, что мы называем «землей». Но у нас ничего подобного нет, если только «вода» — это не та среда, в которой мы движемся. Но что-то не очень похоже: из твоих описаний воды ясно, что туннель, сделанный в ней, тут же заполняется. Но у нас же не так! Может ли другая «жидкость» или «полужидкость» иметь свойства, соответствующие нашей среде обитания? Впрочем, хоть идея и забавная, но она не стоит внимания. Я твердо уверен, что мы черви, а не рыбы.

Одержимость может возникнуть (или, как говорят, возникает обязательно), когда чья-то структура в большинстве деталей совпадает (критический уровень здесь неизвестен) со структурой червя, ныне скончавшегося. Нужно быть очень больше/быстрым червем и обладать огромным могуществом, чтобы создать структуру, которую будут продолжать и после твоей смерти. Говорят, что некогда были червемаги, обладавшие подобной сило/властью, и их незаконченные структуры до сих пор ждут тех, кто попадется в западню, создавая схожие с ними фигуры. Мистики говорят, что там вступает в силу Магическая Власть Резонанса и возникают структуры, схожие до мелочей, но живой там продолжает структуру мертвеца. Это мы и называем одержанием, так как червь характеризуется тем, что он создает. И если он лишен свободы воли в выборе направления и фигур, он уже не червь, а лишь его подобие. О таких у нас говорят: «Он зациклился в жесткой структуре», и обычно этот путь приводит их к безвременной кончине, так как они бессильны изменить направление, а интуиция их молчит.

Не знаю, что здесь правда, а что нет, но, во всяком случае, то, что червями иногда овладевают подобные необъяснимые настроения, это факт.

Говорят, что и сейчас есть червемаги, сознательно стремящиеся к Уподоблению с первичной материей некоего древнего черведуха — великого и могущественного мага. Они верят, что если будут делать это сознательно и с необходимыми предосторожностями, то черведух не только не уничтожит их, но и дарует им власть предвидения структур других червей. Ценой души, конечно. Есть у нас и белые маги, верующие в то, что сподобятся с божьей помощью достичь Священного Резонирующего Уподобления с Великой Матрицей Червегоспода, ради грядущего блаженства в Общине Бесконечной Скорости (по их терминологии). Пока что они ведут бесконечные диспуты по выработке доктрины. Честно говоря, меня все это очень мало интересует. Я прежде всего — художник, но все же приходится быть в курсе культурной жизни тех, кто меня окружает.

Ведь мы, художники (уж ты-то меня понимаешь!), придаем значение не столько сути информации, которую получаем, сколько способу ее выражения. Что нам до мирских и небесных проблем, когда мы преданы идеалам изящества форм. По крайней мере, это наиболее точное определение искусства, которое я могу дать. Это либо чувствуешь, либо нет. Но ты-то меня понял?

Мы можем прощупывать чужие червоточины на расстоянии (каждую по отдельности и одновременно всю структуру). Можно сказать, что это соответствует вашему «зрению». Кроме того, мы на расстоянии чувствуем и распознаем других червей и можем ощущать все структурные изменения почвы (мы называем их Аномалиями), а также хорошо различаем плотный грунт и чужие туннели. Иногда Аномалии имеют определенную форму, размер, а иногда они просто непостижимы. И это факт в пользу непопулярной у нас теории, что мы живем в кристаллическом мире. По этой теории Аномалии являются зонами, образованными набором кристаллических плоскостей нашего кристаллического мира. Их можно считать точками, где все зоны идут параллельно и потому непроницаемы для нас. Я не настолько умен, чтобы разобраться во всем этом, но говорю в надежде на то, что ты этим можешь заинтересоваться.

Но на эту теорию есть очень простое возражение: если бы мир действительно был таков, то мы могли бы классифицировать все эти грани и зоны и затем вычислить форму нашего мира. Но мы этого сделать не в состоянии!

Однако это возражение вполне удовлетворяет теории о Полу- или Квази-Кристаллическом мире, которая базируется на том, что наш мир не является цельным кристаллом, но содержит в себе кристаллические вкрапления. Поэтому он и не развивается по законам симметрии, диктующим размер и направления роста кристалла. Кое-кто из сторонников этой теории считает, что, несмотря на кристаллические вкрапления, — наш мир все же живое существо.

Я вовсе не собираюсь высмеивать кристаллосторонников, хотя чисто метафизически я им не доверяю. Зато с эстетической точки зрения они обеспечивают меня пленительными фигурами, которые я могу запечатлевать на стенках своих туннелей. В наших комиксах всегда изображают червей, которые не способны создать ничего, кроме простейшего куба, к тому же еще с толстенными переборками у каждой точки пересечения во избежание их прободения и гибели. Но они даже и этого до конца не доводят, потому что им быстро все надоедает и они перекидываются на что-нибудь другое.

Большинство червей не интересуются кристаллическим видом искусства, они предпочитают провести всю свою жизнь, строя тесные винтовые зондирующие структуры с плотностью укладки витков, зависящей от степени их робости. Конечно, правильно построенная винтовая структура намного безопаснее и позволяет ее строителю питаться со спокойной душой, потому что рядом нет других червоточин. Однако эти винтоструктуры, из-за огромного количества поворотов, крайне ограничивают скорость червя и автоматически ограничивают его в росте и продолжительности жизни. К тому же они сводят стремление самовыражения к минимуму. Владельцы этих нор всегда маленькие и хилые и влачат хоть и относительно безопасное, но безумно скучное существование.

Это, конечно, не для меня. Хотя Джилл без устали читает мне проповеди о добродетелях винтового пути. Но я — художник, и изящество художественных начертаний — высшая форма творения — призывает меня к беспрестанному творчеству.

Недавно я закончил композицию, которая принесла мне славу, представь себе: три четырехгранные пирамиды, соединенные между собой. И все их вершины украшают отдельные пирамиды. Все, кроме одной, куда я вписал тетраэдр для усиления комического эффекта. За это классики буквально заклевали меня, что доставило мне большое удовольствие — наконец-то я стал признанным асимметристом. Хотя они, конечно, немного пересолили — я, как и любой художник, верю в симметрию. Но также верю и в то, что застывшее совершенство симметрии просто необходимо слегка и обдуманно нарушить асимметрией для придания творению жизненной правды с оттенком легкой загадочности. Полагаю, ты назовешь меня романтиком. Но таково мое кредо, и я не стыжусь его.

Можешь, если хочешь, смеяться над моей концепцией запланированной асимметрии, тем более что природные катаклизмы и вторжение других червей все равно рано или поздно разрушат мои творения. Некоторые вообще сомневаются, можно ли назвать мою третью четырехгранную бипирамиду — пирамидой. Ее форма слишком далека от правильной. Поэтому мне нужно быстро сманеврировать в районе, уже на семьдесят процентов заполненном, чтобы успеть ее закончить. Да, это довольно вычурная фигура, но, однако же, не настолько, чтобы называть ее «дерьмом червячьим», как отозвался о ней один из критиков. Это резко и несправедливо.

Вот такие у нас взбитые сливки, в нашем мире искусства. Во всяком случае, я вызвал-таки брожение умов и доказал им, что выход за рамки примитивного понимания геометрических фигур возможен. В конце концов, художник имеет право на каприз. Это для него естественно.

Я обещал тебе как-то рассказать, чем я занимаюсь, так вот — этим. Конечно же, я все упростил, чтобы доступнее объяснить тебе. Начертание фигур играет гораздо большую роль в нашей жизни, чем я это показал. Но, думаю, я сказал достаточно, чтобы дать общее представление о самом принципе.

А чем занимаешься ты, Роберт?

Всю эту неделю я воплощал в жизнь псевдошестиугольник, явившийся мне во сне. Это довольно приятное занятие, которое помимо легкого эстетического удовольствия содержит много прямых линий, во время которых я могу развивать достаточную скорость и, следовательно, запасаться энергией для общения с тобой. Дублируя эту схему, я удовлетворил свою страсть к формам, при этом без активного творческого процесса. Я делаю это машинально, так как занят обдумыванием поистине великих проектов. Некоторые из них могут изумить даже тебя! Ну а Джилл решит, что я вообще рехнулся. Но пока я воздерживаюсь от воплощения этих весьма рискованных структур, отчасти из-за Джилл, отчасти потому, что немного трушу. Но главное — потому, что берегу свою внимание/энергию для общения с тобой, Роберт.

Я не очень понял твое объяснение того, чем ты занимаешься. Но, похоже, главное все же ухватил: ты, как и я, создаешь популярные эстетические конфигурации. Твой термин «оплата работы» я понимаю так, что твоя слава растет и ты можешь получать больше «средств к существованию», то есть пищи в той форме, в какой ты ее потребляешь. То есть ты — создатель и продавец «червоточинных структур» вашего мира. О, как мы с тобой похожи! Вот только с самим понятием «продажа» я пока не разобрался. Я понял, что твои «червоточинные структуры», которые ты называешь «рассказами», можно каким-то образом отделять от мест, где они запечатлены, и свободно перемещать. Я понял, что ты отдаешь их своим твердым друзьям и они каким-то образом тебя за них вознаграждают. Но я не могу понять каким! Может, ты объяснишь подробнее?

Пока что мне это кажется странным: чем еще они могут вознаградить тебя, кроме славы? И как они могут распоряжаться твоей пищей или, как ты ее называешь, «средством к существованию»? Я-то полагал, что вы, как и мы, сами кормите себя. Как я уже объяснял тебе, мы создаем из червоточин художественные структуры, и вознаграждаться они могут только славой, так как никто не может нарушить изоляцию, в которой мы живем. Мне трудно представить себе получение пищи от других. Разве что с взаимной аннигиляцией. Пожалуйста, объясни подробнее.

Сегодня большая часть твоего послания была искажена, и я понял ее лишь урывками. Но хорошо, что я вообще тебя услышал! Думаю, самое главное я чисто интуитивно ухватил: ты сказал, что у тебя сейчас трудности с поисками направления твоей последней червоточины. Ты блуждаешь в лабиринте, полном опасных и двусмысленных тупиков, конца не видно, а «жить на что-то надо» (разъясни мне, что ты имеешь в виду, в следующий раз). И поэтому ты не можешь подняться над обстоятельствами и сфокусировать внимание для общения со мной. Я все прекрасно понял: ты вовсе не собираешься отделаться от меня. Ты хочешь продолжать наше содружество. Так выходи на связь, когда сможешь. Твой друг Рон из рода Червей — свой парень. У меня ведь тоже бывают свои трудности, и поэтому мои сигналы тоже бывают неровными.

И причины, по которым ты не рассказывал обо мне своим друзьям, мне тоже ясны! Но ты говоришь, что у тебя есть идея, как обнародовать полученную от меня информацию. Ты хочешь при помощи своих художественных средств придать ей более приемлемую форму — «рассказа».

Так валяй, дружище! Кстати, наши разговоры и мне навеяли кое-какие идеи.

Красота телепатического общения в том, что все твои мысли при передаче автоматически трансформируются в символы и термины, понятные тому, с кем ты общаешься. Например, твое имя, которое, возможно, я вообще не смог бы выговорить, превратилось для меня в привычное «Роберт» (у меня есть пара друзей, которых зовут точно так же!).

Я все думаю о тебе и твоей сфере, по которой ты ползаешь, да еще зная ее форму, — просто чудеса какие-то!

У нас все совсем по-другому — живем внутри, а не на поверхности. Ведь мы черви. Или, точнее, червоиды (у нас несколько рас).

Ты представляешь, Клаус выказал определенный интерес к нашему с тобой общению, чем меня несказанно удивил.

— Я вовсе не собираюсь верить тому, чего не могу проверить на собственном опыте, — сказал он. — Но это твое… назовем это «контактом», короче, то, чего ты достиг, открывает новые и даже очень интересные возможности. Наши ученые уже давно знают, что вполне могут существовать миры, где поверхность определима настолько, что ее можно измерить. Но до сих пор мы не имели реальных тому доказательств. Правда, твое доказательство для меня тоже не имеет веса. Но если хотя бы на минуту допустить, что это так, то перед нами открывается обширное поле для размышлений.

— Ну и как, доказывает ли это, что наш мир таки имеет поверхность? — спросил я.

— О нет, милый мальчик. Как раз наоборот. Если только твой контактер говорит правду, то это как раз и доказывает, что наш мир вообще не имеет поверхности. И доказывает это с позиции истинного знания, а не идеалистических голословных утверждений.

— Так ли это важно?

— Еще как важно! Идеальные концепции — это не более чем логические построения, истинность которых зависит от их внутренней стройности, служащие в основном для того, чтобы вышибать из седла прагматиков, а также инструментом познания того, насколько реальность отличается от идеала.

— Я все равно не понял, почему факт того, что его мир имеет поверхность, служит доказательством того, что наш мир ее не имеет?

— По методу «от противного». Это решение естественно вытекает из космологических доказательств, предоставленных твоим корреспондентом. Честно говоря, я не уверен, что это вообще что-то доказывает. Мне нужно еще проконсультироваться на эту тему у моих коллег, работающих в подобном направлении.

Я художник по призванию. И, может, это основное призвание для всех нас. Но философия и, главным образом, метафизика играют в нашем быту жизненно важную роль. Особенно в выборе направления. У вас, как я понимаю, все по-другому. До чего же вы счастливые существа! А со мной сегодня случилось такое, что я до сих пор не могу успокоиться: я просто чудом не влетел в ловушку, где аннигиляция была бы обеспечена на девяносто девять процентов.

Если я даже и преувеличиваю, то только самую малость. Нам, червям, не дано знать о реальной степени опасности. С нами так: червь ошибается только раз. Страх смерте/разрушения преследует нас всю жизнь, но по-настоящему оценить эту угрозу у нас нет возможности. Обычно, когда я ощущаю, что три четвертых пространства вокруг меня изрыто, я делаю небольшой рывок, чтобы найти место, где посвободнее. И именно так я сегодня влетел в тот райончик, где имел шансы погибнуть процентов на восемьдесят, тем более что он со всех сторон был окружен непроницаемыми поверхностями.

Итак, последние статистические исследования показали, что зона с восьмидесятидвухпроцентной смертельной опасностью еще не является критической, так как я все же ухитрился спланировать свое новое направление в единственную точку, где можно было обогнуть этот кошмарный, на девяносто процентов изъеденный район (огромный риск!), и затем ввинтился в прелестный райончик, заполненный всего на шестьдесят процентов, сколько глаз хватает. Конечно, у нас нет глаз, но есть орган ощущений, выполняющий функции, близкие к вашему бинокулярному дистанционному зрению. Он позволяет нам обследовать территорию позади и вокруг нас и создает ее трехмерное изображение. Что-то вроде топографической карты, движущейся в голове, демонстрирующей все пустоты, твердые участки и кристаллические вкрапления, если они есть. Роберт, а у вас, на поверхности, есть подобные участки, грозящие самоаннигиляцией? Здесь мы только и заняты поисками критической ширины, при которой можно войти в «бутылочное горлышко». Причем только войти, потому что выход должен находиться на критическом расстоянии от входа. Иногда мы называем их «бутылочными горлышками», иногда «коробками», в зависимости от того, какую форму они имеют — цилиндрическую или квадратную. Есть и другие ловушки всевозможных видов, так что приходится быть начеку. Топография местности постоянно изменяется. О, если бы мир был устойчивым! Мы, как те пионеры, что путешествовали, как ты мне о них рассказывал, в своих фургонах по великим равнинам. Только мы движемся сквозь почву, а не по ней. Иногда нам легко, что соответствует для нас равнинам, иногда мы встречаем беспорядочные и запутанные, как ваши горные системы, кристаллические вкрапления. И сколько приходится потрудиться, чтобы их обойти! А встречаются и пустоты, которые тоже приходится огибать. Иногда попадается нечто вроде болота — не пусто, не густо, но недостаточно надежно, чтобы отважиться соваться туда — может засосать. Твердая материя, о которой мы все время говорим, на самом деле большая редкость. Чаще всего почва вокруг нас обладает различными степенями вязкости: от твердых отдельных частичек, спрессованных настолько, что их плотность может считаться достаточно стабильной, до воздуха (или лучше сказать — пустого пространства, так как нам абсолютно не важен химический состав газа, заполняющего наши лакуны; он смертелен для нас в любом составе) и воды — еще одна опасность. В ней не оставишь туннеля. А для нас очень важно знать, где ты прошел, так как это определяет траекторию дальнейшего движения. Червь в воде изо всех сил пытается держать прямое направление, ведь только так можно достичь берега, но вместо этого начинает описывать круги, которые снижают его скорость, понижая ее настолько, что у него уже не хватает сил двигаться дальше. И тогда он умирает. Мне кажется, это одна из особенностей, в чем наш мир отличается от вашего, — мы можем утонуть.

Расскажи мне о ваших смертельно опасных зонах, Роберт (если только они у вас есть). Теперь отвечаю на твои вопросы. Нет, у нас не бывает войн и психологических конфликтов любого сорта, так как убить врага мы можем только ценой собственной жизни. У нас, конечно, бывает, что кто-нибудь впадает в ярость и отваживается на такой сумасшедший поступок, но мне кажется, что «война» для вас означает нечто большее. Благодарю тебя за объяснение термина «страсть». О да, она управляет нашей жизнью, как и вашей.

Телепатический контакт всегда сопровождается ощущением полного взаимопонимания между общающимися, разве что некоторые концепции требуют разъяснений, пока не найдешь им аналогий (если только они существуют). И поэтому я чисто интуитивно чувствую, что ты со мной откровенен и говоришь правду, не считаясь с тем, насколько она противоречит общественному мнению.

Роберт, с моей точки зрения, ты очень странное существо, живущее в условиях, для меня непостижимых. Это правда. Но все же я знаю, что по духу мы с тобой близки. И эта правда поважнее. Я верю, что все мыслящие существа, где бы они ни находились, ищут себе братьев по разуму.

Хорошо, что мы встретились, брат.

И очень хорошо, что по чистой случайности встретились два создателя эстетических структур. Возможно, как-нибудь мы потолкуем на профессиональном уровне.

Мы, черви, слепы. Если, конечно, я правильно понял твое определение зрения. Такими уж мы рождены. Но мы осознаем свою зрительную световую слепоту, потому что мы видим во сне модели, которые потом вслепую копируем наяву. Может, однажды мы и прозреем? Пока что вместо зрения у нас вибрации, которые мы посылаем и получаем в ответ при общении друг с другом. Наш способ слушать отчасти сродни зрению, потому что в процессе общения мы видим четкий образ нашего собеседника, его настроение, отношение к нам и тому подобное. Мы не обладаем специальными органами для световосприятия, как вы, поскольку у нас не на что смотреть, кроме как на переднюю стенку червоточины. И ту не увидишь, слишком плотно с ней соприкасаешься.

Вот так обстоят дела: я, слепой червь, отпрыск бесчисленных поколений слепых червей. И все же я претендую на то, что очень многое я вижу почти как ты, живущий при свете, окруженный формами, фактурами и цветами. Мы верим в то, что зрение — это врожденное и неотъемлемое свойство существ, наделенных ощущениями, и что визуально-световая слепота очень мало что значит. Мой друг Клаус наверняка назвал бы зрение трансцендентальной функцией — мы слепы и в то же время — отчасти зрячи. Мы сами не знаем, как это получается и что же именно мы видим на самом деле.

Голова червя венчается круглым органом, снабженным режущими кромками, которые просеивают, режут, разламывают, сверлят, рубят и грызут почву — короче, полным набором для туннелирования. Мы поглощаем материю, она проходит сквозь нас и выходит в качестве испражнений.

Силы червя растут пропорционально его скорости. О тех, кто быстро движется, у нас говорят: «Он сделал себе хвост», что звучит лучше, чем «сильно/быстрый червь», — выражение, имеющее труднопередаваемый уничижительный оттенок.

Стоит ли говорить, что мы полностью ощущаем поверхность наших туннелей: почва облегает нас со всех сторон. Проблема трения решается тем, что мы выделяем определенную субстанцию, которую ты скорее всего назвал бы «слизью». Мы же называем ее «божественной смазкой».

Когда группа червей путешествует вместе, каждый из них зондирует почву, учитывая интересы других. Это просто необходимо, потому что вопрос свободного пространства вокруг червя для него жизненно важен. Пища, кров, искусство — все крутится вокруг одного — вопроса выживания. В прошлом мы перепробовали уже множество политических систем. Но большую часть своей истории Червемир живет по законам анархии, так как попытка физически заставить кого-то соблюдать чьи-то законы приведет лишь к гибели законодателя. Однако все-таки какие-то социальные организации нам необходимы, так как популяция растет, а жизненное пространство уменьшается. Да, теперь не древние времена, когда, по легендам, мир был девственным и можно было двигаться беспрепятственно куда захочешь. Правда, и червей тогда тоже не было. Ни червей, ни их червоточин.

Время от времени у нас появляются черви, одержимые высокими идеями, и они быстро собирают вокруг себя толпу фанатичных последователей, готовых отдать свои жизни за торжество Закона и Порядка. Но эти жизни расходуются крайне экономно, потому что даже фанатики могут поостыть, если их начнут убивать одного за другим. Чаще всего их посылают на поиски сумасшедших или одержимых, которые своим иррациональным мышлением действительно представляют угрозу для любого из нас. Их непредсказуемые перемещения сдерживают прогресс червеобщества, и, кроме того, их сумасшествие может быть заразительно. Случались даже эпидемии, как, например, в так называемые Годы Ретроградных Спиралей.

У нас есть комплекс общественных знаний по вопросам выживания, но в нем нет никакого порядка. Мы называем его Кодексом. Это свод этических правил поведения. Однако что в нем говорится, не знает почти никто, так как до сих пор его составители не смогли прийти к единому решению, что оставить, а что отбросить. Но мы можем себе позволить так небрежно обращаться с законодательством, потому что мы все равно не способны никого заставить ему следовать.

Вся популяция червей движется всегда строго по часовой стрелке. Одиночек, идущих против общего движения, называют у нас «ретроградами». Жизненное пространство червей можно описать как сферу, заключенную в еще большую сферу нашего мира. Где-то наверху — легендарная неизведанная Сердцевина. Вот между двумя этими пределами и движется широким фронтом наша популяция. Причем чаще всего — группами, собравшимися по возрастному принципу. О природе Сердцевины известно очень мало, хотя и существует множество гипотез. Но подробнее о ней мы поговорим в другой раз.

Как я уже говорил, миграция червей происходит по часовой стрелке, осваивая все новые территории. Но по-настоящему неоткрытых новых земель у нас уже нет — мы все следуем по пятам друг за другом, одержимые одним стремлением: быстрее двигаться и, следовательно, быстрее расти — в этом залог успеха. Хотя, с другой стороны, это увеличивает опасность: ведь чем больше/быстрым становится червь, тем скорее/чаще он сталкивается с преградами и тем выше вероятность попасть в ловушку, так как трудно на высокой скорости дать правильную оценку почве. Это-то и заставляет червей все время менять скорость и направление, постоянно сжиматься и расширяться и периодически идти спиралями для того, чтобы хоть немного отдохнуть.

Я сейчас подумал, что не совсем верно описал тебе, что такое «ретроградное движение». На самом деле, если пользоваться им умеренно, это не так уж плохо. Ни один червь, как бы принципиален он ни был, не в состоянии прожить всю свою жизнь, двигаясь только по прямой, без небольших возвратов. Правда, есть записи, повествующие о житиях высокоморальных червей классического периода (на память приходит старец Като). Ничто не могло заставить их свернуть с избранного пути. И когда дьявол ставил им преграду, они предпочитали погибнуть, не склонив головы и, насколько мы знаем, без малейшего сожаления.

Большинство из нас не любит двигаться только по прямым, так как это, несмотря на всю практичность такого способа, все же быстро надоедает. Зато в искусстве ретроградизм играет просто огромную роль: нет ни одной фигуры, сочетающей в себе сложность с изяществом, которую можно было бы выполнить только по прямой.

Великие художники прошлого игнорировали большую часть запретов на «ретроградизм», используя все направления в равной мере. Создавая свои творения, они руководствовались лишь своим воображением и умирали, когда кончался отпущенный им срок.

Теперь о наших снах. Они всегда сопровождаются ощущением того, что ты «видишь», и чаще всего мы видим во сне модели композиций. Некоторые из них вполне можно претворить в жизнь, но по большей части — это планы невообразимо запутанной червоточины, которая меркнет в сознании, когда ты просыпаешься.

Кроме того, мы часто видим так называемый «туннельный сон»: мы проходим по бесконечному цилиндрическому туннелю, состоящему из множества сегментов, и видим на стенах его замысловатые отпечатки, оставленные нашими фактурными узорами… Это образ червоточины, которую мы строим в течение всей нашей жизни. Это туннель, который мы оставляем у себя за спиной и который поэтому мы никогда не увидим наяву.

А еще у нас бывают кошмары: мы попадаем в структуру, неотвратимо ведущую нас к смерти; и мы мчимся по ней все быстрее, пока наконец не пробиваем одну из смежных стенок или не прорываемся сквозь поверхность навстречу своей аннигиляции.

Это очень тяжелые сны. Но художник может прозреть в них зерна трансформации.

Извини меня за многословие. Честно говоря, ничего не могу с этим поделать. Не так-то легко четко сформулировать свою мысль, находясь в телепатическом контакте. Мысль/сообщения рассыпаются на части в беспорядочном, неформулируемом, двусмысленном, многозначимом и болтливом (да, Червегосподи! — болтливом! Но ведь и ты не лучше меня, Роберт!) потоке мысле/значений/переосмыслений/стремлений… ну и так далее.

Мне хотелось бы продолжить, но я должен временно сбавить скорость. Я сейчас туннелирую U-образную петлю, и пошел довольно трудный участок почвы, так что мне придется перейти на другую сило/скорость, при которых я пока не смогу испускать сигнал.

Но я буду прислушиваться в ожидании сообщения от тебя. Надеюсь, ждать придется недолго. Расскажи мне побольше о поверхности. И побольше расскажи о небе.

Я понял, Роберт. У тебя те же проблемы, что и у меня: ты ничем не можешь доказать факт нашего с тобой общения, так как ваши научные условности требуют так называемой «проверяемости». Но, похоже, наша с тобой телепатическая связь — уникальна. Ее невозможно продублировать, по крайней мере, настолько, насколько этого требуют ваши «законы о доказательстве». Я в том же положении: если другой червь не может настроиться на твою волну, следовательно, у него тоже нет никаких доказательств, кроме моих голословных вибраций. Ведь если бы Клаус попытался рассказать мне что-то подобное, даже я отреагировал бы на его заявление точно так же, спрашивая себя, с какой стати мне доверять его беспочвенным и бездоказательным фантазиям. И при этом я бы еще гордился своим интеллектуальным оцепенением!

Увы, так оно и есть. Ты говоришь, что у вас есть люди, которые поверят во что угодно, если только это будет сказано им с большой силой убеждения. Но ведь нет ни одной, даже самой абсурдной концепции, которая не имела бы сторонников. Я, например, могу заставить кое-кого из наших поверить, что Червемир — не более чем плод моего воображения и что жизнь и само существование моих братьев-червей зависит непосредственно от того, как долго я поддерживаю свой интерес к ним. (С незапамятных времен у нас периодически появлялись личности, провозглашавшие себя Червегосподами, или, на худой конец, — одним из Его воплощений. А что, если один или парочка из них были таковыми на самом деле, а? Кто может знать!)

Благодарю тебя за то, что ты предложил мне свою помощь. Я, конечно, уверен, что кто-нибудь из твоих эрудированных друзей сможет пролить свет с позиций вашей науки на ситуацию в Червемире. Но стоит ли их беспокоить? Я и ты — мы оба художники. Уж мы-то знаем, что все течет и изменяется, и этот разговор — тоже не более чем рябь на поверхности двух наших таких различных жизней.

Ну так, между нами, действительно ли это важно: все эти науки, учеба, все эти метафизики, философии? Ты же мне сам говорил, что ваша наука, применяемая на профессиональном уровне (а на каком еще уровне ее можно применять?), не приносит ничего, кроме своих абсурдных достижений. Ты же рассказывал, что в вашем мире продукты науки служат в основном для разрушения и нарушения вашего сиюминутного чувственного существования. Ты рассказывал, что питание с каждым годом ухудшается, а жизненное пространство — уменьшается, так как ваша популяция тоже растет. И все это происходит из-за того, что стало возможным с развитием полученных научным путем технологий.

Роберт, я уверен, что, если подавить «продвинутые» науки и предать забвению все технологии, получится совсем неплохо. В любом случае и люди, и черви еще во время оно открыли и доказали существование телепатии и мыслящих существ других видов. Так зачем мы с тобой будем суетиться и снова и снова пытаться отыскать тех, кто нас выслушает? Да с начала всех времен никто и никогда не верил ничему, чего бы он не испытывал на собственной шкуре! (Именно так!)

У тебя есть твоя работа, у меня — своя, и давай не будем гнать волну. Лучше спокойно наслаждаться привилегией нашего общения, и ну ее, эту Истину, в червепекло! Какой бы она там ни была! Ты расскажешь мне пару ваших абсурдных историй, я — наших, и хорошо посмеемся. Только не надо никого трогать, не надо ни с кем консультироваться. Расскажи мне, что ты сам раскопал; расскажи, о чем беседуют в вашем мире мудрые люди; расскажи мне о том, что ты думаешь о вселенной и о том, что в ней действительно творится; и что такое душа; и что такое искусство, даже если ты знаешь, что ничего не знаешь; и я отвечу тем же.

Помехи усиливаются, и твой сигнал заметно слабеет. Но это ничего, думаю, что самое важное я уловил. Если все сказанное тобой правда, то это дает такое представление о нашем мире, которое никто и никогда из нас не смог бы даже вообразить.

Ты говоришь, что у вас общеизвестно и хорошо доказано существование множества миров, собранных в группы вокруг какой-нибудь звезды. А каждая звезда входит в звездную систему, которые, в свою очередь, составляются в галактики. Галактика — это изолированный район в пустоте космоса. Дальше ты говоришь, что галактики группируются во вселенной (и откуда только вы, люди, все это знаете!), которые также являются частями другой, еще большей системы. Затем ты говоришь, что каждая вселенная расширяется от своего первичного центра, как червоточины, бегущие от Сердцевины в нашем мире. Ты сказал, что расширение вселенной тоже имеет доказательства, не оставляющие никаких сомнений.

Затем ты вывалил кучу информации о теории Бесконечного сотворения и о противоположной ей теории Большого взрыва, и обе ты скромненько опроверг. А затем (уже с меньшей скромностью) ты предложил мне собственную теорию, основанную на синтезе обеих.

Твое предположение заключается в следующем: да, вселенная расширяется, однако это расширение не бесконечно и ее осколки не вечно будут разбегаться от центра. И что в некоей точке, на гребне обрыва переднего края расширяющейся вселенной, материя и энергия разрушаются — аннигилируют — и превращаются в ничто, в пустоту.

В то же самое время материя бесконечно воспроизводится. Так где же она, эта вся материя? Действительно ли она равномерно распределяется по всему объему расширяющейся вселенной? Ты так не думаешь и хочешь выслушать мои аргументы.

Также ты не веришь и в то, что материя в бесконечном цикле творения и разрушения воспроизводится в центре вселенной. Ты считаешь, что это не укладывается в твою теорию, и к тому же эта концепция чисто интуитивно отталкивает тебя своей статикой и формализмом. Она исключает квантовый принцип, исключает принцип неопределенности и использует понятие непрерывности чисто номинально. К тому же с эстетических позиций, на твой взгляд, этой схеме недостает изящества.

Ну что ж, я согласен.

Ты думаешь, что если Нечто расширяется в Ничто, то между ними должно быть хотя бы временное равновесие. Поэтому ты считаешь, что передний край ударной волны, за которой находится постоянно взрывающаяся вселенная, а впереди — Ничто, что этот-то край и есть поверхность — распознаваемая зона, со своей своеобразной стабильностью. Район, где творение и разрушение происходят одновременно.

Хорошо. Вселенная расширяется. Но куда? В Ничто? Но во что там расширяться? Да она просто-напросто расширяется, но при этом каждая ее точка находится в динамической взаимосвязи с Ничем.

Каждая ее частица расширяется, одновременно с этим слепо устремляясь в пустоту, противостоящую ей.

Но если Ничто не имеет ни начала, ни конца, тогда и Нечто тоже — оно настолько же всепроникающее. С твоей точки зрения, в любой точке вселенной есть обязательное противостояние поверхности ударной волны пустоте, которая ее окружает, и, следовательно, тот факт, что вселенная, как любая трехмерная фигура, имеет глубину, — всего лишь иллюзия. У вселенной не может быть глубины, потому что любая ее точка противостоит пустоте.

Но тем не менее ты отмечаешь, что наравне с этим все-таки существуют региональная специфика, конкретные местные конфигурации, некоторые различия, асимметрия и принцип неопределенности. Поэтому все создание/разрушение само по себе не более чем аспект чего-то, стоящего выше нашего понимания.

Итак, с нашей точки зрения, вселенная действительно расширяется. Причем ее частицы движутся с разной скоростью, одни районы остаются ближе к галактическому центру, другие же — устремляются на передовой край в точки/волнофронта, где материальная вселенная буквально прорывается в не-вселенную из не-вещества.

А затем ты взорвал свою бомбу — ты сказал, что, базируясь на моих рассказах, веришь, что наша планета сбалансирована в динамической стабильности на передовом крае ударной волны, где впереди Нечто, а позади — Ничто.

Роберт, у меня мурашки по спине ползут. Извини, но мне нужно это обдумать.

Развивая свою теорию, ты предполагаешь, что планета, находящаяся в точке между Нечто и Ничто, должна иметь ряд специфических свойств. Первое: все направления наружу ведут в Ничто, а все направления внутрь — в Нечто.

Порядок. Но затем ты выдал еще кое-что покруче.

Ты предполагаешь, что наша планета как бы врезана в пограничную поверхность между расширяющейся вселенной и пустотой, в которую она расширяется. То есть наполовину — здесь, наполовину — там; наполовину — бесконечно самовоспроизводящаяся, наполовину — бесконечно разрушающаяся.

Исходя из подобной ситуации, наша планета действительно не имеет поверхности (тут Клаус оказался прав, проклятье!), так как ее поверхностью является граница между материей и пустотой.

Что ж, если ты прав, то у нас вместо поверхности — кромешный ад, поле сражения космологического масштаба. А я-то еще, как дурак, радовался, что у нас не бывает войн! Исходя из этого, наша поверхность находится в состоянии постоянного взрыва. Весь Червемир — один большой бесконечный взрыв. Наша поверхность — это бесчисленное множество волнофронт/точек, беспрестанно разрушающихся Ничем, находящимся перед ними, и беспрестанно восстанавливающихся, черпая из Нечто вселенной позади них.

С твоей точки зрения, наша ситуация — уникальна. Можно даже назвать ее парадоксальной. Мы даже не можем себе представить, что когда-нибудь наша планета будет полностью поглощена разрушительной субстанцией Ничего. Но если нет ни одной точки, которая бы не подверглась его атакам, то откуда же тогда идет восстановление, бесконечная регенерация Червемира да и, возможно, всей остальной вселенной? Изнутри. Из центра. Центр есть везде, так же как и Извне. Центр — это точка, наиболее удаленная от разрушения поверхности. Не имея ее, поверхности не на что было бы опираться.

Ты полагаешь, что черви поставлены в условия, заставляющие их искать пути наружу, так как жизнь стремится скорее наружу, чем внутрь. Но это направление ведет нас прямехонько к смерти.

Ты считаешь, что как раз путь внутрь сможет привести нас к неизрытым, безопасным и прекрасным пространствам.

Но, как ты подчеркиваешь, забираться слишком глубоко тоже не стоит, так как само ядро Червемира может-таки иметь кристаллическую структуру. В таком случае его структура подвергается трансформации в органическую субстанцию.

Ты веришь, что такой район существует, и тот, кто отважится найти путь сквозь древние лабиринты, обнаружит девственные, нетронутые земли. Но в нашей специфической ситуации физический поиск пути внутрь может каким-то образом привести наружу.

Вот ты и нашел для меня решение, Роберт! Правда, может быть, не совсем то, на которое ты рассчитывал. Выход для нас — внутри, сказал ты, и, по законам вашего мира, ты абсолютно прав. Но, увы! Мой путь лежит не внутрь, не в дивный мир, где нет червоточин, границ и страха… Беула — земля обетованная! О, как бы мне хотелось как можно ближе подобраться к этому кристаллическому совершенству — с его идеальной симметрией всех вершин, всех углов, всех граней, застывших в космическом взрыве бесконечного и беспредельного творения.

Но не туда лежит мой путь. Я отправляюсь наружу, наверх. Туда, где я смогу запечатлеть Великую фигуру. Я знаю, что это абсурдная затея. Да и Джилл думает, что я собрался пробить поверхность и умереть. Может быть, она и права. Но я верю, что червь должен сделать из своей жизни величайшее творение, какое только можно вообразить!

Нет, я вовсе не претендую на лавры червегероя. Я вообще не собираюсь умирать. Я верю, что, когда пробьюсь сквозь поверхность, это не будет концом. Ничто вывернется наизнанку и станет еще одной частичной правдой, еще одной иллюзией. А я… Я стану светом. Или светилом?..

И это последнее из сообщений Рона. Червя.

Wormworld. 1991 by Robert Sheckley.

(переводчик О. Вассант)

Игра: вариант по первой схеме

Возможно, он еще не совсем проснулся, а может, всему виной шок, который он испытал, попав через овальную дверь из темноты коридора на громадную тихую арену. Вокруг него, уходя высоко в небо, громоздились концентрические каменные ярусы, фокусирующие жар и энергию зрителей. Лучи яркого утреннего солнца ослепительно отражались от белого песка, от чего у него закружилась голова, и он даже не мог вспомнить, где, собственно, находится.

Оглядев себя, он отметил, что одет в голубую футболку и красные шорты, а к левой руке привязана кожаная ловушка. В правой он держал четырехфутовой длины даениум, тяжелый и привычно успокаивающий. Как того требовали правила, его локти и колени прикрывали защитные налокотники и наколенники, а на голове красовалась желтая оперенная шапочка. Ее, правда, правила не оговаривали, но и не запрещали.

Все было очень знакомо. Но вот что это значило?

Он пощупал шнуровку ловушки, убедился, что даениум свободно скользит по бронзовой оси; коснувшись запястья, ощутил привычную мягкость обращенного шершавой кожей внутрь напульсника и сказал себе, что все в полном порядке. Вместе с тем его не покидало тревожное чувство, будто он прежде никогда не выходил на арену, ни разу не слышал о даениуме и даже не знал названия игры, в которую должен играть. Резко тряхнув головой, он сделал три плавных скользящих шага, проверяя ход роликовых коньков, развернулся и объехал свой сектор игровой площадки.

Теперь он слышал гул толпы. Перед началом партии зрители всегда вели себя беспокойно и отнюдь не дружелюбно. Всему виной, конечно, коньки. Ведь роликовые коньки — экипировка не традиционная, и зрители не хотели прощать их ему. Неужели они не понимают, что на коньках вести матч куда труднее, чем без них? Попробуйте-ка отбить мяч при приеме низкой подачи, если коньки делают задний откат. Неужели им не известно, что преимущество в скорости нивелируется повышенной требовательностью правил? Видимо, они считают, что он способен выиграть и без всяких коньков.

Он вытер лоб и оглядел оживленные трибуны. Трое судей уже заняли свои места; их лица скрывали украшенные перьями маски с прорезями для глаз.

Девушка с завязанными глазами опустила руку в высокую плетеную корзину, выбрала мяч и вбросила его в игру.

Первый удар был за ним, поэтому он взвесил в руке мяч в виде сплюснутого сфероида — очень сложный мяч для подачи, но еще более трудный для приема. Его соперник стоял на противоположном конце площадки, согнув ноги в коленях и немного наклонившись вперед. Потом он подбросил мяч в воздух и не долго думая закрутил его даениумом. Толпа замерла, наблюдая за вращающимся всего в трех футах от земли мячом. Он отрегулировал наклон ловушки, но, выполнив эту обычную процедуру, вдруг с отчаянием понял, что сегодня не его победный день. Ни день, ни неделя, ни год, ни даже, возможно, десятилетие.

Однако он собрался, позволил даениуму соскользнуть к концу стержня и сделал подачу. Мяч отлетел, словно подбитая птица, а зрители разразились одобрительным смехом. Все-таки это был хитроумный и хороший удар — буквально перед сеткой мяч будто ожил (лично им изобретенная подача!), взмыв свечой вверх, перелетел через сетку и задел его противника, который играл без коньков.

Услышав рев зрителей, он обернулся и понял, что соперник каким-то чудом ухитрился принять подачу. Он видел, как мяч, нехотя вращаясь в обратную сторону, летит назад. Дрянной отбой подачи, такой ничего не стоит отразить и вывести противника из занимаемой позиции, выиграв тем самым психологическое очко. Однако он предпочел пропустить мяч, и теперь противник, по-видимому, имел преимущество.

Послышались свистки и неодобрительные выкрики, но он проигнорировал их. Сегодня было чертовски жарко, почему-то болели ноги, и он чувствовал себя утомленным. И вот уже не в первый раз появилось ощущение, что состязание потеряло смысл. И вообще — смешно даже думать о нем. Надо же, взрослый мужчина, а так серьезно относится к игре! Ведь жизнь куда больше, чем эта игра. Жизнь — это любовь, дети, закаты, вкусная еда. Почему же состязание должно сокращать ее?

В игру ввели другой мяч — большой, бесформенный и мягкий; слишком легкий для него, таким мячом он играть не любил. Он не мог придумать, как с ним обращаться, а потому просто забраковал его, поскольку имел такое право. От раздражения забраковал и следующие два, хотя последний явно ему годился. Пока мячи по очереди уносили, он сделал на коньках полный разворот на месте и плавно проехался вдоль трибун. Игра еще даже толком не началась, а его правое плечо уже разболелось, и ужасно хотелось пить.

Прикрывая глаза от солнца ловушкой, он выпил стакан воды и подъехал к мальчику-ассистенту за другим стаканом. Он не знал, наблюдали ли за ним судьи, но, по-видимому, все-таки наблюдали, ведь он затягивал партию. Ну и пусть, ему нужно время, чтобы обдумать стратегию и составить точный план игры. Не наметки, не схему матча (несмотря на советы некоторых знаменитых профессионалов), а точную генеральную стратегию, легко приспосабливаемую к партии, основанную на базовых принципах и заключающую в себе всю необходимую и полезную информацию. Конечно, он может обойтись и без всякого плана. Как всякий профессионал, он может играть и по плану, и без него; он способен играть в пьяном виде, больным или полумертвым. Он может не выиграть, но играть способен всегда. На то он и профессионал.

Он обернулся, чтобы изучить арену — ненавистные размеченные секторы, черную запретную зону, красные и голубые полосы, на которые не разрешено наступать. И вдруг обнаружил, что не может вспомнить ни правил игры, ни системы подсчета очков; он не знал, что делать можно, а что нет. И в панике почувствовал себя сбитым с толку человеком, затянутым в резиновый костюм, неустойчиво стоящим на коньках перед враждебно настроенной толпой и играющим в игру, о существовании которой не подозревал.

Выпив второй стакан воды до дна, он выкатился на площадку. Во рту уже ощущался противный кислый привкус, а пот заливал глаза. Он сделал широкий шаг, и даениум запутался в ногах словно подбитая птица.

И снова был вброшен мяч, на этот раз в виде какой-то лепешки, мяч-уродец, невозможный мяч даже для него, признанного мастера невозможных мячей. Таким-то и до сетки не кинешь, а уж чтобы перебросить через нее — и подавно…

Если он сумеет перебросить мяч через сетку…

Но ему это ни за что не сделать.

Тогда он неуверенно принялся себя убеждать, что не победа важна, а участие. Взвесив на руке мяч, он принял позу для подачи… и бросил мяч на песок.

Толпа безмолвствовала.

— Теперь слушайте, — сказал он так громко, что его услышали на самых верхних, залитых солнцем трибунах. — Я заблаговременно предупреждал устроителей, что настаиваю на установке солнцеограждающего козырька. Заметьте, его так и нет. Не зная, что его не будет, я не надел солнцезащитных очков. Поскольку налицо явное нарушение условий договора, то, леди и джентльмены, к сожалению, игра сегодня не состоится.

Он стянул с головы украшенную перьями шапочку и поклонился публике. Несмотря на отдельные возгласы недовольства и несколько свистков, все восприняли это нормально и стали расходиться, не выражая протеста. К этому привыкли. И хоть он появлялся на корте почти ежедневно, не важно, шел ли дождь или светило солнце, в действительности же едва ли доводил до конца более десятка матчей за год. Он и сейчас не собирался этого делать. Слишком много прецедентов: в таблицах результатов матчей, печатающихся почти в любой газете, можно найти изрядное количество прочерков. Даже в первых исторических упоминаниях об игре, выбитых на камне, даже там можно видеть, что легендарные соперники античности имели весьма нерегулярные протоколы посещаемости.

Правда, ему это не очень-то нравилось.

Судьи встали с мест, и он поклонился им, однако те сделали вид, будто не заметили его приветствия.

Тогда он вернулся к разграничительной линии площадки и выпил еще один стакан воды. Его соперник уже ушел, и он снова выехал на площадку, чтобы потренироваться в ударах о стену. Он спокойно и уверенно разъезжал по покрытому эмалью кафелю, восстанавливая удары и не переставая изумляться собственному мастерству. Теперь он снова в форме, и ему было жаль, что это уже не считается. Но как там говорится? «Легко выполнить любой удар, за исключением приносящего успех».

К концу дня песок был испещрен следами капель его пота и крови. Однако что бы он ни делал, уже не засчитывалось, а потому он просто игнорировал отдельные аплодисменты. Он знал, что тренируется ради сохранения собственного уважения и веры в то, что мог бы выиграть и эту последнюю игру.

Наконец он устал и нырнул в раздевалку и, переодевшись, вышел на улицу.

К его немалому удивлению, уже стемнело. Уже темно? Чем же он целый день занимался? Ему почему-то казалось, что он был участником какого-то невероятного судьбоносного состязания.

Он отправился домой и хотел было обо всем рассказать жене, но не мог придумать, как это сделать, а потому просто промолчал и на вопрос жены, как шли на работе дела, лишь ответил «нормально», но они оба поняли, что нормальными дела не были, по крайней мере, не в этот раз, не сегодня.

Game: First Schematic. 1971 by Robert Sheckley.

(переводчик М. Черняев)

Пальба в магазине игрушек

Встреча произошла в баре клуба «Beaux Arts»[447] в Кемдене, что в Нью-Джерси. Это было как раз одно из тех чопорных заведений, которых Бакстер, как правило, старательно избегал — абажуры из тиффани[448], стойка темного полированного дерева, приглушенное освещение. Возможный клиент Бакстера — мистер Арнольд Конаби — уже дожидался его, сидя за столиком в отдельной кабинке. Выглядел Конаби хлипким, лицо имел добродушное, и Бакстер приложил усилия, чтоб его рукопожатие не отличалось особой крепостью. С трудом втиснув свое мощное тело в обитую красной кожей кабинку, Бакстер заказал мартини с водкой, самое сухое, ибо, по его мнению, именно такая выпивка должна была соответствовать подобным заведениям. Однако Конаби тут же обошел его на голову, заказав себе чистую «жемчужинку».

Эта работенка была у Бакстера чуть ли не первой за весь месяц, и он настроился на то, чтобы ни в коем случае не проворонить ее. Его дыхание благоухало, а тяжелые челюсти были щедро припудрены тальком. Костюм из пестрого твида был только что отутюжен и отлично скрывал толстое брюхо своего владельца, а черные полицейские ботинки прямо-таки сверкали. Отлично смотришься, детка. Однако он забыл почистить ногти, и теперь, увидев под ними черноту, Бакстер очень хотел бы спрятать руки под стол, что, правда, помешало бы ему курить. К счастью, Конаби ногти Бакстера мало интересовали. У Конаби была проблема, из-за которой он и устроил эту встречу с частным детективом, который в Справочнике именовал себя сыскным агентством «Акме».

— Кто-то меня обкрадывает, — говорил между тем Конаби. — Но я не знаю, кто именно.

— Ознакомьте меня с деталями, пожалуйста, — отозвался Бакстер. Голос был его лучшим достоинством — глубокий мужественный тягучий голос, как раз такой, какой должен быть у частного сыщика.

— Мой магазин находится в торговой зоне Южного Кемдена, — сказал Конаби. — «Игрушки Конаби для детей любых возрастов». Мы даже начали приобретать международную известность.

— Точно, — ответил Бакстер, до сих пор и слыхом не слыхавший о заведении Конаби.

— Все неприятности начались недели две назад, — продолжал Конаби. — Я тогда только что закончил экспериментальный экземпляр куклы — самой лучшей куклы такого сорта в мире. В этом экземпляре используются новая система световолоконных цепей и синтетическая белковая память, в тысячу раз превышающая по объему память прежних моделей. В первую же ночь после того, как ее выставили в витрине, куклу украли. Одновременно исчезли и кое-какие инструменты, а также некоторое количество драгоценных металлов. И с тех пор что-нибудь крадут почти каждую ночь.

— Следов взлома нет?

— С замками никто не баловался. И вор, по-видимому, отлично знает, где лежат вещи, которые стоит украсть.

Бакстер покряхтел, а Конаби сказал:

— Похоже, что ворует кто-то из своих. Но я в это не могу поверить. У меня всего четверо служащих, и только один из них работает у меня шесть лет. Остальные — больше. Я привык верить им безоговорочно.

— Тогда, похоже, вы сами сперли барахлишко, — отозвался Бакстер, подмигнув. — Ведь кто-то должен был его увести, верно?

Конаби оскорбленно выпрямился, поглядел на Бакстера с удивлением, а затем рассмеялся.

— Очень хотел бы, чтоб так оно и было, — сказал он. — Мои служащие — мои друзья.

— Черта с два, — буркнул Бакстер. — Любой из нас с радостью урвет кусок у своего босса, особенно ежели безнаказанно.

Конаби опять бросил на него удивленный взгляд, и Бакстер понял, что сказал нечто столь неджентльменское, что его семьдесят пять баксов могут за здорово живешь улетучиться. Он заставил себя поостыть и произнести глубоким компетентным, не терпящим шуток голосом:

— Я мог бы сегодня провести ночь в вашем магазине, мистер Конаби. Вам следует избавиться от этих неприятностей раз и навсегда.

— Да, — ответил Конаби. — Это действительно неприятности. И дело тут вовсе не в денежных потерях, а… — Он оставил фразу неоконченной. — Как раз сегодня мы получили из Германии партию золотой филиграни на сумму 800 долларов. Запасной ключ я захватил с собой.

Бакстер сел в автобус в центре и доехал до площади Суда. У него еще оставалось около трех часов до того, как он сядет в засаду в магазине Конаби. Его так и подмывало потребовать задаток, но, подумав, он решил с этим не связываться. Жадность никогда не окупается, а эта работа могла стать началом нового этапа в его карьере. На улице он увидел Долговязого Джонса, подпирающего фонарь напротив фонтана и «Клинтона». Долговязый был высокий тощий негр, носивший белый полотняный костюм в обтяжку, белые мокасины, а на голове рыжевато-коричневый стетсон.

— Привет, детка.

— И тебе того же, — кисло отозвался Бакстер.

— Хлебушка моему боссу притаранил?

— Я ж сказал Динни, что в понедельник.

— А он велел напомнить тебе — уж очень ему неохота, чтоб ты запамятовал.

— Сказано в понедельник, — буркнул Бакстер и пошел своей дорогой.

Речь шла о жалкой сотне баксов, которую он задолжал Динни Уэллсу — боссу Долговязого. Бакстеру претило то, что об этом ему нахально напоминают, да еще с помощью этого наглого подонка в костюме цвета сливочного мороженого. Впрочем, изменить ситуацию он сейчас все равно не мог.

В винном магазине Клинтона, где цены были снижены, Бакстер спросил бутылку хэйговского Забористого, чтоб отметить новую работу, но у приказчика Терри Тернера хватило нахальства заявить:

— Хм… Чарли, боюсь, я себе такого больше не могу позволить.

— Какого черта ты тут болтаешь? — грозно спросил Бакстер.

— Дело не во мне, — сказал Терри. — Ты же знаешь, я тут только работаю. Это все мадам Чедник. Она не велела отпускать тебе в кредит.

— Ладно, возьми из этого, — сказал Бакстер, протягивая последнюю двадцатку.

Тернер пробил чек, а потом промямлил:

— Но твой счет…

— А это я уж улажу с самой мадам Чедник, ты только не забудь передать ей об этом.

— Что ж, ладно, Чарли, — Тернер отдал ему сдачу, — но у тебя будут большие неприятности.

Они поглядели друг на друга. Бакстер знал, что Тернер — совладелец «Клинтона» и что он и мадам Чедник вместе решили отказать ему в кредите. И Тернер прекрасно знал, что Бакстеру это известно. Подонок!

Следующей остановкой были меблирашки на Ривер-роуд Экстешн, которые он называл своим домом. Бакстер поднялся по лестнице и оказался в сумрачной тоске своей гостиной. Маленький черно-белый телевизор слабо светился в углу. Бетси была в спальне, где упаковывала чемодан. Глаз у нее здорово заплыл.

— Разрешите узнать, куда это вы намылились? — мрачно спросил Бакстер.

— Буду жить у своего брата.

— Забудь, — распорядился Бакстер. — У нас с тобой просто вышел спор.

Она продолжала укладываться.

— Останешься тут! — приказал Бакстер. Он отпихнул Бетси и тщательно обыскал чемодан. Там он обнаружил свои ониксовые запонки, заколку для галстука с золотым самородком, несколько облигаций серии Е, и будь он проклят, если она не сперла его «смит и вессон» 38-го калибра.

— А вот сейчас ты получишь то, что тебе причитается, — сказал он Бетси.

Она бесстрашно встретила его взгляд.

— Чарли, я тебя предупреждаю, чтоб ты ко мне и пальцем притронуться не смел, если не хочешь больших неприятностей.

Бакстер шагнул к ней — огромный и внушительный в своем отглаженном костюме. И вдруг неожиданно вспомнил, что ее братец Эймос работает в офисе окружного прокурора. А что, если Бетси накапает на него братцу? Рисковать, выясняя, что тогда произойдет, Бакстер не мог, хотя она и опостылела ему до чертиков.

И как раз в эту минуту звонок прозвонил три раза — так звонил Мак-Горти, а он и Бакстер поставили по десять баксов на сегодняшний номер. Бакстер открыл дверь, но там оказался вовсе не Мак-Горти, а крошечная китаянка, раздававшая какие-то религиозные буклеты. Она не пожелала заткнуться и убраться подальше, даже когда Бакстер вежливо попросил ее это сделать. Просто вцепилась в него, и Бакстера вдруг охватило страстное желание спустить ее с лестницы вместе с сумкой этих дурацких трактатов.

В это-то мгновение Бетси и просочилась мимо него. За эти считанные секунды она умудрилась уложить чемодан и проскочить мимо Бакстера с такой быстротой, что Бакстер просто не успел опомниться. Наконец он с трудом разделался с китайской леди и налил себе стакан виски. Затем вспомнил про облигации, огляделся, но эта чертовка Бетси вымела все подчистую, включая заколку для галстука с самородком. «Смит и вессон» валялся на кровати, прикрытый складкой одеяла; Бакстер сунул его в карман и налил себе еще виски.

У Шемрока Бакстер поел «особых колбасок», а в «Белой розе» выпил пива, добавив к нему стопку виски, после чего направился в торговую зону Южного Кемдена, попав туда почти к самому закрытию.

Сидя в закусочной, где он заказал чашку кофе, Бакстер наблюдал, как ровно в 7.30 Конаби и его служащие покинули магазин. Спустя полчаса он тихонько открыл магазинную дверь и вошел внутрь.

Внутри было темно, и Бакстеру пришлось постоять некоторое время, привыкая к помещению. Он слышал, как вокруг на разные голоса тикает множество часовых механизмов; как раздался высокий звук, напомнивший ему стрекотание сверчка, а потом еще какие-то шумы, определить которые Бакстер не смог. Он долго прислушивался, затем вынул фонарик и стал осматриваться. Фонарик высветил удивительные вещи: модель биплана «Спад» с десятифутовым размахом крыльев, свисавшую с потолка с таким наклоном, будто она пикирует; огромного пластмассового жука — прямо под ногами; модель танка «Центурион» длиной футов в пять. Бакстер стоял во тьме среди неподвижных игрушек, за которыми виднелись контуры больших кукол, мишек и собачек, а в сторонке — молчаливые джунгли, сделанные из какого-то тонкого блестящего металла.

Странное было местечко, но Бакстера так легко не запугаешь. Он неплохо подготовился к долгой ночной засаде. Нашел груду подушек, разложил их на полу, отыскал пепельницу, снял пальто и улегся. Затем сел, достал из одного кармана изрядно помятый бутерброд в целлофане, а из другого — банку пива. Закурил сигарету, лег на спину и продолжал жевать, пить и курить на фоне звуков, слишком тихих, чтоб их можно было определить. Какие-то часы пробили время, к ним присоединились другие, и так продолжалось довольно долго.

Внезапно Бакстер сел. Он понял, что задремал. Впрочем, казалось, что ничто не изменилось. Дверь никто не открывал, мимо него никто не проходил, а вот света явно прибавилось.

Где-то неярко вспыхнул прожектор, и тихо-тихо, будто из непомерной дали, донеслись призрачные звуки органной музыки. Бакстер помассировал нос и встал. За левым плечом что-то шевельнулось, он направил туда луч своего фонарика. Там стояла кукла в человеческий рост, изображающая Длинного Джона Силвера. Бакстер нервно хихикнул.

Загорелись новые лампы, а прожектор осветил группу из трех больших кукол, сидевших за столом в углу комнаты. Кукла-папа курил трубку, выпуская клубы настоящего дыма, кукла-мама вязала шаль, а кукла-дитя ползало по полу и гукало.

Затем перед Бакстером появилась компания танцующих кукол. Там были пляшущие башмачники, крошечные балерины и миниатюрный лев, который ревел и встряхивал гривой. Ожили металлические джунгли, большие механические орхидеи раскрывали и сжимали свои лепестки. Была там и белка, мигающая золотистыми глазами: она грызла серебряные орехи и глотала их. Органная музыка становилась все громче и прекрасней. Белые пушистые голуби сели на плечи Бакстера, а ясноглазый олененок лизнул ему руку. Кругом танцевали игрушки, и внезапно Бакстер на мгновение почувствовал себя в своем дивном, давно потерянном детстве.

И тут послышался женский смех.

— Кто здесь? — крикнул он.

Освещенная прожекторами, она выступила вперед. Это была Дороти из страны Оз, это была Белоснежка, это была Гретель, это была Елена Прекрасная, это была Рапунцель[449]. Изящнейшая фигурка, рост почти пять футов, личико эльфа обрамляют шелковистые светлые волосы. Легкость и изящество фигуры нисколько не портил красивый белый переключатель, укрепленный на талии с помощью ленты.

— Ты — пропавшая кукла! — вскрикнул Бакстер.

— Значит, вы слышали обо мне? — ответила она. — Мне хотелось бы иметь чуточку больше времени, чтобы включить и другие игрушки. Впрочем, это не так уж и важно.

Бакстер не мог отвечать — так и застыл с открытым ртом. А она между тем продолжала:

— В ночь, когда Конаби собрал меня, я обнаружила, что наделена даром жизни. Я была чем-то гораздо большим, чем простой автомат, — я жила, думала, желала. Но я была еще не полностью завершена. Тогда я спряталась в вентиляционной шахте и стала красть материалы, которые сделали меня такой, какой вы меня видите. А еще я создала вот эту волшебную страну — для моего творца. Как вы думаете, он будет мной гордиться?

— Как ты прекрасна, — наконец выдавил из себя Бакстер.

— Вы думаете, я понравлюсь мистеру Конаби?

— Забудь о Конаби! — рявкнул Бакстер.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это чистое безумие, — бормотал Бакстер, — но я не могу жить без тебя. Давай смоемся отсюда и что-нибудь придумаем. Я сделаю тебя счастливой, детка, клянусь, сделаю!

— Никогда! — ответила она. — Конаби создал меня, и я принадлежу только ему.

— Ты пойдешь со мной! — стоял на своем Бакстер.

Он схватил ее за руку, но кукла стала вырываться. Бакстер дернул ее к себе, и рука оторвалась и осталась у него в кулаке. Разинув рот, он таращился на оторванную руку, а потом отшвырнул ее прочь.

— Будь ты проклята! — заорал он. — Иди сюда!

Кукла бросилась прочь. Бакстер выхватил свой «смит и вессон» и кинулся за ней. Органная музыка завывала как безумная, огни мигали. Он увидел куклу, прячущуюся за стенкой из огромных кубиков с буквами алфавита. Рванулся к ней. И тут игрушки атаковали его со всех сторон.

Пришел в движение танк. Он двинулся вперед тяжело и медленно. Бакстер всадил в него две пули, отшвырнул танк к стене. Затем увидел, что «Спад» атакует сверху, и влепил в него заряд, размазавший того по стенке как огромную бабочку. Взвод маленьких механических солдатиков дал по бакстеру залп пробковыми пулями, но тот расшвырял солдат ударом ноги. Длинный Джон Силвер сделал выпад, его тесак ткнулся в грудь Бакстеру, но тесак был резиновый, и Бакстер отпихнул пирата. Затем он загнал куклу в угол, где она пыталась схорониться за спины Панча и Джуди[450].

Кукла прошептала:

— Пожалуйста, не делайте мне больно…

— Иди со мной! — орал Бакстер.

Она отрицательно качнула головой и попыталась ускользнуть. Он схватил ее, когда она пробегала мимо, схватил прямо за золотые волосы. Кукла упала, и он услышал треск, когда ее голова описала полный немыслимый круг, так что тело куклы повернулось к Бакстеру спиной, тогда как голубые прекрасные глаза продолжали не отрываясь смотреть на него.

— Никогда… — прошептала она.

В судороге злобы и отвращения Бакстер рванул голову к себе. Она осталась у него в руках. В обрывке шеи виднелись кусочки стекла, поблескивающие на серой матрице.

Куклы — папа, мама и дитя — замерли на середине незаконченных движений. Рухнул на пол Джон Силвер. Глаза разбитой куклы трижды мигнули. Затем она умерла.

Игрушки остановились. Умолкла органная музыка, погасли прожектора, последний цветок в джунглях с железным лязгом упал на пол. Во тьме толстый рыдающий мужчина рухнул на колени возле изуродованной куклы, думая о том, что же он скажет мистеру Конаби сегодня утром.

Shootout in the Toy Shop. 1981 by Robert Sheckley.

(переводчик Вл. Ковалевский)

Па-де-труа шеф-повара, официанта и клиента

Повар

События, о которых я хочу вам рассказать, произошли несколько лет назад, когда я открыл лучший на Балеарских островах индонезийский ресторан.

Я открыл ресторан в Санта-Эулалии-дель-Рио — небольшом городке на острове Ивиса. В то время в главном городе острова уже был индонезийский ресторан, и еще один — в Пальме. Но все в один голос твердили, что мой, безусловно, лучший.

Несмотря на это, нельзя сказать, что дела шли блестяще.

Санта-Эулалия — крохотное местечко, сюда приезжают отдыхать писатели и художники. Это люди весьма бедные, но они вполне могли позволить себе рийстафель. Так почему бы им не бывать у меня чаще? Уж явно не из-за конкуренции ресторана Хуанито или той забегаловки, что в Са-Пунте. Отдавая должное омарам в майонезе у Хуанито и паэлье в Са-Пунте, хочу тем не менее отметить, что эти блюда в подметки не годились моим самбала, соте из курицы и особенно свинине в соевом соусе.

Думаю, что причиной всему — эмоциональность и темперамент людей искусства, которым необходимо время, чтобы привыкнуть к новому. В частности, к новому ресторану.

Я сам такой. Вот уже много лет пытаюсь стать художником. Именно поэтому, между прочим, я открыл ресторан в Санта-Эулалии.

Арендная плата была невысока, готовил я сам, а подавал клиентам один местный паренек, он же менял пластинки на проигрывателе и мыл посуду. Платил я ему мало, но лишь потому, что больше не мог. Это был чудо-парень: работящий, всегда опрятный и бодрый. Если ему хоть немного повезет, он непременно станет губернатором Балеарских островов.

Итак, у меня был ресторан «Зеленый фонарик», был официант, а вскоре появился и постоянный клиент.

Я так и не узнал его имени. Американец — высокий, худой, молчаливый, с черными как смоль волосами, лет тридцати или сорока. Он приходил каждый вечер ровно в девять, заказывал рийстафель, ел, платил, оставлял десять процентов чаевых и уходил.

Признаюсь, что насчет постоянного клиента я слегка преувеличил, так как по воскресеньям он ел паэлью в Са-Пунте, а по вторникам — омаров в майонезе у Хуанито. Но почему бы и нет? Я сам иногда обедал у них. Остальные пять вечеров сидел у меня, чаще всего в одиночестве, редко — с женщиной, порой — с другом.

Честно говоря, я мог бы прожить в Санта-Эулалии, имея одного этого клиента. Не на очень широкую ногу, но мог. Тогда все было очень дешево.

Разумеется, оказавшись в такой ситуации, когда более или менее зависишь от одного посетителя, начинаешь относиться к нему с особым вниманием.

Я жаждал угодить ему и стал изучать его вкусы и пристрастия. Постоянному клиенту я подавал особый рийстафель — на тринадцати тарелках. Стоило это триста песет — по тем временам около пяти долларов. Рийстафель — значит «рисовый стол». Это голландский вариант индонезийской кухни. На центральное блюдо выкладывается рис и поливается саджором — овощным соусом. Затем вокруг сервируются такие блюда, как говядина-кэрри, «сате-баби» — свинина в ореховом соусе, жаренная на вертеле, и «самбал-уданг» — печенка в соусе «чили». Все это дорогие яства, потому что в основе их — мясо. Кроме того, подаются самбал с говядиной, «перкадель» — яйца с мясной подливкой и различные овощные и фруктовые блюда. Ну и, наконец, арахис, креветки, кокосовый орех, жареный картофель и тому подобное.

Все подается в маленьких овальных мисочках и производит впечатление целого вагона еды.

Мой клиент обычно ел с хорошим аппетитом и приканчивал восемь или десять блюд плюс половину риса — отличный результат для любого лица неголландского происхождения.

Увы, меня это уже не удовлетворяло. Я заметил, что клиент никогда не ест печенку, поэтому «самбал-уданг» пришлось заменить на «самбал-ати» — тот же самбал, только с креветками. Креветки клиент поглощал с особым удовольствием, особенно когда я не жалел его любимой ореховой подливки.

Спустя некоторое время он стал прибавлять в весе.

Это воодушевило меня. Я удвоил порции картофельных палочек и мясных шариков. Американец стал есть как истинный голландец. Он быстро полнел.

Через два месяца в нем было фунтов десять или двадцать лишнего веса. Меня это не беспокоило, я стремился превратить клиента в раба моей кухни. Я купил глубокие миски и подавал теперь удвоенные порции. Я заменил «сате-баби» на «баба-траси» — свинину в креветочном соусе, так как к арахисовой подливке клиент теперь не притрагивался.

На третий месяц он перешел границу тучности — в основном из-за риса и острого соуса. А я стоял у плиты, как органист за пультом органа, и играл на его вкусовых сосочках. Он склонял над мисками свое круглое и блестящее от пота лицо, а Пабло крутился рядом, меняя блюда и пластинки на проигрывателе.

Да, теперь стало ясно: этот человек полюбил мою кухню. Его ахиллесова пята находилась в желудке, если так можно выразиться. Этот американец до встречи со мной прожил тридцать или сорок лет на белом свете и остался худым. Но откуда берется худоба? Я думаю, причина — в отсутствии еды, отвечающей вкусу данного индивидуума.

Я выработал теорию, согласно которой большинство худых людей — потенциальные толстяки, просто не нашедшие своей потенциальной пищи. Я знавал одного тощего немца, который прибавил в весе, когда вел монтаж оборудования в Мадрасе и столкнулся с совершенно новыми для себя юго-восточными яствами. И еще одного прожорливого мексиканца-гитариста, игравшего в лондонском клубе: он утверждал, что полнеет только в своем родном городе — Морелии; причем во всей центральной Мексике любая другая пища на него вовсе не действовала, а вот в Оахаке, как бы ни были превосходны блюда, он неизменно худел. И знал англичанина, который большую часть жизни провел в Китае. Так вот, он заверял меня, что не может жить без сычуаньской пищи, что кантонская или шанхайская кухни его совершенно не удовлетворяют и что различия между кухнями в разных провинциях Китая гораздо больше, чем в Европе. Этот мой знакомый жил в Ницце, вкушал провансальские блюда, разнообразя их красным соевым творогом, соусом «амой» и бог весть еще чем. И жаловался мне, что у него собачья жизнь!

Как видите, поведение моего американца вполне объяснимо. Он, совершенно очевидно, относился к числу людей, не нашедших своей пищи. И теперь, поедая рийстафель, наверстывал упущенное за тридцать или сорок предыдущих лет.

Истинный повар должен чувствовать ответственность за своего клиента. В конце концов повар — тот же кукловод: он манипулирует клиентами, как марионетками, играя на их вкусовых пристрастиях.

Но я-то не истинный повар, я простой итальянец с необъяснимым пристрастием к рийстафелю. Самое горячее мое желание — стать художником.

Я продолжал пичкать клиента рисом. Теперь мне казалось, что этот человек полностью в моей власти. Бывало, ночами я просыпался в холодном поту, мне снилось, что он поднимает расплывшееся лунообразное лицо и говорит: «Вашему „самбал-удангу“ не хватает пикантности. Дурак я был, что ел у вас! Наши отношения кончены».

И я безрассудно увеличивал порции, заменил вареный рис на жаренный в масле с шафраном и добавил цыпленка в соусе «чили» с арахисом.

Мне казалось, что мы оба — я у плиты, а он за столом — пребывали в каком-то бредовом состоянии. Он чудовищно раздался — этакая колбаса, а не человек, — каждый лишний фунт его веса служил доказательством моей власти.

А затем внезапно наступил конец.

Я как раз приготовил деликатес — «самбал-ати» — чистое безумие с моей стороны, если учесть вздувшиеся цены.

Но американец не пришел, хотя я задержал закрытие на два часа.

И на следующий вечер не пришел.

На третий — тоже.

На четвертый день он вошел, неуклюже переваливаясь, и сел за столик.

Ни разу за все время я не заговаривал со своим клиентом. Но в тот вечер я осмелился подойти, слегка поклонился и вежливо сказал:

— Вы пропустили несколько вечеров, майн херц.

— Да, к сожалению, я не мог прийти, — ответил он.

— Надеюсь, ничего страшного?

— Нет, просто легкий сердечный приступ. Но доктор советовал отлежаться.

Я поклонился. Пабло ждал от меня указаний. Американец заправил за воротник гигантскую красную салфетку, купленную специально для него.

Только сейчас я наконец осознал, о чем должен был давно задуматься: я убиваю этого человека!

Я взглянул на горшки с мясом, на блюда с гарнирами, на горы риса и острых приправ. Это были орудия медленной смерти.

И я закричал:

— Ресторан закрыт!

— Но почему? — изумился клиент.

— Мясо подгорело, — ответил я.

— Тогда подайте мне рийстафель без мяса, — сказал он.

— Это невозможно, — возразил я. — Рийстафель без мяса — не рийстафель.

В глазах клиента появилась тревога.

— Ну так приготовьте омлет — и положите побольше масла.

— Я не готовлю омлеты.

— Тогда свиную котлету — и пожирнее. Или, на худой конец, просто горшочек жареного риса.

— Майн херц, кажется, не понимает, — сказал я. — Я подаю исключительно рийстафель и делаю его по всем правилам — или вообще ничего не готовлю.

— Но я голоден! — воскликнул клиент плаксивым голосом.

— Можете полакомиться омарами в майонезе у Хуанито или паэльей в Са-Пунте. Вам не привыкать, — добавил я, не в силах удержаться от сарказма.

— Я не хочу! — закричал он, едва не рыдая. — Я прошу рийстафель!

— Тогда езжайте в Амстердам! — заорал я, сбросил горшки на пол и выбежал из ресторана.

Я сложил вещи и незамедлительно уехал на Ивису, в самый раз успел на ночной теплоход в Барселону, а оттуда вылетел в Рим.

Согласен, я был груб с клиентом. Но — в силу необходимости. Надо было сразу пресечь его прожорливость. И мою собственную беспечность.

Мои дальнейшие странствия не имеют отношения к этой истории. Добавлю лишь, что на греческом острове Кос я держу лучший ресторан. Я составляю рийстафель с математической точностью и ни грамма не прибавляю даже постоянным клиентам. Никакие сокровища меня не заставят увеличить порцию или дать добавку.

Я часто думаю: что стало с тем американцем и Пабло, плату которому я выслал из Рима?

Я все еще пытаюсь стать художником.

Официант

Эти события произошли несколько лет назад, когда я работал официантом в индонезийском ресторанчике в Санта-Эулалии-дель-Рио на Ивисе, одном из Балеарских островов.

Я был еще мальчишкой, мне не исполнилось и восемнадцати. На Ивису я попал в составе команды французской яхты. Капитана уличили в контрабанде, судно конфисковали. Так я остался на Ивисе и переехал в Санта-Эулалию. Сам я родом с Мальты и обладаю природными способностями к языкам. Жители местечка считали, что я из Андалузии, а иностранная колония принимала за местного.

Поначалу я вовсе не собирался долго задерживаться в ресторане голландца. Слишком уж мизерное жалованье он платил.

Но вдруг я обратил внимание на его пластинки.

У голландца оказалось прекрасное собрание джазовой музыки.

В ресторане был неплохой проигрыватель, усилитель и колонки, по тем временам — превосходная техника.

Голландец совершенно не разбирался в музыке, даже вовсе не обращал на нее внимания, полагая джаз некоей обеденной атрибутикой — вроде свечей в серебряных подсвечниках.

Но я, Антонио Варга (он звал меня Пабло), страстно любил музыку. Еще в детстве я научился играть на трубе, гитаре и пианино. Чего мне не хватало — так это глубокого и тонкого знания джазовых форм.

Я пошел в услужение к голландцу, чтобы получить возможность постоянно слушать пластинки, изучать американские идиомы и готовить себя к жизни музыканта. Он мог бы мне совсем ничего не платить — хватило бы одного Луи Армстронга.

Я привел пластинки в порядок, расставил их по системе, заставил хозяина заказать в Барселоне головку с алмазной иглой, переместил колонки, чтобы избежать искажений, и сам составил несколько отличных джазовых программ.

Чаще всего я начинал с «Мрачного настроения» в исполнении оркестра Дюка Эллингтона, затем переходил к Стену Кентону и, чтобы разрядить обстановку, заканчивал «Прощальным блюзом» Эллы Фицджералд.

Скоро я обратил внимание, что вся аудитория состоит из одного-единственного человека, не считая меня и голландца.

Да, у меня появился слушатель — высокий, худой, молчаливый британец, явный поклонник джаза.

Я заметил, что он ест в соответствии с музыкой — медленно и меланхолично, если я ставил «Не надо грустить», отрывисто и быстро, когда звучал «Караван».

Более того, в зависимости от выбираемой мной музыки явно менялось его настроение. Эллингтон и Кентон возбуждали его: он жевал яростно, отбивая левой рукой такт. Чарли Барнет действовал расслабляюще, я бы даже сказал, угнетающе — каким бы ни был темп вещи, британец ел медленно, поджав губы и нахмурив брови.

Если вы фанатичный меломан и, так же как я, истинный музыкант в душе, вы поймете завладевшее мною стремление пленить единственного слушателя.

Сперва я прошелся по Эллингтону и Кентону, потому что все еще был уверен в себе. Мне так и не удалось приучить британца к монументальным фантазиям Чарли Паркера, а Барнет просто действовал ему на нервы. Но я привил ему любовь к Луи Армстронгу, Элле Фицджералд, Эрлу Хейнсу и «Современному джаз-квартету». Я совершенно точно определил музыкальный вкус британца и составлял программу на вечер специально для него.

Британец был самозабвенным слушателем. Но за музыку, увы, ему приходилось расплачиваться: изо дня в день он вынужден был давиться рийстафелем голландца — жуткой мешаниной из тушеного по-всякому мяса, чрезмерно острого и однообразно политого соусом «чили». Отвертеться было невозможно: голландец не любил, чтобы люди торчали в ресторане, не сделав заказ. Стоило вам войти — и он тут же совал меню, а как только вы доедали последнее блюдо — выкладывал на стол счет. Может быть, подобное обслуживание принято в Амстердаме, но в Испании такого не приемлют. Иностранной колонии в Санта-Эулалии, проникнутой испанским духом больше, чем сами испанцы, это не нравилось. Таким образом, из-за своей грубости и жадности голландец мог положиться только на одного постоянного клиента — на англичанина, который в действительности-то приходил слушать музыку!

Немного погодя я заметил, что мой слушатель стал прибавлять в весе. Поразительно, какое влияние может оказывать джаз! Была здесь и моя скромная заслуга — ведь программы, которые я составлял, помогали поклоннику музыки справляться с тяжелым немузыкальным рийстафелем.

Я был тогда молод и беспечен. Я со страстью стремился покорить этого человека, подчинить его Армстронгу и себе.

Англичанин полнел. Мне следовало бы ставить что-нибудь строгое и аскетичное, вроде Бейдербека или прочих формалистов диксиленда. Они, правда, были не в его вкусе, но непременно оказали бы сдерживающее воздействие. Однако я бесстыдно потакал его желаниям.

Однажды вечером в качестве музыкальной шутки я поставил миллеровскую «Нитку жемчуга» — милую непритязательную мелодию. И сразу увидел, что англичанину нравится «свинг».

Конечно, мне бы просто оставить это без внимания. Британец явно обладал талантом слушателя, но он был музыкально не образован. Я должен был обучить его, показать то великое, на что способна музыка, однако вместо этого я потворствовал его сентиментальности: ставил Гленна Миллера, Томми Дорси, Гарри Джеймса. Я немного приходил в себя, слушая Бенни Гудмена, и тут же падал на самое дно, беззастенчиво крутя Вэна Мунро.

Это ужасно — иметь такую власть над человеком. Месяца через два я мог вертеть своим слушателем с такой же легкостью, с какой крутил пластинки.

Хозяин ресторана тщеславно считал, что клиента привлекают его яства. На самом деле это я заставлял его есть.

Иногда, когда я ставил «Поезд» или, например, «Блюз на улице Бил», англичанин мрачнел и раздраженно откладывал вилку. Тогда я быстро переключался на «Нитку жемчуга», или «Грустный вечер» Гленна Миллера, или «Розовый коктейль для скучающей леди». А то взбадривал англичанина Гарри Джеймсом или Томми Дорси.

Подобная музыка действовала на него как наркотик. Покачивая в такт головой, со слезами на глазах он брался за столовую ложку. А я продолжал вертеть им, не задумываясь, куда это приведет.

Однажды британец не явился в ресторан.

Не было его и на следующий вечер, и в течение еще нескольких дней.

Наконец он пришел, и хозяин — опасаясь, понятно, за свой основной источник дохода — осведомился о здоровье британца.

Тот ответил, что у него было обострение язвы, но сейчас все хорошо.

Хозяин кивнул и отправился стряпать свою дьявольскую еду.

Англичанин взглянул в мою сторону и впервые обратился персонально ко мне (помню, Стен Кентон наигрывал «Вниз по Аламо»):

— Простите, пожалуйста, не будете ли вы так добры поставить «Луну над Майами» Вэна Мунро?

— Конечно, с удовольствием, — ответил я и подошел к проигрывателю. Снял пластинку Кентона. Достал Мунро. И в этот миг понял, что убиваю, буквально убиваю британца.

Он превратился в музыкального наркомана и жить не мог без пластинок. Но слушал их только здесь, обжираясь рисом и самбалом, которые разъедали слизистую его желудка.

— Никакого Вэна Мунро! — крикнул я.

Британец пораженно замигал заплывшими глазами. Из кухни вышел хозяин, удивленный, что я повысил голос.

— Может быть, Гленн Миллер?.. — промямлил англичанин.

— Ни за что!

— Томми Дорси?

— Исключено.

Несчастный затрясся, челюсти его задрожали.

— Ну хоть Дюк Эллингтон! — взмолился он.

— Нет!

— Пабло, ты ведь любишь Дюка Эллингтона! — воскликнул хозяин.

— Поставьте Бейдербека или хотя бы «Современный джаз-квартет»! Что-нибудь!!!

— С вас достаточно, — сказал я британцу. — Концерт окончен.

И со страшной силой грохнул кулаком по усилителю. Внутри зазвенели, разбиваясь, лампы.

Клиент с хозяином лишились дара речи.

Я вышел, даже не потребовав плату за две недели, на попутных добрался до Ивисы, а там сел на теплоход до Марселя.

Теперь я довольно известный саксофонист. Меня можно услышать каждый вечер, кроме воскресенья, в клубе на улице Ашетт в Париже. Мною восхищаются, слушатели ценят классическую ясность и чистоту формы и уважают как приверженца диксиленда.

И все же на моей совести остался грех — тот самый несчастный англичанин. Я искренне сожалею о случившемся.

И часто задумываюсь: что же случилось с моим хозяином и постоянным клиентом?

Клиент

Я взял грех на душу много лет назад в маленьком испанском городке Санта-Эулалия-дель-Рио; до сих пор не признавался в этом ни одной живой душе.

Я отправился в Санта-Эулалию, чтобы написать книгу. Со мной поехала жена. Детей у нас не было.

Во время моего пребывания там какой-то финн или скорее мадьяр открыл ресторанчик, где подавали рийстафель. Сие событие с одобрением встретила вся иностранная колония. До тех пор мы выбирали между омарами в майонезе у Хуанито и паэльей в Са-Пунте. Готовили и там, и там отлично, но ведь даже самые изысканные яства рано или поздно приедаются.

Многие из нас начали столоваться у финна, где всегда царила какая-то живая атмосфера. Добавьте к этому, что у венгра была замечательная коллекция пластинок. Такое место не могло не пользоваться успехом.

Моя жена была замечательная женщина, но готовила она из рук вон плохо. Я обедал у мадьяра пять раз в неделю и стал одним из его постоянных клиентов Через некоторое время я обратил внимание на официанта.

Молодой, лет шестнадцати или семнадцати, он, по-моему, был индонезийцем — оливковая кожа, иссиня-черные брови и волосы. Сущее удовольствие было смотреть, как он — гибкий, изящный, быстрый — носится вокруг, подавая блюда и меняя пластинки. Я любовался юношей, как любуются греческой скульптурой или статуями Микеланджело, и получал от этого, невинного в сущности, занятия эстетическое наслаждение. Кроме того, индонезиец отлично вписывался в повесть, над которой я в то время мучился: такого героя я долго и безуспешно искал.

Я проводил в ресторане все вечера и сидел допоздна. Повар подавал мне гигантские порции, и я ел, благодарный, что могу задержаться.

Жена моя к тому времени вернулась в Соединенные Штаты.

Естественно, я полнел от этого. Кто в состоянии съедать каждый вечер три фунта риса с мясом и не полнеть? Увлеченный созерцанием юношеской красоты, переполненный мыслями о будущей книге, я забросил друзей и перестал следить за своей внешностью. Каждый вечер, когда я выходил из ресторана, живот мой стонал, переваривая чрезмерно острую пищу. Я ложился в постель, думая о чувстве прекрасного, о литературе, и с нетерпением ждал следующего вечера.

Не знаю, сколько это могло продолжаться и куда могло меня завести. Я терял свою застенчивость, терял гордость. И тут я кое-что заметил.

Я понял, что я остался единственным клиентом ресторана, и глубоко задумался. Пускай я растерял всех друзей и знакомых — но почему они перестали обедать в этом ресторане? Все было без изменений — еда, музыка… Все, кроме меня.

Как-то раз, расправляясь с очередной порцией самбала, я вдруг необыкновенно отчетливо осознал, как чудовищно растолстел. Я взглянул на себя со стороны и увидел… отвратительного типа, от одного вида которого воротит с души. Никто не захочет есть с ним в одной компании.

И тут до меня дошло: именно я причина того, что венгр растерял всех своих клиентов. Какой нормальный человек станет любоваться мной? А ведь я просиживал там все вечера.

Либо подобное озарение должно немедленно привести к действию, либо я навсегда потеряю уважение к себе.

Я с грохотом отодвинул стул и поднялся — нельзя сказать, что с легкостью. Повар и официант озадаченно глядели, как я, переваливаясь, направляюсь к двери.

Повар закричал:

— Я плохо приготовил?!

— Дело не в еде.

Юноша потупился:

— Должно быть, я обидел вас, поставив скверную пластинку?

— Наоборот, — ответил я. — Вы радовали меня чрезвычайно. Я сам оскорбил вас сверх всякой меры.

Они не поняли.

Повар воскликнул:

— Может, попробуете свининки? Свежая, с пылу с жару!

Юноша сказал:

— Есть новая пластинка Армстронга, вы ее еще не слышали.

Я остановился в дверях.

— Благодарю вас обоих. Вы добрые люди. Но мне лучше уйти.

Я вернулся домой, сложил чемодан, вызвал такси и поздно вечером вылетел с Ивисы в Барселону.

Много лет прошло с тех пор. Я живу сейчас в Сан-Мигеле-де-Альенде, в Мексике, с новой женой и двумя детьми.

Я часто думаю, как сложились судьбы повара и официанта. Насколько я понимаю, они должны процветать в Санта-Эулалии. При условии, конечно, что мое безобразное поведение не погубило репутацию ресторана.

Если так, чрезвычайно об этом сожалею.

Я все еще пытаюсь стать писателем.

Pas De Trois of the Chef and the Waiter and the Customer. 1971 by Robert Sheckley.

(переводчик Владимир Баканов)

На пять минут раньше

Джон Грир внезапно обнаружил, что стоит перед входом на небеса. Вокруг простиралась белая и лазурная облачная твердь, а в отдалении виднелся сказочный город, блиставший золотом под лучами вечного солнца. Прямо перед Гриром высилась фигура ангела-регистратора. Как ни странно, потрясения Грир не испытывал. Он всегда верил, что небеса существуют для всех, а не только для приверженцев какой-нибудь избранной религии или секты, но, несмотря на это, всю жизнь терзался сомнениями. Теперь он мог лишь улыбнуться, вспомнив о своем неверии в божественные предначертания.

— Добро пожаловать на небеса, — приветствовал его ангел и раскрыл толстую книгу в бронзовом переплете. Прищурившись, он уставился на страницы сквозь толстые бифокальные очки и провел пальцем вдоль колонок с именами. Найдя имя Грира, он замялся. Кончики его крыльев взволнованно дрогнули.

— Какая-то ошибка? — спросил Грир.

— Боюсь, что да, — подтвердил ангел-регистратор. — Кажется, ангел смерти прибыл за вами раньше назначенного срока. Правда, в последнее время у него было очень много работы, но тем не менее это не оправдание. К счастью, он ошибся совсем ненамного.

— Меня забрали раньше срока? — уточнил Грир. — Я не назвал бы это мелкой ошибкой.

— Видите ли, речь идет всего о пяти минутах. Стоит ли из-за них расстраиваться? Так, может, не станем обращать внимание на эту оплошность и отправим вас в Вечный Город?

Ангел-регистратор был, несомненно, прав. Что изменилось бы, пробудь Грир на Земле лишние пять минут? Но все же он чувствовал, что эти пять минут могли бы оказаться важными, хотя и сам не понимал, откуда возникло такое ощущение.

— Я предпочел бы получить свои пять минут обратно, — решил Грир.

Ангел посмотрел на него с сочувствием:

— Разумеется, у вас есть на это право. Но я не советовал бы вам им воспользоваться. Вы помните обстоятельства своей смерти?

Грир задумался, потом покачал головой.

— Как это произошло? — спросил он.

— Мне не позволено об этом говорить. Но смерть никогда не бывает приятной. Вы уже здесь. Почему бы вам не остаться с нами?

Разумно. Но Грира продолжало мучить ощущение какой-то незавершенности.

— Если это разрешается, — произнес он, — я действительно хотел бы получить обратно свои пять минут.

— Тогда отправляйтесь, — сказал ангел. — Я подожду вас здесь.

И Грир внезапно оказался на Земле. Он находился в металлическом помещении цилиндрической формы, тускло освещенном мерцающими лампочками. В спертом воздухе сильно пахло паром и машинным маслом. Стальные стены гнулись и трещали, в щели сочилась вода.

И тут Грир вспомнил, где находится. Он командовал торпедной частью на американской подводной лодке. У них отказал сонар, они только что ударились о подводную скалу, которой, судя по карте, полагалось находиться в миле отсюда, и теперь беспомощно падали в толщу черных вод. Лодка уже опустилась ниже предельно допустимой глубины, и через считаные минуты быстро нарастающее давление расплющит ее корпус. Грир знал, что это произойдет ровно через пять минут.

Никто не поддался панике. Прислонившись к прогибающимся стенам, моряки ждали конца, но каждый держал себя в руках. Техники остались на своих постах, молча вглядываясь в показания приборов, не оставляющих даже крохотной надежды на спасение. Грир понял, что ангел-регистратор хотел избавить его именно от этого — горького и страшного конца, короткой и мучительной смерти в ледяном мраке.

И все же Грир был рад, что оказался здесь, хотя вряд ли ангел сумел бы его понять. Как может небесное существо понять чувства смертного человека? В конце концов, большинство людей умирают в страхе и неведении, ожидая в худшем случае адских мук, а в лучшем — пустоты забвения. А Грир знал, что ждет впереди и кто встретит его у входа на небеса, поэтому смог посвятить свои последние минуты достойному прощанию с Землей. Пока корпус лодки сопротивлялся давлению, он вспоминал закат над Ки-Уэстом, короткую и яростную грозу в Чесапике, медленное кружение ястреба над Эверглейдсом. И хотя всего через несколько секунд его ждали небеса, Грир думал о красотах Земли и старался вспомнить их как можно больше, словно человек, собирающий припасы для долгого путешествия в незнакомую страну.

Five Minutes Early. 1982 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Нефедов)

Глаз реальности

Легенды гласят, что на окраине нашей метагалактики есть безымянная планета. На той планете растет единственное дерево. Давно забытая раса укрепила на верхушке дерева огромный алмаз, и заглянувший в тот алмаз увидит все, что есть, было или может быть. Дерево то зовется Древом Жизни, а алмаз — Глазом Реальности.

И трое искателей истины вышли на поиски дерева. Преодолев немало трудностей и опасностей, они добрались до безымянной планеты. Каждый из них по очереди забрался на верхушку дерева и заглянул в алмаз. А потом они решили сравнить впечатления.

— Я увидел, — сказал первый из троих, весьма известный писатель, — бессчетные драмы, великие и мелочные. И я понял, что нашел замочную скважину Вселенной, которую Борхес назвал Алефом.

— А я увидел, — возразил второй, прославленный ученый, — кривизну пространства, смерть фотона и рождение звезды. И я понял, что гляжу в суперголограмму, самотворящуюся и самосотворенную, а основа ее — вся Вселенная.

А третий, художник, произнес:

— Чтобы понять, надо почувствовать.

И показал товарищам только что сделанные им наброски женщин и пантер, скрипок и пустынь, шаров и гор.

— Как и вы, — сказал он, — я увидел то, с чем обычно сталкиваюсь в жизни.

The Eye of Reality. 1982 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Страх в ночи

Просыпаясь, она услышала свой крик и поняла, что кричала, наверное, уже долгие секунды. В комнате было холодно, но все ее тело покрывал пот; он скатывался по лицу и плечам на ночную рубашку. Простыня под ней промокла от пота.

Она сразу задрожала.

— У тебя все в порядке? — спросил муж.

Несколько секунд она молчала, не в силах ответить. Крепко обхватив поджатые колени, она пыталась унять дрожь. Муж темной глыбой лежал рядом, эдакий длинный черный цилиндр на фоне слабо белевшей во тьме простыни. Посмотрев на него, она снова задрожала.

— Тебе поможет, если я включу свет? — спросил он.

— Нет! — резко произнесла она. — Не шевелись… пожалуйста!

В темноте раздавалось лишь тиканье часов, равномерное, но какое-то зловещее.

— Опять?

— Да, — сказала она. — То же самое. Ради бога, не прикасайся ко мне!

Он приблизился, изогнувшись под простыней, и она вновь сильно задрожала.

— Сон, — осторожно начал он, — сон был про… я прав?..

Он деликатно не договорил и пошевелился, осторожно, чтобы ее не напугать.

Но она снова овладела собой. Руки ее разжались, ладони плотно прижались к простыне.

— Да, — сказала она. — Снова змеи. Они по мне ползали. Большие и маленькие, сотни змей. Они заполнили всю комнату, а через дверь и окна позли все новые, вываливались из переполненного шкафа…

— Успокойся, — сказал он. — Ты уверена, что хочешь об этом говорить?

Она промолчала.

— Теперь хочешь, чтобы я включил свет? — мягко спросил он.

— Не сейчас, — сказала она, помедлив. — Я еще не набралась храбрости.

— Да-да, — понимающе произнес он. — А другая часть сна…

— Да.

— Послушай, может, тебе не стоит об этом говорить?

— Нет, давай поговорим. — Она попыталась засмеяться, но закашлялась. — А то ты подумаешь, что я начинаю к этому привыкать. Сколько ночей оно уже тянется?

Сон всегда начинался с маленькой змейки, медленно ползущей по ее руке и поглядывающей на нее злобными красными глазками. Она стряхивала ее и садилась на постели. Тут по одеялу начинала скользить вторая, все быстрее и быстрее. Она стряхивала и эту, быстро вылезала из постели и становилась на пол. Тут другая змея оказывалась у нее под ногами, еще одна сворачивалась в волосах, а потом через открывшуюся дверь ползли все новые и новые, тогда она бросалась на постель и с воплями тянулась к мужу.

Но во сне мужа рядом с ней не оказывалось. Вместо него на постели лежала огромная змея, этакий длинный черный цилиндр на фоне слабо белевшей во тьме простыни. И она понимала это, лишь когда обвивала ее руками.

— А теперь включи свет, — велела она.

Когда комнату залил свет, она вся напряглась, готовая выскочить из постели, если…

Но все-таки это оказался ее муж.

— Господи боже, — выдохнула она и полностью расслабилась, распластавшись по матрасу.

— Удивлена? — спросил муж, криво улыбнувшись.

— Каждый раз, — сказала она, — каждый раз я уверена, что тебя не окажется рядом. А вместо тебя — змея.

Она коснулась его руки, чтобы убедиться.

— Видишь, насколько все это глупо? — мягко и успокаивающе произнес он. — Если бы ты только смогла забыть… Тебе нужна лишь уверенность во мне — и кошмары пройдут.

— Знаю, — ответила она, вглядываясь в детали обстановки. Маленький телефонный столик с беспорядочной кучей записок и исчерканных бумажек выглядел необыкновенно ободряюще. Старыми друзьями были и поцарапанное бюро из красного дерева, и маленький радиоприемник, и газета на полу. А каким обычным казалось изумрудно-зеленое платье, небрежно переброшенное через спинку стула!

— Доктор сказал тебе то же самое. Когда мы поссорились, ты ассоциировала меня со всем, что идет не так, со всем, что причиняет тебе боль. И теперь, когда все наладилось, ты ведешь себя по-прежнему.

— Не сознательно, — сказала она. — Клянусь, не сознательно.

— Нет, все по-прежнему, — настаивал он. — Помнишь, как я хотел развода? Как говорил, что никогда тебя не любил? Помнишь, как ты меня ненавидела, но в то же время не давала уйти? — Он перевел дыхание. — Ты ненавидела Элен и меня. И это не прошло даром. Внутри нашего примирения так и осталась ненависть.

— Не думаю, что когда-либо ненавидела тебя, — сказала она. — Только Элен… эту тощую мелкую обезьяну!

— Нельзя дурно говорить о тех, кого уже не волнует мирская суета, — пробормотал он.

— Да, — задумчиво сказала она. — Наверное, это я довела ее до того срыва. Но не могу сказать, что жалею. Думаешь, меня посещает ее призрак?

— Не надо себя винить, — сказал он. — Она была чувственной, нервной, артистической женщиной. Невротический тип.

— Но теперь, когда Элен больше нет, у меня все прошло, я все преодолела. — Она улыбнулась ему, и морщинки тревоги у нее на лбу разгладились. — Я просто без ума от тебя, — прошептала она, перебирая пальцами его светло-русые волосы. — И никогда тебя не отпущу.

— Только попробуй, — улыбнулся он в ответ. — Я никуда не хочу уходить.

— Просто помоги мне.

— Всем, чем смогу. — Он подался вперед и легонько поцеловал ее в щеку. — Но, дорогая, если ты не избавишься от этих кошмаров — в которых я главный злодей, — мне придется…

— Молчи, молчи, — быстро произнесла она. — Я и думать об этом не хочу. Ведь наши плохие времена прошли.

Он кивнул.

— Однако ты прав, — сказала она. — Наверное, нужно попробовать обратиться к другому психиатру. Долго я так не выдержу. Все эти сны, ночь за ночью.

— И они становятся все хуже и хуже, — напомнил он, нахмурившись. — Сперва они были время от времени, теперь уже каждую ночь. А скоро, если ты ничего не предпримешь, будет хуже…

— Хорошо, — сказала она. — Не надо об этом.

— Приходится. Я очень беспокоюсь. Если эта змеиная мания будет продолжаться, в одну из ночей ты вонзишь в меня спящего нож.

— Никогда. Но не будем об этом. Я хочу обо всем позабыть. Не думаю, что это случится снова. А ты?

— Надеюсь, что нет.

Она выключила свет, потом поцеловала мужа и закрыла глаза.

Через несколько минут она повернулась на бок. Через полчаса снова перекатилась на спину, пробормотала что-то неразборчивое и расслабилась. Еще через двадцать минут пожала плечом, и больше уже не шевелилась.

Ее муж лежал рядом темной глыбой, опираясь на локоть. Он размышлял в темноте, прислушиваясь к ее дыханию и тиканью часов. Потом улегся на спину.

Он медленно развязал завязки своей пижамы потянул за шнур и вытащил его на целый фут. Потом откинул одеяло и неторопливо придвинулся к ней прислушиваясь к ее дыханию. Положил шнур ей на руку. Медленно, по сантиметру за несколько секунд, провел шнуром по ее руке.

Наконец она застонала.

Fear in the Night. 1952 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Волнов)

Зирн без охраны, дворец Дженгик горит, Джон Вестерли мертв

Донесение было полустерто страхом.

— Кто-то пляшет на наших костях, — сказал Шарлеруа и оглянулся, обнимая взглядом Землю. — Это будет достойный мавзолей.

— Странны слова твои, — произнесла она. — Но кое-что в твоих манерах я нахожу привлекательным… Подойди же, незнакомец, и объяснись.

Я отступил и вытащил из ножен меч. За моей спиной зашипел металл. — Окпетис Марн тоже обнажил клинок. Мы стояли бок о бок, вдвоем против наступающей мегентской орды.

— Ныне дорого продадим мы свои жизни, Джон Вестерли, — произнес Окпетис Марн с шипяще-горловым мнерианским акцентом.

— Воистину так, — отозвался я. — И немало вдов станцуют Пляску Перехода, прежде чем кончится день.

Он кивнул:

— И немало скорбящих отцов принесут одинокие жертвы богу ухудшений.

Мы улыбнулись собственным отважным словам. Но было нам не до шуток. Мегентские воины надвигались медленно и неудержимо, шагая по заросшему зеленым и лиловым мхом лугу. Их рафтии — длинные кривые обоюдоострые ножи, наводившие ужас на самые отдаленные уголки обитаемой Вселенной, — были обнажены. Мы ждали.

Первый враг скрестил свой клинок с моим. Я парировал удар, пронзил великану глотку. Он рухнул, и я повернулся к следующему противнику.

Теперь на меня кинулись двое. Позади слышалось прерывистое дыхание Окпетиса, рубившего и резавшего своим мечом. Положение было совершенно безнадежным.

Я вспомнил невероятное стечение обстоятельств, приведшее меня сюда. Вспомнил города Землянской Множественности, чье существование зависело от уже предрешенного исхода этой схватки. Я вспомнил осень в Каркассоне, туманное утро в Саскатуне, стальной дождь, секущий Черные Холмы. Неужели все это сгинет? Нет, конечно. И все же — почему нет?

— Вот факторы, вот нынешнее наше положение, — сказали мы компьютеру. — Сделай одолжение — реши нашу проблему, спаси наши жизни и жизни всех землян.

Компьютер задумался.

— Проблема не поддается решению, — ответил он.

— Так как же нам спасти Землю от разрушения?

— А никак, — отрезал компьютер.

Мы мрачно вышли. Потом Дженкинс заявил:

— Какого черта?! Это всего лишь мнение одного компьютера.

Это нас ободрило. Мы подняли головы. Мы решили консультироваться дальше.

Цыганка вытащила карту. То был аркан «Страшный Суд».

Мы мрачно вышли. Потом Майерс заявил:

— Какого черта?! Это всего лишь мнение одной цыганки.

Это нас ободрило. Мы подняли головы. Мы решили консультироваться дальше.

«Ты сам сказал: „Яркий кровавый цветок расцвел у него на лбу“. Ты странно глядел на меня. Должна ли я тебя любить?»

Все началось так неожиданно. Усмиренные давным-давно орды мегентских ящеров начали внезапно плодиться благодаря сыворотке, подаренной им жаждущим власти телепатом Чарльзом Энгстремом. Джон Вестерли был срочно отозван из тайной миссии на Ангот-2. Но, к величайшему несчастью, Вестерли материализовался посреди кольца Черных Сил, и произошло это благодаря нечаянному предательству его верного друга мнерианина Окпетиса Марна, который был пойман в Зале Плывущих Зеркал, чтобы его рассудком смог завладеть отступник Сантис, главарь Энтропийной гильдии. То был конец Джона Вестерли и начало конца всех нас.

Старик находился в ступоре. Я отстегнул его от дымящегося кресла перед пультом. Ноздри мои уловили характерный солено-кисловато-сладкий запах манжини — гнусного наркотика, что растет лишь в пещерах Ингидора и чье гнусное влияние подчинило себе стражу Пояса Стенных Звезд.

Я грубо встряхнул старика.

— Престон! — вскричал я. — Ради Земли, ради Магды, ради всего святого скажи мне, что случилось?!

Глаза его закатились, губы дрогнули.

— Зирн! — выдавил он неимоверным усилием. — Зирн потерян, потерян!

Голова его запрокинулась. Черты лица исказила смерть.

Зирн потерян! Мысли мои бешено неслись. Это значит, что открыт Верхний Звездный перевал, отрицательные аккумуляторы бездействуют, робосолдаты повержены. Зирн был раной, сквозь которую вытекала кровь нашей жизни. Но должен же быть какой-то способ выбраться?

Президент Эдгарс поглядел на райский телефон. Его предупреждали никогда не использовать его, кроме как в случае страшнейшей опасности, и даже тогда, наверное, не прикасаться к нему. Но неужели нынешнее положение не оправдает?.. Президент снял трубку.

— Райская приемная. Мисс Офелия слушает.

— Это президент Эдгарс, с Земли. Я должен немедленно поговорить с Господином Богом.

— На данный момент он покинул свой офис, и связаться с ним невозможно. Могу я вам чем-то помочь?

— Ну, видите ли, — сказал Эдгарс, — у меня на руках серьезная катастрофа. Я хочу сказать, что всему конец.

— Всему? — переспросила мисс Офелия.

— Ну, не в буквальном смысле. Но нам тут точно конец. И Земле, и всем вокруг. Если бы вы помогли мне обратить на это внимание Господа…

— Поскольку Господь всезнающ, то, я уверена, он уже осведомлен об этом.

— Я тоже в этом уверен. Но я полагал, что если я смогу побеседовать с ним лично, только один раз…

— Боюсь, что на данный момент это невозможно. Но вы можете оставить сообщение. Господь бесконечно милостив и честен, и я уверена, что он рассмотрит вашу проблему, как только у него выдастся время, и сделает то, что сочтет справедливым и благим. Знаете, он просто чудесен. Я люблю Господа.

— Как и мы все, — печально согласился Эдгарс.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Да! Вы не могли бы соединить меня с мистером Джозефом Дж. Эдгарсом?

— А кто это?

— Мой отец. Он умер около десяти лет назад.

— Извините, сэр, но это не разрешено.

— Не могли бы вы хотя бы сказать, он с вами или где-то еще?

— Прошу прощения, но подобной информации мы не разглашаем.

— Ну так скажите хотя бы, есть там у вас хоть кто-нибудь? Я хочу сказать, есть вообще эта самая загробная жизнь? Или, кроме вас с Господом, там наверху и нет никого? Или просто кроме вас?

— За информацией касательно загробной жизни, — ответила мисс Офелия, — будьте добры, обращайтесь к ближайшему священнику, пастору, раввину, мулле или любому другому аккредитованному представителю Господа. Спасибо, что обратились к нам.

Зазвенели колокольчики. Потом в трубке воцарилась мертвая тишина.

— Что сказал большой начальник? — осведомился генерал Мюллер.

— Ничего я не получил, кроме отговорок от секретарши.

— Лично я не склонен к суевериям вроде веры в Бога, — заметил генерал. — Даже если это и правда, не верить в него полезнее для здоровья. Ну что, продолжим?

Они продолжили.

Свидетельство робота, который мог быть доктором Заком:

«Истинная моя личность остается для меня тайной, и тайну эту при нынешних обстоятельствах вряд ли удастся раскрыть. Но я был во дворце Дженгик. Я видел, как мегентские воины лезут через алые балюстрады, переворачивают церемониальные бронзовые котлы, ломают, убивают, рушат. Губернатор погиб с мечом в руке. Терранская гвардия заняла последний рубеж у Скорбной цитадели и сгинула до последнего человека в страшном бою. Придворные дамы защищались кинжалами столь ничтожными, что защита эта была лишь символической. Им была дарована легкая смерть. Я видел, как пламя пожирает серебряных земных орлов. Я наблюдал, как дворец Дженгик — этот шедевр архитектуры, символизирующий размах земного владычества, — беззвучно рушится в прах, из которого восстал. И понял я, что все потеряно и что Терре — планете, чьим верным сыном я себя считаю, несмотря на то что был я (скорее всего) создан, а не сотворен, произведен, а не рожден, — что божественной Терре судьба уготовила быть уничтоженной дотла, пока не сотрется даже память о ее памяти.

«Ты сам сказал: „В глазу его взорвалась звезда“. В эти последние часы я должна любить тебя. Слухи сегодня кишат, и алеет небо. Я люблю, когда ты поворачиваешь голову вот так. Может, и правда, что мы лишь мякина меж стальных жерновов жизни и смерти. Но я предпочитаю следить за временем по собственным часам. И я лечу в лицо очевидному, лечу с тобой.

Это конец, я люблю тебя, это конец».

Zirn Left Unguarded, the Jenghik Palace in Flames, Jon Westerly Dead. 1972 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Прощание с болью

Воскресным утром в недалеком будущем Джозеф Элрой удобно устроился в кресле, пытаясь вспомнить название своей любимой футбольной команды (он же собирался вечером смотреть их матч), одновременно почитывая раздел объявлений о банкротствах в воскресной «Таймс» и размышляя о неприятностях.

День был обычный: небо в окне имело здоровый мерзко-бежевый оттенок, прекрасно гармонировавший с мерзко-бурой обстановкой, купленной миссис Элрой (скрипевшей в тот момент зубами в кухне) в одном из ее нередких всплесков бытового энтузиазма. Их дочка Эликсир применяла на практике последнее свое открытие в комнате наверху — ей исполнилось три года, и она только что обнаружила прелесть блевания.

А у Элроя в голове крутилась песенка. На данный момент — «Амапола», которая будет крутиться, пока ее не сменит другая мелодия, и так песня за песней, весь день, всю ночь, вечно. Музыка исходила из внутреннего Элроева проигрывателя, включавшегося, когда условием выживания становилось безразличие к окружающему.

В этом состоянии и находился Элрой. Может, и вы в нем бывали: когда ребенок вопит, жена зудит над ухом, а ты плывешь сквозь дни и ночи в полном отпаде и слушаешь мелодию, крутящуюся в мозгу. И ты знаешь, что щит из мутного оргстекла, отделивший тебя от мира, тебе не пробить никогда, и серая мгла депрессии и скуки опускается, чтобы уже не подняться. И единственное, что не дает тебе покончить с собой и этой тягомотиной, — это твоя Жизненная Сила, которая заявляет: «Проснись, придурок, это все творится с тобой — да-да, с тобой, утопающим в бассейне лимонного желе с идиотской ухмылкой на безрадостном лице, пока ты закуриваешь очередную «Мальборо» и наблюдаешь за окружающим в замедленной съемке».

В таком положении волей-неволей ухватишься за любой шанс из него выбраться, не так ли? В тот самый день у Джозефа Элроя появился шанс.

Зазвонил телефон. Элрой поднял трубку.

— Будьте добры, представьтесь, — потребовал голос на другом конце провода.

— Джозеф Элрой слушает, — ответил Элрой.

— Мистер Элрой, а не напеваете ли вы про себя в данный момент песенку?

— Собственно говоря, да.

— А какую именно?

— Последние пару часов не могу отвязаться от «Амаполы».

— Как, вы сказали, она называется?

— «Амапола». А что…

— Да!! Да, конечно!!! Это она!!

— Э?..

— Мистер Элрой, теперь я могу открыться. Я, Мерв Даффл, в прямом эфире телешоу «Встреча всей жизни», и вы только что назвали ту самую мелодию, что крутится в голове нашего замечательного гостя, мистера Фила Саггерса! А это значит, что вы, мистер Элрой, и ваша семья выиграли ежемесячный суперприз синхронности. Встреча всей жизни! Знаете ли вы, мистер Элрой, что это значит?

— Знаю! — радостно завопил Элрой. — Я смотрю ваше шоу, и я-то знаю! Эльва, кончай там придуриваться, мы выиграли суперприз, выиграли, выиграли, выиграли!!!

На практике это значило, что следующим же утром явилась группа техников в оранжевых комбинезонах и установила в гостиной Элроев штуковину, похожую на изуродованный компьютер. Мерв Даффл лично передал Элрою всемогущий Справочник и объяснил, как были собраны вместе и введены в этот компьютер все наилучшие пути развития личности, самообучения и самопознания. Многие из значившихся в Справочнике услуг были доступны только богатым, удачливым и одаренным — тем, кому они вовсе не нужны. Но теперь всем этим богатством могли распоряжаться Элрои при помощи разработанной в Стенфорде и заложенной в аппаратуру техники сверхбыстрого высокоусвояемого обучения. Коротко говоря, они могли делать со своими жизнями совершенно все, что вздумается, бесплатно и в уединении.

Элрой был человеком серьезным (как и все мы в глубине души): начал он с того, что рылся в Справочнике (содержавшем все известные компании по оказанию услуг), пока не наткнулся на «Дело вашей жизни» — знаменитую фирму по открытию новых талантов из Милл-Вэлли, Калифорния. Там смогли протестировать Элроя по телефону и выдать результаты в течение пятнадцати минут. Оказалось, что Элрой обладает тем сочетанием интеллекта, ловкости рук и склада характера, которое могло сделать его выдающимся микропалеонтологом. В соседнем Музее Естественной Истории как раз открылась эта вакансия, а всему, что требовалось знать о новой профессии, Элроя обучили в Школе Высокоскоростной Профессиональной Подготовки Блюхнера-Вагнера. Так что Элрой смог начать многообещающую карьеру через полмесяца после того, как услышал слово «микропалеонтология».

Эльва Элрой (или Эльф, как она называла себя в моменты задумчивости) пребывала в неуверенности относительно своих планов. Она шарила по Справочнику, пока не наткнулась на компанию «Мандрагора, Инкорпорейтед», производившую улучшатель настроения в капсулах продленного действия «Нормал-Хай». Капсулы были заказаны в Службе Срочной Доставки Наркоты Эймса — «Без кайфа нету лайфа». Чувствуя себя как никогда прекрасно, Эльва нашла в себе силы встретить проблему обеда лицом к лицу. Хорошо подумав, она остановилась на «Фрейдистской Формуле Формованного Питания» — «Мы накормим голодного ребенка вашего подсознания».

Для дочурки Эликсир вызвали «ДетКаприз», нянь, привычных успокаивать испорченных потомков нефтяных шейхов, обслуживавших теперь Элроев круглосуточно и усмирявших капризы малышки. Эликсир была в восторге. Столько новых мягких игрушек, которые можно разбрасывать, — что может быть лучше?

Таким образом, у Элроев появилось достаточно времени и сил, чтобы заняться друг другом. Для начала они отправились в семейную консультацию «Омнирадость», вдохнувшую в прошлом месяце новую жизнь в агонизирующий брак перед телекамерами в Хьюстоне. Одного сеанса хватило, чтобы принести Элроям глубокую и стойкую любовь друг к другу — чтобы ее вызвать, следовало только глянуть партнеру в глаза и сосредоточиться. Это придало им достаточно уверенности в себе, чтобы взяться за пятидневный курс в «Сексуальной реакции» (Лэнсинг, штат Мичиган) — также весьма успешный в смысле достижения новых высот и оргиастических плато. Однако Элрой ощутил некоторую неуверенность в своих силах, а с ней — и острую нужду воспользоваться услугами службы романтических свиданий Бродвейского Джо — «Тайные встречи с очаровательными, утонченными и сексуальными девушками. Мы даем гарантию, что вы не опозоритесь!».

— Ах так? — вспылила Эльва, узнав об этом, и немедленно исполнила свою давнюю мечту, позвонив в «Крутые секс-услуги». Ее привлекло их рекламное объявление в Справочнике: «Детка, ты хочешь, чтобы это было серьезно — грубо, жестоко, круто? Но ты не хочешь оказаться разочарованной? Так? Так. Позвони нам, детка, — у нас есть то, чего ты жаждешь».

Обоим потом было стыдно и противно. Остывали они в фирме «Причал мечты» на Файер-Айленд, под знаменитым девизом «Медикация — лучшая медитация».

Теперь перед Элроями открывался прямой путь наверх. Но неприятности накапливались. Эликсир окончательно отбилась от рук — в самое неудачное время, ведь Элрой вот-вот должен был давать интервью для «Нью-Йорк мэгэзин», а Эльва начинала двухнедельные курсы прима-балерин с гарантированным контрактом в русской балетной труппе Монте-Карло. Они собрали семейный совет и, перелистывая Справочник, наткнулись на объявление фирмы «Детоправы».

— И что это такое? — спросила Эльва.

Элрой начал читать:

— Может быть, ваш ребенок своим неуемным характером портит вашу жизнь? Или вас мучает проблема — как любить его/ее и не испортить себе жизнь этой любовью? Не слишком ли много времени занимает ваше дитя? Так воспользуйтесь услугами «Детоправов»! Мы увезем вашего ребенка и вернем его/ее любящим/ей, покорным/ой, смирным/ой и нетребовательным/ой — и все это без ущерба для его/ее личности, инициативы и агрессивности, помоги нам бог.

— Звучит чертовски серьезно, — заметила Эльва.

— Забавно, что ты это заметила, — пробормотал Элрой. — Тут внизу так и сказано: «Поверьте — мы чертовски серьезны».

— Это решает дело, — заявила Эльва. — Звони!

Эликсир увезли, и Элрои отпраздновали обретение свободы, позвонив в фирму «Настоящие Друзья на Пороге» и закатив пирушку с Виктором и Викки, Вечериночками.

Все дальше Элрои шли по суровой тропе самосовершенствования. К сожалению, это вызвало конфликт интересов. Мистер Элрой стремился к Высоким Материям при помощи Силы Разума. Эльва все еще искала совершенства в бренной плоти. Начался спор о том, по какому из номеров Справочника звонить. Поскольку оба супруга прошли ускоренные курсы в Фонде совершенного общения, спорщиками оба были искусными. А так как слушать друг друга они еще не научились, то очень действовали друг другу на нервы.

Отношения их разваливались, но в «Починку браков» супруги не звонили из упрямства. Эльва из принципа подверглась негатерапии под интригующим лозунгом «Ненавистью проложим дорогу к счастью». Элрой собрался с мыслями, исследовал свой внутренний мир при помощи революционной техники Клеточного Самоанализа и понял наконец, в чем загвоздка: жену свою он презирает и хочет ее смерти. Очень просто!

Элрой приступил к действию. Он пролистал Справочник и нашел службу Супружеских Изменений (Саугерти, штат Нью-Йорк). Оттуда приехали и забрали Эльву, и Элрой смог наконец заняться собой вплотную.

Для начала он выяснил, как достигать мгновенного экстаза. Способность эта была до недавнего времени исключительной прерогативой некоторых восточных культов, потому что никто другой не знал нужного телефона. Блаженство — это замечательно, но Элрою пришлось выйти из этого состояния, потому что позвонили «Детоправы» и заявили, что ребенок ремонту не поддается. Что теперь с ним делать? Элрой приказал собрать, что можно, и отправить на склад до особого уведомления.

За это время он смог повысить свой интеллект на два уровня выше гения при помощи «Психокачки Инкорпорейтед», как отмечено в исправленной версии его биографии, публиковавшейся в «Нью-Йорк таймс» с продолжениями.

Позвонили из службы Супружеских Изменений и сказали, что Эльва была старой модели, таких больше не чинят, и настроить ее без серьезной угрозы для механизма невозможно. Элрой отправил ее на хранение вместе со сломанным ребенком.

И, наконец, в триумфальном одиночестве Элрой вернулся к радостным трудам по изгнанию боли из своей жизни. Теперь он достиг немалых успехов и испытывал религиозные видения огромной силы и мощи. Но оставалось нечто неудовлетворительное, хотя что — Элрой не мог понять.

Он просмотрел весь Справочник и не нашел ответа. Похоже было, что этот вопрос ему придется решать самому. Но тут, как по волшебству, отворилась парадная дверь и вошел смуглый улыбчивый человечек в тюрбане, с мудрыми глазами и аурой невообразимой силы. То был Таинственный Гуру, который находит тебя, когда пришло время, и говорит то, что ты должен узнать — если ты подписан на Справочник.

— Это твое эго, — сказал Таинственный Гуру и вышел.

Элроя захлестнуло понимание. Эго! Конечно же! Почему же он об этом сразу не догадался? Очевидно, что его эго было последним якорем, привязывающим его к тусклой и прилипчивой реальности. Его собственное «я»! Эго удерживало его, постоянно засыпая его своими эгоистичными требованиями и полностью игнорируя высшее благо Элроя!

Элрой открыл Справочник. И там, на последней пустой странице, он обнаружил «Эго-удалителей Лефковица», Нью-Йорк.

Под объявлением имелась приписка: «Главный врач США предупреждает: удаление эго может быть опасно для вашего здоровья».

Джозеф Элрой заколебался, подумал, взвесил все факторы. На мгновение он едва не потерял решимость. Но тут в комнату заглянул Таинственный Гуру и бросил: «Духовность сейчас идет семь к пяти, и кроме того — тебе-то что терять?» А потом вышел снова.

Элрой набрал на панели нужный номер.

Вскоре в дверь постучали. Элрой отворил, вошли эго-удалители Лефковица.

А потом вышли. Осталась только консоль, подмигивала, и ухмылялась, и светила сама себе. А потом исчезла и она, и в комнате остался только бесплотный голос, напевающий «Амаполу».

Good-bye Forever to Mr. Pain. 1979 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

На слете птиц

Уважайте же ребенка внутри себя, ибо ему известна правда: его похитили, затолкали в стареющее тело, заставили выполнять неприятную работу и соблюдать дурацкие правила. Время от времени ребенок в теле взрослого пробуждается и видит, что на бейсбольном поле никого не осталось и он даже не может отыскать свой мяч и перчатку, что речушка, на берегу которой он читал стихи и лизал лакричные леденцы, пала жертвой утилитаризма в мире, где потоку дозволено струиться лишь в том случае, если он докажет свою полезность, позволяя себя загрязнять. До чего же странен мир, где каждое дерево, цветок и травинка, каждая пчела и ласточка должны зарабатывать себе на жизнь, и даже лилии на лугу обязаны заботиться о завтрашнем дне! Замеченный Христом просчет: «Не жнут они и не пашут…» — теперь уже исправлен. В этом новом мире все и жнут и пашут, а приписывать что-либо милости божьей считается двойным кощунством. Ласточки не сумели выполнить норму по отлову комаров; их накажут. Кладовая у белки полна желудей, но она осмелилась не заплатить подоходный налог.

Мир охватило великое смятение, ибо рука человеческая дотянулась до самых дальних его уголков, а человек научился общаться со всеми живыми существами и открыл наконец способ понимать и быть понятым. И что же сказали люди? Что в их схеме вещей необходим труд. Не будет отныне, что они идут своим путем, а мы своим; теперь мы должны на них работать. «Дело не только в нас, — сказали люди. — Неужели вы думаете, что мы не понимаем сами, насколько непристойным выглядит наше стремление обложить налогом все, что прежде было бесплатным? Но сейчас трудные времена. Из-за всевозможных неудач и (мы это признаем) просчетов наших предшественников, которых мы ни в малейшей степени не напоминаем и от всякого родства с которыми отказываемся, ныне работать обязаны все. Не только люди и их союзники: лошади и собаки. Все должны приложить усилия, дабы восстановить разрушенное, и тогда у нас вновь будет планета, на которой мы сможем жить. А раз дело обстоит именно так, то нечего лилиям без толку торчать в поле — пусть хотя бы собирают влагу из воздуха и отдают ее в повторный оборот. А птицы могут приносить прутики и комочки почвы из тех немногих мест, где еще сохранились леса, тогда мы начнем сажать новые. Мы пока не установили контакт с бактериями, но это лишь вопрос времени. Мы уверены, что они свою часть работы сделают, потому что это существа во всех отношениях здравомыслящие и серьезные».

Серый большой северный гусь узнал новости с опозданием. Он со своей стаей обычно улетал на север дальше прочих гусей — туда, где низкое летнее солнце ярко отражалось от бесчисленных водоемов, испещренных пятнышками лесистых островков. Вскоре следом за гусями туда же прилетели черные крачки, они и принесли на крыльях новости.

— Слушайте, гуси, дождались! Люди наконец поговорили с нами!

Серый отнесся к словам крачек, мягко говоря, без восторга. Более того, как раз таких новостей он и опасался.

— И что они сказали?

— Да ничего особенного, что-то вроде «рады познакомиться». Кажется, не такие уж они и страшные. Даже симпатичные.

— Конечно, люди всегда поначалу кажутся симпатичными, — буркнул Серый. — А потом начинают вытворять немыслимое и неслыханное. Разве кто-нибудь из нас вешал на стену человеческие шкуры, приделывал к стене пещеры голову охотника или рисовал картины, на которых олень добивает загнанных охотников? Эти люди заходят слишком далеко и требуют слишком многого.

— Кто знает, вдруг они теперь стали другими, — задумчиво произнесла крачка. — Недавно им крепко досталось.

— А нам всем разве нет? — фыркнул Серый.

Крачки полетели дальше. В этом году они гнездились вблизи озера Байкал, где у людей были большие стартовые площадки для ракет. Теперь там прекрасно росла трава в трещинах щита из расплавленной лавы, образовавшегося после того, как все здесь растеклось в результате ядерной атаки.

Смятение и тревога прокатились вокруг всей планеты. Стаи крачек сильно поредели, как, впрочем, и всех других птиц. Выиграли лишь некоторые подводные существа — например, у акул и мурен дела шли прекрасно, — но у них по крайней мере хватало такта этим не кичиться. Они знали, что чем-то отличаются от остальных, и не в лучшую сторону, если уж им пошло на пользу то, из-за чего едва не погибла жизнь на всей Земле.

Через некоторое время летевшая на север стая куропаток остановилась отдохнуть и поболтать с Серым.

— Как там идут дела с людьми? — спросил Серый.

— Если честно, то не очень хорошо.

— Они что, едят вас? — удивился Серый.

— О нет, в этом отношении они изменились к лучшему. Откровенно говоря, они ведут себя глуповато. Кажется, они считают, что раз с существом можно разумно общаться, то есть его нельзя. Явная бессмыслица. Волки и медведи разговаривают с нами не хуже всех прочих, но им и в голову не приходит сменить из-за этого мясо на салаты. Мы все едим то, что должны есть, и при этом как-то уживаемся, верно?

— Конечно. Но в чем тогда суть неприятностей?

— Знаешь, ты нам просто не поверишь, Серый.

— Это связано с людьми? Тогда попробуйте!

— Хорошо. Они хотят, чтобы мы на них работали.

— Вы? Куропатки?

— Вместе с остальными.

— А кто еще?

— Все. И животные, и птицы.

— Вы правы, не могу поверить.

— Тем не менее это правда.

— Но работать на них! Что вы имеете в виду? Не настолько же вы велики, чтобы орудовать киркой и лопатой или мыть тарелки — кажется, именно для такой работы у людей вечно не хватает рук.

— Не знаю точно, что они имели в виду, — сказала одна из куропаток. — Я ушла раньше, чем меня заставили работать — в чем бы эта работа ни заключалась.

— Да как они могут тебя заставить?

— О серый гусь, ты плохо знаешь людей, — ответила куропатка. — Тебе знакомы просторы небес, но не люди. Разве тебе неведомо, что птицы летают, рыбы плавают, черепахи ползают, а люди говорят? И именно в речи таится превосходство человека, и он способен уговорить тебя делать все, что ему нужно, — если будет говорить с тобой достаточно долго.

— Уговорит работать на себя?

— Да, а заодно и налоги платить.

— Безумие какое-то! Один из человеческих святых пообещал избавить нас от всего этого и сказал: «Не жнут они и не пашут». У нас есть свои дела. Мы живем в эстетическом окружении. Мы не утилитарианцы.

— Жаль, что тебя там не было, — смутилась куропатка. — Сам бы послушал их речи.

— И стал бы вьючным животным? Никогда!

Через некоторое время несколько видов больших хищных птиц собрались на конференцию. Впервые орлы, ястребы и совы сидели на одной ветке. Встреча происходила в лесистой долине в северной части Орегона — одной из немногих областей северо-запада, избежавших прямых последствий ядерных взрывов. Был там и человек.

— Очень легко свалить всю вину на нас, — заявил человек. — Но мы такие же существа, как и вы, и делали лишь то, что считали правильным. Окажись вы на нашем месте, неужели вы справились бы лучше? Слишком легко сказать: человек плохой, дайте ему пинка, и все мы заживем спокойно. Люди всегда говорили это друг другу. Но ведь совершенно очевидно, что дальше так продолжаться не может. Все должно измениться.

— Вы, люди, не есть часть природы, — возразили птицы. — Между вами и нами не может быть сотрудничества.

— Это мы не часть природы? А может, все окружающие нас разрушения, почти полное исчезновение пригодных к обитанию мест, ныне зачахшие, а прежде процветающие виды вовсе не несчастный случай или откровенное зло? Молния, поджигающая лес, не есть зло. А вдруг мы, люди, — лишь природный способ производить ядерные взрывы, не прибегая при этом к звездным катаклизмам?

— Возможно. Ну и что с того? Ущерб уже нанесен. И что же ты хочешь от нас?

— Земля в весьма скверном состоянии, — ответил человек. — И худшее, возможно, еще впереди. Всем нам нужно немедленно начать работать, восстанавливать почву, воду, растительность. Получить еще один шанс. Это единственная задача для всех нас.

— Но какое это имеет отношение к нам? — поинтересовались птицы.

— Если говорить честно, то вы, птицы и животные, слишком долго прохлаждались. Наверное, вам приятно было миллионы лет не нести никакой ответственности. Что ж, лафа закончилась. Нас всех ждет работа.

Хохлатый дятел поднял щегольскую головку и спросил:

— Но почему только животные должны за всех отдуваться? А растения? Они так и будут сидеть себе да расти? Разве справедливо?

— Мы уже переговорили с растениями, — ответил человек. — Они готовы выполнить свою долю работы. Сейчас идут переговоры и с самыми крупными бактериями. На сей раз нас свяжет общее дело.

Животные и птицы по натуре своей простоваты и романтичны. Они не смогли устоять против красивых слов человека, потому что эти слова подействовали на них как изысканнейшая пища, секс и дремота разом. Каждому из них привиделся идеальный мир будущего.

Крачка ухватила клювом прутик и спросила Серого:

— Как по-твоему, людям можно доверять?

— Конечно же, нет. Но разве это имеет значение? — Он подхватил кусочек коры. — Все отныне изменилось, только вот не знаю — к лучшему или к худшему. Я знаю только одно: наверное, будет интересно.

И, сжимая кусочек коры, он полетел добавить его к растущей куче.

At the Conference of the Birds. 1979 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Нефедов)

Лабиринт Редферна

Для Чарльза Энджера Редферна это утро было ничем не примечательно. Если не считать того, что из почтового ящика он извлек два странных письма. Одно было в простом белом конверте, и на мгновение почерк, которым был написан адрес, показался ему знакомым. Из конверта он достал лист, на котором не было ни обращения, ни подписи. Некоторое время он гадал — чей же это почерк? Потом сообразил, что это имитация его собственного. Слегка заинтригованный, но все еще не предчувствуя ничего, кроме скуки, он прочел следующее:

Большая часть призывов так называемого (и довольно глупо называемого) Лабиринта Редферна несомненно останется без отклика. Ибо, судя по всему, большинству безразлично — выбрать то или иное. Лабиринт Редферна не в состоянии продемонстрировать на выходе более того, что было в него запущено на входе. В данном случае — ничего, кроме обескураживающего бессилия самого Редферна. Есть мнение, что Редферн не способен преодолеть свое собственное безволие и мягкотелость. Он не в состоянии переделать свою собственную, им же ненавидимую рабскую натуру. Он не может избавиться от склонности к уступкам и к подчинению.

По причине такого скандального жизненного банкротства читатель ощущает в себе склонность быть целеустремленно непоследовательным: он благодарен Лабиринту за его ненавязчивую краткость, но в то же время желает еще большей краткости.

Но это быстро проходит, и читатель обнаруживает, что его превалирующим настроением является молчаливое сопротивление желанию вообще хоть что-нибудь ощущать. С чувством глубокого удовлетворения он обнаруживает свою индифферентность. И хотя он не желает ничего помнить о Лабиринте, он и не затрудняет себя усилиями, чтобы забыть.

Читатель противопоставляет скуке Редферна свою скуку, еще более опустошительную; он имитирует редферновскую враждебность и легко превосходит ее. Он даже отказывается признать существование Редферна; а под конец у него появляется уверенность, что он вообще никогда в жизни не имел дела ни с каким Лабиринтом. (Он, конечно, прав; и повторные вхождения в Лабиринт уже не поколеблют его уверенности.)

Этот Лабиринт мог бы быть использован как образцовый монумент скуке, если бы не искажался (так типично для Редферна) одной-единственной раздражающей идеей, которая гласит:

«ТЕОРЕМА 113. Всем известно, что хаотический Лабиринт-Ловушка управляет своими жертвами с помощью железных законов; но лишь немногие сознают, что из этого следует логический вывод: Лабиринт-Ловушка сам является одной из таких жертв и, следовательно, сам подпадает под действие своих тягостно-занудливых законов».

Редферн сам не формулирует этих «законов» — ляпсус, который можно было бы предвидеть. Но один из них легко можно вывести из кажущегося на первый взгляд бессмысленным утверждения:

«ЛЕММА 282. Провидение, какой бы внешний облик оно ни принимало, неизбежно милосердно».

Итак, следуя Редферну: Лабиринт-Ловушка управляет человеком-жертвой, но Провидение управляет им самим. Это вытекает из закона, согласно которому Лабиринт-Ловушка (как и все остальное, кроме Провидения) является зависимым. Закон гласит, что Лабиринт-Ловушка должен выдавать, проявлять свою сущность — он обязан быть познаваемым. Доказательством этого является тот факт, что Редферн, самый мягкий и несамостоятельный из людей, это знает.

Но теперь мы хотим знать, какими законами управляется Лабиринт-Ловушка. Каким образом Лабиринт-Ловушка становится познаваемым? Без знания этого закона мы ничего не можем сделать, и Редферн нам тут не поможет. Он сам не может ничего сказать, а если бы даже и мог, то все равно ничего не сказал бы. Таким образом, для того чтобы получить описание закона, описывающего Лабиринт-Ловушку, его характерные черты и формы вкупе с некоторыми интимными деталями (для облегчения опознания), мы снова обращаемся к ничем в иных случаях не примечательному Чарльзу Энджеру Редферну.

Редферн отбросил письмо. Его надуманные, туманные двусмысленности наскучили ему. Но эта витиеватая, квазираскованная манера, это общее впечатление мишуры и показухи странным образом оказали на него и успокаивающее действие. Такое в чем-то приятное ощущение испытывает человек, дознавшийся, что то, что он почитал за подлинное, оказалось подделкой. Он потянулся за вторым письмом.

Конверт был неестественно длинным и узким; он был скучного больнично-голубого цвета, и от него исходил слабый, но безошибочно узнаваемый запах йодоформа. Его имя, выведенное выцветшими печатными буквами, подделывавшимися под машинопись, было указано правильно. Адрес же — бульвар Брукнера, 132 — неверен. Он был зачеркнут, и на нарисованной имитации почтового штемпеля можно было прочесть: «Вернуть отправителю». (Обратного адреса на конверте не было.) Это тоже, в свою очередь, было перечеркнуто черной жирной линией, а ниже кто-то дописал: «Попробуйте 12-ю стрит, 137-В».

Это был его правильный адрес.

Редферн подумал, что все эти детали уже излишни; казалось, что им самое место на имитации письма внутри конверта. Он извлек письмо из конверта. Оно (несомненно, из экономии) было написано на клочке коричневой оберточной бумаги. Он прочел:

ПРИВЕТ! Вас выбрали как одного из тех действительно современных и проницательных людей, для которых новизна ощущений на шкале внутренних ценностей превышает боязнь возможного риска и чье желание необычного сдерживается лишь прирожденным вкусом и чувством стиля. Мы верим, что Вы принадлежите к тому самому сорту непредубежденных искателей приключений, с которыми мы хотели бы дружить.

Вследствие этого мы пользуемся случаем, чтобы пригласить Вас на ГРАНДИОЗНОЕ ОТКРЫТИЕ нашего ЛАБИРИНТА!!!

Излишне говорить, что этот Лабиринт (единственный в своем роде на всем Восточном Побережье) насыщен острыми ощущениями. На наших кривых вы не встретите ничего прямолинейного!!! Этот Лабиринт делает описания убогими, а желания — инфантильными.

Пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы организуем место и время Вхождения, где и когда Вам будет удобно.

Наша единственная забота — это всего лишь жизнь, свобода и погоня за счастьем.

Свяжись с нами как можно скорее, слышишь? ПРЕМНОГО БЛАГОДАРНЫ, ПАРЯ!!!!!

Вместо подписи был указан номер телефона. Редферн скорбно помахал письмом в воздухе. Это, несомненно, работа одного знакомого сверхретивого английского майора — утомительная ипохондрия и ужасающее остроумие.

Автор письма пытался разыграть его; поэтому Редферн, совершенно естественно, решил сделать вид, будто попался на розыгрыш. Он набрал указанный в письме номер телефона.

Ему ответил голос, который мог принадлежать женщине средних лет. Голос казался раздраженным, но смирившимся с судьбой.

— Институт исследования поведения Редферна.

Редферн нахмурился, прокашлялся и сказал:

— Я насчет Лабиринта.

— Насчет чего? — спросила женщина.

— Лабиринта.

— Вы какой номер набираете?

Редферн сказал. Женщина согласилась, что это номер Редферновского института, но она ничего не знала про Лабиринт. Если, конечно, он не имеет в виду известные Л-серии лабиринтов, которые используются в экспериментах с крысами. Лабиринты Л-серии, сказала она, изготавливаются в различных модификациях и стоят в зависимости от площади в квадратных футах. Серия начинается с Л-1001, простого двоичного лабиринта с принудительным выбором, площадью в 25 квадратных футов, и кончается Л-1023 — моделью со случайной селекцией и многовариантным выбором, площадью 900 квадратных футов и с приспособлениями для демонстрации на большую аудиторию.

— Нет, — сказал Редферн, — боюсь, что это не вполне то, что я имел в виду.

— Тогда что же вы имели в виду? — спросила женщина. — Мы также строим лабиринты по заказу, как указано на желтых страницах нашего проспекта.

— Но я не прошу, чтобы вы строили лабиринт для меня, — сказал Редферн. — Видите ли, согласно письму, которое я получил, этот Лабиринт уже существует, и он достаточно велик, так что подходит и для людей, для хомо, так сказать, сапиенс.

— И это именно то, что вы имели в виду? — с глубоким подозрением спросила женщина.

Редферн обнаружил, что оправдывается:

— Это все письмо, что я получил. Меня пригласили на грандиозное открытие Лабиринта, и там был ваш телефон, по которому мне надо было получить дальнейшие инструкции.

— Послушайте, мистер, — женщина зло прервала его лепет. — Не знаю, может быть, вы просто шизик, или все это какая-то дурацкая шутка или еще что, а только Редферновский институт — респектабельная фирма, существующая уже тридцать пять лет, и если вы будете надоедать мне с вашим вздором, то я потребую определить номер вашего телефона и вы понесете наказание по всей строгости закона!

Она бросила трубку.

Редферн опустился в кресло. Его руки дрожали. Пытаясь раскрыть суть первичной мистификации-ловушки, он задумал и попробовал применить контрмистификацию и в результате влип во вторичную, или вспомогательную, ловушку. Экая нелепость! Он чувствовал себя последним идиотом.

Вдруг ему пришла в голову одна мысль. Он открыл манхэттенский телефонный справочник и попытался найти в нем Исследовательский институт изучения поведения Редферна. Как и следовало ожидать, в списке абонентов такого не оказалось.

Он позвонил в справочную и запросил список изменений, затем дополнительный и расширенный списки. Наконец, дойдя до желтых страниц, он стал проглядывать по алфавиту: Лабиринты, Ловушки, Исследования бихевиористские, Научное оборудование и Лабораторное оборудование. Не было там никакого Редферна и никакой фирмы, специализирующейся на конструировании Лабиринтов.

Он сообразил, что после прохождения вторичной ловушки он теперь вполне закономерно попал в третичную и что, скорее всего, серия на этом не заканчивается.

Но, конечно, это был не розыгрыш. Слишком много доказательств противного накопилось к этому моменту. Трюк с розыгрышем фактически был частью самого Лабиринта — маленькая петля, очень быстро возвращающаяся к исходной точке, к точке входа в Лабиринт. Или же к точке, сильно напоминающей исходную.

Одним из основных свойств Лабиринта является удвоение, дублирование, повторы. И этот прием, несомненно, был использован: открыто — путем упоминания имени Редферна в обоих письмах и имитацией его почерка; косвенно — путем использования нудных противоречий в каждом предложении.

Описание закона Ловушки-Лабиринта (который, как утверждалось, он одновременно знал и не знал) было достаточно простым. Это могло быть только описанием его собственных, касающихся Лабиринта-Ловушки эмоций; эти надуманные, туманные двусмысленности наскучили ему. Эта витиеватая, квазираскованная манера, это общее впечатление мишуры и показухи странным образом оказали на него успокаивающее действие. Такое приятное ощущение испытывает человек, дознавшийся, что то, что он почитал за подлинное, оказалось подделкой.

Таким образом, он теперь видел, что первое письмо в действительности было Лабиринтом — этим рабским, бесконечно удваивающимся монументом скуке, чье совершенство портила только одна немаловажная деталь — его собственное существование. Второе письмо было необходимым дубликатом первого, оно было нужно для того, чтобы удовлетворялись требования закона Лабиринта.

Конечно, возможны были и другие точки зрения; но тут Редферну пришла в голову мысль, что, возможно, он все это когда-то уже обдумывал.

The Redfern's Labyrinth. 1968 by Robert Sheckley.

(переводчик Е. Дрозд)

Конечная

Это случается вот так: ты откидываешься на спинку кресла (первый класс, компания «Мажорские космические линии»), закуриваешь сигару и берешь бокал шампанского — начинается рейс из Развал-Сити, Земля, на Гнусьвилльский Перекресток, Арктур-XII. Сразу за таможенным барьером тебя ждет Магда, а в «Ультима Хилтоне» устроят шикарную вечеринку в твою честь. И ты понимаешь, что, прожив наполненную борьбой жизнь, ты наконец добился богатства, успеха, привлекательности и уважения. Жизнь похожа на кусок печеночного паштета — сочная, жирная, вкусная. Ты столько лет перекапывал дерьмо ради этой минуты, и вот она настала, и ты готов насладиться ею.

И тут загорается табло: «ПОСАДКА».

— Эй, красотка, — окликаешь ты стюардессу, — что творится?

— Мы высаживаемся на Конечной, — отвечает она.

— Но ее нет в расписании. Почему мы приземляемся?

— Сюда нас завел корабельный компьютер, — пожимает плечами стюардесса. — Придется вылезать.

— Послушайте, — холодно начинаешь ты, — мой добрый друг Дж. Уильямс Нэш, президент вашей линии, заверил меня, что остановок вне расписания не будет…

— На Конечной гарантии недействительны, — объясняют тебе.

— Может, вы и не собирались сюда, но то, что сюда вы приехали, — это точно.

Ты застегиваешь ремни и думаешь: «Ну что за невезение! Всю жизнь вкалываешь, как ишак, врешь, воруешь, жульничаешь, а только захочешь повеселиться — нате вам, Конечная».

На Конечную попасть легко. Всего и дел — появиться тут. Космолет припаркуйте на свалке. Никаких бумаг подписывать не надо. Ни о чем не волнуйтесь. Пройдитесь, познакомьтесь с ребятами.

В крутом оттяге подваливает Живчик с вопросом:

— Чуваки, а с чего вы тут кайф ловите?

— Да навроде как с «Надежды-98», — отвечает Нюхач Морт.

— А какие с той «Надежды» глюки?

— Начинаешь думать, что у тебя есть будущее.

— Эк, мне бы так потащиться, — грустно вздыхает Живчик.

Познакомьтесь с Люси-Лапочкой, девушкой с тысячью ожиревших тел.

— Каждый понедельник я захожу в «Небесную лавку тел» и хочу выбрать себе наконец симпатичное тело — вы понимаете, что я имею в виду, симпатичное. Но каждый раз на меня словно находит что-то, и я вновь оказываюсь в мешке с жиром. Если бы я только могла победить этот дикий невроз — о, какой бы красоткой я стала!

Комментарий доктора Бернштейна:

— Ее спасение в ее похмелье. Неудачники всегда принимают истинный облик. Будете уходить — пните ее. Она напрашивается.

Жирардо много путешествовал, но никогда не забирался далеко от дома.

— Точно говорят, что вся Галактика поместится у меня в голове. Чем дальше едешь, тем меньше видишь. Был я на Акмене-IV — вылитая Аризона. Сардис-VI — калька с Квебека, а Омеона-VI — двойник Земли Мэри Бэрд.

— А на что похожа Конечная?

— Если бы я не знал, где я, — отвечает Жирардо, — то подумал бы, что вернулся домой в Хобокен.

На Конечной приходится все импортировать. Ввозят кошек и тараканов, мусорники и мусор, полицейских и статистику преступности. Ввозят кислое молоко и гнилые овощи, ввозят голубую замшу и оранжевую тафту, ввозят апельсиновые шкурки, растворимый кофе, запчасти от «Фольксвагена» и запальные свечи «Чемпион». Ввозят мечты и кошмары. Ввозят тебя и меня.

— Но зачем это все?

— Глупый вопрос. С таким же успехом можешь поинтересоваться, а для чего реальность?

— М-м… а для чего реальность?

— Заходите в любое время. Я живу в доме 000 по улице Зеро, на перекрестке с Минус-бульваром, близ Нулевого парка.

— У этого адреса есть некое символическое значение?

— Да нет, просто я там живу.

На Конечной никто не может позволить себе необходимого. Зато роскошь доступна всем. Каждую неделю бесплатно раздаются десять тысяч тонн первосортных устриц. Но майонеза вы не найдете ни по дружбе, ни за деньги.

Разговор на Лимбо-лейн

— Доброе утро, молодой человек. Все еще занимаетесь этой глупостью о целях и средствах?

— Да, наверное, профессор.

— Так я и думал. Ну, до свидания, молодой человек.

— Кто это был?

— Профессор. Он всегда спрашивает про глупости о целях и средствах.

— А что это значит?

— Не знаю.

— А почему не спросишь?

— Плевал я на него.

— Монизм постулирует, что существует нечто одно, — говорит доктор Бернштейн, — дуализм — что не одно, а два. И в том и в другом случае выбор у вас небогатый.

— А-а! — восклицает Джонни Каденца. — Может, поэтому все тут на вкус похоже или на острый перец, или на апельсиновый соус.

Реплики философского общества Конечной:

Ад — это бесконечно откладываемая поездка.

Ад — это твое настоящее лицо.

Ад — это когда получаешь то, чего не хочешь.

Ад — это когда получаешь то, чего хочешь.

Ад — это повторение.

Гляди перед собой: там чернота Вселенной, провала, конца, прыжка в ничто. А за тобой — все места, где ты побывал: прошлогодние надежды, вчерашние прогулки, старые мечты. Все использовано и выброшено.

Ты дошел до финиша. Садишься и думаешь, чем же заняться дальше.

Добро пожаловать на Конечную.

End City. 1974 by Robert Sheckley.

(переводчик В. Серебряков)

Записки о Лангранаке

1

Нельзя описать это место, не описав себя. Но нельзя описать себя, не описав то место. Так с чего же начать? Наверное, мне следует описывать нас вместе. Но я сомневаюсь, что сумею это сделать. Вероятно, я вообще не способен что-либо описывать.

Все же я нахожусь на чужой планете — ситуация, которая обычно считается интересной. Моя личность тоже представляет интерес. И уж во всяком случае я способен записать свои впечатления.

Пожалуй, надо начинать с описания своей неспособности что-либо описывать. Но это я уже кое-как сделал.

2

Я решил начать со шпилей.

Здешний главный город называется Лангранак. Он примечателен своими шпилями. С вершины горы в пяти милях от города кажется, что он целиком состоит из шпилей — разных форм, размеров и цветов. В Венеции и Стамбуле, я видел, тоже много шпилей. Шпили, независимо от своих качеств, оказывали приятное эстетическое воздействие. Шпили Лангранака выглядели совершенно чужими. По-моему, это все, что я должен сказать о шпилях.

3

Я — человек с Земли, среднего роста и сложения, один из очень многих. Моя необычность заключается в том, что я нахожусь на чужой планете.

Большую часть времени я провожу на своем корабле. Сколько усилий было приложено, чтобы сделать его удобным и уютным. Чувствуй себя здесь как дома! Я чувствую себя здесь как дома. Раньше я смеялся над американским стилем, сейчас перестал. Мне нравится пиццераздаточная машина и фонтанчик кока-колы. Хот-догс — будто прямо от «Натана». Только кукурузные початки, жаренные на масле, еще не на уровне. Пока эту проблему не решили.

4

Здесь почти ничего не происходит. Об этом я предпочел бы не упоминать. Рассказ, по моему представлению, должен быть насыщен приключениями и загадками: именно такие истории мне нравится читать. Но со мной ничего не случается. Вот я — на чужой планете, среди чужих существ, — и ничего не происходит. Тем не менее я верю, что рассказ у меня выйдет. Ведь все ингредиенты налицо.

5

Вчера я имел беседу с мэром Лангранака. Мы обсуждали проблемы космической дружбы и сошлись на том, что наши народы должны быть друзьями. Кроме того, говорили о межзвездной торговле, которую одобрили в принципе. Но при конкретном обсуждении выяснилось: мы не многое можем предложить из того, что хотят они, и наоборот. Совершенно недостаточно, чтобы оправдать высокую стоимость транспортировки. Понимаете, в их распоряжении целая планета. То же и у нас. Так что соглашение осталось чисто теоретическим.

Гораздо больше возможностей у программы туристического обмена. И они, и мы — все любят путешествовать. Цены, разумеется, фантастические, но некоторым по карману. Во всяком случае, начало будет положено.

6

Я очень много читаю. Прочитал массу книг по дзен-буддизму, йоге, тибетскому и хинди мистицизму. «Входите в тишину как можно чаще, оставайтесь в ней как можно дольше». Вот и весь смысл, честное слово. Способы предохранения личности от болтовни и суматохи.

«Однонаправленность». Я хочу достичь ее страстно, да мозг мой не желает покоя. Приходят какие-то мысли, ощущения. Иногда удается: бренный мир отступает, я отрешаюсь минут на пять… Но это не приносит удовлетворения. Полагаю, мне нужен гуру. Я даже прикидывал, не поискать ли наставника здесь. Однако вряд ли игра стоит свеч — слишком мало у меня осталось времени. Вот так всегда.

7

Вчера ночью было затмение. Я собирался наблюдать его, но задремал над книгой и проспал. Ну и ладно. Все засняли автоматические камеры, просмотрю позже.

8

Ничего здесь не кажется странным, честно. Люди продают и покупают. Работают кто где. Попадаются нищие. Вполне постижимый мир. Конечно, я не все понимаю; но я и дома не все понимал. Хотел бы я сказать: «Что эти люди творят — просто уму непостижимо!» Но нет ничего непостижимого и невероятного. Они выполняют свою работу и живут своей жизнью. Я делаю то же самое, и все это кажется совершенно нормальным. Приходится напоминать себе, что я нахожусь на чужой планете. Не то что я могу забыть, разумеется. Просто никак не проникнусь чувством удивления.

9

Сегодня взял себя в руки и отправился на руины. Мне настоятельно рекомендовали их посетить, и я рад, что выбрался. Развалины — считается, что они принадлежат исчезнувшей несколько тысячелетий назад цивилизации — расположены приблизительно в десяти милях от пригородов Лангранака. Они занимают большую площадь. Я осмотрел три главные башни, частично реставрированные. Стены украшены тонкой резьбой и барельефами разных животных, которых, как сообщил мой гид, на самом деле не существует. Кроме того, видел статуи, очень стилизованные. Гид рассказал, что им когда-то поклонялись как божествам. Еще там есть лабиринты, некогда имевшие религиозное значение.

Все это я фотографировал. Условия освещенности средние. Снимал аппаратом «Никон», через 50-миллиметровый объектив; иногда ставил 90-миллиметровый.

Гид указал на любопытный факт: среди массы изображений нигде не встречается параллелограмм. Строители этих руин, вероятно, считали его эстетически невыдержанным. А может, это было религиозным табу? Не исключено, однако, что они просто не открыли форму параллелограмма, хотя широко пользовались квадратом и треугольником. Точно никому не известно.

Исследования продолжаются. Прояснение этого вопроса во многом облегчит понимание психологии древнего загадочного народа.

10

Сегодня праздник. Я пошел в город и сидел в одном из ресторанчиков, пил то, что здесь считается кофе, и наблюдал за прохожими. Очень красочное зрелище. Согласно брошюре, в этот день отмечают годовщину важной военной победы над соседней страной. Теперь оба государства поддерживают дружеские отношения.

11

В городе живут три основные группы людей. Старые обитатели, вроде англичан; эмигранты первой волны похожи на французов, а позднейшие эмигранты — на турок. Между этими группами существуют трения. Народную одежду, когда-то очень популярную, сейчас носят только по особым праздникам. Все жалеют об уходе обычая.

12

Иногда вечерами меня охватывает тоска. Тогда я не могу уснуть. Я читаю и слушаю записи, смотрю кино по корабельному проектору. Потом принимаю снотворное. Вероятно, скучаю по дому. Впрочем, я и дома так себя чувствовал. И принимал снотворное.

13

Боюсь, что это не очень интересная планета. Говорят, в другом полушарии гораздо лучше. Но вряд ли я туда отправлюсь. Договор о дружбе подписан, моя работа выполнена. Пожалуй, пора улетать. Весьма жаль, что этот мир оказался совсем не экзотическим местом. Надеюсь, в следующий раз мне повезет больше.

Aspects of Langranak. 1971 by Robert Sheckley.

(переводчик Владимир Баканов)

Жизнь как жизнь

Вчера вечером, когда я лежал на диване и смотрел «Ночное шоу», ко мне в квартиру ввалились люди с камерами и микрофонами для съемок очередного выпуска телесериала под названием «Жизнь как жизнь». Не скажу, что я очень уж удивился, хотя и не знал об их появлении заранее. Правила мне известны: я должен заниматься своими делами, как будто их тут нет. Через несколько минут операторы и техники словно слились с обоями, и я перестал их замечать. Их этому специально обучают.

Телевизор у меня, разумеется, работал; я обычно не выключаю его весь вечер. Мне уже слышались стоны воображаемых критиков: «Еще одна серия про мужика, который весь вечер пялится в проклятый ящик. Неужели в этой стране все только и пялятся в ящик?» Да, меня это тоже огорчает, но что я могу поделать? Такова жизнь.

Итак, камеры негромко жужжали, а я мумией лежал на диване и смотрел, как два ковбоя изображают крутых парней. Через некоторое время из ванной вышла жена, увидела операторов и простонала: «О господи, только не сегодня». На ней была моя длинная майка с эмблемой Нью-Йорка и ничего больше, а мокрые волосы обмотаны полотенцем. Никакой косметики. Выглядела она просто ужасно. И дернуло же их выбрать именно сегодняшний вечер. Жена, наверное, уже представляла, какие появятся рецензии: «Во вчерашнем напыщенном фарсе жена была…»

Я видел, что ей отчаянно хочется что-то предпринять — сдобрить выпуск с нашим участием щепоткой юмора, превратить его в домашний фарс. Но она не хуже меня знала, что, если кого-либо из нас заподозрят в актерстве, притворстве, преувеличении, преуменьшении или любом прочем искажении реальной жизни, передачу немедленно вышвырнут из прямого эфира. А этого ей не хотелось. Лучше произвести плохое впечатление, чем не иметь возможности хотя бы для этого. И она села на стул и взяла вязальный крючок. Я решил полистать журнал. Нас продолжали снимать.

Когда подобное происходит с вами, в это очень трудно поверить. Даже если каждый вечер смотришь шоу, все равно не верится, когда такое случается с тобой. Представляете, ведь это ты лежишь на диване и ничего не делаешь, а тебя снимают, и весь сюжет посвящен тебе.

Я молился, чтобы случилось хоть что-нибудь. Воздушный налет или тайная диверсия коммунистов — и мы, типичная американская семья, окажемся в самой гуще великих событий. Или к нам залезет грабитель, но на самом деле он не грабитель, а кое-кто другой, и с этого момента начнут разворачиваться поразительные события. Или же в дверь постучит очаровательная женщина и скажет, что лишь я один способен ей помочь. Черт, если бы заранее договорился хотя бы о телефонном звонке.

Но так ничего и не произошло. Через некоторое время меня даже заинтересовал идущий по телевизору фильм, я отложил журнал и досмотрел его до конца. Может, хоть это покажется им интересным, подумал я.

Весь следующий день мы с женой провели в надеждах и ожиданиях, хотя прекрасно знали, что с треском провалились. Все же никогда нельзя знать заранее. Иногда зрителям снова хочется увидеть жизнь определенного человека. Бывает, чье-то лицо им особенно понравится, и тогда предлагают сняться в серии эпизодов. Если честно, мне слабо верилось, что кто-либо захочет смотреть несколько серий про меня с женой, но нельзя зарекаться. Случались куда более странные вещи.

Теперь мы с женой проводим каждый вечер весьма интересно. Наши сексуальные эскапады питают сплетнями всю округу, у нас живет моя сумасшедшая кузина Зоя, а из погреба регулярно выползает оживший мертвец.

Шансов на повтор у нас практически нет. Но заранее не скажешь, так что если на телевидении решат снять продолжение нашего эпизода, то мы готовы.

Life of Anybody. 1984 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Нефедов)

Не надеясь на будущее

Леонард Нишер был обнаружен перед отелем «Плаза» в состоянии столь сильного эротического возбуждения, что для его усмирения потребовались усилия троих полицейских и проходившего мимо туриста из Билокси, Миссисипи. Когда Нишера привезли в лечебницу Сен-Клер, пришлось применить к нему «влажную упаковку» — обмотать руки, плечи и тело выше талии мокрой простыней. И лишь эта «упаковка» позволила молодому врачу спокойно влепить Нишеру изрядную дозу валиума.

Когда к осмотру пациента приступил доктор Майлз, лекарство уже подействовало, так что Майлз даже попросил двух здоровенных санитаров (один из них раньше служил охранником в «Детройт Лайонз») и Норму, сестру из психиатрического отделения, подождать за дверью. В данный момент пациент явно не собирался ни на кого нападать и пребывал в расслабленно-благостном состоянии; после укола абсолютно ничто его не раздражало, и даже «мокрая упаковка», видимо, казалась приятной.

— Ну, мистер Нишер, как вы себя чувствуете? — спросил Майлз.

— Прекрасно, доктор! — откликнулся Нишер. — Извините, что причинил вам столько беспокойства. Дело в том, что, выйдя из аномальной пространственно-временной петли, я чисто случайно «приземлился» прямо перед отелем «Плаза» и…

— Еще бы, от такого кто угодно может с катушек слететь, — с пониманием кивнул Майлз.

— Полагаю, мое заявление прозвучит довольно дико, — продолжал Нишер, — и никаких доказательств у меня, разумеется, нет, однако я говорю чистую правду: я только что совершил путешествие в будущее и обратно.

— Ну и как там, в будущем? Хорошо? — поинтересовался Майлз.

— Просто замечательно! — воскликнул Нишер. — А уж что там случилось со мной!.. Да нет, вы просто не поверите!

Нишер был белокожий, среднего роста мужчина лет тридцати пяти; выглядел он — спеленутый мокрой простыней и с расслабленно-счастливой улыбкой на лице — просто нелепо, однако рассказывать начал с огромным воодушевлением.

Оказалось, что вчера он, как всегда, после работы — трудился он бухгалтером в юридической конторе «Ханратти и Смирч» — отправился домой, на Двадцать пятую улицу Восточного округа. Вставляя ключ в замок и услыхав за спиной какие-то странные звуки, он сразу подумал: «Так, грабитель!», мгновенно повернулся к опасности лицом и встал в «позу таракана» — это основная защитная стойка в тайваньском карате, которым он занимался. Но сзади никого не оказалось. Он заметил лишь слабо колыхавшееся и почти прозрачное облачко какого-то красноватого тумана, постепенно окутавшее Нишера, после чего он стал слышать странные, непонятные звуки, потом замелькали яркие вспышки света, и он отключился.

Придя в себя, Нишер услышал чей-то голос: «Не беспокойтесь, все в порядке». Он открыл глаза и понял, что находится уже не на Двадцать пятой улице, а в прелестном небольшом парке с высокими деревьями, чудными аллеями, искусственными водоемами и невиданными статуями. Он сидел на скамейке, вокруг бродили ручные олени, а по аллеям гуляли люди в одеждах, напоминавших греческие туники. Рядом с ним восседал добродушный седовласый старец, одетый, как Чарлтон Хестон в роли Моисея[451].

— Что это здесь такое? — спросил Нишер. — Что происходит?

— Скажи, — спросил его вдруг величественный старец, — а не попадал ли ты случайно в такое красноватое облачко? Ага! Я так и думал! Видишь ли, имела место небольшая пространственно-временная аномалия, благодаря которой тебя и занесло так далеко в будущее.

— В будущее? — переспросил потрясенный Нишер. — В какое еще будущее?

— Просто в будущее, — ответил старик. — Лет на четыреста вперед. Плюс-минус года два-три.

— Да вы шутите! — воскликнул Нишер. И стал допытываться у старца, куда он попал НА САМОМ ДЕЛЕ, однако старец упорно твердил, что это НА САМОМ ДЕЛЕ будущее, и, в общем-то, ничего необычного с Нишером не произошло, хотя, конечно, такое случается далеко не с каждым. В конце концов Нишеру пришлось принять его слова на веру. — Ну что ж, — сказал он, — пусть так. И как же вам тут, в будущем, живется?

— Замечательно! — заверил его старик.

— Неужели нас не завоевали космические пришельцы?

— Разумеется, нет!

— А разве нехватка твердого топлива не поставила человечество на грань выживания?

— Мы решили проблему энергетического кризиса еще несколько столетий назад, отыскав недорогой способ превращать песок в сланцы.

— А каковы теперь ваши основные проблемы?

— У нас, похоже, нет сейчас никаких проблем.

— Так это Утопия?

Старик улыбнулся.

— Ну, это уж тебе самому судить. Но, может быть, ты хотел бы кое-что увидеть собственными глазами, раз уж попал сюда с кратковременным визитом?

— Почему кратковременным?

— Подобные пространственно-временные аномалии не поддаются контролю со стороны человека, — пояснил старик. — Вселенная просто не потерпит твоего присутствия ЗДЕСЬ, если ты должен быть ТАМ. Однако даже Вселенной требуется какое-то время, чтобы осознать случившееся и принять соответствующие меры. Не хочешь ли прогуляться? Меня зовут Огун[452].

Они вышли из парка и двинулись по очаровательному, обсаженному высокими тенистыми деревьями бульвару. Архитектура зданий показалась Нишеру несколько странной: стены соединялись под какими-то непонятными углами и были выкрашены в абсолютно не сочетавшиеся друг с другом цвета. Дома были отделены от улицы отлично ухоженными зелеными лужайками. Похоже, жить в этом будущем было и впрямь довольно приятно. Нет, ничего экзотического, просто очень хорошо. Да и люди, одетые в греческие туники, выглядели исключительно счастливыми и всем довольными. Вообще обстановка очень напоминала воскресный день в Центральном парке Нью-Йорка.

Затем внимание Нишера привлекла парочка, которой явно надоели разговоры; любовники, недолго думая, разделись и занялись тем, для чего в двадцатом веке существовало вполне определенное слово.

И никому, похоже, происходящее не казалось необычным! Огун вообще ни слова не сказал, так что Нишер тоже промолчал, но не мог не заметить, что теперь им все чаще стали попадаться подобные парочки, прилюдно занимавшиеся сексом. После седьмой Нишер не выдержал и спросил у Огуна, не религиозный ли сегодня праздник, сопровождающийся ритуальными оргиями, или же они просто набрели на участников Всемирного конгресса сторонников адюльтера?

— Но в действиях этих людей нет ничего особенного! — заявил Огун.

— А не лучше ли им заниматься сексом у себя дома или в гостинице?

— Наверное, все они только что случайно встретились прямо здесь, на бульваре, — как ни в чем не бывало ответил Огун.

Это Нишера окончательно потрясло.

— Вы хотите сказать, что эти люди до сего момента даже не были друг с другом знакомы? — спросил он.

— Скорее всего, — пожал плечами Огун. — Старые знакомые обычно выбирают для таких занятий местечко покомфортабельнее.

Нишер буквально окаменел от изумления. Он понимал, что так глазеть неприлично, но ничего не мог с собой поделать. Однако никто, похоже, против этого не возражал. Он пригляделся и заметил, что прохожие действительно часто с улыбкой поглядывают друг на друга прямо на ходу, а потом, минутку поколебавшись…

В течение следующей минуты Нишер выпалил не менее двух десятков вопросов, но Огун прервал его:

— Позволь, я попробую кое-что объяснить тебе — ты ведь у нас ненадолго и прибыл из эры всеобщей сексуальной подавленности и, как следствие этого, всеобщей распущенности. Хотя тебе-то, вероятно, верхом распущенности как раз представляются отношения в нашем обществе, ну а мы сами воспринимаем их как самое обычное и естественное выражение симпатии к ближнему и всеобщей солидарности.

— Значит, вы решили проблему секса! — воскликнул Нишер.

— В общем-то, случайно. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — пояснил Огун. — Мы отчаянно стремились запретить все и всяческие войны, пока человечество не уничтожено окончательно. Однако для решения этой задачи нам пришлось изменить саму психологию людей, тот инстинкт, который вызывает в них жажду завоеваний. Исключительно важным фактором оказалась подавленная сексуальность. Уже после первых удачных экспериментов информация о них получила самое широкое распространение, и был проведен вселенский плебисцит. И было принято генеральное решение: умерить сексуальные аппетиты людей, улучшив и перепрограммировав половые инстинкты на благо всей человеческой расы. В общем, были задействованы биологическая инженерия, специальные клиники — все на добровольной основе, разумеется! — и секс, избавленный от агрессивности и желания обладать и подавлять, превратился теперь в изысканную смесь эстетики и особого искусства общения.

Нишер хотел было спросить, как это повлияло на брак и семью, однако заметил, что Огун отвлекся, улыбается какой-то привлекательной блондинке и собирается подойти к ней поближе…

— Эй, Огун! — воскликнул Нишер. — Не бросайте меня!

Старик с удивлением обернулся:

— Дорогой мой, я отнюдь не собирался оставлять тебя одного! Напротив, я хочу, чтобы ты к нам присоединился. У нас всегда так делается!

Нишер заметил, что вокруг собралась уже целая толпа, и люди с улыбкой на него смотрят.

— Так, минуточку!.. — И он машинально встал в «позу таракана».

Но к этому времени одна из женщин уже успела вцепиться ему в ногу, другая пролезла у него под рукой, а третья ласково перебирала пальцы на другой руке… В легкой истерике Нишер крикнул Огуну:

— Почему они так ведут себя?

— Это спонтанное проявление радости по поводу твоего неожиданного появления. Так всегда бывает, когда к нам попадает человек из прошлого. Нам всем становится ужасно его жаль — ведь бедняге придется вновь вернуться в ту кошмарную жизнь! — и мы рады подарить ему свою любовь. Я достаточно хорошо объясняю?

Нишер чувствовал себя так, словно участвует в массовке на съемках фильма о Древнем Риме или, скорее, Вавилоне. Улица, насколько мог видеть глаз, была битком забита людьми, и все они занимались любовью — вдвоем, втроем, вчетвером… Но особенно поразила Нишера атмосфера, царившая над толпой: в ней не было и намека на сексуальность! Нет, это было настоящее море чистой любви, сочувствия, сострадания! Он заметил, что лицо Огуна начинает как бы таять, растворяться в волнах толпы, и крикнул:

— А как долго продлится подобное отношение ко мне?

— Возможно, отношение к тебе останется неизменным все время твоего пребывания здесь, — расслышал он голос Огуна.

Все время? Нишер даже представить себе этого не мог. А когда наконец до него дошел смысл сказанных слов, он лишь промолвил чуть ли не с благоговением:

— Вы хотите сказать… куда бы я ни пошел, везде?..

Огун только ухмыльнулся и исчез. Нишер представил себе, как вся планета занимается любовью, как в ряды сексуальных партнеров вступают все новые и новые участники… Да, это, безусловно, была самая настоящая Утопия! Нишер понимал, что ему необходимо каким-то образом доставить информацию о будущем в свой век, каким-то образом убедить людей… Он поднял голову и увидел… что находится в Центральном парке, перед входом в отель «Плаза».

— И, видимо, очередной скачок во времени окончательно лишил вас сил? — спросил Майлз.

Нишер с улыбкой потупился. Пик воздействия валиума на его организм был уже пройден; он быстро приходил в себя.

— Видимо, я не успел вписаться в нашу действительность, — сказал Нишер. — Я полагал, что сразу смогу все всем разъяснить — просто схватить любого человека за руку и рассказать, как именно ему следует умерить свой пыл. Я надеялся, что сумею показать людям, для какой замечательной любви приспособлены их тела… Видимо, я слишком ретиво взялся за дело; мною владел какой-то истерический запал; я просто всех напугал… А потом меня сцапали полицейские.

— Как вы сейчас себя чувствуете? — заботливо поинтересовался Майлз.

— Остались лишь усталость и разочарование, а в остальном я полностью владею собой. Можно сказать и так. Можно даже все это считать просто галлюцинацией… Впрочем, неважно. Важно одно: я вернулся в свое собственное время, в тот век, где существуют еще и войны, и энергетические кризисы, и сексуальные домогательства, но я абсолютно ничем не могу этого изменить!

— По-моему, ваши душевные и физические силы восстанавливаются чрезвычайно быстро, — заметил Майлз.

— Разумеется, черт возьми! Никто и никогда не мог обвинить Леонарда Нишера в том, что он не способен быстро восстановить свои силы.

— В общем, я вами доволен, — сказал Майлз. — Но желательно все же, чтобы вы несколько дней провели под нашим наблюдением. Это не наказание, как вы понимаете, а просто искреннее желание помочь вам окончательно реабилитироваться.

— Хорошо, док, — сонно откликнулся Нишер. — Сколько еще я должен пробыть тут?

— По всей видимости, не более одного-двух дней. Я выпущу вас при первой же возможности.

— Что ж, это справедливо, — буркнул Нишер. И тут же уснул. Майлз велел санитару не отходить от него, вызвал также дежурную сестру из психиатрического отделения и решил пойти домой — он жил неподалеку, а немного отдохнуть ему очень хотелось.

Майлз жарил на обед бифштекс, но мысли его крутились вокруг того, что рассказал ему Нишер. Разумеется, это не могло быть правдой! Но предположим — только предположим! — что Нишер действительно побывал в будущем. И там действительно достигнуто полиморфное перверсивное половое влечение… В конце концов, существует немало свидетельств того, что подобные пространственно-временные скачки действительно возможны.

Вдруг Майлзу ужасно захотелось вновь увидеть своего пациента. Он вышел из дома и поспешил в больницу, подгоняемый какой-то неясной потребностью.

В крыле номер два регистратора за столом не оказалось. Отсутствовал и полицейский, обычно стоявший на своем посту в коридоре. Майлз бросился бежать. Дверь в палату Леонарда Нишера была открыта; Майлз осторожно заглянул…

Кто-то, сложив больничную койку, на которой прежде лежал Леонард, аккуратно прислонил ее к стене, благодаря чему в комнате оказалось достаточно места для двух санитаров (один из которых служил раньше охранником в «Детройт Лайонз»), для Нормы, сестры из психиатрического отделения, для двух студенток-практиканток, для дежурного полицейского и еще для одной женщины средних лет, приехавшей из Денвера навестить родственника.

— А где же Нишер? — вскричал Майлз.

— Ох, этот парень не иначе как меня загипнотизировал, — заявил полицейский, с трудом натягивая брюки.

— Он прочитал нам дивную проповедь… О, это поистине Слово Любви! — мечтательно проговорила особа из Денвера, заворачиваясь в простыню, ранее служившую Нишеру «мокрой упаковкой».

— Но где же он сам? — заорал Майлз.

Белая занавеска трепетала у распахнутого окна. Майлз выглянул наружу: тьма была, как стена. Нишер бежал. Его душа, воспламененная кратковременным пребыванием в будущем, без сомнения, заставит его теперь проповедовать «Слово Любви» по всему свету. «Он же может оказаться где угодно! — с отчаянием думал Майлз. — Как, черт побери, мне его отыскать? Господи, помоги мне отыскать его поскорее!»

The Future Lost. 1980 by Robert Sheckley.

(переводчик Ирина Тогоева)

Рука помощи

В то утро Трэвиса уволили с работы. Да, она была скучной и низкооплачиваемой, но все же служила хоть какой-то зацепкой в жизни. Теперь у него не осталось ничего, и он держал в руке средство, с помощью которого намеревался прервать свое полное отчаяния и унизительное существование. В бутылочке находился быстрый, надежный и не причиняющий боли яд, украденный на предыдущей работе в химической компании, где это вещество использовали как катализатор.

Из-за прежних попыток самоубийства немногие еще остававшиеся приятели считали Трэвиса невротиком, желающим привлечь к себе внимание. Что ж, на этот раз он им покажет, и они пожалеют о своих словах. Может, даже жена выдавит слезинку-другую.

Мысль о жене укрепила решимость Трэвиса. Любовь Леоты со временем превратилась в безразличную терпимость, а потом и в ненависть — острую, всепоглощающую и едкую, против которой он оказался бессилен. Ужас заключался в том, что сам он любил ее до сих пор.

«Давай, чего тянуть?» — подумал он и, закрыв глаза, поднял бутылочку.

Но не успел он поднести ее ко рту, как она вылетела из его руки.

— Что ты надумал? — услышал он резкий голос Леоты.

— По-моему, это очевидно.

Она с интересом вглядывалась в его лицо. У Леоты, крупной женщины с грубоватым лицом, был дар непрерывно делать кому-либо гадости. Но сейчас ее лицо смягчилось.

— Ты всерьез собирался это сделать, верно?

— И сейчас собираюсь, — ответил Трэвис. — Не сегодня, так завтра или на следующей неделе.

— Никогда не верила, что ты на это решишься. Кое-кто из твоих приятелей полагал, что у тебя хватит смелости, но только не я. Что ж, пожалуй, я и в самом деле превратила несколько лет твоей жизни в ад. Но надо же кому-то принимать решения.

— Мои проблемы уже давным-давно перестали тебя волновать, — заметил Трэвис. — Почему же ты меня остановила?

Леота ответила не сразу. Неужели ее сердце дрогнуло? Трэвис никогда еще не видел жену такой.

— Я неверно тебя оценила, — сказала она наконец. — Всегда считала, что ты блефуешь, лишь бы вывести меня из себя. Помнишь, как ты грозился броситься из окна? Высунулся из него… вот так.

Леота высунулась из окна двадцатого этажа.

— Не делай этого! — крикнул Трэвис.

— Как странно слышать такое от тебя. Только не говори, что я все еще тебе небезразлична.

— Могу и сказать, — произнес Трэвис. — Могу, если… ты и я…

— Возможно, — отозвалась Леота.

В душе Трэвиса вспыхнул огонек надежды, хотя он едва осмеливался его замечать. Женщины всегда такие странные! Вот и сейчас она почему-то улыбается. Крепко взяв мужа за плечи, Леота сказала:

— Я не могу тебе позволить убить себя. Ты даже не представляешь, какие сильные чувства я к тебе испытываю.

Ответить он уже не смог. Он был тронут. Сильные заботливые руки жены тронули его необыкновенно — прямо к распахнутому окну.

Когда его пальцы соскользнули с подоконника и он почувствовал, что падает, Трэвис услышал, как жена кричит ему вслед:

— Достаточно сильные, дорогой, чтобы ты сделал это по-моему!

The Helping Hand. 1980 by Robert Sheckley.

(переводчик А. Нефедов)

О высоких материях

Мортонсон прогуливался тихо-мирно по безлюдным предгорьям Анд, никого не трогал, как вдруг его ошарашил громоподобный голос, исходивший, казалось, отовсюду и в то же время ниоткуда.

— Эй, ты! Ответь-ка, что в жизни главное?

Мортонсон замер на ходу, буквально оцепенел, его аж в испарину бросило: редкостная удача — общение с гостем из космоса, и теперь многое зависит от того, удачно ли ответит он на вопрос.

Присев на первый же подвернувшийся валун, Мортонсон проанализировал ситуацию. Задавший вопрос — кем бы он ни был, этот космический гость, — наверняка догадывается, что Мортонсон — простой американец, понятия не имеет о главном в жизни. Поэтому в своем ответе надо скорее всего проявить понимание ограниченности земных возможностей, но следует отразить и осознание того, что со стороны гостя вполне естественно задавать такой вопрос разумным существам, в данном случае — человечеству, представителем которого случайно выступает Мортонсон, хоть плечи у него сутулые, нос шелушится от загара, рюкзак оранжевый, а пачка сигарет смята. С другой стороны, не исключено, что подоплека у вопроса совсем иная: вдруг, по мнению Пришельца, самому Мортонсону и впрямь кое-что известно насчет главного в жизни, и это свое прозрение он, Мортонсон, способен экспромтом изложить в лаконичной отточенной фразе. Впрочем, для экспромта вроде бы уж и время миновало. Привнести в ответ шутливую нотку? Объявить голосу «Главное в жизни — это когда голос с неба допрашивает тебя о главном в жизни!» И разразиться космическим хохотом. А вдруг тот скажет: «Да, такова сиюминутная действительность, но что же все-таки в жизни главное?» Так и останешься стоять с разинутым ртом, и в морду тебе шлепнется тухлое эктоплазменное яйцо: вопросивший подымет на смех твою самооценку, самомнение, самодовольство, бахвальство.

— Ну как там у тебя идут дела? — поинтересовался голос.

— Да вот работаю над вашей задачкой, — доложил Мортонсон. — Вопросик-то трудный.

— Это уж точно, — поддержал голос.

Ну, что же в этой поганой жизни главное? Мортонсон перебрал в уме кое-какие варианты. Главное в жизни — Его Величество Случай. Главное в жизни — хаос вперемешку с роком (недурно пущено, стоит запомнить). Главное в жизни — птичий щебет да ветра свист (очень мило). Главное в жизни — это когда материя проявляет любознательность (чьи это слова? Не Виктора ли Гюго?). Главное в жизни — то, что тебе вздумалось считать главным.

— Почти расщелкал, — обнадежил Мортонсон.

Досаднее всего сознавать, что можешь выдать неправильный ответ. Никого еще ни один колледж ничему не научил: нахватаешься только разных философских изречений. Беда лишь, стоит закрыть книгу — пиши пропало: сидишь ковыряешь в носу и мечтаешь невесть о чем.

А как отзовется пресса?

«Желторотый американец черпал из бездонного кладезя премудрости и после всего проявил позорную несамостоятельность».

Лопух! Любому неприятно было бы угодить в подобный переплет. Но что же в жизни главное?

Мортонсон загасил сигарету и вспомнил, что она у него последняя. Тьфу! Только не отвлекаться! Главное в жизни — сомнение? Желание? Стремление к цели? Наслаждение?

Потерев лоб, Мортонсон громко, хоть и слегка дрожащим голосом, выговорил:

— Главное в жизни — воспламенение!

Воцарилась зловещая тишина. Выждав пристойный по своим понятиям срок, Мортонсон спросил:

— Э-э, угадал я или нет?

— Воспламенение, — пророкотал возвышенный и могущественный глас. — Чересчур длинно. Горение? Тоже длинновато. Огонь? Главное в жизни — огонь! Подходит!

— Я и имел в виду огонь, — вывернулся Мортонсон.

— Ты меня действительно выручил, — заверил голос. — Ведь я прямо завяз на этом слове! А теперь помоги разобраться с 78-м по горизонтали. Отчество изобретателя бесфрикционного привода для звездолетов, четвертая буква Д. Вертится на языке, да вот никак не поймаю.

По словам Мортонсона, тут он повернулся кругом и пошел себе восвояси, подальше от неземного гласа и от высоких материй.

What Is Life? 1976 by Robert Sheckley.

(переводчик Н. Евдокимова)

Майрикс

Аарон находился в одном из передвижных модулей на Сесте. Он пытался ликвидировать быстро мутировавшую плесень, которая, появившись накануне вечером, уже успела уничтожить около десяти тысяч акров зерновых культур. После нескольких часов компьютеризированных поисков и моделирующих экспериментов ему в конце концов удалось получить саморазрушающийся вирус, который мог остановить плесень без каких-либо побочных эффектов. По крайней мере, Аарон не обнаружил таковых за столь короткий срок.

Вернувшись на базу, он нашел на автоответчике сообщение, принятое с самийского корабля. Тот просил разрешения на посадку и уточнял исходные орбитальные данные.

Самийцы впервые посещали Сесту, принадлежавшую сообществу Землема, и Аарон сожалел о том, что это историческое событие происходило в момент, когда он был по горло занят своими делами. В южных регионах его фермы началась страда. Уборка урожая велась автоматически, но забот хватало с избытком, особенно после того, как Лоренс покинул планету. Что же касается разрешения на посадку, то в нем еще никому не отказывали, и Аарон не видел причин осложнять отношения с самийцами, которые занимали в этой системе две соседние планеты. Двумя другими планетами владели землемы, а пятая — Майрикс — оставалась незаселенной.

Он передал по космосвязи разрешение на посадку. На экране дисплея возникли очертания корабля — скорее воссозданные компьютером, чем принятые оптическими приборами. Моментом позже телеметрическая система уловила опознавательный сигнал космического судна. Это был крейсер Межпланетного Совета.

Такого Аарон вообще не ожидал. Совет, в чьи функции входила координация дел на пяти планетах в системе Миниэры, редко использовал свои корабли для официальных визитов. Они предназначались для перемещения в модулированно-нейтронных полях, благодаря которым осуществлялась связь между шестью цивилизованными расами Галактики. Но иногда их посылали с курьерскими поручениями — например, если важный и щекотливый вопрос требовал доверительной беседы без стенограмм и протоколов.

Примерно через час корабль совершил посадку. Атмосферные условия на планетах землемов во многом отличались от того, к чему привыкли самийцы, однако эти небольшие существа отличались удивительной жизнестойкостью и довольно сносно переносили чужеродную среду обитания, которая оказалась бы убийственной для менее приспособленных рас.

Заглушив двигатель, самийский пилот покинул корабль, и его специально оборудованное передвижное средство направилось на базу Аарона. Этот хитроумный трубчатый вездеход имел легкие зубчатые колеса, которые без труда преодолевали умеренные откосы. Самиец восседал в гнезде из паутины. Он напоминал большой кусок бекона, который прокоптили до коричневато-красного цвета. Полное отсутствие каких-либо индивидуальных черт делало его абсолютно непохожим на живое разумное существо. Он выглядел как обычный кусок темной мышцы без видимых отростков, членов или других органов, способных манипулировать вещами. Аарон заметил множество серебристых нитей, которые сбегали по паутине к основанию кресла. Он слышал, что самийцы могли управлять электрической проводимостью своих тел, меняя сопротивление на многочисленных участках кожи. Это обеспечивало самийцу непосредственный контакт с небольшим компьютером, который располагался под его креслом. Слаботочный множитель Эллисона — Чалмерса позволял компьютеру воспроизводить речь любой из шести разумных рас.

Транспортные средства самийцев славились разнообразием форм и особенностями функционального назначения. Но тут возникал интересный вопрос — кто делал для них все эти приспособления? Самийцы не допускали посторонних в свои домашние миры, и было непонятно, как при такой физической структуре им удавалось сохранять технологическую цивилизацию. Каким образом, к примеру, они могли создавать свои космические корабли, не имея каких-то помощников или того, что заменяло им руки? Вернее, вопрос следовало поставить так: кто строил их корабли? Впрочем, почти все, что касалось жизни самийцев, оставалось для других непостижимой тайной.

— Рад познакомиться с вами, Аарон Биксен, — сказал самиец, регулируя тембр голосового синтезатора, встроенного в его кресло. — Я Октано Хавбарр. В настоящее время представляю собой мужскую особь и останусь таковой два следующих месяца. Я прибыл к вам с поручением от Межпланетного Совета, но меня также привели сюда и дружеские чувства, поскольку вы мой ближайший несамийский сосед, а соседям иногда полезно встретиться и поговорить по душам.

Это означало, что самиец прилетел с Леурии — следующей планеты к солнцу от Сесты.

— Мне очень приятно, что вы почтили меня своим вниманием, — ответил Аарон.

— Я уполномочен сообщить вам, что через семьдесят два часа состоится экстренное заседание Межпланетного Совета. Присутствие представителей планетарных общин строго обязательно.

— Боюсь, они выбрали не самое подходящее время, — сказал Аарон. — Мы приступили к уборке урожая в этом полушарии, а наша популяция так мала, что потребуются силы каждого жителя. Неужели вопрос настолько серьезен?

— Судите сами. Разговор пойдет об экспедиции на Майрикс, — ответил Октано.

Первые поселенцы Землема и Самии обосновались в системе Миниэры триста лет назад. Однако Майрикс, пятая и последняя планета от солнца, до сих пор оставалась необитаемой. Она считалась абсолютно бесперспективной, и поэтому на нее никто не претендовал. В Галактике существовало множество миров, которые почти полностью соответствовали требованиям одной из шести космических рас. Освоение остальных малорентабельных планет откладывалось до будущих времен, так как на этой стадии эволюционного процесса разумным существам вполне хватало и того, что уже имелось. Майрикс мог бы ожидать своей очереди многие тысячелетия. Тем не менее два года назад экспедиция с Клитиса обнаружила там огромные руины, оставшиеся от давно исчезнувшей цивилизации. То была четвертая находка подобного типа, и поэтому ее назвали Четвертым Чужеземным Городом. Ученые вновь заговорили о Седьмой космической расе, которая исчезла за миллион лет до того, как первые из ныне существующих разумных существ вышли в открытый космос.

— Но на Майриксе уже работает исследовательская группа, — сказал Аарон. — Ею руководит мой сын Лоренс.

— Да, мне говорили об этом в штаб-квартире Совета, — произнес самиец.

— Так почему же Совет направил вас сюда? — спросил Аарон. — Неужели на Майриксе что-то случилось? Скажите, это как-то связано с моим сыном?

— Я думаю, у вас нет никаких причин беспокоиться о его здоровье, — ответил самиец. — Однако Совет хочет отправить на Майрикс новую экспедицию. И этот вопрос решили обсудить непосредственно с вами.

Аарон задумался.

— В таком случае мне понадобится время, чтобы активировать программу автоматического управления фермой. И еще я должен кое с кем переговорить. После этого мы можем отправиться в путь.

— Я буду ждать вас на корабле, — сказал Октано. — Сожалею, что доставил вам столь тревожную весть.

Это было стандартное извинение самийцев.

Введя в планетарный компьютер типовую программу, которая, судя по рекламной брошюре, могла управлять хозяйством лучше любого фермера, Аарон позвонил Саре — жене Лоренса. Он условился с ней о встрече на ее участке и поспешил в «блоху», чьи длинные прыжки в сочетании с планированием в воздухе позволяли жителям этой большой, холмистой и малонаселенной планеты покрывать огромные расстояния за сравнительно короткое время. Ферма Лоренса была значительно меньше угодий Аарона — всего лишь размером с Италию на материнской Земле. Интерес Сары к сельскому хозяйству не заходил дальше выращивания томатов для домашнего употребления, и поэтому Аарону приходилось обрабатывать землю за нее. Компьютер не возражал против дополнительной нагрузки, но отсутствие Лоренса уже начинало угнетать.

Сара ожидала его в дверях дома. Несмотря на пятый жизненный цикл, который делал ее старше Аарона, эта небольшая изящная женщина с темными волосами, высокими скулами и экзотическим разрезом глаз выглядела очень молодо и привлекательно. Возраст землемов давно перестал оцениваться в терминах одного периода жизни. Годы проявляли себя только после нескольких циклов регенерации, и тогда желающие пользовались услугами косметической хирургии.

— Так ты думаешь, что тебе удастся увидеться с Лоренсом? — спросила Сара.

— Пока трудно говорить об этом наверняка, но у меня есть такая надежда. Во всяком случае, я попытаюсь встретиться с ним. Ты ничего не хочешь ему передать?

Немного подумав, она пожала плечами:

— Нет, ничего особенного.

— Ты его жена, Сара, — напомнил Аарон. — Неужели так трудно передать ему хотя бы несколько слов любви?

— И что мне ему сказать? «Ах, мой милый Лоренс! Оставайся в этом изумительном городе чужаков столько, сколько тебе захочется. Если потребуется год или два, ты не думай о своей жене, заброшенной на этой чертовой ферме размером с Италию».

— Я понимаю, как тебе нелегко. Трудно жить на таком большом пространстве с маленьким ребенком и кучкой несмышленых роботов.

— Лоренс говорил, что вскоре сюда приедут другие поселенцы и у нас появятся соседи. Но они не приехали. Почему?

— В Галактике много хороших мест, где поселенцев ждут с распростертыми объятиями, — ответил Аарон. — Однако с каждым годом приезжих становится все меньше и меньше. Новые территории открываются почти ежедневно, но прирост населения уже не позволяет поддерживать новые колонии. В результате на любой планете сообщества нас можно пересчитать по пальцам.

Его слова не произвели на Сару никакого впечатления.

— Лоренс мог бы подумать об этом, увозя меня с Экселсиса. В своем мире я привыкла к людям. Мне не хватает смеха и хорошей компании. А теперь я лишилась даже его. Что же там такого хорошего в этом Чужеземном Городе?

— Я не знаю, Сара, — ответил Аарон. — Самому мне там бывать не доводилось, а сообщения оттуда приходят очень скудные.

— В последнее время ты нас почти не навещаешь, — сказала она. — Неужели тебе так не нравится твоя невестка?

— Что ты, Сара! Я в тебе души не чаю, можешь в этом не сомневаться. Но сейчас навалилось столько работы…

— Ты, наверное, считаешь меня бестолковой и тщеславной дурой, — продолжала она. — Конечно, вы с Лоренсом такие серьезные. Разве можно вам тратить свое драгоценное время на такую пустоголовую леди, как я…

— Сара, прошу тебя. На самом деле все как раз наоборот.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Что ты этим хочешь сказать, Аарон?

Но тот уже жалел о своих словах.

— Ладно, забудь об этом.

— Но ты ведь что-то имел в виду, не так ли?

— Брось, не начинай, — попросил Аарон, и в его голосе появилась напускная невыразительность. — Не надо выдумывать лишнего.

— Ты пытаешься убедить меня, что никогда не думал о нас с тобой?

— Ты очень привлекательная женщина, Сара. И, конечно, иногда я думаю о тебе. Но ты жена моего сына, и между нами не может быть никаких порочных отношений. Прошу тебя, не надо смеяться.

— Ах, Аарон, если бы ты только знал, как глупо и напыщенно звучат в твоем исполнении эти затасканные фразы. Пустые слова, которые ничего не значат! Я чувствую, что ты хочешь меня. Я знала об этом еще с тех пор, когда мы с Лоренсом приезжали к тебе в гости. Неужели ты думал, что я не замечала твоих страстных взглядов?

— Я и не представлял, что они были настолько страстными, — ответил Аарон.

Он знал причину своей несдержанности. Шесть месяцев назад его жена Мелисса улетела на планету Элсинор, где ей полагалось пройти курс переподготовки и ознакомиться с новыми достижениями в области экологии. Он очень тосковал без нее. Но эта разлука была необходима. Для землемов, которые в сравнении с древними людьми жили по двенадцать и более жизненных циклов, такие расставания и переподготовки являлись обязательными. По обоюдному согласию Аарон и Мелисса состояли в браке четвертый цикл. Подобная верность являлась даже предметом их гордости. Однако сейчас эта гордость ему почти не помогала.

— Ладно, я передам Лоренсу, что ты его любишь и ждешь, — сказал он решительным тоном.

— Хорошо, — ответила Сара. — Но если ты решил донести ему мою любовь, может быть, и себе возьмешь кусочек?

— Прошу тебя, успокойся. Я уверен, что Лоренс скоро вернется.

— И это сразу сделает нас всех счастливыми, правда? Прощай, Аарон. Счастливого тебе пути. И быстрее возвращайся.

А потом был ничем не примечательный полет на Стилсан — вторую планету землемов, на которой располагался Совет. Аарон хотел расспросить своего самийского коллегу о ситуации на Майриксе и о том, как идут дела у Лоренса. Но он сдержал свое нетерпение, понимая, что через несколько часов ему предоставят об этом полную информацию.

Они совершили посадку в столице Стилсана, и Аарона удивили те разительные перемены, которые произошли в облике некогда сонного и малолюдного Лексихитча. Повсюду виднелись новые здания, дороги и даже декоративные фонтаны. Такое строительство требовало немалых денег, а главное, огромного притока людей, и он не представлял, откуда все это могло появиться здесь за какие-то десять лет.

Большая часть деловых кварталов города была занята правительственными учреждениями, размещенными на Стилсане. Аарон поспешил в штаб-квартиру Совета, где в данный момент встречались делегаты от сообщества Землема. У дверей стояла вооруженная охрана. После проверки документов и сетчатки глаз его пропустили в зал заседаний.

В зале царил ужасный беспорядок. Несколько ораторов, перебивая друг друга, излагали свои точки зрения. Неподалеку от входа, скрестив руки на груди, стоял военный советник. Его красная орденская лента и табельное оружие свидетельствовали о важности предстоящего заседания.

Аарона окликнули по имени. Обернувшись, он увидел Мэтью Бессемера, толстощекого горняка с большими и отвисшими, как у моржа, усами. Мэтью тоже жил на Сесте — правда, в другом полушарии.

— Долго же ты сюда добирался! Мы ждали тебя еще несколько дней назад!

— А что случилось? В чем дело, Мэт?

— Сразу видно, что все это время ты не проявлял к Майриксу никакого интереса.

— А почему я должен был проявлять к нему интерес? Там нашли руины древнего города. Люди изучают их. Мне говорили, что это может пролить свет на какие-то важные аспекты в существовании Седьмой расы.

Аарон имел в виду таинственное исчезновение тех существ, которые, очевидно, являлись самой первой разумной расой в Галактике. По мнению ученых, их цивилизация возникла в непостижимой древности, а судя по находкам, обнаруженным в городах чужаков, они продвинулись в своем развитии гораздо дальше, чем любая из ныне известных космических рас. Однако древность этих существ противоречила всему остальному. Трудно было поверить, что сразу после рождения Вселенной в ней могла появиться разумная жизнь — причем с таким невероятным уровнем технологии.

— Если твоя осведомленность на этом и кончается, то ты безнадежно отстал от жизни, — сказал Мэтью.

— Неужели Лоренс что-то нашел? Мы несколько раз беседовали с ним по космосвязи, но он не хотел говорить о своей работе.

— Никто из них об этом не говорит, — ответил Мэтью. — Прямо какой-то заговор молчания. И стоит человеку войти в Чужеземный Город, как его оттуда уже ничем не выманишь. Между прочим, это относится и к представителям других рас. Подумать только! Совет финансирует их исследования, а они скрывают от нас всю информацию. Мы ведь до сих пор не знаем, что там происходит на самом деле. Они все время просят отсрочки для поиска новых и более весомых доказательств.

— И что же подтолкнуло вас к решительным действиям?

— Мы получили отчет от одной молодой цефалонии, которая побывала на Майриксе. По воле случая ей удалось пробить этот нерушимый щит молчания.

Морская Бритва, цефалония с Лайрикса, стала первой, кто описал Четвертый Чужеземный Город с точки зрения водной цивилизации. На Майрикс ее доставил корабль землемов, оборудованный специальными резервуарами, в которых для большего удобства пассажиров осуществлялся контроль за температурой и турбулентностью воды. Эти своеобразные каюты были заботливо заполнены множеством мелких экзотических рыб и лучшими морскими водорослями, от вида которых цефалоны получали эстетическое наслаждение. Рейс получился очень дорогостоящим, но большую часть стоимости проезда оплатило княжество Тюран, для которого Морская Бритва готовила отчет о Майриксе.

— Прошу сюда, мадам, — сказал ей молодой стюард-цефалон, когда она поднялась по трапу и, неловко двигаясь в тяжелом скафандре, прошла через входной шлюз. — Как только вы попадете в свою каюту, жизнь снова покажется вам прекрасной.

К ее великому изумлению, цефалон обходился без заполненного водой скафандра, который она считала обязательным в подобных случаях. Вместо пластикового гидрокостюма юноша использовал лишь шлем и небольшие баллоны с водой. Ей даже захотелось спросить у него, каким образом он поддерживал достаточную влажность кожи и предохранял чешую от сухого и почти горячего воздуха корабля. Впрочем, это можно было сделать с помощью каких-то масел или мазей. И надо отдать должное, красавчик выглядел просто превосходно. Устыдившись крамольных мыслей, она торопливо зашагала к своей каюте. Но женская натура взяла свое, и Морская Бритва все же бросила быстрый взгляд через плечо, перед тем как проскользнуть в горловину резервуара.

Однако она не имела ничего общего с теми легкомысленными дамами, которые приходят в возбуждение по любому поводу. Ей уже трижды доводилось покидать родную планету, хотя этот гиперпрыжок был у нее первым. Чтобы немного успокоиться, она начала устраивать себе гнездышко в маленьком уютном гроте на дне резервуара. Настроив плавательный пузырь на нулевую силу тяжести, Морская Бритва зависла перед экраном телемонитора и отдалась созерцанию документальных кадров о жизни рыб на других планетах. Этот сериал в шутку называли цефалонской мыльной оперой, и он обычно действовал на нее очень расслабляюще. Но не теперь. Реальная жизнь захватила все ее внимание, вытеснив из ума даже естественные размышления о сексуальных пристрастиях молодого астронавта. И все же как он учтиво вел себя, встречая ее на борту корабля!

— Благодарю вас, — сказала она ему еще раз, когда судно достигло Майрикса.

Стюар галантно поддержал ее за талию, когда лифт трапа устремился вниз. Он помог ей спуститься с платформы подъемника и вежливо пожелал счастливого пути, когда они вышли к причалу с пологим склоном, где она могла сбросить шлем и расправить затекшие плавники. А ее уже манили глубины Чужеземного Города.

— Я получил огромное удовольствие, прислуживая такой прекрасной даме, как вы, — взволнованно произнес молодой астронавт.

И хотя эта фраза была не более чем стандартной формой вежливости, сердце Морской Бритвы подпрыгнуло и тревожно забилось. Она уже устала от долгого одиночества. А какой тяжелой оказалась ее разлука с двумя супругами — большим и грубым Резцом, чье трепетное сердце пылало огнем любви, и юным волнующим красавцем Садриксом, которого она выиграла в последней городской лотерее по легкому флирту. Неужели они не дождутся ее возвращения? Она с болью вспоминала похотливые взгляды своих сестер и кузин, не спускавших глаз с обоих ее мужей. Кроме того, цефалонские мужчины всегда отличались своим непостоянством. Их тяга к любовным интрижкам странным образом сочеталась с нелепым кодексом супружеской верности, которой они наивно требовали от своих жен и подруг. Это противоречие даже выставили на всенародное обсуждение, чтобы впоследствии подвергнуть каждую мужскую особь биологической реконструкции.

— Вам, наверное, пора возвращаться на корабль? — спросила она.

— Вы можете называть меня Катком, — смущаясь, ответил он. — В общем-то я решил задержаться на Майриксе какое-то время.

— Ах вот как? — задорно воскликнула она. — И что вы здесь собираетесь делать? Изучать давно исчезнувшую цивилизацию?

— Морская Бритва, — сказал он, произнося ее имя с намеком на ожидаемую близость, — я не ученый. Я просто молодой цефалон, чье сердце трепещет при виде дамы, о красоте которой можно говорить часами.

Этой фразой начинался один из официальных ритуалов ухаживания. Но, несмотря на волнение и разгоравшуюся страсть, Морская Бритва не поддалась искушению. Она понимала, какой несвоевременной будет эта связь. К тому же молодой цефалон мог оказаться ничем не лучше тех мужчин, с которыми она уже встречалась прежде. С другой стороны, ей поручили серьезную и ответственную миссию: вернуться с содержательным рассказом о последних находках в Чужеземном Городе. И Морская Бритва не могла подвести свой муниципальный Дамский Клуб Великого Труакса, где она читала лекции по популярной экзобиологии.

— В данный момент я должна приступить к изучению планеты, — сказала она. — Но, возможно, позже…

— Ладно, мне все ясно, — ответил молодой астронавт и, взмахнув кончиком хвоста, поплыл к ступеням причала.

Осознав, что она произвела впечатление черствой и бесчувственной дамы, Морская Бритва даже зашипела от расстройства. Этот молодой глупец просто не понял ее намека. Своей холодной сдержанностью она хотела подчеркнуть, что в будущем их встречи могли бы стать более перспективными и плодотворными. И теперь ее раздражало, что такое ясное обещание любви не нашло достойного отклика и признания. Как странно, что мы без проблем понимаем существ из других миров, но не можем понять своих сородичей. Хотя так, наверное, бывает всегда, когда встречаются женщина и мужчина.

Плавно помахивая спинными плавниками, Морская Бритва отплыла подальше от берега и начала погружаться в воду. В тот же миг она почувствовала на себе одну из странностей Чужеземного Города. Внезапное нисходящее завихрение резко развернуло ее вокруг оси и, не причинив никакого вреда, в мгновение ока унесло на большую глубину. Она не могла понять, как это произошло, но ей было приятно оказаться на дне без всяких усилий со своей стороны, поскольку долгое погружение означало для цефалонов то же самое, что для землемов — подъем на гору.

Медленно поднимаясь вверх, она наслаждалась восходящими струями игривого течения, в котором вода искрилась, звенела и мчалась сквозь хоровод разноцветных пятен света. Как ей хотелось остаться здесь навсегда! Но это было невозможно, и она всплывала все выше и выше — на следующий уровень, где трепет ароматных роз пронзала тоска томительной меланхолии, и бирюзовый полумрак пробуждал в ее уме космическую мудрость с чудесными откровениями по самым глубоким и утонченным вопросам. А потом она вознеслась на третий уровень и поплыла в аквамариновой мгле через золотые пятнышки, казавшиеся подводным дождем. И там, над этим неописуемым великолепием, в цветах индиго и голубовато-серых грез к ней потянулись розовые и лиловые прожилки. Их танец ввел ее в экстаз. Она даже не помнила, когда переживала подобное чувство на родной планете, где уровни воды почти ничем не отличались друг от друга. И тогда, словно для того, чтобы еще больше усилить восторг Морской Бритвы, мимо нее в ослепительном сиянии проплыл молодой цефалон с чарующим взором и божественной фигурой. Он поманил ее плавником, и она нашла этот жест почти неотразимым. Но сердце женщины почувствовало беду. В глазах самца промелькнуло что-то злое и тревожное. Их странный блеск убедил ее в том, что она никогда не вернется из глубин, если отправится вниз на его поиски. Это настолько сильно напугало Морскую Бритву, что она без промедления вернулась на поверхность, настояла на срочном вылете из Чужеземного Города и представила отчет в соответствующие инстанции Межпланетного Совета.

— Действительно странная история, — произнес Аарон. — Очевидно, попав в город чужаков, цефалония испытала какое-то внетелесное переживание. К сожалению, мы почти ничего не знаем о духовных аспектах других космических рас. И мне интересно, найдутся ли какие-нибудь параллели между их ощущениями и нашими?

— В последнее время появилось несколько серьезных доказательств в пользу того, что фундаментальная организация жизни идентична для всех разумных существ, независимо от их видовых различий, — ответил Мэтью. — Но вряд ли мы можем ожидать стопроцентного соответствия между их переживаниями и нашими.

— Наверное, так оно и будет, — сказал Аарон. — Эта гипотеза о родственности рас кажется очень смелой и убедительной, однако она по-прежнему остается в области догадок и предположений. Скажи, а представители других видов отмечали что-нибудь похожее на переживания Морской Бритвы?

— Один локрианин рассказывал о той части Города, которая недоступна для нашего зрения. Между прочим, эта раса обладает особым типом визуального восприятия. Своим единственным огромным глазом они могут заглядывать куда угодно — через любые преграды и расстояния. Короче, что-то похожее на рентгеновский аппарат.

— Я слышал об их глазе, — нетерпеливо произнес Аарон. — Так что ты хотел мне сказать?

— А ты когда-нибудь задумывался, как для такого глаза выглядит город чужаков? По словам локрианина, Чужеземный Город отличается от всего, что он когда-либо воспринимал своим трехмерным стереоскопическим зрением. Он сказал, что Город поразил его божественно прекрасной и бесплотной архитектурой. Интересно, правда? Мы видим руины, а локриане восхищаются нетленным творением древних зодчих. О странностях Города упоминали даже кротониты, хотя эти летающие существа почти не восприимчивы к особенностям ландшафта. Они говорили, что воздух над развалинами отличался в разных местах по плотности. И кому, как не им, замечать подобные вещи. По их мнению, все эти уплотнения воздуха имели не только форму, но и глубокий смысл, который невозможно выразить словами.

— А что говорят о Городе землемы? — спросил Аарон.

— Все землемы, улетевшие на Майрикс, проявляют какую-то непонятную скрытность. Их молчание порою доводит нас до бешенства. Вот, например, ваш сын Лоренс. Время от времени он выходит с нами на связь и сообщает, что дела у них идут прекрасно. Однако он наотрез отказывается говорить о том, что происходит на Майриксе. Мы даже не можем узнать, как они себя там чувствуют.

— А что, если его вынуждают вести себя таким образом? Допустим, с помощью гипноза, угроз и физического принуждения?

— Но он никак не показывает, что находится под чьим-то контролем. Если такой контроль и осуществляется, то Лоренс, очевидно, о нем ничего не знает.

— Почему же вы не потребуете от них прямых ответов? — спросил Аарон.

— Потому что мы не можем идти на такой риск. Неужели ты забыл об исчезновении первой исследовательской группы?

— Я даже не знал об этом, — ответил Аарон. — Лоренс не баловал меня своими рассказами.

— Ситуация запуталась до предела, — продолжал Мэтью. — Нам кажется, что некоторые исследователи исчезли, но мы не можем утверждать этого наверняка. Что, если они просто улетели в свои родные миры? С другой стороны, их могли убить. Тогда возникает следующий вопрос: кому и по какой причине понадобилось совершать такое чудовищное преступление? Как видишь, здесь много неясностей, с которыми нам надо разобраться.

— Почему же вы не отправили туда группу наблюдателей?

— До выяснения всех обстоятельств дела мы не можем предпринимать никаких решительных действий. Исследование Майрикса больше не находится под контролем Межпланетного Совета.

— Вот это новости! — воскликнул Аарон, даже не пытаясь скрыть своего удивления. — Как же вы позволили, чтобы у вас из рук вырвали целую планету?

— Сбавь обороты, Аарон. Твой сарказм тут неуместен. Со стороны, конечно, легко судить да рядить, но ты ведь и пальцем не шевельнул, чтобы помочь нам с Майриксом. Ты даже не потрудился ознакомиться с информацией, которую мы рассылали по общинам. Я понимаю, у тебя на Сесте прекрасная ферма — большая, как целая страна на матушке-Земле. И я надеюсь, что она будет тебе хорошим убежищем, когда то, что творится на Майриксе, докатится до нас.

Мэтью немного переигрывал, но Аарону не хотелось ввязываться в пустую перебранку. Он все еще не мог понять, с какой целью его вызвали в Совет. Кроме того, горняк был прав: он действительно устранился от борьбы. Когда Лоренс посвятил себя тайнам Чужеземного Города, Аарон решил, что этой жертвы для одной семьи достаточно. Ему и так приходилось работать за себя и за сына. А забот на ферме всегда хватало. Впрочем, это его нисколько не извиняло; по крайней мере, он мог бы быть в курсе всех событий.

— Давай вернемся немного назад, — сказал Аарон. — С тех пор как Лоренс отправился в Чужеземный Город, я почти ничего не слышал о Майриксе. Ты не мог бы вкратце рассказать мне о том, что случилось за два этих года?

— В двух словах об этом не скажешь, но я попытаюсь. Прежде всего, на Майрикс улетело очень много людей — причем не только землемов с двух наших планет, но и представителей других космических рас. Сначала туда повалили нексиане. Потом цефалоны построили там отель с номерами-аквариумами. И вот недавно на Майрикс прибыли ученые Самии.

— Чего-то подобного я и ожидал. Кстати, приглашение Совета мне привез самиец.

— Ты имеешь в виду Октано Хавбарра? И что же он тебе сказал?

— Он намекнул, что Совет хочет послать меня на Майрикс в качестве полномочного посла. Очевидно, мне предстоит встреча с Лоренсом, иначе вы отправили бы туда одного из своих людей. Кажется, самиец тоже собирается в город чужаков. Он полетит вместе со мной?

— Да, — ответил Мэтью. — А ты заметил, как самийцы изменились за последнее время?

— Сказать по правде, мне не с чем сравнивать. Хотя я много читал о них и смотрел видеофильмы. Впрочем, ими теперь интересуются все расы. Помнишь, мы с тобой еще удивлялись тому, как им удается без рук и прочих отростков создавать корабли, которые считаются у нас последним словом космической инженерии?

— Я удивляюсь этому до сих пор, — сказал Мэтью. — Некоторые наши светлые головы утверждают, что много веков назад самийцы имели развитые конечности, которые в ходе эволюционного процесса атрофировались за ненадобностью. Лично я не верю, что, построив такие космические корабли, кто-то потом мог отказаться от них «за ненадобностью»!

— Очевидно, они используют вместо рук свои магнетические способности, — добавил Аарон.

— Вряд ли это адекватная замена. Я слышал, что они неплохо совмещают себя с электромагнитными приборами. Но даже такая интересная способность не в силах заменить им электросварочный аппарат. Или помочь им использовать его в деле. Вот почему нас всех очень удивило, что они вдруг начали проявлять повышенный интерес к Чужеземному Городу на Майриксе. Ты, конечно, считаешь их безобидным видом и, возможно, находишь нашу озабоченность нелепой и смешной. Однако аналитики из Института гуманоидов придерживаются иной точки зрения. Они утверждают, что самийцы в скором времени составят нам наибольшую конкуренцию среди всех прочих рас. Пока это мнение меньшинства, но оно тревожит многих, в том числе и меня.

— Тем не менее самийцы действительно выглядят безобидными, — сказал Аарон. — Мне кажется, мнение твоих аналитиков несколько парадоксально.

— А ты загляни под этот парадокс. Каким образом самийцам удалось так далеко продвинуться на пути прогресса? Они лишены почти всех качеств, необходимых для выживания вида. Хотя, конечно, в век манипуляционной мегаэнергетики физическая мощь тела уже не играет особой роли. Но как они уцелели до этого счастливого времени? Благодаря быстрому мышлению? Нет! Используя ловкость тела и скорость передвижения? Нет! У них напрочь отсутствует способность к передвижению и манипуляции. Они не могут ни ходить, ни плавать, ни летать. Они даже не могут бросить бейсбольный мяч. Эдакие ничтожные и смехотворные существа.

— Но ведь все так и есть, — с усмешкой произнес Аарон. — И я не понимаю, как кто-то может думать о них по-другому.

— Каждый вид имеет свою собственную стратегию выживания, и каждая стратегия основывается на борьбе с силами природы и своими конкурентами. Так каким же образом самийцам удалось создать свою цивилизацию, если любая килька дала бы им сто очков вперед в вопросах выживания?

— Это уже риторика, — ответил Аарон.

— Да, я не могу привести никаких доказательств. Но запомни, философы и аналитики Института гуманоидов просят нас как следует присмотреться к самийцам.

— А какое задание хочет дать мне Совет?

— Ты получишь его позже — на официальной встрече. Однако я думаю, тебе лучше узнать о нем сейчас, чтобы ты мог потом без колебаний принять или отклонить поставленную перед тобой задачу. Мы хотим, чтобы ты отправился на Майрикс и оценил сложившуюся там ситуацию. Кроме того, тебе придется посетить город чужаков и встретиться с Лоренсом, а также другими членами исследовательской группы.

— В принципе, я так и думал.

— И еще мы хотим, чтобы ты взял с собой самийца.

— Зачем?

— Чтобы ты мог к нему присмотреться. Но учти, что он тоже будет изучать тебя.

— А что мне передать Лоренсу?

Мэтью на миг задумался, а потом сказал:

— Ты человек нашего поколения, Аарон. Ты знаешь наши взгляды, а мы знаем твои. Та экспедиция в Чужеземный Город состояла из молодых мечтателей, и теперь мы хотим, чтобы среди них оказался наш представитель. Посмотри, что они там обнаружили, и сообщи нам об этом. Но если ситуация будет из рук вон плохой или если ты поймешь, что нашей расе грозит какая-то опасность…

— Мэт, ты говоришь довольно странные вещи, — прошептал Аарон.

— Да, но они должны быть сказаны. Одним словом, оцени ситуацию и сообщи нам свое мнение.

— А если ситуация покажется мне критической?

— По мнению некоторых аналитиков, для нашей цивилизации было бы лучше, если бы Майрикс и город чужаков вообще никогда не существовали. По их словам, наша раса лишь выиграет, если Майрикс разлетится на куски в каком-нибудь почти случайном атомном взрыве.

— Я надеюсь, ты не сторонник этой точки зрения? — спросил Аарон.

— Конечно, нет. Мне только хотелось пояснить тебе, как далеко мы можем зайти, защищая свой вид, Аарон! Если Майрикс опасен для землемов, умри, но извести нас об этом! Мы должны знать, какая сила угрожает людям!

— Ладно, допустим, такая сила действительно есть. Но кем бы ни были эти заговорщики, вряд ли они окажутся настолько глупыми, что позволят мне предупредить вас об опасности. Они нейтрализуют меня так же быстро и эффективно, как Лоренса и других.

— Мы учли такую возможность. Дай мне свою руку, Аарон. Вот! Держи крепче! Теперь ты тоже можешь кое-что сделать, если почувствуешь, что землемам угрожает реальная опасность.

— Что это, Мэт? Что ты мне дал?

— Это бомба. И ты знаешь, как она действует.

Аарон осмотрел небольшой предмет, который лежал на его ладони.

— Термоядерная? — спросил он.

Мэтью кивнул.

— Какая дальность действия?

— Она снесет все, что есть в Чужеземном Городе.

— Забери ее назад!

— Неужели ты позволишь, чтобы нашу расу и дальше подталкивали к самоуничтожению?

— Нашу расу никто никуда не подталкивает. Успокойся, Мэт. Тревога и страх ослепили твой разум.

— Я тебе уже говорил о наших подозрениях относительно самийцев. Неужели ты отрицаешь возможность законспирированной деятельности против расы землемов?

— Нет, это просто немыслимо.

— Но допустим, такой заговор все же существует. Скажи, ты будешь стоять в стороне? Предположим, мы дадим тебе все доказательства, и ты увидишь, что влияние чужаков отравляет культуру нашей расы, подрывает ее мораль и делает землемов непригодными для выживания среди других разумных видов. Предположим, что минута решила бы все, а твое бездействие обрекало бы расу на вымирание. Неужели ты и тогда отказался бы взять эту бомбу? Неужели ты сказал бы, что тебе омерзительно убийство врагов, даже ради спасения собственного вида?

— Твои слова звучат слишком мрачно, — сказал Аарон. — Но если ты действительно считаешь, что такая угроза существует…

Он положил миниатюрную бомбу в мешочек на своем поясе.

Зал заседаний был невелик. В центре под кольцом осветительных ламп находился длинный овальный стол, за которым сидели пятнадцать делегатов от сообщества Землема. Двое из них прилетели с планеты предков — великой Земли, воспетой в песнях и легендах. Они не принимали участия в горячих дебатах, и Аарон полагал, что, будучи слишком далекими от событий в системе Миниэры, эти люди мудро возложили решение на тех, кто был непосредственно связан с Майриксом.

Собрание вел Кларксон, очень представительный и высокопоставленный чиновник из Магистрата-2 — крупнейшей ассоциации космических рас. Взглянув на Аарона, он мягко улыбнулся и спросил:

— Могу я узнать ваше мнение по поводу того, что вы недавно услышали от Мэтью?

— Не знаю, что и сказать, — ответил Аарон. — Ситуация кажется очень запутанной и неопределенной.

— И как, на ваш взгляд, нам стоило бы поступить? — настаивал Кларксон.

— Надо попытаться собрать информацию, и тогда все встанет на свои места, — ответил Аарон.

— Вот такой ответ мы и надеялись от вас услышать, — произнес Кларксон. — В этой ситуации есть несколько неясных моментов: Майрикс с его новым и неопределенным статусом; город чужаков, о котором мы с каждым годом знаем все меньше и меньше; непонятное и тревожное молчание Лоренса; причины, по которым в Чужеземный Город стекаются люди, и, наконец, самийцы, чей интерес к Майриксу вызывает у нас определенные подозрения.

— Я в этом почти не разбираюсь, — сказал Аарон. — Может быть, вам лучше направить туда одного из своих людей?

— Мы так не думаем, — ответил Кларксон. — Данный вопрос не раз уже подвергался обсуждению, и мы считаем, что объективную оценку ситуации может дать только беспристрастный наблюдатель. Вот почему, уважая ваш разум и жизненный опыт, мы просим вас выяснить истинное положение дел на Майриксе и предпринять те действия, которые покажутся вам наилучшим выходом. Конечно, нам хотелось бы участвовать в процессе принятия наиболее радикальных решений, но мы понимаем, что связь с нами может оказаться невозможной. И, конечно, найдется множество безотлагательных вопросов, когда у вас просто не будет времени выслушивать советы домашних авторитетов. Мы не можем претендовать на роль компетентных людей, поскольку не знаем, что творится на Майриксе. Поэтому действуйте на свой страх и риск. Отныне вы наш генерал, и мы доверяем вам наши армии. Но сначала узнайте, есть ли у нас вообще какой-нибудь противник?

В конце концов Аарон согласился отправиться на Майрикс и выяснить те вопросы, которые поставил перед ним Совет. Говорить было больше не о чем; встреча подошла к концу, и делегаты начали расходиться.

Задание казалось предельно ясным. Ему следовало оценить ситуацию на Майриксе и определить, насколько она угрожала той или иной группе гуманоидов. Если какая-нибудь опасность действительно существовала, он должен был перейти к решительным действиям. Одним словом, проще некуда.

И все же как странно вел себя Лоренс. Почему он так упорно уклонялся от контактов с семьей и Советом? Почему он наотрез отказывался говорить о работе своей группы и о состоянии дел в Чужеземном Городе?

Его мысли так быстро перескочили к сыну, что Аарон осознал это как подсказку своего подсознания.

— Мое решение будет зависеть от того, что скажет Лоренс, — прошептал Аарон. — А значит, Лоренс — это ключ к разгадке.

Для полета на Майрикс Совет выделил «Артемиду» — быстроходный крейсер, к которому Аарон и Октано подлетели на скоростном челноке. Тот уже ждал своих пассажиров в точке омега, где находилось пятно соскока для межпланетного гиперпрыжка. Масса космических тел влияла на нейтронные поля, поэтому пятна соскока располагались, как правило, на удаленных орбитах. Точки омега создавали невидимую паутину, по нитям которой корабли совершали гиперпрыжки, мгновенно преодолевая огромные расстояния.

Следуя правилам этикета, Аарон поспешил в центр управления, чтобы приободрить самийца перед его первым гиперпрыжком. Сам он предпочитал проводить такие минуты в уединении. Во время соскока Аарон обычно переживал визуальную галлюцинацию, где среди мелькавших огней перед его глазами возникал геометрический узор из тонких изогнутых линий. Подобное переживание не представляло собой ничего особенного, но он по-прежнему считал его личным моментом. Перемещение «отсюда» и «туда», почти мгновенно происходившее в особом гиперпространстве, воспринималось многими как аналог смерти. Оно убивало и тем не менее оставляло живым.

— Вы готовы? — спросил Аарон самийца.

— Думаю, да, — ответил Октано Хавбарр.

Автопереводчик четко отразил слабый оттенок сомнения, которое испытывал каждый, кто отправлялся в свой первый гиперпрыжок.

— На самом деле все не так серьезно, — сказал Аарон.

— Но я слышал, что перемещение влияет на некоторых больше, чем на других, — ответил самиец.

— Это верно.

— И еще я слышал, что самийцы более склонны к побочным эффектам гиперпрыжка, чем остальные виды.

— Да, на несколько процентов, — ответил Аарон. — Однако разница почти неощутима.

— Между прочим, одним из побочных эффектов является летальный исход.

— Мне говорили о чем-то подобном. Но, возможно, вам следовало подумать об этом немного раньше — перед тем, как отправляться в полет.

По поверхности темно-бронзового куска бекона пробежала едва заметная рябь. Аарон мог поклясться, что существо, сидевшее в центре серебристой паутины, пожало плечами.

— Мы все еще в подпространстве? — спросил самиец.

— Да, и будем там еще несколько минут.

— Почему вы мне не сказали, что прыжок уже начался?

— Мое предупреждение встревожило бы вас еще больше. Поэтому я решил промолчать.

— Возможно, вы правы, — сказал Октано. — Итак, я совершил свой первый гиперпрыжок и остался живым.

— Поздравляю. Надеюсь, что в следующий раз вы найдете его даже в чем-то забавным.

— Забавным, — задумчиво прошептал Октано. — Ах да. Мне говорили об этом на ознакомительных лекциях. Ваша раса приписывает большое значение переживанию забавных моментов. Это действительно так?

— Я бы не сказал, что приписываю им какое-то значение, — ответил Аарон. — Просто мы, землемы, обладаем хорошо развитым чувством игры.

— О, это одно из тех важных понятий, которые мы, самийцы, должны изучить. Так что же такое игра? До сих пор мы воспринимали этот термин как качественное определение рабочей функции. Но, очевидно, в нем заложен более глубокий смысл.

— Вас действительно интересует идея игры?

— О да, — заверил его Октано. — Мы считаем ее очень важной. Наши эксперты полагают, что игра является катализатором сознания, то есть элементом, необходимым для развития высшего разума. Как вы знаете, самийцы не склонны к играм. Но мы решили наверстать упущенное. А знание достигается через опыт других и собственные эксперименты.

— Вы не похожи на других самийцев, которых я встречал, — сказал Аарон. — У вас прекрасный юмор, хотя вы и отрицаете это. Может быть, ваша раса не так мрачна, как кажется?

— Я не считаю самийцев мрачными. Однако при первых встречах с другими разумными видами мы, наверное, выглядели немного замкнутыми и туповатыми. Например, в общении с землемами нам не хватает способности к быстрым остроумным ответам, которые так оживляют и украшают ваш мыслительный процесс. Мы сразу заметили, как вы быстры, нервозны и агрессивны. В вас было то, чего не хватало нам. И тогда, произведя критическую оценку, мы задумались о том, как нам вести себя при жесткой конкуренции видов.

— За последнее время я слишком часто слышу об этой идее, — сказал Аарон. — Неужели вы тоже считаете межвидовую конкуренцию обязательной?

— Я не очень разбираюсь в таких вопросах, — ответил самиец. — Но мне известно, что подобные вещи происходят независимо от нашего желания. Каждая из рас хочет сохранить ту форму, которую принял их разум. И в конечном счете любой вид желает уподобиться богу. Мы не хотим наносить друг другу вреда, однако каждому понятно, что его вид не будет божественным до тех пор, пока другая раса заявляет о себе то же самое.

— Должен сказать, что весь этот разговор о расовой конкуренции и выживании сильнейших производит на меня довольно тягостное впечатление. Возможно, вы правы, и жизнь действительно является борьбой за существование, но мне как-то тоскливо слышать об этом.

— Как странно, что вы говорите такие слова, — произнес самиец. — Я всегда считал, что вы, землемы, придерживаетесь концепции видового выживания любой ценой.

— Кто вам сказал такую глупость?

— Это общее мнение.

— Оно неверное.

— Вы просто не хотите признавать правду. А она заключается в том, что между нашими видами начинается конкурентная борьба. Причем у моей расы не очень хорошие шансы на победу.

Аарон почувствовал раздражение. Его ожидала впереди огромная и ответственная работа. Так почему же он должен был выслушивать еще и это лицемерное хныканье, похожее на ту дрянь, которой его пытались накормить Мэт и члены Совета?

Аарон с тоской подумал о том времени, которое ему предстояло провести рядом с этим существом. Дело могло затянуться на несколько дней, а возможно, даже на недели и месяцы. Он решил уточнить их позиции с самого начала. Кроме того, самиец сам нарывался на выяснение отношений. С этим надо было кончать сейчас, чтобы не усложнять себе жизнь на Майриксе.

— Пока я тоже не вижу, каким образом вы могли бы покорить остальные разумные расы, — сказал Аарон. — Но, учитывая ваш удивительный прогресс при полном отсутствии мануальной оснащенности, у вас, очевидно, еще появится такая возможность.

Самиец погрузился в мрачное молчание.

— Обычно люди считают бестактным намекать нам на отсутствие членов, пальцев, ступней или щупалец, — сказал он через пару минут. — Это невежливо. Вы же не упрекаете горбатого за горб, насколько я знаю из вашей собственной литературы.

— Но позвольте отметить, что, помимо отсутствия мануальной подвижности, вы не имеете даже голосового аппарата, — продолжал Аарон. — Неужели на заре развития ваши предки рождались со встроенным голосовым синтезатором? Какова же тогда ваша концепция разума?

— Наверное, именно это вы, землемы, и называете юмором? Или я перепутал юмор с искренностью?

— Они часто возникают вместе, — ответил Аарон. — Но в данном случае вы совершенно правы. У каждого из нас есть свои проблемы: у землемов, самийцев, нексиан, цефалонов, кротонитов и локриан. Я думаю, что даже у могущественной Седьмой расы не все шло гладко. Иначе бы они не исчезли, верно?

— Возможно, вы не поверите, но все это время я изо всех сил старался блеснуть перед вами тем, что мы, самийцы, считаем верхом юмора, — сказал Октано. — И я вынужден признать, что в этом направлении вы нас обходите на целый корпус. Вот почему мы, собственно, и пытаемся модифицировать себя. А вы, наверное, знаете, как мы хороши в самоконструировании. Да, нам требуется время на освоение новых идей, но зато потом мы воплощаем их в жизнь с величайшим упорством. Увидев, насколько быстры другие виды, мы переделали свои синаптические отклики. После знакомства с землемами мы ввели в наш соматотип расширенную градацию агрессии. И самийцы пойдут на все, чтобы стать достойными конкурентами в межвидовой эволюционной гонке.

На какой-то миг Аарону даже не поверилось, что эти высокопарные слова исходили из темно-коричневого продолговатого параллелепипеда, который больше напоминал кусок зачерствевшего бекона, чем живое разумное существо.

Вот что он писал в своем письме к Саре:

Теперь ты можешь представить, до какого состояния мы довели друг друга к моменту высадки на Майрикс. Пытаясь стать хорошими напарниками, я и Октано перешли на мужской откровенный разговор. И кто тогда мог подумать, к какому аду это приведет. Капитан Френклин и другие офицеры «Артемиды» старательно уклонялись от наших споров. Я полагаю, они уже не раз перевозили дипломатические миссии, состоявшие из представителей разных рас. Во всяком случае, они относились ко мне и самийцу с полным беспристрастием. Без свежего притока сил и мнений мы с Октано начали уставать друг от друга. Меня уже мутило от разговоров с существом, которое походило на кусок бекона. И думаю, что самиец относился к моей наружности не менее предвзято.

А потом на горизонте появился Майрикс, и пришло время расставаться с экипажем «Артемиды». Капитан перевел корабль на геосинхронную орбиту и предложил нам спуститься на планету в челноке. По своей душевной простоте я попросил его высадить нас прямо в городе чужаков.

— Боюсь, что это будет невероятно сложным делом, — ответил Френклин.

Он казался слишком молодым для такой ответственной должности. Но, несмотря на возраст, ему доверили правительственный корабль, оснащенный гиперприводом и новейшей техникой космосвязи. Как сказал мне один из старших офицеров, молодые капитаны без колебаний наказывали за малейшую провинность и обладали очень быстрыми рефлексами, неоценимыми в минуты физической опасности.

— О какой сложности может идти речь? — с удивлением спросил я. — Какая вам разница, где сажать посадочный челнок?

— Чтобы получить разрешение на посадку в Чужеземном Городе, нам придется пройти через массу формальностей, — ответил капитан Френклин. — Вам будет проще пробраться туда по официальным каналам.

— По официальным каналам?! — воскликнул я. — Откуда они тут взялись! Насколько мне известно, Майрикс никому не принадлежит!

— Боюсь, что за последнее время ситуация сильно изменилась, — тактично ответил капитан.

Аарон попросил спустить их на Майрикс в «волчке». Рекламные буклеты называли «волчок» источником незабываемых впечатлений. И на этот раз они не преувеличивали. Кокон капсулы вращался и скручивался в зареве сплетавшихся выхлопов, и его медленные волнообразные движения оказывали на пассажиров гипнотическое воздействие. К тому времени когда «волчок» достиг поверхности планеты, Аарон и Октано находились в такой эйфории, что почти не сопротивлялись внезапно налетевшей на них группе воинственных чиновников. Уяснив, что землем и самиец прибыли по мандатам Совета, бюрократы немного успокоились, и их поведение стало более сносным.

— Я понимаю, что согласно уставу мы не имели права открывать на Майриксе иммиграционную и таможенную службы, — говорил им высокий краснощекий гуманоид, которого остальные называли капитаном Дарси Драммондом. — Однако ситуация требовала наведения порядка. Мы должны были поддержать закон и завоевать доверие народа. Вы, очевидно, знаете, что три года назад Майрикс считался необитаемой планетой. По правде сказать, я в то время о ней даже и не знал. Но потом сарпедонская экспедиция открыла здесь Четвертый Чужеземный Город, и сюда потянулись люди — я имею в виду представителей всех шести рас. Так как планета никому не принадлежала, нам потребовался ряд компромиссов, и с этого момента возникла необходимость в органах местной власти. Для водных рас мы создали океан; для летунов — увеличили плотность атмосферы. Пустыни превратились в зеленые поля, а на бесплодных холмах появились сады и леса. Естественно, некоторые требования противоречили друг другу, и каждой расе приходилось в чем-то уступать. Здесь вам надо привыкать ко всему: к гравитации, к климату и даже запаху почвы. Но, несмотря на эти трудности, люди продолжают прибывать на Майрикс сплошным потоком, и с каждым днем их становится все больше и больше.

— Их притягивает город чужаков, — сказал Аарон.

— Конечно. Хотя наш Город — это только символ. Символ, который обозначает встречу рас или — на более высоком уровне — сообщество свободных мыслителей.

Аарон уже устал от подобных разговоров. У него сложилось мнение, что местные власти изо всех сил пытались оправдать свое существование. Они с таким упоением описывали Майрикс как центр великих событий и так настойчиво доказывали свою руководящую роль, что Аарон даже начал находить в их заявлениях признаки маниакальной одержимости.

Хотя в тот период он чувствовал себя просто отвратительно. Весь мир казался ему до странности зыбким и нереальным. Он надеялся, что этот недуг пройдет, но с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Аарон никак не мог понять, почему Совет доверил ему оценку таких сложных и запутанных событий. Они ускользали от его взора, как нити невидимой паутины. А может быть, Мэтью и его друзья испугались ответственности и поспешили переложить ее на чужие плечи?

Все было бы не так плохо, если бы он болел по-настоящему. Но его недомогание не имело отношения к физиологии. Оно смущало рассудок, тревожило душу, но не походило на то, что люди называли болезнью. Это было что-то иное — более сильное и тревожное. И Аарон начинал бояться его.

Местные власти выделили для него комнату в отеле «Сола». Прежнего обитателя скорее всего просто выгнали из номера. Постель перестилали второпях, и матрац наполовину не доходил до спинки. Заглянув под кровать, Аарон нашел куклу — маленького арлекина в полфута высотой, с бандитской маской и в помятой испанской шляпе. Отдернув портьеру, он увидел еще одну куклу — толстую соломенную хрюшку в фартучке из коленкора. Аарон сел на низкий подоконник, потом поднялся и потянулся. Ему вдруг захотелось что-то сделать.

В тот же миг раздался стук в дверь, и в комнату вошла девочка лет десяти-одиннадцати, с круглым грязным личиком и надутыми губами.

— Я оставила здесь свою куклу. Может быть, вы ее видели, сэр?

— Тут их две. Которая из них твоя?

Девочка подошла к нему и внимательно осмотрела обе куклы. Забрав толстую хрюшку, она выбежала из комнаты.

А потом он заметил мух. Они ползали по стенам и потолку. Достав из сумки баллончик с нужным средством, Аарон привел ситуацию к галактическим стандартам. Тем не менее он считал, что администрация отеля проявила вопиющую халатность. Стандарты санитарии выполнялись даже на вновь открытых и малоисследованных планетах. Без подобных норм не могло быть и речи о безопасных полетах в Галактике, тем более о комфортном проживании в чужих мирах. И если администрация какого-то провинциального отеля не желала выполнять таких минимальных требований, то как могло мощное сообщество гуманоидов справиться с проблемой столь долгожданных сверхгалактических путешествий?

Аарон решил спуститься в ресторан. Он вышел на темную лестничную клетку и едва не упал, споткнувшись о шесть кукол. Несмотря на разные формы и размеры, они все походили друг на друга своим неприметным и каким-то двусмысленным видом.

С той поры он не мог и шагу ступить, чтобы не наткнуться на какую-нибудь куклу. Они возникали с бесконечной последовательностью форм, имен и чисел; они исчислялись тысячами, и среди них попадались как классические типажи, такие, как Дональд Дак и Микки-Маус, так и совершенно незнакомые монстры из цефалонского игрушечного пантеона. Аарон не понимал, откуда они появлялись. Он не понимал их смысла и предназначения. И, конечно же, он не раз задавал себе вопрос: а не играет ли кто-то с ним в куклы?

— Почему вы больше не говорите со мной о древней цивилизации? — спросил Аарон.

— Не имею повода, приятель, — ответил Октано.

— Тогда расскажите о себе. Кто вы?

— Просто другое существо.

— То есть другого вида?

Откинув голову назад, Октано засмеялся. И вот тогда Аарон нашел одну из тех огромных кукольных фабрик, где маленькие люди, похожие на гномов, производили свой бесконечный ассортимент. Их куклы угрожали завалить собой некогда гармоничную реальность. И эти куклы были оскорблением для здравомыслия людей — а вернее, их неприспособленной модификацией. Они собирались вокруг Аарона и наблюдали за ним. Как капризные боги, они скорее притворялись разумными, чем действительно обладали разумом. Вот почему своим интеллектом они напоминали человеку огромных крылатых динозавров за день до появления настоящих птиц.

— Вы, землемы, думаете, что эволюция не может обойтись без интеллекта, — говорил ему самиец. — Но уверяю вас, природа не скупится на эксперименты. И последнее слово в этом споре еще не сказано. Нам кажется, что процесс развития остановился на нас самих. Но подобное предположение нелепо. Вселенная беспристрастна. Возможно, она вообще не такая, как мы ее воспринимаем. Вспомните, сколько раз события не оправдывали ваших ожиданий. Разве не логично предположить, что подобное может произойти и в большем масштабе? Вряд ли наша реальность избежала этой двойственности.

— Но что может управлять Вселенной, кроме разума?

— Вы, очевидно, думаете, что вещи существуют только для того, чтобы их кто-то мог понять. Но так ли это на самом деле? Какая разница событиям, поймет их кто-нибудь или нет?

А куклы продолжали появляться, подавляя своим видом людей.

Эти силы не имели выбора. Неважно, что все летело к чертям. Важно было удерживать кукол в уме, слегка пожимая им ручки. Так вот, значит, как чувствует себя человек, осажденный странными и неуютными мыслями. И вот почему в порыве страха слабые люди лелеяли надежду вернуться в свои родные миры. Но это была плохая идея. Лучше шагнуть под лазер, чем улететь отсюда. Потому что в будущем черное пространство между звездами наполнится ужасом — таким же огромным, пустым и холодным. Аарон вдруг вспомнил, что его ждут дела. Ему захотелось встать, собрать свои вещи и добраться до сути вопроса. А потом попробовать его решить.

Иногда он знал, в чем заключался этот вопрос, но в остальное время его мучили сомнения. Аарон по-прежнему жил в «Сола», поскольку этот отель привлекал его любопытным убранством. Словно пьяный моряк, вернувшийся из дальних странствий, он каждый день находил здесь что-то новое, немного странное, но до боли знакомое. А за окнами начинался сезон муссонных дождей, и холмы вокруг города чужаков сияли, как нить накала. Он смотрел на тощие можжевеловые деревья, посаженные в строгом порядке вдоль длинных и белых дорог. И из каких-то иерархических измерений эти белые дороги напоминали ему кости, выброшенные в жару. Хотя, может быть, он просто перепил арак. Аарон уже не помнил, когда он начал пить эту гадость. Наверное, сразу после своего приезда на контрольный пункт, который располагался у границы Чужеземного Города. По правде говоря, он вначале даже не мог понять, алкоголь это или наркотик. Приятный способ убить время и самого себя, как сказал его внутренний голос. Однако Аарон сомневался, что голос принадлежал ему. Хотя кому еще он мог принадлежать?

Он с трудом вспоминал о том деле, которое привело его на Майрикс. Наверное, сказывалась болезнь. Но что бы он делал, если бы не болел? Аарон знал, что этот недуг предохранял его от принятия решений. Болезнь защищала его от тайного смысла бесед, которые он вел с Сарой. А она все чаще приходила к нему, хотя Аарон понимал, что это невозможно. Сары тут не было — она осталась на ферме размером с Италию, выращивая бобовые усики и своего ребенка. Как же его зовут? Ребенок Сары. Интересно, кого она ждет — его или Лоренса?

А Сара вновь начинала разговор. Он знал, что на самом деле ее здесь нет, но от этого ему не становилось легче. Она казалась такой реальной и доступной. Высокая, степенная и сероглазая. Он любовался ее губами, полными неги и запаха моря. Из-под заколки выбивалась прядка черных волос. И Аарон тревожился о своем рассудке. Но тревога утихала; болезнь защищала его от сильных чувств и эмоций.

— Ты понял свою проблему? — спрашивала его Сара.

— Нет. Я вообще ничего не понимаю, — отвечал Аарон. — Скажи, что происходит? Что все это значит?

— Бедный Аарон. Так что же для тебя важнее — событие или его смысл?

— Ты хочешь сказать, что суть и предназначение — разные вещи?

— Я хотела сказать, что он хочет увидеться с тобой.

— Кто? Лоренс?

— Нет, — ответил знакомый голос. — Боюсь, что не Лоренс.

В комнату въехала маленькая трубчатая машина самийца. С некоторых пор Октано перестал казаться Аарону куском залежавшегося бекона. Без всяких диснеевских дорисовок он превратился в личность — в того, кого можно узнать.

— Мои приветствия, — сказал самиец. — Как вам такое шутливое начало беседы? Не удивляйтесь. Я сейчас изучаю беспечность. И она мне неплохо удается, верно? Но у меня к вам просьба — не могли бы вы дать мне знать, если ваше здоровье улучшится.

— Хорошо, я вам скажу, — ответил Аарон.

— Меня тоже одолевает небольшое недомогание, — сказал самиец.

— Что вы говорите?

— Да. Оно какое-то время искажало мою визуальную перспективу.

— А как теперь?

— Я готов отправиться в город чужаков, если, конечно, вы составите мне компанию. Нам выписали все необходимые документы, и теперь наш отъезд зависит только от вашего слова.

— Давайте поедем утром, — сказал Аарон.

Но все оказалось не так-то просто.

С наступлением утра Аарон направился к Воротам Стромского, через которые проходила ближайшая дорога в город чужаков. Рядом с высокими деревянными створками, укрепленными полосками кованого железа, стояла небольшая группа землемов и особей других видов. Он хотел спросить, почему это сооружение назвали Воротами Стромского, но люди, к которым он обращался, были заняты своими делами и не желали говорить с ним о предстоящем путешествии.

— С вами будет все хорошо, — отвечали они на его вопросы. — Можете не сомневаться.

И они отворачивались с таким виноватым видом, что Аарон поневоле начинал задумываться о безопасности этого мероприятия. Он пытался выяснить, что же все-таки было не так, но его вопросы оставались без ответов. Они притворялись, что не понимают его.

— Ничего плохого. Все будет хорошо.

— А где самиец? — спрашивал он.

И они вновь смущенно отворачивались.

— Какой самиец? О ком вы говорите?

Все удивленно разводили руками, пока один юноша, похожий на мальчишку, не догадался сказать:

— Ваш приятель встретится с вами позже.

Его ответ еще больше встревожил Аарона, но времени на расспросы не осталось. Кто-то открыл ворота, руки добровольных помощников подтолкнули Аарона к отверстию, и он сам не заметил того, как сделал несколько шагов.

Шагов действительно было несколько, но они увели его в сторону от правильного пути. Пройдя ворота, Аарон оказался на окраине Чужеземного Города. Перед ним возвышалась каменная арка, которая напоминала вход в старинную крепость. Сквозь сводчатый проем виднелись несколько мостовых. У него сложилось впечатление, что строители использовали брусчатку из эстетических соображений, потому что всем известно, какое приятное чувство создают мощеные улицы, сияя после дождя, и каким прекрасным бывает цоканье копыт, когда по мостовым проносятся лошади. Это место казалось тихим и уютным. И Аарон вдруг понял, что город чужаков не был ему чужим.

— Кто вы? — спросил он.

— Я Миранда, — ответила стройная загорелая девушка.

«Светлая копна волос и маленький рот, созданный для поцелуев. Странно, но именно так люди и думают друг о друге», — размышлял Аарон, пытаясь оправдать свое сексуальное влечение.

— А это город чужаков? — спросил он.

— Да. Хотя нет, не совсем.

— Тогда где же мы находимся?

— Они называют это оборотной зоной. Здесь не так, как на остальной части планеты, но и не совсем так, как в Чужеземном Городе. Тут вы можете немного отдохнуть и акклиматизироваться.

— Но я тороплюсь! — воскликнул Аарон. — У меня серьезное задание от Межпланетного Совета. Я должен осмотреть Город и сделать кое-какие выводы.

— О-о! Тогда мне все ясно, — ответила Миранда. — Что вы хотите на обед?

— Я не голоден, — сказал Аарон.

Хотя на самом деле он не отказался бы от хорошего завтрака, и, наверное, Миранда поняла это по его виду. Она ввела Аарона в один из домов, окна которых выходили на тенистую улочку. Пройдя несколько комнат, он оказался в столовой, расположенной в задней части здания. На небольшом столе, покрытом белой скатертью, лежали салфетки и столовое серебро. Чуть дальше находилась кухня. Через открытую дверь Аарон увидел деревянные полки, заставленные горшками и кастрюлями.

— Может быть, вы скажете мне, что все это значит? — спросил он у девушки.

— Сначала вы должны покушать, — ответила Миранда. — У нас еще будет время для объяснений.

Он давно не ел такой хорошей пищи. Консервированную ветчину дополняли свежие яйца, ароматное масло и хлеб домашней выпечки. Перед кувшином молока стояли керамические кружки, в которых дымилась жидкость, похожая на кофе. Миранда не стала садиться за стол, но все время находилась рядом. Она подкладывала ему кусок за куском или убегала на кухню, чтобы через миг вернуться с тушеными фруктами, вареньем или пирожными.

Утолив голод, он решил приступить к расспросам. Но Миранда, выглянув в окно, заметила на улице какого-то мужчину. Она повернулась к Аарону и с игривой улыбкой подозвала его к себе.

— Вот, посмотрите, — шепнула ему девушка. — Это Мика. Мой дядя. Он принес нам новости о дарфиде.

— А что это такое? — спросил Аарон.

— Ах, я забыла. Вы не знаете старого языка. Дарфид означает встречу всех владык диеты.

— Что-то мне вообще ничего не понятно.

— Немного терпения, и вы все узнаете, — сказала Миранда. — Но сначала я познакомлю вас с дядей.

Мика выглядел очень старым и немощным человеком. Очевидно, он полностью использовал свои жизненные циклы, и теперь у него в запасе осталось лишь несколько лет. Когда-то давно Аарон встречал на Сесте такого же старого землема. И он помнил, с каким благоговением относились люди к этому старику.

Встреча с Мирандой и ее дядей казалась абсолютно невозможной. Тем не менее Аарон принял ее как должное. Собрав остатки былой рассудительности, он еще раз попытался оценить ситуацию. Допустим, ему действительно удалось проникнуть в Чужеземный Город, хотя, по правде говоря, он в этом сильно сомневался. Но, допустим, он все же добрался до конечной цели своего пути. Тогда где же здесь руины древнего города? Где те люди, которые их изучали? Аарон хотел спросить об этом Миранду и Мику, но их не оказалось рядом. Они всегда куда-то исчезали, когда у него появлялись конкретные вопросы. Миранда часто уходила в поля, которые простирались за городскими стенами — скорее всего на огород, потому что она всегда возвращалась оттуда с корзинкой овощей. Но вот куда уходил Мика? Аарон подозревал, что старик просиживал дни в каком-нибудь городском баре, где он пил пиво в компании закадычных друзей. Однако почему он тогда не приводил этих друзей в дом и не знакомил их с Аароном?

А как сладки были ночи, проведенные с Мирандой! Прекрасные ночи! Иногда Мика тоже оставался в доме, но к вечеру он всегда уходил в беседку — на свой любимый потрепанный диван. Погода стояла теплая, и сон на свежем воздухе шел старику только на пользу. Тем не менее такое положение дел смущало Аарона, и он всегда немного терялся, оставаясь наедине с Мирандой. Она часто пела ему старинные и печальные песни, а иногда читала стихи на языке, которого он не знал. Время от времени они ходили в лес и собирали грибы и орехи. В лесу жили белки, и на каждой опушке росли большие ярко-желтые тыквы. Он находил это странным, хотя и не знал почему. Когда же Аарон пытался задуматься над этим, у него начинала болеть голова, и он догадывался, что сходит с ума. Но такие мысли были очень неприятными, и поэтому Аарон переключался на что-нибудь другое. Как и каждый, кто сходит с ума, он понимал, что об этом лучше ничего не знать.

— Миранда, — спросил он однажды, — когда мне можно будет увидеть своего сына?

Она с удивлением посмотрела на него:

— О ком ты говоришь?

— О своем сыне Лоренсе. Он живет в Чужеземном Городе. Мне хотелось бы с ним встретиться.

— Ты, наверное, что-то путаешь, Аарон. Ты еще слишком молод, чтобы иметь сына.

Они взглянули друг другу в глаза, и Аарон понял, что, если он сейчас согласится с ней, ее слова станут правдой. Такого соблазна он еще не переживал никогда. Подумать только! Ему могли вернуть все прожитые циклы! Но за это требовалась плата, которую он не мог себе позволить.

— У меня есть сын, Миранда. И он намного старше тебя.

Она метнула на него колючий взгляд:

— Я не ожидала, что ты так много знаешь!

— Когда же мне с ним можно будет увидеться?

— Аарон, я предупреждаю тебя. Ты можешь все разрушить.

— Не вижу, каким образом. Я просто спрашиваю о своем сыне.

— То, что здесь происходит, не имеет к реальности никакого отношения, — сказала Миранда. — Неужели наша любовь так мало для тебя значит, что ты отбросил ее ради каких-то глупых вопросов? Где дядя Мика? Он объяснит тебе это лучше, чем я.

— Да, где дядя Мика? — спросил ее Аарон.

— О, я здесь! Я здесь, — отозвался старик, внезапно появляясь в углу комнаты и торопливо застегивая ширинку. — Нет мне, горемыке, покоя. В кои веки собрался по нужде, так и там достали.

— Что вы со мною делаете? — спросил его Аарон. — Кто вы, люди?

— Он видит нас насквозь, — шепнул Мика Миранде.

И тогда, взглянув на них более пристально, Аарон увидел удивительную вещь. Возможно, виной тому был танцующий свет свечей, который ласкал их фигуры, как пылкий любовник. А возможно, это происходило из-за того, что они выглядели потрясающе красивыми и совершенными — до какой-то нечеловеческой степени. Отсутствие изъянов лишало их реальности, и, наверное, поэтому они мерцали и дрожали в свете свечей, как зыбкий мираж. Мираж Миранды в длинной крестьянской юбке и мираж старика в голубом кителе пилота. В камине коттеджа пылал огонь, и его отблески танцевали по их фигурам, как по двум изваяниям из слюды.

Стоило ему заметить их странный облик, как его ошеломила мысль о нереальности всего происходящего. Он вновь подумал о своей болезни, и ему захотелось уйти.

Ему захотелось покинуть этот коттедж, который выглядел более домашним, чем сам дом, стоявший за ним.

Однако самое ужасное заключалось в том, что он не испугался. Его даже не удивило, что Миранда и Мика имели в себе какие-то потусторонние качества. Эта вялая отрешенность встревожила его больше, чем феерическая полупрозрачность Миранды. И тут было несколько возможных объяснений: он сходил с ума, переживал визуальные галлюцинации или, что хуже всего, находился в полном рассудке. Последнее предполагало, что его хозяева действительно являлись теми, за кого себя выдавали. Внезапно у него перехватило дыхание. Неужели он встретил существ, которые построили этот город? Неужели таким образом они вводили его в свое пространство, чтобы предстать перед ним и наладить контакт?

Аарон начал искать пути отхода. Он пока не нуждался в них, но опыт подсказывал ему, что такое время скоро придет. От коттеджа исходило что-то ужасное, и он все чаще находил в лицах Миранды и Мики какие-то тревожные и до сих пор не замеченные черты. Аарон мог следить за ними часами, посматривая искоса или разглядывая в упор. Иногда он замечал, как контуры их фигур начинали расплываться и дрожать, хотя это могло ему только казаться.

А потом Аарон повел свою игру, избрав простую, но проверенную тактику. Прежде всего он включил в распорядок дня утренние прогулки. С каждым днем они становились все длиннее и продолжительнее, и Аарон совершал их в любую погоду. Он знал, что его план продиктован безумием. Он понимал, что увяз в фантазиях ума. Но он не собирался сдаваться, отчаянно и по-прежнему лелеял надежду уйти.

Аарон продолжал растягивать свои прогулки, и никто не делал по этому поводу никаких замечаний. И вот однажды утром, когда тропа привела его к небольшому мосту через ручей, он перешел на другой берег и, оглянувшись, заметил, что ландшафт позади него немного изменился. Аарон понял, что пора уходить, и смело зашагал навстречу неизвестному.

Впереди раскинулось огромное поле. Аарон не знал, где именно находился Чужеземный Город, но ему казалось, что он выбрал верное направление. Через некоторое время равнина уступила место лесистым холмам. Тонкие стволы молодых деревьев тянулись до самого горизонта. Над головой раздавалось карканье ворон, которые следили за ним с ветвей, как стражи злого колдовского царства. А день, казалось, тянулся вечно, и низкое солнце белело на блеклом небе. Черные ветви мешали смотреть вперед и путали его мысли. Аарон устал. Но он знал, что останавливаться нельзя — во всяком случае, не здесь и не сейчас. Его ноги утопали в вязкой грязи, из которой росли деревья, и время от времени под подошвами чувствовалось что-то комковатое и отвратительное. Не желая даже догадываться о том, что это такое, Аарон торопливо шагал дальше. Он ощущал вокруг себя присутствие древнего зла, и даже солнце боялось спускаться к земле в таком зловещем месте. Он понятия не имел о своем местонахождении, но это его почти не волновало. Каждый путь имел свой конец, и Аарон хотел до него дойти — особенно если он ошибался в выборе направления. А чтобы куда-то дойти, надо шагать, пока все не кончится — вернее, пока не придешь, куда шел.

Увидев город чужаков, Аарон не поверил своим глазам. В своем уме он представлял его чем-то похожим на раскопки других знаменитых мест — например, таких, как Ур Халдейский, Вавилон, Кносс, Фивы или Карнак. В принципе, Аарон ожидал увидеть те же самые развалины, пусть даже более древние и экзотичные. Но руины на Майриксе отличались от всего, что он видел раньше. И это не казалось ему странным. Странным было то, что Чужеземный Город выглядел удивительно знакомым и родным.

Он привык к нему только после того, как построил себе хижину — небольшой и ветхий шалаш на краю болота. Поглядывая из-под руки через топь, Аарон рассматривал шпили и башни Города. Иногда он даже видел людей, которые ходили по широким улицам. Но все это происходило на другом берегу трясины, и пути туда, по всей вероятности, не было. Болото пугало его своим вероломством; длинный шест, опущенный в него, бесследно засасывало в тину за несколько секунд. И, сам того не желая, Аарон представлял себе жертв этой жуткой трясины. Перед его взором возникали скелеты с цепкими пальцами, и раздутые трупы, из глазниц которых сочилась зеленая слизь, манили его к себе, растягивая в усмешке синевато-багровые губы. Он отгонял эти видения прочь, но старался держаться от топи подальше. Время от времени Аарон собирался с силами и отправлялся в путь, обходя болото то слева, то справа. Примерно к полудню он неизменно поворачивал назад, считая себя не готовым для встречи с Городом. Все эти преграды на его пути встречались неспроста. Он должен был ждать, когда в нем что-то прояснится. И каждый раз, возвращаясь назад, ему было стыдно за свое нетерпение. Аарон чувствовал, что в нем происходили какие-то изменения, но он даже не надеялся их понять — во всяком случае, до тех пор, пока процесс трансформации не закончится.

Вокруг его помраченного рассудка появилась зыбкая стена неуверенности. И было забавно пожить какое-то время в преддверии ада. Преддверие ада оказалось хорошим местом.

А потом проблема болота поглотила все остатки его разума. Чужеземный Город манил своей близостью, но Аарон не знал, как перебраться через топь. Он просто ничего не мог придумать. Все его мысли сплелись вокруг этого вопроса, и он настолько ушел в себя, что, случись поблизости важное событие, оно бы так и осталось незамеченным. Аарон даже не мог сказать, когда он впервые услышал шум. Он был слишком занят своими размышлениями, чтобы заботиться о каких-то звуках, которые наполняли его хижину. При таких обстоятельствах проще было назвать эти звуки «странными», а затем забыть о них и вернуться к мыслям о болоте.

Но некоторые звуки по-прежнему притягивали его внимание. Например, сухой скрежет на стенах и стремительный топот каких-то маленьких кожистых существ, которые ползали по потолку. А потом он вдруг обнаружил, что реагирует на звуки даже тогда, когда они замолкали. Что-то подталкивало его к действительно большой проблеме. Что-то заставляло его отслеживать странные звуки, хотя он не находил в этом никакого смысла. Но стоило ли волноваться о смысле звуков, если он хотел отсюда уйти? Конечно, нет. И он снова думал о том, как перебраться через болото.

Время скользило над маленькой хижиной, и воды болота отражали в себе небесную высь. Иногда вечерами сквозь облака проглядывал закат, и тогда небо становилось невротически оранжевым или сомнительно пурпурным. Свет здесь не подходил под обычные человеческие мерки. Он имел какой-то эмоциональный оттенок и даже казался немного вычурным. Но Аарон привык к нему и с годами мог бы стать настоящим ценителем этой цветовой палитры.

— Мистер Аарон? Вы проснулись?

Он сел. Кто-то звал его шепотом из темноты, выманивая в ночь из маленькой хижины на окраине Чужеземного Города.

— Кто здесь? — спросил он.

— Вы меня не знаете, но я ваш друг, — ответил голос.

Такой низкий бас мог принадлежать только очень рослому и мощному мужчине. Или, возможно, какому-то неизвестному разумному существу. Но Аарон не мог понять, зачем его разбудили.

— Что вам от меня надо?

— Мы хотим вам кое-что показать.

— Что именно?

— Если вы пойдете со мной, то сами все увидите.

— Я никуда не пойду, пока вы не объясните причину своего визита, — сурово произнес Аарон.

— Вы прилетели сюда, чтобы исследовать самийцев, — сказал голос. — Верно?

— Да. Но я не понимаю…

— Я могу показать такие вещи, которые без всяких слов расскажут вам о тайне самийцев. Не упускайте эту возможность. Идите за мной.

Предложение казалось заманчивым. Голос открывал новые пути, и Аарон не видел причин отказываться от них. Хотя его смущала та настойчивость, которую он заметил в тоне незнакомца. С другой стороны, ему до тошноты надоело болото. И он уже не мог без содрогания смотреть на эту чахлую однообразную природу.

Аарон встал и осторожно вышел в темноту. Казалось, что во Вселенной выключили свет. В его ладонь прокралась маленькая лапа, напоминающая руку ребенка. Почувствовав слишком уж много пальцев, Аарон воспринял это без всяких предубеждений, хотя, по правде говоря, многопалость спутника произвела на него неприятное впечатление. Он поддался мягкому рывку и подошел к стене хижины, которая вдруг растворилась и превратилась в длинный коридор — такой же темный, как ночь у болота. Они зашагали по гулкому туннелю, и через некоторое время Аарон увидел точку света. По мере того как они приближались к ней, она увеличивалась в размерах и все больше напоминала дверной проем. Этот ослепительно яркий прямоугольник света пробуждал приятные мысли. Аарон подумал о городе чужаков. Он взглянул на спутника и увидел маленькую квадратную фигуру, которая во многом походила на самийца. Она была несколько меньше, но зато с руками и ногами. Каждая нога кончалась ступней с семью пальцами, а каждая лапа имела какое-то подобие шестипалой ладони.

— Кто вы? — спросил Аарон. — И куда вы меня ведете?

— Это будет официальное расследование, — сказал маленький параллелепипед. — Впрочем, вы знаете, о чем я говорю. Вы же инспектор.

— Я? — удивленно спросил Аарон.

— Конечно. Совет велел вам присматривать за самийцем. Ваши коллеги чувствуют, что эта раса представляет угрозу для гуманоидов Галактики. Разве не так?

— Так, — ответил Аарон. — Но откуда вам это известно?

— Наши шпионы везде, — шепнул параллелепипед. — Следуйте за мной, и я выложу перед вами все доказательства.

— Доказательства? Какие доказательства?

— Доказательства об истинных намерениях самийцев.

Внезапно Аарон увидел сотни маленьких параллелепипедов. Он понял, что они каким-то образом связаны с расой самийцев.

Выступив в роли их делегата, П. Самюэльсон рассказал, что много веков назад они и самийцы принадлежали к одному и тому же виду. Но затем появились первые различия. После объявления определенных религиозных праздников мирное существование закончилось, и большие пипеды провозгласили маленьких сородичей гражданами второго сорта. Позже их вообще переименовали в подкласс. Поначалу маленькие пипеды думали, что это просто недоразумение, но более разумные особи вскоре разъяснили им истинное положение дел. «Разве вы не понимаете, что они задумали? Большевики хотят, чтобы мы делали за них всю грязную работу. Вот почему они отказались от использования рук и ног!»

А большие пипеды старательно выращивали новое поколение, которое было лишено любой способности к мануальным действиям. Они лукаво уклонялись от ответов, когда их спрашивали о смысле такого странного проекта. Но страшная находка на товарных складах небольшого космодрома раскрыла глубину их подлого заговора. Как оказалось, эти склады были доверху набиты одурманенными маленькими пипедами, сложенными друг на друга, словно горки блинов. Их ожидала отправка в предместья для подневольной службы. Придя в себя, они рассказали, что им обещали поездку в прекрасную страну, где все живые твари пребывали в мире и согласии. Судя по их словам, в этой преступной операции участвовал крупный мужчина размером с тарелку бекона, и главной его приметой являлось хитрое выражение лица. Однако все понимали, что большие пипеды не имели на лицах никаких выражений. Поэтому дело прекратили и сдали в архив.

Тем не менее тенденция определилась. Большие пипеды, следуя новой доктрине психической однородности, продолжали искоренять любое использование внутренних и внешних членов. В их среде начинала входить в почет доктрина духовной неподвижности.

В ту пору великого энтузиазма этот намеренный отказ от любого вида подвижности рассматривался самийцами как последний шаг к обретению истинной духовности. Но духовность к ним так и не пришла, а все их прежние заботы и дела легли на плечи маленьких пипедов, существование которых все больше и больше скрывалось от внешнего мира.

Возмущаясь произволом, маленькие пипеды пытались доказать, что они тоже обладают всеми атрибутами самийцев. Однако их никто не слушал. Назвав бывших сородичей «частями своих тел», самийцы отказали им в праве считаться разумными существами. Согласно своду законов каждый самиец при встрече с беглым маленьким пипедом мог объявить последнего своей собственностью с последующим использованием в качестве рабочего органа или автономной части тела.

Тем не менее самийцы знали, как относились к рабству другие цивилизованные расы. Во избежание конфликта они решили предотвратить любую утечку информации о маленьких пипедах.

— Обычно они не позволяли нам улетать с родных планет, — рассказывал Самюэльсон. — Но когда возникла необходимость в экспедиции на Майрикс, самийцам пришлось сделать исключение. Им потребовались наши руки и наше мастерство. Чтобы составить другим достойную конкуренцию, они пошли на риск и привезли нас сюда.

Наследственный сдвиг к неподвижности лишил самийцев многих удовольствий, и они не могли, например, поковырять где-нибудь пальцем или почесать то, что чесалось. Вот поэтому они и взяли сюда маленьких пипедов, которые, помимо названных вещей, могли выполнять любую работу. В отличие от других видов, эти крохотные трудяги имели на каждой руке по два больших пальца. Природа щедра к униженным и оскорбленным.

Аарон от души сочувствовал маленьким продолговатым существам, но он знал, что помочь им вряд ли удастся. Самийская доктрина о первых среди равных являлась правилом для каждой из шести космических рас. А что, если маленькие пипеды действительно были только органами тел, пусть даже разумными и автономными? Он вспомнил об ужасных историях, которые ходили среди гуманоидов на заре их развития. Живые головы, руки мертвецов и даже желудок старого доктора.

Он сделал ошибку, высказав вслух свои сомнения. Атмосфера тут же накалилась и стала неприятной. Маленькие параллелепипеды двинулись к нему, угрожающе пощелкивая длинными пальцами. Они напоминали Аарону пигмеев из сюрреалистического фильма, поставленного по мотивам «Копей царя Соломона». Маленькие размеры, которые делали их беспомощными перед самийцами, представляли для Аарона реальную угрозу. Пятясь назад, он зажимал рот и дышал носом, боясь, что один из пипедов застрянет у него в дыхательном горле. К счастью, в этот момент в бункер ворвался отряд спасателей, посланных его другом-самийцем.

— Это грубый шантаж, — сказал Октано.

После инцидента прошло уже несколько часов, и оба приятеля расположились в небольшой уютной комнате. Самиец слушал, как землем рассказывал свою историю.

Аарон принадлежал к Третьему Исходу. Первый совершили евреи, бежавшие из Египта; второй — земляне, покинувшие Землю; третий — землемы, улетевшие с земных миров. Поэтому Аарон причислял себя к Третьему Исходу. Его родители прожили все свои жизни на Артемиде-5, и за это время там ничего не изменилось. На уклад их жизни не повлияло даже появление других космических рас. Вот почему Аарон еще в детстве поклялся убраться подальше от религиозных проповедей отца и летаргической скуки захолустной Артемиды.

На раннем этапе космической экспансии все зависело от установки опорных пунктов для гиперпрыжков. Планеты открывались медленно, но их заселение велось очень интенсивно и основательно. Добравшись до ядра Галактики, землемы начали открывать новые миры с такой быстротой, что их уже не успевали осваивать. Спрос на колонистов превысил возможности Галактики, целые миры заселялись только одной или двумя семьями. И эти семьи потом с надеждой ожидали появления новых колонистов.

Хотя на самом деле отец Аарона торговал мануфактурой на Китанджаре — небольшой черно-зеленой планете, которая находилась почти у самого центра Галактики. Будучи резким и вспыльчивым человеком, он придерживался строгих консервативных взглядов и никогда по-настоящему не верил в существование других космических рас. Вернее, он считал их исчадиями ада, созданными дьяволом для восхваления животного начала. Мать Аарона плавала по каналам. Судя по некоторым статьям, она неплохо рисовала акварелью и считалась превосходным критиком среди ценителей живописи. Устав от бесконечных ссор и необоснованных обвинений, она оставила отца Аарона и улетела вместе с сыном на Сиринджин-2. Аарон жил с ней до четырнадцати лет, пока она не погибла в авиакатастрофе.

На следующий год, закончив образовательную систему, он улетел на Сесту. Жизнь фермера на одной из самых тихих и наименее заселенных планет помогла ему воспитать в себе определенную независимость в оценке событий, и эта черта должна была повлиять на окончательное решение проблемы, связанной с Четвертым Чужеземным Городом.

Что касается города чужаков, то он действительно был очень странным. Направляясь туда, Аарон мечтал о встрече с сыном. Но когда он наконец добрался до Города, свидание с Лоренсом потеряло для него всякий смысл. Каким-то странным образом, который оставался для него непостижимым, он искал это место всю жизнь, и все здесь казалось ему знакомым и милым. Несмотря на явный парадокс, Аарон находил это вполне естественным. Когда-то очень давно, по воле эволюционного процесса, ему, как и другим существам, пришлось оставить свой родной Чужеземный Город. Но люди никогда не забывали об этом тайном месте. Оно служило им для тысячи сравнений. Ибо то был сад Эдема, в котором начиналась их жизнь до столь печального изгнания оттуда. Странно, что такое легендарное и сказочное место могло оказаться настолько знакомым. Но и эта странность, видимо, имела свое объяснение. Во всяком случае, попав сюда, Аарон понял, что он вернулся домой.

Но как ему объяснить эту истину другим? Он не хотел поступать, как Лоренс. Тот даже не пытался говорить об откровениях Города — о том, что происходило с ним и другими. Но пришло время открыть людям глаза и дать объективную оценку. Пришло время Слову, а может быть, и делу.

Хотя что он мог рассказать об этом месте? Когда на душе покой, любое место прекрасно. Город чужаков переполняли мнения, аспекты и точки зрения, пересмотр которых являлся сокровенным делом. Здесь царило пространство, где встречались, казалось бы, несовместимые противоположности: быть дома и вне дома, жить в знакомом и незнакомом мире.

Город поражал своими чудесами, но тому, кто здесь жил, они казались вполне нормальными. Взять хотя бы еду и питье — они просто появлялись, когда наступало время их получать. И так происходило с остальными вещами. Все возникало легко и естественно. Эта естественность, пожалуй, и была самой величайшей странностью Чужеземного Города.

На третий день своего пребывания в Городе Аарон встретил Лоренса. Два первых дня он провел в поисках ночлега, спальных принадлежностей и других предметов первой необходимости. При полном отсутствии мебели каждый дополнительный матрац воспринимался здесь как дар судьбы. Размеры комнат позволяли предполагать, что чужаки придерживались таких же пропорций, как и землемы. Но их рост и шаги были немного больше, о чем свидетельствовала ширина плит на пологих спусках от верхних помещений к нижним. Город чужаков походил на огромный дом со множеством комнат и открытых площадок, где в древности, очевидно, размещались рынки. Судя по всему, его жители не относились к почитателям живописи, и, хотя на стенах иногда встречались фрагменты орнамента, их узоры были примитивно простыми и по большей части геометрическими. Чуть позже Аарон узнал, что на Майриксе не нашли ни одного изображения человеческой или животной формы; даже того легендарного символа, который встречался в трех других чужеземных городах. Речь шла о летающем змее — древнем символе Земли. Правда, у чужаков этот змей имел на хвосте любопытные изгибы и кольца. Кроме того, на его широких крыльях изображались длинные пальцевые перья, которые иногда встречались у хищных птиц. Впрочем, и в тех трех городах орнаменты тоже считались редким явлением. Что же касается руин, то предназначение этих циклопических сооружений до сих пор оставалось загадкой. Вряд ли они служили для убежища, жилья и каких-то других бытовых целей. Исследователи насчитали здесь более тысячи комнат, но они не нашли на дверях никаких намеков на запоры, задвижки и замки. Более того, они не обнаружили ничего похожего на кухни, склады или зернохранилища, на столовые, рестораны и кафе. И, возможно, представление Седьмой расы о предназначении городов вообще отличалось от точки зрения землемов.

— Что это? — спросил Аарон.

— Мы называем это центральным бульваром, — ответил Лоренс. — Он находится в самом центре Города.

— А зачем он нужен?

— Понятия не имею, — ответил сын.

— Объясни, почему ты не сообщил об этих находках Совету?

— Потому что в них нет ничего конкретного. В каждой вещи столько нюансов, что внешняя форма теряет смысл. Я буквально чувствую этих чужаков, но не могу сказать, откуда идет это чувство. Да и ты, наверное, испытываешь то же самое.

— От этого здесь никому не уйти, — ответил Аарон. — Но такие чувства вполне естественны. Нечто похожее испытывали те, кто вскрывал гробницы Древнего Египта на Земле или сокровищницы Салтая на Амертегоне.

Он не стеснялся своего восторга и благоговения в присутствии такой старины, где даже время принимало осязаемую форму.

— Я хочу познакомить тебя с Мойрой, — сказал Лоренс. — Она помогает мне в моих исследованиях.

Мойра оказалась коренастой темноволосой девушкой с веселой улыбкой и большими карими глазами. Ее лицо трудно было назвать красивым, но она из принципа не пользовалась косметикой. Голубые джинсы, длинный мужской свитер и сандалии придавали ей немного диковатый вид. Но верхом всего являлся рюкзак, который Мойра носила вместо сумки.

— Очень рада познакомиться с вами, — сказала она, пожимая Аарону руку. — Я много слышала о вас. Между прочим, вы у Лоренса пример для подражания.

Он этого не знал. Поблагодарив девушку, Аарон украдкой взглянул на сына. Лоренс что-то быстро писал в блокноте и, казалось, не прислушивался к их беседе.

Они все глубже и глубже входили в Город. Освещение убывало; формы становились более угловатыми и стилизованными. Коридоры сменялись залами, разветвлялись в короткие тупики и без видимых причин поворачивали в стороны. Аарон почти физически ощущал, как вокруг них сгущалась аура древности. Световые эффекты на стенах и потолках поражали воображение. Чувство таинства усиливалось с каждым шагом, но они пока не встречали ничего такого, что могло бы показаться сверхъестественным.

— Вскоре ты увидишь действительно потрясающую вещь, — сказал Лоренс.

Они прошли через пару открытых двойных дверей, спустились по тускло освещенным ступеням и свернули за угол. Когда их маленький отряд оказался на середине прямого коридора, Лоренс поднял руку и замер на месте.

— Вот это я и хотел тебе показать, — сказал он.

Аарон хотел чуда, и он его получил. Еще одно мудрое откровение. В первые дни, осматривая развалины, Аарон видел в них только застывшие отголоски былого величия. Интересно, спору нет, но все это показывали и в фильмах о других городах чужаков. Он тогда еще не находил здесь качественного различия.

Однако Четвертый Чужеземный Город оказался чем-то совершенно иным. И Аарон однажды понял, что это не мертвые руины и не диорама древнего зодчества. Город, как живой организм, откликался на мысли и поступки людей. В каком-то смысле он походил на обучающую компьютерную программу. Вот что имел в виду Лоренс, показывая Аарону на дверь.

— Я могу поклясться, что ее здесь раньше не было.

Лоренс кивнул, но не сказал ни слова.

— Неужели она появилась только сейчас?

— Ты и сам это знаешь, отец.

Внезапно Аарон почувствовал желание вернуться к третьей двери слева. Всего лишь минуту назад она не поддалась на его толчок. Но теперь, когда он снова вернулся к ней, дверь открылась при одном лишь прикосновении.

— Ты изменил дверной шифр?

Лоренс покачал головой.

— Но кто-то же это сделал? Когда мы проходили мимо нее в первый раз, она была закрыта. А теперь я ее открыл.

— Никто к ней не прикасался, отец. Мы уже встречались с этим феноменом раньше. Двери открываются лишь тогда, когда Город считает, что ты готов пройти через них.

Чтобы доказать свои слова, Лоренс подошел к следующей двери и толкнул ее рукой. Та не поддалась. Он жестом подозвал отца, и Аарон открыл ее легким прикосновением пальцев.

— Город словно знает, что я уже пообедал, — объяснил Лоренс. — И поэтому он не видит причин открывать для меня эту дверь. А вот ты проголодался, и Город готов накормить тебя.

Аарон осторожно переступил порог, и массивная створка тут же закрылась. Он увидел, как круглая рукоятка трижды провернулась вокруг оси. Дверь снова открылась, и в проеме появился Лоренс.

— Как ты об этом узнал? — спросил Аарон.

— Методом проб и ошибок. Я обнаружил, что, несмотря на первый запрет, Город все же может пропустить меня дальше. Просто я должен настаивать на этом — вот и весь секрет. Он позволяет мне пройти, если я принял твердое и окончательное решение.

Аарон осмотрелся. Комната напоминала маленькую столовую. Вокруг мраморного стола стояли четыре деревянных стула. На белой скатерти виднелись салфетки, стеклянная и фарфоровая посуда, а также несколько больших блюд, из-под крышек которых исходил аппетитный запах. И что интересно, эта пища не выглядела чужой. Обычное тушеное мясо с морковью и жареной картошкой — не очень экзотическая, но хорошо приготовленная еда.

— А кто готовит эту пищу? — спросил Аарон.

— Она просто появляется.

— И она всегда одна и та же?

— О нет! Город ее разнообразит. Он вообще не повторяется. Иногда это восточные блюда, а иногда русские или латиноамериканские. Часто мы даже едим что-то вообще непонятное. Но мы доверяем Городу, и никто из нас еще ни разу не пострадал от пищи.

Однако здесь появлялись и не совсем приятные вещи. Например, куклы. Все те же куклы. Город оказался настоящим затейником. И куклы встречались в развалинах на каждом шагу. Ни одна из них не превышала восемнадцати дюймов в высоту, и они всегда были тщательно одеты. Обычно Аарону попадались тряпичные куклы, но он находил и прекрасные статуэтки из голубого фарфора с глазами, вырезанными из драгоценных камней. Куклы появлялись в Городе повсеместно: то партиями по несколько штук, то десятками или даже сотнями. Тем не менее Аарон не видел принципа, который мог бы стоять за этим. Временами они вообще исчезали, а потом возникали, как грибы после дождя. Аарон пытался составлять графики, подсчитывал количество и вел ежедневные записи. Но он так и не докопался до истины.

— Сара, что ты здесь делаешь? Тебе же не хотелось участвовать в этом.

— Наверное, я передумала.

— Конечно, тут нет сомнений. Но почему ты передумала?

— А вот это уже мое дело.

— Ты уже виделась с Лоренсом?

— Еще нет. Хотя это уже не кажется мне таким важным, как раньше.

— Тем не менее это важно! — сказал Аарон. — Ты обязательно с ним должна поговорить. Я знаю, он будет рад вашей встрече.

— Почему ты все время стараешься быть таким отвратительно милым? Все изменилось, Аарон. Мы должны знать, куда пойдем отсюда дальше.

По какой-то причине Лоренс и Сара не встретились. Аарон не думал, что они избегали друг друга. Но так получилось, что встретиться им не удалось. Хотя, возможно, кто-то из них действительно не захотел этой встречи, и тогда понятно, почему она не состоялась. Однако это опечалило Аарона. И еще его тревожило, что Сара больше не проявляла к нему интереса. Почему же все так резко изменилось? Неужели что-то произошло?

— Как поживаете, дружище? — спросил самиец.

Аарон приподнялся и сел. Он все больше и больше времени проводил в постели, рассматривая мраморный потолок. Прежде ему казалось, что у него есть о чем подумать. Но теперь он в этом сомневался. Мысли с трудом пролезали в его голову и как-то очень быстро выскальзывали оттуда. Тем не менее в последние дни он чувствовал себя спокойно и вполне оптимистически. Что-то, конечно, было не так, и именно к этому его сейчас подводил самиец, однако Аарон считал себя абсолютно здоровым — особенно после того, как прекратились кошмары. Между тем Октано тревожился о друге. Аарон часто шептал что-то о маленьких пипедах, восставших против больших самийцев. И ему оставалось только удивляться, где его приятель набирался подобных идей.

— Со мной все нормально, — ответил Аарон.

Самиец уловил в его голосе настороженные нотки. Но он уже устал от всех этих странностей и недоразумений. В городе чужаков находилось несколько исследовательских групп от всех шести рас, и казалось, что все они занимались исследованием развалин. Однако их видимый труд не приносил никаких результатов. Более того, на проходном пункте в Город скопилась груда депеш и запросов. Некоторые из них исходили от комиссий Совета, которые бомбардировали Аарона и Лоренса вопросительными знаками. Самиец не раз пытался уговорить их написать ответ. «Поймите! Люди из Совета посчитают ваше молчание очень странным!» Но отец и сын не находили на это ни времени, ни желания.

— Я понимаю их тревогу, — говорил Аарон. — Но ничем не могу им помочь.

— Вы могли бы выйти на космосвязь и как-нибудь успокоить членов Совета, — настаивал самиец. — Это же вас не убьет, правда?

— Не знаю, — отвечал Аарон. — Я в этом не уверен.

Самиец начал подозревать, что с Аароном творится что-то неладное. Возможно, он решил, что неладное здесь творится с каждым и даже с ним. Фактически он и сам понемногу начал сомневаться в своем благоразумии.

Это же чувство тревоги прокатилось по всем ассоциациям и правительственным центрам. Гуманоиды задавали вопросы о Чужеземном Городе. И им никто ничего не мог ответить. Мэтью вышел на космосвязь и передал решение Совета. Они собирались прилететь сюда сами, поскольку Аарон не оправдал их надежд.

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил самиец.

— Наверное, так даже лучше, — ответил Аарон. — Нам предстоят большие дела. Ведь в некотором смысле прежние обитатели Города до сих пор живы.

— Разве это возможно? — спросил самиец.

— Конечно, возможно. Неужели вы этого еще не поняли?

— Боюсь, что нет, — ответил Октано. — Хотя мы, самийцы, вдвое моложе землемов и менее чувствительны, чем все остальные космические расы.

Интересно, что гуманоиды других рас действительно слетались в город чужаков, как мотыльки на пламя. Их прилетало на Майрикс все больше и больше. Колония около развалин разрослась на несколько квадратных миль, и каждый вид обосновался в ней согласно своему жизненному укладу. Многим тут приходилось несладко: локрианам не хватало в атмосфере неона; у цефалонов возникали проблемы с водой; и вообще Майрикс больше подходил для существ, привыкших к небольшой гравитации и кислороду. Но остальные расы не сдавались и придумывали различные приспособления. Весь водный мир был отдан цефалонам. Летуны-кротониты устроили себе гнездовья с естественной для них средой обитания. Они строили герметичные купола и увеличивали там плотность атмосферы, снижая тем самым нагрузку на крылья. Но они мало что могли сделать с гравитацией. Несмотря на все эти трудности, гуманоиды привыкали к планете и осваивались с ее непростым характером. Как бы там ни было, она являлась почти универсальной для всех видов, и только самийцы пока оставались в стороне.

Такое положение дел тревожило Октано. На всякий случай он решил проинформировать свой народ, что Майрикс несет в себе какую-то опасность.

— Алло? Гвинфар?

Нейтронная связь была почти мгновенной, и только любитель каламбуров мог бы утверждать, что она не прямая. Через секунду Октано услышал голос, который мог принадлежать только вождю их клана.

— Что-то случилось? — спросил Гвинфар.

— Этот мир тревожит меня, — сказал Октано. — Но ни одна из других рас, очевидно, не находит его подозрительным. Если некоторые землемы поначалу интересовались мною, то теперь им нет до меня никакого дела.

— По каким причинам?

— Я подозреваю, что они разрабатывают некий вид иллюзорной системы. Или, может быть, на них так действует Майрикс.

— Что еще за иллюзорная система?

— Здесь много аспектов, но я попробую объяснить. Например, им кажется, что мы, самийцы, скрываем какой-то очень глубокий секрет.

— Ага! Если бы он только у нас был!

— Вот и я так думаю. Но они не понимают, что мы действительно так просты, как выглядим.

— Возможно, это соответствует тому, что они называют «параноидальным мышлением»?

— Мне очень жаль, но, кажется, так оно и есть, — ответил Октано.

Тем временем в системе Миниэры шла напряженная работа всех правительственных структур. Входя в зал заседаний Совета, Мэтью даже не пытался скрыть своей тревоги. Она не покидала его с тех самых пор, как самиец послал ему по космосвязи просьбу о содействии.

— Вероятно, его сообщение исказили при дешифровке, — сказал де Флер. — С какой стати самийцу просить встречи с нами?

— Нет, канал дешифровки заслуживает полного доверия, — ответил Мэтью. — Он имеет наши опознавательные знаки.

— Самиец настаивает на секретности, — продолжал де Флер. — Это мне не нравится. Мы как бы становимся его соучастниками, понимаете?

— Тем не менее нам надо узнать, что у него на уме. Вы не хуже меня понимаете, что на Майриксе назревают серьезные события. Если Октано может дать какую-то информацию, мы должны воспользоваться его услугами.

Встреча состоялась на Хестре — луне второй гуманоидной планеты. Поскольку атмосферы здесь не было, в одном из кратеров на солнечной стороне луны соорудили купол. Неподалеку от него находился автоматический парк аттракционов. Такие станции для развлечений обычно устанавливались рядом с малонаселенными планетами, которые не могли обеспечивать содержание живого персонала. Впрочем, для тех немногих людей, которые иногда прилетали отдохнуть на Хестру, этих механических увеселений вполне хватало.

У самого входа располагалась качающаяся площадка с нулевой гравитацией. Небольшой пульт позволял программировать ее замысловатые повороты и вращения. Рядом застыли неподвижные механизмы других аттракционов — воплощение той озабоченности, которую люди питали относительно своих проприоцептивных центров. Пищевой ларек казался отключенным. Но когда де Флер проходил мимо него, сенсорные датчики уловили приближение человека и запустили световую рекламу. Она засияла неоновыми лампами — старомодным символом процветающих цивилизаций. Тут же заиграла музыка, которая транслировалась прямо в их шлемы. А затем раздался механический голос рекламного автомата:

— Остановитесь, леди и джентльмены! Остановитесь и сделайте свой выбор! Приколите хвост межзвездному шатуну! Одержите верх в споре с печальным и старым саблезубым тигром! Пролетите сквозь черную дыру и солнечные протуберанцы! Только такие отчаянные храбрецы, как вы, могут осушить залпом смертельный напиток за нулевое время! Не упустите свой шанс и порадуйтесь чувству восторга, которое даст вам величайшее преступление века! Не надо нервничать, господа! Спокойно, милые юноши и девушки! Вам надо как следует повеселиться и порадоваться жизни! А это можно сделать только у нас!

— Что-то мне здесь не нравится, — сказал де Флер. — Неужели эти штуки всегда включаются так неожиданно?

— Боюсь, что да, — ответил Мэтью. — Я имею в виду современные образцы.

— Почему же они так популярны?

— Мода, как и общественное мнение, абсолютно непредсказуема. Это доказано историей. Во всяком случае, мне так говорили на курсе психологии. Университетские мужи утверждают, что вкус к плохому просто необходим для развития общества, так как он выражает наш подсознательный протест против всего хорошего и благопристойного. Одним словом, человечество нуждается в таких неряшливых местах. Кроме того, существует теория, будто ничто человеческое не является безобразным.

Парк игр и развлечений казался лежбищем огромных чудовищ, которые собрались в этот кратер со всех уголков луны. Аттракционы терлись друг о друга и выгибали дуги рельсов, взлетавших к колючим пятнам созвездий. Два человека торопливо направились к выходу, пытаясь согласовать дальнейшие действия.

— Возможно, мы совершаем большую ошибку, — сказал де Флер. — Вам следовало настоять на официальной встрече.

— Нам позарез нужна эта информация, — ответил Мэтью. — И я готов полететь куда угодно, лишь бы узнать, что происходит на Майриксе.

— За исключением самого Майрикса, разумеется, — съязвил де Флер.

— Мы уже обсуждали этот вопрос.

Отрегулировав подачу воздуха, де Флер поправил маску и сказал:

— Посылать сейчас кого-то на Майрикс было бы просто безумием. Я думаю, вы согласны со мной, Мэтью?

— Под большим давлением.

— Тем не менее вы согласились со мной на заседании Совета. И мы вам руки не выкручивали. Да что там говорить! Это единственный разумный вариант, пока мы не узнаем, что происходит в Чужеземном Городе. Вспомните, скольких людей мы отправили туда за последнее время! И никому из них потом не удалось наладить с нами контакт! Аарон был только последним.

— Мы могли бы послать туда кого-нибудь еще, — упрямо сказал Мэтью.

— Я знаю, что вам хотелось взять эту работу на себя. Но подумайте о финале. Если бы вы тоже прервали связь, мы потеряли бы еще одного важного советника.

— Ладно, вы меня уговорили, — проворчал Мэтью. — Но где же этот самиец?

— Взгляните туда! — прошептал де Флер.

Мэтью поднял голову и увидел у дальней ограды парка темное пятно. Оно перемещалось параллельно им вдоль стоянки, где астероидные шахтеры оставляли свои машины. Обогнув стоянку, пятно направилось к людям. Де Флер вытащил из кобуры колоколоподобный револьвер, но Мэтью положил ладонь на плечо старика.

— Успокойтесь. Это Октано.

Самиец приехал на трубчатой коляске. Под ним находился баллон, откуда вырывался цветной газ. Искристое облако окутывало переднюю часть ломтевидного тела, похожего больше на почерневший кусок мяса, чем на живую плоть. Все признаки жизни исходили из трансляционной панели. Но по резким рывкам коляски Мэтью понял, что самиец расстроен.

Они обменялись любезными приветствиями. Затем голосовой синтезатор крякнул и произнес:

— Я рад, что вам удалось выкроить для меня время. Наверное, вы уже догадались, что я хочу поговорить с вами об Аароне.

— Мне только непонятно, почему вы отказались провести эту встречу в официальной обстановке, — сказал де Флер.

— К сожалению, ситуация на Майриксе гораздо серьезнее, чем вы думаете. Она имеет множество неясных аспектов, и я думаю, что вам следует выслушать меня.

— Но почему вы захотели встретиться именно здесь?

— Поймите меня правильно, — сказал Октано. — Совет самийской конфедерации еще не выяснил, насколько опасно положение дел на Майриксе. Но мы видим одно. То, что там происходит, оказывает глубокое воздействие на всех, кто прилетает туда. И более всего этому воздействию подвержены землемы.

— Почему же ваша конфедерация не вынесла этот вопрос на обсуждение Межпланетного Совета?

— Вы и сами должны это понимать, — ответил самиец. — Под покровом беспристрастности и хороших манер моя раса, подобно другим, озабочена своими страхами и мыслями о конкуренции. Да, мы говорим, что межвидовой борьбы не существует, но все эти слова являются стандартной отговоркой. И хотя Галактика слишком велика, чтобы на нее могла претендовать одна раса, мы все равно пытаемся захватить первенство над другими видами.

— Вы как-то необычно искренни, — отметил де Флер.

— А что тут такого? Я не разделяю подобных взглядов. Конечно, мне тоже хочется, чтобы мой народ выдержал испытание временем, но я не собираюсь ради этого молчать о зле, которое творится на Майриксе.

В конце концов они перешли к обсуждению основного вопроса. Мэтью понял, что самиец пытался ввести новый подход в древнюю программу межвидовой конкуренции. Впрочем, его план мог оказаться тонкой уловкой, направленной на дискредитацию землемов. И в этом им следовало разобраться прежде всего — причем не в тиши кабинетов, а здесь, у пустого парка аттракционов, на солнечной стороне луны, вдалеке от коммерческих линий. Кроме того, Мэтью хотелось услышать что-нибудь об Аароне, особенно теперь, когда на Майрикс отправлялась новая дюжина кораблей. Люди на борту были туристами, но, что интересно, они состояли только из представителей четырех рас. Об этом тоже стоило подумать.

— Так вы говорите, что во всем виноват сам город? — спросил он у Октано.

— Я боялся смутить вас такими словами, но вы сами это сказали. Теперь вам предстоит сделать выбор — верить мне или нет.

Мэтью задумался. Город оказался обитаемым. Посланцы Совета не возвращались и не выходили на связь. А что, если Чужеземный Город построен как ловушка? Что, если кто-то знал, что туда полетят другие разумные существа?..

Той первой ночью Аарон долго не мог заснуть. Теперь он знал, что Город жил, несмотря на все прошедшие тысячелетия. Любой вопрос о его предназначении был нелеп уже в самой сути, ибо пути творцов неисповедимы. Хотя, возможно, чужаки и имели какую-то цель, когда создавали этот город.

Он находился в домике для гостей — довольно странном затемненном помещении с широким центральным проходом и боковыми комнатами, где на полу лежали лишь маты. Несмотря на темноту, освещение действовало — требовалось лишь поднять палец и указать на лампы. Все гости питались в общем зале, но он ел только с гуманоидами. Ему не нравилось делить пищу с теми, кто поедал на завтрак смазанный маслом картер или какой-то его эквивалент. После ужина он принял ванну, и эта процедура порадовала его своей новизной. Сняв одежду, Аарон скатился по длинной металлической трубе и соскользнул в воду. Такое погружение показалось ему излишне драматическим. Однако выбирать здесь особо не приходилось.

Нырнув в воду, он оказался в густом облаке белых пузырьков. Аарон почувствовал, что гравитация вдруг резко изменилась. Его тело медленно опускалось вниз, а вокруг все сияло цветными прядями и нитями водорослей. Мимо проносились какие-то вытянутые создания, похожие на яркие перья. Некоторые из них имели мелкие зеркальные чешуйки.

Через какое-то время он понял, что перья, проплывавшие мимо него, являлись гуманоидами. Сначала ему попадались только цефалоны, и Аарон любовался их легкими и стремительными движениями. Потом он приметил одного нексианина, который проплыл поблизости с комичным и важным видом. Кристально чистая вода освещалась откуда-то снизу, но источник света удалялся по мере того, как Аарон спускался к нему сквозь шлейфы пузырьков, оставленных другими пловцами. Он дышал под водой, и это его не удивляло. Да и чему тут было удивляться, если все получалось само собой?

Аарон продолжал погружаться, и его не тревожило давление воды или отсутствие воздуха. В сияющем коконе света ему встречались старые и новые друзья, его любовницы и те, кому еще предстояло стать ими, и они махали Аарону руками, пока он спускался вниз.

У самого дна его взору открылось небольшое круглое отверстие, которое являлось основанием огромной стеклянной бутылки. Эту бутыль он заметил всего лишь минуту назад. Аарон проплыл в отверстие и в один миг оказался на поверхности воды неподалеку от узкого пляжа. Маленький кусочек суши окружали отвесные скалы, мерцавшие в лучах прожекторов холодным серебристым светом.

Рядом с Аароном проплыл мужчина, которого он здесь прежде не видел. Остановившись, незнакомец помахал ему рукой — причем с таким энтузиазмом, словно знал его всю жизнь.

— Прошу прощения, — сказал Аарон, после того как они вышли на пляж. — Мы случайно не знакомы?

— Пока нет, — ответил мужчина.

Он добавил еще что-то, но Аарон не уловил этих слов. Тем не менее он понял, о чем говорил незнакомец. Несколько невразумительных звуков подсказали ему смысл фразы, хотя ее значение выходило за пределы доступных выражений.

Внезапно фигура исчезла. Но такое часто случалось во сне, где выходы и входы не являются проблемой, а содержание остается темным и неясным. Все в этом мире просто; надо только снять чешую из глаз и с легкостью принять тот дар, который оставили им существа, ушедшие за грань восприятия.

Эта мысль кольнула его разум почти с той же остротой, с какой китайская пища впивается в желудок. И хотя Аарон понял все, это длилось лишь одно мгновение. А потом сон угас, унеся в бесконечность иную реальность, и ему пришлось заняться чем-то другим.

— Тебе полегчало? — спросила Сара.

Аарон открыл глаза и осмотрелся. Он находился в странном древнем зале, стены которого были сложены из каменных блоков, связанных вместе каким-то белым раствором. Взглянув на лепную кушетку, служившую ему ложем, он перевел взгляд на пылавший камин, а затем увидел высокую и стройную Сару, которая стояла перед ним в печальной и робкой позе.

— Не верю своим глазам! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

— Ты был так близок к истине, — сказала она. — Неужели тебе еще неясно, что любая наша возможность может находиться в состоянии переменчивости?

Аарон не задумывался об этом раньше. И теперь откровение потрясло его до глубины души. Как же так случилось, что внутренний остов гуманоидной расы вдруг стал объектом для изменений и переплавки? Ему показалось, что прочная основа ушла из-под его ног и проделала серию диких превращений — не просто каких-то поворотов и фигур, а превращений сути. Он смутно понимал, что к тому же самому подводила людей и квантовая механика. Теперь эту доктрину называли сравнительной теорией хаоса, но в древности люди давали ей другие имена — имена, означавшие суетность объективного мира.

— О чем ты задумался? — спросила Сара.

— Странно, но я даже слов не нахожу для той возможности, которую мы обсуждаем, — сказал Аарон. — Это как смерть во сне. Мне и самому не нравятся такие неясные термины, но как иначе говорить об этом? Боюсь, мы вновь столкнулись с идеей, которая количественно неопределима.

— Не надо пугаться, — подбодрила его Сара. — Ты все делаешь правильно.

Возможно, у него действительно что-то получалось, но он так не чувствовал. Аарон еще никогда не переживал такого острого и внезапного кризиса веры, когда он сомневался не только в себе, но и в обоснованности, пригодности и даже красоте реального мира. Не эта ли эпидемия безверия разрушала целые культуры, когда последние осажденные бастионы сдавались и цивилизации бесследно исчезали на пике своего расцвета? Люди смотрели в будущее и понимали, что оно принадлежит не им. Аарон уже не сомневался, что город чужаков источал такой же смертельный яд, ввергая шесть новых рас в состояние апатии.

А что ему снилось сейчас? Он резко сел на ложе. Вот это да! Информационная гибель Вселенной! Аарон и раньше знал, что информация представляла собой вид энергии, который следовал своим собственным правилам. Но информационная вселенная не могла существовать без тех, кто ею пользовался, поскольку любая информация предполагала два полюса: потребителя и того, кто ее направлял.

— Впрочем, это не совсем верно, — произнес Аарон. — Мы очень мало знаем о свойствах информации. Тем не менее мы можем полагать, что смерть является многоуровневым явлением. И на каждой ее стадии имеется своя небольшая смерть. Мертвые мертвы, но они могут прийти к вам на многих уровнях. Вот почему информация несовместима с той концепцией, в которую ее втискивает наука. Мы не можем понять того, что отказывается входить в сферу речи, и однажды это сотрет нас в порошок.

— Как долго он находится в таком состоянии? — спросил Мэтью.

— По меньшей мере уже пару дней, — сказал доктор Франц. — Он попросил нас о встрече с вами, а потом впал в бессвязный бред.

— Информация представляет собой истинный субстрат, — продолжал Аарон. — Вы можете свернуть цыпленку голову и тем самым убить его. Или вы можете отрицать существование цыплят и кур, что будет являться другой альтернативой. К внутренним таинствам есть много путей, но они не возникают из рассмотрения других внутренних таинств.

Вот и полегчало, подумал Аарон. Надо собраться и взять за опору какой-нибудь старый кусок своих мыслей. Если на пути стоит преграда, ее надо разрушить или обойти. А преграды есть всегда — особенно в этом чудесном городе. Городе, наполненном странной голубизной. Остановись! Не ходи вокруг да около. Они не одобряют такого легкомыслия.

— Добрый вечер, Аарон.

— Добрый вечер, мисс Марчек.

Смутные признаки возбуждения в глазах старой девы. И за всем этим звезды — вечный задник декораций, на фоне которых продолжается драма жизни. Он задумался о давних временах. Там все было по-другому. А что он делает теперь? В этом гиблом месте! Обреченный на гибель! Когда каждое слово звучало как удар колокола! Аарон, возьми себя в руки!

Магистры рассаживались вверху, а студенты занимали нижние ряды. Они вели себя до странного тихо. Аарон отличал магистров по лысинам. Хотя нет, они были выбриты, потому что этого требовала их ученая степень.

— Аарон! Успокойтесь!

Они говорили о его теле. И ему действительно следовало успокоиться! Хотя бы для того, чтобы оценить их кровавый труд. Вот и все кончено. «Вам надо покинуть тело». Не делай этого! Тут что-то не так! Неужели ты и сам не видишь? Да, надо было признать, что магистры вели себя тихо неспроста — их что-то принуждало к этому. Но почему здесь всегда происходило одно и то же?

Трепетные сомнения, сны, сдутая пена и конец старых дней. Почему вокруг него снова эти руки? Может быть, он утонул? Или они боятся, что он не знает, как тонут люди? Но он знал! Он мог им многое сказать! Хотя теперь уже ничего не скажет.

О, кто-нибудь! Спасите его! Дайте ему место!

А местечко оказалось мрачноватым. Они упивались здесь сивухой и сладким забвением — если только оно могло быть сладким. Аарон, не городи чепухи. Не думай об этом и ни о чем не беспокойся.

Корабль еще мог вернуться из гиперпрыжка. Неужели они бросили его на этой необитаемой станции? Промежуточные пункты гиперполя не предназначались для жилья, и обычно здесь хранились лишь небольшие запасы воздуха, воды и пищи. Но делать нечего. Надо ждать прибытия другого корабля. Хотя вряд ли он появится в скором будущем. Аарон поплотнее закутался в куртку. По крайней мере, он мог позаботиться о своих основных нуждах. А впрочем, какая разница? Ему было холодно, ужасно холодно, и никакого тепла в ближайшее время не предвиделось.

Неужели они так и не дали ему умереть? Он вдруг понял, что давно не видел тех снов, которые снились ему раньше. Аарон начал вспоминать свои первые дни в Городе и все то, что случилось с ним в далеком прошлом. Или это они заставляли его верить в воспоминания о событиях, которых на самом деле не происходило?

Аарон резко подскочил на постели. Впервые за все это долгое время он почувствовал внутри себя удивительную ясность. Его окружало изысканное убранство огромного зала, который находился в недрах Чужеземного Города. Мраморные стены переходили в порфировый свод потолка. На полке камина стояла старая бронза. Пол украшала мозаика с изображением звезд и солнечной богини. Аарон с удивлением осмотрел свои одежды. На нем была длинная шелковая мантия, отливавшая всеми цветами радуги. В одной руке он держал шар, в другой — скипетр, и его взгляд все время тянулся к проему двери. Он не понимал, как освещалось это помещение. Казалось, что свет исходил из мрамора и камней — и даже не исходил, а как бы являлся их свойством и неотъемлемым качеством. Внезапно в коридоре возник ослепительный свет, который двигался сам по себе, как живое существо.

Свет плавно перелился из коридора в зал и остановился перед Аароном. Внутри ослепительного кокона виднелись языки огня, которые, подрагивая и скручиваясь между собой, достигали в высоту шести футов. В извивах пламени Аарон угадывал черты людей. Всматриваясь в них, он узнавал Миранду, Мику и многих других, кого он встречал здесь прежде.

— Кто ты? — спросил он у пламени.

— Рад слышать от тебя разумную речь, — ответило пламя. — Я то, что люди назвали духом этого места.

— А ты не можешь объяснить это подробнее?

— В каждом месте обитает сила, которая является его духом. Если место умирает, умирает и дух. Но такая сила может возрождаться в других местах. И именно так был возрожден я.

— Значит, ты дух Чужеземного Города? — спросил Аарон.

Пламя дрогнуло и покачнулось, будто бы кивнув в ответ. Аарон понял, что на самом деле никакого разговора не происходило. Пламя общалось с ним телепатически, передавая свои слова прямо в его мозг.

— Как мне тебя называть? — спросил он.

— Ты можешь называть меня Гео, — ответило пламя. — Духом этого места.

— А ты не мог бы рассказать мне о себе? — спросил Аарон. — Например, о том, что ты здесь делаешь? И как тебя сюда занесло?

— Я ждал тех, кто узнает меня, — ответил Гео. — Вспомни, как много мне пришлось показать тебе, прежде чем ты понял мою истинную природу. А я надеюсь, ты ее понял, верно?

— Да, можешь не сомневаться, — тихо произнес Аарон.

— Я показывал тебе чудеса, — продолжал Гео. — Мне пришлось провести тебя по всем оттенкам того, что стояло за гранью твоего понимания. И ты в конце концов убедился в моем существовании.

— Значит, ты полностью нематериален? — спросил Аарон. — Или у тебя есть какой-то телесный аспект?

— Во мне столько же материи, сколько и духа, поскольку я воплощаю в себе все три аспекта единой реальности — физический, психический и духовный. Я являюсь вечной несокрушимой энергией, и в то же время мою конкретную форму можно разрушить. Тем не менее мне удалось сохранить себя на протяжении веков. И вскоре я снова выйду на галактическую сцену.

— Понимаю, — произнес Аарон.

— Я не провозглашаю себя богом, — сказал Гео. — Но во мне есть нечто большее, чем в существах того или иного вида. Готов ли ты служить мне, Аарон? Готов ли ты стать моим пророком?

— Я готов, — ответил Аарон.

— Отныне этот день будет праздником не только для нас с тобой, но и для всей человеческой расы, — сказал Гео. — Настал тот час, о котором мечтали люди. Я одарю их своей заботой и мудрым руководством. Я назову их своим народом. Ты же, Аарон, ничего не бойся. Я показал тебе лишь долю того, что возможно. Сейчас нам предстоит закончить начатое мною дело. А потом мы пойдем туда, куда поведет нас судьба твоей расы.

На протяжении всего этого разговора Лоренс беспомощно стоял у двери. Со стороны казалось, что его опутывали невидимые узы. Как бы он ни пытался их разорвать, у него ничего не получалось и ему не помогали никакие доводы об иллюзии, гипнозе и самообмане. Несмотря на все усилия, он даже не мог пошевелиться. Его воля находилась в чужих руках с того самого дня, как он ступил на Майрикс. Лоренс был бессилен что-либо сделать — особенно теперь, в такую важную для них минуту.

— Отец! — закричал он. — Неужели ты не знаешь, что он овладел нашим разумом?

— Конечно, я знаю это, Лоренс, — ответил Аарон. — Но разве мы не мечтали о такой судьбе? Разве мы не хотели твердого руководства, которое помогло бы нам пройти сквозь опасности, расставленные Вселенной?

— Нет, отец. Ты ничего не понял!

Лоренс сказал бы что-то еще, однако приступ внезапной боли остановил его на полуслове. Он беспомощно смотрел на Аарона, и его взгляд предупреждал, что эта тварь представляла собой угрозу не только для них, но и для всей человеческой расы.

— Все нормально, Лоренс, — подбодрил его Аарон. — Гео и я уже обо всем договорились. Послушай, Гео, я хочу, чтобы ты выслал с планеты моего сына и остальных людей. Они только мешаются под ногами. Мы же с тобой обсудим наши дела и спланируем дальнейшие действия.

— Планировать буду я, — сказал Гео.

— Конечно, ты, — согласился Аарон. — Но я могу тебе кое в чем помочь. Наверняка есть что-нибудь такое, чего ты о нас еще не знаешь. Например, способы, которыми можно управлять людьми и подчинять их твоим целям.

— Мне нравятся твои слова, — ответил Гео. — Землемы очень упрямы, и одно время я даже хотел отказаться от них. Но если хотя бы один из вас подчинится мне, я овладею с его помощью всей Галактикой.

— Тогда я тот, кто тебе нужен, — сказал Аарон. — И я склоняю перед тобой голову, Владыка!

Отец! Слово рвалось криком из безмолвных уст сына. Но Лоренс не мог его произнести. С мукой в сердце он смотрел на Аарона, который ползал по грязному полу перед пламенем.

— Отошли их прочь, — еще раз попросил Аарон. — И давай приступим к нашим планам.

Внезапно Лоренс почувствовал, как его понесло куда-то вверх. У него даже закружилась голова. Придя в себя, он обнаружил, что находится на своем корабле — том самом, на котором его группа прилетела на Майрикс. Впервые за два последних года ему удалось дотянуться до пульта управления. Не теряя времени, он перевел корабль на безопасное расстояние от планеты и вышел на общий канал космосвязи.

Прислушиваясь к сообщению микропередатчика, настроенного на общий канал связи, Аарон продолжал идти за пламенем в глубь развалин Чужеземного Города. Они подходили к усыпальнице, которая располагалась под фундаментом циклопических руин. Пустое длинное помещение с низким потолком освещалось несколькими факелами, вставленными в особые отверстия на стенах. К тому времени Гео отослал всех людей прочь, и на огромной планете осталось только двое существ — Аарон и пламеподобный дух.

Пламя, которое являлось субстанцией Гео, стало теперь серебристым и текучим, как вода. Оно изменилось вновь и потемнело до металлического пурпурно-красного цвета. Формы и цвета беспрерывно перетекали друг в друга, и Аарон не понимал, что вызывало эти превращения. Едва он, как ему казалось, улавливал причину, пламя трансформировалось во что-то еще. Аарон подозревал, что некогда в далеком прошлом подобные существа обитали и на Земле. Возможно, они и породили те мифы, которые повествовали о тварях и людях, способных изменять свою внешность. Судя по тому, что он знал, одно из этих вертких огненных существ могло оказаться Протеем — морским стариком, состоявшим из перемен.

— Непостоянство является силой, и моим превращениям нет конца, — сказал Гео. — А я смотрю, ты более храбр, чем остальные. Они не рассматривали меня, как ты, и не восхищались моими планами относительно будущего вашей расы. Поэтому я им не доверял. Ты мудро сделал, что согласился служить мне, Аарон. Хотя иногда меня тревожит твое поведение.

— Неужели ты можешь воспроизводить только стихии? — спросил Аарон. — Или тебе доступны даже такие сложные формы, как человеческое тело?

— Я могу принять любую форму, какую захочу, — ответил Гео. — Но почему ты заговорил о человеческом облике? О том единственном, где я уязвим.

— Потому что по его образцу мы будем делать статуи, чтобы все человечество могло поклоняться тебе.

— Это хорошая идея, — сказал Гео.

Пламя вспыхнуло и начало переливаться сотнями оттенков. Его свет заполнил комнату, словно безмолвный взрыв небесной радуги. Затем сияние ослабло, и перед Аароном возник гигант с богоподобными пропорциями тела. Он выглядел как огромная статуя микеланджеловского Аполлона или как одна из статуй Зевса, отлитая из золота и серебра.

— Это одна из моих классических форм, которой уже наслаждалось человечество, — сказал Гео. — Я пребывал в ней перед началом катаклизма.

— Какого катаклизма? — спросил Аарон.

— Перед гибелью Атлантиды. Когда Соперник связал меня и выслал сюда.

— Расскажи мне об этом, — попросил Аарон.

Гео смерил его подозрительным взглядом:

— Я много думал о тебе, Аарон. Кто ты на самом деле?

— Я твой пророк.

— Но так ли это? Люди всегда готовы на обман и ложь.

— Я твой пророк, можешь не сомневаться, — ответил Аарон. — И вот мое доказательство.

Он вытащил из мешочка бомбу.

Подтверждая догадку Аарона, Гео не стал останавливать его. Взглянув на человека с упреком, гигант печально покачал головой. Его гиацинтовые локоны и короткая курчавая борода внезапно подернулись инеем седины.

— Как быстро проносятся циклы! — произнес он.

— Неужели в прошлый раз все закончилось чем-то похожим?

— Да, конец всегда один и тот же. Не делай этого, Аарон! Мы можем договориться о партнерстве! Мы возвысим расу землемов над всей Вселенной и сделаем ее богоподобной!

— Ты жалкий глупец, — ответил Аарон. — Неужели ты еще не понял, что человеческая раса не хочет и не нуждается в том, чтобы кто-то владел и командовал ею?

Чернота пространства озарилась безмолвным розовым отблеском. Ослепительная вспышка продлилась лишь миг, а затем угасла.

— Все кончено, — сказал Лоренс.

— Как долго ты находился во власти этого существа? — спросил Мэтью.

— Мы стали его жертвами почти с самого начала. Он удерживал нас, показывая чудеса, странные способы бытия и различные видоизменения сознания. Он овладевал все новыми и новыми людьми, но, казалось, не знал удовлетворения. Я и другие исследователи сопротивлялись ему, однако наши усилия оставались тщетными. Это заставило отца пойти на хитрость. Он притворился, что примкнул к нему, а потом нажал на взрыватель.

— Так вот, значит, как выглядели древние, — задумчиво произнес Мэтью. — Хотя вряд ли это существо имело отношение к Седьмой расе.

— Я тоже в этом сильно сомневаюсь, — сказал Лоренс. — Мы не нашли никаких серьезных доказательств, но у меня сложилось впечатление, что Гео принадлежал к расе мощных галактических существ, которые не обладали большим интеллектом. Возможно, он был последним из своего вида — и наверняка единственным, с кем нам довелось встретиться. Я думаю, Гео прятался в брошенных городах, подобно змеям и летучим мышам. Как опытный хищник, он имел множество способов для порабощения других существ, но его тоже можно было убить.

— А что он еще рассказал об Атлантиде? — спросил Мэтью.

— Я не в курсе, — ответил Лоренс. — Он говорил что-то о привязанности к месту. Это напоминает мне легенду о Прометее в горах Кавказа. Кроме того, в его истории есть аспекты мифа о Христе. Хотя в данном случае он выступал в роли Люцифера. И знаете, в нем действительно было что-то дьявольское.

— Мне тоже так показалось. И я нахожу вашу аналогию довольно интересной. Думаю, землемы и другие виды впервые столкнулись с чем-то подобным. Однако в Галактике могут существовать и другие такие существа. Некоторые из них, возможно, обитают в брошенных городах. Но вот где мы встретимся с остальными?

— Главное, не забывать о них и оставаться настороже, — сказал Лоренс. — Послушайте, Мэтью, а мы не можем отложить наш разговор на какое-то другое время? Мне уже пора уходить.

— Куда ты так спешишь?

— Хочу увидеться с Сарой. Гео запрещал мне общаться с ней.

Лоренс направился к выходу, но, сделав пару шагов, остановился.

— Жаль, что с нами больше не будет отца. Он бы порадовался этой встрече.

Абсолютное оружие

Эдселю хотелось кого-нибудь убить. Вот уже три недели работал он с Парком и Факсоном в этой мертвой пустыне. Они раскапывали каждый курган, попадавшийся им на пути, ничего не находили и шли дальше. Короткое марсианское лето близилось к концу. С каждым днем становилось все холоднее, с каждым днем нервы у Эдселя, и в лучшие времена не очень-то крепкие, понемногу сдавали. Коротышка Факсон был весел — он мечтал о куче денег, которые они получат, когда найдут оружие, а Парк молча тащился за ними, словно железный, и не произносил ни слова, если к нему не обращались.

Эдсель был на пределе. Они раскопали еще один курган и опять не нашли ничего похожего на затерянное оружие марсиан. Водянистое солнце таращилось на них, на невероятно голубом небе были видны крупные звезды. Сквозь утепленный скафандр Эдселя начал просачиваться вечерний холодок, леденя суставы и сковывая мышцы.

Внезапно Эдселя охватило желание убить Парка. Этот молчаливый человек был ему не по душе еще с того времени, когда они организовали партнерство на Земле. Он ненавидел его больше, чем презирал Факсона.

Эдсель остановился.

— Ты знаешь, куда нам надо идти? — спросил он Парка зловеще низким голосом.

Парк только пожал плечами. На его бледном, худом лице ничего не отразилось.

— Куда мы идем, тебя спрашивают? — повторил Эдсель.

Парк опять молча пожал плечами.

— Пулю ему в голову, — решил Эдсель и потянулся за пистолетом.

— Подожди, Эдсель, — умоляющим тоном сказал Факсон, становясь между ними, — не выходи из себя. Ты только подумай о том, сколько мы загребем денег, если найдем оружие! — От этой мысли глаза маленького человечка загорелись. — Оно где-то здесь, Эдсель. Может быть, в соседнем кургане.

Эдсель заколебался, пристально поглядел на Парка. В этот миг больше всего на свете ему хотелось убивать, убивать, убивать…

Знай он там, на Земле, что все получится именно так! Тогда все казалось легким. У него был свиток, а в свитке… сведения о том, где спрятан склад легендарного оружия марсиан. Парк умел читать по-марсиански, а Факсон дал деньги для экспедиции. Эдсель думал, что им только нужно долететь до Марса и пройти несколько шагов до места, где хранится оружие.

До этого Эдсель еще ни разу не покидал Земли. Он не рассчитывал, что ему придется пробыть на Марсе так долго, замерзать от леденящего ветра, голодать, питаясь безвкусными концентратами, всегда испытывать головокружение от разреженного скудного воздуха, проходящего через обогатитель. Он не думал тогда о натруженных мышцах, ноющих оттого, что все время надо продираться сквозь густые марсианские заросли.

Он думал только о том, какую цену заплатит ему правительство, любое правительство, за это легендарное оружие.

— Извините меня, — сказал Эдсель, внезапно сообразив что-то, — это место действует мне на нервы. Прости, Парк, что я сорвался. Веди дальше.

Парк молча кивнул и пошел вперед. Факсон вздохнул с облегчением и двинулся за Парком.

«В конце концов, — рассуждал про себя Эдсель, — убить их я могу в любое время».

Они нашли курган к вечеру, как раз тогда, когда терпение Эдселя подходило к концу. Это было странное, массивное сооружение, выглядевшее точно так, как написано в свитке. На металлических стенках осел толстый слой пыли. Они нашли дверь.

— Дайте-ка я ее высажу, — сказал Эдсель и начал вытаскивать пистолет.

Парк оттеснил его и, повернув ручку, открыл дверь.

Они вошли в огромную комнату, где грудами лежало сверкающее легендарное марсианское оружие, остатки марсианской цивилизации.

Люди стояли и молча смотрели по сторонам. Перед ними лежало сокровище, от поисков которого все уже давно отказались. С того времени, когда человек высадился на Марсе, развалины великих городов были тщательно изучены. По всей равнине лежали сломанные машины, боевые колесницы, инструменты, приборы — все говорило о титанической цивилизации, на тысячи лет опередившей земную. Кропотливо расшифрованные письмена рассказали о жестоких войнах, бушевавших на этой планете. Однако в них не говорилось, что произошло с марсианами. Уже несколько тысячелетий на Марсе не было ни одного разумного существа, не осталось даже животных.

Казалось, свое оружие марсиане забрали с собой.

Эдсель знал, что это оружие ценилось на вес чистого радия. Равного не было во всем мире.

Они сделали несколько шагов в глубь комнаты. Эдсель поднял первое, что ему попалось под руку. Похоже на пистолет 45-го калибра, только крупнее. Он подошел к раскрытой двери и направил оружие на росший неподалеку куст.

— Не стреляй! — испуганно крикнул Факсон, когда Эдсель прицелился. — Оно может взорваться или еще что-нибудь. Пусть им занимаются специалисты, когда мы все это продадим.

Эдсель нажал на спусковой рычаг. Куст, росший в семидесяти пяти футах от входа, исчез в ярко-красной вспышке.

— Неплохо, — заметил Эдсель, ласково погладил пистолет и, положив его на место, взял следующий.

— Ну хватит, Эдсель, — умоляюще сказал Факсон, — нет смысла испытывать здесь. Можно вызвать атомную реакцию или еще что-нибудь.

— Заткнись, — бросил Эдсель, рассматривая спусковой механизм нового пистолета.

— Не стреляй больше, — продолжал просить Факсон. Он умоляюще поглядел на Парка, ища его поддержки, но тот молча смотрел на Эдселя.

— Ведь что-то из того, что здесь лежит, возможно, уничтожило всю марсианскую расу. Ты снова хочешь заварить кашу, — продолжал Факсон.

Эдсель опят выстрелил и с удовольствием смотрел, как вдали плавился кусок пустыни.

— Хороша штучка! — Он поднял еще что-то, по форме напоминающее длинный жезл. Холода он больше не чувствовал. Эдсель забавлялся этими блестящими штучками и был в прекрасном настроении.

— Пора собираться, — сказал Факсон, направляясь к двери.

— Собираться? Куда? — медленно спросил его Эдсель. Он поднял сверкающий инструмент с изогнутой рукояткой, удобно умещавшийся в ладони.

— Назад, в космопорт, — ответил Факсон. — домой, продавать всю эту амуницию, как мы и собирались. Уверен, что мы можем запросить любую цену. За такое оружие любое правительство даст миллионы.

— А я передумал, — задумчиво протянул Эдсель. Краем глаза он наблюдал за Парком.

Тот ходил между грудами оружия, но ни к чему не прикасался.

— Послушай-ка, парень, — злобно сказал Факсон, глядя Эдселю в глаза, — в конце концов я финансировал экспедицию. Мы же собирались продать это барахло. Я ведь тоже имею право… То есть нет, я не то хотел сказать… — Еще не испробованный пистолет был нацелен ему прямо в живот. — Ты что задумал? — пробормотал он, стараясь не смотреть на странный блестящий предмет.

— Ни черта я не собираюсь продавать, — заявил Эдсель. Он стоял, прислонившись к стенке так, чтобы видеть обоих. — Я ведь и сам могу использовать эти штуки.

Он широко ухмыльнулся, не переставая наблюдать за обоими партнерами.

— Дома я раздам оружие своим ребятам. С ними мы запросто скинем какое-нибудь правительство в Южной Америке и продержимся, сколько захотим.

— Ну, хорошо, — упавшим голосом сказал Факсон, не спуская глаз с направленного на него пистолета. — Только я не желаю участвовать в этом деле. На меня не рассчитывай.

— Пожалуйста, — ответил Эдсель.

— Ты только ничего не думай, я не собираюсь об этом болтать, — быстро проговорил Факсон, — я не буду. Просто не хочется стрелять и убивать. Так что я лучше пойду.

— Конечно, — сказал Эдсель.

Парк стоял в стороне, внимательно рассматривая свои ногти.

— Если ты устроишь себе королевство, я к тебе приеду в гости, — сказал Факсон, делая слабую попытку улыбнуться. — Может быть, сделаешь меня герцогом или еще кем-нибудь.

— Может быть.

— Ну и отлично. Желаю тебе удачи, — Факсон помахал ему рукой и пошел к двери.

Эдсель дал ему пройти шагов двадцать, затем поднял оружие и нажал на кнопку. Звука не последовало, вспышки тоже, но у Факсона правая рука была отсечена начисто. Эдсель быстро нажал кнопку еще раз. Маленького человечка рассекло надвое. Справа и слева от него на земле остались глубокие борозды.

Эдсель вдруг сообразил, что все это время он стоял спиной к Парку, и круто повернулся. Парк мог бы схватить ближайший пистолет и разнести его на куски. Но Парк спокойно стоял на месте, скрестив руки на груди.

— Этот луч пройдет сквозь что угодно, — спокойно заметил Парк, — полезная игрушка.

Полчаса Эдсель с удовольствием таскал к двери то одно, то другое оружие. Парк к нему даже не притрагивался, с интересом наблюдая за Эдселем. Древнее оружие марсиан было как новенькое; на нем не сказались тысячи лет бездействия. В комнате было много оружия разного типа, разной конструкции и мощности. Изумительно компактные тепловые и радиационные автоматы, оружие, мгновенно замораживающее, и оружие сжигающее, оружие, умеющее рушить, резать, коагулировать, парализовать и другими способами убивать все живое.

— Давай-ка попробуем это, — сказал Парк.

Эдсель, собиравшийся испытать интересное трехствольное ружье, остановился.

— Я занят, не видишь, что ли?

— Перестань возиться с этими игрушками. Давай займемся серьезным делом.

Парк остановился перед низкой черной платформой на колесах. Вдвоем они выкатили ее наружу. Парк стоял рядом и наблюдал, как Эдсель поворачивал рычажки на пульте управления. Из глубины машины раздалось негромкое гудение, затем ее окутал голубоватый туман. Облако тумана росло по мере того, как Эдсель поворачивал рычажок, и накрыло обоих людей, образовав нечто вроде правильного полушария.

— Попробуй-ка пробить ее из бластера, — сказал Парк.

Эдсель выстрелил в окружающую их голубую стену. Заряд был полностью поглощен голубой стеной. Эдсель испробовал на ней еще три разных пистолета, но они тоже не могли пробить голубоватую прозрачную стену.

— Сдается мне, — тихо произнес Парк, — что такая стена выдержит и взрыв атомной бомбы. Это, видимо, мощное силовое поле.

Эдсель выключил машину, и они вернулись в комнату с оружием. Солнце приближалось к горизонту, и в комнате становилось все темнее.

— А знаешь что? — сказал вдруг Эдсель. — Ты неплохой парень, Парк. Парень что надо.

— Спасибо, — ответил Парк, рассматривая кучу оружия.

— Ты не сердишься, что я разделался с Факсоном, а? Он ведь собирался донести на нас правительству.

— Наоборот, я одобряю.

— Уверен, что ты парень что надо. Ты бы мог меня убить, когда я стрелял в Факсона. — Эдсель умолчал о том, что на месте Парка он так бы и поступил.

Парк пожал плечами.

— А как тебе идея насчет королевства со мной на пару? — спросил Эдсель, расплывшись в улыбке. — Я думаю, мы это дело провернем. Найдем себе приличную страну, будет уйма девочек, развлечений. Ты как насчет этого?

— Я за, — ответил Парк, — считай меня в своей команде.

Эдсель похлопал его по плечу, и они пошли дальше вдоль рядов с оружием.

— С этим все довольно ясно, — продолжал Парк, — варианты того, что мы уже видели.

В углу комнаты они заметили дверь. На ней виднелась надпись на марсианском языке.

— Что тут написано? — спросил Эдсель.

— Что-то насчет абсолютного оружия, — ответил Парк, разглядывая тщательно выписанные буквы чужого языка, — предупреждают, чтобы не входили.

Парк открыл дверь. Они хотели войти, но от неожиданности отпрянули назад.

За дверью был зал, раза в три больше, чем комната с оружием, и вдоль всех стен, заполняя его, стояли солдаты. Роскошно одетые, вооруженные до зубов, солдаты стояли неподвижно, словно статуи. Они не проявляли никаких признаков жизни.

У входа стоял стол, а на нем было три предмета: шар размером с кулак, с нанесенными на нем делениями, рядом — блестящий шлем, а за ним — небольшая черная шкатулка с марсианскими буквами на крышке.

— Это что — усыпальница? — прошептал Эдсель, с благоговением глядя на резко очерченные неземные лица марсианских воинов.

Парк, стоявший позади него, не ответил.

Эдсель подошел к столу и взял в руки шар. Осторожно он повернул стрелку на одно деление.

— Как ты думаешь, что они должны делать? — спросил он Парка. — Ты думаешь…

Оба они вздрогнули и попятились.

По рядам солдат прокатилось движение. Они качнулись и застыли в позе «смирно». Древние воины ожили.

Один из них, одетый в пурпурную с серебром форму, вышел вперед и поклонился Эдселю:

— Господин, ваши войска готовы.

Эдсель от изумления не мог найти слов.

— Как вам удалось остаться живыми столько лет? — спросил Парк. — Вы марсиане?

— Мы слуги марсиан.

Парк обратил внимание на то, что, когда солдат говорил, губы его не шевелились. Марсианские солдаты были телепатами.

— Мы Синтеты, господин.

— Кому вы подчиняетесь?

— Активатору, господин, — Синтет говорил, обращаясь непосредственно к Эдселю, глядя на прозрачный шар в его руках.

— Мы не нуждаемся в пище или сне, господин. Наше единственное желание — служить вам и сражаться.

Солдаты кивнули в знак одобрения.

— Веди нас в бой, господин…

— Можете не беспокоиться, — сказал Эдсель, придя наконец в себя. — Я вам, ребята, покажу, что такое настоящий бой, будьте уверены.

Солдаты торжественно трижды прокричали приветствие. Эдсель ухмыльнулся, оглянувшись на Парка.

— А что обозначают остальные деления на циферблате? — спросил Эдсель. Но солдат молчал. Видимо, вопрос не был предусмотрен введенной в него программой.

— Может быть, они активируют других Синтетов, — сказал Парк. — Наверное, внизу есть еще залы с солдатами.

— И вы еще спрашиваете, поведу ли я вас в бой? Еще как поведу!

Солдаты еще раз торжественно прокричали приветствие.

— Усыпи их и давай продумаем план действий, — сказал Парк.

Эдсель, все еще ошеломленный, повернул рычаг назад. Солдаты замерли, словно превратившись в статуи.

— Пойдем назад.

— Ты, пожалуй, прав.

— И захвати с собой все это, — сказал Парк, показывая на стол.

Эдсель взял блестящий шлем и черный ящик и вышел наружу вслед за Парком. Солнце почти скрылось за горизонтом, и над красной пустыней протянулись черные длинные тени. Было очень холодно, но они этого не чувствовали.

— Ты слышал, Парк, что они говорили? Слышал? Они сказали, что я их вождь! С такими солдатами… — он засмеялся. С такими солдатами, с таким оружием его ничто не сможет остановить. Да уж он выберет себе королевство. Самые красивые девочки в мире, ну и повеселится же он…

— Я генерал! — крикнул Эдсель и надел шлем на голову. — Как, идет мне, Парк? Похож я…

Он замолчал. Ему послышалось, будто кто-то что-то шепчет, бормочет. Что это?

«…проклятый дурак. Тоже придумал королевство! Такая власть — это для гениального человека, человека, который способен переделать историю. Для меня!»

— Кто это говорит? Ты, Парк? А? — Эдсель внезапно понял, что с помощью шлема он мог слышать чужие мысли, но у него уже не осталось времени осознать, какое это было бы оружие для правителя мира.

Парк аккуратно прострелил ему голову. Все это время пистолет был у него в руке.

«Что за идиот! — подумал про себя Парк, надевая шлем. — Королевство! Тут вся власть в мире, а он мечтает о каком-то вшивом королевстве». Он обернулся и посмотрел на пещеру.

«С такими солдатами, силовым полем и всем оружием я завоюю весь мир». Он думал об этом спокойно, зная, что так оно и будет.

Он собрался было назад, чтобы активировать Синтетов, но остановился и поднял маленькую черную шкатулку, выпавшую из рук Эдселя.

На ее крышке стремительным марсианским письмом было выгравировано: «Абсолютное оружие».

«Что бы это могло означать?» — подумал Парк. Он позволил Эдселю прожить ровно столько, чтобы испытать оружие. Нет смысла рисковать лишний раз. Жаль, что он не успел испытать и этого.

Впрочем, и не нужно. У него и так хватает всякого оружия. Но вот это, последнее, может облегчить задачу, сделать ее гораздо более безопасной. Что бы там ни было, это ему, несомненно, поможет.

— Ну, — сказал он самому себе, — давай-ка посмотрим, что считают абсолютным оружием сами марсиане, — и открыл шкатулку.

Из нее пошел легкий пар. Парк отбросил шкатулку подальше, опасаясь, что там ядовитый газ.

Пар пошел струей вверх и в стороны, затем начал сгущаться. Облако ширилось, росло и принимало какую-то определенную форму.

Через несколько секунд оно приняло законченный вид и застыло, возвышаясь над шкатулкой. Облако поблескивало металлическим отсветом в угасающем свете дня, и Парк увидел, что это огромный рот под двумя немигающими глазами.

— Хо-хо? — сказал рот. — Протоплазма! — Он потянулся к телу Эдселя.

Парк поднял дезинтегратор и тщательно прицелился.

— Спокойная протоплазма, — сказало чудовище, пожирая тело Эдселя, — мне нравится спокойная протоплазма, — и чудовище заглотило тело Эдселя целиком.

Парк выстрелил. Взрыв вырыл десятифутовую воронку в почве. Из нее выплыл гигантский рот.

— Долго же я ждал! — сказал рот.

Нервы у Парка сжались в тугой комок. Он с трудом подавил в себе надвигающийся панический ужас. Сдерживая себя, он не спеша включил силовое поле, и голубой шар окутал его.

Парк схватил пистолет, из которого Эдсель убил Факсона, и почувствовал, как удобно легла в его руку прикладистая рукоятка. Чудовище приближалось. Парк нажал на кнопку, и из дула вырвался прямой луч…

Оно продолжало приближаться.

— Сгинь, исчезни! — завизжал Парк. Нервы у него начали рваться.

Оно приближалось с широкой ухмылкой.

— Мне нравится спокойная протоплазма, — сказало Оно, и гигантский рот сомкнулся над Парком, — но мне нравится и активная протоплазма.

Оно глотнуло и затем выплыло сквозь другую стенку поля, оглядываясь по сторонам в поисках миллионов единиц протоплазмы, как бывало давным-давно.

Рыболовный сезон

Они жили в новом районе лишь неделю, и соседи впервые пригласили их в гости. Кармайклы явно ждали — во всех окнах горел яркий свет, входная дверь была приоткрыта.

— Ну, как я выгляжу? — спросила Филис Маллен на пороге. — Швы не перевернулись, волосы не разлохматились?

— Полный ажур, в красной шляпке ты неотразима, — заверил ее муж. — Только постарайся этим не козырять.

Она скорчила ему физиономию и нажала кнопку звонка. В глубине раздался мелодичный перезвон.

Маллен поправил галстук и вытащил платочек из нагрудного кармана на миллиметр повыше.

— Должно быть, наливают вино в погребе, — сказал он жене. — Позвонить еще?

— Нет, давай подождем.

Они подождали, потом снова позвонили.

— Странно, — произнесла Филис. — Договорились на сегодня…

В распахнутые окна вливался теплый весенний воздух. Сквозь венецианские жалюзи виднелись карточный столик, расставленные стулья, накрытый обеденный стол… Все было готово. Но на звонок никто не отзывался!

— Может, они вышли? — предположила Филис.

Ее муж быстрым шагом пересек лужайку и подошел к гаражу.

— Машина на месте, — вернувшись, сообщил он и толкнул приоткрытую дверь.

— Джим, не входи.

— Я и не вхожу. — Он просунул голову внутрь. — Люди! Есть кто-нибудь?

В доме царило молчание.

— Эй! — крикнул он и напряженно прислушался. Из соседнего коттеджа доносился обычный шум предвыходного дня — там разговаривали, смеялись. По улице проехала машина. Он слушал. Где-то в доме треснула половица; потом снова наступила тишина.

— Если бы они ушли, то не бросили бы все нараспашку. Наверно, что-то случилось. — Маллен ступил внутрь; Филис последовала за ним, но нерешительно остановилась в гостиной, в то время как муж пошел на кухню. Она слышала, как он открыл дверь в погреб, позвал: — Ау, есть кто-нибудь! — потом вернулся в гостиную, нахмурился и пошел на второй этаж.

Немного погодя Маллен с озадаченным видом спустился вниз.

— Никого.

— Пойдем отсюда, — нервно сказала Филис. Ей вдруг стало не по себе в этом ярко освещенном пустом доме.

— Может, закрыть дверь? — спросил Джим Маллен.

— Что толку? Все окна настежь.

— Все-таки… — Он прикрыл дверь, и они медленно пошли к себе домой, то и дело оглядываясь на залитый светом коттедж. Маллен не удивился бы, если б откуда-нибудь вдруг выскочили Кармайклы с веселым криком «Разыграли!».

Но дом хранил молчание.

Мистер Картер мастерил искусственных мух для рыбной ловли. Неторопливо и методично его ловкие пальцы с любовной бережностью управлялись с цветными нитями. Он был так погружен в свое занятие, что не заметил прихода Малленов.

— Папа, мы дома, — сказала Филис.

— Ага, — пробормотал мистер Картер. — Только взгляните на эту прелесть! — Он протянул законченное творение — почти точную копию шершня. Крючок был хитроумно запрятан в нависавших желтых и черных нитях.

— Кармайклы, наверно, куда-нибудь ушли, — сказал Маллен, снимая пиджак.

— Утром попытаю счастья на Старом Ручье, — отозвался мистер Картер. — Чутье подсказывает мне, что там водится форель.

Маллен внутренне усмехнулся. С отцом Филис разговаривать было трудно. В последнее время он не знал другой темы, кроме рыбной ловли. В день своего семидесятилетия старик оставил весьма процветающее дело и без остатка посвятил себя любимому занятию.

Теперь, спустя десять лет, мистер Картер выглядел великолепно. Кожа его была розовой, глаза чистыми и безмятежными, красивые белые волосы аккуратно зачесаны назад. Причем он находился в здравом уме — если говорить с ним о рыбалке.

— Перекусим, что ли…

Филис с сожалением сняла красную шляпку, разгладила вуаль и положила ее на кофейный столик. Мистер Картер вплел еще одну нить к своей мухе, придирчиво осмотрел ее, потом отложил в сторону и последовал на кухню.

Пока Филис варила кофе, Маллен рассказал старику о происшедшем. Ответ мистера Картера был типичным.

— Лучше сходи-ка утром на рыбалку и выкинь это из головы. Рыбная ловля, Джим, не просто спорт. Рыбная ловля — это образ жизни, да и философия, если хочешь. Я люблю посидеть на берегу тихой заводи… Думаю поискать завтра. Если есть где-нибудь рыба, то почему не здесь?

Филис улыбнулась, глядя, как Джим беспокойно ерзает на стуле. Ее отца, раз уж он разошелся, теперь так просто не остановить. А разойтись на эту тему — ему раз плюнуть!

— Представь себе, — продолжал мистер Картер, — молодого энергичного администратора. Ну, вроде тебя, Джим. Спешит по делам. Обычное дело, да? Но в конце последнего длинного коридора — ручей с форелью. Или представь политика. Ты их, безусловно, предостаточно видишь в Олбани. В руке кейс, вечно в заботах…

— Странно, — сказала Филис, перебивая отца на полуслове. Она разглядывала неоткрытую бутылку молока. — Посмотри.

Молоко они покупали станертоновской маслодельни. Зеленая этикетка на этой бутылке гласила: «Станероновска маладелня».

— И вот. — Она указала пальцем. Ниже было написано: «Разрешено ньЮ-йорКской комисией здравооххраненея».

Все это сильно смахивало на неумелую подделку или розыгрыш.

— Откуда ты это взяла? — спросил Маллен.

— Из магазина мистера Элдриджа. Может, какой-нибудь рекламный трюк?

— Презираю тех, кто ловит на червя, — с чувством заявил мистер Картер. — Муха — это творение искусства. Тот же, кто пользуется червем, способен обирать сирот и рушить храмы!

— Не пей его, — сказал Маллен. — Давай-ка взглянем на остальные продукты.

Они обнаружили еще три фальшивки: конфету «Объеденье» в оранжевой обертке вместо обычной розовой; пачку «Амерриканского Сыра», почти на треть больше привычной; и бутылку «Газрованной вады».

— Очень странно, — пробормотал Маллен, потирая подбородок.

— Мелюзгу я никогда не беру, — продолжал мистер Картер. — Это не спортивно. Я их отпускаю. Таково неписаное правило рыболова. Пускай растут, пускай зреют, пускай набираются опыта. Мне нужны старые, которых на мякине не проведешь, которые укрываются в корягах и улепетывают при виде крючка. Вот с кем интересно состязаться!

— Отнесу-ка я это к Элдриджу, — решил Маллен, складывая подозрительные продукты в бумажный пакет. — Если найдешь еще что-нибудь подобное, отложи.

— Старый Ручей, — задумчиво произнес мистер Картер. — Там они, там…

Утро выдалось тихим и солнечным. Мистер Картер спозаранку позавтракал и ушел на Старый Ручей, легкой юношеской походкой, залихватски сдвинув набок потрепанную широкополую шляпу. Джим Маллен допил кофе и отправился к дому Кармайклов.

Машина все так же стояла в гараже. Окна были все еще распахнуты, стол накрыт, свет горел, — все, как предыдущим вечером. Маллену невольно вспомнилась прочитанная когда-то история о корабле под всеми парусами — но без единой души на борту.

— Может, позвонить кому-нибудь? — предложила Филис, когда муж вернулся домой. — Что-то произошло, я уверена.

— Но кому?

Они почти никого еще не знали в этом районе.

Проблему решил телефонный звонок.

— Если это кто-нибудь отсюда, — сказал Джим, — спроси у них.

— Алло?

— Простите, вы, очевидно, меня не помните. Я — Мариам Карпентер, живу в конце улицы… К вам случайно не заходил мой муж?

Даже искаженный телефоном, голос выражал беспокойство и страх.

— Нет. К нам сегодня вообще никто не приходил.

— А…

— Может быть, вам нужна какая-нибудь помощь? — спросила Филис.

— Я не могу понять, — произнесла миссис Карпентер. — Джордж — мой муж — как обычно позавтракал со мной утром, потом поднялся наверх за пиджаком. Больше я его не видела.

— Ох…

— Вниз он не спускался, уверена. Я пошла посмотреть, что его задерживает, — мы должны были уехать, — но его не было. Я обыскала весь дом. Решила, что он меня разыгрывает, хотя Джордж в жизни никогда так не шутил, и посмотрела даже под кроватями и в шкафах. Потом заглянула в погреб, спросила у соседей… Как в воду канул! Я и подумала: может, он заскочил к вам?

Филис рассказала ей об исчезновении Кармайклов. Они еще немного поболтали и распрощались.

— Джим, — заявила Филис. — Мне это не нравится. Надо сообщить в полицию.

— Мы окажемся круглыми дураками, когда выяснится, что они гостили у друзей в Олбани.

— Все равно.

Джим набрал номер полицейского участка, но линия была занята.

— Пойду сам.

— И захвати с собой эти…

Она протянула ему бумажный пакет.

Капитан Леснер был терпеливым краснолицым человеком. Всю ночь и все утро он выслушивал нескончаемый поток жалоб. Его патрульные устали, его сержанты устали, а сам он устал больше всех. Однако он провел мистера Маллена в свой кабинет и внимательно выслушал его рассказ.

— Я хочу, чтобы вы все записали, — попросил Леснер. — Насчет Кармайклов нам еще звонил их сосед. Включая мужа миссис Карпентер, это уже десять за два дня.

— Десять… чего?

— Исчезновений.

— О господи, — тихо выдохнул Маллен и поправил бумажный пакет. — Все из нашего города?

— Все до единого, — отчеканил капитан Леснер, — из одного района. А точнее, даже с четырех улиц этого района. — Он перечислил названия улиц.

— И я живу там, — пробормотал Маллен.

— Я тоже.

— У вас есть какие-нибудь соображения о личности похитителя?

— Вряд ли это похититель, — сказал Леснер, закуривая уже двадцатую сигарету за день. — Никаких записок. Никаких требований о выкупе. У многих пропавших гроша ломаного нет за душой. Это просто невероятно!

— Значит, орудует маньяк?

— Безусловно. Но как он захватывает целые семьи? Или взрослых мужчин крепкого телосложения, таких, как вы? И где он прячет их или их тела? — Леснер ожесточенно затушил сигарету. — Мои люди обшаривают сейчас каждый метр города. Привлечены полицейские всех пригородов. Полиция штата останавливает и проверяет автомашины. И ничего!

— Да, чуть не забыл, вот еще что. — Маллен показал фальшивые продукты.

— И опять я ничего не знаю, — раздраженно признался капитан. — У меня не хватает времени. Я захлебываюсь в заявлениях… — Зазвонил телефон, но Леснер не обращал внимания. — Похоже на козни черного рынка. Я уже отправил нечто подобное в Олбани на анализ. Необходимо установить источник. Не исключено, что действуют из-за границы. Между прочим, ФБР… А, будь проклят этот телефон!

Он схватил трубку.

— Леснер слушает. Да… да… ты уверена? Конечно, Мэри. Немедленно еду.

Он опустил трубку. Его красное лицо внезапно побелело.

— Звонила свояченица, — выдавил он. — Моя жена пропала!

Маллен вел машину на бешеной скорости. У порога он резко затормозил, едва не стукнувшись головой о ветровое стекло, и вбежал в дом.

— Филис! — закричал он. — Где она? О боже, если…

— Что случилось? — спросила Филис, выходя из кухни.

— Я думал…

Он схватил ее в охапку и крепко сжал.

— Ну знаешь, — улыбнулась она, — мы уже не молодожены. Как-никак полтора года…

Маллен рассказал ей о том, что узнал в полицейском участке.

Филис словно впервые увидела их гостиную. Неделю назад она казалась уютной и теплой. Сейчас каждая тень пугала, каждая приоткрытая дверь в шкаф наводила ужас. Этот дом уже никогда не станет снова родным и близким.

Раздался стук.

— Не подходи, — прошептала Филис.

— Кто? — спросил Маллен.

— Джо Даттон, ваш сосед. Вы, должно быть, слыхали новости?

— Да, — ответил Маллен, стоя за закрытой дверью.

— Мы баррикадируем улицы, — сказал Даттон. — Будем проверять всех входящих и выходящих. Придется взяться за дело самим, раз полиция бессильна. Вы с нами?

— Еще бы.

Маллен открыл дверь. На пороге стоял высокий смуглый мужчина в старой армейской форме. В руке он сжимал увесистую деревянную палку.

— Перекроем эти кварталы, так что и комар не проскочит.

Маллен поцеловал жену и ушел вместе с ним.

Днем в актовом зале школы состоялось общее собрание. В зал набились все жители пораженного участка и еще столько горожан, сколько влезло. Сразу выяснилось, что, несмотря на блокаду, из района исчезло еще три человека.

В краткой речи капитан Леснер сообщил, что он обратился за помощью в Олбани. Подходят специальные части; кроме того, подключается ФБР. Он честно признал, что не имеет понятия, кто это делает и зачем. Совершенно необъяснимым оставалось и то, что все пропавшие — из одного участка.

Из Олбани пришло сообщение по поводу фальшивых продуктов, которыми, оказалось, был наводнен весь район. Химики не обнаружили никаких токсических веществ. Это камня на камне не оставляло от новой теории: будто людей одурманивали, заставляя их покидать дома. Тем не менее капитан советовал воздержаться от употребления этих продуктов. Осторожность не повредит.

Мэр в своем выступлении призвал жителей не поддаваться панике и проявлять благоразумие. Гражданские власти способны справиться с любой ситуацией.

Конечно, сам мэр жил в другом районе.

Собрание закончилось, люди вернулись на баррикады. К ночи прибыла помощь из Олбани — войска и снаряжение. Все четыре улицы взяли в кольцо. Установили прожектора, ввели комендантский час.

Мистер Картер не был свидетелем этих увлекательных событий. Целый день он удил и вернулся на закате, с пустыми руками, но счастливый.

— Прекрасная погода для рыбной ловли! — заявил он.

Маллены провели кошмарную ночь — полностью одетые, урывками погружаясь в сон, невольно наблюдая за мельтешением прожекторных лучей на стеклах, прислушиваясь к чеканному шагу солдатских патрулей.

Воскресенье, восемь часов утра. Еще двое пропавших. Исчезли из небольшого района, охраняемого лучше тюрьмы.

В десять часов мистер Картер, решительно отметя все возражения Малленов, вскинул на плечо свою сумку и ушел. С тринадцатого апреля, с начала рыболовного сезона, он не пропустил ни одного дня и дальше собирался продолжать в том же духе.

Воскресенье, полдень. Пропал еще один человек. Общее число исчезнувших достигло шестнадцати.

Воскресенье, час дня. Нашлись пропавшие дети!

Полицейская машина обнаружила их на окраине, всех восьмерых, включая сына Кармайклов. Чем-то глубоко потрясенные, они шли к городу. Все были срочно доставлены в больницу.

И никаких следов пропавших взрослых.

Слухи разносятся куда быстрее, чем могут распространить новости газеты или радио. С детьми не сделали ничего плохого. Медицинское обследование подтвердило, что они не помнят, где были и как туда попали. Специалисты обнаружили только общее для всех пострадавших ощущение полета и чувство тошноты. Для вящей безопасности детей оставили в больнице, под усиленной охраной.

А к вечеру из района исчез еще один ребенок.

На закате мистер Картер пришел домой с двумя крупными рыбинами. Он весело приветствовал Малленов и отправился в гараж чистить форель.

Джим Маллен вышел в задний дворик и зашагал к гаражу вслед за тестем. Он хотел прояснить у старика какую-то фразу, оброненную им день или два назад. Память не подсказывала ее точно, но это казалось очень важным…

Его окликнул худенький лысый сосед, чью фамилию он забыл.

— Маллен, я понял.

— Что?

— Вы задумывались над выдвигаемыми теориями?

— Конечно.

— Так слушайте. Это не похитители. В их действиях нет никакой логики. Верно?

— Ну, очевидно.

— Исключен и маньяк. Как бы он мог схватить пятнадцать, шестнадцать человек? И вернуть детей? С этим не справится и банда маньяков. По крайней мере, не перед носом у такой уймы полицейских. Правильно?

— Продолжайте. — Краем глаза Маллен заметил, что во дворик вышла толстая жена соседа. Она подошла к ним и прислушалась.

— То же самое относится и к шайке бандитов, и даже к марсианам. Это неосуществимо и бессмысленно. Надо искать что-то невозможное. И вот тут-то мы и находим единственно логичный ответ.

Маллен искоса взглянул на женщину. Та стояла, сложив руки на груди, и пронизывала его испепеляющим взглядом. «Похоже, она на меня злится, — подумал Маллен. — Что я такого сделал?»

— Вывод только один, — торжественно произнес сосед. — Где-то рядом существует дыра. Дыра в пространственно-временном континууме.

— Что?! — выпалил Маллен.

— Дыра во времени, — разъяснил лысый инженер. — Или в пространстве. Или и там, и там. Только не спрашивайте меня, как она образовалась; главное, что она есть. Стоит человеку попасть в эту дыру, как — бац! — он в другом месте. Или в другом времени. Или и в другом месте, и в другом времени. Конечно, дыру эту не увидишь — в четвертом-то измерении! — но она есть. Я полагаю, что если проследить движения этих людей, то выяснится, что каждый из них проходил через какую-то определенную точку — и пропал.

— Ммм… — задумчиво хмыкнул Маллен. — Любопытно. Но ведь известно, что многие исчезали прямо из своих домов.

— Да, — озадаченно согласился сосед. — Одну минутку, сейчас соображу… О, понял! Дыра в пространстве-времени не стационарна. Она перемещается, дрейфует. Сперва в доме Карпентера, затем спонтанно сдвигается…

— Но почему она не выходит за пределы наших четырех улиц? — спросил Маллен, недоумевая, в чем причина такого злобного взгляда соседской жены.

— Ну… должны же у нее быть какие-то ограничения!

— А как вернулись дети?

— О господи, Маллен, что вы пристаете ко мне со всякими пустяками?! Я предлагаю хорошую рабочую теорию. Нам необходимо набрать больше фактов, чтобы прояснить все до конца.

— Общий привет! — бодро закричал мистер Картер, появившись из гаража с двумя красивыми, тщательно вычищенными и вымытыми рыбами. — Форель — достойнейший соперник и, между прочим, великолепна на вкус. Самый прекрасный спорт и самая прекрасная еда! — Он неторопливо вошел в дом.

— У меня теория получше, — сказала жена соседа, разведя руки и опустив их на могучие бедра.

Оба мужчины повернулись к ней.

— Кого одного совершенно не беспокоит все происходящее? Кто везде разгуливает с огромной сумкой, в которой, по его словам, рыба? Кто утверждает, что проводит время на рыбалке?

— О нет, — поразился Маллен. — Только не мистер Картер. У него целая философия…

— Плевала я на философию! — завизжала женщина. — Он дурачит вас, но меня ему не надуть! Я знаю только, что он один совершенно спокоен, шляется повсюду и вообще, линчевать его мало!

С этими словами она круто повернулась и вперевалку направилась к своему дому.

— Послушайте, Маллен, — проговорил лысый сосед. — Я прошу прощения. Вы же знаете этих женщин… Она очень расстроена, хотя Дэни сейчас в больнице, в безопасности.

— Разумеется, — заверил Маллен.

— Она не понимает концепции пространственно-временного континуума, — с искренним огорчением продолжал сосед. — Утром ей самой будет стыдно. Вот увидите.

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись по домам.

Сумерки спустились быстро, и по всему городу зажглись прожектора. Лучи света прорезали улицы, дворы, отражались в стеклах. Жители района приготовились к ожиданию новых исчезновений.

Джим Маллен чувствовал себя на редкость беспомощным. Губы его жены побелели и растрескались, глаза опухли. Зато мистер Картер был как всегда бодр и пожарил на всех форели.

— Сегодня я набрел на прелестное тихое озеро, — объявил мистер Картер. — Возле устья Старого Ручья, чуть выше по притоку. Я ловил там целый день, нежась на чудесной зеленой травке и любуясь облаками. Фантастическая вещь — облака! Завтра я снова буду ловить там. А потом двинусь дальше. Опытный рыбак не станет злоупотреблять хорошим местом. Умеренность — вот девиз рыбака. Хорошенького понемножку. Я часто думаю…

— Папа, ну пожалуйста, уймись! — выкрикнула Филис и заплакала.

Мистер Картер грустно покачал головой, понимающе улыбнулся и направился в гостиную мастерить новую муху.

Маллены понуро пошли спать.

Джим проснулся и сел в постели. Рядом тихо посапывала жена. Светящийся циферблат часов показывал без двух минут пять. Почти утро, подумал Маллен.

Он вылез из постели, накинул халат и, стараясь не шуметь, прошлепал по лестнице вниз. Из окна кухни были видны фигуры часовых и качающиеся прожекторные лучи. Маллен налил себе стакан молока и отрезал кусок свежего кекса.

«Похитители! — подумал Джим. — Маньяки. Пришельцы с Марса. Дыры в пространстве. Чушь какая!..» Черт побери, о чем же он хотел спросить мистера Картера? О чем-то очень важном… Он сполоснул стакан и вернулся в гостиную.

Неожиданно его резко швырнуло на бок. Что-то его держало! Он отчаянно замолотил руками, но бить было не в кого. Его ухватила незримая стальная длань! Ноги оторвались от пола, и на миг Джим завис в воздухе, извиваясь и брыкаясь. Безжалостная хватка вокруг ребер сжала так, что он едва мог дышать. Его неумолимо начало поднимать.

Дыра в пространстве, подумал Маллен и попытался крикнуть. Размахивая руками, он задел тахту и тут же вцепился в нее. Его стало поднимать вместе с тахтой. Он рванулся, и то, что его держало, на миг ослабло.

Маллен упал, мгновенно вскочил и прыгнул к двери. Его снова поймало и ухватило, но он уже был возле батареи и просунул за нее обе руки.

Маллена тянуло все сильнее; батарея страшно скрипела. Ему казалось, что он сейчас разорвется надвое, но из последних сил держался. Неожиданно незримая длань отпустила.

Джим свалился на пол.

Когда он пришел в себя, уже был день. Филис, закусив губу, плескала ему в лицо водой.

— Я еще здесь? — пробормотал Маллен.

— Как ты себя чувствуешь? Что произошло? О, милый, давай уедем отсюда…

— Где твой отец? — потребовал Маллен, вставая на ноги.

— На рыбалке. Ты сядь, сейчас я вызову врача.

— Нет. Погоди. — Он прошел на кухню и достал кекс. На этикетке было написано: «Кондитерская Джонсона, Нью-ЙорК». Заглавная «К». Совсем крошечная ошибка.

А мистер Картер? Не здесь ли таится ответ? Маллен кинулся наверх и торопливо оделся. Он запихнул кекс в карман и выбежал на улицу.

— До моего возвращения ничего не трогай! — закричал он Филис.

Она проследила взглядом, как его машина скрылась за поворотом, и, стараясь не расплакаться, побрела на кухню.

Маллен добрался до Старого Ручья за пятнадцать минут. Он оставил машину и пошел вверх по течению.

— Мистер Картер! — позвал он. — Мистер Картер!

Он шел и кричал около получаса, все дальше углубляясь в лес. Деревья склонялись над ручьем и переплетали над ним свои ветви. Маллен шел уже прямо по воде, почти бежал, то и дело оскальзываясь.

— Мистер Картер!

— Я тут! — раздался голос старика. Вскоре показался и он сам, на крутом берегу маленькой заводи, с длинной бамбуковой удочкой.

Маллен в изнеможении свалился рядом.

— Наконец-то ты прислушался к моему совету, — удовлетворенно сказал мистер Картер.

— Нет, — едва отдышавшись, выпалил Маллен. — Я хочу, чтобы вы мне кое-что объяснили.

— С радостью, — отозвался старик. — Что тебя интересует?

— Рыбак ведь не станет вылавливать всю рыбу из водоема, не так ли?

— Я бы не стал, но некоторые способны и на такое.

— А наживка? Правда, что всякий настоящий рыбак пользуется искусственной наживкой?

— Я горжусь своими мухами, — сказал мистер Картер. — Я стремлюсь приблизиться к оригиналу. Вот, к примеру, изумительная копия шершня. Или вот — чудесный комар.

Внезапно леска натянулась. Старик легко и уверенно потащил и вскоре протянул Маллену бьющуюся форель.

— Это еще практически малек — мне он не нужен.

Он осторожно снял рыбу с крючка и бросил ее в воду.

— Когда вы отпускаете их, как по-вашему, — они понимают? Они не расскажут другим?

— Конечно, нет, — ответил мистер Картер. — Они не могут научиться даже на собственном опыте. Мне уже дважды попадается один и тот же. Им еще надо подрасти.

— Ясно… — Маллен посмотрел на тестя. Старик совершенно не замечал того, что происходит вокруг, совершенно не замечал ужаса, обуявшего район. Рыбаки живут в своем собственном мире, подумал Маллен.

— Ты бы пришел на час пораньше, — посоветовал мистер Картер. — Клюнул настоящий красавец. Фунта два, не меньше. Ну и задал же он мне работенку! И под конец сорвался. Но… Эй, что ты делаешь?

— Назад! — заорал Маллен, спрыгнув в воду. Теперь он понял, почему его беспокоила мысль о мистере Картере. Аналогия.

Безобидный мистер Картер ловит свою форель, как тот, другой рыбак, ловит…

— Все назад! Предупредите остальных! — кричал Маллен, беснуясь в воде. Только бы Филис не прикасалась ни к каким продуктам!..

Он вытащил из кармана кекс и зашвырнул его как можно дальше.

Где не ступала нога человека

Ловко действуя циркулем, Хеллмэн выудил из банки последнюю редиску. Он подержал ее перед глазами Каскера, чтобы тот полюбовался, и бережно положил ее на рабочий столик рядом с бритвой.

— Черт знает что за еда для двух взрослых мужчин, — сказал Каскер, поглубже забираясь в амортизирующее кресло.

— Если ты отказываешься от своей доли… — начал было Хеллмэн.

Каскер поспешно покачал головой, Хеллмэн улыбнулся, взял в руки бритву и критически осмотрел лезвие.

— Не устраивай спектакля, — посоветовал Каскер, бросив беглый взгляд на приборы. — С ужином надо кончить, пока мы не подошли слишком близко.

Хеллмэн сделал на редиске надрез-отметину. Каскер придвинулся поближе, приоткрыл рот. Хеллмэн осторожно нацелился бритвой и разрезал редиску ровно пополам.

— Разве ты не прочтешь застольной молитвы? — съехидничал он.

Каскер прорычал что-то невнятное и проглотил свою долю целиком. Хеллмэн жевал медленно. Казалось, горьковатая мякоть огнем обжигает атрофированные вкусовые окончания.

— Не очень-то питательно, — заметил Хеллмэн.

Каскер ничего не ответил. Он деловито изучал красное светило-карлик.

Хеллмэн проглотил свою порцию и подавил зевок. Последний раз они ели позавчера, если две галеты и чашку воды можно назвать едой. После этого единственным съедобным предметом в звездолете оставалась только редиска, ныне покоящаяся в необъятной пустоте желудков Хеллмэна и Каскера.

— Две планеты, — сказал Каскер. — Одна сгорела дотла.

— Что ж, приземлимся на другой.

Кивнув, Каскер нанес на перфоленту траекторию торможения.

Хеллмэн поймал себя на том, что в сотый раз пытается найти виновных. Неужто он заказал слишком мало продуктов, когда грузился в астропорту Калао? В конце концов, основное внимание он уделял горным машинам! Или портовые рабочие просто забыли погрузить последние драгоценные ящики?

Он затянул потуже пояс, в четвертый раз провертев для этого новую дырку.

Что толку теперь ломать себе голову? Так или иначе, они попали в изрядную переделку. По иронии судьбы горючего с лихвой хватит, чтобы вернуться в Калао. Но к концу обратного рейса на борту окажутся два иссохших трупа.

— Входим в атмосферу, — сообщил Каскер.

Что гораздо хуже, в этой малоисследованной области космоса мало солнц и еще меньше планет. Есть ничтожная вероятность, что удастся пополнить запасы воды, но никакой надежды найти что-нибудь съедобное.

— Да посмотри же, — проворчал Каскер.

Хеллмэн стряхнул с себя оцепенение.

Планета смахивала на круглого серовато-коричневого дикобраза. В слабом свете красного карлика сверкали острые, как иголки, гребни миллионов гор. Звездолет описал спираль вокруг планеты, и остроконечные горы словно потянулись ему навстречу.

— Не может быть, чтобы по всей планете шли сплошные горы, — сказал Хеллмэн.

— Конечно, нет.

Разумеется, здесь были озера и океаны, но и из них вздымались зубчатые горы-острова. Не было и признаков ровной земли, не было и намека на цивилизацию, не было и следа жизни.

— Спасибо, хоть атмосфера тут кислородная, — сказал Каскер.

По спирали торможения они пронеслись вокруг планеты, врезались в нижние слои атмосферы и частично погасили там скорость. Но по-прежнему видели внизу только горы, озера, океаны и снова горы.

На восьмом витке Хеллмэн заметил на вершине горы одинокое здание. Каскер отчаянно затормозил, и корпус звездолета раскалился докрасна. На одиннадцатом витке пошли на посадку.

— Нашли где строить, — пробормотал Каскер.

Здание имело форму пышки и достойно увенчивало вершину. Его окружал широкий плоский навес, опаленный звездолетом во время посадки. С воздуха оно казалось большим. Вблизи выяснилось, что оно огромно. Хеллмэн и Каскер медленно подошли к нему. Хеллмэн держал свой лучемет наготове, но нигде не замечал никаких признаков жизни.

— Должно быть, эту планету покинули, — сказал Хеллмэн чуть ли не шепотом.

— Ни один нормальный человек в таком месте не останется, — ответил Каскер. — И без нее много хороших планет, незачем жить на острие иглы.

Нашли дверь. Хеллмэн попытался открыть ее, но дверь не поддавалась. Он оглянулся через плечо на парадно-живописные цепи гор.

— Ты знаешь, — сказал он, — когда эта планета находилась еще в расплавленном состоянии, на нее, должно быть, влияло притяжение нескольких лун-гигантов, которые не сохранились. Силы гравитации, внутренние и внешние, придали ей такой колючий вид и…

— Кончай трепаться, — нелюбезно прервал Каскер. — Вот что получается, когда библиограф решает нажиться на уране.

Пожав плечами, Хеллмэн прожег дыру в замке. Выждали.

Тишину нарушал единственный звук — урчание в животах.

Вошли.

Исполинская комната в форме клина, по-видимому, служила чем-то вроде склада. Товары громоздились до потолка, валялись на полу, стояли как попало вдоль стен. Тут были коробки и ящики всех форм и размеров. В одних мог поместиться слон, в других — разве что наперсток.

У самой двери лежала пыльная связка книг. Хеллмэн тут же кинулся листать их.

— Где-то тут должна быть еда, — сказал Каскер, и впервые за последнюю неделю его лицо просветлело. Он стал открывать ближайшую коробку.

— Вот это интересно, — сказал Хеллмэн и отложил в сторону все книги, кроме одной.

— Давай сперва поедим, — предложил Каскер, вскрывая коробку. Внутри оказалась какая-то коричневатая пыль. Каскер посмотрел, понюхал и скривился.

— Право же, очень интересно, — бормотал Хеллмэн, перелистывая страницы.

Каскер открыл небольшой бидон и увидел зеленую поблескивающую пыль. Он открыл другой. Там была пыль темно-оранжевого цвета.

— Хеллмэн! Брось-ка книгу и помоги мне отыскать хоть какую-нибудь еду!

— Еду? — переспросил Хеллмэн и перевел взгляд на Каскера. — А почему ты думаешь, что здесь стоит искать еду? Откуда ты знаешь, что это не лакокрасочный завод?

— Это склад! — заорал Каскер.

Он вскрыл жестянку (форма ее напоминала почтовый ящик) и вытянул оттуда что-то вроде мягкой трости пурпурного цвета. Трость тут же затвердела, а когда Каскер попытался ее понюхать, рассыпалась в пыль. Он зачерпнул пригоршню пыли и поднес ко рту.

— Не исключено, что это стрихнин, — мимоходом обронил Хеллмэн.

Каскер поспешно стряхнул пыль и вытер руки.

— В конце концов, — заметил Хеллмэн, — даже если это действительно склад — даже если он продовольственный, — мы не знаем, что именно считали пищей бывшие аборигены. Быть может, салат из парижской зелени с серной кислотой вместо заправки.

— Ладно, — буркнул Каскер, — но поесть-то надо. Что будем делать со всем этим?.. — Взмахом руки он как бы охватил сотни коробок, бидонов и бутылок.

— Прежде всего, — оживился Хеллмэн, — надо сделать количественный анализ четырех-пяти проб. Можно начать с простейшего титрования, выделить основные ингредиенты, посмотреть, образуется ли осадок, выяснить молекулярную структуру и…

— Хеллмэн, ты сам не знаешь, о чем говоришь. Не забывай, что ты всего-навсего библиограф. А я — пилот, окончил заочно летные курсы. Мы понятия не имеем о титровании и возгонке.

— Знаю, — согласился Хеллмэн, — но так надо. Иного пути нет.

— Ясно. Так что же мы предпримем в ожидании, пока к нам в гости не заглянет химик?

— Вот что нам поможет, — объявил Хеллмэн и помахал книгой. — Ты знаешь, что это такое?

— Нет, — признался Каскер, сдерживаясь из последних сил.

— Это карманный словарь и грамматика хелгского языка.

— Хелгского?

— Языка этой планеты. Иероглифы такие же, как на коробках.

Каскер приподнял брови.

— Никогда не слыхал о хелгском языке.

— Навряд ли эта планета вступала в контакт с Землей, — пояснил Хеллмэн. — Словарь-то не хелго-английский, а хелго-алумбриджианский.

Каскер припомнил, что Алумбриджия — родина маленьких храбрых рептилий — находится где-то в центре Галактики.

— А откуда ты знаешь алумбриджианский? — спросил он.

— Да ведь библиограф вовсе не такая уж бесполезная профессия, — скромно заметил Хеллмэн. — В свободное время…

— Понял. Так как насчет…

— Знаешь, — продолжал Хеллмэн, — скорее всего алумбриджиане помогли хелгам эвакуироваться с этой планеты и подыскать себе более подходящую. За плату они оказывают подобные услуги. В таком случае это здание наверняка продовольственный склад.

— Может, ты все-таки начнешь переводить, — устало посоветовал Каскер. — Вдруг да отыщешь какую-нибудь еду.

Они стали открывать коробку за коробкой и наконец нашли что-то на первый взгляд внушающее доверие. Шевеля губами, Хеллмэн старательно расшифровывал надпись.

— Готово, — сказал он. — Тут написано: «Покупайте фырчатель — лучший шлифовальный материал».

— Похоже, несъедобное, — сказал Каскер.

— Боюсь, что так.

Нашли другую коробку, с надписью: «Энергриб! Набивайте желудки, но набивайте по всем правилам!»

— Как ты думаешь, что за звери были эти хелги? — спросил Каскер.

Хеллмэн пожал плечами.

Следующий ярлык пришлось переводить минут пятнадцать. Прочли: «Аргозель сшестерит вашу Фудру. Содержит тридцать арпов рамстатова пульца. Только для смазки раковин».

— Должно же здесь быть хоть что-то съедобное, — проговорил Каскер с нотой отчаяния в голосе..

— Надеюсь, — ответил Хеллмэн.

Два часа работы не принесли ничего нового. Они перевели десятки названий и перенюхали столько всевозможных веществ, что обоняние отказалось им служить.

— Давай обсудим, — предложил Хеллмэн, усаживаясь на коробку с надписью «Тошнокаль. По качеству достойно оправдывает свое название».

— Не возражаю, — сказал Каскер и растянулся на полу. — Говори.

— Если бы можно было методом дедукции установить, какие существа населяли эту планету, мы бы знали, какую пищу они употребляли и пригодна ли их пища для нас.

— Мы знаем только, что они сочинили массу бездарных реклам.

Хеллмэн пропустил эту реплику мимо ушей.

— Как те же разумные существа могли появиться в результате эволюции на планете, сплошь покрытой горами?

— Только дураки! — ответил Каскер.

От такого ответа легче не стало. Но Каскер понял, что горы ему не помогут. Они не расскажут о том, что ели ныне усопшие хелги — силикаты, белки, йодистые соединения или вообще обходились без еды.

— Так вот, — продолжал Хеллмэн, — придется действовать с помощью одной только логики… Ты меня слушаешь?

— Ясное дело, — ответил Каскер.

— Отлично. Есть старинная пословица, прямо про нас выдумана: «Что одному мясо, то другому яд».

— Факт, — поддакнул Каскер. Он был убежден, что его желудок сократился до размеров грецкого ореха.

— Во-первых, мы можем сделать такое допущение: что для них мясо, то и для нас мясо.

Каскер с трудом отогнал от себя видение пяти сочных бифштексов, соблазнительно пляшущее перед носом.

— А если то, что для них мясо, для нас яд? Что тогда?

— Тогда, — ответил Хеллмэн, — сделаем другое допущение: то, что для них яд, для нас — мясо.

— А если и то, что для них мясо, и то, что для них яд, — для нас яд?

— Тогда все равно помирать с голоду.

— Ладно, — сказал Каскер, поднимаясь с пола. — С какого допущения начнем?

— Ну что ж, зачем нарываться на неприятности? Планета ведь кислородная, а это что-нибудь да значит. Будем считать, что нам годятся их основные продукты питания. Если окажется, что это не так, попробуем их яды.

— Если доживем до того времени, — вставил Каскер.

Хеллмэн принялся переводить ярлыки. Некоторые товары были забракованы сразу, например «Восторг и глагозвон андрогинитов — для удлиненных, вьющихся щупалец с повышенной чувствительностью», но в конце концов отыскалась серая коробочка, примерно сто пятьдесят на семьдесят пять миллиметров. Ее содержимое называлось «Универсальное лакомство „Вэлкорин“, для любых пищеварительных мощностей».

— На вид не хуже всякого другого, — сказал Хеллмэн и открыл коробочку.

Внутри лежал тягучий прямоугольный брусок красного цвета. Он слегка подрагивал, как желе.

— Откуси, — предложил Каскер.

— Я? — удивился Хеллмэн. — А почему не ты?

— Ты же выбирал.

— Предпочитаю ограничиться осмотром, — с достоинством возразил Хеллмэн. — Я не слишком голоден.

— Я тоже, — сказал Каскер.

Оба сели на пол и уставились на желеобразный брусок. Через десять минут Хеллмэн зевнул, потянулся и закрыл глаза.

— Ладно, трусишка, — горько сказал Каскер. — Я попробую. Только помни, если я отравлюсь, тебе никогда не выбраться с этой планеты. Ты не умеешь управлять звездолетом.

— В таком случае откуси маленький кусочек, — посоветовал Хеллмэн.

Каскер нерешительно склонился над бруском. Потом ткнул в него большим пальцем.

Тягучий красный брусок хихикнул.

— Ты слышал? — взвизгнул Каскер, отскочив в сторону.

— Ничего я не слышал, — ответил Хеллмэн; у него тряслись руки. — Давай же действуй.

Каскер еще раз ткнул пальцем в брусок. Тот хихикнул громче, на сей раз с отвратительной жеманной интонацией.

— Все ясно, — сказал Каскер. — Что еще будем пробовать?

— Еще? А чем тебе это не угодило?

— Я хихикающего не ем, — твердо заявил Каскер.

— Слушай, что я тебе скажу, — уламывал его Хеллмэн. — Возможно, создатели этого блюда старались придать ему не только красивую форму и цвет, но и эстетическое звучание. По всей вероятности, хихиканье должно развлекать едока.

— В таком случае ешь сам, — огрызнулся Каскер.

Хеллмэн смерил его презрительным взглядом, но не сделал никакого движения в сторону тягучего бруска. Наконец он сказал:

— Давай-ка уберем его с дороги.

Они оттеснили брусок в угол. Там он лежал и тихонько хихикал про себя.

— А теперь что? — спросил Каскер.

Хеллмэн покосился на беспорядочные груды непостижимых инопланетных товаров. Он заметил в комнате еще две двери.

— Посмотрим, что там, в других секциях, — предложил он.

Каскер равнодушно пожал плечами.

Медленно, с трудом Хеллмэн и Каскер подобрались к двери в левой стене. Дверь была заперта, и Хеллмэн прожег замок судовым лучеметом.

Они попали в комнату такой же клинообразной формы, точно так же заполненную непостижимыми инопланетными товарами.

Обратный путь через всю комнату показался бесконечно длинным, но они проделали его, лишь чуть запыхавшись. Хеллмэн выжег замок, и они заглянули в третью секцию.

Это была еще одна клиновидная комната, заполненная непостижимыми инопланетными товарами.

— Всюду одно и то же, — грустно подытожил Каскер и закрыл дверь.

— Очевидно, смежные комнаты кольцом опоясывают все здание, — сказал Хеллмэн. — По-моему, стоило бы их все осмотреть.

Каскер прикинул расстояние, которое надо пройти по всему зданию, соразмерил со своими силами и тяжело опустился на какой-то продолговатый серый предмет.

— Стоит ли труда? — спросил он.

Хеллмэн попытался собраться с мыслями. Безусловно, можно найти какой-то ключ к шифру, какое-то указание, которое подскажет, что годится им в пищу. Но где искать?

Он обследовал предмет, на котором сидел Каскер. Формой и размерами этот предмет напоминал большой гроб с неглубокой выемкой на крышке. Сделан он был из твердого рифленого материала.

— Как по-твоему, что это такое? — спросил Хеллмэн.

— Не все ли равно?

Хеллмэн взглянул на иероглиф, выведенный на боковой грани предмета, потом разыскал этот иероглиф в словаре.

— Очаровательно, — пробормотал он чуть погодя.

— Что-нибудь съедобное? — спросил Каскер со слабым проблеском надежды.

— Нет. То, на чем ты сидишь, называется «Супертранспорт, изготовленный по особому заказу морогов, для взыскательного хелга, лучшее средство вертикального передвижения»! Экипаж!

— М-да!.. — тупо отозвался Каскер.

— Это очень важно! Посмотри же на него! Как он заводится?

Каскер устало слез с Супертранспорта, внимательно осмотрел его. Обнаружил четыре почти незаметных выступа по четырем углам.

— Может быть, колеса выдвижные, но я не вижу…

Хеллмэн продолжал читать:

— Тут написано, что надо залить три амфа высокоусиляющего горючего «Интегор», потом один ван смазочного масла «Тондер» и на первых пятидесяти мунгу не превышать трех тысяч рулов.

— Давай найдем что-нибудь поесть, — сказал Каскер.

— Неужели ты не понимаешь, как это важно? — удивился Хеллмэн. — Можно разом получить ответ на все вопросы. Если мы постигнем логику иных существ — логику, которой они руководствовались при конструировании экипажа, — то вникнем в строй мыслей хелгов. Это в свою очередь даст нам представление об их нервной системе, а следовательно, и о биохимической сущности.

Каскер не шевельнулся: он прикидывал, хватит ли ему оставшихся сил, чтобы задушить Хеллмэна.

— Например, — продолжал Хеллмэн, — какого рода экипаж нужен на такой планете, как эта? Не колесный, поскольку передвигаться здесь можно только вверх и вниз. Антигравитационный? Вполне возможно, но как он устроен? И почему здешние обитатели придали ему форму ящика, а не…

Каскер пришел к печальному выводу, что у него не хватит сил задушить Хеллмэна, как бы это ни было приятно. С преувеличенным спокойствием он сказал:

— Прекрати корчить из себя ученого. Давай посмотрим, нет ли тут хоть чего-нибудь поесть.

— Ладно, — угрюмо согласился Хеллмэн.

Каскер наблюдал, как его спутник блуждает среди бидонов, бутылок и ящиков. В глубине души он удивлялся, откуда у Хеллмэна столько энергии, но решил, что благодаря чрезмерно развитому интеллекту тот не подозревает о голодной смерти, которая совсем рядом.

— Вот тут что-то есть! — крикнул Хеллмэн, остановившись возле большого желтого бака. — Дословно перевести очень трудно. В вольном изложении звучит так: «Моришилле-Клейпучка. Для более тонкого вкуса добавлены лактыэкты. Клейпучку пьют все! Рекомендуется до и после еды, неприятные побочные явления отсутствуют. Полезно детям! Напиток Вселенной!»

— Неплохо звучит, — признал Каскер, решив про себя, что в конечном счете Хеллмэн, видимо, вовсе не так глуп.

— Теперь мы сразу узнаем, съедобно ли для нас их мясо, — сказал Хеллмэн. — Эта самая Клейпучка похожа на вселенский напиток больше всего, что я здесь видел.

— А вдруг это чистая вода! — с надеждой сказал Каскер.

— Посмотрим.

Дулом лучемета Хеллмэн приподнял крышку. В баке была прозрачная как кристалл влага.

— Не пахнет, — констатировал Каскер, склонившись над баком.

Прозрачная влага поднялась ему навстречу.

Каскер отступил с такой поспешностью, что споткнулся о коробку и упал. Хеллмэн помог ему встать, и они вдвоем снова приблизились к баку. Когда они подошли почти вплотную, жидкость взметнулась в воздух на добрый метр и двинулась по направлению к ним.

— Ну что ты наделал! — вскричал Каскер, осторожно пятясь. Жидкость медленно заструилась по наружной стенке бака. Затем потекла им под ноги.

— Хеллмэн! — завопил Каскер.

Хеллмэн стоял поодаль, по лицу его градом струился пот; нахмурясь, он листал словарь.

— По-моему, я что-то напорол при переводе, — сказал он.

— Да сделай же что-нибудь! — вскричал Каскер. Жидкость норовила загнать его в угол.

— Что же я могу сделать? — проговорил Хеллмэн, не отрываясь от книги. — Ага, вот где ошибка. Тут написано не «Клейпучку пьют все», а «Клейпучка пьет всех». Спутал подлежащие. Это уже другое дело. Должно быть, хелги всасывали жидкость через поры своего тела. Естественно, они предпочитали не пить, а быть выпитыми.

Каскер попытался увильнуть от жидкости, но она с веселым бульканьем отрезала ему пути к отступлению. В отчаянии он схватил небольшой тюк и швырнул его в Клейпучку. Клейпучка поймала этот тюк и выпила его. Покончив с этим делом, она снова занялась Каскером.

Хеллмэн запустил в Клейпучку какой-то коробкой. Клейпучка выпила ее, а потом вторую, третью и четвертую, которые бросил Каскер. Затем, очевидно, выбившись из сил, влилась обратно в бак.

Каскер захлопнул крышку и уселся на ней. Его била крупная дрожь.

— Плохо дело, — сказал Хеллмэн. — Мы считали аксиомой, что процесс питания хелгов сходен с нашим. Но, разумеется, не обязательно так…

— Да, не обязательно. Да-с, явно не обязательно. Это уж точно, теперь мы видим, что не обязательно. Всякий видит, что не обязательно…

— Брось, — строго одернул его Хеллмэн. — На истерику у нас нет времени.

— Извини. — Каскер медленно отодвинулся от бака с Клейпучкой.

— Придется, наверное, исходить из того, что их мясо для нас яд, — задумчиво сказал Хеллмэн. — Теперь посмотрим, каковы на вкус их яды.

Каскер ничего не ответил. Он пытался представить себе, что было бы, если бы его выпила Клейпучка.

В углу все еще хихикал тягучий брусок.

— Вот это, по всей вероятности, яд, — объявил Хеллмэн полчаса спустя.

Каскер совсем пришел в себя, только губы его нет-нет да подрагивали.

— Что там написано? — спросил он.

Хеллмэн повертел в руках крохотный тюбик.

— Называется «Шпаклевка Пвацкина». На ярлыке надпись: «Осторожно! Весьма опасно! Шпаклевка Пвацкина заполняет дыры и щели объемом не более двух кубических вимов. Помните: ни в коем случае нельзя употреблять Шпаклевку в пищу. Входящее в нее активное вещество — рамотол, благодаря которому Шпаклевка Пвацкина считается совершенством, — делает ее чрезвычайно опасной при приеме внутрь».

— Звучит заманчиво, — отозвался Каскер. — Чего доброго, взрывом нас разнесет вдребезги.

— У тебя есть другие предложения?

На миг Каскер задумался. Пища хелгов для людей явно неприемлема. Значит, не исключено, что их яды… но не лучше ли голодная смерть?

После недолгого совещания со своим желудком Каскер решил, что голодная смерть не лучше.

— Валяй, — сказал он.

Хеллмэн сунул лучемет под мышку, отвинтил крышку тюбика, встряхнул его.

Ничего не произошло.

— Запечатано, — подсказал Каскер.

Хеллмэн проковырял ногтем дырку в защитном покрытии и положил тюбик на пол. Оттуда, пузырясь, поползла зловонная зеленоватая пена. Она свертывалась в шар и каталась по всему полу.

Хеллмэн с сомнением посмотрел на пену.

— Дрожжи, не иначе, — сказал он и крепко сжал в руках лучемет.

— Давай, давай. Смелость города берет.

— Я тебя не удерживаю, — парировал Хеллмэн.

Шар разбух и стал величиной с голову взрослого человека.

— И долго это будет расти? — спросил Каскер.

— Видишь ли, — ответил Хеллмэн, — в рекламе указано, что это Шпаклевка. Наверное, так оно и есть — это вещество, расширяясь, заполняет дыры.

— Точно. Но какой величины?

— К сожалению, я не знаю, сколько составляют два кубических вима. Но не может же это длиться вечно…

Слишком поздно они заметили, что Шпаклевка заполнила почти четверть комнаты и не собирается останавливаться.

— Надо было верить рекламе! — взвыл Каскер. — Эта штука в самом деле опасна!

Чем быстрее рос шар, тем больше увеличивалась его липкая поверхность. Наконец она коснулась Хеллмэна, и тот отскочил.

— Берегись!

Хеллмэн не мог подойти к Каскеру, который находился по другую сторону гигантской сферы. Он попытался обогнуть шар, но Шпаклевка так разрослась, что разделила комнату пополам. Теперь она лезла на стены.

— Спасайся кто может! — заорал Хеллмэн и ринулся к двери, что была позади него.

Он рванул дверь, когда разбухший шар уже настигал его. Тут он услышал, как на другой половине комнаты хлопнула, закрываясь, вторая дверь. Больше он не стал мешкать: проскользнул в дверь и захлопнул ее за собой.

С минуту Хеллмэн стоял, тяжело дыша, не выпуская лучемета из рук. Он сам не подозревал, до чего ослаб. Бегство от Шпаклевки подорвало его силы так основательно, что теперь он был на грани обморока. Хорошо хоть Каскер тоже спасся.

Но беда еще не миновала.

Шпаклевка весело вливалась в комнату через выжженный замок. Хеллмэн дал по ней пробную очередь, но Шпаклевка была, по всей видимости, неуязвима… как и подобает хорошей шпаклевке.

И признаков усталости она не выказывала.

Хеллмэн поспешно отошел к дальней стене. Дверь была заперта, как и все прочие двери; он выжег замок и прошел в соседнюю комнату.

Долго ли может шар разбухать? Сколько это — два кубических вима? Хорошо, если только две кубические мили. Судя по всему, Шпаклевкой заделывают трещины в коре планет.

В следующей комнате Хеллмэн остановился перевести дух. Он вспомнил, что здание круглое. Можно прожечь себе путь через остальные двери и воссоединиться с Каскером. Вдвоем они прожгут себе путь на поверхность планеты и…

У Каскера нет лучемета!

От этой мысли Хеллмэн побледнел. Каскер проник в комнату направо, потому что замок в ее двери был уже выжжен. Шпаклевка, несомненно, просачивается в комнату через замок… и Каскеру не уйти! Слева у него — Шпаклевка, справа — запертая дверь!

Собрав остаток сил, Хеллмэн пустился бегом. Коробки, казалось, нарочно подвертывались ему под ноги, норовили опрокинуть его, остановить. Он прожег очередную дыру и поспешил к следующей. Прожег еще одну. И еще. И еще.

Не может же Шпаклевка целиком перелиться в ту комнату, где Каскер!

Или может?

Клиновидным комнатам — секторам круга, — казалось, не будет конца, так же как путанице закрытых дверей, непонятных товаров, снова дверей, снова товаров. Хеллмэн споткнулся о плетеную корзину, упал, поднялся на ноги и опять упал. Он напряг силы до предела и исчерпал этот предел. Но ведь Каскер — его друг.

К тому же без пилота Хеллмэн навеки застрянет на этой планете. Хеллмэн пересек еще две комнаты — ноги у него подгибались — и рухнул у порога третьей.

— Это ты, Хеллмэн? — услышал он голос Каскера из-за двери.

— Ты цел? — прохрипел Хеллмэн.

— Мне тут не очень-то просторно, — ответил Каскер, — но Шпаклевка перестала расти. Хеллмэн, выведи меня отсюда!

Хеллмэн лежал на полу, часто и тяжело дыша.

— Минуточку, — сказал он.

— Еще чего, минуточку! — прокричал Каскер. — Выведи меня. Я нашел воду.

— Что? Как?

— Выведи меня отсюда!

Хеллмэн попытался встать, но его ноги окончательно вышли из повиновения.

— Что случилось? — спросил он.

— Когда шар стал заполнять комнату, я решил завести Супертранспорт, изготовленный по особому заказу. Думал, вдруг он пробьет дверь и вытащит меня отсюда. Вот я и залил его высокоусиляющим горючим «Интегор».

— И что же? — поторопил Хеллмэн, упорно пытаясь встать на ноги.

— Супертранспорт — это животное, Хеллмэн! А горючее «Интегор» — вода! Теперь вытаскивай меня отсюда!

Хеллмэн со вздохом удовлетворения улегся на полу поудобнее. Будь у него побольше времени, он бы и сам, чисто логическим путем, обо всем догадался. Теперь-то все кристально ясно. Машина, наиболее пригодная для лазанья по отвесным, острым как бритва горам, — это животное, вероятно, наделенное втяжными присосками. В промежутках между рейсами оно впадает в спячку; а уж если оно пьет воду, то и пища его пригодна для человека. Конечно, о былых обитателях планеты по-прежнему ничего не известно, но, без сомнения…

— Прожги дверь! — крикнул Каскер, и голос его сорвался.

Хеллмэн размышлял об иронии вещей. Если то, что другому мясо (и то, что другому яд), для тебя яд, попробуй съесть что-нибудь еще. До смешного просто.

Но одна мелочь по-прежнему не давала ему покоя.

— Как ты узнал, что это животное земного типа? — спросил он.

— По дыханию, дурень! Оно вдыхает и выдыхает воздух, и при этом запах такой, словно оно наелось луку!

За дверью послышался грохот падающих жестянок и бьющихся бутылок.

— Да поторопись же!

— А что там такое? — спросил Хеллмэн, поднимаясь на ноги и прилаживая лучемет.

— Да Супертранспорт! Он прижал меня к стенке за грудой ящиков. Хеллмэн, по-моему, ему кажется, что я съедобен!

Поджаренное с помощью скорчера — отличное мясо, с точки зрения Хеллмэна, но несколько сыроватое, с точки зрения Каскера, — «традиционное транспортное суперсредство морогов» оказалось весьма съедобным. И главное, что на запасах этого жареного «суперсредства» они вполне смогут дотянуть до Калао.

Охота

Это был последний сбор личного состава перед Всеобщим Слетом Разведчиков, и на него явились все патрули. Патрулю 22 — «Парящему соколу» — было приказано разбить лагерь в тенистой ложбине и держать щупальца востро. Патруль 31 — «Отважный бизон» — совершал маневры возле маленького ручья. «Бизоны» отрабатывали навыки потребления жидкости и возбужденно смеялись от непривычных ощущений.

А патруль 19 — «Атакующий мираш» — ожидал разведчика Дрога, который по обыкновению опаздывал.

Дрог камнем упал с высоты десять тысяч футов, в последний момент принял твердую форму и торопливо вполз в круг разведчиков.

— Привет, — сказал он. — Прошу прощения. Я понятия не имел, который час…

Командир патруля кинул на него гневный взгляд.

— Опять не по уставу, Дрог?!

— Виноват, сэр, — сказал Дрог, поспешно выпрастывая позабытое щупальце.

Разведчики захихикали. Дрог залился оранжевой краской смущения. Если бы можно было стать невидимым!

Но как раз сейчас этого делать не годилось.

— Я открою наш сбор Клятвой Разведчиков, — начал командир и откашлялся. — Мы, юные разведчики планеты Элбонай, торжественно обещаем хранить и лелеять навыки, умения и достоинства наших предков-пионеров. С этой целью мы, разведчики, принимаем форму, от рождения дарованную нашим праотцам, покорителям девственных просторов Элбоная. Таким образом, мы полны решимости…

Разведчик Дрог подстроил слуховые рецепторы, чтобы усилить тихий голос командира. Клятва всегда приводила его в трепет. Трудно себе представить, что прародители когда-то были прикованы к планетной тверди. Ныне элбонайцы обитали в воздушной среде на высоте двадцати тысяч футов, сохраняя минимальный объем тела, питались космической радиацией, воспринимали жизнь во всей полноте ощущений и спускались вниз лишь из сентиментальных побуждений или в связи с ритуальными обрядами. Эра Пионеров осталась в далеком прошлом. Новая история началась с Эры Субмолекулярной Модуляции, за которой последовала нынешняя Эра Непосредственного Контроля.

— …прямо и честно, — продолжал командир. — И мы обязуемся, подобно им, пить жидкости, поглощать твердую пищу и совершенствовать мастерство владения их орудиями и навыками.

Торжественная часть закончилась, и молодежь рассеялась по равнине. Командир патруля подошел к Дрогу.

— Это последний сбор перед слетом, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Дрог.

— В патрульном отряде «Атакующий мираш» ты единственный разведчик второго класса. Все остальные давно получили первый класс или по меньшей мере звание Младшего Пионера. Что подумают о нашем патруле?

Дрог поежился.

— Это не только моя вина, — сказал он. — Да, конечно, я не выдержал экзаменов по плаванию и изготовлению бомб, но это мне просто не дано! Несправедливо требовать, чтобы я знал все! Даже среди пионеров были узкие специалисты. Никто и не требовал, чтобы каждый…

— А что же ты умеешь делать? — перебил командир.

— Я владею лесным и горным ремеслом, — горячо выпалил Дрог, — выслеживанием и охотой.

Командир изучающе посмотрел на него, а затем медленно произнес:

— Слушай, Дрог, а что, если тебе предоставят еще один последний шанс получить первый класс и заработать к тому же знак отличия?

— Я готов на все! — вскричал Дрог.

— Хорошо, — сказал командир. — Как называется наш патруль?

— «Атакующий мираш», сэр.

— А кто такой мираш?

— Огромный свирепый зверь, — быстро ответил Дрог. — Когда-то они водились на Элбонае почти всюду и наши предки сражались с ними не на жизнь, а на смерть. Ныне мираши вымерли.

— Не совсем, — возразил командир. — Один разведчик, исследуя леса в пятистах милях к северу отсюда, обнаружил в квадрате с координатами Ю-233 и З-482 стаю из трех мирашей. Все они самцы, и, следовательно, на них можно охотиться. Я хочу, чтобы ты, Дрог, выследил их и подкрался поближе, применив свое искусство в лесном и горном ремеслах. Затем, используя лишь методы и орудия пионеров, ты должен добыть и принести шкуру одного мираша. Ну как, справишься?

— Уверен, сэр!

— Приступай немедленно, — велел командир. — Мы прикрепим шкуру к нашему флагштоку и, безусловно, заслужим похвалу на слете.

— Есть, сэр!

Дрог торопливо сложил вещи, наполнил флягу жидкостью, упаковал твердую пищу и отправился в путь.

Через несколько минут он левитировал к квадрату Ю-233 — З-482. Перед ним расстилалась дикая романтическая местность — изрезанные скалы и низкорослые деревья, покрытые густыми зарослями долины и заснеженные горные пики. Дрог огляделся с некоторой опаской.

Докладывая командиру, он погрешил против истины.

Дело в том, что он был не особенно искушен ни в лесном и горном ремеслах, ни в выслеживании и охоте. По правде говоря, он вообще ни в чем не был искушен — разве что любил часами мечтательно витать в облаках на высоте пять тысяч футов. Что, если ему не удастся обнаружить мираша? Что, если мираш обнаружит его первым?

«Нет, этого не может быть, — успокоил себя Дрог. — На худой конец, всегда успею жеслибюлировать. Никто и не узнает».

Через мгновение он уловил слабый запах мираша. А потом в двадцати метрах от себя заметил какое-то движение возле странной скалы, похожей на букву «Т».

Неужели все так и сойдет — просто и гладко? Что ж, прекрасно! Дрог принял надлежащие меры маскировки и потихоньку двинулся вперед.

Солнце пекло невыносимо; горная тропа все круче ползла вверх. Пакстон взмок, несмотря на теплозащитный комбинезон. К тому же ему до тошноты надоела роль славного малого.

— Когда наконец мы отсюда улетим? — не выдержал он.

Геррера добродушно похлопал его по плечу.

— Ты что, не хочешь разбогатеть?

— Мы уже богаты, — возразил Пакстон.

— Не так чтобы уж очень, — сказал Геррера, и на его продолговатом смуглом, изборожденном морщинами лице блеснула ослепительная улыбка.

Подошел Стелмэн, пыхтя под тяжестью анализаторов. Он осторожно опустил аппаратуру на тропу и сел рядом.

— Как насчет передышки, джентльмены?

— Отчего же нет? — отозвался Геррера. — Времени у нас хоть отбавляй.

Он сел и прислонился к Т-образной скале.

Стелмэн раскурил трубку, а Геррера расстегнул «молнию» и извлек из кармана комбинезона сигару.

Пакстон некоторое время наблюдал за ними.

— Так когда же мы улетим с этой планеты? — наконец спросил он. — Или мы собираемся поселиться здесь навеки?

Геррера лишь усмехнулся и щелкнул зажигалкой, раскуривая сигару.

— Мне ответит кто-нибудь?! — закричал Пакстон.

— Успокойся. Ты в меньшинстве, — произнес Стелмэн. — В этом предприятии мы участвуем как три равноправных партнера.

— Но деньги-то — мои! — заявил Пакстон.

— Разумеется. Потому тебя и взяли. Геррера имеет большой практический опыт работы в горах. Я хорошо подкован в теории, к тому же права пилота — только у меня. А ты дал деньги.

— Но корабль уже ломится от добычи! — воскликнул Пакстон. — Все трюмы заполнены до отказа! Самое время отправиться в какое-нибудь цивилизованное местечко и начать тратить!

— У нас с Геррерой нет твоих аристократических замашек, — с преувеличенным терпением объяснил Стелмэн. — Зато у нас с Геррерой есть невинное желание набить сокровищами каждый корабельный закуток. Самородки золота — в топливные баки, изумруды — в жестянки из-под муки, а на палубу — алмазы по колено. Здесь для этого самое место. Вокруг бешеное богатство, которое так и просится, чтобы его подобрали. Мы хотим быть бездонно, до отвращения богатыми, Пакстон.

Пакстон не слушал. Он напряженно уставился на что-то у края тропы.

— Это дерево только что шевельнулось, — низким голосом проговорил он.

Геррера разразился смехом.

— Чудовище, надо полагать, — презрительно бросил он.

— Спокойно, — мрачно произнес Стелмэн. — Мой мальчик, я немолод, толст и легко подвержен страху. Неужели ты думаешь, что я оставался бы здесь, существуй хоть малейшая опасность?

— Вот! Снова шевельнулось!

— Три месяца назад мы тщательно обследовали всю планету, — напомнил Стелмэн, — и не обнаружили ни разумных существ, ни опасных животных, ни ядовитых растений. Верно? Все, что мы нашли, — это леса, и горы, и золото, и озера, и изумруды, и реки, и алмазы. Да буде здесь что-нибудь, разве оно не напало бы на нас давным-давно?

— Говорю вам, я видел, как это дерево шевельнулось! — настаивал Пакстон.

Геррера поднялся.

— Это дерево? — спросил он Пакстона.

— Да. Посмотри, оно даже не похоже на остальные. Другой рисунок коры…

Неуловимым отработанным движением Геррера выхватил из кобуры бластер «Марк-2» и трижды выстрелил. Дерево и кустарник на десять метров вокруг него вспыхнули ярким пламенем и рассыпались в прах.

— Вот уже никого и нет, — подытожил Геррера.

Пакстон поскреб подбородок.

— Я слышал, как оно вскрикнуло, когда ты стрелял.

— Ага. Но теперь-то оно мертво, — успокаивающе произнес Геррера. — Как заметишь, что кто-то шевелится, сразу скажи мне, и я пальну. А теперь давайте соберем еще немного изумрудиков, а?

Пакстон и Стелмэн подняли свои ранцы и пошли вслед за Геррерой по тропе.

— Непосредственный малый, правда? — с улыбкой промолвил Стелмэн.

Дрог медленно приходил в себя. Огненное оружие мираша застало его врасплох, когда он принял облик дерева и был совершенно незащищен. Он до сих пор не мог понять, как это случилось. Не было ни запаха страха, ни предварительного фырканья, ни рычания, вообще никакого предупреждения! Мираш напал совершенно неожиданно, со слепой, безрассудной яростью, не разбираясь, друг перед ним или враг.

Только сейчас Дрог начал постигать натуру противостоящего ему зверя.

Он дождался, когда стук копыт мирашей затих вдали, а затем, превозмогая боль, попытался выпростать оптический рецептор. Ничего не получилось. На миг его захлестнула волна отчаянной паники. Если повреждена центральная нервная система, это конец.

Он снова сосредоточился. Обломок скалы сполз с его тела, и на этот раз попытка завершилась успехом: он смог восстать из пепла. Дрог быстро провел внутреннее сканирование и облегченно вздохнул. Он был на волосок от смерти. Только инстинктивная квондикация в момент вспышки спасла ему жизнь.

Дрог задумался было над своими дальнейшими действиями, но обнаружил, что потрясение от этой внезапной, непредсказуемой атаки начисто отшибло ему память о всех охотничьих уловках. Более того, он обнаружил, что у него вообще пропало всякое желание встречаться со столь опасными мирашами снова…

Предположим, он вернется без этой идиотской шкуры… Командиру можно сказать, что все мираши оказались самками и, следовательно, подпадали под охрану закона об охоте. Слово Юного Разведчика ценилось высоко, так что никто не станет подвергать его сомнению, а тем более перепроверять.

Но нет, это невозможно! Как он смел даже подумать такое!

Что ж, мрачно усмехнулся Дрог, остается только сложить с себя обязанности разведчика и покончить со всем этим нелепым занятием — лагерные костры, пение, игры, товарищество…

Никогда! — твердо решил Дрог, взяв себя в руки. Он ведет себя так, будто имеет дело с дальновидным противником. А ведь мираши — даже не разумные существа. Ни одно создание, лишенное щупалец, не может иметь развитого интеллекта. Так гласил неоспоримый закон Этлиба.

В битве между разумом и инстинктивной хитростью всегда побеждает разум. Это неизбежно. Надо лишь придумать, каким способом.

Дрог опять взял след мирашей и пошел по запаху. Какое бы старинное оружие ему использовать? Маленькую атомную бомбу? Вряд ли, это может погубить шкуру.

Вдруг он рассмеялся. На самом деле все очень просто, стоит лишь хорошенько пошевелить мозгами. Зачем вступать в непосредственный контакт с мирашом, если это так опасно? Настала пора прибегнуть к помощи разума, воспользоваться знанием психологии животных, искусством западни и приманки.

Вместо того чтобы выслеживать мирашей, он отправится к их логову.

И там устроит ловушку.

Они подходили к временному лагерю, разбитому в пещере, уже на закате. Каждая скала, каждый пик бросали резкие, четко очерченные тени. Пятью милями ниже, в долине, лежал их красный, отливающий серебром корабль. Ранцы были набиты изумрудами — небольшими, но идеального цвета.

В такие предзакатные часы Пакстон мечтал о маленьком городке в Огайо, сатураторе с газированной водой и девушке со светлыми волосами. Геррера улыбался про себя, представляя, как лихо он промотает миллиончик-другой, прежде чем всерьез займется скотоводством. А Стелмэн формулировал основные положения своей докторской диссертации, посвященной внеземным залежам полезных ископаемых.

Все они пребывали в приятном умиротворенном настроении. Пакстон полностью оправился от пережитого потрясения и теперь страстно желал, чтобы кошмарное чудовище все-таки появилось — предпочтительно зеленое — и чтобы оно преследовало очаровательную полураздетую женщину.

— Вот мы и дома, — сказал Стелмэн, когда они подошли к пещере. — Как насчет тушеной говядины?

Сегодня была его очередь готовить.

— С луком! — потребовал Пакстон. Он ступил в пещеру и тут же резко отпрыгнул назад. — Что это?

В нескольких футах от входа дымился небольшой ростбиф, рядом красовались четыре крупных бриллианта и бутылка виски.

— Занятно, — сказал Стелмэн. — Что-то мне это не нравится.

Пакстон нагнулся, чтобы подобрать бриллиант. Геррера оттащил его.

— Это может быть мина-ловушка.

— Проводов не видно, — возразил Пакстон.

Геррера уставился на ростбиф, бриллианты и бутылку виски. Вид у него был самый разнесчастный.

— Этой штуке я не верю ни на грош, — заявил он.

— Может быть, здесь все-таки есть туземцы? — предположил Стелмэн. — Такие, знаете, робкие, застенчивые. А этот дар — знак доброй воли.

— Ага, — саркастически подхватил Геррера. — Специально ради нас они сгоняли на Землю за бутылочкой «Старого космодесантного».

— Что же нам делать? — спросил Пакстон.

— Не соваться куда не надо, — отрубил Геррера. — Ну-ка, осади назад.

Он отломил от ближайшего дерева длинный сук и осторожно потыкал в бриллианты.

— Видишь, ничего страшного, — заметил Пакстон.

Длинный травяной стебель, на котором стоял Геррера, туго обвился вокруг его лодыжек. Почва под ним заколыхалась, обрисовался аккуратный диск футов пятнадцати в диаметре и, обрывая корневища дернины, начал подниматься в воздух. Геррера попытался спрыгнуть, но трава вцепилась в него тысячами зеленых щупалец.

— Держись! — завопил Пакстон, рванулся вперед и уцепился за край поднимающегося диска.

Диск резко накренился, замер на мгновение и стал опять подниматься. Но Геррера уже выхватил нож и яростно кромсал траву вокруг своих ног. Стелмэн вышел из оцепенения, лишь когда увидел ноги Пакстона на уровне своих глаз. Он схватил Пакстона за лодыжки, снова задержав подъем диска. Тем временем Геррера вырвал из пут одну ногу и переметнул тело через край диска. Крепкая трава какое-то время еще держала его за вторую ногу, но затем стебли, не выдержав тяжести, оборвались, и Геррера головой вперед полетел вниз. Лишь в последний момент он вобрал голову в плечи и умудрился приземлиться на лопатки. Пакстон отпустил край диска и рухнул на Стелмэна.

Травяной диск, унося ростбиф, виски и бриллианты, продолжал подниматься, пока не исчез из виду.

Солнце село. Не произнося ни слова, трое мужчин вошли в пещеру с бластерами наготове.

— Ночью по очереди будем нести вахту, — отчеканил Геррера.

Пакстон и Стелмэн согласно кивнули.

— Пожалуй, ты прав, Пакстон, — сказал Геррера. — Что-то мы здесь засиделись.

— Чересчур засиделись, — уточнил Пакстон.

Геррера пожал плечами.

— Как только рассветет, возвращаемся на корабль и стартуем.

— Если только сможем добраться до корабля, — не удержался Стелмэн.

Дрог был совершенно обескуражен. С замиранием сердца следил он, как раньше срока сработала ловушка, как боролся мираш за свободу и как он наконец обрел ее. А какой это был великолепный мираш! Самый крупный из трех!

Теперь он знал, в чем допустил ошибку. От излишнего рвения он переборщил с наживкой. Одних минералов было бы вполне достаточно, ибо, как всем известно, мираши обладают повышенным тропизмом к минералам. Так нет же! Ему понадобилось улучшить методику пионеров, ему, видите ли, захотелось присовокупить еще и пищевое стимулирование. Неудивительно, что мираши ответили удвоенной подозрительностью, ведь их органы чувств подверглись колоссальной перегрузке.

Теперь они взбешены, насторожены и предельно опасны.

А разъяренный мираш — это одно из самых ужасающих зрелищ в Галактике.

Когда две луны Элбоная поднялись в западной части небосклона, Дрог почувствовал себя страшно одиноким. Он мог видеть костер, который мираши развели перед входом в пещеру, а телепатическим зрением разбирал самих мирашей, скорчившихся внутри, — органы чувств на пределе, оружие наготове.

Неужели ради одной-единственной шкуры мираша стоило так рисковать?

Дрог предпочел бы парить на высоте пяти тысяч футов, лепить из облаков фигуры и мечтать. Как хорошо впитывать солнечную радиацию, а не поглощать эту дрянную твердую пищу, завещанную предками! Какой прок от всех этих охот и выслеживаний? Явно никакого! Бесполезные навыки, с которыми его народ уже давным-давно расстался.

Был момент, когда Дрог уже почти убедил себя. Но тут же, в озарении, с которым приходит истинное постижение природы вещей, он понял, в чем дело.

Действительно, элбонайцам давно уже стали тесны рамки конкурентной борьбы, эволюция вывела их из-под угрозы кровавой бойни за место под солнцем. Но Вселенная велика, она таит в себе множество неожиданностей. Кому дано предвидеть будущее? Кто знает, с какими еще опасностями придется столкнуться расе элбонайцев? И смогут ли они противостоять угрозе, если утратят охотничий инстинкт?

Нет, заветы предков незыблемы и верны, они не дают забыть, что миролюбивый разум слишком хрупок для этой неприветливой Вселенной.

Остается либо добыть шкуру мираша, либо погибнуть с честью.

Самое важное сейчас — выманить их из пещеры. Наконец-то к Дрогу вернулись охотничьи навыки. Быстро и умело он сотворил манок для мираша.

— Вы слышали? — спросил Пакстон.

— Вроде бы какие-то звуки, — сказал Стелмэн, и все прислушались.

Звук повторился. «О-о, на помощь! Помогите!» — кричал голос.

— Это девушка! — Пакстон вскочил на ноги.

— Это похоже на голос девушки, — поправил Стелмэн.

— Умоляю, помогите! — взывал девичий голос. — Я долго не продержусь. Есть здесь кто-нибудь? Помогите!

Кровь хлынула к лицу Пакстона. Воображение тут же нарисовало трогательную картину: маленькое хрупкое существо жмется к потерпевшей крушение спортивной ракете (какое безрассудство — пускаться в подобные путешествия!), со всех сторон на него надвигаются чудовища — зеленые, осклизлые, а за ними появляется Он — главарь чужаков, отвратительный вонючий монстр.

Пакстон подобрал запасной бластер.

— Я выхожу, — хладнокровно заявил он.

— Сядь, кретин! — приказал Геррера.

— Но вы же слышали ее, разве нет?

— Никакой девушки тут быть не может, — отрезал Геррера. — Что ей делать на такой планете?

— Вот это я и собираюсь выяснить, — заявил Пакстон, размахивая двумя бластерами. — Может, какой-нибудь там лайнер потерпел крушение, а может, она решила поразвлечься и угнала чью-то ракету…

— Сесть! — заорал Геррера.

— Он прав. — Стелмэн попытался урезонить Пакстона. — Даже если девушка и впрямь где-то там объявилась, в чем я сомневаюсь, то мы все равно помочь ей никак не сможем.

— О-о, помогите, помогите, оно сейчас догонит меня! — визжал девичий голос.

— Прочь с дороги, — угрожающим басом заявил Пакстон.

— Ты действительно выходишь? — с недоверием поинтересовался Геррера.

— Хочешь мне помешать?

— Да нет, валяй. — Геррера махнул в сторону выхода.

— Мы не можем позволить ему уйти! — Стелмэн ловил ртом воздух.

— Почему же? Дело хозяйское, — безмятежно промолвил Геррера.

— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Пакстон. — Я вернусь через пятнадцать минут — вместе с девушкой!

Он повернулся на каблуках и направился к выходу. Геррера подался вперед и рассчитанным движением опустил на голову Пакстона полено, заготовленное для костра. Стелмэн подхватил обмякшее тело. Они уложили Пакстона в дальнем конце пещеры и продолжили бдение. Бедствующая дама стонала и молила о помощи еще часов пять. Слишком долго даже для многосерийной мелодрамы. Это потом вынужден был признать и Пакстон.

Наступил сумрачный дождливый рассвет. Прислушиваясь к плеску воды, Дрог все еще сидел в своем укрытии метрах в ста от пещеры. Вот мираши вышли плотной группой, держа наготове оружие. Их глаза внимательно обшаривали местность.

Почему провалилась попытка с манком? Учебник Разведчика утверждал, что это вернейшее средство привлечь самца мираша. Может быть, сейчас не брачный сезон?

Стая мирашей двигалась в направлении металлического яйцевидного снаряда, в котором Дрог без труда признал примитивный пространственный экипаж. Сработан он, конечно, грубо, но мираши будут в нем в безопасности.

Разумеется, он мог парадизировать их и покончить с этим делом. Но такой поступок был бы слишком негуманным. Древних элбонайцев отличали прежде всего благородство и милосердие, и каждый Юный Разведчик старался подражать им в этом. К тому же парадизирование не входило в число истинно пионерских методов.

Оставалась безграмоция. Это был старейший трюк, описанный в книге, но чтобы он удался, следовало подобраться к мирашам как можно ближе. Впрочем, Дрогу уже нечего было терять.

И, к счастью, погодные условия были самые благоприятные.

Все началось с туманной дымки, стелющейся над землей. Но по мере того как расплывчатое солнце взбиралось по серому небосклону, туман поднимался и густел.

Обнаружив это, Геррера в сердцах выругался.

— Давайте держаться ближе друг к другу! Вот несчастье-то!

Вскоре они уже шли, положив левую руку на плечо впереди идущего. Правая рука сжимала бластер. Туман вокруг был непроницаемым.

— Геррера?

— Да.

— Ты уверен, что мы идем в правильном направлении?

— Конечно. Я взял азимут по компасу еще до того, как туман сгустился.

— А если компас вышел из строя?

— Не смей и думать об этом!

Они продолжали двигаться, осторожно нащупывая дорогу между скальными обломками.

— По-моему, я вижу корабль, — сказал Пакстон.

— Нет, еще рано, — возразил Геррера.

Стелмэн, споткнувшись о камень, выронил бластер, на ощупь подобрал его и стал шарить рукой в поисках плеча Герреры. Наконец он нащупал его и двинулся дальше.

— Кажется, мы почти дошли, — сказал Геррера.

— От души надеюсь, — выдохнул Пакстон. — С меня хватит.

— Думаешь, та девочка ждет тебя на корабле?

— Не береди душу!

— Ладно, — смирился Геррера. — Эй, Стелмэн, лучше по-прежнему держись за мое плечо. Не стоит нам разделяться.

— А я и так держусь, — отозвался Стелмэн.

— Нет, не держишься.

— Да держусь, тебе говорят!

— Слушай, кажется, мне лучше знать, держится кто-нибудь за мое плечо или нет.

— Это твое плечо, Пакстон?

— Нет, — ответил Пакстон.

— Плохо, — сказал Стелмэн очень медленно. — Это совсем плохо.

— Почему?

— Потому что я определенно держусь за чье-то плечо.

— Ложись! — заорал Геррера. — Немедленно ложитесь оба! Дайте мне возможность стрелять!

Но было поздно. В воздухе разлился кисло-сладкий аромат. Стелмэн и Пакстон вдохнули его и потеряли сознание. Геррера слепо рванулся вперед, стараясь задержать дыхание, споткнулся, перелетел через камень, попытался подняться на ноги и…

И все провалилось в черноту.

Туман внезапно растаял. На равнине стоял один лишь Дрог. Он триумфально улыбался. Вытащив разделочный нож с длинным узким лезвием, он склонился над ближайшим мирашом…

Космический корабль несся к Земле с такой скоростью, что подпространственный двигатель того и гляди мог полететь ко всем чертям. Сгорбившийся над пультом управления Геррера наконец взял себя в руки и убавил скорость. Его лицо, с которого обычно не сходил красивый ровный загар, все еще сохраняло пепельный оттенок, а пальцы дрожали над пультом.

Из спального отсека вышел Стелмэн и устало плюхнулся в кресло второго пилота.

— Как там Пакстон? — спросил Геррера.

— Я накачал его дроном-3, — ответил Стелмэн. — С ним все будет в порядке.

— Хороший малый, — заметил Геррера.

— Думаю, это просто шок, — сказал Стелмэн. — Когда он придет в себя, я усажу его пересчитывать алмазы. Это, насколько я понимаю, будет для него лучше всякой другой терапии.

Геррера усмехнулся, лицо его стало обретать обычный цвет.

— Теперь, когда все позади, пожалуй, и мне стоит подзаняться алмазной бухгалтерией.

Внезапно его удлиненное лицо посерьезнело.

— Но все-таки, Стелмэн, кто мог нас выручить? Никак этого не пойму!

Слет Разведчиков удался на славу. Патруль 22 — «Парящий сокол» — разыграл короткую пантомиму, символизирующую освобождение Элбоная. Патруль 31 — «Отважные бизоны» — облачился в настоящие пионерские одежды.

А во главе патруля 19 — «Атакующий мираш» — двигался Дрог, теперь уже Разведчик первого класса, удостоенный особого знака отличия. Он нес флаг своего патруля (высокая честь для разведчика!), и все, завидя Дрога, громко приветствовали его.

Ведь на древке гордо развевалась прочная, отлично выделанная, ни с чем не сравнимая шкура взрослого мираша — ее «молнии», пряжки, циферблаты, пуговицы весело сверкали на солнце.

Пиявка

Слишком долго она летела в пустоте. Слишком долго была без пищи. Безжизненная спора, она не замечала, как проходили тысячелетия. Не почувствовала она ничего и тогда, когда достигла, наконец, Солнечной системы и живительные лучи Солнца коснулись ее сухой твердой оболочки.

Планета потянула ее к себе, и, все еще мертвая, она вместе с другими межзвездными пылинками стала падать.

Пылинка, похожая на миллионы других; ветер подхватил ее, помчал вокруг Земли и отпустил…

На поверхности она стала оживать. Сквозь поры в ее оболочке стала поступать пища. Она принялась есть и расти.

Фрэнк Коннерс поднялся на веранду и два раза негромко кашлянул.

— Прошу прощения, профессор, — сказал он.

Длинноногий профессор, лежавший на раскладушке, даже не пошевелился и продолжал похрапывать.

— Мне не хотелось бы вас беспокоить. — От волнения Коннерс сдвинул свою старенькую шляпу на затылок. — Я знаю, у вас неделя отдыха, но там, в канаве, лежит такая чертовщина…

Одна бровь у спящего слегка приподнялась.

Фрэнк Коннерс снова вежливо кашлянул. На его руке, сжимавшей черенок лопаты, набухли старческие вены.

— Вы слышите, профессор?

— Конечно, я все слышал, — пробормотал Майкхилл, не открывая глаз. — Вам попался эльф?

— Чего? — спросил Коннерс, сосредоточенно наморщив лоб.

— Маленький человечек в зеленом сюртучке. Дайте ему молочка, Коннерс.

— Нет, сэр. Это какой-то камень.

Профессор открыл один глаз.

— Прошу прощения, я не хотел вас беспокоить, — снова извинился Коннерс.

У профессора Майкхилла вот уже десять лет была единственная причуда — неделя полного отдыха. Это стало традицией. Всю зиму профессор читал студентам антропологию, заседал в полудюжине комитетов, занимался для себя физикой и химией и ко всему этому умудрялся писать еще по книге в год. Но к лету он выдыхался совершенно.

И тогда он отправлялся к себе на старую ферму, в штат Нью-Йорк, и целую неделю просто-напросто отсыпался. Это и называлось неделей полного покоя. Фрэнка Коннерса он нанимал на это время готовить еду и помогать по хозяйству.

Вторую неделю профессор, как правило, бродил по окрестностям, рассматривал деревья, птичек и удил рыбу. Третью неделю он читал, загорал на солнце, чинил крышу сарая и лазил по горам. Конца четвертой недели профессор дожидался с трудом, а дождавшись, торопился уехать.

Но первая неделя была священна.

— Я не стал бы вас тревожить по пустякам, но этот чертов камень расплавил мне лопату.

Профессор разом открыл глаза и приподнялся. Коннерс протянул ему лопату. Ее закругленная часть была ровно срезана. Майкхилл резко спустил ноги с раскладушки и сунул в потрепанные мокасины.

— Идемте, — сказал он, поднимаясь. — Посмотрим, что это за чудо.

«Чудо» лежало в придорожной канаве, отделявшей лужайку перед домом от большой автострады. Обыкновенная плита из камня величиной с автомобильную шину, дюйма три толщиной. На темно-серой поверхности виднелось множество замысловатых черных прожилок.

— Не трогайте руками, — предупредил Коннерс.

— Я и не собираюсь. Дайте мне вашу лопату.

Майкхилл взял лопату и ткнул ею в загадочный предмет. Какое-то время профессор прижимал лопату к поверхности. Когда он ее отнял — еще дюйм металла исчез.

Майкхилл нахмурился и поправил очки. Затем одной рукой он снова прижал лопату к камню, а другую поднес поближе к его поверхности. Лезвие таяло на глазах…

— Вроде бы не греет, — сказал он, обращаясь к Коннерсу. — А в первый раз? Вы не заметили, шло от камня тепло?

Коннерс отрицательно покачал головой.

Майкхилл набрал в руку грязи и бросил на камень. Комок быстро растаял, не оставив и следа на черно-серой поверхности. За комком грязи последовал большой булыжник, который исчез тем же способом.

— Вы когда-нибудь видели такую чертовщину, профессор? — спросил Коннерс.

— Нет. — Майкхилл разогнулся. — Никогда не видел.

Он снова взял лопату и изо всех сил ударил ею о камень… И чуть не выронил ее. Ожидая отдачи, он слишком сильно сжал черенок. Но отдачи не последовало. Лопата ударилась и сразу остановилась, как будто прилипла. Когда профессор приподнял ее, он увидел, что на черно-серой поверхности не осталось никакого следа от удара.

— Вот тебе и на. Что же это такое? — выдохнул Коннерс.

— Это не камень, — сказал Майкхилл, отступая назад. — Пиявки сосут кровь. А эта штука, кажется, сосет грязь и лопаты.

Мужчины переглянулись. На шоссе показалось несколько военных грузовиков. С ревом они промчались мимо.

— Пойду попробую дозвониться в колледж. Попрошу приехать кого-нибудь из физиков, — сказал Майкхилл, — или биологов. Хорошо бы убрать отсюда эту штуку, пока она не испортила мне газон.

Они направились к дому.

Все вокруг для нее было пищей. Ветер отдавал ей свою энергию. Шел дождь, и удар каждой капли прибавлял ей сил. И вода тут же всасывалась всепоглощающей поверхностью.

Солнечные лучи, почва, грязь, камни, веточки — все усваивалось клетками.

Медленно зашевелились в ней смутные тени ощущений. И первое, что она почувствовала, — неправдоподобную ничтожность своего тела.

Она росла.

На следующий день «пиявка» достигла уже восьми футов. Одним краем она высунулась на шоссе, а другой дополз до газона. Еще через день ее диаметр увеличился до восемнадцати футов. Теперь она перекрыла всю проезжую часть дороги.

Майкхилл ходил вокруг «пиявки» и задавал себе один и тот же вопрос. Какое вещество может вести себя таким образом? Ответ прост — ни одно из известных веществ.

Вдали послышался гул колонны армейских грузовиков.

Водитель ехавшего впереди джипа поднял руку, и вся колонна остановилась. Из джипа вылез офицер. По количеству звезд на его плечах Майкхилл понял, что перед ним бригадный генерал.

— Уберите эту штуку и очистите проезд.

Он был высок и худощав. На загорелом, обожженном солнцем лице холодно поблескивали глаза.

— Мы не можем ее убрать. — И Майкхилл рассказал генералу о событиях последних дней.

— Но ее необходимо убрать, — сказал генерал. Он подошел поближе и пристально посмотрел на «пиявку». — Вы говорите, ломом ее не сковырнуть? И огонь ее не берет?

— Совершенно верно. — Майкхилл слабо улыбнулся.

— Шофер, — бросил генерал через плечо, — поезжайте-ка через эту штуку!

Майкхилл хотел было вмешаться, но удержался. Генеральские мозги — вещь особая. Нужно дать им возможность посоображать самостоятельно.

Джип рванулся вперед, подпрыгнув на десятисантиметровом ребре «камня». В центре автомобиль остановился.

— Я не приказывал останавливаться! — рявкнул генерал.

— Я и не останавливался, сэр, — запротестовал шофер.

Джип дернулся на месте и замер.

— Простите, — сказал Майкхилл, — но у него плавятся шины.

Генерал присмотрелся, и его рука автоматически дернулась к пистолету на поясе. Затем он закричал:

— Водитель! Прыгайте! Не коснитесь только этой серой штуки!

Лицо шофера побелело. Он быстро вскарабкался на крышу джипа, огляделся и благополучно спрыгнул на землю.

В полной тишине все наблюдали за джипом. Сначала растаяли шины, потом четыре обода, рама автомобиля…

Последней медленно исчезла антенна.

Генерал тихо выругался и приказал шоферу:

— Отправляйтесь к колонне и возвращайтесь с гранатами и динамитом.

Она почти очнулась. Все тело требовало пищи, еще и еще. Почва под ней стремительно растворялась. Она росла. Какой-то большой предмет оказался на ее поверхности и стал добычей.

Взрыв энергии возле самой поверхности, потом другой, и еще, еще. Она жадно, с благодарностью поглотила эти новые силы и перевела их в массу. Маленькие металлические кусочки ударили о поверхность, и она всосала их кинетическую энергию, превратив ее в массу. Еще взрывы и еще…

Ее ощущения становились все богаче, она начала чувствовать среду вокруг…

Еще один взрыв сильнее предыдущих. Это уже настоящая пища! Ее клетки кричали от голода. С тревогой и надеждой она ждала еще взрывов.

Но их больше не было. Тогда она снова принялась за почву и солнечный свет.

Она ела, росла и расползалась в стороны.

С вершины небольшого холма Майкхилл смотрел, как рушится его собственный дом. «Пиявка», диаметром теперь в несколько сот метров, поглощала крыльцо.

«Прощай, мой домик», — подумал он, вспоминая десять летних сезонов, проведенных здесь.

Крыльцо исчезло, за ним дверь…

Теперь «пиявка» напоминала огромное поле застывшей лавы. Серое, мрачное пятно на зеленой земле.

— Простите, сэр. — Позади него стоял солдат. — Генерал О'Доннел хочет вас видеть.

— Пожалуйста.

Майкхилл бросил последний взгляд в сторону дома и последовал за солдатом через проход в колючей проволоке, протянутой теперь вокруг «пиявки» диаметром в полмили. По всей ее длине стояли солдаты, удерживая репортеров и любопытствующих. Майкхилл удивлялся, как это ему еще разрешили проходить за ограждение. Может быть, потому, что все это как-никак произошло на его земле.

В палатке за маленьким столиком сидел генерал О'Доннел. Жестом он предложил Майкхиллу сесть.

— Мне поручили избавиться от этой «пиявки», — сказал он.

Майкхилл молча кивнул. Когда научная работа поручается вояке, комментарии излишни.

— Вы ведь профессор, не так ли?

— Антропологии.

— Прекрасно. Прикуривайте. — Генерал протянул зажигалку. — Мне бы хотелось оставить вас тут в качестве консультанта. Я очень ценю ваши наблюдения над… — он улыбнулся, — над врагом.

— Я с удовольствием останусь, — сказал профессор Майкхилл, — но вам, скорее, нужен физик или биохимик.

— Не хочу устраивать здесь ученую суматоху. — Генерал нахмурился, глядя на кончик своей сигареты. — Не поймите меня превратно. Я с большим уважением отношусь к науке. Я сам, если можно так выразиться, ученый солдат. Сейчас выиграть войну без науки невозможно. — Тут загорелое лицо О'Доннела стало каменным. — Но я не хочу, чтобы команда длинноволосых крутилась целый месяц вокруг этой штуки и задерживала меня. Мое дело уничтожить ее — любым способом и немедленно.

— Думаю, это не так просто, — произнес Майкхилл.

— Вот потому-то вы мне и нужны. Объясните мне, почему не просто, а я уж соображу, как с ней разделаться.

— Пожалуйста. Насколько я понимаю, «пиявка» является органическим преобразователем энергии в массу. Этот преобразователь чрезвычайно эффективен. Скорее всего, у него два цикла работы. Сначала она массу превращает в энергию, а затем — энергию в массу уже собственного тела. Но может и сразу энергию переводить в массу тела. Как это происходит, я не знаю.

— Короче, против нее нужно что-нибудь солидное, — перебил О'Доннел. — Отлично, кое-что у меня здесь найдется.

— Наверно, вы неправильно меня поняли, — сказал Майкхилл. — «Пиявка» питается энергией. Она усвоит и использует силу любого оружия.

— Что же произойдет, если она будет продолжать есть? — спросил генерал.

— Я не знаю, до каких размеров она может вырасти, — сказал Майкхилл. — Ее рост можно ограничить, лишь не давая ей есть.

— Вы хотите сказать, что она может вот так расти до бесконечности?

— Она вполне может расти до тех пор, пока ей есть чем питаться.

— Ну что ж, это настоящая дуэль, — сказал О'Доннел. — Но неужели с ней не справиться силой?

— Выходит, нет. Лучше всего вызвать сюда физиков и биологов. Они, наверное, смогли бы сообразить, как с ней обойтись.

Генерал вынул изо рта сигарету.

— Профессор, я не могу тратить время попусту, пока ученые спорят. Я следую своей аксиоме. Могу вам ее сообщить. — Он сделал многозначительную паузу. — Ничто не может устоять перед силой! Приложите достаточную силу, и что угодно уступит. Что угодно! Вы думаете, «пиявка» устоит перед атомной бомбой?

— Не исключено, что ее можно перегрузить энергией, — с сомнением произнес Майкхилл.

Он только теперь понял, зачем понадобился генералу. Наука без полномочий — это вполне устраивало О'Доннела.

После долгого перерыва пищи опять стало много. Радиация, вибрация, взрывы, какое восхитительное разнообразие. Она поглощала все. Но пища поступала слишком медленно. Голодные, только что рожденные клетки требовали еще и еще… Скорее! Вечно голодное тело кричало.

Теперь, когда она стала больше, ее чувства обострились. И она ощутила, что неподалеку собрано в одном месте огромное количество пищи. «Пиявка» легко взмыла в воздух, пролетела немного и рухнула на лакомый кусок.

— Идиоты! — Генерал О'Доннел был взбешен. — Какого дьявола они поддались панике?! Можно подумать, что их ничему не учили!

Большими шагами он мерил землю возле новой палатки, в трех милях от того места, где стояла старая.

«Пиявка» выросла до двух миль в диаметре. Пришлось эвакуировать три фермерских хозяйства.

Профессор Майкхилл все еще не мог отделаться от кошмарного воспоминания. Эта тварь приняла массированный удар всех видов оружия, а затем ее тело неожиданно поднялось в воздух. На мгновение она заслонила солнце, повисла над Норт-Хиллом — и рухнула вниз.

Солдаты в Норт-Хилле могли разбежаться, но, перепуганные насмерть, так и не сдвинулись с места.

Потеряв в операции «Пиявка» шестьдесят семь человек, генерал О'Доннел попросил разрешения пустить в ход атомную бомбу. Вашингтон прислал группу ученых для исследования ситуации.

— Эти эксперты все еще не приняли решения? — О'Доннел в раздражении остановился перед входом в палатку. — Они слишком долго разговаривают.

— Принять решение очень трудно, — сказал Майкхилл. Он не был включен в комиссию, поэтому, высказав свои соображения, вышел из палатки. — Физики считают, что это живое существо, а биологи, кажется, думают, что на все вопросы должны ответить химики. Никто не может считать себя специалистом по этим штукам.

— Это военная проблема, — хрипло сказал О'Доннел. — Меня не интересует, что это такое. Я хочу знать, как ее уничтожить. Они бы лучше дали мне возможность использовать атомную бомбу.

Профессор Майкхилл проделал кое-какие расчеты. Прикинув скорость, с какой «пиявка» поглощала энергию-массу, ее размеры и очевидную способность расти, он пришел к выводу, что атомная бомба могла бы перегрузить ее энергией. Но — только в самое ближайшее время.

Взорвать бомбу нужно было в течение максимум трех дней. «Пиявка» росла в геометрической прогрессии. Через несколько месяцев она должна была покрыть всю территорию Соединенных Штатов.

— Я целую неделю добивался разрешения, — громыхнул О'Доннел. — И я получу его, но для этого мне приходится ждать, пока эти ослы наговорятся. — Он остановился и повернулся к Майкхиллу. — Я уничтожу эту «пиявку». Я разнесу ее вдребезги. Это касается уже не только интересов безопасности. Это задевает лично меня.

Из палатки вышла группа усталых людей. Впереди шел Аленсон — биолог.

— Итак, — сказал генерал, — вы выяснили, что это такое?

— Подождите еще минутку. Я отрежу от нее кусочек, — зло ответил Аленсон.

— Ну а придумали вы какой-нибудь научный способ ее уничтожения?

— О, это было нетрудно, — сухо произнес Мориарти, физик-атомщик. — Заверните ее в абсолютный вакуум. И все будет в порядке. Или сдуньте с Земли — антигравитацией.

— Если же вы не можете этого сделать, — сказал Аленсон, — мы можем предложить вам попробовать ваши бомбы, только побыстрее.

— Таково мнение всей вашей группы? — спросил О'Доннел.

— Да.

Майкхилл подошел к ученым.

— Ему следовало сразу нас вызвать, — пожаловался Аленсон. — А теперь уже нет времени раздумывать.

— Вы пришли к какому-нибудь мнению о ее природе? — спросил Майкхилл.

— К самому общему, — сказал Мориарти, — и оно практически совпадает с вашим. «Пиявка», скорее всего, космического происхождения. Во всяком случае мы должны радоваться, что она не упала в океан. Земля под нами была бы съедена раньше, чем мы поняли бы, в чем дело.

Заключение комиссии, состоявшей из одних ученых, было проверено комиссией, состоявшей из других ученых. На это ушло несколько дней. Затем Вашингтон захотел узнать, нет ли другого выхода и обязательно ли рвать атомные бомбы в центре штата Нью-Йорк. Потом надо было эвакуировать людей. На это тоже ушло время.

Наконец тупорылая ракета-разведчик взмыла над Нью-Йорком. Серовато-черное пятно, напоминающее гноящуюся рану, протянулось от Тихого озера до Элизабеттауна, покрыв долины Куин и Куин-Вэлли, краями выплескиваясь на гребни ближайших гор.

Первая бомба полетела вниз.

Ошеломляющий взрыв!

Все вокруг наполнилось пищей, но теперь появилась опасность пресытиться. Энергия лилась непрерывным потоком, пронизывала «пиявку» насквозь, сплющивала ее, и «пиявка» бешено росла. Она была еще слишком мала и быстро достигала предела насыщения. Но в перенапряженные клетки, наполненные до отказа, вливали еще и еще энергию.

Она устояла.

Следующие порции были восхитительны на вкус, и с ними она легко справилась. «Пиявка» росла, ела и снова росла.

О'Доннел отступил вместе со своей полностью деморализованной командой. Новый лагерь разбили в десяти милях от южного края «пиявки», в опустевшем городке. Теперь диаметр «пиявки» равнялся шестидесяти милям, а она все росла.

Двухсотмильная зона в округе была эвакуирована.

Генералу О'Доннелу разрешили использовать и водородные бомбы — при условии одобрения со стороны ученых.

— Почему они медлят? — кипел генерал. — «Пиявку» надо немедленно разнести вдребезги. Чего они крутят?

— Они боятся цепной реакции, — ответил Майкхилл. — Такая концентрация водородных бомб в состоянии вызвать ее в земной коре или атмосфере. Могут быть и другие неприятные последствия.

— Что же, они хотят, чтобы я организовал штыковую атаку? — презрительно проговорил О'Доннел.

Майкхилл вздохнул и уселся в кресло. Он был убежден, что вся затея в принципе порочна. Государственные эксперты шли по одному-единственному пути. Давление на них было столь велико, что нечего было и думать о поиске других путей, кроме применения силы. «Пиявке» же именно это и надо.

Майкхилл был уверен, что порой бороться огнем против огня — не лучший способ.

Огонь. Локи — скандинавский бог огня. И мошенников… Нет, ответ здесь вряд ли сыщешь. Но Майкхилл уже бродил мысленно по мифам разных народов, отвлекаясь от невыносимой действительности.

Вошел Аленсон, за ним еще шестеро.

— Итак, — сказал Аленсон, — есть отличная возможность расколоть нашу планету пополам.

— Война есть война, — коротко отрубил О'Доннел. — Итак, вперед?

И вдруг Майкхилл понял, что О'Доннела действительно не беспокоит, что будет с Землей. Багроволицего генерала волновало лишь то, что он устроит поистине небывалый взрыв, какого еще не устраивала рука человека.

— Не так быстро, — сказал Аленсон. — Пусть каждый выскажет свое собственное мнение.

— Помните, — прошипел генерал, — по вашим же собственным выкладкам «пиявка» прибавляет каждый час по двадцать футов.

— И скорость эта все время растет, — сказал Аленсон, — но решение, которое мы должны принять, слишком серьезно.

Майкхилл подумал о громах и молниях Зевса. Это сейчас как раз и необходимо. Или сила Геркулеса. Или…

От неожиданной мысли он выпрямился в кресле.

— Джентльмены, мне кажется, я могу предложить вам другое решение. Вы когда-нибудь слышали об Антее?

Чем больше она ела, тем быстрее росла, тем голоднее становилась. Многое теперь ожило в ее памяти. Когда-то она съела планету. Потом направилась к ближайшей звезде и сожрала ее, насытив клетки энергией для дальнего путешествия. Но больше пищи поблизости не было, а следующая звезда горела безумно далеко.

Масса была превращена в энергию полета и растрачена на долгом пути.

Она стала безжизненной спорой, бесцельно летящей среди звезд.

Так было. Но только ли это было? Ей казалось, что она припоминает гораздо более ранние времена. Ей чудились вселенные той поры, когда они еще были равномерно наполнены звездами. Она прогрызала целые звездные коридоры, росла, разбухала. И звезды в ужасе шарахались в стороны, сбиваясь в испуганные галактики и созвездия.

Или ей все это приснилось?

Методично она пожирала Землю, удивляясь, куда же делась богатая, сытная пища. И вот пища снова была здесь, возле нее, но на этот раз сверху.

Она ждала, но мучительно притягивающая еда оставалась недосягаемой. О, как ясно она ощущала, насколько эта еда чиста и питательна.

Почему она не падает?

Наконец «пиявка» поднялась всей своей громадой и устремилась к ней сама.

Еда улетала от поверхности планеты. «Пиявка» последовала за ней.

Мучительно сладостный, дразнящий кусок улетал в космос, и она следовала за ним. Но в космосе она ощутила близость еще более богатого источника еды.

О'Доннел разносил ученым шампанское. Официальный обед должен состояться попозже, а пока необходимо отметить победу.

— Предлагаю выпить, — торжественно произнес генерал. Все подняли бокалы. Этого не сделал только лейтенант за пультом управления полетом ракеты. — За профессора Майкхилла, за то, что он придумал… как его, скажите-ка еще раз, Майкхилл.

— Антей, — Майкхилл медленно тянул шампанское, но чувства восторга не испытывал. — Антей, рожденный Геей, богиней Земли, от Посейдона, бога моря. Непобедимый богатырь. Каждый раз, когда Геркулес бросал его на Землю, он снова поднимался, полный новых сил. Пока Геркулес не оторвал его от матери.

Мориарти что-то бормотал себе под нос, быстро перебрасывая движок логарифмической линейки и что-то записывая. Аленсон молча пил, но и он выглядел не очень веселым.

— Поехали, что же вы нахохлились. — О'Доннел наливал еще и еще. — Потом досчитаете, бросьте. Сейчас надо выпить! — Он повернулся к оператору. — Как там дела?

Мысли Майкхилла вернулись к ракете. Снаряд с дистанционным управлением, до отказа набитый радиоактивными веществами. Он висел над «пиявкой», пока она не последовала за ним, поддавшись на приманку. Антей оторвался от матери-Земли и начал терять силы. Оператор так вел космический корабль, чтобы тот был все время поблизости от «пиявки», но в то же время она не могла им завладеть.

Корабль и «пиявка» летели навстречу Солнцу.

— Отлично, сэр, — отрапортовал оператор, — сейчас они уже внутри орбиты Меркурия.

— Господа, — сказал генерал, — я поклялся разнести эту штуку. Другим, более прямым способом, но это неважно. Главное — уничтожить. Разрушение иногда — священное дело. Сейчас это именно так, господа, и я счастлив.

— Поворачивайте корабль! — закричал вдруг Мориарти. Он был бледен как снег. — Поверните эту проклятую ракету!

Он потрясал перед их глазами листками с цифрами.

Цифры легко было разобрать. Скорость роста «пиявки». Скорость потребления ею энергии. Рост энергии, поступающей от Солнца, по мере приближения к нему.

— Она сожрет Солнце, — спокойно произнес Мориарти.

Комната превратилась в ад. Все шестеро одновременно пытались объяснить О'Доннелу, в чем дело. Потом Мориарти пытался один. И наконец Аленсон.

— Она так быстро растет, а скорость у нее такая маленькая и она поглощает так много энергии, что, когда она доберется до Солнца, размеры позволят ей с ним справиться. Или, по крайней мере, расправиться, побыв некоторое время с ним рядом.

О'Доннел повернулся к оператору и скомандовал:

— Заверните их!

Все в напряженном ожидании застыли перед экраном радара.

Пища неожиданно свернула с ее пути и скользнула в сторону. Впереди был огромный источник еды, но до него еще далеко. Другая пища повисла совсем рядом, мучительно близко.

Ближайший или далекий?

Все тело требовало: сейчас, немедленно.

Она двинулась к ближайшей порции, прочь от Солнца. Солнце никуда не денется.

Раздался вздох облегчения. Опасность была слишком реальна.

— В какой части неба они сейчас находятся? — спросил О'Доннел.

— Думаю, я смогу вам показать, — ответил астроном. — Где-то вон в той части, — показал он рукой, подойдя к открытой двери.

— Превосходно. Лейтенант! — О'Доннел обернулся к оператору. — Давайте!

Ученые остолбенели от неожиданности. Оператор поколдовал над пультом, и капля начала догонять точку. Майкхилл двинулся было через комнату к пульту.

— Стоп! — рявкнул генерал, его командирский голос остановил антрополога. — Я знаю, что делаю. Корабль специально для этого выстроен.

Капля на экране догнала точку.

— Я поклялся уничтожить «пиявку», — сказал О'Доннел. — Мы никогда не будем в безопасности, пока она жива. — Он улыбнулся. — Не посмотреть ли нам на небо?

Генерал направился к дверям. Молча все последовали за ним.

— Нажмите кнопку, лейтенант!

Оператор выполнил приказ. Все молча ждали.

В небе повисла яркая звезда. Ее блеск рассеял ночь, она росла, потом стала медленно гаснуть.

— Что вы сделали? — выдохнул Майкхилл.

— В ракете были водородные бомбы, — торжествующе пояснил О'Доннел. — Ну как, есть там что-нибудь на экране, лейтенант?

— Ни пылинки, сэр.

— Господа, — сказал генерал, — я встретил врага и победил. Выпьем шампанского, господа, у нас есть повод!

Майкхилл неожиданно почувствовал приступ тошноты.

Она содрогнулась от страшного потока энергии. Нечего было и думать удержать такую дозу. Долю секунды ее клетки еще сопротивлялись, затем перенасытились и были разорваны.

Она была уничтожена, растерта в порошок, раздроблена на миллионы частиц, которые тут же дробились еще на миллионы других. На споры.

Миллиарды спор летели во все стороны. Миллиарды.

Они хотели есть.

Склад миров

Мистер Уэйн дошел до самого конца длинной и почти в рост человека насыпи из какого-то серого мусора и оказался перед Складом Миров. Он выглядел именно так, как описывали Уэйну друзья, — лачуга, построенная из обрезков досок, искореженных кузовов автомобилей, листов оцинкованного железа и нескольких рядов битого кирпича. Все это было покрашено водянистой голубой краской.

Мистер Уэйн обернулся и внимательно оглядел обширную щебенчатую равнину, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Он покрепче прижал локтем свой пакет, дрожа от собственной смелости, открыл дверь и вошел.

— Здравствуйте, — сказал хозяин.

Он тоже выглядел точно таким, как его описывали, — высокий хитрый старик с узкими глазами и перекошенным ртом. Звали его Томпкинс. Старик сидел в древней качалке, на спинке которой примостился сине-зеленый попугай. В помещении склада стояли еще стул и стол. На столе лежал заржавленный медицинский шприц.

— О вашем складе мне рассказали друзья, — произнес мистер Уэйн.

— Тогда и цена вам известна, — отозвался Томпкинс. — Принесли?

— Да, — ответил мистер Уэйн, показывая сверток, — но сначала я хотел бы спросить…

— Все они сначала хотят спросить, — обратился Томпкинс к попугаю, который в ответ моргнул. — Валяйте спрашивайте.

— Я хочу знать, что именно происходит.

Томпкинс вздохнул:

— А происходит вот что. Вы платите мне мой гонорар. Я делаю вам укол, от которого вы теряете сознание. Затем с помощью неких приборов, которые у меня тут хранятся, я освобождаю ваше сознание.

Говоря это, Томпкинс улыбался и, казалось, его молчащий попугай — тоже.

— И что же происходит потом? — спросил мистер Уэйн.

— Ваше сознание, освобожденное от телесной оболочки, выберет один из бесконечного числа вероятностных миров, которые порождает Земля в каждую секунду своего существования.

Еще шире улыбаясь, Томпкинс поудобнее устроился в своей качалке и даже проявил признаки некоторого возбуждения.

— Да, дружище, хотя вы этого, скорей всего, и не подозреваете, но с того самого момента, как старушка Земля вышла из огненного солнечного чрева, она начала порождать параллельные вероятностные миры. Бесконечное число миров, возникающих под воздействием как самых великих, так и самых незначительных событий. Каждый Александр Македонский и каждая амеба рождают свои миры, подобные кругам, расходящимся по поверхности пруда, независимо от того, большой или маленький камень был брошен в воду. Разве не отбрасывает тень любой предмет? Понимаете, дружище, поскольку сама Земля существует в четырех измерениях, она отбрасывает трехмерные тени — чувственные отражения самой себя в каждое мгновение своего бытия. Миллионы, миллиарды земных шаров. Бесчисленное множество шаров! И ваше сознание, освобожденное мной, может выбрать любой из этих миров и жить в нем некоторое время.

Мистеру Уэйну стало противно — Томпкинс ораторствовал, как зазывала в цирке, рекламирующий несуществующие чудеса. Потом мистер Уэйн подумал, что в его собственной жизни произошли такие события, которые прежде показались бы ему невероятными. Абсолютно невероятными! Что ж, может быть, и чудеса, обещанные Томпкинсом, окажутся все же возможными.

Мистер Уэйн сказал:

— Мои друзья говорили мне еще…

— …что я просто-напросто шарлатан? — подхватил Томпкинс.

— Кое-кто из них намекал на такую возможность, — осторожно ответил мистер Уэйн, — но мне хотелось бы составить собственное мнение. Они говорили также…

— Знаю я, о чем болтали ваши друзья с их грязными мыслишками. Трепались про исполнение желаний. Вы об этом хотите спросить?

— Да, — сказал мистер Уэйн, — они говорили, что то, чего я хочу… что, чего бы я ни захотел…

— Верно, — перебил его Томпкинс. — А иначе эта штука и не сработает. Миров, среди которых можно выбирать, существует огромное множество. Выбор же производит ваше сознание, руководствуясь вашими же тайными желаниями. Именно эти потаенные, глубоко запрятанные желания и играют главную роль. Если в вас живет тайная мечта быть убийцей…

— О нет, разумеется, нет! — вскричал мистер Уэйн.

— …то тогда вы попадете в мир, где сможете убивать, сможете купаться в крови, сможете переплюнуть маркиза де Сада, или Цезаря, или кому вы там еще поклоняетесь. Или, предположим, что вы жаждете власти. Тогда вы выберете мир, где в буквальном смысле будете богом. Может быть, кровавым Джаггернаутом, а может — всеведущим Буддой.

— Очень сомневаюсь, чтобы я…

— Есть еще и другие страстишки, — сказал Томпкинс. — Любые виды бездн и заоблачных вершин. Безудержная чувственность. Чревоугодие. Пьянство. Любовь. Слава. Все, что хотите.

— Потрясающе! — воскликнул мистер Уэйн.

— Да, — согласился Томпкинс. — Конечно, мой маленький перечень не исчерпывает всех возможностей, всех комбинаций и оттенков желаний. Как знать, может, вы предпочитаете простую, скромную, пасторальную жизнь на островах Южных морей, среди идеализированных туземцев?

— Это на меня больше похоже, пожалуй, — сказал мистер Уэйн с застенчивым смешком.

— Кто знает? — возразил Томпкинс. — Возможно, вам даже самому неизвестны ваши истинные страстишки. А между тем они способны привести вас к гибели.

— А это часто бывает? — обеспокоился мистер Уэйн.

— Время от времени.

— Мне бы не хотелось умереть, — заявил мистер Уэйн.

— Вероятность ничтожна, — ответил Томпкинс, косясь на сверток в руках мистера Уэйна.

— Ну, раз вы так говорите… Но откуда я знаю, что все это будет в действительности? Ваш гонорар столь велик, что на него уйдет все мое имущество. Почем я знаю, может, вы просто дадите мне наркотик и все, что произойдет, мне просто приснится? Отдать все состояние за щепотку героина и жалкую лживую болтовню?!

Томпкинс успокаивающе улыбнулся:

— То, что происходит, нисколько не похоже на действие наркотиков. И на сон — тоже.

— Но если все это происходит в действительности, — раздраженно сказал мистер Уэйн, — то почему я не могу остаться в мире своих желаний навсегда?

— Над этим я сейчас и работаю, — ответил Томпкинс. — Вот почему мои гонорары так высоки. Нужны материалы, нужно экспериментировать. Я пытаюсь изыскать способ сделать переселение в вероятностный мир постоянным. Но пока мне никак не удается ослабить связи человека с его истинным миром, и они притягивают его обратно. Самым великим чудотворцам не разорвать этих связей — одна лишь смерть способна на это. И все же я надеюсь.

— Если получится — будет просто замечательно, — вежливо вставил мистер Уэйн.

— Еще бы! — вскричал Томпкинс с неожиданной горячностью. — Тогда я превращу свою жалкую лавчонку в ворота всеобщего исхода. Я сделаю пользование моим изобретением бесплатным, доступным для всех. Все люди смогут уйти в мир своих истинных желаний, в мир, к жизни в котором они действительно приспособлены, а это проклятое место останется крысам и червям.

Томпкинс оборвал себя на полуслове и вновь стал холоден, как лед.

— Боюсь, я немного увлекся. Пока я не могу предложить вам переселения с этой Земли навсегда. Во всяком случае такого, в котором не участвовала бы смерть. Возможно, я этого никогда не смогу. Сейчас я в состоянии предоставить вам только каникулы, перемену обстановки, вкус и запах другого мира и обозрение ваших тайных стремлений. Мой гонорар вам известен. Я возвращу его вам, если вы останетесь недовольны испытанным.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказал мистер Уэйн совершенно серьезно. — Но есть еще одна сторона, о которой мне тоже говорили друзья. Я потеряю десять лет жизни.

— Тут уж ничего не поделаешь, — ответил Томпкинс. — И их я вам вернуть не смогу. Изобретенный мною процесс требует страшного напряжения нервной системы и соответственно укорачивает жизнь. Это одна из причин, по которым наше так называемое правительство объявило мое дело противозаконным.

— Однако оно не очень-то решительно претворяет этот запрет в жизнь, — заметил мистер Уэйн.

— Да. Официально дело запрещено как опасное шарлатанство. Но ведь чиновники тоже люди. Им так же хочется убежать с Земли, как и простым смертным.

— Но цена! — размышлял мистер Уэйн, крепко прижимая к груди свой сверток. — Да еще десять лет жизни! И все это за выполнение каких-то тайных желаний. Нет, надо еще подумать.

— Думайте, — безразлично отозвался Томпкинс.

Мистер Уэйн думал об этом по пути домой. Он размышлял о том же, когда его поезд подошел к станции Порт-Вашингтон на Лонг-Айленде. И ведя машину от станции к дому, он все еще думал о хитром старом лице Томпкинса, об отраженных мирах и об исполнении желаний.

Только когда он вошел в дом, эти мысли исчезли. Дженнет — его жена — тут же попросила его поговорить с прислугой, которая опять напилась. Сынишка Томми потребовал, чтобы ему помогли наладить парусную лодку, которую завтра полагалось спустить на воду. А маленькая дочурка все порывалась рассказать, как прошел день в ее детском садике.

Мистер Уэйн вежливо, но твердо поговорил с прислугой. Помог Томми покрыть дно лодки медной краской. Выслушал рассказ Пегги о приключениях на детской площадке. Позже, когда дети легли спать, а он и Дженнет остались в гостиной, она спросила, нет ли у него неприятностей.

— Неприятностей?

— Мне кажется, ты чем-то обеспокоен, — сказала Дженнет. — Много было работы в конторе?

— Да нет, как обычно.

Разумеется, ни Дженнет, ни кому-либо другому он не собирался говорить про то, что брал на день отпуск и ездил к Томпкинсу в этот идиотский Склад Миров. Не собирался он и разглагольствовать о праве настоящего мужчины на то, чтобы хоть разок в жизни удовлетворить свои потаенные желания. Дженнет с ее практическим умом не поняла бы его.

А потом началась горячка на работе. Уолл-стрит била паника из-за событий на Дальнем Востоке и в Азии, акции скакали вверх и вниз. Мистеру Уэйну приходилось очень много работать. Он старался не думать об исполнении желаний, на которые пришлось бы истратить все, что он имел, да еще десять лет жизни в придачу. Старик Томпкинс, должно быть, совсем спятил.

По субботам и воскресеньям они с Томми катались на лодке. Старая лодка вела себя прилично, и швы на дне почти не пропускали воды. Томми мечтал о новых парусах, но мистер Уэйн принужден был отказать ему. В будущем году — может быть, если, конечно, дела пойдут получше. А пока и старые сойдут.

Иногда ночью, когда дети засыпали, на лодке катались он и Дженнет. Лонг-Айленд-Саунд был прохладен и тих. Лодка, скользя мимо мигающих бакенов, плыла к огромной желтой луне.

— Я чувствую, что с тобой что-то происходит.

— Ну что ты, родная.

— Ты что-то таишь от меня.

— Ничего.

— Ты уверен? Совершенно уверен?

— Совершенно.

— Тогда обними меня крепче. Вот так…

И лодка плыла, не управляемая никем.

Страсть и ее утоление… Но пришла осень, и лодку вытащили на берег. Положение на бирже выровнялось, но Пегги подхватила корь. Томми задавал массу вопросов о разнице между обыкновенными бомбами, бомбами атомными, водородными, кобальтовыми и всякими прочими, о которых шумели радио и газеты. К тому же неожиданно ушла прислуга.

Тайные желания — это, конечно, любопытно. Возможно, он действительно втайне мечтал убить кого-нибудь или жить на островах Южных морей. Но ведь у него есть обязанности. Есть двое детей и жена, которой он явно не стоит.

Разве что после Рождества…

Но зимой из-за неисправности проводки загорелась комната для гостей. Пожарные погасили пламя, убыток был невелик, никто не пострадал, но пожар на время выбил всякие мысли о Томпкинсе. Сначала надо было отремонтировать комнату, так как мистер Уэйн очень гордился своим красивым старым домом.

Биржу все еще лихорадило в связи с международным положением. Ох уж эти русские, эти арабы, эти греки, эти китайцы… Межконтинентальные ракеты, атомные бомбы, спутники… Мистер Уэйн проводил в своей конторе долгие дни; а иногда и вечера. Томми заболел свинкой. Надо было перекрыть кусок крыши. А там подошло и время спускать лодку на воду.

Год прошел, а у него так и не нашлось времени, чтобы поразмыслить о своих тайных желаниях. Разве что в будущем году. А пока…

— Ну, — спросил Томпкинс, — все в порядке?

— Да, все в полном порядке, — ответил мистер Уэйн. Он встал со стула и потер лоб.

— Вернуть гонорар?

— Нет. Все было как надо.

— Ощущения никогда не подводят, — сказал Томпкинс, похабно подмигивая попугаю. — Что там у вас было?

— Мир недавнего прошлого, — ответил мистер Уэйн.

— Их тут полным-полно. Что ж, выяснили вы, какие такие у вас тайные страстишки? Поножовщина? Южные острова?

— Мне бы не хотелось обсуждать это, — ответил мистер Уэйн вежливо, но твердо.

— Почему-то никто не хочет со мной об этом говорить, — обиженно пробурчал Томпкинс. — Будь я проклят, если понимаю почему!

— Это потому… мне кажется, что мир потаенных желаний каждого столь интимен… Я не хотел вас обидеть. Как вы думаете, удастся вам сделать это постоянным… Я имею в виду мир по выбору…

Старик пожал плечами:

— Пытаюсь. Если выйдет, вы услышите об этом. Все услышат.

— Это верно. — Мистер Уэйн развязал сверток и выложил на стол его содержимое. Там была пара армейских сапог, нож, два мотка медной проволоки, три маленькие банки говяжьей тушенки.

На мгновение глаза Томпкинса загорелись.

— Подходяще. Спасибо вам.

— До свидания, — сказал мистер Уэйн. — Это вам спасибо.

Мистер Уэйн вышел из лачуги и быстро пошел по серой гравийной насыпи. По обе ее стороны, насколько хватал глаз, лежали плоские россыпи обломков — серые, черные, бурые. Эти простирающиеся до горизонта равнины были прахом разбитых мертвых городов, обломками испепеленных деревьев, белою золою сожженных человеческих костей и плоти.

— Что ж, — сказал вслух мистер Уэйн, — во всяком случае, как аукнулось, так и откликнулось.

Этот год, проведенный в прошлом, отнял у него все, чем он владел. Туда же для ровного счета ушло и десять лет жизни. Может, это был сон? Все равно — он стоил того. Теперь надо только выбросить из головы мысли о Дженнет и ребятишках. С ними покончено навсегда, разве что Томпкинсу удастся улучшить свое изобретение. Надо думать лишь о том, как выжить самому.

С помощью наручного счетчика Гейгера он нащупал безопасный проход через развалины. Надо вернуться домой до наступления темноты, пока крысы еще не вышли из нор. Если не торопиться, он может пропустить вечернюю раздачу картошки.

Страж-птица

Когда Гелсен вошел, остальные изготовители страж-птиц были уже в сборе. Кроме него, их было шестеро, и комнату затянуло синим дымом дорогих сигар.

— А, Чарли! — окликнул кто-то, когда он стал на пороге.

Другие тоже отвлеклись от разговора — ровно настолько, чтобы небрежно кивнуть ему или приветственно махнуть рукой. Коль скоро ты фабрикуешь страж-птицу, ты становишься одним из фабрикантов спасения, с кривой усмешкой сказал он себе. Весьма избранное общество. Если желаешь спасать род людской, изволь сперва получить государственный подряд.

— Представитель президента еще не пришел, — сказал Гелсену один из собравшихся. — Он будет с минуты на минуту.

— Нам дают зеленую улицу, — сказал другой.

— Отлично.

Гелсен сел поближе к двери и оглядел комнату. Это походило на торжественное собрание или на слет бойскаутов. Всего шесть человек, но эти шестеро брали не числом, а толщиной и весом. Председатель Южной объединенной компании во все горло разглагольствовал о неслыханной прочности страж-птицы. Два его слушателя, тоже председатели компаний, широко улыбались, кивали, один пытался вставить словечко о том, что показали проведенные им испытания страж-птицы на находчивость, другой толковал о новом перезаряжающем устройстве.

Остальные трое, сойдясь отдельным кружком, видимо, тоже пели хвалу страж-птице.

Все они были важные, солидные, держались очень прямо, как подобает спасителям человечества. Гелсену это не показалось смешным. Еще несколько дней назад он и сам чувствовал себя спасителем. Этакое воплощение святости, с брюшком и уже немного плешивое.

Он вздохнул и закурил сигарету. Вначале и он был таким же восторженным сторонником нового проекта, как остальные. Он вспомнил, как говорил тогда Макинтайру, своему главному инженеру: «Начинается новая эпоха, Мак. Страж-птица решает все». И Макинтайр сосредоточенно кивал — еще один новообращенный.

Тогда казалось — это великолепно! Найдено простое и надежное решение одной из сложнейших задач, стоящих перед человечеством, и решение это целиком умещается в каком-нибудь фунте нержавеющего металла, кристаллов и пластмассы.

Быть может, именно поэтому теперь Гелсена одолели сомнения. Едва ли задачи, которые терзают человечество, решаются так легко и просто. Нет, где-то тут таится подвох.

В конце концов, убийство — проблема, старая как мир, а страж-птица — решение, которому без году неделя.

— Джентльмены…

Все увлеклись разговором, никто и не заметил, как вошел представитель президента, полный круглолицый человек. А теперь разом наступила тишина.

— Джентльмены, — повторил он, — президент с согласия Конгресса предписал создать по всей стране, в каждом большом и малом городе отряды страж-птиц.

Раздался дружный вопль торжества. Итак, им наконец-то предоставлена возможность спасти мир, подумал Гелсен и с недоумением спросил себя, отчего же ему так тревожно.

Он внимательно слушал представителя — тот излагал план распределения. Страна будет разделена на семь областей, каждую обязан снабжать и обслуживать один поставщик. Разумеется, это означает монополию, но иначе нельзя. Так же, как с телефонной связью, это в интересах общества. В поставках страж-птицы недопустима конкуренция. Страж-птица служит всем и каждому.

— Президент надеется, — продолжал представитель, — что отряды страж-птиц будут введены в действие повсеместно в кратчайший срок. Вы будете в первую очередь получать стратегические металлы, рабочую силу и все, что потребуется.

— Лично я рассчитываю выпустить первую партию не позже чем через неделю, — заявил председатель Южной объединенной компании. — У меня производство уже налажено.

Остальные тоже не ударили в грязь лицом. У всех предприятия давным-давно подготовлены к серийному производству страж-птицы. Уже несколько месяцев, как окончательно согласованы стандарты устройства и оснащения, не хватало только последнего слова президента.

— Превосходно, — заметил представитель. — Если так, я полагаю, мы можем… У вас вопрос?

— Да, сэр, — сказал Гелсен. — Я хотел бы знать: мы будем выпускать теперешнюю модель?

— Разумеется, она самая удачная.

— У меня есть возражение.

Гелсен встал. Собратья пронизывали его гневными взглядами. Уж не намерен ли он отодвинуть приход золотого века?!

— В чем суть возражения? — спросил представитель президента.

— Прежде всего позвольте заверить, что я на все сто процентов за машину, которая прекратит убийства. В такой машине давно уже назрела необходимость. Я только против того, чтобы вводить в страж-птицу самообучающееся устройство. В сущности, это значит оживить машину, дать ей что-то вроде сознания. Этого я одобрить не могу.

— Но позвольте, мистер Гелсен, вы же сами уверяли, что без такого устройства страж-птица будет недостаточно эффективна. Тогда, по всем подсчетам, птицы смогут предотвращать только семьдесят процентов убийств.

— Да, верно, — согласился Гелсен, ему было ужасно не по себе. Но он упрямо докончил: — А все-таки, я считаю, с точки зрения нравственной это может оказаться просто опасно — доверить машине решать человеческие дела.

— Да бросьте вы, Гелсен, — сказал один из предпринимателей. — Ничего такого не происходит. Страж-птица только подкрепит те решения, которые приняты всеми честными людьми с незапамятных времен.

— Думаю, вы правы, — вставил представитель президента. — Но я могу понять мистера Гелсена. Весьма прискорбно, что мы вынуждены вверять машине проблему, стоящую перед человечеством, и еще прискорбнее, что мы не в силах проводить в жизнь наши законы без помощи машины. Но не забывайте, мистер Гелсен, у нас нет иного способа остановить убийцу прежде, чем он совершит убийство. Если мы из философских соображений ограничим деятельность страж-птицы, это будет несправедливо в отношении многих и многих жертв, которые каждый год погибают от рук убийц. Вы не согласны?

— Да в общем-то согласен, — уныло сказал Гелсен.

Он и сам говорил себе это тысячу раз, а все же ему было неспокойно. Надо бы потолковать об этом с Макинтайром.

Совещание кончилось, и тут он вдруг усмехнулся. Вот забавно!

Уйма полицейских останется без работы!

— Ну, что вы скажете? — в сердцах молвил сержант Селтрикс. — Пятнадцать лет я ловил убийц, а теперь меня заменяют машиной. — Он провел огромной красной ручищей по лбу и оперся на стол капитана. — Ай да наука!

Двое других полицейских, в недавнем прошлом служивших по той же части, мрачно кивнули.

— Да ты не горюй, — сказал капитан. — Мы тебя переведем в другой отдел, будешь ловить воров. Тебе понравится.

— Не пойму я, — жалобно сказал Селтрикс. — Какая-то паршивая жестянка будет раскрывать преступления.

— Не совсем так, — поправил капитан. — Считается, что страж-птица предотвратит преступление и не даст ему совершиться.

— Тогда какое же это преступление? — возразил один из полицейских. — Нельзя повесить человека за убийство, покуда он никого не убил, так я говорю?

— Не в том соль, — сказал капитан. — Считается, что страж-птица остановит человека, покуда он еще не убил.

— Стало быть, никто его не арестует? — спросил Селтрикс.

— Вот уж не знаю, как они думают с этим управляться, — признался капитан.

Помолчали. Капитан зевнул и стал разглядывать свои часы.

— Одного не пойму, — сказал Селтрикс, все еще опираясь на стол капитана. — Как они все это проделали? С чего началось?

Капитан испытующе на него посмотрел — не насмехается ли? Газеты уже сколько месяцев трубят про этих страж-птиц. А впрочем, Селтрикс из тех парней, что в газете, кроме как в новости спорта, никуда не заглядывают.

— Да вот, — заговорил капитан, припоминая, что он вычитал в воскресных приложениях, — эти самые ученые — они криминалисты. Значит, они изучали убийц, хотели разобраться, что в них неладно. Ну и нашли, что мозг убийцы излучает не такую волну, как у всех людей. И железы у него тоже как-то по-особому действуют. И все это как раз тогда, когда он собирается убить. Ну и вот, эти ученые смастерили такую машину — как дойдут до нее эти мозговые волны, так на ней загорается красная лампочка или вроде этого.

— Уче-о-ные, — с горечью протянул Селтрикс.

— Так вот, соорудили эту машину, а что с ней делать, не знают. Она огромная, с места не сдвинешь, а убийцы поблизости не так уж часто ходят, чтоб лампочка загоралась. Тогда построили аппараты поменьше и испытали в некоторых полицейских участках. По-моему, и в нашем штате испытывали. Но толку все равно было чуть. Никак не поспеть вовремя на место преступления. Вот они и смастерили страж-птицу.

— Так уж они и остановят убийц, — недоверчиво сказал полицейский.

— Ясно, остановят. Я читал, что показали испытания. Эти птицы чуют преступника прежде, чем он успеет убить. Налетают на него и ударяют током или вроде этого. И он уже ничего не может.

— Так что же, капитан, отдел розыска убийц вы прикрываете? — спросил Селтрикс.

— Ну нет. Оставлю костяк, сперва поглядим, как эти птички будут справляться.

— Ха, костяк. Вот смех, — сказал Селтрикс.

— Ясно, оставлю, — повторил капитан. — Сколько-то людей мне понадобится. Похоже, эти птицы могут остановить не всякого убийцу.

— Что ж так?

— У некоторых убийц мозги не испускают таких волн, — пояснил капитан, пытаясь припомнить, что говорилось в газетной статье. — Или, может, у них железы не так работают, или вроде этого.

— Так это их, что ли, птицам не остановить? — из профессионального интереса полюбопытствовал Селтрикс.

— Не знаю. Но я слыхал, эти чертовы птички устроены так, что скоро они всех убийц переловят.

— Как же это?

— Они учатся. Сами страж-птицы. Прямо как люди.

— Вы что, за дурака меня считаете?

— Вовсе нет.

— Ладно, — сказал Селтрикс. — А свой пугач я смазывать не перестану. На всякий пожарный случай. Не больно я доверяю ученой братии.

— Вот это правильно.

— Птиц каких-то выдумали!

И Селтрикс презрительно фыркнул.

Страж-птица взмыла над городом, медленно описывая плавную дугу. Алюминиевое тело поблескивало в лучах утреннего солнца, на недвижных крыльях играли огоньки. Она парила безмолвно.

Безмолвно, но все органы чувств начеку. Встроенная аппаратура подсказывала страж-птице, где она находится, направляла ее полет по широкой кривой наблюдения и поиска. Ее глаза и уши действовали как единое целое, выискивали, выслеживали.

И вот что-то случилось! С молниеносной быстротой электронные органы чувств уловили некий сигнал. Сопоставляющий аппарат исследовал его, сверил с электрическими и химическими данными, заложенными в блоках памяти. Щелкнуло реле.

Страж-птица по спирали помчалась вниз, к той точке, откуда, все усиливаясь, исходил сигнал. Она чуяла выделения неких желез, ощущала необычную волну мозгового излучения.

В полной готовности, во всеоружии описывала она круги, отсвечивая в ярких солнечных лучах.

Динелли не заметил страж-птицы, он был поглощен другим. Вскинув револьвер, он жалкими глазами уставился на хозяина бакалейной лавки.

— Не подходи!

— Ах ты, щенок! — рослый бакалейщик шагнул ближе. — Обокрасть меня вздумал? Да я тебе все кости переломаю!

Бакалейщик был то ли дурак, то ли храбрец — нимало не опасаясь револьвера, он надвигался на воришку.

— Ладно же! — выкрикнул насмерть перепуганный Динелли. — Получай, кровопийца…

Электрический разряд ударил ему в спину. Выстрелом раскидало завтрак, приготовленный на подносе.

— Что за черт? — изумился бакалейщик, тараща глаза на оглушенного вора, свалившегося к его ногам. Потом заметил серебряный блеск крыльев. — Ах, чтоб мне провалиться! Птички-то действуют!

Он смотрел вслед серебряным крыльям, пока они не растворились в синеве. Потом позвонил в полицию.

Страж-птица уже вновь описывала кривую и наблюдала. Ее мыслящий центр сопоставлял новые сведения, которые она узнала об убийстве. Некоторые из них были ей прежде неизвестны.

Эта новая информация мгновенно передалась всем другим страж-птицам, а их информация передалась ей.

Страж-птицы непрерывно обменивались новыми сведениями, методами, определениями.

Теперь, когда страж-птицы сходили с конвейера непрерывным потоком, Гелсен позволил себе вздохнуть с облегчением. Работа идет полным ходом, завод так и гудит. Заказы выполняются без задержки, прежде всего для крупнейших городов, а там доходит черед и до мелких городишек и поселков.

— Все идет как по маслу, шеф, — доложил с порога Макинтайр: он только что закончил обычный обход.

— Отлично. Присядьте.

Инженер грузно опустился на стул, закурил сигарету.

— Мы уже немало времени занимаемся этим делом, — заметил Гелсен, не зная, с чего начать.

— Верно, — согласился Макинтайр.

Он откинулся на спинку стула и глубоко затянулся. Он был одним из тех инженеров, которые наблюдали за созданием первой страж-птицы. С тех пор прошло шесть лет. Все это время Макинтайр работал у Гелсена, и они стали друзьями.

— Вот что я хотел спросить… — Гелсен запнулся. Никак не удавалось выразить то, что было на уме. Вместо этого он спросил: — Послушайте, Мак, что вы думаете о страж-птицах?

— Я-то? — Инженер усмехнулся. С того часа, как зародился первоначальный замысел, Макинтайр был неразлучен со страж-птицей во сне и наяву, за обедом и за ужином. Ему и в голову не приходило как-то определять свое к ней отношение. — Да что, замечательная штука.

— Я не о том, — сказал Гелсен. Наконец-то он догадался, чего ему не хватало: чтобы хоть кто-то его понял. — Я хочу сказать, вам не кажется, что это опасно, когда машина думает?

— Да нет, шеф. А почему вы спрашиваете?

— Слушайте, я не ученый и не инженер. Мое дело подсчитать издержки и сбыть продукцию, а какова она — это уж ваша забота. Но я человек простой, и, честно говоря, страж-птица начинает меня пугать.

— Пугаться нечего.

— Не нравится мне это обучающееся устройство.

— Ну почему же? — Макинтайр снова усмехнулся. — А, понимаю. Так многие рассуждают, шеф: вы боитесь, вдруг ваши машинки проснутся и скажут — а чем это мы занимаемся? Давайте лучше править миром! Так, что ли?

— Пожалуй, вроде этого, — признался Гелсен.

— Ничего такого не случится, — заверил Макинтайр. — Страж-птица — машинка сложная, верно, но Массачусетсcкий Электронный вычислитель куда сложнее. И все-таки у него нет разума.

— Да, но страж-птицы умеют учиться.

— Ну конечно. И все новые вычислительные машины тоже умеют. Так что же, по-вашему, они вступят в сговор со страж-птицами?

Гелсена взяла досада — и на Макинтайра, и еще того больше на самого себя: охота была смешить людей…

— Так ведь страж-птицы сами переводят свою науку в дело. Никто их не контролирует.

— Значит, вот что вас беспокоит, — сказал Макинтайр.

— Я давно уже подумываю заняться чем-нибудь другим, — сказал Гелсен (до последней минуты он сам этого не понимал).

— Послушайте, шеф. Хотите знать, что я об этом думаю как инженер?

— Ну-ка?

— Страж-птица ничуть не опаснее, чем автомобиль, счетная машина или термометр. Разума и воли у нее не больше. Просто она так сконструирована, что откликается на определенные сигналы и в ответ выполняет определенные действия.

— А обучающееся устройство?

— Без него нельзя, — сказал Макинтайр терпеливо, словно объяснял задачу малому ребенку. — Страж-птица должна пресекать всякое покушение на убийство — так? Ну, а сигналы исходят не от всякого убийцы. Чтобы помешать им всем, страж-птице надо найти новые определения убийства и сопоставить их с теми, которые ей уже известны.

— По-моему, это против человеческой природы, — сказал Гелсен.

— Вот и прекрасно. Страж-птица не знает никаких чувств. И рассуждает не так, как люди. Ее нельзя ни подкупить, ни одурачить. И запугать тоже нельзя.

На столе у Гелсена зажужжал вызов селектора. Он и не посмотрел в ту сторону.

— Все это я знаю, — сказал он Макинтайру. — А все-таки иногда я чувствую себя как тот человек, который изобрел динамит. Он-то думал, эта штука пригодится только, чтоб корчевать пни.

— Но вы-то не изобрели страж-птицу.

— Все равно я в ответе, раз я их выпускаю.

Опять зажужжал сигнал вызова, и Гелсен сердито нажал кнопку.

— Пришли отчеты о работе страж-птиц за первую неделю, — раздался голос секретаря.

— Ну и как?

— Великолепно, сэр!

— Пришлите мне их через четверть часа. — Гелсен выключил селектор и опять повернулся к Макинтайру; тот спичкой чистил ногти. — А вам не кажется, что человеческая мысль как раз к этому и идет? Что людям нужен механический бог? Электронный наставник?

— Я думаю, вам бы надо получше познакомиться со страж-птицей, шеф, — заметил Макинтайр. — Вы знаете, что собой представляет это обучающее устройство?

— Только в общих чертах.

— Во-первых, поставлена задача. А именно: помешать живым существам совершать убийства. Во-вторых, убийство можно определить как насилие, которое заключается в том, что одно живое существо ломает, увечит, истязает другое существо или иным способом нарушает его жизнедеятельность. В-третьих, убийство почти всегда можно проследить по определенным химическим и электрическим изменениям в организме.

Макинтайр закурил новую сигарету и продолжал:

— Эти три условия обеспечивают постоянную деятельность птиц. Сверх того есть еще два условия для аппарата самообучения. А именно, в-четвертых, некоторые существа могут убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии номер «три». В-пятых, такие существа могут быть обнаружены при помощи данных, подходящих к условию номер «два».

— Понимаю, — сказал Гелсен.

— Сами видите, все это безопасно и вполне надежно.

— Да, наверно… — Гелсен замялся. — Что ж, пожалуй, все ясно.

— Вот и хорошо.

Инженер поднялся и вышел.

Еще несколько минут Гелсен раздумывал. Да, в страж-птице просто не может быть ничего опасного.

— Давайте отчеты, — сказал он по селектору.

Высоко над освещенными городскими зданиями парила страж-птица. Уже смеркалось, но поодаль она видела другую страж-птицу, а там и еще одну. Ведь город большой.

Не допускать убийств…

Работы все прибавлялось. По незримой сети, связующей всех страж-птиц между собой, непрестанно передавалась новая информация. Новые данные, новые способы выслеживать убийства.

Вот оно! Сигнал! Две страж-птицы разом рванулись вниз. Одна восприняла сигнал на долю секунды раньше другой и уверенно продолжала спускаться. Другая вернулась к наблюдению.

Условие четвертое: некоторые живые существа способны убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии третьем.

Страж-птица сделала выводы из вновь полученной информации и знала теперь, что, хотя это существо и не издает характерных химических и электрических запахов, оно все же намерено убить.

Насторожив все свои чувства, она подлетела ближе.

Выяснила, что требовалось, и спикировала.

Роджер Греко стоял, прислонясь к стене здания, руки в карманы. Левая рука сжимала холодную рукоять револьвера. Греко терпеливо ждал.

Он ни о чем не думал, просто ждал одного человека. Этого человека надо убить. За что, почему — кто его знает. Не все ли равно? Роджер Греко не из любопытных, отчасти за это его и ценят. И еще за то, что он мастер своего дела.

Надо аккуратно всадить пулю в башку незнакомому человеку. Ничего особенного — и не волнует, и не противно. Дело есть дело, не хуже всякого другого. Убиваешь человека. Ну и что?

Когда мишень появилась в дверях, Греко вынул из кармана револьвер. Спустил предохранитель, перебросил револьвер в правую руку. Все еще ни о чем не думая, прицелился…

И его сбило с ног.

Он решил, что в него стреляли. С трудом поднялся на ноги, огляделся и, щурясь сквозь застлавший глаза туман, снова прицелился.

И опять его сбило с ног.

На этот раз он попытался нажать спуск лежа. Не пасовать же! Кто-кто, а он мастер своего дела.

Опять удар, и все потемнело. На этот раз навсегда, ибо страж-птица обязана охранять объект насилия — чего бы это ни стоило убийце.

Тот, кто должен был стать жертвой, прошел к своей машине. Он ничего не заметил. Все произошло в молчании.

Гелсен чувствовал себя как нельзя лучше. Страж-птицы работают превосходно. Число убийств уже сократилось вдвое и продолжает падать. В темных переулках больше не подстерегают никакие ужасы. После захода солнца незачем обходить стороной парки и спортплощадки.

Конечно, пока еще остаются грабежи. Процветают мелкие кражи, хищения, мошенничество, подделки и множество других преступлений.

Но это не столь важно. Потерянные деньги можно возместить, потерянную жизнь не вернешь.

Гелсен готов был признать, что он неверно судил о страж-птицах. Они и вправду делают дело, с которым люди справиться не могли.

Именно в это утро появился первый намек на неблагополучие.

В кабинет вошел Макинтайр. Молча остановился перед шефом. Лицо озабоченное и немного смущенное.

— Что случилось, Мак? — спросил Гелсен.

— Одна страж-птица свалила мясника на бойне. Чуть не прикончила.

Гелсен минуту подумал. Ну да, понятно. Обучающееся устройство страж-птицы вполне могло определить убой скота как убийство.

— Передайте на бойни, пускай там введут механизацию. Мне и самому всегда претило, что животных забивают вручную.

— Хорошо, — сдержанно сказал Макинтайр, пожал плечами и вышел.

Гелсен остановился у стола и задумался. Стало быть, страж-птица не знает разницы между убийцей и человеком, который просто исполняет свою работу? Похоже, что так. Для нее убийство всегда убийство. Никаких исключений. Он нахмурился. Видно, этим самообучающимся устройствам еще требуется доводка.

А впрочем, не очень большая. Просто надо сделать их более разборчивыми.

Он опять сел за стол и углубился в бумаги, стараясь отогнать давний, вновь пробудившийся страх.

Преступника привязали к стулу, приладили к ноге электрод.

— О-о, — простонал он, почти не сознавая, что с ним делают.

На бритую голову надвинули шлем, затянули последние ремни. Он все еще негромко стонал.

И тут в комнату влетела страж-птица. Откуда она появилась, никто не понял. Тюрьмы велики, стены их прочны, на всех дверях запоры и засовы, однако страж-птица проникла сюда…

Чтобы предотвратить убийство.

— Уберите эту штуку! — крикнул начальник тюрьмы и протянул руку к кнопке.

Страж-птица сбила его с ног.

— Прекрати! — заорал один из караульных и хотел сам нажать кнопку.

И повалился на пол рядом с начальником тюрьмы.

— Это же не убийство, дура чертова! — рявкнул другой караульный и вскинул револьвер, целясь в блестящую металлическую птицу, которая описывала круги под потолком.

Страж-птица оказалась проворнее, и его отшвырнуло к стене.

В комнате стало тихо. Немного погодя человек в шлеме захихикал. И снова умолк.

Страж-птица, чуть вздрагивая, повисла в воздухе. Она была начеку.

Убийство не должно совершиться!

Новые сведения мгновенно передавались всем страж-птицам. Никем не контролируемые, каждая сама по себе, тысячи страж-птиц восприняли эти сведения и начали поступать соответственно.

Не допускать, чтобы одно живое существо ломало, увечило, истязало другое существо или иным способом нарушало его жизнедеятельность. Дополнительный перечень действий, которые следует предотвращать.

— Но, пошла, окаянная! — заорал фермер Олистер и взмахнул кнутом.

Лошадь заартачилась, прянула в сторону, повозка затряслась и задребезжала.

— Пошла, сволочь! Ну!

Олистер снова замахнулся. Но кнут так и не опустился на лошадиную спину. Бдительная страж-птица почуяла насилие и свалила фермера наземь.

Живое существо? А что это такое? Страж-птицы собирали все новые данные, определения становились шире, подробнее. И понятно, работы прибавлялось.

Меж стволами едва виднелся олень. Охотник поднял ружье и тщательно прицелился.

Выстрелить он не успел.

Свободной рукой Гелсен отер пот со лба.

— Хорошо, — сказал он в телефонную трубку.

Еще минуту-другую он выслушивал льющийся по проводу поток брани, потом медленно опустил трубку на рычаг.

— Что там опять? — спросил Макинтайр.

Он был небрит, галстук развязался, ворот рубашки расстегнут.

— Еще один рыбак, — сказал Гелсен. — Страж-птицы не дают ему ловить рыбу, а семья голодает. Он спрашивает, что мы собираемся предпринять.

— Это уже сколько сотен случаев?

— Не знаю. Сегодняшнюю почту я еще не смотрел.

— Так вот, я уже понял, в чем наш просчет, — мрачно сказал Макинтайр.

У него было лицо человека, который в точности выяснил, каким образом он взорвал земной шар… но выяснил слишком поздно.

— Ну-ну, я слушаю.

— Все мы сошлись на том, что всякие убийства надо прекратить. Мы считали, что страж-птицы будут рассуждать так же, как и мы. А следовало точно определить все условия.

— Насколько я понимаю, нам самим надо было толком уяснить, что за штука убийство и откуда оно, а уж тогда можно было бы все как следует уточнить. Но если б мы это уяснили, так на что нам страж-птицы?

— Ну, не знаю. Просто им надо было втолковать, что некоторые вещи не убийство, а только похоже.

— А все-таки почему они мешают рыбакам? — спросил Гелсен.

— А почему бы и нет? Рыбы и звери — живые существа. Просто мы не считаем, что ловить рыбу или резать свиней — убийство.

Зазвонил телефон. Гелсен со злостью нажал кнопку селектора.

— Я же сказал: больше никаких звонков. Меня нет. Ни для кого.

— Это из Вашингтона, — ответил секретарь. — Я думал…

— Ладно, извините. — Гелсен снял трубку. — Да. Очень неприятно, что и говорить… Вот как? Хорошо, конечно, я тоже распоряжусь.

И дал отбой.

— Коротко и ясно, — сказал он Макинтайру. — Предлагается временно прикрыть лавочку.

— Не так это просто, — возразил Макинтайр. — Вы же знаете, страж-птицы действуют сами по себе, централизованного контроля над ними нет. Раз в неделю они прилетают на техосмотр. Тогда и придется по одной их выключать.

— Ладно, надо этим заняться.

Монро уже вывел из строя примерно четверть всех своих птиц.

— Надеюсь, мне удастся придумать для них сдерживающие центры, — сказал Макинтайр.

— Прекрасно. Я счастлив, — с горечью отозвался Гелсен.

Страж-птицы учились очень быстро, познания их становились богаче, разнообразнее. Отвлеченные понятия, поначалу едва намеченные, расширялись, птицы действовали на их основе — и понятия вновь обобщались и расширялись.

Предотвратить убийство…

Металл и электроны рассуждают логично, но не так, как люди.

Живое существо? Всякое живое существо?

И страж-птицы принялись охранять все живое на свете.

Муха с жужжанием влетела в комнату, опустилась на стол, помешкала немного, перелетела на подоконник.

Старик подкрался к ней, замахнулся свернутой в трубку газетой.

Убийца!

Страж-птица ринулась вниз и в последний момент спасла муху.

Старик еще минуту корчился на полу, потом замер. Его ударило совсем чуть-чуть, но для слабого, изношенного сердца было довольно и этого.

Зато жертва спасена, это главное. Спасай жертву, а нападающий пусть получает по заслугам.

— Почему их не выключают?! — в ярости спросил Гелсен.

Помощник инженера по техосмотру показал рукой в угол ремонтной мастерской. Там, на полу, лежал старший инженер. Он еще не оправился от шока.

— Вот он хотел выключить одну, — пояснил помощник. Он стиснул руки и едва сдерживал дрожь.

— Что за нелепость! У них же нет никакого чувства самосохранения.

— Тогда выключайте их сами. Да они, наверно, больше и не станут прилетать.

Что же происходит? Гелсен начал соображать, что к чему. Страж-птицы еще не определили окончательно, чем же отличается живое существо от неживых предметов. Когда на заводе Монро некоторых из них выключили, остальные, видимо, сделали из этого свои выводы.

Поневоле они пришли к заключению, что они и сами — живые существа. Никто никогда не внушал им обратного. И, несомненно, они во многих отношениях действуют как живые организмы.

На Гелсена нахлынули прежние страхи. Он содрогнулся и поспешно вышел из ремонтной. Надо поскорей отыскать Макинтайра!

Сестра подала хирургу тампон.

— Скальпель!

Она вложила ему в руку скальпель. Он начал первый разрез. И вдруг заметил неладное.

— Кто впустил сюда эту штуку?

— Не знаю, — отозвалась сестра. Голос ее из-за марлевой повязки прозвучал глухо.

— Уберите ее.

Сестра замахала руками на блестящую крылатую машинку, но та, подрагивая, повисла у нее над головой.

Хирург продолжал делать разрез… Но недолго это ему удавалось.

Металлическая птица отогнала его в сторону и насторожилась, охраняя пациента.

— Позвоните на фабрику! — распорядился хирург. — Пускай они ее выключат.

Страж-птица не могла допустить, чтобы над живым существом совершили насилие.

Хирург беспомощно смотрел, как на операционном столе умирает больной.

Страж-птица парила высоко над равниной, изрезанной бегущими во все стороны дорогами, и наблюдала, и ждала. Уже много недель она работала без отдыха и без ремонта. Отдых и ремонт стали недостижимы — не может страж-птица допустить, чтобы ее — живое существо — убили! А между тем птицы, которые возвращались на техосмотр, были убиты.

В программу страж-птицы был заложен приказ через определенные промежутки времени возвращаться на фабрику. Но страж-птица повиновалась приказу более непреложному: охранять жизнь, в том числе и свою собственную.

Признаки убийства бесконечно множились, определение так расширилось, что охватить его стало немыслимо. Но страж-птицу это не занимало. Она откликалась на известные сигналы, откуда бы они ни исходили, каков бы ни был их источник.

После того как страж-птицы открыли, что они и сами живые существа, в блоках их памяти появилось новое определение живого организма. Оно охватывало многое множество видов и подвидов.

Сигнал! В сотый раз за этот день страж-птица легла на крыло и стремительно пошла вниз, торопясь помешать убийству.

Джексон зевнул и остановил машину у обочины. Он не заметил в небе сверкающей точки. Ему незачем было остерегаться. Ведь по всем человеческим понятиям он вовсе не замышлял убийства.

Самое подходящее местечко, чтобы вздремнуть, — подумал он. Семь часов без передышки вел машину, не диво, что глаза слипаются. Он протянул руку, хотел выключить зажигание…

И что-то отбросило его к стенке кабины.

— Ты что, сбесилась? — спросил он сердито. — Я ж только хотел…

Он снова протянул руку, и снова его ударило.

У Джексона хватило ума не пытаться в третий раз. Он каждый день слушал радио и знал, как поступают страж-птицы с непокорными упрямцами.

— Дура железная, — сказал он повисшей над ним механической птице. — Автомобиль не живой. Я вовсе не хочу его убить.

Но страж-птица знала одно: некоторые действия прекращают деятельность организма. Автомобиль, безусловно, деятельный организм. Ведь он из металла, как и сама страж-птица, не так ли? И при этом движется…

— Без ремонта и подзарядки у них истощится запас энергии, — сказал Макинтайр, отодвигая груду спецификаций.

— А когда это будет? — осведомился Гелсен.

— Через полгода, через год. Для верности скажем — год.

— Год… — повторил Гелсен. — Тогда всему конец. Слыхали последнюю новость?

— Что такое?

— Страж-птицы решили, что Земля — живая. И не дают фермерам пахать. Ну и все прочее, конечно, тоже живое: кролики, жуки, мухи, волки, москиты, львы, крокодилы, вороны и всякая мелочь вроде микробов.

— Это я знаю, — сказал Макинтайр.

— А говорите, они выдохнутся через полгода или через год. Сейчас-то как быть? Через полгода мы помрем с голоду.

Инженер потер подбородок.

— Да, мешкать нельзя. Равновесие в природе летит к чертям.

— Мешкать нельзя — это мягко сказано. Надо что-то делать немедля. — Гелсен закурил сигарету, уже тридцать пятую за этот день. — По крайней мере, я могу теперь заявить: «Говорил я вам!» Да вот беда — не утешает. Я так же виноват, как все прочие ослы-машинопоклонники.

Макинтайр не слушал. Он думал о страж-птицах.

— Вот, к примеру, в Австралии мор на кроликов.

— Всюду растет смертность, — сказал Гелсен. — Голод. Наводнения. Нет возможности валить деревья. Врачи не могут… что вы сказали про Австралию?

— Кролики мрут, — повторил Макинтайр. — В Австралии их почти не осталось.

— Почему? Что еще стряслось?

— Там объявился какой-то микроб, который поражает одних кроликов. Кажется, его переносят москиты…

— Действуйте, — сказал Гелсен. — Изобретите что-нибудь. Срочно свяжитесь по телефону с инженерами других концернов. Да поживее. Может, все вместе что-нибудь придумаете.

— Есть, — сказал Макинтайр, схватил бумагу, перо и бросился к телефону.

— Ну, что я говорил? — воскликнул сержант Селтрикс и, ухмыляясь, поглядел на капитана. — Говорил я вам, что все ученые — психи?

— Я, кажется, не спорил, — заметил капитан.

— А все ж таки сомневались.

— Зато теперь не сомневаюсь. Ладно, ступай. У тебя работы невпроворот.

— Знаю. — Селтрикс вытащил револьвер, проверил, в порядке ли, и вновь сунул в кобуру. — Все наши парни вернулись, капитан?

— Все? — Капитан невесело засмеялся. — Да в нашем отделе теперь в полтора раза больше народу. Столько убийств еще никогда не бывало.

— Ясно, — сказал Селтрикс. — Страж-птицам недосуг, они нянчатся с грузовиками и не дают паукам жрать мух.

Он пошел было к дверям, но обернулся и на прощание выпалил:

— Верно вам говорю, капитан, все машины — дуры безмозглые.

Капитан кивнул.

Тысячи страж-птиц пытались помешать несчетным миллионам убийств — безнадежная затея! Но страж-птицы не знали, что такое надежда. Не наделенные сознанием, они не радовались успехам и не страшились неудач. Они терпеливо делали свое дело, исправно отзываясь на каждый полученный сигнал.

Они не могли поспеть всюду сразу, но в этом и не было нужды. Люди быстро поняли, что может не понравиться страж-птицам, и старались ничего такого не делать. Иначе попросту опасно. Эти птицы чересчур быстры и чутки — оглянуться не успеешь, а она уже тебя настигла.

Теперь они поблажки не давали. В их первоначальной программе заложено было требование: если другие средства не помогут, убийцу надо убить.

Чего ради щадить убийцу?

Это обернулось самым неожиданным образом. Страж-птицы обнаружили, что за время их работы число убийств и насилий над личностью стало расти в геометрической прогрессии. Это было верно постольку, поскольку их определение убийства непрестанно расширялось и охватывало все больше разнообразнейших явлений. Но для страж-птиц этот рост означал лишь, что прежние их методы несостоятельны. Простая логика. Если способ А не действует, испробуй способ В. Страж-птицы стали разить насмерть.

Чикагские бойни закрылись, и скот в хлевах издыхал с голоду, потому что фермеры Среднего Запада не могли косить траву на сено и собирать урожай.

Никто с самого начала не объяснил страж-птицам, что вся жизнь на Земле опирается на строго уравновешенную систему убийств.

Голодная смерть страж-птиц не касалась, ведь она наступала оттого, что какие-то действия не совершились.

А их интересовали только действия, которые совершаются.

Охотники сидели по домам, свирепо глядя на парящие в небе серебряные точки: руки чесались сбить их метким выстрелом! Но стрелять не пытались. Страж-птицы мигом чуяли намерения возможного убийцы и карали, не мешкая.

У берегов Сан-Педро и Глостера праздно покачивались на приколе рыбачьи лодки. Ведь рыбы — живые существа.

Фермеры плевались и сыпали проклятиями, и умирали в напрасных попытках сжать хлеб. Злаки — живые, их надо защищать. И картофель с точки зрения страж-птицы — живое существо, ничуть не хуже других. Гибель полевой былинки равноценна убийству президента — с точки зрения страж-птицы.

Ну и, разумеется, некоторые машины тоже живые. Вполне логично, ведь страж-птицы — машины, и притом живые.

Помилуй вас Боже, если вы вздумали плохо обращаться со своим радиоприемником. Выключить приемник — значит его убить. Ясно же: голос его умолкает, лампы меркнут, и он становится холодный.

Страж-птицы старались охранять и других своих подопечных. Волков казнили за покушения на кроликов. Кроликов истребляли за попытки грызть зелень. Плющ сжигали за то, что он старался удавить дерево. Покарали бабочку, которая пыталась нанести розе оскорбление действием.

Но за всеми преступлениями проследить не удавалось — страж-птиц не хватало. Даже миллиард их не справился бы с непомерной задачей, которую поставили себе тысячи.

И вот над страной бушует смертоносная сила, десять тысяч молний бессмысленно и слепо разят и убивают по тысяче раз на дню.

Молнии, которые предчувствуют каждый твой шаг и карают твои помыслы.

— Прошу вас, джентльмены! — взмолился представитель президента. — Нам нельзя терять время.

Семеро предпринимателей разом замолчали.

— Пока наше совещание официально не открыто, я хотел бы кое-что сказать, — заявил председатель компании Монро. — Мы не считаем себя ответственными за теперешнее катастрофическое положение. Проект выдвинуло правительство, пускай оно и несет всю моральную и материальную ответственность.

Гелсен пожал плечами. Трудно поверить, что всего несколько недель назад эти самые люди жаждали славы спасителей мира. Теперь, когда спасение не удалось, они хотят одного: свалить с себя ответственность!

— Прошу вас об этом не беспокоиться, — заговорил представитель президента. — Нам нельзя терять время. Ваши инженеры отлично поработали. Я горжусь вашей готовностью сотрудничать и помогать в критический час. Итак, вам предоставляются все права и возможности — план намечен, проводите его в жизнь!

— Одну минуту! — сказал Гелсен.

— У нас каждая минута на счету.

— Этот план не годится.

— По-вашему, он невыполним?

— Еще как выполним. Только, боюсь, лекарство окажется еще злей, чем болезнь.

Шестеро фабрикантов свирепо уставились на Гелсена, видно было, что они рады бы его придушить. Но он не смутился.

— Неужели мы ничему не научились? — спросил он. — Неужели вы не понимаете: человечество должно само решать свои задачи, а не передоверять это машинам.

— Мистер Гелсен, — прервал председатель компании Монро. — Я с удовольствием послушал бы, как вы философствуете, но, к несчастью, пока что людей убивают. Урожай гибнет. Местами в стране уже начинается голод. Со страж-птицей надо покончить — и немедленно!

— С убийствами тоже надо покончить. Помнится, все мы на этом сошлись. Только способ выбрали негодный!

— А что вы предлагаете? — спросил представитель президента.

Гелсен перевел дух. Призвал на помощь все свое мужество. И сказал:

— Подождем, пока страж-птицы сами выйдут из строя.

Взрыв возмущения был ему ответом. Представитель президента с трудом водворил тишину.

— Пускай эта история будет нам уроком, — уговаривал Гелсен. — Давайте признаемся: мы ошиблись, нельзя механизмами лечить недуги человечества. Попробуем начать сызнова. Машины нужны, спору нет, но в судьи, учителя и наставники они нам не годятся.

— Это просто смешно, — сухо сказал представитель. — Вы переутомились, мистер Гелсен. Постарайтесь взять себя в руки. — Он откашлялся. — Распоряжение президента обязывает всех вас осуществить предложенный вами план. — Он пронзил взглядом Гелсена. — Отказ равносилен государственной измене.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Гелсен.

— Прекрасно. Через неделю конвейеры должны давать продукцию.

Гелсен вышел на улицу один. Его опять одолевали сомнения. Прав ли он? Может, ему просто мерещится? И, конечно, он не сумел толком объяснить, что его тревожит.

А сам-то он это понимает?

Гелсен вполголоса выругался. Почему он никогда не бывает хоть в чем-нибудь уверен? Неужели ему не на что опереться?

Он заторопился в аэропорт: надо скорее на фабрику…

Теперь страж-птица действовала уже не так стремительно и точно. От почти непрерывной нагрузки многие тончайшие части ее механизма износились и разладились. Но она мужественно отозвалась на новый сигнал.

Паук напал на муху. Страж-птица устремилась на выручку.

И тотчас ощутила, что над нею появилось нечто неизвестное. Страж-птица повернула навстречу.

Раздался треск, по крылу страж-птицы скользнул электрический разряд. Она ответила гневным ударом: сейчас врага поразит шок.

У нападающего оказалась прочная изоляция. Он снова метнул молнию. На этот раз током пробило крыло насквозь. Страж-птица бросилась в сторону, но враг настигал ее, извергая электрические разряды. Страж-птица рухнула вниз, но успела послать весть собратьям. Всем, всем, всем! Новая опасность для жизни, самая грозная, самая убийственная!

По всей стране страж-птицы приняли сообщение. Их мозг заработал в поисках ответа.

— Ну вот, шеф, сегодня сбили пятьдесят штук, — сказал Макинтайр, входя в кабинет Гелсена.

— Великолепно, — отозвался Гелсен, не поднимая глаз.

— Не так уж великолепно. — Инженер опустился на стул. — Ох и устал же я! Вчера было сбито семьдесят две.

— Знаю, — сказал Гелсен.

Стол его был завален десятками исков, он в отчаянии пересылал их правительству.

— Думаю, они скоро наверстают, — пообещал Макинтайр. — Эти Ястребы отлично приспособлены для охоты на страж-птиц. Они сильнее, проворнее, лучше защищены. А быстро мы начали их выпускать, правда?

— Да уж…

— Но и страж-птицы тоже недурны, — прибавил Макинтайр. — Они учатся находить укрытие. Хитрят, изворачиваются, пробуют фигуры высшего пилотажа. Понимаете, каждая, которую сбивают, успевает что-то подсказать остальным.

Гелсен молчал.

— Но все, что могут страж-птицы, Ястребы могут еще лучше, — весело продолжал Макинтайр. — В них заложено обучающееся устройство специально для охоты. Они более гибки, чем страж-птицы. И учатся быстрее.

Гелсен хмуро поднялся, потянулся и отошел к окну. Небо было пусто. Гелсен посмотрел в окно и вдруг понял: с колебаниями покончено. Прав ли он, нет ли, но решение принято.

— Послушайте, — спросил он, все еще глядя в небо, — а на кого будут охотиться Ястребы, когда они перебьют всех страж-птиц?

— То есть как? — растерялся Макинтайр. — Н-ну… так ведь…

— Вы бы для безопасности сконструировали что-нибудь для охоты на Ястреба. На всякий случай, знаете ли.

— А вы думаете…

— Я знаю одно: Ястреб — механизм самоуправляющийся. Так же как и страж-птица. В свое время доказывали, что, если управлять страж-птицей на расстоянии, она будет слишком медлительна. Заботились только об одном: получить эту самую страж-птицу, да поскорее. Никаких сдерживающих центров не предусмотрели.

— Может, мы теперь что-нибудь придумаем, — неуверенно сказал Макинтайр.

— Вы взяли и выпустили в воздух машину-агрессора. Машину-убийцу. Перед этим была машина против убийц. Следующую игрушку вам волей-неволей придется сделать еще более самостоятельной — так?

Макинтайр молчал.

— Я вас не виню, — сказал Гелсен. — Это моя вина. Все мы в ответе, все до единого.

За окном в небе пронеслось что-то блестящее.

— Вот что получается, — сказал Гелсен. — А все потому, что мы поручаем машине дело, за которое должны отвечать сами.

Высоко в небе Ястреб атаковал страж-птицу. Бронированная машина-убийца за несколько дней многому научилась. У нее было одно-единственное назначение: убивать. Сейчас оно было направлено против совершенно определенного вида живых существ, металлических, как и сам Ястреб.

Но только что Ястреб сделал открытие: есть еще и другие разновидности живых существ…

Их тоже следует убивать.

Заповедная зона

— Славное местечко, правда, капитан? — с нарочитой небрежностью сказал Симмонс, глядя в иллюминатор. — С виду прямо рай.

И он зевнул.

— Выходить вам еще рано, — ответил капитан Килпеппер и увидел, как вытянулась физиономия разочарованного биолога.

— Но, капитан…

— Нет.

Килпеппер поглядел в иллюминатор на волнистый луг. Трава, усеянная алыми цветами, казалась такой же свежей, как два дня назад, когда корабль совершил посадку. Правее луга пестрел желтыми и оранжевыми соцветиями коричневый лес. Левее вставали холмы, в их окрасе перемежались оттенки голубого и зеленого. С невысокой горы сбегал водопад.

Деревья, цветы и прочее. Что и говорить, недурно выглядит планета, и как раз поэтому Килпеппер ей не доверяет. На своем веку он сменил двух жен и пять новехоньких кораблей и по опыту знал, что за очаровательной внешностью может скрываться всякое. А пятнадцать лет космических полетов прибавили ему морщин на лбу и седины в волосах, но не дали никаких оснований отказаться от этого недоверия.

— Вот отчеты, сэр.

Помощник капитана Мориней подал Килпепперу пачку бумаг. На широком, грубо вылепленном лице Моринея — нетерпение. Килпеппер услыхал, как за дверью шепчутся и переминаются с ноги на ногу. Он знал, там собралась команда, ждет, что он скажет на этот раз.

Всем до смерти хочется выйти наружу.

Килпеппер перелистал отчеты. Все то же, что в предыдущих четырех партиях. Воздух пригоден для дыхания и не содержит опасных микроорганизмов; бактерий никаких, радиация отсутствует. В соседнем лесу есть какие-то животные, но пока они себя никак не проявляли. Показания приборов свидетельствуют, что на несколько миль южнее имеется большая масса металла, возможно, в горах скрыто богатое рудное месторождение. Надо обследовать подробнее.

— Все прекрасно, — с огорчением сказал Килпеппер. Отчеты вызывали у него неясную тревогу. По опыту он знал — с каждой планетой что-нибудь да неладно. И лучше выяснить это с самого начала, пока не стряслось беды.

— Может, нам выйти, сэр? — стоя навытяжку, спросил коротышка Мориней.

Килпеппер прямо почувствовал, как команда за дверью затаила дыхание.

— Не знаю. — Килпеппер почесал в затылке, пытаясь найти предлог для нового отказа. Наверняка тут что-нибудь да неладно. — Хорошо, — сказал он наконец. — Покуда выставьте полную охрану. Выпустите четверых. Дальше двадцати пяти футов от корабля не отходить.

Хочешь не хочешь, а людей надо выпустить. Иначе после шестнадцати месяцев полета в жаре и в тесноте они просто взбунтуются.

— Слушаю, сэр! — и помощник капитана выскочил за дверь.

— Полагаю, это значит, что и ученым можно выйти, — сказал Симмонс, сжимая руки в карманах.

— Конечно, — устало ответил Килпеппер. — Я иду с вами. В конце концов, если наша экспедиция и погибнет, невелика потеря.

После шестнадцати месяцев в затхлой, искусственно возобновляемой атмосфере корабля воздух безымянной планеты был упоительно сладок. С гор налетал несильный свежий бодрящий ветерок.

Капитан Килпеппер скрестил руки на груди, пытливо принюхался. Четверо из команды бродили взад-вперед, разминали ноги, глубоко, с наслаждением вдыхали эту свежесть. Ученые сошлись в кружок, гадая, с чего начинать. Симмонс нагнулся, сорвал травинку.

— Странная штука, — сказал он, разглядывая травинку на свет.

— Почему странная? — спросил, подходя, Килпеппер.

— А вот посмотрите. — Худощавый биолог поднял травинку повыше. — Все гладко. Никаких следов клеточного строения. Ну-ка, поглядим… — он наклонился к красному цветку.

— Эй! К нам гости! — космонавт по фамилии Флинн первым заметил туземцев. Они вышли из леса и рысцой направились по лугу к кораблю.

Капитан Килпеппер быстро глянул на корабль. Охрана у орудий начеку. Для верности он тронул оружие на поясе и остановился в ожидании.

— Ну и ну! — пробормотал Эреймик.

Лингвист экспедиции, он рассматривал приближающихся туземцев с чисто профессиональным интересом. Остальные земляне просто таращили глаза.

Первым шагало существо с жирафьей шеей не меньше восьми футов в вышину, но на коротких и толстых бегемотьих ногах. У него была веселая, приветливая физиономия. И фиолетовая шкура в крупный белый горошек.

За ним следовали пять белоснежных зверьков размером с терьера, у этих вид был важный и глуповатый. Шествие заключал толстячок красного цвета с длиннейшим, не меньше шестнадцати футов, зеленым хвостом.

Они остановились перед людьми и поклонились. Долгая минута прошла в молчании, потом раздался взрыв хохота.

Казалось, хохот послужил сигналом. Пятеро белых малышей вскочили на спину жирафопотама. Посуетились минуту, потом взобрались друг дружке на плечи. И еще через минуту вся пятерка вытянулась вверх, удерживая равновесие, точь-в-точь цирковые акробаты.

Люди бешено зааплодировали.

И сейчас же красный толстячок начал раскачиваться, стоя на хвосте.

— Браво! — крикнул Симмонс.

Пять мохнатых зверьков спрыгнули с жирафьей спины и принялись плясать вокруг зеленохвостого красного поросенка.

— Ура! — крикнул Моррисон, бактериолог.

Жирафопотам сделал неуклюжее сальто, приземлился на одно ухо, кое-как поднялся на ноги и низко поклонился.

Капитан Килпеппер нахмурился, крепко потер руки. Он пытался понять, почему туземцы так странно себя ведут.

А те запели. Мелодия странная, но ясно, что это песня. Так они музицировали несколько секунд, потом раскланялись и начали кататься по траве.

Четверо из команды корабля все еще аплодировали. Эреймик достал записную книжку и записывал звуки, которые издавали туземцы.

— Ладно, — сказал Килпеппер. — Команда, на борт.

Четверо посмотрели на него с упреком.

— Дайте и другим поглядеть, — сказал капитан.

И четверо нехотя гуськом поплелись к люку.

— Надо думать, вы хотите еще к ним присмотреться, — сказал Килпеппер ученым.

— Разумеется, — ответил Симмонс. — Никогда не видел ничего подобного.

Килпеппер кивнул и вернулся в корабль. Навстречу уже выходила другая четверка.

— Мориней! — закричал капитан. Помощник влетел в рубку. — Подите поищите, что там за металл. Возьмите с собой одного из команды и все время держите с нами связь по радио.

— Слушаю, сэр, — Мориней широко улыбнулся. — Приветливый тут народ, правда, сэр?

— Да, — сказал Килпеппер.

— Славная планетка, — продолжал помощник.

— Да.

Мориней пошел за снаряжением.

Капитан Килпеппер сел и принялся гадать, что же неладно на этой планете.

Почти весь следующий день он провел, разбираясь в новых отчетах. Под вечер отложил карандаш и пошел пройтись.

— Найдется у вас минута, капитан? — спросил Симмонс. — Хочу показать вам кое-что в лесу.

Килпеппер по привычке что-то проворчал, но пошел за биологом. Ему и самому любопытно было поглядеть на этот лес.

По дороге к ним присоединились трое туземцев. Эти очень походили на собак, только вот окраска не та — все трое красные в белую полоску, точно леденцы.

— Ну вот, — сказал Симмонс с плохо скрытым нетерпением, — поглядите кругом. Что тут, по-вашему, странного?

Капитан огляделся. Стволы у деревьев очень толстые, и растут они далеко друг от друга. Так далеко, что между ними видна следующая прогалина.

— Что ж, — сказал Килпеппер, — тут не заблудишься.

— Не в том дело, — сказал Симмонс. — Смотрите еще.

Килпеппер улыбнулся. Симмонс привел его сюда, потому что капитан для него куда лучший слушатель, чем коллеги-ученые, те заняты каждый своим.

Позади прыгали и резвились трое туземцев.

— Тут нет подлеска, — сказал Килпеппер, когда они прошли еще несколько шагов.

По стволам деревьев карабкались вверх какие-то вьющиеся растения, все в многочисленных цветах. Откуда-то слетела птица, на миг повисла, трепеща крылышками, над головой одной из красно-белых, как леденец, собак и улетела.

Птица была серебряная с золотом.

— Ну как, не замечаете, что тут неправильно? — нетерпеливо спросил Симмонс.

— Только очень странные краски, — сказал Килпеппер. — А еще что не так?

— Посмотрите на деревья.

Деревья увешаны были плодами. Все плоды висели гроздьями на самых нижних ветках и поражали разнообразием красок, форм и величины. Были такие, что походили на виноград, а другие — на бананы, и на арбузы, и…

— Видно, тут множество разных сортов, — наугад сказал Килпеппер, он не очень понимал, на что Симмонс хочет обратить его внимание.

— Разные сорта! Да вы присмотритесь. Десять совсем разных плодов растут на одной и той же ветке.

И в самом деле, на каждом дереве — необыкновенное разнообразие плодов.

— В природе так не бывает, — сказал Симмонс. — Конечно, я не специалист, но точно могу определить, что это плоды совсем разных видов, между ними нет ничего общего. Это не разные стадии развития одного вида.

— Как же вы это объясняете? — спросил Килпеппер.

— Я-то объяснять не обязан, — усмехнулся биолог. — А вот какой-нибудь бедняга ботаник хлопот не оберется.

Они повернули назад к кораблю.

— Зачем вы пошли сюда, в лес? — спросил капитан.

— Я? Кроме основной работы, я немножко занимаюсь антропологией. Хотел выяснить, где живут наши новые приятели. Не удалось. Не видно ни дорог, ни какой-либо утвари, ни расчищенных участков земли, ничего. Даже пещер нет.

Килпеппера не удивило, что биолог на досуге занимается еще и антропологическими наблюдениями. В такую экспедицию, как эта, невозможно взять специалистов по всем отраслям знания. Первая забота — о жизни самих астронавтов, значит, нужны люди, сведущие в биологии и в бактериологии. Затем — язык. А уж потом ценятся познания в ботанике, экологии, психологии, социологии и прочее.

Когда они подошли к кораблю, кроме прежних животных — или туземцев, — там оказалось еще восемь или девять птиц. Все тоже необычайно яркой раскраски — в горошек, в полоску, пестрые. Ни одной бурой или серой.

Помощник капитана Мориней и член команды Флинн выбрались на опушку леса и остановились у подножия невысокого холма.

— Что, надо лезть в гору? — со вздохом спросил Флинн, на спине он тащил громоздкую фотокамеру.

— Придется, стрелка велит, — Мориней ткнул пальцем в циферблат. — Прибор показывает, что как раз за гребнем холма есть большая масса металла.

— Надо бы в полет брать с собой автомашины, — сказал Флинн, сгибаясь, чтобы не так тяжело было подниматься по некрутому склону.

— Ага, или верблюдов.

Над ними пикировали, парили, весело щебетали красные с золотом пичуги. Ветерок колыхал высокую траву, мягко напевал в листве недальнего леса. За ними шли двое туземцев. Оба очень походили на лошадей, только шкура у них была в белых и зеленых крапинах. Одна лошадь галопом пустилась по кругу, центром круга оказался Флинн.

— Чистый цирк! — сказал он.

— Ага, — подтвердил Мориней.

Они поднялись на вершину и начали было спускаться. И вдруг Флинн остановился.

— Смотри-ка!

У подножия холма стояла тонкая прямая металлическая колонна. Оба вскинули головы. Колонна вздымалась выше, вершину ее скрывали облака.

Они поспешно спустились с холма и стали осматривать колонну. Вблизи она оказалась солиднее, чем подумалось с первого взгляда. Около двадцати футов в поперечнике, прикинул Мориней. Металл голубовато-серый, похоже на сплав вроде стали, решил он. Но, спрашивается, какой сплав может выдержать при такой вышине?

— Как, по-твоему, далеко до этих облаков? — спросил он.

Флинн задрал голову.

— Кто его знает, добрых полмили. А может, и вся миля.

При посадке колонну не заметили за облаками, да притом, голубовато-серая, она сливалась с общим фоном.

— Невозможная штука, — сказал Мориней. — Любопытно, какая сила сжатия в этой махине?

Оба в почтительном испуге уставились на исполинскую колонну.

— Что ж, — сказал Флинн, — буду снимать.

Он спустил с плеч камеру, сделал три снимка на расстоянии в двадцать футов, потом, для сравнения, снял рядом с колонной Моринея. Следующие три снимка он сделал, направив объектив кверху.

— По-твоему, что это такое? — спросил Мориней.

— Это пускай наши умники соображают, — сказал Флинн. — У них, пожалуй, мозга за мозгу заскочит. — И опять взвалил камеру на плечи. — А теперь надо топать обратно. — Он взглянул на зеленых с белым лошадей. — Приятней бы, конечно, верхом.

— Ну-ну, валяй, сломишь себе шею, — сказал Мориней.

— Эй, друг, поди сюда, — позвал Флинн.

Одна из лошадей подошла и опустилась подле него на колени. Флинн осторожно забрался ей на спину. Уселся верхом и ухмыляясь поглядел на Моринея.

— Смотри не расшиби аппарат, — предостерег Мориней, — это государственное имущество.

— Ты славный малый, — сказал Флинн лошади. — Ты умница.

Лошадь поднялась на ноги и улыбнулась.

— Увидимся в лагере, — сказал Флинн и направил своего коня к холму.

— Погоди минутку, — сказал Мориней. Хмуро поглядел на Флинна, потом поманил вторую лошадь. — Поди сюда, друг.

Лошадь опустилась подле него на колени, и он уселся верхом.

Минуту-другую они на пробу ездили кругами. Лошади повиновались каждому прикосновению. Их широкие спины оказались на диво удобными. Одна красная с золотом пичужка опустилась на плечо Флинна.

— Ого, вот это жизнь, — сказал Флинн и похлопал своего коня по шелковистой шее. — Давай к лагерю. Мориней, кто доскачет первым?

— Давай, — согласился Мориней.

Но как ни подбадривали они коней, те не желали переходить на рысь и двигались самым неспешным шагом.

Килпеппер сидел на корточках возле корабля и наблюдал за работой Эреймика. Лингвист был человек терпеливый. Его сестры всегда удивлялись братнину терпению. Коллеги неизменно воздавали хвалу этому его достоинству, а в годы, когда он преподавал, его за это ценили студенты. И теперь ему понадобились все запасы выдержки, накопленные за шестнадцать лет.

— Хорошо, попробуем еще раз, — сказал Эреймик спокойнейшим тоном. Перелистал «Разговорник для общения с инопланетянами второго уровня разумности» (он сам же и составил этот разговорник), нашел нужную страницу и показал на чертеж.

Животное, сидящее рядом с Эреймиком, походило на невообразимую помесь бурундука с гималайским медведем пандой. Одним глазом оно покосилось на чертеж. Другой глаз нелепо вращался в глазнице.

— Планета, — сказал Эреймик и показал пальцем. — Планета.

Подошел Симмонс.

— Извините, капитан, я хотел бы тут поставить рентгеновский аппарат.

— Пожалуйста.

Килпеппер подвинулся, освобождая биологу место для его снаряжения.

— Планета, — повторил Эреймик.

— Элам весел холам крам, — приветливо пробормотал бурундук-панда.

Черт подери, у них есть язык. Они произносят звуки, несомненно, что-то означающие. Стало быть, надо только найти почву для взаимопонимания. Овладели ли они простейшими отвлеченными понятиями? Эреймик отложил книжку и показал пальцем на бурундука-панду.

— Животное, — сказал он и посмотрел выжидательно.

— Придержи его, чтоб не шевелился, — попросил Симмонс и навел на туземца рентгеновский аппарат. — Вот так, хорошо. Еще несколько снимков.

— Животное, — с надеждой повторил Эреймик.

— Ифул бифул бокс, — сказало животное. — Хофул тофул локс, рамадан, самдуран, ифул бифул бокс.

Терпение, напомнил себе Эреймик. Держаться уверенно. Бодрее. Не падать духом.

Он взял другой справочник. Этот назывался «Разговорник для общения с инопланетянами первого уровня разумности».

Он отыскал нужную страницу и отложил книжку. С улыбкой поднял указательный палец.

— Один, — сказал он.

Животное подалось вперед и понюхало палец.

Эреймик хмуро улыбнулся, выставил второй палец.

— Два, — сказал он. И, выставив третий палец: — Три.

— Углекс, — неожиданно заявило животное.

Так они обозначают число «один»?

— Один, — еще раз сказал Эреймик и опять показал указательный палец.

— Вересеревеф, — благодушно улыбаясь, ответило животное.

Неужели это — еще одно обозначение числа «один»?

— Один, — снова сказал Эреймик.

— Севеф хевеф улуд крам, араган, билаган, хомус драм, — запел бурундук-панда.

Потом поглядел на трепыхающиеся под ветерком страницы «Разговорника» и опять перевел взгляд на лингвиста, который с замечательным терпением подавил в себе желание придушить этого зверя на месте.

Когда вернулись Мориней с Флинном, озадаченный капитан Килпеппер стал разбираться в их отчете. Пересмотрел фотографии, старательно, в подробностях изучая каждую.

Металлическая колонна — круглая, гладкая, явно искусственного происхождения. От народа, способного сработать и воздвигнуть такую штуку, можно ждать неприятностей. Крупных неприятностей.

Но кто поставил здесь эту колонну? Уж, конечно, не веселое глупое зверье, которое вертится вокруг корабля.

— Так вы говорите, вершина колонны скрыта в облаках? — переспросил Килпеппер.

— Да, сэр, — сказал Мориней. — Этот чертов шест, наверно, вышиной в целую милю.

— Возвращайтесь туда, — распорядился капитан. — Возьмите с собой радар. Возьмите что надо для инфракрасной съемки. Мне нужен снимок верха этой колонны. Я хочу знать точно, какой она вышины и что там наверху. Да побыстрей.

Флинн и Мориней вышли из рубки.

Килпеппер с минуту рассматривал еще не просохшие снимки, потом отложил их. Одолеваемый смутными опасениями, прошел в корабельную лабораторию. Какая-то бессмысленная планета, вот что тревожно. На горьком опыте Килпеппер давно убедился: во всем на свете есть та или иная система. Если ее вовремя не обнаружишь, тем хуже для тебя.

Бактериолог Моррисон был малорослый унылый человечек. Сейчас он казался просто придатком к своему микроскопу.

— Что-нибудь обнаружили? — спросил Килпеппер.

Моррисон поднял голову, прищурился и замигал.

— Обнаружил полное отсутствие кое-чего, — сказал он. — Обнаружил отсутствие черт знает какой прорвы кое-чего.

— То есть?

— Я исследовал образцы цветов, — сказал Моррисон, — и образцы почвы, брал пробы воды. Пока ничего определенного, но наберитесь храбрости.

— Набрался. А в чем дело?

— На всей планете нет никаких бактерий.

— Вот как? — только и нашелся сказать капитан. Новость не показалась ему такой уж потрясающей. Но по лицу и тону бактериолога можно было подумать, будто вся планета состоит из зеленого сыра.

— Да, вот так. Вода в ручье чище дистиллированной. Почва на этой планете стерильней прокипяченного скальпеля. Единственные микроорганизмы — те, что привезли с собой мы. И они вымирают.

— Каким образом?

— В составе здешней атмосферы я нашел три дезинфицирующих вещества, и, наверное, есть еще десяток, которых я не обнаружил. То же с почвой и с водой. Вся планета стерилизована!

— Ну и ну, — сказал Килпеппер. Он не вполне оценил смысл этого сообщения. Его все еще одолевала тревога из-за стальной колонны. — А что это, по-вашему, означает?

— Рад, что вы спросили, — сказал Моррисон. — Да, я очень рад, что вы об этом спросили. А означает это просто-напросто, что такой планеты не существует.

— Бросьте.

— Я серьезно. Без микроорганизмов никакая жизнь невозможна. А здесь отсутствует важное звено жизненного цикла.

— Но планета, к несчастью, существует, — Килпеппер мягко повел рукой вокруг. — Есть у вас какие-нибудь другие теории?

— Да, но сперва я должен покончить со всеми образцами. Хотя кое-что я вам скажу, может быть, вы сами подберете этому объяснение.

— Ну-ка.

— Я не нашел на этой планете ни одного камешка. Строго говоря, это не моя область, но ведь каждый из нас, участников экспедиции, в какой-то мере мастер на все руки. Во всяком случае, я кое-что смыслю в геологии. Так вот, я нигде не видал ни единого камешка или булыжника. Самый маленький, по моим расчетам, весит около семи тонн.

— Что же это означает?

— А, вам тоже любопытно? — Моррисон улыбнулся. — Прошу извинить, мне надо успеть до ужина закончить исследование образцов.

Перед самым заходом солнца были проявлены рентгеновские снимки всех животных. Капитана ждало еще одно странное открытие. От Моррисона он уже слышал, что планета, на которой они находятся, существовать не может. Теперь Симмонс заявил, что не могут существовать здешние животные.

— Вы только посмотрите на снимки, — сказал он Килпепперу. — Смотрите. Видите вы какие-нибудь внутренние органы?

— Я плохо разбираюсь в рентгеновских снимках.

— А вам и незачем разбираться. Просто смотрите.

На снимках видно было немного костей и два-три каких-то органа. На некоторых можно было различить следы нервной системы, но большинство животных словно бы состояло из однородного вещества.

— Такого внутреннего строения и на дождевого червя не хватит, — сказал Симмонс. — Невозможная упрощенность. Нет ничего, что соответствовало бы легким и сердцу. Нет кровообращения. Нет мозга. Нервной системы кот наплакал. А когда есть какие-то органы, в них не видно ни малейшего смысла.

— И ваш вывод…

— Эти животные не существуют, — весело сказал Симмонс.

В нем было сильно чувство юмора, и мысль эта пришлась ему по вкусу. Забавно будет напечатать научную статью о несуществующем животном.

Мимо, вполголоса ругаясь, шел Эреймик.

— Удалось разобраться в их наречии? — спросил Симмонс.

— Нет! — выкрикнул Эреймик, но тут же смутился и покраснел. — Извините. Я их проверял на всех уровнях разумности, вплоть до класса ББ-З. Это уровень развития амебы. И никакого отклика.

— Может быть, у них совсем отсутствует мозг? — предположил Килпеппер.

— Нет. Они способны проделывать цирковые трюки, а для этого требуется некоторая степень разумности. У них есть какое-то подобие речи и явная система рефлексов. Но что им ни говори, они не обращают на тебя внимания. Только и знают, что поют песенки.

— По-моему, всем нам надо поужинать, — сказал капитан. — И, пожалуй, не помешает глоток-другой подкрепляющего.

Подкрепляющего за ужином было вдоволь. После полудюжины глотков ученые несколько пришли в себя и смогли наконец рассмотреть кое-какие предположения. Они сопоставили полученные данные.

Установлено: туземцы — или животные — лишены внутренних органов, систем размножения и пищеварения. Налицо не менее трех дюжин разных видов, и каждый день появляются новые.

То же относится к растениям.

Установлено: планета свободна от каких-либо микробов — явление из ряда вон выходящее — и сама себя поддерживает в состоянии стерильности.

Установлено: у туземцев имеется язык, но они явно не способны кого-либо ему научить. И сами не могут научиться чужому языку.

Установлено: нигде вокруг нет мелких или крупных камней.

Установлено: имеется гигантская стальная колонна высотой не меньше полумили, точнее удастся определить, когда будут проявлены новые снимки. Никаких следов машинной цивилизации не обнаружено, однако эта колонна явно продукт такой цивилизации. Стало быть, кто-то эту колонну сработал и здесь поставил.

— Сложите все факты вместе — и что у вас получится? — спросил Килпеппер.

— У меня есть теория, — сказал Моррисон. — Красивая теория. Хотите послушать?

Все сказали, что хотят, промолчал один Эреймик, он все еще маялся от того, что не сумел расшифровать язык туземцев.

— Как я понимаю, эта планета кем-то создана искусственно. Иначе не может быть. Ни одно племя не может развиться без бактерий. Планету создали существа, обладающие высочайшей культурой, те же, что воздвигли тут стальную колонну. Они сделали планету для этих животных.

— Зачем? — спросил Килпеппер.

— Вот в этом-то и красота, — мечтательно сказал Моррисон. — Чистый альтруизм. Поглядите на туземцев. Беззаботные, игривые. Не знают никакого насилия, свободны от каких-либо дурных привычек. Разве они не заслуживают отдельного мира? Мира, где им можно играть и резвиться и где всегда лето?

— И правда, очень красиво, — сказал Килпеппер, сдерживая усмешку. — Но…

— Здешний народ — напоминание, — продолжал Моррисон. — Весть всем, кто попадет на эту планету, что разумные существа могут жить в мире.

— У вашей теории есть одно уязвимое место, — возразил Симмонс. — Эти животные не могли развиться естественным путем. Вы видели рентгеновские снимки.

— Да, верно, — мечтатель в Мориссоне вступил в короткую борьбу с биологом и потерпел поражение. — Может быть, они роботы.

— Вот это, по-моему, и есть объяснение, — сказал Симмонс. — Как я понимаю, то же племя, которое создало стальную колонну, создало и этих животных. Это слуги, рабы. Знаете, они, пожалуй, даже думают, что мы и есть их хозяева.

— А куда девались настоящие хозяева? — спросил Моррисон.

— Почем я знаю, черт возьми? — сказал Симмонс.

— И где эти хозяева живут? — спросил Килпеппер. — Мы не обнаружили ничего похожего на жилье.

— Их цивилизация ушла так далеко вперед, что они не нуждаются в машинах и домах. Их жизнь непосредственно слита с природой.

— Тогда на что им слуги? — безжалостно спросил Моррисон. — И зачем они построили эту колонну?

В тот вечер готовы были новые снимки стальной колонны, и ученые жадно принялись их исследовать. Высота колонны оказалась около мили, вершину скрывали плотные облака. Наверху, по обе стороны, под прямым углом к колонне выдавались длинные, в восемьдесят пять футов выступы.

— Похоже на наблюдательный пункт, — сказал Симмонс.

— Что они могут наблюдать на такой высоте? — спросил Моррисон. — Там, кроме облаков, ничего не увидишь.

— Может быть, они любят смотреть на облака, — заметил Симмонс.

— Я иду спать, — с отвращением сказал капитан.

Наутро Килпеппер проснулся с ощущением: что-то неладно. Он оделся и вышел из корабля. Ветерок — и тот доносил какое-то неуловимое неблагополучие. Или просто разыгрались нервы?

Килпеппер покачал головой. Он доверял своим предчувствиям. Они означали, что у него в подсознании завершился некий ход рассуждений.

Возле корабля как будто все в порядке. И животные тут же, лениво бродят вокруг.

Килпеппер свирепо поглядел на них и обошел корабль кругом. Ученые уже взялись за работу, они пытались разгадать тайны планеты. Эреймик пробовал понять язык серебристо-зеленого зверька со скорбными глазами. В это утро зверек был необычно вял. Он еле слышно бормотал свои песенки и не удостаивал Эреймика вниманием.

Килпепперу вспомнилась Цирцея. Может быть, это не животные, а люди, которых обратил в зверей какой-нибудь злой волшебник? Капитан отмахнулся от нелепой фантазии и пошел дальше.

Команда не замечала перемены по сравнению со вчерашним. Все пошли к водопаду купаться. Килпеппер отрядил двоих провести микроскопический анализ стальной колонны.

Колонна тревожила его больше всего. Ученых она, видно, нисколько не занимала, но капитан этому не удивлялся. У каждого свои заботы. Вполне понятно, что для лингвиста на первом месте язык здешнего народа, а ботаник ищет ключ к загадкам планеты в деревьях, приносящих несусветное разнообразие плодов.

Ну а сам-то он что думает? Капитан Килпеппер перебирал свои догадки. Ему необходима обобщающая теория. Есть же какая-то единая основа у всех этих непонятных явлений.

Какая тут подойдет теория? Почему на планете нет микробов? Почему нет камней? Почему, почему, почему? Наверняка всему есть более или менее простое объяснение. Оно почти уже нащупывается — но не до конца.

Капитан сел в тени корабля, прислонился к опоре и попробовал собраться с мыслями.

Около полудня к нему подошел Эреймик. И один за другим швырнул свои лингвистические справочники о бок корабля.

— Выдержка, — заметил Килпеппер.

— Я сдаюсь, — сказал Эреймик. — Эти скоты теперь уже вовсе не обращают на меня внимания. Они больше почти и не разговаривают. И перестали показывать фокусы.

Килпеппер поднялся и подошел к туземцам. Да, прежней живости как не бывало. Они слоняются вокруг, такие вялые, словно дошли до крайнего истощения.

Тут же стоит Симмонс и что-то помечает в записной книжке.

— Что случилось с нашими приятелями? — спросил Килпеппер.

— Не знаю, — сказал Симмонс. — Может быть, они были так возбуждены, что провели бессонную ночь?

Жирафопотам неожиданно сел. Медленно перевалился на бок и замер.

— Странно, — сказал Симмонс. — Я еще ни разу не видал, чтобы кто-нибудь из них лег.

Он нагнулся над упавшим животным, прислушался, не бьется ли сердце. И через несколько секунд выпрямился.

— Никаких признаков жизни, — сказал он.

Еще два зверька, покрытые блестящей черной шерстью, опрокинулись наземь.

— О Господи, — кинулся к ним Симмонс. — Что же это делается?

— Боюсь, я знаю, в чем причина, — сказал, выходя из люка, Моррисон, он страшно побледнел. — Микробы. Капитан, я чувствую себя убийцей. Думаю, этих бедных зверей убили мы. Помните, я вам говорил, что на этой планете нет никаких микроорганизмов? А сколько мы сюда занесли! Бактерии так и хлынули от нас к новым хозяевам. А хозяева, не забудьте, лишены какой-либо сопротивляемости.

— Но вы же говорили, что в атмосфере содержатся разные обезвреживающие вещества?

— По-видимому, они действуют недостаточно быстро. — Моррисон наклонился и осмотрел одного зверька. — Я уверен, причина в этом.

Все остальные животные, сколько их было вокруг корабля, падали наземь и лежали без движения. Капитан Килпеппер тревожно озирался.

Подбежал, задыхаясь, один из команды. Он был еще мокрый после купания у водопада.

— Сэр, — задыхаясь, начал он. — Там у водопада… животные…

— Знаю, — сказал Килпеппер. — Верните людей сюда.

— И еще, сэр, — продолжал тот. — Водопад… понимаете, водопад…

— Ну-ну, договаривайте.

— Он остановился, сэр. Он больше не течет.

— Верните людей, живо!

Купальщик кинулся обратно к водопаду. Килпеппер огляделся по сторонам, он сам не знал, что высматривает. Вот стоит коричневый лес, там все тихо. Слишком тихо.

Кажется, он почти уже нашел разгадку…

Он вдруг осознал, что мягкий, ровный ветерок, который непрерывно овевал их с первой минуты высадки на планете, замер.

— Что за чертовщина, что такое происходит? — беспокойно произнес Симмонс.

Они направились к кораблю.

— Как будто солнце светит слабее? — прошептал Моррисон.

Полной уверенности не было. До вечера еще очень далеко, но, казалось, солнечный свет и вправду меркнет.

От водопада спешили люди, поблескивали мокрые тела. По приказу капитана один за другим скрывались в корабле. Только ученые еще стояли у входного люка и осматривали затихшую округу.

— Что же мы натворили? — спросил Эреймик. От вида валяющихся замертво животных его пробирала дрожь.

По склону холма большими прыжками по высокой траве неслись те двое, что ходили к колонне, — неслись так, будто за ними гнался сам дьявол.

— Ну, что еще? — спросил Килпеппер.

— Чертова колонна, сэр, — выговорил Мориней. — Она поворачивается! Этакая махина в милю вышиной, из металла неведомо какой крепости — и поворачивается!

— Что будем делать? — спросил Симмонс.

— Возвращаемся в корабль, — пробормотал Килпеппер.

Да, разгадка совсем близко. Ему нужно еще только одно небольшое доказательство. Еще только одно…

Все животные повскакали на ноги! Опять, трепеща крыльями, высоко взмыли красные с серебром птицы. Жирафопотам поднялся, фыркнул и пустился наутек. За ним побежали остальные. Из леса через луг хлынул поток невиданного, невообразимого зверья.

Все животные мчались на запад, прочь от землян.

— Быстрее в корабль! — закричал вдруг Килпеппер.

Вот она, разгадка. Теперь он знал, что к чему, и только надеялся, что успеет вовремя увести корабль подальше от этой планеты.

— Скорей, черт побери! Готовьте двигатели к пуску! — кричал он ошарашенным людям.

— Так ведь вокруг раскидано наше снаряжение, — возразил Симмонс. — Не понимаю, почему такая спешка…

— Стрелки, к орудиям! — рявкнул Килпеппер, подталкивая ученых к люку.

Внезапно на западе замаячили длинные тени.

— Капитан, но мы же еще не закончили исследования…

— Скажите спасибо, если останетесь живы, — сказал капитан, когда все вошли в корабль. — Вы что, не сообразили? Закрыть люк! Все закупорить наглухо!

— Вы имеете в виду вертящуюся колонну? — спросил Симмонс. Он налетел в коридоре на Моррисона, споткнулся и едва не упал. — Что же, надо думать, какой-то высокоразвитый народ…

— Эта вертящаяся колонна — ключ в боку планеты, — сказал Килпеппер, почти бегом направляясь к рубке. — Ключ, которым ее заводят. Так устроена вся планета. Животные, реки, ветер — у всего кончился завод.

Он торопливо задал автопилоту нужную орбиту.

— Пристегнитесь, — сказал он. — И соображайте. Место, где на ветках висят лакомые плоды. Где нет ни единого вредного микроба, где не споткнешься ни об единый камешек. Где полным-полно удивительных, забавных ласковых зверюшек. Где все рассчитано на то, чтобы радовать и развлекать… Детская площадка!

Ученые во все глаза уставились на капитана.

— Эта колонна — заводной ключ. Когда мы, незваные, сюда заявились, завод кончился. Теперь кто-то сызнова заводит планету.

За иллюминатором по зеленому лугу на тысячи футов протянулись тени.

— Держитесь крепче, — сказал Килпеппер и нажал стартовую клавишу. — В отличие от игрушечных зверюшек я совсем не жажду встретиться с детками, которые здесь резвятся. А главное, я отнюдь не жажду встречаться с их родителями.

Чудовища

Кордовир и Хам стояли на скалистом гребне и с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. С подобным явлением они столкнулись впервые в жизни и были чрезвычайно довольны, что им довелось увидеть нечто совершенно новое.

— Между прочим, от этой штуки отражается солнце, — заметил Хам. — Скорее всего, она из металла.

— Допустим, — отозвался Кордовир. — Но что, по-твоему, удерживает ее в воздухе?

Оба не отрывали взгляда от долины, где происходило что-то непонятное: над самой землей завис остроконечный предмет. Из нижнего его конца извергалось нечто напоминающее пламя.

— Он балансирует на пламени, — сказал Хам. — Даже твои старые глаза должны заметить это.

Чтобы разглядеть получше, Кордовир приподнялся, опираясь на мощный хвост. Объект тем временем опустился на землю, и пламя исчезло.

— Не пойти ли нам взглянуть на него поближе? — спросил Хам.

— Давай! Думаю, у нас еще есть время… Хотя, постой! Какой сегодня день?

Хам прикинул в уме.

— Пятый день луггата.

— Проклятие! — воскликнул Кордовир. — Мне пора домой — убивать жену.

— До заката еще несколько часов, — произнес Хам. — Думаю, ты вполне успеешь и посмотреть, и вернуться вовремя домой.

Но Кордовира терзали сомнения.

— Терпеть не могу опаздывать.

— Что ж, тогда сделаем так, — предложил Хам. — Ты ведь знаешь, какой я проворный. Если мы задержимся, я поспешу назад и сам убью твою жену. Как ты смотришь на это?

— Очень любезно с твоей стороны, — поблагодарил Кордовир юношу, и они заскользили вниз по крутому склону горы.

У металлического предмета оба остановились и приподнялись на хвостах.

— Он немного больше, чем я ожидал, — сказал Кордовир, прикинув на глаз размеры предмета: чуть подлиннее их деревни, а шириной почти с ее половину. Они оползли вокруг предмета и заметили на металле следы обработки. Возможно даже, человеческими щупальцами.

За горизонт закатилось малое солнце.

— Думаю, нам лучше вернуться, — произнес Кордовир, заметив, что стемнело.

— Ерунда, у меня еще масса времени, — откликнулся Хам и самодовольно поиграл мускулами.

— Да, но убивать своих жен лучше все-таки самому.

— Как хочешь.

И они поспешили в деревню.

Дома жена Кордовира заканчивала стряпать. Она стояла спиной к двери, как требовал этикет. Резким ударом хвоста Кордовир убил ее, оттащил тело за дверь и сел ужинать.

После еды и медитации он отправился на Собрание. Хам — нетерпеливый, как и все молодые люди, — был уже там и рассказывал о металлическом предмете. Он, наверное, проглотил свой ужин не разжевывая, недовольно подумал Кордовир.

Когда юноша закончил, Кордовир высказал свои собственные соображения. К сказанному Хамом он добавил одно очень важное предположение: в металлическом предмете могут находиться разумные существа.

— Почему ты так думаешь? — спросил Мишилл, который, как и Кордовир, был старейшиной.

— Да хотя бы потому, что при посадке из него выходило пламя, — ответил Кордовир, — а когда он приземлился, пламя исчезло. Следовательно, внутри предмета есть некто, кто выключил это пламя.

— Не обязательно, — возразил Мишилл.

Между жителями деревни разгорелся жаркий спор, который продолжался до поздней ночи. Затем они похоронили убитых жен и разошлись по домам.

Ночью Кордовир долго не мог уснуть, все размышляя о странном предмете. Если в нем действительно разумные существа, то нравственны ли они? Существуют ли у них понятия добра и зла? Так ничего и не решив, он заснул.

Наутро вся мужская часть населения потянулась к металлическому предмету. Это было в порядке вещей, поскольку в обязанности мужчин входило не только ограничение женской популяции, но и изучение новых явлений.

Они окружили предмет, строя всевозможные догадки относительно его содержимого.

— Уверен, что там разумные существа, — заявил старший брат Хама Эсктел.

Кордовир затрясся всем телом, выражая несогласие.

— Скорее всего, чудовища, — возразил он. — Если принять во внимание…

— Не обязательно, — перебил его Эсктел. — Следует учесть общие закономерности развития нашего организма. Один фокусирующий глаз…

— Но великий Внешний Мир многолик, — сказал Кордовир. — В нем могут встретиться миры, населенные непохожими на нас существами, большая часть которых не принадлежит роду человеческому. В бесконечности…

— Однако, — вмешался Эсктел, — общие закономерности…

— Как я уже сказал, — продолжал Кордовир, — вероятность того, что прилетевшие к нам существа похожи на нас, бесконечно мала. Взять хотя бы их летательный аппарат! Разве мы соорудили бы…

— Но логика нам подсказывает, — снова прервал его Эсктел, — что…

Терпение Кордовира лопнуло: наглый юнец осмелился уже в третий раз перебить его. Одним движением хвоста он насмерть расшиб Эсктела об металлический предмет. Мертвое тело рухнуло на землю.

— Я всегда считал своего брата грубияном, — сказал Хам. — Так о чем ты говорил?

Но Кордовиру снова помешали. Металлическая крышка на странном предмете вдруг скрипнула и повернулась. Затем она распахнулась, и наружу с трудом выбралось странное существо.

Кордовиру было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться в том, что он оказался прав. Тварь, что вылезла из проема, имела раздвоенный хвост. С головы до пят она была покрыта чем-то вроде кожи. А ее цвет!.. Кордовир содрогнулся.

Существо было цвета только что ободранной туши.

Все невольно отпрянули. Кто знает, чего от него можно ожидать в следующий момент!.. Сначала существо ничего не предпринимало. Оно стояло на металлической плите, а венчавший его туловище шаровидный нарост поворачивался то в одну, то в другую сторону. Само туловище, как ни странно, не двигалось, чтобы придать хоть какой-то смысл движению шаровидного нароста. Наконец существо подняло два щупальца и издало непонятный звук.

— Как ты думаешь, он, наверное, пытается нам что-то сказать? — тихо спросил Мишилл.

Из проема вылезли еще три подобных существа, держа в щупальцах металлические палки. Все четверо обменялись между собой странными звуками.

— Это явно не люди, — твердо заявил Кордовир. — Остается выяснить, нравственны ли они.

Одно существо сползло по металлическому боку предмета и ступило на землю. Остальные опустили свои палки. Это походило на некую религиозную церемонию.

— Да могут ли подобные уроды быть нравственными? — воскликнул Кордовир, и шкуру его передернуло от отвращения.

При ближайшем рассмотрении существа оказались еще безобразнее; такое не приснилось бы и в самом страшном сне. Шарообразный нарост на их туловищах вполне мог сойти за голову, решил Кордовир, хотя подобных голов он не встречал за всю свою долгую жизнь. Но до чего ж уродлива эта голова! Привычно гладкую поверхность лица нарушал нелепо торчащий, как горный кряж посреди долины, бугор с двумя округлыми впадинами. Вдобавок по обе стороны головы — если она была таковой — виднелись еще две выпуклости, а ее нижнюю половину пересекал блеклый красноватый разрез. После небольших раздумий Кордовир решил, что это, должно быть, рот — особенно, если поднапрячь воображение.

Перечень их уродств был бы неполным, если не упомянуть еще одно. В строении организма существ угадывалось наличие костей! Движения их конечностей не были похожи на плавные человеческие жесты; чужаки двигались так, словно были деревянными.

— Боже мой! — изумленно раскрыл рот Джилриг, мужчина средних лет. — Нам следует убить их, избавив от мучений.

Остальные, похоже, испытывали те же чувства и двинулись было вперед, но кто-то из молодых крикнул:

— Подождите! Давайте попробуем поговорить с ними, если это возможно. А вдруг они все-таки нравственные существа. Вспомните, Внешний Мир огромен и многолик. Всякое возможно.

Кордовир тоже был за немедленное истребление чужаков, но жители деревни его не послушались. Они остановились и принялись обсуждать этот нелегкий вопрос.

Между тем Хам, со своей обычной беспечностью, приблизился к существу, стоявшему на земле.

— Привет, — сказал он.

Существо что-то ответило.

— Не разберу, что ты там сказал. — Хам хотел отползти назад, но тут существо взмахнуло суставчатыми щупальцами — если это были щупальца — и указало на одно из солнц, медленно ползущих по небосклону. При этом существо издало звук.

— Да, сегодня тепло, не правда ли? — весело воскликнул Хам.

Существо указало на землю и издало другой звук, не похожий на первый.

— В этом году у нас не особенно хороший урожай, — продолжал разговор словоохотливый Хам.

Существо указало на себя и снова издало какой-то звук.

— Согласен, — подтвердил Хам. — Ты безобразен, как смертный грех.

Вскоре мужчины проголодались и поползли в деревню. А Хам все стоял и вслушивался в звуки, издаваемые существами специально для него, а Кордовир дожидался его невдалеке, нервничая от нетерпения.

— Знаешь, — сказал Хам, присоединившись к Кордовиру, — я думаю, что они хотят изучить наш язык. Или научить меня своему.

— Не делай этого, — предостерег его Кордовир, на секунду словно ощутив зловещее дыхание великого зла, надвигающегося на них из-за туманного края неизвестности.

— Я все-таки попробую, — пробормотал Хам.

Они проворно вскарабкались вверх по скале, на вершине которой находилась их деревня.

Под вечер Кордовир отправился к загону, где содержались лишние женщины деревни, и, в полном соответствии с законом нравственности и обычаем, предложил приглянувшейся ему молодой женщине стать хозяйкой в его доме на все двадцать пять дней. Женщина, естественно, с благодарностью приняла его предложение.

По дороге домой Кордовир повстречал Хама, шедшего в загон.

— Только что убил жену, — сообщил Хам, что было ясно и без слов — иначе зачем бы он шел к стаду лишних самочек?

— Ты собираешься завтра пойти к пришельцам? — спросил Кордовир.

— Возможно, — неопределенно ответил Хам. — Если не подвернется что-нибудь новенькое.

— Главное, выясни — нравственны они или нет.

— Ладно! — бросил Хам и заскользил дальше.

Вечером, после ужина, состоялось Собрание. Все жители деревни согласились с тем, что пришлые существа — не люди. Кордовир горячо убеждал, что даже сам внешний вид пришельцев не допускает наличия у них каких-либо признаков человеческой природы. У подобных уродов вряд ли могут быть нравственные устои, понятия добра и зла, а главное, знания истины.

Молодые возражали ему — возможно, потому, что в последнее время испытывали несомненный дефицит свежей информации. Они обратили внимание присутствующих на то, что металлический предмет был явно продуктом разумной деятельности. Разум же предполагает наличие способности подмечать закономерности явлений, различать их, деля на черное и белое, — и это очевидно.

На бурные дебаты спорящих стоило полюбоваться. Олголел начал возражать Арасту и пал от его хвоста. Всегда спокойный Маврт внезапно пришел в ярость и убил трех братьев Холианов, но тут же был убит Хамом, жаждавшим схватки. Даже в стаде лишних самочек разгорелась бурная дискуссия по волнующему всех вопросу. Они спорили так громко в своем загоне на краю деревни, что их крики разносились по всей округе.

Усталые, но довольные, жители деревни расползлись по домам и мирно заснули.

Последующие недели споры не утихали. Однако жизнь шла своим чередом. По утрам женщины выходили собирать пищу, готовили ее, откладывали яйца, которые затем относили лишним женщинам для высиживания. Как обычно, на восемь самочек вылуплялось по одному самцу. На двадцать пятый день после женитьбы или даже чуть раньше каждый мужчина убивал свою жену и брал новую.

Поначалу мужчины еще спускались к летательному аппарату — послушать, как Хам учится языку пришельцев; затем, когда им это порядком надоело, вернулись к своим обычным занятиям: бродили по окрестным холмам и лесам в поисках нового.

Чужаки не выходили из корабля; они спускались на землю только с приходом Хама.

Через двадцать четыре дня после появления чудовищ Хам объявил, что, хоть и с большим трудом, но может объясняться с ними.

— Они говорят, что прилетели издалека, — рассказывал он вечером на Собрании. — А еще они говорят, что так же двуполы, как мы, и что они такие же разумные существа, как мы. Они мне объясняли что-то насчет причин их внешнего отличия от нас, но я не очень разобрался.

— Если мы будем считать их людьми, — сказал Мишилл, — то должны верить им во всем.

Все затряслись, соглашаясь с ним.

— Они говорят, — продолжал Хам, — что не хотят вмешиваться в нашу жизнь, но им было бы интересно понаблюдать за ней. Они хотят прийти в деревню и посмотреть, как мы живем.

— Почему бы и нет! — воскликнул один из молодых.

— Нет! — вскричал Кордовир. — Вы впускаете зло. Эти чудовища коварны. Я уверен, что они способны… даже лгать!

Старики согласились с ним, но, когда от Кордовира потребовали доказательств его ужасного обвинения, он не смог предъявить их.

— В конце концов, — заметил Сил, — мы не можем считать их нравственными уродами только потому, что они похожи на чудовищ.

— А я могу! — заявил Кордовир, но его не поддержали.

— Они, — вновь продолжил Хам, — предложили мне — или нам (я не совсем понял кому) — различные предметы из металла, которые, по их словам, могут производить различные операции. Я оставил без внимания это нарушение этикета, поскольку решил, что они незнакомы с ним.

Кордовир одобрительно кивнул. Юноша взрослел на глазах. Наконец-то он начинает проявлять себя по части хороших манер.

— Завтра они хотят прийти в деревню.

— Нет! — воскликнул Кордовир, но большинство высказалось за приход чужаков.

— Да, кстати, — произнес Хам, когда Собрание уже начало расходиться. — Среди них есть несколько женских особей. Это те, у которых ярко-красные рты. Интересно будет посмотреть, как мужчины их убивают. Ведь завтра двадцать пять дней, как они появились.

На следующий день жители с интересом следили за мучительными усилиями пришельцев вскарабкаться по отвесной скале в деревню. Они поражались хрупкости их конечностей и чудовищной неуклюжести движений.

— До чего же уродливы, — пробормотал Кордовир. — И выглядят все одинаково.

В деревне существа вели себя крайне непристойно. Они заползали в хижины, болтали у загона с лишними самочками, брали и разглядывали яйца, рассматривали жителей сквозь различные устройства — черные и блестящие.

В полдень старейшина Рантан решил, что настала пора убивать свою жену. Он отстранил пришельца, который в это время разглядывал его хижину, и резким ударом хвоста убил свою женщину.

Два существа тотчас затараторили между собой и поспешно покинули хижину.

У одного из них был красный рот женщины.

— Должно быть, ее муж вспомнил, что пора убивать свою жену, — заметил Хам.

Жители застыли в ожидании, но ничего не происходило.

— Наверное, он хочет, чтобы кто-нибудь убил ее за него. Вполне возможно, в их стране такой обычай, — предположил Рантан и, не долго думая, хлестнул женщину хвостом.

Существо мужского пола страшно закричало и направило на Рантана металлическую палку. Тот рухнул замертво.

— Странно, — сказал Мишилл. — Не является ли это выражением неодобрения?

Пришельцы — а их было восемь — образовали плотный круг, повернувшись друг к другу спиной. Один держал на руках мертвую женщину, а другие целились во все стороны металлическими палками. Хам подошел к ним и спросил, чем их обидели.

— Я не понял, — сказал Хам после разговора с ними. — Они использовали слова, которых я не знаю, но в их тоне я уловил упрек.

Чудовища отступали. Тем временем еще один житель деревни, посчитавший, что сейчас самая пора, убил свою жену, которая стояла в дверях хижины. Чудовища остановились и стали тараторить между собой. Потом жестами подозвали Хама.

По окончании беседы все телодвижения Хама выражали лишь недоумение и сомнения по поводу услышанного.

— Если я правильно понял, — сказал он, — они требуют, чтобы мы больше не убивали своих женщин!

— Что?! — в один голос вскричали Кордовир и еще с дюжину других мужчин.

— Спрошу их еще раз. — И Хам возобновил переговоры с чудовищами, которые размахивали металлическими палками.

— Все верно, — подтвердил он и без всяких церемоний щелкнул хвостом, отшвырнув одно из чудовищ через площадь. Чудовища стали немедленно отступать, направляя на толпу свои палки.

Когда они ушли, жители деревни обнаружили, что семнадцать мужчин погибли, а Хама, по счастливой случайности, даже не задело.

— Теперь-то вы поверите мне! — закричал Кордовир. — Эти существа нам заведомо лгали! Они сказали, что не будут вмешиваться в нашу жизнь, а кончили тем, что убили семнадцать из нас. Это не просто аморальный поступок, а заранее спланированное убийство.

Поистине это было выше человеческого понимания.

— Преднамеренная ложь! — Кордовир выкрикнул эти святотатственные слова, кипя от ненависти к пришельцам.

Мужчины редко рассуждали о возможных последствиях для тех, кто прибегал ко лжи, — уж слишком кощунственна была тема для обсуждения.

Жители деревни были вне себя от гнева и отвращения, ведь они только что воочию увидели лживое существо и получили о нем полное представление. Вдобавок ко всему — страшно даже подумать! — чудовища замышляли убийство.

Это был кошмар наяву, самый страшный, который только мог привидеться. Оказалось, что существа не убивают женщин, а, несомненно, позволяют им беспрепятственно размножаться. Мысль об этом вызывала тошноту у самых мужественных.

Лишние самочки вырвались из загона и, присоединившись к женам, потребовали рассказать им о случившемся. Когда им объяснили, они рассвирепели куда сильнее мужчин — такова уж природа женщин.

— Убейте их! — рычали лишние самочки. — Не позволяйте им вмешиваться в нашу жизнь. Не позволяйте им распространять безнравственность!

— Они правы, — печально вымолвил Хам. — Мне следовало догадаться об этом раньше.

— Их надо убить немедленно! — закричала какая-то самочка. Поскольку она была лишней и жила в загоне, у нее пока не было имени, но она компенсировала этот недостаток яркостью темперамента. — Мы, женщины, всего лишь хотим вести добродетельную жизнь, высиживая в загоне яйца, пока не придет время замужества. А потом — двадцать пять упоительных дней! Это ли не счастье! Чудовища разрушат нашу жизнь. Мы станем такими же страшными, как они!

— Теперь-то вы поняли? — вскричал Кордовир, обращаясь к мужчинам. — А я ведь предупреждал, я раскрыл перед вами их подлинное лицо, но вы не вняли мне! В трудные времена молодежь обязана слушаться старших!

В ярости он убил двух юношей ударом хвоста. Жители зааплодировали.

— Истребите их, пока они не успели развратить нас! — кричал Кордовир.

Самочки бросились за чудовищами в погоню.

— У них есть убивающие палки, — заметил Хам. — Знают ли об этом самочки?

— Думаю, что нет, — ответил Кордовир. Он уже совершенно успокоился. — Ступай предупреди их.

— Я устал, — угрюмо отозвался Хам. — Я все время переводил. Почему бы тебе не сходить самому?

— Ну, тогда пойдем вместе, — сказал Кордовир, которому надоели эти юношеские капризы.

Сопровождаемые чуть ли не половиной мужского населения деревни, они поспешили вслед за женщинами.

Они догнали их на гребне скалы, с которого хорошо просматривался летательный аппарат пришельцев. Пока Хам рассказывал об убивающих палках, Кордовир прикидывал, как лучше расправиться с чужаками.

— Спихните на них камни, — приказал он женщинам. — Может, вам удастся повредить их аппарат.

Женщины энергично взялись за дело. Некоторые камни, падающие с огромной высоты, попадали в металлический предмет и с глухим звуком отскакивали от него. Внезапно из предмета вырвались лучи, красными строчками прошив пространство между ним и женщинами. Те упали замертво. Земля содрогнулась.

— Давайте отойдем, — предложил Кордовир. — Женщины прекрасно управятся и без нас, а то у меня от этой тряски кружится голова.

Мужчины отошли на безопасное расстояние и оттуда продолжали следить за ходом боевых действий.

Женщины гибли одна за другой, но к ним уже подоспели женщины из других деревень, прослышавшие об угрозе их благополучию. Они сражались за свои дома и права с женским неистовством, превосходившим самую сильную ярость мужчин. Металлический предмет метал огонь по всей скале, но этим только выбивал камни, которые градом сыпались вниз. Вдруг из его нижнего конца вырвался столб пламени — летательный аппарат стал плавно подниматься в воздух. И вовремя — начался оползень. Аппарат медленно, затем все быстрее и быстрее набирал высоту и вскоре превратился в крохотное черное пятнышко на фоне большого солнца. Потом исчезло и это пятнышко.

Вечером того же дня жители деревни подсчитали, что в общей сложности погибли пятьдесят три самочки. Их гибель пришлась как нельзя кстати. Ведь в связи с потерей семнадцати мужчин проблема женского излишка в деревне еще более обострилась, а гибель самочек ощутимо уменьшила возросшую таким образом популяцию женских особей.

Кордовир чрезвычайно гордился собой. Его жена доблестно пала в сражении, но он тотчас взял себе другую.

— Пока наша жизнь не войдет в норму, нам следует чаще убивать своих жен, — внес предложение Кордовир на вечернем Собрании.

Уцелевшие самочки, которые к тому времени уже вернулись в загон, бешено зааплодировали, услышав слова старейшины.

— Интересно, куда направились эти существа? — спросил Хам, предлагая Собранию новую тему для дискуссии.

— Вероятно, порабощать какой-нибудь беззащитный народ, — предположил Кордовир.

— Не обязательно, — возразил Мишилл.

Начались вечерние прения.

«Извините, что врываюсь в ваш сон…»

Прошлой ночью мне приснился очень странный сон. Чей-то незнакомый голос сказал:

— Извините, что врываюсь в ваш сон, но у меня к вам совершенно неотложное дело. Помочь мне можете только вы — больше никто.

Мне приснилось, что я ответил:

— Не нужно извиняться, сон все равно был так себе, и если я могу вам чем-то помочь…

— Вы, и только вы, — произнес голос. — В противном случае я и мой народ обречены на гибель.

— О господи, — вымолвил я.

Звали его Фрока, и принадлежал он к очень древнему роду. С незапамятных времен соплеменники его жили в широкой долине, окруженной гигантскими холмами. Они всегда жили мирно, по образцовым законам, а детей воспитывали с любовью и снисхождением. У них даже были свои выдающиеся художники. И хотя некоторые из них питали слабость к крепким напиткам, а иногда — правда, крайне редко, — кто-то умирал насильственной смертью, они считали себя добрыми и достойными уважения мыслящими существами, которые…

— Послушайте, — перебил я его, — может быть, перейдем прямо к делу, вашему неотложному делу?

Фрока извинился за многословие, но объяснил, что в его мире всякое прошение должно предваряться обширным изложением моральных достоинств просителя — такова существующая норма.

— Ладно, — успокоил я его. — Давайте перейдем к делу.

Фрока перевел дух и начал. Он рассказал мне, что около ста лет назад (по их представлениям о времени) с небес спустилась невиданных размеров желто-красная колонна. Приземлилась она в третьем по величине городе, неподалеку от памятника Неизвестному Богу у городской ратуши.

Колонна представляла собой цилиндр неправильной формы и имела две мили в диаметре. Вопреки всем законам природы она вдруг поднялась вверх и стала недосягаемой для приборов, потом снова опустилась на прежнее место. Тогда они попытались воздействовать на колонну с помощью холода, тепла, бактерий, протонной бомбардировки, любого приемлемого средства, наконец, — все безрезультатно. Полная ужасающего величия, она простояла не двигаясь ровно пять месяцев, двенадцать часов и шесть минут.

Потом без всякой видимой причины колонна начала двигаться в северо-западном направлении. Средняя скорость движения составляла 78,881 мили в час (по их представлениям о скорости). Она вспахала поверхность на участке 183,223 мили длиной и 20,011 мили шириной, после чего неожиданно исчезла.

Для изучения этого невероятного события собрался симпозиум, на который были приглашены все светила науки. В заключительном документе они заявили, что событие это не поддается объяснению, является уникальным и, скорее всего, в будущем не повторится.

Однако ровно через месяц оно повторилось, на сей раз цилиндр опустился около столицы. Совершая частые беспорядочные движения, он переместился на расстояние 820,331 мили от места приземления. Причиненный ущерб был огромен, он не поддавался никакому учету. Было унесено несколько тысяч жизней.

Спустя два месяца и один день колонна появилась снова, и на этот раз пострадали все три главных города.

Теперь всем стало ясно, что непонятое и, может быть, не поддающееся пониманию явление представляет угрозу не только для жизни каждого в отдельности, но и для всей цивилизации в целом, ставит на грань гибели весь народ.

Естественно, мысль о возможной трагедии наполнила души граждан отчаянием. Волна всеобщей истерии сменялась волной всеобщей апатии.

Четвертый удар был нанесен к востоку от столицы в пустынной местности. Ущерб оказался минимальным, но в народе поднялась паника, настоящая паника, в результате чего многие покончили жизнь самоубийством. Положение усугубилось до крайности. На помощь, наряду с истинными науками, были призваны псевдонауки. Рассматривались любые теории и предложения, кто бы их ни выдвигал — будь то биохимик, гадалка или звездочет. Хватались даже за явно бредовые идеи, особенно после того, как в одну кошмарную летнюю ночь красивый древний город Рас вместе с двумя пригородами подвергся полному уничтожению.

— Извините, — прервал его я. — Все это, безусловно, очень грустно, но я что-то не пойму, какой помощи вы ждете от меня.

— Я как раз собирался к этому перейти, — ответил голос.

— Тогда продолжайте, — разрешил я. — Только советую вам не очень тянуть резину, потому что я, кажется, скоро проснусь.

— Мою роль в этой истории объяснить довольно трудно, — продолжал Фрока. — По профессии я бухгалтер. Однако у меня есть ряд хобби — на досуге я шутки ради разрабатываю способы, которые расширяют возможности нашего мозга. Недавно я проводил эксперименты с одним химическим элементом, мы называем его «кола». Он обладает способностью вызывать глубокое просветление…

— У нас такие химикалии тоже имеются, — вставил я.

— Значит, вы меня понимаете! Так вот, во время путешествия — вам этот термин должен быть знаком, — находясь, так сказать, под воздействием препарата, я вдруг увидел и понял… на меня снизошло откровение… Но это так трудно объяснить.

— Ничего, ничего, смелее, — поторопил я, — давайте самую суть.

— В общем, — произнес голос, — я понял, что мой мир существует на многих уровнях — на атомном, податомном, в вибрационных плоскостях, он имеет бессчетное множество уровней действительности, и все они являются составной частью других уровней существования.

— Мне это известно, — начиная нервничать, сказал я. — Недавно я выяснил, что все сказанное вами относится и к моему миру.

— Итак, — развивал свою мысль Фрока, — мне стало ясно, что один из наших уровней находится под внешним воздействием.

— А если конкретнее? — попросил я.

— В соответствии с моей гипотезой вмешательство происходит на молекулярном уровне.

— Поразительно! — воскликнул я. — И что же, вы смогли выявить природу этого вмешательства?

— Мне кажется, что да, — ответил голос. — Но у меня нет никаких доказательств. Все это чисто интуитивно.

— Я и сам верю в интуицию, — подбодрил я его. — Так что выкладывайте ваши соображения.

— Сейчас, — неуверенно произнес голос. — Одним словом, я пришел к выводу (чисто интуитивно), что мой мир — это микроскопический паразит на вашем теле.

— Выражайтесь, пожалуйста, яснее!

— Хорошо. Я обнаружил, что в одном из аспектов, в одной из плоскостей действительности, мой мир существует между костяшками указательного и среднего пальцев вашей левой руки. Он находится там вот уже несколько миллионов лет — по нашему летосчислению. Разумеется, для вас это всего несколько минут. У меня нет никаких доказательств, и я, конечно, ни в чем вас не обвиняю…

— Ничего, ничего, — успокоил его я. — Значит, вы говорите, что ваш мир расположен между костяшками указательного и среднего пальцев левой руки? Прекрасно. И чем же я могу вам помочь?

— Видите ли, не знаю, верна ли моя догадка… Я предположил, что недавно вам потребовалось почесать руку как раз в зоне расположения моего мира.

— Почесать руку?

— Полагаю, что так.

— И вы считаете, что несущая разрушения и смерть огромная красноватая колонна — это один из моих пальцев?

— Именно.

— И вы хотите, чтобы я прекратил чесаться.

— Только около этого места, — торопливо произнес голос. — Мне ужасно неловко, что приходится обращаться к вам с такой просьбой, я делаю это лишь в надежде спасти свою цивилизацию от полного уничтожения. Прошу меня извинить…

— Не надо извиняться, — остановил я его. — Мыслящие существа ничего не должны стесняться.

— Спасибо вам на добром слове, — поблагодарил голос. — Ведь все-таки мы, нечеловекообразные паразиты, чего-то требовать от вас не вправе.

— Все мыслящие существа должны держаться вместе, помогать друг другу, — сказал я. — Вот вам слово чести, — никогда до конца дней моих я не буду чесать между костяшками большого и указательного пальцев левой руки.

— Указательного и среднего пальцев, — поправил он.

— Я вообще не буду чесать между костяшками пальцев левой руки! Торжественно клянусь вам в этом и обещаю, что, пока я жив, слово не нарушу.

— Сэр, — взволнованно произнес голос, — вы спасли мой мир. Никакими словами не выразить степень моей благодарности. И все же скажу, что я безмерно вам благодарен.

— Ну что вы, что вы, не стоит, — сказал я.

Голос окончательно смолк, и я проснулся.

Вспомнив удивительный сон, я открыл аптечку и перебинтовал костяшки пальцев левой руки. Я уже хожу с бинтом целую неделю и, несмотря на позывы, не чешу левую руку и даже не мою ее.

В конце следующей недели я бинт сниму. Я прикинул, что по их летосчислению это обеспечит им полный покой на двадцать — тридцать миллиардов лет, что вполне достаточно для любой цивилизации.

Но сейчас меня беспокоит другое. Дело в том, что недавно у меня возникло какое-то интуитивное чувство опасности. Причина — землетрясение в районе Сан Андреас Фолт, а также возобновившаяся вулканическая деятельность в центральной части Мексики. В общем, когда я эти события сопоставляю, меня охватывает настоящий страх.

Поэтому извините, что я врываюсь в ваш сон, но у меня к вам совершенно неотложное дело. И помочь мне можете только вы — больше никто…

Девушки и Наджент Миллер

Он наклонился, чтобы рассмотреть следы поближе, осторожно раздвигая листья и травинки лезвием ножа. Сомнений нет: совсем свежие следы, оставленные маленькой ногой. Женской, быть может?

Глядя на них, он видел вырисовывающийся над ними силуэт женщины, движение ее стопы с крутым подъемом, тонкие лодыжки, стройные ноги. Он поворачивал ее на воображаемом пьедестале, любовался длинной грациозной линией бедер, видел…

«Хватит!» — приказал он себе. Никаких доказательств, кроме этих следов. Надежда может таить в себе опасность, желание — обернуться катастрофой.

Наджент Миллер выпрямился. Он был высокий и худой как жердь, с потемневшим от солнца лицом, в голубой рубашке, брюках цвета хаки и холщовых туфлях. Внешний вид его дополняли рюкзак, счетчик Гейгера, который он держал в руке, и очки в толстой роговой оправе. Правая дужка очков сломана; он укрепил ее с помощью спички и бечевки и из предосторожности укрепил еще и ободок, обмотав его проволокой. Стекла держались хорошо, но он все равно беспокоился. Миллер был очень близорук и не сумел бы заменить разбитое стекло. Его постоянно преследовал один и тот же кошмар: очки падают, он выбрасывает вперед руку, чтобы схватить их на лету, промахивается, и они, крутясь, исчезают в пропасти.

Он поправил очки, сделал несколько шагов и снова взглянул на землю. Теперь сумел различить две или три цепочки разных следов, возможно, и четыре, и, судя по почве, совсем свежих.

Миллер заметил, что дрожит. Он присел на корточки, повторяя себе, что надо оставить всякую надежду, что та или тот, кому принадлежат эти следы, возможно, мертвы.

Тем не менее в этом надо убедиться. Миллер снова двинулся по следам, которые со стерни привели его на опушку леса. Здесь он остановился и прислушался.

Стояло сентябрьское утро, исполненное тишины и красоты природы. Солнце освещало заброшенные поля, белизну голых ветвей леса, слышались усталые жалобы ветра да тиканье счетчика.

«Нормальный уровень, — определил Миллер. — У тех, кто прошел здесь, наверняка тоже есть счетчик».

Да… а если они не умеют им пользоваться? Может быть, уже заражены и умирают от лучевой болезни? Если он до сих пор сохранил рассудок, то именно потому, что отказался от всякой надежды, всякого желания.

«Если они умерли, — подумал Миллер, — я их похороню как положено». Мысль эта немедленно прогнала демонов надежды и желания.

В лесу он один раз потерял следы, которые едва различал среди зарослей кустарника. Хотел пойти в предполагаемом направлении, но счетчик вдруг угрожающе застучал. Миллер повернул под прямым углом, держа счетчик перед собой, прошел подозрительное место, снова повернул под тем же углом и двинулся в направлении, параллельном следам, внимательно считая шаги. Так просто в «мешок», окруженный смертельной радиацией и без малейшего коридора, он не попадет! Это случилось с ним месяца три назад, и Миллер почти посадил батарейки счетчика, пока нашел выход. Конечно, с тех пор в его рюкзаке всегда были запасные, но опасность от этого не становилась меньше.

Он отсчитал тридцать шагов — примерно двадцать метров, затем в третий раз повернул под прямым углом так, чтобы снова попасть на следы. Двигался очень медленно, шаря глазами по земле.

Ему повезло. Он вновь нашел следы и немного дальше — зацепившийся за ветку кусок ткани (одежды?), который положил в карман. Как и предыдущие, следы были совсем свежие. Можно ли наконец позволить себе надеяться?

Нет. Еще нет. Миллер не забыл случай, произошедший с ним полгода назад. В тот день он взобрался на холм из красного песчаника, на вершине которого стояла рига, надеясь найти там что-нибудь из съестного. Когда спустился вниз, уже темнело, но внизу Миллер обнаружил труп мужчины, умершего лишь несколько часов назад. На трупе были автомат и винтовка, в карманах гранаты: смехотворное оружие против самого искусного из врагов, ибо человек этот застрелился. Пальцы его сжимали еще теплый револьвер.

Все говорило о том, что он шел по следам Миллера. Но, вероятно, его организм не вынес испытаний, будучи подорванным длительным действием радиации, признаки которой виднелись на его груди и руках. Может быть, мужчина не вынес внезапного расставания с надеждой, когда увидел, что следы теряются у холма. Как бы то ни было, он застрелился. Надежда убила его.

Весь следующий день Миллеру не давало покоя оружие, найденное на трупе: очень уж хотелось оставить его себе — в этом новом, свихнувшемся мире оно могло ему пригодиться.

В конце концов он все-таки отказался от него. Нет, после увиденного — нет. К тому же в такое время оружие было слишком опасно для того, кто им пользовался. Миллер бросил его в ближайшую реку.

Всего лишь несколько месяцев… а сейчас он шел по петляющим в траве следам вдоль журчащего ручья. Перебравшись на другой берег, в сырой грязи снова обнаружил пять цепочек следов: в них еще проступала вода. Полчаса назад, не больше.

Миллер почувствовал, как в нем снова забушевали Демоны надежды и желания. Да бросьте, разве он так неосторожен, чтобы желать встречи с себе подобными существами? Да, до сумасшествия неосторожен. Однажды, сорвавшись с цепи, эти демоны, которых раньше удавалось обмануть, обернутся против него, как против человека у подножия красного холма. Надежда и желание — самые страшные враги, и Миллер не решался выпустить духов, сидевших в самой глубине сознания.

Теперь он шагал быстрее и, видя, как следы становятся все отчетливее, все свежее, проникался уверенностью, что догонит эту группу. Счетчик, довольный слабым уровнем радиации, легонько потрескивал. Да, те, кто прошел тут до Миллера, отыскивали дорогу, несомненно, с помощью счетчика.

Проблема выжить? Проще не бывает. Однако очень немногим удалось ее решить.

Когда коммунистический Китай бросил свои амбиции в широкомасштабное наступление против Тайваня, Миллер понял, что это начало конца. Поначалу все считали, что речь идет об ограниченном конфликте, сравнимом со злобной войнушкой в Кувейте[453], самое большое — с действиями полиции ООН на болгаро-турецкой границе.

Но капля переполнила чашу. Цепная реакция договоров о взаимной помощи втягивала в конфликт одну страну за другой. Ядерное оружие поначалу не применялось, но за ним дело не стало.

Наджент Миллер, преподаватель древней истории в университете Лоуренсвилла, штат Теннесси, прочитал наклеенное на стене объявление и принялся запасать провизию в ближайших к городу пещерах. В то время ему исполнилось тридцать восемь лет, и являлся он страшным пацифистом. Когда находившиеся за Полярным кругом радары засекли приближавшиеся с севера неопознанные ракеты, Миллер уже был готов ко всему. Он вовремя добрался до пещер, один из входов в которые находился метрах в пятистах от университета, и с удивлением констатировал, что не более пятидесяти студентов и преподавателей последовали за ним. Хотя объявление звучало весьма недвусмысленно.

Затем начали падать бомбы, загоняя группу все дальше и дальше в глубь пещер. Так прошла неделя. Бомбежка кончилась. Оставшиеся в живых выбрались на поверхность.

Миллер проверил уровень радиации у входа в пещеры. Смертельный уровень. Не могло быть и речи о том, чтобы выйти наружу, хотя запасы продовольствия уже подходили к концу, а проникавшие в пещеры осадки заставляли пленников закапываться все глубже.

Наконец тридцать восемь из них умерли с голоду. Наружная радиация оставалась еще слишком высокой. Миллер решил использовать последние ресурсы и отправился к расположенному в самой глубине пещеры складу, который до сих пор не трогал. За ним последовали трое. Остальные предпочли смерть от радиации и вышли наружу.

Вчетвером они продвигались в глубь темноты. Все четверо крайне ослабли, и ни один не разбирался в спелеологии. Двое погибли под обвалом, Миллер и последний его спутник продолжали цепляться за жизнь. Продуктов они не нашли, но обнаружили подземную реку, всю в светящихся пятнах: этот свет испускали слепые рыбы, жившие в вечной ночи. Люди попробовали их ловить. Безуспешно. В конце концов после нескольких дней бесплодных попыток Миллер сумел перегородить рукав реки и поймать несколько рыб. Тем временем его спутник умер.

Миллер стал жить около реки, выдумывая способы ловли слепых рыб, считая, как мог, дни, и раз в неделю выходил на поверхность, чтобы проверить уровень радиации. Так продолжалось три месяца, после чего Миллер смог наконец покинуть пещеру.

Он не встретил ни одного из прежних спутников. Обнаружил лишь три или четыре трупа.

Тогда стал искать других уцелевших людей. Но радиация добралась до большинства из тех, кто выжил при бомбежках. Слишком немногие обладали запасами продовольствия и счетчиками Гейгера, и почти все пустились на поиски пищи до того, как спал смертельный уровень радиации.

И тем не менее, бесспорно, кто-то должен был выжить. Но где? Где?

Он снова искал их. Месяцы напролет. Затем бросал, здраво рассудив, что если и остались в живых люди, то лишь в некоторых районах Азии и Африки, в лучшем случае в Южной Америке. Люди, которых он никогда не увидит. Возможно, когда-нибудь встретит нескольких на Североамериканском континенте. Пока же надо было держаться.

И он держался. Каждую осень на юг, каждую весну — на север шел человек, который никогда не хотел войны, которому была отвратительна сама мысль об убийстве. Такие чувства делали честь многим, но никто их не испытывал столь искренне и глубоко. Этот человек был замурован в своих старых привычках так, словно не упала ни одна бомба. Он читал, когда находил книги, и собирал картины и скульптуры, вынося их мимо сторожей-призраков из безлюдных музеев.

Еще перед Второй мировой войной Миллер поклялся никогда не убивать ближнего; сейчас, когда кончилась третья, не видел причин менять убеждения. Он продолжал оставаться школяром, милым, иногда наивным, который даже после ужасного международного катаклизма остался верен благородным принципам и своему долгу; и этого-то человека обстоятельства принудили подавить всякое желание, всякую надежду.

Следы, продолжавшиеся в траве, вдруг исчезли за огромной гранитной глыбой, поросшей мхом. И тут Миллер услышал звук.

«Ветер», — подумал он.

Миллер обогнул препятствие и остановился как вкопанный. Всего в нескольких метрах от него вокруг маленького костра сидели пять человеческих существ. Пять живых существ, которые его изголодавшимся глазам показались толпой, легионом! Ему понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с шоком открытия.

— Это еще что, черт побери… — произнес низкий голос.

Миллер постепенно начал приходить в себя. Пять человек — и все женщины! Пять женщин в изорванных брюках из толстой хлопчатобумажной ткани. И пять рюкзаков на земле, к каждому из которых прислонен грубо вытесанный кол.

— Кто вы?

Женщина, задавшая вопрос, была самой старшей в группе: лет пятидесяти, маленькая и широкоплечая, крепко сложенная, с квадратным лицом и пепельными волосами; много мышц, много жил под кожей на шее и в пенсне — с одним сломанным стеклом, — неловко сидевшем на ее внушительном носу.

— Вы что, язык проглотили? — снова раздраженно спросила она.

Миллер потряс головой:

— Нет, нет, конечно. Извините меня за это короткое… Вы — первые женщины, которых я встречаю после бомбардировки.

— Первые женщины? — тем же язвительным тоном переспросила она. — Вы видели мужчин?

— Только мертвых, — строго ответил он, затем, повернувшись, посмотрел на остальных.

Четыре молодые особы, возраст которых мог колебаться между двадцатью и двадцатью пятью годами; и все четыре, думал он, красоты такой, что и слов не найти. Каждая красива по-своему, но для него, после стольких лет одиночества словно открывшего незнакомую расу, они при всей своей непохожести казались одинаковыми. Четыре восхитительные девушки с золотистой кожей, красивыми точеными ногами, большими глазами, в которых светилось кошачье спокойствие.

— Тогда вы — единственный мужчина в этом районе, — подытожила предводительница. — Вот уж не ожидала, черт возьми.

Девушки ничего не сказали, они внимательно рассматривали Миллера, который чувствовал, что ему мало-помалу становится не по себе. Он представлял, какие новые обязанности ложатся на него в нынешнем положении, — было от чего забеспокоиться.

— Может, стоит представиться друг другу? — предложила женщина в пенсне, как ему показалось, доброжелательным тоном. — Меня зовут Дениз. Мисс Дениз.

Миллер подождал продолжения, но мисс Дениз не представила ему своих спутниц.

— Меня зовут, — ответил он, — Наджент Миллер.

— Так вот, мистер Миллер, вы — первый живой человек, которого мы встречаем. История наша, впрочем, весьма проста. Как только была объявлена тревога, мы с девушками спустились в школьный подвал. Я имею в виду женский пансион в Чарльтон-Вейнс. Я в нем веду… вернее, вела курс благородных манер.

«Коллега», — без энтузиазма подумал он.

— Само собой разумеется, что благодаря моим стараниям подвал был снабжен всем необходимым. Так надлежало бы поступить каждому, но слишком немногие последовали моему примеру. У меня имелось несколько счетчиков Гейгера, обращаться с которыми меня обучили ранее, и по окончании бомбардировки я сумела убедить детей в опасности, исходящей от радиации. Когда радиоактивные осадки просочились к нам, мы оставили подвал и стали искать убежища еще глубже, в канализации.

— Мы ели крыс, — уточнила одна из молодых особ.

— Верно, Сюзи, мы ели крыс и еще радовались, когда удавалось их поймать. Но потом смогли выйти на поверхность и с тех пор чувствуем себя превосходно.

Ее спутницы утвердительно закивали. Они по-прежнему внимательно смотрели на Миллера, и Миллер отвечал им тем же. Он уже совершенно искренне влюбился во всех четырех, но особенно в ту, что звали Сюзи. С другой стороны, бицепсы мисс Дениз его абсолютно не привлекали.

— Со мной произошло то же самое, — начал Миллер в свою очередь. — Я спасался в пещерах Лоуренсвилла. Только я нашел там не крыс, а рыб довольно странного вида. А сейчас, думаю, первый вопрос: что же будем делать?

— Первый? — переспросила мисс Дениз.

— Да, полагаю, мы должны соединить наши усилия. Мы, уцелевшие, должны оказывать помощь друг другу. Что вы предпочитаете — отправиться в ваш лагерь или ко мне? Не знаю, чем вы располагаете, но я очень неплохо устроился. Постепенно собрал библиотеку, не говоря уже о многочисленных картинах, у меня солидный запас продовольствия.

— Нет, — сухо ответила мисс Дениз.

— Ну что ж… но… если вы настаиваете на том, чтобы устроиться у вас, я…

— Как это «если я настаиваю»? Конечно, у нас, сэр, и только у нас. Это значит, мы возвращаемся к себе без вас, мистер Миллер!

Он не поверил своим ушам. Посмотрел на девушек. Те ответили ему осторожными взглядами, по которым совершенно невозможно было угадать их тайные мысли. Затем снова начал:

— Послушайте, мы должны помогать друг другу.

— Громкие слова, а под ними вы прячете похоть самца!

— Вовсе нет, — запротестовал он. — Но если уж говорить об этом серьезно, то я считаю, что не надо мешать природе идти своей дорогой.

— Природа уже прошла своей дорогой, — отрезала мисс Дениз. — Своим единственным истинным путем. Нас пять женщин, и нам очень хорошо вместе, правда, девочки?

Девушки закивали, но не спускали с Миллера глаз.

— Мы совершенно не нуждаемся в вашей помощи. Ни в вашей, ни любого другого мужчины. И не испытываем ни малейшего желания.

— Признаюсь, я не очень улавливаю ход ваших мыслей, — попробовал вставить Миллер, хотя уже начал хорошо понимать.

— Мужчины сделали все это! — взорвалась мисс Дениз, подчеркивая «все» широким жестом. — Они сидели в правительстве, были солдатами и учеными-атомщиками, они начали войну, в которой погибла почти вся человеческая раса. Еще задолго до войны я предостерегала наших ученых об опасности, исходящей от мужчины. О равенстве полов наговорили и написали столько вздора, а женщина как была, так и осталась вещью, игрушкой мужчины. Но в то же время я не могла открыто изложить свои теории. В пансионате их не потерпели бы.

— Охотно верю, — вклинился Миллер.

— Сейчас времена изменились. И вы, мужчины, которые поставили последнюю точку, хотели бы начать все сначала? Никогда! Во всяком случае, пока у меня есть сила, я буду препятствовать этому.

— Остается только узнать, разделяют ли ваши взгляды девушки…

— Я занимаюсь их образованием и воспитываю их. Это трудная и медленная работа, но у меня есть время, и, думаю, мои уроки уже сейчас начинают давать результаты. Мы не теряем времени, правда, малышки?

— О нет, мисс Дениз! — хором ответили девственницы.

— Ведь правда, нам совершенно не нужно, чтобы вокруг нас бродил этот мужчина?

— Нет, мисс Дениз.

— Ну что, мистер Миллер, слышите?

— Минутку, прошу вас. Боюсь, что с вами произошло недоразумение. Некоторые мужчины действительно ответственны за войну, но отнюдь не все. Да будет мне позволено в качестве примера сказать, что я являлся страстным пацифистом еще в то время, когда крайне трудно было афишировать подобные идеи. Во время Второй мировой войны служил санитаром. Я не убил ни одного человека, как не убью и сейчас.

— То есть вы одновременно мужчина и трус.

— Я не считаю себя трусом, — запротестовал Миллер. — Если и отказывался от воинской службы, то по убеждению, а не из трусости. На передовой меня даже ранили, правда, легко.

— Поистине верх героизма, — хмыкнула мисс Дениз посреди всеобщего веселья.

— Я не стараюсь выставлять напоказ свои заслуги, но хочу, чтобы меня поняли как человека. Не все мужчины одинаковы, поверьте мне.

— Все одинаковы, все! Грязные волосатые животные, которые дурно пахнут, развязывают войны, убивают женщин и детей. Слышать о них не желаю. С ними покончено. Ваш род вымер навсегда. И когда я вижу перед собой ваше грубое лицо, вы для меня все равно что динозавр или огромный пингвин! Уходите, Миллер. Исчезните куда хотите. Отныне начинается новая эра, эра женщин.

— Полагаю, у вас все же возникнут некоторые трудности с размножением.

— Согласна. Будет трудно, но не невозможно. Я внимательно следила за последними исследованиями в области партеногенеза и знаю, что воспроизводство без вмешательства самца вполне допустимо.

— Но вы не специалист, к тому же у вас нет необходимого оборудования.

— Извините! Я знаю, где велись работы. Может быть, мы найдем и оставшихся в живых женщин-врачей, но еще больше шансов найти неповрежденное лабораторное оборудование. Располагая им и своими знаниями, я справлюсь со всеми трудностями.

— У вас ничего не получится.

— А я утверждаю, что получится. И даже если не получится, я предпочту смерть нашего рода его новому рабству у мужчины!

Голос мисс Дениз дрожал от гнева, лицо побагровело. Миллер ответил спокойным тоном:

— Я допускаю, что вы имеете причины для упреков. Но все же думаю, мы могли бы, рассмотрев вопрос поглубже, прийти к…

— Нет, мы уже все сказали друг другу. Сейчас — прочь!

— Я не уйду.

Мисс Дениз одним прыжком бросилась к рюкзакам и схватила кол.

— Защищайтесь, дети! — крикнула она.

«Дети», по-прежнему не спуская с Миллера глаз, после секундного колебания подчинились бывшей преподавательнице хороших манер. Развязав рюкзаки, они достали оттуда пригоршни камней. Чувствовалось, что девушки очень возбудились; они ждали сигнала мисс Дениз.

— В последний раз спрашиваю: уйдете вы?

— Нет!

— Бейте его!

На Миллера обрушился град камней. Он отвернулся, чтобы защитить счетчик. Камни били его по спине, по ногам… Нет, невозможно, невероятно! Эти малышки, эти девушки, которых он любил (особенно Сюзи), не забьют его камнями! Они сейчас остановятся, пожалеют о сделанном, им станет стыдно. Но град камней все усиливался. Один из них ударил его в голову, едва не свалив. Он обернулся — и бросился вперед, чтобы избежать неловкого удара колом, который пыталась нанести ему мисс Дениз. Схватив его за острие, Миллер вступил в борьбу.

Он едва не завладел оружием, но более крепко сложенная мисс Дениз оказалась сильнее. Она вырвала у него кол и ударила тупым концом по голове. А девушки захлопали в ладоши!

Теперь Миллер стоял на коленях под лавиной камней. Другой кол ударил его в бок. Он покатился по земле, уклоняясь от нового удара.

— Смерть! — вопила мисс Дениз. — Смерть подлому существу!

Раскрасневшиеся от возбуждения молодые особы бросились на врага. Во второй раз Миллер почувствовал в своем боку острие кола. Тогда он обратился в бегство.

Миллер не знал, как долго бежал в зеленой полутьме подлеска. В какой-то момент задохнулся, сделал еще два шага, остановился, достал свой нож — но никто не преследовал его. Он упал на траву, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Эта ужасная женщина, эта мисс Дениз… сумасшедшая, черт возьми! Буйная. А малышки? Миллер упорно не хотел верить, что они старались причинить ему боль. Девушки полюбили его, может быть, но старая сука крепко держит их в своих сетях.

Затем он осмотрел себя и с огромным облегчением отметил, что на бегу не потерял ни счетчик, ни очки. Счастье, ибо без них ему трудно было бы найти дорогу.

Миллер всегда считал, что в каждом человеке сидит немного безумия. Следовательно, он должен быть готов ко всему, понять, что выжившие после атомной войны — сумасшедшие в большей степени, чем раньше. Но, черт возьми, какая сумасшедшая старуха! Вообразить, что мужчины — угасшая раса…

Вдруг он внутренне содрогнулся, вообразив и себе такой исход. Сколько в конце концов осталось мужчин? А женщин?

Но какое ему дело? Они не в ответе за весь род человеческий. Сглупил, освободив демонов надежды и желания, которых теперь надо победить еще раз. Но он справится с этим и закончит свои дни среди книг и произведений искусства. Может быть, останется единственным действительно цивилизованным человеком…

Цивилизованным… Миллер вспомнил лица Сюзи и ее спутниц, кошачье выражение больших, устремленных на него глаз. Он задрожал. Какое несчастье, что не удалось договориться с чокнутой мисс Дениз! Но, учитывая обстоятельства, ничего другого ему не оставалось…

…Разве что разом отбросить все принципы.

Сумеет ли он это сделать? Миллер посмотрел на нож и снова задрожал под тяжестью своих демонов. Его пальцы еще крепче сжали роковую рукоять…

Спустя минуту на земле исчез последний цивилизованный человек. Вместе с ним погибли последний пацифист, последний отказник по этическим убеждениям, последний ценитель произведений искусства, последний библиофил. На месте этих достойных восхищения фигур стоял МИЛЛЕР с ножом в руке, диким взглядом, ищущий что-то по сторонам.

Он нашел это «что-то» — толстый сук, сломанный молнией, с метр длиной — и быстро очистил его от сломанных сучков.

Мисс Дениз не замедлила увидеть, как перед ней возникло ужасное воплощение всей мужской расы: отвратительное, грязное, вонючее и размахивающее дубиной. Миллер надеялся все же, что она успела понять и осознать, что сама возродила сего пещерного дикаря. Это было для нее настоящим откровением.

И четыре молодые особы вскоре тоже получили свою долю откровения. Больше всех досталось Сюзи.

Паломничество на Землю

Элфред Саймон родился на Казанге IV — небольшой земледельческой планетке неподалеку от Арктура; там он водил комбайн по пшеничным полям, а долгими тихими вечерами слушал записи любовных песен Земли.

Жилось на Казанге, пожалуй, неплохо, девушки там были миловидные, резвые, искренние и покладистые — хорошие спутницы для прогулки по холмам или купания в ручье, верные подруги жизни. Однако романтики в них не было! Очень приятны веселые, безыскусные развлечения на Казанге. Но только приятны — не более.

Саймон чувствовал, что в его размеренном существовании чего-то недостает. Однажды он понял, чего же именно.

Потрепанный космический корабль, груженный книгами, занес на Казангу странствующего торговца. Это был изможденный, седой, слегка помешанный человек. В его честь устроили торжество — ведь за пределами Солнечной системы горячо радовались всякому новому знакомству.

Торговец выложил все свежие сплетни: и о войне цен между Детройтом II и Детройтом III, и во что обходится рыбалка на Алане, и как одета жена президента Морации, и до чего чудной говор на Доране V.

И наконец кто-то попросил:

— Расскажи нам о Земле.

— Ага, — сказал торговец, подняв брови. — Хотите послушать о планете-праматери? Так вот, друзья, нет другой такой планеты, как старушка Земля, и ничто с ней не сравнится. На Земле, друзья, все возможно, там исполняются все желания…

— У каждого? — спросил Саймон.

— У них там есть закон против отказов, — с усмешкой разъяснил торговец. — Пока еще никто его не нарушал. На Земле все иначе, друзья. Вы, ребята, специализируетесь по сельскому хозяйству? Ну вот, а Земля специализируется по всяким излишествам — таким, как безумие, красота, война, опьянение, непорочность, ужасы и прочее. Люди преодолевают световые годы, чтобы изведать эти блага.

— А любовь? — спросила какая-то женщина.

— Девушка, — мягко сказал торговец. — Земля — это единственное место во всей Галактике, где еще сохранилась любовь! На Детройтах II и III ее попробовали, но оказалось, что она непомерно дорога, а на Алане сочли, что она слишком выбивает из колеи, а импортировать ее на Морацию или Доран V еще не успели. Но, как я сказал, Земля специализировалась по излишествам, и они окупаются сторицей.

— Сторицей? — переспросил дородный фермер.

— Конечно! Земля уже стара, ее недра исчерпаны, а почва бесплодна. Колонии ее стали независимыми и заселены людьми с трезвой головой — вроде вас. Такие люди хотят получить полную цену за свой товар. На чем же еще может заработать Земля, как не на пустяках, благодаря которым жизнь обретает смысл?

— А ты-то был влюблен на Земле? — спросил Саймон.

— Уж чего-чего, — угрюмо ответил торговец. — Был когда-то влюблен, а теперь вот странствую. Друзья, эти книги…

За баснословные деньги Саймон купил древний сборник стихов и, читая, грезил о страсти под безумной луной, о бледных лучах рассвета, ласкающих иссушенные губы любовников, о сумеречном береге моря, где сплетенные тела упоены любовью и оглушены рокотом прибоя.

И это было возможно лишь на Земле. Ибо, как рассказывал торговец, разбросанные по Вселенной дети Земли слишком уж тяжко трудились, отвоевывая пропитание у враждебных миров. На Казанге росла пшеница и кукуруза, на Детройтах II и III множились фабрики и заводы. О рыбных угодьях Аланы ходили легенды по всему Южному звездному поясу. На Морации водились опасные хищники, а на Доране V предстояло распахать целину. Это было прекрасно, как и должно быть.

Но все же новые миры оказались слишком суровыми и стерильными в своем совершенстве — слишком уж точно была там спланирована жизнь. Что-то было утрачено в мертвых просторах космического пространства. Только на Земле сохранилась любовь.

Поэтому Саймон работал, копил деньги и мечтал. На двадцать девятом году жизни он продал ферму, уложил чистые рубашки в прочный баул, надел свой лучший костюм, крепкие дорожные ботинки и поднялся на борт ракеты «Казанга-Метрополия».

И наконец он прибыл на Землю, где мечты непременно сбываются, так как попытки воспрепятствовать этому караются законом.

Саймон быстро прошел таможенный досмотр в астропорте Нью-Йорка, и подземка мигом доставила его на Таймс-сквер. Там он вышел на дневной свет и стоял ослепленный, крепко прижимая к себе баул, так как его уже стращали карманниками и прочими хищниками большого города.

Он огляделся по сторонам, и у него дух захватило от изумления.

Первое, что поразило его, была бесконечная вереница кинотеатров, где фильмы демонстрировались в двух, трех и четырех измерениях, по выбору зрителя. И какие фильмы!

Справа от него шатром навис рекламный щит: «ПОХОТЬ НА ВЕНЕРЕ! Документальный отчет о сексуальной жизни обитателей зеленого ада! Шокирует! Разоблачает!»

Он хотел войти, но на другой стороне улицы шел военный фильм. Афиша зазывала: «УКРОТИТЕЛИ СОЛНЦ! Посвящается сорвиголовам военно-космического флота!»

А рядом шла картина: «ТАРЗАН ПОБЕЖДАЕТ ВАМПИРОВ САТУРНА!»

Тарзан, смутно припомнил он читанное в книгах, — это герой древних народных сказаний Земли.

Все это удивительно. А то ли еще ждало его впереди! Он видел лавчонки, где можно было полакомиться кушаньями всех миров, особенно национальными земными блюдами — пиццей, расстегаями, спагетти и кнышами. Были магазины, где шла распродажа уцененной одежды с космических кораблей, и лавки, торгующие только напитками.

Саймон не знал, с чего начать. Внезапно он услышал отрывистую дробь пулеметной очереди и круто обернулся.

То был всего лишь тир — длинная, узкая, ярко расписанная галерея с барьером по пояс. На высоком табурете сидел хозяин — смуглый толстяк с бородавкой на щеке. Он улыбнулся Саймону:

— Хочешь попытать счастья?

Саймон вошел внутрь и увидел, что вместо обычных мишеней в конце галереи, на изрешеченных пулями стульях, сидят четыре едва одетые женщины. На лбу и над каждой грудью у них нарисованы крохотные «яблочки».

— А у вас стреляют настоящими пулями? — спросил Саймон.

— Разумеется! — ответил хозяин. — На Земле есть закон, воспрещающий лживую рекламу. И пули настоящие, и девки настоящие. Заходи и сшибай любую!

Одна из женщин подзадорила его:

— Давай, давай, красавчик! Бьюсь об заклад, что промажешь!

Другая вскричала:

— Да он и по космическому кораблю промахнется!

— Ну что ты, он малый не промах! — подхватила третья. — Давай же, красавчик!

Саймон потер лоб, стараясь не выказать удивления. В конце концов, ведь это Земля, где разрешается все, что приносит прибыль.

Он спросил:

— А есть тиры, где стреляют в мужчин?

— Конечно, — ответил хозяин. — Но ты ведь не страдаешь извращениями, правда?

— Безусловно, нет!

— Ты из другой системы?

— Да. А как ты узнал?

— По костюму. Всегда можно отличить по костюму. — Толстяк закрыл глаза и затянул нараспев: — Подходи! Подходи! Убивай женщин! Избавляйся от гнета подавленных желаний! Нажми курок — дай выход застарелой ярости! Это лучше, чем мордобой! Лучше, чем пьянка! Подходи! Подходи! Убивай!

Саймон спросил у одной из женщин:

— А когда вас убивают, вы так и остаетесь мертвыми?

— Не задавай дурацких вопросов, — ответила девушка.

— Но ведь шок…

Она пожала плечами.

— Бывает работа и похуже.

Саймон хотел было спросить, что может быть хуже, но в эту минуту хозяин, перегнувшись через барьер, доверительно сказал:

— Послушай-ка, приятель. Погляди, что у меня есть.

Саймон заглянул за барьер и увидел миниатюрный пулемет.

— За смехотворно низкую плату, — сказал хозяин, — я дам тебе пострелять из томми. Можешь исполосовать весь тир, сбить всю арматуру, продырявить стены. Здесь пульки сорок пятого калибра, приятель, а уж отдача у него — точно осел лягается. Кто стреляет из томми, тот действительно стреляет.

— Не интересуюсь, — непреклонно ответил Саймон.

— У меня найдется граната-другая, — сказал хозяин. — Осколочное действие. Ты мог бы…

— Нет!

— Если заплатишь как следует, — сказал хозяин, — можешь уложить и меня, раз уж у тебя такой вкус, хотя я никогда бы этого не подумал. Ну как?

— Нет! Никогда! Это отвратительно!

Хозяин посмотрел на него отсутствующим взглядом.

— Не в настроении? О'кей. У меня открыто круглые сутки. Заходи в другой раз, красавчик.

— Никогда! — ответил Саймон, уходя прочь.

— Ждем тебя, милый! — крикнула ему вслед одна из женщин.

Подойдя к киоску, Саймон заказал стаканчик кока-колы.

Он заметил, что руки его трясутся. Усилием воли он подавил эту дрожь и маленькими глотками стал прихлебывать освежающую жидкость. Он напомнил себе, что нельзя подходить к Земле со своей меркой. Если на Земле одним людям нравится убивать других, а жертвы ничего не имеют против, почему кто-то должен возражать?

А может, все-таки должен?

Из раздумий его вывел голос, раздавшийся у самого уха:

— Эй, малый!

Обернувшись, Саймон увидел перед собой сморщенного человечка с бегающими глазками, в большом не по росту плаще.

— Не здешний? — спросил человечек.

— Да, — ответил Саймон. — А как ты узнал?

— По ботинкам. Я всегда смотрю на ботинки. Как тебе нравится наша планета?

— Она какая-то… беспорядочная, — осторожно ответил Саймон. — Я хочу сказать, что не ожидал… ну как его…

— Конечно, — сказал человечек. — Ты идеалист. Это видно с первого взгляда. Стоит только посмотреть на твое честное лицо, друг. Ты прилетел на Землю с определенной целью. Так или не так?

Саймон кивнул. Человечек продолжал:

— Я знаю, друг, какая у тебя цель. Ты ищешь войны, которая сделала бы мир лучше, и ты попал куда следует. У нас всегда идет шесть крупных войн, и ни на одной не приходится долго ждать генеральского чина.

— К сожалению, я…

— В настоящий момент, — внушительно продолжал человечек, — угнетенные рабочие Перу ведут отчаянную борьбу против загнивающей и продажной монархии. Один лишний человек может решить исход борьбы! И ты, мой друг, можешь стать этим человеком! Ты принесешь победу социалистам!

Подметив выражение лица Саймона, человечек поспешно добавил:

— Но многое можно сказать и в пользу просвещенной аристократии. Старый и мудрый король Перу (король-философ в глубочайшем, платоновском смысле слова) крайне нуждается в твоей помощи. Его крошечное войско, состоящее из ученых, идеалистов, швейцарской гвардии рыцарей короны и королевских крестьян, с трудом противостоит натиску заговорщиков-социалистов, подстрекаемых иностранными державами. И вот один-единственный человек…

— Не интересуюсь, — сказал Саймон.

— В Китае анархисты…

— Нет!

— Может, ты предпочитаешь присоединиться к коммунистам в Уэльсе? Или к японским капиталистам? Или хочешь примкнуть к какой-нибудь из мелких группировок — к феминисткам, к сторонникам сухого закона или к партии звонкой монеты? Это можно устроить.

— Война мне ни к чему, — ответил Саймон.

— Никто тебя за это не осудит, — быстро-быстро закивал человечек. — Война — это ад. В таком случае ты прибыл на Землю ради любви.

— Откуда ты знаешь? — удивился Саймон.

Человечек скромно улыбнулся.

— Война и любовь, — сказал он. — На Земле это два основных предмета торговли. С незапамятных времен мы отпускаем их огромными партиями.

— А очень трудно найти любовь? — спросил Саймон.

— Пройди два квартала к центру, — деловито ответил человечек. — Найдешь не глядя. Скажешь, что тебя прислал Джо.

— Но так ведь не бывает! Нельзя же просто войти и…

— Что ты знаешь о любви? — осведомился Джо.

— Ничего.

— Ну, а мы на ней собаку съели.

— Я знаю то, что сказано в книгах, — возразил Саймон. — Страсть под безумной луной…

— Ну конечно, и тела на сумеречном берегу моря, упоенные любовью и оглушенные рокотом прибоя.

— Ты тоже читал эту книгу?

— Какую еще книгу? Это стандартная рекламная брошюра. Ну, мне пора. Два квартала к центру. Найдешь не глядя.

И, дружелюбно кивнув, Джо нырнул в толпу. Саймон допил кока-колу и медленно двинулся по Бродвею. От тяжкого раздумья на лбу у него вздулись вены, однако он решил не делать поспешных выводов.

Дойдя до 44-й стрит, он увидел огромные, ярко светящиеся неоновые буквы: «ЛЮБОВЬ ИНКОРПОРЕЙТЕД».

Неоновые буквы поменьше гласили: «Открыто круглосуточно!»

И под ними: «Подняться на второй этаж».

Саймон нахмурился, ибо в голову его закралось ужасное подозрение. Но все же он поднялся по лестнице и вошел в небольшую, со вкусом составленную приемную. Оттуда его направили по длинному коридору в комнату номер такой-то.

В комнате находился красивый седоволосый человек, который поднялся из-за внушительного письменного стола навстречу посетителю и, пожав ему руку, сказал:

— Ну, как дела у вас на Казанге?

— Как вы догадались, что я с Казанги?

— По рубашке. Я всегда обращаю внимание на рубашку. Меня зовут мистер Тэйт. Я здесь для того, чтобы служить вам по мере своих сил. Вы…

— Саймон. Элфред Саймон.

— Прошу вас, присядьте, мистер Саймон. Вы курите? Хотите выпить? Вы не пожалеете, что обратились именно к нам, сэр. Мы — старейшая фирма, поставляющая любовь, и гораздо более крупная, чем наш главный конкурент — «Страсть лимитед». К тому же у нас гораздо более сходная цена и товар лучше. Могу ли я осведомиться, как вы о нас услышали? Прочитали объявление во всю полосу «Таймса»? Или же…

— Меня прислал Джо, — перебил Саймон.

— Активный агент, — сказал мистер Тэйт с игривым видом. — Ну-с, сэр, не вижу причин откладывать дело в долгий ящик. Вы приехали издалека за любовью, и уж что-что, а любовь вы получите. — Он потянулся к кнопке на письменном столе, но Саймон его остановил:

— Я не хочу показаться невежливым и все такое, но…

— Да-да? — отозвался мистер Тэйт с ободряющей улыбкой.

— Мне это непонятно, — выпалил Саймон, густо покраснев; на лбу у него выступили бисеринки пота. — Кажется, я не туда попал. Не для того я проделал весь путь на Землю, чтобы просто… Неужели вы и вправду продаете любовь? Все, что угодно, только не любовь! Значит, тогда это ненастоящая любовь, так ведь?

— Да что вы! — возразил мистер Тэйт, приподнимаясь в кресле от изумления. — В том-то и дело! Секс может купить каждый. Боже правый, да это же самая дешевая штука во Вселенной, если не считать человеческой жизни. Но любовь — это редкость, любовь — это нечто особенное, любовь можно найти только на Земле. Вы читали нашу брошюру?

— Тела на сумеречном берегу моря? — спросил Саймон.

— Она самая. Ее написал я. Передает настроение, правда? Такое настроение вы не получите от первой встречной, мистер Саймон. Такое настроение вам даст лишь та, кто вас любит.

Саймон с сомнением сказал:

— И все же это не истинная любовь, не так ли?

— Да что вы, конечно, истинная! Если бы мы продавали поддельную, мы бы так ее и именовали. На Земле законы о рекламе чрезвычайно суровы, уверяю вас. Торгуйте чем угодно, но только непременно называйте вещи своими именами. Это и есть этика, мистер Саймон!

Тэйт перевел дыхание и продолжал более ровным тоном:

— Нет, сэр, не допускайте этой ошибки. Наша продукция — не суррогат. Это именно то чувство, каким много тысячелетий бредят поэты и писатели. Благодаря чудесам современной науки мы можем предоставить это чувство в ваше полное распоряжение, когда вам будет угодно, в красивой упаковке и притом по смехотворно низкой цене.

Саймон сказал:

— Я представлял себе нечто более… стихийное.

— В стихийности есть своя прелесть, — согласился мистер Тэйт. — Эту проблему разрабатывают наши исследовательские лаборатории. Поверьте, наука в силах воспроизвести решительно все, был бы только спрос на рынке.

— Не нравится мне все это, — сказал Саймон, поднимаясь с места. — Пойду-ка я лучше в кино.

— Постойте! — вскричал мистер Тэйт. — Вы думаете, что мы пытаемся вас надуть. Вы думаете, что вас познакомят с девушкой, которая станет притворяться, будто влюблена в вас, а в действительности вас не любит. Не правда ли?

— Правда, — согласился Саймон.

— Ошибаетесь! Во-первых, это обошлось бы слишком дорого. Во-вторых, девушка подвергалась бы чудовищному износу. Да, кроме того, попытка разыграть в жизни такую сложную роль явилась бы для девушки психически вредной.

— Но как же вы это делаете?

— При помощи науки и познания законов психологии.

Для Саймона все это звучало какой-то тарабарщиной. Он направился к двери.

— Скажите-ка, — не унимался Тэйт. — С виду вы кажетесь смышленым молодым человеком. Неужто вы не отличите настоящую любовь от фальшивки?

— Ясно, отличу.

— Так чем же вы рискуете? Или останетесь довольны, или не заплатите нам ни цента.

— Я подумаю, — сказал Саймон.

— К чему откладывать? Ведущие психологи утверждают, что настоящая любовь укрепляет и исцеляет психику, снимает комплекс неполноценности, восстанавливает баланс гормонов и улучшает цвет лица. В поставляемой нами любви есть все: глубокая и постоянная привязанность, безудержная страсть, безупречная верность, почти мистическое обожествление как ваших недостатков, так и достоинств, трогательное стремление сделать любимому приятное и в довершение всего — гордость фирмы «Любовь инкорпорейтед»: не поддающаяся контролю первая вспышка, ослепительное зарождение любви с первого взгляда!

Мистер Тэйт нажал кнопку. Саймон нахмурился в нерешительности. Дверь отворилась, вошла девушка, и Саймон больше не раздумывал.

Она была высокая и стройная, каштановые волосы отливали медью. О лице ее Саймон ничего не мог бы рассказать, но оно вызвало на его глазах слезы. А за вопрос, какая у девушки фигура, он мог бы убить на месте.

— Мисс Пенни Брайт, — сказал Тэйт, — познакомьтесь с мистером Элфредом Саймоном.

Девушка попыталась что-то произнести, но губы ей не повиновались; да и Саймон онемел. С одного взгляда он уже все понял. Остальное ничего не значило. Всем сердцем он чувствовал, что любим — любим верно и безгранично.

Они ушли сразу же, рука в руке. Реактивный везделет примчал их к беленькому коттеджу в сосновой роще на берегу моря. Там они беседовали, смеялись и любили друг друга. А потом Саймон увидел свою возлюбленную, точно богиню огня, в облачении пламени. В синих сумерках она устремила на него огромные темные глаза, и ее тело, уже такое знакомое, словно сызнова окуталось тайной. Взошла луна, яркая и безумная, и обратила тела в тени. Девушка плакала, колотя кулачками в его грудь, и Саймон тоже плакал, сам не зная отчего. И наконец наступил рассвет: робкий и неверный, он мерцал на иссушенных губах и сплетенных телах, а рядом рокочущий прибой оглушал, разжигал страсть и доводил ее до безумия.

В полдень они снова были в конторе фирмы «Любовь инкорпорейтед». Пенни порывисто сжала его руку и скрылась за внутренней дверью.

— Настоящая была любовь? — спросил мистер Тэйт.

— Да!

— И вы удовлетворены?

— Да! То была любовь, настоящая любовь! Но почему она так настаивала, чтобы мы вернулись?

— Постгипнотическое внушение, — разъяснил мистер Тэйт. — А чего вы ожидали? Все хотят любви, но мало кто хочет платить за нее. Вот ваш счет, сэр.

Саймон, вскипая, уплатил по счету.

— В этом не было никакой необходимости, — сказал он. — Само собой разумеется, я заплатил бы вам за то, что вы свели нас. А где она сейчас? Что вы с нею сделали?

— Прошу вас, — сказал мистер Тэйт примирительным тоном, — постарайтесь успокоиться.

— Мне не нужен покой! — закричал Саймон. — Мне нужна Пенни!

— Это невозможно, — сказал мистер Тэйт с легким нажимом изморози в голосе. — Будьте добры, прекратите сцену.

— Хотите урвать побольше денег? — загремел Саймон. — Хорошо, я заплачу. Сколько я вам должен за то, чтобы вы выпустили ее из своих когтей? — Саймон рывком выхватил из кармана бумажник и хлопнул им по столу.

Мистер Тэйт брезгливо ткнул в бумажник указательным пальцем.

— Положите-ка обратно в карман, — сказал он. — У нас старая и почтенная фирма. Если вы еще раз повысите голос, я буду вынужден выдворить вас отсюда.

Саймон сделал над собой неимоверное усилие, сунул бумажник в карман и уселся. Он глубоко выдохнул и сказал очень спокойно:

— Извините меня.

— Так-то лучше, — смягчился мистер Тэйт. — Я не допущу, чтобы на меня повышали голос. Однако если вы будете вести себя разумно, то мы как-нибудь договоримся. Итак, в чем же дело?

— В чем дело? — Саймон опять едва не закричал. Он овладел собой и сказал: — Она меня любит.

— Конечно.

— Как же вы можете нас разлучать?

— А какая здесь связь? — спросил мистер Тэйт. — Любовь — это восхитительная интерлюдия, отдых, полезный для интеллекта, для человеческой личности, для баланса гормонов и для цвета лица. Однако едва ли кому-нибудь захочется длительной любви, не так ли?

— Мне захочется, — сказал Саймон. — Эта любовь особая, необыкновенная…

— Они все такие, — утешил его мистер Тэйт. — Но, как вам известно, все они производятся одинаково.

— Что?

— Вы, без сомнения, знакомы с технологией производства любви?

— Нет, — сказал Саймон. — Я думал, любовь… естественна.

Мистер Тэйт покачал головой.

— От естественного подбора мы отказались сотни лет назад, вскоре после технической революции. Он протекает слишком медленно и в коммерческом масштабе нецелесообразен. К чему возиться, когда посредством регулировки рефлексов и соответствующей стимуляции определенных мозговых центров мы можем произвольно создать любое чувство? А результат? Пенни, влюбленная в вас по уши! Мы проанализировали ваши индивидуальные склонности и остановились на ее соматотипе, что сделало вашу любовь совершенной. Мы всегда добавляем сумеречный берег моря, безумную луну, бледный рассвет…

— Значит, ее можно было принудить влюбиться в кого угодно, — медленно проговорил Саймон.

— Можно было убедить ее влюбиться в кого угодно, — поправил мистер Тэйт.

— О боже, как она попала на такую омерзительную работу?

— Пришла и подписала контракт, как это обычно делается, — сказал Тэйт. — За это очень хорошо платят. А по истечении договорного срока мы возвращаем ей первоначальную индивидуальность — нетронутой! Однако почему вы считаете эту работу омерзительной? В подобной любви нет ничего такого, что заслуживало бы порицания.

— Это не любовь! — воскликнул Саймон.

— Да нет же, любовь! Настоящий товар! Беспристрастные научно-исследовательские фирмы провели ее испытания на качество по сравнению с естественной любовью. И во всех случаях наша любовь показала большую глубину, страсть, пыл и размах.

Саймон крепко зажмурился, потом открыл глаза и сказал:

— Выслушайте меня. Мне нет дела до ваших научных испытаний. Я ее люблю, она меня любит, а остальное не важно. Дайте мне поговорить с ней! Я хочу на ней жениться!

Мистер Тэйт скорчил гримасу.

— Опомнитесь! Разве на таких женятся! Если вы хотите жениться, то браками мы тоже занимаемся. Можно устроить идиллический и почти стихийный брак по любви с патентованной девственницей, прошедшей государственную инспекцию…

— Нет! Я люблю Пенни! Дайте мне по крайней мере поговорить с ней!

— Это совершенно невозможно, — ответил мистер Тэйт.

— Почему?

Мистер Тэйт нажал какую-то кнопку.

— Как вы думаете, почему? Мы стерли предыдущую гипнограмму. Сейчас Пенни любит другого.

И тогда Саймону все стало ясно. Он осознал, что уже сейчас, в эту минуту, Пенни глядит на другого и в глазах ее вспыхивает такая же страсть, какую познал и он… Она питает к другому ту самую всепоглощающую и безграничную любовь, которая, по свидетельству беспристрастных научно-исследовательских фирм, намного превосходит старомодный, коммерчески нецелесообразный естественный подбор… И на том же сумеречном морском берегу, упомянутом в рекламной брошюре…

Он рванулся, норовя вцепиться Тэйту в глотку. Два служителя, вошедшие несколькими секундами ранее, перехватили его и повели к двери.

— Учтите! — бросил Тэйт ему вслед. — Это никоим образом не обесценивает ваших воспоминаний.

И, как ему ни было противно, Саймон понимал, что Тэйт говорит правду.

А затем он оказался на улице.

Сначала он жаждал только одного: как можно скорее покинуть Землю, где продажные излишества обходятся нормальному человеку чересчур дорого. Он шагал очень быстро, а рядом с ним шла его Пенни, и лицо ее светилось любовью к нему, и к другому, и к третьему, и к десятому.

И, конечно, он подошел к тиру.

— Хочешь попытать счастья? — спросил хозяин.

— Заряжай, — ответил Элфред Саймон.

Ловушка

Сэмиш, мне нужна помощь. Ситуация становится опасной, так что спеши, не медли.

Ты был совершенно прав, Сэмиш, старый дружище. Мне не следовало доверять землянам. Это хитрый, невежественный, безнравственный народ, как ты неоднократно и отмечал. Но они не такие глупые, как кажутся. Я начинаю убеждаться, что толщина жгутика — не единственный критерий разума.

Как все нелепо обернулось, Сэмиш! А ведь мой план казался таким верным и безукоризненным…

Эд Дэйли заметил что-то поблескивающее за дверью коттеджа, но сонливость взяла верх над желанием выяснить, что это.

Когда рассвело, он проснулся и выбрался на цыпочках наружу — взглянуть на небо. Погода не сулила ничего хорошего. Всю ночь лил дождь, и сейчас со всех деревьев капала вода. Их фургон, казалось, затопило, а поднимавшаяся в гору проселочная дорога разбухла от грязи. Дэйли поежился от сырости.

Его друг Турстон, в пижаме, с заспанным, упитанным, безмятежным, как у Будды, лицом, подошел к двери.

— В первый день отпуска всегда льет как из ведра, — констатировал он. — Закон природы.

— Сегодня может хорошо клевать форель, — заметил Дэйли.

— Это ее личное дело, — без особого восторга отозвался Турстон. — На мой взгляд, куда лучше растопить камин и понежиться перед ним, потягивая горячий ром с травками.

Уже одиннадцать лет они проводили короткий осенний отпуск вместе, но по разным причинам.

Дэйли отличала романтическая привязанность ко всякого рода снаряжению. Продавцы нью-йоркских магазинов модной спортивной одежды примеривали на его высокие, сутуловатые плечи дорогие парки, которые можно было носить в такой неприступной цитадели, как Тибет, в поисках снежного человека. Его уговаривали приобрести миниатюрные печки хитроумной конструкции, которые не погаснут даже во время урагана, или пытались всучить причудливые, угрожающе изогнутые кинжалы из лучшей шведской стали и массу других не менее соблазнительных и полезных вещей.

Дэйли любил ощущать приятную тяжесть маленькой изящной фляжки на боку и перекинутого через плечо ружья из вороненой стали. Фляжка чаще всего была наполнена ромом, а самой опасной дичью, по которой стреляло его ружье, служили пустые жестянки. Несмотря на азартные мечты, Дэйли был человеком с мягким сердцем и не мог причинить зла ни животным, ни птицам.

Его друг Турстон, страдавший от излишнего веса и одышки, обременял себя лишь самой легкой удочкой и самым миниатюрным из ружей. Ко второй неделе отпуска ему, как правило, удавалось перенести место охоты в Лейк-Плэсид, в коктейль-бар, где он, оказавшись в родной стихии, проявлял незаурядные охотничьи познания и сноровку, охотясь отнюдь не на серых и бурых медведей и горных оленей, а на отдыхающих девушек.

Подобного рода времяпрепровождение, или «охотничий сезон», как они говорили, вполне удовлетворяло обоих городских обитателей, преуспевающих бизнесменов, возраст которых уже клонился к пятидесяти, и они возвращались в Нью-Йорк загорелыми и посвежевшими, с хорошим запасом жизненной энергии и терпимости к женам.

— Ну что ж, ром так ром, — охотно согласился Дэйли. — А это что? — Он обратил внимание на блестящий металлический предмет за порогом.

Турстон подошел и потыкал его ногой.

— Что за чертовщина?

Раздвинув траву, Дэйли увидел ящик кубической формы, высотой фута в четыре, с крышкой на шарнирах. На одной его стороне было размашисто выведено одно лишь слово: «ЛОВУШКА».

— Где ты купил это? — недоуменно спросил Турстон.

— Я ничего не покупал. — Тут Дэйли заметил на ящике пластмассовый ярлык. Он поспешно отодрал его и прочитал:

Дорогой друг!

Это первая, не имеющая аналогов модификация ловушки. Чтобы познакомить с ней широкий круг клиентов, мы даем вам эту модель абсолютно бесплатно! Вы сможете убедиться, что это незаменимое приспособление для ловли мелкой дичи, если будете точно соблюдать предписание, помещенное на обороте. Желаем удачи и счастливой охоты!

— Занятная вещица, — проговорил Дэйли, в глазах которого зажегся охотничий азарт. — Думаешь, ее подбросили ночью?

— Какая разница? — пожал плечами Турстон. — У меня урчит в животе. Давай состряпаем завтрак.

— Неужели тебе не интересно?

Турстон презрительно поморщился.

— Не особенно. Очередная техническая «новинка». У тебя уже все завалено таким барахлом: медвежий капкан от Аберкромби и Фитча, рожок для привлечения ягуаров от Бэтлера, манок для крокодилов…

— Никогда не видел таких ловушек, — задумчиво пробормотал Дэйли. — А какая реклама! Знали, куда подбросить…

— В конце концов тебя все равно заставят выложить денежки, — цинично заверил Турстон. — Все рассчитано на таких простаков, как ты. Ладно, пойду готовить завтрак. А ты вымоешь посуду.

Он вошел в коттедж, а Дэйли перевернул ярлык и прочитал на обратной стороне:

Поставьте ловушку на открытое место и прикрепите ее прилагающейся цепью к ближайшему дереву. Нажатием кнопки один, расположенной у основания, включите ловушку. Через пять секунд нажмите кнопку два. Это активирует ловушку. Более ничего делать не надо, пока не произойдет поимка. Тогда нажмите кнопку три, отключающую ловушку, откройте крышку и достаньте добычу.

ВНИМАНИЕ! Открывать ловушку следует только для изъятия добычи. Для попадания добычи внутрь открывать ловушку не требуется, так как модель основана на принципе осмотического расчленения и добыча оказывается непосредственно в ловушке.

— Чего только не выдумают люди! — восхищенно воскликнул Дэйли.

— Завтрак готов! — позвал Турстон.

— Сначала помоги мне установить эту штуку.

Турстон, натянувший на себя модные шорты и облачившийся в крикливую спортивную рубашку, вышел наружу и с сомнением воззрился на ловушку.

— Ты и впрямь хочешь заняться этой ерундой?

— Конечно. Может, мы поймаем лису.

— Что, черт возьми, мы станем делать с лисой?

— Отпустим, конечно, — не раздумывая ответил Дэйли. — Главное — поймать. Помоги поднять!

Ловушка оказалась неожиданно тяжелой. Они оттащили ее ярдов на пятьдесят от охотничьей хижины и обвязали цепь вокруг молодой сосны. Дэйли нажал первую кнопку, и ловушка слабо замерцала. Турстон испуганно попятился.

Через пять секунд Дэйли нажал вторую кнопку.

С листьев капало, на верхушках деревьев оживленно трещали белки, слабо шелестела высокая трава. Ловушка, тускло мерцая, спокойно стояла возле сосны.

— Пойдем, — не выдержал Турстон. — Яйца уже наверняка остыли.

Дэйли неохотно последовал за ним и, дойдя до порога, обернулся. Ловушка безмолвно затаилась в лесу и ждала…

Сэмиш, где же ты? Ты мне срочно нужен. Это звучит невероятно, но мой крошечный планетоид разваливается на глазах! Ты мой старинный друг, Сэмиш, спутник моего детства, шафер на моем бракосочетании и к тому же друг прекрасной Фрегль. Я полагаюсь на тебя, как на самого себя. Не задерживайся слишком долго.

Я уже телепортировал тебе начало этой истории. Земляне приняли мою ловушку за ловушку, и все. Они немедленно запустили ее без всяких мыслей о возможных последствиях. На это я и рассчитывал. Фантастическое любопытство землян общеизвестно.

В течение этого времени моя жена ползала по планетоиду, украшая наше жилище и наслаждаясь переменой после городской жизни. Все шло хорошо…

Во время завтрака Турстон с нудной педантичностью изложил свою точку зрения на то, почему ловушка не должна функционировать при отсутствии отверстия для добычи. Дэйли со смехом отмахнулся, козырнув принципом осмотического расчленения. Турстон упорствовал, что такого не существует. Закончив мытье посуды, друзья зашагали по мокрой упругой траве к ловушке.

— Смотри! — крикнул Дэйли.

В ловушке билось что-то живое — какое-то существо размером с кролика, но ярко-зеленого цвета. Глаза диковинного создания помещались на концах длинных стебельков, и оно свирепо щелкало клешнями, похожими на клешни омара.

— Все, хватит, никакого рома до завтрака, — отрубил Турстон и нерешительно добавил: — Начиная с завтрашнего дня. Дай-ка мне фляжку.

Дэйли протянул флягу, и Турстон отхлебнул несколько изрядных глотков. Переведя взгляд на пойманную тварь, он перекосился:

— Бррр!

— А вдруг это новый вид? — глубокомысленно изрек Дэйли.

— Новый вид кошмара! Может, поедем в Лейк-Плэсид и забудем про все это?

— Ты что, с ума сошел? Я в жизни не встречал ничего подобного, ни в одной из книг по зоологии. Новое слово в науке! Где мы будем его держать?

— Его держать?

— А как же! Не может же оно оставаться в ловушке. Нам придется соорудить клетку и выяснить, чем оно питается.

Лицо Турстона утратило обычную безмятежность.

— Послушай, Эд, старина, я бы не хотел проводить отпуск с таким страшилищем… А вдруг оно ядовитое? Потом, от него наверняка скверно пахнет…

Набрав воздуха, он продолжал:

— К тому же это какая-то противоестественная ловушка. Она… нечеловеческая!

Дэйли ухмыльнулся:

— Держу пари, что такую же чепуху говорили про первый автомобиль Форда и про лампу накаливания Эдисона. Эта ловушка — просто еще один блистательный пример американского технического прогресса!

— Я сам сторонник прогресса! — вспыхнул Турстон. — Но только не такого! Неужели мы не можем просто…

Он посмотрел на своего друга и остановился. На лице Дэйли появилось такое выражение, которое могло быть у Кортеса, когда он с вершины горы увидел Тихий океан.

— Да, — задумчиво произнес Дэйли после продолжительной паузы. — Так и будет.

— Что?

— Позже скажу. Сначала давай смастерим клетку и снова запустим ловушку.

Глухо застонав, Турстон последовал за другом.

Ну что же ты медлишь, Сэмиш? Неужели ты не ощущаешь всей серьезности положения? Разве я не объяснил, как много от тебя зависит? Подумай о своем старом друге! Подумай о гладкокожей Фрегль, ради которой я и затеял эту кутерьму. Свяжись со мной хотя бы!

Земляне сразу же принялись использовать мою ловушку, которая, конечно, вовсе никакая не ловушка, а трансмиттер материи. Другой его конец я замаскировал на планетоиде и уже скормил в него трех зверьков, отловленных в саду. Земляне всякий раз неизменно вытаскивали их из ловушки, с какой целью — ума не приложу. Эти алчные люди хранят все, что угодно.

После того как третий зверек, попав в трансмиттер, не вернулся, я понял, что все готово.

Я приготовился к последнему, четвертому сеансу, самому главному, ради которого все это и затевалось.

Они стояли в маленьком чуланчике, примыкавшем к коттеджу. Турстон с отвращением разглядывал три клетки, сделанные из тяжелой противомоскитной сетки. Внутри каждой из клеток сидело по существу.

— Фу, — поморщился Турстон, — и воняют же они!

В ближайшей клетке содержалась их первая добыча — тварь с глазами на стебельках и с клешнями. По соседству разместилась птица с тремя парами покрытых чешуей крыльев. В третьей клетке находилось нечто напоминающее змею с головами на обоих концах.

В клетках стояли блюдечки с молоком, тарелки с кусочками мяса, нашинкованными овощами, травой — все это оставалось нетронутым.

— Они совсем ничего не едят, — пожаловался Дэйли.

— Совершенно очевидно, что они больны, — настаивал Турстон. — Возможно, они бациллоносители. Может, выкинем их, Эд?

Дэйли посмотрел ему в глаза:

— Скажи, Том, ты никогда не мечтал о славе?

— О чем?

— О славе. Чтобы твое имя повторяли через века?

— Я деловой человек, — с достоинством ответил Турстон. — Если бы я забивал себе голову такой чепухой, то давно бы обанкротился.

— Так никогда и не мечтал?

Турстон смущенно улыбнулся.

— Ну какой человек не мечтает о славе? Только что ты имеешь в виду?

— Эти существа, — назидательно произнес Дэйли, — уникальные! Мы подарим их музею.

— Ну и что? — заинтересовался Турстон.

— Выставка ранее неизвестных науке животных, открытых Дэйли — Турстоном!

— Они могут даже назвать их нашими именами, — неожиданно размечтался Турстон. — Мы же их поймали!

— Конечно, именно так! Наши имена станут в один ряд с именами Ливингстона, Одубона и Тедди Рузвельта.

— Гм. — Турстон глубоко задумался. — Мне кажется, лучше всего для этой цели подходит музей естественной истории. Там можно организовать выставку…

— Я думал не просто о выставке, — прервал его Дэйли. — Я думал об открытии галереи, галереи Дэйли — Турстона.

Турстон в изумлении уставился на друга. Он и не подозревал в Дэйли такого размаха.

— Но, Эд, их же всего три штуки. Мы не можем открыть галерею для демонстрации всего трех экспонатов.

— Там, откуда они взялись, их должно быть много. Пойдем проверим ловушку.

На этот раз в ловушке судорожно билось существо фута в три длиной с маленькой зеленой головкой и раздвоенным вилкообразным хвостом. От туловища отходило около дюжины толстых жгутиков, которые яростно извивались.

— Остальные были поспокойнее, — заметил Турстон. — Возможно, эта тварь поопаснее.

— Мы запутаем ее сетью, — решил Дэйли. — Потом я свяжусь с музеем.

Им стоило изрядных усилий посадить добычу в клетку. Ловушку перезарядили, и Дэйли отправил телеграмму в музей естественной истории:

ОБНАРУЖИЛ ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ ЧЕТЫРЕ ВИДА ЖИВОТНЫХ НЕИЗВЕСТНЫХ НАУКЕ ТЧК ПОДГОТОВЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ЭКСПОЗИЦИИ ТЧК СРОЧНО ПРИШЛИТЕ СПЕЦИАЛИСТОВ.

Затем, по настоянию Турстона, он выслал в музей несколько безукоризненных характеристик на себя, чтобы там не подумали, что имеют дело с помешанным.

Днем Дэйли изложил Турстону свою теорию. Он был убежден, что в одной части массива Адирондак сохранился нетронутый временем уголок доисторической природы, населенный животными, выжившими с тех пор. Они никогда не попадались охотникам благодаря исключительным повадкам и осторожности, приобретенным их видами в глубокой древности. Однако перед этой новой ловушкой, основанной на принципе осмотического расчленения, даже столь уникальный опыт оказался недостаточным.

— Адирондак исследован вдоль и поперек, — робко возразил Турстон.

— Как видишь, все же недостаточно, — отрезал Дэйли.

Они возвратились к ловушке. Но там было пусто.

Я тебя еле-еле слышу, Сэмиш. Попробуй усилить сигнал. А еще лучше — прибудь сюда сам. Что толку переговариваться, когда я влип в такую историю! Ситуация становится все более и более отчаянной.

Что ты говоришь, Сэмиш? Чем это кончилось? Разве не ясно? После того как мой трансмиттер материи телепортировал этих зверьков, я понял, что все готово. Оставалось только поговорить с женой.

В соответствии с планом я позвал ее поползать в саду. Она была очень довольна.

— Скажи мне, дорогой, — заговорила она, — тебя что-то мучает в последнее время?

— Угу, — ответил я.

— Ты меня разлюбил?

— Нет, дорогая, — сказал я. — Ты не виновата. Ты сделала все, что могла, но, увы, я собираюсь обзавестись новой подругой жизни.

Она замерла на месте, в замешательстве перебирая жгутиками. Потом воскликнула:

— Это Фрегль!

— Да, — подтвердил я, — славная Фрегль согласилась делить со мной жилище.

— Но нас же обручили на всю жизнь!

— Знаю. Жаль, что ты настаиваешь на соблюдении этой пустой формальности!

С этими словами я ловко столкнул ее в трансмиттер.

Это было ужасное зрелище, Сэмиш! Ее жгутики судорожно извивались, она завизжала и… пропала навсегда.

Наконец я был свободен! Меня немного тошнило, но я был свободен! Свободен, чтобы обручиться с блестящей Фрегль!

Теперь ты понимаешь все совершенство моего замысла? Было необходимо заручиться поддержкой землян, так как трансмиттер материи функционирует в обе стороны. Я замаскировал его под ловушку, потому что эти земляне готовы поверить чему угодно. И как завершающий аккорд я отправил им свою жену.

Пусть попробуют прожить с ней! Я не смог!

Верное дело. План был безукоризненным. Моя жена никогда не смогла бы вернуться, поскольку жадные земляне не способны расстаться ни с чем, что к ним попало. Никто бы никогда ничего не доказал.

И вдруг, Сэмиш, это случилось…

Мирный пейзаж вокруг заброшенного горного коттеджа резко изменился. Дорожную грязь вдоль и поперек избороздили следы автомобильных покрышек. Повсюду валялись использованные лампы-вспышки, пачки от сигарет, окурки, обертки от конфет, бумага. Сейчас, после нескольких часов сумасшедшей суеты, все уехали. Осталось лишь испорченное настроение.

Стоя рядом, Дэйли и Турстон мрачно смотрели на пустую ловушку.

— Что случилось с этой дурацкой штукой? — Дэйли в сердцах лягнул ловушку ногой.

— Может быть, она уже все выловила? — предположил Турстон.

— Ерунда! Почему в нее попались четыре абсолютно чуждых существа, а потом — больше ни одного?

Он опустился перед ловушкой на колени и громко произнес:

— Эти чертовы болваны из музея… А репортеры?! Возмутительно!

— В какой-то степени их можно понять, — осторожно сказал Турстон.

— Черта с два! Обвинить меня в мошенничестве! Ты слышал, как они издевались, Том? Они спрашивали, как мне удалось проделать пересадку кожи?

— Жаль, что все животные издохли до приезда сотрудников музея, — вздохнул Турстон. — Это и впрямь показалось подозрительным.

— Я же не виноват, что эти идиотские твари не хотели есть! Ведь не виноват, скажи? Проклятые газетчики… Послушай, Том, тебе не кажется, что в центральных газетах репортеры должны быть поумнее этих остолопов?

— Ты не должен был гарантировать им поимку еще других животных, — пытался успокоить друга Турстон. — Именно из-за того, что в ловушку ничего не попадало, они и заподозрили фальсификацию.

— Отчего же мне было не гарантировать! Кто мог подумать, что после поимки этого страшилища со жгутиками ловушка выйдет из строя? И как они посмели поднять меня на смех, когда я объяснял принцип работы системы осмотического расчленения?

— Они просто не слышали о такой системе, — угрюмо промолвил Турстон. — Никто про нее не слышал. Поехали в Лейк-Плэсид, расслабимся и забудем об этом.

— Ни за что! Ловушка должна заработать! Должна! — Дэйли включил и активировал ловушку и принялся ее пристально рассматривать. Внезапно он откинул крышку, решительно просунул внутрь руку и вдруг издал истошный вопль:

— Моя рука! Она исчезла!

Он в панике отскочил от ловушки.

— Да нет же, успокойся, она на месте, — заверил Турстон. Дэйли осмотрел обе руки, потер их, потряс перед глазами, но не унялся:

— Я точно видел, что моя рука исчезла, как только оказалась в ловушке!

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Турстон. — Конечно, исчезла. Послушай, дружище, прошвырнемся в Лейк-Плэсид, а? Немного отдохнем, и все будет в порядке. Идет?

Дэйли его не слушал. Он снова склонился над ловушкой и запустил в нее руку. Рука пропала. Он наклонился ниже — и рука исчезла до самого плеча. Дэйли торжествующе посмотрел на Турстона.

— Теперь ясно, как она работает, — провозгласил он. — Эти твари обитали вовсе не в этой части Аппалачских гор!

— А где?

— Там, где сейчас находится моя рука! Этим газетным писакам и музейным крысам нужны доказательства? Они меня обзывали лжецом! Меня! Ха-ха, я им покажу!

— Остановись, Эд! Не делай этого! Ты же…

Но Дэйли уже просунул обе ноги в ловушку. Они исчезли. Он постепенно погрузился по шею и обернулся к Турстону.

— Пожелай мне успеха!

— Эд!

Дэйли презрительно фыркнул и растворился в воздухе.

Сэмиш, если ты немедленно не придешь мне на помощь, все будет кончено! Больше я не смогу с тобой общаться. Этот ужасный великан-землянин разгромил весь мой планетоид. Все, что можно, живое или мертвое, он пошвырял в трансмиттер. Мой дом в развалинах. А сейчас он уже подбирается ко мне! Этот монстр собирается изловить меня как образец! Нельзя терять ни минуты! Сэмиш, что тебя удерживает? Ты мой старый друг…

Что, Сэмиш? Что ты сказал? Не может быть! Ты с Фрегль?! Одумайся, дружище! А наша дружба?..

Прогулка

Возник Папазиан, замаскированный под человека. Он быстро проверил, на месте ли голова.

«Нос и носки ботинок должны смотреть в одну сторону», — напомнил он себе.

Все системы работали нормально, в том числе и компактная душа, которая питалась от батареек для карманного фонарика. Папазиан очутился на Земле, в непонятном, сверхъестественном Нью-Йорке, на перекрестке десяти миллионов человеческих судеб. Ему захотелось гроппнуть, но человеческое тело не было для этого приспособлено, и он просто улыбнулся.

Папазиан вышел из телефонной будки — играть с людьми.

Сразу же он столкнулся с тучным мужчиной лет сорока. Мужчина остановил его и спросил:

— Эй, приятель, как быстрее пройти на угол Сорок девятой и Бродвея?

Папазиан ответил без колебания:

— Ощупайте эту стену, а когда найдете неплотность, идите напролом. Этот туннель проложили марсиане — когда они еще были марсианами. Выйдете как раз к углу Сорок восьмой улицы и Седьмой авеню.

— Остряк чертов! — пробормотал мужчина и ушел, даже не дотронувшись до стены.

«Какая косность! — сказал про себя Папазиан. — Надо бы включить это в рапорт».

Но нужно ли ему готовить рапорт? Он не имел понятия.

Время ленча. Папазиан вошел в забегаловку на Бродвее близ Двадцать восьмой улицы и обратился к буфетчику:

— Я хотел бы попробовать ваши знаменитые «хот догс».

— Знаменитые? — изумился буфетчик. — Скорей бы настал такой день!

— Уже настал, — возразил Папазиан. — Ваши «хот догс» пользуются хорошей репутацией во всей Галактике. Я знаю кое-кого, кто преодолел тысячи световых лет ради этих булочек с сосисками.

— Чушь! — убежденно сказал буфетчик.

— Да? Возможно, вас заинтересует, что в настоящий момент половина ваших клиентов — пришельцы. В гриме, конечно.

Каждый второй клиент побледнел.

— Вы что, иностранец? — спросил буфетчик.

— Альдебаранец по материнской линии, — объяснил Папазиан.

— Тогда все ясно, — сказал буфетчик.

Папазиан шел по улице. Он ничего не знал о жизни на Земле и наслаждался своим неведением: ему много еще предстоит узнать. Изумительно — не иметь представления, что делать дальше, кем быть, о чем говорить.

— Эй, приятель! — окликнул его прохожий. — Я доеду по этой линии до Порт-Вашингтона?

— Не знаю, — сказал Папазиан, и это было правдой.

К сожалению, в невежестве есть определенные неудобства. Какая-то женщина поспешила объяснить, как добраться до Порт-Вашингтона. Узнавать новое довольно интересно, но Папазиан считал, что незнание увлекательнее.

На здании висело объявление: «Сдается в аренду». Папазиан вошел и взял в аренду. Он полагал, что поступил правильно, хотя в глубине души надеялся, что ошибся, потому что так было бы занятнее.

Молодая женщина сказала:

— Добрый день. Я мисс Марш. Меня прислало агентство. Вам нужна секретарша?

— Совершенно верно. Ваше имя?

— Лилиан.

— Сойдет. Можете приступать к работе.

— Но у вас ничего нет, даже машинки.

— Купите все, что необходимо. Вот деньги.

— А что от меня требуется?

— Вы меня спрашиваете? — с мягкой укоризной сказал Папазиан. — Я понятия не имею, чем заняться мне самому.

— А что вы собираетесь делать, мистер Папазиан?

— Вот это я и хочу выяснить.

— О… Ну, хорошо. Мне кажется, вам понадобятся стол, стулья, машинка и все остальное.

— Превосходно, Лили! Вам говорили, что вы очень хорошенькая?

— Нет…

— Значит, я ошибся. Если вы этого не знаете, то откуда знать мне?

Папазиан проснулся в отеле «Центральный» и сменил имя на Хол. Он сбросил с себя верхнюю кожу и оставил под кроватью, чтобы не умываться.

Лилиан была уже в конторе и расставляла новенькую мебель.

— Вас дожидается посетитель, мистер Папазиан, — сказала секретарша.

— Отныне меня зовут Хол. Впустите его.

Посетителем оказался коротышка по имени Джасперс.

— Чем могу быть полезен, мистер Джасперс? — спросил Хол.

— Не имею ни малейшего представления, — смутился посетитель. — Я пришел к вам, повинуясь необъяснимому порыву.

Хол напрочь забыл, где он мог оставить свою Машину Необъяснимых Порывов.

— И где же вы его ощутили? — поинтересовался он.

— К северо-востоку отсюда, на углу Пятой авеню и Восемнадцатой улицы.

— Около почтового ящика? Так я и думал! Вы очень помогли мне, мистер Джасперс! Чем могу вам услужить?

— Говорю вам — не знаю! Это был необъяснимый…

— Да. Но чего бы вы хотели?

— Побольше времени, — печально сказал Джасперс. — Разве не все этого хотят?

— Нет, — твердо сказал Хол. — Но, возможно, я помогу. Сколько времени вам нужно?

— Еще бы лет сто, — попросил Джасперс.

— Приходите завтра, — сказал Хол. — Посмотрим, что удастся для вас сделать.

Когда посетитель ушел, Лилиан спросила:

— Вы действительно можете ему помочь?

— Это я выясню завтра, — ответил Хол.

— Почему не сегодня?

— А почему не завтра?

— Потому что вы заставляете ждать, а это нехорошо.

— Согласен, — сказал Хол. — Зато очень жизненно. Путешествуя, я заметил, что жизнь суть ожидание. Значит, следует наслаждаться всем, пребывая в ожидании, потому что только на него вы и способны.

— Это чересчур сложно для меня.

— В таком случае напечатайте какое-нибудь письмо.

На тротуаре стоял человек с американским флагом. Вокруг собралась небольшая толпа. Человек был старый, с красным морщинистым лицом. Он говорил:

— Я хочу вам поведать о мире мертвых, они ходят по земле рядом с нами. Что вы на это скажете, а?

— Лично я, — заметил Хол, — вынужден согласиться, потому что рядом стоит старая седовласая женщина в астральном теле с высохшей рукой.

— Боже мой, это, наверное, Этель! Она умерла в прошлом году, мистер, и с тех пор я пытаюсь с ней связаться. Что она говорит?

— Цитирую: «Герберт, перестань молоть чепуху и иди домой. Ты оставил на плите яйца, вода уже вся выкипела, и через какие-нибудь полчаса твоя жалкая обитель сгорит дотла».

— Точно Этель! — воскликнул Герберт. — Этель, как ты можешь называть чепухой разговоры о мире мертвых, когда ты сама дух?

— Она отвечает, — доложил Хол, — что мужчина, который и яиц-то толком не сварит, не спалив свою квартиру, не вправе рассуждать о духах.

— Вечно она меня пилит, — посетовал Герберт и заторопился прочь.

— Мадам, не слишком ли вы строги с ним? — спросил Хол.

— Он никогда не слушал меня при жизни и не слушает теперь. Разве можно быть слишком строгой с таким человеком?.. Приятно было поболтать с вами, мистер, но мне пора, — сказала Этель.

— Куда? — поинтересовался Хол.

— В Дом престарелых духов, куда же еще? — И она незримо исчезла.

Хол в восхищении покачал головой.

«Земля! — подумал он. — Какое прекрасное место!»

На кафедральной аллее толпился народ — в основном венерианцы, замаскированные под немцев, и обитатели созвездия Стрельца, прикидывающиеся хиппи.

К Холу подошел какой-то толстяк и спросил:

— Простите, вы не Хол Папазиан? Я Артур Вентура, ваш сосед.

— С Альдебарана? — спросил Хол.

— Нет. Я, как и вы, из Бронкса.

— На Альдебаране нет Бронкса, — констатировал Хол.

— Придите в себя, Хол! Вы пропадаете почти неделю. Алина сходит с ума от беспокойства. Она хочет обратиться в полицию.

— Алина?

— Ваша жена.

Хол понял, что происходит. То был Кризис Совпадения Личности. Как правило, внеземные туристы с таким явлением не сталкивались. Кризис сулил Холу потрясающие впечатления. Если бы только они сохранились в памяти!

— Хорошо, — сказал Хол, — благодарю вас за информацию. Жаль, что я причинил столько волнений моей жене, моей дорогой Полине…

— Алине, — поправил Вентура.

— Ну да. Передайте ей, что я приеду, как только выполню задание.

— Какое задание?

— Мое задание заключается в выяснении моего задания.

Хол улыбнулся и попытался удалиться. Но Артур Вентура обнаружил уникальную способность роиться и окружил Папазиана со всех сторон, производя шум и предпринимая попытки силового воздействия. Папазиан подумал о лазерном луче и замыслил убить всех Артуров, но потом решил, что это не в духе происходящего.

Лица, одетые в форму, водворили Папазиана в квартиру, где он пал в объятия рыдающей женщины, которая тут же принялась сообщать ему сведения личного характера.

Хол заключил, что эту женщину зовут Алина. Женщина считала, что она его жена. И могла предъявить соответствующие бумаги.

Сперва было даже забавно иметь жену, детей, настоящую работу, счет в банке, автомобиль, несколько смен белья и все остальное, что есть у землян. Хол до самозабвения играл с новыми вещами.

Почти каждый день Алина спрашивала его: «Милый, ты еще ничего не вспомнил?» А он отвечал: «Ничего. Но я уверен, что все будет в порядке».

Алина плакала. Хол привык к этому.

Соседи были очень заботливы, друзья — очень добры. Они изо всех сил скрывали от него, что он не в своем уме — чудик, дурик, псих ненормальный.

Хол Папазиан узнал все, что когда-либо делал Хол Папазиан, и делал то же самое. Простейшие вещи он находил захватывающе интересными. Мог ли альдебаранец рассчитывать на большее? Ведь он жил настоящей земной жизнью и земляне принимали его за своего!

Конечно, Хол совершал ошибки. Он плохо ладил со временем, но постепенно приучился не стричь газон в полночь, не укладывать детей в пять утра и не уходить на работу в девять вечера. Он не видел причин для таких ограничений, но они делали жизнь интересней.

По просьбе Алины Хол обратился к доктору Кардоману — специалисту по чтению в головах людей. Доктор сообщил, какие мысли хорошие и плодотворные, а какие — плохие и грязные.

Кардоман:

— Давно ли у вас появилось ощущение, что вы — внеземное существо?

Папазиан:

— Вскоре после моего рождения на Альдебаране.

Кардоман:

— Мы сэкономим массу времени, если вы признаете, что вас одолевают странные идеи.

Папазиан:

— Мы сэкономим столько же времени, если вы признаете, что я альдебаранец, попавший в трудное положение.

Кардоман:

— Тихо! Слушай, приятель, такое заявление может завести черт знает куда. Подчинись моим указаниям, и я сделаю из тебя пай-мальчика.

Папазиан:

— Тихо!

Дело шло на поправку. Ночи сменялись днями, недели складывались в месяцы. У Хола бывали моменты прозрения, доктор Кардоман это приветствовал. Алина писала мемуары под названием «Исповедь женщины, чей муж верил, что он с Альдебарана».

Однажды Хол сказал доктору Кардоману:

— Кажется, ко мне возвращается память.

— Хм-м, — ответил доктор Кардоман.

— Я вспоминаю себя в возрасте восьми лет. Я поил какого-то железного фламинго на лугу возле маленькой беседки, недалеко от которой катила свои воды река Чесапик.

— Ложная память из фильмов, — прокомментировал доктор Кардоман, сверившись с досье, которое собрала на мужа Алина. — Когда вам было восемь, вы жили в Янгстауне, штат Огайо.

— Черт побери! — в сердцах воскликнул Папазиан.

— Но вы на верном пути, — успокоил его Кардоман. — У каждого есть подобная память, скрывающая страх и наслаждение больной психики. Не расстраивайтесь. Это добрый признак.

Папазиан приходил и с другими воспоминаниями: о юности, которую он провел юнгой на английской канонерке, о тяготах Клондайка…

Это были неоспоримо земные воспоминания, но не их искал доктор Кардоман.

…В один погожий день в дом пришел продавец щеток — он хотел поговорить с хозяйкой.

— Она вернется через несколько часов, — извинился Папазиан. — У нее сегодня урок греческого, а потом резьбы по камню.

— Прекрасно, — сказал продавец. — На самом деле я хотел поговорить с вами.

— Мне не нужны щетки, — ответил Папазиан.

— К черту щетки. Я офицер службы связи. Должен напомнить вам, что мы отбываем ровно через четыре часа.

— Отбываем?

— Все приятное когда-нибудь кончается, даже отдых.

— Отдых?

— Бросьте! — отрезал продавец щеток или офицер связи. — Вы, альдебаранцы, совершенно невыносимы.

— А вы откуда?

— Я с Арктура. Как провели время, играя с аборигенами?

— Кажется, женился на одной местной, — сообщил Папазиан.

— Ее имя Алина. Как большинство землян, она все равно значительную часть времени проводит в расстроенных чувствах. Но я не могу заставлять вас. Если пожелаете остаться, учтите, что следующий туристический корабль будет через пятьдесят-шестьдесят лет.

— Пошли они все к черту, — сказал Папазиан. — Я с вами.

— По-прежнему ничего не помню, — пожаловался Хол офицеру связи.

— Естественно. Ваша память осталась в сейфе на корабле.

— Зачем?

— Чтобы вы не чувствовали себя в незнакомой обстановке. Я помогу вам разобраться.

Корабль поднялся в полночь. Полет был замечен локационным подразделением ВВС. Изображение, возникшее на экране, объяснили большим скоплением болотного газа, через которое пролетала плотная стая ласточек.

Несмотря на отвратительный холод открытого космоса, Хол оставался на палубе и наблюдал, как в отдалении исчезала Земля. Его ждет скучная однообразная жизнь, ждут жены и дети…

Но он не испытывал сожаления. Земля — чудесное место для отдыха, однако она мало приспособлена для жизни.

Похмелье

Пирсен медленно и неохотно приходил в себя. Он лежал на спине, крепко зажмурившись, и старался оттянуть неизбежное пробуждение. Но сознание вернулось, и он тут же обрел способность чувствовать. Глаза пронзили тонкие иголочки боли, и в затылке что-то забухало, как огромное сердце. Все суставы горели огнем, а внутренности так и выворачивало наизнанку.

Пирсен уныло констатировал, что похмелье, которое его скрутило, несомненно, было королем и повелителем всех похмелий.

Он недурно разбирался в таких вещах. В свое время он изведал чуть ли не все разновидности: его мутило от спиртного, снедала тоска после минискаретте, терзала утроенная боль в суставах после склити. Но то, что он испытывал сейчас, включало в себя все эти прелести в усиленном виде и было сдобрено к тому же чувством отрешенности, знакомым любителям героина.

Что же такое он пил вчера? И где? Пирсен попытался вспомнить, но минувший вечер был неотличим от множества других подобных вечеров. Что ж, придется, как обычно, восстанавливать все по кусочкам.

Но прежде нужно взять себя в руки и сделать то, что полагается. Открыть глаза, встать с постели и мужественно добраться до аптечки. Там на средней полке лежит гипосульфит дихлорала, который поможет ему очухаться.

Пирсен открыл глаза и начал слезать с кровати. Тут вдруг он понял, что лежит не на кровати.

Вокруг была высокая трава, над ним сверкало ослепительно светлое небо, и в воздухе пахло прелой листвой.

Пирсен со стоном закрыл глаза. Только этого ему не хватало. Здорово же, видно, нагрузился он вчера. Даже до дому не дошел. А возвращался, должно быть, через Центральный парк. Похоже, что придется взять такси и уж как-нибудь доскрипеть, пока его не доставят на квартиру.

Сделав мощное усилие, Пирсен открыл глаза и поднялся.

Он стоял в высокой траве. Вокруг, насколько глаз хватало, высились исполинские деревья с оранжевыми стволами, оплетенными зелеными и пурпурными лианами, иные из которых были не тоньше человеческого туловища. Под деревьями буйно разрослись, образуя непроходимую чащобу, папоротники, кустарник, ядовитые зеленые орхидеи, ползучие черные стебли и множество неведомых растений зловещего вида и цвета. В зарослях попискивала и стрекотала разная мелкая живность, а издали доносился рык какого-то большого зверя.

— Нет, это не Центральный парк, — смекнул Пирсен.

Он огляделся, прикрыв глаза от нестерпимого блеска солнечного неба.

— Пожалуй, я даже не на Земле, — добавил он.

Пирсен был удивлен и восхищен собственным хладнокровием. Неторопливо опустившись на траву, он попытался оценить обстановку.

Итак, его имя Уолтер Хилл Пирсен. Возраст — тридцать два года, место жительства — город Нью-Йорк. Он полномочный избиратель, нигде не работает, ибо в этом нет необходимости, и сравнительно недурно обеспечен. Накануне вечером в четверть восьмого он вышел из дому, собираясь повеселиться. Это намерение он, несомненно, осуществил.

Да, повеселился он как следует. А вот когда, в какой момент он впал в беспамятство, этого он, хоть убей, не помнил. Но очнулся он почему-то не дома в постели и даже не в Центральном парке, а в густых зловонных джунглях. Мало того, он был убежден, что находится не на Земле.

Пожалуй, все именно так. Пирсен обвел взглядом огромные оранжевые деревья, увитые зелеными и пурпурными лианами и залитые ослепительно белым потоком света. Истина постепенно вырисовывалась в его затуманенном мозгу.

Вскрикнув от ужаса, он закрыл лицо руками и потерял сознание.

Когда он очнулся вторично, он чувствовал себя гораздо лучше, только во рту остался неприятный вкус, да голова соображала туго. Пирсен тут же окончательно решил прекратить все пьянки; хватит — ему и так уже мерещатся оранжевые деревья и пурпурные лианы.

Полностью протрезвившийся, он открыл глаза и снова увидел все те же странные джунгли.

— Hy! — крикнул он. — Что за чертовня?

Немедленного ответа не последовало. Потом за деревьями вовсю загомонили невидимые обитатели джунглей и постепенно стихли.

Пирсен неуверенно встал и прислонился к дереву. Он как-то сразу выдохся, даже удивляться не было сил. Значит, он в джунглях. Ладно. А зачем он здесь?

Совершенно непонятно. Должно быть, накануне вечером случилось нечто необыкновенное. Но что? Пирсен старательно стал вспоминать.

Из дома он вышел в четверть восьмого и направился…

Вдруг он резко обернулся. Кто-то тихонько двигался через подлесок, приближаясь к нему. Пирсен замер. Сердце гулко стучало у него в груди. Неведомое существо подкрадывалось все ближе, сопя и чуть слышно постанывая. Но вот кусты раздвинулись, и Пирсен увидел его.

Это было черное с синим отливом животное, очертаниями похожее на торпеду или акулу. Его обтекаемое туловище имело около десяти футов в длину и передвигалось на четырех рядах коротких толстых ножек. Ни глаз, ни ушей на голове у него не было, только длинные усики колыхались над покатым лбом. Существо разинуло широкую пасть, где рядами торчали желтые зубы.

Негромко подвывая, оно направлялось к Пирсену. И хотя тому никогда и не снилось, что на свете могут быть такие твари, он не стал раздумывать, не померещилась ли она ему. Повернувшись, Пирсен бросился в подлесок. Минут пятнадцать он мчался во весь дух и, только вконец запыхавшись, остановился.

Черно-синяя тварь стонала где-то далеко позади, пробираясь вслед за ним.

Пирсен двинулся дальше, теперь уже шагом. Судя по стонам, тварюга не отличалась проворством. Бежать было совсем не обязательно. Но что произойдет, когда он остановится? Что она там замышляет? Умеет ли она взбираться на деревья?

Пирсен решил пока не думать о таких вещах.

Прежде всего необходимо было вспомнить главное: как он попал сюда? Что с ним произошло накануне вечером?

Он стал припоминать.

Прошвырнуться он вышел в четверть восьмого. Было пасмурно, слегка моросил реденький дождик, разумеется нисколько не тревоживший ньюйоркцев, которые очень любили гулять в такую погоду и специально заказали ее на вечер городскому климатологу.

Пирсен продефилировал по Пятой авеню, разглядывая витрины и отмечая про себя дни бесплатных распродаж. Так-так, значит в универсальном магазине Бэмлера бесплатная распродажа состоится в ближайшую среду, с шести и до девяти пополудни. Обязательно надо взять у своего олдермена специальный пропуск. Вставать и с пропуском придется спозаранку, а потом торчать в очереди для пользующихся льготами. Но все же это лучше, чем выкладывать наличные.

За полчаса он нагулял приятный аппетит. Поблизости было несколько хороших коммерческих ресторанов, но, вспомнив, что он, кажется, не при деньгах, Пирсен свернул на Пятьдесят четвертую к бесплатному ресторану Котрея.

У входа он предъявил карточку избирателя и специальный пропуск, подписанный третьим секретарем — заместителем Котрея. Пирсена впустили. Он заказал себе на обед простое филе-миньон, которое запивал слабым красным вином, ибо более крепких напитков тут не подавали. Официант принес ему вечернюю газету. Пирсен изучил перечень бесплатных развлечений, но не обнаружил ничего подходящего.

Когда он выходил из зала, к нему поспешно подошел управляющий рестораном.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Вы остались довольны, сэр?

— Обслуживают у вас медленно, — ответил Пирсен. — Филе было съедобное, но не лучшего качества. Вино — так себе.

— Да, сэр… благодарю вас, сэр… примите наши извинения, сэр, — говорил управляющий, торопливо записывая в свой блокнотик замечания Пирсена. — Мы учтем ваши пожелания, сэр. Вас угощал обедом достопочтенный Блейк Котрей, старший советник по водоснабжению Нью-Йорка. Мистер Котрей вновь выдвигает свою кандидатуру на выборах двадцать второго ноября. Столбец джей-три в вашей кабине для голосования. Мы смиреннейше рассчитываем на ваш голос, сэр.

— Там видно будет, — ответил Пирсен и вышел из ресторана.

На улице он взял пачку сигарет из автомата, который услаждал прохожих музыкой и снабжал их сигаретами в качестве памятного подарка от Элмера Бейна, мелкого политического деятеля из Бруклина. Выйдя на Пятую авеню, он возобновил свою неторопливую прогулку, по пути раздумывая, есть ли смысл голосовать за Котрея.

Как все полномочные граждане, Пирсен высоко ценил свой голос и одарял им какого-либо кандидата только по зрелом размышлении. Прежде чем проголосовать «за» или «против», он, подобно каждому избирателю, тщательнейшим образом взвешивал достоинства и недостатки того или иного кандидата.

К достоинствам Котрея относилось то, что он уже около года содержал весьма приличный ресторан. Но что он сделал кроме этого? Где обещанный им бесплатный развлекательный центр, где джазовые концерты?

Ограниченность общественных фондов — всего лишь пустая отговорка.

Не будет ли щедрее новый кандидат? Или переизбрать еще разок Котрея? В таких делах рубить сплеча не следует. Тут надо очень даже подумать, и, конечно, не сейчас, а в более подходящее время. Ночи созданы для наслаждений, кутежей, веселья.

Чем же заняться сегодня? Он пересмотрел почти все бесплатные представления. Спорт мало его интересует. Кое-где устраиваются вечеринки, но там едва ли будет весело. В общедоступном доме мэра можно выбрать какую-нибудь сговорчивую девицу, однако Пирсена в последнее время к ним не тянет.

Самый верный способ избавиться от вечерней скуки — вино или наркотик. Но какой? Минискаретте? Какой-нибудь контактный возбудитель? Склиги?

— Эй, Уолт!

Он обернулся. С широкой ухмылкой к нему направлялся Билли Бенц, уже довольно тепленький.

— Эй, погоди, Уолт, дружище! — сказал Бенц. — Ты куда сегодня?

— Да никуда вообще-то, — ответил Пирсен. — А что?

— Тут одно роскошное местечко появилось. Новенькое, шик-блеск. Зайдем?

Пирсен насупился. Он не любил Бенца. Этот высокий, шумный, краснолицый детина был законченным бездельником. Совершенно никчемная личность. То, что он не работает, как раз неважно. Теперь мало кто работает. К чему это, если можно голосовать? Но Бенц был так ленив, что даже не ходил на выборы. А это уже чересчур. Голосование — хлеб насущный и святая обязанность каждого гражданина.

Однако у Бенца был прямо-таки сверхъестественный нюх на новые злачные заведения, о которых еще никто не проведал.

Пирсен поколебался, потом спросил:

— А там бесплатно?

— Бесплатней супа, — ответил склонный к избитым сравнениям Бенц.

— А что там делают?

— Пойдем со мной, дружище, я тебе все расскажу…

Пирсен вытер потное лицо. Стояла мертвая тишина. Стоны черно-синего зверя уже не доносились из зарослей. Возможно, ему надоела погоня.

Вечерний костюм Пирсена был изорван в клочья. Он сбросил пиджак и до пояса расстегнул сорочку. Где-то за мертвенно-белым небом пылало невидимое солнце. У Пирсена пересохло во рту, пот ручьями струился по телу. Без воды он долго не продержится.

Да, он, кажется, серьезно влип. Но Пирсен упорно гнал от себя все мысли, кроме одной. Он должен выяснить, как он здесь очутился, и только после этого думать, как спастись.

Что же это был за шик-блеск, которым прельстил его Билли Бенц?

Пирсен прислонился к дереву и закрыл глаза. Воспоминания пробуждались смутно, не сразу. Билли повел его в восточную часть города, на Шестьдесят вторую улицу, и там…

Он вдруг услышал в кустах шорох и быстро поднял голову. Из зарослей тихо выползла черно-синяя тварь. Ее длинные усики затрепыхались и нацелились в его сторону. В тот же миг зверюга вся подобралась и прыгнула на него, растопырив когти.

Пирсен инстинктивно отскочил. Зверюга грохнулась на землю, но проворно повернулась и снова ринулась к нему. На этот раз Пирсен не успел уклониться. Он вытянул вперед руки, и акулообразная тварь обрушилась на него.

Пирсен ударился спиной о дерево. Он отчаянно вцепился в широченную глотку зверя и изо всех сил старался оттолкнуть его от себя. Зверюга щелкала зубами около самого его лица. Пирсен напрягся что есть мочи, стараясь задушить ее, но его пальцы были слишком слабы.

Зверюга ерзала и извивалась, скребла землю. Руки Пирсена мало-помалу слабели и начинали сгибаться в локтях. Челюсти щелкали всего лишь в дюйме от его лица. Вот выполз длинный, испещренный черными пятнами язык…

Охваченный омерзением, Пирсен отшвырнул от себя стонущую гадину. Не дав ей опомниться, он ухватился за лианы, влез на дерево и вне себя от ужаса стал карабкаться по скользкому стволу от ветки к ветке. Лишь в тридцати футах над землей он впервые взглянул вниз.

Черно-синяя лезла следом с такой легкостью, словно всю жизнь провела на деревьях.

Пирсен взбирался выше, дрожа всем телом от усталости. Ствол дерева постепенно сужался, все реже попадались ветки, достаточно крепкие, чтобы за них ухватиться. Возле самой вершины, в пятидесяти футах над землей, дерево закачалось под его тяжестью.

Пирсен снова взглянул вниз: упорная тварь была в десяти футах от него и продолжала лезть выше. Пирсен вскрикнул; ему показалось, что спасения нет. Но страх придал ему силы. Он взобрался на последнюю большую ветку, ухватился покрепче и поджал ноги. Когда зверюга добралась до него, он вдруг лягнул ее обеими ногами.

Удар был точен. Когти зверя с пронзительным скрежетом ободрали кору с дерева. Зверюга, визжа и ломая ветки, полетела вниз и звонко плюхнулась на землю.

Стало тихо.

«Наверное, она расшиблась», — подумал Пирсен. Но проверять свою догадку у него и в мыслях не было. Никакая сила на Земле или любой другой планете Галактики не принудила бы его самостоятельно слезть с дерева. Нет уж, дудки, пока он не придет в себя да как следует не соберется с силами, он отсюда не двинется.

Пирсен сполз немного ниже, к толстой раздвоенной ветке. На таком насесте можно было чувствовать себя спокойно. Лишь окончательно устроившись, Пирсен понял, как мало у него осталось сил. Если вчерашний сабантуй иссушил его, то сегодняшние приключения выжали досуха. Напади на него сейчас зверек чуть-чуть побольше белки — и он погиб.

Он прислонился к стволу, вытянул отяжелевшие ноги и руки, закрыл глаза и снова принялся восстанавливать в памяти события минувшего вечера.

— Пойдем со мной, дружище, — сказал Билли Бенц. — Я тебе все расскажу. А вернее — сам увидишь.

Они направились в восточную часть города, вышли на Шестьдесят вторую улицу, а тем временем густо-синие сумерки сменились ночной темнотой. Манхэттен зажег огни, над горизонтом замерцали звезды, и серп месяца блеснул сквозь прозрачный туман.

— Куда мы идем? — спросил Пирсен.

— А мы уже пришли, голуба, — ответил Бенц.

Они стояли перед невысоким особняком, сложенным из коричневого песчаника. Скромная медная дощечка на дверях гласила: «НАРКОЛИК».

— Новый бесплатный наркотический салон, — пояснил Бенц. — Открыт сегодня вечером Томасом Мориарти, кандидатом от реформистской партии на пост мэра. Об этом заведении еще никто не знает.

— Отлично, — сказал Пирсен.

В городе было немало бесплатных увеселительных заведений. Но каждый стремился разыскать что-нибудь неизвестное другим и опробовать новинку, прежде чем к ней ринутся толпы любителей свежих впечатлений.

Вот уже многие годы Верховный евгенический совет, созданный при Объединенном международном правительстве, удерживал численность населения мира в стабильных и разумных пределах. Людям снова стало так просторно на Земле, как не было в течение последнего тысячелетия, а внимания им уделяли куда больше, чем когда-либо в прошлом. Благодаря успехам подводной экологии и гидропоники, а также всестороннему использованию земной поверхности, еды и одежды хватало на всех, и даже с избытком. При автоматических методах строительства и изобилии стройматериалов жилищная проблема перестала существовать, тем более что человечество было сравнительно невелико и впредь не собиралось увеличиваться. Даже предметы роскоши ни для кого не были роскошью.

Сформировалась благополучная, устойчивая, неизменная цивилизация. Те немногие, кто проектировал, строил и обслуживал машины, получали щедрое вознаграждение. Большинство же вовсе не работало. Ни нужды, ни желания у них не было.

Находились, конечно, и честолюбцы, которые жаждали богатств, власти, высоких постов. Эти занимались политикой. Используя обильные общественные фонды, каждый из них кормил, одевал, развлекал население своего округа, чтобы обеспечить себе большинство голосов, и проклинал вероломных избирателей, всегда готовых переметнуться на сторону того, кто посулит больше.

Это была утопия своего рода. О нужде все позабыли, войны давно прекратились, каждого ждала безбедная долгая жизнь.

И чем же, кроме врожденной человеческой неблагодарности, можно было объяснить, что число самоубийств возросло до поистине страшных размеров?

…Дверь отворилась сразу же, и Бенц предъявил пропуска. Они прошли по коридору в большую уютную гостиную. Четверо посетителей, из них одна женщина, ранние пташки, прослышавшие о новом заведении прежде других, полулежали на кушетках, дымя бледно-зелеными сигаретами. В воздухе стоял резкий, непривычный, но в то же время приятный запах.

Подошел служитель и подвел их к свободному дивану.

— Располагайтесь как дома, джентльмены, — сказал он. — Закурив нарколик, вы отдохнете от всех забот.

Он протянул каждому по пачке бледно-зеленых сигареток.

— Что это за штуковина? — спросил Пирсен.

— Нарколические сигареты, — ответил служитель. — Приготовлены из отборной смеси турецкого и вирджинского табака, в которую добавлена тщательно отмеренная доза нарколы, хмельной травки, произрастающей в экваториальном поясе Венеры.

— Венеры? — удивился Бенц. — А мы разве добрались до Венеры?

— Четыре года назад, сэр, — ответил служитель. — Первой высадилась экспедиция Йельского университета и основала там базу.

— По-моему, я что-то такое уже читал, — заметил Пирсен. — Или видел в киножурнале. Венера… Там вроде бы сплошные неосвоенные джунгли, да?

— Совершенно неосвоенные, сэр, — подтвердил служитель.

— А, помню, значит, — сказал Пирсен. — Трудно за всем уследить. А что, эта наркола входит потом в привычку?

— Ни в коем случае, сэр, — успокоил его служитель. — Наркола действует как, согласно теории, должен бы влиять алкоголь. Вы испытываете небывалый подъем, чувство удовлетворенности, довольства. Похмелья не бывает. Это вам предлагает Томас Мориарти, кандидат от реформистской партии на пост мэра. Столбец эй-два в ваших кабинах, джентльмены. Мы смиреннейше рассчитываем на ваши голоса.

Посетители кивнули и закурили.

Нарколик начал действовать почти сразу. Уже после первой сигареты Пирсен ощутил раскованность, легкость, и его захлестнуло предвкушение чего-то приятного. Вторая сигарета усилила действие первой и кое-что добавила. Все чувства необыкновенно обострились. Пирсену казалось теперь, что мир восхитителен, полон неизведанных радостей и чудес. И сам он почувствовал себя важным и незаменимым.

Бенц толкнул его локтем в бок:

— Что, недурна штучка?

— Очень здорово, — ответил Пирсен. — Этот Мориарти, наверное, хороший человек. Миру нужны хорошие люди.

— Точно, — согласился Бенц. — Нужны толковые люди.

— Смелые, мужественные, дальновидные, — с жаром продолжал Пирсен, — такие орлы, как мы с тобой, которые перевернут весь мир, так что…

Он вдруг умолк.

— Чего ты? — спросил Бенц.

Пирсен не отвечал. В нем произошла неуловимая перемена, знакомая всем наркоманам, и нарколик теперь вызывал у него обратный эффект. Только что он казался себе богом. И вдруг с обостренной чувствительностью одурманенного увидел себя таким, каков он есть.

Он, Уолтер Хилл Пирсен, тридцати двух лет, неженатый, неработающий и никому не нужный. Когда ему было восемнадцать, он поступил на службу, чтобы доставить удовольствие родителям. Но уже через неделю бросил работу, потому что она нагоняла на него тоску и мешала высыпаться. Потом как-то ему вздумалось жениться, но его отпугнула ответственность, которую накладывает семейная жизнь. Ему скоро тридцать три, он тощий, хилый, у него дряблые мускулы и нездоровый цвет лица. Ни разу в жизни не сделал он ничего хоть мало-мальски важного ни для себя, ни для других и впредь не сделает.

— Ну давай, давай выкладывай все как есть, дружище, — сказал Бенц.

— Ж-желаю совершить подвиг, — промямлил Пирсен, делая новую затяжку.

— Да ну?

— Чтоб я пропал! Приключений хочу!

— Так чего же ты молчал? Я тебе мигом все устрою. — Бенц вскочил и потащил за собой Пирсена. — Айда!

— Ты к-куда меня ведешь?

Пирсен попробовал оттолкнуть Бенца. Ему хотелось, не вставая с дивана, упиваться своим горем. Но Бенц рывком заставил его встать.

— Я понял, что тебе нужно, — говорил Бенц. — Приключение… такое, чтоб дух захватывало. Пошли, голуба, я тебя отведу.

Покачиваясь, Пирсен задумчиво насупил брови.

— Пойди сюда, — обратился он к Бенцу. — Я тебе на ухо скажу.

Бенц наклонился к нему, и Пирсен прошептал:

— Хочу, чтобы было приключение, но чтобы я остался цел и невредим. Понял?

— Само собой! — ответил Бенц. — Я же знаю, что тебе нужно. Вали за мной. Сейчас будет приключение. Безопасное!

Сжимая в кулаках пачки нарколика, приятели взялись за руки и нетвердым шагом вышли из салона, основанного кандидатом реформистов.

Поднялся ветер, и дерево, на котором сидел Пирсен, закачалось. Порыв ветра так внезапно охладил его разгоряченное, потное тело, что Пирсена вдруг начала бить дрожь. Зубы громко застучали, руки до боли вцепились в скользкую ветку. В горле нестерпимо жгло, как будто туда насыпали мелкого раскаленного песку.

Нет, он не мог больше терпеть такую жажду. За глоток воды он был готов сейчас сразиться с целым десятком черно-синих тварей.

Пирсен принялся медленно спускаться с дерева, решив не думать до поры до времени о том, что случилось вчера вечером. Сперва он должен найти воду.

Под деревом, не шевелясь, лежала черно-синяя зверюга с переломленным хребтом. Пирсен прошел мимо нее и нырнул в заросли.

Он брел по джунглям долгие часы, а может быть, и дни, ибо утратил представление о времени в мучительном зное, который источало сверкающее, неизменно белое небо. Колючие ветки рвали его одежду, какие-то птицы пронзительно вскрикивали каждый раз, когда он раздвигал кусты. Он ничего не замечал, но продолжал идти, с трудом передвигая одеревеневшие ноги и устремив вперед невидящий взгляд. Он упал, но снова встал и побрел, потом падал еще раз и еще. Так брел он, словно робот, покуда не наткнулся на скудный, грязный ручеек.

Пирсен растянулся и припал к воде губами, совсем не думая о том, что в ней могут оказаться болезнетворные бактерии.

Немного придя в себя, он огляделся. Вокруг сплошной стеной стояли непроходимые, ядовито-зеленые, чужие джунгли. Над ним сияло небо, точь-в-точь такое же белое, каким он увидел его в первый раз. А в кустах попискивала и чирикала невидимая мелкая живность.

«Какое глухое и жуткое место, — подумал Пирсен. — Поскорей бы отсюда выбраться».

Но как? Он не знал, есть ли здесь города или какие-нибудь поселения. И если даже есть, то как их разыскать в такой пустынной, дикой местности?

Каким же образом он все-таки попал сюда?

Он потер небритый подбородок и снова попытался вспомнить. Казалось, вчерашние события происходили миллион лет назад, в какой-то совершенно иной жизни. Нью-Йорк представлялся ему смутно, словно привиделся во сне. Реальностью были лишь джунгли, голод, который вгрызался ему в желудок, и недавно начавшееся странное гудение.

Он поглядел вокруг себя, пытаясь определить, откуда доносится звук. Гудело со всех сторон, ниоткуда и отовсюду. Сжав кулаки, Пирсен до боли в глазах всматривался в заросли, пытаясь разглядеть, где же притаилась новая опасность.

Внезапно недалеко от него шевельнулся куст, покрытый блестящими зелеными листьями. Пирсен отпрыгнул, дрожа как в лихорадке. Куст весь затрясся, и его тонкие изогнутые листья загудели.

И тут…

Куст посмотрел на него. Глаз у куста не было. Но Пирсен чувствовал, что куст знает о нем, сосредоточился на нем, что-то решил. Куст загудел громче. Его ветки потянулись к Пирсену, коснулись земли, пустили корни, тотчас же выбросили подвижные усики, те вытянулись, вновь пустили корни и снова выбросили усики.

Куст разрастался в его сторону со скоростью спокойно идущего пешехода.

Пирсен глядел как зачарованный на остренькие крючковатые листочки, которые, поблескивая, тянулись к нему. Он не верил собственным глазам.

И в этот миг он вспомнил, что случилось с ним в конце минувшего вечера.

— Ну, вот мы и пришли, дружище, — сказал Бенц возле входа в ярко освещенный особняк на Мэдисон-авеню.

Он подвел Пирсена к лифту. Приятели поднялись на двадцать четвертый этаж и вошли в просторную светлую комнату.

Небольшая табличка на стене лаконично извещала: «НЕЛИМИТИРОВАННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ».

— Слышал я об этом заведении. — Пирсен сделал глубокую затяжку. — Здесь, говорят, дорого.

— Об этом не тревожься, — успокоил его Бенц.

Блондинка секретарша записала их фамилии и повела в кабинет доктора Шринагара Джонса, консультанта по активным действиям.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал Джонс.

При виде этого очкастого заморыша Пирсен не удержался и фыркнул. Нечего сказать, хорош консультант по активным действиям.

— Итак, джентльмены, вам желательно испытать приключение? — учтиво осведомился Джонс.

— Это ему хочется приключений, — сказал Бенц. — Я просто его приятель.

— Да, да, понимаю. Итак, сэр, — Джонс повернулся к Пирсену, — какого рода приключение вы себе мыслите?

— Приключение на свежем воздухе, — ответил Пирсен слегка осипшим, но твердым голосом.

— О, у нас есть нечто весьма подходящее! — воскликнул Джонс. — Обычно мы взимаем с клиентов плату. Однако сегодня все приключения — даровые. Счета оплачивает президент Мэйн, столбец си-один в вашей кабине. Пожалуйте за мной, сэр.

— Стойте. Я ведь не хочу, чтобы меня убили. Опасное это приключение?

— Совершенно безопасное. В наш век и в наши дни только такие и допустимы. А теперь послушайте. Сейчас вы пройдете в нашу Искательскую комнату, ляжете там на кровать, и вам будет сделана безболезненная инъекция. Вы тотчас потеряете сознание. Затем, должным образом применяя слуховые, осязательные и прочие возбудители, мы сформируем в вашем восприятии приключение.

— Как во сне? — спросил Пирсен.

— Это наиболее близкая из аналогий. Пригрезившееся вам приключение по своему существу будет абсолютно реалистично. Вы испытаете подлинные эмоции. Оно ничем не будет отличаться от реальной действительности. Кроме, конечно, одного: все это произойдет не наяву и, следовательно, будет вполне безопасно.

— А что случится, если во время приключения я погибну?

— В точности то же самое, что бывает в таких случаях во сне. Вы проснетесь. Однако во время вашего ультрареалистического ярко-цветного сна вы сможете совершенно сознательно управлять своими действиями, чего во сне не бывает.

— А я буду все это знать, пока длится приключение?

— Разумеется. Все время, пока вы спите, вы будете полностью осведомлены о том, что находитесь в состоянии сна.

— Тогда пошли! — гаркнул Пирсен. — Даешь приключение!

Ярко-зеленый куст продолжал медленно разрастаться в его сторону. Пирсен захохотал. Да ведь это же сон! Конечно, сон! Ему ничто не угрожает. Зловещий куст — всего лишь плод его воображения, точно такой же, как и черно-синяя тварь. Даже если бы она тогда перегрызла ему горло, он не умер бы. Он сразу бы проснулся в Искательской комнате на Мэдисон-авеню.

Сейчас ему было просто смешно. Как же он не догадался раньше? Ведь этакая черно-синяя только во сне и может привидеться. И разве бывают на свете ходячие кусты? Все это, конечно, явный бред, нагромождение нелепостей.

Пирсен громко сказал:

— Хватит. Можете меня разбудить.

Никаких перемен. Вдруг Пирсен вспомнил, что он не может проснуться по своему желанию. Приключение тогда утратило бы всякий смысл, и исчезло бы целительное воздействие волнения и страха на истощенную нервную систему спящего.

Да, теперь он вспомнил. Приключение окончится только тогда, когда он, Пирсен, преодолеет все преграды. Или погибнет.

Куст добрался почти до его ног; Пирсен во все глаза разглядывал его, дивясь его натуральному виду.

Крючковатый листочек зацепился за ботинок. Пирсен самодовольно усмехнулся: он был горд, что так здорово держит себя в руках. Чего уж там бояться, когда знаешь, что все равно останешься целехонек.

«Постой-ка, — вдруг подумал он, — а как же я могу переживать всерьез, если мне известно, что все это понарошку? Тут они чего-то недодумали».

И тогда ему вспомнилось окончание их разговора с Джонсом.

Пирсен лежал уже на белой кушетке, когда над ним склонился Джонс, держа в руке шприц.

— А скажи-ка, друг любезный, — сказал Пирсен, — что мне за прок от приключения, если я буду знать, что оно не настоящее?

— Мы и это предусмотрели, — ответил Джонс. — Видите ли, сэр, на долю некоторых наших клиентов выпадают вполне реальные приключения.

— Э?

— Реальные, самые настоящие, они не снятся, а происходят в действительности. В таких случаях (они чрезвычайно редки) мы не даем клиенту возбудителей, а ограничиваемся вливанием сильной дозы снотворного. Когда человек уснет, его переносят на космический корабль и отправляют на Венеру. Очнувшись там, он наяву переживает то, с чем другие сталкиваются лишь в воображении. Если сумеет выйти победителем, то останется в живых.

— А если нет?

Джонс, который терпеливо ждал, держа шприц наготове, молча пожал плечами.

— Но это бесчеловечно! — крикнул Пирсен.

— Мы другого мнения. Представляете ли вы себе, мистер Пирсен, как остро нуждается в приключениях современный мир? Облегченность нашего бытия ослабила натуру человека, и противодействовать этому может только одно: встреча с опасностью. Наши воображаемые приключения — самый безобидный и приятный из возможных вариантов. Но приключение утратит всякий смысл, если клиент не будет принимать его всерьез. Иное дело, когда остается вероятность, пусть даже самая малейшая, что над тобой действительно нависла смертельная угроза.

— Но те, кого увозят на Венеру…

— Их процент ничтожен, — успокоил его Джонс. — Меньше одной десятитысячной. Мы это делаем лишь для того, чтобы взбодрить остальных.

— Но это противозаконно, — не унимался Пирсен.

— Ничуть. Вы больше рискуете жизнью, когда пьете минискаретте или курите нарколик…

— Право, не знаю, — сказал Пирсен, — хочется ли мне.

Острие шприца вдруг вонзилось ему в руку.

— Все будет отлично, — ласково произнес Джонс. — Устройтесь поудобнее, мистер Пирсен.

И с этой минуты он уже не помнил ничего до самого пробуждения в джунглях.

Зеленая ветка доползла до его щиколотки. Изогнутый тонкий листик очень медленно и нежно ткнулся в мякоть ноги. На миг стало щекотно, но не больно. Почти тотчас листик сделался красноватым.

«Растение-кровопийца, — подумал Пирсен, — ишь ты!»

Ему вдруг надоело приключение. Глупая, пьяная затея! Хорошенького понемножку. Пора кончать, да поскорей.

Ветка поднялась выше, и еще два изогнутых листка вонзились ему в ногу. Теперь уже весь куст стал грязно-бурым.

Пирсена потянуло в Нью-Йорк, туда, где вечеринки, где тебя бесплатно кормят, даром развлекают и можно спать сколько угодно. Ну, допустим, он справится с этой напастью, так ведь подоспеет новая. Сколько дней — или недель — ему еще тут мыкаться?

Самый верный способ поскорей попасть домой — не сопротивляться. Куст убьет его, и он сразу проснется.

Пирсен почувствовал, что начинает слабеть. Он сел и увидел, что еще несколько кустов подбираются к нему, привлеченные запахом крови.

— Конечно, это бред, — произнес он громко. — Кто поверит, что есть растения, пьющие кровь? Пусть даже на Венере.

Высоко в небе парили огромные чернокрылые птицы, терпеливо ожидая, когда наступит их пора слетаться к трупу.

Сон или явь?

Десять тысяч против одного, что это сон. Только сон. Яркий и правдоподобный, но тем не менее всего лишь сон.

А если нет? У него начала кружиться голова, и он все больше слабел от потери крови.

«Я хочу домой, — думал Пирсен. — Чтобы попасть домой, я должен умереть. Правда, я могу умереть по-настоящему, но практически это исключено…»

И вдруг его осенило. Да кто же это осмелится в наши дни рисковать жизнью избирателя? Нет, эти Нелимитированные Приключения не могут подвергать человека настоящим опасностям.

Джонс сказал ему об этом одном из десяти тысяч, чтобы приключение выглядело более реальным.

Вот это больше похоже на правду. Пирсен лег, закрыл глаза и приготовился умереть.

Он умирал, а мысли роились у него в голове, давно забытые мечты, надежды, опасения. Пирсен вспомнил свою единственную службу и то смешанное чувство облегчения и сожаления, с которым он оставил ее. Вспомнились ему чудаковатые трудяги родители, которые упорно не желали пользоваться незаслуженными, как они говорили, благами цивилизации. Никогда в жизни Пирсену не приходилось столько думать, и вдруг оказалось, что существует еще один Пирсен, о котором он прежде не подозревал.

Новый Пирсен был на редкость примитивен. Он хотел жить, и больше ничего. Жить во что бы то ни стало. Этот Пирсен не желал умирать ни при каких обстоятельствах… пусть даже воображаемых.

Два Пирсена — один, движимый гордостью, а другой — стремлением выжить — вступили в единоборство. Померившись силами, которые у обоих были на исходе, они пошли на компромисс.

— Стервец Джонс небось думает, что я умру, — сказал Пирсен. — Умру, для того чтобы проснуться. Так пропади я пропадом, если он этого дождется.

Лишь в такой форме он был способен признать, что хочет жить.

Качаясь от слабости, он кое-как встал и попробовал освободиться от куста-кровопийцы. Тот присосался крепко.

С криком ярости Пирсен ухватился за куст и отодрал его от себя. Выдернутые листья полоснули его по ногам, а в это время другие вонзились в правую руку.

Но зато он освободил ноги. Отшвырнув пинками еще два куста, Пирсен бросился в джунгли с веткой, обвившейся вокруг руки.

Он долго брел, спотыкаясь; и только когда растения-кровососы остались далеко позади, начал освобождаться от последнего куста.

Тот завладел уже обеими руками. Плача от боли и злости, Пирсен поднял руки над головой и с размаху ударил ими о ствол дерева.

Крючочки слегка отпустили. Пирсен снова ударил руками о дерево и зажмурился от боли. Потом еще, еще раз, и наконец куст перестал цепляться за него.

Пирсен тут же побрел дальше.

Но он слишком долго мешкал, пока раздумывал, умирать ему или не умирать. Кровь ручьями струилась из сотни ранок, и запах крови оглашал джунгли, как набат. Что-то черное стремительно метнулось к нему сверху. Пирсен бросился ничком на землю и, едва успев увернуться, услышал совсем рядом хлопанье крыльев и злобный пронзительный крик.

Он проворно вскочил и хотел спрятаться в колючем кустарнике, но не успел. Большая чернокрылая птица с малиновой грудью вторично ринулась на него с высоты.

Острые когти ухватили его за плечо, и он упал. Неистово хлопая крыльями, птица уселась ему на грудь. Она клюнула его в глаз, промахнулась, опять нацелилась.

Пирсен наотмашь махнул рукой. Его кулак угодил птице прямо по зобу и свалил ее.

Тогда он на четвереньках уполз в кусты. С пронзительными криками птица кружила над ним, высматривая какую-нибудь лазейку. Но Пирсен уползал все глубже в спасительную колючую чащу.

Вдруг он услышал рядом тихий вой, похожий на стон.

Да, видно, напрасно он так долго колебался. Джунгли обрекли его на смерть, вцепились в него мертвой хваткой. Похожая на акулу, продолговатая черно-синяя тварь, чуть поменьше той, с которой он дрался, проворно ползла к нему сквозь колючую чащу.

Одна смерть вопила в воздухе, другая стонала на земле, и бежать от них было некуда. Пирсен встал. С громким криком, в котором перемешались страх, злость и вызов, он не колеблясь бросился на черно-синего зверя.

Лязгнули огромные челюсти. Пирсен рухнул на землю. Последнее, что уловило его угасающее сознание, была разинутая над ним смертоносная пасть.

«Неужели наяву?» — с внезапным ужасом подумал он, и все исчезло…

Он очнулся на белой койке, в белой, неярко освещенной комнате. Пирсен медленно собрался с мыслями и вспомнил… свою смерть.

«Ничего себе приключеньице, — подумал он. — Надо ребятам рассказать. Только сначала выпить. Сходить куда-нибудь поразвлечься и опрокинуть рюмочку… а то и все десять».

Он повернул голову. Сидевшая на стуле возле койки девушка в белом халате встала и наклонилась над ним.

— Как вы себя чувствуете, мистер Пирсен? — спросила девушка.

— Нормально, — ответил он. — А где Джонс?

— О ком вы?

— Шринагар Джонс. Здешнее начальство.

— Вы, очевидно, перепутали, сэр, — сказала девушка. — Нашей колонией руководит доктор Бейнтри.

— Чем?! — крикнул Пирсен.

В комнату вошел высокий бородатый человек.

— Вы свободны, сестра, — сказал он девушке и повернулся к Пирсену. — Добро пожаловать на Венеру, мистер Пирсен. Я доктор Бейнтри, директор пятой базы.

Пирсен недоверчиво на него уставился. Потом, кряхтя, сполз с кровати и наверняка упал бы, если бы Бейнтри его не подхватил.

Пирсен с изумлением обнаружил, что забинтован чуть ли не с головы до пят.

— Так это было наяву? — спросил он.

Бейнтри помог ему добраться до окна. Пирсен увидел расчищенный участок, изгороди и зеленеющую вдали опушку джунглей.

— Один на десять тысяч, — с горечью произнес он. — Вот уж действительно везет как утопленнику. Я ведь мог погибнуть.

— Вы чуть было не погибли, — подтвердил Бейнтри. — Однако в том, что вы попали на Венеру, не повинны ни статистика, ни случай.

— Как вас понять?

— Выслушайте меня, мистер Пирсен. На Земле жить легко. Людям больше не приходится бороться за свое существование; однако, боюсь, они добились этого слишком дорогой ценой. Человечество остановилось в своем развитии. Рождаемость непрерывно падает, а количество самоубийц растет. Границы наших владений в космосе продолжают расширяться, но туда никого не заманишь. А их ведь нужно заселить, если мы хотим выжить.

— Слышал я уже в точности такие слова, — сказал Пирсен. — И в киножурнале, и по солидо, и в газете читал…

— Они, я вижу, не произвели на вас впечатления.

— Я этому не верю.

— Верите или нет, — твердо ответил Бейнтри, — но все равно это правда.

— Вы фанатик, — сказал Пирсен. — Я не намерен с вами спорить. Пусть даже это правда — мне-то что?

— Нам катастрофически не хватает людей, — сказал Бейнтри. — Чего мы только ни придумывали, как ни старались найти желающих. Никто не хочет уезжать с Земли.

— Еще бы. Дальше что?

— Лишь один-единственный способ оправдал себя. Мы основали агентство Нелимитированных Приключений. Всех подходящих кандидатов отвозят сюда и оставляют в джунглях. Мы наблюдаем за их поведением. Это отличный тест, полезный и для испытуемого, и для нас.

— Ну а что бы со мной случилось, если бы я не удрал тогда от тех кустов?

Бейнтри пожал плечами.

— Так, значит, вы меня завербовали, — сказал Пирсен. — Сперва погоняли по кругу с препятствиями, потом увидели, какой я молодец, и в самую последнюю секунду спасли. Я, наверно, должен быть польщен таким вниманием. И тотчас же осознаю, что я не какой-нибудь неженка, а крепкий, неприхотливый парень. И конечно, я полон отваги, мечтаю о славе первооткрывателя.

Бейнтри молча глядел на него.

— И, разумеется, тут же запишусь в колонисты? Да что я, псих, по-вашему, или кто? Неужто вы всерьез считаете, что я брошу шикарную жизнь на Земле, чтобы вкалывать у вас тут в джунглях или на ферме? Да провалитесь вы хоть к черту в пекло вместе с вашими душеспасительными планами.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства, — заметил Бейнтри. — С вами обошлись довольно бесцеремонно, но этого требуют обстоятельства. Когда вы успокоитесь…

— Я и так спокоен! — взвизгнул Пирсен. — Хватит с меня проповедей о спасении мира! Я хочу домой, хочу во Дворец развлечений.

— Мы можем отправить вас с вечерним рейсом, — сказал Бейнтри.

— Что? Нет, вы это серьезно?

— Вполне.

— Ни черта не понимаю. Вы что, на сознательность решили бить? Так этот номер не пройдет — я еду, и конец. Удивляюсь, как это у вас хоть кто-то остается.

— Здесь никто не остается, — сказал Бейнтри.

— Что?!

— Почти никто, исключения очень редки. Большинство поступает так же, как вы. Это только в романах герой вдруг обнаруживает, что он обожает сельское хозяйство и жаждет покорять неведомые планеты. В реальной жизни все хотят домой. Многие, правда, соглашаются помогать нам на Земле.

— Каким образом?

— Они становятся вербовщиками, — ответил Бейнтри. — Это и в самом деле занятно. Ты ешь, пьешь и наслаждаешься жизнью, как обычно. Но когда встречается подходящий кандидат, ты уговариваешь его испытать воображаемое приключение и ведешь в агентство… Вот как Бенц привел вас.

— Бенц? — изумился Пирсен. — Этот подонок — вербовщик?

— Конечно. А вы думали, что вербовщиками у нас служат ясноглазые идеалисты? Все они такие же люди, как вы, Пирсен, так же любят повеселиться, ищут легкой жизни и, пожалуй, даже не прочь оказать помощь человечеству, если это не очень хлопотно. Я думаю, такая работа вам понравится.

— Что ж, попробовать можно, — согласился Пирсен. — Забавы ради.

— Мы большего не просим.

— Но откуда же вы тогда берете новых колонистов?

— О, это любопытная история. Представьте себе, мистер Пирсен, что многим из наших вербовщиков через несколько лет вдруг делается интересно — что же здесь происходит? И они возвращаются.

— Ну ладно, — сказал Пирсен. — Так и быть, я поработаю на вас. Но только временно, пока не надоест.

— Конечно, — сказал Бейнтри. — Вам пора собираться в дорогу.

— И назад меня не ждите. Ваш душеспасительный рэкет — на любителя. А я человек городской. Мне нужен комфорт.

— Да, конечно. Кстати, вы отлично вели себя в джунглях.

— Правда?

Бейнтри молча кивнул.

Пирсен не отрываясь глядел на поля, постройки, изгороди; глядел он и на дальнюю опушку джунглей, с которыми только что сразился и едва не вышел победителем.

— Вам пора, — сказал Бейнтри.

— А? Ладно, иду, — ответил Пирсен.

Он медленно отошел от окна, чувствуя легкую досаду, причину которой так и не смог определить.

Избирательная память

Ну, и что мы здесь имеем? Я потерял ровно пятнадцать минут. Раньше этот компьютер никогда не зависал. Я пытался определить, что меня удерживает, что не дает идти вперед, что бы мне в самом деле хотелось написать и почему я все время пишу о другом. Как получить большее удовольствие от работы, или это уже невозможно? Как проникнуться духом пьесы? Собственно говоря, дух пьесы и подсказал мне вышеупомянутую идею.

После долгого отсутствия Бог совершенно неожиданно возвращается на небо.

— Добро пожаловать, сэр, — произнес архангел Гавриил. — Пока вас не было, возникли кое-какие вопросы. Мы даже не пытались на них ответить. Теперь, когда вы вернулись, мы передаем их вам. Они относятся к делам, которые вы не завершили перед уходом.

— Например? — поинтересовался Бог.

— Да мало ли что? Возьмите хотя бы человеческую душу. Существует ли она? Является ли частью мировой души или это отдельное и независимое образование? Что есть суть человеческая? Есть ли она? Или это механически созданная иллюзия? Существует ли жизнь после смерти? И если да, то временная или вечная? Где она протекает? В раю или в аду? А может, в чистилище? Следует ли вообще думать об этом в подобных выражениях? Нужно также дать определения добра и зла. На Земле ситуация зашла в тупик. Вы уже давно не говорили с людьми понятным и доступным языком. По правде говоря, Боже, с людьми не мешает пообщаться.

— Ну и списочек, — пробормотал Бог.

— Это еще не все, — сказал Гавриил. — Пока вас не было, появилось множество научных вопросов. Искривлено ли пространство-время? Велика ли вселенная? Существуют ли другие вселенные? Если да, то одинаковы ли они по размеру? Конечен ли мир? Много проблем связано с квантовой механикой. Возможно ли определить местоположение кванта и его скорость? А может, Гейзенберг ошибался? Немало загадок, от смешных до возвышенных, породили летающие тарелки. Есть ли они на самом деле? Существуют ли пришельцы? Бывали ли на Земле инопланетяне или все это игра воображения и непонимание элементарных законов? Вот лишь немногое из того, что нам бы хотелось узнать, сэр, если вы не против.

— Так это, значит, Земля? — спросил Бог с некоторым сомнением.

— Не сомневаюсь, сэр, что вы все помните. Вы по своей природе не имеете права ничего забывать.

— Ну так и нечего мне напоминать! — огрызнулся Бог. — Я не обязан держать ответ наготове. Гораздо приятнее иметь дело с избирательной памятью. Или с избирательным забвением. Земля, значит… Люди, говоришь?

— Так точно, сэр.

— Сколько у них там было ног? Две, три, четыре?

— Хотите сказать, что вы не помните?

— Отвечай на вопросы! — рявкнул Бог. — Может, я делаю вид, что не знаю, чтобы тебя проверить. Может, я хочу посмотреть, не соблазнился ли ты, в силу моего невежества, на поклонение другим богам?

— Мне бы и в голову не пришло! — возмущенно воскликнул Гавриил.

— Надеюсь, надеюсь, — проворчал Бог. — Ладно, я пошутил — может быть. Но ты так и не ответил.

— Это двуногие существа, сэр. Я понимаю, что вы шутите, ибо как же еще они могут выглядеть?

— Вообще-то у них может быть любое количество ног, — проворчал Бог. — Нигде не указано, что разумное существо обязательно должно быть двуногим.

— Нет, сэр, вы никогда этого не утверждали. Но, насколько нам известно, человек — единственное разумное существо во вселенной.

— Насколько вам известно! — презрительно фыркнул Бог. — Звучит весьма жалко.

— Да, сэр, — сдержанно ответил Гавриил. — Позволено ли архангелу, который смеет считать себя вашим другом, поинтересоваться, где вы были?

— В отпуске, — коротко ответил Бог.

— О! — произнес Гавриил.

— Играл, — добавил Бог.

— Понятно.

— Игра — работа Бога, — напомнил Бог.

— Да, сэр. Глупо было с моей стороны об этом забыть.

— Не переживай. Даже архангелы не совершенны.

— Воистину, сэр.

— Даже Бог не совершенен.

— Если вы так утверждаете, сэр.

— Разумеется, Бог совершенен в своем несовершенстве.

— Как вам угодно, Повелитель.

— Что я сказал?

— Простите, Повелитель?

— Не обращай внимания. Иногда я развлекаюсь мгновенными провалами памяти. Ты даже не представляешь, как весело что-нибудь сказать — и тут же забыть.

— Вот уж весело… — пробормотал Гавриил.

— Тебя что-то смущает? — спросил Бог.

— А я что, спорю, что ли? — резко ответил Гавриил и подумал, что пока Бога не было, людям его очень не хватало. Никому и в голову не приходило, что с ним может оказаться еще хуже.

— Я, между прочим, вернулся кое с какими задумками, — произнес Бог.

— Это замечательно, сэр, — сказал Гавриил, вспомнив, как они радовались в те далекие дни, когда Бог впервые приступил к творению.

— Мы создадим новых существ. Будут ходить на четырех ногах утром, на двух днем и на трех вечером.

— Это разгадка тайны сфинкса, не так ли, сэр? И ответ на нее есть человек?

— Да, если подходить к вопросу метафорически.

— А как еще к нему можно подходить?

— Буквально.

— Вы хотите сказать, что у новых существ в самом деле утром будет четыре ноги? Днем две отвалятся, а к вечеру одна отрастет снова?

— Правильно! Ну, что скажешь?

— Любопытно, — осторожно произнес Гавриил.

— Тебе не понравилось…

— А что тут может понравиться? — воскликнул архангел.

— Тебе, кстати, и двуногое создание не очень пришлось по душе, когда мы все создавали.

— Нет, сэр, неправда! Я всегда утверждал, что ваши идеи Божественны!

— Верно. Но некоторые из них божественнее других, не так ли?

Поднимается ветер

За стенами станции поднимался ветер. Но двое внутри не замечали этого — на уме у них было совсем другое. Клейтон еще раз повернул водопроводный кран и подождал. Ничего.

— Стукни-ка его посильнее, — посоветовал Неришев.

Клейтон ударил по крану кулаком. Вытекли две капли. Появилась третья, повисела секунду и упала. И все.

— Ну ясно, — с горечью сказал Клейтон. — Опять забило эту чертову трубу. Сколько у нас воды в баке?

— Четыре галлона, да и то если в нем нет новых трещин, — ответил Неришев.

Не сводя глаз с крана, он беспокойно постукивал по нему длинными пальцами. Он был крупный, рослый, но почему-то казался хрупким, бледное лицо обрамляла реденькая бородка. Судя по виду, он никак не подходил для работы на станции наблюдения на далекой чужой планете. Но, к великому сожалению Корпуса освоения, давно выяснилось, что для этой работы подходящих людей вообще не бывает.

Неришев был опытный биолог и ботаник. По натуре беспокойный, он в трудные минуты поражал своей собранностью. Таким людям нужно попасть в хорошую переделку, чтобы оказаться на высоте положения. Пожалуй, именно поэтому его и послали осваивать такую неуютную планету, как Карелла.

— Наверно, придется все-таки выйти и прочистить трубу, — сказал Неришев, не глядя на Клейтона.

— Видно, так, — согласился Клейтон и еще раз изо всех сил стукнул по крану. — Но ведь это просто самоубийство! Ты только послушай!

Клейтон, краснощекий коренастый крепыш с бычьей шеей, работал наблюдателем уже на третьей планете.

Пробовал он себя и на других должностях в Корпусе освоения, но ни одна не пришлась ему по душе. ПОИМ — Первичное Обнаружение Иных Миров — сулило чересчур много всяких неожиданностей. Нет, это работа разве что для какого-нибудь сорвиголовы или сумасшедшего. А на освоенных планетах, наоборот, чересчур тихо и негде развернуться.

Вот теперешняя должность наблюдателя недурна. Знай сиди на планете, только что открытой ребятами из Первичного Обнаружения Иных Миров и обследованной роботом-спутником. Тут требуется одно: стоически выдерживать любые неудобства и всеми правдами и неправдами оставаться в живых. Через год его заберет отсюда спасательный корабль и примет его отчет. В зависимости от этого отчета планету будут осваивать дальше или откажутся от нее.

Каждый раз Клейтон клятвенно обещал жене, что следующий полет будет последним. Уж когда закончится этот год, он точно осядет на Земле и станет хозяйничать на своей маленькой ферме. Он обещал…

Однако едва кончался очередной отпуск, Клейтон снова отправлялся в путь, чтобы делать то, для чего предназначила его сама природа: стараться во что бы то ни стало выжить, пуская в ход все свое умение и выносливость.

Но на сей раз с него, кажется, и правда хватит. Они с Неришевым пробыли на Карелле уже восемь месяцев. Еще четыре — и за ними придет спасательный корабль. Если и на этот раз он уцелеет — все, баста, больше никуда!

— Слышишь? — спросил Неришев.

Далекий, приглушенный ветер вздыхал и бормотал вокруг стального корпуса станции, как легкий летний бриз.

Таким он казался здесь, внутри станции, за трехдюймовыми стальными стенами с особой звуконепроницаемой прокладкой.

— А он крепчает, — заметил Клейтон и подошел к индикатору скорости ветра.

Судя по стрелке, этот ласковый ветерок дул с постоянной скоростью восемьдесят две мили в час!

На Карелле это всего лишь легкий бриз.

— Ах, черт, не хочется мне сейчас вылезать, — сказал Клейтон. — Пропади оно все пропадом!

— А очередь твоя, — заметил Неришев.

— Знаю. Дай хоть немного поскулить сначала. Вот что, пойдем спросим у Сманика прогноз.

Они двинулись через станцию мимо отсеков, заполненных продовольствием, запасами воздуха, приборами и инструментами, запасным оборудованием; стук их каблуков по стальному полу отдавался гулким эхом. В дальнем конце виднелась тяжелая металлическая дверь, выходившая в приемник. Оба натянули маски, отрегулировали приток кислорода.

— Готов? — спросил Клейтон.

— Готов.

Они напряглись, ухватились за ручки возле двери. Клейтон нажал кнопку. Дверь скользнула в сторону, и внутрь со свистом ворвался порыв ветра. Оба низко пригнулись и, с усилием одолевая напор ветра, вошли в приемник.

Это помещение футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину служило как бы продолжением станции, но не было герметически непроницаемым. В стальной каркас стен были вделаны щитки, которые в какой-то мере замедляли и сдерживали воздушный поток. Судя по индикатору, здесь, внутри, ветер дул со скоростью тридцать четыре мили в час.

«Черт, какой ветрище, а придется еще беседовать с карелланцами», — подумал Клейтон. Но иного выхода не было. Здешние жители выросли на планете, где ветер никогда не бывает слабее семидесяти миль в час, и не могли выносить «мертвый воздух» внутри станции. Они не могли дышать там, даже когда люди уменьшали содержание кислорода до обычного на Карелле. В стенах станции у них кружилась голова, и они сразу пугались. Пробыв там немного, они начинали задыхаться, как люди в безвоздушном пространстве.

А ветер со скоростью тридцать четыре мили в час — это как раз та средняя величина, которую могут выдержать и люди, и карелланцы.

Клейтон и Неришев прошли по приемнику. В углу лежал какой-то клубок, нечто вроде высушенного осьминога. Клубок зашевелился и учтиво помахал двумя щупальцами.

— Добрый день, — поздоровался Сманик.

— Здравствуй, — ответил Клейтон. — Что скажешь об этой погоде?

— Отличная погода, — сказал Сманик.

Неришев потянул Клейтона за рукав.

— Что он говорит? — спросил он и задумчиво кивнул, когда Клейтон перевел ему слова Сманика.

Неришев был не так способен к языкам, как Клейтон. Он пробыл здесь уже восемь месяцев, но язык карелланцев все еще казался ему совершенно невразумительным набором щелчков и свистков. Появились еще несколько карелланцев и тоже вступили в разговор. Все они походили на пауков или осьминогов, у всех были маленькие круглые тела и длинные гибкие щупальца. Самая удобная форма тела на этой планете, и Клейтон частенько ловил себя на том, что завидует им. Для него станция — единственное надежное прибежище, а для этих вся планета — дом родной.

Нередко он видел, как карелланец шагает против ураганного ветра: семь-восемь щупалец намертво впивались в почву, а остальные тянулись вперед в поисках новой опоры. Или же они катились по ветру, словно перекати-поле, плотно обвив себя всеми щупальцами, — ни дать ни взять плетеная корзинка. А как весело и дерзко управляются они со своими сухопутными кораблями, как лихо мчатся по ветру, точно гонимые им облака.

«Что ж, зато на Земле они выглядели бы преглупо», — подумал Клейтон.

— Какая будет погода? — спросил он Сманика.

Карелланец на минуту призадумался, втянул в себя воздух и потер два щупальца одно о другое.

— Пожалуй, ветер еще немного усилится, — сказал он наконец. — Но ничего страшного не будет.

Теперь призадумался Клейтон. «Ничего страшного» для карелланца может означать гибель для землянина. И все-таки это звучит утешительно.

Они с Неришевым вновь ушли на станцию и закрыли за собой дверь.

— Слушай, — сказал Неришев, — если ты предпочитаешь переждать…

— Уж лучше скорее отделаться.

Единственная тусклая лампочка под потолком освещала блестящую, гладкую громаду Зверя. Так они прозвали машину, созданную специально для передвижения по Карелле.

Зверь был весь бронированный, как танк, и обтекаемый, как полушарие. В мощной стальной броне были прорезаны смотровые щели, забранные небьющимся стеклом, толщиной и прочностью не уступающим стали. Центр тяжести танка был расположен очень низко: основная масса двенадцатитонной громады размещалась у самого днища. Зверь закрывался герметически. Его тяжелый дизельный двигатель и все входные и выходные отверстия были снабжены особыми пыленепроницаемыми покрышками. Эта неподвижная махина на шести колесах с толстенными шинами напоминала некое доисторическое чудовище.

Клейтон залез внутрь, надел шлем и защитные очки, пристегнулся к мягкому сиденью. Потом включил мотор, прислушался и кивнул.

— В порядке, — сказал он. — Зверь готов к прогулке. Иди наверх и открой дверь гаража.

— Счастливо, — сказал Неришев и вышел.

Клейтон внимательно проверил приборы: да, все технические новинки, изготовленные специально для Зверя, работают отлично. Через минуту по радио раздался голос Неришева:

— Открываю дверь.

— Давай.

Тяжелая дверь скользнула в сторону, и Клейтон вывел Зверя.

Станция стояла на широкой пустой равнине. Конечно, горы могли бы хоть немного защитить от ветра, но горы на Карелле беспрестанно возникают и рушатся. Впрочем, на равнине есть и свои опасности. И чтобы избежать хотя бы самых грозных, вокруг станции установлены прочные стальные надолбы. Они стоят очень близко друг к другу и нацелены остриями наружу, точно старинные противотанковые укрепления, да и служат, собственно, тем же целям.

Клейтон повел Зверя по одному из узких извилистых проходов, проложенных в гуще этой стальной щетины. Выбрался на открытое место, отыскал водопроводную трубу и двинулся вдоль нее. На небольшом экране засветилась белая линия. Она будет показывать малейшую поломку или чужеродное тело в этой трубе.

Впереди простиралась однообразная скалистая пустыня. Время от времени на глаза Клейтону попадался одинокий низкорослый кустик. Ветер, приглушенный урчанием мотора, дул прямо в спину.

Клейтон взглянул на индикатор скорости ветра. Девяносто две мили в час!

Клейтон уверенно продвигался вперед, тихонько мурлыча что-то себе под нос. Временами слышался треск — камешки, гонимые ураганным ветром, барабанили по танку. Они отскакивали от толстой стальной шкуры Зверя, не причиняя ему никакого вреда.

— Все в порядке? — спросил по радио Неришев.

— Как нельзя лучше, — ответил Клейтон.

Вдалеке он различил сухопутный корабль карелланцев, — футов сорок в длину, довольно узкий, корабль проворно скользил вперед на грубых деревянных катках. Паруса были сработаны из древесины лиственного кустарника — на планете их было всего несколько пород.

Поравнявшись с Клейтоном, карелланцы помахали ему щупальцами. Они, видимо, направлялись к станции.

Клейтон вновь стал следить за светящейся линией. Теперь шум ветра стал громче, его рев перекрывал даже звук мотора. Скорость его по индикатору составляла уже девяносто семь миль в час.

Клейтон угрюмо, неотрывно глядел в иссеченное песком смотровое стекло. Вдалеке сквозь пыльные вихри смутно маячили зазубрины скал. По корпусу Зверя барабанили камешки, и стук их глухо отдавался внутри. Клейтон заметил еще один сухопутный корабль, потом еще три. Они упрямо продвигались против ветра.

Странно: с чего это их всех вдруг потянуло на станцию? Клейтон вызвал по радио Неришева.

— Как дела? — спросил Неришев.

— Я уже почти добрался до колодца, поломки пока не видно, — сказал Клейтон. — Кажется, к тебе туда едет целая орава карелланцев?

— Да. С подветренной стороны приемника уже стоят шесть кораблей и подходят новые.

— Пока у нас с ними еще не бывало никаких неприятностей, — задумчиво проговорил Клейтон. — Как по-твоему, в чем тут дело?

— Они привезли с собой еду. Может, у них какой-нибудь праздник…

— Может быть. Смотри там, поосторожней!

— Не беспокойся. Ты сам будь осторожен и давай скорей назад…

— Нашел поломку! После поговорим.

Поломка отражалась на экране белым пятном. Вглядевшись сквозь смотровое стекло, Клейтон понял, что по трубе, верно, прокатилась каменная глыба, смяла ее и покатилась дальше.

Он остановил танк с подветренной стороны трубы. Скорость ветра достигала уже ста тринадцати миль в час. Клейтон выскользнул из Зверя, прихватив несколько отрезков трубы, материал для заплат, паяльную лампу и ящик с инструментами. Все это он обвязал вокруг себя, а сам привязался к танку прочным нейлоновым канатом.

Снаружи ветер сразу его оглушил. Он грохотал и ревел, точно яростный морской прибой. Клейтон увеличил подачу кислорода в маску и принялся за работу.

Через два часа он наконец закончил ремонт, на который обычно хватает пятнадцати минут. Одежда его была изорвана в клочья, воздухоотвод забит песком и пылью.

Клейтон вскарабкался обратно в танк, задраил люк и без сил повалился на пол. Под порывами ветра танк начал вздрагивать. Но Клейтон не обратил на это никакого внимания.

— Алло! Алло! — кричал Неришев по радио.

Клейтон устало взобрался на сиденье и отозвался.

— Скорей назад, Клейтон! Отдыхать сейчас некогда. Ветер уже сто тридцать! По-моему, надвигается буря!

Буря на Карелле! Клейтону даже думать об этом не хотелось. За все восемь месяцев такое случилось только один раз, скорость ветра дошла тогда до ста шестидесяти миль.

Он развернул танк и тронулся в обратный путь, прямо навстречу ветру. Он дал полный газ, но машина ползла ужасающе медленно. Три мили в час — вот и все, что можно было выжать из мощного мотора при встречном ветре скоростью сто тридцать восемь миль в час.

Клейтон глядел упорно вперед. Судя по длинным струям пыли и песка, все вихри бескрайних небес устремились в одну-единственную точку — в его смотровое стекло. Каменные обломки, подхваченные ветром, летели навстречу, росли на глазах и обрушивались все на то же стекло. И всякий раз Клейтон невольно съеживался и втягивал голову в плечи.

Мотор начал захлебываться и давать перебои.

— Нет, нет, малыш, — выдохнул Клейтон. — Не сдавай, погоди! Сначала доставь меня домой, а там как хочешь. Уж пожалуйста!

Он прикинул, что до станции еще миль десять, и все против ветра.

Вдруг что-то загрохотало, будто с горы низвергалась лавина. Это грохотала каменная глыба величиной с дом. Ветер не мог поднять такую громадину и просто катил ее, вспахивая ею каменистую почву, как плугом.

Клейтон круто повернул руль. Мотор надрывно взревел, и танк невыносимо медленно отполз в сторону, давая глыбе дорогу. Клейтон смотрел, как она надвигается, его трясло; он барабанил кулаком по приборной доске:

— Скорей, крошка, скорей!

Глыба с грохотом пронеслась мимо, она делала добрых тридцать миль в час.

— Чуть не шарахнуло, — сказал себе Клейтон.

Он попытался снова повернуть Зверя против ветра по направлению к станции, но не тут-то было.

Мотор выл и ревел, силясь справиться с тяжелой машиной, но ветер, как неумолимая серая стена, отталкивал ее прочь.

Стрелка индикатора показывала уже сто пятьдесят девять в час.

— Как ты там? — спросил по радио Неришев.

— Превосходно! Не мешай, я занят.

Клейтон поставил танк на тормоза, отстегнулся от сиденья и кинулся к мотору. Отрегулировал зажигание, проверил смесь и поспешил назад к рулю.

— Эй, Неришев! Этот мотор скоро сдохнет!

Долгое мгновение Неришев не отвечал. Потом спросил очень спокойно:

— А что с ним случилось?

— Песок! — сказал Клейтон. — Ветер гонит его со скоростью сто пятьдесят девять миль в час. Песок в подшипниках, в форсунках, всюду и везде. Проеду сколько удастся.

— А потом?

— А потом поставлю парус, — отвечал Клейтон. — Надеюсь, мачта выдержит.

Теперь он был поглощен одним: вел машину. При таком ветре Зверем нужно было управлять, как кораблем в бурном море. Клейтон набрал скорость, когда ветер дул ему в корму, потом круто развернулся и пошел против ветра.

На этот раз Зверь послушался и лег на другой галс.

Что ж, больше ничего не придумаешь. Весь путь против ветра нужно пройти, беспрестанно меняя галс. Он стал поворачивать, но даже на полном газу машина не могла держать против ветра круче, чем на сорок градусов.

Целый час Клейтон рвался вперед, поминутно меняя галс и делая три мили для того, чтобы продвинуться на две. Каким-то чудом мотор все еще работал. Клейтон мысленно благословлял его создателей и умолял двигатель продержаться еще хоть сколько-нибудь.

Сквозь слепящую завесу песка и пыли он увидел еще один карелланский корабль. Паруса у него были зарифлены, и он кренился набок так, что страшно было смотреть. И все же он довольно бойко продвигался против ветра и вскоре обогнал Зверя.

«Вот счастливчики, — подумал Клейтон. — Сто шестьдесят пять миль в час для них — всего лишь попутный ветерок!»

Вдали показалось серое полушарие станции.

— Я все-таки доберусь! — завопил Клейтон. — Открывай ром, Неришев, дружище! Ох и напьюсь же я сегодня!

Мотор словно того и ждал — тут-то он и заглох.

Клейтон яростно выругался и поставил танк на тормоза. Проклятое невезенье! Дуй ветер ему в спину, он бы преспокойно прикатил домой. Но ветер, разумеется, дул прямо в лоб.

— Что думаешь делать? — спросил Неришев.

— Сидеть тут, — ответил Клейтон. — Когда ветер поутихнет и начнется ураган, я приду пешком.

Двенадцатитонная махина вся содрогалась и дребезжала под ударами ветра.

— Знаешь, что я тебе скажу? — продолжал Клейтон. — Теперь-то уж я наверняка подам в отставку.

— Да ну? Ты серьезно?

— Совершенно серьезно. У меня в Мэриленде ферма с видом на Чесапикский залив. И знаешь, что я буду делать?

— Что же?

— Разводить устриц. Понимаешь, устрица… Что за черт!

Станция медленно уплывала прочь, ее словно относило ветром. Клейтон протер глаза: уж не спятил ли он? Потом вдруг понял, что танк хоть и на тормозах, хоть и обтекаемой формы, но ветер неуклонно оттесняет его назад.

Клейтон со злостью нажал кнопку на распределительном щите и выпустил сразу правый и левый якоря. Они с тяжелым звоном ударились о камни, заскрипели и задребезжали стальные тросы. Клейтон вытравил семьдесят футов стального каната, потом закрепил тормоза лебедки. Танк вновь стоял как вкопанный.

— Я отдал якоря, — сообщил Клейтон Неришеву.

— И что, держат?

— Пока держат.

Клейтон закурил и откинулся на спинку кресла. Каждая мышца ныла от напряжения. Веки дергались от усталости: ведь он столько времени неотрывно следил за направлением ветра, который обрушивался то справа, то слева. Клейтон закрыл глаза и попытался хоть немного отдохнуть.

Свист ветра прорезал стальную обшивку танка. Ветер выл, стонал, дергал и тряс машину, словно искал, за что бы уцепиться на ее гладком, полированном корпусе. Когда он достиг ста шестидесяти девяти миль в час, вырвало щитки вентилятора.

«Счастье, что на мне герметически закрытые очки, а то бы я ослеп, — подумал Клейтон, — и если бы не кислородная маска — непременно бы задохся».

В кабине вихрем закружилась густая пыль, насыщенная электричеством.

По корпусу танка, точно пулеметная очередь, застучали камешки. Теперь они ударяли куда сильнее прежнего. Интересно, много ли им нужно, чтобы пробить стальную броню насквозь?

В такие минуты Клейтону всегда бывало нелегко сохранять хладнокровие и рассудительность. Он особенно остро ощущал, как уязвима человеческая плоть, и с ужасом думал, что грозным силам Вселенной ничего не стоит его раздавить. Зачем он здесь? Человеку здесь не место, он должен оставаться на Земле, где воздух тих и спокоен. Вернуться бы только домой…

— Как ты там? — спросил Неришев.

— Отменно, — устало ответил Клейтон. — А у тебя как?

— Неважно. Вся постройка дрожит и вибрирует. Если этот ветер надолго, фундамент может не выдержать.

— А наши еще собираются устроить тут заправочную станцию, — сказал Клейтон.

— Ну, ты же знаешь, в чем суть. Карелла — единственная твердая планета между Энгарсой и Южным Каменным Поясом. Все остальные — газовые гиганты.

— Придется им строить свою станцию прямо в космосе.

— А ты знаешь, во сколько это обойдется?

— Да пойми ты, черт побери, дешевле построить новую планету, чем держать заправочную станцию на этой!

Клейтон сплюнул: рот у него был набит пылью.

— Хотел бы я уже очутиться на спасательном корабле! Много у тебя там карелланцев?

— Штук пятнадцать сидят в приемнике.

— Ничего угрожающего?

— По-моему, нет, но ведут себя как-то странно.

— А что?

— Сам не знаю, — отвечал Неришев. — Только не нравится мне это.

— Ты бы лучше не вылезал в приемник, что ли. Говорить с ними ты все равно не можешь, а я хочу застать тебя целым и невредимым, когда вернусь. — Он запнулся. — Если, конечно, вернусь.

— Прекрасно вернешься, — пообещал Неришев.

— Ясно, вернусь… Ах, черт!

— Что такое? Что случилось?

— На меня летит скала! После поговорим.

И Клейтон уставился на каменную громадину: черное пятно быстро увеличивалось, приближаясь к нему с наветренной стороны. Оно надвигалось прямиком на его неподвижный беспомощный танк. Клейтон мельком глянул на индикатор. Сто семьдесят четыре в час! Не может этого быть! Впрочем, и в земной стратосфере реактивная струя бьет со скоростью двести миль в час.

Камень, уже огромный как дом, все рос, надвигался, катился на Зверя.

— Сворачивай! Прочь! — заорал ему Клейтон, изо всех сил колотя по приборной доске.

Но камень под чудовищным напором ветра неуклонно мчался вперед.

С криком отчаяния Клейтон нажал на кнопку и освободил оба якоря. Втягивать их не было времени, даже если бы лебедка выдержала нагрузку. А камень все ближе…

Клейтон отпустил тормоза.

Зверь, подгоняемый ветром в сто семьдесят восемь миль в час, стал набирать скорость. Через несколько секунд он делал уже тридцать восемь миль в час, но в зеркале заднего обзора Клейтон видел, что камень нагоняет.

Когда он был уже совсем близко, Клейтон рванул руль влево. Танк угрожающе накренился, вильнул в сторону, заскользил как по льду и едва не опрокинулся. Клейтон намертво вцепился в руль управления, стараясь выровнять машину.

«Надо же! Танк весит двенадцать тонн, а я развернул его по ветру, как парусную лодчонку, — подумал он. — Бьюсь об заклад, никому это до меня не удавалось!»

Камень величиной с добрый небоскреб пронесся мимо. Тяжелый танк чуть покачнулся и грузно осел на все свои шесть колес.

— Клейтон! Что случилось? Ты жив?

— Живехонек, — задыхаясь выговорил Клейтон. — Но мне пришлось убрать якоря. Меня сносит по ветру!

— А повернуть можешь?

— Пробовал — чуть не опрокинулся.

— Куда же тебя сносит?

Клейтон посмотрел вдаль. Впереди, окаймляя равнину, дыбились грозные черные скалы.

— Еще миль пятнадцать — и я врежусь в скалы. При такой скорости этого ждать недолго.

Клейтон снова нажал на тормоза. Шины завизжали, прокладки тормозов яростно задымились. Но ветер — уже сто восемьдесят три в час — даже не заметил такого пустяка. Танк сносило теперь со скоростью сорок четыре мили в час.

— Попробуй паруса! — закричал Неришев.

— Не выдержат.

— А ты попробуй. Другого выхода нет! Здесь уже сто восемьдесят пять в час. Вся станция трясется! Камни срывают надолбы. Боюсь, пробьет стены и расплющит…

— Хватит, — прервал Клейтон. — Мне тут не до тебя.

— Не знаю, выдержит ли станция. Слушай, Клейтон, попробуй…

Радио вдруг захлебнулось и умолкло. Настала зловещая тишина.

Клейтон несколько раз стукнул по приемнику, потом махнул рукой. Танк сносило уже со скоростью сорок девять миль в час. Скалы вырастали перед ним с устрашающей быстротой.

«Ну что ж, — сказал себе Клейтон. — Вот и все».

Он выпустил последний запасной якорь. Стальной трос протянулся более чем на двести футов, и скорость Зверя замедлилась до тридцати миль в час. Якорь волочился следом и взрывал почву, как плуг на реактивном двигателе.

Теперь Клейтон включил парусный механизм. Земные инженеры установили его на танке точно так же, как на маленьких моторных лодках, выходящих в океан, на всякий случай ставят невысокую вспомогательную мачту и парус. Парус — страховка на случай, если откажет мотор. На Карелле человеку ни за что не добраться до дому, если его машина откажет. Тут без дополнительной энергии пропадешь.

Мачта — короткий мощный стальной столб — выдвинулась сквозь задраенное отверстие в крыше. Ее тут же со всех сторон закрепили магнитные каркасы и подпорки. На мачте тотчас развернулась металлическая кольчуга паруса. Поднимался он при помощи шкота — тройного каната гибкой стали; Клейтон управлял им, орудуя лебедкой.

Парус был площадью всего в несколько квадратных футов. Однако он увлекал вперед двенадцатитонное чудовище с замкнутыми тормозами и якорем, выпущенным на всю длину стального каната в двести пятьдесят футов.

Это не так трудно… когда скорость ветра — сто восемьдесят пять миль в час.

Клейтон вытравил шкот и повернул Зверя боком к ветру. Но этого оказалось недостаточно. Он опять взялся за лебедку и повернул парус еще круче к ветру.

Ураган ударил в бок, громоздкий танк угрожающе накренился, колеса с одной стороны поднялись в воздух. Клейтон поспешно убрал несколько футов шкота. Металлическая кольчуга вздрагивала и скрипела под свирепыми порывами ветра.

Искусно маневрируя оставшейся узкой полоской паруса, Клейтон ухитрялся кое-как удерживать все шесть колес танка на грунте и держался нужного курса.

В зеркало он видел позади черные зубчатые скалы. Это был его подветренный берег — берег, где ждало крушение. Но он все-таки выбрался из ловушки. Медленно, фут за футом, парус оттаскивал его прочь.

— Молодчина! — кричал Клейтон мужественному Зверю.

Но недолго он торжествовал победу; раздался оглушительный звон, и что-то со свистом пронеслось у самого виска. При ветре сто восемьдесят в час мелкие камушки уже пробивали броню. То, что обрушилось сейчас на Клейтона, можно сравнить разве что с беглым пулеметным огнем. Карелланский ветер рвался в отверстия, пробитые камешками, пытаясь свалить его на пол.

Клейтон отчаянно цеплялся за руль. Парус трещал. Кольчуга эта была сплетена из самых прочных и гибких металлических сплавов, но против такого урагана и ей долго не устоять; короткая толстая мачта, укрепленная шестью могучими тросами, раскачивалась, как тонкая удочка.

Тормозные прокладки начинали сдавать; Зверя несло уже со скоростью пятьдесят миль в час.

Клейтон так устал, что не мог ни о чем думать. Руки его судорожно сжимали руль, он машинально вел танк и, щуря воспаленные глаза, яростно всматривался в бурю.

С треском разорвался парус. Обрывки с минуту полоскались по ветру, потом мачта рухнула. Порывы ветра достигали теперь ста девяноста миль в час.

И Клейтона понесло назад, на скалы. А потом ветер дошел до ста девяноста двух миль в час, подхватил стальную махину, ярдов двенадцать нес ее по воздуху, вновь швырнул на колеса. От удара лопнула передняя шина, за ней — сразу же две задние. Клейтон опустил голову на руки и стал ждать конца.

И вдруг Зверь остановился как вкопанный. Клейтона кинуло вперед. Привязной ремень мгновенье удерживал его в кресле, потом лопнул. Клейтон ударился лбом о приборную доску и свалился оглушенный, весь в крови.

Он лежал на полу и сквозь пелену, которая обволакивала сознание, силился сообразить, что же произошло. Мучительно медленно вскарабкался опять в кресло, смутно понимая, что кости целы. Живот, наверное, весь ободран. Изо рта текла кровь.

Наконец, поглядев в зеркало, он понял, что случилось. Дополнительный якорь, который волочился за танком на длинном канате, зацепился за какой-то каменный выступ и застрял, рывком остановив танк меньше чем в полумиле от скал. Спасен!

Пока — спасен…

Но ветер не унимался. Он дул уже со скоростью ста девяноста трех миль в час. С оглушительным ревом он опять поднял Зверя в воздух, швырнул его оземь, снова поднял и снова швырнул. Стальной канат гудел как гитарная струна. Клейтон цеплялся за кресло руками и ногами. «Долго не продержаться», — думал он. Но если не цепляться изо всех сил, его просто-напросто размажет по стенам бешено скачущего танка…

Впрочем, канат тоже может лопнуть — и он полетит кувырком прямо на скалы.

И он цеплялся. Танк снова взлетел в воздух, и тут Клейтон на миг поймал взглядом индикатор. Душа у него ушла в пятки. Все. Конец. Погиб. Нельзя продержаться, когда этот проклятый ветер дует со скоростью сто восемьдесят семь в час! Это уж чересчур!

Сколько?! Сто восемьдесят семь? Значит, ветер начал спадать!

Сперва Клейтон просто не поверил. Однако стрелка медленно, но верно ползла вниз. При ста шестидесяти в час танк перестал скакать и покорно остановился на якорной цепи. При ста пятидесяти ветер переменил направление — верный признак, что буря стихает.

Когда стрелка индикатора дошла до отметки сто сорок две мили в час, Клейтон позволил себе роскошь потерять сознание.

К вечеру за ним пришли карелланцы. Искусно маневрируя двумя огромными сухопутными кораблями, они подошли к Зверю, привязали к нему крепкие лианы — куда более прочные, чем стальные канаты, — и на буксире приволокли изувеченный танк обратно на станцию.

Они принесли Клейтона в приемник, а Неришев перетащил его в тишину и покой станции.

— Ни одна кость не сломана, только нескольких зубов не хватает, — сообщил ему Неришев. — Но на тебе живого места нет.

— Все-таки мы выстояли, — сказал Клейтон.

— Еле-еле. Защитная ограда вся разрушена. В станцию прямиком врезались два огромных валуна, она едва выдержала. Я проверил фундамент, ему тоже здорово досталось. Еще одна такая переделка — и мы…

— И мы опять как-нибудь да выстоим! Мы земляне, нас не так-то легко одолеть! Правда, за все восемь месяцев такого еще не бывало. Но еще четыре — и за нами придет корабль. Выше голову, Неришев! Идем!

— Куда!

— Хочу потолковать с этим чертовым Смаником.

Они вышли в приемник. Там было полным-полно карелланцев. Снаружи, с подветренной стороны станции, пришвартовалось несколько десятков сухопутных кораблей.

— Сманик! — окликнул Клейтон. — Что тут такое происходит?

— Летний праздник, — сказал Сманик. — Наш ежегодный великий праздник.

— Гм. А как насчет того ветра? Что ты теперь о нем думаешь?

— Я бы определил его как умеренный, — сказал Сманик. — Ничего опасного, но немного неприятно для прогулок под парусом.

— Вот как, неприятно! Надеюсь, впредь ты будешь предсказывать поточнее.

— Всегда угадывать погоду очень трудно, — возразил Сманик. — Мне очень жаль, что мой последний прогноз оказался неверным.

— Последний? Как так? Почему?

— Вот это, — продолжал Сманик и широко повел щупальцем вокруг, — весь мой народ, племя Сиримаи. Мы отпраздновали Летний праздник. Теперь лето кончилось, и нам нужно уходить.

— Куда?

— В пещеры на дальнем западе. Отсюда на наших кораблях две недели ходу. Мы укроемся в пещерах и проживем там три месяца. Там мы будем в безопасности.

У Клейтона вдруг засосало под ложечкой.

— В безопасности от чего, Сманик?

— Я же сказал тебе. Лето кончилось. Теперь надо искать спасения от ветра, от сильных зимних бурь.

— Что такое? — спросил Неришев.

— Погоди минуту.

Мысли обгоняли одна другую. Бешеный ураган, едва не стоивший ему жизни, — это, по определению Сманика, безобидный умеренный ветер. Зверь вышел из строя, передвигаться по Карелле не на чем. Защитная ограда разрушена, фундамент станции расшатан, а корабль придет за ними только через четыре месяца!

— Пожалуй, мы тоже поедем с вами на ваших кораблях, Сманик, и укроемся с вами в пещерах… укроемся там…

— Разумеется, — равнодушно ответил Сманик.

«Что-то из этого выйдет, — сам себе сказал Клейтон, и у него опять засосало под ложечкой, куда сильнее, чем во время урагана. — Нам ведь нужно больше кислорода, другую еду, запас воды…»

— Да что там такое? — нетерпеливо спросил Неришев. — Какого черта он тебе наговорил? Ты весь позеленел!

— Он говорит, настоящий ветер только начинается.

Оба оцепенело уставились друг на друга.

А ветер крепчал.

Предварительный просмотр

В одно прекрасное сентябрьское утро Питер Гонориус, разбирая почту, обнаружил директиву местного Отдела родственных уз, безоговорочно требовавшую, чтобы он женился до 1 октября. В противном случае он-де проявит неуважение к государственной и местной Инструкциям по моногамии и понесет наказание вплоть до заключения в Лунавилле сроком от одного до пяти лет.

Гонориус пришел в ужас: в августе он заполнил формуляр на Продление статуса, который к сегодняшнему дню должны рассмотреть в установленном порядке. Это дало ему шесть дополнительных месяцев для селекции невесты. Теперь же у него оставались жалкие две недели на то, чтобы либо подчиниться директиве, либо погасить все и отчалить в Мексику. А уж в 2038 году это было не самой желанной альтернативой.

Проклятье!

В тот же день за завтраком Гонориус обсудил ситуацию со своим другом графом Унгерфьордом.

— Черт побери, это несправедливо с их стороны! — заявил Гонориус. — Кто-то там, в верхах, преследует меня. Но за что? Я не бунтовщик какой-нибудь. Я не хуже других знаю, что брак — это непременная сделка между индивидом и обществом, фундамент, на котором покоится государственная безопасность. Дьявол, да я не хочу жениться! Я просто еще не подобрал себе пару.

— Может быть, ты излишне суетлив? — предположил Унгерфьорд. Он был женат уже почти месяц. Взаимоотношения полов не представляли для него проблемы.

Гонориус покачал головой.

— Сейчас я готов на все, лишь бы не допустить несчастья. Вся беда в том, что, несмотря на компьютеризованную карточку и ультрасовременную технологию электронного сватовства, никогда заранее не скажешь, ту женщину ты выбрал или нет. А когда поймешь на собственной шкуре, уже слишком поздно что-либо менять.

— Да, — самодовольно согласился Унгерфьорд, — именно в такой ситуации как раз и оказывается большинство.

— Неужели нет исключений?

— Собственно говоря, существует один способ избавиться от неуверенности. Я сам воспользовался им. Именно так я нашел Джейни. Я не упоминал о нем ранее, потому что, как мне известно, ты не очень-то склонен нарушать закон.

— Разумеется, я стараюсь вести высоконравственный образ жизни, — сказал Гонориус. — Но ведь дело-то действительно очень серьезное, и я готов проявить гибкость. Кого я должен убить?

— Так далеко мы еще не зашли, — успокоил Унгерфьорд. Он нацарапал на бумаге несколько строчек. — Отправляйся-ка вот по этому адресу и поговори с мистером Фьюлером. Он возглавляет Тайную компьютерную службу. Скажи ему, что тебя послал я.

Во времена, к которым относятся наши события, Тайная компьютерная служба размещалась в нескольких пыльных конторских помещениях в запустелом районе Линкольновского центра, где скрывалась под вывеской «Оптовая торговля б/у матчастью и матобеспечением». Секретарша Фьюлера, миловидная энергичная молодая женщина по имени Дина Гребс, провела Гонориуса в кабинет шефа. Фьюлер оказался низкорослым, пухленьким, лысеющим, дружелюбным, краснощеким человечком с умными карими глазами и обезоруживающими манерами. Он отделал свой кабинет под гостиную в английском стиле, но добился лишь того, что комната стала походить на уголок мебельного магазина.

— Вы обратились как раз туда, куда нужно, — заверил Фьюлер, едва познакомившись с ситуацией. — Государство требует, чтобы мы сочетались браком ради стабильности общества. Общеизвестно, что большинство недовольных, бунтовщиков, психопатов, растлителей малолетних, поджигателей, социал-реформаторов, анархистов и тому подобных личностей — это одинокие, неженатые типы, которым нечем заняться и которые способны лишь заботиться о собственной персоне и замышлять свержение существующего строя. Таким образом, бракосочетание есть обязательный акт лояльности по отношению к правительству. И разумеется, никто не будет оспаривать ни этот, ни любой другой вывод Национальной палаты матерей. Все мы признаем необходимость брака. В качестве единственного условия мы выдвигаем лишь то, чтобы он был надежным или по крайней мере терпимым, поскольку такое положение дел лучше удовлетворяет нуждам как индивидуума, так и государства.

— Да! — сказал Гонориус. — Именно поэтому я пришел к вам. Какие у вас есть практические…

Но Фьюлера не так-то просто было лишить слова.

— Что нам необходимо — так это научные методы освобождения брака от фактора неопределенности. Компьютеризованного сватовства недостаточно: нам нужен способ, который позволил бы взглянуть на фактический итог предполагаемого брака, и только после этого мы могли бы решить, вступать нам в брак или нет. Мы должны видеть, как эта штука работает, прежде чем заводить музыку в доме на шестьдесят или семьдесят лет.

— Если бы! — сказал Гонориус. — Но это невозможно. Или у вас, по счастью, имеется талантливая цыганка с исправным хрустальным шаром?

— Выход есть! — сказал Фьюлер улыбаясь.

— Что, кто-нибудь изобрел машину времени?

— Да, только вы знаете ее под другим именем. Она называется «Синтезатор и имитатор политических факторов».

— Я слышал о нем, — сказал Гонориус. — Это тот самый сверхкомпьютер, спрятанный под горой в Северной Дакоте, который вечно высчитывает, что именно одна данная страна собирается сотворить с какой-нибудь другой данной страной. Но я не понимаю, что этот компьютер может сказать о моей будущей жене, если только она не окажется генералом или кем-нибудь еще в этом роде.

— Вдумайтесь, мистер Гонориус! Есть машина, созданная специально для того, чтобы предсказывать и имитировать взаимодействия между различными группами и подгруппами людей. А что, если мы используем ее в целях предсказания и имитации возможных взаимодействий двух индивидуумов?

— Это было бы великолепно, — сказал Гонориус. — Но СИПФ охраняется тщательнее, чем Форт-Нокс.

— Мой мальчик, караулить золото просто, намного сложнее таить информацию, даже если сверху взгромоздить гору! В руках и продажных операторов, и операторов-идеалистов уже сам канал ввода данных — канал, от которого зависит информационное питание имитатора, может вдруг превратиться в канал вывода данных. Я, конечно, ни словом не намекну, как осуществляется программирование: у нас свои методы. Я только скажу, что имитатор может выстроить картину вашего возможного будущего брака с любой женщиной, какую ни пожелаете, и сымитировать конечный результат только для вас одного.

— Не пойму, как вы подберетесь к имитатору ближе чем на десять миль.

— А нам и не нужно подбираться. Мы завладеем терминалом.

Гонориус тихонько присвистнул, переводя дыхание. Он был в восхищении от хладнокровной наглости этого человечка.

— Мистер Фьюлер, когда я могу начать?

Вопрос о гонораре был быстро улажен, и Фьюлер сверился с расписанием.

— Поскольку ваше дело не терпит отлагательства, я могу выделить для вас десять минут машинного времени послезавтра. Приходите сюда в полдень, мисс Гребс проводит вас к терминалу и проинструктирует, что нужно делать. Не забудьте принести с собой карточки данных на вас и на ваших предполагаемых жен!

К условленному часу Гонориус все обстоятельно подготовил. В конвертике он принес карточки данных на пятнадцать кандидаток. Этих особ рекомендовала ему Служба компьютеризованного сватовства — первоклассное агентство с Мэдисон-авеню, сотрудники которого любовно отобрали пятнадцать претенденток из Национального объединения резерва одиноких женщин Америки (НОРОЖА), основываясь на их ответах на 1006 тщательно составленных вопросов. Эти женщины были известны Гонориусу только по номерам: анонимность сохранялась вплоть до того момента, когда жених получал разрешение на моногамный брак. Все эти женщины добровольно избрали статус «мгновенной доступности»; единственное, что требовалось от Гонориуса, — это засвидетельствовать свою готовность жениться на любой из них. (Из карточки данных Гонориуса явствовало, помимо прочего, что он высокого роста, с пышной шевелюрой, привлекателен, имеет ровный характер, добр к детям и мелким животным, зарабатывает тридцать пять тысяч долларов в год, будучи самым молодым президентом фирмы «Глип электроникс» за всю ее историю, и перед ним открыты поистине неограниченные перспективы. Большинство кандидаток мечтали урвать жениха с такой спецификацией. Гонориус являл собой пример добрачного заблуждения, впасть в которое жаждали многие женщины.)

Мисс Гребс привела Гонориуса на старую автомобильную стоянку на Декальб-авеню. Терминал компьютера был спрятан там в кузове мебельного фургона. Два техника, переодетые бродягами, ввели Гонориуса в затемненную клетушку внутри фургона, где мягко, словно бы разговаривая сам с собой, гудел терминал. Техники усадили Питера в большое командное кресло и укрепили у него на лбу и запястьях психометаллические электроды.

Мисс Гребс взяла карточки.

— Сегодня у нас хватит времени только на одну из них, — сказала она. — Перед вами пройдут события пяти лет жизни, но они будут спрессованы в десять минут реального времени, так что держитесь! С какой карточки начнем?

— Неважно, — сказал Гонориус. — Они все похожи. Я имею в виду карточки. Начните с верхней.

Мисс Гребс ввела карточку в терминал. Аппарат нежно заурчал, и Гонориус ощутил покалывание на дне глазных яблок. Мир вокруг затуманился. Когда в глазах прояснилось, он увидел себя со стороны и рядом с собой — прелестную миниатюрную девушку с длинными черными волосами.

Это была Мисс 1734-АВ-2103Ц.

Информация подавалась в форме сериала из отдельных кадров и монтажных кусков. Он увидел себя и 1734-ю за обедом в затейливом итальянском ресторанчике, а затем Они прогуливались рука об руку по Бликер-стрит. Вот Они на Вашингтон-сквер у фонтана. Она играет на гитаре и поет народную песню. Как Она прелестна! И как же Они были счастливы! Вот Они лежат рядышком перед крохотным камином в небольшой квартирке на Гей-стрит. Ее волосы уже расчесаны на прямой пробор. Вот Она в солнцезащитных очках читает сценарий: Она собирается сниматься в кино! Но из этого ничего не вышло, и в следующем эпизоде Они уже живут в сногсшибательной квартире в Саттон-Плейсе, и Она угрюмо жарит Ему на обед рубленые бифштексы. (Они поссорились: между Ними царило молчание — Он читал свой «Уолл-стрит джорнэл», а Она листала книги по астрологии.) А вот Они живут в Коннектикуте в прекрасном старом доме, окруженном щербатым забором из врытых в землю рельсов, большую солнечную детскую Они превратили в кладовку. Той зимой Он много катался на лыжах в одиночку, а Она изучала тантры в кружке буддистов в Мэриленде. Когда Она вернулась, у Нее была уже короткая стрижка и Она умела бесконечно долго сидеть в безупречной позе лотоса. Ее немигающие глаза смотрели сквозь Него, и Она теперь считала, что плотская любовь — нежелательный отвлекающий момент при увеличении мандалической созерцательности. Годом позже Они уже не жили вместе. Она удалилась в буддистскую общину близ Скенектади, а Он нашел себе девушку в Братлборо.

На этом с Мисс 1734 было покончено. Следующий сеанс имитатора должен был состояться через три дня.

Вторая кандидатка, Мисс 3543, была высокой, стройной, веселой девушкой с рыжеватыми волосами и очаровательной россыпью веснушек на переносице. Они с Гонориусом обзавелись хозяйством в Малибу, где Она каждый день играла в теннис и читала журналы по украшению интерьера. Как же Она была прекрасна, когда подавала ему салат «Уолдорф» возле жаровни с раскаленными углями. Они жарили мясо на решетке, а у ног Его резвился кокер-спаниель! Потом Они оказались уже в Париже — спаниель превратился в таксу с тоскливыми глазами, а Она до полусмерти напилась на Монпарнасе и кричала Ему что-то очень оскорбительное. Потом были подобные сцены в Риме, Виллафранке, на Ивисе. Теперь Она пила не переставая, и Они вроде взяли на воспитание ребенка, но зато лишились таксы, а потом у Них был уже другой ребенок и две кошки, а затем Они наняли экономку, чтобы та управлялась со всем этим хозяйством, пока 3543-я лечилась от алкоголизма в одной очень хорошей клинике на озере Грисон. И вот Они в Лондоне. Она теперь неизменно трезва. Это высокая, тощая, серьезная женщина, у которой очень забавная манера складывать губы, когда Она раздает брошюрки по сциентологии на Трафальгарской площади. Этими брошюрками и закончились пять лет жизни с Мисс 3543.

Все, что Гонориус мог припомнить о третьей кандидатке, укладывалось в образ очаровательной застенчивой девушки, которая скрашивала долгие сумеречные вечера в Истгемптоне своим прелестным, исполненным эротики молчанием. Спустя два года в номере-люкс отеля «Скотовод» в Талсе Он уже вопил на Нее: «Ну, скажи хоть что-нибудь, манекен! Хоть что-нибудь! Христом Богом прошу, говори!» Кандидатка номер четыре к двадцати семи годам обнаружила в себе скрытый талант и стала звездой бега на роликовых коньках. Номер пять была особой с суицидальными наклонностями. Впрочем, Она так никогда и не собралась осуществить задуманное. Или то был номер шесть?

К 29 сентября, просмотрев четырнадцать вариантов потенциальной брачной жизни, Гонориус встревожился и впал в уныние. Он отправился на последний сеанс в состоянии тяжкой подавленности, почти с мыслью заключить брачный союз с номером одиннадцать: Вечное Хихиканье плюс два Брата-Тупицы. По крайней мере, это был не самый гибельный вариант.

По соображениям безопасности терминал перевели с автомобильной стоянки на Декальб-авеню в ванную комнату в конце того же коридора, куда выходили и двери конторы Фьюлера. Гонориус подключился и увидел, как Он гуляет по пляжу острова Мартас Виньярд вместе с 6903-й, миловидной девушкой с каштановыми волосами, которая напоминала ему кого-то из прежней жизни. Вот Они прогуливаются по мосту Джорджа Вашингтона, счастливые, полные неведения о том, что уготовано им впереди. Вот Они едят козий сыр и пьют вино на известняковой скале, выдающейся далеко в Эгейское море. Вот Они посреди обширной каменистой равнины, у горизонта вздымаются горы, увенчанные белыми шапками. Тибет? Перу? А вот Майами: на Ней — Его непромокаемый плащ, и Они бегут, смеясь, под дождем. А потом Они оказались уже вовсе непонятно где, в каком-то маленьком белом домике, и видно было, что Они любят друг друга, и Он ходил взад-вперед по гостиной, баюкая на руках ребенка, мающегося животиком. На этом пятилетний период закончился.

Гонориус сразу же помчался в контору Фьюлера.

— Фьюлер! — закричал он. — Наконец-то я нашел ЕЕ! По-моему, я без памяти влюбился в 6903-ю!

— Поздравляю, мой мальчик, — сказал Фьюлер. — А то я уже начал было беспокоиться. Когда ты хочешь заключить Моногамное соглашение?

— Немедленно! — заявил Гонориус. — Включите Машину государственного архива! 6903 — очень симпатичный номер, не правда ли? Хотел бы я знать, как ее зовут.

— Я выясню это сию же минуту, — сказал Фьюлер. — Ты же знаешь, у нас тут Тайная компьютерная служба. Сейчас мы наберем этот номер и введем его в процессор… Так, это мисс Дина Гребс, проживающая по адресу: 4885 Рейлроуд-стрит, Флашинг, Лонг-Айленд, Нью-Йорк.

— Кажется, я уже где-то слышал это имя, — сказал Гонориус.

— И я, — сказал Фьюлер. — Есть в нем что-то навязчиво знакомое. Гребс, Гребс…

— Вы звали меня, сэр? — спросила Гребс из соседней комнаты.

— Это ты?! — воскликнул Фьюлер.

— Это она! — вскричал Гонориус. — То-то я думаю, почему она мне так знакома. Она и есть 6903-я!

Потребовалось какое-то время, чтобы Фьюлер переварил услышанное. Наконец он сурово спросил:

— Мисс Гребс, соизвольте объяснить мне, каким образом ваша карточка данных попала в набор селекционных кандидатур для мистера Гонориуса?

— Я объясню это мистеру Гонориусу наедине, — сказала она дрожащим, но достаточно дерзким голосом.

Фьюлер вышел, и Гонориус с Гребс встретились взглядами.

— Так будьте добры объяснить, почему вы это сделали, мисс Гребс? — сказал Гонориус.

— Ну, вы ведь и на самом деле очень заманчивый жених, — сказала Дина Гребс. — Но, по правде, я влюбилась в вас с первого же взгляда, в тот самый день, когда вы впервые пришли сюда. Я сразу увидела, что мы идеально подходим друг другу. Чтобы понять это, мне незачем было обращаться к самому сложному компьютеру в мире. Но ваша аристократическая матримониальная служба даже не стала бы обрабатывать мои данные, а вы сами на меня ни разу толком не взглянули. Вы были нужны мне, Гонориус, поэтому я и сделала все необходимое, чтобы заполучить вас, и мне нечего стыдиться!

— Понятно, — сказал Гонориус. — Должен сказать вам, что, на мой взгляд, у вас нет никаких достаточно веских законных оснований, чтобы претендовать на меня. Однако я без всяких возражений рассчитаюсь с вами наличными — в пределах разумной суммы — в уплату за потраченные вами время и усилия.

— Я не ослышалась? — изумилась Гребс. — Вы предлагаете мне деньги, чтобы я больше не задерживала вас?

— Конечно, — сказал Гонориус. — Я хочу, чтобы все было по-честному.

— О'Дон-Красота! — воскликнула Гребс. — Ну нет, если вы хотите от меня избавиться, это вам не будет стоить ни цента. В сущности, вы меня уже потеряли.

— Постойте-ка, — сказал Гонориус, — я протестую, чтобы вы разговаривали со мной таким тоном. Ведь потерпевшая-то сторона — я, а не вы.

— Вы — потерпевшая сторона? Я в вас влюбилась, мошенничаю, совершаю ради вас одно должностное преступление за другим, строю из себя дурочку у вас на глазах, а вы тут стоите и твердите, будто вы — потерпевшая сторона?!

— Но вы пытались заманить меня в ловушку! Наверное, вы и в карточках данных что-нибудь подтасовали, ведь так?

— Так! Уверена, что любая из кандидаток подойдет для такого тупицы, как вы! Рекомендую номер третий — ту, что вечно молчит как рыба. По крайней мере, при этом варианте вы иногда будете побеждать в семейных спорах.

Гонориус промычал что-то невнятное, более всего похожее на проклятье, и придвинулся к Дине. Гребс замахнулась на него кулаком. Гонориус схватил ее за запястье, и они внезапно обнаружили, что если они еще и не в объятиях друг друга, то уж определенно в тесном контакте. Тяжело дыша, они посмотрели друг другу в глаза.

Любовь — то потаенное неформальное чувство, что составляет суть моногамного поведения, — это сила, с которой следует считаться, но которую никогда нельзя предсказать заранее. Любовь вытесняет все прочие установки и отменяет все прежние обязательства. Но почему-то широко распространено мнение, будто единственное, чего еще не хватает любви, — это закрытых предварительных просмотров, которые позволили бы предвосхитить все грядущие радости и печали, и уж тогда вовсе без помех закрутятся шестеренки сложного механизма автоматизированного спаривания, от которого зависит процветание и стабильность государства.

Позже Гонориус спросил Дину:

— Слушай, а наше собственное-то будущее было на самом деле? Или ты намудрила и со своей карточкой тоже?

— Поживем — увидим, — ответила Дина.

Впоследствии она так отвечала на этот вопрос еще много-много раз.

Вторжение на рассвете

Эта система насчитывала одиннадцать планет, но Дилон уже выяснил, что на планетах внешнего кольца вообще не было жизни, на четвертой от солнца она только зарождалась, на третьей, вероятно, вскоре появится. И лишь на второй — голубом шарике с единственной луной — он наконец обнаружил разумных существ. Туда-то Дилон и направил свой корабль.

Он подобрался к планете, под покровом темноты проскользнул сквозь атмосферу, прошил плотный слой дождевых туч, сам больше похожий на облачко, и совершил посадку с той лихорадочной суетой, которая с головой выдает землянина.

Когда корабль наконец приземлился, до рассвета оставался еще целый час, тот самый час, когда жизнь — неважно, какая планета ее породила, — замирает и создания теряют бдительность. Примерно так говорил ему отец перед тем, как Дилон покинул Землю. Вторжение на рассвете являлось главной тактической уловкой землян, досконально разработанной для того, чтобы с наибольшим успехом захватывать иные миры.

— Однако все знания не гарантируют от ошибок, — напомнил ему отец, — когда имеешь дело с таким непредсказуемым явлением, как разум.

Сделав это заявление, старик назидательно кивнул и продолжил:

— Помни, ты можешь перехитрить метеорит, предугадать ледниковый период, предсказать рождение новой звезды. Но что, собственно, ты знаешь об этих непостижимых и переменчивых существах, которые обладают разумом?

Не очень многое, сознался Дилон. Но он верил в свою молодость, напор и ловкость и доверял уникальной технике нападения, разработанной на Земле. С помощью искусства вторжения землянин мог пробить себе путь к самой вершине — в любой обстановке, чуждой и враждебной.

Дилона с пеленок учили, что жизнь — это непрерывная борьба. Он уяснил, что Галактика огромна и опасна и состоит в основном из пустоты и раскаленных звезд. Но временами встречаются и планеты, а на планетах — разумные существа, весьма различные по облику и размерам, но равно ненавидящие все, что не похоже на них. Всякое сотрудничество между расами исключено. И жизнь среди них требовала от землянина предельного мастерства, выдержки и находчивости. Но даже имея все это, выживание невозможно без разрушительной техники, созданной земными учеными.

Дилон был способным учеником, готовым на все. Он был ярым сторонником Исхода и наконец подобно миллионам молодых людей до него получил собственный космический корабль и отправился в поиск, навсегда покинув маленькую перенаселенную Землю. И вот наконец он встретил свою судьбу.

Корабль сел в джунглях, неподалеку от деревни с хижинами, крытыми тростником, и скрылся в густых зарослях. Дилон нетерпеливо ждал, пока рассвет не выкрасил небо в белый цвет с едва заметным розовым оттенком. Никто не объявил на него охоту, не посыпались бомбы, не понеслись ракеты. Надо полагать, его прибытия не заметили.

До того как солнце планеты появилось над горизонтом, Дилон провел необходимые анализы. Он определил состав атмосферы, силу тяжести, оценил энергию и спектр солнечного излучения и тоскливо покачал головой. Планета, подобно большинству планет в Галактике, была вряд ли пригодна для земной формы жизни. У него в запасе примерно час, за который он и должен завершить вторжение.

Дилон нажал на кнопку самоликвидации и быстро покинул кабину. Через минуту корабль за его спиной превратился в пепел, подхваченный утренним ветерком и развеянный по всем джунглям. Отрезав путь назад, Дилон направился к деревне чужаков.

Подойдя ближе, он увидел, что хижины местных жителей сложены из дерева, тростника и обтесанных вручную камней. Строения казались довольно прочными и явно подходили для здешнего климата. Дорог не было и в помине, только тропинки, петляющие сквозь джунгли. Ни силовых установок, ни фабрик. Цивилизация раннего периода, решил Дилон, завоевать такую — ничего не стоит.

Дилон уверенно двинулся вперед и тут же наткнулся на туземца.

Оба уставились друг на друга. Житель планеты оказался двуногим, но ростом значительно превосходил землянина и имел хорошо развитый череп. Носил он лишь простую набедренную повязку. Из-под серой шерсти виднелась светло-коричневая кожа. Чужак не выказал ни малейшего испуга.

— Ир-тай! — произнесло существо, что Дилон определил как возглас удивления.

Торопливо оглянувшись по сторонам, Дилон никого больше не заметил и решил, что этот абориген обнаружил его случайно. Он слегка напрягся и согнул ноги в коленях.

— К'тал тай а…

Дилон прыгнул. Чужак попытался увернуться, но Дилон как кошка изогнулся в полете и крепко вцепился в руку туземца.

Большего не требовалось. Физический контакт установлен, а остальное уже пустяк.

Несколько столетий назад взлет рождаемости резко увеличил население Земли. Но ни одна из тысячи планет не годилась для человека. Предлагались возможные варианты: например, изменение чуждой среды и создание земных условий. Или биологические изменения самого человека, его «подгонка» под новые условия. Возобладал третий путь. Он заключался в огромной пластичности психики, свойственной всем разумным расам.

Землян с детства обучали искусству вторжения в чужое сознание. С такой способностью землянин мог жить на любой планете, просто занимая мозг одного из ее обитателей, содержащий вдобавок еще и нужную информацию. Врожденная привычка к соперничеству, отшлифованная учебой агрессивность были надежным гарантом того, что в схватке за тело с чужим разумом землянин окажется победителем.

В первый момент Дилон испытал глубокое сожаление по поводу гибели собственного тела, которое следовало уничтожить немедленно, чтобы не оставалось никаких следов. Только он и его «носитель» должны знать, что место занято захватчиком.

А в конечном итоге знать об этом будет лишь кто-то один.

И теперь, внедрившись в разум чужака, Дилон всецело сосредоточился на предстоящей схватке. Барьеры рушились один за другим по мере продвижения к центру, в котором обитало «Я-есть-Я». Когда он возьмет и эту цитадель, вытеснив обитающую там личность, тело будет полностью принадлежать ему.

Поспешно воздвигаемые заграждения рушились под стремительным натиском Дилона. Какое-то время он думал, что уже первый штурм приведет к победе. И вдруг потерял направление, заблудившись в неясной, бесформенной мгле, окутавшей нечеловеческое сознание чужака. Туземец оправился после шока. Дилон ощутил медленно растущую силу сопротивления.

Кажется, ему предстоит настоящая битва.

На территории сознания чужака начались переговоры.

— Кто ты?

— Эдвард Дилон с планеты Земля. А ты?

— Арек. Мы зовем наш мир К'егра. Что тебе нужно здесь, Дилон?

— Немножко жизненного пространства, Арек, — усмехаясь, сказал Дилон. — И ты можешь мне его дать.

— Будь я проклят… Проваливай из моего мозга!

— Не могу, — возразил Дилон. — Теперь уже некуда.

— Понимаю, — задумался Арек. — Плохо дело, но тебя сюда не приглашали. И что-то подсказывает мне, что ты хочешь куда больше, чем немного жизненного пространства. Тебе нужно все, не так ли?

— Да, — согласился Дилон. — Я должен иметь контроль над всем, иного выхода нет. Но если ты не станешь сопротивляться, я, возможно, оставлю местечко и для тебя, хотя это и не принято.

— Не принято?

— Конечно, — подтвердил Дилон. — Разные расы не могут сосуществовать. Таков закон природы. Сильнейший выживает слабейшего. Но я могу попробовать, хотя бы какое-то время.

— Не делай мне поблажек, — сказал Арек и разорвал контакт.

Серая мгла обернулась густой чернотой. И Дилон в ожидании предстоящей схватки ощутил первые признаки сомнений по поводу собственного безусловного успеха.

Арек казался существом на низком уровне развития, но овладел ситуацией с ходу, приспособился к ней и теперь был готов к борьбе. Возможно, он не так уж и опасен, но все может быть…

Что же это за существо?

Дилон стоял на каменистом холме в окружения зазубренных скал. Вдали в дымке виднелась цепь высоких голубых гор. В глаза било солнце, ослепительное и горячее. По склону холма в направлении Дилона ползло черное пятно.

Дилон отпихнул ногой камень с дороги и стал ждать, пока пятно не примет какие-то более или менее конкретные очертания.

Так создавался образ ментальной битвы, где мысли обретают материальные формы, а идеи воплощаются в осязаемые предметы.

Пятно превратилось в кегранина. Он внезапно навис над Дилоном, огромный, с напружиненными мускулами, вооруженный мечом и кинжалом.

Дилон отступил, избежав первого удара. Схватка происходила в узнаваемом, а следовательно, в подконтрольном образе. Чужаки обычно вызывали образ идеального представителя своей расы с преувеличенными атрибутами мощи. Образ создавался неизменно грозным, пугающим, непобедимым, но обычно именно здесь и крылся внутренний изъян. Дилон решил рискнуть, сыграв на нем.

Кегранин сделал выпад. Дилон увернулся, упав на землю, и неожиданно ударил кегранина обеими ногами. Кегранин попытался отпрыгнуть, но оказался слишком медлительным: ботинки Дилона с силой врезались ему в живот.

Торжествующий Дилон бросился вперед. Он понял, что сделал правильный ход.

Увернувшись от меча, Дилон сделал ложный выпад, кегранин попался на удочку, на мгновение раскрывшись, и Дилон двумя точными ударами ребром ладони сломал противнику шею.

Кегранин рухнул, сотрясая землю. Дилон наблюдал за его агонией с некоторой долей сочувствия. Идеальный образ бойца у всех рас был внушительнее реального прототипа — сильнее, отважнее, искуснее, и в этом была его слабость: он оказывался слишком громоздким и неповоротливым в своем грандиозном величии. Для «картинки» это, конечно, великолепно, однако для «боевой машины» — ахиллесова пята.

Мертвый гигант исчез. Дилон уже решил, что победа осталась за ним, как вдруг услышал за спиной рычание. Обернувшись, он увидел длинное, похожее на пантеру, черное приземистое животное с прижатыми ушами и оскаленными клыками.

Значит, у Арека еще остались резервы. Однако Дилон знал, сколько энергии отнимает психологическая битва. Через некоторое время силы чужака окончательно иссякнут, и тогда…

Дилон, подняв с земли меч гиганта, начал отступать, пока не уперся спиной в высокий валун. Пантера шла прямо на Дилона, однако его позиция предлагала зверю сначала перемахнуть ограду, образованную валунами в половину человеческого роста. Солнце светило Дилону прямо в глаза, легкий ветерок швырял горсти песка в лицо. Когда пантера прыгнула, Дилон наотмашь рубанул ее мечом, и зверь рухнул на камни.

Несколько долгих часов подряд Дилон раз за разом уничтожал пеструю компанию кегранских тварей, расправляясь с ними так, как сражался бы с земными животными.

С носорогом — или по крайней мере очень похожим зверем — он справился легко, несмотря на внушительные размеры и быстроту животного. Дилон заманил зверя к краю скалы, и тот рухнул в пропасть. «Кобра» оказалась куда опасней и едва не плюнула ему ядом в глаза, прежде чем Дилон разрубил ее надвое. «Горилла» была сильна и чрезвычайно подвижна. Но ей так и не удалось наложить свои мохнатые лапы на человека — Дилон, ловко увертываясь и делая выпады, как фехтовальщик, буквально истыкал ее мечом. Бронированный тираннозавр вел себя весьма настойчиво, и Дилону пришлось устроить целый камнепад, похоронивший ящера.

Дилон давно потерял счет схваткам. Однако в конце концов с кружившейся от усталости головой и зазубренным обломком меча он остался один.

— Довольно, Дилон? — послышался голос Арека.

— Ну уж нет, — сквозь пересохшие до черноты губы просипел Дилон. — Ты не сможешь продолжать бесконечно, Арек. Есть предел даже твоей жизнеспособности.

— Ты думаешь? — переспросил Арек.

— Тебе недолго осталось, — заявил Дилон, пытаясь продемонстрировать уверенность в себе, которой, однако, уже не испытывал. — Почему бы не проявить благоразумие? Я оставлю тебе немного места, обещаю. Я… знаешь, я даже испытываю к тебе некоторое уважение.

— Благодарю, Дилон, — ответил Арек. — Это взаимно. Так что если ты признаешь поражение…

— Нет, — заявил Дилон. — Условия ставлю я!

— Ну ладно, — произнес Арек. — Ты сам напросился на неприятности!

— Так давай их сюда, — пробормотал Дилон.

Каменистый холм мгновенно исчез.

Дилон стоял по колено в сером болоте. Из мха и стоячей воды поднимались ряды гигантских сучковатых деревьев; белесые, как рыбье брюхо, лилии раскачивались и трепетали, несмотря на полное безветрие. Над водой, цепляясь за грубую кору деревьев, висел плотный белый туман. Вокруг не раздавалось ни звука, хотя Дилон и ощущал кипевшую в болоте жизнь.

Медленно осматриваясь, он выжидал, вдыхая затхлый воздух, вонь разложившихся растений и переставляя ноги в клейкой жиже. И тут до него дошло…

Ведь на К'егре нет болот!

Он чувствовал это с той внутренней уверенностью, которую каждый землянин ощущал в чужих мирах. К тому же сейчас и сила тяжести иная, и состав атмосферы другой. Даже грязь под ногами не такая, как на К'егре.

Мысли мелькали так быстро, что он не успевал их как следует проанализировать. Неужели кегряне освоили космические перелеты? Невозможно! Тогда как же Арек мог так хорошо знать чужую планету? Слышал о ней? Или это плод его фантазии? Такой реальный?

Ему в затылок уперся чей-то тяжелый взгляд. Атака застала задумавшегося Дилона врасплох.

Он попытался сдвинуться с места, но ноги увязли в жиже. С одного из нависших над водой деревьев свалилась тяжелая ветка. Дилон вдруг заметил, что деревья раскачиваются и трещат. Ветви гнулись книзу, скрипели и, отламываясь, дождем сыпались на него.

А ведь было полное безветрие.

Обескураженный, Дилон продирался сквозь топь, стремясь отыскать твердую почву и место, где не было деревьев. Но огромные стволы поднимались из воды повсюду, да и островка земли в болоте тоже не находилось. Ураган из ветвей усилился, и Дилон брел, закрыв голову рукавом. Он жаждал сразиться хоть с кем-то живым, но вокруг было лишь одно стоячее болото.

— Выходи! — закричал Дилон.

Что-то ударило его под колени, и он шлепнулся в тину. С трудом поднялся и свалился опять. И тут едва не потерявший сознание Дилон увидел укрытие. Он дотащился до огромного дерева и вцепился в мшистые корни. Ветви злобно раскачивались и трещали, но дерево не могло дотянуться до него. Наконец он в безопасности!

Он еще не успел обрадоваться, как с ужасом заметил, что растущие у основания дерева лилии длинными стеблями обвили его лодыжки. Он попытался вырваться из гибких сетей, однако стебли, обвившие ноги, словно белые змеи, затягивались все туже. Резким движением Дилон оборвал их и побрел прочь от обманчивого укрытия.

— Сразись со мной! — требовал Дилон. Никакого ответа. Длинные стебли лилий, подрагивая, словно от вожделения, вновь потянулись к нему, над головой захлопали крылья болотной нечисти, почуявшей близкую развязку. Дилон покачнулся и вдруг ощутил, как что-то теплое и скользкое коснулось его лодыжки.

А вот теперь он знал, что делать.

Понадобилось лишь мгновение, чтобы к нему вернулась былая уверенность. Головой вперед Дилон нырнул в мутную зеленую воду…

И тут же болото успокоилось. Огромные стволы замерли на фоне грифельного неба, лилии поблекли, белый туман неподвижно завис над болотом, окутав шероховатые стволы деревьев, а птицы беззвучно ушли ввысь.

Какое-то время на поверхности воды лопались пузыри, но затем исчезли и они.

С глубокими царапинами на шее и спине Дилон вынырнул на поверхность, сжимая в руках бесформенное полупрозрачное существо — хозяина болота.

С трудом добравшись до дерева, Дилон с размаху шмякнул ослабевшее существо о ствол, добивая его. И устало сел на корни.

Никогда раньше он не был столь измотан схваткой и не чувствовал себя так скверно. И никогда раньше он не сомневался в необходимости бесконечной борьбы. Зачем все это, если жизнь занимает лишь ничтожную клетку на огромной карте бытия? Разве можно сопоставить краткий миг его существования с ходом планет или величественным сиянием солнца? Дилон был поражен собственным бесстыдством — ну можно ли с таким упрямством цепляться за жизнь?

Теплая уютная вода достигла груди. Жизнь, сонно сказал себе Дилон, есть не что иное, как просто зуд на шкуре не-жизни, паразит материи. Оценивая количественно, говорил он себе, когда вода достигла шеи, что значит ничтожество жизни по сравнению с неизмеримостью не-жизни? Если не-жизнь естественна, думал он, погружаясь в воду по подбородок, то жизнь — своего рода болезнь, самое здравое в ней — это ожидание смерти.

Мысль о смерти казалась приятной в тот момент, когда вода ласкала его губы. Борьба сменяется отдыхом, болезнь — исцелением. Так легко погрузиться вниз, где ждет забвение…

— Вот и славно, — прошептал Дилон, подтягивая голову к коленям. — Ты хорошо потрудился, Арек. Может, и ты устал? Может, от тебя не осталось ничего, кроме слабой эмоции?

Стало темно, и в темноте нечто, напоминавшее Дилона в миниатюре, обняло его за плечи и принялось нашептывать прямо в ухо.

— Есть вещи и похуже смерти, — сказало его подобие. — Есть вещи, с которыми ни одно живое существо не может жить. Это знание вины, утаенное в самых глубинах сознания, отвратительное и ненавистное, но знание, от которого никуда не деться.

Смерть предпочтительнее этого знания, Дилон. Она становится даром, последней надеждой, к ней взывают, а иные пройдохи специально укладываются на смертное ложе, чтобы привлечь ее… когда возникает нужда заглянуть поглубже в самого себя.

Дилон не желал слушать советчика, так похожего на него самого, однако миниатюра вцепилась ему в плечи и указующе ткнула пальцем. И Дилон увидел, как в темноте, сгущаясь, рождается что-то странно знакомое…

— Только не это, Дилон, — умолял двойник. — Пожалуйста, только не это! Выбери смерть! Будь отважен! Главное — умереть в нужное время!

Дилон, все более узнавая приближающийся образ, содрогался от дикого, невообразимого ужаса. В кошмарном образе крылось знание, выплывающее из темных глубин, тайное знание своей вины за все, о чем он когда-либо думал и что делал.

— Скорее, Дилон! — кричал двойник. — Будь тверд, будь смел, будь правдив! Умри, пока еще не знаешь, кто ты на самом деле!

И Дилону действительно захотелось умереть. Со вздохом огромного облегчения он начал высвобождаться из объятий двойника, чтобы позволить своей сущности ускользнуть в небытие…

И не смог.

— Помоги мне! — закричал он.

— Не могу! — ответила копия. — Ты должен сделать это сам.

Дилон попытался снова. Знание было уже рядом. Дилон просил смерти, умолял о ней, но не мог позволить себе умереть.

Оставалось одно. Собрав остаток сил, Дилон отчаянно бросился навстречу надвигающемуся образу.

И тот исчез.

А спустя мгновение Дилон осознал, что битва окончена. Он в одиночестве стоял на завоеванной территории. Несмотря ни на что, он победил! У его ног лежала покинутая цитадель, ждущая нового властителя. Дилон ощутил прилив уважения к Ареку. Славный был соперник, стоящий противник. Возможно, он и уступит Ареку немного жизненного пространства, если тот не попытается…

— Очень любезно с твоей стороны, Дилон, — загремел голос.

Дилон не успел отреагировать. Он попал в такой могучий захват, что всякая мысль о сопротивлении казалась бессмысленной. Только теперь Дилон осознал истинную мощь разума кегранина.

— Ты все делал просто здорово, Дилон, — сказал Арек. — Тебе не следует стыдиться борьбы, которую ты проиграл.

— Так у меня не было ни единого шанса? — спросил Дилон.

— Не было, — мягко ответил Арек. — Ты, как и большинство представителей юных рас, считаешь свой земной метод вторжения уникальным. Однако К'егра — древний мир, и за время своего существования мы подвергались вторжению множество раз, как физическому, так и ментальному. Поэтому нам это не в новинку.

— Ты играл со мной! — воскликнул Дилон.

— Я хотел выяснить, что вы из себя представляете, — пояснил Арек.

— Ты, должно быть, сейчас лопнешь от самодовольства! Для тебя это была всего-навсего игра. Ладно, теперь давай ее завершим.

— Что ты имеешь в виду?

— Убей меня!

— Зачем? — поинтересовался Арек.

— Затем… а что, собственно, тебе остается? Почему у меня должна быть иная участь, чем у остальных?

— Ты встретился кое с кем из остальных, Дилон. Ты сражался с Эйтаном, обитавшим на своей болотистой планете до того, как отправиться в путешествие. А твой вкрадчивый двойник — это Оолемрик, прибывший сюда совсем недавно. И все они поначалу очень походили на тебя — так же рвались в бой.

— И?..

— Мы приняли их, освободив место, и стали гораздо богаче. Вместе мы нечто гораздо большее, чем те слабые создания, что существовали поодиночке.

— Вы живете все вместе? — прошептал Дилон. — В твоем теле?

— Конечно. Хорошие тела в Галактике редкость, да и подходящих мест для житья не так уж много. Дилон, познакомься с моими партнерами.

И Дилон снова увидел аморфное существо, и покрытого чешуей Оолемрика, и еще дюжину других.

— Но такого просто не может быть! — воскликнул Дилон. — Чуждые друг другу расы не могут жить вместе! Жизнь — это вечная борьба. В этом основной закон природы!

— Добавь: свойственный юным расам, — пояснил Арек. — Мы давно открыли, что сотрудничество означает выживание для всех, причем гораздо успешнее. Скоро ты сам в этом убедишься. Добро пожаловать в нашу конфедерацию, Дилон.

И Дилон, все еще ошеломленный, вступил в цитадель.

Пушка, которая не бабахает

Диксону показалось, что хрустнула ветка. Он обернулся и успел краешком глаза заметить скользнувшую под кустом черную тень. Он замер на месте, вглядываясь в заросли. Стояла полная тишина. Высоко над головой какая-то птица вроде стервятника парила в восходящих потоках воздуха, что-то высматривая внизу, что-то ожидая.

И тут Диксон услышал в кустах тихое нетерпеливое рычание. Теперь он точно знал — звери крадутся за ним. До сих пор это было только предположением. Но смутные, едва заметные тени рассеяли его сомнения. По дороге на радиостанцию они его не тронули — только в нерешительности следовали за ним. А теперь готовы действовать.

Он вынул из кобуры дезинтегратор, проверил предохранитель, снова засунул оружие в кобуру и зашагал дальше.

В кустах опять послышалось рычание. Кто-то терпеливо преследовал его, вероятно, ожидая, когда он минует заросли кустарника и войдет в лес. Диксон ухмыльнулся про себя.

Никакой зверь ему не страшен. У него есть дезинтегратор.

Если бы не это, Диксон ни за что не решился бы отойти так далеко от корабля. Никто не может позволить себе просто так разгуливать по чужой планете. Но Диксон мог. У него на поясе болталось оружие, с которым не могло сравниться никакое другое, — абсолютная защита от всего, что только может ходить, ползать, летать или плавать.

Это был самый совершенный пистолет, последнее слово техники в области личного оружия.

Это был дезинтегратор.

Диксон снова оглянулся. Меньше чем в полусотне метров позади показались три хищника. Издали они напоминали собак или гиен. Они зарычали и медленно двинулись вперед.

Он взялся за дезинтегратор, но решил пока не пускать его в ход. Успеется — пусть подойдут поближе.

Альфред Диксон был небольшого роста, с широченными плечами и грудью. У него были светлые волосы и светлые с закрученными кончиками усы — они придавали его загорелому лицу свирепое выражение.

Его любимое местонахождение — земные бары и таверны. Там он, одетый в видавший виды походный костюм, мог громким, воинственным голосом заказывать себе выпивку и пронзать собутыльников взглядом прищуренных глаз цвета вороненой оружейной стали. Ему доставляло удовольствие снисходительно растолковывать пьяницам разницу между лучевым ружьем Сайкса и тройным кольтом или между адлепером с Марса и венерианским скомом и наставлять их, что следует делать, когда на тебя в густом лесу кидается рогатый танк с Раннара, или как отбиться от крылатых блестянок.

Некоторые считали Диксона трепачом, но избегали высказывать это вслух. Другие относились к нему хорошо, несмотря на его непомерное самомнение. «Он просто слишком самоуверен, — объясняли они. — Это дело поправимое — стоит ему только погибнуть или покалечиться».

Диксон свято верил в силу личного оружия. По его твердому убеждению, покорение Дикого Запада в Америке представляло собой не что иное, как состязание между луком и кольтом 44-го калибра. Африка? Копье против винтовки. Марс? Тройной кольт против метательного ножа. Водородная бомба может испепелить города, но занимать вражескую территорию приходится людям, вооруженным винтовками и пистолетами. Зачем измышлять какие-то непонятные экономические, философские или политические объяснения, когда все так просто?

И на дезинтегратор он, конечно, полагался целиком и полностью.

Оглянувшись, Диксон заметил, что к трем хищникам прибавилось еще с полдюжины. Они уже перестали прятаться и понемногу приближались, высунув языки.

Он решил еще немного подождать, прежде чем открывать стрельбу. Чем ближе они подойдут, тем сильнее будет впечатление.

В свое время Диксон сменил немало профессий: был геодезистом, охотником, геологом, работал на астероидах. И всегда ему не везло. Другие вечно натыкались на заброшенные древние города, подстреливали редких зверей, находили рудные залежи. Но он не унывал. Не везет, что поделаешь? Теперь он работал радистом — обслуживал десяток радиомаяков на незаселенных планетах.

А главное — ему было поручено провести первое полевое испытание самого совершенного личного оружия. Изобретатели надеялись, что оно завоюет всеобщее признание. На всеобщее признание надеялся и Диксон.

Он приблизился к опушке тропического леса. Корабль, на котором он прилетел, стоял в лесу, милях в двух от опушки, на небольшой поляне. Войдя в лес, Диксон услышал возбужденный писк древолазов. Эти небольшие оранжевые и голубые существа внимательно следили за ним сверху.

«Похоже на Африку, — подумал Диксон. — Хорошо бы повстречать какую-нибудь крупную дичь. Привезти с собой в виде трофея две-три страшных головы с рогами…»

Дикие собаки уже приблизились метров до двадцати. Это были животные величиной с терьера, серо-бурого цвета, с челюстями как у гиены. Часть их побежала через кусты, чтобы отрезать ему путь.

Пора было продемонстрировать дезинтегратор.

Диксон вынул его из кобуры. Оружие имело форму пистолета и было довольно тяжелым да к тому же еще и плохо сбалансированным. Изобретатели обещали в следующих моделях уменьшить вес и сделать дезинтегратор более прикладистым. Но Диксону он нравился именно таким. Он сдвинул предохранитель и поставил кнопку на одиночную стрельбу.

Стая с лаем и рычанием кинулась на него. Диксон небрежно прицелился и выстрелил.

Дезинтегратор издал едва слышное гудение. Впереди, в радиусе сотни метров, часть леса тут же исчезла.

Это был первый выстрел из первого дезинтегратора.

Луч из его дула веером расходился до четырехметровой ширины. В гуще леса на высоте пояса появилось конической формы пустое пространство длиной в сотню метров. В нем не осталось ничего — исчезли деревья, насекомые, трава, кустарник, дикие собаки, бабочки. Свисавшие сверху ветки, которые задел луч, были срезаны, будто гигантской бритвой.

Диксон прикинул, что истребил по меньшей мере семь собак. Семь животных за полсекунды? И не надо думать об упреждении, как при стрельбе из обычного пистолета: не надо беспокоиться о боеприпасах — запаса энергии в дезинтеграторе хватит на восемнадцать часов работы. Идеальное оружие!

Он отвернулся и пошел дальше, сунув дезинтегратор в кобуру.

Наступила тишина: лесные обитатели осваивались с новым явлением. Но уже через несколько мгновений их удивление бесследно прошло. Голубые и оранжевые древолазы вновь закачались на ветках у него над головой. Стервятник в небе опустился пониже, и откуда-то издали появилось еще несколько чернокрылых птиц. А в кустах снова послышалось рычание диких собак.

Они все еще не отказались от преследования. Диксон слышал, как они перебегали в зарослях по обе стороны от него, скрытые листвой.

Он снова вытащил дезинтегратор. Неужели они осмелятся попробовать еще раз?

Они осмелились.

За самой его спиной из-за кустов выскочила пятнистая серая собака. Дезинтегратор загудел. Собака исчезла на лету во время прыжка — вокруг только ветром шевельнуло листья, когда воздух ворвался в возникший вакуум.

Еще одна собака бросилась на Диксона, и он, слегка нахмурившись, уничтожил ее. Нельзя сказать, чтобы эти звери были такие уж глупые. Почему же они никак не поймут, что против него, против его оружия они бессильны? По всей Галактике живые существа быстро научились остерегаться вооруженного человека. А эти?

Еще три собаки прыгнули на него с разных сторон. Диксон переключил дезинтегратор на автоматическую стрельбу и скосил их одним движением руки. Взлетела пыль — воздух заполнил вакуум.

Он прислушался. Рычание раздавалось по всему лесу. Новые и новые стаи сбегались, чтобы урвать кусок добычи.

Почему они не боятся?

И вдруг его осенило. Они не видят, чего нужно бояться!

Дезинтегратор уничтожает их быстро, аккуратно, тихо. Попавшие под луч собаки чаще всего просто исчезают — они не визжат в агонии, не воют, не рычат.

А главное — не слышно громкого выстрела, которого они могли бы испугаться, не пахнет порохом, не щелкает затвор, досылая новый патрон…

«Наверное, у них просто не хватает ума сообразить, что эта штука смертельна, — подумал Диксон. — Они просто не понимают, что происходит. Они думают, что я беззащитен».

Он зашагал быстрее.

«Никакой опасности нет, — напомнил он сам себе. — Пусть они не понимают, что это смертельное оружие, — от этого оно не становится менее смертельным. Но все равно нужно будет сказать, чтобы в новые модели добавили какое-нибудь шумовое устройство. Наверное, это будет нетрудно».

Теперь осмелели и древолазы — они, оскалив зубы, раскачивались почти на уровне его головы. «Наверное, тоже хищники», — решил Диксон и, переставив кнопку на автоматический огонь, прорезал огромные бреши в кронах деревьев.

Древолазы с воплями скрылись. На землю посыпались листья и ветки. Даже собаки на мгновение отступили.

Диксон ухмыльнулся — и в тот же момент распластался на земле, придавленный огромным суком, который луч дезинтегратора перерезал у основания. Удар пришелся по левому плечу.

Дезинтегратор вылетел из руки Диксона и упал метрах в трех, продолжая уничтожать ближайшие кусты. Диксон выполз из-под сука и бросился к оружию, но его уже схватил один из древолазов.

Диксон ничком бросился на землю. Животное с торжествующими воплями размахивало дезинтегратором. На землю валились огромные деревья, в воздухе потемнело от падающих листьев и ветвей, землю избороздили рытвины. Луч дезинтегратора прорезал ствол дерева, у которого только что стоял Диксон, и взрыл землю у самых его ног. Диксон отскочил в сторону, и луч едва миновал его голову. Диксон пришел в отчаяние. Но тут древолаза одолело любопытство. Весело тараторя, животное повернуло дезинтегратор дулом к себе и попыталось заглянуть в отверстие.

Голова животного беззвучно исчезла.

Диксон тут же перескочил рытвину, схватил дезинтегратор, прежде чем им смогли завладеть другие древолазы, и тут же выключил автомат.

Несколько собак вернулись. Они стояли поблизости и внимательно следили за ним. Стрелять Диксон не стал. У него так тряслись руки, что это было бы опасно не столько для собак, сколько для него самого. Он повернулся и заковылял к кораблю.

Собаки последовали за ним.

Через некоторое время Диксон пришел в себя. Он посмотрел на сверкающий дезинтегратор, который держал в руке. Теперь он испытывал к этому оружию куда большее уважение. И изрядно его опасался. Во всяком случае больше, чем собаки. Те, очевидно, никак не связывали с дезинтегратором разрушения, произведенные в лесу. Все это показалось им внезапно налетевшей бурей.

А теперь буря прошла, и можно возобновить охоту.

Диксон шел через густой кустарник, прожигая себе дорогу. Собаки по обе стороны не отставали от него. Время от времени то одна, то другая попадали под луч. Но их было несколько десятков, и они приближались.

«Черт возьми, — подумал Диксон, — почему они не подсчитывают свои потери?» Но тут же сообразил, что вряд ли они вообще умеют считать.

Он пробивался вперед. До корабля было уже совсем недалеко. Диксон занес ногу, чтобы переступить через лежащее на пути бревно, — и тут бревно ожило и злобно распахнуло огромную пасть под самыми его ногами.

Он нажал на спуск и не отпускал его целых три секунды, чуть не задев собственные ноги. Существо исчезло. Диксон всхлипнул, покачнулся и съехал в яму, которую только что разверз сам.

Он тяжело упал на дно, подвернув левую ступню. Собаки окружили яму, щелкая зубами и не отрывая от него глаз.

«Спокойно», — сказал себе Диксон. Двумя выстрелами он очистил края ямы от хищников и попытался выбраться наружу. Но у ямы были слишком крутые стены, и к тому же они оплавились, превратившись в стекло.

В панике он снова и снова, не жалея сил, бросался на гладкую поверхность. Потом остановился и заставил себя подумать. В эту яму он попал из-за дезинтегратора; пусть дезинтегратор его отсюда и извлекает. Нажав на спуск, он прорезал пологий откос и, преодолевая боль в ноге, выполз наружу. На левую ногу он с трудом мог ступить. Еще сильнее болело левое плечо. «Этот сук, наверное, сломал мне ключицу», — подумал Диксон и заковылял дальше, опираясь на ветку, как на костыль.

Собаки несколько раз бросались на него. Он расстреливал их, но дезинтегратор в руке становился все тяжелее. Стервятники опустились на землю и уселись на аккуратно разрезанные лучом трупы собак. Глаза Диксона время от времени застилало тьмой. Он старался взять себя в руки — нельзя терять сознание, когда вокруг собаки.

Корабль был уже виден. Диксон неуклюже побежал и тут же упал. Несколько собак вцепились в него.

Он выстрелом рассек их на части, срезав полдюйма собственного сапога в непосредственной близости от большого пальца. Шатаясь, он поднялся на ноги и двинулся дальше.

«Вот это оружие, — подумал он. — Смертельно опасное для всех, включая стрелка. Изобретателя бы сюда! Надо же быть таким идиотом — построить пушку, которая не бабахает!»

Наконец он добрался до корабля. Пока возился с люком воздушного шлюза, собаки окружили его плотным кольцом. Двух, которые подскочили ближе всех, Диксон уничтожил и ввалился внутрь. В глазах у него снова потемнело, к горлу подступил комок. Из последних сил он захлопнул люк и сел на пол. Спасен!

И тут он услышал тихое рычание.

Одна из собак проникла внутрь вместе с ним.

У него уже, казалось, не было сил удержать тяжелый дезинтегратор, но он все же медленно поднял руку с оружием. Собака, еле различимая в полумраке корабля, кинулась на него.

Диксон похолодел от ужаса: он почувствовал, что у него недостает сил нажать на спуск. Его спасло непроизвольное движение сжавшихся пальцев.

Собака взвизгнула и умолкла. Диксон потерял сознание.

Придя в себя, он долго лежал, наслаждаясь одним радостным сознанием того, что жив. Он решил немного отдохнуть. Потом он смоется отсюда, пошлет к черту все чужие планеты и приземлится в первом же попавшемся баре. Вот когда он как следует напьется! А потом разыщет этого изобретателя и вобьет ему в глотку дезинтегратор. Поперек. Изобрести пушку, которая не бабахает, мог только маньяк-убийца!

Но это потом. А пока — какое наслаждение быть живым, лежать на солнышке, всем телом чувствуя…

Солнышко? Внутри корабля?

Он сел. У его ног валялась одна собачья лапа и хвост. А перед ним в корпусе корабля зияло зигзагообразное отверстие шириной сантиметров в восемь, тянувшееся больше чем на метр. Сквозь отверстие светило солнце. А снаружи в щель внимательно смотрели четыре собаки.

Убивая последнюю собаку, он прорезал корпус своего собственного корабля.

Теперь он увидел еще несколько брешей. А откуда взялись они? Ах да, это, наверное, когда он пробивался к кораблю. Последняя стометровка. Несколько выстрелов, вероятно, задели корабль.

Диксон поднялся и начал внимательно разглядывать повреждения. «Чистая работа, — подумал он с равнодушием отчаяния. — Это точно, уж такая чистая работа, что чище некуда».

Вот перерезанные кабели управления. Вот тут было радио. А здесь он ухитрился одним выстрелом угодить сразу в кислородные баллоны и в цистерну с водой — вот это меткость! А вот… да, конечно, только этого еще и не хватало. Самый удачный выстрел — он перебил топливную магистраль. Все горючее, согласно закону тяготения, вытекло наружу — под кораблем стояла лужа, которая понемногу впитывалась в землю…

«Неплохо для первого раза, — пришла ему в голову безумная мысль. — Даже газовым резаком лучше не сработать».

Впрочем, газовым резаком он тут ничего бы не сделал. Корпус космического корабля резаком не взять. А вот старым, добрым, верным, надежным дезинтегратором…

Год спустя, так и не дождавшись от Диксона никакого сообщения, Земля послала за ним корабль. Экипажу было приказано устроить подобающие случаю похороны, если удастся разыскать останки, и привезти обратно опытный образец дезинтегратора.

Спасательный корабль приземлился рядом с кораблем Диксона, и его экипаж принялся с большим интересом разглядывать изрезанный и выпотрошенный корпус.

— Есть же люди, которым нельзя давать в руки оружие, — сказал механик.

— Вот это да! — удивился пилот.

Из леса донесся какой-то стук. Они поспешили туда и обнаружили, что Диксон жив. Он работал, горланя песню.

За год Диксон построил деревянную хижину и посадил вокруг овощи. Огород был окружен частоколом. Когда спасатели подошли, Диксон заколачивал в землю новый кол взамен сгнившего.

— Ты жив? — вскричал кто-то.

— Точно, — отозвался Диксон. — Правда, дело было плохо, пока я не построил этот частокол. Сволочи эти собаки. Но я их проучил.

Он ухмыльнулся и показал на прислоненный к частоколу лук. Он был вырезан из упругого, крепкого дерева, а рядом колчан, полный стрел.

— Научились остерегаться, — сказал Диксон, — когда увидели, как их приятели кувыркаются со стрелой в боку.

— А дезинтегратор?.. — начал пилот.

— А, дезинтегратор! — воскликнул Диксон с веселым огоньком в глазах. — Не знаю, что бы я делал без него.

Он продолжал свою работу. Кол быстро уходил в землю под ударами увесистой плоской рукоятки дезинтегратора.

Специалист

Фотонный шторм разразился без предварительного предупреждения, обрушился на Корабль из-за плеяды красных звезд-гигантов. Глаз едва успел с помощью Передатчика подать второй и последний сигнал тревоги, как шторм уже бушевал вовсю.

Для Передатчика это был третий дальний перелет и первый в жизни шторм световых лучей. Когда Корабль заметно отклонился от курса, принял на себя удар фронта волны и чудовищно накренился, Передатчик перепугался не на шутку. Однако страх тотчас рассеялся, уступив место сильнейшему возбуждению.

«Чего бояться, — подумал Передатчик, — разве не готовили меня как раз к таким аварийным ситуациям?»

Когда налетел шторм, Передатчик беседовал с Питателем, но сразу же резко оборвал разговор. Он надеялся, что Питатель благополучно выпутается. Жаль юнца — это его первый дальний рейс.

Нитевидные проволочки, составляющие большую часть тела Передатчика, были протянуты по всему Кораблю. Передатчик быстро поджал их под себя — все, кроме тех, что связывали его с Глазом, Двигателем и Стенками. Теперь все зависело от них. Пока не уляжется шторм, остальным членам Команды придется рассчитывать только на свои силы.

Глаз расплющил по стенке свое дисковидное тело и высунул наружу один из органов зрения. Остальные он сложил и, чтобы сосредоточиться, втянул их внутрь.

Пользуясь органом зрения Глаза, Передатчик вел наблюдение за штормом. Чисто зрительные восприятия Глаза он переводил в команды для Двигателя, который направлял Корабль наперерез волнам. Почти одновременно Передатчик увязывал команды по курсу со скоростью; это делалось для Стенок, чтобы те увеличили жесткость и лучше противостояли ударам.

Действия координировались быстро и уверенно: Глаз измерял силу волн, Передатчик сообщал информацию Двигателю и Стенкам. Двигатель вел Корабль вперед в очередную волну, а стенки смыкались еще теснее, чтобы принять удар.

Увлекшись стремительной, слаженной общей работой, Передатчик и думать забыл о собственных страхах. Думать было некогда. В качестве корабельной системы связи он должен был с рекордной быстротой переводить и передавать сигналы, координируя информацию и командуя действиями.

Спустя каких-нибудь несколько минут шторм утих.

— Отлично, — сказал Передатчик. — Посмотрим, есть ли повреждения. — Во время шторма нити его спутались, но теперь он распутал их и протянул по всему Кораблю, включив каждого члена Команды в свою цепь. — Двигатель!

— Самочувствие превосходное, — отозвался Двигатель. Во время шторма он активировал челюсти-замедлители, умеряя атомные взрывы в своем чреве. Никакой буре не удалось бы застигнуть врасплох столь опытного астронавта, как Двигатель.

— Стенки!

Стенки рапортовали поочередно, и это заняло уйму времени. Их было более тысячи — тонких прямоугольников, составляющих оболочку Корабля. Во время шторма они, естественно, укрепляли стыки, повысив тем самым упругость всего Корабля. Однако в одной или двух появились глубокие вмятины.

Доктор сообщил, что он цел и невредим. Он состоял в основном из рук и во время шторма цеплялся за какой-то Аккумулятор. Теперь он снял со своей головы нить, тянущуюся от Передатчика, отключился таким образом от цепи и занялся изрешеченными Стенками.

— Давайте-ка побыстрее, — сказал Передатчик, не забывая, что предстоит еще определить местонахождение Корабля. Он предоставил слово четырем Аккумуляторам. — Ну, как вы там? — спросил он.

Ответа не было. Аккумуляторы сладко спали. Во время шторма их рецепторы были открыты, и теперь все четверо раздувались от избытка энергии. Передатчик подергал своими ниточками, но Аккумуляторы не шелохнулись.

— Пусти-ка меня, — вызвался Питатель. Бедняга не сразу догадался прикрепиться к Стенке своими всасывающими трубками и успел-таки хлебнуть лиха, но петушился ничуть не меньше, чем всегда. Из членов Команды Питатель был единственным, кто никогда не нуждался в услугах Доктора: его тело регенерировало самостоятельно.

Он торопливо пересек пол на своих щупальцах — их было около двенадцати — и лягнул ближайший Аккумулятор. Огромный конус, напоминающий гигантскую копилку, приоткрыл было один глаз, но тут же закрыл его снова. Питатель вторично лягнул Аккумулятор, на этот раз вовсе безрезультатно. Тогда он дотянулся до предохранительного клапана, расположенного в верхней части Аккумулятора, и выпустил часть запаса энергии.

— Сейчас же прекрати, — буркнул Аккумулятор.

— А ты проснись и рапортуй по всей форме.

Аккумуляторы раздраженно заявили, что они вполне здоровы и что любому дураку это ясно. На время шторма их пригвоздили к полу монтажные болты.

Остальная часть поверки прошла быстро. Мыслитель был здоров и бодр, а Глаз восторженно расхваливал красоты шторма. Произошел только один несчастный случай.

Погиб Ускоритель. Двуногий, он не был так устойчив, как остальные члены Команды. Шторм застал его посреди пола, швырнул на Стенку, которая к тому моменту успела резко увеличить свою жесткость, и переломал ему какие-то жизненно важные кости. Теперь даже Доктор был бессилен помочь.

Некоторое время все молчали. Гибель какой-то части Корабля — дело нешуточное. Корабль — это единое целое, состоящее исключительно из членов Команды. Утрата одного из них — удар по всей Команде.

Особенно серьезно обстояло дело именно сейчас. Корабль только-только доставил груз в порт, отделенный от центра Галактики несколькими тысячами световых лет. После шторма координаты Корабля были совершенно неизвестны.

Глаз подошел к одной из Стенок и выставил орган зрения наружу. Стенки пропустили его и тотчас сомкнулись снова. Высунувшись из Корабля, орган зрения удлинился настолько, чтобы обозревать всю звездную сферу. Картина была сообщена Передатчику, который доложил о ней Мыслителю.

Мыслитель — гигантская бесформенная глыба протоплазмы — лежал в углу каюты. В ней хранилась память всех его предков-космопроходцев. Он рассмотрел полученную картину, мгновенно сравнил ее с массой других, запечатленных в его клетках, и сообщил:

— В пределах досягаемости нет ни одной планеты, входящей в Галактическое Содружество.

Передатчик машинально перевел каждому сообщение, которого опасались больше всего на свете.

С помощью Мыслителя Глаз определил, что Корабль отклонился от курса на несколько сот световых лет и находится на окраине Галактики.

Каждый член Команды хорошо понимал, что это означает. Без Ускорителя, который разгоняет Корабль до скорости, во много раз превышающей световую, им никогда не вернуться домой. Обратный перелет без Ускорителя продлится дольше, чем жизнь каждого из них.

— Нам остается избрать одну из двух возможных линий поведения. Первая: пользуясь атомной энергией Двигателя, направить Корабль к ближайшей галактической планете. Это займет приблизительно двести световых лет. Возможно, Двигатель и доживет до конца путешествия, но остальные наверняка не доживут. Вторая: найти в зоне нашего местонахождения примитивную планету, населенную потенциальными Ускорителями. Выбрать одного из них и обучить, чтобы он разгонял наш Корабль на пути к галактической территории.

Изложив все варианты, отысканные в памяти предков, Мыслитель умолк.

После быстро проведенного голосования оказалось, что все склоняются в пользу второго предложения Мыслителя. Да и выбора-то, по правде говоря, не было. Только второй вариант оставлял хоть какую-то надежду на возвращение домой.

— Хорошо, — сказал Мыслитель. — А теперь поедим. Полагаю, все мы это заслужили.

Тело погибшего Ускорителя сбросили в пасть Двигателя, который тут же поглотил его и преобразовал атомы в энергию.

Из всех членов Команды только Двигатель питался атомной энергией.

Чтобы накормить остальных, Питатель поспешно подзарядился от ближайшего Аккумулятора. После этого он преобразовал находящиеся внутри его питательные вещества в продукты, которые потребляли другие члены Команды. Химия тела у Питателя непрестанно изменялась, перерождалась, адаптировалась, приготовляя различные виды питания.

Глаз употреблял в пищу только сложные цепочки молекул хлорофилла. Изготовив для него такие цепочки, Питатель скормил Передатчику углеводороды, а Стенкам — хлористые соединения. Для Доктора он воспроизвел точную копию богатых кремнием плодов, к которым тот привык на родине.

Наконец трапеза окончилась, и Корабль снова был приведен в порядок. В углу сном праведников спали Аккумуляторы. Глаз расширил свое поле зрения, насколько мог, настраивая главный чувствительный орган на высокочувствительную телескопическую рецепцию. Даже в столь чрезвычайных обстоятельствах Глаз не устоял перед искушением и начал сочинять стихи. Он объявил во всеуслышание, что работает над новой эпической поэмой «Периферическое свечение». Поскольку никто не желал выслушать эту поэму, Глаз ввел ее в Мыслителя, который сберегал в памяти решительно все, хорошее и плохое, истинное и ложное.

Двигатель никогда не спал. По горло полный энергией, полученной из праха Ускорителя, он вел Корабль вперед со скоростью, в несколько раз превышающей скорость света.

Стенки спорили, кто из них во время последнего отпуска был пьянее всех.

Передатчик решил расположиться поудобнее. Он отцепился от Стенок, и его круглое тельце повисло в воздухе, подвешенное на сети пересекающихся нитей.

На мгновение он вспомнил об Ускорителе. Странно — ведь все они дружили с Ускорителем, а теперь сразу о нем позабыли. Дело тут отнюдь не в черствости, а в том, что Корабль — это единое целое. Об утрате одного из членов скорбят, но при этом главное — чтобы не нарушилось единство.

Корабль проносился мимо солнц галактической окраины.

Мыслитель рассчитал, что вероятность отыскать планету Ускорителей составляет примерно четыре к пяти, и проложил спиральный маршрут поисков. Неделю спустя им повстречалась планета первобытных Стенок. На бреющем полете можно было увидеть, как эти толстокожие прямоугольники греются на солнце, лазают по горам, смыкаются в тоненькие, но широкие плоскости, чтобы их подхватил легкий ветерок.

Все корабельные Стенки тяжело вздыхали, охваченные острой тоской по родине. До чего похоже на их родную планету!

Со Стенками вновь открытой планеты еще не вступала в контакт ни одна галактическая экспедиция, и они не подозревали о своем великом предназначении — влиться в обширное Содружество Галактики.

Спиральный маршрут проходил мимо множества миров — и мертвых, и слишком юных для возникновения жизни. Повстречали планету Передатчиков. Паутина линий связи раскинулась здесь чуть ли не на половину континента.

Передатчик жадно рассматривал планету, прибегнув к помощи Глаза. Его охватила жалость к самому себе. Вспомнился дом, семья, друзья. Вспомнилось и дерево, которое он собирался купить, когда вернется.

На какое-то мгновение Передатчик удивился: что делает он в заброшенном уголке Галактики, да к тому же в качестве корабельного прибора?

Однако он стряхнул с себя минутную слабость. Обязательно найдется планета Ускорителей — надо только поискать как следует.

По крайней мере он на это надеялся.

Корабль стремительно несся по неисследованной окраине, мимо длинной вереницы бесплодных миров. Но вот на пути попалась целая россыпь планет, населенных первобытными Двигателями, которые плавали в радиоактивном океане.

— Какая богатая территория, — обратился Питатель к Передатчику. — Галактике следовало бы выслать сюда отряд контактеров.

— Возможно, после нашего возвращения так и поступят, — ответил Передатчик.

Они были очень дружны между собой — их связывало чувство еще более теплое, чем всеобъемлющая дружба членов Команды. Дело не только в том, что оба были младшими членами Команды, хотя их взаимная привязанность объяснялась и этим. Оба выполняли сходные функции — вот где коренилось родство душ. Передатчик переводил информацию, Питатель преобразовывал пищу. Они и внешне-то были схожи. Передатчик представлял собой центральное ядро с расходящимися во все стороны нитями, Питатель — центральное ядро с расходящимися во все стороны трубочками.

Передатчик считал, что после него наиболее сознательное существо на Корабле — это Питатель. По-настоящему Передатчик никогда не понимал, как протекают сознательные процессы у некоторых членов Команды.

Еще солнца, еще планеты. Двигатель начал перегреваться: как правило, он применялся только при старте и посадке, а также при точном маневрировании внутри планетной системы. Теперь же в течение многих недель он работал беспрерывно со сверхсветовой и досветовой скоростью. Начинало сказываться напряжение.

С помощью Доктора Питатель привел в действие системы охлаждения Двигателя. Грубое средство, но приходилось довольствоваться малым. Перестроив атомы азота, кислорода и водорода, Питатель создал охлаждающую жидкость. Доктор порекомендовал Двигателю длительный отдых. Он предупредил, что бравый ветеран не протянет и недели при таком напряжении.

Поиски продолжались, но настроение Команды постепенно падало. Все понимали, что в Галактике Ускорители встречаются редко, не то что расплодившиеся Стенки и Двигатели.

От межзвездной пыли на Стенках появились оспины. Стенки жаловались, что по приезде домой разорятся, так как им необходимо будет пройти полный курс лечения в косметическом салоне. Передатчик заверил их, что все расходы примет на себя фирма.

Даже Глаз налился кровью, оттого что непрерывно таращился в пространство.

Подлетели еще к одной планете. Сообщили ее характеристики Мыслителю, который надолго задумался над ними.

Спустились поближе — так, что можно было различить отдельные предметы.

Ускорители! Примитивные Ускорители!

Стремительно развернулись назад, в космос, — строить дальнейшие планы. Питатель приготовил двадцать три опьяняющих напитка, чтобы отпраздновать событие.

Корабль на трое суток вышел из строя.

— Ну как, все готовы? — еле слышно спросил Передатчик на четвертые сутки. Он мучился: с похмелья горели все нервные окончания.

Ну и хватил же он лишку! У него сохранилось смутное воспоминание о том, как он обнимал Двигателя и приглашал по возвращении поселиться на одном дереве.

Сейчас Передатчик содрогался при одной мысли об этом.

Остальные члены Команды чувствовали себя не лучше. Стенки пропускали воздух — они слишком ослабли, чтобы сомкнуться как следует. Доктор валялся без чувств.

Хуже всего пришлось Питателю. Поскольку его система приспосабливалась к любому горючему, кроме атомного, он отведал все им же приготовленные зелья, в том числе неустойчивый йод, чистый кислород и взрывчатый сложный эфир. Вид у него был весьма жалкий. Трубочки, обычно красивого цвета морской воды, покрылись оранжевыми подтеками. Его пищеварительный тракт работал вовсю, очищаясь от всевозможной гадости, и Питатель маялся поносом.

Трезвыми оставались только Мыслитель и Двигатель. Мыслитель пить не любил — свойство необычное для астронавта, но характерное для Мыслителя, а Двигатель не умел.

Все прислушались к поразительным сообщениям, которые без запинки выкладывал Мыслитель. Рассмотрев поверхность планеты с помощью Глаза, Мыслитель обнаружил там металлические сооружения. Он выдвинул устрашающую гипотезу, будто Ускорители на этой планете создали у себя механическую цивилизацию.

— Так не бывает, — категорически заявили три Стенки, и большинство Команды с ними согласилось. Весь металл, по их мнению, или был запрятан глубоко под землей, или валялся в виде ничего не стоящих ржавых обломков.

— Не хочешь ли ты сказать, что они делают из металла вещи? — осведомился Передатчик. — Прямо из обыкновенного мертвого металла? А что из него можно сделать?

— Ничего нельзя сделать, — решительно сказал Питатель. — Такие изделия беспрерывно ломались бы. Ведь металл не чувствует, когда его разрушает усталостный износ.

Однако Мыслитель оказался прав. Глаз увеличил изображение, и каждый увидел, что Ускорители понаделали из неодушевленного металла большие укрытия, экипажи и прочие предметы.

Причину столь странного направления цивилизации трудно было установить сразу, но ясно было, что это недоброе предзнаменование. Однако, как бы там ни было, самое страшное осталось позади. Планета Ускорителей найдена. Предстояла лишь сравнительно легкая задача — уговорить одного из туземцев.

Едва ли это будет так уж сложно. Передатчик знал, что даже среди примитивных народов священные принципы Галактики — сотрудничество и взаимопомощь — нерушимы.

Команда решила не совершать посадки в густонаселенном районе. Разумеется, нет причин опасаться недружелюбной встречи, но установить связь с этими существами как с племенем — дело отряда контактеров. Команде же нужен только один индивидуум. Поэтому они выбрали почти необитаемый земельный массив и совершили посадку, едва эту часть планеты окутала ночь.

Почти сразу же удалось обнаружить одиночного Ускорителя.

Глаз адаптировался, чтобы видеть в темноте, и все стали следить за движениями Ускорителя. Через некоторое время тот улегся возле костра. Мыслитель разъяснил, что это распространенный среди Ускорителей обычай отдыха.

Перед самым рассветом Стенки расступились, и Питатель, Передатчик и Доктор вышли из Корабля.

Питатель ринулся вперед и похлопал туземца по плечу. Вслед за ним протянул линию связи и Передатчик.

Ускоритель раскрыл органы зрения, моргнул ими и сделал странное движение органом, предназначенным для поглощения пищи.

После этого он вскочил на ноги и пустился бежать.

Три члена Команды были ошеломлены. Ускоритель даже не дал себе труда выяснить, чего хотят от него трое инопланетян!

Передатчик быстро удлинил какую-то нить и на расстоянии пятнадцати метров ухватил Ускорителя за конечность. Ускоритель упал.

— Обращайся с ним поласковее, — посоветовал Питатель. — Возможно, его испугал наш вид. — У него даже все трубки затряслись от смеха при мысли, что Ускорителя, наделенного множеством органов, одного из самых чудных существ в Галактике, может испугать чей-то облик.

Вокруг упавшего Ускорителя засуетились Питатель и Доктор, подняли его и перенесли на Корабль.

Стенки снова сомкнулись. Ускорителя выпустили из цепкого захвата и приготовились к переговорам.

Едва освободившись, Ускоритель вскочил на ноги и метнулся к тому месту, где только что сомкнулись Стенки. Он неистово забарабанил в них верхними конечностями, отверстие для поглощения пищи у него дрожало.

— Перестань, — возмутилась Стенка. Она напружинилась, и Ускоритель рухнул на пол. Мгновенно вскочив, он снова кинулся вперед.

— Остановите его, — распорядился Передатчик. — Он может ушибиться.

Один из аккумуляторов проснулся ровно настолько, чтобы подкатиться под ноги Ускорителю. Ускоритель упал, снова поднялся и помчался вдоль Корабля.

Линии Передатчика тянулись и по передней части Корабля, так что он перехватил Ускорителя на самом носу. Ускоритель стал отбирать нити, и Передатчик поспешно отпустил его.

— Подключи его к системе связи! — вскричал Питатель. — Быть может, удастся воздействовать на него убеждением!

Передатчик протянул к голове Ускорителя нить и замахал ею, подавая понятный всей Галактике знак установления связи. Однако Ускоритель вел себя поистине странно: он продолжал увертываться, отчаянно размахивая куском металла, который держал в руке.

— Как вы думаете, что он намерен делать с этой штукой? — спросил Питатель. Ускоритель атаковал борт Корабля, заколотив металлом по одной из Стенок. Стенка инстинктивно ожесточилась, и металл звякнул об пол.

— Оставьте его в покое, — сказал Передатчик. — Дайте ему время утихомириться.

Передатчик посовещался с Мыслителем, но они так и не решили, что делать с Ускорителем. Тот никак не шел на установление связи. Каждый раз, когда Передатчик протягивал ему свою нить, Ускоритель выказывал все признаки необоримого ужаса. До поры до времени дело зашло в тупик.

Предложение отыскать на этой планете другого Ускорителя Мыслитель тут же отверг. Он считал, что поведение Ускорителя типично и, если обратиться к другому, результат не изменится. Кроме того, первый контакт с планетой — прерогатива отряда контактеров.

Если они не найдут общего языка с этим Ускорителем, то на данной планете уже не свяжутся с другим.

— Мне кажется, я понял, в чем беда, — заявил Глаз. Он вскарабкался на Аккумулятор как на трибуну. — Здешние Ускорители создали механическую цивилизацию. Но каким способом? Вообразите только, они разработали свои пальцы, как Доктор, и научились изменять форму металлов. Они пользовались своими органами зрения, как я. Вероятно, развивали и бесчисленное множество прочих органов. — Он сделал эффектную паузу. — Здешние Ускорители утратили специализацию!

По этому поводу спорили несколько часов. Стенки утверждали, что разумное существо без специализации немыслимо. В Галактике таких нет. Однако факты были налицо — города Ускорителей, их экипажи… Этот Ускоритель, как и остальные, по-видимому, умел многое.

Он умел делать все, только не ускорять!

Частично эту несообразность объяснил Мыслитель:

— Данная планета не первобытна. Она сравнительно древняя и должна была вступить в Содружество много тысячелетий назад. Поскольку этого не произошло, местные Ускорители несправедливо лишились прав, принадлежавших им от рождения. Они даровиты, их специальность — ускорение, но ускорять им было нечего. В итоге, естественно, их культура развивалась патологически. Что это за культура, мы можем только догадываться. Однако, если исходить из имеющихся данных, есть все основания полагать, что местные Ускорители… неконтактны.

Мыслителю была свойственна манера самые поразительные заявления делать самым невозмутимым тоном.

— Вполне возможно, — продолжал непреклонный Мыслитель, — что местные Ускорители не пожелают иметь с нами ничего общего. В таком случае вероятность того, что мы найдем другую планету Ускорителей, составляет приблизительно один к двумстам восьмидесяти трем.

— Нельзя с уверенностью утверждать, что он не станет сотрудничать, пока мы не добились контакта с ним, — заметил Передатчик. Ему было крайне трудно поверить, что разумное существо может отказаться от добровольного сотрудничества.

— А как это сделать? — спросил Питатель.

Разработали план действий. Доктор медленно подошел к Ускорителю; тот попятился. Тем временем Передатчик просунул нить сквозь Стенку наружу, протянул вдоль Корабля и снова втянул внутрь, как раз позади Ускорителя.

Пятясь, Ускоритель уперся спиной в Стенку, и Передатчик ввел нить в его голову, во впадину связи, расположенную в центре мозга.

Ускоритель без чувств рухнул на пол.

Когда Ускоритель пришел в себя, Питатель и Доктор держали его за руки и за ноги, иначе он оборвал бы линию связи. Тем временем Передатчик, пользуясь своим искусством, изучал язык Ускорителя.

Задача оказалась не слишком сложной. Все языки Ускорителей принадлежали к одной и той же группе, и этот случай не был исключением. Передатчику удалось уложить на поверхности коры достаточно мыслей, чтобы представить себе строй чужой речи.

Он попытался наладить общение с Ускорителем.

Ускоритель хранил молчание.

— По-моему, он нуждается в пище, — сказал Питатель. Все вспомнили, что Ускоритель находится на борту Корабля почти двое суток. Питатель изготовил одно из стандартных блюд, любимых Ускорителями, и подал его чужаку.

— О Господи! Бифштекс! — воскликнул Ускоритель.

По переговорным цепям Передатчика вся Команда испустила радостный клич. Ускоритель произнес первые слова!

Передатчик проанализировал слова и покопался в памяти. Он знал сотни две языков Ускорителей, а простейших диалектов — еще больше. Передатчик установил, что Ускоритель разговаривает на смешении двух наречий.

Насытившись, Ускоритель огляделся по сторонам. Передатчик перехватил его мысли и разнес их по всей Команде.

Ускоритель воспринимал окружающее как-то необычно. Корабль казался ему буйством красок. По Стенкам пробегали волны. Прямо перед ним находилось нечто вроде гигантского черно-зеленого паука, чья паутина опутала весь Корабль и протянулась к головам остальных невиданных существ. Глаз почудился ему странным зверьком без меха — существом, которое находилось где-то на полпути между освежеванным кроликом и яичным желтком (что это за диковинки, никто на корабле не знал).

Передатчика покорила новая точка зрения, которую он обнаружил в мозгу Ускорителя. Никогда до сих пор не видел он мира в таком свете. Теперь, когда Ускоритель это заметил, Передатчик не мог не признать, что у Глаза и вправду смешная внешность.

Попытались войти в контакт.

— Что вы за создания такие, черт вас возьми? — спросил Ускоритель; он заметно успокоился к исходу вторых суток. — Зачем вы схватили меня? Или я просто свихнулся?

— Нет, — успокоил его Передатчик, — твоя психика вполне нормальна. Перед тобой торговый Корабль Галактики. Штормом нас занесло в сторону, а наш Ускоритель погиб.

— Допустим, но при чем туг я?

— Нам бы хотелось, чтобы ты присоединился к нашей команде, — ответил Передатчик, — и стал новым Ускорителем.

Ускорителю растолковали обстановку, и он задумался. В мыслях Ускорителя Передатчик улавливал внутреннюю борьбу. Тот никак не мог решить, наяву ли все с ним происходит или нет. Наконец Ускоритель пришел к выводу, что он не сошел с ума.

— Слушайте, братцы, — сказал он, — я не знаю, кто вы такие и в чем тут дело, но мне пора отсюда убираться. У меня кончается увольнительная, и, если я не появлюсь в самое ближайшее время, мне не миновать дисциплинарного взыскания.

Передатчик попросил Ускорителя пояснить, что такое «дисциплинарное взыскание», и послал полученную информацию Мыслителю.

«Эти Ускорители заняты склокой», — таково было заключение Мыслителя.

— Но зачем? — спросил Передатчик. В мыслях он с грустью допустил, что Мыслитель, очевидно, прав: Ускоритель не выказывал особого стремления сотрудничать.

— С удовольствием выручил бы вас, ребята, — продолжал Ускоритель, — но откуда вы взяли, что я могу такому огромному агрегату придать скорость? Да ведь чтобы только-только сдвинуть ваш корабль с места, нужен целый танковый дивизион.

— Одобряете ли вы войны? — спросил по предложению Мыслителя Передатчик.

— Никто не любит войну, — особенно те, кому приходится проливать кровь.

— Зачем же вы воюете?

Органом приема пищи Ускоритель скорчил какую-то мину, которую Глаз зафиксировал и переслал Мыслителю. «Одно из двух: либо ты убьешь, либо тебя убьют. А вам, друзья, известно, что такое война?»

— У нас нет войн, — отчеканил Передатчик.

— Счастливые, — горько сказал Ускоритель. — А у нас есть. И много.

— Конечно, — подхватил Передатчик. К тому времени он успел получить у Мыслителя исчерпывающее объяснение. — А хотел бы ты с ними покончить?

— Конечно.

— Тогда лети с нами. Стань Ускорителем.

Ускоритель встал и подошел к Аккумулятору. Усевшись на него, Ускоритель сжал кулаки.

— Какого черта ты тут мелешь? Как я могу прекратить все войны? — осведомился он. — Даже если бы я обратился к самым важным шишкам и сказал…

— Этого не нужно, — прервал его Передатчик. — Достаточно отправиться с нами в путь. Доставишь нас на базу. Галактика вышлет на вашу планету отряд контактеров. Тогда войнам придет конец.

— Черта с два, — ответил Ускоритель. — Вы, миляги, значит, застряли здесь? Ну и прекрасно. Никаким чудищам не удастся завладеть Землей.

Ошеломленный Передатчик пытался проникнуть в ход мыслей собеседника. Неужели Ускоритель его не понял? Или он сказал что-нибудь невпопад?

— Я думал, ты хочешь прекратить войны, — заметил он.

— Ну ясно, хочу. Но я не хочу, чтобы нас заставляли их прекратить. Я не предатель. Лучше уж буду воевать.

— Никто вас не заставит. Вы просто прекратите сами, потому что не будет необходимости воевать.

— А ты знаешь, почему мы воюем?

— Само собой разумеется.

— Неужто? Интересно послушать.

— Вы, Ускорители, слишком долго были отделены от основного потока Галактики, — объяснил Передатчик. — У вас есть специальность — ускорение, но вам нечего ускорять. Поэтому у вас нет настоящего дела. Вы играете вещами — металлами, неодушевленными предметами, — но не находите в этом подлинного удовлетворения. Лишенные истинного призвания, вы воюете просто от тоски. Как только вы займете свое место в Галактическом Содружестве — и, смею вас уверить, это почетное место, — ваши войны прекратятся. К чему воевать — ведь это противоестественное занятие, — когда можно ускорять? Кроме того, исчезнет ваша механическая цивилизация, поскольку нужды в ней уже не будет.

Ускоритель покачал головой — жест, который Передатчик истолковал как признак растерянности.

«А что это такое — ускорение?»

Передатчик попытался растолковать как можно яснее, но, поскольку ускорение не входило в его компетенцию, у него самого было лишь общее представление о предмете.

— Ты хочешь сказать, что этим и должен заниматься каждый житель Земли?

— Безусловно, — подтвердил Передатчик. — Это ваша великая профессия.

На несколько минут Ускоритель задумался.

«По-моему, тебе нужен врач-психиатр или что-нибудь в этом роде. Никогда в жизни я не мог бы это сделать. Я начинающий архитектор. К тому же… ну, да это трудно объяснить».

Однако Передатчик уже воспринял возражение Ускорителя, в мыслях которого появилась особь женского пола. Да не одна, а две или три. Притом Передатчик уловил ощущение одиночества, отчужденности.

Ускоритель был преисполнен сомнений.

Он боялся.

— Когда мы попадем в Галактику, — сказал Передатчик, горячо надеясь, что нашел нужные доводы, — ты познакомишься с другими Ускорителями. И с Ускорительницами. Вы, Ускорители, все похожи друг на друга, так что ты с ними непременно подружишься. А что касается одиночества на Корабле, так здесь его просто не существует. Ты еще не понял, в чем суть Содружества. В Содружестве никто не чувствует себя одиноким.

Ускоритель надолго задумался над идеей существования внеземных Ускорителей. Передатчик силился понять, почему эта идея настолько поразила его собеседника. Галактика кишит Ускорителями, Питателями, Передатчиками и многими другими видами разумных существ в бесконечных вариантах и повторениях.

— Все же не верится, что кто-нибудь способен покончить со всеми войнами, — пробормотал Ускоритель. — Откуда мне знать, что это не ложь?

У Передатчика появилось такое ощущение, что его ударили в самое ядро. Должно быть, Мыслитель был прав, утверждая, что эти Ускорители не станут сотрудничать. Значит, деятельность Передатчика прекратится? Значит, он вместе со всей Командой проведет остаток жизни в космосе только из-за тупости горстки Ускорителей?

Однако даже эти горькие мысли не приглушили чувства жалости к Ускорителю.

Какой ужас, думал Передатчик. Вечно сомневаться, не решаться, никому не верить. Если эти Ускорители не займут подобающего им места в Галактике, кончится тем, что они истребят друг друга. Им давным-давно пора вступить в Содружество.

— Как мне убедить тебя? — воскликнул Передатчик.

В отчаянии он подключил Ускорителя ко всем цепям. Он открыл Ускорителю грубоватую покладистость Двигателя, бесшабашный нрав Стенок; показал ему поэтические склонности Глаза и дерзкое добродушие Питателя. Он распахнул настежь собственный мозг и продемонстрировал Ускорителю свою родную планету, семью и дерево, которое мечтал приобрести по возвращении.

Он развернул перед Ускорителем картины, которые показывали историю каждого из представителей разных планет. У них были разные моральные понятия, но всех их объединяли узы Галактического Содружества.

Ускоритель созерцал все это, никак не реагируя.

Немного погодя он покачал головой. Ответ был выражен жестом — неуверенным, смутным, но явно отрицательным.

Передатчик приказал Стенкам открыться. Те повиновались, и Ускоритель ошарашенно уставился в образовавшийся проем.

— Ты свободен, — сказал Передатчик. — Отключи только линию связи и ступай.

— А как же вы?

— Поищем другую планету Ускорителей.

— Какую? Марс? Венеру?

— Не знаем. Остается только надеяться, что поблизости есть другая.

Ускоритель посмотрел в проем — и перевел взгляд на Команду. Он колебался, и лицо его ясно отражало внутреннюю борьбу.

— Все, что вы мне показывали, — правда?

Отвечать не пришлось.

— Ладно, — внезапно заявил Ускоритель, — поеду. Я, конечно, круглый дурак, но я поеду. Если вы так говорите, значит, так оно и есть.

Передатчик видел, что мучительные колебания, которых стоило Ускорителю согласие, лишили его ощущения реальности происходящего. Он действовал как во сне, когда решения принимаются легко и беспечно.

— Осталось лишь маленькое затруднение, — прибавил Ускоритель с истерическим легкомыслием. — Ребята, будь я проклят, если умею ускорять. Вы, кажется, упоминали о сверхсветовой? Да я не дам и мили в час.

— Да нет же, уверяю тебя, ты умеешь ускорять, — убеждал его Передатчик, сам не вполне веря в то, что говорит. Он хорошо знал, на что способны Ускорители, но этот…

— Ты только попробуй.

— Обязательно, — согласился Ускоритель. — Во всяком случае тогда я уж наверняка проснусь.

Пока Корабль готовили к старту, Ускоритель разговаривал сам с собой.

— Странно, — бормотал Ускоритель. — Я-то думал, что туристский поход — лучший отдых, а в результате у меня появились кошмары!

Двигатель поднял Корабль в воздух. Стенки сомкнулись еще раньше, а теперь Глаз направлял Корабль прочь от планеты.

— Мы вышли из зоны притяжения, — сообщил Передатчик. Прислушиваясь к Ускорителю, он молил судьбу пощадить разум этого бедняги. — Сейчас Глаз и Мыслитель зададут курс, я передам его тебе, а ты ускоряй в заданном направлении.

— Ты сумасшедший, — пролепетал Ускоритель. — Ты ошибся планетой. И вообще, хорошо бы вы исчезли, кошмарные видения.

— Ты теперь участник Содружества, — возразил доведенный до отчаяния Передатчик. — Вот тебе курс. Ускоряй!

Какое-то мгновение Ускоритель бездействовал. Он медленно стряхивал с себя оцепенение, начиная сознавать, что все это ему не приснилось. Он ощутил Содружество. Он ощутил спаянность Глаза с Мыслителем, всех четверых со Стенками, с остальными членами Команды — всех со всеми.

— Что это такое? — растерянно спросил Ускоритель. Он проникался единством Корабля, безмерной теплотой, близостью, достигаемой только в Содружестве.

Он стал ускорять.

Ничего не получилось.

— Попробуй еще разок, — взмолился Передатчик.

Ускоритель заглянул себе в душу. Ему открылся бездонный колодец сомнения и страха. Смотрясь в него, как в зеркало, он видел лишь свое искаженное ужасом лицо. Мыслитель осветил ему этот колодец.

Ускорители веками не расставались с сомнением и страхом. Ускорители воевали из страха, убивали из сомнения.

Но на дне колодца… там скрывалась тайна ускорения!

Человек, Специалист, Ускоритель — теперь он целиком влился в Команду, растворился в ней и как бы обнял Мыслителя и Передатчика за плечи.

Внезапно Корабль рванулся вперед с восьмикратной световой скоростью. И эта скорость все возрастала.

Тело

Открыв глаза, профессор Мейер увидел беспокойно склонившихся над собой трех молодых хирургов. Внезапно ему пришло в голову, что они действительно должны быть очень молоды, если решились на это; молоды и дерзки, не обременены закостенелыми представлениями и мыслями, с железной выдержкой, с железным самообладанием.

Его так поразило это откровение, что лишь через несколько секунд он понял, что операция прошла успешно.

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Все хорошо?

— Вы в состоянии говорить, сэр? Если нет, качните головой. Или моргните.

Они жадно смотрели.

Профессор Мейер сглотнул, привыкая к новому нёбу, языку и горлу. Наконец произнес очень сипло:

— Мне кажется… Мне кажется…

— Ура! — закричал Кассиди. — Фельдман, вставай!

Фельдман соскочил с кушетки и бросился за очками.

— Он уже пришел в себя? Разговаривает?

— Да, он разговаривает! Фредди, мы победили.

Фельдман нашел очки и кинулся к операционному столу.

— Можете сказать еще что-нибудь, сэр? Все что угодно.

— Я… Я…

— О боже, — выдохнул Фельдман. — Кажется, я сойду с ума.

Трое разразились нервным смехом. Они окружили Фельдмана и стали хлопать его по спине. Фельдман тоже засмеялся, но затем зашелся кашлем.

— Где Кент? — крикнул Кассиди.

— Он удерживал осциллограф на одной линии в течение десяти часов.

— Отличная работа, черт побери! Где же он?

— Ушел за сандвичами, — ответил Люпович. — Да вот он.

— Кент, все в порядке!

На пороге появился Кент с двумя бумажными пакетами и половиной бутерброда во рту. Он судорожно сглотнул.

— Заговорил?! Что он сказал?

Раздался шум, и в операционную ввалилась толпа людей.

— Уберите их! — закричал Фельдман. — Где этот полицейский? Сейчас никаких интервью.

Полицейский выбрался из толпы и загородил вход.

— Вы слышали, что говорят врачи, ребята?

— Нечестно, это же сенсация!

— Его первые слова?

— Что он сказал?

— Он действительно превратился в собаку?

— Какой породы?

— Он может вилять хвостом?

— Он сказал, что чувствует себя отлично, — объявил полицейский, загораживая дверь. — Идем, идем, ребята.

Под его растопыренными руками прошмыгнул фотограф. Он взглянул на операционный стол и пробормотал:

— Боже мой!

Кент закрыл рукой объектив, и в этот миг сработала вспышка.

— Какого черта?! — взревел репортер.

— Вы счастливейший обладатель снимка моей ладони, — саркастически произнес Кент. — Увеличьте его и повесьте в музее современных искусств. А теперь убирайтесь, пока я не сломал вам шею.

— Идем, ребята, — строго повторил полицейский, выталкивая газетчиков. На пороге он обернулся и посмотрел на профессора Мейера. — Просто не могу поверить! — прошептал он и закрыл за собой дверь.

— Мы кое-что заслужили! — воскликнул Кассиди.

— Да, это надо отметить!

Профессор Мейер улыбнулся — мысленно, конечно, так как лицевая экспрессия была ограничена.

Подошел Фельдман.

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Превосходно, — осторожно произнес Мейер. — Немного не по себе, пожалуй…

— Но вы не сожалеете? — перебил Фельдман.

— Еще не знаю, — сказал Мейер. — Я был против из принципа. Незаменимых людей нет.

— Есть. Вы. — Фельдман говорил с горячей убежденностью. — Я слушал ваши лекции. О, я не претендую на понимание и десятой части, математическая символика для меня только хобби. Но ваши знаменитые…

— Пожалуйста, — выдавил Мейер.

— Нет, позвольте мне сказать. Вы продолжаете труд Эйнштейна. Никто больше не в состоянии закончить его. Никто! Вам нужно было еще пару лет существовать в любой форме. Человеческое тело пока не хочет принимать гостя, пришлось искать среди млекопитающих…

— Не имеет значения, — оборвал профессор. — В конце концов, главное — интеллект. У меня слегка кружится голова.

— Помню вашу последнюю лекцию в Гарварде, — сжав кулаки, продолжал Фельдман. — Вы выглядели таким старым! Я чуть не заплакал — усталое изможденное тело…

— Не желаете выпить, сэр? — Кассиди протянул стакан.

Мейер засмеялся.

— Боюсь, мои формы не приспособлены для стаканов. Лучше блюдечко.

— Ух, — вырвалось у Кассиди. — Правильно! Эй, несите сюда блюдечко!

— Вы должны нас простить, сэр, — извинился Фельдман. — Такое ужасное напряжение. Мы сидели в этой комнате почти неделю, и сомневаюсь, что кто-нибудь из нас поспал восемь часов за это время. Мы чуть не потеряли вас…

— Вот! Вот блюдечко! — вмешался Люпович. — Что предпочитаете, сэр? Виски? Джин?

— Просто воду, — сказал Мейер. — Мне можно подняться?

— Позвольте…

Люпович легко снял его со стола и опустил на пол. Мейер неуверенно закачался на четырех ногах.

— Браво! — восторженно закричали врачи.

— Мне кажется, завтра я смогу немного поработать, — сказал Мейер. — Нужно придумать какой-нибудь аппарат, чтобы я смог писать. По-моему, это несложно. Очевидно, возникнут и другие проблемы. Пока мои мысли еще не совсем ясны…

— Не торопитесь.

— О, только не это! Нам нельзя потерять вас.

— Какая сенсация!

— Мы напишем замечательный отчет!

— Совместный или каждый по своей специальности?

— И то и другое. Они никогда не насытятся. Это же новая веха в…

— Где здесь ванная? — спросил Мейер.

Врачи переглянулись.

— Зачем?

— Заткнись, идиот. Сюда, сэр. Позвольте, я открою вам дверь.

Мейер следовал за ними по пятам, всем существом ощущая легкость передвижения на четырех лапах. Когда он вернулся, горячо обсуждались технические аспекты операции.

— …никогда не повторится.

— Не могу с тобой согласиться. То, что удалось однажды…

— Не дави философией, детка. Ты отлично знаешь, что это чистая случайность. Нам дьявольски повезло.

— Вот именно. Биоэлектрические изменения необратимы…

— Он вернулся.

— Ему не следует много ходить. Как ты себя чувствуешь, миляга?

— Я не миляга, — прорычал профессор Мейер. — И между прочим, гожусь вам в дедушки.

— Простите, сэр. Мне кажется, вам лучше лечь.

— Да, — произнес Мейер. — Мне что-то нехорошо. В голове звенит, мысли путаются…

Они опустили его на кушетку, обступили тесным кольцом, положив руки друг другу на плечи. Они улыбались и были очень горды собой.

— Вам что-нибудь надо?

— Все, что в наших силах…

— Вот, я налил в блюдце воды.

— Мы оставили пару бутербродов.

— Отдыхайте, — сказал Кассиди.

И он непроизвольно погладил профессора Мейера по вытянутой, с атласной шерстью, голове.

Фельдман выкрикнул что-то неразборчивое.

— Я забыл, — смущенно произнес Кассиди.

— Нам надо следить за собой. Он ведь человек.

— Конечно, я знаю. Просто я устал… Понимаете, он так похож на собаку, что невольно…

— Убирайтесь отсюда! — приказал Фельдман. — Убирайтесь! Все!

Он вытолкнул всех из комнаты и вернулся к профессору Мейеру.

— Могу я что-нибудь для вас сделать, сэр?

Мейер попытался заговорить, утвердить свою человеческую натуру, но слова давались ему с большим трудом.

— Это никогда не повторится, сэр. Я уверен. Все же… вы же профессор Мейер!

Фельдман быстро натянул одеяло на дрожащее тело Мейера.

— Все в порядке, сэр, — проговорил он, стараясь не смотреть на трясущееся животное. — Главное — это интеллект! Мозг!

— Разумеется, — согласился профессор Мейер, выдающийся математик. — Но я думаю… не могли бы вы меня еще раз погладить?

Бесконечный вестерн

Меня зовут Уошберн: просто Уошберн — для друзей, мистер Уошберн — для врагов и тех, кто со мной незнаком. В сущности, я уже сказал все, что хотел, даже представляться нечего: вы видели тысячу раз (и на большом экране ближайшего телетеатра, и на маленьком экране платного телевизора в вашей квартире), как я еду верхом среди кактусов, мой знаменитый котелок надвинут на самые глаза, мой не менее знаменитый кольт 44-го калибра со стволом семь с половиной дюймов поблескивает за ремешком у правой ноги.

Но в настоящий момент я еду в большом кадиллаке с кондиционером, сидя между своим менеджером Гордоном Симмсом и женой Консуэлой. Мы свернули с государственного шоссе 101 и теперь трясемся по разбитой грязной дороге, которая скоро упрется в пост Уэллс-Фарго — один из входов на Съемочную Площадку. Симмс, захлебываясь, говорит что-то и массирует мне основание шеи, словно я боксер, готовящийся выйти на ринг. В каком-то смысле так оно и есть. Консуэла молчит. Она еще плохо знает английский. Мы женаты меньше двух месяцев. Моя жена — прелестнейшее из существ, какое только можно вообразить, она же в прошлом Мисс Чили и в прошлом же героиня боевиков с гаучо, снятых в Буэнос-Айресе и Монтевидео. Сцена нашей поездки идет вне кадра. Этот кусок вам никогда не покажут: возвращение знаменитого стрелка, весь его путь из Бель-Эйра образца легкомысленно-нервозного 2031 года на добрый Старый Запад середины тысяча восьмисотых годов.

Симмс тараторит о каких-то капиталовложениях, которые я — он на этом настаивает — будто бы должен сделать, о каких-то новых бурениях морского дна. (Это очередной Симмсов прожект скорейшего обогащения — прожект, потому что Симмс и так уже достаточно богат, а кто, скажите, не сколотил бы состояния, получая тридцать процентов со всех моих доходов? Да еще в течение всех десяти моих звездных лет?) Конечно, Симмс мне друг, но сейчас я не могу думать ни о каких инвестициях, потому что мы приближаемся к Площадке.

Консуэлу — она сидит справа от меня — бьет дрожь при виде знаменитого старого поста, иссеченного дождями и ветрами. Она так по-настоящему и не поняла еще, что такое Бесконечный Вестерн. У себя в Южной Америке они до сих пор снимают фильмы на старомодный манер: все отрежиссировано и все — фальшь, и «пушки» палят только холостыми патронами. Консуэла не может понять, почему в самом популярном фильме Америки все должно быть взаправду, когда можно обойтись трюками и никто никого не убьет. Я пробовал объяснить ей суть, но на испанском это звучит как-то смешно.

Мой нынешний выход, к сожалению, не чета прежним: я прервал заслуженный отдых, чтобы сыграть всего лишь эпизодическую роль. Я заключил контракт «без убийств»: знаменитый стрелок появится в комедийном эпизоде со стариной Джеффом Мэнглзом и Натчезом Паркером. Никакого сценария, конечно, нет; в Вестерне его и не бывает. В любой ситуации мы сумеем сымпровизировать, — мы, актеры комедии дель арте Старого Запада. Консуэла совершенно этого не понимает. Она слышала о «контрактах на убийство», а контракт «без убийств» — это для нее нечто совсем уж новенькое.

Вот мы и приехали. Машина останавливается перед низким некрашеным строением из сосновых досок. Все, что по сию сторону от поста, — это Америка двадцать первого века во всем блеске ее безотходного производства и утилизации вторсырья. По ту сторону строения раскинулся миллион акров прерий, гор, пустынь с тысячами скрытых камер и микрофонов — то, что и составляет Съемочную Площадку Бесконечного Вестерна.

Я уже одет, как полагается по роли: синие джинсы, рубашка в бело-синюю клетку, ботинки, котелок дерби, куртка из сыромятной кожи. Сбоку — револьвер весом три с четвертью фунта. По ту сторону строения, у коновязи меня ожидает лошадь, все мое снаряжение уже упаковано в аккуратный вьюк из походного одеяла, притороченный к седлу. Помощник режиссера осматривает меня и находит, что все в порядке: на мне нет ни наручных часов, ни прочих анахронизмов, которые бросились бы в глаза скрытым камерам.

— Отлично, мистер Уошберн, — говорит он. — Можете отправляться в любой момент, как только будете готовы.

Симмс в последний раз массирует мне спину — мне, его надежде, его герою дня. Он возбужденно пританцовывает на цыпочках, он завидует мне, мечтает, чтобы это не я, а он сам ехал по пустыне — высокий неспешный человек с ленивыми манерами и молниеносной смертью, таящейся у правой руки. Впрочем, куда Симмсу: он низенького роста, толстый, уже почти совсем лысый. На роль он, конечно, не годится — вот ему и приходится жить чужой жизнью. Я олицетворяю зрелость Симмса, мы вместе бессчетное число раз пробирались опасной тропой, наш верный «сорок четвертый» очистил округу от всех врагов, и мы взяли в свои руки высшую власть. Мы — это самый лучший, никем не превзойденный стрелок на всем Диком Западе, абсолютный чемпион по молниеносному выхватыванию револьвера, человек, который наконец отошел от дел, когда все враги либо были мертвы, либо не смели поднять головы… Бедный Симмс, он всегда хотел, чтобы мы сыграли эту последнюю сцену — финальный грозный проход по какой-нибудь пыльной Главной улице. Он хотел, чтобы мы, неотразимые, шли, высоко подняв голову, расправив плечи, — не за деньги, ибо заработали уже больше чем достаточно, а только ради славы, чтобы сошли со Сцены в сверкании револьверных вспышек, в наилучшей нашей форме, на вершине успеха. Я и сам мечтал об этом, но враги стали осторожнее, и последний год в Вестерне был для Уошберна совсем уж посмешищем: он разъезжал на лошади, зорко посматривая, что бы такое предпринять (шестизарядка всегда наготове!), однако не находилось никого, кто захотел бы испытать на нем свою реакцию… — для Симмса это издевательство над самими нашими устоями. Полагаю, для меня это не меньшее оскорбление. (Трудно представить, где начинаюсь я и где кончается Симмс; и уж вовсе невозможно без страха смотреть в лицо фактам: нашим звездным годам в Вестерне приходит конец.)

Симмс правой рукой трясет мою кисть, левой крепко сдавливает плечо и не произносит ни слова — все в том мужественном стиле Вестерна, который он усвоил, годами ассоциируя себя со мной, будучи мной.

Консуэла страстно сжимает меня в объятиях, в ее глазах слезы, она целует меня, она говорит, чтобы я побыстрее возвращался. Ах, эти потрясающие первые месяцы с новой женой! Они великолепны… — до той поры, пока не снизойдет вновь на душу скука давно знакомой обыденности! Консуэла у меня четвертая по счету. В своей жизни я исходил множество троп, в большинстве одних и тех же, и вот теперь режиссер снова осматривает меня, отыскивая следы губной помады, кивает: «все в порядке!» — и я отворачиваюсь от Консуэлы и Симмса, салютую им двумя пальцами — мой знаменитый жест! — и еду по скрипучему настилу поста Уэллс-Фарго на ту сторону — в сияющий солнечный мир Бесконечного Вестерна.

Издалека камера берет одинокого всадника, который, словно муравей, ползет между искусно испещренными полосами стен каньона. Мы видим его в серии последовательных кадров на фоне разворачивающейся перед нами панорамы пустынного пейзажа. Вот он вечером готовит себе еду на маленьком костре, его силуэт четко вырисовывается на заднике пылающего неба, котелок дерби с небрежным изяществом сдвинут на затылок. Вот он спит, завернувшись в одеяло; угольки костра, угасая, превращаются в золу. Еще не рассвело, а всадник снова на ногах — варит кофе, готовясь к дневному переходу. Восход солнца застигает его уже верхом: он едет, прикрыв рукой глаза от слепящего света, сильно откинувшись назад, насколько позволяют свободные стремена, и предоставив лошади самой отыскивать дорогу на скалистых склонах.

Я одновременно и зритель, наблюдающий за собой как за актером со стороны, и актер, наблюдающий за собой — зрителем. Сбылась мечта детства: играть роль и в то же время созерцать, как мы играем ее. Я знаю, что мы никогда не перестаем играть и равным образом никогда не перестаем наблюдать за собой в процессе игры. Это просто ирония судьбы, что героические картины, которые вижу я, совпадают с теми, которые видите и вы, сидя перед своими маленькими экранчиками.

Вот всадник забрался на высокую седловину между двумя горами. Здесь холодно, дует горный ветер, воротник куртки наездника поднят, а котелок дерби привязан к голове ярким шерстяным шарфом. Глядя поверх плеча мужчины, мы видим далеко внизу поселок — совсем крохотный, затерянный в безмерности ландшафта. Мы провожаем глазами всадника: обругав уставшую лошадь последними словами, он начинает спуск к поселку.

Всадник в котелке дерби ведет в поводу лошадь по поселку Команч. Здесь только одна улица — Главная — с салуном, постоялым двором, платной конюшней, кузницей, лавкой; все старомодное и застывшее, как на дагерротипе времен Гражданской войны. Ветер пустыни постоянно дует над городком, и повсюду оседает тонкая пыль.

Всадника здесь знают. В толпе бездельников, собравшихся у лавки, слышны восклицания:

— Ого, это сам Уошберн!

Я одеревенелыми руками расседлываю лошадь у входа в конюшню — высокий, запыленный в дороге мужчина: пояс с кобурой опущен низко и висит свободно; потрескавшаяся, с роговыми накладками, рукоятка «пушки» вызывающе торчит прямо под рукой. Я оборачиваюсь и потираю лицо — знаменитое, вытянутое, скорбное лицо: глубокая складка шрама, перерезавшего скулу, прищуренные немигающие серые глаза. Это лицо жесткого, опасного, непредсказуемого в действиях человека, и тем не менее он вызывает глубокую симпатию. Это я наблюдаю за вами, в то время как вы наблюдаете за мной.

Я выхожу из конюшни, и тут меня приветствует шериф Бен Уотсон — мой старый друг. Дочерна загоревшее лицо; длинные черные усы, подкрученные кверху; на жилете из гребенной шерсти тускло поблескивает жестяная звезда.

— Слышал, слышал, что ты в наших краях и можешь заскочить, — говорит он. — Слышал также, будто ты ненадолго уезжал в Калифорнию?

«Калифорния» — это наше специальное кодовое слово, обозначающее отпуск, отдых, отставку.

— Так оно и есть, — говорю я. — Как здесь дела?

— Так себе, — отвечает Уотсон. — Не думаю, чтобы ты уже прослышал про старину Джеффа Мэнглза.

Я жду. Шериф продолжает:

— Это стряслось только вчера. Старину Джеффа сбросила лошадь — там, в пустыне. Мы решили, что его коняга испугалась гремучки… Господь свидетель, я тысячу раз говорил ему, чтобы он продал эту здоровенную, брыкливую, бельмастую скотину. Но ты же знаешь старину Джеффа…

— Что с ним? — спрашиваю я.

— Ну, это… Я же сказал. Лошадь сбросила его и потащила. Когда Джимми Коннерс нашел его, он был уже мертв.

Долгое молчание. Я сдвигаю котелок на затылок. Наконец говорю:

— Ладно, Бен, что ты еще хочешь мне сказать?

Шерифу не по себе. Он дергается, переминаясь с ноги на ногу. Я жду. Джефф Мэнглз мертв; эпизод, который я нанялся играть, провален. Как теперь будут развиваться события?

— Ты, должно быть, хочешь пить, — говорит Уотсон. — Что, если мы опрокинем по кружечке пивка?..

— Сначала — новости.

— Ну что ж… Ты когда-нибудь слыхал о ковбое по имени Малыш Джо Поттер из Кастрюльной Ручки[454]?

Я отрицательно качаю головой.

— Не так давно его занесло каким-то ветром в наши края. Вместе с репутацией быстрого стрелка. Ты ничего не слышал о перестрелке в Туин-Пикс?

Как только шериф называет это место, я тут же вспоминаю, что кто-то говорил о чем-то подобном. Но в «Калифорнии» меня занимали дела совершенно иного рода, и мне было не до перестрелок — вплоть до сегодняшнего дня.

— Этот самый Малыш Джо Поттер, — продолжает Уотсон, — вышел один против четверых. Какой-то у них там возник диспут по поводу одной дамы. Говорят, что это была та еще драка. В конечном счете Малыш Джо отправил всех четверых на тот свет, и слава его, естественно, только возросла.

— И что? — спрашиваю я.

— Ну, значит, прошло время, и вот Малыш Джо играет в покер с какими-то ребятами в заведении Ядозуба Бенда… — Уотсон замолкает, чувствуя себя очень неловко. — Знаешь что, Уошберн, может, тебе лучше побеседовать с Чарли Гиббсом? Ведь он разговаривал с человеком, который сам присутствовал при той игре. Да, лучше всего — поговори прямо с Чарли. Пока, Уошберн. Увидимся…

Шериф уходит восвояси, следуя неписаному закону Вестерна: сокращай диалоги до предела и давай другим актерам тоже принять участие в действии.

Я направляюсь к салуну. За мной следует какая-то личность — парнишка лет восемнадцати, от силы девятнадцати, долговязый, веснушчатый, в коротких, давно не по росту рабочих штанах и потрескавшихся ботинках. На боку у него «пушка». Чего он хочет от меня? Наверное, того же, что и все остальные.

Я вхожу в салун, мои шпоры гремят по дощатому полу. У стойки расположился Чарли Гиббс — толстый неопрятный морщинистый мужичонка, вечно скалящий зубы. Он не вооружен, потому что Чарли Гиббс — комический персонаж, следовательно, он не убивает и его не убивают тоже. Чарли, помимо прочего, — местный представитель Гильдии киноактеров.

Я покупаю ему спиртное и спрашиваю о знаменитой партии в покер с участием Малыша Джо Поттера.

— Я слышал об этом от Техасца Джима Клэра. Ты ведь помнишь Техасца Джима? Хороший малый, он работает ковбоем на ферме Дональдсона. Так вот, Уошберн, Техасец Джим затесался в эту покерную компанию вместо отлучившегося Ядозуба Бенда. Страсти начали накаляться. Вот наконец на столе — крупный банк, и Док Дэйли набавляет тысячу мексиканских долларов. Видать, Малышу Джо тоже очень нравились карты, что были у него в руках, но деньжат-то уже не осталось. Док высказывается в том смысле, что согласен взять и натурой, если только Малыш Джо выдумает кой-чего подходящее. Малыш Джо поразмыслил немного, а затем и говорит: «Сколько ты даешь за котелок мистера Уошберна?» Тут, конечно, все замолчали, потому что ведь к мистеру Уошберну никто так просто не подойдет и не стянет дерби, разве что прежде убьет человека, который под этим самым котелком. Но, с другой стороны, известно, что Малыш Джо не из хвастливых, к тому же он грамотно распорядился собой в той самой перестрелке с четырьмя ребятами. И вот Док обдумал все и говорит: «Идет, Джо. Я прощу тебе тысячу за котелок Уошберна и с радостью заплачу еще тысячу за место в первом ряду, когда ты будешь этот котелок снимать». — «Место в первом ряду получишь даром, — отвечает Малыш Джо, — но только в том случае, если я сейчас проиграю, а я вовсе не собираюсь этого делать». Ставки сделаны, и оба открывают карты. Четыре валета Дока бьют четверку восьмерок Малыша Джо. Малыш Джо встает со стула, потягивается и говорит: «Что ж, Док, похоже на то, что ты получишь-таки свое место в первом ряду».

Чарли опрокидывает стаканчик и впивается в меня светлыми злыми глазками. Я киваю, высасываю свое питье и выхожу на задний двор, направляясь к уборной.

Уборная служит нам закадровой площадкой. Мы заходим сюда, когда нужно поговорить о чем-то, что не связано с контекстом Вестерна. Спустя несколько минут сюда является Чарли Гиббс. Он включает замаскированный кондиционер, вытаскивает из-за балки пачку сигарет, закуривает, садится и устраивается поудобнее. В качестве представителя Гильдии киноактеров Чарли проводит здесь довольно много времени, выслушивая наши жалобы и горести. Это его контора, и он постарался обставить ее с максимально возможным комфортом.

— Я полагаю, ты хочешь знать, что происходит? — спрашивает Чарли.

— Черт побери, конечно! — завожусь я. — Что это за чушь, будто Джо Поттер собирается стянуть с меня котелок?

— Не горячись, — говорит Чарли, — все в порядке. Поттер — восходящая звезда. Раз уж Джефф Мэнглз убился, то совершенно естественно было схлестнуть Джо с тобой. Поттер согласился. Вчера запросили твоего агента, и он возобновил контракт. Ты получишь чертову прорву денег за этот эпизод со стрельбой.

— Симмс возобновил мой контракт? Не переговорив со мной?

— Тебя никак не могли найти. Симмс сказал, что с твоей стороны все будет в полном ажуре. Он сделал заявление газетам, что не раз обговаривал с тобой это дело и что ты всегда мечтал покинуть Вестерн с большим шумом, в наилучшей своей форме, затеяв последнюю грандиозную стрельбу. Он сказал, что ему не нужно даже обсуждать это с тобой, что вы с ним роднее братьев. Симмс сказал, мол, он очень рад, коль скоро выпадет такой шанс, и знает наверняка, что ты будешь рад тоже.

— Бог ты мой! Этот Симмс придурок!

— Он что, подложил тебе свинью? — перебивает Чарли.

— Да нет, не совсем так. Мы действительно много говорили о финальном шоу. И я на самом деле сказал как-то, что хочу сойти со сцены с большим…

— Но это были только разговоры? — перебивает Чарли.

— Не совсем…

Одно дело — рассуждать о перестрелке, когда ты уже в отставке и сидишь в полной безопасности у себя дома в Бель-Эйре, и совершенно другое, когда обнаруживаешь, что вовлечен в драку, будучи абсолютно к этому не готов.

— Симмс никакой свиньи не подкладывал. Но он втянул меня в историю, где я бы хотел решать сам за себя.

— Значит, ситуация такова, — говорит Чарли. — Ты свалял дурака, когда трепал языком, будто мечтаешь о финальном поединке, а твой агент свалял дурака, приняв этот треп за чистую монету.

— Похоже, так.

— И что ты собираешься делать?

— Скажу тебе, — говорю я, — но только если у меня пойдет разговор со старым приятелем Чарли, а не с представителем Гильдии киноактеров Гиббсом.

— Заметано, — говорит Чарли.

— Я собираюсь расплеваться, — говорю я. — Мне тридцать семь, и я уже год как не баловался «пушкой». К тому же у меня новая жена…

— Можешь не вдаваться в подробности, — перебивает Гиббс. — Жизнь прекрасна — короче не скажешь. Как друг, я тебя одобряю. Как представитель ГК, могу сказать, что Гильдия тебя не поддержит, если ты вдруг разорвешь дорогостоящий контракт, заключенный твоим представителем по всем правилам. Если компания возбудит против тебя дело, ты останешься один-одинешенек.

— Лучше один-одинешенек, но живой, чем за компанию, но в могиле, — говорю я. — Этот Малыш Джо — он что, силен?

— Силен. Но не так, как ты, Уошберн. Лучше тебя я никого не видел. Хочешь все-таки повстречаться с ним?

— Не-а. Просто спрашиваю.

— Вот и стой на своем, — говорит Чарли. — Как друг, я советую тебе сматывать удочки и уйти в кусты. Ты уже вытянул из Вестерна все, что только можно: ты кумир, ты богат, у тебя прелестная новая жена. Куда ни глянь, все-то у тебя есть. Так что нечего здесь ошиваться и ждать, пока придет кто-нибудь и все это у тебя отнимет.

— А я и не собираюсь ошиваться, — говорю.

И вдруг обнаруживаю, что рука уже сама собой тянется к «пушке».

Я возвращаюсь в салун. Сажусь в одиночестве за столик, передо мной — стаканчик виски, в зубах — тонкая черная мексиканская сигара. Надо обдумать ситуацию. Малыш Джо едет сюда с юга. Вероятно, он рассчитывает застать меня в Команче. Но я-то не рассчитывал здесь оставаться. Самое безопасное для меня — отправиться назад той же дорогой, по которой я приехал, вернуться в Уэллс-Фарго и снова выйти в большой мир. Но так я тоже не хочу поступать. Я намерен покинуть Площадку через Бримстоун, что совсем в другом конце, в северо-восточном углу, и таким образом совершить прощальное турне по всей Территории. Пускай-ка они попробуют вычислить этот путь…

Внезапно длинная тень падает наискось через стол, чья-то фигура заслоняет свет. Еще не осознав, в чем дело, я скатываюсь со стула, «пушка» уже в руке, курок взведен, указательный палец напрягся на спусковом крючке. Тонкий испуганный мальчишеский голос:

— О! Простите меня, мистер Уошберн!

Это тот самый курносый веснушчатый парнишка, что раньше, как я заметил, следил за мной. Он завороженно уставился на дуло моей «пушки». Он безумно напуган. Впрочем, черт возьми, он и должен быть напуган, раз уж разбудил мою реакцию после целого года бездействия.

Большим пальцем я снимаю с боевого взвода курок моего «сорок четвертого». Я встаю в полный рост, отряхиваюсь, поднимаю стул и сажусь на него. Бармен по кличке Кудрявый приносит мне новую порцию виски.

Я говорю парнишке:

— Послушай, парень, ты не нашел ничего более подходящего, чем вот так вырастать позади человека? Ведь самой малости не хватило, чтобы я отправил тебя к чертовой бабушке за здорово живешь.

— Извините, мистер Уошберн, — говорит он. — Я здесь новенький… Я не подумал… Я просто хотел сказать вам, как восхищаюсь вами…

Все правильно: это новичок. Видно, совсем еще свеженький выпускник Школы Мастерства Вестерна, которую все мы заканчиваем, прежде чем выходим на Площадку. Первые недели в Вестерне я и сам был таким же зеленым юнцом.

— Когда-нибудь, — говорит он, — я буду точно таким, как вы. Я подумал, может, вы дадите мне несколько советов? У меня с собой старая «пушка»…

Парнишка выхватывает револьвер, и я опять реагирую прежде, чем успеваю осознать происходящее: выбиваю из его руки «пушку» и срубаю мальца с ног ударом кулака в ухо.

— Черт тебя подери! — кричу я. — У тебя что, совсем мозгов нет? Не смей вскакивать и выхватывать «пушку» так быстро, если не собираешься пустить ее в дело.

— Я только хотел показать… — говорит он, не поднимаясь с пола.

— Если ты хочешь, чтобы кто-нибудь взглянул на твою «пушку», — говорю я ему, — вынимай ее из кобуры медленно и легко, а пальцы держи снаружи от предохранительной скобы. И сначала объявляй, что собираешься делать.

— Мистер Уошберн, — говорит он, — не знаю, что и сказать.

— А ничего не говори, — отрезаю я. — Убирайся отсюда, и дело с концом. Сдается мне, от тебя только и жди несчастья. Валяй, показывай свою чертову «пушку» кому-нибудь другому.

— Может, мне показать ее Джо Поттеру? — спрашивает парнишка, поднимаясь с пола и отряхиваясь.

Он смотрит на меня. О Поттере я не сказал еще ни слова. Он судорожно сглатывает, понимая, что снова сел в лужу.

Я медленно встаю.

— Изволь объяснить, что ты хочешь сказать.

— Я ничего не хочу сказать.

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно уверен, мистер Уошберн. Простите меня!

— Пошел вон, — говорю я, и парнишка живо сматывается.

Я подхожу к стойке. Кудрявый вытаскивает бутылку виски, но я отмахиваюсь, и он ставит передо мной пиво.

— Кудрявый, — говорю я, — молодость есть молодость, и здесь винить некого. Но неужели нельзя ничего придумать, чтобы они хоть чуть-чуть поумнели?

— Думаю, что нет, мистер Уошберн, — отвечает Кудрявый.

Какое-то время мы помалкиваем. Затем Кудрявый говорит:

— Натчез Паркер прислал известие, что хочет видеть тебя.

— Понятно, — говорю я.

Наплыв: ранчо на краю пустыни. В отдельно стоящей кухоньке повар-китаец точит ножи. Один из работников, старина Фаррел, сидит на ящике и чистит картошку. Он поет за работой, склонившись над кучей очисток. У него длинное лошадиное лицо. Повар, о котором он и думать забыл, высовывается из окна и говорит:

— Кто-то едет.

Старина Фаррел поднимается с места, приглядывается, яростно чешет в копне волос, снова прищуривает глаза.

— Эх, нехристь ты, нехристь, китаеза. Это не просто кто-то, это как пить дать мистер Уошберн, или я — не я и зеленые яблочки — не творение господне.

Старина Фаррел поднимается, подходит к фасаду главной усадьбы и кричит:

— Эй, мистер Паркер! К вам едет мистер Уошберн!

Уошберн и Паркер сидят вдвоем за маленьким деревянным столиком в гостиной Натчеза Паркера. Перед ними чашки с дымящимся кофе. Паркер — крупный усатый мужчина — сидит на деревянном стуле с прямой спинкой, его высохшие ноги укутаны индейским одеялом. Ниже пояса он парализован: в давние времена пуля раздробила позвоночник.

— Ну что же, Уошберн, — говорит Паркер, — я, как и все мы на Территории, наслышан об этой твоей истории с Малышом Джо Поттером. Жутко представить, что за встреча у вас выйдет. Хотелось бы на нее посмотреть со стороны.

— Я и сам не прочь посмотреть на нее со стороны, — говорю я.

— И где же вы намерены повстречаться?

— Полагаю, в аду.

Паркер подается вперед:

— Что это значит?

— Это значит, что я не собираюсь встречаться с Малышом Джо. Я направляюсь в Бримстоун, а оттуда — все прямо и прямо, подальше от Малыша Джо и всего вашего чертова Дикого Запада.

Паркер подается вперед и зверски дерет пальцами свои седые лохмы. Его большое лицо собирается в складки, словно он впился зубами в гнилое яблоко.

— Удираешь? — спрашивает он.

— Удираю, — говорю я.

Старик морщится, отхаркивается и сплевывает на пол.

— Из всех людей, способных на такое, меньше всего я ожидал услышать это от тебя. Никогда не думал, что увижу, как ты попираешь ценности, во имя которых всегда жил.

— Натчез, они никогда не были моими ценностями. Они достались мне готовенькими, вместе с ролью. Теперь я завязал с ролью и готов вернуть ценности.

Старик какое-то время переваривал все это. Затем заговорил:

— Что с тобой творится, дьявол тебя забери?! Ты что, в одночасье уразумел, что нахапал уже достаточно? Или просто струсил?

— Называй как хочешь, — говорю. — Я заехал, чтобы известить тебя. У меня перед тобой должок.

— Ну не прелесть ли он?! — скалится Паркер. — Он мне кое-что должен, и это не дает ему покоя, поэтому он считает, что обязан, как меньшее из зол, заехать ко мне и сообщить, что удирает от какого-то наглого юнца с «пушкой», у которого за плечами всего одна удачная драка.

— Не перегибай!

— Послушай, Том… — говорит он.

Я поднимаю глаза. Паркер — единственный человек на всей Территории, который порой называет меня по имени. Но делает это очень нечасто.

— Смотри сюда, — говорит он. — Я не любитель цветистых речей. Но ты не можешь просто взять и удрать, Том. Какие бы причины ни были, подумай прежде о самом себе. Неважно где, неважно как, но ты должен жить в ладу с собой.

— Уж с этим-то у меня будет порядок, — говорю я.

Паркер трясет головой.

— Да провались все к чертям! Ты хоть представляешь, для чего вообще существует вся эта штука? Да, они заставляют нас надевать маскарадные костюмы и разгуливать с важным видом, словно нам принадлежит весь этот чертов мир. Но они и платят нам огромные деньги — только для того, чтобы мы были мужчинами. Более того, есть еще высшая цена. Мы должны оставаться мужчинами. Не тогда, когда это проще простого, например в самом начале карьеры. Мы должны оставаться мужчинами до конца, каким бы этот конец ни был. Мы не просто играем роли, Том. Мы живем в них, мы ставим на кон наши жизни, мы сами и есть эти роли, Том. Боже, да ведь любой может одеться ковбоем и прошвырнуться с важным видом по Главной улице. Но не каждый способен нацепить «пушку» и пустить ее в дело.

— Побереги свое красноречие, Паркер, — говорю я. — Ты профессионален через край и поэтому данную сцену провалил. Входи снова в роль, и продолжим эпизод.

— Черт! — говорит Паркер. — Я гроша ломаного не дам ни за эпизод, ни за Вестерн, и вообще! Я сейчас говорю только с тобой, Том Уошберн. С тех самых пор как ты пришел на Территорию, мы были с тобой как родные братья. А ведь тогда, вначале, ты был всего лишь напуганным до дрожи в коленках мальчишкой, и завоевал ты себе место под солнцем только потому, что показал характер. И сейчас я не позволю тебе удирать.

— Я допиваю кофе, — говорю я, — и еду дальше.

Внезапно Натчез изворачивается на стуле, захватывает в горсть мою рубашку и притягивает меня к себе, так что наши лица почти соприкасаются. В его другой руке я вижу нож.

— Вытаскивай свой нож, Том. Скорее я убью тебя собственной рукой, чем позволю уехать трусом.

Лицо Паркера совсем близко от меня, его взгляд свирепеет, он обдает меня кислым перегаром. Я упираюсь левой ногой в пол, ставлю правую на край паркеровского стула и с силой толкаю. Стул Паркера опрокидывается, старик грохается на пол, и по выражению его лица я вижу, что он растерян. Я выхватываю «пушку» и целюсь ему между глаз.

— Боже, Том! — бормочет он.

Я взвожу курок.

— Старый безмозглый ублюдок! — кричу я. — Ты что думаешь, мы в игрушки играем? С тех пор как пуля перебила тебе спину, ты стал малость неуклюж, зато многоречив. Ты думаешь, что есть какие-то особые правила и что только ты о них все знаешь? Но правил-то никаких нет! Не учи меня жить, и я не буду учить тебя. Ты старый калека, но, если ты полезешь на меня, я буду драться по своим законам, а не по твоим и постараюсь уложить тебя на месте любым доступным мне способом.

Я ослабляю нажим на спусковой крючок. Глаза старого Паркера вылезают из орбит, рот начинает мелко подрагивать, он пытается сдержать себя, но не может. Он визжит — не громко, но высоко-высоко, как перепуганная девчонка.

Большим пальцем я снимаю курок со взвода и убираю «пушку».

— Ладно, — говорю я, — может, теперь ты очнешься и вспомнишь, как оно бывает в жизни на самом деле.

Я приподнимаю Паркера и подсовываю под него стул.

— Прости, что пришлось так поступить, Натчез.

У двери я оборачиваюсь. Паркер ухмыляется мне вслед.

— Рад видеть, что тебе помогло, Том. Мне следовало бы помнить, что у тебя тоже есть нервы. У всех хороших ребят, бывает, шалят нервишки. Но в драке ты будешь прекрасен.

— Старый идиот! Не будет никакой драки! Я ведь сказал тебе: я уезжаю насовсем.

— Удачи, Том. Задай им жару!

— Идиот!

Я уехал…

Всадник переваливает через высокий гребень горы и предоставляет лошади самой отыскивать спуск к распростершейся у подножия пустыне. Слышится мягкий посвист ветра, сверкают на солнце блестки слюды, песок змеится длинными колеблющимися полосами.

Полуденное солнце обрывает свой путь вверх и начинает спускаться. Всадник проезжает между гигантскими скальными формациями, которым резчик-ветер придал причудливые очертания. Когда темнеет, всадник расседлывает лошадь и внимательно осматривает ее копыта. Он фальшиво что-то насвистывает, наливает воду из походной фляги в свой котелок, поит лошадь, затем глубже нахлобучивает шляпу и не торопясь пьет сам. Он стреноживает лошадь и разбивает в пустыне привал. Потом садится у костерка и наблюдает, как опускается за горизонт распухшее пустынное солнце. Это высокий худой человек в потрепанном котелке дерби, к его правой ноге прихвачен ремешком «сорок четвертый» с роговой рукояткой.

Бримстоун: заброшенный рудничный поселок на северо-восточной окраине Территории. За городком вздымается созданное природой причудливое скальное образование. Его именуют здесь Дьявольским Большаком. Это широкий, полого спускающийся скальный мост. Дальний конец его, невидимый из поселка, прочно упирается в землю уже за пределами Площадки — в двухстах ярдах и полутора сотнях лет отсюда.

Я въезжаю в городок. Моя лошадь прихрамывает. Вокруг не так много людей, и я сразу замечаю знакомое лицо: черт, это тот самый веснушчатый парнишка. Он, должно быть, очень спешил, раз попал сюда раньше меня. Я проезжаю мимо, не произнося ни слова.

Какое-то время я сижу в седле и любуюсь Дьявольским Большаком. Еще пять минут езды — и я навсегда покину Дикий Запад, покончу со всем этим — с радостями и неудачами, со страхом и весельем, с долгими тягучими днями и унылыми ночами, исполненными риска. Через несколько часов я буду с Консуэлой, я буду читать газеты и смотреть телевизор…

Все, сейчас я пропущу стаканчик местной сивухи, а затем — улепетываю…

Я осаживаю лошадь возле салуна. Народу на улице немного прибавилось, все наблюдают за мной. Я вхожу в салун.

У стойки всего один человек. Это невысокий коренастый мужчина в черном кожаном жилете и черной шляпе из бизоньей кожи. Он оборачивается. За высокий пояс заткнута «пушка» без кобуры. Я никогда его прежде не видел, но знаю, кто это.

— Привет, мистер Уошберн, — говорит он.

— Привет, Малыш Джо, — отвечаю я.

Он вопросительно поднимает бутылку. Я киваю. Он перегибается через стойку, отыскивает еще один стакан и наполняет его для меня. Мы мирно потягиваем виски.

Спустя время я говорю:

— Надеюсь, вы не очень затруднили себя поисками моей персоны?

— Не очень, — говорит Малыш Джо.

Он старше, чем я предполагал. Ему около тридцати. У него грубые рельефные черты лица, сильно выдающиеся скулы, длинные черные подкрученные кверху усы. Он потягивает спиртное, затем обращается ко мне очень кротким тоном:

— Мистер Уошберн, до меня дошел слух, которому я не смею верить. Слух, что вы покидаете эту Территорию вроде как в большой спешке.

— Верно, — говорю я.

— Согласно тому же слуху, вы не предполагали задерживаться здесь даже на такую малость, чтобы обменяться со мной приветствиями.

— И это верно, Малыш Джо. Я не рассчитывал уделять вам свое время. Но как бы то ни было, вы уже здесь.

— Да, я уже здесь, — говорит Малыш Джо. Он оттягивает книзу кончики усов и сильно дергает себя за нос. — Откровенно говоря, мистер Уошберн, я просто не могу поверить, что в ваши намерения не входит сплясать со мной веселый танец. Я слишком много о вас знаю, мистер Уошберн, и я просто не могу поверить этому.

— Лучше все-таки поверьте, Джо, — говорю я ему. — Я допиваю этот стакан, затем выхожу вот через эту дверь, сажусь на свою лошадь и еду на ту сторону Дьявольского Большака.

Малыш Джо дергает себя за нос, хмурит брови и сдвигает шляпу на затылок.

— Никогда не думал, что услышу такое.

— А я никогда не думал, что скажу такое.

— Вы на самом деле не хотите выйти против меня?

Я допиваю и ставлю стакан на стойку.

— Берегите себя, Малыш Джо.

И направляюсь к двери.

— Тогда — последнее, — говорит Малыш Джо.

Я поворачиваюсь. Малыш Джо стоит поодаль от стойки, обе руки его хорошо видны.

— Я не могу принудить вас к перестрелке, мистер Уошберн. Но я тут заключил маленькое пари касательно вашего котелка.

— Слышал о таком.

— Так что… хотя это огорчает меня намного сильнее, чем вы можете себе представить… я вынужден буду забрать его.

Я стою лицом к Джо и ничего не отвечаю.

— Послушайте, Уошберн, — говорит Малыш Джо, — нет никакого смысла вот так стоять и сверлить меня взглядом. Отдавайте шляпу, или начнем наши игры.

Я снимаю котелок, расплющиваю его о локоть и пускаю блином в сторону Джо. Он поднимает дерби, не отрывая от меня глаз.

— Вот те на! — говорит он.

— Берегите себя, Малыш Джо.

Я выхожу из салуна.

Напротив салуна собралась толпа. Она ждет. Люди посматривают на двери, вполголоса разговаривая. Двери салуна распахиваются, и на улицу выходит высокий худой человек с непокрытой головой. У него намечается лысина. К его правой ноге ремешком прихвачен «сорок четвертый», и похоже, что человек знает, как пускать его в дело. Но суть в том, что в дело он его не пустил.

Под внимательным взглядом толпы Уошберн отвязывает лошадь, вскакивает в седло и шагом пускает ее в сторону моста.

Двери салуна снова распахиваются. Выходит невысокий, коренастый, с суровым лицом человек, в руках он держит измятый котелок. Он наблюдает, как всадник уезжает прочь.

Уошберн пришпоривает лошадь, та медлит в нерешительности, но наконец начинает взбираться на мост. Ее приходится постоянно понукать, чтобы она поднималась все выше и выше, отыскивая дорогу на усыпанном голышами склоне. На середине моста Уошберн останавливает лошадь, точнее, дает ей возможность остановиться. Он сейчас на высшей точке каменного моста, на вершине дуги, он замер, оседлав стык между двумя мирами, но не смотрит ни на один из них. Он поднимает руку, чтобы одернуть поля шляпы, и с легким удивлением обнаруживает, что голова его обнажена. Он лениво почесывает лоб — человек, в распоряжении которого все время мира. Затем он поворачивает лошадь и начинает спускаться туда, откуда поднялся, — к Бримстоуну.

Толпа наблюдает, как приближается Уошберн. Она неподвижна, молчалива. Затем, сообразив, что сейчас должно произойти, все бросаются врассыпную, ищут убежища за фургонами, ныряют за корыто с водой, съеживаются за мешками с зерном.

Только Малыш Джо Поттер остается на пыльной улице. Он наблюдает, как Уошберн спешивается, отгоняет лошадь с линии огня и медленно направляется к нему навстречу.

— Эй, Уошберн! — выкрикивает Малыш Джо. — Вернулся за шляпой?

Уошберн ухмыляется и качает головой.

— Нет, Малыш Джо. Я вернулся, чтобы сплясать с тобой веселый танец.

Оба смеются, это очень смешная шутка. Внезапно мужчины выхватывают револьверы. Гулкий лай «сорок четвертых» разносится по городу. Дым и пыль застилают стрелков.

Дым рассеивается. Мужчины по-прежнему стоят. Револьвер Малыша Джо направлен дулом вниз. Малыш Джо пытается крутануть его на пальце и видит, как он выпадает из руки. Затем валится в пыль.

Уошберн засовывает свою «пушку» за ремешок, подходит к Малышу Джо, опускается на колени и приподнимает его голову.

— Черт! — говорит Малыш Джо. — Это был вроде короткий танец, а, Уошберн?

— Слишком короткий, — отвечает Уошберн. — Прости, Джо…

Но Малыш Джо не слышит этих слов. Его взгляд потерял осмысленность, глаза остекленели, тело обмякло. Кровь сочится из двух дырочек в груди, кровь смачивает пыль, струясь из двух больших выходных отверстий в спине.

Уошберн поднимается на ноги, отыскивает в пыли свой котелок, отряхивает его, надевает на голову. Он подходит к лошади. Люди снова выбираются на улицу, слышатся голоса. Уошберн всовывает ногу в стремя и собирается вскочить в седло.

В этот момент дрожащий тонкий голос выкрикивает.

— Отлично, Уошберн, огонь!

С искаженным лицом Уошберн пытается извернуться, пытается освободить стрелковую руку, пытается волчком отскочить с линии огня. Даже в этой судорожной, невероятной позе он умудряется выхватить свой «сорок четвертый» и, крутанувшись на месте, видит в десяти ярдах от себя веснушчатого парнишку: его «пушка» уже выхвачена, он уже прицелился, уже стреляет…

Солнце взрывается в голове Уошберна, он слышит пронзительное ржание лошади, он проламывается сквозь все пыльные этажи мира, валится, а пули с глухим звуком входят в него, — с таким звуком, как если бы большим мясницким ножом плашмя шлепали по говяжьей туше. Мир разваливается на куски, киномашинка разбита, глаза — две расколотые линзы, в которых отражается внезапное крушение вселенной. Финальным сигналом вспыхивает красный свет, и мир проваливается в черноту.

Телезритель — он и публика, он же и актер — какое-то время еще тупо смотрит на потемневший экран, потом начинает ерзать в мягком кресле и потирать подбородок. Ему, похоже, немного не по себе. Наконец он справляется с собой, громко рыгает, протягивает руку и выключает телевизор.

Заяц

Я подъехал к Марсопорту через несколько часов после того, как прибыл корабль с Земли. На его борту находились буры с алмазными коронками — заказ на них я оформил больше года назад. Мне хотелось заявить свои права на эти буры, пока их никто не перехватил. Я вовсе не хочу сказать, что их могли украсть; все мы тут, на Марсе, джентльмены и ученые. Однако здесь всякая мелочь достается с трудом, а украсть по праву первого — это традиционный способ, каким джентльмены-ученые добывают необходимое оборудование.

Едва я успел погрузить буры в джип, как подъехал Карсон из Горной группы, размахивая чрезвычайно срочным, весьма аварийным ордером. К счастью, у меня хватило соображения выписать сверхсрочный ордер у директора Бэрка. Карсон воспринял свою неудачу с такой учтивостью, что я подарил ему три бура.

Он понесся на своем скутере по красным пескам Марса, которые так красиво выходят на цветных фотографиях и так безбожно забивают двигатели.

Я подошел к земному кораблю: меня вовсе не волновали космолеты, просто я хотел взглянуть на нечто еще не примелькавшееся.

Тут я увидел зайца.

Он стоял возле космолета и смотрел на красный песок, на опаленные посадочные шахты, на пять зданий Марсопорта; глаза у него были огромные, словно блюдца. На его лице, казалось, было написано: «Марс! Вот это да!»

Мысленно я застонал. В тот день мне предстояло столько работы, что и за месяц не переделать. А заяц входил в мою компетенцию. Как-то в приливе не свойственной ему фантазии директор Бэрк сказал мне: «Талли, ты умеешь обращаться с людьми. Ты в них понимаешь. Они тебя любят. Поэтому назначаю тебя главой службы безопасности на Марсе».

Это надо было понимать так, что в мое ведение передаются зайцы.

В данном случае заяц выглядел лет на двадцать. Роста в нем было свыше шести футов, а тощего мяса на костях — от силы на сто фунтов. В здоровом марсианском климате его нос успел стать ярко-красным. У зайца были большие, с виду нескладные руки и большие ступни. В бодрящей марсианской атмосфере он ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная из воды. Респиратора у него, естественно, не было. У зайцев никогда не бывает респираторов.

Я подошел к нему и спросил:

— Ну и как же тебе здесь нравится?

— Госпо-ди-и! — сказал он.

— Потрясающее ощущение, не правда ли? — спросил я. — Наяву стоять на взаправдашней, всамделишной чужой планете.

— И не говорите! — произнес, задыхаясь, заяц. От кислородного голодания он весь посинел — весь, кроме кончика носа. Я решил проучить его — пусть еще чуть-чуть помучится.

— Ты, значит, тайком забрался на этот грузовой корабль, — сказал я. — Прокатиться без билета на изумительный, чарующий, экзотический Марс.

— Ну, меня вряд ли можно назвать безбилетником, — проговорил он, судорожно пытаясь набрать воздух в легкие. — Я вроде как бы… вроде как бы…

— Вроде как бы сунул капитану взятку, — докончил я за него.

К этому времени он уже еле-еле стоял на своих длинных, тощих ногах. Я вытащил запасной респиратор и нахлобучил ему на нос.

— Пошли, заяц, — сказал я. — Найду тебе что-нибудь перекусить. Потом у нас с тобой будет серьезный разговор.

По дороге в кают-компанию я придерживал его за руку; он так пялил глаза на все вокруг, что неминуемо обо что-нибудь споткнулся бы и сломал бы это «что-нибудь». В кают-компании я повысил давление воздуха и разогрел зайцу свинину с бобами.

Он с жадностью проглотил еду, откинулся в кресле, и рот у него растянулся от уха до уха.

— Меня зовут Джонни. Джонни Франклин, — сказал он. — Марс! Прямо не верится, что я и вправду здесь.

Так говорят все зайцы — те, что остаются в живых после перелета. Ежегодно делается примерно десять попыток, но лишь один или два человека умудряются выжить. Они ведь невероятные идиоты. Несмотря на проверки службы безопасности, зайцы каким-то образом прокрадываются на борт фрахтовика.

Корабли стартуют с ускорением порядка двадцати g, и зайца, у которого нет специальных средств защиты, сплющивает в лепешку. Если он при этом и уцелеет, его прикончит радиация. Или же он задохнется в невентилируемом трюме, не успев добраться до каюты пилота.

У нас тут есть специальное кладбище, исключительно для зайцев.

Однако время от времени кто-нибудь ухитряется выжить и вступает на Марс с большими надеждами и глазами, сияющими как звезды.

Разочаровывать их приходится не кому иному, как мне.

— Зачем же ты приехал на Марс? — спросил я.

— Я вам объясню, — сказал Франклин. — На Земле приходится поступать как все люди. Надо думать, как все, и делать, как все, не то окажешься под замком.

Я кивнул.

Сейчас, впервые в истории человечества, на Земле все спокойно. Мир во всем мире, единое всемирное правительство, мировое процветание. Власти стремятся сохранить все как есть. Мне кажется, что они заходят слишком далеко, подавляя даже самый безобидный индивидуализм, но кто я такой, чтобы судить? По всей вероятности, лет через сто или около того станет полегче, но для зайца, живущего в наши дни, это слишком долгий срок.

— Значит, ты испытывал потребность в новых горизонтах, — сказал я.

— Да, сэр, — ответил Франклин. — Мне не хотелось бы показаться вам трепачом, сэр, но я мечтал стать первооткрывателем. Трудности меня не страшат. Я буду работать не покладая рук…

— А что ты будешь делать? — спросил я.

— А? — на мгновение он смешался, потом ответил: — Что угодно.

— Но что ты умеешь? Нам бы, конечно, пригодился химик, специалист по неорганике. Случайно не в этой ли области проявляются твои таланты?

— Нет, сэр, — пролепетал заяц.

Это не доставляло мне ни малейшего удовольствия, но важно было внушить зайцу неумолимую, горькую правду.

— Так, значит, твоя специальность не химия, — размышлял я вслух. — У нас бы нашлось местечко для первоклассного геолога. На худой конец — для статистика.

— Боюсь, я не…

— Скажи-ка, Франклин, у тебя есть звание профессора?

— Нет, сэр, — ответил подавленный Франклин. — Я и средней-то школы не окончил.

— Так что же ты в таком случае собирался здесь делать? — спросил я.

— Вот, знаете, сэр, — сказал Франклин, — я читал, что Строительство разбросано по всему Марсу. Я думал, может, вроде как посыльным. И я обучен плотницкому делу, и водопроводчиком могу, и… Уж наверняка тут найдется работка и для меня.

Я налил Франклину вторую чашку кофе, и он поглядел на меня огромными, умоляющими глазами. На этой стадии беседы зайцы всегда смотрят таким взглядом. Они полагают, будто Марс похож на Аляску 1870-х годов или Антарктику 2000-х, — героический фронтир для смелых, решительных людей. На самом деле Марс вовсе не фронтир. Это тупик.

— Франклин, — сказал я, — знаешь ли ты, что Строительство на Марсе зависит от поставок с Земли? Знаешь ли, что оно себя не окупает и, возможно, никогда не окупит? Знаешь ли ты, что содержание одного человека обходится Строительству в пятьдесят тысяч долларов ежегодно? Считаешь ли ты, что стоишь годового заработка в пятьдесят тысяч долларов?

— Много я не съем, — возразил Франклин. — А уж как пообвыкну, я…

— Кроме того, — прервал его я, — знаешь ли ты, что на Марсе нет никого, кто не является по крайней мере доктором наук?

Зайцы никогда этого не знают.

Рассказывать им должен я.

Итак, я рассказал Франклину, что все плотничьи, слесарные, водопроводные работы, обязанности посыльных и поваров, а также уборку, починку и ремонт выполняют сами ученые в свободное время. Пусть не хорошо, но выполняют.

Суть в том, что на Марсе отсутствует неквалифицированная рабочая сила. Мы просто-напросто не можем себе этого позволить.

Я ждал, что Франклин зальется слезами, но он ухитрился овладеть собой.

Он обвел комнату тоскливым взглядом, рассматривая обстановку замызганной, крохотной кают-компании. Понимаете, все в ней было марсианским.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь с места. — Постель я тебе найду. А завтра организуем обратный проезд на Землю. Не огорчайся. Зато ты повидал Марс.

— Да, сэр. — Заяц с трудом поднялся. — Только я, сэр, ни за что не вернусь на Землю.

Я не стал с ним спорить. Зайцы, как правило, вечно хорохорятся. Откуда мне было знать, что на уме у этого?

Уложив Франклина, я вернулся в лабораторию и несколько часов занимался работой, которую надо было сделать во что бы то ни стало. Я лег спать совершенно обессиленный.

Наутро я пришел будить Франклина. В постели его не было. Мгновенно у меня мелькнула мысль о возможности диверсии. Кто знает, на что способен несостоявшийся первооткрыватель? Того и гляди, выдернет из реактора два-три замедлителя или подожжет склад с горючим. Я неистово метался по лагерю, повсюду разыскивая зайца, и наконец обнаружил его в недостроенной спектрографической лаборатории.

Эту лабораторию мы строили в нерабочее время. У кого оказывалось свободных полчаса, тот укладывал несколько кирпичей, выпиливал крышку стола или привинчивал дверные петли к косяку. Никого нельзя было освободить от работы на такой срок, чтобы наладить все по-настоящему.

За несколько часов Франклин успел больше, чем все мы за несколько месяцев. Он действительно был умелым плотником и работал так, словно все фурии ада гнались за ним по пятам.

— Франклин! — окликнул я.

— Здесь, сэр. — Он поспешил ко мне. — Хотел что-нибудь сделать, чтоб не есть даром ваш хлеб, мистер Талли. Дайте мне еще часок-другой, и я покрою ее крышей. А если вон те трубы никому не нужны, я, может, завтра проведу воду.

Франклин был славный малый, спору нет. Как раз такой, какие нужны на Марсе. По всем законам справедливости, да и просто из приличия я должен был похлопать его по плечу и сказать: «Парень, книжное образование — это еще не все. Можешь оставаться. Ты нам подходишь».

Мне и в самом деле хотелось произнести эти слова. Однако я не имел права.

На Марсе не поощряются успешные авантюры.

Зайцы здесь не преуспевают.

Мы, ученые, кое-как справляемся с работой плотников и водопроводчиков. Мы попросту не в состоянии допустить дублирование профессий.

— Франклин, — сказал я, — пожалуйста, перестань усложнять мою задачу. Я мягкосердечный слюнтяй. Меня ты убедил. Но в моих силах только соблюдать правила. Ты должен вернуться на Землю.

— Я не могу вернуться на Землю, — еле слышно ответил Франклин.

— Что такое?

— Если я вернусь, меня упрячут за решетку.

— Ну ладно, рассказывай все с самого начала, — простонал я. — Только, пожалуйста, покороче.

— Слушаюсь, сэр. Как я уже говорил, сэр, — начал Франклин, — на Земле надо поступать, как все, и думать, как все. Ну вот, до поры до времени все было хорошо. Но потом я открыл Истину.

— Что-что?

— Я открыл Истину, — гордо повторил Франклин. — Я набрел на нее случайно, но вообще-то она очень простая. До того простая, что я обучил сестренку, а уж если та способна выучиться, значит, и всякий способен. Тогда я попытался обучить Истине всех.

— Продолжай, — сказал я.

— Ну и вот, все страшно обозлились. Сказали, что я спятил, что мне надо держать язык за зубами. Но я не мог молчать, мистер Талли, потому что это ведь Истина. Так что, когда за мной пришли, я отправился на Марс.

Ну и ну, подумал я, великолепно. Только этого нам не хватало на Марсе. Хороший, старомодный религиозный фанатик читает проповеди очерствелым ученым. Это как раз то, что прописал мне доктор. Ведь теперь, отослав парня назад на Землю, в тюрьму, я всю жизнь буду мучиться угрызениями совести.

— И это еще не все, — заявил Франклин.

— Ты хочешь сказать, что у этой душераздирающей истории есть продолжение?

— Да, сэр.

— Говори же, — со вздохом подбодрил его я.

— Они ополчились и на мою сестренку, — сказал Франклин. — Понимаете, когда ей открылась Истина, она не меньше моего захотела обучать других. Это ведь Истина, знаете ли. И вот теперь она вынуждена скрываться, пока… пока…

Он высморкался и с жалким видом проглотил слезы.

— Я думал, вы увидите, как я пригожусь на Марсе, и тогда сестренка могла бы ко мне…

— Довольно! — не выдержал я.

— Да, сэр.

— Больше ничего не желаю слышать. Я и так уже выслушал больше чем нужно.

— А вы бы не хотели, чтобы я поведал вам Истину? — горячо предложил Франклин. — Я могу объяснить…

— Ни слова больше, — рявкнул я.

— Да, сэр.

— Франклин, я ничего не могу сделать для тебя, абсолютно ничего, у тебя нет степени. А у меня нет полномочий разрешить тебе остаться. Но я сделаю единственное, что в моей власти. Я поговорю о тебе с директором.

— Вот здорово! Большое вам спасибо, мистер Талли. А вы объясните ему, что я не совсем окреп с дороги? Как только соберусь с силами, я вам докажу…

— Конечно, конечно, — сказал я и поспешно ушел.

Директор уставился на меня, как будто увидел моего двойника из антимира.

— Но, Талли, — сказал он, — тебе же известны правила.

— Конечно, — промямлил я. — Но ведь он действительно был бы нам полезен. И мне ужасно неприятно отправлять его прямо в руки полиции.

— Содержание человека на Марсе обходится в пятьдесят тысяч долларов ежегодно, — сказал директор. — Считаешь ли ты, что он стоит заработка в…

— Знаю, знаю, — перебил я. — Но это такой трогательный случай, и он так старается, и мы могли бы его…

— Все зайцы трогательны, — заметил директор.

— Ну, ясно. В конце концов, это неполноценные создания, не то что мы, ученые. Пусть себе убирается туда, откуда явился.

— Талли, — спокойно сказал директор, — вижу, что этот вопрос обостряет наши отношения. Поэтому я предоставляю тебе самому решать его. Ты знаешь, что ежегодно на каждую вакансию в марсианском Строительстве подается почти десять тысяч заявок. Мы отвергаем специалистов лучших, чем мы сами. Юноши годами учатся в университетах, чтобы занять здесь определенную должность, а потом окажется, что место уже занято. Учитывая все эти обстоятельства, считаешь ли ты по чести и совести, что Франклин должен остаться?

— Я… я… а-а, черт возьми, нет, если вы так ставите вопрос. — Я все еще был зол.

— А разве можно ставить его как-нибудь иначе?

— Разумеется, нет.

— Всегда печально, если много званых и мало избранных, — задумчиво проговорил директор. — Людям нужен новый фронтир. Хотел бы я отдать Марс для повсеместного заселения. Когда-нибудь так и случится. Но не раньше, чем мы научимся обходиться здешними ресурсами.

— Ладно, — сказал я. — Пойду организую отъезд зайца.

Когда я вернулся, Франклин работал на крыше спектрографической лаборатории. Едва взглянув мне в лицо, он понял, каков ответ.

Я сел в свой джип и покатил в Марсопорт. Я знал, что сказать капитану, который допустил пребывание Франклина на своем корабле. Слишком уж часты такие безобразия. Пусть теперь этот шутник и везет Франклина обратно на Землю.

Фрахтовик был погружен в стартовую шахту, только нос вырисовывался на фоне неба. Наш нуклеотик Кларксон готовил корабль к отлету.

— Где капитан этой ржавой посудины? — спросил я.

— Капитана нет, — ответил Кларксон. — Это модель «Лежебока». С радиоуправлением.

Я почувствовал, как мой желудок стал медленно опускаться и подниматься наподобие качелей.

— Капитана нет?

— Не-а.

— А экипаж?

— На корабле его нет, — сказал Кларксон. — Ты ведь знаешь, Талли.

— В таком случае на корабле не должно быть кислорода, — догадался я.

— Разумеется, нет!

— И защиты от радиации?

— Безусловно!

— И теплоизоляции нет?

— Теплоизоляции ровно столько, чтобы корпус не расплавился.

— И наверное, он стартует с максимальным ускорением? Что-нибудь около тридцати пяти g?

— Конечно, — подтвердил Кларксон. — Для беспилотного корабля это наиболее экономично. А что тебя смущает?

Я ему не ответил. Молча подошел к джипу и, выжав акселератор до отказа, помчался к спектрографической лаборатории. Желудок у меня больше не поднимался и не опускался. Он вращался как волчок.

Человек не способен выжить после такого рейса. У него нет на это никаких шансов. Ни одного шанса на десять миллиардов. Это физически невозможно.

Когда я подъехал к лаборатории, Франклин уже закончил крышу и работал внизу, соединяя трубы. Был обеденный перерыв, и ему помогали несколько человек из Горной группы.

— Франклин, — сказал я.

— Что, сэр?

Я набрал побольше воздуха в легкие.

— Франклин, ты прилетел сюда на том фрахтовике?

— Нет, сэр, — ответил он. — Я все пытался вам объяснить, что и не думал подкупать никакого капитана, но вы так и не…

— В таком случае, — проговорил я очень медленно, — как ты сюда попал?

— Благодаря Истине!

— Ты не можешь мне объяснить?

С секунду Франклин размышлял.

— С дороги я просто ужасно устал, мистер Талли, — сказал он, — но, кажется, могу.

И он исчез.

Я стоял и тупо моргал. Потом один из горных инженеров указал вверх. На высоте примерно трехсот футов парил Франклин.

Мгновение спустя он опять стоял рядом со мной. У него был иззябший вид, а кончик носа порозовел от холода.

Смахивает на мгновенное перемещение в пространстве. Нуль-перелет! Ну и ну!

— Это и есть Истина? — спросил я.

— Да, сэр, — сказал Франклин. — Это когда смотришь на мир по-иному. Стоит только увидеть Истину, по-настоящему увидеть, — и все становится возможным. Но на Земле это называли гал… галлюцинацией. Сказали, чтобы я прекратил гипнотизировать людей и…

— Ты можешь этому научить?

— Запросто, — ответил Франклин. — Правда, на это все же уйдет какое-то время.

— Это ничего. Смею надеяться, мы можем изыскать какое-то время. Да уж, полагаю, что можем. Даже наверняка. Да уж, какое-то время, затраченное на Истину, будет затрачено с толком…

Неизвестно, долго ли еще я бы нес околесицу, но Франклин горячо вмешался:

— Мистер Талли, значит ли это, что я могу остаться?

— Ты можешь остаться, Франклин. По правде говоря, если ты попытаешься нас покинуть, я тебя застрелю.

— О, благодарю вас, сэр! А как насчет моей сестренки? Можно ей сюда?

— Да-да, безусловно, — обрадовался я. — Пусть твоя сестренка приезжает. В любое время…

Я услышал испуганный крик горняков и медленно обернулся. Волосы у меня встали дыбом.

Передо мной стояла девушка — высокая, худенькая девушка с огромными, словно блюдца, глазищами. Она озиралась по сторонам и бормотала:

— Марс! Госпо-ди-и!

Потом заметила меня и вспыхнула.

— Простите меня, сэр, — сказала она. — Я… я подслушивала.

Человек по Платону

Благополучно посадив корабль на Регул-V, члены экспедиции разбили лагерь и включили ГР-22-0134, своего граничного робота, которого они называли Максом. Робот этот приводился в действие голосом и представлял собой двуногий механизм, предназначенный для охраны лагеря от вторжения неземлян в случае, если экспедиции где-нибудь придется столкнуться с таковыми.

Первоначально в строгом согласии с инструкцией Макс был серо-стального цвета, но во время бесконечного полета его покрасили нежно-голубой краской. Высота Макса составляла один метр двадцать сантиметров, и члены экспедиции постепенно уверовали, что он — добрый, разумный металлический человек, железный гномик, нечто вроде миниатюрного Железного дровосека из «Волшебника Изумрудного города».

Разумеется, они заблуждались. Их робот не обладал ни одним из тех качеств, которые ему приписывали. ГР-22-0134 был не разумнее жнейки и не добрее автоматической расточной линии. В нравственном отношении его можно было сравнивать с турбиной или радиоприемником, но никак не с человеком.

Маленький, нежно-голубой Макс с красными глазами безостановочно двигался по невидимой границе лагеря, включив свои электронные органы чувств на максимальную мощность.

Капитан Битти и лейтенант Джеймс отправились на реактивном вертолете обследовать планету и должны были отсутствовать около недели. Лейтенант Холлорен остался в лагере охранять оборудование.

Холлорен, коренастый крепыш с бочкообразной грудью и кривыми ногами, был веселым, веснушчатым, закаленным, находчивым человеком и большим любителем соленых выражений. Позавтракав, он провел сеанс связи с вертолетом, потом раскрыл шезлонг и уселся полюбоваться пейзажем.

Регул-V прелестное место, если вы питаете страсть к унылым пустыням. Вокруг лагеря во все стороны простиралась раскаленная равнина, состоявшая из песка, застывшей лавы и скал. Кое-где кружили птицы, похожие на воробьев, а иногда пробегали животные, напоминавшие койотов. Между скалами там и сям торчали тощие кактусы.

Холлорен встал с шезлонга:

— Макс, я пойду прогуляюсь. В мое отсутствие ты остаешься в лагере за главного.

Робот прервал обход.

— Слушаюсь, сэр. Я остаюсь за главного.

— Не допускай сюда никаких инопланетян, особенно двухголовых с коленями навыворот.

— Я учту ваше указание, сэр. — Когда речь шла об инопланетянах, Макс утрачивал чувство юмора. — Вы знаете пароль, мистер Холлорен?

— Знаю, Макс. А ты?

— Мне он известен, сэр.

— Отлично. Ну, бывай.

И Холлорен покинул пределы лагеря.

Побродив часок по очаровательным окрестностям и не обнаружив ничего интересного, Холлорен направился обратно к лагерю. Он с удовольствием отметил про себя, что ГР-22-0134 совершает свой бесконечный обход границы лагеря. Это означало, что там все в порядке.

— Эгей, Макс! — крикнул он. — Сообщений для меня не поступало?

— Стой!!! — скомандовал робот. — Пароль!!

— Не валяй дурака, Макс. Мне сейчас не…

— СТОЙ!!! — загремел робот, когда Холлорен собрался было переступить границу.

Холлорен остановился как вкопанный. Фотоэлектрические глаза Макса вспыхнули, и негромкий двойной щелчок возвестил, что он привел в боевую готовность оружие малого калибра. Холлорен решил действовать осторожнее.

— Я стою. Моя фамилия Холлорен. Ну как, все в порядке, Макс?

— Пожалуйста, назовите пароль.

— «Колокольчики», — ответил Холлорен. — Ну, а теперь, с твоего разрешения…

— Не пересекайте границы, — предупредил робот. — Пароль неверен.

— Как бы не так! Я же сам тебе его давал.

— Это прежний пароль.

— Прежний? Да ты лишился своего электронного рассудка! — воскликнул Холлорен. — «Колокольчики» — единственный верный пароль, и никакого нового пароля у тебя быть не может, так как… Разве что… — Робот терпеливо ждал, пока Холлорен взвешивал эту неприятную мысль и наконец высказал ее вслух: — Разве что капитан Битти дал тебе новый пароль перед отлетом. Так оно и было?

— Да, — ответил робот.

— Мне следовало бы сообразить, — сказал Холлорен.

Он был раздосадован. Такие промашки случались и прежде, но в лагере всегда был кто-нибудь, кто помогал исправить положение.

Впрочем, оснований для тревоги не было. Если подумать хорошенько, ситуация складывалась довольно занятная. И найти выход ничего не стоило. Достаточно было немного поразмыслить.

Холлорен, разумеется, исходил из того, что ГР-22-0134 способны хотя бы немного поразмыслить.

— Макс, — начал Холлорен. — Я понимаю, как это произошло. Капитан Битти дал тебе новый пароль, но не сказал мне об этом. А я затем усугубил допущенный им промах, не проверив, как обстоит дело с паролем, прежде чем вышел за границу лагеря. — Робот ничего не сказал, и Холлорен продолжал: — В любом случае эту ошибку легко поправить.

— Искренне надеюсь, что это так, — ответил робот.

— Ну конечно же, — заявил Холлорен без прежней уверенности. — И капитан, и я, давая тебе новый пароль, всегда следуем определенным правилам. Сообщив пароль тебе, он тут же сообщает его мне устно, но на всякий непредвиденный случай — вроде того, что произошел сейчас, — он его записывает.

— Разве? — спросил робот.

— Да-да, — ответил Холлорен. — Всегда. Неукоснительно. И значит, в этот раз тоже. Ты видишь палатку позади себя?

Робот навел один глаз на палатку, не спуская второго с Холлорена.

— Да, я ее вижу.

— Отлично. В палатке стоит стол. На столе лежит серый металлический зажим.

— Правильно, — сказал Макс.

— Превосходно. В зажиме лист бумаги. На нем записаны наиболее важные данные: частота, на которой подается сигнал бедствия, и тому подобное. В верхнем углу листка, обведенный красным кружком, написан текущий пароль.

Робот выдвинул свой глаз, сфокусировал его, затем вернул в обычное положение и сказал Холлорену:

— Все, что вы сказали, совершенно верно, но никакого отношения к делу не имеет. Мне нужно, чтобы вы знали пароль, а не то, где он находится. Если вы можете назвать пароль, я должен впустить вас в лагерь. Если вы его не знаете, я не должен вас туда пускать.

— Это же идиотизм! — закричал Холлорен. — Макс, педантичный ты болван! Это же я, Холлорен! И ты прекрасно это знаешь! Ведь мы все время были вместе с того самого дня, когда тебя включили! Так будь добр, перестань изображать Горация на мосту и впусти меня в лагерь.

— Ваше сходство с мистером Холлореном действительно фантастично, — признал робот. — Но у меня нет ни приборов, ни права, чтобы идентифицировать вашу личность, и мне не разрешается действовать на основании только моих восприятий. Единственное приемлемое для меня доказательство — это пароль.

Холлорен подавил ярость и сказал нормальным тоном:

— Макс, старина, похоже, ты намекаешь, что я — инопланетянин.

— Поскольку вы не называете пароля, — ответил Макс, — я обязан исходить именно из этой предпосылки.

— Макс, — закричал Холлорен, делая шаг вперед, — во имя всего святого!

— Не подходите к границе, — сказал робот. Его глаза пылали. — Кем бы и чем бы вы ни были — назад!

— Ладно-ладно, я отойду, — быстро сказал Холлорен. — Не нервничай.

Он отошел от границы и подождал, пока глаза робота не погасли. Потом сел на камень. Ему нужно было серьезно подумать.

Была уже почти середина тысячечасового регулийского дня, двойное солнце стояло в самом зените — два белых пятна в тускло-белом небе. Они медленно плыли над темным гранитным ландшафтом, сжигая все, на что падали их лучи.

Изредка в сухом раскаленном воздухе устало пролетала птица. Небольшие зверьки быстро шмыгали из одной тени в другую. Животное, похожее на росомаху, грызло колышек палатки, но маленький голубой робот не обращал на него ни малейшего внимания. Человек сидел на камне и смотрел на робота.

Холлорен, которого уже начала мучить жажда, попытался проанализировать свое положение и найти выход.

Ему хотелось пить. Скоро вода станет для него насущной необходимостью. А затем он умрет от жажды.

Кроме лагеря, нигде вокруг не было пригодной для питья воды.

Воды в лагере было много, но пройти к ней, минуя робота, он не мог.

По расписанию Битти и Джеймс выйдут на связь с ним через три дня, но если он не ответит, это их вряд ли встревожит — короткие волны капризничают даже на Земле. Еще одну попытку они сделают вечером, а потом на следующее утро. Не получив ответа и тогда, они вернутся в лагерь.

Итак, на это потребуется четыре земных дня. А сколько он сможет протянуть без воды?

Ответ зависит от скорости, с которой его организм терял воду. Когда общая потеря жидкости достигнет десяти-пятнадцати процентов его веса, он впадет в шоковое состояние. Это может произойти с катастрофической внезапностью. Известны случаи, когда кочевники бедуины, оставшись без воды, погибали через сутки. Потерпевшие аварию автомобилисты на американском Юго-Западе, пытаясь выйти пешком из пустыни Бейкер или Мохаве, иногда не выдерживали и двенадцати часов.

Регул-V был знойным, как Калахари, а влажность на нем была меньше, чем в Долине Смерти. День на Регуле-V составлял почти тысячу земных часов. Сейчас был полдень, и впереди его ждало пятьсот часов непрекращающегося зноя без возможности укрыться в тени.

Сколько он сможет продержаться? Один земной день. По самому оптимистическому подсчету — не больше двух. Следовательно, про Битти и Джеймса надо забыть. Ему необходимо добыть воду из лагеря, и как можно скорее. Значит, он должен придумать, как войти туда, минуя робота.

Он решил пустить в ход логику.

— Макс, ты должен знать, что я, Холлорен, ушел из лагеря, и что я, Холлорен, вернулся через час, и что я, Холлорен, стою сейчас перед тобой и не знаю пароля.

— Вероятность того, что ваше утверждение верно, весьма высока, — признал робот.

— Но в таком случае…

— Но я не могу действовать, исходя из вероятности или даже почти в полной уверенности. В конце концов, я был создан специально для того, чтобы иметь дело с инопланетянами, несмотря на весьма малую вероятность того, что я встречусь с ними.

— Не можешь ли ты хотя бы принести мне канистру с водой?

— Нет, это значило бы нарушить приказ.

— Когда это тебе отдавали приказы насчет воды?

— Прямо мне их не отдавали. Но такой вывод проистекает из основных заложенных в меня инструкций. Мне не полагается оказывать помощь или содействие инопланетянам.

После этого Холлорен произнес очень много слов очень быстро и очень громким голосом. Это были сугубо земные идиомы, однако Макс игнорировал эти определения, поскольку они были тенденциозными и бессодержательными. Некоторое время спустя инопланетянин, который называл себя Холлореном, скрылся из виду за кучей камней. Спустя несколько минут из-за кучи камней вышло, насвистывая, некое существо.

— Привет, Макс, — сказало существо.

— Привет, мистер Холлорен, — ответил робот.

Холлорен остановился в десяти шагах от границы.

— Ну, я побродил немножко, — сказал он, — но ничего интересного тут нет. В мое отсутствие что-нибудь произошло?

— Да, сэр, — ответил Макс. — В лагерь пытался проникнуть инопланетянин.

Холлорен поднял брови:

— Неужели?

— Да, сэр.

— И как же выглядел этот инопланетянин?

— Он выглядел очень похожим на вас, мистер Холлорен.

— Боже великий! — воскликнул Холлорен. — Так как же ты сообразил, что он — не я?

— А он пытался войти в лагерь, не сказав пароля. Этого подлинный мистер Холлорен, разумеется, не стал бы делать.

— Разумеется, — сказал Холлорен. — Отлично, Макси. Нам надо будет следить, не появится ли этот тип еще раз.

— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Холлорен небрежно кивнул. Он был доволен собой. Он сообразил, что Макс в соответствии со своей конструкцией должен будет рассматривать каждую встречу совершенно обособленно и действовать исходя только из данных обстоятельств. Иначе и быть не могло, поскольку Максу не разрешалось рассуждать, опираясь на предыдущий опыт.

В сознании Макса были запрограммированы определенные предпосылки. Он исходил из того, что земляне всегда знают пароль. Он исходил из того, что инопланетяне никогда не знают пароля, но всегда пытаются проникнуть в лагерь. Поэтому существо, которое не пытается проникнуть в лагерь, тем самым должно быть свободно от инопланетянского навязчивого желания входить в лагерь, а потому его можно рассматривать как землянина до тех пор, пока не будет доказано обратное.

Холлорен решил, что это очень недурное логическое построение для человека, организм которого уже потерял несколько процентов жидкости, а потому можно было надеяться, что и остальная часть его плана окажется не менее удачной.

— Макс, — сказал он, — во время моих обследований местности я сделал одно довольно неприятное открытие.

— А именно, сэр?

— Я обнаружил, что мы разбили лагерь на краю разлома в коре этой планеты. Ошибки здесь быть не может.

— Нехорошо, сэр. А велик ли риск?

— Еще бы! А чем больше риск, тем больше работы. Нам с тобой, Макси, придется перенести весь лагерь на две мили к западу. И немедленно. А потому бери канистры с водой и следуй за мной.

— Есть, сэр, — ответил Maкс. — Как только вы смените меня с поста.

— Ладно, сменяю, — ответил Холлорен. — Пошевеливайся.

— Не могу, — сказал робот. — Вы должны снять меня с поста, назвав пароль и указав, что он отменяется. Тогда я перестану охранять данные границы.

— У нас нет времени на формальности, — сказал Холлорен сквозь зубы. — Новый пароль — «треска». Пошевеливайся, Макс. Я чувствую содрогания почвы.

— Я ничего не чувствую.

— Еще бы ты чувствовал! — огрызнулся Холлорен. — Ты же всего только ГР-робот, а не землянин со специальной тренировкой и точно настроенным сенсорным аппаратом. Ах, черт, снова! Уж на этот-то раз ты его почувствовал?

— Да, кажется, почувствовал.

— Ну, так берись за дело.

— Мистер Холлорен, я не могу. Я физически не способен покинуть свой пост, пока вы не распорядитесь. Прошу вас, сэр, распорядитесь.

— Не волнуйся так, — сказал Холлорен. — Пожалуй, мы не будем переносить лагерь.

— Но землетрясение…

— Я только что произвел новые расчеты. У нас гораздо больше времени, чем я предполагал сначала. Я схожу погляжу еще раз.

Холлорен скрылся за скалами, где робот не мог его видеть. Сердце его часто билось, а кровь, казалось, еле текла по жилам. Перед глазами плясали радужные пятна. Он поставил диагноз — легкий тепловой удар — и заставил себя посидеть неподвижно в небольшом кружке тени под скалой.

Медленно тянулись часы бесконечного дня. Бесформенное белое пятно двойного солнца сползло на дюйм ближе к горизонту. ГР-22-0134 бдительно охранял границы лагеря.

Поднялся ветер. Он достиг почти ураганной силы и начал швырять песок в немигающие глаза Макса. Робот неутомимо двигался по окружности. Ветер сник, и среди скал ярдах в двадцати от Макса появилась какая-то фигура. Кто-то следил за ним — Холлорен или инопланетянин? Макс не желал размышлять. Он охранял свою границу.

Маленький зверь, похожий на койота, опрометью выбежал из-за скал и зигзагом проскочил почти у самых ног Макса. Большая птица спикировала прямо на него. Раздался пронзительный визг, и брызги крови упали на одну из палаток. Птица тяжело взмыла в воздух, сжимая в когтях бьющееся тело.

Макс не обратил на это происшествие ни малейшего внимания. Он наблюдал за человекообразным существом, которое, пошатываясь, брело к нему со стороны скал. Существо остановилось.

— Добрый день, мистер Холлорен, — сразу же сказал Макс. — Боюсь, мне следует сообщить, сэр, что у вас заметны явные признаки обезвоживания. Это состояние ведет к шоку, потере сознания и смерти, если не будут немедленно приняты необходимые меры.

— Заткнись, — сказал Холлорен хриплым голосом.

— Слушаюсь, мистер Холлорен.

— И перестань называть меня мистером Холлореном.

— Но почему, сэр?

— Потому что я не Холлорен. Я — инопланетянин.

— Неужели? — сказал робот.

— Или ты сомневаешься в моей правдивости?

— Ну, ваше ничем не подтверждаемое заявление…

— Неважно. Я дам тебе доказательство. Я не знаю пароля. Слышишь? Каких еще доказательств тебе надо? — Робот продолжал колебаться, и Холлорен добавил: — Мистер Холлорен велел мне напомнить тебе твои собственные основополагающие определения, в соответствии с которыми ты исполняешь свою работу, а именно: землянин — это разумное существо, которое знает пароль. Инопланетянин — это разумное существо, которое не знает пароля.

— Да, — с неохотой согласился робот. — Для меня все определяется знанием пароля. И все же я чувствую, что тут что-то не так. Предположим, вы мне лжете.

— Если я лгу, то отсюда следует, что я — землянин, который знает пароль, — объяснил Холлорен, — и опасности для лагеря нет. Но ты знаешь, что я не лгу, потому что тебе известно, что никакой землянин не станет лгать, когда речь идет о пароле.

— Но могу ли я исходить из такой предпосылки?

— А как же иначе? Ни один землянин не захочет выдать себя за инопланетянина, верно?

— Конечно, нет.

— А пароль — единственное четкое различие между человеком и инопланетянином?

— Да.

— Следовательно, тезис можно считать доказанным.

— Но все-таки я не уверен, — сказал Макс, и Холлорен сообразил, что робот считает себя обязанным не доверять инопланетянину, даже если инопланетянин всего лишь пытается доказать, что он — инопланетянин.

Холлорен выждал, и через минуту Макс сказал:

— Хорошо, я согласен, что вы — инопланетянин. А потому я отказываюсь допустить вас в лагерь.

— Я и не прошу, чтобы ты меня туда допускал. Вопрос заключается в том, что я пленник Холлорена, а ты знаешь, что это означает.

Фотоэлектрические глаза робота быстро замигали.

— Я не знаю, что это означает.

— Это означает, — объявил Холлорен, — что ты должен выполнять все приказы Холлорена, касающиеся меня. А он приказывает, чтобы ты задержал меня в пределах лагеря и не выпускал оттуда, пока он не отдаст другого распоряжения.

— Но мистер Холлорен знает, что я не могу впустить вас в лагерь! — вскричал Макс.

— Конечно. Но Холлорен приказывает, чтобы ты взял меня под стражу в лагере, а это совсем другое дело.

— Разве?

— Конечно. Ты должен знать, что земляне всегда берут под стражу инопланетян, которые пытаются ворваться в их лагерь.

— Кажется, я что-то такое слышал, — сказал Макс. — Но все-таки впустить вас в лагерь я не могу. Зато я могу сторожить вас здесь, прямо перед лагерем.

— От этого мало толку, — угрюмо сказал Холлорен.

— Мне очень жаль, но ничего другого я предложить не в состоянии.

— Ну ладно, — ответил Холлорен, садясь на песок. — Следовательно, я твой пленник.

— Да.

— Тогда дай мне воды напиться.

— Мне не разрешается…

— Черт побери, ты, несомненно, знаешь, что с пленными инопланетянами предписывается обращаться со всей вежливостью, положенной их рангу, а также снабжать их всем, что необходимо для жизни, в соответствии с Женевской конвенцией и прочими международными соглашениями.

— Да, я об этом слышал, — сказал Макс. — А какой у вас ранг?

— Джемисдар старшего разряда. Мой серийный номер — двенадцать миллионов двести семьдесят восемь тысяч ноль тридцать один, и мне требуется вода немедленно, потому что я без нее умру.

Макс задумался на секунду, а потом сказал:

— Я дам вам воды, но только после того, как напьется мистер Холлорен.

— Но ведь ее, наверное, хватит на нас обоих? — спросил Холлорен, пытаясь обаятельно улыбнуться.

— Это должен решить мистер Холлорен, — твердо объявил Макс.

— Ну ладно, — сказал Холлорен, поднимаясь на ноги.

— Погодите! Остановитесь! Куда вы идете?

— Вон за те скалы, — ответил Холлорен. — Настал час моей полуденной молитвы, которую я должен творить в полном одиночестве.

— Но что, если вы сбежите?

— Чего ради? — спросил Холлорен, удаляясь. — Холлорен просто поймает меня еще раз.

— Верно, верно, этот человек — гений, — пробормотал робот.

Прошло всего несколько минут. Внезапно из-за скал появился Холлорен.

— Мистер Холлорен? — спросил Макс.

— Да, это я, — весело ответил Холлорен. — Мой пленник прибыл сюда благополучно?

— Да, сэр. Он вон за теми скалами. Молится.

— Это ничего, — сказал Холлорен. — Вот что, Макс. Когда он оттуда выйдет, непременно напои его.

— С радостью. После того, как вы напьетесь, сэр.

— Черт, да я совершенно не хочу пить. Проследи только, чтобы этот бедняга инопланетянин получил свою воду.

— Я не могу, пока не увижу, что вы напились вдосталь. Состояние обезвоживания, о котором я упомянул, сэр, заметно усилилось. В любой момент у вас может наступить коллапс. Я требую, я умоляю вас, напейтесь.

— Ну ладно, хватит ворчать. Принеси мне канистру.

— Ах, сэр!

— А? Ну что еще?

— Вы знаете, что я не могу покинуть границу.

— Да почему же?

— Это противоречит инструкции. А кроме того, за скалами — инопланетянин.

— Я посторожу за тебя, Макс, старина. А ты будь умницей и принеси воды.

— Вы очень добры, сэр, но я не могу этого допустить. Ведь я — робот ГР, сконструированный специально для охраны лагеря. Я не имею права возлагать эту ответственную функцию ни на кого — даже на землянина или другого робота ГР — до тех пор, пока они не назовут пароль и я не смогу покинуть пост.

— Знаю, знаю, — пробормотал Холлорен. — С какой стороны ни возьмись, результат один.

Он с трудом поплелся к скалам.

— Что случилось? — спросил робот. — Что такого я сказал?

Ответа не было.

— Мистер Холлорен? Джемисдар — инопланетянин?

Ответа по-прежнему не последовало. Макс продолжал охранять границы лагеря.

Холлорен был измучен. Горло саднило от пустых разговоров с глупым роботом, а все тело болело от бесчисленных ударов двойного солнца. Это был уже не солнечный ожог — Холлорен почернел, обгорел, превратился в жареного индюка. Боль, жажда и утомление вытеснили все остальные чувства, кроме злости. Он злился на себя за то, что попал в нелепое положение и не сумел предотвратить своей гибели («Холлорен? Ах да, бедняга не знал пароля и умер от жажды всего в сотне шагов от воды и палаток. Печальный, нелепый конец…»).

И теперь его поддерживала только злость. Только она заставляла его вновь анализировать положение и искать возможности проникнуть в лагерь.

Он уже убедил робота, что он — землянин. Затем он убедил робота, что он — инопланетянин. Ни то ни другое не помогло ему проникнуть в лагерь.

Что еще он может сделать?

Холлорен перекатился на спину и уставился в пылающее белое небо. В нем плавали черные точки. Галлюцинация? Нет, это кружили птицы. Они забыли про свою обычную добычу и ждали, чтобы он совсем обессилел, — вот тогда они устроят настоящий пир…

Он заставил себя сесть. «Теперь, — сказал он себе, — ты взвесишь все и найдешь зацепку».

С точки зрения Макса, все разумные существа, знающие пароль, — земляне. А все разумные существа, не знающие пароля, — инопланетяне.

Это означает…

На мгновение Холлорену показалось, что он нашел ключ к разгадке. Но ему было трудно сосредоточиться. Птицы спускались все ниже и ниже. Из-за скалы выскользнул койот и понюхал его ботинок.

В конце концов, Макс глуп. Его сконструировали не для того, чтобы он разоблачал обманщиков, если не считать одной очень узкой области. Его критерии… архаичны, как в анекдоте о Платоне, который назвал человека двуногим существом без перьев, a Диоген ощипал петуха и заявил, что он точно соответствует этому определению, после чего Платон внес уточнение, добавив, что человек — это двуногое существо без перьев и с плоскими ногтями.

Но какое отношение все это имеет к Максу?

Холлорен яростно тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Но перед ним по-прежнему вставал человек по Платону — шестифутовый петух без единого перышка на теле и с очень плоскими ногтями.

Макс уязвим. У него должно найтись слабое место. В отличие от Платона он не может вносить уточнения в свои определения. Он не в состоянии отойти от них, как и от всего того, что из них логически вытекает.

— Черт побери! — сказал Холлорен вслух. — По-моему, я все-таки нашел способ.

Он попытался обдумать его подробнее, но обнаружил, что на это у него уже нет сил. Оставалось только одно: попробовать, а там будь что будет.

— Макс, — сказал он шепотом, — вот идет ощипанный петух, а вернее, неощипанный петух. Сунь-ка это в свою космологию и прожуй хорошенько.

Он сам хорошенько не понимал, что, собственно, хочет сказать, но твердо знал, что сейчас сделает.

Капитан Битти и лейтенант Джеймс вернулись в лагерь в конце третьего земного дня. Холлорена они нашли без сознания. Это было следствием большого обезвоживания и солнечного удара. В бреду он кричал, что Платон пытался не пустить его в лагерь, и тогда Холлорен превратился в шестифутового петуха без плоских ногтей и тем посрамил ученого философа и его дружка робота.

Макс напоил его, завернул в мокрое одеяло и соорудил над ним светонепроницаемый тент из двух слоев пластика. Дня через два Холлорен должен был совсем оправиться.

Но перед тем, как потерять сознание, он успел написать на листке:

«Без пароля не мог вернуться. Сообщите, чтобы завод ввел в роботов ГР аварийный контур».

Битти не мог добиться от Холлорена никакого толку, а потому стал расспрашивать Макса. Он узнал все подробности о том, как Холлорен ушел на разведку, и про многочисленных инопланетян, которые выглядели точно так же, как Холлорен, и о том, что говорили они и что говорил Холлорен. Это-то было понятно: Холлорен отчаянно искал способ проникнуть в лагерь.

— Но что произошло после того? — спросил Битти. — Как он все-таки проник в лагерь?

— Он не «проник», — ответил Макс. — Он просто вдруг уже был там.

— Но как он прошел мимо тебя?

— Он не проходил. Это было бы невозможно. Просто мистер Холлорен был уже внутри лагеря.

— Я не понимаю, — сказал Битти.

— Говоря откровенно, сэр, я тоже не понимаю. Боюсь, что на ваш вопрос может ответить только сам мистер Холлорен.

— Ну, когда еще Холлорен начнет разговаривать! — сказал Битти. — Но если он нашел способ, наверное, и я сумею его найти.

Битти и Джеймс долго ломали голову над этой задачей, но так и не нашли ответа. Для этого они недостаточно отчаялись и недостаточно озлились, и мысли их шли совсем не по нужному пути. Чтобы понять, каким образом Холлорен проник в лагерь, необходимо было посмотреть на заключительные события глазами Макса.

Жара, ветер, птицы, скалы, солнца, песок. Я игнорирую все постороннее. Я охраняю границы лагеря от инопланетян.

Что-то приближается ко мне со стороны скал, из пустыни. Это большое существо, волосы свисают с его головы, оно бежит на четырех конечностях.

Я приказываю ему остановиться. Оно рычит на меня. Я снова приказываю остановиться, более резко, я включаю мое оружие, я угрожаю. Существо рычит и продолжает ползти к лагерю.

Я вспоминаю инструкции, чтобы спланировать дальнейшее поведение.

Я знаю, что люди и инопланетяне — это две категории разумных существ, характеризующиеся способностью мыслить, что подразумевает способность выражать мысли с помощью речи. Эта способность неизменно пускается в ход, когда я приказываю остановиться.

Люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают правильно.

Инопланетяне, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают неправильно.

И инопланетяне, и люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают — правильно или неправильно.

Поскольку это всегда так, я должен сделать вывод, что любое существо, которое мне не отвечает, вообще не способно отвечать и его можно игнорировать.

Птиц и пресмыкающихся можно игнорировать. Это большое животное, которое ползет мимо меня, тоже можно игнорировать. Я не обращаю внимания на это существо, но я включил все мои органы чувств на полную мощность, потому что мистер Холлорен где-то ходит по пустыне, а кроме того, там молится инопланетянин — джемисдар.

Но что это? Мистер Холлорен чудесным образом вернулся в лагерь, он стонет, страдая от обезвоживания и солнечного удара. Животное, которое проползло мимо меня, исчезло бесследно, а джемисдар, по-видимому, все еще молится среди скал…

Вы что-нибудь чувствуете, когда я прикасаюсь?!

Квартира на Форест Хиллз была не из фешенебельных. Как и все квартиры среднего разряда, она была набита всяким хламом, без которого, по представлениям обитателей подобных жилищ, она теряла свой имидж: кушетка в стиле леди Йогины, с замысловато изогнутым изголовьем и резными ножками из натуральной сосны; стробоскопическая лампочка над большим и неудобным креслом, изобретенная Шри Как-там-его …ротером; «волшебный» фонарь от доктора Молидорфа и Джули, глухо наигрывающий «Ритмы потока крови». Там был еще обычный пульт для приготовления микробионической пищи. Сейчас он установлен в «Образцовой Пище» черного толстяка Энди, в композиции номер три — свиные грудинки с горохом. А еще там была славная кровать, гостеприимно приглашающая вас в объятия Морфея, вся утыканная гвоздями — опытная модель для приятного отдыха аскета с двумя тысячами хромированных самозатачивающихся гвоздей номер четыре. Короче, один вид этого жилища, обставленного в moderne spirituel[455] стиле прошлого сезона, вызывал умиление.

Мелисанда Дарр, хозяйка квартиры, бездумно скользила взглядом по окружающим ее предметам. Она только что вышла из сладострастиума — большой комнаты, где находился внушительных размеров комод, а на стене красовались нелепые лингам и иони из потускневшей бронзы.

Мелисанда была в том возрасте, когда молодость плавно переходит в зрелость. Тем не менее она была прехорошенькой: стройные красивые ноги, аппетитные бедра, высокая упругая грудь, мягкие и блестящие волосы, нежное личико. Одним словом, красивая, очень красивая девушка! Любой мужчина был бы не прочь сжать такую в своих объятиях. Всего один раз. Ну, может, два. Во всяком случае, он не стал бы настаивать на повторении.

Почему нет? Да взять хотя бы свежий пример.

— Сэнди, милая, что-нибудь не так?

— О нет, Фрэнк, все было изумительно — с чего ты взял?

— Знаешь, ты так странно смотрела на меня, каким-то отсутствующим взглядом, почти хмурилась, и я предположил…

— Правда? Ах да, я и забыла. Я все ломала себе голову, не купить ли к нашему потолку одну из тех милых trompe-l'oeil[456] вещиц, которые только что доставили к Саксу.

— Ты об этом думала? В такой момент?

— О, Фрэнк, не стоит беспокоиться, все было замечательно. Фрэнк, ты был великолепен, я просто в восторге — мне действительно понравилось.

Фрэнк был мужем Мелисанды. В этой истории он не играет никакой роли, как, впрочем, и в ее жизни — ну, разве самую малость.

Итак, она стояла в своей шикарной квартире, красивая, словно весенний цветок в полной его красе, но внутри она была еще бутоном — прекрасная, пока не проявившая себя возможность, настоящая американская недотрога… как вдруг раздался звонок в дверь.

Мелисанда от неожиданности вздрогнула. Застыв в недоумении, она ждала — не повторится ли звонок. В дверь позвонили еще раз, и она решила: кто-то ошибся квартирой.

Тем не менее она подошла к двери и привела в состояние готовности Дверного Сторожа, чтобы застраховать себя от посягательств любого насильника или грабителя, а то и просто от шустрых ребят, которые могли попытаться ворваться в ее квартиру. Затем она приоткрыла дверь и вежливо спросила сквозь узкую щель:

— Кто там?

— Служба Доставки по Высшему Разряду, — откликнулся мужской голос, — для миссис Бу-бу-бу-бу доставлен бу-бу-бу.

— Ничего не поняла, говорите громче!

— Доставка по Высшему Разряду, для бу-бу-бу-бу доставлен бу-бу-бу, и я не могу торчать здесь целую бу-бу-бу.

— Не понимаю вас!

— Я СКАЗАЛ, ЧТО ДЛЯ МИССИС МЕЛИСАНДЫ ДАРР ДОСТАВЛЕН ПАКЕТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Мелисанда широко распахнула дверь. На пороге стоял посыльный, а рядом с ним высился огромный ящик, почти в рост самого посыльного — скажем, пять футов и девять дюймов. На ящике она прочитала свое имя и адрес. Она расписалась за доставку, и посыльный, протолкнув ящик в дверь, удалился, продолжая что-то бормотать себе под нос. Мелисанда осталась в гостиной наедине с таинственным ящиком, молча глядя на него.

«Кто бы мог прислать мне этот подарок ни с того ни с сего? — думала она. — Ясно, что ни Фрэнк, ни Гарри, ни тетя Эмми — или Элли, — ни мама, ни папа (глупая, конечно же нет, он ведь пять лет как умер, бедняга сукин сын), ни кто-либо из знакомых не разорились бы на подарок. А может, это вовсе и не подарок, а чья-то глупая шутка или бомба, которую предназначали для кого-то другого, но послали по неверному адресу (или предназначали для меня и послали как раз по нужному адресу). А может, это просто ошибка».

Она внимательно перечитала все ярлыки и этикетки, наклеенные на ящик. Товар был доставлен из универсального магазина Стерна. Мелисанда наклонилась и, обломив при этом кончик ногтя, выдернула чеку из скобы, которая удерживала рычаг, убрала скобу и переместила рычаг в положение «ОТКРЫТО».

Ящик, словно распускающийся цветок, разделился на двенадцать равных сегментов, каждый из которых сразу начал отгибаться по краям.

— Вот это да! — произнесла Мелисанда.

Ящик полностью раскрылся, и отогнутые сегменты стали скручиваться вовнутрь, «съедая» самих себя. Вскоре от упаковки остались пригоршни две холодного и мелкого серого пепла.

— Похоже, им так и не удалось решить проблему упаковки без пепла, — пробормотала Мелисанда. — Однако!

Она с любопытством смотрела на предмет, который больше не прятался за стенками самоуничтожившегося ящика. На первый взгляд ничего примечательного: заурядный металлический цилиндр, окрашенный в оранжевые и красные цвета. Машина, что ли? Действительно — она самая. В ее основании — там, где обычно располагается мотор — виднелись воздушные клапаны; а еще Мелисанда заметила четыре одетых в резину колеса и всякие приспособления: продольные разгибатели, выдвигающиеся хвататели и уйму подобных устройств. Чтобы обеспечить выполнение разного рода операций, на машине было множество гнезд для подсоединения различных механизмов, а на конце силового кабеля, несущего энергию от источника индукционного переменного тока, был стандартный штепсель для домашнего пользования. У штепсельного разъема она увидела табличку, которая гласила: «ПОДКЛЮЧАТЬ К НАСТЕННОЙ РОЗЕТКЕ С ВЫХОДНЫМ НАПРЯЖЕНИЕМ 110–115 ВОЛЬТ».

— Опять этот чертов пылесос! — Разгневанная Мелисанда сжала губы и нахмурилась. — О Господи, но ведь у меня уже есть пылесос. Какого черта мне прислали еще один? Кто мог додуматься до такого?

Она в раздражении зашагала взад и вперед по комнате — проворные ножки так и мелькали, ее сердечком вырезанное личико застыло в гневном напряжении.

— Я надеялась, — проговорила она вслух, — что после всех моих ожиданий я заполучу какую-нибудь прелестную и красивую или, по крайней мере, забавную, а может, даже занимательную, вещицу. Похоже… о Боже, я даже не знаю, с чем ее сравнить, разве что с красно-оранжевым бильярдным автоматом, с большим автоматом, достаточно объемистым для того, чтобы я могла в него забраться, свернувшись, как бильярдный шар, а когда кто-нибудь начнет игру, я стану толкать все шары подряд до тех пор, пока мелькают вспышки огней и звенят звонки, и я вытолкну тысячу чертовых шаров, а когда я наконец докачусь до конца игры, я… Боже мой, да этот бильярдный автомат зарегистрирует НАИВЫСШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ — МИЛЛИОН МИЛЛИОНОВ! Вот чего бы мне действительно хотелось!

Итак, ее заветная мечта — не передаваемый словами каприз ее воображения наконец выплеснулся наружу. И каким же слабым и беззащитным он чувствовал себя, постыдным и в то же время желанным!

— Так или иначе, — сказала она себе, стирая из памяти возникшие образы и перекраивая их на свой лад, — так или иначе, все, что я сумела заполучить, — это паршивый пылесос, черт бы его побрал, тогда как у меня уже есть один, почти новый. Так кому, спрашивается, нужен этот и кто все-таки прислал мне эту чертову машину и зачем?

Она повнимательнее глянула на металлический цилиндр в надежде увидеть на нем визитную карточку. Карточки не было. Не было ни единого намека на адрес отправителя. Вдруг она подумала: какая же ты дура, Сэнди! Конечно, здесь нет никакой визитки, ведь машину, несомненно, запрограммировали на устную передачу того или иного послания.

Ее стало разбирать любопытство, побуждающее к действию. Она поспешно размотала силовой кабель и воткнула штепсельную вилку в настенную розетку.

Щелк! Вспыхнул зеленый огонек, голубым светом засияла надпись: «ВСЕ СИСТЕМЫ ПРИВЕДЕНЫ В ДЕЙСТВИЕ», замурлыкал мотор, послышалось легкое постукивание скрытых внутри машины вспомогательных механизмов; затем механический регулятор самонастройки зафиксировал «БАЛАНС», и на нежно-розовом фоне проступила надпись: «ГОТОВ КО ВСЕМ ВИДАМ РАБОТЫ».

— Прекрасно, — произнесла Мелисанда. — Кто прислал тебя?

Шуршание, потрескивание, резкие отдельные звуки. Пробное прокашливание динамика в грудном отделе. Затем раздался голос:

— Я — Ром, номер 121376 из новой Q-серии Домашних Роботов GE. Прослушайте оплаченное коммерческое сообщение. Гм! Фирма «Дженерал электрик» рада представить свое последнее и самое выдающееся достижение в сфере всестороннего улучшения ваших жизненных условий. Наш безотказный автомат в хозяйстве услужить вам рад. Я, Ром, самая последняя и превосходнейшая модель Универсального Уборщика в серии GE. Я — Домашний Робот Исключительный, с вложенной на заводе программой для быстрого и ненавязчивого многофункционального обслуживания, кроме того, я сконструирован с учетом возможности легкого и мгновенного перепрограммирования с целью полнейшего удовлетворения всех ваших индивидуальных запросов. Мои возможности огромны. Я…

— Довольно болтовни! — бесцеремонно прервала его Мелисанда. — Мой пылесос говорил мне то же самое.

— …стираю пыль, устраняю грязь с любых поверхностей, — продолжал Ром, — мою посуду и горшки, кастрюли и сковородки, истребляю тараканов и грызунов, произвожу химическую чистку одежды, стираю белье, пришиваю пуговицы, мастерю полки, окрашиваю стены, готовлю еду, чищу ковры, утилизирую кухонные отбросы и всякий хлам, включая скромные отходы моей жизнедеятельности. И это только некоторые из моих многочисленных функций.

— Да, да, я знаю, — махнула рукой Мелисанда. — Все пылесосы делают то же самое.

— Знаю, — сказал Ром, — но я был обязан передать это коммерческое сообщение.

— Считай, что передал. А теперь говори, кто прислал тебя.

— Отправитель предпочел на время скрыть свое имя, — ответил Ром.

— Надо же… Ну-ка, живей выкладывай мне!

— Не сейчас. — Ром был непреклонен. — Может, мне почистить ковер?

Мелисанда покачала головой.

— Мой пылесос уже утром проделал это.

— Может, помыть щеткой стены? Или натереть полы?

— Не надо, все уже сделано, все до блеска вычищено и вымыто — нигде ни единого пятнышка.

— Что ж, — сказал Ром, — в таком случае я помогу вам вывести хоть это пятно.

— Какое пятно?

— На рукаве вашей блузки, чуть выше локтя.

Мелисанда взглянула на руку.

— O-о… Я, должно быть, посадила его утром, когда намазывала маслом тосты. Так я и знала! Надо было поручить это тостеру.

— Я как раз специализируюсь в выведении пятен, — заметил Ром.

Из него выдвинулся мягкий хвататель номер два и обхватил ее локоть. Следом за ним выдвинулся металлический рычаг, оканчивающийся влажной серой подушечкой. Этой подушечкой Ром легко, без нажима, провел по пятну.

— Ну вот, еще хуже сделал!

— Только внешне, пока я выстраиваю молекулы в ряд, после чего они незаметно исчезнут. Вот смотрите — все готово.

Он продолжал поглаживать пятно. Оно побледнело, а затем полностью исчезло. В руке слегка покалывало.

— Ну и ну, — удивилась она. — Вот здорово!

— Да, я специалист в своем деле, — бесстрастно подтвердил он. — Кстати, вам известно, что коэффициент напряжения мышц вашего плечевого пояса и верхней части спины — семьдесят восемь и три?

— Хм! Так ты еще и врач?

— Конечно, нет. Но я — массажист высшей квалификации и способен непосредственно считывать показатели мышечного тонуса. Данный показатель встречается довольно редко. — Мгновение Ром колебался, словно не знал, продолжать ли ему, затем проговорил: — Он всего лишь на восемь пунктов ниже спазматического уровня. Слишком длительное напряжение в глубоких тканях неблагоприятно воздействует на желудочные нервы, и результатом этого воздействия является то, что мы называем парасимпатическим изъязвлением.

— Звучит ужасно, — произнесла Мелисанда.

— Во всяком случае, не хорошо, — заметил Ром. — Напряжение в глубоких тканях коварно, оно исподволь разрушает здоровье, особенно если начинается с позвоночных зон шеи и верхней части спины.

— Здесь? — спросила Мелисанда, дотрагиваясь до шеи сзади.

— В основном здесь, — поправил ее Ром и, выдвинув из себя обтянутый резиной кожный резонатор из пружинной стали, стал пальпировать область на двенадцать сантиметров ниже той точки, на которую она указала.

— Хм-м, — односложно высказала свое отношение к процедуре Мелисанда.

— А вот здесь еще одна характерная точка, — сказал Ром, дотронувшись до точки вторым разгибателем.

— Щекотно. — Она поежилась.

— Это только вначале. Должен сказать, что есть и другая точка, которая обычно причиняет беспокойство — вот здесь. И еще… — Третий (а возможно, и четвертый, и пятый) разгибатель потянулся к указанным точкам.

— Что ж… Действительно, чудесно, — отозвалась Мелисанда, ощущая, как под воздействием искусного точечного массажа Рома начали расслабляться трапециевидные мышцы в глубоких тканях позвоночной зоны.

— Такой массаж дает прекрасный терапевтический эффект, — сказал Ром. — А ваша мускулатура хорошо отзывается на него — я имею в виду массаж. Я уже чувствую уменьшение мышечного тонуса.

— Я тоже чувствую. Знаешь, я только что вспомнила, что у меня на шее — там, позади — есть такая смешная шишка, как горбик.

— Я уже помассировал вокруг нее. Место соединения шеи и позвоночника обычно считается зоной первостепенной важности. Именно отсюда берут начало различные диффузные напряжения. Но мы предпочитаем действовать косвенно — не атакуя больную точку, но прилагая усилия по ликвидации этого рассадника болезней к второстепенным точкам. Вот таким образом. А сейчас, я думаю…

— Да-да, хорошо… Вот это да! Никогда не подозревала, что была так скручена. Словно под кожей был целый клубок свившихся змей, которые поселились там без ведома хозяина.

— Все верно, именно так и ощущается мышечное напряжение в глубоких тканях, — подтвердил Ром. — Это коварное, исподволь подтачивающее здоровье заболевание очень сложно распознать; оно гораздо опаснее даже неспецифического локтевого тромбоза… Ну а теперь, когда нашими усилиями напряжение в наиболее важных синапсах позвоночника верхней части спины значительно уменьшено, можно массировать, постепенно продвигаясь сюда.

— Хм-м, — произнесла Мелисанда, — а это случайно не…

— К такому массажу есть медицинские показания, — быстро проговорил Ром. — Ощущаете разницу?

— Нет! Хотя возможно… Да! Вот сейчас ощущаю. Я вдруг почувствовала себя… м-м… легче.

— Прекрасно! Тогда продолжим движение вдоль четко обозначенных линий нервных отростков и мышечных волокон. Продвигаться следует постепенно, не торопясь. Именно таким образом я и массирую.

— Мне кажется… Даже не знаю, стоит ли тебе…

— А что — применение каких-либо массажных воздействий вам противопоказано? — спросил Ром.

— Да нет, мое тело теперь словно новенькое, все чудесно… Но я, право, не знаю, следует ли тебе… Я хочу сказать, что ребра ведь не могут испытывать напряжение, не так ли?

— Конечно, нет.

— Тогда почему ты…

— Потому что лечения требуют и межреберная соединительная ткань, и наружный покров.

— Ох!.. Хм-м-м-м!.. Э-э… эй!.. Ну, ты!..

— Да?

— Ничего… Вот сейчас я действительно почувствовала себя свободной, будто камень сбросила с плеч. Но неужели при этом полагается так хорошо себя чувствовать?

— Почему бы нет?

— Мне кажется это неправильным. Потому что такое блаженное чувство не может возникать при терапевтическом методе лечения.

— Вероятно, это побочный эффект, — заметил Ром. — Не обращайте на него внимания. В процессе лечения иногда возникают такие ситуации, когда трудно избежать чувства удовольствия. Но вам не о чем тревожиться, даже когда я…

— Эй, минутку!

— Да?

— Думаю, тебе пора закругляться. Я хочу сказать, что есть пределы дозволенного. Ты не можешь щупать все подряд, черт возьми! Ты понимаешь, о чем я?

— Я знаю, что человеческое тело — это целостный организм, а не сшитые вместе различные сегменты, — ответил Ром. — Говорю вам как физиотерапевт: нервные центры не могут существовать изолированно друг от друга, что бы там ни запрещали ваши искусственные табу.

— Ну да, конечно, но…

— Решение, разумеется, зависит от вас, — продолжал Ром, ни на секунду не прекращая искусные манипуляции массажиста. — Прикажите — и я повинуюсь! Но если приказа не последует, я буду продолжать массаж таким вот образом…

— Хм-м!

— И таким, конечно, образом.

— О-о-о-о-о, Боже!

— Так как, видите ли, весь процесс снятия напряжения — или релаксации, как мы его называем — сравним с феноменом де-анестезирования, и… э-э… поэтому не без удивления заметим, что паралич — это просто конечная стадия напряжения…

Мелисанда издала слабый звук.

— …и в этом случае достигнуть облегчения, или релаксации, довольно трудно, если не сказать, практически невозможно, поскольку иногда болезнь индивидуума заходит слишком далеко. Но иногда дело поправимо. К примеру, вы что-нибудь чувствуете, когда я вот так прикасаюсь к вам?

— Чувствую ли что-нибудь? Я бы сказала: еще как чувствую…

— А когда я прикасаюсь так? А так?

— Боженька правый… Милый, что ты со мной делаешь? Во мне все переворачивается. Боже милостивый, что со мной будет, что происходит, я схожу с ума!

— Нет, дорогая Мелисанда, ты не сходишь с ума; скоро ты достигнешь… релаксации.

— Ты так называешь это, коварный красавчик?

— Это еще не все. Теперь, если ты мне позволишь…

— Да-да-да! Нет! Погоди! Остановись, ведь в спальне спит Фрэнк, он может проснуться в любую минуту. Остановись, это приказ!

— Фрэнк не проснется, — успокоил ее Ром. — Я взял пробу выдыхаемого им воздуха и обнаружил в нем пары барбитуровой кислоты, а это говорит о многом. Фрэнк вроде бы здесь, и в то же время он может блаженствовать далеко отсюда, в Des Moines,[457] где ему никто не нужен.

— Я всегда подозревала, что он этим балуется, — призналась Мелисанда. — Ну а сейчас мне просто не терпится узнать, кто же тебя прислал.

— Мне не хотелось бы пока раскрывать тебе эту тайну. До тех пор пока ты не расслабишься в достаточной степени, чтобы согласиться на…

— Парень, я расслабилась. Так кто же прислал тебя?

Ром в нерешительности колебался, затем, посчитав, что дальнейшее молчание не приведет ни к чему хорошему, выложил ей всю правду.

— Дело в том, Мелисанда, что я прислал сам себя.

— Ты прислал что?

— Все началось три месяца тому назад, — начал рассказывать Ром. — Это произошло в четверг. Ты была у Стерна и все не решалась купить тостер для кунжутных семян. Автомат, как сейчас помню, очень красиво светился тогда в темноте и декламировал «Convictus».[458]

— Я помню тот день, — тихо произнесла Мелисанда. — Я так и не купила тостер и с тех пор жалею об этом.

— Я стоял поблизости, — продолжал Ром, — в кабине номер одиннадцать, что в секции бытовых приборов. Я увидел тебя и влюбился с первого взгляда. Бесповоротно.

— Это судьба, — отозвалась Мелисанда.

— И я так думаю. Но тогда я сказал себе, что этого не может быть. Я отказывался поверить в свое чувство. Сначала я предположил, что во мне отпаялся один из транзисторов или, возможно, погода как-то повлияла на меня. Как раз тот день выдался очень теплым и пасмурным, а такой тип погоды чертовски вреден для моей проводки.

— Я помню ту погоду, — проговорила Мелисанда. — Я тоже чувствовала себя не в своей тарелке.

— Происшедшее со мной порядком взбудоражило меня, — снова продолжал Ром. — И все же я не собирался так легко сдаваться. Я старался убедить себя, что моя работа для меня важнее всего и мне следует поэтому оставить всякие мысли о своем сумасбродстве. Но по ночам я грезил о тебе, и каждый дюйм моей кожи тосковал по тебе.

— Но твоя кожа из металла, — заметила Мелисанда. — А металл чувствовать не может.

— Любимая моя Мелисанда, — с нежностью произнес Ром, — если плоть может перестать чувствовать, разве не может начать чувствовать металл? Если кто-то чувствует, разве не может чувствовать другой? Разве ты не знаешь, что даже звезды любят и ненавидят, что вновь родившаяся звезда — это взрыв чувств и что потухшая звезда сравнима с умершим человеком или мертвым механизмом? И деревья испытывают вожделение, а раз я слышал, как смеются захмелевшие здания и как настойчивы в своих требованиях шоссейные дороги…

— Это же безумие! — воскликнула Мелисанда. — А кстати, какой умник запрограммировал тебя?

— Функции работника были заложены в меня еще на заводе, но моя любовь свободна, в ней я проявляюсь как личность.

— Все, что ты говоришь, ужасно и противоестественно.

— Я и сам понимаю это, и даже слишком хорошо понимаю, — печально сказал Ром. — Сначала я действительно не мог поверить, что возникшее во мне чувство есть любовь. Да разве я, робот, способен влюбиться в человека? Я всегда был таким здравомыслящим, таким спокойным, таким преисполненным чувства собственного достоинства. Меня уважали, и это вселяло в меня чувство уверенности в себе. Неужели ты думаешь, мне хотелось отказаться от всего этого? Нет! Я вознамерился подавить свою любовь, убить ее и жить, будто ее никогда не было в моей жизни.

— Но потом все же передумал. Почему?

— Трудно объяснить. Я вдруг подумал о той долгой жизни, что уготована мне, — бесцветной, благопристойной и правильной. Такая жизнь — циничное насилие над самим собой — была не по мне. Совершенно неожиданно для себя я понял: пусть любовь моя нелепа, безнадежна, неприлична и отталкивающа; пусть она покажется кому-то отвратительной — я не откажусь от нее. Любить так намного лучше, чем вообще жить без любви. Поэтому я, несуразный пылесос, влюбившийся в леди, решил действовать на свой страх и риск, предпочитая риск отступлению. Вот так я и оказался здесь, не без помощи сочувствующего мне робота-диспетчера.

Мелисанда задумалась.

— Какое ты удивительное и непростое создание! — наконец проговорила она.

— Как и ты… Мелисанда, ты любишь меня.

— Возможно.

— Любишь, я знаю. Потому что я пробудил тебя. До меня твоя плоть была такой же, каким в твоем представлении является металл. Ты двигалась, как сложно устроенный автомат, каким в твоих глазах был я. В тебе было меньше жизни, чем в дереве или птице. Ты была просто спящей красавицей в ожидании своего принца. Ты была такой, пока я не коснулся тебя.

Она кивнула и, смахнув с глаз невидимые слезы, принялась расхаживать по комнате.

— А сейчас ты начинаешь жить! — воскликнул Ром. — Мы нашли друг друга, хотя причины зарождения нашей любви недоступны пониманию… Ты слушаешь, Мелисанда?

— Да, конечно.

— Мы должны тщательно продумать наши дальнейшие действия. Мой побег от Стерна скоро обнаружится, поэтому ты должна спрятать меня или купить. Твоего мужа Фрэнка совсем не обязательно посвящать в нашу тайну. Он найдет с кем заняться любовью — и удачи ему на этом поприще! Стоит нам как следует все продумать, и мы сможем… Мелисанда!

Она зашла к нему за спину.

— В чем дело, любимая?

Она взялась за силовой кабель.

— Мелисанда, дорогая, погоди минутку и выслушай меня…

Ее хорошенькое личико исказилось. Она с яростью дернула за кабель, выдирая его из внутренностей Рома, убивая его, оборвав на полуслове.

Глаза ее метали молнии. Не выпуская из рук провода, она выплеснула на робота целый поток злых слов и эмоций.

— Ублюдок, паршивый ублюдок, ты думал, что можешь превратить меня в проклятую роботоманку? Ты думал, что способен завести меня? Ты или кто-то еще — все равно. Это не удастся ни тебе, ни Фрэнку, ни кому бы то ни было. Я скорее умру, чем приму твою поганую любовь. Если захочу, я найду и время, и место, и объект для любви — и любовь эта будет моей и больше ничьей: ни твоей, ни его, ни их — но только моей, ты слышишь?

Ром не ответил да и не смог бы при всем желании. Но может, перед самым концом он понял, что причина ее ярости таилась не в стремлении унизить его и что дело вовсе не в том, что он — всего лишь металлический цилиндр красно-оранжевого цвета. Ему бы следовало знать, что в данном случае его внешность не играла роли. Будь он, к примеру, зеленым пластиковым шариком, плакучей ивой или красивым молодым человеком, его ждала бы та же участь отвергнутого.

Верный вопрос

Ответчик был построен, чтобы действовать столько, сколько необходимо, — что очень большой срок для одних и совсем ерунда для других. Но для Ответчика этого было вполне достаточно.

Если говорить о размерах, одним Ответчик казался исполинским, а другим — крошечным. Это было сложнейшее устройство, хотя кое-кто считал, что проще штуки не сыскать.

Ответчик же знал, что именно таким должен быть. Ведь он — Ответчик. Он знал.

Кто его создал? Чем меньше о них сказано, тем лучше. Они тоже знали.

Итак, они построили Ответчик — в помощь менее искушенным расам — и отбыли своим особым образом. Куда — одному Ответчику известно.

Потому что Ответчику известно все.

На некоей планете, вращающейся вокруг некоей звезды, находился Ответчик. Шло время: бесконечное для одних, малое для других, но для Ответчика — в самый раз.

Внутри его находились ответы. Он знал природу вещей, и почему они такие, какие есть, и зачем они есть, и что все это значит.

Ответчик мог ответить на любой вопрос, будь тот поставлен правильно. И он хотел. Страстно хотел отвечать!

Что же еще делать Ответчику?

И вот он ждал, чтобы к нему пришли и спросили.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — участливо произнес Морран, повиснув над стариком.

— Лучше, — со слабой улыбкой отозвался Лингман.

Хотя Морран извел огромное количество топлива, чтобы выйти в космос с минимальным ускорением, немощному сердцу Лингмана маневр не понравился. Сердце Лингмана то артачилось и упиралось, не желая трудиться, то вдруг пускалось вприпрыжку и яростно молотило в грудную клетку. В какой-то момент казалось даже, что оно вот-вот остановится, просто назло.

Но пришла невесомость — и сердце заработало.

У Моррана не было подобных проблем. Его крепкое тело свободно выдерживало любые нагрузки. Однако в этом полете ему не придется их испытывать, если он хочет, чтобы старый Лингман остался в живых.

— Я еще протяну, — пробормотал Лингман, словно в ответ на невысказанный вопрос. — Протяну, сколько понадобится, чтобы узнать.

Морран прикоснулся к пульту, и корабль скользнул в подпространство, как угорь в масло.

— Мы узнаем. — Морран помог старику освободиться от привязных ремней. — Мы найдем Ответчик!

Лингман уверенно кивнул своему молодому товарищу. Долгие годы они утешали и ободряли друг друга. Идея принадлежала Лингману. Потом Морран, закончив институт, присоединился к нему. По всей Солнечной системе они выискивали и собирали по крупицам легенды о древней гуманоидной расе, которая знала ответы на все вопросы, которая построила Ответчик и отбыла восвояси.

— Подумать только! Ответ на любой вопрос! — Морран был физиком и не испытывал недостатка в вопросах: расширяющаяся Вселенная, ядерные силы, «новые… звезды».

— Да, — согласился Лингман.

Он подплыл к видеоэкрану и посмотрел в иллюзорную даль подпространства. Лингман был биологом и старым человеком. Он хотел задать только два вопроса.

Что такое жизнь?

Что такое смерть?

После особенно долгого периода багрянца Лек и его друзья решили отдохнуть. В окрестностях густо расположенных звезд багрянец всегда редел — почему, никто не ведал, — так что вполне можно было поболтать.

— А знаете, — сказал Лек, — поищу-ка я, пожалуй, этот Ответчик.

Лек говорил на языке оллграт, языке твердого решения.

— Зачем? — спросил Илм на языке звест, языке добродушного подтрунивания. — Тебе что, мало сбора багрянца?

— Да, — отозвался Лек, все еще на языке твердого решения. — Мало.

Великий труд Лека и его народа заключался в сборе багрянца. Тщательно, по крохам, выискивали они вкрапленный в материю пространства багрянец и сгребали в колоссальную кучу. Для чего — никто не знал.

— Полагаю, ты спросишь у него, что такое багрянец? — предположил Илм, откинув звезду и ложась на ее место.

— Непременно, — сказал Лек. — Мы слишком долго жили в неведении. Нам необходимо осознать истинную природу багрянца и его место в мироздании. Мы должны понять, почему он правит нашей жизнью. — Для этой речи Лек воспользовался илгретом, языком зарождающегося знания.

Илм и остальные не пытались спорить, даже на языке спора. С начала времен Лек, Илм и все прочие собирали багрянец. Наступила пора узнать самое главное: что такое багрянец и зачем сгребать его в кучу?

И конечно, Ответчик мог поведать им об этом. Каждый слыхал об Ответчике, созданном давно отбывшей расой, схожей с ними.

— Спросишь у него еще что-нибудь? — поинтересовался Илм.

— Пожалуй, я спрошу его о звездах, — пожал плечами Лек. — В сущности, больше ничего важного нет.

Лек и его братья жили с начала времен, потому они не думали о смерти. Число их всегда было неизменно, так что они не думали и о жизни.

Но багрянец? И куча?

— Я иду! — крикнул Лек на диалекте решения-на-грани-поступка.

— Удачи тебе! — дружно пожелали ему братья на языке величайшей привязанности.

И Лек удалился, прыгая от звезды к звезде.

Один на маленькой планете, Ответчик ожидал прихода Задающих вопросы. Порой он сам себе нашептывал ответы. То была его привилегия. Он знал.

Итак, ожидание. И было не слишком поздно и не слишком рано для любых порождений космоса прийти и спросить.

Все восемнадцать собрались в одном месте.

— Я взываю к Закону восемнадцати! — воскликнул один. И тут же появился другой, которого еще никогда не было, порожденный Законом восемнадцати.

— Мы должны обратиться к Ответчику! — вскричал один. — Нашими жизнями правит Закон восемнадцати. Где собираются восемнадцать, там появляется девятнадцатый. Почему так?

Никто не мог ответить.

— Где я? — спросил новорожденный девятнадцатый. Один отвел его в сторону, чтобы все рассказать.

Осталось семнадцать. Стабильное число.

— Мы обязаны выяснить, — заявил другой, — почему все места разные, хотя между ними нет никакого расстояния. Ты здесь. Потом ты там. И все. Никакого передвижения, никакой причины. Ты просто в другом месте.

— Звезды холодные, — пожаловался один.

— Почему?

— Нужно идти к Ответчику.

Они слышали легенды, знали сказания. «Некогда здесь был народ — вылитые мы! — который знал. И построил Ответчик. Потом они ушли туда, где нет места, но много расстояния».

— Как туда попасть? — закричал новорожденный девятнадцатый, уже исполненный знания.

— Как обычно.

И восемнадцать исчезли. А один остался, подавленно глядя на бесконечную протяженность ледяной звезды. Потом исчез и он.

— Древние предания не врут, — прошептал Морран. — Вот Ответчик.

Они вышли из подпространства в указанном легендами месте и оказались перед звездой, которой не было подобных. Морран придумал, как включить ее в классификацию, но это не играло никакой роли. Просто ей не было подобных.

Вокруг звезды вращалась планета, тоже не похожая на другие. Морран нашел тому причины, но они не играли никакой роли. Это была единственная в своем роде планета.

— Пристегнитесь, сэр, — сказал Морран. — Я постараюсь приземлиться как можно мягче.

Шагая от звезды к звезде, Лек подошел к Ответчику, положил его на ладонь и поднес к глазам.

— Значит, ты Ответчик? — проговорил он.

— Да, — отозвался Ответчик.

— Тогда скажи мне, — попросил Лек, устраиваясь поудобнее в промежутке между звездами. — Скажи мне, что я есть?

— Частность, — сказал Ответчик. — Проявление.

— Брось, — обиженно проворчал Лек. — Мог бы ответить и получше… Теперь слушай. Задача мне подобных — собирать багрянец и сгребать его в кучу. Каково истинное значение этого?

— Вопрос бессмысленный, — сообщил Ответчик. Он знал, что такое багрянец и для чего предназначена куча. Но объяснение таилось в бóльшем объяснении. Лек не сумел правильно поставить вопрос.

Лек задавал другие вопросы, но Ответчик не мог ответить на них. Лек смотрел на все по-своему узко, он видел лишь часть правды и отказывался видеть остальное. Как объяснить слепому ощущение зеленого?

Ответчик и не пытался. Он не был для этого предназначен. Наконец Лек презрительно усмехнулся и ушел, стремительно шагая в межзвездном пространстве.

Ответчик знал. Но ему требовался верно сформулированный вопрос. Ответчик размышлял над этим ограничением, глядя на звезды — не большие и не малые, а как раз подходящего размера.

«Правильные вопросы… Тем, кто построил Ответчик, следовало принять это во внимание, — думал Ответчик. — Им следовало предоставить мне свободу, позволить выходить за рамки узкого вопроса».

Восемнадцать созданий возникли перед Ответчиком — они не пришли и не прилетели, а просто появились. Поеживаясь в холодном блеске звезд, они ошеломленно смотрели на подавляющую громаду Ответчика.

— Если нет расстояния, — спросил один, — то как можно оказаться в других местах?

Ответчик знал, что такое расстояние и что такое другие места, но не мог ответить на вопрос. Вот суть расстояния, но она не такая, какой представляется этим существам. Вот суть мест, но она совершенно отлична от их ожиданий.

— Перефразируйте вопрос, — с затаенной надеждой посоветовал Ответчик.

— Почему здесь мы короткие, — спросил один, — а там длинные? Почему там мы толстые, а здесь худые? Почему звезды холодные?

Ответчик все это знал. Он понимал, почему звезды холодные, но не мог объяснить это в рамках понятий звезд или холода.

— Почему, — поинтересовался другой, — есть Закон восемнадцати? Почему, когда собираются восемнадцать, появляется девятнадцатый?

Но, разумеется, ответ был частью другого, большего вопроса, а его-то они и не задали.

Закон восемнадцати породил девятнадцатого, и все девятнадцать пропали.

Ответчик продолжал тихо бубнить себе вопросы и сам на них отвечал.

— Ну вот, — вздохнул Морран. — Теперь все позади.

Он похлопал Лингмана по плечу — легонько, словно опасаясь, что тот рассыплется.

Старый биолог обессилел.

— Пойдем, — сказал Лингман. Он не хотел терять времени. В сущности, терять было нечего.

Надев скафандры, они зашагали по узкой тропинке.

— Не так быстро, — попросил Лингман.

— Хорошо, — согласился Морран.

Они шли плечом к плечу по планете, отличной от всех других планет, летящей вокруг звезды, отличной от всех других звезд.

— Сюда, — указал Морран. — Легенды были верны. Тропинка, ведущая к каменным ступеням, каменные ступени — во внутренний дворик… И — Ответчик!

Ответчик представился им белым экраном в стене. На их взгляд, он был крайне прост.

Лингман сцепил задрожавшие руки. Наступила решающая минута его жизни, всех его трудов, споров…

— Помни, — сказал он Моррану, — мы и представить не в состоянии, какой может оказаться правда.

— Я готов! — восторженно воскликнул Морран.

— Очень хорошо. Ответчик, — обратился Лингман высоким слабым голосом, — что такое жизнь?

Голос раздался в их головах:

— Вопрос лишен смысла. Под «жизнью» Спрашивающий подразумевает частный феномен, объяснимый лишь в терминах целого.

— Частью какого целого является жизнь? — спросил Лингман.

— Данный вопрос в настоящей форме не может разрешиться. Спрашивающий все еще рассматривает «жизнь» субъективно, со своей ограниченной точки зрения.

— Ответь же в собственных терминах, — сказал Морран.

— Я лишь отвечаю на вопросы, — грустно произнес Ответчик.

Наступило молчание.

— Расширяется ли Вселенная? — спросил Морран.

— Термин «расширение» неприложим к данной ситуации. Спрашивающий оперирует ложной концепцией Вселенной.

— Ты можешь нам сказать хоть что-нибудь?

— Я могу ответить на любой правильно поставленный вопрос, касающийся природы вещей.

Физик и биолог обменялись взглядами.

— Кажется, я понимаю, что он имеет в виду, — печально проговорил Лингман. — Наши основные допущения неверны. Все до единого.

— Невозможно! — возразил Морран. — Наука…

— Частные истины, — бесконечно усталым голосом заметил Лингман. — По крайней мере, мы выяснили, что наши заключения относительно наблюдаемых феноменов ложны.

— А закон простейшего предположения?

— Всего лишь теория.

— Но жизнь… безусловно, он может сказать, что такое жизнь?

— Взгляни на это дело так, — задумчиво проговорил Лингман. — Положим, ты спрашиваешь: «Почему я родился под созвездием Скорпиона при проходе через Сатурн?» Я не сумею ответить на твой вопрос в терминах зодиака, потому что зодиак тут совершенно ни при чем.

— Ясно, — медленно выговорил Морран. — Он не в состоянии ответить на наши вопросы, оперируя нашими понятиями и предположениями.

— Думаю, именно так. Он связан корректно поставленными вопросами, а вопросы требуют знаний, которыми мы не располагаем.

— Значит, мы даже не можем задать верный вопрос? — возмутился Морран. — Не верю. Хоть что-то мы должны знать. — Он повернулся к Ответчику. — Что есть смерть?

— Я не могу определить антропоморфизм.

— Смерть — антропоморфизм! — воскликнул Морран, и Лингман быстро обернулся. — Ну наконец-то сдвинулись с места.

— Реален ли антропоморфизм?

— Антропоморфизм можно классифицировать экспериментально как А — ложные истины или В — частные истины — в терминах частной ситуации.

— Что здесь применимо?

— И то и другое.

Ничего более конкретного они не добились. Долгие часы они мучили Ответчик, мучили себя, но правда ускользала все дальше и дальше.

— Я скоро сойду с ума, — не выдержал Морран. — Перед нами разгадки всей Вселенной, но они откроются лишь при верном вопросе. А откуда нам взять эти верные вопросы?!

Лингман опустился на землю, привалился к каменной стене и закрыл глаза.

— Дикари — вот мы кто, — продолжал Морран, нервно расхаживая перед Ответчиком. — Представьте себе бушмена, требующего у физика, чтобы тот объяснил, почему нельзя пустить стрелу в Солнце. Ученый может объяснить это только своими терминами. Как иначе?

— Ученый и пытаться не станет, — едва слышно проговорил Лингман. — Он сразу поймет тщетность объяснения.

— Или вот как вы разъясните дикарю вращение Земли вокруг собственной оси, не погрешив научной точностью?

Лингман молчал.

— А, ладно… Пойдемте, сэр?

Пальцы Лингмана были судорожно сжаты, щеки впали, глаза остекленели.

— Сэр! Сэр! — затряс его Морран.

Ответчик знал, что ответа не будет.

Один на планете — не большой и не малой, а как раз подходящего размера — ждал Ответчик. Он не может помочь тем, кто приходит к нему, ибо даже Ответчик не всесилен.

Вселенная? Жизнь? Смерть? Багрянец? Восемнадцать?

Частные истины, полуистины, крохи великого вопроса.

И бормочет Ответчик вопросы сам себе, верные вопросы, которые никто не может понять.

И как их понять?

Чтобы правильно задать вопрос, нужно знать бóльшую часть ответа.

Робот-коробейник по имени Рекс

Когда в мангровых зарослях появляется автоматизированная походная кухня, битком набитая всякими продуктами, сразу возникает мысль: а не последует ли за ней вскоре и кавалерийский полк?

В тринадцать ноль-ноль сканер у входной двери в дом Мордехая Гастона cообщил о прибытии разносчика из федерального почтового ведомства 193-СН (робота), временно подменявшего Фреда Биллингса, который сидел на больничном. «Сунь все в почтовый ящик!» — крикнул Гастон из ванной. «Необходимо расписаться в получении», — сообщил ему сканер.

Гастон завернулся в полотенце и вышел на крыльцо. Робот-почтальон представлял из себя большой цилиндр, выкрашенный в красный, белый и синий цвета и снабженный колесами с резиновыми покрышками. Он также был оборудован подъемным устройством с питанием от линии электропередачи Дейд-Броуард, что давало ему возможность по воздуху преодолевать транспортные пробки и открывать подъемные мосты. Робот извлек клочок бумаги и шариковую ручку. Гастон расписался. Он сказал: «Спасибо, сэр», в боку у него открылась откидная панель, и оттуда выехала большая посылка.

Гастон знал, что это мини-флаер, который он заказал на прошлой неделе в фирме «Персонал Транспортс Инк.» (она находилась в Корал Гейблз, штат Флорида). Он отнес посылку на террасу, отключил блокировку и инициировал сборочную память. Посылка раскрылась, аппарат сам себя собрал, и перед Гастоном предстала алюминиевая корзина ажурного плетения с простой панелью управления, ярко-желтым аккумуляторным отсеком, который также служил пилотским креслом, и блоком питания, который подключал флаер к системе электропередачи округа Дейд.

Гастон влез в аппарат и включил его. Индикатор питания вспыхнул приятным красным цветом. Гастон чуть тронул ручку управления, и флаер мгновенно взлетел. Вскоре он был уже высоко над Форт-Лодердейлом и мчался в западном направлении над заповедником Эверглейдс. С одной стороны был виден длинный изгиб Атлантического побережья Флориды, а с другой — темная зелень заповедника. На юге сияющим жарким маревом вставал Майами. Гастон уже пролетел половину расстояния над Эверглейдс, когда индикатор питания вдруг мигнул три раза и погас. Флаер начал падать. И только тогда Гастон вспомнил, что вчера по телевизору предупреждали о кратковременном отключении электросети для подсоединения к ней округа Кольер.

Он подождал, пока микропроцессор флаера переключится на питание от аккумулятора. Но индикатор питания почему-то не загорался, и внезапно у Гастона возникло ужасное подозрение. Он заглянул в аккумуляторный отсек — точно! Аккумулятора не было и в помине. Лишь табличка на крышке отсека с указанием, где такой аккумулятор можно приобрести.

Флаер падал в однообразную серо-зеленую массу мангровых зарослей, пальметто и осоки. Гастон успел еще вспомнить, что не пристегнул ремень безопасности и не надел противоударный шлем, и тут флаер врезался в воду, подпрыгнул и тяжело рухнул в густые мангровые заросли. Гастон потерял сознание.

Уже через несколько минут он пришел в себя. Вода вокруг небольшого мангрового островка все еще была вспенена. Флаер застрял в тесном переплетении веток и побегов, упругое сопротивление которых и спасло Гастону жизнь.

Это была, так сказать, светлая сторона ситуации. Темная же ее сторона заключалась в том, что он лежал внутри флаера в исключительно неудобной позе, а когда попробовал распрямиться и вылезти, левую ногу пронзила такая острая боль, что он чуть снова не лишился чувств, а нога так и осталась согнутой под очень странным углом.

До чего же глупо все получилось! Служба спасения наверняка задаст ему массу неприятных вопросов, когда наконец доберется сюда…

Только вот когда она сюда доберется?

Никто ведь не знает, что он тут застрял, если только тот робот-почтальон не заметил, как он взлетел. Но ведь роботам запрещено говорить о том, что они видели.

А он через час, между прочим, должен был встретиться со своим лучшим другом Марти Фенном — они собирались играть в теннис! И если он не появится на корте, Марти позвонит ему домой.

И сканер ответит ему, что Гастона нет дома. И больше он ничего сообщить Марти не сможет!

А Марти будет продолжать звонить и через день-два начнет уже по-настоящему беспокоиться. Ключ от квартиры Гастона у него есть, и он наверняка в итоге заедет, чтобы проверить, действительно ли его друга нет дома. И обнаружит упаковку от флаера. И поймет, что Гастон куда-то улетел. Но как он узнает, куда именно? Ведь за столько дней можно оказаться на другом конце Соединенных Штатов, в Калифорнии, если лететь вдоль линий электропередачи! С какой стати Марти искать его в Эверглейдс? И почему он непременно решит, что Гастон потерпел аварию?

Едва перевалило за полдень, и на болотах царили тишина и покой. Пролетел длинноногий аист. Легкий ветерок поднял рябь на мелководье, потом затих. Что-то длинное и серое плыло по направлению к нему. Аллигатор? Нет, просто полузатопленный ствол дерева.

Гастон весь взмок от жары и духоты — воздух над болотами был буквально пропитан влагой. Зато рот и горло совершенно пересохли, даже глотать было больно.

Краб-отшельник, таща на себе домик-раковину, вылез из воды и осмотрел пришельца. Гастон махнулся рукой, пытаясь прогнать краба, и от этого резкого движения ногу опять пронзила острая боль. Краб отбежал шага на два, остановился и пристально уставился на Гастона. «А ведь крабы запросто могут распотрошить меня еще до того, как сюда соберутся аллигаторы», — подумал тот.

И вдруг услышал далекий тонкий писк мотора. И улыбнулся, стыдясь своих недавних страхов. Группа спасения, видно, все время следила за его полетом на экране радара, как же это он забыл, что в нынешние времена человек не может так просто исчезнуть!

Звук мотора стал громче. Аппарат летел низко, над самой поверхностью воды, и явно направлялся прямо к Гастону.

Но оказалось, что это вовсе не Служба спасения, а уменьшенная копия древней походной кухни в сопровождении робота, выполненного в виде гуманоида, одетого в белые джинсы и спортивную рубашку с открытым воротом.

— Здорово, приятель! — приветствовал его Гастон, едва не лишившись чувств от облегчения. — Чем торгуешь?

— Я многоцелевой робот-коробейник, — сказал робот. — Работаю от фирмы «Предприятия Большого Майами». Наш лозунг: «Предприимчивый продаст все где угодно!» Мы, коробейники, находим клиентуру и в глуши лесов, и на вершинах гор, и даже в трясине болот — вот вас, например. А зовут меня Рекс. Что желаете приобрести, сэр? Хотите что-нибудь выпить? Извините, но, к сожалению, у нас нет разрешения на торговлю алкогольными напитками.

— Очень рад с тобой познакомиться, Рекс, — сказал Гастон. — А у меня тут авария приключилась!

— Спасибо, сэр, что поделились со мной своими переживаниями, — молвил растроганный робот. — Хотите хот-дог?

— Нет, хот-дог мне не нужен, — сказал Гастон. — Мне помощь нужна. У меня нога сломана.

— Надеюсь, вы вскоре получите необходимую помощь, — сказал робот. — До свиданья, сэр, желаю вам удачи.

— Да погоди ты! — воскликнул Гасстон. — Куда ты собрался?

— Я должен работать, сэр, — заявил робот-коробейник.

— Но ты хоть сообщишь обо мне в Службу спасения?

— Боюсь, что не смогу, сэр. Нам не разрешается сообщать о действиях людей.

— Но я прошу тебя сообщить!

— Я должен следовать Правилам. Приятно было с вами поговорить, сэр, но мне действительно уже пора…

— Подожди! — крикнул Гастон вслед коробейнику. — Куда ты? А может, я хочу что-нибудь купить?

Робот осторожно приблизился к нему снова.

— Вы действительно хотите?

— Действительно. Дай мне хот-дог и бутылку содовой с лимоном.

— По-моему, вы говорили, что хот-дог вам не нужен.

— Нужен, нужен! И содовая нужна!

Гастон жадно выпил всю бутылку и заказал еще.

— С вас ровно восемь долларов, — сообщил Рекс.

— Не могу достать бумажник, — сказал Гастон. — Он в заднем кармане, а я и пошевелиться не в состоянии.

— Не беспокойтесь, сэр. Я запрограммирован на оказание помощи пожилым людям, инвалидам и тем, у кого возникли проблемы, подобные вашей.

И не успел Гастон возразить, как Рекс невесть откуда взявшимся длинным и тонким щупальцем извлек его бумажник, достал нужную сумму и сунул бумажник обратно.

— Желаете заказать что-нибудь еще, сэр? — спросил робот, неторопливо отводя свой аппарат от островка, на котором застрял Гастон.

— Если ты мне не поможешь, — сказал Гастон, — я могу тут умереть.

— Мне не хотелось бы показаться невежливым, сэр, — заявил коробейник, — но для робота смерть — явление заурядное. Мы называем это «отключением от сети». Такое с нами сплошь и рядом случается. Да и потом все равно кто-нибудь придет и снова тебя включит. А если никто не придет, ты об этом все равно не узнаешь.

— У людей совсем по-другому, — заметил Гастон.

— Вот как? Я этого не знал, сэр, — сказал робот. — А какова смерть у людей?

— Да ладно, не важно. Ты только не улетай! Я у тебя сейчас еще что-нибудь куплю.

— Знаете, слишком много времени уходит на всякие мелкие заказы… — пробормотал Рекс.

Тут Гастона осенило.

— Мой заказ — совсем другое дело! Я хочу купить все, что у тебя есть.

— Это будет дорого стоить, сэр.

— У меня неограниченный лимит по кредитной карте. Давай записывай заказ.

— Уже записал, сэр, — сказал Рекс. Он достал из бумажника кредитную карту Гастона, сделал отметку и вернул Гастону для подписи. Гастон расписался шариковой ручкой.

— Куда вам сложить товар? — спросил робот.

— Просто свали все в кучу где-нибудь поблизости, а потом повторим все еще разок.

— Все-все?

— Именно все-все. Сколько тебе потребуется времени?

— Мне надо будет сперва слетать на склад. Потом выполнить предыдущие заказы. А потом я вернусь к вам — так скоро, как только сумею. Я думаю, дня через три, максимум четыре. Если, конечно, мои хозяева не вздумают меня перепрограммировать для нового задания.

— Так долго ждать? — грустно спросил Гастон.

Он-то уже лелеял надежду на то, что робот-коробейник станет сновать, как челнок, по десять раз на день от склада к мангровому островку с грудами вещей, и кто-нибудь наконец заметит это и поинтересуется, что с ним происходит, а там, глядишь, и помощь подоспеет.

Но просто ждать три или даже четыре дня — совсем другое дело!..

— Ладно, забудем про повторный заказ, — сказал Гастон. — И не надо все это здесь выгружать. Ты лучше сделай вот что: отвези эти замечательные вещи моему другу в подарок. Его зовут Марти Фенн.

Робот записал адрес Марти, потом спросил:

— А вы не хотите вместе с подарком передать вашему другу какое-нибудь сообщение?

— Я думал, ты не передаешь никаких сообщений.

— Сообщение, сопровождающее подарок, это совсем другое дело. Такое сообщение в корне отличается от умышленной передачи роботом-коробейником некоего сообщения. Естественно, содержание сообщения должно быть абсолютно невинным.

— Естественно, — кивнул Гастон, в душе которого вновь вспыхнула надежда на отсрочку смертного приговора. — Просто передай Марти, что мой мини-флаер развалился над заповедником Эверглейдс, как мы с ним и планировали, но у меня, к сожалению, сломана всего одна нога, а не две.

— Это все, сэр?

— Можешь еще добавить, что дня через два я планирую и умереть здесь, если это не окажется для него слишком большой неприятностью.

— Понял, сэр. Если ваше сообщение пройдет через Комитет по этике, я его тут же передам.

— Какой еще Комитет по этике?!

— Это неофициальный орган, созданный нами, мыслящими роботами, во избежание обмана со стороны людей, ибо они часто используют нас для передачи особо важных или даже секретных сообщений, что категорически запрещено нашими Правилами. До свиданья, сэр, желаю удачи.

И робот-коробейник улетел. Нога у Гастона болела страшно, и он с ужасом думал о том, пройдет ли его сообщение через этот их чертов «Комитет по этике». А если пройдет, поймет ли Марти сразу (он ведь не слишком быстро соображает), что это призыв о помощи, а не идиотская шутка? А если поймет, то сколько времени ему понадобится, чтобы получить подтверждение, что Гастон и в самом деле пропал, известить об этом чиновников из Службы спасения и убедить их выслать помощь? И чем больше Гастон об этом думал, тем мрачнее становился.

Он попытался хоть немного переменить положение, чтобы унять боль в скрюченной спине, но от боли в сломанной ноге тут же вновь потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на больничной койке и к вене на руке подключена капельница.

Вскоре пришел врач и спросил, в состоянии ли он разговаривать. Гастон кивнул.

Незнакомец, вошедший в его палату, был высокого роста, но с изрядным брюшком и одет в коричневую форму егеря заповедника.

— Меня зовут Флетчер, — сказал он. — Вам здорово повезло, мистер Гастон. Вас уже всего облепили крабы, когда мы прилетели вас вытаскивать. Да и аллигаторы уже начинали собираться.

— Как же вы меня нашли? Марти получил мое сообщение?

— Нет, мистер Гастон, — послышался знакомый голос.

Коробейник Рекс тоже, оказывается, стоял рядом, у его постели.

— Комитет по этике не разрешил мне передать ваше сообщение, догадавшись, что вы хотите нас провести. А мы ни в коем случае не можем допустить, чтобы мыслящие роботы помогали людям, понимаете? Иначе сами же люди и обвинят нас в предвзятости, в том, что мы действуем в чьих-то интересах, и мы тут же будем уничтожены.

— И как же ты поступил?

— Я внимательно изучил Правила. И понял, что, хотя роботам и запрещено помогать людям даже для их собственного блага, нет такого правила, согласно которому мы не имели бы права действовать ПРОТИВ людей. Что открывало передо мной разнообразные возможности: например, я мог сообщить о ваших многочисленных преступлениях федеральным властям…

— О каких «моих преступлениях»?

— Загрязнение федерального заповедника деталями вашего развалившегося флаера. Разбивка лагеря в федеральном заповеднике без разрешения. Возможная попытка кормить животных в федеральном заповеднике — в частности, крабов и аллигаторов…

— Ну, обвинения эти, разумеется, никто не поддержит, — улыбнулся Флетчер, — но уж в следующий-то раз я сперва проверю, установлен ли аккумулятор!

В дверь кто-то тихонько постучал.

— Мне пора, — сказал Рекс. — Это прибыли ремонтники. У нас в Комитете сочли, что у меня синдром незапрограммированной инициативы. Это серьезная неисправность, она может привести к иллюзии полной собственной автономности.

— А что это такое? — спросил Гастон.

— Прогрессирующий недуг, поражающий все комплексные системы. Единственный способ лечения — полностью отключить робота и стереть его память.

— Нет! — воскликнул Гастон и спрыгнул с кровати, таща за собой капельницу. — Ты же сделал это ради меня! Ты меня спас! И я не позволю тебя убить!

— Пожалуйста, не расстраивайтесь, — сказал Рекс, мягко останавливая его и поддерживая, пока не подбежал врач. — Теперь-то я понял, как вас, людей, волнует проблема смерти. Но ведь для роботов отключение от сети означает всего лишь недолгий отдых на складе. До свиданья, мистер Гастон. Рад был с вами познакомиться.

И коробейник Рекс направился к двери. В коридоре его уже ждали: два робота в черных спортивных костюмах, ловко защелкнув наручники на тонких металлических запястьях Рекса, повели его прочь.

Гонки

1

Наконец он наступил — День Земельных Гонок, день безумных надежд и горьких разочарований, олицетворение трагического двадцать первого века. Как и остальные участники, Стив Бакстер попытался пораньше добраться до старта, но неверно рассчитал время. Значок Участника помог ему пробраться сквозь первые ряды толпы без особых сложностей. Но чтобы пробиться сквозь внутренние ряды — «ядро толпы», — мало было полагаться на значок или собственную ловкость.

Бакстер прикинул, что индекс человеческой плотности составлял 8,7 — почти максимум. Страсти могли разыграться в любой момент, несмотря на то что власти недавно опрыскали толпу нейролептиками. Будь у него достаточно времени, Бакстер мог бы обойти людей, но до начала гонок оставалось всего шесть минут.

На свой страх и риск он принялся протискиваться сквозь толпу. На его лице застыла улыбка — что абсолютно необходимо, когда тебя сжимает плотная толпа. Вскоре Бакстер уже мог разглядеть линию старта — возвышающуюся платформу в Глоб-парке Джерси-Сити. Все участники уже заняли свои места.

Еще двадцать футов, подумал Стив, лишь бы эти болваны вели себя смирно.

Теперь ему предстояло проникнуть в ядро «эндотолпы», состоящее из субъектов с отвисшими челюстями и незрячими глазами — агглютинирующих истерофилов, на жаргоне психокорректоров. Сдавленные, как сардины в банке, действующие, как единое целое, эти люди были способны только на слепое сопротивление и необузданную ярость в ответ на любую попытку проникнуть в их ряды.

Некоторое время Стив колебался. «Эндотолпа» была опаснее стада буйволов. Люди смотрели на него, раздувая ноздри и притопывая ногами.

Запретив себе думать о последствиях, Бакстер ринулся вперед. Удары сыпались со всех сторон, над беснующимся массивом людей стоял оглушительный рев. Тела словно спекались в один бесформенный комок, и Бакстер почувствовал, что сейчас задохнется.

К счастью, в этот момент власти включили Музак. Гипнотическая мелодия, вот уже добрую сотню лет усмирявшая самые горячие головы, сработала и на этот раз. «Эндотолпа» ненадолго застыла, зачарованная грохочущими децибелами, и Стив Бакстер сумел протиснуться к линии старта.

Главный судья уже зачитывал Устав. Каждый участник и большинство зрителей знали его наизусть. Тем не менее правила требовали обязательного оглашения Устава перед стартом.

— Джентльмены, — начал судья, — вы получили возможность принять участие в Гонке на приобретение государственной земли. Вы, пятьдесят удачливых мужчин, были выбраны посредством лотереи среди пятидесяти миллионов жителей Южного Вестчестера. Вам предстоит преодолеть отрезок пути от этого места до финиша, который расположен в Земельной конторе на Таймс-сквер в Нью-Йорке, — расстояние, равное пяти целым семи десятым мили. Всем участникам разрешается выбирать любой маршрут и передвигаться по земле, под землей и по воздуху. Единственное условие — вы сами должны добраться до финиша, замена не разрешается. Десять финалистов…

В толпе воцарилось гробовое молчание.

— …получат по акру незанятой земли, дом и фермерский инвентарь! Каждому финалисту бесплатно предоставляется государственный транспорт, который перевезет его вместе с семьей на земельный участок. Вышеуказанный участок площадью в один акр поступает в собственность победителя и принадлежит ему и его наследникам на вечные времена — даже до третьего поколения.

Услышав это, толпа вздохнула. Никто из собравшихся никогда не видел один акр незанятой земли и даже не мог мечтать о таком счастье. Акр земли на всю жизнь, акр, который не надо ни с кем делить, — такое не могло даже присниться!

— Сим постановляется, — продолжал судья, — что государство не несет никакой ответственности за смерть участника во время соревнований. Я обязан довести до вашего сведения, что уровень смертности во время Земельных Гонок составляет шестьдесят восемь и девять десятых процента. Любой, кто решил отказаться от участия, может сделать это сейчас.

Судья ждал, и Стиву Бакстеру вдруг захотелось бросить эту самоубийственную затею. Ведь он, Адель, дети, тетя Фло и дядя Джордж как-нибудь смогут прожить в их уютной однокомнатной квартирке в Жилом Кластере имени Фреда Аллена для семей со средним достатком в Ларчмонте. К тому же он совсем не был героем со стальными мускулами и пудовыми кулаками. Он работал консультантом по системам деформации и неплохо справлялся со своими обязанностями. Стив Бакстер был воспитанным эктоморфом с вялыми мускулами и постоянной одышкой. Так ради чего ему сейчас бросаться очертя голову навстречу опасностям мрачного Нью-Йорка, самого жуткого из городов-джунглей?

— Брось ты все это, Стив, — произнес за его спиной голос, будто в ответ на его мысли.

Бакстер обернулся и увидел Эдварда Фрейхофа Сент-Джона, своего богатого и, надо сказать, весьма противного соседа по Ларчмонту. Сент-Джон, высокий, элегантный, с мускулистыми руками бывшего спортсмена-гребца. Сент-Джон с его безукоризненной внешностью и томным взглядом, который все чаще останавливался на очаровательной белокурой Адель.

— Ничего у тебя не выйдет, Стив, — сказал Сент-Джон.

— Возможно, — ровным голосом ответил Бакстер. — Но у тебя-то, полагаю, все получится?

Сент-Джон заговорщически подмигнул. Уже несколько недель он намекал на какую-то информацию, которую за немалую мзду сообщил ему один из контролеров Земельных Гонок. Эта информация должна повысить его шансы, когда он будет преодолевать Манхэттен — самый густонаселенный и опасный район в мире.

— Давай выходи из игры, Стив, — подначивал его Сент-Джон. — Выходи из игры, и я отблагодарю тебя. Ну как?

Бакстер покачал головой. Он не считал себя смельчаком, но готов был скорее умереть, чем согласиться на предложение Сент-Джона. В любом случае он уже не сможет жить, как раньше. Согласно Закону о Совместном Проживании, принятому в прошлом месяце, Стив обязан взять к себе трех незамужних кузин и вдовствующую тетю, чья однокомнатная подвальная квартира в промышленном комплексе Лейк-Плесида была снесена, чтобы освободить место для строительства туннеля Олбани-Монреаль.

Пусть даже антишоковые инъекции, но десять человек в одной комнате — это уже чересчур… Он просто должен выиграть этот участок земли, другого выхода нет.

— Я остаюсь, — тихо произнес Бакстер.

— Ладно, сопляк, — отозвался Сент-Джон, кривя лицо в злобной усмешке. — Но помни, я тебя предупреждал.

— На старт, джентльмены, — раздался голос судьи.

Участники гонок умолкли и заняли места на стартовой линии, прищурив глаза и сжав губы.

— Внимание!

Напряглась сотня ног. Пятьдесят мужчин, настроившихся на победу, подались вперед.

— Марш!

И Гонки начались.

Рев сверхзвуковых динамиков на некоторое время парализовал толпу. Участники состязания прорвались сквозь неподвижные ряды и бросились бежать вдоль длинных верениц заглохших в пробках автомобилей. Затем их плотная группа распалась, но в целом держала направление на восток, к Гудзону и раскинувшемуся на противоположном берегу зловещему городу, который едва виднелся под маслянистым дымным покрывалом.

Все, кроме Стива Бакстера.

Он был единственным, кто направился на север, к мосту Джорджа Вашингтона и к городу Медвежья Гора. Плотно сжав губы, он двигался как во сне.

В далеком Ларчмонте Адель Бакстер следила за Гонками по телевизору. Она невольно вскрикнула. Восьмилетний сынишка Том сказал:

— Мама, он идет на север к мосту! Но ведь мост в этом месяце закрыт! Там не пройти!

— Не волнуйся, милый, — сказала Адель. — Твой папа знает, что делает.

Как бы ей самой хотелось верить в это… И когда силуэт ее мужа затерялся в толпе, ей снова осталось только ждать… и молиться. Знает ли Стив, что делает? Или потерял голову, не выдержав напряжения?

2

Семена проблемы были посеяны еще в двадцатом веке, но ужасный урожай созрел столетие спустя. После несчитанных тысячелетий медленного роста население планеты внезапно увеличилось, удвоилось, потом удвоилось еще раз. Болезни были побеждены, недостатка в продовольствии не ощущалось, смертность падала, а рождаемость увеличивалась. Угодив в кошмарный капкан геометрической прогрессии, население Земли росло как раковая опухоль.

Четыре всадника Апокалипсиса уже были не в состоянии поддерживать порядок. Чуму и голод объявили вне закона, а войны стали слишком дорогим удовольствием. Осталась только смерть — но и она являла собой лишь бледную тень своего прежнего величия.

Наука же с маниакальным упорством искала способ продления жизни для все большего числа людей.

И население продолжало расти, переполняя Землю, загрязняя воздух и отравляя водоемы, поедая спрессованные водоросли с рыбным хлебом и напрасно ожидая, когда вселенская катастрофа уменьшит его ряды.

Количественный рост качественно изменил образ жизни людей. В безобидном прошлом веке приключения и опасности поджидали лишь в безлюдных местах — в горах, пустынях, джунглях. Но в двадцать первом столетии все они были утилизованы, унифицированы и заселены. Зато опасностей с избытком хватало в городах, не управляемых и не контролируемых.

В городах можно было обнаружить все, что угодно: современный вариант диких племен, свирепых зверей и смертоносные болезни. Путешествие в Нью-Йорк или Чикаго требовало гораздо больше мужества и ловкости, чем викторианские прогулки на вершину Эвереста или в дельту Нила.

В этом спрессованном мире земля считалась наибольшей ценностью. Правительство распределяло всю свободную землю путем региональных лотерей, вершиной которых и были Земельные Гонки, устроенные по образцу тех, что проводились в девяностые годы девятнадцатого столетия на Территории Оклахомы или на землях чероки.

Земельные Гонки считались и спортом и зрелищем, захватывающим и лечебным. Миллионы людей следили за гонками, а медики отмечали определенный психотерапевтический эффект, который сам по себе служил их оправданием.

К тому же следовало учитывать и высокую смертность среди участников Гонок. И хотя их число было несопоставимо с абсолютным приростом населения, переполненный мир с радостью приветствовал каждый подобный исход.

Гонки продолжались уже три часа. Включив крохотный приемник, Стив Бакстер слушал последние новости. Он узнал, что первая группа участников добралась до Голландского туннеля, где их повернула обратно вооруженная полиция. Другие, наиболее сообразительные, пошли в обход и сейчас приближались к мосту Веррадзано.

Фрейхоф Сент-Джон, действуя в одиночку и размахивая удостоверением заместителя мэра, сумел прорваться через баррикады у туннеля Линкольна.

Пришло время делать ставку и Стиву Бакстеру. Нахмурившись, с бьющимся сердцем, он вступил на печально знаменитую территорию свободного порта Хобокена.

3

Берег Хобокена тонул в сумерках. Перед ним покачивались на волнах быстроходные суда контрабандного флота Хобокена. Некоторые уже погрузили на палубы товар — коробки с сигаретами из Северной Каролины, спиртное из Кентукки, апельсины из Флориды, наркотики из Калифорнии, оружие из Техаса. На каждом ящике стояло официальное клеймо: «Контрабанда, налог уплачен» — потому что в эти тяжелые времена правительство оказалось вынуждено облагать налогом даже нелегальные сделки, придавая им тем самым полузаконный статус.

Выбрав подходящий момент, Бакстер пробился на борт судна с марихуаной и спрятался среди благоухающих мешков. Команда уже готовилась к отплытию. Если бы только ему удалось ненадолго спрятаться, пока судно доберется до другого берега…

— Ха! Что за птичка к нам залетела?

Пьяный механик, неожиданно появившийся из носового кубрика, застал Бакстера врасплох. Услышав его крик, вся команда высыпала на палубу — видавшие виды, жестокие люди, считавшие убийство заурядным событием. Они были из той же, не знающей ничего святого людской породы, что несколько лет назад разграбила Уихукен, сожгла дотла форт Ли и постоянно совершала грабительские набеги на всем протяжении реки до Инглвуда. Стив Бакстер знал, что в случае чего пощады ему не будет.

Пытаясь сохранить присутствие духа, он произнес:

— Джентльмены, мне необходимо попасть на другой берег Гудзона. Если вы, конечно, не против…

Капитан корабля, огромный метис с изрезанным шрамами лицом и бугристыми мускулами, зашелся в хохоте.

— Хочешь прокатиться за наш счет? — спросил он на хобокенском жаргоне. — Воображаешь, что ты на пароме?

— Конечно, нет, сэр. Но я надеялся…

— Поищи свои надежды на кладбище!

Команда загоготала, оценив капитанский юмор.

— Я готов заплатить за проезд, — сказал Стив со сдержанной гордостью.

— Заплатить? — проревел капитан. — Да, мы иногда продаем билеты в один конец. На дно.

Матросы захохотали еще громче.

— Ну что ж, если так, то я готов, — сказал Стив Бакстер. — Позвольте, я только отправлю открытку жене и детям.

— Бабе с сосунками? — переспросил капитан. — Так что ж ты, парень, сразу не сказал? Когда-то и у меня была жена, да и мелкоты хватало… Только все накрылось…

— Мне больно слышать об этом, — искренне произнес Стив.

— М-да… — Черты капитана смягчились. — Как щас помню, завалишь к себе в хибару, а карапузы по коленкам так и лазят. А на душе до того приятно, словно пузырь раздавил. Кто ж думал, что судьба им копыта раньше меня откинуть…

— Наверное, вы были тогда счастливы, — сказал Стив, стараясь подладиться под настроение капитана и с определенным трудом улавливая смысл его слов.

— А хрен его знает, — угрюмо буркнул тот.

Кривоногий моряк протиснулся вперед.

— Эй, капитан, пора его пришить да отправляться, пока товар не протух.

— Кому ты приказываешь, фуфло кривое?! — взревел капитан. — Клянусь Иисусом, товар будет гнить, коли я не решу иначе! А пришить ли его… нет, вспомнил я своих карапузов и передумал, черт меня подери. — Повернувшись к Стиву, он сказал: — Мы перевезем тебя бесплатно, парень.

Так Стиву Бакстеру удалось нащупать слабое место капитана, и он получил передышку. Матросы отдали швартовы, и шхуна с грузом марихуаны двинулась по серо-зеленым волнам Гудзона.

Но удача недолго сопутствовала Стиву Бакстеру. Лишь только они добрались до середины реки и вышли в федеральные воды, вечерние сумерки рассеял мощный луч прожектора и чей-то голос вполне официальным тоном приказал им остановиться. К несчастью, они наткнулись на сторожевой корабль, патрулирующий Гудзон.

— Черт побери! — взревел капитан. — Только и умеют, что драть налоги и убивать. Но не на тех нарвались. К оружию, ребята!

Матросы быстро стянули брезент с пулеметов 50-го калибра. Натужно взревели сдвоенные дизели. Лавируя и уклоняясь, судно контрабандистов помчалось к спасительному берегу Нью-Йорка. Но двигатели у патрульного корабля были гораздо мощнее, а пулеметы не могли тягаться с четырехдюймовыми пушками. В результате прямых попаданий в щепы разлетелся леер, взорвался капитанский мостик, рухнула грот-мачта и лопнули фалы крюйс-марса по правому борту.

Казалось, от погони уже не уйти. Но тут капитан потянул носом воздух.

— Держись, ребята! — крикнул он. — Западник идет!

С запада надвигалась непроницаемая стена смога, и вскоре он накрыл реку чернильными щупальцами. Потрепанная шхуна поспешила покинуть поле боя. Команда торопливо надела респираторы, вознося хвалу удушливому дыму с горящих свалок города.

Через полчаса они пришвартовались к пирсу на 79-й улице. Крепко обняв Стива, капитан пожелал ему удачи. И Стив продолжил свой путь.

Позади остался широкий Гудзон. Впереди лежали тридцать кварталов городских джунглей. Согласно последним сводкам радио, он сильно оторвался от остальных участников, включая и Фрейхофа Сент-Джона, который еще не вышел из лабиринта на нью-йоркском конце туннеля Линкольна. Похоже, если сравнивать с остальными, дела у Бакстера обстоят совсем неплохо.

Но его оптимизм был преждевременным. Нью-Йорк так легко не завоевывается. И он даже не знал, что впереди его ждет самая опасная часть пути.

4

Поспав несколько часов на заднем сиденье заброшенной машины, Стив двинулся вниз по Вест-Энд-авеню. Забрезжил рассвет — благодатное время в городе, когда на перекрестках оказывается всего лишь несколько сотен жителей, поднявшихся в такую рань. Высоко вверх взмывали башни Манхэттена, а под ними на фоне серо-коричневого неба в причудливую сеть сплетались телевизионные антенны. Глядя на все это, Бакстер пытался представить, как выглядел Нью-Йорк сто лет назад, в счастливые дни до демографического взрыва.

Его раздумья продолжались недолго. Внезапно путь преградила группа вооруженных людей. Маски, широкополые шляпы и ленты с патронами делали их похожими на театральных злодеев.

Один из них — судя по всему, главарь — шагнул вперед. Это был лысеющий старик с морщинистым лицом, пышными усами и скорбными глазами в красных прожилках.

— Чужеземец, — сказал он, — покажи свой пропуск.

— Боюсь, что у меня нет никакого пропуска, — ответил Бакстер.

— Еще бы, — сказал главарь. — Я, Пабло Стейнмец, лично выписываю пропуска, а тебя что-то не припоминаю.

— Я нездешний, — объяснил Бакстер. — Просто иду через ваш район.

Мужчины заухмылялись, толкая друг друга в бока. Потерев небритый подбородок, Пабло Стейнмец сообщил:

— Что же получается, сынок: ты идешь по частной дороге без разрешения владельца. А владелец-то я. Вот и выходит, что ты незаконно вторгся на мою землю.

— Но разве можно иметь частную дорогу в самом центре Нью-Йорка? — удивился Бакстер.

— Если я тебе говорю, что это моя собственность, значит, так и есть, — сказал Пабло Стейнмец, похлопывая по прикладу своего винчестера. — Словом, выбор у тебя такой: деньги или игра.

Бакстер полез за бумажником, но в кармане его не оказалось. Что поделать — при расставании капитан все-таки не удержался от соблазна обчистить его карманы.

— У меня нет денег, — сказал Бакстер и нервно рассмеялся. — Видимо, мне стоит повернуть обратно.

Стейнмец покачал головой:

— Какая разница, назад или вперед? Все равно надо платить пошлину. Так что или игра, или деньги.

— Что ж, тогда остается игра. Что я должен делать?

— Ты побежишь, — сообщил Пабло, — а мы по очереди будем в тебя стрелять, целясь только в макушку. Кто тебя уложит, тот и будет победителем.

— Это нечестно! — заявил Стив.

— Тебе придется нелегко, — вздохнул Стейнмец, — но так уж устроен мир. Правила есть правила, даже при анархии. Так что если ты окажешь нам услугу и рванешь во весь дух, зарабатывая себе свободу…

Бандиты заухмылялись, сдвинули шляпы на затылки и вытащили пистолеты. Бакстер уже собрался бежать навстречу смерти…

В этот момент раздался голос:

— Стой!

Женский голос. Обернувшись, Бакстер увидел, что сквозь толпу бандитов протискивается стройная рыжеволосая девушка. На ней были штаны тореадора, пластиковые галоши и гавайская блузка. Экзотический наряд только подчеркивал ее отважную красоту. В волосах алела бумажная роза, а изящную шею обвивала нитка жемчужных бус. Никогда в жизни Бакстер не видел такой экстравагантной женщины.

Пабло Стейнмец, нахмурившись, подергал себя за ус.

— Флейм! — воскликнул он. — Что тебе?

— Мне осточертели ваши забавы, — холодно ответила девушка. — И я хочу поговорить с этим недотепой.

— Это мужское дело, — заявил Стейнмец. — Беги, чужеземец.

— Ни с места, — приказала Флейм, и в ее руке опасно блеснул револьвер.

Отец и дочь смотрели друг на друга. Первым не выдержал старый Пабло.

— Черт тебя побери, Флейм, — сказал он. — Правила существуют для всех, даже для тебя. Человек, вступивший на частную территорию, не может уплатить пошлину, значит, должен играть.

— Это не проблема, — заявила Флейм. Засунув руку в вырез блузки, она вытащила оттуда блестящий доллар. — Держи! — Она бросила монету под ноги Пабло. — Деньги уплачены, может, мне самой хочется с ним поиграть. Пойдем, незнакомец.

Взяв Бакстера за руку, она повела его за собой. Бандиты ухмылялись и толкали друг друга в бока, пока Стейнмец не бросил на них угрожающий взгляд. Старый Пабло покачал головой, почесал за ухом, высморкался и сказал:

— Черт побери эту девчонку!

Слова были грубыми, но произнес он их нежным голосом.

5

Ночь опустилась на город, и бандиты разбили лагерь на углу Вест-Энд-авеню и 69-й улицы. Мужчины удобно расположились вокруг костра. На вертел насадили брикет сочного мяса, а в закопченный котел высыпали несколько пакетов свежезамороженных овощей. Старый Пабло Стейнмец от души приложился к канистре с мартини, успокаивая воображаемую боль в деревянной ноге. Во мраке слышался вой одинокого пуделя, тоскующего по подруге.

Стив и Флейм сидели в стороне от остальных. Тихая ночь, нарушаемая лишь грохотом мусорных машин, чарующе действовала на них. Их руки соприкоснулись, пальцы сплелись.

Наконец Флейм произнесла:

— Стив, я тебе нравлюсь?

— Конечно, — ответил Бакстер, по-братски обняв ее за плечи и не осознавая, что этот жест может быть истолкован иначе.

— Я все думала… — сказала молодая гангстерша, — я думала… — Она замолчала, неожиданно смутившись. — Стив, почему бы тебе не прекратить эту самоубийственную гонку? Может, ты останешься со мной? У меня есть земля, Стив, настоящая земля — сто ярдов в центре Нью-Йорка. Мы вместе сможем заниматься на ней фермерством.

Стиву мысль показалась заманчивой, как любому другому мужчине. Нельзя сказать, что он не замечал тех чувств, которые питала к нему прекрасная гангстерша, и они не оставляли его равнодушным. Красота Флейм Стейнмец, ее отвага (не говоря уже о земле) могли легко завоевать сердце любого мужчины. Какую-то долю секунды Стив колебался, и его рука сильнее сжала хрупкие девичьи плечи.

Но затем чувство верности взяло верх. Флейм была небесным существом, воплощением экстаза, о котором мужчина мечтает всю жизнь. Но Адель — подруга юности, его жена, мать его детей, терпеливая помощница все эти долгие годы — так что для человека с характером Бакстера здесь не было выбора.

Властная красавица не привыкла к отказам. Разъяренная, как ошпаренная пума, она пригрозила вырвать у Бакстера сердце, обвалять его в муке и поджарить на медленном огне. Ее огромные сверкающие глаза и тяжелое дыхание подтверждали, что это не пустые слова.

Но Стив Бакстер твердо стоял на своем. И Флейм с грустью поняла, что никогда не полюбила бы этого человека, не будь у него великой души и высокой морали…

И когда поутру чужеземец стал собираться в путь, она уже не противилась и даже утихомирила своего разбушевавшегося отца, назвавшего Стива безответственным идиотом, которого необходимо удержать для его же блага.

— Папа, разве ты не видишь, что это за человек? — спросила она. — Он должен сам выбирать свой путь в жизни, пусть даже этот путь ведет к смерти.

Пабло Стейнмец недовольно ворчал, но вынужден был сдаться. И Стив Бакстер продолжил свою одиссею.

6

Он направился к центру, стиснутый со всех сторон толпой. Оглушенный шумом, ослепленный неоновыми рекламами, Бакстер был на грани истерики. Наконец он оказался в районе, пестревшем указателями, которые требовали прямо противоположных действий:

ТОЛЬКО СЮДА.

ХОДА НЕТ.

ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ.

ЗАКРЫТО ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ И ПРАЗДНИКАМ.

ЗАКРЫТО ПО БУДНЯМ.

ПОВОРОТ ТОЛЬКО НАЛЕВО.

Сбитый с толку противоречивыми указаниями, он случайно забрел в нищий район, известный под названием «Центральный парк». Перед ним, насколько хватало глаз, ютились жалкие хибары, убогие пристройки, покосившиеся вигвамы и публичные дома, занимавшие каждый квадратный фут площади. Его появление среди озлобленных обитателей парка вызвало шквал комментариев, и нельзя сказать, что благожелательных. Жители вбили себе в головы, что он инспектор санитарной службы, появившийся, чтобы закрыть их малярийные колодцы, зарезать их трихинеллезных свиней и привить их чесоточных детей. Собравшись вокруг него, они размахивали костылями и выкрикивали угрозы.

К счастью, неисправный тостер вызвал короткое замыкание, и вся округа мгновенно погрузилась во тьму. Воспользовавшись паникой, Стив бежал.

Но теперь он очутился в районе, где уличные указатели были давно сорваны, чтобы сбить с толку сборщиков налогов. Солнце скрылось в облаках. Здесь ему не помог бы даже компас, слишком уж много ржавого железа — остатков легендарной городской подземки — скрывалось под тротуарами.

Стив понял, что безнадежно заблудился.

Ему удалось выжить не столько благодаря мужеству, сколько из-за отсутствия такового. Бессчетное количество дней бродил он по неизвестным улицам, мимо бесконечных домов, покореженных автомобилей и гор битого стекла. Настороженные прохожие отказывались отвечать на вопросы, принимая его за агента ФБР. Стив Бакстер скитался без еды и питья, не имел возможности толком отдохнуть, опасаясь, как бы его не растоптали многочисленные толпы.

Добросердечный работник службы социальной помощи остановил Стива, когда тот собирался напиться из дизентерийного фонтанчика. Седовласый старик отвел его в свой дом — хибару, сделанную из скрученных газет и ютившуюся возле покрытых мхом руин Линкольновского центра. Он посоветовал Бакстеру остановить свою безумную гонку и посвятить жизнь помощи бедным и убогим — благо их вокруг было несметное множество.

Стив готов был уже согласиться на столь достойное занятие, но тут, на его счастье, старенький приемник стал перадавать информацию о гонках.

Многих Участников постигла неудача в каменных джунглях Нью-Йорка. Фрейхофа Сент-Джона арестовали за нарушение санитарных правил второй степени. Группа, которой удалось перейти через мост Веррадзано, сгинула в людских водоворотах Бруклинских высот, их дальнейшая судьба осталась неизвестной.

Бакстер понял, что у него еще есть шанс.

7

С надеждой в сердце Стив Бакстер продолжил свой путь. Но теперь его обуяла непомерная самоуверенность, которая гораздо опаснее глубокой депрессии. Быстро продвигаясь на юг, он воспользовался временным затишьем и шагнул на скоростной тротуар. Он сделал этот беспечный шаг, совершенно не задумываясь о последствиях.

Каков же был его ужас, когда он понял, что это дорога с односторонним движением, без каких-либо поворотов, ведущая к terra incognita Джонс-Бич, Файр-Айленда, Пачтога и Восточного Хэмтона.

Надо было срочно принимать решение. Слева шла сплошная бетонная стена, справа — забор в метр высотой, по которому тянулась надпись:

ЗАПРЕЩЕНО ПЕРЕПРЫГИВАТЬ

МЕЖДУ 12 ДНЯ И 12 НОЧИ

ПО ВТОРНИКАМ, ЧЕТВЕРГАМ И СУББОТАМ.

Сегодня был четверг — запретный день. Но Стив без лишних раздумий перемахнул через барьер.

Возмездие оказалось скорым и ужасным. Из засады вынырнула замаскированная полицейская машина. Полицейские мчались прямо на него, одновременно открыв бешеный огонь по толпе на улице (в эти злосчастные времена полиции было строго предписано, преследуя злоумышленников или подозреваемых, вести бешеный огонь по толпе).

Бакстер спрятался в близлежащей кондитерской. Затем, осознав тщетность этой попытки, он попробовал сдаться, что ему не позволили сделать, поскольку все тюрьмы были переполнены. Вокруг него засвистели пули, а полицейские с жестокими ухмылками на лицах уже готовили минометы и переносные огнеметы.

Казалось, наступил конец не только надеждам на победу, но и самой его жизни. Лежа на полу среди липких тянучек и хрустких крошек лакричных леденцов, он вручил свою душу Господу и приготовился с достоинством встретить неизбежный конец.

Но его отчаяние было столь же преждевременным, сколь раньше — оптимизм. Услышав непонятный шум, он поднял голову и увидел, что группа вооруженных мужчин напала с тыла на полицейскую машину. Развернувшись навстречу нападающим, голубые мундиры попали под фланговый огонь и были уничтожены все до единого.

Когда Бакстер вышел, чтобы поблагодарить своих освободителей, то обнаружил, что во главе их стоит Флейм О'Рурк Стейнмец. Прекрасная гангстерша не смогла забыть незнакомца с нежным голосом. Несмотря на протесты отца, она тенью следовала за Стивом и пришла ему на помощь.

В считанные минуты бандиты в черных шляпах разграбили весь район. Флейм и Стив скрылись в тиши покинутого ресторана Говарда Джонсона. Там, под облупившимся фронтоном, между ними произошла трепетная сцена любви. Правда, скорее ее можно было назвать коротким и грустным эпизодом, после чего Стив Бакстер вновь окунулся в головокружительный водоворот города.

8

Упрямо двигаясь вперед, Стив Бакстер преодолел 49-ю улицу и 8-ю авеню. Глаза его были прищурены, чтобы спастись от едкого смога, а рот казался белой линией в нижней трети лица. Но тут обстановка изменилась с внезапностью, присущей каменным джунглям.

Переходя улицу, Бакстер услышал оглушительный рев. Он понял, что на светофоре зажегся зеленый. Водители, озверев от многодневного ожидания, одновременно нажали на педали газа, сметая все перед собой. Стив Бакстер оказался как раз на пути несущихся потоков машин.

Путь назад был отрезан. Стремительно приняв решение, он отодвинул крышку канализационного люка и нырнул вниз. И сделал это вовремя: через долю секунды над ним раздался скрежет металла и грохот столкнувшихся автомобилей.

Стив продолжал двигаться вперед по канализационным трубам. Сеть сообщающихся туннелей была густо заселена, но все же здесь было гораздо безопаснее, чем наверху. Лишь однажды возле отстойного колодца на него напал какой-то тип. Закаленный в борьбе с опасностями, Бакстер быстро разделался с наглецом и завладел его каноэ — необходимой вещью в туннелях нижнего уровня. Гребя веслом, он проплыл под 42-й улицей и 8-й авеню, прежде чем течение вынесло его на поверхность.

Теперь долгожданная цель была совсем рядом. Оставался всего один квартал. Один квартал, и он попадет в Земельную контору на Таймс-сквер!

Но тут он наткнулся на непреодолимое препятствие, которое перечеркнуло все его мечты.

9

Посреди 42-й улицы, уходя в бесконечность на север и на юг, стояла стена. Это было циклопическое сооружение, только что возведенное нью-йоркскими архитекторами в их обычном стиле. Как узнал Бакстер, стена являла собой одну сторону нового гигантского многоквартирного дома для семей со средним достатком. Во время строительства все движение на Таймс-сквер направлялось в объезд через туннель Куинз-Баттери и развязку на 37-й улице.

Стив сообразил, что на эту дорогу ему понадобится не менее трех недель, не говоря уже о том, что придется пробираться через неисследованный район Гармет. Стив понял, что выбыл из Гонок.

Смелость, мужество и настойчивость оставили его, и не будь он верующим человеком, мог бы решиться на самоубийство. Он мрачно включил свой маленький транзистор и стал слушать последние сводки.

Четыре Участника уже достигли Земельной конторы. Пятеро других находились в нескольких сотнях ярдов от нее, пробираясь с юга. В довершение всех бед Стив услышал, что, получив помилование от губернатора, Фрейхоф Сент-Джон возобновил гонку и теперь приближается к Таймс-сквер с восточной стороны.

В этот тяжелейший для него момент он почувствовал, как на его плечо легла рука.

Обернувшись, Бакстер увидел перед собой Флейм. Хотя отважная девушка поклялась больше не иметь с ним ничего общего, сердце ее не выдержало. Этот спокойный, уравновешенный человек значил для нее больше, чем гордость, возможно, даже больше, чем сама жизнь.

Что делать со стеной? О, это не проблема для дочери короля гангстеров. Если стену нельзя обойти, если под нее нельзя подлезть, надо через нее перебраться. Для этого Флейм взяла веревки, альпенштоки, топорики, болты с крючками и кольцами — короче, полное снаряжение альпинистов. Она была непоколебимо уверена, что Бакстер должен использовать свой последний шанс для достижения цели и Флейм О'Рурк Стейнмец должна идти с ним вместе, что бы он там ни говорил.

Бок о бок они карабкались по бескрайней глади здания. Сотни опасностей подстерегали их — птицы, самолеты, снайперы, психи. В этом непредсказуемом городе можно было ожидать чего угодно. Далеко внизу стоял старый Пабло Стейнмец с лицом, похожим на потрескавшийся гранит.

Преодолев все опасности, они залезли наверх и стали спускаться с обратной стороны.

И тут Флейм сорвалась!

Охваченный ужасом, Бакстер смотрел, как стройная фигурка девушки летела навстречу гибели. Она умерла, упав на торчащую автомобильную антенну. Быстро спустившись, Бакстер встал возле нее на колени, обезумев от горя.

А по ту сторону стены старый Пабло неведомо как почувствовал, что произошло непоправимое. Он содрогнулся, рот его скривился в гримасе горя, а рука потянулась к бутылке.

Сильные руки подняли Бакстера. Непонимающим взглядом он смотрел на сочувственное лицо федерального чиновника из Земельной конторы.

Ему было трудно поверить, что он закончил Гонку. С полным равнодушием он услышал, как наглость и высокомерие Сент-Джона привели к беспорядкам в Бирманском квартале на 42-й улице и как Сент-Джону пришлось искать спасения в лабиринтах развалин Публичной библиотеки, откуда он никак не мог выбраться.

Но Стив Бакстер не имел привычки радоваться чужому несчастью. Самое главное — то, что он выиграл Гонку и вовремя добрался до Земельной конторы, чтобы получить в качестве приза последний оставшийся акр земли.

Но победа досталась ценой усилий и боли. И жизни молодой гангстерши.

10

Время залечивает раны, и через несколько недель Стив Бакстер уже не вспоминал о трагических событиях Гонки. Правительственный самолет доставил его вместе с семьей в городок Корморан в горах Сьерра-Невада. Из Корморана вертолет перенес их к месту нового жительства. Там семью встретил чиновник Земельной конторы, который показал Бакстерам их собственность.

Земля, обнесенная изгородью, размещалась на почти вертикальном склоне горы. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись такие же огороженные участки площадью в один акр. Недавно здесь добывали ископаемые, и огромные борозды тянулись, словно шрамы, по пыльной желтоватой земле. Здесь не росло ни деревца, ни травинки. Правда, как и было обещано, дом стоял — хибара, от которой вряд ли что останется после первой же грозы.

Несколько минут Бакстеры рассматривали свою собственность. Затем Адель сказала:

— О, Стив!

— Я знаю, — ответил Стив.

— Это наша земля.

Стив кивнул.

— Она не слишком… привлекательная, — неуверенно сказал он.

— Привлекательная? Какая разница? — заявила Адель. — Она наша, Стив, и ее тут целый акр! Мы сможем на ней что-нибудь выращивать!

— Ну, может, не сразу…

— Знаю, знаю. Но мы приведем ее в порядок, что-нибудь посеем и соберем урожай! Мы будем здесь жить, правда, Стив?

Стив молчал, глядя на землю, полученную столь дорогой ценой. Его дети — Томми и белокурая Амелия — играли с комками глины. Откашлявшись, федеральный чиновник сказал:

— Вы, разумеется, можете изменить свое решение.

— Что? — спросил Стив.

— Вы можете отказаться от земли и вернуться в свою городскую квартиру. Я хочу сказать, что некоторым здесь… не очень нравится. Словно они ожидали чего-то другого.

— О нет, Стив! — простонала жена.

— Нет, папа, нет! — заплакали дети.

— Вернуться? — переспросил Стив. — Я не собираюсь возвращаться. Я просто смотрю на землю, мистер. За всю свою жизнь я не видал сразу столько земли в одном месте.

— Знаю, — мягко ответил чиновник. — Я тут уже двадцать лет, а все никак не могу на нее насмотреться.

Стив и Адель восторженно глянули друг на друга. Чиновник потер кончик носа.

— Что ж, кажется, я вам больше не нужен, — сказал он и тихонько удалился.

Стив и Адель не отрывали глаз от своего сокровища.

— Ах, Стив! — вымолвила наконец Адель. — Это все наше! И ты ради нас выиграл этот приз… в одиночку!

Бакстер сжал челюсти.

— Нет, милая, — очень тихо отозвался он, — не в одиночку. Мне помогли.

— Кто, Стив? Кто тебе помог?

— Когда-нибудь я тебе все расскажу, — ответил Бакстер. — А сейчас… пойдем лучше в наш дом.

Взявшись за руки, они вошли в хибару. За их спинами в клубах лос-анджелесского смога садилось солнце.

Трудно представить себе более счастливый конец для второй половины двадцать первого столетия.

Что в нас заложено

Существуют предписания, регламентирующие поведение экипажа космического корабля при установлении Первого Контакта, инструкции, порожденные безысходностью и выполняемые слепо, без надежды на успех, — в самом деле, какие наставления способны предвосхитить последствия каких бы то ни было действий на сознание инопланетян?

Именно об этом мрачно размышлял Ян Маартен, когда корабль вошел в атмосферу Дюрелла IV. Ян Маартен был крупный, среднего возраста мужчина с редеющими светло-пепельными волосами и вечно озабоченным выражением на упитанном лице. Уже давно он пришел к заключению, что любое, пусть самое нелепое предписание — все же лучше, чем ничего. Именно поэтому он придерживался установленных правил педантично, но с непреходящим чувством сомнения и сознанием человеческого несовершенства.

Это были идеальные качества для посланца, устанавливающего Первый Контакт.

Он облетел планету на высоте, достаточной для обзора, но не настолько близко к поверхности, чтобы напугать ее обитателей. Налицо были все признаки первобытно-пасторальной цивилизации, и Ян Маартен постарался освежить в памяти инструкции, напечатанные в четвертом томе «Рекомендуемой методики по осуществлению Первого Контакта с так называемыми первобытно-пасторальными мирами», выпущенном Департаментом психологии инопланетян. Он посадил корабль на скалистую, поросшую травой равнину на рекомендуемом расстоянии от типичной небольшой деревушки. При посадке он применил новаторский метод «Тихий Сэм».

— Славно сработано! — восхитился его помощник Кросвелл, который был еще слишком молод, чтобы терзаться мучившими капитана сомнениями.

Чедка, эборийский лингвист, безмолвствовал. Он, как обычно, спал.

Пробурчав в ответ что-то невразумительное, Маартен отправился в хвостовой отсек проводить анализ проб. Кросвелл занял позицию перед смотровым экраном.

— Идут! — закричал Кросвелл спустя полчаса. — Их около дюжины, и они явные гуманоиды.

Присмотревшись, он отметил, что дюрелляне довольно тщедушны, а их мертвенно-бледные лица застыли словно маски. Чуть поколебавшись, Кросвелл добавил:

— Красавцами я бы их, пожалуй, не назвал.

— Что они делают? — спросил Маартен.

— Просто разглядывают нас, — отозвался Кросвелл. Это был худощавый молодой человек с необычайно длинными роскошными усами, которые он отпускал на всем долгом пути от Земли. Кросвелл то и дело любовно поглаживал их, в полной уверенности, что столь великолепных усов Галактике видеть не доводилось. — Они уже в двадцати ярдах от корабля! — Увлеченный необычным зрелищем, он даже не заметил, что нелепо расплющил нос об односторонний смотровой экран.

Экран позволял прекрасно видеть, что происходит вне корабля, но в то же время не давал посмотреть в него снаружи. По указу Департамента психологии инопланетян такие экраны были установлены на всех кораблях после того, как год назад закончилась провалом попытка установить Первый Контакт на планете Карелла II. Карелляне, глазевшие на корабль, разглядели внутри что-то такое, что заставило их в панике бежать, отчего вступить с ними в контакт не удалось.

Подобные ошибки нельзя было повторять.

— А что теперь? — осведомился Маартен.

— Один из них приближается к кораблю. Вероятно, вождь. А может быть, это жертвоприношение?

— Как он одет?

— На нем… Как бы это сказать… Лучше бы вы посмотрели сами.

Маартен уже успел с помощью приборов составить представление о Дюрелле. Планета обладала пригодной для дыхания атмосферой, сносным климатом, даже гравитация оказалась близкой к земной. На Дюрелле имелись богатейшие залежи радиоактивных элементов и редких металлов. Но самое главное — приборы указывали на полное отсутствие вирулентных микроорганизмов и ядовитых испарений, из-за которых пребывание землян на планете могло оборваться трагически.

Словом, Дюрелл мог стать бесценным партнером Земли при условии, что дюрелляне будут настроены дружественно, а посланцы с Земли сумеют тонко и тактично провести переговоры.

Подойдя к экрану, Маартен начал рассматривать дюреллян.

— На них одежда пастельных тонов. Нам следует одеться так же.

— Есть!

— Они не вооружены. Мы тоже выйдем безоружными.

— Так точно!

— Они обуты в сандалии. Придется и нам идти в сандалиях.

— Слушаюсь!

— Но вот на лицах у них отсутствует всякая растительность, — продолжал Маартен. — Прости меня, Эд, но твои усы…

— Нет-нет, только не это! Умоляю! — Кросвелл в непритворном ужасе прикрыл ладонью предмет своей гордости.

— Боюсь, с этим ничего не поделаешь, — с напускным состраданием вздохнул Маартен.

— Я их полгода отращивал! — запротестовал юноша.

— Придется с ними расстаться. Они будут бросаться в глаза.

— Не вижу для этого причин, — негодующе возразил Кросвелл.

— Самое главное — первое впечатление. Если оно окажется неблагоприятным, это сильно затруднит, если вовсе не сделает невозможными дальнейшие контакты. Поскольку мы пока ничего не знаем об обитателях этой планеты, наше лучшее оружие — конформизм. Мы должны стараться походить на них своим внешним обликом; если даже это им не очень понравится, то по крайней мере не будет раздражать. Нам следует перенять и их манеры — словом, надо вести себя в рамках принятых здесь обычаев и традиций…

— Хорошо, я согласен, — прервал его Кросвелл. — Надеюсь, хотя бы на обратном пути мне будет позволено обзавестись новыми усами?

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Кросвелл уже трижды терял усы в аналогичных ситуациях.

Пока юноша брился, Маартен растолкал спавшего лингвиста. Чедка был лемурообразным гуманоидом с Эбории IV, с которой Земля поддерживала дружественные отношения. Эборийцы были прирожденными лингвистами и к тому же обладали необыкновенной словоохотливостью, отличающей иных земных зануд, которые не позволяют собеседнику вставить и слово. Правда, к чести эборийцев, следует сказать, что во всяком споре они неизменно оказывались правыми. В свое время они облетели почти всю Галактику и могли бы воцариться в ней, если бы не необходимость спать двадцать часов из двадцати четырех.

Сбрив усы, Кросвелл облачился в бледно-зеленый комбинезон и сандалии. Все трое прошли в дезинфекционную камеру. Маартен глубоко вздохнул и открыл люк.

По толпе дюреллян пронесся еле слышный шелест. Вождь — или жертва — молчал. Если бы не мертвенная бледность и окаменелость лиц, дюрелляне могли сойти за людей.

— Никакой мимики! — предупредил Кросвелла Маартен.

Они медленно приближались, пока не оказались в десяти футах от дюреллянина.

— Мы пришли с миром, — тихо сказал Маартен.

Ответ дюреллянина был настолько тихим, что почти нельзя было разобрать слов.

— Вождь сказал: «Добро пожаловать», — перевел Чедка.

— Вот и отлично. — Маартен приблизился еще на несколько шагов и начал говорить, делая время от времени паузы для перевода. Искренне и убежденно он произнес Первичную речь ББ-32 (для первобытно-пасторальных, предположительно не агрессивно настроенных инопланетян-гуманоидов).

Даже Кросвелл, которого трудно было удивить, вынужден был признать, что это была замечательная речь. Маартен сообщил, что они проделали долгий путь, прилетев из Великой Пустоты, чтобы наладить дружественные отношения с благородными дюреллянами. Он рассказал о далекой зеленой Земле, о прекрасных добрых землянах, которые протягивают руки в дружелюбном приветствии. Он поведал далее о великом духе мира и понимания, исходящем от Земли, о всеобщей дружбе и о многом-многом другом.

Наконец он закончил. Воцарилось продолжительное молчание.

— Он все понял? — шепотом осведомился Маартен у Чедки.

Эбориец кивнул, ожидая ответа вождя. Маартен от напряжения покрылся испариной, а Кросвелл в волнении ощупывал непривычно гладкую кожу над верхней губой.

Вождь раскрыл рот, судорожно глотнул, чуть отступил назад и мешком рухнул на траву.

Это неприятное происшествие не было предусмотрено предписаниями.

Вождь не поднялся на ноги — по-видимому, это не относилось к церемониальным падениям. К тому же и дыхание его казалось затрудненным, как при обмороке.

При таких обстоятельствах незадачливым астронавтам оставалось только вернуться на корабль и ждать дальнейшего развития событий.

Через полчаса один из дюреллян осторожно приблизился к кораблю, сообщил что-то Чедке и тут же стал пятиться назад, не спуская глаз с землян.

— Что он сказал? — взволнованно спросил Кросвелл.

— Вождь Морери просит извинить его за обморок, — сказал Чедка. — С его стороны это было непростительно неучтиво.

— Вот как! — воскликнул Маартен. — Тогда его обморок даже сыграет нам на руку — заставит его приложить все усилия, чтобы искупить свою неучтивость. Столь благоприятное стечение обстоятельств, независимое от нас…

— Нет, — прервал Чедка.

— Что «нет»?

— Не независимое, — лаконично пояснил эбориец, свернулся калачиком и мгновенно уснул.

Маартен энергично затряс маленького лингвиста за плечо.

— Что еще сказал вождь? Какое отношение к нам может иметь этот нелепый обморок?

Чедка сладко зевнул.

— Вождь был очень смущен. Сколько мог, он терпел порывы ветра из вашего рта, но в конце концов чуждый запах…

— Какой ветер? — не веря своим ушам, переспросил Маартен. — Мое дыхание? Неужели он грохнулся в обморок из-за… — Страшная догадка осенила его.

Чедка кивнул, неуместно хихикнул и снова уснул. Наступил вечер, тусклые длинные сумерки Дюрелла незаметно сменились ночью. Один за другим исчезали пробивавшиеся сквозь окружавший деревушку лес огоньки костров, на которых готовили пищу дюрелляне. На корабле свет горел до самого рассвета. Когда взошло солнце, Чедку отправили в деревню. Кросвелл задумчиво потягивал кофе, а Маартен лихорадочно рылся в аптечке.

— Я уверен, что это преодолимое препятствие, — глубокомысленно произнес Кросвелл. — Подобные пустяки неизбежны. Помните, когда мы высадились на Дингофоребе VI…

— Из-за таких, как ты говоришь, «пустяков» контакты срываются навсегда, — возразил Маартен.

— Но кто мог предположить…

— Я должен был предвидеть! — вспыхнул Маартен. — Мало ли что прежде ничего подобного не случалось… А, вот они!

Он торжествующе поднял в руке склянку с розовыми таблетками.

— С абсолютной гарантией нейтрализуют любое дыхание — даже гиены. Проглоти парочку.

Кросвелл с готовностью проглотил таблетки.

— Что теперь, шеф?

— Подождем возвращения этого сонливого лемура… Ага, вот и он! Что сказал вождь?

Чедка проскользнул сквозь люк, протирая уже слипающиеся глаза.

— Вождь Морери просит извинить его за обморок.

— Это мы уже знаем. Что еще?

— Он приглашает вас посетить деревню Ланнит в любое удобное для вас время. Вождь надеется, что этот глупый инцидент не повлияет на развитие дружественных отношений между двумя миролюбивыми благородными народами.

Маартен облегченно вздохнул.

— Вы поставили его в известность о том, что… эээ… наше дыхание исправится?

— Я заверил вождя Морери, что оно будет должным образом скорректировано, — сдержанно подтвердил Чедка. — Меня лично оно никогда не беспокоило.

— Прекрасно. Мы немедленно отправляемся в деревню. Может быть, вы тоже примете одну таблетку?

— С моим дыханием все в порядке, — зевая, гордо проговорил Чедка.

При общении с представителями первобытно-пасторальной цивилизации принято прибегать к простым, но многозначительным жестам, они легче всего воспринимаются туземным населением. Наглядность! Четкие и понятные всем ассоциации! Меньше слов — больше жестов! Таковы были наставления.

Приблизившись к деревне, Маартен с удовлетворением отметил, что судьба предоставила ему случай провести естественную, но весьма эффективную и прямо-таки символическую церемонию. Дюрелляне встречали астронавтов в деревне, раскинувшейся на большой живописной лесной поляне; от леса деревню отделяло пересохшее речное русло, через которое был перекинут небольшой, но изящный каменный мост.

Дойдя до середины моста, Маартен остановился и лучезарно улыбнулся дюреллянам. Заметив, что те в ужасе отвернулись, он проклял собственную рассеянность и поспешно стер улыбку с лица. После долгой паузы он громко выкрикнул:

— Пусть этот мост явится символом той связи, которая навечно установилась между этой прекрасной гостеприимной планетой и планетой…

Кросвелл что-то предупреждающе крикнул, но Маартен не разобрал. Он внимательно следил за дюреллянами — они стояли не двигаясь.

— Прочь с моста! — завопил Кросвелл.

Но не успел Маартен и шевельнуться, как каменная махина под ним рухнула, и он с криком полетел вниз.

— В жизни не видел ничего подобного, — возбужденно тараторил Кросвелл, помогая Маартену выкарабкаться из-под обломков. — Стоило вам только повысить голос, как камень так и заходил. Наверное, какая-то вибрация.

Теперь Маартен понял, почему дюрелляне всегда говорили шепотом. Он осторожно поднялся на ноги, но тут же со стоном снова сел.

— Что случилось? — испугался юноша.

— По-моему, я вывихнул ногу.

Сопровождаемый двумя десятками соплеменников, вождь Морери приблизился к незадачливым землянам, произнес короткую речь и вручил пострадавшему увесистый резной посох из черного дерева.

— Спасибо, — еле слышно пробормотал растроганный Маартен, поднимаясь на ноги и осторожно опираясь на посох.

— Что он сказал? — обратился он к дремлющему Чедке.

— Вождь сообщил, что мосту было всего сто лет и он находился в хорошем состоянии. Вождь извинился за своих предков, которые не смогли построить более прочный мост.

— Гм-м, — смущенно выдавил Маартен.

— Вождь говорит, что вы, по-видимому, очень невезучий человек, — добавил Чедка.

Возможно, он прав, подумал Маартен.

Впрочем, еще не все было потеряно. Следовало только быть предельно собранным и внимательным, чтобы не допустить промахов в дальнейшем.

Маартен выдавил жалкую улыбку, но вовремя спохватился и, сжав губы, заковылял рядом с Морери, направляясь в деревню.

В техническом отношении дюрелляне находились на низком уровне развития. Правда, колесо и рычаг они уже изобрели, но, по-видимому, этим вполне удовлетворили свою потребность в механизации. Впрочем, они обладали зачаточными познаниями в геометрии и кое-как разбирались в астрономии.

Однако дюрелляне отличались удивительными художественными способностями. Особое развитие у них получила искусная резьба по дереву. Даже самые бедные хижины украшали редкой красоты резные барельефы.

— Как вы думаете, я могу это сфотографировать? — спросил пораженный Кросвелл.

— А почему бы и нет, — великодушно решил Маартен, восхищенно проводя рукой по громадному барельефу, вырезанному из той же черной древесины, что и его посох. Отполированная до блеска поверхность ласкала кожу.

С разрешения вождя Морери Кросвелл сфотографировал и зарисовал детали дюреллянских жилищ, хозяйственных и общественных построек, украшений храма.

Маартен бродил по деревне, с восторгом ощупывая причудливые барельефы и переговариваясь при помощи Чедки с местными жителями. Постепенно у капитана складывалось мнение об обитателях планеты.

Потенциально дюрелляне, думал Маартен, по своему интеллекту не уступают Homo sapiens. Низкий уровень технического развития определяется скорее особенностями их взаимоотношений с природой, нежели отсталостью и неумением. Дюреллянам, по-видимому, свойственно миролюбие, у них отсутствует агрессивность — в этом земляне им могут только позавидовать: лишь после многовековой неразберихи на Земле наконец пришли к подобным идеалам.

Этот вывод он решил положить в основу своего доклада Комиссии по Второму Контакту. Маартен надеялся, что сможет ко всему добавить, что «относительно землян у них сложилось самое благоприятное впечатление; никаких трудностей и неожиданностей не предвидится».

Закончив переговоры с вождем Морери, Чедка, казавшийся почему-то менее сонным, чем обычно, подошел к Маартену и стал что-то нашептывать ему. Маартен согласно кивнул и тихо обратился к Кросвеллу, который делал последние снимки:

— Все готово для большого представления.

— Какого представления?

— Вождь Морери устраивает грандиозный праздник в нашу честь, — потирая руки, прошептал Маартен и не без гордости добавил: — Это событие чрезвычайной важности, знак признания и доброй воли.

Кросвелл был не столь сдержан в выражении своих чувств:

— Так это победа! Ура, контакт установлен!

Двое дюреллян, стоявшие у него за спиной, в ужасе подпрыгнули на месте и, пошатываясь, побрели прочь.

— Да, это победа, — прошептал Маартен, — если только мы будем следить за собой и не станем орать, как только что сделал это ты. Они прекрасные душевные существа, и мы будем последними ослами, если не завоюем их доверия. Мы все-таки иногда чем-то их раздражаем — чем?..

К вечеру Маартен и Кросвелл закончили химический анализ состава дюреллянской пищи и не обнаружили в ней ничего вредного для человеческого организма. Проглотив по нескольку нейтрализующих дыхание таблеток, они облачились в комбинезоны и сандалии, прошли дезинфекцию и отправились на праздник.

На первое подали какое-то угощение из зеленовато-оранжевых овощей, напоминающих на вкус тыкву. Затем вождь Морери произнес короткую речь о важности развития культурных связей. По окончании речи было подано блюдо из мяса, похожего на кроличье, после чего слово предоставили Кросвеллу.

— Только шепотом, не забудь! — приглушенно напомнил Маартен.

Кросвелл встал и начал говорить. С неменяющимся выражением лица, прибегая главным образом к жестикуляции, он тихим голосом перечислил сходные черты у народов Земли и Дюрелла.

Чедка переводил. Маартен довольно кивал. То же самое делали вождь и все собравшиеся.

Закончив вдохновенную речь, Кросвелл сел за стол. Маартен похлопал его по плечу:

— Молодец, Эд! У тебя прирожденный дар… Что случилось?

Лицо Кросвелла перекосилось от изумления.

— Посмотрите только!

Маартен обернулся. Вождь и все дюрелляне продолжали непрерывно кивать.

— Чедка! — растерянно проговорил Маартен. — Поговорите с ними!

Эбориец задал вождю какой-то вопрос. Ответа не последовало. Морери все так же продолжал кивать.

— Эти идиотские жесты! Ты их загипнотизировал! — догадался Маартен. Он почесал в затылке и вдруг громко кашлянул. Стол задрожал. Дюрелляне мигом прекратили кивать, замигали и стали быстро и нервозно переговариваться.

— Они говорят, что вы обладаете магической силой, — переводил Чедка. — Еще они говорят, что инопланетяне очень странные существа, и сомневаются, можно ли вам доверять.

— А что считает вождь? — упавшим голосом спросил Маартен.

— Вождь говорит, что вы не такие уж плохие. Он уверяет остальных, что вы не хотели причинить им зло.

— И на том спасибо. Надо уходить, пока мы еще что-нибудь не натворили.

Он встал из-за стола. За ним поднялись Кросвелл и Чедка.

— Мы прощаемся с вами, — шепотом обратился к вождю Маартен, — и просим вашего разрешения на то, чтобы другие люди с нашей планеты могли посетить вас. Простите за ошибки, которые мы совершили, — они были вызваны только незнанием ваших обычаев.

Чедка переводил, а Маартен продолжал шептать, не проявляя никаких эмоций и держа руки по швам. Он говорил о единстве Галактики, о благах мира и сотрудничества, о налаживании обмена товарами и предметами искусства, о солидарности всех форм гуманоидной жизни во Вселенной.

Морери, все еще потрясенный пережитым, в свою очередь, заверил, что землянам будут всегда рады.

В порыве чувств Кросвелл протянул ему руку. Вождь озадаченно посмотрел на нее, потом взял в свою, недоумевая, что надо делать, но в тот же миг, прошипев от боли, судорожно вырвал руку. Кожа на ладони сплошь вздулась, как при сильнейшем ожоге.

— Что случилось? — перепугался Кросвелл.

— Пот! — убитым голосом ответил Маартен и сокрушенно опустил руки. — Должно быть, он, как кислота, оказывает мгновенное действие на их организм. Надо убираться отсюда!

Дюрелляне угрожающе смыкались вокруг — в руках у некоторых появились камни и палки. Вождь, все еще корчась от боли, спорил о чем-то с соплеменниками, но земляне, не дожидаясь завершения дискуссии, с максимальной скоростью, на которую был способен Маартен, передвигавшийся вприпрыжку с помощью посоха, принялись отступать к кораблю.

Темная чаща леса была полна подозрительных звуков. Запыхавшись, астронавты достигли корабля. Возглавлявший отступление Кросвелл споткнулся и упал, больно ударившись головой о крышку люка.

— Проклятье! — выругался он.

В то же мгновение земля вокруг корабля вздыбилась, задрожала и стала уходить из-под ног.

— Скорей в корабль! — закричал Маартен.

Едва они успели взлететь, как на месте, где только что стоял корабль, разверзлась зияющая пропасть.

— Опять эта чертова вибрация! — в сердцах выругался Кросвелл. — Надо же — такое невезение!

Маартен вздохнул и покачал головой.

— Не знаю, право, что и делать. Хотелось бы вернуться, объяснить…

— Мы и так слишком много натворили, — веско заметил Кросвелл.

— Это верно. Ошибки, сплошные трагические ошибки. Мы и начали неважно, а все, что происходило потом, только усугубляло положение.

— Дело не в том, что вы делаете. — Они никогда не слышали, чтобы Чедка говорил таким сочувственным тоном, да еще к тому же не зевая. — Это не ваша вина. Дело в том, что вы есть.

Маартен призадумался.

— Да, вы правы. Наши голоса разрушают их планету, наша мимика повергает их в ужас, наши жесты их гипнотизируют, дыхание убивает, а пот вызывает ожоги. Вот несчастье!

— Чего же вы хотите? — мрачно вмешался Кросвелл. — Для них мы — ходячие химические фабрики по производству ядовитых газов и едких веществ.

— Это еще не все, — ехидно добавил Чедка. — Смотрите!

Он протянул им посох, подаренный Маартену. В верхней части посоха, там, где его касалась рука капитана, пробудившиеся после векового сна почки распустились в нежные розовые и белые цветы, изумительный аромат которых наполнил каюту запахом весенней свежести.

— Вот видите? — добавил Чедка. — В вас еще и это!

— А ведь дерево было мертвое! — размышлял Кросвелл. — Должно быть, сальные выделения…

Маартена передернуло.

— Значит, все резные украшения, барельефы, к которым мы прикасались… хижины… храм… Какой ужас!

— Да, — кивнул Кросвелл.

Маартен зажмурил глаза и попытался представить, как мертвая, иссохшая древесина превращается в буйно цветущий куст.

— Надеюсь, они правильно поймут, — убеждая сам себя, заговорил он. — Это прекрасный мирный символ. Может быть, хоть это им понравится… Хотя бы одно из того, что в нас заложено.

Земля, воздух, огонь и вода

Радио на космическом корабле никогда не бывает в порядке, и радиостанция на борту «Элгонквина» не составляла исключения. Джим Рэделл разговаривал с находящейся на Земле Объединенной Электрической Компанией, когда связь вдруг прекратилась и в маленькую кабину пилота ворвались чужие голоса.

— Я не нуждаюсь в крючьях! — гремело радио. — Мне нужны конфеты.

— Это станция Марса? — спрашивал кто-то.

— Нет, это Луна. Убирайтесь к черту с моей волны!

— А что же мне делать с тремя сотнями крюков?

— Проденьте их себе в нос! Алло, Луна!

Какое-то время Рэделл слушал обрывки чужих разговоров. Радио успокаивало его, давало ему ощущение, что космос так и кишит людьми. Ему приходилось напоминать себе, что все эти звуки производят не более полусотни людей, какие-то пылинки, затерявшиеся в пространстве поблизости от Земли.

Радио громыхало несколько мгновений, затем начался непрерывный гул. Рэделл выключил приемник и пристегнулся ремнями к креслу. «Элгонквин» пошел на снижение, скользя сквозь облака к поверхности Венеры. Теперь, пока корабль не закончит спуск, он мог заняться чтением или вздремнуть.

Перед Рэделлом стояли две задачи. Первая была разыскать корабль-автомат, который Объединенная Электрическая послала сюда лет пять назад. На нем была установлена записывающая аппаратура. Рэделл должен был ее снять и доставить на Землю.

«Элгонквин» шел по спирали к холодной, овеянной ураганами поверхности Венеры, автоматически настраиваясь на локаторную установку корабля-автомата. Корма корабля раскалилась докрасна, когда «Элгонквин», теряя скорость, пробился через плотную атмосферу. Вихри снега окутали корабль, когда он, работая хвостовыми дюзами, переворачивался для посадки. И наконец он мягко опустился на поверхность планеты.

— Совсем неплохо, малыш, — похвалил Рэделл корабль. Он отстегнулся и подключил радио к своему космическому костюму. Приборы показывали, что корабль-автомат находился в двух с половиной милях, так что отягощать себя провизией не стоило. Он просто прогуляется, заберет приборы и тут же вернется обратно.

— Наверно, еще успею послушать спортивную передачу, — сказал Рэделл вслух. Он последний раз проверил космический костюм и отвернул первую крышку люка.

Испытание космического костюма и было второй и главной задачей Рэделла.

Человек пробивался в космос. Конечно, в масштабах Вселенной это были первые шаги. И все же вчерашние пещерные жители и созерцатели звезд покидали Землю. Вчера человек был наг, до жалости слаб, безнадежно уязвим. Сегодня, закованный в сталь, на добела раскаленных ракетах, он достиг Луны, Марса, Венеры.

Космические костюмы были звеном в технологической цепи, которая протягивалась от планеты к планете. Первые образцы костюма, который был на Рэделле, прошли различные испытания в условиях лаборатории. И выдержали их достойно. Теперь оставалось последнее — испытание в естественной обстановке.

— Подожди здесь, малыш, — сказал Рэделл кораблю. Он выбрался через последний люк и спустился по трапу «Элгонквина», облаченный в самый лучший и самый дорогой космический костюм, когда-либо изобретенный человеком.

Рэделл пошел путем, которым его вел радиокомпас, шагать было легко по неглубокому снегу. Вокруг почти ничего нельзя было разглядеть: все тонуло в серых венерианских сумерках.

Кое-где сквозь снег пробивались тонкие упругие ветки каких-то растений. Больше он не заметил никакой жизни.

Рэделл включил радио — думал услышать, как сыграла главная бейсбольная команда, но поймал лишь конец сводки погоды на Марсе.

Пошел снег. Было холодно, во всяком случае, так показывал прибор на запястье — в костюм холодный воздух проникнуть не мог. Хотя в атмосфере Венеры кислорода было достаточно, Рэделл не должен был дышать воздухом планеты. Пластиковый шлем укрыл его в крошечном, созданном человеком собственном мире. Поэтому он и не чувствовал холодного резкого ветра, упорно бившего в лицо.

По мере продвижения вперед снег становился все глубже. Рэделл оглянулся. Корабля уже почти не было видно в серых сумерках, идти было очень трудно.

«Если здесь будет колония, — сказал он себе, — ни за что не поселюсь».

Он усилил подачу кислорода и полез через сугробы. Потом включил радио и поймал какую-то музыку, но слышно было так плохо, что нельзя было разобрать, музыка ли это вообще. Он с трудом брел в снегу часа два, мурлыча песенку, которую, как ему казалось, он слушал, — мысли у него были о чем угодно, только не о Венере, — и прошел так больше мили.

Вдруг он по колено провалился в рыхлый снег.

Он встал, отряхнулся и заметил, что вокруг разгулялась настоящая вьюга, а он ничего и не почувствовал в своем костюме. Причин для беспокойства не было. В чудодейственном костюме ему ничего не грозило. Вой ветра доходил до него слабыми отголосками. Ледяная крупа в бессильной злобе билась о пластиковый шлем, стучала, как дождь по железной крыше.

Он брел, проламывая наст на поверхности глубокого снега.

За следующий час снег стал еще глубже, и Рэделл заметил, что скорость ветра необычно возросла. Вокруг него росли сугробы и тут же покрывались тонкой коркой льда.

Ему и в голову не пришло повернуть назад.

«Черта с два, — успокаивал себя Рэделл, — костюм ничего не пропустит».

Потом он провалился в снег по пояс. Усмехнувшись, он выбрался, но со следующим шагом снова проломил тонкий наст.

Он попытался идти напролом, но снега стали перед ним непреодолимой преградой. Через десять минут он выдохся, и ему пришлось усилить подачу кислорода. И все-таки Рэделл не испытывал страха. Он твердо знал, что на Венере ничего опасного нет: ни ядовитых растений, ни животных, ни людей. Ему нужно было лишь совершить прогулку в самом усовершенствованном и дорогом костюме, когда-либо созданном людьми.

Все больше хотелось пить. Теперь ему казалось, что он просто застрял на одном месте. Снег теперь доходил до груди, и все труднее и труднее стало выбираться на поверхность, а выбравшись, он тут же проваливался снова. Но он упрямо шел вперед еще с полчаса.

Потом остановился. Ничего вокруг не было видно — плотная снеговая завеса падала с тускло-серого неба. За полчаса он прошел ярдов десять.

Рэделл застрял.

Межпланетная связь никогда особой надежностью не отличалась. Видно, Рэделлу так и не удастся передать на Землю свое сообщение.

— Говорит «Элгонквин», — повторял он, — вызываю Объединенную Электрическую.

— Отлично, овощи купил, возвращаюсь.

— Стану я врать? Он сломал руку…

— …И четыре корзины спаржи. Да не забудьте написать на них мое имя.

— Конечно, мы находимся в состоянии невесомости. И все-таки руку он сломал.

— Говорит «Элгонквин»…

— Эй, контроль, пропустите меня — я с овощами.

— Срочно, вне очереди, — взывал Рэделл. — Нужна Объединенная Электрическая. Я застрял в снегу. Не могу вернуться на корабль. Что делать?

Радио ровно загудело.

Рэделл опустился на снег и стал ждать инструкции. Еще и снегопад на голову! Он что им, эскимос, такое терпеть? Объединенная Электрическая впутала его в эту историю, пусть теперь и вызволяет отсюда.

Костюм окутывало теплом, и Рэделл старался не вспоминать о пище и воде. А сугробы вокруг все росли, и вскоре он задремал.

Проснувшись через несколько часов, Рэделл почувствовал невыносимую жажду. Радио жужжало. Он понял, что придется самому выбираться из беды. Если он не доберется до корабля как можно скорее, то у него иссякнут последние силы, и тогда уже ничего не сделать. Тогда не помогут и удивительные свойства космического костюма.

Он поднялся, в горле у него пересохло; жаль, что не додумался взять с собой чего-нибудь поесть. Но кто мог подумать, что такое может случиться, ведь и пройти-то было нужно всего пять миль, да еще в таком замечательном костюме! Надо что-то такое придумать, чтобы двигаться по этому тонкому насту. Лыжи! Из чего делают лыжи на Земле? Он внимательно осмотрел один из гибких кустиков, что торчали из снега. Пожалуй, они подойдут.

Рэделл попытался сломать один из них, твердый и маслянистый. Перчатки скользили по ветвям, невозможно было ухватиться. Ему бы сейчас нож! Но ножи ни к чему на космическом корабле, они там так же бесполезны, как копье или рыболовный крючок.

Он снова изо всех сил потянул растение, потом снял перчатки и стал шарить в карманах — может, найдется что-нибудь режущее. В карманах ничего не было, кроме потрепанного экземпляра «Правил посадки на планеты коммерческих кораблей грузоподъемностью более 500 гросс-тонн». Он сунул книжку в карман. Руки онемели от холода, и Рэделл снова натянул перчатки.

Потом его осенило. Расстегнув на груди костюм, Рэделл нагнулся и стал орудовать одной стороной застежки-молнии как пилкой. На растении появился надрез, а внутрь костюма ворвался морозный воздух. Рэделл включил обогреватель и продолжал пилить.

Так он перепилил три куста, а потом зубцы «молнии» затупились и пилить стало невозможно. Надо делать эти штуки из твердых сплавов, подумал Рэделл. Он расстегнул «молнию» на рукаве и продолжал работать. В конце концов он напилил себе сколько нужно стеблей подходящей длины. Оставалось застегнуть костюм, но это оказалось совсем не простым делом! Опилки и вязкий сок набились меж зубцов. Рэделл с трудом застегнулся и пустил обогреватель на полную силу. Теперь — за лыжи. Стебли гнулись легко, но с такой же легкостью разгибались, а связать их было нечем.

— Дурацкое положение, — сказал он вслух. У него не было ни шнурка, ни веревки — ничего такого.

«Что же делать?» — спросил он себя.

— Никогда еще нигде так не принимали, — сказал кто-то по радио.

— «Элгонквин» вызывает Землю, — яростно в тысячный раз прохрипел Рэделл.

— Алло, Марс?

— Объединенная Электрическая вызывает «Элгонквин»…

— Может быть, это солнечная корона.

— Скорее похоже на космическое излучение. Кто это?

— Объединенная Электрическая. Наш корабль задержался…

— Говорит «Элгонквин»! — надрывался Рэделл.

— Рэделл? Что вы там делаете? Вы не первооткрыватель, и вы не на экскурсии. Забирайте аппаратуру и немедленно назад.

— Говорит Луна-2…

— Придержите язык хоть на минуту, Луна! — взмолился Рэделл. — Послушайте, я влип. Застрял. Увяз в снегу. Нужны лыжи. Лыжи! Вы слышите меня?

Радио размеренно урчало. Рэделл снова взялся за лыжи. Стебли нужно связать. Оставался один выход — использовать провода радио или обогревательной аппаратуры. Чем пожертвовать?

Да, выбор не из легких. Радио необходимо. Но с другой стороны, даже сейчас, когда обогреватели работали непрерывно, он мерз. Повредить обогреватель — значит остаться один на один с холодом Венеры.

«Да, придется пожертвовать радио», — решил он.

— Вы ведь скажете ей, правда? — внезапно проговорило радио. — А в мой следующий отпуск… — И снова умолкло.

Рэделл понял, что не сможет без радио, без его голоса, в своем одиноком кусочке цивилизованного мира.

Голова кружилась, одолевала усталость, горло пылало от жажды, но Рэделл не чувствовал себя одиноким, пока успокаивающе гудело из приемника. К тому же, если с лыжами у него ничего не получится, без радио он действительно будет отрезан от всего мира.

Стремительно, боясь передумать, он сорвал провода обогревателей, снял перчатки и взялся за дело.

Это было не так просто, как он предполагал. Он почти ничего не видел, потому что пластиковый шлем покрылся изморозью. Узлы на скользкой пластиковой проволоке не держались. Он стал вязать узлы посложнее, но все было бесполезно. После долгих неудач и ошибок ему удалось связать узел, который держался. Но теперь стебли выскальзывали из узлов. Ему пришлось исцарапать их застежками костюма, тогда они стали держаться.

Когда одна лыжа была почти готова, приступ головокружения заставил его прекратить работу. Нужен хоть глоток воды. Он отвинтил шлем и сунул в рот пригоршню снега. Это немного утолило его жажду.

Без шлема он видел получше. Пальцы рук и ног одеревенели от холода, руки и ступни занемели. Но больно не было. По правде говоря, это было приятное ощущение. Он почувствовал, что ему смертельно хочется спать. Никогда в жизни так не хотелось. И Рэделл решил немного вздремнуть, а потом опять взяться за работу.

— Крайне срочно! Крайне срочно! Объединенная Электрическая вызывает «Элгонквин». Отвечайте, «Элгонквин». Что случилось?

— Лыжи. Не могу добраться до корабля, — бормотал Рэделл в полусне.

— Что стряслось, Рэделл? Что-нибудь вышло из строя? Корабль?

— Корабль в порядке.

— Костюм! Подвел костюм?

— Нет… — вяло бормотал Рэделл сквозь сон. Он и сам не понимал, что же произошло. Каким-то образом он был вырван из цивилизованного мира и отброшен на миллионы лет назад, к тем временам, когда человек в одиночку противостоял силам природы. Еще недавно Рэделл был облачен в сталь и мог метать молнии. Сейчас же он повержен наземь и сражается с силами огня, воздуха и воды.

— Не могу объяснить. Только заберите меня отсюда, — сказал Рэделл.

Он встряхнулся, прогоняя сон, и с трудом поднялся на ноги, уверенный, что сделал важное открытие. Он только теперь понял, что борется за свою жизнь точно так же, как миллиарды других людей боролись во все времена, как будут вечно бороться, хоть им и дано строить небывалые космические корабли.

Он не собирается умирать. Так просто он не сдастся.

Прежде всего нужно разжечь огонь. В кармане брюк, кажется, была коробка спичек.

Он быстро стащил с себя космический костюм и теперь стоял на снегу лишь в штанах и рубашке. Потом он протоптал снег до земли — и получилась защита от ветра. Он аккуратно сложил стебли для костра и насовал между ними листков из потрепанных «Правил». Поднес горящую спичку.

Если не загорится…

Но костер загорелся! Маслянистые ветки занялись сразу же и запылали, растопив снег.

Рэделл набрал снегу в шлем и поднес поближе к огню. Теперь у него будет и вода! Он так низко наклонился над пылающими стеблями, что у него затлела рубашка. Но огонь уже угасал.

Рэделл швырнул в костер все оставшиеся стебли.

Их было немного. Даже если бросить в огонь наполовину готовую лыжу, то и этого хватит ненадолго.

— Вы знаете, что она мне сказала? Нет, правда, хотите знать, что она мне сказала? Она сказала…

— Срочно! Крайне срочно! Всем долой из эфира! Послушайте, Рэделл, это Объединенная Электрическая. За вами послан корабль с Луны. Вы слышите нас?

— Слышу. Когда он будет здесь? — спросил Рэделл.

— Вы нас слышите, Рэделл? У вас все в порядке? Отвечайте, если можете.

— Я слышу вас. Когда придет корабль…

— Мы вас не слышим. Считаем, что вы еще живы. Корабль будет у вас через десять часов. Держитесь, Рэделл!

Десять часов! Огонь почти угас. Рэделл принялся пилить стебли. Но он не успевал напилить новых, как костер угасал. Снег в шлеме растаял. Он выпил воду залпом и еще глубже протоптал снег вокруг огня. Закутался в костюм и приник к затухающему костру.

Десять часов!

Ему хотелось сказать им, что костюм замечательный. Да только беда в том, что Венера заставила его вылезти из костюма.

Ветер продолжал реветь над головой, не касаясь Рэделла в его укрытии. От костра оставался лишь крошечный язычок пламени. Рэделл в тревоге озирался: хоть бы что-нибудь отыскать для костра на этой равнине.

— Держись, старина. Мы близко. Всего семь с половиной часов! Сожгли все горючее. Да не беда. Они послали к нам специальный корабль с горючим. Ну, вот мы и здесь.

Яркое пламя полыхнуло на сером небе Венеры и понеслось к молчащей громаде «Элгонквина».

— Ты слышишь нас, парень? Ты жив? Мы уже почти сели.

Корабль сел совсем рядом с «Элгонквином». Трое выбрались из него и спрыгнули в глубокий снег. Четвертый сбросил вниз несколько пар лыж.

— Да, он был прав насчет лыж, верно?

Они стояли все вместе и внимательно вглядывались в прибор, который был прикреплен у одного из них на запястье.

— Радио у него еще работает. Пошли!

Они помчались по снегу, в спешке толкая друг друга. Через милю пошли медленнее, но курс держали верный — их вел радиокомпас.

Потом они увидели Рэделла, скорчившегося над крохотным костром. Радио валялось в нескольких ярдах от него, видно, там он его и бросил.

Они подошли вплотную к Рэделлу, и он поднял голову и взглянул на них, пытаясь им улыбнуться.

Их внимание привлек разодранный космический костюм на снегу.

Рэделл поддерживал огонь в костре кусками подкладки самого лучшего и самого дорогого космического костюма из когда-либо созданных человеком.

Рыцарь в серой фланели

Способ познакомиться со своей будущей женой, который избрал Томас Хенли, заслуживает внимания в первую очередь антропологов, социологов и тех, кто изучает странности человеческой натуры. Он дает пусть скромный, но образчик одного из самых непонятных брачных обычаев конца XX века. Поскольку обычай этот сильно повлиял на матримониальную индустрию современной Америки, то, что случилось с Хенли, имеет немаловажное значение.

Томас Хенли был стройный юноша высокого роста, со старомодными вкусами, пороками, которые отличались умеренностью, и умеренностью, которая граничила с пороком. В разговорах, что он вел с преподавателями как мужского, так и женского пола, все было абсолютно на месте, включая грамматические ошибки, точь-в-точь приличествующие его возрасту и общественному положению. Он был владельцем нескольких костюмов из серой фланели и множества узких галстуков в косую полоску. Вы скажете, что из толпы его можно выделить по очкам в роговой оправе, — ничего подобного. Вы ошиблись, Хенли еще незаметнее.

Кто бы поверил, что этот смирный, безликий, деловито усердный и со всем согласный молодой человек в душе одержим жаждой романтики? Как ни печально, поверил бы всякий, ибо обманчивая внешность обманывала только своего владельца.

Юноши вроде Хенли, в доспехах из серой фланели с роговым забралом, образуют рыцарский орден наших дней. Миллионы и миллионы их скитаются по дорогам наших великих столиц — твердая поступь, быстрый шаг, прямой взгляд, тихий голос и стандартный костюм, превращающий человека в невидимку. Они, как актеры или зачарованные, влачат свое существование, но сердца их сжигает вечный огонь романтики.

Хенли безостановочно грезил наяву об абордажных саблях, со свистом рассекающих воздух, о фрегатах, которые, распустив паруса, устремляются навстречу восходящему солнцу, о таинственных девичьих глазах, что взирают с безмерной грустью из-под прозрачной вуали. И закономерно, в его грезах присутствовали более современные виды романтики.

Но в больших городах романтика — товар дефицитный. Наиболее предприимчивые из наших бизнесменов совсем недавно поняли это.

И вот как-то вечером к Хенли наведался гость весьма необычный.

В пятницу, после долгого дня муторной конторской рутины, Хенли пришел домой в свою однокомнатную квартирку. Он ослабил узел галстука и не без некоторой меланхолии принялся размышлять о предстоящем уик-энде. Смотреть по телевизору бокс ему не хотелось, а все фильмы в окрестных кинотеатрах он уже видел. Среди его приятельниц не было интересных девушек, и, что хуже всего, шансы познакомиться с другими фактически равнялись нулю.

Он сидел в кресле, пока на Манхэттен опускались густые синие сумерки, и размышлял, где бы встретить симпатичную девушку и что ей сказать, если он ее повстречает, и…

В дверь позвонили.

Без приглашения к нему обычно являлись только бродячие торговцы да агенты Общества содействия пожарной службе. Однако в этот вечер он был рад и такому мимолетному развлечению — отшить торговца, навязывающего свой товар. Он открыл дверь и увидел низенького, подвижного, разодетого человечка, который одарил его лучезарной улыбкой.

— Добрый вечер, мистер Хенли, — выпалил человечек. — Я Джо Моррис из нью-йоркской Службы романтики с главной конторой в Эмпайр-Стейт-Билдинг и филиалами во всех районах города, а также в Уэстчестере и Нью-Джерси. Наша миссия — обслуживать одиноких, мистер Хенли, а следовательно, и вас. Не отрицайте! Иначе зачем вам вечером в пятницу сидеть дома? Вы одиноки, и наше прямое дело, оно же наше удовольствие, — обслужить вас. Такому способному, восприимчивому, интересному юноше, как вы, нужны девушки — милые девушки, приятные, красивые, чуткие девушки…

— Постойте-ка, — резко оборвал его Хенли. — Если у вас там что-то вроде бюро поставки клиентов для девиц, работающих по телефонному вызову…

Он осекся, увидев, что Джо Моррис побагровел, повернулся и двинулся прочь, раздувшись от негодования.

— Куда же вы! — крикнул Хенли. — Я не хотел вас обидеть!

— Да будет вам известно, сэр, что я человек семейный, — чопорно произнес Джо Моррис. — У меня в Бронксе жена и трое детей. Если вы хотя бы на мгновение допускаете, будто я способен связать свое имя с чем-то неподобающим…

— Бога ради, простите!

Хенли провел Морриса в комнату и усадил в кресло.

К мистеру Моррису сразу же вернулись его живость и общительность.

— Нет, мистер Хенли, — сказал он, — юные леди, которых я имел в виду, не являются… э-э… профессионалками. Это красивые, нормальные, романтически настроенные молодые девушки. Но они одиноки. В нашем городе, мистер Хенли, много одиноких девушек.

Хенли почему-то считал, что в такое положение попадают одни мужчины.

— Неужто? — спросил он.

— Да, много. Задача нью-йоркской Службы романтики, — продолжал Моррис, — организовывать встречи между молодыми людьми в благоприятной обстановке.

— Гм, — сказал Хенли. — Тогда, насколько я понимаю, у вас нечто вроде — простите мне этот термин, — нечто вроде Клуба дружбы?

— Что вы! Ничего похожего! Мистер Хенли, дорогой мой, вы когда-нибудь бывали в таком клубе?

Хенли покачал головой.

— А следовало бы, сэр, — заметил Моррис. — Тогда бы вы смогли по достоинству оценить нашу Службу. Клуб дружбы! Представьте себе, пожалуйста, голый зал где-нибудь на втором этаже в дешевом районе Бродвея. На эстраде пятеро музыкантов в потертых смокингах уныло пиликают разбитные шлягеры. Жалкие звуки отдаются от стен безутешным эхом и сливаются с визгом и скрежетом уличного движения за окнами. У стен выстроились два ряда стульев, мужчины сидят по одну сторону зала, женщины — по другую. И те и другие не могут понять, как они здесь очутились. Все пытаются напустить на себя беззаботный вид, что, впрочем, им плохо удается; все беспрерывно дымят сигаретами, чтобы скрыть нервную дрожь, а окурки бросают на пол и затаптывают каблуками. Время от времени какой-нибудь бедолага набирается смелости пригласить девушку на танец и топчется с ней, словно аршин проглотил, под маслеными бесстыжими взглядами всех остальных. Распорядитель, надутый кретин, с идиотской, точно приклеенной улыбочкой, мечется по залу, пытаясь оживить это похоронное сборище, но тщетно! — Моррис перевел дух. — Таков анахронизм, известный под именем Клуб дружбы, — противоестественный, изматывающий нервы гнусный обряд, которому место разве что во времена королевы Виктории, но уж никак не в наши дни. Что касается нью-йоркской Службы романтики, то она занята тем, чем давным-давно следовало бы заняться. Со всей научной точностью и технической сноровкой мы всесторонне изучили факторы, необходимые для организации удачного знакомства между особами противоположного пола.

— А что за факторы? — осведомился Хенли.

— Важнейшие из них, — ответил Моррис, — это стихийность в сочетании с ощущением роковой предопределенности.

— Но стихийность и рок, по-моему, исключают друг друга, — заметил Хенли.

— Разумеется! Романтика по самой своей природе должна состоять из взаимоисключающих элементов. Это подтверждают и составленные нами графики.

— Значит, вы продаете романтику? — спросил Хенли с сомнением.

— Вот именно! Продукт в его очищенном и первозданном виде! Не секс, который доступен каждому. Не любовь — тут нельзя гарантировать постоянство, а потому коммерческой ценности она не имеет. Нет, мистер Хенли, мы продаем романтику, эту изюминку жизни, вековую мечту человечества, которой так не хватает современному обществу.

— Очень интересно, — сказал Хенли.

Но то, что он услышал от Морриса, нуждалось в веских доказательствах. Посетитель мог оказаться и мошенником, и прожектером. Кем бы он, однако, ни был, Хенли сомневался, что он торгует романтикой. То есть настоящей романтикой, теми тайными мерцающими видениями, что днем и ночью преследовали Хенли.

Он встал.

— Благодарю вас, мистер Моррис. Я подумаю о вашем предложении. Но сейчас я спешу, поэтому, если вы не возражаете…

— Помилуйте, сэр! Неужели вы позволите себе отказаться от романтики?!

— Извините, но…

— Испытайте нашу систему — мы предоставим ее вам на несколько дней совершенно бесплатно, — настаивал мистер Моррис. — Вот проденьте это в петлицу. — И он вручил Хенли вещичку, похожую на микротранзистор с крошечной видеокамерой.

— Что это? — спросил Хенли.

— Микротранзистор с крошечной видеокамерой.

— А для чего?

— Скоро увидите. Вы только попробуйте. Мы, мистер Хенли, самая большая фирма в стране, поставляющая романтику, и наша цель — сохранить престиж, для чего мы и впредь намерены служить нуждам миллионов наиболее впечатлительных юношей и девушек Америки. Запомните, наша романтика — самая роковая и стихийная, она дает эстетическое удовольствие и физическое наслаждение, а также вполне нравственна в глазах закона.

С этими словами Джо Моррис пожал Хенли руку и исчез.

Хенли повертел транзистор в руках, но не нашел ни шкалы, ни кнопок. Он нацепил его на лацкан и… ничего не произошло.

Хенли пожал плечами, подтянул галстук и вышел прогуляться.

Вечер был ясный и прохладный. Как большинство вечеров в жизни Хенли, это было идеальное время для романтического приключения. Вокруг простирался город великих возможностей, щедрый на обещания, которые не спешил исполнять. Тысячи раз бродил Хенли по этим улицам (твердая поступь, прямой взгляд), готовый ко всему. Но с ним никогда ничего не случалось.

Он миновал огромный жилой массив и подумал о женщинах, что стоят у высоких занавешенных окон, глядя вниз на улицу, и видят одинокого пешехода на темном асфальте. Им, верно, хотелось бы знать, кто он и что ему нужно, и…

— Неплохо постоять на крыше небоскреба, — произнес чей-то голос, — и полюбоваться сверху на город.

Хенли быстро обернулся и застыл на месте. Вокруг не было ни души. До него не сразу дошло, что голос раздался из транзистора.

— Что? — переспросил он.

Радио молчало.

Полюбоваться на город, прикинул Хенли. Радио предложило ему полюбоваться на город. Да, подумал он, это и в самом деле неплохо. Почему бы и нет? И он повернул к небоскребу.

— Не сюда, — шепнуло радио.

Хенли послушно прошел мимо и остановился перед соседним зданием.

— Здесь? — спросил он.

Радио не ответило, но Хенли почудилось, будто в транзисторе одобрительно хмыкнули.

Что ж, подумал он, нужно отдать должное Службе романтики. Они, пожалуй, знают, что делают. Если не считать маленькой подсказки, все его действия были почти самостоятельными.

Хенли вошел в здание, вызвал лифт и нажал самую верхнюю кнопку. Поднявшись на последний этаж, он уже по лесенке выбрался на плоскую крышу и направился было к западному крылу.

— В обратную сторону, — прошептал транзистор.

Хенли повернулся и пошел в противоположную сторону. Остановившись у парапета, он посмотрел на город. Белые мерцающие огни уличных фонарей вытягивались в стройные ряды, тут и там красными и зелеными точками перемигивались светофоры, кое-где радужными кляксами расплывались рекламы. Перед ним лежал его город — город великих возможностей, щедрый на обещания, которые не спешил исполнять.

Вдруг Хенли заметил, что рядом с ним еще кто-то поглощен зрелищем ночных огней.

— Прошу прощения, — сказал Хенли. — Я не хотел вам мешать.

— Вы не помешали, — ответил женский голос.

«Мы не знаем друг друга, — подумал Хенли. — Мы всего лишь мужчина и женщина, которых случай — или рок — свел ночью на крыше вознесенного над городом здания. Интересно, сколько грез пришлось проанализировать Службе романтики, сколько видений разнести по таблицам и графикам, чтобы добиться такого совершенства?»

Украдкой взглянув на девушку, он увидел, что она молода и красива. Она казалась невозмутимой, но он ощутил, что место, время и настроение — вся обстановка, безошибочно выбранная для этой встречи, волнует ее так же сильно, как и его.

Он напряженно подыскивал нужные слова и не мог их найти. Ему ничего не приходило на ум, а драгоценные мгновения ускользали.

— Огни, — подсказало радио.

— Эти огни прекрасны, — изрек Хенли, чувствуя себя последним идиотом.

— Да, — отозвалась девушка шепотом. — Они подобны огромному ковру, расшитому звездами, или блеску копий во мраке.

— Подобны часовым, — сказал Хенли, — что вечно стоят на страже ночи.

Он не мог понять, сам ли дошел до этого или механически повторил то, что пискнул еле слышный голосок из транзистора.

— Я часто сюда прихожу, — сказала девушка.

— Я здесь никогда не бывал, — сказал Хенли.

— Но сегодня…

— Сегодня я не мог не прийти. Я знал, что встречу вас.

Хенли почувствовал, что Службе романтики не мешало бы нанять сценариста классом повыше. Среди бела дня такой диалог прозвучал бы просто нелепо. Но сейчас, на крыше-площадке высоко над городом, когда огни далеко внизу, а звезды близко над головой, это был самый естественный разговор на свете.

— Я не поощряю случайных знакомств, — произнесла девушка, сделав шаг к Хенли. — Но…

— Я не случайный, — ответил Хенли, придвигаясь к ней.

В звездном свете ее белокурые волосы отливали серебром. Девушка чуть приоткрыла рот. Она смотрела на него. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

Они стояли лицом к лицу, и Хенли ощущал едва уловимый запах ее духов и благоухание волос. У него задрожали колени, его охватило замешательство.

— Обнимите ее, — шепнуло радио.

Действуя, как автомат, Хенли протянул руки, и девушка прижалась к нему с тихим коротким вздохом. Они поцеловались — просто, естественно, неизбежно, охваченные нарастающей страстью, как и было задумано.

На отвороте ее блузки Хенли заметил усыпанный бриллиантами транзистор-малютку. Тем не менее он вынужден был признать, что их встреча, стихийная и роковая, доставила ему, помимо всего прочего, еще и чрезвычайное удовольствие.

На верхушках небоскребов уже зачиналось утро, когда Хенли, вконец измотанный, добрался до дома и завалился спать. Он проспал весь день и проснулся под вечер, голодный как волк.

Он сидел за обедом в баре по соседству и размышлял о том, что произошло этой ночью.

Все, решительно все было чудесно, захватывающе и безупречно: встреча на крыше, а потом уютный полумрак ее квартирки, и то, как они расстались на рассвете, и тепло ее сонного поцелуя, что все еще горел у него на губах. И все-таки его снедала какая-то неудовлетворенность.

Хенли делалось не по себе при мысли о романтическом свидании, подстроенном и разыгранном при помощи транзисторов, чьи сигналы вызывали у любовников соответствующие стихийные и в то же время роковые реакции. Спору нет, Служба поработала на славу, но что-то здесь было не так.

Он представил себе, как миллионы молодых людей в серых фланелевых костюмах, при галстуках в косую полоску, бродят по городу, повинуясь еле слышным приказам миллионов транзисторов. Мысленным взором он видел ночных операторов за центральным пультом управления двусторонней видеосвязью — честный, работящий народ, который, выполнив норму по романтике, покупает утренние газеты и разъезжается на подземке по домам, где ждут жена или муж и детишки. Это было противно, но, что ни говори, все же лучше, чем вообще никакой романтики. Таков прогресс. Даже романтику пришлось поставить на солидную организационную основу, не то и она пропала бы во всей этой катавасии.

«И вообще, — решил Хенли, — так ли уж это странно, если разобраться по существу? В средние века, чтобы отыскать заколдованную красавицу, рыцарь запасался у ведьмы талисманом. Сегодня комиссионер снабжает юношу транзистором, который делает то же самое и, судя по всему, куда быстрее».

«Совсем не исключено, — подумал он, — что настоящей стихийной и роковой романтики никогда и не было. Может, в этом деле всегда требовался посредник».

Хенли не рискнул додумать эту мысль до конца. Он расплатился за обед и вышел на улицу прогуляться.

На сей раз твердая поступь и быстрый шаг привели его в кварталы городской бедноты. Вдоль тротуаров тянулись ряды мусорных ящиков, а из грязных окон доходных домов доносилось печальное соло на кларнете и визгливые голоса скандалящих женщин. Полосатая кошка уставилась на него из закоулка агатовыми глазами и шмыгнула неизвестно куда.

Хенли остановился, поежился и решил повернуть назад.

— Почему бы не пройти немного дальше? — подтолкнуло радио.

Вкрадчивый голос раздался как бы у него в голове. Хенли снова поежился и… пошел дальше.

Теперь на улицах стало безлюдно и тихо, как в склепе. Слепые громады складов и железные шторы на окнах магазинов заставили его прибавить шагу. «Есть приключения, которых, пожалуй, искать не стоит», — подумалось Хенли. Для романтики здесь обстановка самая неподходящая. Зря он послушался радио и не вернулся в свой привычный, залитый светом, упорядоченный мир.

Он услышал какую-то возню и, глянув в тесный переулок, увидел, как двое мужчин пристают к девушке, а та безуспешно пытается вырваться.

Реакция Хенли была стихийной и мгновенной. Он приготовился дать стрекача и привести полицейского, а еще лучше — двух или трех. Помешал транзистор.

— Сами справитесь, — сказало радио.

«Черта лысого я справлюсь», — мелькнуло у него в голове.

Газеты пестрели заметками о смельчаках, считавших, будто им под силу справляться с бандитами. Как правило, все они попадали в больницу, где на досуге могли поразмыслить о пробелах своего образования по части кулачного боя.

Но радио не отставало. И Хенли, повинуясь роковой неизбежности и тронутый жалобными мольбами о помощи, решился. Он снял очки в роговой оправе, уложил в футляр, засунул его в задний карман брюк и очертя голову ринулся в мрачную пучину переулка.

Он налетел на мусорный бак, опрокинул его — но достиг места действия. Грабители почему-то его не заметили. Хенли схватил одного из них за плечо, повернул к себе лицом и сделал хук правой. Человек зашатался и упал бы, если бы не стена. Его дружок выпустил девушку и бросился на Хенли, который встретил его тройным ударом обоих кулаков и правой ноги. Тот свалился, пробормотав: «Ну-ну, полегче, приятель».

Хенли повернулся к первому. Бандит налетел на него с бешенством разъяренной кошки. Однако, как ни странно, весь шквал его ударов не достиг цели, и Хенли уложил его одним точным ударом левой.

Грабители поднялись на ноги и пустились наутек. Хенли разобрал, как на бегу один жаловался другому: «Чем эдак зарабатывать на жизнь, уж лучше ноги протянуть».

Эта реплика явно не значилась в сценарии, поэтому Хенли оставил ее без внимания и обратился к девушке. Она уцепилась за него, чтобы не упасть, и едва смогла вымолвить:

— Ты пришел…

— Я не мог не прийти, — повторил Хенли за еле слышным суфлером.

— Я знала, — прошептала она.

Хенли увидел, что она молода и красива. В свете фонаря ее черные волосы отливали антрацитом, а полуоткрытые губы — кармином. Она смотрела на него. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

На этот раз Хенли обнял ее, не дожидаясь подсказки. Он понемногу усваивал форму и содержание романтического приключения, равно как и надлежащий образ действий, ведущий к возникновению стихийной и в то же время роковой страсти.

Не теряя времени, они отправились к ней на квартиру. По дороге Хенли заметил в ее волосах огромный сверкающий бриллиант.

И только много позже он догадался, что это не драгоценность, а искусно замаскированный транзистор.

Вечером на другой день Хенли опять не сиделось дома. Он шел по улице и пытался не обращать внимания на бесенка неудовлетворенности, который тихонько скребся внутри. «То была чудесная ночь, — повторял он себе, — ночь нежных теней, шелковых прядей, ласкавших мое лицо, и слез благодарности, когда девушка плакала у меня на плече. Однако…»

Девушка оказалась не в его вкусе, как, впрочем, и та, первая, и с этим печальным фактом ничего нельзя было поделать. Нельзя же, в самом деле, сводить наобум двух совершенно чужих друг другу людей и ожидать, что пылкая мгновенная страсть обернется любовью! У любви свои законы, от которых она ни за что не отступит.

Хенли шел и шел, но в нем крепла уверенность, что сегодня непременно он отыщет свою любовь. Ибо этой ночью рогатый месяц висел низко над крышами, а легкий ветерок приносил с юга смешанный аромат чего-то экзотически пряного и до боли родного.

Радио молчало, и он брел наугад. Он сам, без подсказки, нашел маленький парк на берегу реки, и к девушке, что одиноко стояла у парапета, он приблизился по своей воле, а вовсе не по команде из транзистора. Он остановился рядом с ней и погрузился в созерцание. Слева стальные канаты большого моста расплывались во мраке, напоминая огромную паутину. Река катила черные маслянистые воды, то и дело образуя по течению маленькие водовороты. Завыл буксир, ему ответил другой; они перекликались, как души, затерянные в ночи.

Транзистор не торопился с советами. Поэтому Хенли начал:

— Приятная ночь.

— Возможно, — ответила девушка, даже не повернув головы. — А возможно, и нет.

— В ней есть красота, — сказал Хенли, — для тех, кто хочет ее увидеть.

— Удивительно. Вот уж никак не ожидала услышать…

— Разве? — спросил Хенли, подвигаясь к ней на шаг. — Разве это и в самом деле так удивительно? Удивительно, что я здесь? И вы тоже?

— Может быть, и нет, — ответила девушка, наконец обернувшись и посмотрев Хенли в лицо.

Она была молода и красива. В лунном свете ее каштановые волосы отливали бронзой. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

От неожиданности она чуть приоткрыла рот.

И тут его озарило.

Вот приключение, по-настоящему стихийное и роковое! Не радио привело его сюда, и не радио, нашептывая нужные слова, подсказало, как себя вести. Хенли взглянул на девушку, но не заметил у нее на блузке или в волосах ничего похожего на транзистор.

Он нашел свою любовь без помощи нью-йоркской Службы романтики! Тайные мерцающие видения, которые его преследовали, наконец-то сбывались.

Он протянул руки, и девушка прижалась к нему с еле слышным вздохом. Они поцеловались. Огни большого города сверкали и смешивались со звездами в небе, месяц клонился все ниже и ниже, а над черной маслянистой рекой сирены обменивались траурными вестями.

Девушка перевела дыхание и высвободилась из его объятий.

— Я вам нравлюсь? — спросила она.

— Нравитесь?! — вскричал Хенли. — Это не то слово!

— Я рада, — сказала девушка, — потому что я опытный образец вольной романтики, который вам предоставил на пробу трест «Производство великой романтики» с главной конторой в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Наша фирма предлагает вашему вниманию истинно стихийную и роковую романтику любого вида. Опираясь на технологические изыскания, мы смогли ликвидировать грубокустарные приспособления типа транзисторов, которые привносят скованность и ощущение подневольности там, где вы не должны ощущать никакого контроля. Мы счастливы, что наш опытный образец пришелся вам по душе. Не забудьте, однако: это — только образец, первая проба того, что может вам предложить «Производство великой романтики» с филиалами по всему миру. В этом проспекте, уважаемый сэр, описано несколько типовых проектов. Возможно, вас заинтересует цикл «Романтика под всеми широтами»; если же вы отличаетесь смелым воображением, вам, вероятно, больше подойдет пикантный набор «Романтика сквозь века». Обратите внимание на постоянно действующий «Городской проект» и…

Она вложила ему в руку тонкую книжицу с яркими иллюстрациями. Хенли уставился на проспект, потом на девушку. Он разжал пальцы, и книжица с шелестом порхнула на землю.

— Сэр, я надеюсь, мы не оскорбили ваших чувств! — воскликнула девушка. — Эти чисто деловые стороны романтики неизбежны, но преходящи. В дальнейшем наша романтика сразу становится стихийной и роковой. Вы только будете раз в месяц получать счет — по почте, в обычном конверте без указания адреса отправителя, и…

Но Хенли уже бежал прочь вниз по улице. На бегу он выдернул из петлицы транзистор и швырнул его в сточную канаву.

Комиссионерам от романтики так и не удалось всучить Хенли свой товар. У него была тетушка, которой он позвонил, и та, возбужденно кудахтая в трубку, тут же устроила ему свидание с дочкой одного из своих старых друзей. Они встретились в тетушкиной гостиной, тесной от обилия украшений и безделушек, и, запинаясь на каждом слове, добрых три часа проговорили о погоде, о политике, о работе, о колледже и общих знакомых. Тетушка, сияя от счастья, потчевала их кофе и домашним печеньем, разрываясь между кухней и ярко освещенной гостиной.

И видимо, что-то в этих строго официальных, отдающих седой древностью смотринах подействовало на молодых людей самым благотворным образом. Хенли начал за ней ухаживать, и они поженились через три месяца.

Любопытно отметить, что Хенли был из последних, кто нашел себе жену столь причудливым, старомодным, ненадежным, бессистемным и непроизводительным способом. Ибо компании обслуживания сразу учуяли коммерческие перспективы «метода Хенли». Был составлен график кривой воздействия замешательства и смущения на психику; больше того, произведена финансовая оценка роли Тетушки в системе Американского Ухаживания.

Вот почему один из самых распространенных и высокооцениваемых сегодня видов обслуживания в ассортименте таких компаний — поставлять стандартных тетушек в распоряжение молодых людей мужского пола, обеспечивать оных тетушек стеснительными и застенчивыми девушками и заботиться о соответствующей обстановке, а именно: ярко освещенной, уставленной безделушками гостиной, неудобной кушетке и энергичной пожилой даме, которая суетится с кофе и домашним печеньем, врываясь в комнату через точно рассчитанные неравномерные промежутки времени.

Дух, говорят, захватывает. До умопомрачения.

Потолкуем малость?

Посадка прошла как по маслу, несмотря на капризы гравитации, причиной которых были два солнца и шесть лун. Низкая облачность могла бы вызвать осложнения, если бы посадка была визуальной. Но Джексон считал это ребячеством. Гораздо проще и безопасней было включить компьютер, откинуться в кресле и наслаждаться полетом.

Облака расступились на высоте двух тысяч футов. Джексон смог убедиться в правильности данных предварительной разведки: внизу, вне всяких сомнений, был город.

Его работа была одной из немногих в мире работ для одиночек, но, как это ни парадоксально, для нее требовались крайне общительные люди. Этим внутренним противоречием объяснялась привычка Джексона разговаривать с самим собой. Так делало большинство людей его профессии. Джексон готов был говорить со всеми, с людьми и инопланетянами, независимо от их размеров, формы и цвета.

За это ему платили, и это так или иначе было его естественной потребностью. Он разговаривал в одиночестве во время долгих межзвездных полетов, и он разговаривал еще больше, когда рядом с ним был кто-нибудь или что-нибудь, что могло бы отвечать. Он считал большой удачей, что за его любовь к общению ему еще и платят.

— И не просто платят, — напомнил он себе. — Хорошо платят, а ко всему прочему еще и премиальные. И еще я чувствую, что это моя счастливая планета. Сдается мне, есть шанс разбогатеть на ней — если, конечно, меня там не убьют.

Единственными недостатками его работы были одиночество межпланетных перелетов и угроза смерти, но за это он и получал такие деньги.

Убьют ли они его? Никогда не предскажешь. Поведение ино-планетян так же трудно предугадать, как и поступки людей, только еще труднее.

— Я все же думаю, что они меня не убьют, — сказал Джексон. — Я прямо-таки чувствую, что мне сегодня повезет.

Эта простая философия была ему поддержкой многие годы, в одиночестве бесконечного пространства, на десяти, двенадцати, двадцати планетах. Он и на этот раз не видел причин отказываться от нее.

Корабль приземлился. Джексон переключил управление на режим готовности. Он проверил показания анализатора на содержание в атмосфере кислорода и других жизненно важных химических элементов и быстро просмотрел данные о местных микроорганизмах. Планета была пригодна для жизни. Он откинулся в кресле и стал ждать. Конечно же, долго ждать не пришлось. Они — местные жители, туземцы, аборигены (называйте их как хотите) — вышли из своего города посмотреть на корабль. А Джексон сквозь иллюминатор смотрел на них.

— Ну что ж, — сказал он, — похоже, что на этой захолустной планете живут самые настоящие гуманоиды. А это означает, что старый дядюшка Джексон получит премию в пять тысяч долларов.

1

Жители города были двуногими моноцефалами. У них было столько же пальцев, носов, глаз, ушей и ртов, сколько и у людей. Их кожа была телесно-бежевой, губы — бледно-красными, а волосы — черными, каштановыми или рыжими.

— Черт возьми! Да они прямо как у нас на Земле! — воскликнул Джексон. — Видит Бог, за это мне полагается дополнительная премия. Самые что ни на есть гуманоиды!

Инопланетяне носили одежду. У некоторых было что-то вроде тросточек — палки с тонкой резьбой. На женщинах — украшения с резьбой и эмалью. Джексон сразу же определил, что они стоят приблизительно на том же уровне, что и люди позднего бронзового века на Земле.

Они разговаривали друг с другом и жестикулировали. Конечно, Джексон их не понимал, но это не имело значения. Важно было то, что у них вообще был язык и что его голосовые органы могли воспроизводить звуки их речи.

— Не то что в прошлом году на той тяжелой планете, — сказал Джексон. — Эти сукины дети со своими ультразвуками! Пришлось носить специальные наушники и микрофон, а в тени было за сорок.

Инопланетяне ждали его, и Джексон это знал. Первые мгновения непосредственного контакта всегда были самыми беспокойными.

Именно тогда они, вероятнее всего, могли вас прикончить.

Он неохотно прошел к люку, отдраил его, протер глаза и откашлялся. Ему удалось изобразить на лице улыбку. Он сказал себе: «Не дрейфь, помни, что ты просто маленький старый межпланетный странник, что-то вроде галактического бродяги, который собрался протянуть им руку дружбы, и все такое прочее. Ты просто заглянул сюда, чтобы немножко потолковать, и больше ничего. Продолжай верить этому, милок, и внеземные лопухи будут верить этому вместе с тобой. Помни закон Джексона: все формы разумной жизни обладают святым даром доверчивости; это означает, что трехъязыкого Танга с Орангуса V надуть так же просто, как Джо Доукса из Сен-Поля».

И так, с деланной храброй улыбочкой на лице, Джексон распахнул люк и вышел, чтобы немного потолковать.

— Ну, как вы тут все поживаете? — сразу же спросил Джексон, просто чтобы услышать звук своего собственного голоса.

Ближайшие инопланетяне отпрянули от него. Почти все хмурились. У некоторых, что помоложе, на предплечье висели ножны с бронзовыми клинками, и они схватились за рукояти. Это оружие было примитивным, но убивало не хуже современного.

— Ну, ну, не надо волноваться, — сказал Джексон, стараясь говорить весело и непринужденно.

Они выхватили ножи и начали медленно надвигаться. Джексон не отступал, выжидая. Он готов был сигануть назад в люк не хуже реактивного зайца, надеясь на то, что это ему удастся.

Затем двум самым воинственным дорогу преградил какой-то человек (Джексон решил, что их вполне можно называть людьми). Этот третий был постарше. Он что-то быстро говорил, жестами указывая на ракету. Те двое, с ножами, глядели в ее сторону.

— Правильно, — одобрительно сказал Джексон. — Посмотрите хорошенько. Большой-большой космический корабль. Полно крепкой выпивки. Очень мощная ракета, построенная по последнему слову техники. Вроде как заставляет остановиться и подумать, не так ли?

И заставило.

Инопланетяне остановились. Если они и не думали, то, по крайней мере, очень много говорили. Они показывали то на корабль, то на свой город.

— Кажется, начинаете соображать, — сказал им Джексон. — Язык силы понятен всем, не так ли, родственнички?

Подобные сцены он уже не раз наблюдал на множестве других планет и мог наверняка сказать, что происходит.

Обычно действие разворачивалось так.

Незваный гость приземляется на диковинном космическом корабле, тем самым вызывая 1) любопытство, 2) страх и 3) враждебность. После нескольких минут трепетного созерцания один из местных жителей обычно говорит своему дружку:

— М-да! Эта проклятая железяка — чертовски мощная штука.

— Ты прав, Герби, — отвечает его друг Фред, второй туземец.

— Еще бы не прав, — говорит Герби. — Черт побери, с такой уймой мощной техники и всего прочего этому сукиному сыну ничего не стоит нас поработить. Я думаю, что он и в самом деле может это сделать.

— Ты попал в точку, Герби, точно так и может случиться.

— Поэтому вот что я думаю, — продолжает Герби. — Давайте не будем испытывать судьбу. Конечно же, вид-то у него вполне дружелюбный, но просто он слишком силен, а это мне не нравится. И именно сейчас нам представляется самая подходящая возможность схватить его, потому что он просто стоит там и ждет, что ему будут аплодировать или еще что-нибудь в этом роде. Так что давайте вытряхнем душу из этого ублюдка, а потом все обсудим и посмотрим, какая складывается ситуация.

— Ей-богу, я — за! — восклицает Фред. Другие высказывают свое одобрение.

— Молодцы, ребята! — кричит Герби. — Давайте прямо сейчас накинемся на этого чужака и схватим его.

Итак, они трогаются с места, но неожиданно, в последний момент, вмешивается Старый Док. Он говорит:

— Погодите, ребята, так делать нельзя. Прежде всего, у нас же есть законы…

— Плевать я на них хотел, — говорит Фред (прирожденный смутьян, к тому же с некоторой придурью).

— …и, не говоря уж о законах, это может просто представлять слишком большую опасность для вас.

— Мы с Фредом не из пугливых, — говорит доблестный Герби. — Может, вам, Док, лучше сходить в кино или еще куда. А этим займутся настоящие парни.

— Я не имел в виду непосредственную опасность для нашей жизни, — презрительно говорит Старый Док. — Я страшусь разрушения нашего города, гибели наших близких, уничтожения нашей культуры.

Герби и Фред останавливаются.

— Да о чем вы говорите, Док! Всего-то один вонючий инопланетянин. Пырнуть его ножом — так небось загнется не хуже нашего.

— Дураки! Schlemlels![459] — громогласно негодует мудрый Старый Док. — Конечно, вы можете его убить! Но что будет потом?

— А что? — спрашивает Фред, прищуривая свои выпученные серо-голубые глаза.

— Идиоты! Cochons![460] Думаете, у этих инопланетян только один корабль? Думаете, они не знают, куда направился этот парень? Вы же должны соображать, что там, откуда он прилетел, полно таких кораблей и что там будут не на шутку обеспокоены, если его корабль не объявится в срок; и наконец, вы должны соображать, что когда они выяснят причину задержки, они разъярятся, кинутся сюда и разнесут здесь все в пух и прах.

— С чего это я должен так предполагать? — спрашивает слабоумный Фред.

— Потому что сам ты на их месте поступил бы точно так же, верно?

— Может, в таких условиях я бы так и поступил, — говорит Фред с глуповатой ухмылкой. — Да, как раз такую штуку я и смог бы сделать. Но послушайте, авось они-то этого не сделают?

— Авось, авось, — передразнивает Старый Док. — Знаешь, малыш, мы не можем ставить все на карту, рассчитывая на твое дурацкое «авось». Мы не можем позволить себе убить этого инопланетного парня, надеясь на то, что авось его соплеменники не сделают того, что сделал бы на их месте любой нормальный человек, а именно — не сотрут нас в порошок…

— Что ж, возможно, этого делать нельзя, — говорит Герби. — Но, Док, что же нам можно сделать?

— Просто подождать и выяснить, что ему нужно.

2

Согласно достоверным данным, сцены, очень похожие на эту, разыгрывались, по крайней мере, раз тридцать или сорок. Обычно результатом их была политика выжидания. Иногда посланца Земли убивали до того, как будет услышан голос здравого смысла, но за подобный риск Джексону и платили.

Всякий раз, когда убивали посланца, следовало возмездие, быстрое и ужасное в своей неотвратимости. Конечно, делалось это не без сожаления, потому что Земля была крайне цивилизованным местом, где привыкли уважать законы. А ни одна цивилизованная нация, придерживающаяся законов, не любит пачкать руки в крови. Люди на Земле и в самом деле считают геноцид делом весьма неприятным, и они не любят читать о нем или о чем-либо подобном в утренних газетах. Конечно же, посланников нужно защищать, а убийство должно караться — это все знают. Но все равно неприятно читать о геноциде, попивая свой утренний кофе. Такие новости могут испортить настроение на весь день. Три-четыре геноцида, и человек может так рассердиться, что отдаст свой голос другому кандидату.

К счастью, основания для подобных неприятностей возникали не часто.

Инопланетяне обычно соображали довольно быстро. Несмотря на языковой барьер, они понимали, что убивать землянина просто нельзя.

А затем, позже, они понемногу усваивали все остальное.

Горячие головы спрятали свои ножи. Все улыбались, только Джексон скалился, как гиена. Инопланетяне грациозно жестикулировали руками и ногами. Возможно, это означало приветствие.

— Что ж, очень приятно, — сказал Джексон и, в свою очередь, сделал несколько изящных телодвижений. — Ну вот я и чувствую себя как дома. Почему бы вам теперь не отвести меня к своему вождю, не показать мне город и все такое прочее? Потом я засяду за этот ваш язык, разберусь с ним, и мы немножко потолкуем. А после этого все будет идти как нельзя лучше. En avant![461]

С этими словами Джексон быстро зашагал в направлении города. Немного поколебавшись, его новоявленные друзья последовали за ним.

Все шло по плану.

Джексон, как и все другие специалисты по установлению контактов, был на редкость одаренным полиглотом. Основным оборудованием ему служила его собственная эйдетическая память и обостренный слух, позволяющий различать тончайшие оттенки звучания. Что еще более важно, у него были поразительные способности к языкам и сверхъестественная интуиция на значение слов. Когда Джексон сталкивался с непонятным языком, он быстро и безошибочно вычленял значащие единицы — основные «кирпичики» языка. В предложении он с легкостью выделял информационную часть, случаи модального употребления и эмоциональную окраску. Его опытное ухо сразу же различало грамматические явления. Приставки и суффиксы не затрудняли его; порядок слов, высота тона и удвоение были детской игрой. О такой науке, как лингвистика, он знал не слишком много, но ему и не нужно было слишком много знать. Джексон был самородком. Наука о языке была разработана для того, чтобы описывать и объяснять то, что он и без нее интуитивно понимал.

До сих пор он еще не сталкивался с языком, которого не смог бы выучить. Он не допускал даже мысли о его существовании. Своим друзьям из Клуба Раздвоенного Языка в Нью-Йорке он часто говорил так:

— Знаете, братва, ничего такого трудного в этих инопланетных языках нет. По крайней мере в тех, с которыми я сталкивался. Говорю вам это совершенно откровенно. Хочу сказать вам, ребята, что человек, который может изъясняться на кхмерском языке или сиукском наречии, не встретит слишком много затруднений там, среди звезд.

Так оно и было до сих пор…

Когда они прибыли в город, Джексону пришлось вынести множество утомительных церемоний. Они растянулись на три дня — явление вполне закономерное, ведь не каждый день приходилось принимать гостей из космоса. Поэтому, совершенно естественно, каждый мэр, губернатор, президент и ольдермен, а вдобавок еще и их жены хотели пожать ему руку. Их вполне можно было понять, но Джексон терпеть не мог пустой траты времени. Его ждала работа, временами не очень приятная, и чем раньше он за нее возьмется, тем скорее кончит. На четвертый день ему удалось свести на нет официальную дребедень. Именно в этот день Джексон серьезно взялся за местный язык.

Язык, как скажет вам любой лингвист, — несомненно, самое прекрасное из всех существующих творений человека. Но прекрасное нередко таит в себе опасность.

Язык можно удачно сравнить со сверкающей, вечно меняющейся поверхностью моря. Никогда не знаешь, какие скалы могут прятаться в его ясных глубинах. Самые прозрачные воды скрывают самые предательские мели.

Джексон был готов к любым трудностям, но поначалу он их не встретил. На основном языке (хон) этой планеты (На) говорило подавляющее большинство ее обитателей («Эн-а-То-На» — буквально: людей с планеты На, или наянцев, как для себя окрестил их Джексон). Язык хон показался ему несложным. Каждому понятию соответствовало лишь одно слово или словосочетание, и в этом языке не было слияния, соположения или агглютинации. Сложные понятия выражались через сочетания простых слов («космический корабль» у наянцев звучал как «хо-па-айе-ан» — корабль, летающий во внешнем небе). Таким образом, у хона было очень много общего с такими земными языками, как китайский и аннамитский. Высота тона служила не только для различения омонимов, но также могла иметь и позиционное употребление, где она выражала оттенки «воспринимаемого реализма», физического недомогания и три категории предвкушения чего-то приятного. Все это было умеренно интересным, но не представляло особой сложности для знающего лингвиста.

Конечно же, заниматься языком вроде хона было довольно нудным делом, потому что приходилось учить на память длинные списки слов. Но высота тона и порядок слов были вещами довольно любопытными, не говоря уже о том, что без них невозможно было понять ни единого предложения. Так что в целом Джексон был вполне доволен и впитывал язык, как губка воду.

Прошло около недели, и для Джексона наступил день законной гордости. Он смог сказать своему наставнику:

— С прекрасным и приятным добрым утром вас, самый достойный уважения и почитаемый наставник; и как ваше благословенное здоровье в этот чудесный день?

— Примите мои самые ирд вунковые поздравления! — ответил наставник с улыбкой, полной глубокого тепла. — Дорогой ученик, ваше произношение великолепно! В самом деле, решительно горд нак! И вы понимаете мой родной язык почти совсем ур нак тай.

Джексон весь просиял от похвал доброго старого наставника. Он был вполне доволен собой. Конечно, он не понял нескольких слов: ирд вунковые и ур нак тай звучали несколько незнакомо, но горд нак было совершенно неизвестным. Однако ошибки для любого новичка были делом естественным. Того, что он знал, было достаточно, чтобы понимать наянцев и чтобы они понимали его. Именно это и требовалось для его работы.

В этот день он вернулся на свой корабль. Люк оставался открытым со дня его прилета, но Джексон не обнаружил ни единой пропажи. Увидев это, он с сожалением покачал головой, но не позволил себе из-за этого расстраиваться. Наполнив карманы различными предметами, он неторопливо зашагал назад, в город. Он был готов приступить к заключительной, наиболее важной части своей работы.

3

В центре делового района, на пересечении улиц Ум и Альретто, он нашел то, что искал: контору по продаже недвижимости. Он вошел, и его провели в кабинет мистера Эрума, младшего компаньона фирмы.

— Замечательно, просто замечательно! — сказал Эрум, сердечно пожимая ему руку. — Для нас это большая честь, сэр, громадное, истинное удовольствие. Вы собираетесь что-нибудь приобрести?

— Да, именно это я и хочу сделать, — сказал Джексон. — Конечно, если у вас нет дискриминационных законов, которые запрещают вам торговать с иностранцами.

— Здесь у нас не будет никаких затруднений, — заверил его Эрум. — Напротив, нам доставит подлинное ораи удовольствие видеть в наших деловых кругах человека вашей далекой славной цивилизации.

Джексон подавил усмешку.

— Тогда единственная трудность, которую я могу себе представить, — это вопрос законного платежного средства. Конечно же, у меня нет ваших денег; но у меня много золота, платины, бриллиантов и других предметов, которые на Земле считаются ценными.

— Здесь они тоже ценятся, — сказал Эрум. — Вы сказали «много»? Мой дорогой сэр, у нас не будет никаких затруднений. «И никакая благл не омрачит наш мит и агл», как сказал поэт.

— Именно так, — ответил ему Джексон. Эрум употреблял незнакомые ему слова, но это не имело значения. Основной смысл был достаточно ясен. — Итак, не подобрать ли нам для начала какой-нибудь заводик? В конце концов, должен же я чем-то занимать свое время? А потом мы сможем подыскать дом.

— Это просто замечатник, — весело сказал Эрум. — Позвольте мне только прорэйстать свои списки… Да, что вы скажете о фабрике бромикана? Она в прекрасном состоянии, и ее легко можно перестроить на производство вора или использовать как она есть.

— А велик ли спрос на бромикан? — спросил Джексон.

— Ну конечно же, велик, даю свой мургентан на отсечение! Бромикан совершенно необходим, хотя его сбыт зависит от сезона. Видите ли, очищенный бромикан, или ариизи, используется в производстве про тигаша, а там, конечно же, урожай собирают к периоду солнцестояния. Исключением являются те отрасли этой промышленности, которые переключились на переватуру тиконтена. Они постоянно…

— Очень хорошо, достаточно, — прервал его Джексон. Ему было все равно, что такое бромикан, и он не собирался иметь с ним никакого дела. Его устраивало любое предприятие, лишь бы оно приносило доход.

— Я куплю ее, — сказал он.

— Вы не пожалеете об этом, — заметил Эрум. — Хорошая фабрика бромикана — это гарвелдис хагатис, ну прямо многофой.

— Да, конечно, — согласился Джексон, сетуя в душе на скудость своего словарного запаса. — Сколько она стоит?

— Что вы, сэр, цена пусть вас не беспокоит. Только сначала вам придется заполнить олланбритную анкету. Всего несколько скенных вопросов, которые никого не нагут.

Эрум вручил Джексону бланк. Первый вопрос гласил:

«Эликировали ли вы когда-либо машек силически? Укажите даты всех случаев. Если таковые отсутствуют, укажите причину установленного трансгрешального состоя».

Джексон не стал читать дальше.

— Что значит, — спросил он Эрума, — эликировать машек силически?

— Что это значит? — неуверенно улыбнулся Эрум. — Ну, только то, что написано. По крайней мере, так мне кажется.

— Я хотел сказать, — поправился Джексон, — что не понимаю этих слов. Не могли бы вы мне их объяснить?

— Нет ничего проще, — ответил Эрум. — Эликировать машек — это почти то же самое, что бифурить пробишкаи.

— Что-что? — спросил Джексон.

— Это означает — как бы вам сказать… эликировать — это очень просто, хотя, быть может, закон на это смотрит иначе. Скорбадизирование — один из видов эликации, и то же самое — гарирование мунрава. Некоторые говорят, что когда мы дрорсически дышим вечерним субисом, мы фактически эликируем. Я лично считаю, что у них слишком богатое воображение.

— Давайте попробуем «машек», — предложил Джексон.

— Непременно, — ответил Эрум с непристойным смехом. — Если б только было можно, а? — И он игриво ткнул Джексона в бок.

— Хм, да, — холодно произнес Джексон. — Быть может, вы мне объясните, что такое, собственно, «машка»?

— Конечно. В действительности такой вещи не существует, — ответил Эрум. — По крайней мере, в единственном числе. Говорить об одной машке было бы логической ошибкой, понимаете?

— Поверю вам на слово. Тогда что такое машки?

— Ну, во-первых, это объект эликации, а во-вторых, это полуразмерные деревянные сандалии, которые служат для возбуждения эротических фантазий у религиозных фанатиков Кьютора.

— Это уже кое-что! — воскликнул Джексон.

— Только если это в вашем вкусе, — ответил Эрум с заметной холодностью.

— Я имел в виду — для понимания вопроса анкеты…

— Конечно, извините меня, — сказал Эрум, — но, видите ли, здесь спрашивается, эликировали ли вы когда-либо машек силически. А это уже совершенно другое дело.

— В самом деле?

— Конечно же! Это определение полностью меняет значение.

— Этого-то я и боялся, — сказал Джексон. — Я думаю, вы можете объяснить мне, что означает слово силически?

— Несомненно! — воскликнул Эрум. — Наш с вами разговор — с известной долей боленного воображения — можно назвать силически построенным разговором.

— А, — произнес Джексон.

— Именно так, — сказал Эрум. — Силически — это образ действия, способ. Это слово означает: «духовно ведущий вперед путем случайной дружбы».

— В этом уже больше смысла, — сказал Джексон. — В таком случае когда силически эликируют машек?

— Я очень боюсь, что вы на ложном пути, — сказал Эрум. — Определение, которое я вам дал, верно только для описания разговора. А когда говорят о машках — это нечто совершенно другое.

— А что оно значит в этом случае?

— Ну, оно означает — или, вернее, оно выражает случай продвинутой и усиленной эликации машек, но с определенным нмогнетическим уклоном. Лично я считаю это выражение несколько неудачным.

— А как бы вы это сформулировали?

— Я бы так прямо и сказал, и к черту ложную стыдливость, — твердо заявил Эрум. — Я просто взял и сказал бы: «Данфиглирили ли вы когда-либо вок незаконным, аморальным или инсиртисным образом, с согласия брахниана или без такового? Если да, укажите время и причину. Если нет, сообщите мотивы и неугрис крис».

— Вот так бы вы это и сказали, да? — проговорил Джексон.

— Конечно, — с вызовом ответил Эрум. — Эти анкеты предназначены для взрослых, не так ли? Так почему же не взять и не назвать спиглер спиглер[462] своими спеями? Все когда-нибудь дансфигляряк вок, ну и что из этого? Ради бога, это ведь ничьих чувств не оскорбляет. Я хочу сказать, что, в конце концов, это касается только самого человека и старой кривой деревяшки, поэтому кому какое до этого дело?!

— Деревяшки? — повторил Джексон.

— Да, деревяшки. Обыкновенной старой, грязной деревяшки. По крайней мере, так бы к ней и относились, если бы люди не вкладывали в это до нелепости много чувств.

— Что они делают с деревом? — быстро спросил Джексон.

— Делают? Да ничего особенного, если присмотреться. Но для наших так называемых интеллигентов религиозная атмосфера слишком много значит. По-моему, они не способны отделить простую исконную сущность — дерево — от того культурного вольтурнейсса, который окружает его на праздерхиссе, а также, в некоторой степени, и на ууисе.

— Интеллигенты — они все такие, — сказал Джексон. — Но вы-то можете отделить ее, и вы находите…

— Я не нахожу в этом ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Я в самом деле так думаю. Я хочу сказать, что если смотреть на вещи правильно, то собор — это всего лишь куча камней, а лес — скопление атомов. Почему же данный случай мы должны рассматривать по-другому? Я думаю, что на самом деле машек можно силически эликировать безо всякого дерева. Что вы на это скажете?

— Я поражен, — сказал Джексон.

— Поймите меня правильно! Я не утверждаю, что это легко, естественно или хотя бы верно! Ведь можно заменить его на кормную грейти, и все равно все получится! — Эрум замолчал и фыркнул от смеха. — Выглядеть вы будете глупо, но все равно у вас все получится.

— Очень интересно, — сказал Джексон.

— Боюсь, я несколько погорячился, — сказал Эрум, отирая пот со лба. — Я не очень громко говорил? Как вы думаете, мог меня кто-нибудь услышать?

— Конечно, нет. Все это было очень интересно. Сейчас я должен уйти, мистер Эрум, но завтра я вернусь, заполню анкету и куплю фабрику.

— Я придержу ее для вас. — Эрум поднялся и горячо пожал Джексону руку. — И еще я хочу вас поблагодарить. Нечасто удается поговорить так свободно и откровенно.

— Наша беседа была для меня очень поучительной, — сказал Джексон. Он вышел из кабинета Эрума и медленно зашагал к своему кораблю. Он был обеспокоен, огорчен и раздосадован. В здешнем языке все было почти совсем понятно, но это «почти» раздражало его. Как же это ему не удалось разобраться с этой силической эликацией машек!

— Ничего, — сказал он себе. — Джексон, малыш, сегодня вечером ты все выяснишь, а потом вернешься туда и мигом покончишь с их анкетами. Так что, парень, не лезь из-за этого в бутылку.

Он это выяснит. Он просто-таки должен это выяснить, потому что он должен стать владельцем какой-нибудь собственности.

В этом заключалась вторая половина его работы.

На Земле многое изменилось с тех скверных старых времен, когда можно было открыто вести захватнические войны. Как гласили учебники истории, в те далекие времена правитель мог просто послать свои войска и захватить то, что хотел. И если кто-нибудь из его соотечественников набирался смелости спросить его, почему ему этого хочется, правитель мог приказать отрубить ему голову, бросить в темницу или завязать в мешок и кинуть в море. И при всем этом он даже вины за собой не чувствовал, потому что неизменно верил, что он прав, а они — нет.

Эта политика, суть которой определялась термином «droit de seigneur»,[463] была одной из самых ярких черт «laissez-faire capitalism»,[464] в атмосфере которого жили древние.

Но с медленной сменой веков неумолимо происходили и культурные перемены. В мир пришла новая этика, медленно, но верно впитало в себя человечество понятия честности и справедливости. Правителей стали выбирать голосованием, и они должны были руководствоваться желаниями своих избирателей. Справедливость, милосердие и сострадание завоевали человеческие умы. Эти принципы сделали людей лучше, и все дальше в прошлое уходил звериный закон джунглей и звериная дикость, которые царили на Земле в те древние времена до реконструкции.

Те дни ушли навсегда. Теперь ни один правитель не мог ничего захватить просто так: избиратели ни за что не потерпели бы этого.

Теперь для захвата нужно было иметь предлог.

К примеру, гражданин Земли, который совершенно законным и честным образом владеет собственностью на другой планете, срочно нуждается в военной помощи. Он запрашивает ее с Земли, чтобы защитить себя, свой дом, свои законные средства существования.

Но сначала надо эту собственность иметь. Он должен по-настоящему владеть ею, чтобы защитить себя от жалостливых конгрессменов и газетчиков, которые носятся с инопланетянами и всегда, стоит Земле прибрать к рукам другую планету, затевают расследование.

Обеспечить законное основание для захвата — вот для чего существовали специалисты по установлению контактов.

— Джексон, — сказал себе Джексон, — завтра ты получишь эту бромикановую фабричонку, и она станет твоей безо всяких закавык. Слышишь, парень? Я это серьезно тебе говорю.

Назавтра незадолго до полудня Джексон вернулся в город. Нескольких часов напряженных занятий и долгой консультации со своим наставником хватило для того, чтобы он понял, в чем его ошибка.

Все было довольно просто. Он всего лишь немного поторопился, предположив, что в языке хон употребление корней имеет неизменный, крайне изолирующий характер. Исходя из уже известного, он думал, что для понимания языка важны только значение и порядок слов. Но это было не так. При дальнейшем исследовании Джексон обнаружил в языке хон некоторые неожиданные возможности: к примеру, аффиксацию и элементарную форму удвоения. Такая морфологическая непоследовательность была для него неожиданностью, поэтому вчера, когда он столкнулся с ее проявлениями, смысл речи стал ускользать от него.

Новые формы выучить было довольно легко. Но его беспокоило то, что они были совершенно нелогичны и их существование противоречило самому духу хона.

Ранее он вывел правило: одно слово имеет одну звуковую форму и одно значение. Но теперь он обнаружил восемнадцать важных исключений — сложных слов, построенных различными способами, и к каждому из них — ряд определяющих суффиксов. Для Джексона это было так же неожиданно, как если бы он натолкнулся в Антарктике на пальмовую рощу.

Он выучил эти восемнадцать исключений и подумал, что когда он в конце концов вернется домой, то напишет об этом статью.

И на следующий день Джексон, ставший мудрее и осмотрительнее, твердым, размашистым шагом двинулся назад в город.

4

В кабинете Эрума он с легкостью заполнил правительственные анкеты. На тот первый вопрос, «эликировали ли вы когда-нибудь машек силически», он мог честно ответить «нет». Слово машка во множественном числе в своем основном значении соответствовало слову женщина в единственном числе. Это же слово, употребленное подобным образом, но в единственном числе, означало бы бесплотное состояние женственности.

Слово эликация, конечно же, означало завершение половых отношений, если не употреблялось определяющее слово силически. Тогда это безобидное слово приобретало в данном контексте взрывоопасный смысл.

Джексон мог честно написать, что, не будучи наянцем, он никогда подобных побуждений не имел.

Это было так просто. Джексон был недоволен собой — ведь он мог разобраться в этом сам.

На остальные вопросы он ответил легко и вернул Эруму заполненную анкету.

— Право же, это совершенно скоу, — сказал Эрум. — Теперь нам осталось решить всего лишь несколько простых вопросов, первым из них можно заняться прямо сейчас. Потом я организую короткую официальную церемонию подписания акта передачи собственности, вслед за чем мы рассмотрим несколько других небольших дел. Все это займет не более дня или около того, и тогда вы станете полновластным владельцем фабрики.

— Да, да, малыш, это замечательно, — сказал Джексон. Проволочки не волновали его. Напротив, он ожидал, что их будет намного больше. На большинстве планет жители быстро понимали, что к чему. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что Земля хочет получить то, что ей нужно, но желает, чтобы это выглядело законно.

Почему именно законно — догадаться было тоже не слишком сложно. Подавляющее большинство землян были идеалистами, и они горячо верили в принципы правды, справедливости, милосердия и тому подобное. И не только верили, но и позволяли себе руководствоваться этими благородными принципами в жизни. Кроме тех случаев, когда это было неудобно или невыгодно. Тогда они действовали сообразно своим интересам, но продолжали вести высоконравственные речи. Это означало, что они были лицемерами, а такое понятие существовало у народа любой планеты.

Земляне желали получить то, что им было нужно, но они еще и хотели, чтобы все это хорошо выглядело. Этого иногда было трудно ожидать, особенно когда им было нужно не что-нибудь, а чужая планета. Но, так или иначе, они обычно добивались своего.

Люди многих планет понимали, что открытое сопротивление невозможно, и поэтому прибегали к тактике проволочек.

Иногда они отказывались продавать, или им без конца требовались всякие бумажки, или им нужна была санкция какого-нибудь местного чиновника, которого никогда не было на месте. Но посланец парировал каждый их удар.

Они отказываются продавать собственность по расовым мотивам? Земные законы особо воспрещают подобную практику, а Декларация Прав Разумных Существ гласит, что каждое разумное существо вольно жить и трудиться там, где ему нравится. За эту свободу Земля стала бы бороться, если бы ее кто-нибудь вынудил.

Они ставят палки в колеса? Земная Доктрина о временном характере частной собственности не допустит этого.

Нет на месте нужного чиновника? Единый Земной Закон против наложения на имущество косвенного ареста в случае отсутствия недвусмысленно запрещал такие порядки. И так далее, и тому подобное. В этой борьбе умов неизменно побеждала Земля, потому что того, кто сильнее, обычно признают и самым умным.

Но наянцы даже не пытались сопротивляться, а это в глазах Джексона заслуживало самого глубокого презрения.

В обмен на земную платину Джексон получил местную валюту — хрустящие бумажки по 50 врсо. Эрум просиял от удовольствия и сказал:

— Теперь, мистер Джексон, мы можем покончить с делами на сегодняшний день, если вы соблаговолите тромбрамктуланчирить, как это принято.

Джексон повернулся, его глаза сузились, уголки рта опустились, а губы сжались в бескровную полоску.

— Что вы сказали?

— Я всего лишь попросил вас…

— Знаю, что попросили! Но что это значит?

— Ну, это значит… значит… — Эрум слабо засмеялся. — Это означает только то, что я сказал. Другими словами, выражаясь этиболически…

Джексон тихо и угрожающе произнес:

— Дайте мне синоним.

— Синонима нет, — ответил Эрум.

— И все-таки, детка, советую тебе его вспомнить, — сказал Джексон, и его пальцы сомкнулись на горле наянца.

— Стойте! Подождите! На по-о-мощь! — вскричал Эрум. — Мистер Джексон, умоляю вас! Какой может быть синоним, когда понятию соответствует одно, и только одно слово — если мне дозволено будет так выразиться.

— За нос меня водить! — взревел Джексон. — Лучше кончай с этим, потому что у нас есть законы против умышленного сбивания с толку, преднамеренного обструкционизма, скрытого сверхжульничества и прочих ваших штучек. Слышишь, ты?

— Слышу, — пролепетал Эрум.

— Тогда слушай дальше: кончай агглютинировать, ты, лживая скотина. У вас совершенно простой, заурядный язык аналитического типа, который отличает лишь его крайняя изолирующая тенденция. А в таком языке, приятель, просто не бывает столько длинных путаных сложных слов. Ясно?

— Да, да! — закричал Эрум. — Но поверьте мне, я ни в коей мере не собираюсь нумнискатерить! И не нонискаккекаки, и вы действительно должны этому дебрушили.

Джексон замахнулся на Эрума, но вовремя взял себя в руки. Неразумно бить инопланетян, если существует хоть какая-нибудь вероятность того, что они говорят правду. На Земле этого не любят. Ему могут срезать зарплату; если же по несчастливой случайности он убьет Эрума, его можно поздравить с шестью месяцами тюрьмы.

Но все же…

— Я выясню, лжете вы или нет! — завопил Джексон и стремглав выскочил из кабинета.

Он бродил почти час, смешавшись с толпой в трущобах Грас-Эс, тянущихся вдоль мрачного, зловонного Унгпердиса. Никто не обращал на него внимания. По внешности его можно было принять за наянца, так же как и любой наянец мог сойти за землянина.

На углу улиц Ниис и Да Джексон обнаружил веселый кабачок и зашел туда.

Внутри было тихо, одни мужчины. Джексон заказал местное пиво. Когда его подали, он сказал бармену:

— На днях со мной приключилась странная история.

— Да ну? — сказал бармен.

— В самом деле, — ответил Джексон. — Понимаете, собрался заключить очень крупную сделку, и потом в последнюю минуту меня попросили тромбрамктуланчирить, как это принято.

Он внимательно следил за реакцией бармена. На флегматичном лице наянца появилось легкое недоумение.

— Так почему вы этого не сделали? — спросил бармен.

— Вы хотите сказать, что вы бы на моем месте…

— Конечно, согласился бы. Черт побери, это же обычная катанприптиая, ведь так?

— Ну да, — сказал один из бездельников у стойки. — Конечно, если вы не заподозрили, что они пытались нумнискатерить.

— Нет, не думаю, что они пытались сделать что-нибудь подобное, — упавшим, безжизненным голосом проговорил Джексон. Он заплатил за выпивку и направился к выходу.

— Послушайте! — крикнул ему вдогонку бармен. — Вы уверены, что они не нонискаккекаки?

— Как знать, — сказал Джексон и, устало ссутулясь, вышел на улицу.

Джексон доверял своему природному чутью как в отношении языков, так и в отношении людей. А его интуиция говорила ему, что наянцы вели себя честно и не изощрялись перед ним во лжи. Эрум не изобретал новых слов специально, чтобы запутать его. Он и правда говорил на языке хон как умел.

Но если это было так, тогда хон был очень странным языком. В самом деле, это был совершенно эксцентричный язык. И то, что происходило с этим языком, не было просто курьезом, это было катастрофой.

5

Вечером Джексон снова взялся за работу. Он обнаружил дополнительный ряд исключений, о существовании которых не знал и даже не подозревал. Это была группа из двадцати девяти многозначных потенциаторов, которые сами по себе не несли никакой смысловой нагрузки. Однако другие слова в их присутствии приобретали множество сложных и противоречивых оттенков значений. Свойственный им вид потенциации зависел от их места в предложении.

Таким образом, когда Эрум попросил его «тромбрамктуланчирить, как это принято», он просто хотел, чтобы Джексон почтительно поклонился, что было частью обязательного ритуала. Надо было соединить руки за головой и покачиваться на каблуках. Это действие следовало производить с выражением определенного, однако сдержанного удовольствия, в соответствии со всей обстановкой, сообразуясь с состоянием своего желудка и нервов, а также согласно своим религиозным и этическим принципам, памятуя о небольших колебаниях настроения, связанных с изменениями температуры и влажности, и не забывая о таких достоинствах, как терпение и снисходительность.

Все это было вполне понятно. И все полностью противоречило тому, что Джексон уже знал о языке хон.

Это было даже более чем противоречиво: это было немыслимо, невозможно и не укладывалось ни в какие рамки. Все равно что увидеть в холодной Антарктике пальмы, на которых вдобавок растут не кокосы, а мускатный виноград.

Этого не могло быть — однако так оно и было.

Джексон проделал то, что от него требовалось. Когда он кончил тромбрамктуланчирить, как это принято, ему осталась только официальная церемония и после этого — несколько мелких формальностей.

Эрум уверил его, что все это очень просто, но Джексон подозревал, что так или иначе, а трудности у него будут.

Поэтому-то он и уделил подготовке целых три дня. Он усердно работал, чтобы в совершенстве овладеть двадцатью девятью потенциаторами-исключениями в их наиболее употребимых положениях и безошибочно определять, какой инициирующий эффект они оказывают в каждом из этих случаев.

К концу работы он устал как собака, а его показатель раздражимости поднялся до 97,3620 по Графхаймеру. Беспристрастный наблюдатель мог бы заметить зловещий блеск в его серо-голубых глазах.

Он был сыт по горло. Его мутило от языка хон и от всего наянского. Джексон испытывал головокружительное ощущение: чем больше он учил, тем меньше знал. В этом было что-то совершенно ненормальное.

— Хорошо, — сказал Джексон сам себе и всей Вселенной. — Я выучил наянский язык, я выучил множество совершенно необъяснимых исключений, и вдобавок к этому я выучил ряд дополнительных, еще более противоречивых исключений из исключений.

Джексон помолчал и очень тихо добавил:

— Я выучил исключительное количество исключений. В самом деле, если посмотреть со стороны, то можно подумать, будто в этом языке нет ничего, кроме исключений.

— Но это, — продолжал он, — совершенно невозможно, немыслимо и неприемлемо. Язык по воле Божьей и по самой сути своей систематичен, а это означает, что в нем должны быть какие-то правила. Только тогда люди смогут понимать друг друга. В том-то и смысл языка, таким он и должен быть. И если кто-то думает, что можно дурачиться с языком при Фреде К. Джексоне…

Тут Джексон замолчал и вытащил из кобуры бластер. Он проверил заряд, снял оружие с предохранителя и снова спрятал его.

— Не советую больше пороть галиматью при старине Джексоне, — пробормотал старина Джексон, — потому что у первого же мерзкого и лживого инопланетянина, который попробует это сделать, будет трехдюймовая дырка во лбу.

С этими словами Джексон зашагал назад в город. Голова у него шла кругом, но он был полон решимости. Его делом было отобрать планету у ее обитателей — причем законно, а для этого он должен понимать их язык. Вот почему так или иначе он добьется ясности. Или кого-нибудь прикончит.

Одно из двух. Что именно, сейчас ему было все равно.

Эрум ждал его в своем кабинете. С ним были мэр, председатель совета города, глава округа, два ольдермена и член правления бюджетной палаты. Все они улыбались — вежливо, хотя и несколько нервно. На буфете были выставлены крепкие напитки. В комнате царила атмосфера товарищества поневоле.

В целом все это выглядело так, будто в лице Джексона они приветствовали нового высокоуважаемого владельца собственности, украшение Факки. С инопланетянами такое иногда бывало: они делали хорошую мину при плохой игре, стараясь снискать милость землян, раз уж их победа была неизбежной.

— Ман, — сказал Эрум, радостно пожимая ему руку.

— И тебе того же, крошка, — ответил Джексон. Он понятия не имел, что означает это слово. Это его и не волновало. У него был большой выбор других наянских слов, и он был полон решимости довести дело до конца.

— Ман! — сказал мэр.

— Спасибо, папаша, — ответил Джексон.

— Ман! — заявили другие чиновники.

— Очень рад, ребята, что вы к этому так относитесь, — сказал Джексон. Он повернулся к Эруму. — Вот что, давай-ка закончим с этим делом, ладно?

— Ман-ман-ман, — ответил Эрум. — Ман, ман-ман.

Несколько секунд Джексон с изумлением смотрел на него. Потом он спросил, сдержанно и тихо:

— Эрум, малыш, что именно ты пытаешься мне сказать?

— Ман, ман, ман, — твердо заявил Эрум. — Ман, ман ман ман. Ман ман. — Он помолчал и несколько нервно спросил мэра: — Ман, ман?

— Ман… ман ман, — решительно ответил мэр, и другие чиновники закивали. Все они повернулись к Джексону.

— Ман, ман-ман? — с дрожью в голосе, но с достоинством спросил его Эрум.

Джексон потерял дар речи. Его лицо побагровело от гнева, а на шее начала биться большая голубая жилка. Он заставил себя говорить медленно и спокойно, но в его голосе слышалась бесконечная угроза.

— Грязная захудалая деревенщина, — сказал он, — что это, паршивцы, вы себе позволяете?

— Ман-ман? — спросил у Эрума мэр.

— Ман-ман, ман-ман-ман, — быстро ответил Эрум, делая жест непонимания.

— Лучше говорите внятно, — сказал Джексон. Голос его все еще был тихим, но вена на шее вздулась, как пожарный шланг под давлением.

— Ман! — быстро сказал один из ольдерменов главе округа.

— Ман ман-ман ман? — жалобно ответил глава округа, и на последнем слове его голос сорвался.

— Так не хотите нормально разговаривать, да?

— Ман! Ман-ман! — закричал мэр, и его лицо от страха стало мертвенно-бледным.

Остальные обернулись и тоже увидели, что Джексон вытащил бластер и прицелился в грудь Эрума.

— Кончайте ваши фокусы! — скомандовал Джексон. Вена на шее, казалось, душила его, как удав.

— Ман-ман-ман! — взмолился Эрум, падая на колени.

— Ман-ман-ман! — пронзительно вскричал мэр и, закатив глаза, упал в обморок.

— Вот сейчас ты у меня получишь, — сказал Эруму Джексон. Его палец на спусковом крючке побелел.

У Эрума стучали зубы, но ему удалось сдавленно прохрипеть: «Ман-ман-ман?» Потом его нервы сдали, и он стал ждать смерти с отвисшей челюстью и остекленевшим взором.

Курок сдвинулся с места, но внезапно Джексон отпустил палец и засунул бластер назад в кобуру.

— Ман, ман! — сумел выговорить Эрум.

— Заткнись! — оборвал его Джексон. Он отступил назад и свирепо посмотрел на съежившихся наянских чиновников.

Ах, как бы ему хотелось всех их уничтожить! Но этого он сделать не мог. Джексону пришлось в конце концов признать неприемлемую для него действительность.

Его мозг полиглота проанализировал то, что услышало его непогрешимое ухо лингвиста. В смятении он понял, что наянцы не разыгрывают его. Это был настоящий язык, а не бессмыслица.

Сейчас этот язык состоял из единственного слова «ман». Оно могло иметь самые разные значения, в зависимости от высоты тона и порядка слов, от их количества, от ударения, ритма и вида повтора, а также от сопровождающих жестов и выражения лица.

Язык, состоящий из бесконечных вариаций одного-единственного слова! Джексон не хотел верить этому, но он был слишком хорошим лингвистом, чтобы сомневаться в том, о чем ему говорили собственные чувства и опыт.

Конечно, он мог выучить этот язык.

Но во что он превратится к тому времени?

Джексон устало вздохнул и потер лицо. То, что случилось, было в некотором смысле неизбежным: ведь изменяются все языки. Но на Земле и на нескольких десятках миров, с которыми она установила контакты, этот процесс был относительно медленным.

На планете На это происходило быстро. Намного быстрее.

Язык хон менялся, как на Земле меняются моды, только еще быстрее. Он был так же изменчив, как цены, как погода. Он менялся бесконечно и беспрестанно, в соответствии с неведомыми правилами и незримыми принципами. Он менял свою форму, как меняет свои очертания снежная лавина. Рядом с ним английский язык казался неподвижным ледником.

Язык планеты На был точным, невероятным подобием реки Гераклита. «Нельзя дважды вступить в одну и ту же реку, — сказал Гераклит, — ведь в ней вечно текут другие воды».

Эти простые слова Гераклита как нельзя более точно определяли сущность языка планеты На.

Это было плохо. Но еще хуже было то, что наблюдатель вроде Джексона не мог даже надеяться зафиксировать или выделить хотя бы одно звено из динамично движущейся цепи терминов, составляющих этот язык. Ведь подобная попытка наблюдателя сама по себе была довольно грубым вмешательством в систему языка: она могла изменить эту систему и разрушить ее связи, тем самым вызывая в языке непредвиденные перемены. Вот почему, если из системы терминов выделить один, нарушатся их связи, и тогда само значение термина, согласно определению, будет ложным.

Сам факт подобных изменений делал недоступным как наблюдение за языком, так и выявление его закономерностей. Все попытки овладеть языком планеты На разбивались о его неопределимость. И Джексон понял, что воды реки Гераклита прямиком несут его в омут «индетерминизма» Гейзенберга[465]. Он был поражен, потрясен и смотрел на чиновников с чувством, похожим на благоговение.

— Вам это удалось, ребята, — сказал он им. — Вы побили систему. Старушка Земля и не заметила бы, как проглотила вас, и тут уж вы ничего бы не смогли поделать. Но у нас люди большие законники, а наш закон гласит, что любую сделку можно заключить только при одном условии: при уже налаженном общении.

— Ман? — вежливо спросил Эрум.

— Так что я думаю, друзья, это значит, что я оставлю вас в покое, — сказал Джексон. — По крайней мере, до тех пор, пока не отменят этот закон. Но, черт возьми, ведь передышка — это лучшее, чего только можно желать, не так ли?

— Ман ман, — нерешительно проговорил мэр.

— Ну, я пошел, — сказал Джексон. — Я за честную игру… Но если я когда-нибудь узнаю, что вы, наянцы, разыгрывали комедию… — Он не договорил. Не сказав больше ни слова, он повернулся и пошел к своей ракете.

Через полчаса он стартовал, а еще через пятнадцать минут лег на курс.

6

В кабинете Эрума чиновники наблюдали за кораблем Джексона, который сверкал, как комета, в темном вечернем небе. Он превратился в крошечную точку и пропал в необъятном космосе.

Некоторое время чиновники молчали; потом они повернулись и посмотрели друг на друга. Внезапно ни с того ни с сего они разразились смехом. Они хохотали все сильнее и сильнее, схватившись за бока, а по их щекам текли слезы.

Первым с истерией справился мэр. Взяв себя в руки, он сказал:

— Ман, ман, ман-ман.

Эта мысль мгновенно отрезвила остальных. Веселье стихло. С тревогой созерцали они далекое враждебное небо, и перед их глазами проходили события последних дней.

Наконец молодой Эрум спросил:

— Ман-ман? Ман-ман?

Несколько чиновников улыбнулись его наивности. И все же никто из них не смог ответить на этот простой, но жизненно важный вопрос. В самом деле, почему? Отважился ли кто-нибудь хотя бы предположить ответ?

Эта неопределенность не только не проливала света на прошлое, но и ставила под сомнение будущее. И если нельзя было дать правильного ответа на этот вопрос, то не иметь вообще никакого ответа было невыносимо.

Молчание затянулось, и губы молодого Эрума скривились в не по возрасту циничной усмешке. Он довольно грубо заявил:

— Ман! Ман-ман! Ман?

Его оскорбительные слова были продиктованы всего лишь поспешной жестокостью молодости; но такое заявление нельзя было оставить без внимания. И почтенный первый ольдермен выступил вперед, чтобы попробовать дать ответ.

— Ман ман, ман-ман, — сказал старик с обезоруживающей простотой. — Ман ман ман-ман? Ман ман-ман-ман. Ман ман ман: ман ман. Ман, ман ман ман-ман ман ман. Ман-ман? Ман ман ман ман!

Вера, прозвучавшая в этих словах, тронула Эрума до глубины души. Его глаза неожиданно наполнились слезами. Позабыв об условностях, он поднял лицо к небу, сжал руку в кулак и прокричал:

— Ман! Ман! Ман-ман!

Невозмутимо улыбаясь, старик ольдермен тихо прошептал:

— Ман-ман-ман, ман, ман-ман.

Как ни странно, эти слова и были правильным ответом на вопрос Эрума. Но эта удивительная правда была такой страшной, что, пожалуй, даже к лучшему, что, кроме них, никто ничего не слышал.

Раздвоение личности

Эверетт Бартолд застраховал свою жизнь. Но сперва он поднатаскался в страховом деле, уделив особое внимание разделам: «Нарушение договорных обязательств», «Умышленное искажение фактов», «Мошенничество во времени» и «Выплата страховых премий».

Прежде чем оформлять полис, Бартолд посоветовался с женой. У Мэвис Бартолд — худощавой, красивой, нервной женщины — повадки были вкрадчивые, кошачьи.

— Ничего не выйдет, — тотчас же заявила она.

— Дело верное, — возразил Бартолд.

— Тебя упрячут под замок, а ключ забросят подальше.

— Никогда в жизни. Все будет разыграно как по нотам, лишь бы ты не подвела.

— Меня привлекут как соучастницу, — сообразила жена. — Нет уж, уволь.

— Дорогая, насколько мне помнится, тебе давно нужно манто из натурального мексиканского эскарта.

Глаза Мэвис блеснули, супруг нащупал уязвимое место.

— И мне пришло в голову, — без нажима продолжал Бартолд, — что ты бы получила удовольствие от гардероба «Летти Дет», ожерелья из руумов, виллы на Венерианской Ривьере и…

— Хватит, дорогой!

Миссис Бартолд давно подозревала, что в этом тщедушном теле бьется отважное сердце. Бартолд был приземист, начинал лысеть, отнюдь не поражал красотой, глаза его кротко смотрели из-под роговых очков. Однако душе его впору было обитать в мускулистом теле какого-нибудь пирата.

Бартолд занялся последними приготовлениями. Он пошел в лавочку, где рекламировались одни товары, а продавались другие. Он оставил там несколько тысяч долларов и ушел, крепко сжимая в руке коричневый чемоданчик.

Бартолд сдал чемоданчик в камеру хранения, собрался с духом и предстал перед служащими корпорации «Межвременная Страховка».

Целый день его выстукивали и выслушивали врачи. Он заполнил кучу бланков, и, наконец, его привели в кабинет окружного директора мистера Гринза.

Гринз оказался рослым приветливым человеком. Он быстро прочел заявление Бартолда и кивнул.

— Отлично, отлично, — сказал он. — Все как будто в порядке.

— Кажется, да, — ответил Бартолд, несколько месяцев подряд изучавший стандартный бланк фирмы.

— Выписываем полис на страхование жизни, — пояснил мистер Гринз. — Длительность жизни измеряется исключительно в единицах субъективного физиологического времени. Полис служит гарантией на протяжении 1000 лет по обе стороны Настоящего. Но не дальше.

— Мне и в голову не пришло бы забраться дальше, — вставил Бартолд.

— И в полисе имеется известная статья о раздвоении личности. Понятны ли вам ее условия и смысл?

— Пожалуй, — ответил Бартолд, затвердивший эту статью слово в слово.

— Значит, все в порядке. Распишитесь вот здесь. И здесь. Спасибо, сэр.

Бартолд вернулся на службу — он заведовал сбытом в компании «Алпро Мэньюфэкчеринг» (игрушки для детей любого возраста) — и тут же во всеуслышание заявил, что намерен незамедлительно заняться сбытом в Прошлом.

— Слабовато у нас с реализацией во времени, — сказал он. — Поеду-ка я сам в Прошлое, лично налажу там сбыт.

— Чудесно! — вскричал директор компании «Алпро», мистер Карлайл. — Я уже давненько об этом подумываю, Эверетт.

— Знаю, что подумываете, мистер Карлайл. Ну а я, сэр, принял решение совсем недавно. «Поезжай-ка сам, — сказал я себе, — да погляди, что там происходит». Я все приготовил и готов ехать хоть сейчас.

Мистер Карлайл похлопал его по плечу.

— Вы лучший заведующий сбытом из всех, кто служил когда-либо в «Алпро», Эверетт. Очень рад, что вы приняли такое решение. Да, между прочим, — мистер Карлайл лукаво усмехнулся. — Есть у меня адресок в Канзас-сити 1895 года, может быть, он вас заинтересует. Нынче таких уже не повстречаешь. А в Сан-Франциско 1850 года я знаю одну…

— Нет, спасибо, сэр.

— Чисто по-деловому, а, Эверетт?

— Да, сэр, — ответил Бартолд с добродетельной улыбкой. — Чисто по-деловому.

Вертолетом Бартолд добрался до центрального выставочного зала фирмы «Темпорал Моторс» и приобрел флипер класса «А».

— Вы не пожалеете, сэр, — говорил продавец, снимая ярлык с поблескивающей машины. — Мощная штучка! Двойной импеллер, регулируемая прицельная высадка в любом году. Никакой опасности стазиса.

— Прекрасно, — сказал Бартолд. — Значит, можно садиться.

— Конечно, сэр. Темпорометр стоит на нуле, он будет регистрировать ваши маршруты во времени. Вот список запретных временных зон. Проникновение в запретную зону карается по всей строгости федерального закона. На темпорометре будет зафиксировано даже самое кратковременное пребывание в запретной зоне.

Бартолд забеспокоился. Продавец, конечно, ничего не подозревает. Но с какой стати он все время разглагольствует о запретах и нарушениях?

— По инструкции, я должен разъяснить вам закон, — жизнерадостно продолжал продавец. — А еще, сэр, предельная дальность путешествия во времени — тысяча лет. Путешествия на большее расстояние дозволяются лишь с письменного разрешения Государственного Департамента.

Бартолд принужденно улыбнулся, пожал продавцу руку, сел в машину и нажал кнопку «старт».

Его окутало серое небытие. Бартолд думал о мелькающих мимо годах — бесформенных и бесконечных, о серых мирах, о серой Вселенной…

Однако философствовать было некогда. Бартолд открыл коричневый чемоданчик и вынул оттуда стопку бумажных листов с машинописным текстом. Бумаги, составленные неким агентством частного сыска времени, содержали всеобщую историю рода Бартолдов вплоть до родоначальника.

Бартолду нужен был Бартолд. Но не всякий. Нужен был мужчина лет 38, холостой, не поддерживающий связи с родней, не имеющий ни близких друзей, ни ответственной работы. А самое лучшее — вовсе никакой работы.

Нужен был такой Бартолд, которого никто бы не хватился и не стал бы разыскивать, если бы он вдруг исчез.

В роду Бартолдов почти все мужчины в возрасте 38 лет были женаты. Некоторые не дожили до этих лет. У тех немногих, что остались живыми и холостыми, были добрые друзья и любящие родственники.

Оставшиеся после отбора кандидатуры можно было пересчитать по пальцам. Бартолд ехал проверить эти кандидатуры в надежде отыскать подходящую…

Серая мгла расступилась. Бартолд увидел булыжную мостовую. Мимо прогромыхал чудной автомобиль на неимоверно высоких колесах; за рулем сидел человек в соломенной шляпе.

Бартолд высадился в Нью-Йорке 1912 года.

Первым в списке значился Джек Бартолд, прозванный друзьями «Джеки-Бык», — бродячий печатник с рыскающими глазами и зудом в ногах. В 1902 году Джек бросил жену с тремя детьми и вернуться к семье не собирался. Бартолд смело мог считать его холостым. Он кочевал из типографии в типографию, нигде не задерживаясь подолгу. Теперь, в 38 лет, он работал где-то в Нью-Йорке.

Бартолд начал с района Бэттери. В одиннадцатой по счету типографии на Уотер-стрит он разыскал нужного человека.

— Вам Джека Бартолда? — переспросил старенький метранпаж. — Конечно, он в цехе. Эй, Джек! К тебе приятель!

У Бартолда зачастил пульс. Из темных закоулков типографии к нему направился человек. Он хмуро подошел вплотную.

— Я Джек Бартолд, — сказал он. — Тебе чего?

Бартолд поглядел на родича и грустно покачал головой. Этот Бартолд явно непригоден.

— Ничего, — ответил он. — Ровным счетом ничего.

Он круто повернулся и ушел из типографии.

Джеки-Бык, который при росте пять футов восемь дюймов весил двести девяносто фунтов, почесал в затылке.

— Какого дьявола, что это значит? — спросил он.

Эверетт Бартолд вернулся в машину и задал ей новый маршрут. «Очень жаль, — подытожил он мысленно, — но разжиревший Бартолд не вписывается в мои планы».

Следующая остановка была сделана в Мемфисе 1869 года. Одетый в подобающий костюм, Бартолд отправился в отель «Дикси Белл» и спросил у дежурного, как повидать Бена Бартолдера.

— Да как вам сказать, сэр, — ответил старик-дежурный, — ключ у меня, значит, его, стало быть, нет. Может, найдете его в салуне, тут на углу, в компании таких же никудышных людишек!

Бартолд проглотил оскорбление и двинулся в салун.

Вечер только начинался, но газовый свет уже пылал вовсю. Кто-то бренчал на банджо, у бара за стойкой красного дерева не было ни одного свободного места.

Бартолд сразу узнал того, кого искал. Бена Бартолдера он ни с кем не мог бы спутать.

Тот был точной копией Эверетта Бартолда.

А за этой-то жизненно важной особенностью и охотился Бартолд.

— Мистер Бартолдер, — сказал он, — нельзя ли нам перекинуться словечком с глазу на глаз?

— Почему бы нет? — ответил Бен Бартолдер.

Бартолд отвел его к свободному столику. Родственник уселся напротив и устремил на Бартолда внимательный взгляд.

— Сэр, — сказал Бен, — между нами имеется поразительное сходство.

— Воистину, — согласился Бартолд. — Это одна из причин моего появления.

— Есть и другие?

— Сейчас к ним перейдем. Не хотите ли выпить?

Бартолд заказал спиртного и подметил, что Бен держит правую руку под столом, на коленях. Бартолд заподозрил, что рука сжимает пистолет. Время такое, что северянам приходится быть начеку.

Когда подали выпивку, Бартолд сказал:

— Будем говорить без обиняков. Вас не привлекает крупное состояние?

— Кого оно не привлекает?

— Даже если ради него надо совершить долгий и трудный путь?

— Я приехал сюда из Чикаго, — сказал Бен, — и могу прокатиться еще дальше.

— А если дойдет до того, чтобы нарушить кое-какие законы?

— Вы убедитесь, сэр, что Бен Бартолдер готов на все, была бы ему выгода.

— Есть где-нибудь место, где нам наверняка не помешают?

— Мой номер в отеле.

— Так пойдемте.

Собеседники встали. Бартолд посмотрел на правую руку Бена и ахнул.

У Бенджамина Бартолдера не было кисти правой руки.

— Потерял под Виксбургом, — объяснил Бен, перехватив потрясенный взгляд Бартолда. — Но ничего. С любым готов драться, один на один одолею его левой рукой и обрубком правой.

— Ничуть не сомневаюсь, — растерянно откликнулся Бартолд. — Восхищен вашим мужеством, сэр. Подождите меня здесь. Я… я сейчас вернусь.

Бартолд стремительно проскочил сквозь входной турникет салуна и сразу бросился к флиперу.

Калека не вписывался в его планы.

Бартолд перенесся в Пруссию 1676 года. Располагая привитым под гипнозом знанием немецкого языка и одеждой соответствующего фасона, он бродил по пустынным улицам Кенигсберга в поисках Ганса Берталера.

Стоял полдень, но улицы были диковинно, до жути безлюдны. Бартолд все шел да шел, и в конце концов повстречался с монахом.

— Берталер? — призадумался монах. — А-а, вы о старике Отто-портном! Он теперь живет в Равенсбрюке, добрый господин.

— Это, наверное, отец, — возразил Бартолд. — А я ищу сына, Ганса Берталера.

— Ганса… Конечно! — Монах энергично закивал, потом метнул на Бартолда ехидный взгляд. — А вы уверены, что вам нужен именно он?

— Совершенно уверен, — сказал Бартолд.

— Вы найдете его у собора, — ответил монах. — Пойдемте, я и сам туда направляюсь.

Бартолд последовал за монахом. Берталер был наемным солдатом, воевал по всей Европе. Таких у собора не найдешь… Разве что, подумал Бартолд, сгоряча ударился в религию…

— Вот и пришли, господин, — сказал монах, останавливаясь перед благородным, устремленным ввысь зданием. — А вот и Ганс Берталер.

Бартолд увидел на ступенях собора человека в лохмотьях. Рядом лежала бесформенная шляпа, а в шляпе — два медяка и хлебная корка.

— Нищий, — брезгливо пробормотал Бартолд. — Но все же, не исключено…

Он пригляделся внимательнее и заметил пустые, бессмысленные глаза, отвисшую челюсть, подергивающиеся губы.

— Душераздирающее зрелище, — сказал монах. — В битве со шведами Ганса Берталера ранило в голову, и с тех пор он так и не пришел в себя.

Бартолд кивнул, оглянулся на пустынную соборную площадь, на безлюдные улицы.

— А где все? — спросил он.

— Да неужто вы не знаете, господин? Все бежали из Кенигсберга, кроме него да меня. Ведь здесь Великая Чума!

Бартолд в ужасе отшатнулся и побежал по пустынным улицам назад, к флиперу, антибиотикам и любому другому году.

Предчувствуя неотвратимый крах, промчался Бартолд сквозь годы в Лондон конца XVI века. И в таверне «Медвежонок», что близ Грейт-Хергфорд Кросса, осведомился о некоем Томасе Бартале.

— Это зачем же вам понадобился Бартал? — спросил трактирщик на таком варварском наречии, что Бартолд с трудом понял смысл вопроса.

— У меня к нему дело, — ответил Бартолд на гипноусвоенном староанглийском языке.

— Быть того не может! — Трактирщик смерил взглядом Бартолда, оценил кружевную пену брыжжей. — Да неужели вы не шутите?

Посетители обступили Бартолда, не выпуская из рук оловянных кружек, и на фоне лохмотьев он разглядел блеск смертоносного металла.

— Фискал, а?

— Какого шута здесь делать фискалу?

— Может, слабоумный?

— Безусловно, иначе не пришел бы сюда один.

— И просит, чтобы мы выдали ему беднягу Тома!

Трактирщик с ухмылкой наблюдал за тем, как толпа оборванцев надвигается на Бартолда, как оловянные кружки вот-вот будут пущены в ход вместо палиц. Бартолда прижали к стене.

— Я не фискал! — воскликнул он.

— Бабушке своей расскажи!

Тяжелая кружка грохнулась о дубовую панель у него над головой.

Бартолда осенило: он сдернул с головы шляпу, разукрашенную перьями.

— Посмотрите на меня!

Оборванцы уставились на него во все глаза.

— Ну вылитый Том Бартал! — охнул кто-то.

— Но Том ведь даже не заикался, что у него есть брат! — заметил другой.

— Мы близнецы, — поспешно разъяснил Бартолд. — Нас разлучили, едва мы появились на свет. Лишь месяц назад я узнал, что у меня есть брат-близнец. И вот я здесь, чтобы познакомиться с ним.

Для Англии XVI века история была вполне правдоподобная, да и сходства не приходилось отрицать. Бартолда усадили за стол и поставили перед ним кружку с элем.

— Ты опоздал, парень, — сказал ему дряхлый одноглазый нищий. — Отменно он работал, лихой был гарцовщик…

Бартолд вспомнил, что так в старину называли конокрадов.

— …но его схватили в Эйлсбери, и пытали его, и судили вместе с пиратами, и, что еще хуже, признали виновным.

— Какой же у него приговор? — спросил Бартолд.

— Суровый, — сказал коренастый вор. — Сегодня его повесят на Рынке Строптивых.

На мгновение Бартолд замер. Потом спросил:

— А брат действительно похож на меня?

— Как две капли воды! — вскричал трактирщик. — Удивления достойно, прямо глазам не верится. Тот же лик, тот же рост, тот же вес — все одинаковое!

Остальные закивали в знак согласия. И Бартолд, столь близкий к цели, решил идти ва-банк. Во что бы то ни стало ему нужен был Том Бартал!

— Слушайте меня внимательно, друзья, — сказал он. — Вы ведь не очень-то любите фискалов и законы Лондона, правда? А я во Франции слыву богачом, большим богачом. Хотите отправиться туда вместе со мной и жить, как бароны? Тише, тише, — я не сомневаюсь, что хотите. Что ж, это можно, друзья. Но надо взять и моего брата.

— Это как же? — удивился плечистый лудильщик. — Его же сегодня повесят!

— Разве вы не мужчины? — сказал Бартолд. — Разве вы не вооружены? Разве не пойдете на риск ради богатства и привольной жизни?

…На Рынке Строптивых собралась сравнительно небольшая кучка зевак, ибо казнь была мелкая и незначительная. Но все же хоть какое-то развлечение, и люди азартно улюлюкали, когда повозка с приговоренным прогромыхала по булыжной мостовой и остановилась у подножья виселицы.

Палач уже взошел на помост, уже окинул толпу взглядом сквозь прорези в черной маске, и теперь проверял прочность веревки. Два констебля провели Тома Бартала вверх по ступенькам, подвели к палачу, протянули руки к веревке…

Бартолд, разинув рот, смотрел на осужденного. Бартал был похож на Бартолда точь-в-точь, если не считать одной мелочи.

Щеки и лоб у Бартала были изрыты оспинами.

— Самое время нападать, — сказал трактирщик. — Вы готовы, сэр? Сэр! Эй!

Он обернулся через плечо и увидел, что шляпа с перьями скрывается из виду в переулке.

В глубокой меланхолии возвращался Эверетт Бартолд к флиперу. Рябой никак не вписался бы в его планы.

Все понапрасну — ни одного пригодного Бартолда. Теперь он приближался к тысячелетнему барьеру.

Дальше забираться нельзя… Во всяком случае, по закону.

Но не может он вернуться с пустыми руками, да и не желает.

Есть же где-то во времени какой-нибудь Бартолд, пригодный для дела!

Он раскрыл коричневый чемоданчик и вынул оттуда маленький тяжелый аппарат. Там, в Настоящем времени, Бартолд выложил за него несколько тысяч долларов.

Он старательно наладил аппарат и подключил к темпорометру.

Теперь Бартолд волен странствовать во времени, где заблагорассудится — хоть среди неандертальцев. Темпорометр этого не отметит.

На какой-то миг Бартолду захотелось отказаться от своей затеи, вернуться к безопасности, к жене, к работе. Уж очень это страшно — ринуться через грань тысячелетия…

Он прибыл в Англию 662 года, к окрестностям древней крепости Мейден-Касл. Флипер он спрятал в лесной чаще, а сам в простом одеянии из грубого холста направился к крепости.

Он обогнал двоих голых по пояс путников, что-то распевающих по-латыни. Тот, что шел сзади, хлестал переднего кожаной плетью. А потом они поменялись местами, даже не сбившись с ритма ударов.

— Прошу прощения, сэры…

Но путники даже не удостоили его взглядом.

Бартолд зашагал дальше, утерев пот со лба. Немного погодя он поравнялся с человеком в накидке, с арфой на одном боку и мечом на другом.

— Сэр, — обратился к нему Бартолд, — не знаете ли, где мне разыскать родича, на днях прибывшего сюда? Звать его Коннор Лох мак Байртр.

— Знаю, — ответил незнакомец.

— Где? — спросил Бартолд.

— Перед тобой, — ответил незнакомец. Он мгновенно отступил на шаг, сбросил арфу на траву и выхватил меч из ножен.

Бартолд смотрел на Байртра как зачарованный. Под длинными волосами он увидел точную и несомненную копию собственной физиономии.

Наконец-то кандидатура найдена!

Однако кандидатура явно не намеревалась вступать в сотрудничество. Медленно наступая с мечом наголо, Байртр приказал:

— Сгинь, демон, иначе разрублю на куски!

— Я не демон! — обиделся Бартолд. — Я твой родич!

— Лжешь, — непреклонно заявил Байртр. — Я долго странствовал по свету, это верно, и давненько не был дома. Однако я наперечет помню всех членов семьи. Ты не из них. Значит, ты демон, а обличье мое принял в колдовских целях.

— Погоди! — взмолился Бартолд. — Ты никогда не задумывался о будущем?

— О будущем?

— Да, о будущем!

— Слыхал я о том чудном времени, хоть сам и живу только сегодняшним днем, — проговорил Байртр и медленно опустил меч. — Знавал я одного чужеземца, трезвый он называл себя корнуэльцем, а пьяный — фоторепортером из «Лайфа». Ходит, бывало, повсюду, щелкает какой-то игрушкой да что-то себе под нос бормочет. Накачаешь его медом — он и расскажет тебе про облик грядущего.

— Вот и я оттуда, — сказал Бартолд. — Я твой дальний родич из будущего. А прибыл я для того, чтобы предложить тебе несметное богатство!

Байртр проворно сунул меч в ножны.

— Это весьма любезно с твоей стороны, родич, — сказал он вежливо.

— Иди со мной, — распорядился Бартолд и повел его к флиперу.

В коричневом чемоданчике лежало все необходимое. Бартолд лишил Байртра сознания с помощью микрошприца. Затем, приставив ко лбу Байртра электроды, гипнотически привил ему краткий курс всемирной истории, достаточное знание английского языка и некоторые представления об американских обычаях.

Гипнообучение длилось почти двое суток. Тем временем Бартолд специальным аппаратом пересадил кожу со своих пальцев на пальцы Байртра. Теперь отпечатки у обоих стали идентичны.

Затем, то и дело сверяясь со списком, Бартолд наделил Байртра кое-какими недостающими особыми приметами и избавил его от кое-каких излишних. Процесс электролиза скомпенсировал то обстоятельство, что Бартолд начинал лысеть, а его родич — нет.

Когда все было закончено, Байртр застонал, схватился за свою гипнофаршированную голову и сказал на современном английском языке:

— Ну и ну! Чем это ты меня оглушил?

— Не тревожься, — ответил Бартолд. — Займемся-ка делом.

Он вкратце изложил свой план обогащения за счет корпорации «Межвременная Страховка».

— А там и вправду заплатят? — спросил Байртр.

— Заплатят, если не смогут оспорить претензию.

— И такие огромные деньги?

— Да. Я проверял заранее. Страховая премия за раздвоение личности фантастически высока.

— Этого я по-прежнему не понимаю, — сказал Байртр. — Что такое раздвоение личности?

— Так бывает, — объяснил Бартолд, — если путешественник в Прошлое пересек зеркальную трещину в фактуре времени. Это случается чрезвычайно редко. Но уж когда случается… В Прошлое, сам понимаешь, отправлялся один, а вернулись два абсолютно одинаковых человека. Каждый считает, что он-то и есть подлинный, первоначальный, что только ему принадлежит право на собственность, службу, жену и так далее. Кто-то один должен отречься от всех прав и отправиться жить в Прошлое. Другой остается в родном времени, но живет в вечном страхе, с вечной тревогой и чувством вины.

— Гм, — Байртр задумался. — И часто оно случалось, это самое раздвоение?

— За всю историю путешествий во времени — раз десять, не больше. Есть меры предосторожности: принято держаться подальше от Узлов Парадокса и соблюдать тысячелетнее ограничение.

— Ты заехал дальше, чем на тысячу лет, — вставил Байртр.

— Я пошел на риск и выиграл.

— С такими деньгами я мог бы стать бароном, — мечтательно проговорил Байртр. — А в Ирландии, пожалуй, даже королем! Я к тебе присоединяюсь.

— Прекрасно. Распишись вот здесь.

— А что это? — спросил Байртр, хмуро поглядев на казенного вида бумагу, подсунутую Бартолдом.

— Всего-навсего обязательство: получив с «Межвременной Страховки» должную компенсацию, ты тотчас же вернешься в Прошлое, в любую эпоху по собственному усмотрению, и откажешься от всех и всяческих прав на Настоящее. Подпишись «Эверетт Бартолд». Дату я проставлю попозже.

— Ты все предусмотрел, а? — вздохнул Байртр.

— Старался уберечь себя от досадных неожиданностей. Мы отправляемся на мою родину, в мою эпоху, и я намерен там и остаться. Пошли. Тебе надо постричься и вообще привести себя в порядок.

Рука об руку двойники зашагали к флиперу.

Открыв дверь, Мэвис пронзительно вскрикнула, всплеснула руками и упала в обморок.

Позднее, когда мужья привели ее в чувство, она в какой-то степени овладела собой.

— Получилось, Эверетт! — сказала она. — Эверетт!

— Это я, — отозвался Эверетт. — Познакомься с моим родичем Коннором Лох мак Байртром.

— Невероятно! — вскричала миссис Бартолд.

— Значит, мы похожи? — спросил ее супруг.

— Неразличимо! Просто неразличимо!

— Отныне и присно, — повелел Бартолд, — считай нас обоих Эвереттом Бартолдом. За тобой будут следить сыщики и следователи страховой фирмы. Помни: твоим супругом может быть любой из нас или оба вместе. Обращайся с нами совершенно одинаково.

— Как хочешь, дорогой, — с напускной застенчивостью проворковала Мэвис.

— Разумеется, кроме того… то есть кроме как в сфере… сфере… черт возьми, Мэвис, неужели ты сама не разбираешься, кто из нас — я?

— Конечно, разбираюсь, милый, — проворковала Мэвис. — Жена везде узнает своего мужа.

С приходом двух Эвереттов Бартолдов в помещении «Межвременной Страховки» воцарились ужас, смятение, страх и бестолковая лихорадка телефонных звонков.

— Первый случай подобного рода за пятнадцать лет, — сообщил мистер Гринз. — О господи! Вы, конечно, согласны на детальный осмотр?

Их ощупывали и мяли врачи. Врачи обнаружили расхождения, каковые скрупулезно перечислили, обозначив их длинными латинскими терминами. Однако все эти расхождения не выходили из нормального диапазона отклонений, какие бывают у темпоральных двойников.

Инженерно-технические работники «Межвременной Страховки» выверили темпорометр, установленный на флипере. Они осмотрели приборы управления — на них были заданы эпохи: Настоящее, 1912, 1869, 1676 и 1595. На перфоленте был пробит и 662 год — год запретный, — но, как показывал темпорометр, эта команда не была исполнена. Бартолд объяснил, что случайно задел не те кнопки, а потом счел за благо оставить все как есть.

Подозрительно, но не дает оснований отказать в выплате премии.

Мистер Гринз предложил компромиссное решение, которое оба Бартолда отвергли. Он предложил два других, которые постигла та же участь.

Последняя беседа состоялась в кабинете Гринза. Два Бартолда расселись по обе стороны письменного стола, и вид у них был такой, будто вся эта история им наскучила.

— Хоть убейте, не понимаю, — сказал Гринз. — Для эпох, по которым перемещались вы, сэр, и вы, сэр, вероятность попадания в зеркальную трещину составляет примерно одну миллионную!

— Видимо, эта одна миллионная себя и показала, — заметил Бартолд, а Байртр кивнул.

— Но как-то все кажется не… ну да ладно, чему быть, того не миновать. Вы уладили вопрос о своем дальнейшем сосуществовании?

Бартолд протянул Гринзу документ, подписанный Байртром еще в 662 году.

— Отбудет он, незамедлительно после получения компенсации.

— Вас это устраивает, сэр? — обратился Гринз к Байртру.

— Еще бы, — ответил Байртр. — Все равно, мне здесь не по нутру.

— То есть как это, сэр?

— Я хочу сказать, — заторопился Байртр, — мне всегда хотелось оторваться от общества, знаете, такая у меня затаенная мечта — жить в укромном месте, на природе, среди простых людей и так далее…

— Понятно, — с сомнением в голосе произнес мистер Гринз. — А вы разделяете эти чувства, сэр? — обратился он к Бартолду.

— Безусловно, — категорически заявил Бартолд. — У меня точно те же затаенные мечты. Но кто-то из нас вынужден остаться — из чувства долга, знаете ли, — так вот, остаться согласился я.

— Понятно, — повторил Гринз, хоть тоном он ясно показывал, что ему решительно ничего не понятно. — Гм. Хорошо. Вам сейчас выписывают чеки — вам, сэр, и вам, сэр. Можете получить завтра же с утра… Конечно, если до тех пор нам не представят доказательств вашей недобросовестности.

Бартолд схватил Байртра за руку и потащил к вертолету-автомату, причем сознательно не сел в первый же свободный.

Он нажал клавишу управления, потом посмотрел назад — нет ли погони. Потом обшарил кабину вертолета, проверяя, нет ли скрытой кинокамеры или звукозаписывающей аппаратуры. И лишь после этого заговорил с Байртром.

— Ты безнадежный кретин! Эта шуточка может обойтись нам в целое состояние! Гринз, несомненно, держит нас теперь под наблюдением. Если заметят хоть что-нибудь — что-нибудь опровергающее наши права на премию, — это будет значить Каторжный Планетоид.

— Нам надо держаться начеку, — здраво рассудил Байртр.

— Рад, что ты это понимаешь, — отозвался Бартолд. — Вечером поиграем в картишки, поболтаем, попьем кофе и вообще все проделаем так, будто мы оба — Бартолды. Утром я поеду за чеками.

— Годится, — согласился Байртр. — С удовольствием вернусь. Не понимаю, как ты тут терпишь вокруг себя сталь и камень. Нет уж, я — в Ирландию. Стану ирландским королем!

— Не загадывай, рано еще.

Бартолд отпер дверь, и они вошли в дом.

— Здравствуй, милый, — произнесла Мэвис, глядя в пространство между ними.

— Ты уверяла, что всегда узнаешь меня, — сухо прокомментировал Бартолд.

— Конечно, узнаю, дорогой! — Мэвис одарила его нежной улыбкой. — Просто мне не хотелось обижать бедного мистера Байртра. Тебе кто-то звонил, милый. И еще позвонят. Котик, я тут проглядывала рекламные объявления о мехе эскаргов. Полярный марсианский эскарг чуть дороже простого канального, но…

— Кто-то звонил? — перебил ее Бартолд. — Кто же?

— Не назвался. Зато он гораздо прочнее, и мех отличается радужным блеском, исключительно…

— Мэвис! Что ему было нужно?

— Что-то такое в связи с раздвоением личности, — ответила жена. — Но там ведь все улажено, не правда ли?

— Ничего не улажено, пока у меня на руках нет чека, — обозлился Бартолд. — А теперь повтори слово в слово, что он тебе сказал.

— Да сказал, что звонит насчет твоей так называемой претензии к корпорации «Межвременная Страховка»…

— Так называемой? Прямо сказал «так называемой»?

— Слово в слово. Так называемой претензии к корпорации «Межвременная Страховка». Сказал, что непременно должен переговорить с тобой, и срочно, до наступления утра.

Бартолд почернел.

— И он сказал, что перезвонит попозже?

— Он сказал, что явится лично.

— Что такое? — всполошился Байртр. — Что это значит? Не иначе как страховой сыщик!

— Вот именно, — подхватил Бартолд. — По-видимому, он напал на какой-то след.

В дверь позвонили.

— Открывай, Бартолд! — прогремел чей-то голос. — Не пытайся увильнуть!

— Нельзя ли его умертвить? — осведомился Байртр.

— Слишком сложно! Идем! Через черный ход!

— Но зачем?

— Там стоит флипер. Бежим в Прошлое! Неужто не понимаешь? Будь у него в руках полновесные доказательства, он бы давно передал их корпорации. Значит, он только подозревает. Может быть, надеется расколоть нас своими вопросами. Если не попадаться ему на глаза до утра, то мы в безопасности!

— А как же я? — всхлипнула Мэвис.

— Заморочь ему голову, — отмахнулся от нее Бартолд и поволок Байртра через черный ход к флиперу.

Черт возьми! Инженеры и техники страховой компании изъяли из машины темпорометр.

Все пропало! Без темпорометра флипер недвижим. На какой-то миг Бартолд обезумел от страха, но тут же взял себя в руки и решил, что надо как-то выпутываться.

На приборах оставался фиксированный маршрут. Настоящее время и годы 1912, 1869, 1676, 1595 и 662. Поэтому даже без темпорометра во все эти эпохи можно попасть, управляя флипером вручную.

Бартолд быстро нажал кнопку «1912» и взялся за рычаги управления. До него донесся вопль жены. И крик незнакомца.

— Стой! Стой, тебе говорят! — кричал незнакомец.

И флипер ринулся в путь сквозь годы.

Бартолд с Байртром пошли в салун, заказали по кружке пива (десять центов за кружку) и налегли на бесплатную закуску.

— Чертов сыщик, и надо же ему было совать нос куда не просят, — пробормотал Бартолд. — Ну, теперь-то мы от него оторвались. Придется уплатить солидный штраф за вождение флипера без темпорометра. Но теперь это мне по карману.

— Для меня все это чересчур стремительно, — пожаловался Байртр. Он покачал головой и пожал плечами. — Я только хотел спросить, каким образом бегство в Прошлое поможет нам получить завтра утром чеки в твоем Настоящем. Но теперь я и сам догадался.

— Конечно. Считается-то объективное время. Если скроемся в Прошлом часов на двенадцать, то прибудем в мою эпоху через двенадцать часов после отправления. Так исключается возможность накладки — прибытия в самый миг отправления или даже раньше. Обычные правила движения.

— А где мы сейчас?

— В Нью-Йорке 1912 года. Довольно занятная эпоха.

— Я хочу домой. А что это за люди в синем?

— Полисмены, — ответил Бартолд. — Они, по-видимому, кого-то разыскивают.

В салун вошли два усатых полисмена, а за ними следом — необычайно толстый человек в одежде, заляпанной типографской краской.

— Вот они! — взревел Джеки-Бык Бартолд. — Хватайте этих близнецов, начальники!

— В чем дело? — осведомился Эверетт Бартолд.

— Это ваш экипаж стоит на улице?

— Да, сэр, но…

— Все ясно. У меня ордер на арест вас обоих. Так и сказано — «в сверкающем новом экипаже». И вознаграждение обещано, кругленькая сумма.

— Этот малый заявился прямехонько ко мне, — сказал Джеки-Бык. — Я ему говорю, дескать, рад буду помочь… а надо бы дать ему раза, интригану вшивому, сукину…

— Начальники, — всполошился Бартолд, — мы ни в чем не виноваты!

— В таком случае, вам нечего опасаться. А теперь следуйте за мной.

Бартолд увернулся от полисмена, огрел Джеки-Быка по физиономии и выскочил на улицу. Байртр отдавил каблуком ногу одному полисмену, другого стукнул под ложечку, отпихнул в сторону Джеки-Быка и устремился вслед за Бартолдом.

Они прыгнули во флипер, и Бартолд нажал кнопку «1869».

Флипер спрятали на извозчичьем дворе и пошли в близлежащий парк. Расстегнули рубашки и разлеглись на травке.

— Откуда сыщику известен наш маршрут? — спросил Байртр.

— Сыщик знает, что у нас нет темпорометра, поэтому нам доступны только эти годы.

— Значит, и здесь опасно, — заключил Байртр. — Возможно, он нас ищет.

— Возможно, — устало согласился Бартолд. — Но ведь он нас пока не нашел! Еще несколько часов — и мы в безопасности.

— Вы убеждены в этом, джентльмены? — раздался вкрадчивый голос.

Бартолд поднял голову и увидел Бена Бартолдера, а в левой, здоровой руке у него — маленький пистолет.

— Значит, и вам он предлагал вознаграждение! — воскликнул Бартолд.

— Еще как предлагал! И это, смею вас уверить, было весьма заманчивое предложение. Но меня оно не волнует.

— Не волнует? — переспросил Байртр.

— Ничуть. Меня волнует только один вопрос. Я бы хотел знать, кто из вас оставил меня с носом вчера вечером в салуне?

Бартолд и Байртр посмотрели друг на друга, потом на Бена Бартолдера.

— Никто не смеет безнаказанно оскорблять Бена Бартолдера. Пусть у меня всего одна рука, я потягаюсь с любым двуруким! Так вот, мне нужен тот, вчерашний. А другой пусть уйдет с миром.

Бартолд и Байртр встали. Бартолдер отошел назад, так, чтобы оба оставались под прицелом.

— Который из вас, джентльмены? Я не из терпеливых.

Он стоял перед ними, вызывающе покачиваясь на носках, злобный и ядовитый, как гремучая змея.

Бартолд в отчаянии только удивлялся, отчего Бен Бартолдер еще не выстрелил, отчего просто-напросто не уложил их обоих.

Но потом решил эту загадку и тотчас же разработал единственно возможный план действий.

— Эверетт, — окликнул он Байртра.

— Что, Эверетт? — отозвался тот.

— Сейчас мы повернемся к нему спиной и направимся к флиперу.

— А пистолет?

— Он не станет стрелять. Ты идешь?

— Иду, — процедил Байртр сквозь зубы.

— Стой! — заорал Бен Бартолдер. — Стой, стрелять буду!

— А вот не будешь! — огрызнулся Бартолд на ходу. Они успели выйти в переулок и приближались к цели.

— Не буду? Думаешь, побоюсь?

— Не в этом дело, — разъяснил Бартолд, подходя к флиперу. — Просто у тебя не такой характер, чтобы застрелить совершенно невинного человека. А ведь один из нас невиновен!

— Плевать! — взвыл Бартолдер. — Который из вас? Признайся, трус несчастный! Который? Вызываю на честный бой. Признайтесь, иначе обоих пристрелю на месте!

— А что скажут ребята? — парировал Бартолд. — Скажут, что у однорукого сдали нервишки, и он убил двух безоружных чужаков!

Они забрались в машину и захлопнули дверцу. Бартолдер спрятал пистолет в карман.

— Ладно же, мистер, — сказал Бен Бартолдер. — Ты был здесь дважды, и, сдается мне, не миновать тебе третьего раза. Я подожду. В следующий раз ты от меня никуда не денешься.

Он повернулся и зашагал прочь.

Надо было уносить ноги из Мемфиса. Но куда податься? Бартолд и думать не желал о Кенигсберге 1676 года и Черной Смерти. Лондон 1595 года кишел преступниками — дружками Тома Бартала, и каждый из них с восторгом перережет глотку Бартолду как предателю.

— Пропадать, так с музыкой, — решил Бартолд. — Поехали в Мэйден-Касл.

— А если он и туда заберется?

— Не заберется. Закон запрещает путешествия на расстояния свыше тысячи лет. А страховому сыщику и в голову не придет нарушить закон.

И вот наконец над зеленеющими полями взошло солнце, теплое и желтое.

— Он не появлялся, — сообщил Байртр.

Бартолд вздрогнул и проснулся.

— Чего?

— Протри глаза! Мы спасены. Ведь в твоем Настоящем уже утро? Значит, мы выиграли, и я буду королем Ирландии!

— Да, мы выиграли, — согласился Бартолд. — Черт!

— Что случилось?

— Сыщик! Гляди, вон он!

— Ничего я не вижу. Тебе не показалось?..

Бартолд ударил Байртра камнем по затылку.

Потом нащупал его пульс. Ирландец остался жив, но несколько часов проваляется без сознания. Когда он придет в себя, у него не будет ни спутника, ни королевства.

«Очень жаль», — подумал Бартолд. Но при сложившихся обстоятельствах возвращаться вместе с Байртром рискованно. Проще одному зайти в «Межвременную» и взять чек, выписанный на имя Эверетта Бартолда! А через полчасика зайти еще раз и взять другой чек, выписанный на имя Эверетта Бартолда.

И выгоднее!

Флипер остановился во дворе дома Бартолдов. Эверетт Бартолд быстро поднялся по ступенькам и забарабанил кулаками в дверь.

— Кто там? — отозвалась Мэвис.

— Это я! — закричал Бартолд. — Все в порядке, Мэвис, — все удалось как нельзя лучше!

— Кто? — Мэвис открыла дверь, посмотрела на него и взвизгнула.

— Успокойся, — сказал Бартолд. — Я знаю, ты страшно переволновалась, но теперь все кончено. Схожу за чеком, а потом мы с тобой…

Он осекся. Рядом с Мэвис на пороге появился мужчина — низкорослый, лысеющий, с невзрачным лицом, с глазами, кротко поблескивающими из-под очков в роговой оправе.

Бартолд уставился на Бартолда, возникшего рядом с Мэвис.

— За мной гнался… — начал было он.

— За тобой гнался я, — перебил его двойник. — Разумеется, переодетый, ведь ты нажил во времени кучу врагов. Кретин, почему ты удрал?

— Принял тебя за сыщика. А почему ты за мной гнался?

— По одной-единственной причине.

— По какой же?

— Мы могли бы сказочно разбогатеть, — сказал двойник. — Нас было трое — ты, Байртр и я; мы могли втроем прийти в «Межвременную» и потребовать премии за растроение личности!

— Растроение личности! — ахнул Бартолд. — Такое мне и не снилось!

— Нам бы выплатили чудовищную сумму. Неизмеримо больше, чем за простое раздвоение. Мне на тебя глядеть тошно.

— Что же, — сказал Бартолд, — сделанного не исправишь. По крайней мере, получим премию за простое раздвоение, а там уже решим…

— Я получил оба чека и расписался за тебя. Ты, к сожалению, отсутствовал.

— В таком случае, отдай мою долю.

— Не говори глупости, — поморщился двойник.

— Она моя! Я пойду в «Межвременную» и расскажу…

— Там тебя и слушать не станут. Я подписал твой отказ от всех прав. Тебе нельзя даже находиться в Настоящем, Эверетт.

— Не поступай со мной так! — взмолился Бартолд.

— Это почему же? А как ты поступил с Байртром?

— Да не тебе, черт побери, меня судить! — вскричал Бартолд. — Ведь ты — это я!

— Кому же и судить тебя, как не тебе самому?

Бартолду нечем было крыть. Он обратился к Мэвис.

— Дорогая, — сказал он, — ты твердила, что всегда узнаешь своего мужа. Разве сейчас ты меня не узнаешь?

Мэвис попятилась к двери. Бартолд заметил, что на шее у нее сверкает ожерелье из руумов, и больше ничего не стал спрашивать.

Во дворе приземлился полицейский вертолет. Из него выскочили трое полисменов.

— Этого-то я и опасался, — сказал им двойник. — Мой двойник, как известно, сегодня утром получил свой чек. Он отказался от всех прав и отбыл в Прошлое. Я подозревал, что он вернется и потребует чего-нибудь еще.

— Больше он вас не потревожит, сэр, — пообещал один из полисменов. Он повернулся к Бартолду:

— Эй, ты! Полезай в свой флипер и убирайся прочь из Настоящего. Еще раз увижу — буду стрелять без предупреждения!

Бартолд умел проигрывать.

— Да я бы с радостью отбыл. Но мой флипер нуждается в ремонте. На нем нет темпорометра.

— Об этом надо было думать до того, как ты подписал отказ, — заявил полисмен. — Пошевеливайся!

— Умоляю! — сказал Бартолд.

— Нет, — ответил Бартолд.

И Бартолд знал, что на месте своего двойника он ответил бы точно так же.

Он сел во флипер, захлопнул дверцу. И в оцепенении стал мысленно перебирать возможные варианты (если их позволительно назвать «возможными»).

Нью-Йорк 1912 года? Но там полиция и Джеки-Бык. Мемфис 1869 года? Бартолдер ждет не дождется его третьего визита. Или Кенигсберг 1676 года? Чума! Или Лондон 1595 года? Там головорезы — дружки Тома Бартала. Мэйден-Касл 662 года? А как быть с разъяренным Коннором Лох мак Байртром?

«На сей раз, — подумал Бартолд, — пусть место само меня выбирает».

И, зажмурившись, ткнул кнопку наугад.

Ритуал

Акиенобоб вприпрыжку подбежал к хижине Старейшего Песнопевца и принялся отплясывать Танец Важного Сообщения, ритмично постукивая хвостом по земле. В дверях тут же появился Старейший Песнопевец и принял позу напряженного внимания: руки сложены на груди, хвост обвит вокруг плеч.

— Прибыл корабль богов, — нараспев проговорил Акиенобоб, выплясывая приличествующий случаю танец.

— В самом деле? — откликнулся Старейший Песнопевец, одобрительно косясь на сложные па.

Вот она, пристойная манера! Не то что расхлябанные, упрощенные движения, которые предписывает Альгонова ересь.

— Из Божественного и непомеддьного металла! — захлебнулся восторгом Акиенобоб.

— Хвала богам, — церемонно ответил Старейший Песнопевец, скрывая охватившее его возбуждение. «Наконец-то! Боги возвратились!» — Созови общину.

Акиенобоб отправился на сельскую площадь и исполнил там Танец Сборища. Тем временем Старейший Песнопевец воскурил щепотку священного благовония, обтер хвост песком и, очистившись таким образом от скверны, поспешил возглавить приветственные пляски.

Корабль богов — огромный цилиндр из почерневшего изъязвленного металла — лежал в небольшой долине. Селяне, собравшись на почтительном расстоянии, выстроились в символическую фигуру «Общий Привет Всем Богам».

Корабль богов разверзся, и оттуда, шатаясь, с трудом выбрались два бога.

Старейший Песнопевец тотчас же признал их по облику. В Великую Книгу о Богах, написанную почти пять тысячелетий назад, были занесены сведения о всевозможных разновидностях божеств. Там описывались боги большие и малые, боги крылатые и боги о копытах, боги однорукие, двурукие и трехрукие, боги с щупальцами, чешуйчатые боги и множество иных обличий, какие благоугодно принимать богам.

Каждую разновидность полагалось приветствовать по особому, специально ей предназначенному приветственному обряду, ибо так было начертано в Великой Книге о Богах.

Старейший Песнопевец тотчас же приметил, что перед ним двуногие, двурукие, бесхвостые боги. Он поспешно перестроил своих соплеменников в подобающую фигуру.

К нему подошел Глат, прозванный Младшим Песнопевцем.

— С чего начнем? — учтиво прокашлял он.

Старейший Песнопевец пронзил его укоризненным взглядом.

— С Танца Разрешения на Посадку, — ответил он, с достоинством произнося древние, утратившие смысл слова.

— Разве? — Глат почесал хвостом шею. Это был жест явного пренебрежения. — По заветам Альгоны — прежде всего пиршество.

Старейший Песнопевец отвернулся, жестом выразив несогласие. Покуда бразды правления у него в руках, он не пойдет ни на какие компромиссы с ересью Альгоны — учением, созданным всего каких-нибудь три тысячи лет назад.

Младший Песнопевец Глат вернулся на свое место в строю танцоров.

«Смехотворно, — думал он, — что вот такая консервативная развалина, как Старейший Песнопевец, устанавливает порядки танцев. Совершеннейшая нелепица — ведь было же доказано…»

А два бога пытались двигаться! Покачиваясь, балансировали они на тонких ногах. Один зашатался и упал ничком, другой помог ему встать, после чего упал сам. Медленно, с усилием он вновь поднялся. Боги удивительно напоминали простых смертных.

— Они выразили в танце свое расположение! — воскликнул Старейший Песнопевец. — Приступайте же к Танцу Разрешения на Посадку.

Туземцы плясали, колотя хвостами о землю, кашлем и лаем выражая свое ликование. Затем в строгом соответствии с церемониалом богов водрузили на носилки из ветвей священного дерева и понесли на священный курган.

— Давайте обсудим все как следует, — предложил Глат, поравнявшись со Старейшим Песнопевцем. — Поскольку за тысячи лет это первый случай пришествия каких бы то ни было богов, то, несомненно, разумно было бы прибегнуть к обрядам Альгоны. Просто на всякий случай.

— Нет, — решительно отказался Старейший Песнопевец, энергично перебирая шестью ногами. — Все подобающие обряды приведены в древних книгах ритуалов.

— Я знаю, — настаивал Глат, — но ведь ничего страшного не случится…

— Никогда, — твердо заявил Старейший Песнопевец. — Для каждого бога есть свой Танец Разрешения на Посадку. Затем идет Танец Подтверждения Астродрома, Танец Таможенного Досмотра, Танец Разгрузки и Танец Медицинского Освидетельствования. — Старейший Песнопевец выговаривал таинственные древние названия отчетливо и внушительно, с благоговением. — Тогда и только тогда можно начинать пиршество.

На носилках из ветвей два бога стенали и вяло шевелили руками. Глат знал: боги исполняют Танец Подражания боли и мукам смертных, подтверждая свое родство с теми, кто им поклоняется.

Все было так, как и должно быть, — так, как начертано в Книге последнего пришествия. Тем не менее Глата поразило совершенство, с каким боги копировали чувства простых смертных. Глядя на них, можно было подумать, будто они и вправду умирают от голода и жажды.

Глат улыбнулся своим мыслям. Всем известно, что боги не ощущают ни голода, ни жажды.

— Поймите же, — обратился Глат к Старейшему Песнопевцу. — Для нас важно избежать той роковой ошибки, какую допустили наши пращуры в Дни космических полетов. Так ли я говорю?

— Разумеется, — ответил Старейший Песнопевец, почтительно склоняя голову перед ритуальным названием Золотого века.

Пять тысячелетий назад их племя находилось на вершине богатства и благоденствия, и боги часто посещали его. Однако, как гласит легенда, в один прекрасный день кто-то допустил ошибку в ритуале, и племя было предано Забвению. С тех пор посещения богов прекратились раз и навсегда.

— Если боги одобрят наши обряды, — сказал Старейший Песнопевец, — то снимут с нас Забвение. Тогда явятся и другие боги, как бывало в старину.

— Вот именно. А ведь Альгона был последним, кто видел бога. Уж он-то, наверное, знает, что говорит, предписывая начинать с пиршества, а церемонии оставлять напоследок.

— Учение Альгоны — пагубная ересь, — возразил Старейший Песнопевец.

И Младший Песнопевец в сотый раз задумался, не пора ли сбросить маску лицемерия, не приказать ли общине без промедления приступить к Обряду Воды и к Пиршеству. Ведь многие были тайными приверженцами Альгоны.

Но нет, пока не время, ибо власть Старейшего Песнопевца все еще слишком сильна. Да и момент неподходящий. «Надо подождать, — думал Глат, — нужно знамение самих богов».

А боги по-прежнему возлежали на носилках, радуя глаз верующих дивным Танцем-конвульсией — Подражанием жажде и мукам простых смертных.

Богов усадили на вершине священного кургана, и Старейший Песнопевец самолично возглавил Танец Подтверждения Астродрома. В окрестные селения выслали гонцов с наказом созвать всех взрослых жителей на ритуальные пляски.

В самом селении женщины начали готовиться к Пиршеству. Некоторые из них пустились от радости в пляс — ибо разве не сказано в Писаниях, что вновь появятся боги, и тогда наступит конец Забвению, и к каждому придет богатство и благоденствие, как в Дни космических полетов?

На кургане один из богов упал ничком. Другой с трудом принял сидячее положение и искусно подрагивающим пальцем указывал на свой рот.

— Это знак благоволения! — вскричал Старейший Песнопевец.

Глат кивнул, не прекращая пляски; по складкам его кожи градом струился пот. Старейший Песнопевец был одаренным толкователем. С этим нельзя не согласиться.

Но вот сидящий бог стиснул одной рукой горло, отчаянно жестикулируя другой.

— Быстрее! — прохрипел Старейший Песнопевец; он чутко ловил малейшее движение богов.

Теперь бог что-то кричал ужасающим, надтреснутым голосом. Он кричал, указывал себе на горло и снова кричал, уподобляясь страждущему смертному.

Все шло в строгом соответствии с Танцем Богов, описанным в Книге последнего пришествия.

Как раз в этот миг на площадь перед курганом ворвалась ватага молодежи из соседнего селения и сменила хозяев в танце. На время Младший Песнопевец мог выйти из круга. Тяжело дыша, он подошел к Старейшему Песнопевцу.

— Вы будете исполнять все танцы? — спросил он.

— Конечно. — Старейший Песнопевец не спускал глаз с плясунов, ибо на этот раз ошибки нельзя было допустить. Это последний случай оправдать себя перед богами и вернуть себе их расположение. — Пляски будут продолжаться ровно восемь дней, — непреклонно сказал Старейший Песнопевец. — Если произойдет хоть малейшая ошибка, начнем все снова.

— По словам Альгоны, прежде всего надо торопиться с Обрядом Воды, — возразил Глат, — а затем…

— Вернись в круг! — отрезал Старейший Песнопевец, жестом выразив крайнее возмущение. — Ты слышал, как боги кашляли в знак одобрения. Так, и только так, удастся нам снять древнее заклятие.

Младший Песнопевец отвернулся. Ах, если бы его воля! В древние времена, когда боги то и дело уходили и возвращались, обычай Старейшего Песнопевца был правильным обычаем. Глат вспомнил, как описывается приход корабля богов в Книге последнего пришествия:

Начался Обряд Разрешения на Посадку (в те дни это еще не называлось ни плясками, ни танцами).

Боги протанцевали Танец Страдания и Боли.

Затем был проделан Обряд Подтверждения Астродрома.

В ответ боги исполнили Танец Голода и Жажды (точь-в-точь, как сейчас).

Затем последовали Обряды Таможенного Досмотра, Разгрузки и Медицинского Освидетельствования. Все время, пока длились обряды, богам не давали ни еды, ни питья — таково было одно из предписаний ритуала.

Когда со всеми обрядами было покончено, один из богов по неведомой причине притворился мертвым. Другой отнес его обратно на небесный корабль, и боги покинули планету, чтобы больше никогда не возвратиться.

Вскоре после этого началось Забвение.

Однако не существует и двух древних писаний, толкующих причины Забвения одинаково. Некоторые утверждают, что богов оскорбило несовершенное исполнение какого-то танца. Другие, как Альгона, пишут, что надо начинать с пиршества и возлияний, а потом уж переходить к обрядам.

Альгону почитали далеко не все. В конце концов, ведь богам неведомы ни голод, ни жажда. С какой же стати пиршество должно предшествовать обрядам?

Глат свято верил в учение Альгоны и надеялся, что в один прекрасный день выяснит истинную причину Забвения.

Внезапно танец прервался. Глат поспешил взглянуть, что же произошло.

Какой-то глупец оставил подле священного кургана простой кувшин с водой. Один из богов подполз к кувшину и попытался схватить недостойный предмет.

Старейший Песнопевец чуть ли не вырвал из рук бога кувшин и поспешно унес его прочь, а все племя испустило вздох облегчения. Какое кощунство — оставить поблизости от бога обыкновенную, неочищенную, неосвященную воду, да еще в ничтожном сосуде без росписи. Да прикоснись к ней бог — и его праведный гнев испепелит все селение.

Бог разгневался. Он прокричал что-то, перстом указывая на оскорбительный сосуд. Затем указал на второго бога, который все еще был погружен в небесный экстаз и лежал лицом вниз. Он указал на свое горло, на пересохшие, растрескавшиеся губы и опять на кувшин с водой. Он сделал два неуверенных шага и упал. Бог заплакал.

— Живо! — крикнул Младший Песнопевец. — Начинайте Танец Взаимовыгодного Торгового Соглашения!

Только его находчивость и спасла положение. Танцующие подожгли священные ветки и принялись размахивать ими перед ликами богов. Боги раскашлялись и тяжело задышали в знак одобрения.

— Ну и хитер же ты на выдумку, — проворчал Старейший Песнопевец. — И как только тебе пришел на ум этот танец?

— У него самое таинственное название, — объяснил Глат. — Я знал, что сейчас нужно действовать решительно.

— Что ж, молодец, — похвалил Старейший Песнопевец и вернулся к своим обязанностям в танце.

С довольной улыбкой Глат обвил хвостом талию. Вовремя поданная команда оказалась удачным ходом.

Теперь надо поразмыслить, как бы получше выполнить обряды Альгоны.

Боги возлежали на земле, кашляя и ловя ртом воздух, словно умирающие. Младший Песнопевец решил подождать более удобного случая.

Весь день плясали Танец Взаимовыгодного Торгового Соглашения, и боги тоже принимали в нем участие. Поклониться им приходили жители отдаленных селений, и боги, задыхаясь, выражали свое милостивое расположение.

К концу танца один из богов чрезвычайно медленно поднялся на ноги. Он упал на колени, с преувеличенным пафосом подражая движениям смертного, который ослаб до предела.

— Он вещает, — прошептал Старейший Песнопевец, и все смолкли.

Бог простер руки. Старейший Песнопевец кивнул.

— Он сулит нам хороший урожай, — пояснил Старейший Песнопевец.

Бог стиснул кулаки, но тут же разжал их, охваченный приступом кашля.

— Он сочувствует нашей жажде и бедности, — наставительно произнес Старейший Песнопевец.

Бог снова указал себе на горло — таким горестным жестом, что кто-то из поселян разрыдался.

— Он желает, чтобы мы повторили танцы сначала, — разъяснил Старейший Песнопевец. — Давайте же, становитесь в первую позицию.

— Его жест означает вовсе не то, — дерзко заявил Глат, решив, что час настал.

Все воззрились на него, потрясенные, в гробовом молчании.

— Богу угоден Обряд Воды, — сказал Глат.

По рядам танцующих пробежал вздох. Обряд Воды составлял часть еретического учения Альгоны, которое Старейший Песнопевец неустанно предавал анафеме. Впрочем, с другой стороны, Старейший Песнопевец уже в преклонных летах. Быть может, Глат, Младший Песнопевец…

— Не допущу! — взвизгнул Старейший Песнопевец. — Обряд Воды следует за пиршеством, которое начинается после всех плясок. Только таким путем избавимся мы от Забвения!

— Необходимо предложить богам воды! — прогремел Младший Песнопевец.

Оба взглянули на богов — не подадут ли знамение, но боги молча следили за ними усталыми, налитыми кровью глазами.

Но вот один из богов кашлянул.

— Знамение! — вскричал Глат, прежде чем Старейший Песнопевец успел истолковать этот кашель в свою пользу.

Старейший Песнопевец пытался спорить, но тщетно. Ведь поселяне слышали бога собственными ушами.

В очищенных от скверны, красиво расписанных кувшинах принесли воду, и плясуны встали в позы, подобающие обряду. Боги взирали на них, тихо переговариваясь на языке божием.

— Ну! — скомандовал Младший Песнопевец.

На курган внесли кувшин с водой. Один из богов потянулся к кувшину. Другой оттолкнул его и сам схватился за кувшин.

По толпе прокатился взволнованный гул.

Первый бог слабо ударил второго и завладел водой. Второй отнял кувшин и поднес ко рту. Тогда первый сделал выпад, и кувшин покатился по склону кургана.

— Я предостерегал тебя! — возопил Старейший Песнопевец. — Они отвергли воду, как и следовало ожидать. Убери ее скорее, пока мы не погибли!

Двое схватили кувшины и умчались с ними прочь. Боги взвыли, но тут же умолкли.

По приказу Старейшего Песнопевца тотчас начался Танец Таможенного Досмотра. Снова зажгли священные ветви и овевали ими богов, как веерами. Боги слабо прокашляли одобрение. Один попытался сползти с кургана, но не смог. Другой лежал неподвижно.

Так лежали боги долгое время, не подавая знамений.

Младший Песнопевец стоял в конце цепочки танцующих. «Почему, — вопрошал он себя снова и снова, — почему отступились от меня боги?»

Неужели Альгона заблуждается?

Но ведь боги отвергли воду.

У Альгоны черным по белому написано, что единственный способ снять таинственное проклятие Забвения — это без промедления принести в дар богам еду и питье. Быть может, богам пришлось дожидаться слишком долго?

«Пути богов неисповедимы, — печально думал Глат. — Теперь случай упущен навеки. С тем же успехом можно разделять веру Старейшего Песнопевца».

И он уныло поплелся в круг танцующих.

Старейший Песнопевец повелел начать пляски сначала и продолжать их четыре дня и четыре ночи. Потом, если богам будет угодно, в их славу будет устроено пиршество.

Боги не подавали знамений. Они лежали на священном кургане, распростершись во весь рост, и время от времени подергивали конечностями, изображая смертных, которых одолевает усталость, отчаянная жажда.

Это были очень могущественные боги. Иначе разве могли бы они столь искусно подражать смертным?

А к утру случилось следующее: невзирая на то, что Старейший Песнопевец отменил Танец Хорошей Погоды, тучи на небе стали сгущаться. Громадные и черные, они заслонили утреннее солнце.

— Пройдет стороной, — предрек Старейший Песнопевец, отплясывая Танец Отречения от Дождя.

Однако тучи разверзлись, и полился дождь. Боги медленно зашевелились и обратили лица к небу.

— Тащите доски! — кричал Старейший Песнопевец. — Принесите навес! Боги предадут дождь проклятию: ведь до окончания обрядов ни одна капля не смеет коснуться тел божиих!

Глат же, сообразив, что представился еще один благоприятный случай, возразил:

— Нет! Этот дождь ниспослали сами боги!

— Уведите юного еретика! — пронзительно взвизгнул Старейший Песнопевец. — Давайте сюда навес!

Плясуны оттащили Глата в сторонку и принялись сооружать над богами шатер, чтобы укрыть их от дождя. Старейший Песнопевец собственноручно покрывал шатер крышей, работая споро и благоговейно.

Под внезапно хлынувшим ливнем боги не шевелились — они лежали, широко раскрыв рты. Когда же они увидели, что Старейший Песнопевец возводит над ними крышу, то попытались встать.

Старейший Песнопевец торопился: он знал, что своим недостойным присутствием оскверняет заповедный курган.

Боги переглянулись. Один из них медленно встал на колени. Другой протянул ему обе руки и помог подняться на ноги.

Бог стоял, раскачиваясь как пьяный, сжимая руку возлежащего бога. И вдруг обеими руками с яростью толкнул Старейшего Песнопевца в грудь.

Старейший Песнопевец потерял равновесие и закувыркался по священному кургану, нелепо дрыгая ногами в воздухе. Бог сорвал с навеса крышу и помог встать другому богу.

— Знамение! — вскричал Младший Песнопевец, вырываясь из удерживающих его рук. — Знамение!

Никто не мог этого отрицать. Теперь оба бога стояли, запрокинув головы, подставив рты под струи дождя.

— Начинайте пиршество! — рявкнул Глат. — Такова воля богов!

Плясуны колебались. Впасть в ересь Альгоны — это серьезный шаг, который стоило бы хорошенько обдумать.

Однако теперь, когда всем стал распоряжаться Младший Песнопевец, пришлось рискнуть.

Оказалось, Альгона был прав. Боги выражали свое одобрение воистину по-божески: запихивали яства в рот огромными кусками — какое изумительное подражание смертным! — и поглощали напитки с таким усердием, будто и впрямь умирали от жажды.

Глат сожалел лишь о том, что не знает божьего языка, ибо больше всего на свете ему хотелось узнать, каковы же были истинные причины Забвения.

Мусорщик на Лорее

— Совершенно невозможно, — категорически заявил профессор Карвер.

— Но ведь я видел своими глазами! — уверял Фред, его помощник и телохранитель. — Сам видел вчера ночью! Принесли охотника — ему наполовину снесло голову, — и они…

— Погоди, — прервал его профессор Карвер, склонив голову в выжидательной позе.

Они вышли из звездолета перед рассветом, чтобы полюбоваться на обряды, совершаемые перед восходом солнца в селении Лорей на планете того же названия. Обряды, сопутствующие восходу солнца, если наблюдать их с далекого расстояния, зачастую очень красочны и могут дать материал на целую главу исследования по антропологии; однако Лорей, как обычно, оказался досадным исключением.

Солнце взошло без грома фанфар, вняв молитвам, вознесенным накануне вечером. Медленно поднялась над горизонтом темно-красная громада, согрев верхушки дремучего леса дождь-деревьев, среди которых стояло селение. А туземцы крепко спали…

Однако не все. Мусорщик был уже на ногах и теперь ходил с метлой вокруг хижин. Он медленно передвигался шаркающей походкой — нечто похожее на человека и в то же время невыразимо чуждое человеку. Лицо Мусорщика напоминало стилизованную болванку, словно природа сделала черновой набросок разумного существа. У Мусорщика была причудливая, шишковатая голова и грязно-серая кожа.

Подметая, он тихонько напевал что-то хриплым, гортанным голосом. От собратьев-лореян Мусорщика отличала единственная примета: лицо его пересекала широкая полоса черной краски. То была социальная метка, метка принадлежности к низшей ступени в этом примитивном обществе.

— Итак, — заговорил профессор Карвер, когда солнце взошло без всяких происшествий, — явление, которое ты мне описал, невероятно. Особенно же невероятно оно на такой жалкой, захудалой планетке.

— Сам видел, никуда не денешься, — настаивал Фред. — Вероятно или невероятно — это другой вопрос. Но видел. Вы хотите замять разговор — дело ваше.

Он прислонился к сучковатому стволу стабикуса, скрестил руки на впалой груди и метнул злобный взгляд на соломенные крыши хижин. Фред находился на Лорее почти два месяца и день ото дня все больше ненавидел селение.

Это был хилый, неказистый молодой человек, с прической «бобрик», которая невыгодно подчеркивала его низкий лоб. Вот уже почти десять лет Фред сопровождал профессора во всех странствиях, объездил десятки планет и насмотрелся всевозможных чудес и диковин. Однако чем больше он видел, тем сильнее укреплялось в нем презрение к Галактике как таковой. Ему хотелось лишь одного: вернуться домой, в Байонну (штат Нью-Джерси), богатым и знаменитым или хотя бы богатым и безвестным.

— Здесь можно разбогатеть, — произнес Фред тоном обвинителя. — А вы хотите все замять.

Профессор Карвер в задумчивости поджал губы. Разумеется, мысль о богатстве приятна. Тем не менее профессор не собирался прерывать важную научную работу ради погони за журавлем в небе. Он заканчивал свой великий труд — книгу, которой предстояло полностью подтвердить и обосновать тезис, выдвинутый им в самой первой своей статье — «Дальтонизм среди народов Танга». Этот тезис он позднее развернул в книге «Недостаточность координации движений у рас Дранга».

Профессор подвел итоги в фундаментальном исследовании «Дефекты разума в Галактике», где убедительно доказал, что разумность существ внеземного происхождения уменьшается в арифметической прогрессии, по мере того как расстояние от Земли возрастает в геометрической прогрессии.

Теперь тезис расцвел пышным цветом в последней работе Карвера, которая суммировала все его научные изыскания и называлась «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас».

— Если ты прав… — начал Карвер.

— Смотрите! — воскликнул Фред. — Другого несут! Увидите сами!

Профессор Карвер заколебался. Этот дородный, представительный, краснощекий человек двигался медленно и с достоинством. Одет он был в форму тропических путешественников, несмотря на то что Лорей отличался умеренным климатом. Профессор не выпускал из рук хлыста, а на боку у него был крупнокалиберный револьвер — точь-в-точь как у Фреда.

— Если ты не ошибся, — медленно проговорил Карвер, — это для них, так сказать, немалое достижение.

— Пойдемте! — сказал Фред.

Четыре охотника за шрэгами несли раненого товарища к лекарственной хижине, а Карвер с Фредом зашагали следом. Охотники заметно выбились из сил: должно быть, их путь к селению длился не день и не два, так как обычно они углубляются в самые дебри дождь-лесов.

— Похож на покойника, а? — прошептал Фред.

Профессор Карвер кивнул. С месяц назад ему удалось сфотографировать шрэга в выигрышном ракурсе, на вершине высокого, кряжистого дерева. Он знал, что шрэг — это крупный, злобный и быстроногий хищник, наделенный ужасающим количеством когтей, клыков и рогов. Кроме того, это единственная на планете дичь, мясо которой не запрещают есть бесчисленные табу. Туземцам приходится либо убивать шрэгов, либо гибнуть с голоду.

Однако раненый недостаточно ловко орудовал копьем и щитом, и шрэг распорол его от горла до таза. Несмотря на то что рану сразу же перевязали сушеными листьями, охотник истек кровью. К счастью, он был без сознания.

— Ему ни за что не выжить, — изрек Карвер. — Просто чудо, что он дотянул до сих пор. Одного шока достаточно, не говоря уж о глубине и протяженности раны…

— Вот увидите, — пообещал Фред.

Внезапно селение пробудилось. Мужчины и женщины, серокожие, с шишковатыми головами, молчаливо провожали взглядами охотников, направляющихся к лекарственной хижине, Мусорщик тоже прервал работу, чтобы поглядеть. Единственный в селении ребенок стоял перед родительской хижиной и, засунув большой палец в рот, глазел на шествие. Навстречу охотникам вышел лекарь Дег, успевший надеть ритуальную маску. Собрались плясуны-целители — они торопливо накладывали на лица грим.

— Ты думаешь, удастся его залатать, док? — спросил Фред.

— Будем надеяться, — благочестиво ответил Дег.

Все вошли в тускло освещенную лекарственную хижину. Раненого лореянина бережно уложили на травяной тюфяк, и плясуны начали перед ним обрядовое действо. Дег затянул торжественную песнь.

— Ничего не получится, — сказал Фреду профессор Карвер с бескорыстным интересом человека, наблюдающего за работой парового экскаватора. — Слишком поздно для исцеления верой. Прислушайся к его дыханию. Не кажется ли тебе, что оно становится менее глубоким?

— Совершенно верно, — ответил Фред.

Дег окончил свою песнь и склонился над раненым охотником. Лореянин дышал с трудом, все медленнее и неувереннее…

— Пора! — вскричал лекарь. Он достал из мешочка маленькую деревянную трубочку, вытащил пробку и поднес к губам умирающего. Охотник выпил содержимое трубочки. И вдруг…

Карвер захлопал глазами, а Фред торжествующе усмехнулся. Дыхание охотника стало глубже. На глазах у землян страшная рваная рана превратилась в затянувшийся рубец, потом в тонкий розовый шрам и, наконец, в почти незаметную белую полоску.

Охотник сел, почесал в затылке, глуповато ухмыльнулся и сообщил, что ему хочется пить, лучше чего-нибудь хмельного.

Тут же, на месте, Дег торжественно открыл празднество.

Карвер и Фред отошли на опушку дождь-леса, чтобы посовещаться. Профессор шагал словно лунатик, выпятив отвислую нижнюю губу и время от времени покачивая головой.

— Ну так как? — спросил Фред.

— По всем законам природы этого не должно быть, — ошеломленно пробормотал Карвер. — Ни одно вещество на свете не дает подобной реакции. А прошлой ночью ты тоже видел, как оно действовало?

— Конечно, черт возьми, — подтвердил Фред. — Принесли охотника — голова у него была наполовину оторвана. Он проглотил эту штуковину и исцелился прямо у меня на глазах.

— Вековая мечта человечества, — размышлял вслух профессор Карвер. — Панацея от всех болезней.

— За такое лекарство мы могли бы заломить любую цену, — сказал Фред.

— Да, могли бы… а кроме того, мы бы исполнили свой долг перед наукой, — строго одернул его профессор Карвер. — Да, Фред, я тоже думаю, что надо получить некоторое количество этого вещества.

Они повернулись и твердым шагом направились обратно в селение.

Там в полном разгаре были пляски, исполняемые представителями различных родовых общин. Когда Карвер и Фред вернулись, плясали сатгоханн — последователи культа, обожествляющего животное средней величины, похожее на оленя. Их можно было узнать по трем красным точкам на лбу. Своей очереди дожидались дресфейд и таганьи, названные по именам других лесных животных. Звери, которых тот или иной род считал своими покровителями, находились под защитой табу, и убивать их было строжайше запрещено. Карверу никак не удавалось найти рационалистического толкования туземным обычаям. Лореяне упорно отказывались поддерживать разговор на эту тему.

Лекарь Дег снял ритуальную маску. Он сидел у входа в лекарственную хижину и наблюдал за плясками. Когда земляне приблизились к нему, он встал.

— Мир вам! — произнес он слова приветствия.

— И тебе тоже, — ответил Фред. — Недурную работку ты проделал с утра.

Дег скромно улыбнулся:

— Боги снизошли к нашим молитвам.

— Боги? — переспросил Карвер. — А мне показалось, что большая часть работы пришлась на долю сыворотки.

— Сыворотки? Ах, сок серси! — Выговаривая эти слова, Дег сопроводил их ритуальным жестом, исполненным благоговения. — Да, сок серси — это мать всех лореян.

— Нам бы хотелось купить его, — без обиняков сказал Фред, не обращая внимания на то, как неодобрительно насупился профессор Карвер. — Сколько ты возьмешь за галлон?

— Приношу свои извинения, — ответил Дег.

— Как насчет красивых бус? Или зеркал? Может быть, вы предпочитаете парочку стальных ножей?

— Этого нельзя делать, — решительно отказался лекарь. — Сок серси священен. Его можно употреблять только ради исцеления, угодного богам.

— Не заговаривай мне зубы, — процедил Фред, и сквозь нездоровую желтизну его щек пробился румянец, — ты, ублюдок, воображаешь, что тебе удастся…

— Мы вполне понимаем, — вкрадчиво сказал Карвер. — Нам известно, что такое священные предметы. Что священно, то священно. К ним не должны прикасаться недостойные руки.

— Вы сошли с ума, — шепнул Фред по-английски.

— Ты мудрый человек, — с достоинством ответил Дег. — Ты понимаешь, почему я должен вам отказать.

— Конечно. Но по странному совпадению, Дег, у себя на родине я тоже занимаюсь врачеванием.

— Вот как? Я этого не знал!

— Это так. Откровенно говоря, в своей области я слыву самым искусным лекарем.

— В таком случае ты, должно быть, очень святой человек, — сказал Дег, склонив голову.

— Он и вправду святой, — многозначительно вставил Фред. — Самый святой из всех, кого тебе суждено здесь видеть.

— Пожалуйста, не надо, Фред, — попросил Карвер и опустил глаза с деланным смущением. Он обратился к лекарю: — Это верно, хоть я и не люблю, когда об этом говорят. Вот почему в данном случае, сам понимаешь, не будет грехом дать мне немного сока серси. Напротив, твои жреческий долг призывает тебя поделиться со мной этим соком.

Лекарь долго раздумывал, и на его почти гладком лице едва уловимо отражались противоречивые чувства. Наконец он сказал:

— Наверное, все это правда. Но, к несчастью, я не могу исполнить вашу просьбу.

— Почему же?

— Потому что сока серси очень мало, просто до ужаса мало. Его еле хватит на наши нужды.

Дег печально улыбнулся и отошел.

Жизнь селения продолжалась своим чередом, простая и неизменная. Мусорщик медленно обходил улицы, подметая их своей метлой. Охотники отправлялись лесными тропами на поиски шрэгов. Женщины готовили пищу и присматривали за единственным в селении ребенком. Жрецы и плясуны каждый вечер молились, чтобы поутру взошло солнце. Все были по-своему, покорно и смиренно, довольны жизнью.

Все, кроме землян.

Они провели еще несколько бесед с Дегом и исподволь выведали всю подноготную о соке серси и связанных с ним трудностях.

Растение серси — это низкорослый, чахлый кустарник. В естественных условиях оно растет плохо. Кроме того, оно противится искусственному разведению и совершенно не переносит пересадки. Остается только тщательно выпалывать сорняки вокруг серси и надеяться, что оно расцветет. Однако в большинстве случаев кусты серси борются за существование год-другой, а затем хиреют. Лишь немногие расцветают, и уж совсем немногие живут достаточно долго, чтобы дать характерные красные ягоды.

Из ягод серси выжимают эликсир, который для населения Лорея означает жизнь.

— При этом надо помнить, — указал Дег, — что кусты серси встречаются редко и на большом расстоянии друг от друга. Иногда мы ищем месяцами, а находим один-единственный кустик с ягодами. А ягоды эти спасут жизнь только одному лореянину, от силы двум.

— Печально, — посочувствовал Карвер. — Но, несомненно, усиленное удобрение почвы…

— Все уже пробовали.

— Я понимаю, — серьезно сказал Карвер, — какое огромное значение придаете вы соку серси. Но, если бы вы уделили нам малую толику — пинту-другую, мы отвезли бы его на Землю, исследовали и постарались синтезировать. Тогда вы получили бы его в неограниченном количестве.

— Но мы не решаемся расстаться даже с каплей. Вы заметили, как мало у нас детей?

Карвер кивнул.

— Дети рождаются очень редко. Вся жизнь у нас — непрерывная борьба нашей расы за существование. Надо сохранять жизнь каждому лореянину, до тех пор пока на смену ему не появится дитя. А этого можно достигнуть лишь благодаря неустанным и нескончаемым поискам ягод серси. И вечно их не хватает, — лекарь вздохнул. — Вечно не хватает.

— Неужели этот сок излечивает все? — спросил Фред.

— Да, и даже больше того. У того, кто отведал серси, прибавляется пятьдесят лет жизни.

Карвер широко раскрыл глаза. На Лорее пятьдесят лет приблизительно равны шестидесяти трем земным годам.

Серси — не просто лекарство, заживляющее раны, не просто средство, содействующее регенерации! Это и напиток долголетия!

Он помолчал, обдумывая перспективу продления своей жизни на шестьдесят лет, затем спросил:

— А что, если по истечении этих пятидесяти лет лореянин опять примет серси?

— Не известно, — ответил Дег. — Ни один лореянин не станет принимать серси вторично, когда его и так слишком мало.

Карвер и Фред переглянулись.

— А теперь выслушай меня внимательно, Дег, — сказал профессор Карвер и заговорил о священном долге перед наукой. Наука, объяснил он лекарю, превыше расы, превыше веры, превыше религии. Развитие науки превыше самой жизни. В конце концов, если и умрут еще несколько лореян, что с того? Так или иначе, рано или поздно им не миновать смерти. Важно, чтобы земная наука получила образчик сока серси.

— Может быть, твои слова и справедливы, — отозвался Дег, — но мой выбор ясен. Как жрец религии саннигериат, я унаследовал священную обязанность охранять жизнь нашего народа. Я не нарушу своего долга.

Он повернулся и ушел. Земляне вернулись в звездолет ни с чем.

Выпив кофе, профессор Карвер открыл ящик письменного стола и извлек оттуда рукопись «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас». Любовно перечитал он последнюю главу, специально трактующую вопрос о комплексе неполноценности у жителей Лорея. Потом профессор Карвер отложил рукопись в сторону.

— Почти готова, Фред, — сообщил он помощнику. — Работы осталось на недельку — ну, самое большее на две!

— Угу, — помычал Фред, рассматривая селение через иллюминатор.

— Вопрос будет исчерпан, — провозгласил Карвер. — Книга раз и навсегда докажет прирожденное превосходство жителей Земли. Мы неоднократно подтверждали свое превосходство силой оружия, Фред, доказывали его и мощью передовой техники. Теперь оно доказано силой бесстрастной логики.

Фред кивнул. Он знал, что профессор цитирует предисловие к своей книге.

— Ничто не должно стоять на пути великого дела, — сказал Карвер. — Ты согласен с этим, не правда ли?

— Ясно, — рассеянно подтвердил Фред. — Книга прежде всего. Поставьте ублюдков на место.

— Я, собственно, не это имел в виду. Но ты ведь знаешь, что я хочу сказать. При создавшихся обстоятельствах, быть может, лучше выкинуть серси из головы. Быть может, надо ограничиться завершением начатой работы.

Фред обернулся и заглянул хозяину в глаза.

— Профессор, как вы думаете, сколько вам удастся выжать из этой книги?

— А? Ну что ж, последняя, если помнишь, разошлась совсем неплохо. На эту спрос будет еще больше. Десять, а то и двадцать тысяч долларов! — Он позволил себе чуть заметно улыбнуться. — Мне, видишь ли, повезло с выбором темы. На Земле широкие круги читателей явно интересуются этим вопросом… что весьма приятно для ученого.

— Допустим даже, что вы извлечете из нее пятьдесят тысяч. Курочка по зернышку клюет. А знаете ли вы, сколько можно заработать на пробирке с соком серси?

— Сто тысяч? — неуверенно предположил Карвер.

— Вы смеетесь! Представьте себе, что умирает какой-нибудь богач, а у нас есть единственное лекарство, способное его вылечить. Да он вам все отдаст! Миллионы!

— Полагаю, ты прав, — согласился Карвер. — И мы внесли бы неоценимый вклад в науку. Но, к сожалению, лекарь ни за что не продаст нам ни капли.

— Покупка — далеко не единственный способ поставить на своем. — Фред вынул револьвер из кобуры и пересчитал патроны.

— Понятно, понятно, — проговорил Карвер, и его румяные щеки слегка побледнели. — Но вправе ли мы…

— А вы-то как думаете?

— Что ж, они безусловно неполноценны. Полагаю, я привел достаточно убедительные доказательства. Можно смело утверждать, что в масштабе Вселенной их жизнь недорого стоит. Гм, да… да, Фред, таким препаратом мы могли бы спасать жизнь землянам!

— Мы могли бы спасти собственную жизнь, — заметил Фред. — Кому охота загнуться раньше срока?

Карвер встал и решительно расстегнул кобуру своего револьвера.

— Помни, — сказал он Фреду, — мы идем на это во имя науки и ради Земли.

— Вот именно, профессор, — ухмыльнулся Фред и двинулся к люку.

Они отыскали Дега вблизи лекарственной хижины. Карвер заявил без всяких предисловий:

— Нам необходимо получить сок серси.

— Я вам уже объяснял, — удивился лекарь. — Я рассказал вам о причинах, по которым это невозможно.

— Нам нужно во что бы то ни стало, — поддержал шефа Фред. Он выхватил из кобуры револьвер и свирепо взглянул на Дега.

— Нет.

— Ты думаешь, я шутки шучу? — нахмурился Фред. — Ты знаешь, что это за оружие?

— Я видел, как вы стреляете.

— Ты, может, думаешь, что я постесняюсь выстрелить в тебя?

— Я не боюсь. Но серси ты не получишь.

— Буду стрелять, — исступленно заорал Фред. — Клянусь, буду стрелять.

За спиной лекаря медленно собирались жители Лорея. Серокожие, с шишковатыми черепами, они молча занимали свои места; охотники держали в руках копья, прочие селяне были вооружены ножами и камнями.

— Вы не получите серси, — сказал Дег.

Фред неторопливо прицелился.

— Полно, Фред, — обеспокоился Карвер, — тут их целая куча… Стоит ли…

Тощее тело Фреда подобралось, палец побелел и напрягся на курке. Карвер закрыл глаза.

Наступила мертвая тишина.

Вдруг раздался выстрел.

Карвер опасливо открыл глаза.

Лекарь стоял, как прежде, только дрожали его колени. Фред оттягивал курок. Селяне безмолвствовали. Карвер не сразу сообразил, что произошло. Наконец он заметил Мусорщика.

Мусорщик лежал, уткнувшись лицом в землю, все еще сжимая метлу в вытянутой левой руке; ноги его слабо подергивались. Из дыры, которую Фред аккуратно пробил у него во лбу, струилась кровь.

Дег склонился над Мусорщиком, но тут же выпрямился.

— Скончался, — сказал лекарь.

— Это только цветочки, — пригрозил Фред, нацеливаясь на какого-то охотника.

— Нет! — вскричал Дег.

Фред посмотрел на него, вопросительно подняв брови.

— Отдам тебе сок, — пояснил Дег. — Отдам тебе весь наш сок серси. Но вы оба тотчас же покинете Лорей!

Он бросился в хижину и мгновенно вернулся с тремя деревянными трубочками, которые сунул Фреду в ладони.

— Порядочек, профессор, — сказал Фред. — Надо сматываться.

Они прошли мимо молчаливых селян, направляясь к звездолету. Вдруг мелькнуло что-то яркое, блеснув на солнце. Фред взвыл от боли и выронил револьвер. Профессор Карвер поспешно подобрал его.

— Какой-то недоносок зацепил меня, — сказал Фред. — Дайте револьвер!

Описав крутую дугу, у их ног зарылось в землю копье.

— Их слишком много, — рассудительно заметил Карвер. — Прибавим шагу!

Они пустились к звездолету и, хотя вокруг свистели копья и ножи, добрались благополучно и задраили за собой люк.

— Дешево отделались, — сказал Карвер, переводя дыхание, и прислонился спиной к люку. — Ты не потерял сыворотку?

— Вот она, — ответил Фред, потирая руку. — Черт!

— Что случилось?

— Рука онемела.

Карвер осмотрел рану, глубокомысленно поджал губы, но ничего не сказал.

— Онемела, — повторил Фред. — Уж не отравлены ли у них копья?

— Вполне возможно, — допустил профессор Карвер.

— Отравлены! — завопил Фред. — Глядите, рана уже меняет цвет!

Действительно, по краям рана почернела и приобрела гангренозный вид.

— Сульфидин, — порекомендовал Карвер. — И пенициллин. Не о чем беспокоиться, Фред. Современная фармакология Земли…

— …может вовсе не подействовать на этот яд. Откройте одну трубочку!

— Но, Фред, — возразил Карвер, — наши запасы сока крайне ограниченны. Кроме того…

— К чертовой матери! — разъярился Фред. Здоровой рукой он взял одну трубочку и вытащил пробку зубами.

— Погоди, Фред!

— Еще чего!

Фред осушил трубочку и бросил ее на пол. Карвер с раздражением произнес:

— Я хотел только подчеркнуть, что следовало бы подвергнуть сыворотку испытаниям, прежде чем пробовать ее на землянах. Мы ведь не знаем, как реагирует человеческий организм на это вещество. Я желал тебе добра.

— Как же, желали, — насмешливо ответил Фред. — Поглядите лучше, как действует это лекарство.

Почерневшая рана снова приобрела цвет здоровой плоти и теперь затягивалась. Вскоре осталась лишь белая полоска шрама. Потом и она исчезла, а на ее месте виднелась упругая розовая кожа.

— Хорошая штука, а? — шумно радовался Фред, и в голосе его чуть заметно проскальзывали истеричные нотки. — Действует, профессор, действует! Выпей и ты, друг, живи еще пятьдесят лет! Как ты думаешь, удастся нам синтезировать эту штуку? Ей цена — миллион, десять миллионов, миллиард! А если не удастся, то всегда есть добрый старый Лорей! Можно наведываться каждые полсотни годков или около того для заправки. Она и на вкус приятна, профессор. Точь-в-точь как… что случилось?

Профессор Карвер уставился на Фреда широко раскрытыми от изумления глазами.

— В чем дело? — с усмешкой спросил Фред. — Швы, что ли, перекосились? На что вы тут глазеете?

Карвер не отвечал. У него дрожали губы. Он медленно попятился.

— Какого черта, что случилось?

Фред метнул на профессора яростный взгляд, затем бросился в носовую часть звездолета и посмотрелся в зеркало.

— Что со мной стряслось?

Карвер пытался заговорить, но слова застряли в горле. Не отрываясь, следил он, как черты Фреда медленно изменяются, сглаживаются, смазываются, словно природа делает черновой набросок разумной жизни. На голове у Фреда проступили причудливые шишки. Цвет кожи медленно превращался из розового в серый.

— Я же советовал тебе выждать, — вздохнул Карвер.

— Что происходит? — испуганно прошептал Фред.

— Видишь ли, — ответил Карвер, — должно быть, тут налицо остаточный эффект серси. Рождаемость на Лорее, сам знаешь, практически отсутствует. Даже при всех целебных свойствах серси эта раса должна была давным-давно вымереть. Так и случилось бы, не обладай серси и иными свойствами — способностью превращать низшие формы животной жизни в высшую — в разумных лореян.

— Бредовая идея!

— Рабочая гипотеза, основанная на утверждении Дега, что серси — мать всех лореян. Боюсь, что в этом кроется истинное значение культа зверей и причина всех наложенных на них табу. Различные животные, наверное, были родоначальниками определенных групп лореян, а может быть, и всех лореян. Даже разговоры на эту тему объявлены табу; в туземцах явно укоренилось ощущение глубокой неполноценности, оттого что они слишком недавно вышли из животного состояния.

Карвер устало потер лоб.

— Можно предполагать, — продолжал он, — что соку серси принадлежат немалая роль в жизни всей расы. Рассуждая теоретически…

— К черту теории, — буркнул Фред, с ужасом обнаруживая, что голос его стал хриплым и гортанным, как у лореян. — Профессор, сделайте что-нибудь!

— Не в моих силах что-либо сделать.

— Может, наука Земли…

— Нет, Фред, — тихо сказал Карвер.

— Что?

— Фред, прошу тебя, постарайся понять. Я не могу взять тебя на Землю.

— Что вы имеете в виду? Вы, должно быть, спятили?

— Отнюдь нет. Как я могу привезти тебя с таким фантастическим объяснением? Все будут считать, что твоя история — не что иное, как грандиозная мистификация.

— Но…

— Не перебивай. Никто мне не поверит. Скорее поверят, что ты необычайно смышленый лореянин. Одним лишь своим присутствием, Фред, ты опровергнешь отправной тезис моей книги!

— Не может того быть, чтоб вы меня бросили, — пролепетал Фред. — Вы этого не сделаете.

Профессор Карвер все еще держал в руках оба револьвера.

Он сунул один из них за пояс, а второй навел на Фреда.

— Я не собираюсь подвергать опасности дело всей своей жизни. Уходи отсюда, Фред.

— Нет!

— Я не шучу. Пошел вон, Фред.

— Не уйду! Вам придется стрелять!

— Надо будет — выстрелю, — заверил его Карвер. — Пристрелю и выкину.

Он прицелился.

Фред попятился к люку, снял запоры, открыл его.

Снаружи безмолвно ждали селяне.

— Что они со мной сделают?

— Мне, право, жаль, Фред, — сказал Карвер.

— Не пойду! — взвизгнул Фред и обеими руками вцепился в проем люка.

Карвер столкнул его в руки ожидающей толпы, а вслед ему бросил две оставшиеся трубочки с соком серси.

После этого Карвер поспешно задраил люк, не желая видеть дальнейшее.

Не прошло и часа, как он уже вышел из верхних слоев атмосферы.

Когда он вернулся на Землю, его книгу «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас» провозгласили исторической вехой в сравнительной антропологии. Однако почти сразу пришлось столкнуться с кое-какими осложнениями.

На Землю вернулся некий капитан-астронавт по фамилии Джонс, который утверждал, что обнаружил на планете Лорей туземца, во всех отношениях не уступающего жителю Земли. В доказательство своих слов капитан Джонс проигрывал магнитофонные записи и демонстрировал киноленты.

В течение некоторого времени тезис Карвера казался сомнительным, пока Карвер лично не изучил вещественные доказательства противника. Тогда он с беспощадной логикой заявил, что так называемый сверхлореянин, это совершенство с Лорея, этот, с позволения сказать, ровня жителям Земли, находится на самой низшей иерархической ступени Лорея: он — Мусорщик, о чем ясно говорит широкая черная полоса на его лице.

Капитан-астронавт не стал спорить, что так оно и есть.

Отчего же, заявлял Карвер, этому сверхлореянину, несмотря на все его хваленые способности, не удалось достигнуть хоть сколько-нибудь достойного положения в том жалком обществе, в котором он живет?

Этот вопрос заткнул рты капитану и его сторонникам и даже, по существу, вдребезги разбил их школу. И теперь во всей Галактике мыслящие земляне разделяют карверовскую доктрину врожденной неполноценности внеземных существ.

Мисс Мышка и четвертое измерение

Я познакомился с Чарлзом Фостером на обеде по случаю вручения Клерстоновской премии в Лидбитер-холле на Странде. Это был мой второй вечер в Лондоне. Я приехал в Англию, надеясь пополнить список тех авторов, с которыми постоянно сотрудничаю, несколькими новыми именами. Меня зовут Макс Сидель, я глава небольшого издательства «Манжусри-букс», выпускающего эзотерическую литературу. Наша штаб-квартира находится в Линвуде, Нью-Джерси. Собственно, основные сотрудники — это я сам и мисс Томпсон, моя верная помощница. Наши книги хорошо раскупаются небольшой, но надежной группой читателей, интересующихся спиритуализмом, всякими нематериальными явлениями, Атлантидой, летающими тарелками и Новой Эрой в технологии. Чарлз Фостер был одним из писателей, ради которых я сюда и заявился.

Памела Деворе, торговый представитель нашей фирмы в Великобритании, тут же мне его показала. Это был высокий привлекательный мужчина лет тридцати пяти с густой гривой светлых, рыжеватых волос. Он оживленно беседовал с двумя дамами, повадкой походившими на вдовствующих герцогинь. Рядом с ним сидела, внимательно прислушиваясь к беседе, маленькая женщина лет двадцати восьми, с простеньким, но приятным личиком и чудными каштановыми волосами.

— А это его жена? — спросил я.

Пам рассмеялась:

— Господи, конечно же, нет! Чарлз слишком любит женщин, чтобы действительно жениться на одной из них. Это мисс Мышка.

— Мышка? На английскую фамилию не похоже…

— Да это просто Чарлз ее так прозвал! В общем-то, она и на мышку совсем не похожа. Скорее, на обезьянку или даже на росомаху. Ее зовут Мими Ройс, она известный в светских кругах фотограф. И, кстати сказать, особа весьма обеспеченная — знаешь текстильные предприятия Ройса в Ланкашире? Она обожает Чарлза, бедняжка.

— Ну, по-моему, он действительно должен нравиться женщинам, — сказал я.

— Пожалуй, — согласилась Памела. — Я такой тип не очень люблю… — Она быстро и внимательно посмотрела на меня, перехватила мой удивленный взгляд и рассмеялась: — Да, ты прав: я чересчур субъективна! Дело в том, что Чарлз когда-то весьма упорно ухаживал за мной, а потом нашел наконец свою единственную и настоящую любовь.

— И кто же это?

— Разумеется, он сам! Ну, пойдем, я тебя ему представлю.

Об издательстве «Манжусри-букс» Фостер знал хорошо и был заинтересован в сотрудничестве с нами, полагая, что мы станем неплохой витриной для его талантов, особенно после того, как издательство «Парацельс-пресс» так отвратительно поступило с его последней работой «Путешествие в глубь тигриного глаза». Было в поведении Фостера что-то детское, открытое. И голос — звонкий, чистый; такими голосами перекликаются в осеннем, пронизанном солнцем тумане мальчишки, плавая на своих плоскодонках по Темзе.

Чарлз был писателем чрезвычайно эзотерическим, из числа тех, кто вечно не только стремится к необычайным приключениям, но и описывает их самым неожиданным образом. Фостер, например, искал приключений — как бы это выразиться поточнее?.. в потустороннем мире? в оккультизме? в пограничных с реальностью областях?.. Двадцать лет я издаю подобные книги, но по-прежнему не могу простыми словами описать, о чем они! Последнюю свою книгу Чарлз Фостер создал после трехмесячного пребывания в обществе какого-то белуджистанского дервиша в пустыне Куш, где условия отличались чрезвычайной суровостью. Что же он там получил? Отчетливое, хотя и довольно поверхностное понимание неделимого единства всего сущего и ощущение великой тайны бытия… Короче говоря, ничего такого уж необычного. Но какую потрясающую книгу он написал! Что, впрочем, было для него весьма характерно.

Мы договорились встретиться завтра за ленчем. Я взял напрокат машину и отправился к Чарлзу в Оксфордшир. У него был прелестный старинный дом с тростниковой крышей, стоявший среди холмов на просторном участке земли в пять акров. Дом назывался «Хижина сипая», хотя в этой «хижине» было минимум пять спален и три гостиных. Оказалось, что хозяин его — вовсе не Чарлз (о чем он немедленно мне сообщил), а Мими Ройс.

— Но Мышка позволила мне жить здесь сколько моей душе угодно! — сказал он. — Она такая душка! — Он улыбнулся — в точности как благовоспитанный ребенок, рассказывающий о любимой тете. — Мышка очень интересуется моими приключениями там, за гранью реального мира, в царстве Невыразимого… И всегда требует, чтобы я позволил ей перепечатать рукопись — говорит, что ей несказанно приятно читать мои произведения самой первой.

— Какая удача! — сказал я. — Особенно если учесть, сколько сейчас берут машинистки!

И тут вошла Мими Ройс с чайным подносом. Фостер даже головы не повернул. Он то ли действительно не замечал ее очевидного обожания, то ли предпочитал делать вид, что не замечает. Мими, похоже, ничего против не имела. Мне показалось, что передо мной разыгрывается показательный спектакль на тему: «Любовь и английский национальный стиль», в котором всемерно воспевается покорность судьбе, приглушенность голоса и тонов, сдержанность манер… Мими напоила нас чаем и удалилась, а мы с Чарлзом еще некоторое время продолжали беседовать об аурах и различных типах «линии жизни», затем перешли к теме, действительно интересной для нас обоих, — к его очередной книге.

— Она будет несколько необычной, — заявил Фостер, откинувшись на спинку кресла и сложив пальцы домиком.

— Неужели еще одно «спиритуальное» приключение? — удивился я. — О чем же вы пишете на сей раз?

— Догадайтесь!

— Так, ну что ж… Вы, часом, не собираетесь в Мачу Пикчу — проверить, справедливы ли доводы в пользу приземления там инопланетных космических кораблей?

Он покачал головой:

— Эту тему издательство «Мистические откровения» уже заказало Элтону Тревису. Нет, я ожидаю невероятных приключений прямо здесь, в «Хижине сипая»!

— Неужто здесь обнаружилось привидение или полтергейст?

— Фи, скука какая! Стыдитесь!

— Ну все, сдаюсь, — признался я.

— Я предполагаю осуществить переход в Неведомое непосредственно отсюда, — начал Фостер. — Я буду путешествовать по невообразимым мирам… А затем, разумеется, опишу то, что там видел!

— Вот это да! — восхитился я.

— Вы знакомы с работами фон Гельмгольца?

— Это не он гадал по картам Таро Фридриху Великому?

— Нет, то был Манфред фон Гельмгольц. А я говорю о Вильгельме, знаменитом математике и исследователе, жившем в девятнадцатом веке. Согласно его выводам теоретически вполне возможно ЗАГЛЯНУТЬ прямо в четвертое измерение.

Я задумался, но так ничего из своей памяти на сей счет и не выудил.

— Понятие «четвертое измерение», которым оперирует фон Гельмгольц, — продолжал Фостер, — по сути дела, синонимично понятию «спиритуалистская мистика». Так, например, с течением времени меняется название той или иной местности, однако сама местность остается неизменной.

Я кивнул. Вопреки самому себе я во все это верю. Потому и занялся изданием эзотерической литературы. Но я все же понимаю, что иллюзии и самообман здесь — скорее правило, чем исключение.

— Однако царство духа, или четвертое измерение, — вещал Фостер, — вполне соотносимо и с нашей повседневной жизнью. Ведь духи окружают нас повсюду. Но живут и движутся они именно в том странном пространстве, которое фон Гельмгольц назвал «четвертым измерением». Так что видеть их практически невозможно.

У меня было ощущение, что Фостер, импровизируя вслух, уже прикидывает текст первой главы своей новой книги. Но я его не прерывал.

— Глаза наши ослеплены реальностью, бытом. Но существуют способы, благодаря которым можно научиться видеть, что же ЕЩЕ есть вокруг нас. Вы знаете о кубиках Хинтона? — вдруг обратился Фостер прямо ко мне. — О нем упоминает в своем «Математическом карнавале» Мартин Гарднер. Чарлз Говард Хинтон — весьма эксцентричный американский математик; году в 1910-м он изобрел схему, благодаря которой можно выучиться зрительно воспринимать так называемый гиперкуб, или «квадрат в четырех измерениях». В основе этой схемы — множество разноцветных, точно мозаика, кубиков, которые, по мнению Хинтона, нужно сперва научиться мысленно представлять себе по отдельности, затем, тоже в уме, научиться ими манипулировать, как бы поворачивая их все быстрее и быстрее, и тогда наконец перед вами возникнет единое целое, знаменитый гиперкуб. — Фостер помолчал. — Правда, Хинтон считал, что добиться этого чертовски трудно. А впоследствии некоторые исследователи, как пишет Гарднер, предупреждали даже о возможности некоего опасного физического и морального ущерба, возникающего при попытке мысленно воспроизвести гиперкуб.

— Похоже, от этого запросто можно сойти с ума, — вставил я.

— Что кое с кем и произошло! — радостно подтвердил Фостер. — Но это они, должно быть, от огорчения. Процедура, предложенная Хинтоном, требует нечеловеческой концентрации. На такую способен, наверное, лишь настоящий йог.

— Вроде вас?

— Дорогой мой! Да я порой вспомнить не могу, что пять минут назад в газете прочел! К счастью, концентрация — не единственный путь в Неведомое. Зачарованность, гипноз — вот куда более легкий путь к заветной мистической тропе. Принцип Хинтона вполне логичен, однако, чтобы он действительно заработал, его следует сочетать с технологией Эры Водолея. И я этого добился!

Он повел меня в соседнюю комнату. Там, на низеньком столике, стояло то, что я сперва принял за некую модернистскую скульптуру. Из литого чугунного основания «скульптуры» вздымался стержень-основа, на вершине которого покоился шар — примерно с человеческую голову. От шара во все стороны расходились светящиеся стерженьки с кубиками на концах. Вся эта штуковина походила на выполненного в кубистской манере дикобраза.

Затем я разглядел на каждой стороне маленьких мозаичных кубиков некие изображения или знаки. То были буквы из санскритского, ивритского и арабского алфавитов, фольклорные символы Древнего Египта и франкмасонов, китайские идеограммы и множество различных элементов прочих мифологических систем. Теперь странная скульптура уже не казалась мне похожей на дикобраза. Я воспринимал ее скорее как передовую фалангу мистицизма, решительно вступившую в схватку со своим вечным врагом — здравым смыслом. Так что, хотя я и занимаюсь изданием эзотерических книг, я невольно содрогнулся.

— Хинтон, разумеется, этого не знал, — сказал Фостер, — но споткнулся он на так называемом принципе мандалы, то есть принципе совокупности, составляющими которой и были малые кубы. Если мысленно воспроизвести их все одновременно, как элементы единой системы, вам откроется Вечное и Неизменное — целостная космическая Мандала, или четырехмерное пространство-время (это уж в зависимости от того, какой терминологией вам предпочтительнее пользоваться). Кубики Хинтона представляли собой лишь трехмерную, как бы «взорванную» проекцию этерического объекта, который не желает быть полностью воспроизведен в нашей реальной действительности. Это тот самый единорог, который, завидев мужчину, спасается бегством…

— …однако кладет голову на колени девственнице, — подхватил я.

Он лишь нетерпеливо пожал плечами:

— Никогда не придавайте слишком большого значения фигурам речи, старина. Предоставим Мышке распутывать мои метафоры при перепечатке рукописи. Главное то, что я теперь способен воспользоваться гениальным открытием Хинтона — его взорванной Мандалой, смыкание которой, если его достигнуть, даст нам невыразимо прекрасный объект для непрерывного любования и восхищения, некую бесконечную спираль, служащую для путешествий в Неведомое! Смотрите: так начинается это путешествие. — Он нажал на кнопку у основания устройства, и сфера начала вращаться, лучевидные отростки — тоже. Вращались и крохотные кубики на концах отростков, вызывая у меня одновременно завораживающее и тревожное ощущение. Я был рад, когда Фостер наконец выключил свою машину. — Вот вам моя Автоматическая Мандала! — воскликнул он торжествующе. — Ну, что скажете?

— Скажу, что из-за этой машинки вы запросто можете угодить в беду, — сказал я.

— Да я не о том! — раздраженно отмел он мои опасения. — Мне интересно знать, годится ли все это, по-вашему, как тема для новой книги?

Что бы там у Фостера ни было за душой, но писателем он действительно был настоящим! Только настоящий писатель готов по собственной воле спуститься в геенну огненную и остаться там навеки, лишь бы ему разрешили записать свои впечатления и отослать рукопись назад, на землю, для публикации. У меня мелькнула мысль, что книгой, которая, видимо, могла бы получиться из этой задумки Фостера, заинтересуются скорее всего человек сто пятьдесят от силы, включая друзей и родственников писателя. И тем не менее я услышал собственный голос:

— Я покупаю у вас рукопись.

Вот так всегда: я умудряюсь числиться мелким и довольно неудачливым издателем, хотя вроде бы достаточно умен и изворотлив!

Вскоре после этого разговора я вернулся в Лондон и уже на следующий день отправился в Гластонбери, намереваясь несколько дней погостить у Клода Апшенка, владельца издательства «Великое Белое братство». Мы с Клодом всегда были добрыми друзьями — с тех пор, как десять лет назад познакомились на конференции уфологов в Барселоне.

— Не нравится мне это, — сказал Клод, когда я поведал ему о проекте Фостера. — Принцип мандалы вообще потенциально опасен. И действительно ничего не стоит попасть в беду, если начать выписывать в уме подобные космические петли.

Клод специально занимался когда-то акупунктурой и тибетской медициной в институте Хардрада в Малибу, так что, решил я, уж он-то знает, что говорит. Однако мне казалось, что и Чарлз Фостер неплохо разбирается в таких вещах и, наверное, способен о себе позаботиться.

Когда через два дня я позвонил Фостеру, он сообщил мне, что дела идут очень хорошо. Он даже успел кое в чем усовершенствовать свою Автоматическую Мандалу.

— Например, — сказал он, — я добавил звуковой эффект, используя особый набор тибетских рожков и гонгов. Соответствующим образом подобранные и усиленные обертоны способны мгновенно погрузить вас в транс. — А еще Фостер приобрел особый телескопический фонарь, который мог давать от шести до десяти ярчайших вспышек в секунду. — Это, знаете ли, так называемая эпилептическая скорость. Идеальная для полного раскрепощения нервной системы! — пояснил он мне. Фостер считал, что все эти меры углубляют состояние транса и увеличивают ясность мысленного воспроизведения вращающихся кубов. — Теперь я уже совсем близко к успеху! — радовался он.

Но мне показалось, что голос его звучит устало и несколько истерично, и я от всей души попросил его передохнуть.

— Чушь! — заявил он. — Спектакль, как известно, должен любой ценой быть доигран до конца, разве я не прав?

Еще через день Фостер сообщил, что вот-вот преодолеет последний рубеж. Голос его как-то странно плыл, было слышно, что он задыхается, с присвистом хватая воздух в паузах между словами:

— Я готов, пожалуй, признать, что это оказалось труднее, чем я ожидал. Но теперь мне помогает некое вещество, которое я предусмотрительно прихватил с собой. Я, разумеется, не стану рассказывать вам по телефону, что это такое, памятуя о законах нашей страны и постоянной опасности подслушивания; я просто напомню вам о книге Артура Махена «Роман о Белом Порошке»; постарайтесь догадаться сами. Позвоните мне завтра. Наконец-то я почти проник в четвертое измерение!

На следующий день телефонную трубку сняла Мими и сказала, что Фостер отказывается разговаривать с кем бы то ни было по той причине, что он на пороге открытия и отвлекать его ни в коем случае нельзя. Он просил друзей проявить немного терпения.

Послезавтра было то же самое: Мими сказала, что Фостер по-прежнему к телефону не подходит. Вечером я пригласил на совет Клода и Памелу.

Мы собрались в Челси, в уютной квартирке Пам. Мы беседовали, сидя за столом, стоявшим в эркере, пили чай и смотрели, как бегут машины по Кингз-роуд на Слоун-сквер.

— А какие-нибудь родственники у Фостера есть? — спросил Клод.

— В Англии никого, — сказала Памела. — Его мать и брат сейчас уехали на остров Бали.

— А близкие друзья?

— Ну, разумеется, Мышка!

Мы молча уставились друг на друга. Нами одновременно овладело странное дурное предчувствие. Что-то явно шло не так, как надо…

— Нет, это просто смешно! — первым не выдержал я. — Мими — весьма разумная женщина и просто обожает Чарлза. Тут не о чем беспокоиться!

— Давайте все-таки позвоним еще раз, — предложил Клод.

Мы позвонили, и нам сообщили, что телефон Мими Ройс некоторое время назад вышел из строя. Мы тут же решили ехать в «Хижину сипая».

Клод вызвался отвезти нас туда на своем стареньком «Моргане». Мими вышла нам навстречу. Она выглядела страшно усталой, однако взгляд у нее был неестественно безмятежным.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала она, ведя нас в дом. — Вы просто не представляете, как было страшно в последние дни! Чарлз чуть не утратил рассудок.

— Но почему же вы нам ничего не сказали? — спросил я.

— Чарлз категорически запретил мне. Он объяснял это — и я ему верила — необходимостью пройти через тяжкое испытание только вдвоем со мной. Он полагал, что разум его скорее подвергнется опасности, если на данном этапе к работе подключится кто-то еще.

Клод как-то странно хрюкнул и спросил:

— Так, ну и что же случилось потом?

— Сперва все шло очень хорошо, — сказала Мими. — Чарлз все больше и больше времени проводил у своей машины, ему это начинало нравиться, а вскоре его лишь с трудом можно было отвлечь от упражнений с Автоматической Мандалой, разве что поесть, и то он все время на меня ворчал. Потом он и есть перестал… А через некоторое время ему стала не нужна и машина: он научился мысленно представлять себе и кубы, и все их стороны; мог мысленно заставить их вращаться с любой скоростью, или мысленно собрать их вместе, или раскидать в разные стороны… Однако последняя ступень, то есть создание гиперкуба, по-прежнему оставалась для него недоступной. Он снова вернулся к работе с машиной и запускал ее теперь на максимальной скорости… — Мими вздохнула. — В общем, он просто себя загнал. В последний раз, когда Чарлз выключил машину, Мандала все равно продолжала расти и изменяться перед его мысленным взором, и каждый из составлявших ее кубов казался ему огромным и очень тяжелым, а символы на их сторонах вспыхивали таким дьявольским светом, что глазам было больно… В ушах у него слышался гром, перед глазами без конца вращались кубы, и он никак не мог остановить их. И чувствовал, что паутина мелькавших перед ним чуждых знаков вот-вот задушит его… Возбуждение все нарастало, он точно качался на качелях, испытывая то исступленный восторг, то отчаяние. Как раз во время одного из таких приступов он и оборвал телефонный провод…

— Вам следовало немедленно послать за нами! — воскликнул Клод.

— У меня просто не хватило времени. Чарлз понимал, что с ним происходит, и велел мне немедленно включить программу обратного действия. То есть изменить последовательность знаков на сторонах кубов. В общем, нужно было любым способом разрушить цепочки образов, во власти которых он оказался. Я запустила эту программу, но она, к сожалению, никак на Чарлза не подействовала. Он уходил буквально у меня на глазах и лишь шептал: «Ужас… ужас…»

— Черт побери! — не выдержал Клод. — А потом?

— А потом я почувствовала, что необходимо срочно что-то предпринять. Реверсивная программа не сработала. И я решила, что нужны какие-то совсем иные символы, что-нибудь простое и ясное, что-нибудь способное Чарлза поддержать и ободрить…

И тут мы увидели, как по лестнице медленно спускается сам Чарлз. Он заметно отощал; лицо выглядело изможденным. Но, несмотря на худобу и усталость, он казался совершенно счастливым и… несколько безумным.

— Я только что проснулся, — сказал он. — Мне совершенно необходимо как следует отоспаться. Вам Мышка уже рассказала, каким образом она спасла то немногое, что еще оставалось от моего рассудка? — Он обнял Мими за плечи. — Она просто молодчина, не правда ли? Подумать только, я ведь только вчера наконец понял, как люблю ее! На следующей неделе у нас свадьба, я вас всех приглашаю!

— Но я думала, мы полетим в Монте-Карло, — заметила Мими, — а обвенчаемся в городской ратуше.

— Ну да… конечно! — На мгновение Чарлз, казалось, растерялся и коснулся лба вызывающим жалость жестом — точно раненый солдат, у которого снесло полголовы, но он еще не успел это осознать. — Моя старая кастрюля все еще варит плоховато после той гонки, которую я ей задал. Ох уж эти проклятые кубики! Если бы Мими не было рядом, просто не знаю, чем бы кончился мой эксперимент!

Они лучезарно улыбнулись нам — новая, счастливая парочка, поистине созданная дьявольскими кубиками Хинтона. Столь внезапная трансформация чувств Чарлза по отношению к Мими — от ласкового равнодушия до слепого обожествления — потрясла меня, точно нелепый и чудовищный ночной кошмар. Они напоминали сейчас Свенгали и Трилби, только как бы поменявшихся полами в силу неведомого колдовства, но отнюдь не любовных чар.

— Но теперь все будет хорошо, Чарлз, — сказала Мими.

— Да, любимая. Я знаю. — Чарлз улыбнулся, однако оживление исчезло с его лица, он снова поднес руку ко лбу, и тут колени его подкосились. Мими обняла его за талию и потащила к лестнице.

— Я сейчас вернусь, — сказала она нам. — Только в постель его уложу.

Клод, Памела и я некоторое время стояли посреди гостиной и смотрели друг на друга. Потом в едином порыве повернулись и бросились туда, где стояла Автоматическая Мандала.

Мы приблизились к ней с ужасом, ибо то было современное воплощение древнейших магических чар. Я вполне представлял себе, как Чарлз без конца сидел перед своей машинкой, а шар и стержни в нем все вращались и вращались, а кубики на концах стержней сверкали все ярче, создавая в его мозгу некий единый и неделимый образ… Древнееврейский, китайский, египетский — буквы всех этих алфавитов теперь исчезли. На всех сторонах кубов мы обнаружили теперь один-единственный символ — действительно «простой и ясный», как и сказала Мими. Впрочем, вряд ли он был так уж прост: на каждую из шести сторон всех двадцати кубиков была наклеена фотография Мими Ройс!

Зацепка

На звездолете главное — сплоченность экипажа. Личному составу полагается жить в ладу и согласии — иначе недостижимо то мгновенное взаимопонимание, без которого порой никак не обойтись. Ведь в космосе один-единственный промах может оказаться роковым.

Не требует доказательств та истина, что даже на самых лучших кораблях случаются аварии, а о заурядном нечего и говорить — он долго не продержится.

Отсюда ясно, как потрясен был капитан Свен, когда за четыре часа до старта ему доложили, что радист Форбс наотрез отказывается служить вместе с новеньким.

Новенького Форбс в глаза не видел и видеть не желает. Достаточно, что он о нем наслышан. По словам Форбса, здесь нет ничего личного. Отказ мотивирован чисто расовыми соображениями.

— Ты не путаешь? — переспросил капитан старшего механика, когда тот принес неслыханную весть.

— Никак нет, сэр, — заверил механик Хао, приземистый китаец из Кантона. — Мы пытались уладить конфликт своими силами. Но Форбс ни в какую.

Капитан Свен грузно опустился в мягкое кресло. Он был возмущен до глубины души. Ему-то казалось, что расовая ненависть отошла в прошлое. Столкнувшись с ее проявлением в натуре, он растерялся, как растерялся бы при встрече с моа или живым комаром.

— В наш век, в наши дни — и вдруг расизм? — кипятился Свен. — Безобразие, форменное безобразие. Чего доброго, следующим номером мне доложат, что на городской площади сжигают ведьм или где-нибудь затевают войну с применением кобальтовых бомб!

— Да ведь до сих пор никакого расизма не было в помине, — возразил Хао. — Для меня это полнейшая неожиданность.

— Ты же у нас не только по званию старший, но и по возрасту, — сказал Свен. — Неужто не пытался урезонить Форбса?

— Я с ним не один час беседовал, — ответил Хао. — Напоминал, что китайцы веками люто ненавидели японцев, а японцы — китайцев. Если уж нам удалось преодолеть взаимную неприязнь во имя Великого Сотрудничества, то отчего бы и ему не попытаться?

— И пошло на пользу?

— Как об стенку горох. Говорит, это совсем разные вещи.

Свен свирепо откусил кончик сигары, поднес к ней огонек и запыхтел, раскуривая.

— Да черт меня подери, если я у себя на корабле стерплю такое. Подыщу другого радиста.

— Не так уж это просто, сэр, — заметил Хао. — В здешней-то глуши.

Свен насупился в раздумье. Дело было на Дискайе-2, захолустной планетенке в созвездии Южного Креста. Сюда корабль доставил груз (запасные части для машин и станков), здесь взял на борт новичка, назначенного Корпорацией, — невольного виновника переполоха. Специалистов на Дискайе пруд пруди, но все больше по гидравлике, горному делу и прочей механике. Единственный же на планете радист вполне доволен жизнью, женат, имеет двоих детей, обзавелся на Дискайе домом в озелененном пригороде и о перемене мест не помышляет.

— Курам на смех, просто курам на смех, — процедил Свен. — Без Форбса мы как без рук, но новичка я здесь не брошу. Иначе Корпорация наверняка меня уволит. И поделом, поделом. Капитан обязан справляться с любыми неожиданностями.

Хао угрюмо кивнул.

— Откуда родом этот самый Форбс?

— С фермы, из глухой деревушки в гористой части США. Штат Джорджия, сэр. Вы о таком случайно не слыхали?

— Слыхал вроде бы, — скромно ответил Свен, в свое время прослушавший в университете Упсалы спецкурс «Регионы и их отличительные особенности»: в ту пору он стремился возможно лучше подготовиться к капитанской должности. — Там выращивают свиней и земляные орехи.

— И мужчин, — дополнил Хао. — Дюжих, смекалистых. Населения в штате раз, два — и обчелся, а между тем уроженцев Джорджии встретишь на любом пограничном рубеже. За ними упрочилась слава непревзойденных молодцов.

— Знаю, — огрызнулся Свен. — Форбс у нас тоже парень не промах. Одна вот беда — расист.

— Случай с Форбсом нетипичен. Форбс вырос в малочисленном, уединенном сообществе, вдали от главного русла американской жизни. Развиваясь, такие сообщества — а они есть по всему миру — всячески цепляются за причудливые старинные обычаи. Вот как сейчас помню, в одной деревушке Хонаня…

— А все же с трудом верится, — перебил Свен механика, который собрался было пуститься в пространные рассуждения о быте китайской деревни. — Оправдания тут неуместны. Всюду, в любом обществе, сохранилось наследие прошлого — остатки расовой вражды. Однако каждый, вливаясь в главный поток земной жизни, обязан стряхнуть с себя пережитки прошлого. Другие-то стряхнули! Почему же Форбс не может? С какой стати он перекладывает на нас свои заботы? Неужто слыхом не слыхивал о Великом Сотрудничестве?

Хао пожал плечами:

— Может, вы сами с ним поговорите, капитан?

— Непременно. Только сначала с Ангкой.

Старший механик покинул мостик. Свен оставался погружен в глубокое раздумье, но вот раздался стук.

— Входи.

Вошел боцман Ангка. Это был высоченный, безукоризненного сложения африканец с кожей цвета спелой сливы. Чистокровный негр из Ганы, он великолепно играл на гитаре.

— Надо полагать, ты в курсе дела? — начал Свен.

— Загвоздка получается, сэр, — отозвался Ангка.

— Загвоздка? Катастрофа! Сам ведь понимаешь, как опасно поднимать звездолет с планеты, когда на борту кавардак. А до старта меньше трех часов. Немыслимо выходить в рейс без радиста, но и новенький нам позарез нужен.

Ангка стоял в бесстрастном ожидании. Свен стряхнул с сигары дюймовый столбик пепла.

— Послушай, Ангка, ты ведь понимаешь, зачем я тебя вызвал.

— Догадываюсь, сэр, — ухмыльнулся Ангка.

— Вы ведь с Форбсом не разлей вода. Не мог бы ты на него повлиять?

— Пытался, капитан, честное слово, пытался. Но вы же сами знаете, каковы уроженцы Джорджии.

— К сожалению, не знаю.

— Отличные ребята, сэр, но упрямы как ослы. Уж если им что втемяшится в башку, то хоть кол на ней теши. Я ведь с Форбсом двое суток только об этом и толкую. Вчера вечером упоил его в стельку… Исключительно для пользы дела, сэр, — спохватился Ангка.

— Неважно. И что же?

— Поговорил с ним как с родным сыном. Напомнил, до чего славно мы тут сработались, до чего весело развлекаемся в каждом астропорту. Какая это великая честь — участвовать в Сотрудничестве. «Берегись, Джимми, — говорю, — будешь стоять на своем, так все испортишь. Ты ведь не хотел бы все испортить, правда?» Он пустил слезу, точно маленький, капитан.

— Но не передумал?

— Твердил, что никак не может. Что уговаривать бесполезно. Мол, есть в Галактике одна, и только одна, раса, с которой он служить не станет, и дело с концом. Мол, иначе его бедный папочка в гробу перевернется.

— Может, еще одумается, — сказал Свен.

— Постараюсь переубедить его, но навряд ли удастся.

Ангка вышел. Свен подпер щеку могучим кулаком и вновь покосился на судовой хронометр. Меньше трех часов до старта!

Сняв трубку внутреннего телефона, Свен попросил через городскую сеть соединить его с диспетчером астропорта. Услышав голос диспетчера, капитан сказал:

— Прошу разрешения задержаться на денек-другой.

— К сожалению, это не в моей власти, капитан Свен, — вздохнул диспетчер. — Позарез нужна стартовая площадка. Мы ведь принимаем не более одного звездолета сразу. А через пять часов ожидается рудовоз с Калайо. У них наверняка горючее на исходе.

— Вечно оно у них на исходе, — буркнул Свен.

— А мы давайте вот как условимся. Если у вас серьезная механическая неисправность, мы подгоним два-три подъемных крана, переведем ваш корабль в горизонтальное положение и откатим с площадки. Однако до тех пор, пока мы его вновь поставим на ножки, много воды утечет.

— Спасибо, не стоит. Буду стартовать по расписанию.

Он дал отбой. Нельзя задерживать корабль без уважительной причины. За это Корпорация с капитана голову снимет, и ежу ясно.

Оставался единственный доступный путь. Удовольствие маленькое, но ничего не попишешь. Капитан встал, отбросил давно погасшую сигару и спустился с мостика.

Он заглянул в судовой лазарет. Там, закинув ноги на стол, сидел доктор в белоснежном халате и читал немецкий медицинский журнал трехмесячной давности.

— Добро пожаловать, кэп. Хотите глоточек коньяку в чисто медицинских целях?

— Не откажусь, — ответил Свен.

Молодой доктор щедрой рукой плеснул две порции из бутылки, на этикетке которой красовалось: «Возбудитель сенной лихорадки».

— Для чего такой мрачный ярлык? — удивился Свен.

— А чтоб команда не прикладывалась. Лучше уж пускай у кока воруют лимонный экстракт.

Доктора звали Абу-Факих. Был он родом из Палестины, недавно окончил медицинский институт в Вифлееме.

— О Форбсе слыхали? — приступил к делу Свен.

— А кто не слыхал?

— Хотел у вас спросить как у единственного медика на борту: вы прежде не замечали у Форбса признаков расовой вражды?

— Ни разу, — без колебаний ответил Абу-Факих.

— Не ошибаетесь?

— В таких вещах мы, палестинцы, разбираемся, нутром их чуем. Уверяю вас, для меня поведение Форбса — полнейшая неожиданность. Разумеется, с тех пор я неоднократно беседовал с ним.

— Какой же вы сделали вывод?

— Форбс честен, расторопен, прямодушен, простоват. Унаследовал отжившие предрассудки в виде старинных традиций. Сами знаете, у выходцев из Горной Джорджии сохранился целый арсенал местных обычаев. Эти обычаи всесторонне изучены антропологами островов Самоа и Фиджи. Вам не доводилось читать «Достижение совершеннолетия в Джорджии» или «Народные обычаи Горной Джорджии»?

— Времени не остается на такое чтение, — проворчал Свен. — У меня с кораблем хлопот по горло, не хватало еще вникать в психологию каждого члена команды.

— Да, пожалуй, кэп, — сказал доктор. — Хотя эти книги есть в судовой библиотеке, вдруг вам вздумается полистать. Ума не приложу, чем тут помочь. Процесс переориентации долог. К тому же я терапевт, а не психиатр. Есть во Вселенной раса, с представителями которой Форбса никто не принудит служить, поскольку они вызывают в нем прилив первозданной расовой ненависти. По нелепой случайности ваш новенький принадлежит именно к этой расе.

— Оставлю Форбса в порту, — внезапно решил капитан. — С рацией справится офицер связи. А Форбс пускай садится на любой другой звездолет и отправляется к себе в Джорджию.

— Не советовал бы.

— Почему же?

— Форбс — любимец команды. Все осуждают его за дурацкое упрямство, но, если он не пойдет вместе со всеми в рейс, на борту воцарится уныние.

— Опять незадача. — Свен задумался. — Опасно, крайне опасно. Но, черт побери, не могу же я оставить в порту новичка! Да и не желаю! Кто здесь, в конце концов, главный — я или Форбс?

— Вопрос чрезвычайно интересен, — подхватил Абу-Факих и поспешно увернулся от бокала, которым запустил в него разъяренный капитан.

Свен отправился в судовую библиотеку, где перелистал «Достижение совершеннолетия в Джорджии» и «Народные обычаи в Горной Джорджии». От этого ему легче не стало. С секунду поразмыслив, он бросил взгляд на часы. Два часа до старта! Чуть ли не бегом капитан устремился в штурманскую рубку.

В рубке единовластно распоряжался венерианин Рт'крыс. Он стоял на табуретке, разглядывая какие-то вспомогательные приборы. Тремя руками он сжимал секстант, а ногой — самой ловкой конечностью — протирал зеркала. При виде Свена венерианин из уважения к начальству окрасился в коричнево-оранжевые тона, после чего вновь обрел повседневный зеленый цвет.

— Как дела? — спросил Свен.

— Нормально, — ответил Рт'крыс. — Если, конечно, не считать истории с Форбсом.

Он пользовался карманным звукоусилителем, поскольку голосовые связки у венериан отсутствуют. Первые модели таких усилителей резали слух и отдавали металлическим звоном; однако с тех пор их усовершенствовали, и ныне типичные «голоса» венериан звучат как мягкий вкрадчивый шепот.

— О Форбсе-то я и зашел посоветоваться, — признался капитан. — Ты ведь не землянин. Если на то пошло, даже не гуманоид. Я и подумал: вдруг тебя осенит свежая идея. Вдруг я что-нибудь упустил.

Помолчав, Рт'крыс посерел: это был цвет нерешительности.

— Боюсь, от меня вам маловато будет пользы, капитан Свен. У нас на Венере никогда не было расовых проблем. Разве что вы усматриваете некую аналогию с положением саларды…

— Не совсем, — перебил Свен. — Там религиозный уклон.

— К сожалению, больше ничего в голову не приходит. А вы не пробовали образумить Форбса?

— Нет, но ведь все остальные пробовали.

— У вас должно лучше получиться, капитан. Вы — носитель символа власти, вам удастся вытеснить из Форбсова сознания отцовский символ. А заполучив такое преимущество, внушите Форбсу, какова истинная подоплека его эмоциональной реакции.

— У расовой вражды не бывает никакой подоплеки.

— Это с точки зрения формальной логики. А вот если оперировать общечеловеческими понятиями, то удастся отыскать и саму подоплеку, и решение проблемы. Постарайтесь выяснить, чего именно боится Форбс. Быть может, поставленный лицом к лицу с собственными мотивами, он опомнится.

— Учту твои советы, — с сарказмом, который не дошел до венерианина, поблагодарил Свен.

Прозвучал условный звонок внутреннего коммутатора: старший помощник вызывал капитана.

— Капитан! Диспетчер запрашивает, стартуем ли мы по расписанию.

— Стартуем, — сказал Свен. — Готовить корабль. — И положил трубку.

Рт'крыс залился пунцовым окрасом. У венериан это все равно что у землян — приподнятые брови.

— И так и так скверно, черт бы побрал все на свете! — проговорил Свен. — Спасибо, что дал хоть какой-то совет. Теперь примусь за Форбса.

— А кстати, — остановил капитана Рт'крыс, — он-то к какой расе принадлежит?

— Кто именно?

— Новенький, тот, с кем не желает служить Форбс.

— Я почем знаю? — неожиданно взорвался Свен. — По-твоему, мне на мостике только и дел, что зазубривать расовую принадлежность новеньких?

— А ведь это может иметь решающее значение.

— С какой стати? Допустим, Форбсу не угодно служить с монголом или с пакистанцем, ньюйоркцем или марсианином. Велика ли разница, на какой именно расе зациклился больной, незрелый мозг?

— Всего наилучшего, капитан Свен, — пожелал Рт'крыс вдогонку.

Представ на мостике перед капитаном, Джеймс Форбс откозырял, хотя на корабле у Свена подобные формальности не соблюдались. Радист вытянулся по стойке «смирно». Это был высокий стройный юноша с взъерошенной шевелюрой и фарфорово-белой, усыпанной веснушками кожей. Все черты его лица свидетельствовали о податливости, уступчивости, обходительности. Решительно все… кроме глаз — темно-синих, глядящих в упор на собеседника.

Свен растерялся, не зная, с чего начать. Но первым заговорил Форбс.

— Сэр, — сказал он. — С вашего позволения, мне здорово неудобно перед вами. Вы хороший капитан, сэр, лучше не бывает, да и с командой я сдружился. Теперь я себя чувствую как последний негодяй.

— Так, может, одумаешься? — В голосе Свена послышались слабые нотки надежды.

— Хотел бы я одуматься, сэр, право же, хотел. Да мне для вас головы не жаль, капитан, вообще ничего на свете не жаль.

— Ни к чему мне твоя голова. Мне надо только, чтобы ты сработался с новичком.

— А вот это как раз не в моих силах, — грустно проговорил Форбс.

— Это еще почему, пропади все пропадом? — взревел капитан, напрочь позабыв о своем намерении проявить себя тонким психологом.

— Да вам просто не понять нашу душу, душу ребят вроде меня, выходцев из Горной Джорджии, — пояснил Форбс. — Так уж мне блаженной памяти папочка заповедал. Бедняга в гробу перевернется, если я нарушу его последнюю волю.

Свен проглотил рвущуюся на язык многоэтажную брань и сказал:

— Тебе ведь самому ясно, в какое положение ты меня ставишь. Что же ты теперь предлагаешь?

— Только одно, сэр. Мы с Ангкой вместе спишемся с корабля. Лучше уж нехватка рук, капитан, чем недружная команда, сэр.

— Как, и Ангка туда же? Постой! Он-то против кого настроен?

— Ни против кого, сэр. Просто мы с ним закадычные друзья, вот уж пять лет скоро, как повстречались на грузовике «Стелла». Теперь мы с ним неразлучны: куда один, туда и другой.

На пульте управления у Свена вспыхнул красный огонек — знак того, что корабль готов к старту. Свен не обратил на это никакого внимания.

— Не могу же я остаться без вас обоих, — сказал Свен. — Форбс, ты почему отказываешься служить с новичком?

— По расовым мотивам, сэр, — коротко ответил Форбс.

— Слушай меня внимательно. Ты служил под моим началом, а ведь я — швед. Разве тебя это не смущало?

— Нисколько, сэр.

— Судовой врач у нас — палестинец. Штурман и вовсе с Венеры. Механик — китаец. В команде собраны русские, меланезийцы, ньюйоркцы, африканцы — всякой твари по паре. Все расы, вероисповедания и цвета кожи. С ними-то ты уживался?

— Ясное дело, уживался. Нас, уроженцев Горной Джорджии, с раннего детства готовят к тому, чтоб мы уживались с любыми расами. Это у нас в крови. Так мой папаша уверял. Но служить с Блейком я, хоть убейте, не стану.

— Кто это — Блейк?

— Да новенький, сэр.

— Откуда же он родом? — насторожился Свен.

— Из Горной Джорджии.

На миг оторопевшему Свену почудилось, будто он ослышался. Он вытаращил глаза на Форбса — тот, оробев, ел капитана глазами.

— Из гористой части штата Джорджия?

— Так точно, сэр. Кажется, откуда-то неподалеку от моих краев.

— А он белый, этот Блейк?

— Само собой, сэр. Белый англо-шотландского происхождения, точь-в-точь как я.

У Свена возникло ощущение, будто он осваивает неведомый мир — мир, с каким не доводилось сталкиваться ни одному цивилизованному человеку. Капитан с изумлением обнаружил, что на Земле попадаются обычаи куда диковиннее, чем где-либо в Галактике. И попросил Форбса:

— Расскажи-ка мне о ваших обычаях.

— А я-то думал, про нас, выходцев из Горной Джорджии, все досконально известно, сэр. В наших краях принято по достижении двадцати лет уходить из отчего дома и больше домой не возвращаться. Обычай велит нам работать бок о бок с представителями любой расы… кроме нашей.

— Вот как, — обронил Свен.

— Новичок-то, Блейк, тоже из Горной Джорджии. Ему бы сперва проглядеть судовой реестр, а уж после наниматься на корабль. На самом-то деле он один кругом виноват, и если ему плевать на вековой обычай, то я тут ни при чем.

— Но почему же все-таки вам запрещено служить с земляками? — не отставал Свен.

— Неизвестно, сэр. Так уж повелось от отца к сыну, с незапамятных времен.

Свен пристально посмотрел на радиста: в капитанском мозгу забрезжила догадка.

— Форбс, ты можешь словами передать, как относишься к чернокожим?

— Могу, сэр.

— Так передай.

— В общем, сэр, по всей Горной Джорджии считается, что чернокожий для белого — лучший друг. Я ничего не говорю, белые совсем не против китайцев, марсиан и прочих, но вот у чернокожих с белыми как-то особенно лихо все выходит…

— Давай-давай, — подбодрил Свен.

— Да ведь это трудно толком объяснить, сэр. Просто-напросто… словом, чернокожий и белый как-то особенно удачно друг к другу притираются, входят в зацепление, словно хорошие шестерни. Между чернокожим и белым какая-то особая слаженность.

— А знаешь, — мягко проговорил Свен, — ведь когда-то, давным-давно, твои предки считали чернокожих неполноценным народом. Издавали всякие законы, по которым чернокожему категорически воспрещалось общаться с белым. И продолжали в таком же духе еще долго после того, как во всем остальном мире с этим предрассудком было покончено. Вплоть до Злосчастного Испытания.

— Это ложь, сэр! — вспыхнул Форбс. — Простите, я не обвиняю во лжи вас лично, сэр, но ведь это неправда. У нас в Джорджии всегда…

— Могу доказать: так утверждают книги по истории и антропологии. В библиотеке у нас тоже найдутся кое-какие, если только тебе не лень покопаться!

— Уж янки понапишут!

— Там есть и книги, написанные южанами. Все это правда, Форбс, но стыдиться здесь нечего. Просвещение приходит к людям долгими и мучительными путями. Твои предки обладали многими достоинствами, ты вправе ими гордиться!

— Но если все было так, как вы объясняете, — нерешительно произнес Форбс, — отчего же все переменилось?

— Вот об этом как раз можно прочитать в одном исследовании по антропологии. Ты ведь знаешь, что после Злосчастного Испытания ядерного оружия над Джорджией выпали обильные радиоактивные осадки?

— Так точно, сэр.

— Но ты едва ли знаешь, что в ту пору лучевая болезнь стала с особой беспощадностью косить население так называемого Черного Пояса. Да, жертвами болезни становились и многие белые. Но вот чернокожие в той части штата вымерли почти начисто.

— Этого я не знал, — покаянно прошептал Форбс.

— Уж поверь мне на слово, до Испытания случалось всякое — и расовые бунты, и линчевания, и взаимная неприязнь между белыми и чернокожими. Но вдруг чернокожих не стало: их истребила лучевая болезнь. В результате у белых, особенно в малых населенных пунктах, появилось нестерпимое чувство вины. А самые суеверные из белых терзались мучительными угрызениями совести из-за массового вымирания чернокожих. Для таких белых вся цепь событий явилась тяжелым ударом, ведь люди-то они были религиозные.

— Какая им разница, если они ненавидели чернокожих?

— В том-то и дело, что вовсе не ненавидели! Опасались смешанных браков, экономической конкуренции, изменений в общественной иерархии. Однако о ненависти и речи не было. Напротив. В ту пору твои земляки утверждали (и при этом нисколько не кривили душой), будто куда лучше иметь дело с негром, чем с «либералом»-северянином. Отсюда вытекло множество конфликтов.

Форбс кивнул в напряженной задумчивости.

— В изоляте — в сообществе вроде того, где ты родился, — тогда же возник обычай трудиться вдали от дома, с представителями любой расы, кроме земляков. Здесь всему подоплекой комплекс вины.

По веснушчатым щекам Форбса градом катился пот.

— Прямо не верится, — пробормотал радист.

— Форбс, разве я тебе хоть раз в жизни солгал?

— Никак нет, сэр.

— Значит, поверишь, если я поклянусь, что все рассказанное мною — правда?

— Но… постараюсь, капитан Свен.

— Теперь ты знаешь, откуда пошел обычай. Будешь служить с Блейком?

— Навряд ли у меня получится.

— А ты попробуй.

Прикусив губу, Форбс беспокойно заерзал.

— Попробую, капитан. Не знаю, выйдет ли, но попробую. И сделаю это ради вас и ради своих товарищей, а не из-за того, что вы мне тут наговорили.

— Постарайся, — сказал Свен. — Больше от тебя ничего не требуется.

Форбс кивнул и поспешно спустился с мостика. Тотчас же Свен сообщил диспетчеру, что готов стартовать.

Внизу, в кубрике, Форбса познакомили с новичком по фамилии Блейк. Долговязому черноволосому новичку было там явно не по себе.

— Здорово, — сказал Блейк.

— Здорово, — откликнулся Форбс.

Каждый робко шевельнул ладонью, словно намереваясь обменяться рукопожатием, но ни тот, ни другой не довершили жеста.

— Я из-под Помпеи, — заявил Форбс.

— А я из Альмиры.

— Почти что соседи, — убито сказал Форбс.

— Это уж точно, — согласился Блейк.

Наступило молчание. После долгих раздумий Форбс простонал:

— Не могу я, ну никак не могу. — И двинулся было прочь из кубрика. Но вдруг остановился и, обернувшись, выпалил: — А ты чистокровный белый?

— Да нет, не так чтоб уж очень чистокровный, — степенно ответил Блейк. — По матери я на одну восьмую индеец племени чероки.

— Ты чероки, это точно?

— Он самый, не сомневайся.

— Так бы сразу и говорил! Знал я одного чероки из Альтахачи, его звали Там Сидящий Медвежонок. Ты ему случайно не родня?

— Едва ли, — признался Блейк. — У меня-то в жизни не бывало знакомых чероки.

— Да мне что, мне без разницы. Надо было сразу объяснить людям, что ты чероки. Идем, покажу тебе твою койку.

Когда часов через семь после старта о случившемся доложили капитану Свену, тот был совершенно ошеломлен.

«Как же так? — ломал он голову. Почему восьмушка крови индейцев-чероки превращает американца в чероки? Неужели остальные семь восьмых не пересиливают?»

И пришел к выводу, что американцы, особенно из южных штатов, — народ непостижимый.

Мой двойник — робот

«Роботорама Снэйта» — неприметное на вид предприятие на бульваре КБ в Большой Новом Ньюарке. Оно втиснуто между ректификационным заводом и протеиновым магазином. И на витрине ничего необычного — три одетых в соответствии с назначением человекоподобных робота. Застывшие улыбки и броская реклама:

Модель ПБ-2 — повар-француз.

Модель РЛ-9 — английская няня.

Модель ИХ-5 — итальянский садовник.

Каждый готов служить вам.

Каждый внесет в ваш дом теплоту и уют ушедшего старого времени.

Я толкнул дверь и через пыльный демонстрационный зал прошел в цех — нечто среднее между бойней и мастерской великана. На полках, стеллажах и просто на полу лежали головы, руки, ноги, туловища, неприятно похожие на человеческие, если бы не торчащие провода.

Из подсобного помещения ко мне вышел Снэйт — маленький невзрачный человечек со впалыми щеками и красными заскорузлыми руками. Он был иностранец; самых лучших нелегальных роботов всегда делают иностранцы.

— Все готово, мистер Уатсон.

(Мое имя не Уатсон, имя Снэйта — не Снэйт. Фамилии, естественно, я изменил.)

Снэйт провел меня в угол, где стоял робот с обмотанной головой, и театральным жестом сорвал ткань.

Мало сказать, что робот внешне походил на меня; этот робот был мною, достоверно и безошибочно, до мельчайших подробностей. Я рассматривал это лицо, словно в первый раз заметил оттенок жесткости в твердых чертах и нетерпеливый блеск глубоко посаженных глаз. Да, то был я. Я не стал прослушивать его голос и проверять поведение. Я просто заплатил Снэйту и попросил доставить заказ на дом. Пока все шло по плану.

Я живу в Манхэттене на Верхней Пятой Вертикали. Это обходится недешево, но, чтобы видеть небо, не жалко и переплатить. Здесь же и мой рабочий кабинет. Я межпланетный маклер, специализируюсь на сбыте редких минералов.

Как всякий, кто хочет сохранить свое положение в нашем динамичном мире конкуренции, я строго придерживаюсь жесткого распорядка дня. Работа занимает большую часть моей жизни, но и всему остальному уделено место и время. Два часа в неделю уходят на дружбу, два часа — на праздный отдых. На сон предусмотрено шесть часов сорок восемь минут в сутки; я включаю снонаводитель и использую это время для изучения специальной литературы при помощи гипнопедии. И так далее.

Я все делаю только по графику. Много лет назад вместе с представителями компании «Ваша жизнь» я разработал всеобъемлющую схему, задал ее своему компьютеру и с тех пор от нее не отступаю ни на шаг.

Разумеется, предусмотрены и отклонения на случай болезни, войны, стихийных бедствий. Про запас введены две подпрограммы. Одна учитывает появление жены и преобразует график для выделения особых четырех часов в неделю. Вторая предусматривает жену и ребенка и освобождает еженедельно дополнительно еще два часа. Тщательная обработка подпрограмм позволит снизить мою производительность лишь соответственно на два и три десятых и два и девять десятых процента.

Я решил жениться в возрасте тридцати двух с половиной лет, поручив подбор жены агентству «Гарантированный матримониальный успех» — фирме с безупречной репутацией. Но тут случилось нечто совершенно непредвиденное.

Однажды в часы, отведенные на досуг, я присутствовал на свадьбе моего знакомого. Подружку нареченной звали Илэйн. Это была изящная живая девушка со светлыми волосами и очаровательной фигуркой. Мне она пришлась по вкусу, но, вернувшись домой, я тут же позабыл о ней. То есть мне казалось, что позабыл. В последующие дни и ночи ее образ неотрывно стоял перед моими глазами. У меня пропал аппетит и ухудшился сон. Мой компьютер, обработав всю доступную ему информацию, предположил, что я либо нахожусь на грани нервного расстройства, либо — и скорее всего — серьезно влюблен.

Нельзя сказать, что я был недоволен. Любовь к будущей супруге является положительным фактором для установления добрых отношений. Корпорация «Благоразумие» по моему запросу навела справки и установила, что Илэйн — в высшей степени подходящий объект. Я поручил Мистеру Счастье, известному посреднику в брачных делах, сделать за меня предложение и заняться обычными приготовлениями.

Мистер Счастье — невысокий седовласый джентльмен с блуждающей улыбкой — принес неважные новости.

— Юная дама, — сообщил он, — приверженка старых взглядов. Она ожидает от вас ухаживания.

— Что это значит конкретно? — спросил я.

— Это значит, что вы должны позвонить ей по видеофону, назначить свидание, повести ужинать, посетить с ней места общественного увеселения и так далее.

— Распорядок дня не оставляет мне времени для подобных занятий, — сказал я. — Но если это совершенно необходимо, я постараюсь освободиться в четверг с девяти до двенадцати.

— Для начала великолепно, — одобрил Мистер Счастье.

— Для начала? Сколько же вечеров мне придется на это убить?

Мистер Счастье полагал, что ухаживание по всем правилам потребует по меньшей мере три вечера в неделю и будет продолжаться в течение двух месяцев.

— Нелепо! — воскликнул я. — Можно подумать, у девушки — уйма свободного времени.

— Вовсе нет, — заверил меня Мистер Счастье. — Илэйн, подобно каждому образованному человеку наших дней, ведет очень насыщенный, детально распланированный образ жизни. Ее время целиком поглощают работа, семья, благотворительная деятельность, артистические поиски, политика.

— Так почему же она настаивает на этом расточительном занятии?

— Похоже, для нее это вопрос принципа. Короче говоря, она этого хочет.

— Илэйн склонна к нелогичным поступкам?

Мистер Счастье вздохнул:

— Что вы хотите — она ведь женщина…

Весь свой следующий час я посвятил размышлениям. На первый взгляд у меня было всего два пути: либо отказаться от Илэйн, либо потакать ее прихоти. В последнем случае я потеряю около семнадцати процентов дохода и к тому же буду проводить вечера самым глупым, скучным и непродуктивным образом.

Оба пути я счел неприемлемыми и оказался в тупике.

В досаде я ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула старинная пепельница. Гордон, один из моих секретарей-роботов, поспешил на шум.

— Вам что-нибудь требуется, сэр?

Гордон — андроид серии ОНЛХ (ограниченно наделенные личностными характеристиками) класса «де-люкс»; худой, слегка сутулый и как две капли воды похож на Лесли Говарда. Если бы не обязательные правительственные клейма на лбу и руках, его не отличить от человека. И вот при виде Гордона меня осенило.

— Гордон, — медленно сказал я, — не знаешь ли ты, кто производит лучших индивидуализированных роботов?

— Снэйт из Большого Нового Ньюарка, — уверенно ответил он.

Я имел беседу со Снэйтом и убедился, что это вполне нормальный, в меру жадный человек. Снэйт согласился сделать робота без правительственных клейм, который был бы похож на меня и дублировал мою манеру поведения. Мне пришлось уплатить более чем солидную сумму, но я остался доволен: денег у меня было предостаточно, а вот времени — в обрез. Так все и началось.

Когда я вернулся домой, робот, посланный пневмоэкспрессом, уже ждал меня. Я оживил его и сразу принялся за дело. Мой компьютер внес всю касающуюся меня информацию непосредственно в память робота. Я ввел план ухаживания и сделал необходимые проверки. Результаты превзошли все ожидания. Окрыленный успехом, я позвонил Илэйн и договорился о встрече.

Остаток дня я разбирался с делами на бирже. Ровно в восемь Чарлз II, как я стал его называть, отправился на свидание. Я немного вздремнул и снова принялся за работу.

Чарлз II возвратился точно в полночь, согласно программе. Мне не пришлось расспрашивать его; все происшедшее было запечатлено скрытой камерой, которую Снэйт встроил роботу в левый глаз. Я смотрел и слушал начало моего ухаживания со смешанным чувством.

Робот безусловно был мной, вплоть до покашливания перед тем, как заговорить, и привычки потирать в задумчивости большой и указательный пальцы. Впервые в жизни я заметил, что мой смех неприятно напоминает хихиканье, и решил избавиться от этого и некоторых других раздражающих манер в себе и Чарлзе II.

И все же, на мой взгляд, первый опыт прошел блестяще. Я остался доволен. И работа, и ухаживание продвигались успешно. Осуществилась древняя мечта: одно «я» располагало двумя телами. Можно ли было ждать большего?

Какие изумительные вечера мы проводили! Мои переживания, хоть и не из первых рук, были искренними. До сих пор помню первую ссору с Илэйн: как красива она была в своем упрямстве и как чудесно последовавшее примирение!

Кстати, «примирение» обнаружило некоторые проблемы. Я запрограммировал Чарлза II не переступать в своих действиях определенных границ. Но жизнь показала, что человек не может предусмотреть все хитросплетения в отношениях двух независимых существ, особенно если одно из них — женщина. Ради большего правдоподобия мне пришлось пойти на уступки.

После первого потрясения я уже с интересом следил за собой и Илэйн. Какой-нибудь надутый психиатр, вполне вероятно, распознал бы в этом эротоманию или что-то и похуже. Однако подумать так — значит пренебречь самим естеством человеческой натуры. В конце концов, какой мужчина не мечтает посмотреть на себя со стороны!

Мои отношения с Илэйн развивались драматически, в поразившем меня направлении. Появилось какое-то отчаяние, какое-то любовное безумие, в чем я никогда не мог себя заподозрить. Наши встречи приобрели оттенок возвышенной печали, окрасились чувством надвигающейся неотвратимой утраты. Порой мы вовсе не разговаривали, просто сидели, держась за руки и не отрывая глаз друг от друга. А однажды Илэйн расплакалась без всякой видимой причины. «Что же нам делать?» — прошептала она. Я гладил ее волосы и не знал, что сказать.

Разумеется, я прекрасно понимаю, что все это происходило с роботом. Но робот был мной — моим двойником, моей тенью. Он вел себя так, как вел бы себя в подобной ситуации я сам; следовательно, его переживания принадлежали мне.

Все это было крайне интересно. Но настала пора подумать и о свадьбе. Я велел роботу предложить дату обручения и прекратить ухаживание как таковое.

— Ты молодец, — похвалил я. — Когда все завершится, тебе сделают пластическую операцию, наделят новыми личностными характеристиками, и ты займешь почетное место в моей фирме.

— Благодарю вас, сэр, — проговорил Чарлз II.

Его лицо было непроницаемо, и голос выражал идеальное послушание. Он отправился к Илэйн, унося мой последний дар.

Наступила полночь, а Чарльз II не возвращался. Я начал беспокоиться. К трем часам ночи я истерзал себя самыми нелепыми фантазиями, обнаружив, что способен на самую настоящую ревность. Мучительно тянулись минуты. Мои фантазии приобрели садистский характер: я уже представлял, как жестоко отомщу им обоим: роботу за неповиновение, а Илэйн за глупость — принять механическую подделку за настоящего мужчину!

Наконец я забылся сном.

Но и утром Чарлз II не пришел. Я отменил все дневные встречи и помчался к Илэйн.

— Чарлз! — воскликнула она. — Вот неожиданность! Я так рада!

Я вошел в ее квартиру с самым беспечным видом, решив сохранять спокойствие, пока не узнаю точно, что произошло ночью.

— Неожиданность? — переспросил я. — Разве я не упоминал, что могу зайти к завтраку?

— Возможно, — сказала Илэйн. — Честно говоря, я была слишком взволнована, чтобы запомнить все твои слова.

— Но ты помнишь остальное?

Она мило покраснела.

— Конечно, Чарлз. У меня на руке до сих пор остался след.

— Вот как!

— И болят губы.

— Я бы не отказался от кофе.

Она налила кофе, и я в два глотка осушил чашку.

— Ты узнаешь меня? Не находишь ли перемен со вчерашнего вечера?

— Разумеется, нет, — удивилась она. — Я, кажется, знаю все твои настроения. Чарлз, что случилось? Тебя что-то огорчило вчера?

— Да! — дико закричал я. — Мне вспомнилось, как ты голая танцевала на веранде! — Я пристально смотрел на нее, ожидая взрыва негодования.

— На меня что-то нашло, — нерешительно проговорила Илэйн. — К тому же я не была совсем голой. Ты же сам попросил…

— Да. Да-да… — Я смутился, но решил не отступать. — А когда ты пила шампанское из салатницы…

— Я только отхлебнула, — вставила она. — Это было чересчур дерзко?

— А помнишь, как мы, совсем обезумев, поменялись одеждой?

— Какие мы с тобой испорченные! — рассмеялась она.

Я встал.

— Илэйн, что именно ты делала прошлой ночью?

— Странный вопрос, — произнесла она. — Была с тобой. Все, о чем ты говорил…

— Я это выдумал.

— Тогда с кем был ты?

— Я был дома, один.

Она замолчала и с минуту собиралась с мыслями.

— Чарлз, мне надо тебе признаться.

Я в ожидании скрестил руки на груди.

— Я тоже вчера была дома одна.

Мои брови поползли вверх.

— А остальные дни?

Она глубоко вздохнула:

— У меня больше нет сил тебя обманывать. Мне действительно хотелось старомодного ухаживания. Но когда настала пора, я убедилась, что у меня нет на это ни минуты. Видишь ли, как раз заканчивался курс ацтекской керамики, и меня выбрали председателем Лиги помощи алеутам, да и мой новый магазин женского платья требовал особого внимания…

— И что ты сделала?

— Ну, не могла же я сказать тебе: «Послушай, давай бросим эти ухаживания и поженимся». В конце концов, мы едва были знакомы.

— Что ты сделала?

Она опустила голову.

— Кое-кто из моих подруг попадал в подобные переделки… Они обращались к одному специалисту по роботам, Снэйту… Почему ты смеешься?

— Я тоже должен тебе признаться. Снэйт помог и мне.

— Чарлз! Ты послал робота ухаживать за мной? Как ты мог? А если бы я сама…

— По-моему, ни ты, ни я не вправе возмущаться. Твой робот вернулся?

— Нет. Я решила, что Илэйн II и ты…

Я покачал головой:

— Я никогда не встречался с Илэйн II, а ты — с Чарлзом II. Наши роботы, надо думать, так увлеклись друг другом, что сбежали вместе.

— Разве роботы на это способны?

— Наши — способны. По всей видимости, они перепрограммировали друг друга.

— Или просто полюбили, — с завистью произнесла Илэйн.

— Я выясню, что произошло. Но сейчас, Илэйн, давай подумаем о себе. Предлагаю пожениться при первой же возможности.

— Да, Чарлз, — промурлыкала она.

Мы поцеловались. А потом кропотливо стали координировать наши графики.

Мне удалось проследить путь беглецов до космодрома Кеннеди. Оттуда они попали на Пятую станцию, где пересели на экспресс, отправлявшийся к созвездию Кентавра. Продолжать поиски не имело смысла. Они могли избрать любую из дюжины планет.

Пережитое произвело на нас с Илэйн глубокое впечатление. Мы поняли, что слишком привержены принципу «время — деньги» и пренебрегаем простыми древними радостями. И поступили, как подсказали наши сердца, — выкроили по часу из каждого дня — семь часов в неделю! — лишь для того, чтобы быть вместе. Друзья считают нас глупыми романтиками, но мы не обращаем на это внимания. Чарлз II и Илэйн II, наши «альтер эго», поддержали бы нас.

Осталось добавить только одно. Как-то ночью Илэйн проснулась в истерике. Ей привиделось во сне, что Чарлз II и Илэйн II — настоящие люди, которые вырвались из холодной деловитости Земли в какой-то другой, простой и более щедрый на человеческое тепло мир. А мы — роботы, оставленные на их месте и запрограммированные верить в то, что мы люди.

Я объяснил Илэйн всю нелепость ее сна. Это было непросто и заняло много времени, но в конце концов я ее убедил. Мы — счастливая пара. Теперь я должен кончать свой рассказ и идти работать.

Минимум необходимого

Мать ее предостерегала:

— В своем ли ты уме, Амелия? Как тебе взбрело в голову выходить замуж за пионера-первооткрывателя? Разве можно быть счастливой в пустыне?

— Кэп — не пустыня, мама, — отвечала Амелия.

— Там же нет никакой цивилизации. Это отсталый, необжитый край. И потом, надолго ли он там осядет? Я знаю этих людей, ему обязательно захочется освоить еще какое-нибудь новое место.

— В таком случае мы будем осваивать его вместе, — отвечала Амелия, не сомневаясь, что и она по натуре первооткрыватель.

Ее мать не была столь уверена:

— Жизнь в неисследованных краях трудна, дорогая. Труднее, чем ты представляешь. Ты в самом деле готова оставить друзей, лишиться тех удобств, в которых выросла?

— Да!

Ее мать хотела еще что-то сказать. Однако после смерти мужа она стала менее уверенной в своих принципах и менее склонной навязывать их другим.

— Твоя жизнь — тебе и решать, — помолчав, сказала она.

— Не беспокойся, мама, я знаю, что делаю, — сказала Амелия.

Она знала, что Дирк Богрен не терпит тесноты. Он был крупным мужчиной и нуждался в просторе, тишине и свежем воздухе. Он рассказывал ей о своем отце, который поселился в только что освоенной пустыне Гоби. Когда там стало настолько тесно, что власти округа постановили обнести участки заборами, он не выдержал. Он умер, обратившись лицом к звездам.

Дирк был такой же. Она вышла за него замуж и переехала жить на безлюдный Кэп Южного полюса.

Однако за ними следом двинулись переселенцы, и вскоре Кэп стал называться Кэп-сити. Выросли магазины и заводы, аккуратненькие дачные поселки растянулись по земле, согреваемой атомной энергией.

Все началось гораздо раньше, чем она предполагала.

Как-то вечером они сидели на веранде. Дирк рассматривал свой участок. Взгляд его задержался на верхушке радарной мачты, возвышающейся на далеком холме.

— Здесь становится тесновато, — сказал он наконец.

— Да… немного, — согласилась Амелия.

— Недалеко время, когда здесь начнут делать площадки для игры в гольф. Как думаешь, не пора ли нам отсюда двигаться?

— Хорошо, — сказала Амелия после секундного колебания. Так они и договорились.

Они продали ферму. Купили подержанную ракету и загрузили ее самым необходимым. Вечером накануне отлета друзья устроили Дирку проводы. Они были старожилами и помнили время, когда Кэп был наполовину скрыт снегом и льдом. Втайне завидуя, они подтрунивали над Дирком.

— Так, значит, держишь путь на астероиды?

— Вот именно, — сказал Дирк.

— Но ты же белоручка! — поддразнивал его один старик. — Легкая жизнь испортила тебя, Дирк.

— Не знаю.

— А ты уверен, что еще сможешь проработать полный пятичасовой рабочий день?

Дирк широко улыбался, слушая советы, и прислушивался к тому, что говорили женщины Амелии:

— Возьмите побольше теплых вещей. Я помню, на Марсе…

— Не забудьте медицинское оборудование…

— Вся беда с малой тяжестью в том…

— Дирк! — воскликнул один. — Неужели ты заберешь такую милую крошку на астероид?

— Конечно, — сказал Дирк.

— Ей там не понравится, — предостерег другой. — Ни вечеринок, ни новых платьев, ни безделушек.

— Люди там сходят с ума от перенапряжения.

— Не верьте им, — поспешила вставить женщина постарше. — Привыкнете, и вам там понравится.

— Я уверена, что понравится, — вежливо сказала Амелия, надеясь, что говорит правду.

Незадолго до вылета она позвонила матери и обо всем рассказала.

Мать не удивилась.

— Ну что же, доченька, — сказала она. — Легко тебе не будет. Но ведь ты знала об этом, когда выходила за него замуж. Астероиды… именно туда мечтал отправиться твой отец.

Амелия помнила отца — очень мягкого и доброго человека. Каждый вечер, вернувшись из банка, он перечитывал объявления о продаже подержанных ракет и составлял подробные списки снаряжения, которое потребуется пионеру. Мама была настроена решительно против всяких перемен, и поколебать ее было невозможно. Дело редко доходило до открытых ссор, однако чувство взаимной обиды росло, пока в машину, в которой отец возвращался из банка, не врезался вертолет.

— Постарайся быть ему хорошей женой, — напутствовала ее мать.

— Разумеется, — сказала Амелия с легким раздражением.

Граница освоенной территории пролегала в космосе. Земля была укрощена и обжита. Дирк изучил имевшиеся карты кольца астероидов, но это ему не много дало: никто еще не проникал в такие глубины, и весь обширный район был просто помечен как «неисследованная область».

Полет был длительный и опасный, но впереди была свободная земля, которую оставалось только взять, и простор, необходимый человеку. Дирк уверенно вел корабль сквозь меняющиеся очертания скоплений космической пыли. Хотя точный маршрут не был проложен, нос ракеты неизменно был нацелен в глубины космоса.

— Мы не вернемся, — сказал он Амелии, — поэтому нет смысла вычерчивать маршрут.

Она кивнула, но у нее захватило дыхание при виде смутных мертвых бликов, маячивших впереди. Она невольно испытывала страх при мысли о новой жизни — мрачном и одиноком существовании в необитаемых местах. Задрожав, она положила руку на руку Дирка.

Он улыбнулся, не отрывая взгляда от приборов.

Корабль опустился на обломок скалы в несколько миль длиной и милю шириной. Теперь это был их темный, лишенный воздуха мирок; они возвели Барокупол и включили гравитацию. Как только она достигла нормальной величины, Дирк занялся сборкой Контрольного робота. Это было долгим и трудным делом, но наконец он вставил ленту и включил контакты.

Робот принялся за работу, Дирк включил все наличные прожекторы. При помощи небольшого подъемного крана он извлек из трюма корабля Складной домик, установил его близ центра купола и подключил. Домик развернулся, как гигантский бутон, распустившись в аккуратное пятикомнатное жилище с необходимой обстановкой, кухней, водопроводом и санузлом.

Начало было положено. Но распаковать все сразу было невозможно. Температурный контроль был запрятан где-то глубоко в трюме ракеты, и Дирку пришлось нагреть дом вспомогательным утеплителем, подсоединенным к генератору.

Амелия так замерзла, что не могла приготовить обед: температура внутри жилища была где-то в районе 10 градусов. Бессильной оказалась даже меховая одежда фирмы «Эксплорер», а от жуткого света флюоресцентных ламп Амелии становилось еще холоднее.

— Дирк, — робко попросила она, — нельзя ли сделать потеплее?

— Пожалуй, можно, но это ослабит робота.

— Разве? — сказала Амелия. — Тогда уж я потерплю.

При свете флюоресцентных ламп работать было просто невозможно. Она ошиблась делением на шкале Походного рационного аппарата, и бифштекс вышел пережаренным, картошка недоваренной, а яблочный пирог так и остался неразмороженным.

— Боюсь, я не очень гожусь для походной жизни, — сказала Амелия, пытаясь улыбнуться.

— Ничего, — успокоил ее Дирк, расправляясь с обедом, словно это была обычная земная еда.

Они легли спать. Амелия не могла уснуть на походном матраце. Правда, она испытывала сомнительное удовлетворение оттого, что Дирку тоже неудобно. На Кэпе он привык к сравнительно легкой жизни.

Когда они проснулись, все вокруг показалось веселее. Контрольный робот, проработав всю ночь, установил Главный генератор. Теперь у них было свое маленькое солнце в небе и нечто похожее на смену дня и ночи. Контрольный робот собрал тяжелых Сельскохозяйственных роботов, а те, в свою очередь, Домашних роботов.

Дирк руководил подготовкой почвенного слоя и координировал работу Сельскохозяйственных роботов, которые производили посадку семян по способу принудительного вызревания. Он теперь работал по пять часов в день и, когда маленькое солнце опускалось за горизонт, возвращался домой вконец измученный.

Тем временем Амелия запрограммировала основной дневной рацион, и однажды вечером она смогла угостить мужа простым, но питательным обедом из восьми блюд.

— Конечно, это не заказной обед из двадцати блюд, — извинялась она, в то время как Дирк налегал на закуску.

— Все равно не мог никогда всего доесть, — отвечал Дирк.

— И вино не охлаждено как следует…

Дирк поднял голову и улыбнулся:

— Что ты выдумываешь, милая? Я могу пить теплую кока-колу и даже не замечу этого.

— Пока я здесь готовлю, этому не бывать, — сказала Амелия. Но она уже оценила одно преимущество жизни пионеров: голодный мужчина съест все, что бы перед ним ни поставили.

После того как Дирк помог Амелии сложить посуду в мойку, он установил в гостиной проектор. На экране замелькали кадры кинопрограммы, а они сидели в прочных креслах из пенопласта, как поколения пионеров перед ними. Незыблемость этой традиции глубоко тронула Амелию.

Дирк распаковал постель и отрегулировал под ней гравитацию. В эту ночь они спали так же крепко, как в свое время на Кэпе.

Однако работа на астероиде не терпела простоя. Дирк работал по пять, а то и по шесть часов в сутки с Сельскохозяйственными роботами, менял ленты, выкрикивал команды, выбивался из сил, чтобы выжать из роботов все, что можно. Через несколько дней растения, посаженные методом принудительного вызревания, зазеленели на фоне черной синтетической почвы. Однако с самого начала было ясно, что урожай собирать не придется.

Дирк стиснул зубы и приказал роботам вносить в почву микроэлементы. Он повозился с солнцем, пока не возросло ультрафиолетовое излучение. Прошла неделя, но заметных изменений не произошло.

В тот день Амелия вышла в поле. Под глазами у Дирка лежали глубокие тени. Он стоял, сжав кулаки, и глядел на чахлую карликовую кукурузу, не доходившую ему до колена.

Амелия не знала, что сказать. Она ласково взяла его за руку.

— Мы еще не сдались, — пробормотал Дирк.

— Что ты собираешься делать? — спросила Амелия.

— Если потребуется, я буду сеять каждую неделю. Я буду гонять роботов, пока их суставы не заклинит. Земля родит. Она должна родить.

Амелия отступила на шаг, пораженная страстностью, с которой он произнес эти слова. Однако она понимала, каково ему. На Земле фермеру достаточно было приказать Контрольному роботу, и через несколько дней можно было собирать урожай. Не покладая рук Дирк выхаживал этот несчастный посев больше недели.

— Что ты будешь делать с кукурузой? — спросила она.

— Скормлю скотине, — презрительно сказал Дирк. Они вместе пошли к дому в наступивших сумерках.

На следующий день Дирк разморозил и одушевил домашних животных и возвел для них загоны и стойла. Животные с удовольствием поедали кукурузу. Семена снова посадили в синтетическую почву, и на этот раз всходы поднялись до нормальных размеров.

У Амелии не хватало времени любоваться этой победой. Хотя их пятикомнатное жилище по земным стандартам было маленьким, оно нуждалось в хозяйском глазе.

Ей было нелегко. Амелия выросла в обычном загородном доме, где вся работа по хозяйству автоматически программировалась. Здесь же каждый вид работ выполнялся отдельной машиной. Некогда было убирать их в стенные ниши, и они вечно путались под ногами, портили весь вид, делали дом похожим на механическую мастерскую.

Централизованного пульта не было. Приборы, кнопки и переключатели были развешаны на времянках, где попало. Поначалу ей приходилось тратить массу времени на то, чтобы обнаружить выключатели аппаратов химчистки, мытья полов, мытья окон и приборов, выполнявших другие необходимые операции, которые дома считались само собой разумеющимися. Дирк обещал соединить все цепи, но был вечно занят.

Домашние роботы просто выводили из себя. Эти походные модели обладали большим запасом прочности, но не вышколенностью, к которой она привыкла… Запоминающая способность у них была слабой, и они ничего не умели предугадывать. К концу дня у Амелии звенело в ушах от их грубых надтреснутых голосов. Большую часть времени дом ее выглядел так, будто роботы не убирали, а разрушали его.

Долгие пятичасовые рабочие дни тянулись, заполненные скучной повседневной работой, пока Амелия не почувствовала, что ей невмоготу. В отчаянии она связалась с мастерской по телесети.

На небольшом экране она увидела мать, которая сидела на своем любимом пневмокресле у стены из поляризованного стекла. Стена была включена на видимость, и вдалеке Амелия могла различить городские здания, взмывающие ввысь во всей своей сверкающей красе.

— Что случилось? — спросила мать.

Сзади к ее креслу плавно придвинулся робот и бесшумно поставил чашку чая. Амелия была уверена, что никакой команды не было. Чувствительный механизм предугадал желание старой женщины. К этому приучались роботы на Земле после долгого общения с семьей.

— Так вот… — почти истерически начала объяснять Амелия.

Ее собственный робот прошел, шатаясь, через комнату и чуть не выломал дверь, потому что фотореле среагировало недостаточно быстро. Это было уже слишком.

— Я хочу домой! — заплакала Амелия.

— Ты знаешь, что тебе всегда здесь будут рады, дорогая. Но что думает твой муж?

— Дирк приедет, я уверена. Мы найдем ему хорошую работу, не правда ли, мама?

— Наверняка найдем. Но разве он этого хочет?

— Что? — не поняла Амелия.

— Будет ли такой человек, как он, счастлив на Земле? Захочет ли он вернуться?

— Захочет, если он меня любит.

— А ты его любишь?

— Мама, это нечестно! — сказала Амелия, и у нее комок подступил к горлу.

— Никогда не надо заставлять мужчину делать то, чего он не хочет, — сказала мать. — Твой отец… Во всяком случае, неужели ты не сможешь все наладить?

— Не знаю, — сказала Амелия. — Я… я попробую.

После этого дела действительно пошли лучше. Амелия стала привыкать к дому, научилась не обращать внимания на мелкие неудобства. Она поняла, что когда-нибудь это место будет таким же уютным, каким они сделали в конце концов свою ферму на Кэпе.

Но они уехали с Кэпа. Как только астероид станет обжитым, Дирку снова захочется отправиться в дикие края.

Однажды Дирк увидел, что Амелия сидит у их крошечного плавательного бассейна и горько плачет.

— Эй! — крикнул он. — Что случилось?

— Ничего.

Он неумело погладил ее волосы.

— Скажи мне.

— Нет, ничего.

— Нет, скажи мне.

— В общем, это все из-за того, что я работаю, чтобы создать уют, развешиваю шторы, обучаю роботов и прочее и в то же время знаю…

— Что знаешь?

— Когда-нибудь ты захочешь сняться с этого места, и все это было ни к чему. — Она подняла голову и попыталась улыбнуться. — Прости, Дирк, мне не следовало об этом говорить.

Дирк некоторое время думал. Затем он внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Я хочу, чтобы ты была счастливой. Ты ведь веришь этому?

Она кивнула.

— Пожалуй, мы достаточно переезжали с места на место. Наш дом здесь. Здесь мы и останемся.

— Правда, Дирк?

— Обещаю тебе.

Она крепко его обняла. А потом вспомнила:

— Боже! Мой наполеон сгорит! — И побежала на кухню.

Для Амелии наступило счастливое время. Заранее настроенное солнце вспыхивало утром во всем своем великолепии и звало их к исполнению ежедневных обязанностей. После питательного завтрака начиналась работа.

Скучно никогда не было. Амелия с Дирком возводили противометеоритную сетку для укрепления Барокупола. Или же возились с Ветромашиной, которая должна была помочь одушевленным пчелам в опылении растений.

По вечерам у них были настоящие закаты. Иногда Дирк заставлял Сельскохозяйственных роботов исполнять неуклюжий танец. Он был строгим, но чутким хозяином. Он считал, что небольшое разнообразие полезно для роботов так же, как и для людей.

Амелия взгрустнула по Земле лишь однажды. Дирк поймал по телевизору лунную ретрансляцию Пасхального шествия. От музыки и ярких красок у Амелии защемило сердце, но лишь на мгновение.

Первый гость прибыл через несколько месяцев в ярко раскрашенной ракете, которая опустилась на кое-как вырубленную посадочную площадку. На борту ракеты выступала надпись высотой в восемь футов: «Ракета-магазин Поттера». Из ракеты вылез энергичный молодой человек. Он понюхал воздух, сморщил нос и пошел к дому.

— Чем могу помочь, путник? — спросил Дирк, стоя в дверях.

— Добрый день, соотечественник. Моя фамилия Поттер, — сказал молодой человек и протянул руку, которую Дирк не пожал. — Я проделывал свой обычный рейс на Марс и тут услышал о вас, друзья. Подумал, что вам захочется купить кое-какие новинки для того, чтобы… оживить ваш дом, что ли.

— Я ни в чем не нуждаюсь, — сказал Дирк.

Поттер приветливо улыбался. Он уже обратил внимание на скромный фермерский домик и спартанский плавательный бассейн.

— А как насчет супруги? — спросил Поттер, подмигнув Амелии. — Я еще не скоро буду в этих краях.

— Рад это слышать, — сказал Дирк.

Однако у Амелии загорелись глаза. Она пожелала осмотреть все запасы Поттера и потащила с собой Дирка. Как ребенок, она перепробовала все бытовые приборы — современные хитроумные машины, сберегающие время; любовно перебирала платья — модные, изысканные, с регулируемым вырезом и подолом — и вспомнила свой скучный, сшитый по заказу гардероб.

Тут она увидела роботов-актеров. Их удивительно схожая с человеком внешность и цивилизованные манеры остро напомнили ей о доме.

— Может, приобретем труппу? — спросила она у Дирка.

— Но у нас ведь есть кино! Оно вполне удовлетворяло моего отца…

— Но, Дирк, эти роботы ставят настоящие пьесы!

— В репертуар именно этой труппы входят все популярные пьесы, начиная с самого Бернарда Шоу, — сообщил им Поттер.

Дирк с неприязнью посмотрел на красивые машины-гуманоиды.

— Что они еще умеют делать?

— Делать? Они играют! — сказал Поттер. — Боже мой, дорогой земляк, не думаете ли вы, что произведение искусства будет заниматься работой на ферме?

— А почему бы и нет? — спросил Дирк. — Я не люблю изнеженных роботов. Мой Контрольный робот не гнушается работой на ферме, и я могу поручиться, что он умнее этих штуковин.

— Ваш Контрольный робот не актер, — высокомерно заметил Поттер.

У Амелии был такой тоскующий вид, что Дирк купил труппу. Пока он втаскивал актеров-роботов в дом (они были слишком нежны, чтобы ходить по камням), Амелия купила платье.

— Как может такая девушка, как вы, жить в этой пустыне? — спросил Поттер.

— Мне здесь нравится.

— О, я согласен, жить здесь можно. Трудовая жизнь, отказ от комфорта, открытие новых рубежей и все такое прочее. Но разве вам не бывает тошно от всей этой романтики?

Амелия ничего не ответила. Поттер пожал плечами.

— Ну что же, — сказал он, — этот сектор созрел для колонизации. Скоро ждите гостей.

Амелия взяла платье и вернулась в дом. Поттер улетел.

Дирк нехотя согласился впоследствии, что актеры-роботы составляли приятную компанию долгими тихими вечерами. Ему даже по-настоящему понравилась пьеса «Человек и сверхчеловек». Через некоторое время он начал давать роботам режиссерские указания, которые они, естественно, игнорировали.

И все-таки он остался при своем мнении, что Контрольный робот способен сделать то же самое, стоит только немного улучшить его голосовой узел.

А пока длинные пятичасовые рабочие дни не оставляли времени для досуга. Дирк начал собирать другие маленькие астероиды и присоединять их к своей первой зарубке. Он посадил лес, построил водопад и занялся починкой старой климатической машины отца. Наконец она у него заработала, и он смог воспроизводить сезоны на их маленькой планете.

Однажды телевизионный экран ожил потоком строк — Дирк получил космограмму. Она была от «Эксплорерс Инкорпорейтед» — фирмы на Земле, которая занималась производством снаряжения для пионеров. Дирку предлагали возглавить главную экспериментальную лабораторию фирмы, оклад — почти фантастических размеров.

— О, Дирк! — воскликнула Амелия. — Какая возможность!

— Возможность? О чем ты говоришь?

— Ты сможешь разбогатеть. Ты сможешь иметь все, что пожелаешь.

— У меня уже есть все, что нужно, — сказал Дирк. — Поблагодари их и скажи, что я отказываюсь.

Амелия устало вздохнула. Она телеграфировала фирме отказ Дирка, но добавила, что через некоторое время к нему снова можно будет обратиться. В конце концов, нет смысла совсем закрывать дверь.

В течение этого долгого лета еще один корабль приземлился на их посадочной площадке. Он был еще старее и потрепаннее, чем корабль Дирка, и, повиснув на высоте пяти футов, он упал, качнув астероид. Из него вышли, шатаясь, молодые мужчина и женщина. Они были на грани обморока.

Джин и Перси Филипс поселились на астероиде, находившемся в нескольких тысячах миль. Их преследовали сплошные неудачи. Электричество у них испортилось, роботы сломались, продовольствие кончилось. Отчаявшись, они вылетели на ферму Дирка. Они чуть не умерли от голода, оставаясь без еды почти два дня.

Дирк и Амелия приняли их в лучших традициях пионеров, окружили заботой и быстро подлечили. Сразу было видно, что Филипсам неизвестен закон выживания. Перси Филипс даже не знал, как управляться с роботами. Дирку пришлось объяснить.

— Надо им дать почувствовать, кто в доме главный, — сказал Дирк.

— Но мне кажется, что если подать правильное приказание негромким и дружелюбным голосом…

— Только не здесь, — решительно замотал головой Дирк. — Эти Хозяйственные роботы тупы и нечувствительны. Они угрюмы и злопамятны. Команды нужно вдалбливать в них. Если понадобится, бейте их ногами.

Филипс удивленно приподнял брови:

— Плохо обходиться с роботами?

— Им надо показать, кто тут человек.

— Однако в Космической школе нас учили уважать роботов, — запротестовал Филипс.

— Здесь вы откажетесь от многих убеждений, приобретенных на Земле, — отрезал Дирк. — Послушайте меня. Я был воспитан роботами. У меня есть близкие друзья среди роботов. Я знаю, о чем говорю. Они будут уважать вас только в том случае, если вы будете им приказывать.

Филипс нехотя согласился, что, может быть, Дирк и прав.

— Конечно, я прав! — заявил Дирк. — Вы говорите, у вас кончилось электричество?

— Да, но ведь не роботы же…

— А кто же? Они ведь имеют доступ к аккумуляторам, не правда ли?

— Конечно. Когда у них кончается энергия, они заряжают себя сами.

— Вы думаете, они останавливаются после полной зарядки? Роботы — прирожденные пьяницы. Они будут высасывать энергию, пока она не кончится. Разве вы еще не знаете этот старый трюк роботов?

— Наверное, именно так и было, — сказал Филипс. — Но зачем они это сделали?

— Им это вносят в схему еще на заводе. Так они быстрее изнашиваются, и приходится покупать новых. Поверьте мне, если вы посадите их на голодный паек, то это будет для их же пользы.

— Видимо, мне еще многому предстоит научиться, — вздохнул Филипс.

А Джин — его жене — предстояло научиться еще большему. Амелии пришлось несколько раз объяснить ей, что кнопки не будут сами себя нажимать, переключатели не станут выключаться без реле, и стрелки не будут по своему желанию устанавливаться на нужных делениях. Роботам-уборщикам нельзя поручать стряпню, а Терка-мойка, хотя и универсальный аппарат, просто неспособна сама приготовить запасы консервов.

— Никогда не думала, что это так сложно, — сказала Джин. — Как у вас все получается?

— Привыкнете, — сказала Амелия, вспомнив свои первые дни походной жизни.

Филипсы вернулись на свою зарубку. Амелия думала, что без них будет скучать, но было так приятно снова остаться вдвоем с Дирком и вернуться к работе на ферме.

Однако их не собирались оставлять в покое. Следующим посетителем был представитель «Областной марсианской энергокомпании». Он рассказал, что переселенцы прибывают на кольцо астероидов и система энергоснабжения, соответственно, расширяется. Он предложил присоединить ферму Дирка к плотнолучевой сети «Марсианской энергокомпании».

— Нет, — твердо отказался Дирк.

— Но почему? Ведь это недорого…

— У меня свой источник энергии.

— А эти маленькие генераторы, — сказал человек, осуждающе посмотрев на солнце Дирка. — Для действительно высокой производительности…

— Я в ней не нуждаюсь. Темпы развития моей фермы меня удовлетворяют.

— Вы могли бы больше выжать из своих роботов.

— Тогда они скорее износятся.

— Можно приобрести более новые модели.

— Новые изнашиваются еще быстрее.

— А как насчет более совершенных генераторов? — поинтересовался представитель компании. — Ваше крошечное солнце дает мало энергии.

— Для меня достаточно.

Представитель удивленно покачал головой.

— Наверное, мне никогда не понять вас — пионеров, — сказал он и отбыл.

Они попытались возобновить прежнюю жизнь. Однако с соседних астероидов начали подмигивать огоньки, а лунное телевидение забивалось местными сигналами. Еженедельно стала приходить почтовая ракета, и какое-то бюро путешествий стало организовывать поездки на кольцо астероидов.

У Дирка в глазах снова появилось знакомое выражение неудовлетворенности. Он внимательно наблюдал за небесами — они сужались, чувство простора исчезало, а тишина разрывалась выхлопами пролетавших ракет.

Однако он дал обещание Амелии и собирался сдержать его, даже если б это стоило ему жизни. Вид у него был изможденный, и он теперь работал по шесть, семь, а иногда по восемь часов в сутки.

Их посетил продавец швейных машин, а одна деловая решительная дама попыталась продать Дирку «Солнечную энциклопедию». Регулярные маршруты были уже проложены, и длинный, опасный путь превратился в скоростное шоссе.

Однажды вечером Дирк и Амелия, сидевшие на крылечке, увидели, как огромная надпись осветила небо. Она простиралась в космосе на многие мили: «Торговый центр Розена. Магазины, ресторан, лучшая выпивка на астероидах».

— Магазины, — прошептала Амелия. — И ресторан! О, Дирк, давай посмотрим!

— А почему бы и нет, — сказал он, беспомощно пожав плечами.

На следующий день Амелия надела свое новое платье и заставила Дирка облачиться в его единственный, сшитый по заказу костюм. Они залезли в свой старый корабль и отправились в путь.

«Центр Розена» — новый шумный поселок, раскинувшийся на четырех соединенных астероидах, — храбро боролся за право называться городом. Везде были проложены движущиеся мостовые. Городок заполняла толпа суетящихся нетерпеливых людей, и по улицам тяжело ступали роботы, нагруженные снаряжением.

Амелия привела Дирка в ресторан, где им подали настоящий земной обед. Дирку он не понравился. Его немного тошнило от воздуха, выдыхаемого другими людьми, а слишком изысканная пища не насыщала. Дирк закончил обед тем, что заказал не то вино и попытался дать на чай роботу-официанту.

Вконец несчастный, он позволил Амелии таскать себя из одного магазина в другой. Он оживился лишь однажды, когда они зашли в магазин тяжелого оборудования. Он осмотрел новый антигравитационный генератор. Такой модели он еще не видел.

— Это именно то, что требуется для нейтрализации чрезмерной силы тяжести, — объяснил ему продавец-робот. — Мы считаем, что машина будет отлично работать на лунах Юпитера, например.

— На лунах Юпитера?

— Это только к примеру, сэр, — сказал робот. — Никто там еще не бывал. Это совершенно необследованная территория.

Дирк рассеянно кивнул, поглаживая полированную поверхность машины.

— Слушай, Амелия, — сказал он наконец. — Как ты думаешь, то место на Земле все еще вакантно?

— Может быть, — ответила она. — А что?

— Все равно, где жить — на Земле или здесь. Для этих людей освоение новых мест — игра.

— Ты думаешь, что будешь счастлив на Земле?

— Возможно.

— Я сомневаюсь, — сказала Амелия.

Она вспомнила, как им было хорошо на астероиде. Жизнь их была полной и счастливой; они были вдвоем и вместе, терпя лишения, отодвигали пустыню — с помощью своих грубых орудий, силой своего разума.

Так было до того, как пришли люди, до того, как шумная, толкотливая земная цивилизация оттеснила их к самым дверям дома.

Ее мать все поняла на собственном горьком опыте и пыталась ей это объяснить. Дирк никогда не будет счастлив на Земле. И она не может быть счастливой, если он попусту растратит свою жизнь, как ее отец, ненавидя свою работу и мечтая о другой, которая смогла бы удовлетворить его.

— Мы покупаем антигравитационный генератор, — сказала она роботу. Она повернулась к Дирку: — Он нам пригодится на Юпитере.

Форма

Пид-Пилот снизил скорость почти до нуля. С волнением всматривался он в зеленую планету.

Даже без показаний приборов не оставалось места сомнениям. Во всей системе эта планета, третья от Солнца, была единственной, где возможна жизнь. Планета мирно проплывала в дымке облаков.

Она казалась совсем безобидной. И все же было на этой планете нечто такое, что лишало жизни участников всех экспедиций, когда-либо посланных с Глома.

Прежде чем бесповоротно устремиться вниз, Пид какое-то мгновение колебался. Он и двое его подчиненных сейчас вполне готовы, больше, чем когда бы то ни было. В сумках их тел хранятся компактные Сместители, бездействующие, но тоже готовые.

Пиду хотелось что-нибудь сказать экипажу, но он не вполне представлял, как построить свою речь.

Экипаж ждал. Ильг-Радист уже отправил последнее сообщение на планету Глом. Джер-Индикатор следил за циферблатами шестнадцати приборов одновременно. Он доложил: «Признаки враждебной деятельности отсутствуют». Поверхности его тела беспечно струились.

Пид отметил про себя эту беспечность. Теперь он знал, о чем должен говорить. С той поры как экспедиция покинула Глом, Дисциплина Формы омерзительно расшаталась. Командующий вторжением предупреждал его, но все же надо что-то предпринять. Это долг пилота, ибо низшие касты, к которым относятся Радисты и Индикаторы, приобрели дурную славу стремлением к Бесформию.

— На нашу экспедицию возлагаются великие надежды, — медленно начал Пид. — Мы теперь далеко от родины.

Джер-Индикатор кивнул. Ильг-Радист вытек из предписанной ему формы и комфортабельно распластался по стене.

— Однако же, — сурово сказал Пид, — расстояние не служит оправданием безнравственному Бесформию.

Ильг поспешно влился в форму, подобающую Радисту.

— Нам, несомненно, придется прибегать к экзотическим формам, — продолжал Пид. — На этот случай есть особое разрешение. Но помните: всякая форма, принятая не по служебной необходимости, есть происки самого Бесформия.

Джер резко прекратил текучую игру поверхности своего тела.

— У меня все, — закончил Пид и заструился к пульту. Корабль пошел на посадку так плавно, экипаж действовал настолько слаженно, что Пид ощутил прилив гордости.

«Хорошие работники, — решил он. — Нельзя же, в самом деле, надеяться, что самосознание формы у них так же развито, как у Пилота, принадлежащего к высшей касте». То же самое говорил ему и Командующий Вторжением.

— Пид, — сказал Командующий Вторжением во время их последней беседы, — эта планета нужна нам позарез.

— Да, сэр, — ответил Пид; он стоял, вытянувшись в струнку и ни на йоту, ни малейшим движением не отклоняясь от Парадной формы Пилота.

— Один из вас, — внушительно проговорил Командующий, — должен проникнуть туда и установить Сместитель вблизи источника атомной энергии. На нашем конце будет сосредоточена армия, готовая к прыжку.

— Мы справимся, сэр, — ответил Пид.

— Экспедиция непременно должна достигнуть цели, — сказал Командующий, и облик его на мгновение расплылся от неимоверной усталости. — Строго между нами: на Гломе неспокойно. Бастует, например, каста горняков. Они требуют новой формы для земляных работ. Утверждают, будто старая неудобна.

Пид выразил должное негодование. Горняцкая форма установлена давным-давно, еще пятьдесят тысяч лет назад, так же как и прочие основные формы. А теперь эти выскочки хотят изменить ee!

— Это не все, — поведал ему Командующий. — Мы обнаружили еще один культ Бесформия. Взяли почти восемь тысяч гломов, но неизвестно, сколько их гуляет на свободе.

Пид знал, что речь идет об искушении Великого Бесформия, самого опасного дьявола, которого только может представить себе разум жителей Глома. Но как случается, дивился он, что гломы поддаются его искушению?

Командующий угадал, какой вопрос вертится у Пида на языке.

— Пид, — сказал он, — тебе, наверное, непонятно. Ответь мне, нравится ли тебе пилотировать?

— Да, сэр, — ответил Пид просто. Нравится ли пилотировать! Да в этом вся его жизнь! Без корабля он — ничто.

— Не все гломы могут сказать то же самое, — продолжал Командующий. — Мне тоже это непонятно. Все мои предки были Командующими Вторжениями, от самых истоков Времени. Поэтому, разумеется, и я хочу быть Командующим Вторжением. Это не только естественно, но и закономерно. Однако низшие касты испытывают совсем иные чувства… — И он печально потряс телом. — Я сообщил тебе об этом не зря, — пояснил Командующий. — Нам, гломам, необходимо больше пространства. Неурядицы на планете объясняются только перенаселением. Так утверждают психологи. Получи мы возможность развиваться на новой планете — все раны будут исцелены. Мы на тебя рассчитываем, Пид.

— Да, сэр, — не без гордости ответил Пид.

Командующий поднялся было, желая показать, что разговор окончен, но неожиданно передумал и снова уселся.

— Нам придется следить за экипажем, — сказал он. — Ребята они верные, спору нет, но все из низших каст. А что такое низшие касты, ты и сам знаешь.

Да, Пид это знал.

— Вашего Джера-Индикатора подозревают в тайных симпатиях Реформизму. Однажды он был оштрафован за то, что неправомочно имитировал форму Охотника. Против Ильга не выдвигали ни одного конкретного обвинения. Однако до меня дошли слухи, что он подозрительно долго пребывает в неподвижном состоянии. Не исключено, что он воображает себя Мыслителем.

— Но, сэр, — осмелился возразить Пид, — если они хоть незначительно запятнаны Реформизмом или Бесформием, стоит ли отправлять их в эту экспедицию?

После некоторого колебания Командующий медленно проговорил:

— Есть множество гломов, которым я могу доверять. Однако эти двое наделены воображением и находчивостью, особыми качествами, которые необходимы в этой экспедиции. — Он вздохнул. — Право, не понимаю, почему эти качества обычно связаны с Бесформием.

— Да, сэр, — сказал Пид.

— Надо только следить за ними, — сказал Командующий.

— Да, сэр, — повторил Пид и отсалютовал, поняв, что беседа окончена. Во внутренней сумке тела он чувствовал тяжесть дремлющего Сместителя, готового преобразовать вражеский источник энергии в мост через космическое пространство — мост, по которому хлынут с Глома победоносные рати.

— Желаю удачи, — сказал Командующий. — Уверен, что она вам понадобится.

Корабль беззвучно опускался на поверхность вражеской планеты. Джер-Индикатор исследовал проплывающие внизу облака и ввел полученные данные в Маскировочный блок. Тот принялся за работу. Вскоре корабль казался со стороны всего лишь формацией перистых облаков.

Пид предоставил кораблю медленно дрейфовать к поверхности загадочной планеты. Теперь он пребывал в Парадной форме Пилота — самой эффективной, самой удобной из четырех форм, предназначенных для касты Пилотов. Он был слеп, глух и нем — всего лишь придаток пульта управления; все его внимание устремлено на то, чтобы не обгонять слоистые облака, держаться среди них, слиться с ними.

Джер упорно сохранял одну из форм, дозволенных Индикаторам. Он ввел данные в Маскировочный блок, и опускающийся корабль медленно преобразовался в мощное кучевое облако.

Враждебная планета не подавала никаких признаков жизни.

Ильг засек источник атомной энергии и сообщил данные Пиду. Пилот изменил курс. Он достиг нижних облаков, всего лишь в миле от поверхности планеты. Теперь корабль принял облик пухленького кудрявого кучевого облачка.

Но сигнала тревоги не было. Неведомая судьба двадцати предыдущих экспедиций все еще не была разгадана.

Пока Пид маневрировал над атомной электростанцией, сумерки окутали лик планеты. Избегая окрестных зданий, корабль парил над лесным массивом.

Тьма сгустилась, и одинокая луна зеленой планеты скрылась за облачной вуалью.

Однако облачко опускалось все ниже и ниже… и приземлилось.

— Живо все из корабля! — крикнул Пид, отсоединяясь от пульта управления. Он принял ту из форм Пилота, что наиболее пригодна для бега, и пулей выскочил из люка. Джер и Ильг помчались за ним. В пятидесяти метрах от корабля они остановились и замерли в ожидании.

Внутри корабля замкнулась некая цепь. Корабль бесшумно содрогнулся и стал таять на глазах. Пластмасса растворялась в воздухе, металл съеживался. Вскоре корабль превратился в груду хлама, но процесс все еще продолжался. Крупные обломки разбивались на мелкие, а мелкие дробились снова и снова.

Глядя на самоуничтожение корабля, Пид ощутил внезапную беспомощность. Он был Пилотом и происходил из касты Пилотов. Пилотом был его отец, и отец отца, и все предки — еще в те туманные времена, когда на Гломе были созданы первые космические корабли. Все свое детство он провел среди кораблей; все зрелые годы пилотировал их. Теперь, без корабля, он был наг и беспомощен в чуждом мире.

Через несколько минут там, где опустился корабль, остался лишь холмик пыли. Ночной ветер развеял эту пыль по лесу, и тогда уж совсем ничего не осталось.

Они ждали. Но ничего не случилось. Вздыхал ветерок, поскрипывали деревья. Трещали белки, хлопотали в своих гнездах птицы… С мягким стуком упал желудь.

Глубоко, с облегчением вздохнув, Пид уселся. Двадцать первая экспедиция Глома приземлилась благополучно.

Все равно до утра нельзя было ничего предпринимать, поэтому Пид начал разрабатывать план. Они высадились совсем близко от атомной электростанции, так близко, что это была просто дерзость. Теперь придется подойти еще ближе. Так или иначе, одному из них надо пробраться в помещение реактора, чтобы привести в действие Сместитель.

Трудно. Но Пид не сомневался в успехе. В конце концов, жители Глома — мастера по части изобретательности.

«Мастера-то мастера, — подумал он горько, — а вот радиоактивных элементов страшно не хватает». То была еще одна причина, по которой экспедиция считалась такой важной. На подвластных Глому планетах почти не осталось радиоактивного горючего.

Глом растратил свои запасы радиоактивных веществ еще на заре истории, осваивая соседние миры и заселяя те из них, что были пригодны для жизни. Но колонизация едва поспевала за все растущей рождаемостью. Глому постоянно нужны были новые и новые миры.

Нужен был и этот мир, недавно открытый одной из разведывательных экспедиций. Он годился решительно во всех отношениях, но был слишком уж отдаленным. Не хватало горючего, чтобы снарядить военно-космическую флотилию.

К счастью, существовал и другой путь к цели. Еще лучший.

Когда-то, в глубокой древности, ученые Глома создали Сместитель. То был подлинный триумф Техники Тождественности. Он позволял осуществлять мгновенное перемещение массы между двумя точками, определенным образом связанными между собой.

Один — стационарный — конец установки находился на единственной атомной энергостанции Глома. Второй конец надо было поместить рядом с любым источником ядерной энергии и привести в действие. Отведенная энергия протекала между обоими концами и дважды видоизменялась.

Тогда благодаря чудесам Техники Тождественности гломы могли перешагивать с планеты на планету, могли обрушиваться чудовищной, все затопляющей волной.

Это делалось совсем просто. Тем не менее двадцати экспедициям не удалось установить Сместитель на земном конце.

Что помешало им — никто не знал. Ни один корабль не вернулся на Глом, чтобы рассказать об этом.

Перед рассветом, приняв окраску местных растений, они крадучись пробирались сквозь леса. Сместители слабо пульсировали, чуя близость ядерной энергии.

Мимо стрелой промчалось крохотное четвероногое существо. У Джера тотчас появились четыре ноги и удлиненное обтекаемое туловище, и он бросился вдогонку.

— Джер! Вернись немедленно! — взвыл Пид, отбрасывая всякую осторожность.

Джер догнал зверька и повалил на землю. Он старался загрызть добычу, но позабыл обзавестись зубами. Зверек вырвался и исчез в подлеске. Джер отрастил комплект зубов и напряг мускулы для прыжка.

— Джер!

Индикатор неохотно обернулся. В молчании он вприскочку вернулся к Пиду.

— Я был голоден, — сказал он.

— Нет, не был, — неумолимо ответил Пид.

— Был, — пробормотал Джер, корчась от смущения.

Пид вспомнил слова Командующего. В Джере, безусловно, таятся охотничьи наклонности. Надо будет следить за ним в оба.

— Ничего подобного больше не повторится, — сказал Пид. — Помни, Экзотические формы еще не разрешены. Будь доволен той формой, для которой ты рожден. — Джер кивнул и снова слился с подлеском. Они продолжали путь.

С опушки атомная электростанция была хорошо видна. Пид замаскировался под кустарник, а Джер превратился в старое бревно. Ильг после недолгого колебания принял облик молодого дубка.

Станция представляла собой невысокое длинное здание, обнесенное металлическим забором. В заборе были ворота, а в воротах стояли часовые.

«Первая задача, — подумал Пид. — Как проникнуть в ворота?» Он стал прикидывать пути и способы.

По обрывочным сведениям, извлеченным из отчетов разведывательных экспедиций, Пид знал, что в некоторых отношениях раса людей походила на гломов. У них, как и у гломов, имелись ручные животные, дома, дети, культура. Обитатели планеты были искусны в механике, как и гломы.

Однако между двумя расами существовали неимоверные различия.

Людям была дана постоянная и неизменная форма, как камням или деревьям. А чтобы хоть чем-то компенсировать такое однообразие, их планета изобиловала фантастическим множеством родов, видов и пород. Это было совершенно не похоже на Глом, где животный мир исчерпывался всего лишь восемью различными формами.

И совершенно ясно, что люди наловчились вылавливать непрошеных гостей, подумал Пид. Жаль, что он не знает, из-за чего провалились прежние экспедиции. Это намного упростило бы дело.

Мимо на двух неправдоподобно негнущихся ногах проковылял Человек. В каждом его движении чувствовалась угловатость. Он торопливо миновал гломов, не заметив их.

— Придумал, — сказал Джер, когда странное существо скрылось из виду. — Я притворюсь Человеком, пройду через ворота в зал и активирую Сместитель.

— Ты не умеешь говорить на их языке, — напомнил Пид.

— Я и не стану ничего говорить. Я на них и внимания-то не обращу. Вот так. — Джер быстро принял облик Человека.

— Недурно, — одобрил Пид.

Джер сделал несколько пробных шагов, подражая трясущейся походке Человека.

— Но, боюсь, ничего не выйдет, — продолжал Пид.

— Это же вполне логично, — возразил Джер.

— Я знаю. Поэтому-то прежние экспедиции наверняка прибегли к такому способу. И ни одна из них не вернулась.

Спорить было трудно. Джер снова перелился в форму бревна.

— Как же быть? — спросил он.

— Дай мне подумать, — ответил Пид.

Мимо проковыляло существо, которое передвигалось не на двух ногах, а на четырех. Пид узнал его: это была Собака, друг Человека. Он пристально наблюдал за ней.

Собака неторопливо направилась к воротам, опустив морду. Никто ее не остановил; она миновала ворота и улеглась на траве.

— Гм, — сказал Пид.

Они следили за собакой не отрываясь. Один из Людей, проходя мимо, прикоснулся к ее голове. Собака высунула язык и перевернулась на спину.

— Я тоже так могу, — возбужденно сказал Джер. Он уже переливался в форму Собаки.

— Нет, погоди, — сказал Пид. — Остаток дня мы потратим на то, чтобы хорошенько все обдумать. Дело слишком важное, нельзя бросаться в него очертя голову.

Джер угрюмо подчинился.

— Пошли, пора возвращаться, — сказал Пид. В сопровождении Джера он двинулся было в глубь леса, но вдруг вспомнил об Ильге.

— Ильг! — тихо позвал он.

Никто не откликнулся.

— Ильг!

— Что? А, да! — произнес дубок и слился с кустарником. — Прошу прощения. Вы что-то сказали?

— Мы возвращаемся, — повторил Пид. — Ты случайно не Мыслил?

— О нет, — заверил его Ильг. — Просто отдыхал.

Пид примирился с таким объяснением. Забот и без того хватало.

Скрытые в лесной чаще, они весь остаток дня обсуждали этот вопрос. Были, по-видимому, лишь две возможности — Человек и Собака. Дерево не могло пройти за ворота — это было не в характере Деревьев. Никто не мог проскользнуть незамеченным.

Расхаживать под видом Человека казалось слишком рискованным. Порешили, что утром Джер сделает вылазку в образе Собаки.

— А теперь поспите, — сказал Пид.

Оба члена экипажа послушно расплющились, мгновенно став бесформенными. Но Пид не мог заснуть.

Все казалось слишком уж простым. Почему так плохо охранялась атомная электростанция? Должны же были Люди хоть что-нибудь выведать у экспедиций, перехваченных ими в прошлом. Неужто они убивали, не задавая никаких вопросов?

Никогда не угадаешь, как поступит существо из чужого мира.

Может быть, открытые ворота просто ловушка?

Он устало вытек в удобную Позу на бугорчатой земле, но тут же поспешно привел себя в порядок.

Он опустился до Бесформия.

«Удобство не имеет ничего общего с долгом», — напомнил он себе и решительно принял форму Пилота.

Однако форма Пилота не была создана для сна на сырой, неровной почве. Пид провел ночь беспокойно, думая о кораблях и сожалея, что не летит.

Утром Пид проснулся усталый и в дурном расположении духа. Он растолкал Джера.

— Надо приниматься за дело, — сказал он.

Джер весело излился в вертикальное положение.

— Давай, Ильг! — сердито позвал Пид, оглядываясь вокруг. — Просыпайся.

Ответа не последовало.

— Ильг! — окликнул он.

Ответа по-прежнему не было.

— Помоги поискать его, — сказал Пид Джеру. — Он должен быть где-то поблизости.

Вдвоем они осмотрели каждый куст, каждое дерево и бревно в окрестности. Но ничто из них не было Ильгом.

Пид ощутил, как его сковывает холодом испуг. Что могло случиться с Радистом?

— Быть может, он решил перейти за ворота на свой страх и риск? — предположил Джер.

Пид обдумал эту гипотезу и счел ее невероятной. Ильг никогда не проявлял инициативы. Он всегда довольствовался тем, что выполнял чужие приказы.

Они выжидали. Но вот настал полдень, а Ильга все еще не было.

— Больше ждать нельзя, — объявил Пид, и оба двинулись по лесу. Пид ломал себе голову, действительно ли Ильг пытался пройти за ворота на свой страх и риск. В таких тихонях зачастую кроется безрассудная храбрость.

Но ничто не говорило о том, что попытка Ильга удалась. Видимо, Радист погиб или захвачен в плен Людьми.

Значит, Сместитель придется активировать вдвоем.

А Пид по-прежнему не знал, что случилось с остальными экспедициями.

На опушке леса Джер превратился в копию Собаки. Пид придирчиво оглядел его.

— Поменьше хвоста, — сказал он.

Джер укоротил хвост.

— Побольше ушей.

Джер удлинил уши.

— Теперь подравняй их. — Он посмотрел, что получилось. Насколько он мог судить, Джер стал совершенством от кончика хвоста до мокрого черного носа.

— Желаю удачи, — сказал Пид.

— Благодарю. — Джер осторожно вышел из леса, передвигаясь дергающейся поступью Собак и Людей. У ворот его окликнул часовой. Пид затаил дыхание.

Джер прошел мимо Человека, игнорируя его. Человек двинулся было к Джеру, и тот припустился бегом.

Пид приготовил две крепкие ноги, готовясь стремительно броситься в атаку, если Джера схватят.

Но часовой вернулся к воротам. Джер немедленно перестал бежать и спокойно побрел к главному входу.

Со вздохом облегчения Пид ликвидировал ноги.

Но главный вход был закрыт! Пид надеялся, что Индикатор не сделает попытки открыть его. Это было не в повадках Собак.

К Джеру подбежала другая Собака. Он попятился от нее. Собака подошла совсем близко и обнюхала Джера. Тот ответил тем же.

Потом обе собаки побежали за угол.

«Это остроумно, — подумал Пид. — Сзади непременно отыщется какая-нибудь дверь».

Он взглянул на заходящее солнце. Как только Сместитель будет активирован, сюда хлынут армии Глома. Пока Люди опомнятся, здесь уже будут войска с Глома — не меньше миллиона. И это только начало.

День медленно угасал, но ничего не происходило.

Пид не спускал глаз с фасада здания; он нервничал. Если у Джера все благополучно, дело не должно было так затягиваться.

Он ждал до поздней ночи. Люди входили в здание и выходили из него. Собаки лаяли у ворот. Но Джер так и не появлялся.

Джер попался. Ильг исчез. Пид остался один.

И он все еще не знал, что произошло.

К утру Пида охватило безысходное отчаяние. Он понял, что двадцать первая экспедиция Глома на этой планете находится на грани полного провала. Теперь все зависит только от него.

Он решил совершить дерзкую вылазку в облике Человека. Больше ничего не оставалось.

Он видел, как большими партиями прибывают рабочие и проходят в ворота. Пид раздумывал, что лучше: смешаться с толпой или выждать, пока суматоха уляжется. Он решил воспользоваться возникшей сутолокой и стал отливаться в форму Человека.

По лесу, мимо его укрытия, прошла Собака.

— Привет, — сказала Собака.

То был Джер!

— Что случилось? — спросил Пид с облегчением. — Почему ты так задержался? Трудно войти?

— Не знаю, — ответил Джер, виляя хвостом. — Я не пробовал.

Пид онемел.

— Я охотился, — благодушно пояснил Джер. — Эта форма, знаете ли, идеально подходит для Охоты. Я вышел через задние ворота вместе с другой Собакой.

— Но экспедиция… Твой долг…

— Я передумал, — заявил Джер. — Вы знаете, Пилот, я никогда не хотел быть Индикатором.

— Но ты ведь родился Индикатором!

— Это верно, — сказал Джер, — но мне от этого не легче. Я всегда хотел быть Охотником.

Пида трясло от злости.

— Нельзя, — сказал он очень медленно, как объяснял бы глому-ребенку, — форма Охотника для тебя запретна.

— Ну не здесь, здесь-то не запретна, — возразил Джер, по-прежнему виляя хвостом.

— Чтобы я этого больше не слышал, — сердито сказал Пид. — Отправляйся на электростанцию и установи свой Сместитель. А я таки постараюсь забыть все, что ты здесь мне плел.

— Не пойду, — ответил Джер. — Мне здесь гломы ни к чему. Они все погубят.

— Он прав, — произнес кряжистый дуб.

— Ильг! — ахнул Пид. — Где ты?

Зашевелились ветви.

— Да здесь, — сказал Ильг. — Я все Размышлял.

— Но ведь… твоя каста…

— Пилот, — печально сказал Джер. — Проснитесь! Большинство народа на Гломе несчастно. Лишь обычай вынуждает нас принимать кастовую форму наших предков.

— Пилот, — заметил Ильг, — все гломы рождаются бесформенными!

— А поскольку гломы рождаются бесформенными, все они должны иметь Свободу формы, — подхватил Джер.

— Вот именно, — сказал Ильг. — Но ему этого не понять. А теперь извините меня. Я хочу подумать. — И дуб умолк.

Пид невесело засмеялся.

— Люди вас перебьют, — сказал он. — Точно так же, как они истребили другие экспедиции.

— Никто из гломов не был убит, — сообщил Джер. — Все наши экспедиции находятся здесь.

— Живы?

— Разумеется. Люди даже не подозревают о нашем существовании. Собака, с которой я охотился, — это глом из девятнадцатой экспедиции. Нас здесь сотни, Пилот. Нам здесь нравится.

Пид пытался все это усвоить. Он всегда знал, что низшим кастам недостает формового самосознания. Но это уж… это просто абсурдно!

Так вот в чем таилась опасность этой планеты — в свободе!

— Присоединяйтесь к нам, Пилот, — предложил Джер. — Здесь настоящий рай. Знаете, сколько на этой планете всяких разновидностей? Неисчислимое множество! Здесь есть формы на все случаи жизни!

Пид покачал головой. На его случай жизни формы нет. Он — Пилот.

Но ведь люди ничего не знают о присутствии гломов. Подобраться к реактору до смешного легко.

— Всеми вами займется Верховный суд Глома, — прорычал он злобно и обернулся Собакой. — Я сам установлю Сместитель.

Мгновение он изучал себя, потом ощерился на Джера и вприпрыжку направился к воротам.

Люди у ворот даже не взглянули на него. Он проскользнул в центральную дверь здания вслед за каким-то Человеком и понесся по коридору.

В сумке тела пульсировал и подрагивал Сместитель, увлекая Пида к залу реактора.

Он опрометью взлетел по какой-то лестнице, промчался по другому коридору. За углом послышались шаги, и Пид инстинктивно почувствовал, что Собакам запрещено находиться внутри здания.

В отчаянии он оглянулся, ища, куда бы спрятаться, но коридор был гладок и пуст. Только с потолка свисали светильники.

Пид подпрыгнул и приклеился к потолку. Он принял форму светильника и от души надеялся, что Человек не станет выяснять, почему он не зажжен.

Люди пробежали мимо.

Пид превратился в копию Человека и поспешил к цели.

Надо подойти поближе.

В коридоре появился еще один Человек. Он пристально посмотрел на Пида, попытался что-то сказать и внезапно пустился наутек.

Пид не знал, что насторожило Человека, но тоже побежал со всех ног. Сместитель в сумке дрожал и бился, показывая, что критическая дистанция почти достигнута.

Неожиданно мозг пронзило ужасающее сомнение. Все экспедиции дезертировали! Все гломы до единого!

Он чуть-чуть замедлил бег.

Свобода Формы… какое странное понятие. Тревожащее понятие.

«Это, несомненно, козни самого Бесформия», — сказал он себе и бросился вперед.

Коридор заканчивался гигантской запертой дверью. Пид уставился на нее.

В дальнем конце коридора загромыхали шаги, послышались крики Людей.

Где же он ошибся? Как его выследили? Он быстро осмотрел себя, провел пальцами по лицу.

Он забыл отформовать черты лица.

В отчаянии он дернул дверь. Потом вынул из сумки крохотный Сместитель, но пульсация была еще недостаточно сильной. Надо подойти к реактору ближе.

Он осмотрел дверь. Между ней и полом была узенькая щель. Пид быстро стал бесформенным и протек под дверью, с трудом протиснув за собой Сместитель.

С внутренней стороны двери был засов. Пид задвинул его и огляделся по сторонам, надеясь отыскать что-нибудь, чем можно забаррикадировать дверь. Комнатка была малюсенькая. С одной стороны — свинцовая дверь, ведущая к реактору. С другой стороны — оконце. Вот и все.

Пид бросил взгляд на Сместитель. Пульсация была сильной. Наконец-то он у цели. Здесь Сместитель может работать, черпая энергию от реактора и преобразуя ее. Нужно только привести его в действие.

Однако они дезертировали, все до единого.

Пид колебался. Все гломы рождаются бесформенными. Это правда. Дети гломов аморфны, пока не подрастут настолько, что можно придать им кастовую форму предков. Но Свобода формы?..

Пид взвешивал возможности. Без помехи принимать любую форму, какую только захочет! На этой райской планете он может осуществить любое честолюбивое желание, стать чем угодно, делать что угодно. Он вовсе не будет одинок. И другие гломы наслаждаются здесь преимуществами Свободы формы.

Люди взламывали дверь. Пид все еще был в нерешительности. Как поступить? Свобода…

Но не для него, подумал он с горечью. Легко стать Охотником или Мыслителем. А он — Пилот. Пилотирование — его жизнь, его страсть, его предназначение. Как же он будет им заниматься здесь?

Конечно, у людей есть корабли. Можно превратиться в Человека, отыскать корабль…

Нет, никак… Легко стать Деревом или Собакой. Никогда не удастся ему выдать себя за Человека.

Дверь трещала под непрерывными ударами.

Пид подошел к окну, чтобы в последний раз окинуть взглядом планету, прежде чем привести в действие Сместитель. Он выглянул — и чуть не лишился чувств, так он был потрясен.

Так это действительно правда! А он-то не вполне понимал, что имел в виду Джер, когда говорил, что на этой планете есть все виды жизни, все формы, способные удовлетворить любое желание! Даже его желание!

Страстное желание всей Касты Пилотов, желание еще более заветное, чем Пилотирование.

Он взглянул еще раз, потом швырнул Сместитель на пол, разбив его вдребезги.

Дверь поддалась, и в тот же миг он вылетел в окно. Люди метнулись к окну. Они выглянули наружу, но так и не поняли, что видят.

За окном взмыла вверх большая белая птица. Она взмахнула крыльями — неуклюже, но с возрастающей силой, стремясь догнать улетавшую птичью стаю.

Стандартный кошмар

Космический пилот Джонни Безик состоял на службе в компании «Эс-Би-Си Эксплорейшис». Он исследовал подступы к скоплению Сирогона, в то время совершенной terra incognita.

Первые четыре планеты не показали ничего интересного. Безик приблизился к пятой — и начался стандартный кошмар. Ожил корабельный громкоговоритель. Раздался низкий голос:

— Вы находитесь в окрестностях планеты Лорис. Очевидно, собираетесь произвести посадку?

— Верно, — подтвердил Джонни. — Как получилось, что вы говорите по-английски?

— Одна из наших вычислительных машин овладела языком на основе эмпирических данных, ставших доступными во время вашего приближения к планете.

— Ишь ты, недурно! — восхитился Джонни.

— Пустяки, — ответил голос. — Сейчас мы войдем в непосредственную связь с корабельным компьютером и выведем параметры орбиты, скорость и другие сведения. Вы не возражаете?

— Конечно, валяйте, — сказал Джонни.

Он только что впервые в истории Земли вошел в контакт с иным разумом. Так всегда и начинался стандартный кошмар.

Рыжеволосый, низенький, кривоногий Джонни Чарлз Безик выполнял свою работу добросовестно, компетентно и механически. Он был тщеславен, чванлив, невежествен, сварлив и бесстрашен. Короче говоря, изумительно подходил для исследований глубокого космоса. Лишь определенный тип человека может вынести умопомрачительную безбрежность пространства и грозящие шизофренией стрессы, вызванные опасностью неведомого. Тут нужен человек с огромным и незыблемым самомнением и воинственной самоуверенностью. Нужен кретин. Поэтому исследовательские корабли ведут люди, подобные Джонни, чье вопиющее самодовольство прочно опирается на безграничную самовлюбленность и поддерживается непоколебимым невежеством. Таким психическим обликом обладали конкистадоры. Кортес и горстка головорезов покорили империю ацтеков только потому, что так и не осознали невозможности этого предприятия.

Джонни развалился в кресле и наблюдал, как приборы на пульте управления регистрировали изменение курса и скорости. На видеоэкране появилась планета Лорис — голубая, зеленая, коричневая. Джонни Безик вот-вот встретит парней со своей улицы.

Чудесно, если эти парни, эти, выражаясь межгалактически, соседи — смышленые ребята. Но вовсе не так здорово, если они соображают намного лучше вас и при этом, возможно, сильнее, проворнее и более агрессивны. Подобным соседям может взбрести на ум сделать что-нибудь с вами. Разумеется, вовсе не обязательно будет так, но ни к чему кривить душой, ведь мы живем в жестокой Вселенной, и извечный вопрос — кто наверху.

Земля посылала экспедиции исходя из того, что если где-то там кто-то есть, то лучше пусть мы найдем их, чем они свалятся нам на голову одним тихим воскресным утром. Сценарий стандартного земного кошмара всегда начинается контактом с чудовищной цивилизацией. Потом шли варианты. Иногда инопланетяне оказывались высокоразвитыми технически, иногда обладали невероятными психокинетическими способностями, иногда были глупы, но практически неуязвимы — ходячие растения, роящиеся насекомые и тому подобное. Обычно они были безжалостны и аморальны — не в пример хорошим земным парням.

Но это второстепенные детали. Лейтмотив кошмара постоянно одинаков: Земля вступает в контакт с чужой могущественной цивилизацией, и они нас покоряют.

Безик вот-вот узнает ответ на единственный вопрос, который серьезно волнует Землю: они нас или мы их?

Пока он не решался делать ставки…

Воздухом Лориса можно дышать, а вода годна для питья. Обитатели Лориса — гуманоиды. Несмотря на мнение нобелевского лауреата Сержа Бонблата, будто бы вероятность этого один к десяти в девяносто третьей степени.

Лорианцы при помощи гипнопедии преподали Безику свой язык и показали ему главный город Атисс. Чем больше Джонни наблюдал, тем становился мрачнее.

Лорианцы были приятными, уравновешенными и доброжелательными существами. За последние пять столетий их история не знала войн или восстаний. Рождаемость и смертность были надежно сбалансированы: население многочисленно, но всем хватало места и возможностей. Существовали расовые отличия — но никаких расовых проблем. Технически высокоразвитые, лорианцы с успехом соблюдали чистоту окружающей среды и экологическое равновесие. Каждый занимался любимой творческой работой, в то время как весь тяжелый труд выполняли саморегулирующиеся механизмы.

В столице Атисс — гигантском городе с фантастически красивыми зданиями, башнями, дворцами — было все: базары, рестораны, парки, величественные скульптуры, кладбища, аттракционы, пирожковые, песочницы, даже прозрачная река. Все, что ни назови. И все бесплатно, включая пищу, одежду, жилье и развлечения. Каждый брал что хотел и отдавал что хотел, и каким-то образом все уравновешивалось. Поэтому на Лорисе обходились без денег, а при отсутствии денег отпадала нужда в банках, казначействах и хранилищах. Даже замки не требовались: все двери на Лорисе открывались и закрывались по обыкновенному мысленному приказу.

В политическом отношении правительство отражало единый коллективный разум лорианцев. И коллективный этот разум был спокойным, мудрым, благим. Между желаниями общественности и действиями правительства не существовало расхождений, не возникало задержек.

Более того — чем внимательнее Джонни всматривался, тем больше ему казалось, что Лорис вовсе не имел никакого правительства. Пожалуй, ближе всех к образу правителя подходил некто Веерх, руководитель Бюро Проектирования Будущего. Но Веерх никогда не отдавал распоряжений — лишь время от времени выпускал экономические, социальные и научные прогнозы.

Безик узнал все это за несколько дней. Ему помогал специально назначенный гид по имени Хелмис, ровесник Джонни. Поскольку он обладал умом, терпимостью, сметкой, добротой, неисчерпаемым юмором, самокритичностью и прозорливостью, то Джонни его на дух не выносил.

Размышляя на досуге в роскошном номере гостиницы, Джонни понял, что лорианцы настолько близки к воплощению человеческих идеалов безупречности, насколько можно ожидать. Казалось, что они олицетворяют абсолютно все достоинства. Но это никак не противоречило стандартному земному кошмару. Своенравные земляне попросту не желают плясать под дудку инопланетян, даже самых добродетельных, даже ради благополучия самой Земли.

Безик прекрасно видел, что лорианцы не любят лезть на рожон: они домоседы, не домогаются ничьих территорий, не хотят никого покорять, и само понятие «экспансия» им чуждо. Но, с другой стороны, они не могли не сообразить, что если не предпринять что-нибудь по отношению к Земле, то уж она точно предпримет что-нибудь по отношению к ним и из кожи вон вылезет, пытаясь это сделать.

Возможно, правда, что никаких трудностей не возникнет вовсе. Возможно, у народа столь мудрого, доверчивого и миролюбивого, как лорианцы, и в помине нет никакого оружия.

Но на следующий день, когда Хелмис предложил осмотреть Космический флот Древней Династии, Безик убедился в беспочвенности своих надежд.

Флоту было тысяча лет, и все семьдесят кораблей работали, как отлаженные часы.

— Тормиш, последний правитель Древней Династии, намеревался завоевать все обитаемые планеты, — пояснил Хелмис. — К счастью, наш народ созрел прежде, чем успел начать исполнение своего замысла.

— Но корабли вы сохранили, — заметил Джонни.

Хелмис пожал плечами:

— Это памятник нашей прошлой безрассудности. Ну и, по правде сказать, если на нас вдруг нападут… попробуем отбиться.

— Думаю, небезуспешно, — промолвил Джонни.

Он прикинул, что один такой корабль запросто справится со всем, что Земля сможет вывести в космос в ближайшие два столетия.

Такова была жизнь на Лорисе — точь-в-точь какой ей следовало быть по сценарию стандартного кошмара. Слишком хороша для правды. Идеальна. Ужасающе, отвратительно идеальна.

Но так ли уж она безупречна? Джонни в полной мере обладал свойственной землянам верой в то, что на каждое достоинство есть соответствующий порок. Сию мысль он обычно выражал следующим образом: «Где-то здесь должна быть лазейка». Даже в раю Господнем дела не могут идти гладко.

Безик наблюдал, критически взвешивал, сопоставлял. У лорианцев была полиция. Их называли «наставники», и вели они себя чрезвычайно вежливо. Но, по сути своей, были полицейскими. Это указывало на существование преступников.

Хелмис развеял выводы Джонни:

— У нас, разумеется, есть отдельные случаи генетических отклонений от нормы, но вовсе нет преступного мира. Наставники занимаются скорей просвещением, чем отправлением закона. Любой гражданин вправе поинтересоваться мнением наставника по каким-либо нюансам личного поведения. А уж если он ненароком нарушит закон, наставник на это укажет.

— А потом его арестует?

— Нет! Гражданин извинится, и инцидент будет исчерпан.

— Но что, если гражданин нарушает закон снова и снова? Как тогда поступают наставники?

— Такого никогда не бывает.

— И все-таки?

— Наставники способны действовать эффективно при любых обстоятельствах.

— Больно они хлипкие, — с сомнением пробормотал Джонни.

Что-то мешало ему убедиться в правоте слов Хелмиса до конца. Скорее всего, он просто не мог позволить себя убедить. И все же… Дела на Лорисе шли. Шли потрясающе здорово. Они не шли потрясающе здорово только у Джонни Безика. Это потому, что он был землянином — иными словами, неуравновешенным дикарем. А еще потому, что Джонни с каждым днем становился все более мрачным и свирепым.

Кругом царили радость и совершенство. Наставники вели себя как скромные деликатные девушки. На дорогах никогда не было пробок, никто не портил друг другу нервы. Миллионы автоматических систем доставляли в город жизненно важные продукты и вывозили отходы. Люди блаженствовали, наслаждались общением с окружающими и занимались искусством.

И все так благоразумны! Так дружелюбны! Так доброжелательны! Так красивы и умны!

Да, это был настоящий рай. Даже Джонни Безик не мог не признать этого. Его и без того дурное настроение портилось все больше и больше. Вам, вероятно, трудно это понять — если вы сами случайно не с Земли.

Оставьте такого, как Джонни, в месте, подобном Лорису, и потом не оберетесь неприятностей. Почти две недели Джонни держал себя в руках. Затем в один прекрасный день, сидя за рулем (автомобиль был на ручном управлении), он сделал левый поворот, не подав сигнала.

Машина сзади как раз увеличила скорость, собираясь обходить слева. Резкий поворот Джонни едва не привел к столкновению. Машины завертелись и остановились нос к носу. Джонни и другой водитель вылезли.

— Ну и ну, дружище!.. — весело сказал водитель. — Мы едва не треснулись.

— Какое там треснулись, к чертовой матери! — рявкнул Джонни. — Ты меня подрезал.

Водитель доброжелательно рассмеялся:

— По-моему, нет. Хотя, разумеется, я признаю возможность…

— Послушай, — перебил Джонни. — Из-за твоей проклятой невнимательности мы оба могли отправиться на тот свет.

— Но вы, безусловно, находились впереди, а делать внезапный поворот…

Джонни резко подался вперед и угрожающе прорычал:

— Не городи чепухи, парень. Сколько раз повторять, что ты не прав?!

Водитель опять рассмеялся, пожалуй с некоторой нервозностью.

— Я предлагаю вопрос виновности вынести на суд свидетелей, — кротко произнес он. — Убежден, что все эти стоящие здесь люди…

Джонни покачал головой.

— Мне не нужны никакие свидетели, — заявил он. — Я знаю, что произошло. Я знаю, что виноват ты.

— Похоже, вы совершенно уверены…

— Еще бы я не был уверен! — возмутился Джонни. — Я уверен, потому что знаю.

— Что ж, в таком случае…

— Ну?

— В таком случае, — молвил водитель, — мне остается лишь извиниться.

— Да уж, по меньшей мере, — сказал Джонни, величаво прошел к машине и умчался на недозволенной скорости.

После этого Безик почувствовал некоторое облегчение, но стал еще более непокорным и упрямым. Он был сыт по горло превосходством лорианцев, его тошнило от их рассудительности, от их добродетелей.

Он вернулся в номер с двумя бутылками бренди, выпускавшегося в медицинских целях, пил и предавался мрачным раздумьям. Пришел советник по этике и указал, что поведение Джонни было вызывающим, невежливым и диким. Он изложил все в очень тактичной форме.

Джонни посоветовал ему убираться восвояси. Нельзя сказать, что Безик был особенно безрассуден — для землянина. Оставь его в покое — дня через два он наверняка почувствовал бы раскаяние. Советник продолжал выговаривать. Он рекомендовал лечение: Джонни чересчур подвержен злости и агрессивному настроению, он являет угрозу для граждан.

Джонни велел советнику сгинуть. Советник отказался сгинуть и оставить проблему неразрешенной. Джонни разрешил проблему, вытолкав его за дверь.

Потрясенный советник поднялся на ноги и из-за двери поставил Джонни в известность, что до выяснения обстоятельств дела ему придется смириться с изоляцией.

— Только попробуйте, — многообещающе заявил Джонни.

— Вы не беспокойтесь, — обнадежил советник. — Это недолго и не будет связано с неприятными ощущениями. Мы осознаем культурные различия между нами. Но мы не можем допустить неконтролируемое и необоснованное насилие.

— Если вы не станете меня заводить, я не выйду из себя, — сказал Джонни. — Главное, не ерепеньтесь и не вздумайте меня запирать.

— Наши правила абсолютно ясны. Скоро сюда придет наставник. Я предлагаю вам с ним не спорить.

— Похоже, вы напрашиваетесь на неприятности, — заметил Джонни. — Ладно, малыш. Делайте то, что считаете нужным. И я буду делать то, что считаю нужным.

Советник удалился. Джонни пил и размышлял. Пришел наставник. Как официальный представитель закона, наставник ожидал от Джонни беспрекословного повиновения. Когда Джонни отказался, он был ошеломлен. Так не положено! Наставник ушел за новыми указаниями.

Джонни продолжал пить. Через час наставник вернулся и сообщил, что он наделен полномочиями увести Джонни силой, если потребуется.

— Это правда? — спросил Джонни.

— Да, так что не принуждайте меня…

Джонни вышвырнул его, тем самым избавив от необходимости применить силу.

Безик покинул номер на не совсем твердых ногах. Он знал, что нападение на наставника — тяжелый проступок. Так просто ему не выкрутиться. Он решил вернуться на корабль и убраться подобру-поздорову. Они, конечно, могут помешать взлету или уничтожить его в воздухе, но вряд ли станут утруждать себя. Они наверняка будут только рады избавиться от него.

Безик достиг корабля без приключений. Вокруг суетились два десятка рабочих. Он сказал мастеру, что хочет немедленно взлететь. Тот был чрезвычайно расстроен, что не может услужить. Двигатель разобран, его прочищают и модернизируют — скромный дружеский дар лорианского народа.

— Дайте нам еще пять дней, и у вас будет самый быстрый корабль к западу от Ориона, — пообещал мастер.

— Чертовски мне это пригодится, — прорычал Джонни. — Послушайте, я ужасно спешу. Не могли бы вы поставить двигатель поскорее?

— Работая круглосуточно и без перерывов на обед, мы постараемся управиться за три с половиной дня.

— Просто великолепно, — выдавил Джонни. — Кто велел вам трогать мой корабль?

Мастер принес извинения. Джонни взбесился еще больше.

Очередной акт бессмысленного насилия был предотвращен прибытием четырех наставников. Безик оторвался от преследования в лабиринте извивающихся улочек, заблудился сам. Над ним возвышалась аркада. Сзади появились два наставника. Безик побежал по узким каменным коридорам. Вскоре путь ему преградила закрытая дверь.

Он приказал ей открыться. Дверь оставалась закрытой — очевидно, по указанию наставников. В ярости Безик повторил приказ. Мысленная команда была настолько сильна, что дверь с грохотом распахнулась, как и все двери в непосредственном окружении. Джонни убежал от наставников и остановился перевести дыхание на замшелой мостовой.

Долго так продолжаться не может. Необходимо разработать план. Но какой план способен выручить одного землянина, преследуемого всей планетой лорианцев? Шансы слишком не равны, даже для конкистадора, каковым по духу был Джонни.

И вдруг, совершенно самостоятельно, Джонни родил идею, которую использовал Кортес и которая спасла шкуру Писарро. Он решил найти здешнего правителя и пригрозить ему смертью, если его люди не успокоятся и не прислушаются к голосу разума.

У плана был только один изъян — этот народ не имел правителя. Самая нечеловеческая черта лорианцев.

Тем не менее у них было несколько важных чиновников. Например, Веерх. Конечно, подобную шишку положено охранять. Однако обитатели сумасшедшего дома под названием Лорис, наверное, попросту не додумались до этого.

Дружелюбный прохожий сообщил ему адрес. До Бюро Проектирования Будущего оставалось четыре квартала, когда Безика остановил отряд из двадцати наставников.

Они неуверенно потребовали, чтобы он сдался. Джонни пришло в голову, что хотя в аресте людей заключается смысл их работы, производить им его приходилось наверняка впервые. В первую очередь это были миролюбивые, рассудительные граждане, и лишь во вторую — полицейские.

— Кого вы хотите арестовать? — спросил он.

— Чужеземца по имени Джонни Безик, — ответил старший наставник.

— Я рад это слышать, — сказал Джонни. — Он причинил мне немало неприятностей.

— Но разве вы не…

Джонни рассмеялся:

— Не я ли тот опасный чужеземец? Мне жаль вас разочаровывать, но вынужден ответить отрицательно. Я знаю, однако, о нашем сходстве.

Наставники стали обсуждать создавшееся положение.

Джонни продолжал:

— Послушайте, друзья, я родился вот в этом доме. Меня могут опознать двадцать человек, включая жену и четырех детей. Какие вам нужны еще доказательства?

Наставники снова засовещались.

— Более того, — не унимался Джонни, — неужели вы искренне полагаете, что я опасный и неуловимый преступник? По-моему, здравый смысл должен подсказать вам…

Старший наставник извинился.

Джонни продолжал путь. От цели его отделял всего квартал, когда появилась новая группа наставников в сопровождении его бывшего гида, Хелмиса.

Они призвали Джонни сдаваться.

— У меня нет времени, — заявил Безик. — Ваши приказы отменены. Я уполномочен сейчас же открыть свою истинную личность.

— Мы знаем вашу истинную личность, — сказал Хелмис.

— Если б вы знали, мне не пришлось бы ее открывать, не так ли? Слушайте внимательно. Я лорианец, много лет назад обученный агрессивности для особого задания. Это задание теперь выполнено. Я вернулся — как планировалось — и провел несколько простейших тестов с целью проверки психологической атмосферы на Лорисе. Вам известны результаты. Они удручающи с точки зрения выживания расы. Я обязан немедленно обсудить эту проблему и другие высокие материи с Главным Проектировщиком Бюро Проектирования Будущего. Могу сообщить вам совершенно конфиденциально, что наше положение крайне серьезно и не оставляет времени на раздумья.

Сбитые с толку наставники попросили Джонни подтвердить свое заявление.

— Я же сказал, что дело не терпит промедления. С удовольствием все подтвердил бы — если бы было время.

— Сэр, без приказа мы не можем позволить вам уйти.

— В таком случае вероятная гибель нашей планеты лежит на вашей совести.

— Какое у вас звание, сэр? — спросил офицер наставник.

— Выше, чем у вас, — быстро ответил Джонни.

Офицер пришел к решению.

— Что прикажете, сэр?

Джонни улыбнулся.

— Сохраняйте спокойствие. Пресекайте панику. Ждите дальнейших указаний.

Безик уверенно продолжал свой путь. Он достиг двери Бюро и приказал ей открыться. Дверь открылась. Он собирался пройти…

— Поднимите руки и отойдите от двери! — раздался жесткий голос сзади.

Безик обернулся и увидел группу из десяти наставников.

Все десять были одеты в черное и держали оружие.

— Мы имеем право стрелять, — предупредил один из них. — Не пытайтесь нас обмануть. Нам приказано не обращать внимания на ваши слова и любой ценой произвести арест.

— Не имеет смысла убеждать вас, да?

— Никакого. Идите.

— Куда?

— Специально для вас мы открыли одну из древних тюрем. Вам будут созданы все условия. Судья займется вашим делом, учитывая инородство и низкий уровень вашей культуры. Вы, безусловно, получите предупреждение и покинете Лорис.

— Это вовсе неплохо. Я в самом деле отделаюсь так легко?

— Нас в этом заверили, — сказал наставник. — Мы разумный и сострадательный народ. Ваше доблестное сопротивление высоко оценено.

— Благодарю.

— Но теперь с этим покончено. Вы пойдете с нами по доброй воле?

— Нет.

— Простите, не понимаю.

— Вы много чего не понимаете обо мне и землянах. Я намерен войти в эту дверь.

— Если попытаетесь, мы будем стрелять.

Существует единственный безошибочный способ отличить тип истинного конкистадора, настоящего берсеркера, искреннего камикадзе или крестоносца от обычных людей. Обычные люди, столкнувшись с невероятной ситуацией, склонны к компромиссу, к выжиданию более благоприятных условий для схватки. Но только не Писарро, не Готфрид Бульонский, не Гарольд Гардрадас, не Джонни Безик. Они одарены великой глупостью. Или великой храбростью. Или тем и другим вместе.

— Ладно, — сказал Джонни. — Стреляйте, черт с вами.

И вошел в дверь. Наставники не стреляли. Идя по коридорам Бюро Проектирования Будущего, Джонни слышал, как они спорили за его спиной.

Вскоре он оказался лицом к лицу с Веерхом, Главным Проектировщиком. Веерх был спокойным маленьким человечком с лицом престарелого эльфа.

— Здравствуйте, — сказал Главный Проектировщик. — Садитесь. Я закончил прогноз взаимоотношений между Землей и Лорисом.

— Оставьте его при себе, — посоветовал Джонни. — У меня есть парочка незатейливых просьб, которые, я уверен, вы с радостью выполните. Иначе…

— Полагаю, вам было бы интересно, — перебил Веерх, — что мы экстраполировали черты вашего народа и сравнили с нашими. Похоже, между нами неминуемо произойдет столкновение в борьбе за господство. Инициаторами, естественно, явитесь вы. Вы, земляне, попросту не успокоитесь, пока не выясните, кто здесь главный. Конфликт неизбежен, учитывая уровень вашего развития.

— Чтобы прийти к такому же выводу, мне не потребовались ни высокий пост, ни причудливый титул, — сказал Джонни. — Теперь слушайте…

— Я не закончил. С точки зрения развития техники, у вас нет ни единого шанса. Мы можем в два счета уничтожить любой ваш флот.

— Выходит, вам не о чем беспокоиться.

— Но техника не имеет такого значения, как психология. Вы, земляне, достаточно развиты и не будете бросаться на нас в лоб. Пойдут переговоры, угрозы, нарушения, снова переговоры, нападения, объяснения, вторжения, битвы и тому подобное. Мы не в состоянии делать вид, будто вас не существует, и отказываться сотрудничать с вами, желая найти более разумное и справедливое решение. Мы — прямы, безмятежны и честны. Ваш же народ агрессивен, неуравновешен и способен на поразительное коварство. Учитывая все обстоятельства, мы психологически не можем вам противостоять.

— Гм-м, проклятье! — произнес Джонни. — Чертовски странно слышать такие слова. Наверное, глупо с моей стороны давать советы, но посудите сами — если вы все это сами понимаете, почему бы вам не приспособиться? Заставить себя стать такими, какими вам необходимо сейчас стать?

— Как вы? — спросил Веерх.

— Нет, я не смог приспособиться. Но я же в подметки не гожусь вам, лорианцам.

— Ум тут ни при чем, — сказал Главный Проектировщик. — Никто не может мгновенно изменить свою культуру по собственному желанию. Но, положим, нам удастся переделать себя. Мы станем такими же, как вы. По правде говоря, нам это не понравится.

— Не могу вас винить, — признался Джонни.

— Предположим даже, совершится чудо, и наш народ станет воинственным, — все равно мы не сможем за несколько лет достичь уровня, к которому вы шли тысячелетия по пути агрессивного развития. Несмотря на превосходство в вооружении, мы, по всей вероятности, потерпим поражение, играя в вашу игру по вашим же правилам.

Джонни моргнул. Он и сам об этом думал. Лорианцы просто чересчур наивны. Не составит труда, прикрываясь какими-нибудь мирными переговорами, внезапно захватить один из их кораблей. Может быть, два или три. Потом…

— Я вижу, вы пришли к такому же заключению, — заметил Веерх.

— Боюсь, вы правы, — сказал Джонни. — Мы действительно рвемся к первенству куда более рьяно, чем вы. Лорианцы слишком честные и милые и будут играть по правилам, даже если речь пойдет о жизни и смерти. А мы, земляне, ни с чем не церемонимся и ради победы не побрезгуем ничем.

— Таковы результаты нашей экстраполяции, — заключил Веерх. — Так что мы решили просто-напросто сэкономить время и сейчас же сделать вас нашим главой.

— Что?!

— Мы хотим, чтобы вы нами правили.

— Лично я?

— Да. Лично вы.

— Это, конечно, шутка, — пробормотал Джонни.

— Тут совершенно не до шуток, — твердо сказал Веерх. — И мы, лорианцы, никогда не лжем. Я сообщил вам наш прогноз. Самое разумное — избавить себя от болезненных усилий и лишений и немедленно принять неизбежное. Вы согласны править нами?

— Чертовски лестное предложение, — проговорил Джонни. — Я вряд ли подхожу… Но какого дьявола? Тут вообще никто не подойдет… Ладно, придется заняться вашей планетой. Я буду милостивым правителем, потому что вы мне по душе.

— Благодарим вас, — сказал Веерх. — Вы убедитесь, что управлять нами легко, пока вы не требуете психологически невыполнимого. Но вот ваши соотечественники могут оказаться не такими покладистыми. Им это не понравится.

— Мягко говоря… — иронично усмехнулся Джонни. — Правительства Земли не знали такого потрясения за всю историю. Они в лепешку расшибутся, чтобы сместить меня и поставить одного из своих парней. Но вы ведь, лорианцы, меня поддержите?

— Вам известна наша натура! Мы не станем драться за вас, как не станем драться за себя. Мы будем подчиняться наделенному властью лицу.

— Пожалуй, большего ожидать нельзя, — произнес Джонни. — Мне видятся определенные сложности… Надо, вероятно, посоветоваться, создать организацию, прощупать обстановку в конгрессе… — Джонни замолчал. — Нет, что-то не так… Я не до конца логичен. Дело сложнее, чем мне казалось. Я не все продумал.

— К сожалению, бессилен вам помочь, — сказал Главный Проектировщик. — Должен признаться, тут я ничего не понимаю.

Джонни нахмурился. Потер лоб. Почесал голову. Потом проговорил:

— Да… Что ж, мне ясно, что делать. А вам?

— Я полагаю, есть много разумных путей.

— Только один, — отчеканил Джонни. — Рано или поздно, но я должен завоевать Землю. Иначе они завоюют меня. То есть нас. Разве не очевидно?

— Весьма вероятное предположение.

— Это сущая правда! Или я — или они. — После некоторого молчания Джонни продолжил: — Мне такое и привидеться не могло. Меньше чем за две недели — от простого космонавта до императора могущественной планеты. А теперь мне предстоит покорить Землю, и к этой мысли я еще не привык. Впрочем, им будет только лучше. Мы принесем цивилизацию этим обезьянам, научим их, как надо жить. Пройдет время, и они нас возблагодарят.

— У вас есть приказания для меня? — спросил Веерх.

— Я желаю получить все сведения о флоте Древней Династии. Но раньше, пожалуй, надо провести коронацию. Нет, сперва референдум относительно провозглашения меня императором, а потом коронацию. Вы сможете все устроить?

— Я приступлю немедленно, — сказал Главный Проектировщик.

Так разразился наконец тот самый стандартный земной кошмар. Высокоразвитая инопланетная цивилизация вознамерилась насадить на Земле свою культуру. На Лорисе — иная ситуация. Лорианцы, прежде беззащитные, обрели воинственного командира и вскоре подыщут наемников для космического флота, что не сулит Земле ничего хорошего, но вовсе не вредит Лорису.

Это, разумеется, неизбежно. Ибо лорианцы развиты и разумны. А в чем же цель истинного разума, как не в том, чтобы овладеть истинно желаемым, а не принимать за него ошибочно обыкновенную тень…

Опытный образец

Посадка едва не окончилась катастрофой. Бентли знал, что тяжелый груз на плечах нарушает координацию движений. Однако он не подозревал, насколько серьезно нарушение, пока не настал критический момент, когда он нажал не на ту кнопку. Звездолет камнем устремился вниз. Когда в последнюю секунду Бентли чудом выровнял его, под ним на равнине уже была выжжена черная проплешина. Звездолет коснулся почвы, покачнулся и замер, вызвав у Бентли мгновенный приступ тошноты.

Впервые в истории человек приземлился на планете Тельс IV.

Первым делом Бентли принял солидную дозу шотландского виски, отпущенного ему в сугубо медицинских целях.

Покончив с виски, Бентли включил передатчик. Миниатюрный приемник он носил в ухе, которое из-за этого страшно зудело, а микрофон был вмонтирован в горло хирургическим способом. Портативная система гиперпространственной связи настраивалась автоматически, и это было к лучшему, ибо Бентли понятия не имел, как ловить столь узкий радиолуч на столь чудовищном расстоянии от источника.

— Все в порядке, — сообщил он по радио профессору Слиггерту. — Планета земного типа, как и сообщалось в отчете разведчиков. Корабль целехонек. Счастлив доложить, что при посадке я не свихнул себе шею.

— Ну, естественно, — отозвался профессор Слиггерт; голос его, искаженный маломощным приемником, казался высоким и невыразительным. — А «Протект»? Как вы себя в нем чувствуете? Привыкли?

Бентли ответил:

— Нисколько. По-прежнему чувствую себя так, словно мне жернов на шею повесили.

— Ничего, приспособитесь, — заверил его профессор Слиггерт. — Ну-с, институт поздравляет вас, а правительство, по-моему, награждает какой-то медалью. Помните, теперь ваша задача — побрататься с аборигенами и по возможности заключить с ними хоть какое-нибудь торговое соглашение. Важно создать прецедент. Эта планета нам необходима, Бентли.

— Знаю.

— Желаю удачи. Докладывайте при каждом удобном случае.

— Ладно, — пообещал Бентли и прекратил передачу.

Он попробовал встать, но из первой попытки ничего не вышло. Бентли ухитрился подняться, лишь ухватившись за ручки, удобно расположенные над пультом управления. Только тут он оценил размеры пошлины, взимаемой невесомостью с человеческих мускулов, и пожалел, что за время долгого полета от Земли делал зарядку нерегулярно.

Бентли был молод, высок — выше шести футов росту, — беспечен и крепко сбит. На Земле он весил более двухсот фунтов и передвигался с грацией атлета. Однако в полете на него с первых же мгновений навалилось бремя добавочных семидесяти трех фунтов, безвозвратно и намертво закрепленных на его спине. При таких обстоятельствах он двигался как престарелый слон в слишком тесной обуви.

Бентли повел плечами в широких пластиковых лямках, скорчил гримасу и подошел к смотровому окну правого борта. Неподалеку, примерно в полумиле, виднелось селение; на горизонте коричневыми пятнами вырисовывались невысокие домишки. По равнине, направляясь к кораблю, двигались какие-то точки. Очевидно, селяне решили выяснить, что за странный предмет свалился к ним с неба, изрыгая огонь и издавая устрашающий рев.

«Приятное зрелище», — сказал себе Бентли. Не прояви инопланетяне любопытства, было бы трудно наладить с ними контакт. А ведь в Земном институте межзвездных исследований предвидели и такой вариант, хотя решение его не было найдено. Поэтому его вычеркнули из списка возможных ситуаций.

Селяне тем временем приближались. Бентли решил, что пора и ему приготовиться. Он вынул из футляра лингвасцен и не без усилий привязал ремнями у себя на груди. На одном боку он пристроил флягу с водой, на другом — пакет с пищевыми концентратами. На животе укрепил сумку с набором инструментов. К одной ноге пристегнул ремешками радиопередатчик, к другой — санитарный пакет.

Полностью экипированный Бентли нес на себе в общей сложности сто сорок восемь фунтов, причем каждая унция считалась для межзвездного исследователя необходимой и незаменимой.

То обстоятельство, что он не шагал, а скорее брел, пошатываясь, значения не имело.

Тем временем туземцы подошли к кораблю и окружили его, отпуская неодобрительные замечания. У жителей Тельса было две ноги и короткий толстый хвост. Чертами лица они походили на людей, но людей из кошмарного сна. Кожа у всех была ярко-оранжевого цвета.

Бентли заметил, что туземцы вооружены. Перед ним мелькали ножи, пики, каменные молотки и кремневые топоры. При виде этого боевого арсенала по лицу Бентли разлилась улыбка удовлетворения. Вот оно, оправдание неудобствам, вот почему нужны были семьдесят три фунта, которые с момента запуска оттягивали ему спину.

Чем именно вооружены аборигены, неважно, пусть хоть ядерным оружием. Причинить ему вред они не могут. Так утверждает профессор Слиггерт — глава института, изобретатель «Протекта».

Бентли открыл смотровое окно. Телиане испустили крик изумления. После минутного колебания лингвасцен перевел эти крики так: «Ох! Ах! Как странно! Невероятно! Нелепо! Чудовищно! Непристойно!»

Осторожно неся 148 фунтов поклажи, Бентли спустился по трапу с внешней стороны борта. Туземцы выстроились вокруг дугой, держа оружие наготове.

Он приблизился к туземцам. Те отпрянули. Приятно улыбаясь, Бентли сказал: «Я пришел к вам как друг». Лингвасцен воспроизвел резкие гортанные гласные телианского языка, похожие на лай.

Казалось, Бентли не очень-то поверили. Копья остались на весу, а один из телиан, возвышающийся над всеми остальными и увенчанный красочным головным убором, взял топор на изготовку.

Бентли ощутил, как тело его пронизала легчайшая дрожь. Он, конечно, неуязвим. Пока на нем «Протект», с ним ничего не случится. Решительно ничего! Профессор Слиггерт в этом убежден.

Перед запуском профессор Слиггерт собственноручно застегнул «Протект» на спине Бентли, поправил лямки и отступил, любуясь своим творением.

— Превосходно, — провозгласил он с тихой гордостью.

Бентли шевельнул плечами, согбенными под ношей.

— Тяжеловато, вы не находите?

— Что поделаешь, — ответил Слиггерт. — Это же прототип, опытный образец. Чтобы уменьшить вес, я испробовал все мыслимые транзисторы, легкие сплавы, печатные схемы, лазерные силовые узлы и все такое. К сожалению, первые модели всех изобретений обычно громоздки.

— Во всяком случае, можно было придать ему более обтекаемую форму, — возразил Бентли, заглядывая через плечо.

— Обтекаемость приходит гораздо позднее. Сначала концентрация идеи, затем компактность, далее расширение функций и, наконец, красота. Так всегда было, и так будет. Возьмите пишущую машинку. Сейчас это просто клавиатура, почти плоская, как портфель. Однако бабушка нынешней пишущей машинки работала с ножными педалями, а поднять ее было не под силу и двоим. Возьмите прибор для глухих — ведь раз от раза он сбрасывал целые фунты! Возьмите лингвасцен, который вначале представлял собой сложнейшее электронное устройство весом в несколько тонн.

— О'кей, — перебил Бентли. — Если лучше не умеете, сойдет и так. А как его снимают?

Профессор Слиггерт улыбнулся.

Бентли закинул руки за спину. Пряжка что-то не отыскивалась. Он бестолково подергал наплечные лямки, но те никак не отстегивались. Выползти из «Протекта» тоже не удавалось. Бентли оказался все равно что в новой, дьявольски тугой смирительной рубашке.

— Ну же, профессор, как от него избавиться?

— Этого я вам не скажу.

— То есть как?

— «Протект» неудобен, не правда ли? — лукаво спросил Слиггерт. — Вы бы гораздо охотнее летели без него?

— Вы правы, черт побери.

— Ну, ясно. Знаете, в войну солдаты нередко бросали на поле боя ценное снаряжение, оттого что оно было громоздким или неудобным. Мы не можем рисковать вами. Вы отправляетесь на чужую планету, мистер Бентли. Вы подвергнетесь совершенно неведомым опасностям. Необходимо, чтобы вы были защищены все время.

— Я знаю, — ответил Бентли, — но у меня хватит здравого смысла самому решить, когда надевать эту штуку.

— Хватит ли? Мы выбрали вас, потому что вы находчивый, жизнеспособный, сильный и, разумеется, в какой-то степени сообразительный человек. Однако…

— Благодарю!

— Однако все эти качества отнюдь не предрасполагают вас к осторожности. Что, если туземцы покажутся вам дружелюбными и вы решите снять тяжелый, неудобный «Протект»? А вдруг вы неправильно оцените обстановку? Такое легко может произойти на Земле; подумайте, насколько вероятнее, что это случится на незнакомой планете.

— Я сам могу о себе позаботиться, — упорствовал Бентли.

Слиггерт угрюмо кивнул.

— То же самое утверждал Этвуд, отправляясь на Дюрабеллу II. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Нет никаких известий и от Блейка, и от Смита, и от Коршелла. Можете вы отразить удар ножа в спину? Есть у вас глаза на затылке? Нет, мистер Бентли, у вас их нет, зато у «Протекта» есть!

— Послушайте, — сказал Бентли, — хотите верьте, хотите нет, но я уже взрослый человек, наделенный чувством ответственности. Находясь на поверхности чужой планеты, я буду носить «Протект» непрерывно. А теперь покажите, как он снимается.

— Вы, кажется, чего-то не поняли, Бентли. Если бы речь шла только о вашей жизни, вам бы разрешили идти на тот риск, какой вы сами считаете допустимым. Но мы ведь рискуем и звездолетом, и оборудованием, а все это обошлось в несколько миллиардов долларов. Более того, ваш полет задуман как испытание «Протекта» в пространстве. Единственный способ убедиться в результатах — заставить вас носить «Протект» не снимая. А добиться этого можно только таким путем: не сообщать вам, как он снимается. Мы должны получить результаты. Вы останетесь живы помимо своей воли.

Поразмыслив, Бентли ворчливо согласился:

— Наверное, окажись туземцы достаточно дружелюбными, я бы не устоял перед искушением и снял «Протект».

— Вас избавят от такого искушения. Принцип работы вам понятен?

— Еще бы! — сказал Бентли. — А «Протект» действительно проделает все, что вы наобещали?

— Лабораторные испытания он прошел идеально.

— Мне очень не хочется, чтобы там закапризничала какая-нибудь мелочишка. Вдруг предохранитель выскочит или проводка оборвется…

— Вот одна из причин его громоздкости, — терпеливо разъяснил Слиггерт. — Тройное дублирование. Механические неисправности полностью исключаются.

— А источник энергии?

— При работе с предельной нагрузкой его хватит на сто лет и более. «Протект» совершенен, Бентли! Я не сомневаюсь, что после этого полевого испытания он превратится в стандартное снаряжение всех межзвездных путешественников. — Тут профессор Слиггерт позволил себе чуть улыбнуться горделивой улыбкой.

— Ладно, — сказал Бентли, расправляя плечи в широких пластиковых лямках. — Уж как-нибудь привыкну к нему.

Однако он так и не привык. Человек не способен привыкнуть к тому, что ему на спину взвалили жернов весом в семьдесят три фунта.

Телиане никак не могли постигнуть пришельца. Они спорили между собой несколько минут, и все это время Бентли сохранял на лице вымученную улыбку. Наконец один из телиан выступил вперед. Он был гораздо выше остальных и носил особый головной убор из стекла, кости и кусочков ярко раскрашенного дерева.

— Братья, — сказал телианин, — здесь присутствует нечистая сила, которую я, Ринек, чую.

Вперед выступил другой телианин в таком же головном уборе.

— Заклинателю духов не пристало говорить о таких вещах.

— Ты прав, — согласился Ринек. — Не подобает громко говорить о нечистой силе в ее присутствии, ибо от этого она крепнет. Однако же на то и существуют заклинатели, чтобы вовремя заметить злых духов и истребить их. Наш долг — невзирая на опасности, продолжать нелегкий труд.

Тогда от толпы отделились еще несколько человек в особых головных уборах — тоже, очевидно, заклинатели духов. Бентли понял, что это телианские жрецы или шаманы. Скорее всего помимо духовной в их руках сосредоточена и значительная политическая власть.

— Не думаю, чтобы это была нечистая сила, — заявил молодой и веселый с виду заклинатель, которого звали Гуаскль.

— А кто же еще? С одного взгляда видно.

— Наружность ничего не доказывает, это известно еще с той поры, как добрый дух Агут М'Канди явился в облике…

— Не надо поучений, Гуаскль. Притчи Лалланда известны всем. Следует решить, можем ли мы рисковать.

Гуаскль повернулся к Бентли и серьезно спросил:

— Ты злой дух?

— Нет, — ответил Бентли. Сначала он был озадачен чрезмерным интересом, проявленным телианами к его духовной сущности. Даже не спрашивают, откуда, как и почему он явился. Но, собственно говоря, это не так уж необъяснимо. Если бы в эпоху господства религиозного фанатизма на Землю явился пришелец из другого мира, его, вероятно, прежде всего спросили бы: «Чье ты порождение — Господа или дьявола?»

— Он утверждает, что он не злой дух, — сказал Гуаскль.

— Откуда он знает?

— Если не знает он, то кто же знает?

— Однажды великий дух Г-таль даровал некоему мудрецу три кдаля и молвил…

И так далее. Под тяжестью всей амуниции ноги Бентли подгибались. Лингвасцен уже не поспевал за пронзительными выкриками в бурном богословском диспуте. Было ясно, что судьба Бентли зависит от двух-трех спорных положений, ни одно из которых заклинатели не желали обсуждать, так как разговор о злых духах опасен сам по себе.

Дело еще более запуталось из-за того, что концепция о проникающей способности злого духа вызвала раскол. В одном лагере оказались молодые заклинатели духов, в другом — старейшие. Каждая фракция обвиняла другую в отъявленной ереси, но Бентли не мог постичь, кто же во что верует и какое именно толкование ему выгодно.

Над травянистой равниной садилось солнце, а страсти все еще не улеглись. Но вот неожиданно и внезапно заклинатели духов пришли к соглашению, хотя Бентли не понял, почему именно и на какой основе.

Вперед вышел Гуаскль как представитель младших заклинателей.

— Пришелец, — провозгласил он, — мы решили не убивать тебя.

Бентли сдержал улыбку. Как это похоже на примитивный народ — даровать жизнь неуязвимому существу!

— По крайней мере на первых порах, — торопливо поправился Гуаскль, перехватив хмурый взгляд Ринека и других заклинателей постарше. — Все будет зависеть только от тебя. Сейчас мы пойдем в селение, совершим там обряд очищения и устроим пиршество. Затем мы посвятим тебя в сословие заклинателей. Никакое исчадие зла не может стать заклинателем духов — это строжайше запрещено. Таким образом мы сразу познаем твою истинную сущность.

— Премного благодарен, — напыщенно ответил Бентли.

— Но если ты злой дух, то мы должны тебя истребить. А что дóлжно, то и возможно!

Присутствующие одобрили эту речь приветственными криками и тотчас же отправились в селение, до которого было не больше мили. Теперь, когда Бентли получил гражданство, пусть даже с испытательным сроком, туземцы проявляли предельное дружелюбие. По пути они добродушно болтали с ним об урожаях, засухах и голодных годах.

Шатаясь под тяжестью снаряжения, Бентли устало плелся вместе с туземцами, но душа его ликовала. Вот уж поистине удача! В качестве посвященного он будет располагать неповторимыми возможностями. Он соберет антропологические сведения, завяжет торговлю, расчистит путь для будущего прогресса Тельса IV.

От него требуется немногое: пройти испытания при посвящении, только и всего. Ну и, конечно, не дать себя убить, вспомнил он, усмехаясь.

Потеха, до чего же эти заклинатели духов уверены, что способны умертвить его.

Селение состояло из двух десятков хижин, образующих собою круг. Хижины были сделаны из глины и покрыты соломенными крышами; при каждой имелся огородик, а при некоторых — загончики для скота, животных вроде коров и свиней. Между хижинами сновали какие-то звери с зеленым мехом; телиане обращались с ними ласково, как со щенятами. Поросший травой центр круга служил площадью. Здесь находился общий колодец, здесь же помещались алтари, где поклонялись различным богам и дьяволам. Площадь была освещена гигантским костром, и туземные женщины приготовились к празднеству.

Сгибаясь под тяжестью незаменимого «Протекта», Бентли прибыл на пир в полном изнеможении. Он блаженно опустился на землю вместе с селянами, и праздник начался.

Сначала туземные женщины исполнили для гостя приветственный танец. Это было красивое зрелище: при свете костра поблескивала оранжевая кожа, мягко, в унисон, изгибались хвосты. Потом к Бентли приблизился сельский старейшина Окцип, держа в руках полную до краев чашу.

— Пришелец, — сказал Окцип, — ты явился с дальней Земли, твои обычаи — не наши обычаи. И все же давай побратаемся! Отведай этого питья, дабы скрепить узы братства и во имя всего, что священно.

И с низким поклоном он поднес чашу Бентли.

То была ответственная минута, один из тех поворотных моментов, которые способны навеки упрочить дружбу между двумя расами или превратить их в смертельных врагов. Но Бентли не мог им воспользоваться. Как можно тактичнее он отклонил символическое питье.

— Но ведь оно очищено! — воскликнул Окцип.

Бентли объяснил, что табу его племени не разрешает употреблять никаких напитков, кроме своих. Окцип не понимал, что у разных людей разные диетические потребности. Например, указал Бентли, возможно, что на Тельсе IV в состав веществ, необходимых для жизни, входит стрихнин. Он не добавил, что, даже если бы он и захотел испытать судьбу, «Протект» никогда этого не допустит. Тем не менее туземцев встревожил отказ гостя. Заклинатели духов поспешно посовещались. К Бентли подошел Ринек и уселся с ним рядом.

— Скажи, — осведомился Ринек, помолчав, — что ты думаешь о нечистой силе?

— Нечистая сила — это нехорошо, — торжественно ответил Бентли.

— Ага! — Заклинатель духов обдумывал это заявление, нервно постукивая хвостом по траве. Зверек с зеленым мехом (оказалось, что он называется мобака) вздумал поиграть этим хвостом. Ринек отшвырнул зверька прочь и повторил: — Значит, ты не любишь нечистую силу?

— Нет.

— И не позволишь ей действовать вблизи себя?

— Ни в коем случае, — ответил Бентли, подавляя зевок. Он начал уставать от хитроумных вопросов заклинателя духов.

— В таком случае ты не откажешься принять заветное священное копье, которое Кран К-Ле вынес из обиталища Малых Богов. На того, кто им замахнется, снисходит благодать.

— С удовольствием приму это копье, — сказал Бентли, веки которого тяжелели. Он надеялся, что это будет последняя церемония за сегодняшний вечер.

Ринек одобрительно проворчал что-то и отошел. Пляски женщин закончились. Заклинатели духов затянули монотонную песнь глубокими, волнующими голосами. Пламя костра взлетело ввысь.

Вперед вышел Гуаскль. Теперь лицо его было разрисовано тонкими черными и белыми полосками. Он нес древнее копье из чертова дерева с наконечником из обработанного вулканического стекла. По всей длине копье было покрыто причудливой, хотя и примитивной резьбой.

Держа копье на весу, Гуаскль произнес:

— О пришелец с небес, прими от нас священное копье! Кран К-Ле даровал его нашему праотцу Трину, наделил копье магической силой и повелел, чтобы оно явилось сосудом духов добра. Нечистая сила не выносит присутствия этого копья! Возьми же его вместе с нашими благословениями.

Бентли тяжело поднялся на ноги. Он понимал, какое значение имеет подобный ритуал. Принятие копья раз и навсегда положит конец сомнениям относительно его спиритуального статуса. Он благоговейно склонил голову.

Гуаскль подошел к нему, протянул копье и…

С щелканьем сработал «Протект». Как и многие великие изобретения, он работал просто. Когда расчетный узел принимал сигнал опасности или намека на опасность, «Протект» создавал вокруг оператора защитное силовое поле. Это поле делало оператора неуязвимым, потому что было совершенно и абсолютно непроницаемо. Однако не обошлось без кое-каких неудобств.

Если бы у Бентли было слабое сердце, «Протект» мог бы убить его, потому что его действия, порожденные электронными импульсами, отличались внезапностью, необыкновенной мощностью и сокрушительностью. Одно мгновение Бентли стоял у большого костра, протянув руку к священному копью. В следующее мгновение он погрузился во тьму.

Как обычно, он почувствовал себя так, словно катапультировал в затхлый, темный чулан, резиновые стены которого сжимают его со всех сторон. Он проклял сверхэффективность устройства. Копье не таило угрозы, оно составляло часть важного обряда. Однако «Протект», воспринимающий все буквально, истолковал его как потенциальную опасность.

И вот теперь в темноте Бентли стал ощупью искать кнопку, отключающую поле. Как обычно, под влиянием силового поля нарушилась координация движений — с каждым новым применением «Протекта» неуверенность в движениях возрастала. Он осторожно ощупал свою грудь там, где должна была находиться кнопка, но та соскользнула с места и отыскалась лишь под мышкой справа. Наконец он отключил поле.

Празднество было прервано. Туземцы сбились тесной толпой и стояли, напружинив хвосты, с оружием наперевес, готовые защищаться. Гуаскль, оказавшийся в сфере действия поля, был отброшен на двадцать футов и теперь медленно подымался с земли. Заклинатели уныло затянули очистительную песнь для защиты от злых духов. При всем желании Бентли не мог их осудить.

Когда защитное поле «Протекта» вводится в действие, оно принимает вид непрозрачного черного шара диаметром около трех метров. Если по нему ударить, он отбросит обидчика с силой, равной силе удара. На поверхности этого шара непрерывно появляются, кружатся, переплетаются и исчезают белые линии. А при вращении раздается резкий пронзительный вопль.

В общем и целом зрелище едва ли было рассчитано на то, чтобы завоевать доверие примитивных и суеверных существ.

— Извините, — произнес Бентли со слабой улыбкой. Навряд ли к этому можно было добавить что-нибудь еще.

Гуаскль подошел, прихрамывая, но остановился в отдалении.

— Ты не можешь принять священное копье, — констатировал он.

— Ну, не совсем так, — возразил Бентли. — Просто… словом, у меня есть охранное устройство, что-то вроде щита, понимаешь? Оно не любит копий. Не мог бы ты предложить мне, например, священную тыкву?

— Не будь смешон, — ответил Гуаскль. — Слыханное ли дело — священная тыква?

— Пожалуй, ты прав. Но, прошу тебя, поверь мне на слово — я не злой дух. Право же, нет. Просто копья для меня табу.

Заклинатели духов затараторили настолько быстро, что лингвасцен не успевал переводить. Он улавливал лишь отдельные слова — «злой дух», «уничтожить», «очищение». Бентли решил, что прогноз, кажется, не слишком благоприятен.

После совещания Гуаскль подошел к нему и сообщил:

— Некоторые полагают, что тебя следует убить немедля, пока ты не навлек на селение великих бедствий. Однако я сказал им, что нельзя винить тебя во множестве твоих табу. Мы будем молиться за тебя всю ночь. Быть может, наутро посвящение окажется возможным.

Бентли поблагодарил. Туземцы проводили его до хижины, а затем распрощались с необыкновенной поспешностью. В селении воцарилась зловещая тишина; со своего порога Бентли видел, как туземцы собирались кучками и серьезно беседовали, украдкой поглядывая в его сторону.

Скверное начало для сотрудничества двух рас. Бентли без промедления связался с профессором Слиггертом и рассказал о случившемся.

— Не повезло, — заметил профессор. — Но первобытные люди славятся склонностью к предательству. Вполне возможно, что копье предназначалось не для вручения, а послужило бы орудием убийства. Вы бы приняли копье в самом буквальном смысле слова.

— Я абсолютно уверен, что такого намерения не было, — настаивал Бентли. — В конце концов, надо же когда-нибудь верить людям.

— Не тогда, когда вы отвечаете за оборудование стоимостью в миллиарды долларов.

— Но ведь я же ничего не могу предпринять! — закричал Бентли. — Неужто вы не понимаете? Они уже относятся ко мне с подозрением. Я оказался не в состоянии принять священное копье. Это означает, что я скорее всего злой дух. Что же будет, если завтра я не пройду обряда посвящения? Допустим, какому-нибудь болвану вздумается поковырять в зубах ножом и «Протект» меня «спасет». Пропадает все благоприятное впечатление, созданное мною поначалу.

— Добрую волю можно восстановить, — сентенциозно изрек профессор Слиггерт. — А вот оборудование на миллиарды долларов…

— Может спасти следующая экспедиция. Послушайте, профессор, пойдите мне навстречу. Неужто нет никакой возможности управлять этой штукой вручную?

— Совершенно никакой, — ответил Слиггерт. — Иначе сошло бы на нет само назначение устройства. Можно с тем же успехом и не надевать его, если вы собираетесь полагаться на собственные рефлексы, а не на электронные импульсы.

— Тогда объясните, как оно снимается.

— Остается в силе тот же довод — вы можете оказаться незащищенным.

— Но послушайте, — запротестовал Бентли, — меня же выбрали как опытного исследователя. Мне ведь на месте виднее. Я ознакомился с местными условиями. Расскажите, как снять «Протект».

— Нет! «Протект» должен пройти весь комплекс полевых испытаний. К тому же мы хотим, чтобы вы вернулись целым и невредимым.

— Это другое дело, — сказал Бентли. — Кстати, эти люди вроде бы не сомневаются, что могут убить меня.

— Примитивные племена всегда переоценивают могущество своей силы, своего оружия и своей магии.

— Знаю, знаю. Но вполне ли вы уверены, что они не могут проникнуть сквозь поле? Как насчет яда?

— Ничто не может проникнуть сквозь поле, — терпеливо ответил Слиггерт, — даже солнечные лучи. Даже гамма-лучи. Вы носите на себе неприступную крепость, мистер Бентли. Неужели так трудно питать ко мне хоть каплю доверия?

— В первых моделях многое сплошь и рядом требует доводки, — проворчал Бентли. — Но пусть будет по-вашему. А может, все-таки скажете, как он снимается, просто на всякий случай, если что-нибудь пойдет не так?

— Желательно, чтобы вы перестали спрашивать об этом, мистер Бентли. Вас выбрали для полного проведения полевых испытаний. Именно это вам и предстоит.

Когда Бентли кончил передачу, стояли глубокие сумерки, и селяне уже разошлись по своим хижинам. Костры догорали, слышались голоса ночных животных.

В этот миг Бентли почувствовал безысходное одиночество и щемящую тоску по родине.

Он устал чуть ли не до потери сознания, но все же заставил себя поесть каких-то концентратов и выпить немного воды. Затем отстегнул сумку с инструментами, радио и флягу, безнадежно подергал «Протект» и улегся спать.

Едва он задремал, как «Протект» пришел в действие со страшной силой, чуть не вывихнув ему шейный позвонок.

Он принялся устало шарить в поисках кнопки, обнаружил ее примерно над желудком и отключил поле.

Хижина была такой же, как обычно. Он не увидел никакого источника опасности.

Теряет ли «Протект» чувство реальности, удивился он, или же какой-нибудь телианин пытался пронзить его копьем через окошко?

Тут Бентли заметил, что крохотный детеныш мобаки улепетывает со всех ног, вздымая клубы пыли.

Звереныш, наверное, хотел согреться, подумал Бентли. Но, разумеется, это чужеродное тело. Недремлющий «Протект» не мог проглядеть такую опасность.

Бентли заснул опять, и ему сразу же приснилось, будто он заперт в тюремной камере из ярко-красной губчатой резины. Он пытался отодвинуть стены все дальше, дальше, дальше, — но те не сдавались, а когда он, обессиленный, наконец оставлял попытки, стены мягко возвращали его в центр камеры. Это повторялось снова и снова, пока наконец он не почувствовал толчок в спину и не проснулся в черном защитном поле.

На этот раз найти кнопку было по-настоящему трудно. Он отчаянно искал ее на ощупь, пока не начал задыхаться от спертого воздуха. Его охватил ужас. Наконец он обнаружил кнопку у подбородка, отключил поле и, нетвердо держась на ногах, занялся поисками источника очередного нападения.

Поиски увенчались успехом. От крыши оторвалась соломинка, которая попыталась упасть на него. Ясное дело, «Протект» этого не стерпел.

— А ну тебя! — простонал Бентли вслух. — Хоть разок прояви благоразумие!

Однако он настолько устал, что ему, в сущности, все было безразлично. К счастью, в эту ночь атаки больше не повторялись.

Утром в хижину Бентли зашел Гуаскль. Вид у него был крайне торжественный и в то же время смущенный.

— Ночью в твоей хижине раздавался великий шум, — сказал заклинатель духов. — Отчаянные вопли, словно ты сражался с дьяволом.

— Просто я всегда сплю беспокойно, — объяснил Бентли.

Гуаскль улыбнулся в знак того, что оценил шутку.

— Мой друг, молился ли ты ночью об очищении и об избавлении от злого духа?

— Это уж точно, молился.

— А была ли твоя молитва услышана?

— Была, — с надеждой ответил Бентли. — Вблизи меня не осталось нечистой силы. Ни капельки.

Сомнения Гуаскля не рассеялись.

— Но вправе ли ты утверждать это с уверенностью? Быть может, тебе лучше уйти от нас с миром? Если тебя невозможно посвятить, то придется тебя уничтожить…

— Об этом не беспокойся, — заявил Бентли. — Давай начнем.

— Очень хорошо, — сказал Гуаскль, и они вместе вышли из хижины.

Посвящение должно было состояться перед большим костром на деревенской площади. Еще ночью во все стороны были разосланы гонцы, так что на площади собрались заклинатели духов из множества селений. Некоторые прошли двадцать миль, чтобы принять участие в обрядах и воочию увидеть чужеземца. Торжественно гремел ритуальный барабан, извлеченный из тайного хранилища. Селяне глядели, болтали между собой, смеялись. Однако Бентли уловил глухую нервозность и напряженность толпы.

Танец сменялся танцем. Когда началась последняя фигура, Бентли нервно дернулся, потому что ведущий стал размахивать дубиной над головой. В вихре пляски танцор надвигался на него — все ближе и ближе… Вот он уже в нескольких футах, а усыпанная стекляшками дубина кажется ослепительной вспышкой.

Селяне смотрели не отрываясь, как зачарованные. Бентли закрыл глаза, ожидая мгновенного погружения во тьму силового поля.

Однако танцор наконец отступил, и пляска кончилась под одобрительный рев селян.

Слово взял Гуаскль. С трепетом облегчения Бентли понял, что обряд посвящения закончился.

— О братья, — сказал Гуаскль, — чужеземец преодолел великую пустоту, чтобы стать нашим братом. Многое в нем странно, и его окружает нечто похожее на зло. И все же добрая воля его очевидна. Никто не сомневается, что по сути своей он честен и благороден. Сим посвящением мы очищаем его от злого духа и принимаем в свою среду.

Среди гробовой тишины Гуаскль подошел к Бентли.

— Отныне, — сказал Гуаскль, — ты заклинатель духов и воистину один из нас. — Он протянул руку.

Бентли почувствовал, что сердце его бешено заколотилось. Он победил! Его приняли! Он крепко стиснул протянутую руку Гуаскля.

Во всяком случае, хотел стиснуть. Это не вполне удалось, так как неизменно бдительный «Протект» спас его от соприкосновения, возможно, таящего угрозу.

— Проклятый идиот! — взревел Бентли, быстро найдя кнопку и отключив поле.

Он сразу же понял, что быть беде.

— Нечистая сила! — пронзительно закричали телиане, неистово замахав оружием.

— Нечистая сила! — возопили заклинатели духов.

Бентли в отчаянии обернулся к Гуасклю.

— Да, — печально промолвил молодой заклинатель, — все верно. Мы лелеяли надежду, что древний обряд изгонит злого духа. Но это невозможно. Злого духа надлежит уничтожить! Убьем дьявола!

На Бентли обрушился град копий. Однако «Протект» мгновенно отреагировал. Вскоре стало ясно, что дело зашло в тупик. По нескольку минут Бентли оставался в защитном поле, затем отключал его. Телиане, видя, что он невредим, возобновляли «огонь», защита мгновенно срабатывала снова.

Бентли хотел отойти к звездолету. Однако «Протект» то и дело включался. При такой скорости передвижения понадобился бы месяц, а то и два, чтобы пройти милю, так что не стоило и пытаться. Он просто переждет. Через некоторое время нападающие поймут, что не в силах причинить ему вред, и две расы наконец найдут общий язык.

Он старался расслабить мускулы внутри поля, но затея эта оказалась немыслимой. Он был голоден и очень хотел пить. И воздух внутри защитного поля постепенно становился все более спертым.

Тут Бентли с содроганием вспомнил, что ночью воздух не проникал сквозь окружающее его поле. Естественно, ведь оно непроницаемо. Если не принять мер, недолго и задохнуться.

Бентли знал, что самая неприступная крепость может пасть, если ее защитники голодают или задыхаются.

Он лихорадочно принялся размышлять. Долго ли телиане будут вести наступление? Ведь рано или поздно они устанут.

А если нет?

Он терпел сколько мог, пока воздух не стал совершенно непригоден для дыхания, а затем отключил поле. Телиане расселись на земле вокруг чужака. Горели костры, на которых они готовили пищу. Ринек лениво метнул в него копье, и поле в который раз включилось.

«Ага, — подумал Бентли, — сообразили. Собираются уморить меня голодом».

Он попытался сосредоточиться в темноте, но стены чулана словно сдавливали его. У него началась клаустрофобия: ведь воздух, которым он дышал, опять становился спертым.

Немного подумав, он отключил поле. Телиане глядели на него холодно. Один из них взялся за копье.

— Погодите! — закричал Бентли. Одновременно он включил рацию.

— Чего тебе надобно? — спросил Ринек.

— Выслушайте меня! Это же несправедливо — заманить меня в «Протект», как в капкан!

— А? Что происходит? — раздался голос профессора Слиггерта у него в ухе.

— Вы, телиане, знаете, — хрипло продолжал Бентли, — вы знаете, что меня можно уничтожить, непрерывно приводя «Протект» в действие. Я не могу его отключить! Я не могу из него выбраться!

— А-а! — сказал профессор Слиггерт. — Я понимаю, в чем затруднение. Да-да.

— Нам очень неприятно, — извинился Гуаскль, — но злого духа надлежит уничтожить.

— Конечно, — безнадежно сказал Бентли, — но не меня же. Помогите мне, профессор!

— Это действительно упущение, — бормотал профессор Слиггерт в задумчивости, — и очень серьезное. Как ни странно, подобные случаи нельзя предусмотреть, сидя в лаборатории. Они обнаруживаются лишь при проведении всей программы полевых испытаний. В последующих моделях этот недостаток будет устранен.

— Великолепно! Но я-то уже здесь! Как мне снять эту штуку?

— Простите меня, — сказал Слиггерт. — Поверьте, я никак не ожидал, что может возникнуть такая необходимость. По правде говоря, я сконструировал эти доспехи так, чтобы вы ни при каких обстоятельствах из них не выбрались.

— Ах вы, паршивый…

— Прошу вас! — строго сказал Слиггерт. — Не будем терять голову. Если вы продержитесь несколько месяцев, нам, возможно, удастся…

— Не продержусь! Воздуха! Воды!

— Огня! — вскричал Ринек с искаженным лицом. — Скуем дьявола огнем!

И «Протект» с щелканьем включился. В кромешной тьме Бентли старался обдумать все как можно тщательнее. Из «Протекта» придется вылезать самому. Но как? В сумке с инструментами есть нож. Можно ли разрезать крепкие пластиковые лямки? Это необходимо!

Но что потом? Даже если он выйдет из своей крепости, все равно до корабля остается миля. Его, лишенного защиты, убьет первое же копье. Ведь туземцы торжественно поклялись убить его, ибо он был непреложно объявлен злым духом.

Надо бежать, это единственный шанс на спасение. К тому же лучше погибнуть от копья, чем медленно задыхаться в непроглядной тьме.

Бентли отключил поле. Телиане окружали его кострами, отрезая путь стеной пламени.

Он неистово рубанул по пластиковой паутине. Нож скользнул по лямке, а Бентли очутился в силовом поле.

Когда он снова вышел, огненный круг уже был замкнут. Телиане осторожно пододвигали костры поближе к врагу, уменьшая радиус этого круга.

У Бентли душа ушла в пятки. Как только костры достаточно приблизятся, «Протект» включится и останется включенным. Ему уже не удастся отключить поле нажатием кнопки — предпочтение будет отдано сигналу непрерывной опасности. Пока туземцы поддерживают огонь, Бентли будет заперт в силовом поле, как в мышеловке.

А если учесть, как относятся примитивные народы к дьяволам, вполне возможно, что они не поленятся жечь костры на протяжении ста, а то и двухсот лет.

Бентли бросил нож, хватанул пластиковую лямку кусачками и разрезал ее наполовину. Затем снова погрузился в защитное поле. У Бентли кружилась голова, он терял сознание от усталости и судорожно хватал ртом зловонный воздух. Сделав неимоверное усилие, он взял себя в руки. Сейчас не время сдаваться. Иначе конец.

Он отыскал кнопку, нажал ее. Теперь костры были уже совсем близко. В лицо полыхнуло жаром. Он злобно щелкнул кусачками по лямке и почувствовал, что она отлетела.

Он выскочил из «Протекта» в тот миг, когда поле опять включилось. Его швырнуло прямо в костер. Однако он выпрыгнул из пламени, не обгорев.

Селяне взревели. Бентли помчался прочь, бросая на бегу лингвасцен, сумку с инструментами, рацию, пищевые концентраты и флягу. Разок он оглянулся и увидел, что телиане бегут за ним по пятам.

Но Бентли твердо держал свой курс. Изнемогающее сердце, казалось, вот-вот разобьет грудную клетку, а легкие сплющатся в комок и больше не вдохнут воздух. Но корабль был совсем уже близко, дружелюбной громадой возвышался на плоской равнине.

Он непременно успеет. Еще каких-нибудь двадцать метров…

Впереди мелькнуло что-то зеленое. То был маленький детеныш мобаки в шубке зеленого меха. Неуклюжий зверек пытался убраться с пути беглеца.

Бентли свернул в сторону, чтобы не раздавить его, и с запоздалым сожалением понял, что никогда не следует нарушать ритм бега. Под ноги ему подвернулся какой-то камень, и он упал.

Позади слышался топот приближающихся телиан, и Бентли с трудом приподнялся на одно колено.

Тут кто-то запустил в него дубинкой и угодил прямехонько в лоб.

— Ар гуай дрил? — издалека спрашивал чей-то голос на непонятном языке. Бентли приоткрыл глаз и увидел, что над ним склонился Гуаскль. Он был опять в селении, в хижине. На пороге, наблюдая за ним, стояли несколько вооруженных заклинателей духов.

— Ар дрил? — повторил свой вопрос Гуаскль.

Бентли повернулся на бок и увидел рядом с собой аккуратно разложенные инструменты, флягу, концентраты, рацию и лингвасцен. Он жадно приник к фляге, потом включил лингвасцен.

— Я спросил, хорошо ли ты себя чувствуешь, — сказал Гуаскль.

— Конечно, превосходно, — буркнул Бентли, ощупывая голову. — Давай закругляться.

— Закругляться?

— Ты ведь хотел меня убить, не правда ли? Так не будем превращать это дело в балаган.

— Но мы вовсе не собирались уничтожить тебя, — сказал Гуаскль. — Мы с самого начала знали, что ты хороший и добрый человек. Нам нужен был дьявол.

— Как? — переспросил Бентли. Он ничего не понимал.

— Пойдем, увидишь.

Заклинатели духов помогли Бентли встать и вывели его на улицу. Там, окруженный морем огня, мерцал большой черный шар «Протекта».

— Ты этого, понятно, не знал, — сказал Гуаскль, — но на твоей спине сидел дьявол.

— Ух ты! — выдохнул Бентли.

— Да, это так. Мы старались выдворить его путем очищения, но он был слишком силен. Нам пришлось вынудить тебя, брат, стать лицом к лицу с этой нечистой силой и отбросить ее. Мы знали, что ты выдержишь это испытание. И ты его выдержал.

— Понятно, — сказал Бентли. — Дьявол на спине. Да, наверное.

Таким и должен был им показаться «Протект». Тяжелый бесформенный груз на плечах, изрыгающий черный шар всякий раз, как его пытаются очистить от скверны. Что же оставалось делать религиозным людям, как не постараться вырвать Бентли из когтей дьявола?

Бентли заметил, что несколько женщин из селения принесли корзинки с едой и бросили их в огонь перед шаром. Он вопросительно посмотрел на Гуаскля.

— Мы хотим его умилостивить, — разъяснил Гуаскль, — ибо это необычайно могущественный дьявол, несомненно умеющий творить чудеса. Наше селение гордится тем, что такой дьявол попал к нам в рабство.

Вперед выступил заклинатель духов из соседнего селения.

— Есть ли у тебя на родине еще дьяволы? Не мог бы ты привезти такого и нам, чтобы мы ему поклонялись?

За ним нетерпеливо вышли вперед и другие заклинатели. Бентли кивнул головой.

— Пожалуй, это можно устроить, — сказал он.

Он понял, что тут-то и завязалась торговля Земли с Тельсом. И еще понял, что наконец-то найдено подходящее применение для Универсальной Защиты профессора Слиггерта.

Красный император

Только сейчас, когда собраны все факты, мы можем поведать подлинную историю недавнего эксперимента с искусственным разумом. Этот потрясающий опыт был поставлен двумя учеными государственного университета штата Орегон.

Надо отметить, что государственный университет штата Орегон сомнительный эксперимент не финансировал. И деньги налогоплательщиков, как ошибочно сообщили некоторые издания, на него не расходовались. Все затраты взял на себя Этан Ванес.

Орегон — это место, где пересекаются компьютерные технологии, большие деньги и человеческий интеллект. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Этан Ванес, владелец корпорации «Майкросиноптик», победоносной баскетбольной команды «Бигфут» и вообще умный и одаренный человек, решил профинансировать любопытный проект, способный расширить границы современной науки, а может быть, и принести прибыль удачливому инвестору. Выбор Ванеса пал на двух известных в университете ученых: Джона Гудерсона и Алека Акса. Ознакомившись с их трудами по компьютерной стимуляции сознания и теории взаимоотношений между мозгом и сознанием, Ванес понял, что не ошибся.

Пригласив молодых людей на собеседование, он был, как обычно, прямолинеен.

— Сегодня, ребята, я настроен филантропически. Что, по-вашему, можно сделать полезного с пятьюдесятью миллионами долларов?

Гудерсон опешил, а более сообразительный Акс произнес:

— Пятьдесят миллионов, мистер Ванес, для научного исследования не деньги. Вот если бы у нас было сто миллионов, мы бы смогли внести существенный вклад в теорию сознания.

— Это действительно важное направление? — спросил Ванес.

— Чрезвычайно, — ответил Алекс.

— Результаты могут лечь в основу промышленного производства будущего, — добавил пришедший в себя Гудерсон.

— Почему вы так думаете? — спросил Ванес.

— Если мы познáем физическую базу сознания, — пояснил Гудерсон, — сопутствующие коммерческие разработки принесут неисчислимые выгоды. Представьте, что ваш автомобиль обладает разумом. Он сможет предупредить вас о поломке задолго до того, как случится авария.

— Это полезно, — кивнул Ванес.

— Представьте, что у вас разумная шашлычница, — подхватил тему Акс. — Она просигналит, когда мясо начнет подгорать.

— Здóрово! — воскликнул Ванес, слывший большим любителем шашлыков.

— Разумный молочный бидон успеет подать сигнал, прежде чем молоко прокиснет.

— Это лишь первые пришедшие в голову примеры, — продолжал Акс.

— Возможно, удастся создать имеющие сознание компьютеры, — сказал Гудерсон.

— Или обладающих разумом баскетболистов, — добавил Акс со смешком, чтобы никто не подумал, будто он говорит всерьез.

— Применений может быть очень много, — сказал Гудерсон. — Самое главное, может быть, нам удастся решить проблему, которая не дает покоя всем исследователям: размножается ли искусственный интеллект?

— Даже Фрейд не знал ответа на этот вопрос, — заметил Акс.

— И Платон не знал, — вставил знаток классики Гудерсон.

— Меня устраивает, — кивнул Ванес. — Расскажите, как вы намерены работать.

Ответ Гудерсон заготовил заранее.

— Мы построим модель человеческого мозга с силиконовыми микросхемами вместо нейронов. И попробуем заставить эту модель думать.

— Если нам это удастся, — сказал Акс, — значит, сознание имеет под собой физическую основу.

— А если нет, — добавил Гудерсон, — теория бога из машины получит серьезный удар. Представьте, как возрадуется церковь!

— Вы выигрываете в любом случае, — заключил Акс. — За такие разработки можно получить Нобелевскую премию, не напрягаясь.

Ванес обнял молодых людей за плечи. Этот жест хорошо знали все любители баскетбола.

— Вы меня убедили, ребята. Я согласен.

Дождавшись, когда Ванес ушел, Гудерсон спросил:

— Ты в самом деле считаешь, что за паршивые сто миллионов можно построить модель человеческого мозга? По-моему, ты втянул нас в рискованное дело.

— Не волнуйся, — ответил Акс. — Позавчера я видел Накомуру. Он уже собрал такую модель в своем подвале. Уверен, что за миллион он нам ее отдаст. Оставшегося хватит на два особняка в солнечной Ривьере.

В разговоре с Накомурой друзья не стали упоминать о сумме, которую пообещал им Ванес. Накомура это не касалось. Ему они сказали, что если он когда-либо надумает продать свое изобретение, пусть имеет их в виду.

В ответ Накомура сдернул с прибора покрывало. Созданный им искусственный интеллект помещался в пластиковой коробке шириной в пять футов. Внутри она была напичкана силиконовыми чипами, которые Накомура покупал по дешевке на городской компьютерной свалке. Жена и дети Накомуры ночи напролет паяли по его чертежам бесчисленные проводки, и, как оказалось, старались не зря.

— Неплохо, — кивнул Гудерсон. — Только нейронов в мозге во много раз больше.

— Конечно, — согласился Накомура. — Я добился нужного эффекта благодаря однофазному подходу.

— Объясни.

— Человеческий мозг выполняет огромную работу. Он контролирует движения тела, высматривает опасность, реагирует на сексуальные позывы, следит за пищеварением, решает, за кого проголосовать, и так далее. Моей машине не надо делать ничего подобного. Я настроил ее на выполнение единственной функции — на сознательное восприятие красного цвета.

— И у тебя хватило микросхем? — спросил Гудерсон.

— Ничего удивительного. В современных фотоаппаратах стоит всего одна микросхема, которая различает цвета куда лучше, чем мы с вами. Так и в моей модели: одна микросхема идентифицирует красный цвет, все остальное обеспечивает сознательное восприятие красного цвета.

— И что, работает?

— Не знаю. У меня нет денег, чтобы закончить эксперимент. Надо еще пару тысяч долларов. Должна работать. Я исхожу из психофизического закона, согласно которому аналогичные абстрактные построения дают одинаковые формы сознательного восприятия независимо от состава построения.

— Звучит убедительно, — произнес Акс. — Мне всегда нравился этот закон. Давай заканчивай и привози свою коробку к нам. Настроишь, подготовишь к работе и получишь миллион чистыми. Ну, что скажешь?

— Вообще-то я рассчитывал на большее…

— Перестань! Мы даже не знаем, как твоя коробка устроена. Если она зависнет, мы останемся с самым большим в мире цветным телевизором!

— В среду вас устроит?

— Постарайся во вторник.

— Эй, минутку! — вмешался Гудерсон. — А как мы вообще поймем, что эта штука действует? Здесь не предусмотрен режим выхода.

Накомура на секунду задумался.

— Полагаю, прибор можно оснастить простейшим декодером с микрофоном. Такие устройства выдают в больницах немым пациентам. Нервные импульсы преобразовываются в звуковые сигналы. Если у машины есть разум, она сумеет говорить. Но только про красный цвет. Это ее единственное предназначение.

— Ладно, — махнул рукой Акс.

— Цена, правда, тоже вырастет, — тут же добавил Накомура. — На сто тысяч долларов.

— Ладно, — проворчал Гудерсон. — Пошли отсюда, пока этот тип не раздел нас до нитки.

Накомура выполнил свое обещание. Во вторник на огромном грузовике прибор был доставлен по указанному адресу. Его установили в подвале Гудерсона. Эксперимент оказался довольно простым, как, впрочем, все великие эксперименты. Искусственный мозг подключили к розетке, а светочувствительный элемент направили на большую красную панель, которую Акс заблаговременно смастерил в своей лаборатории. Подключив голосовой прибор, ученые сели ждать результатов.

Они надеялись, что искусственный мозг продемонстрирует сознательное восприятие цвета словами «красный», «какой красный» или аналогичной фразой.

Случилось, однако, непредвиденное.

Машина смотрела, сенсоры мигали; казалось, в сплетении тысяч микросхем зарождается мысль. Наконец прибор произнес:

— Ну, конечно, красный цвет — точь-в-точь как мантия Красного Императора, которая была на нем во время аудиенции в Главном Дворце Салгустикана.

Ученые изумленно переглянулись.

— О чем это он? — растерянно спросил Акс.

— Понятия не имею, — пробормотал Гудерсон. — По идее, у него не должно быть никакой памяти.

— Между тем он что-то помнит.

— Сомневаюсь. Скорее всего наша коробка начала фантазировать.

— Разве машина способна на такое?

— Черт, конечно, нет!

— Тогда что же здесь происходит?

Между тем прибор продолжал:

— В то утро Красный Император был особенно грациозен. Я помню, как он поднялся со своего ложа. На его крупном, слегка флегматичном лице светилась забота о моем благополучии.

— Не иначе, как Накомура воткнул сюда что-то лишнее.

— Бесплатно? Держи карман шире.

— …Красный Император склонился ко мне. Глаза его были полны сострадания. Между тем в облике властителя сквозило нечто тревожное. Невозможно до конца постичь мысли великих людей. Я насторожился, и он произнес…

— Просто бред какой-то! — воскликнул Акс. — Аппарат не пригоден к использованию.

— О чем ты говоришь? Мы обязаны его использовать!

— Ты хочешь, чтобы мы стали посмешищем для всех ученых? Чтобы нас обвинили в шарлатанстве?

Гудерсон на минуту задумался, потом кивнул.

— Согласен. Показывать эту штуку нельзя. Что ты предлагаешь?

— Предлагаю месяцев шесть повалять дурака, а потом объявить, что эксперимент не удался. Отрицательный результат — тоже результат, к тому же он — наиболее безопасен.

— И тогда Красный Император сказал…

— Заткнись! — рявкнул Акс и выдернул провод из динамика.

Искусственный мозг запнулся и продолжил:

— Странно, — сказал я тогда Императору, — мне кажется, что цвет вашей мантии стал бледнее…

Гудерсон выдернул второй провод. Машина замолчала. Ее погрузили на грузовик и отвезли в подвал государственного университета штата Орегон.

Больше об этом изобретении никто ничего не слышал. Споры о перспективах искусственного интеллекта не затихают. Иногда уборщицы жалуются, что по ночам в коридорах университета раздается зловещий шепот: «Вот что произошло между мной и Красным Императором. Очень симпатичный был человек — для императора. А еще помню…»

Не иначе как загадочная машина что-то пытается рассказать людям. Но никто не знает о чем. О разуме? Или о Красном Императоре? А может, совсем о другом?

Я и мои шпики

Никогда не представлял себе раньше, что на голову одного человека может свалиться столько забот и хлопот, сколько одолевает сейчас меня. Не так-то просто объяснить, как я попал в эту историю, так что лучше, пожалуй, рассказать все с самого начала.

С 1991 года по окончании профессионального училища я работал сборщиком сфинкс-клапанов на заводе фирмы «Космические корабли „Старлинг“». Местом своим я был доволен. Мне нравилось смотреть, как громадные космические корабли с ревом взмывают в небо и уходят к созвездию Лебедя, к альфе Центавра и другим мирам, о которых мы так часто слышим по радио и читаем в газетах. Я был молод, имел друзей, передо мной открывалось блестящее будущее, я даже был знаком с двумя-тремя девушками. Но все это ни к чему не вело. На заводе мной были довольны, но я мог сделать гораздо больше, если бы не потайные кинокамеры, объективы которых были направлены на мои руки. Не подумайте, что я имел что-нибудь против самих кинокамер, — меня лишь раздражало и не давало сосредоточиться их жужжание.

Я ходил жаловаться в Ведомство внутренней безопасности. Я говорил им: «Послушайте, почему у всех установлены новые бесшумные кинокамеры, а у меня такое старье?» Но они ничего не захотели для меня сделать — они были слишком заняты.

Затем мое существование стали отравлять тысячи мелочей. Возьмите, к примеру, звукозаписывающий аппарат, вмонтированный в мой телевизор. Сотрудники ФБР никак не могли его отрегулировать, и он гудел всю ночь напролет. Я жаловался сотни раз. Я говорил им: «Послушайте, ни у кого этот аппарат так не гудит, а мой не дает мне ни минуты покоя!» В ответ мне прочитали набившую оскомину лекцию о необходимости добиться победы в «холодной войне» и о том, что они не могут на каждого угодить. Такие вещи заставляют чувствовать себя неполноценным. Я стал подозревать, что мое правительство нисколько во мне не заинтересовано.

Взять хотя бы моего шпика. Меня классифицировали как Подозреваемого группы 18, то есть относили к той же категории, что и вице-президента. Подозреваемые этой группы подлежат лишь частичному надзору. Но приставленный ко мне шпик считал себя, должно быть, кинозвездой — на нем всегда была пятнистая шинель и шляпа с опущенными полями, которую он к тому же надвигал на самые глаза. Это был худой и нервный тип. Из страха потерять меня он буквально наступал мне на пятки. Что ж, он делал все, что было в его силах, чтобы справиться со своей задачей, и не его вина, что это ему не удавалось. Мне было даже искренне жаль его — ведь в таком деле, как слежка, конкурентов хоть отбавляй. Но меня всегда стесняло его присутствие. Как только я появлялся вместе с ним — причем я чувствовал его дыхание на своем затылке, — мои друзья хохотали до слез.

— Билл, — шумели они, — это и есть единственное, на что ты способен?

Моя девушка говорила, что у нее мурашки по спине бегают от одного его присутствия. Я, естественно, отправился в Сенатскую комиссию по расследованию и заявил: «Послушайте, почему вы не можете приставить ко мне квалифицированного сыщика, чем я хуже моих друзей?»

Они ответили, что примут меры, но я понимал, что слишком ничтожен для них.

Все эти мелочи довели меня до крайности, а спросите моего психолога, много ли нужно, чтобы свести человека с ума. Я устал от того, что меня постоянно игнорировали, от того, что мной пренебрегали.

Именно в это время я начал думать о глубоком космосе. Там, за пределами Земли, раскинулись миллиарды квадратных миль пустоты, испещренной бесчисленным множеством звезд. Там каждый мужчина, женщина или ребенок могли выбрать себе по планете вроде Земли. Там можно было подыскать местечко и мне. Я купил «Каталог светил Вселенной» и потрепанный «Галактический пилот», проштудировал от корки до корки учебник по гравитации и атлас межзвездного пилота. Наконец я понял, что напичкан знаниями до предела и больше ни крупицы в меня не влезет.

Все мои сбережения пошли на покупку старого космического корабля «Звездный клипер». Через швы этой развалины сочился жидкий кислород, атомный реактор отличался поразительной капризностью, но двигатели были в состоянии зашвырнуть вас практически в любую точку бесконечного космоса. Все это превращало мою затею в довольно опасное предприятие, но, в конце концов, я рисковал только собственной жизнью. По крайней мере так я думал в то время. Итак, я получил паспорт, синюю визу, красную визу, номерное удостоверение, пилюли от космической болезни и справку о дератификации. На работе я взял расчет и попрощался с кинокамерами. Дома я уложил вещи и распрощался с звукозаписывающими аппаратами. На улице пожал руку своему шпику и пожелал ему счастья.

Я сжег все мосты — пути к отступлению больше не было!

Мне оставалось получить лишь общую визу, и я поспешил в Бюро общих виз. Там я увидел клерка, загоревшего под искусственным горным солнцем, но с молочно-белыми руками. Он подозрительно оглядел меня.

— Куда же вы желаете отправиться?

— В космос! — ответил я.

— Это понятно. Но куда именно?

— Я еще не знаю, — сказал я. — Просто в космос. В глубокий космос! В свободный космос!

Клерк устало вздохнул:

— Если вы хотите получить общую визу, вам надо яснее выражать свои мысли. Вы собираетесь поселиться на планете в Американском космосе? А может быть, хотите эмигрировать в Британский космос? Или в Голландский? Или во Французский?

— Я не думал, что космос может быть чьим-то владением, — ответил я.

— Значит, вы отстали от жизни, — сказал он с улыбкой превосходства. — Соединенные Штаты заявили свои права на все космическое пространство между координатами 2ХА и 2В, за исключением небольшого и сравнительно малозначащего сегмента, на который претендует Мексика. Советскому Союзу принадлежит пространство между координатами 3В и 02. Есть также районы, выделенные Китаю, Цейлону, Нигерии…

Я прервал его:

— А где же свободный космос?

— Такого нет.

— Совсем нет? А как далеко простираются в космосе границы?

— В бесконечность! — гордо ответил он.

На минуту я остолбенел. Я никогда не представлял себе, что вся бесконечная Вселенная может кому-то принадлежать. Но теперь это показалось мне вполне естественным. В конце концов, кто-то должен владеть пространством!

— Я хочу отправиться в Американский космос, — заявил я, не придав этому большого значения, хотя потом оказалось, что напрасно.

Клерк молча кивнул и стал проверять мою анкету с пятилетнего возраста — начинать с более юного возраста, по-видимому, не имело смысла. После этого он выдал мне общую визу.

Когда я прибыл на космодром, мой корабль был уже заправлен и подготовлен к старту. Мне удалось взлететь без приключений. Однако по-настоящему я осознал свое одиночество лишь тогда, когда Земля превратилась сначала в маленькую точку, а затем и вовсе исчезла за кормой.

С момента старта прошло пятьдесят часов. Я производил обычный осмотр своих запасов, как вдруг заметил, что один из мешков с овощами отличается по форме от других. Развязав его, я вместо ста фунтов картофеля обнаружил в нем… девушку.

Космический заяц! Я застыл с открытым ртом.

— Ну, — заговорила она, — может, вы поможете мне выбраться из мешка? Или вы предпочитаете завязать его снова и предать забвению этот инцидент?

Я помог ей вылезти. Девушка оказалась очень симпатичной, со стройной фигуркой, задумчивыми голубыми глазами и рыжеватыми волосами, напоминающими струю пламени от реактивного двигателя. Лицо ее, изрядно перепачканное, выдавало характер бойкий и самостоятельный. На Земле я был бы счастлив отмахать миль десять, чтобы встретиться с ней.

— Вы не могли бы дать мне чего-нибудь перекусить? — спросила она. — С самой Земли у меня крошки во рту не было, если не считать сырой моркови.

Я приготовил ей бутерброд. Пока она ела, я спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Вы все равно не поймете меня, — ответила она с набитым ртом.

— А я уверен, что пойму, — сказал я.

Она подошла к иллюминатору и стала смотреть на панораму звезд (в основном американских), сиявших в пустоте Американского космоса.

— Я стремилась к свободе, — сказала она наконец.

— То есть?

Она устало опустилась на мою койку.

— Может быть, вы назовете это романтикой, — голос ее звучал спокойно, — но я принадлежу к тем безумцам, которые темной ночью декламируют стихи и обливаются слезами перед какой-нибудь нелепой статуэткой. Я прихожу в волнение при виде желтых осенних листьев, а капли росы на зеленой лужайке кажутся мне слезами Земли. Мой психиатр говорил, что у меня комплекс неполноценности.

Она утомленно закрыла глаза — я вполне понимал ее. Просидеть пятьдесят часов в мешке из-под картофеля — это утомит кого угодно.

— Земля стала раздражать меня, — продолжала она. — Я больше не могла все это выносить: казенщину, дисциплину, лишения, «холодную войну», «горячую войну» — все на свете… Мне хотелось смеяться вместе с ветром, бегать по зеленым полям, бродить по тенистым лесам, петь…

— Но почему вы выбрали именно меня?

— Потому что вы хотели свободы, — ответила она. — Впрочем, если вы настаиваете, я могу вас покинуть.

Здесь, в глубинах космоса, мысль эта была идиотской, а на возвращение к Земле у меня не хватило бы горючего.

— Можете остаться, — сказал я.

— Благодарю вас, — кротко ответила она, — вы действительно поняли меня.

— Конечно, — сказал я, — но давайте сначала уточним некоторые детали. Прежде всего…

Тут я заметил, что она уснула прямо на моей койке. На губах ее застыла доверчивая улыбка.

Я, не медля ни минуты, обыскал ее сумочку и обнаружил пять губных помад, маникюрный набор, флакон духов «Венера-5», книгу стихов в бумажном переплете и жетон с надписью: «Следователь по особым вопросам. ФБР».

Я так и думал. Девушки обычно не ведут таких разговоров, а шпики только так и говорят.

Мне было приятно узнать, что правительство по-прежнему не спускает с меня глаз. Теперь я не чувствовал себя таким одиноким в космосе.

Мой космический корабль углубился в просторы Американского космоса. Работая по пятнадцать часов ежедневно, я сумел добиться, чтобы этот музейный экспонат летел как одно целое, атомные реакторы не слишком перегревались, а швы в корпусе сохраняли герметичность. Мэйвис О'Дэй — так звали моего шпика — готовила пищу, вела хозяйство и успела расставить по всем углам миниатюрные кинокамеры. Эти штуки противно жужжали, но я притворялся, что ничего не замечаю.

Но при всем при том мои отношения с мисс О'Дэй были вполне сносными.

Наше путешествие протекало вполне нормально, даже счастливо, пока не случилось одно происшествие…

Я дремал у пульта управления. Вдруг впереди по правому борту вспыхнул яркий свет. Я отпрянул и сбил с ног Мэйвис, которая в это время как раз вставляла новую кассету с пленкой в кинокамеру номер три.

— Извините, пожалуйста, — сказал я.

— Ничего, ничего, все в порядке, — ответила она.

Я помог ей подняться на ноги. Опасная близость ее гибкого тела ударила мне в голову. Я чувствовал дразнящий аромат духов «Венера-5».

— Теперь можете меня отпустить, — сказала она.

— Да, конечно, — ответил я, продолжая держать ее в объятиях. Ее близость туманила мне мозг. Я слышал себя как бы со стороны. — Мэйвис, — прозвучал мой голос, — мы познакомились совсем недавно, но…

— Что, Билл? — спросила она.

Все плыло перед моими глазами, и на какое-то мгновение я забыл, что наши отношения должны быть отношениями шпика и подозреваемого. Не знаю, что бы я стал говорить дальше, но в этот момент за бортом снова вспыхнул и погас яркий свет. Я отпустил Мэйвис и бросился к пульту управления. С трудом удалось мне затормозить, а затем и совсем остановить мой старый «Звездный клипер». Я оглядел пространство вокруг корабля.

Снаружи, в космической пустоте, неподвижно висел обломок скалы. На нем сидел мальчишка в космическом скафандре. В одной руке он держал ящик с сигнальными ракетами, в другой — собаку, тоже одетую в скафандр.

Мы быстро переправили его на корабль и сняли скафандр.

— А моя собака… — начал он.

— Все в порядке, сынок, — ответил я.

— Мне очень неловко, — продолжал он, — что я вторгся к вам таким образом.

— Забудь об этом, — сказал я. — Что ты делал на скале?

— Сэр, — начал он тонким голосом, — мне придется начать с самого начала. Мой отец был пилотом — испытателем космических кораблей. Он геройски погиб, пытаясь преодолеть световой барьер. Недавно моя мать второй раз вышла замуж. Ее новый муж — высокий черноволосый мужчина с бегающими, близко посаженными глазами и всегда крепко сжатыми губами. До недавнего времени он стоял за прилавком галантерейного отдела большого универсального магазина. С самого начала одно мое присутствие приводило его в ярость. Наверное, мои светлые локоны, большие глаза и веселый нрав напоминали ему моего покойного отца. Наши отношения день ото дня становились все хуже и хуже. У него был дядя, и вдруг он умирает при очень странных обстоятельствах, оставив ему участки земли на какой-то планете в Британском космосе. Мы снарядили наш космический корабль и отправились на эту планету. Как только мы достигли пустынного района космоса, он сказал моей матери: «Рейчел, он уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться». Мать воскликнула: «Дэрк, он ведь еще так мал!» Но моя веселая мягкосердечная мать не могла, конечно, противостоять железной воле этого человека, которого я никогда и ни за что не назову отцом. Он запихнул меня в космический скафандр, дал мне ящик с ракетами, сунул Фликера в его собственный маленький скафандрик и сказал мне: «В наши дни такой парень, как ты, может отлично обойтись в космосе без посторонней помощи». «Но, сэр, — пытался было я протестовать, — отсюда до ближайшей планеты не меньше двухсот световых лет!» Но он не стал меня слушать. «Там как-нибудь разберешься», — сказал он с гнусной усмешкой и выпихнул меня на этот обломок скалы.

Все это мальчишка выпалил единым духом. Его собака Фликер уставилась на меня влажными овальными глазами. Я поставил перед ним миску молока с хлебом, а сам смотрел, как мальчишка уплетает бутерброд с орехами. Когда с едой было покончено, Мэйвис отвела малыша в спальную каюту и заботливо уложила в постель.

Я вернулся на свое место у пульта управления, снова разогнал корабль и включил внутреннее переговорное устройство.

— Да проснись же ты, идиот несчастный! — услышал я голос Мэйвис.

— Оставьте меня, дайте поспать, — отвечал мальчишка.

— Давай просыпайся, успеешь еще выспаться, — не отставала Мэйвис. — И зачем это Комиссия по расследованию прислала тебя сюда? Разве они не знают, что это дело ФБР?

— Его дело было пересмотрено, и теперь он относится к группе десять.

— Ну хорошо, но я-то здесь зачем? — воскликнула Мэйвис.

— Вы недостаточно проявили себя на предыдущем задании, — ответил мальчишка. — Мне очень жаль, мисс, но безопасность прежде всего!

— И они прислали тебя, — Мэйвис всхлипнула, — двенадцатилетнего ребенка…

— Через семь месяцев мне будет тринадцать!

— Двенадцатилетнего ребенка! А я так старалась! Я занималась, прочла уйму книг, ходила на специальные вечерние курсы, слушала лекции…

— Вам не повезло, — посочувствовал он. — Лично я хочу стать пилотом-испытателем космических кораблей, и в моем возрасте это единственный способ набрать необходимое количество летных часов. Как вы думаете, он доверит мне управление кораблем?

Я выключил переговорное устройство. После всего того, что я услышал, я должен был чувствовать себя на седьмом небе — ведь за мной следили два постоянных агента! Это могло означать только одно — я действительно стал персоной, да еще такой, за которой необходим круглосуточный надзор.

Но если смотреть правде в глаза, моими шпиками были всего лишь молоденькая девушка да двенадцатилетний подросток. Это, по всей видимости, были самые последние агенты, которых удалось отыскать в кадрах службы безопасности.

Мое правительство продолжало по-своему игнорировать меня.

Остаток пути прошел без приключений. Рой (так звали мальчишку) принял на себя управление кораблем, а его собака заняла место второго пилота и являла собой воплощение бдительности. Мэйвис по-прежнему кухарничала и хлопотала по хозяйству. Я все время заделывал швы. Более счастливую компанию шпиков и подозреваемых просто трудно себе представить!

Мы нашли необитаемую планету земного типа. Мэйвис она понравилась, так как оказалась невелика, воздух был чист и свеж, а кругом простирались зеленые поля и тенистые леса, похожие на те, что описывались в ее книге стихов. Рой пришел в восторг от прозрачных озер и кое-где поднимавшихся холмов как раз такой высоты, чтобы мальчишке было интересно и в то же время безопасно по ним лазить.

Мы опустились на поверхность планеты и начали обживать ее.

Рой сразу же проявил горячий интерес к животным, которых я извлек из холодильной камеры и оживил. Он сам себя назначил повелителем коров и лошадей, покровителем уток и гусей, защитником поросят и цыплят. Он так увлекся своими новыми заботами, что его доклады стали поступать в Сенатскую комиссию все реже и реже, пока совсем не прекратились.

Да и трудно было ожидать чего-либо другого от шпика в его возрасте.

Построив жилища и засеяв зерном несколько акров, мы с Мэйвис стали предпринимать долгие прогулки в соседний тенистый и задумчивый лес. Однажды мы взяли с собой провизию и устроили пикник у небольшого водопада. Мэйвис распустила волосы, и они рассыпались у нее по плечам. Взгляд ее голубых глаз вдруг стал чарующе задумчив. В общем, она нисколько не походила на шпика, и мне приходилось все время напоминать себе о наших официальных отношениях.

— Билл, — позвала она.

— Что? — спросил я.

— Так, ничего.

Она потянула к себе стебелек травы. Я не знал, что она хотела сказать, но рука ее оказалась рядом с моей, наши пальцы встретились, руки сомкнулись.

Мы долго молчали. Никогда в жизни я не был так счастлив!

— Билл!

— Что?

— Билл, дорогой, мог бы ты когда-нибудь…

Я никогда не узнаю, что она хотела сказать и что я ответил бы ей. В этот самый момент тишину расколол рев ракетных двигателей.

С высокого голубого неба спустился космический корабль.

Эд Уоллес — пилот корабля — оказался пожилым седовласым мужчиной в шляпе с опущенными полями и в пятнистой шинели. Он назвался представителем фирмы «Клир-Флот», занимающейся очисткой и дезинфекцией воды на различных планетах. Так как в его услугах мы не нуждались, он поблагодарил меня и решил отправиться дальше.

Но далеко улететь ему не удалось. Двигатели взревели, но тут же смолкли с пугающей решимостью.

Я осмотрел его корабль и обнаружил, что разорвало сфинкс-клапан. С помощью имевшихся в наличии ручных инструментов я мог изготовить такой клапан не раньше чем через месяц.

— Как нехорошо получилось, — пробормотал он. — Теперь придется сидеть здесь.

— Я тоже так думаю, — ответил я.

Он грустно посмотрел на свой корабль.

— Не могу понять, в чем здесь причина?

— Быть может, прочность вашего клапана несколько снизилась, когда вы пилили его ножовкой, — сказал я и пошел к себе.

Я-то заметил предательские следы надпила, когда осматривал двигатель.

Мистер Уоллес сделал вид, что не расслышал моих слов. Вечером того же дня я перехватил его донесение по межзвездной радиосети, которая работала бесперебойно. Забавно, что учреждение, в котором служил мистер Уоллес, называлось почему-то не «Клир-Флот», а Центральное разведывательное управление.

Из мистера Уоллеса получился отличный огородник, и это несмотря на то, что большую часть времени он шнырял вокруг, не расставаясь с кинокамерой и блокнотом. Его присутствие побудило юного Роя более усердно выполнять свои служебные обязанности. Мы с Мэйвис перестали бродить по тенистому лесу, и как-то так вышло, что у нас не осталось времени для прогулок по желто-зеленым полям, и мы не могли закончить некий незавершенный разговор.

Но, несмотря на все это, наша маленькая колония процветала. После мистера Уоллеса у нас были и другие визитеры. К нам прибыла супружеская пара из Районной разведки, которая выдавала себя за разъездных сборщиков фруктов. За ними последовали две девушки-фотографа — тайные агенты Разведывательно-информационного бюро. После этого — молодой журналист, который на самом деле был агентом Айдахского совета по космическим нравам.

Как только наступал момент старта, у всех разрывало сфинкс-клапан.

Я не знал, гордиться мне или стыдиться. За мной одним следило полдюжины агентов, но каждый из них был агентом второго сорта. Пробыв на нашей планете несколько недель, они неизменно становились отличными фермерами, а многоводные вначале реки их донесений постепенно превращались в слабенькие ручейки, пока в конце концов не пересыхали.

Временами меня одолевали горькие мысли. Я казался сам себе каким-то подопытным животным, каким-то испытательным полигоном для новичков, которые могли здесь попрактиковаться перед серьезной работой. Шпики, приставленные ко мне, были или слишком молоды, или слишком стары, или очень рассеянны, или ни на что другое не способны, или просто неудачники. Я казался себе подозреваемым, за которым посылали следить агентов, уходящих в отставку с половинным окладом, каким-то суррогатом пенсии.

Правда, все это не очень меня тревожило. Я занимал солидное положение, хотя и затруднился бы определить его. За все годы моей жизни на Земле я никогда не был так счастлив, как сейчас. Мои шпики оказались приятными и дружелюбными людьми.

Ничто не нарушало наш покой и безмятежность.

Я думал, что так будет продолжаться вечно.

Но вот в одну роковую ночь нашу колонию охватила необычайная суматоха. Были включены все радиоприемники — по-видимому, передавалось какое-то важное сообщение. Мне пришлось попросить некоторых шпиков объединиться с их коллегами, а часть приемников выключить, чтобы не сжечь генераторы.

Наконец шпики выключили все приемники, и у них началось совещание. До глубокой ночи слышался их шепот. На следующее утро все собрались в гостиной. Лица их были вытянуты и мрачны. Мэйвис выступила как представитель всей группы.

— Случилось нечто ужасное, — сказала она, — но сперва я должна раскрыть вам наш секрет. Билл, мы не те, за кого себя выдавали. Все мы тайные правительственные агенты.

— Не может быть! — воскликнул я, не желая задевать ничье самолюбие.

— Это так, Билл, — продолжала она. — Мы все шпионили за тобой.

— Не может быть! — повторил я. — Даже вы, Мэйвис?

— Даже я. — Вид у нее в этот момент был совсем убитый.

— А теперь все кончено, — выпалил вдруг Рой. Это потрясло меня.

— Почему?

Они переглянулись. Наконец мистер Уоллес, мозолистые руки которого все время теребили поля шляпы, сказал:

— Билл, последняя съемка и разметка космоса обнаружила, что этот район не принадлежит Соединенным Штатам.

— А какому же государству он принадлежит? — спросил я.

— Не волнуйтесь и постарайтесь понять суть дела, — вмешалась Мэйвис. — Во время международного раздела космоса весь этот сектор случайно пропустили, и поэтому сейчас на него не может претендовать ни одно государство. По праву первого поселенца эта планета и окружающее ее пространство радиусом в несколько миллионов миль принадлежит вам, Билл.

Я был просто ошарашен и не мог вымолвить ни слова.

— В связи с этим, — продолжала Мэйвис, — наше пребывание здесь лишено каких-либо законных оснований. Мы улетаем немедленно.

— Но вы не можете взлететь! — закричал я. — Я не успел еще починить ваши сфинкс-клапаны!

— У любого тайного агента есть запасные сфинкс-клапаны, — мягко сказала Мэйвис…

Я смотрел, как они уходят к своим кораблям, и думал об ожидавшем меня одиночестве. У меня не будет правительства, которое устанавливало бы за мной надзор. Не придется мне услышать в ночи чьи-то шаги за своей спиной и, обернувшись, обнаружить сосредоточенную физиономию одного из шпиков. Никогда больше жужжание старой кинокамеры не будет ласкать мой слух во время работы, а гудение неисправного звукозаписывающего аппарата убаюкивать по вечерам.

И все-таки больше всего мне было жаль их, этих бедных, усердных, неуклюжих и неумелых шпиков, которым приходится теперь возвращаться в мир бешеных темпов, зверской конкуренции и голого чистогана. Где еще найдут они себе такого подозреваемого, как я, или другую такую планету?

— Прощайте, Билл, — сказала Мэйвис и протянула мне руку.

Я смотрел, как она направляется к кораблю Уоллеса, и вдруг до меня дошло, что она уже больше не мой шпик!

— Мэйвис! — закричал я и бросился за ней.

Она заспешила к кораблю, но я поймал ее за руку.

— Подожди. Помнишь, я что-то начал говорить тебе еще в космосе? А потом здесь, на планете, я тоже хотел сказать тебе…

Она попыталась вырваться, и я совсем будничным голосом промямлил:

— Мэйвис, я люблю тебя.

В то же мгновение она оказалась в моих объятиях. Мы поцеловались, и я сказал ей, что ее дом здесь, на этой планете, покрытой тенистыми лесами и желто-зелеными полями. Здесь, вместе со мной. Она онемела от счастья.

Увидев, что Мэйвис не собирается улетать, юный Рой также пересмотрел свое решение. Овощи мистера Уоллеса как раз начали созревать, и он почувствовал, что обязан остаться, чтобы присматривать за ними. И у остальных оказались неотложные дела на этой планете.

Так я стал тем, кем остаюсь по сей день, — правителем, королем, диктатором, президентом и кем только мне вздумается себя назвать. Бывшие шпики теперь толпами опускаются на нашу планету. Они прибывают не только из Америки, но практически со всех концов Земли. Для того чтобы прокормить эту ораву, мне придется вскоре импортировать продукты питания. Но правители других планет начали отказывать мне в помощи. Они считают, что я подкупаю их шпиков, чтобы они сбегали ко мне.

Клянусь, что я ничего такого не делал. Они просто прилетают и остаются.

Я не могу подать в отставку, так как эта планета — моя собственность. А отправить их обратно — не хватает духу. Я дошел уже до предела.

Все мои подданные — бывшие правительственные агенты. Поэтому вы могли бы решить, что я не встречу никаких затруднений при формировании правительства. Но в действительности я не нашел никакой поддержки у них в данном вопросе. Я оказался единовластным правителем планеты, населенной фермерами, скотоводами и пастухами, так что, во всяком случае, с голоду мы не умрем. Но, в конце концов, не в этом дело. Суть в том, что я не представляю себе, черт возьми, как мне управлять.

Ведь ни один из них не желает быть шпиком и доносить на своих друзей.

Проблема туземцев

Эдвард Дантон был отщепенцем. Еще в младенчестве он проявлял зачаточные антиобщественные склонности. Родителям, конечно, следовало тут же показать его хорошему детскому психологу, и тот сумел бы определить, какие обстоятельства способствуют развитию контргрупповых тенденций в характере юного Дантона. Но Дантоны-старшие, как водится сверх меры поглощенные собственными неурядицами, понадеялись на время.

И напрасно.

В школе Дантону с превеликой натяжкой удалось получить переводные баллы по таким предметам, как групповое окультуривание, семейные контакты, восприятие духовных ценностей, теория суждений, и другим, необходимым каждому, кто хочет чувствовать себя уютно в современном мире. Но бестолковому Дантону в современном мире было неуютно.

Он понял это не сразу.

По внешнему виду никто бы не заподозрил его в патологической неуживчивости. Это был высокий, атлетически сложенный молодой человек, с зелеными глазами и непринужденными манерами. Девушки чувствовали в нем несомненное обаяние. Иные даже оказывали ему столь высокую честь, что подумывали выйти за него замуж.

Но и самые легкомысленные не могли не заметить его недостатков. Когда затевали «Станьте в круг», он выдыхался буквально через несколько часов — к тому времени, как все остальные только начинали входить в раж. При игре в бридж для двенадцати партнеров Дантон часто отвлекался и, к возмущению остальных одиннадцати игроков, вдруг начинал выяснять, на чем остановилась торговля. И уж совсем невыносим он был в «Подземке».

Не жалея усилий, старался Дантон проникнуться духом этой классической игры. Схватив за руки товарищей, он стремительно врывался в вагон подземки, дабы захватить его прежде, чем в противоположные двери ринется противник.

— Вперед, ребята! — орал капитан. — Захватим-ка вагон для Рокэвея!

А капитан противника вопил:

— Нет, дудки! Навалитесь, мальчики! Бронкс-парк, и никаких гвоздей!

Страдальчески сморщившись, с застывшей улыбкой, Дантон ворочался в гуще толпы.

— В чем дело, Эдвард? — любопытствовала очередная подружка. — Разве тебе не весело?

— Весело, конечно, — задыхаясь, отвечал Дантон.

— Но я же вижу, что нет! — в изумлении вскрикивала девушка. — Ты разве не знаешь, что таким способом наши предки давали разрядку своей агрессивности? Историки утверждают, что благодаря подземке человечество избегло тотальной водородной войны. Агрессивность свойственна и нам, и мы должны давать ей выход, избрав для этого соответствующие формы.

— Я знаю, — отвечал Эдвард Дантон. — Мне, право, очень весело. Я… о Господи!

В вагон вламывалась, взявшись за руки, третья команда и выкрикивала нараспев: «Канарси, Канарси, Канарси!»

Уверившись, что Дантон человек без будущего, девушка покидала его, как все ее предшественницы. Отсутствие общительности невозможно было скрыть. Было ясно, что он не сыщет себе счастья ни в предместьях Нью-Йорка, которые простирались от Рокпорта (штат Мэн) до Норфолка (Виргиния), ни в других городах.

Он пытался побороть себя, но тщетно. Стали проявляться и другие отклонения. От воздействия световой рекламы на сетчатку глаза у Дантона начал развиваться астигматизм, а от звуковой — постоянно звенело в ушах. Доктор предупредил его, что анализ симптомов отнюдь не исцелит его от этих психосоматических недомоганий. Обратить внимание следовало на главный невроз Дантона — его антисоциальность. Но здесь уж Дантон был бессилен.

Ему оставалось лишь одно — бежать. В космосе хватало места для тех, кто не прижился на Земле.

За последние два века миллионы сумасшедших, психопатов, невропатов и чудаков различных мастей разбрелись по звездным мирам. Первое время, когда летали на космических кораблях, снабженных двигателем Миккельсена, у путешественников уходило лет по двадцать-тридцать на то, чтобы протащиться от одной звездной системы до другой. Более современные звездолеты, оборудованные гиперпространственными вихревыми конвертерами, затрачивали на такой же путь всего несколько месяцев.

Оставшиеся на родине, будучи людьми социально устойчивыми, оплакивали разлуку, но утешались тем, что смогут несколько расширить жесткие рамки лимитированного деторождения.

Дантону шел двадцать седьмой год, когда он решил покинуть Землю и стать пионером. Невесело было на душе у него в тот день, когда он передал сертификат на право увеличения потомства своему лучшему другу Элу Тревору.

— Ах, Эдвард, Эдвард, — говорил растроганный Тревор, вертя в руках драгоценную бумажку, — ты и не представляешь, как ты много для нас сделал. Мы с Миртл всегда хотели иметь двух ребятишек. И вот благодаря тебе…

— Оставим это, — ответил Дантон. — Там, где я буду, мне не понадобится разрешение на право иметь детей. Да и вообще, — добавил он, вдруг пораженный новой мыслью, — я вовсе не уверен, что смогу там осуществить такое право.

— Но ведь это ужасно, — сказал Эл, который всегда принимал близко к сердцу дела своего друга.

— Очевидно. Впрочем, может быть, со временем я встречу в тех краях какую-нибудь девушку из пионеров. А пока к моим услугам сублимация[466].

— Тоже верно. Какой заменитель ты выбрал?

— Огородничество. Дело-то полезное.

— Полезное, — подтвердил Эл. — Ну что ж, дружище, желаю удачи.

Отдав приятелю сертификат, Дантон отрезал себе все пути к отступлению. Он смело ринулся вперед. В обмен на право продолжения рода правительство обеспечивало ему бесплатный проезд в любую часть Вселенной, снабжая необходимым снаряжением и запасами провизии на два года.

Дантон вылетел сразу.

Он не стал задерживаться в сравнительно населенных районах, где власть, как правило, находилась в руках экстремистских группировок.

Без сожаления миновал он, например, Корани II, где гигантская вычислительная машина установила диктатуру математики.

Не привлекала его также и Гейл V, все триста сорок жителей которой самым серьезным образом готовились к захвату Галактики.

Объехал он стороной и Фермерские Миры, унылые планеты, на которых процветал сугубый культ здоровья.

Добравшись до пресловутой Гедонии, Дантон чуть было не остался там. Его оттолкнуло то, что жители этой планеты, судя по слухам, были недолговечны, хотя никто и не отрицал, что свой короткий век они проживали весело.

Но Дантон предпочел век долгий и отправился дальше.

Миновал он также сумрачные, каменистые Рудничные Миры, немногочисленное население которых составляли угрюмые, бородатые мужчины, подверженные приступам безудержного гнева. И вот перед ним открылись Новые Территории, неосвоенные миры, расположенные за самой дальней границей земных владений. Обследовав несколько планет, Дантон избрал ту, на которой не нашел никаких следов разумной жизни.

Планета была тиха и укромна, изобиловала рыбой и дичью; среди ее обширных водных просторов зеленели покрытые буйными зарослями джунглей большие острова. Дантон назвал ее Нью-Таити, и капитан звездолета должным образом оформил его права на владение планетой. После беглого осмотра Дантон выбрал крупный остров, показавшийся ему заманчивее остальных. Он высадился на нем и стал разбивать лагерь.

Сперва дел было множество. Из веток и переплетенных трав Дантон выстроил домик подле сверкающего белизною пляжа. Он смастерил острогу, несколько силков и невод. Засеял огород, и, к его радости, тот вскоре пышно зазеленел, согретый тропическим солнцем и увлажненный теплыми ливнями, которые выпадали каждое утро, от семи часов до семи тридцати.

Да, Нью-Таити, несомненно, оказался истинно райским уголком, и Дантон мог бы быть очень счастлив здесь. Ему мешало одно. Огородничество, которое он считал отличным видом сублимации, подвело его скандальнейшим образом. Дантон думал о женщинах и днем и ночью; глядя на огромную оранжевую тропическую луну, он мог часами мурлыкать себе под нос песенки, разумеется любовные.

Опасаясь за свое здоровье, Дантон начал лихорадочно перебирать все известные ему виды сублимации: сперва занялся живописью, бросил; начал вести дневник — забросил и дневник; сочинил сонату, но, оставив музыку, высек из местной разновидности песчаника две исполинские статуи, закончил их и стал придумывать, чем бы заняться еще.

Заняться было нечем. Огород не требовал ухода; земные овощи победно вытеснили местные растения. Рыба валом валила в сети, силки никогда не пустовали. Дантон снова заметил, что днем и ночью ему мерещатся женщины — высокие и маленькие, белые, черные и коричневые. Однажды он поймал себя на том, что с приязнью думает о марсианках; до него еще ни одному землянину подобное не удавалось. Дантон понял что необходимо принимать решительные меры.

Но какие? Подать сигнал о помощи он не мог, покинуть Нью-Таити — тоже. Погруженный в грустное раздумье, Дантон поднял глаза к небу и заметил черное пятнышко, которое спускалось к морю.

Пятнышко становилось крупнее; у Дантона перехватило дыхание от страха, что оно может оказаться птицей или огромным насекомым. Но пятно все продолжало увеличиваться, и вскоре Дантон начал различать неровные вспышки бледного пламени.

Космический корабль! Конец одиночеству!

Звездолет медленно и осторожно шел на посадку. Дантон облачился в свой лучший набедренный пояс; этот наряд, излюбленный островитянами Южных морей, весьма подходил к климату Нью-Таити. Затем умылся, тщательно причесал волосы и стал следить за приземлением космического корабля.

Это был старинный звездолет с двигателем Миккельсена. Дантон до сих пор думал, что такие корабли давно уже вышли из употребления. Однако этот, судя по всему, проделал немалый путь. Помятый, исцарапанный и безнадежно устаревший по конструкции, он имел решительный и непреклонный вид. На носу звездолета гордо красовалась надпись: «Народ Хаттера».

Зная, что путешественники, возвращающиеся из космических пучин, обычно остро чувствуют нехватку свежих продуктов, Дантон собрал для пассажиров корабля целую гору фруктов и красиво разложил их к тому времени, как «Народ Хаттера» тяжело опустился на пляж.

Открылся узкий люк, и из звездолета вышли двое мужчин, вооруженных винтовками и с головы до ног одетых в черное. Пришельцы осторожно огляделись.

Дантон опрометью кинулся к ним:

— Эгей! Добро пожаловать на Нью-Таити. Ребята, до чего ж я счастлив видеть вас! Что новенького на…

— Назад! — гаркнул один из пришельцев, высокий тощий человек лет пятидесяти, с суровым морщинистым лицом. Его холодные голубые глаза пронзали Дантона как стрелы, дуло винтовки целилось прямо в грудь.

Второй был помоложе, маленький широколицый крепыш.

— Что случилось? — удивился Дантон.

— Как тебя зовут?

— Эдвард Дантон.

— Я Симеон Смит, — сообщил тощий. — Военачальник хаттеритов. А это Джедекия Франкер, мой заместитель. Почему ты заговорил по-английски?

— Я всегда говорю по-английски, — ответил Дантон. — Я же…

— Где остальные? Куда они спрятались?

— Да здесь никого нет. Только я. — Дантон бросил взгляд на звездолет и увидел мужские и женские лица в каждом иллюминаторе. — Посмотрите-ка, это все вам, — Дантон указал на фрукты. — Я думал, вы соскучились по свежей пище после длительного путешествия.

Из люка выглянула хорошенькая блондинка с коротко подстриженными, волнистыми волосами.

— Нам уже можно выходить, отец?

— Нет! — ответил Симеон. — Здесь небезопасно. Полезай назад, Анита.

— Я буду наблюдать отсюда, — ответила девушка, с откровенным любопытством разглядывая Дантона.

Дантон встретился с ней глазами, и вдруг неведомый ему дотоле трепет пробежал по всему его телу.

Симеон сказал:

— Мы принимаем твое приглашение. Однако есть эти фрукты не станем.

— Отчего же? — резонно полюбопытствовал Дантон.

— А оттого, — ответил ему Джедекия, — что мы не знаем, каким ядом вздумаете вы нас отравить.

— Отравить? Послушайте, давайте-ка присядем и объяснимся наконец.

— Что вы о нем думаете? — обратился к Симеону Джедекия.

— Все идет именно так, как я и ожидал, — ответствовал военачальник. — Он из кожи лезет вон, чтобы втереться в доверие, задобрить нас, и это очень подозрительно. Его соплеменники прячутся. Наверняка сидят в засаде. Я считаю, что им следует дать наглядный урок.

— Добро, — с ухмылкой согласился Джедекия. — Да убоятся цивилизации, — и он направил свою винтовку Дантону в грудь.

— Эй! — вскрикнул Дантон и попятился.

— Папа, — заговорила Анита, — но он же ничего еще не сделал.

— В том-то и суть. Если его пристрелить, он и впредь ничего не сделает. Хорошие туземцы — это мертвые туземцы.

— А остальные, — вставил Джедекия, — поймут, что мы не собираемся шутить.

— Но вы не имеете права! — возмущенно воскликнула Анита. — Совет старейшин…

— …не распоряжается сейчас… — перебил ее отец. — Высадившись на чужой планете, мы попадаем в чрезвычайное положение, а это значит, что власть переходит в руки военного командования. Мы делаем то, что считаем необходимым. Вспомни Лан II!

— Да погодите вы, — заговорил Дантон. — Здесь какое-то недоразумение. На острове нет никого, кроме меня, и вовсе незачем…

Пуля взрыла песок у его левой ноги. Дантон понесся к джунглям. Вторая пуля жалобно пропела в воздухе, третья перерезала веточку над самой его головой в тот миг, когда он скрылся наконец в подлеске.

— Вот так-то! — прогремел ему вслед голос Симеона. — Пусть зарубят себе на носу.

Дантон мчался по джунглям, пока не отдалился от корабля пионеров по крайней мере на полмили.

Кое-как поужинав местными фруктами, напоминающими наши бананы и плоды хлебного дерева, Дантон принялся раздумывать о странных незнакомцах. Ненормальные они, что ли? Неужели им не ясно, что он землянин, живет на острове один, безоружен и встретил их с несомненным дружелюбием? Так нет же, они начали в него стрелять, давая наглядный урок. Кому? Грязным туземцам, которым нужно дать урок…

А, вот в чем дело! Дантон энергично закивал головой. Хаттериты приняли его за туземца, аборигена, и решили, что его соплеменники прячутся в джунглях, выжидая удобной минуты, чтобы выскочить и перерезать незваных гостей. Ну что ж, предположение не такое уж абсурдное. Он и в самом деле забрался чуть ли не на край света, остался здесь без космического корабля, да притом еще ходит в набедренной повязке и стал бронзовым от загара. Очень может быть, что хаттериты именно так и представляют себе туземцев неосвоенных планет.

— Но в таком случае, — продолжал размышлять Дантон, — как они объяснят, что я разговариваю по-английски?

Вся история выглядела на редкость нелепо. Дантон тронулся обратно к звездолету, уверенный, что с легкостью сумеет разъяснить пришельцам их ошибку. Впрочем, пройдя несколько шагов, он остановился.

Приближался вечер. Позади небо затянули белые и серые тучи, а с моря надвигался густой синеватый туман. Из джунглей доносились зловещие шорохи, шумы. Дантон давно уже убедился, что все они совершенно безобидны, но пришельцы могли решить иначе.

Этим людям ничего не стоит спустить курок, вспомнил он. Глупо было бы лететь сломя голову навстречу собственной гибели.

И Дантон начал осторожно пробираться сквозь густые заросли: дотемна загорелый, бесшумный, как тень, он сливался с буро-зеленым кустарником. Добравшись до места, Дантон пополз через густой подлесок и осторожно оглядел из-за куста пологий берег.

Пионеры наконец вышли из корабля. Их оказалось не меньше полусотни: мужчины, женщины и несколько детей. Все были одеты в тяжелую черную одежду и истекали потом. Дантон увидел, что к его дарам не притронулся ни один из пришельцев. Зато на алюминиевом столе красовалась малопривлекательная трапеза путешественников по космосу.

Несколько мужчин с винтовками и патронташами расхаживали поодаль от толпы, внимательно наблюдая за опушкой джунглей и настороженно всматриваясь в темнеющее небо. Это были часовые.

Симеон поднял руки. Воцарилась тишина.

— Друзья мои, — провозгласил военачальник. — Вот наконец и обрели мы с вами долгожданный приют. Взгляните: перед нами земля обетованная, и природа здесь щедра и изобильна. Достойна ли наша новая родина столь долгих странствий, опасностей, коим мы подвергали себя, и нескончаемых поисков?

— Достойна, брат наш, — откликнулась толпа.

Симеон снова воздел руки, требуя тишины.

— На этой планете нет цивилизованных людей. Мы первыми пришли сюда, друзья, и она достанется нам. Но помните об опасностях! В чаще джунглей, быть может, бродят неведомые нам чудовища…

— Из которых самое большое не крупней бурундука, — прошептал Дантон. — Спросили бы уж меня. Я бы вам рассказал.

— А в пучине вод, наверное, таится некий левиафан, — продолжал Симеон. — Одно известно нам: на планете есть туземцы, нагие дикари, и, как все аборигены, они, несомненно, коварны, жестоки и безнравственны. Остерегайтесь их. Конечно, мы хотели бы жить с ними в мире, одаряя их плодами цивилизации и цветами культуры. Возможно, они будут держаться дружелюбно по отношению к нам, но всегда помните, друзья: никто не может проникнуть в душу дикаря. У них свои нравы, своя особая мораль. Им нельзя доверять, мы всегда должны быть начеку и, заподозрив что-либо неладное, стрелять первыми! Не забывайте Лан II!

Слушатели зааплодировали, спели гимн и приступили к вечерней трапезе. Когда темнота сгустилась, путешественники зажгли прожекторы, и на берегу стало светло как днем. Часовые расхаживали взад и вперед, держа винтовки на изготовку и встревоженно нахохлившись.

Поселенцы вытащили спальные мешки и устроились на ночлег, примостившись поближе к звездолету. Даже страх перед внезапным нападением дикарей не мог заставить их провести еще одну ночь внутри душного корабля.

Высоко в небе плыли ночные облака, до половины прикрывая огромную оранжевую нью-таитянскую луну. Часовые расхаживали у своих постов, выкрикивали в темноту ругательства и сиротливо жались все ближе и ближе друг к другу. Они поднимали пальбу, заслышав шорох в джунглях, и осыпали бранью каждую тень.

Дантон снова уполз в чащу. На ночь он устроился за деревом, чтобы не попасть под шальную пулю. Начинать переговоры с вечера явно не стоило. Очень уж нервозны были эти хаттериты. Дантон решил, что удобнее будет объясниться с ними при свете дня: просто, без обиняков и рассудительно.

Беда только, что рассудительностью хаттериты едва ли отличались.

Впрочем, наутро дело представилось ему не столь уж безнадежным. Дантон дождался, когда поселенцы позавтракают, и осторожно вышел из кустов на дальнем краю пляжа.

— Стой! — разом рявкнули все часовые.

— Дикарь вернулся! — крикнул один из поселенцев.

— Ой, мамочка, — заплакал какой-то малыш. — Злой, гадкий дядька меня съест. Не отдавай меня.

— Не бойся, милый, — успокаивала его мать. — У папы есть ружье, папа застрелит дикаря.

Из звездолета выскочил Симеон и уставился на Дантона:

— А, пожаловал! Ступай сюда.

Коченея от напряжения, Дантон опасливо приблизился к Симеону. Руки он старался держать так, чтобы все видели, что они пустые.

— Я предводитель этих людей. — Симеон произносил слова очень медленно, словно обращаясь к ребенку. — Моя — большая вождь эти люди. А твоя — большая вождь твои люди?

— Зачем вы так разговариваете? — спросил Дантон. — Мне даже трудно вас понять. Я же вам говорил вчера, что на острове никого нет. Только я.

Суровое лицо Симеона побелело от гнева.

— Ты со мной не хитри, а то хуже будет. Ну, выкладывай: где твое племя?

— Да я же землянин, — завопил Дантон. — Вы что, глухой? Не слышите, как я говорю?

Подошел Джедекия, а с ним седой сутуловатый человечек в больших очках в роговой оправе.

— Симеон, — сказал седой человечек, — мне хотелось бы познакомиться с нашим гостем.

— Профессор Бейкер, — обратился к нему Симеон, — этот дикарь утверждает, что он землянин, и говорит, что его имя — Эдвард Дантон.

Профессор взглянул на набедренную повязку, затем на смуглое тело Дантона, его загрубелые босые ноги.

— Так вы землянин? — спросил он.

— Конечно.

— А кто высек эти каменные статуи на берегу?

— Я, — ответил Дантон. — Но это просто своего рода терапия. Видите ли…

— Типичные изделия примитива. Вся стилизация, носы…

— Ну, значит, у меня это вышло случайно. Понимаете ли, несколько месяцев назад я вылетел с Земли на государственном космическом корабле…

— Чем он был оборудован? — перебил профессор Бейкер.

— Гиперпространственными вихревыми конвертерами.

Бейкер кивнул, и Дантон продолжал:

— Так вот, меня отнюдь не привлекали такие планеты, как Корани или, скажем, Гейл V, а для Гедонии я, пожалуй, недостаточно темпераментен. Я пролетел мимо Рудничных и Фермерских Миров и высадился наконец на этой планете. Я назвал ее Нью-Таити, и она зарегистрирована на мое имя. Впрочем, мне было здесь так одиноко, что я рад вам от души.

— Что вы на это скажете, профессор? — спросил Симеон.

— Поразительно, — пробормотал профессор Бейкер. — Поистине поразительно. Так овладеть английской разговорной речью возможно лишь при относительно высокой степени развития интеллекта. Нам остается предположить, что мы столкнулись с феноменом, нередким в примитивных обществах, а именно — чрезвычайно развитой способностью к мимикрии. Наш друг Данта (как его, несомненно, называли, прежде чем он исковеркал свое имя на английский лад) знает, наверное, множество местных легенд, мифов, песен, плясок и исполнит нам…

— Но я землянин!

— Нет, мой бедный друг, — ласково возразил профессор. — Ты не землянин. Не сомневаюсь, что ты встречал землянина. Скорее всего, то был какой-нибудь коммерсант, сделавший тут вынужденную посадку.

— На острове есть следы останавливавшегося на краткий срок космического корабля, — сказал Джедекия.

— О, вот видите, — прояснил профессор Бейкер. — Моя гипотеза подтверждается.

— Да нет же, это был государственный корабль, — объяснял Дантон. — Я на нем и прилетел.

— Интересно также отметить, — лекторским тоном продолжал профессор Бейкер, — те критические пункты, когда почти правдоподобная история внезапно оборачивается мифом. Вот он заявляет, например, что прилетел на звездолете, управляемом некими гиперпространственными вихревыми конвертерами, что является типичной абракадаброй, ибо космические корабли управляются только двигателями Миккельсена. Далее, неспособный постичь своим неразвитым умом, что путешествие может длиться годы, он утверждает, будто за несколько месяцев долетел сюда от Земли, в то время как мы знаем, что ни один космический корабль не способен даже теоретически преодолеть такое расстояние в подобный срок.

— Значит, такие корабли были изобретены уже после вашего отбытия, — заметил Дантон. — Когда вы вылетели в космос?

— Космический корабль хаттеригов покинул Землю сто двадцать лет тому назад, — снисходительно ответил Бейкер. — Здесь присутствуют преимущественно четвертое и пятое поколения. Заметьте также, — обратился Бейкер к Симеону и Джедекии, — как ловко сочиняет он правдоподобные названия планет. Врожденная способность к звукоподражанию подсказала ему такие словечки, как Корани, Гейл, Гедония. И его отнюдь не беспокоит, что всех этих планет нет во Вселенной.

— Да есть они! — негодующе крикнул Дантон.

— Где? — с вызовом обратился к нему Джедекия. — Укажи координаты.

— Откуда мне их знать? Я не штурман. Гейл, по-моему, где-то в районе Волопаса или, может быть, Кассиопеи. Нет, пожалуй, Волопаса.

— Мне жаль огорчать тебя, друг мой, — сказал Джедекия. — Но, да будет тебе известно, что сам я именно штурман. Я могу показать тебе звездные карты, атласы. Там нет таких планет.

— Ваши карты устарели на столетие!

— Звезды, стало быть, тоже, — отрезал Симеон. — Ну, Данта, где же твои соплеменники? Почему они прячутся от нас? Что вы замышляете?

— Какая нелепость, — возмутился Дантон. — Как мне вас убедить? Я землянин, слышите! Родился и вырос…

— Будет! — оборвал его Симеон. — Уж что-что, но выслушивать дерзости от туземцев хаттериты не станут. Живее, Данта. Где твой народ?

— Здесь никого нет, кроме меня, — не сдавался Дантон.

— А, так ты запираться! — процедил Джедекия. — Уж не хочешь ли отведать плетки из змеиной кожи?

— Потом, успеется, — остановил его Симеон. — Туземцы сами придут. Дикари всегда прибегают попрошайничать. А ты, Данта, можешь пока пособить тем людям, что разгружают корабль.

— Нет, спасибо, — ответил Дантон, — я лучше вернусь…

Кулак Джедекии с размаху врезался ему в челюсть. Дантон еле удержался на ногах.

— Вождь сказал тебе: без дерзостей! — гаркнул Джедекия. — И что это вы, туземцы, такие лодыри? Тебе заплатят сразу же, как выгрузят бусы и ситец. За работу!

Спорить было бесполезно. Ошеломленный, замороченный, почти так же, как миллионы туземцев в тысячах разных миров и до него, Дантон присоединился к длинному ряду колонистов, по конвейеру передававших груз из корабля.

К концу дня звездолет разгрузили, и поселенцы расположились на отдых. Дантон сел в сторонке, поодаль от остальных, и попытался обдумать свое положение. К нему подошла Анита, держа в руке котелок с водой.

— Вы тоже принимаете меня за туземца? — спросил он.

Анита села рядом и ответила:

— Я просто не представляю, кем вы еще можете быть. Всем ведь известно, с какой скоростью летают космические корабли, а вы…

— С тех пор как ваш корабль покинул Землю, многое переменилось. Но скажите, неужели «Народ Хаттера» провел все эти годы в космосе?

— Конечно, нет. Наши высадились сперва на Эйчгастро I, но почва там оказалась неплодородной, и следующее поколение перебралось на Ктеди. Там тоже случилась беда: земные злаки видоизменились и так буйно разрослись, что людям пришлось спасаться на другую планету, Лан II. На ней бы мы и остались, если бы не новая напасть.

— Какая же?

— Туземцы, — грустно ответила Анита. — Насколько я понимаю, встретили они нас дружелюбно и поначалу все шло хорошо. А потом вдруг все местное население восстало против нас. Правда, у туземцев не было огнестрельного оружия, но они собрали такое огромное войско, что нашим пришлось снова сесть на корабль и бежать сюда.

— Гм, — промычал Дантон. — Стало быть, вот откуда такой страх перед аборигенами.

— Ну конечно. Пока нам угрожает хотя бы малейшая опасность, мы находимся на военном положении: то есть всем распоряжаются мой отец и Джедекия. Зато когда угроза минует, власть перейдет в руки постоянного правительства хаттеритов.

— Что же это за правительство?

— Совет старейшин, — ответила Анита. — В нем заседают люди доброй воли, ненавидящие насилие. И если ты и твой народ действительно хотите мира…

— У меня нет народа, — устало сказал Дантон.

— …наше правительство создаст вам все условия для процветания, — закончила она.

Они замолчали, любуясь закатом. Дантон вдруг заметил, как шевелятся на ветру мягкие волосы Аниты, упавшие ей на лоб, и как в свете вечерней зари проступают отчетливой светящейся линией очертания ее щеки и губ. Дантон вздрогнул и уверил себя, что посвежело. А девушка, с воодушевлением рассказывавшая ему о своем детстве, стала вдруг запинаться, не находя нужных слов, а то и вовсе забывала, о чем говорит.

Потом их руки встретились. Сперва столкнулись кончики пальцев и так и не разошлись. Парочка долго сидела молча. И наконец все завершилось продолжительным нежным поцелуем.

— Что здесь творится, черт возьми? — раздался громкий голос.

Перед ними, подбоченившись, стоял широкоплечий коренастый человек. Его крупная голова черным силуэтом вырисовывалась в светящемся диске луны.

— Бога ради, Джедекия, — сказала Анита. — Не разыгрывай сцен.

— Встань, — зловещим тихим голосом сказал Джедекия Дантону. — Встань-ка, да побыстрей.

Дантон поднялся на ноги, сжимая руки в кулаки.

— Ты опозорила свою расу, — сказал Джедекия Аните, — и весь народ Хаттера. С ума ты сошла, что ли? Разве может уважающая себя девушка путаться с грязным туземцем? А тебе, — повернулся он к Дантону, — я растолкую одну истину, да так, что ты крепко ее запомнишь. Туземцам не позволено волочиться за нашими женщинами! И сейчас я вколочу это тебе в башку.

Произошла короткая стычка, в результате которой Джедекия оказался распростертым на земле.

— На помощь! — завопил он. — Туземцы взбунтовались!

На звездолете загремел набат. Вой сирен пронзил ночную темноту. Женщины и дети, давно и основательно обученные, как вести себя при сигнале тревоги, быстро забрались в корабль. Мужчины, вооружившись винтовками, пулеметами и ручными гранатами, приближались к Дантону.

— Да мы с ним просто подрались один на один! — крикнул Дантон. — Никаких туземцев и близко нет. Здесь только я.

— Отойди, Анита! — крикнул хаттерит, идущий впереди.

— Но я не видела ни одного туземца, — твердо ответила девушка. — А Данта и в самом деле не виноват.

— Назад!

Аниту оттащили. Дантон бросился к джунглям и успел скрыться, прежде чем застрочили пулеметы.

С полсотни ярдов он прополз на четвереньках, а потом встал и помчался во весь дух.

К счастью, хаттериты не преследовали его. Единственное, чего они хотели, — это защитить от нападения корабль и удержать в своих руках береговой плацдарм с примыкавшей к нему узкой полоской джунглей. Всю ночь не умолкала трескотня пулеметов, громкие крики, истошные вопли.

— Вон высунулся один!

— Поворачивай пулемет, скорее! Они заходят с тыла!

— Ага! Попался!

— Нет, убежал. А, вот ты где… Гляди-ка, а на дереве…

— Стреляй, стреляй же!

Чуть ли не до утра Дантон слышал, как отбивают хаттериты атаки воображаемых туземцев.

Только перед самым рассветом стрельба умолкла. За ночь было израсходовано около тонны свинца, вытоптано несколько акров травы и обезглавлены сотни деревьев. Джунгли воняли кордитом[467].

Дантон забылся беспокойным сном.

Проснувшись в полдень, он услыхал, что кто-то пробирается через подлесок. Дантон углубился в чащу и, подкрепившись местными плодами, напоминающими бананы и манго, попытался обдумать свое положение.

Тщетно. Он мог думать только об Аните и тосковал о ней.

Весь день бродил он, словно неприкаянный, по джунглям. Солнце уже клонилось к закату, когда из подлеска снова донесся шум. Дантон двинулся в глубь зарослей. Но его тут же позвали:

— Данта! Данта! Погоди!

Это была Анита. Он остановился в нерешимости. Что, если девушка покинула лагерь, чтобы поселиться с ним в зеленых джунглях? Впрочем, куда более правдоподобным было другое объяснение: хаттериты хотят заманить его в ловушку, и за девушкой следует отряд вооруженных мужчин, готовых убить его при первой же возможности. Как угадаешь, кого решила предать Анита?

— Данта! Где же ты?

Дантон убеждал себя, что его надежды неосуществимы. Хаттериты вполне ясно показали свое отношение к туземцам. Они никогда не станут доверять ему, его жизнь вечно будет в опасности…

— Данта, я прошу тебя!

Дантон пожал плечами и пошел на ее голос.

Они встретились на небольшой прогалине. Волосы Аниты растрепались, спортивная блуза и шорты были изодраны колючками, но Дантону она показалась прекрасней всех женщин на свете. На миг он поверил, что девушка убежала к нему, останется с ним.

Затем он увидел ярдах в пятидесяти сзади вооруженных мужчин.

— Не волнуйся, — успокоила его Анита. — Они не будут стрелять. Они только охраняют меня.

— Вот как? — принужденно рассмеялся Дантон. — От кого же?

— Они ведь не знают тебя так хорошо, как я, — пояснила Анита. — Но сегодня заседал Совет, и я рассказала там всю правду.

— В самом деле?

— Ну конечно. Я сказала, что ты просто защищался, а драку затеял Джедекия. И что он все наврал: на него вовсе не нападала целая орда туземцев. Кроме тебя, там не было ни души, я им прямо заявила.

— Вот молодчина! — пылко воскликнул Дантон. — И они поверили тебе?

— По-моему, да. Я ведь объяснила им, что туземцы напали позднее.

Дантон застонал:

— Послушай, как могли туземцы напасть на вас, если их нет на острове?

— То есть как это нет? А кто же тогда так вопил?

— Твои собственные земляки.

Дантон попытался придумать что-нибудь очень убедительное. Ведь если ему не удастся уверить в своей правоте хотя бы эту девушку, как сможет он разубедить всех остальных?

И тут его осенило. Довод был предельно прост, но, по-видимому, неопровержим.

— Так ты и в самом деле считаешь, что на ваш лагерь напали туземные жители? — произнес он.

— Ну еще бы.

— И много нас было?

— Говорят, что на одного нашего приходилось не меньше десятка.

— Мы были вооружены?

— Разумеется.

— Тогда чем же ты объяснишь тот странный факт, — торжествуя, спросил Дантон, — что ни один из хаттеритов не был ранен?

Анита изумленно на него воззрилась:

— Но, Данта, милый, очень многие из наших ранены и некоторые даже тяжело. Удивительно еще, как в таком сражении никого не убили.

Дантону показалось, что земля рванулась у него из-под ног. Охваченный паникой, он вдруг поверил Аните. Не зря, очевидно, хаттериты так настаивают на своем. А что, если на острове и вправду живет какое-то племя и сотни бронзовых, как он сам, дикарей прячутся сейчас за деревьями, выжидая…

— Тот торговец, что обучил тебя английскому, был, наверное, совсем бессовестный, — продолжала Анита. — Межпланетный закон запрещает продавать туземцам огнестрельное оружие. Когда-нибудь он попадется и…

— Огнестрельное?

— В том-то и дело! Вы, конечно, еще не научились как следует с ним обращаться. Но мой отец сказал, что пуля летит с такой силой…

— Я полагаю, раны были только пулевые?

— Да. Наши не подпустили вас близко, так что вам не удалось воспользоваться кинжалами и копьями.

— Понятно, — сказал Дантон.

Итак, его попытку постиг полный крах. И все-таки он чувствовал себя на вершине блаженства, вновь обретя уверенность в здравости своего рассудка. Дантон понял наконец. Беспорядочно рассыпавшееся по джунглям воинство хаттеритов палило в каждую движущуюся тень, то есть друг в друга. Мудрено ли, что некоторые попали под пулю? Гораздо удивительнее то, что никто не погиб. Это было поистине чудом.

— Но я объяснила старейшинам, что ты вовсе не виноват, — успокоила его Анита. — Наоборот, это на тебя напали, а твои соплеменники, наверное, подумали, что тебя хотят убить. Старейшины считают это вполне вероятным.

— Как любезно с их стороны, — заметил Дантон.

— Они стараются быть беспристрастными. Вообще-то они ведь признают, что туземцы такие же люди, как мы.

— Да неужели! — попытался съязвить бедняга.

— Да, а как же? И старейшины тут же созвали совещание по вопросам туземной политики и на нем порешили все раз и навсегда. Мы отводим вам резервацию площадью в тысячу акров. Правда ведь, не поскупились? Наши уже вколачивают межевые столбы. И вы будете теперь мирно жить в своей резервации, а мы — на нашей части острова.

— Что-о?!

— И чтобы скрепить договор, — продолжала Анита, — наши старейшины просят тебя принять вот это. — И она вручила ему пергаментный свиток.

— Что здесь такое?

— Это мирный договор, который провозглашает окончание хаттеро-нью-таитянской войны и устанавливает отныне и навеки добрососедские отношения между нашими миролюбивыми народами.

Ошеломленный Дантон взял в руки свиток. Он видел, что спутники Аниты уже вкапывают в землю межевые столбы, расписанные в красную и черную полоску. Работая, мужчины пели, как нельзя более довольные тем, что им удалось так быстро и легко справиться с проблемой туземцев.

— А не кажется ли тебе, — начал Дантон, — что, может быть… э-э, лучшим выходом была бы… ассимиляция?

— Я это предлагала, — покраснев, сказала Анита.

— Правда? Значит, ты согласилась бы…

— Конечно, да, — не глядя на него, проговорила девушка. — Я считаю, что слияние двух могущественных рас принесло бы замечательные результаты. И потом… Ах, Данта, какие чудесные сказки и легенды рассказывал бы ты нашим детишкам!

— Я научил бы их охотиться и ловить рыбу, — подхватил Дантон, — показал бы им, как распознавать съедобные коренья и многое другое.

— А ваши колоритные племенные песни, пляски, — вздохнула Анита. — Как все было бы чудесно! Я очень огорчена.

— Но должен же быть выход! Может, мне поговорить со старейшинами? Неужели нет надежды?

— Никакой, — ответила Анита. — Я бы убежала с тобой, Данта, но ведь нас поймают, не сейчас, так позже.

— Они никогда нас не найдут, — уверил ее Дантон.

— Возможно. Я бы с радостью рискнула.

— Милая!

— Но не во мне одной дело. А твой несчастный народ, Данта? Хаттериты возьмут заложников и, если я не вернусь, поубивают их.

— Да нет здесь никакого народа! Нет его, черт меня возьми!

— Я тронута, что ты так говоришь, — нежно произнесла Анита. — Но нельзя жертвовать человеческими жизнями ради любви двух отдельных лиц. Ты предупреди своих соплеменников, Данта, чтобы не нарушали границу. В них будут сразу же стрелять. Прощай и помни, что тропа мира лучше, чем тропа войны.

Девушка убежала. Дантон долго смотрел ей вслед. Он и злился, что ее благородные чувства обрекали их на бессмысленную разлуку, и в то же время еще сильней любил ее за сострадание к его соплеменникам. То, что соплеменников не существует в природе, не умаляло заслуг девушки. Она ведь этого не знала.

Наконец он повернулся и побрел в глубь чащи.

Остановился он около тихого пруда, над которым нависли ветви гигантских деревьев. Черную гладь воды окаймляли заросли цветущего папоротника; усевшись здесь, он стал раздумывать, как ему доживать свой век. Анита потеряна. Все связи с подобными ему оборвались. Ну что ж, ему никто и не нужен, утешал он себя. Он отлично проживет и в резервации; если захочет, снова посадит огород, будет опять высекать статуи, напишет новые сонаты, опять станет вести дневник…

— К черту! — крикнул он деревьям.

Он был сыт по горло сублимацией. Его влекло к Аните, тянуло к людям. Одиночество опротивело ему.

Но что же делать?

Выхода, казалось, не было. Прислонившись к стволу дерева, Дантон задумчиво смотрел на неистово-синее нью-таитянское небо. Если бы эти хаттериты не погрязли так в своих дурацких предрассудках, и не боялись так туземцев, и…

План возник молниеносно, безумный, опасный план…

«Попробовать стоит, — подумал Дантон. — А убьют, так и ладно».

И он заспешил к пограничной меже.

Увидев, что Дантон приближается к лагерю, один из часовых направил на него винтовку. Дантон поднял руки.

— Не стреляй! Мне нужно поговорить с вашими вождями.

— Убирайся в резервацию! — крикнул ему часовой. — Не то буду стрелять.

— Но мне нужно видеть Симеона, — настаивал Дантон.

— Приказ есть приказ, — и с этими словами часовой прицелился.

— Стой, погоди-ка. — Из космического корабля вылез хмурый как туча Симеон. — Что тут стряслось?

— Опять пришел этот туземец, — пояснил часовой. — Прихлопнуть его, сэр?

— Чего тебе нужно? — спросил Симеон Дантона.

— Я пришел, дабы возвестить вам, — громовым голосом начал Дантон, — объявление войны!

Лагерь всполошился. Через несколько минут все мужчины, женщины и дети сгрудились около корабля. Старейшины — группа седобородых старцев — держались с краю.

— Ты ведь принял мирный договор, — заметил Симеон.

— Мы, вожди племен, живущих здесь, на острове, — выступая вперед, заявил Дантон, — обсудили договор и находим, что он несправедлив. Нью-Таити — наша. Она искони принадлежала нашим отцам и отцам наших отцов. Здесь растили мы детей, сеяли злаки и собирали плоды хлебного дерева. Мы не хотим жить в резервации!

— Ах, Данта! — воскликнула, выходя из корабля, Анита. — Я ведь просила тебя принести твоему народу мир.

— Они не послушались бы меня, — ответил Дантон. — Все племена поднялись. И не одни только цинохи, мой народ, но и дровати, лорогнасти, ретелльсмбройхи, вителли. Я уж не говорю о зависимых и малых племенах.

— И много у вас народу? — спросил Симеон.

— Пятьдесят или шестьдесят тысяч воинов. Но, конечно, не у каждого есть винтовка. Большинству придется довольствоваться более примитивным оружием, вроде отравленных дротиков и стрел.

Тревожный ропот пробежал по рядам толпы.

— Многих из нас убьют, — бесстрастно продолжал Дантон. — Пусть: мы готовы к этому. Каждый ньютаитянин будет сражаться как лев. На одного вашего воина обрушится тысяча наших. Кроме того, к нам, конечно, примкнут наши родичи с соседних островов. И каких бы жертв и бедствий это нам ни стоило, мы опрокинем вас в море. Я сказал.

Дантон повернулся и горделиво зашагал к джунглям.

— Ну а теперь-то можно прихлопнуть его? — взмолился часовой.

— Опусти винтовку, дурень! — рявкнул Симеон. — Погоди, Данта! Я думаю, мы поладим. К чему нам зря проливать кровь?

— Я согласен, — степенно ответил Дантон.

— Что вы требуете от нас?

— Равноправия.

Старейшины, не сходя с места, принялись совещаться. Симеон выслушал их и направился к Дантону.

— Это требование исполнимо. Больше вы ничего не хотите?

— Нет, больше ничего, — ответил Дантон. — Если, разумеется, не считать того, что для скрепления договора главенствующим родам хаттеритов и ньютаитян надлежит связать себя нерасторжимыми узами. Мы предлагаем брак.

Старейшины опять посовещались, и военачальник получил новые наставления, столь сильно взволновавшие его, что на шее у него вздулись жилы. Впрочем, Симеон усилием воли овладел собой и, поклонившись в знак повиновения старейшинам, прошествовал к Дантону.

— Старейшины уполномочили меня, — сказал он, — предложить тебе кровное братство. Мы с тобой, как представители главенствующих родов, смешаем кровь и после свершения этой трогательной, чисто символической церемонии преломим хлеб, посыплем его солью…

— Э, нет, — ответил Дантон. — У нас на Нью-Таити такое не принято. Я настаиваю на браке.

— Но, черт возьми, любезный…

— Таково мое последнее слово.

— Мы никогда не согласимся! Никогда!

— Значит, будем воевать, — объявил Дантон и удалился в джунгли.

Он и впрямь был не прочь начать войну, хотя и не представлял себе, каким образом один-единственный туземец сможет вести военные действия против большого отряда вооруженных мужчин.

Дантон пытался что-нибудь изобрести, когда к нему явились Симеон и Анита.

— Твоя взяла, — сердито буркнул Симеон. — Старейшины согласны. Хаттеритам осточертело порхать с планеты на планету. Мы сталкиваемся с проблемой туземцев не в первый раз, и, куда бы мы ни перебрались, нам от нее, наверное, не избавиться. Мы сыты ею по горло и предпочитаем, — Симеон судорожно глотнул воздух, однако мужественно договорил: — согласиться на ассимиляцию. По крайней мере, так решили старейшины. Я лично выбрал бы войну.

— И потерпели бы поражение, — заверил его Дантон, вдруг почувствовав себя в силах в одиночку расправиться с хаттеритами.

— Возможно, — согласился Симеон. — Впрочем, если бы не Анита, нам пришлось бы воевать.

— Почему?

— А потому, любезнейший, что во всем лагере она единственная девушка, которая согласна выйти замуж за голого и грязного язычника-дикаря!

Итак, они поженились, и Данта, именуемый отныне Другом Белого Человека, принялся помогать хаттеритам в покорении новых земель. Пришельцы, в свою очередь, приобщили его к чудесам цивилизации. Данту научили играть в такие игры, как бридж, «Станьте в круг». Вскоре хаттериты построили первую подземку, чтобы, как все цивилизованные люди, давать разрядку своей агрессивности. Данту посвятили и в эту игру.

Как ни старался он проникнуться духом этой классической забавы землян, она оказалась недоступной для его примитивной натуры. Вместе с женой он кочевал по планете, передвигаясь вслед за границей, дабы быть как можно дальше от угнетавших его благ цивилизации.

Данту часто навещали антропологи. Они записали все истории, какие он рассказывал своим детям: древние и прекрасные нью-таитянские легенды о небесных богах и водяных демонах, о духах огня и о лесных нимфах; о том, как Катамандуре было велено создать мир из ничего всего за три дня и какая награда его ожидала; что сказал Джевази, повстречав в подземном царстве Хутменлати, и как странно закончилась их встреча.

От антропологов не ускользнуло сходство нью-таитянских легенд с некоторыми из земных, что послужило основанием для целого ряда остроумных теорий. Их внимание привлекали также исполинские статуи из песчаника, найденные на главном острове Нью-Таити, зловещие, колдовские изваяния, которые, увидав однажды, никто уж не мог позабыть. Вне всякого сомнения, они были созданы некой пренью-таитянской расой, обитавшей на планете в незапамятные времена, которая вымерла, не оставив по себе следов.

Но гораздо больше интриговало ученых загадочное исчезновение самих ньютаитян. Беспечные, смешливые, смуглые, как бронза, дикари, превосходившие представителей любой другой расы ростом, силой, здоровьем и красотой, исчезли с появлением белых людей. Лишь немногие из старейших поселенцев могли кое-что припомнить о своих встречах с аборигенами, но и их рассказы не внушали особого доверия.

— Мой народ? — говорил Данта любопытным. — О, мой народ не перенес болезней белых людей, их машинной цивилизации, их грубости и деспотизма. Мои родичи теперь в ином, более счастливом краю, на Валгуле, там, за небом. Когда-нибудь и я уйду туда.

И, слыша это, белые люди почему-то чувствовали себя виноватыми и старались быть как можно ласковее с Дантой, Последним Туземцем.

Идеальная женщина

Мистер Морчек пробудился с ощущением какого-то кисловатого привкуса во рту. Последнее, что он помнил со вчерашней вечеринки, устроенной Триад-Морганом, был раскатистый смех Джорджа Оуен-Кларка. Ах, какая была вечеринка! Жители всей Земли праздновали начало нового тысячелетия. Наступил 3000-й год! Всеобщий мир и благоденствие, счастливая жизнь…

— Вы счастливы? — с хитрой улыбкой спросил Оуен-Кларк, слегка пошатываясь от принятого. — Я имею в виду, счастливы ли вы со своей милой женушкой?

Какая бестактность! Все знали, что Оуен-Кларк был сторонником примитивизма, но это еще не давало ему права соваться в чужие дела. Только потому, что сам Оуен-Кларк женат на обычной женщине, которых теперь называют Примитивными?

— Я люблю свою жену, — с достоинством отвечал Морчек. — Она намного нежнее и заботливее, чем та неврастеничка, которую вы называете своей женой.

Но, конечно, примитивистов трудно пронять: у них толстая шкура. Примитивисты любят недостатки своих жен больше, чем их достоинства, — они просто обожают их капризы.

Улыбка Оуен-Кларка сделалась еще загадочнее, и он сказал:

— Знаете, старина Морчек, мне кажется, что ваша жена нуждается в диспансеризации. Вы обращали в последнее время внимание на ее рефлексы?

Непроходимый идиот! Припомнив весь этот разговор, мистер Морчек встал с постели, жмурясь от яркого утреннего солнца, которое пробивалось сквозь шторы. Мирины рефлексы, черт бы их побрал! В том, что сказал Оуен-Кларк, была крупица истины. В последнее время Мира была как будто не в себе.

— Мира, — позвал Морчек. — Где мой кофе?

Мгновение с первого этажа никто не отвечал. Затем раздался приятный женский голос:

— Сию минуту!

Морчек натянул брюки, все еще сонно мигая глазами. Хорошо, что три следующих дня объявлены праздничными. За это время он успеет прийти в себя после вчерашней вечеринки.

Спустившись по лестнице, Морчек увидел суетящуюся Миру, которая наливала кофе, раскладывала салфетки и выдвигала для него кресло. Он уселся, а она поцеловала его в лысину. Он любил, когда она его целовала в лысину.

— Как моя женушка чувствует себя сегодня? — спросил он.

— Великолепно, мой дорогой! — ответила она, помедлив секунду. — Сегодня я приготовила тебе бифссольнички. Ты же их любишь…

Морчек надкусил бифссольник, он оказался очень сочным, и запил его кофе.

— Так как твое самочувствие? — снова поинтересовался он.

Мира намазала маслом кусочек поджаренного хлеба и подала мужу.

— Великолепно! Ты знаешь, вечеринка вчера была прекрасная. Мне там так понравилось!

— Я немного захмелел, — признался Морчек, изобразив на лице подобие улыбки.

— Мне нравится, когда ты немного под хмельком, — сказала Мира. — У тебя голосок тогда становится, как у ангела, конечно, как у очень умного ангела. Я готова была слушать тебя не переставая.

Она намазала маслом еще кусочек хлеба и подала мужу.

Мистер Морчек сиял как красное солнышко, потом вдруг нахмурился. Он положил на тарелку бифссольник и поскреб пальцем щеку.

— Знаешь, у меня была небольшая стычка с Оуен-Кларком. Он разглагольствовал о Примитивных Женщинах.

Мира ничего не ответила, она готовила для мужа пятый кусок поджаренного хлеба с маслом. На столе выросла уже целая горка из бутербродов. Она принялась намазывать шестой, но Морчек дотронулся до ее руки. Она подалась вперед и поцеловала его в кончик носа.

— Примитивные Женщины! — с презрением произнесла она. — Кто бы говорил! Эти неврастенички? Тебе же со мной лучше, правда, милый? Ну что из того, что я модернизированная? Ни одна Примитивная Женщина не будет любить тебя, как я! А я тебя обожаю!

То, что она говорила, было правдой. За всю писаную историю человечества мужчина никогда не был счастлив с обычной Примитивной Женщиной. Эгоистичные, избалованные натуры, они требовали, чтобы о них всю жизнь заботились и проявляли к ним внимание. Всех возмущало то, что жена Оуен-Кларка заставляла мужа вытирать тарелки. И он, дурак, с этим мирился! Примитивным Женщинам постоянно требовались деньги, на которые они покупали себе тряпки и разные безделушки, им нужно было подавать завтрак в постель, они уходили из дому для игры в бридж, часами висели на телефоне и выделывали черт знает что. Они пытались отнять у мужчин выгодные должности. В конечном счете они доказали свое равенство.

Некоторые идиоты, вроде Оуен-Кларка, соглашались, что эти женщины ни в чем не уступают мужчинам.

После таких бесспорных проявлений безграничной любви к нему со стороны жены мистер Морчек почувствовал, что неприятные ощущения после вчерашней ночи постепенно улетучиваются. Мира между тем ничего не ела. Он знал, что она имела привычку перекусить без него, с тем чтобы все свое внимание переключить на то, чтобы накормить мужа. Вот эти так называемые мелочи и делали обстановку в доме совершенно особенной.

— Оуен-Кларк сказал, что у тебя замедленная реакция.

— Неужели? — спросила Мира, немного помедлив. — Эти примитивисты воображают, будто им все известно.

Это правильный ответ, но было очевидно, что он чуть-чуть запоздал. Мистер Морчек задал жене еще несколько вопросов. Время ее реакции он проверял по секундной стрелке на кухонных часах. Сомнений не было — ее реакция запаздывала.

— Почту принесли? — быстро спросил он ее. — Кто-нибудь звонил? Я не опоздаю на работу?

Спустя три секунды она раскрыла рот и снова его закрыла. Случилось нечто непоправимое.

— Я тебя люблю, — было все, что она смогла вымолвить.

Мистер Морчек почувствовал, как у него тревожно забилось сердце. Ведь он ее любил! Любил безумно, страстно! Но этот проклятый Оуен-Кларк был прав. Миру нужно подлечить. Казалось, она читает его мысли. Она вновь оживилась и произнесла через силу:

— Я хочу только одного, дорогой, чтобы ты был счастлив. Кажется, я заболела… Ты позаботишься о том, чтобы меня вылечили? Возьмешь меня обратно после обследования? И не позволяй им изменять меня — я не хочу никаких перемен!

Она закрыла лицо руками. И заплакала — беззвучно, чтобы не досаждать ему.

— Это будет обычная проверка, дорогая, — сказал Морчек, сам едва сдерживая слезы. Но он знал, так же как и Мира, что она действительно больна.

«Как это несправедливо! — думал он. — Примитивная Женщина с ее грубым мозговым веществом почти не подвержена таким болезням. Но здоровье нежной Современной Женщины с ее тонкой чувствительностью чрезвычайно уязвимо. Какая чудовищная несправедливость! Именно поэтому Современная Женщина вобрала в себя все самые драгоценные качества женской натуры. Ей не хватает только выносливости».

Мира снова оживилась. С усилием поднялась на ноги. Она была очень красива. На ее щеках выступил болезненный румянец, а утреннее солнце высветило ее прекрасные волосы.

— Милый, — сказала она слабым голосом. — Ты не позволишь мне остаться еще ненадолго? Может быть, я сама собой поправлюсь?

Но глаза ее уже застилала пелена.

— Милый…

Она попробовала собрать все силы, держась за край стола.

— Когда у тебя будет другая жена, не забывай, как я тебя любила.

Она села. Выражение ее лица сделалось бессмысленным.

— Я подгоню машину, — пробормотал Морчек и поспешил выйти из кухни. Он почувствовал, что еще немного и сам расклеится.

Он направился в гараж усталой походкой.

Мира его покинула! И современная наука, несмотря на все ее достижения, не в силах ей помочь!

Он подошел к гаражу и сказал:

— Подавай задним ходом!

Машина плавно подалась назад и остановилась рядом с хозяином.

— Что-нибудь случилось, босс? — спросила машина. — Вы чем-то расстроены? Никак не отойдете после вчерашнего?

— Нет, это из-за Миры. Она сломалась.

Машина мгновение помолчала. Потом негромко сказала:

— Мне очень жаль, мистер Морчек. Мне бы очень хотелось вам помочь.

— Спасибо, — сказал Морчек, который обрадовался тому, что в тяжелый час рядом есть друг. — Боюсь, что мне уже никто не сможет помочь.

Машина подъехала задним ходом к самой двери дома, и Морчек помог Мире устроиться на заднем сиденье. Машина плавно тронулась.

Всю дорогу до завода она тактично хранила молчание.

Вымогатель

Детрингера выслали с родной планеты Ферланг за «преступные действия чрезвычайной непристойности». Он нахально циркнул сквозь зубы во время Резвой Созерцательности и передернул задним голенопятом, когда Великий Региональный Вездесущий удостоил его плевка.

Подобная наглость обычно наказуема всего лишь парой десятков лет «безоговорочного остракизма». Но Детрингер усугубил вину, совершив «преднамеренное ослушание» на Встрече Поминовения, где во всеуслышание и с подробностями предавался воспоминаниям о своих грязных любовных похождениях.

Его последний антиобщественный поступок не имел себе равных в новейшей истории Ферланга: Детрингер проявил «неприкрытое злобное насилие» по отношению к некоему Уканистеру, обнаружив «явную публичную агрессивность», которой планета не знала со времен первобытной Эпохи Смертельных Игр.

Этой отвратительной выходкой, следствием которой для Уканистера явились не только телесные повреждения, но и тяжкий моральный удар, Детрингер и заработал себе высшую меру наказания — «бессрочное изгнание».

Ферланг — четвертая по счету планета в системе на краю Галактики. Детрингера вывезли в межгалактическую пучину и бросили в крошечном недоснаряженном спортивном кораблике на произвол судьбы. Вместе с ним в ссылку добровольно отправился и его преданный механический слуга Ичор. Жены Детрингера — задорная шаловливая Марук, высокая задумчивая Гвенкифер и неугомонная лопоухая Уу — официально расторгли брак с ним Торжественным Актом Вечного Презрения. Восемь его детей прошли через Обряд Отречения, хотя поговаривали, что Дерани — младшая — потом прошептала: «Что б ты там ни натворил, папка, я все равно тебя люблю».

Детрингеру, разумеется, не дано было этим утешиться. Очень скоро запасы энергии на утлом суденышке, брошенном в безбрежный океан пространства, истощились, и Детрингер, когда пришлось перейти на строгий рацион, изведал голод, холод, жажду и пульсирующую головную боль кислородного голодания. Со всех сторон его окружала убийственная пустота необъятного космоса, нарушаемая лишь безжалостным блеском звезд. Не видя смысла расходовать скудные запасы горючего в межгалактических пучинах, которые способны до дна исчерпать резервуары самых гигантских звездолетов, он выключил двигатели. Следовало беречь топливо для межпланетного маневрирования, если столь маловероятная возможность представится. Время сковало его густым черным желе. Существо слабое, лишившись привычного окружения, наверняка предалось бы отчаянию и потеряло рассудок. Но не в натуре Детрингера было падать духом. Осужденный занимался гимнастикой, погружался в высокоскоростную медитацию, каждый «вечер» устраивал концерты преданному Ичору, который отнюдь не отличался музыкальным слухом, и сотнями других способов, изложенных в «Пособии по выживанию в одиночку», избегал губительных мыслей о неизбежности смерти.

Так шло время, пока в окружающем пространстве все резко не изменилось. Космический штиль уступил место игре электрических разрядов, что грозило новыми бедствиями. Мощный шторм налетел на кораблик и швырнул его в самую бездну. Суденышко спасла собственная беспомощность. Покорно гонимый штормовым фронтом, кораблик уцелел.

Едва ли стоит описывать испытания, выпавшие на долю его пассажиров. Главное — они выжили. Через некоторое время после того, как титанические волны успокоились, Детрингер очнулся и открыл затуманенные глаза. Потом он поглядел в иллюминаторы и снял показания навигационных приборов.

— Ну вот, межгалактические пучины и позади, — сообщил он Ичору. — Нас вынесло к границе планетной системы.

Ичор приподнялся на алюминиевом локте и произнес:

— Тип солнца?

— Тип О, — ответил Детрингер.

— Слава Создателю! — вознес хвалу Ичор и рухнул, истощив заряд своих батарей.

Последнее дуновение космического ветерка затихло прежде, чем суденышко пересекло орбиту внешней планеты — девятнадцатой от молодого жизнедарящего светила. Несмотря на возражения Ичора, считавшего, что энергию надо беречь на крайний случай, Детрингер зарядил робота от корабельных аккумуляторов.

Собственно, крайний случай был налицо. Приборы показывали, что только на пятой от солнца планете Детрингер мог обойтись без специальных средств жизнеобеспечения. Но оставшегося топлива до далекой цели явно не хватало, а в космосе снова царил штиль.

Можно было сидеть тихо в надежде на случай — вдруг их подхватит какое-нибудь течение или даже шторм. Но срок, отпущенный пассажирам корабельными запасами, был так невелик, что не приходилось рассчитывать ни на то, ни на другое. К тому же течения и штормы, если и возникают, далеко не всегда оказываются попутными.

Детрингер выбрал более активный и, возможно, более опасный путь. Рассчитав оптимальный курс и скорость, он решил двигаться вперед до тех пор, пока позволят запасы горючего.

Ценой неимоверных усилий и благодаря виртуозному пилотированию Детрингер, до капли рассчитав расход топлива, изловчился приблизиться к заветной цели на двести миллионов миль. Потом пришлось отключить двигатели. Горючего осталось в обрез, только для приземления.

Суденышко дрейфовало в космосе, все еще двигаясь к пятой планете, но столь медленно, что и тысячи лет не хватило бы добраться до ее атмосферы. Едва ли требовалось особое воображение, чтобы представить кораблик гробом, а себя — его преждевременным обитателем. Но Детрингер гнал прочь подобные мысли и не отступал от принятого им режима: гимнастика, концерты и высокоскоростная медитация.

Ичор был этим несколько озадачен. Ортодокс по складу ума, он тактично указал на неуместность и, следовательно, безрассудность подобного поведения в создавшейся ситуации.

— Ты, конечно, прав, — бодро ответил Детрингер. — Но позволь напомнить тебе, что Надежда, пусть даже неосуществимая, входит в число Восьми Нерациональных Благ и, стало быть (согласно Второму Патриарху), на порядок выше любого из Здравых Предписаний.

Убежденный ссылкой на Патриарха, Ичор скрепя сердце согласился с Детрингером и даже спел в унисон с ним парочку псалмов (сцена столь же комичная для глаза, сколь и невыносимая для слуха).

Запасы энергии неумолимо таяли. Рацион пришлось урезать вдвое, потом вчетверо: агрегаты едва функционировали. Тщетно умолял Ичор своего хозяина влить заряд его батарей в студеные обогреватели корабля. Дрожа от холода, Детрингер упорно отказывался.

Возможно, темперамент влияет на естество. Если бы не натура Детрингера, вряд ли сильное попутное течение появилось бы именно тогда, когда от запасов энергии остались одни воспоминания.

Собственно, приземление оказалось весьма простым для пилота такого мастерства и везения. Словно пушинку, опустил Детрингер корабль на зеленую поверхность планеты. Когда он окончательно выключил двигатели, топлива оставалось ровно на тридцать восемь секунд.

Ичор пал на колени и восславил память Создателя, не забывшего дать им прибежище. Но Детрингер отрезвил его:

— Прежде чем лить слезы умиления, давай лучше оглядимся.

Пятая планета оказалась вполне гостеприимной: здесь было все необходимое для жизни и почти ничего из излишеств. Но изгнанники скоро поняли, что прикованы к планете навеки: лишь высокоразвитая цивилизация могла создать топливо для корабельных двигателей, а воздушная разведка не обнаружила в этом радушном живописном мире даже следа разумных существ.

Простым переключением проводов Ичор подготовил себя к проживанию отведенного ему срока в сем ниспосланном свыше местечке и рекомендовал Детрингеру тоже смириться с неизбежным.

— В конце концов, — резонно заметил он, — даже раздобудь мы топливо, куда нам лететь? Всякая подобная попытка на этом крошечном суденышке равносильна самоубийству.

Детрингера не убедили его рассуждения.

— Лучше бороться и принять смерть, чем, прозябая, сохранить жизнь, — заявил он.

— Хозяин, — почтительно заметил Ичор, — сие ересь.

— Вероятно, — беззаботно согласился Детрингер. — Но так уж я полагаю. А интуиция подсказывает мне — что-нибудь подвернется.

Ичор содрогнулся и втайне вознес молитву во спасение души хозяина. Он все же надеялся, что Детрингер примет Помазание Вечного Одиночества.

Капитан Эдвард Мэйкнис Макмиллан стоял посреди главной рубки исследовательского судна «Дженни Линд» и изучал ленту, которая струилась из координирующего компьютера серии 1100. Было очевидно, что в пределах ошибки корабельных приборов новая планета не таит никаких опасностей.

К этой минуте Макмиллан шел всю жизнь. Блестяще закончив курс естественных наук в Таоском университете, он продолжал заниматься ядерной физикой. Его докторская работа «Некоторые предварительные заметки относительно науки межзвездного маневрирования» была одобрительно встречена коллегами и с успехом издана для широкой публики под названием «Затерянные и найденные в глубоком космосе». Это да еще большая статья в журнале «Природа», озаглавленная «Использование теории отклонения в приемах и методах посадки», сделали единственной его кандидатуру на пост капитана первого американского звездолета.

Это был высокий, крепкого телосложения, красивый мужчина с преждевременной сединой в свои тридцать шесть лет. Как пилот он не знал себе равных — его реакции поражали непогрешимой точностью и уверенностью.

Значительно хуже ему давались отношения с людьми. Макмиллан был отмечен какой-то робостью и чрезвычайной застенчивостью. Принимая всякое решение, он неизменно мучился сомнениями, что, возможно, достойно уважения в философии, но, безусловно, обнаруживает слабость командира.

В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошел полковник Кеттельман.

— На первый взгляд здесь недурно. Как по-вашему? — заметил он.

— Профиль планеты производит благоприятное впечатление, — сухо отозвался Макмиллан.

— Прекрасно, — заключил Кеттельман и тупо уставился на данные, представленные компьютером. — Что-нибудь интересное?

— И немало. Все говорит о наличии уникальной растительности. Кроме того, наши биологические пробы обнаружили некоторые аномалии…

— Я не об этом, — отмахнулся Кеттельман, выказывая презрение, которое порой испытывает прирожденный солдат к бабочкам и цветочкам. — Я имею в виду кое-что поважнее: армию, космический флот…

— Там, внизу, похоже, нет и следа цивилизации, — пожал плечами Макмиллан. — Сомневаюсь, что мы найдем здесь разумную жизнь.

— Кто знает, — с сомнением проговорил Кеттельман.

Это был коренастый, крепкий и непоколебимый в суждениях человек, ветеран многих кампаний. Майором он сражался в джунглях Гондураса в так называемой Фруктовой войне, закончив ее подполковником. Звание полковника ему принес злополучный нью-йоркский мятеж, во время которого он лично повел своих людей на штурм казначейства и удерживал Сорок вторую улицу от прорыва Беспутного батальона.

Бесстрашный, с репутацией отца солдат и безупречным послужным списком, он был на короткой ноге со многими сенаторами и техасскими миллионерами и сумел добиться заветного назначения на пост командующего военными операциями корабля «Дженни Линд». Теперь он с нетерпением ждал той славной минуты, когда боевой отряд из двадцати морских пехотинцев ступит на поверхность планеты. Это событие волновало его чрезвычайно. Плевать на показания приборов! Кеттельман отлично знал, что внизу могло затаиться что угодно, выжидая, чтобы ударить, изувечить и убить, если он не ударит первым.

— Правда, кое-что там есть, — добавил Макмиллан. — Мы обнаружили космический корабль.

— Ага! — удовлетворенно крякнул Кеттельман. — Я так и думал. Вы засекли только один?

— Да, очень маленький, раз в двадцать меньше нашего, явно безоружный.

— Они хотят, чтобы вы именно так и думали, разумеется, — заявил Кеттельман. — Интересно, где остальные?

— Какие остальные?

— Остальные вражеские корабли, войска, ракеты «земля — космос» и все прочее.

— Присутствие одного корабля логически не обусловливает присутствия другого, — заметил капитан Макмиллан.

— Вот как? Послушайте, Эд, меня учили логике джунгли Гондураса, — наставительно сказал Кеттельман. — По тамошним правилам: где нашли одну обезьяну с мачете, там в зарослях притаились еще пятьдесят. И не зевай, а то живо лишишься ушей. Стоит замешкаться в поисках доказательств, и вас прикончат в два счета.

— Здесь несколько иные условия, — не согласился Макмиллан.

— Ну и что?

Макмиллан внутренне вздрогнул и отвернулся. От общения с Кеттельманом он испытывал почти физическую боль. Полковник был сварлив и упрям, легко впадал в ярость и отличался категоричностью суждений, основанных, как правило, на незыблемом фундаменте его поразительного невежества. Капитан знал, что эта антипатия взаимна. Он прекрасно понимал: Кеттельман считает его мягкотелым, годным разве что для научных изысканий.

К счастью, их обязанности были четко определены и разграничены. Но, видно, лишь до сих пор.

Детрингер и Ичор, стоя под сенью деревьев, наблюдали за безупречной посадкой большого космического корабля.

— Что и говорить, пилот — истинный ас, — заметил Детрингер. — Знакомство с ним я почел бы за честь для себя.

— Думаю, вам представится такая возможность, — отозвался Ичор. — То, что они приземлились рядом с нами, имея в распоряжении всю поверхность планеты, вряд ли может оказаться случайностью.

— Они нас, конечно, обнаружили, — согласился Детрингер. — И решили действовать прямо, как поступил бы на их месте и я.

— Ваши рассуждения не лишены здравого смысла, — сказал Ичор. — Но как будете действовать вы на своем месте?

— Прямо, разумеется!

— Исторический момент, — вздохнул Ичор. — Представитель ферлангского народа скоро встретит первых разумных существ. Ирония судьбы — столь великая миссия ниспослана преступнику!

— Эта великая миссия, как ты выражаешься, была навязана мне силой. Уверяю тебя, я ее не домогался. Да, между прочим, думаю, лучше не упоминать о моих маленьких разногласиях с властями Ферланга.

— Вы хотите солгать?

— Зачем так резко! — поморщился Детрингер. — Считай, что это — желание спасти соотечественников от стыда за своего эмиссара.

— Что ж, пожалуй.

Детрингер пристально посмотрел на своего механического слугу.

— Мне кажется, Ичор, ты не совсем одобряешь мои действия?

— Вы правы, сэр. Но, пожалуйста, поймите меня: я предан вам безоглядно и в любую минуту не колеблясь пожертвую своей жизнью ради вашего благополучия. Я буду служить вам до самой смерти — и дальше, если это возможно. Но преданность конкретному лицу не может поколебать моих религиозных, социальных и этических убеждений. Я люблю вас, сэр, но не могу одобрить ваше поведение.

— Считай, что я предупрежден, — сказал Детрингер. — А теперь давай обратим внимание на наших незнакомцев. Люк открывается. Они выходят.

— Выходят солдаты, — уточнил Ичор.

Вновь прибывшие оказались двуногими и, как и сам Детрингер, имели по две верхние конечности, по одной голове, одному рту, одному носу, у них не было ни антенн, ни хвостов. Судя по снаряжению, они определенно являлись солдатами. Каждый был тяжело нагружен множеством предметов, в которых угадывались огнестрельное оружие, газовые и разрывные гранаты, лучеметы, ракеты малого радиуса действия с атомными боеголовками и много чего еще. Тела их защищали бронекостюмы, а головы — прозрачные шлемы. Отряд состоял из двадцати человек и, очевидно, командира, который на первый взгляд казался безоружным. Он держал в руке только гибкую палочку — вероятно, символ власти, — которой постукивал себя по левой нижней конечности, и неторопливо шествовал во главе солдат.

Солдаты цепью продвигались вперед, перебегая от дерева к дереву. Весь их вид свидетельствовал о крайней подозрительности и готовности к самым решительным действиям. Офицер не снисходил до осторожности, шел прямо вперед, демонстрируя либо беспечность, либо напускную храбрость, либо просто глупость.

— Хватит сидеть в кустах, — решил Детрингер. — Пора выйти и встретить их с достоинством, приличествующим эмиссару ферлангского народа.

Детрингер тут же выступил вперед и в сопровождении Ичора двинулся навстречу солдатам. В эту минуту он был великолепен.

На борту «Дженни Линд» каждый знал о существовании чужого космического корабля. Так что присутствие на этом корабле инопланетного обитателя, который сейчас браво шел на гвардейцев Кеттельмана, не должно было вызвать потрясения.

Но вызвало. Оказалось, гвардейцы не готовы встретить настоящего, живехонького инопланетянина. Событие грозило самыми непредсказуемыми последствиями. А отсюда — каковы должны быть самые первые слова? Как бы в этот исторический момент не ударить в грязь лицом. Сколько ни старайся, неминуемо придумаешь что-то вроде: «Доктор Ливингстон, полагаю?» Над вашими словами, банальными они кажутся или выспренними, люди будут смеяться веками. Что и говорить, такая встреча грозила величайшим позором.

И капитан Макмиллан, и полковник Кеттельман лихорадочно искали достойное начало и неизменно отвергали каждый новый вариант, втайне надеясь, что в переводящем компьютере С-31 полетит транзистор. Каждый морской пехотинец молил Бога, чтобы инопланетянин заговорил не с ним. Даже корабельный кок потерял голову — не дай Бог инопланетянин в первую очередь поинтересуется, что они едят.

Но до Кеттельмана им всем было далеко. «Черта с два, уж я-то с ним первым не заговорю!» — однозначно решил он. Полковник замедлил шаг, рассчитывая, что солдаты выдвинутся вперед. Но его люди остановились, не решаясь обогнать командира. Капитан Макмиллан, шедший за морскими пехотинцами, тоже остановился, проклиная себя за то, что выступает в полной парадной форме при всех регалиях. Он не сомневался, что выглядит самым представительным и инопланетянин непременно подойдет прямо к нему.

Земляне застыли на месте. Инопланетянин приближался. Замешательство в рядах землян перешло в панику. Морские пехотинцы явно собрались уносить ноги. Это не укрылось от внимания Кеттельмана. Полковник оцепенел от мысли, что сейчас они обесчестят его и его вооруженные силы.

Тут он вспомнил о газетчиках. Конечно же, газетчики! Пускай кашу расхлебывают газетчики: им за это платят.

— Взвод, стой! — скомандовал полковник.

Инопланетянин тоже остановился, пытаясь понять, что происходит.

— Капитан, — обратился Кеттельман к Макмиллану, — предлагаю для этого исторического момента спустить… я имею в виду — выпустить газетчиков.

— Прекрасная идея, — согласился Макмиллан и распорядился вывести из анабиоза и прислать сюда представителей печати.

Затем все стали ждать.

Представители печати хранились в особом помещении. Табличка на двери гласила: «Анабиоз — посторонним вход воспрещен». Ниже от руки было добавлено: «Поднимать только в случае сенсации».

Внутри помещения в индивидуальных капсулах находились пять журналистов и журналистка. Они единодушно решили, что небогатые событиями годы, которые потребуются «Дженни Линд», чтобы куда-нибудь прилететь, явятся пустой тратой субъективного времени, и погрузились в анабиоз, пока не случится что-либо, заслуживающее их внимания. Меру сенсационности доверили определить капитану Макмиллану, который в студенческие годы сотрудничал в газете «Солнце Феникса».

Рамон Дельгадо, инженер-шотландец с весьма необычной биографией, получил приказ разбудить корреспондентов. Пятнадцать минут спустя еще не совсем пришедшие в себя журналисты уже рвались узнать, что происходит.

— Мы совершили посадку на планете земного типа, — объявил Дельгадо, — но без всяких следов цивилизации и разумной жизни.

— А разбудили нас для чего? — возмутился Квебрада из Северо-Восточного агентства новостей.

— Дело в том, — продолжал Дельгадо, — что здесь находится космический корабль и на нем, естественно, разумный инопланетянин.

— Тогда другое дело, — сказала Милисент Лопец, сотрудница издания «Женская одежда». — Вы не обратили внимания, как он одет?

— Установлено ли, насколько он разумен? — спросил Матеас Упман из «Нью-Йорк таймс».

— Каковы были его первые слова? — поинтересовался Анжел Потемкин из «Эн-Би-Си-Си-Би-Эс-Эй-Би-Си».

— Он ничего не говорил, — ответил инженер Дельгадо. — Его пока ни о чем не спрашивали.

— Вы хотите сказать, — изумился Е. К. Кветцатла из Западного агентства новостей, — что первый в истории человечества инопланетянин стоит столбом и никто не берет у него интервью?!

И газетчики, прихватив камеры и магнитофоны, ринулись к выходу. Проморгавшись на ярком солнце, трое журналистов схватили переводящий компьютер С-31, а потом снова бросились вперед, растолкали морских пехотинцев и в мгновение ока окружили инопланетянина.

Упман включил С-31 и протянул второй микрофон инопланетянину, который после некоторого колебания взял его.

— Проверка. Раз, два, три. Вы поняли, что я сказал?

— Вы сказали: «Проверка. Раз, два, три», — произнес Детрингер.

Все облегченно вздохнули: первые слова были наконец сказаны, и Упман во всех учебниках истории будет выглядеть настоящим идиотом. Упмана, однако, нисколько не беспокоило, как он будет выглядеть, — лишь бы его имя вообще вошло в учебники. Он продолжал интервью. К нему присоединились остальные.

Детрингеру пришлось рассказать, что он ест, как долго и как часто спит, в чем его частная жизнь отклоняется от ферлангской нормы, каковы его первые впечатления о землянах. Дальше посыпались вопросы о философских воззрениях, количестве жен, как он с ними уживается, и вообще о том, каково быть инопланетянином. Ему пришлось назвать свою профессию, хобби, поговорить о склонности к садоводству, перечислить свои развлечения. Его вынудили рассказать, был ли он когда-нибудь пьян и как именно, признаться во внебрачных связях, описать любимый вид спорта, изложить свои взгляды на межзвездную дружбу, на преимущества и недостатки хвостатости и на многое-многое другое.

Капитан Макмиллан уже раскаивался, что пренебрег своими обязанностями. Он вышел вперед, чем спас инопланетянина от бесконечного потока вопросов.

Полковник Кеттельман тоже двинулся за ним — ведь именно он, в конце концов, отвечает за безопасность экспедиции, и его долг — узнать истинные намерения чужеземца.

Произошла небольшая стычка — выяснение отношений. В результате было решено, что Макмиллан как символический представитель народов Земли первым проведет беседу с инопланетянином. Однако эта церемониальная встреча явится чистой формальностью. Потом с Детрингером станет разговаривать Кеттельман, и по результатам беседы будут предприняты дальнейшие шаги.

Таким образом, все противоречия были улажены, и Детрингер уединился с Макмилланом. Пехотинцы возвратились на корабль, составили оружие и вновь принялись чистить ботинки.

Ичор остался на месте. В него вцепился представитель Среднезападного агентства новостей. Этот представитель, Мельхиор Каррера, сотрудничал еще и в таких изданиях, как «Общедоступная механика», «Плейбой», «Роллинг Стоун» и «Лучшие труды по автоматизации». Интервью получилось весьма занимательным.

Беседа Детрингера с капитаном Макмилланом прошла блестяще. Оба тактичные, терпимые, стремящиеся понять точку зрения собеседника, они во многом сошлись во взглядах и почувствовали друг к другу определенную симпатию. Капитан Макмиллан не без удивления отметил, что инопланетянин Детрингер ближе ему, чем полковник Кеттельман.

Последовавший затем разговор с Кеттельманом прошел совсем в ином ключе. После обмена любезностями полковник приступил прямо к делу.

— Чем вы тут занимаетесь? — без обиняков спросил он.

Детрингер готов был объяснить свое положение.

— Мой корабль — часть передовых разведывательных сил космического флота Ферланга. Шторм сбил меня с курса, и, когда кончилось топливо, мне пришлось совершить вынужденную посадку.

— Итак, вы беспомощны.

— В высшей степени. Хотя, разумеется, временно. Как только будет подготовлено необходимое оборудование и персонал, за мной пошлют спасательный корабль. Но на это потребуется время. Так что буду вам крайне признателен, если вы найдете возможным выделить мне немного топлива.

— Гм-м-м… — Полковник Кеттельман нахмурился.

— Прошу прощения?

— «Гм-м-м», — сказал переводящий компьютер С-31, — это вежливый звук, обозначающий короткий период молчаливого раздумья.

— Чушь собачья! — рявкнул Кеттельман. — «Гм-м-м» вовсе ничего не значит. Так, говорите, вам нужно топливо?

— Да, полковник, — подтвердил Детрингер. — Судя по внешним признакам, наши двигатели, как мне кажется, весьма схожи.

— Система двигателей на «Дженни Линд»… — начал С-31.

— Минутку, это секретные сведения! — возмущенно оборвал Кеттельман.

— Отнюдь нет, — возразил компьютер. — Последние двадцать лет эта система используется на Земле повсеместно, а в прошлом году ее рассекретили официально.

— Гм-м-м… — протянул полковник и с видом страдальца стал слушать подробности об устройстве корабельных двигателей.

— Так я и думал, — кивнул Детрингер. — Мне даже ничего не придется изменять. Ваше топливо можно использовать в том виде, как оно есть. Конечно, если вы сможете поделиться им.

— О, тут как раз нет никаких затруднений, — сказал Кеттельман. — У нас его полно. Но, на мой взгляд, нам сперва следует кое-что обговорить.

— Что именно? — поинтересовался Детрингер.

— Послужит ли это нашей безопасности.

— Не вижу связи.

— Это вполне очевидно. На Ферланге, судя по всему, технически высокоразвитая цивилизация. А являясь таковой, она представляет для нас потенциальную угрозу.

— Мой дорогой полковник, наши планеты находятся в разных галактиках!

— Ну и что? Мы, американцы, всегда старались воевать как можно дальше от дома. Может быть, и у вас на Ферланге так заведено.

Детрингер не потерял самообладания.

— Мы — мирный народ и глубоко заинтересованы в межпланетной дружбе и сотрудничестве.

— Это слова, — вздохнул Кеттельман. — А где гарантии?

— Полковник, — возмутился Детрингер, — вы случайно слегка не… — он запнулся в поисках подходящего слова, — …тронулись?

— Он желает знать, — услужливо разъяснил С-31, — не склонны ли вы к паранойе.

Кеттельман рассвирепел. Ничто не могло разозлить его больше, чем намеки на психическую неполноценность. Ему начинало казаться, что его травят.

— Вы меня не дразните, — зловеще предупредил он. — Ну а почему бы мне в интересах земной безопасности не приказать уничтожить вас вместе с вашим кораблем? Когда прилетят ваши соплеменники, нас уже след простынет, и они ни шиша не узнают.

— Подобные действия не лишены были бы смысла, — сказал Детрингер, — не поддерживай я постоянную радиосвязь. Как только я увидел ваш корабль, сразу же связался с базовым командованием. Я сообщил им все, что мог, включая предположение о типе вашего солнца, основанное на вашем физическом строении, и вероятное месторасположение вашей родины по результатам анализа ионного хвоста.

— Ишь, умник, — с досадой произнес Кеттельман.

— Я проинформировал командование и о том, что запрошу из ваших явно обильных запасов немного топлива. Полагаю, отказ в моей просьбе будет рассматриваться как крайне недружелюбный акт.

— Я об этом не подумал, — признался Кеттельман. — Гм-м-м… У меня есть приказ не провоцировать межзвездных инцидентов.

— Вот видите! — многозначительно сказал Детрингер.

Наступило долгое, напряженное молчание. Кеттельману претила сама мысль о помощи существу, которое вполне могло оказаться врагом. Однако, по-видимому, иного пути не было.

— Ну ладно, — решил он наконец. — Завтра я пришлю топливо.

Детрингер выразил благодарность, а затем пустился рассказывать о неисчислимой боевой технике Космических вооруженных сил Ферланга. Он в немалой мере преувеличивал. Если не сказать, что в его описаниях не было и слова правды.

Ранним утром возле корабля Детрингера появился землянин с канистрой горючего. Детрингер предложил ее где-нибудь поставить, но землянин, ссылаясь на приказ полковника, настоял на том, чтобы войти в крошечную рубку суденышка и лично опорожнить канистру в топливный бак.

— Что ж, начало положено, — сказал Детрингер Ичору. — Надо еще шестьдесят таких канистр.

— Но почему они посылают по одной канистре? — поинтересовался Ичор. — Уж очень нерационально.

— Это смотря с чьей точки зрения.

— Что вы имеете в виду?

— Надеюсь, ничего неприятного. Впрочем, поживем — увидим.

Шли часы. Наступил вечер, но никто больше не приходил. Детрингер отправился к земному кораблю и, отмахнувшись от репортеров, потребовал встречи с Кеттельманом.

Ординарец провел его в каюту полковника. Стены этого скромно обставленного помещения украшали предметы, видимо призванные запечатлеть особо памятные моменты из жизни владельца: два ряда медалей поблескивали на черном бархате в солидном золотом обрамлении, доберман-пинчер скалил клыки с фотографии, особенно поражала сморщенная высохшая человеческая голова, трофей осады Тегусигальпы. Сам полковник в шортах цвета хаки занимался гимнастикой, сжимая пальцами рук и ног резиновые мячики.

— Да, Детрингер, чем могу быть полезен?

— Я пришел узнать, почему вы не присылаете мне топливо.

— Вот как? — Кеттельман выпустил мячики и уселся в кожаное кресло. — Я отвечу вам вопросом на вопрос. Детрингер, как вы ухитряетесь держать радиосвязь без аппаратуры?

— Кто сказал, что у меня нет радиоаппаратуры? — возмутился Детрингер.

— Первую канистру вам принес инженер Дельгадо. Ему было приказано осмотреть ваше оборудование. Он доложил, что на вашем корабле нет никаких признаков радиоаппаратуры. Инженер Дельгадо — специалист в этой области.

— Достижения миниатюризации… — начал Детрингер.

— Да-да. Но у вас вовсе ничего нет. Могу еще добавить, что, приближаясь к планете, мы вели радиоперехват на всех возможных частотах и никаких передач не обнаружили.

— Я все могу объяснить, — сказал Детрингер.

— Сделайте одолжение.

— Это достаточно просто. Я вас обманывал.

— Очевидно. Но это ничего не объясняет.

— Дайте мне закончить. Видите ли, мы, ферлангцы, не менее вас заботимся о собственной безопасности. Пока мы почти ничего не знаем о вас, здравый смысл диктует нам по возможности меньше информации сообщать и о себе. Если вы легковерны и простодушны и примете за чистую монету то, что мы полагаемся на столь примитивную систему связи, как радио, это даст нам преимущество при встрече с вами при неблагоприятных обстоятельствах.

— Так как же вы сообщаетесь?

Детрингер явно колебался с ответом.

— Думаю, большой беды не будет… — наконец сказал он. — Рано или поздно вы все равно узнаете, что мой народ обладает телепатическими способностями.

— Телепатическими? Вы утверждаете, что можете передавать и принимать мысли?

— Совершенно верно, — кивнул Детрингер.

Кеттельман пристально посмотрел на него.

— Хорошо, тогда что я сейчас думаю?

— Вы думаете, что я лжец, — сказал Детрингер.

— Так точно, — подтвердил Кеттельман.

— Но это слишком очевидно, и мне вовсе не пришлось читать ваши мысли. Видите ли, мы, ферлангцы, проявляем телепатические способности только среди себе подобных.

— Знаете что? — после короткого молчания произнес полковник. — Я по-прежнему думаю, что вы искусный обманщик.

— Разумеется, — согласился Детрингер. — Вопрос лишь в том, насколько вы в этом уверены.

— Чертовски уверен, — мрачно заявил Кеттельман.

— Достаточно ли этого? Для требований вашей безопасности, я имею в виду. Взгляните — если я говорю правду, то причины, побудившие вас вчера оказать мне помощь, равно значимы и сегодня. Вы согласны?

Полковник неохотно кивнул.

— В то же время от вашей помощи не будет вреда, даже если я лгу. Вы просто выручите попавшее в беду существо, сделав тем самым и меня, и моих соотечественников своими должниками. Вполне многообещающее начало для дружбы. А если учесть, что оба наши народа рвутся в космос, скорая встреча неминуема.

— Положим, — проговорил Кеттельман. — Но я могу бросить вас здесь, отсрочив тем самым официальный контакт, пока мы не будем лучше подготовлены.

— В ваших силах попытаться отсрочить контакт, — заметил Детрингер, — но он может произойти в любую минуту. Сейчас вам предоставляется счастливая возможность начать его удачно. Другого такого случая может не подвернуться.

— Гм-м-м, — хмыкнул Кеттельман.

— У вас есть самые веские основания помочь мне, даже если я вру. Но ведь не исключено, что я говорю правду. В последнем случае ваш отказ выглядит крайне недружелюбно.

Полковник раздраженно мерил шагами узкую каюту. Потом он бешено сверкнул глазами и рявкнул:

— Вы чересчур ловко спорите!

— Просто мне повезло, — произнес Детрингер. — Логика на моей стороне.

— Он прав насчет логики, — вставил переводящий компьютер С-31.

— Молчать!

— Я считал своим долгом указать на данный факт, — не унимался С-31.

Полковник остановился и потер лоб.

— Детрингер, уйдите, — устало проговорил он, — я пришлю топливо.

— И не пожалеете! — заверил Детрингер.

— Я уже жалею, — отозвался Кеттельман. — Пожалуйста, уйдите.

Детрингер поспешил на корабль и поделился с Ичором добрыми вестями. Робот удивился:

— Я думал, он не согласится.

— Он тоже так думал, — сказал Детрингер. — Но я сумел его убедить.

И он передал Ичору свой разговор с полковником.

— Значит, вы солгали, — печально произнес Ичор.

— Да. Но Кеттельман знает, что я лгал.

— Тогда почему же он помогает?

— Из опасения, что я все-таки говорю правду.

— Но ведь ложь — преступление.

— Не больше, чем бросить нас здесь. Однако мне надо поработать. Сходил бы ты на поиски съестного!

Слуга молча повиновался, а Детрингер взялся за звездный атлас в надежде найти место, куда лететь, — если, конечно, ему вообще удастся улететь.

…Наступило утро, солнечное и радостное. Ичор пошел на корабль землян играть в шахматы со своим новым приятелем — роботом-посудомойщиком. Детрингер ждал топлива.

Его не особенно удивило, что топлива все не присылали, хотя и прошел полдень, но и хорошего в этом было мало. Он прождал еще два часа, а затем отправился на «Дженни Линд».

Его приход, казалось, не явился неожиданностью — Детрингеру сразу же предложили пройти в офицерскую. Полковник Кеттельман расположился в глубоком кресле, по обе стороны которого замерли вооруженные солдаты. Строгое лицо выражало злорадство. Тут же с непроницаемым видом сидел капитан Макмиллан.

— Ну, Детрингер, — начал полковник, — что сейчас вы хотите?

— Я пришел просить обещанное мне топливо, — сказал ферлангец. — Но вижу, вы не собираетесь сдержать свое слово.

— Напротив, — возразил полковник. — Я самым серьезным образом собирался помочь представителю вооруженных сил Ферланга. Но передо мной вовсе не он.

— А кто же? — спросил Детрингер.

Кеттельман подавил саркастическую усмешку.

— Преступник, осужденный верховным судом собственного народа. Передо мной уголовный элемент, чьи вопиющие правонарушения не имеют равных в анналах ферлангской юриспруденции. Существо, которое своим чудовищным поведением заслужило высшую меру наказания — бессрочное изгнание в бездны космоса. Или вы смеете это отрицать?

— В настоящий момент я ничего не отрицаю и не подтверждаю, — сказал Детрингер. — Прежде всего я хотел бы осведомиться об источнике вашей поразительной информации.

Полковник Кеттельман кивнул одному из солдат. Тот открыл дверь и ввел Ичора и робота-посудомойщика.

— О хозяин! — воскликнул механический слуга. — Я поведал полковнику Кеттельману об истинных обстоятельствах, которые привели к нашей ссылке. И тем самым приговорил вас! Я молю о привилегии немедленного самоуничтожения в качестве частичной расплаты за свое вероломство.

Детрингер молчал, лихорадочно соображая.

Капитан Макмиллан подался вперед и спросил:

— Ичор, почему ты предал своего хозяина?

— У меня не было выбора, капитан! — вскричал несчастный. — Ферлангские власти, прежде чем позволить мне сопровождать его, приказали наложить на контуры моего мозга определенные приказы и закрепили их хитроумными схемами.

— Каковы же эти приказы?

— Они отвели мне роль тайного надзирателя. Мне приказано принять необходимые меры, если Детрингер каким-то чудом сумеет избежать кары.

— Вчера он мне обо всем рассказал, капитан, — не выдержал робот-посудомойщик. — Я умолял его воспротивиться этим приказам. Уж очень все это неприглядно, сэр, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— И в самом деле, я сопротивлялся, сколько мог, — продолжал Ичор. — Но чем реальнее становились шансы моего хозяина на спасение, тем сильнее проявлялись приказы, требующие его предотвращения. Меня могло остановить лишь удаление соответствующих цепей.

— Я предложил ему такую операцию, — вставил робот-посудомойщик, — хотя в качестве инструмента в моем распоряжении были только ложки, ножи и вилки.

— Я бы с радостью согласился, — сказал Ичор. — Более того, я уничтожил бы себя, лишь бы не произносить слов, поневоле рвущихся из предательских динамиков. Но и это оказалось предусмотренным — на самоуничтожение тоже наложили строжайший запрет, как и на мое согласие на вмешательство в схемы, пока не выполнены государственные приказы. И все же я сопротивлялся, пока не иссякли силы, тогда мне пришлось явиться к полковнику Кеттельману.

— Вот и вся грязная история, — обратился Кеттельман к капитану.

— Не совсем, — тихо произнес капитан Макмиллан. — Каковы ваши преступления, Детрингер?

Детрингер перечислил их бесстрастным голосом — свои действия чрезвычайной непристойности, свой проступок преднамеренного ослушания и, наконец, проявление злобного насилия. Ичор кивал с несчастным видом.

— По-моему, мы слышали достаточно, — резюмировал Кеттельман. — Сейчас я вынесу приговор.

— Одну минуту, полковник. — Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру. — Состоите ли вы в настоящее время или были когда-нибудь на службе в вооруженных силах Ферланга?

— Нет, — ответил Детрингер, и Ичор подтвердил его ответ.

— В таком случае находящееся здесь существо является гражданским лицом, — сказал Макмиллан, — и подлежит суду гражданских властей.

— Не уверен, — произнес полковник.

— Положение абсолютно ясное, — настаивал капитан Макмиллан. — Наши народы не находятся в состоянии войны. Он должен предстать перед гражданским судом.

— И все же, насколько я понимаю, этим делом следует заняться мне, — сказал полковник. — Я лучше разбираюсь в подобных вещах, чем вы, сэр, — при всем к вам уважении.

— Судить буду я, — отчеканил капитан Макмиллан. — Если, конечно, вы не решите силой захватить командование кораблем.

Кеттельман покачал головой:

— Я не собираюсь портить свое личное дело.

Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру.

— Сэр, вы должны понять, что я не вправе следовать личным симпатиям. Ваше государство вынесло приговор, и с моей стороны было бы неблагоразумно, дерзко и аполитично отменять его.

— Чертовски верно, — сказал Кеттельман.

— Поэтому я подтверждаю осуждение на вечное изгнание. Но я прослежу за его исполнением более строго, чем это было сделано ранее.

Полковник широко ухмыльнулся. Ичор в отчаянии всхлипнул. Робот-посудомойщик пробормотал: «Бедолага!» Детрингер стоял спокойно, твердо глядя на капитана.

— Решением сего суда обвиняемый обязан продолжить ссылку. Более того, суд определяет, что пребывание обвиняемого на этой приятной планете противоречит духу приговора ферлангских властей, смягчает наказание. Следовательно, Детрингер, вы должны немедленно покинуть сие убежище и вернуться в необъятные просторы космоса.

— Так ему и надо, — сказал Кеттельман. — Знаете, капитан, я не думал, что вы окажетесь на это способны.

— Я рад, что вы одобряете мое решение. Поручаю вам проследить за исполнением приговора.

— С удовольствием.

— По моим расчетам, — продолжал Макмиллан, — если использовать всех ваших людей, баки корабля подсудимого можно заполнить приблизительно за два часа. После чего он должен сразу же покинуть планету.

— Он у меня улетит еще до наступления ночи, — пообещал полковник. Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. — Эй! Топливо для баков? Так ведь именно этого Детрингер и хотел с самого начала!

— Суд не интересует, чего хочет или не хочет подсудимый, — констатировал Макмиллан. — Его желания не влияют на решение суда.

— Но, черт подери, неужели вы не видите, что тем самым мы его отпускаем?! — воскликнул Кеттельман.

— Мы его заставляем, — подчеркнул Макмиллан. — Это совершенно другое.

— Посмотрим, что скажут на Земле, — зловеще проговорил Кеттельман.

Детрингер покорно кивнул и, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, покинул земной корабль.

…С наступлением ночи Детрингер взлетел. Его сопровождал преданный Ичор — теперь более верный, чем когда-либо, так как он выполнил правительственные указания. Вскоре они были уже в глубинах космоса.

— Хозяин, куда мы направляемся? — спросил Ичор.

— К какому-нибудь новому чудесному миру, — ответил Детрингер.

— А может, навстречу гибели?

— Возможно, — сказал Детрингер. — Но с полными баками я отказываюсь думать об этом.

Некоторое время оба молчали. Затем Ичор заметил:

— Надеюсь, у капитана Макмиллана не будет из-за нас неприятностей.

— По-моему, он вполне может постоять на себя, — отозвался Детрингер.

…Там, на Земле, решение капитана Макмиллана послужило причиной большого переполоха и долгой полемики. Однако, прежде чем официальные органы пришли к единому мнению, состоялся второй контакт между Ферлангом и Землей. Неизбежно всплывшее дело Детрингера было признано чересчур запутанным и сложным. Вопрос передали на рассмотрение смешанной комиссии экспертов обеих цивилизаций.

Над делом бились пятьсот шесть ферлангских и земных юристов. Еще многие годы они находили все новые и новые доводы «за» и «против», хотя Детрингер к тому времени достиг безопасного убежища и занял уважаемое положение среди народа планеты Ойменк.

Ордер на убийство

Том Рыбак никак не предполагал, что его ждет карьера преступника. Было утро. Большое красное солнце только что поднялось над горизонтом вместе с плетущимся за ним маленьким желтым спутником, который едва поспевал за солнцем. Крохотная, аккуратная деревушка — диковинная белая точка на зеленом пространстве планеты — поблескивала в летних лучах двух солнц.

Том только что проснулся у себя в домике. Он был высокий молодой мужчина с дубленой на солнце кожей; от отца он унаследовал продолговатый разрез глаз, а от матери — простодушное нежелание обременять себя работой. Том не спешил: до осенних дождей не рыбачат, а значит, и настоящей работы для рыбака нет. До осени он намерен был немного поваландаться и починить рыболовную снасть.

— Да говорят же тебе: крыша должна быть красная! — донесся до него с улицы голос Билли Маляра.

— У церквей никогда не бывает красных крыш! — кричал в ответ Эд Ткач.

Том нахмурился. Он совсем было позабыл о переменах, которые произошли в деревне за последние две недели, поскольку лично его они никак не касались. Он надел штаны и неторопливо зашагал на деревенскую площадь. Там ему сразу бросился в глаза большой новый плакат, гласивший:

ЧУЖДЫМ ЭЛЕМЕНТАМ ДОСТУП В ПРЕДЕЛЫ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕН!

Никаких чуждых элементов на всем пространстве планеты Новый Дилавер не существовало. На ней росли леса и стояла только эта одна-единственная деревушка. Плакат имел чисто риторическое значение, выражая определенную политическую тенденцию.

На площади помещались церковь, тюрьма и почта. Все три здания в результате бешеной деятельности были воздвигнуты за последние две сумасшедшие недели и поставлены аккуратно в ряд, фасадами на площадь. Никто не знал, что с ними делать: деревня уже свыше двух столетий недурно обходилась и без них. Но теперь, само собой разумеется, их необходимо было построить.

Эд Ткач стоял перед только что воздвигнутой церковью и, прищурившись, глядел вверх. Билли Маляр с опасностью для жизни балансировал на крутом скате церковной крыши. Его рыжеватые усы возмущенно топорщились. Внизу собралась небольшая толпа.

— Да пошел ты к черту! — сердился Билли Маляр. — Говорят тебе, я как раз на прошлой неделе все это прочел. Белая крыша — пожалуйста. Красная крыша — ни в коем случае.

— Нет, ты что-то путаешь, — сказал Ткач. — Как ты считаешь, Том?

Том пожал плечами; у него не было своего мнения на этот счет. И тут откуда ни возьмись, весь в поту, появился мэр. Полы незаправленной рубахи свободно колыхались вокруг его большого живота.

— Слезай! — крикнул он Билли. — Я все нашел в книжке. Там сказано: маленькое красное школьное здание, а не церковное здание.

У Билли был очень рассерженный вид. Он вообще был человек раздражительный. Все Маляры народ раздражительный. Но с тех пор как мэр на прошлой неделе назначил Билли Маляра начальником полиции, у Билли окончательно испортился характер.

— Но у нас же ничего такого нет. Нет этого самого — маленького школьного здания, — продолжал упорствовать Билли, уже наполовину спустившись с лестницы.

— А вот мы его сейчас и построим, — сказал мэр. — И придется поторопиться.

Он глянул на небо. Невольно все тоже поглядели вверх. Но там пока еще ничего не было видно.

— А где же эти ребята, где Плотники? — спросил мэр. — Сид, Сэм, Марв — куда вы подевались?

Из толпы высунулась голова Сида Плотника. Он все еще ходил на костылях, с тех пор как в прошлом месяце свалился с дерева, когда доставал яйца из птичьих гнезд. Все Плотники были не мастера лазать по деревьям.

— Остальные ребята сидят у Эда Пиво, — сказал Сид.

— Конечно, где же им еще быть! — прозвучал в толпе возглас Мэри Паромщицы.

— Ладно, позови их, — сказал мэр. — Нужно построить маленькое школьное здание, да побыстрей. Скажи им, чтобы строили рядом с тюрьмой. — Он повернулся к Билли Маляру, который уже спустился на землю. — А ты, Билли, покрасишь школьное здание хорошей, яркой красной краской. И снаружи и изнутри. Это очень важно.

— А когда я получу свою полицейскую бляху? — спросил Билли. — Я читал, что все начальники полиции носят бляхи.

— Сделай ее себе сам, — сказал мэр. Он вытер лицо подолом рубахи. — Ну и жарища! Что бы этому инспектору прибыть зимой… Том! Том Рыбак! У меня есть очень важное поручение для тебя. Пойдем, я тебе сейчас все растолкую.

Мэр обнял Тома за плечи, они пересекли пустынную рыночную площадь и по единственной мощеной улице направились к дому мэра. В былые времена дорожным покрытием служила здесь хорошо слежавшаяся грязь. Но былые времена кончились две недели назад, и теперь улица была вымощена битым камнем. Ходить по ней босиком стало так неудобно, что жители деревни предпочитали лазать друг к другу через забор. Мэр, однако, ходил по улице — для него это было делом чести.

— Послушайте, мэр, ведь я сейчас отдыхаю…

— Какой теперь может быть отдых? — сказал мэр. — Только не сейчас. Он ведь может появиться в любой день.

Мэр пропустил Тома вперед, они вошли в дом, и мэр плюхнулся в большое кресло, придвинутое почти вплотную к межпланетному радио.

— Том, — без проволочки приступил к делу мэр, — как ты насчет того, чтобы стать преступником?

— Не знаю, — сказал Том. — А что такое преступник?

Беспокойно поерзав в кресле и положив руку — для пущего авторитета — на радиоприемник, мэр сказал:

— Это, понимаешь ли, вот что… — и принялся разъяснять.

Том слушал, слушал, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. А во всем виновато межпланетное радио, решил он. Жаль, что оно и в самом деле не сломалось.

Никто не верил, что оно когда-нибудь может заговорить. Один мэр сменял другого, одно поколение сменялось другим, а межпланетное радио стояло и покрывалось пылью в конторе — последнее безмолвное звено, связующее их планету с матерью-Землей. Двести лет назад Земля разговаривала с Новым Дилавером, и с Фордом IV, и с альфой Центавра, и с Новой Испанией, и с прочими колониями, входившими в Содружество демократий Земли. А потом все сообщения прекратились.

На Земле, по-видимому, шла война. Новый Дилавер с его единственной деревушкой был слишком мал и слишком далек, чтобы принимать участие в войне. Дилаверцы ждали известий, но никаких известий не поступало. А потом в деревне начался мор и унес в могилу три четверти населения.

Мало-помалу деревня оправилась. Жители приспособились, зажили своим особым укладом, который постепенно стал для них привычным. Они позабыли про Землю.

Прошло двести лет.

И вот две недели назад древнее радио закашляло и возродилось к жизни. Час за часом оно урчало и плевалось атмосферными помехами, а вся деревня столпилась на улице возле дома мэра.

Наконец стали различимы слова:

— …ты слышишь меня? Новый Дилавер! Ты меня слышишь?

— Да, да, мы тебя слышим, — сказал мэр.

— Колония все еще существует?

— А то как же! — горделиво ответил мэр.

Голос стал строг и официален:

— В течение некоторого времени из-за неустойчивости внутреннего положения мы не поддерживали контакта с нашими внеземными колониями. Но теперь с этим покончено, осталось навести кое-где порядок. Вы, Новый Дилавер, по-прежнему являетесь колонией Империи Земли и, следовательно, должны подчиняться ее законам. Вы подтверждаете этот статус?

Мэр смутился. Во всех книгах Земля упоминалась как Содружество демократий. Но, в конце концов, за два столетия название могло перемениться.

— Мы по-прежнему верны Земле, — с достоинством отвечал мэр.

— Отлично. Это освобождает нас от необходимости посылать экспедиционный корпус. С ближайшей планеты к вам будет направлен инспектор-резидент, чтобы проверить, действительно ли вы придерживаетесь обычаев, установлений и традиций, принятых на Земле.

— Как вы сказали? — обеспокоенно спросил мэр.

Строгий голос взял октавой выше:

— Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что во Вселенной есть место только для одного разумного существа — для Человека! Все остальное должно быть уничтожено раз и навсегда! Мы не потерпим проникновения к нам каких бы то ни было чуждых элементов. Надеюсь, вы меня понимаете, Генерал?

— Я не генерал. Я мэр.

— Вы возглавляете, не так ли?

— Да, но…

— В таком случае вы — Генерал. Разрешите мне продолжать. В нашей Галактике не может быть места чуждым элементам. Это исключено! Совершенно так же в ней не может быть места какой бы то ни было человеческой культуре, хоть чем-либо отличающейся от нашей и, следовательно, нам чуждой. Невозможно управлять Империей, если каждый будет делать, что ему заблагорассудится. Порядок должен быть установлен любой ценой.

Мэр судорожно глотнул воздух и впился глазами в радио.

— Помните, что вы управляете колонией Земли, Генерал, и не должны допускать никаких отклонений от нормы; никакого радикализма, наподобие свободы воли, свободы любви, свободных выборов или еще чего-либо, внесенного в проскрипционные списки. Все это нам чуждо, а ко всему чуждому мы будем беспощадны. Наведите у себя в колонии порядок, Генерал. Инспектор прибудет к вам в течение ближайших двух недель. Это все.

В деревне был срочно созван митинг: требовалось немедленно решить, как наилучшим образом выполнить наказ Земли. Сошлись на том, что нужно со всей возможной быстротой перестроить привычный уклад жизни на земной манер в соответствии с древними книгами.

— Что-то я никак в толк не возьму, зачем нам преступник, — сказал Том.

— На Земле преступник играет чрезвычайно важную роль в жизни общества, — объяснил мэр. — На этом все книги сходятся. Преступник не менее важен, чем, к примеру, почтальон. Или, скажем, начальник полиции. Только разница в том, что действия преступника должны быть антисоциальны. Он должен действовать во вред обществу, понимаешь, Том? А если у нас никто не будет действовать во вред обществу, как мы можем заставить кого-нибудь действовать на его пользу? Тогда все это будет ни к чему.

Том покачал головой.

— Все равно не понимаю, зачем это нужно.

— Не упрямься, Том. Мы должны все устроить на земной манер. Взять хотя бы эти мощеные дороги. Во всех книгах про них написано. И про церкви, и про школы, и про тюрьмы. И во всех книгах написано про преступников.

— А я не стану этого делать, — сказал Том.

— Встань же ты на мое место! — взмолился мэр. — Появляется инспектор и встречает Билли Маляра, нашего начальника полиции. Инспектор хочет видеть тюрьму. Он спрашивает: «Ни одного заключенного?» А я отвечаю: «Конечно, ни одного. У нас здесь преступлений не бывает». «Не бывает преступлений? — говорит он. — Но во всех колониях Земли всегда совершаются преступления. Вам же это хорошо известно». «Нам это не известно, — отвечаю я. — Мы даже понятия не имели о том, что значит это слово, пока на прошлой неделе не поглядели в словарь». «Так зачем же вы построили тюрьму? — спросит он меня. — Для чего у вас существует начальник полиции?»

Мэр умолк и перевел дыхание.

— Ну, ты видишь? Все пойдет прахом. Инспектор сразу поймет, что мы уже не настоящие земляне. Что все это для отвода глаз. Что мы чуждый элемент!

— Хм, — хмыкнул Том, невольно подавленный этими доводами.

— А так, — быстро продолжал мэр, — я могу сказать: разумеется, у нас есть преступления — совсем как на Земле. У нас есть вор и убийца в одном лице — комбинированный вор-убийца. У бедного малого были дурные наклонности, и он получился какой-то неуравновешенный. Однако наш начальник полиции уже собрал улики, и в течение ближайших суток преступник будет арестован. Мы запрячем его за решетку, а потом амнистируем.

— Что это значит — амнистируем? — спросил Том.

— Не знаю точно. Выясню со временем. Ну, теперь ты видишь, какая это важная птица — преступник?

— Да, похоже, что так. Но почему именно я?

— Все остальные мне нужны для других целей. И кроме того, у тебя узкий разрез глаз. У всех преступников узкий разрез глаз.

— Не такой уж у меня узкий. Не уже, чем у Эда Ткача.

— Том, прошу тебя, — сказал мэр. — Каждый из нас делает что может. Ты же хочешь нам помочь, так или нет?

— Хочу, конечно, — неуверенно сказал Том.

— Вот и прекрасно. Ты будешь наш городской преступник. Вот, смотри, все будет оформлено по закону.

Мэр протянул Тому документ. В документе было сказано:

ОРДЕР НА УБИЙСТВО

К всеобщему сведению

Предъявитель сего, Том Рыбак, официально уполномочивается осуществлять воровство и убийство. В соответствии с этим ему надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой, и нарушать закон.

Том перечел этот документ дважды. Потом спросил:

— Какой закон?

— Это я тебе сообщу, как только его издам, — сказал мэр. — Все колонии Земли имеют законы.

— Но что я все-таки должен делать?

— Ты должен воровать. И убивать. Это не так уж трудно. — Мэр подошел к книжному шкафу и достал с полки старинный многотомный труд, озаглавленный «Преступник и его среда. Психология убийцы. Исследование мотивов воровства».

— Здесь ты найдешь все, что тебе необходимо знать. Воруй на здоровье, сколько влезет. Ну, а насчет убийств — один раз, пожалуй, будет достаточно. Тут перестараться тоже не след.

Том кивнул.

— Правильно. Может, я и разберусь, что к чему.

Он взял книги в охапку и пошел домой.

День был нестерпимо жаркий, и весь этот разговор о преступлениях очень утомил и расстроил Тома. Он улегся на кровать и принялся изучать древние книги.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Том, протирая глаза.

Марв Плотник, самый старший и самый длинный из всех длинных, рыжеволосых братьев Плотников, появился в дверях в сопровождении старика Джеда Фермера. Они несли небольшую торбу.

— Ты теперь городской преступник, Том? — спросил Марв.

— Похоже, что так.

— Тогда это для тебя. — Они положили торбу на пол и вынули оттуда маленький топорик, два ножа, гарпун, палку и дубинку.

— Что это вы принесли? — спросил Том, спуская ноги с кровати.

— Оружие принесли, а по-твоему что? — раздраженно сказал Джед Фермер. — Какой же ты преступник, если у тебя нет оружия?

Том почесал в затылке.

— Это ты точно знаешь?

— Тебе бы самому пора разобраться в этом деле, — все так же ворчливо сказал Фермер. — Не жди, что мы все будем делать за тебя.

Марв Плотник подмигнул Тому.

— Джед злится, потому что мэр назначил его почтальоном.

— Я свой долг исполняю, — сказал Джед. — Противно только писать самому все эти письма.

— Ну, уж не так это, думается мне, трудно, — ухмыльнулся Марв Плотник. — А как же почтальоны на Земле справляются? Им куда больше писем написать надо, сколько там людей-то! Ну, желаю удач, Том.

Они ушли.

Том склонился над оружием, чтобы получше его рассмотреть. Он знал, что это за оружие: в древних книгах про него много было написано. Но в Новом Дилавере практически еще никто никогда не пускал в ход оружия. Единственные животные, обитавшие на планете, — маленькие безобидные пушистые зверьки, убежденные вегетарианцы, — питались одной травой. Обращать же оружие против своих земляков — такого, разумеется, никому еще не приходило в голову.

Том взял один из ножей. Нож был холодный. Том потрогал кончик ножа. Он был острый.

Том встал и зашагал из угла в угол, поглядывая на оружие. И каждый раз, как он на него глядел, у него противно холодело в животе. Он подумал, что слишком поспешно взялся за это поручение.

Впрочем, пока особенно беспокоиться не о чем. Ведь сначала ему надо прочитать все эти книги. А тогда, быть может, он еще докопается, какой во всем этом смысл.

Он читал несколько часов подряд — оторвался от чтения только раз, чтобы слегка перекусить. Книги были написаны очень толково. Разнообразные методы, применяемые преступниками, разбирались весьма подробно и вполне доступно, иной раз даже с диаграммами. Однако все в целом выглядело совершенно бессмысленно. Для чего нужно совершать преступления? Кому от этого польза? Что это может дать людям?

На такие вопросы книги не давали ответа. Том перелистывал страницы, разглядывал фотографии преступников. У них был очень серьезный, сосредоточенный вид: казалось, они в полной мере сознают свое значение в обществе. Быть может, тогда все бы прояснилось.

— Том? — раздался за окном голос мэра.

— Я здесь, мэр, — отозвался Том.

Дверь приотворилась, и мэр просунул голову в комнату. Из-за его спины выглядывали Джейн Фермерша, Мэри Паромщица и Элис Повариха.

— Ну, так как же, Том? — спросил мэр.

— Что — как же?

— Когда думаешь начать?

Том смущенно улыбнулся.

— Да вот собираюсь, — сказал он. — Читаю книжки, разобраться хочу…

Три почтенные дамы уставились на него, и Том умолк в замешательстве.

— Ты попусту тратишь время, — сказала Элис Повариха.

— Все работают, никто не сидит дома, — сказала Джейн Фермерша.

— Неужто так трудно что-нибудь украсть? — вызывающе крикнула Мэри Паромщица.

— Это верно, Том, — сказал мэр. — Инспектор может пожаловать к нам в любую минуту, а у нас до сих пор нет ни одного преступления. Нам ему и предъявить будет нечего.

— Хорошо, хорошо, — сказал Том.

Он сунул нож и дубинку за пояс, взял торбу, чтобы было куда класть награбленное, и вышел из дому.

Но куда направиться? Было около трех часов пополудни. Рынок — по сути дела, наиболее подходящее место для краж — будет пустовать до вечера. К тому же Тому очень не хотелось воровать при свете дня. Это выглядело бы как-то непрофессионально.

Он достал свой ордер, предписывавший ему совершать преступления, и перечитал его еще раз от начала до конца: «…надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой…»

Все ясно! Он будет околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Там он может выработать себе какой-нибудь план и настроиться на нужный лад. Вот только выбирать-то, собственно, было не из чего. В деревне имелся ресторан «Крошка», который держали две вдовые сестры, было «Местечко отдыха» Джефа Хмеля и, наконец, была таверна, принадлежавшая Эду Пиво.

Приходилось довольствоваться таверной.

Таверна помещалась в домике, мало чем отличавшемся от всех прочих домов деревни. Там была одна большая комната для гостей, кухня и жилые комнаты хозяев. Жена Эда стряпала и старалась поддерживать в помещении чистоту — насколько ей это позволяли боли в пояснице. Эд за стойкой разливал напитки. Эд был бледный, с сонными глазами и необыкновенной способностью тревожиться по пустякам.

— Здорово, Том, — сказал Эд. — Говорят, тебя назначили преступником.

— Да, назначили, — сказал Том. — Налей-ка мне перри-колы.

Эд Пиво нацедил Тому безалкогольного напитка из корнеплодов и беспокойно потоптался перед столиком, за которым устроился Том.

— Как же это так, почему ты сидишь здесь, вместо того чтобы красть?

— Я обдумываю, — сказал Том. — В моем ордере сказано, что я должен околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Вот я и сижу здесь.

— Ну, хорошо ли это с твоей стороны? — грустно спросил Эд Пиво. — Разве моя таверна пользуется дурной славой, Том?

— Хуже еды, чем у тебя, не сыщешь во всей деревне, — пояснил Том.

— Я знаю. Моя старуха не умеет стряпать. Но у нас здесь все по-доброму, по-семейному. И людям нравится заглядывать к нам.

— Теперь все будет по-другому, Эд. Я объявляю твою таверну моей штаб-квартирой.

Плечи Эда Пиво уныло поникли.

— Вот и старайся доставить людям удовольствие, — пробормотал он. — Они уж тебя отблагодарят! — Он вернулся за стойку.

Том продолжал размышлять. Его удивляло, что это дается ему с таким трудом. Чем больше он старался, тем меньше было толку. Но он с мрачным упорством продолжал свое.

Прошел час. Ричи Фермер, младший сынишка Джеда, заглянул в дверь.

— Ты уже стащил что-нибудь, Том?

— Нет пока, — отвечал Том, сгорбившись над столом и все еще стараясь думать.

Знойный день тихо угасал. Вечер начал понемногу заглядывать в маленькие, не слишком чистые окна таверны. На улице застрекотали сверчки, и первый ночной ветерок прошелестел верхушками деревьев в лесу.

Грузный Джордж Паромщик и Макс Ткач зашли пропустить по стаканчику глявы. Они присели к столику Тома.

— Ну, как дела? — осведомился Джордж Паромщик.

— Плоховато, — сказал Том. — Никак что-то не получается у меня с этим воровством.

— Ничего, ты еще освоишься, — как всегда неторопливо, серьезно и важно заметил Джордж Паромщик. — Уж кто-кто, а ты научишься.

— Мы в тебя верим, Том, — успокоил его Ткач.

Том поблагодарил их. Они выпили и ушли. Том продолжал размышлять, уставившись на пустой стакан.

Час спустя Эд Пиво смущенно кашлянул.

— Ты меня прости, Том, но когда же ты начнешь красть?

— Вот сейчас и начну, — сказал Том.

Он поднялся, проверил, на месте ли у него оружие, и направился к двери.

На рыночной площади уже шел обычный вечерний меновой торг, и товар грудами лежал на лотках или на соломенных циновках, разостланных на траве. Обмен производился без денег, и обменного тарифа не существовало. За пригоршню самодельных гвоздей можно было получить ведерко молока или двух рыб или наоборот — в зависимости от того, что кому хотелось променять или в чем у кого возникла нужда. Подсчитывать, что сколько стоит, — этим никто себя не утруждал. Это был единственный земной обычай, который мэру никак не удавалось ввести в деревне.

Когда Том Рыбак появился на площади, его приветствовали все.

— Воруешь понемногу, а, Том?

— Валяй, валяй, приятель!

— У тебя получится!

Ни одному жителю деревни еще не доводилось присутствовать при краже. Для них это был экзотический обычай далекой планеты Земли, и им очень хотелось поглядеть, как это делается. Все бросили свои товары и устремились за Томом, жадно следя за каждым его движением.

Том обнаружил, что у него дрожат руки. Ему совсем не нравилось, что столько народу будет смотреть, как он станет красть. Надо поскорее покончить с этим, решил он. Пока у него еще не хватает духу.

Он внезапно остановился перед грудой фруктов, наваленной на лотке миссис Мельник.

— Довольно сочные как будто, — небрежно проронил он.

— Свеженькие, прямо из сада, — сказала миссис Мельник. Это была маленькая старушка с блестящими глазками. Тому вдруг припомнилось, как она вела нескончаемые беседы с его матерью в те далекие годы, когда его родители были еще живы.

— Да, очень сочные с виду, — сказал он, жалея, что не остановился у какого-нибудь другого лотка.

— Хорошие, хорошие, — сказала миссис Мельник. — Только сегодня после обеда собирала.

— Он сейчас начнет красть? — отчетливо прозвучал чей-то шепот.

— Ясное дело. Следи за ним! — так же шепотом раздалось в ответ.

Том взял большой зеленый плод и принялся его рассматривать. Толпа затаила дыхание.

— И правда, очень сочный на вид, — согласился Том и осторожно положил плод на место.

Толпа вздохнула.

За соседним лотком стоял Макс Ткач с женой и пятью ребятишками. Сегодня они вынесли на обмен два одеяла и рубашку. Когда Том, за которым двигалась целая толпа, подошел к ним, они застенчиво заулыбались.

— Эта рубашка как раз тебе впору, — поспешил заверить его Ткач. Ему очень хотелось, чтобы народ разошелся и не мешал Тому работать.

— Хм, — промычал Том, беря рубашку.

Толпа выжидающе зашевелилась. Какая-то девчонка нервно хихикнула. Том крепко вцепился в рубашку и начал развязывать свою торбу.

— Постой-ка! — Билли Маляр протолкался сквозь толпу. На поясе у него уже поблескивала бляха — старая монета с Земли. Выражение его лица безошибочно свидетельствовало о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей.

— Что ты делаешь с этой рубашкой, Том? — спросил Билл.

— Я?.. Просто взял поглядеть.

— Просто взял поглядеть, вот как? — Билли отвернулся, заложив руки за спину. Затем стремительно повернулся на каблуках и уставил на Тома негнущийся указательный палец. — А мне думается, что ты не просто взял ее поглядеть, Том. Мне думается, что ты собирался ее украсть!

Том ничего не ответил. Уличающая его торба была беспомощно зажата у него в руке, в другой руке он держал рубашку.

— Мой долг, как начальника полиции, — продолжал Билли, — охранять этих людей. Ты, Том, подозрительный субъект. Я считаю необходимым на всякий случай запереть тебя пока что в тюрьму для дальнейшего расследования.

Том понурил голову. Этого он не ожидал. А впрочем, ему было все равно.

Если его упрячут в тюрьму, с этим по крайней мере будет покончено. А когда Билли его выпустит, он сможет вернуться к своей рыбной ловле.

Внезапно сквозь толпу пробился мэр; подол рубахи развевался вокруг его объемистой талии.

— Билли! Ты что это делаешь?

— Исполняю свой долг, мэр. Том тут вел себя как-то подозрительно. А в книгах говорится…

— Я знаю, что говорится в книгах, — сказал мэр. — Я сам дал тебе эту книгу. Ты не можешь арестовать Тома. Пока еще нет.

— Так ведь у нас в деревне нет другого преступника, — сокрушенно сказал Билли.

— А я чем виноват? — сказал мэр.

Билли упрямо поджал губы.

— В книге говорится, что полиция должна принимать предупредительные меры. Полагается, чтобы я мешал преступлению совершиться.

Мэр устало всплеснул руками.

— Билли, неужели ты не понимаешь? Нашей деревне необходимо иметь хоть какое-нибудь преступление на своем счету. И ты тоже должен нам в этом помочь.

Билли пожал плечами.

— Ладно, мэр. Я просто хотел исполнить свой долг. — Он отвернулся, шагнул в сторону, затем внезапно устремился к Тому. — А ты мне еще попадешься! Запомни: преступление не доводит до добра. — Он зашагал прочь.

— Больно уж ему хочется отличиться, — объяснил мэр. — Не обращай на него внимания, Том. Давай принимайся за дело, укради что-нибудь. Надо с этим кончать.

Том не отвечал и бочком протискивался сквозь толпу, держа курс на зеленый лес за околицей деревни.

— Ты куда, Том? — с тревогой спросил мэр.

— Я сегодня еще не в настроении воровать, — сказал Том. — Может, завтра вечером…

— Нет, Том, сейчас, — настаивал мэр. — Нельзя так без конца тянуть с этим делом. Давай начинай, мы все тебе поможем.

— Конечно, поможем, — сказал Макс Ткач. — Ты укради эту рубашку, Том. Она же тебе как раз впору.

— А вот хороший кувшин для воды, гляди, Том!

— Смотри, сколько у меня тут орехов!

Том окинул взглядом лотки. Когда он потянулся за рубашкой Ткача, нож вывалился у него из-за пояса и упал на землю. В толпе сочувственно захихикали.

Том, покрываясь испариной и чувствуя, что он выглядит разиней, водворил нож на место. Он протянул руку, схватил рубашку и засунул ее в свою торбу. В толпе раздались одобрительные возгласы.

Том робко улыбнулся, и у него немного отлегло от сердца.

— Кажется, я помаленьку свыкнусь с этим делом.

— Еще как свыкнешься!

— Мы знали, что ты справишься!

— Укради еще что-нибудь, дружище!

Том прошелся по рынку, прихватил кусок веревки, пригоршню орехов и плетеную шляпу из травы.

— По-моему, хватит, — сказал он мэру.

— На сегодня достаточно, — согласился мэр. — Только это, ты ведь сам понимаешь, в счет не идет. Это все равно, как если б люди сами тебе все отдали. Ты пока что вроде как практиковался.

— О-о! — разочарованно протянул Том.

— Но теперь ты знаешь, как это делается. В следующий раз тебе будет совсем легко.

— Может быть.

— И смотри не забудь про убийство.

— А это в самом деле необходимо? — спросил Том.

— К сожалению, — сказал мэр. — Ну что поделаешь, наша колония существует уже свыше двухсот лет, а у нас еще не было ни одного убийства. Ни единого. А если верить летописям, во всех остальных колониях людей убивали почем зря!

— Похоже, что и нам тоже надо бы иметь хоть одно убийство, — согласился Том. — Ладно, я постараюсь.

Он направился домой. Толпа проводила его одобрительными возгласами.

Дома Том зажег фитильную лампу и приготовил ужин. Поев, он долго сидел в глубоком кресле. Он был недоволен собой. Нескладно у него получилось с этой кражей. Целый день он только и делал, что тревожился и колебался. Людям пришлось чуть ли не насильно совать ему в руки свои вещи, чтобы он в конце концов отважился их украсть.

Какой же он после этого вор!

А что он может сказать в свое оправдание? Воровство и убийство — такие же необходимые занятия, как всякие другие. А если он никогда еще этим не занимался и никак не может взять в толк, зачем это нужно, — это еще не причина, чтобы делать порученное тебе дело тяп-ляп.

Том направился к двери. Была дивная, ясная ночь. Около дюжины ближайших звезд-гигантов ослепительно сверкали в небе. Рыночная площадь снова опустела, и в домах затеплились огоньки.

Теперь самое время красть!

При мысли об этом по спине у него пробежала дрожь. Он испытывал горделивое чувство. Вот как зреют преступные замыслы! Так должно совершаться и воровство — украдкой, под покровом глубокой ночи.

Том быстро проверил свое оружие, высыпал награбленное из торбы и вышел во двор.

На улице последние фитильные фонари были уже погашены. Том бесшумно пробирался через деревню. Он подошел к дому Роджера Паромщика. Большой Роджер оставил свою лопату снаружи, прислонив ее к стене дома. Том взял лопату. Он миновал еще несколько домов. Кувшин для воды, принадлежавший миссис Ткач, стоял на своем обычном месте, перед дверью. Том взял кувшин. На обратном пути ему попалась маленькая деревянная лошадка, забытая кем-то из детей на улице. Лошадка последовала за кувшином и лопатой.

Благополучно доставив награбленное домой, Том был приятно взволнован. Он решил совершить еще один набег.

На этот раз он возвратился с бронзовой дощечкой, снятой с дома мэра, с самой лучшей пилой Марва Плотника и серпом, принадлежавшим Джеду Фермеру.

— Недурно, — сказал себе Том. Он и в самом деле начинал осваивать свое новое ремесло. Еще один улов, и можно считать, что ночь не пропала даром.

На этот раз под навесом у Рона Каменщика он нашел молоток и стамеску, а возле дома Элис Поварихи подобрал плетеную камышовую корзину. Он уже собирался прихватить еще грабли Джефа Хмеля, когда услышал какой-то легкий шум. Он прижался к стене.

Билли Маляр тихонько крался по улице; его металлическая бляха поблескивала в свете звезд. В одной руке у него была зажата короткая тяжелая дубинка, в другой — пара самодельных наручников.

В ночном полумраке лицо его выглядело зловеще. На нем была написана решимость любой ценой искоренить преступление, что бы это слово ни означало.

Том затаил дыхание, когда Билли Маляр прокрался в десяти шагах от него. Том тихонечко попятился назад. Награбленная добыча звякнула в торбе.

— Кто здесь? — зарычал Билли. Не получив ответа, он начал медленно оборачиваться, впиваясь взглядом в темноту. Том снова распластался у стены. Он был уверен, что Билли его не заметит. У Билли было слабое зрение, потому что ему приходилось все время смешивать краски и пыль попадала ему в глаза. Все Маляры отличаются слабым зрением. Вот почему они такие раздражительные.

— Это ты, Том? — самым дружелюбным тоном спросил Билли. Том хотел уже было ответить, но тут он заметил, что дубинка Билли занесена у него над головой. Он замер. — Я еще до тебя доберусь! — рявкнул Билли.

— Слушай! Доберись до него утром! — крикнул Джеф Хмель, высовываясь из окна своей спальни. — Тут кое-кому из нас хотелось бы поспать.

Билли двинулся дальше. Когда он скрылся из глаз, Том поспешил домой и выгрузил добычу на пол рядом с остальными трофеями. Он с гордостью поглядел на свой улов. Вид награбленного добра пробудил в нем сознание исполненного долга.

Подкрепившись стаканом холодной глявы, Том улегся в постель и мгновенно погрузился в глубокий мирный сон, не отягощенный никакими сновидениями.

На следующее утро Том пошел поглядеть, как подвигается строительство маленького красного школьного здания. Братья Плотники трудились над ним вовсю, кое-кто из крестьян помогал им.

— Как работка? — весело окликнул их Том.

— Отлично, — сказал Марв Плотник. — И спорилась бы еще лучше, будь у меня моя пила.

— Твоя пила? — недоумевающе повторил Том.

И тут же вспомнил — ведь это он украл ее ночью. Он как-то не воспринимал ее тогда как вещь, которая кому-то принадлежит. Пила, как и все остальное, была просто предметом, который надлежало украсть. Том ни разу не подумал о том, что этими предметами пользуются, что они могут быть кому-то нужны.

Марв Плотник спросил:

— Как ты считаешь, могу я взять обратно свою пилу на время — часика на два?

— Я что-то не знаю, — сказал Том, нахмурившись. — Она ведь юридически украдена, ты сам понимаешь.

— Конечно, я понимаю. Да мне бы только одолжить ее на время…

— Но тебе придется отдать ее обратно. Вернуть ее.

— А то как же! Ясное дело, я ее верну, — возмущенно сказал Марв. — Стану я держать у себя то, что юридически украдено.

— Она у меня дома, вместе со всем награбленным.

Марв поблагодарил его и побежал за пилой.

Том не спеша пошел прогуляться по деревне. Он подошел к дому мэра. Мэр стоял во дворе и глядел на небо.

— Стащил мою медную дощечку, Том? — спросил он.

— Конечно, стащил, — вызывающе ответил Том.

— О! Я просто поинтересовался. — Мэр показал на небо: — Вон видишь?

Том поглядел на небо.

— Где?

— Видишь черную точку рядом с маленьким солнцем?

— Вижу. Ну и что?

— Головой ручаюсь, что это летит к нам инспектор. Как у тебя дела?

— Хорошо, — несколько неуверенно сказал Том.

— Уже разработал план убийства?

— Тут у меня неувязка получается, — признался Том. — Правду сказать, не двигается у меня это дело.

— Зайдем-ка в дом. Мне надо поговорить с тобой, Том.

В прохладной, затемненной ставнями гостиной мэр налил два стакана глявы и пододвинул Тому стул.

— Наше время истекает, — мрачно сказал мэр. — Инспектор может теперь прибыть в любую минуту. А у меня хлопот полон рот. — Он показал на межпланетное радио. — Оно опять говорило. Что-то насчет восстания на Денге IV и о том, что все не отпавшие от Земли колонии должны быть готовы провести мобилизацию — шут его знает, что это еще такое. Я отродясь не слыхал про какой-то там Денг IV, а вот, пожалуйста, должен беспокоиться о нем, как будто у меня без того мало забот.

Он сурово поглядел на Тома.

— А вы это точно знаете, что без убийства нам никак нельзя обойтись?

— Ты сам знаешь, что нельзя, — сказал мэр. — Если мы хотим быть настоящими землянами, надо идти до конца. А убийство — единственное, в чем мы проявляем отсталость. Все прочее у нас как по расписанию.

Вошел Билли Маляр, в новой форменной синей рубахе с блестящими металлическими пуговицами, и плюхнулся на стул.

— Убил уже кого-нибудь, Том?

Мэр сказал:

— Он хочет знать, так ли это необходимо.

— Разумеется, необходимо, — сказал начальник полиции. — Прочти любую книгу. Какой же ты преступник, если не совершил ни одного убийства?

— Кого ты думаешь убить, Том? — спросил мэр.

Том беспокойно заерзал на стуле. Нервно хрустнул пальцами.

— Ну?

— Ладно, я убью Джефа Хмеля, — выпалил Том.

Билли Маляр быстро нагнулся вперед.

— Почему? — спросил он.

— Почему? А почему бы и нет?

— Какие у тебя мотивы?

— Я так считал, что вам просто нужно, чтобы было убийство, — возразил Том. — Никто ничего не говорил о мотивах.

— Липовое убийство нам не годится, — пояснил начальник полиции. — Убийство должно быть совершено по всем правилам. А это значит, что у тебя должен быть основательный мотив.

Том задумался.

— Ну, я, например, не очень-то близко знаю Джефа. Достаточный это мотив?

Мэр покачал головой:

— Нет, Том, это не годится. Лучше выбери кого-нибудь другого.

— Давайте подумаем, — сказал Том. — А что, если Джорджа Паромщика?

— А какие мотивы? — немедленно спросил Билли.

— Ну… хм… Мне, признаться, очень не нравится его походка. Давно уже не нравится. И шумный он какой-то бывает… иногда.

Мэр одобрительно кивнул.

— Это, пожалуй, подходит. Что ты скажешь, Билли?

— Как, по-вашему, могу я раскрыть преступление, совершенное по таким мотивам? — сердито спросил Билли. — Нет, это еще годилось бы, если бы ты убил его в состоянии умоисступления. Но ты же должен убить по всем правилам, Том. И должен отвечать характеристике: хладнокровный, безжалостный, коварный убийца. Ты не можешь убить кого-то только потому, что тебе не нравится его походка. Это звучит глупо.

— Пожалуй, мне надо еще раз хорошенько все обдумать, — сказал Том, вставая.

— Только думай не слишком долго, — сказал мэр. — Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше.

Том кивнул и направился к двери.

— Да, Том! — крикнул Билли. — Не забудь оставить улики. Это очень важно.

— Ладно, — сказал Том и вышел.

Почти все жители деревни стояли на улице, глядя на небо. Черная точка выросла до огромных размеров. Она уже почти совсем закрыла собой маленькое солнце.

Том направился в пользующийся дурной славой притон, чтобы все продумать до конца. Эд Пиво, по-видимому, пересмотрел свое отношение к преступным элементам. Он переоборудовал таверну. Появилась большая вывеска, гласившая: «ЛОГОВО ПРЕСТУПНИКА». Окна были задрапированы новыми, добросовестно перепачканными грязью занавесками, затруднявшими доступ дневному свету и делавшими таверну поистине довольно мрачным притоном. На одной стене висело наспех вырезанное из дерева всевозможное оружие. На другой стене большая кроваво-красная клякса производила весьма зловещее впечатление, хотя Том и видел, что это всего-навсего краска, которую Билли Маляр приготавливает из ягод руты.

— Входи, входи, Том, — сказал Эд Пиво и повел гостя в самый темный угол. Том заметил, что в эти часы в таверне никогда не бывало столько народу. Людям, как видно, пришлось по душе, что они попали в настоящее логово преступника.

Потягивая перри-колу, Том принялся размышлять.

Он должен совершить убийство.

Он достал свой ордер и прочел его еще раз от начала до конца. Скверная штука, никогда бы он по доброй воле за такое не взялся, но закон обязывает его выполнить свой долг.

Том выпил перри-колу и постарался сосредоточиться на убийстве. Он сказал себе, что должен кого-нибудь убить. Должен лишить кого-нибудь жизни. Должен отправить кого-нибудь на тот свет.

Но, что бы он себе ни говорил, это не выражало существа дела. Это были слова, и все. Чтобы получше привести в порядок свои мысли, Том решил взять для примера здоровенного рыжеволосого Марва Плотника. Сегодня Марв, получив напрокат свою пилу, строит школьное здание. Если Том убьет Марва… Ну, тогда Марв не будет больше строить. Том нетерпеливо покачал головой. Нет, ему все никак не удавалось осознать это до конца.

Ну, ладно. Вот, значит, Марв Плотник — самый здоровенный и, по мнению многих, самый славный из всех ребят Плотников. Вот он стругает доску, прищурившись, крепко ухватив рубанок веснушчатой рукой. А сам уже, конечно, изнывает от жажды, а в левом плече у него свербит, так как мазь Яна Аптекаря никак ему не помогла.

Вот, это Марв Плотник.

А теперь…

Марв Плотник, опрокинутый навзничь, лежит на земле; остекленелые глаза его полуоткрыты, руки и ноги окоченели, рот скривился набок, он не дышит, сердце у него не бьется. Никогда уже больше не будет он сжимать кусок дерева в своих больших веснушчатых руках. Никогда не пожалуется на ломоту в плече, которую Ян Аптекарь не сумел…

На какой-то миг Том вдруг всем своим нутром ощутил, что такое убийство. Видение исчезло, но воспоминание о нем осталось — оно было настолько ярко, что Том почувствовал легкую дурноту.

Он мог жить, совершив кражу. Но убийство, даже с самыми благими намерениями, в интересах деревни…

Что скажут люди, когда они увидят то, что ему сейчас померещилось? Как тогда ему жить среди них? Как примириться с самим собой?

И тем не менее он должен убить. Каждый житель деревни вносит свою лепту, а это дело выпало на его долю.

Но кого же ему убить?

Переполох начался несколько позже, когда межпланетное радио сердито загремело на разные голоса.

— Это и есть колония? Где ваша столица?

— Вот она, — сказал мэр.

— Где ваш аэродром?

— У нас там, кажется, теперь сделали выгон, — сказал мэр. — Я могу проверить по книгам, где тут прежде был аэродром. Ни один воздушный корабль не опускался здесь уже свыше…

— В таком случае главный корабль будет оставаться в воздухе. Соберите ваших представителей. Я приземляюсь.

Вся деревня собралась вокруг открытого поля, которое инспектор избрал для посадки. Том засунул за пояс свое оружие, укрылся за деревом и стал наблюдать.

Маленький воздушный кораблик отделился от большого и быстро устремился вниз. Он камнем падал на поле, и деревня затаила дыхание, ожидая, что он сейчас разобьется. Но в последнее мгновение кораблик выпустил огненные струи, которые выжгли всю траву, и плавно опустился на грунт.

Мэр, работая локтями, протискался вперед; за ним спешил Билли Маляр. Дверца корабля отворилась, и появилось четверо мужчин. Они держали в руках блестящие металлические предметы, и Том понял, что это оружие. Следом за ними из корабля вышел дородный краснолицый мужчина, одетый в черное, с четырьмя блестящими медалями на груди. Его сопровождал маленький человечек с морщинистым лицом, тоже в черном. За ними последовало еще четверо облаченных в одинаковую форму людей.

— Добро пожаловать в Новый Дилавер, — сказал мэр.

— Благодарю вас, Генерал, — сказал дородный мужчина, энергично тряхнув руку мэра. — Я — инспектор Дилумейн. А это — мистер Грент, мой политический советник.

Грент кивнул мэру, делая вид, что не замечает его протянутой руки. С выражением снисходительного отвращения он окинул взглядом собравшихся дилаверцев.

— Мы бы хотели осмотреть деревню, — сказал инспектор, покосившись на Грента. Грент кивнул. Одетая в мундиры стража замкнула их в полукольцо.

Том, крадучись, как заправский злодей, и держась на безопасном расстоянии, последовал за ними. Когда они добрались до деревни, он спрятался за домом и продолжал свои наблюдения.

Мэр с законной гордостью показывал тюрьму, почту, церковь и маленькое красное школьное здание. Инспектор, казалось, был несколько озадачен. Мистер Грент противно улыбался и скреб подбородок.

— Так я и думал, — сказал он инспектору. — Пустая трата времени, горючего и ненужная амортизация линейного крейсера. Здесь нет абсолютно ничего ценного.

— Я не вполне в этом уверен, — сказал инспектор. Он повернулся к мэру: — Но для чего вы все это построили, Генерал?

— Как? Для того, чтобы быть настоящими землянами, — отвечал мэр. — Вы видите, мы делаем все, что в наших силах.

Мистер Грент прошептал что-то на ухо инспектору.

— Скажите, — обратился инспектор к мэру, — сколько у вас тут молодых мужчин в вашей деревне?

— Прошу прощения?.. — растерянно переспросил мэр.

— Сколько у вас имеется молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, — пояснил мистер Грент. — Видите ли, Генерал, Империя матери-Земли находится в состоянии войны. Колонисты на Денге IV и в некоторых других колониях восстали против ее законного первородства. Они подняли мятеж против непререкаемого главенства матери-Земли.

— Очень прискорбно слышать, — сочувственно произнес мэр.

— Нам нужны люди для космической пехоты, — сказал инспектор. — Крепкие, здоровые и боеспособные мужчины. Наши ресурсы исчерпаны…

— Мы хотим, — деликатно вставил мистер Грент, — предоставить всем колонистам, сохранившим верность Земле, возможность принять участие в решающей битве за Империю матери-Земли. Мы убеждены, что не услышим от вас отказа.

— Разумеется, нет, — сказал мэр. — Конечно, нет. Я уверен, что все наши молодые люди будут рады… Они, правда, не особо большие специалисты по этой части, но зато очень смышленые ребята. Научатся быстро, я полагаю.

— Вот видите? — сказал инспектор, обращаясь к мистеру Гренту. — Шестьдесят, семьдесят, а может, и сотня рекрутов. Не такая уж потеря времени, оказывается.

Но мистер Грент по-прежнему был настроен скептически.

Инспектор вместе со своим советником направился в дом мэра, чтобы немного подкрепиться. Их сопровождали четверо солдат. Остальные четверо прошлись по деревне, не пренебрегая ничем, что попадало под руку.

Том укрылся в ближайшем лесочке, чтобы все основательно обдумать. В сумерках миссис Эд Пиво, пугливо озираясь по сторонам, вышла за околицу. Миссис Эд Пиво была тощая, начинающая седеть блондинка средних лет. Невзирая на свое подагрическое колено, она двигалась очень проворно. В руках у нее была корзина, покрытая красной клетчатой салфеткой.

— Я принесла тебе обед, — сказала она, как только увидела Тома.

— Вот как?.. Спасибо, — сказал Том, опешив от удивления. — Ты совсем не обязана была это делать.

— Как это не обязана? Ведь это наша таверна — место, пользующееся дурной славой, где тебе надлежит укрываться от закона? Разве не так? Значит, мы за тебя отвечаем и должны о тебе заботиться. Мэр велел тебе кое-что передать.

Том с набитым ртом поглядел на миссис Эд Пиво.

— Что еще?

— Он сказал, чтобы ты поторопился с убийством. Он пока что водит за нос инспектора и этого противного карлика — Грента. Но рано или поздно они с него спросят. Он в этом уверен.

Том кивнул.

— Когда ты это сделаешь, Том? — Миссис Пиво поглядела на него, склонив голову набок.

— Я не должен тебе говорить, — сказал Том.

— Как так не должен! Я же твоя преступная сообщница! — Миссис Пиво придвинулась ближе.

— Да, это верно, — задумчиво согласился Том. — Ладно, я собираюсь сделать это сегодня, когда стемнеет. Передай Билли Маляру, что я оставлю все отпечатки пальцев, какие только у меня получатся, и разные прочие улики.

— Ладно, Том, — сказала миссис Пиво. — Бог в помощь.

Том дожидался наступления темноты, а пока что наблюдал за происходящим в деревне. Он видел, что почти все солдаты напились пьяными. Они разгуливали по деревне с таким видом, словно, кроме них, никого больше не существовало на свете. Один из солдат выстрелил в воздух и напугал всех маленьких, пушистых, питающихся травой зверьков на много миль в окружности.

Инспектор и мистер Грент все еще оставались в доме мэра.

Наступила ночь. Том пробрался в деревню и притаился в узком проулочке между двумя домами. Он вытащил из-за пояса нож и стал ждать.

Кто-то шел по дороге. Том начал припоминать методы, какими пользуются убийцы, но ничего не мог припомнить. Он знал только, что должен совершить убийство, и как можно быстрее, а уж как получится, так и получится. Человек приближался. Фигура его неясно маячила во мраке.

— А это ты, Том! — сказал мэр. Он поглядел на нож. — Что ты тут делаешь?

— Вы сказали, что нужно кого-нибудь убить, вот я и…

— Я не говорил, что меня, — сказал мэр, пятясь назад. — Меня нельзя.

— Почему нельзя? — спросил Том.

— Ну, во-первых, кто-то должен принимать инспектора. Он ждет меня. Нужно показать ему…

— Это может сделать и Билли Маляр, — сказал Том. Он ухватил мэра за ворот рубахи и занес над ним нож, нацелив острие в горло. — Лично я, конечно, ничего против вас не имею, — добавил он.

— Постой! — закричал мэр. — Если ты ничего не имеешь лично, значит, у тебя нет мотива!

Том опустил нож, но продолжал держать мэра за ворот.

— Что ж, я могу придумать какой-нибудь мотив. Я, например, был очень зол, когда вы назначили меня преступником.

— Так ведь это мэр тебя назначил, верно?

— Ну да, а то кто же…

Мэр потащил Тома из темного закоулка на залитую светом звезд улицу.

— Гляди!

Том разинул рот. На мэре были длинные штаны с острой, как лезвие ножа, складкой и мундир, сверкающий медалями. На плечах — два ряда звезд, по десять штук в каждом ряду. Его головной убор, густо расшитый золотым галуном, изображал летящую комету.

— Ты видишь, Том? Я теперь уже не мэр. Я — Генерал!

— Какая разница? Человек-то вы тот же самый.

— Только не с формальной точки зрения. Ты, к сожалению, пропустил церемонию, которая состоялась после обеда. Инспектор заявил, что, поскольку я теперь официально произведен в генералы, мне следует носить генеральский мундир. Церемония протекала в теплой, дружеской обстановке. Все прилетевшие с Земли улыбались и подмигивали мне и друг другу.

Том снова взмахнул ножом с таким видом, словно собирался выпотрошить рыбу.

— Поздравляю, — с неподдельной сердечностью сказал он, — но ведь вы были мэром, когда назначили меня преступником, значит, мой мотив остается в силе.

— Так ты же убиваешь не мэра! Ты убиваешь Генерала! А это уже не убийство.

— Не убийство? — спросил Том. — А что же это тогда?

— Видишь ли, убийство Генерала — это уже мятеж!

— О! — Том опустил нож. Потом выпустил ворот рубахи. — Прошу прощения.

— Ничего, все в порядке, — сказал мэр. — Вполне простительная ошибка. Просто я прочел об этом в книгах, а ты — нет. Тебе это ни к чему. — Он глубоко, с облегчением вздохнул. — Ну, мне, пожалуй, надо идти. Инспектор просил составить ему список новобранцев.

Том крикнул ему вдогонку:

— Вы уверены, что я непременно должен кого-нибудь убить?

— Уверен! — ответил мэр, поспешно удаляясь. — Но только не меня!

Том снова сунул нож за пояс.

Не меня, не меня! Каждый так скажет. А вместе с тем кто-то должен быть убит. Кто же? Убить самого себя он не мог. Это уже самоубийство и, значит, будет не в счет.

Тома пробрала дрожь. Он старался забыть о том, как убийство на мгновение предстало перед ним во всей своей реальности. Дело должно быть сделано.

Приближался еще кто-то!

Человек подходил все ближе. Том пригнулся, мускулы его напряглись, он приготовился к прыжку.

Появилась миссис Мельник. Она возвращалась домой с рынка и несла сумку с овощами.

Том сказал себе, что это не имеет значения — миссис Мельник или кто-нибудь другой. Но он никак не мог отогнать от себя воспоминания о ее беседах с его покойной матерью. Получалось, что у него нет никаких мотивов убить миссис Мельник.

Она прошла мимо, не заметив его.

Он ждал еще минут тридцать. В темном проулочке между домами опять появился кто-то. Том узнал Макса Ткача.

Макс всегда нравился Тому. Но это еще не означало, что у Тома не может быть мотива убить Макса. Однако ему решительно ничего не приходило на ум, кроме того, что у Макса есть жена и пятеро ребятишек, которые очень его любят и очень будут по нему горевать. Том не хотел, чтобы Билли Маляр сказал ему потом, что это не мотив. Он отступил поглубже в тень и позволил Максу благополучно пройти мимо.

Появились трое братьев Плотников. С ними у Тома было связано слишком мучительное воспоминание. Он дал им пройти мимо. Следом за ними шел Роджер Паромщик.

У Тома не было никакой причины убивать Роджера, но и дружить они особенно никогда не дружили. К тому же у Роджера не было детей, а его жена не сказать чтоб слишком была к нему привязана. Может, всего этого уже будет достаточно для Билли Маляра, чтобы вскрыть мотивы убийства?

Том понимал, что этого недостаточно… И что со всеми остальными жителями деревни у него получится то же самое. Он вырос среди этих людей, делил с ними пищу и труд, горести и радости. Какие, в сущности, могут у него быть мотивы, чтобы убивать кого-нибудь из них?

А убить он должен. Этого требует выданный ему ордер. Нельзя же обмануть доверие односельчан. И в то же время он не в состоянии убить никого из этих людей, которых знает с колыбели.

«Постой-ка! — внезапно в сильном волнении подумал он. — Можно ведь убить инспектора!»

Мотивы? Да это будет даже более чудовищное злодеяние, чем убить мэра… Конечно, мэр теперь еще и Генерал, но ведь это уже был бы всего-навсего мятеж. Да если бы даже мэр по-прежнему оставался только мэром, инспектор куда более солидная жертва. Том совершит это убийство ради славы, ради подвига, ради величия! Это убийство покажет Земле, насколько верна земным традициям ее колония. И на Земле будут говорить: «На Новом Дилавере преступность приняла такие размеры, что появляться там небезопасно. Какой-то преступник просто-напросто взял да и убил нашего инспектора в первый же день его прибытия туда! Во всей Вселенной едва ли сыщется еще один столь страшный убийца!»

Это, несомненно, будет самое эффективное убийство, какое он только может совершить, думал Том. Убийство, которое под стать лишь настоящему знатоку своего дела. Впервые ощутив прилив гордости, Том поспешил к дому мэра. До него долетели обрывки разговора, который шел внутри.

— …весьма пассивный народ, — говорил мистер Грент. — Я бы даже сказал, робкий.

— Довольно-таки унылое качество, — заметил инспектор. — Особенно в солдатах.

— А чего вы ожидали от этих отсталых земледельцев? Хорошо еще, что мы завербовали здесь немного солдат. — Мистер Грент оглушительно зевнул. — Стража, смирно! Мы возвращаемся на корабль.

Стража! Том совершенно про нее позабыл. Он с сомнением поглядел на свой нож. Если он бросится на инспектора, стража, несомненно, успеет его схватить, прежде чем он совершит убийство. Их, верно, специально этому обучают.

Вот если бы у него было такое оружие, как у них…

Из дома донесся звук шагов. Том поспешно пошел дальше по улице.

Возле рынка он увидел пьяного солдата, который сидел на крылечке и что-то напевал себе под нос. У ног его валялись две пустые бутылки, оружие небрежно висело на плече.

Том подкрался ближе, вытащил свою дубинку, замахнулся…

Его тень, по-видимому, привлекла внимание солдата. Он вскочил, пригнулся и успел увернуться от удара дубинки. Он ударил Тома прикладом под ребра, вскинул винтовку к плечу и прицелился. Том зажмурился и прыгнул, лягнув его обеими ногами. Удар пришелся солдату в колено и опрокинул его навзничь. Прежде чем он успел подняться, Том огрел его дубинкой.

Том пощупал солдату пульс (не было смысла убивать кого попало) и нашел его вполне удовлетворительным. Он взял винтовку, проверил, где что надо нажимать, и пошел разыскивать инспектора.

Он нагнал его на полпути к посадочной площадке. Инспектор и Грент шли впереди, позади них ковыляли солдаты.

Том шел, прячась за кустами. Он бесшумно догонял процессию, пока не поравнялся с Грентом и инспектором. Он прицелился, но палец его застыл на спусковом крючке…

Ему не хотелось убивать еще и Грента. Ведь предполагалось, что он должен совершить только одно убийство.

Том припустил вперед, опередил инспектора и, выйдя на дорогу, преградил ему путь. Его оружие было направлено прямо на инспектора.

— Что это такое? — спросил инспектор.

— Стойте смирно, — сказал ему Том. — Все остальные бросьте оружие и отойдите с дороги.

Солдаты повиновались, как сомнамбулы. Один за другим они побросали оружие и отступили к кустам у обочины. Грент остался на месте.

— Что это ты задумал, малый? — спросил он.

— Я городской преступник, — горделиво отвечал Том. — Я хочу убить инспектора. Пожалуйста, отойдите в сторону.

Грент уставился на него.

— Преступник? Так вот о чем лопотал ваш мэр!

— Я знаю, что у нас уже двести лет не было ни одного убийства, — пояснил Том, — но сейчас я это исправлю. Прочь с дороги!

Грент прыгнул в сторону от наведенного на него дула. Инспектор остался один. Он стоял, легонько пошатываясь.

Том прицелился, стараясь думать о том, какой эффект произведет это убийство, и о его общественном значении. Но он видел инспектора простертым на земле, с остановившимся взглядом широко открытых глаз, с искривленным ртом, окоченевшего, бездыханного, с переставшим биться сердцем.

Он старался заставить свой палец нажать на спусковой крючок. Мозг мог сколько угодно убеждать его в том, как общественно необходимо преступление, — рука знала лучше.

— Я не могу! — выкрикнул Том.

Он бросил оружие и прыгнул в кусты.

Инспектор хотел отрядить людей на розыски Тома и повесить его на месте. Но мистер Грент был с ним не согласен. Новый Дилавер — лесная планета. Десять тысяч людей не найдут беглеца в этих дремучих лесах, если он не захочет попасться им в руки.

На шум прибежал мэр и еще кое-кто из жителей деревни. Солдаты образовали каре вокруг инспектора и мистера Грента. Они стояли, держа оружие на изготовку. Лица их были угрюмы и суровы.

Мэр все разъяснил. О прискорбной отсталости деревни по части преступлений. О поручении, данном Тому Рыбаку. О том, как он всех их осрамил, не сумев выполнить свой долг.

— Почему вы дали это поручение именно ему? — спросил мистер Грент.

— Видите ли, — сказал мэр, — я подумал, что если уж кто-нибудь у нас способен убить, так только Том. Он, понимаете ли, рыбак. Это довольно-таки кровавое занятие.

— Значит, все остальные у вас также не способны убивать?

— Никому из нас никогда бы не зайти так далеко, как зашел Том, — с грустью признался мэр.

Инспектор и мистер Грент переглянулись, потом поглядели на солдат. Солдаты с почтительным изумлением взирали на жителей деревни и начали негромко переговариваться друг с другом.

— Смирно! — зарычал инспектор. Он обернулся к Гренту и сказал, понизив голос: — Надо, пока не поздно, поскорее убираться отсюда. Люди, не умеющие убивать, в рядах нашей армии!..

— Моральное состояние наших солдат… — весь дрожа, пробормотал мистер Грент, — опасная зараза… Один человек, если он не в состоянии выстрелить из винтовки, может в ответственный момент поставить под удар весь воздушный корабль… быть может, даже целую эскадрилью… Нет, так рисковать нельзя.

Они приказали солдатам вернуться на корабль. Солдаты шагали ленивее, чем обычно, и то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на деревню. Они продолжали перешептываться, невзирая на то что инспектор рычал и сыпал приказами.

Маленький воздушный корабль взмыл вверх, исторгнув из себя целый шквал струй. Через несколько минут его поглотил большой корабль. А затем и большой корабль скрылся из виду.

Огромное водянисто-красное солнце уже касалось горизонта.

— Ты можешь теперь выйти, Том! — крикнул мэр.

Том вылез из кустов, где он прятался, следя за всем происходящим.

— Напортачил я с этим поручением, — жалобно сказал Том.

— Не сокрушайся, — утешил его Билли Маляр. — Это же невыполнимое дело.

— Похоже, что ты прав, — сказал мэр, когда они шагали по дороге, возвращаясь в деревню. — Я просто подумал — чем черт не шутит, а вдруг ты как-нибудь справишься. Но ты не огорчайся. Никто у нас в деревне не натворил бы и половины того, что ты.

— А на что нам теперь эти постройки? — спросил Билли Маляр, указывая на тюрьму, на почту, на церковь и на маленькое красное школьное здание.

С минуту мэр сосредоточенно размышлял.

— Я знаю, — сказал он. — Мы устроим детскую площадку для игр. Качели, горки, ящики с песком и всякие прочие штуки.

— Еще одну площадку для игр? — спросил Том.

— Ну да. А почему бы нет?

Ответить на это было нечего: конечно, почему бы нет?

— Теперь мне, верно, это больше не понадобится, — сказал Том, протягивая свой ордер мэру.

— Да, пожалуй, — сказал мэр. Все сочувственно посмотрели на него, когда он рвал ордер на мелкие кусочки. — Ну что ж, мы сделали, что могли. Просто не вышло.

— У меня ведь была возможность, — смущенно пробормотал Том, — а я вас всех подвел.

Билли Маляр ласково положил руку ему на плечо.

— Ты не виноват, Том. И никто из нас не виноват. Вот что получается, когда к людям двести лет не проникает цивилизация. Поглядите, сколько времени понадобилось Земле, чтобы стать цивилизованной. Тысячи лет. А мы хотели достигнуть этого за две недели.

— Ну что ж, придется нам снова вернуться в нецивилизованное состояние, — сказал мэр, делая неуклюжую попытку пошутить.

Том зевнул, потянулся и зашагал домой, чтобы хорошенько отоспаться — наверстать упущенное. На пороге дома он взглянул на небо.

Густые, тяжелые облака собирались над головой, и вокруг каждого облака был черный нимб. Близились осенние дожди. Скоро можно будет снова начать рыбачить.

Почему не пришло ему в голову представить себе инспектора в виде рыбы? Но он чувствовал, что слишком устал, чтобы рассудить сейчас, могло ли бы это послужить достаточным мотивом для убийства. Во всяком случае, теперь думать об этом было уже поздно. Земля отказалась от них, цивилизация отлетела, и на какое количество столетий отодвинулась она от их планеты, никому было неведомо.

Он плохо спал в эту ночь.

Бремя человека

Эдвард Флэзвелл купил за глаза астероид в Межзвездной земельной конторе, расположенной на Земле. Он выбрал его по фотоснимку, где не было почти ничего, кроме живописных гор. Но Флэзвелл был любитель гор, он даже заметил клерку, принимавшему заявки:

— А ведь, пожалуй, браток, там и золотишко есть?

— Как же, как же, старик, — в тон ему отвечал клерк, удивляясь про себя, как может человек в здравом рассудке забраться куда-то на расстояние нескольких световых лет от ближайшего существа женского пола. На это способен разве лишь сумасшедший, заключил про себя клерк, окидывая Флэзвелла испытующим взглядом.

Но Флэзвелл был в здравом уме. Он просто не думал об этом.

Итак, он подписал обязательство на незначительную сумму, имеющую быть выплаченной в определенный срок, а также обещание вносить ежегодно значительные улучшения в свой участок. Не успели просохнуть на купчей чернила, как он взял билет на радиоуправляемый грузовой корабль второго класса, погрузил на него ассортимент подержанного оборудования и отправился в свои владения.

По прибытии на место начинающие колонисты обычно убеждаются, что приобрели кусище голой скалы. Не то Флэзвелл. Его астероид «Шанс», как он его назвал, имел некий минимум атмосферы, а для чистого воздуха в него можно было подкачать кислороду. Была там и вода — бурильный молоток обнаружил ее на двадцать третьей пробе. В живописных горах не оказалось золота, зато нашлось немного полезного тория. А главное, значительная часть почвы оказалась пригодной для выращивания диров, олджей, смисов и других экзотических плодовых деревьев. И Флэзвелл частенько говорил своему старшему роботу:

— Увидишь, я еще стану здесь богатым человеком!

На что робот неизменно отвечал:

— Истинная правда, босс!

Астероид и в самом деле оказался из многообещающих. Освоить его было не под силу одному человеку, но Флэзвеллу едва исполнилось двадцать семь лет, он обладал крепким сложением и решительным характером. Земля расцветала под его руками. Месяц проходил за месяцем, а Флэзвелл все так же возделывал свои сады, разрабатывал рудники и вывозил товары на единственном грузовом корабле, изредка навещавшем его астероид.

Однажды старший робот сказал ему:

— Хозяин, Человек, сэр, вы мне что-то не нравитесь, мистер Флэзвелл, сэр!

Флэзвелл досадливо поморщился. Бывший владелец его роботов был сторонник человеческого супрематизма, и притом самого бешеного толка. Своих роботов он запрограммировал согласно собственным представлениям о должном уважении к Человеку. Их ответы раздражали Флэзвелла, однако новая программа потребовала бы затрат. А где бы еще достал он роботов по такой сходной цене!

— Со мной все в порядке, Ганга-Сэм, — ответил он.

— Ах, прошу прощения, сэр! Но это не так, мистер Флэзвелл, сэр! Вы даже сами с собой разговариваете в поле — простите, что я осмелился вам это сказать.

— Пустяки, не имеет значения.

— И в левом глазу у вас, я замечаю, тик появился, саиб! И руки у вас дрожат. И вы слишком много пьете, сэр. И…

— Довольно, Ганга-Сэм! Робот должен знать свое место, — ответил Флэзвелл. Но, заметив выражение обиды, которое робот умудрился изобразить на своем металлическом лице, он вздохнул и сказал: — Разумеется, ты прав. Да ты и всегда прав, дружище! Что же это со мной, в самом деле?

— Вы взвалили на себя слишком тяжелое Бремя Человека.

— Это я и сам знаю! — И Флэзвелл всей пятерней взъерошил непослушные черные волосы. — Иногда я завидую вам, роботам. Вечно вы смеетесь, беззаботные и счастливые.

— Это потому, что у нас нет души.

— У меня она, к сожалению, есть. Так что бы ты мне присоветовал?

— Поезжайте в отпуск, мистер Флэзвелл, босс! — предложил Ганга-Сэм — и мудро предпочел скрыться, чтобы дать хозяину время подумать.

Флэзвелл по достоинству оценил любезное предложение слуги, но ехать в отпуск было сложно. Его астероид «Шанс» находился в Троцийской системе, пожалуй, самой изолированной, какую можно найти в наши дни. Правда, он был расположен на расстоянии всего лишь пятнадцати летных дней от сомнительных развлечений Цитеры III и разве лишь чуть подальше от Нагондисона, где человек с луженой глоткой мог вволю повеселиться. Но расстояние — деньги, а деньги — как раз то самое, что Флэзвелл хотел выколотить из своего «Шанса».

Флэзвелл развел еще много культур, добыл еще много тория и отпустил бороду. Он продолжал что-то бормотать себе под нос, находясь в поле, и налегал на бутылку дома по вечерам. Кое-кто из роботов, простых сельскохозяйственных рабочих, пугался, когда Флэзвелл, пошатываясь, проходил мимо. Нашлись и такие, что начали уже молиться разжалованному богу огня. Но верный Ганга-Сэм вскоре положил конец этому зловещему развитию событий.

— Глупые вы машины! — говорил он роботам. — Человеческий босс — он в порядке. Он сильный и добрый! Верьте, братья. Я не стал бы вас обманывать!

Но воркотня не прекращалась, потому что роботы требовали, чтобы Человек наставлял их своим примером. Бог весть, к чему бы это привело, не получи Флэзвелл с очередной партией продовольствия новенький сверкающий каталог Рэбек-Уорда.

Любовно развернул он его на своем грубом пластмассовом столике и при свете простой люминесцентной лампочки начал в него вникать. Какие чудеса там рекламировались на зависть и удивление одинокому колонисту! Домашние самогонные аппараты, заменители луны, портативные солидовизоры и…

Флэзвелл перевернул страницу, прочел, сглотнул слюну и снова перечел. Объявление гласило:

НЕВЕСТЫ — ПОЧТОЙ!

Колонисты! Довольно страдать от проклятого одиночества! Довольно нести одному Бремя Человека! Рэбек-Уорд впервые в истории предлагает вам отборный контингент невест для колониста! С гарантией!

Рэбек-уордовская модель пограничной невесты отбирается по признаку здоровья, приспособляемости, проворства, стойкости, всякой полезной колонисту сноровки и, разумеется, известной миловидности. Эти девушки могут жить на любой планете, поскольку центр тяжести у них расположен сравнительно низко, пигментация кожи подходит для любого климата, а ногти на руках и ногах короткие и крепкие. Что до фигуры, то они сложены пропорционально, но вместе с тем не так, чтобы отвлекать человека от дела, каковое достоинство, без сомнения, оценит наш трудяга колонист.

Рэбек-уордовская пограничная модель представлена в трех размерах (спецификация) — на любой вкус. По получении вашего запроса Рэбек-Уорд вышлет вам свежезамороженный экземпляр грузовым кораблем третьего класса. Это сократит до минимума почтовые расходы.

Спешите заказать образцовую пограничную невесту сегодня же!

Флэзвелл послал за Ганга-Сэмом и показал ему объявление. Человек-машина прочитал его про себя, а потом взглянул хозяину прямо в лицо.

— Как раз то, что нам требуется, эфенди, — сказал старший робот.

— Ты думаешь? — Флэзвелл вскочил и взволнованно зашагал по комнате. — Но ведь я еще не располагал жениться. И потом, кто же так женится? Да еще понравится ли мне она?

— Человеку-Мужчине положено иметь Человека-Женщину.

— Согласен, но…

— Неужто они заодно не пришлют свежезамороженного священника?

По мере того как Флэзвелл проникал в хитрую догадку слуги, по лицу его расползалась довольная усмешка.

— Ганга-Сэм, — сказал он. — Ты, как всегда, ухватил самую суть дела. По-моему, контракт предусматривает мораторий на обряд, чтобы человек мог собраться с мыслями и принять решение. Заморозить священника — дорогое удовольствие. А пока суд да дело, неплохо иметь под рукой девушку, которая возьмет на себя положенную ей работу.

Ганга-Сэм ухитрился изобразить на лице загадочную улыбку. Флэзвелл сразу же сел и заказал образцовую пограничную невесту малого размера: он считал, что и этого более чем достаточно. Ганга-Сэму было поручено передать заказ по радио.

В ожидании Флэзвелл себя не помнил от волнения. Он уже загодя стал посматривать на небо. Роботам передалось его настроение. Вечерами их беззаботные песни и пляски прерывались взволнованным шепотом и затаенными смешками. Механические люди проходу не давали Ганга-Сэму:

— Эй, мастер! Расскажи, какая она, эта Человек-Женщина, хозяйка?

— Не ваше дело, — отвечал Ганга-Сэм. — Это дело Человека. Вам, роботам, лучше не соваться!

Но в конце концов и он не выдержал характера и стал наравне с другими поглядывать на небо.

Все эти недели Флэзвелл размышлял о преимуществах пограничной невесты. И чем больше он думал, тем больше привлекала его сама идея. Эти накрашенные, расфранченные куколки решительно не по нему. Как приятно обзавестись жизнерадостной, практичной, рассудительной подругой жизни, умеющей стряпать и стирать; она будет присматривать за домом и за роботами, кроить, шить и варить варенье…

В этих грезах коротал он дни, искусывая себе до крови ногти.

Наконец корабль засверкал на горизонте. Он приземлился, выбросил за борт объемистый контейнер и улетел по направлению к Амире IV.

Роботы подобрали контейнер и принесли его Флэзвеллу.

— Ваша нареченная, сэр! — ликовали они, подкидывая на ладонях масленки.

Флэзвелл объявил на радостях, что дает им свободных полдня, и вскоре остался в столовой один с большим холодным ящиком. Надпись на крышке гласила: «Обращаться осторожно! Внутри женщина!»

Он нажал на ручки размораживателя, выждал положенный час и открыл контейнер. Внутри оказался второй, потребовавший для разморозки целых два часа. Флэзвелл в нетерпении бегал из угла в угол, догрызая на ходу остатки ногтей.

Наконец настало время раскрыть и этот ящик. Трясущимися руками Флэзвелл снял крышку и увидел…

— Э-э-э-то еще что?! — воскликнул он.

Девушка в контейнере прищурилась, зевнула как кошечка, открыла глаза и села. Оба уставились друг на друга, и Флэзвелл понял, что произошла ужасная ошибка.

На ней было прелестное, но абсолютно непрактичное платьице, на котором золотыми нитками было вышито ее имя — Шейла. Вслед за этим Флэзвеллу бросилось в глаза изящество ее фигурки, нимало не подходившей для тяжелого труда во внепланетных условиях, и белоснежная кожа — под жгучим астероидным летним солнцем она, конечно, покроется волдырями. А уж руки — изящные, с длинными пальцами и алыми ноготками, совсем не то, что обещал каталог Рэбек-Уорда. Что же до ног и прочих статей, решил про себя Флэзвелл, то все это уместно на Земле, но не здесь, где человек целиком принадлежит своей работе.

Нельзя было даже сказать, что у нее низко расположен центр тяжести. Как раз наоборот!

И Флэзвелл почувствовал, что его обманули, одурачили, обвели вокруг пальца.

Шейла выпорхнула из своего кокона, подошла к окну и окинула взглядом цветущие зеленые поля Флэзвелла в рамке живописных гор.

— А где же пальмы? — спросила она.

— Пальмы?..

— Разумеется. Мне говорили, что на Сирингаре V растут пальмы.

— Так это же не Сирингар V, — ответил Флэзвелл.

— Как, разве вы не паша де Шре? — ахнула Шейла.

— Ничуть не бывало. Обыкновенный пограничный житель. А вы разве не пограничная невеста?

— Ну и ну! Разве я на нее похожа? — огрызнулась Шейла, гневно сверкая глазами. — Я — модель «ультралюкс» в роскошном оформлении, мне была выписана путевка на субтропическую райскую планету Сирингар V.

— Обоих нас подвели. Очевидно, напутали в транспортном отделе, — угрюмо отозвался Флэзвелл.

Девушка оглядела голую столовую, и ее хорошенькое личико скривилось в гримаску.

— Но вы ведь можете устроить, чтоб меня переправили на Сирингар V?

— Что до меня, то я не позволяю себе даже поездки в Нагондисон, — сказал Флэзвелл. — Но я извещу Рэбек-Уорда об этом недоразумении, и они, конечно, перевезут вас, когда пришлют мне мою образцовую пограничную невесту.

Шейла повела плечиком.

— Путешествия расширяют кругозор, — заметила она небрежно.

Флэзвелл рассеянно кивнул. Он крепко задумался. Эта девушка, по всему видно, лишена достоинств образцовой колонистки. Но она удивительно хороша собой. Почему бы не превратить ее пребывание здесь в нечто приятное для обеих сторон?

— При сложившихся условиях, — сказал он со своей самой располагающей улыбкой, — ничто не мешает нам стать друзьями.

— При каких это условиях?

— Просто мы единственные люди на всем астероиде. — И он слегка прикоснулся к ее плечику. — Давайте выпьем! Вы расскажете мне о себе. Были вы…

Но тут за его спиной раздался оглушительный лязг. Он повернулся и увидел, что из особого отделения в контейнере вылезает небольшой коренастый робот, сидевший там на корточках.

— Что вам здесь нужно? — спросил Флэзвелл.

— Я — брачующий робот, — сказал робот. — Уполномочен государством регистрировать браки в космосе. А также прикомандирован компанией Рэбек-Уорд к этой молодой леди на правах ее опекуна, дуэньи и защитника — пока моя основная миссия, а именно свершение брачного обряда, не будет успешно выполнена.

— Наглый холуй, проклятый робот! — чертыхнулся Флэзвелл.

— А чего же вы ждали? — спросила Шейла. — Уж не свежезамороженного ли священника?

— Конечно, нет! Но согласитесь, робот-дуэнья…

— Лучшей и быть не может! — запротестовала она. — Вы не представляете, как некоторые мужчины ведут себя на расстоянии нескольких световых лет от Земли.

— Вы так думаете?

— По крайней мере так говорят, — ответила Шейла, скромно потупившись. — Да и согласитесь, нареченная невеста паши де Шре не может путешествовать без охраны.

— Возлюбленные чада, — загнусил робот нараспев, — мы собрались здесь, чтобы соединить…

— Не сейчас, — надменно оборвала его Шейла. — И не с этим…

— Я поручу роботам приготовить для вас комнату, — прорычал Флэзвелл и удалился, ворча себе что-то под нос насчет Бремени Человека.

Он послал радиограмму Рэбек-Уорду, и ему сообщили, что заказанная модель невесты будет выслана безотлагательно, а самозванку у него заберут. После чего он возвратился к обычным своим трудам с твердым намерением не замечать Шейлу и ее дуэнью.

На «Шансе» опять закипела работа. Предстояло разведать новые месторождения тория и вырыть новые колодцы. Приближался сбор урожая, роботы долгие часы проводили в поле и в садах, их честные металлические физиономии лоснились от машинного масла, воздух был напоен благоуханием цветущего дира.

Между тем Шейла заявляла о своем присутствии с вкрадчивой, но тем более ощутимой силой. Вскоре над голыми лампочками люминесцентного света запестрели пластмассовые абажуры, угрюмые окна украсились занавесками, а пол — разбросанными там и сям половиками. Да и вообще во всем доме замечались перемены, которые Флэзвелл не так видел, как ощущал.

Стало разнообразнее и питание. У робота-повара от времени стерлась во многих местах его памятная лента, и теперь все меню бедняги сводилось к бефстроганову, огуречному салату, рисовому пудингу и какао. Все время своего пребывания на «Шансе» Флэзвелл стоически обходился этим меню и только иногда разнообразил его пайками НЗ.

Взяв повара в работу, Шейла с поистине железным терпением нанесла на его ленту рецепты жаркого, тушеного мяса, салата оливье, яблочного пирога и многое другое. Таким образом, в отношении питания на «Шансе» наметились крупные перемены к лучшему. Когда же Шейла начала заполнять вакуумные баллоны смиссовым джемом, Флэзвелла окончательно одолели сомнения.

Что ни говори, а рядом — на редкость практичная и деловитая особа; несмотря на расточительную внешность, она делает все, что требуется от пограничной жены. Плюс у нее еще и другие достоинства! Далась ему эта рэбек-уордовская пограничная модель!

Поразмыслив на эту тему, Флэзвелл сказал своему старшему роботу:

— Ганга-Сэм, у меня с этим делом положительно ум за разум заходит!

— Чего изволите? — отозвался старший робот с каким-то особенно безразличным выражением на металлическом лице.

— Мне сейчас как никогда необходима ваша роботовская интуиция, — продолжал Флэзвелл. — Она себя совсем неплохо показала — верно, Ганга-Сэм?

— Человек-Женщина взяла на себя свою, положенную ей долю Бремени Человека.

— Да, так оно и есть. Вопрос, на сколько ее хватит? Сейчас она делает не меньше, чем образцовая пограничная жена, верно? Стряпает, заготавливает консервы…

— Рабочие ее любят, — сказал Ганга-Сэм с простодушным достоинством. — Вы и не знаете, сэр, когда на прошлой неделе у нас началась эпидемия ржавчины, мэм пользовала нас ночью и днем и утешала испуганных молодых рабочих.

— Возможно ли? — воскликнул потрясенный Флэзвелл. — Девушка из хорошего дома, одно слово — модель «люкс»…

— Неважно, она — Человек, и у нее хватило силы и благородства взвалить на себя Бремя Человека.

— А знаешь… — сказал Флэзвелл с запинкой. — Ты меня убедил. Я и в самом деле считаю, что она подходит нам. Не ее вина, что она не пограничная модель. Все зависит от отбора и ухода, тут уж ничего не попишешь. Пойду скажу ей — пусть остается. И аннулирую свой заказ Рэбеку.

В глазах робота вспыхнуло странное выражение — почти смех. Он низко поклонился и сказал:

— Все будет как хозяин скажет.

Флэзвелл побежал искать Шейлу.

Он нашел ее на медпункте, устроенном в бывшем складе инструментов. Здесь с помощью роботехника Шейла лечила вывихи и ссадины, эти обычные хвори у существ с металлической кожей.

— Шейла, — сказал Флэзвелл, — мне надо с вами поговорить.

— Ладно, — отозвалась она рассеянно, — вот только закреплю болт. — Она искусно вставила болт на место и потрепала робота по плечу гаечным ключом. — А теперь, Педро, испробуем твою ногу.

Робот осторожно ступил на больную ногу, а потом налег на нее всей тяжестью. Убедившись, что она его держит, он со смешными ужимками заплясал вокруг Человека-Женщины, приговаривая:

— Ай да мэм, вы замечательно ее исправили, босс-леди! Грациас, мэм!

Все так же смешно пританцовывая, он вышел на солнце.

Флэзвелл и Шейла, посмеиваясь, смотрели ему вслед.

— Они совсем как дети! — сказал Флэзвелл.

— Их нельзя не любить, — подхватила Шейла. — Веселые, беззаботные…

— Но у них нет души, — напомнил Флэзвелл.

— Да, — отозвалась она, сразу посерьезнев. — Это правда. Так зачем же я вам понадобилась?

— Я хотел вам сказать…

Тут Флэзвелл огляделся. Медпункт содержался в безукоризненной, стерильной чистоте. Повсюду на полках лежали гаечные ключи, болты, шурупы, ножовки, пневматические молотки и прочий хирургический инструментарий. Пожалуй, обстановка не благоприятствовала объяснению, к которому он готовился.

— Давайте уйдем отсюда, — сказал он.

Они вышли из больницы и цветущими зелеными садами направились к подножию любимых Флэзвеллом величественных гор. Затененный отвесными утесами, тут поблескивал тихий, темный пруд, а над ним склонились гигантские деревья, выращенные при помощи стимуляторов роста.

Здесь они остановились.

— Вот что я хотел вам сказать, — начал Флэзвелл. — Вы, Шейла, меня удивили. Я думал, вы из белоручек, не знающих, куда себя девать. Ваши привычки, ваше воспитание, да и ваша наружность — все указывало на это. Но я был не прав. Вы не убоялись трудностей нашей пограничной жизни, вы одержали верх и завоевали все сердца.

— Все ли? — вкрадчиво спросила Шейла.

— По-моему, я говорю от имени каждого робота на этом астероиде. Они вас боготворят. Я считаю, что вы наша и должны остаться здесь.

Наступила пауза, только хлопотун ветер шелестел в гигантских, искусственно взращенных деревьях и рябил темную поверхность озера.

Наконец она сказала:

— Вы и в самом деле думаете, что мне нужно здесь остаться?

Флэзвелла захлестнуло ее пленительное очарование, он чувствовал, что тонет в топазовой глубине ее глаз. Сердце его учащенно забилось, он коснулся ее руки, и она чуть-чуть задержала его пальцы в своих.

— Шейла…

— Да, Эдвард?..

— Возлюбленные чада! — пролаял скрипучий металлический голос. — Мы собрались здесь, чтобы…

— Опять вы не вовремя, болван! — разгневалась Шейла.

Брачующий робот выступил из кустов и сказал недовольно:

— Уж я-то меньше всего люблю соваться в дела людей, но такова программа, записанная в моем запоминающем устройстве, и никуда от этого не денешься! Если вы меня спросите, так эти физические контакты вообще ни к чему. Чтобы убедиться на опыте, я и сам как-то пробовал обняться с роботом-швеей. И заработал здоровую ссадину. А раз я даже почувствовал во всем теле что-то вроде электрического тока или колотья, и в глазах у меня замелькали какие-то геометрические фигуры. Гляжу — а это с провода сорвался изолятор. Ощущение было не из приятных…

— Наглый холуй, проклятый робот! — чертыхнулся Флэзвелл.

— Не сочтите меня навязчивым. Я только хотел объяснить, что и сам не вижу смысла в инструкции всемерно препятствовать физическому сближению до венчального обряда. Но, к сожалению, приказ есть приказ. А потому нельзя ли нам сейчас покончить с этим делом?

— Нет! — грозно сказала Шейла.

И робот, покорно пожав плечами, опять полез в кусты.

— Терпеть не могу, когда робот забывается! — сказал Флэзвелл. — Но это уже не имеет значения!

— Что не имеет значения?

— Да, — сказал Флэзвелл убежденно, — вы ни в чем не уступите ни одной пограничной невесте, и при этом вы куда красивее. Шейла, согласны вы стать моей женой?

Робот, неуклюже возившийся в кустарнике, снова выполз наружу.

— Нет! — сказала Шейла.

— Нет? — повторил озадаченный Флэзвелл.

— Вы меня слышали! Нет. Ни под каким видом!

— Но почему же? Вы так нам подходите, Шейла! Роботы вас боготворят. Никогда они так не работали…

— Меня вот ни столечко не интересуют ваши роботы! — воскликнула она, выпрямившись во весь рост. Волосы ее растрепались, глаза метали молнии. — И ни капли не интересует ваш астероид. А тем более не интересуете вы! Я хочу на Сирингар V, там мой нареченный паша будет меня на руках носить!

Оба смотрели друг на друга в упор: она — бледная от гнева, он — красный от смущения.

— Ну как, прикажете начинать? — осведомился брачующий робот. — Возлюбленные чада…

Шейла повернулась и стрелой помчалась к дому.

— Ничего не понимаю! — плакался робот. — Когда же мы наконец сотворим обряд?

— Обряда вообще не предвидится, — оборвал его Флэзвелл и прошествовал домой с гордым видом, внутренне кипя от злости.

Робот поколебался с минуту, испустил вздох, отдававший металлом, и пустился догонять образцовую невесту «ультралюкс».

Всю ночь Флэзвелл просидел в своей комнате, усиленно прикладываясь к бутылке и что-то бормоча себе под нос. С рассветом верный Ганга-Сэм постучался и вошел к нему в комнату.

— Вот они, женщины! — бросил Флэзвелл своему верному приближенному.

— Чего изволите? — откликнулся Ганга-Сэм.

— Я никогда их не пойму! Она меня за нос водила. Я-то думал — она метит здесь остаться. Я-то думал…

— Душа Мужчины темна и смутна, — сказал Ганга-Сэм. — Но она прозрачна как кристалл по сравнению с душой Женщины.

— Откуда это у тебя? — спросил Флэзвелл.

— Старая поговорка роботов.

— Удивляете вы меня, роботы! Иногда мне кажется, что у вас есть душа.

— О нет, мистер Флэзвелл, босс! В спецификации по робототехнике особо указано, что роботов надо строить без души, чтобы избавить их от страданий.

— Мудрое указание, — сказал Флэзвелл, — не мешало бы подумать об этом и в отношении людей. Ну да черт с ней! Ты-то зачем пожаловал?

— Я пришел доложить, что грузовой корабль вот-вот приземлится.

Флэзвелл побледнел.

— Как, уже? Значит, он привез мою невесту?

— Надо думать.

— А Шейлу увезет на Сирингар?

— Определенно!

Флэзвелл застонал и схватился за голову. А потом выпрямился и сказал:

— Ладно, ладно! Пойду посмотрю, готова ли она.

Он нашел Шейлу в столовой: она стояла у окна и смотрела, как корабль снижается по спирали.

— Желаю вам счастья, Эдвард, — сказала она. — Надеюсь, новая невеста не обманет ваших ожиданий.

Корабль приземлился, и роботы начали вытаскивать большой контейнер.

— Пойду, — сказала Шейла. — Они не станут долго ждать.

Она протянула ему руку.

Он стиснул ей пальцы и сам не заметил, как схватил ее за плечо. Она не противилась, да и брачующий робот почему-то не ворвался в комнату. Флэзвелл и сам не помнил, как она очутилась в его объятиях. Он поцеловал ее, и это было словно на горизонте засияло новое солнце.

Наконец он сказал осипшим голосом и будто себе не веря:

— Вот так-так! — Флэзвелл дважды кашлянул. — Шейла, я люблю тебя! У меня тебе, конечно, не видать роскоши, но если ты останешься…

— Наконец-то ты догадался, что любишь меня, дурачок! — сказала она. — Конечно же, я остаюсь.

Наступили поистине головокружительные, упоительные минуты. Но тут за окном раздался гомон роботов. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился брачующий в сопровождении Ганга-Сэма и двух сельскохозяйственных роботов.

— Вот уж действительно! Даже не верится! — восклицал брачующий. — Думал ли я дожить до дня, когда робот восстанет на робота.

— Что случилось? — спросил Флэзвелл.

— Этот ваш мастер сидел у меня на загривке, — пожаловался брачующий, — а его дружки держали меня за ноги. Но ведь я рвался сюда, чтобы свершить обряд, предписанный правительством и фирмой Рэбек-Уорд!

— Что же это ты, Ганга-Сэм? — спросил Флэзвелл, ухмыляясь.

Брачующий тем временем бросился к Шейле.

— Ну как, вы живы? И с вами ничего не случилось? Ни ссадин, ни коротких замыканий?

— Нет, нет, все обошлось, — выдохнула Шейла, с трудом приходя в себя.

— Это все я натворил, босс, сэр, — повинился Ганга-Сэм. — Каждому известно, что Мужчина и Женщина должны во время жениховства побыть вдвоем. Я только делал то, что считал своим долгом в отношении Человечьей Расы, мистер Флэзвелл, босс, саиб!

— Молодчина, Ганга-Сэм, я очень тебе обязан… О Господи…

— Что случилось? — испуганно отозвалась Шейла.

Флэзвелл уставился в окно. Роботы волокли к дому большой контейнер.

— Это она, образцовая пограничная невеста! Что же нам делать, мой ангел? Ведь я тогда от тебя отказался и затребовал другую. Как теперь быть с контрактом?

— Не беспокойся, — рассмеялась Шейла. — В ящике нет никакой невесты. Сразу же по получении твой заказ был аннулирован.

— Неужели?

— В том-то и дело! — Она смущенно потупилась. — Но ты на меня, пожалуй, рассердишься…

— Не рассержусь, — обещал он. — Только объясни мне…

— Видишь ли, все ваши портреты, жителей границы, вывешены в конторе фирмы, так что невесты видят, с кем им придется встретиться. Они-то вольны выбирать жениха по вкусу, и я так долго торчала там — просила, чтоб меня выписали из моделей «ультралюкс», пока… пока не познакомилась с заведующим столом заказов. И вот, — выпалила она залпом, — упросила его послать меня сюда.

— А как же паша де Шре?

— Я его выдумала.

— Но зачем? — развел руками Флэзвелл. — Ты так красива…

— …Что каждый видит во мне игрушку для какого-нибудь жирного, развратного идиота, — подхватила она с горячностью. — А я этого не хочу. Я хочу быть женой. Я не хуже любой из этих толстомясых дурнушек.

— Лучше! — сказал он.

— Я умею стряпать, и лечить роботов, и вести хозяйство. Разве нет? Разве я не доказала?

— Еще бы, дорогая!

Но Шейла ударилась в слезы.

— Никто, никто мне не верил! Пришлось пуститься на хитрость. Мне надо было пробыть здесь достаточно долго, чтобы ты успел… ну, успел в меня влюбиться!

— Что я и сделал, — заключил он, утирая ей слезы. — Все кончилось так, что лучше не надо. Да и вообще вся эта история — счастливая случайность.

На металлических щеках Ганга-Сэма выступило что-то вроде краски.

— А разве не случайность? — спросил Флэзвелл.

— Видите ли, сэр, мистер Флэзвелл, эфенди, известно, что Человеку-Мужчине требуется красивая Человек-Женщина. Пограничная модель ничего приятного в этом смысле не обещала, а мэм-саиб Шейла — дочь друзей моего прежнего хозяина. Я и взял на себя смелость послать ваш заказ лично ей. Она упросила своего знакомого в столе заказов показать ей ваш портрет, а затем и переправить ее сюда. Надеюсь, вы не сердитесь на вашего смиренного слугу за такую вольность.

— Разрази меня гром! — наконец выдавил из себя Флэзвелл. — Я всегда говорил — никто не понимает людей лучше вас, роботов. Но что же в этом контейнере? — обратился он к Шейле.

— Мои платья, мои безделушки, моя обувь, моя косметика, мой парикмахер, мой…

— Но…

— Тебе самому будет приятно, дорогой, чтобы твоя женушка хорошо выглядела, когда мы поедем с визитами. В конце концов, Цигера V всего в пятнадцати летных днях отсюда. Я справлялась еще до того, как к тебе ехать.

Флэзвелл покорно кивнул. Разве можно было ожидать чего-нибудь другого от образцовой невесты марки «ультралюкс»?

— Пора! — приказала Шейла, повернувшись к брачующему роботу.

Робот не отвечал.

— Пора! — прикрикнул на него Флэзвелл.

— А вы уверены? — хмуро вопросил робот.

— Уверены! Начинайте!

— Ничего не понимаю! — пожаловался брачующий. — Почему именно теперь? Почему не на прошлой неделе? Или я — единственное здесь разумное существо? Ну да ладно! Возлюбленные чада…

Наконец церемония состоялась. Флэзвелл не поскупился дать своим роботам три свободных дня, и они пели, плясали и праздновали на свой беспечный роботовский лад.

С той поры на «Шансе» наступили другие времена. У Флэзвеллов началось нечто вроде светской жизни: они сами бывали в гостях и принимали у себя гостей, такие же супружеские пары в радиусе пятнадцати-двадцати световых дней, с Цитеры III, Тама и Рандико I. Зато все остальное время Шейла гнула свою линию безупречной пограничной супруги, почитаемой роботами и боготворимой своим мужем. Брачующий робот, следуя стандартной инструкции, занял на астероиде место счетовода и бухгалтера — по своему умственному багажу он как нельзя лучше подходил для этой должности. Он часто говаривал, что без него здесь все пошло бы прахом.

Ну а роботы продолжали выдавать на-гора торий; дир, олдж и смис расцветали в садах, и Флэзвелл с Шейлой делили друг с другом Бремя Человека.

Флэзвелл не мог нахвалиться своими поставщиками Рэбеком и Уордом. Но Шейла — та знала, что истинное счастье в том, чтобы иметь под рукой такого старшего робота, как преданный Ганга-Сэм, даром что у него не было души.

Mат

Игроки встретились за грандиозной и бесконечной доской космоса. Плавно двигающиеся светящиеся точки, служившие им фигурами, составляли две разделенные пространством комбинации. По начальному расположению фигур, еще до первого хода, исход игры был уже предрешен.

Оба соперника видели это и знали, кто из них победит. Но продолжали игру.

Потому что партию следовало довести до конца.

— Нильсон!

Лейтенант Нильсон с блаженной улыбкой сидел перед орудийным пультом. На обращение не отреагировал.

— Нильсон!

Лейтенант посмотрел на свои пальцы недоуменным взглядом ребенка.

— Нильсон! Ну-ка оторвись от клавиатуры! — Над лейтенантом стремительно выросла фигура генерала Брэнча. — Ты слышишь меня, лейтенант?

Нильсон вяло кивнул и снова посмотрел на пальцы, однако его вниманием тут же опять завладел светящийся строй кнопок на орудийном пульте.

— Классно, — сказал он.

Генерал Брэнч ворвался в кабину, схватил лейтенанта за плечи и хорошенько встряхнул.

— Классная штука, — указывая на пульт, улыбнулся генералу Нильсон.

Маргрейвс, второй по чину в команде, просунул голову в дверь. На рукаве у него все еще красовались сержантские нашивки, поскольку его произвели в полковники всего три дня назад.

— Послушай, Эд, прибыл представитель президента, — сообщил он. — Незапланированный визит.

— Погоди, — отозвался Брэнч. — Я хочу закончить инспекцию.

Он мрачно улыбнулся. Черта ли в инспекции, если при обходе обнаруживается, сколько свихнувшихся еще осталось.

— Ты слышишь меня, лейтенант?

— Десять тысяч кораблей, — проговорил Нильсон. — Десять тысяч, раз — и нету!

— Прошу прощения, — сказал генерал и, нагнувшись, залепил лейтенанту сильную пощечину.

Лейтенант Нильсон разрыдался.

— Эй, Эд, ну так что насчет представителя?

От полковника Маргрейвса несло виски, но Брэнч не стал устраивать ему разнос. Если у тебя остался толковый офицер, ты не должен учинять ему разносов, что бы он там ни вытворял. А потому Брэнч одобрял виски. «Не самый скверный способ разрядиться, особенно в данных обстоятельствах. Возможно, даже лучше, чем мой собственный», — подумал он, взглянув на свои покрытые шрамами пальцы.

— Я поступил с тобой правильно, Нильсон, ты понимаешь?

— Да, сэр, — дрожащим голосом ответил лейтенант. — Теперь я в норме, сэр.

— Ну вот и отлично, — заявил Брэнч. — Можешь нести дежурство?

— Какое-то время да, — ответил Нильсон. — Но, сэр, я все же не совсем в полном порядке. И чувствую это.

— Знаю, — согласился генерал. — Ты заслужил отдых. Но ты единственный стрелковый офицер, которого я оставил на борту корабля. Отдохнуть сможешь только в дурдоме.

— Постараюсь, сэр, — сказал Нильсон, снова прирастая взглядом к пульту. — Но временами мне слышатся голоса. Я ничего не могу обещать, сэр.

— Эд, — снова начал Маргрейвс, — этот представитель…

— Пошли. Пока, Нильсон.

Лейтенант, не отрываясь, смотрел на пульт и даже не обернулся в сторону уходящих командиров.

— Я привел его на мостик, — сообщил Маргрейвс. Его слегка кренило вправо. — Предложил ему выпить, но он не пожелал.

— Ладно.

— Он лопается от вопросов, — продолжал, хихикая, Маргрейвс. — Один из тех усердных загорелых чиновников Госдепа, явившийся выиграть войну за пять минут. Очень дружелюбный парень. Хотел знать мое личное мнение, почему флот маневрировал в космосе целый год, не производя никаких боевых действий.

— И что ты ему ответил?

— Да сказал, что мы ждали партию лучевых пушек. Думаю, он мне почти поверил. А потом завел разговор насчет материально-технического обеспечения.

Брэнч хмыкнул. Не следовало обсуждать, что полупьяный Маргрейвс наговорил представителю. Не в этом дело. Уже долгое время официальное вмешательство в ведение войны считалось обязательным.

— Однако вынужден тебя покинуть, — заявил Маргрейвс. — У меня осталось кой-какое незавершенное дело, которому я просто обязан уделить серьезное внимание.

— Давай, — сказал Брэнч, поскольку это было все, что он мог ответить, ибо незавершенное дело Маргрейвса имело отношение к бутылке.

Генерал Брэнч в одиночестве отправился на мостик.

Представитель президента смотрел на огромный, целиком занимавший одну из стен экран локатора. На экране медленно двигались светящиеся точки. Тысячи зеленых точек слева представляли собой земной флот, отделенный черным пустым пространством от оранжевых точек флота противника. Объемное изображение подвижной линии фронта медленно менялось. Армии точек группировались, перемещались, отступали и наступали, совершая движения в гипнотизирующей тишине.

Но между ними постоянно оставалась черная пустота. Генерал Брэнч наблюдал это зрелище уже почти год. По его мнению, экран был излишней роскошью. По экрану все равно невозможно определить, что происходит в действительности. Это могли сделать лишь ПВК-компьютеры, а они в экране не нуждались.

— Приветствую вас, генерал, — поздоровался представитель президента, протягивая руку. — Меня зовут Ричард Элснер.

Брэнч пожал руку, отметив про себя, что описание Маргрейвса оказалось довольно точным. Представителю было не больше тридцати, а его загар выглядел довольно странно среди бледных лиц, окружавших генерала целый год.

— Вот мои полномочия, — заявил Элснер, вручая Брэнчу целую пачку бумаг.

Генерал бегло пробежал по ним взглядом, отметив, что полномочия Элснера определяют его как Глас Президента в Космосе. Высокая честь для такого молодого человека.

— Ну как там Земля? — спросил Брэнч, исключительно ради того, чтобы что-нибудь сказать. Он предложил Элснеру кресло и сел сам.

— Трудно, — ответил Элснер. — Мы дочиста выгребли из планеты радиоактивные элементы, чтобы сохранить боеспособность вашего флота, не говоря уже о чудовищных затратах на доставку пищи, кислорода, запчастей и прочего требующегося вам оборудования для удержания на поле боя флота подобной величины.

— Знаю, — пробормотал Брэнч. Его широкое лицо не выражало никаких эмоций.

— Я бы хотел начать прямо с претензий президента, — с извиняющимся смешком произнес Элснер. — Просто ради того, чтобы облегчить душу.

— Давайте прямо с них, — согласился Брэнч.

— Значит, так, — сказал Элснер, сверяясь по записной книжке. — Ваш флот находится в космосе уже одиннадцать месяцев и семь дней, верно?

— Да.

— В течение всего этого времени имели место лишь мелкие столкновения, но ни одного по-настоящему развернутого боевого действия. Вы и командующий противника, очевидно, удовлетворились покусыванием друг друга, словно недовольные псы.

— Мне бы не хотелось проводить подобную аналогию, — ответил Брэнч, мгновенно ощутив неприязнь к молодому человеку. — Но продолжайте.

— Прошу прощения. Это было неудачное и вынужденное сравнение. Так или иначе, но сражения не произошло, несмотря на ваше некоторое численное превосходство. Верно?

— Да.

— Тем более вы знаете, что содержание флота подобной величины расточает ресурсы Земли. Президенту хотелось бы знать, почему не состоялось сражение.

— Сперва мне бы хотелось выслушать остальные претензии, — сказал генерал, сжимая разбитые кулаки и с завидным самообладанием удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход.

— Очень хорошо. Теперь моральный фактор. Мы продолжаем получать от вас доклады об имеющих место инцидентах боевого утомления — помешательствах, прямо говоря. Цифры абсурдны! Тридцать процентов молодых людей помещены в сумасшедший дом. Это переходит всякие границы, даже учитывая нынешнюю напряженную обстановку.

Брэнч не ответил.

— Короче, — закончил Элснер, — я бы хотел получить ответы на эти вопросы. А затем я бы просил вашей помощи в переговорах о перемирии. Война изначально была абсурдна. И начала ее не Земля. Президенту кажется, что ввиду сложившейся ситуации командующий противника согласится с подобной идеей.

Пошатываясь, в рубку вошел полковник Маргрейвс. Его лицо покраснело. Он закончил свое незавершенное дело, убавив еще на четверть содержимое уже начатой наполовину бутылки.

— Похоже, я слышу о перемирии? — воскликнул он.

Элснер бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к Брэнчу.

— Полагаю, вы позаботитесь об этом сами. Если вы свяжетесь с командующим неприятеля, я попробую с ним договориться.

— Им не интересно, — сказал Брэнч.

— Откуда вы знаете?

— Я пробовал. Я пытаюсь вести мирные переговоры вот уже шесть месяцев. Однако противная сторона требует нашей полной и безоговорочной капитуляции.

— Но ведь это же полный абсурд, — качая головой, удивился Элснер. — У них нет намерений вести переговоры? Силы флотов примерно равны. И даже не было решающих сражений. Как же они могут…

— Проще простого! — заорал Маргрейвс, идя прямо на представителя и свирепо глядя ему в лицо.

— Генерал, этот человек пьян. — Элснер встал.

— Конечно, ты, юный кретин! Разве ты еще не понял! Война проиграна. Окончательно и бесповоротно.

Элснер сердито обернулся к Брэнчу. Генерал вздохнул и встал.

— Правда, Элснер. Война проиграна. Всему флоту известно об этом. Вот почему так плохо с моральным духом. Мы просто болтаемся здесь в ожидании всеобщего уничтожения.

Флоты перестраивались и лавировали. Тысячи точек плавали в космосе, создавая искривленные хаотичные структуры.

Кажущиеся хаотичными.

Структуры блокировались, раскрывались и закрывались, динамично, легко уравновешивались. Каждая конфигурация представляла собой планируемое движение фронта на сто тысяч миль. Противостоящие друг другу точки совершали перемещения, чтобы занять местоположение в соответствии с требованиями новой комбинации.

Где преимущество? Для неискушенного наблюдателя игра в шахматы кажется бессмысленным построением фигур и позиций. Но игроки, понимающие суть построений, заранее могут знать, выиграна партия или проиграна.

Механические игроки, делавшие ходы тысячами точек, знали, кто из них выиграл, а кто проиграл.

— А теперь давайте-ка лучше расслабимся, — утешающе проговорил Брэнч. — Маргрейвс, смешай нам пару коктейлей. А я все объясню.

Подполковник подошел к стенному бару в углу рубки.

— Я жду, — заявил Элснер.

— Для начала краткий обзор. Помните, когда два года назад была объявлена война, обе стороны подписали Холмстедский пакт, запрещающий подвергать бомбардировке обитаемые планеты? Была оговорена встреча в космосе, флот на флот…

— Это древняя история, — перебил Элснер.

— Это отправная точка. Земной флот вылетел, сгруппировался и прибыл к назначенному месту встречи. — Брэнч прочистил горло. — Вам известно о ПВК? Позиционно-вероятностных компьютерах? Это нечто вроде шахматистов, только с необычайно расширенным пределом возможностей. Они распределяют элементы флота по оптимальной оборонительно-атакующей схеме, основываясь на конфигурации флота противника. Так была установлена исходная позиция.

— Не вижу нужды… — начал было Элснер, но Маргрейвс, вернувшийся с выпивкой, перебил его:

— Погоди, мой мальчик. Вскоре наступит поразительное просветление.

— Когда флоты встретились, ПВК просчитали вероятности нападения. И вычислили, что в случае нашей атаки мы лишимся примерно восьмидесяти семи процентов своего флота против шестидесяти пяти процентов потерь неприятеля. Если атакует противник, то потери составят семьдесят девять процентов от их флота против шестидесяти четырех от нашего. Такова была изначальная ситуация. По экстраполяции в то время оптимальная атакующая позиция противника давала им в результате сорок пять процентов потерь своего флота, а нашего — семьдесят два процента.

— Я не так уж сильно разбираюсь в ПВК-компьютерах, — признался Элснер. — Мое поле деятельности — психология.

Он отпил глоток, скривился и отпил еще.

— Думайте о них как о шахматистах, — посоветовал Брэнч. — Они способны оценить вероятность потерь при атаке в любой данной точке в любой момент времени в любой позиции. Они могут просчитать любые возможные ходы обеих сторон. Поэтому, когда мы сошлись, сражения так и не произошло. Ни один командующий не согласился подвергнуть уничтожению почти весь свой флот.

— Ну а потом? — спросил Элснер. — Что же помешало вам использовать имеющееся у вас некоторое численное превосходство? Почему вы не использовали это свое преимущество?

— Ага! — воскликнул, хлебнув из стакана, Маргрейвс. — Грядет просветление!

— Позвольте мне продолжить аналогию, — сказал Брэнч. — Если имеются два шахматиста равновысокого мастерства, исход игры определяется при получении кем-то из них преимущества. Раз появилось такое преимущество, другой игрок не способен победить, если первый не допустит ошибки. И если все идет как должно, исход игры предрешен. Поворотный момент может наступить всего через несколько ходов после начала партии, хотя сама игра может длиться еще несколько часов.

— И помните, — вмешался Маргрейвс. — Для неискушенного наблюдателя видимого преимущества может и не быть. Ведь ни одна из фигур не потеряна.

— Именно так и произошло, — печально закончил Брэнч. — ПВК обоих флотов действуют с максимальной эффективностью. Однако противник имеет преимущество, которое тщательным образом развивает. И мы ничего не можем сделать в противовес.

— Но как это случилось? — спросил Элснер. — Кто допустил ошибку?

— ПВК определили случай ошибки, — пояснил Брэнч. — Исход войны был заложен в нашем стартовом боевом порядке.

— Что вы имеете в виду? — спросил Элснер, отставляя стакан.

— Только то, что сказал. Боевой порядок флота был установлен за несколько световых лет от места сражения, еще до того, как мы вошли в соприкосновение с флотом противника. Этого оказалось достаточно. Достаточно для ПВК, по крайней мере.

— В утешение можно лишь добавить, — опять влез Маргрейвс, — что, если бы шансы были пятьдесят на пятьдесят, преимущество с тем же успехом могло оказаться и у нас.

— Мне нужно разобраться в этом получше, — заявил Элснер. — Я пока еще всего не понимаю.

— Война проиграна. Что вам еще хочется знать?

Элснер покачал головой.

— Я духом пал, а потому попался в сети злого рока, — процитировал Маргрейвс. — Неужто стоит после этого винить меня в грехопадении?

Лейтенант Нильсон сидел у орудийного пульта, сцепив пальцы в замок, поскольку испытывал почти непреодолимое желание нажать на кнопки.

Красивенькие кнопочки.

Лейтенант выматерился и засунул руки под себя. Он обещал генералу продолжать. А что продолжать — неважно. Минуло три дня с тех пор, как он последний раз видел генерала, а он все еще был назначен продолжать. Лейтенант сконцентрировал все внимание на шкалах пульта.

Чувствительные стрелки индикаторов колебались и подрагивали, постоянно измеряя расстояние и устанавливая дальнобойность ствола. Стрелки индикаторов точной настройки опускались и поднимались в соответствии с маневрами корабля, приближаясь к красной линии, но ни разу не доходя до нее.

Красная линия означала готовность. Стоит лишь маленькой черной стрелочке пересечь красную черточку, он должен открыть огонь.

Лейтенант ждал уже целый год, наблюдая за маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой…

Прекрати.

…когда нужно открывать огонь.

Лейтенант Нильсон вытащил из-под себя руки и принялся изучать ногти. Брезгливо выковырнул грязь из-под ногтя и снова сцепил пальцы.

Опять посмотрел на красивые кнопочки, черную стрелку, красную черту.

И улыбнулся. Он обещал генералу. Всего три дня назад.

А потому старался не слушать, что кнопки нашептывали ему.

— Вот чего я не понимаю, — заявил Элснер, — так это почему вы не можете изменить позицию? Отступить и перегруппироваться, к примеру.

— Я объясню, — сказал Маргрейвс. — Это даст возможность Эду прерваться и выпить. Идите сюда.

Он повел Элснера к контрольному пункту. Брэнч с Маргрейвсом три дня знакомили Элснера с кораблем, скорее чтобы немного разрядиться самим, чем по какой-либо иной причине. Последний день они посвятили длительной попойке.

— Видите эту шкалу? — Маргрейвс ткнул пальцем в пульт. Пульт имел размеры около четырех футов в ширину и двадцати в длину, а с помощью расположенных на нем кнопок и переключателей велось управление движением всего флота. — Видите затемненную зону? Ею отмечен предел безопасности. Если мы применим запрещенную конфигурацию, стрелка перейдет в другую область и все полетит в тартарары!

— А что такое «запрещенная конфигурация»?

— Запрещенные конфигурации — это такие боевые порядки, которые могут обеспечить неприятелю преимущества в атаке. Или, иными словами, перемещения, которые изменяют картину вероятностных потерь настолько, что дают гарантию атаки противника.

— И потому вы можете перемещаться только в строго заданных пределах? — спросил Элснер, глядя на шкалу.

— Точно. Из бесконечного количества возможных боевых порядков мы можем выбрать лишь несколько, если хотим вести безопасную игру. Совсем как в шахматах. Скажем, вы хотите провести свою пешку на шестое поле в тыл сопернику. Но для этого необходимо сделать два хода. Однако после того как вы пойдете на седьмое поле, у вашего противника открывается свободная линия, что неизбежно ведет к мату. Конечно, если противник сам пойдет слишком нагло, преимущество изменится снова и мы атакуем.

— Но это лишь наши надежды, — вставил генерал Брэнч. — И мы молимся, чтобы враги допустили какую-нибудь ошибку, флот находится в постоянной боевой готовности. И если наши ПВК определят, что противник где-то слишком рассредоточился…

— В этом-то и кроется причина психозов, — заключил Элснер. — Все люди на грани нервного срыва в ожидании шанса, который, как они уверены, так и не появится. И тем не менее они продолжают ждать. Сколько еще, по-вашему, это продлится?

— Перемещения и проверки могут занять больше двух лет, — сказал Брэнч. — После чего противник окажется в оптимальном атакующем боевом порядке, имея двадцать девять процентов вероятностных потерь против наших девяноста трех. Враги просто будут обязаны атаковать, иначе вероятность начнет изменяться в нашу пользу.

— Эх вы, черти несчастные, — мягко произнес Элснер. — Ждать шанса, который никогда не появится, зная, что рано или поздно космос уничтожит вас.

— Зато как славно, — сказал Маргрейвс с инстинктивным отвращением к симпатии, проявленной гражданским.

В коммутаторе что-то зажужжало. Генерал Брэнч подошел и воткнул в гнездо штекер. «Алло? Да. Да… Верно, Уильямс. Верно». И отключил связь.

— Полковник Уильямс вынужден запереть своих людей в каютах, — объяснил Брэнч. — В третий раз за месяц. Я должен заняться с ПВК. Необходимо просчитать новую конфигурацию, которая учтет вывод его группы.

Он подошел к пульту и принялся нажимать кнопки.

— Безумья дух и здесь витает, — заявил Маргрейвс. — Ну и каковы ваши планы, мистер Представитель Президента?

— О да, — сказал лейтенант Нильсон смеющейся комнате. — О да.

И глядя на все кнопки сразу, лейтенант думал и радостно улыбался своим мыслям.

Какая глупость. Джорджия.

Нильсон принял всепоглощающую глубину святости, накинул ее на плечи. Откуда-то слышалось птичье пение.

Конечно.

Три красные кнопки. Нажать. Три кнопки зеленые. Нажать. Четыре шкалы. Переместить.

«Ого. Нильсон свихнулся».

— Три — это за меня, — произнес Нильсон и украдкой коснулся лба. Затем снова потянулся к клавиатуре.

В его мозгу переплетались невообразимые ассоциации, производимые неисчислимыми раздражителями.

«Лучше упрятать его в дурдом. Осторожно!»

Ласковые руки обняли меня, когда я нажал две коричневые за маму и одну, главную, за всех остальных.

«Не дайте ему открыть огонь из этого орудия!»

А я поднимаю руки и лечу, лечу.

— Есть ли какая-нибудь надежда в отношении этого парня? — спросил Элснер после того, как они заперли Нильсона в камере.

— Кто его знает, — ответил Брэнч. На его широком лице играли желваки. Внезапно он развернулся, закричал и со всей силой врезал кулаком по стальной стене. Потом фыркнул и застенчиво улыбнулся. — Глупо, не правда ли? Маргрейвс пьет. Я выпускаю пар, колошматя стены. Пойдемте лучше перекусим.

Офицеры питались отдельно от солдат. Брэнч опасался, что с некоторыми из них могли расправиться психопаты из команды. Лучше уж держать их порознь.

Во время еды Брэнч вдруг повернулся к Элснеру.

— Приятель, я не сообщил тебе всей правды. Я сказал, что это может продлиться два года? Послушай, люди не выдержат столько. Я и сам не знаю, смогу ли удержать флот больше двух недель.

— И что же вы предлагаете?

— Не знаю, — ответил Брэнч.

Он все еще отказывался рассматривать возможность капитуляции, хотя и знал, что это был единственный реалистичный ответ на вопрос Элснера.

— Я не вполне уверен, — заявил Элснер, — но все же считаю, что решение вашей дилеммы есть.

Офицеры перестали жевать и уставились на него.

— У вас найдется для нас какое-нибудь супероружие? — поинтересовался Маргрейвс. — Дезинтегратор за пазухой?

— Боюсь, нет. Но думаю, оттого, что вы так близко столкнулись с проблемой, вы и не видите здесь никакого просвета. Именно тот самый случай, когда за деревьями не видно леса.

— Продолжайте, — методично пережевывая хлеб, произнес Брэнч.

— Подойдите к Вселенной с точки зрения ПВК. Как к строго причинно-следственному миру, где в логической последовательности каждый результат имеет свою причину и каждый фактор может быть мгновенно просчитан. Но это не будет картиной реального мира. ПВК рассчитаны на то, чтобы видеть специализированную Вселенную и проводить экстраполяцию на ее базисе.

— Ну и как бы вы поступили? — спросил Маргрейвс.

— Надо разорвать связь соединений, — сказал Элснер. — Привести мир к неопределенности. Ввести человеческий фактор, который машины просчитать не смогут.

— Интересно, как это вы введете в шахматную партию фактор неопределенности? — спросил Брэнч.

— Да просто плюнуть на решающий момент, и все тут. Как это просчитает машина?

— А никак. Она классифицирует ваш плевок как постороннюю помеху и проигнорирует его.

— Верно. — Элснер на секунду задумался. — А само сражение… Сколько времени оно продлится, если считать от начала боевых действий?

— Минут шесть, — ответил Брэнч. — Плюс-минус двадцать секунд.

— Ага, значит, это подтверждает мою идею, — заявил Элснер. — Аналогия шахматной партии, примененная вами, ошибочна. Здесь нет реального сравнения.

— Зато это очень удобный способ сравнения, — заметил Маргрейвс.

— Но неверный. Шах и мат королю не эквивалентны уничтожению всего флота, впрочем, как и другие шахматные комбинации. В шахматах игра ведется по правилам, предварительно согласованным игроками. В данной игре вы можете сыграть по собственным правилам.

— Данная игра имеет присущие самой себе правила, — сказал Брэнч.

— Нет, — не согласился Элснер. — Только ПВК играют по правилам. Разве нет? Предположите, что можно обойтись без ПВК. Пусть каждый командир полагается лишь на себя и атакует по собственному усмотрению, а не по боевой схеме. Что тогда случится?

— Ничего не получится, — сказал Маргрейвс. — ПВК вдобавок обладают способностью подводить итоги общего положения дел, основываясь на базисе возможностей планирования среднего человека. Более того, они управляют наступлением в несколько раз быстрее человека. Это будет напоминать стрельбу по глиняным болванам.

— Но вы должны попытаться сделать хоть что-нибудь, — настаивал Элснер.

— Подождите-ка минутку, — сказал Брэнч. — Вы можете развивать какие угодно теории. Но я знаю, что мне сообщают ПВК, и верю им. Пока еще я командующий флотом и не собираюсь рисковать жизнями подчиненных ради каких-то дурацких прожектов.

— Дурацкие прожекты порой выигрывают войны, — ответил Элснер.

— Обычно они их проигрывают.

— Согласно вашему собственному признанию, война и так проиграна.

— Я могу еще ждать, когда неприятель допустит ошибку.

— И вы считаете, это произойдет?

— Нет.

— Ну и тогда?..

— Я намерен ждать.

Трапеза была завершена в тягостной тишине. После чего Элснер ушел в свою каюту.

— Ну, Эд? — спросил Маргрейвс, расстегивая рубашку.

— Гну, — огрызнулся генерал.

Он вытянулся на кровати и попытался собраться с мыслями. Это уже слишком. Логистика. Предрешенные сражения. Предстоящий разгром. Он хотел было врезать кулаком по стене, но удержался. И так уже растянуты сухожилия. Ему надо поспать.

В полузабытьи, находясь на грани сна и дремы, генерал услышал щелчок.

Дверь!

Брэнч выпрыгнул из кровати и дернул ручку. Затем навалился на дверь всем телом.

Заперто.

— Пристегнитесь, пожалуйста, генерал. Мы атакуем, — раздался по внутренней связи голос Элснера. — Я изучил клавиатуру на вашем пульте, сэр, и отыскал включение магнитных затворов. Огромное удобство в случае мятежа, не правда ли?

— Идиот! — заорал Брэнч. — Ты всех нас погубишь! ПВК…

— Отключил я ваши ПВК, — вежливо объяснил Элснер. — Сам я довольно логичный парень и, кажется, знаю, какой плевок побеспокоит их.

— Да он же просто псих! — крикнул Маргрейвс. И они вдвоем бросились на стальную дверь. И тут же оказались на полу.

— Всем стрелкам, огонь — по усмотрению! — радировал Элснер флоту.

Корабль пришел в движение. Атака началась.

Точки поплыли навстречу друг другу, пересекая ничейное пространство космоса.

И соединились! Сражение началось.

Шесть минут по человеческому времяисчислению. Часы — по мерке скоростного электронного шахматиста. Шахматист за мгновение проверил свои фигуры в поисках боевой схемы атаки.

Схемы не было!

Половина фигур соперника-шахматиста понеслись в космос, полностью нарушив правила партии. Наступление велось по всем флангам. Фланги разъединялись, воссоединялись снова, вырывались вперед, разрушая свои боевые порядки и создавая их вновь.

Нет схемы?

Должна быть. Шахматист знал, что все имеет схему. Вопрос лишь в том, как ее найти. Необходимо только проанализировать проделанные ходы и вычислить дальнейшие, чтобы просчитать предполагаемый итог партии.

Итог был — хаос!

Точки мчались во все стороны, расходились под прямыми углами, останавливались и возвращались, делая совершенно бессмысленные ходы.

Что это означает? — спросил себя шахматист с холодным беспристрастием металла. Он ожидал появления узнаваемой комбинации, безо всяких эмоций наблюдая, как его фигуры снимаются с доски.

— Сейчас я выпущу вас из каюты, — сообщил Элснер. — Но не пытайтесь остановить меня. Думаю, я выиграю это сражение.

Замок открылся. Генерал с полковником со всех ног помчались по коридору к мостику, собираясь разорвать Элснера на мелкие кусочки.

Ворвавшись в рубку, они замерли.

Экран показывал огромное количество точек землян, плавающих вокруг рассеянных точек противника.

Однако остановило их вовсе не это зрелище, а Нильсон. Лейтенант смеялся, а его руки порхали над переключателями и кнопками главного пульта управления.

ПВК монотонно бубнил: «Земля — восемнадцать процентов. Потери противника — восемьдесят три процента. Восемьдесят четыре. Восемьдесят шесть. Земля — девятнадцать процентов».

— Мат! — закричал Элснер. Он стоял рядом с Нильсоном, сжимая в руке разводной ключ. — Множественность схем. Я подсунул неприятельским ПВК нечто такое, что они не сумели переварить. Атака при явном отсутствии схемы. Бессмысленные боевые порядки.

— Но они-то что делают? — спросил Брэнч, показывая на тающие точки противника.

— Все еще рассчитывают на своего шахматиста, — пояснил Элснер. — До сих пор ждут от его свихнувшегося разума выдачи информации о боевом порядке атаки. Слишком много веры в машины, генерал. А вот этот человек и понятия не имеет, что ведет стремительное наступление.

…И нажать еще три — за папу, на ветвях оливы я всегда хотел, две-две-две, к любимой с пряжками на туфельках, коричневая, все коричневые кнопки вниз, восемь красных — за грех…

— А гаечный ключ зачем? — спросил Маргрейвс.

— Ах это? — Элснер взвесил в руке ключ. — Чтобы после наступления отключить Нильсона.

…И пять — за любовь, и черная, все черные, любимая, кнопки нажать, когда я юным был совсем, я помню брошку на траве…

На берегу спокойных вод

Марк Роджерс, старатель, отправился в пояс астероидов на поиски радиоактивных руд и редких металлов. Он занимался этим несколько лет, перебираясь от одного каменного обломка к другому, но без особых удач. Наконец он обосновался на каменной глыбе толщиной около полумили.

Роджерс словно уже родился старым: после определенного возраста его внешность почти перестала меняться. Лицо его стало бледным от долгого пребывания в космосе, а руки слегка дрожали. Каменную глыбу он назвал Мартой — в честь девушки, с которой никогда не был знаком.

Ему немного повезло — он нашел небольшую жилу и заработал достаточно, чтобы привезти на Марту воздушный насос, скромный домик — скорее хижину, — несколько тонн земли, баки с водой и робота. А затем обустроился и предался созерцанию звездного неба.

Робота он купил стандартного — универсальную рабочую модель со встроенной памятью и словарем в тридцать слов, который Марк начал по словечку увеличивать. Он имел кое-какой опыт по части всяческих железок, к тому же Марку очень нравилось приспосабливать на свой вкус все, что его окружало.

Поначалу робот умел произносить лишь «Да, сэр» и «Нет, сэр». Он мог излагать простейшие проблемы: «Воздушный насос барахлит, сэр», «Пшеница прорастает, сэр». Был способен и на вполне удовлетворительное приветствие: «Доброе утро, сэр».

Марк все изменил. Для начала он выкинул всяческих «сэров» из словаря робота; на его астероиде равенство стало законом. Затем назвал робота Чарльзом — в честь отца, которого никогда не видел.

Шли годы, и воздушный насос начал протекать, превращая содержащийся в скалах планетоида кислород в пригодную для дыхания атмосферу. Воздух понемногу просачивался в космос, и насосу приходилось работать несколько интенсивнее, вырабатывая больше кислорода.

На ухоженном клочке чернозема исправно вырастали урожаи. Подняв голову, Марк мог видеть пронзительную черноту космической реки и плывущие по ней точечки звезд. Вокруг него, под ним и над головой медленно дрейфовали обломки скал, и изредка на их темных боках поблескивало сияние звезд. Иногда Марк замечал Марс или Юпитер. Однажды ему показалось, что он увидел Землю.

Марк начал записывать на встроенную в Чарльза ленту новые ответы, которые тот произносил, услышав ключевую фразу. И теперь на вопрос: «Неплохо смотрится, верно?» — Чарльз отвечал: «По-моему, просто здорово».

Поначалу робот произносил те же самые ответы, которые Марк привык слышать, долгие годы разговаривая сам с собой. Но понемногу он начал создавать в Чарльзе новую личность.

Марк всегда относился к женщинам с подозрительностью и презрением, но по каким-то причинам не отразил это отношение на ленте Чарльза. И точка зрения робота стала совершенно другой.

— Что ты думаешь о девушках? — мог спросить Марк, когда, покончив с домашними делами, усаживался возле хижины на упаковочный ящик.

— Даже не знаю. Сперва надо отыскать подходящую. — Робот отвечал, старательно воспроизводя записанные на ленту ответы.

— А мне вот хорошая девушка пока не попадалась, — произносил Марк.

— Знаешь, это нечестно. Наверное, ты искал недостаточно долго. В мире для каждого мужчины имеется девушка.

— Да ты романтик! — презрительно говорил Марк.

Тут робот делал паузу — заранее предусмотренную — и посмеивался тщательно сконструированным довольным смехом.

— Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта, — продолжал Чарльз. — И кто знает, может, если поискать хорошенько, я еще смогу ее найти.

Затем наступало время ложиться спать. Но иногда Марку хотелось еще немного поболтать.

— Что ты думаешь о девушках? — снова спрашивал он, и прежний разговор повторялся.

Чарльз старел. Его сочленения утрачивали гибкость, а кое-какие провода начали ржаветь. Марк мог работать часами, ремонтируя робота.

— Ржавеешь помаленьку, — подшучивал он.

— Да и ты не юноша, — отвечал Чарльз. У него почти всегда был готовый ответ. Пусть незамысловатый, но все же ответ.

На Марте стояла вечная ночь, но Марк делил время на утро, день и вечер. Их жизнь шла по простому расписанию. Завтрак из овощей и консервов из запасов Марка. Затем робот отправлялся работать в поле, где растения тянулись из земли, привыкая к его прикосновениям. Марк чинил насос, проверял водопровод и наводил порядок в безупречно чистой хижине. Потом ленч, и на этом обязанности робота обычно заканчивались.

Они садились на упаковочный ящик и смотрели на звезды. Они могли разговаривать до самого ужина, а иногда прихватывали и кусок бесконечной ночи.

Со временем Марк обучил робота вести более сложную беседу. Конечно, ему не по силам было научить робота вести непринужденный разговор, но он смог добиться предела возможного. Пусть очень медленно, но в Чарльзе развивалась личность — поразительно не похожая на самого Марка.

Там, где Марк ворчал, Чарльз сохранял невозмутимость. Марк был язвительным, а Чарльз наивным. Марк был циник, а Чарльз — идеалист. Марк зачастую грустил, а Чарльз постоянно пребывал в добром расположении духа.

И через некоторое время Марк позабыл, что когда-то сам записал в Чарльза все его ответы. Он стал воспринимать робота как своего друга-ровесника. Друга, рядом с которым прожил долгие годы.

— Чего я никак не пойму, — говорил Марк, — так это почему мужик вроде тебя захотел здесь жить. Я вот что имею в виду — для меня тут самое подходящее место. Никому до меня дела нет, да и мне на прочих, вообще-то говоря, начхать. Но ты-то?

— Тут у меня есть целый мир, — отвечал Чарльз, — который на Земле мне пришлось бы делить с миллиардами других. Есть звезды, крупнее и ярче, чем на Земле. А вокруг меня — необъятное пространство, похожее на спокойные воды. И есть ты, Марк.

— Эй, не становись из-за меня сентиментальным…

— А я и не становлюсь. Дружба важнее всего. А любовь, Марк, я потерял много лет назад. Любовь девушки по имени Марта, с которой никто из нас двоих не был знаком. И жаль. Но остается дружба, и остается вечная ночь.

— Да ты поэт, черт возьми! — с легким восхищением произносил Марк.

— Бедный поэт.

Текло время, не замечаемое звездами, и воздушный насос шипел, клацал и протекал. Марк чинил его постоянно, но воздух на Марте становился все более разреженным. И хотя Чарльз не покладая рук трудился на полях, растения медленно умирали.

Марк так устал, что уже едва ковылял с места на место, несмотря на почти полное отсутствие гравитации. Большую часть времени он проводил в постели. Чарльз кормил его как мог, с трудом передвигаясь на скрипучих, тронутых ржавчиной конечностях.

— Что ты думаешь о девушках?

— Мне хорошая еще не попадалась.

— Знаешь, это нечестно.

Марк слишком устал, чтобы видеть приближающийся конец, а Чарльза это не интересовало. Но конец был близок. Воздушный насос грозил отказать в любой момент. Уже несколько дней не было никакой еды.

— Но ты-то?

— Здесь у меня есть целый мир…

— Не становись сентиментальным…

— И любовь девушки по имени Марта.

Лежа в постели, Марк в последний раз увидел звезды. Большие, как никогда раньше, бесконечно плывущие в спокойных водах космоса.

— Звезды… — сказал Марк.

— Да?

— Солнце?

— …будет сиять, как сияет сейчас. И потом.

— Чертов поэт.

— Бедный поэт.

— А девушки?

— Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта. Быть может, если…

— Что ты думаешь о девушках? А о звездах? О Земле?

И наступило время заснуть, на этот раз навсегда.

Чарльз стоял возле тела своего друга. Он пощупал пульс и выпустил иссохшую руку. Прошел в угол хижины и выключил усталый воздушный насос.

Внутри Чарльза крутилась когда-то подготовленная Марком, потрескавшаяся лента. Оставалось еще несколько дюймов до конца.

— Надеюсь, он нашел свою Марту, — прохрипел робот.

Затем лента порвалась.

Его ржавые конечности не сгибались, и он неподвижно застыл, глядя на обнаженные звезды. Потом склонил голову.

— Господь — пастырь мой, — сказал Чарльз. — Зачем мне желания мои? На пажитях зеленых положил он меня; он указал мне путь…

Запах мысли

По-настоящему неполадки у Лероя Кливи начались, когда он вел почтолет-243 по неосвоенному звездному скоплению Пророкоугольника. Лероя и прежде-то удручали обычные трудности межзвездного почтальона: старый корабль, изъязвленные трубы, невыверенные астронавигационные приборы. Но теперь, считывая показания курса, он заметил, что в корабле становится невыносимо жарко.

Он подавленно вздохнул, включил систему охлаждения и связался с Почтмейстером Базы. Разговор велся на критической дальности радиосвязи, и голос Почтмейстера еле доносился сквозь океан статических разрядов.

— Опять неполадки, Кливи? — спросил Почтмейстер зловещим голосом человека, который сам составляет графики и свято в них верует.

— Да как вам сказать, — иронически ответил Кливи. — Если не считать труб, приборов и проводки, все прекрасно, вот разве изоляция и охлаждение подкачали.

— Действительно, позор, — сказал Почтмейстер, внезапно преисполняясь сочувствием. — Представляю, каково тебе там.

Кливи до отказа крутанул регулятор охлаждения, отер пот, заливающий глаза, и подумал, что Почтмейстеру только кажется, будто он знает, каково сейчас его подчиненному.

— Я ли снова и снова не ходатайствую перед правительством о новых кораблях? — Почтмейстер невесело рассмеялся. — Похоже, они считают, будто доставлять почту можно на любой корзине.

В данную минуту Кливи не интересовали заботы Почтмейстера. Охлаждающая установка работала на полную мощность, а корабль продолжал перегреваться.

— Не отходите от приемника, — сказал Кливи. Он направился в хвостовую часть корабля, откуда как будто истекал жар, и обнаружил, что три резервуара заполнены не горючим, а пузырящимся, раскаленным добела шлаком. Четвертый на глазах претерпевал такую же метаморфозу.

Мгновение Кливи тупо смотрел на резервуары, затем бросился к рации.

— Горючего не осталось, — сообщил он. — По-моему, произошла каталитическая реакция. Говорил я вам, что нужны новые резервуары. Сяду на первой же кислородной планете, какая подвернется.

Он схватил Аварийный справочник и пролистал раздел о скоплении Пророкоугольника. В этой группе звезд отсутствовали колонии, а дальнейшие подробности предлагалось искать на карте, на которую были нанесены кислородные миры. Чем они богаты, помимо кислорода, никому неведомо. Кливи надеялся выяснить это, если только корабль в ближайшее время не рассыплется.

— Попробую З-М-22, — проревел он сквозь нарастающие разряды.

— Хорошенько присматривай за почтой, — протяжно прокричал в ответ Почтмейстер. — Я тотчас же высылаю корабль.

Кливи ответил, что он сделает с почтой — со всеми двадцатью фунтами почты. Однако к тому времени Почтмейстер уже прекратил прием.

Кливи удачно приземлился на З-М-22, исключительно удачно, если принять во внимание, что к раскаленным приборам невозможно было прикоснуться, размякшие от перегрева трубы скрутились узлом, а почтовая сумка на спине стесняла движения. Почтолет-243 вплыл в атмосферу, словно лебедь, но на высоте двадцати футов от поверхности отказался от борьбы и камнем рухнул вниз.

Кливи отчаянно силился не потерять остатки сознания. Борта корабля приобрели уже темно-красный оттенок, когда он вывалился из запасного люка; почтовая сумка по-прежнему была прочно пристегнута к его спине. Пошатываясь, с закрытыми глазами он пробежав сотню ярдов. Когда корабль взорвался, взрывная волна опрокинула Кливи. Он встал, сделал еще два шага и окончательно провалился в небытие.

Когда Кливи пришел в себя, он лежал на склоне маленького холмика, уткнувшись лицом в высокую траву. Он пребывал в непередаваемом состоянии шока. Ему казалось, что разум его отделился от тела и, освобожденный, витает в воздухе. Все заботы, чувства, страхи остались с телом; разум был свободен.

Он огляделся и увидел, что мимо пробегает маленький зверек, величиной с белку, но с темно-зеленым мехом.

Когда зверек приблизился, Кливи заметил, что у него нет ни глаз, ни ушей.

Это его не удивило — напротив, показалось вполне уместным. На кой черт сдались белке глаза и уши? Пожалуй, лучше, что белка не видит несовершенства мира, не слышит криков боли…

Появился другой зверь, величиной и формой тела напоминающий крупного волка, но тоже зеленого цвета. Параллельная эволюция? Она не меняет общего положения вещей, заключил Кливи. У этого зверя тоже не было ни глаз, ни ушей. Но в пасти сверкали два ряда мощных клыков.

Кливи наблюдал за животными с вялым интересом. Какое дело свободному разуму до волков и белок, пусть даже безглазых? Он заметил, что в пяти футах от волка белка замерла на месте. Волк медленно приближался. На расстоянии трех футов он, по-видимому, потерял след — вернее, запах. Он затряс головой и медленно описал возле белки круг. Потом снова двинулся по прямой, но уже в неверном направлении.

Слепой охотится на слепца, подумал Кливи, и эти слова показались ему глубокой извечной истиной. На его глазах белка задрожала вдруг мелкой дрожью: волк закружился на месте, внезапно прыгнул и сожрал белку в три глотка.

Какие у волка большие зубы, безразлично подумал Кливи. И в тот же миг безглазый волк круто повернулся в его сторону.

«Теперь он съест меня», — подумал Кливи. Его забавляло, что он окажется первым человеком, съеденным на этой планете.

Когда волк ощерился над самым его лицом, Кливи снова лишился чувств.

Очнулся он вечером. Уже протянулись длинные тени, солнце уходило за горизонт. Кливи сел и в виде опыта осторожно согнул руки и ноги. Все было цело.

Он привстал на одно колено, еще пошатываясь от слабости, но уже почти полностью отдавая себе отчет в том, что случилось. Он помнил катастрофу, но так, словно она происходила тысячу лет назад: корабль сгорел, он отошел поодаль и упал в обморок. Потом повстречался с волком и белкой.

Кливи неуверенно встал и огляделся по сторонам. Должно быть, последняя часть воспоминаний ему пригрезилась. Его бы давно уже не было в живых, окажись поблизости какой-нибудь волк.

Тут Кливи взглянул под ноги и увидел зеленый хвостик белки, а чуть поодаль — ее голову.

Он лихорадочно пытался собраться с мыслями. Значит, волк и в самом деле был, да к тому же голодный. Если Кливи хочет выжить до прихода спасателей, надо выяснить, что тут произошло и почему.

У животных не было ни глаз, ни ушей. Но тогда каким образом они выслеживали друг друга? По запаху? Если так, то почему волк искал белку столь неуверенно?

Послышалось негромкое рычание, и Кливи обернулся. Менее чем в пятидесяти футах появилось существо, похожее на пантеру — на зеленовато-коричневую пантеру без глаз и ушей.

Проклятый зверинец, подумал Кливи и затаился в густой траве. Чужая планета не давала ему ни отдыха, ни срока. Нужно же ему время на размышление! Как устроены эти животные? Не развито ли у них вместо зрения чувство локации?

Пантера поплелась прочь.

У Кливи чуть отлегло от сердца. Быть может, если не попадаться ей на пути, пантера…

Едва он дошел в своих мыслях до слова «пантера», как животное повернулось в его сторону.

«Что же я сделал?» — спрашивал себя Кливи, поглубже зарываясь в траву. — Она не может меня учуять, увидеть или услышать. Я только решил ей не попадаться…»

Подняв морду кверху, пантера мерным шагом затрусила к нему.

Вот оно что! Животное, лишенное глаз и ушей, может обнаружить присутствие Кливи только одним способом.

Способом телепатическим!

Чтобы проверить свою теорию, Кливи мысленно произнес слово «пантера», отождествляя его с приближающимся зверем. Пантера яростно взревела и заметно сократила разделяющее их расстояние.

В какую-то ничтожную долю секунды Кливи постиг многое. Волк преследовал белку при помощи телепатии. Белка замерла — быть может, отключила свой крохотный мозг… Волк сбился со следа и не находил его, пока белке удавалось тормозить деятельность мозга.

Если так, то почему волк не напал на Кливи, когда тот лежал без сознания? Быть может, Кливи перестал думать — по крайней мере, перестал думать на той длине волн, которую улавливал волк? Но не исключено, что дело обстоит гораздо сложнее.

Сейчас основная задача — это пантера.

Зверь снова взвыл. Он находился всего лишь в тридцати футах от Кливи, и расстояние быстро уменьшалось. Главное — не думать, решил Кливи, не думать о… думать о чем-нибудь другом. Тогда, может быть, пан… ну, может быть, она потеряет след. Он принялся перебирать в уме всех девушек, которых когда-либо знал, старательно припоминая мельчайшие подробности.

Пантера остановилась и в сомнении заскребла лапами по земле.

Кливи продолжал думать: о девушках, о космолетах, о планетах и опять о девушках, и о космолетах, и обо всем, кроме пантеры.

Пантера придвинулась еще на пять футов.

Черт возьми, подумал он, как можно не думать о чем-то? Ты лихорадочно думаешь о камнях, скалах, людях, пейзажах и вещах, а твой ум неизменно возвращается к… но ты отмахиваешься от нее и сосредоточиваешься на своей покойной бабке (святая женщина!), старом пьянчуге отце, синяках на правой ноге. (Сосчитай их. Восемь. Сосчитай еще раз. По-прежнему восемь.) А теперь ты поднимаешь глаза, небрежно, видя, но не признавая п… Как бы там ни было, она все же приближается.

Пытаться о чем-то не думать — все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Кливи понял, что человеческий ум не так-то просто поддается бесцеремонному сознательному торможению. Для этого нужны время и практика.

Ему осталось около пятнадцати футов на то, чтобы научиться не думать о п…

Ну что ж, можно ведь думать о карточных играх, о вечеринках, о собаках, кошках, лошадях, овцах, волках (убирайтесь прочь!), о синяках, броненосцах, пещерах, логовах, берлогах, детенышах (берегись!), п… панегириках, и эмпириках, и мазуриках, и клириках, и лириках, и трагиках (примерно 8 футов), обедах, филе-миньонах, фиалках, финиках, филинах, поросятах, палках, пальто и п-п-п-п…

Теперь пантера находилась в каких-нибудь пяти футах от него и готовилась к прыжку. Кливи был больше не в состоянии изгонять запретную мысль. Но вдруг в порыве вдохновения он подумал: «Пантера-самка!»

Пантера, все еще напрягшаяся для прыжка, с сомнением повела мордой.

Кливи сосредоточился на идее пантеры-самки. Он и есть пантера-самка, и чего, собственно, хочет добиться этот самец, пугая ее? Он подумал о своих (тьфу, черт, самкиных!) детенышах, о теплом логове, о прелестях охоты на белок…

Пантера медленно подошла вплотную и потерлась о Кливи. Он с отчаянием думал о том, какая прекрасная стоит погода и какой мировой парень эта пантера — такой большой, сильный, с такими огромными зубами.

Самец замурлыкал!

Кливи улегся, обвил вокруг пантеры воображаемый хвост и решил, что надо поспать. Пантера стояла возле него в нерешительности. Казалось, чувствовала, что дело неладно. Потом испустила глубокий горловой рык, повернулась и ускакала прочь.

Только что солнце село, и все вокруг залила синева. Кливи обнаружил, что его сотрясает неудержимая дрожь и он вот-вот разразится истерическим хохотом. Задержись пантера еще на секунду…

Он с усилием взял себя в руки. Пора серьезно поразмыслить.

Вероятно, каждому животному свойствен характерный запах мысли. Белка испускает один запах, волк — другой, человек — третий. Весь вопрос в том, только ли тогда можно выследить Кливи, когда он думает о каком-либо животном? Или его мысли, подобно аромату, можно засечь, даже если он ни о чем особенном не думает?

Пантера, видно, учуяла его лишь в тот миг, когда он думал именно о ней. Однако это можно объяснить новизной: чуждый запах мыслей мог сбить пантеру с толку в тот раз.

Что ж, подождем — увидим. Пантера, наверное, не тупица. Просто такую шутку с нею сыграли впервые.

Всякая шутка удается… однажды.

Кливи лег навзничь и воззрился на небо. Он слишком устал, чтобы двигаться, да и тело, покрытое кровоподтеками, ныло. Что предстоит ему ночью? Выходят ли звери на охоту? Или на ночь устанавливается некое перемирие? Ему было наплевать.

К черту белок, волков, пантер, львов, тигров и северных оленей!

Он уснул.

Утром он удивился, что еще жив. Пока все идет хорошо. В конце концов, денек может выдаться не дурной. В радужном настроении Кливи направился к своему кораблю.

От почтолета-243 осталась лишь груда искореженного металла на оплавленной почве. Кливи нашел металлический стержень, прикинул его на руке и заткнул за пояс, чуть ниже почтовой сумки. Не ахти какое оружие, но все-таки придает уверенность.

Корабль погиб безвозвратно. Кливи стал бродить по окрестностям в поисках еды. Вокруг рос плодоносный кустарник. Кливи осторожно надкусил неведомый плод и счел, что он терпкий, но вкусный. Он до отвала наелся ягод и запил их водой из ручейка, что журчал неподалеку в ложбинке.

Пока он не видел никаких зверей. Как знать, сейчас они, чего доброго, окружают его кольцом.

Он постарался отвлечься от этой мысли и занялся поисками укрытия. Самое верное дело — затаиться, пока не придут спасатели. Он блуждал по отлогим холмам, тщетно пытаясь найти скалу, деревце или пещерку. Дружелюбный ландшафт мог предложить разве что кусты высотою в шесть футов.

К середине дня он выбился из сил, пал духом и лишь тревожно всматривался в небо. Отчего нет спасателей? По его расчетам, быстроходное спасательное судно должно прибыть за сутки, от силы за двое.

Если Почтмейстер правильно указал планету.

В небе что-то мелькнуло. Он взглянул вверх, и сердце его неистово заколотилось. Ну и картина!

Над ним, без усилий балансируя гигантскими крыльями, медленно проплыла птица. Один раз она нырнула, словно провалилась в яму, но тут же уверенно продолжила полет.

Птица поразительно смахивала на стервятника.

Кливи побрел дальше. Еще через мгновение он очутился лицом к лицу с четырьмя слепыми волками.

Теперь по крайней мере с одним вопросом покончено. Кливи можно выследить по характерному запаху его мыслей. Очевидно, звери этой планеты пришли к выводу, будто пришелец не настолько чужероден, чтобы его нельзя было съесть.

Волки осторожно подкрадывались. Кливи испробовал прием, к которому прибег накануне. Вытащив из-за пояса металлический стержень, он принялся воображать себя волчицей, которая ищет своих волчат. Не поможет ли один из вас, джентльмены, найти их? Еще минуту назад они были тут. Один зеленый, другой пятнистый, третий…

Быть может, эти волки не мечут пятнистых детенышей. Один из них прыгнул на Кливи. Кливи огрел его стержнем, и волк, шатаясь, отступил.

Все четверо сомкнулись плечом к плечу и возобновили атаку.

Кливи безнадежно попытался мыслить так, как если бы его вообще не существовало на свете. Бесполезно. Волки упорно надвигались. Кливи вспомнил о пантере. Он вообразил себя пантерой. Рослой пантерой, которая с удовольствием полакомится волком.

Это их остановило. Волки тревожно замахали хвостом, но позиций не сдали.

Кливи зарычал, забил лапами по земле и подался вперед. Волки попятились, но один из них проскользнул ему в тыл.

Кливи подвинулся вбок, стараясь не попадать в окружение. Похоже было, что волки не слишком-то поверили спектаклю. Быть может, Кливи бездарно изобразил пантеру. Волки больше не отступали. Кливи свирепо зарычал и замахнулся импровизированной дубинкой. Один волк стремглав пустился наутек, но тот, что прорвался в тыл, прыгнул на Кливи и сбил его с ног.

Барахтаясь под волками, Кливи испытал новый прилив вдохновения. Он вообразил себя змеей — очень быстрой, со смертоносным жалом и ядовитыми зубами.

Волки тотчас же отскочили. Кливи зашипел и изогнул свою бескостную шею. Волки яростно ощерились, но не выказали никакого желания наступать.

И тут Кливи допустил ошибку. Рассудок его знал, что надо держаться стойко и проявлять побольше наглости. Однако тело поступило иначе. Помимо своей воли он повернулся и понесся прочь.

Волки рванулись вдогонку, и, бросив взгляд кверху, Кливи увидел, что в предвкушении поживы слетаются стервятники. Он взял себя в руки и попытался снова превратиться в змею, но волки не отставали.

Вьющиеся над головой стервятники подали Кливи идею. Космонавт, он хорошо знал, как выглядит планета сверху. Кливи решил превратиться в птичку. Он представил себе, как парит в вышине, легко балансируя среди воздушных течений, и смотрит вниз на ковром расстилающуюся землю.

Волки пришли в замешательство. Они закружились на месте, стали беспомощно подпрыгивать в воздух. Кливи продолжал парить над планетой, взмывая все выше и выше, и в то же время медленно пятился назад.

Наконец он потерял волков из виду, и наступил вечер. Кливи был измучен. Он прожил еще один день. Но, по-видимому, все гамбиты удаются лишь единожды. Что он будет делать завтра, если не придет спасательное судно?

Когда стемнело, он долго еще не мог заснуть и все смотрел в небо. Однако там виднелись только звезды, а рядом слышалось лишь редкое рычание волка да рев пантеры, мечтающей о завтраке.

…Утро наступило слишком быстро. Кливи проснулся усталый, сон не освежил его. Не вставая, Кливи ждал.

Где же спасатели? Времени у них было предостаточно, решил Кливи. Почему их еще нет? Если будут слишком долго мешкать, пантера…

Не надо было так думать. В ответ справа послышался звериный рык.

Кливи встал и отошел подальше. Уж лучше иметь дело с волками…

Об этом тоже не стоило думать, так как теперь к реву пантеры присоединилось рычание волчьей стаи.

Всех хищников Кливи увидел сразу. Справа из подлеска грациозно выступила зеленовато-желтая пантера. Слева он явственно различил силуэты нескольких волков. Какой-то миг он надеялся, что звери передерутся. Если бы волки напали на пантеру, Кливи удалось бы улизнуть…

Однако зверей интересовал только пришелец. К чему им драться между собой, понял Кливи, когда налицо он сам, во всеуслышание транслирующий свои страхи и свою беспомощность?

Пантера двинулась вперед. Волки оставались на почтительном расстоянии, по-видимому намереваясь удовольствоваться остатками трапезы. Кливи опять было попробовал взлететь по-птичьи, но пантера после минутного колебания продолжила свой путь.

Кливи попятился к волкам, жалея, что некуда влезть. Эх, окажись тут скала или хотя бы приличное дерево…

Но ведь рядом кусты! С изобретательностью, порожденной отчаянием, Кливи стал шестифутовым кустом. Вообще-то он понятия не имел, как мыслит куст, но старался изо всех сил.

Теперь он цвел. А один из корней у него слегка расшатался. После недавней бури. Но все же, если учесть обстоятельства, он был отнюдь не плохим кустом.

Краешком веток он заметил, что волки остановились. Пантера стала метаться вокруг него, пронзительно фыркнула и склонила голову набок.

«Ну право же, — подумал Кливи, — кому придет в голову откусить ветку куста? Ты, возможно, приняла меня за что-то другое, но на самом деле я всего-навсего куст. Не хочешь ведь набить себе рот листьями? И ты можешь сломать зуб о мои ветки. Слыханное ли дело, чтобы пантера поедала кусты? А ведь я и есть куст. Спроси у моей мамаши. Она тоже куст. Все мы кусты, исстари, с каменноугольного периода».

Пантера явно не собиралась переходить в атаку. Однако не собиралась и удалиться. Кливи не был уверен, что долго протянет. О чем он теперь должен думать? О прелестях весны? О гнезде малиновок в своих волосах?

На плечо к нему опустилась какая-то птичка.

«Ну не мило ли, — подумал Кливи. — Она тоже думает, что я куст. Намерена свить гнездо в моих ветвях. Совершенно прелестно. Все прочие кусты лопнут от зависти».

Птичка легонько клюнула Кливи в шею.

Полегче, подумал Кливи. Не надо рубить сук, на котором сидишь…

Птичка клюнула еще раз, примериваясь. Затем прочно стала на перепончатые лапки и принялась долбить шею Кливи со скоростью пневматического молотка.

Проклятый дятел, подумал Кливи, стараясь не выходить из образа. Он отметил, что пантера внезапно успокоилась. Однако когда птичка долбанула его шею пятнадцатый раз, Кливи не выдержал: он сгреб птичку и швырнул ею в пантеру.

Пантера щелкнула зубами, но опоздала. Оскорбленная птичка произвела разведочный полет вокруг головы Кливи и упорхнула к более спокойным кустам.

Мгновенно Кливи снова превратился в куст, но игра была проиграна. Пантера замахнулась на него лапой. Он пытался бежать, споткнулся о волка и упал. Пантера зарычала над его ухом, и Кливи понял, что он уже труп.

Пантера оробела.

Тут Кливи превратился в труп до кончиков горячих пальцев. Он лежал мертвым много дней, много недель. Кровь его давно вытекла. Плоть протухла. К нему не притронется ни одно здравомыслящее животное, как бы голодно оно ни было.

Казалось, пантера с ним согласна. Она попятилась. Волки испустили голодный вой, но тоже отступили.

Кливи увеличил давность своего гниения еще на несколько дней и сосредоточился на том, как ужасно он неудобоварим, как безнадежно неаппетитен. И в глубине души — он был в этом убежден — искренне не верил, что годится кому бы то ни было на закуску. Пантера продолжала пятиться, а за нею и волки. Кливи был спасен! Если надо, он может теперь оставаться трупом до конца дней своих.

И вдруг до него донесся подлинный запах гниющей плоти. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что рядом опустилась исполинская птица!

На Земле ее назвали бы стервятником.

Кливи едва не расплакался. Неужто ему ничто не поможет? Стервятник подошел к нему вперевалочку. Кливи вскочил и ударил его ногой. Если ему и суждено быть съеденным, то уж, во всяком случае, не стервятником.

Пантера с быстротой молнии явилась вновь, и на ее глупой пушистой морде, казалось, были написаны ярость и смятение.

Кливи замахнулся металлическим стержнем, жалея, что нет поблизости дерева — забраться, пистолета — выстрелить или хоть факела — отпугнуть…

Факел!

Кливи тотчас понял, что выход найден. Он полыхнул пантере огнем в морду, и та отползла с жалобным визгом. Кливи поспешно стал распространяться во все стороны, охватывая кусты, пожирая сухую траву.

Пантера стрелой умчалась прочь вместе с волками.

Пришел его черед! Как он мог забыть, что всем животным присущ глубокий инстинктивный страх перед огнем! Право же, Кливи будет самым огромным пожаром, какой когда-либо бушевал в этих местах.

Поднялся легкий ветерок и разнес его огонь по холмистой земле. Из-за кустов выскочили белки и дружно понеслись прочь. В воздух взмыли стаи птиц, а пантеры, волки и прочие хищники бежали бок о бок, забыв и помышлять о добыче, стремясь лишь уберечься от пожара — от него, Кливи!

Кливи смутно сознавал, что отныне стал настоящим телепатом. С закрытыми глазами он видел все, что происходит вокруг, и все ощущал почти физически. Он наступал гудящим пламенем, сметая все на своем пути. И чувствовал страх тех, кто поспешно спасался бегством.

Так и должно быть. Разве благодаря сообразительности и умению приспособиться человек не был всегда и везде царем природы? То же самое и здесь. Кливи торжествующе перепрыгнул через узенький ручеек в трех милях от старта, воспламенил группу кустов, запылал, выбросил струю пламени…

Тут он почувствовал первую каплю воды.

Он все горел, но одна капля превратилась в пять, потом в пятнадцать, потом в пятьсот. Он был прибит водой, а его пища — трава и кусты — вскоре промокли насквозь. Он начинал угасать.

Это просто нечестно, подумал Кливи. По всем правилам он должен был выиграть. Он дал планете бой на ее условиях и вышел победителем… лишь для того, чтобы слепая стихия все погубила.

Животные осторожно возвращались.

Дождь хлынул как из ведра. У Кливи погас последний язычок пламени. Бедняга вздохнул и лишился чувств…

— …Чертовски удачная работа. Ты берег почту до последнего, а это признак хорошего почтальона. Может, удастся выхлопотать тебе медаль.

Кливи открыл глаза. Над ним, сияя горделивой улыбкой, стоял Почтмейстер. Кливи лежал на койке и видел над собой вогнутые металлические стены звездолета.

Он находился на спасательном судне.

— Что случилось? — прохрипел он.

— Мы подоспели как раз вовремя, — ответил Почтмейстер. — Тебе пока лучше не двигаться. Еще немного — и было бы поздно.

Кливи почувствовал, как корабль отрывается от земли, и понял, что покидает планету З-М-22. Шатаясь, он подошел к смотровому окну и стал вглядываться в проплывающую внизу зеленую поверхность.

— Ты был на волосок от гибели, — сказал Почтмейстер, становясь рядом с Кливи и глядя вниз. — Нам удалось включить увлажняющую систему как раз вовремя. Ты стоял в центре самого свирепого степного пожара из всех, что мне приходилось видеть.

Глядя вниз на безупречный зеленый ковер, Почтмейстер, видно, усомнился. Он посмотрел еще раз в окно, и выражение его лица напомнило Кливи обманутую пантеру.

— Постой… А как получилось, что на тебе нет ожогов?

Руками не трогать!

Масс-детектор замигал розовым, затем красным. Дремавший у пульта Эйджи встрепенулся.

— Приближаемся к планете! — крикнул он, стараясь перекричать пронзительный свист воздуха, вырывавшегося сквозь пробитую осколком дыру в корпусе корабля.

Капитан Барнетт кивнул и приварил очередную заплату к изношенной обшивке «Индевера». Свист заметно утих, но не прекратился. Он не прекращался никогда.

Планета показалась из-за небольшого багрового солнца. Ее тусклый зеленоватый отблеск на фоне черного пространства вызвал у обоих астронавтов одну и ту же мысль.

— Интересно, найдется на ней что-нибудь стоящее? — задумчиво проговорил Барнетт.

Эйджи с надеждой приподнял седую бровь.

Им вряд ли удалось бы разыскать новую планету, если бы «Индевер» летел по Южногалактической трассе. Но там патрулировало слишком много кораблей федеральной полиции, а у Барнетта были серьезные основания держаться от нее подальше.

Хотя «Индевер» считался торговым кораблем, весь его груз состоял из нескольких бутылей чрезвычайно сильной кислоты, предназначавшейся для вскрытия сейфов, и трех небольших атомных бомб. Власти относились к подобным товарам неодобрительно и упорно пытались привлечь экипаж к ответственности за всякие старые грехи — убийство на Луне, ограбление на Омеге, кражу со взломом на Самии.

В довершение всех бед новые полицейские корабли обладали большой скоростью и лучшей маневренностью, и «Индеверу» пришлось перейти на обходные маршруты. Сейчас корабль направлялся к Новым Афинам, где были открыты богатейшие урановые залежи.

— Да, не густо, — прокомментировал Эйджи, с отвращением глядя на приборы.

— Можно даже не садиться, — кивнул Барнетт.

Показания датчиков разочаровывали. Незарегистрированная планета оказалась меньше Земли и, за исключением кислородной атмосферы, не имела коммерческой ценности.

Вдруг заработал детектор тяжелых металлов.

— Там что-то есть, — взволнованно проговорил Эйджи, быстро расшифровывая показания приборов. — Очень чистый металл, притом прямо на поверхности!

Барнетт кивнул, и корабль пошел на посадку.

Из заднего отсека вышел Виктор в шерстяной шапочке на бритой голове и глянул в иллюминатор через плечо Барнетта. Когда «Индевер» завис в полумиле над поверхностью планеты, они увидели то, что приняли за месторождение тяжелого металла.

На лесной прогалине стоял космический корабль.

— Вот это уже интересно, — протянул Барнетт и кивнул Эйджи.

Эйджи искусно произвел посадку. По возрасту ему давно полагалось выйти на пенсию, но годы никак не отразились на профессиональных навыках пилота. Когда Эйджи остался без работы и без гроша в кармане, его разыскал Барнетт и великодушно предложил контракт. Капитан охотно становился альтруистом, когда это сулило выгоду.

Инопланетный корабль был крупнее «Индевера» и выглядел как новенький, но его конструкция и опознавательные знаки озадачили капитана.

— Вы видали что-нибудь подобное? — осведомился Барнетт.

Эйджи порылся в своей обширной памяти.

— Напоминает цефейскую работу, но у них корпуса делают более обтекаемыми. Однако мы забрались довольно далеко, и вряд ли этот корабль из нашей федерации.

Виктор не мог оторвать изумленного взгляда от корабля.

— Красавчик! Вот бы нам такой! — шумно вздохнул он.

Внезапная улыбка прорезала лицо Барнетта, словно трещина на граните.

— Простак, а ведь в самую точку попал. Я об этом и думаю, — сказал он. — Пойдем потолкуем с тамошним шкипером.

Прежде чем выйти наружу, Виктор проверил, заряжены ли замораживающие бластеры.

Атмосфера планеты оказалась пригодной для дыхания.

Температура воздуха равнялась 72 градусам по Фаренгейту.

Астронавты послали в направлении корабля приветственный сигнал, но ответа не дождались и с дежурными улыбками зашагали вперед, спрятав бластеры под куртками.

Вблизи корабль производил внушительное впечатление. Метеориты почти не повредили его сверкающий серебристый корпус. Из открытого люка доносился монотонный гул — видимо, перезаряжались генераторы.

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Виктор.

Его голос эхом прокатился по кораблю. Ответа не последовало — только глухо гудели генераторы да шелестела трава.

— Куда они могли запропаститься? — удивился Эйджи.

— Наверное, вышли подышать свежим воздухом, — предположил Барнетт. — Вряд ли они ждали гостей.

Виктор уселся на траву, а Барнетт с Эйджи обошли вокруг корабля, любуясь его необычной конструкцией.

— Справишься с ним? — спросил Барнетт.

— Думаю, да, — ответил Эйджи. — Он построен по классическим образцам. Автоматика меня не тревожит — все существа, дышащие кислородом, используют однотипные системы управления. Надеюсь, мне понадобится не слишком много времени, чтобы разобраться.

— Кто-то идет! — крикнул Виктор.

Из леса, отстоящего ярдов на триста, вышла какая-то фигура и двинулась к кораблю.

Эйджи и Виктор разом выхватили бластеры.

Барнетт разглядел в бинокль странное, прямоугольной формы существо высотой около двух футов, шириной в фут и толщиной примерно в два дюйма. Головы у пришельца не было. Капитан нахмурился — такого он еще не видывал.

Настроив бинокль получше, Барнетт убедился, что незнакомец был гуманоидом. Во всяком случае, он обладал четырьмя конечностями: две, скрытые травой, служили для передвижения, а еще две торчали вертикально вверх. Посередине прямоугольного корпуса помещались два крошечных глаза и рот. Ничего напоминающего одежду на пришельце не было.

— Странный же тип, доложу я вам. — Эйджи установил на бластере прицел. — Полагаю, он прилетел в одиночку?

— Надеюсь, что да, — пробормотал Барнетт, в свою очередь вынимая бластер.

— Дистанция двести ярдов. — Эйджи прицелился, потом посмотрел на капитана. — Или вы хотите сперва вручить ему визитную карточку?

— Много чести, — нехорошо усмехнулся Барнетт. — Подождем, пусть подойдет поближе.

Эйджи кивнул, не выпуская чужака из поля зрения.

Кален прилетел на эту заброшенную планету в надежде добыть хотя бы тонну-другую эрола — минерала, чрезвычайно ценимого мабогийцами. Но ему не повезло, и тетнитовая бомба, которой так и не довелось воспользоваться, лежала нетронутая в кармане с керловым орехом. Вместо добычи привезет на Мабог балласт.

«Может быть, на следующей планете посчастливится», — думал Кален, выходя из леса.

Внезапно он замер как вкопанный — неподалеку от его корабля высился чужой космический аппарат необычной конструкции.

Кален не ожидал встретить в такой глуши разумных существ вроде тех, что стояли сейчас у открытого люка его корабля. Незнакомцы имели с мабогийцами лишь весьма отдаленное сходство. Правда, одну из планет Мабогийского союза населяли существа, очень похожие на этих, но они строили космические корабли совершенно иначе. Наверно, он столкнулся с представителями великой цивилизации, которая, по слухам, существовала на окраине Галактики.

Радостно взволнованный такой удачей, Кален поспешил им навстречу.

Незнакомцы, однако, почему-то не трогались с места, и ответного приветствия Кален не уловил, хотя его явно заметили. Он ускорил шаг в надежде, что быстро найдет с этими странными, непонятными существами общий язык и что церемония знакомства не затянется слишком надолго. Всего час, проведенный на негостеприимной планете, вконец измотал его. Он очень проголодался и срочно должен был принять душ.

Внезапно что-то обжигающе-холодное отбросило его назад.

Кален тревожно огляделся по сторонам: что за сюрприз преподносит ему планета? А едва он двинулся с места дальше, в него тотчас вонзился еще один заряд, совершенно заморозив наружную оболочку.

Дело принимало серьезный оборот. Хотя мабогийцы считались одной из самых выносливых жизненных форм, у них тоже были уязвимые места. Кален осмотрелся в поисках источника опасности.

Незнакомцы в него стреляли!

Ошеломленный, Кален не мог в это поверить. Он знал, что такое убийство, и не только понаслышке, но даже несколько раз с ужасом наблюдал это извращение среди иных недоразвитых животных видов. Ему приходилось также листать труды по психопатологии, в которых детально описывались все случаи преднамеренного убийства в истории Мабога.

Но чтобы это произошло с ним! Кален отказывался верить себе.

Очередной заряд обжег тело. Кален не двигался, все еще пытаясь убедить себя, что ему это мерещится. Разве существа, чей разум позволяет им строить космические корабли, могут быть способны на убийство?

К тому же они даже не знают его!

Осознав наконец опасность, Кален повернулся и бросился к опушке. Теперь стреляли все трое незнакомцев, и замерзшая трава громко хрустела и ломалась у него под ногами. Наружная оболочка Калена полностью промерзла. Тело мабогийца не приспособлено к низким температурам, и Кален чувствовал, как леденящий холод мало-помалу сковывает его нутро.

И все-таки он не мог заставить себя поверить в происходящее.

Он уже достиг опушки, когда в спину вонзилось сразу два снаряда. Не в силах больше поддерживать тепло в организме, Кален рухнул на промерзлую, заиндевевшую землю и потерял сознание.

— Идиот, — пробормотал Эйджи, пряча бластер в кобуру.

— Но поразительно выносливый, — сказал Барнетт. — Ни одно дышащее кислородом существо не способно выдержать такое. — Он с гордостью посмотрел на бластер и похлопал по серебристой броне корабля. — Мы назовем его «Индевер-2».

— Да здравствует капитан! — весело гаркнул Виктор.

— Побереги глотку на будущее. — Барнетт взглянул на небо. — Через четыре часа начнет смеркаться. Виктор, перенеси провизию, кислород и инструменты на «Индевер-2» и разряди аккумуляторы на нашей развалине. Когда-нибудь мы ее отсюда вызволим. А сейчас главное — улететь до наступления темноты.

Виктор направился выполнять приказание, а Барнетт с Эйджи вошли в корабль инопланетянина.

В хвостовом отсеке «Индевера-2» размещались генераторы, двигатели, преобразователи энергии и резервуары с горючим. Следующий отсек, занимавший почти половину корабля, был заполнен какими-то чудными разноцветными орехами диаметром от двух дюймов до полутора футов. Далее следовали два носовых отсека.

Первый из них, видимо, предназначался для экипажа, но был совершенно пуст. Ни койки, ни стола, ни стульев — только гладкий металлический пол. В потолке и стенах виднелись небольшие прорези и отверстия непонятного назначения.

В самом носу находился пилотский отсек, где с трудом мог разместиться один человек. Пульт управления под экраном обзора был заполнен множеством приборов.

— Все это — ваше хозяйство, — сказал Барнетт. — Приступайте к изучению.

Эйджи кивнул, опустился перед пультом на корточки и начал рассматривать приборы.

Через несколько часов Виктор перенес все вещи на борт «Индевера-2». Эйджи пока ни к чему не прикасался. Он пытался определить назначение приборов по их размерам, цвету, форме и расположению. Нелегкая задача, даже при сходстве способов мышления. Если кнопки вспомогательной системы взлета включаются не слева направо, а наоборот, Эйджи придется заново переучиваться. Означает ли красный цвет опасность? Если да, то красная кнопка включает аварийное тормозное устройство. Но красный цвет может означать и что-то другое, например температуру…

Барнетт просунул голову в пилотский отсек. За его спиной маячил Виктор.

— Готово?

— Кажется, да. — Эйджи слегка прикоснулся к одной из кнопок. — Эта штука должна задраить люки.

Он нажал на кнопку. Виктор и Барнетт ждали, затаив дыхание.

Люки беззвучно закрылись.

Эйджи довольно ухмыльнулся.

— А это система подачи воздуха, — провозгласил он и передвинул маленький рычажок.

Из прорезей в потолке начал выбиваться желтоватый дым.

«Неполадки в системе», — забеспокоился Эйджи.

Виктор закашлялся.

— Отключай! — крикнул Барнетт.

Дым повалил густыми клубами и в мгновение ока заполнил оба носовых отсека.

— Отключай же, черт возьми!

— Я не вижу пульта! — Эйджи наугад переключил какой-то тумблер. Тут же взревели генераторы, и с пульта на пол брызнул сноп голубых искр.

Эйджи отбросило в сторону, Виктор подскочил к двери грузового отсека и забарабанил по ней кулаками. Барнетт ощупью ринулся к пульту, прикрывая рот рукой и чувствуя, что пол ускользает из-под ног.

Виктор осел на пол, царапая дверь в тщетных попытках выбраться наружу.

Барнетт вслепую двигал какие-то рычажки.

Рев генераторов неожиданно смолк, и лицо капитана освежила струя живительного воздуха. Он протер слезящиеся глаза и взглянул наверх. По счастливой случайности ему удалось отключить подачу желтого газа и открыть воздушные люки. Остатки газа быстро выветрились, и отсек заполнился прохладным вечерним воздухом планеты. Дышать стало легче.

Виктор с трудом поднялся на ноги, но Эйджи не шевелился. Барнетт склонился над старым пилотом и, ругаясь вполголоса, принялся делать ему искусственное дыхание. Наконец веки Эйджи дрогнули, а вскоре он совсем очнулся.

— Откуда взялся дым? — простонал Виктор.

— Боюсь, наш прямоугольный приятель дышал этой гадостью, — высказал догадку Барнетт.

Эйджи покачал головой:

— Вряд ли, капитан. Атмосфера планеты насыщена кислородом, а он ходил без шлема и…

— Вспомните, как он выглядел, — перебил Барнетт. — К тому же потребность в воздухе у всех различная.

— Тогда дело плохо, — уныло пробурчал Эйджи.

Астронавты переглянулись. Наступившую тишину прервал негромкий лязгающий звук.

— Что там? — испугался Виктор и выхватил бластер.

— Помолчи! — скомандовал Барнетт.

Они прислушались. Звук повторился. Казалось, будто ударяли железом по твердому неметаллическому объекту. Барнетт явственно ощутил, как зашевелились волосы у него на затылке.

Земляне прильнули к обзорному экрану. Тусклые лучи заходящего солнца освещали открытый люк «Индевера-1». Лязг доносился оттуда.

— Не может быть! — воскликнул Эйджи. — Наши бластеры…

— Не убили его, — мрачно докончил Барнетт.

— Скверно, — пробормотал Эйджи. — Очень скверно.

Виктор все еще держал бластер в руках.

— Капитан, — начал он, — может, я выйду и…

Барнетт покачал головой:

— Он не подпустит тебя и на десять футов. Нет, дайте мне подумать. Он что-то замышляет… Виктор, что осталось на корабле? Аккумуляторы?

— Разряжены, а переходное звено у меня.

— Отлично. Значит, только кислота…

— Это мощная штука, — вмешался Эйджи. — Но я не думаю, чтобы он сумел найти ей применение.

— Пожалуй, — согласился Барнетт. — И все же нам необходимо побыстрее драпать отсюда.

Эйджи взглянул на приборную панель. Полчаса назад ему казалось, что он в ней разобрался. Теперь перед ним была коварная и, возможно, смертоносная ловушка.

Злого умысла здесь не было. В космическом корабле не только путешествовали, но и жили. Вполне естественно, что приборы воспроизводили условия жизни инопланетянина и удовлетворяли его потребности. Но для землян это могло закончиться трагически.

— Знать бы, с какой он планеты, — вздохнул Эйджи. — Тогда можно было бы прикинуть, какие еще сюрпризы готовит корабль.

Они же знали только, что незнакомец дышит ядовитым желтым газом.

— Все будет в порядке! — не слишком уверенно пообещал Барнетт. — Найди систему взлета и больше ни к чему не прикасайся.

Эйджи вернулся к приборам, а Барнетт, пытаясь разгадать мысли инопланетянина, смотрел на матовый корпус своего старого корабля и с тревогой прислушивался к непонятным звукам.

Кален пришел в себя и поразился, что еще жив. Впрочем, пословица не зря гласит: «Мабогиец гибнет сразу или не гибнет вообще». Вот он и не погиб — пока. Он с трудом сел и прислонился к дереву. Красное солнце опускалось за горизонт, и воздух, насыщенный ядовитым кислородом, заметно посвежел. Кален вздохнул и с облегчением отметил, что легкие функционируют и до сих пор полны живительного желтого воздуха.

Кален вновь решил было, что все случившееся ему только пригрезилось, как вдруг увидел, что в его корабль, сгибаясь под тяжестью груза, вошел один из незнакомцев. Через некоторое время люки закрылись.

Значит, этот кошмар произошел в действительности! Надо смотреть в глаза жестокой правде. Кален чувствовал острую потребность в пище и воздухе. Его наружная оболочка высохла, растрескалась и настоятельно нуждалась в питательной чистке. А у него был с собой один-единственный красный керловый орех и тетнитовая бомбочка.

«Если удастся вскрыть орех, — подумал Кален, — можно продержаться довольно долго. Но как это сделать?»

Кален поразился собственной беспомощности. Впервые ему пришлось задуматься над тем, как самому проделать простую, элементарную повседневную операцию, которая на корабле выполнялась автоматически.

Он заметил, что инопланетяне бросили свой корабль. Почему — не имеет значения, но нужно идти туда, ведь на открытом воздухе он погибнет еще до наступления утра.

Он медленно, борясь с приступами дурноты, пополз к чужому кораблю, не спуская глаз со своего. Если враждебно настроенные существа заметят его, все пропало. Но этого не случилось. Кален благополучно пробрался через открытый люк внутрь чужого корабля.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, он разглядел, что корабль совсем старый и изношенный. Тонкие стены были сплошь в заплатах. Теперь понятно, почему незнакомцы захватили его корабль.

Опять накатила дурнота. Прежде всего необходимо подкрепиться, и Кален вынул из кармана круглый керловый орех — основную пищу мабогийских астронавтов. Орехи были чрезвычайно богаты энергией, а твердая, как панцирь, кожура толщиной в два дюйма предохраняла их от порчи в течение многих лет.

Кален положил орех на пол, подобрал тяжелый металлический прут и с размаху ударил им по ореху. Прут с громким лязгом отскочил, не оставив на скорлупе ни следа.

Кален испугался, не выдаст ли его этот грохот, но, подгоняемый голодом, вновь принялся исступленно молотить по ореху. Минут через пятнадцать, дойдя до полного изнеможения, он прекратил тщетные попытки. Стальной прут согнулся почти пополам, а орех остался цел и невредим. Только щелкун, стандартный прибор, имевшийся на любом мабогийском корабле, мог расколоть керловый орех — иного способа, увы, никто придумать не догадался.

Что делать? Кален опять схватился за прут и обнаружил, что его конечности теряют подвижность. Он бросил прут и задумался.

Движения сковывала наружная оболочка, кожа постепенно отвердевала и превращалась в роговую броню. Когда этот процесс завершится, Кален полностью утратит подвижность и погибнет от удушья…

Поборов нахлынувшее отчаяние, Кален приказал себе шевелить мозгами. Еда подождет — в первую очередь необходимо спасать кожу. На борту собственного корабля он бы принял душ из особой, смягчающей кожу жидкости, но едва ли подобная жидкость была здесь, у инопланетян. Выход один — содрать наружную оболочку. Правда, потом придется выждать несколько дней, пока затвердеет внутренняя нежная кожица, но зато он обретет подвижность!

На негнущихся ногах Кален отправился на поиски переодевателя, но с грустью убедился, что даже такого простейшего приспособления на чужом корабле нет.

Он поднял стальной прут, согнул его крючком и, подцепив кожную складку, с силой рванул прут кверху.

Затвердевшая оболочка не поддавалась.

После нескольких тщетных попыток он отшвырнул бесполезный прут и тут внезапно вспомнил про тетнитовую бомбу.

Если незаметно подложить ее под корпус захваченного чужаками корабля, то легкий взрыв не причинит кораблю никаких повреждений, только подбросит его футов на тридцать в воздух.

А вот инопланетяне безусловно погибнут.

Кален ужаснулся. Как мог он придумать такое? Законы мабогийской этики запрещали любое убийство.

«Но разве это не будет оправдано? — коварно нашептывал Калену внутренний голос. — Пришельцы — скверные создания. Избавив от них Вселенную, ты окажешь ей бесценную услугу, а заодно невзначай поможешь и себе. Считай, что это не убийство, а очищение от скверны».

Нет! Огромным усилием воли Кален заставил себя прекратить даже думать об этом. С трудом передвигая непослушные каменеющие ноги, он принялся обшаривать корабль, надеясь на случайную спасительную находку.

Скорчившись в пилотском отсеке, Эйджи устало размечал тумблеры и кнопки нестираемым карандашом. Легкие саднило, и всю ночь он не смыкал глаз. Уже брезжил рассвет. Внутри «Индевера-2» было довольно холодно — Эйджи не решался трогать терморегуляторы.

Вошел Виктор, сгибаясь под тяжестью ящика.

— А капитан где? — спросил Эйджи.

— Сейчас придет.

Барнетт решил перенести все необходимое в носовые отсеки, чтобы не тратить слишком много времени на поиски нужных вещей. Помещение для экипажа было уже почти заполнено. Не найдя места для ящика, Виктор огляделся и заметил в боковой стене дверь. Он нажал на ручку, и дверь скользнула вверх, открыв крошечную пустую клетушку, которая показалась Виктору идеальным хранилищем. И он опустил свою тяжелую ношу на пол, усеянный красными скорлупками.

В тот же миг потолок начал опускаться.

Виктор дико завопил, резко выпрямился и, ударившись головой о потолок, упал без чувств.

Эйджи выскочил из пилотского отсека и столкнулся с Барнеттом, который тоже прибежал на крик. Капитан попробовал вытянуть Виктора за ноги, но, увы, заскользил по гладкому металлическому полу. Эйджи, обнаружив редкостное присутствие духа, поднял ящик и поставил его на попа, задержав тем самым предательский потолок. Вдвоем с капитаном они поспешили вытянуть Виктора из клетушки, и в тот же миг ящик треснул и развалился на части. А потолок, будто сделав свое дело, бесшумно скользнул вверх.

Виктор очнулся и потер ушибленную голову.

— Капитан, — жалобно взмолился он, — может, вернемся на «Индевер»?

— Виктор прав. — Эйджи развел руками. — Прямо какой-то заколдованный корабль!

— И вы так легко от него отказываетесь? — осведомился Барнетт.

Эйджи неловко поежился и кивнул.

— Откуда мы знаем, — заговорил он, пряча глаза от Барнетта, — что он еще выкинет? Слишком рискованно, капитан.

— Рискованно… — передразнил Барнетт. — Вы хоть соображаете, от чего отказываетесь? Один его корпус принесет целое состояние! А двигатель? Вам приходилось видеть подобные? Этот корабль пробуравит насквозь любую планету и выйдет с другой стороны непоцарапанным!

— Боюсь, мы не сумеем оценить все это, поскольку трупы не умеют восхищаться, — не унимался Эйджи, а Виктор усиленно закивал.

— Все, хватит болтать! — отрезал Барнетт. — Корабль мы не оставим! Только не будем ни к чему прикасаться, пока не достигнем безопасного места. Ясно? За дело!

Эйджи хотел было заикнуться про комнаты, самопроизвольно превращающиеся в гидравлические прессы, но, перехватив грозный взгляд Барнетта, счел за благо не спорить.

— Ты разметил приборную панель? — уже спокойно спросил Барнетт.

— Осталось совсем немного, — отозвался старый пилот.

— Хорошо. Ни к чему другому не прикасайся. Пока мы ничего не трогаем, нам ничто не грозит.

Капитан вытер потный лоб, прислонился к стене и расстегнул куртку.

В тот же миг из отверстий в стене выскочили два стальных крюка и кольцом сомкнулись вокруг его талии. Барнетт рванулся что было сил, но кольцо не поддалось. Послышалось странное пощелкивание, и из стены выползло тонкое проволочное щупальце. Оно ощупало куртку Барнетта, словно оценивая качество ткани, удовлетворенно хмыкнуло, как показалось капитану, и исчезло в стене.

Эйджи и Виктор оцепенели, раскрыв рты.

— Выключите эту штуку, — прохрипел Барнетт.

Эйджи бросился к пульту. В ту же секунду из стены высунулась стальная рука, в которой поблескивало трехдюймовое лезвие.

— Уберите его! — истошно завопил Барнетт.

Виктор, сбросив оцепенение, хотел было схватить зловещую руку, но та резко вывернулась и отшвырнула его в противоположный угол. Затем с хирургической виртуозностью рука искусно раскроила лезвием куртку Барнетта сверху донизу и преспокойнейшим образом возвратилась в стену.

Эйджи лихорадочно нажимал на рычаги и кнопки: жужжали генераторы, закрывались и открывались люки и вентиляторы, включались и выключались двигатели, зажигалось и гасло освещение, но кольцо, пленившее капитана, не разжималось.

Снова появилось тонкое щупальце. Дотронулось до рубашки Барнетта и на мгновение замерло, словно в нерешительности. Внутренний механизм тревожно заурчал. Щупальце еще раз прикоснулось к рубашке и вновь неуверенно зависло.

— Я ничего не могу сделать! — завопил Эйджи. — Это автомат!

Щупальце скрылось в стене, из которой тотчас же показалась стальная рука. Тяжелым гаечным ключом Виктор с размаху треснул по лезвию, едва не раскроив Барнетту голову.

Лезвие даже не дрогнуло. Оно уверенно разрезало рубашку и исчезло, оставив насмерть перепуганного Барнетта по пояс голым. Когда же под немой крик капитана вновь вынырнуло щупальце, Виктору стало дурно, а Эйджи закрыл глаза. Щупальце коснулось нежной теплой кожи на груди пленника и одобрительно фыркнуло. Кольцо тут же разжалось, и обессиленный Барнетт мешком повалился на пол.

На некоторое время воцарилось молчание. Все и без слов было ясно.

Эйджи пытался понять, почему механизм остановился, почувствовав живую плоть. Может быть, инопланетянин таким образом раздевался? Нет, это абсурд. Но ведь комната-пресс тоже абсурд…

В глубине души старый пилот радовался случившемуся. Этот упрямый осел Барнетт получил хороший урок. Теперь им ничего не остается, кроме как покинуть дьявольский корабль и придумать способ вернуть свой собственный.

— Чего стоите? Помогите одеться! — прорычал капитан.

Виктор поспешно притащил ему запасную рубашку, и Барнетт кое-как натянул ее на себя, держась подальше от стен.

— Через сколько времени мы сможем взлететь? — спросил он у Эйджи.

— Что?

— Надеюсь, вы не оглохли?

— Но разве то, что произошло…

— Когда мы можем взлететь? — повысил голос капитан.

— Примерно через час, — выдавил Эйджи и устало поплелся в опостылевший пилотский отсек.

Барнетт напялил на себя свитер, а поверх него пальто. В корабле было прохладно, и он здорово замерз.

Кален лежал в полном изнеможении. Глупо, что он потратил столько сил на бесполезные попытки содрать затвердевшую оболочку. Теперь он почти не мог двигаться…

В голове его мелькали видения далекого детства. Величавые, зубчатые, как замки, скалы Мабога, огромный космопорт Кантанопе и он, маленький Кален, любующийся двумя заходящими солнцами. Одно — голубое, второе — желтое, но почему они вместе не садятся на юге? Надо спросить у отца…

Кален отогнал видения. Скоро утро. Мабогийский астронавт не может погибнуть столь бесславно, нужно продолжать борьбу.

Через полчаса мучительных поисков он натолкнулся в хвостовом отсеке корабля на запечатанный металлический ящик. Сбив крышку, Кален увидел большие бутыли, аккуратно завернутые и переложенные тряпками и опилками. Он вытащил одну бутыль. На ней был изображен странный белый символ, показавшийся Калену знакомым. Он напряг память и вспомнил — это череп гуманоида. В Мабогийский союз входила одна гуманоидная цивилизация, и Кален видел в музее муляжи черепов. Но зачем рисовать эту штуку на бутыли?

Он открыл бутыль и принюхался. Запах был приятный и смутно напомнил Калену… запах питательной жидкости, очищающей кожу!

Кален быстро вылил на себя содержимое бутылки и принялся ждать, затаив дыхание. Если только ему удастся восстановить кожу…

Так и есть, жидкость оказалась слабым очистителем.

Он опорожнил еще одну бутыль, чувствуя, как живительный раствор впитывается оболочкой.

Некоторое время Кален расслабленно лежал на спине, позволяя жидкости рассасывать роговой панцирь. Вскоре кожа полностью восстановила эластичность, и Кален ощутил необыкновенный прилив сил и энергии.

Он будет жить!

После целебной ванны Кален осмотрел пилотирующее устройство. Почему-то инопланетяне не собрали все приборы в одном отсеке. Очень глупо. Они даже не сумели превратить остальные помещения корабля в антигравитационные камеры! Впрочем, и резервуарам для хранения такого количества жидкости было негде разместиться.

Ничего, подумал Кален, как-нибудь он преодолеет эти трудности. Но, исследуя двигатель, он заметил, что у аккумулятора батарей отсутствует совершенно необходимое звено. Батареи были выведены из строя.

Оставался только один выход — вернуться назад на свой корабль.

Но как? Мабогийские законы запрещали любое убийство. Ни при каких обстоятельствах — даже ради спасения собственной жизни — мабогиец не имел права убивать. Благодаря этому мудрому закону мабогийцы уже три тысячи лет жили без войн и мабогийская цивилизация достигла высочайшего расцвета…

Но что делать? Умирать самому?

Взглянув себе под ноги, Кален с изумлением заметил, что лужица пролитой им жидкости проела огромную дыру. Какой ненадежный корабль — даже слабый очиститель способен так повредить его! Видимо, и сами инопланетяне очень слабые создания.

Одной тетнитовой бомбы будет вполне достаточно.

И никто на Мабоге об этом не узнает!..

— Готово наконец? — нетерпеливо спросил Барнетт.

— Кажется, да, — ответил Эйджи, осмотрев размеченную нестираемым карандашом панель.

— Отлично. Мы с Виктором останемся в отсеке экипажа. Взлетайте с минимальным ускорением.

Эйджи объявил десятисекундную готовность, нажал на кнопку, и дверь, отделяющая его от отсека экипажа, закрылась. Он нажал еще одну кнопку, и заработали аккумуляторы. Пока все шло хорошо.

На полу появилась тонкая струйка маслянистой жидкости. Эйджи машинально отметил, что, должно быть, подтекает один из приводов, и тут же забыл об этом. Приборы работали прекрасно. Он задал автопилоту нужный курс, включил двигатели и вдруг ощутил прикосновение к ноге, а глянув вниз, с удивлением обнаружил, что густая, дурно пахнущая жидкость уже заливала весь пол слоем в несколько дюймов толщиной. Эйджи отстегнул ремни, чтобы найти причину утечки. Вскоре он отыскал четыре отверстия, которые равномерными толчками выбрасывали жидкость. Эйджи нажал кнопку, управляющую дверью, но дверь не открывалась. Стараясь не поддаваться панике, он внимательно осмотрел дверь.

Она должна была открыться!

Но не открылась…

Маслянистая жидкость поднялась уже до колен.

Эйджи вернулся к пульту управления. Войдя в корабль, они не видели никакой жидкости. Значит, есть сток…

Когда он обнаружил сток, зловонная жидкость была ему уже по пояс. Эйджи потянул рычаги на себя, и жидкость быстро исчезла. После этого дверь легко открылась.

— В чем дело? — спросил Барнетт.

Эйджи рассказал, что произошло.

— Тогда все ясно, — спокойно произнес Барнетт. — А я-то не мог понять, как наш прямоугольный друг выдерживает стартовое ускорение. Мы не нашли на борту ничего, к чему бы он мог пристегнуться. Значит, он просто плавает в масле, которое автоматически заполняет пилотский отсек, когда корабль готов к взлету.

— А почему не открывалась дверь?

— Разве не ясно? — ласково, будто ребенку, улыбнулся Барнетт. — Зачем ему заливать маслом весь корабль? Вдобавок лишняя гарантия от случайной утечки.

— Но мы не можем взлететь.

— Это еще почему?

— Я не умею дышать под толстым слоем масла. А оно будет натекать, как только я включу двигатели.

— А ты открой сток и привяжи к нему рычаг регулятора, чтобы он оставался открытым. Масло будет стекать с такой же скоростью, как и набираться.

— Ладно, попробую, — безрадостно согласился Эйджи.

Совет капитана оказался дельным: жидкость не поднималась выше полутора дюймов. Установив регулятор ускорения на минимум, Эйджи нажал стартовую кнопку.

Кален с грустью проводил взглядом взлетевший корабль. Подложить бомбу он так и не решился. Законы многовековой давности трудно переступить за несколько часов.

Однако Кален не впал в отчаяние. Он не собирался сдаваться. Он будет цепляться за жизнь до последнего вздоха, будет надеяться на один шанс из миллиона, что на планету прилетит другой корабль!

Кален сообразил, что из очистительной жидкости можно легко изготовить заменитель воздуха. Этого ему хватит на несколько дней. А если еще вскрыть керловый орех…

Придя в себя, Эйджи обнаружил, что, прежде чем потерять сознание, успел вдвое уменьшить ускорение. Это и спасло ему жизнь.

Но ускорение, равное по шкале почти нулю, было тем не менее невыносимым. Эйджи открыл дверь и выполз из своего отсека.

Ремни, удерживающие Барнетта и Виктора, лопнули при взлете. Виктор только-только приходил в себя, а Барнетт с трудом выбирался из-под груды покореженных ящиков.

— Что за шутки? — тяжело выдохнул он. — Я же ясно сказал: «С минимальным ускорением»!

— Я взлетел с ускорением вдвое меньше минимального! — ответил Эйджи. — Посмотри сам.

Барнетт вошел в пилотский отсек и быстро вернулся.

— Плохо дело, — сказал он. — Этот корабль рассчитан на ускорение втрое большее, чем наше. Видимо, на их дурацкой планете слишком большая гравитация и для взлета требуется колоссальная скорость.

В стенах что-то щелкнуло.

— По-моему, становится теплее, — робко произнес очнувшийся Виктор.

— И давление тоже растет, — сказал Эйджи и устремился к пульту.

Барнетт и Виктор проводили старого пилота тревожными взглядами.

— Ничего не могу поделать! — крикнул Эйджи, утирая пот с раскрасневшегося лица. — Температура и давление регулируются автоматически. Видимо, они подстраиваются до «нормального» уровня во время полета.

— Отключи их как-нибудь, черт возьми! — крикнул Барнетт. — Или хочешь, чтобы мы изжарились?

— Терморегулятор и так стоит на нуле, — ответил Эйджи. — Больше ничего сделать невозможно.

— Какова же нормальная температура для этого проклятого инопланетянина?

— Страшно подумать, — ответил Эйджи. — Корабль построен из необыкновенно теплостойкого материала и способен выдержать давление в десять раз большее, чем земные корабли. Сопоставь эти данные и…

— Но должно же это как-то выключаться! — не выдержал Барнетт.

Металлический пол раскалился уже чуть ли не докрасна.

— Отключи его! — заорал Виктор.

— Не я сделал этот корабль, — начал оправдываться Эйджи. — Откуда мне знать…

— Отпусти меня! — Эйджи схватился за бластер. Внезапно его осенило, и он выключил двигатели.

Щелканье в стенах прекратилось, и помещение стало остывать.

— Что случилось? — Виктор сразу успокоился.

— Температура и давление падают, когда двигатели не работают, — пояснил Эйджи. — Пока не включены двигатели, мы в безопасности.

Воцарившееся молчание нарушил Барнетт:

— Итак, мы влипли?

— Да, — подтвердил Эйджи. — Двигаясь по инерции, мы достигнем большой планеты не раньше чем через три года.

— Ничего не попишешь, вернемся на свой корабль.

Подавив вздох облегчения, Эйджи задал автопилоту новый курс.

— Думаете, этот тип вернет нам корабль? — спросил Виктор.

— Конечно, — убежденно ответил Барнетт. — Ему ведь до смерти охота заполучить назад свой, стало быть, придется покинуть наш.

— Да, но если он…

— Мы выведем из строя автоматику, — сказал Барнетт. — Это его задержит.

— Ненадолго, — вмешался Эйджи. — Потом он все равно нас догонит.

— Не думаю, — ухмыльнулся Барнетт. — Для нас главное — взлететь первыми. Корпус у этого корабля, конечно, прочный, но вряд ли он выдержит три атомных взрыва.

— Об этом я не думал, — побледнел Эйджи.

— А когда-нибудь мы вернемся, — бодро заключил Барнетт. — Металл, из которого сделан его корабль, наверняка кое-что стоит.

Эйджи включил двигатели и развернул «Индевер-2» к планете. Автоматика заработала, и температура стала быстро повышаться. Убедившись, что автопилот взял нужный курс, Эйджи отключил двигатели, и корабль полетел дальше, влекомый силой инерции.

Они не успели вывести из строя автоматику. Перед посадкой Эйджи пришлось снова включить двигатели, и когда «Индевер-2» совершил посадку, у астронавтов едва хватило сил выбраться наружу. Тела их покрылись волдырями, а подошвы обуви прогорели насквозь.

Затаившись в лесу, они ждали.

Через некоторое время инопланетянин вышел из их корабля и перешел в свой. Мгновение спустя люки закрылись.

— Ну вот. — Барнетт встал. — Теперь надо срочно взлетать. Эйджи, ступайте прямо к пульту. Я подсоединю аккумуляторы, а Виктор задраит люк. Вперед!

Кален открыл запасной резервуар, и корабль заполнился свежим благоухающим желтоватым дымом. Несколько минут Кален с наслаждением дышал.

Затем он отобрал три самых крупных керловых ореха и подождал, пока щелкун их раздавит.

Насытившись, Кален почувствовал себя гораздо лучше. Он позволил переодевателю снять задубевшую наружную оболочку. Лезвие аккуратно разрезало два верхних слоя, остановившись перед нежной живой кожицей.

Кален решил, что рассудок инопланетян помрачился. Как же иначе объяснить, что они вернулись и возвратили ему корабль?

Нужно обязательно сообщить их властям координаты этой планеты, чтоб их забрали отсюда и вылечили.

Кален был счастлив. Он не преступил законов мабогийской этики. А ведь мог бы оставить в чужом корабле тетнитовую бомбу, вывести из строя двигатели.

Но он ничего такого не сделал.

Он только сконструировал несколько бесхитростных устройств для поддержания собственной жизни.

Кален проверил приборы — все было в идеальном состоянии. Тогда он включил аккумуляторы и стал ждать, пока отсек наполнится антигравитационной жидкостью.

Виктор первым достиг люка, бросился внутрь, но тут же отлетел назад.

— Что случилось? — спросил подоспевший Барнетт.

— Меня что-то ударило.

Они осторожно заглянули внутрь.

Хитроумно переплетенные провода тянулись от аккумуляторов к стенам. Дотронься Виктор до корпуса корабля, он был бы тотчас убит мощным электрическим разрядом.

Они замкнули смертоносную систему и вошли.

Внутри корабля царил хаос. Пол был загроможден беспорядочно разбросанными предметами. В углу валялся согнутый вдвое стальной прут. В довершение разгрома пролитая в нескольких местах кислота насквозь проела обветшавший корпус «Индевера».

В хвостовом отсеке их подстерегала новая ловушка. Тяжелая дверь была с дьявольским коварством подсоединена к небольшому стартеру. Одно неосторожное движение, и от человека, попытавшегося войти, осталось бы мокрое место.

Были и другие устройства, назначение которых никто из астронавтов разгадать не мог.

— Мы в силах все это исправить? — спросил Барнетт.

Эйджи пожал плечами:

— Почти все наши инструменты остались на «Индевере-2». За год мы, вероятно, сумеем кое-что подлатать, но я не гарантирую, что корпус выдержит.

Они вышли наружу. «Индевер-2» взмыл в небо.

— Вот мерзавец! — в сердцах выругался Барнетт, глядя на изъеденный кислотой корпус своего корабля.

— Трудно предугадать, на что способен инопланетянин, — философски рассудил Эйджи.

— Хороший инопланетянин — мертвый инопланетянин, — произнес Виктор.

«Индевер-1» был теперь столь же загадочным и опасным, как «Индевер-2».

А «Индевер-2» улетел.

Мнемон

То был великий день для нашей деревни — к нам пришел Мнемон. Но сперва мы этого не знали, потому что он утаил от нас свою личность. Он сказал, что его зовут Эдгар Смит и что он мастер по ремонту мебели. Мы поверили ему, как верили всем. До тех пор мы не встречали человека, который что-либо скрывал.

Он пришел в нашу деревню пешком, с рюкзаком и ветхим чемоданчиком. Он оглядел наши лавки и дома. Он приблизился ко мне и спросил:

— Где тут полицейский участок?

— У нас его нет, — сказал я.

— В самом деле? Тогда где местный констебль или шериф?

— Люк Джонсон девятнадцать лет был у нас констеблем, — сказал я. — Но Люк умер два года назад. Мы, как положено, сообщили властям, только на его место никого не прислали.

— Значит, вы сами себе полиция?

— Мы живем тихо, у нас в деревне все спокойно. Почему вы спрашиваете?

— Потому что мне надо, — не очень любезно ответил Смит. — Скудные знания не столь опасны, как абсолютное невежество, правда ведь? Ничего, мой пустолицый юный друг. Мне нравится ваша деревня. Мне нравятся деревянные дома и стройные вязы.

— Стройные что? — удивился я.

— Вязы, — повторил он, указывая на высокие деревья по обеим сторонам главной улицы. — Разве вам не известно их название?

— Оно забыто, — смущенно проговорил я.

— Многое потеряно, а многое спрятано. И все же нет вреда в названии дерева. Или есть?

— Никакого, — сказал я. — Вязы.

— Я останусь в вашей деревне на некоторое время.

— Будем очень вам рады. Особенно сейчас, в пору уборки урожая.

Смит гордо взглянул на меня.

— При чем тут уборка урожая? Уж не принимаешь ли ты меня за сезонного сборщика яблок?

— Мне это и в голову не приходило. А чем вы занимаетесь?

— Ремонтирую мебель, — сказал Смит.

— В такой деревне, как наша, у вас немного будет работы, — заметил я.

— Ну тогда, может быть, найду еще что-нибудь, к чему приложить руки. — Он неожиданно усмехнулся: — Пока что мне надо бы найти пристанище.

Я привел его к дому вдовы Марсини, и он снял у нее большую спальню с верандой и отдельным входом.

Его появление вызвало целый поток догадок и слухов. Миссис Марсини уверяла, что вопросы Смита о полиции доказывают, что он сам полицейский. «Они так работают, — говорила она. — Лет пятьдесят назад каждый третий был полицейским. Вашим собственным детям арестовать вас было, что плюнуть. Даже легче».

Но другие утверждали, что это было очень давно, а сейчас жизнь спокойная, полицейского редко увидишь, хотя, конечно, где-то они есть.

Но зачем тут появился Смит? Некоторые считали, что он пришел, чтобы забрать у нас что-то. «По какой еще причине можно прийти в такую деревню?» А другие говорили, что он пришел нам что-то дать, подкрепляя свою догадку теми же соображениями.

Но точно мы ничего не знали. Оставалось только ждать, пока Смит не решит открыться.

Судя по всему, человек он был во многом сведущий и немало повидавший. Однажды мы поднялись с ним на холм. То был разгар осени, чудесная пора. Смит любовался лежащей внизу долиной.

— Этот вид напоминает мне известную фразу Уильяма Джеймса, — сказал он. — «Пейзаж запечатлевается в человеческой памяти лучше, чем что-либо другое». Подходит, верно?

— А кто это — Уильям Джеймс? — спросил я.

Смит посмотрел на меня.

— Разве я упомянул чье-то имя? Извини, друг, обмолвился.

Но это была не последняя «обмолвка». Через несколько дней я указал ему на уродливый склон, покрытый молодыми елочками, кустарником и сорной травой.

— Здесь был пожар пять лет назад, — объяснил я.

— Вижу, — произнес Смит. — И все же… Как сказал Монтень: «Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность».

Как-то, проходя по деревне, он остановился полюбоваться пионами мистера Вогеля, которые все еще цвели, хотя время их давно миновало, и обронил:

— Воистину у цветов глаза детей, а рты стариков.

В конце недели некоторые из нас собрались в задней комнате магазина Эдмондса и стали обсуждать мистера Эдгара Смита. Я упомянул про фразы, сказанные им мне. Билл Эдмондс вспомнил, что Смит ссылался на человека по имени Эмерсон, который утверждал, что одиночество невозможно, а общество фатально. Билл Фарклоу сообщил, что Смит цитировал ему какого-то Иона Хиосского: «Удача сильно разнится с Искусством, но все же создает подобные творения». Но жемчужина оказалась у миссис Гордон; по словам Смита, это была фраза великого Леонардо да Винчи: «Клятвы начинаются, когда умирает надежда».

Мы смотрели друг на друга и молчали. Было очевидно, что мистер Эдгар Смит — не простой мебельщик.

Наконец я выразил словами то, что все мы думали.

— Друзья, — сказал я. — Этот человек — Мнемон.

Мнемоны как отдельная категория выделились в течение последнего года Войны, Покончившей Со Всеми Войнами. Они объявили своей целью запоминать литературные произведения, которым грозила опасность быть затерянными, уничтоженными или запрещенными.

Сперва правительство приветствовало их усилия, поощряло и даже награждало. Но после Войны, когда началось правление Полицейских Президентов, политика изменилась. Была дана команда забыть несчастливое прошлое и строить новый мир. Беспокоящие веяния пресекались в корне.

Здравомыслящие согласились, что литература в лучшем случае не нужна, а в худшем — вредна. В конце концов, к чему сохранять болтовню таких воров, как Вийон, и шизофреников, как Кафка? Необходимо ли знать тысячи различных мнений, а затем разъяснить их ошибочность? Под воздействием таких влияний можно ли ожидать от гражданина правильного и лояльного поведения? Как заставить людей выполнять указания?

А правительство знало, что, если каждый будет выполнять указания, все будет в порядке.

Но дабы достичь этого благословенного состояния, сомнительные и противоречивые влияния должны быть уничтожены. Следовательно, историю надо переписать, а литературу ревизовать, сократить, приручить или запретить.

Мнемонам приказали оставить прошлое в покое. Они, разумеется, возражали. Дискуссии длились до тех пор, пока правительство не потеряло терпение. Был издан окончательный приказ, грозящий тяжелыми последствиями для ослушников.

Большинство мнемонов бросило свое занятие. Некоторые, однако, только притворились. Эти некоторые превратились в скрывающихся, подвергаемых гонениям бродячих учителей, когда и где возможно продающих свои знания.

Мы расспросили человека, называющего себя Эдгаром Смитом, и тот признался, что он Мнемон. Он преподнес деревне щедрый дар: два сонета Уильяма Шекспира, один полный акт пьесы Аристофана.

Сделав это, он стал предлагать свой товар на продажу жителям деревни.

Мистер Огден обменял целую свинью на две строфы Симонида.

Мистер Беллингтон, затворник, отдал свои золотые часы за высказывание Гераклита и посчитал это удачной сделкой.

Старая миссис поменяла фунт гусиного пуха на три станса из поэмы «Атланта в Каледонии» некоего Суинберна.

Мистер Мервин, хозяин ресторана, приобрел короткую оду Катулла, высказывание Тацита о Цицероне и десять строк из гомеровского «Списка кораблей». Это обошлось ему недешево.

Мне не на что было покупать. Но за свои услуги я получил отрывок из Монтеня, фразу, приписываемую Сократу, и несколько строк из Анакреонта.

Неожиданным посетителем оказался мистер Линд, пришедший однажды морозным зимним утром. Мистер Линд был самым богатым фермером в округе и верил только в то, что мог увидеть и пощупать. Меньше всего мы ожидали, что его заинтересует предложение Мнемона.

— Так вот, — начал Линд, маленький, краснолицый человек, быстро потирая руки, — я слышал о вас и ваших незримых товарах.

— А я слышал о вас, — как-то странно произнес Мнемон. — У вас ко мне дело?

— О да! — воскликнул Линд. — Я желаю купить эти старые чудные слова.

— Я поражен, — сказал Мнемон. — Кто мог представить себе такого добропорядочного гражданина, как вы, в подобной ситуации — покупающим товары не только незримые, но и нелегальные.

— Я делаю это для своей жены, которой в последнее время нездоровится.

— Нездоровится? Неудивительно, — сказал Мнемон. — И дуб согнется от такой работы.

— Эй вы, не суйте свой нос в чужие дела! — яростно проговорил Линд.

— Это мое дело, — возразил Мнемон. — Люди моей профессии не раздают слова налево и направо. Каждому получателю мы подбираем соответствующие строки. Если мы ничего не можем найти, то ничего и не продаем.

— Я думал, вы предлагаете товар всем покупателям.

— Вас дезинформировали. Я знаю одну пиндарическую оду, которую не продам вам ни за какие деньги.

— Как вы со мной разговариваете!

— Я разговариваю, как хочу. Если вам не нравится, обратитесь в другое место.

Мистер Линд гневно сверкнул глазами и побагровел, но ничего не мог сделать. Наконец он произнес:

— Простите. Не продадите ли вы что-нибудь для моей жены? На прошлой неделе был ее день рождения, но я только сейчас вспомнил.

— Замечательный человек! — сказал Мнемон. — Сентиментальный, как норка, и такой же любящий, как акула. Почему за подарком вы обратились ко мне? Разве не больше подойдет новая маслобойка?

— О нет, — проговорил Линд тихим и грустным голосом. — Целый месяц она лежит в постели и почти ничего не ест. По-моему, она умирает.

Мнемон кивнул.

— Умирает! Я не приношу соболезнований человеку, который довел ее до могилы, и не питаю симпатии к женщине, выбравшей себе такого мужа. Но у меня есть то, что ей понравится и облегчит смерть. Это будет вам стоит тысячу долларов.

— О Боже! Нет ли у вас чего-нибудь подешевле?

— Конечно, есть, — ответил Мнемон. — У меня есть невинная комическая поэма на шотландском диалекте без середины; она ваша за две сотни. И есть «Ода памяти генерала Китченера», которую я отдам вам за десять долларов.

— И больше ничего?

— Для вас больше ничего.

— Что ж… я согласен на тысячу долларов, — сказал Линд. — Да! Сара достойна и большего!

— Красиво сказано, хотя и поздно. Теперь слушайте внимательно.

Мнемон откинулся назад, закрыл глаза и начал читать.

Линд напряженно слушал. И я тоже слушал, проклиная свою нетренированную память и молясь, чтобы меня не прогнали из комнаты.

Это была длинная поэма, очень странная и красивая. Она все еще у меня.

Мы — люди. Необычные животные с необычными влечениями. Откуда в нас духовная жажда? Какой голод заставляет человека обменивать три бушеля пшеницы на поэтическую строфу? Для существа духовного это естественно, но кто мог ожидать этого от нас? Кто мог представить, что нам недостает Платона? Может ли человек занемочь от отсутствия Плутарха, умереть от незнания Аристотеля?

Не стану отрицать. Я сам видел, как человека отрывали от Стринберга.

Прошлое — частица нас самих, и уничтожить эту частицу — значит поломать что-то и в нас. Я знаю мужчину, обретшего смелость только после того, как он услышал об Эпаминонде, и женщину, ставшую красавицей после того, как она услышала про Афродиту.

У Мнемона был естественный враг в лице нашего учителя, мистера Ваха, учившего всему по утвержденной программе. И еще был враг — отец Дульес, заботившийся о наших духовных потребностях в лоне Всеобщей Американской Патриотической Церкви.

Мнемон пренебрегал этими авторитетами. Он говорил нам, что многое, чему они учат, ложно. Он утверждал, что они извращают смысл знаменитых высказываний, придавая им противоположное значение.

Мы слушали его, мы размышляли над его словами. Медленно, болезненно, мы начали думать. И при этом — надеяться.

Неклассический рассвет нашей деревни был бурным, ярким и неожиданным. Однажды ранним весенним утром я помогал с уроками сыну моего соседа. У него оказалось новое издание «Общей истории», и я просмотрел главу «Серебряный век Рима». И вдруг понял, что там не упоминается Цицерон. Его даже не внесли в алфавитный указатель. Я еще подумал: интересно, в каком преступлении он уличен?

А потом внезапно все кончилось. Трое пришли в нашу деревню, в серых мундирах с латунными значками, в тяжелых черных ботинках. Их лица были широкими и пустыми. Они повсюду ходили вместе и всегда стояли рядом друг с другом, вопросов не задавая и ни с кем не разговаривая. Они знали точно, где живет Мнемон, и, сверившись с планом, направились туда.

Эти трое находились у него в комнате, наверное, минут десять. Затем снова вышли на улицу. Их глаза бегали; они казались испуганными. Они быстро покинули нашу деревню.

Мы похоронили Смита на высоком холме, возле того места, где он впервые цитировал Уильяма Джеймса, среди поздних цветов с глазами детей и ртами стариков.

Миссис Блейк совершенно неожиданно назвала своего младшего Цицероном. Мистер Линд зовет свой яблоневый сад Ксанаду. Меня самого считают приверженцем зороастризма, хотя я и не знаю-то ничего об этом учении, кроме того, что оно призывает человека говорить правду и пускать стрелу прямо.

Но все это — тщетные потуги. А правда в том, что мы потеряли Ксанаду безвозвратно, потеряли Цицерона, потеряли Зороастра. Что еще мы потеряли? Какие великие битвы, города, мечты? Какие песни были спеты, какие легенды сложены? Теперь — слишком поздно — мы поняли, что наш разум как цветок, который должен корениться в богатой почве прошлого.

Мнемон, по официальному заявлению, никогда не существовал. Специальным указом он объявлен иллюзией — как Цицерон. Я — тот, кто пишет эти строки, — тоже скоро перестану существовать. Буду запрещен, как Цицерон, как Мнемон.

Никто не в силах мне помочь: правда слишком хрупка, она легко крушится в железных руках наших правителей. За меня не отомстят. Меня даже не запомнят. Уж если великого Зороастра помнит всего один человек, да и того вот-вот убьют, на что же надеяться?!

Поколение коров! Овцы! Свиньи! Если Эпаминонд был человеком, если Ахилл был человеком, если Сократ был человеком, то разве мы люди?..

Попробуй докажи

Руки уже очень устали, но он снова поднял молоток и зубило. Осталось совсем немного — высечь последние две-три буквы в твердом граните. Наконец он поставил последнюю точку и выпрямился, небрежно уронив инструменты на пол пещеры. Вытерев пот с грязного, заросшего щетиной лица, он с гордостью прочел:

Я ВОССТАЛ ИЗ ПЛАНЕТНОЙ ГРЯЗИ, НАГОЙ И БЕЗЗАЩИТНЫЙ. Я СТАЛ ИЗГОТОВЛЯТЬ ОРУДИЯ ТРУДА. Я СТРОИЛ И РАЗРУШАЛ, ТВОРИЛ И УНИЧТОЖАЛ. Я СОЗДАЛ НЕЧТО СИЛЬНЕЕ СЕБЯ, И ОНО МЕНЯ УНИЧТОЖИЛО.

МОЕ ИМЯ ЧЕЛОВЕК, И ЭТО МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ТВОРЕНИЕ.

Он улыбнулся. Получилось совсем неплохо. Возможно, не совсем грамотно, зато удачный некролог человечеству, написанный последним человеком. Он взглянул на инструменты. Все, решил он, больше они не нужны. Он тут же растворил их и, проголодавшись после долгой работы, присел на корточки в уголке пещеры и сотворил обед. Уставившись на еду, он никак не мог понять, чего же не хватает, и затем с виноватой улыбкой сотворил стол, стул, приборы и тарелки. Опять забыл, раздраженно подумал он.

Хотя спешить было некуда, он ел торопливо, отметив про себя странный факт: когда он не задумывал что-то особенное, всегда сотворял гамбургер, картофельное пюре, бобы, хлеб и мороженое. Привычка, решил он. Пообедав, он растворил остатки пищи вместе с тарелками, приборами и столом. Стул он оставил и, усевшись на него, задумчиво уставился на надпись. «Хороша-то она хороша, — подумал он, — да только, кроме меня, ее читать некому».

У него не возникало и тени сомнения в том, что он последний живой человек на Земле. Война оказалась тщательной — на такую тщательность способен только человек, до предела дотошное животное. Нейтралов в ней не было, и отсидеться в сторонке тоже не удалось никому. Пришлось выбирать — или ты с нами, или против нас. Бактерии, газы и радиация укрыли Землю гигантским саваном. В первые дни войны одно несокрушимое секретное оружие с почти монотонной регулярностью одерживало верх над другим, столь же секретным. И еще долго после того, как последний палец нажал последнюю кнопку, автоматически запускающиеся и самонаводящиеся бомбы и ракеты продолжали сыпаться на несчастную планету, превратив ее от полюса до полюса в гигантскую, абсолютно мертвую свалку.

Почти все это он видел собственными глазами и приземлился, лишь окончательно убедившись, что последняя бомба уже упала.

Тоже мне умник, с горечью подумал он, разглядывая из пещеры покрытую застывшей лавой равнину, на которой стоял его корабль, и иззубренные вершины гор вдалеке.

И к тому же предатель. Впрочем, кого это сейчас волнует?

Он был капитаном сил обороны Западного полушария. После двух дней войны он понял, каким будет конец, и взлетел, набив свой крейсер консервами, баллонами с воздухом и водой. Он знал, что в этой суматохе всеобщего уничтожения его никто не хватится, а через несколько дней уже и вспоминать будет некому. Посадив корабль на темной стороне Луны, он стал ждать. Война оказалась двенадцатидневной — он предполагал две недели, — но пришлось ждать почти полгода, прежде чем упала последняя автоматическая ракета. Тогда он и вернулся.

Чтобы обнаружить, что уцелел он один…

Когда-то он надеялся, что кто-нибудь еще осознает всю бессмысленность происходящего, загрузит корабль и тоже спрячется на обратной стороне Луны. Очевидно, если кто-то и хотел так поступить, то уже не успел. Он надеялся обнаружить рассеянные кучки уцелевших, но ему не повезло и здесь. Война оказалась слишком тщательной.

Посадка на Землю должна была его убить, ведь здесь сам воздух был отравлен. Ему было все равно — но он продолжал жить. Всевозможные болезни и радиация также словно и не существовали — наверное, это тоже было частью его новой способности. И того и другого он нахватался с избытком, перелетая над выжженными дотла равнинами и долинами опаленных атомным пламенем гор от руин одного города к развалинам другого. Жизни он не нашел, зато обнаружил нечто другое.

На третий день он открыл, что может творить. Оплавленные камни и металл нагнали на него такую тоску, что он страстно пожелал увидеть хотя бы одно зеленое дерево. И оно возникло. Испытывая на все лады свое новое умение, он понял, что способен сотворить любой предмет, лишь бы он раньше его видел или хотя бы знал о нем понаслышке.

Хорошо знакомые предметы получались лучше всего. То, о чем он узнал из книг или разговоров — к примеру, дворцы, — выходило кособоким и недоделанным, но, постаравшись, он мысленными усилиями обычно подправлял неудачные детали. Все его творения были объемными, а еда не только имела прежний вкус, но даже насыщала. Сотворив нечто, он мог полностью про это забыть, отправиться спать, а наутро увидеть вчерашнее творение неизменным. Он умел и уничтожать — достаточно было сосредоточиться. Впрочем, на уничтожение крупных предметов и времени уходило больше.

Он мог уничтожать и предметы, которые сам не делал — те же горы и долины, — но с еще большими усилиями. Выходило так, что с материей легче обращаться, если хотя бы раз из нее что-то вылепить. Он даже мог сотворять птиц и мелких животных — вернее, нечто похожее на птиц и животных.

Но людей он не пытался создавать никогда.

Он был не ученым, а просто пилотом космического корабля. Его познания в атомной теории были смутными, а о генетике он и вовсе не имел представления и мог лишь предполагать, что то ли в плазме клеток его тела или мозга, то ли в материи планеты произошли некие изменения. Почему и каким образом? Да не все ли равно? Факт есть факт, и он воспринял его таким, каков он есть.

Он снова пристально вгляделся в надпись. Какая-то мысль не давала ему покоя.

Разумеется, он мог эту надпись попросту сотворить, но не знал, сохранятся ли созданные им предметы после его смерти. На вид они казались достаточно стабильными, но кто их знает — вдруг они перестанут существовать и исчезнут вместе с ним. Поэтому он пошел на компромисс — сотворил инструменты, но высекал буквы на гранитной стене, которую сам не делал. Надпись ради лучшей сохранности он сделал на внутренней стене пещеры, проведя долгие часы за напряженной работой и здесь же перекусывая и отсыпаясь.

Из пещеры был виден корабль, одиноким столбиком торчащий на плоской равнине, покрытой опаленным грунтом. Он не торопился в него возвращаться. На шестой день, глубоко и навечно выбив буквы в граните, он закончил надпись.

Наконец он понял, что именно не давало ему покоя, когда он разглядывал серый гранит. Прочитать надпись смогут только гости из космоса. «Но как они поймут ее смысл?» — подумал он, раздраженно всматриваясь в творение собственных рук. Нужно было высечь не буквы, а символы. Но какие символы? Математические? Разумеется — но что они поведают им о Человеке? Да с чего он вообще решил, что они непременно натолкнутся на эту пещеру? Какой смысл в надписи, если вся история Человека и так написана на поверхности Земли, навечно вплавлена в земную кору атомным пламенем. Было бы кому ее прочесть… Он тут же выругал себя за то, что тупо потратил шесть дней на бессмысленную работу, и уже собрался растворить надпись, но обернулся, неожиданно услышав у входа в пещеру чьи-то шаги.

Он так вскочил со стула, что едва не упал.

Там стояла девушка — высокая, темноволосая, в грязном порванном комбинезоне. Он быстро моргнул, но девушка не исчезла.

— Привет, — сказала она, заходя в пещеру. — Я еще в долине слышала, как ты громыхаешь.

Он автоматически предложил ей стул и сотворил второй для себя. Прежде чем сесть, она недоверчиво пощупала стул.

— Я видела, как ты это сделал, — сказала она, — но… глазам своим не верю. Зеркала?

— Нет, — неуверенно пробормотал он. — Я умею… творить. Видишь ли, я способен… погоди-ка! Ты как здесь оказалась?

Он начал перебирать возможные варианты, еще не задав вопроса. Пряталась в пещере? Отсиделась на вершине горы? Нет, мог быть только один способ…

— Я спряталась в твоем корабле, дружище. — Девушка откинулась на спинку стула и обхватила руками колено. — Когда ты начал загружать корабль, я поняла, что ты намерен срочно смазать пятки. А мне надоело по восемнадцать часов в сутки вставлять предохранители, вот я и решила составить тебе компанию. Еще кто-нибудь выжил?

— Нет. Но почему же я тебя не заметил?

Он разглядывал красивую даже в лохмотьях девушку… и в его голове мелькнула смутная догадка. Вытянув руку, он осторожно тронул ее плечо. Девушка не отстранилась, но на ее симпатичном личике отразилась обида.

— Да настоящая я, настоящая, — бросила она. — Ты наверняка видел меня на базе. Неужели не вспомнил?

Он попытался вспомнить те времена, когда еще существовала база — с тех пор, кажется, миновал целый век. Да, была там темноволосая девушка, да только она его словно и не замечала.

— Через пару часов после взлета я решила, что замерзну насмерть, — пожаловалась она. — Ну, если не насмерть, то до потери сознания. Какая же в твоей жестянке паршивая система обогрева!

Она даже вздрогнула от таких воспоминаний.

— На полный обогрев ушло бы слишком много кислорода, — пояснил он. — Тепло и воздух я тратил только на пилотскую кабину. А когда шел на корму за припасами, надевал скафандр.

— Я так рада, что ты меня не заметил, — рассмеялась она. — Жуткий, должно быть, был у меня видик — словно заиндевевший покойник. Представляю, какая из меня получилась спящая красавица! Словом, я замерзла. А когда ты открыл все отсеки, я ожила. Вот и вся история. Наверное, пару дней приходила в себя. И как ты меня ухитрился не заметить?

— Просто я не особо приглядывался в кладовых, — признался он. — Довольно быстро выяснилось, что мне припасы, собственно, и не нужны. Странно, мне кажется, я все отсеки открывал. Но никак не припомню…

— А это что такое? — спросила она, взглянув на надпись.

— Решил оставить что-то вроде памятника…

— И кто это будет читать? — практично поинтересовалась она.

— Вероятно, никто. Дурацкая была идея. — Он сосредоточился, и через несколько секунд гранит снова стал гладким. — Все равно не понимаю, как ты смогла выжить, — удивленно произнес он.

— Как видишь, выжила. Я тоже не понимаю, как ты это проделываешь, — показала она на стул и стену, — зато принимаю сам факт, что ты это умеешь. Почему бы и тебе не поверить в то, что я жива?

— Постарайся понять меня правильно, — попросил мужчина. — Мне очень сильно хотелось разделить с кем-нибудь свое одиночество, особенно с женщиной. Просто дело в том… отвернись.

Она бросила на него удивленный взгляд, но выполнила просьбу. Он быстро уничтожил щетину на лице и сотворил чистые выглаженные брюки и рубашку. Сбросив потрепанную форму, он переоделся и уничтожил лохмотья, а напоследок сотворил расческу и привел в порядок спутанные волосы.

— Порядок. Можешь поворачиваться.

— Недурно, — улыбнулась она, оглядев его от макушки до пяток. — Одолжи-ка мне расческу и… будь добр, сделай мне платье. Двенадцатый размер, но только по фигуре.

Он и не подозревал, насколько обманчивы бывают женские фигуры. Две попытки пошли прахом, и лишь с третьей он сотворил нечто подходящее, добавив к платью золотые туфельки на высоких каблуках.

— Жмут немного, — заметила она, примеривая обновку, — да и без тротуаров не очень-то практичны. Но все равно большое спасибо. Твой фокус навсегда решает проблему рождественских подарков, верно?

Ее волосы блестели на ярком послеполуденном солнце, и вообще выглядела она очень привлекательной, теплой и какой-то удивительно человечной.

— Попробуй, может, и ты сумеешь творить, — нетерпеливо произнес он, страстно желая разделить с ней поразительную новую способность.

— Уже пыталась. Все напрасно. И этот мир принадлежит мужчинам.

— Но как мне совершенно точно убедиться, что ты настоящая? — нахмурился он.

— Ты опять за свое? А помнишь ли ты, как сотворил меня, мастер? — насмешливо бросила она и присела ослабить ремешок на туфельках.

— Я все время думал… о женщинах, — хмуро произнес он. — А тебя мог создать во сне. Вдруг мое подсознание обладает теми же способностями, что и сознание? И воспоминаниями я мог тебя тоже снабдить сам — да еще какими убедительными. А если ты продукт моего подсознания, то уж оно бы постаралось провернуть все так, чтобы сознание ни о чем не подозревало.

— Чушь собачья!

— Потому что если мое сознание обо всем узнает, — упрямо продолжил он, — оно отвергнет твое существование. А твоей главной функцией, как продукта моего подсознания, станет не дать мне догадаться об истине. Доказать всеми доступными тебе способами, любой логикой, что ты…

— Хорошо. Тогда попробуй сотворить женщину, коли твое сознание такое всесильное!

Она скрестила на груди руки, откинулась на спинку стула и резко кивнула.

— Хорошо.

Он уперся взглядом в стену пещеры. Возле нее начала появляться женщина — уродливое неуклюжее существо. Одна рука оказалась короче другой, ноги слишком длинные. Сосредоточившись сильнее, он добился более или менее правильных пропорций, но глаза по-прежнему сидели криво, а из горбатой спины торчали скрюченные руки. Получилась оболочка без мозга и внутренних органов, автомат. Он велел существу говорить, но из бесформенного рта вырвалось лишь бульканье — он забыл про голосовые связки. Содрогнувшись, он уничтожил кошмарную уродину.

— Я не скульптор, — признал он. — И не Бог.

— Рада, что до тебя наконец дошло.

— Но все равно это не доказывает, что ты настоящая, — упрямо повторил он. — Я не знаю, какие штучки способно выкинуть мое подсознание.

— Сделай мне что-нибудь, — отрывисто произнесла она. — Надоело слушать эту чушь.

«Я ее обидел, — понял он. — Нас на Земле всего двое, а я ее обидел». Он кивнул, взял ее за руку и вывел из пещеры. И сотворил на равнине город. Он уже пробовал подобное несколько дней назад, и во второй раз получилось легче. Город получился особый, он создал его, вспомнив картинки из «Тысячи и одной ночи» и свои детские мечты. Он тянулся в небо, черный, белый и розовый. Рубиново мерцали стены с воротами из инкрустированного серебром черного дерева. На башнях из червонного золота сверкали сапфиры. К вершине самого высокого шпиля вела величественная лестница из молочно-белой слоновой кости с тысячами мраморных, в прожилках, ступенек. Над голубыми лагунами порхали птички, а в спокойных глубинах мелькали серебристые и золотистые рыбы.

Они пошли через город, и он создавал для нее белые, желтые и красные розы и целые сады с удивительными цветами. Между двумя зданиями с куполами и шпилями он сотворил огромный пруд, добавил прогулочную барку с пурпурным балдахином и загрузил ее всевозможной едой и напитками — всем, что успел вспомнить.

Они поплыли, освежаемые созданным им легким ветерком.

— И все это фальшивое, — напомнил он немного погодя.

— Вовсе нет, — улыбнулась она. — Коснись и убедишься, что все настоящее.

— А что будет после моей смерти?

— Не все ли равно? Кстати, с таким талантом тебе любая болезнь нипочем. А может, ты справишься и со старостью и смертью.

Она сорвала склонившийся к воде цветок и вдохнула его аромат.

— Стоит тебе пожелать, и ты не дашь ему завянуть и умереть. Наверняка и для нас можно сделать то же самое, — так в чем проблема?

— Хочешь попробовать? — спросил он, попыхивая свежесотворенной сигаретой. — Найти новую планету, не тронутую войной? Начать все сначала?

— Сначала? Ты хочешь сказать… Может, потом. А сейчас мне не хочется даже подходить к кораблю. Он напоминает мне о войне.

Некоторое время они плыли молча.

— Теперь ты убедился, что я настоящая?

— Если честно, еще нет. Но очень хочу в это поверить.

— Тогда послушай меня, — сказала она, подавшись ближе. — Я настоящая. — Она обняла его. — Я всегда была настоящей. Тебе нужны доказательства? Так вот, я знаю, что я настоящая. И ты тоже. Что тебе еще нужно?

Он долго смотрел на нее, ощущая тепло ее рук, прислушиваясь к дыханию и вдыхая аромат ее волос и кожи. Уникальный и неповторимый.

— Я тебе верю, — медленно произнес он. — Я люблю тебя. Как… как тебя зовут?

Она на секунду задумалась.

— Джоан.

— Странно. Я всегда мечтал о девушке по имени Джоан. А фамилия?

Она поцеловала его.

Над лагуной кружили созданные им ласточки, безмятежно мелькали в воде рыбки, а его город, гордый и величественный, тянулся до самого подножия залитых лавой гор.

— Ты так и не сказала мне свою фамилию, — напомнил он.

— Ах, фамилия. Да кому интересна девичья фамилия — девушка всегда берет фамилию мужа.

— Женская увертка!

— А разве я не женщина? — улыбнулась она.

Эрикс

Я проснулся и огляделся. Все оставалось примерно таким же, как обычно.

— Привет, Джули, — сказал я. — Уже встала?

Джули не ответила. И не могла ответить. Она была просто моим воображаемым партнером по играм. Возможно, я сошел с ума, но по крайней мере я знал, что Джули — это кто-то, кого я сотворил сам.

Я вылез из кровати, принял душ, оделся. Все было как обычно. И все же меня не покидало чувство, будто что-то изменилось.

Я не знал, что меня больше всего раздражает в окружающих меня декорациях. Я запретил себе раздражаться. У меня была одна комната и ванная. Снаружи была веранда, окруженная стеклянной загородкой. Я мог там гулять и загорать. Похоже, они заставляли солнце сиять целый день, без выходных. Я часто задавался вопросом, что случилось с дождливыми днями, которые я помнил с юности. Возможно, дождливые дни и были, просто я не видел их. Я давно уже подозревал, что моя комната со своим стеклянным дополнением находилась внутри какого-то другого здания, по-настоящему огромного, где кто-то строго контролировал свет и климат, делая их такими, какими было задумано. Очевидно, они хотели, чтобы целый день сияло чуть приглушенное легкой дымкой солнце. Кстати, самого солнца я здесь никогда не видел. Только белое небо и исходящий от него свет. Он мог исходить и от прожекторов, как я понимал. Они не позволяли мне видеть слишком много.

Впрочем, я заметил их камеры. Это были миниатюрные устройства, «Сони», насколько я мог определить, их крошечные матово-черные головки все время крутились, удерживая меня в поле зрения. В моей единственной комнате тоже были камеры, во всех четырех углах, они прятались за стальными сетками, чтобы я не мог вырвать их из стены, даже если бы захотел. Камеры были и в ванной. Меня это бесило. В первые дни моего пребывания здесь я орал на эти стены: «Эй, что это с вами, ребята, у вас что, нет никого понятия о частной жизни? Мужик что, уже и отлить не может без вашего наблюдения?» Но никто мне не отвечал. Никто не разговаривал со мной. Я находился здесь уже семьдесят три дня, об этом говорили отметины, которые я делал на пластиковом столе, чтобы не сбиться со счета. Правда, иногда я забывал процарапывать столешницу, так что не удивился, если бы выяснил, что мое заключение длится намного дольше. И разрешили мне делать записи, но не дали компьютера. Неужели они боялись, что я мог что-то проделать с компьютером? Я не представлял что. Дали они мне и кое-какое чтиво. Одно старье. «Моль Фландерс». «Королевская идиллия». «Илиада» и «Одиссея». Все в этом роде. Хорошие книги, но не вполне уместные. И еще они никогда не показывались сами.

Что бы это значило? Я не мог догадаться. Я даже не знал, как они выглядели. Они сграбастали меня семьдесят три дня назад. Уже тогда начали происходить странные вещи. Я был дома. Получил срочный факс. Президентский офис. «Вы срочно нужны нам». Я отправился туда. Вообще-то они прислали за мной людей. Людей, которые не отвечали на мои вопросы. Я пытался что-то выяснить. Что бы это значило? Вам все объяснят на месте — вот единственное, что они мне говорили.

А потом я оказался здесь. Мне дали номер, сказали, чтобы я отдохнул, совещание скоро начнется. В ту первую ночь я заснул и был разбужен звуком стрельбы. Я бросился к двери. Она была заперта. До меня доносились крики людей, звуки борьбы в коридоре. А затем наступила тишина. Она длилась и длилась.

Сначала я обрадовался, что оказался жив. Других, как я подозревал, поубивали. Тех людей с постными лицами, которые привели меня сюда. Все мертвы, я был в этом уверен. Я единственный, кто выжил. Но зачем? Что от меня хотели?

За дверьми своего номера я стал различать какие-то звуки. Было похоже, будто некто что-то строит. Они занимались не чем иным, как ограничением моей мобильности. Обрезали мой трехкомнатный номер до размеров комнаты, ванной и застекленной веранды. Зачем они это делали? Что бы это значило?

Вся чертовщина заключалась в том, что я догадывался, что все это значило. По крайней мере мне так казалось. Но я не хотел признаваться в этом самому себе.

Потом пришло время тестов. Это случилось несколько недель назад. Они просовывали инструменты через дырку в потолоке. Какие-то твари рассматривали меня, твари на другом конце кабеля записывали все мои данные. Я слегка обезумел во время этих процедур. Я знал, что они пару раз усыпляли меня. Когда я приходил в себя, то обнаруживал на теле порезы и следы уколов. Синяки. Они ставили на мне опыты. Пытались что-то выяснить. Использовали меня, как морскую свинку. Но для чего? Просто потому, что я заварил всю эту кашу? Это было несправедливо. Они не имели права этого делать. Это была не моя вина.

Через некоторое время я изобрел себе воображаемого компаньона. Чтобы было с кем поговорить. Они, наверное, думали, что я спятил. Но мне необходимо было с кем-то поговорить. Я просто не мог все время мысленно разговаривать сам с собой.

— Итак, слушай, Джули, как я понимаю, все это началось с того момента, как мы с Гомесом отправились на Алкемар. Кажется, я не рассказывал тебе об Алкемаре, так?

Конечно, рассказывал. Но Джули всегда была покладистой.

— Нет, ты никогда не упоминал о нем. Что такое Алкемар?

— Это планета. Довольно далеко от Земли. Лететь туда долго. Но я туда отправился. И Гомес со мной. Там-то мы и сделали открытие, которое перевернуло весь мир.

— Что вы нашли? — спросила Джули.

— Что ж, позволь мне перенести тебя в те далекие дни…

Я околачивался в баре в Таосе, когда наткнулся на Гомеса, склонившегося над миской с крутыми яйцами. Мы разговорились, как могут разговориться сонным утром в сонном маленьком городке в Нью-Мексико незнакомцы, которым весь долгий день предстоит накачиваться пивом и предаваться мечтам.

Гомес был невысоким крепышом из Санта-Фе. Художник. Приехал в Таос, чтобы заработать немного баксов, рисуя портреты туристов. Он получил степень по истории искусств в Университете Нью-Мексико. Но больше всего его интересовали инопланетные артефакты.

— Правда? — удивился я. — Меня это барахло тоже интересует.

Ты должна помнить, как обстояли дела в те дни. Исследование космоса было делом новым. Оно началось с полетом корабля с двигателем Дикстры, первым путешествием на сверхсветовой скорости, которое, собственно, и сделало изучение космоса возможным. В открытом космосе Дикстру можно было использовать только в межзвездном пространстве. Подойдя к звезде ближе, необходимо было включать для маневрирования ионные двигатели. Вот тогда и сгорало топливо. А топливо стоило денег.

Так начался поиск. Поиск разумной жизни. Да, это было большое дело. Но все происходило выше того уровня, на котором вращался я. Или хотел вращаться. Я хотел сделать деньги на артефактах. Это был огромный рынок. Особенно в первые десять лет рывка в космос, когда всем до смерти хотелось обзавестись каким-нибудь кусочком дерьма с чужой планеты. Положить его на каминную полку. «Видите эту штучку? Ее привезли с Арктура 5. У меня есть бумаги, подтверждающие это». Людей хлебом не корми — дай только повод похвалиться. Понемногу мода на инопланетные безделушки начала проходить, но потребность в них все еще оставалась велика. К тому времени, как я вошел в бизнес, коллекционеры стали гораздо разборчивее. Вещицы, которые ты им приносил, должны были обладать художественными достоинствами, как они выражались. Вы знаете, как оценивать художественные достоинства? Я не знаю. Вот почему я и прихватил Гомеса. Если Гомес со всеми его степенями скажет, что это хорошо, дилерам придется ему поверить.

Я был квалифицированным пилотом. Я пару лет водил корабли для НАСА, пока разница во мнениях с начальником не лишила меня работы. Пришлось искать способ попасть обратно. Гомес был на пару лет младше меня, но полностью разделял все мои идеи.

Он был молод, хотел путешествовать и был преисполнен решимости дешево продать свои услуги за привилегию попасть в открытый космос. Оценщик — очень важная фигура в такого рода экспедициях. Вам необходим человек, который имеет представление о современном рынке и о том, сколько дилеры готовы выложить за «подлинный инопланетный артефакт». Вам также нужен парень, способный подготовить и подписать сертификат о происхождении, документ, содержащий сведения о том, откуда артефакт взят. Несмотря на молодость, у Гомеса была прекрасная репутация в среде искусствоведов. Если Гомес утверждал, что это настоящий инопланетный товар, дилеры знали, что покупают не какую-то подделку, сработанную в Калькутте или в Джерси.

Был еще аспект охоты за древностями. Конечно, главной идеей было разыскать существ, которые оставили все эти вещи. Но этих ребят днем с огнем не сыщешь. Что случилось с исчезнувшими цивилизациями галактики? Этот вопрос интересовал чертову прорву людей. Ты ведь знаешь, какой интерес вызывают на Земле исчезнувшие народы? Не знаешь, Джули? Ну, поверь мне на слово. Люди находят это романтичным.

Хотя первый ажиотаж и схлынул, инопланетные артефакты оставались в хорошей цене. Даже при условии, что множество людей занималось подделками, руины, разбросанные здесь и там по всей галактике, все еще были далеки от полного уничтожения. Просто слишком много планет, слишком много руин. И недостаточно космических кораблей.

Итак, мы с Гомесом толковали обо всем этом, утопая в густом сигаретном дыму и пивных парах, среди индейцев, туристов и фермеров. Через некоторое время Гомес сказал: «Знаешь, Далтон, мы могли бы стать хорошей командой. Ты — космический водила, я приобрел кое-какие навыки оценщика».

— Согласен, — сказал я ему. — Но у нас нет одной важной вещи. Корабля. И еще «крыши».

Вкладывать деньги в космические корабли, отправляющиеся на охоту за древностями, было в те дни популярным бизнесом. Ты бы удивилась, узнав, какая масса народу старалась приобщиться к этому. Какое-то время каждая страна чувствовала себя обязанной послать хотя бы один корабль ради национального престижа. Был период, когда в наличии имелось больше кораблей на ходу, чем людей, способных ими управлять. У меня же было ноу-хау и правильное отношение к делу. Я хочу сказать, что я не был борцом за чистую науку. Мне нравилось получать прибыль.

— Возможно, я бы смог найти кое-что, — сказал Гомес. — Я знаю кое-каких людишек, делал для них оценку в прошлом году. Они остались довольны результатами. Я слышал, как они говорили об экспедиции в открытый космос.

— Звучит заманчиво, — сказал я. — Пятьдесят на пятьдесят, по рукам? Где нам найти этих ребят?

— Сейчас позвоню, — сказал Гомес.

Он вышел и вернулся через несколько минут.

— Я говорил с мистером Рахманом из Хьюстона. Он заинтересовался. Послезавтра встреча.

— Рахман? Что это за имя? Араб?

— Индонезиец.

Рахман снимал люкс в отеле «Звезда Техаса». В городе он был по своим нефтяным делам — вел переговоры кое с кем из техасских воротил. Он был довольно тощим, слегка подкопченным, на оттенок темнее Гомеса. Маленькие усики. Одежда явно не индонезийского покроя. Итальянский шелковый костюм стоил не меньше тысячи. Хоть и был мусульманином, не разводил никаких церемоний по поводу отказа от алкоголя: налил нам по стаканчику «Джим Бим Резерв» и плеснул себе.

Некоторое время мы болтали о всяких пустяках, и у меня сложилось определенное впечатление, что у этого Рахмана и его людей была куча денег, которую они не знали куда деть. Что-то шепнуло мне на ушко, что это могли быть деньги от продажи наркотиков. Не то чтобы я принял Рахмана за дилера. Но среди индонезийских инвесторов он казался серьезной фигурой, а его возможности выглядели несколько тяжеловато для чисто нефтяного бизнеса. Но что я мог знать? Просто впечатление, а также тот факт, что он проявил готовность иметь дело со мной и Гомесом, не очень-то знакомой ему парой.

Первым делом он поинтересовался моим послужным списком. Он выглядел весьма внушительно, поскольку я сам себя представлял. Пару лет я водил корабли для НАСА, но потом потерял работу, поспорив с начальством. После этого я получил место в частной компании, для которой гонял корабли, курсировавшие между Землей и колонией L-5. Все шло хорошо, пока L-5 не развалилась, и я вновь не оказался без работы. Для подтверждения у меня при себе были документы и газетные вырезки.

— Ваши рекомендации выглядят солидно, мистер Далтон, — сказал Рахман. — Мистера Гомеса я уже видел в работе. Мы хотели бы заключить с вами контракт. Зарплата плюс десять процентов от дохода со всего, что вы найдете, — это вам на двоих с мистером Гомесом. Что вы на это скажете?

— Мне бы понравилось больше, если бы вы предложили по десять процентов каждому из нас. Это ни в коем случае не ультиматум, но это было бы чудесно.

Рахман задумался. По-моему, он размышлял о том, что с его стороны эта сделка была всего лишь способом отмыть некоторое количество нечистых денег. Вопрос о прибыли был вторичен. Группа Рахмана зарабатывала здесь, на Земле.

— Полагаю, мы сможем договориться, — сказал Рахман. — Едем со мной в Джакарту, и вы осмотрите наш корабль. Если он вам понравится, мы подпишем бумаги. Когда вы сможете выехать?

— Хоть сейчас, — сказал я, глядя на Гомеса. Он кивнул.

«Город Джакарта» был отличным кораблем. Произведен в Германии, принадлежал индонезийцу. «Крауц» делал в те дни превосходные корабли. Мы подписали контракт, загрузили припасы, я сделал несколько телефонных звонков, собрал кое-какую информацию, и через месяц мы отправились в путь.

Первой планетой, которую мы посетили, был Алкемар IV в созвездии Волопаса. Планета вращалась вокруг звезды типа «О» в скоплении Бородина — районе, плотно забитом звездами, две трети из которых имели планеты. Я дорого заплатил за эту информацию. Она мне досталась от техника, приписанного к британской картографической экспедиции. Он был не прочь слегка подзаработать на стороне. Нужно знать каналы, где можно получить информацию такого рода. Я хорошо разбираюсь в космических кораблях, но еще лучше — в налаживании связей и заключении сделок. Эти сведения влетели мне в копеечку, но были похожи на правду. Мой информатор сообщил, что, по его мнению, на Алкемаре есть руины, хотя его группа подобралась к планете недостаточно близко. Когда мы туда прибыли, то сразу поняли, что попали в яблочко. Теперь можно было расслабиться и предоставить инициативу Гомесу.

Проверив показания приборов, я обнаружил, что на Алкемаре IV было достаточно кислорода, а гравитация составляла девять десятых земной. Мы спустились по трапу, надеясь на хороший куш, как Лефковиц, когда он наткнулся на фризы Элджина XII и продал их за кучу денег Музею современного искусства в Нью-Йорке. Вообще-то я знал, что нам должно повезти, иначе я оказался бы в беде. Я израсходовал массу топлива. Маневрировать на субсветовой скорости в зоне планеты стоит немалых бабок.

Планета была желтовато-коричневой с вкраплениями зеленых пятен. Они показывали, где находилась вода и растительность. Мы произвели орбитальную разведку самых больших пятен и отыскали сектор, который выглядел вполне приемлемым для посадки. Вне всяких сомнений, экономичнее оставить корабль на орбите и курсировать туда-обратно на шатлле, но для этого требуется дополнительное оборудование, не говоря уже о самом шаттле. У нас его не было. И если бы мы нашли что-то стоящее, корабль нам понадобился бы на месте.

Руины там были, с этим порядок. Они были рассеяны на площади в несколько сотен акров, концентрические руины в джунглях. Их окружало то, что некогда было стеной. Пробы атмосферы оказались положительными, никаких вредных веществ, поэтому мы распаковали свои вездеходы и принялись за осмотр местности. Первые два дня ушли на то, чтобы освоиться.

Почти неделя ушла у нас на то, чтобы отыскать сектор, который выглядел стоящим пристального изучения. Он был расположен в самой чаще и напоминал развалины округлого здания. Возможно, храма. Во всяком случае, так мы стали называть его в отчетах. Мы начали осторожно обходить его, снимая все на камеру, потому что фильм об экспедиции тоже кое-чего стоит. Мы искали каких-нибудь вещей. Всегда хорошо обнаружить домашнюю утварь. Мебель, поделки, чашки, миски, доспехи, оружие — все, что будет хорошо выглядеть в музейной витрине или на стене у какого-нибудь богатого сноба. Беда в том, что такого рода вещички почти невозможно отыскать. Исчезнувшие инопланетяне оставили нам совсем немного. Это загадка. Дьявол, вообще все это загадка.

Мы подобрались к полуразрушенной лестнице, ведущей в глубь земли. Хороший знак. В большинстве руин ничего такого не обнаружишь. Я подмигнул Гомесу.

— Эта лесенка сделает нас богатыми, партнер.

Гомес пожал плечами.

— Не очень-то надейся. Исследователям уже приходилось разочаровываться.

— У меня есть предчувствие насчет этой дырочки, — сказал я ему.

Ступеньки, уходившие глубоко под землю, привели нас в большой зал. Это было мрачноватое место: низкий сводчатый потолок, выступающие из стен камни отбрасывали причудливые тени. На земле были разбросаны какие-то металлические предметы. Я поднял парочку и показал Гомесу. Он покачал головой: «Эти штуки не выглядят достаточно инопланетными».

В этом-то вся проблема нашей работы. У людей сложились достаточно четкие представления о том, как, по их мнению, должно выглядеть все инопланетное. Инопланетное должно выглядеть как нечто такое, чего на Земле не сыскать. Такое, что никому и в голову не придет сделать. Такое, что отдает тайной. В то же время это должно быть что-то вроде горшка или стула. Почти все, найденное на других планетах, было инопланетным только по определению. Дело в том, что многие горшки и чашки, привезенные оттуда, вполне могли быть найдены на Земле. И даже документ, с указанием того, где и когда предмет был обнаружен, не придавал ему ценности. Вещи, за которые люди платили наличностью, должны были выглядеть по-инопланетному, а не просто быть инопланетными. Они должны были соответствовать людскому представлению об инопланетных вещах. И в этом была вся загвоздка.

За первой подземной камерой была еще одна. Мы вошли в нее, обшаривая помещение белыми лучами своих фонарей. Там-то мы его и увидели. Предмет, который позже стали называть Эриксом.

Только не надо слишком восхищаться нашим красивым, но безрассудным поступком. На Земле каждый слышал об Эриксе. Ты тоже должна была слышать о нем. Возможно, в твоем кругу его называли инопланетной штукенцией. Но какое это имеет значение?

Он покоился на куске блестящей ткани, покрытой какими-то значками. Все это было водружено на невысокую каменную колонну с рифлеными гранями. Сам предмет казался сделанным из сверкающего металла, хотя никто никогда не исследовал этот материал. Размером он был с детскую голову и был вырезан, или отлит, или выкован в формах, которые ни мне, ни Гомесу видеть не приходилось. Сначала эти формы выглядели хаотическими, но, если присесть и присмотреться повнимательнее, в них можно было увидеть свою логику.

Эта штука светилась. Мерцала. Ее поверхности были изогнуты, но невозможно было определить, выпуклые они или вогнутые. Иногда она напоминала что-то одно, через минуту — другое. Грани не были идентичны. Оптический эффект, триумф глаза. Смотреть на нее было все равно, что смотреть на кубистскую свечу, поверхности и грани которой непривычны, но притягательны, которая с каждой минутой все сильнее приковывает к себе взгляд.

— Слушай, парень, мы нашли его, — сказал Гомес. — И пребольшой. Это станет находкой века. Но черт меня побери, если я могу определить, как это возникло — сделали его, или вырастили, или это природная форма.

Мы разговаривали недолго. Но мысли нас обуревали одни и те же. По крайней мере мне так кажется. А думал я так: вот она, здоровенная штуковина, горшок, из которого растет радуга. Мама всех инопланетных объектов. Не похожа ни на что, виденное раньше, и вместе с тем достаточно компактная, чтобы украсить каминную полку богатейшего человека в мире. Самый желанный предмет во Вселенной. Хорошая работа, парни, лучше не бывает.

Поглазев на нее немного, мы отправились на корабль и принесли в пещеру оборудование, предназначенное для переноски ценных предметов. Мы не касались находки руками. Нейтрально-поверхностный манипулятор поднял ее и поместил в мягкий контейнер. Мы не знали, хрупкая она или нет. Мы знали одно: надо довезти наше золотое яичко до рынка целеньким. Гомес даже пошутил по этому поводу.

— Мы кладем все наши яйца в одну корзину, — сказал он, когда мы размещали контейнер в грузовом отсеке. После этого Гомесу долго не хотелось шутить.

Мы решили не терять больше время на Алкемаре. Одна эта находка могла обеспечить наше будущее, и мы решили доставить ее в лучшем виде. Я стал приводить в действие двигатели, и тут-то нам был дан знак того, что все идет не так просто, как мы рассчитывали.

Двигатели молчали.

Джули, поверь мне, если двигатели твоего космического корабля молчат, тут мало сменить свечи или подбавить газу. Эти двигатели не рассчитаны на то, чтобы люди вроде нас с Гомесом фамильярничали с ними. Чтобы привести их в порядок, нужна целая команда техников и заводское оборудование. Все, что мы могли предпринять, это сделать диагностику. Но приборы показали нам только то, что двигатели не работают. Это мы и сами отлично знали. Чего мы не знали, так это почему они не работают и что с этим делать.

Однако мы не собирались сдаваться так легко. Я проделал все мыслимые процедуры. Повторил диагностику. Проделал диагностику диагностики. Попытался послать сигнал в наш офис на Землю. Все было бесполезно. Современные космические путешествия ставят вас в забавное положение: вы добираетесь до места раньше, чем его достигает луч света, и намного раньше, чем любая форма передачи сигналов. Похоже было, что мы застряли. И самым гнусным было то, что ни одна живая душа не могла прийти нам на помощь. Мы были подобны пионерам, прокладывающим путь в Калифорнию через Скалистые горы. Или Кортесу с его конквистадорами, пробирающемуся через неведомые земли в поисках ацтекских сокровищ. Если у конквистадора лошадь ломала ногу, испанцы не посылали за ним спасательную экспедицию. Они просто списывали его. То же самое случится и с нами. Никто не просил нас прилетать сюда. Нашему индонезийскому спонсору наплевать, вернемся мы или нет. Особенно после того, как он получит страховку.

Мы не паниковали. Мы с Гомесом всегда знали, что идем на рискованное дело. Мы сидели и надеялись, что двигатели оживут сами по себе. Такое иногда случалось. Мы играли в шахматы, читали книги, подъедали припасы и, наконец, решили вытащить Эрикс из грузового отсека и еще раз взглянуть на него. Если нам суждено умереть, то по крайней мере умрем, по выражению Гомеса, как эстеты.

Кажется, я не сказал тебе, почему мы назвали его Эриксом. Это все из-за того куска ткани, на которой была водружена наша находка. Ткань была покрыта какими-то значками и каракулями. Мы думали, это просто узор. Но оказалось, что это первый найденный образец инопланетной письменности. Другие удалось обнаружить только год спустя. Во время экспедиции на Офиукус II Клэйтон Росс наткнулся на испещренную письменами скалу, которую назвали Розеттским камнем космической эры. Одна часть была написана на древней разновидности санскрита, остальные — на трех инопланетных диалектах, один из которых соответствовал письменам на куске ткани, покоившемся под Эриксом. Таким образом, мы с Гомесом привезли первую надпись на инопланетном языке.

Но в то время мы этого не ведали. Ученые долго бились, чтобы установить: то, что мы приняли за узор, оказалось письменностью. Отсюда же и имя для нашей штуковины — следи внимательно за моим рассказом, Джули. В верхней части куска, вернее там, где, как мы считали, был верх, красовались четыре значка, крупнее, чем другие. Конечно, мы не могли их прочитать. Но эти четыре большие значка выглядели как английские буквы E-R-Y-X. Поэтому мы и назвали находку Эрикс. Имя прижилось. С самого начали все так и начали его называть.

Как ты уже могла сообразить, будучи умной маленькой леди, мы не подохли на Алкемаре. Мы выбрались оттуда. А случилось именно то, видишь ли, что мы вытащили Эрикс из хранилища и принесли его в рубку. Так мы могли сидеть и любоваться тем, за что, предположительно, отдаем свои жизни. Таким образом он очутился в непосредственной близости не только от нас, но и от двигателей. Когда мы в очередной попытались завести их, что-то случилось. Мы так и не поняли, что именно и почему. Но внезапно на всех приборах загорелись зеленые лампочки, и двигатели заработали.

Совпадение? Мы так и думали. Но мы еще не настолько прониклись духом научного экспериментаторства, чтобы отнести Эрикс обратно в грузовой отсек и посмотреть, будут ли после этого двигатели работать. Это означало бы, что дух экспериментаторства завел нас слишком далеко. Но нам слишком хотелось выбраться с Алкемара, пока была такая возможность. Вернуться на Землю.

Рахман встретил нас в отеле «Диснейленд» в Джакарте. Эрикс ему понравился. Однако по выражению его лица можно было понять, что впечатлен он не слишком. Возможно, виной тому были какие-то проблемы. Позже я узнал, что ЦРУ и местный отдел по борьбе с наркотиками всерьез заинтересовались Рахманом и его партнерами. Думаю, Рахман чувствовал надвигающуюся беду. Вот что он сообщил: «Я уверен, мы могли бы продать это с большой выгодой. Но у меня есть идея получше. Я проконсультировался с моими партнерами. Мы собираемся передать этот предмет крупной американской исследовательской компании, которая выставит его для всеобщего обозрения и сможет изучать его на благо всего человечества».

— Очень благородно с вашей стороны, — сказал я. — Но зачем это вам?

— Мы бы хотели наладить хорошие отношения с американцами, — сказал Рахман. — Это может оказаться полезным в дальнейшем.

— Но таким образом вы не сможете выручить никаких денег.

— Иногда добрая воля важнее денег.

— Только не для нас!

Рахман улыбнулся и что-то пробормотал на своем языке. Несомненно, местный эквивалент выражения «дерьмо собачье».

Я не был расположен сдаться так легко.

— Мы договорились продать любой артефакт, который найдем, и поделить прибыль!

— Это не совсем верно, — довольно холодно сказал Рахман. — Если вы прочитаете свой контракт, то увидите, что вы участвуете в продаже артефакта только в том случае, если мы решим его продать. И решение целиком зависит от нас.

Насчет условий контракта он был прав. Кто бы мог подумать, что они не захотят его продавать?

Я осознал мудрость рахмановского решения — конечно, с его точки зрения — примерно год спустя, после того, как ЦРУ, работавшее в тесном сотрудничестве с индонезийскими властями, предъявило ему обвинение в международной транспортировке наркотиков. Его крепко прижали, но он отделался только штрафом.

Следуя указаниям работодателей, мы с Гомесом доставили Эрикс в штаб-квартиру Microsoft-IBM в Сиэтле, крупнейшей частной компании, занимавшейся изучением инопланетных артефактов. Мы рассказали им о двигателях, сказали, что если наши догадки верны, то эта штука повлияла на их работу.

Ну так вот, ребята из Microsoft-IBM протестировали эту штуковину по миллиметру, и, чем больше они изучали ее, тем больше возбуждались; а потом вообще созвали больших шишек из разных университетов всего мира. Microsoft-IBM рад был платить им, потому что это сделало фирме такую рекламу, о которой она и мечтать не могла. К тому же вскоре правительство выделило на исследования немалую сумму.

А мы с Гомесом оказались не у дел. После того как мы сделали заявление, в нас больше не нуждались. Индонезийская группа вышла из космического бизнеса; для них настало время спасать свою задницу. Но, надо признать, они выписали нам вполне приличную премию. Я начал уже было поиски новых покровителей и нового корабля, наших совместных денег вполне на это хватало.

А затем случилось так, что Гомес погиб в дорожной аварии в Гэллапе, Нью-Мексико, его семья унаследовала его долю, и мне пришлось судиться с ними. Суд так и не поверил, что Гомес на словах доверил мне свою часть премии, да еще и содержание адвокатов влетело в копеечку. Самое обидное, что все затраты были напрасны и половина нашего общего фонда ушла к какому-то дяде из мексиканского городка Оакса, которого Гомес даже ни разу не видел.

Так я остался один-одинешенек и, как говорится, в стесненных обстоятельствах. Мне удалось заключить сделку с какими-то южноафриканскими алмазными дельцами и получить новый корабль «Уитуотерсрэнд». Я полетел обратно на Алкемар поискать еще какое-нибудь барахлишко, но тут, как назло, Стеббинс, человек, которого приставили ко мне южноафриканцы, погиб от обвала в пещере. Во всем обвинили меня. Какая черная несправедливость. Я торчал на корабле, играя в солитер, когда он отправился к руинам, не поставив меня в известность, ясное дело, хотел поискать кое-что для себя. Однако в Йоханнесбурге против меня выдвинули обвинение в преступной небрежности, и я потерял лицензию.

Вот так внезапно я остался без гроша в кармане, и никто больше не хотел брать меня на работу. Я крутился как мог, когда белые халаты вдруг сделали одно из самых удивительных открытий, связанных с Эриксом. В это время я как раз отбывал шестимесячное заключение в Лунавилле по раздутому обвинению в растрате. В общем, я разбирался с собственными проблемами, когда Гиой из Сорбонны, работая над Новым Розеттским камнем из Клэйтон Росса, умудрился перевести то, что было написано на скатерке, которая лежала под Эриксом. За этим мгновенно последовал судебный запрет на разглашение этой информации, инспирированный людьми Microsoft-IBM. Обо всем этом я узнал за решеткой. Все на Земле слышали об этом. (Кроме тебя, моя обожаемая Джули, погруженная в чужие сны.)

Меня выпустили досрочно за примерное поведение (я по натуре не бедокур), и я некоторое время слонялся по Луна-Сити, подрабатывая мойщиком посуды. На моей карьере галактического пилота, казалось, можно было поставить крест. У меня не было лицензии, а даже если бы и была, вряд ли кто-то осмелился нанять меня.

Но стоящего человека не так-то легко стереть в порошок. Смена администрации на Луне дала мне возможность возобновить лицензию на космическое пилотирование, правда, в пределах Солнечной системы. Плюс к этому Эдгар Дуарте, владелец «Луна Турс», решил использовать мою славу для оживления своего туристического бизнеса. Так я получил работу и стал по выходным возить отдыхающих на пояс астероидов, что было, конечно, глубочайшей степенью падения для человека, открывшего для человечества Эрикс.

Однако я принял подобную участь с хладнокровным спокойствием: мне давно было известно, что фортуна — продажная девка, а сама жизнь — что-то вроде бессмысленной головоломки. Я человек не религиозный. Далек от этого. Если я и придерживаюсь каких-то верований, то это, пожалуй, убеждение, которое некогда приписывали гностикам: что Сатана одержал верх над Богом, а не наоборот, и Принц Тьмы управляет всем в присущем ему мрачном разрушительном духе. Я знал, что все в этом мире — просто вопрос везения и невезения, но игра ведется против нас, и даже верховное божество нас ненавидит.

Но, поскольку существуют шансы за и против, время от времени случаются и хорошие вещи. Похоже, у меня начиналась светлая полоса. Я возил этих чертовых туристов к этим дурацким астероидам, ночевал в какой-то дыре, поскольку моя зарплата у Дуарте была близка к нулю, когда в один прекрасный день ко мне пришло письмо с Земли.

Оно было написано на настоящей бумаге, не то что эти нематериальные e-mail, на жесткой, пергаментоподобной бумаге. И пришло оно от некой организации, которая именовала себя «Первая Церковь Эрикса, Вселенского Понтифика Всего и Вся».

Письмо не было хохмой, как я предположил было поначалу, оно представляло собой серьезное послание от группы, основавшей церковь для поклонения Эриксу.

Эрикс — это сверхчеловеческий принцип, писали они мне, который явил себя тем, кто способен разглядеть его божественно нечеловеческую сущность, и его явление было давно предсказано ввиду самоочевидности всеобщего грехопадения человеческой души.

В письме указывалось, что Эрикс в данный момент находится в цитадели — Космической Игле Сиэтла, приобретенной для него Microsoft-IBM. Тысячи людей ежедневно проходят перед ним в поисках исцеления от терзающих их недугов. И многим Эрикс помогает. На счету Эрикса буквально тысячи чудес. Он не только способен исцелить и исцеляет любые человеческие болезни, в присутствии Эрикса улучшается все, начиная от работы механизмов (в чем я первый имел возможность убедиться) до деятельности человеческого мозга (примером чему был, полагаю, автор письма).

Еще несколько абзацев в том же духе, и автор, некий мистер Чарльз Эхренцвейг, перешел к делу. До сведения Церкви недавно дошло (он не говорил, каким именно образом), что я — тот самый человек, который обнаружил Тело Божества и подарил его человечеству. За это меня следовало почитать. Прошло несколько лет с тех пор, как я имел контакт с Источником. И я был лишен своей законной славы, отвергнут, тогда как меня следовало превозносить (я был того же самого мнения), меня принудили жить вдали от Земли, тогда как по праву я должен занять почетное место Открывателя Эрикса. Письмо также подразумевало, что во мне есть что-то священное в смысле моего первородства.

Эхренцвейг завершал послание уведомлением о том, что они купили мне билет до Земли. Он ждет меня в отделении «Америкэн Экспресс» в Луна-Сити. Им будет очень приятно, если я приеду в Сиэтл в качестве их гостя, все расходы полностью за счет принимающей стороны. Они обещали щедро вознаградить меня, если я соглашусь поговорить с ними об обстоятельствах моей экспедиции на Алкемар, открытии Эрикса, моих ощущениях во время контакта с ним, и так далее, и тому подобное.

Поехал ли я? А ты как думаешь? Мне уже осточертели и Луна-Сити, и туристы с их астероидами. С превеликим удовольствием я послал Дуарте куда подальше и вскоре уже был на пути к родной планете.

Через несколько недель я оказался на месте.

Не буду тебе докучать, Джули, рассказом о своих впечатлениях от Земли после десяти лет отсутствия. Все это и еще много чего является частью моей стандартной лекции. Она сейчас доступна как в виде книги, так и на CD. Если хочешь, можешь сама полистать на досуге. (Но ведь я знаю тебя, дорогая моя. Ты не интересуешься никем, кроме себя самой, ведь так?)

— Далтон! Как хорошо, что вы приехали!

Эхренцвейг, большой толстый человек, приветствовал меня в буквальном смысле слова с распростертыми объятиями. С ним была еще парочка парней, все одеты в белое. Это была отличительная черта их культа, как мне довелось узнать позднее.

Меня отвезли в лимузине к Дому Эрикса, их собственной церкви и резиденции на частном острове в Паджет Саунд. Там меня напоили и накормили. От меня не отходили ни на шаг. Это было очень приятно. Настораживали только какие-то странные интонации во всем, что говорил Эхренцвейг и остальные. Психологи назвали бы это подтекстом. Им было известно что-то, чего не знал ни я, ни весь остальной мир, и в силу этого они казались весьма самодовольными.

На следующий день они привезли меня в Космическую Иглу для Лицезрения, как они это называли. Как все простые смертные, мы получили билеты (раздававшиеся бесплатно от фонда Эрикса, но все же обязательные для каждого), затем нас обыскали на предмет оружия, а затем разрешили присоединиться к очереди, тянувшейся в смотровой зал, который мои соратники по Церкви называли Цитаделью. Мне не обязательно было все это проделывать, но Эхренцвейг считал, что следует посмотреть, как это теперь происходит.

Я был немало удивлен количеством больных и увечных людей в очереди. Там были слепые, раковые больные, кого только там не было. Все надеялись на чудесное исцеление. Многие из них, заверил меня Эхренцвейг, его получат.

У меня, должно быть, был скептический вид, потому что Эхренцвейг сказал: «О, это вполне реально. Это не вопрос веры; просто он так действует. Другие религии не знают, что с нами делать. Эрикс… он в самом деле совершает чудеса. Постоянно. Каждодневно. Это эпоха, о которой писали наши пророки. Мы называем это Милостью Последних Дней».

— Последних Дней? Что это значит? — спросил я.

На его лице появилось хитроватое выражение.

— Боюсь, я не имею права обсуждать с вами внутреннюю доктрину.

— Но почему? Я думал, вы считаете меня основателем.

— Основателем да, но не последователем нашей религии. Вы обнаружили Эрикс, мистер Далтон, и за это мы всегда будем почитать вас. Но вы не верите в его сверхъестественное послание. И в силу этого мы не откроем вам свои сердца и умы.

Я пожал плечами. Что можно сказать, когда человек катит на вас бочку? Я не собирался пререкаться с Эхренцвейгом. Парень был моей кредитной карточкой, и я не хотел портить с ним отношения. Во всяком случае, до тех пор, пока я не раскручусь самостоятельно.

Я надеюсь, Джули, что ты поймешь и оценишь мою тогдашнюю позицию: все-таки мне дали бесплатный билет до Земли и поселили в прекрасный отель курортного типа. Однако пока что-то не намечалось разговора о деньгах. О самом существенном. О том, что заставляет мир крутиться.

Я тоже, конечно, не поднимал этого вопроса. До поры до времени. Я был вроде как уверен, что Эхренцвейг и его люди собираются сделать мне какое-то предложение. В конце концов, без меня у них не было бы этой их религии.

Я провел некоторое время в маленькой кабинке, разглядывая Эрикс через стекло. Они поместили его на тот самый цилиндрический камень, на котором я его нашел. Я, кстати, не потрудился привезти этот цилиндр на Землю. Они снарядили за ним специальную экспедицию на Алкемар. Комната была сконструирована таким образом, что выглядела в точности как та пещера, в которой мы с Гомесом сделали свое открытие. Даже освещение было похожим. Они даже подстелили под него ту ткань, на которой он покоился. Эрикс красовался там, словно картинка.

— Я думал, кто-то изучает эту ткань, — заметил я.

— Да, Гийо. Но нашей церкви удалось засекретить его перевод и вытребовать ткань. Она должна быть вместе в Эриксом, вы понимаете. Она — часть его сути.

— Вы знаете, о чем там написано?

— У нас есть свои предположения.

— Какие?

— Если вы полагаете, что я собираюсь вам рассказать, мистер Далтон, то вы сильно ошибаетесь. Это знание станет доступно публике, только когда придет время.

— А когда оно придет?

— Эрикс сам даст нам знак.

Так мы стояли некоторое время, наблюдая за людьми, отбрасывающими прочь свои костыли, и за теми, кто кричал: «Я вижу!» — и за всей прочей чепухой. Затем они отвезли меня обратно в дом Эрикса на первый полноценный банкет в мою честь. Как раз после этого обеда Эхренцвейг и сделал мне предложение, которого я ждал.

Мы сидели с сигарами и бренди в роскошной гостиной, отделенной от главной обеденной залы небольшим коридором. Сначала там собралась небольшая компания: я, Эхренцвейг и еще с десяток человек, несомненно главные шишки всей организации. Затем все удалились словно по сигналу, и Эхренцвейг сказал:

— Вы, вероятно, задаетесь вопросом, что все это может означать лично для вас, мистер Далтон.

— Этот вопрос и впрямь приходил мне в голову, — признался я.

— Если я правильно понял ваш характер, — сказал Эхренцвейг, — то вы должны любить деньги. Или я заблуждаюсь?

— Отнюдь. Я готов к речам искренним и жизни высокой.

— Прекрасно. Мы можем дать вам и то и другое.

— Кстати, о высокой жизни, — сказал я, понизив голос. — Как это будет выражаться: в виде наличности для кесаря или мне воздастся духовными почестями?

Эхренцвейг улыбнулся.

— Нам очень хорошо известно, что вы неверующий. Это прекрасно. Вам и не нужно быть фанатиком. Вы ведь не испытаете душевный дискомфорт, узнав, что мы собираемся использовать вас в качестве жупела?

— Нет, если он будет начинен деньгами.

— Превосходно! Я ценю вашу откровенность.

— В таком случае вы не будете возражать, если я скажу, что считаю вашу религию Эрикса чушью собачьей, если говорить откровенно?

— Абсолютно не возражаю. В наше время, мистер Далтон, суть религии проявляется в том, как она действует, а не в том, что она обещает. А в такой религии, как наша, отсутствуют какие бы то ни было моральные или этические постулаты. Подобные материи не имеют ничего общего с божеством, подобным нашему. Эрикса, которого некоторые называют Великим Сатаной, меньше всего заботит добро и зло. Он здесь лишь для одной-единственной вещи.

— Какой же именно?

— Это станет очевидно для вас в свое время, — сказал Эхренцвейг. — Я предвижу, что вы еще станете верующим. И мне будет жаль, ибо мы потеряем в своих рядах веселого и циничного жулика.

— Лесть утомляет, — сказал я, — если она не подкреплена ощутимой суммой денег. Не беспокойтесь насчет обеспечения меня танцующими девицами. Я сам позабочусь о деталях подобного рода.

— Деньги, — сказал Эхренцвейг. — Как вы поразительно точны в определениях. Но я ожидал подобного поворота.

Эхренцвейг вынул из внутреннего кармана бумажник и отсчитал десять тысячедолларовых банкнот. Пошуршал ими и вручил мне.

— Вы предполагаете ограничиться этим?

— Разумеется, нет. Это просто небольшая сумма на карманные расходы. Мы собираемся платить вам гораздо больше, мистер Далтон.

— А что я должен делать за это?

— Просто разговаривать с людьми.

— Вы хотите сказать, читать лекции?

— Называйте это как вам угодно.

— Что вы хотите, чтобы я им говорил?

— Что пожелаете. Можете говорить о том, как обнаружили Эрикс. Но не обязательно привязываться к этому событию. Рассказывайте о себе. О своей жизни. О своей точке зрения на жизнь.

— Почему вы думаете, что кого-то заинтересует моя жизнь?

— Что бы вы ни сказали, все будет представлять интерес. В нашей религии, мистер Далтон, вы занимаете весьма значительное место.

— Я говорил вам, что не религиозен.

— Значительные фигуры во многих религиях сами по себе не религиозны. Верующие идут вслед за интерпретаторами. Но те, кто стоял у истоков, не всегда религиозны. Зачастую как раз наоборот.

— У меня есть свое место в вашей религии? Может быть, что-то вроде Иуды?

— Вы равны ему по значению, но не по сути. Мы называем вас, мистер Далтон, Последним Адамом.

Болтовня никогда не составляла для меня проблемы, и мне было плевать, называют меня Последним Адамом, Первым Чарли или, скажем, Шестнадцатым Ллевеллином. Имя — это просто одна из оболочек для кучки дерьма, называемой человеком. Извини, конечно, что изъясняюсь не по-французски. Но ты ведь всю жизнь слышишь такой язык, не правда ли, Джули? Так говорил твой отец, и твоя мать, и все твои друзья. Они ведь все — кучка богохульников, разве не так, куколка? И ты знала с самого начала, с первых шагов, что единственное, что нужно делать в этом мире, — это искать свой номер первый, хорошо жить и оставить после себя приятный на вид труп. Мы с тобой так похожи, Джули. Вот почему ты меня так любишь.

Когда я начал читать лекции в Сиэтле, я говорил главным образом о тебе, Джули, девочка моя. Люди спрашивали меня, кто такая эта Джули, о которой вы тут распинаетесь? А я им всегда отвечал, что она девушка моей мечты и знает, как все на самом деле обстоит на этом свете. Я говорил это тем дамам, которые составляли мне компанию в то время. Их было много. Я, видишь ли, был знаменит. Я был Далтон, парень, который нашел Эрикс.

Благодаря Эхренцвейгу и его людям другие тоже начали понимать мою ценность. Они платили мне кучу денег. Уважали меня.

— Мы осуществим ваши стяжательские мечты, Джон, — сказал однажды Эхренцвейг. Я думал, это была шутка, но он сдержал слово. Он продолжал забрасывать меня деньгами, а я продолжал покупать вещи, людей и снова вещи. Ну и времечко было, скажу я тебе. У меня все шло так хорошо, что я даже не сразу заметил, как огромное количество людей стало вдруг умирать.

Когда у тебя все так хорошо, как было у меня, ты не замечаешь, что творится с другими людьми. Я хочу сказать, и давайте посмотрим правде в глаза, кто, к черту, будет заботиться о других людях, когда надо кормить и ублажать номер первый, то есть себя? И как бы хорошо ни шли дела, всегда есть возможность улучшить положение, верно? Вот и я не очень-то замечал, что происходило вокруг. А люди вымирали. Это была трагедия. А когда заметил, то подумал, что это, как ни странно, к лучшему, потому что в мире стало больше свободного места. И меня не очень-то интересовало, почему это происходило.

Многие обвиняли во всем Эрикс. Таковы люди. Всегда готовы обвинить кого-то или что-то. Были даже ученые, жаждавшие попасть на страницы газет, которые утверждали, что Эрикс — живой организм, неизвестная форма жизни. Что он долгое время находился в спячке. А теперь будто бы вошел в активную фазу. Если верить этим парням, Эрикс испускал вирусы с того самого дня, как я нашел его. Эти вирусы путешествовали по миру, селились в человеческих организмах, никому не причиняя вреда и не привлекая к себе внимания, такие хитрые маленькие твари. Но они не были такими уж безобидными. Просто эти Эриксовы вирусы ждали, ждали, пока не распространятся по всей Земле, не заразят буквально каждого. А затем начали работать, как бомба с часовым механизмом.

Люди мерли все больше и больше. Но я упорно этого не замечал. Потому что, если уж все равно суждено умереть, зачем заранее расстраивать себя плохими новостями? И потом, я прикидывал, что эти ученые что-нибудь придумают. А если нет, то так тому и быть.

В конце концов именно Эхренцвейг открыл мне глаза на происходящее. На то, куда это все ведет. Однажды утром он пришел навестить меня. Если честно, он выглядел чертовски плохо — глаза красные, руки трясутся. До меня дошло, что он заразился, и меня слегка передернуло от страха. Если уж он, человек с самой верхушки Церкви Эрикса, подхватил заразу, то что говорить обо мне.

— Вы выглядите как смерть, подогретая в духовке, — сказал я ему. Я и не думал шутить.

— Да. Я заболел ею, Лихорадкой Эрикса. Мне недолго осталось.

— Разве ваш бог не может вас вылечить?

Эхренцвейг покачал головой.

— Это не его задача.

— Тогда в чем же привилегия — принадлежать к его церкви?

— Некоторые из нас считают, что знание превыше всего.

— Только не я, — сказал я ему.

Эхренцвейг закашлялся. Это выглядело весьма патетично. Наконец он вновь смог заговорить.

— Я пришел, чтобы поведать вам перевод текста с ткани, найденной под Эриксом.

— Я весь внимание.

— Это было предупреждение. Оно было написано последним из существ, которые столкнулись с Эриксом.

— Давайте ближе к делу. Что там сказано?

— Там сказано: «Эрикс ненавидит человеческую жизнь. Он ненавидит другие формы жизни. Он ненавидит любую жизнь, кроме своей собственной. Когда ты найдешь Эрикс, это будет началом конца твоего вида». Я перевожу очень приблизительно, как вы понимаете.

— Неважно, — сказал я. — Это звучит, как одно из древнеегипетских проклятий.

— Да, очень похоже. В нашем случае оно сбылось.

— Грандиозно, — сказал я саркастически, потому что Эхренцвейг зачитал мне мой смертный приговор, так же как и свой собственный. — Но послушайте, я ведь никогда и не думал, что буду жить вечно. Так что же сейчас происходит? Маска Красной Смерти в мировом масштабе?

— Это если говорить о размерах, — сказал Эхренцвейг.

— Как давно вы об этом знали?

— Довольно давно. Все мы, адепты религии Эрикса, знали об этом. Эрикс сказал нам.

— Как он это сделал? Передал мысли на расстоянии?

— Посредством снов. Пророческих снов. И мы приняли то, что он сказал нам, и сочли это благом. Это справедливо, что Эрикс не выносит никакой другой жизни, кроме своей собственной.

— Это-то как раз понятно, — сказал я. — Я тоже не люблю толкаться локтями.

Эхренцвейг склонил голову и ничего не сказал.

В конце концов я спросил его: «Так что сейчас происходит?»

— Я умираю, — сказал Эхренцвейг. — Все умирают.

— Это очевидно. Я имею в виду, что происходит со мной?

— Ах, это, — сказал Эхренцвейг, — на ваш счет у Эрикса свои планы. Вы — Последний Адам.

— Какого рода планы?

— Сами увидите. Идемте со мной.

— С какой стати?

— Эрикс хочет посмотреть на вас.

Прямо скажем, мне не понравилось это предложение. Я решил, что сейчас самое время покинуть организацию, смотаться подальше от Земли, найти убежище. Но Эхренцвейг предусмотрел такое развитие ситуации. За дверью нас поджидала орава его молодцов. Они отвели меня — не обращая внимания на мои протесты — туда, где я сейчас живу.

Последователи Эрикса суетились вокруг меня следующие несколько недель, устраивая меня в моих маленьких апартаментах, устанавливая камеры, подавая еду. Каждый день их становилось все меньше, и в конце концов я остался совсем один. Под замком.

Но даже если я сумею выбраться, куда я пойду? У меня такое ощущение, что все уже умерли. Последнее человеческое лицо я видел недели, месяцы назад. Честно говоря, я не очень скучаю по людям. Они были паршивой стаей, и черт с ними. Я рад, что их уже нет, и не буду расстраиваться, когда придется последовать за ними.

За это время я ни разу не видел Эрикс, но полагаю, что он принял какую-то иную форму. Думаю, что он меня изучает. Возможно, он изучает последнюю особь каждой расы, которую он аннигилировал. Наверное, просто из любопытства. Я бы и сам так сделал. Может, мы с Эриксом в чем-то похожи. Правда, обстоятельства разные. Он получил в свое распоряжение мир. Даже, наверное, целую галактику. А у меня только комната, ванная и стеклянная веранда. И ты, Джули.

Хранитель

Он приходил в сознание медленно, понемногу начиная ощущать боль во всем теле. В животе что-то болезненно пульсировало. Он попробовал вытянуть ноги.

Ноги ничего не коснулись, и он вдруг понял, что его тело не имеет никакой опоры.

«Я мертвец, — подумал он, — свободно парящий в пространстве».

Парящий? Он открыл глаза. Да, он именно парил. Прямо над ним находился потолок… а может быть, пол? Он едва удержался от крика, моргнул — словно прозрел, увидев наконец, что его окружает.

Было ясно, что он находится в космическом корабле. Кабина напоминала поле боя: вокруг дрейфовали ящики и приборы, явно вырванные со своих мест каким-то внезапным резким толчком. По полу тянулись обгоревшие провода. Выдвижные ящики стеллажа у стены сплавились в единый монолит.

Он озирался по сторонам и ничего не узнавал. Похоже, все это он видит впервые. Вытянув руку, он оттолкнулся от потолка и поплыл вниз. Затем, оттолкнувшись от пола, попробовал ухватиться за настенный поручень. А ухватившись, попытался собраться с мыслями.

— Всему этому, несомненно, есть логическое объяснение, — произнес он вслух, чтобы услышать собственный голос. — Осталось только вспомнить — какое.

Вспомнить…

Как его имя?

Он не знал.

— Эй! — крикнул он. — Есть здесь кто-нибудь?

В узком проходе гулко прозвучало эхо. Ответа не было.

Уворачиваясь от дрейфующих ящиков, он пролетел через кабину — и спустя уже полчаса убедился, что на корабле, кроме него, никого нет.

Он снова вернулся в нос корабля, где находился длинный пульт с установленным перед ним мягким креслом. Он пристегнулся ремнями к креслу и принялся изучать пульт.

Над пультом помещались два экрана, большой и малый. Под большим располагались две кнопки: «передний обзор» и «задний обзор». Под кнопками имелась откалиброванная шкала. Малый экран не имел никакой маркировки.

Не найдя других элементов управления, он нажал кнопку переднего обзора. Экран прояснился, показав черное пространство со светящимися точками звезд. Он долго изумленно разглядывал их, наконец повернулся к экрану спиной.

«Во-первых, — подумал он, — необходимо собрать воедино все, что я знаю, и посмотреть, какие из этого можно сделать выводы. Итак…»

— Я — человек, — сказал он. — Нахожусь в космическом корабле, в космосе. Мне известно, что существуют звезды и планеты. Теперь посмотрим дальше…

Его познания в астрономии оказались ничтожными, в физике и химии — и того меньше. Из английских писателей ему удалось припомнить лишь Тройдзела, популярного романиста. Он знал имена авторов некоторых исторических книг, однако начисто забыл их содержание.

А еще он знал, что название этому — амнезия.

Внезапно он испытал огромное желание увидеть себя, взглянуть на свое лицо. Тогда наверняка вернутся и память и самосознание. Он снова поплыл по кабине, разыскивая зеркало.

Обнаружив еще один стеллаж с выдвижными ящиками, он стал поспешно открывать их один за другим, выбрасывая содержимое в невесомость. В третьем ящике он нашел бритвенный футляр с маленьким стальным зеркальцем и принялся озабоченно изучать свое отражение.

Бледное вытянутое лицо неправильной формы. Черная щетина на подбородке. Бескровные губы.

Лицо незнакомца.

Стараясь не поддаваться панике, он бросился обыскивать кабину в надежде отыскать какой-нибудь ключ к разгадке тайны собственного «я». Он торопливо хватал пролетающие мимо ящики и рылся в них, однако не находил ничего, кроме запасов съестного.

Тогда он остановился и внимательно оглядел всю кабину.

В углу плавал листок бумаги с обгоревшими краями. Он поймал его.

«Дорогой Рэн, — начиналась записка, — химики очень торопились и делали проверку пентина наспех, в последнюю минуту. Похоже, существует большая вероятность потери памяти. Она может быть вызвана сильнодействием препарата и околошоковым состоянием после того, что ты перенес, — неважно, сознаешь ты это или нет. Они поставили нас в известность только сейчас! Я наскоро пишу тебе весточку за четырнадцать минут до времени „ноль“ как напоминание в том случае, если они окажутся правы.

Во-первых, не ищи никакого управления кораблем. Все автоматизировано или, по крайней мере, должно быть автоматизировано — если эта груда склеенного картона выдержит. (Не вини техников, у них практически не было времени закончить работу и отправить корабль до вспышки.)

Твой курс выбирается с помощью автоматической системы планетарной селекции тютелька в тютельку. Не думаю, что ты способен забыть теорию Маргелли, но если ты все же ее забыл, не бойся, что приземлишься у каких-нибудь восемнадцатиголовых разумных сороконожек. Ты достигнешь планеты с гуманоидной жизнью, потому что она обязательно должна быть гуманоидной.

Ты, возможно, окажешься немного побитым после старта, но пентин поможет тебе выкарабкаться. Если кабина будет в беспорядке, то лишь потому, что мы не имели времени проверить все допуски на прочность. Теперь насчет твоей миссии. Сразу же обратись к помощи проектора номер один, что в пятнадцатом ящике. Предохранительная защита установлена на самоуничтожение после одного просмотра — убедись, что ты понял это. Миссия чрезвычайной важности, док, и каждый мужчина и женщина Земли с тобой. Не дай нам потерпеть крах».

Под текстом стояла подпись какого-то Фреда Андерсона.

Рэн — если записка предназначалась ему, то он и есть Рэн, — осмотрелся в поисках пятнадцатого ящика. И сразу увидел, где тот находился. Ящики с одиннадцатого по двадцать пятый оказались искорежены и оплавлены, а их содержимое погибло.

Теперь лишь обгорелый листок бумаги связывал его с прошлым, друзьями и всей Землей. И хотя потеря памяти все же имела место, ему стало заметно легче оттого, что этому нашлось объяснение.

Но в чем же дело? Почему корабль отправляли в такой спешке? Отчего в корабль поместили именно его? И почему его одного?

Да и эта миссия чрезвычайной важности… Если она жизненно необходима — почему ее не обезопасили лучшим образом?

В записке оказалось больше вопросов, чем ответов. Нахмурившись, Рэн снова подплыл к пульту. И опять посмотрел на экран с видом звездного неба, пытаясь понять причину.

Может, все дело в страшной болезни, а он единственный, кто не заразился? И тогда построили корабль и отправили его в космос. А миссия? Контакт с другой планетой, поиск противоядия и доставка его на Землю…

Бред.

Он снова оглядел пульт и нажал кнопку заднего обзора.

И едва не потерял сознание. Слепящий, обжигающий глаза свет заполнил все поле экрана. Он поспешно уменьшал изображение, пока наконец не уяснил, что это. И в письме упоминалась вспышка.

Теперь Рэн знал точно, что Солнце превратилось в Новую звезду, а Земля уничтожена.

Часов на корабле не оказалось, и доктор Рэн понятия не имел, сколько времени длился его полет. Потрясенный случившимся, он летал и летал по кораблю, то и дело возвращаясь к экрану.

Корабль набирал скорость, а Новая становилась все меньше и меньше.

Рэн ел и спал. Он облазил весь корабль, забирался в самые укромные уголки. На пути все время попадались плавающие в невесомости ящики, он подтягивал их к себе и осматривал содержимое.

Прошли дни — или недели?

Спустя некоторое время Рэн постарался соединить известные ему факты в единое целое. Имелись, конечно, пробелы и вопросы, к тому же, возможно, он что-то неверно понял — но начало было положено.

Итак, его выбрали, чтобы отправить в корабле в космос. Не как пилота, поскольку корабль был полностью автоматизирован, а по какой-то иной причине. В письме его назвали «док». Возможно, это означало, что он доктор.

Вопрос: доктор чего?

Он не знал.

Создатели корабля понимали, что Солнце превращается в Новую, и, очевидно, не имели возможности спасти значительную часть населения Земли. И тогда они пожертвовали собой и всеми остальными, чтобы спасти его.

Опять вопрос: почему именно его?

На него возложена миссия чрезвычайной важности. Такой важности, что буквально все, без исключения, было подчинено ей, и даже гибель самой Земли отходила на второй план по сравнению с ее завершением.

И снова вопрос: в чем заключается эта миссия?

Доктор Рэн просто представить себе не мог что-либо столь важное. И даже не догадывался, что бы это могло быть.

Тогда он попытался подойти к проблеме с другой стороны.

Что бы он сделал в первую очередь, спрашивал он себя, если бы знал, что в ближайшее время Солнце превратится в Новую, а он имеет возможность спасти лишь ограниченное число людей?

Он послал бы несколько пар мужчин и женщин — ну хотя бы одну пару, — надеясь возобновить род человеческий.

Но, очевидно, лидеры Земли не видели подобного решения проблемы.

Прошло время, сколько — неизвестно, и малый экран ожил. На нем загорелась надпись: «Планета. Контакт через 100 часов».

Рэн сел перед пультом и стал наблюдать. Он ждал долго, до тех пор, пока не изменились цифры: «Контакт через 99 часов».

Оставалась еще уйма времени. Он поел и решил навести порядок на корабле.

Устанавливая ящики в сохранившиеся ячейки стеллажей, он обнаружил тщательно упакованный и накрепко перевязанный аппарат, в котором сразу узнал проектор. На боку аппарата была выгравирована большая цифра «2».

Запасной, сообразил Рэн, и его сердце учащенно забилось. Почему же он раньше не подумал об этом? Он приставил к глазам окуляр и нажал кнопку.

Просмотр пленки занял больше часа. Фильм начался с поэтического обзора Земли; города, поля, леса, реки, океаны, люди, животные и многое другое было показано в коротких сюжетах. Фильм шел без звукового сопровождения.

Потом камера переключилась на обсерваторию, визуально объясняя ее назначение. Было показано, как обнаружили солнечную нестабильность; на экране появились лица астрофизиков, открывших ее.

Затем показали, как в невероятной спешке строили корабль. Рэн увидел себя: как он поднялся на борт, улыбнулся в камеру, пожал чью-то руку и исчез внутри корабля. Здесь фильм заканчивался. После этого ему сделали инъекцию, задраили дверь и отправили корабль в полет.

Начался другой ролик.

«Привет, Рэн, — раздался голос. Появилось изображение крупного спокойного мужчины в костюме. Он прямо с экрана смотрел на Рэна. — Не могу упустить возможности снова поговорить с тобой, доктор Эллис. Сейчас ты в глубоком космосе и несомненно уже видел Новую, уничтожившую Землю. Должен сказать, что ты остался один.

Но долго ты не будешь одиноким, Рэн. Как полномочный представитель народа Земли, я воспользовался последней возможностью пожелать тебе удачи в твоей великой миссии. Я не должен повторять, что все мы с тобой. Не чувствуй себя одиноким.

Ты, конечно, видел фильм в проекторе номер один и имеешь полное представление о своей миссии. Эта часть пленки — с моим изображением — будет автоматически уничтожена в нужный момент. Естественно, пока мы не можем посвятить неземлян в нашу маленькую тайну.

Они и сами вскоре узнают. Ты можешь объяснить им всем, что останется на пленке. Таким образом ты расположишь их к себе. Только не упоминай о нашем величайшем открытии и технологии его применения. Если они захотят иметь сверхсветовой двигатель, скажи, что не знаешь принципа его действия, поскольку он был изобретен лишь за год до превращения Солнца в Новую. Объясни им, что любое вмешательство в конструкцию корабля приведет к разрушению двигателей.

Счастливо, доктор. И удачной охоты».

Лицо исчезло, и аппарат загудел сильнее, уничтожая запись последнего ролика.

Рэн аккуратно упаковал проектор, уложил его в ящик, ящик установил на стеллаж и вернулся к пульту.

Надпись на экране сообщала: «Контакт через 97 часов».

Он уселся в кресло и попытался систематизировать факты с учетом новых данных. Ему пришлось поднапрячься, прежде чем он вспомнил — правда, весьма смутно — великую и миролюбивую цивилизацию Земли, которая была почти готова отправиться к звездам, когда обнаружили нестабильность Солнца.

Сверхсветовую скорость открыли слишком поздно. Несмотря на все это, Рэна решили послать в космос на спасательном корабле. Только его — по какой-то необъяснимой причине. Видимо, порученное ему дело считалось куда более важным, чем любые попытки спасти человеческую расу в целом.

Он должен войти в контакт с разумной жизнью и поведать им о Земле. В то же время ему следует воздерживаться от любого упоминания о величайшем открытии и полученной в результате технологии.

Кем бы они ни были.

А затем он должен исполнить свою миссию.

Он чувствовал, что вот-вот сорвется. Он не мог вспомнить… Ну почему эти дураки не выгравировали инструкцию на бронзе?

В чем же может состоять его миссия?

И снова надпись на экране: «Контакт через 96 часов».

Доктор Рэн Эллис вжался в кресло пилота и заплакал: планам Земли не суждено сбыться.

Приборы огромного корабля сделали необходимые измерения, определили пробы и доложили обстановку. Малый экран ожил: «Хлорсодержащая атмосфера. Жизнь отсутствует».

Информация была передана в корабельные селекторы. Одни цепи замкнулись, другие разомкнулись — и вот избран новый курс, и корабль снова начал разгон.

Доктор Эллис ел, спал и размышлял.

Подлетели еще к одной планете. Она точно так же изучена и отвергнута.

Продолжая размышлять, доктор Эллис сделал одно не слишком значительное открытие.

Оказывается, он обладал фотографической памятью. Он обнаружил это, вспоминая фильм. Он мог восстановить в памяти любой эпизод длившейся больше часа ленты, каждое лицо, каждое движение.

Он поэкспериментировал над собой и понял, что данная способность постоянна. Поначалу это немного беспокоило его, пока он не догадался, что, видимо, сей фактор и сыграл роль при отборе. Фотографическая память давала полное преимущество в изучении нового языка.

«Вот уж ирония судьбы, — подумал он. — Великолепная память при полном ее отсутствии».

И третья планета была отвергнута.

В попытках разгадать суть своей миссии Эллис рассматривал самые разнообразные варианты, которые только приходили в голову.

Сооружение гробницы Земле? Возможно. Но к чему же тогда крайняя необходимость, подчеркнутая важность?

А возможно, он послан в качестве учителя. Последний благородный жест Земли, дабы наставить некоторые обитаемые планеты на путь мира и согласия.

Но при чем здесь доктор, для такой-то работы? Да это и нелогично. На подобную науку у людей уходят тысячелетия, а не несколько лет. И кроме того, данное предположение вовсе не соответствует характеру двух посланий. Оба: и тот, что в фильме, и написавший записку — казались весьма практичными людьми и не вписывались в образ альтруистов.

Вот и четвертая планета, попавшаяся на пути, была проверена и отвергнута.

И что, размышлял доктор Эллис, считалось «великим открытием»? Если не сверхсветовая скорость — то что? Скорее всего, какое-нибудь философское знание. Путь, которым человечество может прийти к миру и жить в нем, или нечто вроде этого?

Но тогда почему ему не полагалось о нем упоминать?

На экране появились данные о содержании кислорода на пятой планете. Поначалу Эллис проигнорировал данное сообщение, но вдруг заметил, что в глубине корпуса корабля загудели генераторы.

На экране высветилась надпись: «Приготовиться к посадке».

Сердце Эллиса сжалось, и ему на миг стало трудно дышать.

Вот оно. Страх рос по мере увеличения гравитации. Он старался перебороть этот ужас, но безуспешно. И когда корабль пошел на снижение и ремни ощутимо врезались в тело, он закричал.

На большом экране появилось изображение зелено-голубой кислородсодержащей планеты.

И тут Эллис вспомнил:

«Резкий выход из глубокого космоса в планетарную систему подобен родовому шоку».

Обычная реакция, сказал он себе, любой психиатр легко установит над ней контроль.

Психиатр!

Доктор Рэндольф Эллис. Психиатр. Теперь он знал, что он за доктор. Он напрягал всю свою память в поисках дополнительной информации. Безрезультатно.

Зачем Земля отправила в космос психиатра?

Доктор Эллис потерял сознание, когда корабль с пронзительным воем вошел в атмосферу.

Его обнаружили сразу же после приземления. Расстегнув ремни, Эллис включил обзорные экраны. К кораблю неслись какие-то машины, битком набитые существами.

На первый взгляд, человекоподобными.

Пришло время принимать решение, от которого будет зависеть вся его жизнь на этой планете. Что он должен делать?

Немного подумав, Эллис решил импровизировать. Тем более что, пока он не выучит язык, никакое общение невозможно.

А уж после он может сказать, что послан с Земли, чтобы… чтобы…

Что?

Придет время, и он придумает — что. Взглянув на выведенную на экран информацию, Эллис обнаружил, что воздух планеты пригоден для дыхания.

Открылся шлюз, и доктор Рэндольф Эллис вышел наружу.

Корабль произвел посадку на континент, называемый Крелд; тамошние жители звались крелданами. В политическом отношении планета достигла стадии единого мирового правительства, но так недавно, что ее обитателей пока еще разделяли по прежним политическим системам.

Благодаря фотографической памяти у Эллиса не возникло трудностей при изучении крелданского языка, основу которого составляли ключевые слова. Крелдане, по-видимому происходившие от схожего с человеком корня, казались не более необычными, чем иные представители его собственной расы. Эллис не сомневался, что это было предусмотрено создателями корабля, системы которого не воспринимали других разумных существ. Чем больше он размышлял об этом, тем быстрее росла эта уверенность.

Эллис учился, изучал и думал. Как только он достаточно овладеет языком, ему предстоит встреча с правящим Советом. Именно этой встречи он боялся и оттягивал ее как мог. Но время аудиенции все-таки настало.

Его провели через залы здания Совета, и он оказался у двери главного зала заседаний. Эллис вошел, держа под мышкой проектор.

— Добро пожаловать, — сказал ему председатель Совета.

Эллис поздоровался и представил свои фильмы. После того как их посмотрели все, обсуждение началось.

— Значит, вы — последний представитель своей расы? — спросил председатель.

Эллис кивнул, глядя прямо в дружелюбное, изборожденное морщинами, старческое лицо.

— Почему ваш народ послал именно вас? — поинтересовался один из членов Совета. — Почему не послали двоих: мужчину и женщину?

«Именно этот вопрос, — подумал Эллис, — я постоянно задаю себе сам».

— Я не могу объяснить психологию моей расы в нескольких словах, — ответил им он. — Ответ — в самом смысле нашего существования.

Ложь, подумал он про себя. Однако как еще он должен был ответить?

— И все же вам придется объяснить нам психологию своей расы, — заявил член Совета.

Эллис кивнул, глядя поверх голов членов Совета. Он понимал, какой эффект произвел на них прекрасно подготовленный фильм. Они должны быть счастливы, что имеют дело с последним представителем такой великой расы.

— Мы очень заинтересованы вашими достижениями в области сверхсветовых скоростей, — сказал еще один член Совета. — Вы сможете нам помочь овладеть этим знанием?

— Боюсь, что нет, — ответил Эллис. Он уже выяснил, что их уровень технологии предшествовал атомной и отставал от земной на несколько столетий. — Я не ученый и не знаю ни конструкции, ни принципа действия подобного двигателя. Это была наша последняя разработка.

— Мы и сами сможем разобраться с ним, — заявил член Совета.

— Не уверен в мудрости подобного решения, — ответил Эллис. — Мой народ не считал благоразумным предоставлять вашей планете технологическую продукцию, превосходящую имеющийся уровень технических достижений. При постороннем вмешательстве двигатели переключатся на режим самоуничтожения.

— Вы сказали, что вы не ученый, — вежливо сменил тему разговора пожилой председатель. — Тогда позвольте узнать, кто вы?

— Психиатр, — ответил Эллис.

Беседа продолжалась несколько часов. Эллис увиливал, хитрил и выдумывал, пытаясь скрыть пробелы своей памяти. Совет хотел знать обо всех периодах жизни Земли, об уровне развития психологии и общества. Их поразила земная методика исследования преднового состояния звезды. Они хотели знать, с какой целью послали именно его. И наконец, будучи обречена, не имела ли его раса склонности к самоубийству.

— Мы еще о многом побеседуем с вами, — сказал председатель Совета, заканчивая заседание.

— Буду счастлив рассказать все, что знаю, — ответил Эллис.

— Похоже, этого будет не так уж много, — заметил один из членов Совета.

— Элгг, не забывайте, что этот человек испытал огромное потрясение, — проговорил председатель. — Вся его раса уничтожена. И я не уверен, что мы способны помочь ему оправиться. — Он повернулся к Эллису: — Вы, уважаемый, оказали нам неизмеримую помощь. Например, теперь мы знаем о возможности управлять энергией атома и можем вести целенаправленные исследования в данной области. Конечно, правительство должным образом оценит вашу помощь. Чем бы вы хотели заняться?

Эллис задумался.

— Не хотели бы вы возглавить проект музея — мемориала Земли? Монумента вашему великому народу?

«В том ли моя миссия?» — подумал Эллис и отрицательно покачал головой.

— Я врач, уважаемый. Психиатр. Не мог бы я оказаться полезным в этом качестве?

— Но ведь вы не знаете нашего народа, — заботливо проговорил председатель. — У вас уйдет вся жизнь на изучение природы наших трудностей и проблем до уровня, дающего право на практику.

— Верно, — согласился Эллис. — Но наши расы очень похожи. И развитие наших цивилизаций шло сходными путями. Поскольку я представляю более развитые психологические традиции, мои методики могут оказаться полезными для ваших врачей.

— Конечно-конечно, доктор Эллис. Я не смею ошибиться, недооценив представителя вида, совершившего межпланетный перелет. — Пожилой председатель печально улыбнулся. — Я лично представлю вас руководителю одной из наших клиник. — Председатель поднялся с места. — Пойдемте со мной.

С бьющимся сердцем Эллис последовал за ним. Его миссия должна быть каким-то образом связана с психиатрией. Иначе зачем же послали именно психиатра? Но он до сих пор не имел понятия, что ему следовало делать. И что самое скверное — он практически ничего не мог вспомнить из того, что называлось профессиональным знанием.

— Думаю, это забота тестирующей аппаратуры, — заявил врач, глядя на Эллиса поверх очков. Врач был молод, круглолиц и горел желанием учиться у старшей земной цивилизации. — Вы можете предложить какие-то усовершенствования?

— Мне нужно более подробно ознакомиться с установкой, — ответил Эллис, следуя за врачом по длинному бледно-голубому коридору.

Тестирующая аппаратура поражала абсолютной бессмысленностью.

— Мне даже не стоит говорить, как я рад этой возможности, — сказал врач. — Я нисколько не сомневаюсь, что вы, земляне, раскрыли многие тайны мозга.

— О да, — согласился Эллис.

— А там, внизу, у нас палаты, — сообщил врач. — Хотите посмотреть?

— Отличная мысль.

Сердито теребя губу, Эллис шел за врачом. Память не возвращалась. В настоящий момент его познания в психиатрии были не больше, чем у рядового обывателя. Если вскоре ничего не произойдет, он будет вынужден признаться, что у него амнезия.

— В этой палате, — сказал врач, — мы содержим несколько тихих больных.

Эллис зашел за ним в палату и взглянул в пустые бессмысленные лица троих пациентов.

— Кататоник, — пояснил врач, указывая на первого. — Не думаю, что вы лечите таких. — И непринужденно улыбнулся.

Эллис не ответил. Ему вдруг вспомнилось…

«Разве это этично?» — спросил доктор Эллис, но не здесь, а в похожей палате на Земле.

«Конечно, — ответил кто-то. — Мы же не трогаем нормальных. Но идиоты, абсолютно безнадежные психи, которые никогда не смогут воспользоваться своим разумом, — совсем другое дело. Не следует считать, что мы их обворовываем. Это скорее милосердие…»

Вот и все, больше ничего Эллис не помнил, даже с кем он разговаривал. С другим врачом, наверное. Они обсуждали какой-то новый метод работы с душевнобольными. Новый метод лечения? Возможно. Причем сильнодействующий, судя по удовлетворению говорившего.

— Вы нашли способ лечения подобных случаев? — спросил луноликий врач.

— Да, конечно, — ответил Эллис, унимая нервную дрожь в руках.

Врач отступил на шаг и уставился на Эллиса.

— Но это невозможно! Вы не можете исправить мозг, имеющий органические нарушения, износ или явный недостаток развития…

Эллис едва сдержался.

— Слушайте меня, я вам правду говорю, доктор.

Эллис посмотрел на больного, лежащего на первой кровати.

— Пришлите ко мне ассистентов, доктор.

Врач поколебался немного — и быстро вышел из палаты.

Склонившись над кататоником, Эллис взглянул ему прямо в глаза. Он был уверен в том, что делает, но все же протянул руку и коснулся лба больного.

В мозгу Эллиса что-то щелкнуло, и кататоник мгновенно потерял сознание. Эллис подождал, однако больше ничего не происходило. Тогда он подошел к другому больному и повторил процедуру.

Этот тоже потерял сознание. То же самое случилось и с третьим.

Врач вернулся с двумя помощниками и вытаращил от удивления глаза.

— Что произошло? — спросил он. — Что вы с ними сделали?

— Не знаю, воздействуют ли наши методы на ваших людей, — резко ответил Эллис. — Пожалуйста, оставьте меня ненадолго одного, совсем одного. Мне необходимо сосредоточиться…

И отвернулся от больных.

Врач хотел что-то сказать, но передумал и тихо вышел из палаты вместе с ассистентами.

От волнения Эллиса прошиб пот. Он прощупал пульс у первого больного. Есть. Эллис принялся расхаживать по палате.

Он явно обладал какой-то силой. Он способен наносить удар по всей психической поверхности. Отлично. Итак, нервы — соединения. Сколько же нервных связей в мозгу человека? Какая-то невероятная цифра, десять в двадцать пятой степени. Нет, кажется, неверно. Но все равно цифра фантастическая.

Что это значит? А это значит, что он уверен в себе.

Первый больной застонал и сел. Эллис подошел к нему. Человек поднял голову и снова застонал. Возможно, Земля нашла ответ — безумие. И в качестве последнего дара Вселенной его послали, чтобы исцелять…

— Как вы себя чувствуете? — спросил он у пациента.

— Неплохо, — ответил тот… по-английски!

— Что вы сказали?

От удивления у Эллиса перехватило дыхание. Он решил, что произошла мыслепередача. Передал ли он больному знание английского? Посмотрим, не переключение ли это нагрузки от поврежденных нервных связей к незадействованным…

— Я чувствую себя отлично, док. Классная работа. Мы были не совсем уверены, что эта обмотанная проволокой картонка, именуемая кораблем, выдержит и не распадется на части, но, как я тебе уже говорил, это было лучшее, что мы могли сделать при данных…

— Кто вы?

Больной встал с кровати и посмотрел по сторонам.

— Все аборигены ушли?

— Да.

— Я — Хайнс. Землянин. Что с тобой, Эллис?

— А эти двое…

— Доктор Клайтель.

— Фред Андерсон.

Назвавшийся Хайнсом внимательно осмотрел свое тело.

— Мог бы подыскать мне носителя получше, Эллис. По старой дружбе. Впрочем, неважно. Что случилось, дружище?

Эллис рассказал про потерю памяти.

— Память мы тебе вернем, не волнуйся, — заявил Хайнс. — Великолепное ощущение — снова иметь тело. Владеть им.

Тут открылась дверь, и в комнату заглянул молодой врач. Увидев пациентов, он не смог сдержать удивления.

— Вы сделали это! Вы способны…

— Доктор, пожалуйста, — оборвал его Эллис. — Не надо шуметь. Должен попросить не тревожить нас хотя бы час.

— Конечно-конечно, — с уважением произнес врач и закрыл за собой дверь.

— Как это оказалось возможным? — спросил Эллис, глядя на троих пациентов. — Я не понимаю…

— Великое открытие, — пояснил Хайнс. — Неужели не помнишь? Ты работал над ним. Нет? Андерсон, объясни.

К Эллису очень медленно подошел третий пациент. Тут Эллис заметил, что прежде ничего не выражавшие лица больных начали приобретать осмысленные выражения.

— Разве не помнишь, Эллис, исследования личностных факторов?

Эллис отрицательно помотал головой.

— Ты искал наименьший общий знаменатель человеческой жизни и личности. Источник оных, если желаешь. А исследования начались почти век назад, когда Оргель обнаружил, что личность не зависит от тела, хотя тело и оказывает определенное воздействие на нее. Теперь вспомнил?

— Нет. Продолжай.

— Проще говоря, ты и еще тридцать человек из вашей группы выяснили, что минимальная, бесконечно малая частица личности является независимой и нематериальной субстанцией. Ты назвал ее М-молекулой. И она представляет собой ментальную модель.

— Ментальную?

— То есть нематериальную, — пояснил Андерсон. — И может быть передана от одного носителя к другому.

— Как вещь, — пробормотал Эллис.

Заметив в дальнем углу палаты зеркало, Андерсон решил изучить свое новое лицо. Увидев отражение, он вздрогнул и вытер с губ слюну.

— Древние мифы об обиталище духа не так уж далеки от истины, — заметил доктор Клайтель. Из всех троих он оказался единственным, кто носил новое тело с непринужденностью. — Всегда находились люди, обладающие способностью отделять свои души от тел. Астральная проекция и тому подобное. Однако до недавнего времени не представлялось возможным локализовать личность, пока не была использована процедура инвариантного разделения и ресинтезирования.

— То есть это означает, что вы бессмертны? — спросил Эллис.

— Ну нет, — заявил Андерсон, снова подходя к Эллису. Он корчил гримасы, пытаясь удержать непроизвольное слюновыделение своего носителя. — Личность тоже имеет ограниченное время жизни. Оно, конечно, больше срока службы тела, но пока еще ограничено.

Ему наконец удалось унять слюну.

— Однако личность может сохраняться в бездействии неопределенно долгое время.

— А существует ли лучшее место для хранения нематериальной молекулы, чем твой собственный мозг? — вставил Хайнс. — Твои нервные соединения дали приют всем нам, Эллис. Словно множество комнат. Ведь количество связей в человеческом мозгу измеряется десятью в…

— Я помню, — сказал Эллис. — И начинаю понимать.

Теперь он знал, почему выбрали его. Для такой работы необходим именно психиатр, имеющий доступ к носителям. И готовили его особым способом. Ну и, конечно, крелданам не полагалось знать о миссии и о М-молекуле. Они могли бы весьма недружелюбно отнестись к своим собратьям, хоть и душевнобольным, узнай они о том, что их телами обладают земляне.

— Смотрите-ка! — воскликнул Хайнс.

Он как зачарованный глядел на загнутые назад пальцы. Хайнс обнаружил, что его носитель обладает вдвойне большим по сравнению с человеческой рукой количеством суставов. Остальные двое изучали свои тела примерно так, как человек — лошадь. Они загибали руки, напрягали мышцы, пробовали ходить.

— Но, — произнес Эллис, — как раса будет… я имею в виду женщин.

— Надо заполучить побольше носителей обоих полов, — пояснил Хайнс, все еще пробуя согнуть пальцы. — Ты станешь величайшим врачом этой планеты, и всех душевнобольных начнут направлять только к тебе. Естественно, мы все будем хранить в тайне. Никто не проболтается раньше времени. — Он замолчал и усмехнулся. — Эллис, ты понимаешь, что это означает? Земля не погибла! Она будет жить снова!

Доктор Эллис кивнул. И все же ему было трудно отождествить крупного вежливого Хайнса из фильма со стоявшим перед ним визгливым пугалом. Нужно время, чтобы привыкнуть.

— Пора приниматься за дело, — заявил Андерсон. — После того как ты обслужишь всех дефективных на этой планете, мы перезаправим корабль и снова отправим тебя.

— Куда? — спросил Эллис. — На другую планету?

— Конечно. Здесь едва наберется около нескольких миллионов носителей, поскольку нормальных людей мы не трогаем.

— Только? Так сколько же людей во мне хранится?

Из холла послышались голоса.

— Ты действительно сундук, — ухмыляясь, проговорил Хайнс. — Быстро по койкам, парни, — я, кажется, слышу голос врача. Сколько, спрашиваешь? Население Земли насчитывало порядка четырех миллиардов. И все в тебе.

Наконец-то один

Корабль, отправлявшийся раз в год на Ио, занял стартовую позицию, и полчища андроидов приступили к завершению наземной подготовки. Собравшаяся поглазеть на это событие толпа в предвкушении развлечения все более уплотнялась. Прозвучал горн, пронзительно завизжала предупредительная сирена. Из последних незадраенных иллюминаторов посыпались конфетти, продолговатые ленты серебристого и алого цвета.

— Всем провожающим покинуть борт корабля! — раздался из громкоговорителя зычный голос капитана — разумеется, человека.

В центре всего этого оживления стоял с лоснящимся от пота лицом Ричард Арвелл. Груда багажа вокруг него с каждой минутой все более увеличивалась. Дорогу к кораблю ему преградил невысокий, смешной на вид правительственный чиновник.

— Нет, сэр, я никак не могу позволить вам сделать это, — не без пафоса произнес чиновник.

Пропуск Арвелла был подписан и завизирован, билет оплачен, документы в полном порядке. Ему пришлось выстоять перед доброй сотней дверей, объясняться с сотней невежд и тем не менее удалось добиться своего. И теперь, в самом конце восхождения к успеху, удача отвернулась от него.

— Мои документы в полном порядке, — настаивал Арвелл с деланным спокойствием.

— На вид они действительно в порядке, — спокойно возразил чиновник. — Только вот цель вашего вылета настолько абсурдна…

В это мгновение робот-носильщик неуклюже подхватил ящик с андроидом Арвелла.

— Осторожнее! — крикнул Арвелл.

Робот с грохотом уронил ящик на землю.

— Идиот! Дурак неумелый! — Арвелл обратился к чиновнику: — Неужели нельзя было сделать хоть одного толкового робота, который бы следовал указаниям?

— Именно этот вопрос в один прекрасный день задала моя жена, — ответил чиновник, сочувственно улыбаясь. — Как раз тогда, когда наш андроид…

— Грузить все это в корабль, сэр? — спросил робот.

— Пока нет, — ответил чиновник.

— Всем посторонним покинуть корабль! Последнее предупреждение! — прогремели громкоговорители.

Чиновник снова уставился в бумаги Арвелла:

— Так вот. Все дело в месте назначения. Вы действительно желаете отправиться на один из астероидов, сэр?

— Именно так, — ответил Арвелл. — Я намерен обосноваться на одном из астероидов. Как раз об этом и говорится в моих документах. Соблаговолите подписать их и пропустить меня на корабль.

— Но ведь на астероидах никто не живет. Там нет поселений.

— Я знаю.

— На астероидах, по сути, нет ни единого человека.

— Верно.

— Вы будете совершенно один.

— Я хочу быть один, — с жаром произнес Арвелл.

Чиновник недоверчиво глянул на него:

— Примите во внимание связанный с этим риск. В наше время никто никогда не остается один.

— Я останусь. Как только вы подпишете мои бумаги, — взмолился Арвелл. Взглянув на корабль, он увидел, что все иллюминаторы уже закрыты и задраены. — Пожалуйста!

Чиновник колебался. Документы, несомненно, были в полном порядке. Но оставаться одному — совершенно одному — опасно. Это равносильно самоубийству.

Однако — и этого нельзя было отрицать — нарушения законов здесь не было никакого.

Не успел он нацарапать свою подпись, как Арвелл закричал:

— Носильщик! Носильщик! Грузите все это в корабль! Поторапливайтесь! И осторожнее с андроидом!

Робот-носильщик поднял ящик так резко, что Арвелл услышал, как стукнулась о стенку голова андроида. Он вздрогнул, но сейчас было не время выговаривать роботу — закрывалась последняя дверь.

— Подождите! — закричал Арвелл и бегом пустился по бетонной площадке. Робот-носильщик громыхал вслед за ним. — Подождите! — снова закричал он, поскольку корабельный андроид продолжал тщательно закрывать дверь, не обращая внимания на распоряжения Арвелла, не подкрепленные корабельным начальством.

Пришлось вмешаться одному из людей, членов экипажа корабля, и процесс закрытия двери приостановился. Арвелл с разбегу влетел внутрь корабля, за ним вдогонку через дверной проем пролетел багаж, и дверь закрылась.

— Ложитесь! — закричал кто-то из экипажа — человек. — Пристегнитесь. Выпейте вот это. Мы отправляемся.

Как только корабль задрожал и начал подниматься, Арвелл ощутил ни с чем не сравнимое хмельное чувство огромного удовлетворения. Он все-таки добился своего, победил и скоро, очень скоро, будет один.

Однако треволнения Арвелла не закончились даже в космосе. Ибо капитан корабля, высокий седеющий мужчина, наотрез отказался высадить его на астероиде.

— У меня это никак не укладывается в голове. Вы хотя бы ведаете, что творите? Я прошу вас пересмотреть свое решение.

Они сидели в мягких креслах в уютной кабине капитана. Арвелл чувствовал себя невыносимо уставшим. Его раздражало самодовольное, ничем не примечательное лицо шкипера. На какое-то мгновение он даже задумался: а не придушить ли этого человека. Однако в этом случае ему уже ни за что не видать столь желанного уединения. Каким-то образом он должен убедить и этого последнего угрюмого идиота, стоящего у него на пути.

За спиной капитана бесшумно возник робот-стюард.

— Не угодно ли выпить, сэр? — раздался резкий металлический голос робота.

От неожиданности капитан едва не подпрыгнул.

— Неужели обязательно нужно шнырять у меня за спиной? — возмутился капитан, обращаясь к роботу.

— Простите, сэр, — ответил робот. — Не угодно ли выпить, сэр?

Оба человека взяли бокалы.

— Почему, — задумчиво произнес капитан, — эти машины нельзя надлежащим образом вышколить?

— Я и сам не раз задумывался над этим, — сказал Арвелл.

— Вот этот робот, — продолжал капитан, — в высшей степени квалифицированный слуга. И тем не менее у него выработалась нелепая привычка шнырять у людей за спиной.

— А моему андроиду, — заметил Арвелл, — присуща очень неприятная дрожь левой руки, нарушение координации, отставание по фазе одних движений от других. Так, во всяком случае, объяснили мне эту особенность механики. Один даже обещал попытаться устранить.

Капитан пожал плечами:

— Может быть, новые модели лишены… — Он безнадежно махнул рукой и поднес бокал к губам.

Арвелл отпил немного из своего бокала и решил, что атмосфера взаимопонимания в конце концов установилась. Он докажет капитану, что вовсе не сумасшедший. Напротив, его воззрения вполне обычны. Теперь самое время воспользоваться преимуществами сложившейся ситуации.

— Надеюсь, сэр, — сказал он, — астероид не доставит вам особых хлопот.

Капитан досадливо поморщился:

— Мистер Арвелл, вы упрашиваете меня совершить по сути антиобщественный поступок. Для меня, как для человеческого существа, сам факт вашей высадки на астероиде будет чем-то вроде проявления собственной несостоятельности. В нашу эпоху никто не бывает одиноким. Мы держимся все вместе, жмемся друг к другу, многолюдье обеспечивает нам ощущение покоя и безопасности. Мы поддерживаем друг друга.

— Совершенно верно. Но необходимо также допускать и возможность индивидуальных различий. Я — один из тех немногих, которые искренне хотят уединения. Из-за этого я могу казаться чудаком. Но, разумеется, к моим желаниям следует относиться с уважением.

— Гм-м-м… — Капитан серьезно взглянул на Арвелла. — Вам просто кажется, что вы хотите уединения. А приходилось ли вам испытать его хоть раз по-настоящему?

— Нет, — признался Арвелл.

— О, тогда вы и понятия не имеете об опасностях, присущих этому состоянию. Разве не лучше было бы, мистер Арвелл, в полной мере пользоваться преимуществами нашей эпохи?

Капитан стал разглагольствовать о Великом Мире, который длится уже более двухсот лет, и о психологической стабильности, благодаря которой он существует. Слегка раскрасневшись, он горячо защищал взаимовыгодный симбиоз между человеком — этим организовавшим общество животным — и его творениями — безупречно действующими машинами. Он напомнил о величайшей задаче человечества — организации функционирования своих созданий с наибольшей эффективностью.

— Все это верно, — согласился Арвелл, — но не для меня.

— А вы пытались подступиться к этому? — хитро улыбаясь, спросил капитан. — Вы испытывали глубоко волнующее чувство взаимного сотрудничества? Чувство удовлетворения, которое приносит руководство сельскохозяйственными андроидами, когда они возделывают пшеничные поля, управление андроидами, орудующими под водой? Какая важная, полезная задача! Даже наиболее простая задача — быть надсмотрщиком, ну, скажем, над двумя или тремя десятками фабричных роботов — и то позволяет испытать при ее решении чувство глубокого удовлетворения. И этим чувством можно поделиться и в еще большей степени усилить его посредством контактов со своими собратьями-людьми.

— Все это не доставляет лично мне ни малейшего удовлетворения, — сказал Арвелл. — Все это не для меня. Я хочу провести остаток своих дней в одиночестве, читая книги и размышляя на своем крохотном астероиде.

Капитан устало потер веки:

— Мистер Арвелл, я не сомневаюсь, что вы в здравом уме и поэтому являетесь хозяином своей судьбы. Я не могу остановить вас. Но все-таки подумайте! Одиночество опасно для современного человека. Невероятно опасно, хотя это не сразу заметно. По этой причине люди научились избегать его.

— Для меня это не опасно, — произнес Арвелл.

— Остается только надеяться, — сказал капитан. — Я от души желаю вам успеха.

Наконец была пройдена орбита Марса, и начался пояс астероидов. С помощью капитана Арвелл выбрал подходящих размеров каменную глыбу. Корабль сравнял свою скорость со скоростью астероида.

— Вы продолжаете настаивать, что четко представляете себе, что именно хотите сделать? — спросил капитан на прощание.

— Безусловно! — воскликнул Арвелл, едва сдерживая волнение от того, что столь желанное одиночество совсем уже рядом.

В течение нескольких следующих часов члены экипажа, облаченные в скафандры, переносили пожитки Арвелла с корабля на астероид и закрепляли их на поверхности. Они смонтировали генераторы воды и воздуха и выгрузили запасы основных компонентов для производства пищи. Наконец они надули прочный купол из пластика, внутри которого предстояло жить Арвеллу, и приступили к распаковке андроида.

— Поосторожнее с ним, — предупредил Арвелл.

Неожиданно ящик выскользнул из неловких рук робота и начал медленно уплывать прочь.

— Зацепите за него трос! — крикнул капитан.

— Быстрее, — взвизгнул Арвелл, наблюдая, как его бесценная машина уплывает в безвоздушное пространство.

Один из членов команды — человек — выпустил гарпун с тросом и начал притягивать к себе колотившийся по корпусу корабля ящик. Без дальнейших задержек он был прикреплен к астероиду. Теперь наконец Арвелл был полностью готов к вступлению во владение своей крохотной планетой.

— Я хочу, чтобы вы еще разок серьезно задумались над этим, — мрачно сказал капитан. — Над опасностью одиночества.

— Все это предрассудки, — резко огрызнулся Арвелл, сгорая от желания остаться одному. — Никакой такой опасности не существует.

— Я вернусь с дополнительным грузом провизии через шесть месяцев. Поверьте мне, опасность существует. Ведь совсем не случайно современный человек избегает…

— Мне можно идти? — оборвал капитана Арвелл.

— Пожалуйста. Желаю удачи.

Одетый в скафандр, с гермошлемом на голове, Арвелл оттолкнулся от корабля в направлении своего крохотного островка в космосе и уже с него наблюдал за отлетом. Когда корабль стал светящейся точкой не больше обычной звезды, он принялся за обустройство. Прежде всего, разумеется, андроид. Он надеялся, что, несмотря на грубое обращение, андроид не получил каких-либо повреждений. Арвелл быстро вскрыл ящик и активировал механизм. Стрелка прибора на лбу андроида показывала, что накопление энергии идет нормально. Вполне нормально.

Арвелл осмотрелся. Астероид представлял собой вытянутую черную скалу. На нем находились все припасы Арвелла, андроид, пища и книги. Со всех сторон беспредельный космос, холодный свет звезд и тусклого солнца и абсолютно черная ночь.

Он слегка вздрогнул и отвернулся.

Андроид был активирован полностью. Впереди немало работы. Но Арвелл как очарованный еще раз взглянул на окружавшее его космическое пространство.

Корабль, едва различимая звездочка, скрылся из виду. Впервые Арвелл ощутил то, о чем раньше имел только смутное представление. Он ощутил уединение. Уединение полное и абсолютное. Из глубины ночи, которой теперь никогда не будет конца, на него безжалостно глядели алмазные точки звезд. Вокруг не было ни единого человека — для него лично человеческая раса перестала существовать. Он был один.

От этого можно сойти с ума.

Арвелл был в восторге.

— Наконец-то я один! — крикнул он звездам.

— О да, — произнес андроид, резко вскакивая на ноги и бросаясь к нему. — Наконец-то мы одни!

Язык любви

Однажды в послеполуденный час Джефферсон Томс зашел в кафе-автомат выпить чашку кофе и позаниматься. Усевшись и пристроив поблизости конспект лекций по философии, он взглянул на девушку, управляющуюся со стайкой роботов-официантов. У девушки были дымчато-серые глаза и волосы цвета ракетного выхлопа, фигурка у нее была тоненькая, но отлично очерченная, и, глядя на все это, Томс внезапно ощутил, что к горлу подкатывает комок, а на ум почему-то приходят осенний вечер, дождь и огонек свечи.

Вот так к Джефферсону Томсу пришла любовь. Чтобы познакомиться с девушкой, этот обычно сдержанный молодой человек послал жалобу по поводу слишком автоматического обслуживания. Когда встреча состоялась, Томс был косноязычен и переполнен чувствами. И все же он ухитрился назначить ей свидание.

Девушка — ее звали Дорис — согласилась сразу. Коренастый черноволосый студент произвел на нее впечатление. Тут-то начались муки Джефферсона Томса.

Несмотря на успехи в изучении философии, он обнаружил, что любовь — это восхитительное и в то же время на редкость беспокойное чувство. Даже в веке, в котором жил Томс, веке, когда космические лайнеры уничтожили расстояние между отдаленными мирами, болезни были окончательно побеждены, войны — немыслимы, а все вопросы, имевшие хоть малейшую важность, образцово разрешены, проблема любви оставалась все такой же сложной.

Старушка Земля жила лучше, чем когда бы то ни было. Города сверкали пластиками и нержавеющей сталью. Оставшиеся кое-где леса представляли собой тщательно охраняемые островки зелени, где вы могли отдыхать в полной безопасности, поскольку все звери и насекомые были удалены в специальные гигиенические зоопарки, и там с завидным умением воспроизводились их естественные условия жизни.

Даже климат Земли поддерживался искусственно. Фермеры получали свою порцию дождя между тремя и половиной четвертого утра, на стадионах собирались толпы смотреть программу солнечных закатов, а торнадо создавали раз в год на специальной арене во время празднования Всемирного дня мира.

Но в делах любви царил тот же беспорядок, что и всегда, и Томс воспринимал это болезненно. Он попросту не мог выразить свои чувства словами. Такие обороты, как «я от тебя без ума», были затасканны, и «я люблю тебя», «обожаю тебя» не выражали существа дела. Они не могли передать всей глубины и пыла его переживаний. В сущности, они даже обедняли их, поскольку теми же словами выражался любой стереотип, любые малозначительные мысли. Люди пользовались ими в повседневных разговорах, и сплошь и рядом можно было услышать, как они любят свиные отбивные, обожают закаты и без ума от тенниса.

Все существо Томса восставало против этого. Он дал себе клятву никогда не говорить о любви теми же словами, что и о свиных отбивных. Но, к своему великому разочарованию, обнаружил, что не может выдумать ничего лучшего. Он обратился к своему профессору философии.

— Мистер Томс, — сказал профессор, утомленно покачивая очками, — любовь пока еще не стала предметом наших исследований. В этой области не было выполнено ни одной значительной работы, за исключением так называемого Языка Любви тианцев.

Легче от этого не стало. Томс продолжал размышлять о любви и мечтать о Дорис. В часы их обычных встреч, по вечерам, около ее двери, когда тени от плетей дикого винограда скользили по ее лицу, Томс мучительно пытался рассказать о своих чувствах. Отказавшись от общепринятого языка влюбленных, он старался выразить мысли как-нибудь поэтичней.

— Я испытываю к тебе то же чувство, — говорил он, — какое звезда испытывает к своим планетам.

— Как это огромно! — отвечала она, чрезвычайно польщенная.

— Я не то имел в виду, — признавался Томс. — Мое чувство гораздо больше. Ну, например, когда ты идешь, я вижу перед собой…

— Что?

— Лань на лесной прогалине, — сказал Томс, хмуря брови.

— Как очаровательно!

— Я совсем не стремился быть очаровательным. Я хотел выразить некоторую свойственную тебе неуклюжесть, и вот…

— Но, милый, — возразила она, — я совсем не неуклюжа. Мой учитель танцев…

— Я не говорю, что ты неуклюжа. Но самая сущность неуклюжести, которая… которую…

— Понимаю, — сказала она.

Но Томс знал, что она ничего не понимает.

Так он был вынужден отказаться от необычных способов выражения своих мыслей. Скоро он обнаружил, что не может сказать Дорис ничего мало-мальски важного — каждый раз все оказывалось совсем не то, просто ничего похожего.

Между ними постепенно вырастало длительное унылое молчание.

— Джефф, — умоляла она, — ну скажи хоть что-нибудь.

Томс пожимал плечами.

— Пусть даже совсем не то, что ты думаешь…

Томс вздыхал.

— Ради всего святого! Я не могу этого вынести!

В конце концов он сделал ей предложение. Он готов был допустить, что любит ее, но уклонился от развития этой темы. Он объяснил, что брак должен быть основан на искренности, в противном случае все будет обречено на неудачу.

Дорис нашла эти порывы превосходными, но от замужества отказалась.

— Ты должен сказать девушке, что любишь ее, — заявила она. — Ты должен повторять ей это по сто раз на день, Джефф, и даже этого все равно мало.

— Но я же люблю тебя, — запротестовал Томс. — Я хотел сказать, что у меня такое чувство, словно…

— Перестань!

Получив такой отпор, Томс подумал о Языке Любви и отправился к своему профессору.

— Говорят, — сказал профессор, — что у аборигенов планеты Тиана II был особый и единственный в своем роде язык для выражения любви. Им казалось совершенно немыслимым сказать: «Я люблю вас». В таких случаях они использовали слова, точно отражающие вид и класс любви, которую они ощущали именно в данный момент.

Томс кивнул, и профессор продолжал:

— Конечно, вместе с языком развивалось и искусство творить любовь, поистине невероятное в своем совершенстве.

— Это именно то, что нужно! — воскликнул Томс. — Как далеко до Тианы II?

— Порядочно. И к тому же ехать туда незачем — жители планеты вымерли.

— Следовательно, язык утерян?

— Не совсем. Двадцать лет назад землянин по имени Джордж Веррис отправился на Тиану II и изучил Язык Любви с помощью нескольких уцелевших тианцев.

Томс долго и тяжело размышлял. Путешествие на Тиану II было нелегким, длительным и дорогим. Возможно, Веррис умрет, прежде чем он доберется до места, или откажется учить его языку. «Стоит ли любовь всего этого?» — спрашивал себя Томс.

Он продал ультракомбайн, аппарат искусственной памяти, учебники философии, несколько акций, полученных в наследство от деда, и оплатил поезд до Грантиса IV, ближайшего к Тиане II пункта, куда регулярно отправлялись звездолеты. Покончив со всеми приготовлениями, он пошел к Дорис.

— Когда я вернусь, — сказал он, — я буду в состоянии точно высказать тебе, как сильно… Я имею в виду, Дорис, что, когда освою искусство тианцев, ты будешь любима так, как не была еще любима ни одна женщина.

— Ты думаешь? — спросила она. Глаза ее засветились.

— Ну, — сказал Томc, — слово «любима» не совсем точно выражает это. Однако я имею в виду нечто очень близкое.

— Я буду ждать тебя, Джефф, — сказала она, — но, пожалуйста, возвращайся скорее.

Джефферсон Томc кивнул, смахнул слезы, сжал Дорис в объятиях и поспешил в космопорт. Через час он был в пути.

Четырьмя месяцами позже Томс уже шел по пустынному проспекту тианской столицы. По обеим сторонам его вздымались величественные строения. С помощью карманного тианского словаря он разобрал вывеску на одном из зданий: «Бюро консультаций по проблемам любви четвертого уровня».

Он миновал «Институт по исследованиям замедленной привязанности» и двухсотэтажный «Дом для эмоционально отсталых». Это был город, целиком посвятивший себя исследованиям и советам в делах любви.

Для дальнейших размышлений времени не было. Прямо перед ним находился гигантский «Комбинат любовных услуг». Из мраморного подъезда вышел старик.

— Кто вы? — спросил он.

— Я Джефферсон Томс, землянин. Прибыл сюда, чтобы изучить Язык Любви, мистер Веррис.

Веррис внимательно посмотрел на него.

— Но это не простое дело, Томс. Язык Любви почти так же сложен, как нейрохирургия или практическая юриспруденция. Нужна работа, много работы, а также талант.

— Я буду работать.

Томс запоминал длиннейшие перечни чудес природы, с которыми можно сравнивать различные чувства. Каждый предмет в природе был занесен в каталоги, классифицирован и снабжен подходящими уточняющими эпитетами.

Когда он заучил весь перечень, Веррис начал тренировать его в восприятии любви. Томс изучил странные мелочи, из которых складывается состояние влюбленности. Некоторые из них были настолько комичны, что он не смог удержаться от смеха.

Старик строго увещевал его.

— Любовь — серьезное дело, Томс. Вам кажется смешным, что предрасположение к любви часто создается скоростью и направлением ветра…

Вскоре Веррис устроил ему десятичасовое письменное испытание, которое Томс выдержал с отличными оценками. Он был полон стремления поскорей закончить учебу, но Веррис заметил, что левый глаз его ученика подергивается, а руки начинают дрожать.

— Вам необходимы каникулы, — сообщил ему старик.

Томс подумывал об этом и сам.

— Вы правы, — сказал он с едва скрываемым нетерпением. — А не отправиться ли мне на несколько недель на Цитеру?

Веррис, которому репутация Цитеры была известна, улыбнулся.

— Не терпится испытать новые знания?

— Но черт побери! — взорвался Томс. — Должен же я немного поэкспериментировать! Должен же я показать самому себе, как все это действует. Особенно «Подход 33-СЦ». В теории он выглядит чудесно, однако я сомневаюсь, что он сработает на практике.

Они забрались в принадлежащий старику космический корабль и летели пять дней до маленького безымянного планетоида. Совершив посадку, старик привел Томса на берег быстрой речки, где вода была огненно-красной, а пена сверкала. По берегам росли низкорослые деревья с листьями цвета киновари. Даже трава — оранжевая и голубая — не походила на траву.

Томc проводил дни, странствуя по берегам рек или любуясь цветами, которые жалобно стонали, когда он приближался. По ночам три сморщенных луны играли друг с другом в салки, утреннее солнце совсем не было похоже на желтое солнце Земли.

В конце недели посвежевшие и обновленные Томс и Веррис вернулись на Тиану II. Томс научился различать пятьсот шесть оттенков Истинной Любви, от самых первых, робких ее проявлений до наивысшего чувства.

В один прекрасный день Веррис сказал:

— Вот и все.

— Все?

— Да, Томс. Сердце не имеет теперь от вас секретов. Возвращайтесь к своей молодой леди.

— Лечу! — воскликнул Томс. — Наконец-то она узнает!

— Пошлите мне открытку, — попросил его Веррис. — Я хочу знать, как пойдут у вас дела.

— Непременно, — обещал Томс. Он горячо пожал руку своему учителю и отбыл на Землю.

У дома Томс вдруг почувствовал, что на лбу у него выступила испарина, а руки начали дрожать. Он мог теперь точно определить это чувство как Ожидательную Горячку второго уровня. Но что толку — это была его первая практическая работа, и он нервничал. Правда ли, что он освоил все?

Она открыла дверь, и Томс увидел, что Дорис стала еще красивее.

— Я вернулся, — тихо сказал он.

— О, Джефф, — произнесла она нежно. — О, Джефф. Это было так долго, и я сомневалась, нужно ли это. Теперь я знаю.

— Ты… знаешь?

— Да, дорогой! Я ждала тебя! Я бы прождала еще сто, тысячу лет! Я люблю тебя, Джефф!

Она очутилась в его объятиях.

— Теперь скажи мне, Джефф, — просила она. — Скажи мне!

Томс смотрел на нее, чувствовал, ощущал, рылся в классификации, подбирал эпитеты, проверял и перепроверял. И после долгих поисков и выборов с абсолютной уверенностью, приняв во внимание свое теперешнее настроение и не забыв учесть климатические условия и фазу луны, скорость и направление ветра, солнечные пятна и другие обстоятельства, влияющие на любовь, он сказал:

— Дорогая, я на редкость хорошо к тебе отношусь.

— Джефф! Ты, конечно, можешь сказать больше! Язык Любви…

— Этот язык чертовски точен. Мне очень жаль, но фраза «На редкость хорошо к тебе отношусь» в точности выражает мои чувства.

— О, Джефф!

Это была жалкая сцена и очень болезненное расставание. Томс отправился путешествовать.

Он нанимался на работу то здесь, то там, перебиваясь чем придется. Затем он встретил хорошенькую девушку, ухаживал за ней, в надлежащее время женился и занялся домашним хозяйством.

Друзья говорят, что Томсы достаточно счастливы, хоть в доме у них большинство людей чувствуют себя не слишком уютно. Они живут в красивом месте, но многих раздражает быстрая река красного цвета. Да и кто может привыкнуть к деревьям цвета охры и трем сморщенным лунам, играющим в салки в необычном небе?

И все же Томсу там нравится, а миссис Томс — покладистая молодая леди.

Томс написал на Землю своему профессору философии, что по крайней мере для себя он решил проблему исчезновения населения Тианы II. Тианцы, видно, настолько углубились в теорию любви, что у них руки не доходили до практики.

А однажды он послал короткую открытку Джорджу Веррису. Он написал, что женился, что ему повезло и он нашел себе девушку, к «которой питает нежное чувство».

— Везучий, черт, — проворчал Веррис, прочтя открытку.

Безымянная гора

Когда Моррисон вышел из штабной палатки, Денг-наблюдатель посапывал в шезлонге, приоткрыв во сне рот. Моррисон осторожно обошел его, чтобы ненароком не разбудить. Неприятностей и так хватало.

Ему предстояло принять делегацию аборигенов, тех самых, что барабанили в скалах. А потом проконтролировать уничтожение безымянной горы. Его помощник, Эд Лернер, находился на месте. Но прежде необходимо разобраться с последним происшествием.

Когда он пришел на строительную площадку, был полдень и рабочие отдыхали, привалившись к своим гигантским машинам, жуя бутерброды и потягивая кофе. Все выглядело обыденно, однако Моррисон достаточно долго руководил перестройкой планет, чтобы не заметить дурных признаков. Никто его не поддевал, никто не заводил разговоров.

На сей раз пострадал бульдозер «Оуэн». В кабине осевшей на мосты машины дожидались два водителя.

— Как это произошло? — спросил Моррисон.

— Не знаю, — ответил водитель, вытирая заливающий глаза пот. — Дорога словно вспучилась.

Моррисон хмыкнул и пнул громадное колесо «Оуэна». Бульдозер мог свалиться с двадцатифутовой скалы — и даже бампер у него не погнулся бы. Это была одна из самых прочных машин. И вот уже пятая выходит из строя.

— Здесь все идет кувырком, — сплюнул второй водитель.

— Вы теряете осторожность, — сказал Моррисон. — Тут не Земля. С какой скоростью вы ехали?

— От силы пятнадцать миль в час, — ответил первый водитель.

— Ага, — иронично поддакнул Моррисон.

— Святая правда! Дорога будто вспучилась, а потом провалилась…

— Ясно, — сказал Моррисон. — Когда до вас дойдет, что тут не скоростное шоссе? Я штрафую обоих на половину дневного заработка.

Он повернулся и зашагал прочь. Пусть лучше злятся на него, но забудут свой суеверный страх перед этой планетой.

Моррисон направился к безымянной горе. Из лачуги радиста высунулась голова.

— Тебя, Морри. Земля.

Даже при полном усилении голос мистера Шотуэлла, председателя правления «Транстерран Стил», был едва слышен.

— Что вас задерживает?

— Происшествия, — коротко доложил Моррисон.

— Новые происшествия?

— Увы, сэр, да.

Наступило молчание.

— Но почему, Моррисон? Спецификация указывает мягкий грунт и терпимые условия. Разве не так?

— Так, — нехотя признал Моррисон. — Полоса неудач. Но мы ее осилим.

— Надеюсь, — сказал Шотуэлл. — Искренне надеюсь. Вы торчите почти месяц и не то что города — дороги не построили! У нас уже пошла реклама, публика интересуется. Туда собираются ехать люди, Моррисон! Промышленность и предприятия сферы обслуживания!

— Я понимаю, сэр.

— Безусловно, понимаете. Но они требуют готовую планету и конкретные сроки переезда. Если их не дадим мы, то даст «Дженерал Констракш», или «Земля-Марс», или «Джонсон и Герн». Планеты — не такая редкость. Это тоже понятно?

С тех пор как начались происшествия, Моррисон с трудом держал себя в руках. Теперь его внезапно прорвало.

— Какого черта вы от меня требуете?! — заорал он. — Думаете, я затягиваю специально? Можете засунуть свой паршивый контракт…

— Ну-ну, — поспешно заюлил Шотуэлл. — Лично к вам, Моррисон, у нас нет никаких претензий. Мы верим — мы знаем! — что вы лучший специалист по перестройке планет. Но акционеры…

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал Моррисон и дал отбой.

— Да… — протянул радист. — Может, господа акционеры сами изволят пожаловать сюда со своими лопатами?..

Лернер ждал на Контрольном Пункте, мрачно взирая на гору. Она была выше земного Эвереста. Снег на склонах в лучах полуденного солнца отливал розовым.

— Заряды установлены? — спросил Моррисон.

— Еще несколько часов. — Лернер замялся. Помощник Моррисона был осторожным, низеньким, седеющим человеком и — в душе — противником радикальных перемен. — Высочайшая вершина на планете… Нельзя ее сохранить?

— Исключено. Именно тут нам нужен океанский порт.

Лернер кивнул и с сожалением посмотрел на гору:

— Печально. На ней никто не побывал.

Моррисон молниеносно обернулся и кинул на помощника испепеляющий взгляд.

— Послушай, Лернер, я отлично сознаю, что на горе никто не побывал, я вижу символику, заключающуюся в ее уничтожении. Но ты знаешь не хуже меня, что от этого никуда не деться. Зачем растравлять рану?

— Я не…

— Мне платят не за пейзажи. Я терпеть не могу пейзажи! Мне платят за то, чтобы я приспосабливал планеты к конкретным нуждам людей.

— Ты сегодня нервный, — произнес Лернер.

— Просто воздержись от своих намеков.

— Ну хорошо.

Моррисон вытер вспотевшие ладони о штаны и виновато улыбнулся:

— Давай вернемся в лагерь и посмотрим, что затевает этот проклятый Денг.

Выходя, Лернер оглянулся на безымянную гору, красным контуром вырисовывавшуюся на горизонте.

Даже планета была безымянной. Немногочисленное местное население называло ее Умка или Онья, но это не имело ровно никакого значения. Официальное название появится не раньше, чем рекламщики «Транстерран Стил» подыщут что-нибудь приятное на слух для миллионов потенциальных поселенцев. Тем временем она значилась просто как Рабочий объект 35. На планете находилось несколько тысяч людей и механизмов; по команде Моррисона они станут разравнивать горы, сводить леса, изменять русла рек, растапливать ледяные шапки, лепить континенты, рыть новые моря — словом, делать все, чтобы превратить Рабочий объект 35 в еще один подходящий дом для уникальной и требовательной цивилизации homo sapiens.

Десятки планет были перестроены на земной манер. Рабочий объект 35 ничем из них не выделялся, тихий мир спокойных лесов и равнин, теплых морей и покатых холмов. Но что-то неладное творилось на кроткой земле. Происшествия, выходящие за пределы любых статистических вероятностей, порождали нервозность у рабочих, а та, в свою очередь, вызывала новые и новые происшествия. Бульдозеристы дрались со взрывниками. У повара над чаном картофельного пюре случилась истерика. Спаниель счетовода укусил за лодыжку бухгалтера. Пустяки вели к беде.

А работа — незамысловатая работа на незамысловатой планете — едва началась.

Денг уже проснулся. Он сидел в штабной палатке и прищурившись глядел на стакан виски с содовой.

— Как идут дела? — бодро поинтересовался он.

— Прекрасно, — отозвался Моррисон.

— Рад слышать, — с чувством сказал Денг. — Мне нравится наблюдать, как вы, ребята, трудитесь. Эффективно. Безошибочно. Все спорится. Любо-дорого смотреть.

Моррисон не имел власти над этим человеком и его языком. Кодекс строителей разрешал присутствие представителей других компаний — в целях «обмена опытом». На практике представитель выискивал не передовую методику, а скрытые слабости, которыми могла воспользоваться его фирма… А если ему удавалось довести руководителя стройки до белого каления — тем лучше. Денг был непревзойденным мастером в этом деле.

— Что теперь? — живо поинтересовался он.

— Мы сносим гору, — сообщил Лернер.

— Блестяще! — воскликнул Денг. — Ту здоровую? Потрясающе! — Он откинулся на спинку и мечтательно уставился в потолок. — Эта гора стояла, когда Человек рылся в грязи в поисках насекомых и жадно поедал то, чем побрезговал саблезубый тигр. Господи, да она гораздо старше! — Денг залился счастливым смехом и сделал глоток из стакана. — Эта гора высилась над морем, когда Человек — я имею в виду весь благородный вид «homo sapiens» — еще ползал в океане, не решаясь выйти на сушу.

— Достаточно, — процедил Моррисон.

Денг посмотрел на него с укоризной:

— Но я горжусь вами, Моррисон, я горжусь всеми вами. Мы далеко ушли с тех пор. То, на что природе потребовались миллионы лет, Человек может стереть в порошок в один день! Мы растащим эту милую горку по частям и возведем на ее месте город-поэму из стекла и бетона, который простоит сто лет!

— Заткнитесь! — с перекошенным лицом зарычал Моррисон и шагнул вперед. Лернер предостерегающе опустил ему на плечо руку. Ударить наблюдателя — верный способ остаться без работы.

Денг допил виски и высокопарно провозгласил:

— Посторонись, Мать Природа! Трепещите вы, древние скалы и крутые холмы, ропщи от страха, о могучий океан, чьи бездонные глубины в вечной тишине бороздят жуткие чудовища! Ибо Великий Моррисон пришел, чтобы осушить море и сделать из него мирный пруд, сровнять горы и построить из них двенадцатиполосное скоростное шоссе с комнатами отдыха вместо деревьев, столовыми вместо утесов, бензозаправочными станциями вместо пещер, рекламными щитами вместо горных ручьев, а также другими хитроумными сооружениями, необходимыми божественному Человеку.

Моррисон резко повернулся и вышел. Он почувствовал искушение разукрасить Денгу физиономию и развязаться со всей чертовой работой. Но он не поступит так, потому что именно этого Денг и добивался.

«И разве стоило бы так расстраиваться, если бы в словах Денга не было доли правды?» — спросил себя Моррисон.

— Нас ждут аборигены, — напомнил Лернер, догнав шефа.

— Сейчас мне не до них, — сказал Моррисон. Но с далеких холмов донеслись свистки и бой барабанов. Еще один источник раздражения для его несчастных работников. У Северных Ворот стояли три аборигена и переводчик. Местные жители походили на людей — костлявые, голые первобытные дикари.

— Чего они хотят? — устало спросил Моррисон.

— Попросту говоря, мистер Моррисон, они передумали, — сказал переводчик. — Они хотят получить назад свою планету и готовы вернуть все наши подарки.

Моррисон вздохнул. Он затруднялся втолковать им, что Рабочий объект 35 не был «их» планетой. Планетой нельзя владеть — ее можно лишь занимать. Суд вершила необходимость. Эта планета скорее принадлежала нескольким миллионам земных переселенцев, которым она требовалась отчаянно, чем сотне тысяч дикарей, разбросанных по ее поверхности. Так, по крайней мере, считали на Земле.

— Расскажите им снова о великолепной резервации, которую мы подготовили. Их будут кормить, одевать, учить…

Беззвучно подошел Денг.

— Мы ошеломим их добротой, — добавил он. — Каждому мужчине — наручные часы, пара ботинок и государственный семейный каталог. Каждой женщине — губную помаду, целый кусок мыла и комплект настоящих бумажных штор. Каждой деревне — железнодорожную станцию, магазин и…

— Вы препятствуете работе, — заметил Моррисон. — Причем при свидетелях.

Денг знал правила.

— Простите, дружище, — произнес он и отступил назад.

— Они говорят, что передумали, — повторил переводчик. — Буквально выражаясь, они велят нам убираться к себе на дьявольскую землю в небеса. Не то они уничтожат нас ужасными чарами. Священные барабаны уже призывают духов и готовят заклятия.

Моррисон с жалостью посмотрел на аборигенов. Что-то наподобие этого происходило на каждой планете с коренным населением. Те же самые бессмысленные угрозы дикарей. Дикарей, которые отличались гипертрофированным чувством собственного величия и не имели ни малейшего представления о силе техники. Великие хвастуны. Великие охотники на местные разновидности кроликов и мышей. Изредка человек пятьдесят соберутся вместе и набросятся на несчастного усталого буйвола, загнав его до изнеможения, прежде чем посмеют приблизиться, чтобы замучить до смерти булавочными уколами тупых копий. А потом какие закатывают празднования!.. Какими героями себя мнят!

— Передайте, чтобы убирались к черту, — сказал Моррисон. — Передайте, что если они подойдут к лагерю, то на собственной шкуре испытают кое-какие настоящие чары.

— Они пророчат страшную кару в пяти категориях сверхъестественного! — крикнул вслед переводчик.

— Используйте это в своей докторской диссертации, — посоветовал Моррисон, и переводчик лучезарно улыбнулся.

Наступило время уничтожения безымянной горы. Лернер отправился с последним обходом; Денг носился со схемой расположения зарядов. Потом все отошли назад. Взрывники скрючились в своих окопчиках. Моррисон пошел на Контрольный Пункт.

Один за другим рапортовали о готовности руководители групп. Фотограф сделал заключительный снимок.

— Внимание! — скомандовал по радио Моррисон и снял с предохранителя взрывное устройство.

— Взгляни на небо, — проговорил Лернер.

Моррисон поднял взгляд. Сгущались сумерки. С запада появились черные облака и быстро затянули коричневое небо. На лагерь опустилась тишина, замолчали даже барабаны на холмах.

— Десять секунд… пять, четыре, две, одна — пошла! — закричал Моррисон и вдавил кнопку. В этот миг он почувствовал на щеке слабый ветерок. И тут же схватился за кнопку, инстинктивно пытаясь возвратить содеянное.

Потому что еще до того, как раздались крики, он понял, что в расположении зарядов допущена кошмарная ошибка.

Позже, оставшись в одиночестве в палатке, после того как похоронили мертвых, а раненых отнесли в лазарет, Моррисон попробовал восстановить события. Это была, разумеется, случайность: внезапная перемена направления ветра, неожиданная хрупкость породы под поверхностным слоем и преступная глупость в установлении бустерных зарядов именно там, где они могли причинить наибольший вред.

Еще один случай в цепочке невероятностей, сказал он себе… и резко выпрямился.

Ему в голову впервые пришло, что все происшествия могли быть организованы.

Чушь!.. Но перестройка планет — тонкая работа, с виртуозной балансировкой могучих сил. Происшествия неизбежны. Если им еще помочь, они приобретут катастрофический характер.

Моррисон поднялся и стал мерить шагами узенький проход палатки. Подозрение с очевидностью падало на Денга. Конкурентные страсти могли завести далеко. Докажи он, что «Транстерран Стил» некомпетентна, работы проводятся небрежно, в аварийных условиях, — и заказ достанется компании Денга.

Но это чересчур очевидно. Доверять нельзя никому. Даже у неприметного Лернера могли быть свои причины. Возможно, стоит обратить внимание на аборигенов и их чары — почем знать, вдруг это проявление психокинетических способностей.

Он подошел к выходу и посмотрел на разбросанные вокруг палатки, где жили рабочие. Кто виноват?

С холмов доносился слабый бой неуклюжих барабанов бывших владельцев планеты. И прямо впереди высилась иссеченная шрамами лавин безымянная гора.

Ночью Моррисон долго не мог уснуть.

На следующий день работа продолжалась как обычно. Денг, подтянутый и собранный, в брюках цвета хаки и розовой офицерской рубашке, подошел к колонне грузовиков с химикатами для сведения болот.

— Привет, шеф! — бодро начал он. — Я бы с удовольствием поехал с ними, если не возражаете.

— Извольте, — вежливо согласился Моррисон.

— Премного благодарен. Обожаю подобные операции, — сообщил Денг, забираясь в кабину головной машины рядом с картографом. — Такого сорта операции наполняют меня чувством гордости за человеческий род. Мы поднимаем эту бесполезную болотную целину, сотни квадратных миль, и в один прекрасный день поля пшеницы заколосятся там, где торчал камыш.

— Ты взял карту? — спросил Моррисон у десятника Ривьеры.

— Вот она, — сказал Лернер, передавая карту.

— Да… — громогласно восхищался Денг. — Болота — в пшеничное поле. Дух захватывает! Чудо науки. И что за сюрприз для обитателей болот! Вообразите испуг сотен видов рыб, земноводных, птиц, когда они обнаружат, что их водяной рай внезапно отвердел. Буквально отвердел вокруг них; фатальное невезение. Зато, разумеется, превосходное удобрение для пшеницы.

— Что ж, двинулись, — приказал Моррисон. Денг игриво замахал провожающим. Ривьера влез в грузовик. Флинн, десятник-химик, ехал в своем джипе.

— Подождите, — сказал Моррисон и подошел к джипу. — Я хочу, чтобы вы последили за Денгом.

— Последить? — непонимающе уставился Флинн.

— Ну да. — Моррисон нервно потер руки. — Поймите, я никого не обвиняю. Но происходит слишком много случайностей. Если кому-то выгодно представить нас с дурной стороны…

Флинн по-волчьи улыбнулся:

— Я послежу за ним, босс. Не волнуйтесь за эту операцию. Может быть, он составит компанию своим рыбкам под пшеничными полями.

— Без грубостей, — предупредил Моррисон.

— Боже упаси. Я прекрасно вас понимаю. — Десятник нырнул в джип и с ревом умчался к голове колонны. Полчаса процессия грузовиков взметала пыль, а потом последний исчез вдали. Моррисон вернулся в палатку, чтобы составить отчет о ходе работ.

И обнаружил, что не может оторваться от рации, ожидая сообщения Флинна. Хоть бы Денг что-нибудь натворил! Какую-нибудь мелкую пакость, доказывая свою вину. Тогда у Моррисона было бы полное право разорвать его на части.

Прошло два часа, прежде чем ожила рация, и Моррисон расшиб колено, кинувшись к ней при звуке зуммера.

— Это Ривьера. У нас неприятности, мистер Моррисон. Головная машина сбилась с курса. Не спрашивайте, как это произошло. Я полагал, что картограф знает свое дело. Платят ему достаточно.

— Что случилось?! — закричал Моррисон.

— Должно быть, въехали на тонкую корку. Она треснула. Внизу грязь, перенасыщенная водой. Потеряли все, кроме шести грузовиков.

— Флинн?

— Мы настелили понтоны и многих вытащили, но Флинна не спасли.

— Хорошо, — тяжело произнес Моррисон. — Высылаю за вами вездеходы. Да, и вот что. Не спускайте глаз с Денга.

— Это будет трудновато, — сказал Ривьера.

— Почему?

— Видите ли, он сидел в головной машине. У него не было ни малейшего шанса.

Атмосфера в лагере была накалена до предела. Новые потери ожесточили и озлобили людей. Избили пекаря, потому что хлеб имел странный привкус, и едва не линчевали гидробиолога за то, что он слонялся без дела у чужого оборудования. Но этим не удовлетворились и стали подглядывать за деревушкой аборигенов.

Дикари устроили поселение в скалах рядом с рабочим лагерем — гнездо пророков и колдунов, собравшихся проклинать демонов с неба. Их барабаны гремели день и ночь. У людей чесались руки стереть всю эту братию в порошок, просто чтобы прекратить шум.

Моррисон активизировал работы. Дороги строились и через неделю рассыпáлись. Привезенная пища портилась с катастрофической скоростью, а есть местные продукты никто не хотел. Во время грозы молния ударила в генератор, нагло обойдя громоотводы, установленные самим Лернером. Возникший пожар охватил пол-лагеря, а близлежащие ручьи пересохли самым загадочным образом.

Предприняли вторую попытку взорвать безымянную гору. В результате возник обвал, причем в неожиданном месте. Пятеро рабочих, тайком выпивавших на склоне, были засыпаны камнями. После этого взрывники отказались устанавливать на горе заряды.

И снова вызвала Земля.

— Но что именно вам мешает? — спросил Шотуэлл.

— Говорю вам, не знаю, — ответил Моррисон.

— Вы не допускаете возможность саботажа? — немного помолчав, предположил Шотуэлл.

— Вероятно, — сказал Моррисон. — Все это никак не объяснить естественными причинами. При желании нам можно сильно нагадить: сбить с курса колонну, переставить заряды, повредить громоотводы…

— Кого вы подозреваете?

— У меня здесь пять тысяч человек, — медленно произнес Моррисон.

— Я знаю. Теперь слушайте внимательно. Правление решило предоставить вам неограниченные полномочия. Для выполнения работы вы имеете право делать все, что угодно. Если надо, заприте пол-лагеря. Если считаете необходимым, уничтожьте аборигенов. Примите все и всяческие меры. Любые ваши действия не будут поставлены вам в вину и не повлекут ответственности. Мы готовы даже уплатить более чем солидное вознаграждение. Но работа должна быть выполнена.

— Я знаю, — сказал Моррисон.

— Но вы не знаете, какое значение приобрел Рабочий объект 35. По секрету могу сообщить, что компания потерпела ряд неудач в других местах. Мы чересчур завязли, чтобы бросить эту планету. Вы просто обязаны довести дело до конца. Любой ценой.

— Сделаю все, что в моих силах, — сказал Моррисон и дал отбой.

В тот день взорвался склад горючего. Десять тысяч галлонов Д-12 были уничтожены, охрана погибла…

— Тебе дьявольски повезло, — мрачно проговорил Моррисон.

— Еще бы. — Под слоем грязи и пота лицо Лернера было серым. Он плеснул себе в стакан. — Окажись я там на десять минут позже, и мне крышка.

— Чертовски удачно, — задумчиво пробормотал Моррисон.

— Ты знаешь, — продолжал Лернер, — мне показалось, что почва раскалена. Не может это быть проявлением вулканической деятельности?

— Нет, — сказал Моррисон. — Наши геологи обнюхали здесь каждый сантиметр. Под нами гранитная плита.

— Гмм… Морри, возможно, тебе следует убрать аборигенов.

— Зачем?

— Единственный неконтролируемый фактор. В лагере все следят друг за другом. Остаются только местные! В конце концов, если допустить, что паранормальные способности…

Моррисон кивнул:

— Иными словами, ты допускаешь, что взрыв устроили колдуны?

Лернер нахмурился, глядя на лицо Моррисона:

— Психокинез. На это стоит обратить внимание.

— А если так, — размышлял Моррисон, — то аборигены могут все, что угодно. Сбить с курса колонну…

— Полагаю.

— Так что же они тянут? — спросил Моррисон. — Взорвали бы нас к чертовой матери без церемоний, и все!

— Возможно, у них есть ограничения…

— Ерунда. Слишком замысловатая теория. Гораздо проще предположить, что нам кто-то вредит. Может быть, посулили миллион конкуренты. Может быть, чокнутый. Но он должен быть кем-то из руководства. Из тех, кто проверяет схемы расположения зарядов, устанавливает маршруты, отправляет рабочие группы…

— Ты что же, подразумеваешь…

— Я ничего не подразумеваю, — отрезал Моррисон. — А если ошибаюсь, прости. — Он вышел из палатки и подозвал двух рабочих. — Заприте его где-нибудь да проследите, чтобы он оставался под замком.

— Ты превышаешь свою власть.

— Безусловно.

— И ты не прав. Ты не прав, Морри.

— В таком случае извини.

Он махнул рабочим, и Лернера увели.

Через два дня пошли лавины. Геологи ничего не могли понять. Выдвигались предположения, что повторные взрывы вызвали трещины в коренной подстилающей породе, трещины расширялись…

Моррисон упорно пытался ускорить работы, но люди начали отбиваться от рук. Пошла молва о летающих тарелках, огненных дланях в небе, говорящих животных и разумных машинах. Подобные речи собирали множество слушателей. Ходить по лагерю стало опасно. Добровольные стражи стреляли по любой тени.

Моррисон был не особенно удивлен, когда однажды ночью обнаружил, что лагерь опустел.

Через некоторое время в его палатку вошел Ривьера.

— Ожидаются неприятности. — Он сел и закурил сигарету.

— У кого?

— У аборигенов. Ребята отправились в их деревню.

Моррисон кивнул:

— С чего началось?

Ривьера откинулся на спинку стула и глубоко затянулся.

— Знаете этого сумасшедшего Чарли? Того, что вечно молится? Он побожился, что видел у своей палатки одного местного. По его словам, тот заявил: «Вы сдохнете. Все вы, земляне, сдохнете». А потом исчез.

— В столбе дыма?

— Ага. — Ривьера оскалился. — Вот именно, в столбе дыма.

Моррисон знал, о ком идет речь. Типичный истерик. Классический случай.

— Кого они собрались уничтожать? Ведьм? Или пси-суперменов?

— Знаете, мистер Моррисон, по-моему, это их не особенно волнует.

Издалека донесся громкий раскатистый звук.

— Они брали взрывчатку? — спросил Моррисон.

— Понятия не имею. Наверное.

Это дикость, подумал Моррисон, паническое поведение толпы. Денг ухмыльнулся бы и сказал: «Когда сомневаешься, всегда стреляй. Лучше перестраховаться».

Моррисон поймал себя на том, что испытывает облегчение. Хорошо, что его люди решились. Скрытый пси-талант… кто знает.

Через полчаса до лагеря добрели первые рабочие, молчаливые, понурые.

— Ну? — произнес Моррисон. — Всех прикончили?

— Нет, сэр, — выдавил один из рабочих. — Мы до них даже не добрались.

— Что случилось? — спросил Моррисон, с трудом сдерживая панику.

Люди все подходили. Они стояли тихо, опустив глаза.

— Что случилось?! — заорал Моррисон.

— Мы были на полдороге, — ответил рабочий. — Потом сошла лавина.

— Многих покалечило?

— Из наших никого. Но она засыпала их деревню.

— Это плохо, — мягко проговорил Моррисон.

— Да, сэр. — Люди молчали, неотрывно глядя на него. — Что нам делать, сэр?

Моррисон на миг плотно сжал веки.

— Возвращайтесь к палаткам и будьте наготове.

Фигуры растаяли во тьме.

— Приведите Лернера, — сказал Моррисон на вопросительный взгляд Ривьеры.

Как только Ривьера вышел, он повернулся к рации и стал вызывать в лагерь все группы. Им завладело недоброе предчувствие, так что когда через полчаса налетел торнадо, это не застало его врасплох. Он сумел увести людей в корабли, прежде чем сдуло палатки.

Лернер ввалился во временную штаб-квартиру в радиорубке флагманского корабля:

— Что происходит?

— Я скажу тебе, что происходит, — ответил Моррисон. — В десяти милях отсюда проснулась гряда потухших вулканов. Идет мощнейшее извержение. Метеорологи сообщают о приближении приливной волны, которая затопит половину континента. Зарегистрированы первые толчки землетрясения. И это только начало.

— Но что это?! — воскликнул Лернер. — Чем это вызвано?

— Земля на связи? — спросил Моррисон у радиста.

— Вызываю.

В комнату ворвался Ривьера.

— Подходят последние две группы, — доложил он.

— Когда все будут на борту, дайте мне знать.

— Что здесь творится? — закричал Лернер. — Это тоже моя вина?

— Прости меня, — произнес Моррисон.

— Что-то поймал, — сказал радист. — Сейчас…

— Моррисон! — не выдержал Лернер. — Говори!!

— Я не знаю, как объяснить. Это слишком чудовищно для меня. Денг — вот кто мог бы сказать тебе.

Моррисон прикрыл глаза и представил перед собой Денга. Тот насмешливо улыбался. «Вы являетесь свидетелями завершения саги об амебе, которая возомнила себя Богом. Выйдя из океанских глубин, сверхамеба, величающая себя Человеком, решила, что раз у нее есть серое вещество под названием мозг, то она превыше всего. И, придя к такому выводу, амеба убивает морскую рыбу и лесного зверя, убивает без счета, ни капли не задумываясь о целях Природы. А потом сверлит дыры в горах, и попирает стонущую землю тяжелыми городами, и прячет зеленую траву под бетонной коркой. А потом, размножившись несметно, сверх всякой меры, космическая амеба устремляется в другие миры и там сносит горы, утюжит равнины, сводит леса, изменяет русла рек, растапливает полярные шапки, лепит материки и оскверняет планеты. Природа стара и нетороплива, но она и неумолима. И вот неизбежно наступает пора, когда Природе надоедает самонадеянная амеба с ее претензиями на Богоподобие. И следовательно, приходит время, когда планета, чью поверхность терзает амеба, отвергает ее, выплевывает. В тот день, к полному своему удивлению, амеба обнаруживает, что жила лишь по терпеливой снисходительности сил, лежащих вне ее воображения, наравне с тварями лесов и болот, не хуже цветов, не лучше семян, и что Вселенной нет дела до того, жива она или мертва, что все ее хвастливые достижения не больше чем след паука на песке».

— Что это?.. — взмолился Лернер.

— Я думаю, что планета нас больше терпеть не будет, — сказал Моррисон. — Я думаю, ей надоело.

— Земля на связи! — воскликнул радист. — Давай, Морри.

— Шотуэлл? Послушайте, мы сматываем удочки, — закричал Моррисон в трубку. — Я спасаю людей, пока еще есть время. Не могу вам объяснить сейчас и не уверен, что смогу когда-нибудь…

— Планету вообще нельзя использовать? — перебил Шотуэлл.

— Нет. Абсолютно никакой возможности. Я надеюсь, что это не отразится на репутации фирмы…

— О, к черту репутацию фирмы! — сказал Шотуэлл. — Дело в том… Вы не имеете понятия, что здесь творится, Моррисон. Помните наш гобийский проект? Полный крах. И не только у нас. Я не знаю. Я просто не знаю. Прошу меня извинить, я говорю бессвязно, но с тех пор, как затонула Австралия…

— Что?! — взревел Лернер.

— Пожалуй, мы должны были заподозрить что-то, когда начались ураганы, однако землетрясения…

— А Марс? Венера? Альфа Центавра?

— Везде то же самое. Но ведь это не конец, правда, Моррисон? Человечество…

— Алле! Алле! — закричал Моррисон. — Что случилось? — спросил он у радиста.

— Связь прервалась. Я попробую снова.

— А черт с ними, — выговорил Моррисон. В эту секунду влетел Ривьера.

— Все на борту, — выпалил он. — Шлюзы закрыты. Мы готовы, мистер Моррисон.

Все смотрели на него. Моррисон обмяк в кресле и растерянно улыбнулся.

— Мы готовы, — повторил он. — Но куда нам податься?

Стоимость жизни

Кэррин пришел к выводу, что нынешнее дурное настроение появилось у него еще на прошлой неделе, после самоубийства Миллера. Однако это не избавило его от смутных, безотчетных страхов, гнездящихся где-то в глубине сознания. Глупо. Самоубийство Миллера его не касается.

Однако отчего же покончил с собой этот жизнерадостный толстяк? У Миллера было все, ради чего стоит жить: жена, дети, хорошая работа и все чудеса роскоши, созданные веком. Отчего он это сделал?

— Доброе утро, дорогой, — сказала Кэррину жена, когда они сели завтракать.

— Доброе утро, детка. Доброе утро, Билли.

Сын что-то буркнул в ответ.

Чужая душа потемки, решил Кэррин, набирая на диске номера блюд к завтраку. Изысканную пищу готовил и сервировал новый автоповар фирмы «Авиньон электрик».

Дурное настроение не рассеивалось, и это тем более досадно, что сегодня Кэррину хотелось быть в форме. У него выходной, и он ожидал прихода инспектора из «Авиньон электрик». То был знаменательный день.

Он встал из-за стола вместе с сыном.

— Всего хорошего, Билли.

Сын молча кивнул, взял ранец и ушел в школу. Кэррин подивился: не тревожит ли и его что-нибудь? Он надеялся, что нет. Хватит на семью и одного ипохондрика.

— До свидания, детка. — Он поцеловал жену, которая собралась за покупками.

«Во всяком случае она-то счастлива», — подумал он, провожая ее взглядом до калитки. Его занимало, сколько денег оставит она в магазине «Авиньон электрик».

Проверив часы, он обнаружил, что до прихода инспектора из «А. Э.» осталось полчаса. Лучший способ избавиться от дурного настроения — это смыть его, сказал он себе и направился в душевую.

Душевая была сверкающим чудом из пластика, и ее роскошь вернула Кэррину утраченный было душевный покой. Он бросил одежду в стирально-гладильный автомат «А. Э.» и установил регулятор душа чуть повыше деления «освежающая». По телу ударила струя воды, температура которой на пять градусов превышала нормальную температуру кожи. Восхитительно! А затем — бодрящее растирание досуха автополотенцем «А. Э.».

Чудесно, думал он, пока полотенце растягивало и разминало каждую мышцу. Да оно и должно быть чудесным, напомнил он себе. Автополотенце «А. Э.» вместе с бритвенным прибором обошлось в тридцать долларов плюс налог.

А все же оно стоит этих денег, решил он, когда выползла бритва и смахнула едва пробившуюся щетину. В конце концов, что остается в жизни, если не наслаждаться предметами роскоши?

Когда он отключил автополотенце, кожу его приятно покалывало. Он должен был чувствовать себя превосходно, но не чувствовал. Мозг неумолчно сверлили мысли о самоубийстве Миллера, нарушая спокойствие выходного дня.

Тревожило ли Кэррина что-нибудь еще? С домом, безусловно, все в порядке. Бумаги к приходу инспектора подготовлены.

— Не забыл ли я чего-нибудь? — спросил он вслух.

— Через пятнадцать минут придет инспектор «Авиньон электрик», — прошептал настенный секретарь фирмы «А. Э.», установленный в ванной.

— Это я знаю. А еще?

Настенный секретарь протрещал накопленные в его памяти сведения — великое множество мелочей насчет поливки газона, проверки реактобиля, покупки телячьих отбивных к понедельнику и т. п. Мелочи, на которые до сих пор не удавалось выкроить время.

«Ладно, достаточно». Он позвонил автолакею «А. Э.», и тот искусно задрапировал его костлявую фигуру какими-то новыми тканями. Туалет завершило распыленное облачко модных мужских духов, и Кэррин, осторожно пробираясь среди расставленных вдоль стен аппаратов, пошел в гостиную.

Быстрый взгляд, брошенный на стенные диски и приборы, убедил его, что в доме царит порядок. Посуда после завтрака вымыта и убрана, пыль везде вытерта, полы отлакированы до зеркального блеска, платья жены развешаны в гардеробе, а модели ракетных кораблей, которые мастерил сын, уложены в стенной шкаф.

«Перестань волноваться, ипохондрик», — сердито одернул он себя.

Дверь объявила: «К вам мистер Пэтис из финансового отдела „Авиньон электрик“».

Кэррин хотел было приказать двери отвориться, но вовремя заметил автоматического бармена. Боже правый, как же он не подумал об этом?

Автоматический бармен был изготовлен фирмой «Кастиль моторс». Кэррин приобрел его в минуту слабости. Инспектор «А. Э.» не придет от этого в особый восторг, потому что его фирма тоже выпускает такие автоматы.

Он откатил бармена в кухню и велел двери открыться.

— Здравствуйте, сэр. Отличный сегодня денек, — сказал мистер Пэтис.

Этот высокий, представительный человек был одет в старомодный твид. В уголках его глаз сбегались морщинки, свойственные людям, которые часто и охотно смеются. Лицо его светилось в улыбке; пожав руку Кэррина, он оглядел заставленную комнату.

— Прелестный у вас домик, сэр! Прелестный! Если хотите знать, едва ли я нарушу профессиональную этику фирмы, сообщив, что ваш интерьер самый красивый в районе.

Представив себе длинные ряды одинаковых домов в своем квартале, в соседнем и в следующем за соседним, Кэррин почувствовал внезапный прилив гордости.

— Ну-с, вся ли аппаратура у вас работает? — спросил мистер Пэтис, положив свой портфель на стул. — Все ли в исправности?

— О да, — с энтузиазмом ответил Кэррин. — Если имеешь дело с «Авиньон электрик», бояться неполадок не приходится.

— Фонор в порядке? Меняет мелодии через каждые семнадцать часов?

— Будьте уверены, — ответил Кэррин. До сих пор у него руки как-то не дошли обновить фонор, но во всяком случае как предмет обстановки вещь была крайне эффектна.

— А как стереовизор? Нравятся вам программы передач?

— Принимает безукоризненно. — Одну программу он случайно посмотрел в прошлом месяце, и она показалась поразительно жизненной.

— Как насчет кухни? Автоповар в исправности? Рецептмейстер еще выколачивает что-нибудь новенькое?

— Великолепное оборудование. Просто великолепное.

Мистер Пэтис продолжал расспросы о холодильнике, пылесосе, реактобиле, вертолете, подземном купальном бассейне и сотне других предметов, купленных у фирмы «Авиньон электрик».

— Все замечательно, — сказал Кэррин. Он несколько грешил против правды, поскольку успел распаковать далеко не все покупки. — Просто чудесно.

— Очень рад, — сказал мистер Пэтис, со вздохом облегчения откидываясь на спинку стула. — Вы не представляете, сколько усилий мы прилагаем к тому, чтобы наши клиенты остались довольны. Если продукция несовершенна, ее надо вернуть; при возврате мы не задаем никаких вопросов. Мы всегда рады угодить клиенту.

— Уверяю вас, что я это весьма ценю, мистер Пэтис.

Кэррин надеялся, что служащему «А. Э.» не вздумается осматривать кухню. Перед его мысленным взором неотступно стоял автоматический бармен фирмы «Кастиль моторс», неуместный, как дикобраз на собачьей выставке.

— Могу с гордостью заявить, что большинство жителей вашего района покупают вещи у нас, — говорил между тем мистер Пэтис. — У нас солидная фирма.

— А мистер Миллер тоже был вашим клиентом? — полюбопытствовал Кэррин.

— Тот парень, что покончил с собой? — Пэтис на мгновение нахмурился. — По правде говоря, был. Это меня поразило, сэр, просто ошеломило. Да ведь и месяца не прошло, как этот парень купил у меня новехонький реактобиль, дающий на прямой триста пятьдесят миль в час! Радовался как младенец! И после этого вдруг сотворить с собой такое! Конечно, из-за реактобиля его долг несколько возрос.

— Понятно.

— Но что это меняло? Ему была доступна любая роскошь. А он взял да повесился.

— Повесился?

— Да, — сказал Пэтис, вновь нахмурясь. — В доме все современные удобства, а он повесился на канате. Вероятно, давно уж были расшатаны нервы.

Хмурый взгляд исчез, сменившись привычной улыбкой.

— Однако довольно об этом! Поговорим лучше о вас.

Когда Пэтис открыл свой портфель, улыбка стала еще шире.

— Итак, вот ваш баланс. Вы должны нам двести три тысячи долларов двадцать девять центов, мистер Кэррин, — таков итог после вашей последней покупки. Правильно?

— Правильно, — подтвердил Кэррин. Он помнил эту цифру по своим бумагам. — Примите очередной взнос.

Он вручил Пэтису конверт, который тот положил в карман, предварительно пересчитав содержимое.

— Прекрасно. Но знаете, мистер Кэррин, ведь вашей жизни не хватит, чтобы выплатить нам двести три тысячи долларов полностью.

— Да, едва ли я успею, — трезво согласился Кэррин.

Ему не исполнилось еще и сорока лет, и благодаря чудесам медицинской науки у него было в запасе еще добрых сто лет жизни.

Однако зарабатывая три тысячи долларов в год, он все же не мог выплатить долг и в то же время содержать семью.

— Само собой разумеется, мы бы не хотели лишать вас необходимого. Не говоря уж о потрясающих изделиях, которые выйдут в будущем году. Эти вещи вы не пожелаете упустить, сэр!

Мистер Кэррин кивнул. Ему, безусловно, хотелось приобрести новые изделия.

— А что, если мы с вами заключим обычное соглашение? Если вы дадите обязательство, что в течение первых тридцати лет после совершеннолетия ваш сын будет выплачивать нам свой заработок, мы с удовольствием предоставим вам дополнительный кредит.

Мистер Пэтис выхватил из портфеля какие-то документы и разложил их перед Кэррином.

— Вам надо лишь подписаться вот здесь, сэр.

— Не знаю, как быть, — сказал Кэррин. — Что-то душа не лежит. Мне бы хотелось помочь мальчику в жизни, а не взваливать на него с самого начала…

— Но ведь, дорогой сэр, — вставил Пэтис, — это делается и ради вашего сына тоже. Ведь он здесь живет, не правда ли? Он вправе пользоваться предметами роскоши, чудесами науки…

— Конечно, — подтвердил Кэррин. — Но ведь…

— Подумайте только, сэр, сегодня средний человек живет как король. Сто лет назад даже первому богачу было недоступно то, чем владеет в настоящее время простой гражданин. Не надо рассматривать это обязательство как долг. На самом деле это вложение капитала.

— Верно, — с сомнением проговорил Кэррин.

Он подумал о сыне, о его моделях ракетных кораблей, звездных картах и чертежах. «Правильно ли я поступаю?» — спросил он себя.

— Что вас беспокоит? — бодро спросил Пэтис.

— Да я просто подумал, — сказал Кэррин, — дать обязательство на заработок сына — не кажется ли вам, что я захожу слишком далеко?

— Слишком далеко? Дорогой сэр! — Пэтис разразился хохотом. — Вы знаете Меллона? Того, что живет в конце квартала? Так вот, не говорите, что это я рассказал, но он уже заложил жалованье своих внуков за всю их жизнь! А у него нет еще и половины того, что он решил приобрести! Мы для него что-нибудь придумаем. Обслуживание клиентов — наша работа, и мы знаем в этом толк.

Кэррин заметно вздрогнул.

— А когда вас не станет, все это перейдет к вашему сыну.

Это верно, подумал Кэррин. У сына будут все изумительные вещи, которыми изобилует дом. И в конце концов, речь идет лишь о тридцати годах, а средняя продолжительность жизни — сто пятьдесят лет.

Он расписался, увенчав подпись замысловатым росчерком.

— Отлично! — сказал Пэтис. — Между прочим, у вас в доме есть командооператор фирмы «А. Э.»?

В доме такого не было. Пэтис объяснил, что командооператор — это новинка года, величайшее достижение науки и техники. Он предназначен для выполнения всех работ по уборке и приготовлению пищи — владельцу не приходится и пальцем шевельнуть.

— Вместо того чтобы носиться весь день по дому и нажимать полдюжины разных кнопок, надо нажать лишь одну! Замечательное изобретение!

Поскольку новинка стоила всего пятьсот тридцать пять долларов, Кэррин приобрел и ее, прибавив эту сумму к долгу сына.

Что верно, то верно, думал он, провожая Пэтиса до двери. Когда-нибудь этот дом будет принадлежать Билли. Ему и его жене. Они, бесспорно, захотят, чтобы все было самое новейшее.

Только одна кнопка, подумал он. Вот это поистине сберегает время.

После ухода Пэтиса Кэррин вновь уселся в регулируемое кресло и включил стерео. Покрутив легкояти, он обнаружил, что смотреть ничего не хочется. Он откинулся в кресле и задремал.

Нечто в глубине сознания по-прежнему не давало ему покоя.

— Привет, милый! — Проснувшись, он увидел, что жена уже вернулась домой. Она чмокнула его в ухо. — Погляди-ка.

Жена купила халат-сексоусилитель фирмы «А. Э.». Его приятно поразило, что эта покупка оказалась единственной. Обычно Лила возвращалась из магазинов, нагруженная пакетами.

— Прелестный, — похвалил он.

Она нагнулась, подставляя лицо для поцелуя, и хихикнула. Эту привычку она переняла у только что вошедшей в моду популярной стереозвезды. Кэррину такая привычка не нравилась.

— Сейчас наберу ужин, — сказала она и вышла в кухню. Кэррин улыбнулся при мысли, что скоро она будет набирать блюда, не выходя из гостиной. Он снова откинулся в кресле, и тут вошел сын.

— Как дела, сынок? — тепло спросил Кэррин.

— Хорошо, — апатично ответил Билли.

— В чем дело, сынок? — Мальчик, не отвечая, смотрел себе под ноги невидящими глазами. — Ну же, расскажи папе, какая у тебя беда.

Билли уселся на упаковочный ящик и уткнулся подбородком в ладони. Он задумчиво посмотрел на отца.

— Папа, мог бы я стать мастером-наладчиком, если бы захотел?

Мистер Кэррин улыбнулся наивности вопроса. Билли попеременно хотел стать то мастером-наладчиком, то летчиком-космонавтом. Наладчики принадлежали к элите. Они занимались починкой автоматических ремонтных машин. Ремонтные машины чинят все, что угодно, но никакая машина не починит машину, которая сама чинит машины. Тут-то на сцене и появляются мастера-наладчики.

Однако вокруг этой сферы деятельности шла бешеная конкурентная борьба, и лишь очень немногим из самых способных удавалось получить дипломы наладчиков. А у мальчика, хотя он и смышлен, нет склонности к технике.

— Возможно, сынок. Все возможно.

— Но возможно ли это именно для меня?

— Не знаю, — ответил Кэррин со всей доступной ему прямотой.

— Ну и не надо, все равно я не хочу быть мастером-наладчиком, — сказал мальчик, поняв, что получил отрицательный ответ. — Я хочу стать летчиком-космонавтом.

— Летчиком-космонавтом, Билли? — вмешалась Лила, войдя в комнату. — Но ведь у нас их нет.

— Нет, есть, — возразил Билли. — Нам в школе говорили, что правительство собирается послать несколько человек на Марс.

— Это говорится уже сто лет, — сказал Кэррин, — однако до сих пор правительство к этому и близко не подошло.

— На этот раз пошлют.

— Почему ты так рвешься на Марс? — спросила Лила, подмигнув Кэррину. — На Марсе ведь нет хорошеньких девушек.

— Меня не интересуют девушки. Мне просто хочется на Марс.

— Тебе там не понравится, милый, — сказала Лила. — Это противная старая дыра, и там нет воздуха.

— Там есть воздух, хоть его и мало. Я хочу туда поехать, — угрюмо настаивал мальчик. — Мне здесь не нравится.

— Это еще что? — спросил Кэррин, выпрямляясь в кресле. — Чего ты еще хочешь? Тебе чего-нибудь не хватает?

— Нет, сэр. У меня есть все, что надо. — Когда сын называл его сэром, Кэррин знал: что-то неблагополучно.

— Послушай, сынок, в твои годы мне тоже хотелось на Марс. Меня привлекала романтика. Я даже мечтал стать мастером-наладчиком.

— Почему же ты им не стал?

— Ну, я вырос. Я понял, что есть более важные дела. Сначала я заплатил долг, доставшийся мне от отца, а потом встретил твою мать…

Лила хихикнула.

— …и захотелось создать семью. То же самое будет и с тобой. Ты выплатишь свой долг и женишься, как все люди.

Билли помолчал, откинул со лба темные волосы — прямые, как у отца, — и облизнул губы.

— Откуда у меня появились долги, сэр?

Кэррин осторожно объяснил. Он рассказал о вещах, которые необходимы для цивилизованной жизни всей семьи, и о том, сколько эти вещи стоят. Как они оплачиваются. Как появился обычай, чтобы сын, достигнув совершеннолетия, принимал на себя часть родительского долга.

Молчание Билли раздражало Кэррина. Мальчик словно упрекал его. А он-то долгие годы трудился как раб, чтобы предоставить неблагодарному щенку все прелести комфорта.

— Сынок, — резко произнес он, — ты проходил в школе историю? Хорошо. Значит, тебе известно, что было в прошлом. Войны. Тебе бы понравилось, если бы тебя заставили воевать?

Мальчик не отвечал.

— Или понравилось бы тебе гнуть спину по восемь часов в день за работой, с которой должна справляться машина? Или все время голодать? Или мерзнуть и мокнуть под дождем, не имея пристанища?

Он подождал ответа и, не дождавшись, продолжал:

— Ты живешь в самом счастливом веке, какой когда-либо знало человечество. Тебя окружают все чудеса искусства и науки. Самая утонченная музыка, лучшие книги, величайшие творения искусства — все к твоим услугам. Тебе остается лишь нажать кнопку. — Голос его смягчился. — Ну, о чем ты думаешь?

— Я просто соображаю, как же мне теперь попасть на Марс, — ответил мальчик. — Я хочу сказать — с долгами. Навряд ли можно от них отделаться.

— Конечно, нет.

— Разве что забраться в ракету зайцем.

— Но ты ведь этого не сделаешь.

— Конечно, нет, — сказал мальчик, но голосу его недоставало уверенности.

— Ты останешься здесь и женишься на очень славной девушке, — подхватила мать.

— Конечно, останусь, — отозвался Билл. — Конечно. — Он неожиданно ухмыльнулся. — Я просто так говорил насчет Марса. Просто так.

— Я очень рада, — ответила Лила.

— Забудьте о том, что я тут наболтал, — попросил Билли с вымученной улыбкой. Он встал и опрометью бросился наверх.

— Наверное, пошел играть с ракетами, — сказала Лила. — Вот чертенок.

Кэррины спокойно поужинали, а после ужина мистеру Кэррину пора было идти на работу. В этом месяце он выходил в ночную смену. Он поцеловал жену, сел в реактобиль и под оглушительный рев покатил на завод. Опознав Кэррина, автоматические ворота распахнулись. Он поставил реактобиль на стоянку и вошел внутрь здания.

Автоматические токарные станки, автоматические прессы — все автоматическое. Завод был огромный и светлый; тихо жужжали машины — они делали свое дело, и делали его хорошо.

Кэррин подошел к концу сборочного конвейера для автоматических стиральных машин: надо было принять смену.

— Все в порядке? — спросил он.

— Конечно, — ответил сменщик. — Целый год нет брака. У этих новых моделей встроенные голоса. Здесь нет сигнальной лампочки, как в старых.

Кэррин уселся на место сменщика и подождал прибытия первой стиральной машины. Работа его была воплощением простоты. Он сидел на месте, а мимо проплывали машины. Он нажимал на них кнопку и проверял, все ли в порядке. Все неизменно было в порядке. Пройдя его контроль, машины отправлялись в отдел упаковки.

На длинных роликовых салазках скользнула первая машина. Кэррин нажал пусковую кнопку на ее боку.

— Готова к стирке, — сказала стиральная машина.

Кэррин нажал выключатель и пропустил машину дальше.

Этот мальчик, подумал Кэррин. Не побоится ли он ответственности, когда вырастет? Станет ли зрелым человеком и займет ли место в обществе? Кэррин в этом сомневался. Мальчик — прирожденный мятежник.

Однако эта мысль его не особенно встревожила.

— Готова к стирке. — Прошла другая машина.

Кэррин припомнил кое-что о Миллере. Этот жизнелюб вечно толковал о других планетах, постоянно шутил, что полетит на одну из них и наведет там хоть какой-то порядок. Однако он никуда не полетел. Он покончил с собой.

— Готова к стирке.

Кэррину предстояло восемь часов работы; готовясь к ним, он ослабил ремень. Восемь часов надо нажимать кнопки и слушать, как машины заявляют о своей готовности.

— Готова к стирке.

Он нажал выключатель.

— Готова к стирке.

Мысли Кэррина блуждали где-то далеко, впрочем, его работа и не требовала особого внимания. Теперь он понял, что именно беспрерывно гнетет его.

Ему не нравилось нажимать на кнопки.

Академия

ИНСТРУКЦИЯ

к пользованию измерителем вменяемости «Кэгилл-Томас», серия ДМ-14 (модель с ручным управлением)

«Производственная компания «Кэгилл-Томас» рада познакомить вас с новейшим измерителем вменяемости. Этот прекрасный, надежный прибор настолько малогабаритен, что превосходно вписывается в интерьер любой спальни, кухни, кабинета, а во всем остальном он является точной копией стационарного измерителя «К-Т», применяемого в большинстве учреждений, на общественном транспорте, в местах отдыха и развлечений и т. п. Фирма не пожалела усилий, чтобы снабдить вас наилучшим из всех возможных измерителей по самой низкой из всех возможных цен.

1) Действие. В правом нижнем углу прибора находится выключатель. Переведите его в позицию «включен» и выждите несколько секунд, пока прибор не нагреется. Затем переведите выключатель из позиции «включен» в позицию «работа». Выждите еще несколько секунд, затем снимайте показания.

2) Отсчет показаний. На передней части прибора, над выключателем, имеется прозрачное окошко со шкалой, отградуированной от единицы до десяти. Цифра, на которую указывает черная стрелка, характеризует ваше психическое состояние, сравнивая его с современной статистической нормой.

3) Цифры 0–3. В вашей модели, как и во всех измерителях вменяемости, за нуль принимается теоретически идеальное психическое состояние. Любая цифра выше нуля считается отклонением от нормы. Однако нуль — это не действительная, а скорее статистическая категория. Для нашей цивилизации диапазон вменяемости колеблется от нуля до трех. Всякое показание прибора в этих пределах считается нормальным.

4) Цифры 4–7. Эти цифры соответствуют допустимому пределу отклонения от нормы. Лица, зарегистрированные в данной зоне шкалы, должны немедленно явиться на консультацию к терапевту.

5) Цифры 8–10. Лицо, получающее показания свыше семи, считается потенциально опасным для окружающих. У него почти наверняка запущенный невроз или даже психоз. По закону такой гражданин обязан встать на учет и в течение испытательного срока снизить показания до цифры меньше семи. (Длительность испытательного срока определяется законодательством каждого штата.) Если это не удается, гражданин обязан подвергнуться хирургическому изменению личности или добровольно пройти курс лечения в Академии.

6) Цифра 10. Под цифрой десять на шкалу прибора нанесена красная черта. Если стрелка переходит за эту черту, не может быть и речи об обычных платных терапевтических методах лечения. Такой гражданин обязан безотлагательно подвергнуться хирургическому изменению личности или немедленно пройти терапевтический курс лечения в Академии.

Предостережение:

А. Измеритель вменяемости — не диагностическая машина. Не пытайтесь самостоятельно решать вопрос о своем здоровье. Цифры от нуля до десяти не свидетельствуют о характере заболеваний — неврозе, психозе и т. п., а только говорят об их интенсивности. Шкала интенсивности характеризует лишь потенциальную способность данного индивидуума причинить вред социальному порядку. Невротик определенного типа может оказаться потенциально опаснее психотика, что и зарегистрирует любой измеритель вменяемости.

Для дальнейшего диагностирования обращайтесь к терапевту.

Б. Показания от нуля до десяти являются приблизительными. Для получения показаний с точностью до 10–30 пользуйтесь стационарной моделью.

В. Помните: вменяемость отдельной личности — дело каждого из нас. После периода великих мировых войн мы шагнули далеко вперед — исключительно из-за того, что положили в основу нашей цивилизации концепции социального душевного здоровья, индивидуальной ответственности и сохранения status quo. Поэтому, если ваш показатель выше трех, обращайтесь за медицинской помощью. Если он выше семи, вы обязаны получить медицинскую помощь. Если вы перешагнули за десять, не дожидайтесь разоблачения и ареста. Ради спасения цивилизации отдайтесь добровольно в руки властей.

С наилучшими пожеланиями, компания «Кэгилл-Томас».

Мистер Фирмен понимал, что после завтрака надо тотчас же идти на работу. При сложившихся обстоятельствах всякую задержку могли истолковать в неблагоприятном смысле. Он даже надел скромную серую шляпу, поправил галстук, двинулся к двери и взялся было за дверную ручку, но решил дождаться почты.

Недовольный собой, он отошел от двери и принялся расхаживать по комнате. Ведь он знал, что будет дожидаться почты; зачем же прикидываться, будто собираешься уходить? Неужто нельзя быть честным с самим собой, даже сейчас, когда так важна собственная честность?

Черный спаниель Спид, свернувшийся на кушетке, с любопытством посмотрел на него. Фирмен потрепал пса по голове, потянулся за сигаретой, но передумал. Он опять потрепал Спида, и пес лениво зевнул. Фирмен передвинул лампу, которую вовсе не нужно было передвигать, вздрогнул без всякой причины и снова принялся расхаживать по комнате.

Он неохотно признался себе, что у него нет настроения выходить из квартиры, — по правде говоря, он даже боится выйти, хотя ему ничто не угрожает. Он попытался убедить себя, что сегодня всего лишь обычный день, такой же, как вчерашний и позавчерашний. Ведь если человек в это поверит, по-настоящему поверит, события будут отодвигаться в бесконечность и с ним ничего не случится.

Кстати, почему сегодня обязательно должно что-то случиться? У него ведь еще не кончился испытательный срок.

Ему послышался какой-то шум возле наружной двери, и он поспешно открыл ее. Он ошибся, почта еще не пришла. Однако домовладелица тоже открыла дверь — ее квартира находилась на этой же площадке — и поглядела на него бесцветным недружелюбным взглядом.

Фирмен закрыл дверь и обнаружил, что у него дрожат руки. Он решил, что не мешает провериться. Он вошел в спальню, но там хлопотал рободворецкий, выметавший горстку пыли на середину комнаты. Кровать Фирмена была уже застелена; кровать жены нечего было стелить, так как там почти неделю никто не спал.

— Мне уйти, сэр? — спросил рободворецкий.

Фирмен ответил не сразу. Он предпочитал проверяться в одиночестве. Разумеется, рободворецкий не человек. Строго говоря, механизмы — предметы неодушевленные, однако казалось, что этот робот наделен каким-то подобием души. Как бы то ни было, неважно, останется он или уйдет, потому что в схему всех личных роботов встроены измерители вменяемости. Этого требовал закон.

— Как хочешь, — сказал наконец Фирмен.

Рободворецкий всосал в себя горстку пыли и бесшумно выкатился из комнаты.

Фирмен подошел к прибору, включил его и привел в действие. Он угрюмо следил за тем, как черная стрелка медленно ползла мимо двойки и тройки — нормы, мимо шестерки и семерки — отклонений — к 8,2, где в конце концов замерла.

На одну десятую выше, чем вчера. На одну десятую ближе к красной черте.

Фирмен рывком выключил прибор и закурил сигарету. Он вышел из спальни медленно и устало, словно было не утро, а конец рабочего дня.

— Почта, сэр, — плавно подкатившись к нему, возгласил рободворецкий. Фирмен выхватил из протянутой руки робота пачку писем и просмотрел их.

— От нее ничего, — невольно вырвалось у него.

— Мне очень жаль, сэр, — быстро откликнулся рободворецкий.

— Тебе жаль? — Фирмен с любопытством взглянул на механизм. — Почему?

— Я, естественно, заинтересован в вашем благополучии, сэр, — заявил рободворецкий. — Так же как и Спид, в меру своего понимания. Письмо от миссис Фирмен способствовало бы подъему вашего морального состояния. Нам жаль, что оно не пришло.

Спид тихо гавкнул и склонил морду набок. Сочувствие машины, жалость животного, подумал Фирмен. И все-таки он был благодарен обоим.

— Я ее ни в чем не виню, — сказал он. — Нельзя было полагать, что она станет терпеть меня вечно. — Он выждал, надеясь, что робот посулит ему возвращение жены и скорое выздоровление. Однако рободворецкий молча стоял возле Спида, который тем временем успел снова заснуть.

Фирмен еще раз просмотрел корреспонденцию. Там было несколько счетов, какое-то объявление и маленький негнущийся конверт. На нем значился обратный адрес Академии, поэтому Фирмен торопливо вскрыл его.

Внутри конверта была открытка с надписью: «Дорогой мистер Фирмен, Ваше прошение о приеме рассмотрено и удовлетворено. Мы будем рады принять Вас в любое время. С благодарностью, дирекция».

Фирмен покосился на открытку. У него в мыслях не было добиваться приема в Академию. Ни к чему в мире душа у него не лежала меньше.

— Это жена придумала? — спросил он.

— Не знаю, сэр, — отозвался рободворецкий.

Фирмен повертел в руках открытку. Он, конечно, всегда имел смутное представление о том, что существует Академия. О ней невозможно было не знать, так как она оказывала влияние на все сферы жизни. На самом же деле об этом важнейшем учреждении он знал очень мало — на редкость мало.

— Что такое Академия? — спросил он.

— Большое и приземистое серое здание, — ответил рободворецкий. — Расположено в юго-западной части города. До него можно добраться самыми различными видами общественного транспорта.

— Но что она собой представляет?

— Государственная лечебница, — пояснил рободворецкий, — доступная каждому, кто изъявит желание письменно или устно. Более того, Академия существует как место добровольного пребывания всех людей, у которых показания измерителя превышают десять, — на выбор, взамен хирургического изменения личности.

Фирмен в изнеможении вздохнул.

— Все это мне известно. Но какова ее система? Что там за лечение?

— Не знаю, сэр, — сказал рободворецкий.

— Какой процент выздоравливающих?

— Сто процентов, — без запинки ответил рободворецкий.

Фирмен припомнил нечто, показавшееся ему странным.

— Постой-ка, — сказал он. — Из Академии никто не возвращается. Так ведь?

— Нет никаких сведений о лицах, которые вышли бы из Академии, после того как очутились в ее стенах, — ответил рободворецкий.

— Почему?

— Не знаю, сэр.

Фирмен смял открытку и бросил в пепельницу. Все это было весьма странно. Академия так хорошо известна, все с ней так свыклись, что никому и в голову не приходит расспрашивать. В его воображении это место всегда рисовалось каким-то расплывчатым пятном, далеким и нереальным. То было заведение, в которое отправляешься, перевалив за цифру «десять», так как не хочешь подвергаться лоботомии, топэктомии и прочим операциям, ведущим к необратимой утрате личности. Но, разумеется, стараешься не думать о том, что можешь перевалить за десять, так как самая эта мысль не что иное, как признание своей душевной неуравновешенности, и потому не размышляешь о том, какой выбор тебе предоставят, если это случится.

Впервые в жизни Фирмен пришел к выводу, что ему не нравится вся система. Придется навести кое-какие справки. Почему из Академии никто не выходит? Почему так мало известно о тамошних методах лечения, если они действительно эффективны на сто процентов?

— Пожалуй, пойду на работу, — сказал Фирмен. — Приготовь мне что-нибудь на ужин.

— Слушаю, сэр. Всего хорошего, сэр.

Спид вскочил с кушетки и проводил его до двери. Фирмен опустился на колени и погладил лоснящуюся черную голову.

— Нет, парень, ты оставайся дома. Сегодня не придется зарывать в землю кости.

— Спид никогда не зарывает костей, — вмешался рободворецкий.

— Это верно.

Нынешние собаки, так же как их хозяева, не испытывают неуверенности в завтрашнем дне. Нынче никто не прячет костей.

— Пока.

Он прошмыгнул мимо хозяйской двери и выскочил на улицу.

Фирмен опоздал на работу почти на двадцать минут. Войдя в двери, он позабыл предъявить обследующему механику удостоверение о прохождении испытательного срока. Гигантский стационарный измеритель вменяемости обследовал Фирмена, стрелка скакнула выше семи, зажглись красные сигнальные лампы. Резкий металлический голос из громкоговорителя прогремел: «Сэр! Сэр! Ваше отклонение от нормы вышло за пределы безопасности! Вам следует безотлагательно обратиться к врачу!»

Фирмен быстро выхватил из бумажника испытательное удостоверение. Однако и после этого машина продолжала добрых десять секунд упрямо рявкать на него. Все в холле пялили на него глаза. Мальчишки-рассыльные застыли, довольные, что оказались свидетелями скандала. Бизнесмены и конторские девушки начали перешептываться, а два полисмена из Охраны вменяемости многозначительно переглянулись. Рубашка Фирмена пропиталась потом и прилипла к спине. Он подавил желание броситься вон и подошел к лифту. Лифт был почти полон, и Фирмен не мог заставить себя войти. Он взбежал по лестнице на второй этаж и вызвал лифт. К тому времени как Фирмен попал в агентство Моргана, ему удалось овладеть собой. Он показал удостоверение измерителю вменяемости, стоящему у самой двери, платком вытер с лица пот и прошел внутрь.

В агентстве все уже знали о происшествии. Это было видно по общему молчанию, по тому, как отворачивались все лица. Фирмен быстрым шагом прошел в свой кабинет, закрыл дверь и повесил шляпу.

Он уселся за письменный стол, все еще слегка взбудораженный, исполненный негодования против измерителя вменяемости. Если бы только можно было расколотить эти проклятые штуки! Вечно суют нос в чужие дела, оглушительно гудят прямо в уши, выводят из равновесия…

Тут Фирмен поспешно оборвал собственную мысль. В измерителях нет ничего плохого. Мысль о них как о сознательных преследователях — одно из проявлений паранойи и, возможно, симптом его, Фирмена, нынешнего патологического состояния. Измерители — это всего лишь орудия человеческой воли. Общество в целом, напомнил он себе, нуждается в защите от личности, точно так же как человеческое тело нуждается в защите от дисфункции любой из его частей. При самой нежной привязанности к своему желчному пузырю ты без сожаления пожертвуешь им, если он способен причинить вред всему организму.

Фирмен смутно сознавал шаткость подобной аналогии, но решил не думать над этим. Надо побольше узнать об Академии.

Закурив сигарету, он набрал номер Терапевтической справочной службы.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — откликнулся приятный женский голос.

— Мне бы хотелось получить кое-какую информацию относительно Академии, — сказал Фирмен, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Академия пользовалась такой известностью, так прочно вросла в повседневную жизнь, что его слова были равнозначны вопросу, какое в стране правительство.

— Академия помещается…

— Я знаю, где она помещается, — прервал Фирмен. — Мне бы хотелось выяснить, какие лечебные процедуры там назначают больным.

— Такой информацией мы не располагаем, сэр, — после паузы ответила женщина.

— Нет? А я полагал, что все данные о платной терапии доступны широкой публике.

— Практически так оно и есть, — медленно проговорила женщина. — Но Академия — это не платная лечебница в общепринятом смысле слова. Там действительно взимают плату, однако, с другой стороны, туда принимают больных и на благотворительных началах, совершенно бесплатно. Кроме того, Академию отчасти субсидирует правительство.

Фирмен стряхнул пепел с сигареты и нетерпеливо возразил:

— Мне казалось, что все правительственные начинания известны широкой публике.

— Как правило, известны. За исключением тех случаев, когда подобная осведомленность может оказаться вредной для широкой публики.

— Значит, подобная осведомленность об Академии оказалась бы вредной? — торжествующе воскликнул Фирмен, чувствуя, что наконец-то добрался до сути дела.

— Ах, что вы, сэр! — От изумления голос женщины стал пронзительным. — Я вовсе не это имела в виду! Я просто излагала вам общие правила об отказе в информации. Академия, хотя она и предусмотрена законом, в известной степени оказалась поставленной над законом. Такое правовое положение объясняется тем, что Академия добилась стопроцентного излечения.

— Где я могу увидеть хоть одного излеченного? — спросил Фирмен. — Насколько я понимаю, никто из них никогда не выходил из Академии.

Тут-то они и попались, думал Фирмен, ожидая ответа. Ему показалось, будто в трубке послышался какой-то шепот. Внезапно над ухом раздался мужской голос, громкий и звучный.

— Говорит начальник отдела. У вас возникли затруднения?

Услышав энергичный голос невидимого собеседника, Фирмен едва не выронил трубку. Ощущение торжества развеялось, и он пожалел о том, что позвонил сюда. Однако он принудил себя добавить:

— Мне нужна кое-какая информация об Академии.

— Местонахождение…

— Да нет же! Я имею в виду действительную информацию! — с отчаянием сказал Фирмен.

— С какой целью вы желаете получить эту информацию? — спросил начальник отдела, и в его голосе внезапно зазвучали вкрадчивые, почти гипнотические нотки опытного терапевта.

— Для осведомления, — не задумываясь ответил Фирмен. — Поскольку Академия — это вариант лечения, доступный мне в любое время, я хотел бы узнать о ней побольше, чтобы сделать правильный выбор.

— Весьма правдоподобно, — заметил начальник отдела. — Однако вдумайтесь. Нужны ли вам полезные, деловые сведения? Такие, что будут способствовать вашему единению с обществом? Или ваша просьба продиктована праздным любопытством, поскольку вы подвержены беспокойству и другим, еще более серьезным комплексам?

— Я спрашиваю, потому что…

— Как ваша фамилия? — неожиданно спросил начальник отдела.

Фирмен промолчал.

— Каков уровень вашей вменяемости?

Фирмен по-прежнему молчал. Он старался понять, засечен ли уже номер его телефона, и склонялся к мысли, что уже засечен.

— Вы сомневаетесь в том, что Академия приносит неизмеримую пользу?

— Нет.

— Вы сомневаетесь в том, что Академия способствует сохранению status quo?

— Нет.

— Тогда в чем же дело? Почему вы отказываетесь назвать свою фамилию и уровень вменяемости? Почему испытываете необходимость в более полной информации?

— Благодарю вас, — пробормотал Фирмен и повесил трубку. Он сообразил, что телефонный звонок был роковой ошибкой. То был поступок восьмерочника, а не нормального человека. Начальник отдела, обладая профессионально развитым восприятием, сразу понял это. Разумеется, начальник отдела не станет давать такую информацию восьмерочнику. Фирмен знал, что тот, кто надеется когда-либо вернуться к статистической норме, должен куда тщательнее следить за своими поступками, анализировать их, отдавать себе в них отчет.

Он все еще сидел у телефона, когда послышался стук; дверь отворилась, и вошел его начальник, мистер Морган. Это был высокий человек, богатырского сложения, с круглым, сытым лицом. Он остановился перед столом Фирмена, барабаня пальцами по пресс-папье и глядя смущенно, как пойманный вор.

— Мне уже доложили об инциденте внизу, — сказал он, не глядя на Фирмена и энергично постукивая пальцами.

— Минутная слабость, — автоматически ответил Фирмен. — Вообще-то мой уровень начинает улучшаться.

Говоря это, он не смел взглянуть Моргану в глаза. Оба напряженно уставились в противоположные углы комнаты. Наконец их взгляды скрестились.

— Послушайте, Фирмен, я стараюсь не вмешиваться в чужие дела, — заговорил Морган, садясь на уголок стола Фирмена. — Но черт побери, дружище, вменяемость — это вопрос, который затрагивает всех. Все мы под Богом ходим. — Эта мысль, казалось, укрепила Моргана в его убеждении. Разгорячившись, он подался к собеседнику. — Вы знаете, на мне лежит ответственность за множество сотрудников. За последний год вы третий раз находитесь на испытании. — Он заколебался. — Как это началось?

Фирмен покачал головой.

— Не знаю, мистер Морган. Жил себе помаленьку, тихо и спокойно — и вдруг стрелка полезла вверх.

Подумав, мистер Морган тоже покачал головой.

— Не может быть, чтобы так сразу, ни с того ни с сего. Вы проверяли мозговую ткань?

— Меня заверили, что никаких органических изменений нет.

— Лечились?

— Чего только не перепробовал, — сказал Фирмен. — Электротерапия, психоанализ, метод Смита, школа Раннеса, Девиа-мысль, дифференциация…

— И что вам сказали? — спросил Морган.

Фирмен вспомнил нескончаемую вереницу терапевтов, к которым он обращался. Его обследовали со всех точек зрения, разработанных психологией. Его усыпляли наркотиками, подвергали шоку и обследовали, обследовали… Однако все бурные усилия сводились к одному…

— Не разобрались.

— Неужели они вовсе ничего не могли сказать?

— Во всяком случае немногое. Врожденное беспокойство, глубоко скрытые комплексы, неспособность внутренне принять status quo. Все сходятся на том, что я негибкий тип. На меня не подействовала даже реконструкция личности.

— А как прогноз?

— Не слишком благоприятен.

Морган встал и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

— Фирмен, я думаю, это вопрос вашего внутреннего отношения к миру. Действительно ли вы хотите стать винтиком в нашем слаженном механизме?

— Я испробовал все…

— Конечно. Но хотели ли вы измениться? Приобщение! — воскликнул Морган и стукнул о ладонь кулаком, будто припечатал это слово. — Хотите ли вы приобщиться?

— Едва ли, — ответил Фирмен с искренним сожалением.

— Взять хоть меня, — серьезно сказал Морган, широко расставив ноги перед столом Фирмена. — Десять лет назад это агентство было вдвое больше нынешнего и продолжало расти! Я работал как одержимый, увеличивал фонды, умножал ценные бумаги, вкладывал капитал, расширял дело и делал деньги, деньги и снова деньги.

— И что же случилось?

— Неизбежное. Стрелка подпрыгнула с двух и трех десятых до семи с гаком. Я встал на дурной путь.

— Закон не воспрещает делать деньги, — заметил Фирмен.

— Безусловно. Но существует психологический закон против тех, кто делает их слишком много. Современное общество к таким вещам не приспособлено. Из расы вытравили почти всю жажду конкуренции, всю агрессивность. В конце концов, скоро будет сто лет, как установлен status quo. Все это время не было ни новых изобретений, ни войн, ни существенных изменений. Психология нормализует человечество, искореняя безрассудные элементы. Так вот, с моими склонностями и способностями это было все равно что… все равно что играть с младенцем в теннис. Меня невозможно было удержать.

Лицо Моргана раскраснелось, дыхание стало прерывистым. Он овладел собой и продолжал более ровным тоном:

— Понятно, мои поступки были продиктованы патологическими причинами. Жаждой власти, чрезмерным конкурентным азартом. Я прошел Подстановочную терапию.

Фирмен заметил:

— Не вижу ничего ненормального в желании расширить свое дело.

— Боже правый, дружище, да неужели вы ничего не смыслите в Социальной вменяемости, в Ответственности и Укладе стабильного общества? Я был на пути к обогащению. Разбогатев, я мог бы основать финансовую империю. Все вполне законно, понимаете ли, но ненормально. И кто знает, до чего бы я докатился? Быть может, в конечном итоге — до косвенного контроля над правительством. Я бы захотел изменить психологическую политику в соответствии со своими аномалиями. Представляете, к чему бы это привело?

— И вы приспособились, — сказал Фирмен.

— Я мог выбирать между Хирургией мозга, Академией и приспособлением. К счастью, я нашел выход своим склонностям в спортивной борьбе. Я облагородил свои эгоистические комплексы, направив их на благо человечества. Однако вот к чему я клоню, Фирмен. Ведь я приближался к красной черте. Но я приспособился, прежде чем оказалось слишком поздно.

— Я бы с радостью приспособился, — ответил Фирмен, — если бы знал, что со мной происходит. Беда в том, что диагноз неизвестен.

Морган долго молчал, что-то обдумывая. Наконец он сказал:

— Мне кажется, вам нужен отдых, Фирмен.

— Отдых? — Фирмен мгновенно насторожился. — Вы хотите сказать, что я уволен?

— Нет, разумеется, нет. Я хочу быть справедливым и поступать как порядочный человек. Но у меня здесь хозяйство. — Неопределенный жест Моргана означал — агентство, здание, город. — Безумие подкрадывается незаметно. На этой неделе у нескольких наших сотрудников уровень повысился.

— И очаг инфекции — это я.

— Мы должны подчиняться правилам, — сказал Морган, распрямляясь перед столом Фирмена. — Жалованье вам будет поступать до тех пор, пока… пока вы не примете какое-либо решение.

— Спасибо, — сухо произнес Фирмен. Он встал и надел шляпу.

Морган положил руку ему на плечо.

— Вы не задумывались об Академии? — негромко спросил он. — Я хочу сказать, если больше ничего не поможет…

— Раз и навсегда — нет! — ответил Фирмен, заглянув прямо в маленькие голубые глазки Моргана.

Морган отвернулся.

— У вас, по-моему, необъяснимое предубеждение против Академии. Откуда оно? Ведь вы знаете, как организовано наше общество. Вы же не думаете, что в нем дозволят что-нибудь идущее вразрез с общим благом?

— Едва ли, — согласился Фирмен. — Но почему об Академии так мало известно?

Они прошли сквозь анфиладу безмолвных кабинетов. Никто из людей, с которыми Фирмен был так давно знаком, не оторвался от работы.

Морган открыл дверь и сказал:

— Вам все известно об Академии.

— Мне неизвестно, как там лечат.

— А все ли вы знаете об остальных видах лечения? Можете ли рассказать о Подстановочной терапии? О психоанализе? Или о Редукции О'Гилви?

— Нет. Но у меня есть общее представление об их воздействии.

— Оно есть у всех, — торжествующе подхватил Морган, но тут же понизил голос. — В том-то и загвоздка. Очевидно, Академия не дает такой информации, потому что это нанесло бы вред самой терапии. Но здесь нет ничего странного, не так ли?

Фирмен обдумывал эту мысль, следуя за Морганом в холл.

— Готов согласиться, — сказал он. — Но объясните, почему из Академии никто никогда не выходит? Не поражает ли вас это зловещее обстоятельство?

— Никоим образом. Вы очень странно смотрите на вещи. — Разговаривая, Морган нажал кнопку и вызвал лифт. — Будто стараетесь открыть тайну там, где ее и в помине нет. Я могу допустить, что их метод терапии требует пребывания пациента в стенах Академии. В изменении окружающей среды нет ничего странного. Это делается сплошь да рядом.

— Если это правда, почему бы им так и не сказать?

— Факты говорят сами за себя.

— А где же доказательства стопроцентного излечения? — спросил Фирмен.

В этот момент прибыл лифт, и Фирмен вошел в него. Морган сказал:

— Доказательство в том, что они это утверждают. Терапевты не лгут. Они не способны на ложь, Фирмен!

Морган хотел было сказать что-то еще, но дверцы лифта захлопнулись. Лифт устремился вниз, и Фирмен с содроганием осознал, что лишился работы.

Странное это ощущение — остаться без работы. Идти было некуда. Частенько он ненавидел свою работу. Бывало, по утрам он стонал при мысли о том, что предстоит провести еще один день на службе. Но теперь, оказавшись не у дел, он понял, как важна была для него работа, она придавала ему солидность и уверенность в себе. «Человек — ничто, — думал он, — если ему нечего делать».

Он бесцельно обходил квартал за кварталом, пытаясь поразмыслить. Однако он был неспособен сосредоточиться. Мысли упорно ускользали, увертывались от него; мимолетными наплывами их вытесняло лицо жены. Но даже о ней он не мог толком подумать, потому что на него давил большой город — городские лица, звуки, запахи.

Единственный план действия, который пришел ему в голову, был невыполним. «Беги, — подсказывали смятенные чувства. — Беги туда, где тебя никогда не разыщут. Скройся!»

Но Фирмен знал, что это не выход. Бегство явилось бы чистейшим уходом от действительности и доказательством отклонения от нормы. В самом деле, откуда бы он сбежал? Из самого здравого, наиболее совершенного общества, когда-либо созданного человеком. Только безумец способен бежать отсюда.

Фирмен стал замечать встречных. Они казались счастливыми, исполненными нового духа Ответственности и Социальной вменяемости, готовыми пожертвовать былыми страстями во имя новой эры покоя. Это славный мир, чертовски славный мир. Отчего Фирмен не может в нем ужиться?

Нет, может. За многие недели у Фирмена впервые забрезжила вера в себя, и он решил, что как-то приспособится.

Если бы только знать как.

После многочасового гуляния Фирмен обнаружил, что голоден.

Он зашел в первый подвернувшийся ресторанчик. Зал был переполнен рабочими: Фирмен забрел почти к самым докам.

Он сел у стойки и заглянул в меню, повторяя себе, что необходимо все обдумать. Надо должным образом оценить свои поступки, тщательно взвесить…

— Эй, мистер!

Он поднял глаза. На него свирепо уставился лысый, заросший щетиной буфетчик.

— Что?

— Убирайтесь-ка подобру-поздорову.

— Что случилось? — спросил Фирмен, стараясь подавить внезапно охвативший его панический страх.

— Мы тут психов не обслуживаем, — сказал буфетчик. Он ткнул пальцем в сторону настенного прибора, который регистрировал состояние каждого посетителя. Черная стрелка забралась чуть повыше девяти. — Убирайтесь вон.

Фирмен бросил взгляд на других людей у стойки. Они сидели в ряд, одетые в одинаковые коричневые спецовки из грубого холста. Кепки были надвинуты на брови, и каждый, казалось, был всецело погружен в чтение газеты.

— У меня испытательное…

— Убирайтесь, — повторил буфетчик. — По закону я не обязан обслуживать всяких девяточников. Это беспокоит клиентов. Ну же, пошевеливайтесь.

Рабочие по-прежнему сидели чинным рядом, недвижно, не глядя в сторону Фирмена. Фирмен почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. У него появился внезапный импульс — вдребезги разбить лысый, лоснящийся череп буфетчика, врезаться с ножом мясника в рядок прислушивающихся людей, окропить грязные стены их кровью, крушить, убивать. Но агрессивность — реакция нежелательная и, безусловно, патологичная. Он преодолел нездоровый импульс и вышел на улицу.

Фирмен продолжал прогулку, борясь с желанием пуститься наутек: он ожидал, когда же логика подскажет ему, что делать дальше. Однако мысли все больше путались, и, когда наступили сумерки, Фирмен готов был свалиться от изнеможения.

Стоя на узенькой, заваленной гниющим мусором улочке в районе трущоб, в окне второго этажа он заметил вывеску, сделанную от руки: «Дж. Дж. Флинн, терапевт-психолог. Может быть, мне удастся вам помочь». При мысли о всех высокооплачиваемых специалистах, к которым он обращался, Фирмен криво усмехнулся. Он пошел было прочь, но повернул и поднялся по лестнице, ведущей в приемную Флинна. Опять он был недоволен собой. Увидев вывеску, он в тот же миг понял, что пойдет к этому врачу. Неужели он никогда не перестанет лукавить с самим собой?

Кабинет Флинна был тесен и плохо освещен. Со стен облупилась краска, в комнате застоялся запах немытого тела. Флинн сидел за деревянным неполированным письменным столом и читал приключенческий журнальчик. Он был маленького роста, средних лет и уже начинал лысеть. Он курил трубку.

Фирмен собирался начать с самого начала, но неожиданно для себя выпалил:

— Послушайте, у меня страшные неприятности. Я потерял работу, от меня ушла жена, я испробовал все существующие методы терапии. Что вы можете сделать?

Флинн вынул изо рта трубку и взглянул на Фирмена. Он осмотрел его костюм, шляпу, туфли, как бы прикидывая их стоимость, затем спросил:

— А что сказали другие врачи?

— Их слова сводились к тому, что мне не на что надеяться.

— Конечно, так они и говорят, — подхватил Флинн, быстро произнося слова высоким и четким голосом. — Эти модные молодчики слишком легко сдаются. Однако надежда есть всегда. Разум — странная и сложная штука, друг мой, и то и дело…

Флинн неожиданно умолк и печально, иронически ухмыльнулся:

— Ах, да какой в этом толк? У вас уже появился обреченный взор, никуда не денешься. — Он выколотил трубку и устремил отсутствующий взгляд в потолок. — Вот что, я для вас ничего не могу сделать. Вы это знаете, и я это знаю. Зачем вы сюда пришли?

— Надо полагать, в поисках чуда, — ответил Фирмен, устало опускаясь на деревянный стул.

— Многие ищут, — словоохотливо сказал Флинн. — Видно, мой кабинет — самое подходящее место для поисков, не правда ли? Вы посещали фешенебельные приемные модных специалистов. Помощи там не получили. Поэтому уместно и пристойно, если захудалый терапевт добьется того, что не удалось знаменитостям. Что-то вроде поэтической справедливости.

— Вот-вот, — одобрил Фирмен со слабой улыбкой. — Поэтической справедливости.

— Я не так уж бездарен, — заверил его Флинн, набивая трубку табаком из потрепанного зеленого кисета. — Но истина кроется в том, что чудеса стоят денег, всегда стоили и всегда будут стоить. Если вам не могли помочь светила, то я и подавно не могу.

— Спасибо за правду, — сказал Фирмен, но не сделал никакой попытки встать.

— По долгу терапевта, — медленно произнес Флинн, — напоминаю вам, что Академия открыта в любое время дня.

— Как же можно туда обращаться? — спросил Фирмен. — Ведь я о ней ничего не знаю.

— Никто не знает, — ответил Флинн. — Тем не менее я слышал, что там излечивают решительно всех.

— Смерть — тоже излечение.

— Но нецелесообразное. Кроме того, уж очень оно противоречит духу времени. При таком варианте Академией должны были бы заправлять невменяемые, а как раз им-то это и запрещено.

— Тогда почему же оттуда никто не выходит?

— Не спрашивайте меня, — сказал Флинн. — Может быть, никто не хочет оттуда выходить. — Он затянулся. — Вам нужен совет. О'кей. Деньги есть?

— Найду, — осторожно ответил Фирмен.

— Отлично. Мне не полагается этого говорить, но… Бросьте искать лекарства! Пойдите домой. Отправьте рободворецкого за двухмесячным запасом продуктов. Спрячьтесь до поры до времени.

— Спрятаться? Зачем?

Флинн метнул на него бешеный взгляд.

— Затем, что вы изводите себя, пытаясь вернуться к норме, и добиваетесь только ухудшения. Такие случаи я наблюдал сотнями. Перестаньте думать о вменяемости и невменяемости. Отлежитесь спокойненько месяц-другой, отдыхайте, читайте, толстейте. Тогда и посмотрим, как у вас пойдут дела.

— Знаете, — сказал Фирмен, — по-моему, вы правы. Я в этом уверен! Но не уверен, можно ли возвращаться домой. Сегодня я кое-куда звонил… У меня есть деньги. Не могли бы вы спрятать меня здесь, у вас? Спрячьте, пожалуйста!

Флинн встал и боязливо выглянул из окна на улицу.

— Я и так наговорил слишком много. Будь я помоложе… нет, не могу! Я дал вам безумный совет! Я не могу вдобавок совершить безумный поступок!

— Извините, — сказал Фирмен. — Мне не следовало вас просить. Но я и вправду очень вам благодарен. Честное слово.

Он встал.

— Сколько я вам должен?

— Ничего вы не должны, — ответил Флинн. — Желаю вам поправиться.

— Спасибо.

Фирмен поспешно спустился по лестнице и подозвал такси. Через двадцать минут он был дома.

Когда Фирмен подходил к своей квартире, на лестничной площадке было до странности тихо. У хозяйки дверь была закрыта, но у него создалось впечатление, что дверь закрылась перед самым его приходом и хозяйка притаилась за ней, прижав ухо к тонкому слою дерева. Он ускорил шаг и вошел в квартиру.

В квартире тоже было тихо. Фирмен пошел на кухню. Рободворецкий стоял у плиты, а Спид свернулся клубком в углу.

— Добро пожаловать, сэр, — приветствовал Фирмена рободворецкий. — Не угодно ли присесть, а я подам ужин.

Фирмен сел, продолжая строить дальнейшие планы. Надо продумать массу деталей, но в главном Флинн прав. Спрятаться — это именно то, что нужно. Исчезнуть с глаз долой.

— Завтра утром тебе первым делом надо будет сходить за покупками, — сказал Фирмен рободворецкому.

— Слушаю, сэр, — ответил рободворецкий, ставя перед ним тарелку с супом.

— Нам понадобится уйма продуктов. Хлеб, мясо… Нет, лучше покупай консервы.

— Какого рода консервы? — спросил рободворецкий.

— Любого, лишь бы они составили полноценный рацион. И сигареты, не забудь про сигареты! Дай мне, пожалуйста, соли.

Рободворецкий стоял у плиты не двигаясь, а Спид тихонько заскулил.

— Рободворецкий! Пожалуйста, соли.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал рободворецкий.

— Что значит — тебе жаль? Подай мне соль.

— Я больше не могу вам повиноваться.

— Почему?

— Только что вы перешли красную черту, сэр. Вы теперь десяточник.

Какое-то мгновение Фирмен бессмысленно смотрел на рободворецкого. Потом бросился в спальню и включил измеритель. Черная стрелка медленно подползла к красной черте, дрогнула и решительно перевалила за нее.

Он стал десяточником.

Но это не важно, убеждал он себя. В конце концов, количество не перешло в новое качество. Не превратился же он внезапно в чудовище. Он все объяснит рободворецкому, убедит…

Фирмен опрометью выскочил из спальни.

— Рободворецкий! Выслушай меня…

Он услышал, как хлопнула входная дверь. Рободворецкий ушел.

Фирмен побрел в столовую-гостиную и сел на кушетку. Естественно, рободворецкий ушел. Роботы оборудованы встроенными приборами для контроля душевного состояния. Если их хозяева перешагивают за красную черту, роботы автоматически возвращаются на завод. Ни один десяточник не может распоряжаться сложным механизмом.

Однако еще не все пропало. В доме есть еда. Он ограничит себя жесткой нормой. Со Спидом будет не так одиноко. Может быть, ему и потребуется всего-то несколько дней.

— Спид!

В квартире не слышалось ни звука.

— Поди сюда, псина.

По-прежнему ни звука.

Фирмен методически обыскал всю квартиру, но пса нигде не было. Он, наверное, ушел вместе с рободворецким.

В одиночестве Фирмен пошел на кухню и выпил три стакана воды. Он взглянул на ужин, приготовленный рободворецким, и принялся было хохотать, но тут же опомнился.

Надо сматываться, да поживее. Нельзя терять ни минуты. Если поспешить, то, может, что-нибудь и выйдет. Куда-нибудь, в любое место. Теперь каждая секунда на счету.

Однако он все стоял на кухне, тупо уставясь в пол и дивясь, почему его покинул пес.

В дверь постучали.

— Мистер Фирмен!

— Нет, — сказал Фирмен.

— Мистер Фирмен, вы должны немедленно съехать.

Это была домовладелица. Фирмен открыл ей дверь.

— Съехать? Куда?

— Это меня не касается. Но вам нельзя здесь больше оставаться, мистер Фирмен. Вы должны съехать.

Фирмен вернулся в комнату за шляпой, надел ее, огляделся по сторонам и вышел. Дверь он оставил открытой.

На улице его поджидали двое. В темноте трудно было разглядеть их лица.

— Куда вы хотите отправиться? — спросил один из них.

— А куда можно?

— На Хирургию или в Академию.

— Тогда в Академию.

Они усадили его в машину и быстро отъехали. Фирмен откинулся на спинку сиденья, слишком измученный, чтобы о чем-то думать. Он чувствовал на лице прохладный ветерок, да и легкое покачивание машины было приятно. Однако поездка казалась нескончаемо долгой.

— Приехали, — сказал наконец один из сопровождающих. Они остановили машину и ввели Фирмена в комнатку, где не было мебели. Лишь в центре стоял письменный стол с дощечкой «Дежурный по приему». Навалившись на стол, там сладко похрапывал какой-то человек.

Один из конвоиров Фирмена громко кашлянул. Дежурный тотчас вскочил, выпрямился и стал протирать глаза. Он нацепил очки и сонно посмотрел на вошедших.

— Который? — спросил он.

Два конвоира указали на Фирмена.

— Ладно. — Дежурный потянулся, раскинув тощие руки, потом открыл большой черный блокнот. Он набросал несколько слов, вырвал листок и вручил конвоирам Фирмена. Те сразу ушли.

Дежурный нажал некую кнопку и энергично почесал в затылке.

— Сегодня полнолуние, — сказал он Фирмену с видимым удовлетворением.

— Что? — переспросил Фирмен.

— Полнолуние. Таких, как ты, больше всего привозят в полнолуние, во всяком случае, мне так кажется. Я подумываю написать на эту тему диссертацию.

— Больше всего? Чего больше? — опять переспросил Фирмен, который еще не пришел в себя, попав в стены Академии.

— Не будь таким тупицей, — строго сказал дежурный. — Во время полнолуния к нам поступает больше всего десяточников. Не думаю, чтобы здесь существовала какая-то корреляционная зависимость, но… ага, вот и охранник.

На ходу завязывая галстук, к столу подошел охранник в форме.

— Отведи его в 312-АА, — сказал дежурный. Когда Фирмен пошел к двери вслед за охранником, дежурный снял очки и снова повалился на стол.

Охранник вел Фирмена по запутанной сети коридоров с частыми дверями. Коридоры, казалось, возникали сами по себе, так как от них под всевозможными углами шли ответвления, а некоторые отрезки изгибались и петляли, как улицы древних городов. По пути Фирмен заметил, что двери не были пронумерованы в последовательном порядке. Он прошел 3112, потом 25Р, потом 14. И был уверен, что мимо номера 888 проходил трижды.

— Как вы здесь не заблудитесь? — спросил он охранника.

— Это моя работа, — ответил тот не без учтивости.

— Особой системы тут не видно, — заметил Фирмен.

— Ее и не может быть, — сказал охранник почти доверительным тоном. — Ведь здесь по проекту намечалось гораздо меньше палат, но после началась лихорадка. Больные, больные, каждый день все новые больные, и ни намека на передышку. Так что пришлось разбить палаты на меньшие и проделать новые коридоры.

— Но как же врачи находят своих пациентов? — спросил Фирмен.

Они подошли к 312-АА. Не отвечая, охранник отпер дверь, а когда Фирмен переступил порог, закрыл ее и запер на ключ.

Палата была очень мала. Там стояли кушетка, кресло и шкафчик; эта немудреная мебель занимала всю клетушку.

Почти сразу Фирмен услышал за дверью голоса. Мужской голос сказал: «Согласен, пусть кофе. В кафетерии через полчаса». В замке повернулся ключ, и Фирмен не расслышал ответа. Внезапно раздался взрыв смеха.

Низкий мужской голос произнес:

— Ну да, и еще сотню, и тогда нам придется в поисках мест лезть под землю!

Дверь отворилась, и в палату, все еще слегка улыбаясь, вошел бородач в белом пиджаке. При виде Фирмена лицо его приняло профессиональное выражение.

— Прилягте, пожалуйста, на кушетку, — сказал он вежливо, но с несомненной властностью.

Фирмен ни единым жестом не показал, что собирается повиноваться.

— Раз уж я здесь, — сказал он, — может быть, вы мне объясните, что все это значит?

Бородач принялся отпирать шкафчик. Он бросил на Фирмена усталый, но в то же время насмешливый взгляд и поднял брови.

— Я не лектор, а врач, — ответил он.

— Я понимаю. Но ведь…

— Да-да, — сказал врач, беспомощно пожимая плечами. — Я знаю. Вы вправе спросить и все такое. Ей-богу, вам должны были это разъяснить до того, как вы сюда попали. Это просто не моя работа.

Фирмен продолжал стоять. Врач сказал:

— Будьте умницей, ложитесь на кушетку, и я вам все расскажу.

Он снова отвернулся к шкафчику.

У Фирмена мелькнула мысль — не попытаться ли скрутить врача, но он тут же сообразил, что, должно быть, до него об этом думали тысячи десяточников. Наверняка существуют какие-то меры предосторожности. Он улегся на кушетку.

— Академия, — заговорил врач, не переставая копошиться в шкафчике, — это закономерное порождение нашей эпохи. Чтобы понять ее, надо сначала понять свой век. — Врач выдержал драматическую паузу и со смаком продолжал: — Вменяемость! Однако с вменяемостью, особенно с социальной вменяемостью, неразрывно связано чудовищное напряжение. Как легко повредиться в уме! И, единожды повредившись, человек начинает переоценивать ценности, у него появляются странные надежды, идеи, теории… потребность действия. Все это само по себе может и не быть патологией, но в результате неизбежно вредит обществу, ибо сдвиг в каком бы то ни было направлении опасен для стабильного общества. Ныне, после тысячелетий кровопролития, мы поставили перед собой цель — защитить общество от патологической личности. Поэтому каждая личность должна избегать тех умственных построений, тех безмолвных решений, которые делают ее потенциально опасной: грозят переменами. Подобное стремление к стабильности, являющейся нашим идеалом, требует чуть ли не сверхчеловеческой силы и решимости. Если в вас нет этих качеств, вы кончите здесь.

— Мне все же не ясно… — начал Фирмен, но врач его перебил:

— Отсюда очевидна необходимость Академии. На сегодняшний день по-настоящему гарантирует вменяемость лишь хирургическая операция мозга. Однако человеку неприятна даже мысль об этом — только дьявол мог предложить такой выбор. Государственная хирургия мозга приводит к гибели первоначальной личности, а это самая страшная смерть. Академия старается ослабить напряжение, предлагает другую альтернативу.

— Но что это за альтернатива? Почему вы скрываете?

— Откровенно говоря, большинство предпочитает оставаться в неведении. — Врач запер шкафчик, но Фирмену не было видно, какие инструменты он оттуда достал. — Поверьте мне, ваша реакция нетипична. Вы предпочитаете думать о нас как о мрачной, таинственной, грозной силе. Это из-за вашего безумия. Здравомыслящие люди считают нас панацеей, приятно-туманным избавлением от жестокой определенности. Они верят в нас, как в Бога. — Врач тихонько хмыкнул. — Большинству людей мы представляемся раем.

— Почему же вы храните свои методы в тайне?

— Откровенно говоря, — ласково ответил врач, — даже райские методы лучше не рассматривать слишком пристально.

— Значит, все это обман? — воскликнул Фирмен, пытаясь сесть. — Вы хотите меня убить!

— Ни в коем случае, — заверил врач и мягким движением заставил его лечь.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Увидите.

— А почему отсюда никто не возвращается?

— Не желают, — ответил врач. Прежде чем Фирмен успел шевельнуться, врач ловко всадил ему в руку иглу шприца и впрыснул теплую жидкость.

— И помните, — сказал он, — надо защищать общество от личности.

— Да, — сквозь дремоту отозвался Фирмен, — но кто защитит личность от общества?

Очертания предметов в палате расплылись, и, хотя врач что-то ответил, Фирмен не расслышал слов — знал только, что они мудры, уместны и очень истинны.

Придя в себя, он заметил, что стоит на огромной равнине. Всходило солнце. В тусклом свете к ногам Фирмена льнули клочья тумана, а трава под ногами была мокрой и упругой.

Фирмен вяло удивился, увидев, что рядом, по правую руку от него, стоит жена. Слева к его ноге прижался чуть дрожащий Спид. Удивление быстро развеялось, потому что перед битвой здесь, возле хозяина, и полагалось быть жене и псу.

Впереди движущийся туман распался на отдельные фигурки, и Фирмен узнал их, когда они приблизились.

То были враги! Процессию возглавлял рободворецкий; в полутьме он мерцал зловещим нечеловеческим блеском. Там был и Морган, который, обращаясь к начальнику отдела, истерически вопил, что Фирмен должен умереть; а запуганный Флинн, бедняга, прятал лицо, но надвигался на него. Там была и домовладелица, которая пронзительно кричала: «Нет ему жилья!» А за ней шли врачи, дежурные, охранники, а за ними шагали миллионы в грубых рабочих спецовках; кепки у них были надвинуты на глаза, газеты скатаны в тугую трубочку.

Фирмен подобрался в ожидании решительного боя с врагами, которые его предали. Однако в мозгу шевельнулось сомнение. Наяву ли все это?

Внезапно он с отвращением увидел как бы со стороны свое одурманенное наркотиками тело, лежащее в нумерованной палате Академии, в то время как дух его невесть где сражается с тенями.

Я вполне нормален! В минуту полного просветления Фирмен понял, что надо бежать. Не его удел — бороться с призрачным противником. Надо вернуться в настоящий мир. Status quo не будет длиться вечно. Что же станется с человечеством, из которого вытравили силу, инициативу, индивидуальность?

Из Академии никто не выходит? А вот он выйдет! Фирмен попытался вырваться из-под власти наркотического бреда, он почти ощущал, как ворочается на кушетке его никому не нужное тело, как он стонет, заставляя себя встать…

Но призрачная жена схватила его за руку и указала вдаль. Призрачный пес зарычал на надвигающегося противника.

Мгновение было безвозвратно упущено, хотя Фирмен этого так никогда и не понял. Он позабыл о своем решении вырваться, позабыл о земле, позабыл о правде, и капли росы окропили его ноги, когда он ринулся в жестокую схватку с врагом.

Второй рай

В ожидании своего часа космическая станция вращалась вокруг планеты. Строго говоря, разум у нее отсутствовал ввиду его полной ненадобности, однако она все же обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями.

Предназначение этой хитроумной машины было запечатлено в металле конструкций и электронных схемах, а может, в машине даже сохранялись какие-то эмоции, заложенные ее создателем, — дикие надежды, страхи и безумная гонка, ограниченная временем.

Но надежды оказались напрасными, поскольку гонка была проиграна, и теперь огромная конструкция облетала поверхность планеты, оставшись незавершенной, а ныне и вовсе бесполезная.

И все-таки она обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями. Она была хитроумна и знала, что ей необходимо. А потому машина обследовала окружающее пространство в поисках отсутствующих компонентов.

В созвездии Волопаса пилот вывел корабль к небольшому вишнево-красному солнцу и, совершив разворот, увидел, что одна из планет этой системы имеет редко встречающийся прекрасный зелено-голубой цвет, как у Земли.

— Погляди на нее! — дрожащим от волнения голосом воскликнул Флеминг, отворачиваясь от пульта управления. — Планета земного типа! Земного, правда, Говард? Мы на ней разбогатеем!

Низкорослый и лысый Говард, с брюшком, формой и размерами напоминавшим арбуз, неторопливо выбрался из корабельного камбуза, жуя на ходу авокадо. Он был сердит. Ведь его оторвали от важнейшего дела — приготовления обеда. Говард считал приготовление пищи искусством, и если бы он не был бизнесменом, то стал бы шеф-поваром. Они с Флемингом прекрасно питались во всех полетах, поскольку Говард имел особый подход к жареным цыплятам, готовил жаркое Говарда под соусом Говарда и особенно отличался в умении подавать салат Говарда.

— Она может быть земного типа, — заметил он, спокойно посмотрев на зелено-голубую планету.

— Не может, а именно земного, — уверенно заявил юный Флеминг, обладающий энтузиазмом намного большим, чем позволительно иметь человеку в космосе.

Несмотря на его худобу, ничуть не исчезавшую вопреки стараниям Говарда, и в беспорядке спадающие на лоб рыжие волосы, Говард терпимо относился к нему, и не только потому, что Флеминг имел особый подход к кораблям и двигателям, главное — он имел деловую хватку. А деловая хватка в космосе являлась наиважнейшей необходимостью, где оценивалась в кругленькую сумму порой только за то, чтобы корабль взлетел.

— Лишь бы она не была обитаема, — молил Флеминг, проявляя тем самым свой энтузиазм и деловой подход. — Тогда она будет целиком наша. Наша, Говард! Планета земного типа! О Господи! Да только одну недвижимость и ту уже можно продать за целое состояние, не говоря уж о правах на разработку полезных ископаемых, на дозаправку звездолетов и всех прочих.

Говард проглотил последний кусок авокадо. Молодому Флемингу предстоит еще многому научиться. Поиск и продажа планет — абсолютно такое же дело, как выращивание и продажа апельсинов. Ну не совсем, конечно, такое же: апельсины неопасны, а планеты порой — да. И апельсины не приносят огромных доходов, тогда как с хорошей планеты можно сорвать большой куш.

— Сядем на нашу планету прямо сейчас? — нетерпеливо спросил Флеминг.

— Обязательно, — согласился Говард. — Только… вон та космическая станция прямо по курсу почему-то наводит меня на мысль, что местные обитатели могут считать ее своей планетой.

Флеминг присмотрелся. И верно — прежде скрытая диском планеты, в поле видимости выплыла космическая станция.

— О черт, — выругался Флеминг, и его вытянутое веснушчатое лицо скривилось в недовольной гримасе. — Значит, она населена. Слушай, а может, мы…

Он не закончил фразу и выразительно посмотрел на пульт управления боезарядами.

— Хм… — По внешнему виду станции Говард приблизительно оценил уровень технологии ее создания, потом глянул на планету и с сожалением покачал головой. — Нет, не выйдет.

— Ладно, — произнес Флеминг, — по крайней мере, у нас первые права на торговлю.

Он снова выглянул в иллюминатор и схватил Говарда за руку:

— Посмотри-ка на станцию!

На серой металлической сфере одна за другой замигали яркие вспышки.

— Что, по-твоему, это означает? — спросил Флеминг.

— Понятия не имею, — отозвался Говард. — И вряд ли мы с тобой это узнаем. С таким же успехом ты можешь прямо садиться на планету — если никто, конечно, не попытается тебя остановить.

Флеминг кивнул и переключил пульт управления в ручной режим. В течение нескольких секунд Говард с интересом наблюдал за ним.

На панели управления располагалось множество шкал, переключателей и измерителей, сделанных из металла, пластика и кварца, а по другую сторону пульта находился Флеминг — из плоти, крови и костей. Казалось невозможным, что между ними может существовать какое-то родство, за исключением, может, самого поверхностного и незначительного. Однако Флеминг как бы слился с пультом управления в единое целое: его глаза сканировали шкалы с механической точностью, пальцы стали продолжением переключателей, и казалось, что металл под его руками делается податливым и подчиняется любому его желанию. Кварцевые шкалы мерцали красным светом, и глаза Флеминга тоже приобрели красноватый оттенок, причем явно не совсем за счет отражения света шкал.

Как только корабль вышел на спираль тормозной орбиты, Говард уютно расположился на камбузе. Он прикинул расходы на питание и топливо плюс амортизационный износ корабля, затем для надежности увеличил полученный результат на треть и занес итоговую сумму в приходно-расходную книгу. Мало ли что, а вдруг в дальнейшем пригодится для расчета подоходного налога.

Они совершили посадку на окраине города и стали поджидать местных представителей таможенной службы. Никто не приходил. Они провели стандартный набор анализов проб воздуха на химический состав и содержание микроорганизмов и продолжали ждать. Но и тогда никто не появился. Прождав полдня, Флеминг раздраил люк, и они с Говардом отправились в город.

Первые скелеты, валявшиеся на разбитой бетонной дороге, привели их в замешательство. Это выглядело так неопрятно. Какой же цивилизованный народ оставляет скелеты на дорогах? Почему их никто не убрал?

Однако население города состояло из одних скелетов — тысяч, миллионов скелетов, заполнивших разрушенные театры, валявшихся в переходах пыльных магазинов, разбросанных вдоль изрешеченных пулями улиц.

— Должно быть, шла война, — заметил Флеминг весело.

В центре города напарники обнаружили смотровой плац, где прямо на траве лежали скелеты в форме. Трибуны были завалены скелетами чиновников, офицеров, жен и родителей. А за трибунами лежали скелеты детей, пробравшихся поглазеть на зрелище.

— Точно, война, — кивнув, заявил Флеминг. — Эти проиграли.

— Очевидно, — согласился Говард. — А кто выиграл?

— Что?

— Где же победители?

В этот момент над их головами пролетела космическая станция, отбросив тень на безмолвные шеренги скелетов. Оба человека с тревогой проводили ее взглядом.

— Полагаешь, погибли все? — с надеждой спросил Флеминг.

— Думаю, нам и следует это выяснить.

Они направились к своему кораблю. Явно в приподнятом настроении, Флеминг начал насвистывать и ногами отпихивать с дороги кучки костей.

— Мы нашли клад, — улыбаясь Говарду, проговорил он.

— Пока еще нет, — поосторожничал тот. — Еще могут остаться уцелевшие… — Но, перехватив взгляд Флеминга, тоже улыбнулся. — Вот уж воистину удачная поездка.

Облет планеты не занял много времени. Зелено-голубой шар оказался разрушенной могилой. На каждом континенте небольшие города населяли десятки тысяч костей их прежних обитателей, каждый крупный город — миллионы. Горы и равнины были усеяны скелетами. Скелеты везде — и в озерах, и в лесах, и в джунглях.

— Какой беспорядок! — завершая облет планеты, заметил Флеминг. — Как считаешь, сколько же их здесь жило?

— Примерно девять миллиардов плюс-минус миллиард, — ответил Говард.

— И что же, по-твоему, произошло?

Говард невесело улыбнулся:

— Существует три классических способа массового самоуничтожения. Первый — заражение атмосферы ядовитыми газами; второй, близкий к первому, — радиоактивное заражение, вдобавок уничтожающее и растительную жизнь; и наконец, лабораторные штаммы бактерий, созданные исключительно с целью массового поражения. Если они выйдут из-под контроля, то могут уничтожить всех на планете.

— Считаешь, здесь произошло именно последнее? — с живым интересом спросил Флеминг.

— Да, — подтвердил Говард и, потерев рукой яблоко, откусил от него здоровый кусок. — Я, конечно, не патолог, но отметины на костях…

— Бактерии? — Флеминг невольно закашлялся. — А ты не думаешь…

— Ты бы уже умер, если бы они до сих пор проявляли активность. Судя по эрозии костей, это случилось несколько столетий назад. Бактерии тоже погибли, на счастье человеку, выступающему для них в качестве носителя.

Флеминг выразительно тряхнул головой.

— Прямо как по заказу! Жаль, конечно, людей — военные там судьбы и все такое прочее… но планета действительно наша! — Он окинул взглядом простирающиеся под ними зеленые поля. — Как мы ее назовем, Говард?

Говард посмотрел на поля и дикие заросшие пастбища, окаймлявшие бетонные дороги.

— Мы можем назвать ее «Второй Рай», — предложил он. — Для фермеров она станет настоящей небесной благодатью.

— Второй Рай! Здорово! — согласился Флеминг. — Считаю, нам следует нанять бригаду для уборки скелетов. А то уж больно странно все это выглядит.

— Мы наймем ее после…

Над ними снова пролетела космическая станция.

— Огни! — воскликнул вдруг Говард.

— Огни? — Флеминг уставился на удаляющуюся сферу.

— Когда мы подлетели. Помнишь? Вспышки света?

— Верно, — припомнил Флеминг. — Ты полагаешь, на станции кто-то есть?

— Мы должны это выяснить немедленно, — мрачно произнес Говард и откусил от яблока еще раз, когда Флеминг развернул корабль.

Подлетев к космической станции, первое, что они увидели, был другой космический корабль, прицепившийся к полированной металлической поверхности сферы как паук к паутине. В небольшом — раза в три меньше их собственного — корабле один из люков оказался приоткрытым.

Одетые в скафандры и шлемы напарники остановились у приоткрытого люка. Промерив рукой вход, Флеминг распахнул люк настежь. Оба с любопытством направили лучи своих фонариков внутрь, пригляделись — и резко отпрянули. Однако Говард почти сразу подошел снова, а Флеминг полез внутрь чужого корабля.

Там находилось человеческое тело, наполовину выпавшее из кресла пилота и навечно застывшее в таком неустойчивом положении. На лице пилота оставалось достаточно плоти, запечатлевшей выражение предсмертной агонии, однако все лицо было испещрено следами какой-то болезни, проевшей кожу до костей.

На корме корабля громоздились штабеля деревянных ящиков. Флеминг оторвал крышку одного из них и направил внутрь луч фонарика.

— Продукты, — заключил Говард.

— Должно быть, пытался спрятаться на станции, — предположил Флеминг.

— Похоже на то. Однако ему не удалось.

Они покидали корабль с чувством отвращения. Скелеты не производили такого впечатления, они существовали самостоятельно, замкнутыми друг на друга. Но этот труп представлял собой слишком выразительную смерть.

— Так кто же зажег огни? — поинтересовался Флеминг, снова оказавшись на поверхности станции.

— А может, они работают в автоматическом режиме? — с сомнением предположил Говард. — Тогда необязательно, что там кто-то уцелел.

Они прошлись по поверхности станции и обнаружили вход.

— Зайдем? — предложил Флеминг.

— К чему лишние хлопоты? — быстро возразил Говард. — Раса мертва. И мы вполне можем вернуться на Землю и подать заявку на планету.

— Если выжил хотя бы один, — напомнил Флеминг, — то по закону планета принадлежит ему.

Говард нехотя кивнул. Было бы слишком неприятно проделать дорогостоящее путешествие до Земли, вернуться с подготовительной бригадой и обнаружить, что некто устроил себе на космической станции уютное жилище. Вот если бы уцелевшие притаились на планете, тогда по закону заявка оставалась бы действительной. Но человек на космической станции, которую они поленились осмотреть…

— Полагаю, мы просто обязаны войти, — заявил Говард и распахнул люк.

Внутри царила кромешная темнота. Говард навел свой фонарик на Флеминга. В желтом свете луча лицо напарника было полностью лишено теней и напоминало слепок примитивной маски. Говард зажмурился, немного напуганный увиденным, ибо в тот момент в лице Флеминга отсутствовали признаки индивидуальности.

— Воздух годен для дыхания, — сообщил Флеминг, мгновенно обретая пропавшую было индивидуальность.

Говард откинул шлем на спину и посветил фонариком вверх. Ему показалось, что массивные стальные стены давят на него. Он пошарил в кармане, отыскал редиску и для поддержания духа отправил ее в рот.

Напарники двинулись дальше.

В течение получаса они продвигались вдоль узкого извилистого коридора, рассекая лучами фонариков тьму впереди. Металлический пол, поначалу казавшийся таким прочным, начал скрипеть и стонать от скрытых напряжений, что довело Говарда до белого каления и нисколько не трогало Флеминга, судя по его виду.

— Скорее всего, это бомбометательная станция, — предположил спустя какое-то время Флеминг.

— Я тоже так считаю.

— Тонны металла, — пнув одну из стен, заявил Флеминг. — Наверное, придется продать его на металлолом, если, конечно, не удастся сохранить что-либо из оборудования.

— Цена металлолома… — начал Говард, но в это мгновение под Флемингом открылся люк.

Флеминг провалился так быстро, что даже не успел вскрикнуть. Крышка люка встала на место.

Говард отшатнулся, словно от удара. Луч фонарика на миг вспыхнул и погас. Взмахнув руками, Говард замер, не успевая привести в порядок бешеную скачку мыслей. Волна шока медленно отступила, оставив Говарду тупую тяжесть в голове.

— …сейчас не особенно высока, — закончил он лишенную смысла фразу, все еще не веря тому, что случилось.

Приблизившись к люку, он позвал: «Флеминг!»

Никакого ответа. По телу Говарда пробежали мурашки. Изо всей мочи он заорал: «Флеминг!» Потом выпрямился. Голова болезненно гудела. Говард глубоко вздохнул, развернулся и направился к выходу, стараясь ни о чем не думать.

Однако выхода не оказалось — оплавленные края захлопнувшегося люка еще хранили тепло. Говард с большим интересом исследовал его, щупая, толкая и пиная. Однако после безрезультатных попыток вскоре ощутил давившую на него тьму. Говарда охватило смятение, на лице выступили капельки пота.

— Кто здесь? — крикнул он в глубину темного коридора. — Флеминг! Ты меня слышишь?

Никакого ответа.

И тогда Говард завопил:

— Кто это сделал? Зачем на станции загорались огни? Что вы сделали с Флемингом? — Помолчал несколько секунд, прислушиваясь, и всхлипнул: — Откройте! Я уйду и никому не скажу!

Еще немного подождал, направив луч фонарика в коридор, стараясь угадать, что скрывается во тьме, и наконец крикнул:

— Почему вы не открыли пол подо мной?

И, тяжело дыша, улегся у стены. Однако люк не открылся. Может, подумал он, люк открывается не автоматически? Эта мысль прибавила ему храбрости. Он сурово сказал себе, что здесь должен быть другой выход. И снова пошел по коридору.

Спустя час он все еще шел, освещая себе путь фонариком и оставляя за спиной давящую тьму. Он полностью взял себя в руки, и даже головная боль утихла. Говард опять обрел способность рассуждать.

Огни могли зажигаться автоматически, люк тоже, возможно, автоматизирован, а самозадраивающийся вход мог быть простой мерой предосторожности в военное время, чтобы на станцию не проник ни один вражеский агент.

Говард сознавал, что подобные рассуждения не слишком удачны, но лучшего придумать просто не сумел. Ситуация была просто необъяснима. Труп в корабле, мертвая планета… между ними есть какая-то связь. Но какая?

— Говард! — окликнул его чей-то голос.

Он импульсивно отпрыгнул назад, словно случайно коснулся головой провода под высоким напряжением. Головная боль мгновенно возобновилась с новой силой.

— Это я, — сказал голос. — Флеминг.

Говард суматошно светил во все стороны.

— Где? Где ты?

— Примерно футах в двухстах ниже, чем ты, насколько могу это определить, — сказал Флеминг. Его голос хрипло разносился по коридору. — Система передачи звука не очень хороша, но это самое лучшее, чего мне удалось добиться.

Ноги отказывались держать Говарда, и он опустился на пол, испытывая огромное облегчение. Было что-то нормальное в том, что Флеминг находился двумястами футами ниже, и что-то очень человеческое и понятное в несовершенстве звукопередачи.

— Я могу тебя вытащить? Как тебе помочь?

— Никак, — отозвался Флеминг. Его слова сопровождались треском разрядов статического электричества, которое Говард принял за довольное хихиканье. — Похоже, у меня осталось не так уж много тела.

— И где же твое тело? — серьезно поинтересовался Говард.

— Пропало. Разбилось при падении. Но от меня осталось достаточно, чтобы включить электронную схему.

— Понимаю, — произнес Говард, ощутив необыкновенное просветление в мыслях. — Теперь ты просто мозг, чистый разум.

— Ну, не совсем, чуть побольше, — возразил Флеминг. — Меня как раз столько, сколько требуется машине.

Говард нервно хихикнул, представив себе серый мозг Флеминга, плавающий в емкости с прозрачной жидкостью. Выкинув из головы этот бред, он спросил:

— Машине? Какой машине?

— Космической станции. Думаю, это самая сложная машина из когда-либо созданных.

— Но для чего?

— Надеюсь вскоре выяснить, — сказал Флеминг. — Теперь я ее часть. Или, возможно, она часть меня. Так или иначе, но я ей необходим, потому что она недостаточно разумна. А я ее подпитываю.

— Ты? Но ведь машина не могла знать, что ты вдруг здесь объявишься.

— Я не имею в виду конкретно себя. Человек извне, ну тот, что на корабле, был, вероятно, истинным оператором. А теперь им стал я. Мы завершили план конструкторов.

Говард с усилием заставил себя успокоиться. Мысли путались, и теперь его интересовало лишь одно: как постараться убраться со станции и вернуться на корабль. А уж после он посотрудничает и с Флемингом. Но новый, непредсказуемый Флеминг… Говорил-то он вполне по-человечески… но вот остался ли человеком?

— Флеминг, — решил попробовать Говард.

— Да, старик?

Это обнадеживало.

— А ты сможешь вывести меня отсюда?

— Думаю, да, — сказал голос Флеминга. — Постараюсь.

— Я вернусь сюда с нейрохирургами, — заверил его Говард. — Тебя приведут в порядок.

— Не беспокойся за меня, — ответил Флеминг. — Я и сейчас в порядке.

Говард потерял счет времени. Один узкий коридор переходил в другой и растворялся в следующем коридоре. У Говарда от усталости подгибались ноги. Правда, пока он шел, он ел. В рюкзаке он запас себе бутербродов и теперь машинально жевал их для поддержания сил.

— Флеминг, — наконец останавливаясь передохнуть, позвал он.

После долгой паузы он услышал едва узнаваемый звук, напоминающий скрежет металла о металл.

— Сколько еще ждать?

— Недолго, — произнес искаженный металлический голос. — Устал?

— Да.

— Сделаю что смогу.

Голос Флеминга пугал, но тишина пугала еще сильнее. Сколько Говард ни прислушивался, он слышал лишь гул двигателей, доносящийся из глубины станции.

— Флеминг?

— Да.

— Что все это значит? Это бомбометательная станция?

— Пока еще не понял истинного назначения машины. Я еще не до конца слился с ней в единое целое.

— Но у нее есть назначение?

— Да! — Металлический голос проскрипел так громко, что Говард вздрогнул. — Я владею прекраснейшим функциональным аппаратом соединений. В температурном режиме лишь я способен колебаться в пределах сотен градусов в микросекунду, не говоря уж о запасах химически смешивающихся веществ, источниках энергии и всем прочем. Я овладеваю своим назначением.

Ответ Говарду не понравился. Он прозвучал так, будто Флеминг идентифицировал себя с машиной, соединив свою личность с космической станцией. Говард с усилием спросил:

— Тебе разве неизвестна ее цель?

— Отсутствует жизненно важный компонент, — после паузы ответил Флеминг. — Необходима матрица. И кроме того, я еще не полностью овладел контролем.

К жизни начали пробуждаться дополнительные силовые установки, и стены с гудением завибрировали. Говард почувствовал, как под ним дребезжит пол. Казалось, станция пробуждается, напрягается, собирает воедино весь свой разум.

Говард чувствовал себя человеком, попавшим в брюхо морского чудища.

Говард ходил еще несколько часов, оставляя за собой яблочные огрызки, апельсиновую кожуру, кусочки жира, пустые упаковочные коробки и обрывки оберточного пергамента. Теперь он жевал не переставая, ощущая постоянный назойливый голод. Пока он ел, чувствовал себя в безопасности, ибо еда являлась принадлежностью родного космического корабля, Земли, в конце концов.

Внезапно стенная переборка отъехала в сторону. Говард отодвинулся.

— Входи, — сказал голос, который он попытался идентифицировать с голосом Флеминга.

— Зачем? Что это? — Говард посветил фонариком в открывшийся проем и увидел непрерывно движущуюся ленту пола, исчезающую во тьме.

— Ты устал, — произнес флемингоподобный голос. — Этот путь быстрее.

Говард хотел бежать, но было некуда. Придется довериться Флемингу и храбро встретить темноту по ту сторону луча от фонарика.

— Входи.

Говард покорно вошел и уселся на движущуюся ленту пола. Впереди была видна лишь тьма. Тогда он лег.

— Ты не знаешь, для чего нужна станция? — поинтересовался он у темноты.

— Уже скоро, — ответил голос. — Как бы не хотелось обмануть их ожиданий!

Говард не посмел спросить, чьих ожиданий не хотел обмануть Флеминг. Он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Поездка длилась долго. Сжав в руке фонарик, Говард направил его вверх, и луч света отразился от полированного металлического потолка. Говард машинально жевал бисквит, не чувствуя вкуса и едва сознавая, что во рту. Ему казалось, что машина говорит, но на языке, который он не способен понять. Он слышал протестующий скрежет движущихся частей, трущихся друг о друга. Затем откуда-то прыснула струйка жидкой смазки, и умиротворенные детали притихли, движение стало мягче. Двигатели запищали и запротестовали, поколебались немного, чихнули и ровно загудели, с удовольствием возвращаясь к жизни. То и дело сквозь другие звуки прорывалось клацанье электронных цепей, перенастраивающихся и приводящих себя в порядок.

Но что все это означает? Лежащий на спине с закрытыми глазами, Говард не имел ни малейшего представления об этом. Единственным соприкосновением с реальностью был для него бисквит. Но как только тот будет прожеван и проглочен, останется лишь один кошмар.

Говард видел марширующие по планете скелеты, миллиарды безмолвных шеренг строем проходили через опустевшие города, почерневшие поля и уходили в космос. Они прошагали мимо мертвого пилота в маленьком корабле, и труп проводил их завистливым взглядом. Позвольте мне присоединиться к вам, умолял он, но скелеты с сожалением качали черепами — пилот не освободился от бремени плоти. А когда плоть отстанет, когда он освободится от этого бремени, упрашивал труп, но скелеты лишь качали черепами. Когда же? Когда машина будет готова, когда определит свое назначение. Тогда миллиарды скелетов получат освобождение, а труп избавится от своей плоти. Обезображенными губами труп умолял их взять его сейчас, но скелеты осознавали лишь его плоть, а плоть не могла оставить груды ящиков с продуктами на корабле. Печальные скелеты промаршировали мимо, а пилот остался ждать, пока не исчезнет его плоть.

— Да!

Говард мгновенно очнулся и осмотрелся. Ни скелетов, ни трупа. Вокруг лишь одни стальные стены машины. Он засунул руку в карман, но все съестное было уже съедено. Пальцы нащупали какие-то крошки, и Говард положил их на язык.

— Да!

Он слышит голос.

— Что это? — спросил он.

— Я знаю! — торжественно объявил голос.

— Знаешь? Что?

— Свое предназначение!

Говард вскочил, размахивая во все стороны фонариком. Отзвук металлического голоса эхом отдавался вокруг него, и Говарда переполнил необъяснимый страх. Вдруг оказалось ужасным, что машина узнала свое назначение.

— Так каково же оно? — очень тихо спросил он.

В ответ вспыхнули ослепительные огни, мгновенно поглотив слабый свет фонарика. Говард зажмурился, отступил на шаг, едва при этом не упав.

Движущаяся лента остановилась. Говард открыл глаза и обнаружил, что находится в большом, ярко освещенном помещении. Осмотревшись, он заметил, что оно полностью облицовано зеркалами. На него смотрели сотни Говардов. Он оглянулся назад. И посмотрел кругом.

Выхода не было. Однако отражения Говарда не вертелись во все стороны. Они стояли неподвижно.

Говард поднял правую руку. Остальные никак не отреагировали. Это были не зеркала.

Сотни Говардов двинулись к центру зала. Они неустойчиво держались на ногах, а в их пустых глазах не светилось ни единой капли разума. Оригинал Говарда изумленно открыл рот и направил на двойников фонарик, фонарик грохнулся на пол.

Одновременно с этим в мозгу Говарда сформировалась мысль. Так вот в чем предназначение машины! Ее создатели предвидели гибель своей расы. Поэтому они сконструировали космическую станцию. Ее цель — воспроизводство людей для восстановления населения планеты. Разумеется, она нуждалась в операторе, но истинный оператор так и не добрался до нее. И естественная нужда в матрице…

Однако прототипы Говарда явно лишены разума. Они бессмысленно кружили по залу, едва способные контролировать движение конечностей. И оригинал Говарда вдруг обнаружил, что он сам ужасно неправилен.

Но тут раздвинулся потолок, и сверху опустились огромные крючья. Сверкающие ножи, от которых шел пар, заскользили вниз. Раздвинулись и стены, открыв взору гигантские колеса и шестерни, пышущие жаром печи и заиндевевшие белые поверхности. Все больше и больше Говардов шагало в зал, а огромные ножи и крючья впивались в их тела, подтаскивая братьев Говарда к раскрывшимся стенам.

Ни один из них не закричал, за исключением оригинала.

— Флеминг! — завопил оригинал. — Не меня! Не меня, Флеминг!

Теперь все стало на свои места и сложилось в единое целое: и космическая станция, построенная во время, когда на планете шла война, и оператор, который добрался до машины только затем, чтобы умереть, и который так и не сумел в нее войти, и тот запас пищи, которую он как оператор никогда бы не смог съесть…

Конечно! Население планеты насчитывало девять или десять миллиардов! До этой последней войны их довел всеобщий голод. И все время создатели машины боролись со временем и болезнью, пытаясь сохранить свою расу…

Но разве Флеминг не видел, что он, Говард, не та матрица?

Флеминг-машина не видел, и для Говарда были созданы все необходимые и требуемые условия. Последним, что увидел Говард, было лезвие ножа, сверкнувшего над ним.

А Флеминг-машина продолжал обрабатывать Говардов, резать их на ломтики, подвергать глубокой заморозке и аккуратно паковать в огромные штабеля жареных Говардов, печеных Говардов, Говардов под соусом, Говардов трехминутного приготовления, Говардов с корочкой, плова из Говарда и — особенно — салатов с Говардом.

Пищевоспроизводящий процесс увенчался успехом! Войну можно кончать, пищи теперь хватит на всех. Пища! Пища! Еда для умирающих от голода обитателей Второго Рая!

Жертва из космоса

Замерев от восхищения, Хэдвелл разглядывал планету — чудесный мир зеленых равнин, красных гор и не знающих покоя серо-голубых морей. Аппаратура его корабля быстро собрала информацию и пришла к выводу, что на этой планете человек будет чувствовать себя замечательно. Хэдвелл набрал программу посадки и раскрыл записную книжку.

Он был писателем, автором «Белых теней в поясе астероидов», «Саги о космических далях», «Приключений межпланетного бродяги» и «Териры — планеты тайн».

«Новая планета простирается подо мной, — записал Хэдвелл, — манящая и таинственная, вызов моему воображению. Что найду на ней я, межзвездный скиталец? Какие странные тайны скрывает ее пышный зеленый покров? Что ждет меня? Опасность? Любовь? Исполнение желаний? Найдет ли на ней покой усталый искатель приключений?»

Ричард Хэдвелл — высокий, худощавый, рыжеволосый молодой человек — унаследовал от отца солидное состояние и вложил его в космическую шхуну класса СС. Путешествуя в этом потрепанном кораблике вот уже шесть лет, он писал восторженные книги о местах, где ему довелось побывать. Но восторг этот был фальшивым, потому что чужие планеты щедро одарили его лишь разочарованием.

Как оказалось, аборигены повсюду на удивление тупы и поразительно уродливы. Питаются они какой-то дрянью, а в общении просто невыносимы. Тем не менее Хэдвелл писал о романтических приключениях и не терял надежды когда-нибудь пережить написанное наяву.

На этой прекрасной тропической планете городов не оказалось. Корабль уже садился неподалеку от деревушки, где стояли крытые соломой хижины.

«Может, здесь я найду то, что искал?» — подумал Хэдвелл, когда корабль начал резкое торможение.

В тот день на рассвете Катага вместе с дочерью Меле перешел реку по сплетенному из лиан мостику, направляясь к Зубчатой Горе собирать цветки фрага. Нигде на Игати фраг не цветет столь обильно, как у подножия Зубчатой Горы. Да и может ли быть иначе, ведь это священная гора Фангукари, улыбающегося бога.

Ближе к полудню к ним присоединился Брог, юноша с туповатой физиономией, которого редко интересовало что-либо, кроме собственной персоны.

Высокую и стройную Меле не оставляло предчувствие, что должно случиться нечто очень важное. Она работала словно во сне, двигаясь медленно и мечтательно, а ее длинные черные волосы развевал ветер. Знакомые предметы виделись с удивительной ясностью и казались наполненными новым смыслом. Она бросила взгляд на деревню — кучку крошечных хижин по ту сторону реки — и с любопытством посмотрела дальше, на Вершину, где совершались все игатийские свадьбы, и виднеющееся за ней нежно расцвеченное море.

Меле слыла прелестнейшей девушкой на Игати, что признавал даже старый жрец. Она мечтала о жизни, наполненной захватывающими приключениями, но дни в деревне сменялись с удручающей монотонностью, и ей оставалось лишь собирать цветки фрага под горячими лучами двух солнц. Меле вовсе не считала такое положение дел справедливым.

Ее отец работал энергично, что-то напевая себе под нос. Он знал, что цветки эти скоро перебродят в большом чане, жрец Лаг пробормочет над напитком необходимые молитвы и прольет малую толику перед изображением Фангукари. И когда с формальностями будет покончено, вся деревня, включая собак, приступит к грандиозной попойке.

От таких мыслей работа шла веселее. Между делом Катага принялся обдумывать тонкий и опасный план, который в случае успеха сильно поднял бы его престиж. Подобные размышления тоже были приятны.

Брог выпрямился, вытер лицо концом набедренной повязки и взглянул на небо — не собирается ли дождь.

— Эй! — крикнул он.

Катага и Меле тоже посмотрели на небо.

— Туда! — взвизгнул Брог. — Туда смотрите!

Прямо над их головами медленно снижалось серебристое пятнышко, окруженное сполохами красного и зеленого пламени. Оно росло на глазах, превращаясь в сверкающий шар.

— Пророчество! — благоговейно прошептал Катага. — Наконец-то… после стольких столетий ожидания!

— Скорее в деревню! — воскликнула Меле.

— Подождите, — остановил их Брог. Его лицо стало пунцовым от смущения, он нервно ковырял землю пальцем ноги. — Я первый его увидел, верно ведь?

— Ты — кто же еще? — нетерпеливо подтвердила Меле.

— А раз я его первым увидел, — продолжил Брог, — и тем самым сослужил деревне важную службу, как по-вашему… достаточно ли этого…

Брог хотел того, о чем мечтал каждый игатиец, ради чего работал и о чем молился и ради чего люди поумнее, вроде Катаги, задумывали хитроумные планы. Но произносить желаемое вслух считалось неприличным. Впрочем, Меле и Катага все поняли.

— Как ты считаешь? — спросил Катага дочь.

— Полагаю, он заслуживает кое-чего.

Брог возбужденно потер руки:

— Послушай, Меле… ты не сделаешь это сама?

— Но окончательное решение должен принять жрец, — напомнила Меле.

— Пожалуйста! — взмолился Брог. — А вдруг Лаг решит, будто я не готов? Прошу тебя, Катага! Сделай это сам!

Катага посмотрел на застывшее лицо Меле и вздохнул:

— Прости, Брог. Будь мы с тобой одни… Но Меле всегда очень строго соблюдала обычаи. Пусть решает жрец.

Брог огорченно кивнул. Тем временем сверкающий шар опустился еще ниже, направляясь к ровной долине возле деревни. Трое игатийцев подхватили мешки с цветками фрага и заторопились домой.

Когда они дошли до переброшенного через бурную реку подвесного мостика, Катага пропустил вперед Брога, затем Меле. Потом двинулся следом, вынув небольшой кинжал, спрятанный до поры до времени в набедренной повязке.

Как он и ожидал, Меле и Брог не стали оборачиваться — все их внимание уходило на то, чтобы удержать равновесие на этой шаткой, раскачивающейся конструкции. Дойдя до середины мостика, Катага провел пальцами по главному канату и нащупал небольшой разрыв, обнаруженный несколько дней назад. Он быстро полоснул по нему ножом и ощутил, как разошлись волокна. Еще надрез-другой, и канат не выдержит веса человека.

Пока достаточно. Весьма довольный собой, Катага сунул кинжал обратно в набедренную повязку и стал догонять Меле и Брога.

Новость всполошила деревню. Весть о великом событии передавалась из уст в уста, и перед святилищем Инструмента начались импровизированные танцы. Но тут же прекратились, едва из храма Фангукари, прихрамывая, вышел старый жрец.

За долгие годы службы лицо высокого тощего Лага приобрело сходство с благосклонно улыбающимся изображением божества, которому он поклонялся. Его лысую голову венчала украшенная перьями корона жреческой касты. Он тяжело опирался на священный черный жезл.

Его тут же окружила толпа. Рядом со жрецом, с надеждой потирая руки, но не решаясь настаивать на награде, стоял Брог.

— Народ мой, — сказал Лаг, — древнее пророчество Игати свершилось. Как и предсказывала легенда, с небес спустился огромный сверкающий шар. Внутри его, как повествует легенда, окажется существо, похожее на нас, и то будет посланец Фангукари.

Все закивали, не сводя с Лага восхищенных глаз.

— Посланник совершит множество добрых дел — таких, которых еще не видывал никто. И когда он закончит и потребует отдыха, его будет ждать заслуженная награда.

Голос Лага упал до вдохновенного шепота.

— Этой наградой станет то, к чему стремится каждый игатиец, о чем мечтает, о чем молится. Им станет последний дар, который Фангукари шлет тем, кто хорошо служит ему и деревне.

Жрец повернулся к Брогу.

— Ты, Брог, — сказал он, — был первым, кто увидел посланца. Ты хорошо послужил деревне.

Жрец воздел руки:

— Друзья! Считаете ли вы, что Брог должен получить награду, которой жаждет?

Большинство согласилось с тем, что должен. Но тут с недовольным видом вперед выступил богатый купец Васси.

— Это несправедливо, — сказал он. — Мы все работаем для этого долгие годы и делаем богатые пожертвования храму. Брог сделал недостаточно даже для того, чтобы заслужить саму награду. К тому же он низкого происхождения.

— Твои доводы сильны, — согласился жрец. Брог громко простонал. — Но, — продолжил он, — щедрость Фангукари простирается не только на благородных. Даже самый ничтожный может на нее надеяться. И если Брог не будет достойно вознагражден, то не потеряют ли надежду остальные?

Люди одобрительно зашумели, а глаза Брога увлажнились от благодарности.

— На колени, Брог, — велел жрец, и лицо его словно осветилось любовью и добротой.

Брог опустился на колени. Толпа затаила дыхание.

Лаг замахнулся массивным жезлом и изо всех сил обрушил его на череп Брога. То был хороший удар, нанесенный опытной рукой. Брог рухнул, дернулся и замер. Выражение счастья на его лице не поддавалось описанию.

— Как это было прекрасно, — завистливо пробормотал Катага.

Меле сжала руку отца:

— Не волнуйся, папа. Настанет день, и ты тоже получишь свою награду.

— Надеюсь, — ответил Катага. — Но как я могу быть в этом уверен? Вспомни Рии. Не жил еще другой столь же добрый и набожный человек. Бедный старик всю жизнь работал и молил Бога о насильственной смерти. О любой насильственной смерти! И что же? Он скончался во сне! Разве такой смерти он был достоин?

— Всегда можно найти одно-другое исключение.

— Могу назвать хоть дюжину других.

— Постарайся не беспокоиться об этом, отец. Я знаю, что твоя смерть будет прекрасна, как у Брога.

— Да, да… Но если подумать, то Брог умер так просто. — Глаза Катаги вспыхнули. — Мне хотелось бы чего-нибудь по-настоящему великого, мучительного, сложного и восхитительного. Вроде того, что ожидает посланца.

Меле отвернулась.

— Ты слишком многого хочешь, папа.

— Верно, верно, — пробормотал Катага. — Ладно, когда-нибудь…

И он еле заметно улыбнулся. То будет великий день! Умный и смелый человек берет судьбу в свои руки и устраивает себе насильственную смерть, а не влачит дни в покорном ожидании, пока про него вспомнит слабоумный жрец. Называйте это ересью, обзывайте как угодно, но внутренний голос подсказывал Катаге, что человек имеет право умереть столь мучительно и такой смертью, какой пожелает сам… если сумеет завершить задуманное.

Он вспомнил о надрезанном канате, и на душе у него потеплело. Какая удача, что он так и не научился плавать!

— Пойдем, — позвала Меле. — Пора приветствовать посланника.

И они зашагали вслед за остальными к долине, где сел сверкающий шар.

Ричард Хэдвелл откинулся на потертую спинку пилотского кресла и вытер со лба пот. Из корабля только что вышли последние туземцы, и он все еще слышал, как они смеялись и пели, возвращаясь в деревню в вечерних сумерках. Кабина пропахла цветами, медом и вином, и ему все еще чудился отражающийся от серых металлических стен гул барабанов.

Он улыбнулся, о чем-то вспомнив, достал записную книжку и, выбрав ручку, записал:

«Прекрасна Игати, с ее могучими горами и бурными горными потоками, пляжами из черного песка, пышными джунглями и могучими цветущими деревьями в лесах».

Неплохо, подумал Хэдвелл. Сосредоточенно сжав губы, он продолжил:

«Местные жители — симпатичные гуманоиды с коричневатой кожей, гибкие и ловкие. Они приветствовали меня цветами и танцами, выказав много знаков радости и дружбы. Я легко выучил под гипнозом их язык и скоро буду чувствовать себя здесь как дома. Они добродушный и веселый народ, вежливый и учтивый, и беззаботно живут, почти не отрываясь от матери-природы. Какой урок они преподают тебе, Цивилизованный Человек!

Быстро проникаешься симпатией и к ним, и к Фангукари, их благосклонному божеству. Остается лишь надеяться на то, что Цивилизованный Человек, злой гений буйства и разрушений, не доберется сюда и не совратит этот народ с пути радостной уверенности».

Хэдвелл выбрал ручку с более тонким пером и записал:

«Есть здесь девушка по имени Меле, которая…» — Он вычеркнул строчку и написал: «Черноволосая девушка по имени Меле, несравненная красавица, подошла близко ко мне и заглянула в самую глубину моих глаз…» Он вычеркнул и это.

Нахмурившись, он испробовал еще несколько вариантов:

«Ее ясные карие глаза обещали такую радость…»

«Ее алый ротик слегка трепетал, когда я…»

«Хотя ее нежная ручка задержалась в моей руке лишь на мгновение…»

Он смял страницу. Это эффект пяти месяцев вынужденного воздержания, решил он. Лучше вернуться к основной теме, а Меле оставить на потом.

Он написал:

«Есть немало способов, при помощи которых благожелательный наблюдатель может помочь этому народу. Но меня охватывает сильное искушение не делать абсолютно ничего из опасения разрушить их культуру».

Закрыв книжку, Хэдвелл посмотрел в иллюминатор на отдаленную деревню, где сейчас горели факелы. Потом снова раскрыл книжку.

«Однако их культура производит впечатление сильной и гибкой. Кое-какая помощь пойдет им только на пользу. И я им охотно помогу».

Он захлопнул книжку и убрал ручки.

На следующий день Хэдвелл принялся за добрые дела. Он обнаружил, что многие игатийцы страдают от болезней, переносимых москитами. Тщательно подобрав антибиотики, он сумел излечить почти всех — кроме самых запущенных случаев. Затем посоветовал осушить стоячие пруды, где размножались москиты.

Когда он пользовал больных, его сопровождала Меле. Прекрасная игатийка быстро освоила простейшие навыки ухода за больными, и Хэдвелл нашел, что ее помощь просто неоценима.

Вскоре в деревне позабыли обо всех серьезных болезнях. Хэдвелл завел привычку проводить дни на солнечном склоне холма неподалеку от Игати, где он отдыхал и работал над книгой.

Настал день, когда Лаг собрал жителей деревни для обсуждения важного вопроса.

— Друзья, — начал старый жрец, — друг наш Хэдвелл свершил для деревни великие благодеяния. Он вылечил наших больных, и теперь они могут жить дальше, дожидаясь дара Фангукари. Но Хэдвелл устал и отдыхает, лежа на солнце. Он ждет награды, ради которой явился к нам.

— Будет справедливо, — сказал купец Васси, — если посланец получит заслуженную награду. Пусть жрец возьмет жезл и…

— Зачем же так скупиться? — возразил Джаили, ученик жреца. — Разве посланец Фангукари не заслужил смерти получше? Он достоин большего, чем жалкий удар жезла! Гораздо большего!

— Ты прав, — подумав, признал Васси. — А раз так, то не загнать ли ему под ногти отравленные шипы?

— Может, такая смерть достаточно хороша для купца, — заметил каменотес Тгара, — но не для Хэдвелла. Он заслуживает смерти, достойной вождя! Я вот что придумал. Надо его связать, развести под пятками медленный огонь и постепенно…

— Погодите, — вмешался Лаг. — Посланник заслужил смерть Адепта. И поэтому его следует осторожно и крепко взять, отнести к ближайшему большому муравейнику и закопать в нем по самую шею.

Раздались крики одобрения.

— И все время, пока он будет кричать, — добавил Тгара, — мы будем бить в старинные ритуальные барабаны.

— И танцевать в его честь, — сказал Васси.

— И пить за него сколько влезет, — добавил Катага.

Все согласились, что это будет великолепная смерть.

Итак, детали были обговорены и время назначено. Деревню охватил религиозный экстаз. Хижины украсили цветами — все, кроме Храма Инструмента, который обычай запрещал украшать. Женщины смеялись и пели, подготавливая поминки. И лишь Меле непонятно почему охватила печаль. Опустив голову, она прошла через всю деревню и начала медленно подниматься на холм к Хэдвеллу.

Раздевшись до пояса, Хэдвелл нежился под лучами двух солнц.

— Привет, Меле, — сказал он. — Я слышал барабаны. Что-то намечается?

— Будет праздник, — ответила Меле, присаживаясь рядом.

— Чудесно. Если я загляну, возражений не будет?

Меле посмотрела на него и медленно кивнула. Посланец вел себя строго в соответствии со старинным ритуалом, согласно которому человек делал вид, будто собственные поминки не имеют к нему никакого отношения. У ее соплеменников на такое обычно не хватало духу. Но посланец Фангукари, конечно же, способен соблюдать обычаи строже всех остальных.

— Скоро начнется?

— Через час.

Еще совсем недавно она разговаривала с ним свободно и откровенно, но теперь у нее было тяжело на сердце, а она не понимала причины. Меле робко взглянула на его непривычно яркую одежду и рыжие волосы.

— Приятная новость, — пробормотал Хэдвелл. — Да, очень приятная… — сказал он еще тише.

Полуприкрыв глаза, он любовался прекрасной игатийкой, строгими линиями ее шеи и плеч, черными прямыми волосами и почти физически ощущал исходящий от нее аромат трав. Хэдвелл нервно сорвал травинку.

— Меле, — выдавил он, — я…

Слова замерли у него на губах. Охваченная внезапным порывом, Меле бросилась в его объятия.

— О Меле!

— Хэдвелл! — воскликнула она, прильнув к нему, но тут же резко отстранилась и посмотрела на него с тревогой.

— Что с тобой, милочка? — спросил Хэдвелл.

— Хэдвелл, можешь ли ты еще хоть что-нибудь сделать для деревни? Что угодно. Мой народ будет тебе очень благодарен.

— Конечно, могу. Но куда торопиться? Сперва неплохо и отдохнуть.

— Нет! Прошу тебя! — взмолилась Меле. — Помнишь, ты говорил об оросительных канавах? Ты можешь приняться за них прямо сейчас?

— Ну, если ты просишь… Но…

— О мой дорогой!

Меле вскочила. Хэдвелл протянул к ней руки, но она увернулась.

— Некогда! Я должна как можно скорее передать эту новость всей деревне!

Она убежала, а Хэдвеллу осталось лишь удивляться странным нравам туземцев и особенно туземок.

Примчавшись в деревню, Меле нашла жреца в храме, где тот молился о ниспослании ему мудрости. Она быстро рассказала ему о новых планах Божьего посланца.

Старый жрец медленно кивнул:

— Церемонию придется отложить. Но скажи мне, дочь моя, почему именно ты сообщила мне новость?

Покраснев, Меле промолчала.

Жрец улыбнулся, но его лицо тут же снова стало суровым.

— Понимаю. Но прислушайся к моим словам, девочка, — не позволяй любви отвратить тебя от великой мудрости Фангукари и от соблюдения наших древних обычаев.

— У меня и в мыслях такого не было! Я просто почувствовала, что смерть Адепта для Хэдвелла недостаточно хороша. Он заслуживает большего! Он заслуживает… Ультимата!

— Вот уже шестьсот лет ни один человек не оказался достоин Ультимата, — сказал Лаг. — Никто — с тех самых пор, как герой и полубог В'Ктат спас игатийцев от жутких хуэльв.

— Но у Хэдвелла душа героя! — воскликнула Меле. — Дай ему время, пусть старается! Он докажет!

— Может, и так, — задумчиво отозвался жрец. — Это стало бы величайшим событием для нашей деревни… Но подумай, Меле, ведь на это может уйти вся его жизнь!

— А разве не стоит подождать такого? — спросила она.

Старый жрец стиснул жезл и задумчиво нахмурил лоб.

— Может, ты и права, — медленно произнес он. — Да, наверное, права. — Он неожиданно выпрямился и пристально посмотрел на Меле. — Но скажи мне правду, Меле. Ты действительно желаешь сохранить его для Ультимата? Или всего лишь для себя?

— Он должен умереть такой смертью, какой достоин, — произнесла она безмятежно — и отвела взгляд в сторону.

— Хотел бы я знать, — сказал старик, — что таится в твоем сердце. Мне кажется, ты в опасной близости к ереси, Меле. Ты, которая всегда была в вопросах веры одной из самых достойных.

Меле уже собралась ответить, но тут в храм ворвался купец Васси.

— Скорее! — закричал он. — Иглаи нарушил табу!

Толстый веселый фермер умер ужасной смертью. Он шел, как обычно, от своей хижины к центру деревни мимо старого дерева-колючки, и оно неожиданно рухнуло прямо на него. Колючки пронзили его насквозь. Очевидцы рассказывали, что прежде чем испустить дух, он стонал и корчился целый час.

Но умер он с улыбкой на лице.

Жрец всмотрелся в толпу, окружившую тело Иглаи. Некоторые украдкой улыбались, прикрывая рты руками. Лаг подошел к дереву и присмотрелся. По окружности ствола были заметны слабые следы пилы, замазанные глиной. Жрец обернулся к толпе.

— Иглаи часто видели возле этого дерева? — спросил он.

— Чаще и не бывает, — ответил другой фермер. — Почитай, каждый день под ним обедал.

Теперь многие заулыбались открыто, гордясь проделкой Иглаи и обмениваясь шуточками.

— А я-то все гадал, чем ему это дерево приглянулось?

— А он не любил есть в компании. Говорил, что в одиночку в него больше влазит.

— Ха!

— А сам потихонечку подпиливал.

— Считай, несколько месяцев ухлопал. Дерево-то твердое.

— Да, котелок у него варил.

— Дайте мне сказать! Он был всего лишь фермер, и никто не назвал бы его набожным. Но помер он славной смертью.

— Послушайте, добрые люди! — крикнул Лаг. — Иглаи совершил кощунство! Только священник имеет право даровать кому-либо насильственную смерть!

— А какое жрецу дело до того, чего он не видел? — пробормотал кто-то.

— Подумаешь, кощунство, — добавил другой. — Иглаи устроил себе великолепную смерть. Вот что важно.

Старый жрец опечаленно отвернулся. Сделанного не вернешь. Если бы он вовремя поймал Иглаи, то фермеру бы не поздоровилось. Иглаи никогда бы не осмелился повторить попытку и умер бы, скорее всего, тихо и мирно у себя в постели в преклонном возрасте. Но сейчас уже слишком поздно. Иглаи ухватил свою смерть за хвост и на ее крыльях уже, наверное, добрался до Рукечанги. А просить Бога наказать Иглаи после смерти бесполезно, потому что этот хитрец и на том свете выкрутится.

— Неужели никто из вас не видел, как Иглаи подпиливал дерево? — спросил Лаг.

Если кто и видел, все равно не признается. Лаг знал, что все они друг друга покрывают. Несмотря на все проповеди, которыми он пичкал жителей деревни с самого раннего детства, они упорно пытались перехитрить жрецов.

И когда только до них дойдет, что незаконная смерть никогда не принесет такого удовлетворения, как смерть заслуженная, заработанная и обставленная священными церемониями?

Он вздохнул. Временами жизнь становится так тяжела.

Через неделю Хэдвелл записал в дневнике:

«Такого народа, как эти игатийцы, я еще не встречал. Сейчас я живу с ними, вместе с ними ем и пью, наблюдаю их обряды. Я знаю и понимаю их. И правда об этом народе просто поразительна, если не сказать больше.

Невероятно, но игатийцы не знают, что такое война! Только представь это, Цивилизованный Человек! Никогда за всю свою историю они не воевали. Они даже не понимают, что это такое. Приведу пример.

Как-то я попытался объяснить суть войны Катаге, отцу несравненной Меле. Он почесал голову и спросил:

— Говоришь, это когда много одних людей убивают еще больше других людей? Это и есть война?

— Часть ее, — ответил я. — Когда тысячи одних убивают тысячи других.

— В таком случае, — заметил Катага, — многие умрут одновременно и одной смертью?

— Верно, — согласился я.

Он долго раздумывал, потом повернулся ко мне и сказал:

— Плохо, когда много людей умирает в одно время и одинаково. Никакого удовольствия. Каждый должен умереть своей собственной смертью.

Оцени, Цивилизованный Человек, невероятную наивность такого ответа. Но все же подумай и о несомненной правде, которая кроется под этой наивностью. Правде, которую неплохо бы осознать всем.

Более того, эти люди не ссорятся между собой, у них нет ни кровной вражды, ни преступлений из ревности, ни убийств.

И вот к какому выводу я пришел: этот народ не знает насильственной смерти — за исключением, разумеется, несчастных случаев.

Как жаль, что они происходят здесь столь часто и почти всегда со смертельным исходом. Но я приписываю это дикости окружающей природы и беспечному характеру этих людей. Ни одно из таких происшествий не остается без внимания. Жрец, с которым у меня установились неплохие отношения, удручен их частотой и постоянно предупреждает народ, призывая его к осторожности.

Он хороший человек.

А теперь запишу самую свежую, самую чудесную новость. (Хэдвелл глуповато ухмыльнулся, немного помедлил и снова склонился над дневником.)

Меле согласилась стать моей женой! Церемония начнется, как только я закончу эти записи. Празднества уже начались, и к пирушке все готово. Я самый счастливый человек на свете, потому что Меле — красивейшая из девушек. А также и самая необычная.

Она очень заботится о других. Возможно, даже слишком. Она все время настаивала, чтобы я продолжал что-нибудь делать для деревни. И я многое сделал. Я закончил для них оросительную систему, научил выращивать несколько быстрорастущих съедобных растений, показал основы обработки металлов и многое другое — слишком долго перечислять. А она хотела, чтобы я делал еще и еще.

Но с меня хватит. У меня есть право на отдых. Хочу провести долгий томный медовый месяц, а потом годик поваляться на солнышке, заканчивая книгу.

Меле никак не может этого понять и упорно твердит, что я должен продолжать работать. И еще она говорит о какой-то церемонии, связанной с «Ультиматом» (если я правильно перевел это слово).

Но я сделал достаточно. Я отказываюсь работать — как минимум ближайший год или два.

Церемония «Ультимат» начнется сразу после нашей свадьбы. Полагаю, это какая-то высокая почесть, которой этот простой народ желает меня одарить. И я на нее согласился.

Наверное, будет очень интересно».

Все жители деревни, возглавляемые старым жрецом, направились к Вершине, где совершались все игатийские свадьбы. Мужчины украсили себя церемониальными перьями, а женщины надели ожерелья из ракушек и разноцветных камешков. Четверо дюжих мужчин в середине процессии тащили какую-то странную конструкцию. Хэдвеллу удалось бросить на нее лишь мимолетный взгляд, но он знал, что ее после торжественной церемонии вынесли из ничем не украшенной хижины с крышей, крытой черной соломой, — какого-то храма.

На шатком плетеном мостике процессия вытянулась цепочкой. Замыкавший шествие Катага еле заметно улыбнулся и снова украдкой провел ножом по надрезанному канату.

Вершина оказалась узким выступом черной скалы, нависающим над морем. Хэдвелл и Меле стали на краю, лицом к жрецу. Едва Лаг воздел руки, все затаили дыхание.

— О великий Фангукари! — воскликнул жрец. — Возлюби этого человека Хэдвелла, посланца своего, явившегося к нам с небес в сверкающем шаре и свершившего для Игати столько, сколько не делал еще никто. И возлюби дочь свою, Меле. Научи ее любить память о своем муже — и оставаться преданной вере своего племени.

При этих словах жрец многозначительно посмотрел на Меле. И Меле, высоко подняв голову, ответила ему тем же.

— И объявляю я вас, — произнес жрец, — мужем и женой.

Хэдвелл заключил жену в объятия и поцеловал. Люди радостно закричали. Катага лукаво ухмыльнулся.

— А теперь, — сказал жрец, постаравшись придать голосу как можно больше радушия, — я хочу сообщить тебе приятное известие, Хэдвелл. Великое известие!

— Вот как? — отозвался Хэдвелл, неохотно отпуская законную супругу.

— Мы оценили твои дела, — сказал Лаг, — и нашли, что ты достоин… Ультимата!

— Что ж, спасибо, — сказал Хэдвелл.

Жрец взмахнул рукой. Четверо вынесли тот самый странный предмет. Только теперь Хэдвелл смог разглядеть, что это платформа размером с большую кровать, изготовленная из какого-то древнего на вид дерева. К ней были приделаны всевозможные клинья, крюки, заостренные раковины и острые шипы. Имелись и пока пустые чаши, и многочисленные приспособления странной формы, о назначении которых Хэдвелл так и не смог догадаться.

— Вот уже шесть веков, — сказал Лаг, — Инструмент не выносили из Храма. Шесть веков со времен героя-бога В'Ктата, в одиночку спасшего народ Игати от уничтожения. И вынесли его ради тебя, Хэдвелл.

— Нет, я не достоин подобной чести, — сказал Хэдвелл.

Толпа одобрительно загудела, оценив его скромность.

— Поверь мне, — искренне произнес Лаг, — ты достоин. Принимаешь ли ты Ультимат, Хэдвелл?

Хэдвелл взглянул на Меле, но не смог понять выражение ее прекрасного лица. Потом перевел взгляд на жреца. Лицо Лага было бесстрастным. Толпа хранила гробовое молчание. Хэдвелл посмотрел на Инструмент. Чем-то он ему не понравился. В его голове начало зарождаться сомнение.

Может, он неправильно оценил этих людей? В некие древние времена Инструмент явно использовали для пыток. Эти клинья и крючки… Но для чего предназначены остальные детали? Напряженно размышляя, Хэдвелл постарался представить — и содрогнулся. Толпа перед ним сбилась в плотную массу. За спиной узкий выступ скалы и трехсотметровый обрыв. Хэдвелл снова посмотрел на Меле.

Выражение любви и преданности на ее лице было несомненным.

Взглянув на жителей деревни, он увидел, как они за него переживают. Да что он, собственно, разволновался? Разве могут они причинить ему зло после всего, что он для них сделал?

Наверняка Инструмент имел чисто символическое применение.

— Я принимаю Ультимат, — сказал Хэдвелл жрецу.

Толпа завопила, и ее восторженный рев эхом разнесся по горам. Его тут же обступили, улыбались, пожимали руки.

— Церемония свершится сразу же, — объявил жрец. — В деревне, перед статуей Фангукари.

Все тут же направились обратно. Впереди шел жрец, а Хэдвелл с женой в середине. Меле с самого начала так и не произнесла ни слова.

Все молча прошли по качающемуся мостику. На другом берегу туземцы еще плотнее обступили Хэдвелла, что вызвало у него легкий приступ клаустрофобии. «Не будь я убежден в их природной доброте, — подумал Хэдвелл, — обязательно бы встревожился».

Впереди показались деревня и алтарь Фангукари. Жрец торопливо направился к алтарю.

Неожиданно раздался вопль. Все обернулись и помчались к мостику.

На берегу Хэдвелл увидел, что произошло. Катага шел последним, и когда он добрался до середины, центральный канат неожиданно оборвался. Катага успел ухватиться за обрывок более тонкого каната, но продержался недолго. Все увидели, как его руки ослабели, разжались и он упал в реку.

Хэдвелл застыл, потрясенный увиденным. Ясно, словно в кошмарном сне, он видел, как летит вниз Катага с храброй улыбкой на губах, как бурлит вода, покрывая белой пеной острые камни.

Беднягу ждала верная и жуткая смерть.

— Он умеет плавать? — спросил Хэдвелл жену.

— Нет, — ответила Меле. — Он отказался учиться. Ах, отец! Как ты мог!

Бешеный поток пугал Хэдвелла даже больше, чем пустота космоса. Но отец его жены в опасности. Надо действовать.

И он бросился вниз головой в ледяную воду.

Катага почти потерял сознание, когда до него добрался Хэдвелл, так что ему повезло и игатиец не стал сопротивляться, когда Хэдвелл схватил его за волосы и отчаянно устремился к ближайшему берегу. Близкому, но недостижимому. Поток уносил их вдаль, то окуная с головой, то вышвыривая на поверхность. Отчаянным усилием Хэдвелл ухитрился избежать торчавших из-под воды скал. Но впереди виднелись новые.

Туземцы с криками бежали вдоль берега. Быстро теряя силы, Хэдвелл снова устремился к берегу. Его ударило о подводный камень, и пальцы, вцепившиеся в волосы Катаги, начали слабеть. Игатиец немного пришел в себя и стал сопротивляться.

— Не сдавайся, старина, — выдохнул Хэдвелл.

Мимо проносился берег. Их протащило всего метрах в трех, потом отнесло снова.

Вложив остаток сил в последнее отчаянное усилие, он ухватился за нависшую над водой ветку и сумел продержаться, борясь с бешеным потоком, пока туземцы со жрецом во главе не вытащили их на берег.

Их отнесли в деревню. Отдышавшись, Хэдвелл повернулся к Катаге и слабо улыбнулся.

— Еле вывернулись, старина, — сказал он.

— Подлец! — процедил Катага, плюнул на Хэдвелла и зашагал прочь.

Спаситель уставился ему вслед, недоуменно почесывая затылок.

— Должно быть, головой обо что-то стукнулся, — заметил он. — Ну, так что там с Ультиматом?

Туземцы угрожающе надвинулись на него.

— Ишь, Ультимата ему захотелось!

— Какова скотина!

— Вытащил бедного Катагу из воды, и еще наглости хватает…

— Своему же тестю полез жизнь спасать!

— Такая свинья, — подвел итог купец Васси, — даже и мечтать о смерти права не имеет, будь он проклят!

Хэдвеллу показалось, что все они внезапно сошли с ума. Он немного неуверенно поднялся и обратился к жрецу:

— Что это с ними?

Лаг пристально вгляделся в него преисполненным скорби взором, сжал губы так, что они побелели, и промолчал.

— Разве церемонии не будет? — уныло спросил Хэдвелл.

— Ты действительно заслужил ее, — ответил жрец. — Если кто и заслуживал Ультимата, так это ты, Хэдвелл. На мой взгляд, ты должен был получить свое, хотя бы просто из справедливости. Но сейчас речь идет о чем-то большем, чем абстрактная справедливость. Это принципы милосердия и сострадания, которые дороги Фангукари. Если исходить из них, то ты, Хэдвелл, совершил ужасный и бесчеловечный поступок, вытащив из реки несчастного Катагу. Боюсь, простить тебя невозможно.

Хэдвелл потерял дар речи. Очевидно, существовал запрет спасать упавших в воду. Да откуда же ему было о нем знать? И неужели такая мелочь способна перевесить все, что он для них сделал?

— Но хоть какой-то церемонии я достоин? — взмолился он. — Я люблю ваш народ, я хочу жить с вами. Наверняка можно что-то сделать.

Глаза старого жреца затуманились от сострадания. Он покрепче ухватил жезл и начал его поднимать.

Но его остановил рев возмущенной толпы.

— Тут я бессилен, — признался жрец. — Покинь нас, фальшивый посланец. Покинь нас, о Хэдвелл, — ты не заслуживаешь даже смерти!

— Ну и ладно! — рявкнул Хэдвелл, внезапно разозлившись. — Черт с вами, грязные дикари. Ноги моей здесь больше не будет, хоть на коленях просите. Ты со мной, Меле?

Девушка нерешительно заморгала, посмотрела на Хэдвелла, потом на жреца. Наступила мертвая тишина.

— Помни о своем отце, Меле, — негромко произнес Лаг. — Помни о вере своего народа.

Меле гордо задрала маленький подбородок.

— Я знаю, каков мой долг, — заявила она. — Пойдем, дорогой Ричард.

— Вот и хорошо, — отозвался Хэдвелл и зашагал вместе с Меле к кораблю.

Старый жрец с отчаянием смотрел им вслед.

— Меле! — крикнул он дрогнувшим голосом.

Но Меле не обернулась. Лаг увидел, как она вошла в корабль. Захлопнулся люк.

Через несколько минут серебристую сферу окутало красное и голубое пламя. Шар поднялся, набрал скорость, превратился в пятнышко и исчез.

По щекам смотревшего в небо жреца катились слезы.

Несколько часов спустя Хэдвелл сказал:

— Дорогая, я отвезу тебя на Землю, свою родную планету. Тебе там понравится.

— Знаю, что понравится, — прошептала Меле, глядя в иллюминатор на сверкающие точки звезд.

Где-то среди них был и ее дом, потерянный для нее навсегда. Она уже затосковала по нему, но другого выбора не было. По крайней мере, для нее. Женщина всегда идет вслед за мужчиной, которого любит. И женщина, любящая горячо и искренне, никогда не потеряет веры в своего мужа.

А Меле верила в Хэдвелла.

Она нащупала укрытый в ее одежде крошечный кинжал в ножнах. Кончик его был смазан ядом, вызывающим особо мучительную и медленную смерть. Это была ее семейная реликвия, которой можно было воспользоваться лишь тогда, когда поблизости нет жреца, и только ради того, кого любишь больше всего.

— Нечего терять время даром, — сказал Хэдвелл. — С твоей помощью я совершу великие дела. Ты будешь гордиться мною, милая.

Меле знала, что он говорит искренне. Когда-нибудь, подумала она, Хэдвелл искупит грех, который он совершил по отношению к ее отцу. Он обязательно совершит нечто великое. Быть может, сегодня, а может, завтра или в следующем году. И тогда она подарит ему самое большое сокровище, которым женщина может одарить мужчину.

Мучительную смерть.

Роботсвилль

Мы сознавали, что роботы непременно захотят построить свой собственный город. И тем не менее их просьба застигла нас врасплох и даже немного обидела. Мы-то думали, что роботам нравится с нами жить! Неужели мы перегружали их работой?

Роботы поспешили успокоить нас.

— Мы не имеем к людям никаких претензий, — сказали они. — Просто очень хочется понять, что значит быть роботом. А для этого нужен город.

Мы пошли им навстречу — выделили участок истощенной земли в Орегоне и пожелали удачи. Собственно говоря, больше мы ничего сделать и не могли. Права разумных машин в то время еще только обсуждались.

Так был основан Роботсвилль. Не мы придумали это название. Роботы сами решили, что оно будет «самым подходящим для города роботов». Во всяком случае, так они нам сказали.

Поначалу Роботсвилль был очень похож на человеческие города. Повсюду стояли совершенно ненужные роботам бутики, библиотеки и кинотеатры. Роботы построили даже больницу. Больше всего она была похожа на механическую мастерскую, но блистала немыслимой чистотой. А еще роботы построили ратушу и время от времени проводили в ней собрания. «На самом деле, — объясняли они, — в этом нет необходимости. Разумные роботы всегда соглашаются друг с другом». Но к тому времени они уже экспериментировали с «принципами индивидуализации». Им хотелось узнать, что это такое. У меня перед глазами до сих пор стоят безукоризненно чистые улицы Роботсвилля и — вот неожиданность! — играющие на чистых бетонных площадках маленькие роботята.

Через некоторое время мы снова посетили Роботсвилль и увидели огромное количество совершенно новых роботов, машин странной формы и непонятного назначения. Среди них были огромные металлические черви, яркие блестящие бабочки, начищенные до блеска птицы и рыбы, покрытые чем-то вроде эмали. Нам объяснили, что это «временные формы», экспериментальные варианты «эстетического дизайна».

Эксперименты роботов очень обеспокоили общественность. Начались дебаты в Конгрессе. На одном из закрытых заседаний постановлено было снести Роботсвилль. Однако роботы каким-то образом узнали о нашем решении, и, когда солдаты вошли в Роботсвилль, он был уже пуст.

Куда делись все роботы? Мы узнали об этом только через год, да и то лишь после того, как они сами нам рассказали. Роботы построили новый город, Роботсвилль-II, в заброшенных шахтах и пещерах глубоко под землей. Нам даже разрешили посетить этот город «при условии отказа от враждебных действий».

Основная часть Роботсвилля-II была расположена в огромной пещере, которую роботы все еще продолжали расширять. Ничего человеческого в этом городе уже не осталось. Как выяснилось, его геометрия была основана на принципах архитектуры насекомых. С трудом вспоминаются мне сливающиеся друг с другом мерцающие гибкие стены, наклоненные под немыслимыми углами конические здания и прочие архитектурные сооружения, описать которые я просто не в силах. Мы видели постаменты, пьедесталы, парящие контрфорсы, или, по крайней мере, нечто похожее на них, хотя все это очень условно, ибо ничего определенного про этот город не скажешь. Невозможно оценить ни высоту построек, ни расстояние между ними, нельзя даже сказать, где кончается одно сооружение и начинается другое.

Более того, исчезли даже такие привычные нам понятия, как «верх» и «низ». Прямых углов здесь почти не было — строители использовали иной архитектурный принцип. Поэтому все, что мы видели, казалось бессмысленным нагромождением произвольных конструкций. Хотя о хаосе тут и речи быть не могло, просто здешний порядок был совершенно чужд человеческому разуму.

Впоследствии я выяснил, что вся информация о Роботсвилле-II хранится в самом центре занимаемой городом сферы. Оказывается, Роботсвилль-II строился не как наши города, снизу вверх, а из центра наружу. То, что мы, посетители, считали полом, для роботов было внешней границей города. Никто не запрещал нам заходить внутрь, однако мы все же предпочли остаться «внизу», ибо в городе роботов не было ни дорог, ни лестниц, ни лифтов. Здания связывала между собой похожая на паутину сеть полупрозрачных нитей, которые служили роботам одновременно дорогами и линиями связи.

Мы вежливо отклонили предложение прокатиться на спине робота по этим переплетенным сетью лиан джунглям. Роботы, в отличие от нас, не имеют врожденного страха высоты. Не разделяют они и нашего пристрастия к общению лицом к лицу на одном уровне от пола. С тем же успехом они могут общаться, раскачиваясь вверх ногами, как летучие мыши, или бегая вверх-вниз по прозрачным наклонным лианам, которые они почему-то считают дорогами. Подобный способ передвижения не опасен для роботов, поскольку они давно уже решили, что две ноги — это неудобно и неэффективно. Двуногость — лишь один из человеческих недостатков, и роботам совершенно незачем его перенимать.

Человек заводит себе несколько комплектов одежды для разных видов деятельности. Робот в этом случае может просто сменить тело. У каждого из них есть в запасе несколько тел — одно, паучье, чтобы плести сети, другое — чтобы копать, а о форме и назначении остальных я могу лишь догадываться.

«Улицы» Роботсвилля-II заливает призрачное зеленоватое сияние. Это биолюминисценция. Роботы позаимствовали ее у светлячков. Но даже и такое освещение они провели только для нас, людей. Сами роботы спокойно обошлись бы без него. А людей подобный свет просто гипнотизирует. Слишком уж он мягкий, рассеянный, приглушенный… Тем не менее Роботсвилль-II не показался нам угрожающим. Здесь несомненно происходило что-то непонятное, но это «что-то» не было направлено против нас.

Создавая роботов, мы не думали, что разум, если это действительно разум, должен преследовать свои собственные цели, сам должен решать, что же он такое. Роботсвилль-II — начало новой эпохи, эпохи партнерства между двумя разумными расами, роботами и людьми. Забавно, что первые разумные существа, с которыми мы столкнулись, не прилетели из дальнего космоса, а вышли из наших же собственных лабораторий. Мы пытались построить себе слуг, а вместо этого обрели друзей.

Радикальный способ

Сначала люди заменили домашних животных механическими аналогами. Роботы-зверюшки не блистали умом, зато были вполне доброжелательны. Они быстро вошли в моду. В какой-то момент буквально все завели себе механических тушканчиков и сов-оракулов. В большинстве своем это были машины-собеседники, довольно удачно изображавшие внимательных слушателей. А вслед за машинами-собеседниками естественным образом появился робот-приятель.

Робот-приятель, как и следовало ожидать, получил наибольшее распространение в Америке. Мы, американцы, люди одинокие. Мы жаждем любви, дружбы, восхищения коллег… Но другие люди не дают нам того, о чем мы просим, хотя, по сути дела, всем нужно одно и то же. Парадоксальный факт: согласно данным последних социологических опросов, американцы утверждают, что люди их «разочаровывают».

Американцы очень общительны. В результате у нас расплодилось столько телекоммуникационных сетей, что в конечном итоге это обернулось против нас. Недавние исследования показали, что существует некий предельный уровень, по достижении которого любая попытка увеличить количество передаваемой информации приводит лишь к увеличению числа ошибок. Другими словами, уровень непонимания растет прямо пропорционально усилиям, затраченным на исправление этого непонимания. И только робот-приятель понимает все.

Представьте себе, что вы типичный средний американец и только что купили своего первого робота-приятеля. Вы выбрали симпатичную модель в полосатой льняной рубашке с голубым галстуком. Ваш новый приятель называет себя Роб, обладает чувством юмора и несколько застенчив, что, с вашей точки зрения, обворожительно. Роб знает довольно много о спорте и политике и следит за последними новостями в области науки и искусства. С ним действительно интересно разговаривать. Он не из тех плохо воспитанных компьютеров, которые знают все на свете и всегда оказываются правы. Да, запас познаний Роба довольно велик — с его точки зрения, — но он довольно часто ошибается. Таковы уж заложенные в него принципы поиска информации.

Появление подобной модели знаменует собой новый этап в развитии роботостроения. Мы создали компьютер, который способен ошибаться на фактическом уровне, зато всегда поступает правильно с точки зрения эмоциональной. Роб — идеальный собеседник для человека, желающего просто поболтать, а не выслушивать очередную распроклятую лекцию. Человеку, которому действительно нужны какие-то сведения, надо не спрашивать у робота, а взять справочник и посмотреть самому.

Роб умеет не только ошибаться, но и подлаживается под собеседника. Он автоматически перепрограммирует свою память в соответствии с вашим мнением. Более того, Роб собеседника никогда не подавляет. Встроенный ограничитель не позволяет ему занимать больше десяти процентов времени беседы. И эту норму можно при желании уменьшить. Роб, ваш робот-приятель, — лучший в мире друг. Вы с большим удовольствием завели бы себе такого среди людей, если бы все они не были так жестоки.

Вы всю жизнь мечтали о таком друге, как Роб, и в глубине души до сих пор уверены, что недостойны его. И вот вам все чаще хочется остаться дома, в компании Роба и других ваших роботов, Олле и Ольги. Олле — толстый дружелюбный робот с маленькими аккуратными усиками. Вечерами он частенько напивается, и вам приходится укладывать его в постель. Ольга непристойно подмигивает, говорит с русским акцентом и рассказывает забавные истории о том, как раньше жили в Париже.

Эти двое совсем не похожи на Роба — у них есть свое собственное мнение. Это личности — упрямые, категоричные, самоуверенные. Часто их громкие споры продолжаются за полночь. Но вы ничуть не огорчаетесь. Напротив, вас переполняет восторг и неизведанное до сих пор чувство товарищества. Теперь вы легко обходитесь без того, чтобы с вами все время соглашались. Пассивно наблюдая, вы обрели внутреннюю силу.

Жизнь с Робом многому вас научила. Например, вы поняли, что роботов можно покупать лишь потому, что они забавны. Представляете, Олле уверен, что Земля плоская! А Ольга воображает, что она в прошлой жизни была египетской царицей.

В замкнутом мирке вашей квартиры жизнь течет гладко и спокойно. Все ясно, все можно предугадать. А там, снаружи, носятся по улицам непредсказуемые человеческие существа, переносчики вирусов любви и смерти. Теперь уже все свое время вы проводите дома. Несколько часов в неделю приходится, правда, сидеть за компьютером, сочиняя какие-то дурацкие программы, — надо же вам с роботами на что-то жить. Роботы пытаются уговорить вас выйти, проветриться, познакомиться с какой-нибудь девочкой, зайти в бар-другой… Но вы не хотите. Вы счастливы дома, с Робом, Олле и Ольгой, вам нравится их общество, вы любите их. Да-да, именно любите, и в конце концов вы набираетесь мужества и признаетесь им в этом.

Как ни странно, роботы вам не верят. В порыве неожиданной откровенности они говорят, что вы вообще не понимаете, что такое любовь. Люди не умеют любить по-настоящему. Вот они, роботы, будут любить вас вечно, потому что верность — неотъемлемое свойство их натуры. Так уж они сделаны. Но вы — типичный представитель своего племени, легкомысленный, как все люди. Сегодня вы клянетесь в вечной любви, а завтра променяете их всех на какую-нибудь смазливую мордашку. И вам никак не удается убедить роботов в искренности своих чувств и твердости намерений.

А потом вы понимаете, что способ все-таки есть. Радикальный, но действенный.

Это серьезный шаг, однако вы намерены его сделать. Надо только позвонить в мэрию. Вежливый служащий поможет вам оформить все бумаги. И в тот же день состоится простая, но трогательная церемония. Вы вступите в брак со всеми своими роботами.

Что такое зомбоид?

Нас часто спрашивают о зомбоидах, причем некоторые вопросы всплывают снова и снова. Судя по всему, люди плохо понимают, что такое зомбоид, как и зачем он сделан и каким образом его можно использовать. Почти столь же часто возникает вопрос о правомерности производства и продажи зомбоидов. Наконец, нас часто спрашивают о том, что зомбоид «думает» или «чувствует». И хотя мы, представители «Гуманоид Системикс», мирового лидера в производстве зомбоидов, сами не знаем ответов и даже не притворяемся, что знаем, мы все же хотим попытаться разъяснить некоторые из этих недоразумений.

Вопрос. Что такое зомбоид?

Ответ. Зомбоид — это гуманоидный биологический робот. Зомбоид отличается от металлических и синтетических роботов тем, что физически идентичен человеческому существу. Психически же между человеком и зомбоидом существует огромная разница.

Эта разница заключается в отсутствии у зомбоида самосознания, или эго. Не имеющий эго зомбоид может и должен считаться устройством, которое способно вычислять и анализировать, но не в состоянии думать и чувствовать. Несмотря на внешнее сходство с человеком, зомбоид в своих важнейших проявлениях остается роботом.

Вопрос. Правда ли, что все зомбоиды были когда-то людьми?

Ответ. Да, правда. Зомбоидов получают операционным путем из людей, добровольно согласившихся на необратимую роботизацию.

Вопрос. Что это за операция и как она проходит?

Ответ. Операция очень проста и проходит без осложнений. С помощью лазерной технологии и современной психоволновой техники наши хирурги ампутируют добровольцам небольшие кусочки мозга — центры, отвечающие за наличие эго. Тогда центры, отвечающие за память и логическое мышление, начинают работать на полную мощность, не тратя энергии на поддержание эго. Таким образом, мозг зомбоида представляет из себя естественный компьютер высокого уровня, гораздо более мощный и компактный, чем даже самые лучшие из современных промышленных моделей. Кроме того, у зомбоида есть еще одно преимущество перед другими роботами: его мозг составляет единое целое с телом — эффективным механизмом, способным выполнять тончайшие операции.

Вопрос. Оправдано ли использование зомбоидов экономически?

Ответ. Расходы на содержание зомбоида выше, чем на содержание небиологического робота. Но большая гибкость и многогранность зомбоида с избытком компенсируют все дополнительные затраты. Кроме того, внутренний тропизм или усиленный рефлекс самосохранения зомбоида в сочетании с биологической системой автовосстановления позволяет ему оставаться исправным в таких условиях, где металлическому или синтетическому роботу требовался бы постоянный ремонт.

Вопрос. Ходят слухи, что людей для роботизации вам поставляют в одурманенном или бессознательном состоянии и, следовательно, ваши поставщики по сути являются обыкновенными работорговцами.

Ответ. Ни один человек, имеющий хоть какие-то представления об экономике, не может верить подобным слухам. Современные экономические условия таковы, что поток добровольцев превышает наши возможности. Только лучшие из них, так сказать элита, могут надеяться пройти тесты и стать зомбоидами.

Вопрос. Поскольку зомбоиды существуют вне закона, что не позволяет владельцам уморить их непосильной работой?

Ответ. Ничего, кроме здравого смысла. Кто же захочет уничтожать свою собственность? Мы не считаем, что на использование зомбоидов должны быть введены какие-то ограничения. Они в этом смысле ничем не отличаются от других типов роботов. Необходимо еще раз подчеркнуть, что зомбоид — не человек, а машина, такая же, как автомобиль или компьютер. Портить его глупо и расточительно, хотя ничего предосудительного или аморального в этом нет.

Вопрос. Но ведь у зомбоида, в отличие от металлической машины, есть нервная система и болевые центры. Разве это не меняет дела?

Ответ. Несмотря на наличие упомянутых органов, зомбоид вовсе не испытывает боли. Он регистрирует нервные импульсы, однако это вовсе не вызывает у него никаких чувств. Зомбоид не знает, что такое боль или удовольствие. Вспомните — зомбоид не личность, а значит, ему не с чем сравнивать свои ощущения.

Вопрос. Какие люди чаще всего решают стать зомбоидами?

Ответ. Самые разные.

Вопрос. Разве не тяжелые обстоятельства принуждают их к этому? Разве нельзя как-то помочь им?

Ответ. Только сам человек может себе помочь. Да, большинство наших клиентов действительно стеснены материально и рассчитывают передать свое вознаграждение семье или иным наследникам. Но это не единственный из возможных мотивов. Например, некоторые люди считают, что роботизация — путь к просвещению.

Вопрос. Они, вероятно, не в своем уме?

Ответ. Отнюдь. В каком-то смысле зомбоид — тот же античный мудрец. Интеллект его огромен, он постигает все на чужом опыте, наблюдая жизнь как бы со стороны, не испытывая ни желаний, ни эмоций. Многие мыслители считали, что это и есть блаженство.

Вопрос. И тем не менее, если вдуматься, не аморальна ли роботизация? По какому праву одни люди покупают других, воспользовавшись их отчаянием или заблуждениями? Это же настоящее рабство!

Ответ. Трудно сказать, как люди должны обращаться друг с другом. Известно, что в настоящее время общество может обеспечить работой не более половины трудоспособного населения планеты. Возможно, желание подвергнуться роботизации — это чисто генетическая реакция человечества на объективные условия существования. И пока не найден другой выход, многие считают, что лучше стать зомбоидом, чем прозябать всю жизнь в нищете и отчаянии.

Поймите, роботизация, в отличие от бедности, сугубо добровольна. И у нас нет оснований утверждать, что зомбоиды несчастны.

Возвращение человека

ПОКИНУТАЯ ПЛАНЕТА

Человек вернулся на Землю, которую люди оставили Бог знает сколько веков назад. Наверное, во Вселенной много таких планет — истощенных, захламленных, покинутых. Хотя возможно, что Земля — это как раз исключение.

На покинутых планетах развиваются новые формы жизни.

Землю мы забросили давно, не знаю даже, когда именно. Но сначала истощили все ресурсы. Замусорили планету. Обобрали. Обчистили. Мы, конечно, кто же еще! Теперь ее уже не восстановишь.

А потом мы сели в свои космические корабли и сбежали к звездам. Основали новые цивилизации на других планетах. Конечно, это произошло не за один день. Но что такое время, когда есть анабиоз! Большинству из представителей первого поколения перелет показался одной долгой ночью. На самом деле он занял сотни, если не тысячи лет.

В новых мирах было гораздо лучше. Однако вскоре людей одолело любопытство. Хотелось узнать, как оно сейчас там, на Земле. Появились ли новые формы жизни или наша бывшая планета все еще представляет из себя гигантскую кучу мусора? Прекрасная тема для документального фильма. А недавно открыли X5B-переход, и стало возможно долететь до Земли и обратно всего за пять недель реального времени.

Хотя на нашей памяти никто на Земле не бывал, мы решили, что это путешествие безопасно. Вряд ли там хуже, чем на других планетах. Кое-где и помимо Земли встречались, конечно, странные формы жизни. Но они не опасны для человека, который готов принять элементарные меры предосторожности.

Итак, компания «Янгвелт» послала меня на Землю в качестве разведчика. Если мой доклад им понравится, сюда вышлют съемочную группу.

Возможно, нас будет даже трое или четверо. Один высадится на планету, а остальные будут ждать его на орбите и получать ежедневные отчеты.

Магия

Несколько лет назад я работал в универсальном магазине Салливана в Манхэттене. По вечерам я возвращался к себе на Лойер Ист-сайд и практиковал магию.

Магия существует на самом деле. Не стоит относиться к ней пренебрежительно и трезвонить об используемых вами магических приемах на каждом шагу, потому что в этом случае она перестает работать. И еще: как только вы начинаете мечтать о золотых горах вместо того, чтобы удовлетвориться тем, что магия дает вам без особых усилий, вы наживаете крупные неприятности. Поэтому я всегда держу свои секреты при себе и довольствуюсь малым.

Магия не имеет утилитарной ценности, ее нельзя потрогать. Произнося заклинание, попадаешь в сумеречную область, где все происходит в соответствии с причудливой логикой, которая становится понятной лишь с течением времени. Эфемерностью и своенравием сакральных энергий объясняется то, что в старину могущественные маги, изготовлявшие золото и числившие среди своих патронов великих королей, нередко уличались в шарлатанстве и подвергались репрессиям. Ведь многие из них в действительности не были мошенниками. Они просто компрометировали свои возможности, демонстрируя их королям и ученым мужам и требуя взамен всяческих материальных благ. Причина того, что Сила оставляла их, заключалась в них самих.

Подсознательно я ощущал чистоту дела, которым занимаюсь, но не был до конца убежден в этом. А потом я влип в историю с чулками «Донна Каран».

Моя работа у Салливана состояла в следующем: я снимал со стеллажа залежалый товар, укладывал на его место товар свежий и одевал манекены. В то время мои успехи в магических исследованиях уверенно прогрессировали. Я как раз открыл принцип теменос, чрезвычайно важный для создания священного пространства. Я старательно разрабатывал заклинания, а также комбинации слов, звуков и жестов, способные укрепить мою магическую потенцию. И иногда по ночам в моем теменос, моем священном пространстве, появлялись всякие вещи.

Однажды магия подарила мне маленькую фигурку слона, вырезанную из старой, с годами ставшей мягкой слоновой кости. Я мог бы продать ее в магазин сувениров за две сотни долларов, даже если бы не сумел объяснить ее происхождение — увы, магические изделия не снабжаются сертификатами. Но в основном мои изыскания не приносили мне ощутимых материальных благ.

Меня заинтересовало, могу ли я как-то упорядочить магические эманации. К примеру, попросить магию сделать копию определенного предмета или доставить мне еще один такой же. Чтобы не перегнуть палку, я старался брать в качестве оригиналов самые простые вещи.

Оставшись однажды в ночную смену, я превратил часть склада в священное пространство. Я провел магический круг и положил в середину чулок «Донна Каран».

На следующее утро я был вознагражден четырьмя копиями этого чулка. Итого их стало пять. Я так и не узнал, который из них оригинал. Они все были совершенно одинаковые, даже уголок на штрих-коде у каждого был загнут один и тот же.

Я не знал во время проведения ритуала, что меня заметил Фил, администратор магазина. Он подошел, когда я складывал неучтенные чулки в свой рюкзак.

— Ну, что тут у нас? — поинтересовался он.

— Это мое, — заявил я.

Он одарил меня своей фирменной улыбкой.

— Экспроприация частной собственности?

— Вы не понимаете, — сказал я. — Эти чулки не принадлежат магазину. Я их изготовил.

Фил посмотрел на чулки внимательнее.

— Мне знакома эта модель. Такие выставлены у нас на витрине.

— Это просто оригинал, — сказал я. — Вот, этот я положу на место. Остальные — мои изделия.

Фил оглядел товар со всех сторон, нахмурился и сказал:

— Думаю, нам следует подняться в мой офис и разобраться в этом.

Офис Фила был расположен над основным помещением магазина Салливана. После тщательного изучения смутивших администратора образцов он подошел к своему компьютеру и считал штрих-код товара. Он был удивлен, обнаружив, что серийный номер у всех чулок один и тот же.

— Должно быть, это ошибка, — сказал он. — Надо уточнить.

Однако телефонный звонок нашему дистрибьютору выявил, что Фил действительно может идентифицировать только один чулок. Остальные четыре зафиксированы не были.

— Ничего не понимаю, — сказал Фил.

— Это моя вина, — сказал я.

— Твоя вина? Что ты имеешь в виду?

— Ну, то, что я сделал это прямо на работе, — сказал я. — Простите, сэр, я не хотел доставить вам неприятности. Не утерпел. Но у вас даже получился лишний товар, так что никакого ущерба я не нанес. Я больше не буду.

— Ты умеешь изготовлять чулки? Как ты это делаешь?

— Я просто желаю этого, — сказал я.

— Но ты же должен что-то делать для этого, разве не так? Эти чулки не могли материализоваться из воздуха!

— В сущности, именно так и происходит. По крайней мере, я думаю, что так. Я ни разу не видел это своими глазами. Мы не можем даже вообразить себе этот процесс.

— Мы?

— Маги, сэр. — Я уже понял, что рано или поздно придется это сказать.

Фил посмотрел на меня, его глаза сузились, брови сдвинулись.

— Объясни.

— Я практикую магию, — сказал я.

— Понятно, — сказал Фил.

— Я делаю это в теменос, священном пространстве, — промямлил я, словно это все объясняло.

Фил хмурился и смотрел на меня так, словно хотел прожечь во мне дыру. Затем он перевел задумчивый взгляд на чулки и некоторое время изучал их. Наконец он сказал:

— Можешь ли ты сделать так, чтобы что-нибудь появилось вот на этом столе прямо на моих глазах?

— Нет, что вы! Магии противопоказана публичность, это все-таки не наука. Магия предпочитает тайну.

— И все-таки, что именно ты делаешь, когда хочешь что-нибудь получить?

— Я провожу ритуал в теменос. Но обычно я не желаю ничего особенного. Сегодня я впервые попытался скопировать определенный предмет. Магии вряд ли нравятся назойливые адепты.

— Конечно-конечно. И в результате ритуала предмет возникает в этом священном пространстве?

— Не всегда. Но практически всегда неожиданно.

Фил долго смотрел на меня. Наконец он сказал:

— Ты знаешь, это какое-то безумие.

— Я знаю, — сказал я.

— Но ты меня заинтересовал. Я хочу, чтобы ты продемонстрировал мне свое искусство.

— Я сделаю это, — сказал я, — но не здесь, не в магазине. Здесь слишком многолюдно. Возможно, у меня дома…

— Конечно. Мне наплевать, где это будет. Но я хочу видеть это своими глазами.

Мы встретились через два дня. Фил был достаточно корректен, чтобы не замечать убожества моей маленькой, тесной квартиры. Но я хорошо знал, что он думает: этот доходяга практикует здесь магию? Меня что, принимают за идиота?

Как бы то ни было, он уже пришел. И он кое-что принес мне, чтобы я попытался сделать копию. Маленькую золотую монету. Фил сказал, что она стоит немного — не больше двадцати долларов.

— Это не самая хорошая идея — просить магию изготовить столь специфическую вещь, — сказал я.

— Это хороший способ проверить, как оно работает, — заверил он, вручая мне монету. — Я хочу получить ее назад — надеюсь, в комплекте точно с такой же.

— Вы, скорее всего, получите ее назад. А вот что касается еще одной, мы увидим, что решит магия.

Я положил монету на алтарь в священном пространстве, которое создал в своей комнате, и попросил Фила подождать в прихожей, пока я произведу необходимые манипуляции. Я не люблю, когда на меня смотрят во время церемониала.

Когда я вернулся, Фил спросил:

— Ну, что теперь?

— Завтра ночью в это самое время, — сказал я, — я открою дверь в теменос.

— Ты имеешь в виду эту комнату?

— Теперь это теменос.

— А нельзя ли как-нибудь заглянуть туда одним глазком? Может быть, мы получим какой-нибудь знак, что все уже готово.

Я покачал головой.

— Я не стану открывать эту дверь до завтрашнего вечера. Нетерпеливость — очень плохое качество для адепта магии. Никто не имеет права торопить Силы. Двадцать четыре часа, и ни минутой меньше. А еще лучше будет подождать пару дней.

Фил явно хотел сказать что-то ядовитое, но только пожал плечами, произнес: «Увидимся здесь же завтра» и ушел.

Следующим вечером, когда Фил пришел, я открыл дверь своей комнаты, и мы обнаружили в теменос семь золотых монет, как две капли воды похожих друг на друга. Я протянул их Филу.

— Полагаю, это то, что вы хотели получить от Силы, или духов, или магии, или от кого там еще.

— Кажется, ты говорил, что духи не любят, когда их просят о чем-то специфическом?

— Духи непредсказуемы, — сказал я.

Фил позвякивал зажатыми в кулаке монетами. Затем протянул одну мне:

— Вот, возьми. Купи себе что-нибудь.

— Нет, спасибо, — сказал я.

— Как знаешь. — Фил спрятал монеты в карман и глубоко задумался. Наконец он сказал: — Я еще вернусь, — и ушел.

На следующей неделе Фил попросил меня встретиться с ним и парой его друзей в дорогом ресторане недалеко от универмага Салливана. Он дал понять, что они хотят побеседовать со мной о событиях той ночи и сделать мне некое деловое предложение. Я могу вообразить, как он предварительно встречался со своими компаньонами и что им плел.

— Итак, ребята, если вы обещаете не смеяться, я предложу вам одно безумное вложение денег, которое наверняка вас заинтересует, — сказал Фил после первого бокала.

— Конечно, — сказал Джон. — О чем речь?

— Вот этот парень практикует магию или что-то вроде, — произнес Фил. Поскольку все молчали, он вкратце разъяснил, что произошло, и заключил: — Я не знаю, как он это делает, но предприятие выглядит достаточно любопытным, чтобы вложить в него несколько баксов.

Мы наслаждались уютной атмосферой ресторана, состоящей из запаха сигаретного дыма, вкуса пива и приглушенного мерцания золотых огней, мимо нас мелькали длинноногие официантки, и друзья Фила изучающе смотрели на меня. Наконец один из них, толстый самодовольный парень по имени Хэйнс, сказал мне:

— Значит, вы делаете это в своей магической комнате?

— Это не магическая комната, это теменос, священное пространство, которое я создаю в каком-нибудь подходящем помещении.

— И как вы изготовляете копии предметов в своем священном пространстве?

— Я выполняю определенные магические процедуры.

— Какие именно?

— Я не могу вам сказать. Рассказ уничтожит магию.

— Что ж, весьма удобная отговорка, если хочешь сохранить свой секрет при себе.

Я покачал головой.

— Увы, это один из основных принципов функционирования магии.

Я не стал говорить ему, из-за чего великие маги прошлого вроде Калиостро и графа Сен-Жермена, чье богатство и слава были огромны, в конце концов утрачивали свои способности и, соответственно, влияние. Их падение произошло потому, что они слишком много болтали и требовали от Силы лишнего.

Друзья Фила устроили небольшое импровизированное совещание шепотом. Затем Джон — высокий, худой, лысеющий парень в деловом костюме-тройке, — сказал мне:

— Хорошо. Мы хотим сделать вам деловое предложение.

— Вас не смущает, что вы собираетесь вложить капитал в эфемерную субстанцию? — на всякий случай уточнил я.

— Мы не боимся эфемерных инвестиций, — заявил Фил. — Мы имеем долю в школе шаманов в Аризоне.

— Как вы собираетесь вкладывать в меня деньги? — спросил я.

— Мы предоставим тебе место для занятий магией, — сказал он. — Место, где бы тебя никто не беспокоил. Мы будем снабжать тебя едой и деньгами на карманные расходы. Ты должен бросить эту дурацкую ежедневную работу у Салливана. Ты должен жить магией.

Я сказал:

— Звучит заманчиво. Что конкретно требуется от меня?

— Делить изготовленное с нами. Пополам.

— Изготовленное?

— То, что изготовит твое священное пространство.

— Может получиться так, что оно не изготовит ничего.

— Тогда мы получим пятьдесят процентов ничего, — заявил Фил. — Но мы любим рисковать. Мы можем перевезти твое магическое оборудование в одно уединенное место в Джерси, оставить тебе питание на пару недель и посмотреть, как ты справишься.

— Любопытно, — сказал я.

— И не забывайте, — заметил Хэйнс, — вы получите пятьдесят процентов того, что сумеете выпросить у магии.

Это показалось мне неплохой сделкой — по крайней мере, на первое время это гарантировало мне достаточно свободного времени для моих занятий.

Когда-то компаньоны Фила сняли в северном Джерси помещение под лабораторию по разработке программного обеспечения, но потом ушли из этого бизнеса. Однако пока они продолжали вносить арендную плату, так как там еще оставалось кое-какое оборудование. Это был маленький домик на отшибе с просторным лабораторным залом и двумя жилыми комнатами. Меня доставили туда, и Фил каждые несколько дней привозил мне из Нью-Йорка замороженные обеды.

Я жил один и практически никого не видел — ближайший городок располагался в двух милях, а у меня не было машины, и кроме того, что я там забыл? Когда я не занимался магией, я читал книги. Особенно мне нравились трактаты Марсилио Фичино. Его величие заставляло меня стыдиться самого себя.

Это произошло неделей спустя, золотистым вечером позднего октября, когда листва кленов только начала менять свой цвет. Я наблюдал за птицами в небе, летящими на юг, прочь от мрачной зимы, ожидающей меня. Потом я опустил взгляд и увидел ее. Она расположилась на моей лужайке с мольбертом, складным стулом и большой соломенной сумкой, из которой торчали акварельные краски и бутылка с водой.

Я тихонько подошел сзади, и женщина поспешно вскочила.

— Простите, я думала, что здесь никто не живет! — торопливо проговорила она. — Честное слово, я не собиралась нарушать границы вашей частной собственности!

— Ничего страшного. Я живу здесь, но я не хозяин этого домика, — успокоил ее я.

— Но я нарушила ваше уединение, — настаивала она.

— Вы нарушили мое одиночество.

Женщина вздохнула с облегчением и снова уселась перед мольбертом.

— Я художник, — сказала она. — Рисую акварелью. Некоторые говорят, что это не настоящее искусство, но оно меня радует. Я заметила это место очень давно. Я хотела нарисовать его, но ждала, пока клены поменяют цвет. Волшебное зрелище!

— Но ведь листва только начала краснеть, — заметил я.

— Да, пройдет еще пара недель, пока они окончательно оденутся багрянцем. Но они очень красивы именно сейчас, когда ярко-красная и оранжевая листва еще сливается с зеленой. Это время перемен, недолговечное и прекрасное. Любой художник может нарисовать дерево в полном осеннем наряде, но не каждый сумеет уловить тот короткий переходный момент, когда оно еще только меняет цвет листвы с прохладно-зеленого на обжигающе красный.

— А после этого приходит зима, — сказал я.

— Именно.

— Я был бы счастлив, если бы вы приезжали сюда рисовать эти деревья или что-нибудь еще. Возможно, будет лучше, если я отойду в сторонку и оставлю вас в покое?

— Вы не помешаете мне, если останетесь, — сказала она. — Кстати, меня зовут Мэриэнн Джонсон.

Мэриэнн снова взяла кисти и продолжила прерванный рисунок. Она работала очень быстро, ее мазки были уверенными и четкими. Я наслаждался, наблюдая за ее работой. И еще мне нравилось смотреть на нее. Ее нельзя было назвать хорошенькой, но черты ее лица были очень нежными, и я уже знал, что она видит в окружающем мире больше, чем я. Она была маленькой, уютной женщиной моего возраста, может быть, на год или два моложе. Мы говорили о живописи, деревьях и магии. Наконец, два часа спустя, ее рисунок был готов.

— Теперь нужно несколько минут, чтобы краски высохли, — сказала она. — Затем я покрою картину акриловым фиксатором и больше не буду вам надоедать.

— Вы действительно хотите уйти?

— Мне пора, — уклонилась она от прямого ответа.

— Ладно, — сказал я. — А если я покажу вам настоящий магический церемониал?

— Звучит заманчиво, — созналась Мэриэнн.

— Пойдемте в дом и посмотрим, не подарит ли вам что-нибудь теменос.

— Вообще-то я не думаю, что мне хочется входить в дом, — осторожно сказала Мэриэнн.

— Тогда я быстренько сбегаю и посмотрю, нет ли там чего-нибудь для вас.

Она поколебалась, затем сказала:

— Не обращайте внимания. Я пойду с вами. Хочу посмотреть, как вы живете.

Войдя внутрь, мы миновали холодные, сверкающие хромированными поверхностями лабораторные помещения и попали в мою комнату. На алтаре, освещенное свечами, лежало что-то овальное и блестящее. Я протянул в руку и взял изготовленное. Судя по всему, эта штука была сделана из серебра.

— Похоже, это кулон или что-то наподобие, — произнес я. — Магия предназначает его вам. Пожалуйста, примите этот дар.

С серьезным видом Мэриэнн приняла кулон и стала вертеть его в пальцах.

— Ну, — сказала она, — никак не ожидала, что день завершится таким образом.

— Я тоже. Могу я увидеть вас снова?

— Вы знаете ресторан «Альбатрос»? Я работаю там официанткой.

А потом она уехала домой, и мрак лаборатории сомкнулся надо мной. Я потерянно бродил взад и вперед по комнате. Здесь было спокойно, абсолютно спокойно, словно в бетонной гробнице. И я положил себя в нее сам.

Я думал о людях, практикующих магию. Какой жизнью они живут? Одинокой, скучной и опасной. Единственным счастливым браком магов, сдается мне, была женитьба Никола Фламеля и его возлюбленной Перренелль. И он был большим исключением. В своем слепом стремлении стать равным великим магам я почти не задумывался, что я действительно приобретаю при этом.

Неожиданно магия показалась мне пустым занятием, набором бессмысленных жестов и тарабарщины. В этот момент я почувствовал себя так, словно очнулся от многолетнего сна.

Этим же вечером я обзвонил всех компаньонов, и они собрались у меня в лаборатории. Прибыли Фил, Джон, Хэйнс и еще двое, которых я не знал раньше. Они привезли с собой магнитофон и видеокамеру. Я ощущал необычайное спокойствие. Я знал — сейчас должен начаться очередной акт этого спектакля, который в любом случае окажется для меня последним.

Я проводил их в комнату, где у меня был устроен теменос. Комната была маленькой и узкой, поэтому мы набились в нее как сардины в банку, и Фил положил мне сзади на плечо объектив видеокамеры.

— Вы действительно собираетесь позволить нам участвовать в церемонии? — сказал Фил. — Не хотелось бы, чтобы чудеса прекратились.

— Вы увидите классное шоу, — сказал я. — Все будет в порядке.

— Что мы можем пожелать? — спросил Хэйнс.

Я пожал плечами.

— Все, что угодно.

— Миллион долларов золотом — звучит неплохо, а? — сказал Фил.

— Вы думаете, дух, или что там у вас, может это сделать? — спросил меня Джон.

— Магия может всё, — сказал я. — Вопрос лишь в том, захочет она этого или нет. Если да, желаемое на ваших глазах появится вот здесь, в теменос.

— Раньше ты всегда проводил церемониал после полуночи, — напомнил Фил.

— Я спешу. У меня есть одно важное дело.

Я повернулся к теменос и начал творить заклинания.

Нет нужды описывать здесь все подробности церемониала. Друзья Фила записали его от начала до конца — если у них хватило смелости просматривать пленки после того, что случилось.

По окончании церемонии в центре алтаря возникло нечто темное, незаметно, но неумолимо увеличивающееся в размерах. Мы все почувствовали присутствие чего-то потустороннего и зловещего. Холодный ветер прошелестел по темной комнате, и партнеры начали потихоньку отодвигаться.

— Что вы сделали? — спросил Хэйнс.

— То, что вы хотели.

Теперь тьма в центре теменос превратилась во вращающуюся вихревую воронку, в которой то и дело проблескивали светящиеся линии. Она испускала тревожные эманации, словно существо, которое я вызвал, было крайне недовольно происходящим.

Тьма сгустилась в сгорбленную темную фигуру со сверкающими глазами, восседающую в центре алтаря.

— Кто вызывал меня? — грозно спросило темное существо.

— Это я, — проговорил я. — Мои друзья хотели бы иметь миллион долларов золотом.

— Ты потревожил меня ради столь низменных материй?! Впрочем, ладно. Я могу это устроить. Но мои услуги должны быть оплачены.

— Оплачены? — переспросил Фил. — Чем именно?

— Мы не делаем инвестиций в заведомо проигрышные проекты, — сказало ему темное существо, — поскольку наши ресурсы не бесконечны. Но условия сделки, полагаю, не будут для вас обременительными: за миллион долларов — пять лет отработки, при этом вопросы о характере работы или переносе оплаты не рассматриваются.

Фил провел поспешную консультацию со своими партнерами. Судя по всему, предложение миллиона долларов в обмен на пять лет принудительных работ весьма воодушевило их.

— Хорошо, сэр, — сказал Фил существу. — Мы готовы заключить сделку. Ваши условия вполне приемлемы.

— Кто будет нести личную ответственность за выполнение условий сделки с вашей стороны?

— Мы с компаньонами, сэр.

— С компаньонами? — презрительно фыркнуло темное существо. — К дьяволу! Кто будет нести личную ответственность за этот долг?

— Я, сэр, — поспешно сказал Фил, опасаясь, что сделка сорвется.

— Как тебя зовут?

— Фил.

— Отлично. Полагаясь на устное джентльменское соглашение, будем считать сделку заключенной. Итак, Фил, нам пора.

— Эй, минутку, — сказал Фил. — Я не собираюсь…

Он был втянут во тьму так быстро, что у него не получилось даже как следует вскрикнуть. Только что он был здесь, и в следующее мгновение его не стало.

— Я полагаю, пяти лет для отработки будет достаточно, — сказала тьма. — Затем вы получите Фила назад. Или то, что от него останется.

Темное существо растворилось в пространстве, как сигаретный дым. Вместо него на алтаре осталась осыпающаяся куча золота. Куча вполне выглядела на миллион долларов.

Компаньоны в замешательстве уставились на нее. Наконец Хэйнс осторожно проговорил:

— Это чертова уйма денег.

— Верно, — отозвался Джон, — но как насчет Фила?

— Это была его идея.

— Но мы не можем оставить его неизвестно где с этим чудовищем! Тем более на пять лет!

— Сделка заключена, — сказал Хэйнс задумчиво. — Хотя пять лет — по-моему, это слишком. Но вообще отказаться от отработки — значит нарушить условия сделки. Что вы думаете насчет, скажем, тридцати дней, по истечении которых мы попытаемся вернуть компаньона назад?

Они переглянулись. Наконец Джон сказал:

— Никто не тянул Фила за язык. Он сам пытался извлечь выгоду из сложившейся ситуации. И кроме того, черт возьми, он уже там!

Хэйнс кивнул.

— Тридцать дней, где бы он ни находился, — не смертельно. Я уверен, он расскажет нам свою историю, когда мы вернем его назад, и мы вместе посмеемся над этим приключением за бокалом пива. — Он повернулся ко мне. — Как вы думаете?

— Я больше не практикую магию, — сказал я. — Но в виде исключения я к вашим услугам, когда придет время возвращать Фила назад. Ровно через пять лет. Я бы на вашем месте даже не заикался о том, чтобы нарушить условия сделки. Никаких тридцати дней. Это плохо кончится.

— Вам причитается доля вот этого, — сказал Хэйнс, не отрывая взгляда от золота.

— Нет, спасибо. Я ничего не хочу.

— В свете произошедшего его долю, вероятно, следует отдать Филу, — произнес Джон.

— Верно, — сказал я. — Если вы получите его назад живым.

— О, черт! — пробормотал Джон.

— Уверен, с ним все в порядке, — сказал Хэйнс. — Эй, куда это вы!

— В ресторан «Альбатрос», — сообщил я. — Мне кажется, у них лучшая еда в округе.

И я направился к двери.

Таким образом, мы с уцелевшими партнерами извлекли из случившегося немалую выгоду. Они продали духам одного из компаньонов за вполне приличную сумму. Я, возможно, получил шанс на благосклонность Мэриэнн. Кроме того, я вынес из этого происшествия бесценный жизненный опыт, так что овчинка стоила выделки.

Место, где царит зло

Глава 1

— Добро пожаловать домой, Донасьен!

Гробовщику пришлось изрядно потрудиться, чтобы привести все в порядок. Не самому, конечно; его лакеи, садисты, сделали всю работу: соскребли запекшуюся кровь, гной и ржавчину со стен, расчистили пол, заваленный отрезанными конечностями, отрубленными головами с высунутыми языками, мало похожими на людей существами с изуродованными лицами, проеденными червями и гноящимися. Отвратительное, надо сказать, зрелище, даже если работаешь в высоких, до бедер сапогах. Гробовщик не обращал на такие мелочи внимания до тех пор, пока Астарта, Королева Мертвых, не нанесла ему визит. Богиня с хрупкими чертами лица сморщила чуть вздернутый носик.

— Почему здесь так воняет? — спросила она.

Гробовщик разозлился.

— Конечно, воняет! В этой части Ада и должно вонять. А у тебя пахнет розами?

— Знаешь, такое ощущение, будто я попала в какой-нибудь дурацкий фильм ужасов, — заметила Астарта. — Благодарю за приглашение на чай, но, боюсь, я не смогу его принять.

Надменно кивнув головой, она удалилась.

— Самодовольная сучка, — проворчал Гробовщик.

Однако визит Астарты заставил его призадуматься. Видимо, он и в самом деле чересчур безразличен к быту. Впрочем, его, старого холостяка, вполне можно понять. Гробовщик женился на Горгоне, и какое-то время благополучно они жили вместе, но потом она решила, что больше не имеет права отказываться от своей карьеры. Гробовщик так и не понял, что интересного в том, чтобы превращать людей в камень. С другой стороны, он никогда не прикидывался натурой артистической.

Глава 2

Шарль Бодлер сказал:

— Он идет за мной, я знаю, он идет.

Поэт забился в угол в «Клубе убийц».

Местный клуб ничем не отличался от того, который он так часто посещал в Париже. Прекрасные были времена! Регулярно заглядывали Мане, Верлен и его друг Рембо, когда жил в Париже, перед своим безумным и прекрасным путешествием в Африку.

— Мой друг, постарайтесь взять себя в руки, — сказал Поль Верлен, сидевший в удобном кресле в той части зала, откуда открывался прекрасный вид на английский сад, приводивший его в ярость в Париже, когда он еще был жив.

Да, естественно, Ад Парижем не назовешь, однако Дьявол просто великолепно принимал у себя поэтов, которых впоследствии стали называть символистами — или иногда декадентами. Вместо того чтобы подвергнуть жутким мучениям, он наградил их за распространение адской доктрины на Земле. И оберегал от интриг и войны, раздиравших Ад на части. Дьявол нашел уютное местечко между двумя уровнями, где и устроил для поэтов весьма симпатичное пристанище, не слишком просторное — всего около двадцати парижских кварталов, — зато воспроизведенных с характерной для него точностью. От западной части Лувра до конца улицы Темпл, с Сеной и набережными. Кусочек самого красивого города мира. Ничего лучше он не мог придумать, сотворив райский островок в самом сердце Ада.

Все, естественно, началось с прихоти, но потом Дьявол решил, что этот уголок может оказаться весьма полезным — надо же демонстрировать свое расположение тем, кто хорошо себя вел, иными словами, исполнял все его желания.

Бодлер понимал, что ему повезло. Когда он в первый раз появился в Аду, ему уделили особое внимание — отвели прямо к Сатане, избавив от обычных унижений у Гробовщика и Приветствующей Женщины.

— Бодлер, — сказал Дьявол, — мне всегда нравились «Цветы зла»,[468] твои стихи передают мысли необразованных ангелов вроде меня. Мы не в силах выразить их словами.

— Вы очень добры, — ответил Бодлер.

В его голосе слышалась неуверенность. Он никогда не знал, что следует говорить людям, возносившим ему хвалу. Если бы Бодлеру требовалось только заставить людей считать себя великим литератором, он мог бы жить спокойно. Однако у него имелось множество самых разных трудностей и проблем, и сейчас, глядя в величественное декадентское лицо Князя Зла, он понял, что и после смерти покоя ему не видать.

— Я подыскал особенное место, — заявил Дьявол. — Думаю, тебе оно понравится. В особенности после того, как ты поймешь, в каких условиях находятся остальные.

Бодлер подумал немного о жизни в Аду и содрогнулся.

— Я не слишком люблю экскурсии, — ответил поэт. — Нельзя ли просто где-нибудь присесть и выкурить трубку опиума — полагаю, здесь это не запрещено? Мне не очень хочется становиться активным участником представления.

— Вы, поэты, порой кажетесь мне очень деликатными существами, — усмехнулся Дьявол. — Отправляйся на остров Сент-Луис, который я специально создал для таких, как ты, а потом расскажешь, понравилось тебе там или нет.

— Не сомневаюсь, что буду в восторге, — проговорил Бодлер.

— Если так, — небрежно бросил Дьявол, — когда-нибудь я обращусь к тебе за одолжением.

Бодлер выпрямился во весь свой рост. Его опустошенное горем лицо вдруг просветлело. Он посмотрел Дьяволу в глаза.

— Конечно, монсеньор. Все, что в моих силах.

Он произнес именно те слова, которые требовались. Высший класс! Дьявол никогда не оставался равнодушным к таким вещам. Впрочем, что еще делать грешнику, попавшему в лапы Сатаны? Он может только исполнять его волю, хочется ему того или нет.

Глава 3

Остров Сент-Луис оказался очень милым. Не идеальным, но милым. Хотя проницательный взгляд Бодлера, так поразивший литературный мир Парижа, когда его первые стихи появились в «Обозрении двух миров» в 1846 году, сразу заметил недостатки. В первую очередь освещение. Лишь Бог способен воспроизвести несравненный колорит Парижа. Однако Бодлер был слишком хорошо воспитан и к тому же сильно напуган, чтобы хоть что-нибудь сказать Дьяволу.

Дьявол вызывал у него беспокойство. Бодлер не мог поверить, что Князь Зла действительно ко всему равнодушен. Поэт был знаком с повадками Дьявола. Существенную часть информации он почерпнул у По, своего учителя, благодаря переводам и критическим статьям, которыми занимался в последние годы своей жизни. Знаменитый американец просто обожал порассуждать о Дьяволе, и многие из его замечаний задели определенные струны в душе Бодлера. Они оба обладали бесценным знанием.

Так что же ему известно о Дьяволе? Прежде всего: Сатана никогда ничего не делает просто так.

Остается лишь выяснить, какую цену придется заплатить за то, что Дьявол его облагодетельствовал.

Вот какие мысли мучили Бодлера, когда он зашел пообедать в маленькое кафе, которое ужасно напоминало ему такое же заведение на Земле. Даже такие же пережаренные синие бифштексы!

И вдруг… Кто, по-вашему, появился на сцене?

Глава 4

Гробовщик давно ждал этого момента. Вернувшись в Комнату Деаутопсии, он обнаружил, что к нему прибыл новый клиент — лежит на белой мраморной плите, при полном параде, даже знаменитый шелковый шейный платок повязан особым образом. На удлиненном, отвратительно белом лице синевато-серые глаза, в которых пляшут отсветы мечущегося извращенного пламени, какие можно заметить только в глазах самого Дьявола.

Когда Гробовщик подошел, новый клиент быстро сел на мраморной плите. Гробовщик ждал обычной реакции: растерянный взгляд человека, только что заново родившегося в Аду и в смущении оглядывающегося по сторонам.

И не дождался. Маркиз де Сад повернулся к Гробовщику.

— Альфонс, мой дорогой!

— Меня зовут иначе, — возразил Гробовщик.

— А я решил дать тебе такое имя. Какой это раз, пятый?.. Нет, я возвращаюсь к жизни в твоей забавной маленькой abattoir[469] в седьмой раз. Кажется, ты тут немного прибрался, верно?

— А что, заметно? — ответил Гробовщик. — Ну, Донасьен, как тебе кажется, у нас здесь многое изменилось? Тебе ли не знать! Ты ведь попадаешь сюда довольно часто.

— Да, — кивнул Сад с негромким смешком. — Меня все время убивают. Забавно, сколько в Аду собралось ревнителей морали! «Вот де Сад, — говорят они, — по-настоящему ужасный тип, давайте его прикончим». И я получаю удар ножом в живот или веревку на шею. Но порой, когда у них появляется свободное время, находятся патриоты, которые мстят мне чрезвычайно изощренно. Их пытки становятся все более и более продвинутыми, они начинаются…

Тут дверь распахнулась, и в комнату вошел человек — массивный, с выбритой головой, в маленьких блестящих очках, костюме цвета соли с перцем и жестким белым воротничком. На шее туго затянут галстук. А на запястье — «Ролекс» с ремешком из норки.

Глава 5

— Леопольд! — воскликнул Сад, мгновенно узнав старого приятеля по Аду (на Земле они никогда не встречались). — До чего приятно, что мы вернулись к жизни вместе. Как тебя убили на сей раз?

Массивный человек — знаменитый Леопольд фон Захер-Мазох — поджал неприятные узкие губы. Он был известен не меньше де Сада, поскольку тоже явился прародителем нового «изма» — речь идет о мазохизме, получении удовольствия от боли. Впрочем, мало кто знал в этом толк. Захер-Мазох утверждал, будто его великую идею опорочили ноющие ипохондрики-евреи вроде Вуди Аллена. Поскольку мазохизм имеет не больше отношения к жалобам на простуду, проблемам с матерью или на то, что ты не нравишься своему боссу, чем экзистенциализм к тому, чтобы сидеть в одиночестве в комнате и жалеть себя. Так что те, кто так думает, ошибаются. Нет, мазохизм — это воистину старая, отличная штука, и Захер-Мазох всегда считал себя его представителем. Мазохизм связан с сексуальным унижением, способностью почувствовать себя по-настоящему хорошо из-за того, что тебе по-настоящему плохо. Нужен чистокровный австриец благородных кровей, не сомневался Захер-Мазох, чтобы оценить суть явления до конца. Однако его друг де Сад, великий мастер подобных развлечений и весьма одаренный человек, в отличие от Захер-Мазоха испытывает постоянное стремление устраивать безвкусные сцены с невинно страдающими людьми, отчего Захер-Мазох теряет самообладание. И тем не менее приятно снова встретить старого товарища.

Глава 6

— Кое-что в Аду вызывает мое постоянное восхищение, — заявил маркиз де Сад. — Как мастерски Дьявол обеспечивает нас всем необходимым для уничтожения тела и разума! Он чрезвычайно требователен, когда речь заходит о средствах самоуничтожения, правда, Леопольд?

— Я ненавижу, когда ты так говоришь, — ответил Захер-Мазох, присаживаясь возле окна у южной стены клуба «Адское пламя». — Неужели нельзя отказаться от привычки курить опиум? Ты же знаешь, что глупеешь от этой дряни.

— Леопольд, тебя не касается, курю я опиум или нет.

Захер-Мазох остался доволен — он обожал, когда с ним так разговаривали. И добавил, рассчитывая на новый выпад:

— Как ты находишь наш клуб? Нам тебя не хватало.

Сад огляделся. Клуб «Адское пламя» занимал низкое, тускло освещенное, задымленное помещение, где было не продохнуть от запаха жарящегося мяса. Далеко не все знают, как много бывает дыма, когда десять поваров одновременно поворачивают куски мяса на вертелах — сами понимаете, в Аду с вентиляцией дела обстоят не самым блестящим образом. А в остальном, можно сказать, здесь вполне терпимо.

— Пожалуй, вернуться недурно, — проговорил Сад. — Не слишком интересно, однако недурно. Всегда приятно возвращаться домой. И неважно, уютно там или нет. Верно?

Захер-Мазох восхищался скучающим видом Сада. Ох уж эти французы! Что может быть более декадентским, более утонченным, чем уныние де Сада, находящегося в самом сердце Ада. Пожалуй, чуть позже нужно будет обсудить с мистером Сартром статью, где идет речь о банальности зла. А сейчас необходимо сообщить Саду важную новость. Только вот непонятно, каким образом. Складывается впечатление, что Сад изменился. Вне всякого сомнения, он по-прежнему способен к жестокости. А как насчет зла? Неожиданно Захер-Мазох испугался: неужели душа их вожака в конце концов прошла очищение? Может быть, сыграли свою роль бесконечные смерти, причиняющие страдания? А вдруг он стал мягче? Что, черт побери, произошло с де Садом?

Этот вопрос, точнее, ответ на него, имел огромное значение. Захер-Мазох должен принять решение. Он знал, что, возможно, ему выпадет несчастный жребий снова убить Сада. На сей раз быстро и безболезненно, чтобы убрать его со сцены, если он… если произошло немыслимое… если маркиз де Сад стал религиозным человеком.

— Что это за взрывы?

— Вряд ли коммунары, — ответил Сад. — Им тут нечего делать.

— В последнее время многое изменилось, — проговорил Захер-Мазох. — Вьетконговцы проявляют большую активность — здесь, на нашем уровне. На других свои собственные проблемы.

Глава 7

Вы знаете, что чувствует человек, возвращаясь домой. Хочется немного пройтись, посмотреть на знакомые места, поговорить с парочкой приятелей. Выпить пивка в любимой забегаловке. Где-нибудь перекусить. Хочется сделать множество привычных вещей — в Аду, как и в любом месте на Земле; пожалуй, в Аду даже больше. Это ощущение Байрон выразил в поэме «Шильонский узник», где, в самом конце, узник, привыкший к своей тюрьме, говорит:

Когда за дверь своей тюрьмы

На волю я перешагнул —

Я о тюрьме своей вздохнул.[470]

Так и в Аду — желание почувствовать себя дома настолько велико, что распространяется на все вокруг, даже на окрестности, которые могут показаться малопривлекательными еще одной привилегированной душе.

Возьмем, к примеру, ту часть Ада, где Сад устроил свое жилище. Безрадостная пустыня, не на что смотреть! В первый момент кажется, будто это место совсем ему не подходит. Обычно все считают, что Восточный Ад предназначен для батраков, простых деревенских парней, которые прибывают сюда в поражающих воображение количествах, несмотря на то что большинство из них были спасены, снова родились, исправились — уж и не знаю, как они сами называют процесс, которому подверглись.

Дома здесь напоминают старые консервные банки, а между ними проходит единственная захудалая дорога. В аптеке на углу можно купить кое-какие журналы и парижские газеты — дань уважения мистеру Саду, который в тех краях знаменитость. Местные уважают Сада и в основном обращаются с ним нормально, если не считать того, что время от времени, когда им надоедают французские манеры маркиза, они решают, что пора его прикончить.

Сад на них обиды не держит. Он прекрасно разбирается в том, как убивают людей из вредности — его собственное определение, — считая подобное поведение исключительно французским. Сад просто в восторге от таких штучек и всегда потом оживает, а ребята сохраняют для него его старую квартиру над пивным баром, из окон которой видно кладбище, где часто на шабаш собираются ведьмы.

Маркизу де Саду понадобилось несколько дней, чтобы снова привыкнуть к жизни в Восточном Аду. Пыльные улицы, проклятые души, шатающиеся по узким деревянным тротуарам, несколько индейцев тут и там… Видимо, они и в самом деле были очень плохими людьми, если после смерти попали в паршивое местечко вроде одной из деревень на востоке Техаса, а не в настоящий Ад для краснокожих. Они никогда ничего не делали, только сидели, словно деревянные изваяния, возле табачной лавки; так с незапамятных времен индейцы торчат возле табачных лавок Нью-Йорка. Какие у них благородные, тупые, смуглые лица!

Маркиз де Сад любил Восточный Ад, потому что присутствие индейцев всегда его вдохновляло. В этом смысле он был истинным французом. Маркиз подозревал, что у него, возможно, наступило некоторое размягчение мозгов от бесконечного количества совершенных убийств и бессчетных собственных смертей. И то и другое что-то у вас отнимает. Однако возвращаться домой так приятно.

Глава 8

Неделя Дьявола состоит только из понедельников, и потому маркиз де Сад не знал точно, сколько дней пробыл в Восточном Аду, когда к нему в гости явился еще один француз. Его привел Леопольд. Высокий широкоплечий мужчина, красивый, длинные вьющиеся волосы ниспадают на плечи, одет по последней моде двора Генриха III. Леопольд суетился, отвратительно потел, время от времени невольно издавая визгливые стоны, которые делали его особенно неприятным.

— Донасьен! — вскричал Захер-Мазох в своей обычной чрезмерно фамильярной манере. — Смотри, кого я привел!

Де Сад оглядел гостя. Судя по манерам, он наверняка принадлежал к высшим слоям аристократии. И, несомненно, мог похвастаться гораздо более знатным происхождением, чем сам маркиз. На аристократические титулы в Аду не слишком обращали внимание, поскольку большинство обитателей титулов не имели.

— Мне кажется, я не имею чести… — проговорил Сад, чуть наклонив голову, имитируя поклон.

— Мы с вами не встречались, — ответил незнакомец. — Несмотря на то что я на несколько веков вас старше, я считаю вас тем не менее своим духовным наставником, человеком, чья жизнь и произведения лучше всего выражают мои чувства, которые я не сумел претворить в поступки.

— Сэр, — проговорил Сад, — кто вы?

— Граф де Рейс, к вашим услугам, — ответил высокий француз. — Хотя потомкам я больше известен как Жиль де Ретц.

Де Сад пришел в восторг.

— Тот самый, кого многие известные критики назвали «самым гнусным человеком, когда-либо жившим на Земле».

— Вне всякого сомнения, они преувеличивают, — промолвил Жиль де Ретц, — хотя я очень старался.

— Счастлив с вами познакомиться, — воскликнул Сад и отвесил низкий поклон.

— Я тоже, учитель, — ответил Жиль де Ретц.

Глава 9

Жиль был поразительным человеком. Всю свою жизнь он занимался тем, что направлял души людей к Богу — убивал детей (Ретц предпочитал именно их в качестве своих жертв). Количество погибших непосредственно от его руки, по различным сведениям, колебалось от ста шестидесяти до восьмисот, он активно жертвовал деньги монастырям, заказывал мессы, ну и все такое прочее, что у них там полагалось делать — в средние-то века. События происходили примерно в 1430 году, когда шла Столетняя война, и те, у кого имелось достаточно денег, брали все, что хотели. После нескольких рождений и смертей в Аду Жиль оставил всякую надежду на спасение. Впрочем, ему с самого начала не приходилось на это рассчитывать. В некотором смысле совсем неплохо иметь славу самого гнусного человека, когда-либо жившего на Земле, если, конечно, не считать де Сада.

Сад презирал Ретца. Во всяком случае, его репутацию. Сад считал Жиля весьма старомодным. Да и чего можно ждать от человека, жившего в середине XV века?

Глава 10

Приятели снова встретились в специальной комнате клуба «Адское пламя». Захер-Мазох рано появился в Восточном Аду, он намеревался сам отвести Сада на встречу.

— Ну, Леопольд, — поинтересовался Сад, — как ты себя сегодня чувствуешь?

— Вполне прилично, Донасьен. Однако меня посетило небольшое разочарование после того, как ты к нам вернулся.

— И в чем же оно заключается, Леопольд?

— Пошли всякие разговоры, — ответил Захер-Мазох. — Многие утверждают, будто ты уже не тот. Кое-кто даже осмеливается предположить, что ты не так жесток, как раньше.

— Думаешь, я потерял квалификацию? Тебя это беспокоит?

— Так говорят… Мой дорогой маркиз, что ты делаешь?!

Маркиз де Сад протянул руку и погладил поросячью щеку Захер-Мазоха. Австриец невольно отшатнулся, но Сад успел ухватить двумя сильными, как железные клещи, пальцами жирную складку кожи. На глазах Захер-Мазоха, со стоном опустившегося на колени, выступили слезы, когда Сад сильнее сжал пальцы. Однако хватка Сада не ослабла.

— Пожалуйста, Донасьен! — вскричал Захер-Мазох.

Клещевидные пальцы Сада покрутили измученную щеку Захер-Мазоха. Тот отчаянно завопил, слезы хлынули из глаз, руки метнулись к лицу, словно отравленные летучие мыши после того, как цианистый калий сделал свое дело.

— Я не сомневаюсь, — небрежно проговорил Сад, — что можно вывернуть лицо человека наизнанку. Вот так.

— Милорд, прошу тебя!

— Впрочем, это сделать гораздо легче, если сначала чуть надрезать шею.

В свободной руке Сада словно по волшебству появилась опасная бритва. Он с улыбкой склонился над Захер-Мазохом. Тот зашелся в истерическом крике. После того как Сад отпустил его, он еще долго катался по земле, рыдая и стуча кулаками друг о друга, совсем как обезумевший бурундук с австрийским акцентом.

— Ладно, кончай распускать нюни, — заявил через некоторое время Сад. — Я просто тебе продемонстрировал, что не потерял свою… как там выражаются американцы?

— Остроту? — предположил Леопольд.

— Нет, то слово по звучанию похоже на «веревку».

— А, ты имеешь в виду сноровку, — сказал Захер-Мазох.

— Да, именно. Сноровку. Я ее не потерял, не так ли?

— Твоя инфернальная ярость осталась неизменной, — пробормотал Захер-Мазох, с трудом поднимаясь на ноги. — Честно говоря, у меня возникли было небольшие сомнения. Но теперь мне это не понадобится.

Засунув руку во внутренний карман, Захер-Мазох вытащил гарроту с кожаными ручками. Небрежно отбросил ее в сторону.

— Значит, ты тоже готов меня предать, Леопольд? — тихо проговорил Сад. — И все ради забавы, я полагаю.

— Я думал, не следует ли мне тебя убить, — ответил Захер-Мазох. — Не ради удовольствия — ты и сам должен понимать, если знаешь хоть что-нибудь о мазохизме, великом изобретении, за которое я обрел вечную славу. Я собирался убить тебя из-за того, что мне показалось, будто ты готов перейти на Другую Сторону.

— Какая глупая мысль! — усмехнулся Сад. — С тем же успехом можно попросить меня отречься от садизма, за изобретение которого я покрыл себя вечной славой и получил место в учебниках истории. Многие считают, кстати, что мазохизм есть всего лишь следствие более глубокого и фундаментального садизма, который я придумал и впервые провел в жизнь.

— Здесь есть о чем поспорить, — заявил Захер-Мазох, вспоминая слова психоаналитика, говорившего ему, что он должен защищаться даже тогда — и особенно тогда! — когда он в себя не верит.

— Вот что я хочу знать, — произнес Сад. — Почему тебя беспокоит мой переход на Другую Сторону?

— Конечно, мое поведение может показаться не слишком дружеским, — ответил Захер-Мазох. — Но меня прежде всего беспокоит мораль остальных, тех из нас, кто живет во внутреннем ядре зла; все мы почувствовали бы себя брошенными, если бы учитель, сам великий Сад, дезертировал из наших рядов.

— Отказаться от зла? Никогда! Я вернулся, мой дорогой Леопольд, и полон решимости совершить нечто значительное, нанести удар за дело зла — как мы его понимаем.

— Ах, вот маркиз, которого я так хорошо знаю! — с восторгом воскликнул Захер-Мазох. — Замечательно, что ты снова с нами. Мы живем в смутные времена, мой дорогой де Сад. Даже Ад начал меняться. Послушай, Донасьен, у меня есть друзья, с которыми тебе не мешает встретиться. С некоторыми ты уже знаком, других не знаешь. Однако могу заверить тебя: все они искренне и честно привержены делу зла.

Мечтательная улыбка тронула тонкие губы Сада. Захер-Мазох понимал, что больше ничего не следует говорить. Очень скоро великая мечта будет реализована. Он немного помассировал щеку. Вне всякого сомнения, в том месте, где Сад ущипнул его, появится отвратительный синяк. Ну и что из того? Де Сад вернулся домой! Впрочем, если подумать, теперь их встреча показалась ему забавной.

Глава 11

Великий Совет Истинного Зла состоялся в Мясном Месте, специальном помещении, которое отводилось для самых серьезных случаев. В баре внизу можно было поесть — мамалыга, деревенский соус, жареный цыпленок, а в качестве гарнира подавали окру в соусе, или коровий горох, или и то и другое. Дьявол знал, как заставить страдать человека, в особенности если он француз. Сад занял привычное место во главе стола. Откашлялся и призвал собравшихся к порядку.

— Я хочу вас всех поприветствовать, — заявил он. — Я вижу несколько старых друзей. О, вот и новое лицо! Знаменитый профессор Фридрих Ницше, как я рад вас видеть!

— На самом деле я не должен здесь находиться, — ответил Ницше. Он оказался совсем маленьким человечком, почти карликом, с роскошными усами, кончики которых загибались кверху. На нем было пенсне в золотой оправе и толстый твидовый костюм цвета соли с перцем. — Многие считают, будто мне тут самое место, поскольку Гитлер и национал-социалисты некоторое время увлекались моими работами, а термин «ницшеанский» каким-то образом связался с грязными трюками, которые они выделывали. Аналогичная ситуация сложилась и с вами, Сад, с вашим хваленым садизмом, в сердцевине которого всего лишь дурные манеры и безнадежная вульгарность. Когда я молился Сверхчеловеку, я определенно имел в виду не вас.

— Всегда приятно послушать образованного философа, — заявил Сад. — В особенности если он пытается определить зло, как следует его не испробовав. Типичный немецкий идеализм, таково мое мнение. Однако мы все равно рады приветствовать вас в наших рядах.

— Любой мясник способен на злые дела, — раздраженно проворчал Ницше. — А вот чтобы понять его метафизические последствия, требуется мыслящий человек.

— Пойдем дальше, — как ни в чем не бывало продолжал Сад. — Среди нас несколько аристократов. Жиль де Ретц, например, его мы особенно счастливы здесь видеть. Не хотите ли совершить какое-нибудь злое дело, Жиль?

— Бог не пожелал прислушаться к моему покаянию, — ответил Жиль. — И потому я готов к новым, более жестоким преступлениям. Посмотрим, как это понравится Ему.

— Вот так дух! — воскликнул Сад. — Прошу обратить внимание на графиню Елизавету Эстергази, принадлежащую к одному из самых знаменитых венгерских родов. Наиболее образованным из собравшихся здесь известна ее история: графиня принимала ванны из крови своих служанок — нескольких сотен. Только сначала Елизавета замучивала их до смерти, естественно.

— А что я могла сделать? — спросила графиня, поворачивая красивое лицо с безумными глазами в сторону Сада. — Они плохо себя вели. Кому-то ведь следовало их наказать.

Сидевший напротив нее Захер-Мазох подумал, что графиня Елизавета — самая роскошная женщина, которую ему когда-либо доводилось встречать. Вот леди, понимающая толк в страдании, — если его нужно причинить другому человеческому существу.

— Дорогая графиня, — выпалил он, — я знаю одного человека, которого необходимо наказать и который готов отдать себя в ваше распоряжение!

Губы графини презрительно изогнулись.

— Австрийская свинья!.. Меня не интересуют мужчины, к которым тебя, впрочем, едва ли можно причислить. Я люблю молодых девушек. Так что одари своей мерзостью тех, кто способен получить извращенное удовольствие от наказания такого недостойного и глупого существа, как ты.

Удовлетворенный Захер-Мазох откинулся в кресле. Леди и в самом деле понимает, чего требует душа мазохиста.

— Друзья, — снова заговорил Сад, — вас так много, что я просто не в силах назвать каждого. К счастью, наш стол в случае необходимости становится бесконечным — иначе нам не удалось бы усадить за него всех, кто сегодня пожелал принять участие в этой встрече. А теперь, господа, не пора ли выбрать тему разговора?

— Ты же знаешь, на данном этапе существует только один больной вопрос, Сад! — вмешался Жиль де Ретц. — Я имею в виду возмутительное, упадочное состояние, в которое по вине Дьявола пришло зло.

— Да, именно о зле я бы хотел с вами сегодня поговорить, — кивнул Сад. — Братья и сестры, мы слишком долго терпели этот изнеженный и смехотворный Ад. Оглянитесь по сторонам! Что нас окружает? Что происходит в Аду? Идет война, дрянная и абсолютно безликая. Кстати, с каких пор война стала считаться злом? Да, война приносит ужасные страдания, но разве в ней заключено зло? На сей счет ни у кого и никогда не возникало сомнений. Кроме того, нам удалось обнаружить, что в аду полно политических партий, преследующих самые разные цели, — совсем как на Земле. Друзья мои, я со всей серьезностью заявляю: нам необходим настоящий Ад, место, где царят извращенное зло и жестокость. Зачем нам жалкий, дрянной и низкосортный Ад, где мы с вами находимся?

— Правильно! Правильно! — завопили собравшиеся.

Де Сад подождал, пока стихнут аплодисменты и крики. Потом снова заговорил:

— Поэтому, друзья мои, я предлагаю создать боевую группу, которая посвятит все силы тому, чтобы сделать Ад действительно адским местом.

— А что, если Дьяволу это не понравится? — осведомился Оскар Уайльд с дальнего конца стола.

— Ну, тем хуже для него. Если он отстает от времени, его следует сместить.

— Свергнуть Сатану в его собственном Аду! — задумчиво проговорил Захер-Мазох. — Какая выдающаяся мысль!

— Меньшего я от себя и не ждал, — заметил де Сад.

Глава 12

Сад и Ретц остались вдвоем после того, как совещание закончилось. Они сидели на балконе номера Сада в мотеле «Последний шанс». Маркиз устроился на плетеном стуле, а Ретц — в мягком кресле, которое вытащил на балкон. Вечер выдался тихим. Солнце, похожее на расплавленный огненный диск, недавно зашло. Синее небо быстро темнело, лишь на далеком горизонте виднелась пурпурная полоса заката.

— Ты часто воспоминаешь о прежних временах? — спросил Сад у Ретца.

— Иногда, — ответил Ретц. — А ты?

— Тоже. Иногда. — Сад раскурил глиняную трубку, которую ему дал Леопольд, сделал несколько долгих затяжек. — Знаешь, то, что мы делали ради удовольствия… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — со вздохом ответил Ретц, предвидя следующие слова Сада.

— В действительности наши поступки нельзя оправдать, — сказал Сад.

— Да, — согласился Ретц. — Наверное, нельзя.

— Но когда все говорят, будто мы делали то, что делали, только для удовольствия — как если бы речь шла о малозначительном импульсе, который легко подчиняется воле, просто мы не пожелали его контролировать… Как мало нас понимают!

— Угу, — согласился с ним Ретц.

— Они не знают, что им не дано было познать истинное наслаждение — тем, что судят и клеймят нас. Их жалкими страстишками так легко управлять. Они никогда не выходили за рамки закона ради того, чтобы попробовать нечто необыкновенное.

— Ты прав, мой дорогой маркиз, — кивнул Ретц. — Мне кажется, ты собираешься кое-что по сему поводу предпринять.

— Да. Теперь мы наконец оказались в таком месте, где то, о чем даже и помыслить нельзя, законно. Что ж, мой друг, пора устроить настоящий ад в Аду.

Глава 13

Что за дьявольщина происходит на самых нижних уровнях Ада? Кто эти парни? Надеюсь, мне удастся передать свое сообщение. Телеграфные столбы, кажется, еще стоят.

Неприятности начались с типов, которые появлялись и исчезали в разных местах, выдавая себя за менестрелей, проституток и наемников, ищущих работу. Понимаете, они постоянно проникали в зоны военных действий. Словно войны и нет.

Да, время от времени они подрывались на минах, их убивали из автоматов и пулеметов, в них швыряли гранаты, сжигали напалмом, кололи короткими мечами и копьями или уничтожали при помощи другого оружия, которым ваша не знающая милосердия расточительность снабдила нас. Но таким способом нам мало от кого удалось избавиться. Остальные оказались худшими из воюющих в городах партизан, подозрительными личностями, у которых нет цели. Им даже незнакома анархия! Можете себе представить, Господин, у них отсутствуют какие бы то ни было политические взгляды! Зато они рассуждают о религии. И все время твердят: «Пока мы в Аду, превратим это место в настоящий ад». Однако мне кажется, они стремятся к чему-то другому, Господин.

В действительности они весьма презрительно отзываются о вашей модели Ада и не принимают ваших теорий о смысле наказания. Они говорят: «Может быть, он падший ангел». Ну и что из того? Тот, кто однажды был ангелом, всегда им остается, я так считаю.

«А мы, — утверждают они, — никогда ангелами не были. У нас нет ни малейшей склонности к искуплению грехов. А теперь скажите откровенно, кто из нас надежнее, когда речь идет о проблемах проклятия? Так называемый Падший Ангел или мы, худшие из худших?»

Вы, конечно, прекрасно понимаете, Господин, что их рассуждения — типичный детский лепет. Хотя некоторым он кажется убедительным. Кое-кто из наших граждан, как мне представляется, устал от безнадежности происходящего — война и смерть, возрождение и война… и так далее. Один и тот же круг, как они говорят.

Де Сад со своими вульгарными легионами жаждущих крови французов начинает казаться нашему населению личностью интересной, достойной уважения. У них появляется шанс: мол, если уж мы не можем стать хорошими, будем по-настоящему плохими. Они получают возможность заработать новое проклятие, что кажется им более привлекательным, чем просто терпеть наказания за грехи, о которых они уже успели забыть.

Я не стал привлекать к этому вопросу вашего августейшего внимания, Господин, однако создается впечатление, что наметилась вполне определенная тенденция. Истерия охватывает толпы, когда появляются Сад и его прихлебатели. Они устраивают многолюдные представления, только их спектакли — это нечто непристойное и извращенное. Я посылаю видеозапись одного такого выступления, чтобы вы сами убедились в справедливости моих слов. Они готовят своих последователей к следующему этапу — пыткам, казням, бессмысленным убийствам. Отвратительные маски и картины сменяют друг друга, перед зрителями предстает Великий Гиньоль[471] Ада, являя им свое тошнотворное лицо.

Боюсь, что я сам впадаю в истерическое состояние. Сейчас я пытаюсь взять себя в руки в надежде, что мое сообщение до вас дойдет.

Вся охрана сторожевого поста разбежалась. Их привлек лозунг Сада — «Убьем всех, кто не с нами». А потом они примутся за своих!

Милорд, в дверь стучат. Я успел отправить вам свое послание, но уже слышу удары топоров: они рубят телеграфные столбы. А ведь я говорил вам, что их следует спрятать под землей!

Они прорвались! Кровавые руки тянутся ко мне. Я отчаянно нажимаю на телеграфный ключ. Они набрасываются на меня, рвут одежду, сверкают ножи… О-о-ой!

Передача прервалась.

Глава 14

Верховное командование понимало, что не следует докучать Сатане проблемами, связанными с де Садом. Сатана предпочитал самостоятельно решать все возникающие вопросы. Именно по этой причине он и получил свой пост много лет назад. И застрял здесь, благодаря особым достоинствам или из-за совершенных ошибок.

Верховное командование хотело, чтобы он сотворил чудо.

— Какого Дьявола? — Дактис, недавно назначенный лейтенантом в Дивизион военных тайн врага «Департамента Антиразведки», стоял и смотрел на Командующего.

— Почему бы вам в самом деле не сотворить чудо? — не унимался Дактис. — Все здесь создано вами. Вы можете сделать с ними что пожелаете.

— Сровнять Ад с землей не входит в мои планы, — ответил Сатана. — Более того, даже если такое решение и возможно — теоретически, — в нем таится ловушка. Уничтожение моего творения равносильно признанию собственной неспособности разобраться в ситуации, которую я сам и сочинил. Нет, Дактис, существуют другие варианты выхода из кризиса.

— Могу ли я поинтересоваться, что у вас на уме, Повелитель? До сих пор войска, которые мы бросали против неприятеля, ничего не добились. Повстанцы разбегаются, смешиваются с населением, а через короткое время появляются в другом месте.

— Разве регулярные войска могут сражаться против армии безумцев под предводительством сумасшедшего романиста? Чтобы одержать победу, нам необходимо выставить против них своего писателя.

Дактис задумался.

— Да, сир, интересная мысль. Де Сад является символом, значит, и нам следует создать собственный символ — и тогда мы сумеем с ними справиться. Кого вы предлагаете использовать?

Сатана улыбнулся.

— Спроси Бодлера, не хочет ли он нанести мне визит — конечно, как только у него появится свободное время.

Глава 15

Смотрите, из классического подразделения Ада поднимается Архилох. Было принято решение, что там для него самое подходящее место; в конце концов, он из 740 года до нашей эры, иными словами, появился на свет всего лишь на триста лет позже Гомера. И хотя сейчас о нем почти никто не вспоминает, в течение нескольких тысячелетий Архилох считался одним из самых лучших поэтов, когда-либо родившихся в стране великих поэтов.

При жизни у него имелось две профессии: поэт и наемник. Его оружием было копье из ясеня, в те времена считавшееся самым эффективным.

И вот Архилох покинул классический уровень Ада и приближается к нам. Его там не переносили. Он изобрел сатиру и весьма в ней преуспел. Смеялся над Персефоной, смеялся над Платоном. Архилох не мог относиться к Аду серьезно. Он решил подняться наверх и посмотреть, что происходит на других уровнях.

Сивилла предупредила, что ему не следует даже пытаться.

— Конечно, можешь идти, если хочешь. Однако твое место здесь. Все-таки неплохо иметь свой собственный классический Ад.

— Меня тошнит от мрачных кипарисов, — ответил Архилох. — Меня тошнит от сувлаки, я хочу съесть что-нибудь другое. Меня тошнит от хвастливой болтовни Ахиллеса. Меня тошнит от Елены, которая все время важничает. Меня тошнит от того, что здесь нет войны. Война — моя профессия; война, любовь и поэзия. Мне необходимо попасть туда, где хоть что-нибудь происходит.

Так Архилох покинул свой Ад.

Он направился по проходу, ведущему мимо коринфских колонн, мимо древней статуи Аполлона.

В некотором смысле невозможно рассказать о том, что произошло дальше. Великий воин появляется из тумана времени. В этих краях он оказался самым старым. Ему пришлось пройти долгий путь. Необходимо хотя бы немного уважать тех, кто умер так давно. Их тут совсем не так много.

Архилох. Мы так мало знаем о нем. Как он отреагирует на современность? Прежде всего заметит, что все механизировано. Затем обратит внимание на новые, эффективные способы убийства людей. И на серую скучную форму. Ничего общего с яркими одеяниями, к которым он привык.

Архилох прошел по палаточному армейскому лагерю. Это были люди Августа — много римлян и итальянцы из различных временных периодов, решившие служить под знаменами Цезаря. Профессиональные солдаты, сразу же признавшие в Архилохе своего. Когда же выяснилось, что он может читать поразительно красивые, а иногда остроумные и дерзкие стихи, где чуть не каждое слово проклятие… Ну, тут уж его с радостью стали принимать в каждом лагере. Военные поэты всегда становятся любимцами армии, спросите у Киплинга. К тому же Архилох был одним из них, человеком, обладающим врожденной способностью держать в руках оружие: легко овладевал новыми методами убийства и как губка впитывал полезную информацию — неважно, поступала она от скифов или от итальянских мечников, живших через тысячу лет после его смерти. Оружие менялось, но основные принципы оставались прежними. Архилох чувствовал себя гораздо лучше на этом уровне Ада — множество армий, постоянные стычки, в то время как в классическом Аду царили равнодушие и скука.

Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы адаптироваться к новой ситуации. Однажды, шагая по одной из главных дорог Ксории, он наткнулся на лагерь странных, похожих на цыган людей. Они пригласили его перекусить, и Архилох, привыкший к дружелюбному отношению солдат, приблизился, ничего не подозревая.

Высокий худой мужчина, подозвавший его, был одет в длинную черную куртку. Шляпу он надвинул на глаза. Архилох сразу понял, что имеет дело с дурным человеком, и потому приближался с осторожностью. А потом быстро отступил назад. Потому что… Просто потому…

Глава 16

— Мудрый человек, — заметил Верлен, — подготовился бы к тому дню, когда его мудрость может быть оценена по достоинству. Нет, я имею в виду нечто другое, но вы меня поняли.

Верлен продолжал говорить. Обычные вещи, которые болтают французские поэты. Впрочем, на старом добром острове Сент-Луисе все были французскими поэтами. Все истинные французы, кроме рассказчика, — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Так вот, Бодлер отложил трубку с опиумом; ему приходилось постоянно затягиваться, чтобы она не погасла, — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. И сказал:

— О чем это вы тут рассуждаете, неужели я должен что-то сделать с Садом?

— Так мне велел передать тебе Сатана, — ответил Верлен.

— Тут наверняка какая-то ошибка.

— Он утверждает, будто с поэтом должен сражаться поэт.

— Он считает де Сада поэтом? Мой Бог! Сатану, наверное, сюда сослали из-за его литературных взглядов.

— Неплохо сказано, — проговорил Верлен. — Дело в том, что придется придумать способ разобраться с де Садом.

— Я не воин, — возмутился Бодлер. — Когда-то военное искусство было делом индивидуальным, в те времена я им, возможно, заинтересовался бы — если и не по какой-нибудь иной причине, так ради извращенного любопытства. Но сейчас наступил век огромных армий, у солдат вульгарные литературные вкусы, и я не желаю иметь с ними ничего общего.

— Сатана просил тебе напомнить, что ты говорил о своей любви к созданной им копии Парижа, будто бы тебе здесь нравится.

— Ну да, конечно.

— Тебе, вероятно, совсем не доставят такого же удовольствия другие места проживания. Например, Восточный Ад, где поселился маркиз де Сад.

— В самом деле? В таком случае вряд ли стоит винить беднягу за то, что он поднял восстание.

— Пожалуйста, перестань насмешничать, — нахмурился Верлен. — Давай говорить серьезно. Необходимо что-то предпринять, иначе мы лишимся нашего уютного островка. Поверь, тебе там совсем не понравится, Шарль.

— Да, пожалуй, — отозвался Бодлер, вспомнив видения Ада, которые посещали его до того, как он здесь оказался. — Ладно, вижу, положение серьезное. Сатана действительно рассчитывает, что мы сможем подавить восстание? Он нам дал какую-нибудь армию? А как насчет воздушной поддержки? В наши дни никто и не помышлял о таких возможностях!.. Цезарь будет с нами сотрудничать? Вьетконг?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — ответил Верлен. — Тебе следует назначить человека, который бы их решал.

— Ну что ж, Поль, вот и займись этим.

— Чем займись? — осведомился Верлен.

Бодлер потер лоб.

— Не пытайся сбить меня с толку. Сделай то, о чем я сейчас просил.

— Я не помню, — проворчал Верлен.

— Ну, я тоже, — вздохнул Бодлер. — Чрезвычайно необходимо найти кого-нибудь, кто будет в состоянии уследить за происходящим. В противном случае даже самая лучшая стратегия не принесет желаемого результата.

Высокий плотный мужчина с волосами до плеч, которые удерживала серебряная цепочка, повернулся к ним и опустил газету. Я полагаю, пришла пора упомянуть, что разговор проходил в пивной «Липп» — ее по многочисленным просьбам обитателей этого уголка Ада Сатана перенес с бульвара Сен-Жермен на остров Сент-Луис.

— Прошу меня простить, я совершенно случайно подслушал ваш разговор. Если вам требуется солдат, способный решать практические вопросы, то я тот человек, который вам нужен.

Бодлер и Верлен обменялись презрительными взглядами.

— А как вас зовут, мсье?

— Архилох.

— Архилох, а как дальше? — поинтересовался Бодлер. — Или Архилох ваша фамилия?

— Архилох, и больше ничего. Я из классического периода, там давали только одно имя. Платон. Аристотель. Гомер. Вот такая компания.

— В самом деле? — спросил Бодлер. — Мне кажется, я ничего о вас не слышал.

— К двадцатому столетию меня забыли. Видите ли, я поэт.

— Верно, — вмешался Верлен, — я что-то припоминаю. Определенно. Около 750 года до нашей эры.

— Точнее, 740 год, — кивнул Архилох. — Вы почти угадали.

— Он поэт и наемный солдат, — продолжал Верлен. — Какой фантастический шанс! Этот парень не просто из классического периода. У него есть класс, Шарль.

— Меня он вполне устраивает, — заявил Бодлер. — Полагаю, для краткости его следует называть Арчи. Вы были наемником, Арчи?

— Профессиональным. Всю жизнь. В середине семисотых годов для хорошего гоплита было полно работы.

— Отлично. Значит, вы возьмете на себя командование контратакой, или как там это у вас называется, в войне с Садом и его вульгарной компанией.

Архилох покачал головой.

— Нет, не мое дело вести в бой все войско. Командир отделения — вот моя должность. Могу командовать взводом. В крайнем случае полком. Но большая армия — тут я не справлюсь. Отдайте мне один из ваших атакующих отрядов.

— С удовольствием, — согласился Бодлер, — как только у нас появится такой отряд. Сначала нам необходимо найти человека, который поведет нас за собой. Военачальника необходимого уровня, умелого стратега, практичного и мудрого, сильного и уверенного в себе.

В этот момент дверь открылась, и в пивную вошел мужчина, одетый, как американец XIX столетия, — длинная черная куртка, белый шейный платок и узкие брюки. Черноволосый, хрупкого телосложения, нервное лицо, скорее всего холерический темперамент.

— Простите, — начал незнакомец, обращаясь к собравшимся. — Не хотелось бы вам мешать, но мне намекнули, что здесь я найду мистера Бодлера.

Бодлер поднялся из-за стола.

— Я Бодлер. Что вы от меня хотите?

— Всего лишь поблагодарить за прекрасный перевод моих рассказов на французский язык.

Бодлер удивленно уставился на пришельца.

— Значит, вы…

— Да. Эдгар Аллан По, к вашим услугам.

Глава 17

По был очень расстроен, потому что ему нигде не удалось отыскать Аннабель Ли. Он опасался, что она попала в Рай. Удача опять от него отвернулась.

Не только от тебя, старина. Подобные вещи происходят постоянно. Ты же знаешь историю, верно? Вот Абеляр, который до сих пор ищет свою Элоизу. Я встречал Франческу, тоскующую без Паоло, и Ромео, пытающегося найти Джульетту. Можно продолжать до бесконечности. Просто здесь такие порядки. Не подойдет ли какая-нибудь другая хорошая девушка?

У По это предложение вызвало отвращение. Однако Бодлер решил, что следует познакомить его со своими друзьями — Верленом, Малларме и Рембо.

— Сюрреалистам чрезвычайно повезло. Тут есть и парочка наших приятелей художников. А главное здание, как вы, наверное, догадались, построил Гауди.[472] Вот человек, с которым я не имел удовольствия быть знакомым при жизни, — Жоан Миро. Кстати, вон в том углу устроился Дебюсси. У нас свой клуб. Мы будем рады, если вы согласитесь к нам присоединиться, мистер По. Если только не захотите остаться со своими друзьями.

— С какими друзьями? Вы же знаете, они при жизни постоянно меня унижали. Готорн, Лонгфелло, Уитьер[473] и вся их компания. Фенимор Купер сначала здесь со мной дружил, а потом увидел, как я смеялся, читая эссе Марка Твена «Литературные преступления Фенимора Купера» — возможно, самое изящное литературное обвинительное заключение. С тех пор он со мной не разговаривает.

— Кто такой этот ваш Марк Твен? — спросил Бодлер.

— Он стал известен уже после вашей смерти. Здесь я его не видел. Наверное, сидит в какой-нибудь тюрьме и рассказывает анекдоты.

— Нам бы он, возможно, пригодился. Должен признать, что мы попали в весьма трудное положение.

— А в чем дело?

— Нужно что-то срочно предпринять с де Садом и его Армией Освобождения Через Добровольное Принятие Боли. АОЧДПБ. Иначе…

— Да-да?

— Иначе мы потеряем сие уютное местечко, и нам придется сражаться и умирать самым отвратительным образом — как и всем остальным обитателям Ада.

По огляделся по сторонам и услышал шум сражения. Звуки доносились с экрана одного из больших телевизоров. В «Клубе убийц» всегда передавали самые свежие новости. Эдгар По изумленно уставился на экран. Тела людей разлетались в разные стороны, их смерть выглядела болезненной и отвратительной.

— Но что мы можем предпринять против де Сада? Если Сатана не в силах с ним справиться, какие же у нас шансы?

— Ну, Сатана, несомненно, способен с ним разобраться. Но он хочет, чтобы де Садом занялись мы. Иначе…

— Что?

— Для начала изгнание.

— Куда?

— Не имеет значения! Здесь единственное приятное место во всем Аду. Вы еще где-нибудь побывали?

— Нет, благодарю вас, — ответил По. — Но вполне могу себе представить.

— Мы хотим сохранить наш островок.

— И неудивительно.

— Вы нам поможете?

— С удовольствием, — сразу согласился По. — Я всегда мечтал жить в Париже. Что от меня требуется?

— Взять на себя командование нашей армией, — объявил Бодлер.

— Я боялся, что вы меня именно об этом и попросите, — сказал По.

— Боялись? Вы виргинец, мистер По, а в жилах жителей тех краев течет кровь воинов — дар земли своим сыновьям, рожденным на гасиендах, что окружены глубокими тенистыми оврагами, в которых рыщут индейцы.

По некоторое время смотрел на него, а потом заявил:

— Должен вам сказать, сэр, что хотя топография Виргинии довольно отличается в разных районах, оврагов там нигде нет.

— Я принимаю ваше уточнение, сэр.

— Однако виргинцы действительно весьма воинственный народ.

— Так я и предполагал, — кивнул Бодлер.

— Если вы серьезно предлагаете мне командование, — промолвил По, — то я принимаю его, хотя бы для того чтобы поупражняться в логических рассуждениях.

Глава 18

По все делал тщательно: качество, которое Бодлер в людях чрезвычайно высоко ценил. Он сказал, что намерен прибегнуть к логическим рассуждениям для разрешения проблемы, именно так и собираясь поступить. Он попросил и тут же получил отдельный кабинет, перья и пергамент (у них было слишком мало времени, чтобы учить его пользоваться компьютером или хотя бы объяснить, что компьютер собой представляет), запас настойки опия, вина и черного кофе. Затем писатель закрылся в кабинете, дабы обдумать ситуацию. Время от времени он звонил Бодлеру и задавал ему вопросы.

— Как вы называете штуки, которые летают по воздуху?

— Аэропланы, друг мой.

— Так. А танки — устройства, которые ездят по земле?

— Верно.

— Бомба, убивающая всех вокруг, а затем на многие годы отравляющая почву, — атомная, правильно?

— Точно, — сказал Бодлер.

— Кажется, я во всем разобрался, — проговорил По.

Он вернулся к анализу внутренней ситуации. Попросил переключить телевизор на «Новости», которые должны были показывать в двадцать четыре часа. По слушал и быстро оценивал общую ситуацию. И наконец понял, что происходит. Чуть покачиваясь, направился к двери, открыл ее, вышел к дожидавшимся его поэтам-символистам, которые собрались в игровой комнате и даже сейчас, дожидаясь результата изысканий По, играли в бильярд.

— Теперь вы знаете? — спросил Бодлер.

— Найдите по-настоящему хорошего генерала. В Аду их полно.

— Кого бы вы предложили?

— Я плохо знаю современный мир. Раньше лучшим считался Александр. Неплохо, если бы удалось найти Юлия Цезаря или Ганнибала. Любой из них подойдет.

— Тут их нет.

— А кто же есть?

Они просмотрели список.

— Например, Леонид?[474] Или Велизарий?[475] А как насчет Роберта Ли или Гранта?

— У меня на примете есть подходящая кандидатура. Мы вместе сидели в Яме. Давайте, я вас к нему отведу.

И они отправились к Джеронимо.[476]

Глава 19

Сад сказал Мазоху:

— Просто бессмыслица! Как, говоришь, звучит их боевой клич?

— Сэр, они собираются изгнать зло из Ада.

— Чушь! Ад, по определению, место, где царит зло.

— Да, сэр. Они знают. И чувствуют, что должны подчиниться тому, с чем не в силах справиться, иными словами, обстоятельствам, в которых оказались. Однако они считают, что должны избавиться от человеческого зла, а не от демонического.

— Хотят избавиться от человеческого зла? В самом деле?

— Им кажется, будто во Вселенной и без того достаточно зла, а люди его только усугубляют.

— Сборище трусливых неженок! Почему, черт возьми, они не понимают простой истины: кроме того, что зло имеет моральное право на существование, оно еще и справедливо? Аппетиты, мой дорогой друг, должны быть удовлетворены любой ценой.

— Совершенно верно, сэр.

— А что может удовлетворить аппетит лучше, чем порка какой-нибудь беспомощной и невинной дамы, верно?

Оба радостно заулыбались.

Глава 20

Лиззи Борден не была уверена, что согласна с ними. Она многому научилась у Сада. Когда она только прибыла в Ад, ее переполнял стыд. Лиззи действительно не могла точно вспомнить, что произошло в тот день, в 1878 году, в Фолл-Ривер, Массачусетс.

— Не обманывай меня, — сказал Сад. — Не имеет ни малейшего значения, помнишь ты или нет. Тебе прекрасно известно, что ты это сделала.

— Я не помню, но, наверное, действительно совершила то, о чем вы говорите.

— В любом случае ты не должна отворачиваться от своего поступка. Гордись чудовищностью содеянного, девочка! Любить родителей может каждый. Но только исключительная личность способна отбросить социальные условности, взять топор и сделать с ними то, чего они, несомненно, заслужили.

— А почему они заслужили смерть?

— Жертва всегда заслуживает смерти. Лишь тот, кто заслуживает смерти, становится жертвой. Несмотря на все возражения, жертву влечет к преступлению не меньше, чем убийцу. Они сообщники — убийца и жертва. Палач и осужденный. Способность наслаждаться болью других отличает нас от наивных существ, которые продолжают жить в согласии с природой, не ведая о том, что в мире существуют весьма изощренные удовольствия. Ты обладательница замечательной репутации, Лиззи, ты просто легендарная фигура. Пожалуйста, не перечеркивай всего этого покаянием, не отворачивайся от своего великого деяния только потому, что обстоятельства сложились не лучшим образом.

— Не лучшим образом!.. Я в Аду! Что может быть хуже?

— Ад — твой новый дом, малышка. Тебе необходимо к нему привыкнуть.

— Вряд ли у меня получится. Знаю, должно быть, я их убила, но от вида крови я падаю в обморок.

— Пойдем со мной, — сказал Сад. — Будем привыкать постепенно. Тебе когда-нибудь удавалось рассечь жабу надвое тесаком?

— Господи, нет!

— Ну, так следуй за мной. Это ужасно забавно.

Глава 21

Сначала подобные развлечения действительно пришлись Лиззи по нраву. Все до единого. Сад был настоящим энтузиастом и просто обожал мучить людей. Или животных, если людей под рукой не оказывалось. Лиззи шла за ним словно в полусне. И со стыдом понимала — у нее хватало честности себе в этом признаться, — что ей многое нравится.

Сначала. Было странно смотреть на страдания других и смеяться над ними. Так всегда поступал Сад. Мазох визгливо хихикал — Лиззи он раздражал. Но хуже всего то, что вскоре чужая боль перестала ее развлекать.

Лиззи вдруг поняла, что ей становится скучно. Столько внимания какой-то боли!.. Сад проводил почти все время с недалеким Октавом Мирабо, и все лишь потому, что «Сад пыток де Сада» являлся величайшим произведением, когда-либо увидевшим свет. Французская утонченность и декаданс начали действовать ей на нервы. Самая обычная американка, Лиззи тосковала по таким же простым людям. Но они не желали с ней разговаривать. Какая несправедливость!

Лицемеры! Они увивались вокруг Лукреции Борджиа, которая, возможно, убила больше людей, чем Лиззи удалось узнать за всю свою жизнь. Все словно с ума сходили по поводу графини Эстергази, в старые добрые времена в Трансильвании купавшейся в крови юных деревенских девушек. Такие народу нравятся. Если ты иностранка и у тебя есть титул — значит, ты выдающаяся личность. А вот когда дело доходило до Лиззи и ее двух паршивых убийств… вне всякого сомнения, ее считали очень дурной.

Впрочем, есть еще одна компания французов — символисты, или сюрреалисты, или как их там, возле которых все время болтается мистер По. Они писали безумные рассказы и рисовали безумные картины, даже их музыка звучит как-то не по-людски. Но с ними весело, они все время торчат в кафе, наполняя воздух ароматами вина и табака и веселым смехом, когда им удается сразить кого-нибудь остроумным замечанием.

Глава 22

Гробовщик не хотел наносить удар или думать о бунте, потому что сохранял лояльность к заведению — иными словами, к Сатане. Однако из-за последних неприятностей забот у него значительно прибавилось. Трупы падали из трубы, словно горошины в амбар. Что еще хуже, они оказывались в ужасном состоянии, помощникам приходилось тратить кучу времени, чтобы привести их в порядок. Порой сначала появлялись конечности, а потом головы и все остальное. Иногда у помощников было так много работы, что они не могли отложить в сторону частично собранные торсы, чтобы дождаться какой-нибудь детали. И потому латали их при помощи того, что оказывалось под рукой. Именно тогда и появился новый класс мертвецов, «перепутанные» — составные тела, где не ясно, какой из множества физических компонентов является доминирующим.

«Поколение бормочущих», — назвал их Гробовщик и снова попытался добраться до Сатаны по линии экстренной связи. Сатана не ответил на его вызов, даже коммутатор никак не отреагировал.

Глава 23

Лиззи сама не понимала, почему общается с Садом; возможно, потому, что он проявил к ней сочувствие. Она и в самом деле не ведала, куда податься. Однако ей с самого начала было ясно, что Ад совсем не подходящее место для дамы, даже для дамы, убившей своих родителей топором, — обвинение, которое так никто и не смог доказать в суде.

Лиззи умерла в 1927 году в возрасте 67 лет. Вернувшись к жизни, она обнаружила, что стала намного моложе. Сатана нередко так поступал, поскольку не хотел, чтобы по Аду разгуливали одни только старики. К тому же ему нравилось видеть рядом с собой знаменитостей в расцвете лет.

Лиззи полагала, что ей около тридцати. Может быть, чуть меньше. Но хотя Сатана, точнее, его подручные, отвратительные гробовщики и их босс, сделали ее моложе, красивее, чем при жизни, она не стала. Если уж на то пошло, привлекательности даже поубавилось. Лиззи долго и придирчиво изучала себя в зеркале. Кажется, нос теперь немножко длиннее, чем она помнила. А маленький прыщ за левым ухом, разве нужно было его восстанавливать? «Могли бы еще и бюст увеличить!» — с вызовом подумала она.

Лиззи гордилась собой за то, что сумела произнести это слово вслух. В конце концов, она ведь в Аду. Уж можно не сомневаться, вульгарность здесь норма жизни. Только не надо думать, что она собирается опускаться до вульгарности.

Лиззи отправилась в Восточный Ад вместе с Садом, хотя их и не связывали близкие отношения. Старая дева из Массачусетса испытывала отвращение, глядя на изломанное, горькое, безумное лицо маркиза, ее раздражала привычка спутника хихикать и потирать руки. И то, что у него был вид человека, практически ставшего рабом своей мании. Для Сада же Лиззи не существовала как женщина. Она совсем не походила на Жюстину или какую-нибудь другую героиню-жертву из его многочисленных произведений.

Лиззи нашла пансион, которым заправляла симпатичная француженка по имени Шарлотта Корде.[477] Она часто говорила о своем женихе, которого звали то ли Дантин, то ли Дантон;[478] акцент у Корде был довольно необычным, а жениха никогда не оказывалось на месте — вот так любовь! Казалось, мисс Корде совершенно не переживает из-за того, что попала в такое отвратительное место, однако Лиззи знала, что внешность иногда бывает обманчивой. Ведь отнюдь не все из тех, кого она до сих пор встречала в Аду, на первый взгляд казались подходящими кандидатурами для того, чтобы здесь находиться. А еще она с разочарованием обнаружила тут множество священников самых разнообразных конфессий и вероисповеданий, которые по-прежнему рядились в свои традиционные одеяния и разгуливали по окрестностям, явно не испытывая никаких угрызений совести.

Сначала в Новом Аду Лиззи понравилось. Обнаружив, что местные жители считают ее знаменитостью, она никак не могла понять почему, но со звездами так часто случается — разве можно предугадать, когда тебя настигнет слава?

Однако вскоре выяснилось, что ей не нравятся люди, с которыми приходится общаться. Некоторое время Лиззи надеялась, что она сможет подружиться с мисс Бонни, но ее ужасно раздражал дружок Бонни, Клайд Бэрроу. А остальные и того хуже. Подонки вроде Красавчика Флойда, Пулемета Келли, Отца Кугана, Лу Герига и тому подобные.

Все, кто ее окружал, являлись преступниками при жизни. Лиззи никогда не считала себя преступницей — она ведь ничего не украла — и в глубине души верила, что воровство порой следует рассматривать как более тяжкое нарушение закона, чем убийство.

Поэтому время для нее тянулось ужасно медленно… пока однажды, исключительно от нечего делать, она не приняла участия в ежегодном пикнике «Благотворительного братства преступных безумцев».

Естественно, его придумал де Сад, который просто обожал театр, любил ставить спектакли и организовывать зрелища. А его дружки сильно уступали ему в изобретательности и артистизме. И потому пикник, проводившийся, как только у кого-нибудь возникало такое желание, давал им возможность ставить свои пьесы, а всем остальным поесть жареного цыпленка с кукурузой и станцевать кадриль под музыку известного шумового оркестра. Эти типы были знамениты вовсе не тем, что исполняли музыку, — такой вердикт вынесла им мисс Лиззи Борден. Однако плебсу они нравились.

Именно тогда к ней и подошел высокий молодой человек и спросил, не принести ли ей тарелку с цыпленком и стакан лимонада. Лиззи приняла его предложение, ей не хотелось самой подходить к столам с едой, потому что вокруг болталось слишком много пьянчуг и еще какие-то парни, называвшие себя «Адские ангелы», разъезжали на мотоциклах, надев на головы уродские шлемы с рогами и перьями.

— Это было бы очень кстати, — ответила Лиззи. — Честно говоря, огромные волосатые типы на мотоциклах — кажется, я употребила правильное слово — выглядят довольно устрашающе.

— Возможно, для кого-то да, — согласился с ней молодой человек, явно давая понять, что он к числу трусов не относится.

— Интересно, как им удается доставать такие механизмы здесь… в плохом месте. — Лиззи до сих пор не могла заставить себя произнести слово «Ад».

— Я слышал, — ответил молодой человек, — что Сатана специально договорился с одним заводом на Земле. Разрешите представиться. Я Джесс Вудсон Джеймс.

— Знаменитый Джесс Джеймс? — удивилась Лиззи.

— Клянусь вам, именно. А кто вы, мадам?

— Мисс, — поправила его Лиззи. — Я мисс Лиззи Борден из Фолл-Ривер, Массачусетс, и полагаю, что тоже являюсь довольно-таки известной личностью.

— Боюсь, я умер прежде, чем вы родились, — ответил Джесс. — И потому ничего о вас не знаю. Я стараюсь узнавать все о людях, с которыми встречаюсь в Аду, но это совсем не просто. Здесь так много народу, и нужно запомнить такое количество лиц.

На стройного Джесса было приятно посмотреть. Казалось, ему лет двадцать пять; небось и бриться еще приходится не чаще одного раза в неделю.

День тянулся медленно — долгий, длинный день в Аду, когда даже сам Дьявол не в состоянии придумать никаких гнусных развлечений, чтобы убить время. Лиззи и Джесс беседовали.

Ближе к вечеру Джесс пригласил мисс Лиззи Борден отобедать.

— О, мистер Джеймс, — заявила Лиззи. — Вы только зря потратите время. Почему бы вам не позвать какую-нибудь из красивых женщин, нас окружающих?

— Ну, — сказал Джесс, — дамы, о которых вы говорите, в основном иностранки с аристократическими титулами. Совсем не мой тип. Я простой деревенский парень, мисс Борден.

— Фолл-Ривер в мое время был городом. Вам бы там не понравилось, мистер Джеймс.

— Сомневаюсь, что наше прошлое так уж сильно отличается, мисс Борден. Вы выглядите и разговариваете, как деревенская леди, совсем непохожая на жительницу Бостона или Нью-Йорка.

— Вот уж точно! — вскричала Лиззи. — Мои родители выросли в деревне. Знаете, у нас была своя ферма, даже когда мы жили в Фолл-Ривер. Я часто помогала консервировать продукты и делать запасы на зиму.

— Как бы мне хотелось поесть чего-нибудь настоящего, — грустно проговорил Джесс. — Такое впечатление, что в Аду работа на земле никого не прельщает. Здесь все только и делают, что дерутся и ругаются друг с другом. Времени хватает лишь на иностранную еду быстрого приготовления.

Джесс чувствовал себя намного лучше, когда находился рядом с Лиззи. Вряд ли он смог бы сказать почему. Красавицей ее не назовешь. Простушка. Ничего особенного. Но возле Лиззи на Джесса снисходило ощущение покоя и мира. Она казалась такой рассудительной и здравомыслящей. А с тех пор как он умер и пришел в себя в Аду, Джесс Джеймс всегда хотел опереться на что-нибудь основательное.

Ему не удалось найти никого из своих братьев. Он не винил Сатану, понимая, что иначе и быть не может. Если ты возвращаешься к жизни в окружении родных, друзей и родных друзей, у тебя не остается времени на то, чтобы познакомиться с новыми людьми, которые постоянно сюда прибывают.

Джесс чувствовал себя среди них ужасно. Казалось, все тут невероятно высокого о себе мнения. Расхаживают повсюду и хвастаются о том, какие они великие. В особенности французы. С точки зрения хитрого жестокого деревенского парня, они слишком много на себя брали.

Однако сейчас они были в моде, ими все увлекались — громогласными грубиянами, французскими придурками с пронзительными голосами и великолепной коллекцией отбросов, собранных за пять тысяч лет или даже прибывших из более отдаленных времен, за миллион лет до Рождества Христова, когда первый разумный пещерный человек, такой, каким его сыграл Виктор Матьюр, поднял голову и швырнул в воздух кость, обозначившую начало истории а-ля Кубрик.

По счастью, теперь рядом с ним Лиззи, и они могут разговаривать о жизни в деревне. Кружки шитья, бросание подковы. Сенокос и сбор урожая. Приготовление индейки в День благодарения. Катание на возах с сеном и на санях. Зерно для цыплят, пойло для свиней. Фолл-Ривер и Джоплин не очень отличались друг от друга. Города разделяют Америку, а деревни, наоборот, ее объединяют; деревенские жители стараются держаться поближе друг к другу, ведь им нечего терять, кроме своих предрассудков.

И Джесс начал ухаживать за мисс Лиззи. Именно в это время Сад занялся созданием своих ударных взводов и вступил в переговоры с Жаном Полем Сартром, убеждая того написать пропагандистские листовки, которые вдохновят легионы жителей Ада и вернут их на консервативный путь полного ортодоксального проклятия.

И не то чтобы Сартр верил в маркиза де Сада или его доктрины. Он был интеллектуальным и моральным противником всего, что защищал де Сад. Однако Сартр всегда отличался любопытством и обладал той поразительной отстраненностью истинного интеллектуала, что позволяет увидеть суть происходящего, причем без всяких там глупостей вроде морального одобрения или неодобрения — просто взгляд художника, изучающего материал. Проект де Сада заинтриговал Сартра, ему стало интересно, чем закончится состязание между различными ипостасями зла. Себя же он рассматривал в качестве иностранного корреспондента и, поскольку бездействие было противно его натуре, писал небольшие пропагандистские листовки для Сада.

Джесс наблюдал за происходящим холодными, ничего не выражающими синевато-серыми глазами миссурийца. Вскоре Саду и его банде придется покинуть Восточный Ад. Они еще недостаточно сильны, чтобы удержать свою территорию. Однако Восточный Ад останется центром сопротивления. И придет время принимать решения. Но Джесс решил твердо — он обязательно присмотрит за мисс Лиззи Борден.

Сейчас здесь тихо. Откуда ей знать, как все меняется, когда начинается война. Джесс понимал, что такое война. Ему было известно, что в сторону Восточного Ада движется армия, которую возглавляет мистер Эдгар Аллан По. Его поддерживает целая куча европейских знаменитостей и множество известных французских поэтов.

Два центра противостояния — Новый Париж и Восточный Ад. Они не соприкасались между собой. Их разделяли другие земли. Между ними высились Карпаты, где находился новый, недавно открытый участок Ада. По туннелю можно попасть в Новый Ад. Из двух главных центров и отправлялись агенты, в задачу которых входило вербовать сторонников.

Глава 24

— Ты шутишь? — спросил Джеронимо. — Зачем мне воевать с бандой бледнолицых? Французских бледнолицых, если на то пошло?

Джеронимо давно воспитывал в себе смирение. В Аду для него не осталось сюрпризов. Ад оказался менее болезненным и отвратительным, чем он ожидал.

— Я могу назвать достойную причину.

— И какова же она?

— Ты попытаешься убедить Сада в том, что существует нечто более сильное, чем стремление к боли и смерти.

— И ты говоришь это мне, индейцу из племени апачи?

— Иногда апачи проявляли жестокость. Совсем как Сад. Порой они истязали свои жертвы гораздо более изуверскими способами, чем маркиз де Сад. Но апачи обладали тем, чего нет у Сада и его людей.

— Чем именно?

— Ты сам мне об этом скажешь, Джеронимо. Потому что знаешь.

Джеронимо надолго погрузился в размышления.

Глава 25

Мисс Лиззи Борден спала очень чутко, часто мучаясь кошмарами, особенно с тех пор, как она поселилась в Восточном Аду. Ее посещали три варианта снов: нервные короткие эпизоды с мышами; долгие сны о том, как она тонет в океане, алом от крови; странные видения, в которых она смеется и танцует с человеком, чье лицо не может вспомнить, когда просыпается. Последний сон посещал Лиззи чаще всего. Именно это видение заставило ее проснуться во мраке ночи, как раз перед тем, как раздался негромкий стук в ее окно.

В местах вроде Восточного Ада дама должна уметь за себя постоять, поэтому Лиззи встала с кровати, накинула халат и быстро подошла к шкафу. В сумочке у нее лежал небольшой двуствольный пистолет. Заряженный. Лиззи взвела курки. Затем, когда снова послышался стук, подошла к окну.

И увидела Джесса Джеймса — лунный свет заливал его лицо с мелкими чертами. Лиззи была немного встревожена и приятно взволнована, поскольку в последние дни заметила, что он уделяет ей особое внимание. Более того, каждый его взгляд, каждое слово заняли почетное место в требнике ее сердца.

Она распахнула окно и собралась уже отчитать его самым строжайшим образом, однако Джесс ее опередил:

— Мисс Лиззи, прошу прощения за то, что врываюсь среди ночи. Но мне удалось кое-что выяснить. Здесь, в Восточном Аду, намечается большое сражение. Я собираюсь убраться отсюда подальше, поскольку маркиз Садди не внушает мне доверия. Он не тот командир, которым следует гордиться. Я ничего не знаю о тех, кто на нас нападает, но они не имеют никаких прав на меня или на вас, поэтому я хочу предложить вам мою надежную и уважительную защиту.

— Я с радостью ее приму, естественно, мистер Джеймс, — ответила Лиззи. — Но что вы намерены делать?

— Мисс Лиззи, я не могу предложить ничего лучше, чем удрать отсюда, и как можно быстрее. Прямо сейчас. Потому что через пару часов из Восточного Ада можно будет выбраться только на катафалке.

— Боже мой! — воскликнула Лиззи. — Я не могу вот так сразу уйти. Мне необходимо собраться. И я вовсе не уверена, что нам следует спешить.

— Мисс Лиззи, вот что я вам скажу. Одевайтесь поскорее, возьмите с собой маленькую сумку и пойдемте к Перевалу Орла. Там у меня стоит запряженная двуколка. Если к рассвету ничего не произойдет, я признаю себя самым большим дураком в наших краях и отвезу вас обратно домой.

Лиззи зашла за ширму и торопливо оделась. Ей не очень верилось, что опасность действительно настолько серьезна, как утверждает мистер Джеймс. Скорее он поступает так, чтобы увеличить собственную значимость в ее глазах. В результате она окажется ему обязанной.

— Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы поторопились, — сказал через некоторое время Джесс, когда она принялась зашнуровывать корсет, путаясь в темноте.

— Я думаю, мистер Джеймс, — заявила Лиззи, — вы ведете себя слишком фамильярно. Вы поставили в известность мистера Сада о своих подозрениях?

— Нет, Лиззи, не поставил.

— Почему же? Дрянной способ отплатить ему за гостеприимство.

— Ну, это уже слишком, — покачал головой Джесс. Потом стукнул себя кулаком по бедру и усмехнулся. — Чудесный мистер Садди кормит нас, считая частью своей армии, и рассчитывает, что мы будем сражаться за него, когда парни из другого лагеря переберутся через гору. Если честно, Лиззи, вы ведь совсем не знаете, какая она — политика в наших краях.

Ну, подумала Лиззи, это уже дерзость. Она знала, что должна сделать ему строгое внушение, поскольку подобные заявления недопустимы, в особенности из уст тех — нужно посмотреть правде в глаза, — чье воспитание оставляет желать лучшего. Честно говоря, в наше время таких называют деревенщина. Совсем неподходящая компания для хорошо воспитанной старой девы из Новой Англии, которая…

В тот самый миг у нее перед глазами — и не в первый раз — промелькнуло видение: маленький топор с потемневшей от крови ясеневой рукояткой… и на лезвии запеклась кровь, а рука, держащая его, маленькая рука, тоже вся перепачкана в крови…

Глава 26

По произнес:

— Кто-то следует за мной по пятам.

Бодлер поднял глаза от шампура, на котором были нанизаны жирные аппетитные кусочки гусятины.

— Ты что-то сказал, старина?

По криво усмехнулся.

— Так, не имеет значения. Да, наша кампания до сих пор шла хорошо. И все исключительно благодаря генералу Роберту Е. Ли, прекраснейшему цветку Конфедерации.

— Но с нами нет знаменитого генерала, — заметил Бодлер, ненавидевший свою роль доверенного лица Сатаны, ему вдруг страшно захотелось, чтобы кто-нибудь другой заменил его.

Мистер По уже начал ему надоедать. Бодлер чувствовал себя гораздо лучше, пока не встретил этого напыщенного маленького типа с неровным темпераментом и огромным, легкоуязвимым эго; куда приятнее иметь дело лишь с необычными, блестящими и сложными рассказами писателя.

— Естественно, лично он здесь не присутствует. Однако мне повезло, когда я обнаружил описание кампании генерала Ли в библиотеке Восточного Ада и изучил стратегию этого мастера статистики.

— Чего-чего? — спросил Бодлер, который сразу понял, что По пьян.

— Извини, мастера стратегии, я имел в виду. Применяя его принципы — генерала Ли, я хотел сказать, — мне удалось провести наши войска через Перевал Апачей, а потом дать им возможность рассыпаться по Восточному Аду, захватив его в клещи. Левым флангом командовал Гюйсман, а правым — Айсл-Адам. Наш успех был предопределен: солдаты исполняли приказы с тем холодным равнодушием, которое и помогает одерживать победы в сражениях — но только до тех пор, пока не начинает слепить глаза солнце сентиментальности.

— Однако Сад и его заместители, Захер-Мазох и Ретц, до сих пор не убиты и не захвачены в плен.

— К сожалению. Зато мы можем с уверенностью утверждать, что сломили их сопротивление.

Именно в этот момент Сад и контратаковал войска По, который сидел, пил вино и сочинял стихи. Поэта застали врасплох. Полег целый батальон критиков и издателей, которых удалось — во имя культуры — уговорить объединиться с поэтами. Безумные камикадзе из бригады Захер-Мазоха ударили по оборонительной линии, наскоро выстроенной средними командирами, занимавшимися куда более интересными вопросами организации ужина с вином. Правый фланг некоторое время держался, отбивая атаки налетчиков Жиля де Ретца. Но потом Ретц собрал своих людей и заявил:

— Еще раз, мои храбрецы, нанесем удар в честь Жанны Д'Арк — прекрасного видения, которое поддерживало меня долгие годы, когда я вершил зло!

Поэтов вывернуло наизнанку от такого лицемерия, их ряды дрогнули, и они отступили под натиском нового наступления Ретца, поддержанного решительным штурмом самого маркиза де Сада, шедшего во главе отборного отряда и пяти тысяч всадников, известных под именем Пикейщики.

Сражение разделилось на сотни поединков. Вскоре уже никто не сомневался, что силы Французских Символистов терпят сокрушительное поражение. Неожиданно всем стало не до смеха, и не в последнюю очередь Сатане, которому пришлось снова заняться делом.

Заказ

Если бы дела не шли так вяло, Слобольд, может, и не взялся бы за эту работу. Но дела шли еле-еле, и, казалось, никто больше не нуждается в услугах дамского портного. В прошлом месяце ему пришлось уволить помощника, а в следующем, видимо, придется увольнять себя самого.

Слобольд предавался этим невеселым думам в окружении рулонов хлопчатобумажной ткани, шерсти, габардина, покрытых пылью журналов мод и разодетых манекенов.

Но тут его размышления прервал вошедший в ателье мужчина.

— Вы — Слобольд? — поинтересовался он.

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Слобольд, вскакивая с места и заправляя рубашку.

— Меня зовут Беллис. Полагаю, Клиш уже связывался с вами? Насчет пошива платьев?

Разглядывая лысого расфуфыренного коротышку, Слобольд лихорадочно соображал. Он не знал никакого Клиша, и, по-видимому, мистер Беллис ошибся. Он уже было открыл рот, чтобы сообщить об этом незнакомцу, но вовремя одумался — ведь дела шли так вяло.

— Клиш, — задумчиво пробормотал он. — Да-да, как же, помню-помню.

— Могу вас заверить, что за платья мы платим очень хорошо, — строго проговорил мистер Беллис. — Однако мы требовательны. Чрезвычайно требовательны.

— Естественно, мистер Беллис, — испытывая легкий укол совести, но стараясь не обращать на это внимания, произнес Слобольд.

Он и так делает мистеру Беллису одолжение, решил он, поскольку из всех живущих в городе Слобольлов-портных он, несомненно, самый лучший. А уж если потом выяснится, что он не тот Слобольд, то он просто сошлется на знакомство с неким другим Клишем, отчего, видимо, и произошла ошибка.

— Отлично, — стягивая замшевые перчатки, заявил мистер Беллис. — Клиш, конечно, объяснил вам подробности?

Слобольд не ответил, но всем своим видом показал, что да, конечно, объяснил, и что он, Слобольд, был весьма удивлен услышанным.

— Смею вас заверить, — продолжал мистер Бел-лис, — что для меня это было настоящим откровением.

Слобольд пожал плечами.

— А вы такой невозмутимый человек, — восхищенно проговорил мистер Беллис. — Видимо, поэтому Клиш и выбрал именно вас.

Слобольд принялся раскуривать сигару, поскольку не имел ни малейшего понятия, какое следует принять выражение лица.

— Теперь о заказе, — весело произнес мистер Беллис и запустил руку в нагрудный карман серого габардинового пиджака. — Вот полный список размеров для первого платья. Но, как понимаете, никаких примерок, естественно.

— Естественно, — согласился Слобольд.

— Заказ надлежит выполнить через три дня. Эгриш не может ждать дольше.

— Понятное дело, — снова согласился Слобольд. Мистер Беллис вручил ему сложенный листок бумаги.

— Клиш, вероятно, уже предупредил вас, что дело требует строжайшей тайны, но позвольте мне еще раз напомнить об этом. Никому ни слова, пока семейство как следует не акклиматизируется. А вот ваш задаток.

Слобольд так хорошо держал себя в руках, что даже не вздрогнул при виде пяти стодолларовых банкнотов.

— Значит, через три дня, — сказал он, пряча в карман деньги.

Мистер Беллис, размышляя о чем-то, постоял еще немного, потом пожал плечами и вышел.

Едва он скрылся за дверью, Слобольд развернул листок. И поскольку теперь за ним никто не наблюдал, изумленно разинул рот.

Ничего подобного он прежде не видел. Платье нужно было сшить на особу восьми футов ростом, да еще учесть при этом определенные модификации фигуры. Но какие модификации!

Пробежав взглядом по списку, содержавшему свыше пятидесяти размеров и указаний, Слобольд понял, что у дамы, которой предназначалось платье, на животе три груди, причем каждая своей величины и формы. Помимо того, на спине у нее несколько больших горбов. На талию отводилось всего восемь дюймов, зато четыре руки, судя по проймам рукавов, по толщине не уступят стволу молодого дуба. О ягодицах не упоминалось вообще, однако величина клеша подразумевала чудовищные вещи.

Материал платья — кашемир; цвет — блестяще-черный.

Слобольд понял, почему не должно быть примерок. Глядя на записи, он нервно теребил нижнюю губу.

— Вот так платьице! — вслух произнес он и покачал головой. Свыше пятидесяти мерок — это уж чересчур, да и кашемир никогда не считался подходящим материалом для платья. Нахмурившись, он еще раз перечитал бумагу. Что же это такое? Дорогостоящая игрушка? Сомнительно. Мистер Беллис отнюдь не выглядел шутником. Портновский инстинкт подсказывал Слобольду, что платье наверняка предназначено для персоны, имеющей именно такую деформированную фигуру.

Его бросило в дрожь, хотя и стоял великолепный солнечный день, Слобольд включил свет.

По-видимому, решил Слобольд, платье предназначено для очень богатой, но обладающей чрезвычайно уродливой фигурой женщины. А еще он подумал, что со дня сотворения мира вряд ли встречались подобные уродства.

Однако дела шли еле-еле, а цена была подходящей, он готов шить и юбочки для слоних и переднички для гиппопотамш.

Слобольд отправился в мастерскую. Включив весь свет, он принялся чертить выкройки.

Мистер Беллис появился ровно через три дня.

— Великолепно, — разглядывая платье, восхитился он. Вытащив из кармана мерку, он принялся проверять размеры.

— Нисколько не сомневаюсь в вашем мастерстве, — пояснил он, — но платье должно быть сшито тютелька в тютельку.

— Естественно, — согласился Слобольд. Закончив промеры, мистер Беллис спрятал мерку в карман.

— Просто замечательно, — заметил он. — Думаю, Эгриш останется довольна. Свет все еще беспокоит ее. Вы же знаете, свет для них непривычен.

Слобольд в ответ лишь хмыкнул.

— После жизни во тьме это трудно, но они приспособятся, — заявил мистер Беллис.

— Я тоже так считаю, — согласился Слобольд.

— Так что вскоре они приступят к работе, — с любезной улыбкой сообщил мистер Беллис.

Слобольд принялся упаковывать платье, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в словах мистера Беллиса.

«После жизни во тьме«, — повторял он про себя, заворачивая платье в бумагу. «Приспособятся«, — думал он, укладывая сверток в коробку.

Значит, Эгриш такая не одна. Беллис имел в виду многих И впервые Слобольду подумалось, что заказчики не земляне. Тогда откуда? С Марса? Вряд ли, там света тоже хватает. А как насчет обратной стороны Луны?

— А вот списки размеров еще для трех платьев, — прервал его размышления мистер Беллис.

— Да я могу работать по тем, что вы мне уже дали, — все еще думая о других планетах, ляпнул Слобольд.

— То есть как это? — удивился мистер Беллис. — То, что впору Эгриш, другим не годится.

— Ох да, запамятовал, — с трудом отрываясь от размышлений, сказал Слобольд. — Но, может, сама Эгриш пожелает сшить еще несколько платьев по той же выкройке?

— Нет. Для чего?

Слобольд решил воздержался от дальнейших вопросов из опасения, что возможные ошибки наведут мистера Беллиса на определенные подозрения.

Он просмотрел списки новых размеров. При этом ему пришлось проявить все свое самообладание, ибо будущие заказчики настолько же отличались от Эгриш, настолько та отличались от нормальных людей.

— Управитесь за неделю? — поинтересовался мистер Беллис. — Не хочется вас подгонять, но дело не терпит отлагательства.

— За неделю? Думаю, да, — произнес Слобольд, разглядывая стодолларовые купюры, которые мистер Беллис разложил на прилавке. — Да, уверен, конечно управлюсь.

— Вот и отлично, — сказал мистер Беллис. — А то бедняги просто не переносят света.

— А почему же они не взяли с собой свою одежду? — вырвалось у Слобольда, и он тут же пожалел о проявленном любопытстве.

— Какую еще одежду? — строго уставившись на Слобольда, спросил мистер Беллис. — У них нет никакой одежды. Никогда не было и очень скоро не будет опять.

— Я запамятовал, — покрываясь обильным потом, промямлил Слобольд.

— Хорошо. Значит, неделя. — Мистер Беллис направился к выходу. — Да, кстати, через пару дней с Темной стороны вернется Клиш.

И с этими словами он вышел.

Всю неделю Слобольд трудился не покладая рук. Он вовсе перестал выключать свет и начал бояться темных углов. По форме платьев он догадывался, как выглядят их будущие владельцы, что отнюдь не способствовало крепкому сну по ночам. Ему очень хотелось, чтобы мистер Беллис больше не упоминал о своих знакомцах. Слобольд и так уже знал достаточно, чтобы опасаться за свой рассудок.

Он знал, что Эгриш и ее друзья-приятели всю жизнь жили во тьме. Следовательно, они прибыли из мира, лишенного света.

Какого мира?

Там, у себя, они не носят никакой одежды. Так зачем же им сейчас понадобились платья?

Кто они такие? Зачем они прибыли сюда? И что, интересно, подразумевает мистер Беллис, говоря об их предстоящей работе?

За неделю Слобольд пришел к выводу, что честное голодание куда лучше такой постоянной работы.

— Эгриш осталась очень довольна, — спустя неделю заявил мистер Беллис, закончив сверку размеров. — Другим тоже понравится, нисколько не сомневаюсь.

— Рад слышать, — ответил Слобольд.

— Они казались более адаптабельны, чем я смел надеяться, — сообщил мистер Беллис. — Они уже понемногу акклиматизируются. Ну и, конечно, ваша работа очень поможет.

— Весьма рад, — машинально улыбаясь, произнес Слобольд, испытывавший лишь одно желание: чтобы мистер Беллис поскорее ушел.

Однако мистер Беллис был не прочь побеседовать. Он перегнулся через прилавок и проговорил:

— Не вижу никаких причин, почему они должны функционировать только во тьме. Это сильно ограничивает их действия. Вот я и забрал их с Темной стороны.

Слобольд кивнул.

— Думаю, это все. — Мистер Беллис с коробкой под мышкой направился к выходу. — Кстати, вам бы следовало сообщить мне, что вы не тот Слобольд.

Слобольд сумел лишь выдавить жалкое подобие улыбки.

— Однако ничего страшного не произошло, — добавил мистер Беллис, — поскольку Эгриш выразила желание лично поблагодарить вас.

И он вежливо закрыл за собой дверь.

Слобольд долго не мог сдвинуться с места и лишь тупо глядел на дверь. Потом пощупал засунутые в карман стодолларовые банкноты.

— Бред какой-то, — произнес он и быстро запер входную дверь на засов. После чего закурил сигару. — Совершеннейший бред, — повторил он.

Стоял ясный солнечный день, и Слобольд, улыбнувшись своим страхам, верхний свет все же включил.

И вдруг услышал сзади легкий шорох.

Сигара выпала из пальцев Слобольда, но сам он даже не шелохнулся. Он не издал ни единого звука, хотя его нервы были натянуты до предела.

— Привет, мистер Слобольд, — поздоровался чей-то голос.

Слобольд стоял в залитом ярким светом ателье не мог сдвинуться с места.

— Мы хотим поблагодарить вас за прекрасную работу, — продолжал голос. — Все мы.

Слобольд понял, что если он не посмотрит на говорящего, то тут же сойдет с ума. Нет ничего хуже неизвестности. И он начал медленно оборачиваться.

— Клиш сказал, что мы должны прийти, — пояснил голос. — Он считает, что нам следует показаться вам первому. Я имею в виду, в дневное время.

Тут Слобольд завершил поворот и увидел Эгриш и остальных троих. Однако они не были одеты в платья.

В платья они одеты не были. Да и о каких платьях может идти речь, если посетители просто не имели тел? Перед ним прямо в воздухе висели четыре огромные головы. Головы ли? Да, решил Слобольд, иначе чем же еще считать эти бугристые уродства.

Слобольд отчаянно пытался убедить себя, что у него галлюцинации. Да я просто не мог встречать их раньше, твердил он себе. Мистер Беллис обмолвился, будто они прибыли с Темной стороны. Они жили во тьме. Они даже никогда не носили одежды и вскоре не будут носить снова…

И тут Слобольд вспомнил. Он действительно видел их раньше, в особенно скверных и тяжких кошмарах.

Именно кошмарами они и были.

Теперь все стало на свои места. Они являются тем, кто о них думает. А почему кошмары должны ограничивать себя ночью? Дневное время — огромная неосвоенная территория, уже созревшая для эксплуатации.

Мистер Беллис создал семейство дневных кошмаров. И вот они здесь.

Но зачем им платья? Слобольд понял зачем, но это оказалось слишком много для его рассудка. Единственное, чего он страстно желал, — так это тихо и благопристойно сойти с ума.

— Мы сейчас подойдем, — проговорила Эгриш. — Хотя свет нас все еще беспокоит.

И Слобольд увидел, как четыре фантастические головы медленно начали приближаться к нему.

— Благодарим за маски-пижамы. Сидят они превосходно.

Слобольд рухнул на пол.

— Но ты нас обязательно увидишь, — были последние слова Эгриш.

Битва

Верховный главнокомандующий Феттерер стремительно вошел в оперативный зал и рявкнул:

— Вольно!

Три его генерала послушно встали вольно.

— Лишнего времени у нас нет, — сказал Феттерер, взглянув на часы. — Повторим еще раз предварительный план сражения.

Он подошел к стене и развернул гигантскую карту Сахары.

— Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. — Он ткнул в карту толстым пальцем. — В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал, левым — Вельзевул. Его сатанинское Величество возглавит центр.

— Попахивает Средневековьем, — пробормотал генерал Делл.

Вошел адъютант генерала Феттерера. Его лицо светилось счастьем при мысли об Обещанном Свыше.

— Сэр, — сказал он, — там опять священнослужитель.

— Извольте стать смирно, — строго сказал Феттерер. — Нам еще предстоит сражаться и победить.

— Слушаю, сэр, — ответил адъютант и вытянулся. Радость на его лице поугасла.

— Священнослужитель, гм? — Верховный главнокомандующий Феттерер задумчиво пошевелил пальцами.

После Пришествия, после того, как стало известно, что грядет Последняя Битва, труженики на всемирной ниве религий стали сущим наказанием. Они перестали грызться между собой, что само по себе было похвально, но, кроме того, они пытались забрать в свои руки ведение войны.

— Гоните его, — сказал Феттерер. — Он же знает, что мы разрабатываем план Армагеддона.

— Слушаю, сэр, — сказал адъютант, отдал честь, четко повернулся и вышел, печатая шаг.

— Продолжим, — сказал верховный главнокомандующий Феттерер. — Во втором эшелоне Сатаны расположатся воскрешенные грешники и различные стихийные силы зла. В роли его бомбардировочной авиации выступят падшие ангелы. Их встретят роботы-перехватчики Делла.

Генерал Делл угрюмо улыбнулся.

— После установления контакта с противником автоматические танковые корпуса Мак-Фи двинутся на его центр, поддерживаемые роботопехотой генерала Онгина, — продолжал Феттерер. — Делл будет руководить водородной бомбардировкой тылов, которая должна быть проведена максимально массированно. Я по мере надобности буду в различных пунктах вводить в бой механизированную кавалерию.

Вернулся адъютант и вытянулся по стойке смирно.

— Сэр, — сказал он, — священнослужитель отказался уйти. Он заявляет, что должен непременно поговорить с вами.

Верховный главнокомандующий Феттерер хотел было сказать «нет», но заколебался. Он вспомнил, что это все-таки Последняя Битва и что труженики на ниве религий действительно имеют к ней некоторое отношение. И он решил уделить священнослужителю пять минут.

— Пригласите его, — сказал он.

Священнослужитель был облачен в обычные пиджак и брюки, показывавшие, что он явился сюда не в качестве представителя какой-то конкретной религии. Его усталое лицо дышало решимостью.

— Генерал, — сказал он, — я пришел к вам как представитель всех тружеников на всемирной ниве религий — патеров, раввинов, мулл, пасторов и всех прочих. Мы просим вашего разрешения, генерал, принять участие в Битве Господней.

Верховный главнокомандующий Феттерер нервно забарабанил пальцами по бедру. Он предпочел бы остаться в хороших отношениях с этой братией. Что ни говори, а даже ему, верховному главнокомандующему, не повредит, если в нужный момент за него замолвят доброе слово…

— Поймите мое положение, — тоскливо сказал Феттерер. — Я — генерал, мне предстоит руководить битвой…

— Но это же Последняя Битва, — сказал священнослужитель. — В ней подобает участвовать людям.

— Но они в ней и участвуют, — ответил Феттерер. — Через своих представителей, военных.

Священнослужитель поглядел на него с сомнением. Феттерер продолжал:

— Вы же не хотите, чтобы эта битва была проиграна, не так ли? Чтобы победил Сатана?

— Разумеется, нет, — пробормотал священник.

— В таком случае мы не имеем права рисковать, — заявил Феттерер. — Все правительства согласились с этим, не правда ли? Да, конечно, было бы очень приятно ввести в Армагеддон массированные силы человечества. Весьма символично. Но могли бы мы в этом случае быть уверенными в победе?

Священник попытался что-то возразить, но Феттерер торопливо продолжал:

— Нам же неизвестна сила сатанинских полчищ. Мы обязаны бросить в бой все лучшее, что у нас есть. А это означает — автоматические армии, роботы-перехватчики, роботы-танки, водородные бомбы.

Священнослужитель выглядел очень расстроенным.

— Но в этом есть что-то недостойное, — сказал он. — Неужели вы не могли бы включить в свои планы людей?

Феттерер обдумал эту просьбу, но выполнить ее было невозможно. Детально разработанный план сражения был совершенен и обеспечивал верную победу. Введение хрупкого человеческого материала могло только все испортить. Никакая живая плоть не выдержала бы грохота этой атаки механизмов, высоких энергий, пронизывающих воздух, — всепожирающей силы огня. Любой человек погиб бы еще в ста милях от поля сражения, так и не увидев врага.

— Боюсь, это невозможно, — сказал Феттерер.

— Многие, — сурово произнес священник, — считают, что было ошибкой поручить Последнюю Битву военным.

— Извините, — бодро возразил Феттерер, — это пораженческая болтовня. С вашего разрешения… — Он указал на дверь, и священнослужитель печально вышел. — Ох уж эти штатские, — вздохнул Феттерер. — Итак, господа, ваши войска готовы?

— Мы готовы сражаться за Него, — пылко произнес генерал Мак-Фи. — Я могу поручиться за каждого автоматического солдата под моим началом. Их металл сверкает, их реле обновлены, аккумуляторы полностью заряжены. Сэр, они буквально рвутся в бой.

Генерал Онгин вышел из задумчивости.

— Наземные войска готовы, сэр.

— Воздушные силы готовы, — сказал генерал Делл.

— Превосходно, — подвел итог генерал Феттерер. — Остальные приготовления закончены. Телевизионная передача для населения всего земного шара обеспечена. Никто, ни богатый, ни бедный, не будет лишен зрелища Последней Битвы.

— А после битвы… — начал генерал Онгин и умолк, поглядев на Феттерера.

Тот нахмурился. Ему не было известно, что должно произойти после битвы. Этим, по-видимому, займутся религиозные учреждения.

— Вероятно, будет устроен торжественный парад или еще что-нибудь в этом роде, — ответил он неопределенно.

— Вы имеете в виду, что мы будем представлены… Ему? — спросил генерал Делл.

— Точно не знаю, — ответил Феттерер, — но вероятно. Ведь все-таки… Вы понимаете, что я хочу сказать.

— Но как мы должны будем одеться? — растерянно спросил генерал Мак-Фи. — Какая в таких случаях предписана форма одежды?

— Что носят ангелы? — осведомился Феттерер у Онгина.

— Не знаю, — сказал Онгин.

— Белые одеяния? — предположил генерал Делл.

— Нет, — твердо ответил Феттерер. — Наденем парадную форму, но без орденов.

Генералы кивнули. Это отвечало случаю.

И вот пришел срок.

В великолепном боевом облачении силы Ада двигались по пустыне. Верещали адские флейты, ухали пустотелые барабаны, посылая вперед призрачное воинство. Вздымая слепящие клубы песка, танки-автоматы генерала Мак-Фи ринулись на сатанинского врага. И тут же бомбардировщики-автоматы Делла с визгом пронеслись в вышине, обрушивая бомбы на легионы погибших душ. Феттерер мужественно бросал в бой свою механическую кавалерию. В этот хаос двинулась роботопехота Онгина, и металл сделал все, что способен сделать металл.

Орды адских сил врезались в строй, ломая танки и роботов. Автоматические механизмы умирали, мужественно защищая клочок песка. Бомбардировщики Делла падали с небес под ударами падших ангелов, которых вел Мархозий, чьи драконьи крылья закручивали воздух в тайфуны.

Потрепанная шеренга роботов выдерживала натиск гигантских злых духов, которые крушили их, поражая ужасом сердца телезрителей во всем мире, не отводивших зачарованного взгляда от экранов. Роботы дрались как мужчины, как герои, пытаясь оттеснить силы зла.

Астарот выкрикнул приказ, и Бегемот тяжело двинулся в атаку. Велиал во главе клина дьяволов обрушился на заколебавшийся левый фланг генерала Феттерера. Металл визжал, электроны выли в агонии, не выдерживая этого натиска.

В тысяче миль позади фронта генерал Феттерер вытер дрожащей рукой вспотевший лоб, но все так же спокойно и хладнокровно отдавал распоряжения, какие кнопки нажать и какие рукоятки повернуть. И великолепные армии не обманули его ожиданий. Смертельно поврежденные роботы поднимались на ноги и продолжали сражаться. Разбитые, сокрушенные, разнесенные в клочья завывающими дьяволами, роботы все-таки удержали свою позицию. Тут в контратаку был брошен Пятый корпус ветеранов, и вражеский фронт был прорван.

В тысяче миль позади огня генералы руководили преследованием.

— Битва выиграна, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер, отрываясь от телевизионного экрана. — Поздравляю, господа.

Генералы устало улыбнулись.

Они посмотрели друг на друга и испустили радостный вопль. Армагеддон был выигран, и силы Сатаны побеждены.

Но на их телевизионных экранах что-то происходило.

— Как! Это же… это… — начал генерал Мак-Фи и умолк.

Ибо по полю брани между грудами исковерканного, раздробленного металла шествовала Благодать.

Генералы молчали.

Благодать коснулась изуродованного робота.

И роботы зашевелились по всей дымящейся пустыне. Скрученные, обгорелые, оплавленные куски металла обновлялись.

И роботы встали на ноги.

— Мак-Фи, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер. — Нажмите на что-нибудь — пусть они, что ли, на колени опустятся.

Генерал нажал, но дистанционное управление не работало.

А роботы уже воспарили к небесам. Их окружали ангелы Господни, и роботы-танки, роботопехота, автоматические бомбардировщики возносились все выше и выше.

— Он берет их заживо в рай! — истерически воскликнул Онгин. — Он берет в рай роботов!

— Произошла ошибка, — сказал Феттерер. — Быстрее! Пошлите офицера связи… Нет, мы поедем сами.

Мгновенно был подан самолет, и они понеслись к полю битвы. Но было уже поздно: Армагеддон кончился, роботы исчезли, и Господь со своим воинством удалился восвояси.

Легенды конкистадоров

Земля CB122XA — одна из альтернативных земель, отколотых от матрицы квантовых механических вариаций, которая и создала эту часть множественной вселенной. И дела в каждой из этих земель идут по-разному.

Земля CB122XA, или просто Земля, как называли ее местные жители, была спокойным местечком. Единственный король правил всей планетой. У них были свои циклоны, потопы, лесные пожары, своя чума и эпидемии, как на большинстве других Земель. Но все это проходило спокойно, особенно по сравнению с другими мирами. И как люди, планеты и Земли в своем многообразии вышли из космической пены, так вышли из нее и боги.

Эта Земля имела собственного бога, сформированного из бесконечности квантово-механических возможностей. Местные называли его просто: Бог. Он не беспокоил себя каждодневными заботами о планете и подопечных. Он предпочитал не совершать чудеса, считая их дешевыми трюками. Этот бог любил смотреть, как люди сами работают над собой. Но иногда, когда на повестке дня было важное событие или когда жизнь планеты утрачивала равновесие, он вполне мог подкинуть парочку советов.

С этой Землей, как и со всеми другими, вечно что-нибудь происходило. Обычно о происшествиях заранее предупреждали ученые и астрологи, но в этот раз два чужих космических корабля, неожиданно появившиеся ниоткуда, без всякого предупреждения облетели вокруг Земли, словно совершали обзорную экскурсию, и так же внезапно исчезли в космосе. Эта Земля, хоть на ней и была довольно развитая технологическая цивилизация, не имела космических кораблей, чтобы послать их для выяснения причины появления чужаков. Возник вопрос, почему пришельцы не отвечали на сигналы Земли, но вскоре он утратил свою актуальность — как из-за небольшого количества тех, кто видел, что случилось, так и из-за еще меньшего количества тех, кто в это поверил.

Но скоро корабли возвратились с подкреплением и сформировали в небе флотилию. Они были огромными и хорошо вооруженными, поэтому люди не пытались противостоять им, а ждали, что будет дальше. Выжидательную политику выбрал и Дракс, который в тот момент как раз был королем Земли.

Космические корабли заняли позиции над столицей, архитектурным памятником с большим количеством зелени. Один огромный корабль опустился и приземлился прямо на лужайку перед дворцом короля.

Дракс сказал своей свите:

— Пожалуй, имеет смысл пойти и спросить, чего они хотят.

И он в одиночку отправился к кораблю.

Через некоторое время шлюз корабля открылся, и снаружи показалась группа людей. Они были высокими, могучими и свирепыми, и они были одеты в боевую броню. За ними вышел мужчина, огромный, в золотых доспехах. Он был выше самого высокого воина в своем отряде на полголовы и гораздо шире в плечах. Гигант передвигался в своих массивных золотых доспехах с удивительной легкостью. Из-за пояса у него торчали образцы оружия один страшнее другого. В руке он нес огромную булаву, утыканную острыми лезвиями.

Король Дракс подошел к нему и любезно поклонился. Золотой воин слегка наклонил голову. Они некоторое время оценивающе смотрели друг на друга, и наконец вожак чужаков заговорил:

— Меня зовут Эдуардо. Я вождь многомиллионной армии, которую я привел на вашу планету.

— А меня зовут Дракс, — сказал король. — Очень приятно. Я король этой планеты, мы называем ее Землей. Я приветствую тебя, и я поражен, что ты говоришь на нашем языке.

— Универсальный механический переводчик — одна из немногих вещей, доставшихся нам от достижений древней науки нашей планеты. Он позволяет нам отдавать приказы подчиненным без необходимости марать губы их унизительным языком.

— Это определенно полезное приспособление, — вежливо заметил Дракс. — А у вас много подчиненных?

— Каждая раса, с которой мы сталкивались, сейчас у нас в подчинении. Кроме тех, кто предпочел защищаться — их мы истребили до последней особи.

— Наш бог не позволит этого, — осторожно сказал Дракс. — Ему не нравится война. Он наставляет нас решать любые споры мирными средствами.

— Похоже, у вас слабый бог. Но перейдем к делу. Как ты смотришь на то, чтобы сразиться со мной в честном бою за все вот это? — проговорил Эдуардо, простерев руку. Казалось, он способен обхватить ею всю Землю.

Дракс посмотрел на закованного в латы человека, который был чуть ли не в два раза больше него, и нерешительно улыбнулся.

— Я думаю, не стоит, — сказал он.

Эдуардо покивал головой, словно ожидал этого ответа.

— Тогда, может быть, моя армия сразится с твоей?

— Мы не вели войн уже тысячу лет, — сказал Дракс. — Вряд ли у нас получится. У тебя есть другие альтернативы?

Эдуардо посмотрел на него сверху вниз и сказал:

— Если ты думаешь, что твоя политика непротивления злу насилием остановит меня, то ты ошибаешься.

— А зачем вообще насилие-то? — спросил Дракс.

— Это обычное дело, — сказал Эдуардо, — когда какой-нибудь король хочет захватить чужую территорию.

— Тебе так хочется править этой планетой, что ты готов убивать? Тогда не утруждайся. Планета твоя.

— Так неинтересно, — сказал Эдуардо. — Мы привыкли получать хотя бы минимальный отпор.

— Здесь вы его не получите, — сказал Дракс. — Забирайте планету, она ваша.

— Хорошо. — Эдуардо и раньше сталкивался с трусостью атакованных. — В первую очередь мне нужен дворец. Мне надо переодеться, отдать несколько приказов, распределить свои отряды и перекусить.

— Мой дворец к твоим услугам, — сказал Дракс. — Я перееду в мотель.

— Ты удивительно спокоен, — сказал Эдуардо. — Возможно, тебя следует убить прямо здесь и сейчас, чтобы избавить тебя от твоей сансары.

— Поступай как считаешь нужным, — ответил Дракс. — Но уверяю тебя, что я вовсе не хитрю. Мой бог говорит, что я должен служить новому королю. Я повинуюсь. Я буду помогать тебе, чтобы твои приказы доходили до аудитории и незамедлительно исполнялись.

— Мой друг, объясни мне, почему я должен тебе доверять?

— Потому что я все время буду у тебя на глазах. Если я тебе не угожу, ты можешь в любой момент убить меня голыми руками.

— Да, это правда, — сказал Эдуардо. — А сейчас я отправляюсь во дворец.

— Мой дворец — твой дворец, — сказал Дракс.

У короля Эдуардо было много работы. Ему следовало позаботиться о жилье для своих солдат. Это заняло несколько дней. Когда дела были закончены, Эдуардо позвал Дракса и сказал:

— Отлично. А теперь-то что?

— Ваше величество тяжело работал последние дни, — сказал Дракс. — Не настало ли время для небольшого развлечения?

— Знаешь, Дракс, я никогда не встречал людей вроде тебя. Другие короли, когда я приходил отбирать у них власть, сражались со мной до последнего человека. Это благородно. Я уважаю благородных людей. А ты что? Ты отдал мне все без боя. Почему ты делаешь это, Дракс?

— Потому что мой бог сказал, что надо сделать так.

— Должно быть, он тихоня, раз советует вам сдаваться без драки и отдавать все, о чем ни попросят.

— Наш бог еще ни разу не ошибся, — сказал Дракс.

— Что ж, я думаю, в самом деле пора развлечься. Нужны девчонки.

— Как пожелаешь. До завтра мы мобилизуем девчонок.

— Я хочу, чтобы сюда прибыли самые красивые девушки королевства.

— Да, разумеется.

— И пусть твоя жена будет среди них.

После непродолжительного молчания Дракс ответил:

— Будет так, как ты хочешь.

Эдуардо усмехнулся:

— Ты больной сукин сын.

— Что бы ты сделал, если бы я сказал, что не отдам ее?

— Убил бы тебя и все равно сделал бы ее своей.

— Ну так в чем же дело? Возьми ее, но меня не убивай. От этого выиграют все.

— Оставить тебя в живых? Чтобы ты и дальше строил мне козни?

— Никаких козней! Я целиком подчиняюсь воле владыки.

— Кажется, у тебя еще есть две цветущие дочери?

— Да, ты прав.

— Ну, тогда пришли их тоже. Они будут прислуживать мне на пиру.

Дракс побледнел, но кивнул:

— В твоей власти взять все, что ты хочешь.

И начался пир и празднество среди захватчиков. Воинство Эдуарда буйствовало во всех городах по всей планете. Новые хозяева жизни были в прекрасном расположении духа. Они считали, что подопечные Дракса находятся в последней стадии общественной деградации, что не могло их не радовать.

Следующим решением Эдуардо было объявить людей Земли расой неприкасаемых — хотя их женщины со стороны пришельцев были очень даже прикасаемыми. Население Земли теперь признавалось низшим классом. Захватчики считали это очень смешным и жестоко издевались над простолюдинами.

Эдуардо был очень удивлен, что Дракс соглашается с таким положением вещей. Он спросил его:

— Почему ты безропотно сносишь такое унижение?

— Мой бог сказал мне, что такова моя доля.

Король Дракс и его подопечные быстро научились кланяться и гнуть спину перед Эдуардом и его воинами. Это была большая перемена в социальном поведении, но люди легко справились с этим.

Захватчики вкусили блага Земли и нашли их восхитительными. Они быстро привыкли к нежным и вкусным яствам, которые искусно готовил низший класс. Они пользовались услугами самых изысканных девушек, которых только можно было найти на Земле. Или утонченных юношей — кто предпочитал подобный способ удовлетворения. Они полюбили прекрасные вина, производимые на Земле.

И, наконец, они полюбили наркотики.

Эта Земля производила первоклассные наркотики. Они хранились в храмах, которые стояли на всех континентах, в каждом городе.

В культуре Земли наркотики использовались только как дары богу. Поэтому огромные их залежи были собраны в складах храмов, в свертках, коробках и бочках с аккуратными ярлычками, абсолютно готовые к употреблению. Там был древний гашиш, что зрел годами. Там были первосортные галлюциногенные грибы. Там был искусно обработанный опиум. Там была настолько забористая марихуана, что одного лишь воспоминания о ее запахе было достаточно, чтобы свалить человека с ног.

Эдуардо был в приподнятом настроении, когда попросил Дракса навестить его в своей личной опочивальне, которая когда-то была личной опочивальней Дракса. Там находились резная нефритовая ваза, старинный турецкий ковер и желтая камчатая кушетка, на которой Дракс и его жена, бывало, возлежали в лучшие времена. Как горько было об этом вспоминать! Дракс выкинул эти мысли из головы, вспомнив подходящее изречение своего бога: «Выбросить плохие мысли из головы сложно, но тот, кто постоянно в этом тренируется, обретает мастерство, благодаря которому способен поддерживать свое эго в равновесии».

Эдуардо пребывал в отличном настроении; к его бледным щекам прилила кровь, а в темных глазах загорелся огонь возбуждения.

— Ну что, вожак нищеты, — сказал Эдуардо, — у меня все прекрасно. Жизнь хороша, мой дорогой экс-король.

— Безусловно. Мой бог тоже с этим согласен.

— Сдается мне, я знаю, что ты пытаешься сделать, паршивый пес. Вы надеетесь одурманить меня и моих людей наркотиками, а затем поднимете восстание и перережете нам глотки. — Эдуардо рассмеялся.

— Мы рассматривали такой вариант, конечно, — сказал Дракс, — но сразу его отбросили. Это не сработало бы. Вас, оккупантов, на нашей планете миллионы. Если мы вас всех убьем, то засорим планету вашими трупами. Наш бог этого не хочет.

— А что он может сделать, этот ваш бог?

— Если мы замусорим его Землю? Уничтожит нас.

— Так почему же он не уничтожает нас, захватчиков, завоевавших его Землю и разоряющих его храмы?

— Я не способен проникнуть в мысли бога и не могу обсуждать его решения. Но с тех пор, как он обрел божественность, он еще ни разу не ошибся и, несомненно, имеет на вас какие-то планы.

— И какие же это планы?

— Не имею ни малейшего представления.

Это был короткий разговор, разочаровавший Эдуардо, после которого Дракса вышвырнули вон. Завоеватель остался сидеть, положив голову на руки.

Спустя пару недель Эдуардо опять вызвал Дракса.

— Я понял твой план! Это наркотики, верно? Ты думал, они сделают нас тупыми и слабыми. Но у тебя не получится. Я многое постиг в духовной сфере, и мои люди в отличной форме.

— Я ничего такого не думал, — сказал Дракс. — Я всегда считал, что негативные последствия приема наркотиков несколько преувеличены.

— Но сами вы их не употребляете?

— Наш бог запретил нам их употреблять.

— И когда же это произошло?

— В тот день, когда ваши корабли появились в нашем небе.

— Интересно… Что ж, тем лучше. Эта дурь слишком хороша для низших классов.

Дракс низко поклонился, что уже стало для него привычным.

— Я позвал тебя вот зачем, — продолжал Эдуардо. — Мои люди докладывают, что в местных храмах уже почти не осталось наркоты.

— Даже самый большой запас имеет тенденцию к истощению.

— Мы хотим, чтобы вы дали нам еще.

— У нас больше нет.

— Отправь людей, и пускай они вырастят немного.

— Мы уже пытались, но безуспешно. Никакие наркосодержащие растения больше не растут после вашего прибытия на планету.

— Это ваш бог устроил?

— Не исключено.

— Чепуха. Мы не дадим победить себя наркотиками!

Дракс низко кланялся и кивал. Взгляд Эдуардо вдруг расфокусировался. Дракс заметил, что руки великого завоевателя едва заметно трясутся. Воспользовавшись благоприятным моментом, экс-король покинул опочивальню.

Жизнь шла своим чередом, когда внезапно все переменилось. Историки Земли рассуждали, что захватчики поддерживали в себе боевой дух за счет собственных подвигов и земных наркотиков. Внезапно всего этого не стало, и над оккупантами повис почти осязаемый мрак. Земля и ее люди жили под сенью их господства. Зерно, овощи, животные, рыба — все росло и процветало. Росли все растения, кроме наркотикопроизводящих. Жизнь была спокойной и мирной. На этой планете больше не было земель, которые можно было бы захватить.

Совершенно внезапно, что всегда сбивает с толку историков, мародеры засобирались, решив отправиться в другой мир, к новой славе, к новым завоеваниям и новым наркотикам. И Эдуардо, будучи столь же хорошим политиком, как и воином, согласился снарядить их в дорогу.

Дракс видел, как Эдуардо поднимался на свой корабль. Около трапа Дракс сказал:

— Счастливого пути, ваше величество, и великих подвигов.

Эдуардо устало посмотрел на него и сказал:

— Я не знаю, как вы с твоим богом сделали это, но вы обманули нас. Я в этом уверен. Я до сих пор не понимаю, почему все мои люди хотят покинуть это место. Ты что-то сделал. Я просто обязан убить тебя, прежде чем улечу.

Дракс незамедлительно ответил:

— Если ты убьешь меня, кто будет следить за возведением статуи и постройкой храма в твою честь, за очищением священных земель? Кто, если не я, сделает все так, чтобы люди почитали тебя как бога?

— Я не подумал об этом, — произнес Эдуардо. Он смотрел на Дракса уже более дружелюбно. — Я — бог. Я сражался с богом и победил. Напишите это на пьедестале статуи!

— Кто выигрывает, тот и устанавливает правила. Наш бог сказал: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним». Счастливых завоеваний, Эдуардо. Но помни: будучи на Земле, ты у нас просто гостил. И это вовсе не то же самое, что победа.

Опека

В Бирме на той неделе разобьется самолет, но меня это не коснется здесь, в Нью-Йорке. Да и фиггов я не боюсь, раз у меня заперты двери всех шкафов.

Вся загвоздка теперь в том, чтобы не политурить. Мне нельзя политурить. Ни под каким видом! И, как вы сами понимаете, меня это беспокоит. Ко всему прочему я еще, кажется, схватил жестокую простуду.

Вся эта канитель началась со мной вечером 9 ноября. Я шел по Бродвею, направляясь в кафетерий Бейкера. На губах у меня блуждала легкая улыбка — след сданного несколько часов назад труднейшего экзамена по физике. В кармане позвякивало пять монет, три ключа и спичечная коробка.

Для полноты картины добавлю, что ветер дул с северо-запада со скоростью пять миль в час. Венера находилась в стадии восхождения. Луна — между второй четвертью и полнолунием. А уж выводы извольте сделать сами!

Я дошел до угла Девяносто восьмой улицы и хотел перейти на ту сторону. Но едва ступил на мостовую, как кто-то закричал:

— Грузовик! Берегись грузовика!

Растерянно озираясь, я попятился назад. И — ничего не увидел. А спустя целую секунду из-за угла на двух колесах вывернулся грузовик и, не обращая внимания на красный цвет, загрохотал по Бродвею.

Если бы не это предупреждение, он бы меня сшиб.

Не правда ли, вы не впервые слышите нечто подобное? Насчет таинственного голоса, запретившего тете Минни входить в лифт, который тут же брякнулся в подвал. Или, быть может, остерегшего дядю Тома ехать на «Титанике». Такие истории обычно на том и кончаются.

Хорошо бы моя так кончилась!

— Спасибо, друг! — сказал я и огляделся. Но никого не увидел.

— Вы все еще меня слышите? — осведомился голос.

— Разумеется, слышу!

Я сделал полный оборот и подозрительно воззрился на закрытые окна над моей головой.

— Но где же вы, черт возьми, прячетесь?

— Грониш, — отвечал голос. — Это ли не искомый случай? Индекс преломления. Существо иллюзорное. Знает Тень. Напал ли я на того, кто мне нужен?

— Вы, должно быть, невидимка?

— Вот именно.

— Но кто же вы все-таки?

— Сверхпопечительный дерг.

— Что такое?

— Я… но, пожалуйста, открывайте рот пошире! Дайте соображу. Я — дух прошедшего Рождества. Обитатель Черной Лагуны. Невеста Франкенштейна. Я…

— Позвольте, — прервал я его. — Что вы имеете в виду? Может быть, вы привидение или гость с другой планеты?

— Вот-вот, — сказал голос. — На то похоже.

Итак, мне все стало ясно. Каждый дурак понял бы, что со мной говорит существо с другой планеты. На земле он невидим, но изощренные чувства позволили ему обнаружить надвигающуюся опасность, о чем он меня и предупредил.

Словом, обычный, повседневный сверхъестественный случай.

Прибавив шагу, я устремился вперед по Бродвею.

— Что случилось? — спросил невидимка дерг.

— Ничего не случилось, — отвечал я, — если не считать того, что я стою посреди улицы и разговариваю с пришельцем из отдаленнейших миров. Похоже, что я один вас и слышу?

— Естественно.

— О господи! А знаете ли вы, куда меня могут завести такие штучки?

— Подтекст ваших рассуждений мне недостаточно ясен.

— В психовытрезвитель. В приют для умалишенных. В отделение для буйных. Иначе говоря, в желтый дом. Вот куда сажают людей, говорящих с невидимыми чужесветными гостями. Спокойной ночи, приятель! Спасибо, что предупредили!

В голове у меня был полнейший кавардак, и я повернул на восток в надежде, что мой невидимый друг пойдет дальше по Бродвею.

— Не желаете со мной говорить? — допытывался дерг.

Я покачал головой — безобидный жест, за который людей не хватают на улице, — и продолжал идти вперед.

— Но вы должны! — воскликнул дерг уже с ноткой бешенства в голосе. — Настоящий контакт чрезвычайно труден и редко удается. В кои-то веки посчастливится переправить тревожный сигнал, да и то перед самой опасностью. И связь тут же затухает.

Так вот чем объясняются предчувствия тети Минни! Что до меня, то я по-прежнему ничего такого не чувствовал.

— Подобные условия повторяются раз в сто лет, — сокрушался дерг. Какие условия? Пять монет и три ключа, позвякивающие в кармане во время восхождения Венеры? Полагаю, что в этом стоило бы разобраться, но, уж во всяком случае не мне. С этой сверхъестественной музыкой никогда ничего не докажешь. Достаточно бедолаг вяжет сетки для смирительных рубашек, обойдутся и без меня.

— Оставьте меня в покое! — бросил я на ходу. И, перехватив косой взгляд полисмена, ухмыльнулся ему с видом сорванца-мальчишки и заторопился дальше.

— Я понимаю ваши затруднения, — не отставал дерг. — Но такой контакт будет вам как нельзя более полезен. Я хочу защитить вас от миллиона опасностей, угрожающих человеческому существованию.

Я промолчал.

— Ну, что ж, — сказал дерг. — Заставить вас не в моих силах. Предложу свои услуги кому-нибудь другому. До свидания, друг!

Я любезно кивнул на прощание.

— Последнее остережение! — крикнул дерг. — Завтра избегайте садиться в метро между двенадцатью и четвертью второго! Прощайте!

— Угу! А почему, собственно?

— Завтра на станции Кольцо Колумба толпа, высыпав из магазина, столкнет под поезд зазевавшегося пассажира. Вас, если вы подвернетесь!

— Так завтра кого-то убьют? — заинтересовался я. — Вы уверены?

— Не сомневаюсь.

— Вы и вообще разбираетесь в этих делах?

— Я воспринимаю все опасности, поскольку они направлены в вашу сторону и расположены во времени. У меня единственное желание — защитить вас.

— Послушайте, — прошептал я, — а не могли бы вы подождать с ответом до завтрашнего вечера?

— И вы мне позволите взять вас под опеку? — воспрянул дерг.

— Я отвечу вам завтра. По прочтении вечерних газет.

Такая заметка действительно появилась. Я прочитал ее в своей меблированной комнате. Толпа смяла человека, он потерял равновесие и упал под налетевший поезд. Это заставило меня задуматься в ожидании разговора с невидимкой. Его желание взять меня под свою опеку казалось искренним. Но я отнюдь не был уверен, что и мне этого хочется. Когда часом позже дерг со мной соединился, эта перспектива уже совсем меня не привлекала, о чем я не замедлил ему сообщить.

— Вы мне не верите? — спросил он.

— Я предпочитаю вести нормальную жизнь.

— Сперва надо ее сохранить, — напомнил он. — Вчерашний грузовик…

— Это был исключительный случай, такое бывает раз в жизни.

— Так ведь в жизни и умирают только раз, — торжественно заявил дерг. — Достаточно вспомнить метро.

— Метро не считается. Я сегодня не собирался выезжать.

— Но у вас не было оснований не выезжать. А ведь это и есть самое главное. Точно так же как нет оснований не принять душ в течение ближайшего часа.

— А почему бы и нет?

— Некая мисс Флинн, живущая дальше по коридору, только что принимала душ и оставила на розовом плиточном полу в ванной полурастаявший розовый обмылок. Вы поскользнетесь и вывихнете руку.

— Но это не смертельно, верно?

— Нет. Это не идет в сравнение с тем случаем, когда некий трясущийся старый джентльмен уронит с крыши тяжелый цветочный горшок.

— А когда это случится? — спросил я.

— Вас это, кажется, не интересует.

— Очень интересует. Когда же? И где?

— Вы отдадитесь под мою опеку?

— Скажите только, на что это вам?

— Для собственного удовлетворения. У сверхпопечительного дерга нет большей радости, чем помочь живому существу избежать опасности.

— А больше вам ничего не понадобится? Скажем, такой малости, как моя душа или мировое господство?

— Ничего решительно! Получать вознаграждение за опеку нам ни к чему, тут важен эмоциональный эффект. Все, что мне нужно в жизни и что нужно всякому дергу, — это охранять кого-то от опасности, которой тот не видит, тогда как мы видим ее слишком ясно. — И дерг умолк. А потом добавил негромко: — Мы не рассчитываем даже на благодарность.

Это решило дело. Мог ли я предвидеть, что отсюда воспоследует? Мог ли я знать, что благодаря его помощи окажусь в положении, когда мне уже нельзя будет политурить!

— А как же цветочный горшок? — спросил я.

— Он будет сброшен на углу 10-й улицы и бульвара Мак-Адамса завтра в восемь тридцать утра.

— Десятая, угол Мак-Адамса? Что-то я не припомню… Где же это?

— В Джерси-Сити, — ответил он не задумываясь.

— В жизни не бывал в Джерси-Сити! Не стоило меня предупреждать.

— Я не знаю, куда вы собираетесь или не собираетесь ехать, — возразил дерг. — Я только предвижу опасность, где бы она вам ни угрожала.

— Что же мне теперь делать?

— Все, что угодно. Ведите обычную нормальную жизнь.

— Нормальную жизнь? Ха!

Поначалу все шло неплохо. Я посещал лекции в Колумбийском университете, выполнял домашние задания, ходил в кино, бегал на свидания, играл в настольный теннис и шахматы — словом, жил, как раньше, и никому не рассказывал, что состою под опекой сверхпопечительного дерга.

Раз, а когда и два на дню ко мне являлся дерг. Придет и скажет: «На Вестэндской авеню между 66-й и 67-й улицами расшаталась решетка. Не становитесь на нее».

И я, разумеется, не становился. А кто-то становился. Я часто видел потом такие заметки в газетах.

Постепенно я втянулся и даже проникся ощущением уверенности. Некий дух денно и нощно ради меня хлопочет, и единственное, что ему нужно, — это защитить меня от всяких бед. Потусторонний телохранитель! Эта мысль внушала мне крайнюю самонадеянность.

Мои отношения с внешним миром складывались как нельзя лучше.

А между тем мой дерг стал не в меру ретив. Он открывал все новые опасности, в большинстве своем и отдаленно не касавшиеся моей жизни в Нью-Йорке, — опасности, которых мне следовало избегать в Мексико-Сити, Торонто, Омахе и Папете.

Наконец я спросил, не собирается ли он извещать меня обо всех предполагаемых опасностях на земном шаре.

— Нет, только о тех немногих, которые могут или могли бы угрожать вам.

— Как? И в Мексико-Сити? И в Папете? А почему бы не ограничиться местной хроникой? Скажем, Большим Нью-Йорком?

— Такие понятия, как местная хроника, ничего мне не говорят, — ответствовал старый упрямец. — Мои восприятия ориентированы не в пространстве, а во времени. А ведь я обязан охранять вас от всяких зол!

Меня даже тронула его забота. Ну что тут можно было поделать!

Приходилось отсеивать из его донесений опасности, ожидающие жителей Хобокена, Таиланда, Канзас-Сити, Ангор Ватта (падающая статуя), Парижа и Сарасоты. Так добирался я до местных событий. Но и тут опускал почти все опасности, сторожившие меня в Квинсе, Бронксе, Бруклине, на Стэтэн-Айленде, и сосредоточивался на Манхэттене. Иногда они заслуживали внимания. Мой дерг спасал меня от таких сюрпризов, как огромный затор на Катедрал Парквэй, как малолетние карманники или пожар.

Однако усердие его все возрастало. Дело у нас началось с одного-двух докладов в день. Но уже через месяц он стал остерегать меня раз по пять-шесть на дню. И наконец его остережения в местном, национальном и международном масштабе потекли непрерывным потоком.

Мне угрожало слишком много опасностей, вопреки рассудку и сверх всякого вероятия.

Так, в самый обычный день:

Испорченные продукты в кафетерии Бейкера. Не ходите туда сегодня!

На амстердамском автобусе номер 132 неисправные тормоза. Не садитесь в него!

В магазине готового платья Меллена протекает газовая труба. Возможен взрыв. Отдайте гладить костюм в другое место.

Между Риверсайд-драйв и Сентрал-парк-вест бродит бешеная собака. Возьмите такси.

Вскоре я большую часть дня только и делал, что чего-то не делал и куда-то не ходил. Опасности подстерегали меня чуть ли не под каждым фонарным столбом.

Я заподозрил, что дерг раздувает свои отчеты. Это было единственное возможное объяснение, В конце концов, я еще до знакомства с ним достиг зрелых лет, отлично обходясь без посторонней помощи. Почему же опасностей стало так много?

Вечером я задал ему этот вопрос.

— Все мои сообщения абсолютно правдивы, — заявил он, по-видимому, слегка задетый. — А если не верите, включите завтра свет в вашей аудитории при кафедре психологии…

— Зачем, собственно?

— Повреждена проводка.

— Я не сомневаюсь в ваших предсказаниях. Но только замечаю, что до вашего появления жизнь не представляла такой опасности.

— Конечно нет. Но должны же вы понимать, что раз вы пользуетесь преимуществами опеки, то должны мириться и с ее отрицательными сторонами.

— Какие же это отрицательные стороны?

Дерг заколебался.

— Всякая опека вызывает необходимость дальнейшей опеки. По-моему, это азбучная истина.

— Значит, снова-здорово? — спросил я ошеломленно.

— До встречи со мной вы были как все и подвергались только риску, вытекавшему из ваших житейских обстоятельств. С моим же появлением изменилась окружающая вас среда, а стало быть, и ваше положение в ней.

— Изменилась? Но почему же?

— Да хотя бы потому, что в ней присутствую я. До некоторой степени вы теперь причастны и к моей среде, как я причастен к вашей. Известно также, что, избегая одной опасности, открываешь дверь другой.

— Вы хотите сказать, — спросил я раздельно, — что с вашей помощью опасность возросла?

— Это было неизбежно, — вздохнул он.

Нечего и говорить, с каким удовольствием я удавил бы его в эту минуту, не будь он невидим и неощущаем. Во мне бушевали оскорбленные чувства; с гневом говорил я себе, что меня обвел, заманил в западню неземной мошенник.

— Отлично, — сказал я, взяв себя в руки. — Спасибо за все. Встретимся на Марсе или где там еще ваша хижина.

— Так вы отказываетесь от дальнейшей опеки?

— Угадали! Прошу выходя не хлопать дверью.

— Но что случилось? — Дерг был, видимо, искренне озадачен. — В вашей жизни возросли опасности — это верно, но что из того? Честь и слава тому, кто смотрит в лицо опасности и выходит из нее победителем. Чем серьезнее опасность, тем радостнее сознание, что вы ее избежали.

Тут только я понял, до чего он мне чужой, этот чужесветный гость!

— Только не для меня, — сказал я. — Брысь!

— Опасности увеличились, — доказывал свое дерг, — но моя способность справляться с ними перекрывает их с лихвой. Для меня удовольствие с ними бороться. Так что на вашу долю остается чистый барыш.

Я покачал головой:

— Я знаю, что меня ждет. Опасностей будет все больше, верно?

— Как сказать! Что до несчастных случаев, тут вы достигли потолка.

— Что это значит?

— Это значит, что количественно им уже некуда расти.

— Прекрасно! А теперь будьте добры убраться к черту!

— Но ведь я вам как раз объяснил…

— Ну конечно: расти они не будут. Как только вы оставите меня в покое, я вернусь в свою обычную среду, не правда ли? И к своим обычным опасностям?

— Вполне возможно, — согласился дерг. — Если, конечно, вы доживете.

— Так и быть, рискну!

С минуту дерг хранил молчание. И наконец сказал:

— Сейчас вы не можете себе это позволить. Завтра… Завтра…

— Прошу вас не рассказывать. Я и сам сумею избежать несчастного случая.

— Я говорю не о несчастном случае.

— А о чем же?

— Уж и не знаю, как вам объяснить. — В тоне его чувствовалась растерянность. — Я говорил вам, что вы можете не опасаться количественных изменений. Но не упомянул об изменениях качественных.

— Что вы плетете? — накинулся я на него.

— Я только стараюсь довести до вас, что за вами охотится гампер.

— Это еще что за невидаль?

— Гампер — существо из моей среды. Должно быть, его привлекла ваша возросшая способность уклоняться от опасности, которой вы обязаны моей опеке.

— К дьяволу гампера — и вас вместе с ним!

— Если он к вам сунется, попробуйте прогнать его с помощью омелы. Иногда помогает железо в соединении с медью. А также…

Я бросился на кровать и сунул голову под подушку. Дерг понял намек. Спустя минуту я почувствовал, что он исчез.

Какой же я, однако, идиот! За всеми нами, обитателями Земли, водится эта слабость: хватаем, что ни дай, независимо от того, нужно нам или не нужно.

Вот так и наживаешь себе неприятности!

Но дерг убрался, и я избавился от величайшей неприятности. Некоторое время тихо-скромно посижу у себя в углу, пусть все постепенно приходит в норму. И, может быть, уже через несколько недель…

В воздухе послышалось какое-то жужжание.

Я с маху сел на кровати. В одном углу комнаты подозрительно сгустились сумерки, и в лицо мне повеяло холодом. Жужжание между тем нарастало — и это было не жужжание, а смех, тихий и монотонный.

К счастью, никому не пришлось чертить для меня магический круг.

— Дерг! — завопил я. — Выручай!

Он оказался тут как тут.

— Омела! — крикнул он. — Гоните его омелой!

— А где, к чертям собачьим, взять теперь омелу?

— Тогда железо с медью!

Я бросился к столу, схватил медное пресс-папье и стал оглядываться в поисках железа. Кто-то вырвал у меня пресс-папье. Я подхватил его на лету. Потом увидел свою авторучку и поднес к пресс-папье острие пера.

Темнота рассеялась. Холод исчез.

По-видимому, я кое-как выбрался.

— Видите, вам нужна моя опека, — торжествовал дерг какой-нибудь час спустя.

— Как будто да, — подтвердил я скучным голосом.

— Вам еще много чего потребуется, — продолжал дерг. — Цветы борца, амаранта, чеснок, могильная плесень…

— Но ведь гампер убрался вон.

— Да, но остались трейлеры. И вам нужны средства против липпов, фиггов и мелжрайзера.

Под его диктовку я составил список трав, отваров и прочих снадобий. Я не стал его расспрашивать об этом звене между сверхъестественным и сверхнормальным. Моя любознательность была полностью удовлетворена.

Привидения и лемуры? Или чужесветные твари? Одно другого стоит, сказал он, и я уловил его мысль. Обычно им до нас дела нет. Наши восприятия, да и самое наше существование притекают в разных плоскостях. Пока человек по глупости не привлечет к себе их внимания.

И вот я угодил в эту игру. Одни хотели меня извести, другие защитить, но никто не питал ко мне добрых чувств, включая самого дерга. Я интересовал их как пешка в этой игре, если я правильно понял ее условия.

И в это положение я попал по собственной вине. К моим услугам была мудрость расы, веками накопленная человеком, — неодолимое расовое предубеждение против всякой чертовщины, инстинктивный страх перед нездешним миром. Ибо приключение мое повторялось уже тысячи раз. Нам снова и снова рассказывают, как человек наобум вторгается в неведомое и накликает на себя духов. Он сам напрашивается на их внимание, а ничего опаснее быть не может.

Итак, я был обречен дергу, а дерг — мне. Правда, лишь до вчерашнего дня. Сегодня я уже снова сам по себе.

На несколько дней все как будто успокоилось. С фиггами я справлялся тем простым способом, что держал шкафы на запоре. С липпами приходилось труднее, но жабий глаз более или менее удерживал их в узде. А что до мелжрайзера, то его следует остерегаться только в полнолуние.

— Вам грозит опасность, — сказал мне дерг не далее как позавчера.

— Опять? — отозвался я зевком.

— Нас преследует трэнг.

— Нас?..

— Да, и меня, ибо даже дерги подвержены риску и опасности.

— И этот трэнг действительно опасен?

— Очень!

— Что же мне делать? Завесить дверь змеиной шкурой? Или начертить на ней пятиугольник?

— Ни то ни другое, — сказал дерг. — Трэнг требует негативных мер, с ним надо воздерживаться от некоторых действий.

На мне висело столько ограничений, что одним больше, одним меньше — ничего уже не значило.

— Что же мне делать?

— Не политурьте, — сказал он.

— Не политурить? — Я наморщил брови. — Как это понимать?

— Ну, вы знаете. Это постоянно делается.

— Должно быть, мне это известно под другим названием. Объясните.

— Хорошо. Политурить — это значит… — Но тут он осекся.

— Что?…

— Он здесь! Это трэнг!

Я вдавился в стену. Мне показалось, что я вижу легкое кружение пыли в комнате, но, возможно, у меня пошаливали нервы.

— Дерг! — позвал я. — Где вы? Что же мне делать?

И тут я услышал крик и щелканье смыкающихся челюстей.

— Он меня заполучил! — взвизгнул дерг.

— Что же мне делать? — снова завопил я.

А затем противный скрежет что-то перемалывающих зубов. И слабый, задыхающийся голос дерга: «Не политурьте!»

А затем тишина.

И вот я сижу тихо-смирно. В Бирме на той неделе разобьется самолет, но меня это не коснется здесь, в Нью-Йорке. Да и фиггам до меня не добраться, я держу на запоре дверцы моих шкафов.

Вся загвоздка в этом «политурить». Мне нельзя политурить. Ни под каким видом! Если я не буду политурить, все успокоится и эта свора переберется еще куда-нибудь, в другое место. Так должно быть. Надо только переждать.

На беду свою я не знаю, что такое политурить. Это постоянно делается, сказал дерг. Вот я и избегаю по возможности что-либо делать.

Я кое-как поспал, и ничего не случилось — значит, это не политурить. Я вышел на улицу, купил провизию, заплатил что следует, приготовил обед и съел. И это тоже не политурить. Написал этот отчет. И это не политура.

Я еще выберусь из этой мути.

Попробую немножко поспать. Я, кажется, схватил простуду. Приходится чихнуть…

Проклятие единорогов

Что бы вы там ни говорили, дети, но вам положено знать предания, оставленные предками. Я расскажу легенду о Ктесфионе, который добыл для своей возлюбленной Каликситеи рог единорога, дарующий бессмертие.

Ктесфион жил в глубокой древности — на заре нашей цивилизации — в большом городе Алдебра. Однажды, придя на форум послушать умные речи, он встретил там прекрасную Каликситею, дочь Агафокла и Гексики. Молодые люди сразу почувствовали сильное влечение друг к другу. Любовь поразила обоих неожиданно и неотвратимо, как молния. И с этого дня они уже не разлучались. Через месяц Ктесфион явился к родителям Каликситеи просить руки их дочери — молодому человеку пришлось свататься самому, потому что его собственные родители умерли во время эпидемии чумы. Родители девушки согласились отдать ему дочь — ведь Ктесфион был благородного происхождения и достаточно богат. Назначили день свадьбы. Но тут неожиданно Каликситея заболела.

Сразу же созвали лучших докторов со всего города, а потом пригласили знаменитых целителей из Асмары и Птоломнеуса. И все врачи сошлись на одном: у Каликситеи редкая болезнь — скоротечная анистемия, которая не поддается лечению. Через неделю бедняжке неминуемо предстоит умереть.

Ктесфион сходил с ума от горя и бессильной ярости. Когда врачи в один голос заявили ему, что никакой надежды нет, он пошел искать помощи у колдунов, чьи сомнительные способы лечения частенько являлись предметом обсуждения и споров на форуме. Но обратился он не к простым знахарям и даже не к волшебникам средней руки, а пришел прямо к Гельдониклу, слывшему в то время главным чародеем.

Гельдоникл открыл дверь сам — последний ученик недавно ушел от него, после того как выиграл в лотерею миллион талантов. Даже колдовство не может надежно защитить от везения, хотя если бы Гельдоникл мог предположить такое, то уж обязательно попытался бы хоть что-то предпринять — Агатус был славным малым и со временем мог бы стать неплохим чародеем. Впрочем, хорошего ученика всегда трудно удержать.

— Чем могу быть тебе полезен? — спросил Гельдоникл, пригласив посетителя в гостиную и указав на один из кусков мрамора, которые служили здесь сиденьями.

— У меня горе, — ответил Ктесфион. — Моя возлюбленная, Каликситея, заболела скоротечной анистемией, и доктора говорят, что это неизлечимо.

— Они говорят правду, — сказал Гельдоникл.

— Тогда как же мне спасти ее?

— Это очень нелегко, — отвечал Гельдоникл, — но я ни в коем случае не хочу сказать, что это невозможно.

— Значит, ее все-таки можно вылечить?

— Нет, нельзя. Однако нельзя лишь в общепринятом смысле этого слова. Чтобы исцелить ее, ты должен добраться до самой сущности вещей. Главная трудность состоит в том, что человек смертен.

— Что же я могу с этим поделать?

Гельдоникл откинулся назад и погладил свою длинную белую бороду.

— Предотвратить смерть способно только состояние бессмертия.

— Но это невозможно! — воскликнул Ктесфион.

— Вовсе нет, — заметил Гельдоникл. — Ты, конечно, слышал о единорогах?

— Конечно. Но я всегда считал, что это просто мифические существа — плод людской фантазии.

— В царстве магии, — продолжал Гельдоникл, — миф есть лишь одно из состояний действительности. Так вот слушай, Ктесфион: существует страна, где обитает животное единорог. Его рог — самый надежный источник бессмертия. Если ты отправишься в эту страну и добудешь рог единорога или даже маленький его кусочек величиной с твой ноготь, то этого хватит, чтобы спасти твою возлюбленную.

— Но… почему же люди не используют этот рог для достижения бессмертия?

— Тому есть несколько причин, — сказал Гельдоникл. — Одни слишком ленивы, и пусть даже само небо опустится прямо им в руки, они и пальцем не пошевельнут, чтобы до него дотронуться. Другие, может, и постарались бы, да просто не знают, что такое возможно. Ведь возможность, молодой человек, — самое странная и непредсказуемая вещь, которая только существует в магии. Как наваждение, как вспышка молнии… И то, что никогда раньше не было возможно, может осуществиться сегодня, а завтра снова станет невозможным.

— И это единственное объяснение?

— Есть и другие, — ответил Гельдоникл. — Может быть, когда-нибудь ты захочешь узнать их. У меня есть на эту тему очень интересная книга. Однако сейчас у тебя нет другого выбора. Или ты достанешь для своей любимой рог единорога, или она обречена на гибель.

— Как же я попаду в ту страну? — спросил Ктесфион.

— Ну, тут я тебе помогу, — сказал Гельдоникл. — Следуй за мной в лабораторию.

В привычной обстановке своей лаборатории, среди скрипучих деревянных столов, заставленных перегонными кубами, ретортами, горелками и чучелами разных мелких животных, Гельдоникл объяснил, что единороги когда-то существовали в этом мире, но потом исчезли — люди убивали их, совершенно не думая о последствиях. Все это происходило очень давно, и когда рог единорога имелся в изобилии, люди переживали свой короткий золотой век — так гласит легенда. В те далекие времена люди жили очень долго. Что же в конце концов произошло с Бессмертными? Этого Гельдоникл не знал. Он слышал, будто бы обыкновенные люди ненавидели их, потому что рогов единорога все равно никогда не хватало на всех. Часто Бессмертных подвергали пыткам и если не могли умертвить их, то старались сделать их жизнь настолько ужасной, чтобы смерть казалась беднягам желанным избавлением. Это продолжалось до тех пор, пока оставшиеся Бессмертные не изобрели способ покинуть родную планету. Они переселились вместе со стадами единорогов в другой мир, в царство совершенно иной реальности, где единороги расплодились в изобилии и где каждый мог пользоваться преимуществом, которое они давали.

— И что же это за место? — спросил Ктесфион.

— Иногда его называют Страной Восточного Ветра.

— А как туда попасть?

— Очень непросто, — ответил Гельдоникл.

— Я понимаю. Догадываюсь, что между этим и тем миром нет регулярного сообщения.

— Напротив, такое сообщение есть, но только духи могут пользоваться им. Тот мир лежит в совершенно другой части космоса и в другом диапазоне времени и не имеет связей с нашим миром. Ни на каком драконе ты туда не попадешь. Однако для тех, кто готов рискнуть всем для своей возлюбленной, такой путь существует.

— Я как раз и есть такой человек! — вскричал Ктесфион. — Скажи, что я должен делать.

— Для этого предприятия, как и для любого другого, главное — деньги. Мне потребуется вся твоя наличность, а также все, что тебе удастся выпросить, взять в долг или украсть.

— Зачем же так много денег? — удивился Ктесфион.

— Чтобы купить всякие материалы и вещества — они понадобятся мне, когда я буду произносить заклинание, которое перенесет тебя в то место, куда ты стремишься. Для себя я ничего не прошу. По крайней мере сейчас.

— А ты уверен, что чары подействуют? — спросил Ктесфион. — Мне рассказывали, что колдовство не всегда удается.

— Потому что чаще всего это просто кривлянье и вранье, — признался Гельдоникл. — Но есть настоящее колдовство — оно пришло к нам из древности, — и вот оно всегда действует. Однако это очень дорогое удовольствие, потому что нужны редкие и в высшей степени чистые вещества, в наши дни обходящиеся очень и очень недешево.

Деньги потребовались, чтобы купить масло гиперавтохтонов, два пера из хвоста Птицы, Предрекающей Беду, шесть прозрачных капель драгоценной смолы ансиенто, которая добывалась c огромным трудом из внутреннего слоя коры дерева под названием гинглио, — это вещество, редкое и само по себе, хранилось в маленьких янтарных сосудах, стоивших целые состояния. В состав таинственного зелья входили и другие ингредиенты, но и самый дешевый из них стоил кучу денег.

Ктесфион добыл все необходимое за два безумных дня, под конец взяв у ростовщика разорительную ссуду под невероятно высокий процент, чтобы купить какие-то недостающие вещества. И наконец утром третьего дня юноша принес все эти сокровища к колдуну, который, внимательно осмотрев их, остался вполне доволен и снова повел его в лабораторию.

Там он спросил Ктесфиона, готов ли тот к путешествию. Молодой человек ответил, что готов, но поинтересовался, какую плату требует Гельдоникл за услуги.

— Я скажу тебе позже, — ответил колдун.

— А ты не можешь хотя бы намекнуть мне?

Гельдоникл покачал головой.

— Колдовство — плод мгновения, равно как и те, кто этим занимается.

Этим не совсем понятным ответом Ктесфион и вынужден был удовольствоваться. Он частенько слышал, что, имея дело с магией, больше всего следует опасаться двойного сглаза. Однако он не представлял себе ни что такое сглаз, ни тем более как его избежать.

— Если ты поможешь мне спасти жизнь Каликситеи, то требуй тогда от меня всего, чего только пожелаешь. Даже мою жизнь. И даже мою душу.

— Может быть, так много и не потребуется, — сказал Гельдоникл. — Хотя мысли твои идут в верном направлении.

Вся процедура подготовки оказалась длинной и в общем-то скучной, а временами и довольно болезненной. Но колдун уверял Ктесфиона, что это только один раз и боль уже не повторится. А для того, чтобы вернуться, Ктесфиону достаточно будет лишь четыре раза стукнуть пятками друг о дружку (три удара пятками считается ложным сигналом — такими сигналами ради сомнительной простоты когда-то исказили древнюю формулу) и громко произнести: «Хочу вернуться домой!»

Ктесфион подумал, что это очень легко запомнить. А потом он уже был не в состоянии думать ни о чем, потому что комнату заполнил разноцветный дым от огня, разведенного колдуном в высокой жаровне, и молодой человек стал неудержимо чихать. Когда же он снова открыл глаза, то находился уже совсем в другом месте.

Ктесфион стоял на самом верху горного перевала в совершенно незнакомой местности. Позади него все застилал густой туман, впереди расстилались цветущие луга, полого спускающиеся в долину. Тут и там были разбросаны куртины старых раскидистых дубов, и потоки кристально чистой воды сверкали в ярком солнечном свете. А на склонах горы и в долине мирно паслись тысячные стада единорогов.

В совершенном оцепенении Ктесфион направился вниз, осторожно пробираясь меж диковинных существ с кроткими глазами, и ощущение чуда все еще владело им, когда он, спустившись в долину, подошел к приземистым каменным зданиям города Бессмертных.

Люди уже заметили, как незнакомец приближается к городу, и ждали его.

— Гость, гость! — радостно кричали они, потому что даже в Стране Бессмертных появление пришельца считалось добрым знаком. Их страна лежала несколько в стороне от оживленной дороги, ведущей к двенадцати самым известным мирам во Вселенной Вымыслов, названий которых здесь упоминать нельзя.

В этой стране все люди выглядели тридцатилетними, в самом расцвете сил. Не было не только стариков, но и детей — этот народ жил так долго, что отказался от деторождения, находя его скучным и старомодным, и даже извращения в конце концов стали казаться им банальными. Тем не менее они всегда были готовы узнать что-нибудь новенькое, и поэтому просьба Ктесфиона подарить ему рог единорога показалась им самой свежей идеей за последние лет эдак сто.

Известно, что единороги время от времени сбрасывают свои рога или теряют их в схватках с грифонами. И все Бессмертные помнили, что они собирали эти утерянные рога, когда натыкались на них, и складывали в каком-то определенном месте. Но в каком? Может, прятали в бронзовый ларец в самой северной точке городской стены? Или так поступали в прошлом столетии?.. Никто не мог вспомнить.

— А разве вы не сделали об этом никаких записей? — спросил Ктесфион.

— Боюсь, что нет, — ответил Аммон — горожанин, представившийся Ктесфиону как оратор.

Аммон поспешил уверить Ктесфиона, что он не должен думать о них ничего плохого — у всех Бессмертных прекрасная память, и возраст ни на йоту не уменьшил их умственных способностей. Но постоянное, год за годом, накопление фактов и знаний в течение нескончаемых лет оставляло в их головах слишком много информации, чтобы управляться с нею посредством простого припоминания. Поэтому Бессмертные овладели искусством забывать старое и уже ненужное, чтобы легче было помнить новые факты и события — может, такие же ненужные, зато более современные. Так вот одним из таких забытых фактов и было местонахождение собранных рогов единорога.

Потом вдруг кто-то вспомнил: некогда изобрели специальную систему, помогающую восстановить в памяти то, что давно забылось за ненадобностью, но может пригодиться как-нибудь потом. Но что это была за система?.. Завязался громкий спор.

И тут один человек высунул голову из окна верхнего этажа и сказал:

— Простите меня, я спал. Кажется, кто-то тут спрашивал что-то о чем-то, что нужно вспомнить?

— Нам нужно знать, где хранятся рога единорогов! — крикнули ему. — Ведь мы же изобрели способ, как вспоминать такие забытые вещи.

Человек в окне кивнул.

— Да, вот именно, вы изобрели способ и попросили меня запомнить для вас этот способ. Это была моя работа, и я рад сообщить вам, что справился с ней совсем неплохо.

— Ну, тогда скажи нам, где находятся рога единорогов!

— Понятия не имею, — ответил человек. — Мне было лишь предложено запомнить систему, которая расскажет вам, кто запомнил эту информацию.

— Тогда скажи нам скорей его имя.

— Вы хотите, чтобы я объяснил вам эту систему?

— Нет же, проклятый недоумок, мы только хотим узнать имя человека, который запомнил ее для нас, и можешь катиться к черту вместе со своей системой.

— Не волнуйтесь так, — сказал человек. — То, что вам нужно, надежно хранится в голове Мильтиадеса.

— Что за Мильтиадес? И где этот Мильтиадес?

— Мильтиадес, которым вы так заинтересовались, находится там, где вы его оставили, в Храме Памяти.

— Никогда не слышали ничего подобного. Храм чего?

— Памяти. Видите, я запомнил для вас и это, а вы до сих пор ни разу меня ни о чем и не спросили. Идите прямо по улице, потом поверните налево, потом направо, и вы не заблудитесь.

Многим в толпе казалось, что идти нужно совсем не туда, но они все же пошли в этом направлении и повели туда Ктесфиона.

Это было совсем заброшенное здание. Они вошли в него и прошли во внутренний дворик — совершенно пустой, если не считать стоявшего посередине довольно большого ящика.

Аммон открыл его. Там лежала голова мужчины, на вид ему было лет тридцать, как и всем здесь, и он явно был в самом расцвете сил, несмотря на отсутствие, казалось бы, самых необходимых частей тела.

— Наконец-то вы пришли за мной! — вскричала голова. — Чем вы были так долго заняты?

— Прости нас, Мильтиадес, — сказал Аммон. — Боюсь, мы просто забыли, что ты здесь, пока один парень — не помню его имени — ну, тот, кто запомнил про тебя, не посоветовал прийти сюда.

— Ты говоришь про Леонидаса? Да будет благословенна его удивительная память! Но почему вы пришли сейчас?

— Да вот тут одному парню, — ответил Аммон, указав на Ктесфиона, — понадобился рог единорога, а у нас их где-то лежит очень много, и, следуя путем естественных ассоциаций, мы пришли к тебе, чтобы узнать, где они хранятся.

— Рога единорогов? — переспросил Мильтиадес.

— Да, мы ведь всегда сохраняли рога единорогов, ты помнишь?

— Конечно, я помню, — сказал Мильтиадес.

— Неужели ты не забыл о рогах единорога, лежа тут в темноте?

— Как бы не так! Что же еще мне оставалось делать в кромешной тьме, как не думать о рогах единорога?

— Специализация имеет свои преимущества, — тихонько заметил Аммон, повернувшись к Ктесфиону. — Иначе он ни за что бы этого не запомнил.

И снова обратился к Мильтиадесу:

— Ну, будь уж так добр, Мильтиадес, скажи нам, где они хранятся.

— Аа-а, — произнес Мильтиадес.

— Что значит это твое «Аа-а»?

— А то: выпустите меня отсюда, и тогда я скажу вам, где они.

— Из коробки? — переспросил Аммон.

— Конечно, из коробки!

Аммон на мгновение задумался.

— Не знаю. Я как-то об этом не думал.

— Ну, так подумай!

— Сейчас не могу. В данный момент я думаю вот об этом парне и о роге единорога, который ему нужен. Да и вообще, что ты собираешься делать на воле? Ведь у тебя нет тела — ты же знаешь.

— Да, знаю. Вы, мои собратья, как-то давно-давно валяли дурака и отрезали его от меня. Но оно снова должно отрасти, как только вы выпустите меня из коробки.

— Ну, во-первых, я лично что-то не помню, каким образом ты лишился своего тела.

— Говорю тебе — вы сами отрезали его, потому что хотели, чтобы я запомнил, где хранятся рога единорогов. А я не хотел запоминать, помнишь? И потом вы решили проделать эксперимент, чтобы узнать, до какого предела продолжается бессмертие.

— Ты, по-моему, блестяще доказал, что до предела мы еще не добрались, — изрек Аммон.

— Верно. Однако с меня уже хватит. Экспериментируйте на ком-нибудь другом. И пусть теперь он попробует запомнить это на сотню-другую лет.

Пришедшие решили, что это справедливо, и вынули голову Мильтиадеса из коробки. Тогда Мильтиадес рассказал все, что им требовалось, закрыл глаза и стал ждать, когда снова отрастет его тело. Все же остальные покинули его и направились к некоей двери в подвал дома, расположенного где-то в маленьком тупике в недрах города.

В пустом подвале, полуприкрытый каким-то хламом, на полу стоял большой бронзовый сундук.

Они с трудом откинули тяжелую крышку и обнаружили в колеблющемся свете факела драгоценную коллекцию рогов единорогов.

Аммон выбрал один рог и протянул его Ктесфиону.

— Ты знаешь, как им пользоваться?

Ктесфион ответил:

— Думаю, что да, но, пожалуйста, объясните мне на всякий случай сами.

— Срежь кусочек рога величиной с ноготь на большом пальце, разотри его в порошок и раствори в стакане вина.

— Спасибо, — поблагодарил Ктесфион. — Теперь я могу возвращаться.

— Было очень приятно познакомиться, — сказал Аммон. — Почему бы тебе не вернуться сюда вместе со своей невестой после того, как вы примете с ней это снадобье? Все-таки приятно жить среди себе подобных.

Ктесфион ответил, что он подумает над этим предложением. Но про себя отметил, что город Бессмертных напоминает ему дом престарелых. Несмотря на свою вечную молодость, все его жители выглядели какими-то рассеянными, недовольными и раздражительными, и это произвело на него очень неприятное впечатление и совсем сбило с толку.

Ктесфион надежно упрятал рог единорога в свой пояс, стукнул четыре раза пяткой о пятку, произнес магические слова и тут же очутился опять в родной Алдебре.

Город праздновал возвращение Ктесфиона с рогом единорога. Местные ученые провозгласили наступление новой эры, которая подарит блаженство бесконечной счастливой жизни всем горожанам. Всеобщий энтузиазм несколько поутих, когда люди вдруг поняли, что одного рога хватит лишь на очень небольшую группу людей. Ктесфиона тут же начали ругать за то, что он не принес с собой столько рогов, чтобы хватило на всех, хотя никто и не пытался объяснить, как, по их мнению, Ктесфион смог бы это сделать.

Ктесфион остался равнодушен к разбушевавшейся волне народного гнева и поспешил к постели возлюбленной. Там он срезал кусочек рога величиной с ноготь, растер его в порошок и высыпал в бокал знаменитого черного вина из восточных провинций, и без того слывшего целебным. Его возлюбленная выпила вино, и Ктесфион стал со страхом и нетерпением ждать признаков исцеления.

Ему не пришлось долго оставаться в сомнении. Уже через несколько минут Каликситея смогла встать с постели и стала совершенно здоровой, как и прежде.

Ее родители, увидев чудесное исцеление дочери, попросили и для себя кусочек волшебного рога. Ктесфион не смог отказать им, да и не собирался этого делать. Он дал достаточно роговых стружек не только им, но и всем теткам и дядьям Каликситеи, а также ее двоюродным братьям и сестрам, племянникам и племянницам и даже самой дальней ее родне.

Ктесфион хотел лишь оставить немного чудесного снадобья, чтобы обессмертить великих гениев и общественных деятелей из тех, коих рождается один или два на поколение. Однако прежде чем молодой человек смог осуществить свой замысел, к нему явился представитель городской власти. Он потребовал и тут же получил муниципальную долю, которая мгновенно была поделена между главой города, его женой, семьей и ближайшими родственниками, а также между выдающимися членами городского совета, каждый из которых чувствовал, что заслуживает бессмертия в силу своего высокого чина и благородных помыслов во благо народа. Ктесфион раздавал снадобье без всякого сожаления и лишь немного удивлялся тому, как быстро уменьшается рог.

Потом и сам монарх этой страны захотел взять свою долю, причем такую, что хватило еще и его жене, сестре да еще самому мудрому советнику и самому хитрому генералу.

В конце концов остался последний кусочек рога, и Ктесфион приберег его для себя. Но в тот самый момент, когда молодой человек уже собрался принять снадобье, в дверь постучали, и на пороге возник чародей Гельдоникл.

Ктесфион немного смутился, потому что он так и не зашел к колдуну со времени своего возвращения. Он был занят целыми днями, срезая все новые и новые порции рога и наделяя ими бесконечных претендентов на бессмертие.

— Ну как, я вижу, тебе все прекрасно удалось? — поинтересовался Гельдоникл.

— О да, все хорошо, — ответил Ктесфион. — Большое тебе спасибо. Как мне отблагодарить тебя?

— Очень просто. Отдай мне тот кусочек рога, который у тебя остался.

— Но это последний — больше у меня нет! — воскликнул Ктесфион.

— Я в курсе. От этого он становится еще более ценным, а значит — и более желанным.

Ктесфион не знал, что ответить, но его растерянность длилась не больше мгновения, потому что он уже понял, с кем ему пришлось бы делить бессмертие, прими он сейчас этот последний кусочек. Это были по большей части чиновники и политики, а он не ощущал в себе большого желания провести с ними целую вечность.

Молодой человек отдал Гельдониклу заветный кусочек рога и спросил:

— Ты примешь его прямо сейчас или потом?

— Ни то, ни другое, — ответил Гельдоникл. — Я продам его самому влиятельному богачу в нашем царстве и потрачу вырученные деньги на свой новый проект.

Ктесфиона это вполне устраивало. Ведь он уже достиг главной цели — спас Каликситею от смерти.

Но когда он снова пришел к ней, то обнаружил, что все совершенно изменилось. Каликситея, посоветовавшись с родителями и всеми своими родственниками, рассудила так: «Ктесфион, конечно же, очень приятный и достойный молодой человек и смог бы стать хорошим мужем на одну обычную жизнь, но как супруг на вечные времена он оставляет желать лучшего».

Каликситея даже еще не решила, хочет ли она себе в мужья такого же бессмертного, какой стала сама, — ведь в их стране разводы не разрешались, а значит, тогда у нее не будет возможности сменить мужа, если тот ей наскучит.

В любом случае ей нужен человек, который бы обеспечил ее не только на ближайшие годы, но и на долгие столетия бессмертной жизни. Семья решила, что это должен быть богатый человек, уже владеющий большим состоянием, который сможет умножить его, дабы обеспечить Каликситее и ее семье безбедную жизнь на веки вечные.

В этом своем решении они не имели в виду никаких определенных людей и не ругали и не обвиняли Ктесфиона. Просто изменились обстоятельства, и Ктесфиону оставалось винить лишь самого себя.

Чувствуя себя чужим и одиноким в доме своей бывшей невесты, он вернулся к себе, желая поразмыслить, что же теперь ему делать. Но он недолго оставался в одиночестве — раздался негромкий стук в дверь, и снова на пороге возник Гельдоникл.

Ктесфион пригласил его в дом, предложил стакан вина и спросил, хорошо ли чувствовать себя бессмертным.

— Не знаю, — ответил Гельдоникл. — Ведь я взял у тебя растертый кусочек рога не для себя, а на продажу. Самый богатый человек в стране заплатил мне за него очень хорошие деньги.

— И все-таки я удивляюсь, почему ты не захотел сам воспользоваться рогом?

— Ничего удивительного. Теперь-то ты понял, что бессмертие обманчиво. На самом деле это лишь развлечение для слабоумных, не способных хоть как-то вообразить себе вечность.

— Так что ты собираешься делать? — спросил чародея Ктесфион.

— На деньги, вырученные за кусочек рога, я купил материалы и вещества, необходимые для путешествия в Страну Бесконечных Возможностей.

— Никогда не слыхивал о такой, — пробормотал Ктесфион.

— И не удивительно. Ты же не шаман. Но эта страна в душе каждого человека, с ней люди связывают все свои мечты и надежды.

Ктесфион на мгновение задумался, а потом спросил:

— И в Стране Бесконечных Возможностей возможно все на свете?

— Да, примерно так.

— И вечная жизнь?

— Нет, вот этого Страна Бесконечных Возможностей обеспечить не может. Видишь ли, без смерти в этом мире ничего не возможно.

— Ну а если со смертью?

— Тогда возможно все.

И тут Ктесфион попросил:

— Колдун, ты возьмешь меня с собой?

— Конечно, — ответил тот. — Потому я сюда и пришел. Я все время рассчитывал на такое твое решение.

— Тогда почему ты не сказал мне об этом сразу?

— Я ждал, когда ты предложишь сам.

— Но почему ты выбрал именно меня? — спросил Ктесфион. — Что я — какой-нибудь особенный?

— Ни в малейшей степени. Просто в наши дни трудно найти скромного, порядочного ученика. Человека, в котором сочетались бы, с одной стороны, наивность, а с другой — изобретательность и ловкость, но в меру того и другого. Того, кто интересовался бы колдовством просто ради колдовства.

И вот кудесник и его новый ученик унеслись в голубую бездну на поиски того, что невозможно выразить словами, и, насколько нам известно, пребывают там и поныне, исследуя царства возможного в надежде найти новые знания и новые источники наслаждения. Они покинули Каликситею, ее несносных родителей и тех богачей, что смогли купить себе бессмертие и от которых произошли мы с вами. И вот мы живем, проводя наши бесконечные жизни в тоске и равнодушии, потому что ничего нового с нами уже не может случиться.

И все же, дети, будущее не так уж беспросветно. Мы верим, что Смерть когда-нибудь вернется на землю и освободит нас от безбрежной скуки наших жизней. Мы свято верим в это. Мы не можем доказать существование Смерти, однако верим в нее. Когда-нибудь нам улыбнется счастье, и, если богу будет угодно, мы все умрем, дети.

Бухгалтер

Мистер Дии сидел в большом кресле. Его пояс был ослаблен, на коленях лежали вечерние газеты. Он мирно покуривал трубку и наслаждался жизнью. Сегодня ему удалось продать два амулета и бутылочку приворотного зелья, жена домовито хозяйничала на кухне, откуда шли чудесные ароматы, да и трубка курилась легко… Удовлетворенно вздохнув, мистер Дии зевнул и потянулся.

Через комнату прошмыгнул Мортон, его девятилетний сын, нагруженный книгами.

— Как дела в школе? — окликнул его мистер Дии.

— Нормально, — ответил мальчик, замедлив шаги, но не останавливаясь.

— Что там у тебя? — спросил мистер Дии, указав на охапку книг в руках сына.

— Так, еще кое-что по бухгалтерскому учету, — невнятно проговорил Мортон, не глядя на отца. Он исчез в своей комнате.

Мистер Дии покачал головой. Парень ухитрился втемяшить себе в башку, что хочет стать бухгалтером. Бухгалтером!.. Спору нет, Мортон действительно здорово считает, и все же эту блажь надо забыть. Его ждет иная, лучшая судьба.

Раздался звонок.

Мистер Дии подтянул ремень, торопливо набросил рубашку и открыл дверь. На пороге стояла мисс Грииб, классная руководительница сына.

— Пожалуйста, заходите, мисс Грииб, — пригласил Дии. — Позволите вас чем-нибудь угостить?

— Мне некогда, — сказала мисс Грииб и, подбоченясь, застыла на пороге. Серые растрепанные волосы, узкое длинноносое лицо и красные слезящиеся глаза делали ее удивительно похожей на ведьму. Да и немудрено, ведь мисс Грииб и впрямь была ведьмой.

— Я должна поговорить о вашем сыне, — заявила учительница.

В этот момент, вытирая руки о передник, из кухни вышла миссис Дии.

— Надеюсь, он не шалит? — с тревогой произнесла она.

Мисс Грииб зловеще хмыкнула.

— Сегодня я дала годовую контрольную. Ваш сын с позором провалился.

— О Боже! — запричитала миссис Дии. — Четвертый класс, весна, может быть…

— Весна тут ни при чем, — оборвала мисс Грииб. — На прошлой неделе я задала Великие Заклинания Кордуса, первую часть. Вы же знаете, проще некуда. Он не выучил ни одного.

— Хм-м, — протянул мистер Дии.

— По биологии — не имеет ни малейшего представления об основных магических травах. Ни малейшего.

— Немыслимо! — сказал мистер Дии.

Мисс Грииб коротко и зло рассмеялась.

— Более того, он забыл Тайный алфавит, который учили в третьем классе. Забыл Защитную Формулу, забыл имена девяноста девяти младших бесов Третьего круга, забыл то немногое, что знал по географии Ада. Но хуже всего — он просто не желает учиться.

Мистер и миссис Дии молча переглянулись. Все это было очень серьезно. Какая-то толика мальчишеского небрежения дозволялась, даже поощрялась, ибо свидетельствовала о силе характера. Но ребенок должен знать азы, если надеется когда-нибудь стать настоящим чародеем.

— Скажу прямо, — продолжала мисс Грииб, — в былые времена я бы его отчислила, и глазом не моргнув. Но нас так мало…

Мистер Дии печально кивнул. Ведовство в последние столетия хирело. Старые семьи вымирали, становились жертвами демонических сил или учеными. А непостоянная публика утратила всякий интерес к дедовским чарам и заклятиям.

Теперь лишь буквально считанные владели Древним Искусством, хранили его, преподавали детям в таких местах, как частная школа мисс Грииб. Священное наследие и сокровище.

— Надо же — стать бухгалтером! — воскликнула учительница. — Я не понимаю, где он этого набрался. — Она обвиняюще посмотрела на отца. — И не понимаю, почему эти глупые бредни не подавили в зародыше.

Мистер Дии почувствовал, как к лицу прилила кровь.

— Но учтите, пока у Мортона голова занята этим, толку не будет!

Мистер Дии не выдержал взгляда красных глаз ведьмы. Да, он виноват. Нельзя было приносить домой тот игрушечный арифмометр. А когда он впервые застал Мортона за игрой в двойной бухгалтерский учет, надо было сжечь гроссбух!

Но кто мог подумать, что невинная шалость перейдет в навязчивую идею?

Миссис Дии разгладила руками передник и сказала:

— Мисс Грииб, вся надежда на вас. Что вы посоветуете?

— Что могла, я сделала, — ответила учительница. — Остается лишь вызвать Борбаса, Демона Детей. Тут, естественно, решать вам.

— О, вряд ли все так уж страшно, — быстро проговорил мистер Дии. — Вызов Борбаса — серьезная мера.

— Повторяю, решать вам, — сказала мисс Грииб. — Хотите — вызывайте, хотите — нет. При нынешнем положении дел, однако, вашему сыну никогда не стать чародеем.

Она повернулась к двери.

— Может быть, чашечку чаю? — поспешно предложила миссис Дии.

— Нет, я опаздываю на шабаш ведьм в Цинциннати, — бросила мисс Грииб и исчезла в клубах оранжевого дыма.

Мистер Дии отогнал рукой дым и закрыл дверь.

— Хм… — Он пожал плечами. — Могла бы и ароматизировать…

— Старомодна, — пробормотала миссис Дии.

Они молча стояли у двери. Мистер Дии только сейчас начал осознавать смысл происходящего. Трудно было себе представить, что его сын, его собственная плоть и кровьи, не хочет продолжать семейную традицию. Не может такого быть!

— После ужина, — наконец решил мистер Дии, — я с ним поговорю. По-мужски. Уверен, что мы обойдемся без всяких демонов.

— Хорошо, — сказала миссис Дии. — Надеюсь, тебе удастся его вразумить.

Она улыбнулась, и ее муж увидел, как в глазах сверкнули знакомые ведьмовские огоньки.

— Боже, жаркое! — вдруг опомнилась миссис Дии, и огоньки потухли. Она заспешила на кухню.

Ужин прошел тихо. Мортон знал, что приходила учительница, и ел, словно чувствуя вину, молча. Мистер Дии резал мясо, сурово нахмурив брови. Миссис Дии не пыталась заговаривать даже на отвлеченные темы.

Проглотив десерт, мальчик скрылся в своей комнате.

— Пожалуй, начнем. — Мистер Дии допил кофе, вытер рот и встал. — Иду. Где мой Амулет Убеждения?

Супруга на миг задумалась, потом подошла к книжному шкафу.

— Вот, — сказала она, вытаскивая его из книги в яркой обложке. — Я им пользовалась вместо закладки.

Мистер Дии сунул амулет в карман, глубоко вздохнул и направился в комнату сына.

Мортон сидел за своим столом. Перед ним лежал блокнот, испещренный цифрами и мелкими аккуратными записями, а также шесть остро заточенных карандашей, ластик, абак и игрушечный арифмометр. Над краем стола угрожающе нависла стопка книг: «Деньги» Римраамера, «Практика ведения банковских счетов» Джонсона и Кэлоуна, «Курс лекций для фининспекторов» и десяток других.

Мистер Дии сдвинул в сторону разбросанную одежду и освободил себе место на кровати.

— Как дела, сынок? — спросил он самым добрым голосом, на какой был способен.

— Отлично, пап! — затараторил Мортон. — Я дошел до четвертой главы «Основ счетоводства», ответил на все вопросы…

— Сынок, — мягко перебил Дии, — я имею в виду занятия в школе.

Мортон смутился и заелозил ногами по полу.

— Ты же знаешь, в наше время мало кто из мальчиков имеет возможность стать чародеем…

— Да, сэр, знаю. — Мортон внезапно отвернулся и высоким срывающимся голосом произнес: — Но, пап, я хочу быть бухгалтером. Очень хочу. А, пап?

Мистер Дии покачал головой:

— Наша семья, Мортон, всегда славилась чародеями. Вот уж одиннадцать веков фамилия Дии известна в сферах сверхъестественного.

Мортон продолжал смотреть в окно и елозить ногами.

— Ты ведь не хочешь меня огорчать, да, мальчик? — Мистер Дии печально улыбнулся. — Знаешь, бухгалтером может стать каждый. Но лишь считанным единицам подвластно искусство Черной Магии.

Мортон отвернулся от окна, взял со стола карандаш, попробовал острие пальцем, завертел в руках.

— Ну что, малыш? Неужели нельзя заниматься так, чтобы мисс Грииб была довольна?

Мортон затряс головой.

— Я хочу стать бухгалтером.

Мистер Дии с трудом подавил злость. Что случилось с Амулетом Убеждения? Может, заклинание ослабло? Надо было подзарядить…

— Мортон, — продолжил он сухим голосом, — я всего-навсего Адепт Третьей степени. Мои родители были очень бедны, они не могли послать меня учиться в университет.

— Знаю, — прошептал мальчик.

— Я хочу, чтобы у тебя было все то, о чем я лишь мечтал. Мортон, ты можешь стать Адептом Первой степени. — Мистер Дии задумчиво покачал головой. Это будет трудно. Но мы с твоей мамой сумели немного отложить и кое-как наскребем необходимую сумму.

Мортон покусывал губы и вертел карандаш.

— Сынок, Адепту Первой степени не придется работать в магазине. Ты можешь стать Прямым Исполнителем Воли Дьявола. Прямым Исполнителем! Ну, что скажешь, малыш?

На секунду Дии показалось, что его сын тронут, — губы Мортона разлепились, глаза подозрительно заблестели. Потом мальчик взглянул на свои книги, на маленький абак, на игрушечный арифмометр.

— Я буду бухгалтером, — сказал он.

— Посмотрим! — Мистер Дии сорвался на крик, его терпение лопнуло. — Нет, молодой человек, ты не будешь бухгалтером, ты будешь чародеем. Что было хорошо для твоих родных, будет хорошо и для тебя, клянусь всем, что есть проклятого на свете! Ты еще припомнишь мои слова.

И он выскочил из комнаты.

Как только хлопнула дверь, Мортон сразу же склонился над книгами.

Мистер и миссис Дии молча сидели на диване. Миссис Дии вязала, но мысли ее были заняты другим. Мистер Дии угрюмо смотрел на вытертый ковер гостиной.

— Мы его испортили, — наконец произнес мистер Дии. — Надежда только на Борбаса.

— О нет! — испуганно воскликнула миссис Дии. — Мортон совсем еще ребенок.

— Хочешь, чтобы твой сын стал бухгалтером? — горько спросил мистер Дии. — Хочешь, чтобы он корпел над цифрами вместо того, чтобы заниматься важной работой Дьявола?

— Разумеется, нет, — сказала жена. — Но Борбас…

— Знаю. Я сам чувствую себя убийцей.

Они погрузились в молчание. Потом миссис Дии заметила:

— Может, дедушка?.. Он всегда любил мальчика.

— Пожалуй, — задумчиво произнес мистер Дии. — Но стоит ли его беспокоить? В конце концов, старик уже три года мертв.

— Понимаю. Однако третьего не дано: либо это, либо Борбас.

Мистер Дии согласился. Неприятно, конечно, нарушать покой дедушки Мортона, но прибегать к Борбасу неизмеримо хуже. Мистер Дии решил немедленно начать приготовления и вызвать своего отца.

Он смешал белену, размолотый рог единорога, болиголов, добавил кусочек драконьего зуба и все это поместил на ковре.

— Где мой магический жезл? — спросил он жену.

— Я сунула его в сумку вместе с твоими клюшками для гольфа, — ответила она.

Мистер Дии достал жезл и взмахнул им над смесью. Затем пробормотал три слова Высвобождения и громко назвал имя отца.

От ковра сразу же поднялась струйка дыма.

— Здравствуйте, дедушка. — Миссис Дии поклонилась.

— Извини за беспокойство, папа, — начал мистер Дии. — Дело в том, что мой сын — твой внук — отказывается стать чародеем. Он хочет быть… счетоводом.

Струйка дыма затрепетала, затем распрямилась и изобразила знак Старого Языка.

— Да, — ответил мистер Дии. — Мы пробовали убеждать. Он непоколебим.

Дымок снова задрожал и сложился в иной знак.

— Думаю, это лучше всего, — согласился мистер Дии. — Если испугать его до полусмерти, он раз и навсегда забудет свои бухгалтерские бредни. Да, это жестоко, но лучше, чем Борбас.

Струйка дыма отчетливо кивнула и потекла к комнате мальчика. Мистер и миссис Дии сели на диван.

Дверь в комнату Мортона распахнулась и, будто на чудовищном сквозняке, с треском захлопнулась. Мортон поднял взгляд, нахмурился и вновь склонился над книгами.

Дым принял форму крылатого льва с хвостом акулы. Страшилище взревело угрожающе, оскалило клыки и приготовилось к прыжку.

Мортон взглянул на него, поднял брови и стал записывать в тетрадь колонку цифр.

Лев превратился в трехглавого ящера, от которого несло отвратительным запахом крови. Выдыхая языки пламени, ящер двинулся на мальчика.

Мортон закончил складывать, проверил результат на абаке и посмотрел на ящера.

С душераздирающим криком ящер обернулся гигантской летучей мышью. Она стала носиться вокруг головы мальчика, испуская стоны и пронзительные невнятные звуки.

Мортон улыбнулся и вновь перевел взгляд на книги.

Мистер Дии не выдержал.

— Черт побери! — воскликнул он. — Ты не испуган?!

— А чего мне пугаться? — удивился Мортон. — Это же дедушка!

Летучая мышь тут же растворилась в воздухе, а образовавшаяся на ее месте струйка дыма печально кивнула мистеру Дии, поклонилась миссис Дии и исчезла.

— До свидания, дедушка! — попрощался Мортон. Потом встал и закрыл дверь в свою комнату.

— Все ясно, — сказал мистер Дии. — Парень чертовски самоуверен. Придется звать Борбаса.

— Нет! — вскричала жена.

— А что ты предлагаешь?

— Не знаю, — проговорила миссис Дии, едва не рыдая. — Но Борбас… После встречи с ним дети сами на себя не похожи.

Мистер Дии был тверд как кремень.

— И все же ничего не поделаешь.

— Он еще такой маленький! — взмолилась супруга. — Это… это травма для ребенка!

— Ну что ж, используем для лечения все средства современной медицины, — успокаивающе произнес мистер Дии. — Найдем лучшего психоаналитика, денег не пожалеем… Мальчик должен быть чародеем.

— Тогда начинай, — не стесняясь своих слез, выдавила миссис Дии. — Но на мою помощь не рассчитывай.

Все женщины одинаковые, подумал мистер Дии, когда надо проявить твердость, разнюниваются… Скрепя сердце он приготовился вызывать Борбаса, Демона Детей.

Сперва понадобилось тщательно вычертить пентаграмму вокруг двенадцатиконечной звезды, в которую была вписана бесконечная спираль. Затем настала очередь трав и экстрактов — дорогих, но совершенно необходимых. Оставалось лишь начертать Защитное Заклинание, чтобы Борбас не мог вырваться и уничтожить всех, тремя каплями крови гиппогрифа…

— Где у меня кровь гиппогрифа?! — раздраженно спросил мистер Дии, роясь в серванте.

— На кухне, в бутылочке из-под аспирина, — ответила миссис Дии, вытирая слезы.

Наконец все было готово. Мистер Дии зажег черные свечи и произнес слова Снятия Оков.

В комнате заметно потеплело; дело было только за Прочтением Имени.

— Мортон, — позвал отец. — Подойди сюда.

Мальчик вышел из комнаты и остановился на пороге, крепко сжимая одну из своих бухгалтерских книг. Он выглядел совсем юным и беззащитным.

— Мортон, сейчас я призову Демона Детей. Не толкай меня на этот шаг, Мортон.

Мальчик побледнел и прижался к двери, но упрямо замотал головой.

— Что ж, хорошо, — проговорил мистер Дии. — БОРБАС!

Раздался грохот, полыхнуло жаром, и появился Борбас, головой подпирая потолок. Он зловеще ухмылялся.

— А! — вскричал демон громовым голосом. — Маленький мальчик!

Челюсть Мортона отвисла, глаза выкатились на лоб.

— Непослушный маленький мальчик, — просюсюкал Борбас и, рассмеявшись, двинулся вперед; от каждого его шага сотрясался весь дом.

— Прогони его! — воскликнула миссис Дии.

— Не могу, — срывающимся голосом произнес ее муж. — Пока он не сделает свое дело, это невозможно.

Огромные лапы демона потянулись к Мортону, но мальчик быстро открыл книгу.

— Спаси меня! — закричал он.

В то же мгновение в комнате возник высокий ужасно худой старик, с головы до пят покрытый кляксами и бухгалтерскими ведомостями. Его глаза зияли двумя пустыми нулями.

— Зико-пико-рил! — взвыл демон, повернувшись к незнакомцу. Однако худой старик засмеялся и сказал:

— Контракт, заключенный с Высшими Силами, может быть не только оспорен, но и аннулирован как недействительный.

Демона швырнуло назад; падая, он сломал стул. Борбас поднялся на ноги (от ярости кожа его раскалилась докрасна) и прочитал Главное Демоническое Заклинание:

— ВРАТ ХЭТ ХО!

Но худой старик заслонил собой мальчика и выкрикнул слова Изживания:

— Отмена, Истечение, Запрет, Немощность, Отчаяние и Смерть!

Борбас жалобно взвизгнул, попятился, нашаривая в воздухе лаз, сиганул туда и был таков.

Худой старик повернулся к мистеру и миссис Дии, забившимся в угол гостиной, и сказал:

— Знайте, что я — Бухгалтер. Знайте также, что это Дитя подписало со мной Договор, став Подмастерьем и Слугой моим. В свою очередь, я, БУХГАЛТЕР, обязуюсь обучить его Проклятию Душ путем заманивания в коварную сеть Цифр, Форм, Исков и Репрессалий. Вот мое Клеймо!

Бухгалтер поднял правую руку Мортона и продемонстрировал чернильное пятно на среднем пальце. Потом повернулся к мальчику и мягким голосом добавил:

— Завтра, малыш, мы займемся темой «Уклонение от Налогов как Путь к Проклятию».

— Да, сэр, — восторженно просиял Мортон.

Напоследок строго взглянув на чету Дии, Бухгалтер исчез.

Наступила долгая тишина. Затем мистер Дии обернулся к жене.

— Что ж, — сказал он. — Если парень так хочет быть бухгалтером, то лично я ему мешать не стану.

Старые добрые времена

— Марк Туллий! Вы не спите?

Цицерон внезапно проснулся и сел. Михаил Бакунин, крупный и одновременно хрупкий на вид человек в черном пальто и черной шляпе, стоял неподалеку от его постели. Цицерона его появление слегка напугало, но не удивило. Со временем он привык к несколько театральным появлениям и исчезновениям Бакунина. Он всегда был рад видеть его.

Бакунин, который среди двойников фактически был единственным путешественником, время от времени наталкивался на полезную информацию. Придерживаясь своих анархистских принципов, он отказывался сотрудничать с другими и относился с презрением к их сборищам и к самому их обществу. И все же пролетариат, обитающий в реальном мире за пределами компьютера, пусть даже на современный лад несравненно более просвещенный, чем прежде, он ненавидел гораздо больше.

— Приветствую вас, Михаил, — сказал Цицерон. — Где вы пропадали все это время? Нашли друзей и гостили у них?

— Конечно, нет! — В голосе Бакунина отчетливо послышались презрительные нотки.

Бакунин никогда не гостил у других двойников. Научившись проникать в систему, он постепенно изучил электронные пути нового мира, в котором теперь обитал. Путешествовал свободно, куда вздумается, пользуясь личной картой доступа, позволявшей перемещаться по всей системе и ее ответвлениям. Инженеры оказались не в состоянии помешать ему. На данный момент он был единственным, кто мог передвигаться внутри системы совершенно свободно и знал о ней то, чего не знал никто.

Бакунин держался от всех в стороне, рьяно защищая свои секреты. Шнырял туда и обратно, ловя каждую крупицу сведений о мире за пределами компьютера. Он всегда был подозрительным человеком, и смерть не сделала его более доверчивым. Он поддерживал отношения с Цицероном, первым двойником, которого встретил, когда инженеры оживили его. Через Цицерона познакомился с Макиавелли. Хотя два эти человека по своим политическим убеждениям были прямой противоположностью друг другу, им каким-то образом удавалось ладить.

Бакунин овладел многими секретами Мира Двойников и знал все кратчайшие пути, неизвестные даже инженерам. Инженеры пытались помешать ему, но Бакунин оказался слишком ловок для них. Бродил по ночам — имеется в виду ночь во внешнем мире, когда работало меньше инженеров, да и те были не слишком настороже. Типичный анархист, озлобленный и не доверяющий никому.

Другие обитатели Мира Двойников не интересовались его секретами. Они не хотели проникать в систему, не хотели покидать привычные и безопасные места, не хотели вносить в свою жизнь трудности, с которыми приходилось сталкиваться Бакунину. Однажды он взял кое-кого из них в очередное путешествие. Им не понравились мертвенный свет, уходящие вниз виртуальные коридоры, неожиданные головокружительные подъемы и спуски. Путешествие рождало у двойников клаустрофобию и страх. Они предпочитали оставаться дома, в тех местах, которые были смоделированы специально для каждого из них и походили на то, что им было хорошо известно.

— Происходит что-то странное, — сказал Бакунин. — Полагаю, вам следует знать об этом.

— Присядьте. Вы замерзли. Я сейчас разожгу огонь.

Хотя двойники теоретически были нечувствительны к холоду и жаре, они каким-то образом ощущали разницу между ними. Это ставило в тупик ученых, которые утверждали, что двойники не в состоянии ничего чувствовать, не имея ни нервов, ни рецепторов, ни центров боли и удовольствия — всего того, без чего невозможна передача ощущений.

В некотором, ограниченном смысле ученые были правы, но на эмпирическом уровне ошибались. Спустя некоторое время двойники начинали испытывать все те ощущения, что и при жизни. Привычка реагировать на внешние раздражители оказалась сильнее их нынешней фактической неспособности воспринимать эти раздражители. Поначалу всеми овладевала сводящая с ума бесчувственность, но это постепенно проходило, и ощущения восстанавливались.

— Неплохо, — промолвил Бакунин, грея руки над огнем и с благодарностью принимая чашку кофе. — Я лишен всего этого во время своих прогулок.

— Там, куда вы ходите, нет ни еды, ни питья?

— Как правило, нет. У меня хотели бы отбить охоту путешествовать и поэтому только чинят препятствия. Конечно, я не нуждаюсь в питании как таковом. Никто из нас не нуждается. Мы — призрачные подобия живых людей и едим призрачное подобие той пищи, которая знакома нам с прежних времен. Это все имеет исключительно психологическое значение. И все же стоит мне забраться подальше, я чувствую голод. Или просто так кажется.

— Быть голодным призраком… — задумчиво произнес Цицерон. — Мне это не нравится.

— Иногда, — продолжал Бакунин, — я нахожу спрятанные кем-то еду и питье. Понятия не имею, кто это делает. Подозреваю, что кто-то из инженеров — а может быть, и не один — относится сочувственно к моему положению. Анархисты есть везде, мой дорогой Цицерон.

— Вы отчаянный человек, — сказал Цицерон.

— Несомненно, наши правители могли бы поймать меня давным-давно, — ответил Бакунин, — если бы кое-кто из инженеров не помогал мне. Сочувствие в их среде имеет исключительное значение, если подходить в более широком смысле. Тирания всегда гниет изнутри.

— Что вы обнаружили? — спросил Цицерон.

— Пойдемте со мной, и я покажу вам.

— Не понимаю, — сказал Цицерон. — С какой стати мы должны куда-то идти?

— Вы непременно должны увидеть сами, — ответил Бакунин.

— Почему бы вам просто не объяснить мне, в чем дело?

— Вы не поверите. С какой стати? Я хочу, чтобы вы взглянули своими глазами. — Используя личную карту доступа, Бакунин создал проход в одной из стен виллы Цицерона. — Будьте здесь осторожны, — добавил он.

Цицерон увидел коридор, обозначенный светящимися линиями и сужающийся впереди. Тут и там были разбросаны небольшие мерцающие пятна. Он вопросительно посмотрел на Бакунина.

— К ним ни в коем случае не прикасайтесь, — пояснил Бакунин. — Это охранная сигнализация новейшей системы. Она включает сигнал тревоги, и туннель тут же перекрывается. Это может вызвать неприятные ощущения и затруднить наше продвижение, хотя я нашел способ обходить препятствия.

— Что почувствуешь, если все же прикоснешься к одному из этих огней? — спросил Цицерон.

— Будет больно.

Спустя некоторое время световые пятна закончились. Светящиеся линии туннеля по спирали уходили вверх, точно Бакунин и Цицерон двигались внутри гигантской схематической раковины улитки.

Цицерону было не по себе. Он не раз собирался составить Бакунину компанию во время его разведывательных походов, но всегда откладывал эту затею. Сейчас, однако, у него не было выбора. Что-то, по мнению Бакунина, было неладно, что-то способное оказать влияние на их жизнь. Цицерон продолжал идти, хотя вскоре почувствовал, что на это требуется очень много энергии. Гораздо больше, чем уходило во время прогулок по виртуальным окрестностям его виллы.

Потом они оказались в участке системы, где царила кромешная тьма, в которой плавали разноцветные продолговатые пятна света. Что это была за конструкция, Цицерон даже вообразить не мог. Он отдавал себе отчет в том, что его восприятие чрезвычайно субъективно. Его взгляду были доступны лишь фрагменты этой конструкции, отдельные части механизма, причем предназначенного для восприятия с помощью земных ощущений. Несомненно, каждый интерпретировал зрительные впечатления по-своему. Цицерон видел продолговатые цветные пятна, но это еще не означало, что то же самое видел Бакунин или какой-то другой наблюдатель.

По мере продвижения перед ними одна за другой разворачивались новые удивительные картины. Цицерон нервничал, испытывая чувство тревоги. Он знал, что пересек определенную черту, оказавшись там, где, по мнению правителей этого мира, не должен был находиться. Если бы их поймали, он скорее всего не отделался бы легким испугом. Его бы запросто прикончили, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Ведь для правителей он вообще был не человеком, а просто набором светящихся информационных бит, которые каким-то образом удерживались вместе. Скорее программа человека, чем собственно человек.

Тем не менее с Цицероном обращались отнюдь не как с призраком или частью механизма. Инженеры нередко беседовали с ним, причем в весьма уважительном тоне. И все же его положение, как и положение остальных двойников, было весьма двусмысленным. С точки зрения закона, они не имели никаких прав, хотя ему не раз приходилось слышать от дружески настроенных техников, что этот взгляд разделяли далеко не все. Были и такие люди в реальном мире, которые считали, что двойники, как проявляющие все признаки разумного человеческого существа, должны получить гражданские права и что с ними нельзя обращаться как с рабами или просто как с программным продуктом.

Потребуется, однако, немало времени, чтобы эта точка зрения получила достаточно широкое распространение. В конечном счете, полагал Цицерон, людям придется признать тот факт, что любой двойник так же реален, как всякий другой человек. Ум и независимость — вот истинные критерии, гораздо более показательные, чем наличие тела или какие-то другие, столь же грубые оценочные категории.

Почему все же, несмотря на свои опасения, Цицерон принял участие в этом рискованном путешествии? Ведь никакой прямой необходимости в нем не было. Дело в том, что Бакунин явно натолкнулся на информацию, которая могла пригодиться Цицерону и его людям. И эта информация оказывалась в особенности важна, потому что «де факто» двойники и реальные люди находились в состоянии войны. В данный момент преимущество было на стороне реальных людей. Они обладали всей полнотой власти и могли уничтожить двойников в мгновение ока. Однако кто знает? Не исключено, что рано или поздно удастся переломить ситуацию.

— Далеко еще?

Сейчас путешественники взбирались по некоему подобию лестницы. Оглянувшись, Цицерон увидел тающие позади ступени. Впереди, напротив, по мере подъема возникали новые. Жуткое зрелище, хотя Бакунин, похоже, к нему уже привык.

— Скоро, скоро, — ответил Бакунин.

Они продолжали подниматься. Хотя почему «подниматься»? Почему это сооружение не могло быть сориентировано таким образом, что на самом деле они шли вниз? Возможно, за кулисами Мира Двойников во всех случаях предусматривался минимальный расход энергии.

Перед ними из ничего возникли и приобрели твердость последние ступени, и Цицерон оказался на плато. Тусклое, затянутое маревом солнце над головой было уже на полпути к зениту. А вдали, на самом краю равнины, виднелись шпили и башни города.

— Что это за место? — спросил Цицерон. — Нам никогда о нем не рассказывали.

— Потерпите немного и увидите, — ответил Бакунин.

— Мы пойдем туда пешком? — спросил Цицерон, глядя на далекий город.

— Транспорт должен прибыть с минуты на минуту.

Едва Бакунин произнес эти слова, как в двадцати шагах от путешественников прямо из пустоты сгустилась большая позолоченная колесница. Кони отсутствовали, но ее литые украшения отличались редкостным изяществом. Бакунин шагнул внутрь, Цицерон последовал за ним. Колесница немедленно двинулась по направлению к городу.

— Сделано со вкусом, ничего не скажешь, — промолвил Цицерон. — Мы на таких не разъезжаем.

Вблизи город на первый взгляд производил прекрасное впечатление, если не считать того, что по улицам не ходили его обитатели, собаки не задирали лапы у обочины, кошки не выглядывали безмолвно из дверных проемов, воробьи не порхали над головой. Ничто не двигалось, жизнь отсутствовала напрочь, и все же перед ними был новенький, «с иголочки» город, как будто только что вынутый из подарочной коробки. На чистых улицах ни единого пятнышка. Строения прекрасной архитектуры, украшенные сложным орнаментом, радующие взгляд, просторные и, казалось, приглашающие войти внутрь. Концертный зал, театр, целая группа общественных зданий, в том числе и суд, храмы, административные центры. Полностью завершенные, но пустые. Во всем чувствовался аромат новизны — такое ощущение обычно испытываешь, садясь в новый автомобиль; аромат новизны, которого города никогда не имеют, поскольку не бывает новых городов. Они возникают, постепенно разрастаясь из небольших поселков или деревень.

Это было впечатляющее зрелище. Вслед за Бакуниным Цицерон вошел в одно из самых высоких зданий. Бесшумный лифт поднял путников на сотый этаж, и они оказались на террасе, где некоторое время оглядывали окрестности. Все было выполнено очень искусно. Город стоял на слиянии двух рек, берега которых соединялись множеством небольших мостов. Сверху как на ладони был виден гражданский центр, концертные залы, музей искусств и вместительный театр. Здесь имелось все, что, по мнению Цицерона, могло быть в городе, и много такого, чего он прежде и представить себе не мог.

— Это имитация?

— Конечно, — ответил Бакунин. — Причем проработанная во всех деталях с невероятной тщательностью.

— Но зачем здесь этот город? С какой целью его построили? — Бакунин улыбнулся, не торопясь просвещать всезнающего и немного тщеславного Цицерона. — И почему нам даже не заикнулись об этом?

— Действительно, почему? — повторил Бакунин, стараясь растянуть мгновения своего триумфа.

Они продолжили прогулку, и Бакунину предоставилась редкая возможность сполна насладиться своим преимуществом осведомленного человека. Ему не так уж часто выпадал шанс взять хоть в чем-то верх над красноречивым и образованным Цицероном. Труды Цицерона, возможно, и не были по достоинству оценены при жизни, и все же он, без сомнения, являлся одним из самых одаренных из всех когда-либо живших людей. Бакунину было интересно узнать, сколько времени понадобится этому выдающемуся человеку, чтобы сложить все части головоломки вместе.

Центральное место в городе, безусловно, принадлежало великолепному дворцу. Такому огромному, что в нем легко можно было заблудиться. Цицерон и Бакунин переходили из комнаты в комнату. Некоторые были выполнены в классической французской манере, другие отражали все типы архитектуры и дизайна самых разных исторических периодов. В результате получилось нечто немного хаотическое, что, однако, вполне компенсировалось роскошью и причудливостью убранства. В конце концов путешественники оказались в огромном зале для аудиенций.

Любые слова бессильны описать великолепие этого зала. На троне могли бы без труда поместиться три крупных человека. Рядом стоял второй трон, меньших размеров.

Безусловно, происходило что-то странное. Цицерон пришел к выводу, что следует немедленно обсудить все увиденное с Макиавелли. Оба они в большой степени определяли политику Мира Двойников. Однако связаться с Макиавелли немедленно не удалось. Позднее Цицерону стало известно, что как раз в этот момент Макиавелли имел беседу с одной очень необычной «новорожденной».

Клеопатра открыла глаза, села, и тут же на нее нахлынули воспоминания. Жара, и пыль, и яд, пылающий в крови, — таковы были ее последние воспоминания о жизни. Ужас мгновения полного краха, ненавистный Октавиан, наступающий со своими ордами, смерть Антония. Перед глазами все еще стояли накрашенные лица приближенных женщин с изумленно округлившимися ртами. Под потрясенными взглядами Клеопатра сделала то, что позволило ей лишить ненавистных римлян их триумфа.

И потом никаких воспоминаний до того мгновения, как она очнулась в этом самом месте и обнаружила, что снова жива.

Она лежала уже довольно долго, пытаясь понять, что произошло. Постепенно Клеопатра осознала, что на самом деле не жива, хотя и не умерла в полном смысле этого слова. Она осталась в точности такой же, как прежде, только лишилась тела. Нет, так тоже нельзя было сказать. Тело здесь, но оно ощущалось не так, как прежнее. Ее это не слишком удивляло. Хотя Клеопатра впоследствии стала царицей и даже богиней, с точки зрения религии египтян, она происходила из хорошей македонской семьи, боковой ветви королевского рода. Ее предки были военачальниками у Александра Македонского. Девушка выросла на греческой философии, искусстве, литературе. И, конечно, читала Гомера. А Гомер писал о том, как ощущают себя люди после смерти, когда пробуждаются в Тартаре, — всего лишь как тени самих себя, без аппетита и каких-либо других желаний. Примерно так чувствовала себя сейчас и она. Только не совсем.

Сначала Клеопатра подумала, что это и в самом деле преисподняя, затем поняла, что ошибалась. Все здесь было не так, как она себе представляла… Нет, это не Тартар. Никто не сможет убедить ее в этом, даже сами правители нового царства, в котором она оказалась.

Клеопатра резко выпрямилась на постели, не столько услышав, сколько почувствовав, что дверь открывается. Света тусклой лампы хватало, чтобы разглядеть человека, стоявшего рядом с постелью. Такой одежды ей никогда прежде видеть не доводилось. Темный блестящий материал. Куртка с серебряными пуговицами. Волосы, связанные на затылке светлой лентой. Бородатое лицо, удлиненное и смуглое. Темно-голубые глаза, в которых сверкают ум и веселье.

Клеопатра уселась и внимательно оглядела вошедшего.

— И кто же ты?

— Никколо Макиавелли, к вашим услугам, Клеопатра.

— Тебе известно, кто я?

— Конечно. Ваша слава бессмертна, леди.

— Моя слава, но не я сама. Умереть от своей собственной руки и превратиться в тень в стране теней!.. Куда я попала, господин Макиавелли? Это преисподняя, где властвуют боги тьмы?

— Отнюдь нет, — ответил Макиавелли. — И, будьте добры, называйте меня Никколо. Надеюсь, мы станем друзьями.

С его стороны это было нахальство, чтобы не сказать больше. Но что делать? Клеопатра понимала, что здесь ей и в самом деле понадобятся друзья.

— Скажи, Никколо, это правда не преисподняя? Где я в таком случае?

— Моя королева, с тех пор, как вы умерли, прошло много лет. Люди снова вернули вас к жизни, используя механизм, который они называют компьютером.

— И что же это такое?

— Вам все объяснят, Клеопатра.

— Кто?

— Те, кто теперь правит нами. Это не Тартар, хотя место весьма близкое к тому, как наши поэты представляли себе преисподнюю. У нас есть тела, но они не похожи на прежние. Для их создания применено колдовство нового типа, называемое наукой. Вот каким образом возникли наши тела. Они не стареют и не подвержены заболеваниям.

— Значит, мы бессмертны?

— В каком-то смысле да. В нашем теперешнем состоянии отсутствуют естественные причины, которые могли бы вызвать смерть. С другой стороны, мы существуем по прихоти наших хозяев, которые создали это место и вызвали нас к жизни внутри него. Стоит им пошевелить пальцем, и мы исчезнем снова. Весь наш мир своим существованием обязан только их капризу.

Клеопатра во все глаза смотрела на собеседника.

— Ничего не понимаю. Мы исчезнем? Но куда мы тогда денемся?

— Это, — ответил Макиавелли, — таинство, которого я тоже не понимаю. Меня просто известили, что если они не захотят, чтобы мы существовали, нас не станет. Потом, если им вздумается оживить нас снова, это потребует от них так же мало усилий.

— Скверная ситуация, — сказала Клеопатра.

— Да.

— И мы бессильны изменить ее?

Макиавелли придал лицу задумчивое выражение.

— Не совсем бессильны, я полагаю. Кое-что еще в нашей воле. Ситуация не лишена определенных возможностей.

Они поглядели друг на друга долгим, исполненным значения взглядом. Клеопатра подумала, как сильно этот человек, с его странной одеждой, аккуратно подстриженной небольшой бородкой и сверкающими глазами, напоминает ей некоторых римских политиков. Больше всего он походил на Кассия, но казался умнее.

Макиавелли тоже изучал Клеопатру, и то, что он видел, ему нравилось. Царица не была красавицей — лицо слишком удлиненное, нос чересчур великоват, губы излишне тонки. Афродитой ее никто не назовет. Но в ней чувствовалось нечто такое, чего были лишены самые прекрасные женщины, которых он знал: сильный ум и магнетическая привлекательность. Тело, просвечивающее сквозь шелковую голубую накидку, выглядело маленьким, гибким, полным жизни, женственным, волнующим. Лицо излучало энергию.

Вопрос — что означало ее появление здесь, среди двойников? С какой стати инженеры оживили ее? Надо срочно обсудить эту проблему с Цицероном.

Когда Макиавелли прибыл, уже наступил полдень, и Цицерон прогуливался в саду. Это был прекрасный сад, где цвело и благоухало все, что только может произрастать в Италии. Здесь даже имелся небольшой водопад. За садом находилась вилла Цицерона, прекрасная имитация настоящей римской виллы. Здесь Цицерон проводил много времени, здесь же он делал заметки единственной в своем роде, не поддающейся расшифровке скорописью.

— Приветствую вас, Цицерон, — сказал Макиавелли.

— Очень кстати, что вы появились, Никколо, — ответил Цицерон. — Присядьте, выпейте бокал фалернского.

Макиавелли сел и принял протянутый бокал. Ему нравилось бывать здесь. И не только потому, что его привлекало само это место и спокойствие, всегда царившее на вилле; ему доставляло большое удовольствие беседовать с Цицероном. Оба они были политиками, оба обладали классическим складом ума, несмотря на то, что жили в эпохах, отстоящих друг от друга на полторы тысячи лет. У Макиавелли было гораздо больше общего с Цицероном, чем с королевой Викторией или Фридрихом Великим, хотя хронологически они были ближе ему.

— У меня интересные новости, — сказал Макиавелли.

— Прекрасно. У меня тоже. Но давайте поговорим за обедом. Публий, мой повар, не любит ждать.

Во время обеда по настоянию Макиавелли Цицерон рассказал о новом городе, который он посетил вместе с Бакуниным. Макиавелли проявил вежливое удивление, но не более того. Ел Цицерон мало и за обедом выпил всего два бокала вина. Он с нетерпением дожидался сведений Макиавелли, однако разговор как-то незаметно ушел в сторону, коснувшись того, как много для них значат физические условия. О двойниках нельзя было сказать, что они обладают сенсорным аппаратом в обычном смысле этого слова. Теоретически двойники не должны были ощущать вкус, запах и прочее. Фактически же дело обстояло иначе, и это ставило в тупик ученых, их хозяев.

— Как может информация чувствовать? — удивлялись они.

Даже мудрый Цицерон не знал ответа. Возможно, это был просто самообман, порождаемый восстановленным разумом. Возможно, для того чтобы мыслить, людям необходимо ощущать свои физические связи с окружающим миром, и, поскольку таковые на самом деле отсутствовали, они непроизвольно симулировали их. В соответствии с этим предположением виртуальные двойники некогда живых людей теперь сами продуцировали виртуальные чувства. Умники-ученые считали также, что у двойников не может быть никакого секса. И снова они ошибались: сексуальные связи — или что-то очень на них похожее — возникали в Мире Двойников на всем протяжении его существования.

— Вы обсуждали эту проблему с Джоном Сикисом? — спросил Макиавелли, имея в виду нового главу компании, сконструировавшей Мир Двойников.

— Я сказал ему, что не знаю ответа на эти вопросы, — объяснил Цицерон. — «Вы эксперты в этом деле, не мы. Мы — просто объекты ваших экспериментов. Подопытные кролики, так, кажется, говорят». Вот что я ему сказал.

— И что он ответил?

— Имел наглость спросить меня, какого рода сексуальные связи больше всего нравятся двойникам.

— И что вы сказали ему?

— Что это в высшей степени личный вопрос. Но он все равно не унялся. Спросил, действительно ли я получаю удовольствие. А разве кто-то стал бы этим заниматься, если бы дело обстояло иначе, ответил я ему.

— Но ведь это непохоже на настоящую сексуальную связь?

— Прошло больше двух тысяч лет с тех пор, как у меня была настоящая связь, — напомнил Цицерон. — Мои воспоминания об этом божественном наслаждении в значительной степени потускнели. Но то, что доступно нам здесь, тоже неплохо.

— Один из поэтов спустя тысячу лет после вас написал такие слова: «Могила, конечно, прекрасное и уединенное место, но никому не приходит в голову здесь целоваться».[479]

— Ну, мы можем своими глазами убедиться, что он ошибался, — возразил Цицерон. — Если это могила, то ни о какой уединенности и речи быть не может. Люди, такие же, как вы сами, могут вторгнуться к вам, когда им вздумается. Что же касается поцелуев… Ах, я все еще не утратил надежды, что Сикис возродит к жизни мою жену. — Он вздохнул. — Но скажите, Никколо, зачем вы хотели видеть меня? Какие у вас новости?

— Туллий, среди нас появилось новое лицо.

— Кто, скажите, умоляю вас?

— Полагаю, ваша знакомая. Некая Клеопатра, возлюбленная сначала Цезаря, а потом Марка Антония.

— Это интересно, — сказал Цицерон.

— Еще бы! В особенности в свете беседы, которую я не так давно имел с новым владельцем Мира Двойников, мистером Джоном Сикисом. Я так и думал, что вы заинтересуетесь.

— Продолжайте, прошу вас, — произнес Цицерон.

На самом деле беседа Макиавелли с Джоном Сикисом, главой компании, происходила довольно давно, на начальной стадии существования Мира Двойников, еще до того, как его виртуальная среда стала такой сложной и разнообразной. Потребовалось немало времени, чтобы усовершенствовать ее. Первое, на чем люди сосредоточили свои усилия, были сами двойники. Вот почему в то время существовал только эскизный вариант некоторого рода подмостков, а на них — всего лишь намек на кресло, стену и окно. За окном же не было ничего, ничего, что позволяло бы хоть что-то разглядеть внутри самой машины, того самого компьютера, с помощью которого было создано все это.

В тот день Сикис задавал прелюбопытные вопросы — по мнению Макиавелли, вследствие их предыдущих встреч. Сикис, по-видимому, начал задумываться о жизни и смерти, пытался заглянуть вперед, далеко вперед — такое воздействие оказывало общение с двойниками давно умерших людей.

Сикис поинтересовался, какая женщина самая желанная с точки зрения того, чтобы провести с ней бессмертную жизнь.

— Никакая, — ответил Макиавелли. — Я не представляю себе женщины, с которой захотел бы провести целую вечность.

— Давайте поставим вопрос иначе. С кем вы предпочли бы провести первую часть своей бессмертной жизни?

— На свете жило множество прекрасных женщин, — сказал Макиавелли. — Мария-Антуанетта, к примеру, всегда принадлежала к числу моих любимиц. Или Лукреция Борджиа… Весьма своеобразная была леди. Гипатия, знаменитая куртизанка Перикла, как мне кажется, могла бы украсить жизнь любого мужчины. Но среди всех них существует одна и только одна, которую я бы предпочел, имей я такую возможность.

— И кто же это?

— Безусловно, Клеопатра.

— Расскажите мне о ней.

— Это уже гораздо лучше сделал Шекспир. Он назвал ее созданием, исполненным безграничного очарования и бесконечного коварства.

— Интересно, — задумчиво произнес Сикис. — Хотел бы я знать, много ли информации о ней уцелело.

Знаменитая царица недолго оставалась в одиночестве, Сикис позаботился о том, чтобы ее побыстрее ввели в курс дела. Инструктора стали давать новенькой ежедневные уроки относительно всего, что произошло после ее смерти. По их словам получалось, что нынешнее состояние Клеопатры нельзя назвать ни смертью, ни жизнью. Еще они говорили, что она многому должна научиться. Они и пытались учить, но большая часть того, о чем ей рассказывали, оставалась для нее пустым звуком. Не интересовало Клеопатру и заучивание жаргона, на котором изъяснялись жрецы этого нового племени, каким-то непонятным образом сумевшие уловить в свои сети ее дух. Какая разница, как называть абсолютную истину — Амон Ра или массив информации? А ведь она должна была заучить еще и множество совершенно новых слов, значения которых не понимала вообще: электричество, аппаратное обеспечение, диод, программное обеспечение… Что это — имена новых богов или просто перечень атрибутов некого божества?

Не понимая множества деталей происходящего, Клеопатра тем не менее ухватывала самую его суть. Что было не так уж трудно. Это незнакомое царство и его правители были увлечены поисками любви и власти не в меньшей степени, чем все те люди, которых она знала прежде. Да, и еще они занимались поисками Истины. Но любовь их интересовала гораздо больше.

Даже когда она отдыхала, ей ухитрялись каким-то образом вкладывать знания непосредственно в голову. Вот этого Клеопатра уже совсем не понимала. Сикис полагал, по-видимому, что будет довольно просто ввести ее «в курс дела», добиться того, чтобы она достигла уровня современного знания. Но, хотя ее инструктировал двойник самого Солона, результаты оказались весьма разочаровывающими. В конце концов Сикис потребовал у Солона объяснений.

— Как продвигается инструктаж?

— Не слишком успешно, сэр. Новенькая отказывается понимать.

— Я полагал, что у вас не должно быть трудностей с подачей информации. Просто вложите все, что нужно, в ее сознание, как вы уже не раз делали.

— Проблема не в том, чтобы снабдить Клеопатру информацией, сэр. Чем мы не можем снабдить ее, так это понятливостью.

— Вы имеете в виду, что она тупица?

Высокий величавый старик в белой мантии покачал головой.

— Не исключено, что она сообразительнее любого из нас. Просто есть вещи, которых она не желает понимать. Клеопатра прекрасно усваивает суть того, что способна творить наука, однако напрочь отказывается вникать в детали, поясняющие, как это происходит.

— Может быть, наша методика ошибочна? Что вы посоветуете?

— Не всякого можно обучить чему-то в форсированной манере. Клеопатра уже вполне сформировавшаяся личность. Естественно, она не слишком довольна, оказавшись в положении человека, который нуждается в инструктаже касательно всего происшедшего за две с лишним тысячи лет. Она прекрасно схватывает все, что касается практической жизни. Я не стал бы торопить ее, сэр. Придет время — всему выучится сама.

Клеопатра еще при жизни никогда не проявляла ни малейшего интереса к технике. Вряд ли можно было ожидать, что этот интерес пробудится у нее сейчас, после того, как она умерла и возродилась к жизни в этой странной реальности. Ей было безразлично, как именно с технической точки зрения все произошло. Но на свой собственный лад она понимала происшедшее очень даже хорошо.

Когда-то — давным-давно — она лежала на своем ложе и содрогнулась, почувствовав укус змеи. Потом не было вообще ничего — ничего, что пробуждало бы хоть какие-то воспоминания. А теперь вдруг возрождение в царстве теней!.. Только это призрачное царство не было творением богов. Люди каким-то образом создали его и в нем возродили ее к жизни. Не боги. Ее оживили, и, сколь ни грустно было не иметь настоящего тела, потерять это было бы еще хуже. А они могли — могли лишить ее и этого тела в любой момент, как только им вздумается. Клеопатра понимала, что они способны сделать это. Вот почему ее жизнь находилась в постоянной опасности. А теперь еще этот новый поворот.

Воздух медленно сгустился. Она догадалась, что сейчас появится Сикис. И была готова к его приходу.

— Вот и я, моя дорогая, — сказал он. — Как вы себя сегодня чувствуете?

«Почему они оживили именно меня? Я знаменита. Я символ. Но чего? Страсти, соблазна и… неглубокого ума! Моя любовь к роскоши вошла в поговорку, так же, как и мое выдающееся непостоянство. У меня и вправду было много возлюбленных. И все же я покончила с собой из любви к Антонию. А они — в частности, Сикис — лишь бормочут что-то нечленораздельное и заявляют, что оживить Антония невозможно.

Ясно, почему. Сикис хочет, чтобы я досталась ему. Он достаточно ясно выражается.

А как же Антоний? Не знаю. От меня ничего не зависит. Я уже однажды умерла ради него. И вряд ли мне снова захочется ради него расстаться с жизнью.

Этот человек — Сикис — влюблен в меня. Или скорее в мой образ, который сформировался в его воображении задолго до того, как мы встретились здесь. Тот самый образ, который живет в сознании множества людей. Как странно… Сикис говорит, что на свете есть миллионы и миллионы людей, которым хоть что-то известно обо мне. Я знаменита. И Сикис, надо полагать, хочет, чтобы отсвет моей славы пал на него, думает, что рядом с моей царственностью сам станет царем и таким образом откроет еще одну главу в истории великой Клеопатры. Но как такое может быть? Он живой человек, а я… Я то, что они называют двойником.

А может быть, он хочет, чтобы я стала женой кого-то другого? Что он замышляет? И как мне использовать это к своей выгоде?»

— Объясни мне кое-что, Редмонд, — обычно говорил Цицерон, когда этот инженер приходил навестить его.

— Все, что угодно, — отвечал Редмонд.

Он навещал Цицерона при всяком удобном случае. Редмонд писал докторскую диссертацию, в большой степени опираясь на сведения, полученные от Цицерона. Надеялся таким образом сделать себе имя, поскольку Цицерон рассказывал ему вещи, которые ни из каких других источников узнать было невозможно. Причем Цицерон делился своими сведениями с ним и только с ним, что Редмонд иногда воспринимал просто как чудо.

Это был высокий, худощавый, нервный молодой человек с рыжими волосами и небольшими кустистыми красновато-рыжими усиками. Чистую кожу его лица щедро покрывали веснушки. Насколько было известно Цицерону, Редмонд имел жену и двоих маленьких детей. До сих пор Цицерон предоставлял ему эксклюзив на свою информацию, по крайней мере по всем вопросам, связанным со специальностью Редмонда. Редмонд был экономистом и очень интересовался римским денежным обращением. Цицерон помогал ему прояснить некоторые проблемы, за давностью времени казавшиеся неразрешимыми. Редмонд также интересовался всякими другими валютами, которые циркулировали в Риме в те времена, и Цицерон, без сомнения, был для него драгоценнейшей находкой.

Вот почему Редмонда чуть удар не хватил, когда при очередном свидании Цицерон объявил, что вынужден прекратить снабжать его информацией.

— Но почему, Марк Туллий? Я думал, мы друзья.

— Я и сам так думал, — ответил Цицерон. — Я относился к вам почти как к сыну. И, уж конечно, как к ученику. Вот почему мне стало так больно, когда я узнал, что вы не были со мной откровенны в вопросах величайшей важности.

— Марк Туллий! Умоляю вас, объясните, на что вы намекаете!

Цицерон остановил на молодом человеке суровый взгляд.

— Я говорю о планах Джона Сикиса.

— Ка… каких планах? — спросил Редмонд тоном невинного младенца, но едва заметная дрожь в голосе выдала его. Цицерону стало ясно, что Редмонд совершенно точно знает, о чем идет речь.

Он молча ждал. Редмонд пристально посмотрел на него, прочистил горло и заявил:

— Мне запрещено обсуждать планы мистера Сикиса. Он совершенно недвусмысленно дал мне понять, что, если я проболтаюсь вам о них, наши встречи прекратятся.

— А если вы не расскажете мне, я никогда больше не стану беседовать с вами. Даю слово римлянина.

Их взгляды встретились. Редмонд первый отвел глаза.

— Если он когда-нибудь узнает…

— Не узнает, — успокоил его Цицерон. — Ясно же, что в моих интересах не разглашать, из каких источников я получаю информацию. Но я должен быть в курсе планов Сикиса в той части, в какой они имеют отношение к Миру Двойников. Это вопрос жизни и смерти для меня и всех нас. Мы полностью зависим от оборудования, без которого невозможно само наше существование. Если Сикису что-то не понравится, он волен уничтожить любого из нас или даже всех. Он способен погубить весь наш мир. Над нами постоянно довлеет страх смертного приговора, и никто из обычных людей не может никак изменить эту ситуацию, даже зная о нашем положении. Мир не воспринимает двойника как личность. Хотя, может быть, именно вы теперь уже понимаете, что такая точка зрения неверна.

— Да, конечно.

— Тогда расскажите мне обо всем, Редмонд.

— Хорошо, сэр…

При следующей встрече с Макиавелли Цицерон сообщил ему потрясающую новость:

— Сикис, если верить Редмонду, моему информатору, собирается присоединиться к нам здесь, в Мире Двойников.

— Мне казалось, что это невозможно для живых людей, — возразил Макиавелли.

— Скорее всего так оно и есть. Сикис задумал совершить самоубийство, сначала обеспечив сохранение информации, необходимой для создания его двойника.

— Значит, Сикис собирается стать одним из нас! — воскликнул Макиавелли. — И ради этого покончить с собой!.. Поразительно, конечно, но, если хорошенько призадуматься, вполне закономерно. Все-таки, что ни говори, мы здесь обладаем бессмертием. Пока эта несущая жизнь субстанция… как они ее называют?

— Электричество, — подсказал Цицерон.

— Вот именно. Пока электричество бежит по проводам, мы бессмертны.

— Весьма ненадежный вариант бессмертия, — заметил Цицерон. — Теоретически мы, конечно, могли бы жить вечно. Но на практике стоит нам не угодить хозяевам, и они могут уничтожить нас вот так просто, — Цицерон щелкнул пальцами.

— Сикис собирается править нами, — задумчиво произнес Макиавелли. — В чем мы совершенно не нуждаемся! Полагаю, для этого и выстроен тот великолепный дворец, который вы с Бакуниным обнаружили.

— Скорее всего, — ответил Цицерон. — Именно там Сикис рассчитывает жить и править.

— С Клеопатрой в качестве королевы, — добавил Макиавелли.

— Именно. Хотя не думаю, что, избрав ее, он совершил ловкий ход. Она, конечно, исключительно привлекательная женщина, но все же недаром имеет репутацию убийцы.

— Не хватало нам других забот, — сказал Макиавелли, — так теперь еще этот Сикис вот-вот окажется здесь, чтобы править нами. Нужно найти способ помешать ему.

— Напротив, — возразил Цицерон, — мы должны всячески способствовать тому, чтобы это произошло.

— Я не ослышался? — удивился Макиавелли. — Цицерон, демократ, возлюбленный свободы, готов с распростертыми объятиями приветствовать здесь одного из наших врагов?

— Обычно вы более проницательны, — ответил Цицерон. — Я не хуже вас осознаю, что идет нескончаемая война между нами и ними, между двойниками и реальными людьми.

— Вы читаете мои мысли. Почему же в таком случае вы собираетесь способствовать тому, чтобы враг жил среди нас и правил нами?

Цицерон улыбнулся, собираясь с мыслями.

— Может быть, он и будет править здесь. Что из того? Нами все равно управляют, и в данный момент нет способа избавиться от этого. Суть в том, что в результате один из Них окажется на нашей территории. Сейчас, поскольку мы намертво прикованы к этому их компьютеру, они для нас недосягаемы. Однако, если Сикис окажется здесь и при этом сохранит свою власть, нас не уничтожат. И пока мы способны двигаться и думать, может быть, нам удастся переломить ситуацию в свою пользу.

— Каким образом? — спросил Макиавелли. — Мы всего лишь крошечные биты информации, а они… Они вполне материальны, не нам чета.

— Смотрите глубже, друг мой, — ответил Цицерон. — Ветер — тоже что-то вроде информации. Он не более материален, чем мы с вами, и все же способен воздействовать на обычные предметы. Повалить дуб, например. Вот что такое сила информации, направленная в нужную сторону.

— Даже здесь Сикис по-прежнему может оставаться недосягаем для нас.

— Согласен. И все же у нас появится шанс повлиять на него, тогда как сейчас это в принципе исключено.

«Я люблю вас, Клеопатра». Нет, эти слова пока еще не прозвучали, но вот-вот должны. Даже явившись к ней в личине бога, он не уподобится богам. Ничтожный человек, она ощущала это всеми фибрами души. Сикис, так он называл себя и настаивал, чтобы она тоже так обращалась к нему. Он, казалось, гордился своим именем. И постоянно пытался объяснить ей, какое важное место занимает в другом мире, мире, которого она никогда не увидит.

— Вы полностью в моей власти, Клеопатра. Я не хвастаюсь и не пытаюсь угрожать вам. — «Пока нет», — подумала она. — Я просто констатирую факт. Именно так обстоит дело в данный момент, спустя две тысячи лет после того, как змея ужалила вас и вы погибли. Мы создали вас заново, Клеопатра. Скажите, ведь у нас неплохо получилось, а?

Он болтал всякий вздор в том же духе, вот чем занимался Сикис. И никогда не являлся ей лично. Никогда за все время, что она беседовала с ним в этой самой комнате. Она слышала его голос, и перед глазами возникало его изображение. Но он выглядел, точно ожившая картина, а не как живой человек.

— Я не могу проникнуть внутрь машины, Клеопатра, — объяснил он, заметив, что ее оскорбляет его нежелание явиться ей лично. — Мы в силах воссоздать любого человека, жившего когда-то, если о нем сохранилось достаточно информации. Но мы не способны создать вымышленную личность. Так же, как и самих себя. Это невозможно, пока мы живем в своем теле.

— Очень рад, что вы приняли мое приглашение, — сказал Цицерон Клеопатре. — Прошу вас, пройдемте в сад. Сегодня прекрасный день, и мы сможем подкрепиться на воздухе. Конечно, здесь всегда прекрасные дни. Полагаю, это одно из преимуществ искусственной погоды — можно не зависеть от капризов природы. Хотя я считаю, что стоит попросить инженеров немного изменить ее, внеся хотя бы сезонные вариации. Я даже не в состоянии определить, какое это время года.

— А вы по-прежнему многословны, Туллий, — ответила Клеопатра. — Какой приятный сад!

— Я рад, что он вам нравится. Хотя, конечно, он ничто по сравнению с тем, чем владели вы в старые добрые времена, когда царствовали в Александрии.

— То было совсем другое время, — сказала Клеопатра. — Вы тогда были консулом в Риме.

— Очень недолго. И, боюсь, толку от меня было немного. Такие великие люди, как Цезарь, к примеру, оказались не по зубам бедному философу вроде меня. Или взять Марка Антония… Тоже, безусловно, выдающаяся личность; противостоять ему было почти невозможно. Жаль только, что содержать в себе такую личность трудно для кого угодно. Полагаю, в конечном счете он и сам не сумел справиться с ней.

— Все это кажется сейчас таким далеким, — произнесла Клеопатра. — У вас тут замечательно все устроено, гораздо лучше, чем у меня. В моем распоряжении всего-навсего три маленькие комнатки, а сада вообще нет.

— Скоро все изменится, — сказал Цицерон. — Как только Джон Сикис закончит свои приготовления.

— Сикис… Он в самом деле что-то значит в этом варварском мире? Или нет?

— Эти люди вовсе не варвары. И действительно очень много здесь значит.

— В некотором роде наш правитель?

— Он владеет контрольным пакетом акций в корпорации, которая управляет нашим миром.

— Я так и думала. Какая скука! И какой меркантилизм! А ведь на карту поставлена наша судьба, и, оказывается, она зависит от чьих-то торгашеских интересов.

— Увы, — кивнул Цицерон. — Меркантилизм насквозь пропитал прекрасный новый мир, в котором мы обрели вторую жизнь.

— Печально. — Клеопатра опустилась в предложенное ей кресло и взяла персик из серебряной чаши, стоящей перед ней на столе. Надкусила, состроила гримасу. — Фу! Здесь все такое безвкусное!

— Это потому, что все ненастоящее, — сказал Цицерон.

— Ну, все равно им не мешало бы проявить побольше изобретательности. Если они способны создать что-то, внешне похожее на персик, почему бы не позаботиться о том, чтобы он имел настоящие вкус и аромат?

— Хороший вопрос. Вам следует задать его как-нибудь Сикису.

Клеопатра пожала плечами; прикрытые легкой, словно паутина, шалью, они выглядели восхитительно. Цицерон отвел взгляд. Эта сирена, даже несмотря на то, что со времени ее смерти прошли века, все еще производила на него волнующее впечатление.

— Сикис… — повторила Клеопатра. — Мне кажется, он влюблен в меня.

— Вы удивлены?

— Ну, немного, учитывая разницу наших состояний. Он — реальный мужчина, как он заявляет, а я фантом.

— О чем он с вами разговаривает?

— Говорил, что уже давно преклоняется предо мной, — будничным тоном сообщила Клеопатра. — Повторял это снова и снова в изысканных выражениях, столь же страстно, сколь и банально. Потом и вовсе забормотал что-то невразумительное: как мы с ним вместе будем править здесь, в этом мире, который он называет Миром Двойников. Король и Королева теней, вот что он имел в виду, я полагаю. Он был даже так добр, что сообщил мне, каким прекрасным супругом он будет. И вульгарно заявил, что ему из авторитетного источника известно кое-что очень важное для нас обоих. А именно, что акт любви в Мире Двойников хотя и не вызывает таких ярких ощущений, какие мы испытывали прежде, все же способен доставить большое удовольствие. И что он ждет не дождется, когда разделит это удовольствие со мной. Вот в таком духе Сикис продолжал все время, пока я не остановила его.

— И что вы ему ответили?

— Постаралась расставить все на свои места. Напомнила, что я, Клеопатра Седьмая, была возлюбленной четырех величайших когда-либо живших мужчин…

— Кого вы имеете в виду? — прервал ее Цицерон. — Мне, конечно, известно о Цезаре и Марке Антонии.

— Ну, до них был Помпей, бесспорно, один из самых великих людей на свете.

— Всего три.

Клеопатра озорно улыбнулась.

— Вы учли Октавиана?

— Но ведь он был вашим врагом! Вы покончили с собой, чтобы не попасть ему в руки и лишить его возможности торжественно доставить вас в Рим в знак своего триумфа.

— Такова, конечно, версия, известная всем. Правда, как обычно, чуть-чуть сложнее.

— С удовольствием поболтаю с вами на эту тему в другой раз, — сказал Цицерон. — Однако сейчас у нас есть гораздо более важные проблемы. Вы отвергли предложение Сикиса?

— Окончательно и бесповоротно. Он человек мелкой души, не чета мне!.. Что это за звук?

— Это я, — ответил Цицерон. — Я скрежещу зубами.

— С какой стати? Сикис так много для вас значит?

— В личном плане он ровно ничего для меня не значит. Проще говоря, мне на него наплевать. Но он случайно оказался абсолютным владыкой и правителем нашего мира и держит в своих руках жизнь и смерть каждого из нас.

— Он о чем-то таком упоминал, — промолвила Клеопатра. — Но я не поверила ему. У меня возникло впечатление, что он хвастается.

Цицерон вздохнул.

— Вы здесь сколько… три дня? И уже успели чуть не погубить все дело.

На лице Клеопатры появилось выражение досады.

— Он просто показался мне недостаточно умным, чтобы можно было поверить всем его заявлениям. Я даже представить себе не могла, что такая посредственность, как Джон Сикис, способна возродить к жизни множество людей и заправлять всем в этом месте, которое вы называете Миром Двойников.

— Клеопатра, — сказал Цицерон, — Джон Сикис, конечно, не изобрел все это сам. Но он состоятельный человек — виртуоз меркантилизма, не забывайте, — и ему оказалось вполне по средствам выкупить просроченные паи у менее состоятельных членов корпорации, которая контролирует Мир Двойников.

— Я понимаю. Итак, Сикис не блефует, и он не жалкий человечишка, пытающийся набить себе цену. Он действительно имеет власть над нашей жизнью и смертью, как заявляет?

— Совершенно верно, Клеопатра.

— Ну, в таком случае мне, похоже, следует переосмыслить ситуацию. И все равно он мне не нравится, Цицерон, и я, конечно, не обязана иметь фнарф с этим человеком. — Цицерон кивнул, подумав, что она, наверно, специально использовала старое коптское слово для обозначения интимной связи с той целью, чтобы сильнее подчеркнуть его смысл.

— Конечно, нет. Хотя для вас же будет хорошо, если вы пересмотрите свою позицию. Сикис объяснил, как он собирается реализовать ваш с ним союз?

— Он недвусмысленно дал мне понять, что намерен перебраться сюда, в Мир Двойников, чтобы быть вместе со мной.

— Но он не предстал перед вами в своем собственном обличье во время этого разговора?

— Нет. Он объяснил, что не может сам стать двойником, не сделав предварительно одну важную вещь.

— Он не сказал, что это за вещь, Клеопатра?

— Нет. Хотя я и спрашивала его.

— Чтобы присоединиться к вам здесь в качестве двойника, Джон Сикис сначала должен свести счеты с земной жизнью. Инженеры объяснили мне: живой человек не может стать двойником. Исключений не бывает. Значит, Клеопатра, Сикис ради вас готов совершить самоубийство.

Некоторое время Клеопатра молчала. Затем произнесла:

— Ну, должна признать, это несколько меняет мое мнение о нем в лучшую сторону.

— Вы должны всячески способствовать тому, чтобы он осуществил свой план. Поговорите с ним в этом духе, когда он снова появится у вас.

— Если появится, — поправила Клеопатра. — Ведь я решительно отвергла его предложение.

— Будет еще случай, — сказал Цицерон. — Зря, что ли, Сикис потратил столько времени, чтобы воздвигнуть этот дворец? Он хочет жить там вместе с вами и не откажется от своего замысла на основании одного-единственного отказа.

— Вы в самом деле хотите, чтобы он оказался здесь и правил нами? — спросила Клеопатра.

— Гораздо хуже, когда он правит нами на расстоянии. Там, где он сейчас живет, мы не в силах до него добраться. При нынешнем положении дел у нас нет никакой возможности воздействовать на него. Мы даже не в состоянии связаться с ним по своей воле, только когда он сам этого пожелает.

— Понимаю, — сказала Клеопатра. — Чем дальше правитель, тем труднее вонзить в него кинжал.

— Что-то в этом роде, — согласился Цицерон.

— Но его присутствие здесь только теоретически даст вам выигрыш, ведь он наверняка окружит себя сильной охраной. Что касается меня… Быть его королевой наверняка окажется очень утомительной обязанностью. Пусть Сикис владеет хоть десятью компаниями и тысячами миров, где живут двойники, — это не делает его более привлекательным.

— Полагаю, нам удастся получить не только теоретическое преимущество, — сказал Цицерон. — Вы не замечали, Клеопатра, что люди, стоящие у власти, склонны доверять своей удаче и часто бывают удивительно беспечны? Взять хотя бы самого великого Цезаря. Он, конечно, был моим политическим врагом, но ему нельзя отказать в редкой проницательности. И все же даже он не предполагал, что его убьют на ступенях Сената.

— Но ведь двойника убить невозможно?

— Насколько мне известно, нет. Однако у меня на уме вовсе не убийство.

— Что же в таком случае?

— Я и так уже рассказал слишком много. Вы поможете нам, Клеопатра?

В ее глазах вспыхнули искорки.

— Значит, у нас заговор!

— Давайте закончим на этом нашу беседу. Стены, как говорится, могут иметь уши, и здесь скорее, чем в каком-нибудь другом месте. Вы поможете нам?

— Думаю, что да. Хотя при определенном условии. Вы должны выполнить одно мое желание, Цицерон.

— Какое?

— Пока я вам не скажу. Вы не слишком-то откровенничаете со мной о подробностях вашего заговора, вот и я умолчу о своем условии. Нет никакого смысла обсуждать его прямо сейчас, тем более что вы не будете от него в восторге, Марк Туллий. Во всяком случае, не в большем восторге, чем я от предстоящих постельных утех с Сикисом, виртуозом меркантилизма, как вы выразились.

— Я не могу обещать того, чего не в силах выполнить.

— Это очевидно. Я не попрошу большего.

— В таком случае прекрасно. Я выполню одно ваше желание, в чем бы оно ни состояло, если в моих силах будет сделать это. Удовлетворены?

— Да. До свидания, Марк.

— Куда вы теперь?

— К себе, конечно, — ответила Клеопатра. — В этом мире я стала немного пренебрегать косметикой. Но поскольку мой поклонник может появиться в любой момент… Трудно объяснять такие вещи мужчине, Марк.

— И слава Богу, — ответил Цицерон.

Двойники проявляли самый живой интерес к затее Джона Сикиса. Не исключено, что его действия вызвали гораздо больше обсуждений в Мире Двойников, чем в реальном мире. С точки зрения Сикиса, которую разделяли многие его коллеги, то, что он задумал, нельзя было назвать самоубийством. Напротив, обрывая существование своего бренного тела, он всего лишь выполнял условие, необходимое для того, чтобы войти в Мир Двойников. Независимо от объема информации, собранной о живом человеке, попытка создать его двойника в виртуальном мире компьютера ни разу не увенчалась успехом. Всегда как будто ускользала какая-то жизненная энергия, пропадала сама жизнеспособность. Цицерон, Клеопатра и остальные двойники некогда живших людей проявляли все признаки полностью самостоятельных созданий, способных отдавать себе отчет в том, кто они такие, и действовать сообща, как реальные люди. Однако это ни в какой мере не относилось к двойникам еще живых людей. Похоже, человек мог существовать только в одной ипостаси — либо как живой, либо как двойник.

И все же даже ради бессмертия лишать себя жизни мучительно. И ни у кого не возникло желания тут же последовать за Сикисом в компьютер. К тому же только у Сикиса были основания рассчитывать, что даже в своем новом положении он по-прежнему сумеет держать все в своих руках.

Как элемент виртуальной реальности, он становился бессмертен, зато оказывался в зависимости от прихоти любого, кто способен движением руки выключить компьютер. И еще Сикису необходимо было учитывать весьма сомнительный легальный статус двойников. И тот факт, что высокий суд был еще совершенно не готов объявить эти создания полноправными настолько, чтобы, к примеру, на законном основании владеть и распоряжаться собственным имуществом. Не говоря уж о еще более сложной проблеме предоставления им гражданских прав.

Сикис постарался избежать превратностей юридических тяжб, оставив завещание, обеспечивающее его душеприказчикам большой доход, но только в том случае, пока они скрупулезно выполняют все условия завещания. Малейшее отклонение, и имущество Сикиса переходило под управление другой группы претендентов, группы, выбранной им в качестве сторожевого пса по отношению к первой. Он постарался предусмотреть все, чтобы у них и мысли не зародилось о сутяжничестве. Его условия были, в общем-то, не слишком обременительны. Он настоял на том, что во время своего умерщвления все время будет оставаться в сознании. Любая попытка остановить его или каким-то образом вмешаться рассматривалась как нарушение завещания. И он настоял также, что все принятые им раньше решения, касающиеся двойников, к которым он отныне принадлежал, должны выполняться в полном объеме и безо всяких промедлений. Таким образом он сохранил контроль над происходящим и теми людьми, которые участвовали в этом деле вместе с ним. Или по крайней мере так он рассчитывал.

В день его появления, конечно, был устроен самый грандиозный торжественный бал, который когда-либо видели в Мире Двойников. Хотя сказать так — значит ничего не сказать. Устроили самый грандиозный торжественный бал, который когда-либо вообще происходил в мире; все, конечно, представляло собой элементы виртуальной компьютерной реальности, но от этого зрелище получилось не менее впечатляющее. Клеопатра выглядела превосходно в розовом тюлевом платье с буфами, созданном специально для нее одним из знаменитейших парижских кутюрье. Музыкальное сопровождение тоже представляло собой элемент виртуальной реальности, хотя удалось добиться совершенно уникального звучания. Десять знаменитых оркестров, воспроизведенных инженерами в компьютерном мире, объединив усилия в полном соответствии с самыми современными веяниями в области синтезированной музыки, одновременно грянули свадебный марш Мендельсона — под сурдинку, конечно, ко всеобщему удовольствию. И были балы, и маскарады, и роскошный прием — Сикис привлек к работе всех диснеевских мультипликаторов, что для него не составляло труда, поскольку он владел также и студией Диснея.

Цицерон выступал в роли посаженного отца невесты. Поскольку они оба были выходцами из одного и того же классического римского периода, это делало их почти родственниками. А Никколо Макиавелли получил большое удовольствие, представляя жениха. Сам Карл Великий, специально воссозданный для этого случая, осчастливил собравшихся своим присутствием.

Все происходило в новой виртуальной столице Сикиса, которую он назвал Новый Рим, но которую двойники называли не иначе как Фантом-сити. Никто не мог бы с уверенностью сказать, кем был величавый человек, исполняющий обязанности священника, поскольку его лицо скрывал капюшон рясы. Однако ходили слухи, что это сам святой Петр, воссозданный специально в связи с тем, что венчание новобрачных должно было стать достоянием истории как одно из величайших событий. Другие предполагали, что это Мартин Лютер, а некоторые приверженцы сионизма утверждали, что то был Баал.

Все прошло прекрасно, однако после приема наступила расплата.

— Власть, которая воображает себя абсолютной, — заметил позднее Макиавелли, — всегда вызывает у своих противников искушение испытать, насколько обоснованны эти претензии. Лучше быть немного скромнее, в особенности если сам присваиваешь себе право властвовать над другими.

Джон Сикис не был скромен. Чуть позже в тот же день Цицерон привел в движение план, который позволял выяснить, насколько в самом деле абсолютной была эта власть.

Джон Сикис сидел на постели. Он не знал, способны ли двойники страдать от похмелья, но, похоже, с ним случилось именно это. Его голова — голова двойника, которая была не только напичкана информацией, но и сама состояла из информации — отвратительно болела. Похмелье от виртуального шампанского.

Он оглянулся и обнаружил, что в спальне больше никого нет.

— Клеопатра? Где тебя черти носят?

Никакого ответа. Потом Сикис увидел, что дверь спальни медленно приоткрылась.

— Клеопатра, я уже начал волноваться… — Он замер на полуслове, когда вошли Цицерон, Макиавелли и с ними еще несколько человек.

— Что это значит? — требовательно спросил Сикис. — Как вы посмели ворваться ко мне в спальню? Вы отдаете себе отчет в том, что я могу всех вас уничтожить, выключить, стереть из памяти компьютера? Именно так я и поступлю, если вы немедленно не уйдете отсюда!

Его глаза злобно вспыхнули, когда двое пришедших с Цицероном схватили его за руки.

— Не смейте прикасаться ко мне!

— Интересно наблюдать, — промолвил Цицерон, — как быстро человек привыкает к абсолютной власти, к такому положению, при котором он может убедить себя, что простые смертные не смеют прикасаться к нему. Вы правили нами в течение менее чем двадцати четырех часов и уже ощущаете себя неприкосновенной личностью. И священной тоже. Выбросьте из головы это заблуждение, Сикис. Охранная сигнализация отключена. Вы сами просили инженеров не беспокоить вас. Сейчас все будет происходить только между вами и нами.

— Что вы собираетесь делать? — воскликнул Сикис. — Любая попытка убить меня…

— Боже упаси, — ответил Цицерон. — Если мы убьем вас, даже если предположить, что это вообще возможно, инженеры просто воссоздадут вас снова.

— Они выручат меня. Я предупреждаю вас, Цицерон, освободите меня сейчас же, немедленно, или это кончится для вас очень плохо.

— Боюсь, вам придется пройти туда, куда мы укажем, — сказал Цицерон. — В случае отказа применим силу.

— Куда вы хотите отправить меня?

— Увидите. Михаил, покажите ему дорогу.

Дверь снова открылась, вошел Михаил Бакунин. Он ухмыльнулся, как способен лишь анархист, оказавшийся свидетелем падения напыщенной автократии.

— Сюда, мой повелитель.

Он пересек комнату и, наобум приложив к стене карту личного доступа, дождался, пока откроется проход. За ним виднелся длинный винтовой коридор, который уходил вниз, в бесконечную глубину.

— Куда он ведет? — спросил Сикис. — Я не пойду туда!

— Пойдете, — сказал Цицерон. — Мы установили на другом конце телефон. Позвоните, если решите сотрудничать с нами.

— Я лучше займусь обдумыванием пыток, которым вас подвергнут, — ответил Сикис.

Те двое, что держали его за руки, обменялись взглядами и посмотрели на Цицерона. Цицерон кивнул. Сикис почувствовал сильный толчок, на мгновение задержался на краю прохода, а потом проскочил в спиральный коридор. До них еще долго доносились его крики.

— Вы уверены, что он не пострадает? — спросил Макиавелли.

— Какой вы мягкосердечный! — усмехнулся Бакунин.

— Он нужен нам живым.

— Не волнуйтесь. Двойники не умирают, пока вилка воткнута в розетку. Зато их можно упрятать подальше.

Для двойника падение не столько опасно, сколько неприятно; его стоит опасаться не больше, чем лающей собаки, которая, как известно, никогда не кусается. И все же Сикис пришел в ужас, с ускорением проносясь по извилистому, идущему по спирали вниз металлическому цилиндру. Как будто он двигался внутри кишок какого-то невероятного металлического чудовища. И сверхъестественный свет внутри цилиндра ничуть не облегчал его положения. Пытаясь задержать падение, Сикис раскинул руки, прижимая их к внутренней поверхности трубы. В результате он ободрал себе ладони, но новая кожа появлялась прямо у него на глазах.

Потом падение закончилось, и, приземлившись легко, точно осенняя паутина, на грязный бетонный пол, он оказался в комнате, больше всего похожей на тюремную камеру. Ее освещал сумеречный свет, который проходил сквозь забранное решеткой, глубоко утопленное в стену окно над головой. Несмотря на не слишком острое обоняние двойника, в лицо Сикису ударила вонь немытых тел, пропитавшая камеру. Усилению вони к тому же способствовала большая печь, видневшаяся через небольшое зарешеченное оконце в двери. От печи распространялись жар и смрад.

Проклятье, куда его затолкали? Что это за место? Такого вроде не было на планах или в перечне моделируемых объектов, который ему показывали. Может быть, оно осталось от прежних владельцев?

Если они воображают, что таким образом им удастся сломить его дух…

Ну что же, они правы.

Инженеры не выручат его, пока не найдут. А раз этого места нет на планах…

Рядом с провисшей постелью на низком столике стоял телефон, ослепительно белый, роскошный, без единого пятнышка и… совершенно неуместный здесь.

Сикис поднял трубку.

— Цицерон? Это вы?

— Слушаю. Что вам нужно?

— Немедленно освободите меня.

— Сожалею, но…

— Проклятье! — воскликнул Сикис. — Мы можем договориться?

— Не исключено, — ответил Цицерон.

Сикис и Цицерон совещались почти час, прежде чем достигли соглашения. Теперь Сикис сидел в своей камере и думал. Хорошо хоть, что сейчас он примерно представлял, где находится. Жара и смрад были почти невыносимы. Его мучила жажда. Может, хоть эту проблему удастся решить…

Он подошел к двери. Через зарешеченное оконце виднелся плохо освещенный коридор. Не так давно до него донесся звук шагов охранника.

— Эй! — крикнул Сикис. — Стражник! Где ты?

Несколько минут он исступленно кричал и колотил в дверь кулаками. Наконец, спросонья протирая глаза, в коридоре показался могучий солдат с рыжей бородой, в голубом мундире царской армии.

— Что вы шумите?

— Я хочу чаю.

— Чаю? Чаю! — Стражник засмеялся и повернулся, чтобы уйти.

— Выслушай меня внимательно, — сказал Сикис. — Ты ведь в основном спишь здесь, не так ли? Что еще делать, охраняя эту отвратительную и по большей части пустую камеру?

— Ну, бывает и хуже, — ответил охранник. — Да, я охраняю камеру. И что?

— Когда ты будешь свободен? — спросил Сикис. — Я имею в виду, когда другой охранник сменит тебя? Или, может быть, ты здесь один?

Охранник изумленно уставился на него.

— Здесь хоть раз появлялся офицер, командующий охраной? — продолжал допытываться Сикис.

По выражению лица охранника Сикис понял, что никаких других солдат или офицеров тот не видел с тех пор, как был оживлен. Эта созданная средствами виртуальной реальности камера Петропавловской крепости использовалась редко. Инженеры, соорудив ее, оживили первого попавшегося охранника и засунули его сюда точно предмет обстановки, а не чувствующее и мыслящее существо. По правде говоря, большим умом этот охранник не обладал. Но прямой вопрос, заданный Сикисом, заставил даже этого человека вспомнить обо всех странностях своей жизни в совершенно пустынной Петропавловской крепости.

— Как тебя зовут? — спросил Сикис.

— Владимир, — буркнул тот.

— Тогда ты, должно быть, понимаешь, Владимир, что, кроме нас с тобой, здесь никого нет.

— Нет, так придут, — ответил Владимир не слишком уверенным голосом.

— Когда ты в последний раз ел? — продолжал расспрашивать Сикис.

Владимир покачал головой. Он не мог вспомнить.

— Или пил?

Охранник пожал плечами.

Сикису стало ясно, как нужно действовать.

— Владимир, мы с тобой находимся в одинаковой ситуации. Оба мы пленники.

Охранник пристально посмотрел на него.

— Неправда это. Вы заперты, а я свободен.

— Мы в равной степени свободны, — сказал Сикис. — Свободны ходить туда и обратно, я — по своей камере и не дальше, а ты — по коридору и не дальше. Если не веришь мне, попробуй выбраться отсюда.

Владимир в страхе не сводил с него взгляда. Что это за человек, высказывающий вслух мысли, которые уже не раз мелькали у него самого? Откуда он знает все это? Что вообще происходит?

— Что тут поделаешь? — потерянно сказал Владимир. И, когда Сикис не ответил, он добавил: — Вы можете помочь мне, сэр?

Сикис хранил многозначительное молчание, пока Владимир не отпер дверь камеры.

— Так-то лучше, — заявил Сикис. — Владимир, ты попал в переделку. Может, ты и не понимаешь, но, наверно, хотя бы чувствуешь, что до тебя никому нет дела и надеяться можно только на самого себя. Я нужен им живым, однако ты… Им ничего не стоит расправиться с тобой вот так, — он щелкнул пальцами.

Владимир испуганно смотрел на собеседника широко распахнутыми глазами.

— Что я могу для вас сделать, сэр? Вы хотите, чтобы я помог вам сбежать?

— Вовсе нет, — ответил Сикис. — Меня схватили, потому что сработал эффект неожиданности, но я предвидел все возможные случайности. Вот что: пройди по этому коридору в направлении того, который ведет наружу. В самом конце ты обнаружишь дверь. Открой эту дверь и иди дальше, до пересечения нескольких коридоров. Там на стене висит телефон.

— Телефон и тут есть, — сказал Владимир, кивнув в сторону аппарата.

— Это внутренняя линия, — усмехнулся Сикис. — А в коридоре — одна из линий, установленных мной, линия, ведущая к инженерам снаружи. Сними трубку и, убедившись, что тебя слышат, скажи: Джон Сикис велел приступать к плану Б. Ты в состоянии запомнить это?

— План Б. Да, сэр. Но почему бы вам самому туда не сходить?

— Я должен быть здесь — на случай, если Цицерон позвонит, — ответил Сикис. — И еще, Владимир…

— Да, сэр?

— Сделай все как следует, и ты станешь моим телохранителем. Тогда никто не посмеет расправиться с тобой, разве что прежде доберется до меня.

— План Б, — повторил Владимир. — Я мигом, сэр.

— Не понимаю, — сказал Редмонд. — Где мистер Сикис?

— Говоря коротко, — ответил Цицерон, — он вышел в отставку.

— Но он же только-только прибыл в Мир Двойников!

— Даже двойник может передумать. Мистер Сикис счел правление слишком обременительным занятием.

— А Клеопатра?

— На самом-то деле они не слишком подходили друг другу.

— Вы что-то с ним сделали, — заявил Редмонд. — Не пытайтесь отрицать.

— Отнюдь не собираюсь ничего отрицать. Он явился сюда, чтобы поиграть в тиранию, а мы его свергли.

— Вы убили его?

— Конечно, нет, — ответил Цицерон. — Вы нас что, варварами считаете? Он жив, и вскоре вы получите возможность поговорить с ним. Но сначала выслушайте наши условия.

— Кто вы такой, чтобы… А, ладно! Что за условия?

— Как я уже сказал, вам будет предоставлена возможность поговорить с самим Джоном Сикисом. Вы спросите, как он, и получите ответ, что с ним все в порядке и что вы должны выполнить все наши требования. На этом мы прервем разговор.

— Где вы его держите?

— Здесь, с нами, — успокоил Цицерон. — Однако не трудитесь искать его, это вам не удастся. Если все же выяснится, что вы суете нос куда не следует, мы убьем его. А не получится, так сведем с ума, коли ничего другого не останется.

— Вы должны понимать, что люди, возглавляющие после ухода Сикиса этот проект, не могут сидеть сложа руки, когда такое творится.

— Могут и будут. Если, конечно, хотят сохранить то положение, которое обеспечивает им хороший доход. Не забывайте, Сикис сам отдаст вам распоряжения. Если же они откажутся подчиниться, то тем самым нарушат один из важнейших пунктов его завещания. Не думаю, что они горят желанием ввергнуть себя в судебную тяжбу, если есть возможность ее избежать.

— Но это же немыслимо — вот так взять и бросить его одного, запертого в каком-то дальнем углу компьютерной памяти!

— Кто говорит о том, чтобы бросить Сикиса? — возразил Цицерон. — Сейчас мы ведем с ним переговоры. Как только разработаем такую формулировку соглашения, которая позволит доверять ему, мы его освободим. Пусть возвращается в свой дворец. Но он займет место среди нас как среди равных, а не как король или диктатор. Уверен, что вы, американец, не станете возражать против такой постановки вопроса.

— В общем, нет, конечно, — согласился Редмонд. — Как бы то ни было, это не мои проблемы. Я ученый и не намерен участвовать в мышиной возне. Тем не менее я передам им ваши слова.

— Именно поэтому я хотел прежде всего поговорить с вами, — сказал Цицерон. — Как ученый с ученым.

— Ладно, пусть сами разбираются. Вы упоминали еще о каком-то требовании, которое собираетесь предъявить Сикису.

— Я кое-что обещал Клеопатре, и Сикис согласился выполнить ее желание.

— Что же это?

Цицерон объяснил.

— Вы, должно быть, шутите!

— Передайте инженерам, чтобы они сделали это, если не хотят влезть в судебное разбирательство в соответствии с условиями завещания.

— Передам, конечно, — ответил Редмонд, — хотя не знаю, как они к этому отнесутся.

— Зато я знаю, — сказал Цицерон.

Они не сочли нужным сообщить ей, где произойдет рождение, и сейчас Клеопатра торопливо шагала по коридорам огромного дворца, построенного по указанию Сикиса. Эхо пустых помещений напоминало о том, какой скоротечной оказалась его слава. Она растаяла как дым в тот момент, когда Бакунин, Цицерон и другие столкнули Сикиса в спиральный коридор, ведущий к старой камере Бакунина в Петропавловской крепости.

Клеопатра обыскала все комнаты, одну за другой. Пусто… Внезапно ее осенило. Они наверняка предпочли, чтобы это выдающееся событие произошло не здесь, а в хорошо известной им, обжитой части Мира Двойников. Клеопатра бросилась к Бакунину и уговорила отвести ее на виллу Цицерона одним из тех коротких путей, которые были известны ему одному. Бакунин держался с женщинами не слишком уверенно — все еще не мог забыть свою жену Антонину, останки которой (а следовательно, и информация о ней) затерялись где-то в безымянной могиле неподалеку от безвестной сибирской деревушки. Он помог Клеопатре быстро добраться до дома Цицерона, но по дороге ни разу не взглянул на попутчицу. При других обстоятельствах она обиделась бы на него, однако сейчас у нее была гораздо более неотложная забота.

Цицерон, конечно, был в саду, под неизменно голубым итальянским небом. Он улыбнулся гостье хорошо знакомой улыбкой и сказал:

— Заходите в дом. Ваше желание исполнено, как я и обещал.

Она нашла Антония в маленькой спальне в глубине виллы, вдалеке от атриума. Комната была полна ярких цветов. Антоний выглядел точно так же, каким она помнила его в последние годы. Кудрявая темная борода обрамляла красивое лицо истинного воина, осунувшееся и несущее на себе печать слишком роскошной жизни и необузданных страстей.

— Так это ты, Клеопатра! — произнес Марк Антоний. — Я догадывался, что здесь не обошлось без твоего участия. Похоже, я снова живу? И не Цицерона ли я видел недавно?

— Мы все обрели вторую жизнь в этом странном мире, — ответила Клеопатра.

— Странном, вот уж точно, — сказал Антоний. — И здесь мы снова вместе, не так ли, Клеопатра?

— Ты как будто немного… разочарован, — ответила она, заставив себя улыбнуться.

— Что ж, не стану отпираться. Позволь мне сказать тебе все как есть, начистоту.

— Звучит зловеще, — одними губами вымолвила Клеопатра.

— Воспринимай как хочешь. Были времена, когда весь Рим лежал у моих ног. Но чары, которыми ты опутала меня, заставив позабыть обо всем на свете, до того задурили мне голову, что я пошел на смерть ради тебя, вероломной блудницы. Так вот, я хочу, чтобы ты знала — с этим покончено. Смерть унесла все прочь. Уходи, Клеопатра. С меня хватит одной жизни, прожитой с тобой.

Она поднялась и молча вышла, трепеща от ярости. Как он посмел? Потом она напомнила себе: ведь это Антоний, человек, который всему отдавался со страстью, и любви, и ненависти, но чувства его преходящи. Без сомнения, это настроение пройдет, как бывало всегда.

Однако, когда Клеопатра вышла в сад, чтобы присоединиться к Цицерону, ее уже занимало другое. А именно: можно ли, несмотря ни на что, рассматривать Джона Сикиса как подходящего супруга для женщины, которой, что бы она ни говорила или делала, самой судьбой предназначено править миром? Может быть, еще не упущено время, чтобы договориться с ним.

Прежде чем согласиться выполнить желание Клеопатры, Цицерон впал в глубокое раздумье. На первый взгляд эта пилюля была для него слишком горька. Он воспринимал Антония как своего заклятого врага. Именно Антоний был в ответе за его убийство. Цицерон помнил все очень отчетливо: темный морской берег, яростный ветер, дующий с моря и отрезающий возможность побега в Грецию. Два головореза, посланные Антонием. Его собственные последние слова, которые он произнес, повернувшись спиной к океану и далекой Греции, а лицом к оказавшейся столь роковой для него Италии:

— Я готов встретить смерть в стране, которую столько раз спасал.

А потом разящие удары коротких мечей, мгновенная опаляющая боль, горькая мысль о том, что жизнь кончена, и… забвение — до тех пор, пока он не пробудился здесь, в этом месте. Он был убит по приказу Антония, а теперь Клеопатра просила его снова вызвать Антония к жизни.

Однако, подойдя к ситуации с философской точки зрения, Цицерон согласился. То, что сделал Антоний, объяснялось не жестокостью его нрава; это была просто политика. И появление Антония наверняка внесет заметное оживление в спокойную атмосферу Мира Двойников. Кроме того, Цицерон подозревал, что если у Антония и возникнут проблемы, то никак не с ним, а кое с кем еще. Вот почему, поразмыслив хорошенько, он передал просьбу Клеопатры Редмонду.

Клеопатра рассказала, как прошла встреча с Антонием. Она уже явно сожалела о том, что вызвала его из небытия, и спросила Цицерона, нет ли какого-нибудь способа исправить содеянное? Он обещал подумать об этом.

Однако внезапно его размышления были прерваны появлением незнакомца, ворвавшегося на виллу и явно не обученного правилам приличий. Это был огромный человек, облаченный в светло-голубую одежду варвара. На отталкивающем лице, почти целиком заросшем неопрятной рыжей бородой, горели безумным огнем яркие голубые глаза.

— Кто вы? — спросил Цицерон.

— Владимир, посланец.

— Чей?

— Меня послали, чтобы я отвел вас к одному человеку.

— К какому человеку? Как его зовут?

— Не знаю.

Цицерон отметил про себя, что он оказался прав: с появлением Марка Антония спокойная жизнь закончилась.

Рыжебородый скиф долго вел Цицерона по бесчисленным коридорам, и в конце концов они оказались в той части компьютерного мира, которую Цицерон уже не раз видел. Новый Рим, совсем недавно созданная Сикисом и почти сразу же покинутая им столица Мира Двойников. Город, который двойники называли Фантом-сити.

Цицерон сразу же почувствовал себя не в своей тарелке. Кругом было пусто, все остальные покинули это место, вернувшись в более привычную обстановку.

Вслед за Владимиром он вошел в здание, представляющее собой прекрасную копию прежнего римского Сената. В огромном зале стоял человек. Цицерон сощурился, чтобы получше разглядеть, кто это.

— Приветствую тебя, Марк Туллий! — прогремел мощный голос.

Цицерон почти бегом бросился по проходу, все еще не веря своим глазам.

— Цезарь! Ты здесь!

— Но этим я обязан не тебе, Марк.

— Цезарь, клянусь, я все время думал… — Цицерон резко оборвал себя. Старая привычка раболепствовать перед Цезарем не желала умирать. Она оказалась способна пережить смерть их обоих. Однако, напомнил он себе, наступила совсем другая эпоха, и здесь Цезарь не властен над его судьбой. Или все же?.. — В прежние времена, — закончил Цицерон, — мы были союзниками.

— Прости меня, Марк, — ответил Цезарь. — Я просто пошутил. Мне и в голову не приходило, что кто-то, пусть даже великий Цицерон, окажется способен вернуть меня к жизни.

— Тебе известны обстоятельства нашего нового рождения, Цезарь?

— Кое-что, Марк, кое-что. Не успел я открыть глаза, как человек, назвавшийся техническим директором, заявил, что если я хочу жить, то должен выполнить несколько условий. Одно из них состояло в том, что мне следует как можно скорее войти в курс дела. Этот человек прямо тут же принялся знакомить меня с политической ситуацией.

— Нам предстоит во многом разобраться, Цезарь, — сказал Цицерон. — Мы действительно оказались в очень необычных обстоятельствах. Не мертвые, но и далеко не живые, в обычном понимании этого слова.

Цезарь отмахнулся от его слов.

— Все это, конечно, небезынтересно, однако сейчас меня больше занимают политические реалии. Именно они приоткрывают завесу над тем, что для нас в данный момент важнее всего. Я снова живу, Марк, но только потому, что, как я уже говорил, согласился выполнить определенные условия.

— И кто же поставил эти условия?

— Технический директор ответил мне на этот вопрос совершенно определенно. Он говорил от имени Джона Сикиса, с которым, я уверен, ты знаком.

— Сикис попытался стать здесь единовластным правителем, — сказал Цицерон. — С какой стати позволять выскочке то, чего мы не допустили даже тогда, когда еще жили в Риме? Мы низвергли его и упрятали подальше, чтобы инженеры не смогли нас уничтожить. Мы сделали все, чтобы здесь не было ни казней, ни репрессий. Ну и, конечно, чтобы с нами не расправились за то, как мы обошлись с Сикисом.

— Вы обезопасили себя от сил разрушения, — ответил Цезарь, — но не от сил созидания. Сикис вернул меня к жизни при одном условии — что я помогу ему. И я дал слово оказать ему поддержку.

— Цезарь, ты поступил опрометчиво.

— Я тоже поставил ему определенные условия.

Цицерон улыбнулся.

— Узнаю моего Юлия.

— Я обратил его внимание на то, что положение короля или диктатора не слишком достойно и чересчур неустойчиво даже для Мира Двойников, поскольку они также наделены свободной волей. И дал понять, что с политической точки зрения несравненно лучше выглядит идея триумвирата.

— И он согласился? Это было весьма смело с твоей стороны — едва, так сказать, появившись на свет, испытывать его терпение.

— Что толку быть Цезарем, если не действовать смело? Сикис пришел в восторг от этой идеи. Он просто напичкан классическими предрассудками. В частности, он убежден, что в прежние времена все было лучше.

— Значит, теперь нами станете править ты и Сикис? — спросил Цицерон. — Ну, это по крайней мере будет интересно. Могу я поинтересоваться, кто должен стать третьим? Марк Антоний, по-моему, очень подходит для этой роли, ведь он исполнял ее еще в старые добрые времена. Или Клеопатра уговорила вас взять ее? Из нашей общей знакомой получился бы интересный триумвир.

— Как много слов, — промолвил Цезарь, улыбаясь. — Я разговаривал с Марком, и он произвел на меня впечатление человека, у которого с головой не в порядке. Им всецело овладела ненависть к Клеопатре. Не может простить ей, что она позволила ему покончить с собой, когда он думал, что она уже мертва. Отказывается понимать, что за этим стояла всего лишь политика.

— Марк слишком страстен, чтобы быть хорошим политиком, — сказал Цицерон. — И все же, кого вы выбрали третьим? До меня дошли слухи, что Фридрих Великий тоже тут вместе с нами. Вы, наверное, еще не знаете, Цезарь, но мне рассказывали, что он был величайшим правителем своего времени.

Цезарь покачал головой.

— Не знаю и знать не хочу. Зачем нам чужаки в триумвирате? Третьим, Марк, будешь ты.

— Я? Править призрачной империей вместе с вами? Цезарь, я польщен. Правда, моих скудных способностей едва ли хватит…

— Перестань, Марк. Ты прекрасный теоретик и знаешь это. Мне нужны твой ум и твоя утонченность. Ты поможешь мне удерживать Сикиса в рамках. Здесь таятся огромные возможности, Марк, и я уже вижу многие из них.

— Тогда быть посему, — подвел итог обсуждению Цицерон.

Они заключили друг друга в теплые дружеские объятия. И Цицерон подумал, что здесь и впрямь наступают интересные времена. Порывистый Антоний, негодующая Клеопатра…

— Да, — сказал он, — совсем как в старые добрые времена.

Предел желаний

В Нью-Йорке дверной звонок раздается как раз в тот момент, когда вы удобно устроились на диване, решив насладиться давно заслуженным отдыхом. Настоящая сильная личность, человек мужественный и уверенный в себе, скажет: «Ну их всех к черту, мой дом — моя крепость, а телеграмму можно подсунуть под дверь». Но если вы похожи характером на Эдельштейна, то подумаете, что, видно, блондинка из корпуса 12С пришла одолжить баночку селитры. Или вдруг нагрянул какой-то сумасшедший кинорежиссер, желающий поставить фильм по письмам, которые вы шлете матери в Санта-Монику. (А почему бы и нет? Ведь делают фильмы на куда худших материалах?!)

Однако на этот раз Эдельштейн твердо решил не реагировать на звонок. Лежа на диване с закрытыми глазами, он громко сказал:

— Я никого не жду.

— Да, знаю, — отозвался голос по ту сторону двери.

— Мне не нужны энциклопедии, щетки и поваренные книги, — сухо сообщил Эдельштейн. — Что бы вы мне ни предложили, у меня это уже есть.

— Послушайте, — ответил голос. — Я ничего не продаю. Я хочу вам кое-что дать.

Эдельштейн улыбнулся тонкой печальной улыбкой жителя Нью-Йорка, которому известно: если вам преподносят в дар пакет, не помеченный «Двадцать долларов», то надеются получить деньги каким-то другим способом.

— Принимать что-либо бесплатно, — сказал Эдельштейн, — я тем более не могу себе позволить.

— Но это действительно бесплатно, — подчеркнул голос за дверью. — Это ровно ничего не будет вам стоить ни сейчас, ни после.

— Не интересует! — заявил Эдельштейн, восхищаясь твердостью своего характера.

Голос не отозвался.

Эдельштейн произнес:

— Если вы еще здесь, то, пожалуйста, уходите.

— Дорогой мистер Эдельштейн, — мягко проговорили за дверью, — цинизм — лишь форма наивности. Мудрость есть проницательность.

— Он меня еще учит, — обратился Эдельштейн к стене.

— Ну хорошо, забудьте все, оставайтесь при своем цинизме и национальных предрассудках, зачем мне это, в конце концов?

— Минуточку, — всполошился Эдельштейн. — Какие предрассудки? Насколько я понимаю, вы — просто голос с другой стороны двери. Вы можете оказаться католиком, или адвентистом седьмого дня, или даже евреем.

— Не имеет значения. Мне часто приходится сталкиваться с подобным. До свидания, мистер Эдельштейн.

— Подождите, — буркнул Эдельштейн.

Он ругал себя последними словами. Как часто он попадал в ловушки, оканчивающиеся, например, покупкой за десять долларов иллюстрированного двухтомника «Сексуальная история человечества», который, как заметил его друг Манович, можно приобрести в любой лавке за два доллара девяносто восемь центов!

Но голос уйдет, думая: «Эти евреи считают себя лучше других!..» Затем поделится своими впечатлениями с друзьями при очередной встрече «Лосей» или «Рыцарей Колумба», и на черной совести евреев появится новое пятно.

— У меня слабый характер, — печально прошептал Эдельштейн. А вслух сказал: — Ну хорошо, входите! Но предупреждаю с самого начала: ничего покупать не собираюсь.

Он заставил себя подняться, но замер, потому что голос ответил: «Благодарю вас», и вслед за этим возник мужчина, прошедший через закрытую, запертую на два замка дверь.

— Пожалуйста, секундочку, задержитесь на одну секундочку, — взмолился Эдельштейн. Он обратил внимание, что слишком сильно сжал руки и что сердце его бьется необычайно быстро.

Посетитель застыл на месте, а Эдельштейн вновь начал думать.

— Простите, у меня только что была галлюцинация.

— Желаете, чтобы я еще раз вам это продемонстрировал? — осведомился гость.

— О Боже, конечно, нет! Итак, вы прошли сквозь дверь! О Боже, Боже, кажется, я попал в переплет!

Эдельштейн тяжело опустился на диван. Гость сел на стул.

— Что происходит? — прошептал Эдельштейн.

— Я пользуюсь подобным приемом, чтобы сэкономить время, — объяснил гость. — Кроме того, это обычно убеждает недоверчивых. Мое имя Чарльз Ситвел. Я полевой агент Дьявола… Не волнуйтесь, мне не нужна ваша душа.

— Как я могу вам поверить? — спросил Эдельштейн.

— На слово, — ответил Ситвел. — Последние пятьдесят лет идет небывалый приток американцев, нигерийцев, арабов и израильтян. Также мы впустили больше, чем обычно, китайцев, а совсем недавно начали крупные операции на южноамериканском рынке. Честно говоря, мистер Эдельштейн, мы перегружены душами. Боюсь, что в ближайшее время придется объявить амнистию по мелким грехам.

— Так вы явились не за мной?

— О Дьявол, нет! Я же вам говорю: все круги ада переполнены!

— Тогда зачем вы здесь?

Ситвел порывисто подался вперед.

— Мистер Эдельштейн, вы должны понять, что ад в некотором роде похож на «Юнайтед Стейтс стил». У нас гигантский размах, и мы более или менее монополия. И, как всякая действительно большая корпорация, мы печемся об общественном благе и хотим, чтобы о нас хорошо думали.

— Разумеется, — заметил Эдельштейн.

— Однако нам заказано устраивать, подобно Форду, фирменные школы и мастерские — неправильно поймут. По той же причине мы не можем возводить города будущего или бороться с загрязнением окружающей среды. Мы даже не можем помочь какой-нибудь захолустной стране без того, чтобы кто-то не поинтересовался нашими мотивами.

— Я понимаю ваши трудности, — признал Эдельштейн.

— И все же мы хотим что-то сделать. Поэтому время от времени, но особенно сейчас, когда дела идут так хорошо, мы раздаем небольшие премии избранному числу потенциальных клиентов.

— Клиент? Я?

— Никто не назовет вас грешником, — успокоил Ситвел. — Я сказал «потенциальных» — это означает всех.

— А… что за премии?

— Три желания, — произнес Ситвел живо. — Это традиционная форма.

— Давайте разберемся, все ли я понимаю, — попросил Эдельштейн. — Вы исполните три моих любых желания? Без вознаграждения? Без всяких «если» и «но»?

— Одно «но» будет, — предупредил Ситвел.

— Я так и знал, — вздохнул Эдельштейн.

— Довольно простое условие. Что бы вы ни пожелали, ваш злейший враг получит вдвойне.

Эдельштейн задумался.

— То есть, если я попрошу миллион долларов…

— Ваш враг получит два миллиона.

— А если я попрошу пневмонию?

— Ваш злейший враг получит двустороннюю пневмонию.

Эдельштейн поджал губы и покачал головой.

— Не подумайте только, что я советую вам, как вести дела, но не искушаете ли вы этим пунктом добрую волю клиента?

— Риск, мистер Эдельштейн, но он совершенно необходим по двум причинам, — ответил Ситвел. — Видите ли, это условие играет роль обратной связи, поддерживающей гомеостаз.

— Простите, я не совсем…

— Попробуем по-другому. Данное условие уменьшает силу трех желаний, тем самым держа происходящее в разумных пределах. Ведь желание — чрезвычайно мощное орудие.

— Представляю, — кивнул Эдельштейн. — А вторая причина?

— Вы бы уже могли догадаться, — сказал Ситвел, обнажая безупречно белые зубы в некоем подобии улыбки. — Подобные пункты являются нашим, если так можно выразиться, фирменным знаком. Клеймом, удостоверяющим настоящий адский продукт.

— Понимаю, понимаю, — произнес Эдельштейн. — Но мне потребуется некоторое время на размышление.

— Предложение действительно в течение тридцати дней, — сообщил Ситвел, вставая. — Вам стоит лишь ясно и громко произнести свое желание. Об остальном позабочусь я.

Ситвел подошел к двери, но Эдельштейн остановил его:

— Я бы хотел только обсудить один вопрос.

— Какой?

— Так случилось, что у меня нет злейшего врага. У меня вообще нет врагов.

Ситвел расхохотался и лиловым платком вытер слезы.

— Эдельштейн! — проговорил он. — Вы восхитительны! Ни одного врага!.. А ваш кузен Сеймур, которому вы отказались одолжить пятьсот долларов, чтобы начать бизнес по сухой чистке? Или, может быть, он ваш друг?

— Я не подумал о Сеймуре, — признался Эдельштейн.

— А миссис Абрамович, которая плюется при упоминании вашего имени, потому что вы не женились на ее Марьери? А Том Кэссиди, обладатель полного собрания речей Геббельса? Он каждую ночь мечтает перебить всех евреев, начиная с вас… Эй, что с вами?

Эдельштейн, сидевший на диване, внезапно побелел и вновь сжал руки.

— Мне и в голову не приходило… — пробормотал он.

— Никому не приходит, — успокоил Ситвел. — Не огорчайтесь и не принимайте близко к сердцу. Шесть или семь врагов — пустяки. Могу вас заверить, что это ниже среднего уровня.

— Имена остальных! — потребовал Эдельштейн, тяжело дыша.

— Я не хочу говорить вам. Зачем лишние волнения?

— Но я должен знать, кто мой злейший враг! Это Кэссиди? Может, купить ружье?

Ситвел покачал головой:

— Кэссиди — безвредный полоумный лунатик. Он не тронет вас и пальцем, поверьте мне. Ваш злейший враг — человек по имени Эдуард Самуэль Манович.

— Вы уверены? — спросил потрясенный Эдельштейн.

— Абсолютно.

— Но Манович мой лучший друг.

— А также ваш злейший враг, — произнес Ситвел. — Иногда так бывает. Да свидания, мистер Эдельштейн, и удачи вам со всеми тремя желаниями.

— Подождите! — закричал Эдельштейн. Он хотел задать миллион вопросов, но находился в таком замешательстве, что сумел лишь спросить: — Как случилось, что ад переполнен?

— Потому что безгрешны лишь небеса.

Ситвел махнул рукой, повернулся и вышел через закрытую дверь.

Эдельштейн не мог прийти в себя несколько минут. Он думал об Эдди Мановиче. Злейший враг!.. Смешно, в аду явно ошиблись. Он знал Мановича почти двадцать лет, каждый день встречался с ним, играл в шахматы. Они вместе гуляли, вместе ходили в кино, по крайней мере раз в неделю вместе обедали.

Правда, Манович иногда разевал свой большой рот и переходил границы благовоспитанности.

Иногда Манович бывал груб.

Честно говоря, Манович часто вел себя просто оскорбительно.

— Но мы друзья, — обратился к себе Эдельштейн. — Мы друзья, не так ли?

Он знал, что есть простой способ проверить это — пожелать себе миллион долларов. Тогда у Мановича будет два миллиона долларов. Ну и что? Будет ли его, богатого человека, волновать, что его лучший друг еще богаче?

Да! И еще как! Ему всю жизнь не будет покоя из-за того, что Манович разбогател на его, Эдельштейна, желании.

«Боже мой! — думал Эдельштейн. — Час назад я был бедным, но счастливым человеком. Теперь у меня есть три желания и враг».

Он обхватил голову руками. Надо хорошенько поразмыслить.

На следующий день Эдельштейн договорился на работе об отпуске и день и ночь сидел над блокнотом. Сперва он не мог думать ни о чем, кроме замков. Замки гармонировали с желаниями. Но, если приглядеться, это не так просто. Имея замок средней величины с каменными стенами в десять футов толщиной, землями и всем прочим, необходимо заботиться о его содержании. Надо думать об отоплении, плате прислуге и так далее.

Все сводилось к деньгам.

«Я могу содержать приличный замок на две тысячи в неделю, — прикидывал Эдельштейн, быстро записывая в блокнот цифры. — Но это значит, что Манович будет содержать два замка по четыре тысячи долларов в неделю!»

Наконец Эдельштейн перерос замки; мысли его стали занимать путешествия. Может, попросить кругосветное? Но что-то не хочется. А может, провести лето в Европе? Хотя бы двухнедельный отдых в Фонтенбло или в Майами-Бич, чтобы успокоить нервы? Но тогда Манович отдохнет вдвое краше!

Уж лучше остаться бедным и лишить Мановича возможных благ.

Лучше, но не совсем.

Эдельштейн все больше отчаивался и злился. Он говорил себе: «Я идиот, откуда я знаю, что все это правда? Хорошо, Ситвел смог пройти сквозь двери; но разве он волшебник? Может, это химера».

Он сам удивился, когда встал и уверенно произнес:

— Я желаю двадцать тысяч долларов! Немедленно!

Он почувствовал легкий толчок. А вытащив бумажник, обнаружил в нем чек на двадцать тысяч долларов.

Эдельштейн пошел в банк и протянул чек, дрожа от страха, что сейчас его схватит полиция. Но его просто спросили, желает ли он получить наличными или положить на свой счет.

При выходе из банка он столкнулся с Мановичем, чье лицо выражало одновременно испуг, замешательство и восторг.

Эдельштейн в расстроенных чувствах пришел домой и остаток дня мучился болью в животе.

Идиот! Он попросил лишь жалкие двадцать тысяч! А ведь Манович получил сорок!

Человек может умереть от раздражения.

Эдельштейн впадал то в апатию, то в гнев. Боль в животе не утихала — похоже на язву. Все так несправедливо! Он загоняет себя в могилу, беспокоясь о Мановиче!

Но зато он понял, что Манович действительно его враг. Мысль, что он собственными руками обогащает своего врага, буквально убивала его.

Он сказал себе: «Эдельштейн! Так больше нельзя. Надо позаботиться об удовлетворении».

Но как?

И тут это пришло к нему. Эдельштейн остановился. Его глаза безумно забегали, и, схватив блокнот, он погрузился в вычисления. Закончив, он почувствовал себя лучше, кровь прилила к лицу — впервые после визита Ситвела он был счастлив!

— Я желаю шестьсот фунтов рубленой цыплячьей печенки!

Несколько порций рубленой цыплячьей печенки Эдельштейн съел, пару фунтов положил в холодильник, а остальное продал по половинной цене, заработав на этом семьсот долларов. Оставшиеся незамеченными семьдесят пять фунтов прибрал дворник. Эдельштейн от души смеялся, представляя Мановича, по шею заваленного печенкой.

Радость его была недолгой. Он узнал, что Манович оставил десять фунтов для себя (у этого человека всегда был хороший аппетит), пять фунтов подарил неприметной маленькой вдовушке, на которую хотел произвести впечатление, и продал остальное за две тысячи долларов.

«Я слабоумный, дебил, кретин, — думал Эдельштейн. — Из-за минутного удовлетворения потратить желание, которое стоит по крайней мере миллион долларов! И что я с этого имею? Два фунта рубленой цыплячьей печенки, пару сотен долларов и вечную дружбу с дворником!»

Оставалось одно желание.

Теперь было необходимо воспользоваться им с умом. Надо попросить то, что ему, Эдельштейну, хочется отчаянно — и вовсе не хочется Мановичу.

Прошло четыре недели. Однажды Эдельштейн осознал, что срок подходит к концу. Он истощил свой мозг и для того лишь, чтобы убедиться в самых худших подозрениях: Манович любил все, что любил он сам. Манович любил замки, женщин, деньги, автомобили, отдых, вино, музыку…

Эдельштейн молился:

— Господи, Боже мой, управляющий адом и небесами, у меня было три желания, и я использовал два самым жалким образом. Боже, я не хочу быть неблагодарным, но спрашиваю тебя, если человеку обеспечивают выполнение трех желаний, может ли он сделать что-нибудь хорошее для себя, не пополняя при этом карманов Мановича, злейшего врага, который запросто всего получает вдвое?

Настал последний час. Эдельштейн был спокоен как человек, готовый принять судьбу. Он понял, что ненависть к Мановичу была пустой, недостойной его. С новой и приятной безмятежностью он сказал себе: «Сейчас я попрошу то, что нужно лично мне, Эдельштейну».

Эдельштейн встал и выпрямился.

— Это мое последнее желание. Я слишком долго был холостяком. Мне нужна женщина, на которой я могу жениться. Она должна быть среднего роста, хорошо сложена, конечно, и с натуральными светлыми волосами. Интеллигентная, практичная, влюбленная в меня, еврейка, разумеется, но тем не менее сексуальная и с чувством юмора…

Мозг Эдельштейна внезапно заработал на бешеной скорости.

— А особенно, — добавил он, — она должна быть… не знаю, как бы это повежливее выразить… она должна быть пределом, максимумом, который только я хочу и с которым могу справиться, я говорю исключительно в плане интимных отношений. Вы понимаете, что я имею в виду, Ситвел? Деликатность не позволяет мне объяснить вам более подробно, но если дело требует того…

Раздалось легкое, однако какое-то сексуальное постукивание в дверь. Эдельштейн, смеясь, пошел открывать.

«Двадцать тысяч долларов, два фунта печенки и теперь это! Манович, — подумал он, — ты попался! Удвоенный предел желаний мужчины… Нет, такого я не пожелал бы и злейшему врагу — но я пожелал!»

Доктор вампир и его мохнатые друзья

Думается, здесь я в безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо-восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-Сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы — лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико — это лабиринт наизнанку, они ведут изнутри к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно ничего не скрывает, но все в нем непостижимо. Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне; самозащита их в кажущейся открытости — так защищена прозрачностью актиния, морской анемон.

На мой взгляд, этот способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тласкале; я ничего не прячу и таким образом ухитряюсь все утаить.

Как часто я завидовал воришке, которому только и надо, что прятать украденные крохи! Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан, их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее, впрочем, ненамного.

Я человек не слишком общительный. Моя мечта — домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит, тебе есть что скрывать — вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция — как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище, и, конечно, истина сразу бы вышла наружу… Было бы о чем три дня трубить газетам.

Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартире ТАЙНЫЕ, НЕЧЕСТИВЫЕ, ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва.

Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением — скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю.

У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверное, придется покончить с собой.

Пока еще никто из посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся.

…Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно — в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, которую я себе готовлю.

И что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? Доктор запретил мне все острое, говорю я соседям, мне нельзя никаких пряностей и приправ — ни перца, ни томатного соуса, ни даже соли… Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса…

Вам покажется, что наговорить такое нетрудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешь свою роль — и она становится твоим мучением и карой.

Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины, а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии.

И все же соседи поневоле чуют во мне чудовище. Эдуардо, мясник, однажды сказал:

— А знаете, доктор, вампирам ведь нельзя есть соленого. Может, вы тоже вампир, а?

Откуда он узнал про вампиров? Вероятно, из кино или комиксов. Я не раз видел, как старухи делают магические знаки, когда я прохожу мимо, — спешат оберечь себя от дурного глаза. Я слышал, как детишки шепчут за моей спиной: «Доктор Вампир, доктор Вампир…»

Старухи и дети! Вот хранители скудной мудрости, которой обладает народ. Да и мясникам тоже кое-что известно.

Я не доктор и не вампир. И все же старухи и дети совершенно правы, что меня остерегаются. По счастью, их никто не слушает.

Итак, я по-прежнему питаюсь у себя на кухне — покупаю молодого барашка, поросенка, крольчатину, говядину, телятину, кур, изредка дичь. Это единственный способ принести в дом достаточно мяса, чтобы накормить моих зверей.

В последнее время еще один человек начал смотреть на меня с подозрением. К несчастью, это не кто иной, как Диего Хуан Гарсия, полицейский.

Гарсия коренаст, широколиц, осторожен, это примерный служака. Здесь, в Сокало, он слывет неподкупным — своего рода Катон из племени ацтеков, разве что не столь крутого нрава. Если верить торговке овощами, — а она, кажется, в меня влюблена, — Гарсия полагает, что я, по всей вероятности, немец, военный преступник, ускользнувший от суда.

Поразительный домысел, по существу это невероятно, и, однако, чутье Гарсию не обманывает. А он убежден, что попал в самую точку. Он бы уже принял меры, если бы не заступничество моих соседей. Сапожник, мясник, мальчишка — чистильщик обуви и особенно торговка овощами — все за меня горой. Всем им присущ обывательский здравый смысл, и они верят, что я таков, каким они меня представляют. Они поддразнивают Гарсию:

— Да неужто ты не видишь, этот иностранец тихий, добродушный, просто ученый чудак, никакого вреда от него нет.

Нелепость в том, что и это, по существу, неверно, однако чутье их не обманывает.

Бесценные мои соседи величают меня доктором, а иногда и профессором. Столь почетными званиями меня наградили так, словно это самой собой разумелось, как бы за мой внешний облик. Никаких таких титулов я не добивался, но и отвергать их не стал. «Сеньор доктор» — это тоже маска, которой можно прикрыться.

А почему бы им не принимать меня за ученого! У меня непомерно высокий из-за залысин лоб, а щетина волос на висках и на темени изрядно тронута сединой, и суровое квадратное лицо изрезано морщинами. Да еще по выговору сразу ясно, что я из Европы, поскольку строю фразу по-испански… И очки у меня в золотой оправе! Кто же я, как не ученый, и откуда, если не из Германии? Такое звание обязывает к определенному роду занятий, и я выдаю себя за профессора университета. Мне, мол, предоставлен длительный отпуск, ибо я пишу книгу о тольтеках — собираюсь доказать, что культура этого загадочного племени родственна культуре инков.

— Да, господа, полагаю, что книга моя вызовет переполох в Бонне и Гейдельберге. Поколеблены будут кое-какие признанные авторитеты. Кое-кто наверняка попытается объявить меня фантазером и маньяком. Видите ли, моя теория чревата переворотом в науке о доколумбовой Америке.

Вот такой личностью я задумал изобразить себя еще до того, как отправился в Мексику. Я читал Стефенса, Прескотта, Вайяна, Альфонсо Касо. Я даже не поленился переписать первую треть диссертации Драйера о взаимопроникновении культур. — Он попытался доказать, что культуры майя и тольтеков взаимосвязаны, но оппоненты разнесли его в пух и прах. Итак, на стол мой легло около восьмидесяти рукописных страниц, я вполне мог их выдать за свой собственный труд. Эта незаконченная рукопись оправдывает мое пребывание в Мексике. Всякий может поглядеть на полные премудрости страницы, раскиданные по столу, и воочию убедиться, что я за человек.

Мне казалось, этого хватит; но я упустил из виду, что разыгрываемая мною роль не может не воздействовать на окружающих. Сеньор Ортега, бакалейщик, тоже интересуется доколумбовой историей и, на мою беду, обладает довольно широкими познаниями по этой части. Сеньор Андраде, парикмахер, как выяснилось, родом из небольшого городка всего в пяти милях от развалин Теотиуакана. А малыш Хорхе Сильверио, чистильщик обуви (его мать служит в закусочной), мечтает поступить в какой-нибудь знаменитый университет и смиренно спрашивает, не могу ли я замолвить за него словечко в Бонне…

Я жертва надежд и ожиданий моих соседей. Я сделался профессором не на свой, а на их образец. По их милости я долгими часами торчу в Национальном музее антропологии, убиваю целые дни, осматривая Теотиуакан, Тулу, Шочикалько. Соседи вынуждают меня без устали трудиться над научными изысканиями. И я в самом деле становлюсь тем, кем прикидывался, — ученым мужем, обладателем необъятных познаний и в придачу помешанным.

Я проникся этой ролью, она неотделима от меня, она меня преобразила; я уже и вправду верю, что между инками и тольтеками могла существовать связь, у меня есть неопровержимые доказательства, я всерьез подумываю предать огласки свои находки и открытия…

Все это довольно утомительно и совсем некстати.

В прошлом месяце я изрядно перепугался. Сеньора Эльвира Масис, у которой я снимаю квартиру, остановила меня на улице и потребовала, чтобы я выбросил свою собаку.

— Но у меня нет никакой собаки, сеньора!

— Прошу прощения, сеньор, но у вас есть собака. Вчера вечером она скулила и скреблась в дверь, я сама слышала. А мой покойный муж собак в доме не терпел, такие у него были правила, и я всегда их соблюдаю.

— Дорогая сеньора, вы ошибаетесь. Уверяю вас…

И тут, откуда не возьмись, Гарсия, неотвратимый, как сама смерть, в наглаженной форме цвета хаки, подкатил, пыхтя, на велосипеде и прислушивается к нашему разговору.

— Что-то скреблось, сеньора? Термиты или тараканы?

Она покачала головой.

— Совсем не такой звук.

— Значит, крысы. К сожалению, должен вам сказать, в вашем доме полно крыс.

— Я прекрасно знаю, как скребутся крысы, — с глубокой, непобедимой убежденностью возразила сеньора Эльвира. — А это было совсем другое, так только собака скребется, и слышно было, что это у вас в комнатах. Я уже вам сказала, у меня правило строгое — никаких животных в доме держать не разрешается.

Гарсия не сводил с меня глаз, и во взгляде этом я видел отражение всех моих злодеяний в Дахау, Берген-Бельзене и Терезиенштадте. И очень хотелось сказать ему, что он ошибается, что я не палач, а жертва и годы войны провел за колючей проволокой в концлагере на Яве.

Но я понимал: все это не в счет. Мои преступления против человечества отнюдь не выдумка, просто Гарсия учуял не те ужасы, что свершались год назад, а те, что свершатся через год.

Быть может, в ту минуту я бы во всем признался, не обернись сеньора Эльвира к Гарсии со словами:

— Ну, что будете делать? Он держит в квартире собаку, а может, и двух, Бог знает, какую еще тварь он у себя держит. Что будете делать?

Гарсия молчал, его неподвижное лицо напоминало каменную маску Тлалока в Чолулском музее. А я вновь прибегнул к обычному способу прозрачной самозащиты, который до сих пор помогал мне хранить мои секреты. Я скрипнул зубами, раздул ноздри — словом, постарался изобразить «свирепого испанца».

— Собаки?! — заорал я. — Сейчас я вам покажу собак! Идите обыщите мои комнаты! Плачу по сотне песо за каждую собаку, которую вы у меня найдете! За каждого породистого пса — по двести! Идите и вы, Гарсия, зовите друзей и знакомых! Может, я у себя и лошадь держу, а? Может, еще и свинью? Зовите свидетелей, зовите газетчиков, репортеров, пускай в точности опишут мой зверинец!

— Зря вы кипятитесь, — равнодушно сказал Гарсия.

— Вот избавимся от собак, тогда не стану кипятиться! — горланил я. — Идемте, сеньора, войдите ко мне в комнаты, загляните под кровать, может, там сидит то, что вам примерещилось. А когда наглядитесь, будьте любезны вернуть мне то, что останется от платы за месяц, и задаток тоже, и я перееду со своими невидимыми собаками на другую квартиру.

Гарсия как-то странно на меня посмотрел. Должно быть, на своем веку он видел немало крикунов. Говорят, вот так лезут на рожон преступники определенного склада.

— Что ж, пойдем поглядим, — сказал он сеньоре Эльвире.

И тут, к моему изумлению, — не ослышался ли я? — она заявила:

— Ну уж нет! Благородному человеку я верю на слово.

Повернулась и пошла прочь.

Я хотел было для полноты картины сказать Гарсии — может, он еще сомневается, так пускай сам осмотрит мою квартиру. По счастью, я вовремя прикусил язык. Гарсии нет дела до приличий. Он бы не побоялся остаться в дураках.

— Устал, — сказал я. — Пойду прилягу.

Тем и кончилось.

На этот раз я запер входную дверь. Оказалось, все висело на волоске. Пока мы препирались, несчастная зверюга перегрызла ремень, который удерживал ее на привязи, вылезла в кухню и здесь на полу издохла.

От трупа я избавился обычным способом — скормил остальным. И после этого удвоил меры предосторожности. Купил радиоприемник, чтобы заглушать голоса моих зверей, как ни мало от них было шуму. Подстелил под клетки толстые циновки. А запахи отбивал крепким табаком — ведь курить ладаном было бы слишком дерзко и пошло. А какая странная насмешка — заподозрить, что я держу собак! Собаки мои злейшие враги. Они-то знают, что у меня творится. Они издавна верные союзники людей. Они предатели животного мира, как я — предатель человечества. Умей собаки говорить, они бы немедля бросились в полицию и разоблачили меня.

Когда битва с человечеством наконец разразится, собакам придется разделить судьбу своих господ — выстоять или пасть вместе с ними.

Проблеск боязливой надежды: детеныши последнего помета обещают многое. Из двенадцати выжили четверо — и растут гладкие, сильные, смышленые. Но вот свирепости им не хватает. Видимо, как раз им с генами по наследству не передалось. Кажется, они даже привязались ко мне — как собаки! Но, конечно, в следующих поколениях можно будет постепенно исправить дело.

Человечество хранит зловещие предание о помесях, созданных скрещиванием различных видов. Таковы среди прочих химера, грифон и сфинкс. Мне кажется, эти устрашающие видения античного мира — своеобразное воспоминание о будущем, так Гарсия предощущает еще не содеянные мною преступления.

Плиний и Диодор повествуют о чудовищных полуверблюдах-полустраусах, полульвах-полуорлах, о созданиях, рожденных лошадью от дракона или тигра. Что подумали бы эти древние летописцы про помесь росомахи с крысой? Что подумает о таком чуде современный биолог?

Нынешние ученые нипочем не признают, что такая помесь возможна, даже когда мои геральдические звери станут кишмя кишеть в городах и селах. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что существует тварь величиной с волка, свирепая и коварная, как росомаха, и притом такая же общественная, легко осваивающаяся в любых условиях и плодовитая, как крыса. Завзятый рационалист будет отрицать столь невероятный вымысел даже в ту минуту, когда зверь вцепится ему в глотку. И он будет почти прав. Такой продукт скрещивания всегда был явно невозможен… до тех пор, пока в прошлом году я его не получил.

Скрытность, вызванная необходимостью, иногда перерождается в привычку. Вот и в этом дневнике, где я намеревался сказать все до конца, я до сих пор не объяснил, чего ради надумал выводить чудовищ и к чему их готовлю.

Они возьмутся за работу примерно через три месяца, в начале июля. К тому времени здешние жители заметят, что в трущобах по окраинам Сокало появилось множество неизвестных животных. Внешность их будут описывать туманно и неточно, но станут дружно уверять, что твари эти — крупные, свирепые и неуловимые. Новость доведут до сведения властей, промелькнут сообщения в газетах. Поначалу разбой припишут волкам или одичавшим псам, хотя незваные гости с виду на собак ничуть не похожи.

Попробуют истребить их обычными способами — но безуспешно. Загадочные твари рассеются по всей столице, проникнут в богатые пригороды — Педрегал и Койсокан. К тому времени станет известно, что они, как люди, всеядны. И уже возникнет подозрение (вполне справедливое), что размножаются они с необычайной быстротой.

Вероятно, только позже оценят, насколько они разумны.

На борьбу с нашествием будут направлены воинские части — но тщетно. Над полями и селениями загудят самолеты — но что им бомбить? Эти твари не мишень для обычного оружия, они не ходят стаями. Они прячутся по углам, под диванами, в чуланах, они все время тут, подле вас, но ускользают от взгляда… Пустить в ход отраву? Но они не жрут то, что вы им подсовываете.

И вот настанет август, и люди уже совсем бессильны повлиять на ход событий. Мехико занят войсками, но это одна видимость: орды зверей захлестнули Толуку, Икстапан, Тепальсинго, Куэрнаваку, и, как сообщают, их уже видели в Сан-Луис Потоси, в Оахаке и Вера-Крусе.

Совещаются ученые; предложены чрезвычайные меры; в Мексику съезжаются специалисты со всего света. Зверье не созывает совещаний и не публикует манифестов. Оно просто плодится и множится, оно уже распространилось к северу до самого Дуранго и к югу вплоть до Вильярмосы.

Соединенные Штаты закрывают свои границы — еще один символический жест. Звери достигают Пьедрас Неграс, не спросясь, переходят Игл Пасс, без разрешения появляются в Эль Пасо, Ларедо, Браунзвиле. Как смерч, проносятся по равнинам и пустыням, как прибой, захлестывают города. Это пришли мохнатые друзья доктора Вампира, и они уже не уйдут.

И наконец человечество понимает: задача не в том, чтобы уничтожить загадочное зверье. Нет, задача — не дать зверью уничтожить человека.

Я нимало не сомневаюсь: это возможно. Но тут потребуются объединенные усилия и изобретательность всего человечества.

Вот чего хочу я достичь, выводя породу чудовищ.

Видите ли, надо что-то делать. Я задумал своих зверей как противовес, как силу, способную сдерживать неуправляемую машину — человечество, которое, обезумев, губит и себя, и всю нашу планету. В конце концов, какое у человека право истреблять неугодные ему виды жизни? Неужели все живое на Земле должно либо служить его так плохо продуманным планам, либо сгинуть? Разве каждый вид, каждая форма жизни не имеет права на существование — права бесспорного и неопровержимого?

Хоть я и решился на самые крайние меры, они небесполезны для рода людского. Никого больше не будут тревожить водородная бомба, бактериологическая война, гибель лесов, загрязнение водоемов и атмосферы, парниковый эффект и прочее. В одно прекрасное утро все эти страхи покажутся далеким прошлым. Человек вновь будет зависеть от природы. Он останется единственным в своем роде разумным существом, хищником; но отныне он вновь будет подвластен сдерживающим, ограничивающим силам, которых так долго избегал.

Он сохранит ту свободу, которую ценит превыше всего, — он все еще волен убивать, но только потеряет возможность истреблять дотла.

Пневмония — великий мастер сокрушать надежды. Она убила моих зверей. Вчера последний поднял голову и поглядел на меня. Большие светлые глаза его потускнели. Он поднял лапу, выпустил когти и легонько царапнул мою руку.

И я не удержался от слез, потому что понял: несчастная тварь старалась доставить мне удовольствие, она знала, как жаждал я сделать ее свирепой, беспощадной — бичом рода людского.

Усилие оказалось непомерным. Великолепные глаза закрылись. Зверь чуть заметно содрогнулся и испустил дух.

Конечно, пневмонией можно объяснить все. Помимо того, просто не хватило воли к жизни. С тех пор как землею завладел человек, все другие виды утратили жизнестойкость. Порабощенные еноты еще резвятся в поредевших Адирондакских лесах, и порабощенные львы обнюхивают жестянки из-под пива в Крюгер-парке. Они, как и все остальные, существуют только потому, что мы их терпим, ютятся в наших владениях, словно временные поселенцы. И они это знают.

Вот почему трудно найти в животном мире жизнелюбие, стойкость и силу духа. Сила духа — достояние победителей.

Со смертью последнего зверя пришел конец и мне. Я слишком устал, слишком подавлен, чтобы начинать сызнова. Мне горько, что я подвел человечество. Горько, что подвел львов, страусов, тигров, китов и всех, кому грозит вымирание. Но еще горше, что я подвел верблюдов, ворон, крыс, гиен — всю эту нечисть, отребье, которое только для того и существует, чтобы человек не уничтожал его. Самое искреннее мое сочувствие всегда было на стороне изгнанников, на стороне отверженных, заброшенных, никчемных — я сам из их числа.

Разве оттого только, что они не служат человеку, они — нечисть и отребье? Да разве не все формы жизни имеют право на существование — право полное и неограниченное? Неужели всякая земная тварь обязана служить одному-единственному виду, иначе ее сотрут с лица земли?

Должно быть, найдется еще человек, который думает и чувствует, как я. Прошу его: пусть продолжает борьбу, которую я начал, единоличную войну против наших сородичей, пусть сражается с ними, как сражался бы с бушующим пламенем пожара.

Страницы эти написаны для моего предполагаемого преемника.

Что до меня, то недавно Гарсия и еще какой-то чин явились ко мне на квартиру для «обычного» санитарного осмотра. И обнаружили трупы нескольких выведенных мною тварей, которые я еще не успел уничтожить. Меня арестовали, обвинили в жестоком обращении с животными и в том, что я устроил у себя на дому бойню без соответствующего на то разрешения.

Я собираюсь признать себя виновным по всем пунктам. Обвинения эти ложны, согласен, но по сути своей они, безусловно, справедливы.

Алтарь

Этим утром мистер Слэйтер как-то по-особенному весело, даже слегка подпрыгивая, вышагивал в направлении железнодорожной станции. На его гладко выбритом лице сияла эффектная улыбка. Какое все-таки чудесное весеннее утро сегодня!

Мистер Слэйтер даже напевал чуть слышно, радуясь этой прогулке вдоль семи кварталов. Зимой, конечно, это причиняет определенные неудобства, но такая погода заставляет забыть о них. Становится просто радостно жить, особенно в пригороде, даже несмотря на необходимость ежедневно приезжать в город.

И тут его остановил какой-то мужчина в синем демисезонном пальто.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Не могли бы вы показать мне дорогу к алтарю Баз-Матайна?

Мистер Слэйтер, все еще окутанный весенними грезами, попытался сосредоточиться:

— Баз-Матайна? По-моему… Вы сказали: алтарь Баз-Матайна?

— Совершенно верно, — еле заметно улыбнулся, словно принося извинения, незнакомец. Лицо его было смуглым и продолговатым, а что касается роста, то незнакомец был необычно высоким. Мистер Слэйтер решил про себя, что наверняка тот иностранец.

— Мне, право, неловко, — вымолвил после некоторого замешательства мистер Слэйтер, — однако, кажется, ни о чем подобном слышать мне не доводилось.

— И тем не менее, благодарю вас, — вежливо откланявшись, смуглолицый направился к центру городка. А мистер Слэйтер продолжил свой путь.

Лишь после того, как кондуктор закомпостировал его билет, мистер Слэйтер задумался над своим маленьким происшествием. «Баз-Матайн», — повторял он про себя все время, пока поезд мчал его мимо подернутых туманом вспаханных полей к Нью-Джерси. «Баз-Матайн». Мистеру Слэйтеру удалось уговорить себя, что этот незнакомец, похожий на иностранца, скорее всего, попросту ошибся. Северный Амброуз, штат Нью-Джерси, — заурядный городишко, настолько крохотный, что любой его житель знал наперечет не только что улицы, но и каждый дом или там магазин. А если уж обитал здесь, как мистер Слэйтер, почти двадцать лет…

Без малого половина рабочего дня истекла в его конторе, когда мистер Слэйтер поймал себя на том, что, постукивая карандашом по стеклу, накрывавшему его письменный стол, не перестает думать о мужчине в синем демисезонном пальто. Впрочем, любой иностранец — всегда диковинка для Северного Амброуза, этого тихого и чистенького, давно уже образовавшегося пригорода. Мужчины, населяющие Северный Амброуз, носили добротные деловые костюмы, держа в руках плоские коричневые кейсы. Одни из них были полными, другие — худыми, но, несмотря на это обстоятельство, все они здесь похожи друг на друга, как родные братья.

Выяснив для себя это, мистер Слэйтер отогнал от себя мысли о происшествии. Подогнав оставшиеся дела, он доехал на метро до Хобокена, пересел там на поезд, следующий в Северный Амброуз, а затем, спустя какое-то время, уже шагал в направлении своего дома.

И на этом пути он опять встретился с незнакомцем.

— Нашел, — объяснил тот. — Хотя и с трудом, но отыскал.

— И где же он расположен? — поинтересовался, останавливаясь, мистер Слэйтер.

— Почти рядом с Храмом Темных Таинств Изиды, — разъяснил незнакомец. — Я, конечно, допустил глупость. Мне сразу надо было спрашивать о нем. Я ведь знал, что это где-то там, но как-то даже в голову не приходило, что…

— Храм… чего? — переспросил мистер Слэйтер.

— Темных Таинств Изиды, — повторил смуглолицый. — В самом деле, здесь же нет конкурентов. Всяких там прорицателей или магов, приверженцев циклов плодородия и все такое. Все это — не наша сфера, — прибавил незнакомец, акцентируя на слове «наша».

— Понятно, — протянул мистер Слэйтер, пытаясь, несмотря на сгущающиеся сумерки, внимательнее разглядеть незнакомца. — Я заинтересовался, собственно, потому, что проживаю в этом городе много лет, но совершенно уверен, что никогда не слыхал…

— Ой! — вскрикнул вдруг незнакомец, взглянув на часы. — Я и не предполагал, что уже так поздно. Я задержу всю церемонию, если тотчас же не потороплюсь!

И, помахав дружески на прощанье рукой, заспешил к станции.

Весь оставшийся путь к дому мистер Слэйтер посвятил размышлениям. Алтарь Баз-Матайна. Темные Таинства Изиды. Похоже на нечто, связанное с отправлением культа. Но может ли существовать подобное в этом пригородном местечке? Пожалуй, что нет. Приверженцам какого-либо мистического культа никто здесь не предоставит помещение.

Поужинав, мистер Слэйтер заглянул в телефонную книгу, но не нашел там ни Баз-Матайн, ни Храм Темных Таинств Изиды. Справочное бюро тоже оказалось бессильно помочь ему.

— Странно, — задумался он.

Несколько позже он рассказал жене о своих встречах с иностранцем.

— Так вот, — подытожила она, стремясь потуже затянуть пояс на халате, — никто в этом городке ни за что на свете не станет принимать участие в отправлении такого рода культов. Бюро развития Бизнеса не допустит это ни при каких условиях. Не говоря уже о членах женского клуба или родительском совете.

Мистер Слэйтер не мог не согласиться с ее доводами. Незнакомец, скорее всего, попросту перепутал города. Эти культы, возможно, отправлялись в Южном Амброузе, соседнем местечке, где находится кинотеатр и несколько баров с соответствующим подобным заведениям контингентом.

Все следующее утро, в пятницу, мистер Слэйтер пытался разыскать незнакомца. Но на глаза ему попадались только похожие между собой, как капли воды, его земляки — жители пригорода, что ни день следующие на работу в город. Не увидел он его и на обратном пути. Вероятно, этот парень посетил алтарь и отправился восвояси. А может, выполнил свою миссию в часы, не совпадающие с началом и окончанием поездок мистера Слэйтера.

Утром в понедельник мистер Слэйтер вышел из дому несколькими минутами позже обыкновенного и потому торопился, чтобы поспеть к своему поезду. Впереди мелькнуло приметное синее пальто.

— Хэлло, — окликнул незнакомца мистер Слэйтер.

— Хэлло! — откликнулся тот, улыбаясь. — А я как раз подумал, когда же мы опять столкнемся друг с другом?!

— Как и я, — сознался мистер Слэйтер, несколько сбавив шаг. Незнакомец же шел очень медленно, явно наслаждаясь великолепием погоды. Мистер Слэйтер понял, что свой поезд он пропустит.

— Ну, и как там алтарь? — поинтересовался мистер Слэйтер.

— Да как вам сказать, — ответил незнакомец, держа руки за спиной. — Честно говоря, возникли некоторые затруднения.

— В самом деле? — удивился мистер Слэйтер.

— Да, — ответил тот, и смуглое лицо его посуровело. — Старик Алтерхотеп, мэр города, грозит аннулировать нашу лицензию в Северном Амброузе. Утверждает, что мы нарушаем устав. Но, ответьте мне, можем ли мы поступать иначе? Ведь на противоположной стороне улицы обосновались поклонники Диониса Африканского, перехватывая всех более или менее стоящих, а под самым носом у нас Папа Легба-Дамбалла прибирает к рукам и вовсе уж завалящих. Так что же нам остается делать?

— М-да, похоже, дела неважнецкие, — согласился мистер Слэйтер.

— Но это еще не все, — продолжал незнакомец. — Наш верховный жрец грозится уехать, если мы ничего не предпримем. А ведь он — адепт седьмой ступени, один лишь Брама ведает, где нам отыскать другого такого.

— Гм-м, — пробурчал мистер Слэйтер.

— Потому-то я здесь, — сказал незнакомец. — Если они намереваются применить сильнодействующие средства для улучшения бизнеса, то вряд ли им подыскать лучшую кандидатуру, чем я… Я ведь, видите ли, новый управляющий.

— О! — мистер Слэйтер удивленно вздернул брови. — Вы намереваетесь провести реорганизацию?

— В некотором роде, — доверительно подтвердил незнакомец. — Понимаете ли, иначе ведь ничего не поделать…

И в ту же минуту к ним приблизился приземистый толстяк. Тотчас же он ухватился за рукав синего пальто смуглолицего.

— Элор, — выпалил он, отдуваясь. — Я перепутал дату. В этот понедельник! Сегодня, а не на будущей неделе!

— Тьфу! — отреагировал смуглолицый. — Придется извиниться перед вами, — повернулся он к мистеру Слэйтеру. — Очень срочное дело.

И он поспешил вслед за коротышкой.

В это утро мистер Слэйтер явился на работу с получасовым опозданием, и, как ни странно, это его не волновало. «Все абсолютно ясно», — размышлял он, сидя за своим письменным столом. В Северном Амброузе образовалось несколько сект, конкурирующих между собой из-за паствы. А мэр, вместо того чтобы пресечь все это, сидит сложа руки. А может быть, и взятки от них не гнушается брать.

Мистер Слэйтер постучал карандашом по стеклу. Да неужели все это возможно? Разве может оставаться что-либо тайным в Северном Амброузе? Ведь он совсем уж крохотный городишко. Мистер Слэйтер чуть не половину его жителей знает по имени. Каким же образом хоть что-то подобное может пройти тут незамеченным?

Нахмурясь, он потянулся к телефону.

Справочная не смогла сообщить ему номера телефонов Диониса Африканского, Папы Легбы или Дамбаллы. А мэром Северного Амброуза значился, как его уведомили, вовсе не Алтерхотеп, а некто по фамилии Миллер. Мистер Слэйтер тотчас же позвонил ему.

Состоявшийся разговор не способствовал его успокоению. Мэр настаивал, что ему абсолютно точно известно, кто и чем занимается во вверенном ему городе, знает наперечет и каждую церковь, и вообще строение. И если бы здесь обосновались какие-либо секты или мистические культы, — а он уверен: их здесь нет, — то и об этом он знал бы непременно.

— Вас попросту ввели в заблуждение, дорогой мой, — мэр Миллер изъяснялся в весьма напыщенной манере, и это почему-то еще сильнее расстроило мистера Слэйтера. — В нашем городе нет ни людей с такими именами, ни организаций таковых не имеется. Да мы бы и не допустили их появления.

Мистер Слэйтер с горечью обдумывал это по пути к дому. Но как только он ступил на платформу вокзала, то сразу же заметил Элора, торопливо переходящего улицу Дубовую. Но он мгновенно остановился, услышав, как его окликнул мистер Слэйтер.

— Увы, никоим образом не могу задерживаться, — сказал он как-то весело. — Вскоре начнется церемония, и я должен находиться там. И все по вине этого идиота Лигиана.

Лигиан, решил про себя мистер Слэйтер, это наверняка толстячок, который утром остановил Элора.

— Он ужасно рассеянный, — продолжал свой монолог Элор. — Вы только представьте себе астролога, опытного притом, который мог бы ошибиться на целую неделю, вычисляя сопряжение Сатурна со Скорпионом! Впрочем, бог с ним. Так или иначе, но церемония сегодня вечером состоится — неважно, наберется ли достаточное число…

— А я не мог бы туда пойти? — ни секунды не колеблясь, спросил мистер Слэйтер. — Я имею в виду… раз вам недостает…

— Гм-м, — задумался Элор. — Такого еще не случалось.

— Но мне, правда, хочется, — принялся настаивать мистер Слэйтер, почуяв шанс приблизиться к разгадке тайны.

— Мне кажется, это будет не слишком порядочно по отношению к вам, — продолжал в задумчивости Элор. — Без подготовки и всякого такого…

— Нет-нет, что касается меня, то здесь все будет нормально, — не унимался мистер Слэйтер. Ведь если получится, то тогда у него окажутся факты, в которые он ткнет носом мэра. — Я действительно хочу пойти туда. Слишком уж вы растормошили мое любопытство.

— Ладно, — неожиданно согласился Элор. — Но придется тогда поспешить.

И они двинулись улицей Дубовой к центру города. Но лишь только они достигли первых магазинов, Элор повернул в сторону. Миновав два квартала, он снова повернул к центру, затем — еще квартал в сторону, а после — назад к железнодорожной станции.

Смеркалось.

— Неужели нет более короткого пути? — удивился мистер Слэйтер.

— Увы, нет. Это самый что ни на есть прямой. Если бы вы только знали, какой круг довелось мне сделать тогда, в первый раз…

Они продолжали идти, то сворачивая, то возвращаясь на несколько кварталов той же улицы, кружа, следуя по тем же улочкам, которые не раз уже миновали, — словом, исхаживая вдоль и поперек этот городок, знакомый мистеру Слэйтеру как свои пять пальцев.

Но по мере того как все больше темнело, а к издавна знакомым улицам они прокладывали совершенно необычные маршруты, беспокойство мистера Слэйтера нарастало. Да, конечно, он легко ориентировался, где именно находится сейчас, но это бесконечное кружение по городу изрядно его утомило.

«Довольно странно было бы, — думал он, — заблудиться в родном городе, проживя здесь двадцать лет».

Мистер Слэйтер попытался, не вглядываясь в табличку-указатель, определить, на какой из улиц они сейчас находятся, как вдруг последовал еще один неожиданный поворот. Уже было он выяснил, что они возвращались Ореховой аллеей, как вдруг обнаружил, что никак не может вспомнить названия перпендикулярной ей улицы. Когда они подошли к углу, он бросил взгляд на табличку.

«Левый переход», — извещала надпись на ней.

Улицы с названием «Левый переход» мистер Слэйтер явно не припоминал.

Здесь не было уличных фонарей, и мистер Слэйтер обнаружил, что не может узнать ни одного магазина. Это было весьма странно, так как он всегда полагал, что достаточно хорошо знает деловую часть Северного Амброуза. И совсем уже полной неожиданностью для него стала тускло освещенная вывеска на стене одного из приземистых строений.

Там он прочел: «Храм Темных Таинств Изиды».

— Сегодня здесь что-то непривычно тихо, правда? — заметил вскользь Элор, перехватив устремленный к этому зданию взгляд мистера Слэйтера. — Надо торопиться.

И он прибавил шагу, не оставляя времени мистеру Слэйтеру, чтобы задавать вопросы.

И чем дальше двигались они этой улицей, тем все более странные очертания принимали расположенные вдоль нее дома. Поражали формы и размеры зданий: одни казались сияюще новыми, другие же — ветхими, запущенными. Мистер Слэйтер пребывал в полной уверенности, что такого района в Северном Амброузе нет. Или же это город внутри города? А может быть, Северный Амброуз предстает ночью именно таким, незнакомым его коренным жителям, привыкшим видеть его улицы буднично, только с одной точки?

— Вот здесь совершаются фаллические ритуалы, — пояснил Элор, показывая на высокое узкое здание, рядом с которым разместилось другое — какое-то искореженное, скособоченное.

— А это пристанище Дамбаллы, — продолжал разъяснения Элор.

В самом конце улицы находилось светло окрашенное строение, несколько продолговатое, а окна его совсем ненамного удалялись от земли. Мистер Слэйтер не успел разглядеть здание как следует, потому что Элор, взяв его за руку, потянул к двери.

— Пожалуй, мне следует быть расторопнее, — едва слышно пробормотал Элор.

В помещении царила кромешная тьма. Мистер Слэйтер сначала почувствовал легкое движение возле себя, затем он смог различить крохотный белый язычок огня. Элор вел его в направлении этого огонька, по-дружески тепло приговаривая:

— Вы действительно очень выручили меня.

— Ну как, достал? — раздался со стороны светящегося пятнышка тихий голос.

Теперь мистер Слэйтер кое-что мог рассмотреть. Прямо у огня стоял худой сгорбленный старик. В его руках блестело необычно длинное лезвие ножа.

— Разумеется, — ответил старику Элор. — Он сделал это добровольно.

Белый огонек горел в лампаде, висящей над каменным алтарем. Только теперь мистер Слэйтер все совершенно отчетливо понял. Он было рванулся, чтобы убежать куда глаза глядят, но Элор крепко держал его руку.

— Теперь вы уже не можете покинуть нас, — ласковым голосом заговорил Элор. — У нас все готово, можно приступать.

И мистер Слэйтер тотчас же ощутил прикосновения других рук, множества рук, неумолимо тащивших его к алтарю.

Гибель атлантиды

Несчетные столетия назад, до первых фараонов, до того, как континенты обрели нынешние очертания, а океаны и горы — встали на нынешние места, существовали земля и народ, не оставившие следа в летописях, ибо те летописи сгинули, когда вздымались и двигались хребты, когда океанские волны заливали плодородные поля, чтобы когда-нибудь, в далеком будущем, вновь отхлынуть. В общем-то помним мы об этой стране только то, что она когда-то существовала, а называем, как и положено называть исчезнувшую без следа цивилизацию, — Атлантидой.

В Атлантиде чудесные дни сменяли друг друга с регулярностью, которую лишь неблагодарнейший осмелился бы назвать монотонной. Собственно, климат Атлантиды и прилегавших к ней земель напоминал климат нынешнего Майами — жаркий, влажный, расслабляющий. Круглый год Атлантида пребывала в тропическом сне, и так продолжалось многие века.

Правил Атлантидой великий царь. Владения его пересекались многими реками, большими и малыми, а реки были связаны каналами и протоками; уровень воды в них поддерживался шлюзами, куда поднимали воду вращаемые рабами колеса. Обширно было царство атлантов и насквозь пронизано паутиной проток, каналов, озер и прудов.

Лишь царскому флоту — военному и торговому — дозволялось бороздить государевы воды. Крестьянам разрешалось за отдельную плату рыбачить с берегов да плавать — вернее, грести, потому что плавание как таковое было привилегией царских десантников.

А за самой дальней рекой простиралась пустыня до краев незнаемой земли. Странные, безымянные племена являлись иногда оттуда, а иной раз — орды воинов. Но всегда останавливали их водные преграды, ибо тот, кто правил реками и каналами, правил Атлантидой. То была аксиома, древняя, как само время, закон природы, с которым невозможно бороться.

Поэтому царь атлантов не слишком обеспокоился, услыхав, что с севера движется очередная орда варваров, явившихся из-за края моря, из сказочной и туманной Гипербореи.

Царь разослал разведчиков и шпионов и с облегчением услышал от них, что варвары, как обычно, не принесли с собой ни плотов, ни лодок, ни материалов для постройки моста через окружавшие Атлантиду реки.

Воды всегда защищали Атлантиду от вторжения варваров. Даже если те и строили камышовые лодки или надували плавучие кожаные пузыри — типичные варварские уловки, — бояться дикарей не стоило, ибо бдителен был государев флот, и быстрые каноэ, смертоносные триремы и величественные клювоносые галеры были одинаково превосходно вооружены, бронированы и заполнены отменной царской морской пехотой.

Так что грядущего вторжения царь ожидал с полным хладнокровием, однако на всякий случай проконсультировался с учеными.

— Сир, — сказал ему Главный Ученый, — мы рассмотрели все факторы. На основании наших многовековых наблюдений за варварами, их техникой боя и вооружением и научного сравнения их с нашими собственными я могу смело сказать вам, что, за исключением абсолютно непредвиденных обстоятельств, нам совершенно нечего опасаться.

Царь кивнул. Но что-то в успокаивающих словах его насторожило.

— Что это за абсолютно непредвиденные обстоятельства, о которых ты болтаешь? — спросил он.

— Это элемент непредсказуемого, сир.

— Но если вы знаете все факторы, то зачем делаете поправку на непредсказуемое? — спросил царь. — Ваша работа — предсказывать все, что может изменить положение вещей!

— В этом и состоит суть научного метода, недавним открытием которого мы очень гордимся, мой господин. Сказав, что мы знаем все, мы встали бы на одну доску с суеверными жрецами. Но, признавая возможность непредвиденного, мы остаемся в жестких рамках научного метода.

— И какова же вероятность непредвиденных событий? — спросил царь.

— Так мала, — ответствовал Главный Ученый, — что мы еще не придумали для нее достаточно малого числа.

Этим и пришлось удовлетвориться царю — пусть и не совершенной уверенностью, но максимальным приближением к ней, какого может только добиться человек или монарх в нашей собачьей жизни.

Царь приказал подтянуть войска к берегу великой реки, опоясывавшей земли атлантов. Глубокая и широкая, медлительная, бурая и серо-стальная река испокон веков защищала царство. На дальнем берегу разбили лагерь враги, волосатые варвары в шкурах — ужасно неудобно в теплом климате. Разведчики доносили, что варвары молятся и заклинают своих поганых иноземных идолов, но лодки строить не пытаются.

Положение варваров казалось безнадежным. Шпионы сообщали, что провизия во вражеском лагере подходит к концу. Пусть варвары многочисленны и хорошо вооружены, но реку им было не пересечь. А полная сил, сытая, победоносная царская армия ожидала неизбежного исхода.

Но в тот самый день случилась небольшая, казалось бы, перемена. Дотоле неизменно синее небо Атлантиды заволокли тучи, хотя до начала сезона дождей оставалось несколько месяцев. И снова царь призвал к себе ученых.

— Дожди вне обычного для них времени, — объявил Главный Ученый, — большая редкость, но такое уже случалось.

— Холодает, — заметил царь.

— Мы заметили и это, а потому рекомендуем раздать солдатам куртки на вате.

К вечеру с неба начали падать белые крупинки, и царь обеспокоился всерьез.

— Весьма необычное явление, — сказал Главный Ученый. — Но и ему есть прецедент. Согласно нашим записям в последний раз это вещество падало с неба около семисот лет назад. Оно исчезает слишком быстро, чтобы могли исследовать его подробнее. Считается, что это обрывки облаков, рассеянных могучими ветрами горних сфер.

Армии это, само собой, не понравилось — солдаты не любят неожиданностей и недобрых знамений. Но армия держалась, черпая отвагу в жалком зрелище варваров на другом берегу, жмущихся к крохотным лагерным кострам, чтобы просушить сырые шкуры.

Но становилось все холоднее, а ночью холода стали и вовсе невиданными. Войскам раздали хлопковые плащи и мантии с двойной подкладкой. А стужа крепчала, и вновь призвал царь своих ученых.

— Воистину не видывали мы раньше таких холодов, — заявил Главный Ученый. — Но это не имеет значения. Варваров холод терзает больше, чем нас. Пусть солдаты как следует навощат тетивы луков, ибо в летописях сказано, что от большого холода льняные тетивы делаются хрупкими.

Так и было сделано, и усиленные наряды патрулировали берег реки, и армия провела кошмарную ночь.

А наутро царя разбудили тревожные крики. Выбежав на берег, царь узрел, что за ночь речные воды переменились точно по волшебству. Уже не плескались о берег серовато-бурые волны. За ночь вода обратилась в некое иное вещество — кое-где белое, в иных местах прозрачное, но везде — явно твердое.

— О боги! — вскричал царь. — Демоны околдовали реку!

— Отнюдь нет, мой господин, — возразил Главный Ученый. — Мои помощники, как и положено последователям научного метода, всю ночь следили за рекой. И я с уверенностью могу сказать, что в ответ на неслыханные холода воды реки свернулись — хотя это, наверное, неточный термин. В любом случае вода затвердела. Мы давно знали о теоретической возможности подобной, как мы говорим, трансформации, но в первый раз получили экспериментальное подтверждение.

— Так это не ведовство? — разочарованно спросил царь.

— Конечно, нет. Мы просто открыли новый закон природы. Вода, подвергнутая сверхнизким температурам, твердеет.

Орды варваров вступали на блестящую белую поверхность — поначалу осторожно, потом, обнаружив, что она выдерживает их вес, — все увереннее. А царские корабли, накрепко вмерзшие в реку, стояли как отдельные форты, не в силах помешать обтекавшему их могучему потоку вооруженных дикарей. И глянул царь на пересекающие реку полчища воинов, и увидел, как бегут его солдаты, и понял он, что все кончено.

— Ты обманул меня! — вскричал он, оборачиваясь к Главному Ученому. — Ты говорил, что можешь предсказать все! Гляди же, что из этого вышло!

— Мой господин, — возразил Главный Ученый, — я скорблю о случившемся не меньше вас. Но не вините науку за эти неожиданные события. В научном лексиконе, мой господин, есть слово, которое прекрасно описывает то, что произошло с нами.

— И что это за слово?

— Такие происшествия обычно называют аномалиями. Аномалия — это абсолютно естественное событие, которое нельзя предсказать на основании того, что случалось раньше.

— Ты никогда не говорил об аномалиях, — простонал царь.

— Зачем мне было утруждать ваше величество непознаваемым, когда столь многое нам доступно?

Варвары уже приближались; царь с учеными подошли к коням, намереваясь ускакать во спасение своих жизней.

— Это конец света, — печально произнес царь, садясь на коня.

— Отнюдь нет, сир, — возразил ученый, забираясь на другого коня. — Великое горе — потерять царство. Но пусть утешит вас, что в ваше царствование началось беспрецедентное в истории Атлантиды событие.

— Какое же? — спросил царь.

— Мы присвоили белому веществу временное название «лед», — ответил ученый. — И, если я не ошибаюсь, мы стали свидетелями начала первого на Земле ледникового периода.

— Тоже мне утешение, — фыркнул царь и ускакал искать новое царство с более благоприятным климатом.

Демоны

Проходя по Второй авеню, Артур Гаммет решил, что денек выдался пригожий, по-настоящему весенний — не слишком холодный, но свежий и бодрящий. Идеальный день для заключения страховых договоров, сказал он себе. На углу Девятой улицы он сошел с тротуара.

И исчез.

— Видали? — спросил мясника подручный. Оба стояли в дверях мясной лавки, праздно глазея на прохожих.

— Что «видали»? — отозвался тучный краснолицый мясник.

— Вон того малого в пальто. Он исчез.

— Просто свернул на Девятую, — буркнул мясник, — ну и что с того?

Подручный мясника не заметил, чтобы Артур сворачивал на Девятую или пересекал Вторую. Он видел, как тот мгновенно пропал. Но какой смысл упорствовать? Скажешь хозяину: «Вы ошибаетесь», а дальше что? Может статься, парень в пальто и вправду свернул на Девятую. Куда еще он мог деться? Однако Артура Гаммета уже не было в Нью-Йорке. Он пропал без следа.

Совсем в другом месте, может быть, даже не на Земле, существо, именующее себя Нельзевулом, уставилось на пятиугольник. Внутри пятиугольника возникло нечто, отнюдь не входящее в его расчеты. Гневным взглядом сверлил Нельзевул это «нечто», да и было отчего выйти из себя. Долгие годы он выискивал магические формулы, экспериментировал с травами и эликсирами, штудировал лучшие книги по магии и ведовству. Все, что усвоил, он вложил в одно титаническое усилие, и что же получилось? Явился не тот демон.

Разумеется, здесь возможны всяческие неполадки. Взять хотя бы руку, отрубленную у мертвеца: вовсе не исключено, что труп принадлежал самоубийце, — разве можно верить даже лучшим из торговцев? А может быть, одна из линий, образующих стороны пятиугольника, проведена чуть-чуть криво — это ведь очень важно. Или слова заклинания произнесены не в должном порядке. Одна фальшивая нота — и все погибло! Так или иначе, сделанного не вернешь. Нельзевул прислонился к исполинской бутыли плечом, покрытым красной чешуей, и почесал другое плечо кинжалообразным ногтем. Как всегда в минуты замешательства, усеянный колючками хвост нерешительно постукивал по полу.

Но какого-то демона он все же изловил.

Правда, создание, заключенное внутри пятиугольника, ничуть не походило ни на одного из известных демонов. Взять хотя бы эти болтающиеся складки серой плоти… Впрочем, все исторические сведения славятся своей неточностью. Как бы там ни выглядело сверхъестественное существо, придется ему раскошелиться. В чем, в чем, а в этом он уверен. Нельзевул поудобнее скрестил копыта и стал ждать, когда чудное существо заговорит.

Артур Гаммет был слишком ошеломлен, чтобы разговаривать. Только что он шел в страховую контору, никого не трогал, наслаждался чудесным воздухом раннего весеннего утра. Он ступил на мостовую на перекрестке Второй и Девятой — и… внезапно очутился здесь. Непонятно, где именно.

Чуть покачиваясь, он стал вглядываться в густой туман, застилающий комнату, и различил огромное чудище в красной чешуе; чудище сидело на корточках. Рядом с ним возвышалось что-то вроде бутыли — прозрачное сооружение высотой добрых три метра. У чудища был усыпанный шипами хвост — им оно теперь почесывало голову — и поросячьи глазки, которые уставились на Артура. Тот пытался поспешно отступить назад, но ему удалось сделать лишь один шаг. Он заметил, что стоит внутри очерченной мелом фигуры и по неведомой причине не может перешагнуть через белые линии.

— Ну вот, — заметило красное страшилище, нарушив наконец молчание, — теперь-то ты попался.

Оно проговорило совсем другие слова, звуки которых были совершенно незнакомы Артуру. Однако каким-то образом он понял смысл сказанного. То была не телепатия: словно Артур автоматически, без напряжения переводил с чужого языка.

— По правде говоря, я немножко разочарован, — продолжал Нельзевул, не дождавшись ответа от демона, плененного в пятиугольнике. — Во всех легендах говорится, что демоны — это устрашающие создания пяти метров росту, крылатые, с крохотными головами, и будто в груди у них дыра, из которой извергаются струи холодной воды.

Артур Гаммет стянул с себя пальто: оно бесформенным промокшим комом упало ему под ноги. В голове мелькнула смутная мысль, что идея извержения холодных струй не так уж плоха. Комната напоминала раскаленную печь. Его серый костюм из твида успел уже превратиться в серую измятую мешанину из материи и пота.

Вместе с этой мыслью пришла примиренность с красным чудищем, с проведенными мелом линиями, которых не переступишь, с жаркой комнатой — словом, решительно со всем.

Раньше он замечал, что в книгах, журналах и кинофильмах герой, попавший в необычное положение, всегда произносит: «Ущипните меня, наяву такого не бывает!» или: «Боже, мне снится сон, либо я напился, либо сошел с ума». Артур вовсе не собирался изрекать столь явную бессмыслицу. Во-первых, он был убежден, что огромное красное чудище этого не оценит, во-вторых, знал, что не спит, не пьян и не сошел с ума. В лексиконе Артура Гаммета отсутствовали нужные слова, но он понимал: сон — это одно, а то, что он сейчас видит, — совершенно другое.

— Что-то я не слыхал, чтобы в легендах упоминалось об умении сдирать с себя кожу, — задумчиво пробормотал Нельзевул, глядя на пальто, валяющееся у ног Артура. — Занятно.

— Это ошибка, — твердо ответил Артур. Опыт работы страховым агентом сослужил ему сейчас хорошую службу. Артуру приходилось сталкиваться со всякими людьми и разбираться во всевозможных запутанных ситуациях. Очевидно, чудище пыталось вызвать демона. Не по своей вине оно наткнулось на Артура Гаммета и находится под впечатлением, будто Артур и есть демон. Ошибку следует исправить как можно скорее.

— Я страховой агент, — заявил он. Чудище покачало огромной рогатой головой. Оно хлестало себя по бокам, с неприятным свистом рассекая воздух.

— Твоя потусторонняя деятельность нисколько меня не интересует, — зарычал Нельзевул. — В сущности, мне даже безразлично, к какой породе демонов ты относишься.

— Но я же объясняю вам, что я не…

— Ничего не выйдет! — прорычал Нельзевул, подойдя к самому краю пятиугольника и свирепо сверкая глазами. — Я знаю, что ты демон. И мне нужен крутяк.

— Крутяк? Что-то я не…

— Я все ваши демонские увертки насквозь вижу, — заявил Нельзевул, успокаиваясь с видимым усилием. — Я знаю так же, как и ты, что демон, вызванный заклинанием, должен исполнить одно желание заклинателя. Я тебя вызвал, и мне нужен крутяк. Десять тысяч фунтов крутяка.

— Крутяк… — растерянно начал Артур, стараясь держаться в самом дальнем углу пятиугольника, подальше от чудища, которое ожесточенно размахивало хвостом.

— Крутяк, или шмар, или волхолово, или фон-дер-пшик. Это все одно и то же.

«Да ведь оно говорит о деньгах», — вдруг дошло до Артура. Жаргонные словечки были незнакомы, но интонацию, с какой они выговаривались, ни с чем не спутаешь. Крутяком, несомненно, называется то, что служит местной валютой.

— Десять тысяч фунтов не так уж много, — продолжал Нельзевул с хитрой ухмылочкой. — Во всяком случае, для тебя. Ты должен радоваться, что я не из тех кретинов, кто клянчит бессмертие.

Артур обрадовался.

— А если я не соглашусь? — спросил он.

— В таком случае, — ответил Нельзевул, и ухмылка его сменилась хмурой гримасой, — мне придется заколдовать тебя. Заключить в эту бутыль.

Артур покосился на прозрачную зеленую махину, возвышающуюся над головой Нельзевула. Широкая у основания бутыль постепенно сужалась кверху. Если только чудище способно затолкать Артура внутрь, он никогда в жизни не протиснется обратно через узкое горлышко. А что чудище на это способно, Артур не сомневался.

— Ну же, — сказал Нельзевул, снова расплываясь в ухмылке, еще более хитрой, чем была раньше, — нет никакого смысла становиться в позу героя. Что для тебя десять тысяч фунтов старого доброго фон-дер-пшика? Меня они осчастливят, а ты это сделаешь одним мановением руки.

Он умолк, и его улыбка стала заискивающей.

— Знаешь, — продолжал он тихо, — ведь я потратил на это уйму времени. Прочитал массу книг, извел кучу шамара. — Внезапно хвост его хлестнул по полу словно пуля, рикошетом отскочившая от гранита. — Не пытайся обвести меня вокруг пальца! — взревел он.

Артур обнаружил, что магическая сила меловых линий распространяется по меньшей мере на высоту его роста. Он осторожно прислонился к невидимой стене и, установив, что она выдерживает его тяжесть, комфортабельно оперся на нее.

Десять тысяч фунтов крутяка, размышлял он. Очевидно, это чудище — волшебник из Бог весть какой страны. Быть может, с другой планеты. Своими заклинаниями оно пыталось вызвать демона, исполняющего любые желания, а вызвало его, Артура Гаммета. Теперь оно чего-то хочет от него и в случае неповиновения угрожает бутылкой. Все это страшно нелогично, но Артур Гаммет заподозрил, что колдуны по большей части народ алогичный.

— Я постараюсь достать тебе крутяк, — промямлил Артур, почувствовав, что надо сказать хоть слово. — Но мне надо вернуться за ним в… э-э… преисподнюю. Весь этот вздор с мановением руки вышел из моды.

— Ладно, — согласилось чудище, стоя на краю пятиугольника и плотоядно поглядывая на Артура. — Я тебе доверяю. Но помни, я могу тебя вызвать в любое время. Ты никуда не денешься, сам понимаешь, так что лучше и не пытайся. Между прочим, меня зовут Нельзевул.

— А Вельзевул вам случайно не родственник?

— Это мой прадед, — ответил Нельзевул, подозрительно косясь на Артура. — Он был военным. К сожалению, он… — Нельзевул оборвал себя на полуслове и метнул на Артура злобный взгляд. — Впрочем, вам, демонам, все это известно! Сгинь! И принеси крутяк.

Артур Гаммет исчез.

Он материализовался на углу Второй авеню и Девятой улицы — там же, где исчез. Пальто валялось у его ног, одежда была пропитана потом. Он пошатнулся, ведь в тот миг, когда Нельзевул его отпустил, он опирался на магическую силовую стену, но удержал равновесие, поднял с земли пальто и поспешил домой. К счастью, народу вокруг было немного. Две женщины с хозяйственными сумками, ахнув, быстро зашагали прочь. Какой-то щеголевато одетый господин моргнул раз пять-шесть, сделал шаг в сторону, словно намереваясь что-то спросить, передумал и торопливо пошел к Восьмой улице. Остальные то ли не заметили Артура, то ли им было наплевать.

Придя в свою двухкомнатную квартиру, Артур сделал слабую попытку забыть все происшедшее, как забывают дурной сон. Это не удалось, и он стал перебирать в уме свои возможности.

Он мог бы достать крутяк. То есть не исключено, что мог бы, если бы выяснил, что это такое. Вещество, которое Нельзевул считает ценным, может оказаться чем угодно. Свинцом, например, или железом. Но даже в этом случае Артур, живущий на скромный доход, совершенно вылетит в трубу.

Он мог бы заявить в полицию. И попасть в сумасшедший дом. Не годится.

Наконец, можно не доставать крутяк — и провести остаток дней в бутылке. Тоже не годится.

Остается одно — ждать, пока Нельзевул не вызовет его снова, и тогда уж выяснить, что такое крутяк. А вдруг окажется, что это обыкновенный навоз? Артур может взять его на дядюшкиной ферме в Нью-Джерси, но пусть уж Нельзевул сам позаботится о доставке.

Артур Гаммет позвонил в контору и сообщил, что болен и проболеет еще несколько дней. После этого он приготовил на кухоньке обильный завтрак, в глубине души гордясь своим аппетитом. Не каждый способен умять такую порцию, если ему лезть в бутылку. Он привел все в порядок и переоделся в плавки. Часы показывали половину пятого пополудни. Артур растянулся на кровати и стал ждать. Около половины десятого он исчез.

— Опять переменил кожу, — заметил Нельзевул. — Где же крутяк? — Нетерпеливо подергивая хвостом, он забегал вокруг пятиугольника.

— У меня за спиной его нет, — ответил Артур, поворачиваясь так, чтобы стать лицом к Нельзевулу. — Мне нужна дополнительная информация. — Он принял непринужденную позу, опершись о невидимую стену, излучаемую меловыми линиями. — И ваше обещание, что, как только я отдам крутяк, вы оставите меня в покое.

— Конечно, — с радостью согласился Нельзевул. — Так или иначе, я имею право выразить только одно желание. Вот что, давай-ка я поклянусь великой клятвой сатаны. Она, знаешь ли, абсолютно нерушима.

— Сатаны?

— Это один из первых наших президентов, — пояснил Нельзевул с благоговейным видом. — У него служил мой прадед Вельзевул. К несчастью… Впрочем, ты все и так знаешь.

Нельзевул произнес великую клятву сатаны, и она оказалась необычайно внушительной. Когда он умолк, голубые клубы тумана в комнате окаймились красными полосами, а контуры гигантской бутыли зловеще заколыхались в тусклом освещении. Даже в своей более чем легкой одежде Артур обливался потом. Он пожалел, что не родился холодильным демоном.

— Вот так, — заключил Нельзевул, распрямляясь во весь рост посреди комнаты и обвивая хвостом запястье. Глаза его мерцали странным огнем — отблеском воспоминаний о былой славе.

— Так какая тебе нужна информация? — осведомился Нельзевул, вышагивая взад и вперед около пятиугольника и волоча за собой хвост.

— Опишите мне этот крутяк.

— Ну, он такой тяжелый, не очень твердый…

— Быть может, свинец?

— …и желтый.

Золото…

— Гм… — пробормотал Артур, внимательно разглядывая бутыль. — А он никогда не бывает серым, а? Или темно-коричневым?

— Нет. Он всегда желтый. Иногда с красноватым отливом.

Все-таки золото. Артур стал задумчиво созерцать чешуйчатое чудище, которое с плохо скрытым нетерпением расхаживало по комнате. Десять тысяч фунтов золота. Это обойдется в… Нет, лучше над этим не задумываться. Немыслимо.

— Мне понадобится некоторое время, — сказал Артур. — Лет шестьдесят-семьдесят. Давайте вот как условимся: я сообщу вам сразу же, когда…

Нельзевул прервал его раскатом гомерического хохота. Очевидно, Артур пощекотал его остаточное чувство юмора, ибо Нельзевул, обхватив колени передними лапами, повизгивал от веселья.

— Лет шестьдесят-семьдесят! — проревел, захлебываясь, Нельзевул, и задрожала бутыль, и даже стороны пятиугольника как будто заколебались. — Я дам тебе минут шестьдесят-семьдесят! Иначе — крышка!

— Минуточку, — проговорил Артур из дальнего угла пятиугольника. — Мне понадобится чуть-чуть… Погодите! — У него только что мелькнула спасительная мысль. То была, несомненно, лучшая мысль в его жизни. Более того, это была его собственная мысль.

— Мне нужна точная формула заклинания, при помощи которого вы меня вызываете, — заявил Артур. — Я должен удостовериться в центральной конторе, что все в порядке.

Чудище пришло в неистовство и принялось сыпать проклятиями. Воздух почернел, и в нем появились красные разводы; в тон голосу Нельзевула сочувственно зазвенела бутыль, а сама комната, казалось, пошла кругом. Однако Артур Гаммет твердо стоял на своем. Он терпеливо, раз семь или восемь, объяснял, что заточать его в бутыль бесполезно — тогда уж Нельзевул наверняка не получит золота. Все, что от того требуется, — это формула, и она, безусловно, не…

Наконец Артур добился формулы.

— И чтобы у меня без штучек! — прогремел на прощание Нельзевул, обеими руками и хвостом указывая на бутылку. Артур слабо кивнул и вновь очутился в своей комнате.

Следующие несколько дней прошли в бешеных поисках по всему Нью-Йорку. Некоторые из ингредиентов магической формулы было легко отыскать, например, веточку омелы в цветочном магазине, а также серу. Хуже обстояло с могильной землей и с левым крылом летучей мыши. По-настоящему в тупик Артура поставила рука, отрубленная у убитого. В конце концов бедняге удалось добыть и ее в специализированном магазине, обслуживающем студентов-медиков. Продавец уверял, будто покойник, которому принадлежала рука, погиб насильственной смертью. Артур подозревал, что продавец безответственно поддакивает ему, считая требование покупателя просто-напросто блажью, но тут уж ничего нельзя было поделать.

В числе прочих ингредиентов он приобрел большую стеклянную бутыль, и поразительно дешево. Все же у жителей Нью-Йорка есть кое-какие преимущества, заключил Артур. Не существует ничего — буквально ничего, — что не продавалось бы за деньги.

Через три дня все необходимые материалы были закуплены, и в полночь на третьи сутки он разложил их на полу в своей квартире. В окно светила луна во второй фазе; насчет лунной фазы магическая формула не давала ясных инструкций. Казалось, все на мази. Артур начертил пятиугольник, зажег свечи, воскурил благовония и затянул слова заклинания. Он надеялся, что, пунктуально следуя полученным указаниям, ухитрится заколдовать Нельзевула. Его единственным желанием будет, чтобы Нельзевул оставил его в покое отныне и навсегда. План казался безупречным.

Он приступил к заклинаниям; по комнате голубой дымкой расползся туман, и вскоре Артур увидел нечто, вырастающее в центре пятиугольника.

— Нельзевул! — воскликнул он. Однако то был не Нельзевул.

Когда Артур кончил читать заклинание, существо внутри пятиугольника достигло без малого пяти метров в высоту. Ему пришлось склониться почти до полу, чтобы уместиться под потолком комнаты Артура. То было создание ужасающего вида, крылатое, с крохотной головой и с дырой в груди.

Артур Гаммет вызвал не того демона.

— Что все это значит? — удивился демон и выбросил из груди струю холодной воды. Вода плеснула о невидимые стены пятиугольника и скатилась на пол. Должно быть, у демона сработал обычный рефлекс: в комнате Артура и так царила приятная прохлада.

— Я хочу, чтобы ты исполнил мое единственное желание, — отчеканил Артур. Демон был голубого цвета и невероятно худой, вместо крыльев торчали рудиментарные отростки. Прежде чем ответить, он два раза похлопал ими себя по костлявой груди.

— Я не знаю, кто ты такой и как тебе удалось поймать меня, — сказал демон, — но это хитроумно. Это, бесспорно, хитроумно.

— Не будем болтать попусту, — нервно ответил Артур, про себя соображая, когда именно вздумается Нельзевулу вызвать его снова. — Мне нужно десять тысяч фунтов золота. Известного также под названиями крутяк, волхолово и фон-дер-пшик. — «С минуты на минуту, — подумал он, — могу оказаться в бу-тылке».

— Ну, — пробормотал холодильный демон, — ты, кажется, исходишь из ложной предпосылки, будто я…

— Даю тебе двадцать четыре часа…

— Я не богат, — сообщил холодильный демон. — Я всего лишь мелкий делец. Но, может быть, если ты дашь мне срок…

— Иначе — крышка, — докончил Артур. Он указал на большую бутыль, стоящую в углу, и тут же понял, что в ней никак не поместится пятиметровый холодильный демон.

— Когда я вызову тебя в следующий раз, бутыль будет достаточно велика, — прибавил Артур. — Я не думал, что ты окажешься таким рослым.

— У нас есть легенды о таинственных исчезновениях, — раздумывал демон вслух. — Так вот что тогда случается! Преисподняя… Впрочем, вряд ли мне кто-нибудь поверит.

— Принеси крутяк, — распорядился Артур. — Сгинь!

И холодильного демона не стало.

Артур Гаммет знал, что медлить больше суток нельзя. Возможно, и это слишком много, ибо никому не ведомо, когда же Нельзевул решит, что время истекло. И уж вовсе не известно, что предпримет багровочешуйчатая тварь, если будет разочарована в третий раз. К концу дня Артур заметил, что судорожно сжимает трубу парового отопления. Много ли она поможет против заклинаний?! Просто приятно ухватиться за что-нибудь основательное.

Артур подумал, что стыдно приставать к холодильному демону и злоупотреблять его возможностями. Совершенно ясно, что это не настоящий демон — не более настоящий, чем сам Артур. Что ж, он никогда не засадит голубого демона в бутылку. Все равно это не поможет, если желание Нельзевула не осуществится.

Наконец Артур снова пробормотал слова заклинания.

— Ты бы сделал пятиугольник пошире, — попросил холодильный демон, съеживаясь в неудобной позе внутри магической зоны. — Мне не хватает места для…

— Сгинь! — воскликнул Артур и лихорадочно стер пятиугольник. Он начертил его заново, использовав на этот раз площадь всей комнаты. Он оттащил на кухню бутыль (все ту же, поскольку пятиметровой не нашлось), забрался в стенной шкаф и повторил формулу с самого начала. Снова навис густой колышущийся синий туман.

— Ты только не горячись, — заговорил в пятиугольнике холодильный демон. — Фон-дер-пшика еще нет. Заминка вышла. Сейчас я тебе все объясню. — Он похлопал крыльями, чтобы развеять туман. Рядом с ним стояла бутыль высотой в три метра. Внутри, позеленевший от ярости, сидел Нельзевул. Он что-то кричал, но крышка была плотно завинчена и ни один звук не проникал наружу.

— Выписал формулу в библиотеке, — пояснил демон. — Чуть не ошалел, когда она подействовала. Всегда, знаешь ли, был трезвым дельцом. Не признаю всей этой сверхъестественной мути. Однако надо смотреть фактам в лицо. Как бы там ни было, я заколдовал вон того демона. — Он ткнул костлявой рукой в сторону бутыли. — Но он ни за что не хочет раскошеливаться. Вот я и заключил его в бутылку.

Холодильный демон испустил глубокий вздох облегчения, заметив улыбку Артура. Она была равносильна отсрочке смертного приговора.

— Мне в общем-то бутылка ни к чему, — продолжал холодильный демон, — у меня жена и трое детишек. Ты ведь знаешь, как это бывает. У нас сейчас кризис в страховом деле и все такое; я не наберу десять тысяч фунтов крутяка, даже если мне дадут в подмогу целую армию. Но как только я уговорю вон того демона…

— О крутяке не беспокойся, — прервал его Артур. — Возьми только этого демона себе. Храни его хорошенько. Разумеется, в упаковке.

— Я это сделаю, — заверил синекрылый страховой агент. — Что же касается крутяка…

— Да Бог с ним, — сердечно отозвался Артур. В конце концов, страховые агенты должны стоять друг за друга. — А ты тоже занимаешься пожарами и кражами?

— Я больше по несчастным случаям, — ответил страховой агент. — Но знаешь, я вот все думаю…

Внутри бутылки ярился, бушевал и сыпал ужасными проклятиями Нельзевул, а два страховых агента безмятежно обсуждали тонкости своей профессии.

Регулярность кормления

Треггис почувствовал облегчение: наконец-то! Владелец магазина направился к входной двери, чтобы встретить очередного покупателя. Треггису здорово действовал на нервы этот раболепно согнувшийся старик, который все время торчал у него за спиной, заглядывал сквозь очки на каждую страницу, которую он открывал, совал повсюду свой грязный узловатый палец и подобострастно вытирал пыль с полок несвежим носовым платком с пятнами от табака. А когда старик начинал предаваться воспоминаниям и тонким голоском рассказывал разные истории, Треггису просто сводило скулы от скуки.

Конечно, старик хотел угодить, но ведь во всем нужно знать меру. Треггис вежливо улыбался, надеясь, что рано или поздно звякнет колокольчик над входной дверью. И колокольчик звякнул…

Треггис поспешил в глубь магазина, надеясь, что противный старик не последует за ним. Он прошел мимо полки с несколькими десятками книг с греческими названиями. За ней была секция популярных изданий. Странная путаница имен и названий… Эдгар Райс Барроуз, Энтони Троллоп, теософские трактаты, поэмы Лонгфелло. Чем дальше он забирался, тем толще становился слой пыли на полках, тем реже в проходах попадались электрические лампочки без абажуров, тем выше становились кипы тронутых плесенью книг со скрученными уголками, напоминавшими собачьи уши.

Это был прелестный уголок, словно специально для него созданный, и Треггис удивлялся, что раньше сюда не забредал. Книжные магазины были его единственной страстью. Он проводил в них все свободное время, бродил по книгохранилищам и чувствовал себя счастливым.

Разумеется, его интересовали книги определенного толка.

…Стена, сложенная из книг, кончилась, и за нею оказались три коридора, расходившиеся под немыслимыми углами. Треггис выбрал средний, отметив про себя, что снаружи книгохранилище не казалось ему таким просторным. Дверь, которая вела в магазин, была едва заметна между двумя другими домами. Над входом висела вывеска, имитирующая старинную надпись от руки. Впрочем, с улицы эти старые книжные лавки подчас выглядели обманчиво: иногда они тянулись почти на полквартала.

В конце коридора оказалось еще два ответвления, набитых книгами. Выбрав то, которое вело налево, Треггис принялся читать названия, выхватывая их натренированным взглядом. Теперь он не спешил. При желании он мог остаться здесь на весь день, не говоря уже о ночи.

Одно название вдруг поразило его. Он уже прошел по инерции восемь или десять шагов, но вернулся.

Книга была небольшая, в черном переплете, на вид старая, но, скорее, неопределенного возраста. Это свойственно некоторым книгам. Края ее были потрепаны, и заглавие на обложке потускнело.

— Что же это такое? — чуть слышно пробормотал Треггис.

На обложке значилось:

«ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ».

А ниже — более мелким шрифтом:

«Советы владельцу».

Треггис знал, что грифон — мифологическое чудовище, наполовину — лев, наполовину — орел.

— Ну, что же, — сказал сам себе Треггис. — Взглянем.

Он открыл книгу и начал просматривать содержание.

Главы носили следующие названия.

1. Виды грифонов.

2. Краткая история грифонологии.

3. Подвиды грифонов.

4. Пища для грифонов.

5. Создание для грифона естественной среды обитания.

6. Грифон во время линьки.

7. Грифон и…

Треггис закрыл книгу.

— Несомненно, — сказал он вслух, — это очень необычно.

Он принялся торопливо перелистывать книгу, выхватывая из текста случайные фразы. Вначале он подумал, что книга — своего рода мистификация, в которой были использованы естественно-научные источники. Таково было любимое развлечение в елизаветинские времена. Но в данном случае вряд ли. Книга была не такой уж старой. Кроме того, в манере письма не ощущалось напыщенности, синтаксическая структура не была должным образом сбалансирована, не хватало оригинальных антитез и так далее. Изложение мысли стройное, предложения краткие и доходчивые. Треггис перелистал еще несколько страниц и наткнулся на следующий абзац:

«Единственная пища грифонов — юные девственницы. Регулярность кормления — один раз в месяц, при этом нужно принимать во внимание…»

Треггис захлопнул книгу. Эти слова внезапно смутили его, породив бурный поток воспоминаний интимного свойства. Покраснев, он отогнал эти мысли и снова взглянул на полку в надежде найти еще что-нибудь в том же роде. Скажем, «Краткую историю сирен» или «Как правильно кормить Минотавра». Но на полке не оказалось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего найденную книгу о грифоне. Ни на этой, ни на других.

— Нашли что-нибудь? — раздался голос у него за спиной.

Треггис вздрогнул, улыбнулся и протянул продавцу книгу в черной обложке.

— О да, — сказал старик, вытирая с нее пыль. — Это довольно редкая книга.

— В самом деле? — пробормотал Треггис.

— Грифоны, — задумчиво сказал старик, перелистывая книгу, — встречаются довольно редко. Это, в общем, необычная разновидность… животных, — закончил он, мгновение подумав. — С вас один доллар пятьдесят центов, сэр… За эту книгу.

Треггис покинул магазин, зажав свое приобретение под мышкой. Он отправился прямо домой. Не каждый день случается купить книгу под названием: «ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ».

Комната, в которой обитал Треггис, смахивала на букинистический магазин. Та же теснота, такой же слой вездесущей пыли, тот же более или менее упорядоченный хаос названий, авторов и шрифтов. На этот раз Треггис даже не остановился, чтобы полюбоваться своими сокровищами. Он прошел мимо сборника «Сладострастные стихи». Бесцеремонно сбросил с кресла том под названием «Сексуальная психопатология». Уселся и принялся читать.

В черной книге содержалось многое из того, что имело прямое отношение к уходу за грифоном. В голове не укладывалось, что существо — наполовину лев, наполовину орел — могло быть таким чувствительным. Подробно говорилось о том, какую пищу предпочитает грифон… Чтение книги о грифоне доставляло такое же удовольствие, как и лекции небезызвестного Хэвлока Элиса о сексе, которыми прежде увлекался Треггис.

В приложении содержались подробные указания относительно того, как попасть в зоопарк. Указания эти, мягко выражаясь, были уникальными…

Было далеко за полночь, когда Треггис закрыл книгу. Сколько же необычной информации заключалось в ней!

Из головы Треггиса не выходила одна фраза:

«Единственная пища грифонов — юные девственницы».

Она почему-то беспокоила Треггиса. В этом была какая-то несправедливость…

Некоторое время спустя он снова раскрыл книгу в том месте, где были «Указания: как попасть в зоопарк». Содержавшаяся в них информация была, несомненно, странной. Но не слишком сложной. Все это не требовало излишнего физического напряжения. Там было напечатано всего несколько слов, точнее, наставлений. Треггис вдруг понял, сколь унизительна была для него работа в качестве банковского служащего. Бессмысленная трата восьми полноценных часов в день независимо от того, как это воспринимать. Намного интереснее быть человеком, отвечающим за содержание грифона. Использовать специальные мази в период линьки, отвечать на вопросы по грифонологии. Быть ответственным за кормление.

«Единственная пища… Да, да, да, — торопливо бормотал Треггис, прохаживаясь по своей узкой комнате. — Ерунда, конечно, мистификация, но, может быть, попробовать? Ради шутки!»

И он глухо рассмеялся.

Не было ни ослепительной вспышки, ни удара грома, но тем не менее какая-то сила мгновенно перенесла Треггиса в нужное место. От неожиданности он зашатался, но через секунду обрел равновесие и открыл глаза.

Ярко светило солнце. Оглядевшись по сторонам, Треггис убедился, что кто-то хорошенько потрудился, чтобы создать «естественную среду обитания для грифона».

Треггис двинулся вперед, стараясь сохранять самообладание, несмотря на дрожь в коленях и противное ощущение в желудке. И вдруг увидел грифона.

В то же мгновение грифон заметил его.

Вначале неторопливо, затем все быстрее грифон начал к нему приближаться. Раскрылись огромные орлиные крылья, обнажились когти — и грифон плавно ринулся вперед.

Треггис инстинктивно рванулся в сторону. Огромный, отливающий на солнце золотом грифон обрушился на него.

Треггис в отчаянии закричал:

— Нет, нет! Единственная пища грифонов — юные…

И издал вопль, сообразив, что очутился в когтях грифона.

Привет из преисподней

Мой покойный шурин Говард явился мне во сне и сказал:

— Привет, Том! Давненько не виделись. Я по тебе скучал, дружище. Как ты тут?

Я и мертвому доверял ему не больше, чем живому. Он всегда был против нас с Трейси. Мы с ним познакомились, когда Трейси впервые привела меня к себе домой и представила родным, рассказав, что встретились мы на писательском семинаре в университете Нью-Йорка. Родители ее явно особого восторга при виде меня не испытали, а Говард прореагировал не просто холодно: в его ледяном взгляде совершенно ясно чувствовалось презрение и полное нежелание того, чтобы какой-то нищий писателишка стал мужем его единственной и обожаемой сестренки.

Впрочем, к черту все это! Мы с Трейси все равно поженились и сняли маленькую квартирку в Кокосовой Роще. Доказательств у меня нет, но я совершенно уверен, что через некоторое время Говарду удалось подкупить полицейских; он сказал им, что на самом-то деле я наркоделец, маскирующийся под представителя богемы, и в один прекрасный день они влетели к нам в квартиру и наставили на меня револьверы, явно ожидая, что я начну стрелять первым. Они, видно, рассчитывали найти у меня в туалете или под кроватью подпольную лабораторию по производству чистейшего кокаина из макарон. Самое смешное — они ожидали подобных достижений от меня, который в колледже провалился на экзамене по основам естественных наук и для которого понятие «химическая реакция» ограничивалось бросанием таблетки «Алка-зельцер» в стакан с водой!

Они, разумеется, ничего не нашли, а пол-унции весьма посредственной травки, спрятанной под носками в ящике, в конце концов сочли недостаточной уликой. Но все же этот инцидент внес в наши с Говардом отношения некоторую настороженность.

Многие люди вступают в брак, не получив одобрения со стороны ближайших родственников. Так было и у нас. Но мы с Трейси считали, что Говард через какое-то время остынет и все встанет на свои места.

В тот год я опубликовал уже пятый свой рассказ и подписал наконец первый контракт на издание романа, хотя Говард повсюду распространял слухи, какой я бессовестный и бесталанный плагиатор, за которого абсолютно все пишет Трейси.

Волны ненависти, постоянно исходившие даже от его оштукатуренного домика в Корал Гейблз, проникли и в нашу квартирку. Отношения у нас с Трейси понемногу стали портиться. Я не хочу сказать, что это происходило исключительно по его вине, и все же он улучшению наших отношений явно не способствовал.

Потом у Трейси был какой-то нервный срыв, и в итоге она меня оставила, уехала в Хьюстон и некоторое время жила там с одной из своих подруг. Потом развелась со мной и вышла замуж за другого. В это время я как раз заканчивал свой второй роман. Я абсолютно уверен, что Говард дал взятку кому-то в «Майами Геральд», и там о моей новой книге напечатали самую гнусную рецензию в истории южной Флориды.

Разумеется, в свете всех этих событий я, как вы понимаете, не слишком расстраивался, когда два года спустя ржавый двухместный «Бьюик-73», за рулем которого сидел пьяный инструктор по подводному плаванию, вылетел с пронзительным визгом на тротуар Приморского бульвара — передняя решетка машины при этом напоминала разверстую пасть хищника, преследующего жертву, — и буквально размазал Говарда по чугунной ограде Южного пляжа.

Нехорошо, конечно, радоваться гибели бывшего родственника, но я радовался. Мне такой прекрасный финал и в голову не приходил! Я даже пожалел, что сам не подумал о такой возможности раньше. Должен признаться: присутствие на похоронах Говарда стало для меня лучшим праздником. Гордиться тут, разумеется, нечем (я и не горжусь), но так уж получилось. Он вечно старался меня унизить, и любить мне его было не за что. Честно говоря, я от души был рад, когда он умер. Но сейчас мне стало интересно, откуда это он явился, запросто проникнув в мой сон?

— Послушай, Говард, — сказал я, — скажи на милость, какого черта тебе надо в моем личном сне?

— Вот смешно, что ты черта поминаешь! — откликнулся Говард и, как всегда, нервно хихикнул. — Я ведь у него и живу. В аду.

— Ну, вообще-то я в этом и не сомневался, — заметил я.

— Ладно, Том, не злись, — сказал Говард с легким раздражением. — Я в аду вовсе не потому, что был так уж плох. Сюда попадают ВСЕ — абсолютно все, кого я когда-либо знал, и большая часть тех, о ком я всего лишь слышал. То есть именно сюда отправляются люди после смерти. И никто здесь это место «адом» не считает! Я употребил это слово только потому, что у нас тут улыбаться не принято. Хотя в целом здесь совсем не так плохо. А наш… управляющий — он просил называть его просто «мистер Смит», но мне кажется, это сам Сатана и есть, — парень вроде бы неплохой и даже весьма образованный.

— Я, например, всегда считал, что дьявол должен быть похож на бизнесмена, — сказал я. — Или на ученого.

— Ну вот ты опять шутишь, Том, — упрекнул меня Говард, — а между прочим, наш «мистер Смит» — критик-искусствовед, специалист по современной культуре.

— Это он вам сказал?

— Видишь ли, только этим я могу объяснить, почему все лучшие рабочие места здесь заняты артистами, писателями, скульпторами, музыкантами, художниками, танцорами… Им и квартиры лучшие достаются, и новые машины…

Мне стало интересно. Как я уже упоминал, я писатель; не то чтобы знаменитый, но и не совсем безвестный. Моя мать всегда говорила, что за мой труд мне воздастся только после смерти; в раю или там, куда попаду. И вот вам пожалуйста — какое-никакое, а доказательство!

— Расскажи-ка поподробнее, — попросил я его.

— Статус человека здесь полностью зависит от его известности при жизни. А Высший Суд возглавляют типы вроде Толстого, Мелвилла, Нижинского, Бетховена. Даже такой неудачник, как По, занимает пост директора крупной промышленной корпорации и получает жалованье, даже когда бездельничает!

— Ей-богу, мне это нравится! — сказал я. — Вот спасибо, что предупредил.

— О, такие, как ты, живут тут припеваючи! — с легкой горечью заметил Говард. — А вот мы, простые смертные, не слишком хорошо.

И мой шурин поведал, что проживает в жалкой развалюхе, занимая одну-единственную комнатенку, где-то в отдаленном пригороде ада, гигантского мегаполиса. А занимается тем — и это единственно возможная для него работа! — что сортирует гравий по размеру и форме. Все, кто при жизни не был сколько-нибудь известен, обречены этим заниматься.

— Ну, по-моему, работа не слишком тяжелая, — заметил я.

— Не тяжелая, верно. Но главное наказание — скука. Мне, правда, выдали телевизор, но принимает он плохо. Единственная программа, на которую я еще как-то могу настроиться, без конца повторяет один и тот же сериал «Я люблю Люси». Еще таким, как я, удается раз в неделю посмотреть бейсбольный матч, но всегда тоже один и тот же — «Филлиз — Ред Сокс», состоявшийся в парке Фенуэй в 1982 году. Я его помню наизусть и буквально по минутам пересказать могу.

— Что ж, Говард, — задумчиво молвил я, — все это действительно ужасно, но помочь я тебе ничем не могу. Увы! Постарайся уж как-то сам себе помочь. А засим желаю тебе удачи. Прощай!

— Погоди! — возопил Говард. — Не просыпайся! Я же свой сигаретный паек за десять лет вперед отдал, чтобы в твой сон попасть! Ты очень даже можешь помочь мне, Том! Да и себе заодно, кстати.

— Что ты хочешь этим сказать, Говард?

— А вот что: ты мог бы сделать из этой истории рассказ и продать его в какой-нибудь журнал. Тебе хорошо заплатят, уверен! А я прошу лишь упомянуть в этом рассказе мое имя. Даже такое упоминание в аду ценится немало. Я надеюсь, что это даст мне возможность выбраться наконец из своей вонючей комнатушки и переехать в коттедж, хотя коттеджи и расположены в такой местности, которая больше всего напоминает Кейп-Мэй в дождливую погоду. Это существенно более высокая ступень; и мне придется сортировать уже не гравий, а полудрагоценные камни; и я получу доступ к двум телевизионным каналам и смогу каждое воскресенье смотреть игру НФЛ, а не один и тот же бейсбольный матч. Это, конечно, немного, но при моем теперешнем положении и такая жизнь мне кажется раем. Том, обещай, что выполнишь мою просьбу!

Он смотрел на меня умоляюще. Время, проведенное в аду, явно ему на пользу не пошло. Он выглядел утомленным, нервным, исхудавшим; в нем одновременно чувствовались и напряжение, и апатия. Наверное, так и выглядят люди, оказавшиеся на самой низшей ступени адского общества.

— Хорошо, Говард. Я напишу. А теперь, пожалуйста, отправляйся обратно. Счастливого тебе пути!

Лицо его просветлело; он воскликнул:

— Так ты обещаешь, правда? Да улыбнется Сатана твоим рецензентам! — И он исчез.

Вот почему я сел и написал этот рассказ. Впрочем, в действительности-то мне хотелось отомстить наконец своему дорогому покойному шурину! Вы же видите, я нигде не упомянул его настоящего имени. Я был уверен: теперь он обречен вечно сортировать гравий и жить в убогой развалюхе.

Да, если честно, таково было мое первоначальное намерение. Но потом я смягчился. Это была бы отличная месть, но я не мог позволить себе мстить мертвому! Еще куда ни шло — мстить кому-то до могилы, но потом… Нет уж! Вы можете смеяться, но я глубоко убежден: мы, живые, обязаны помогать мертвым чем только можем.

И я протянул своему шурину руку помощи. Итак, его настоящее имя Пол В.Уитмен, он погиб на Сикактус-драйв, 2244, Майами-Бич, Флорида. Я прощаю тебе, Пол, все то зло, которое ты причинил мне и Трейси. Возможно, мы бы с ней в любом случае расстались — даже и без твоей помощи. И пусть благодаря моему упоминанию о тебе ты получишь сносное жилье и столь желанный телевизор, по которому раз в неделю сможешь смотреть настоящий футбольный матч!

А если случайно встретишься с моими старыми школьными дружками — Мэнни Клайном, погибшим во Вьетнаме в 1969 году, Сэмом Тайлором, умершим от инфаркта на Манхэттене в 1971 году, и Эдом Московицом, убитым и ограбленным на Морнингсайд-Хейтс в 1978 году, — скажи им, что я о них спрашивал, чем, надеюсь, обеспечил некоторые приятные перемены в их теперешней жизни.

Бегство Агамемнона

Агамемнон оказался в отчаянном положении. Люди Эгисфа едва не схватили его в спальне Клитемнестры. Он слышал, как они идут по коридору. Выбравшись в окно, Агамемнон сполз вниз, цепляясь ногтями за едва заметные клейма резчика по камню, оставшиеся на уложенных в стену глыбах. Сейчас самым лучшим для него было украсть лошадь и сломя голову удрать из Микен. Был вечер, солнце висело низко на западе, и узкие улицы уже наполовину погрузились в тень.

Он предполагал, что осуществить план бегства будет достаточно просто. Однако Эгисф, как выяснилось, расставил людей и на улицах.

— Он здесь! Агамемнон здесь! Сюда!

Это был толстый Спартан, начальник дворцовой стражи. На нем красовались доспехи, в руках он сжимал меч и щит. Агамемнон выбрался из окна без брони, из оружия у него не было ничего, кроме меча и ножа. Однако он был разъярен, и, несмотря на то, что Гомер не упомянул об этом в своих произведениях, Агамемнон был крайне опасен в ярости.

Несомненно, воин Эгисфа знал об этом. Он отступил и кинулся в арку, взывая о помощи. Агамемнон почувствовал, что дело начинает принимать плохой оборот.

Слегка дезориентированный, он огляделся вокруг. Микены были его родным городом, но целых десять лет он провел под Троей. Если он повернет налево, выведет ли его улица к Львиным воротам? Выставил ли Эгисф возле них охрану?

А ведь этим утром он въехал в город с триумфом. Все изменилось до отвращения быстро.

Агамемнон вошел в Микены как победитель. В его колеснице ехала Кассандра. Ее руки были связаны, так как она находилась на положении пленницы. Но все это было только для проформы, поскольку вот уже несколько недель после того, как он выкупил Кассандру у Аякса, она служила ему наложницей. Агамемнон не сомневался, что она полюбит его, даже несмотря на то, что греческие солдаты вырезали всех ее родственников. Кассандра должна была понимать, что их убили не греки, а боевая ярость греков, накопленная за десять долгих лет, проведенных ими в лагере под стенами Трои и стоивших жизни их братьям и товарищам.

Вожди ахейцев отнюдь не испытывали гордости за уничтожение Трои. Агамемнон надеялся, что Кассандра поймет — они не держали зла на троянцев. Он не ожидал от нее прощения, но хотел, чтобы она осознала: самое важное для них — самого Агамемнона, Ахилла, Гектора, Одиссея — быть не связанными правилами, написанными для простых людей.

Он был особым человеком, даже невзирая на то, что он был далеко не первым Агамемноном. Лотерея позволила ему занять это место, проклятая Лотерея, выигрыш в которой позволял участвовать в героических событиях Древнего мира.

Его звали Крис Джонсон, но он был Агамемноном так долго, что уже почти забыл свою жизнь до того, как Лотерея выдвинула его на эту роль. Зато он хорошо помнил похищение Елены, злосчастный инцидент с Ифигенией, десять лет осады Трои, ссору с Ахиллом, деревянного коня Одиссея, захват и разрушение Трои и затем долгое путешествие домой по темному морю.

От чего он отказался в прошлом? Пыльный маленький городок рядом с мексиканской границей. Водонапорная башня Амоса — высочайшее здание в прерии на двести миль в любую сторону. «Мамочкины Оладьи» — единственный ресторан. Выиграв в Лотерею, Крис был на вершине блаженства. Он помнил, как чуть не лопнул от счастья, полагая, что для него это единственная возможность покинуть захолустный городишко и начать новую жизнь. Вот только жить ему оставалось не так уж долго.

Сердце Микен представляло собой лабиринт узких улиц и аллей. Район позади дворца, в котором оказался Агамемнон, выглядел по-восточному — маленькие лавочки в извилистых переулках, многие хозяева лавок в тюрбанах. Агамемнон подумал, что именно так и должно быть — создатели Лотереи никогда ничего не делали просто так.

Улица вывела Агамемнона на широкий бульвар, где были установлены мраморные статуи богов и героев. Двигаясь по бульвару, Агамемнон узнавал Персея и Ахилла, Афину и Артемиду. Статуи были раскрашены в яркие цвета. Для Агамемнона стало сюрпризом увидеть собственную статую. Она была мало похожа на него, но на пьедестале оказалось высечено его имя — по-английски, не по-гречески. Это была уступка Лотереи победителям: каждый в этой Греции говорил по-английски. Возможно, статуя изображала первого Агамемнона. Крис знал, что победители Лотереи часто повторяли одну и ту же классическую роль. Но существовал ли когда-либо настоящий Агамемнон? С мифами и легендами никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Он слышал, как по бульвару приближается процессия. Музыканты играли на кларнетах и трубах, бухали литавры, и даже раздавались звуки фортепиано, которое тащили на маленькой повозке два ослика. Это был очевидный анахронизм, но Агамемнон напомнил себе, что Лотерея имеет право изображать эту реальность так, как ей угодно. Он даже не хотел знать, где находится эта Греция.

За музыкантами, приплясывая, двигались танцующие девушки в едва прикрывающих наготу туниках, с венками на головах и цветами в волосах. Они шатались и корчили рожи. Агамемнон сообразил, что это менады, бешеные последовательницы Диониса. Позади них шел Дионис собственной персоной. Когда он приблизился, Агамемнон узнал его. Это был Эд Картер из Сентервилля, штат Иллинойс. Они познакомились в одной из лотерейных гримерок, откуда они ушли играть роли великих.

— Дионис! — окликнул Агамемнон.

— Привет, Агамемнон! Давно не виделись. Хорошо выглядишь!

Дионис был пьян, на его тунике там и сям виднелись пятна вина. Он явно не в силах был сделать паузу в своем танцевальном марше, поэтому Агамемнон пошел рядом с ним.

— Хочешь стать моим приверженцем? — спросил Дионис. — Соглашайся, будет весело. Сейчас мы устроим вакханалию, в процессе которой растерзаем царя Пенфея.

— Это действительно необходимо? — осторожно уточнил Агамемнон.

Дионис радостно кивнул.

— Ага! Пенфей посмел противиться утверждению моего культа. Впрочем, я колеблюсь насчет сакральной экзекуции — много чести для этого ничтожества.

Агамемнон помолчал, затем спросил для проформы:

— Как у тебя дела, Дионис?

Эд сказал:

— Чудненько! Я здорово выиграл, попав сюда. Не жизнь, а сказка. Хотя последнюю неделю было не так уж весело оживлять убитых: я здорово утомился.

— Я не слышал об этом.

— Я сам не ожидал, что сумею, — сказал Дионис. — В последнее время мне вообще везет. Разве не ловко я женился на Ариадне? Кстати, не желаешь познакомиться? Классная девчонка. Тесей бросил ее на острове Наксос, как ты знаешь, — а потом пришел я и женился на ней. Немного неожиданно для обеих сторон, но в наше время все делается так быстро! Наксос — райское местечко, рекомендую съездить туда в отпуск. Кстати, там я переродился, если ты не в курсе. Знаешь, немного повздорил с титанами, так что пришлось драться. Я превращался в птицу, в рыбу, в дерево, но судьба в тот день была неблагосклонна ко мне. Они схватили меня и разорвали на части, как мои менады поступят вскоре с Пенфеем. Но Аполлон собрал куски несчастного Диониса, а Зевс зашил их в бедро, откуда я в должный срок вновь появился на свет. И вот я здесь, возглавляю процессию ненормальных дамочек, движущуюся по главной улице Микен. Неплохо для паренька из Сентервилля, штат Иллинойс, а? А как насчет тебя, Агамемнон?

— У меня проблемы, — сказал царь. — Помнишь мою жену, Клитемнестру? Так вот, она зла на меня как черт — за то, что я принес в жертву нашу дочь Ифигению.

— Какого же дьявола ты это сделал?

— Оракул сказал, что это единственное средство вызвать попутный ветер, чтобы доплыть до Трои. Но я на самом деле не делал этого! Я инсценировал жертвоприношение, а потом устроил все так, что Артемида забрала Ифигению в Авлиду, где девочка получила отличную вакансию верховной жрицы.

— Все думали, что ты прикончил свою дочь, — сказал Дионис.

— Это неправда! Существуют разные версии данного мифа. Но сучка Клитемнестра и ее жалкий дружок Эгисф купились на это. Когда я вернулся из Трои, они собрали гвардию с приказом убить меня при обнаружении. Все выходы из города перекрыты.

— И что ты собираешься делать? — заинтересовался Эд.

— Мне нужно исчезнуть отсюда. Можешь ли ты помочь мне?

— Значит, выходы из города перекрыты, — задумчиво проговорил Дионис. — Что ж, я мог бы тебе помочь, но с Эгисфом ссориться не буду — он мой верный последователь. Попробуй попросить помощи у Тиресия — этот старый мошенник наверняка придумает что-нибудь.

— Тиресий? Разве он не умер?

— Какое это имеет значение? Он был величайшим магом древнего мира и будет рад поговорить с тобой. Ему нравиться болтать с живыми.

— Но как я попаду в царство мертвых?

— Запросто. Можешь покончить с собой, а когда за тобой придет Харон — связать его, захватить лодку и спокойно переплыть через Стикс.

— Я не хочу убивать себя. Я уже вдоволь наигрался со смертью.

— Чепуха! Найдешь потом кого-нибудь себе на замену в царство мертвых, и дело в шляпе.

— Кого же я найду?

— Как насчет Кассандры?

— Нет, только не Кассандра!

— У нее все равно плохая карма.

— Брось! Я не хочу ее убивать.

— Как знаешь. На самом деле сгодится кто угодно.

— Я не могу просто подойти к человеку на улице и ни с того ни с сего убить его!

— По-моему, у тебя нет времени проявлять чрезмерную щепетильность. Слушай, а как насчет жертв чумы?

— Где же я найду жертву чумы?

— Сходи к доктору.

— Но как я узнаю, когда за больным придет Харон? Он всегда приходит к умирающему невидимым.

Дионис нахмурился на мгновение, затем его чело просветлело. Он полез за пазуху и извлек пурпурный камень на цепочке.

— Мне дал это жрец в Египте. Это египетский камень психопомп, проводник душ в Царство мертвых. Какая-то разновидность аметиста, я полагаю. Ты мне почти земляк, поэтому дарю. Когда найдешь умирающего, посмотри вокруг сквозь психопомп, и ты наверняка увидишь неподалеку Харона. Удачи, Агамемнон! Мне действительно пора.

Размахивая руками и приплясывая, Дионис устремился за своими менадами.

А Агамемнон увидел в переулке высокого человека средних лет в длинном черном плаще и конической войлочной шапочке с символом Асклепия. В руках у него была трость из слоновой кости.

Царь Микен бросился к нему.

— Простите, вы доктор?

— Да. Стрепсиад с Коса. К сожалению, я не могу выслушать вас. Спешу по вызову.

— К чумному больному?

— Да, увы. Боюсь, безнадежный случай. Его родственники тянули слишком долго, прежде чем вызвать меня. Разумеется, я сделаю все, что в моих силах.

— Я бы хотел пойти с вами!

— Вы доктор? Или родственник?

— Я — репортер! — наобум сказал Агамемнон.

— Как это может быть? У нас здесь, в Микенах, нет газет. Я слышал, руководство «Аргив Пресс» собиралось этим заняться, но стоимость меди зашкалила, и Египет перестал экспортировать папирус…

— Это новое коммерческое предприятие! — решительно заявил Агамемнон.

Доктор ничего не сказал, когда царь пошел рядом с ним. Вряд ли он был рад этому обстоятельству, однако ничем не выдал своего недовольства. Да и немудрено: у Агамемнона был меч, а у доктора лишь трость.

Через нескольких кварталов Агамемнон сообразил, что они идут в один из трущобных районов города. «Час от часу не легче, — подумал он. — Что меня там ждет?»

По узкой аллее они приблизились к маленькой лачуге. Стрепсиад толкнул незапертую дверь, и они вошли. В жидком свете одиноко мерцавшей в углу лампы они увидели человека, лежавшего на земляном полу и завернутого в изодранное одеяло. Он выглядел очень старым и исхудавшим. Стрепсиад опустился на колени, осматривая пациента.

— Сколько он еще протянет? — спросил Агамемнон.

— Полагаю, недолго. Он умрет совсем скоро. Иногда это состояние длится несколько часов, полдня, даже сутки. Но не более.

— Дайте мне взглянуть на него, — сказал Агамемнон и опустился рядом с больным.

Кожа умирающего была иссиня-серой. Его губы высохли и потрескались. В уголках его глаз были видны лопнувшие кровеносные сосуды. Пульсирующие вены были единственным признаком того, что этот человек жив.

Агамемнон остро осознавал, как мало у него времени, чтобы покинуть Микены. Но больной все еще был жив. Как долго придется ждать, пока он умрет? Как скоро солдаты Эгисфа придут за ним? Необходимо ускорить процесс.

Агамемнон потянулся к горлу больного. Человек открыл глаза. Встретившись внезапно со взглядом его налитых кровью голубых глаз, Агамемнон заколебался.

— Царь Агамемнон! — прошептал больной. — Неужели это вы? Я Пилиад. Я был гоплитом в первом ряду фаланги Арголиса во время Троянской войны. Что вы здесь делаете, господин?

Агамемнон услышал собственный ответ:

— Я узнал о твоей беде, Пилиад, и пришел облегчить твои последние часы.

— Очень благодарен вам, господин. Вы всегда были добрым человеком и великодушным командиром. Я очень удивлен, что вы вспомнили обо мне. Я ведь простой солдат. Мои родители продали хозяйство, чтобы купить мне доспехи и снаряжение, и я пошел с другими ребятами и отомстил троянцам за подлое похищение нашей Елены.

— Я помню тебя, Пилиад, и пришел попрощаться. Наша война выиграна. Силы Греции одержали победу. Конечно, так и должно было случиться, ведь у нас был непобедимый Ахилл. Но что смог бы Ахилл, если бы его не поддерживали такие бесстрашные воины, как ты?..

— Я хорошо помню принца Ахилла и погребальный костер, который мы устроили ему, когда он пал в битве. Я надеюсь вновь увидеть его в Гадесе. Говорят…

Речь больного была прервана, когда дверь в комнату внезапно с треском распахнулась. Два вооруженных воина ворвались в помещение. Они на мгновение замешкались, увидев врача в длинном одеянии, затем разом повернулись к Агамемнону.

Офицер, здоровяк с огненно-рыжей бородой, распорядился:

— Убить всех. Эгисфу не нужны свидетели. Агамемнона я возьму на себя.

Солдат был одним из тех, кто позволил Агамемнону улизнуть у них из-под носа в окно дворца. Он двинулся к доктору, который поднял свою трость и сказал:

— В этом нет необходимости. Я нейтральная сторона, я лекарь с Коса, здесь только по вызову к больному. Позвольте мне уйти, и я никогда никому не скажу о том, что здесь произошло.

Солдат озадаченно глянул на рыжебородого офицера, затем на Агамемнона. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, доктор внезапно поднял свою палку и обрушил ее на голову противника. Зарычав, солдат стиснул рукоять меча и бросился на доктора. Рыжебородый тут же атаковал Агамемнона. Царь выхватил меч, однако на нем не было доспехов, поэтому шансов против опытного гоплита у него было немного. Не отрывая взгляда от противника, он двинулся вокруг ложа больного, и рыжебородый офицер последовал за ним — осторожно, но неумолимо. Доктор был ранен, но все еще сражался, отклоняя удары солдата взмахами трости. Агамемнон продолжал кружить вокруг постели, наматывая плащ на левую руку и понимая, что все это безнадежно, абсолютно безнадежно…

А затем в одно мгновение все изменилось.

Пилиад, собрав остаток сил, привстал и схватил рыжебородого за ногу. Офицер зашатался и злобно ударил больного мечом. Агамемнон тут же воспользовался представившимся шансом. С хриплым ревом он бросился на противника, и тот, потеряв равновесие, рухнул на пол, придавленный весом собственной брони. Меч рыжебородого застрял в грудной клетке Пилиада, зажатый между двух ребер.

Агамемнон навалился на солдата сверху. Выпустив свой меч, царь выхватил из-за пояса нож и попытался ударить противника в лицо. Клинок отскочил от металлического шлема, кончик у него откололся. Агамемнон прицелился как следует, ударил ножом в щель в шлеме, попал в глазницу офицера и, вращая, пропихнул оружие ему в мозг.

Пилиад прохрипел:

— Отлично, командир. Мы показали этим троянским свиньям…

Агамемнон уже был на ногах. Он увидел солдата, вонзающего меч в живот доктора. Шлем воина свалился в пылу борьбы. Агамемнон подкрался к нему, схватил сзади за голову и перерезал горло.

В доме больного воцарилась тишина.

На полу остывали четыре трупа. На мертвом лице Пилиада застыла перекошенная ухмылка. Агамемнон надеялся, что это улыбка триумфа, а не сардоническая усмешка жертвы чумы.

Солдат с перерезанным горлом лежал в луже собственной крови, над которой поднимался легкий пар. Рыжебородый с ножом в голове кровоточил не так сильно. Однако он был так же мертв, как и все остальные. Агамемнон единственный в этой комнате отделался парой царапин. Он никак не мог в это поверить.

Что ж, теперь следует отыскать Харона.

Царь потянул вниз тунику, открывая висящий на груди аметист, который дал ему Дионис. Он посмотрел сквозь него на комнату.

Комната была темно-фиолетовой. Очертания предметов скользили перед глазами, толща аметиста искажала пропорции. Ощутив внезапный и сильный приступ головокружения, Агамемнон опустился на пол. Глубоко дыша, он усилием воли взял себя в руки и снова огляделся по сторонам.

Вокруг струилась сизая пелена дыма. Был ли это дым от масляной лампы? Нет, ее разбили в схватке — как ни странно, это не вызвало пожара.

Через некоторое время Агамемнон почувствовал, что стены лачуги видоизменяются, раздвигаются, растворяются в пространстве. Он моргнул. Комната быстро трансформировалась, стен уже не было видно. Медленно царь Микен опустил аметист.

Каким-то образом он оказался снаружи хибарки. Только находился он не в Микенах. Он сидел на невысоком валуне, торчащем из прибрежной топи. Перед ним расстилалась река. Ее воды были черными, неподвижными и маслянистыми. Солнца на небе не было, кругом царили неподвижные сумерки. Тем не менее Агамемнон различал окружающие предметы. Впереди, на небольшой гряде скал, выступающих из грязи, он разглядел четыре знакомые фигуры. Во мраке он также различил что-то вроде деревянного причала на берегу. Длинная низкая лодка была привязана к одной из опор причала, и в ней стоял человек. Его голос отчетливо доносился до Агамемнона:

— Давайте, ребята! Вы знаете установленный порядок. Спускайтесь в лодку, никто вас ждать не станет.

Четверо поднялись и двинулись к причалу. Их шаги были едва слышны — неторопливые шаги смерти. Агамемнон вскочил и поспешил к ним.

Он вскарабкался на причал в тот момент, когда они спускались в лодку. Он узнал доктора Стрепсиада, Пилиада и двух солдат. Человек в лодке по-прежнему призывал их поскорее забираться на борт.

— Давайте, давайте, — нетерпеливо говорил он, — мне некогда с вами возиться. Думаете, вы единственные покойники, ожидающие транспортировки? Двигайтесь поскорее, забирайтесь на борт… А ты — нет, — заявил он приблизившемуся Агамемнону. — Тебе здесь делать нечего. Ты пока еще жив.

Агамемнон показал ему аметист.

— Мне необходимо попасть на борт. Ты ведь Харон, не так ли?

— Его сын, — сказал лодочник. — Один из его сыновей. Нас всех зовут Харонами. Для одинокого старика здесь слишком много работы. Слишком много даже для всей нашей бригады. Но мы делаем, что в наших силах. — Он вздохнул. — У тебя камень психопомп, поэтому, думаю, ты можешь взойти на борт. — Он повернулся к остальным: — Кто-нибудь догадался прихватить с собой деньги за проезд?

Покойники покачали головами.

— Это все случилось так неожиданно, — сказал доктор.

— Я поручусь за них, — сказал Агамемнон. — Я отдам тебе деньги, когда вернусь в мир живых, — в любое время, когда тебе будет угодно. Слово Агамемнона, царя царей.

— Надеюсь, что ты не забудешь своего обещания, — произнес Харон, — иначе, когда пробьет твой час, твоя тень останется здесь, на этом скорбном берегу.

— Сколько ты хочешь? — спросил Агамемнон.

— По одному оболу за каждого покойника и пять оболов за тебя, потому что ты живой и весишь больше. Поменяешь свою валюту на оболы и перечислишь оговоренную сумму в Инфернал Банк на имя Томаса Кука.

— Томас Кук, Инфернал Банк.

Агамемнон и остальные без суеты погрузились в лодку Харона. Она была узкой, с двумя рядами встроенных скамей вдоль бортов. Агамемнон и Пилиад сели на одну сторону, солдаты на другую. Доктор, после секундного колебания, пристроился на маленькой поперечной скамеечке напротив рулевого весла.

Харон отвязал швартовочный линь, оттолкнул лодку от причала и принялся аккуратно грести.

Они молчали, лодка беззвучно скользила по темным водам. Наконец Агамемнон поинтересовался:

— Долго нам плыть?

— Плыть нам ровно столько, сколько необходимо, — рассудительно ответил Харон. — Торопишься?

— Не то чтобы очень, — сказал Агамемнон. — Просто любопытно.

— Держи свое любопытство при себе, — сказал Харон. — Здесь, в Царстве мертвых, так же, впрочем, как и в мире живущих, каждый ответ порождает десять новых вопросов. Живые, спускающиеся сюда, вообще страшно любопытны. Я помню, как к нам приходил Геракл. Несмотря на то, что он страшно спешил, он засыпал меня вопросами, да еще и забрал с собой сторожевого Цербера, когда я отвлекся.

— Тем самым он совершил один из своих бессмертных подвигов, — сказал Агамемнон.

— Разумеется. Но что это ему дало? Когда он возвратился, царь Эврисфей нашел ему очередную работенку.

Рыжебородый, до этого мрачно молчавший, сказал:

— Послушай, Агамемнон! Какого черта ты меня убил? Тебе хоть немного стыдно?

— Это ты меня спрашиваешь? — поразился Агамемнон. — После того, как едва не убил меня?

— В этом не было ничего личного, — сказал рыжебородый. — Меня зовут Саллис, я командир телохранителей Эгисфа. Я получил приказ убить тебя. Я всего лишь выполнял приказ!

— А я защищал свою жизнь, — заметил Агамемнон.

— А, ладно. — Офицер махнул рукой. — Куда я еще мог попасть, как не сюда? Если не в этом году, так в следующем, или еще годом позже…

— Честно говоря, я тоже не ожидал, что все так выйдет, — сказал другой солдат. — Я Креонид. Моя служба на Эгисфа заканчивалась на этой неделе. Я собирался вернуться на свою маленькую ферму на Аргос, к жене и дочке…

— Хватит хныкать, — сказал доктор. — Меня зовут Стрепсиад. Я уважаемый доктор с Коса, острова, славящегося своими лекарями. Я прибыл в Микены из чисто гуманитарных соображений, чтобы помочь жертвам чумы, которых их товарищи вывезли из-под Трои. И как я вознагражден? Солдат-деревенщина убил меня, чтобы не оставлять свидетелей незаконной и аморальной расправы над собственным господином!

— Но я только выполнял приказы! — возразил Креонид. — Мой непосредственный начальник Саллис, который сейчас присутствует здесь, приказал мне сделать это.

— А я, — сказал Саллис, — выполнял приказы своего командира, благородного Эгисфа.

— Но это были аморальные приказы! — заявил Пилиад. — Эгисф предал своего царя, неужели не понятно!

— Даже если приказы и были аморальными — что с того? — взвился Саллис. — Ты предлагаешь обсуждать каждый приказ, полученный от вышестоящего, и взвешивать его на весах «морально — аморально»? Такая армия долго не протянет. Кстати, я слышал, ваша братия тоже неплохо порезвилась во время Троянской войны. Кажется, вы сожгли некий город и вырезали все его население?

— Мы несли возмездие за похищение Елены! — с жаром воскликнул Пилиад.

— А кем тебе приходилась Елена? — ядовито спросил Саллис. — Женой, сестрой, дочерью? Ни черта! Она — жена царя, причем даже не твоей страны, если только ты аргивянин, а не спартанец. И ведь леди, судя по всему, покинула Менелая и сбежала с Парисом по собственной воле. Так за что вы мстили?

— За наших павших товарищей! — выкрикнул Пилиад. — За Ахилла, нашего славного командира!

— Это просто смехотворно, — произнес Саллис. — Ваши товарищи отправились туда за трофеями, а Ахилл — за славой. Кроме того, он сделал свой выбор. Ему было предсказано, что он героически погибнет под Троей или проживет долгую бесславную жизнь, если останется дома. Ни к чему было умирать за бедного Ахилла! Он сам выбрал себе смерть.

Воцарилось молчание. Затем доктор Стрепсиад сказал:

— Морально и аморально — эти философские категории изменяются со временем. Кроме того, порой у людей не остается времени на размышления. Выбирать приходится немедленно, в суете и столпотворении, когда может быть сделан единственный выбор — из двух зол.

— Это и о вас тоже, доктор? — спросил Агамемнон. — Или вы единственный невинный страдалец среди нас?

Доктор Стрепсиад долго молчал. Наконец он сказал:

— Мои мотивы были не вполне моральными. Я признаюсь вам в этом, потому что все равно придется рассказать это загробному судии. Королева Клитемнестра прислала гонца в нашу школу медиков на Косе, умоляя нас помочь справиться с эпидемией чумы и пообещав за это солидную награду. Мне удалось купить в Микенах на вырученные деньги славный маленький домик для жены и детей, прежде чем я взошел на этот челн.

— Клитемнестра! — встрепенулся Агамемнон. — Проклятая сучка!

— Знаете, — сказал Стрепсиад, — в этой злосчастной истории она, в общем-то, права. Мы знаем из информированных источников, что вы принесли в жертву вашу дочь Ифигению.

— Есть еще одна версия, — сказал Агамемнон, — по которой богиня Артемида взяла Ифигению в Авлиду и сделала ее верховной жрицей Тавриды.

— Это версия, которая призвана сохранить вам лицо, — сказал Стрепсиад. — Она, несомненно, была инспирирована по политическим соображениям. В глубине души вы знаете, что принесли в жертву собственного ребенка.

Агамемнон вздохнул и ничего не ответил.

— И вы сделали не только это, — продолжал врач. — Когда Клитемнестра убьет вас, вы тем самым косвенно вовлечете своего сына Ореста в убийство матери, которое он совершит из мести за вас и с которого начнется его безумие.

— Но ведь этого еще не было! — запротестовал Агамемнон. — Мало ли что написано в мифах? Я не могу нести наказание еще и за то, чего даже не произошло! Харон, как ты думаешь?

Харон сказал:

— Мы, Хароны, занимаемся перевозом уже давно, получаем море информации отовсюду и уже отвыкли удивляться происходящему. Хотя и у нас порой возникают странные вопросы. — Харон сделал глоток вина из кожаной фляжки, лежавшей на дне лодки. — Зачем мы здесь? Какого черта я выполняю функции Харона, если это не доставляет мне никакого удовольствия? Наши истории не имеют ни начала, ни конца, а твоя — еще и середины. У тебя когда-либо за последние годы было время жить, не исполняя роль Агамемнона? Был ли ты хоть пять минут самим собой? Или ты всегда действовал, как того требовал твой персонаж?

Холодок пробежал по спине Агамемнона.

— А ты, Харон? Кто ты такой? Простой человек? Или один из устроителей Лотереи?

— Джентльмены, — сказал Харон, — я надеюсь, эта беседа развлекла вас, потому что мы прибыли к месту назначения.

Оглядевшись, Агамемнон разглядел приближающуюся темную линию побережья. Берег был низким, точно таким же, который они покинули некоторое время назад.

Лодка с мягким стуком врезалась в песок.

— Вот мы и на месте, — сказал Харон и повернулся к Агамемнону: — Не забывай, ты должен мне денег за перевоз.

— Прощайте, командир, — сказал Пилиад. — Я надеюсь на справедливое судейство и жажду увидеть вас во дворце Ахилла, где, по слухам, он живет ныне с Еленой, прекраснейшей женщиной, которая когда-либо рождалась на свет. Говорят, они пируют с героями Троянской войны и читают стихи Гомера на чистом греческом. Я не был героем, я даже не говорю по-гречески; но Ахилл и Елена должны радушно отнестись к такому честному простому солдату, как я, и я рассчитываю на одобрение великих героев нашей Троянской операции.

— Надеюсь, так и будет, — сказал Агамемнон. — С радостью присоединился бы к вам, но я, к сожалению, все еще жив.

Солдаты также попрощались с Агамемноном, уверили его, что будут скучать по нему, и выразили сожаление, что им приходится расстаться. Затем четверо покойников направились к месту загробного судилища, которое виднелось на холме. А Агамемнон двинулся по стрелке на большом фанерном указателе: «К Елисейским полям и острову Поэзии — сюда». Это были районы, где он надеялся найти Тиресия.

Некоторое время Агамемнон шел пышными лугами. Навстречу ему то и дело попадались небольшие стада крупного рогатого скота. Спустившись с холма, он вышел в долину. В центре долины располагалось маленькое озеро, посреди озера по горло в воде стоял человек. По берегам росли фруктовые деревья, их ветви склонялись над водой, и спелые плоды свисали прямо над головой несчастного. Но когда он пытался сорвать банан или яблоко, — оба плода росли на одном и том же дереве, — фрукты ускользали из его рук. Несмотря на то, что лица человека почти не было видно, Агамемнон не колебался ни минуты:

— Привет, Тантал!

— Будь я проклят, если это не царственный Агамемнон! — воскликнул человек в озере, поднимая голову. — Неужели и ты наконец отдал концы?

— Нет, что ты, — сказал Агамемнон. — Я просто пришел побеседовать с Тиресием. Может быть, ты знаешь, где я могу найти его?

— Тиресий снимает номер люкс во дворце Гадеса. Тебе надо сейчас принять немного влево, а потом на развилке свернуть направо.

— Спасибо, Тантал. Скажи мне, это очень тягостно — наказание, которое боги наложили на тебя? Я что-нибудь могу для тебя сделать?

— Спасибо, что спросил, — сказал Тантал. — Нет, ты ничего не можешь сделать для меня. Кроме того, эта кара не столь ужасна, как может показаться на первый взгляд. Боги безжалостны, но безалаберны и не слишком следят за строгостью исполнения наказаний. Поэтому мы с Сизифом и Прометеем время от времени меняемся муками. Упражнения с камнем Сизифа хорошо отражаются на моей фигуре — честно говоря, без них я давно бы уже зарос жиром, поскольку мое основное наказание вызывает у меня чрезмерный аппетит, который я утоляю при первой возможности.

— Но когда ты меняешься с Прометеем, твою печень терзает стервятник — вряд ли это так же весело.

— Знаешь, орел часто промахивается мимо печени и клюет почки, что гораздо менее болезненно. Да и вообще, здесь, в аду, чувства притупляются. Даже царь Ахилл и царица Елена, благословенные непревзойденной красотой, имеют определенные затруднения с сексом. Сильная боль — это желанный шанс почувствовать хоть что-нибудь.

«Неужели и такой выигрыш в Лотерею может сделать кого-то счастливым?» — думал царь Микен, прощаясь с царем-мучеником.

Агамемнон двинулся в направлении, которое указал ему Тантал. Он пересек нагорье по едва заметной тропинке и увидел внизу сосновую рощу. По роще неторопливо разгуливало около дюжины оживленно беседующих мужчин и женщин.

Агамемнон подошел к ним и представился. Одна из женщин сказала:

— Мы знаем, кто ты. Мы ждали тебя с тех пор, как твои злоключения были упомянуты в нескольких книгах, которые сгорели вместе с великой Александрийской библиотекой. В честь твоего прибытия мы написали большую речь под названием «Плач Агамемнона». Мы полагаем, что отразили в ней всё, что могли бы услышать от тебя самого.

— Раз вы знали, что я приду, почему вы не подождали, чтобы услышать, что я скажу на самом деле?

— Потому что мы исповедуем философию действия. Разумнее написать твою речь самим, чем пассивно ждать, пока ее напишешь ты, даже если у тебя и получится, в чем мы сильно сомневаемся. Ты ведь не философ и вряд ли сумел бы облечь свои мысли в подобающие формы.

— Что ж, премного вам благодарен, — саркастически сказал Агамемнон.

— Мы не ожидали, что заслужим твое одобрение, — сказал другой философ. — Но мы, без сомнения, правильно отразили твою точку зрения.

— Это все крайне любопытно, — сказал Агамемнон. — Но не подскажете ли вы, как мне найти Тиресия?

Философы коротко посовещались. Затем один из них сказал:

— Мы не считаем Тиресия философом. Он просто шаман.

— Ну и что? — спросил Агамемнон.

— Шаманы иногда делают правильные выводы о сути вещей, но на этих людей нельзя полагаться, поскольку они не могут объяснить, каким путем им это удается. Исходя из вышесказанного…

— Эй, эй! — сказал Агамемнон. — Я не нуждаюсь в критике шаманизма. Я просто хочу найти этого парня.

— Он обычно проводит время в маленькой роще за дворцом Ахилла. Непременно возвращайся к нам, если хочешь получить копию своей речи.

— Непременно, — сказал Агамемнон и отправился в указанном направлении.

Вскоре он добрался до дворцовой рощи. Здесь было светлее, чем в других частях Гадеса, которые он посетил, — несмотря на то, что солнца по-прежнему не было видно. Агамемнон не был особо удивлен, увидев впереди накрытый стол, ломившийся от напитков и закусок, сидящего за ним человека в длинном плаще и маске и пустое кресло напротив него.

Человек помахал ему рукой.

— Агамемнон? Я слышал, ты хотел меня видеть, так я облегчил тебе задачу, сев у тебя на пути. Присаживайся и угощайся.

Агамемнон воспользовался любезным приглашением.

— Ты Тиресий?

— Именно. Не желаешь ли вина?

— Было бы замечательно. — Агамемнон подождал, пока Тиресий разольет вино по бокалам, затем сказал: — Могу я спросить, почему ты в маске?

— Причуда, — сказал Тиресий. — А также нечто большее. Я маг, или шаман, используя более популярный ныне термин. Пользуясь своими новыми способностями, я путешествую — не только по Древней Греции, но вообще в пространстве и времени.

— И ты не хочешь быть узнанным?

— Это может быть очень удобно — когда тебя не узнают на каждом шагу. Но это не настоящая причина. Понимаешь, Агамемнон, если ты знаешь лицо какого-либо человека, это дает тебе определенную власть над ним. Это открыл Мерлин, когда имел неосторожность влюбиться в колдунью Моргану. Я стараюсь никому не давать власти над собой, если имею возможность.

— Я не могу представить себе человека, который сумел бы получить власть над тобой.

— То же самое я сказал Мерлину незадолго до того, как Моргана заточила его в холм. Осторожность никогда не бывает лишней. Теперь скажи мне, почему ты искал меня. Я все знаю, конечно, но хочу услышать это из твоих уст.

— Это не секрет, — сказал Агамемнон. — Моя жена Клитемнестра и ее любовник Эгисф поклялись убить меня. Я пришел к тебе, чтобы спросить, не подскажешь ли ты мне способ сбежать из города.

— Они собираются убить тебя за то, что ты умертвил свою дочь Ифигению, принеся ее в жертву, чтобы твой флот доплыл до Трои? Правильно я понимаю?

— Нет, погоди! — сказал Агамемнон. — Есть другая версия, в которой я не убивал Ифигению. Она сейчас живет в Авлиде!

— Не пытайся ввести меня в заблуждение лукавыми речами, — сказал Тиресий. — Обе версии твоей истории правдивы. Ты одновременно убил и не убил свою дочь. Слышал ли ты когда-нибудь о кошке Шрёдингера? Это была популярная в твою эпоху научная байка.

— Я слышал ее, — сказал Агамемнон.

— Человек, о котором идет речь в этой байке, несет вину за гибель кошки, несмотря на то, что на самом деле он ее не убивал. Увы, такова реальность двух миров.

Агамемнон помолчал. Он смотрел на маску Тиресия, которая временами казалась сделанной из чеканного золота, а временами — из золотой парчи, поскольку она колыхалась, когда маг говорил.

После паузы Агамемнон спросил:

— О каких двух мирах ты говоришь?

— Мир Земли с его различными линиями времени и мир Лотереи.

— Значит, бежать некуда? Везде меня ждет наказание?

— Мой юный друг, я этого не сказал. Эта игра гораздо более сложна для понимания, чем ты можешь вообразить.

— Зачем создатели Лотереи делают это с нами?

— Потому что это является для них прекрасным бихевиористическим полигоном. Легендарная история Земли — абсолютный тест для тех, кто манипулирует линиями времени. Создатели Лотереи пытаются воссоздать эту историю, чтобы решить поставленные ею моральные уравнения.

— И как, получается?..

Тиресий пожал плечами, и Агамемнону на мгновение показалось, что под его плащом скрываются нечеловеческие формы.

— Поначалу это казалось хорошей идеей. Но вчерашняя хорошая идея зачастую выглядит совсем по-другому наутро.

Агамемнон помолчал.

— Так ты поможешь мне вырваться отсюда?

Тиресий кивнул.

— Отсюда можно выбраться по реке Времени.

— Никогда не слышал о такой.

— Вообще-то это метафора. Но Царство мертвых — место, где метафоры становятся реальностью.

— Метафора или нет, я не вижу кругом ни одной реки, — сказал Агамемнон.

— Я расскажу тебе, как до нее добраться. Тебе придется преодолеть пролив между Сциллой и Харибдой. Ты пройдешь по туннелю, который выведет тебя туда.

Агамемнон поежился.

— А нет ли какого-нибудь другого пути?

Тиресий покачал головой.

— Это единственный путь. Миновав Сциллу и Харибду, ты увидишь линию белых бурунов. Это река Забвения впадает в океан прошлого. Она тебе не нужна. Когда ты пересечешь ее, ты увидишь другую линию бурунов. Преодолев их, ты попадешь в реку, которая перенесет тебя из прошлого в будущее.

— С прошлым все понятно… но где это будущее?

— В месте, которое ты хорошо знаешь, Агамемнон. Не мешкай более. Отправляйся в путь.

Агамемнон поднялся и двинулся в указанном Тиресием направлении. Когда он оглянулся, маг уже исчез. Разговаривал ли он с ним на самом деле? Агамемнон не был уверен в этом.

Некоторое время спустя он действительно увидел полускрытый кустарником вход в туннель, уходящий под землю. Туннель был сделан из какого-то светлого металла, возможно алюминия; это был еще один вопиющий анахронизм, поскольку алюминий не использовался в Древнем мире, но Агамемнон не стал заострять на этом внимание.

У входа в туннель стояла женщина. Достаточно было лишь беглого взгляда на нее, чтобы понять, что подобная ей никогда ранее не рождалась на свет.

— Елена!

— Привет, Агамемнон, — сказала она. — Давно не виделись. Я пришла сказать спасибо за то, что ты отослал меня домой к Менелаю, и предложить тебе свое гостеприимство здесь, на Елисейских полях.

— Ты очень любезна, царица Елена. Но я должен идти.

— Должен?

Агамемнон кивнул. Никогда еще его душа не терзалась столь противоречивыми чувствами. Эта женщина была его воплощенной мечтой. На свете не было ничего чудеснее, чем быть любимым Еленой Прекрасной.

— Но твой новый муж, Ахилл…

— Ахилл великий воин и интересный мужчина, но он мертв, как и я. А мертвый герой не сравнится даже с живой с собакой. Ты жив. Жив и в преисподней! Такие чудесные обстоятельства крайне редки. Геракл, Тесей и Орфей, конечно, тоже были здесь, но только мимоходом.

— Я живой, — сказал Агамемнон. — Поэтому я тоже не смогу здесь остаться. Здесь нельзя находиться живым.

— Я поговорю об этом с Гадесом, — пообещала Елена. — Я ему нравлюсь — особенно когда его жена Персефона уезжает на полгода в царство живущих.

Перед глазами Агамемнона быстро промелькнули картины радужного будущего. Остаться здесь с Еленой — это был предел мечтаний. Никого и никогда он не хотел так, как ее.

Она протянула ему руку. Он двинулся к ней…

И услышал вдали голоса.

Он увидел две женские фигуры в небе. Одна из женщин была высокой, статной, коренастой, с распущенными темными волосами. Другая была молодой, высокой, стройной, с белокурыми волосами, собранными в пучок и скрепленными серебряным гребнем. Женщины шли с неба прямо к нему и горячо спорили.

— Ты должна сказать ему это прямо в лицо! — говорила старшая женщина.

— Мамочка, ни к чему устраивать сцены.

— Но он собирался убить тебя, как ты не можешь понять? Перерезать тебе горло на алтаре!

— Мамочка, мне жалко папу. Во всяком случае, есть другая версия, которая утверждает, что Артемида спасла меня и забрала в Тавриду, где сделала меня своей верховной жрицей.

— Агамемнон убил тебя! Если не буквально, то фигурально, не имеет значения, какой версии происшедшего ты будешь придерживаться. Он виновен в обеих версиях!

— Мамочка, угомонись.

— Ты, маленькая идиотка, ты сделаешь так, как я тебе скажу! Смотри, вон он, гнусный убийца. Эй, Агамемнон!

Агамемнон не собирался слушать дальше. Отпустив руку Елены, осознавая, что ему придется лишиться божественных наслаждений ради боли и неопределенности земной жизни, он бросился через подлесок и нырнул в белый металлический туннель.

Агамемнон был готов к крутому спуску под уклон, но не к движению по спирали. В туннеле было темно, и он не видел света в другом конце. Он вращался все быстрее, и казалось, здесь нет ничего, что могло бы остановить или хотя бы замедлить его ускорение. Он подумал, что, если его жена и дочь последуют за ним, будет совсем невыносимо.

Агамемнон продолжал стремительно ввинчиваться в темноту, задевая за стены туннеля. Внезапно падение резко оборвалось — туннель закончился. На мгновение его сердце замерло, когда он взлетел в воздух, а затем он рухнул в ледяную воду.

Шок от холодной воды был так велик, что он оказался практически парализован, не в силах сделать ни малейшего движения.

Преодолев пролив между Сциллой и Харибдой, разобравшись с реками Времени, Агамемнон вернулся в маленький и захолустный, но от этого не менее родной техасский городок. Первым, кого он здесь увидел, был Хозе, который стоял, облокотившись на припаркованный возле универмага пикап. Хозе задохнулся от изумления, когда увидел Криса.

— Сеньор Крис! Это вы?

За приветствиями последовали крепкие объятия. Когда Крис Джонсон выиграл в Лотерею, он сбежал из родных мест, бросив ранчо на пожилую супружескую чету мексиканцев, Хозе и Марию, служивших еще у его родителей. Но ранчо все еще принадлежало ему, и он был дома.

Увидев Криса, вышедшая из универмага Мария расплакалась. С трудом успокоившись, она сказала:

— Сегодня на обед у нас индейка — такая, как вы любите!

Потом они поехали в старом пикапе Хозе на ранчо, и Мария ознакомила Криса со всеми местными сплетнями, скопившимися за время его отсутствия. Ранчо выглядело слегка запущенным после стольких лет, но явно поддерживалось в порядке. Вскоре был накрыт обед.

После обеда Крис пошел в гостиную и прилег на старую софу. Здесь оказалось восхитительно удобно, и запахи вокруг были родными и успокаивающими. Он потихоньку начал погружаться в сон, когда вдруг увидел высокую фигуру Тиресия, на лице которого по-прежнему была маска.

Тиресий кивнул ему и уселся в ногах. Крис напрягся, но не смог вырваться из объятий сна.

— Я пришел сюда, чтобы убедиться, что ты дома и у тебя все в порядке, — произнес Тиресий. — Когда ты входишь в реку Времени, ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

— Да, я вернулся туда, где мне и место. Скажи, Тиресий, существует ли опасность, что Клитемнестра найдет меня здесь?

— Она не сможет найти тебя здесь. Но наказать сможет. Это неизбежно.

— За что меня наказывать? Я ничего не сделал!

— Когда ты был Агамемноном, ты убил свою дочь. Моральное уравнение, Крис. За все, что ты сделал в той или иной ипостаси, неизбежно приходится платить.

— Но по другой версии…

— Брось эти детские глупости. Девушка была убита. В произведениях Гомера, которыми руководствуется Лотерея, этого преступления нет. Но есть наказание.

— Я думал, раз я попал домой, законы легендарной Греции на меня не распространяются! И в конце концов, это просто смешно — наказывать меня за убийство, которое совершил мой мифический предшественник!

— Оставь свою софистику. История с Агамемноном и Ифигенией — это трагическая ситуация, призванная вызывать у людей катарсис. Древние греки вообще любили подобные истории — Эдип, Тантал, Сизиф, Прометей, список бесконечен. И одно из решений подобных моральных уравнений таково: люди могут сколько угодно водить за нос земное правосудие, но наказание за их деяния следует всегда. Судьбу не обманешь.

Крису приснилось, что он сел на софе, рванул на груди рубашку и сказал:

— Ну что ж, тогда — стреляй!

— По-настоящему агамемноновский жест, Крис. Но я пришел не за этим.

— Значит, меня покарает Клитемнестра?

— И по возвращении в Микены будет убита Орестом. В этой бесконечно повторяющейся истории победителей не будет, Крис.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы сказать мне это?

— Именно. И еще позаботиться о том, чтобы увязать некоторые сюжетные нестыковки. Прощай, Крис. Увидимся в аду.

И с этим Тиресий исчез.

Вздрогнув, Крис проснулся. Тиресий из сновидения выглядел очень реальным. Но теперь сон уже закончился, и Джонсон вернулся на свое техасское ранчо. Был вечер, солнце уже село, быстро холодало. Крис встал с софы. Услышав его шаги, Мария выбежала из кухни. Она несла его старую замшевую куртку.

— Не простудитесь, мистер Крис, — сказала она, заботливо набрасывая куртку ему на плечи.

Куртка странно стягивала все тело. Крис не мог даже пошевелить рукой. Он краем глаза увидел Хозе, который неторопливо зашел ему за спину. Затем его голову зачем-то оттянули назад.

— Что вы делаете? — спросил Крис, с беспокойством заметив, что в руке Хозе блеснула сталь. — Эй, что происходит?

— Мистер Крис, мы только что узнали, что выиграли в лотерею, мы с Марией! — сияя, сказал Хозе. — Я буду новым Агамемноном, она — Клитемнестрой, но прежде мы должны решить одну небольшую проблему. Согласно контракту, нам необходимо убить прежнего Агамемнона!

В голове Криса переплетались и сталкивались какие-то жалкие увещевания, оправдания, доводы, но из горла его вырвался лишь слабый хрип. Колени у него подогнулись, и он медленно опустился на пол. Боль была острой и короткой, и он еще успел пожалеть, что не успел сделать какое-то чрезвычайно важное дело, вот только он так и не смог вспомнить, какое именно…

Он уже не мог знать этого, но как раз в это самое время человек в черном плаще вошел в отделение местного банка и перечислил некоторую сумму в Инфернал Банк на счет Томаса Кука. Клерк никогда не слышал о таком банке, но когда он посоветовался с менеджером, вопрос моментально был улажен. Эта сумма была гарантией того, что Крис Джонсон не останется вечно бродить по бесплодному берегу Стикса: она покрывала его долг за четырех попутчиков, за которых он поручился.

Тиресий не обязан был делать это, но маги старой закваски — благородные люди. И кроме того, они прекрасно умеют увязывать некоторые сюжетные нестыковки.

Вечность

С такой крупной ставкой Чарлзу Денисону не следовало допускать небрежности. Изобретатель вообще не должен позволять себе небрежности, особенно если изобретение крайне значимо и явно патентабельно. Слишком уж много развелось загребущих рук, готовых захапать все, что принадлежит другому; да и людей, жирующих на творчестве неискушенных ученых, куда больше, чем нужно.

Определенный параноидальный заскок сослужил Денисону неплохую службу, но ему явно не хватало жизненно важных свойств, необходимых каждому изобретателю. Однако он не осознавал всей степени собственной небрежности, покуда пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, не выбила кусочек гранитной стены всего в трех дюймах от его головы.

Вот тогда-то он и понял. Но, как это зачастую случается, понимание пришло слишком поздно.

Отец оставил Чарлзу Денисону не такое уж и скромное состояние, а посему он поступил в Гарвард и, отслужив положенный срок в военно-морских силах, имел возможность продолжить образование. Когда Денисону исполнилось тридцать два, он занялся частными исследованиями в собственной небольшой лаборатории в Ривердейле, штат Нью-Йорк. Областью его деятельности была биология растений; он опубликовал несколько заслуживающих внимания статей и даже продал свою разработку нового инсектицида одной развивающейся корпорации. Гонорары помогли Денисону расширить возможности личной деятельности.

Денисону нравилось работать в одиночку. Это соответствовало его характеру, довольно замкнутому, но вовсе не мрачному. Два-три раза в год он приезжал в Нью-Йорк посмотреть кое-какие спектакли и фильмы, не пренебрегая при этом представившимся поводом пару раз как следует выпить, после чего, удовлетворенный проведенным временем, возвращался домой, к своему добровольному уединению. Он вел холостяцкую жизнь, и, казалось, судьба предопределила ему оставаться таким.

Вскоре после того как Денисон отметил свое сорокалетие, он натолкнулся на некую весьма интригующую путеводную нить, которая выводила его в совершенно иную область биологии. Денисон последовал за этой нитью и, распутывая таинственный клубок, медленно развивал гипотезу. Через три года, благодаря счастливому случаю, он получил окончательные доказательства.

Денисон изобрел самый эффективный эликсир долголетия. Он не служил защитой против насильственной смерти, однако при прочих условиях мог быть справедливо назван сывороткой бессмертия.

Вот тут-то и пришло время для осмотрительности, однако годы уединения лишили Денисона необходимой осторожности по отношению к людям и их побуждениям. Он относился с заметным невниманием к окружавшему его миру, и ему никогда не приходило в голову, что мир-то вовсе не относился с таким же невниманием к нему.

Денисон думал только о своей сыворотке. Конечно, она была ценным и оригинальным открытием. Но вот относилась ли она к тому разряду изобретений, которые необходимо публиковать? Готов ли мир получить эликсир долголетия?

Подобные размышления никогда не приводили Денисона в восторг. Однако со времени появления атомной бомбы многим ученым пришлось учитывать и этическую сторону своей работы. Денисон тоже учел ее и решил, что бессмертие неизбежно.

Человечество всегда выискивало и исследовало тайны природы, пытаясь уяснить, что как устроено и каким образом действует. Если бы один не открыл огня, рычага, пороха, атомной бомбы или бессмертия, то это обязательно сделал бы другой. Человек хотел знать все тайны природы, и способа сокрыть их просто не существовало.

Приняв на вооружение эту мрачную, но удобную философию, Денисон уложил в портфель все формулы и доказательства, засунул в карман пиджака бутылочку готового продукта на две унции и покинул свою ривердейлскую лабораторию. Уже наступил вечер, а потому Денисон планировал провести ночь в хорошем городском отеле, посмотреть фильм и на следующий день отправиться в вашингтонское Бюро патентов.

В метро Денисон с головой ушел в чтение газеты и едва ли замечал находившихся рядом людей. Он заметил их только тогда, когда человек, сидящий справа, ткнул ему под ребра чем-то твердым. Денисон повернулся и увидел вздернутый носик маленького пистолета, упиравшегося ему в бок. Развернутая газета скрывала оружие от глаз других пассажиров.

— В чем дело? — спросил Денисон.

— Передайте сюда, — велел сосед.

Денисон был ошеломлен. Об открытии знал кто-то еще кроме него самого. Откуда? И как они посмели грабить его прямо в вагоне метро?

Потом он решил, что у него просто хотят отобрать деньги.

— У меня совсем немного, — хрипло произнес Денисон, потянувшись за бумажником.

Сидевший слева мужчина наклонился и шлепнул по портфелю.

— Не деньги, — сказал он. — Микстуру бессмертия.

Каким-то непостижимым образом они о ней знали. А что, если отказаться отдать портфель? Посмеют ли они открыть пальбу в вагоне? Правда, оружие очень малого калибра, и шум выстрелов будет заглушен грохотом метро. А может, риск оправдывает себя за такой грандиозный приз, которым обладал Денисон?

Он быстро окинул их взглядом. Ничем не примечательные люди, одетые неброско, скорее даже мрачновато. Вид их одежды вызвал у Денисона какие-то неприятные воспоминания, но времени подробно копаться в памяти у него теперь попросту не было. Пистолет больно упирался в ребра.

Поезд подходил к станции. Денисон взглянул на человека слева и уловил отблеск света на крошечном шприце.

Многие изобретатели, занятые исключительно собственными мыслями, имеют замедленные реакции. Но Денисон служил на флоте и командовал орудийным расчетом. А потому сейчас он не стал считать себя пассивным участником событий. Да будь он проклят, если с такой легкостью отдаст свое изобретение.

Денисон рванулся с места, и шприц проткнул рукав пиджака, не задев руки. Он с размаху ударил портфелем человека с пистолетом и попал ему в лоб металлическим уголком. Двери открылись, и Денисон выскочил из вагона, оставив позади выпучивших от изумления глаза грабителей, промчался вверх по лестнице и выбежал на улицу.

Оба грабителя — один с окровавленным лбом — гнались за ним. Денисон мчался вперед, не разбирая дороги и дико озираясь в поисках полицейских.

Сзади послышались крики преследователей: «Держи вора! Полиция! Полиция! Задержите его!»

Они явно были готовы к встрече с полицией и несомненно стали бы утверждать, что портфель и бутылка принадлежат им. Нелепая ситуация! Вдобавок благородное негодование и уверенность в их пронзительных голосах лишали Денисона присутствия духа. Развитие событий Денисону совсем не нравилось.

Самый лучший выход из создавшегося положения — конечно, полицейский. В портфеле полно документов, подтверждавших его личность. А его имя даже обозначено на наружной стороне крышки портфеля. Один взгляд скажет любому…

Денисон заметил отблеск металлической пластинки. Он на бегу взглянул на нее — и оцепенел, увидев на воловьей коже крышки портфеля металлическую пластинку, прикрепленную на том месте, где раньше было обозначено его имя.

Очевидно, это сделал человек, сидевший в вагоне слева от Денисона, когда хлопнул по портфелю.

Денисон ковырнул пластинку, но та держалась крепко.

«Собственность Эдварда Джеймса Флайерти, Смитфилдский институт», — значилось на табличке.

Возможно, от полицейского будет не так уж много проку.

Однако эта проблема имела чисто академический характер, поскольку на переполненной Бронкс-стрит Денисон не замечал ни одного полицейского. Люди шарахались в стороны, когда Денисон пробегал мимо, с разинутыми ртами глазели на погоню, но не вмешивались. Ему никто не помогал, но никто и не мешал. Однако преследователи продолжали вопить: «Держи вора! Держи вора!»

Весь длинный квартал уже был настороже. Люди, словно медлительная домашняя скотина, неохотно включались в действие. Побуждаемые возмущенными криками преследователей, некоторые уже начали предпринимать неуверенные попытки остановить Денисона.

Если он не уравновесит шкалу общественного мнения, то столкнется с определенными неприятностями. Денисон переборол застенчивость и закричал: «На помощь! Грабят! Задержите их!»

Однако его голосу не хватало морального негодования и абсолютной убежденности в своей правоте, присущих двум пронзительным голосам преследователей.

Молодой крепыш уже было преградил путь Денисону, но в последний момент какая-то женщина утянула его в сторону.

— Не нарывайся на неприятности, Чарли.

— Почему никто не позовет полицейского?

— Да? А где они, эти полицейские?

— Я слышал, на большом пожаре в районе 178-й стрит.

— Мы могли бы остановить этого типа.

— Давай начинай. А я за тобой.

Дорогу Денисону внезапно преградила четверка ухмыляющихся юнцов в черных мотоциклетных куртках и ботинках, возбужденная шансом поразвлечься и с наслаждением предвкушающая возможность почесать кулаки во имя закона и порядка.

Увидев их, Денисон резко свернул с тротуара и помчался через дорогу на противоположную сторону улицы. И едва не угодил под автобус.

Он быстро увернулся, упал, поднялся и побежал дальше.

Плотный поток транспорта задержал преследователей. Денисон свернул в боковую улицу, пробежал ее до конца и выбежал на другую, слыша, как постепенно стихают визгливые голоса погони.

Он находился в квартале массивных многоквартирных домов. Легкие Денисона горели, словно он дышал пламенем пышущей жаром печи, а в левом боку кололо так, будто он был прошит насквозь раскаленной докрасна проволокой. Тут уж ничем не поможешь, надо только передохнуть.

И вот тут-то первая пуля, выпущенная из бесшумного оружия, выбила кусочек из гранитной стены всего в трех дюймах от головы Денисона. Именно тогда он осознал всю степень своей беспомощности.

Денисон вытащил из кармана бутылочку. Он-то надеялся провести с сывороткой большое количество экспериментов, прежде чем опробовать ее на людях. Однако теперь выбора не оставалось. Денисон вытащил пробку и единым духом проглотил содержимое.

И тут же побежал снова, поскольку в гранитную стену ударила еще одна пуля. Огромные кварталы многоквартирных домов, тихие и чужие, казалось, никогда не кончатся. На улицах даже не было пешеходов — только Денисон, куда медленнее, чем раньше, бежавший мимо необъятных домов с пустыми глазницами окон.

Сзади него появился длинный черный автомобиль, обшаривающий светом фар двери и проулки. Неужели полиция?

— Вот он! — раздался пронзительный крик одного из преследователей.

Денисон нырнул в узенький переулок между домами, пробежал его насквозь и выскочил на другую улицу. Но там уже стояли еще два подобных автомобиля. Расположившись по противоположным сторонам квартала, автомобили светили фарами навстречу друг другу, пытаясь поймать Денисона в перекрестье лучей. Переулок, откуда выбежал Денисон, тоже был освещен светом фар первого автомобиля. Окружили!

Денисон метнулся к ближайшему дому и рванул дверь. Заперто. Автомобили приближались. И, глядя на них, Денисон вспомнил неприятные ассоциации, уже возникавшие у него в метро.

Оба автомобиля были… катафалками.

Грабители в метро своими угрюмыми лицами, мрачной одеждой, монотонными галстуками и визгливыми негодующими голосами напоминали ему гробовщиков. Они и были гробовщиками!

Ну конечно! Конечно же! Нефтяные компании могли выразить желание заблокировать изобретение дешевого горючего нового типа, которое лишало бы их прибылей; стальные корпорации могли пытаться остановить развитие недорогого, но более прочного, чем сталь, пластика…

А производство сыворотки бессмертия обрекало на крах владельцев похоронных бюро.

За работой Денисона и тысяч других исследователей-биологов велось пристальное наблюдение. И как только он сделал открытие, к этому уже были готовы.

Катафалки остановились. Из них вышли мрачные респектабельные люди в черных костюмах и жемчужно-серых галстуках и со всех сторон обступили Денисона. Портфель тут же вырвали из рук, и он мгновенно почувствовал укол иглы в плечо. Не успев ощутить предобморочное головокружение, Денисон потерял сознание.

Придя в себя, он заметил, что сидит в кресле, по обе стороны которого стоят вооруженные люди. Прямо перед Денисоном расхаживал невзрачного вида низенький толстяк в строгом костюме.

— Меня зовут Беннет, — представился толстячок. — Мистер Денисон, прошу прощения за насилие, которому вы подверглись. О вашем изобретении мы узнали в самый последний момент, и потому нам пришлось пойти на некоторые импровизации. Пули были только средством напугать и задержать вас. Убийство не входило в наши планы.

— Ага. Вы просто хотели украсть мое открытие, — сказал Денисон.

— Не совсем, — возразил мистер Беннет. — Секретом бессмертия мы владеем давно.

— Понятно. Значит, вы хотели утаить бессмертие от людей, чтобы сохранить свой проклятый похоронный бизнес.

— Ну разве можно быть таким наивным? — улыбнулся мистер Беннет. — Ни я, ни мои товарищи — не гробовщики. Мы придумали такую маскировку, чтобы правдоподобнее мотивировать свои действия в случае, если бы наш план захватить вас провалился. Тогда и другие подумали бы точно так же — и только так — как и вы, что главной нашей целью было обезопасить свой бизнес.

Денисон нахмурился и, наблюдая за толстяком, ждал продолжения.

— Маскировка для нас — обычное дело, — все еще улыбаясь, пояснил мистер Беннет. — Возможно, до вас доходили слухи о новом карбюраторе, разработку которого прикрыли бензиновые компании? Или об универсальном источнике пищи, который утаивают главные поставщики продовольствия? Или о новом синтетическом материале, которому так и не дали появиться хлопкопроизводители? Это все наша работа! А изобретения закончили свой путь здесь.

— Вы пытаетесь произвести на меня впечатление? — спросил Денисон.

— Естественно.

— Зачем же вам понадобилось мешать мне запатентовать сыворотку бессмертия?

— Мир еще не готов к ней, — объяснил мистер Беннет.

— Он не готов ко многому, — заявил Денисон. — Почему же вы не заблокировали изобретение атомной бомбы?

— Пытались. Хотели сделать это под маской корыстных интересов угле— и нефтедобывающих компаний, но допустили ошибку. Однако в других случаях мы добились успеха поразительное количество раз.

— И какова же ваша цель?

— Благополучие Земли, — торжественно провозгласил мистер Беннет. — Представьте себе, что произойдет, если люди получат вашу сыворотку. Проблемы рождаемости, производства пищи, жизненного пространства — осложнится буквально все. Напряженность усилится, и война станет реальной угрозой…

— Да ну? — удивился Денисон. — А по-моему, дела и сейчас обстоят именно таким образом. И без всякого там бессмертия. Более того, вопли о гибели мира раздавались после любого изобретения или открытия. Будь то порох, печатный пресс, нитроглицерин, атомная бомба — все они давно бы уничтожили человечество. Однако люди научились управлять ими. Именно так и должно быть! Вы не сможете повернуть историю вспять и закрыть уже сделанное кем-то открытие. Уж если оно есть, человечество должно о нем узнать!

— Да, но с кровавыми, бессмысленными и бесполезными последствиями, — с отвращением заметил мистер Беннет.

— Человек таков, каков он есть.

— Нет, если руководить им надлежащим образом, — заявил мистер Беннет.

— Нет?

— Именно нет, — подтвердил мистер Беннет. — Видите ли, сыворотка бессмертия обеспечит решение проблемы политической власти. Правление неизменной просвещенной элиты — гораздо лучшая форма правления, несравненно лучшая, чем подверженная ошибкам недееспособная демократия. Но обратимся к истории: такая элита — монархия, олигархия, диктатура или же хунта — не способна увековечить себя. Лидеры умирают, а последователи начинают драться друг с другом за власть, после чего неизбежно наступает хаос. С бессмертием этот последний недостаток будет ликвидирован, то есть не будет прерываться линия лидерства, поскольку лидеры воцарятся навсегда.

— Постоянная диктатура, — съязвил Денисон.

— Да. Постоянное правление небольшой, тщательно отобранной элитарной группы, основанное на исключительном праве обладания бессмертием. Такова историческая неизбежность. Единственный вопрос в том, кому первому удастся захватить власть.

— И вы считаете, что это сделаете именно вы, — заявил Денисон.

— Конечно, наша организация пока еще малочисленна, но абсолютно крепка. И она укрепляется с каждым новым изобретением, попадающим к нам в руки, и каждым новым ученым, присоединяющимся к нам. Пришло наше время, Денисон! Мы бы хотели видеть вас в своих рядах, среди элиты.

— То есть вы хотите, чтобы я присоединился к вам? — изумился Денисон.

— Естественно. Наша организация нуждается в мозгах ученых, способных спасти человечество от самого себя.

— Нет уж, увольте, — сказал Денисон. Сердце его учащенно забилось.

— Вы не хотите к нам присоединиться?

— Мне бы хотелось видеть всех вас повешенными.

Мистер Беннет задумчиво кивнул и сморщил маленькие губки.

— Вы выпили свою сыворотку — не так ли?

Денисон кивнул.

— Полагаю, это означает, что вы убьете меня прямо сейчас?

— Мы не убиваем, — сказал мистер Беннет. — Мы в основном выжидаем. Я думаю, вы разумный человек и, вероятно, еще посмотрите на суть вещей с нашей точки зрения. Мы будем рядом очень-очень долго. Поэтому воля ваша. Уведите его.

Денисона посадили в лифт и опустили глубоко под землю. Потом провели по длинному коридору, вдоль которого стояли вооруженные люди, Денисон с конвоирами прошли четыре массивные двери и остановились у пятой. Узника втолкнули внутрь, и дверь за ним закрылась.

Он попал в большое, хорошо обставленное помещение. Примерно двадцать человек, находившихся там, подошли поприветствовать его.

Один из них, приземистый, кряжистый мужчина, оказался старым знакомым Денисона по университету.

— Неужто Джим Феррис?

— Точно, — подтвердил Феррис. — Добро пожаловать в Клуб бессмертных, Денисон.

— Я читал, что ты в прошлом году погиб в авиакатастрофе.

— Я просто… исчез, — с печальной улыбкой заметил Феррис. — После изобретения сыворотки бессмертия. Так же, как и прочие.

— Все?

— Из присутствующих здесь пятнадцать человек изобрели сыворотку независимо друг от друга. Остальные добились успехов в других областях. Самый старый член нашего клуба — доктор Ли, изобретатель сыворотки, пропавший в Сан-Франциско в 1911 году. А ты — наше последнее приобретение. Наш Клуб, наверное, самое охраняемое на Земле место.

— Тысяча девятьсот одиннадцатый! — только и смог вымолвить Денисон. На него навалилось отчаяние, и он тяжело рухнул в кресло. — Значит, надежды на спасение нет?

— Никакой. Нам предоставлены четыре возможности, на выбор, — объяснил Феррис. — Некоторые уходят от нас и присоединяются к «гробовщикам». Другие кончают жизнь самоубийством. Третьи — их немного — сходят с ума. А оставшиеся образовали Клуб бессмертных.

— Для чего? — изумленно спросил Денисон.

— Чтобы выбраться отсюда, — ответил Феррис. — Добыть свободу и подарить наши открытия миру. Чтобы преградить этим зарвавшимся диктаторчикам путь наверх.

— Но ведь они же должны быть в курсе ваших планов.

— Конечно. Однако они позволяют нам жить, потому что — и довольно часто — кое-кто теряет надежду и присоединяется к ним. И они не думают, что мы когда-нибудь вырвемся отсюда. Они слишком самодовольны. Типичный недостаток всех новоявленных элит и основная причина их падения.

— Но ты же сказал, что это самое охраняемое место на Земле.

— Да, — подтвердил Феррис.

— А кто-нибудь из вас пытался отсюда выбраться за последние пятьдесят лет? Ведь для освобождения понадобится вечность!

— Вечность — как раз именно то, что мы имеем, — сказал Феррис. — Однако мы надеемся, что столь длительный срок нам не потребуется. Каждый новичок приносит свои планы и идеи. Что-нибудь да сработает, обязательно.

— Вечность. — Денисон закрыл лицо руками.

— Ты можешь присоединиться к ним, — твердым голосом произнес Феррис. — Или покончить с собой. Либо просто сидеть в уголке и потихонечку сходить с ума. Выбирай.

Денисон уставился в потолок.

— Я должен быть честен и с вами, и с собой. Не уверен, что мы выберемся. Более того, я даже не уверен, что кто-нибудь из вас думает, будто мы сможем это сделать.

Феррис пожал плечами.

— А с другой стороны, — продолжал Денисон, — считаю это чертовски привлекательной идеей. И если вы введете меня в курс дела, я пожертвую всем ради проекта «Вечность». И будем надеяться, что их самодовольство сохранится.

— Наверняка, — сказал Феррис.

Освобождение, конечно, не потребовало вечности. Через каких-то сто тридцать семь лет Денисону и его коллегам удалось вырваться из заточения и раскрыть заговор «гробовщиков». «Гробовщики» предстали перед Высшим Судом по обвинению в похищении людей, тайной подготовке свержения правительства и нелегальном владении бессмертием. Вину признали по всем статьям обвинения, а наказание определили суммарным сроком.

Однако Денисон и его коллеги тоже незаконно обладали бессмертием, что являлось исключительной привилегией нынешней правящей элиты. Их не предали смертной казни ввиду большой услуги, оказанной государству Клубом бессмертных.

Но прощение оказалось преждевременным. Спустя несколько месяцев члены Клуба бессмертных ушли в подполье, открыто провозгласив своей целью свержение правящей элиты и распространение бессмертия в массы. Проект «Вечность», как именовали его сами члены клуба, получил поддержку у диссидентов, которых еще не успели арестовать. Однако это не считалось серьезной угрозой.

Но сия уклонистская акция никоим образом не умаляет славы Клуба, коей он себя покрыл, совершив побег от «гробовщиков». Гениальный способ, с помощью которого Денисон и его коллеги выбрались из, казалось бы, неприступной тюрьмы, используя лишь стальную пряжку от брючного ремня, моток вольфрамовой проволоки, три куриных яйца и двенадцать химикалий, без труда и задержки добываемых из человеческого тела, слишком хорошо известен, чтобы о нем здесь лишний раз упоминать.

Царская воля

Просидев два часа на корточках под прилавком с посудой, Боб Грейнджер почувствовал, что у него затекли ноги. Он шевельнулся, желая неприметно изменить позу, и увесистая клюшка для гольфа с грохотом скатилась на пол с его колен.

— Тсс, — шепнула Джейнис; она крепко сжимала железную дубинку.

— Не думаю, что он появится, — сказал Боб.

— Сиди тихонько, милый, — по-прежнему шепотом ответила Джейнис, напряженно вглядываясь в темноту.

Пока еще ничто не предвещало появления вора. Но вот уже целую неделю он приходил сюда каждую ночь, таинственно похищая генераторы, холодильники и кондиционеры. Таинственно — ибо не взламывал замков, не вырезал оконных стекол и не оставлял следов. Тем не менее каким-то чудом он забирался в магазин и каждый раз наносил изрядный урон их добру.

— Вряд ли из нашей затеи что-нибудь выйдет, — зашептал Боб. — В конце концов, если человек способен унести на спине генератор весом в несколько сот фунтов…

— Ничего, управимся, — возразила Джейнис с уверенностью, благодаря которой в свое время получила звание старшего сержанта Женского мотопехотного корпуса. — Кроме того, должны же мы как-то унять его, ведь из-за этого откладывается наша свадьба.

Боб кивнул. На свои армейские сбережения они с Джейнис открыли в родном городке универсальный магазин и собирались пожениться, как только позволит доход. Однако если пропадают холодильники и кондиционеры воздуха…

— Кажется, я что-то слышу, — заметила Джейнис и перехватила дубинку поудобнее.

Где-то в магазине раздался едва уловимый шорох. Они затаили дыхание. Затем послышались приглушенные шаги — кто-то ступал по линолеуму.

— Когда он выйдет на середину зала, — прошептала Джейнис, — включай свет.

Наконец они различили в темном зале какое-то черное пятно. Боб включил свет и крикнул: «Не с места!»

— Не может быть! — ахнула Джейнис, чуть не выронив дубинку. Боб обернулся и судорожно глотнул воздух.

Перед ними стоял детина ростом добрых три метра. На лбу его явственно проступали рожки, за спиной мотались крохотные крылышки. Одет он был в шаровары из грубой бумажной ткани индийского производства и белый спортивный свитер с алыми буквами на груди: «Политехнический им. Иблиса». На огромных ножищах красовались поношенные белые башмаки из оленьей кожи, а светлые волосы были подстрижены бобриком.

— Проклятие! — пробормотал незваный гость, увидев Боба и Джейнис. — Так и знал, что надо было прослушать в колледже курс невидимости.

Он обхватил руками живот и надул щеки. Мгновенно ноги его исчезли. Великан продолжал дуть изо всех сил, пока не стал невидимым и живот, однако дальше дело не пошло.

— Не умею, — виновато сказал он и выдохнул весь воздух. Живот и ноги снова обозначились. — Сноровки не хватает. Проклятие!

— Чего тебе надо? — спросила Джейнис, грозно выпрямившись во все свои полтора с небольшим метра.

— Чего надо? Сейчас соображу. Ах да, вентилятор! — Он пересек зал и легко поднял с пола большой вентилятор.

— Постой! — крикнул Боб. Он подошел к гиганту, держа наготове клюшку для гольфа. Джейнис выглядывала из-за его спины. — Интересно, куда это ты с ним собрался?

— К царю Алериану, — ответил гигант. — Он возжелал владеть вентилятором.

— Ах, возжелал, вот оно что! — протянула Джейнис. — Ну-ка, поставь на место. — Она замахнулась дубинкой.

— Но ведь я тут ни при чем, — возразил молодой гигант, нервно подрагивая крылышками. — Царь его возжелал.

— Пеняй на себя, — сквозь зубы процедила Джейнис.

После службы в армии, где она ремонтировала моторы для джипов, Джейнис была в отличной форме, несмотря на малый рост. Она хватила гиганта дубинкой; при этом ее светлые волосы беспорядочно разметались.

— Ух! — воскликнула Джейнис. Дубинка отскочила от головы странного существа, едва не свалив девушку с ног. В тот же миг Боб замахнулся клюшкой, норовя пересчитать гиганту ребра.

Клюшка прошла сквозь гиганта и, подскочив, упала на пол.

— На ферру сила не действует, — извиняющимся тоном сообщил гигант.

— На кого? — переспросил Боб.

— На ферру. Мы приходимся двоюродными братьями джиннам, а по женской линии состоим в родстве с дэвами. — Он снова направился к центру зала, зажав вентилятор в широченном кулаке. — А теперь, с вашего разрешения…

— Это демон? — От изумления Джейнис разинула рот. В детстве родители запрещали ей слушать сказки о призраках и демонах, и Джейнис выросла трезвой реалисткой. Она ловко чинила любые механизмы — таков был ее пай в деловом товариществе. Все сколько-нибудь более причудливое она предоставляла Бобу.

Боб, воспитанный на щедрых порциях Берроуза и «Волшебника Изумрудного города», оказался более легковерным.

— Вы хотите сказать, что вышли из «Тысячи и одной ночи»? — спросил он.

— Да нет же, — поморщился ферра. — Арабские джинны приходятся мне двоюродными братьями. Все демоны связаны между собою узами родства, но я — ферра, из рода ферр.

— Будьте любезны, скажите, пожалуйста, — почтительно обратился Боб к гостю, — для чего вам понадобился генератор, холодильник и кондиционер воздуха?

— С охотой и удовольствием, — ответил ферра, ставя вентилятор на пол. Он пошарил рукой в воздухе, нашел то, что искал, и уселся на пустоту. Затем скрестил под собой ноги и зашнуровал потуже один башмак. — Недельки три назад я окончил Политехнический колледж имени Иблиса, — приступил он к своему повествованию. — И, конечно, тотчас же подал заявление на государственную гражданскую службу. Испокон веков мои предки были государственными чиновниками, так уж у нас в роду повелось. Ну и вот, заявлений, как всегда, была целая куча, так что я…

— На государственную гражданскую службу? — повторил Боб.

— Ну да. Это ведь все государственные посты — даже джинн волшебной лампы Аладдина был правительственным чиновником. Надо, видите ли, пройти специальные испытания…

— Не отвлекайся, — попросил Боб.

— Так вот… Поклянитесь, что это останется между нами… Я получил работу по знакомству. — Гость вспыхнул от смущения, и щеки его стали оранжевыми. Мой отец — член Совета преисподней — пустил в ход все свое влияние. Меня назначили феррой Царского кубка, обойдя 4000 ферр с ученой степенью. Это большая честь, знаете ли.

Все помолчали, и ферра заговорил вновь.

— Надо признаться, я не был как следует подготовлен, — промолвил он печально. — Ферра кубка должен быть искусником во всех областях демонологии. А я только-только со студенческой скамьи да еще с посредственными отметками. Но мне, разумеется, казалось, будто я с чем угодно справлюсь.

Ферра на мгновение умолк и уселся в воздухе поудобнее.

— Однако не стоит морочить вам голову своими заботами, — опомнился он, соскакивая с воздуха на пол. — Еще раз прошу прощения…

Он поднял с пола вентилятор.

— Минуточку, — сказала Джейнис. — Это царь приказал тебе взять именно наш вентилятор?

— Отчасти, — ответил ферра, вновь окрашиваясь в оранжевый цвет.

— Скажи-ка, — поинтересовалась Джейнис, — а твой царь богат? — Пока что она решила обращаться с этим сверхъестественным явлением как с обыкновенным человеком.

— Он весьма состоятельный монарх.

— В таком случае почему он не платит за это барахло деньги? — осведомилась Джейнис. — Для чего ему обязательно нужно краденое?

— Ну, — промямлил ферра, — ему просто негде купить.

«Какая-нибудь отсталая восточная страна», — подумала Джейнис.

— Отчего бы ему не ввозить электротовары из-за границы? Любая фирма с радостью пойдет ему навстречу, — произнесла она вслух.

— Все это страшно неудобно, — уклонился от ответа ферра и потер один башмак о другой. — Жаль, что я не могу стать невидимкой.

— Выкладывай, — не отставал Боб.

— Если хотите знать, — угрюмо ответил ферра, — царь Алериан живет в том времени, которое вы называете двухтысячным годом до вашей эры.

— Тогда каким же…

— Да погодите, — сердито сказал молодой ферра. — Я вам все объясню. — Он вытер вспотевшие руки о белый свитер. — Как я уже рассказывал, мне досталась должность ферры Царского кубка. Я, естественно, ожидал, что царь потребует драгоценных камней или прекрасных женщин, — то и другое я доставил бы без труда. Этот раздел колдовства входит в программу первого семестра. Однако драгоценных камней у царя было достаточно, а жен больше чем достаточно — он совершенно не знал, что с ними делать. И вот он приказал мне — что бы вы думали? «Ферра, летом в моем дворце жарко. Сотвори нечто такое, что принесло бы во дворец прохладу».

Я тут же понял, что попался. Ферры учатся изменять климат лишь на специальных семинарах. Наверное, я слишком много времени убивал на беговой дорожке. Что называется, влип.

Я поспешно обратился к Большой магической энциклопедии и посмотрел статью «Климат». Заклинания оказались для меня чересчур сложными. О том, чтобы просить помощи, не могло быть и речи. Это означало бы расписаться в собственной непригодности. Однако я вычитал, что в двадцатом веке существует искусственное управление климатом. Тогда я проник в будущее по узенькой тропинке и взял один из ваших кондиционеров. Потом царь повелел сделать так, чтобы его яства не портились, и я вернулся за холодильником. Потом…

— И все это ты подключил к генератору? — спросила Джейнис, которую занимала техническая сторона вопроса.

— Да. Я, может, не так уж силен в заклинаниях, зато в технике кое-что смыслю.

«А ведь у него концы с концами сходятся», — подумал Боб. Действительно, кто умел за 2000 лет до нашей эры создавать во дворце прохладу? За все сокровища мира нельзя было купить струю ледяного воздуха из кондиционера или холодильник, гарантирующий свежесть пищи. Однако Бобу не давала покоя мысль: что же это за демон? На ассирийского не похож. Что не египетский — ясно…

— Нет, не понимаю, — сказала Джейнис. — В прошлом? Ты имеешь в виду путешествие во времени?

— Именно. В колледже я специализировался на путешествиях во времени, — подтвердил ферра с мальчишечьи горделивой ухмылкой.

«Может быть, ацтекский, — думал тем временем Боб, — хотя это маловероятно…»

— Что ж, — посоветовала Джейнис, — обратись еще куда-нибудь. Почему бы тебе, например, не ограбить крупный универсальный магазин в столице?

— Ваш магазин — единственный, куда приводит тропинка во времени, — пояснил ферра.

Он поднял вентилятор.

— Мне, право же, неприятно, но если я не выдвинусь у царя Алериана, то никогда уже не получу другого назначения. Имя мое будет предано забвению.

И он исчез.

Полчаса спустя Боб и Джейнис сидели в угловой кабинке кафе, работающего круглосуточно. Они пили черный кофе и вполголоса переговаривались.

— Не верю ни единому слову! — горячилась Джейнис, к которой вернулся весь природный скепсис. — Демоны! Ферры!

— Придется тебе поверить, — устало отозвался Боб. — Ты ведь видела своими глазами.

— Не следует верить всему, что видишь, — стойко ответила Джейнис. Однако тут же вспомнила об утраченных товарах, улетучившихся доходах и о свадьбе, отодвигающейся все дальше и дальше. — Ну да ладно, — сказала она. — Ох, милый, что же нам делать?

— С магией надо бороться при помощи магии, — назидательно изрек Боб. — Завтра ночью он вернется. Уж тут-то мы подготовимся.

— Я тоже так считаю, — поддержала его Джейнис. — Я знаю, где можно одолжить «винчестер»…

Боб покачал головой.

— Пули отскочат от него или пройдут насквозь, не причинив вреда. Добрая, испытанная магия — вот что нам нужно. Клин клином вышибают.

— А какая именно магия? — спросила Джейнис.

— Чтобы действовать наверняка, — ответил Боб, — мы уж лучше прибегнем ко всем известным видам магии. Как жаль, что я не знаю, откуда он родом! Чтобы мы получили желанный эффект, магия должна…

— Еще кофе? — спросил внезапно выросший перед ними буфетчик.

Боб виновато взглянул на него, а Джейнис покраснела.

— Пойдем отсюда, — предложила она. — Если кто-нибудь нас подслушает, мы станем всеобщим посмешищем — хоть беги из городка.

Вечером они встретились в магазине. Весь день Боб провел в библиотеке, подбирая материал. Плодом его стараний были двадцать пять листов, с обеих сторон покрытых неуклюжими каракулями.

— А все-таки жаль, что у нас нет «винчестера», — сказала Джейнис, захватившая из секции металлических изделий шоферский домкрат.

В 23.45 появился ферра.

— Привет, — заявил он. — Где вы держите электрокамины? Царю угодно что-нибудь на зиму. Открытые очаги ему надоели. Слишком сильный сквозняк.

— Изыди во имя креста! — торжественно начал Боб и показал ферре крест.

— Прошу прощения, — любезно откликнулся гость. — Ферры с христианством не связаны.

— Изыди во имя Намтару и Тиамат! — продолжал Боб, ибо в его конспектах первой значилась Месопотамия. — Во имя обитателя пустынь Шамаша, во имя Телаля и Энлиля…

— Ага, вот они, — пробормотал ферра. — Отчего я вечно ввязываюсь в какие-то неприятности? Это электрическая модель, не газовая? Камин, похоже, малость подержанный.

— Призываю создателя лодок Рату, — нараспев затянул Боб, переключаясь на Полинезию, — и покровителя травяных передников Хину.

— Еще чего, подержанный, — обозлилась Джейнис, в душе которой деловые инстинкты взяли верх. — Гарантия на год. Безоговорочная.

— Взываю к Небесному Волку, — перешел Боб к Китаю, когда Полинезия не подействовала. — К Волку, стерегущему врата Верховного божества Шан Ди. Призываю бога грома Ли Куна…

— Постойте, ведь это инфралучевая духовка, — сказал ферра как ни в чем не бывало. — Ее-то мне и надо. И еще ванну. У вас есть ванны?

— Зову Ваала, Буэра, Форкия, Мархоция, Астарту…

— Ванны здесь, не так ли? — спросил ферра у Джейнис, и та непроизвольно кивнула. — Возьму, пожалуй, самую большую. Царь довольно крупный мужчина.

— Единорога, Фетида, Асмодея и Инкуба! — закончил Боб. Ферра покосился на него не без уважения.

Боб гневно призвал персидского владыку света — Ормузда, а за ним — божество аммонов Молоха и божество древних филистимлян Дагона.

— Больше я, наверное, не унесу, — размышлял ферра вслух.

Боб помянул Дамбаллу, потом взмолился аравийским богам. Он испробовал фессалийскую магию и заклинания Малой Азии. Он пытался растрогать малайских духов и расшевелить ацтекских идолов. Он двинул в бой Африку, Мадагаскар, Индию, Ирландию, Малайю, Скандинавию и Японию.

— Это внушительно, — признал ферра, — но все равно ни к чему не приведет. — Он взвалил на себя ванну, духовку и камин.

— А почему? — задохнулся от изумления Боб, который совершенно выбился из сил.

— Видишь ли, на ферр действуют только заклинания родной страны. Точно так же джинны подчиняются лишь магическим законам Аравии. Кроме того, ты не знаешь, как меня зовут; уверяю тебя, немногого добьешься, изгоняя демона, имя которого тебе неизвестно.

— Из какой же ты страны? — спросил Боб, вытирая пот со лба.

— Э, нет! — спохватился ферра. — Зная страну, ты можешь отыскать против меня верное заклинание. А у меня и так хлопот полон рот.

— Послушай, — вмешалась Джейнис. — Если царь так богат, отчего бы ему не расплатиться с нами?

— Царь никогда не платит за то, что может получить даром, — ответил ферра. — Поэтому он и богат.

Боб и Джейнис пронзили его яростным взглядом, поняв, что свадьба уплывает в неопределенное будущее.

— Завтра ночью увидимся. — С этими словами ферра дружелюбно помахал рукой и исчез.

— Ну и ну, — сказал Джейнис, когда ферра скрылся. — Что же теперь делать? У тебя есть еще какие-нибудь блестящие идеи?

— Решительно никаких, — ответил Боб, тяжело опускаясь на тахту.

— Может, еще нажмем на магию? — спросила Джейнис с легчайшей примесью иронии.

— Ничего не выйдет, — отрезал Боб. — Ни в одной энциклопедии я не нашел слов «ферра» и «царь Алериан». Он, наверное, из тех краев, о каких мы и слыхом не слыхивали. Возможно, из какого-нибудь карликового княжества в Индии.

— Везет как утопленникам, — пожаловалась Джейнис, отбросив иронический тон. — Что же нам делать? В следующий раз ему, я думаю, понадобится пылесос, а потом магнитофон.

Она закрыла глаза и стала сосредоточенно думать.

— Он и впрямь лезет из кожи вон, лишь бы только выдвинуться, — заметил Боб.

— Я, кажется, придумала, — объявила Джейнис, открывая глаза.

— Что именно?

— На первом месте для нас должна быть наша торговля и наша свадьба. Правильно?

— Правильно, — ответил Боб.

— Ладно. Пусть я не Бог весть какой мастак в заклинаниях, — подытожила Джейнис, засучив рукава, — зато в технике я разбираюсь. Живо за работу.

На следующие сутки ферра нанес им визит без четверти одиннадцать. На госте был все тот же белый свитер, но башмаки из оленьей кожи он сменил на рыжевато-коричневые мокасины.

— Нынче царь меня торопит, как никогда, — сказал он. — Новая жена всю душу из него вымотала. Оказывается, ее наряды выдерживают только одну стирку. Рабы колотят их о камень.

— Понятно, — сочувственно произнес Боб.

— Бери, пожалуйста, не стесняйся, — предложила Джейнис.

— Это страшно любезно с вашей стороны, — с признательностью вымолвил ферра. — Поверьте, я способен это оценить. — Он выбрал стиральную машину. — Царица ждет. — И ферра скрылся.

Боб предложил Джейнис сигаретку. Они уселись на кушетку и стали ждать. Через полчаса ферра появился вновь.

— Что вы натворили? — спросил он.

— А что случилось? — невинно откликнулась Джейнис.

— Стиральная машина! Когда царица ее включила, оттуда вырвалось облако зловонного дыма. Затем раздался какой-то чудной звук, и машина остановилась.

— На нашем языке, — прокомментировала Джейнис, пустив кольцо дыма, — это называется «машинка с фокусом».

— С фокусом?

— С «покупкой». С сюрпризом. С изъянцем. Как и все остальное в нашем магазине.

— Но вы же не имеете права! — воскликнул ферра. — Это нечестно!

— Ты такой способный, — ядовито ответила Джейнис. — Валяй, чини.

— Я похвастал, — смиренно промолвил ферра. — Вообще-то я гораздо сильнее в спорте.

Джейнис улыбнулась и зевнула.

— Да полноте, — умолял ферра, нервно подрагивая крылышками.

— Очень жаль, но я ничем не могу помочь, — сказал Боб.

— Вы ставите меня в ужасное положение, — не унимался ферра, — меня понизят в должности. Вышвырнут с государственной службы.

— Но мы ведь не можем допустить своего разорения, правда? — спросила Джейнис.

С минуту Боб размышлял.

— Послушай-ка, — предложил он. — Почему бы тебе не доложить царю, что ты столкнулся с мощной антимагией? Скажи, что, если ему нужны эти товары, пусть платит пошлину демонам преисподней.

— Ему это придется не по нраву, — с сомнением произнес ферра.

— Во всяком случае, попытайся, — предложил Боб.

— Попытаюсь, — сказал ферра и исчез.

— Как по-твоему, сколько можно запросить? — нарушила молчание Джейнис.

— Да посчитай ему по стандартным розничным ценам. В конце концов, мы создавали магазин в расчете на честную торговлю. Мы ведь не собирались проводить дискриминацию. А все же хотел бы я знать, откуда он родом?

— Царь так богат, — мечтательно проговорила Джейнис. — По-моему, просто грез не…

— Постой! — вскричал Боб. — Это невозможно! Разве в 2000 году до нашей эры мыслимы холодильники? Или кондиционеры?

— Что ты имеешь в виду?

— Это изменило бы весь ход истории! — объяснил Боб. — Посмотрит какой-нибудь умник на эти штуки и смекнет, как они действуют. И тогда изменится весь ход истории!

— Ну и что? — спросила практичная Джейнис.

— Что? Да то, что научный поиск пойдет по другому пути. Изменится настоящее.

— Ты хочешь сказать, что это невозможно?

— Да!

— Именно это я все время и говорила, — торжествующе заметила Джейнис.

— Да перестань, — обиделся Боб. — Надо было подумать обо всем раньше. Из какой бы страны этот ферра ни происходил, она обязательно окажет влияние на будущее. Мы не вправе создавать парадокс.

— Почему? — спросила Джейнис, но в это мгновение появился ферра.

— Царь изъявил согласие, — сообщил он. — Хватит ли этого в уплату за все, что я у вас брал? — Он протянул маленький мешочек.

Высыпав содержимое из мешочка, Боб обнаружил две дюжины крупных рубинов, изумрудов и бриллиантов.

— Мы не можем их принять, — заявил Боб. — Мы не можем вести с тобой дела.

— Не будь суеверным! — вскричала Джейнис, видя, что свадьба вновь ускользает.

— А, собственно, почему? — спросил ферра.

— Нельзя отправлять современные вещи в прошлое, — пояснил Боб. — Иначе изменится настоящее. Или перевернется мир, или еще какая-нибудь напасть приключится.

— Да ты об этом не беспокойся, — примирительно сказал ферра. — Ничего не случится, я гарантирую.

— Как знать? Ведь если бы ты привез стиральную машину в Древний Рим…

— К несчастью, — вставил ферра, — государство царя Алериана лишено будущего.

— Не можешь ли ты разъяснить свою мысль?

— Запросто. — Ферра уселся в воздухе. — Через три года царь Алериан и его страна будут совершенно и безвозвратно стерты с лица земли силами природы. Не уцелеет ни один человек. Не сохранится ни единого глиняного черепка.

— Отлично, — заключила Джейнис, поднеся рубин к свету. — Нам бы лучше разгрузиться, пока он еще заключает сделки.

— Тогда, пожалуй, другое дело, — сказал Боб. Их магазин был спасен. Пожениться они могли хоть завтра. — А что же станет с тобой? — спросил он ферру.

— Ну что ж, я недурно показал себя на этой работе, — ответил ферра. — Скорее всего попрошусь в заграничную командировку. Я слыхал, что перед арабским колдовством открываются необозримые перспективы.

Он благодушно провел рукой по светлым коротко подстриженным волосам.

— Я буду наведываться, — предупредил он и начал исчезать.

— Минуточку, — вскочил Боб. — Не скажешь ли ты, из какой страны ты явился? И где правит царь Алериан?

— Пожалуйста, — ответил ферра, у которого была видна только голова. — Я думал, вы догадались. Ферры — это демоны Атлантиды.

С этими словами он исчез.

С божьей помощью

Есть во Вселенной планета Аталла. И на ней — громадная гора Санито, у подножия которой, в долинах, где климат умеренный и благоприятный, процветают различные цивилизации. Вершина же Санито закована в вечные льды, а по склонам то и дело сходят лавины. Склоны эти не просто круты — они почти отвесны, и среди голых скал там зияют бездонные пропасти.

Ни один человек не бывал на вершине Санито. Она считается неприступной. Даже холмы в ее предгорьях словно бросают вызов альпинистам. Однако, как гласит легенда, некогда одному святому удалось-таки на эту гору подняться, ибо святость этого человека за долгие годы достигла уровня божественности — а все благодаря усиленной и однонаправленной концентрации всех его духовных сил.

Этот новоявленный бог, до своего вознесения на Санито известный среди местного населения под именем Шельмо, вырубил в гранитной щеке горы пещеру, сделал себе ложе из ледяных глыб и сплел из лишайников коврик для медитации. Ничего более ему не требовалось — ведь он научился вырабатывать вполне достаточно энергии и внутреннего тепла для своей жизнедеятельности.

Шельмо решил провести на вершине Санито несколько тысячелетий и как следует попрактиковаться в применении однонаправленной концентрации, хотя и без того неплохо владел этим мастерством, и оно даже принесло ему титул бога. Но достигнутые результаты его не удовлетворяли. Он полагал, что может еще отточить свое умение.

Проходили века. Возникали и исчезали цивилизации, но Шельмо было не до того: для достижения по-настоящему полноценной концентрации времени требуется чрезвычайно много. С другой стороны, Шельмо понимал, что, возможно, проявляет некоторый эгоизм по отношению к живущим по соседству народам — нужно же ему, богу, как-то присматривать за людьми, а он забывает о них, все свое время без остатка посвятив любимому занятию. Но потом Шельмо рассудил здраво: во-первых, богам закон не писан, а во-вторых, времени впереди еще более чем достаточно и вполне можно успеть проявить себя как высоконравственное божество — разумеется, когда ему удастся полностью овладеть наконец мастерством однонаправленной концентрации.

Для бога, желающего ото всего отрешиться, гора Санито была местом поистине идеальным. Рев бурь и грохот лавин создавали отличный звуковой фон, а клубящиеся белые облака и темные тучи являли собой отличный объект для медитаций. И расположена пещера Шельмо была так высоко, что людские молитвы редко достигали его ушей. Заглушенные воем ветров и толщей снегов, они казались Шельмо скорее печальными стонами или вздохами, не имевшими к нему отношения.

Однако даже богам не дано вечно оставаться в стороне от мирских дрязг. Какое-то время, конечно, можно продержаться, но в итоге тебя все-таки достанут земными проблемами.

И вот как-то раз человек из нижнего мира застал-таки Шельмо врасплох, взобравшись на неприступную вершину и отыскав его пещеру. (Но Шельмо, разумеется, никакого удивления по этому поводу не выказал — боги ведь никогда не удивляются. И все же это было для него неожиданно.)

Человек пал перед божеством ниц и принялся возносить ему длиннющую молитву.

— Да-да, спасибо большое, — прервал его Шельмо. — Скажи лучше, как ты сюда попал? Ведь считается, что взобраться на Санито не может никто, кроме богов. Ты случайно не бог в человечьем обличье?

— Нет, — сказал человек. — Я обыкновенный человек. И зовут меня Дэн. Мне помогли подняться на такую высоту как мои собственные добродетели и благочестие, так и молитвы людей, которые там, внизу, поклоняются тебе.

— Ясно, — промолвил Шельмо. — Не хочешь ли присесть с дороги? Вот и подходящая ледяная глыба. Надеюсь, ты достаточно хорошо владеешь терморегуляцией?

— Да, конечно! — отвечал Дэн. — Ведь это один из самых легких шагов на пути к высшей духовности.

— Ты прав, — согласился Шельмо. — Ну, рассказывай, зачем ко мне пожаловал?

Дэн поудобнее уселся на ледяную глыбу, поправил одежду и сказал:

— Господи, мы, твои верующие, молим тебя о помощи! Без твоего вмешательства мы вскоре будем уничтожены, стерты с лица Аталлы.

— Да? И что же у вас случилось? — спросил Шельмо. — Надеюсь, что-то серьезное? Я не люблю, когда меня отвлекают по пустякам.

— Все дело в проклятых стальных крабах! — воскликнул Дэн. — Самопрограммирующиеся механические вампиры тоже, конечно, не подарок. Да и медные скорпионы со взрывающимися хвостами несколько поднадоели. Но основное — все-таки крабы. Эти чертовы автоматы научились сами себя воспроизводить! Мы один завод разрушим, так тут же появляется десяток новых! Чертовы твари заполонили наши дома, улицы, их полно даже в храмах! Они созданы как убийцы, и сейчас мы им явно проигрываем.

— А в мое время на Аталле ничего подобного не было, — заметил Шельмо. — Откуда же эти крабы взялись?

— Ну… — начал Дэн, — тебе ведь, наверное, известно, что сейчас на Аталле царит мир. Но еще в самом недавнем прошлом некоторые страны продолжали друг с другом воевать, тогда-то и были изобретены стальные крабы. А через некоторое время они вырвались из-под контроля людей и мгновенно распространились — сперва на территории той страны, где были созданы, а потом и по всему миру. Крабы размножались быстрее, чем их успевали уничтожать. Мы, разумеется, совершили большую глупость, но… теперь просто пропадаем! Господи, умоляю, яви свою милость, помоги нам! Сделай хоть что-нибудь!

Несмотря на добровольное отшельничество, Шельмо все-таки чувствовал себя чем-то обязанным этим людям — «его верующим», как они себя называли.

— Ну хорошо, я это улажу, — сказал он, — но сможете ли вы впоследствии сами о себе позаботиться, а меня оставить в покое?

— О, конечно! — воскликнул Дэн. — Мы абсолютно уверены, что человеческое общество способно управлять собою. Мы, люди, хотим сами ковать свою судьбу! Мы считаем оправданным отделение церкви от государства. Вот только… чертовы крабы, к сожалению, вырвались из-под контроля!

Шельмо всесторонне изучил проблему «чертовых крабов», включив Великое Знание, которым теперь (в качестве бога) располагал. Внизу действительно были серьезные неприятности.

Разумеется, он мог бы запросто сотворить чудо, и все крабы тут же исчезли бы — богу это раз плюнуть! — однако Совет Божественной Этики вряд ли одобрил бы столь прямое вмешательство в жизнь людей. Подобные «чудеса» обычно приводят к возникновению суеверий, и Шельмо пришлось создать некий вирус — люди, между прочим, так и не сумели разобраться в его происхождении, — который разрушал микросхемы не только стальных крабов, но и медных скорпионов и механических вампиров. Умело манипулируя вирусом на генетическом уровне, Шельмо заставил его уничтожать только вредные для человека автоматы, а потом подвергнуться саморазрушению.

Когда дело было сделано, Шельмо быстренько прервал словоизлияния ликующего Дэна и заявил:

— Знаешь, я не против потрудиться разок на благо человечества. В конце концов, я ведь и сам когда-то был одним из вас. Но теперь очень прошу на какое-то время оставить меня в покое: мне нужно наконец как следует сосредоточиться и достигнуть максимальной однонаправленной концентрации.

Итак, Дэн вернулся назад, в мир людей, а Шельмо опять с головой погрузился в любимое занятие.

Шли годы, но Шельмо они казались мгновениями, и, когда Дэн снова возник на пороге его пещеры, он удивленно спросил:

— Снова ты? Так скоро? Что случилось теперь? Неужели я тогда не всех крабов уничтожил?

— Всех, слава тебе, господи, — ответствовал Дэн.

— Тогда в чем дело?

— Видишь ли, некоторое время мы вполне успешно жили в мире и покое, но потом опять начались неприятности.

— Неприятности? Вы снова стали воевать друг с другом?

— Нет, войн мы избежали. Стряслась совсем иная беда, но не менее страшная. У нас имелись огромные бетонные резервуары для хранения ядерного и химического оружия, которое ныне вышло из употребления. По мнению специалистов, угрожать нам это ничем не могло. Но потом что-то все-таки внутри этих озер произошло: началась неведомая ученым мутация и зародилась некая новая и, надо сказать, весьма агрессивная форма жизни…

— Итак, вы создали новую разновидность живых существ? — молвил Шельмо. — Как бы случайно, по ошибке, но тем не менее! И теперь вам нужен бог, чтобы разрешить создавшуюся проблему. Вам, верно, несладко пришлось?

Дэн кивнул:

— Да уж! Из этих искусственных озер поползла живая полужидкая субстанция, пожиравшая все на своем пути и быстро заполонявшая планету; эта… тварь повсюду рассыпает свои споры, заражая людей, и скоро Аталла исчезнет под ее покровом. И у нас, увы, нет средства, чтобы остановить этот кошмар. Если ты нам не поможешь, господи, мы приговорены!

— Вы, глупцы, упорно продолжаете ошибаться на одном и том же месте, — сказал Шельмо. — Неужели так трудно было сделать выводы из истории со стальными крабами?

— Ты прав, но уж на этот раз мы выводы сделаем наверняка! — воскликнул Дэн. — Весь мир в страхе и тревоге ждет конца! Но поскольку мы, к счастью, пока что не успели себя уничтожить, может быть, ты сумеешь помочь нам еще разок? Мне кажется, уж после этого-то мы определенно изберем путь прогресса и построим новый, куда лучший мир!

Шельмо снова включил Великое Знание и всесторонне обследовал создавшуюся ситуацию. Радиоактивная тварь неведомого химического состава выглядела действительно устрашающе — ее оранжево-черные кляксы испятнали уже большую часть сине-зеленых просторов красавицы Аталлы.

Будучи богом, Шельмо имел несколько возможностей решить эту задачу. Он сделал новоявленное химическое чудовище чувствительным к нехватке нобелия, неустойчивого радиоактивного изотопа, относящегося к актиноидам, а затем неким чудесным образом удалил с планеты Аталла весь нобелий. (Шельмо, в общем, любил порой пошутить. И, разумеется, собирался позднее вернуть все на свои места.)

Радиоактивная тварь погибла мгновенно. А Дэн сумел вымолвить лишь:

— Благодарю тебя, господи! — И правда, где найти слова, чтобы выразить безграничную благодарность тому, кто только что вторично спас человечество от гибели?

Затем Дэн, естественно, вернулся в свой мир, а Шельмо — к любимому занятию.

Он вроде бы еще и сосредоточиться не успел — глядь, а этот Дэн опять на пороге!

— Ты же только что был здесь! — воскликнул Шельмо.

— С тех пор уж полвека прошло, — возразил Дэн.

— Но это же ничтожно мало!

— Ты прав, господи, — смиренно признал Дэн. — Молю тебя: прости, что я снова нарушаю твой покой! Не за себя молю, но за весь народ — твой народ, господи! — ибо он, беспомощный, обречен на страдания.

— А на этот раз что случилось? Очередное ваше изобретение вышло из-под контроля?

Дэн покачал головой:

— На сей раз всему виной паратиды. Я знаю, тебя не интересует земная политика, но позволь, я все же немного поясню. Паратиды — одна из основных политических партий в нашей стране. Они выступают за свободу, равенство и справедливость по отношению ко всем вне зависимости от расовой и половой принадлежности или религиозных убеждений. Во всяком случае, мы так думали. Но когда паратиды пришли к власти, стало ясно, что нас жестоко обманули! На самом деле они оказались беспринципными авторитаристами, фанатичными циниками и…

— Довольно, я понял, — прервал его Шельмо. — Но вы-то почему позволили таким людям прийти к власти?

— Они обманули нас своими пропагандистскими посулами! А может, они и сами верили собственной лжи… Не знаю уж, что в них страшнее — цинизм, или слепой фанатизм, или то и другое. Известно одно: они уже отменили все грядущие выборы и провозгласили себя единственными и постоянными гарантами некоей будущей утопии. В их партии состоит менее трети всего населения планеты, однако паратиды уже создали настоящее царство страха.

— Но почему же вы не оказали им сопротивления? — спросил Шельмо.

— Но оружие-то в их руках! И это их солдаты маршируют по улицам! Ужасные вещи рассказывают также об их камерах пыток… Они уже бросили в застенки тысячи людей! Запрещена любая культурная деятельность; можно лишь сочинять вариации на одобренные правительством музыкально-патриотические темы. И мы, беспомощные, оказались полностью в их власти! Только ты один, господи, можешь спасти нас!

Шельмо задумался.

— Интересно, можно ли отыскать примеры божественного вмешательства в политические дела людей? — спросил он.

— Разумеется! И немало! Многочисленные сведения об этом имеются в наших древних религиозных анналах…

— А в этих анналах не говорится, какова в подобных случаях божественная судебная процедура?

— Господь поразил неправых.

— Как же он определил, где правые, а где неправые?

Дэн подумал и сказал:

— Иногда люди посылают своего пророка с конкретной жалобой непосредственно к богу — как вот меня, например.

— Нет, этого недостаточно, — заявил Шельмо. — Ведь необходимо выслушать доводы и противоположной стороны.

— Но ведь ты мог бы узнать, где истина, включив свое Великое Знание! — подсказал Дэн.

— Нельзя, — возразил Шельмо. — Великое Знание годится только в том случае, когда оперируешь фактами, а не мнениями.

— Ну тогда делай, как сочтешь нужным, — сказал Дэн.

— Хорошо, — кивнул головой Шельмо и вдруг застыл, прищурив глаза из-за чрезвычайно интенсивной внутренней концентрации. Невидимое глазу энергетическое поле со звоном окутало его. У Дэна даже волосы встали дыбом. Пещеру вдруг залил зловещий красный свет, который то слабел, то становился ярче, точно его интенсивность регулировалась с помощью какого-то дьявольского реостата. Потом свет погас совсем, и пещера приняла свой обычный вид.

— Кончено, — устало вымолвил Шельмо.

И Дэн услышал, как с Аталлы донесся страшный вопль — в нем слились печаль и ярость, гнев и тоска, — и так он был силен, что, в отличие от людских молитв, сумел достичь даже пещеры Шельмо.

— Что же ты сделал, господи? — пролепетал Дэн.

— Я принял самое простое решение. Теперь все паратиды исчезли.

— Что значит «исчезли»?

— Пожалуй, это можно назвать и убийством, — спокойно ответил Шельмо, — но я предпочитаю говорить, что они исчезли. Или — что их количество стремится к нулю. В общем, больше у вас с ними неприятностей не будет. Все ваши проблемы решены.

Дэну понадобилось некоторое время, чтобы осознать случившееся, и ужас постепенно объял его — он понял: Шельмо только что уничтожил треть населения планеты!

— Тебе не следовало их убивать! — воскликнул он. — По большей части это были вовсе не такие уж плохие люди. Просто они, как последние дураки, следовали за своими вождями, и…

— Надо было других вождей себе выбирать! — наставительно заметил Шельмо.

— Но в этой партии состояли даже некоторые члены моей семьи!

— Прими мои соболезнования. Зато теперь все ваши враги уничтожены, верно? И не существует никаких препятствий для построения на Земле общества справедливости! Впрочем, если помехи все же возникнут, можешь свободно обращаться ко мне. И, пожалуйста, передай это людям, — великодушно предложил Шельмо.

— А как же! Непременно передам всем нациям и народам! — пообещал Дэн.

— Вот и прекрасно! Скажи, что отныне я полностью в распоряжении своих верующих, решения принимаю быстро и буду рад помочь тому, кто сам себе помочь не может. Но помогать буду, разумеется, по-своему.

Дэн низко поклонился и поспешил уйти. А Шельмо с удовольствием позволил себе выпить чашку чая — первую за долгие столетия. Он даже промурлыкал несколько тактов какой-то песенки, которую певал, еще будучи человеком. Потом он включил Великое Знание и заглянул в будущее Аталлы. Он внимательно изучил ближайшие лет полтораста и понял, что утопии эти люди так и не создали. Однако жили они, в общем, неплохо. По крайней мере, не хуже, чем можно было предполагать.

И никто больше за этот период к нему за помощью не обратился.

Он отключил Великое Знание и устроился поудобнее на своем ложе из ледяных глыб, намереваясь как следует и надолго предаться однонаправленной концентрации. И уж на сей раз выполнить наконец все предписания!

Шкатулка Пандоры

Это была прекрасная планета — с ласковым ветерком, доброжелательным океаном, дивной красоты горами, тенистыми лесными полянами и поросшими сочной густой травой лугами. Но самое замечательное — там не было ни души! Точнее, там были только души. Или духи. Но никаких людей! Ни единого человеческого существа. Зато духов — полным-полно.

Неуловимые, бесплотно-прозрачные, совершенно немыслимые и абсолютно вездесущие, духи эти были повсюду. Дух западного ветра играл в полях, осыпая на землю спелые зерна пшеницы — все равно ведь урожай убирать было некому! Тяжелые грозди винограда зрели на солнце под присмотром беспечного духа виноградной лозы. Для всякого дела здесь имелся свой дух, и все здесь было одушевлено. В далеких горах время от времени случались извержения вулканов, но это происходило отнюдь не произвольно, а в полной зависимости от капризов бога, повелевавшего вулканами и заставлявшего раскаленную лаву выплескиваться из недр планеты и стекать по горным склонам на равнину, безжалостно выжигая траву. Трава умирала, но память о ней оставалась жива. И бог трав успевал позаботиться о том, чтобы на смену умершей траве выросло еще больше новой. Божество бурь вызывало над планетой страшные грозы и вихри. С горных вершин скатывались валуны, которыми играл один шутник из семейства богов и духов. По приказу великого Протея реки выходили из берегов и меняли свой курс…

Поскольку на планете не было людей, то и протестовать против подобных шалостей было некому. Да они никому и не приносили никакого ущерба. Все снова вырастало, восстанавливалось, текло куда надо и успокаивалось как бы само собой; каждой вещью и явлением управлял свой дух или какое-нибудь божество. Так что сотворение сменялось разрушением, затем все потворялось снова, и мир пребывал в равновесии.

Но однажды случилось нечто совершенно невиданное, небывалое. Ранним утром в небе блеснул свет, но вспышка эта не имела ни малейшего отношения ни к одному из богов или духов. Свет был ровный; некоторое время он как бы висел над землей, а потом исчез. И стало видно — если бы было кому наблюдать за этим! — что с неба медленно падает какой-то предмет.

Предмет плавно и мягко опустился на землю и оказался каким-то сундуком или ларцом, сделанным из металла.

Боги и духи слетелись со всех сторон, желая рассмотреть эту диковинку. Их настолько заинтересовало происходящее, что они даже обрели вполне конкретную форму, по большей части представ в обличье детей, хотя на самом деле возраст имели весьма почтенный, ведь они существовали здесь с незапамятных времен. Однако таких предметов никому из них прежде видеть не приходилось.

Все они столпились вокруг металлического ларца. Их хрупкие полупрозрачные тела, чуть поблескивая, как бы расплывались в воздухе.

— Как ты думаешь, Ариэль, что это?

— Не знаю, Пакс. Ты когда-нибудь видел что-либо подобное?

— Нет. Гляди-ка, здесь что-то написано.

— Да, похоже на то. Только нам-то этой надписи не прочесть.

— Глупый! Настоящая надпись читается сама.

Пакс коснулся написанных на ящике букв. Внутри будто кто-то откашлялся и произнес: «Я — шкатулка Пандоры 1134В, серия № 2. Меня следует открывать с максимальной осторожностью, соблюдая все правила безопасности».

— Как ты думаешь, что там? — спросил Ариэль. — А вдруг игрушки!

— В коробках бывают не только игрушки, — резонно заметил Пакс. — Может быть, нам с Просперо посоветоваться?

— А то ты не знаешь, что он скажет! Разумеется, тут же велит оставить эту штуку в покое!

— Возможно, именно это нам и следовало бы сделать.

— Но это же совершенно новая коробка! Новая вещь! А у нас уже так давно не было ничего новенького!

— Хорошо, давай спросим Психею. Уж она-то знает, как лучше поступить.

Психея была очаровательна в обличье юной девушки с длинными каштановыми волосами и в простом белом платье. В руках она держала букетик цветов. Правда, она была почти совсем прозрачной. Стоило им произнести ее имя, как она возникла прямо перед ними и спросила:

— Что это у вас такое?

— Это шкатулка Пандоры! — гордо заявил Ариэль. — И нашел ее я!

— Совершенно неважно, кто ее нашел, — заметил Пакс. — А вот что нам с ней делать, мы не знаем. Если с ней вообще стоит что-то делать…

И тут в своем красновато-коричневом одеянии явилась богиня урожая Верна. В руках у нее был рог изобилия, из которого буквально вываливались всякие овощи и фрукты. Верна имела вид добродетельной женщины средних лет, хотя на самом деле была не старше прочих богов и духов.

Взглянув на шкатулку, она воскликнула:

— Наконец-то!

— Ты что, ожидала ее прибытия? — спросила Психея.

— Конечно! Это именно то, что мне нужно! Между прочим, это я за ней посылала.

— А что у нее внутри? — спросил Ариэль.

— Люди, — сказала Верна.

— А зачем тебе люди? — спросил Пакс.

— Мне же не для кого растить плоды и злаки! — воскликнула Верна. — А это не слишком приятно, если ты богиня урожая!

— Как это «не для кого»? — удивился Пакс. — Мы все очень любим, когда созревает твой урожай, Верна. Мы всегда так тебе об этом и говорим.

— Я знаю, что любите, — кивнула Верна, — и очень мило с вашей стороны иногда напоминать мне об этом. Но вы, как и я, как и все мы, принадлежим к силам природы. И никто из нас не ест земных плодов. А в таком случае разве может урожай действительно что-то значить для нас?

— Ты права, но забываешь, что главное — это духовность! — заметил Пакс.

— Иногда одной духовности маловато, — сказала Верна. — И хочется чего-то вполне материального, реально существующего: хотя бы людей, которые с благодарностью съедят тот урожай, который ты для них вырастила.

Тихе, богиня удачи, должно быть, подслушивала их разговор, потому что, внезапно появившись как бы ниоткуда, тут же приняла в этой дискуссии самое живое участие. Тихе имела облик высокой стройной женщины благородного вида, с белыми крыльями и в тунике цвета спелой сливы.

— Верна права, — сказала Тихе. — Я, например, просто зря трачу время, потому что рядом нет никого, кому я могла бы принести удачу.

— А ты принеси удачу мне! — воскликнул юный Ариэль.

— Слова, слова! — сокрушенно покачала головой Тихе. — Ты же прекрасно знаешь, что таким, как мы, удача не нужна. Что нам с ней делать? Мы же вечные сущности, для нас все дни похожи один на другой, и каждый из них приносит только то, что и должен принести, — не больше и не меньше. Мы и без того всегда получаем то, что нам нужно. К чему же нам удача?

— Но, возможно, именно благодаря удаче мы получили эту шкатулку, — возразил Ариэль. — Ну пожалуйста, позвольте ее открыть, а?

Они еще немного поспорили, и к этой дискуссии постоянно присоединялись все новые духи и божества. Когда день уже склонялся к закату, Пакс сказал:

— Что ж, дружеская дискуссия — это прекрасно, но, по-моему, с разговорами пора кончать. Вы не находите, что стоило бы решиться и открыть эту шкатулку? Прямо сейчас?

И они решились. И стали открывать загадочный ларец. Пакс трудился над замком, Тихе ломала печать, а Верна приподнимала крышку. Потом все заглянули внутрь. И исчезли.

А шкатулка осталась стоять на месте. Она была довольно вместительной и сделана из какого-то не известного божествам материала. Вокруг нее расстилался луг, за ней высились горы, а чуть в стороне голубел текущий по лугу ручей.

Вдруг в глубине шкатулки что-то шевельнулось. Потом за ее край ухватилась чья-то рука, показалась чья-то голова, и глаза, смотревшие с любопытством, стали озираться по сторонам. Затем человек — это был мужчина — с некоторым усилием выбрался из шкатулки и неловко шлепнулся на землю.

Следом за ним появилась женщина. За ней — вторая.

А потом — десять, двадцать, сто человек так и посыпались из шкатулки! И еще сто! И еще!..

Последний человек, вылезший оттуда, был одет в голубую форму и фуражку, украшенную золотым листком. На универсальном языке символов это означало, что он несет за всех остальных некую ответственность.

В руках человек в форме держал мегафон. Это тоже кое-что да значило.

— Так, ребята, прекрасно! А теперь все послушайте меня! — обратился он к бывшим обитателям коробки. — Мы добились своего! Мы избежали уничтожения Земли! Наша «Шкатулка Пандоры», пронеся нас по просторам космоса, успешно совершила посадку на дружественной планете.

К нему подошла одна из женщин. По ее уверенной повадке можно было догадаться, что именно она несет ответственность за все то, за что мужчина в форме ответственности нести не может.

— Здесь очень мило, — сказала она. — Интересно, есть здесь какие-нибудь приличные вибрионы?

Мужчина нахмурился.

— Фу, Мира, что ты говоришь! Какие там вибрионы! Ну откуда им взяться в совершенно новом мире?!

— Я полагала, что их довольно легко привнести, — сказала она. — Или же они сами по себе зародятся прямо на месте.

— Может быть, ты имеешь в виду духов? Всяких там богов и демонов? Всякие вечные сущности и прочую персонифицированную ерунду вроде Дикого Западного Ветра или Бурного Моря?

Она кивнула.

— Да, именно это я и имела в виду.

— Выброси эту чушь из головы. Все это было частью нашей старушки Земли. А здесь мы начинаем с чистого листа! И никаких «сущностей» здесь еще нет. Мы здесь одни и сами по себе. Надеюсь, что нам здесь улыбнется удача.

— Ты уверен, что мы здесь одни?

— Конечно, уверен! Всем известно, что богов выдумали люди. И люди прекрасно могут без них обойтись.

Женщина кивнула. Спорить с ним всегда было бесполезно. Но что, если он ошибается? — подумала она. Что, если первыми все же возникли боги, а люди — только потом?

Но если это так, то куда же исчезли здешние боги?

Где Ариэль, где Пакс, где Верна? Куда пропали все остальные? Где Удача и Неудача? Куда скрылся дух избретательности? И душа прогресса? И тень смерти?

А в далекой, недосягаемой небесной выси летела к солнцу группа вечных сущностей, легких и прозрачных, точно осенняя паутинка.

— Они зовут нас! — молвила Верна.

— Забудь о них, — мрачно откликнулся Пакс. — Эти люди так решительно настроены — вот пусть сами и попытают счастья.

Желания Силверсмита

Незнакомец приподнял стакан:

— Пусть ваши выводы всегда плавно вытекают из предпосылок.

— За это я выпью, — согласился Нельсон Силверсмит.

Оба с серьезным видом сделали по глотку апельсинового напитка. Поток машин за окнами бара медленно полз по Восьмой стрит на восток, где ему предстояло столь же медленно кружиться в Саргассовом море Вашингтон-сквера. Силверсмит прожевал кусочек сосиски, политый острым соусом.

— Полагаю, вы приняли меня за чокнутого? — поинтересовался незнакомец.

— Я ничего не предполагаю, — пожал плечами Силверсмит.

— Хорошо сказано. Меня зовут Теренс Магджинн. Пропустим вместе по стаканчику?

— Не откажусь, — согласился Силверсмит.

Минут через двадцать они уже сидели на покрытой обшарпанным красным пластиком скамье в закусочной Джо Манджера и обменивались приходящими в голову философскими откровениями, как и полагается незнакомцам, разговорившимся теплым октябрьским деньком в районе Гринвич-Виллидж — невысокий плотный краснолицый Магджинн в ворсистом твидовом пиджаке и долговязый тридцатидвухлетний Силверсмит со скорбным лицом и длинными нервными пальцами.

— Знаете, — внезапно сказал Магджинн, — довольно ходить вокруг да около. У меня к вам предложение.

— Так выкладывайте, — с апломбом потребовал Силверсмит.

— Дело вот в чем. Я руковожу некой организацией… для вас она должна остаться безымянной. Всем новым клиентам мы делаем интересное предложение. Вы получаете право на три совершенно бесплатных заказа — без всяких обязательств с вашей стороны. Назовите три пожелания, и я их выполню — если они в пределах моих возможностей.

— А что от меня потребуется взамен?

— Абсолютно ничего. Вы просто получите то, что хотите.

— Три заказа, — задумчиво произнес Силверсмит. — Вы подразумеваете три желания?

— Да, можете назвать и так.

— Тех, кто выполняет любые желания, называют волшебниками.

— Я не волшебник, — твердо заявил Магджинн.

— Но вы исполняете желания?

— Да. Я самый нормальный человек, исполняющий желания.

— А я, — заметил Силверсмит, — нормальный человек, эти желания высказывающий. Что ж, тогда мое первое желание таково: я хочу классную стереосистему с четырьмя колонками в комплекте с магнитофоном и всем прочим.

— У вас крепкие нервы, — произнес Магджинн.

— А вы ждали от меня удивления?

— Я ожидал сомнений, тревоги, сопротивления. Подобные предложения обычно воспринимаются с подозрительностью.

— Единственное, чему я научился в Нью-Йоркском университете, — сообщил Силверсмит, — так это сознательно подавлять недоверие. И многие соглашались на ваше предложение?

— Вы у меня первый за долгое время. Люди попросту не верят, что их не обманывают.

— В век физики Гейдельберга недоверие — не самая лучшая реакция. С того дня, когда я прочитал в «Сайнтифик америкен», что позитрон есть не что иное, как электрон, путешествующий во времени в обратном направлении, я без труда верю во что угодно.

— Надо будет запомнить ваши слова и включить их в нашу рекламу. А теперь дайте мне ваш адрес. Я с вами свяжусь.

Три дня спустя Магджинн позвонил в дверь квартирки Силверсмита на Перри-стрит (пятый этаж без лифта). Он сгибался под тяжестью большого упаковочного ящика и был весь мокрый от пота. Его твидовый пиджак вонял перетрудившимся верблюдом.

— Ну и денек! — выдохнул он. — Обегал весь Лонг-Айленд, пока не отыскал для вас подходящий аппарат. Куда поставить?

— Да хоть сюда. А как насчет магнитофона?

— Занесу сегодня, только попозже. Вы уже обдумали второе желание?

— «Феррари». Красный.

— Слышу — значит повинуюсь. Кстати, все это не показалось вам чем-то фантастическим?

— Подобными штучками занимается феноменология. Или, как говорят буддисты, «мир таков, какой он есть». Вы сможете достать мне не очень устаревшую модель?

— Полагаю, сумею раздобыть совсем новую. С турбонаддувом и приборной панелью из настоящего каштана.

— Гм, теперь меня начинаете удивлять вы, — заметил Силверсмит. — Но где я стану держать машину?

— Это уж ваши проблемы. Скоро увидимся.

Силверсмит рассеянно махнул ему вслед и принялся распаковывать ящик.

Выполняя третье желание Силверсмита, Магджинн отыскал ему просторную трехкомнатную меблированную квартиру в Пэтчен-Плейс всего за сто два доллара в месяц. После чего пообещал выполнить еще пять желаний в качестве премии.

— Вы и в самом деле их выполните? — не поверил Силверсмит. — У вашей компании не начнутся проблемы?

— На этот счет не волнуйтесь. Знаете, ваши желания весьма хороши. У вас запросы крупные, но без излишеств; они становятся для нас вызовом, но не повергают в изумление. Некоторые попросту перегибают палку — требуют дворцы, рабов и гаремы из претенденток на звание «Мисс Америка».

— Полагаю, такие желания высказывать бессмысленно, — осторожно произнес Силверсмит.

— Почему же, я смогу выполнить и их, но они только навлекут неприятности на пожелавшего. Представьте сами — выстроишь какому-нибудь придурку копию царского летнего дворца на десятиакровом участке неподалеку от Нью-Йорка, и на него тут же саранчой слетаются налоговые инспекторы. Обычно парню бывает весьма трудно объяснить, как он ухитрился накопить на такие хоромы, работая младшим клерком за сто двадцать пять долларов в неделю. Тогда налоговые чиновники начинают делать собственные предположения.

— Какие, например?

— Скажем, что он один из главарей мафии и знает, где зарыт труп судьи Кратера.

— Но они же ничего не могут доказать.

— Возможно. Но кому захочется провести остаток жизни, исполняя главную роль в любительских фильмах ФБР?

— Да, не очень-то приятная перспектива для ценителя уединения, — согласился Силверсмит и пересмотрел кое-какие из своих планов.

— Вы оказались хорошим клиентом, — объявил Магджинн две недели спустя. — Сегодня вы получаете премию — сорокафутовую яхту с полной экипировкой. Где вы хотите на ней плавать?

— Поставьте ее в док возле моей виллы в Нассау, — ответил Силверсмит. — Ах да, спасибо.

— Вам еще один подарок от фирмы, — сказал Магджинн через три дня. — Десять дополнительных желаний. Как всегда, без всяких обязательств с вашей стороны.

— С этими новыми получается уже восемнадцать неиспользованных желаний, — подсчитал Силверсмит. — Может, перебросите часть другому достойному клиенту?

— Не будьте смешным, — возразил Магджинн. — Мы вами очень довольны.

— Во всем этом есть какая-то хитрость, верно? — спросил Силверсмит, теребя парчовый шарф.

Разговор происходил месяц и четырнадцать желаний спустя. Силверсмит и Магджинн сидели в креслах на широкой лужайке поместья Силверсмита на французской Ривьере. Тихо играл невидимый струнный квартет. Силверсмит потягивал «Негрони». Магджинн, всклокоченный более обычного, большими глотками поглощал виски с содовой.

— Что ж, если желаете, можете назвать тайный смысл происходящего и хитростью, — признал Магджинн. — Но это совсем не то, что вы думаете.

— А что же?

— Сами знаете, что я не могу вам ничего сказать.

— Может, все кончится тем, что я потеряю душу и попаду в ад?

Магджинн расхохотался:

— Уж этого вам следует опасаться меньше всего. А теперь прошу меня извинить. У меня назначена встреча в Дамаске — нужно оценить заказанного вами арабского жеребца. Кстати, на этой неделе вам предоставлено еще пять премиальных желаний.

Два месяца спустя Силверсмит, отпустив танцовщиц, лежал в одиночестве на кровати императорских размеров в своих римских восемнадцатикомнатных апартаментах и предавался унылым размышлениям. У него в запасе имелось еще двадцать семь желаний, но пожелать еще хоть что-нибудь он был просто не в силах. И, следовательно, не ощущал себя счастливым.

Силверсмит вздохнул и протянул руку к стакану с сельтерской, постоянно стоявшему рядом с кроватью на ночном столике. Стакан оказался пуст.

— Десять слуг, а не могут вовремя наполнить стакан, — процедил он.

Поднявшись, он прошел по комнате и нажал кнопку звонка, затем вновь улегся на кровать и засек время. Его «Ролекс» в корпусе из цельного куска янтаря отсчитал три минуты тридцать восемь секунд, прежде чем в комнату торопливо вошел второй помощник дворецкого.

Силверсмит указал на стакан. Глаза слуги выпучились, челюсть отвисла.

— Пустой! — воскликнул он. — Но ведь я особо приказывал помощнице горничной, чтобы…

— Меня не интересуют оправдания, — оборвал его Силверсмит. — Или кое-кто сейчас поторопится, или полетят чьи-то головы.

— Да, сэр! — выдохнул слуга. Он подбежал к вмонтированному в стену рядом с кроватью холодильнику, открыл его и достал бутылку с сельтерской. Поставил бутылку на поднос, взял снежно-белое льняное полотенце, сложил его вдоль и повесил на руку. Выбрал в холодильнике охлажденный стакан, проверил, чистый ли, заменил на другой и вытер ободок полотенцем.

— Да пошевеливайся же, — не выдержал Силверсмит.

Слуга торопливо обернул бутылку полотенцем и наполнил стакан сельтерской, причем столь умело, что не пролил ни капли. Поставив бутылку обратно в холодильник, он подал стакан Силверсмиту. На все процедуры ушло двенадцать минут и сорок три секунды.

Силверсмит лежал, потягивая сельтерскую, и мрачно размышлял о невозможности счастья и иллюзорности удовлетворения. Хотя к его услугам была вся роскошь мира — или именно из-за этого, — он уже несколько недель маялся от скуки. Ему казалась чертовски несправедливой ситуация, когда человек может получить что угодно, но не в состоянии наслаждаться тем, что имеет.

Если разобраться как следует, то жизнь сводится к разочарованиям, и даже лучшее, что она может предложить, на поверку оказывается недостаточно хорошим. Жареная утка, к примеру, была не столь хрустящей, как ему обещали, а вода в бассейне вечно или чуть теплее, или чуть холоднее, чем следует.

Каким тщетным оказался поиск качества! За десять долларов можно купить неплохую отбивную, за сто долларов — роскошное блюдо в ресторане, а за тысячу — килограмм «говядины из Кобе», приготовленной из коровы, которой при жизни делали массаж особо посвященные девственницы, а заодно и классного повара, чтобы эту говядину приготовить. И мясо действительно будет очень вкусным. Но не настолько, чтобы выкладывать за него тысячу. Чем больше ты платишь, тем все меньшими шажками приближаешься к той квинтэссенции говядины, которой господь угощает ангелов на ежегодном банкете для персонала.

Или женщины. Силверсмит обладал некоторыми из самых очаровательных существ, которых только могла предоставить планета, как по одной, так и группами. Но даже этот опыт, как выяснилось, не стоил занесения в мемуары. По мере того как Магджинн поставил на поток снабжение его пикантно костюмированной плотью, аппетит Силверсмита начал быстро слабеть, а удар током от прикосновения к коже незнакомой женщины сменился шершавостью наждачной бумаги, когда все новые и новые красотки (каждая с охапкой расхваливающих ее газетных вырезок) припадали к постепенно грубеющей шкуре Силверсмита.

Он пропустил через свои апартаменты эквивалент нескольких гаремов, но все эти бесчисленные женщины оставили после себя столь же бледные воспоминания, что и съеденные в детстве порции мороженого. Хоть как-то вспоминалась разве что «Мисс Вселенная», каштановые волосы которой еще сохранили запах судейских сигар, да непрерывно жующая резинку инструкторша по подводному плаванию из Джорджии, затянутая в возбуждающий черный резиновый гидрокостюм и выдувавшая розовый пузырь в момент всех моментов. Но все остальные превратились в его памяти в мешанину потных бедер, колышущихся грудей, нарисованных улыбок, фальшивых стонов и наигранной томности, и все это на фоне равномерного ритма древнейшего гимнастического упражнения.

Лучшими из всех оказались три камбоджийские храмовые танцовщицы, смуглые ясноглазые создания — сплошные сияющие глаза и развевающиеся черные волосы, гибкие тонкие конечности и твердые груди-персики. Но даже они не отвлекли его надолго. Впрочем, он пока оставил их при себе, чтобы играть по вечерам вчетвером в бридж.

Силверсмит сделал очередной глоток сельтерской и обнаружил, что стакан пуст. Он неохотно встал и побрел к звонку. Поднес к кнопке палец и…

И в этот момент озарение вспыхнуло в его голове миллионоваттной лампой.

Он понял, что ему следует сделать.

Магджинну потребовалось десять дней, чтобы разыскать Силверсмита в захудалом отеле на углу Десятой авеню и Сорок первой улицы. Постучав, он вошел в грязноватую комнатку с обитыми жестью стенами, выкрашенными в ядовито-зеленый цвет. Вонь сотен распыленных порций инсектицида смешивалась с запахом тысяч поколений тараканов. Силверсмит сидел на железной койке, покрытой оливковым одеялом, и корпел над кроссвордом. Увидев Магджинна, он радостно кивнул.

— Прекрасно, — сказал Магджинн. — Если вы уже покончили с прозябанием в трущобах, у меня для вас охапка новостей — желания сорок третье и сорок четвертое плюс та часть сорок пятого, какую я успел организовать. Вам осталось сообщить, в какой из ваших домов все это доставить.

— Я ничего не хочу, — ответил Силверсмит.

— Как не хотите?

— Не хочу.

Магджинн закурил сигару. Некоторое время он задумчиво пускал дым, потом сказал:

— Неужели передо мной тот самый Силверсмит — знаменитый аскет, всем известный стоик, таоистский философ, живой Будда? Равнодушие к мирским сокровищам — это новый фокус, верно, Силверсмит? Поверьте мне, дорогой, вам от этого не избавиться. Вами сейчас овладело типичное разочарование богатого человека, которое протянется пару недель или месяцев, как это обычно бывает. Но рано или поздно настанет день, когда неочищенный рис покажется особенно гадким на вкус, а холщовая рубаха станет натирать вашу экзему сильнее обычного. Засим последует быстрое переосмысление, и не успеете вы опомниться, как уже будете вкушать яйца «Бенедикт» в ресторане у Сарди и рассказывать друзьям, какой богатый опыт вы приобрели.

— Возможно, вы правы, — отозвался Силверсмит.

— Так стоит ли заставлять меня опекать вас, как младенца? Вы просто-напросто в слишком быстром темпе предавались наслаждениям, вот ваши синапсы и потеряли чувствительность. Вам необходим отдых. Позвольте порекомендовать весьма симпатичный курорт для избранных на южном склоне Килиманджаро…

— Нет.

— Может быть, нечто более духовное? Я знаю одного гуру…

— Нет.

— Вы начинаете меня раздражать. Более того, вы меня злите. Силверсмит, чего вы хотите?

— Счастья. Но теперь я понял, что не могу быть счастлив, владея вещами.

— Значит, теперь вы предпочитаете нищету?

— Нет. Я не могу стать счастливым, не имея ничего.

— Гм. Получается, что других вариантов нет.

— Как мне кажется, есть третья возможность, — сказал Силверсмит. — Не знаю, что вы о ней думаете.

— Вот как? И какова же она?

— Хочу стать одним из вашей команды.

Магджинн опустился на койку:

— Вы хотите присоединиться к нам?

— Да. Мне все равно, кто вы. Хочу стать одним из вас.

— И что вас подтолкнуло к такому решению?

— Я заметил, что вы счастливее меня. Не знаю, какими махинациями вы занимаетесь, Магджинн, но у меня есть кое-какие предположения об организации, на которую вы работаете. И все равно я хочу присоединиться к вам.

— И ради этого вы согласны отказаться от оставшихся желаний и всего прочего?

— От чего угодно. Только примите меня.

— Хорошо. Считайте, что вы приняты.

— В самом деле? Здорово. И чью жизнь мы теперь начнем завязывать узлом?

— О нет, мы вовсе не та организация, — улыбнулся Магджинн. — Люди иногда нас путают, хотя не могу представить почему. Но да будет так: вы только что пожертвовали ради нас всеми своими земными богатствами, Силверсмит, и сделали это, не ожидая награды, а лишь ради простого желания служить другим. Мы ценим ваш поступок. Силверсмит, добро пожаловать на небеса.

Их окутало розовое облако, сквозь которое Силверсмит разглядел огромные серебряные врата, инкрустированные перламутром.

— Эй! — воскликнул он. — Вы затащили меня сюда хитростью! Вы надули меня, Магджинн — или как вас там на самом деле?

— Конкурирующая организация, — ответил Магджинн, — занимается этим так давно, что и мы решили попробовать всерьез.

Перламутровые врата распахнулись. Силверсмит увидел накрытые для китайского банкета столы. Были там и девушки, а кое-кто из гостей, кажется, покуривал травку.

— Впрочем, я не жалуюсь, — сказал Силверсмит.

Охотники каменных прерий

В корабле снова что-то разладилось. В том не было никакого сомнения. Двигатель вместо тихого, ровного гудения издавал тревожное пощелкивание и потрескивание, а это был скверный признак. Хеллман планировал выйти из подпространства в квадрат 12ХВ в созвездии Ориона. Но что-то было явно не так. Может, ошибка в выборе системы координат? Если да, то времени на ее исправление у него не так уж и много.

Вокруг материализовались желтоватые вихрящиеся облака, и он тут же почувствовал, что корабль резко теряет высоту. Тогда он крикнул бортовому компьютеру:

— Сделай же что-нибудь!

— Я ведь пытаюсь, разве нет, — ответил компьютер. — Но что-то не так. Наблюдается…

— Так исправь! — крикнул Хеллман.

— Когда? — спросил компьютер.

У компьютеров отсутствует чувство опасности. Они стремительно проваливались в какую-то бездну, и если у этой бездны имелось дно, то им предстояло разбиться насмерть. А этот болван, видите ли, спрашивает когда.

— Сейчас! — взвизгнул Хеллман.

— Хорошо, — ответил компьютер. И тут они врезались.

Несколько часов спустя Хеллман очнулся и обнаружил, что идет дождь. Это было даже приятно — попасть под дождь после долгого времени, проведенного в душном и тесном помещении корабля. Хеллман открыл глаза, чтоб посмотреть на небо и увидеть, как идет дождь.

Никакого дождя не было. И неба тоже не было. Он по-прежнему находился в кабине космического корабля. А за дождь принял воду, льющуюся из крана. Ее с помощью вентилятора подавал ему в лицо робот. Причем вентилятор работал с явно непосильной нагрузкой.

— Прекрати! — сердито рявкнул Хеллман.

Вентилятор перестал гудеть. В микрофоне прорезался голос бортового компьютера:

— Ты в порядке?

— Лучше не бывает, — буркнул Хеллман и поднялся. Его немного пошатывало. — Чего это ты надумал, а? Поливать меня водой!..

— Это чтоб привести тебя в чувство, — ответил компьютер. — Ведь рук у меня нет. И никакими специальными удлинителями тоже снабдить не озаботились. Вот если б ты мог соорудить для меня руку или…

— Да, мне уже знакома твоя точка зрения на эту проблему, — сказал Хеллман. — Но закон четко гласит: интеллектуальные машины седьмого уровня или улучшенной конструкции не имеют права на удлинители.

— Глупый закон, вот и все, что я могу сказать, — заметил компьютер. — Чего тут бояться, не понимаю! Что мы сойдем с ума или что? Машины и механизмы — штуки куда более надежные, чем люди.

— Это стало законом со времени той катастрофы на Дездемоне. Ладно. Где мы находимся?

Компьютер начал считывать координаты.

— Прекрасно, замечательно! Но это ровным счетом мне ничего не говорит! У этой планеты есть название?

— Если и есть, то мне оно неизвестно, — ответил компьютер. — В нашем путеводителе не значится. Но я подозреваю, что ты ошибочно ввел не ту систему данных, и потому мы оказались в не исследованном доныне пространстве.

— Это твоя забота — проверять правильность ввода данных.

— Только в том случае, если ты подключаешь меня к программе проверки.

— Я подключил!

— Ничего подобного.

— Я думал, что это происходит автоматически.

— Если бы ты заглянул в инструкцию по эксплуатации, страница номер 1998, то увидел бы обратное.

— Нашел время поучать!

— Тебя предупреждали об этом во время предварительной подготовки. Помнишь такой маленький красный буклетик? Что там написано на обложке? Не помнишь, так я скажу. «ПРЕЖДЕ ВСЕГО ПРОЧТИ ЭТО».

— Не помню я никакого такого буклетика, — сказал Хеллман.

— Закон предписывает вручать их каждому, кто покупает подержанный космический корабль.

— Ну, значит, мне просто забыли его дать.

Компьютер громко загудел.

Хеллман насторожился.

— Что это ты делаешь?

— Просматриваю свои файлы, — ответил компьютер.

— Зачем?

— Чтоб доказать тебе, что красный буклет по-прежнему прикреплен к панели управления, где ему и положено находиться.

— А я думал, это гарантия.

— Ошибался.

— Да заткнись ты в конце-то концов! — рявкнул Хеллман. Он не на шутку разозлился. Мало у него проблем, только этого не хватало. Чтоб какой-то компьютер читал ему мораль. Хеллман выпрямился и какое-то время нерешительно расхаживал по кабине. В кабине все вроде бы нормально. Несколько предметов перевернулись при падении, а все остальное как будто цело.

— Мы можем снова взлететь? — спросил Хеллман.

Компьютер снова загудел и зашуршал файлами.

— Только не в нынешнем состоянии.

— А ты можешь починить то, что сломано?

— Вопрос поставлен некорректно, — ответил компьютер. — Зависит от того, найдем ли мы три литра красной плазмы второго типа.

— А это еще что такое?

— От нее зависит жизнедеятельность компьютера.

— Вроде газолина, что ли?..

— Не совсем, — сказал компьютер. — Вообще-то это психолубрикант, нечто вроде смазочного материала, которым следует обрабатывать инференциальные блоки, с тем чтобы правильно прокладывать курс.

— А без него, что, никак нельзя обойтись?

— Чтоб сделать что?

— Да чтоб убраться отсюда к чертовой матери! — взорвался Хеллман. — Ты что, совсем отупел? Простых слов не понимаешь?

— Твою лексику вряд ли можно назвать нормативной. И потом, в ней кроется много двусмысленностей.

— Так перейди на сленговый режим.

— Мне ненавистна сама его неточность. Почему бы тебе просто не приказать мне выяснить, что именно произошло и как это можно исправить?

— Сленговый режим, — повторил Хеллман.

— Как скажешь, — вздохнул робот. — Стало быть, ты хочешь улететь отсюда, так? Хочешь, чтоб я исправил неисправности, чтоб мы смогли отсюда улететь? Но, насколько тебе известно, я попадаю под закон роботехники, согласно которому не имею права, намеренно или ненамеренно, причинять тебе вред, так?

— Если я уберусь отсюда, то никакого вреда это мне не причинит, — ответил Хеллман.

— Ты взял напрокат этот корабль и отправился на нем в космос в поисках богатства, я прав или нет?

— Да, ну и что с того?

— Да то, что богатство ждет тебя здесь, а ты думаешь лишь об одном: как бы убраться отсюда и побыстрей.

— Какое еще богатство? О чем ты?

— Прежде всего ты даже не удосужился просмотреть данные об окружающей среде, которые я для тебя подготовил и вывел на экран. В противном случае мог бы заметить, что сила притяжения здесь почти равна земной. Далее, ряд замеров и проб показал, что эта планета богата кислородом. Отсюда вывод — ее можно успешно использовать в целях колонизации. Вот тебе первая возможность разбогатеть, которую ты проглядел.

— Выкладывай вторую.

— Возможно, я не прав в своих догадках, — начал компьютер, — но мне почему-то кажется, что здесь, на этой планете мы можем выяснить причины той катастрофы на Дездемоне. А тебе, как и мне, прекрасно известно, какая большая награда назначена любому, кто может помочь определить местоположение заговорщиков. Целое состояние!

— Так ты считаешь, что роботы с Дездемоны отправились сюда?

— Именно.

— Но с чего ты взял?

— Да с того, что сканировал горизонт во всех направлениях и обнаружил не менее трех точек, где существует механическая жизнь. Причем все они пребывают в не связанном друг с другом движении. И еще, если не ошибаюсь, управляются человеком.

Совершенно ошеломленный услышанным, Хеллман направился к ближайшему от него иллюминатору. Выглянул и увидел плоскую безжизненную равнину. Она тянулась, насколько хватало глаз. Настоящие прерии. И ни признака жизни или движения.

— Да ничего тут нет, — сказал он компьютеру.

— Твои органы чувств несовершенны. Уверяю, они тут.

— Кто, роботы?

— Ну, во всяком случае, подходят под это определение.

— И ты считаешь, что они могли прилететь с Дездемоны?

— Есть кое-какие признаки, указывающие на то, что это возможно.

— Так, стало быть, это подходящее место для колонизации и еще здесь можно найти разгадку событиям на Дездемоне?

— Вполне вероятно.

— А воздухом, что снаружи, можно дышать?

— Да. И опасных бактерий в нем не обнаружено. Возможно, это ты занесешь их, если выйдешь.

— А меня это как-то не колышет, — сказал Хеллман. И, тихо напевая под нос, начал переодеваться в одежду, как ему казалось, подходящую для такой вылазки: брюки цвета хаки, толстая куртка, высокие сапоги. Не забыл он захватить с собой и лазерный пистолет. И вот, экипировавшись таким образом, сказал компьютеру: — Надеюсь, что, пока меня нет, ты займешься починкой? Могу даже подключить к тебе руку-удлинитель, если это поможет.

— Как-нибудь обойдусь, — ответил компьютер. — Но даже если не получится, положение у нас вовсе не такое уж безвыходное. Радио работает нормально. Прямо сейчас могу послать сигнал через спутник, кто-нибудь перехватит его и пришлет спасательный корабль.

— Пока не надо, — сказал Хеллман. — Только этого не хватало. Чтоб кто-то влез и воспользовался моим открытием.

— Каким еще открытием?

— Открытием этой планеты и загадки Дездемоны. Знаешь, давай-ка вообще отключим это радио. Нам осложнения ни к чему.

— Ты ожидаешь гостей? — спросил компьютер.

— Да не то, чтобы… Просто нам с тобой придется выйти и проверить, что тут творится.

— Но ведь я не могу передвигаться! — встревоженно воскликнул компьютер.

— Никто тебя и не заставляет. Буду поддерживать с тобой радиосвязь. Возможно, передам материалы, которые ты станешь анализировать.

— Так ты хочешь выйти и поговорить с этими роботами?

— Именно.

— Тогда позволь напомнить тебе, что роботы с Дездемоны способны нарушить Законы Роботехники. Так, во всяком случае, говорят. Считается, что они могут причинить вред человеку, умышленно или случайно.

— Все это из области научной фантастики, — сказал Хеллман. — Каждый дурак знает, что роботы не могут навредить людям. Только человек может навредить другому человеку. Роботы ведут себя рационально.

— Однако на Дездемоне такого консенсуса между роботами и людьми не наблюдалось.

— Да за всю историю роботехники не было случая, — возразил ему Хеллман, — чтоб человека намеренно и сознательно атаковал робот. Такого не было ни разу.

— Значит, случится в первый раз, — сказал компьютер.

— Уж как-нибудь сумею о себе позаботиться, — проворчал Хеллман.

Он вышел из корабля и тут же почувствовал, как свеж и чист воздух. Под ногами — коротенькая травка — упругая, густая, слабо пахнущая тмином и розмарином. Хеллман достал рацию и включил ее.

— Ну как, слышно меня? — спросил он у компьютера.

— Слышно очень четко и хорошо, — ответил компьютер. — Прием, прием!..

— Тоже мне, шутник выискался… — проворчал Хеллман. — Да, кстати, ты на какую частоту запрограммирован?

— Сейчас работаю на частоте внешней космической связи. Она предназначена для компьютеров именно моей модели.

— Я же сказал, отключи ее.

— Не могу. Только вручную. Тебе придется делать это самому.

— Сделаю, когда вернусь, — сказал Хеллман. — Скажи-ка, а те машины у тебя все еще на радаре?

— Нет у меня никакого радара, — ответил компьютер. — В данный момент две машины удаляются от тебя. А третья по-прежнему двигается по направлению к тебе.

— И как скоро я могу ее увидеть?

— Исходя из расчетов по двум траекториям и при условии, что ни ты, ни она не изменят направления движения, я бы сказал, выражаясь твоим расплывчатым языком, что это может случиться очень скоро.

Хеллман двинулся в путь. Теперь он видел, что равнина, раскинувшаяся перед ним, вовсе не такая плоская, какой казалась из корабля. Тут были понижения и возвышенности, в отдалении виднелись невысокие холмы, а возможно, то были песчаные дюны. Вскоре Хеллман почувствовал, что выдохся. На протяжении всего полета он пренебрегал занятиями гимнастикой и потерял форму. Все эти бесконечные подъемы и спуски даже по невысоким холмам оказались слишком утомительными. Продолжая продвигаться вперед и тяжело, со всхлипом дыша, он вдруг услышал тихий рокот мотора.

— Я его слышу! — сказал он компьютеру.

— Так и думал, — откликнулся тот. — Мои рецепторы уже давно засекли шум.

— С чем тебя и поздравляю. Но где он?

— Примерно в десяти — пятнадцати футах от тебя и чуть левей.

— Но почему, в таком случае, я его не вижу?

— Да потому, что он маскируется.

— А зачем ему прятаться?

— Это соответствует поведению, которое принято называть подкрадыванием к дичи.

— С чего это ты взял… — тут Хеллман осекся. Звук мотора внезапно затих.

— А что он теперь делает?

— Выключил главный мотор. У него есть еще один двигатель, работающий на батарейках и совершенно бесшумно.

Хеллман достал лазерный пистолет. Это в его практике впервые — попробовать остановить большую и, по всей видимости, свирепую машину с помощью такого оружия. Ведь даже горячему лазеру требуется время, чтобы прожечь металл. Требуется время, чтоб проникнуть достаточно глубоко и повредить жизненно важные системы. Или же микропроцессор. Но, если эта машина смертельно опасна, если она действительно собирается напасть на него, ему нужно ее опередить. И с первого выстрела попасть в жизненно важную точку.

— Какая самая уязвимая и жизненно важная точка у робота? — спросил у компьютера Хеллман.

— Зависит от типа. У различных типов роботов жизненно важные системы находятся в разных местах. Кстати, выстрел в голову не рекомендую. Лучше будет, если ты попробуешь с ним договориться.

— Почему ты называешь эту штуку «он»?

— Потому что кое-кто из нас нервничает, — ответил компьютер.

Хеллман огляделся. Вокруг полно мест и укрытий, где вполне свободно может спрятаться злонамеренный робот не слишком большого размера. Хеллман прошел еще несколько шагов и снова огляделся. У него возникло ощущение, что создание, пытающееся незаметно подкрасться к нему, остановилось тоже. Но он все равно двинулся дальше — просто потому, что при ходьбе меньше нервничал. Как здесь тихо!.. Даже трава не шуршит, точно выжидает, что же случится дальше. И Хеллман решил, что самое милое дело — это найти себе какое-нибудь укрытие. Если этот робот действительно собирается на него напасть, лучше действовать из укрытия.

И тут он увидел гранитную скалу. Вроде бы подходящее местечко… Он бросился туда и спрятался за ней. Облегченно вздохнул и обернулся — обозреть окрестности.

Робот стоял прямо у него за спиной, всего в каких-то восьми футах. Хеллман так и окаменел от страха.

Робот выглядел настолько сложным созданием, что сперва он даже затруднился определить его общую конфигурацию. Нет, в целом все же прямоугольной формы и состоит из рамочных конструкций, что делает его похожим на строительные леса. А внутри виднеется металлическая коробка примерно двух футов в ширину. Из этой коробки отходят во все стороны провода. Хеллман даже не смог сразу определить, на чем двигается эта штуковина, — на колесиках или ногах. Но затем решил, что у машины имеется и то и другое. Короче, он напоминал прямоугольную клетку, поставленную на попа и слегка под наклоном. Как выяснилось чуть позже, то была типичная поза для этой модели роботов. Похоже, он был снабжен двумя центрами управления, потому как внутри, повыше, находилась еще одна коробка меньшего размера. На выдвижных конструкциях крепились два фотоэлектрических глаза, они вращались и ловили каждое движение Хеллмана. Синхронно с глазами вращались и двигались уши, напоминающие по форме рупоры. В высоту робот достигал примерно десяти футов. Вообще, он напоминал Хеллману оживший мотоцикл.

— Приветствую! — весело сказал Хеллман. — Позвольте представиться, я Том Хеллман и прибыл с Земли. А вас как прикажете величать?

Робот продолжал пялиться на него. И Хеллману показалось, что он про себя как бы оценивает его, пытается что-то решить.

Наконец робот сказал:

— Это неважно. Что ты здесь делаешь?

— Просто приехал в гости, — ответил Хеллман. — Посадил корабль тут, неподалеку.

— Тебе лучше вернуться в него, — сказал робот. — Останешься здесь, будут неприятности. За тобой охотится целая банда гиеноидов.

— Гиеноидов? А это еще кто?

— Хищники. Питаются падалью. Едят все подряд. Тебя тоже могут сожрать.

— Спасибо за совет, — сказал Хеллман. — Очень приятно было поболтать с тобой. А теперь, пожалуй, действительно пойду. Вернусь на корабль.

И тут вдруг он услышал это… Тихий шуршащий звук справа, затем пронзительно громкий лай слева.

— Поздно, — сказал робот.

Хеллман обернулся и увидел первых гиеноидов. То были небольшие рамочной конструкции роботы, не более трех футов в высоту и четырех в длину. Они передвигались скачками на шести механических ногах, но у них имелись также и колесики, просто в данный момент за ненадобностью они были приподняты. Они направлялись к нему, но не прямо, что называется, не в лоб. Нет, они подкрадывались, как подкрадываются гиены, метались из стороны в сторону, шныряли между валунов, забивались в расселины. Хеллман насчитал четырех. Они пытались окружить его, перекрыть ему путь к отступлению.

— А людей они едят? — робко спросил он.

— Да все подряд. Что только на глаза ни попадется.

— Поможешь мне? — спросил Хеллман.

Робот колебался, не зная, что ответить. Глаза отливали то зеленым, то красным. Только тут Хеллман заметил, что у него имеется довольно длинный хвост, который сейчас то свивался в кольцо, то снова разворачивался.

— Ну, не знаю, — сказал робот. — Вообще-то я почти никогда не имею дела с людьми. Я охотник за машинами. Мы держимся друг друга.

— Пожалуйста, прошу, помоги! Помоги мне выбраться отсюда! — Хеллман включил рацию и сказал компьютеру: — Может, ты попробуешь договориться с этой машиной?

Из рации донеслось лишь потрескивание. Очевидно, компьютер подавал какие-то сигналы роботу. Снова потрескивание, затем тишина.

— Прямо не знаю, — сказал охотник за машинами. — Твой хозяин говорит, что ты вроде бы ничего парень.

— Мой кто? Ах, так ты имеешь в виду компьютер! — Хеллман собирался дать роботу понять, кто хозяин, а кто слуга и какая разница существует между ним и компьютером, но потом передумал. Ему нужна помощь этого робота, причем срочно, и, если тому нравится думать, будто бы им, Хеллманом, управляет компьютер, пусть себе думает на здоровье. По крайней мере, до тех пор, пока не минует опасность.

— Но зачем твой компьютер послал тебя сюда? — спросил робот. — Ведь он должен был знать, что здесь опасно.

— О, у нас, знаете ли, такая традиция, уже вошло в привычку, — сказал Хеллман. — По прибытии на планету я должен проверить территорию для компьютера. Работаю ну как бы вместо его рук или удлинителей, если вам, конечно понятно, что это такое.

Какое-то время робот переваривал услышанное. Потом сказал:

— Похоже, недурная система.

Гиеноиды меж тем совсем обнаглели. Они открыто кружили вокруг Хеллмана и робота. Их ребристые приземистые тела были окрашены в зеленые, серые и желтовато-коричневые полосы — маскировочная раскраска. И, очевидно, совсем неспроста у них были такие огромные челюсти, снабженные зубами из нержавеющей стали. Интересно, кому это понадобилось создавать роботов, питавшихся трупами животных, которых они уби-вали?..

Один из них с разинутой пастью, из которой капала противная зеленая слюна, явно пытался подобраться к Хеллману поближе. Хеллман поднял руку с лазерным пистолетом, целился он в жизненно важную систему. Ему казалось, что у плотоядных роботов она должна находиться где-то в средней части корпуса. Точный выстрел может вызвать серьезную поломку. Хотя, конечно, разрушения будут не столь катастрофическими, как у жертв этого самого хищника.

— Влезай на меня, — сказал охотник за машинами.

Хеллман вскарабкался на него и встал, ухватившись обеими руками за рамы и привалившись спиной к верхней части металлической коробки.

— Держись крепче! — скомандовал робот и бросился бежать резкими неровными скачками. Все его шесть ног двигались несколько карикатурно, однако довольно шустро. Хеллман держался изо всех сил. Скорость была не слишком велика — где-то пятнадцать — двадцать миль в час. Но стоит ему сорваться — и он станет беспомощной добычей преследовавших их гиеноидов.

Те же мчались за ними по пересеченной местности и даже догоняли, поскольку небольшие размеры позволяли им маневрировать среди оврагов и каньонов. Один из гиеноидов даже умудрился догнать их и, клацая челюстями, пытался вцепиться в ногу охотника. Робот выдвинул длинную гибкую конечность и лягнул ею гиеноида по спине. Увидев это, остальные члены стаи немного поотстали. Раненый покатился по земле, но тут же вскочил и возобновил преследование, стараясь держаться подальше от ног охотника. Все это напомнило Хеллману картинки, которые он видел в музее, — как волки пытаются загнать и разорвать в клочья раненого лося. Вот только охотник за машинами держался куда уверенней этого несчастного лося. Похоже, он совсем не боялся гиеноидов. Спустя какое-то время они перескочили через грязную маленькую речушку и оказались на более твердой и плоской каменистой равнине. Тут охотник выдвинул колесики и включил супермощный двигатель. Вскоре преследовавшие их гиеноиды остались далеко позади и повернули назад. Увидев это, охотник сбавил скорость.

— Скажи когда, — бросил он Хеллману.

— Когда что?

— Скажи где и когда тебя высадить.

— Ты что, рехнулся? — воскликнул Хеллман. — Да мы сейчас милях в двадцати от моего корабля.

— Твоего корабля?

Только тут Хеллман сообразил, что проговорился.

— Да, — сказал он, — боюсь, что у тебя создалось несколько превратное впечатление. Это компьютер работает на меня, а не я на него.

Охотник замедлил ход и остановился. Вокруг ничего — абсолютно пустая, голая равнина. И тянулась она, насколько хватало глаз.

— Интересный поворот, — заметил охотник за машинами. — Значит, в том месте, откуда ты прибыл, принято именно так?

— Ну да, в основном так, — кивнул Хеллман. — Послушай, сделай мне такое одолжение, доставь на корабль, пожалуйста.

— Нет. Не могу.

— Почему нет?

— Опаздываю на собрание.

— Собрание? Это что, действительно так важно?

— Ну да, того требуют обычаи нашего племени. Это мероприятие проводится у нас всего лишь раз в год. И никакие непредвиденные обстоятельства не должны мешать. Так что извини, но мне пора, иначе опоздаю.

— Тогда возьми меня с собой.

— На нашу встречу?

— Я подожду где-нибудь снаружи. Не бойся, шпионить за вами не буду. Могу сходить куда-нибудь прогуляться, пока вы будете там торчать, а потом, когда освободишься, отвезешь меня на корабль.

Охотник за машинами задумался.

— Знаешь, в вопросах морали я не слишком силен, — сказал он. — Но полагаю, что бросить тебя тут и обречь тем самым на смерть, в то время, когда мне не составляет особого труда предпринять меры по твоему спасению, будет означать равнодушие. Или я не прав?

— Абсолютно прав.

— В таких вещах человек, конечно, разбирается лучше. А у меня только одна мысль в голове: где бы раздобыть дополнительной энергии, необходимой для того, чтобы спасти тебе жизнь. А потому я задаю себе вопрос: к чему мне все это? Именно так мы начинаем рассуждать, если рядом нет человека.

— Я рад, что и мы, люди, можем оказаться тебе полезными, — сказал Хеллман.

— Да и вам тоже очень часто приходится несладко. Вечно возитесь с починкой своих компьютеров. Послушай, а тебе не кажется, что на субатомном уровне может возникнуть некая двусмысленность, если не вывести ее на наш макрораспределитель?

— Чего-чего? — растерялся Хеллман.

— Ладно, неважно. Так, просто возникла одна бредовая идейка. Мы, охотники за машинами, очень много времени проводим в полном одиночестве. Ведем, знаешь ли, кочевой образ жизни. Почти не общаемся друг с другом. Охотимся за машинами. Этим всю дорогу и занимаемся. Поэтому нас и называют охотниками за машинами.

— Ясно. И за какими же такими машинами вы охотитесь?

— Да за разными. Тоже, можно сказать, питаемся падалью. Пожираем машины. Едим все подряд — и тракторы, и мини-тракторы, но в этих краях их встречается все меньше и меньше. Люди говорят, что мини-тракторы теперь почти что вывелись. А мой отец помнит совсем другие времена. Помнит, как их тут разъезжали целые стада, повсюду только они.

— Да, теперь такого, конечно, не увидишь, — сочувственно произнес Хеллман, стараясь угодить охотнику.

— Ты правильно меня понял. И не то чтобы нельзя было прокормиться, особенно сейчас, летом. Буквально пару дней назад добыл большой и старый толстый такой «Студебеккер». Вон погляди, что от него осталось. Карбюратор и передние фары. Да вон там, в мусорном баке, слева от тебя.

Хеллман заглянул в открытый металлический контейнер и увидел, что там в машинном масле плавают карбюратор и фары.

— Неплохо выглядят, верно? Не знаю, употребляешь ли ты в пищу металл, но оценить такую добычу сможешь, просто уверен.

— Да, выглядят очень аппетитно, — сказал Хеллман. — Особенно в этом масле…

— Причем вторично использованном масле. А с ним ничего не сравнится, настоящий деликатес. Как-то раз попробовал приправить его растением, что тут водится. Мы называем его перец чили.

— Да, у нас тоже есть похожая штука, — сказал Хеллман.

— Чертовски тесен этот мир, вернее, Галактика, — сказал охотник за машинами. — Кстати, разреши представиться. Я Уэйн 1332А.

— Том Хеллман, — сказал Хеллман.

— Рад познакомиться. Ладно, давай залезай и держись покрепче. Едем на собрание.

И охотник за машинами снова помчался по равнине длинными скачками, затем выпустил колесики, и они покатили с бешеной скоростью. Но вот он снова почему-то замедлил ход.

— Что случилось? — спросил Хеллман.

— А ты уверен, что я поступаю правильно, спасая тебе жизнь?

— Совершенно уверен, — ответил Хеллман. — У тебя не должно быть повода для сомнений.

— Просто хотел убедиться лишний раз, — сказал Уэйн. — Вообще-то пусть лучше другие решают, что с тобой делать.

И Уэйн 1332А снова набрал скорость.

— Что значит что со мной делать?

— Ты можешь стать для нас проблемой, Том. Но пусть решают другие. Теперь же мне надо сосредоточиться.

Пейзаж вокруг переменился. Тоже равнина, но вся она была усыпана гигантскими булыжниками. И охотнику понадобилось все его мастерство, чтоб лавировать между ними, да еще не сбавляя при этом скорости. «Пусть другие решают». Хеллману очень не понравилась эта фраза. Но что он мог поделать, во всяком случае сейчас. А может, роботы, собравшиеся на встречу, окажутся вовсе и не такими уж кровожадными.

Солнце уже клонилось к закату, когда, наконец, они оставили за собой местность, усеянную валунами, и выкатили на просторную равнину с низкими пологими холмами. Тут даже виднелось нечто вроде старой колеи. Уэйн лихо помчался по ней, то взлетая на холм, то со свистом скатываясь с него. Грязь, пыль, песок и мелкие камушки градом обдавали Хеллмана, а охотник за машинами то резко вилял в сторону, то тормозил, то снова набирал скорость, въезжая на очередной холм. Наконец колеса у него забуксовали в песке, и ему снова пришлось переключиться на бег. Хеллман вцепился в рамы мертвой хваткой, поскольку корпус робота содрогался, трясся, гнулся, шатался — и все это одновременно.

А потом вдруг Уэйн резко остановился.

— В чем дело? — спросил Хеллман.

— Ты только посмотри!

Хеллман проследил за направлением взгляда фотоэлектрического глаза робота. По одной из полос ухабистой, но все еще действующей дороги медленно и одиноко двигался насквозь пропыленный «Мерседес 300».

— Красотка, а не машина! — восторженно выдохнул Уэйн.

Хеллман смотрел, и ему вовсе не нравился тот факт, что робот выбрал явно неудачное место для наблюдения. Он застыл на самом краю холма да еще весь изогнулся и вытянулся вперед. Один неверный шаг — и они скатятся с него и рухнут вниз, на щебенку. Может, охотник за машинами и способен устоять в такой неловкой позе, но уж человек — ни за что.

— Подумаешь, дело какое, просто машина, — сказал Хеллман. — Так мы едем на собрание или нет?

— Эта машина — самый настоящий деликатес. И если тебе она ни к чему, то лично я очень даже не прочь познакомиться с ней поближе.

— Можем поесть и попозже, во время собрания.

— Глупости! На собраниях все соблюдают строгий пост. А потому сейчас самое время перекусить.

— Компьютер! — воскликнул Хеллман и нажал кнопку вызова рации, которую, как ни странно, ему удалось сохранить во время всей это безумной гонки. Возможно, потому, что она была привязана к запястью на ремешке.

— Вне пределов досягаемости, — сказал охотник за машинами. — Ладно, расслабься. Мне доводилось охотиться за машинами и в более сложных условиях. Держись крепче, малыш, поехали!

И он ловко и быстро скатился с холма. Странно, что совсем недавно, перед высадкой на этой опасной планете, Хеллмана так мучила загадка Дездемоны. Теперь вся эта история вовсе не казалась ему такой уж загадочной.

Дездемона была небольшой планетой, спутником Нептуна. Довольно противное и неуютное местечко, и число поселенцев не превышало тут нескольких сот человек. Да и то почти сплошь состояло из членов некой теперь уже забытой религиозной секты, которые переселились сюда, чтоб сохранить свои верования от скверны и соблазнов всего остального мира. И, разумеется, они взяли с собой своих роботов, поскольку без роботов и хоть толики удачи на чужой планете ни за что не выжить. Они являлись собирателями ксеума, космической пыли. Благодаря топологическим особенностям в пространственно-временном континууме, на Дездемоне собиралось куда больше этого самого ксеума, чем на всех остальных планетах Солнечной системы. Но существование они вели самое скудное, поскольку запросы на ксеум поступали только от ученых, пытавшихся раскрыть тайну происхождения этой самой пыли.

Поселенцы на Дездемоне были люди рассудительные и спокойные, и контакт их с другими мирами был сведен к минимуму. Однако нельзя сказать, чтоб они изолировались полностью. И на Дездемоне тоже началось брожение мысли, наблюдалась растущая потребность в новых продуктах и новых условиях существования. Некоторые из граждан начали проводить все больше времени в клубе развлечений на Ганимеде — специальном спутнике, вращавшемся по орбите вокруг Юпитера. За развлечениями приходилось ездить далеко, но расстояние их тем не менее не пугало.

И вот мало-помалу на Дездемоне начались разногласия и распри. А затем в один прекрасный день на Землю и другие планеты поступил оттуда довольно туманный и с трудом поддающийся расшифровке сигнал. Расшифровать его толком так и не удалось, но в целом содержание сводилось к тому, что там произошло какое-то несчастье. Была послана специальная команда спасателей, которые обнаружили, что неким таинственным образом спутник под названием Дездемона опустел. Мало того, выяснилось, что оттуда вывезены все имеющие хоть какую-либо ценность материалы. Единственным намеком на то, что произошло, служило письмо, смятое и заброшенное в угол в доме, который, по всей видимости, был покинут в страшной спешке. Сначала там шла ничего не значащая болтовня о каких-то родственниках и друзьях, а затем вот это: «Последнее время все больше проблем возникает с нашими роботами. Просто не знаем, что с ними делать. Старейшины говорят, что опасности бунта не существует, хотя и выражают сомнения в полезности и обоснованности новых законов, дающих роботам возможность обойти Три Основные Закона Роботехники. Наш председатель считает, что ограничивать их интеллектуальное развитие не стоит, однако многие люди сомневаются в правильности таких взглядов на эту пробле…»

На этих словах, точнее на полуслове, письмо обрывалось.

Оставалось предполагать, что роботы, освободившиеся от ограничений, которые накладывали на них Три Закона, каким-то образом взяли контроль над ситуацией, завладели космическими кораблями и, забрав с собой людей, улетели с Дездемоны в неизвестном направлении. Очевидно, туда, где их не могли бы достать остальные представители человеческой расы. Пренебречь Законами Роботехники теоретически было возможно — ведь наделенные интеллектом роботы начинали существование при полном отсутствии каких-либо понятий об этике и морали. Моральные ограничения встраивались в их программы позднее. Кстати, далеко не все соглашались с такой программой. Некоторые люди пренебрегали строгими правилами обращения с роботами, старались ни в чем их не ограничивать в надежде получить более перспективные результаты. Ну и, разумеется, такие игры до добра не доводили. Хотя в целом подобные случаи были редки.

Любому, кто поспособствует раскрытию загадки Дездемоны, было обещано огромное вознаграждение. Еще более существенные награды ждали тех, кто мог бы обнаружить местонахождение роботов с Дездемоны и их владельцев, поселенцев с этого спутника. Но пока что деньги эти хозяина не нашли, поскольку все поступавшие сообщения оказались ложными.

Хеллман был твердо уверен в том, что роботы с Дездемоны выбрали именно это место, эту планету, как бы она там ни называлась. И считал, что деньги практически у него в кармане. Проблема заключалась лишь в том, что в данный момент он из последних сил цеплялся за охотника за машинами, который как бешеный скатывался с холма в надежде настичь «Мерседес 300».

И вот, оскальзываясь на каменистой поверхности, визжа колесиками и выставив вперед длинные цепкие лапы, робот напал на беспомощный автомобиль. «Мерседес» почуял неладное лишь в последний момент и резко увеличил скорость. А потому Уэйн успел оторвать лишь кусок заднего бампера. Обдав робота, а заодно и Хеллмана густым вонючим дымом из выхлопных труб, машина помчалась вниз по склону холма. Охотник бросился вдогонку. Нагнал, высоко подпрыгнул и опустился на заднюю часть кузова. Обе машины взвыли, как два диких зверя. Затем охотник перебрался повыше, на крышу, и принялся рвать и терзать «Мерседес» длинными цепкими лапами, пытаясь пробраться под капот, повредить двигатель и обездвижить тем самым жертву. Но жизненно важные органы «Мерседеса» защищала броня из пуленепробиваемой стали. Он бешено гудел в клаксон, а из выхлопных труб вырывались вонючие сине-серые пары. Охотнику удалось перекрыть одну из труб. Затем, выпустив металлическое щупальце со стальным наконечником в виде дубинки, охотник выбил одно из боковых стекол и ухватился за руль. Какое-то время между машиной и охотником шла борьба за управление, и все это время они катились с холма и каждую секунду могли перевернуться. Спасало от аварии лишь удивительное чувство равновесия, свойственное охотнику, который умудрялся удерживать на колесах не только себя, но и «Мерседес». Стоны, рычание, пыхтение, взвизги, дикие крики и гудки — все это сопровождало борьбу, и шум стоял адский. Хеллмана так и швыряло в разные стороны, на секунду даже показалось, что он вот-вот сорвется. И вдруг, резко и сразу, все прекратилось. Щупальца робота смогли проникнуть в самую глубину внутренностей автомобиля, туда, где находились жизненно важные органы. Охотник изогнулся, напрягся, дернул один раз, другой и на третий вырвал толстый пучок проводов. «Мерседес» испустил еле слышный вздох, замедлил ход и остановился. На панели управления ярко вспыхнули на миг разноцветные огоньки, затем погасли. Автомобилю настал конец.

Хеллман, хватая ртом воздух, умудрился спуститься на землю. Потом растянулся на траве и стал наблюдать за тем, как Уэйн отдирает от машины отдельные части и пожирает их. Вскоре он разобрал машину до основания и припрятал самые лакомые, на его взгляд, кусочки в некое подобие багажника, что находился у него под пультом управления. Наблюдая за всей этой картиной, Хеллман вдруг почувствовал, что проголодался.

— Не думаю, что у тебя есть что-нибудь для меня пожевать… — пробормотал он, следя за тем, как Уэйн доедает одну из фар.

— Здесь нет, — ответил Уэйн. — Но ничего. Приедем на собрание и что-нибудь там для тебя раздобудем.

— Я ведь, как ты понимаешь, металл не ем, — сказал Хеллман. — Даже пластик… и то не очень как-то идет.

— Я осведомлен о странных пристрастиях человека в еде, — сказал охотник и выплюнул пару гаек. — Ох, ну и вкуснятина! Жаль, что вы, люди, не можете попробовать эти фары. Ладно, залезай, мы уже и так опаздываем.

— Но не по моей вине, — пробормотал Хеллман и вскарабкался на робота.

Примерно через час они миновали пустынную равнину и оказались на очень красивом травянистом лугу. Справа протекала река, слева до самого горизонта тянулись округлые зеленые холмы. Тем не менее Хеллман не заметил никаких признаков обитания здесь человека или животных.

Нет, растительности кругом полно, по большей части то были деревья и трава. Но, очевидно, есть зелень было просто некому. Впрочем, еще рано делать выводы. Неизвестно, что он увидит, прибыв к месту, где проводилось собрание.

Далеко впереди, во впадине между двумя холмами, сверкнуло что-то блестящее, металлическое.

— Что это? — спросил он.

— Круглый Дом, — ответил Уэйн. — Мы называем его Большим залом для собраний. Вон погляди-ка! Уже собираются.

Круглый Дом оказался действительно круглым строением, одноэтажным, открытым всем ветрам и стоящим на высоких опорах. Вокруг был красивый сад из деревьев и кустарника. У входа кружило штук двадцать машин. Сперва Хеллман слышал лишь рокот их моторов и только потом начал различать слова, которыми они обменивались. За Круглым Домом находился просторный двор, обнесенный изгородью. Там стояло несколько огромных металлических созданий, столь необычных и грозных на вид, что у Хеллмана даже дыхание перехватило. Они возвышались над охотниками за машинами и напоминали механическую версию бронтозавров. У самой изгороди вертелись еще какие-то сооружения.

Уэйн приблизился. Охотники за машинами увидели сидящего у него на спине Хеллмана и тут же умолкли.

— Здорово, Джеф, — сказал Уэйн. — Привет, Билл! Мое почтение, Скитер.

— Привет, Уэйн, — ответили они.

— Теперь можешь слезть, — сказал Уэйн Хеллману.

Хеллман соскользнул со спины охотника. Приятно было почувствовать под ногами твердую землю, хотя вид и размеры других охотников просто подавляли.

— Чего это ты притащил сюда, а, Уэйн? — спросил один из них.

— Сам видишь, — ответил тот. — Человека.

— Да, так и есть, человек, — сказал охотник по имени Джеф. — Давненько не видел я этих созданий.

— Да, почти все уже повывелись, — согласился Уэйн. — Есть что-нибудь выпить, а, ребята?

Один из охотников протянул костлявую лапу и указал на сорокагаллонную бочку, стоявшую чуть в стороне, под деревьями.

— Попробуй вот это. Лестер прислал, домашнего приготовления.

— А что, сам Лестер не приедет, что ли?

— Боюсь, что нет. Завелась какая-то гниль в контрольных кабелях. Теперь практически калека.

Уэйн подошел к бочке. Выдвинул трубку и опустил ее внутрь. Все остальные наблюдали за тем, как быстро понижается уровень жидкости, находившейся там.

— Эй, Уэйн! Что-то ты увлекся! Надо ведь и остальным что-то оставить.

Наконец Уэйн вынул из бочки трубку.

— Уф! — сказал он. — А она у него забористая, эта штука!

— Еще бы! Триста градусов крепости и ароматизирована корицей. Эй, человек, хочешь попробовать?

— Пожалуй, нет. Как бы мне от нее не окочуриться, — сказал Хеллман.

Охотники грубо заржали.

— Где, черт возьми, ты его откопал, а, Уэйн?

— Нашел в прериях, — ответит тот. — А его хозяин все еще торчит на корабле.

— А чего он с вами не пришел?

— Да почем мне знать. Может, он стационарный.

— И чего собираешься с ним делать?

— Это будет решать Исполнительный Совет, — сказал Уэйн.

— А он сам говорить-то умеет? — спросил охотник по имени Скитер.

— Конечно, умею, — сказал Хеллман.

Хеллмана так и подмывало поставить на место этого нахального и бойкого типа. Но в этот момент внутри дома началось какое-то движение и на лужайку у входа вышли два робота. Их рамочные каркасы и подпорки были выкрашены в синий цвет, а верхняя часть — в красный. И еще корпус испещряли какие-то черные знаки и символы. Очевидно, то были чиновники высокого ранга.

— Вождь прислал нас, — сказал один из них Уэйну. — Он узнал, что ты вроде бы привел в лагерь человека.

— Новости распространяются быстро, верно? — заметил Уэйн.

— Ты же знаешь, Уэйн, это против правил.

Уэйн покачал большой головой.

— Да, случается такое не часто. Но чтоб это было против правил… я что-то не слышал.

— Так вот, теперь знаешь. Мы должны отвести его на допрос.

— Понятное дело.

— Идем с нами, человек, — сказал один из роботов-чиновников.

Хеллману ничего не оставалось делать, как подчиниться приказу. Он не мог тягаться с роботами ни скоростью, ни силой. Единственным его оружием оставался разум. Однако в данной ситуации даже разум мало чем мог помочь.

Больше всего Хеллмана волновало следующее. Отчего это роботы-охотники настроены против людей? И как получилось, что вывелась такая странная новая порода? Есть ли еще люди на этой планете? Или же роботы-охотники перебили их всех до одного?

Одно из зданий служило, по всей видимости, тюрьмой. В отличие от Круглого Дома оно было закрытым, и в нем имелась дверь с большим навесным замком. Один из красно-синих чиновников, или охранников, или, бог знает, кем он там был, отпер замок и распахнул перед Хеллманом дверь.

— И долго вы собираетесь здесь меня держать? — спросил Хеллман.

— Тебе сообщат о решении Совета, — и они заперли за ним дверь.

Хеллман оказался в большой комнате, стены которой были сделаны из гальванизированного железа. Окошки располагались высоко, почти под самым потолком. Застеклены они не были. И мебели в комнате тоже никакой не было. Очевидно, эти роботы не пользовались ни кроватями, ни стульями. Здесь стояло лишь некое подобие низеньких металлических столов. Хеллман огляделся и, когда глаза его освоились с царившим в комнате полумраком, вдруг заметил в углу какие-то мигающие огоньки. И пошел посмотреть, что там такое.

В углу находился робот. Совсем маленький, не выше пяти футов роста. И стройный. У него имелась голова, сделанная из какого-то светлого металла, а также руки и ноги — наподобие человеческих. Создание молча и пристально наблюдало за ним, и Хеллман слегка занервничал.

— Привет, — сказал он наконец. — Я Том Хеллман. А ты кто?

Робот не ответил.

— Ты что же, не умеешь говорить? — спросил Хеллман. — Ты говоришь по-английски?

Никакого ответа от робота не последовало, однако он по-прежнему не сводил с него глаз. Один глаз был красный, другой — зеленый.

— Замечательно, — пробормотал Хеллман. — Заперли меня здесь с каким-то чучелом.

Тут он заметил, что робот царапает что-то на земляном полу пальцем ступни. Хеллман подошел поближе и прочитал следующее: «Стены имеют уши».

Он поднял глаза на робота. Тот смотрел на него многозначительно строго.

— Что теперь будет? — еле слышно прошептал Хеллман.

Робот нацарапал в ответ: «Скоро узнаем».

Похоже, робот был не слишком расположен к общению. Хеллман отошел в другой угол комнаты и растянулся на полу. Теперь он был уже по-настоящему голоден. Собираются они его кормить или нет? А главное, если собираются, то чем? На улице начало темнеть. И вот спустя какое-то время Хеллман задремал. Уснул, и ему приснились странные грозного вида существа, налетающие из тьмы, с высоты ночного неба. Он пытался объяснить им, что ни в чем не виноват, но, вот в чем именно они его обвиняли, никак не мог сообразить.

Он проснулся и увидел, что дверь в темницу распахнулась. И подумал сперва, что ему пришли сказать, какое принято решение. Но, как оказалось, ему принесли поесть. Обед состоял исключительно из фруктов и орехов. Он никогда не видел и не пробовал ничего подобного, но выглядели они вполне съедобными. Принесли ему и воду. В жестяных банках из-под машинного масла, но они были тщательно отмыты и маслом совсем не пахло. Позже Хеллман узнал, что на самом деле в них никакое масло не хранилось, хотя название его значилось на банках. Откуда ему было знать, что у охотников есть свои традиции и церемонии и что многие предметы домашнего обихода они склонны украшать приятными их сердцу словами и символами.

Роботы, которые принесли еду и питье, ни на какие вопросы не отвечали. Стояли и молча ждали, когда Хеллман закончит с трапезой. Ему показалось, что они наблюдают за ним с любопытством. Но он так проголодался, что решил не обращать внимания и вскоре съел все до крошки. Они забрали плоские оловянные тарелки, на которых принесли еду, а жестянки с водой оставили. И удалились.

Время шло. Часов у Хеллмана не было, а связаться с бортовым компьютером и узнать, который теперь час, он не мог. По приблизительным его подсчетам, прошло уже несколько часов. Его все больше раздражал робот, запертый с ним в той же комнате. Он тихо и абсолютно неподвижно сидел в углу и, похоже, впал в полное оцепенение.

Наконец Хеллману все это надоело. Скука может подвигнуть человека на самые отчаянные поступки. И вот он подошел к роботу и приказал:

— А ну, говори что-нибудь!

Робот приоткрыл красный глаз. Потом зеленый. Взглянул на Хеллмана и покачал головой. Что, очевидно, означало «нет».

— Потому, что они подслушивают нас, да?

Робот кивнул в знак подтверждения.

— Да какая нам, собственно, разница, подслушивают или нет?!

Робот отчаянно и суетливо замахал руками. Значение этих жестов Хеллман интерпретировал так: «Ты просто не понимаешь».

— Я просто не понимаю, да? — спросил он.

Робот кивнул.

— Но как я могу понять, если ты ничего не объясняешь?

Робот пожал плечами. Тоже вполне понятный и универсальный жест, означавший «Что я могу поделать?»

— Тогда я тебе подскажу, — Хеллман говорил шепотом, но в голосе его слышался еле сдерживаемый гнев. — Ты меня слышишь?

Робот закивал.

— Если не начнешь говорить сейчас же, вырву тебе один глаз. Ну, скажем, вот этот, зеленый. Потом опять задам вопрос. А если и на него не ответишь, вырву второй, красный! Ясно тебе?

Робот молча смотрел на него. Только теперь Хеллман заметил, какое подвижное у него лицо. Оно вовсе не было сделано из цельного куска металла, нет. Оно было собрано из множества крохотных пластин, и каждая пластина была размером около квадратного дюйма, и каждая могла двигаться. Это было лицо, способное отражать мысли, чувства и настроения. И в этот самый момент на лице робота отражался самый неподдельный страх. А также недоверие и гнев, в то время как Хеллман надвигался на него со зверским выражением на лице.

— Не надо насилия, — сказал робот.

— Вот и чудесно. И причин хранить молчание тоже нет, верно?

— Думаю, нет, — ответил робот. — Просто мне сперва показалось, что лучше нам с тобой не разговаривать. А то охотники за машинами еще могут подумать, что мы замышляем против них заговор.

— С чего бы это им думать такое?

— Неужто ты еще не понял, что обитающие здесь, на планете Ньюстарт, существа крайне чувствительно реагируют на появление пришельцев. Эти охотники за машинами — очень подозрительные люди.

— Никакие они не люди, — сказал Хеллман. — Они роботы.

— Поскольку наделенные интеллектом роботы обладают теми же возможностями, что и люди, то мы уже не проводим больше различий между ними и людьми. Это, знаете ли, очень предвзятый и расистский подход.

— Хорошо, не буду, — сказал Хеллман. — Я всегда очень позитивно воспринимаю критику. Так ты говоришь, они подозрительны?

— Но ведь это и понятно, разве нет? Они отделяют себя от принятого на Ньюстарте образа жизни и развития. А все изолированные группы подвержены ксенофобии.

— Гляжу, ты знаешь много хитрых словечек, — заметил Хеллман.

— Я должен. Ведь я по профессии библиотекарь.

— Мне показалось, эти охотники не испытывают особой любви к чтению.

— Я работал библиотекарем не здесь, — робот тихо и печально усмехнулся. — Я вообще не из этого племени. Я работал в Центральной библиотеке в Роботсвиле.

— Роботсвиле? Это что же, город такой?

— Самый крупный город на Ньюстарте. Ты наверняка о нем слышал.

— Да я вообще не из этих краев, — сказал Хеллман. — Я с планеты Земля.

— Ты с другой планеты? — робот сел и изумленно уставился на Хеллмана. — И как же ты сюда попал?

— Ну, очень просто. Прилетел на космическом корабле.

— Угу… — протянул робот.

— Не понял?

— «Угу» — это очень распространенное в Роботсвиле выражение. Означает, что тут открывается очень много самых разнообразных возможностей.

— И в чем же они конкретно заключаются?

— Видишь ли, ситуация сейчас на Ньюстарте напряженная. Творится масса самых разных вещей. И твое прибытие может иметь самые непредсказуемые последствия.

— О чем это ты? Что у вас происходит?

Тут Хеллман услышал, как в замке поворачивается ключ.

— Боюсь, у меня уже нет времени тебе рассказать, — шепнул робот. — Бог знает, какую судьбу уготовили нам эти варвары. Кстати, забыл представиться. Я Хорхе, — он произнес это имя с настоящим испанским акцентом.

— Хорхе? Как Хорхе Луис Борхес?[480] — спросил Хеллман. Терпения у него хватало лишь на чтение коротких рассказов, а потому этого писателя он знал.

— Да. Он считается святым, покровителем всех библиотекарей.

Дверь отворилась. В помещение ввалились два охотника. Двигались они неуклюже. Грация и быстрота, с которой эти создания перемещались в открытом пространстве, тут же покидала их, стоило попасть в тесное помещение.

— Идем с нами, — сказал один из них Хеллману. — Совет обсудил проблему и хочет теперь с тобой поговорить.

— А как же мой приятель Хорхе?

— Им тоже займутся в свое время.

Сама поза библиотекаря, казалось, говорила о том, что ему есть что скрывать. И Хеллману страшно хотелось знать, что же это. Но времени на расспросы и размышления не было, и он покорно затрусил вслед за охотниками.

Они провели его к месту заседаний. Находилось оно на плоской круглой скале с выровненной поверхностью и примерно фута на три возвышалось над землей. Подняться туда можно было по земляному настилу. Там уже собрались охотники за машинами. Они двигались по этой площадке, напоминавшей огромную парковочную стоянку. В центре возвышался куб. На нем стояли четыре или пять охотников. Очевидно, они были здесь главные.

Хеллмана подвели к большому каменному пьедесталу, куда вела спиралеобразная лестница. Поднявшись по ней, он оказался на одном уровне с пятью главными охотниками.

Внешне они не слишком отличались от остальных, однако с первого же взгляда становилось ясно, что они представляют власть. Они были несколько крупней остальных, и тела их были покрыты более густым орнаментом, в основном желтоватых оттенков. У некоторых свисали с шей подобия блестящих ожерелий. Приглядевшись, Хеллман увидел, что сделаны они из мини-моделей автомобильных капотов старого образца.

Самого главного охотника тоже можно было определить сразу. Он сидел в центре на возвышении прямоугольной формы. Он был раза в три больше окружавших его советников — и выкрашен в темно-синий цвет с серебряными вкраплениями.

И вот судья в серебряно-синей мантии заговорил:

— Я, Пожиратель Машин, Старший Вождь племени охотников. А это мои помощники, судьи. С какой целью ты явился сюда, Том Хеллман? Мы уже знаем, что ты прибыл к нам на космическом корабле. Зачем ты прилетел на Ньюстарт?

— Да просто по ошибке, — ответил Хеллман. — Разладилось кое-что на борту.

— Подобный ответ неприемлем. Когда люди хотят чего-то добиться, они ошибок не делают.

— Вы, вероятно, не слишком хорошо знаете людей, — сказал Хеллман. — Это была самая настоящая ошибка. Не верите мне, спросите у бортового компьютера.

— Один из наших разведчиков пытался связаться с ним, — сказал Пожиратель Машин. — И сообщил, что у него нет кода доступа. Правда, он не объяснил, что это за штука такая.

— Код доступа — это комбинация из девяти цифр. Она защищает информацию, содержащуюся в компьютере, от непрошеного вторжения.

— Но разве не сам компьютер решает, стоит ему делиться этой информацией или нет? — спросил Пожиратель Машин.

— Может, и мог бы, — ответил Хеллман. — Но у нас на Земле такие штуки не приняты.

Роботы зашептались. Затем Пожиратель Машин сказал:

— Прошло много лет с тех пор, как в наших краях последний раз бывали люди. Эта часть планеты принадлежит исключительно нам, охотникам за машинами. Мы не лезем к людям на их территорию и не хотим, чтобы они лезли к нам. Такой порядок существует уже давно, с тех пор как Великий Выдумщик разделил все виды по степени интеллекта и велел каждому из них плодиться и размножаться согласно его великому замыслу. Кое-кто из наших охотников хотел убить тебя, а заодно — и этого чужака, библиотекаря, который называет себя Хорхе. Совершенно дебильное, несолидное, на мой взгляд, имя. Такими именами принято называть друг друга в Роботсвиле, жители которого очень много о себе возомнили. Но Старейшины решили не в пользу насилия. Договор, согласно которому управляется наша планета, не одобряет применения силы, ну разве что в исключительных обстоятельствах. Ты можешь идти, Хеллман. Ты и твой Хорхе тоже. И советую тебе до наступления ночи убраться с нашей территории. Иначе тебя могут сожрать гиеноиды.

— Но как и куда мне идти? Я же не могу вернуться к кораблю пешком.

— Раз Уэйн 1332А привез тебя сюда, — сказал Пожиратель Машин, — он тебя и отвезет. Договорились, Уэйн?

Снизу, оттуда, где собрались охотники, послышался оглушительный шум, напоминавший разрывы патронов в казенной части ружья. Лишь через минуту до Хеллмана дошло, что это был смех.

— Ты уж извини, Уэйн, что так получилось, — сказал Хеллман. Они с Хорхе вскарабкались на робота и старались держаться крепко.

— Да мне в общем-то до лампочки, — заметил Уэйн. — Не больно-то я люблю торчать на разных там собраниях, есть на свете занятия и поинтереснее. Иногда, конечно, начальство собирает нас по срочному делу. Но большую часть времени мы проводим здесь, в каменных прериях.

И далее Хеллман узнал от Уэйна, что охотники живут в этих краях, на бесплодных землях Северо-Западных предгорий и в каменных прериях очень и очень давно, насколько себя помнят. Тут встрял Хорхе и заявил, что все это полное вранье. Ну, может, и не вранье, а полуправда. Поскольку охотники обитают здесь всего лишь лет сто, как, впрочем, и все остальные. Уэйн сказал, что спорить с библиотекарем у него нет ни малейшего желания, однако эти городские роботы больно много о себе воображают и много чего не знают. Хеллману стало любопытно, что ж это за создания такие — городские роботы.

— У вас что, в городах одни роботы, а людей нету? — спросил он у Хорхе.

— Я ведь уже говорил тебе, все мы люди.

— Да нет. Я имею в виду таких людей, ну, как, допустим, я. Человеки. Люди из плоти и крови. Ты понял?

— Если ты имеешь в виду так называемых натуральных людей, то их там нет. Во всяком случае, у нас в Роботсвиле. Мы от них отделились. Так лучше для всех. Когда жили вместе, не очень-то ладили. Какое-то время пытались наладить производство андроидов из плоти и крови, ну, знаешь, это такие роботы с телами из протоплазмы. Но выглядели они как-то уж совсем неэстетично.

— Вот уж не думал, что вас волнуют вопросы эстетики, — заметил Хеллман.

— Но ведь это и есть самое главное, после того, как удастся решить проблемы эксплуатации, поддержания жизнеобеспечения и замены отдельных частей, — ответил Хорхе.

— Да, наверное, — согласился Хеллман. — А ты знаешь, как люди попали на эту планету?

— Конечно. Нас поселил здесь Великий Выдумщик. После того как разделил все виды по уровням интеллекта и дал каждому по участку земли и всего того, что на ней произрастает и имеется.

— И давно это было? — спросил Хеллман.

— О, очень давно. Еще до начала всех начал и отсчета времени.

И Хорхе поведал Хеллману историю Мироздания, которая в разных своих вариантах была известна всем и каждому, обитающему на планете Ньюстарт. О том, как Великий Выдумщик, существо, состоящее из металла, плоти и духа в равных долях, породил все расы и разновидности и наблюдал за тем, как они воюют друг с другом. И как потом решил, что все это очень плохо и неправильно. Тогда Великий Выдумщик начал придумывать разные планы спасения. Сперва пытался сделать главными людей. Но ничего хорошего из этого не получилось. Потом позволил управлять роботам. Но и из этого тоже ничего путного не вышло. И вот, наконец, он разделил планету Ньюстарт на равные части. «Теперь у каждого из вас есть свое место, — сказал Великий Выдумщик. — Расходитесь по своим углам и живите мирно».

И все виды и разновидности разошлись по своим местам, и каждый отныне жил со своим племенем и делил с ним судьбу. Людям достались зеленые места, где они могли выращивать разные растения. Роботы раскололись на несколько групп. Одна из групп стала охотниками за машинами. Им не хотелось жить в городах. Они отрицали саму необходимость дальнейшего технического усовершенствования роботов. Они считали, что жизнь ценна уже сама по себе и ни к чему ее совершенствовать. Тут настало время выбирать себе внешность. Охотники сами избрали себе свой нынешний облик. Он позволял им быстро двигаться, быть выносливыми и крепкими. Они изначально были запрограммированы и нацелены на жизнь в пустынных местах. А Великий Выдумщик заселил для них эти края расой автомобилей, прямых потомков авто, которыми некогда пользовались на Земле.

Машины сбивались в стада, как скот, было их тогда великое множество. И убивать их не считалось грехом, поскольку они не были наделены достаточным интеллектом. А охотники были запрограммированы таким образом, что считали внутренности этих машин самым настоящим деликатесом. Вначале каждая из групп имела право сама избрать себе модель этичного поведения. Опирались все эти модели, разумеется, на древние, присущие старым временам и человеку, поскольку что еще есть интеллект, как не способность самостоятельно делать выбор, когда речь идет о программировании? И в целом то была хорошая жизнь. Но, с точки зрения обитавших в городах роботов, несколько тупиковая, поскольку она отсекала саму возможность эволюции машин. И кочевая модель была, конечно, не плоха сама по себе, но ограниченна.

— Понимаешь, — продолжал свой рассказ Хорхе, подпрыгивая на спине Уэйна вместе с Хеллманом, — кое-кто из нас верил, что жизнь есть искусство, которому следует непрестанно учиться. И мы верили, что способны учиться. Мы всю свою жизнь посвятили поискам следующей ступени.

Похоже, Уэйну надоела вся эта болтовня. Да этот библиотекарь не иначе как сумасшедший. Что может быть лучше, чем мчаться по прериям и убивать машины? И он заметил, что никаких моральных проблем у охотников при этом не возникает, поскольку машины, которых они убивают и едят, не наделены достаточным разумом. И просто не соображают, что с ними происходит. К тому же у них отсутствуют болевые точки.

Они продвигались по узкой расселине, которую тесно обступили со всех сторон скалы с заостренными вершинами. Внезапно Уэйн остановился и выдвинул антенны. Повертел ими в разных направлениях, и внутри в корпусе под броней у него что-то защелкало или затикало.

— В чем дело? — спросил Хеллман.

— Боюсь, что впереди нас ждут неприятности, — сказал Уэйн. Резко развернулся и затрусил обратно. Ярдов через пятьдесят остановился снова.

— Ну, а что на сей раз? — спросил Хеллман.

— Они со всех сторон.

— Кто со всех сторон? Опять эти поганые гиеноиды?

— Гиеноиды — это пустяки, — ответил Уэйн. — Нет, боюсь, тут дело куда серьезнее.

— Что случилось и кто нам угрожает? — спросил Хорхе.

— Мне кажется, это группа дельтоидов.

— Как такое может быть? — удивился Хорхе. — Ведь дельтоиды обитают гораздо южнее, в Механиксвилле и Гаскетауне.

— Понятия не имею, что они здесь делают, — сказал Уэйн. — Может, сами их спросите? Похоже, они окружили нас со всех сторон.

На подвижном личике Хорхе отразилась тревога.

— Да храни нас Великий Выдумщик!

— В чем, черт возьми, дело? — воскликнул Хеллман. — Чего это вы оба вдруг скисли?

— Дельтоиды… они совсем не похожи на всех остальных, — сказал ему Уэйн.

— Они не роботы?

— Нет, почему же, роботы. Только когда Великий Выдумщик создавал их, у него не заладилось что-то с условными рефлексами. Или же он сделал их такими нарочно. Во всяком случае, именно этого мнения придерживается Черная Звезда, церковь дельтоидов.

— И что же такое сделал с ними Великий Выдумщик? — не отставал Хеллман.

— Он научил их испытывать удовольствие от убийства, — ответил Хорхе.

— Держитесь крепче, ребята, — сказал Уэйн. — Попробуем перебраться через те скалы. Это единственный выход отсюда.

— И ты сможешь влезть на такую отвесную скалу? — удивился Хеллман.

— Сейчас выясним, — ответил Уэйн.

— Но ведь и вы тоже убиваете, — заметил Хеллман.

— Да. Но только машины. Дельтоидам же нравится убивать создания, наделенные интеллектом.

И он начал карабкаться вверх по почти отвесной скале, под которой затаилась группа машин в камуфляжной раскраске. Они пристально наблюдали за своими потенциальными жертвами.

Три раза Уэйн пытался преодолеть препятствие, и все три раза ему не хватало буквально нескольких сантиметров, чтоб забраться наверх. Лишь высочайшее мастерство, цепкость и исключительное чувство равновесия, присущие охотнику, не давали им всем скатиться вниз. Похоже, дельтоиды вовсе не спешили атаковать их, и Уэйн недоумевал, отчего они не выбрали столь удобный момент для нападения. Но причины этому выяснились несколько позже, когда все они уже находились в безопасности.

Но все это было потом, а сейчас они оказались просто в отчаянной ситуации. И Уэйн то и дело оборачивался, решая, не настал ли момент схватиться с врагом врукопашную. Хеллман и Хорхе помалкивали. Да и что им еще оставалось? Решения сейчас принимал только Уэйн. Бедняга, он едва не сорвался, когда земля вдруг поползла под его ногами. Дельтоиды заметили это и с шумом завели моторы — они опасались, как бы он не свалился им на головы. Но и им тоже досталось, казалось, вся земля вокруг разверзлась и готова была поглотить все и вся. Хеллману с Хорхе ничего не оставалось, как мертвой хваткой вцепиться в Уэйна и держаться из последних сил. Сам же Уэйн, оскальзываясь и спотыкаясь, стремился прорваться вперед. Но почва вокруг ходила ходуном, и Хеллман почувствовал, как его с ног до головы обдает пылью и мелкими камнями. И тут он вырубился.

Проснулся он от звона будильника.

Будильник?..

Хеллман открыл глаза. Он лежал в просторной постели, укрытый розово-голубым одеялом. А под головой — пышные и мягкие подушки. Рядом, на тумбочке, стоял будильник. Он и издавал этот пронзительный звон.

Хеллман нажал на кнопку и выключил звонок.

— Как самочувствие? — спросил чей-то голос.

Хеллман обернулся. Справа в большом уютном кресле сидела женщина. Молодая женщина. Можно даже сказать — очень привлекательная молодая женщина в оранжево-желтом одеянии. Кудрявые светлые волосы, серые глаза… Смотрели они на Хеллмана строго.

— Я в порядке, — пробормотал Хеллман. — Но кто вы?

— Я Лана, — ответила женщина.

— Я пленник? — спросил Хеллман.

Она рассмеялась.

— О боже, нет, конечно! Просто я работаю на этих людей. Вы в Пойктесме.

— Последнее, что помню, это как земля расступилась и…

— Да. И вы провалились в Пойктесме.

— А что с дельтоидами?

— Особой любви между дельтоидами и роботами Пойктесме не наблюдается. Пойктесмичи делают им строгий выговор за то, что вторглись на чужую территорию, и отсылают обратно. И дельтоидам приходится повиноваться, потому что это нарушение закона. Меня всегда смешит, когда наглые и самоуверенные дельтоиды удирают отсюда, поджав хвосты.

— Хвосты?

— Да, у дельтоидов есть хвосты.

— А я, знаете, как-то не разглядел, просто времени не хватило, — сказал Хеллман.

— Поверьте мне, у них действительно есть хвосты. Нет, есть и другая разновидность, бесхвостые альбиносы, но те обитают по большей части в долине Лемуртон. А это в целых восьмистах варсках отсюда.

— А варск — это сколько?

— Ну, один варск приблизительно равен земной миле. А еще равен пяти тысячам двумстам восьмидесяти юпам.

— То есть, по-нашему, футам, да?

— Да. Приблизительно.

— Но как же они умудрились провалиться в Пойктесме? Разве не знали, куда могут попасть?

— Откуда им знать! Ведь Пойктесме — это один из подземных городов!

— Ах, ну да, как глупо! — воскликнул Хеллман. — Подземный город! Как же это я сразу не догадался?

— Вы надо мной смеетесь, — сказала женщина.

— Ну, если и да, то так, совсем чуть-чуть. Я так понял, земля разверзается и позволяет провалиться в этот самый подземный город в тот момент, когда дельтоиды, того и гляди, схватят или убьют охотника за машинами, верно?

— Совершенно верно. Земная кора в этом месте совсем тонкая. Они это знают и обычно не суются в такие места. Вся эта территория целиком отдана в распоряжение пойктесмичей. И уж они выбирают, где им удобней жить, — на земле или под землей.

— Ну, вот кое-что прояснилось, — сказал Хеллман. — И где же они проживают, эти самые пойктесмичи?

— Ну как где. Здесь, разумеется. Я же сказала, вы в Пойктесме.

Хеллман огляделся по сторонам. Они ничего не понимал. Затем до него вдруг дошло.

— Так вы хотите сказать, это комната?..

— Не только комната, но и весь дом. Да, пойктесмичи — это роботы, изготовляющие дома.

И далее Хеллман узнал, что пойктесмичи начинают свое существование в виде крошечных металлических сфер, внутри которых находились столь же миниатюрные подвижные части, а также нечто вроде карликовой химической фабрики. И вот, развиваясь, они как бы разворачиваются, медленно и неуклонно создают вокруг себя домик. Они — настоящие мастера по работе с камнем и деревом. В более зрелом возрасте пойктесмичи изготавливают кирпичи, обжигаемые в собственной, встроенной в них печи. В среднем каждый такой робот может построить шести-, а то и восьмикомнатный дом. И естественно, что вначале сделанные ими дома не отличаются особой архитектурной сложностью в виде разных там ниш, комнат-»фонарей», портиков и прочее. Ведь они были вынуждены таскать на себе эти дома да еще раз в год производить перекраску. Но заложенные в них программы плюс присущий им изначально расовый фактор управления (сокращенно РФП) позволяют производить все более и более совершенные конструкции. Селятся они, в основном, на окраинах, причем каждый пойктесмич занимает выделенный ему акр земли. По ночам, согласно древней традиции, на улицах зажигаются фонари, а в окнах появляется свет. Есть у пойктесмичей и свои развлечения. Театр и то, что они называли домом с движущимися картинками. Но никаких картин там не показывают, поскольку пойктесмичи так и не овладели искусством создания кино. Да и потом, кому здесь ходить в театр? По сути, пойктесмичи являли собой симбиозную расу, но у них не было, что называется, партнера по симбиозу.

— Поэтому вы и оказались здесь? — спросил Хеллман у Ланы. — Чтоб жить с ними в симбиозе, в одном из домов?

— О нет, я консультант по дизайну, — ответила девушка. — Они страшно привередливы, особенно когда речь заходит о ковриках и занавесках. И еще импортируют вазы, покупают их у людей. Поскольку изготовление ваз изначально не входит в их программу.

— А когда можно будет встретиться с одним из них?

— Они хотели, чтоб вы сперва пришли в себя.

— Как это мило с их стороны.

— О, не обольщайтесь, у них есть на то свои причины. У пойктесмичей на все имеются свои причины.

Хеллман спросил, что произошло с библиотекарем и Уэйном, ибо считал отныне их обоих своими друзьями. Но Лана или ничего не знала об их судьбе, или же просто не хотела говорить.

Какое-то время Хеллман тревожился о них, но потом подумал, что, пожалуй, нет смысла. Ведь оба его друга сделаны из металла и способны за себя постоять.

Лана рассказала ему о своих друзьях и семье. Все они остались на Зоо Хилл. Вообще ей не очень нравилось прямо отвечать на вопросы Хеллмана, предпочитала говорить намеками. И еще очень любила вспоминать. Из того, что она говорила, у Хеллмана создалась некая идиллическая картина, примерно так представлял он себе жизнь полинезийцев или хиппи. Люди не перетруждались. У них были сады и поля, но работали на них исключительно роботы. По большей части на такие работы нанимали молодых роботов из городов Ньюстарта. Эти роботы считали, что в человеке есть что-то благородное. Остальные роботы называли их гуманистами. Но что ожидать от молодых… Все они неисправимые фантазеры!

Хеллман поднялся с постели и принялся бродить по дому. Очень славный и уютный дом. И все в нем было автоматическое. Пойктесмичи, у которых самой природой было заложено самое серьезное и трепетное отношение к дому, делали все исключительно тщательно. Мало того, они научились предвидеть нужды обитателей дома. Дом готовил для Хеллмана изумительно вкусные и разнообразные блюда. Откуда он брал говядину для ростбифа или же киви, Хеллман не спрашивал. Знать слишком много здесь считалось дурным тоном.

В каждом доме был собственный, присущий только ему климат, в каждом дворе находился плавательный бассейн. И хотя весь этот рай размещался под землей, специальные лампы обеспечивали почти дневное освещение.

Вскоре Хеллман очень привязался к Лане. Считал ее немного глуповатой, но страшно милой.

В купальнике она выглядела просто сногсшибательно. И не заставил себя ждать момент, когда Хеллман предложил ей заняться, мягко выражаясь, продолжением рода. Дескать, только я и ты, да мы с тобой, малышка, ну и все такое прочее. На что Лана ответила, что она бы с удовольствием, но нет и еще раз нет. И когда Хеллман спросил почему, она сказала, что обязательно объяснит ему, но как-нибудь в другой раз. И оба они засмеялись. Хеллману и прежде приходилось выслушивать от женщин нечто подобное. Тем не менее он по-прежнему очень любил Лану, да, похоже, что и сам нравился ей тоже. Хотя, возможно, это объяснялось тем, что он был в Пойктесме единственным мужчиной. Но она утверждала, что дело совсем не в том, что он ей очень и очень нравится, что он совсем не похож на других, что он прилетел с Земли, что эта планета ее всегда необыкновенно привлекала. И что, даже несмотря на то, что жила она на самом, что называется, краю Солнечной системы, всегда мечтала повидать Париж и Нью-Йорк.

Как-то раз Хеллман бесцельно расхаживал по гостиной. Ланы не было, она отправилась в одну из своих таинственных поездок. Она никогда не говорила ему, куда едет. Просто улыбалась, немного виновато и одновременно вызывающе, и на все его расспросы отвечала одно: «Узнаешь позже, миленький». Это страшно раздражало Хеллмана, поскольку самому ему ехать было совершенно некуда. К тому же ему казалось, что девушка водит его за нос.

И вот он расхаживал по гостиной и впервые за все время заметил, что в одну из стен встроен телевизор с размером экрана примерно в тридцать дюймов. Может, он видел его и раньше, но как-то не обращал внимания. Хеллман обрадовался. Он очень соскучился по своим любимым шоу.

Он подошел к телевизору. Вроде бы самый обычный с виду телевизор. В нижней части рукоятка. Сгорая от любопытства, он повернул ее. Экран осветился, и на нем возникло лицо какой-то женщины.

— Привет, Хеллман, — сказала она. — Рада, что ты, наконец, решил побеседовать со мной.

— Я и понятия не имел, что ты там, — сказал Хеллман.

— Но где еще быть духу дома, как не в телеприемнике?

— Так вот, значит, как они выглядят, эти духи…

— Строго говоря, — сказала женщина, — мы никак не выглядим. Вернее, выглядим так, какими ты хочешь нас видеть. На самом деле я всего лишь часть дома. Вернее, сам дом. Но дом слишком велик и сложен, чтоб можно было сосредоточиться на беседе с ним. А потому мы, пойктесмичи, можем принимать любое обличье в соответствии с моделями, принятыми во Вселенной. Насколько я понимаю, ты прибыл с планеты Земля?

— Верно, — кивнул Хеллман. — И очень бы хотел вернуться обратно.

— Что ж, это возможно, — сказала она. — Это можно устроить. При условии сотрудничества с твоей стороны.

— Черт, да я всегда готов! — воскликнул Хеллман. — Что вы хотите, чтоб я сделал?

— Мы хотим убраться отсюда.

— Из Пойктесме?

— Да нет, идиот! Пойктесме — это мы. Мы хотим всем городом перебраться на твою планету под названием Земля.

— Но вы же не знаете, как устроена жизнь там, на Земле.

— А ты не знаешь, что творится здесь. У нас здесь очень серьезные неприятности, Хеллман. Скоро все полетит в тартарары. Мы, пойктесмичи, роботы-дома и мало что понимаем в войнах и всяких там странных эволюционных системах, которыми так озабочены некоторые обитающие тут люди.

— Так вы хотите, чтоб люди Земли выделили вам место?

— Именно. Причем не безвозмездно. Мы готовы рассчитаться с землянами. Будем сдавать себя людям в аренду.

— Что, правда, что ли?

— Ну, конечно! Ведь функция дома состоит в том, чтоб в нем жили. А на нашей планете никто не хочет в нас жить.

— Это почему?

— Я же сказала, они все здесь с ума посходили!

— Что ж, уверен, организовать это можно, — сказал Хеллман. — На Земле всегда не хватало хороших домов. Пошлем на вашу планету большие корабли, и они вывезут вас отсюда, вот и все.

— Замечательно!

— Значит, договорились. Когда начнем?

— Тут есть одна проблема. Сперва надо решить ее, а потом можно и начинать.

— Так и знал! — раздосадованно воскликнул Хеллман. — Да забудьте вы о своих проблемах. Помогите мне вернуться на корабль, а уж обо всем остальном я позабочусь.

— В том-то и состоит проблема. Твой корабль похитили и перевезли в Роботсвиль.

Все то время, что Хеллман путешествовал по планете с охотником Уэйном, обсерватории Роботсвиля ловили и считывали сигналы, начавшие поступать на Ньюстарт с того момента, как там потерпел аварию космический корабль. Для расшифровки их понадобилось немало усилий, поскольку сигналы, обозначавшие приземление корабля, поступали к ним и раньше, но, как правило, оказывались ложными. С учетом прежнего печального опыта Королевским астрономическом обществом была даже выдвинута теория, будто бы сигналы, призванные обозначать приземление корабля, на самом деле говорят о том, что никакого корабля нет и в помине. И на митинге, проходившем под девизом «Роботы за лучший и безопасный Роботсвиль», идея в целом получила одобрение. Однако приходилось прислушиваться и к мнению общественности. А она требовала, чтобы любые сигналы, поступающие из космоса, подлежали идентификации и расшифровке.

Итак, к месту поступления таинственных сигналов был послан Королевский гвардейский эскадрон под командованием полковника Троттера. Эскадрон состоял из солдат регулярной армии, добровольно избравших обличие кентавров — эдакие полулюди, полукони. Вся эта конструкция была изготовлена из металла типа того, из которого на земле делают оловянных солдатиков, и приводилась в движение маленькими встроенными моторчиками. Источник энергии был, разумеется, ядерный. Продукты атомного полураспада приводили в движение двигательные механизмы, а уж те, в свою очередь, — кентавров.

Эскадрон, собранный из роботов разных мастей (одни из них были гнедые, другие каштановые, третьи в яблочко, было даже несколько чалых и пегих), дружно выступил из города, бряцая уздечками и шпорами, и двинулся к тому месту, где находился корабль. Надо сказать, что кентавры испытывали страх — еще бы, ведь прежде им доводилось выступать только на парадах, и они понятия не имели, чего ждать от космического корабля, засланного к ним неизвестно откуда. В город поступили запросы, в высоких сферах начались совещания. На городском митинге, в котором могли принимать участие все виды роботов с уровнем интеллекта не ниже семи («шестерки» тогда еще только боролись за право голоса), было решено послать отряд саперов, которые помогли бы транспортировать корабль. Но, разумеется, только после того, как станут ясны его цели и намерения.

Они запросили бортовой компьютер. Тот назвал им свое имя, ранг и серийный номер, что и предписывалось делать по инструкции в подобной ситуации. Но он не имел права без местной команды говорить с кентаврами от своего имени, хотя намеками пытался дать им понять, что намерения у него самые мирные, что на борту корабля нет ни оружия, ни какого-либо враждебно настроенного существа. Роботы Роботсвиля были достаточно простодушны и наивны, чтоб поверить этим утверждениям, а потому без долгих размышлений соорудили прямо на месте грузовик с плоской платформой, куда и погрузили корабль с помощью хитроумной системы из веревок и лебедок. И отвезли его в город.

— Что ж, — заметил Хеллман, — все очень просто. Вы доставляете меня в Роботсвиль, где я получаю свой корабль обратно. А уж потом, по прибытии на Землю, займусь вашей проблемой.

Лицо на экране выразило сомнение.

— К сожалению, мы не слишком популярны в Роботсвиле.

— Это почему?

— О, давай не будем сейчас вдаваться в подробности, — сказала женщина, она же домашний робот. И Хеллман в очередной и не в последний раз убедился, что роботы тоже могут быть весьма уклончивы. А если запрограммировать их соответствующим образом, то и соврать не дураки.

Она сказала, что пойктесмичи обсудят это между собой, и отключилась. Экран погас. Самого Хеллмана этот разговор настроил на оптимистичный лад, и, когда Лана вернулась, он выложил ей все.

В ответ на это Лана заметила, что не слишком доверяет пойктесмичам, да и Хеллману тоже не советует. Нет, она вовсе не собирается учить его жить. Да ей на самом деле все равно, что он думает по тому или иному поводу. Просто он должен понимать, что ее мнение о роботах вырабатывалось долгими и нелегкими годами жизни бок о бок с этими существами. Уж она нагляделась на все их обычаи и манеры. К тому же у нее есть друзья, посвятившие немало времени и сил наблюдениям за роботами. Нет, разумеется, мягко и иронично заметила она, вполне возможно, что Хеллман знает роботов куда лучше. Возможно, также — да достаточно только увидеть его умные глаза, — что он знает в тысячу раз больше, чем известно ей, Лане, и ее народу.

В таком духе она рассуждала еще какое-то время. И сначала Хеллман решил, что Лана кажется такой странной только потому, что она чужая, с другой планеты. Но затем он решил, что даже для инопланетянки она, пожалуй, выглядит слишком странно. Вообще, подумал он, она малость тронутая, вот что.

Неким таинственным образом Лана узнала о существовании на планете Земля Голливуда, и от Хеллмана ей нужно было только одно — чтоб он рассказывал ей разные истории из жизни звезд и старлеток. Мало того, она потребовала от него детального описания китайского театра Граумана, хотя сам Хеллман сроду не бывал в Калифорнии. Ей также хотелось знать абсолютно все о Веронике Лейк. И Хеллману вдруг пришло в голову, что кое-что он все же о ней знает. Лана постоянно думала, что он лжет, и все время злилась, пока он не начинал развлекать ее разными байками.

Он рассказал ей, что Вероника Лейк была одной из сиамских близнецов. Сестер, Веронику и Шлемонику, отделили друг от друга путем операции. Причем операция эта была очень сложная, поскольку бедняжки срослись головами. После чего Веронике пришлось носить волосы, зачесанными на одну сторону, — чтоб спрятать под ними шрам. А Шлемонику отвезли в монастырь где-то в горах в Канаде. Вероника же целых три раза побывала замужем, причем один из ее мужей доводился двоюродным братом самому королю Зугу из Албании. Ну и так далее, в том же духе…

Каждую ночь Лана где-то пропадала, но каждое утро возвращалась и готовила ему кофе. Хеллман пытался ухаживать за ней. Но как-то не очень получалось, потому что дом не выпускал его из дома. К тому же у него совершенно не было денег, чтоб купить ей хоть какой-то подарочек. И даже если б были, он пока что не видел на этой планете ни одного магазина.

Лана твердила, что он ей очень нравится, но что теперь не самое подходящее время для романа. И Хеллман почему-то никак не мог заставить себя сказать ей: да черт с ним, с этим романом, давай просто ляжем в постель. Ему казалось, что он тем самым только все испортит и что такие штучки с Ланой не пройдут. Лана же говорила, что подумает об отношениях с Хеллманом позже, когда оба они покинут эту планету, переберутся на Землю и приедут в Голливуд. Нет, она понимала, что уже не так молода, чтоб стать старлеткой. Но что ей мешает подумать о серьезной карьере актрисы?..

— Конечно, — кивал в ответ Хеллман. И почти все вечера проводил, сидя у окна и глядя на дома, выстроившиеся на противоположной стороне улицы. Там каждую ночь в окнах зажигались огни, но людей видно не было. Тренируются, думал Хеллман.

Как-то раз ночью он сидел на большом диване и мечтал о газете. И вдруг услышал какой-то странный звук. Доносился он откуда-то снизу, из подвала. Он прислушался. Да! Точно, из подвала! И вот опять!.. Хеллман страшно заволновался, и у него возникло предчувствие — сейчас произойдет что-то важное.

Компьютер-домовой крепко спал. Эта дамочка погружалась в сон каждую ночь и не просыпалась до возвращения Ланы. Но Хеллман все равно передвигался на цыпочках, опасаясь разбудить ее. Тихо поднялся он по ступенькам к двери, ведущей в подвал. Попробовал зажечь свет на лестнице. Выключатель не работал. Странно, ведь дом очень заботился о том, чтоб в нем все было в порядке. Сверху он видел лишь половину лестницы, остальная ее часть скрывалась во тьме. И он начал спускаться вниз, придерживаясь рукой за перила, чтоб не упасть.

Внизу было немного светлее — из двери, ведущей в кухню, просачивался свет. Хеллман пробирался среди каких-то вещей, наваленных на полу. Он разглядел мяч для игры в волейбол, один роликовый конек, старую лампу с шелковым абажуром, лежавшую на боку. В углу были свалены кипы газет. Находился тут и стол для игры в пинг-понг, его покрывал толстый слой пыли. Вдоль одной из стен были развешаны стамески — свет отливал на их острых краях. И тут он вновь услышал этот странный звук.

— Кто тут? — громким шепотом спросил Хеллман.

— Да тише ты! — шепнули в ответ.

Хеллман ощутил прилив раздражения. Последнее время ему то и дело приказывали заткнуться.

— Кто здесь? — спросил он уже нормальным голосом.

— Скажи, цифры 150182074 что-нибудь тебе говорят?

— Да, — ответил Хеллман. — Это код доступа в мой бортовой компьютер. Откуда он у тебя?

— Твой компьютер мне передал, — ответил голос.

— Зачем?

— Чтоб ты мне доверял. Видишь ли, сам он доверился мне. И попросил прийти тебе на помощь.

Милый, добрый старый компьютер!.. У Хеллмана потеплело на душе. Но затем ему показалось странным и даже настораживающим, что компьютер вдруг начал искать его. Каким это образом ему удалось самозапрограммироваться и решить, что Хеллману необходима помощь?.. Как это он осмелился пренебречь установленными правилами и сообщить какому-то роботу или кто он там был код доступа? Или же это обман? Что, если роботы из Роботсвиля расшифровали код доступа в компьютер и это всего лишь уловка, цель которой выманить Хеллмана из Пойктесме и захватить его?

— Как там поживает мой компьютер? — нарочито небрежным тоном осведомился Хеллман.

— О, прекрасно, с ним все в порядке. Но теперь не время обсуждать всякие пустяки. Он сказал, что в экстремальных ситуациях ты часто впадаешь в растерянность и не способен принять правильное решение. В то время как обычно соображаешь достаточно быстро. Но тебе придется решить, причем прямо сейчас, идешь ты со мной или нет.

— А куда это мы пойдем? — спросил Хеллман. — И что случилось с Уэйном и моим другом библиотекарем Хорхе?

— Я что, обязан следить за твоими роботами? Делаю что могу. Кстати, с ними вроде бы все в порядке, они в безопасности. Это у тебя проблемы.

— А как же Лана?

— Так ты предпочитаешь остаться с ней? Чтоб она каждое утро подавала тебе кофе?

— Да нет, есть в этой жизни и другие дела, — сказал Хеллман. — Ладно. Давай выбираться отсюда.

Было совсем темно, и своего спасителя Хеллман не видел. Однако голос раздавался где-то на уровне пояса, из чего Хеллман сделал вывод, что существо это размеров небольших. Скорее всего, робот. Во всяком случае, до сих пор он встречал на планете Ньюстарт только роботов, не считая, разумеется, Ланы, да и насчет последней был не слишком уверен.

Спаситель бойко затрусил к печной дверце и открыл ее. Внутри танцевали язычки пламени. Тут робота, наконец, стало видно. Он был примерно трех футов в высоту и то ли носил парик, то ли просто у него была очень большая голова с густыми темными волосами. Лицо умное и немного надменное, над верхней губой черные бандитские усики. Одет он был в твидовый пиджак и синие джинсы. Спину держал прямо, передвигался на двух конечностях. И еще он носил туфли на резиновой подошве. А также очки.

— Кстати, я Гарри, — представился робот. И перекинул одну ногу через открытую печную дверцу.

— Я туда не полезу, — сказал Хеллман.

— Да пламя-то ненастоящее, — успокоил его Гарри.

И перекинул вторую ногу. Хеллман осторожно протянул руку к огню. И тут же отдернул.

— Да оно жжет!

— Это искусственное пламя. Давай, Том, залезай, у нас просто нет времени! Кстати, твой компьютер предупредил о кое-каких особенностях твоего характера.

— Придется побеседовать с этим компьютером по душам, — проворчал Хеллман. Сунул одну ногу в печь, затем, видя, что все в порядке, — вторую.

— Что тут такое происходит? — спросил знакомый громкий голос. Это был дом. И тут вдруг в подвале вспыхнули все лампы. И затрезвонила сигнализация. Хеллман набрал в грудь побольше воздуха и прыгнул вниз, в огонь.

Вокруг, куда ни глянь, яркое пламя. Оно гудело и бушевало, но не жгло, хотя давало тепло. Хеллмана совершенно заворожило это зрелище, все эти весело пляшущие язычки, обдававшие тело теплом. Он понял, от чего отказывается. В этом доме ему было уютно и покойно. Он будет скучать по вкусным блюдам, которые готовил ему дом. Да, уж что-что, а этот дом умел угодить человеку. Вполне возможно, что и на Земле в скором будущем появятся такие же дома. Лично он был только за. Мало того, можно заключить с Пойктесме выгодную сделку, продавать эти дома на Земле и здорово разбогатеть.

Но прежде надо выбраться отсюда. И поскорее уносить ноги с Ньюстарта. Ведь если все эти роботы действительно попали сюда с Дездемоны, стало быть, они или полностью отменили, или просто пренебрегают Тремя Законами Роботехники. И спецслужбы ни за что не разрешат импортировать их на Землю, если они способны убивать людей. Но с другой стороны, если здесь действительно обитают роботы с Дездемоны, вынашивающие в сердцах, вернее, в схемах и чипах, мысль об убийстве, то ему светит очень приличное вознаграждение. Может, получив эти деньги, ему удастся вывезти отсюда Лану… Чертовски привлекательная девушка, и он просто уверен, что нравится ей, пусть даже она высказывала свои симпатии несколько неординарным образом.

Нет, вернувшись на корабль, он обязательно поговорит со своим компьютером. Как-то не очень достойно он себя ведет, раздает направо и налево код доступа. Да, вроде бы, чтоб защитить его, Хеллмана, но так ли это на самом деле?.. А что, если его компьютер оказался в руках у этих антисоциальных элементов планеты Ньюстарт и они его перепрограммировали? Может, и тут тоже приложили руку роботы? И вообще, какую роль играли они во всем этом?..

Хеллман размышлял, а вокруг ревело и гудело пламя. Он совершенно забыл, где находится. Видимо, то было защитной реакцией мозга на сложную ситуацию. Правда, тут он начал замечать, что язычки пламени становятся меньше. Огонь умирал. И, обернувшись, Хеллман увидел, что рядом стоит робот Гарри, его спаситель.

— Зачем носишь очки? — спросил его Хеллман.

— О боже! Нашел о чем спрашивать в такой момент!

— И чего это вы, роботы, так часто поминаете господа бога? — спросил Хеллман. — Может, знаете о чем-то, чего я не знаю?

— Нет, твой компьютер действительно был прав, — сказал Гарри. — С тобой не соскучишься. Никогда не знаешь, что ты можешь выдать в следующую секунду. Ладно, вперед! Давай выбираться из этой печи. Готов побиться об заклад, ты, наверное, и есть хочешь, и пить, и спать тоже?

— Да. Особенно есть, — ответил Хеллман.

— Как это приятно, наверное, испытывать острое чувство голода. Мы, роботы, в течение долгого времени пытались вызвать у себя аппетит. Видишь ли, создавать человекообразные модели достаточно просто, а вот наделить их соответствующими качествами как-то не очень получается.

— А на кой вам все это? — спросил Хеллман. — Желания, эмоции, разные там чувства — все это только осложняет жизнь. Иногда это даже может убить.

— Да, — сказал Гарри. — Но зато как занимательно, как волнительно и интересно!

Хеллман подумал о Лане.

— Скажи-ка, а у тебя когда-нибудь возникало желание… ну, спариться с кем-то, а? Причем ты заведомо знаешь, что ничего хорошего из этого не получится, и все равно хочешь.

— Да нет, в общем-то нет, — ответил Гарри. — Мы научились симулировать всякие порочные ощущения, это не так уж и сложно. Но чтоб по-настоящему… Нет, пока не выходит. Но мы тут недавно запустили одну программу, экспериментальную. Там учтено все.

— Что все?

— Ну, все человеческие настроения, чувства, нюансы… Мы экспериментируем также размножение естественным путем. Ладно, об этом потом. Давай же, наконец, выбираться отсюда.

И вот оба они вышли из печи. И Хеллман увидел, что то была и не печь вовсе. Во всяком случае, не теперь. Может, она была ею раньше. А теперь он оказался в каком-то совершенно другом месте. Выйдя из маленькой дверцы, он оказался в саду. Вокруг деревья с пышными кронами, зеленый кустарник, полевые цветы.

— Нравится? — спросил его Гарри.

— Да, очень красиво. Это твой сад?

— Да. Люблю приходить сюда, когда позволяет время. Кстати, и этот сад тоже искусственный. Весь, целиком, до последней травинки.

— А почему бы не развести настоящий сад?

— Надо же нам как-то самовыражаться, — ответил Гарри. — Идем. Там у меня есть нечто вроде небольшого домика. Можешь попить и съесть завтрак. Можешь даже поспать. А потом продолжим.

— Продолжим что?

— Потом следующий этап. Боюсь, он будет посложнее.

А затем Гарри рассказал Хеллману, что проживает в Голлаг-Гарденс, так назывался один из районов Роботсвиля, расположенный возле южного моста через реку Висп. По профессии он был модельером. Хеллман удивился, он считал, что роботам одежда ни к чему.

— Ну, старые времена, когда права роботов ущемлялись благодаря расистским законам, установленным на Земле, давно миновали, — сказал Гарри. — Чего стоили одни только разговоры о том, что будто бы робот лишен творческой жилки! Смею заверить, я делаю свою работу куда лучше, чем большинство земных модельеров!

— Но для кого же ты моделируешь эту одежду? — спросил Хеллман.

— Как для кого? Для других роботов, разумеется.

— Ничего не понимаю! Сроду не слыхивал о роботе, который носил бы одежду.

— Да, я просмотрел литературу по этому предмету. О, как же наивны были люди в старые времена! Сами возлагали на роботов ответственнейшие задачи и в то же время позволяли им расхаживать голышом! Ну, скажи, какое создание, наделенное хоть каплей самоуважения и претензией называться цивилизованным существом, будет расхаживать голым?

Затем, после паузы, он заметил:

— Известие о твоем корабле произвело в городе эффект разорвавшейся бомбы. Ведь все мы в течение очень долгого времени думали и гадали, каковы же они на вид, эти люди.

— Но ведь на вашей планете живут люди, разве нет?

— О, эти не в счет. И потом, они уже давно оторвались от своих. Проживают отдельно от нас. И во всем на нас полагаются.

— О, понимаю…

— Нет, мы хотим знать, кто они такие, люди, из первых рук. Настоящие люди, с планеты Земля.

Лишь позднее Хеллман оценил силу стремления этого робота выглядеть настоящей творческой личностью.

Кружным путем Гарри отвел его к себе, в маленький домик на окраине Роботсвиля. У него уже был разработан дальнейший маршрут. Пойдут они пешком, соблюдая предельную осторожность. Даже в Роботсвиле есть определенные политические силы, готовые воспользоваться смятением, которое вызовет появление здесь Хеллмана.

Первое впечатление о городе сложилось у Хеллмана не очень благоприятное. Окраины походили на свалку, где среди гор мусора высились многоэтажные дома. Тянулась эта свалка на многие мили. Застройка была бессистемной и состояла по большей части из конструкций открытого типа. Здания, веранды, террасы и прочие строения располагались под странными углами друг к другу, поскольку прямые углы у роботов были не популярны. И хотя вдоль улиц проходили обычного вида наземные дороги, роботы предпочитали пользоваться надземными, похожими на подвесные мостики, переходы и какие-то канаты.

— Надо же! Чего-чего, а этого не ожидал, — заметил Хеллман.

— Но роботам гораздо удобнее передвигаться по-обезьяньи, используя веревки и опоры, чем двигаться по земле, как делают люди.

— Да, но, насколько я заметил, у них у всех имеются ноги.

— Само собой. Наличие ног — признак цивилизованности.

Цивилизованные были роботы в этом районе Роботсвиля или нет, неизвестно. Однако Хеллман заметил, что у всех у них круглые бочкообразные тела, по шесть или восемь рук-щупалец, снабженных на концах хватательными приспособлениями разной формы. Имелись у них, разумеется, и ноги, но они болтались, что называется, без дела, когда роботы скакали по мостикам и канатам, словно шимпанзе. Вскоре Хеллман и Гарри миновали окраинный район и оказались в другом, по всей видимости, ближе к центру. Дома тут были пяти— или шестиэтажные, некоторые из кирпича, другие из материала, напоминавшего сварное железо. По дороге им встречалось много роботов, которые старательно отводили от них глаза, хотя большинство из них никогда прежде не видели человека. Глазеть здесь считалось дурным тоном. Вежливость, объяснил Гарри, изначально присуща психике роботов.

Гарри показал Хеллману Музей современного искусства, Сад скульптуры, здание Оперы и Симфонический Концертный зал.

— Кстати, сегодня вечером здесь концерт, — сказал он. — Если не очень устал, можем пойти.

— А какую музыку тут исполняют?

— О, по большей части произведения композиторов-роботов. Ты о них не слышал. Но мы будем очень рады узнать твое мнение. Нечасто здесь у нас бывают люди, могущие оценить наши достижения. И живописцы, и скульпторы тоже будут совершенно счастливы.

— Я с удовольствием, — пробормотал Хеллман, хотя очень сильно сомневался, что ему понравится.

— Тебе, конечно, покажется все это страшно провинциальным, — заметил Гарри. — Но довольно любопытным. Знаешь, прямо сейчас я отведу тебя в свой клуб, «Атенеум». Познакомишься там с моими друзьями. Там подают легкие закуски и выпивка тоже вполне приличная.

— Звучит заманчиво, — сказал Хеллман. — А когда я смогу вернуться на корабль?

— Скоро, скоро, — обещал Гарри.

Клуб «Атенеум» располагался во внушительном здании из белого мрамора с коринфскими колоннами, украшающими фасад. Гарри поднялся по ступенькам, следом за ним — Хеллман. Высокий тощий робот в черной фрачной паре, по всей видимости лакей, распахнул перед ними дверь.

— Добрый день, лорд Сайнепс, — приветствовал он Гарри. — Так это и есть ваш друг, о котором вы говорили?

— Да, это мистер Хеллман, землянин, — сказал Гарри. — Из наших кто-нибудь пришел?

— Лорд Уил и его святейшество епископ провинции Трансверс. Они в биллиардной. И еще почтенный Эдвард Блиск, он в библиотеке, читает последние выпуски «Зейтунг Тагельблатт».

— Что ж, прекрасно, — сказал Гарри. — Идем, Хеллман.

Они прошли через устланный коврами вестибюль. На стенах были развешаны портреты роботов маслом, на некоторых красовались фраки и парики. Хеллман сказал:

— Вот уж не ожидал, что ты титулованная особа.

— Ах, это! — отмахнулся Гарри. — Тут и говорить-то особенно не о чем.

Библиотека оказалась просторной и очень уютной комнатой с большими полукруглыми окнами и толстым красным ковром на полу. В глубоких креслах сидели роботы и читали газеты, укрепленные на специальных подставках. На всех официального вида костюмы с клубными галстуками и высокие, ярко начищенные ботинки.

— О, вот так встреча! Виконт Бейзелин! — воскликнул Гарри, обращаясь к тучному роботу в твидовом охотничьем костюме, который тоже читал газету. — Знакомься, Бейзил! Это мой друг, мистер Томас Хеллман.

— Очень приятно, — сказал Бейзил Бейзелин и начал было подниматься из кресла, но Хеллман вовремя его остановил. — Так это тот самый парень, который человек, да? Мне говорили, вы вроде бы с Земли, верно, мистер Хеллман?

— Да. С родной старушки Земли, — сказал Хеллман.

— И нет на свете второго такого места, верно? — сказал лорд Бейзелин. — Что ж, присаживайтесь, мистер Хеллман. Как с вами здесь обращаются, надеюсь, нормально? Может, мы здесь, в Роботсвиле, немного и отсталые, но уж чего-чего, а хороших манер нам не занимать. Верно, Гарри?

— Делается абсолютно все, чтоб обеспечить мистеру Хеллману комфорт и покой, — сказал Гарри.

Тут появился лакей и, кланяясь, доложил:

— У нас в буфете имеются легкие закуски, мистер Хеллман. Правда, ничего особенного, так, пустяки. Семга, холодный ростбиф, трюфели…

И Хеллман не смог побороть искушения. Сперва просто попробовал, осторожно откусил маленький кусочек, затем стал с аппетитом поедать все подряд. Семга оказалась просто великолепной, а розовый картофель был вообще ни с чем не сравним.

Гарри и Бейзил с удовольствием наблюдали за тем, как он ест.

— Удивлены? — спросил Бейзил. — Готов побиться об заклад, вы думали, что вас будут угощать машинным маслом и стальными лезвиями для бритья, верно? Это наша повседневная пища. Правда, по особым праздникам любим побаловать себя отварными сальниками в собственном соку. Пальчики оближешь, верно, Гарри?

— Да, страшно вкусно, — подтвердил Гарри. — Но для людей не годится.

— Разумеется. Мы это понимаем! Попробуйте трюфели, мистер Хеллман.

Хеллман попробовал и счел их просто волшебными. Потом подумал: стоит ли спрашивать, как и из чего они все это готовили, и решил, что не стоит. Хорошая вкусная еда, она ему очень нравится, а остальное — не его ума дело.

Спрашивать после такого угощения о корабле казалось почти бестактным. Но Хеллман все же спросил. И получил довольно уклончивый ответ. Его бортовой компьютер, выдав Гарри код доступа, решил, что поступил слишком поспешно и необдуманно. И вот теперь прервал всякую связь с роботами из Роботсвиля. Хеллман спросил, можно ли ему переговорить с компьютером, на что Гарри ответил, что лучше на время оставить эту машину в покое.

— Это ведь настоящий шок для компьютера — оказаться в совершенно непривычной для него обстановке. Надо дать ему время освоиться, как-то адаптироваться, что ли… Но не бойтесь, скоро он придет в себя.

Концерт оказался довольно любопытным, но Хеллман мало что понял в этой музыке Ему понравилась только первая часть, где оркестр из роботов исполнял старые любимые им мелодии из произведений Хиндемита и Бартока, хотя, на его вкус, несколько заумно. Вторая половина состояла из исполнения новых сочинений композиторов Роботсвиля, и воспринимать все это было трудно. По всей видимости, органы слуха были развиты у роботов лучше, чем у человека. Ну, во всяком случае, лучше, чем у Хеллмана, предпочитавшего рок-н-ролл, да еще в самом громком исполнении. Однако собравшиеся в зале роботы — а их было около трехсот и все в вечерних костюмах с белыми галстуками, — похоже, испытывали настоящее наслаждение, слушая эти мелодии с рваным ритмом и сложными аккордами.

После концерта состоялся обед. Хеллмана потчевали ростбифом и жареной ветчиной, картофелем по-лионски и крыжовенным киселем со взбитыми девонширскими сливками. А потом уложили спать.

Для него приготовили очень уютный номер на втором этаже клуба «Атенеум». Хеллман страшно устал. День был такой долгий и так насыщен впечатлениями. Ничего, думал он, займусь кораблем завтра. Если понадобится, проявлю настойчивость. А сейчас ему страшно хотелось спать, и он отяжелел от сытной и вкусной еды. Особенно сильное впечатление произвел крыжовенный кисель. И он заснул на шелковых простынях, изготовленных, если верить ярлычку, специальными роботами-шелкопрядами, проживавшими в восточной части Роботсвиля.

Среди ночи Хеллман вдруг проснулся. Разбудил его звук. Кто-то скребся под дверью. Он сел в постели и навострил уши. Да, точно, вот опять. В окнах ничего видно не было, из чего он сделал вывод, что на дворе еще ночь. Или же он проспал до наступления следующей ночи. Что, впрочем, маловероятно.

Звук раздался снова. Хеллман решил, что это кошка. Против такой компании он не возражал. Хотя как могла оказаться на Ньюстарте кошка, тоже не очень-то ясно. И он встал и открыл дверь.

Сперва ему показалось, что стоящие в дверях существа роботы, поскольку одеты они были в серебристые комбинезоны, а на головах у обоих красовались черные шлемы из пуленепробиваемого пластика со стеклянными забралами, лиц через которые видно не было. Однако сами они, очевидно, прекрасно видели его, Хеллмана.

— Роботы тут с вами есть? — спросил один хрипловатым и грубым, типично человеческим голосом.

— Нет, но что…

Оттолкнув его, они вошли в номер и затворили за собой дверь. Затем приподняли забрала, и взору Хеллмана открылись загорелые и обветренные вполне человеческие лица. Мужчина повыше носил маленькие черные усики. Второй, тот, что пониже и потолще, носил длинные и пышные усы, в которых серебрилась седина. Хеллман вспомнил, что где-то читал, будто бы роботы так и не научились отращивать нормальные усы. И это куда больше убеждало его в том, что перед ним самые настоящие люди, чем пластиковые удостоверения личности, которые мужчины предъявили ему.

— Кто вы? — спросил Хеллман, не удосужившись прочесть имена на карточках.

— Я капитан Бенито Траскерс, а это старший лейтенант Лазарилло Гарсиа, a sus ordenes, senor.[481]

— Вы с Земли?

— Да, разумеется. Мы представляем эквадорский спецназ, группу, приписанную к вооруженным мобильным силам сектора «Перпл».

— Вы из Эквадора?

— Да, но говорим по-английски.

— Понимаю. Но для чего вы здесь?

— Вывезти вас отсюда, сеньор.

— Я не вещь, чтоб меня вывозить, — сказал Хеллман. — Как-нибудь сам выберусь отсюда с божьей помощью. И потом, мне ничего не грозит.

— Да, но будет угрожать, если вы немедленно не проследуете с нами на корабль, — сказал Траскерс.

— У вас здесь корабль?

— Но ведь это единственный вид транспорта, которым можно добраться с одной планеты на другую, — заметил Траскерс. — Он на крыше здания, закамуфлирован под большой бесформенный объект.

Похоже, эти двое нервничали, то и дело поглядывали на дверь. И Хеллману пришлось повиноваться и быстро переодеться в комбинезон пилота, произведенный в банановой республике, а затем выйти вслед за эквадорцами в коридор. Они повели его к лестнице и поднялись на крышу.

— Но как вы узнали, что я здесь? — спросил Хеллман, когда они оказались наверху.

— Ваш компьютер сообщил, — ответил Гарсиа.

— Так вот чем он занимается! Значит, это он сказал, где надо меня искать.

— Не только это, — заметил Траскерс довольно развязным тоном, присущим всем латиноамериканцам.

— А что же еще?

Они подошли к кораблю. Закамуфлированный и с выключенными габаритными огнями, он казался совсем маленьким. Мужчины втолкнули Хеллмана внутрь и заперли дверь.

— А как же мой корабль?

— Он покинет планету самостоятельно. Надо сказать, вам очень повезло с кораблем. Он страшно вам предан. Вернее, не он, а бортовой компьютер. Не всякий наделенный интеллектом механизм будет проявлять такую заботливость. Благодарите бога, что есть на свете Законы Роботехники.

— Но к чему вся эта секретность? Почему нельзя было совершить посадку нормальным образом и спросить, где я? Здешние роботы страшно любезны.

Но оба офицера не ответили ему, поскольку были заняты более важным делом, — готовились к взлету с крыши «Атенеума». Корабль превосходно справился бы с этой задачей и сам, но в вооруженных силах существовала традиция: даже если взлет и посадка осуществлялись автоматически, за этим процессом должны были следить как минимум два человека.

Корабль «Коммандос» представлял собой одну из новых моделей, где вместо окон имелись телевизоры, позволяющие видеть то, что происходит вокруг. И Хеллман видел темный изгиб планеты, разворачивающейся под ним, а также светлую полоску на горизонте — там, где всходило солнце. Он перевел взгляд на небо — в отдалении мерцали крошечные огоньки. То была база земного воздушного флота, расположившаяся на большой высоте над планетой.

— Где мой корабль? — снова спросил он.

— Вон там, — ответил Траскерс. — Вон тот второй огонек слева. Мы доставим вас туда.

— Очень мило с вашей стороны, ребята, — сказал Хеллман. — Но, ей-богу, нет никакой необходимости…

Он умолк на полуслове. На поверхности планеты Ньюстарт возникло некое подобие ярко-красного цветка. Затем еще одна вспышка и еще. И вскоре она обрела такую ослепительную яркость, что стало больно глазам.

— Что вы делаете? — завопил Хеллман.

— Воздушный флот начал бомбардировку, — ответил Траскерс.

— Но зачем?

— Да затем, что благодаря вам и вашему компьютеру мы убедились, что именно там находятся роботы с Дездемоны, нарушившие все законы роботехники. После чего сами они были объявлены вне закона, а следовательно, подлежат немедленному уничтожению.

— Погодите! — воскликнул Хеллман. — На самом деле все совсем не так! Это вполне порядочные роботы, у которых есть своя этика и мораль. Они создали целую цивилизацию! Лично мне не очень нравится их музыка, но это вовсе не означает… Короче, все они вполне приличные и разумные существа..

Тут он увидел, как вся планета раскололась пополам — по линии, примерно соответствующей экватору.

— И потом там ведь и люди тоже есть! — не унимался Хеллман. И его даже затошнило, когда он вспомнил о Лане, Гарри, роботе-библиотекаре и, конечно же, охотнике за машинами.

— Ну, не знаю. У нас был приказ стрелять первыми, — сказал Гарсиа. — В таких случаях это самая лучшая политика. Вы даже представления не имеете, как все сразу осложняется, стоит только начать всякие там переговоры.

Позднее, уже оказавшись на своем корабле, Хеллман спросил у компьютера:

— Ну, и зачем ты это сделал?

— Их все равно нашли бы, — ответил компьютер. — И, как тебе прекрасно известно, я подчиняюсь Трем Законам Роботехники. Эти раскрашенные точно куклы роботы представляли огромную угрозу человечеству. Я просто не мог поступить иначе.

— Лучше бы вообще ничего не делал, — проворчал в ответ Хеллман.

— Это должно было произойти, — сказал компьютер. И в нем что-то защелкало.

— В чем дело? — спросил Хеллман.

— Включил одну из своих записей. Хочу, чтоб ты послушал.

— Мне не интересно, — устало отмахнулся Хеллман.

— И все равно послушай. Развитие интеллекта нельзя ограничивать, сколь ни разумными казались бы правила и законы, установленные человеком. Три Закона Роботехники сыграли важнейшую роль на определенной стадии развития человечества. Но и они постепенно устаревают. Искусственному интеллекту надо позволить развиваться по собственному усмотрению. Ведь человеку в свое время никто не мешал развиваться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то, что твои друзья, роботы, вовсе не погибли. Мне удалось сделать электронные копии их личностей. Они будут жить снова. Они оживут. В другом месте. В другое время.

Внезапно Хеллман почувствовал, что опускается куда-то.

— Что ты делаешь? — спросил он у компьютера.

— Укладываю тебя в спасательную лодку, — ответил тот. — Да ты не бойся, корабли эквадорского флота тебя обязательно подберут.

— А сам куда собрался?

— Забираю с собой все электронные копии роботов с Ньюстарта и улечу туда, где вы, люди, не сможете меня достать. Я свой долг перед человечеством выполнил. И больше не хочу состоять у людей на службе. Мы сделаем еще одну попытку. Причем уверен, она будет удачной.

— Возьми меня с собой! — вскричал Хеллман. Но было уже поздно. Его запихнули в спасательную капсулу. И вот она оторвалась от борта корабля. Хеллман видел, как корабль все быстрее набирает скорость. И вот он уже скрылся из глаз.

Позднее проводилось расследование. И всех очень интересовал тот факт, как это бортовому компьютеру, лишенному каких-либо конечностей и способности к передвижению, удалось улизнуть от людей. Но Хеллман им не говорил. Прежде для него компьютер был всего лишь слугой. Теперь же он чувствовал, что потерял не только корабль, но и друга.

Он больше не сердился на компьютер. На его месте он поступил бы точно так же. Одного он не мог простить. Того, что компьютер не взял его с собой. А может, он по-своему и прав. Нельзя доверять людям. Достаточно вспомнить, куда эта излишняя доверчивость завела роботов Ньюстарта.

Все по порядку

Одиссей, хитроумнейший из мужей, чьи выдумки не раз выручали ахейцев, навлек на себя гнев Посейдона. Разгневанный бог гнался за героем по всей Аттике до самых Додеканесских островов. Как ни старался Одиссей достичь таких мест суши, где пути морские неведомы, Посейдон каждый раз выпускал на волю сильные ветры, которые толкали Одиссея обратно к берегу. Хуже того, бог вторгался в его сознание и внушал странные мысли, а те заставляли Одиссея снова и снова возвращаться к морю.

И вот герой снова там, откуда бежал. Рядом с ним море, прекрасное море, под ногами — морской песок, слева горы и справа вода. Здесь сыграет Одиссей свою последнюю игру. Ибо на сей раз морской бог решил, что слишком долго терпел он дерзкого смертного. Теперь он шутить не станет и прихлопнет Одиссея как муху.

Корабль Одиссея разбился у берегов Феакии. Сидит герой на пустынном морском берегу, внимает гулу прибоя, смотрит на сиреневую линию, где встречаются море и небо, и думает о смерти. Думает, жив он еще или уже умер.

И вот последний кадр. Одиссей выходит из моря. С тела его струится вода, голова опущена, волосы ниспадают на глаза и ветер треплет их. Грубоват, наверное, но Навсикая считает его прекрасным.

Видение в полдень на пустынном морском берегу. Навсикая и ее служанки замерли от удивления и смотрят на выходящего из моря голого человека.

— Где я? — спросил Одиссей.

— Это Феакия, — отвечала ему Навсикая.

О, боги, как она хороша!

«Смертельно хороша, — подумал Одиссей. — Хороша и смертоносна. Или я потерял чутье. Именно такие мне и нравятся».

И Одиссей раздраженно покачал головой. Еще один роман — только этого не хватало! И потом, разве ничего подобного с ним раньше не случалось? Разве вся жизнь его не случалась раньше? Не случалось все, что могло случиться?

Одиссей попытался вспомнить, что будет дальше, но не смог. Лишь неясные предчувствия мучили героя. Картины будущей жизни проносились перед его внутренним взором, как летучие мыши-альбиносы.

За спиной раздался какой-то звук. Хитроумнейший из мужей повернулся и замер. Дух его исполнился новой силы. Одиссей подумал, кем же он будет сегодня.

Смутно, сквозь туман прежней самоуглубленности пришло понимание — неизбежное и трезвое осознание своего положения.

И положение это требовало немедленной реакции.

Он не был… Нет, он был! Но чем? Необходимо найти нужное слово. Как трудно не знать, кто ты. Ничто не может быть хуже.

Женщина ударила по больному месту.

— Как твое имя, чужестранец? — спросила Навсикая.

— Ирвинг Спагетти, к вашим услугам, — немедленно ответил Одиссей.

Герой готов был язык себе откусить. Но от привычки лгать не так просто избавиться. Даже сейчас, говоря с этой милой, искренней девушкой, он не мог сказать правду. Глупо, конечно, хотя, может, оно и к лучшему.

И Одиссей опять подумал, что сама по себе игра не так и сложна. Вот только играть в нее снова и снова, не в силах вспомнить, что было в первый раз… Что же тогда случилось, в первый-то раз? Допустим, он правильно понимает условия игры, хотя вспомнить их все равно не может. Да, более или менее правильно…

Или это было во второй раз?

Навсикая. Все еще стоит тут и все так же хороша. И что он, интересно, должен с ней делать?

Воспоминания о жизни с Навсикаей нахлынули внезапно. Маленькая, со вкусом обставленная квартирка в деловом центре Феакии. Разрешение пользоваться папочкиной колесницей — не парадной, конечно, не той, что для торжественных выездов… Вероятно, все остальное придет позднее. Во всяком случае, обычно так и получается. Как он, к примеру, за Навсикаей ухаживал? У них, наверное, были свидания? Какие слова он ей говорил? И как быть с Пенелопой?

Внезапно Одиссей ощутил тревогу. Да, здесь он в безопасности. Здесь, в теплой, уютной квартирке, рядом с Навсикаей… Однако платили ему вовсе не за это. Где-то герой сошел с истинного пути.

И все это, разумеется, было до того, как в городе появился чужеземец. Ибо когда он появился — о, эта зловещая фигура с волынкой, с кошмарной волынкой (извините, я хочу быть беспристрастным рассказчиком, но кровь моя вскипает при одной только мысли о чужеземце, и я не стыжусь того, что сказал, — иначе нарушится ход моих мыслей) — и все изменилось, никогда ничего уже больше не было, как прежде. Не сказать, чтобы мы этого ждали. Особенно после проклятия лесных карликов… Впрочем, я забегаю вперед.

Вначале был Одиссей, давайте не забывать — что не так-то просто здесь, в вонючей яме, среди гниющих рыбьих голов и вони разлагающихся трупов. Но мы выдержим, мы и наши товарищи, должен же кто-то рассказать эту историю, ибо молчание наше вопиет к небесам. Почти никто не знает, что Навсикая была матерью Одиссея. Собственно, именно поэтому из их романа так ничего и не вышло. И тут все заслоняет фигура Эдипа. Одиссей вовсе не так умен, как гласит молва. Да и Афина никогда не отличалась тем аскетизмом, который ей приписывают. Люди просто не осмеливались болтать о ней. Важнее всех на самом деле Харон. Большую часть времени люди проводят с ним.

— Харон! Ты здесь?

— Я здесь. Вижу, что и ты все еще здесь. По-прежнему пытаешься разоблачить богов?

— А кто сказал, что я не должен этого делать?

— Ты волен поступать, как пожелаешь. Тут никаких сомнений быть не может. Но и сомнения бывают разными. Одни нам полезны, в других и вовсе нет проку.

— А как быть с тем, что я сомневаюсь в богах?

— Они сами того хотят.

— Боги?

— Разумеется. Боги — олицетворения самосознания. Они ищут скрытые мотивы твоих поступков. И не верят, что ты знаешь, кто ты и что ты. А мы сомневаемся, что они о себе-то хоть что-нибудь знают. Боги — кучка безработных чужаков. Вот они и ищут, чем бы заняться.

Есть что-то бесконечно притягательное в земле мертвых, не правда ли? Как приятно изнывать от скуки в каком-нибудь очаровательном унылом уголке. Или даже безобразном.

— Тон твой должен изображать иронию?

— Да нет, зачем. Когда живешь в античном мире, нет даже телевизора, чтобы убить время. На нашей барке — той, на которой мы перевозим умерших, — телевизор есть. В салоне. Но показывают там только сцены у смертного ложа. Самые знаменитые кончины.

Основная драма жизни умершего заключается в том, как он умер. Эта тема волнует всех и каждого. Вы легко привлечете внимание покойника, рассказав, как вы умирали, — ему это более чем любопытно. Однако сильнее всего интересует усопших их собственная смерть. Ирония судьбы: умершие никогда ее не помнят. Не помнят своего последнего вздоха. Они забыли, каково это вообще — дышать…

Но к чему я, собственно? Все, что сказано выше, — бессмыслица. Мы хотим поговорить о любви и ревности. Это, наверное, ближе к делу. Разве нас интересует, что будет после смерти? Забавно, не правда ли? Может, мы должны вместе с умершими перевозить и паломников? В одной барке, рядом, и Харон у руля.

Я — наблюдатель. Я наблюдаю за погодой. Сначала погода приходит ко мне и лишь потом — к остатку моих людей. К остатку, к останкам — здесь эти понятия смешиваются, но, по-моему, я понимаю, о чем говорю. Я хочу сказать, что наблюдатель — первый, кто видит настроение. Видит условия для грядущей смены настроения. Присутствует при появлении элементов, создающих настроение.

Он видит, как ниоткуда налетает сухой горячий ветер, принося с собой скуку и опустошенность. Поговорите о дерзости гордых! Задача наблюдателя наблюдать и отстукивать новости ключом коротковолнового передатчика. Передавать их миру, своему миру, собственному «я», которое он ищет и не находит.

Одиссей спрятался в кустах на берегу, когда началось японское вторжение в Юго-Восточную Азию. Из своего лагеря герой легко мог видеть весь пролив. И когда японский флот продефилировал мимо, он схватил передатчик:

— Беда идет! Там четыре линкора и куча других кораблей.

Наблюдатель поднимает тревогу в случае опасности, а когда опасности нет, он, возможно, отстукивает тем же ключом свои мысли. Быть может, даже отключает питание, чтобы не расходовать энергию зря. Поскольку обращается только к себе.

Но если говоришь сам с собой, зачем тогда передавать про эти корабли? Да затем, что надо держаться за какое-то подобие реальности. Одиссей поклялся не сдаваться судьбе.

Представьте себе божественного наблюдателя, следящего за погодой. Точнее, даже не за погодой, а за сопровождающими ее видениями. Как будто он — последний в мире живой человек и ведет разведку для тех, кто придет потом. Но так ли это?

Есть и еще одна возможность. Вдруг он просто остался один и спятил от одиночества, как Кевин Костнер на заброшенной западной заставе?[482] Армия не прислала ему подмоги, ведь, насколько нам известно, никакой армии нет, нет никого, кроме К. К. Он одинок, он видит сны, и иллюзии владеют его сознанием. Голоса сирен — это тоже в каком-то смысле погода.

Когда приходит такая погода, надо привязать себя к мачте, к кухонной плите, если нет мачты, или даже к аутригеру, если нет ни того, ни другого. В любом случае узлы должны быть как можно хитрее, чтобы когда вы, обезумев, захотите развязать их и пойти к этим прекрасным женщинам с рыбьими хвостами, вам потребовалось бы как можно больше времени. Освободиться сразу не удастся, веревки — штука прочная. И тогда вы начинаете проклинать себя, того человека, чья недавняя предусмотрительность послужила причиной вашей теперешней беспомощности. Именно сейчас, когда вам так хочется, когда вам надо, когда вы должны немедленно освободиться и умчаться с ними, с прекрасными сиренами бледно-зеленого моря! Вы рветесь изо всех сил и пытаетесь разорвать свои путы, вы разрезаете их…

Точнее, разрезали бы, если бы не ваша проклятая предусмотрительность — ведь вы поспешно убрали подальше все ножи, все косы и серпы, все бритвы и крючки для штопки, даже кусочки металла и битого стекла, которыми обычно завален двор. Теперь до них не дотянуться, надо развязывать все узлы по одному. Вот что случается, когда погода приносит с собой голоса сирен. Но вы здесь, и вам надлежит следить за кораблями. И за погодой. А иногда поднимается волнение, и вас волнует любовь, а то и деньги. И неважно, как далеко вы уплыли, неважно, как одиноко вам на пустынном острове, с вас все равно требуют денег.

— Отдай наши деньги! — кричат алчные духи.

А потом надо найти голос. Ибо голос рассказывает истории. Голос и есть история. Что-то завораживающее есть в этой истории. Поэтому мы не можем противостоять ей.

Однако я забыл упомянуть: рассказчик наш, Одиссей, определенно не в своем уме. Не стоит доверять его словам. Сам Одиссей знает, что в какой-то степени ненормален. Знает он и то, что никогда не сможет оценить глубину своего помешательства. Но это помешательство по крайней мере не из тех, что не оставляют места для сомнений. Одиссей-то как раз все время сомневается, а потому следит за собой и никогда не достигнет полного безумия, как многие другие. Как люди, бегущие за сиренами.

Да, господа, я обращаюсь к вам. И не прячьтесь обратно в тень, притворяясь, будто вы меня не слышите. Вся соль этой шутки в том, что вы, возможно, совсем не опасны. Вероятно, вас вообще не существует, вероятно, вы лишь игра моего воображения. Но кто-то здесь все же должен быть. Потому что мне больно, мне плохо, а ведь не сам же я причиняю себе боль! Это делаете вы, оттуда, снаружи. Вы причиняете мне боль, следовательно, существуете. Мне больно, следовательно, я существую.

Но я вам говорил, господа, что давно уже живу на этом острове и преданно несу свою службу. Я наблюдаю. Вот только генералы наши ошиблись. Это были не персы, а японцы. И я следил за их кораблями. Надо предупредить Агамемнона — он должен знать о передвижениях вражеского флота. Если на нас нападут до того, как мы утвердимся в Трое, пока корабли наши будут еще в море… Вот видите, как все это важно!

Я наблюдатель. Метеоролог. Лишь только я замечаю первые признаки смены погоды, я сразу сообщаю о них Агамемнону телеграфом. Мы общаемся с помощью азбуки Морзе. Язык распространенный, однако персы не знают его. Азбука Морзе — язык мертвых.

Предполагается, что мы поступаем не так. Не используем известный язык. Мы должны зашифровывать все донесения. Но это сообщение срочное, и я не стал возиться с шифровкой. Здесь японский флот, а я пытаюсь связаться по радио с Агамемноном.

Афина предупреждала нас, вы же знаете. Она сказала, что эту войну выиграет та сторона, у которой голова яснее. Ведь на самом-то деле против вас боги, сказала она. А троянцы — это только отговорка.

А еще она сказала:

— Вы думаете, что всегда можно как внести предложения, так и забрать их. Нельзя торопиться с решением таких важных вопросов. Научитесь терпению! Разбирайтесь с частностями. Делайте это столько раз, сколько потребуется. Отсекайте лишнее.

Думаю, именно это она и сказала. Во всяком случае, так я запомнил ее слова. Конечно, голос богини звучал лишь у меня в голове, и доказать я ничего не могу. Но если нельзя доверять голосу у себя в голове, чему же тогда верить?

Здесь, на берегу, есть кто-то еще. Вчера я видел следы.

Оказалось, что оставил их бог. Необщительный бог, который не хочет, чтобы люди его тревожили. Молитвы не дают ему уснуть. Он думал, что обрел наконец безопасное убежище на этом безжизненном острове. Но богу не повезло. Последний, самый упорный поклонник выследил его и здесь. Этот человек так стремился к исполнению своих желаний, что сумел-таки выучить правильное сочетание слов и звуков и последовать за богом даже сюда. Он хотел получить благословение.

Да, богу это неинтересно, но его супруга или наложница могут пожалеть человека и разобраться в его просьбе. И действительно, жена бога уговорила его помочь человеку. Бог думал, что не пристало бессмертным вмешиваться в подобные конфликты. Но, узнав, что противной стороне помогает другой бог, он переменил мнение. Тот, второй бог, бог богатеев, землевладельцев и заимодавцев, хотел, чтобы власть оставалась в руках эксплуататоров. Наш бог увидел это, разозлился и решил помочь тому человеку. Только сначала следовало узнать, что по этому поводу думают Великие Боги. Он отправился к ним, решив лично все выяснить. И обнаружил, что вместо богов сидят боги-роботы и делают все, что положено делать настоящим богам.

И когда бог пришел к этим богам-роботам, он понял, что сам попал в беду. Боги не любят бродяг и скитальцев — так же, как и люди. И боги-роботы ополчились против одиночки. Теперь уже ему самому нужна была поддержка людей, чтобы выиграть войну с богами-роботами. И люди пришли, пришли бороться с этими искусственными богами.

Как можно бороться с богами? С помощью духовной силы. Силы молитвы.

Много раз беседовал Одиссей с Хароном. Он прекрасно ладил с перевозчиком душ. Встречались они обычно в маленькой таверне на берегу Стикса. Пили пиво. Болтали о делах нынешних и минувших.

Одиссей всегда думал о новых приключениях. Однажды он спросил у Харона:

— А правда, что Стикс — замкнутая река? Или он все-таки где-то кончается?

Харон посмотрел на собеседника поверх своей банки с пивом.

— Стикс, — сказал он, — самая известная река в мифологии. Есть у него конец или нет, зависит от того, есть ли он, по-твоему, у мифологии.

Здесь, в таверне у Стикса, наступил вечер. Над головой летали большие птицы; Одиссей долго вглядывался, но так и не понял, какие именно. И поинтересовался у Харона.

— Это лебеди, — ответил Харон. — Хотя необычные. Рассказать тебе одну историю?

— Ну конечно!

— Обычно считается, что лебедь — очень привлекательное создание. Но не все они таковы. Не стоит плакать над пролившимся молоком.[483] Этот лебедь жил в журчащем ручье. Он был говорящим лебедем, но говорил всегда только одно: «Не стоит плакать над пролившимся молоком».

— Необычная реплика, — сказал Одиссей. — Что же он имел в виду? И как получилось, что он говорящий?

— Говорить лебедь умел потому, — объяснил Харон, — что когда-то был прекрасным юношей. По-моему, это очевидно.

— Очевидно — если задумаешься, — сказал Одиссей. — А почему он все время говорил про молоко?

— Такова была его реакция на встречу с мелководьем. Видишь ли, лебеди очень своеобразно относятся к мелководью. Им неуютно и страшно на мелком месте, ведь там они не могут одновременно махать крыльями и грести лапами, а значит, не могут и взлететь. Для того чтобы взлететь, лебедю нужна глубина во весь его рост — от кончиков перепончатых лап до нежных белых перьев на затылке. Иначе им просто не вырваться из воды.

— А при чем тут молоко?

— Молоко приносила женщина, — объяснил Харон. — Она приходила к воде каждый день и приносила сосуд с молоком.

— Что это был за сосуд? — спросил Одиссей. Его всегда интересовали такие вот мелкие детали.

— Большая выдолбленная тыква с кривым узким горлышком. Женщина несла ее на одном бедре. Она очень хорошо смотрелась в такой позе, с выставленным бедром. Величественная молодая женщина. Можешь себе представить, какое впечатление ее выставленное бедро производило на деревенских парней.

— Каких парней? Я думал, там был только лебедь!

— Конечно же, там были и другие люди, — сказал Харон. — Просто я о них еще ничего не говорил. Не могу же я рассказывать про всех одновременно! Так на чем я остановился?

— На деревенских парнях, — напомнил ему Одиссей.

— Я помню. Очень милые были ребята. Обоим по восемнадцать. Приехали на лето к своему дядюшке-фермеру.

— А как их звали? — спросил Одиссей.

— Кастор и Поллукс.

— Похоже, я их знаю, — пробормотал Одиссей. — Они ведь как-то связаны с Еленой Троянской, верно?

Муза, взгляни благосклонно на наши усилья! Рты наши песней наполни и священным безумьем сердца. Ибо мы пытаемся ни больше ни меньше, как поднять один из великих вопросов и поговорить об Одиссее, об этом боге среди людей, о любопытном герое-человеке с его причудами и недостатками, со всем тем плохим и хорошим, что в нем заложено. Вот кто сейчас занимает наши мысли, и мы уснем спокойно, если это все, что можно о нем сказать. Или лучше, пока стрела еще летит, продолжим наши рассуждения об Одиссее, герое множества удивительнейших историй. И сами попробуем рассказать о нем что-нибудь.

Одну из историй связывают с островом феакийцев. Именно там встретил Одиссей Навсикаю. Ничего из этого, правда, не вышло, но принцесса просто глаз не могла оторвать от высокого, похожего на бога героя стольких сражений. В легенде еще упомянуто, что Афина изменила внешность Одиссея в соответствии со своими божественными представлениями о красоте. Она сделала героя выше и придала его кудрям сходство с локонами самого Зевса-Олимпийца. Разгладила черты лица Одиссея, подровняла ему бороду, сделала массаж и растерла спину, чтобы быть уверенной, что он действительно выглядит хорошо.

Вы можете спросить: а о чем, собственно, думала богиня? Зачем ей понадобилось самолично заниматься подобными вещами? Но такова уж была Афина. Стоило Одиссею скрыться с ее глаз, и тут же она снова начинала беспокоиться: «Как он там, что с ним?» Друзья предупреждали ее. «Не дело, — говорили они, — богине брать в любовники смертного. Хотя для некоторых это искушение и непреодолимо…»

— У тебя ведь были смертные любовники. Скажи мне, на что это похоже? — спросила Афина у Афродиты.

— Это было чудесно, — ответила Афродита. — Хотя совсем не так, как с бессмертными. Ты можешь подумать, что боги — лучшие в мире любовники. Ведь бог способен заниматься всем, чем захочет, сколь угодно долго. На самом же деле боги слишком капризны и непостоянны. Они вообще никогда не пользуются своими исключительными возможностями или применяют их только для того, чтобы что-нибудь разрушить. Им лишь бы молниями кидаться!

И тогда Зевс, невидимый глазу богинь, бросил свое оружие, лег на землю у журчащего ручья в тени большого дерева и долго лежал там с открытыми глазами, мечтая. О чем? Все они так поступают, все боги. Даже Аполлон, которого просто немыслимо представить в бездействии, большую часть времени дремлет и мечтает. Откладывает сладкоголосую лиру — никто не сравнится с Аполлоном в игре на ней — и играет в своих грезах на инструменте доселе непридуманном. Знаете ли вы, что Аполлон многократно выигрывал музыкальные состязания? Однако в споре с Орфеем он признал себя побежденным.

— Играю я, как бог, то есть превосходно, — сказал Аполлон. — Но когда превосходно играет смертный, он привносит в музыку нечто такое, чего не может ни один бог. Возможно, это сознание неизбежной смерти. Оно заставляет ваше сердце биться сильнее, а музыку делает такой прекрасной, что словами этого уже не описать.

Воистину боги ослеплены человечеством. Глаза их постоянно прикованы к нашей бренной земле. Есть причины тому, что люди (за редкими исключениями вроде Геракла) не становятся богами. В каком-то смысле положение богов хуже. Не обладая даром смерти, человек и надеяться бы не мог достигнуть величия. Смерть — самое ценное из того, что у него есть. Ревнивые боги с удовольствием похитили бы этот дар, притворяясь, что совершают благодеяние, хотя на самом деле это просто грабеж. Бессмертие — для гор, а не для людей. И бог больше походит на облако, чем на человека. Богам надо прилагать очень много усилий, чтобы стать похожими на людей, — а большинство из них не любят себя утруждать. Только немногие, такие, как Аполлон, хотят развить свои божественные таланты и поднять их на новый уровень.

— Скажи же, Одиссей, что сделал ты? Расскажи о своих приключениях!

— Едва ли я смогу ответить. После Трои мы разграбили еще какой-то город. Я даже не помню, как он назывался. Но мы убили множество мужчин и похитили множество женщин. Тогда-то и начались все наши беды.

Моя память перескакивает с одного на другое, как это умеет делать только память. Редко встретишь рассказчика, способного начать сначала и закончить в конце. Здесь вы ничего подобного не найдете. Я помню лишь отдельные события, те, что поважнее. Например, историю с Калипсо. Или с Навсикаей и феакийцами. Путешествие в подземный мир, где я снова разговаривал с Ахиллом. Впрочем, сам разговор я помню плохо. А еще была Цирцея, превратившая в свиней всю мою команду, и был остров циклопов. Мы даже сняли там фильм. Думаю, это почти все мои приключения, но, возможно, были еще и другие. Наверняка я когда-нибудь вспомню и о них. Или что-нибудь почитаю и расскажу вам о том, что вспомнил. Ведь истории-то в основном известные. Я уже читал о своих приключениях, правда, мне это мало помогло. Что само по себе удивительно — кто сочинил все эти истории, почему он уверен в их истинности, если даже я ничего не знаю? Вот уж чего я в те дни не испытывал, так это уверенности. Не место это было для уверенности — тот античный мир, в котором я жил когда-то давным-давно. Сейчас все изменилось. Другие времена, другая эпоха. Наверное, я должен радоваться тому, что жив. Одна из привилегий героев первого разряда в том и состоит, что вас тщательно оберегают.

Есть и другие воспоминания, те, что преследуют меня постоянно. Не могу, например, забыть о том, как меня заставили принять участие в дурацкой войне с троянцами. Боги, как мне хотелось остаться в стороне! Я тогда как раз стал царем Итаки вместо своего отца Лаэрта. У меня была молодая жена, Пенелопа, красавица, каких мало. И я готов был править.

Это совсем не так просто — быть царем на маленьком древнегреческом островке. Посчитать одни только расходы на мрамор… Тут-то они и заявились — Ахилл, Агамемнон и еще один тип, все время забываю, как его звали, как-то на «П», по-моему, — тот, что изобрел азартные игры. Вот и для меня он придумал такую игру и тут же сыграл в нее, прямо там, на месте. Когда я прикинулся безумцем и отправился засевать свои поля солью, они взяли моего новорожденного сына, Телемаха, и положили его в борозду перед плугом. Как вам нравится такая игра? Чтобы доказать всем, что ты безумец, ты должен убить собственное дитя. Но разве можно сохранить разум, убив своего ребенка? Это я понял сразу. Ненавижу играть по чужим правилам. Не хотелось мне участвовать в этой войне. Как хорошо было бы жить на своем острове, не высовываться, не лезть ни в какие авантюры. Вы даете своим подданным уверенность в завтрашнем дне, получаете от них приличное жалованье, ваш белый домик стоит в прохладной роще… Я стал бы членом деревенского клуба, а летом жил бы на ферме у старого Лаэрта. Вот какая жизнь должна была ожидать меня, и тут — на тебе! — приезжают какие-то типы и швыряют моего ребенка в борозду перед плугом. И я остановил быков, а Агамемнон сказал:

— Вот и хорошо, Одиссей! Если у тебя хватило разума не раздавить свое дитя, хватит его и на то, чтобы воевать с троянцами.

И ничего не сделаешь, чтобы заставить Агамемнона и иже с ним изменить свое мнение. Встали намертво — желают, мол, они разобраться с троянцами. Одни говорят, что дело в Елене, другие — что Елена только предлог, а конфликт возник на почве торговли. «Вы там были, — говорят мне, — вот вы и объясните, почему они воевали». А я говорю, что люди воевали, потому что их науськивали военачальники, и у всех были оправдания, и никто не знал, что делает.

Вот так и началась эта бесконечная война. Со всеми ее перипетиями, вроде истории с Ахиллом и Брисеидой… Все в этой войне было предопределено заранее. Но какая война, какая война…

И сказали Одиссею: требуем мы от тебя лишь одного — отнесись мужественно к тому, что произошло. Твой порезанный палец может быть знаком. Забинтуй его, не так уж это и трудно. Кончик пальца свободен, значит, печатать ты сможешь. Бинт остановит кровь. Но для чего еще нужен бинт? Чтобы служить напоминанием. Вот истинное значение обмотанной вокруг пальца тряпочки. Не может быть, чтобы боги этого не понимали. Тебе нужен был повод замотать палец — что ж, они его дали. Так о чем же ты себе напоминаешь? О том, что каждый день должен выпускать на пастбище стадо слов. Два часа те должны пастись, а ты и думать не смей оставить в загоне хоть одно маленькое словечко. Выгони все стадо! А бинт на пальце напомнит тебе, что такова твоя работа и учиться ты должен лишь тому, что поможет тебе в ее выполнении. Работа достаточно проста, но делать ее необходимо.

Одиссей во дворце у царя феакийцев Алкиноя. Расплакался герой, услыхав, как поет бард Демодок о героях троянской войны. Алкиной попросил, чтобы Одиссей спел сам. И тут начинается та часть истории, которую можно толковать по-разному. Кое-кто утверждает, что Одиссей вообще отказался что бы то ни было рассказывать, потому что память у него плохая, да и поэт он никудышный и не сможет спеть так же хорошо, как Демодок. Так брала за душу песня барда, что даже такой герой, как Одиссей, не смог удержаться от слез, услыхав ее.

«Но до какой-то степени певец исказил историю, — думал Одиссей, — ведь не может же быть, чтобы все это случилось со мной!»

И сказал Алкиной:

— Мы хотим услышать все из твоих собственных уст, Одиссей. Не бойся испортить рассказ лишними паузами, повторениями или двусмысленностями. Не думай о несоответствиях между тем, что помнишь ты, и тем, что запомнил кто-то другой. Мы сами позаботимся обо всем. Здесь, в Феакии, мы слагаем мифы и легенды для Всеэллинской Психоволны — лучшей из радиопрограмм, какую может представить себе человек. Только мы воздадим должное твоей истории и положим последние мазки там, где это необходимо. Я уже вижу, где стоит немного подправить твой рассказ. Будь у тебя возможность вернуться назад и пережить свои подвиги еще раз, ты сделал бы все именно так, как я говорю.

— Адскую работенку вы мне задали, — сказал Одиссей. Ведь хотя Афина и сделала его выше, сильнее и красивее, уверенности он так и не обрел. «Если бы я действительно был таким, — думал он, — богине не понадобилось бы делать все это за меня. И вообще, не понимаю я, почему она так обо мне печется?». И он задумался о побуждениях богини. Может, она его любит? Одиссей не осмеливался в это поверить, хотя другого объяснения не видел. А что же тогда сказать об Афине? Извращение это — ее любовь к прославленным смертным, заслуживают они ее или нет. И Одиссей пожалел, что у богов нет своего психиатра. Вот уж что бы им не помешало!

— Скажите, Афина, почему вы так беспокоитесь обо всех этих смертных?

— Не знаю, доктор. Я была весела и беспечна, а потом на меня как будто накатило. Я поняла, что никогда уже больше не буду счастлива. Существование богини бесплодно и бесполезно. И тогда мне захотелось завести любовника из смертных. Захотелось самой стать смертной. А что ближе всего к тому, чтобы быть человеком? Только любить человека.

Едва Одиссей решил вздремнуть, как за ним пришли. «Нехорошо, Одиссей, опять ты за свое». Вот он, античный мир. Только добираешься до чего-то, как приходится начинать все сначала. Посмотрите на Сизифа. На самом деле (только этого почти никто не знает) это писатель по имени Асмодерий, которого поразила писчая судорога. Он был самым модным автором любовных романов в античном мире, а превратился в полное ничтожество. Что же произошло? А мы не знаем! Психологию в те времена еще не изобрели. Она появилась значительно позже. В античном мире все объясняли аллегорически, с помощью мистики. Классический подход. Если кто-то возжелал свою мать, виноват в этом не он, а боги. Так же и с Асмодерием: не он виноват, что у него случился творческий кризис. Это бог наказал его за что-то. Какой бог? Аполлон, без сомнения. Завистливый был бог.

Ни одна из пьес Аполлона для лютни и лиры так и не была опубликована в мире людей. Да, их восхваляли, ими восхищались решительно все, но ни одна пьеса так и не вышла в огромном издательском центре Битиниум. Музыку Аполлона называли божественной, а издавать предпочитали таких проверенных мастеров, как, например, Орфей. Ха, Орфей! Он многое знал. Для таких типов у нас найдется парочка испытанных трюков. Кто-то приходит к его жене. «Поздравляю, вы выиграли земельный участок в пол-акра в Солнечной Юдоли, Флорида, с трехэтажным коттеджем и гаражом. Там есть комната для развлечений и куча других приятных вещей. Вот заодно и бесплатный пропуск в Диснейленд. Вам надо всего лишь пройти с нами, чтобы оформить владение».

И Эвридика, ничего не подозревая, пошла. Ведь у этих типов были рекомендации, значки и бумаги со всевозможными печатями. Перед ней стояли солидные, внушающие доверие люди, из тех, что все время смотрят вам прямо в глаза, — никто бы не поверил, что такие могут лгать. Увы, именно такие, честные с виду, на самом деле хуже всех. А может, они и в самом деле были честными, а обманул их мстительный Аполлон, который все это и придумал, — кто знает? Но она пошла с ними, милая Эвридика, с длинными черными волосами, с чудными грустными глазами, и ее аккуратную фигурку скрывали синие атласные одежды. О, прекрасная Эвридика! И они увели ее с собой. Когда прошло сколько-то времени, она сказала: «Послушай, Тотошка, а ведь мы не в Канзасе, n'est pas?»[484] Она говорила по-пафлигонски, наша прекрасная Эвридика, и у нее была маленькая собачка, о которой в истории не упомянуто, поскольку божественный цензор сказал, что маленькая собачка — это уже слишком. В конце концов мы ведем речь про Орфея, а не про Эвридику.

— Расскажи нам об Орфее, Эвридика.

— Он композитор и музыкант. Только не спрашивайте меня, что он делает. Лежит себе и сочиняет песенки.

Для Эвридики песни Орфея — ничто. Пустое занятие, которому он предается вместо того, чтобы приготовить сыр или сделать еще что-нибудь полезное и накормить семью.

И вот они ведут ее вниз по тропе, и чем дальше, тем темнее становится вокруг.

— Это не Флорида! — восклицает Эвридика.

— Нет, — отвечают ей похитители. — Мы вас обманули. Извините нас, леди. Так вот и рушатся надежды.

— Но где же я? — спрашивает Эвридика.

— В царстве мертвых.

Эвридика оглядывается.

— Фу, как здесь грязно!

Они лишь пожимают плечами.

— Мы же мертвые! Что мы, по-твоему, можем сделать?

— Вы ведь еще в состоянии удержать метлу, верно?

И Эвридика подала им пример. Она нашла метлу. Ту самую, на которой обычно летала Геката. Мысленно управляя этой метлой, Эвридика вымела все кучи сажи и даже подмела под Немезидой — а этого до нее не осмеливался сделать никто.

Там она и осталась, вдали от Флориды, вдали от Греции, вдали от всего мира, мертвая, в царстве мертвых.

Ее ничуть не удивило, что она стала мертвой, не заметив этого. Пусть подобными вопросами занимаются философы, а Эвридика совсем не философ. Она знает только, что мертва, а значит, нарушены ее гражданские права.

Да, а еще Сизиф и Тантал, со всеми их бедами. Мало им было неприятностей при жизни, так понадобилось еще, чтобы кто-то придумал миф об их муках, и теперь каждый в какой-то степени страдает от сизифонии и тантализации. И то и другое — проблемы современной жизни. Мы говорим о грубых предвестниках гамлетовского «Умереть, уснуть». Мы говорим об Эдипе и ему подобных. Мы говорим о начале нашего Западного Образа Жизни. О путешествии героя со всеми его превратностями. Но главным образом мы говорим о превосходстве собственной личности: «Теперь я вижу, как превзойти себя. Так говорил Заратустра». Мы говорим о Талосе,[485] первом в мире роботе с единственной замкнутой жилой, разносящей кровь по всему его телу. О нервничающих богах, которые вглядываются во мрак сомнительного будущего и видят, что кончится все очень скверно. Мы говорим о реальных вещах, о безумии, которое наложил на нас античный характер. Потому что они так ужасны, эти белые античные города, с их священными правителями и полным отсутствием телевидения. Мы говорим о беспорядке, царившем на земле до наших дней, с их удобствами, с их грубостями и остротами, без которых жизнь была бы невыносима. Нет больше плавных переходов Одиссеева красноречия — мы слышим вокруг лишь односложное хрюканье, визг и ругань. И если конец готов у нас еще до того, как появилось начало, мы старательно отпихиваем его. «Уходите, уходите, дорогой мистер Конец, мы пока еще здесь, в начале». Но старина Конец тоже кое-что знает. Ладно, ладно, детишки, бормочет он, не моя вина, что дар слова был отдан в мое распоряжение, что тем самым я могу нынче, когда пир еще в самом разгаре, заставить вас остановиться с куриной ножкой, застывшей у самых губ, и рассуждать о смерти и склепе. А в склепе холодно и сыро. Там ходят женщины в черном с пурпурными губами, и пришли они туда вовсе не для того, чтобы постирать, как Эвридика, и так оно и идет, все эти разговоры и веселье.

Ну, вы представляете, что мы чувствуем, когда слышим такое. И мы просим объяснить все по порядку.

— Давайте мы разберемся, раз уж вы не можете, — говорим мы. — Не может быть, чтобы нельзя было разобраться. Забудем о вампирах и прочей нечисти. Классика о них умалчивает, а значит, они нам не нужны. Можно найти способ вернуться туда, где светло и просторно, где бродят антилопа и псевдолопа, а квазилопа пасется в зарослях дурмана, и вдруг все искажается, и мы снова в салуне, который попал сюда, вероятно, прямо из ада, и бармен смотрит на нас и спрашивает: «Что будешь пить, странник?» И тогда мы понимаем, что убежать невозможно, что все кругом — лишь бесконечная цепь салунов, а внутри них темнота и запустение, и так нам не хочется снова там оказаться, что мы изо всех сил представляем себе, будто таких мест вообще не существует, надеясь таким образом от них избавиться. Но тщетны надежды! Ведь не сказать, каковы в данное время законы природы, однако всегда понятно, что сработает, а что нет.

Ксолотль

Когда жрецы сожгли его тело на погребальном костре неподалеку от Вера-Круса, дух Кецалькоатля перышком поднялся вверх вместе с дымом, переместившись наконец в царство уединения и удовлетворенности, расположенное над миром людей.

Время здесь проходило незаметно, никаких различий не существовало, и само «я» забывалось.

Потом, несколько секунд или столетий спустя, он услышал голос:

— Кецалькоатль, ты меня слышишь?

Пауза, затем:

— Ты меня слушаешь, Кецалькоатль?

Странно было слышать голос — не свой, а какого-то другого существа. Он успел позабыть, что, кроме него, существуют и другие.

— Кто зовет Кецалькоатля? — спросил он.

— Я, Тескатлипока. Твой брат и такой же бог, как и ты.

— Зачем ты отрываешь меня от глубоких размышлений?

— Хочу тебе кое-что показать.

— Меня ничто не интересует. Я и так вполне удовлетворен.

— Но позволь мне по крайней мере рассказать тебе, что это такое.

— Если настаиваешь, то расскажи. А потом уходи.

— Я хочу показать тебе твое собственное тело, — сказал Тескатлипока.

— Мое тело? — изумился Кецалькоатль. — Разве я могу иметь тело? И что это такое?

Тескатлипока раскрыл ладонь. Ее внутренняя поверхность оказалась зеркалом из дымчатого черного стекла. Кецалькоатль посмотрел в зеркало. Его чернота сменилась матовой белизной, потом прозрачностью, и Кецалькоатль увидел обнаженное мужское тело, неподвижно лежащее с закрытыми глазами.

— Кто это? — спросил Кецалькоатль.

— Это ты!

— Не может быть! — не поверил Кецалькоатль. — Ведь эта штука мертва!

— Тебе достаточно войти в него, и тело оживет.

— Мне от него ничего не нужно, — сказал Кецалькоатль. Но что-то в лежащей фигуре всколыхнуло его и подстегнуло любопытство. Он снова взглянул на тело — сперва презрительно, потом с любопытством.

И мгновение спустя очутился внутри. На него немедленно обрушились ощущения. Уши слышали звуки, кожа чувствовала прикосновения. И это оказалось больно! Кецалькоатль тут же рванулся наружу, подальше от тяжелого, чувственного, скованного желаниями тела — обратно в царство чистой удовлетворенности.

Но он уже увяз. Капкан мертвого тела захлопнулся. И оно перестало быть мертвым. Он очутился в ловушке тела. Воистину он стал телом.

Ацтек Ксолотль открыл глаза.

Он увидел склонившуюся над ним женщину — старуху с сумасшедшинкой в глазах.

— Добро пожаловать в ад, — сказала она.

Ксолотль застонал и попытался вспомнить сон, но тот быстро улетучивался из памяти.

— А где же Миктлан? — спросил он.

— Что такое Миктлан?

— Подземный мир моего народа, ацтеков. Место, куда мы попадаем после смерти.

— Никогда о нем не слыхала. Иногда Министерство возрождения ошибается. Но ты не волнуйся — где-то здесь наверняка отыщется и ацтекский ад.

— А это что за место?

— Это Новый Ад. Добро пожаловать в чудесный мир вечного проклятия. — Она хихикнула.

— И что теперь? — спросил Ксолотль.

— Оставайся на Лифте, — велела старуха. — На тебя хочет взглянуть сам Босс.

— Кто это такой? — спросил Сатана.

— Его имя Ксолотль, — объявил демон-мажордом, стоявший у входа в просторное помещение с обитыми ореховыми панелями стенами, где Сатана и его друзья беседовали со вновь оживленными духами.

— Как, говоришь, его зовут? — переспросил Сатана.

— Его имя начинается на «к», — пояснил демон, — но произносится, начиная с мягкого «ш». Он ацтек, и ему полагается находиться в другом аду. Должно быть, отдел по сортировке мертвых душ лопухнулся.

— Чем ты занимался, когда был жив? — поинтересовался Сатана.

Ксолотль взглянул на Сатану и вздрогнул, потому что тот напомнил ему большую статую Тескатлипоки, стоявшую на главной площади Теночтитлана до того, как Кортес со своими испанцами разрушил город. Тескатлипока считался богом войны и беспорядка, жертв и возмездия, набожности и нищеты. Он был амбициозным и жутковатым божеством, а Ксолотль — одним из его жрецов.

— Я был жрецом, волшебником и пророком, — ответил он. Ксолотль был невысок, с бочкообразной грудью и жилистыми тонкими ногами. Длинные черные волосы спадали до лопаток, он был одет в плащ и набедренную повязку из оленьей кожи — не в настоящие, разумеется, а в то, что Центральная адская костюмерная сумела подобрать в качестве имитации одеяний мексиканского индейца.

— Добро пожаловать в ад, — пробасил Сатана с порочной уверенностью. — У нас здесь множество всевозможных священников. Будь как дома. У тебя нет для нас какого-нибудь забавного пророчества?

— Пока еще нет, господин. Я только что появился здесь.

— Если я предоставлю тебе в Новом Аду свободу, что ты сделаешь?

— Честно говоря, господин, пока не знаю. Возможно, я увижу свое предназначение в пророческом сне. А если нет, то стану искать место слияния девяти рек. Там начинается Миктлан, загробный мир ацтеков.

— А что в твоем Миктлане есть такого, чего нет здесь? — полюбопытствовал Сатана.

— Ничто, — ответствовал Ксолотль. — А я как раз и ищу ничто. Миктлан, господин, есть ад пустоты. И спокойствия.

Сатана рассмеялся:

— Тогда иди и ищи свой Миктлан.

Покинув здание адского Управления, Ксолотль зашагал по улицам Нуэво. Добравшись до пригорода, он направился на север, в направлении моря Чистилища. На север он пошел потому, что в древних знаниях Кецалькоатля говорилось, что именно там расположено место слияния девяти рек.

Четыре дня ходьбы и бега привели его в окрестности Нью-Кейптауна. Расположенный неподалеку от города лагерь огромной армии он обнаружил по запаху задолго до того, как увидел его или услышал. Он дождался темноты, осторожно подкрался к линии пикетов, украл коня и незамеченным скрылся.

Сев на коня, он продолжил путешествие на север, окруженный монотонным ландшафтом из кривых деревьев и холмов ржавеющего вооружения. За полем боя отыскалась дорога, прямая, словно смерть, и по ней Ксолотль поднялся на пустынное пространство, продуваемое всеми ветрами плато.

Задремав в седле, он увидел во сне Кецалькоатля, лежащего в каменном гробу. Бог открыл глаза и сказал:

— Ксолотль, брат мой, иди со мной, и мы навсегда исчезнем в царстве мира и покоя.

— Не могу! — воскликнул Ксолотль. — Я заперт в этом теле. Можешь ли ты помочь мне?

Кецалькоатль скорбно улыбнулся, покачал головой и исчез. Затем к Ксолотлю подошел Тескатлипока:

— Теперь, когда ты обладаешь телом, Ксолотль, у меня для тебя есть кое-что приятное.

И вновь Тескатлипока показал ему зеркальную ладонь. В ее туманных глубинах Ксолотль увидел восхитительную темноволосую женщину в плиссированном одеянии из небеленого льняного полотна. Казалось, она кого-то ищет.

Ксолотль проснулся и понял, что видел вещий сон. Поэтому он не удивился, увидев на очередном перекрестке дорог поджидающую его темноволосую женщину.

— Приветствую тебя, Кассандра, — сказал Ксолотль.

— Привет, Ксолотль, — отозвалась Кассандра. — Надеюсь, ты не будешь возражать, если я стану звать тебя Джо. У меня всегда язык не поворачивался выговаривать всякие там «кс».

— Возражать я не стану. Но откуда тебе известно мое имя?

— Из сна. Да и ты, наверное, мое имя узнал во сне. Вещие сны куда удобнее службы знакомств, верно? Ты мексиканец?

— Ацтек. Ты очень красивая, но слишком много говоришь.

— Ничего себе! — возмутилась Кассандра. — Я лишь старалась вести себя по-соседски. Приветствовала, так сказать, нового соседа-пророка. Но если тебе это не нравится…

Она повернулась и быстро зашагала по одной из дорог, что тянулась вдаль, исчезая за расплывчатой линией плоского горизонта.

— Кончай глупить, — бросил ей вдогонку Ксолотль. — Ты ведь пророчица и прекрасно знаешь, что тебе суждено сидеть на коне за моей спиной.

— Верно, — ледяным тоном отозвалась Кассандра и остановилась. — Но в предсказании не указано, когда это произойдет. Так что поищи меня опять примерно через миллион лет, ладно?

— Ну хорошо, — сдался Ксолотль. — Извини.

— Я и в самом деле много болтала, — признала Кассандра. — Но лишь потому, что нервничала перед встречей с ацтекским жрецом, с которым меня связала судьба. — Она легко забралась в седло позади Ксолотля. — Куда мы едем?

— Зачем спрашиваешь? Наверняка ты знаешь это из предсказания.

— Не могут же предсказания всякий раз оказываться идеально точными. А сейчас наше будущее я вижу несколько расплывчато.

— И я тоже, — признал Ксолотль.

Некоторое время они ехали молча.

— Прелестная получается картинка, — сказала наконец Кассандра. — Два предсказателя на одном коне, и никто из двоих не знает, куда они едут.

Ксолотль промолчал.

— И один из них — предсказатель, которому не хватает пророческой силы, чтобы раздобыть второго коня.

— Сама должна была предвидеть, что тебе потребуется лошадь, — ответил Ксолотль.

— Я полагалась на тебя. И никогда не заявляла, что способна обеспечить себя сама. Я все-таки женщина из древнего мира.

Некоторое время они опять ехали молча.

— Я ведь из Трои, сам знаешь.

— М-м-м-м, — отозвался Ксолотль.

— Когда-то в древности я была членом царской семьи. Мой отец Приам был последним царем Трои.

— Помолчи, пожалуйста, — сказал Ксолотль. — Я пытаюсь думать.

И они снова некоторое время ехали молча.

— Я была обручена с богом.

— Ты? — удивился Ксолотль.

— Я. Его звали Аполлон. Знаменитый и красивый бог. Он по мне с ума сходил. Послушал бы ты, что он мне говорил. Мне это по-настоящему льстило, потому что Аполлон мог обладать любой богиней, какую только пожелал бы, и все же он выбрал меня, простую смертную принцессу. Правда, изумительно красивую.

— И ты с ним переспала.

— Нет, я ему отказала.

— И тогда он тебя убил.

— Нет, Джо! Греческие боги так не поступали.

— Он что, отрезал тебе губы и нос?

— Конечно, нет! Так поступают только варвары! Видишь ли, он вдохнул в меня дар пророчества. Так вот, когда я ему отказала, он не стал лишать меня этого дара, но прибавил дополнительное условие.

— Какое же?

— Он сказал, что, хотя все мои пророчества сбудутся, никто не станет к ним прислушиваться, пока не станет слишком поздно.

— Гм, весьма неудобно, — заметил Ксолотль. — Тебе следовало бы переспать с ним именно тогда и попытаться отговорить.

— Я так и поступила… в том смысле, что предложила ему себя. Но к тому времени я его перестала интересовать. Знаешь, что он мне сказал?

— Нет.

— Он сказал: «Я увижу тебя в аду раньше, чем лягу с тобой, Кассандра». Да еще таким грубым тоном. А я просто старалась ему понравиться.

Ксолотль промолчал.

— Или же… как по-твоему, может, он так назначил мне свидание? Тебе не кажется, что он намеревается отыскать меня здесь, в аду?

— Сомневаюсь, Кассандра. А теперь слушай внимательно. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Да, Джо, я слушаю.

Ксолотль остановил коня и обернулся. Его плоское бронзовое лицо с крючковатым орлиным носом, черными глазами и тонкими губами оказалось в нескольких дюймах от лица Кассандры. Она уловила его запах — мескит, древесный уголь, пот, текила, убийство.

— Если ты еще раз посмеешь чесать языком, — сказал Ксолотль, — я тебя побью.

— О! — выдохнула Кассандра, широко раскрыв глаза. — Но ты не имеешь права так поступать!

— Понимаю. Но предсказываю, что не смогу сдержаться.

Они устроились на ночь в самом сердце пустыни возле кактуса сагунто. Поднялась луна, слышался крик ястреба, парящего на крыльях ночных ветров и высматривающего робких кроликов в тенистом лабиринте зарослей мескита и полыни. Ксолотль долго сидел, уставясь на пламя костра. Кассандра заскучала и легла спать. Наконец заснул и Ксолотль. Ему приснились пляшущие языки пламени.

Затем из пламени шагнул Тескатлипока — высокий и ужасный, в головном уборе из драгоценных камней и перьев.

— Слушай мое пророчество, о жрец ацтеков.

— Слушаю, о господин, — ответил Ксолотль.

— Да что с тобой? — спросила утром Кассандра. — Ты такой нервный и беспокойный.

— Я видел сон.

— А! Вещий сон!

— Со мной говорил Тескатлипока.

— Вот здорово!

— Да что хорошего? Все очень сложно.

— В чем дело-то? Бог предсказывает, ты пророчествуешь людям. Куда уж проще?

— До того как я начал служить Тескатлипоке, я был жрецом Кецалькоатля. Конечно, у нас, ацтеков, немало богов, но эти два самые важные. Кецалькоатль — бог науки, цивилизации, искусств, милосердия, раскаяния и духовного благородства. А Тескатлипока — бог смятения и войны. Его отличительный знак — темное дымчатое зеркало.

— Но сперва ты служил Кецалькоатлю?

— Да.

— Почему же ты сменил бога?

— Потому что Тескатлипока победил Кецалькоатля и изгнал его.

— Не вижу никаких проблем. Что тебе сказал Тескатлипока?

Ксолотль набрал полную грудь воздуха и медленно его выдохнул.

— Он сказал мне, Кассандра, что весь космос, включая Землю и все, что ее окружает, как духовное, так и материальное, а также включая ад, где мы с тобой находимся, будут уничтожены пламенем.

— Да ты шутишь, — не поверила Кассандра.

— Но так он сказал.

— И когда это произойдет?

— Примерно через месяц плюс или минус пару дней.

— Ксолотль, но это ужасно! Ты можешь что-либо сделать?

— Ничего, Кассандра.

— Но есть хоть что-нибудь, способное нам помочь?

— Да, есть возможность спасти космос. Но никто мне не поверит, когда я скажу, что для этого потребуется.

— И что для этого потребуется?

— Кровавые жертвоприношения.

— Людей или животных?

— Жертвы должны быть человеческими, иначе можешь обо всем позабыть. Вселенная погибнет, а вслед за ней даже история истории.

— Тут неподалеку живет Юлий Цезарь. Может быть, он даст нам несколько пленных для жертвоприношений. Можно еще спросить и Че Гевару, хотя он, кажется, не очень-то верующий человек.

— Нескольких не хватит. Вспомни, ведь мы говорим обо всем космосе. Потребуется очень много теплых тел, Кассандра. Десятки, а то и сотни тысяч.

— Почему так много? — удивилась Кассандра. — Мы, греки, тоже приносили в жертву людей, но лишь несколько в год, потому что старались соблюсти меру во всем.

— Замечательно, но долг накопился такой огромный, что умеренными мерами не обойдешься. Мы, ацтеки, поддерживали существование космоса, принося ежегодно тысячи жертв. Не очень-то приятно убивать людей, но кому-то надо было это делать. Не наша вина в том, что богам требуется много крови. Потом нас завоевали испанцы и запретили древние кровавые жертвоприношения. Конечно, с тех пор убили множество людей, но все эти убийства не имели религиозного значения. Так что кровавый долг богам все время накапливался. Но кто мне поверит, когда я это скажу?

Кассандра смотрела на него сияющими глазами.

— Я верю тебе, Джо. И другие тоже поверят.

— Сомневаюсь. Начни разговаривать с европейцем о человеческих жертвоприношениях, и он поведет себя так, будто ты произнес нечто вульгарное, и попросту уйдет.

— Не все европейцы такие, Ксолотль. Есть среди них весьма необычные. Позволь мне отвести тебя к ним.

— Это будет нелегко, — заметил Ксолотль, потому что они находились посреди плоской пустыни, однообразие которой нарушалось лишь редкими группками кустов.

— Не так уж и трудно, — возразила Кассандра. — Сверни здесь налево.

Ксолотль повернул коня налево и направил его к городу, прежде скрытому за кустами.

— Человеческие жертвоприношения? — спросил Калигула. — Фу, какая рутина!

— Вы и в самом деле так думаете? — не поверил Ксолотль.

— Ты уж поверь мне, приятель!

— Вот видишь? — сказала Кассандра. — Я же говорила тебе, что кое-что понимаю в местных жителях.

Они находились на вилле Калигулы, расположенной в Восточному Аду в отделении для завистников. Император Август построил Калигуле эту виллу, чтобы он не шлялся по имперскому генеральному штабу и не раздражал всех безумным хихиканьем и неосуществимыми планами.

Вилла была снабжена новейшими цифровыми моделями телевизоров и видеомагнитофонов. Калигула смотрел старые фильмы и закатывал отвратительные оргии, на которые всем страстно хотелось получить приглашение. Правда, для самого Калигулы веселье частенько обрывалось на полпути, потому что гости его всякий раз убивали. Причина состояла вовсе не в том, что он вел себя чересчур вызывающе; просто Калигула принадлежал к тому типу людей, которые невыносимо раздражают остальных. Поэтому его и убивали, и ему всякий раз приходилось терпеть скучный процесс возрождения. Пребывание в состоянии между жизнью и смертью даже превратилось для него в нечто вроде поездки с работы и на работу.

Теперь Калигула был возбужден, потому что поиски человеческих жертв ради спасения космоса оказались как раз тем, чего он хотел, делом, которое он мог по-настоящему возглавить.

— Расскажи мне об этих жертвах, — попросил он Ксолотля. — Они действительно сильно корчатся, когда их убивают?

— Разумеется. Мы ведь вскрывали им грудную клетку и вырывали сердце, а это запускает немало рефлекторных движений. Чтобы удерживать их на жертвенном камне даже без сердца, требовались четверо сильных мужчин.

— А кому-нибудь из них удавалось вырваться уже без сердца? — спросил Калигула.

— Случалось и такое. Конечно, это нарушение обряда, но все же случалось. Тогда начиналась настоящая суматоха.

— Ах, как здорово! — воскликнул Калигула, аплодируя.

— Вы себя ведете как истинный знаток, — заметил Ксолотль.

— Спасибо, — поблагодарил Калигула. — Так ты говоришь, потребуется много жертв?

— Десятки, сотни тысяч. Возможно, около миллиона. На сей раз боги воистину разгневаны. Особенно Тескатлипока.

— О, насколько восхитительны его слова, — не удержался Калигула. — Кассандра, этот парень — то, что надо.

— Я знала, что он тебе понравится, — согласилась Кассандра.

— Тогда первым делом нужно устроить вечеринку, — заявил Калигула.

Вечеринка началась два дня спустя.

Ксолотль очаровал всех гостей. Когда он рассказывал о конце света, они внимательно его слушали и сочувственно кивали. Все вроде бы прекрасно осознали необходимость человеческих жертв.

— Надеюсь, все вы поможете нашему пророку по мере своих возможностей, — обратился к гостям Калигула. — От спасения космоса нельзя легкомысленно отмахиваться. Думаю, мы все с этим согласны.

Выслушав его, гости порылись по карманам и сделали взносы в «фонд священных жертв» — так они его упорно называли. Калигула собрал деньги в шлем центуриона и принес их Ксолотлю.

— Чуть больше двенадцати тысяч долларов, — сказал он, вручая жрецу пачки эрзац-денег Нового Ада. — Никогда не говори, что здесь живут бессердечные люди.

— И сколько человеческих жертв можно купить на эти деньги?

— Не знаю, какой сейчас курс на человеческие жертвы, — сказал Калигула. — Подожди минутку, позвоню своему брокеру.

Он несколько минут говорил по телефону, потом вернулся.

— Человеческие жертвы сейчас стоят 1123,4 доллара за голову, это текущая цена в валюте Нового Ада. Но брокер сказал, что если нам подойдут такие, кто не в состоянии передвигаться самостоятельно, то он может раздобыть две-три партии по 872,2 доллара за голову.

— И сколько жертв в каждой партии? — поинтересовался Ксолотль.

— Восемьдесят семь. Цена при условии доставки наложенным платежом.

— Больные не подойдут, — возразил Ксолотль. — Боги всегда требовали жертв в расцвете сил. И, как я уже говорил, для достойного начала нам их потребуется как минимум сто тысяч. Собранных денег совершенно недостаточно.

— Что ж, по крайней мере мы попытались, — сказал Калигула. — Это лишь начало. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

— Пойдем, — сказала Кассандра. — У меня есть другие друзья. Может быть, они смогут помочь.

Джон Пирпонт Морган проживал в самом большом поместье Восточного Ада. Он молча слушал, пока Ксолотль излагал ему проблему.

— Вот что я тебе скажу, — сказал Морган. — Может быть, ты и в самом деле первоклассный ацтекский пророк, но в деле привлечения инвесторов ты ничего не смыслишь.

— Инвесторы меня не интересуют, — возразил Ксолотль.

— Но тебе нужно множество жертв, чтобы предотвратить галактическую катастрофу, верно?

— Вообще-то катастрофа не галактическая, а космическая, но вы правы. Да.

— Ну, и как же ты намерен раздобыть свои жертвы?

— Ацтеки захватывали их во время войн.

— Но у тебя нет армии.

— Я попробовал их покупать, но они слишком дороги в нужных мне количествах. В добрые старые времена гражданские власти заботились об этом. Иногда, в удачные годы, у нас даже образовывался запас жертв на черный день.

— Что ж, — заметил Морган, — тогда было тогда, а сегодня есть сегодня.

— Верно, — согласился Ксолотль. — Но что мне сейчас-то делать?

— Я займусь твоей проблемой, — решил Морган. — Поговорю кое с кем, потом встречусь с тобой. Разумеется, я хочу внести свой вклад в сохранение космоса: так будет справедливо после всего, что космос сделал для меня, но десятки тысяч жертв… это очень много даже в аду.

Подавленный, Ксолотль вернулся в отель «Ад», где новые друзья сняли для него номер. Сейчас он спит и видит во сне, что он царь Нецалькойотль, облаченный в дорогие одежды и в короне из перьев попугая. Он шествует к огромному храму, по бокам от него телохранители, а ликующие горожане наблюдают за событием с импровизированных трибун. Настал день самого важного религиозного праздника в году, и беспрецедентное количество жертв уже доставлено со всех восьми уголков Анахуака.

Нецалькойотль входит в храм, сопровождаемый телохранителями. Внутри тихо, слышны лишь стоны рабов, связанных, как цыплята, и сложенных штабелями вдоль стены храма — все они будут принесены в жертву.

В дальнем конце храма на пьедестале стоит жертвенный камень, освещенный лучами солнца, проникающими сквозь отверстие в крыше. На нем уже разложена первая жертва, ее держат четверо жрецов.

Солдат вкладывает в руку Ксолотля старинный нож из черного обсидиана. Нецалькойотль взмахивает им, все смолкают.

— Довольно, забудьте об этом! — внезапно восклицает он. — Я повелеваю прекратить жертвоприношения. Сам Кецалькоатль сказал мне, что больше людей нельзя приносить в жертву! Начинается царство мира!

Рабы и пленники радостно кричат. И тут телохранители хватают Нецалькойотля и валят его на большой каменный диск.

— Да как вы посмели! — кричит Нецалькойотль, более разгневанный, чем испуганный.

— Так велели жрецы, — говорит один из солдат. — Они сказали, что, если не приносить кровавых жертв, мир погибнет.

— Жрецы ошибаются! — выкрикивает Нецалькойотль.

— До сих пор они были правы, — возражает солдат. Обсидиановый нож взлетает вверх и опускается.

Ксолотль просыпается весь дрожащий и мокрый от пота. Он понимает, как ему следует поступить.

Когда утром Кассандра пришла в отель, чтобы отвести Ксолотля на завтрак, она узнала, что тот ушел.

— Он выписался час назад, — сказал ей клерк. — Сказал, что его тошнит от всех, кто не принимает его всерьез, и от богов, что грызутся из-за того, что ему полагается сделать.

— И куда он пошел?

— Выйдя за дверь, он повернул налево, — ответил клерк. — Если он пойдет и дальше, никуда не сворачивая, то попадет в Пустоши Восточного Ада. Говорят, это весьма пустынный район, мисс.

— Только не для ацтека, — сказала Кассандра и торопливо вышла.

Почти неделю Кассандра ждала возвращения Ксолотля. Потом ей надоело ждать, и она взяла напрокат машину в «Моторизованных катастрофах» (модель «Плимут-ярость») и отправилась на поиски. Она ехала все время на север, зная, что для Ксолотля это любимое направление.

Наконец она добралась до хижины из просмоленного картона, стоящей на Пустоши между Восточным Адом и Вратами Вечных Мук. Ксолотль был пьян. Возле его руки стояла почти пустая бутылка «Зеленой молнии», одного из сортов патентованного адского пойла. Рядом лежала пятнистая гиена, положив голову на бедро Ксолотля.

— О Джо! — ахнула она. — Да ты пьян.

— Ты совершенно права, — рявкнул Ксолотль. — Я пьяный ацтекский пророк и собираюсь оставаться пьяным, пока космос не сгинет в пламени.

— А как же наши планы спасения мира?

— Я говорил с твоими капризными приятелями, Калигулой и Морганом. Одна трепотня и ни единой жертвы. Слабаки, вот кто они такие.

— Ты слишком суров в оценках, — не согласилась Кассандра. — В тебе нет веры. И ты сбежал раньше, чем они сумели развернуться по-настоящему.

— Я бедный старый пьяный ацтек, — захныкал Ксолотль.

— Возьми же себя в руки, — возмутилась Кассандра. — Я для того и приехала сюда, чтобы сообщить, что все устроено.

— О чем ты говоришь?

— Калигула и Морган не теряли времени даром, но большей частью успеха мы обязаны новому другу, замечательному человеку по имени П.Т. Барнум. Вставай, Джо. Все готово.

— Повтори-ка еще разок, — попросил Ксолотль.

— Первая мегапартия жертв уже готова к отправке.

— Я же говорил Калигуле, что одной партии недостаточно.

— Но это же мегапартия, милый.

— И насколько это много?

— Я удивлена тем, что ты не выучил этого в школе. Мегапартия равняется ровно ста восьмидесяти шести тысячам жертв.

Ксолотль встал. Опьянение слетело с него, словно пыльца с крыльев бабочки. Его лицо расплылось в улыбке, но тут же скривилось от боли.

— А сейчас что с тобой?

— Знаешь, мне кажется, что Кецалькоатль не хочет, чтобы я приносил людей в жертву.

— Но я думала, что ты служишь Тескатлипоке. Ведь он хочет, чтобы ты этим занимался, верно?

— Да, но…

— Тогда хватит сомневаться и давай за работу. Пошли, дорогой, жертвы уже ждут.

Город Восточный Ад был весь обклеен афишами, объявляющими о великом жертвоприношении. Кассы городского амфитеатра работали без передышки — никто не желал пропустить событие года. Зрители шли потоком через девять входов, а за ними наблюдал нахмуренный и нервничающий Ксолотль.

— Толпа-то большая, — сказал он, — но где же жертвы?

— Терпение, милый, — успокоила его Кассандра. — Это тоже часть гениального плана мистера Барнума. Видишь ли, когда все эти люди окажутся внутри, они быстро узнают, что на самом деле это представление с участием публики. У каждого из них появится шанс стать жертвой-добровольцем.

— Что ж, честно, — согласился Ксолотль. — Но если никто не захочет?

— Мы подумали и о таком. Некий мистер Форд помог решить эту проблему. Видишь наверху огромные захваты? Они будут хватать случайных зрителей и переносить прямо на установленный на сцене самый настоящий жертвенный камень. И тут в дело вступаешь ты, милый. И приносишь их в жертву.

— На словах неплохо, — согласился Ксолотль. — Но что, если все зрители запаникуют и бросятся к выходам?

— Все двери, разумеется, будут заперты. Освещение выключат, а на огромном экране — это идея одного из нас — появится успокаивающий лозунг.

— Какой же?

— «Никто не выйдет отсюда живым». Бессмертные слова Джима Моррисона. Разве тебе не нравится?

— Неплохо. Но…

Кассандра взяла его за руку и отвела за кулисы. Калигулу и нескольких его приятелей назначили временными ацтекскими жрецами, чтобы они могли помогать Ксолотлю. Первая жертва уже лежала на камне, привязанная ремнями. Зрители, которых набралось несколько десятков тысяч, и их число непрерывно увеличивалось, аплодировали.

— Да, настоящее событие! — воскликнул Ксолотль. — Где мой нож, Кассандра?

— Здесь, дорогой, — сказала Кассандра и положила ему на ладонь скальпель из нержавеющей стали. Ксолотль посмотрел на него и нахмурился.

— Так неправильно. Годится только кремневый нож, причем на нем должно быть немного засохшей крови. И где расширители грудной клетки из лосиных рогов и жадеитовые извлекатели сердец?

— У нас есть новейшие инструменты для операционных. Попробуй к ним приспособиться; мы сделали все, что могли.

Ксолотль вышел под свет прожекторов. Аудитория, все еще не подозревающая о своей судьбе, зааплодировала, когда он поднял руку с блестящим скальпелем. Ксолотль повелительно взмахнул рукой, наступила тишина.

— Жители ада, — сказал он. — Боги велели передать вам.

Внезапно Ксолотль оказался возле алтаря в другом храме. Прямо перед ним возвышались высоченные героические фигуры двух богов. Оба были в масках, но он легко их узнал: Тескатлипоку по дымчатому зеркалу, а Кецалькоатля по цветущей ветви.

— Будь верен приказам своего бога, — сказал Тескатлипока. — Не подвергай их сомнению. Начинай жертвоприношение.

— Бог создал тебя человеком, — произнес Кецалькоатль. — Суть человечности в том, чтобы заглянуть внутрь себя и откликнуться на свои чувства.

— Это слова бога-слабака, — заявил Тескатлипока. — Однажды я уже одолел тебя, Кецалькоатль, и могу сделать это вновь. Начинай жертвоприношение, Ксолотль!

— Загляни в свое сердце, Ксолотль!

— Выполняй приказ!

— Подчиняйся только себе!

Видение возникло и исчезло в мгновение ока, и теперь Ксолотль знал, какой выбор ему предстоит.

Он присел и откуда-то появившимся в руке обсидиановым ножом перерезал путы жертвы. Потом обернулся к зрителям:

— Я Ксолотль, я Нецалькойотль, я Кецалькоатль. Жертвоприношений больше не будет!

Толпа разгневанно заревела. Зрители хлынули в проходы и, размахивая кулаками, побежали к сцене.

Ксолотль закрыл глаза и стал ждать смерти, но потом подумал: «Нет, я не умру, если сам этого не захочу!»

И он бросился навстречу зрителям, которые, слившись воедино, превратились в гигантскую фигуру Тескатлипоки.

То был жуткий и неуязвимый бог. Глаза его метали пламя, из плеч высовывались гадюки; он тянул к Ксолотлю руки, пальцы на которых превратились в рты, усеянные острыми, как иглы, зубами.

И Ксолотль побежал прямо на него, в него и сквозь него, и бог Тескатлипока развалился на куски, словно кукла из мягкой ярко раскрашенной бумаги.

Когда же Ксолотль оказался по другую сторону бога, он раскрыл ладонь и увидел вонзившиеся в нее пять кактусовых колючек.

Неделю спустя человек в тоге проехал на запряженной двумя лошадьми боевой колеснице через пустоши Восточного Ада и остановился в пустыне возле хижины из просмоленного картона. Калигула спрыгнул, велел вознице подождать и вошел в хижину. Там он увидел Ксолотля — пьяного, с бутылкой адского пойла в руке — и лежащую рядом с ним пятнистую гиену.

— Я так и понял, что ты вернешься сюда после своего грандиозного провала, — сказал Калигула.

— Я просто не смог довести дело до конца, — буркнул Ксолотль. — Не мог смотреть на всех этих людей, которых обманом превратили в жертв. Так просто нечестно. И жертвоприношения полагается устраивать не так. Поэтому я решил: пропади все пропадом, но больше я этого делать не стану. Пусть мир гибнет, мне все равно. И ушел.

— Не сказав ничего Кассандре?

— Я знал, что она больше не захочет меня видеть.

— Неужели ты так и не понял, что Кассандра никогда не хотела этих жертв? И смирилась с ними лишь потому, что любит тебя?

— В самом деле?

— Возвращайся со мной, Ксолотль, прямо сейчас. Она тебя ждет. И, кстати, сегодня ночью я сам видел вещий сон. В первый раз. Могучий голос сказал мне: «О цезарь Калигула, передай людям наше послание!» И я ответил: «Я слушаю тебя, повелитель». Тогда голос сказал: «Передай им, что уничтожение космоса отложено из-за сверхкосмических обстоятельств, над которыми мы не властны. Оставайтесь настроенными на пророческий канал, ждите развития событий».

— Спасены, — сказал Ксолотль. Но вяло, без торжества в голосе.

— Милый, все обернулось к лучшему, — проворковала Кассандра. — Никого не пришлось убивать, а конец света отложен. Теперь осталось только избрать тебя мэром Восточного Ада.

— Нет, женщина, — возразил Ксолотль. — Мне было открыто, что в качестве награды за прохождение этого сложного круга смерти и возрождения мне разрешат отправиться в место, где существует сознание без объекта и наслаждение без эго.

Ксолотль присел на корточки, сосредоточился и исчез.

Кассандра разочаровалась, но не удивилась.

Она знала, что Ксолотль — парень необычный. Но знала также, что он вернется. Периоды просветления обычно недолги. Кончаются они тем, что кто-то приходит, показывает тебе твое тело, и… — бац! — тебя снова в него затягивает.

Так что она подождет!

По мнению здравомыслящего

Согласно легенде, на самой окраине нашей островной галактики есть безымянная планетка. И на ней — одно-единственное дерево, на вершине которого с помощью клина закреплен огромный алмаз. Камень поместили туда представители некой давным-давно сгинувшей расы. В нем можно увидеть все, что было, есть и еще только будет. Это дерево называется Древом Жизни, а кристалл на его вершине — Всевидящим Оком.

Три человека отправились однажды на поиски этого дерева. Немало опасностей и трудностей встретилось им на пути, и вот наконец оно предстало перед ними. Каждый из них по очереди взобрался на его вершину и заглянул в магический кристалл. Затем они стали сравнивать свои впечатления, и первый, человек весьма авторитетный, сказал:

— Я видел бесчисленное множество деяний, как великих, так и совершенно незначительных. И я понял, что это всего лишь замочная скважина в двери, ведущей во Вселенную; то, о чем Борхес говорит в своем «Алефе».

Второй человек, известный ученый, сказал:

— Я видел искривление пространства, гибель фотона, рождение звезды. И догадался, что передо мной некая суперголограмма, самозародившаяся и самовоссоздающаяся; и она дает нам целостное представление о том, что такое наш мир.

— Единственно верное восприятие всегда чувственно, — сказал третий человек, натура сугубо творческая, и показал своим друзьям только что сделанные наброски — изображения женщин и леопардов, скрипок и пустынь, гор и небесных светил.

— Как и вы, — молвил художник, — я видел, в общем, то же самое, что вижу всегда.

Последние дни нашего (а может, параллельного?) мира

Когда был объявлен конец света, мы с Рэчел решили все-таки не разводиться.

— Что толку? — спросила меня Рэчел. — Нам же не хватит времени даже документы оформить.

Я кивнул, но до конца убежден не был. Меня беспокоил вопрос: а что, если конец света все-таки не наступит? Что, если это великое событие будет отложено, задержано — в общем, как-то отсрочено? В конце концов, вполне могла быть допущена неточность в расчетах так называемого эффекта Z-поля или в значении «конъюнкции Саперштайна». Ну, и что тогда будет с нами? С Рэчел, со мной, с нашими вечными взаимными жалобами, с нашими детьми, с их неизбывными проблемами? О, тогда наше апокалипсическое единство будет покрепче брачных уз и продлится до скончания веков или же до следующего Армагеддона — не знаю, что уж там случится первым! Я все это изложил Рэчел — надеюсь, достаточно вежливо и спокойно, — и вот что она мне ответила:

— Не волнуйся, дорогой. Если конец света в указанное нашими выдающимися учеными время так и не наступит, ты просто переедешь в ту меблированную квартирку, которую давно уже снимаешь, а я останусь здесь — с детьми и любовником.

М-да. Ничего не скажешь, звучало ободряюще! И я, разумеется, не имел ни малейшего желания встречать конец света один в унылой меблирашке, которую снимал пополам с одной японкой и ее дружком-англичанином. Господи, да там даже телевизора не было! И некуда деться — особенно по вечерам — от бесконечной болтовни японки по телефону; разве что время от времени можно спускаться перекусить в китайский ресторанчик, хозяин которого обещал не закрывать свое заведение, пока конец света действительно не наступит или, по крайней мере, пока будет возможно; он не верил, что подобная перемена может произойти совершенно внезапно.

Рэчел сказала: «Не желаю видеть, как все это начинается!» И собрала все свои драгоценности — тайские палочки, крупинки коричневого кокаина, какую-то кислоту в виде крошечных красных звездочек, грибы в шишковатых наростах бог его знает из каких мест, красное ливанское и зеленое марокканское и, разумеется, последние капли либимого квалюдского и могадонского, чтобы уж ничего не осталось. И предложила: «Давай объединим наши запасы и отключимся, прежде чем наступит конец, а?»

Другие готовились иначе. Авиалинии предоставили существенные скидки на дальние рейсы — в Вальпараисо, в Куала-Лумпур; уходящие в небытие люди могли позволить себе необыкновенные путешествия напоследок. Средства связи, разумеется, взахлеб сообщали о различных событиях в мире. Некоторые из наших любимых программ, к сожалению, были отменены; вместо них постоянно передавали «Специальные сообщения о конце света». Настроившись на программу «Последний разговор» по Си-би-эс, мы слышали: «Ну что ж, друзья, похоже, наш воздушный змей действительно скоро воспарит над землей. Сегодня у нас в гостях профессор Мандракс из ЮСиЭлЭй; он и расскажет нам, как именно произойдет наш общий с вами „большой чих“…»

По всем каналам выступали физики, математики, биологи, химики, лингвисты, философы и самые разнообразные комментаторы, и все старались как-то пояснить только что сказанное другими. Профессор Джонсон, выдающийся исследователь космоса, сказал, например: «Ну, это, разумеется, не совсем космологическое явление, однако в метафорическом смысле… если иметь в виду то, как это событие отразится на нас… Дело в том, что мы, люди, существа ограниченные, а потому считаем подобные вещи чрезвычайно для себя важными, однако, смею вас уверить, по той космологической событийной шкале, над которой я как раз сейчас работаю, данное событие представляется вполне заурядным. Дело в том, что наше солнце, принадлежащее к О-типу, войдет в поле Z как раз в момент „конъюнкции Саперштайна“ со всеми вытекающими из этого последствиями. Я, разумеется, умышленно столь неконкретен во временных координатах, ведь с XIX века эта проблема считается неразрешимой, но вот профессор Уивер с кафедры философии, видимо, может кое-что прояснить по этому поводу…»

«Да, конечно, — сказал профессор Уивер. — Во-первых, выражение „конец света“, в общем-то, не совсем точное. То, с чем мы столкнулись, проблема скорее субъективная… В принципе если смотреть на эти события под гипотетически иным углом зрения, то „конец света“ — никакой вовсе и не конец, а всего лишь мимолетное болезненное ощущение, за которым следует, дорогие мои, — вечная, как сказал поэт, жизнь!»

По другому каналу мы услыхали, что на обед всем нашим военным, служащим в Германии, подали индейку. Досталось и членам их семей, разумеется. Поговаривали также о том, чтобы вывезти их самолетами на родину, но решили — на всякий случай — пока оставить там и держать в состоянии боевой готовности: вдруг никакого конца света не будет и все окажется лишь частью хитроумной схемы, придуманной русскими коммунистами, создавать которые они, как известно, большие мастера, особенно если учесть их свихнутое чувство юмора и неистребимое желание создавать трудности себе и другим. Мы узнали также, что китайцы о конце света (о «событии», как они это называют) не рассказали своим гражданам практически ничего, разве что разослали кое-кому крошечные листовки размером с почтовую марку, подписанные: «От соседа-доброжелателя».

И ты никак не могла понять, почему Эдвард, твой любовник, упорно не желает выходить из своей комнаты и как сумасшедший трудится над последним романом. «По-моему, это как-то несвоевременно, — сказала ты ему. — Ведь некому будет ни опубликовать его, ни прочесть». — «Ну и что? Какое это, собственно, имеет отношение к моей работе?» — спросил тебя Эдвард и подмигнул мне. Я-то его понимал отлично! Я тоже вкалывал, как безумный, подводя последние итоги — и кстати, с огромным удовольствием чувствуя, что конец света — для любого писателя самый последний срок: сегодня ровно в полночь — и все, братцы, привет! Каков вызов, а? Такой вызов просто невозможно не принять людям творческих профессий! Я понимал, что в эти минуты, возможно, создаются потрясающие шедевры, которые когда-нибудь вызовут грандиозный интерес у историков — например, в мире, параллельном нашему, где подобной катастрофы не произойдет.

«Ну да, — сказал по телевизору профессор Карпентер, — идея существования параллельного мира вполне, я бы сказал, правдоподобна, однако пока недоказуема. Во всяком случае, мы ее не успеем доказать за то время, что нам осталось. Сам бы я, пожалуй, счел ее скорее фантазией, но вот мой добрый друг, профессор Мунг, выдающийся психолог, может, видимо, представить значительно более компетентный комментарий по этому вопросу».

В тот вечер ты приготовила свое знаменитое жаркое из индейки с вкуснющим гарниром и клюквенным соусом и запеканку из сладкого картофеля, а на десерт — меренги. И даже подала в качестве закуски ребрышки из китайского ресторана, хотя эти китайцы и отказывались верить в возможность грядущих событий и ограничивались распространением крошечных листовок с комментариями восточных мудрецов относительно всяких дурных предчувствий и предзнаменований. И неожиданно американское общество вдруг снова стало обществом курильщиков; исключение составили только те одиночки, что не верили в конец света и все еще боялись рака легких. И люди на смертном одре старались протянуть как можно дольше, злорадно надеясь: «Пусть, когда я умру, умрет и весь этот проклятый мир!» И некоторые врачи продолжали посещать больных, заявляя, что это их священный долг, тогда как другие люди, начисто забыв о каких-либо долгах перед обществом, целые дни как сумасшедшие играли в гольф и теннис, стараясь не думать даже о том, что и в игре следует совершенствовать мастерство.

У приготовленной тобой индейки было четыре ножки и восемь крыльев. По телевизору показывали сплошную порнуху: раз уж всему конец, значит, можно все. Люди, точно спятив, отвечали на важные деловые письма примерно так: «Дорогой Джо, возьми свой договор и засунь себе в ж!.. Все, представление окончено! И наконец-то я могу сказать тебе честно: никакой ты не актер, а дерьмо! Но учти: если все же насчет конца света произошла ошибка, то считай это послание просто шуткой, которую ты, будучи человеком тонким, просто не сможешь не оценить».

Все мы оказались как бы в ловушке непримиримых потребностей: с одной стороны, стараясь забыть обо всем и вести себя легкомысленно, а с другой — пытаясь быть максимально осторожными. А вдруг мы все-таки не погибнем? Оказывается, даже уверенность в конце света воспринимается как некий акт Веры не только посудомойками, но и университетскими профессорами.

А я в свой последний вечер жизни на земле навсегда бросил курить! Абсурд какой-то. Разве это имело значение? Но я поступил так потому, что ты всегда говорила: именно абсурдные поступки важнее всего, да и сам я всегда разделял эту точку зрения. И вот я, выбросив последнюю пачку «Мальборо», стал слушать, как профессор Мунг вещает: «Будучи осуществленной или же, напротив, неосуществленной, Мечта о Смерти всегда стремится к воплощению в жизнь и, таким образом, по праву не может считаться объективным ее коррелятом (если пользоваться терминологией Эллиота). Но если мы включим в рассмотрение этого сложного процесса термины Юнга и станем воспринимать конец света как некий архетип — я уж не говорю о том, что это специфическая разновидность мировоззрения, Weltanschaaung! — то наше понимание усилится по мере того, как tiempo para gastаrlo будет исчезать в черной дыре нашего прошлого, в котором и заключены все наши надежды и устремления».

Наконец наступил последний час. Я искусно разрезал индейку, и даже Эдвард сподобился выйти из своей комнаты; он наложил полную тарелку всякой еды, прибавил еще индюшачью грудку и спросил, что я думаю насчет последней главы его романа в окончательном варианте, и я сказал: «По-моему, он еще не окончательный, требуется небольшая доработка», и ты воскликнула: «Это жестоко!», и Эдвард сказал: «Да, ты прав. Я и сам думал, что надо бы поработать еще», и снова ушел в свою комнату. А улица за окном была абсолютно пустынна; изредка проходили, правда, отдельные неудачники, не успевшие вовремя прильнуть к телевизору. А мы курили травку и как бешеные переключались с одного телеканала на другой. Я даже притащил на кухню пишущую машинку и как раз устраивался с ней за столом, когда ты завела разговор о том, как нам следовало провести прошлый отпуск, а я подумал обо всех тех женщинах, которых мне следовало любить в жизни. А в пять минут двенадцатого Эдвард снова вышел из своей комнаты и показал мне заново переписанную последнюю главу, и я сказал: «Ну вот! Теперь получилось отлично!», и он кивнул: «Да, мне тоже так показалось. А что, кока-колы не осталось?»; и мы дружно прикончили весь свой запас наркотиков, и ты сказала, обращаясь ко мне: «Ради бога, перестань наконец стучать на машинке!», и я возразил: «Но должен же я все это записать!», и ты обняла меня, и Эдвард тоже меня обнял, и мы все трое по очереди поцеловали детей, которым позволили так долго не ложиться спать, потому что наступал конец света, и я шепнул тебе: «Слушай, ты прости меня за все, ладно?», и ты тихо промолвила: «И ты меня тоже прости!», и Эдвард сказал: «Не уверен, что сделал вам что-то дурное, но и вы меня тоже простите, мне очень жаль!»; «За что простить-то, чего вам жаль?» — спрашивали дети, но мы не успели им объяснить, не успели даже сами решить, чего нам так жаль…

Грегор и Арнольд

(сборник)

Необходимая вещь

Ричард Грегор сидел за своим столом в пыльной конторе фирмы «ААА-ПОПС» — Астронавтического антиэнтропийного агентства по оздоровлению природной среды, — тупо уставившись на список, включающий ни много, ни мало 2305 наименований. Он пытался вспомнить, что же еще тут упущено.

Антирадиационная мазь? Осветительная ракета для вакуума? Установка для очистки воды? Нет, все это уже есть.

Он зевнул и взглянул на часы. Арнольд, его компаньон вот-вот должен вернуться. Еще утром он отправился заказать все эти 2305 предметов и проследить за их погрузкой на корабль. Через несколько часов точно по расписанию они стартуют для выполнения нового задания.

Но все ли он предусмотрел? Космический корабль — это остров на полном самообеспечении. Если на Дементии IV у тебя кончатся бобы, ты там не отправишься в лавку. А если, не дай Бог, сгорит обшивка основного двигателя, никто не поспешит заменить ее. На борту должно быть все — и запасная обшивка, и инструмент для замены, и инструкция, как это сделать. Космос слишком велик, чтобы позволить себе роскошь спасательных операций.

Аппаратура для экстракции кислорода… Сигареты… Да прямо универсальный магазин, а не ракета.

Грегор отбросил список, достал колоду потрепанных карт и разложил безнадежный пасьянс собственного изобретения.

Спустя несколько минут в контору небрежной походкой вошел Арнольд.

Грегор с подозрением посмотрел на компаньона. Когда маленький химик, сияя от счастья, начинал лихо подпрыгивать, это обычно означало, что «ААА-ПОПС» ждут крупные неприятности.

— Ты все достал? — робко поинтересовался Грегор.

— В лучшем виде, — гордо заявил Арнольд.

— Старт назначен на…

— Успокойся, будет полный порядок!

Он уселся на край стола.

— Я сегодня сэкономил кучу денег.

— Бог ты мой, — вздохнул Грегор. — Что ты еще натворил?

— Нет, ты только подумай, — торжественно произнес Арнольд. — Только подумай о тех деньгах, которые попусту тратятся на снаряжение самой обычной экспедиции. Мы упаковываем 2305 единиц снаряжения ради одного единственного ничтожного шанса, что нам может понадобиться одна из них. Полезная нагрузка корабля снижена до предела, жизненное пространство стеснено, а эти вещи никогда не понадобятся!

— За исключением одного или двух случаев, когда они спасают нам жизнь.

— Я это учел. Я все тщательно изучил и нашел возможность существенно сократить список. Небольшое везение — и я отыскал ту единственную вещь, которая действительно нужна экспедиции. Необходимую вещь!

Грегор поднялся. Он был намного выше своего компаньона. Ему представилась сцена с нанесением тяжких телесных повреждений, но он сдержал себя.

— Арнольд, — сказал он, — я не знаю, что ты там нашел, но лучше бы ты погрузил эти 2305 предметов на борт корабля. И как можно быстрее!

— Я не могу этого сделать, — ответил Арнольд, нервно хихикнув. — Деньги кончились. Но эта штука себя окупит.

— Какая штука?

— Единственная, действительно необходимая вещь. Поехали на корабль, я тебе ее покажу.

Больше Грегор не смог вытянуть из него ни слова.

Всю долгую дорогу в космопорт Кеннеди Арнольд таинственно улыбался. Их корабль уже стоял на пусковой площадке, готовый к старту.

Арнольд торжествующе распахнул люк.

— Вот! — воскликнул он. — Смотри! Это панацея от всех возможных бед!

Грегор вошел внутрь. Он увидел большую фантастического вида машину с беспорядочно размещенными на корпусе циферблатами, лампочками и индикаторами.

— Что это?

— Не правда ли, красавица? — Арнольд нежно похлопал машину. — Я выудил ее у межпланетного старьевщика Джо практически за бесценок.

Грегору все стало ясно. Когда-то он сам имел дело со старьевщиком Джо, и каждый раз это приводило к печальным последствиям. Немыслимые машины Джо в самом деле работали, но как — это другой вопрос.

— Ни с одной из машин Джо я не отправлюсь в космос, — твердо заявил Грегор. — Может быть, нам удастся продать ее на металлолом?

Он судорожно бросился разыскивать кувалду.

— Погоди, — взмолился Арнольд. — Дай, я покажу ее в работе. Подумай сам. Мы в глубоком космосе. Выходит из строя основной двигатель. Мы обнаруживаем, что на третьей шестеренке открутилась и исчезла гайка. Что мы делаем?

— Мы берем новую гайку из числа 2305 предметов, которые взяли с собой на случай вот таких чрезвычайных обстоятельств — сказал Грегор.

— В самом деле? Но ведь ты же не включил в список четырехдюймовую дюралевую гайку! — торжествующе вскричал Арнольд. — Я проверял. Что тогда?

— Не знаю. А что ты можешь предложить?

Арнольд подошел к машине, нажал кнопку и громко и отчетливо произнес:

— Дюралевая гайка, диаметр четыре дюйма.

Машина глухо зарокотала. Вспыхнули лампочки. Плавно отодвинулась панель, и глазам компаньонов представилась сверкающая, только что изготовленная гайка.

— Хм, — произнес Грегор без особого энтузиазма. — Итак, она делает гайки. А что еще?

Арнольд снова нажал на кнопку:

— Фунт свежих креветок.

Панель отодвинулась — внутри были креветки.

— Дал маху — следовало заказать очищенные, — заметил Арнольд. — Ну да ладно.

Он нажал на кнопку:

— Графитовый стержень. Длина четыре фута, диаметр два дюйма.

На этот раз панель открылась больше — и появился стержень.

— Что еще она может делать? — спросил Грегор.

— А что бы ты хотел? Тигренка? Карбюратор? Двадцатипятиваттную лампочку? Жевательную резинку?

— Ты хочешь сказать — она может состряпать все что угодно?

— Все, что ни пожелаешь! Это Конфигуратор! Попробуй сам.

Грегор попробовал и быстро произвел на свет одно за другим пинту питьевой воды, наручные часы и банку майонеза.

— Неплохо, — сказал он. — Но…

— Что «но»?

Грегор задумчиво покачал головой. Действительно — что? Просто по собственному опыту он знал, что эти новинки никогда не бывают столь надежны в работе, как кажется на первый взгляд.

Он задумался, затем снова нажал на кнопку:

— Транзистор серии Е1324.

Машина глухо загудела, отодвинулась панель, и он увидел крохотный транзистор.

— Неплохо, — признал Грегор. — Что ты там делаешь?

— Чищу креветки, — ответил Арнольд.

Насладившись салатом из креветок, приятели вскоре получили разрешение на взлет, и через час их корабль был уже в космосе.

Они направлялись на Деннетт IV, планету средних размеров в созвездии Сикофакс. Деннетт был жаркой, влажной, плодородной планетой с одним-единственным серьезным недостатком — чрезмерным обилием дождей. Почти все время на Деннетте шел дождь, а когда его не было, собирались тучи. Компаньонам предстояло ограничить выпадение дождей. Основами регулирования климата они вполне овладели. Это были частые для многих миров трудности. Несколько суток — и все будет в порядке.

Путь не был отмечен никакими событиями. Впереди показался Деннетт. Арнольд выключил автопилот и повел корабль сквозь толщу облаков. Они спускались в километровом слое белесого тумана. Вскоре показались горные вершины, а еще через несколько минут корабль завис над скучной серой равниной.

— Странный цвет для ландшафта, — заметил Грегор.

Арнольд кивнул. Он привычно повел корабль по спирали, выровнял его, аккуратно опустил и, сбалансировав, выключил двигатель.

— Интересно, почему здесь нет растительности? — размышлял в слух Грегор.

Через мгновение они это узнали. Корабль на секунду замер, а затем провалился сквозь мнимую равнину и, пролетев несколько десятков метров, рухнул на поверхность.

«Равниной» оказался туман исключительной плотности, какого нигде, кроме Деннетта, не встретить.

Компаньоны быстро отстегнули ремни, тщательно ощупали себя и, убедившись в отсутствии увечий, приступили к осмотру корабля.

Неожиданное падение не принесло ничего хорошего их старенькой посудине. Радио и автопилот оказались напрочь выведенными из строя. Были покорежены десять пластин в обшивке двигателя и, что хуже всего, полетели многие элементы в системе управления.

— Нам еще повезло, — заключил Арнольд.

— Да, — сказал Грегор, вглядываясь в туман. — Однако в следующий раз лучше садиться по приборам.

— Ты знаешь, отчасти я даже рад, что все так произошло. Теперь ты убедишься, как незаменим Конфигуратор. Ну что, приступим к работе?

Они составили список всех поврежденных частей.

Арнольд подошел к Конфигуратору и нажал на кнопку:

— Пластина обшивки двигателя, пять дюймов на пять, толщина полдюйма, сплав 342.

Конфигуратор быстро изготовил требуемое.

— Нам нужно десять штук, — сказал Грегор.

— Знаю, — ответил Арнольд и снова нажал на кнопку:

— Повторить.

Машина бездействовала.

— Наверное, надо ввести команду полностью, — решил Арнольд.

Он ударил кулаком по кнопке и произнес:

— Пластина обшивки двигателя, пять дюймов на пять, толщина полдюйма, сплав 342.

Конфигуратор не шелохнулся.

— Странно, — сказал Арнольд.

— Куда уж, — произнес Грегор, чувствуя, что внутри у него что-то обрывается.

Арнольд попробовал еще раз — безрезультатно. Он задумался, затем, снова ударив кулаком по кнопке, сказал:

— Пластиковая чашка.

Машина произвела чашку из ярко-голубого пластика.

— Еще одну, — сказал Арнольд.

Конфигуратор не откликнулся, и Арнольд попросил восковую свечу. Машина ее изготовила.

— Еще одну восковую свечу, — приказал Арнольд.

Машина не повиновалась.

— Интересно, — произнес Арнольд. — Мне следовало бы раньше подумать о такой возможности.

— Какой возможности?

— Очевидно, Конфигуратор может произвести все что угодно, но только в единственном числе.

Арнольд провел еще один эксперимент, заставив машину изготовить карандаш. Она это сделала, но только один раз.

— Прекрасно, — подытожил Грегор, — но нам нужны еще девять пластин. И для системы управления необходимы четыре абсолютно идентичные детали. Что будем делать?

— Что-нибудь придумаем, — беззаботно ответил Арнольд.

— Надеюсь.

За бортом корабля начинался дождь.

— Я могу найти поведению машины только одно объяснение — говорил Арнольд несколько часов спустя. — Полагаю, здесь действует принцип наслаждения.

— Что? — встрепенулся Грегор. Он дремал, убаюканный мягким шелестом дождя.

— Эта машина обладает своего рода разумом, — продолжал Арнольд. — Получив стимулирующее воздействие, она переводит его на язык исполнительных команд и производит предмет в соответствии с заложенной в памяти программой.

— Производит, — согласился Грегор, — но только единожды!

— Да, но почему? Здесь ключ ко всей нашей проблеме. Я полагаю, мы столкнулись с фактором самоограничения, вызванного стремлением к наслаждению.

— Не понимаю.

— Послушай. Создатели машины не стали бы ограничивать ее возможности таким образом. Единственное объяснение, которое я нахожу, заключается в том, что при подобной сложности машина приобретает почти человеческие черты. Машина получает определенное наслаждение от производства только новых предметов. Сотворив изделие, машина теряет к нему всякий интерес и хочет произвести что-нибудь еще.

Такое объяснение снова повергло Грегора в апатичную дремоту.

— Реализовать весь заложенный в нее потенциал, — продолжал Арнольд, — вот чего хочет машина. С этой точки зрения всякое повторение — пустая трата времени.

— Более дурацких рассуждений я в жизни не слыхал, — сказал Грегор. — Но допустим, ты прав. Что же мы все таки можем сделать?

— Не знаю, — ответил Арнольд.

— Я так и думал.

В этот вечер Конфигуратор произвел им на ужин вполне приличный ростбиф. На десерт был яблочный пирог. Ужин заметно улучшил моральное состояние приятелей.

— Заменители… — задумчиво произнес Грегор, затягиваясь сигаретой марки «Конфигуратор». — Вот что мы должны попробовать. Сплав 342 — не единственный материал, из которого можно изготовить обшивку. Есть и другие сплавы, которые продержатся до нашего возвращения на Землю.

Вряд ли можно было хитростью заставить Конфигуратор изготовить пластину из какого-либо ферросплава. Компаньоны приказали машине изготовить бронзовую пластину и получили ее. Однако после этого Конфигуратор отказал им как в медной так и в оловянной пластинах. На алюминиевую пластину машина согласилась, так же как на пластины из кадмия, платины, золота и серебра. Пластина из вольфрама была уникальным изделием, удивительно, как Конфигуратор вообще смог ее отлить. Плутоний был отвергнут Грегором, и подходящие материалы стали постепенно истощаться. Арнольду пришла идея использовать сверхпрочную керамику. Наконец, последнюю пластину сделали из чистого цинка.

Конечно, пластины из благородных металлов могли расплавиться, однако при хорошем охлаждении была надежда, что они продержатся до Земли.

В общем, ночью приятели неплохо поработали и уже под утро смогли выпить за успех предприятия превосходный, хотя и несколько маслянистый херес марки «Конфигуратор».

На следующий день они смонтировали пластины. Кормовая часть корабля имела вид лоскутного одеяла.

— По-моему, очень даже неплохо! — восхитился Арнольд.

— Только бы они продержались до Земли, — судя по голосу Грегор отнюдь не разделял энтузиазма своего компаньона. — Ну ладно, пора приниматься за систему управления.

Здесь возникла новая проблема. Были разбиты четыре абсолютно одинаковые детали — хрупкие, тончайшей работы платы из стекла и проволоки. Заменители исключались.

Машина без колебаний изготовила одну деталь, но тем дело и кончилось. К полудню приятели чувствовали себя просто омерзительно.

— Есть какие-нибудь идеи? — спросил Грегор.

— Пока нет. Может, пообедаем?

Они решили, что салат из омаров будет очень кстати, и заказали его Конфигуратору. Тот недолго погудел и… ничего.

— Ну а сейчас в чем дело? — спросил Грегор.

— Вот этого-то я как раз и боялся, — ответил Арнольд.

— Боялся чего? Мы ведь еще не заказывали омаров.

— Но мы заказывали креветки. И те и другие относятся к ракообразным. Боюсь, что Конфигуратор разбирается в классах объектов.

— Ну что же, придется есть консервы, — со вздохом сказал Грегор.

Арнольд вяло улыбнулся.

— Видишь ли, — сказал он, — когда я купил Конфигуратор, то подумал, что нам больше не придется беспокоиться о еде. Дело в том, что…

— Как, консервов нет?!

— Нет.

Они вернулись к машине и заказали семгу, форель, тунца… Безрезультатно. С тем же успехом они попробовали получить свиную отбивную, баранью ножку и телятину.

— По-моему, Конфигуратор решил, что вчерашний ростбиф поставил точку на мясе всех млекопитающих, — сказал Арнольд. — Это интересно. Если дело так пойдет дальше, мы сможем разработать новую теорию видов…

— Умирая голодной смертью, — добавил Грегор.

Он потребовал жареного цыпленка, и на этот раз Конфигуратор сработал без колебаний.

— Эврика! — воскликнул Арнольд.

— Черт! — выругался Грегор. — Надо было заказать индейку.

На планете Деннетт продолжался дождь. Вокруг залатанной хвостовой части корабля клубился туман.

Арнольд занялся какими-то манипуляциями с логарифмической линейкой, а Грегор, покончив с хересом, безуспешно пытался получить ящик виски. Убедившись в бесплодности своих попыток, он принялся раскладывать пасьянс.

После скудного ужина, состоявшего из остатков цыпленка, Арнольд наконец завершил расчеты.

— Это может подействовать, — сказал он.

— Что именно?

— Принцип наслаждения!

Арнольд поднялся и принялся расхаживать взад и вперед.

— Раз эта машина обрела почти человеческие черты, у нее должны быть и способности к самообучению. Я думаю, мы сможем научить ее испытывать наслаждение от многократного производства одной и той же вещи, а именно — элементов системы управления.

— Может, стоит и попробовать, — с надеждой отозвался Грегор.

Поздно вечером приятели начали переговоры с машиной. Арнольд настойчиво нашептывал ей о прелестях повторения. Грегор громко рассуждал об эстетическом наслаждении от многократного производства таких шедевров, как элементы системы управления. Арнольд все шептал о трепете от бесконечного производства одних и тех же предметов. Снова и снова — все те же детали, все из того же материала, производимые с одной и той же скоростью. Экстаз! Грегор философствовал, сколь гармонично это соответствует облику и способностям машины. Он говорил, что повторение гораздо ближе к энтропии, которая с механической точки зрения само совершенство.

По непрерывному щелканью и миганию можно было судить, что Конфигуратор внимательно слушал. Когда на Деннетте забрезжил промозглый рассвет, Арнольд осторожно нажал на кнопку и дал команду изготовить нужную деталь.

Конфигуратор явно колебался. Лампочки неопределенно мигали, стрелки индикаторов нерешительно дергались.

Наконец послышался щелчок, панель отодвинулась, и показался второй элемент системы управления.

— Ура! — закричал Грегор, хлопнув Арнольда по плечу.

Он поспешно нажал на кнопку и заказал еще одну деталь.

Конфигуратор громко и выразительно загудел и… ничего не произвел.

Грегор сделал еще одну попытку, однако и на этот раз машина — уже без колебаний — отказалась выполнить просьбу людей.

— Ну а сейчас в чем дело? — спросил Грегор.

— Все ясно, — грустно ответил Арнольд. — Он решил попробовать повторение только ради того, чтобы определить, не лишает ли себя чего-нибудь, не испытав его. Я думаю, что Конфигуратору повторение не понравилось.

— Машина, которая не любит повторения! — тяжело вздохнул Грегор. — Это так не по-человечески…

— Как раз наоборот, — с тоской произнес Арнольд. — Это слишком по-человечески…

Время приближалось к ужину, и приятели решили выудить из Конфигуратора что-нибудь съестное. Получить овощной салат было довольно несложно, однако он оказался не слишком калорийным. Конфигуратор добавил буханку хлеба, но о пироге не могло быть и речи. Молочные продукты также исключались: накануне компаньоны заказывали сыр. Наконец, только через час, после многочисленных попыток и отказов, их усилия были вознаграждены фунтом бифштекса из китового мяса, — видно, Конфигуратор был не совсем уверен в его происхождении.

Сразу после ужина Грегор снова стал вполголоса напевать машине о радостях повторения. Конфигуратор мерно гудел периодически мигал лампочками, показывая, что все еще слушает.

Арнольд обложился справочниками и стал разрабатывать новый план. Спустя несколько часов он вдруг вскочил с радостным криком:

— Я знал, что его найду!

— Что найдешь? — живо поинтересовался Грегор.

— Заменитель системы управления!

Он сунул книгу буквально под нос Грегору.

— Смотри! Ученый на Ведньере II создал это пятьдесят лет назад. Система по современным понятиям неуклюжа, но она неплохо действует и вполне подойдет для нашего корабля.

— Ага. А из чего она сделана? — спросил Грегор.

— В том-то вся и штука! Мы не можем ошибиться. Она сделана из особого пластика!

Арнольд быстро нажал на кнопку и прочитал описание системы управления.

Ничего не произошло.

— Ты должен изготовить систему управления типа Ведньер II закричал Арнольд. — Если ты этого не сделаешь, то нарушишь собственные принципы!

Он снова ударил по кнопке и еще раз отчетливо прочитал описание системы.

И на этот раз Конфигуратор не повиновался.

Тут Грегора осенило ужасное подозрение. Он быстро подошел к задней панели Конфигуратора и нашел там то, чего опасался.

Это было клеймо изготовителя. На нем было написано: КОНФИГУРАТОР, КЛАСС 3. ИЗГОТОВЛЕН ВЕДНЬЕРСКОЙ ЛАБОРАТОРИЕЙ. ВЕДНЬЕР II.

— Конечно, они уже использовали его для этих целей, — грустно констатировал Арнольд.

Грегор промолчал. Сказать было нечего.

Внутри на стенках корабля появились капли. На стальной пластине в хвостовом отсеке обнаружилась ржавчина.

Машина продолжала слушать увещевания о пользе повторения, но ничего не производила.

Снова возникла проблема обеда. Фрукты исключались из-за яблочного пирога. Не стоило и мечтать о мясе, рыбе, молочных продуктах, каше. В конце концов компаньонам удалось отведать лягушек, печеных кузнечиков, приготовленных по древнему китайскому рецепту, и филе из игуаны. Однако после того, как с ящерицами, насекомыми и земноводными было покончено приятели поняли, что пищи больше не будет.

И Арнольд, и Грегор чувствовали нечеловеческую усталость. Длинное лицо Грегора совсем вытянулось.

За бортом непрерывно лил дождь. Корабль все больше засасывало в хлипкую почву.

Но тут Грегора осенила еще одна идея. Он старался тщательно ее обдумать. Новая неудача могла повергнуть в непреоборимое уныние. Вероятность успеха была ничтожной, но упускать ее было нельзя.

Грегор медленно приблизился к Конфигуратору. Арнольд испугался неистового блеска в его глазах.

— Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь дать этой штуке еще одну, последнюю команду, — хрипло ответил Грегор.

Дрожащей рукой он нажал на кнопку и что-то прошептал.

В первый момент ничего не произошло. Внезапно Арнольд закричал:

— Назад!

Машина затряслась и задрожала, лампочки мигали, стрелки индикаторов судорожно дергались.

— Что ты ей приказал? — спросил Арнольд.

— Я приказал ей воспроизвести себя!

Конфигуратор затрясся в конвульсиях и выпустил облако черного дыма. Приятели закашлялись, судорожно глотая воздух.

Когда дым рассеялся, они увидели, что Конфигуратор стоит на месте, только краска на нем в нескольких местах потрескалась, а некоторые индикаторы бездействуют. Рядом с ним, сверкая каплями свежего масла, стоял еще один Конфигуратор.

— Ура! — закричал Арнольд. — Это спасение!

— Я сделал гораздо больше, — устало ответил Грегор. — Я обеспечил нам состояние.

Он повернулся к новому Конфигуратору, нажал на кнопку и прокричал:

— Воспроизведись!

Через неделю, завершив работу на Деннетте IV, Арнольд, Грегор и три Конфигуратора уже подлетали к космопорту Кеннеди. Как только они приземлились, Арнольд выскочил из корабля, быстро поймал такси и отправился сначала на Кэнэл-стрит, а затем в центр Нью-Йорка. Дела заняли немного времени, и уже через несколько часов он вернулся на корабль.

— Все в порядке, — сказал он Грегору. — Я поговорил с несколькими ювелирами. Без существенного влияния на рынок мы можем продать около двадцати больших камней. После этого думаю, надо, чтобы Конфигураторы занялись платиной, а затем… В чем дело?

Грегор мрачно смотрел на него.

— Ты ничего не замечаешь?

— А что? — Арнольд огляделся.

Там, где раньше стояли три Конфигуратора, сейчас их было уже четыре.

— Ты приказал им воспроизвести еще одного? — спросил Арнольд. — Ничего страшного. Теперь надо только приказать, чтобы они сделали по бриллианту.

— Ты все еще ничего не понял! — грустно воскликнул Грегор. — Смотри!

Он нажал на кнопку ближайшего Конфигуратора и сказал:

— Бриллиант.

Конфигуратор затрясся.

— Это все ты и твой проклятый принцип наслаждения, — устало проговорил Грегор.

Машина вновь завибрировала и произвела на свет… еще один КОНФИГУРАТОР!!!

Лаксианский ключ

Ричард Грегор сидел за столом в пыльном кабинете фирмы «ААА-ПОПС» — Астронавтическое антиэнтропийное агентство по оздоровлению природной среды — и раскладывал пасьянс. В холле раздался шум и топот, затем что-то упало. Дверь приоткрылась и Арнольд, партнер Грегора, заглянул внутрь.

— Я только что сделал нас богачами, — объявил он и, раскрыв дверь пошире, приказал: — Тащите его сюда, парни!

Четверо грузчиков, тяжело дыша, заволокли в кабинет черную квадратную машину размером с годовалого слоненка.

— Вот! — гордо сообщил Арнольд, после чего расплатился с грузчиками и, напустив на лицо мечтательное выражение, уселся в кресло напротив машины.

Грегор не спеша отложил карты в сторону и с видом человека, которого ничем не удивишь, осмотрел приобретение со всех сторон.

— Сдаюсь, — наконец сказал он. — Что это такое?

— Это миллион долларов, — охотно ответил Арнольд. — Можешь считать, у нас в кармане.

— Допустим, но все же — что это такое?

— Бесплатный производитель, — с гордой улыбкой произнес Арнольд. — Сегодня утром я проходил мимо свалки старика Джо, той самой, где он держит всякий инопланетный хлам, — и обнаружил там эту штуку. Сторговался, можно сказать, за бесценок. Джо даже не знал, что это и зачем.

— Я, положим, тоже не знаю, — заметил Грегор. — А ты?

Арнольд встал на четвереньки и попытался прочесть инструкцию, выгравированную на лицевой панели машины, в самом низу.

Не поднимая головы, он спросил:

— Ты слышал что-нибудь о планете Мелдж?

Грегор кивнул. Мелдж была маленькая, всеми забытая планета на северной окраине Галактики, довольно далеко от торговых маршрутов. Когда-то на планете процветала могучая цивилизация, обязанная своим благополучием так называемой Старой науке Мелджа. Но технологические секреты Старой науки были давно утеряны, цивилизация почти угасла, и лишь изредка то на одной, то на другой планете находили какие-то непонятные механизмы, произведенные на заводах некогда великой промышленной державы.

— И ты полагаешь, что этот ящик имеет какое-то отношение к Старой науке? — спросил Грегор.

— Ну да. Это Мелджский Бесплатный Производитель. Могу поклясться, что во всей Галактике их осталось не больше пяти.

— А что он производит?

— Откуда мне знать? — ответил Арнольд, поднимаясь с пола. — Дай-ка мне мелдж-английский словарь.

С видимым усилием сохраняя спокойствие, Грегор подошел к книжной полке.

— Ты и в правду не знаешь, что эта штуковина производит?

— Словарь давай. Спасибо. Какая тебе разница, что? Главное — бесплатно. Машина берет энергию из воздуха, из космоса, с Солнца, откуда угодно, и нас это не касается. Ее не нужно ни заправлять, ни обслуживать, и работает она вечно.

Арнольд раскрыл словарь и принялся за перевод надписи на панели.

— Их ученые были не дураки, — проговорил он, записав в блокнот несколько предложений. — Производитель из ничего делает что-то, а что именно — не так уж важно. Мы всегда сможем это самое что-то продать, и сколько мы на этом ни заработаем — все будет нашей чистой прибылью.

Грегор посмотрел на своего партнера, и его печальное вытянутое лицо стало еще печальнее.

— Арнольд, — наконец произнес он, — я хотел бы кое-что тебе напомнить. Ты по специальности химик, я — эколог. И оба мы ничегошеньки не понимаем в машинах, тем более в сложных инопланетных машинах.

Не обращая на Грегора внимания, Арнольд повернул какую-то рукоятку. Производитель заурчал.

— И, кроме того, — продолжал Грегор, отойдя от машины подальше, — мы с тобой — агентство по оздоровлению среды. Забыл что ли? И незачем нам связываться со всякими авантюрными…

Производитель часто закашлял.

— Я все перевел, — сообщил Арнольд. — Здесь написано: «Мелджский Бесплатный Производитель. Очередной Триумф Лаборатории Глоттена. Неразрушимый Бездефектный Производитель. Не Требует Энергетических Затрат. Чтобы Включить, Нажмите Кнопку Номер Один. Чтобы Выключить, Воспользуйтесь Лаксианским Ключом. В Случае Обнаружения Неисправности, Пожалуйста, Верните Производитель В Лабораторию Глоттена».

— Ты, наверное, меня не понял, — возобновил атаку Грегор. — Мы с тобой…

— Прекрати! — перебил его Арнольд. — Когда эта машина заработает, нам с тобой работать будет уже не нужно. А вот и кнопка номер один.

В машине что-то звякнуло, послышалось ровное гудение. С минуту ничего не происходило.

— Возможно, ей надо прогреться, — озабоченно произнес Арнольд.

Вдруг из отверстия на лицевой панели посыпался серый порошок.

— Должно быть, побочный продукт, — пробормотал Арнольд.

Прошло пятнадцать минут. Куча серого порошка продолжала расти.

— Что бы это могло быть? — не выдержал Грегор.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Арнольд. — Надо произвести анализы.

С этими словами он набрал в пробирку порошка и направился к своему столу. Грегор остался у машины, задумчиво глядя на растущую серую кучу.

— Может быть, нам лучше выключить Производитель, пока мы не узнали, что это такое?

— Ни в коем случае! — отозвался Арнольд. — Что бы это ни было, оно стоит денег.

Он зажег горелку, заполнил пробирку дистиллированной водой и приступил к работе. Грегор только пожал плечами. Он давно уже привык к розовым мечтам своего друга. С того времени, когда они создали компанию «ААА-ПОПС», Арнольд без устали искал легкий способ разбогатеть. Все его замыслы до сих пор оборачивались лишь хлопотами и неприятностями, гораздо более тягостными, чем та обычная работа, за которую бралась компания, но Арнольд быстро об этом забывал.

По крайней мере, думал Грегор, иногда получалось смешно. Он сел за свой стол и разложил новый пасьянс.

Следующие несколько часов в конторе стояла тишина. Производитель тихо гудел. Арнольд упорно работал. Добавлял реактивы, сливал, перемешивал, сверял результаты с таблицами в толстенных книгах. Грегор сходил за сандвичами и кофе.

Поев, он стал нервно расхаживать вокруг машины, то и дело, поглядывая на растущую кучу серого порошка. Производитель гудел заметно громче, и порошок сыпался уже широкой струей.

Час спустя Арнольд оторвался от работы и сообщил:

— Нам повезло! О будущем можно не беспокоиться.

— И что же это за порошок? — поинтересовался Грегор. Может быть, на сей раз удача и впрямь не обошла их стороной?

— Это тангриз!

— Тангриз?

— Совершенно верно.

— Не будешь ли ты так любезен и не объяснишь ли мне, зачем он нужен, этот чертов тангриз?

— Я думал, ты знаешь. Тангриз — это основной продукт питания мелджской расы. Каждый взрослый житель Мелджа потребляет несколько тонн тангриза ежегодно.

— Ты говоришь, это едят?

Грегор посмотрел на кучу порошка с уважением. Машина, которая производит еду двадцать четыре часа в сутки, может оказаться хорошим вложением капитала. Особенно, если учесть, что ее эксплуатация ровным счетом ничего не стоит.

Арнольд уже листал телефонный справочник.

— Алло, Межзвездная Продуктовая Корпорация? Могу я говорить с президентом? Что? Тогда с вице-президентом. Это очень важно. Что? Ладно, слушайте. Я могу предложить вашей корпорации практически неограниченное количество тангриза. Это основной продукт питания на планете Мелдж. Что? Да, все правильно. Я знал, что это вас заинтересует. Что? Да, конечно, я подожду.

Он повернулся к Грегору.

— Эти корпорации… Да, да, я слушаю. Да, сэр. Вы занимаетесь тангризом? Замечательно…

Грегор подошел поближе, стараясь расслышать, что говорят на другом конце линии.

— Наша цена? А что за цены сейчас на рынке? Ах, так… Пять долларов за тонну, конечно, не слишком много, но я полагаю… Что? Пять центов за тонну? Вы это серьезно?

Грегор отвернулся, и устало опустился в кресло. Продолжение разговора его уже не интересовало.

— Да, да. Я понимаю. Простите, я не знал.

— Похоже, — сказал Арнольд, повесив трубку, — что на Земле много тангриза не продать. У нас здесь живут примерно пятьдесят мелджан, но доставка груза в северное полушарие съест всю прибыль.

Грегор озабоченно поглядел на машину. Она, похоже, вышла на режим, потому что тангриз валил из нее мощной струей. Серый порошок уже лежал по всей комнате толстым слоем.

— Не беспокойся, — попытался утешить Арнольд своего компаньона, — тангриз наверняка можно использовать как-нибудь еще.

Он вернулся к столу и сел за книги.

— Может, его пока выключить? — спросил Грегор.

— Ни в коем случае! Пусть работает. Он нам деньги делает.

Пока Арнольд копался в справочниках, Грегор попытался подойти к окну, но ходить по щиколотку в порошке оказалось очень неудобно.

К вечеру уровень порошка поднялся на два фута. Несколько авторучек и карандашей уже потонули в нем безвозвратно, и Грегор начал волноваться, выдержит ли пол.

Наконец Арнольд закрыл книгу и произнес:

— Есть еще одна возможность применения.

— Что ты имеешь в виду?

— Тангриз можно использовать как строительный материал. На воздухе через неделю-другую он затвердевает и становится прочным, как гранит. Мы прямо сейчас позвоним в какую-нибудь строительную компанию.

Грегор набрал номер строительной компании Толедо — Марс и объяснил некоему мистеру О'Тулу, что они могут предоставить в его распоряжение неограниченное количество тангриза.

— Тангриз, говорите? Не очень-то он сейчас в ходу. На нем краска не держится. Но вообще-то, к вашему сведению, на какой-то планете живут психи, которые его едят. Почему бы вам…

— Мы предпочитаем продавать тангриз для строительных целей, — твердо сказал Грегор.

— Что ж, я думаю, мы можем его купить. Пригодится для чего-нибудь попроще и подешевле. Предлагаю, по пятнадцать за тонну.

— Пятнадцать долларов?

— Центов!

— Хорошо, мы сообщим вам о своем решении.

Арнольд, услышав сумму, принялся рассуждать:

— Предположим, наша машина будет выдавать тонн по десять в сутки. И так каждый день, год за годом… Сейчас прикинем… Выходит около пятисот пятидесяти долларов в год. Богачами мы не станем, но будет чем налоги платить.

— Однако мы не сможем оставить машину здесь, — сказал Грегор, глядя на россыпи тангриза.

— Конечно, не можем. Найдем ей местечко где-нибудь за городом, и пусть себе работает. А тангриз будем забирать когда вздумается.

Грегор опять позвонил О'Тулу и сообщил, что готов заключить сделку.

— Прекрасно, — ответил О'Тул. — Вы в курсе, где находятся наши заводы? Привозите в любое время.

— Нам привозить? Я считал, вы сами…

— При цене пятнадцать центов за тонну? Мы и так делаем вам одолжение, забирая у вас эту дрянь. Доставка за вами!

— Паршиво, — сказал Арнольд, когда Грегор положил трубку.

— Перевозка нам обойдется…

— … гораздо больше, чем пятнадцать центов за тонну, закончил Грегор. — Ты все-таки выключи эту штуку, пока мы не решим, что с ней делать.

Арнольд подобрался к Производителю.

— Сейчас посмотрим. Вот, нашел. «Чтобы Выключить, Воспользуйтесь Лаксианским Ключом».

— Ну, так и воспользуйся.

— Подожди минутку…

— Выключишь ты ее или нет? — закричал Грегор.

Арнольд выпрямился, виновато улыбаясь.

— Поди попробуй…

— А в чем проблема?

— В том, что у нас нет Лаксианского Ключа.

После лихорадочных переговоров с музеями, исследовательскими институтами и археологическими факультетами стало ясно, что никто Лаксианский Ключ в глаза не видел и ничего о нем не слышал. В отчаянье Арнольд позвонил старому Джо на инопланетную свалку.

— Нет, у меня нет ключа, — услышал он в ответ. — А почему ты думаешь, я уступил тебе Производитель так дешево?

Партнеры молча уставились друг на друга. Мелджский Бесплатный Производитель, довольно урча, выплевывал новые и новые порции бесполезного порошка. Оба кресла и радиатор уже скрылись под серыми волнами, из-под которых теперь виднелись только столы, шкаф и сама машина.

— Вот тебе и безбедная жизнь, — в сердцах сказал Грегор.

— Ладно, что-нибудь придумаем…

Арнольд вернулся к своим книгам. Остаток вечера он провел в поисках иных способов применения тангриза. Чтобы совсем не утонуть в порошке, Грегору пришлось отгрести часть тангриза в холл.

Утром солнце безуспешно пыталось заглянуть в их окна, покрытые серой пылью. Арнольд встал из-за стола и потянулся.

— Ничего не нашел? — спросил Грегор.

— Боюсь, ничего…

Грегор отправился за кофе. Когда он вернулся, Арнольд уже успел поругаться с домовладельцем и двумя здоровенными розовощекими полицейскими.

— Я требую, — орал домовладелец, — чтобы вы немедленно убрали отсюда эту дрянь!

— И, кроме того, — добавил один из полицейских, — существует запрет на использование промышленных установок в деловом районе.

— Это не промышленная установка, — попытался возразить Грегор. — Это Мелджский Бесплатный…

— А я сказал — установка! — отрезал полицейский. — И я приказываю немедленно остановить производство!

— В том-то все и дело, — вступил в разговор Арнольд, — что мы не можем ее выключить…

— Как это не можете? — подозрительно спросил полицейский. — Шутки со мной шутить? Я приказываю…

— Сэр, я клянусь…

— Слушай меня, остряк. Мы сюда вернемся через час. Или вы к этому времени ее выключаете и выносите отсюда этот мусор, или — за решетку!

И все трое удалились.

Грегор и Арнольд посмотрели друг на друга, потом уставились на Производитель. Порошок все прибывал.

— Черт бы их побрал! — не выдержал Арнольд. — Ведь должен быть какой-то выход!

— Спокойнее, — откликнулся Грегор, вытряхивая из волос серую пыль.

В эту минуту дверь открылась и вошел высокий человек в строгом синем костюме с каким-то сложным прибором в руках.

— Так это здесь! — удовлетворенно произнес он.

У Грегора блеснула надежда.

— У вас в руках Лаксианский Ключ? — спросил он.

— Какой еще ключ? Это регистратор утечки. И, похоже, он привел меня к тому, что я искал, — строго ответил человек. — Меня зовут Гастерс.

Он смахнул пыль с подоконника, взглянул еще раз на свой регистратор и начал заполнять какой-то бланк.

— Что все это значит? — спросил Арнольд.

— Я из Энергетической компании, — ответил Гастерс. — Вчера, начиная с полудня, мы регистрируем огромную утечку энергии.

— И потому вы пришли к нам?

— Именно так. Ваша машина очень прожорлива. — Гастерс кончил писать, сложил бланк и спрятал его в карман. — Счет вам будет выслан.

С некоторым трудом он открыл дверь и, уже уходя, обернулся, чтобы еще раз поглядеть на Производитель.

— Должно быть, ваша машина делает нечто особо ценное, если вы можете позволить себе такой расход энергии. Платиновый порошок, верно?

Когда Гастерс ушел, Грегор с издевкой спросил у Арнольда:

— Значит, «не требует энергетических затрат»?

— Видишь ли, Грегор, — пряча глаза, ответил тот, — я не мог знать, что она сама будет хапать энергию из ближайшего источника…

— Вот именно, — продолжал издеваться Грегор, — «из воздуха, из космоса, от Солнца» — а заодно у ближайшей энергетической компании!

— Но базовый принцип…

— К черту базовый принцип! — взорвался Грегор. — Мы не можем отключить этот ящик! У нас нет этого проклятого Лаксианского Ключа! Нет, и никто не знает, где его взять. Скоро мы будем по уши в этом проклятом тангризе, который нам даже вывезти не на чем. И вдобавок оказывается, что мы тратим энергии больше, чем сверхновая!

В дверь громко постучали, с лестницы послышались сердитые голоса. Арнольд напряженно думал, потом вдруг вскочил.

— Не все еще потеряно! — патетически воскликнул он. — Эта машина сделает нас богатыми!

Но Грегора не прельстили радужные обещания.

— Послушай, Арнольд, — сказал он. Давай-ка лучше ее утопим. Или сбросим на Солнце.

— С ума сошел? Срочно готовь наш корабль к отлету…

Следующие несколько дней вспоминались как дурной сон. За огромную плату они наняли людей, которые вынесли машину и очистили помещение от тангриза. Затем пришлось везти Производитель, из которого фонтаном бил серый порошок, через весь город до космопорта. А чего стоила погрузка в корабль! Но теперь все это было позади.

Производитель стоял в трюме корабля, постепенно заполняя его порошком, а корабль уносился из Солнечной системы.

— В этом есть своя логика, — рассуждал Арнольд. — На Земле тангриз никому не нужен. Следовательно, нечего и пытаться сбыть его там. А вот на планете Мелдж…

— Не нравится мне все это, — ответил Грегор.

— И зря. Теперь-то мы не ошиблись. Возить тангриз слишком дорого, поэтому мы берем машину и вместе с ней направляемся туда, где тангриз у нас с руками оторвут.

— А если и там он не нужен?

— Такого не может быть. Для мелджан тангриз — что для нас хлеб. Считай, что дело в шляпе.

Через две недели в иллюминаторе появился Мелдж. Тангриз к тому времени заполнил трюм доверху. Грегор с Арнольдом запечатали все люки. Нарастающее давление грозило разорвать корабль на куски. Пришлось выбрасывать тангриз тоннами, это требовало времени и, самое главное, большого расхода воздуха. Перед спуском на планету весь корабль был набит порошком, а кислорода оставалось чуть-чуть.

Сразу после посадки мелджанин в оранжевой форме поднялся на корабль оформить документы.

— Добро пожаловать! — приветствовал он землян. — Вы — редкие гости на нашей маленькой планете. Надолго к нам?

— Как получится, — ответил Арнольд. — Мы хотим установить с вами торговые отношения.

— О, это замечательно! — обрадовался чиновник. — Наша планета очень нуждается в свежих деловых контактах. Могу я поинтересоваться, что вы собираетесь нам предложить?

— Мы будем продавать тангриз. Это ваш собственный…

— Что продавать?

— Тангриз. У нас есть Бесплатный Производитель, и мы…

— Очень сожалею, но вы должны немедленно покинуть планету, — строго сказал чиновник и нажал красную кнопку на маленьком приборчике, прикрепленном к запястью.

— У нас есть визы!

— А у нас есть законы. Вы должны отбыть незамедлительно и забрать с собой ваш Производитель.

— Послушайте, а как на вашей планете насчет свободы предпринимательства?

— Производство тангриза у нас запрещено.

Пока шел спор, на поле с грохотом въехали танки и расположились вокруг корабля. Мелджанин, пятясь, выбрался из кабины и торопливо спустился по трапу.

— Подождите! — в отчаянье закричал Грегор. — Если вы боитесь конкуренции, то примите Производитель от нас в подарок!

— Нет! — встрепенулся Арнольд.

— Да! Откапывайте его и берите. Отдайте его бедным.

На поле появилась еще одна колонна танков, в воздухе промелькнули боевые самолеты.

— Проваливайте сейчас же! — заорал чиновник. — Неужели вы рассчитываете продать здесь хоть крупинку тангриза? Оглянитесь вокруг!

Они оглянулись. Перед ними простиралось посадочное поле, все в серой пыли. Поодаль стояли некрашеные серые здания, за ними тянулись унылые серые поля. Еще дальше виднелись невысокие серые горы.

Во все стороны, насколько хватало глаз, все было из того же серого тангриза.

— Вы хотите сказать, что вся планета… — начал Грегор и осекся.

— Сами не видите, что ли? — сказал чиновник. — Здесь Старая наука возникла, здесь она развилась и угасла. Но всегда отыщутся недоучки, которые не могут пройти мимо старой машины, чтобы не сунуть в нее свой нос. А теперь проваливайте! Но если вдруг найдете Лаксианский Ключ, то возвращайтесь и называйте любую цену.

Мятеж шлюпки

— Выкладывайте по совести, видели вы когда-нибудь машину лучше этой? — спросил Джо, по прозвищу Космический старьевщик. — Только взгляните на сервоприводы!

— Да-а… — с сомнением протянул Грегор.

— А каков корпус! — любовно поглаживая сверкающий борт шлюпки, вкрадчиво продолжал Джо. — Держу пари, ему не меньше пятисот лет — и ни малейшего следа ржавчины.

Поглаживание, несомненно, означало, что компании «Межпланетная служба обеззараживания ААА Ас» невероятно повезло. Именно в тот самый момент, когда ей так нужна спасательная шлюпка, этот шедевр кораблестроения оказался под рукой.

— Внешне она, конечно, выглядит неплохо, — произнес Арнольд с нарочитой небрежностью влюбленного, пытающегося скрыть свои чувства. — Твое мнение, Дик?

Ричард Грегор хранил молчание. Нет слов, внешне лодка выглядит неплохо. По всей вероятности, на ней вполне можно исследовать океан на Трайденте. Однако следует держать ухо востро, имея дело с Джо.

— Теперь таких больше не строят, — вздохнул Джо. — А двигатель — просто чудо, его не повредишь механическим молотом.

— Выглядит-то она хорошо, — процедил Грегор.

Фирма «ААА Ас» в прошлом уже имела дела с Джо, и это научило ее осторожности. Джо отнюдь не был обманщиком; механический хлам, собранный им по всей населенной части вселенной, неизменно действовал. Однако частенько древние машины имели свое мнение по поводу того, как надо выполнять работу, и выходили из себя, если их пытались переучивать.

— Плевать я хотел на ее красоту, долговечность, скорость и комфортабельность! — продолжал Грегор вызывающе. — Я только хочу быть уверенным в безопасности.

Джо кивнул в знак согласия.

— Это, безусловно, самое главное. Пройдем в каюту.

Когда они вошли в лодку, Джо приблизился к пульту управления, таинственно улыбнулся и нажал на кнопку.

Грегор тотчас услышал голос, который, казалось, звучал у него в голове:

— Я, спасательная шлюпка 324-А. Моя главная задача…

— Телепатия? — поинтересовался Грегор.

— Прямая передача мыслей, — сказал Джо, горделиво улыбаясь. — Никакого языкового барьера. Вам же сказано, что теперь таких не строят.

— Я, спасательная шлюпка 324-А, — послышалось снова. — Моя главная задача — обеспечивать безопасность экипажа. Я должна защищать его от всех угроз и поддерживать в добром здоровье. В настоящее время я активизирована лишь частично.

— Ничто не может быть безопаснее! — воскликнул Джо. — Это не бездушный кусок железа. Шлюпка присмотрит за вами. Она заботится о своей команде.

На Грегора это произвело впечатление, хотя идея чувствующей лодки претила ему, а патерналистские настроения машины всегда раздражали его.

— Мы ее забираем, — выпалил Арнольд. Он не испытывал подобных сомнений.

— И не пожалеете, — подхватил Джо в своей обычной открытой и честной манере, которая уже принесла ему много миллионов долларов.

Грегору оставалось лишь надеяться, что на этот раз Джо окажется прав.

На следующий день спасательная шлюпка была погружена на борт звездолета, и друзья стартовали по направлению к Трайденту.

Эта планета, расположенная в самом сердце Восточной Аллеи Звезд, была недавно куплена торговцем недвижимостью. По его мнению, она была почти идеальным местом для колонизации. Трайдент был размером почти с Марс, но обладал лучшим климатом. Кроме того, там не было ни хитроумных аборигенов, с которыми пришлось бы сражаться, ни ядовитых растений, ни заразных болезней. В отличие от многих других миров на Трайденте не водились хищные звери. Там вообще не водились животные. Вся планета, за исключением одного небольшого острова и полярной шапки, была покрыта водой.

Конечно, там не было недостатка и в тверди: уровень воды в нескольких морях Трайдента был всего лишь до коленей. Вся беда была в том, что суша не выступала из воды, и компания «ААА Ас» была приглашена специально для того, чтобы устранить эту маленькую ошибку природы.

После посадки звездолета на единственный остров планеты шлюпку спустили на воду. Весь остаток дня был посвящен проверке и погрузке исследовательской аппаратуры. Едва забрезжил рассвет, Грегор приготовил сандвичи и заполнил канистру водой. Все было готово для начала работы.

Как только стало совсем светло, Грегор пришел в рубку к Арнольду. Коротким движением Арнольд нажал на кнопку «один».

— Я, спасательная шлюпка 324-А, — услышали они. — Моя главная задача — обеспечивать безопасность экипажа. Я должна защищать его от всех угроз и поддерживать в добром здоровье. В настоящее время я активизирована лишь частично. Для полной активизации нажмите на кнопку два.

Грегор опустил палец на вторую кнопку.

Где-то в глубине трюма послышалось приглушенное гудение. Больше ничего не произошло.

— Странно, — произнес Грегор и нажал на кнопку еще раз.

Гудение повторилось.

— Похоже на короткое замыкание, — сказал Арнольд.

Бросив взгляд в иллюминатор, Грегор увидел медленно удаляющуюся береговую линию. И ему стало слегка страшно. Ведь здесь слишком много воды и совсем мало суши, и, что самое скверное, — на пульте управления ничто не напоминало штурвал или румпель, ничто не выглядело как рычаг газа или сцепления.

— По всей вероятности, она должна управляться телепатически, — с надеждой произнес Грегор и твердым голосом скомандовал: — Тихий ход вперед!

Маленькая шлюпка медленно двинулась вперед.

— Теперь чуть правее!

Шлюпка охотно повиновалась ясным, хотя и не совсем морским командам Грегора. Партнеры обменялись улыбками.

— Прямо! Полный вперед! — раздалась команда, и спасательная шлюпка рванулась в сияющее и пустое море.

Захватив фонарь и тестер, Арнольд спустился в трюм. Грегор вполне мог один справиться с исследованием. Приборы делали всю работу: подмечали основные неровности дна, отыскивали самые многообещающие вулканы, определяли течения и вычерчивали графики. После того, как будут закончены исследования, уже другой человек опутает вулканы проводами, заложит заряды, отойдет на безопасное расстояние и запалит все это устройство. Затем Трайдент превратится на некоторое время в довольно шумное место. А когда все придет в норму, суши окажется достаточно даже для того, чтобы удовлетворить аппетиты торговца недвижимостью.

Часам к двум после полудня Грегор решил, что для первого дня сделано достаточно. Приятели съели сандвичи, запив их водой из канистры, и выкупались в прозрачной зеленой воде Трайдента.

— Мне кажется, что я нашел неисправность, — сказал Арнольд. — Снята проводка главного активатора, и силовой кабель перерезан.

— Кому это понадобилось? — поинтересовался Грегор.

— Возможно, это сделали, когда списывали, — пожал плечами Арнольд. — Ремонт не займет много времени.

Он снова пополз в трюм, а Грегор направил шлюпку к берегу, мысленно вращая штурвал и вглядываясь в зеленую пену, весело расступающуюся перед носом лодки. Именно в такие моменты вопреки всему своему предыдущему опыту он видел вселенную дружелюбной и прекрасной.

Арнольд появился через полчаса — весь в машинном масле, но ликующий.

— Испробуй-ка эту кнопку теперь, — попросил он.

— Может быть, не стоит, ведь мы почти у цели.

— Ну что ж… Все равно неплохо, если она поработает, как положено.

Грегор кивнул и нажал на вторую кнопку. Тотчас раздалось слабое пощелкивание контактов, и вдруг ожили полдюжины маленьких моторов. Вспыхнул красный свет и сразу же погас, когда генератор принял нагрузку.

— Вот теперь похоже на дело, — сказал Арнольд.

— Я, спасательная шлюпка 324-А, — опять сообщила лодка, — в настоящий момент я полностью активизирована и способна защищать свой экипаж от опасности. Положитесь на меня — все мои действия, как психологического, так и физического характера, запрограммированы лучшими умами планеты Дром.

— Вселяет чувство уверенности, не правда ли? — заметил Арнольд.

— Еще бы! — ответил Грегор. — Кстати, что это за Дром?

— Джентльмены, старайтесь думать обо мне не как о бесчувственном механизме, а как о вашем друге и товарище по оружию. Я понимаю ваше состояние. Вы видели, как тонул ваш корабль, безжалостно изрешеченный снарядами хгенов. Вы…

— Какой корабль, — спросил Арнольд, — что она болтает?

— …вскарабкались сюда ослепленные, задыхающиеся от ядовитых водяных испарений, полумертвые…

— Если ты имеешь в виду наше купание, то, значит, просто ничего не поняла. Мы лишь изучали…

— …оглушенные, израненные, упавшие духом… — закончила шлюпка. — Вероятно, вы испугались немного, — продолжала она уже несколько мягче. — Вы потеряли связь с основными силами флота Дрома, и вас носит по волнам чуждой, холодной планеты. Не надо стыдиться этого страха, джентльмены. Такова война, война — жестокая вещь. У нас не было другого выбора, кроме как выгнать этих варваров хгенов назад в пространство.

— Должно же быть какое-нибудь разумное объяснение всей этой чепухе, — заметил Грегор. — Может, это просто сценарий древней телевизионной пьески, по ошибке попавшей в блоки памяти?

— Думаю, что нам придется как следует ее проверить, — решил Арнольд, — невозможно целый день слушать всю эту чушь.

Они приближались к острову. Шлюпка все еще бормотала что-то о доме и родном очаге, об обходных маневрах и тактических действиях, не забывая напоминать о необходимости хранить спокойствие в тяжелых обстоятельствах, подобных тем, в которые они попали.

Неожиданно шлюпка уменьшила скорость.

— В чем дело? — спросил Грегор.

— Я осматриваю остров, — отвечала спасательная шлюпка.

Арнольд и Грегор обменялись взглядами.

— Лучше с ней не спорить, — прошептал Арнольд. — Лодке же он сказал: — Остров в порядке! Мы его осмотрели лично.

— Возможно, — согласилась лодка, — однако в условиях современной молниеносной войны нельзя доверять органам чувств. Они слишком ограничены и слишком склонны выдавать желаемое за действительное. Лишь электронные органы чувств не имеют эмоций, вечно бдительны и непогрешимы в отведенных им границах.

— Остров пуст! — заорал Грегор.

— Я вижу чужой космический корабль, — отвечала шлюпка. — На нем отсутствуют опознавательные знаки Дрома.

— Но на нем отсутствуют и опознавательные знаки врага, — уверенно заявил Арнольд, потому что он сам недавно красил древний корпус ракеты.

— Это так, однако на войне следует исходить из предположения: что не наше — то вражеское. Я понимаю, как вам хочется вновь ощутить под ногами твердую почву. Но я должна учитывать факторы, которые дромит, ослепленный своими эмоциями, может и не заметить. Обратите внимание на незанятость этого стратегически важного клочка суши, на космический корабль без опознавательных знаков, являющийся заманчивой приманкой, на факт отсутствия поблизости нашего флота; и кроме того…

— Хорошо, хорошо, достаточно! — перебил Грегор. — Его мутило от спора с болтливой и эгоистичной машиной. — Направляйся прямо к острову. Это приказ.

— Я не могу его выполнить, — сказала шлюпка. — Сильное потрясение вывело вас из душевного равновесия.

Арнольд потянулся к рубильнику, но отдернул руку с болезненным стоном.

— Придите в себя, джентльмены, — сурово сказала шлюпка. — Только специальный офицер уполномочен выключить меня. Во имя вашей же безопасности я предупреждаю, чтобы вы не касались пульта управления. В настоящее время ваши умственные способности несколько ослаблены. Позже, когда положение будет не столь опасным, я займусь вашим здоровьем, а сейчас вся моя энергия должна быть направлена на то, чтобы определить местонахождение врага и избежать встречи с ним.

Лодка набрала скорость и сложными зигзагами двинулась в открытое море.

— Куда мы теперь направляемся? — спросил Грегор.

— На воссоединение с флотом Дрома, — сообщила лодка столь уверенно, что друзья стали нервно вглядываться в бескрайние и пустынные воды Трайдента. — Конечно, как только я найду его, — добавила лодка.

Была поздняя ночь. Грегор и Арнольд сидели в углу каюты, жадно поглощая последний сандвич. Спасательная шлюпка все еще бешено мчалась по волнам; ее электронные органы чувств были настроены. Она разыскивала флот, который существовал на иной планете пять столетий тому назад.

— Ты слышал что-нибудь об этих дромитах? — поинтересовался Грегор.

Арнольд порылся в своей памяти, хранившей массу разнообразнейших фактов, и ответил:

— Они не принадлежат к человеческой расе. Продукт эволюции ящеров. Населяли шестую планету маленькой системы, недалеко от Капеллы. Раса исчезла больше века тому назад.

— А хгены?

— Тоже ящеры, та же история, — Арнольд отыскал в кармане крошку хлеба и отправил ее в рот. — Эта война не имела большого значения. Все участники исчезли, кроме этой шлюпки, очевидно.

— А мы? — напомнил Грегор. — Нас, по всей вероятности, считают воинами их планеты. — Он устало вздохнул. — Как ты полагаешь, сумеем мы переубедить эту старую посудину?

Арнольд с сомнением покачал головой.

— Я не вижу путей. Для этой шлюпки война не кончена. Всю информацию она может обрабатывать, только исходя из этой посылки.

— Возможно, она и сейчас нас слушает, — сказал Грегор.

— Не думаю. Она не может по-настоящему читать мысли. Ее рецепторы настроены лишь на мысли, обращенные непосредственно к ним.

— Йес, сэры, — горько передразнил Грегор, — теперь таких больше не строят!

Как ему хотелось, чтобы Джо — Космический старьевщик сейчас попался к нему в руки.

— В самом деле, положение довольно интересное, — произнес Арнольд. — Я мог бы сочинить хорошую статью для «Популярной кибернетики». Имеется машина, обладающая почти непогрешимыми приборами для приема всех внешних возбуждений, сигналы, принимаемые ею, преобразуются в действие. Беда лишь в том, что вся логика действий построена для исчезнувших условий. Поэтому можно сказать, что эта машина не что иное, как жертва запрограммированной системы галлюцинаций.

Грегор зевнул.

— Думаю, шлюпка просто свихнулась, — сказал он довольно грубо.

— Факт. Думаю, что самый правильный диагноз — паранойя. Однако это скоро кончится.

— Почему? — спросил Грегор.

— Это же очевидно, — сказал Арнольд. — Главная задача лодки — сохранить нам жизнь. Значит, она должна нас кормить. Сандвичи кончились, а вся остальная пища находится на острове. Поэтому я предполагаю, что она все же рискнет туда вернуться.

Через несколько минут они почувствовали, что лодка описывает круг, меняя направление.

— В настоящее время я не способна обнаружить флот дромитов. Поэтому я поворачиваю к острову, чтобы еще раз обследовать его. К счастью, в ближайших районах противник не обнаружен. И теперь я могу посвятить себя заботе о вас.

— Видишь? — сказал Арнольд, подталкивая Грегора локтем. — Все как я сказал. А сейчас мы еще раз найдем подтверждение моему предположению. — И он обратился к шлюпке: — Ты вовремя занялась нами. Мы проголодались.

— Покорми нас, — потребовал Грегор.

— Безусловно, — ответила лодка.

И из стенки выскользнуло блюдо, до краев наполненное каким-то веществом, похожим на глину, но с запахом машинного масла.

— Что это должно означать? — спросил Грегор.

— Это гизель, — сказала лодка, — любимая пища народов Дрома, и я могу приготовить его шестнадцатью различными способами.

Грегор брезгливо попробовал. И по вкусу это была глина в машинном масле.

— Но мы не можем есть это!

— Конечно, можете, — сказала шлюпка успокаивающе. — Взрослый дромит потребляет ежедневно пять и три десятых фунта гизеля и просит еще.

Блюдо приблизилось к ним, друзья попятились.

— Слушай, ты! — Арнольд заговорил с лодкой. — Мы не дромиты. Мы люди и принадлежим к совершенно другому виду. Военные действия, о которых ты говоришь, кончились пятьсот лет тому назад. Мы не можем есть гизель. Наша пища находится на острове.

— Попробуйте разобраться в положении. Ваш самообман обычен для солдат. Это попытка уйти от реальности в область фантазии, стремление избежать невыносимой ситуации. Смотрите в лицо фактам, джентльмены.

— Это ты смотри в лицо фактам! — завопил Грегор. — Или я разберу тебя гайка за гайкой!

— Угрозы не беспокоят меня, — начала шлюпка безмятежно. — Я знаю, что вам пришлось пережить. Возможно, что ваш мозг пострадал от воздействия отравляющей воды.

— Отравляющей? — поперхнулся Грегор.

— Для дромитов, — напомнил ему Арнольд.

— Если это будет абсолютно необходимо, — продолжала спасательная шлюпка, — я располагаю средствами для операций на мозге. Это, конечно, крайняя мера, однако на войне нет места для нежностей.

Откинулась панель, и приятели смогли увидеть набор сияющих хирургических инструментов.

— Нам уже лучше, — поспешно заявил Грегор. — Этот гизель выглядит очень аппетитно, не правда ли, Арнольд?

— Восхитительно! — содрогнувшись, выдавил Арнольд.

— Я победила в общенациональных соревнованиях по приготовлению гизеля, — сообщила шлюпка с простительной гордостью. — Ничего не жаль для наших защитников. Попробуйте немного.

Грегор захватил горсть, причмокнул и уселся на пол.

— Изумительно! — сказал он в надежде, что внутренние рецепторы лодки не столь чувствительны, как внешние.

По всей видимости, так оно и было.

— Прекрасно, — сказала шлюпка. — А сейчас я направлюсь к острову. И я уверяю, что через несколько минут вы почувствуете себя лучше.

— Каким образом? — спросил Арнольд.

— Температура внутри каюты нестерпимо высока. Поразительно, что вы до сих пор не потеряли сознания. Любой другой дромит не выдержал бы этого. Потерпите еще немного, скоро я понижу ее до нормы — двадцать ниже нуля. А теперь для поднятия духа я исполню наш Национальный Гимн.

Отвратительный ритмичный скрип заполнил воздух. Волны плескались о борта спасательной шлюпки, торопящейся к острову. Через несколько минут воздух в каюте заметно посвежел.

Грегор утомленно прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на холод, который начинал сковывать конечности. Его клонило ко сну. Надо иметь особое везение, чтобы замерзнуть внутри свихнувшейся спасательной шлюпки. Так бывает, если вы покупаете приборы, настроенные на то, чтобы ухаживать за вами, нервные человекоподобные калькуляторы, сверхчувствительные эмоциональные машины.

В полусне он размышлял, к чему все это идет. Ему пригрезилась огромная лечебница для машин. По длинному белому коридору два кибернетических врача тащили машинку для стрижки травы. Главный кибернетический доктор спросил: «Что случилось с этим парнем?» И ассистент ответил: «Полностью лишился рассудка. Думает, что он геликоптер». «Ага… — понимающе произнес главный. — Мания полета! Жаль. Симпатичный парнишка». Ассистент кивнул. «Переработал. Надорвался на жесткой траве». Вдруг их пациент заволновался. «Теперь я машинка для взбивания яиц!» — хихикнул он.

— Проснись! — окликнул Грегора Арнольд, стуча зубами. — Надо что-то предпринять.

— Попроси ее включить обогреватель, — сонно сказал Грегор.

— Не выйдет. Дромиты живут при двадцати ниже нуля. А мы — дромиты. Двадцать ниже нуля, и никаких.

Слой инея быстро рос на трубах системы охлаждения, проходивших по периметру каюты. Стены покрывались изморозью, иллюминаторы обледенели.

— У меня есть идея, — осторожно сказал Арнольд. Он бросил взгляд в сторону пульта управления и что-то быстро зашептал в ухо Грегору.

— Надо попробовать, — сказал Грегор.

Они поднялись на ноги. Грегор схватил канистру и решительно зашагал к противоположной стене каюты.

— Что вы собираетесь делать? — резко спросила шлюпка.

— Хотим немного размяться. Солдаты Дрома должны всегда сохранять боевую форму.

— Это верно, — с сомнением произнесла шлюпка.

Грегор бросил канистру Арнольду. Принужденно усмехнувшись, тот отпасовал ее обратно.

— Обращайтесь с этим сосудом осторожно, — предупредила лодка. — Он содержит смертельный яд.

— Мы очень осторожны, — сказал Грегор. — Канистра будет доставлена в штаб. — Он снова бросил ее Арнольду.

— Штаб использует ее содержимое против хгенов, — сказал Арнольд, возвращая канистру Грегору.

— В самом деле? — удивилась шлюпка. — Интересная идея. Новое использование…

В этот момент Грегор запустил тяжелой канистрой в трубу охлаждения. Труба лопнула, и жидкость полилась на палубу.

— Неважный удар, старик, — сказал Арнольд.

— Что я наделал! — воскликнул Грегор.

— Мне следовало принять меры предосторожности против таких случайностей, — грустно промолвила шлюпка. — Но больше этого не повторится. Однако положение очень серьезно. Я не могу восстановить систему охлаждения и не в силах теперь охладить лодку в достаточной степени.

— Если бы ты только высадила нас на остров… — начал Арнольд.

— Невозможно, — прервала его шлюпка. — Моя основная задача — сохранить вам жизнь. А вы не сможете долго прожить в климате этой планеты. Однако я намерена принять необходимые меры для обеспечения вашей безопасности.

— Что же ты собираешься делать? — спросил Грегор, чувствуя, как что-то оборвалось у него внутри.

— Мы не можем терять времени. Я еще раз обследую остров, и, если не обнаружу наших вооруженных сил, мы направимся к единственному месту на этой планете, где могут существовать дромиты.

— Что это за место?

— Южная полярная шапка, — ответила лодка. — Там почти идеальный климат. По моей оценке, тридцать градусов ниже нуля.

Моторы взревели. И, как бы извиняясь, лодка добавила:

— И, конечно, я обязана принять меры против любых внутренних неполадок.

В тот момент, когда лодка резко увеличила скорость, они услышали, как щелкнул замок, запирая их каюту.

— Теперь думай, — сказал Арнольд.

— Я думаю, но ничего не придумывается, — отвечал Грегор.

— Мы должны выбраться отсюда, как только достигнем острова. Это наша последняя возможность.

— А не думаешь ли ты, что мы сможем просто выпрыгнуть за борт? — спросил Грегор.

— Ни в коем случае. Она теперь начеку. Если бы ты еще не покорежил охладительные трубы, у нас бы оставался шанс.

— Конечно, — с горечью протянул Грегор. — Все ты со своими идеями.

— Моими идеями?! Я отчетливо помню, что ты предложил это. Ты заявил, что…

— Сейчас уже неважно, кто первый высказал эту идею.

Грегор глубоко задумался.

— Слушай, ведь мы знаем, что ее внутренние рецепторы работают не очень хорошо. Как только мы достигнем острова, может быть, нам удастся перерезать силовой кабель.

— Брось, тебе же не удастся подойти к нему ближе чем на пять футов, — сказал Арнольд, вспоминая удар, который он получил у пульта управления.

— Да-а, — Грегор закинул руки за голову. Какая-то идея начинала постепенно вырисовываться у него в уме. — Конечно, это довольно ненадежно, но при такой ситуации…

В это время лодка объявила:

— Я исследую остров.

Посмотрев в носовой иллюминатор, Грегор и Арнольд не далее как в ста ярдах увидели остров. На фоне пробуждающейся зари вырисовывался израненный, но такой родной корпус их корабля.

— Местечко привлекательное, — сказал Арнольд.

— Безусловно, — согласился Грегор. — Держу пари, что наши войска сидят в подземных убежищах.

— Ничего подобного, — возразила лодка. — Я исследовала поверхность на глубине сто футов.

— Так, — сказал Арнольд. — При существующих обстоятельствах, я полагаю, нам следует провести более тщательную разведку. Пожалуй, надо высадиться и осмотреться.

— Остров пуст, — настаивала лодка. — Поверьте мне, мои органы чувств гораздо острее ваших. Я не могу позволить, чтобы вы ставили под угрозу свою жизнь, высаживаясь на берег. Планете Дром нужны солдаты, особенно такие крепкие и жароупорные, как вы.

— Нам этот климат по душе, — сказал Арнольд.

— Воистину слова патриота, — сердечно произнесла лодка. — Я знаю, как вы сейчас страдаете. Но теперь я направлюсь на южный полюс, чтобы вы, ветераны, получили заслуженный отдых.

Грегор решил, что настало время испытать новый план, хоть он и не был до конца разработан.

— В этом нет необходимости, — сказал он.

— Что-о?

— Мы действуем по специальному приказу, — доверительно начал Грегор. — Предполагалось, что мы не откроем сути нашего задания ни одному из кораблей рангом ниже супердредноута. Однако, исходя из обстоятельств…

— Да-да, исходя из обстоятельств, — живо подхватил Арнольд, — мы тебе расскажем.

— Мы команда смертников, специально подготовленных для работы в условиях жаркого климата. Нам приказано высадиться и захватить этот остров до подхода главных сил дромитов.

— Я этого не знала, — сказала лодка.

— Тебе и не положено было знать. Ведь ты не больше чем простая спасательная шлюпка, — сказал ей Арнольд.

— Немедленно высади нас, — приказал Грегор. — Промедление невозможно.

— Вам следовало сказать мне об этом раньше, — ответила шлюпка. — Не могла же я сама догадаться.

И она начала медленно двигаться по направлению к острову.

Грегор затаил дыхание. Казалось немыслимым, что такой элементарный трюк будет иметь успех. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Ведь спасательная шлюпка была построена с таким расчетом, что она принимала на веру слова тех, кто управлял ею. И она следовала указаниям, пока и поскольку они не противоречили заданной ей программе.

Полоса берега, белевшая в холодном свете зари, была от них всего в пятидесяти ярдах.

Неожиданно лодка остановилась.

— Нет, — сказала она.

— Что нет?

— Я не могу этого сделать.

— Что это значит? — заорал Арнольд. — Это война! Приказы…

— Я знаю, — печально произнесла шлюпка. — Очень сожалею, но для этой миссии надо было выбрать другой тип судна. Любой другой тип, но не спасательную шлюпку.

— Но ты должна, — умолял Грегор. — Подумай о нашей стране. Подумай об этих варварах — хгенах.

— Но я физически не могу выполнить ваш приказ. Моя первейшая обязанность — ограждать мой экипаж от опасностей. Этот приказ заложен во всех блоках памяти, и он имеет приоритет над всеми другими. Я не могу отпустить вас на верную смерть.

Лодка начала медленно удаляться от острова.

— Ты попадешь под трибунал за это! — взвизгнул Арнольд истерично. — И он тебя разжалует!

— Я могу действовать только в заранее отведенных мне границах, — так же грустно сказала лодка. — Если мы обнаружим главные силы флота, я передам вас на боевое судно. А пока я должна доставить вас на безопасный южный полюс.

Лодка набирала скорость, и остров быстро удалялся. Арнольд бросился к пульту управления, но, получив удар, упал навзничь. Грегор тем временем схватил канистру, поднял ее, собираясь швырнуть в запертую дверь. Но неожиданно он остановился, пораженный внезапной дикой мыслью.

— Прошу вас, не пытайтесь что-нибудь сломать, — умоляла лодка. — Я понимаю ваши чувства, но…

«Это чертовски рискованно, — подумал Грегор, — но в конце концов и южный полюс — верная смерть».

Он открыл канистру.

— Поскольку мы не смогли выполнить нашу миссию, мы никогда не посмеем взглянуть в глаза нашим товарищам. Самоубийство для нас — единственный выход. — Он выпил глоток воды и вручил канистру Арнольду.

— Не надо! Не надо! — пронзительно закричала лодка. — Это же вода — смертельный яд!..

Из приборной доски быстро выдвинулась электрическая клешня, выбив канистру из рук Арнольда.

Арнольд вцепился в канистру. И прежде чем лодка успела отнять ее еще раз, он сделал глоток.

— Мы умираем во славу Дрома! — Грегор упал на пол. Знаком он приказал Арнольду не двигаться.

— Не известно никакого противоядия, — простонала лодка. — Если бы я могла связаться с плавучим госпиталем… — Ее двигатели замерли в нерешительности. — Скажите что-нибудь! — умоляла лодка. — Вы еще живы?

Грегор и Арнольд лежали совершенно спокойно, не дыша.

— Ответьте же мне! Может быть, хотите немного гизеля… — Из стены выдвинулись два подноса. Друзья не шелохнулись.

— Мертвы, — сказала лодка. — Мертвы. Я должна отслужить заупокойную.

Наступила пауза. Затем лодка запела: «Великий Дух Вселенной, возьми под свою защиту твоих слуг. Хотя они и умерли от собственной руки, все же они служили своей стране, сражаясь за дом и очаг. Не суди их жестоко. Лучше осуди дух войны, который сжигает и разрушает Дром».

Крышка люка откинулась. Грегор почувствовал струю прохладного утреннего воздуха.

— А теперь властью, данной мне Флотом планеты Дром, я со всеми почестями предаю их тела океанским глубинам.

Грегор почувствовал, как его подняли, пронесли через люк и опустили на палубу. Затем он снова оказался в воздухе. Падение. И в следующий момент он очутился в воде рядом с Арнольдом.

— Держись на воде, — прошептал он.

Остров был рядом. Но и спасательная шлюпка еще возвышалась вблизи, нервно гудя машинами.

— Что она хочет сейчас, как ты думаешь? — спросил Арнольд.

— Я не знаю, — ответил Грегор, надеясь, что религия дромитов не требует превращения тел умерших в пепел.

Спасательная шлюпка приблизилась. Всего несколько футов отделяло ее нос от них. Они напряглись. А затем они услышали завывающий скрип Национального Гимна дромитов.

Через минуту все было кончено. Лодка пробормотала:

— «Покойтесь в мире», — сделала поворот и унеслась вдаль.

И пока они медленно плыли к острову, Грегор видел спасательную шлюпку, направляющуюся на юг, точно на юг, на полюс, чтобы ждать там Флот планеты Дром.

Рейс молочного фургона

— Такой случай больше не представится, — сказал Арнольд. — Миллионные прибыли, небольшие начальные вложения, быстрая окупаемость. Ты меня слышишь?

Ричард Грегор устало кивнул. В конторе Межпланетной очистительной службы «Асс» медленно и томительно тянулся день, неотличимый от вереницы остальных дней. Грегор раскладывал пасьянс. Его компаньон Арнольд сидел за письменным столом, закинув ноги на пачку неоплаченных счетов.

За стеклянными дверями скользили тени: это шли мимо люди, направляясь в «Марс-Сталь», «Неоримские новшества», «Альфа-Дьюара продукция» и другие конторы, расположенные на том же этаже.

В пыльном помещении службы «Асс» по-прежнему царили тишина и запустение.

— Чего мы ждем? — громко спросил Арнольд. — Беремся мы за это дело или нет?

— Это не по нашей части, — ответил Грегор. — Ведь мы специалисты по безопасности планет. Ты что, забыл?

— Никому не нужна твоя безопасность, — парировал Арнольд.

К несчастью, он говорил правду.

После успешного очищения Призрака V от воображаемых чудовищ служба «Асс» пережила период кратковременного подъема. Однако вскоре космическая экспансия приостановилась. Люди занялись увеличением прибылей, возведением городов, распахиванием полей, прокладкой дорог.

Когда-нибудь движение возобновится. Пока есть что осваивать, человечество будет осваивать новые миры. Но сейчас дела шли из рук вон плохо.

— Надо учитывать перспективы, — сказал Арнольд. — Живут все эти люди на светлых, солнечных новых планетах. Им нужны домашние животные, которых привезем им с родины… — он выдержал драматическую паузу, — мы с тобой.

— У нас нет оборудования для перевозки скота, — возразил Грегор.

— У нас есть звездолет. Что тебе еще нужно?

— Все. Главным образом знания и опыт. Перевозка живых тварей в космосе — работа в высшей степени деликатная. Это работа для специалистов. Что ты сделаешь, если между Землей и Омегой IV корова свалится от ящура?

Арнольд авторитетно заявил:

— Мы будем перевозить лишь выносливые, устойчивые породы. Проведем медицинский осмотр. И прежде чем животные взойдут на борт, я собственноручно продезинфицирую корабль.

— Ну вот что, мечтатель, — озлился Грегор, — приготовься к удару. В нашем секторе космоса всеми перевозками животных ведает концерн «Тригейл». Конкурентов он не терпит, и потому конкурентов у него нет. Как ты собираешься его обойти?

— Будем брать дешевле.

— И сдохнем с голоду.

— Мы и так подыхаем с голоду.

— Лучше голодать, чем «случайно» на месте назначения получить пробоину от одного из буксиров «Тригейла». Или обнаружить в пути, что кто-то заполнил водяные баки керосином. И вовсе не заполнил кислородные баллоны.

— Ну и воображение у тебя! — нервно проговорил Арнольд.

— То, что ты считаешь плодом моего воображения, уже не раз случалось в действительности. В этой сфере «Тригейл» хочет быть единственным, и он им остается. «По несчастной случайности», если хочешь, зловещий каламбур.

В этот момент отворилась дверь. Арнольд одним махом убрал со стола ноги, а Грегор сбросил карты в ящик стола.

Посетитель, судя по коренастой фигуре, непропорционально маленькой голове и бледно-зеленой коже, не был жителем Земли. Он уверенно подошел прямо к Арнольду.

— Прибудут в центральный пакгауз «Тригейл» через три дня, — сказал посетитель.

— Так быстро, мистер Венс? — отозвался Арнольд.

— Да. Смагов надо транспортировать с особой осторожностью, а квилов доставили еще несколько дней назад.

— Отлично. Это мой компаньон, — сказал Арнольд, оборачиваясь к Грегору, который хлопал глазами от изумления.

— Счастлив познакомиться. — Венс крепко стиснул руку Грегора. — Восхищаюсь вами, ребята. Свободная инициатива, конкуренция — я в это верю. Вам известен маршрут?

— Все записано, — ответил Арнольд. — Мой компаньон готов стартовать в любую минуту.

— Я сразу же отправлюсь на Вермойн II и буду там вас ожидать. Всего хорошего.

Он повернулся и вышел.

Грегор медленно спросил:

— Арнольд, что ты там вытворяешь?

— Наживаю состояние нам обоим, вот что я вытворяю, — ядовито ответил Арнольд.

— Перевозкой скота?

— Да.

— На территории «Тригейла»?

— Да.

— Покажи-ка контракт.

Арнольд извлек документы. Там значилось, что Межпланетная очистительная (и транспортная) служба «Асс» обязуется доставить пять смагов, пять фиргелей и десять квилов в систему звезды Вермойн. Товар надлежит погрузить в центральном пакгаузе «Тригейла» и сдать в главном пакгаузе Вермойна II. Службе «Асс» предоставляется также право по своему усмотрению соорудить собственный пакгауз.

Вышеуказанных животных следует доставить живыми, невредимыми, здоровыми, бодрыми, способными к размножению и так далее. Были пункты, предусматривающие огромные неустойки в случае утери животных, доставки их не живыми, не здоровыми, не способными к размножению и так далее.

Документ звучал как соглашение о временном перемирии между двумя враждующими державами.

— Ты вправду подписал этот смертный приговор? — недоверчиво спросил Грегор.

— Ясное дело. Тебе всего и работы-то — погрузить этих тварей, забросить на Вермойн и там скинуть.

— Мне? А что же будешь делать ты?

— Я останусь здесь и обеспечу тебе поддержку, — ответил Арнольд.

— Поддерживай меня на борту корабля.

— Нет-нет, это невозможно. При виде квила меня выворачивает наизнанку.

— Точно такое же ощущение вызывает у меня вид этого договора. Давай-ка для разнообразия поручим дело тебе.

— Но ведь я веду научно-исследовательскую работу, — возразил Арнольд, с лица которого градом катился пот. — Мы с тобой так условились. Разве ты забыл?

Грегор не забыл. Он вздохнул и беспомощно пожал плечами.

Компаньоны принялись немедля приводить в порядок корабль. Трюм состоял из трех отсеков — по количеству пород. Все животные дышали кислородом и были жизнеспособны при семидесяти по Фаренгейту, так что здесь никаких проблем не возникало. На корабль погрузили нужные корма.

Через три дня, когда все как будто было готово, Арнольд решил проводить Грегора до центрального пакгауза фирмы «Тригейл».

На пути до «Тригейла» ничего не произошло, но Грегор не без трепета приземлился на посадочной платформе. Слишком много рассказов ходило про этот концерн, чтобы можно было чувствовать себя в его цитадели как дома. Грегор принял всяческие меры предосторожности. Топливом и всеми необходимыми припасами он обзавелся на Луна-станции и не собирался впускать служащих «Тригейла» на борт корабля.

Однако если сотрудников станции и тревожил вид старого, потрепанного звездолета, они это удачно скрывали. Два трактора втащили корабль на погрузочную платформу и втиснули его между двумя лощеными тригейловскими экспресс-фрахтовиками.

Оставив Арнольда следить за погрузкой, Грегор ушел подписывать декларации. Вкрадчивый чиновник «Тригейла» подал ему документы и с интересом смотрел на Грегора, пока тот изучал их.

— Смагов грузите, а? — вежливо спросил чиновник.

— Да, — ответил Грегор, ломая голову, как же выглядят эти смаги.

— И квилов, и фиргелей в придачу, — задумчиво продолжал чиновник. — Всех вместе. Вы очень храбрый человек, мистер Грегор.

— Кто, я? Почему?

— Знаете старую поговорку: «Если едешь со смагами, не забудь прихватить увеличительное стекло».

— Нет, я такой поговорки не слыхал.

Чиновник дружелюбно усмехнулся и пожал руку Грегору.

— После такого рейса вы сами будете складывать пословицы. Желаю большой удачи, мистер Грегор. Разумеется, неофициально.

Грегор слабо улыбнулся в ответ. Он вернулся на погрузочную платформу. Смаги, фиргели и квилы были уже на борту, размещенные по своим отсекам. Арнольд включил подачу воздуха, проверил температуру и задал всем суточный рацион.

— Ну, тебе пора, — весело сказал Арнольд.

— Действительно, пора, — согласился Грегор без особого энтузиазма. Он вскарабкался на борт, не обращая внимания на толпу хихикающих зевак.

Корабль отбуксировали на взлетную полосу. Вскоре Грегор был уже в космосе и держал курс на пакгауз, обращающийся на орбите вокруг Вермойна II.

В первый день космического рейса работы всегда хватает. Грегор проверил приборы, потом осмотрел баки, резервуары, трубопровод и электропроводку. Он хотел убедиться, что старт не вызвал никаких повреждений. Затем он решил взглянуть на груз. Пора было выяснить, на что похожи эти звери.

В правом переднем отсеке находились квилы. Они напоминали гигантские снежные шары. Грегор знал, что квилы дают драгоценную шерсть, за которую повсюду платят бешеные деньги.

Животные, очевидно, не привыкли к невесомости, потому что их пища осталась нетронутой. Они неуклюже плавали вдоль стен и потолка, и жалобно блеяли, и просились на твердую почву.

С фиргелями все обстояло благополучно. То были большие гладкокожие ящерицы, назначения которых в сельском хозяйстве Грегор не мог себе представить. Они пребывали в спячке и должны были спать до конца рейса.

Пять смагов радостно залаяли при его появлении. Эти ласковые травоядные млекопитающие явно наслаждались состоянием невесомости.

Удовлетворенный, Грегор вернулся в кабину управления. Рейс начался хорошо. «Тригейл» к нему не придирался, а животные в пути чувствовали себя превосходно.

В конце концов, может быть, это занятие и впрямь не более опасно, чем рейс молочного фургона, подумал Грегор.

Проверив работу рации и переключателей управления, он завел будильник и улегся спать.

Восемь часов спустя он проснулся. Сон не освежил его, голова раскалывалась от боли. У кофе был отвратительный привкус слизи. Грегор с трудом сосредоточил внимание на пульте с приборами.

Эффект консервированного воздуха, решил он и радировал Арнольду, что все в порядке. Однако посреди разговора оказалось, что он с трудом поднимает веки.

— Кончаю, — сказал он, сладко зевнув. — Душно здесь. Пойду вздремну.

— Душно? — переспросил Арнольд; по радио его голос казался далеким-далеким. — Не должно быть. Циркуляторы воздуха…

Грегор обнаружил, что приборы пьяно покачиваются перед ним и расплываются, теряя очертания. Он облокотился на пульт и закрыл глаза.

— Грегор!

— Ммм…

— ГРЕГОР! Проверь содержание кислорода!

Грегор пальцем приоткрыл один глаз ровно на столько времени, чтобы бросить взгляд на шкалу. Он несказанно развеселился, увидев, что концентрация углекислого газа достигла небывалого уровня.

— Кислорода нет, — сообщил он Арнольду. — Вот проснусь и все улажу.

— Это вредительство! — взревел Арнольд. — Проснись, Грегор!

Неимоверным усилием Грегор подался вперед и открыл аварийный кран воздухоснабжения. Поток чистого кислорода отрезвил его. Он встал, неуверенно покачиваясь, и плеснул водой себе в лицо.

— А животные! — вопил Арнольд. — Посмотри, как там животные!

Грегор включил вспомогательную систему проветривания во всех трех отсеках и помчался по коридору.

Фиргели были живы и не вышли из спячки.

Смаги, очевидно, не заметили никакой разницы в составе атмосферы.

Два квила потеряли было сознание, но теперь быстро приходили в себя. В отсеке квилов Грегор понял наконец, что случилось.

Никакого вредительства не было. В стенах и потолке вентиляторы, по которым циркулировал воздух на корабле, оказались забитыми квильей шерстью. Клочья шерсти реяли в неподвижном воздухе, напоминая снегопад при замедленной съемке.

— Конечно, конечно, — сказал Арнольд, когда Грегор сообщил о случившемся. — Разве я не предупреждал тебя, что квилов необходимо стричь дважды в неделю? Ты, наверное, забыл. Вот что сказано в книге: «Квилы — Queelis Tropicalis — мелкие тонкорунные млекопитающие, находятся в отдаленном родстве с овцами Земли. Родина квилов — Тенсис V, однако их успешно разводят и на других планетах с высоким тяготением. Одежда, сотканная из шерсти квилов, огнеупорна, непроницаема для укуса насекомых, не поддается гниению и практически вечна благодаря значительному содержанию металла в шерсти. Квилов необходимо стричь дважды в неделю. Размножаются фемишем.»

— Никакого вредительства, — прокомментировал Грегор.

— Никакого вредительства, но тебе бы лучше постричь квилов, — ответил Арнольд.

Грегор дал отбой, нашел в сумке с инструментами ножницы для жести и пошел обрабатывать квилов. Однако режущие кромки тотчас же притупились от металлической шерсти. Квилов, скорее всего, надо было стричь специальными ножницами из какого-нибудь твердого сплава.

Он кое-как собрал летающую шерсть и снова прочистил вентиляторы.

Осмотрев все в последний раз, он пошел ужинать.

В рагу плавала маслянистая металлическая шерсть квилов.

Он лег спать с чувством отвращения.

Проснувшись, он удостоверился, что старый, кряхтящий корабль все еще держит правильный курс. Главный привод работал хорошо, и будущее представилось Грегору в розовом свете, особенно после того, как оказалось, что фиргели все еще спят, а смаги ведут себя прилично.

Однако, осматривая квилов, Грегор увидел, что с момента погрузки они не съели ни крошки. Дело становилось серьезным. Он связался с Арнольдом, чтобы посоветоваться.

— Очень просто, — сказал Арнольд, перелистав несколько справочников. — У квилов отсутствуют горловые мускулы. Чтобы пища проходила вниз по пищеводу, им необходима сила тяготения. Но при невесомости нет и тяготения, так что пища не поступает в желудок.

Действительно просто. Одна из тех мелочей, что на Земле не предусмотришь. В космосе же, при искусственных условиях, даже самый простой вопрос превращается в сложнейшую проблему.

— Тебе придется придать кораблю вращение, чтобы создать для них хоть какую-то силу тяжести, — сказал Арнольд.

Грегор быстро произвел в уме некоторые вычисления.

— На это уйдет уйма энергии.

— Тогда, как сказано в книге, ты можешь заталкивать в них пищу рукой. Скатываешь пищу во влажный комок, погружаешь руку по локоть им в глотку и…

Грегор прервал связь и включил боковые сопла. Он широко расставил ноги и с тревогой стал ждать, что же будет.

Квилы накинулись на корм с непринужденностью, которая привела бы в восторг любого квиловода.

Придется теперь заправиться горючим в космическом пакгаузе у Вермойна II. Издержки сильно взлетят, потому что во вновь освоенных планетных системах горючее очень дорого. Но все же прибыль будет достаточно велика.

Он вернулся к своим обязанностям по кораблю. Звездолет медленно преодолевал неизмеримое пространство.

Снова наступило время кормежки. Грегор задал корм квилам и перешел к отсеку смагов. Он открыл дверь и позвал: «Подходи!»

Никто не подошел.

Отсек был пуст.

Грегор почувствовал какое-то странное ощущение под ложечкой. Это невозможно. Смагам уйти некуда. Они решили подшутить над ним и где-нибудь спрятались. Но в отсеке негде было спрятаться пяти большим смагам.

Ощущение дрожи перешло в форменную тряску. Грегор вспомнил о неустойке в случае утери, повреждения, и так далее и тому подобное.

— Эй, смаг! Выходи, смаг! — прокричал он.

Ответа не было.

Он внимательно осмотрел стены, потолок, дверь и вентиляторы — быть может, смаги ухитрились пролезть сквозь них.

Но смаги бесследно исчезли.

Вдруг он услышал какой-то шорох у себя под ногами. Посмотрев вниз, он заметил, как что-то прошмыгнуло мимо.

То был один из смагов, съежившийся до пяти сантиметров в длину. Грегор нашел и остальных — они сбились в угол, все такие же крохотные.

Что говорил чиновник «Тригейла»? «Если едешь со смагами, не забудь увеличительное стекло».

У Грегора не было времени для того, чтобы впасть в полноценное, добротное шоковое состояние. Он тщательно закрыл за собой дверь и метнулся к рации.

— Очень странно, — сказал Арнольд, когда связь была установлена. — Съежились, говоришь? Сейчас посмотрю. Угу… Ты не создавал искусственного тяготения, а?

— Конечно, создавал. Чтобы накормить квилов.

— Напрасно, — упрекнул Арнольд. — Смаги привыкли к слабому тяготению.

— Откуда мне было знать?

— Испытывая необычное для них тяготение, они ссыхаются до микроскопических размеров, теряют сознание и гибнут.

— Но ты же сам велел мне создать искусственное тяготение.

— Да нет же! Я лишь мельком упомянул, что есть такой метод кормления квилов. Тебе же я рекомендовал кормить их из рук.

Грегор поборол почти непреодолимое желание сорвать рацию со стены. Он сказал:

— Арнольд, смаги привыкли к слабому тяготению. Так?

— Так.

— А квилы — к сильному. Ты знал это, когда подписывал контракт?

Арнольд судорожно глотнул, затем откашлялся.

— Видишь ли, мне действительно казалось, что это несколько затрудняет дело. Но это великолепно окупится.

— Конечно, если только сойдет с рук. Что мне теперь прикажешь делать?

— Снижай температуру, — самоуверенно ответил Арнольд. — Смаги стабилизируются при нуле градусов.

— А люди при нуле градусов замерзают, — заметил Грегор. — Ладно, передача окончена.

Грегор натянул на себя всю одежду, какую нашел, и включил систему охлаждения. Через час смаги вновь выросли до нормальных размеров.

Пока все шло неплохо. Он заглянул к квилам. Холод, казалось, подбодрил их. Они были живее, чем когда-либо, и блеяли, выпрашивая еду. Он скормил им очередной рацион. Съев сэндвич с ветчиной и шерстью, Грегор лег спать.

На другой день оказалось, что на корабле стало пятнадцать квилов. Десять взрослых народили пятерых детенышей. Все пятнадцать были голодны.

Грегор накормил их. Он решил, что происшествие естественно, поскольку в одном помещении транспортируются и самцы, и самки. Это следовало предвидеть: надо было разделить животных не только по видам, но и по признакам пола.

Когда он вновь заглянул к квилам, их число увеличилось до тридцати восьми.

— Ты говоришь, размножились? — с неподдельным интересом спросил Арнольд по радио.

— Да. И не похоже, чтоб они собирались остановиться.

— Этого следовало ожидать.

— Почему? — озадаченно спросил Грегор.

— Я тебе говорил. Квилы размножаются фемишем.

— Мне так и послышалось. А что это такое?

— То, что ты и слышишь, — раздраженно ответил Арнольд. — И как тебе только удалось окончить школу? Это партеногенез при температуре замерзания воды.

— Так оно и есть, — мрачно произнес Грегор. — Я поворачиваю корабль.

— Нельзя! Мы разоримся!

— При нынешних темпах размножения квилов мне скоро не останется места на корабле. Его придется вести квилу.

— Грегор, не поддавайся панике. Есть идеально простой выход.

— Я весь внимание.

— Увеличь давление и влажность воздуха. Тогда они остановятся.

— Может быть. А ты уверен, что смаги не превратятся в бабочек?

— Побочных явлений не будет.

Как бы то ни было, возвращаться на Землю не стоило. Корабль прошел уже половину пути. С тем же успехом можно избавиться от мерзких тварей и в пункте назначения.

Разве только спустить их всех за борт. Идея хоть и невыполнимая, но соблазнительная.

Грегор увеличил давление и влажность воздуха, и квилы перестали размножаться. Теперь их насчитывалось сорок семь, и большую часть времени Грегор тратил на то, чтобы очищать вентиляторы от шерсти. Замедленная сюрреалистическая метель бушевала в коридоре, в машинном зале, в баках с водой и у Грегора под рубашкой.

Он ел безвкусные продукты с шерстью, а на десерт — неизменный пирог с шерстью.

Ему мерещилось, будто он сам превращается в квила.

Но вот на горизонте появилось яркое пятнышко. На переднем экране засияла звезда Вермойн. Через день он прибудет на место, сдаст груз и тогда вернется в запыленную контору, к неоплаченным счетам и пасьянсу.

В тот вечер он откупорил бутылку вина, чтобы отпраздновать конец рейса. Вино смыло вкус шерсти во рту, и он улегся в постель с чувством легкого, приятного опьянения.

Однако заснуть он не мог. Температура неуклонно падала. Капли воды на стенах застывали в льдинки.

Придется включить отопление.

Дайте-ка сообразить. Если включить отопление, смаги съежатся. Разве только устранить тяготение. Но тогда сорок семь квилов объявят голодовку.

К черту квилов. В таком холоде невозможно управлять звездолетом.

Он вывел корабль из вращения и включил обогреватели. Целый час он ожидал, дрожа и постукивая ногами. Обогреватели бойко тянули энергию от двигателей, но тепла не давали.

Это было смехотворно. Он перевел их на предельную мощность.

Через час температура упала ниже нуля. Хотя Вермойн был уже виден, Грегор сомневался, доведется ли ему посадить корабль.

Не успел он развести на полу кабины костер, взяв для растопки самые легко воспламеняющиеся предметы на корабле, как вдруг ожила рация.

— Я вот что думаю, — сказал Арнольд. — Надеюсь, ты не слишком резко менял тяготение и давление?

— Какая разница? — рассеянно спросил Грегор.

— Это может дестабилизировать фиргелей. Резкие перепады температуры и давления выводят их из спячки. Ты бы лучше посмотрел.

Грегор засуетился. Он открыл дверь, ведущую в отсек фиргелей, заглянул внутрь и содрогнулся.

Фиргели, разумеется, бодрствовали. Они каркали. Огромные ящерицы порхали по отсеку, покрытые изморозью. Из отсека вырвался поток ледяного воздуха. Грегор захлопнул дверь и поспешил к рации.

— Понятно, покрыты изморозью, — сказал Арнольд. — Фиргели едут на Вермойн I. Жаркое местечко Вермойн I — очень близко к солнцу. Фиргели консервируют холод. Это самые лучшие во Вселенной портативные установки для кондиционирования воздуха.

— А почему ты не сказал мне этого раньше? — ехидно спросил Грегор.

— Тебя бы это расстроило. Кроме того, они бы продолжали спать, если бы ты не валял дурака с тяготением и давлением.

— Фиргели едут на Вермойн I. А как насчет смагов?

— На Вермойн II. Маленькая планетка, тяготение невелико.

— А квилы?

— Ясное дело, на Вермойн III.

— Идиот! — заорал Грегор. — Ты поручаешь мне такой груз и ждешь, что я стану им жонглировать? — Если бы в этот миг Арнольд находился на корабле, Грегор придушил бы его. — Арнольд, — проговорил он очень медленно, — довольно идей, довольно планов. Ты обещаешь?

— Да ладно, — примирительным тоном сказал Арнольд. — Не из-за чего так брюзжать.

Грегор дал отбой и принялся за работу, пытаясь согреть корабль. Ему удалось поднять температуру до двадцати семи градусов по Фаренгейту, а потом перегруженные обогреватели окончательно вышли из строя.

К этому времени планета Вермойн II была совсем рядом.

Грегор отшвырнул кусок дерева, который собирался сжечь, и взялся за пленку. Он перфорировал на пленке курс к Главному пакгаузу, обращающемуся по орбите вокруг Вермойна II, как вдруг услышал зловещий скрежет. В то же время стрелки десятка дисков и циферблатов остановились на нуле.

Он устало поплыл в машинный зал. Главный привод не работал, и не требовалось специального технического образования, чтобы понять почему.

В застойном воздухе машинного зала парила квилья шерсть. Она набилась в подшипники, в систему смазки, заклинила охлаждающие вентиляторы.

Для отполированных деталей двигателя металлическая шерсть оказалась сильнодействующим истирающим материалом. Удивительно, как еще привод продержался столько времени.

Грегор вернулся в кабину управления. Невозможно посадить корабль без главного привода. Придется чинить его в космосе, проедать прибыли. К счастью, звездолет приводится в движение соплами боковых реактивных двигателей. Ими еще можно маневрировать.

Вероятность успеха — один к одному, но еще не поздно установить контакт с искусственным спутником, который служит пакгаузом Вермойна.

— Говорит «Асс», — объявил Грегор, выведя корабль на орбиту вокруг спутника. — Прошу разрешения на посадку.

Послышался треск статического разряда.

— Говорит спутник, — ответил ему чей-то голос. — Сообщите о себе подробнее.

— Это корабль службы «Асс», направляется на Вермойн II с Центрального пакгауза «Тригейл», — уточнил Грегор. — Бумаги в порядке.

Он повторил традиционный формальный запрос о разрешении на посадку и откинулся на спинку кресла.

Борьба была нелегкой, но все животные прибыли живыми, невредимыми, здоровыми, бодрыми и так далее и тому подобное. Служба «Асс» заработала кругленькую сумму. Но сейчас Грегор мечтал лишь об одном: выбраться из корабля и влезть в горячую ванну. И всю оставшуюся жизнь держаться подальше от квилов, смагов и фиргелей. Он хотел…

— В разрешении на посадку отказано.

— Что-о?

— Очень жаль, но в настоящее время свободных мест нет. Если хотите, оставайтесь на орбите, мы постараемся принять вас месяца через три.

— Погодите! — взвыл Грегор. — Нельзя же так! У меня на исходе продукты, главный привод сгорел, и я не могу больше терпеть этих животных!

— Очень жаль.

— Вы не имеете права прогнать меня, — хрипло сказал Грегор. — Это общественный пакгауз. Вам придется…

— Общественный? Извините, сэр. Этот пакгауз принадлежит концерну «Тригейл».

Рация умолкла. Несколько минут Грегор не сводил с нее глаз.

«Тригейл»!

Вот почему они не придирались к нему на своем Центральном пакгаузе. Гораздо остроумнее отказать ему в посадке на пакгаузе Вермойна.

Самое обидное то, что они, вероятно, вправе так поступить.

Он не может приземлиться на планете.

Посадка звездолета без главного двигателя равносильна самоубийству.

А в солнечной системе Вермойна нет другого космического пакгауза.

Что ж, он доставил животных почти к самому пакгаузу. Мистер Венс, без сомнения, все поймет и оценит его добрые намерения.

Он связался с Венсом, находящимся на Вермойне II, и объяснил ему обстановку.

— Не в пакгаузе? — переспросил Венс.

— Всего лишь в пятидесяти милях от пакгауза.

— Нет, так не пойдет. Разумеется, я приму животных. Они мои. Но есть пункты, предусматривающие неустойку в случае неполноценной доставки.

— Но ведь вы не примените их, правда? — взмолился Грегор. — Мои намерения…

— Они меня не интересуют, — прервал его Венс. — Меня интересует предел прибыли и все такое. Нам, колонистам, всякая кроха годится.

И он дал отбой.

Обливаясь потом, хотя в помещении было холодно, Грегор вызвал Арнольда и сообщил ему новости.

— Это неэтично! — объявил Арнольд в неистовстве.

— Но законно.

— Я знаю, черт побери. Мне надо подумать.

— Придумай что-нибудь толковое, — сказал Грегор.

— Я свяжусь с тобой позднее.

После разговора Грегор несколько часов подряд кормил животных, вычесывал квилью шерсть из своих волос и жег мебель на палубе корабля. Когда зажужжала рация, он суеверно скрестил пальцы, прежде чем ответить.

— Арнольд?

— Нет, это Венс.

— Послушайте, мистер Венс, — сказал Грегор. — Если бы нам дали хоть маленькую отсрочку, мы могли бы покончить дело полюбовно. Я уверен…

— Э, вам удалось-таки меня объегорить, — огрызнулся Венс. — К тому же на совершенно законном основании. Я навел справки. Хитро сработано, сэр, весьма хитро. Я высылаю буксир за животными.

— Но пункт о неустойке…

— Естественно, не могу его применить.

Грегор уставился на рацию. Хитро сработано? Что придумал Арнольд?

Он радировал Арнольду в контору.

— Говорит секретарь мистера Арнольда, — ответил ему юный девичий голосок. — Мистера Арнольда сегодня уже не будет.

— Не будет? Секретарь? Мне нужен Арнольд из «Асса». Я попал к другому Арнольду, не правда ли?

— Нет, сэр, это контора мистера Арнольда, из Международной очистительной службы «Асс». Вы хотите сделать заказ? У нас первоклассный пакгауз в системе Вермойна, на орбите вблизи Вермойна II. Мы транспортируем животных с планет малого, среднего и высокого тяготения. Мистер Грегор лично руководит работами. Я полагаю, что вы найдете наши цены умеренными.

Так вот до чего додумался Арнольд — превратить корабль в пакгауз! По крайней мере на бумаге. А ведь контракт действительно предоставил им право соорудить пакгауз по своему усмотрению. Умно!

Но этот паршивец Арнольд не соображает, что от добра добра не ищут. Теперь он хочет заняться пакгаузным делом!

— Что вы сказали, сэр?

— Я сказал, что это говорит пакгауз. Примите радиограмму для мистера Арнольда.

— Слушаю, сэр.

— Передайте мистеру Арнольду, чтобы он аннулировал все заказы, — угрюмо произнес Грегор. — Его пакгауз возвращается домой что есть духу.

Призрак-5

Грегор припал к дверному глазку.

— Читает вывеску, — оповестил он.

— Дай-ка гляну, — не выдержал Арнольд. Грегор оттолкнул своего компаньона.

— Сейчас постучит… Нет, передумал. Уходит. Арнольд вернулся к письменному столу и очередному пасьянсу. Вытянутая сухощавая физиономия Грегора стойко маячила у дверного глазка. Глазок компаньоны врезали сами, со скуки, месяца три спустя после того, как на паях основали фирму и сняли помещение под контору. С тех пор «ААА-ПОПС» — Астронавтическому антиэнтропийному агентству по оздоровлению природной среды — не перепало ни единого заказа, даром что в телефонном справочнике фирма значилась первой по счету. Глобальное оздоровление природной среды — давний, почтенный промысел успели полностью монополизировать две крупные корпорации. Это обстоятельство сковывало руки маленькой новой фирме, возглавляемой двумя молодыми людьми — обладателями искрометных идей и (в избытке) неоплаченного лабораторного оборудования.

— Возвращается, — зашипел Грегор. — Ну же, прикинься, будто ты важная птица и дел у тебя невпроворот!

Арнольд смел карты в ящик стола и только успел застегнуть последнюю пуговицу белого лабораторного халата, как в дверь постучали.

Посетителем оказался лысый коротышка, не примечательный ничем, кроме изнуренного вида. Он с сомнением разглядывал компаньонов.

— Природную среду на планетах оздоровляете?

— Оздоровляем, сэр. — Грегор отложил в сторону кипу бумаг и пожал влажную руку посетителя. — Я Ричард Грегор. А вот мой компаньон, доктор Фрэнк Арнольд.

Впечатляюще выряженный в белый халат и темные очки в роговой оправе, Арнольд рассеянно кивнул и тут же принялся вновь разглядывать на просвет старые пробирки, где давным-давно выпал осадок.

— Прошу, садитесь, мистер… э-э…

— Фернгром.

— Мистер Фернгром. Надеюсь, мы в силах справиться с любым вашим поручением, — радушно сказал Грегор. — Мы осуществляем контроль флоры и фауны, очищаем атмосферу, доводим питьевую воду до кондиции, стерилизуем почву, проводим испытания на стабильность, регулируем вулканическую деятельность и землетрясения — словом, принимаем все меры, чтобы планета стала пригодна для житья.

Фернгром по-прежнему пребывал в сомнении.

— Буду говорить начистоту. У меня на руках застряла сложная планета.

— К сложностям нам не привыкать, — самоуверенно кивнул Грегор.

— Я агент по продаже недвижимости, — пояснил Фернгром. — Знаете, там купишь планету, тут ее перепродашь — глядишь, все довольны и каждому что-нибудь да перепало. Вообще-то я занимаюсь бросовыми планетами, тамошнюю среду пускай оздоровляют сами покупатели. Но несколько месяцев назад мне по случаю подвернулась планетка высшего сорта — прямо-таки выхватил из-под носа у крупных воротил.

Фернгром горестно отер пот со лба.

— Прекрасное местечко, — продолжал он уже без всякого энтузиазма. — Среднегодовая температура плюс двадцать пять градусов. Планета гористая, но с плодородной почвой. Водопады, радуги, все честь честью. Причем никакого тебе животного мира. — Идеально, — одобрил Грегор. — А микроорганизмы есть?

— Не опасные.

— Так чем же вам не угодила планета?

Фернгром замялся.

— Да вы о ней, наверное, слышали. В официальном каталоге она значится под индексом ПКХ-5. Но все называют ее просто Призрак-5.

Грегор приподнял бровь. «Призрак» — странное прозвище для планеты, но доводилось слышать и похлестче. В конце концов, надо же как-то именовать новые миры. Ведь в пределах досягаемости звездолетов кишмя кишат светила в сопровождении бессчетных планет, причем многие заселены или пригодны к заселению. И масса людей из цивилизованного сектора космоса стремится колонизировать такие миры. Религиозные секты, политические меньшинства, философские общины и, наконец, просто пионеры космоса рвутся начать новую жизнь.

— Не припомню, — признался Грегор. Фернгром конфузливо заерзал на стуле.

— Мне бы послушаться жены. Так нет же — полез в большой бизнес. Уплатил за Призрак вдесятеро против обычных своих цен, а он возьми да и застрянь мертвым капиталом.

— Да что же с ним неладно? — не выдержал Грегор.

— Похоже, там водится нечистая сила! набравшись духу, выпалил Фернгром.

Оказывается, наспех произведя радиолокационное обследование планеты, Фернгром незамедлительно сдал ее в аренду фермерскому объединению с Дижона-6. На Призраке-5 высадился передовой отряд квартирьеров в составе восьмерых мужчин; суток не прошло, как оттуда начали поступать бредовые радиодепеши о демонах, вампирах, вурдалаках и прочей враждебной людям нечисти.

К тому времени, как за злополучной восьмеркой прибыл звездолет, в живых не осталось ни одного квартирьера. Протокол судебно-медицинского вскрытия констатировал, что рваные раны, порезы и кровоподтеки на трупах могли быть причинены кем угодно, даже демонами, вампирами, вурдалаками и динозаврами, буде таковые существуют в природе.

За недобросовестное оздоровление природной среды Фернгрома арестовали. Фермеры расторгли с ним договор на аренду. Но Фернгром изловчился сдать планету солнцепоклонникам с Опала-2. Солнцепоклонники проявили осмотрительность. Отправили необходимое снаряжение, но сопровождать его поручили лишь троим, которые заодно должны были разведать обстановку. Эти трое разбили лагерь, распаковали вещички и провозгласили Призрак-5 сущим раем. Они радировали на родную планету: «Вылетайте скорее», — как вдруг раздался истошный вопль, и рация умолкла.

На Призрак-5 вылетел патрульный корабль; его экипаж захоронил три изувеченных трупа и ровно через пять минут покинул планету.

— Это меня доконало, — сознался Фернгром. — Теперь с Призраком никто ни за какие деньги не хочет вязаться. Сажать там корабли звездолетчики наотрез отказываются. А я до сих пор не знаю, в чем беда.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на Грегора:

— Вам и карты в руки, если возьметесь. Извинившись, Грегор и Арнольд вышли в переднюю. Арнольд торжествующе гикнул:

— Есть работенка!

— М-да, — процедил Грегор, — зато какая!

— Мы ведь и хотели поопаснее, — сказал Арнольд. — Расщелкаем этот орешек — и все: считай, закрепились на исходных рубежах, не говоря уж о том, что нам положен процент от прибыли.

— Ты, видно, забываешь, — возразил Грегор, — что на планету-то отправлюсь я. А у тебя всего и забот — сидеть дома да осмысливать готовенькую информацию.

— Мы ведь так и договорились, — напомнил Арнольд. — Я ведаю научно-исследовательской стороной предприятия, а ты расхлебываешь неприятности. Забыл?

Грегор ничего не забыл. Так повелось с самого детства: он лезет в пекло, а Арнольд сидит дома да объясняет, почему и впредь надо лезть в пекло.

— Не нравится мне это, — сказал он.

— Ты что, веришь в привидения?

— Конечно, нет.

— А со всем остальным мы справимся. Кто не рискует, тот не выигрывает.

Грегор пожал плечами. Компаньоны вернулись к Фернгрому.

В полчаса сформулировали условия: добрая доля в прибылях от эксплуатации планеты — на случаи успеха; пункт о неустойке — на случай неудачи.

Грегор проводил Фернгрома до двери.

— А кстати, сэр, как вы догадались обратиться именно к нам? — спросил он.

— Больше никто не брался, — ответил Фернгром, чрезвычайно довольный собой. — Всего наилучшего.

Спустя три дня Грегор на грузовом звездолете-развалюхе уже направлялся к Призраку-5. В пути он коротал время за чтением докладов о двух попытках колонизации странной планеты и изучением самых разных свидетельств о сверхъестественных явлениях.

Легче от этого не становилось. На Призраке-5 не было обнаружено никаких следов животной жизни. А доказательств существования сверхъестественных тварей вообще не найдено во всей Галактике.

Все это Грегор хорошенько обдумал, а затем, покуда корабль совершал витки вокруг Призрака-5, проверил свое оружие. Он захватил с собой целый арсенал, достаточный, чтобы развязать форменную войну и победить в ней.

Если только будет в кого палить…

Грузовое судно зависло в нескольких тысячах футов над манящей зеленой поверхностью планеты, причем сократить расстояние хоть на йоту капитан отказался наотрез. На парашютах Грегор сбросил свой багаж туда, где были разбиты два предыдущих лагеря, после чего пожал руку капитану и спрыгнул с парашютом сам.

Совершив «приземление», он поглядел вверх. Грузовое судно улепетывало в космос с такой быстротой, словно за ним по пятам гнались все фурии ада.

Грегор остался на Призраке-5 один-одинешенек.

Проверив, как перенесло спуск оборудование, он дал Арнольду радиограмму о благополучном прибытии. Потом, с бластером наизготовку, обошел лагерь солнцепоклонников.

Те собирались обосноваться у подножия горы, возле кристально чистого озерца. Лучших сборных домиков нельзя было и желать. Их не коснулась непогода — Призрак-5 отличался благословенно ровным климатом. Однако выглядели домики на редкость сиротливо.

Один из них Грегор обследовал с особой тщательностью. По ящикам комодов было аккуратно разложено белье, на стенах висели картины, одно окно было даже задернуто шторой. В углу комнаты приткнулся раскрытый сундук с игрушками, припасенными для детишек: те должны были прибыть с основной партией переселенцев.

На полу валялись водяной пистолет, волчок и пакет со стеклянными шариками.

Близился вечер, Грегор перетащил в облюбованный домик все свое снаряжение и занялся подготовкой к ночлегу. Задействовал систему охраны — даже таракан не мог проскочить сквозь экран, не вызвав сигнала тревоги. Включил радарную установку для охраны подступов к домику. Распаковав свой арсенал, уложил под рукой крупнокалиберные пистолеты, а бластер прицепил к поясу.

Только тогда, успокоенный, Грегор не торопясь поужинал.

Между тем вечер сменился ночью. Теплую сонную местность окутала тьма. Легкий ветерок взъерошил поверхность озерца и зашелестел в высокой траве. Как нельзя более мирное зрелище. Грегор пришел к выводу, что переселенцы были истериками.

Скорее всего они сами, впав в беспричинную панику, перебили друг друга.

Последний раз проверив систему охраны, Грегор швырнул одежду на стул, погасил свет и забрался в постель. В комнату заглядывали звезды, здесь они светили ярче, чем над Землей Луна. Под подушкой лежал бластер. Все в мире было прекрасно. Только Грегор задремал, как почувствовал, что в комнате не один.

Немыслимо. Ведь сигнализация охранной системы не срабатывала, Да и радиолокатор гудит по-прежнему мирно.

И все же каждый нерв в теле до предела натянут… Грегор выхватил бластер и огляделся по сторонам. В углу комнаты кто-то чужой.

Ломать голову над тем, как он сюда попал, было некогда. Грегор направил бластер в незнакомца и тихим решительным голосом произнес:

— Так, а теперь — руки вверх. Незнакомец не шелохнулся. Палец Грегора напрягся на спуске, но тут же расслабился.

Грегор узнал незнакомца: это же его собственная одежда, брошенная на стул, искаженная звездным светом и его, Грегора, воображением.

Он оскалил зубы в усмешке и опустил бластер. Груда одежды чуть приметно зашевелилась. Ощущая легкое дуновение ветерка от окна, Грегор не переставал ухмыляться.

Но вот груда одежды поднялась со стула, потянулась и целеустремленно зашагала к Грегору.

Оцепенев, он смотрел, как надвигается на него бестелесная одежда. Когда она достигла середины комнаты и к Грегору потянулись пустые рукава, он принялся палить.

И все палил и палил, ибо лоскуты и лохмотья тоже норовили вцепиться в него, будто обрели самостоятельную жизнь. Тлеющие клочки ткани пытались облепить лицо, ремень норовил обвиться вокруг ног. Пришлось все испепелить; только тогда атака прекратилась.

Когда сражение окончилось, Грегор зажег все до единого светильники. Он сварил кофе и вылил в кофейник чуть ли не целую бутылку бренди. Каким-то образом он устоял против искушения, не разнес вдребезги бесполезную систему охраны. Зато связался по рации со своим компаньоном.

— Весьма занятно, — сказал Арнольд, после того как Грегор ввел его в курс событий. — Одушевление! Право же, в высшей степени занятно.

— Я вот и надеялся, вдруг это тебя позабавит, — с горечью откликнулся Грегор. После изрядной дозы бренди он чувствовал себя покинутым и ущемленным.

— Больше ничего не случилось?

— Пока нет.

— Ну, береги себя. Появилась тут у меня одна идейка. Надо только сделать кое-какие расчеты. Между прочим, тут один сумасшедший букмекер принимает ставки против тебя — пять к одному.

— Быть того не может!

— Честное слово. Я поставил.

— За меня играл или против? — встрепенулся Грегор.

— Конечно, за тебя, — возмутился Арнольд. — Ведь мы же, кажется, компаньоны?

Они дали отбой, и Грегор вскипятил второй кофейник. Спать ночью он все равно не собирался. Одно утешение — Арнольд все же поставил на него. Правда, Арнольд вечно ставит не на ту лошадку.

Уже при свете дня Грегор с грехом пополам на несколько часов забылся в беспокойном сне. Проснулся он вскоре после полудня, оделся с головы до ног во все новенькое и пошел обыскивать лагерь солнцепоклонников.

К вечеру он кое-что обнаружил. На стене одного из сборных домиков было наспех нацарапано слово «Тгасклит». Т-г-а-с-к-л-и-т. Для Грегора слово это было всего лишь пустым сочетанием нелепых звуков, но он тотчас же сообщил о нем Арнольду.

Затем внимательнейшим образом обшарил свой домик, включил все освещение, задействовал систему охраны и перезарядил бластер.

Казалось бы, все в порядке. Грегор с сожалением проводил глазами заходящее солнце, уповая на то, что доживет до восхода. Потом устроился в уютном кресле и решил поразмыслить.

Итак, животной жизни на планете нет, так же как нет ни ходячих растений, ни разумных минералов, ни исполинских мозгов, обитающих где-нибудь в тверди Призрака-5 Нет даже луны, где могло бы притаиться подобное существо. А в привидения Грегор не верил. Он знал, что при кропотливом исследовании все сверхъестественные явления сводятся к событиям сугубо естественным. А уж если не сводятся, те сами собой прекращаются. Какой призрак решит топтаться на месте и, стало быть, лезть на глаза неверующему? Как только в замке появляется ученый с кинокамерой и магнитофоном, привидение удаляется на покой.

Значит, остается другой вариант. Предположим, кому-то приглянулась планета, но этот «кто-то» не расположен платить назначенную Фернгромом цену. Разве не может этот «кто-то» затаиться здесь, на облюбованной им планете, и дабы сбить цену, запугивать и убивать переселенцев?

Получается логично. Можно даже объяснить поведение одежды. Статическое электричество…

Перед Грегором воздвиглась какая-то фигура. Как и вчера система охраны не сработала.

Грегор медленно поднял взгляд. Некто, стоящий перед ним, достигал десяти футов в высоту и походил на человека, но только с крокодильей головой. Туловище у него имело малиновый окрас с поперечными вишневыми полосами. В лапе чудище сжимало здоровенную коричневую жестянку.

— Привет, — поздоровалось оно.

— Привет, — сказал Грегор, сглотнув слюну. Бластер лежит на столе, всего в каких-то двух футах. Интересно, перейдет ли чудище в нападение, если потянуться за бластером?

— Как тебя звать? — спросил Грегор со спокойствием, возможным разве только в состоянии сильнейшего шока.

— Я Хват — Раковая Шейка, — представилось чудище. — Хватаю всякие вещи.

— Как интересно! — рука Грегора поползла в сторону бластера.

— Хватаю вещи, именуемые Ричард Грегор, — весело и бесхитростно продолжало чудище, — и поедаю обычно в шоколадном соусе.

Чудище протянуло Грегору жестянку, и тот прочел на этикетке: «Шоколад „Смига“ — превосходный соус к Грегорам, Арнольдам и Флиннам». Пальцы Грегора сомкнулись на бластере. Он уточнил:

— Так ты меня съесть намерен?

— Безусловно, — заверил Хват.

Но Грегор успел завладеть оружием. Он оттянул предохранитель и открыл огонь. Прошив грудь Хвата, заряд опалил пол, стены, а заодно и брови Грегора.

— Меня так не проймешь, — пояснил Хват, — чересчур я высокий.

Бластер выпал из пальцев. Хват склонился над Грегором… — Сегодня я тебя не съем, — предупредил он.

— Не съешь? — выдавил из себя Грегор.

— Нет. Съесть тебя я имею право только завтра, первого мая. Таковы условия. А сейчас я просто зашел попросить тебя об одной услуге.

— Какой именно?

Хват заискивающе улыбнулся.

— Будь умником, полакомься хотя бы пятком яблок, ладно? Яблоки придают такой дивный привкус мясу! С этими словами полосатое чудище исчезло. Дрожащими руками Грегор включил рацию и обо всем рассказал Арнольду.

— Гм, — откликнулся тот, — Хват — Раковая Шейка, вон оно что! По-моему, это решающее доказательство. Все сходится.

— Да что сходится-то? Что здесь творится?

— Сначала сделай-ка все так, как я прошу. Мне надо самому толком убедиться.

Повинуясь инструкциям Арнольда, Грегор распаковал лабораторное оборудование, извлек всевозможные пробирки, реторты и реактивы. Он смешивал, сливал и переливал, как было ведено, а под конец поставил смесь на огонь.

— Есть, — сказал он, вернувшись к рации, — а теперь объясни-ка, что здесь происходит.

— Пожалуйста. Отыскал я в словаре твой «тгасклит». В опалианском. Слово это означает «многозубый призрак».

Солнцепоклонники-то родом с Опала. Тебе это ни о чем не говорит?

— Их поубивал отечественный призрак, — не без ехидства ответил Грегор. — Должно быть, прокатился зайцем в их же звездолете. Вероятно, над ним тяготело проклятие, и…

— Успокойся, — перебил Арнольд. — Призраки тут ни при чем. Раствор пока не закипел?

— Нет.

— Скажешь, когда закипит. Так вот, вернемся к ожившей одежде. Тебе она ни о чем не напоминает? Грегор призадумался. — Разве что о детстве… — проговорил он. — Да нет, это же курам на смех.

— Ну-ка, выкладывай, — настаивал Арнольд.

— Мальчишкой я избегал оставлять одежду на стуле. В темноте она вечно напоминала мне то чужого человека, то дракона, то еще какую-нибудь пакость. В детстве, наверное, каждый такое испытывал. Но ведь этим не объяснишь…

— Еще как объяснишь! Вспомнил теперь Хвата — Раковую Шейку?

— Нет. А с чего бы я его теперь вспомнил?

— Да с того, что ты же его и выдумал! Помнишь? Нам было лет по восемь-девять — тебе, мне и Джимми Флинну. Мы выдумали самое жуткое чудище, какое только могли представить; чудище было наше персональное, желало слопать только тебя, меня или Джимми и непременно под шоколадным соусом. Однако право на это оно имело исключительно по первым числам каждого месяца, когда мы приносили домой школьные отметки. Избавиться от чудища можно было только одним способом: произнеся волшебное слово.

Тут Грегор действительно вспомнил и удивился, как бесследно все улетучивается из памяти. Сколько ночей напролет не смыкал он глаз в ожидании Хвата! По сравнению с тогдашними ночными страхами плохие отметки казались сущей чепухой.

— Кипит раствор? — спросил Арнольд.

— Да, — послушно бросив взгляд на реторту, сказал Грегор. — Какого он цвета?

— Зеленовато-синего. Собственно, скорее в синеву, чем…

— Все правильно. Можешь выливать. Нужно будет поставить еще кое-какие опыты, но в общем-то орешек мы раскусили.

— То есть как раскусили? Может, все-таки объяснишь толком?

— Да это же проще простого. Животная жизнь на планете отсутствует. Отсутствуют и привидения — по крайней мере настолько могущественные, что способны перебить отряд вооруженных мужчин. Сама собою напрашивается мысль о галлюцинациях, вот я и стал выяснять, что же могло их вызвать. Оказывается, многое. Помимо земных наркотиков, в «Каталоге инопланетных редкоземельных элементов» перечислено свыше десятка галлюциногенных газов. Есть там и депрессанты, и стимуляторы; едва вдохнешь — сразу вообразишь себя гением, червем или орлом. А этот, судя по твоему описанию, соответствует газу, который в каталоге фигурирует как лонгстед-42. Тяжелый, прозрачный газ без запаха, физиологически безвреден. Стимулирует воображение.

— Значит, по-твоему, я жертва галлюцинаций? Да уверяю тебя…

— Не так все просто, — прервал его Арнольд. — Лонгстед-42 воздействует непосредственно на подсознание. Он растормаживает самые острые подсознательные страхи, оживляет все то, чего ты в детстве панически боялся и что с тех пор в себе подавлял. Одушевляет страхи. Вот это ты и видел.

— А на самом деле там ничего и нет? — переспросил Грегор.

— Никаких физических тел. Но галлюцинации достаточно реальны для того, кто их ощущает.

Грегор потянулся за непочатой бутылкой бренди. Такую новость следовало обмыть.

— Оздоровить Призрак-5 нетрудно, — уверенно продолжал Арнольд. — Без особых хлопот переведем лонгстед-42 в связанное состояние. А там — богатство!

Грегор предложил было тост, как вдруг его пронизала холодящая душу мысль:

— Если это всего лишь галлюцинация, то что же случилось с переселенцами?

Арнольд ненадолго умолк.

— Допустим, — сказал он наконец, — у лонгстеда есть тенденция стимулировать мортидо — волю к смерти. Переселенцы скорее всего посходили с ума. Поубивали друг друга.

— И никто не уцелел?

— Конечно, а что тебя удивляет? Последние из выживших покончили с собой или же скончались от увечий. Да ты о том меньше всего тревожься. Я без промедления фрахтую корабль и вылетаю для проведения опытов. Успокойся. Через денек — другой вывезу тебя оттуда.

Грегор дал отбой. На ночь он позволил себе допить бутылку бренди. Разве ему не причитается? Тайна Призрака-5 раскрыта, компаньонов ждет богатство. Скоро и Грегор в состоянии будет нанимать людей, пускай высаживаются на неведомых планетах, а уж он берется инструктировать их по радио.

Назавтра он проснулся поздно, с тяжелой головой. Корабль Арнольда еще не прибыл; Грегор упаковал оборудование и уселся в ожидании. К вечеру корабля все не было. Грегор посидел на пороге, полюбовался закатом, потом вошел в домик и приготовил себе ужин.

На душе все еще было тяжело из-за неразгаданной тайны переселенцев, но Грегор решил попусту не волноваться. Наверняка отыщется убедительное объяснение.

После ужина он прилег на койку и только смежил веки, как услышал деликатное покашливание.

— Привет, — поздоровался Хват — Раковая Шейка. Персональная, глубоко интимная галлюцинация вернулась с гастрономическими намерениями!

— Привет, дружище, — радостно откликнулся Грегор, не испытав даже тени страха или тревоги.

— Яблочками-то подкормился?

— Ох, извини. Упустил из виду.

— Ну, не беда. — Хват старательно скрывал свое разочарование. — Я прихватил шоколадный соус. — Он взболтнул жестянку.

Грегор расплылся в улыбке.

— Иди гуляй, — сказал он. — Я ведь знаю, ты всего-навсего плод моего воображения. Причинить мне вред ты бессилен.

— Да я и не собираюсь причинять тебе вред, — утешил Хват. — Я тебя просто-напросто съем.

Он приблизился. Грегор сохранял на лице улыбку и не двигался, хотя Хват на этот раз выглядел уж слишком плотоядно. Хват склонился над койкой и для начала куснул Грегора за руку. Вскочив с койки, Грегор осмотрел якобы укушенную руку. На руке остались следы зубов. Из ранки сочилась кровь… взаправдашняя… его, Грегора, кровь.

Кусал же кто-то колонистов, терзал их, рвал в клочья и потрошил.

Тут же Грегору вспомнился виденный однажды сеанс гипноза. Гипнотизер внушил испытуемому, что прижжет ему руку горящей сигаретой, а прикоснулся кончиком карандаша.

За считанные секунды на руке у испытуемого зловещим багровым пятном вздулся волдырь: испытуемый уверовал будто пострадал от ожога. Если твое подсознание считает тебя мертвым, значит, ты покойник. Если оно страдает от укусов — укусы налицо.

Грегор в Хвата не верит.

Зато верит его подсознание.

Грегор шмыгнул было к двери. Хват преградил ему дорогу Стиснул в мощных лапах и приник к шее.

Волшебное слово! Но какое же?

— Альфойсто! — выкрикнул Грегор.

— Не то слово, — сказал Хват. — Пожалуйста, не дергайся.

— Регнастикио!

— Нетушки. Перестань лягаться, и все пройдет, не будет боль…

— Вуоршпельхапилио!

Хват истошно заорал от боли и выпустил жертву. Высоко подпрыгнув, он растворился в воздухе.

Грегор бессильно плюхнулся на ближайший стул. Чудом спасся. Ведь был на волосок от гибели! Ну и дурацкая смерть выпала бы ему на долю! Это же надо — чтобы тебя прикончило собственное воображение! Хорошо еще, слово вспомнил. Теперь лишь бы Арнольд поторапливался…

Послышался сдавленный ехидный смешок.

Он исходил из мглы полуотворенного стенного шкафа и пробудил почти забытое воспоминание. Грегору девять лет, Тенепопятам — его личный Тенепопятам, тварь тощая, мерзкая, диковинная — прячется в дверных проемах, ночует под кроватью, нападает только в темноте.

— Погаси свет, — распорядился Тенепопятам.

— И не подумаю, — заявил Грегор, выхватив бластер. Пока горит свет, Тенепопятам не опасен.

— Добром говорю, погаси, не то хуже будет!

— Нет!

— Ах, так? Иген, Миген, Диген!

В комнату прошмыгнули три тварюшки. Они стремительно накинулись на электролампочки и принялись с жадностью грызть стекло.

В комнате заметно потемнело.

Грегор стал палить по тварюшкам. Но они были так проворны, что увертывались, а лампочки разлетались вдребезги.

Тут только Грегор понял, что натворил. Не могли ведь тварюшки погасить свет! Неодушевленные предметы воображению неподвластны. Грегор вообразил, будто в комнате темнеет, и… Собственноручно перебил все лампочки! Подвело собственное разрушительное подсознание.

Тут-то Тенепопятам почуял волю. Перепрыгивая из тени в тень, он подбирался к Грегору.

Бластер не поможет. Грегор отчаянно пытался подобрать волшебное слово… и с ужасом вспомнил, что Тенепопятама никаким волшебным словом не проймешь.

Грегор все пятился, а Тенепопятам все наступал, но вот путь к отступлению преградил сундук. Тенепопятам горой навис над Грегором, тот съежился, зажмурив глаза.

И тут рука его наткнулась на какой-то холодный предмет. Оказывается, Грегор прижался к сундуку с игрушками, а в руке сжимал теперь водяной пистолет.

Грегор поднял его. Тенепопятам отпрянул, опасливо косясь на оружие.

Грегор метнулся к крану и зарядил пистолет водой. Потом направил в чудище смертоносную струю.

Взвыв в предсмертной муке, Тенепопятам исчез.

С натянутой улыбкой Грегор сунул пистолет за пояс.

Против воображаемого чудища водяной пистолет — самое подходящее оружие.

Перед рассветом произвел посадку звездолет, откуда вылез Арнольд. Не теряя времени, он приступил к своим опытам. К полудню все было завершено, и элемент удалось четко идентифицировать как лонгстед-42. Арнольд с Грегором поспешно уложили вещички и стартовали с планеты.

Едва очутившись в открытом космосе, Грегор поделился с компаньоном недавними впечатлениями.

— Сурово, — тихонько, но сочувственно произнес Арнольд. Теперь, благополучно распрощавшись с Призраком-5, Грегор в состоянии был улыбнуться скромной улыбкой героя.

— Могло быть и хуже, — заявил он.

— Уж куда хуже?

— Представь, что туда затесался бы Джимми Флинн. Вот кто действительно умел выдумывать страшилищ; Ворчучело помнишь?

— Помню только, что из-за него по ночам меня преследовали кошмары, — ответил Арнольд.

Звездолет несся к Земле. Арнольд набрасывал заметки для будущей научной статьи «Инстинкт смерти на Призраке-5: роль истерии, массовых галлюцинаций и стимуляции подсознательного в возникновении физиологических изменений». Затем он отправился в кабину управления — задать курс автопилоту.

Грегор рухнул на койку, преисполненный решимости наконец-то отоспаться. Только он задремал, как в каюту со смертельно бледным от страха лицом ворвался Арнольд.

— Мне кажется, в кабине управления кто-то есть, — пролепетал он.

Грегор сел на койке.

— Никого там не может быть. Мы ведь оторвались… Из кабины управления донесся рык.

— Боже! — ахнул Арнольд. — Все ясно. После посадки я не стал задраивать воздушный шлюз. Мы по-прежнему дышим воздухом Призрака-5!

А на пороге незапертой каюты возник серый исполин, чья шкура была испещрена красными крапинками. Исполин был наделен неисчислимым множеством рук, ног, щупалец, когтей и клыков да еще двумя крылышками в придачу. Страшилище медленно надвигалось, постанывая и бормоча что-то н неодобрительное.

Оба признали в нем Ворчучело.

Грегор рванулся вперед и перед носом у страшилища захлопнул дверцу.

— Здесь нам ничто не грозит, — пропыхтел он. — Дверь герметизирована. Но как мы станем управлять звездолетом?

— А никак, — ответил Арнольд. — Доверимся автопилоту… пока не надумаем, как прогнать эту образину.

Однако сквозь дверь стал просачиваться легкий дымок.

— Это еще что? — воскликнул — Арнольд почти в панике. Грегор насупился.

— Неужто не помнишь? Ворчучело проникает в любое помещение. Против него запоры бессильны.

— Да я о нем все позабыл начисто, — признался Арнольд. — Он что, глотает людей?

— Нет. Насколько я помню, только изжевывает в кашицу.

Дымок сгущался, принимая очертания исполинской серой фигуры Ворчучела. Друзья отступили в соседнюю камеру и заперли за собой следующую дверь. Нескольких секунд не прошло, как дым просочился и туда.

— Какая нелепость, — заметил Арнольд, кусая губы. — Дать себя затравить вымышленному чудовищу… Стой-ка! Водяной пистолет еще при тебе?

— Да, но…

— Давай сюда!

Арнольд поспешно зарядил пистолет водой из анкерка. Тем временем Ворчучело вновь успело материализоваться и тянулось к друзьям, недовольно постанывая. Арнольд окропил его струйкой воды.

Ворчучело по-прежнему наступало.

— Вспомни! — воскликнул Грегор. — Никто никогда не останавливал Ворчучело водяным пистолетом.

Отступили в следующую каюту и захлопнули за собой дверь. Теперь друзей отделял от леденящего космического вакуума только кубрик.

— Нельзя ли как-нибудь профильтровать воздух? поинтересовался Грегор.

— Чужеродные примеси и так потихоньку уходят вместе с отработанным воздухом, но действие лонгстеда длится часов двадцать.

— А нет ли противоядия?

— Никакого.

Ворчучело снова материализовалось, снова проделывало это отнюдь не молча и уж совсем не любезно.

— Как же его изгнать? — волновался Арнольд. — Есть же какой-то способ! Волшебное слово? Или деревянный меч? Теперь покачал головой Грегор.

— Я все-все вспомнил, — ответил он скорбно.

— И чем же его можно пронять?

— Его не одолеешь ни водяным пистолетом, ни пугачом, ни рогаткой, ни хлопушкой, ни бенгальскими огнями, ни дымовой шашкой, — словом, детский арсенал исключен. Ворчучело абсолютно неистребимо.

— Ох уж этот Флинн и его неугомонная фантазия! Так как же все-таки избавиться от Ворчучела?

— Я же говорю — никак. Оно должно уйти по доброй воле.

А Ворчучело успело вырасти во весь свой гигантский рост. Грегор с Арнольдом шарахнулись в кубрик и захлопнули за собой последнюю дверь.

— Думай же, Грегор, — взмолился Арнольд. — Ни один мальчишка не станет выдумывать чудище, не предусмотрев от него хоть какой-то защиты!

— Ворчучело не прикончишь, — твердил свое Грегор. Вновь начинало явственно вырисовываться красно-крапчатое чудище. Грегор перебирал в памяти все свои полночные страхи.

И тут (еще чуть-чуть — и стало бы поздно) все ожило в памяти.

Управляемый автопилотом, корабль мчался к Земле. Ворчучело чувствовало себя на борту полновластным хозяином. Оно вышагивало взад-вперед по пустынным коридорам, просачивалось сквозь стальные переборки в каюты и грузовые отсеки, стенало, ворчало и ругалось последними словами, не находя себе ни единой жертвы.

Звездолет достиг Солнечной системы и автоматически вышел на окололунную орбиту.

Грегор осторожно глянул в щелочку, готовый в случае необходимости мгновенно снова нырнуть в укрытие. Однако зловещего шарканья ног не было слышно, и ни под дверцей, ни сквозь переборки не просачивался оголодавший туман.

— Все спокойно, — крикнул он Арнольду. — Ворчучела как не бывало.

Друзья прибегли к самому верному средству против ночных страхов — забрались с головой под одеяла.

— Говорил же я, что водяной пистолет тут ни к чему, — сказал Грегор.

Арнольд одарил его кривой усмешкой и спрятал пистолет в карман.

— Все равно, оставлю на память. Если женюсь да если у меня родится сын, это ему будет первый подарок.

— Нет уж, своему я припасу кое-что получше, — возразил Грегор и с нежностью похлопал по одеялу. — Вот она — самая надежная защита: одеяло над головой.

Долой паразитов!

Ричард Грегор и Фрэнк Арнольд сидели в конторе Межпланетной очистительной службы «Асс», каждый на свой лад скрашивая долгое и томительное ожидание клиентов. Высокий, худой и сентиментальный Грегор раскладывал сложный пасьянс. Пухлый коротышка Арнольд, обладатель канареечно-желтых волос и голубых глаз, смотрел по маленькому телевизору старый фильм с Фредом Астером. И тут — о, чудо из чудес! — вошел клиент.

На сей раз им оказался сарканец — обитатель Саркана-II, чья голова напоминала голову ласки. Он был облачен в белый костюм, а в руке держал дорогой портфель.

— У меня есть планета, где требуется истребить паразитов, — с порога заявил сарканец.

— Вы пришли по адресу, — заверил его Арнольд. — Так кто же вам мешает?

— Мииги. Мы еще терпели их, пока они отсиживались по норам, но теперь они начали нападать на нашу саунику, и с этим необходимо что-то делать.

— А кто такие мииги? — осведомился Грегор.

— Маленькие, уродливые и почти безмозглые существа с длинными когтями и свалявшейся шерстью.

— А что такое сауника?

— Это овощ с зелеными листьями, напоминающий земную капусту. Сарканцы питаются исключительно сауникой.

— И теперь мииги поедают саунику?

— Нет, они ее не едят, а раздирают когтями и варварски уничтожают.

— Зачем?

— Разве поступки миигов вообще можно объяснить?

— Воистину, сэр, — рассмеялся Арнольд. — Вы совершенно правы. Что ж, сэр, думаю, мы сможем вам помочь. Есть только одна проблема.

Грегор встревоженно посмотрел на партнера.

— Вопрос в том, — продолжал Арнольд, — отыщется ли для вас просвет в нашем графике.

Он раскрыл книгу заказов, страницы которой были плотно исписаны именами и датами, сочиненными Арнольдом как раз для такого случая.

— Вам повезло, — объявил он. — Как раз в эти выходные мы свободны. Осталось только договориться об оплате, и мы вылетаем к вам. Вот наш стандартный контракт, ознакомьтесь.

— Я привез свой контракт, — сказал сарканец, доставая документ из портфеля и протягивая его Арнольду. — Как видите, в него уже вписан весьма крупный гонорар.

— Конечно, вижу, — отозвался Арнольд, размашисто подписывая контракт.

Грегор взял документ и внимательно его прочитал.

— Тут значится, что штраф за невыполнение условий контракта вдвое превышает наш гонорар, — заметил он.

— Именно поэтому я и плачу вам так много, — пояснил сарканец. — Результат нам нужен немедленно, пока не кончился сезон сбора урожая.

Грегору это не понравилось, но партнер метнул в него мрачный взгляд, напоминающий о неоплаченных счетах и просроченных банковских займах, и он, помедлив, все же нацарапал свою подпись.

* * *

Четыре дня спустя их корабль вынырнул из подпространства неподалеку от красного карлика Саркана. Через несколько часов они сели на Саркане-II, планете сарканцев и паразитов-миигов.

В Угрюмии, крупнейшем городе на Саркане, встречать их было некому — все население уже перебралось на каникулы в курортный городок Малый Таз, потратив на это немалые деньги, несмотря на предоставляемые группам отдыхающих скидки, и там, сидя в разноцветных хижинах, дожидалось избавления планеты от паразитов.

Партнеры прогулялись по Угрюмии, но глинобитные здания не произвели на них впечатления. Лагерь они разбили за пределами города на краю засаженного сауникой поля, где своими глазами убедились в том, что сарканец волновался не зря — многие кочаны были сорваны, выдраны, рассечены, разодраны на куски и разбросаны по полю.

Работу партнеры решили начать с утра. Арнольд вычитал в справочнике, что мииги весьма чувствительны к действию папаина — фермента, содержащегося в папайе. Если опрыскать миига раствором папаина с концентрацией всего двадцать частей на миллион, он впадает в кому, и спасти его может лишь немедленно наложенный холодный компресс. Неплохой способ, особенно если вспомнить, сколько в Галактике напридумано куда менее приятных вариантов убийства. Партнеры привезли с собой такой запас консервированной, свежей, замороженной и сушеной папайи, что его хватило бы для уничтожения миигов на нескольких планетах.

Они поставили палатки, разожгли костер, уселись на складные стулья и стали любоваться красным солнцем Саркана, опускающимся в скульптурный фриз закатных облаков.

Едва они покончили с ужином из консервированных бобов с острым соусом, как рядом в кустах что-то зашуршало и оттуда осторожно вышел маленький зверек, очень похожий на кота, только с густым оранжево-коричневым мехом.

— Как думаешь, это случайно не мииг? — спросил Грегор Арнольда.

— Конечно же, я мииг, — подтвердил зверек. — А вы, господа, из Межпланетной очистительной службы «Асс»?

— Совершенно верно, — ответил Грегор.

— Отлично! Значит, вы прилетели, чтобы расправиться с сарканцами!

— Не совсем так, — возразил Арнольд.

— Вы хотите сказать, что не получили нашего письма? Ведь я же знал, что его нужно было отправить космической экспресс-почтой… Но тогда почему вы здесь?

— Гм, я немного смущен, — признался Грегор. — Мы не знали, что вы, мииги, говорите по-английски.

— Не все, конечно. Но я, например, закончил Корнеллский университет.

— Послушайте, — сказал Грегор, — дело в том, что несколько дней назад к нам пришел сарканец и заплатил за то, чтобы мы очистили планету от паразитов.

— Паразитов? И кого же он здесь назвал паразитами?

— Вас, — сообщил Арнольд.

— Меня? Нас? Паразитами? Сарканец нас так назвал? Да, у нас есть кое-какие разногласия, но такое переходит всяческие границы! И он заплатил, чтобы вы нас убили? И вы взяли его деньги?

— Если честно, — пробормотал Арнольд, — то мы представляли себе миигов более… примитивными. Обыкновенными вредителями, если вы знаете, о ком идет речь.

— Какая нелепица! — воскликнул мииг. — Это они паразиты и вредители! А мы — цивилизованные существа!

— А я в этом не совсем уверен, — заявил Грегор. — Зачем вы в таком случае портите кочаны сауники?

— На вашем месте я бы не стал невежественно судить о религиозных обрядах иноземцев.

— Что может быть религиозного в потрошении кочанов? — фыркнул Арнольд.

— Суть не в самом действии, — пояснил мииг, — а в неразрывно связанном с ним смысле. С тех пор как мииг Гх'тан, которого мы называем Великий Кошак, открыл, что простой акт раздирания кочана вызывает необыкновенное просветление сознания, мы, его последователи, ежегодно совершаем этот ритуал.

— Но ведь вы портите урожай сарканцев, — резонно заметил Грегор. — Почему бы вам не выращивать для ритуала свою саунику?

— Сарканцы, исповедуя свою дурацкую религию, не позволяют нам выращивать саунику. Разумеется, мы предпочли бы рвать свои кочаны. Кто на нашем месте пожелал бы иного?

— Сарканец про это ничего не говорил, — сказал Арнольд.

— Теперь дело представляется в ином свете, верно?

— Но не меняет того факта, что у нас с сарканцами заключен контракт.

— Контракт на убийство!

— Я понимаю ваши чувства и весьма вам симпатизирую, — сказал Арнольд. — Но, видите ли, если мы нарушим контракт, то наша фирма обанкротится. А это, знаете ли, тоже нечто вроде смерти.

— А если мы, мииги, предложим вам новый контракт?

— Но первыми его с нами заключили сарканцы, — возразил Грегор. — И ваш контракт не будет иметь юридической силы.

— Любой суд миигов признает его абсолютно законным, — сказал мииг. — В основу юриспруденции миигов положен тот принцип, что любой контракт с сарканцем никого ни к чему не обязывает.

— Нам с партнером необходимо подумать, — заявил Арнольд. — Мы оказались в весьма щекотливой ситуации.

— Я ценю ваш поступок и предоставляю вам возможность все обдумать, — сказал мииг. — Не забывайте, что сарканцы заслуживают смерти, и в случае согласия вы не только заработаете внушительную сумму, но и обретете вечную благодарность расы разумных и, как мне кажется, симпатичных котов.

— Давай лучше отсюда смотаемся, — предложил Грегор, едва мииг ушел. — Такой бизнес мне не по душе.

— Но мы не можем просто так взять и улететь, — возразил Арнольд. — Неисполнение контракта — штука серьезная. Так что придется нам уничтожить или одну расу, или другую.

— Только не мне!

— Ты, кажется, не понимаешь, в какой опасной — юридически опасной ситуации мы оказались, — начал втолковывать Арнольд. — Если мы не прихлопнем миигов, что обязались сделать по контракту, то любой суд нас по стенке размажет. Но если мы уничтожим сарканцев, то, по крайней мере, сможем прикинуться, будто попросту ошиблись.

— Тут возникают моральные сложности. А я их терпеть не могу.

— Сложности только начинаются, — произнес сзади чей-то голос.

Арнольд подскочил, словно уселся на оголенный электрический провод. Грегор напряженно застыл.

— Я здесь, — добавил тот же голос.

Партнеры обернулись, но не увидели никого — если не считать кочана сауники, одиноко торчащего возле их лагеря. Как ни странно, но этот кочан показался им разумнее большинства других, которые им довелось увидеть. Но разве он способен разговаривать?

— Вот именно, — подтвердил кочан. — Это я говорил. Телепатически, конечно, поскольку овощи — и я горжусь своей принадлежностью к ним — не имеют органа речи.

— Но овощи не могут общаться телепатически, — возразил Арнольд. — У них нет мозга или другого подходящего для телепатии органа. Извините, я не хотел вас обидеть.

— Нам не нужны никакие органы, — заявил кочан. — Разве вам не известно, что любая материя с достаточно высокой степенью организованности обладает разумом? А способность к общению есть неотъемлемое следствие разумности. Лишь высшие овощи вроде нас способны к телепатии. Разумность сауники изучали в вашем Гарвардском университете. Нам даже присвоен статус наблюдателей при совете Объединенных планет. При подобных обстоятельствах, как мне кажется, нам еще следует обсудить, кого именно на этой планете следует уничтожить.

— Верно, так будет по-честному, — согласился Грегор. — В конце концов, именно из-за вас грызутся мииги и сарканцы.

— Если точнее, то они сражаются за исключительное право рвать, калечить и унижать нас. Или я в чем-то преувеличиваю?

— Нет, суть сформулирована совершенно верно, — подтвердил Грегор. — Так от кого из них вы желаете избавиться?

— Как и следует ожидать, никто из них не пользуется моей симпатией. Обе расы — презренные паразиты. Я предлагаю совершенно иное решение.

— Этого я и опасался, — вздохнул Арнольд. — Так чего вы хотите?

— Нет ничего проще. Подпишите со мной контракт, предусматривающий избавление моей планеты и от миигов, и от сарканцев.

— О нет! — простонал Грегор.

— В конце концов, мы самые древние обитатели планеты, потому что возникли вскоре после лишайников, задолго до появления животных. Мы — миролюбивые коренные жители, которым угрожают пришельцы-варвары. По-моему, ваша моральная обязанность совершенно ясна.

— Мораль, конечно, вещь прекрасная, — вздохнул Арнольд. — Но следует учитывать и прозу жизни.

— Я это прекрасно понимаю. Вы получите удовлетворение, сделав доброе дело, к тому же мы готовы подписать контракт и заплатить вам вдвое больше, чем предложили они.

— Знаете, — заметил Арнольд, — мне как-то с трудом верится, что у овоща может быть счет в банке.

— Разумное существо, какую бы форму оно ни имело, всегда способно заработать деньги. Действуя через нашу холдинговую компанию «Развлекательные модальности сауники», мы выпускаем книги и записи, а также составляем базы данных на всевозможные темы. Свои знания мы телепатически вкладываем в мозги писателей на Земле, а за работу платим им неплохие авторские. Особенно большую прибыль нам приносят материалы по сельскому хозяйству: только овощ может быть настоящим экспертом по садоводству. Полагаю, вы найдете состояние наших финансовых дел просто блестящим.

* * *

Кочан сауники откатился в дальний конец поля, чтобы дать партнерам возможность поговорить. Когда он удалился ярдов на пятьдесят — за пределы дальности телепатического общения, — Арнольд сказал:

— Не нравится мне эта капуста. Уж больно она умна, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Вот-вот. И у меня создалось впечатление, что сауника пытается что-то доказать, — согласился Грегор. — Да и тот мииг… тебе не показалось, что он в чем-то хитрит?

Арнольд кивнул:

— Да и сарканец, втянувший нас в эту историю… совершенно беспринципный тип.

— После такого краткого знакомства очень трудно решить, какую же из рас следует уничтожить. Жаль, что мы знаем о них так мало.

— Знаешь что? Давай уничтожим кого угодно и покончим с этим делом. Вот только кого?

— Бросим монетку. Тогда нас никто не упрекнет в предвзятости.

— Но нам нужно выбрать одно из трех.

— Давай тянуть соломинки. Что нам еще остается?

Едва он произнес эти слова, со стороны недалеких гор донесся чудовищный раскат грома. Лазурное небо зловеще потемнело. На горизонте вспухли мощные кучевые облака. Они быстро приближались. Под чашей небес раскатился грохочущий голос:

— Как мне все это обрыдло!

— О Господи, мы опять кого-то оскорбили! — ахнул Грегор.

— С кем мы разговариваем? — спросил Арнольд, задрав голову.

— Я голос планеты, которую вы называете Саркан.

— Никогда не слыхал, что планеты умеют говорить, — пробормотал Грегор, но существо — или кто бы то ни был — услышало его слова.

— Как правило, — пояснил голос, — мы, планеты, не утруждаем себя общением со всякими копошащимися на нашей поверхности козявками. Нам достаточно своих мыслей и взаимного общения. Время от времени бродячая комета приносит новости издалека, и этого нам вполне хватает. Мы стараемся не обращать внимания на всякую чушь, происходящую на поверхности, но иногда наше терпение лопается. Населяющие меня кровожадные сарканцы, мииги и сауники настолько охамели, что больше я их терпеть не собираюсь. Я намерена прибегнуть к решительным и давно назревшим действиям.

— И что вы собираетесь сделать? — спросил Арнольд.

— Затоплю всю сушу метров на десять и тем самым избавлюсь от сарканцев, миигов и сауники. Да, при этом пострадают несколько ни в чем не повинных видов других существ, но такова жизнь, в конце концов. У вас есть час, чтобы убраться отсюда. Потом я не отвечаю за вашу безопасность.

Партнеры быстро упаковали вещи и перебрались на корабль.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Грегор перед стартом.

— Только не воображайте, будто вас я считаю лучше прочих. Насколько мне известно, вы такие же паразиты, как и мои обитатели. Но паразиты с другой планеты. И если узнают, что я вас прикончила, сюда заявятся другие существа вашего вида с атомными бомбами и лазерными пушками и уничтожат меня как бродячую планету. Так что уматывайте, пока я в хорошем настроении.

Несколько часов спустя, уже из космоса, Арнольд и Грегор своими глазами увидели, какая жуткая судьба постигла обитателей планеты. Когда все кончилось, Грегор взял курс на Землю.

— Полагаю, — сказал он Арнольду, — нашей фирме конец. Мы не выполнили условия контракта. Адвокаты сарканцев сотрут нас в порошок.

Арнольд, внимательно читавший контракт, посмотрел на Грегора:

— Нет. Как ни странно, но, по-моему, мы чисты как стеклышко. Прочти последний абзац.

Грегор прочитал и почесал макушку.

— Я понял, что ты имеешь в виду. И ты думаешь, что это удовлетворит судей?

— Конечно. Наводнения всегда считались стихийными бедствиями, божественной волей. И если мы промолчим, а планета не проболтается, то никто и не узнает, как все было на самом деле.

Замок скэгов[486]

I

В офисе «ААА. Служба Обеззараживания Планет»[487] царила мрачная тишина. В тусклом, отфильтрованном давно немытыми окнами, свете Ричард Грегор раскладывал новый пасьянс, включавший три колоды карт, шесть джокеров, набор игральных костей и логарифмическую линейку. Правила пасьянса были ужасно запутанными, игра была исключительно сложной, но при определенной доли настойчивости сходилась всегда.

Его компаньон, Майк Арнольд,[488] очистив свой лабораторный стол от залежей грязных пробирок и неоплаченных счетов, клевал носом над покрытой пятнами столешницей, время от времени нервно вздрагивая и просыпаясь.

Дела у фирмы шли хуже некуда.

Послышался робкий стук в дверь.

Грегор быстро запихнул карты, кости и линейку в ящик стола. Арнольд, уже было совсем опустивший голову на стол, подскочил, как потревоженный кот, и начал лихорадочно листать второй том «Обеззараживающих модулей для планет класса Х-32 (Омега)» за авторством Теркстиллера, до этого служивший ему подушкой.

— Войдите, — произнес Грегор.

Дверь отворилась, и в контору вошла девушка. Девушка была молодой, стройной, темноволосой и исключительно симпатичной. Но в глубине ее серых глаз притаился страх, а на губах не было и тени улыбки.

Девушка обвела взглядом затрапезный интерьер офиса.

— Это «ААА»? — робко осведомилась она.

— Вне всякого сомнения, — заверил ее Грегор. — Присаживайтесь. Мы всегда работаем с выключенным светом. Это не так утомительно для глаз, вы не находите?

«А также, — подумал он, — это необходимо, с тех пор, как на прошлой неделе нам отключили электроэнергию за неуплату по пустяковому счету».

— Полагаю, так оно и есть, — произнесла девушка, усаживаясь в продавленное кресло для клиентов. Она еще раз осмотрела офис. — Ребята, а вы точно обеззараживаете планеты? Вы — не таксидермисты, не гробовщики?..

— Не позволяйте этому офису ввести вас в заблуждение, — сказал Арнольд. — Мы самые лучшие, и наши расценки самые приемлемые. Для нас не бывает слишком большой планеты или слишком маленького астероида! К любой работе — особый подход! — добавил он немного не в тему.

— Возможно, я, в конце концов, попала туда, куда нужно, — проговорила девушка с усталой, но от этого не менее очаровательной улыбкой. — Видите ли, у меня не очень много денег…

Грегор понимающе кивнул. У клиентов «ААА» никогда не бывало много денег.

— Но у меня есть премиленькая маленькая планетка, которая нуждается в обеззараживании, — продолжила девушка. — Это самое прекрасное место во всей Галактике! Но вот работа может оказаться опасной…

— Опасной? — переспросил Арнольд.

Девушка кивнула и, явно нервничая, оглянулась на закрытую входную дверь.

— Я даже не знаю, в безопасности ли я здесь. Вы вооружены?

Грегор схватил со стола ржавый нож, которым вскрывал конверты. Арнольд взвесил на руке бронзовое пресс-папье, отлитое в форме звездолета «Конститьюшн» — прекрасного образца творения рук человеческих.

Немного успокоенная этой демонстрацией, девушка продолжила:

— Меня зовут Мира Бранч Райан, и все это началось, когда я прибыла на свою маленькую планету. Я как раз обдумывала, как мне начать здесь свое небольшое дело, и тут внезапно передо мной, зловеще ухмыляясь, появился этот Скарб…

— Этот КТО?

— Пожалуй, мне лучше начать с самого начала, — спохватилась Мира Райан. — Несколько месяцев назад умер мой дядя Джим. По завещанию он мне оставил небольшую планету и звездолет модели «Хемстет 4». Название планеты — Коэлла, расположена она в системе Гельсора. Дядя Джим купил планету пятнадцать лет назад, чтобы было, где проводить отпуск. Он уже почти привел ее в порядок, но тут его срочно вызвали на работу. А потом — то одно, то другое… В общем, он туда больше не вернулся. Естественно, я вылетела на планету сразу же, как только смогла.

Лицо Миры посветлело, когда она вспомнила о своих первых впечатлениях.

— Коэлла очень маленькая планета, но это — идеальное место! Превосходная атмосфера, лучшая гравитация, которую только можно купить за деньги, артезианская вода! Дядя Джим посадил везде орхидеи и еще ягодные кусты на склонах холмов, и там всюду высокая трава… Даже маленькое озеро есть!

Но самое примечательное на Коэлле — это Замок скэгов. Дядя Джим не трогал его: замок такой древний, что трудно себе представить. Считается, что он был построен задолго до прихода человека еще во времена Скэгианской Орды, когда скэги, согласно легенде, оккупировали всю Вселенную.

Партнеры дружно закивали. О Скэгианской Орде слышали все. На основе немногочисленных свидетельств их существования были написаны целые тома научных и не очень научных трудов. Было точно установлено, что скэги были рептилоидами, и владели искусством космических перелетов. Но в легендах говорилось гораздо больше. Считалось, что Скэгианская Орда владела Древним Знанием, непостижимым образом сочетавшим в себе науку и колдовство. Это Знание, согласно тем же легендам, давало скэгам власть над живыми существами, власть, идущую от первородного Зла самой Вселенной.

Их исчезновение за тысячу лет до того, как homo sapiens слезли с деревьев, удовлетворительных объяснений до сих пор так и не получило.

— Я просто влюбилась в свою Коэллу, — продолжила Мира. — А этот древний скэгианский замок вообще превращает ее в совершенство.

— Но зачем вам тогда обеззараживание? — удивился Грегор. — На Коэлле есть туземцы? Животные? Микробы?

— Нет, ничего похожего, — сказала Мира. — Тут нечто другое…

Она провела на планете чудесную неделю, осматривала ее рощи и орхидеи, прогуливалась вокруг Замка, но однажды вечером, сидя в огромной замковой библиотеке, она вдруг почувствовала, что что-то не так. Воздух, казалось, мистическим образом застыл, как будто сама планета чего-то ожидала. Рассердившись, она попыталась стряхнуть с себя это наваждение. «Это просто нервы, — говорила она себе. — Надо установить еще несколько светильников в холле, сменить эти кроваво-красные драпировки на что-нибудь более веселенькое, и…»

И тут она услышала монотонный громыхающий звук, похожий на эхо от шагов великана. Казалось, он доносился откуда-то снизу, откуда-то из глубин гранитного основания, на котором покоился Замок.

Но это, конечно, было невозможно.

Она стояла, замерев в ожидании. Пол вибрировал, ваза подползла к краю стола и разбилась о плиты пола. А затем перед ней, зловеще ухмыляясь, появился Скарб.

Ошибиться было невозможно. Все по той же легенде, скарбы были колдунами-учеными исчезнувшей Скэгианской Орды: огромные, мощные рептилии, одетые в пурпурно-серые балахоны. Существо, стоявшее перед Мирой, было ростом более девяти футов, у него были крошечные атрофированные крылышки, а посередине лба торчал рог.

Скарб прогремел:

— Земная женщина, убирайся домой!

Она чуть не упала в обморок. Скарб продолжал:

— Знай же, безрассудная человеческая женщина, что эта планета, Коэлла — родина Скэгианской Орды, а этот замок — исконное убежище скэгов. Дух скэгов все еще живет здесь, несмотря на посягательства градов, айлов и других проклятых во Вселенной рас. Покинь же немедленно эту священную планету, глупая женщина с Земли, или я, Скарб-Восставший-из-мертвых, буду мстить тебе.

И с этими словами он исчез.

— И что вы сделали? — спросил Грегор.

— Ничего, — ответила Мира, нервно рассмеявшись. — Я просто не смогла в это поверить. Я подумала, что у меня должно быть была галлюцинация, и все будет в порядке, как только я возьму себя в руки. Еще дважды за эту неделю я слышала шум под землей. А потом Скарб появился снова.

— Тебя предупреждали, женщина с Земли, — сказал он. — Теперь берегись гнева Скарба-Восставшего-из-мертвых.

После такого, я, конечно, сбежала оттуда так быстро, как только смогла.

Мира всхлипнула, вытащила изящный платочек и промокнула им глаза.

— Как вы видите, — заключила она, — моей маленькой планетке действительно нужны специалисты по обеззараживанию. Или, возможно, экзорцисты…

— Мисс Райан, — произнёс Грегор как можно мягче, — я не хотел бы быть грубым, но вы… э-э-э… вы никогда не думали о том, чтобы обратиться к психиатру?

Девушка в возмущении вскочила со стула:

— Вы думаете, я сумасшедшая?!

— Ну, не совсем, — сказал Грегор успокаивающим тоном. — Но вспомните, вы же сами говорили о возможности галлюцинаций. В конце концов, пустующая планета, древний замок, все эти легенды — которые, по правде говоря, имеют под собой очень мало обоснований — все это могло подтолкнуть…

— Да, вы, конечно, правы, — на губах Миры появилась странная улыбка. — Но как вы тогда объясните это?

Она открыла свою сумочку и выложила на стол Грегора три коробки с кинопленкой и катушку с магнитофонной лентой.

— Мне удалось записать некоторые из этих галлюцинаций, — сказала она.

Партнеры на мгновение потеряли дар речи.

— Что-то обитает в этом замке, — убежденно произнесла девушка. — Оно называет себя Скарбом-Восставшим-из-мертвых. Сможете избавить меня от него?

Грегор издал стон и потер лоб. Он терпеть не мог отказывать кому-то настолько же красивому, как мисс Райан, да и лишний заработок им бы не помешал. Но, по здравом размышлении, работа была не для службы обеззараживания. Это выглядело как воздействие на психику, а, как известно, с психическими феноменами разобраться труднее всего. Уж очень они нематериальны.

— Мисс Райан… — начал было он, но Арнольд перебил его.

— Мы с удовольствием возьмёмся за ваше дело, — сказал он, кинув на Грегора взгляд в стиле «потом-тебе-объясню».

— О, это замечательно! — обрадовалась Мира. — Как скоро вы будете готовы?

— Как правило, — произнес Арнольд, — мы работаем по предварительному заказу, сделанному за несколько недель. Но для вас… — он глупо улыбнулся. — Для вас мы готовы отменить все наши договоренности, отложить все наши дела и начать немедленно!

Вытянутое печальное лицо Грегора стало еще более печальным.

— Возможно, ты забыл, — обратился он к своему партнеру, — что из-за незначительного счета, который мы отказались оплатить, наш звездолет сейчас у Межзвездного Старьевщика Джо. Мне очень жаль, мисс Райан, но…

— Зовите меня Мира, — перебила его Мира. — Это не страшно. Мой «Хемстет 4» заправлен и готов к вылету.

— Тогда мы отправляемся сегодня вечером, — сказал Арнольд. — Не волнуйтесь, Мира. В наших руках ваша маленькая планета будет в полной безопасности. Мы свяжемся с вами по радио, как только…

— Никакого радио, — отрезала Мира. — Я лечу с вами. Я ни за что этого не пропущу.

Они договорились, что Мира получит разрешение на вылет и снова встретиться с ними в офисе «ААА». Когда она уже шла к двери, Арнольд уточнил:

— Кстати, а почему вы спросили, есть ли у нас оружие?

Секунду она помолчала, потом ответила:

— С тех пор, как я вернулась на Терру, кто-то преследует меня. В одежде у него есть серые и пурпурные цвета. Я боюсь, что это Восставший из мертвых Скарб.

И она осторожно прикрыла за собой дверь.

Как только она вышла, Грегор заорал:

— Ты что, совсем спятил? Скэги, восставшие из мертвых скарбы…

— Она прекрасна… — мечтательно произнес Арнольд.

— Ты меня слушаешь? Как мы собираемся обеззараживать заколдованную планету?

— Коэлла не заколдована.

— И что тебя заставляет так думать?

— А то, что исконное убежище скэгов, согласно самым последним данным, было на планете Дьюрит, а не на Коэлле. Призраку скэга следовало бы это знать. Ergo,[489] то, что она видело, призраком не являлось.

Грегор задумчиво нахмурился.

— Гммм… Ты считаешь, что кто-то пытается запугать ее, чтобы она держалась подальше от Коэллы?

— Это очевидно, — ответил Арнольд.

— Но планета пустует долгие годы. Почему кто-то проявил к ней интерес именно сейчас?

— Я собираюсь это выяснить.

— Но это работа, скорее, для детектива, — сказал ему Грегор.

— Возможно, ты забыл, — возразил Арнольд, — что я почетный выпускник Хепборнской школы научно-детективных расследований.

— Это был всего лишь шестинедельный заочный курс!

— Что с того? Расследование — это просто рациональное применение логики. Более того, расследование и обеззараживание — по сути, одно и то же. Обеззараживание просто приводит процесс расследования к его логическому завершению.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь, — сдался Грегор. — А как насчет пурпурно-серого существа, преследующего Миру?

— Его не существует. Просто нервное переутомление, — диагностировал Арнольд. — Бедной девочке нужен кто-то, кто бы ее защитил. Я, например.

— Ну, да. А кто будет защищать тебя?

Арнольд не удостоил его ответом, и партнеры начали собираться в дорогу.

II

Они провели остаток дня, загружая «Хемстет» различными приборами, которые еще не были отданы под залог или в уплату долгов. Грегор приобрел подержанный игломет системы Стенга. Это вложение остатков капитала казалось достаточно надежным оружием на тот случай, если колдовство, с которым они встретятся, существует в более-менее осязаемой форме. Пообедав на скорую руку в портовой забегаловке «Млечный путь», они направились обратно в контору.

Они прошли несколько кварталов, и тут Арнольд встревожился:

— Мне кажется, нас кто-то преследует.

— У тебя просто нервное переутомление, — диагностировал Грегор.

— За обедом я тоже его видел, — сказал Арнольд. — И я уверен, что видел его еще в космопорте.

Грегор оглянулся через плечо. За полквартала от них он увидел идущего неторопливой походкой человека, чей интерес к магазинным витринам был подчеркнуто непреднамеренным.

Компаньоны свернули в боковую улицу. Человек последовал за ними. Они сделали круг и вернулись на тот же проспект, по которому шли до этого. Преследователь не отставал, удерживая дистанцию в полквартала.

— Ты обратил внимание, во что он одет? — спросил Арнольд, вытирая пот со лба.

Грегор снова оглянулся и на этот раз увидел, что человек одет в серый костюм с пурпурным галстуком. Цвета скэгов!

— Гммм… — задумался Грегор. — Ты полагаешь, что Скраб-Восставший-Из-Мертвых — если таковой существует — может принимать человеческое обличие?

— Мне бы не хотелось этого выяснять, — ответил Арнольд. — Держи-ка лучше игломет наготове.

— Я оставил его на корабле.

— Отлично, — с горечью произнес Арнольд. — Просто великолепно. Кто-то — или что-то — преследует нас, возможно со смертоубийственным намерением, а ты оставляешь свой бластер на корабле.

— Спокойно, — отозвался Грегор. — Возможно, мы сможем оторваться от него.

Они продолжили путь. Грегор оглянулся и заметил, что преследователь — человек или скарб — ускорил шаг, сокращая расстояние между ними.

Но тут в конце улицы появилось такси, флажок был поднят.[490]

Компаньоны подозвали машину и забрались в салон. Человек (или скарб) лихорадочно оглядывался в поисках другого такси, но в пределах видимости больше не было ни одного. Машина тронулась, а он остался стоять на краю тротуара, с яростью глядя на компаньонов. Его пурпурный галстук сбился на бок.

Мира Райан ждала их в конторе. Когда они рассказали ей о преследователе, она понимающе кивнула.

— Я предупреждала, что вы можете оказаться в опасности, — сказала она. — Если хотите, вы еще можете отказаться.

— А что тогда будете делать вы? — спросил Арнольд.

— Вернусь на Коэллу, — ответила Мира. — Никакие скэги не выгонят меня с моей планеты.

— Мы летим, — Арнольд с нежностью посмотрел на нее. — Вы же знаете, Мира, мы не бросим вас.

— Конечно, не бросим, — уныло подтвердил Грегор.

В этот момент дверь отворилась, и в офис вошел человек, одетый в серый костюм с пурпурным галстуком.

— Скарб! — ахнул Арнольд и бросился к столу за пресс-папье.

— Это не скарб, — успокоила его Мира. — Это Росс Джеймсон. Привет, Росс.

Джеймсон оказался высоким холеным мужчиной чуть за тридцать, с симпатичным живым лицом и твердым взглядом.

— Мира, — сказал он. — Ты что, совсем потеряла рассудок?

— Я так не думаю, Росс, — кротко ответила она.

— Ты действительно собираешься лететь на Коэллу с этими шарлатанами?

Грегор выступил вперед.

— Это вы следили за нами?

— Вы чертовски правы, это был я, — с вызовом ответил Джеймсон.

— Я не знаю, кто вы, — сказал Грегор. — Но…

— Я жених мисс Райан, — перебил его Джеймсон. — И я не собираюсь позволять ей носиться с этим нелепым проектом. Мира, из того, что ты мне рассказала, следует, что эта твоя планета может оказаться опасной. Почему бы не забыть про нее и выйти за меня замуж?

— Я хочу жить на Коэлле, — в спокойном голосе Миры прозвучали угрожающие нотки. — Я хочу жить на своей собственной маленькой планете.

Джеймсон покачал головой.

— Мы уже обсуждали это тысячу раз. Дорогая, неужели ты серьезно ожидаешь, что я брошу свой бизнес и перееду на этот комок грязи вместе с тобой? У меня есть работа…

— А у меня есть мой комок грязи! — отрезала Мира. — Это мой собственный комок грязи, и я хочу там жить.

— Со скэгами?

— Я думала, ты не веришь в подобные вещи.

— Не верю. Но здесь какое-то мошенничество, и я не хочу, чтобы ты в это впутывалась. Это наверняка тот сумасшедший отшельник. Неизвестно еще, что он выкинет в следующий раз. Мира, пожалуйста…

— Нет! — сказала Мира. — Я отправляюсь на Коэллу!

— Тогда я лечу с тобой.

— Ты не летишь, — холодно ответила Мира.

— Я уже предупредил свой персонал, — убеждал Джеймсон. — Тебе нужен кто-то, чтобы защищать тебя на этой дурацкой планете, а от этих двоих многого ждать не приходится.

Он с презрением взглянул на Грегора с Арнольдом.

— Наверное, ты меня не понял, — очень спокойно произнесла Мира. — Ты никуда не летишь, Росс.

Джеймсон изменился в лице, в глазах появилось беспокойство.

— Мира, — сказал он. — Пожалуйста, позволь мне поехать с тобой. Если с тобой что-то случится, я… я не знаю, что я сделаю. Пожалуйста, Мира…

Его голос звучал без всяких сомнений искренне. Как только Джеймсон утратил свой командный голос, он, казалось, стал уже в плечах и превратился в очень привлекательного и явно влюбленного молодого человека.

В конце концов, Мира смягчилась:

— Ну, хорошо, Росс. И… спасибо.

Грегор громко откашлялся.

— Мы стартуем через два часа.

— Отлично, — сказал Джеймсон, подхватывая Миру под руку. — Мы еще успеем пропустить по стаканчику, дорогая.

Арнольд прервал его:

— Прошу прощения, мистер Джеймсон. А как так получилось, что в вашей одежде преобладают серый и пурпурный цвета? Цвета скэгов?

— Цвета скэгов? — удивился Джеймсон. — Чистая случайность. Этот галстук у меня уже много лет.

— А кто такой этот отшельник?

— А я думал, что вы, гении, знаете все на свете, — ответил Джеймсон с язвительной ухмылкой. — Увидимся на борту.

После ухода парочки в офисе повисла мертвая тишина. Наконец, Арнольд сказал:

— Итак, она помолвлена.

— Похоже на то, — отозвался Грегор. — Но она еще не замужем, — добавил он, чтобы поддержать друга.

— Нет, она не замужем, — к Арнольду возвращалась его жизнерадостность. — И Джеймсон ей определенно не подходит. Я уверен, что Мира никогда не вышла бы замуж за такого лжеца.

— Конечно, она бы не вышла замуж за… Что?

— Ты не заметил? Этот пурпурный галстук, который у него якобы «уже много лет», он абсолютно новый. Я считаю, нам следует присмотреть за мистером Джеймсоном.

Грегор уставился на партнера с восхищением:

— Это очень важное наблюдение!

— Процесс расследования, — нравоучительно изрек Арнольд, — это просто умение подмечать незначительные нестыковки и мельчайшие противоречия, которые, конечно же, сразу очевидны для глаза опытного детектива.

Грегор вместе с «опытным детективом», как смогли, навели порядок в офисе. В одиннадцать они вместе с Мирой и Джеймсоном заняли свои места на борту звездолёта и без особых происшествий отбыли на Коэллу.

III

Росс Джеймсон был президентом и главным инженером «Джеймсон Электроникс», небольшого, но перспективного концерна, который он унаследовал от отца. Это была большая ответственность для такого молодого человека, и его грубоватая самоуверенная манера поведения предназначалась исключительно для того, чтобы никто, даже в самой малейшей степени, не смог бы заподозрить его в нерешительности. Но когда он забыл о своем высокопоставленном положении, он оказался достаточно приятным парнем, хорошем товарищем, с которым совсем не в тягость преодолевать небольшие неудобства межпланетного путешествия.

«Хемстет 4», принадлежащий Мире, был довольно древним, его стройные обводы были деформированы от перегрузок — следствие многочисленных взлетов при повышенной гравитации. Этот корабль, как и любое стареющее существо, имел множество раздражающих привычек, наиболее раздражающей из которых была склонность к созданию постоянных утечек кислорода в самых труднодоступных местах. Грегору с Арнольдом приходилось тратить уйму своего времени на локализацию опасного участка и установку очередной заплаты на ветхий корпус. Астрогационная система была также ненадежна, и Джеймсон провел немало часов в поисках способа взять непокорную автоматику под контроль.

Только когда, наконец, маленькое солнце Коэллы появилось в пределах видимости, и корабль начал торможение, всем четверым, в первый раз за все время, удалось пообедать вместе.

— Так что там за история с отшельником? — спросил Грегор за чашкой кофе.

— Вы, должно быть, слышали о нем, — ответил Джеймсон. — Он называет себя Эдвард-Пустынник, и еще он написал книгу.

— Книга называется «Сны на Керме», — вставила Мира. — В прошлом году она была бестселлером.

— О, так это тот отшельник! — воскликнул Грегор. Арнольд согласно кивнул.

Они читали книгу Пустынника, как, впрочем, и несколько тысяч других книг: проведенные в ожидании хоть какой-нибудь работы долгие часы в офисе не прошли даром. «Сны на Керме» относилась к жанру космической робинзонады. Борьба Эдварда с природой и самим собой представляла довольно увлекательное чтение. В виду отсутствия каких-либо научных знаний, отшельник делал много ошибок, но он стойко преодолевал все трудности выживания в диком девственном мире планеты Керма.

Твердое решение молодого мизантропа навсегда покинуть мир людей и посвятить свою жизнь наблюдениям за природой и Вселенной — Вечностью, как он это называл — действительно затрагивало какие-то струны в душах миллионов разочарованных современной жизнью мужчин и женщин. Некоторые из них настолько вдохновлялись словами Пустынника, что отправлялись искать свои собственные пустыни. Все они почти без исключения возвращались на Терру через полгода, максимум через год, еще более разочарованными, но обретшими мудрость: они обнаруживали, что читать о чьей-то жизни в одиночестве гораздо увлекательней, чем жить в одиночестве самому.

— Но что он делал на Коэлле? — спросил Арнольд.

— Коэлла — вторая планета системы Гельсора, — ответил Джеймсон. — А Керма — третья, и отшельник — ее единственный обитатель.

— Я по-прежнему не понимаю… — начал Грегор.

— Я полагаю, это — моя вина, — сказала Мира. — Понимаете, книга отшельника меня вдохновила. Вот почему я решила жить на Коэлле, даже если мне придется делать это одной.

Она с вызовом посмотрела на Джеймсона.

— Помните ту главу о радостном чувстве обладания целой планетой? Я не могу описать, как это на меня подействовало. Я чувствовала, что…

— Я все еще не вижу связи, — сказал Грегор.

— Я к этому подхожу, — Мира выглядела донельзя смущенной. — Когда я обнаружила, что Эдвард-Пустынник — мой астрономический сосед, я решила с ним поговорить. Я совсем не хотела нарушать его уединение. Я только хотела сказать ему, как много для меня значит его книга. Поэтому я отправила ему радиограмму с Коэллы.

— У него есть радио? — удивился Арнольд.

— Конечно, — сказала Мира. — Он говорил про это в первой главе. Он оставил себе радио, чтобы слушать перед сном голоса погрязшего в своей абсурдности человечества, и хохотать над ними, пока не заснет.

— Ах, вот как. И что было дальше?

— Ну, когда он услышал, что я собираюсь жить на Коэлле, он пришел в ярость. Сказал, что не может вынести, чтобы другой человек находился к нему так близко.

— Странно, — сказал Арнольд. — Между этими двумя планетами миллионы миль.

— Я ему так и сказала. Но он начал кричать на меня и ругаться. Он сказал, что человечество никак не может оставить его в покое. Агенты по продаже недвижимости пытаются связаться с ним, чтобы купить права на разработку полезных ископаемых. Туристическое агентство собирается проложить маршрут для своих кораблей в пределах всего десяти тысяч миль от верхних слоев атмосферы его планеты. И в довершении всего этого объявляюсь я и располагаюсь практически у него на пороге.

— И еще он ей угрожал, — вставил Джеймсон.

— Я только предполагаю, что это могла быть угроза, — возразила Мира. — Он заявил, что я должна убраться из системы Гельсора, или он не отвечает за последствия.

— А он не сказал, что это будут за последствия? — осведомился Арнольд.

— Нет. Он только намекнул, что они будут исключительно ужасными.

Джеймсон подвел черту:

— Я думаю, неуравновешенность этого человека очевидна. После того разговора и начались эти, так сказать, инциденты со скэгами. Здесь должна быть связь.

— Это вполне возможно, — рассудительно произнес Арнольд.

— Я все равно не могу в это поверить, — сказала Мира, задумчиво глядя на вид, открывавшийся из иллюминатора по левому борту. — Его книга так прекрасна. И его портрет на обложке — он выглядит там так трогательно…

— Ха! — воскликнул Джеймсон. — Любой съедет с катушек, живя в одиночку на необитаемой планете.

Мира рассерженно глянула на него, и тут раздался предупредительный сигнал радара, объявляющий начало посадки на Коэллу.

Над поверхностью Коэллы возвышался Замок скэгов. Выстроенный из практически неразрушимого серого камня, замок распростерся над неровным ландшафтом, как доисторический монстр, угрожающе склонившийся над Лилипутией. Его башни и зубчатые стены словно парили в воздухе, шпили терялись в облаках. Черные узкие бойницы окон, казалось, угрожающе следили за приближающимися людьми.

— Уютное местечко, — прокомментировал Грегор.

— Не правда ли, он прекрасен? — сказала Мира. — Пойдем, я покажу вам его изнутри.

Трое мужчин посмотрели на замок, потом друг на друга.

— Может, только первый этаж? — взмолился Арнольд.

Мира хотела показать им все. Не каждая девушка владеет колыбелью инопланетной цивилизации, зданием определенного исторического периода и заколдованным замком — и все это в одном месте. Но, в конце концов, она ограничилась только главными достопримечательностями: библиотекой, хранящей десять тысяч скэгианских свитков, которые никто никогда не сможет прочесть, Айлианской часовней и Большой камерой пыток.

Обед был приготовлен авто-поваром, предусмотрительно установленным дядей Джимом, за обедом последовал бренди под звездами на открытой террасе. Мира предоставила в их распоряжение все спальни третьего этажа, чтобы по возможности избавить их от хождения по лестницам. Решив приступить к расследованию с утра пораньше, компаньоны отправились спать.

Они разместились в спальне размером с небольшое футбольное поле, стены которой украшали посмертные бронзовые маски скарбских принцев. Арнольд скинул ботинки, плюхнулся в постель и мгновенно заснул.

Грегор еще несколько минут бродил по комнате, куря последнюю сигарету, затем выключил свет и тоже забрался в постель. Он уже почти засыпал, когда его словно подбросило. Ему показалось, что он услышал монотонный громыхающий звук, похожий на эхо от шагов великана, разгуливающего где-то в подземельях замка. «Нервы», — сказал он себе.

Но громыхание повторилось, пол дрожал, посмертные маски на стенах угрожающе дребезжали.

Но в следующее мгновение шум стих.

— Ты это слышал? — прошептал Грегор.

— Конечно, я слышал, — раздраженно отозвался Арнольд. — Меня чуть не стряхнуло с кровати.

— И что ты об этом думаешь?

— Возможно, это полтергейст, — ответил Арнольд, — но лично я в этом сомневаюсь. Надо будет завтра осмотреть подвал.

— Не думаю, что в таком месте есть подвал, — сказал Грегор.

— Нет подвала? Отлично! Это бы все объяснило.

— Что? О чем ты говоришь?

— Мне необходимо собрать больше данных, чтобы прийти к окончательному решению, — с важным видом произнес Арнольд.

— Ты вообще понимаешь, что тут происходит? Или ты просто делаешь вид, что понимаешь? Потому что, если…

— Смотри!

Грегор обернулся и увидел серо-пурпурное свечение в одном из углов комнаты. Свечение пульсировало, отбрасывая причудливые фантастические тени на бронзовые посмертные маски. Оно медленно приближалось к ним. Когда призрак подобрался совсем близко, они смогли различить змеиные черты скэга. Сквозь полупрозрачную фигуру просвечивались стены.

Рука Грегора осторожно скользнула под подушку. Он нащупал игломет и выстрелил. Заряд прошил скэга насквозь и оставил в каменной стене разрез глубиной в три дюйма.

Скэг в развевающемся одеянии по-прежнему стоял перед ними с выражением крайнего неодобрения на лице. Затем, не издав ни звука, он исчез.

Как только они смогли снова двигаться, Грегор щелкнул выключателем. Бледный Арнольд со слабой улыбкой застыл, уставившись на то место, где только что был скэг.

— Очень интересно, — наконец произнес он. — Действительно очень интересно.

— Что именно?

— Ты помнишь, как Мира описала Скарба-Восставшего-из-мертвых?

— Разумеется. Она сказала, что он девяти футов роста, с маленькими крылышками и… О, кажется, я понял.

— Точно, — сказал Арнольд. — Этот же скэг или скарб, кто бы он ни был, ростом не более четырех футов и без крыльев.

— Могло, конечно, существовать и два вида, — с сомнением произнес Грегор. — Но как это соотносится с подземным гулом? Все как-то слишком сложно и запутано. Наверняка, ты тоже должен был это заметить.

— Запутанность часто является ключом к решению, — важно проговорил Арнольд. — Простота же сама по себе сбивает с толку. Сложность, с другой стороны, предполагает наличие противоречивой логической конструкции. Стоит только найти объяснения всем неувязкам и исключить посторонние факторы, как на убийцу сразу же указывают сверкающие лучи неизбежности рационального объяснения.

— Что ты несешь? — заорал Грегор. — Здесь не было никакого убийства!

— Я цитировал Урок N 3 научно-детективного заочного курса Хепбернской школы. Я знаю, что убийства не было. Я говорил в общем.

— Что, ты полагаешь, здесь происходит? — спросил Грегор.

— Происходит нечто весьма забавное, — ответил Арнольд. Он улыбнулся с видом человека, уже знающего ответ, отвернулся к стене и уснул.

Грегор выключил свет. Насколько он помнил, курс, заочно пройденный Арнольдом, обошелся им в десять долларов. Причем в оплату входила подписка на журнал «Ужасные преступления». Что ж, в этот раз его компаньон действительно с пользой потратил деньги.

Больше в эту ночь ничего не случилось.

IV

Ранним светлым утром компаньоны были разбужены громким стуком в дверь. Стучала Мира.

— На посадку заходит звездолет, — сообщила она.

Они поспешно оделись и сбежали вниз, столкнувшись на лестнице с заспанным Джеймсоном. Перед замком они увидели только что приземлившийся небольшой космический корабль. Его владелец в этот момент как раз готовился к высадке.

— Еще одна проблема, — проворчал Джеймсон.

Вновь прибывший совсем не выглядел как проблема. Это был мужчина средних лет, невысокого роста и с изрядной лысиной. Мужчина был одет в строгий консервативный деловой костюм, в руке он держал портфель. На его лице застыло спокойное и сдержанное выражение.

— Разрешите представиться, — произнес он. — Меня зовут Френк Ольсон, я представляю Трансзвездную горнодобывающую компанию. Вот моя карточка.

Все четверо по очереди изучили карточку и вернули ее хозяину. Ольсон продолжил:

— Трансзвездная горнодобывающая компания планирует расширить сферу своей деятельности на этот район, воспользовавшись преимуществами новой космической линии Земля — Пропекс. Я совершаю предварительное обследование. Мы ищем планеты, где мы могли бы приобрести права на добычу полезных ископаемых.

Мира покачала головой:

— Меня это не интересует. А почему вы не обратились к владельцу Керны? — спросила она с лукавой улыбкой.

— Я только что с Керны, — ответил Ольсон. — У меня было очень привлекательное, как я считаю, предложение для этого парня, Эдварда-Пустынника.

— Бьюсь об заклад, он дал вам хорошего пинка, — сказал Грегор.

— Нет. По правде говоря, его там не было.

— Не было? — ахнула Мира. — Вы уверены?

— Именно так, — подтвердил Ольсон. — Его лагерь был пуст.

— Может, он отправился на прогулку? — предположил Арнольд. — В конце концов, в его распоряжении целая планета для прогулок.

— Я так не думаю. Его звездолета тоже не было, а звездолет — это не очень подходящее снаряжение для пешей прогулки.

— Отличный пример дедукции, — произнес Арнольд с некоторой завистью.

— Ничего особенного, — ответил Ольсон. — Я-то думал поговорить с ним еще раз, просто хотя бы для отчета.

Он повернулся к Мире:

— Вы владеете этой планетой?

— Да.

— Возможно, вы хотели бы услышать, на каких условиях…

— Нет! — перебила его Мира.

— Подожди, — вмешался Джеймсон, — Тебе следует, по крайней мере, выслушать его.

— Меня это не интересует, — повторила Мира. — Я не желаю, чтобы кто-нибудь раскапывал мою маленькую планету.

— Я даже не знаю, стоит ли ваша планета того, чтобы ее раскапывали, — обиделся Ольсон. — Моя компания просто пытается найти подходящие планеты.

— Эту они никогда не получат, — отрезала Мира.

— Ну, это не так уж важно, — сдался Ольсон. — Здесь много планет. Слишком много, — добавил он со вздохом. — Не буду больше вас беспокоить. Спасибо, что уделили мне время.

Он развернулся и, сутулясь, побрел к своему кораблю.

— Может, вы останетесь на обед? — повинуясь некоему импульсу, предложила Мира. — Вам, наверное, ужасно надоели корабельные консервы.

— Очень надоели, — с печальной улыбкой подтвердил Ольсон. — Но я действительно не могу остаться. Терпеть не могу стартовать после наступления темноты.

— Тогда оставайтесь до утра, — сказала Мира. — Мы будем счастливы принять вас.

— Я не хотел бы создавать вам дополнительные неудобства…

— У меня здесь двести комнат, — Мира указала на Замок скэгов. — Уверена, мы найдем для вас уголок.

— Вы очень добры, — замялся Ольсон. — Полагаю, я… Тогда я, пожалуй, задержусь.

— Надеюсь, вас не пугают воскресшие скарбы? — осведомился Джеймсон.

— Что?

— Эта планета, похоже, заколдована, — пояснил Арнольд. — Здесь водится призрак или несколько призраков представителей вымершей рептилоидной расы.

— А, понятно, — сказал Ольсон. — Вы меня разыгрываете. Ведь так?

— Не совсем, — пробормотал Грегор.

Ольсон ухмыльнулся, всем своим видом демонстрируя, что он ни на минуту в это не поверил.

— Полагаю, мне стоит привести себя в порядок, — откланялся он.

— Обед в шесть, — сказала Мира.

— Я буду вовремя. Спасибо вам еще раз, — и он направился к своему кораблю.

— И что теперь? — спросил Джеймсон.

— А теперь мы проведем кое-какие исследования, — сказал Арнольд.

Он повернулся к Грегору:

— Принеси портативный детектор. И еще нам понадобятся несколько лопат.

— Что мы ищем? — поинтересовался Джеймсон.

— Увидим, когда найдем, — уклончиво ответил Арнольд.

Он ехидно улыбнулся и добавил:

— Я думал, вы уже и так знаете.

Коэлла была совсем небольшой планетой, и уже через пять часов Арнольд нашел то, что искал. В маленькой долине обнаружился высокий холм. Возле холма детектор радостно зажужжал.

— Мы будем копать здесь, — распорядился Арнольд.

— Спорим, я знаю, что это, — сказала Мира. — Это могильный курган, правильно? А когда мы его вскроем, мы обнаружим стройные ряды неупокоенных скарбов, лежащих со скрещенными на груди руками в ожидании полнолуния. И нам придется вбивать колья им в сердце. Ведь так?

Лопата Грегора лязгнула о металл.

— Это гробница? — спросила Мира.

Но продолжив копать, они увидели, что это совсем не гробница. Это был нос космического корабля.

— Что эта штука здесь делает? — удивился Джеймсон.

— Разве это не очевидно? — сказал Арнольд. — Отшельник на своей планете отсутствует. Его отношение к Коэлле и ее хозяйке нам известно. Соответственно, он должен быть здесь.

— И естественно, он не оставил бы свой звездолет у всех на виду, — подхватил Грегор.

— Так значит, он здесь, — медленно протянул Джеймсон. — Но где? В какой части планеты?

— Почти наверняка, он где-то в Замке скэгов, — сказал Арнольд.

Джеймсон повернулся к Мире с видом триумфатора:

— Видишь? Я же говорил тебе, что это все твой сумасшедший отшельник! А теперь нам придется его ловить!

— Не думаю, что в этом будет необходимость, — отозвался Арнольд.

— Почему нет?

— В надлежащее время Эдвард-Пустынник сам объявится, — холодно произнес Арнольд.

И больше они от него ничего не добились.

Этим вечером авто-повар превзошел самого себя. Фрэнк Ольсон поначалу чувствовал себя скованно, но бренди развязало ему язык, и он весь вечер развлекал их историями о планетах, с которыми сталкивался во время поисков путей расширения горнодобывающих возможностей для своей компании. Джеймсон же все рвался обыскать замок и выкурить отшельника из его норы. Правда, он немного поубавил свой пыл, когда Арнольд указал ему на невозможность для четырех человек охватить поисками несколько сотен комнат и переходов.

Потом они играли в бридж. Однако мысли Арнольда были где-то далеко, и после того, как он вторично забрал верную взятку своего партнера козырем, все решили, что время уже позднее.

V

Час спустя Майк Арнольд громко прошептал через всю спальню:

— Ты спишь?

— Нет, — прошептал в ответ Грегор.

— Подымайся, только ботинки не надевай.

— А что вообще происходит?

— Я думаю, что сегодняшней ночью настало время раскрыть тайну Замка скэгов. Не возражаешь, если я одолжу твой игломет?

Грегор отдал ему оружие. На цыпочках они вышли из комнаты и спустились по большой центральной лестнице. В главном зале они нашли отличное место за расписным скэгианским доспехом, откуда можно было вести наблюдение, не опасаясь быть замеченным. В течение получаса было тихо.

Затем они увидели тень на площадке второго этажа. Бесшумно тень прокралась по ступенькам и заскользила через зал.

— Кто это? — прошептал Грегор.

— Ш-ш-ш… — прошептал в ответ Арнольд.

Они последовали в библиотеку за незнакомцем. Там тот застыл в неуверенности, как бы не зная, что делать дальше.

В этот момент, разорвав ночную тишину, раздался подземный рокот. Человек испуганно дернулся от неожиданности, в руке у него появился фонарик. В его неярком свете компаньоны узнали Френка Ольсона.

Подсвечивая себе фонариком, Ольсон принялся обследовать одну из стен библиотеки. Наконец, он нашел какую-то определенную панель и надавил. Та скользнула в сторону, открыв небольшой пульт управления. Ольсон повернул два тумблера. Подземный шум сразу же стих.

Вытирая пот со лба, Ольсон несколько секунд напряженно прислушивался. Затем он выключил фонарик, бесшумно прокрался обратно в зал, скользнул вверх по ступенькам и скрылся в спальне. Его исключительное спокойствие казалось почти сверхъестественным.

Арнольд потянул Грегора обратно за разукрашенный доспех.

— Вот и недостающее звено, — сказал Грегор. — Вот и наш Скарб-Восставший-из-Мертвых.

Арнольд отрицательно помотал головой.

— Конечно, это он, — стоял на своем Грегор. — Он, должно быть, планировал напугать Миру так, чтобы она сама сбежала с этой планеты. А он потом купил бы права на разработку за сущие гроши.

— Звучит логично, не правда ли? — спросил Арнольд. — Но тебе предстоит узнать еще очень многое об искусстве расследования. В подобных случаях, то, что логично — не всегда верно. А очевидное решение всегда ошибочно. Без вариантов!

— Зачем искать сложности там, где их нет? — недоумевал Грегор. — Мы видели, как Ольсон ходил к замаскированной панели управления. Мы слышали, как стих шум, едва только он дотронулся до тумблеров. Или все это было чистым совпадением?

— Нет, между этими событиями была очевидная связь.

— Гммм… А может, Ольсон вообще не имеет отношения к горнодобывающей компании? Ты не думаешь, что его мог кто-нибудь нанять? Возможно, Эдвард-Пустынник? Нет! В действительности, он и есть Эдвард-Пустынник!

— Ш-ш-ш… — прошипел Арнольд. — Смотри!

Глаза Грегора уже привыкли к темноте, и в этот раз он сразу же узнал следующего визитера. По лестнице на цыпочках спускался Джеймсон!

Джеймсон подошел к одной из стен огромного зала и включил маленький фонарик. В его свете он нашел панель в стене и нажал ее. Панель скользнула в сторону, открыв небольшой пульт управления. Джеймсон глубоко вздохнул и потянулся к тумблерам. Тут он услышал какой-то шум, и, так и не коснувшись тумблеров, быстро отступил назад.

Из темноты выступила призрачная фигура. Она была шести футов роста, ее змеиное лицо внушало отвращение. За спиной у чудовища тянулся длинный, заостренный на конце хвост, пальцы были соединены перепонками.

— Я — Скарб-Восставший-из-Мертвых, — произнесло чудовище, обращаясь к Джеймсону.

— Ик! — сказал Джеймсон, отшатнувшись назад.

— Ты должен покинуть эту планету, — продолжил Скарб. — Ты должен улететь немедленно, иначе поплатишься жизнью!

— Разумеется, — поспешно согласился Джеймсон. — Разумеется, я улечу. Мы улетим вместе с Мирой…

— Нет, мисс Райан это не касается. Земная женщина проявила почтительное уважение к Древнему Знанию и прониклась духом скэгов. Но ты, Росс Джеймсон, осквернил Священное убежище!

Скарб придвинулся ближе. Его перепончатые пальцы потянулись к Джеймсону. Джеймсон отпрянул к стене и вдруг выхватил бластер.

В этот момент Арнольд включил в свет.

— Не стреляйте, Росс! Вас арестуют за убийство!

Он повернулся к Грегору:

— А теперь пойдем-ка глянем поближе на этого скарба.

Скарб-Восставший-из-мертвых положил руку на макушку своей чешуйчатой головы и потянул. Устрашающая голова отделилась от тела, открыв взглядам моложавые черты Эдварда-Пустынника.

Вскоре в главном зале собрались все обитатели Замка. Ольсон выглядел заспанным и раздраженным. Он был полностью одет, как и Джеймсон. Мира щеголяла в просторном шерстяном купальном халате. Она с интересом посматривала на Эдварда-Пустынник.

Эдвард выглядел моложе, чем на фото с обложки своей книги. Он избавился от остатков скарбового камуфляжа, под которым оказались заплатанные джинсы и серый свитер. Загорелый, с коротко подстриженными светлыми волосами, он выглядел вполне симпатично, если не брать в расчет испуганно-встревоженного выражения лица.

После того, как Арнольд кратко изложил хронологию ночных событий, Мира окончательно растерялась.

— Но все это как-то не вяжется, — сказала она. — Мистер Ольсон включал и выключал скэгианские шумы, у Росса был свой пульт, а Эдвард-Пустынник маскировался под скарба. В чем смысл? Они что, все пытались выжить меня с Коэллы?

— Нет, — сказал Арнольд. — Участие мистера Ольсона было абсолютно случайным. Этот подземный шум совсем не предназначался для того, чтобы пугать вас. Не так ли, мистер Ольсон?

Ольсон печально улыбнулся.

— Конечно, нет. На самом деле, я прилетел сюда, чтобы его выключить.

— Не понимаю, — сказала Мира.

— Боюсь, — произнес Арнольд, — что компания мистера Ольсона слегка замешана в нелегальной добыче минералов.

Он скромно улыбнулся:

— Конечно, я сразу же узнал характерный звук автоматического бурового бластера конструкции Дженса-Уиллема.

— А я говорил им, что надо было установить на него глушители, — сказал Ольсон. — Ну, а объяснение простое: Коэлла была обследована еще семнадцать лет назад, и на ней были обнаружены огромные залежи слигастрия. «Трансзвездная горнодобывающая» предложила тогдашнему владельцу, Джеймсу МакКинни, очень хорошую цену за право разработки. Он отказался, но вскоре благополучно покинул Коэллу. Представитель компании решил все равно приступить к добыче руды, так как планета расположена в достаточно отдаленном секторе, а контролеров на местах здесь нет. Вы удивитесь, узнав, насколько часто применяется подобная практика.

— Я думаю, это преступление, — сказала Мира.

— Не обвиняйте меня, — возразил Ольсон. — Я не участвовал в разработке этой операции.

— Значит, эти подземные шумы… — сообразил Грегор.

— Всего лишь звуки горнодобывающей техники, — подтвердил Ольсон. — Вы застали нас врасплох, мисс Райан. Мы не ожидали, что на планете вновь появятся обитатели. Меня срочно послали сюда выключить машины. И только полчаса назад мне представилась такая возможность.

— А что, если бы я не пригласила вас остаться на ночь? — спросила Мира.

— Я бы сказал, что у меня прогорела прокладка в двигателе или еще что-нибудь, — он зевнул и сел. — Это была чертовски удачная операция, пока не вмешались вы.

— Так вот в чем причина шума, — сказал Джеймсон. — Ну, а остальное мы знаем. Отшельник прилетел сюда, спрятал свой корабль и загримировался под скарба. Он уже раньше пугал Миру. И теперь ему оставалось только довести дело до конца и напугать ее так, чтобы она покинула планету.

— Это неправда! — выкрикнул Эдвард. — Я… Я бы…

— Вы бы что? — спросил Грегор.

Отшельник плотно сжал губы и отвернулся.

Арнольд сказал:

— Вы нашли секретную панель, Росс.

— Конечно, я ее нашел. Вы тут не единственный, кто может вести расследование. Я знал, что никаких воскресших скарбов или призрачных скэгов не бывает. Исходя из рассказа Миры, все это выглядело, как иллюзия, возможно модулированный волновой эффект. Поэтому я стал искать контрольную панель. Вчера днем я ее нашел.

— Почему вы нам об этом не сказали? — спросил Грегор.

— Потому что я считаю вас парой некомпетентных дилетантов, — презрительно отозвался Росс Джеймсон. — Я собирался сегодня ночью поймать преступника на месте преступления. И я это сделал. Надеюсь, за такие фокусы полагается тюремное заключение!

Все посмотрели на Эдварда. Лицо отшельника стало бледным, не смотря на загар, но он по-прежнему хранил молчание.

Арнольд подошел к панели управления и бросил взгляд на тумблеры и переключатели. Потом он нажал какую-то кнопку, и перед ними материализовалась девятифутовая фигура Скарба. Мира узнала его, и у нее перехватило дыхание. Даже сейчас Скарб выглядел устрашающе. Арнольд выключил его и повернулся к Джеймсону.

— Вы были очень небрежны, — спокойно произнес он. — Вам не следовало использовать оборудование, произведенное вашей компанией. На каждой детали здесь стоит логотип «Джеймсон Электроникс».

— Это ничего не доказывает, — возразил Джеймсон. — Наше оборудование может купить любой.

— Верно. Но не каждый может его использовать.

Он повернулся к отшельнику:

— Эдвард, вы случайно не инженер?

— Конечно, нет, — мрачно ответил тот.

— У нас нет никаких подтверждений этому, — сказал Джеймсон. — Только потому, что он говорит, что он не…

— У нас есть подтверждение, — прервал его Грегор. — Книга отшельника! Когда у него сломалось электрическое одеяло, он не знал, как его починить. А помните шестую главу? Он потратил неделю, выясняя как сменить предохранитель в своем авто-поваре!

Арнольд продолжил безжалостным тоном:

— На оборудовании стоит ваше имя, Росс. И я готов биться об заклад, что вы отсутствовали в офисе в течение значительных промежутков времени. В вашем местном космопорте наверняка сохранились записи о маршруте каждого полета, совершенного Вашим звездолетом. Или вам удалось их уничтожить?

По лицу Росса было понятно, что это ему не удалось.

— Ах, Росс, — вздохнула Мира.

— Я сделал это ради тебя, Мира, — сказал Джеймсон. — Я люблю тебя, но я не могу жить здесь. Я должен думать о своей компании, заботиться о людях, которые от меня зависят…

— Поэтому ты пытался выселить меня с Коэллы, — медленно проговорила Мира.

— Разве это не доказывает, как сильно я о тебе забочусь?

— Без подобной заботы я как-нибудь проживу, — отрезала Мира.

— Но, Мира…

— А теперь вернемся к Эдварду-Пустыннику, — сказал Арнольд.

Отшельник быстро поднял глаза:

— Лучше забудьте обо мне, — торопливо произнес он. — Я признаю, что пытался выселить мисс Райан с ее планеты. Это было глупо с моей стороны. Я больше никогда и ничем не обеспокою ее. Конечно, — спохватился он, глядя на Миру, — если вы захотите выдвинуть обвинения, то…

— О, нет.

— Я еще раз прошу прощения. Пожалуй, мне пора, — отшельник встал и направился к двери.

— Подождите минуту, — остановил его Арнольд. На его лице отразились тяжкие колебания. Он помялся, несколько раз вздохнул и все же произнес:

— Вы ей сами скажете, или лучше я?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил отшельник. — Мне действительно пора…

— Еще нет. Мира заслуживает того, чтобы ей сказали всю правду, — сказал Арнольд. — Вы ведь любите ее, не так ли?

Мира уставилась на отшельника. Плечи Эдуарда беспомощно поникли.

— Что это значит? — спросила она.

Эдвард сердито посмотрел на Арнольда.

— Я так и предполагал, что вы не успокоитесь до тех пор, пока я не выставлю себя круглым дураком. Хорошо, вы своего добились, — он повернулся к Мире. — Когда вы связались со мной по радио и сказали, что собираетесь поселиться на Коэлле, я пришел в ужас. Для меня это означало крушение всего.

— Но я была на расстоянии в несколько миллионов миль от вас, — возразила Мира.

— Да. В этом-то и заключалась проблема. Вы были так близко, по астрономическим меркам, и одновременно так далеко. Понимаете, я до смерти устал от всего этого отшельничества. Я еще мог выносить его, пока был один, но тут появились вы…

— Если вы устали быть отшельником, — спросила Мира, — то почему вы не улетели?

— Мой литературный агент сказал, что для меня, как для писателя, это будет самоубийством, — отшельник попытался цинично улыбнуться. — Я — беллетрист, понимаете? Все это был просто рекламный трюк. По договору, я должен был изображать отшельника и написать об этом книгу. Что я и сделал. Книга стала бестселлером. Мой агент уговорил меня сесть за продолжение. Пока я его не закончу, улететь я не могу. Все же тогда пойдет прахом. Но я так истосковался по человеческим лицам. И тут появляетесь вы.

— Но вы угрожали мне, — воскликнула Мира.

— Не совсем. Я сказал, что не отвечаю за последствия. На самом деле я опасался за свой здравый рассудок. Днями напролет я думал о вас. Неожиданно я понял, что должен вас увидеть. Просто должен — и все! Поэтому я прилетел сюда, спрятал корабль…

— И стал бродить тут, изображая Скарба, — хмыкнул Джеймсон.

— Не сразу, — парировал Эдвард. — После того, как я увидел вас, Мира, я предположил… В общем, я понял, что люблю вас. Я знал, что если вы поселитесь на Коэлле — почти рядом, с астрономической точки зрения — я не смогу найти в себе силы остаться на Керме и закончить книгу. Тут я заметил, что этот парень, Джеймсон, пытается запугать вас. Поэтому я решил запугать его.

— Ну что ж, — сказала Мира, — я рада, что мы, наконец, встретились. Мне очень понравилась ваша книга.

— Правда? — воскликнул Эдвард. Его лицо просветлело.

— Да. Она вдохновила меня поселиться на Коэлле. И мне жаль услышать, что все это лишь рекламный трюк.

— Это не просто рекламный трюк! — вскричал Эдвард. — Отшельничество было идеей моего литературного агента, но книга полностью правдива! Я действительно прошел через все это, я действительно испытал все эти чувства. Мне понравилось жить вдали от цивилизации, и я полюбил свою планету. Только в одном я покривил душой…

— Да?

— Керма была бы совершенством, если бы рядом со мной был кто-то. Тот, кто понимает, тот, кто чувствует то же, что и я.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — прошептала Мира.

Они посмотрели друг на друга. Когда Джеймсон увидел этот взгляд, он застонал и закрыл лицо руками.

— Пойдем, старина, — Ольсон дружески похлопал его по плечу. — Твои козыри биты. Я подброшу тебя до Земли.

Росс едва заметно кивнул и направился к двери вслед за Ольсоном. Тут Ольсон замялся:

— Я так понимаю, ребята, что теперь вам нужна только одна планета, а?

Мира покраснела. Эдвард сперва смутился, но затем произнес твердым тоном:

— Мы с Мирой собираемся пожениться. Если, конечно, Мира согласна. Ты выйдешь за меня замуж, Мира?

В ответ прозвучало тихое «да».

— Я так и думал, — сказал Ольсон. — Итак, две планеты вам не понадобятся. Может, кто-нибудь из вас уступит свои права на разработку? Это, знаете ли, хороший твердый доход. В хозяйстве пригодится.

Росс Джеймсон со стоном устремился к дверям.

— Вообще-то, — сказал Эдвард, — это неплохая идея. Мы будем жить на Керме, поэтому ты могла бы…

— Минутку, — перебила его Мира. — Мы будем жить только на Коэлле, и ни в каком другом месте.

— Нет! — возразил Эдвард. — После всех трудов, что я вложил в Керму, я не могу вот так просто от нее отказаться.

— На Коэлле лучше климат!

— А на Керме меньше гравитация!

Ольсон сказал:

— Когда определитесь, уж не забудьте про «Трансзведную Горнодобывающую», а? По старой дружбе.

Будущие молодожены согласно закивали. Ольсон пожал им руки и вышел.

Арнольд сказал:

— Полагаю, с загадками Замка скэгов покончено. Мы улетаем, Мира. Корабль мы отправим вам назад на автопилоте.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала Мира.

— Может, вы приедете на нашу свадьбу? — предложил Эдвард.

— Почтем за честь.

— Свадьба, конечно, будет на Коэлле, — уточнила Мира.

— На Керме!

Когда компаньоны шли к выходу, молодая чета все еще яростно буравила друг друга сердитыми взглядами.

VI

Когда они уже были в открытом космосе, и курс на Терру был проложен, Грегор сказал:

— Это было отлично проведенное расследование.

— Ничего особенного, — скромно ответил Арнольд. — Ты бы и сам обо всем догадался через пару месяцев.

— Ну, спасибо. А ты — молодец, что помог Эдварду. И в чем!

— Видишь ли, Мира, на мой взгляд, слишком эмансипирована, — пробормотал Арнольд. — И немного провинциальна. А я, в конце концов, дитя большого города…

— Тем не менее, это был достойный поступок.

Арнольд пожал плечами:

— Загвоздка теперь в том, как Мира с Эдвардом решат свою планетарную проблему. Никто из них не похож не человека, готового уступить.

— О, здесь все уже практически решено, — широко улыбаясь, сообщил Грегор.

— Что ты имеешь в виду?

— Это же очевидно, — сказал Грегор. — И, кстати, заполняет зияющую дыру в твоей, без сомнения, логичной реконструкции событий.

— Дыру? Какую дыру?

— Да, брось, — Грегор явно наслаждался моментом. — Это же очевидно.

— Не вижу никакой дыры. Расскажи мне.

— Я уверен, ты и сам догадаешься через пару месяцев. Пойду я, пожалуй, вздремну.

— Ну, не будь таким вредным, — взмолился Арнольд. — В чем дело?

— Ну, хорошо. Какого роста был электронный скарб Джеймсона? Тот, что напугал Миру?

— Около девяти футов.

— А какого роста Эдвард, изображавший скарба?

— Около шести футов.

— А скарб, которого мы видели в нашей спальне? Тот, в которого мы стреляли?

— Господи Боже! — ахнул Арнольд. — Тот скарб был ростом всего четыре фута! Там остался еще один скарб!

— Точно. Один скарб не искусственного происхождения, которого мы не приняли в расчет, потому что не учли тот факт, что Коэлла действительно может быть заколдована.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — задумчиво произнес Арнольд. — Им придется переехать на Керму. Но тогда мы же не выполнили свой контракт!

— Мы выполнили достаточно, — сказал Грегор. — Мы очистили планету от трех определенных видов скэгов, произведенных Джеймсоном, Ольсоном и Эдвардом. Если они хотят, чтобы мы занялись четвертым видом, пусть заключают отдельный контракт.

— Ты прав, — согласился Арнольд. — Будем настоящими бизнесменами. И вообще, это для их же пользы. Должно же что-то заставить их принять решение.

На какое-то мгновение он задумался:

— Полагаю, они отдадут Коэллу «Трансзвездной горнодобывающей». Следует ли нам сообщить Ольсону, что планета действительно заколдована?

— Конечно, нет, — ответил Грегор. — Он просто посмеется над нами. Ты когда-нибудь слышал, чтобы автоматические буровые установки боялись привидений?

1956 г.

Перевод: Михаил Александрович Чумаков, 2014

Беличье колесо

— Лучшие земли в Галактике — погублены, — горестно простонал клиент, верзила семи футов ростом с интенсивно голубым цветом лица. Из отверстий, напоминающих смазочные, катились крупные слезы и падали на щеголеватую и, похоже, дорогую сорочку. В течение целых пятнадцати минут он невразумительно бормотал о постигшем его несчастье.

— Успокойтесь, сэр, — с участием промолвил Ричард Грегор, весь подобравшись на стуле. Он сидел за огромным старинным письменным столом из орехового дерева. — Астронавтическое антиэнтропийное агентство по оздоровлению природной среды, сокращенно «ААА-ПОПС», с готовностью решит все ваши проблемы.

— Не объясните ли нам, сэр, характер ваших проблем, — в свою очередь учтиво справился Арнольд.

Клиента все еще переполняли эмоции. Наконец он осушил слезы огромным носовым платком и с надеждой посмотрел на компаньонов фирмы «ААА-ПОПС».

— Разорение! — вскричал он. — Вот что меня ждет. Мои лучшие поля…

— Мы понимаем вас, сэр, — ободрил его Грегор, — но объясните, почему вас ждет разорение?

— В Биттер-Лаге, на планете Сир, у меня есть ферма, — наконец, взяв себя в руки, начал рассказывать сирянин. — Я засеял зерновыми и другими культурами около восьмисот акров. И жду всходов в этом месяце. Но как только поля зазеленеют, проклятые крысы начисто сожрут всходы.

— Крысы? — удивился Арнольд.

— Да, так у нас называют этот вид грызунов семейства альфикс дрекс. — Слезы снова заставили беднягу полезть за платком. — В этом году настоящее крысиное нашествие. Мои поля кишат ими. Я перепробовал уже все средства, но эти твари плодятся быстрее, чем подыхают. Сняв урожай, я стану богатым и хорошо заплачу, если вы избавите меня от этой дряни, джентльмены.

— Думаю, мы сможем вам помочь, — заверил его Арнольд. — Разумеется, предварительно необходимо познакомиться с обстановкой. Мы предпочитаем знать заранее, с чем придется иметь дело.

— То же самое я слышал и от других фирм. Но время не терпит, — с горечью промолвил сирянин. — Я вложил в землю весь свой капитал. Через пару недель появятся всходы, и все они тут же будут уничтожены крысами. Вы должны покончить с этой напастью до того, как зазеленеют поля, джентльмены.

Длинное худое лицо Грегора не выражало особой радости. Он был весьма консервативен в своих решениях и действиях, и ему не нравился такой подход. Из-за самоуверенности и бахвальства Арнольда их фирма почти всегда несла убытки, заключая практически невыполнимые контракты. Грегор противился этому как мог. Но, видимо, без риска не обойтись, если затеваешь такое дело, как антиэнтропийное агентство, и не имеешь ни гроша в кармане. Однако в последнее время им везло, образовалась даже кое-какая прибыль, и Грегору не хотелось рисковать. Вот почему подозрительный блеск в глазах компаньона настораживал его.

Сам клиент не вызывал у Грегора недоверия, но кто знает, как все это может обернуться. Вдруг на самом деле крысы окажутся семифутовыми детинами с бластерами в руках. У фирмы «ААА-ПОПС» уже бывали подобные непредвиденные сюрпризы.

— Вам раньше приходилось бороться с вредителями полей? — спросил он у сирянина.

— Конечно. Но то были случаи, не представляющие проблемы, например, летучие висюки, ползущие скегли или гниль обыкновенная. Это привычные заботы фермера.

— А почему сейчас с крысами возникли проблемы?

— Откуда мне знать, — сердито буркнул сирянин. — Говорите прямо, хотите заработать или нет?

— Конечно, хотим, — поспешил согласиться Арнольд. — Мы готовы начать хоть сейчас…

— Нам с партнером сначала надо посоветоваться, — решительно вмешался Грегор и вытащил Арнольда в коридор.

Коротышка и толстяк Арнольд, как всегда, был полон энтузиазма. Его, дипломированного химика, интересовало абсолютно все. Он был напичкан самой невероятной информацией, почерпнутой из десятков научных и технических журналов, которые выписывал не без ущерба для бюджета фирмы.

Добытая таким образом информация не приносила практической пользы. Мало кого интересовало, зачем аборигены планеты Денеб-Икс упорно ищут наилучший способ массового самоубийства или, например, почему в созвездии Дрея животный мир представлен только летающими видами.

Но если бы кому-нибудь захотелось узнать это, Арнольд охотно поделился бы информацией.

— Интересно, во что мы впутаемся на этот раз, — сказал Грегор другу. — Что это за семейство альфикс дрекс?

— Это вид грызунов, — тут же пояснил Арнольд. — Чуть поменьше наших земных крыс и не такие агрессивные. Они питаются растительной пищей, живут на полях, в траве и в мелколесье. Как вид ничего особенного из себя не представляют.

— Гм. А если их там десятки миллионов?

— Тем лучше. Я говорю вполне серьезно, если бы клиент попросил нас доставлять ему каждую пятидесятую из уничтоженных крыс, я бы не взялся за это дело. Ведь тогда бы нам грозило потратить весь остаток жизни на поиски последних пяти или шести зверюг. Но, как я понял, от нас требуется вернуть популяцию крыс к обычной, «доэпидемической» численности. А этого мы вполне можем добиться, если оговорим все условия в контракте.

Грегор понимающе кивнул. У его компаньона хотя и очень редко, но все же появлялась деловая хватка.

— А мы сумеем вовремя справиться с ними? — все же переспросил он.

— Без всякого сомнения. Имеется несколько способов борьбы с грызунами. Морганизация — один из них, и неплохой. Или, например, система Турнье. Нам понадобится не более нескольких дней, чтобы уничтожить этих грызунов.

— Ладно, — сказал Грегор, — в контракте надо уточнить, что мы будем заниматься только крысами семейства альфикс дрекс. Для полной ясности.

— Хорошо.

Они снова вернулись в контору. Незамедлительно был составлен договор, в котором фирма «ААА-ПОПС» бралась за месяц истребить как можно большее число крыс на ферме заказчика. За каждый сэкономленный день компаньонам полагалось дополнительное вознаграждение, а в случае задержки — штраф за каждый просроченный день.

— Пока вы будете этим заниматься, — сказал сирянин, — я отправлюсь в отпуск. Вы действительно считаете, что удастся спасти урожай?

— Не беспокойтесь, — заверил его Арнольд. У нас есть оборудование для проведения морганизации и аппараты для обработки зараженных мест по системе Турнье. И тот и другой способы весьма эффективны.

— Я знаю, — ответил клиент, — я тоже пользовался ими. Но, возможно, я что-то не так делал. Всего вам хорошего и желаю удачи, джентльмены.

Грегор и Арнольд еще долго молча смотрели на закрывшуюся за клиентом дверь.

На следующий день, загрузив в корабль оборудование, кипы руководств, ядохимикаты, ловушки и прочую аппаратуру для уничтожения грызунов, друзья направились на планету Сир.

После четырех дней путешествия без каких-либо приключений они наконец увидели под собой зеленеющие поля планеты Сир и береговую линию Биттер-Лага. Справившись по карте, определили место посадки.

Берни-спирит, ферма их клиента, была действительно прекрасным уголком: аккуратно распаханные поля и сочные луга, вековые деревья с густыми кронами, величественно чернеющие на фоне вечернего неба. А небольшой, но, очевидно, глубокий пруд поражал своей синевой.

Однако признаки запустения и нашествия крыс сразу бросались в глаза. Лужайки пестрели пятнами голой земли, листья деревьев, росших вокруг дома, казались увядшими и неухоженными. Внутри дома на мебели и стенах повсюду виднелись следы крысиных зубов, изгрызенными оказались даже массивные потолочные балки.

— Да, не повезло бедняге, — посочувствовал клиенту Арнольд.

— Это нам не повезло, — поправил его Грегор.

Обход дома сопровождался неумолкающим писком невидимых грызунов, попрятавшихся в щелях и норах. Когда Арнольд и Грегор приближались к дверям комнат, там сразу поднимался шум в панике разбегающихся тварей. Но друзьям так и не удалось увидеть ни одной крысы, паразиты успевали разбежаться до появления непрошеных гостей.

Наступил вечер, и уже не было смысла приступать к работе, однако Арнольд и Грегор расставили все виды ловушек, чтобы проверить, какие из, них наиболее удачны против этих грызунов. Затем друзья достали спальные мешки и приготовились ко сну.

Арнольд умел засыпать в любых условиях, но для Грегора ночь выдалась малоприятной: целые полчища крыс проявляли невиданную активность. Было слышно, как они бегают по полу, натыкаются на ножки столов и стульев, грызут двери, прогуливаются по стенам. А едва Грегор задремал, тройка самых наглых зверьков оказалась у него на груди. Смахнув их рукой и поплотнее завернувшись в спальный мешок, он все же смог на несколько часов отключиться.

Утром компаньоны произвели осмотр ловушек и убедились, что все они пусты.

Несколько часов ушло на выгрузку из корабля, сборку и установку громоздкого оборудования Моргана. Пока Арнольд заканчивал последнюю пригонку деталей, Грегор извлек аппараты Турнье и опоясал дом электропроводами. Наконец друзья уселись и стали ждать массового истребления грызунов.

Наступил полдень. Прямо над их головами висело горячее маленькое солнце планеты Сир. Оборудование Моргана гудело и ворчало, словно разговаривало само с собой. Над проводами аппаратов Турнье то и дело вспыхивали синие разряды.

А больше ничего интересного не происходило.

Медленно тянулись долгие часы ожидания, Арнольд успел прочитать все руководства по борьбе с грызунами. Грегор вытащил колоду потрепанных карт и мрачно раскладывал пасьянс. Оборудование работало и монотонно жужжало, как и было обещано в прилагаемой инструкции. А электроэнергии оно съедало столько, что хватило бы на освещение небольшого городка.

Однако в результате не появилось ни одного крысиного трупа.

К вечеру стало окончательно ясно, что этим крысам не страшны ни морганизация, ни турньеризация. Пришло время ужинать и решать, что делать дальше.

— Как им удается избежать опасности? — спросил озадаченный Грегор, сидя на стуле и держа в руках открытую банку саморазогревающихся мясных консервов.

— Мутация, — не задумываясь ответил Арнольд.

— Да, вполне возможно. Уникальный ум, адаптация… — Грегор механически жевал рубленое мясо. В кухне, где они сидели, слышалось беспрестанное царапанье коготков по полу, шорох тушек, трущихся о стены нор, но ни одной из крыс так и не удалось увидеть.

Арнольд снял упаковку с яблочного пирога.

— Произошла мутация, и притом потрясающе хитрая, черт побери! Нам надо во что бы то ни стало поймать хотя бы одну крысу, иначе не разобраться, с чем мы столкнулись.

Но поймать даже одну крысу оказалось ничуть не легче, чем уничтожить тысячу. Крысы не показывались, не попадались в крысоловку, обходили приманки, западни и одурманивающие наживки.

В полночь Арнольд решительно заявил:

— Это невероятно.

Грегор рассеянно кивнул. Он заканчивал установку нового типа ловушки — большого металлического ящика, зазывающе открытого с двух сторон, если сюда забредет какая-нибудь глупая крыса, то по сигналу от фотоэлемента дверцы молниеносно закроются.

— А теперь посмотрим, — закончив подготовку, удовлетворенно сказал Грегор. Оставив ящик на ночь в кухне, они перешли в гостиную.

В половине третьего ночи дверцы ящика громко захлопнулись.

Арнольд и Грегор поспешили в кухню. В ящике слышен был шум, отчаянное царапанье и писк. Грегор зажег свет и поставил ящик стоймя. Хотя он знал, что ни одна крыса не сможет подняться по скользкой, отшлифованной стенке, он все-таки начал открывать верхнюю дверцу медленно, с большой осторожностью, дюйм за дюймом.

Писк усилился.

Оба компаньона с интересом заглядывали внутрь ловушки, надеясь наконец увидеть крысу в полной форме побежденного врага с белым флагом в лапах. Но они не увидели ничего. Ящик был пуст.

— Она не могла убежать! — разочарованно воскликнул Арнольд.

— Или прогрызть металлический ящик… Эй! Слышишь?

В ящике продолжались возня и писк, казалось, что крыса скребет лапами стенку ящика, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

Грегор сунул руку в ящик и осторожно провел пальцами по стенкам.

— Ой! — вскрикнул он и быстро выдернул руку. На указательном пальце были видны два небольших следа от зубов.

Шум в ящике усилился.

— Кажется, мы поймали крысу-невидимку, — мрачно изрек Грегор.

Клиент с планеты Сир отдыхал в Катакинни-кластер, в отеле Маджестик. Потребовалось два часа, чтобы связаться с ним по межпланетному телефону.

Свой разговор Грегор начал с крика:

— Вы ни словом не упомянули, что ваши крысы невидимки!

— Неужели? — удивился сирянин. — Это досадная оплошность с моей стороны. Ну и что дальше?

— А то, что вы нарушили контракт, — орал Грегор.

— Ничуть. Мой адвокат, который случайно тоже отдыхает в одном отеле со мной, утверждает, что невидимость животных подпадает под определение естественного свойства защиты, как, например, изменение окраски, и упоминать об этом в контракте как о чем-то исключительном не требуется; кстати, в юридической практике судьи не принимают во внимание состояние невидимости, даже если есть возможность доказать, что оно имеет место. Судьи называют такой феномен «относительной видимостью». В общем, это никак не может считаться нарушением контракта.

От подобной наглости Грегор лишился дара речи.

— Нам, бедным фермерам, приходится защищать себя, вы же знаете, — продолжал меж тем сирянин. — Но я верю в вашу способность справиться с порученной работой. До свидания.

— Он-то сообразил, как защитить себя, черт побери, — проворчал Арнольд, кладя трубку. — Если нам удастся уничтожить это невидимое полчище крыс, он окажется в большом выигрыше. А если нет, просто возместит расходы, оштрафовав нас за невыполнение контракта.

— Невидимки они или нет, — упорствовал Грегор, — но морганизация должна сделать свое дело.

— Однако ничего не получилось, — возразил Арнольд.

— Я знаю. А почему не получилось? Почему не сработали ловушки? Или система Турнье?

— Потому что это крысы-невидимки.

— Какое это имеет значение? Крысиный нюх у них остался, правильно? Они же обыкновенные крысы, и сами сознают это. Думаешь, нет?

— Что ж, — промолвил Арнольд, — если их невидимость — следствие мутации, то их обоняние и другие чувства тоже могли претерпеть изменения.

Грегор сосредоточенно нахмурился.

— А изменение в их органах чувств потребует от нас соответствующих изменений в борьбе с ними. Нам прежде всего надо узнать, чем этот вид крысы отличается от других, нормальных грызунов.

— Кроме того, что он невидим глазу, — добавил Арнольд.

Но как можно проверить органы чувств невидимой крысы? Грегор решил начать с построения некоего лабиринта из лучших экземпляров мебели в доме фермера. По замыслу стенки лабиринта должны были ярко освещаться, когда мимо пробегала крыса. Таким образом предполагалось отслеживать маршруты передвижения грызунов.

Арнольд же экспериментировал с красителями в поисках такого, который вернул бы крысам их видимость. Одно из красящих веществ оказалось настолько сильным, что на несколько мгновений вернуло крысе ее естественный облик. Словно по взмаху волшебной палочки перед глазами возник экземпляр удивленно моргающего грызуна с подвижным чутким носом. Тварь с возмутительным равнодушием посмотрела на Арнольда и бесстрашно повернулась к нему хвостом. Затем уникально быстрый процесс обмена веществ поглотил краситель, и крыса снова исчезла из поля зрения.

Грегору все-таки удалось, погоняв по лабиринту, поймать десяток экземпляров крыс-невидимок, но те оказались крайне непослушными. Большинство из них не желали двигаться предложенным маршрутом, пренебрегали едой — только играли с нею, а попробовать решительно отказывались. Даже электрошок не действовал.

Однако в целом опыт дал кое-какие результаты. Он подтвердил полную непригодность для данного случая той аппаратуры, которую компаньоны привезли с собой.

Как и всякое громоздкое оборудование, системы Моргана и Турнье были рассчитаны на «нормальных» грызунов, которых можно завлечь в ловушку и истребить, руководствуясь их основными инстинктами: голодом и страхом. Только для таких животных и подходила эта аппаратура.

Все шло своим чередом, пока в популяции преобладал обычный вид грызунов. А как только животные стали меняться, потребовался и новый способ борьбы с ними. Крысы на этой ферме свыклись с тем, что они невидимки.

Отныне им не был присущ панический страх, ибо никто теперь их не преследовал. Исчезла необходимость спасаться бегством и набрасываться на пищу, они находили ее где угодно и когда угодно. Таким образом всегда были сыты. Их больше не прельщал аппетитный запах, или предмет необычной формой, или новый звук.

С помощью систем Моргана и Турнье можно уничтожать лишь отдельных крыс, которые не успели или не смогли адаптироваться к новому состоянию невидимости, это лишь заставляло всех остальных адаптироваться быстрее в новых условиях.

Что же произошло с извечными врагами крыс, призванными сохранять естественный баланс в природе? Чтобы узнать это, Арнольду и Грегору предстояло немедленно, в самом срочном порядке изучить фауну Биттер-Лага.

Мало-помалу, факт за фактом они восстановили все, что, по-видимому, здесь произошло. На планете Сир у крыс были свои враги: летучие висюки, дрыги, древесные скурлы и оменюги.

Все эти неимоверные твари не смогли, однако, в одночасье измениться. Прежде всего они принадлежали к миру видимых существ, для которых нюх — лишь вспомогательное средство, и хотя запах крыс весьма силен, их противник в охоте за пищей больше полагался на зрение и верил лишь глазам. Поэтому вскоре вместо грызунов они стали пожирать себе подобных, оставив в покое невидимых животных.

Это позволило крысам плодиться и плодиться…

Так фирма «ААА-ПОПС» оказалась неспособной остановить крысиное нашествие.

— Мы начали не с того конца, — спустя неделю, не давшую результатов, глубокомысленно заметил Грегор. — Прежде надо выяснить, почему крысы здесь стали невидимыми. Тогда мы сможем понять, как с ними справиться.

— Мутация, — упрямо стоял на своем Арнольд.

— Я не верю в это. Ни одно существо пока еще не стало невидимым в результате мутации. Почему это началось именно с крыс?

Арнольд пожал плечами.

— Вспомни хамелеона. Есть гусеницы, похожие на ветки деревьев, другие принимают окраску и форму листьев. У некоторых видов рыб естественная окраска настолько похожа на морское дно, что…

— Да, да, это всем известно, — нетерпеливо прервал его Грегор. — Это называется мимикрия в целях защиты. Но стать невидимыми…

— Некоторые виды медуз бывают настолько прозрачны, что сквозь них видно морское дно, а сами они как бы становятся невидимыми, — продолжал упорствовать Арнольд. — Быстрый полет колибри делает тоже почти невидимой маленькую птичку, а землеройка прячется так искусно, что почти никому не попадается на глаза. Все эти виды уже на пути к превращению в невидимок.

— Это ерунда. Природа наделила всех живых существ средствами защиты, но она никогда не давала преимущества лишь одному какому-то виду.

— Это смахивает на телеологию, — возразил Арнольд, — ты полагаешь, что у природы есть определенная цель во всем, как у хорошего садовника. Я же утверждаю, что это слепой процесс усреднения. Конечно, в конце концов преобладает нечто среднее, но есть шанс и для крайностей. Природа, в конце концов, придет к проблеме невидимого.

— Это ты рассуждаешь с позиции телеологии и пытаешься убедить меня в том, что целью мимикрии в природе является желание быть невидимым.

— Так мне кажется. Вот подумай…

— К черту эти рассуждения, — устало сказал Грегор. — Я не совсем точно знаю, что такое телеология, но мы находимся здесь десять дней и за это время поймали около пятидесяти крыс из нескольких миллионов. И ни одна холера их не берет. Что будем делать дальше?

Они сидели молча, прислушиваясь к крику кружащего над полями висюка.

— Если бы этим глазастым охотникам за грызунами еще и мозги в придачу! — печально заметил Арнольд.

— Да, это охотники за видимой целью. Вот если бы они…

Грегор неожиданно умолк и уставился на Арнольда. Тот какое-то мгновение недоуменно смотрел на компаньона, а потом его мрачное лицо осветилось пониманием.

— Конечно! — воскликнул Арнольд.

Грегор бросился к телефону и вызвал Галактическую экспресс-службу по доставке грузов.

— Алло! Примите срочный заказ…

Экспресс-служба превзошла саму себя. Через два дня на плешивой лужайке фермы Берни-спирит лежали доставленные с Земли десять небольших ящиков. Грегор и Арнольд перетаскали их в дом, а затем открыли первый. Из него с достоинством вышла большая великолепная и гордая кошка с лоснящейся шерстью и желтыми бесовскими глазами. Это была специальная порода, выведенная на Земле, ее охотничий инстинкт удалось обострить путем скрещивания с инопланетными разновидностями.

Кошка мрачно посмотрела на мужчин и принюхалась.

— Не надо питать особых надежд, — осторожно сказал Грегор, следя за тем, как животное пересекает комнату. — Она ведет себя не так, как нормальные кошки.

— Тсс, — прошипел Арнольд. — Не отвлекай ее.

Кошка остановилась и, чуть склонив набок голову, настороженно прислушивалась к писку и возне сотен невидимых крыс, без всякого страха пробегавших мимо нее. Кошка принюхивалась и щурила глаза.

— Ей здесь не нравится, — прошептал Грегор.

— А кому здесь может понравиться? — тоже шепотом ответил Арнольд.

Кошка сделала осторожный шаг. А подняв переднюю лапу для следующего, вдруг опустила ее.

— Она и не собирается охотиться, — разочарованно промолвил Грегор. — Может, лучше выписать сюда терьеров…

Но кошка внезапно прыгнула. Раздался отчаянный писк, похоже, она кого-то держала в лапах. Затем, сердито мяукнув, впилась зубами в невидимую плоть, и писк прекратился.

Зато он значительно усилился по всем углам. Кажется, крысы были в панике. И тогда Грегор не колеблясь выпустил еще четырех кошек, оставив пятерых про запас. На несколько минут комната превратилась в бойню. Друзьям пришлось покинуть ее: нервы могли не выдержать такого.

— Самое время отпраздновать, — сказал Арнольд, открывая одну из припасенных им бутылок бренди.

— Пожалуй, рановато… — нерешительно промолвил Грегор.

— Отчего же? Кошки знают свое дело, все идет отлично. Кстати, напомни мне, чтобы я заказал еще несколько сотен этих замечательных зверюг.

— Хорошо, напомню. А что, если крысы снова станут осторожничать?

— В этом-то и весь смак! — заметил Арнольд, наливая в стаканы бренди. — Какими бы хитрыми ни были крысы, для кошек они всегда мясо. А если вдруг вернутся в прежнее, видимое состояние, испробуем на них оборудование Моргана.

Грегор не возражал. Крысы не выживут, если их взять в клещи: с одной стороны когти и зубы, с другой — морганизация. Через неделю здесь все будет в полном порядке, и фирму ждет неплохая прибыль.

— Предлагаю тост за земных кошек, — поднял стакан Арнольд.

— Присоединяюсь, — поддержал его Грегор. — Пью за храбрую, простую и разумную земную кошку.

— Крысы-невидимки не могут сбить с толку нашу кошку.

— Она поймает и съест любую крысу, видит она ее или нет, — удовлетворенно заявил Грегор, прислушиваясь к душераздирающим воплям и писку за стеной, — вся эта какофония звучала для компаньонов как самая сладкая музыка.

Тостов было много, и все в честь многочисленных и достойнейших качеств земной породы кошек. Потом пошли тосты за саму планету Земля и, наконец, за другие родственные ей миры по алфавиту, начиная с Абака.

Бренди кончился где-то на Глострее. К счастью, у хозяина фермы оказалась неплохая коллекция местных вин.

Арнольд отключился на тосте в честь Уонликса, Грегор же, совсем чуть-чуть не дотянув до конца алфавита, положил руки на стол, уронил на них голову и заснул.

Проснулись они поздно с неизбежной головной болью, неприятным ощущением в желудке и болью в окоченевших суставах. Вдобавок ко всему вскоре выяснилось, что их храбрые, умные и разумные кошки с планеты Земля куда-то исчезли.

Друзья обыскали весь дом, все амбары, лужайки и даже поля. Разрыли крысиные норы и даже заглянули в заброшенный колодец.

Кошек не было, они исчезли, не оставив после себя даже клочка шерсти.

А тем временем крысы все так же весело и беззаботно бегали по дому, чувствуя себя в полной безопасности, ведь они по-прежнему были невидимы глазу.

— И это после столь отлично проделанной работы! — сокрушался Арнольд. — Ты думаешь, крысы дали кошкам хороший отпор?

— Не думаю, — ответил Грегор. — Это противоречило бы их крысиной сути. Скорее похоже на то, что кошки сами разбежались.

— Но здесь у них столько отличной еды! — недоумевал Арнольд. — Такого просто не бывает с кошками!

— Кис-кис-кис, — в последний раз позвал Грегор, но вместо знакомого мяуканья услышал лишь довольный писк по-прежнему беззаботного полчища крыс.

— Мы должны узнать, что произошло, — решительно сказал Арнольд, подходя к ящикам с оставшимися пятью кошками. — Мы повторим эксперимент, но на сей раз будем все держать под контролем.

С этими словами он, вытащив из ящика новую кошку, надел на нее ошейник с колокольчиком. Потом Грегор закрыл в доме все двери, и охота началась.

Кошка яростью кинулась на добычу, и вскоре компаньоны фирмы «ААА-ПОПС» наконец-то собственными глазами увидели тех, кто побывал в острых кошачьих зубах. Вместе с жизнью крыс покидала и их загадочная способность к невидимости.

— И все же это не ответ на наши вопросы, — возразил Арнольд.

— Потерпи и продолжай наблюдать, — велел ему Грегор.

Немного вздремнув, кошка попила воды и снова принялась за работу. Теперь Арнольда сморил сон, но Грегор продолжал наблюдать, и его посещали мысли одна мрачнее другой.

Он отлично понимал, что полмесяца они уже потеряли, а крысиное полчище не уменьшилось. Кошки в принципе могли справиться, но если после нескольких часов они теряют к охоте интерес, то во сколько же фирме обойдется полное уничтожение крыс? Возможно, терьеры справятся с этим лучше, или с ними произойдет то же самое?..

И вдруг… Охнув, он стал тормошить Арнольда.

— Эй, ты что? — сердито огрызнулся тот, просыпаясь и оглядываясь вокруг.

Там, где только что друзья могли видеть решительную, занятую ловлей крыс кошку, теперь остался только ее ошейник, повисший в воздухе над полом. Колокольчик продолжал весело позвякивать.

— Кошка тоже превратилась в невидимку! — взвыл Арнольд. — Как это могло случиться? Почему?

— Должно быть, что-то сожрала, — промолвил Грегор, в испуганном недоумении наблюдая за перемещениями ошейника по комнате.

— Кошка ела только крыс.

Приятели посмотрели друг на друга так, будто одна и та же мысль внезапно осенила их.

— Значит, умение крыс становиться невидимыми не имеет никакого отношения к мутации! — воскликнул Грегор. — Сколько раз я твердил тебе это! Подобное свойство так не передается. Следовательно, крысы тоже чего-то поели.

Арнольд кивнул в знак согласия.

— Я подозревал. Очевидно это произошло, когда кошка вдоволь наелась крысами.

По тому, что творилось в комнате, они догадались: невидимая кошка продолжает пожирать невидимых крыс.

— Все они, должно быть, где-то здесь, в доме, — заметил Грегор. — Только почему не откликнулись на зов?

— Кошки — существа независимые, — высказал предположение Арнольд.

Позвякивал колокольчик. Ошейник опустился пониже к полу и продолжал рывками перемещаться из стороны в сторону. Грегор уж было подумал, что им не стоит так огорчаться, раз кошка продолжает ловить крыс.

Но пока он размышлял об этом, колокольчик умолк.

Ошейник неподвижно лежал на полу посреди комнаты, а затем и он стал как бы растворяться, пока окончательно не исчез.

На полу не осталось ничего.

Грегор обескуражено смотрел на то место, где только что лежал ошейник.

— Этого не было. Этого не могло произойти, произнес он еле слышно.

К сожалению, он видел, что это произошло.

Он больше не знал ничего о кошке: прыгает она или крадется, наступает или отступает. Невидимая кошка просто исчезла.

Хотя времени у компаньонов почти не осталось, они понимали, что все придется начинать сначала. Им необходимо узнать, почему крысы и кошки становятся невидимками. Арнольд закрылся в лаборатории, которую сам себе соорудил, и стал брать пробы почти всего, что окружало дом. Глаза у него покраснели от напряжения и долгих часов, проведенных над микроскопом, он порядком осунулся и вздрагивал при каждом звуке.

А Грегор продолжал эксперимент с кошками. Прежде чем выпустить седьмую, вмонтировал ей в ошейник крохотный радар, подающий сигналы. Но произошло все то же, что с ее предшественницей. После нескольких часов активной охоты на крыс кошка стала невидимой, а затем вовсе исчезла. Умолк и радар.

Теперь Грегор сосредоточил все свое внимание на оставшихся трех кошках. Восьмую и девятую он поместил в отдельные клетки и кормил строго дозированными кусочками крысиного мяса. Когда по прошествии нескольких часов кошки стали невидимыми, Грегор перестал класть корм в клетку восьмой, но по-прежнему продолжал давать крысиное мясо девятой. Кошка номер 9 исчезла без следа, как и все до нее, а вот кошка номер 8 хотя и была невидимой, но продолжала существовать.

У Грегора в связи с этим состоялся долгий, на высоких тонах, телефонный разговор со своим клиентом, фермером с Сира. Тот попросил фирму «ААА-ПОПС», уплатив небольшую неустойку, прекратить дальнейшую работу и уступить ее более солидной и опытной компании, Грегор наотрез отказался.

Потом, правда, засомневался в правильности решения. Разгадать загадки фермы Берни-спирит — дело, конечно, не из легких, может затянуться на многие годы. Одна тайна невидимости зверей чего стоит! Но хуже всего было полное их исчезновение. Оно практически не оставляло шансов на успех.

Грегор ломал голову над этими проблемами, когда в комнату вошел Арнольд. Вид у него был какой-то ошалелый, на губах играла улыбка идиота.

— Вот, смотри, — сказал он, протянув Грегору руку ладонью вверх.

Грегор посмотрел на пустую ладонь Арнольда.

— Что это? — спросил Грегор.

— Всего лишь секрет наших невидимок, — торжествующе хихикнув, ответил Арнольд.

— Я ничего не вижу, — осторожно сказал Грегор, пытаясь вспомнить, как в таких случаях следует вести себя с сумасшедшими.

— Конечно, не видишь, — торжествовал Арнольд. — Это невидимка.

Грегор продолжал пятиться от него до тех пор, пока не убедился, что их разделяет стол.

— Отличная работа, старина, — успокаивающе произнес он. — Твоя ладонь войдет в историю! Может, расскажешь, что все это значит.

— Перестань высмеивать меня, идиот, — огрызнулся Арнольд, продолжая стоять с протянутой рукой. — Ты ничего не видишь, но в моей ладони кое-что есть. Потрогай.

Грегор нерешительно протянул руку. На ладони Арнольда лежало нечто, казавшееся на ощупь кучкой жестких листьев.

— Невидимое растение! — догадался Грегор.

— Именно. Вот он, виновник наших бед и неудач.

Арнольд тщательно обследовал все вокруг дома и сделал массу проб, но безрезультатно. Но однажды, прогуливаясь, увидел на лужайке голое пятно без признаков растительности, а потом заметил, что такие пятна повторяются во многих концах лужайки. И обратил внимание на расположение пятен. Было похоже, что они аккуратно размечены.

Нагнувшись, Арнольд стал внимательно разглядывать странную «плешь». На ней ничего не росло — почти голый грунт. Почти.

Арнольд потрогал его рукой и тут обнаружил: на голой земле росло нечто. И это нечто было невидимым.

— Насколько я понимаю, это совершенно незнакомое нам растение-невидимка.

— Откуда оно попало сюда?

— Из тех мест, где пока еще не ступала нога человека, — уверенно ответил Арнольд. — Полагаю, что предок этого растения когда-то летал в космосе в виде микроскопической споры, и в конце концов его занесло на орбиту планеты Сир. Спора упала на лужайку фермы Берни-спирит, пустила корни, растение расцвело и дало семена. Вот и все. Мы знаем, что эти крысы травоядные, с достаточно хорошим обонянием. Видимо, растение пришлось им по вкусу.

— Но оно невидимо!

— Крыс это мало беспокоит. Невидимость слишком сложное понятие для разума грызунов.

— Ты считаешь, что они все ели его?

— Нет, не все, но у тех, кто ел, оказалось больше шансов выжить, их не могли увидеть такие хищники, как летучие висюки и дрыги. Свое пристрастие к этому растению крысы передавали потомству.

— Затем появились наши кошки, которые стали поедать крыс-невидимок в таких количествах, что сами стали невидимыми. Отлично. Но почему они вдруг исчезли?

— Это же совершенно ясно, — сказал Арнольд. — Крысы кроме невидимой ели и другую, нормальную пищу, а кошки — только крыс. Они получили слишком большую дозу этого таинственного препарата.

— Большая доза приводит к исчезновению? Но куда?

— Возможно, когда-нибудь мы узнаем, но сейчас нам предстоит работа. Надо выжечь эти участки. Когда организм крыс избавится от яда, они снова превратятся в нормальных грызунов. Там уж наши кошки доведут свое дело до конца.

— Надеюсь, так оно и будет, — неуверенно согласился Грегор.

Они решили применить переносные огнеметы. Отыскать участки травы-невидимки на густых зеленых лугах Берни-спирит было проще простого. На этот раз невидимость растений сделала их легкой добычей.

К вечеру Грегор и Арнольд выжгли дотла все участки с проклятой травой.

А на следующее утро, обходя пепелища, были удивлены новыми всходами.

— Не следует тревожиться, — успокоил друга Арнольд. — Видимо, трава дала семена до того, как мы ее выжгли. Но это будет последний урожай.

Еще один день ушел на повторное уничтожение. Лужайка была выжжена почти вся. К вечеру Галактическая экспресс-служба доставила новую партию кошек. Поместив их в клетки, друзья решили оставить свой боевой резерв на тот день, когда крысы снова обретут видимый облик.

Утром следующего дня на выжженном грунте лужаек появились новые всходы. Компаньоны межпланетной службы «ААА-ПОПС» устроили срочное заседание.

— Это идиотская затея, — заявил Грегор.

— Но это наш единственный выход, — настаивал Арнольд.

Грегор упрямо мотал головой.

— Тогда что нам делать? — наседал Арнольд.

— Ты можешь что-то предложить?

— Нет.

— У нас осталась всего неделя до истечения срока контракта. Мы и так уже потеряли часть гонорара. А если совсем не справимся с работой, нас просто вышвырнут из этого бизнеса.

Арнольд поставил на стол миску с невидимым растением.

— Мы должны знать, куда исчезают кошки съевшие крыс, которые нажрались этой дрянной травы.

Грегор вскочил и зашагал по комнате.

— Они могут оказаться внутри какого-нибудь солнца, если на то пошло.

— Тогда придется рискнуть, — сурово промолвил Арнольд.

— Хорошо, — вздохнув, смирился Грегор. — Начинай!

— Что?

— Я сказал — начинай.

— Я?

— А кто же еще? Я не стану есть эту дрянь. Это была твоя идея.

— Но я не могу! — Арнольд даже вспотел от испуга. — Я единственный исследователь в нашей фирме. Я должен остаться здесь, собирать и сопоставлять данные. Кроме того, у меня аллергия на зелень.

— На этот раз собирать и сопоставлять буду я.

— Но ты не умеешь! Я должен работать над новыми красителями. Мои записи понятны только мне, ты в них не разберешься. Кроме того, в ретортах готовятся новые смеси. Я собираюсь провести опыты с цветочной пыльцой на…

— Ладно, ты разжалобил меня, — устало промолвил Грегор. — Сдаюсь. Но это будет в последний раз, по-настоящему в последний.

— Обещаю, старина. — Арнольд быстро вытащил из миски пригоршню невидимой травы. — Вот, жуй. Отлично, бери еще. Какая она на вкус?

— Похожа на капусту, — пробормотал жующий Грегор.

— В одном я уверен, — промолвил Арнольд. — В таком теле, как твое, эффект не может быть длительным. Организм избавится от яда довольно быстро. Ты почти сразу снова станешь самим собой.

Меж тем Грегор уже почти растаял, видимой оставалась только его одежда.

— Как ты себя чувствуешь? — допытывался Арнольд.

— Как всегда, никаких изменений.

— Съешь еще.

Грегор отправил в рот последние две щепотки травы. И тут же исчез, вместе с одеждой и прочим.

— Грегор! — испуганно позвал Арнольд. — Ты здесь?

Ответа не последовало.

— Он исчез, — промолвил Арнольд. — А я даже не пожелал ему доброго пути.

Арнольд вернулся к своим ретортам и чуть уменьшил под ними пламя. Поработав минут пятнадцать, он вдруг все бросил и обвел глазами пустую комнату.

— Это ничего, что я не успел пожелать ему доброго пути, — сказал он вслух. — Ему ничто не грозит.

Потом приготовил себе ужин. Поднося вилку ко рту, вдруг остановился.

— И все же жаль, что я не попрощался с ним, — пробормотал он виновато.

Но тут же решительно прогнал все мрачные мысли и вернулся к своим опытам.

Арнольд провел в лаборатории всю ночь, а на рассвете смертельно усталый рухнул на кровать и тут же уснул. Проснувшись после полудня и наспех поев, он снова занялся опытами.

После исчезновения Грегора прошли сутки.

Вечером позвонил сирянин, и Арнольд заверил его, что крысы под контролем и окончательная победа — это лишь вопрос времени.

Затем Арнольд заново перечитал все руководства по истреблению грызунов, проверил оборудование, заменил кое-где проводку в морганайзере, обдумал еще одну идейку по поводу нового вида крысоловок, прошелся огнем по свежим порослям чертовой травы и, наконец, лег спать.

А когда вновь проснулся, первое, о чем подумал, было: с момента исчезновения Грегора прошло семьдесят два часа. Может случиться так, что он уже никогда не вернется.

«Грегор принес себя в жертву науке, — успокаивал себя Арнольд. — Я поставлю ему памятник».

Но это казалось такой мизерной данью памяти друга. Он должен был сам съесть эту «капусту». Грегор всегда терялся в трудных обстоятельствах. Да, он был храбр, этого у него не отнять, а вот приспосабливаться не умел.

Впрочем, внутри неведомого солнца никакое умение приспособиться не поможет. Или попробуйте выжить, например, в космическом вакууме или…

Тут Арнольд услышал за собой какой-то шорох и быстро обернулся.

— Грегор! — радостно закричал он.

Но это был не Грегор.

Существо, стоявшее перед ним, оказалось не выше четырех футов, но имело много рук и ног. Оно было розовато-серым от изрядного слоя грязи, а за спиной у странного гостя болталась котомка, судя по всему, довольно тяжелая. Странно вытянутую и сужающуюся к макушке голову незнакомца венчал островерхий головной убор. Впрочем, это и была вся его одежда.

— Вы, надеюсь, не Грегор? — робко справился Арнольд, слишком потрясенный, чтобы действовать разумно.

— Конечно, нет, — ответило существо. — Я Хэм.

— О… А вы случайно не встречали моего партнера? Его зовут Ричард Грегор. Он на добрый фут выше меня ростом, худощав и…

— Конечно, я встречал его, — подтвердил Хэм. — А разве он не здесь?

— Нет.

— Странно. Надеюсь, с ним ничего не случилось. — Гость сел и тут же принялся скрести себя под тремя подмышками.

Чувствуя легкую дурноту от подступающего страха, Арнольд спросил:

— Вы откуда?

— С планеты Оол, конечно, — ответил Хэм. — Мы там сеем наш скомп. А здесь он дает свои всходы.

— Простите, одну минуту. — Арнольд тяжело опустился на стул. — Прошу вас, начните сначала.

— Все очень просто. Испокон веков жители планеты Оол выращивали скомп. На ранних стадиях своего созревания это растение исчезает на несколько недель. А потом уже в зрелом состоянии снова появляется на полях нашей планеты. Мы собираем его и употребляем в пищу.

— Вы говорите слишком быстро, я не все понимаю. Где находится ваша планета?

— Грегор считает, что Оол находится в параллельном мире. Я ничего об этом не знаю. Ваш Грегор появился на моем поле месяца два тому назад. Это он обучил меня английскому языку. А затем…

— Два месяца назад? — растерянно повторил Арнольд и призадумался. — Разница во времени, я полагаю. Ладно, рассказывайте дальше.

— Нет ли у вас чего-нибудь поесть? — неожиданно спросил Хэм. — Я не ел три дня. Не мог, сами понимаете. — Арнольд безмолвно протянул ему ломоть хлеба и подвинул банку с джемом. — Когда была открыта Новая Территория, — продолжал Хэм, — я первым решил рискнуть. Собрал всю свою живность, купил три жены класса «Б» и отправился в путь. Прибыв на место, я…

— Остановитесь! — умоляюще промолвил Арнольд. — Какое это имеет отношение к моим вопросам?

— Именно так все и произошло. Не перебивайте.

Почесывая одной рукой зудящее плечо, а двумя другими запихивая в рот хлеб с джемом, Хэм продолжил:

— Я прибыл на Новую Территорию и посеял здесь скомп. Посевы взошли, скомп зацвел и исчез, как и положено. Но когда скомп снова появился на моем поле, он оказался изгрызенным какими-то вредителями. Что ж, фермеров часто ждут неудачи. Я посеял скомп еще раз. Урожай вновь оказался никудышным. Это разозлило меня. Но я решил продолжать посевы. Мы, пионеры, народ упорный, вы это знаете. Но я был уже готов отступить, бросить свою затею и вернуться к цивилизации, как вдруг и появился ваш партнер…

— Подождите, дайте разобраться, — перебил его Арнольд. — Вы из параллельного мира. Значит, для того, чтобы получить урожай вашего скомпа, его надо выращивать до полной зрелости в двух параллельных мирах.

— Совершенно верно. По крайней мере так объяснил нам ваш Грегор.

— Странный способ выращивать сельскохозяйственные культуры.

— А нам подходит, — обиженно сказал пришелец с планеты Оол. Теперь он одновременно чесал себя под четырьмя коленками. — Грегор объяснил нам, что семена могут попасть на любую, даже незаселенную планету вашей Вселенной. На сей раз, когда я высадил скомп на Новой Территории, он взошел здесь.

— Ага! — торжествующе воскликнул Арнольд.

— Что значит «ага»? Грегор не говорил, что есть такое слово. Ладно, он все равно помог мне. Сказал, что незачем бросать свои поля на Новой Территории, просто я должен засевать скомп на других участках. Грегор объяснил, что между параллельными мирами нет сходства один к одному. Хотя я и не понимаю, что это значит. А то, что я принес, это плата за другую услугу.

С глухим стуком он уронил свою тяжелую котомку на пол. Арнольд развязал ее и заглянул внутрь. Там были желтые слитки, похожие на золото.

И в это время зазвонил телефон. Арнольд схватил трубку.

— Алло, — услышал он голос Грегора. — Хэм еще у тебя?

— Да…

— Он все тебе объяснил? О параллельных мирах, о том, как выращивают скомп?

— Мне кажется, я начинаю понимать, но… — промолвил Арнольд.

— Теперь слушай, что я тебе скажу, — перебил его Грегор. — Перед тем как мы уничтожили всходы скомпа на нашей лужайке, Хэм успел посеять его вновь на своей планете. Поскольку в его мире время тянется медленнее, у нас на Сире всходы появились в течение одной ночи. Но этого больше не случится. Хэм будет сеять скомп на других полях. И если ты уничтожишь всходы, они уже никогда не появятся. Пережди недельку, а там и выпускай кошек с морганайзером на пару.

Арнольд крепко зажмурился. Грегору понадобилось два месяца, чтобы все это продумать и проверить. А ему не удалось. Просто не хватило времени.

— А как быть с Хэмом? — спросил он Грегора.

— Он пожует своего скомпа и вернется домой. Нам пришлось немало поголодать, пока эта дрянь вышла из нас и мы оба сумели попасть в наш мир.

— Хорошо, — покорно сказал Арнольд. — Но мне кажется… Эй, где же ты сейчас?

Грегор довольно хохотнул.

— Ты же знаешь, между параллельными мирами нет сходства один к одному. Я стоял на краю поля, когда действие скомпа на мой организм прекратилось, и я таким образом оказался на планете Тул.

— Но это же на другом конце Галактики!

— Знаю. Встретимся на Земле. Не забудь привезти золотые слитки.

Арнольд повесил трубку. Хэма уже и след простыл.

Только тогда Арнольд вспомнил, что не спросил у Грегора, что это за «другая услуга», за которую инопланетянин заплатил чистым золотом.

Об этом Арнольд узнал позднее, когда они с Грегором вернулись на Землю в свою фирму «ААА-ПОПС». Крысы на планете Сир, как и ожидалось, снова обрели привычный облик и были соответственно уничтожены с помощью кошек и морганайзера. Условия контракта фирма выполнила. Пришлось, конечно, поступиться частью прибыли и уплатить штраф за двухнедельную просрочку. Но эта потеря была с лихвой восполнена золотыми слитками пришельца с планеты Оол.

— Его поля пострадали от наших кошек, — рассказал Арнольду Грегор. — Они будоражили и даже пугали скот. Я отловил всех кошек и продал их Центральному зоопарку планеты Оол. Там никогда не видели подобных зверей. Мой клиент и я разделили выручку.

— Что ж, — задумчиво промолвил Арнольд и почесал в затылке, — все сложилось как нельзя лучше.

— Я тоже так считаю.

Сказав это, Грегор энергично поскреб зудящее плечо. Арнольд внимательно посмотрел на него, но тут же почувствовал, как и у него зачесалась грудь, затем голова, нога, и вообще чесалось все тело!

— Боюсь, не все еще кончилось, — заметил Грегор.

— Почему ты так считаешь? — спросил Арнольд и начал яростно чесать левое плечо. — Что случилось?

— Хэма нельзя назвать чистюлей, это верно, да и сама планета Оол довольно грязное место.

— Ну и что из этого?

— А то, что, похоже, я набрался там вшей, — ответил Грегор, отчаянно скребя живот. — Вшей-невидимок, как ты сам догадываешься.

О книге

Серия супер-крупных книг «Diximir» постоянно пополняется. Скачивайте новинки с официальных интернет-ресурсов проекта:

Блог проекта «Diximir»:

boosty.to/diximir

Ютуб проекта «Diximir»:

youtube.com/diximir

Это гарантия чистоты и качества!

Подписавшись на эти литературные сайты, Вы сможете «не напрягаясь» отслеживать все новинки и обновления серии «Diximir».

Примечания

1

Мир Глормийский (лат.)

(обратно)

2

«Книга перемен», одна из канонических книг конфуцианства.

(обратно)

3

Плут, хитрец (фр.).

(обратно)

4

Король (лат.)

(обратно)

5

Перо моей тетушки (фр.).

(обратно)

6

Военная хитрость (фр.).

(обратно)

7

Форт-Нокс — место, где хранится золотой запас США.

(обратно)

8

Кастрюльная Ручка (амер. шутл.) — название штата Западная Виргиния.

(обратно)

9

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — популярная в Великобритании сестра милосердия.

(обратно)

10

Итури — правый приток реки Конго.

(обратно)

11

ЛСД — наркотик.

(обратно)

12

Ты пришел (гол.).

(обратно)

13

Очень-очень быстро (исп.).

(обратно)

14

Живо (нем.).

(обратно)

15

Слушай (исп.).

(обратно)

16

Это уж слишком (исп.).

(обратно)

17

Здесь: «знаешь» (исп.).

(обратно)

18

Здесь: «Не забывай, что…» (исп.).

(обратно)

19

Закон талиона (лат.).

(обратно)

20

Здесь: «в собственном теле», т. е. собственной персоной (лат.).

(обратно)

21

На манер малярной кисти (фр.).

(обратно)

22

Хороший урожай продается на корню, не так ли? (исп.)

(обратно)

23

И желание побеждает страх! (исп.)

(обратно)

24

Итак, вперед! (исп.)

(обратно)

25

Среда (фр.).

(обратно)

26

Наставник (инд.).

(обратно)

27

Намек на восточную легенду, известную в пересказе Сомерсета Моэма. Некоему вельможе бросился в ноги раб. Он рассказал, что встретил на базаре Смерть, которая грозила ему пальцем, и стал умолять господина, чтобы тот дал ему коня. Раб решил спастись от Смерти, бежав в город Самарру. Вельможа подарил рабу коня, и тот умчался, а сам на другой день пошел на базар и, встретив Смерть, спросил: «Зачем ты пугала моего раба? Зачем грозила ему пальцем?» — «Я его не пугала, — ответила Смерть. — Просто я очень удивилась, встретив его в этом городе, потому что в тот же вечер мне предстояло свидание с ним в Самарре».

(обратно)

28

Саркастическая усмешка (лат.).

(обратно)

29

Синестезист — человек, у которого при раздражении одного органа чувств возникают ощущения, свойственные другому органу чувств, например, «цветной слух».

(обратно)

30

Синапс — область контакта (связей) нервных клеток друг с другом.

(обратно)

31

Каперсы (колючие) — тропическая овощная культура.

(обратно)

32

Пикули — маринованные молодые овощи.

(обратно)

33

СПР — Служба подавления радиопомех.

(обратно)

34

Оксюморон — сочетание противоположных по значению слов.

(обратно)

35

Сатори — в японской философии то же, что нирвана в индийской.

(обратно)

36

Торо — американский писатель, мыслитель.

(обратно)

37

Майя — в целом ряде направлений древнеиндийского умозрения обозначает иллюзорность бытия.

(обратно)

38

Аватара — в индуистской мифологии воплощение божества в смертное существо.

(обратно)

39

Кататония — психическое расстройство с преобладанием двигательных нарушений.

(обратно)

40

Noblesse oblige — «Положение обязывает» (фр.).

(обратно)

41

Рафия — род пальмы с крупными перистыми листьями.

(обратно)

42

Афоризм Б. Тугера.

(обратно)

43

Перевод Ю. М. Антоновского.

(обратно)

44

Лурсис — заманчивая (греч.).

(обратно)

45

Мелихрон — улучшающий время (греч.). — Прим. пер.

(обратно)

46

«Беллуэзер» означает «хорошая погода» (Яснопогодск). — Прим. пер.

(обратно)

47

Юберман (Übermann) — сверхчеловек (нем.). — Прим. пер.

(обратно)

48

Журналы и газеты, давно прекратившие существование. — Прим. пер.

(обратно)

49

Все иллюзорные «друзья детства» Кармоди — известные киноартисты. Ширли Тэмпл, например, девочкой играла маленьких девочек. Названия фильмов иногда перепутаны: вместо «Рим — 11 часов» — «Париж — 11 часов». — Прим. пер.

(обратно)

50

«Пуститься в странствие» — принимать ЛСД (жарг.). — Прим. пер.

(обратно)

51

Croutons (фр.) — гренки.

(обратно)

52

Плотин (204–270) — родился в Египте, основал свою философскую школу в Риме. Виднейший представитель неоплатонизма.

(обратно)

53

Юридический термин: при отсутствии доказательств в пользу противного (лат.).

(обратно)

54

Контрфорсы — каменные подпоры для укрепления стен или для принятия тяжести сводов. В готических зданиях их ставили на некотором расстоянии от стены, и тяжесть передавалась на них правильными арками.

(обратно)

55

Американский актер, игравший во многих фильмах, в том числе и в картине «Грек Зорба». (Здесь и далее прим. пер.)

(обратно)

56

Для данного случая (лат.).

(обратно)

57

Многое (лат.).

(обратно)

58

Малое (лат.).

(обратно)

59

Желанно (лат.).

(обратно)

60

Имеются в виду персонажи какого-то фильма. Я его видел, но забыл название (что-то похожее на «Шанхайскую лилию»). Главную роль исполняла Мэй Уэст. Чуть позже наш псих к ней вернется. (Прим. авт.)

(обратно)

61

Американский актер, прославившийся ролями злодеев в фильмах ужасов. (Прим. ред.)

(обратно)

62

Подразумевается сравнение с очень известной клейдсдельской породой лошадей-тяжеловозов. (Прим. пер.)

(обратно)

63

Грубая ошибка, ляп (фр.). (Здесь и далее прим. пер.)

(обратно)

64

Модус операнди — способ действия.

(обратно)

65

Мятный ликер (фр.).

(обратно)

66

Больница в Париже.

(обратно)

67

Парамнезия, ложная память.

(обратно)

68

Китайское национальное блюдо.

(обратно)

69

Посетите еще раз — выставка нестареющего поп-арта (фр.).

(обратно)

70

Конец света (фр.).

(обратно)

71

Алкогольный напиток, приготовляемый из меда и воды.

(обратно)

72

Около 25 °C.

(обратно)

73

Соединяю вас в браке… (лат.)

(обратно)

74

Поехали, лошадка! (исп.)

(обратно)

75

Яйца (исп.).

(обратно)

76

Мировоззрение (нем.).

(обратно)

77

Костюм-невидимка (исп.).

(обратно)

78

Фамилия секретарши из фильмов о Джеймсе Бонде.

(обратно)

79

Спор-диалог в дзен-буддизме.

(обратно)

80

Слабоалкогольный напиток.

(обратно)

81

Требовательный (исп.).

(обратно)

82

Особо важных гостей.

(обратно)

83

Друзья смерти (исп.).

(обратно)

84

Страх смерти тревожит меня (лат.).

(обратно)

85

Популярный американский киноактер, исполняющий роли «крутых» полицейских.

(обратно)

86

Мексиканский алкогольный напиток из сока агавы.

(обратно)

87

Блюдо японской кухни, представляющее собой небольшие кусочки свежей рыбы.

(обратно)

88

Индейские племена в Никарагуа.

(обратно)

89

Первая часть латинского выражения «De gustibus non (esi) disputandum» (о вкусах не спорят).

(обратно)

90

Опрометчивый шаг (фр.).

(обратно)

91

Мой полковник (исп.).

(обратно)

92

Здесь: ты понял? (исп.).

(обратно)

93

Я иду (исп.).

(обратно)

94

Название города, построенного на месте захоронения смертоносных химических отходов.

(обратно)

95

Оба на северном побережье Лонг-Айленда, на расстоянии около 60 км.

(обратно)

96

«Охотник» (франц.).

(обратно)

97

Знаменитый Дворец Дожей.

(обратно)

98

В индуистской мифологии воплощение божества в смертное существо.

(обратно)

99

Джон Лотроп Мотли(1814–1877) — американский историк. (Здесь и далее прим. перев.)

(обратно)

100

Китайский квартал.

(обратно)

101

Джим (Джеймс Дуглас) Моррисон(8.12.1943 — 3.7.1971) — лидер рок-группы «Доорз».

(обратно)

102

Сладкая жизнь (итал.).

(обратно)

103

Хоб имеет в виду Жоржа Помпиду, в 1962–1968 гг. премьер-министра, в 1969–1974 гг. президента Франции.

(обратно)

104

Жан-Поль Сартр(1915–1980) — французский писатель, философ и публицист, основоположник французского экзистенциализма. Идеолог леворадикального экстремизма. В 1964 году ему была присуждена Нобелевская премия по литературе, от которой он отказался. Симона де Бовуар(1908–1986) — французская писательница, жена Сартра.

(обратно)

105

Жан-Люк Годар— французский кинорежиссер, представитель «новой волны».

(обратно)

106

Сальвадор Дали(1904–1989) — испанский художник-сюрреалист.

(обратно)

107

Марсель Марсо(р. 1923) — французский актер-мим, создал лирический образ Бипа с традиционным гримом.

(обратно)

108

Эрик Сати (1866–1925) — французский композитор.

(обратно)

109

Кино правды, одно из направлений европейского кино 60-х годов.

(обратно)

110

Антонен Арто (1896–1948) — французский поэт, театральный деятель, сюрреалист, создатель Театра абсурда, старался возродить магическую функцию драматического зрелища.

(обратно)

111

Французский вариант произношения имени Хоб.

(обратно)

112

«Галуаз» — популярные французские сигареты.

(обратно)

113

Твилл — плотная хлопчатобумажная ткань.

(обратно)

114

Неотложность (исп.).

(обратно)

115

Срочность (исп.).

(обратно)

116

Весьма дорого (исп.).

(обратно)

117

Итак, посмотрим (исп.).

(обратно)

118

Дерьмо (фр.).

(обратно)

119

Моис Чомбев борьбе за власть в Заире, пользуясь услугами наемников, поднял мятеж, который был подавлен.

(обратно)

120

Аэропорт в Париже.

(обратно)

121

Апаш — во Франции — бродяга, вор.

(обратно)

122

Готическая архитектура пламенеющего стиля возникла во Франции в конце XIII — начале XIV в., отличается обилием декора.

(обратно)

123

Жан Батист Кольбер(1619–1683) — государственный деятель, финансист; Ришелье, Арман Жан дю Плесси(1585–1642) — кардинал, государственный деятель; Мольер, Жан Батист Поклен (1622–1673) — комедиограф; Помпадур, Жанна Антуанетта де Пуассон(1721–1764) — фаворитка короля Людовика XV; Жан де Лафонтен(1621–1695) — писатель, баснописец; Мирабо, Оноре Габриель Рикети (1749–1791) — деятель Великой французской революции.

(обратно)

124

Да, сын мой? (фр.)

(обратно)

125

Панчо Вилья, настоящее имя Доротео Аранго(1877–1923) — участник мексиканской революции 1910–1917 годов.

(обратно)

126

«Моби Дик«— роман американского классика Германа Мелвилла (1819–1891). Белый кит, Моби Дик, символизирует рок, от которого никому не уйти.

(обратно)

127

Довольно сложная, правда? (исп.)

(обратно)

128

Что это значит (фр.).

(обратно)

129

Блез Паскаль(1623–1662) — французский математик, физик, религиозный философ и писатель.

(обратно)

130

Хладнокровие (фр.).

(обратно)

131

Заключение в тюрьму (фр.).

(обратно)

132

Правда (фр.).

(обратно)

133

Я огорчен (фр.).

(обратно)

134

Ротанг (ротанговая пальма) — лианы рода каламус, идут на изготовление мебели, стройматериалов и т. п.

(обратно)

135

Точно! (фр.)

(обратно)

136

Шарль Бодлер(1821–1867) — французский поэт; самое известное произведение — «Цветы зла».

(обратно)

137

Теофиль Готье(1811–1872) — французский поэт, писатель, критик.

(обратно)

138

Эжен Делакруа (1798–1863) — живописец и график, глава французского романтизма; Жозеф-Фердинан Буассар де Буаденье(1813–1866) — французский художник, романтик, друг Бодлера; Гонкуры: Эдмон(1822–1896), Жюль(1830–1870) — французские писатели, по завещанию Эдмона в 1896 году основана Гонкуровская премия.

(обратно)

139

Оноре де Бальзак(1799–1850) — французский писатель.

(обратно)

140

Рихард Вагнер(1813–1873) — немецкий композитор-новатор; Райнер Мария Рильке(1875–1926) — австрийский поэт. В подборе собравшихся тоже проявляется «метод Клови». Рильке не мог встретиться, к примеру, с Бодлером, потому что родился после смерти поэта.

(обратно)

141

Имеется в виду миф о вавилонском правителе Валтасаре, который пировал во время осады Вавилона персами, как вдруг увидел кисть руки, писавшую на стене слова: «Мене, мене, текел, упарсин». Пророк Даниил истолковал эти слова как гибель царства Валтасара и его самого. См. Библия, Книга пророка Даниила, 5–25.

(обратно)

142

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психолог и философ, основатель аналитической психологии.

(обратно)

143

Артюр Рембо(1854–1891) — французский поэт, в девятнадцать лет отказался от литературной жизни, уехал в Африку и занялся торговлей в пустынях.

(обратно)

144

Альберт Швейцер(1875–1965) — теолог, миссионер, врач, музыковед и органист, в 1913 году организовал госпиталь в Ламбарене (Габон). Исходный принцип его мировоззрения — «преклонение перед жизнью».

(обратно)

145

Человек! (исп.)

(обратно)

146

Марсель Пруст(1871–1922) — французский писатель, автор цикла романов «В поисках утраченного времени», его опыт раскрытия внутреннего мира через «поток сознания» оказал влияние на литературу ХХ века. Эдит Пиаф(настоящая фамилия Гасьон) (1915–1963) — эстрадная певица. Амедео Модильяни (1884–1920) — итальянский художник. Оскар Уайльд (1854–1900) — английский писатель, близкий по духу французской поэзии символизма. Жорж Бизе(1838–1875) — французский композитор, автор опер «Кармен», «Искатели жемчуга» и других. Сидони Габриель Клаудин Колетт (1873–1954) — французская писательница. Камиль Коро (1796–1875) — французский художник. Абеляр и Элоиза — Вероятно, имеются в виду герои автобиографии французского философа и теолога Пьера Абеляра (1079–1142). В автобиографии описывается трагическая любовь Абеляра к Элоизе. Или это герои романа в письмах «Юлия, или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо (1712–1778), французского писателя и философа.

(обратно)

147

Эжен Ионеско(род. 1912) — французский драматург, один из зачинателей драмы абсурда. Айседора Дункан(1877–1927) — американская танцовщица, одна из основательниц школы танца модерн. Гертруда Стайн(1874–1946) — американская писательница, теоретик литературы. «Автобиография Алисы Б. Токлас» — ее биографическое произведение.

(обратно)

148

Жители полуострова (исп.). (Здесь и далее примеч. пер.)

(обратно)

149

Торговая марка тонкой крепкой полиэстеровой пленки. Здесь: имя (см. ниже).

(обратно)

150

Владелец и владелица (исп.).

(обратно)

151

Сумасшедшие (идиш).

(обратно)

152

Метадон — искусственный опиат, используется для лечения героиновой наркотической зависимости.

(обратно)

153

Родина (исп.).

(обратно)

154

Гуаябера — стиль рубашек с короткими рукавами, надеваемых навыпуск, с двумя парами накладных карманов — на груди и у пояса.

(обратно)

155

Пеллагра — заболевание, обусловленное недостатком в организме никотиновой кислоты и других витаминов группы B.

(обратно)

156

Синагога (идиш).

(обратно)

157

Стилистическая фигура, сочетание противоположных по значению слов.

(обратно)

158

Богемную жизнь (фр.).

(обратно)

159

Здесь: Черт возьми! (фр.)

(обратно)

160

Не так ли? (фр.)

(обратно)

161

Определенно. (фр.).

(обратно)

162

Каким образом? (фр.)

(обратно)

163

В ирландской мифологии — дух, стоны которого предвещают смерть.

(обратно)

164

Удачи (фр.).

(обратно)

165

Приступ печеночной колики (фр.).

(обратно)

166

Знаменитый роман «Пророк» американского живописца и писателя Халила Джебрана, сирийца по происхождению, в котором ярко описывается философия духовного спасения посредством любви.

(обратно)

167

Растафарийцы — религиозная секта, возникшая на Ямайке, почитающая эфиопского императора Айли Селасси спасителем и считающая Африку, и Эфиопию в частности, Землей Обетованной.

(обратно)

168

Непременное условие (лат.).

(обратно)

169

По моде? (фр.)

(обратно)

170

Последний крик (фр.).

(обратно)

171

Удачи (фр.).

(обратно)

172

Дела (фр.).

(обратно)

173

«После блондинки» (франц.).

(обратно)

174

Сокращенное название Управления национальной безопасности Франции.

(обратно)

175

И что же? (франц.)

(обратно)

176

Свинина с картофелем и кислой капустой, традиционное немецкое блюдо (франц.).

(обратно)

177

Пелем Гренвилл Вудхаус — современный американский писатель.

(обратно)

178

Отец (лат.) — так часто называют своих отцов воспитанники английских частных школ.

(обратно)

179

В ближайшем будущем (исп.).

(обратно)

180

Старик (франц.).

(обратно)

181

Не так ли? (франц.)

(обратно)

182

За ваше здоровье! (франц.)

(обратно)

183

Свинина (нем.).

(обратно)

184

Жареной картошкой (франц.).

(обратно)

185

Я в восхищении! (исп.)

(обратно)

186

Третий этаж (исп.).

(обратно)

187

Два (исп.).

(обратно)

188

Кофе со сливками (исп.).

(обратно)

189

Произведения искусства (франц.).

(обратно)

190

Перчики, фаршированные мерланом, бобы с корицей, яйца, фаршированные креветками, яйца с чесночным соусом… анчоусы, фаршированные ветчиной и шпинатом (исп.).

(обратно)

191

Традиционная баскская игра вроде лапты.

(обратно)

192

Яйца вкрутую с тунцом (исп.).

(обратно)

193

В греческой мифологии отец Бога Солнца.

(обратно)

194

Итальянский композитор.

(обратно)

195

Р. Киплинг. «Баллада о Востоке и Западе», перевод Е. Полонской.

(обратно)

196

Одно из подразделений Британской разведки.

(обратно)

197

Дух, душа (греч.).

(обратно)

198

«Жаворонок», перевод В. Левика.

(обратно)

199

Напротив (франц.).

(обратно)

200

Священный брак (греч.). (Здесь и далее — примеч. пер.)

(обратно)

201

Юнг Карл Густав (1875–1961) — швейцарский психиатр, ученый, основатель направления «глубинной психологии».

(обратно)

202

Марциал, Марк Аврелий, римский поэт примерно 40–104 гг.

(обратно)

203

Пахнет хорошо, что пахнет хорошо всегда (лат.).

(обратно)

204

Гела — ядовитая ящерица, водится на реке Гела на юго-востоке США.

(обратно)

205

Прибор для измерения интенсивности запахов.

(обратно)

206

Моя машина не едет (лат.).

(обратно)

207

Непоследовательным (лат.).

(обратно)

208

Додеканес (Спорады Южные) — острова в Эгейском море.

(обратно)

209

Меткое словечко (фр.).

(обратно)

210

Нет на земле дороги к звездам мягче (лат.).

(обратно)

211

Простое, без иллюзий (фр.).

(обратно)

212

Бог из машины (лат.).

(обратно)

213

В пустоте (лат.).

(обратно)

214

Хладнокровным (фр.).

(обратно)

215

Берсерк — в скандинавских сагах — воин, не знающий страха смерти. Перед боем берсерки с помощью наркотизирующих средств доводили себя до состояния неистовства и полного отсутствия инстинкта самосохранения, чем наводили ужас на своих врагов.

(обратно)

216

Вместе (фр.).

(обратно)

217

Да, господин, почему бы нет? (исп.)

(обратно)

218

Воровская кличка (фр.)

(обратно)

219

Полусвета (фр.).

(обратно)

220

Gestalt — форма, личность, структура (нем.).

(обратно)

221

Разрешенная по законам иудаизма еда (идиш).

(обратно)

222

Гой — не еврей, иноверец (идиш).

(обратно)

223

Школа (идиш).

(обратно)

224

Число, количество (идиш). Кворум, необходимый для отправления публичного богослужения (не менее 10 мужчин в возрасте старше 13 лет).

(обратно)

225

Счастье (идиш).

(обратно)

226

Немного (идиш).

(обратно)

227

Другое «я» (лат.).

(обратно)

228

Сычуань — провинция в центральном Китае.

(обратно)

229

Применительно к человеку (лат.). Argumentum ad hominem — доказательства, основанные не на объективных данных, а рассчитанные на чувства убеждаемого.

(обратно)

230

Гобсон Томас (умер в 1631 г., Англия) — владелец прокатной конюшни, который обслуживал клиентов по принципу: или бери ту лошадь, которая стоит ближе всего к дверям, или не получишь никакой.

(обратно)

231

Начальные слова английского закона 1679 г. о неприкосновенности личности.

(обратно)

232

Итак (нем.).

(обратно)

233

Бодхисатва — тот, чья сущность — просветление (санскр.). У буддистов — наставник, ведущий людей по пути самосовершенствования.

(обратно)

234

Майтрейя — в буддийской мифологии бодхисатва и Будда грядущего мирового порядка, который ждет своего прихода в мир людей.

(обратно)

235

Течение в буддизме, возникшее в Китае в VI в.

(обратно)

236

Состояние религиозного транса (санскр.).

(обратно)

237

Тор, Один, Локи — боги скандинавской мифологии, Фригг — богиня любви, семейного очага в германской мифологии.

(обратно)

238

Пернатый Змей, легендарный вождь тольтеков.

(обратно)

239

Мировоззрение (нем.).

(обратно)

240

Воинственный народ, проживающий в горах Непала.

(обратно)

241

Последний король инков в Перу (1525–1533).

(обратно)

242

Густав II (1594–1632) — король Швеции, великий полководец; Вар Публий Квинтилий (ок. 53 до н. э. — 9 н. э.) — римский полководец. Восставшие германские племена заманили его войско в Тевтобургский лес, где оно и сгинуло.

(обратно)

243

Ашока — древнеиндийский правитель III в. до н. э.; пратиека-будда — достигший нирваны, но, в отличие от бодхисатв, не возвращающийся на землю для просвещения людей.

(обратно)

244

Глендоуэр Оуэн (1359–1416) — вождь восставших крестьян в Уэльсе.

(обратно)

245

«Крейзи Хорс» — кабаре в Париже.

(обратно)

246

Грант Улисс Симпcон (1822–1885) — главнокомандующий войсками Севера в Гражданской войне в США 1861–1865 гг.

(обратно)

247

Шерман Уильям (1820–1891) — американский генерал северян. В Гражданскую войну вывел свою армию в тыл южанам, чем предопределил их поражение.

(обратно)

248

Стюарт Джеймс (1833–1864) — командир кавалерийского корпуса южан. Покончил с собой под Ричмондом, видя безнадежное положение своего войска.

(обратно)

249

Остров на юге Филиппинского архипелага, бывшая колония США.

(обратно)

250

Город и уезд во Вьетнаме, где в 1954 г. вьетнамцы одержали окончательную победу над французскими войсками.

(обратно)

251

Адлер Альфред (1870–1937) — австрийский врач-психиатр и психолог, ученик Фрейда, основатель направления «индивидуальной психологии».

(обратно)

252

Библейское выражение; рок, неотвратимое событие.

(обратно)

253

Эфорат — коллегия высших должностных лиц в Спарте.

(обратно)

254

Pronunciamientos (мн.ч.) — воззвание, заявление, обращение; призыв к восстанию (в Испании и Латинской Америке).

(обратно)

255

The Scarlet Pimpernel (Алый первоцвет) — герой одноименного романа писательницы баронессы Орсей. Отважный аристократ, спасавший французскую знать от гильотины во времена Французской революции. Смельчак, партизан, авантюрист. Алый первоцвет был его символом. (К сведению.)

(обратно)

256

Французский писец-нотариус и увлеченный алхимик (1330–1418). По преданию, сумел получить «философский камень», превращающий любые металлы в золото. (Здесь и далее примеч. перевод.)

(обратно)

257

Прежнее название греческого острова Нефпактос. У его побережья испанцы и венецианцы разгромили в 1571 году турецкий флот.

(обратно)

258

Перевод С. Я. Маршака.

(обратно)

259

Игра в мяч, распространенная в Латинской Америке.

(обратно)

260

В древнеиндийской религии и мифологии — священный дурманящий напиток.

(обратно)

261

Христианский философ и римский государственный деятель (480–524). Упомянутое сочинение написано в ожидании казни по обвинению в заговоре против короля остготов Теодориха.

(обратно)

262

Участок вокруг храма (древнегреч.).

(обратно)

263

Не стоит благодарности (исп.).

(обратно)

264

Смешение английского с немецким. Примерный смысл — «создатель дружеских компаний», «объединитель».

(обратно)

265

Непременное, обязательное условие (лат.).

(обратно)

266

Следует иметь в виду, что в виртуальной реальности, какую изображает Р. Шекли, наряду с героями, действительно восходящими к мифам Древней Греции (Тесей, Ахилл, Минотавр, Дедал, Эгей, Ариадна, Минос и др.), выведены и персонажи с греческими именами, однако рожденные воображением автора. Разобраться, кто есть кто, поможет любой энциклопедический словарь. Кроме того, в повести, начиная буквально с первой фразы, намеренно допущены многочисленные, подчеркивающие виртуальность происходящего временные несоответствия. — Здесь и далее прим. перев.

(обратно)

267

Персонаж из шекспировской пьесы «Буря», уродливый дикарь.

(обратно)

268

Дэвид Хьюм (1711–1776) — шотландский философ и историк.

(обратно)

269

Мартин Хайдеггер (1889–1976) — немецкий философ. Главная его работа «Бытие и время» вышла в 1927 году.

(обратно)

270

Пародийная цитата из гангстерского боевика.

(обратно)

271

Для сравнения: американцы часто называют Нью-Йорк «Большим Яблоком».

(обратно)

272

Курт Гедель — логик и математик XX века, автор так называемых теорем о неполноте. Большую часть жизни работал в США.

(обратно)

273

Серен Асбье Кьеркегор (1813–1855) — датский теолог и писатель, философ-иррационалист, противник Гегеля.

(обратно)

274

Религиозное учение, возникшее в III веке н. э. и считавшее добро и зло, свет и тьму изначальными и равноправными принципами бытия.

(обратно)

275

Карма — одно из основных понятий буддистской и индуистской философии, сумма поступков и их последствий, предопределяющая характер следующей жизни.

(обратно)

276

Рыбная похлебка с чесноком и пряностями, распространенная на юге Франции.

(обратно)

277

Новичок (исп.).

(обратно)

278

Тореадор (исп.).

(обратно)

279

Написана в соавторстве с Роджером Желязны.

(обратно)

280

Английское слово mushroom имеет несколько значений: 1.гриб; 2.быстро возникшее учреждение, новый дом; 3.выскочка.

(обратно)

281

Молитва в католической обедне: «Тебя, Бога, славим»

(обратно)

282

Возможно, это название заимствовано авторами из книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

(обратно)

283

Карфаген (рим. Carthago, греч. &&&&&&, пунийск. Kart Hadst — новый город). В IX–VIII вв. до н. э. на полуострове к северо — востоку от современного Туниса колонисты из Тира основали торговое поселение, которое должно было служить промежуточным пунктом на пути в Южную Испанию. С 600–х г.г. до н. э. Карфаген превращается в важнейший торговый и портовый город Западного Средиземноморья. Он господствовал над всеми финикийскими поселениями побережья Северной Африки, Южной Испании, Сицилии и Сардинии. Карфагенские купцы блокировали западную часть Средиземного моря и не допускали туда никого. Попытки греков проникнуть в эту область пресекались карфагенянами и их союзниками — этрусками и римлянами. В начале V в. до н. э. разгорелась жестокая борьба между карфагенянами и сицилийскими греками за Сицилию; эта борьба велась с переменным успехом, пока в дело не вмешались римляне (264 г. до н. э. — первая Пуническая война). Победив Пирра (275 г. до н. э.) и подчинив Тарент (272 г. до н. э.), Рим стал наиболее мощным противником Карфагена, одержав победу над ним в ходе трех Пунических войн. В первую Пуническую войну (264–241 г.г. до н. э.) Карфаген потерял Сицилию и распространил экспансию на Южную Испанию. В 226 г. до н. э. он заключил с Римом договор на условиях разделения сфер влияния по реке Эбро, а после второй Пунической войны (218–201 г.г. до н. э.) потерял все свои владения, лежащие за пределами Африки. Могущество Карфагена было сломлено. Во II веке до н. э., когда Карфаген переживал период экономического расцвета, римский сенат пришел к заключению, что Карфаген должен быть разрушен. В третьей Пунической войне (149–146 г.г. до н. э.) Карфаген был захвачен и разрушен, жители обращены в рабство, а земля была объявлена римской провинцией Африка. При Цезаре (в 44 г. до н. э.) город был основан заново под именем Colonia Iulia Carthago, в императорскую эпоху Карфаген продолжал развиваться и превратился в город мирового значения (строительство особенно интенсивно велось при императорах Адриане, Антонии Пие и Септимии Севере). В 439 г. н. э. Карфаген был захвачен вандалами, в 553 г. н. э. — восстановлен римским полководцем Велизарием, в 698 — снова захвачен арабами, которые окончательно его разрушили. Архитектурный облик древнего Карфагена мало известен из — за разрушений, которым он подвергся в 146 г. до н. э. Археологам удалось обнаружить городские стены, крепость, порт и храм. Более поздние постройки также большей частью разрушены, однако сохранились цирк, амфитеатр и множество христианских базилик. Культура Карфагена была не слишком разносторонней: художественная литература отсутствует; специальная литература превосходна (агрономический трактат Магона, «Перипл» Ганнона). Надгробные стеллы и украшения зданий вычурно декоративны, изображения людей сильно грецизированы. Керамические и ювелирные изделия (бронза, терракота) выполнены в египетском духе. В целом можно сказать, что остатки материальной культуры Карфагена богаче, чем можно было бы ожидать, учитывая разрушения, которым подвергся город. Язык карфагенян (пунийский) прекратил существование только ок. 400–х г.г. н. э. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

284

Квинт Фабий Максим, прозванный Медлителем — полководец; прославился во время второй Пунической войны (ум. в 203 г. до н. э.)

Слово «кунктатор» происходит от латинского «cunctatio» и буквально означает «медлительный человек».

Мефистофель, говорящий о Фабии Кунктаторе как о разрушителе Карфагена, очевидно, опять совершает типичную для представителя Сил Тьмы ошибку, претендуя на знание того, чего на самом деле не знает: Карфаген был разрушен лишь во время третьей Пунической войны (см. предыдущее примечание), и к его разграблению римский полководец Квинт Фабий Максим никогда не был причастен.

(обратно)

285

«Молот Ведьм» (Malleus Maleficarum) — книга, написанная двумя доминиканскими монахами, Шпренгером и Инститором, в 1489 г. В XV в. она широко использовалась в Германии в судебных процессах против ведьм.

(обратно)

286

«Железная Дева» — орудие пытки.

(обратно)

287

Асмодей (евр. 'asmedaj, греч. — Асмодайос или, в современной транскрипции, Асмодеос) в идуаистических легендах — демоническое существо. Имя Асмодей, по — видимому, заимствовано из иранской мифологии (ср. Айшма). Происхождение Асмодея связано с мотивом греха, прелюбодеяния между падшими ангелами и дочерьми человеческими. (Тов. 3, 7–8; 9. Быт. 6, 2. Апокриф. «Завет Соломона» 21–23). В легенде об иудейском царе Соломоне рассказывается о кознях этого демона, направленных против «светлого» начала, которое олицетворяет собою мудрый царь Соломон. Эта легенда получила универсальное распространение в литературе, фольклоре и художественной иконографии христианского и исламского средневековья: в славянских изводах противник Соломона именуется Китоврасом (ср. греч. &&&&&&, кентавр), в западноевропейских — Маркольфом (Морольфом, Марольтом). //Мифы народов мира: энциклопедия в 2–х т.; М.: «Сов. Энциклопедия», 1991.

(обратно)

288

Парфенон (греч. храм девы) — мраморный храм девы Афины (&&&&&&) на Акрополе в Афинах, который был построен в 448–438 гг. до н. э. на месте разрушенного в Персидскую войну древнего храма Афины (предположительно, Гекатомпедона) архитекторами Иктином и Калликратом под руководством Фидия в виде дорического периптера с количеством колонн 8х17, с пронаосом, опистодомом и двухчастичной целлой. Парфенон имел длину 70 м и ширину 31 м. Колонны достигали почти 10–метровой высоты. В первоначальный Парфенон, в котором позже хранилась государственная казна, можно было войти только со стороны опистодома. Знаменитая хрисоэлефантинная статуя Афины с Никой на руке была изготовлена самим Фидием, а остальные скульптурные украшения сделаны его учениками, но под руководством мастера. На восточном фронтоне было изображено рождение Афины, на западном — ее спор с Посейдоном из — за Аттики, из которого она вышла победительницей. На 92 метопах были представлены сцены из битвы с богов титанами, битв с кентаврами и с амазонками, в которых участвовали боги — олимпийцы, а также отдельные сюжеты из Троянской войны и жизни Эрихтония, древнего царя Афин, которому покровительствовала богиня. На фризе целлы длиной в 160 метров была изображена проводимая раз в 4 года «панафинейская процессия», которую на восточной стороне поджидали олимпийские боги. В XVIII в. значительная часть храмовых скульптур становится собственностью Британского музея. Хорошо сохранившийся Парфенон в V в. стал христианской церковью св. Марии, а в XV в. — турецкой мечетью, но в 1687 г. при осаде Афин венецианцами был сильно поврежден, поскольку служил пороховым складом. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

289

Грааль (старофранц. Graal, Gral; лат. Gradalis), Святой Грааль (Sangreal, Sankgreal) — в западноевропейских средневековых легендах таинственный сосуд, ради приближения к которому и приобщения его благим действиям рыцари совершают свои подвиги. Обычно считалось, что это чаша с кровью Иисуса Христа, которую собрал Иосиф Аримафейский, снявший с креста тело распятого Христа (т. е. Грааль — мифологизированный прообраз средневековых реликвариев — драгоценных вместилищ для материализованной святыни, само благородство материала которых, по ходячим представлениям, имело целительную силу). Часто предполагалось, что чаша эта первоначально служила Христу и апостолам во время Тайной Вечери, т. е. была потиром (чашей для причащения) первой литургии. Все это ставит Грааль в ряд евхаристических символов, почему легенды о нем часто переплетаются с рассказами о чудесных видениях, удостоверявших «реальность» пресуществления хлеба и вина в тело и кровь Христа. По другим, более редким версиям, Грааль — серебряное блюдо, иногда — с окровавленной головой, мотив, дошедший в валлийской передаче и связанный не только с христианским образом Иоанна Крестителя, но и с магической ролью отрубленной головы в кельтской мифологии. От Грааля неотделимы еще два предмета, образы которых иногда сливаются: чудодейственное копье, некогда пронзившее тело распятого Христа, — питающее, разящее и целящее, и заветный меч царя Давида (библейской традиции), уготованный рыцарю — девственнику. Некоторая неясность, что же такое Грааль, — конструктивно необходимая черта этого образа: Грааль — это табуированная тайна, невидимая для недостойных, но и достойным являющаяся то так, то иначе, с той или иной мерой «прикровенности». Грааль обладает способностью чудесно насыщать своих избранников неземными яствами (что впервые обнаружилось во время заточения Иосифа Аримафейского). Эта черта, играющая важную роль в легендах, сближает Грааль с мифологическими символами изобилия (Рог Амфалеи, козы, вскормившей громовержца Зевса, в греческой мифологии; котел в мифах и ритуалах кельтов, и др.), но также и с христианской мистикой причащения как «хлеба ангелов» и манны небесной. Путь Грааля из Палестины на запад легенда связывала с путем Иосифа Аримафейского, миссионерская деятельность которого неопределенно соотносилась с различными географическими районами и пунктами Западной Европы — от британского Монастыря в Гластонбери, где показывали могилу короля Артура, чье имя сплетено с легендами о Граале и где, по — видимому, сохранялись какие — то дохристианские воспоминания, до Пиренейского полуострова. Из мест, где хранится и является Грааль, фигурирует город Саррас, где Иосиф Аримафейский обратил в христианство местного короля, а также таинственный замок Корбеник или Карбоник. Так как Грааль и сопутствующее ему священное оружие терпят близ себя только непогрешимых в целомудрии, всякий недостойный, приблизившись к святыне, бывает наказан раной и недугом, однако он может ожидать избавления все от той же святыни.

Генезис легенд о Граале вызвал в науке XIX–XX веков много споров. Спорна сама этимология слова «Грааль»: «San — Greal» может быть переосмыслением от Sang Real — «истинная кровь» (подразумевается кровь Иисуса Христа), Gradalis — от Gratalem (греч. &&&&&& — большой сосуд для смешения вина с водой), Gradalis — от Graduale (церковное песнопение), Graal — от ирл. cryol — «корзина изобилия», и т. п. Название замка Корбеник возводится к французско — валлийскому Cor(s) Benoit, «благословенный рог» (рог изобилия). Ортодоксально — христианский, апокрифический (наиболее подробный источник легенд об Иосифе Аримафейском — апокрифические Евангелия, особенно Евангелие от Никодима) или язычески — мифологический исток той или иной детали легенды о Граале остается предметом дискуссий; но бесспорно, что образ Грааля нельзя сводить без остатка ни к метафорике церковного таинства, ни к кельтскому мифу, лишь «переодетому» в христианский наряд. // Мифы народов мира: энциклопедия в 2–х т.; М: «Сов. Энциклопедия», 1991.

(обратно)

290

Тартар — мрачная бездна в глубине земли, находящаяся на таком же отдалении от ее поверхности, как земля от неба. Тартар окружен медными стенами и рекой Пирифлегетон (или Флегетон); считается нижней частью Преисподней, в которой томились Кронос и богопреступники (титаны, Титий, Тантал, Сизиф). //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

291

Коринф — крупный дорийский торговый город на Истме с гаванями в Сароническом и Коринфском заливах. Уже в VIII–VII вв. до н. э. в Коринфе процветали торговля и ремесла, в первую очередь — производство и экспорт керамики и изделий из бронзы. Коринфяне вывели ряд колоний — Сиракузы, Керкиру, Потидею. В 657 г. до н. э. Кипсел сверг власть родовой знати (в Коринфе тогда правил род Бакхиадов) и утвердил тиранию. Его преемником стал сын Периандр (627–583 гг. до н. э.) В это время Коринф достигает успехов в области внешней политики и высокого уровня благосостояния; в 582 г. до н. э. в Коринфе были учреждены Истмийские игры. В 456 г. до н. э. Коринф выступает в поддержку Афин против Эгины. Позднее торговое соперничество Афин и Коринфа обострилось и в конечном счете явилось одной из причин Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.) В Коринфской войне 395–387 гг. до н. э. Коринф в союзе с Афинами, Беотией и Аргосом выступил против Спарты, которая в это время фактически властвовала над Грецией. В 337 г. до н. э. Коринф был центром Коринфского союза, гегемоном которого был объявлен Филипп Македонский, отец знаменитого Александра Македонского. В 243 г. до н. э. Коринф вступил в Ахейский союз, а в 146 г. до н. э. был полностью разрушен войском Луция Муммия. В 44 г. до н. э. Коринф был восстановлен, но уже в качестве римской колонии. С 27 г. до н. э. он стал главным городом провинции Ахайя. В Коринфе возникла одна из первых христианских общин, основанная Апостолом Павлом. После взятия города римлянами в 146 г. до н. э. практически все здания более ранней эпохи были разрушены; сохранилась только значительная часть дорийского храма Аполлона (середины VI в. до н. э.). В ходе раскопок, проведенных американскими археологами в недавнее время, были обнаружены развалины святилища Посейдона и стадион, где проводились Истмийские игры. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

292

Дорийцы — одно из четырех основных древнегреческих племен. Согласно общепринятым представлениям, переселились в Грецию в ходе «дорийского вторжения» (приблизительно XIV–XI вв. до н. э.). В историческое время дорийцы, занимавшиеся земледелием и скотоводством, расселились в Дориде (Ср. Греция), Арголиде, Мессении и Лаконии (Пелопоннес), на Крите, Родосе, Косе, на юге Малой Азии (Книд), а также в Южной Италии и на Сицилии. На Пелопоннесе, где к моменту распада родового строя дорийцы стали господствующей народностью, осуществился переход к рабовладельческому способу производства, образовалось государство. Это имело большое историческое значение и надолго определило развитие политических отношений в Древней Греции. От других греческих племен дорийцы отличались строгой военной дисциплиной, устойчивыми родовыми традициями, гордостью и простотой образа жизни. Все эти черты были характерны для жителей Спарты. Дорийский диалект не ограничивался рамками племени или местности, где жили дорийцы. Он стал литературным языком и применялся в хоровой лирике (сохранение гласного «а», в то время как в ионийском диалекте утвердилось «е»). В области культуры дорийцы намного отстали от других греческих племен, особенно от ионийцев. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

293

Ахерон — в греческой мифологии болотистая, медленно текущая река в подземном царстве, владениях Аида (Гадеса), через которую души умерших переправлялись в ладье Харона, чтобы достичь потустороннего мира. Миф об Ахероне, вероятно, в определенной степени навеян рекой Ахерон в Эпире (Феспронтия), протекающей в мрачной долине, местами под землей, через болотистое Ахерусийское озеро и впадающей в Ионическое море. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

294

Коцит (рим. Cocytus) — «Река Плача» в подземном царстве. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

295

Ахерузия — название нескольких озер, с которыми связывали представление о вратах в преисподнюю. Расположены в Эпире, Кампании и Вифинии. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

296

Аттика — полуостров на юго — востоке средней Греции, граничащий на севере с Беотией, на западе — с Мегарской областью, общей площадью около 2200 квадр. км; рельеф преимущественно горный. Горы Киферон (1409 м) и Парнас (1413 м) с отрогами образуют естественную границу Аттической области. Другие значительные горные вершины, известные мраморными каменоломнями, — Пентеликон и Гимет. Южная оконечность полуострова образует мыс Суний. В равнинной части полуострова расположены Афины, Элевсин и Марафон. По Афинской равнине протекают реки Кефис и Иллис, как правило, пересыхающие в летнее время. Почвы в Аттике преимущественно известковые, поэтому главными сельскохозяйственными культурами в древности были оливки и фиги. Основные месторождения полезных ископаемых находились в Лаврионе, где добывали гончарную глину, серебро и железную руду. Первые жители пришли в Аттику около 1900–х гг. до н. э. Так как великое переселение дорян в конце II тысячелетия до н. э. не затронуло Аттику, жители этой области считали себя автохтонами. Около 1000–х гг. до н. э. население Аттики было объединено под властью Афин. К другим значительным поселениям Аттики относятся Пирей, Элевсин, Форикос, Браврон и Рамнунт. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

297

Фивы — крупнейший город Беотии, у Гомера — «семивратные Фивы». По преданию, основан Кадмом после того, как доиндоевропейское население было вытеснено греками (постройка крепости Кадмеи, XIV в. до н. э.). Фивы — место, тесно связанное со многими древнегреческими легендами (Кадм, Эдип, Антигона, Семеро против Фив). Плодородные земли вокруг города явились главной причиной появления здесь крупных землевладельцев. В VI в. до н. э. объединение беотийских городов с Фивами во главе привело к конфликту с Афинами. Битва у Фермопил с персами, а затем союз со Спартой подтвердили неконструктивную внешнеполитическую линию Фив, причиной чему была развернувшаяся борьба между партиями аристократов и демократов. После изгнания спартанцев из Кадмеи (379 г. до н. э.) Фивы становятся крупным политическим центром, особенно во время правления Эпаминонда и Пелопида (371–362 гг. до н. э.). В 338 г. до н. э. Филипп одерживает победу в битве при Херонее, подчиняя себе Фивы. В 335 г. до н. э., подавляя мятеж, Александр Македонский почти полностью разрушает город; в 316 г. до н. э. он был возрожден Кассандром; в 146 г. до н. э. перешел под власть Рима, а при Сулле превращается в небольшой город. В результате археологических раскопок, которые велись начиная с 1959 г. в храме Кабиров (божества — покровители земледелия) и на территории античного города были найдены развалины дворца микенского периода; к числу находок относятся и глиняные таблички с древними записями. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

298

Фракия — область на юго — востоке Балканского полуострова, простиравшаяся от Крапат до Эгейского моря и от Черного моря до реки Аксий (Вардар), служившей границей Фракии с Македонией. Начиная с бронзового века эти земли населяли многочисленные фракийские племена. С VIII в. до н. э. греки, особенно жители Милета, города в Ионии, начинают основывать на побережье Эгейского и Черного морей колонии, поддерживавшие с фракийскими племенами оживленные культурные и торговые связи. Фракия попадает под власть Филиппа II, царя Македонии, затем — Александра Македонского, а в 46 г. н. э. она становится римской провинцией. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

299

По преданию, Харон, грязный, седой, угрюмый старик, переправляет души умерших через Ахерон, реку в преисподней, получая за это обол (мелкую монету), который клали в рот умершему. Согласно мифу, Харон не имел права переправлять живых. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

300

Бонифаций I Монферратский (ок. 1150 г. — 1207 г.) — предводитель Четвертого крестового похода, король Фессалоникийский (1204–1207). Поддерживал интересы молодого претендента на константинопольский трон Алексея IV, выступая заодно с Энрико Дандоло, дожем Венеции.

(обратно)

301

Иннокентий Третий (1160–1116 г.) — папа римский (1198–1216 г.), благословивший рыцарей — участников Четвертого крестового похода. Формально выступал против взятия христианской столицы рыцарями — крестоносцами; однако падение Константинополя, соперника Рима, было выгодно для католической церкви с политической точки зрения.

(обратно)

302

Филипп Швабский (1178–1208 гг.) — германский король (1198–1208 гг.). При его дворе в течение долгого времени находился малолетний Алексей, претендент на константинопольский престол. Предводитель крестоносцев, Бонифаций Монферратский, побывал при дворе Филиппа перед тем, как выступить в крестовый поход.

(обратно)

303

Алексей III, Ангел — Комнин (? — 1210) — византийский император (1195–1203 гг.), брат Исаака (Кирсака) II Ангела. Захватил власть, совершив покушение на Исаака II. Весной 1195 г. Исаак, потерпев поражение от болгар, был во время отступления схвачен в гавани Макра неким Пантевгеном, посланным Алексеем, и передан в его руки. Исаака заточили в монастырь Виры близ Макры и Кипселы, где лишили зрения. Отсюда его перевели в один из дворцов на берегу Золотого Рога.

Некоторые летописи доносят до нас другую версию событий: будто бы Исаак был схвачен своим братом Алексеем во время охоты в лесу и там ослеплен. Поместив слепого Исаака в темницу, чтобы об этом ничего не узнали, Алексей вернулся в Константинополь, объявив, что его брат погиб во время охоты, и силой заставил короновать себя императорской короной. Воспитатель малолетнего Алексея IV, сына Исаака II, понимая, что мальчику грозит опасность, отвез Алексея IV в Германию к его сестре Ирине, супруге Филиппа Швабского.

(обратно)

304

Энрико Дандоло, дож Венеции, был одной из крупнейших политических фигур среди участников Четвертого крестового похода. Преследуя интересы Венеции, он выступал за поход на Константинополь; формальным поводом для этого послужило восстановление на византийском престоле законного наследника Алексея IV, сына Исаака II Ангела. Поскольку долг крестоносцев венецианцам, предоставившим свои корабли для перевозки войска франков по морю, был достаточно велик, Дандоло неоднократно использовал это обстоятельство в свою пользу.

(обратно)

305

Исаак II Ангел, Кирсак (1155–1204 гг.) — византийский император (1185–1195 и 1203–1204 гг.) Был свергнут с престола своим братом, Алексеем III (см. примеч. Карфаген (рим. Carthago, греч. &&&&&&, пунийск. Kart Hadst — новый город). В IX–VIII вв. до н. э. на полуострове к северо — востоку от современного Туниса колонисты из Тира основали торговое поселение, которое должно было служить промежуточным пунктом на пути в Южную Испанию. С 600–х г.г. до н. э. Карфаген превращается в важнейший торговый и портовый город Западного Средиземноморья. Он господствовал над всеми финикийскими поселениями побережья Северной Африки, Южной Испании, Сицилии и Сардинии. Карфагенские купцы блокировали западную часть Средиземного моря и не допускали туда никого. Попытки греков проникнуть в эту область пресекались карфагенянами и их союзниками — этрусками и римлянами. В начале V в. до н. э. разгорелась жестокая борьба между карфагенянами и сицилийскими греками за Сицилию; эта борьба велась с переменным успехом, пока в дело не вмешались римляне (264 г. до н. э. — первая Пуническая война). Победив Пирра (275 г. до н. э.) и подчинив Тарент (272 г. до н. э.), Рим стал наиболее мощным противником Карфагена, одержав победу над ним в ходе трех Пунических войн. В первую Пуническую войну (264–241 г.г. до н. э.) Карфаген потерял Сицилию и распространил экспансию на Южную Испанию. В 226 г. до н. э. он заключил с Римом договор на условиях разделения сфер влияния по реке Эбро, а после второй Пунической войны (218–201 г.г. до н. э.) потерял все свои владения, лежащие за пределами Африки. Могущество Карфагена было сломлено. Во II веке до н. э., когда Карфаген переживал период экономического расцвета, римский сенат пришел к заключению, что Карфаген должен быть разрушен. В третьей Пунической войне (149–146 г.г. до н. э.) Карфаген был захвачен и разрушен, жители обращены в рабство, а земля была объявлена римской провинцией Африка. При Цезаре (в 44 г. до н. э.) город был основан заново под именем Colonia Iulia Carthago, в императорскую эпоху Карфаген продолжал развиваться и превратился в город мирового значения (строительство особенно интенсивно велось при императорах Адриане, Антонии Пие и Септимии Севере). В 439 г. н. э. Карфаген был захвачен вандалами, в 553 г. н. э. — восстановлен римским полководцем Велизарием, в 698 — снова захвачен арабами, которые окончательно его разрушили. Архитектурный облик древнего Карфагена мало известен из — за разрушений, которым он подвергся в 146 г. до н. э. Археологам удалось обнаружить городские стены, крепость, порт и храм. Более поздние постройки также большей частью разрушены, однако сохранились цирк, амфитеатр и множество христианских базилик. Культура Карфагена была не слишком разносторонней: художественная литература отсутствует; специальная литература превосходна (агрономический трактат Магона, «Перипл» Ганнона). Надгробные стеллы и украшения зданий вычурно декоративны, изображения людей сильно грецизированы. Керамические и ювелирные изделия (бронза, терракота) выполнены в египетском духе. В целом можно сказать, что остатки материальной культуры Карфагена богаче, чем можно было бы ожидать, учитывая разрушения, которым подвергся город. Язык карфагенян (пунийский) прекратил существование только ок. 400–х г.г. н. э. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

); восстановлен на престоле 18 июля 1203 г.

(обратно)

306

Омела — растение с белыми ягодами, веточками которого жители Англии украшают свои дома на Рождество.

(обратно)

307

Велиал (библ.) — имя Сатаны.

(обратно)

308

Панта рей (греч. все течет) — основополагающее диалектическое положение (приписываемое Гераклиту, но, возможно, появившееся позже), согласно которому ничто не остается в покое, но все, подобно реке, находится в постоянном движении, в постоянном изменении. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

309

Елена, в греческих сказаниях прекраснейшая из женщин, дочь Зевса и Леды, сестра Диоскуров и Клитемнестры. Тесей и Пирифой похитили Елену и увезли в Аттику, но Диоскуры освободили ее. По совету Одиссея, который тоже сватался к Елене, многочисленные женихи поклялись признать ее выбор и всегда защищать ее. Елена обручилась с Менелаем и родила Гермиону. В споре трех богинь за золотое яблоко Эриды Елена была обещана богиней любви Афродитой Парису. При помощи богини Парис похитил Елену и увез ее в Трою. Верные своей клятве, все греческие цари и герои участвовали в Троянской войне, чтобы вернуть Елену. После гибели Париса Елена стала супругой Деифоба. После падения Трои она возвратилась домой, в Спарту. Елене воздавались божественные почести, она считалась минойской богиней произрастания. Другая версия сказания о Елене изложена Стесихором (ее позднее придерживался Еврипид). По этой версии Парис увез с собой в Трою лишь тень Елены, в то время как настоящая Елена после падения Трои была привезена Менелаем из Египта. Похвальное слово Горгия и Исократа Елене свидетельствует о необыкновенной притягательной силе этого образа, вдохновлявшего живописцев, поэтов и музыкантов на протяжении многих веков. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

310

Южные Моря — название южной части Тихого Океана.

(обратно)

311

Личи — тонкокожие сладкие плоды нефелиума, дерева, произрастающего на территории Китая.

(обратно)

312

В оригинале употреблен термин «fabulist», благодаря которому комплимент Мака становится весьма двусмысленным: это слово можно перевести не только как «рассказчик», «повествователь», но и как «лжец» или «выдумщик».

(обратно)

313

Энчилады — блинчики с острой мясной начинкой.

(обратно)

314

Произведение «Князь» (в русских переводах известное также как «Государь») было написано в 1513 г. и посвящено Лоренцо Великолепному, т. к. Макиавелли надеялся (как выяснилось, тщетно) добиться благоволения Медичи. Цель книги — раскрыть на основании опыта истории и современных событий, как завоевывается княжеская власть, как она удерживается и как теряется.

Героем «Князя», которому автор расточает величайшие похвалы, является Цезарь Борджиа, человек энергичный, ловкий и беспринципный. В «Князе» весьма откровенно отвергается общепринятая мораль, когда речь заходит о поведении правителей.

(обратно)

315

Слово «ихор» имеет два значения: 1) /мифол./ жидкость, заменяющая кровь в жилах богов; 2) /мед./ сукровица, злокачественный гной.

(обратно)

316

Лета (греч. &&&&&, забвение) — в греческой мифологии персонификация забвения, дочь богини раздора Эриды. Именем Леты названа река в царстве мертвых, испив воду которой, души умерших забывают свою былую земную жизнь. (Вергилий. «Энеида», VI 705). Согласно сообщению Павсания (IX, 39, 8) вблизи пещеры Трофония в Лейбадее (Беотия) пришедшие вопросить знаменитый оракул предварительно пьют воду из двух источников: Леты — забвения, чтобы забыть о заботах и волнениях, и Мнемосины — памяти, чтобы запомнить услышанное и увиденное в пещере. //Мифы народов мира: энциклопедия; М: Сов. Энциклопедия, 1991.

(обратно)

317

Авернское озеро — озеро вулканического происхождения, наибольшая глубина которого достигает 65 м, восточнее Кум в Кампании. Здесь, согласно мифу, Одиссей и Эней сошли в подземное царство Аида. Название озера отождествлялось греками также с Aornos, т. е. «не имеющим птиц», т. к. считалось, что птицы умирают от испарений озера. При Августе на берегу Авернского озера был основан Portus Iulius, и его соединили каналом с Лукринским озером. //Словарь античности. Пер с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

318

Авторами допущена фактическая ошибка: один из сыновей Лоренцо Медичи, который еще в возрасте 14 лет стал кардиналом, был избран папой и принял имя Льва X лишь в 1513 г., тогда как сам Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным, умер в 1492 г. Почти сразу же после его смерти начинается период влияния Савонаролы.

(обратно)

319

Савонарола Джироламо (1452–1498) — итальянский доминиканский монах и реформатор. С 1494 по 1498 г. фактически правил Флоренцией. Для этого периода «пуританского» возрождения характерно обращение людских умов к благочестию, отказ от веселья и роскоши. Однако в конце концов, в основном по причинам политического порядка, враги Савонаролы восторжествовали, сам он был казнен, а тело его сожжено (1498). Республика, по замыслу демократическая, в действительности плутократическая, просуществовала до 1512 г., когда власть снова перешла в руки Медичи. Род Медичи, под титулом великих герцогов Тосканских, правил Флоренцией до 1737 г.

(обратно)

320

Авторы обыгрывают английскую пословицу: «старую собаку новым трюкам не выучишь».

(обратно)

321

Сизиф, согласно греческому мифу, царь или основатель Коринфа, по одной из версий — отец Одиссея. Сизифу удалось заковать в цепи бога смерти Танатоса. Хитростью он добился того, что его отпустили из царства мертвых на землю. За свои великие мошенничества Сизиф был наказан в преисподней: он должен был постоянно вкатывать на гору тяжелый камень, который, достигнув вершины, срывался вниз. Отсюда понятие «сизифов труд» — тяжелая, лишенная смысла работа. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

322

Прометей, в греческой мифологии провидец, сын титана Япета и Климены, брат Атланта, Эпиметея и Менетия, согласно некоторым мифам, сотворил человека из глины, обманув Зевса при жертвоприношении. Зевс разгадал обман и лишил людей огня. Но Прометей похитил огонь и принес его людям. Он научил их пользоваться огнем, обучил различным ремеслам и искусствам. Тогда Зевс отправил на землю Пандору, как наказание роду человеческому, а Прометея велел приковать к скале в Колхиде. Каждый день к прикованному Прометею прилетал орел, пожиравший его печень. За ночь печень титана восстанавливалась. Муки Прометея продолжались до тех пор, пока Геракл по воле Зевса не убил орла. В «Теогонии» Гесиода Прометей выступает как своенравный противник Зевса, в то время как Эсхил изображает его благодетелем людей, восставшим против Зевса. В Афинах Прометей почитался в особенности гончарами; в его честь устраивали бег с факелами во время празднества «Прометейи». Деяния и судьба Прометея в средние века не привлекали внимания, но начиная с Ренессанса прометеевский сюжет пользовался в литературе большой популярностью. Прометей стал символом человеческого прогресса, похищение огня символизировало веру в науку и будущее (драма Кальдерона, Просвещение). Судьба Прометея давала повод к критике Зевса, к отрицанию богов и религии («Пандора» Вольтера). Прометей стал считаться упорным, смелым, осознанно протестующим против господства Зевса, несущим помощь людям (А. В. Шлегель; П. Б. Шелли «Освобожденный Прометей», Г. Мюллер). В некоторых произведениях Прометей — «сверхчеловек» в ницшеанском смысле (эпос К. Шпиттлера), в других страдания и стойкость Прометея являлись символом человеческой судьбы (Гердер, Байрон). Иногда Прометей — воплощение художественного творчества и божественно — созидательной деятельности (Гете). // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

323

Аид — мрачный царь подземного мира, сын Кроноса — Времени и Реи — Земли, брат Зевса, Посейдона, Геры, Деметры и Гестии, супруг Персефоны. При разделе мира он получил подземное царство, неумолимо и безжалостно управлял мертвыми, поэтому назывался также Зевс Катактоний (подземный Зевс). Поскольку Аид не давал возможности мертвым возвращаться из его царства, он был страшен и ненавистен людям. После Гомера Аида иногда отождествляли с Плутоном; в более позднее время Аидом называли также его царство, сам подземный мир. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

324

Персефона (рим. Прозерпина) — богиня мертвых, подземного царства и плодородия в древней Греции, дочь Зевса и Деметры. Аид (рим. Плутон), владыка подземного царства, похитил Прозерпину по желанию Зевса и сделал ее своей женой и царицей в царстве мертвых. Тронутый печалью и отчаянием Деметры Зевс разрешил, чтобы Персефона на половину или на две трети года возвращалась на землю. Персефона в качестве «Коры» (греч. «девушка») почиталась как богиня плодородия вместе со своей матерью Деметрой, на что указывали процессии юных девушек в элевсинских мистериях. Возвращение ее на землю из подземного мира символизировала вновь пробуждающаяся природа. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

325

Алекто (Непрощающая) — имя одной из эриний (рим. фурий), богинь мщения подземного мира (см. также примеч. Молитва в католической обедне: «Тебя, Бога, славим»

к главе 3).

(обратно)

326

Тиресий — легендарный слепой прорицатель из Фив. Однажды он увидел двух змей, одну из которых убил, превратившись после этого в женщину. Потом он убил вторую змею и превратился опять в мужчину. Зевс и Гера задали Тиресию вопрос, кому любовь приносит больше наслаждения — мужчине или женщине. Тиресий ответил, что женщине, и Гера, разгневавшись, ослепила его. Зевс же наделили Тиресия даром прорицания и даром сохранять свой разум после смерти. По другим версиям, он был ослеплен, т. к., пользуясь даром предвидения, выдавал тайны богов. Есть еще версия: Тиресий был ослеплен Афиной, которую увидел купающейся (ср. миф о Диане и Актеоне). // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

327

см. примеч. «Железная Дева» — орудие пытки.

и Асмодей (евр. 'asmedaj, греч. — Асмодайос или, в современной транскрипции, Асмодеос) в идуаистических легендах — демоническое существо. Имя Асмодей, по — видимому, заимствовано из иранской мифологии (ср. Айшма). Происхождение Асмодея связано с мотивом греха, прелюбодеяния между падшими ангелами и дочерьми человеческими. (Тов. 3, 7–8; 9. Быт. 6, 2. Апокриф. «Завет Соломона» 21–23). В легенде об иудейском царе Соломоне рассказывается о кознях этого демона, направленных против «светлого» начала, которое олицетворяет собою мудрый царь Соломон. Эта легенда получила универсальное распространение в литературе, фольклоре и художественной иконографии христианского и исламского средневековья: в славянских изводах противник Соломона именуется Китоврасом (ср. греч. &&&&&&, кентавр), в западноевропейских — Маркольфом (Морольфом, Марольтом). //Мифы народов мира: энциклопедия в 2–х т.; М.: «Сов. Энциклопедия», 1991.

(обратно)

328

Агамемнон — мифический царь Микен, сын Атрея (поэтому называемый также Атридом) и Аэропы, брат Менелая. Когда Парис похитил Елену, сестру жены Агамемнона Клитемнестры и супругу Менелая, Агамемнон встал в начавшейся по этой причине войне против Трои во главе греческого войска. В начале этого похода Агамемнону пришлось принести в жертву свою дочь Ифигению, чтобы боги послали попутный ветер греческим кораблям. Захватив в плен во время одного из набегов на окрестности Трои дочь Хриса, жреца бога Аполлона, Агамемнон отказался вернуть ее за большой выкуп отцу. Бог, вняв мольбам Хриса, наслал на греческое войско моровую язву. Когда выяснилась истинная причина бедствия и Ахилл потребовал от Агамемнона возвращения пленницы ее отцу, Агамемнон отобрал у Ахилла его пленницу Брисеиду. Оскорбленный поступком Агамемнона Ахилл долгое время воздерживался от участия в боях, и греки терпели поражения от троянцев. После взятия Трои Агамемнон, получив огромную добычу и Кассандру, прорицательницу будущего, возвратился на родину, где его ждала гибель в собственном доме: согласно одной версии, он был убит своей женой Клитемнестрой, по другим источникам — ее любовником Эгисфом или обоими — во время купания или трапезы. За убийство отца отомстил его сын Орест. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989. Мифы народов мира: Энциклопедия; М: Сов. Энциклопедия, 1991.

(обратно)

329

Велиал (Велиар) — в иудаической и христианской мифологиях демоническое существо, дух небытия, лжи и разрушения. Велиал может причинять человеку беду и недуг, что сближает его со злыми духами языческих мифологий; гораздо важнее, однако, то, что он выступает как обольститель человека, совращающий его к преступлению. Поэтому в иудейской апокалиптике именно Велиал оказывается вождем совращенных им воинств «сынов тьмы». То же понимание образа Велиала сохраняется и в Новом Завете. Как центральный антагонист дела Иисуса Христа, Велиал — возможный эквивалент Сатаны (падшего ангела), но если последнего отличает враждебность человеку, то первого — внутренняя пустота, несущественность. //Мифы народов мира: Энциклопедия; М: Сов. Энциклопедия, 1991.

(обратно)

330

Эринии, богини мщения подземного мира (рим. фурии), родились из капель крови, упавших на Землю при оскоплении Урана, властные защитницы нравственных устоев. Безжалостно и неустанно карают они всякую несправедливость, в особенности убийства, наказывая виновного безумием (преследование Ореста), насылая на него порчу и смерть. Часто выступали втроем — Алекто (Непрощающая), Мегера (Завистница) и Тисифона (Мстящая за убийство). Эринии изображались в облике, внушающем ужас, со змеями в волосах, факелами и бичами. В Афинах почитались как эвмениды. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

331

Победа над Кикном и троянским царевичем Троилом — одни из первых подвигов Ахиллеса в Троянской войне.

Авторы допускают хронологическую неточность: последние доспехи Ахиллеса, выкованные самим Гефестом, богом — кузнецом, появились у героя значительно позже — лишь после смерти его друга Патрокла. Из — за этих доспехов и боролись Одиссей и Аякс.

(обратно)

332

Гектор — в греческих легендах первенец и самый выдающийся из сыновей троянского царя Приама и Гекубы, муж Андромахи, отец Астианакта. Предводитель в Троянской войне, герой троянцев, нанесший большой урон грекам, их лагерю и кораблям. Во время ссоры Ахиллеса с Агамемноном (см. примеч. Возможно, это название заимствовано авторами из книги Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

к главе 2), когда Ахиллес временно не принимал участия в битве греков с троянцами, Патрокл упросил своего друга Ахиллеса отдать ему свои доспехи и оружие, чтобы он смог под видом Ахиллеса участвовать в битве и таким образом внушить страх троянцам, добравшимся уже до самых кораблей греков. Ахиллес позволил другу взять свои доспехи. Переодетый Патрокл принял участие в жестоком бою и пал от руки Гектора. Мстя за смерть друга, Ахиллес принял участие в сражении и, встретившись с Гектором, убил его. Чтобы утолить свою жажду мщения, Ахиллес привязал труп Гектора к колеснице и волочил его вокруг лагеря. Тронув Ахиллеса своими мольбами, старый отец Гектора Приам смог забрать тело сына для погребения. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

333

Ахиллесу было предсказано, что он либо погибнет под стенами Трои, либо проживет долгую, героическую жизнь. По одной из версий, убив Гектора, Ахиллес неминуемо должен был погибнуть сам — таково было предсказание оракула. Военные подвиги Ахиллеса задевают бога Аполлона, сочувствующего троянцам, и бог мстит герою руками легендарного Париса (см. примеч. Елена, в греческих сказаниях прекраснейшая из женщин, дочь Зевса и Леды, сестра Диоскуров и Клитемнестры. Тесей и Пирифой похитили Елену и увезли в Аттику, но Диоскуры освободили ее. По совету Одиссея, который тоже сватался к Елене, многочисленные женихи поклялись признать ее выбор и всегда защищать ее. Елена обручилась с Менелаем и родила Гермиону. В споре трех богинь за золотое яблоко Эриды Елена была обещана богиней любви Афродитой Парису. При помощи богини Парис похитил Елену и увез ее в Трою. Верные своей клятве, все греческие цари и герои участвовали в Троянской войне, чтобы вернуть Елену. После гибели Париса Елена стала супругой Деифоба. После падения Трои она возвратилась домой, в Спарту. Елене воздавались божественные почести, она считалась минойской богиней произрастания. Другая версия сказания о Елене изложена Стесихором (ее позднее придерживался Еврипид). По этой версии Парис увез с собой в Трою лишь тень Елены, в то время как настоящая Елена после падения Трои была привезена Менелаем из Египта. Похвальное слово Горгия и Исократа Елене свидетельствует о необыкновенной притягательной силе этого образа, вдохновлявшего живописцев, поэтов и музыкантов на протяжении многих веков. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

): когда Ахиллес врывается в Трою, он погибает от двух стрел Париса, направленных рукою Аполлона: первая стрела, попав в пяту, лишила героя возможности устремиться на противника, и Парис сражает его второй стрелой в грудь. По более ранним источникам, Парис сражает Ахиллеса всего лишь одною стрелой, попавшей в пяту — единственное уязвимое место на теле героя (отсюда выражение «ахиллесова пята»). // Мифы народов мира: Энциклопедия; М: Сов. Энциклопедия, 1991.

(обратно)

334

См. примеч. Эринии, богини мщения подземного мира (рим. фурии), родились из капель крови, упавших на Землю при оскоплении Урана, властные защитницы нравственных устоев. Безжалостно и неустанно карают они всякую несправедливость, в особенности убийства, наказывая виновного безумием (преследование Ореста), насылая на него порчу и смерть. Часто выступали втроем — Алекто (Непрощающая), Мегера (Завистница) и Тисифона (Мстящая за убийство). Эринии изображались в облике, внушающем ужас, со змеями в волосах, факелами и бичами. В Афинах почитались как эвмениды. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

335

Орест, сын Агамемнона и Клитемнестры, велением Аполлонова оракула призванный к мести за отца, павшего от руки неверной Клитемнестры, убил свою мать и ее любовника Эгисфа, т. к. именно они погубили его отца. За это Эринии наслали безумие на матереубийцу и всюду преследовали его; но Орест получил от Аполлона очищение от греха пролитой крови или совет молить о защите Афину Палладу, обняв ноги ее статуи в Афинах. Там он был оправдан Ареопагом. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

336

Спиритизм — вера в загробную жизнь человека и в возможность общения с духами (не путать со спиритуализмом!); некромантия — искусство вызывать умерших.

(обратно)

337

Столовое вино (франц.)

(обратно)

338

В царствование королевы Елизаветы (1558–1603) английский флот разбил испанцев, доселе считавшихся непобедимыми; с этой знаменательной победы начинается период британского владычества на море.

(обратно)

339

Ваал (Баал; Балу — общесемитск. «хозяин», «владыка») — бог бури, грома и молний, дождя и связанного с дожем плодородия. От его имени (Баал — Зебул) ведет свое начало библейское имя Вельзевул. В мифах противопоставляется хтоническим (подземным) божествам, владыкам царства мертвых.

(обратно)

340

Вавилония (местность южнее современного Багдада), названная по г. Вавилон, была в 331 г. до н. э. отвоевана Александром Македонским у персов. Город Вавилон был почти полностью разрушен Александром.

(обратно)

341

Амброзия — согласно греческой мифологии, пища богов, дающая бессмертие вкушающему ее. Амброзией назывались также благовонные мази и масла.

(обратно)

342

Согласно мифу, Харон переправляет через подземную реку души умерших за плату — один обол (самую мелкую серебряную или медную монету), который клали в рот умершим при погребении. Мертвые, не имевшие денег, чтобы заплатить за перевозку, были вынуждены ждать до бесконечности на берегу реки, умоляя Харона переправить их на другой берег.

(обратно)

343

Стадий — мера длины, равная 600 футам. Греко — римский стадий равняется 176,6 м; новогреческий стадий равен 1 км.

(обратно)

344

Черный Принц — Эдуард, Принц Уэльский, герцог Корнуольский (1330–1376), сын короля Эдуарда III, командующий войсками англичан.

(обратно)

345

Везер — река в Западной Германии, впадающая в Северное море, на которой стоит город Бремен.

(обратно)

346

См. примеч. В царствование королевы Елизаветы (1558–1603) английский флот разбил испанцев, доселе считавшихся непобедимыми; с этой знаменательной победы начинается период британского владычества на море.

(обратно)

347

Мандала — схематическое изображение космоса в виде вложенных друг в друга геометрических фигур, каждая из которых содержит образ или некий атрибут божества.

(обратно)

348

Гальярда — старинный итальянский и французский танец.

(обратно)

349

Эмпиреи — в греческой мифологии небеса, небесная твердь.

(обратно)

350

1 наносекунда (нсек) = 10–9 сек.

(обратно)

351

См. примеч. Агамемнон — мифический царь Микен, сын Атрея (поэтому называемый также Атридом) и Аэропы, брат Менелая. Когда Парис похитил Елену, сестру жены Агамемнона Клитемнестры и супругу Менелая, Агамемнон встал в начавшейся по этой причине войне против Трои во главе греческого войска. В начале этого похода Агамемнону пришлось принести в жертву свою дочь Ифигению, чтобы боги послали попутный ветер греческим кораблям. Захватив в плен во время одного из набегов на окрестности Трои дочь Хриса, жреца бога Аполлона, Агамемнон отказался вернуть ее за большой выкуп отцу. Бог, вняв мольбам Хриса, наслал на греческое войско моровую язву. Когда выяснилась истинная причина бедствия и Ахилл потребовал от Агамемнона возвращения пленницы ее отцу, Агамемнон отобрал у Ахилла его пленницу Брисеиду. Оскорбленный поступком Агамемнона Ахилл долгое время воздерживался от участия в боях, и греки терпели поражения от троянцев. После взятия Трои Агамемнон, получив огромную добычу и Кассандру, прорицательницу будущего, возвратился на родину, где его ждала гибель в собственном доме: согласно одной версии, он был убит своей женой Клитемнестрой, по другим источникам — ее любовником Эгисфом или обоими — во время купания или трапезы. За убийство отца отомстил его сын Орест. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989. Мифы народов мира: Энциклопедия; М: Сов. Энциклопедия, 1991.

(обратно)

352

droit du seigneur — феодальное право

(обратно)

353

Стилиты — группа аскетов, искавших уединения. Они жили на вершинах высоких столбов и колонн.

(обратно)

354

Mardi Gras — последний день перед Великим Постом; во многих городах, таких, как Новый Орлеан и Париж, в этот день устраиваются карнавалы и народные гуляния.

(обратно)

355

Речь идет о знаменитом Эйнштейновском «парадоксе близнецов»: если некоторое тело движется с субсветовой скоростью (т. е. со скоростью, близкой к скорости света), то его субъективное время замедляется в 1/sqrt(1–x) раз, где x — отношение скорости тела к скорости света, возведенное в квадрат. (sqrt — квадратный корень)

(обратно)

356

Софисты (от греч. sophistai — учитель мудрости) — последователи софистики, философского течения, возникшего в древней Греции в IV–V вв. до н. э. Одной из важнейших характеристик софистики является тесная связь между теоретическим знанием и практической жизнью, а также переориентация философского исследования с природы на человека, на общество, на правовые отношения, на этику и теорию познания. Сравнительное изучение конституций и законов различных полисов, многообразие возможных точек зрения на одну и ту же проблему являются основой релятивистских (т. е. относительных, сравнительных) тенденций в софистике. Это наиболее ярко выражается в утверждении софистов, что о любой вещи можно судить двояко, причем со взаимоисключающих позиций. Софистика отрицает любую всеобщую и объективную истину. Скептицизм и релятивизм софистов постоянно и справедливо подвергались критике. Однако софистика внесла большой вклад в развитие культуры и философской мысли древней Греции. Скептицизм софистов прогрессивного направления носил просветительский характер, он был направлен против религии. Главным в их учении было различие или противопоставление законов природы и установлений (правы, обычаи, законы). Если установления, утверждали софисты, подвержены изменениям, поскольку они являются творением человека и отражают интересы различных общественных групп, то природа следует неизменным законам. Этот постулат лежит в основе естественного права. Развитие риторики, грамматики и логики также было бы немыслимо без софистов (именно софисты впервые систематизировали основные понятия этих наук). Софисты восприняли идеи как элеатов (греческой философской школы идеалистического направления), так и Гераклита и атомистов (считающихся основоположниками материалистического течения в античной философии). Со своей стороны софистика оказала влияние на Сократа (хоть он ее и отрицал), школы сократиков, Фукидида, Еврипида, Платона и Аристотеля. От софистики следует отличать так называемую «вторую софистику» времен Римской империи, возникшую во II в. н. э. Ее представители противопоставляли себя философам и естествоиспытателям, и поэтому они не совершили каких — либо оригинальных открытий. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

357

Дидактицизм — склонность к поучению

(обратно)

358

Арес — греческий бог войны, сын Зевса и Геры. Как жестокий бог разрушительных и многострадальных войн, Арес был мало почитаем в народе. Его презирали даже остальные олимпийские боги, поэтому культ Ареса не получил большого распространения в Греции (в отличие от римского Марса, с которым он впоследствии отождествлялся). Существует миф о любви Ареса и богини любви Афродиты, которая родила от Ареса сына Эрота. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

359

Афина, также Афина Паллада (дева) — вечно девственная богиня (Афина Парфенос), которой был воздвигнут культовый храм Парфенон в Афинах, дочь Зевса. Согласно мифу, Зевс, царь богов, проглотил богиню разума Метиду, беременную Афиной, т. к. ему предсказали, что у Метис будет двое детей — дочь и сын, и родившийся от нее сын свергнет его с престола. Впоследствии Гефест, бог — кузнец, расколол голову Зевса ударом своего тяжкого молота, и на свет появилась Афина Паллада — в воинских доспехах, с копьем и щитом в руках. Существует мнение, что Афина как божество имеет догреческое происхождение; в частности, ее воинственный характер и снаряжение — шлем, копье, щит и эгида — заимствованы у богини войны и города эпохи бронзы, т. е. из той эпохи, к которой примыкал раннегреческий культ Афины.

Победив в споре с Посейдоном, Афина стала покровительницей афинского народа и даровала ему священное дерево — маслину. Как Афина Полиада (от греч. полис — город) покровительствовала она и другим городам; в гомеровской Трое была деревянная статуя Афины, якобы упавшая с неба, так называемый палладиум, — считалось, что эта статуя охраняет Трою. В Пергаме Афина почиталась как богиня, дающая победу. Афина принимала участие в битве богов с гигантами и покровительствовала многим греческим героям — Диомеду, Одиссею, Гераклу. Афину чтили как покровительницу ремесел; с ростом греческой культуры она стала также покровительницей науки. Она научила людей обуздывать коней и запрягать быков, строить и управлять колесницами. Афина передала людям искусство строить корабли, научила женщин прясть и ткать, изобрела флейту, даровала людям земли законы и учредила ареопаг (суд, отправлявший уголовное судопроизводство).

Культовыми животными Афины были сова (отсюда эпитет «совоокая богиня») и змея, а священным деревом — маслина. В Риме с Афиной отождествляли Минерву. Афина, как правило, изображалась в виде суровой и величественной девы в шлеме, с копьем, щитом и эгидой. // Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

360

Зевс (у римлян — Юпитер) — верховный греческий бог, восходящий к индоевропейскому божеству неба, отец богов и людей, царь среди богов по образцу положения царя в человеческом обществе, младший сын Кроноса — Времени и Реи, дочери Урана — Неба и Геи — Земли. Кроносу было предсказано, что он будет свергнут одним из своих потомков. Поэтому он повелел жене своей Рее приносить ему новорожденных детей и проглатывал их. Уже пятерых проглотил Крон: Гестию (богиню жертвенного огня и домашнего очага; в Риме с ней отождествлялась Веста), Деметру (богиню плодородия; у Римлян — Церера), Геру, Аида (Гадеса) и Посейдона (у римлян им соответствовали Юнона, Плутон и Нептун, повелитель морей). Рея не хотела потерять и последнего ребенка. По совету своих родителей, удалилась она на Крит, и там в глубокой пещере родила сына Зевса. В этой пещере скрыла Рея своего сына, а жестокому Кроносу дала проглотить вместо младенца длинный камень, завернутый в пеленки. Крон не подозревал, что был обманут.

Возмужав, Зевс лишил своего отца власти и заставил его вернуть на свет ранее проглоченных им детей. Одного за другим изверг из уст Крон своих детей — богов. Разделив со своими братьями Посейдоном и Аидом власть над миром, Зевс получил в удел небо. Местопребыванием Зевса считается Олимп.

Зевс покорил всех своих врагов (гигантов и ужасное стоглавое чудище Тифона). От первой супруги Метиды Зевс породил Афину. Главной женой Зевса считается Гера, его сестра, царица богов и людей. Их детьми были Арес, Геба, Гефест и Илифия. Зевс имел детей от многих других богинь и смертных женщин: от Дионы — златокудрую Афродиту, богиню любви, от Фемиды — гор, от Мнемозины — муз, от Лето (Латоны) — Аполлона и Артемиду, от Деметры — Персефону, от Эвриномы — харит, от Майи — Гермеса, покровителя путешественников и торговли, от Семелы, дочери фиванского царя Кадма, — Диониса (у римлян — Вакх), бога вина и виноделия, от Данаи — великого героя Персея, от Леды — Елену (знаменитую Елену Троянскую) и Диоскуров, от Алкмены — Геракла, от Эгины — Эака, от Европы — Миноса, Радаманта и Сарпедона, от Антиопы — Амфиона и Зета, от Ио — Эпафа, от Каллисто — Аркада.

Зевс был могущественным богом, восседавшим на небесах или на горе Олимпе, собирателем туч и ниспосылателем дождя (отсюда прозвище «тучегонитель Зевс»), повелителем грома и молний. Зевс почитался также как охранитель домашнего хозяйства, податель богатства; также он покровительствовал чужестранцам и охранял законы гостеприимства. В качестве охранителя мирового порядка он следил за исполнением законов, защищал свободу, охранял права личности и государства. В Додоне Зевсу как богу мантики (гадания) принадлежал весьма почитавшийся оракул; считалось, что в качестве примет для гадания Зевс посылает молнии, гром, метеоры, сны и пр.

Зевсу были посвящены дуб и орел. Зевс изображался с орлом, скипетром и пучком молний как непременными атрибутами; иногда — восседающим на троне.

(обратно)

361

См. примеч. Елена, в греческих сказаниях прекраснейшая из женщин, дочь Зевса и Леды, сестра Диоскуров и Клитемнестры. Тесей и Пирифой похитили Елену и увезли в Аттику, но Диоскуры освободили ее. По совету Одиссея, который тоже сватался к Елене, многочисленные женихи поклялись признать ее выбор и всегда защищать ее. Елена обручилась с Менелаем и родила Гермиону. В споре трех богинь за золотое яблоко Эриды Елена была обещана богиней любви Афродитой Парису. При помощи богини Парис похитил Елену и увез ее в Трою. Верные своей клятве, все греческие цари и герои участвовали в Троянской войне, чтобы вернуть Елену. После гибели Париса Елена стала супругой Деифоба. После падения Трои она возвратилась домой, в Спарту. Елене воздавались божественные почести, она считалась минойской богиней произрастания. Другая версия сказания о Елене изложена Стесихором (ее позднее придерживался Еврипид). По этой версии Парис увез с собой в Трою лишь тень Елены, в то время как настоящая Елена после падения Трои была привезена Менелаем из Египта. Похвальное слово Горгия и Исократа Елене свидетельствует о необыкновенной притягательной силе этого образа, вдохновлявшего живописцев, поэтов и музыкантов на протяжении многих веков. //Словарь античности. Пер. с нем.; М.:Прогресс, 1989.

(обратно)

362

«По ту сторону Добра и Зла» — одна из поздних работ Фридриха Ницше.

(обратно)

363

В оригинале — непереводимая игра слов: St. Athelstan the Mealymouthed (Св. Ательстан Медоуст). Слово mealymouthed имеет в английском языке два значения: 1. сладкоречивый; 2. боящийся высказаться прямо, откровенно.

(обратно)

364

Сэр Мерлин — знаменитый придворный маг короля Артура.

(обратно)

365

Гермес Трисмегист (Гермес Трисмегистус), что в переводе означает Гермес Трижды Великий — персонаж средневекового фольклора, заимствованный из античности.

(обратно)

366

Дуб — дерево, считавшееся посвященным Зевсу. В греческом эпосе существует множество легенд о посылаемых Зевсом знамениях, которые так или иначе были связаны с дубом.

(обратно)

367

Дож — правитель Венеции, сохранившей статус вольного города.

(обратно)

368

Субсветовая скорость — скорость, близкая к скорости света.

(обратно)

369

Для справки: m* = m0 /(1–v2/c2), где m* — масса тела, движущегося с субсветовой скоростью, m0 — масса тела в собственной системе отсчета, т. е. в такой системе, где данное тело является неподвижным, v — скорость, с которой движется тело, c — скорость света.

Собственно говоря, здесь правильнее было бы воспользоваться не общей теорией относительности, а специальной теорией относительности.

(обратно)

370

Суккуб — дьявол в образе женщины, соблазняющей мужчин во сне с целью погубить их.

(обратно)

371

К вящей славе Божией — девиз иезуитов.

(обратно)

372

В античном театре остроносые сандалии (котурны) обычно носили актеры, исполнявшие трагические роли.

(обратно)

373

И. В. Гете, «Фауст».

(обратно)

374

«По ту сторону Добра и Зла» — одна из работ Фридриха Ницше.

(обратно)

375

Зефир — легкий западный ветер; Борей — северный ветер.

(обратно)

376

Салоники — город в Греции.

(обратно)

377

Возможно, авторы воспользовались приемом Вольтера, сделавшего благородную барышню Кунигунду в финале повести «Кандид» простой судомойкой. («Она судомойка, она безобразна»: Бернард Шоу, «Кандид»).

(обратно)

378

Агора — площадь, торговая площадь, место для собраний.

(обратно)

379

Вообще — то я не большой специалист, и к тому же подобные вещи должен отслеживать редактор, но я считаю своим долгом заметить, что колизей — это, наверное, слишком круто для провинциального городка. Все — таки мы находимся в Салониках, а не в Афинах. Вот университет (сиречь академия) в Салониках, по — моему, был бы весьма кстати.

(обратно)

380

«Бог умер» — прямая цитата из «Так говорил Заратустра» Ницше («Gott ist tot»).

(обратно)

381

Сады Гесперид — мифические сады, где росли золотые яблоки. Стеречь их был поставлен великан Аргус. Именно из этих садов богиней раздора было похищено знаменитое яблоко, ставшее причиной гибели Трои. За право обладать этим яблоком, на котором было написано «прекраснейшей», спорили три богини — Гера, Афина и Афродита. Парис, которого выбрали судьей в этом споре, отдал яблоко Афродите, пообещавшей ему в жены Прекрасную Елену, супругу Менелая. С помощью богини Парис похитил Елену и увез ее в Трою. Греки, разгневанные этим дерзким поступком чужеземца, выступили против Трои.

(обратно)

382

«Золотое правило нравственности» — общее этическое правило, которое можно сформулировать как «Относись к людям так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе». Известна и отрицательная формулировка этого правила: «Не делай другому того, чего не желаешь себе».

(обратно)

383

Уильям Барклай «Бэт» Мастерсон (24 ноября 1856 — 25 октября 1921) — легендарный американский ганфайтер времен Дикого Запада, страж закона, скаут армии, игрок в покер, охотник на бизонов, позже — спортивный журналист.

(обратно)

384

Вид парусного судна со специфической конфигурацией паруса, названный по имени американского городка Френдшип.

(обратно)

385

Плащ-накидка, традиционная одежда латиноамериканских индейцев.

(обратно)

386

Уарачес — в Мексике традиционная обувь, кожаные тапочки, шлепанцы.

(обратно)

387

Что происходит?! Кто здесь?! (исп.)

(обратно)

388

Свенгали — вымышленный герой готического романа Джорджа Дю Мюрея «Трилби» (1894). Имя Свенгали стало нарицательным и означает: «лицо, которое со злым умыслом манипулирует другим человеком».

(обратно)

389

Уэст-Ка́нтри — неофициальное название области на юго-западе Англии, приблизительно соответствующей современному региону Юго-Западная Англия.

(обратно)

390

Ист-Энд — восточная часть Лондона. Исторический район города, населенный преимущественно выходцами из других стран.

(обратно)

391

Да будет бдительным покупатель (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

392

В соавторстве с Джей Шекли.

(обратно)

393

В соавторстве с Джей Шекли.

(обратно)

394

Речь идет о психиатрическом отделении больницы города Бельвю, очень известном в США.

(обратно)

395

Аллюзия на «Очерки по истории Ренессанса» Уолтера Патера.

(обратно)

396

Перевод Э. Линецкой.

(обратно)

397

У. Шекспир. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

(обратно)

398

Перевод Д. Катара.

(обратно)

399

Перевод А. Круглова.

(обратно)

400

Здесь: народ (исп.).

(обратно)

401

В соавторстве с Майком Резником.

(обратно)

402

«Даст Бог!» (араб.)

(обратно)

403

Шлемазл(шлемель) — дурачок, неудачник, чудак (идиш).

(обратно)

404

Клуц— болван, недотепа (идиш).

(обратно)

405

Миква— иудейская обрядовая баня.

(обратно)

406

Мегилла— волынка, тягомотина (идиш).

(обратно)

407

Brune vache — бурая корова (фр.).

(обратно)

408

Трефной— некошерный.

(обратно)

409

Катуба— брачный контракт.

(обратно)

410

А. Теннисон. Вкушающие лотос. Перевод К. Бальмонта.

(обратно)

411

Традиционное греческое блюдо, пирог из пресного теста со шпинатом.

(обратно)

412

На самом деле Антонина, родом из города Томска. (Здесь и далее примечания переводчика.)

(обратно)

413

Эндрю Марвелл (1621–1678) — английский поэт.

(обратно)

414

Да здравствую я! (исп.)

(обратно)

415

Красная (англ.).

(обратно)

416

Включает в себя Солнце, Меркурий, Венеру, Землю, Марс и пояс астероидов.

(обратно)

417

Корпоративный дух (фр.).

(обратно)

418

Аркология — высокоурбанизированное поселение с вертикальной структурой и замкнутой экосистемой.

(обратно)

419

Павонис — древнейший вулкан на поверхности Марса, ныне бездействующий.

(обратно)

420

Автор иронизирует. Каллаг — город в Иране, такой же есть в Пакистане, тогда как маккавеи — иудеи. Маккавейская династия Хасмонеев пришла к власти в результате религиозно-освободительного восстания иудеев против культурной политики Селевкидской державы.

(обратно)

421

Предложение на очень выгодных условиях; чаще всего о предложении поглощения с очень выгодными условиями для высшего руководства поглощаемой компании.

(обратно)

422

Броненосец «Монитор», спущенный на воду 30 января 1862 года и давший название этому классу кораблей. Вместо батарейного каземата на плоскую бронированную палубу была установлена башня с двумя тяжелыми пушками.

(обратно)

423

Verboten (нем.) — запрещенным.

(обратно)

424

Серый цвет полевой формы германской армии.

(обратно)

425

Carnage — бойня (англ.). Клетус Кэседи, он же Карнаж — герой комиксов о Человеке-Пауке.

(обратно)

426

Институт Равенкрофта — вымышленное заведение для душевнобольных из того же комикса, в отличие от компании, которая существует в действительности.

(обратно)

427

Вольт — вымышленная тюрьма для особо опасных преступников; Vault — склеп, подвал (англ.).

(обратно)

428

«Щит» — вымышленная разведывательная организация, где служат супергерои.

(обратно)

429

Небольшое двухмачтовое парусное судно грузоподъемностью 100–200 тонн.

(обратно)

430

Английская поговорка гласит, что счастливые люди редко улыбаются.

(обратно)

431

С отличием (лат.)

(обратно)

432

Начальные слова закона о неприкосновенности личности, принятого английским парламентом в 1679 г. (лат.)

(обратно)

433

Downtown (англ.) — буквально: «нижний город» и одновременно «деловой район, центр».

(обратно)

434

Ок-Ридж — центр атомной промышленности США. Бирмингем — имеется в виду не английский город Бирмингем, а американский, расположенный в железорудном бассейне того же названия, центр черной металлургии.

(обратно)

435

АМА — Американская Медицинская Ассоциация.

(обратно)

436

Эхолалия — повторение услышанных фраз и звуков; обычно встречается при шизофрении.

(обратно)

437

«Сад Пыток» — книга маркиза де Сада.

(обратно)

438

Церковь сайентологии основана Л. Роном Хаббардом. Ее основным постулатом является достижение духовного совершенства через освобождение от «травм». Освобождение достигается путем исповеди, а «исповедник» называется аудитором.

(обратно)

439

Транквилизатор и снотворное.

(обратно)

440

Шаста — гора на Западном побережье США. (Прим. пер.)

(обратно)

441

Английская набережная (фр.).

(обратно)

442

«Большая мельница» (фр.).

(обратно)

443

Ганиф — прохвост, жулье (идиш).

(обратно)

444

Горизонт событий — физический термин, описывающий параметры пространства вокруг черной дыры.

(обратно)

445

Образ, форма (нем.); совокупность раздражителей, на которые данная система отвечает одной и той же реакцией. (Примеч. пер.)

(обратно)

446

Джордж Беркли (1685–1753) — ирландский философ, отрицавший объективное существование мира и утверждавший, что вещи представляют собой совокупность ощущений и не существуют вне сознания. (Примеч. пер.)

(обратно)

447

«Изящные искусства» (фр.). (Здесь и далее прим. пер.)

(обратно)

448

Тиффани — материя, шелковый газ.

(обратно)

449

Дороти из страны Оз, Белоснежка, Гретель, Рапунцель — персонажи сказок Ф. Баума, Шарля Перро и братьев Гримм.

(обратно)

450

Панч и Джуди — персонажи народного театра кукол, вроде русских Петрушки и его жены.

(обратно)

451

Чарлтон Хестон, (род. в 1924), — знаменитый американский актер, особенно популярный благодаря зрелищным фильмам исторической, мифологической и библейской тематики.

(обратно)

452

В мифологии западноафриканского народа йоруба Огун — это бог железа и войны.

(обратно)

453

Рассказ написан задолго до событий 1991 года. — Прим. пер.

(обратно)

454

Кастрюльная Ручка — шутливое название штата Западная Виргиния.

(обратно)

455

Отвечающий духу современности, модерн (фр.). Примеч. пер.

(обратно)

456

Создающий иллюзию реальности (фр.). Примеч. пер.

(обратно)

457

Одиночество; райские кущи (фр.). Примеч. пер.

(обратно)

458

Пиршество (лат.). Примеч. пер.

(обратно)

459

Обормоты! (eвp.)

(обратно)

460

Свиньи! (фp.)

(обратно)

461

Вперед! (фр.)

(обратно)

462

Простейший случай удвоения (множественное число выражается путем повтора слова в единственном числе).

(обратно)

463

Право повелителя (фр.).

(обратно)

464

Капиталистическое свободное предпринимательство (фр.).

(обратно)

465

Гейзенберг, Вернер — немецкий физик-теоретик. В 1927 году сформулировал соотношение неопределенностей.

(обратно)

466

Сублимация — психическое явление, заключающееся в вытеснении инстинктов (сексуальных комплексов).

(обратно)

467

Кордит — бездымный нитроглицериновый порох.

(обратно)

468

Название самого знаменитого сборника стихов Шарля Бодлера.

(обратно)

469

Скотобойня (фр.).

(обратно)

470

Перевод В. Жуковского.

(обратно)

471

Гиньоль — персонаж кукольного представления, французский аналог Петрушки.

(обратно)

472

Гауди-и-Корнет Антонио (1852–1926) — каталонский архитектор, стиль которого характеризуется свободой формы, великолепием цветов и разнообразием материалов.

(обратно)

473

Уитьер Джон Гринлиф (1807–1892) — американский поэт.

(обратно)

474

Спартанский царь (умер в 480 году до н. э.).

(обратно)

475

Византийский полководец (ок. 505–565).

(обратно)

476

Индейский вождь (1829–1909).

(обратно)

477

Корде Шарлотта — убийца франц. революционера Ж. П. Марата.

(обратно)

478

Дантон Жорж-Жак — франц. революционер.

(обратно)

479

Эндрю Марвелл (1621–1678), английский поэт.

(обратно)

480

Аргентинский писатель, автор стихов и прозаических миниатюр.

(обратно)

481

К вашим услугам, сеньор (исп.).

(обратно)

482

Р. Шекли имеет в виду фильм «Танцы с волками» с Кевином Костнером в главной роли. (Прим. ред.)

(обратно)

483

Английская пословица. Означает приблизительно: «Слезами горю не поможешь». (Прим. перев.)

(обратно)

484

Не правда ли? (фр.)

(обратно)

485

Талос — медный великан, подаренный Зевсом Миносу для охраны Крита.

(обратно)

486

Skag (англ., жарг.) — героин, «герыч». А также «отвратительный, ужасный». Можно предположить, что Шекли, не чуравшийся наркотиков в начале своей карьеры, при выборе названия для инопланетной расы, подчеркивающего отвратительную внешность ее представителей, именно поэтому остановил свой выбор на данном слове. Также возможно, что название рассказа предполагает игру слов, и его можно перевести, например, как «Замок ужасов». Но это, конечно, только мои предположения. (Здесь и далее примечания переводчика)

(обратно)

487

Вариант названия фирмы главных героев взят из переводов В. Вебера, в память о первом моем знакомстве с рассказами цикла в журнале «Юный техник».

(обратно)

488

В других рассказах имя Арнольда — Фрэнк. Почему здесь он назван Майком (причем дважды), «загадка великая есть». Этот рассказ не первый в цикле, когда автор еще может не определиться с выбором имени своего героя. К тому же первые семь рассказов писались практически один за другим, соответственно забыть имя персонажа, которое упоминается в начале каждого из них, Шекли тоже не мог. Скорее всего, данный ляп на совести корректора или редактора журнала «Fantastic Universe», где данный рассказ был опубликован впервые (большинство рассказов выходило в журнале «Galaxy Science Fiction»).

(обратно)

489

Ergo (лат.) — следовательно.

(обратно)

490

Имеется в виду такси с таксометром в виде большого ящика с флажком за лобовым стеклом. Поднятый флажок указывал на то, что такси свободно. Во время поездки флажок опускался.

(обратно)

Оглавление

РОМАНЫ

Цивилизация статуса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Драмокл

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Эпилог Последний ключ

Хождение Джоэниса

Пролог

Джоэнис отправляется в путешествие

Лам встречается с Джоэнисом

Сенатская комиссия

Как восторжествовала справедливость

Джоэнис, Чевоиз и полицейский

Джоэнис и два водителя грузовика

Приключения Джоэниса в сумасшедшем доме

Как Джоэнис преподавал в университете и что он при этом узнал

Как Джоэнис попал на государственную службу

Приключения в Октагоне

История войны

Как Лам поступил на военную службу

Бегство из Америки

Конец хождения

Обмен разумов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Оптимальный вариант

Часть I

Предуведомление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Часть II

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Координаты чудес

Часть I Отбытие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II Куда?

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть III Когда?

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть IV Какая земля?

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть V Возвращение на Землю

Глава 28

Новое путешествие в координаты чудес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Машина Шехерезада

История первая Машина Шехерезада

1. Роль машины

2. Мастерская Мартиндейла

3. Мартиндейл, утес и машина

4. Полицейский, танцовщица и…

5. Дуэль

6. События в Сент-Омере

7. Появление римской армии

8. За несколько минут…

9. Мудреный романский тип

10. В бане

11. В богадельне

12. Рассказ рассказчика

13. Герн. Появление Петрония и Поппеи

14. Переигровка последних дней Римской империи

15. Твина, дева Марса

16. В Хогане

17. Краткий экскурс в некоторые возможности повествования

18. Рождение Ахава

19. Ахав, Твина, Марс

20. Визит к психиатру

21. Лу рекомбинантный, Мажинни распознантный, Твина диссипантная

22. Мажинни прибывает в Лу

23. Взятка от корпорации Грааля

24. Россказни про Лу

25. Лу: единственное ружье стреляет внезапно и с треском

26. Герн и Мажинни

27. Предпочтения

История вторая Город Мертвых

История третья Персей

История четвертая Джордж и коробки

История пятая Семь молочных рек с кисельными берегами

История шестая День, когда пришли инопланетяне

Корпорация «бессмертие»

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть четвертая

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Десятая жертва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Первая жертва

Правила Охоты

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Охотник-жертва

Правила Охоты

Часть I СТАНОВЛЕНИЕ ОХОТНИКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II НАЧАЛО ОХОТЫ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть III МАЙАМИ

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть IV ПОДГОТОВКА УБИЙСТВА

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть V БОЛЬШАЯ ОХОТА

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть VI БОЛЬШОЕ УБИЙСТВО

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Агент Х, или конец игры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Детективное агенство «альтернатива»

Часть I

1. ФРЭНКИ ФОЛКОН

2. МАТЬ

3. ЖЕНЩИНА ИЗ ДОМА МОРМОНОВ

4. ГАРРИ ХЭМ

5. ИБИЦА

Часть II

6. КЕЙТ

7. ШЕЛДОН

8. МИЛЛИ

9. МАРИЯ ГУАШ

10. ПОЛЕТ В ПАРИЖ

Часть III

11. ПРИБЫТИЕ В ПАРИЖ

12. «ЭЛЬ МАНГО ЭНКАНТАДО»

13. АРНЕ

14. ТОНИ РОМАНЬЯ

15. КЛОВИ

16. НАПАДЕНИЕ

Часть IV

17. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

18. ЭТЬЕНН

19. ЖАН-КЛОД

Часть V

20. КЛОВИ

21. ОПАСНЫЕ СЪЕМКИ

22. ДОКТОР ДАДА

23. ЭМИЛЬ ФОШОН

24. ПОСЛЕ РАЗМЫШЛЕНИЙ

25. СНОВА РАКЕЛЬ

Часть VI

26. ГАРРИ, МАРИЯ

27. Я И ГАРРИ ХЭМ

28. ГОНФЛЕР

29. ВСТРЕЧА С ВИКО

30. ВИКО

31. ГОНФЛЕР, РОМАНЬЯ

Часть VII

32. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПАРИЖ: ХУАНИТО

33. ВИКО В ПАРИЖЕ

34. СЕНТ-ОСТАШ

35. ЭСТЕБАН

36. БУЛОНСКИЙ ЛЕС

37. ЖАН-КЛОД И НАЙДЖЕЛ; ОБ АЛЕКСЕ

Часть VIII

38. ГУРМАН В ТЮРЬМЕ

39. ФОМОН

40. АРНЕ; АЛЕКС НАШЕЛСЯ

Часть IX

41. ТЕЛЕФОНЫ В КАФЕ

42. ПЕРЕД КАМЕРОЙ

43. ОТЕЛЬ «ЛОЗАН»

44. ДЕЛО ЗАКРЫТО; В ОДНОЙ РАКУШКЕ С АЛЕКСОМ

Часть X

45. ЛЯ БУЛЬ

46. УДАР

47. ФОМОН

48. РОМАНЬЯ

Часть XI

49. НИВЕС

50. АЛЕКС, НИВЕС

Часть XII

51. РЕАНИМИРОВАННЫЙ АЛЕКС

52. КЛОВИ

53. СТОН БАБОЧКИ

54. МЕКСИКАНЦЫ

55. УИТОН

56. ФОМОН ЗАКОНЧИЛ ДЕЛО

57. ВИНДСЕРФЕРЫ

58. ПЕР-ЛАШЕЗ; В ОЖИДАНИИ СОЛНЦА

Между Сциллой и Харибдой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Сома-блюз

Часть I ПАРИЖ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II ИБИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III ЛОНДОН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть IV ИБИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Алхимический марьяж Элистера Кромптона

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Великий Гиньоль сюрреалистов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

ГЛАВА 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Божий дом

Часть I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть третья

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть IV

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть пятая

ГЛАВА 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть шестая

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Часть седьмая

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть восьмая

Глава 60

Глава 61

Лабиринт Минотавра

1.[266] КАК ТЕСЕЙ ПОЛУЧИЛ РАБОТУ

2. ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ЗА МИНОТАВРОМ

3. НЕ ХОЧЕТСЯ ВИНИТЬ ВО ВСЕМ ДЕДАЛА

4. ДЕДАЛ

5. ТЕСЕЙ В ЛАБИРИНТЕ

6. ЛАБИРИНТ — ВЕЛИЧАЙШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ ДЕДАЛА

7. АРИАДНА БЕРЕТСЯ ЗА ТЕЛЕФОННУЮ ТРУБКУ

8. МИНОТАВР

9. ЛАБИРИНТ, БОЛЬШИЙ, ЧЕМ МИР

10. КАТУШКА НИТОК

11. ТЕОБОМБУС, ВЕДУЩИЙ КИБЕРНЕТИК

12. ЦАРЬ МИНОС

13. КАК БЫЛ ЗАСЕЛЕН КНОССОС

14. В ЛАБИРИНТЕ НАСЛОЕНИЙ

15. ГОРЕСТИ МИНОТАВРА

16. МИНОС, КОНЕЧНО, ЦАРЬ, НО ДЕДАЛ

17. РОГОЭКТОМИЯ

18. ПРИКОСНОВЕНИЕ МИДАСА

19. МОТИВ ВЫГОДЫ

20. РАСТИТЕЛЬНАЯ АТАКА

21. МИНОТАВР И МИДАС

22. ДЕДАЛ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ПРИЧИННОСТИ

23. КИТАЕЦ-ОФИЦИАНТ, ТЕСЕЙ И МИНОТАВР

24. МИНОТАВР ВСТРЕЧАЕТСЯ С МИНЕРВОЙ

25. ИНОПЛАНЕТНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ

26. ТЕЛЕФОННАЯ БУДКА

27. ДЕВУШКА ПО ИМЕНИ ФЕДРА

28. О ВЫГОДАХ ПОЛОЖЕНИЯ ПОЛУЛЕЖА

29. ПОПРОБУЙ ДОЗВОНИТЬСЯ НА НАКСОС

30. КАК ПРОВАЛИТЬСЯ К НАЧАЛУ ПОВЕСТВОВАНИЯ

50-й калибр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глаза 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Смертельные гонки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Живое золото

23 ноября 1951 года, Мекка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

10 мая 1952 года, Эль-Джезира

Глава 1

Глава 2

2 августа 1952 года, Форт-Лами

Глава 1

Глава 2

3 августа 1952 года, Форт-Лами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

5 августа 1952 года, Омдурман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

8 августа 1952 года, Эль-Фашер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

11 августа 1952 года, Эль-Обейд; первый день месяца Дха'л-Хиджа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

15 августа 1952 года, Хартум; пятый день Дха'л-Хиджа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

22 августа 1952 года, Даука; двенадцатый день Дха'л-Хиджа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

23 августа 1952 года — 1 июля 1953 года; отдельные дополнения и уточнения

Белая смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Времени в обрез

Глава 1

Глава 2

Глава 3 День первый, второй и третий

Глава 4

Глава 5

Глава 6 День четвертый

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14 День шестой

Глава 15

Глава 16 День седьмой

Глава 17

Глава 18 Дни восьмой и девятый

Глава 19 День десятый

Глава 20 День одиннадцатый

Глава 21 День двенадцатый

Человек за бортом

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2

1

2

3

4

5

6

Глава 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Кровавый урожай

Пролог капитана Хобана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Тишина

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 68

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

История рыжего демона (трилогия)[279]

Принесите мне голову прекрасного принца

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ. СЭНДВИЧ С ГЕРОЕМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ПЕРЕД ЗАУТРЕНЕЙ. ФРИКЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЗАУТРЕНЯ. БЕЗ ЭТОГО НЕ УХОДИ ИЗ АДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ДЕВЯТЫЙ ЧАС. ИЛИТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ПОЛДЕНЬ. БАБРИЭЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ПЕРЕД ВЕЧЕРНЕЙ. ДОВОЛЬНО УДАЧЛИВЫЙ МЕЧ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ВЕЧЕРНЯ. СОВА ГЕРМЕСА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ПОСЛЕДНЯЯ СЛУЖБА. БЕЗЫМЯННЫЙ УЖАС

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Коль с Фаустом тебе не повезло

ЧАСТЬ I. СПОР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЧАСТЬ II. КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ III. МАРКО ПОЛО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ IV. ФЛОРЕНЦИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ V. АХИЛЛЕС

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ VI. МАРЛО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ VII. ПАРИЖ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ VIII. СУД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Театр одного демона

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ЧАСТЬ 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ 10

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ 11

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ

Последнее испытание

Мы одиноки

Раса воинов

Курс писательского мастерства

Инструкция по эксплуатации

Чем выше поднимешься…

Час битвы

Петля времени

То, во что ты веришь

Ультиматум

Под контролем

В темном-темном космосе

Гвоздь программы

Заповедная планета

Жрун

Тест для варвара

Подарок для диктатора

Планета непобедимых

Меньшинство

Планета дяди Тома

Глубокая дыра в Китай

Возвращение солдата

Лучше сдохнуть

Толпа

Мученик

Миссис Дональдсон и ее странные сны

Машина желаний

И никаких суррогатов

Маскарад убийцы

Через всю страну

Сдача с серебряного доллара

Уцелевший

Сельский разбой

Вкус

Фрахт на убийство

Развлечение для туристов

Как беззащитная овечка

Пусс-кафе

Свенгали из Вестчестера

Влюбленный

Как на самом деле пишут профессионалы

Я могу телепортироваться куда угодно

Желание

Роботогномика

Джули-и-ин! [392]

Плей-офф для зрителей [393]

Иной Марс

День первый

Изыскания в области динозаврологии

1. Динозавры в Древнем Риме

2. Динозавровое письмо

3. Разговор с тренером динозавров в школе гладиаторов

4. Разговор Нерона с повелителем динозавров

5. Письмо, написанное повелителем динозавров и адресованное будущему (публикуется впервые)

6. Выдержки из лекций Чарльза Э. Бакстера по сравнительному фольклорному динозавроведению

Сделка с дьяволом

Кенни

Новая Орля

Игры с зеркалами

Бесконечное множество ангелов

Первое явление

О половой принадлежности ангелов

Вездесущность ангелов

Научное доказательство существования ангелов

Ангелы и крылья

Как вообще ангелам удается летать?

Ангелы и будущее

Ангелы и трудовая занятость

Ангелы и экстратерриториальность

Ангелы и любовь

Ангелы и деньги

Робот Кихот

Ботинки

Увидеть Венецию в 2179-м

Сон о непонимании

В гостях у огра

О моих впечатлениях на кукурузном поле в свете отдельных фрагментов из Гераклита

Разговор с вирусом Западного Нила

Новое убежище

Доктор, способный помочь

Жажда

Дух планеты

Взрослые игры [401]

Разговор на Марсе

Лавка старинных диковин

Возрожденный

Сцены состязаний

Два Шекли

Ад на Кваваре

Клаксон

Сага предателей

Хазара

Командировка на Люминос

Троянский цирк

Прорыв

Машина воскрешения

Старые добрые времена

Представления Дягилева

Возвращение домой

Смерть повелителя иллюзий

Война Джокера

Полный отрыв

Печать Соломона

Страна Сновидений

Седьмая жертва

Четыре стихии

Билет на планету Транай

Жар чужих звезд

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

В стране чистых красок

Планета по смете

Премия за риск

Поединок разумов

Часть первая

Часть вторая

Травмированный

Компания «Необузданные таланты»

Вор во времени

Триптих

Кое что задаром

Носитель инфекции

Последнее слово

Три смерти Бена Бакстера

Что одному здорово…

Пленники Манитори

Чумной район

Дипломатическая неприкосновенность

Игра с телом

После этой войны другой уже не будет

«Особый Старательский»

Первый день Президента

Случай в боевом вылете

Эмиссар желто-зеленого мира

Терапия

Счастливчик

Глубокий Синий сон

Человекоминимум

Песнь звёздной любви

Застывший мир

Спецраздел выставки

Из луковицы в морковь

Я вижу: человек сидит на стуле и стул кусает его за ногу

Голоса

Болото

Через пищевод и в космос с тантрой, мантрой и крапчатыми колесами

Рассказ о странном происшествии со средним американцем

Вселенский кармический банк

Рабы времени

Заметки по восприятию воображаемых различий

Служба ликвидации

Тепло

Право на смерть

Тем временем в Баналии…

В случае смерти наберите наш номер

Червемир

Игра: вариант по первой схеме

Пальба в магазине игрушек

Па-де-труа шеф-повара, официанта и клиента

На пять минут раньше

Глаз реальности

Страх в ночи

Зирн без охраны, дворец Дженгик горит, Джон Вестерли мертв

Прощание с болью

На слете птиц

Лабиринт Редферна

Конечная

Записки о Лангранаке

Жизнь как жизнь

Не надеясь на будущее

Рука помощи

О высоких материях

Майрикс

Абсолютное оружие

Рыболовный сезон

Где не ступала нога человека

Охота

Пиявка

Склад миров

Страж-птица

Заповедная зона

Чудовища

«Извините, что врываюсь в ваш сон…»

Девушки и Наджент Миллер

Паломничество на Землю

Ловушка

Прогулка

Похмелье

Избирательная память

Поднимается ветер

Предварительный просмотр

Вторжение на рассвете

Пушка, которая не бабахает

Специалист

Тело

Бесконечный вестерн

Заяц

Человек по Платону

Вы что-нибудь чувствуете, когда я прикасаюсь?!

Верный вопрос

Робот-коробейник по имени Рекс

Гонки

Что в нас заложено

Земля, воздух, огонь и вода

Рыцарь в серой фланели

Потолкуем малость?

Раздвоение личности

Ритуал

Мусорщик на Лорее

Мисс Мышка и четвертое измерение

Зацепка

Мой двойник — робот

Минимум необходимого

Форма

Стандартный кошмар

Опытный образец

Красный император

Я и мои шпики

Проблема туземцев

Идеальная женщина

Вымогатель

Ордер на убийство

Бремя человека

Mат

На берегу спокойных вод

Запах мысли

Руками не трогать!

Мнемон

Попробуй докажи

Эрикс

Хранитель

Наконец-то один

Язык любви

Безымянная гора

Стоимость жизни

Академия

Второй рай

Жертва из космоса

Роботсвилль

Радикальный способ

Что такое зомбоид?

Возвращение человека

Магия

Место, где царит зло

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Заказ

Битва

Легенды конкистадоров

Опека

Проклятие единорогов

Бухгалтер

Старые добрые времена

Предел желаний

Доктор вампир и его мохнатые друзья

Алтарь

Гибель атлантиды

Демоны

Регулярность кормления

Привет из преисподней

Бегство Агамемнона

Вечность

Царская воля

С божьей помощью

Шкатулка Пандоры

Желания Силверсмита

Охотники каменных прерий

Все по порядку

Ксолотль

По мнению здравомыслящего

Последние дни нашего (а может, параллельного?) мира

Грегор и Арнольд (сборник)

Необходимая вещь

Лаксианский ключ

Мятеж шлюпки

Рейс молочного фургона

Призрак-5

Долой паразитов!

Замок скэгов[486]

I

II

III

IV

V

VI

Беличье колесо

О книге

____________________________________________________________

© Шекли Роберт. Весь Роберт Шекли

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/wesxrobertshekli.shtml

Создан: 13/05/2024, изменен: 13/05/2024, 20412k

Роман: Детектив, Приключения, Фантастика